Book: Ворон и Голландка



Ворон и Голландка

Лора Липпман

Ворон и Голландка

Купить книгу "Ворон и Голландка" Липпман Лора

Laura Lippman

In Big Trouble

© 1999 by Laura Lippman

© Агеев А. И, перевод на русский язык, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Пролог

Рядом с колыбелью техасской свободы висит знак, напоминающий посетителям о том, что скрытое ношение огнестрельного оружия здесь запрещено.

Она останавливается и рассматривает его, как какую-то новинку, хотя этому знаку уже несколько лет. «Не бери пушку в Аламо»[1], – напевает она, чтобы услышать, как это звучит вслух, и смеется, пугая мальчишку («Мама, эта тетя разговаривает сама с собой!»). «Не бери пушку в Аламо». Красивая фраза; впрочем, есть и получше. Она не станет записывать ее в один из своих блокнотов, куда попадают заголовки, обрывки стихов, всевозможные названия. Названия для групп, для песен. Имена детей, которых у нее никогда не будет. Названия мемуаров, которые она никогда не напишет, – хотя ее истории могут шокировать даже в нынешние искушенные времена. Опре[2] понадобилась бы по меньшей мере неделя, чтобы во всем этом разобраться.

Под ясным лазурным небом теснятся высокие строения, зрительно уменьшающие испанскую миссию[3]. Она прогуливается по саду, обращая внимание на каждое растение, каждую веточку, каждый знак. Здесь не нужно ничего менять. Она поднимает банку из-под сока и выбрасывает ее в мусор, аккуратно, как хранительница Аламо, одна из «Дочерей Республики Техас»[4]. Это место священно, и не только для Техаса. Это место священно для нее, для них. Она каждый раз приносит сюда один и тот же завтрак – два тако[5], кофе, «слоновье ухо»[6] и воскресную газету. Выпечка достается ей, а тако – ему, ее личному святому духу.

Именно он впервые привел ее сюда, хотя позднее стало понятно, что она вовсе не первая. Значительная разница. Как выяснилось, не стала она и последней. «Ты когда-нибудь завтракала в Аламо?» – спросил он ее тогда, в первое утро, когда они наконец оторвались друг от друга, расслабленные, с сияющими глазами; дешевые перламутровые бусинки порвавшегося ожерелья закатились под нее и вдавились в тело, усыпав его, как усыпали давнишнее белое платье. Когда все закончилось, она была изгнана из его жизни ни с чем, но с ней оставались слова: «завтрак в Аламо». Она знала, что они будут сводить с ума других, как когда-то свели с ума ее.

Она стала думать, как использовать приемы бывшего любовника и применить их против него.

Их одновременное появление здесь в один из воскресных дней было лишь вопросом времени. Она поймала его взгляд во внутреннем дворике и выдержала его. Молодая девушка, пришедшая с ним, пыталась понять, куда он смотрит, но он взял ее за руку и увел оттуда. Он до ужаса боялся публичных скандалов.

Зато она не боится. В этом ее преимущество. Он больше не осмеливался показываться здесь снова, и «Завтрак в Аламо» стал ее эксклюзивной собственностью. Ее почерком, ее профессиональным приемом. Повернуться к теплому телу, лежащему с ней воскресным утром, не открывая глаз, не открывая рта. «Эй, милый, ты когда-нибудь завтракал в Аламо?»

«Завтрак в Аламо». Отличное название для чего угодно – группы, книги, измены. Она включила его во все свои списки. Мир полон поэзии. Взять хотя бы меню: «Строганина горкой». Это может стать названием тома ее ненаписанных мемуаров. Ей когда-то нравился знак, висевший у «Тоннеля любви» в старом парке «Страна развлечений»: «Не дрейфь, жалкий трус!» Конечно, нужно было быть достаточно высоким, не ниже отметки на мерном шесте, на которую указывал ухмыляющийся эльф, стоявший у входа. Когда она доросла до отметки, «Страны развлечений» уже давно не было, а все имущество парка выставили на публичный аукцион. Прощай, жалкий трус. И прощай, эльф, самодовольный сукин сын с мерным шестом, насмехающийся над теми, кто не дотянул до пяти футов.

Она находила вдохновение в заголовках на газетных стендах еще в то время, когда дешевый король таблоидов только выкупил одно из местных изданий. «МАЛЬЧИКА ИЗ КАНАЛИЗАЦИИ ДО СИХ ПОР НЕ НАШЛИ». «РАНЕНАЯ БЕРЕМЕННАЯ КОШКА БОРЕТСЯ ЗА ЖИЗНЬ». «С ПСОМ-ТОКСИКОМАНОМ ВСЕ ХОРОШО». «МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА В БОЛЬШОЙ БЕДЕ». «СЛОВА ШКОЛЬНОГО ХУЛИГАНА: “ДАВАЙТЕ ИЗНАСИЛУЕМ МАМУ КРИСТИ”». «10000 НОГТЕЙ С НОГ ПОМОГАЮТ В БОРЬБЕ С РАКОМ». Все это тоже попало в ее блокнот.

Они составляли списки и вместе, это был ее ответный дар. Неожиданная мысль: а вдруг он тоже украл что-то, как она украла «Завтрак в Аламо»? Ведет ли он такой же блокнот, чтобы впечатлять новых девушек музыкой повседневной жизни? Нет, он не стал бы составлять списки, это очевидно. Потому что он лучше ее. Поэтому она до сих пор его любит. И до сих пор ненавидит.

Она неспешно читает газету и жует «слоновье ухо», смакуя и то и другое. Светскую хронику, как всегда, оставляет напоследок. На этой неделе та выглядит скудновато, почти ничего интересного. Совсем скоро начнутся осенние вечеринки, и все изменится. Рубрика будет заполняться начиная с Хеллоуина – и особенно во время дурацкого Дня всех усопших[7]. Когда-то там и о ней писали.

Она закрывает глаза, наслаждаясь солнцем, ослабляющим теперь хватку, которой сжимало город все лето. Хорошо. Хорошо просто быть одной. Несколько дней назад недостатки ее последнего мужчины вдруг всплыли наружу, и каждая мелочь постепенно выползла на свет, как изображение в проявочной ванне. Поры на лице слишком велики, глаза не того оттенка, галстук слишком широкий. Недостаточно высок. Все они недостаточно высоки. Еще один список, который нужно иметь в виду, – каталог дефектов, всегда начинающийся и заканчивающийся одним и тем же: не он.

Но для того чтобы позавтракать в Аламо, компания необязательна. В одиночку даже лучше. Она сидит в саду. Ей не нравятся окружающие строения – ряд бараков, сувенирный магазин с высоким потолком, где ей однажды приглянулась бело-голубая посуда. Холодные, как склепы, стынущие от ужаса хранимых воспоминаний. Места тоже имеют память. Но здесь, в саду, под жарким исцеляющим солнцем земля позабыла всю кровь, которую впитала. И она хочет забыть. И хочет помнить. «Мамочка, проснись! Мамочка, проснись!»

– Tienes sueños, pobrecita?[8]

Она вздрагивает, и оба тако падают с колен на землю. «Tienes sueños»? Он с неохотой переходит на испанский, но она настояла. Ведь по-английски получается просто «Ты спишь?», а так можно думать, что спрашивают: «У тебя есть мечты?»[9] Ни больше ни меньше.

Она щурится от солнечного света.

– Что ты здесь делаешь?

– Я не нашел тебя утром. Я беспокоился.

– Мы расстались, помнишь? Я с тобой порвала.

Никакой жестокости, просто констатация.

– Знаю. И знаю почему. Но я не могу от тебя оторваться.

– Хочешь помочь? – спрашивает она с подозрением, не вполне доверяя ему, хотя и очень хочется. Помощник ей нужен.

– Обещаю, – отвечает он. – Я помогу тебе, а ты мне.

Она задумывается, не собирается ли он таким образом снова овладеть ею. Она могла бы воспользоваться его помощью, но не уверена, что вынесет это. Если однажды порвала с мужчиной, значит, насовсем. А то выходит как остывший и заново разогретый кофе. Темное горькое пойло. Нет, он не ищет способа снова затащить ее в постель. На самом деле ему это нужно даже меньше, чем ей, если такое возможно.

Но он готов помочь. Ее настроение взлетает, как ракета. На радостях она складывает гармошкой заляпанный жиром бумажный пакет из-под еды и делает вид, что играет на маленьком аккордеоне.

– А теперь немного конхунто[10], дамы и господа. Прошу поприветствовать la señorita con la concertina, la señorita mas bonita, la señorita de las carnitas, la señorita de Sueños Malos[11].

Она поет одну из своих любимых народных песен. «Ay te dejo en San Antonio». Я уже рассталась с тобой в Сан-Антонио.

Несколько туристов оглядываются, будто надеются, что ее песня может спасти испорченное утро. Аламо – идеальный облом, гарантированное разочарование, которое сглаживает все остальные разочарования. По крайней мере, это так для тех, кто мечтает об обдуваемых ветром равнинах и Дэйви Крокетте[12] с лицом Джона Уэйна[13]. «Форт, оказывается, такой маленький, – вечно жалуются обыватели, – и “Бургер Кинг” прямо через дорогу». Но ей самой нравится, как миссия-музей вплелась в настоящую жизнь. Место продажи «Воппера»[14] – рядом с фортом лжи и обмана, облепленным историями, которые призваны подчистить, приукрасить реальные события. Дэйви Крокетт стреляет из «старушки Бетси», Джим Боуи[15] со сломанной ногой стонет в койке, Уильям Баррет Тревис[16] проводит черту, которая отделяет мужчин от трусов. Смерть очищает людей. Какая разница, правда все это или вымысел?

– Я спою несколько строк из «Желтой розы Техаса»[17]. Бьюсь об заклад, что успею немного заработать, прежде чем «Дочери» выгонят меня отсюда.

Его это не веселит.

– Если я помогу тебе, тебе придется меня слушать и делать, как я говорю. Ты должна прекратить заниматься ерундой. Быть абсолютно нормальной, понимаешь? Именно так можно не выделяться из толпы – быть абсолютно нормальной.

– Кому это надо, быть нормальным? – Она бросает аккордеон и начинает сдирать корочку с ранки на ноге. Та напоминает бекон – так же хрустит под пальцами. Расчесывает голень, появляется свежая кровь. Быть нормальным – значит сдаться. Нормальные – это все остальные люди, живущие своей жизнью. Нормальность – настоящая болезнь, обман, позволяющий телу жить, пока душа внутри чахнет. Кроме того, она хочет, чтобы он знал, что она вернулась, хочет, чтобы он был в курсе. Она хочет, чтобы однажды ночью он проснулся и сел в кровати с мыслью: не ее ли теплое дыхание он сейчас почувствовал у себя на шее. Tienes sueños, pobrecita?

Кровь стекает по ноге, как слезинка по щеке. Он крепко берет ее руки в свои, чтобы она себя больше не тронула.

– Ты получишь все, что пожелаешь, – чуть ли не мольба звучит в его голосе. – Но тебе придется довериться мне.

Она кивает, притворяясь, что согласна. На самом деле она никому не доверяет и надеется, что никто не доверяет ей. «Все, что пожелаешь». Мужчины так легко дают подобные обещания. Посуда из Аламо, новое жемчужное ожерелье, машина на окончание школы, тихий уголок, вечная любовь. Таков ее жребий – не получать ничего из желаемого, теперь ей известно наверняка. Она видит себя, какой хочет быть, – мирно спящей, недвижимой, как на фото. Видит его, каким он должен стать – кричащим во всю глотку, чтобы рот стал круглым и похожим на вход в аттракцион, который никогда не останавливается. «Не дрейфь, жалкий трус!» Она готова. Теперь достаточно высока, достаточно взросла, достаточно печальна, достаточно отчаянна.

Она готова.

Глава 1

Тесс Монаган ненавидела вести слежку, и это создавало ей проблемы как человеку, зарабатывающему на жизнь услугами частного сыска. Делай то, что любишь, и полюбишь то, что делаешь, говорили ей. Зато ей приходилось по душе все остальное, из чего состояла работа. Она любила быть сама себе начальником, любила быть своей единственной подчиненной. Ей уже даже начинал нравиться пистолет, который раньше казался жутким. Слежка для частного детектива – и хлеб, и масло, но Тесс все равно ненавидела каждую минуту, проведенную за этим занятием, особенно если дело касалось супружеской измены. Помимо прочего, это было пассивное времяпрепровождение. Всю свою жизнь она ненавидела ждать. Она жаждала расследовать. Но раз за разом сидела, развалившись на переднем сиденье машины, с фотоаппаратом, готовым запечатлеть чье-нибудь недостойное поведение.

Она наблюдала за невзрачным хозяином мотеля «Заколдованный замок» на 40-м шоссе. Время обошлось с ним сурово: на фиолетовом пальто виднелись белесые пятна, будто пальто ела моль, лицо покрылось щербинами, один глаз расплылся, и его некогда приятная улыбка теперь казалась злобной. Тем не менее благодаря ему она ощутила ностальгию по Мэриленду прошлых лет. Было время – она почти помнила его, – когда 40-е служило главной автомагистралью, соединяющей Восток с Западом, и оштукатуренные коттеджи манили путешественников неоновыми вывесками, обещающими комнаты с прохладным воздухом и свежие пироги в закусочных.

Тесс потеряла девственность в этом самом мотеле лет в шестнадцать. По крайней мере, вино было хорошее. Бутылку «Звезды Давида» она стащила у бабушки во время седера[18] за два месяца до этого – юная Тесс продумывала до мелочей непозволительные поступки. В юности она постоянно что-то планировала, предвкушая такие ночи – первая выпивка, первая травка, первый секс. Все это были вешки на пути к взрослой жизни. Зачем было так торопиться? Теперь она уж и сама забыла. Ладно, все равно в этом не было ничего плохого – и не было ничего хорошего. Напоминало занятия по гребле, когда на следующее утро болели даже те мышцы, о существовании коих она прежде не знала. Потихоньку она вошла во вкус и набралась опыта. Как в гребле.

Тогда ей лучше всего запомнилось, что забегаловка еще работала, и она ела там черничный пирог, горячий, с ванильным мороженым, пока пухлый хозяин по-доброму смотрел на нее через стекло. Это было прекрасно. Вид черничного пирога по сей день вгонял ее в краску. Теперь вместо закусочной стоял лишь ржавый алюминиевый остов. Несмотря на репутацию города, возникшую после фильма «Забегаловка»[19], в Балтиморе таких мест преступно мало – если не считать современных суррогатов. Тесс и не считала. «Где же ты, Барри Левинсон? – тихо пропела она сама себе. – Чудо-город[20] обращает на тебя голодный взор». Ни забегаловок, ни алюминиевых человечков[21]. Ни «Золотой Руки Джонни Ю»[22], ни «У Джино», ни «Горячей кухни», ни «Маленькой таверны».

Ну вот, перечисляя призраки фастфуда, она проголодалась. И правая нога затекла. Она отодвинула назад водительское сиденье и попыталась помассировать бедро, но в двенадцатилетней «Тойоте Королла» не так уж просторно, если в тебе пять футов и девять дюймов[23] и большинство длины приходится на ноги. Черт, как же ей ненавистна слежка! Она старалась не браться за такие дела, но принципами пришлось поступиться ввиду экономических реалий. А в этом конкретном случае ее хороший друг пообещал ее услуги, не спросив предварительно ее саму.

По крайней мере, клиентом была женщина. В этом смысле Тесс была сексистской, другого слова не подберешь. По опыту она знала, что мужчины, которым наставили рога, склонны к насилию. И не желала, чтобы это оставалось на ее совести. Женщины же мазохистки и опасны лишь для себя самих. Как правило. Тесс смотрела на это так: даже через четыре тысячи лет после античных времен Медея до сих пор могла бы оказаться на первой полосе, а никчемного Ясона не опубликовали бы даже в разделе писем читателей в «Космо».

Дела, заказанные женщинами, нельзя было назвать удачными. Если муженька застукать не удавалось, некоторые дамы отказывались платить за потраченное время. Они не понимали, что работа была выполнена, даже если она не дала результатов. Такие скупятся и на чаевые в ресторанах, считая, что хорошее обслуживание не требует дополнительного вознаграждения.

Но если удавалось сделать фотографии, как муженек, скажем, выходит из мотеля на 40-м в компании рыжеволосой дылды, в действие вступал принцип «убей гонца» – в буквальном смысле. Однажды жена, которой изменили, напала на Тесс, вооружившись дизайнерской туфлей. Тесс досчитала до десяти, оставила пригородные дорогущие хоромы, которые наверняка будут оценены еще дороже, если дело дойдет до развода, и спустила шины женушкиного джипа «Чероки».

Тесс говорила потенциальным клиентам, что не любит вести слежку из-за скуки, что во многом было правдой, но еще сильнее она не любила последствия – момент истины, который мог оказаться каким угодно, но только не скучным. «Простите, мэм, но пока вы тут плачете и думаете о значении этой информации для вашего двадцатичетырехлетнего брака и двоих детей, пожалуйста, подпишите чек». Со временем Тесс стала брать гораздо бо́льшую предоплату и в случае необходимости возмещать расходы. Проще для всех.

Но в данном случае горе-муженек сожрал всю предоплату в первую неделю, не совершив ничего интересного. Этот дерганый тип объездил все известные точки продажной любви, присматривался, начинал торговаться, но в последнюю минуту все бросал. Тесс сделала несколько фото, где женщины с длинными стройными ногами наклонялись к его машине, но такие снимки не имеют силы в суде. Он мог запросто сказать, что просто спрашивал дорогу.

Сегодня он наконец снял эту рыжеволосую дылду с пышной прической и такими икроножными мышцами, какие вырастают лишь спустя годы ходьбы на высоких каблуках. Настоящая амазонка с пропорциями, превосходящая по конституции даже амазонку Тесс. Наверное, он посчитал, что у мясистой проститутки меньше вероятности оказаться наркоманкой. А может, просто выбирал наиболее развратную – вот и подошла дамочка со скульптурными бицепсами и трицепсами.

Они зашли минут пять назад. Поскольку Тесс следила за Дерганым с безопасного расстояния, она не смогла сделать фото счастливой пары, идущей в люкс для молодоженов, и поймать их с поличным. Но она собиралась поймать их на обратном пути, что случится через – Тесс взглянула на часы – десять, максимум пятнадцать минут. Не похоже, что он способен поставить рекорд выносливости. Слишком изголодался.



Не успела Тесс приготовиться должным образом, как дверь открылась – в блокноте позже будет отмечено: спустя семь минут. Пока она хватала камеру, перед ней вспыхнуло рыжее облако волос проститутки, а за ним выплыло серое пятно – Дерганый. Тот стащил со жрицы любви парик, бросившись на него, как защитник на мяч.

Полностью одетая проститутка уходила прочь в обтягивающем красном платье из материала, похожего на кожу, и подходящих к нему туфлях. Настоящие волосы оказались короткими и редкими, темно-каштанового цвета, чуточку темнее, чем у Тесс. Стрижка была неплохой, но что-то в ней выглядело не так. Может, она смотрелась комично, потому что волосы слиплись от пота?

– Лучше отдай, – сказала проститутка Дерганому.

– Когда отдашь деньги, сволочь, – ответил он и бросился к своей машине, шаря по карманам в поисках ключа, но парика из рук не выпустил.

Проститутка оказалась шустрой. Несколькими быстрыми шагами пересекла гравийную парковку, прыгнула ему на спину и вонзила зубы в ухо, будто в пирожное. Он с криком упал. Они катались по земле, как дети на игровой площадке. Тесс показалось, что она уже видела подобное. Точно, видела. Это была большая дамская уборная в «Долине кукол»[24], только на этот раз обезволошенная Хелен Лоусон надрала большую обвислую задницу Нили О’Хара.

– Заплатишь и за парик, если не отдашь! – кричала проститутка, сидя на спине мужчины и обыскивая его карманы, а тот крутился, пытаясь освободиться.

У нее отвалился длиннющий каблук и превратился в опасное оружие, идеальное, чтобы воткнуть в поясницу противнику. Дерганый непрестанно стонал и прижимал скомканный парик к груди обеими руками. Катаясь по земле в своем сером костюме, он напомнал Тесс картофельного сверчка, над которыми она издевалась в детстве.

– Этот парик стоит дороже моего времени! – закричала проститутка. Должно быть, она говорила правду, потому что не пыталась вырвать его, что могло испортить объект борьбы. Вместо этого она размахивала каблуком над спиной и головой мужчины.

– Уродище гребаное! – проскрипел мистер Нервный. – Верни мне сорок долларов и получишь свой парик!

– Вообще-то они отработаны! – ответила проститутка. Она отползла от него и, казалось, искала возможность врезать ему между ног, но тот пребывал в скрюченном состоянии.

– Не напоминай мне! Не напоминай! – истерично кричал он высоким голосом.

Когда Тесс начала подумывать, не вмешаться ли ей в происходящее – этика частного детектива всегда была для нее не особенно внятной материей, – менеджер мотеля выбежал и высыпал на схватившуюся парочку ведро льда, как на собак во время гона. Мужчина ослабил хватку ровно настолько, чтобы проститутка смогла вырвать у него парик.

– Это приличный мотель, – сказал менеджер. – Если вы собираетесь так себя вести и дальше, поищите на трассе другое место.

– Я хотел бабу, – простонал муж клиентки Тесс, уткнувшись лицом в листья и прикрываясь руками, хотя его больше никто не бил. – Я просто хотел бабу. Мне что, много надо было?

Проститутка встала и вытянула сначала одну ногу, затем другую, проверяя, не порвались ли чулки, приняв позу фламинго. А затем она – нет, он! – натянул парик на свои редкие каштановые волосы.

– В таком случае, милый, тебе надо было снять кого-нибудь, у кого нет кадыка, – сказал рыжеволосый и задрал платье, чтобы показать черные кружевные трусики, чью изящную линию нарушала асимметрия, какой не увидишь в каталогах «Викториас сикрет».

Еще одно отличное фото. Тесс щелнула затвором, надеясь, что не слишком трясется от подавленного смеха и картинка не смажется. Кроссовер «Долины кукол» и «Жестокой игры»[25] на парковке мотеля «Заколдованный замок».

Она завела машину и направилась в город, все еще думая о черничном пироге. Сначала хотела остановиться в забегаловке «Дабл-Ти» чуть дальше по 40-му, но подумала, что желанного пирога не попробует уже никогда. Его подавали только четырнадцать лет назад.

* * *

– Хватит слежки за изменщиками. – Она сидела напротив Тайнера Грэя, юриста, который навел ее на нынешний род занятий и делил с ней все хорошее, что имело место в этой связи. Пора бы начать делить и плохое. – Это унизительно. Да я бы лучше покопалась в чьем-нибудь мусоре.

– Не преувеличивай, Тесс, – сказал Тайнер, выписывая чек крупным наклонным почерком. Технически все ее клиенты работали через Тайнера, гарантировавшего им конфиденциальность. Но конкретно в этом деле жена-заказчица была дочерью его соседа по комнате в общежитии колледжа, поэтому сообщать дурные новости и играть в «покажи и расскажи» предстояло Тайнеру. Хоть какое-то утешение.

– Может, ты не помнишь, но мне уже приходилось копаться в мусоре в поисках выписок о платежах. Да вот и в прошлые выходные ныряла в мусорные баки. Объедки и кофейная гуща – это не так плохо, если у тебя хорошие резиновые перчатки. Лучше, чем наблюдать борьбу придурочного распутника и проститута.

Тайнер оттолкнулся от стола, прокатился в своей инвалидной коляске по всему кабинету и положил бухгалтерскую книгу на низкую полку около двери. Здесь все было низким – полки, шкафы, столы. И транспортабельным, поэтому казалось, что Тайнер все еще не закончил переезд. Посетители принимали стиль обстановки за минимализм. Они старались представить, что коврики и старинная мебель для хозяина – нечто большее, чем помеха колесам и острые углы. Так и задумывалось: Тайнер хотел, чтобы у посетителей не шла из головы его коляска. Теперь, когда он перевалил за шестой десяток, он сидел в ней уже две трети своей жизни – с тех пор как вскоре после олимпийской медали за греблю его сбила машина.

– По крайней мере, тебе не придется сообщать отцу Майры, что его зять не только пытался изменить его дочери, но и проявил себя в этом деле на редкость неудачно. Ничего удивительного. Ричард настолько неимоверный дундук, что даже на конкурсе самых отчаянных неудачников облажается и займет второе место. Я был у них, когда Майра впервые привела его в дом – наверное, лет двадцать назад, – и он мне никогда не нравился. Но ведь не дашь друзьям совет в любовных делах.

– Да неужели? Ведь ты все время лезешь в мои.

Тайнер плутовато ухмыльнулся:

– У тебя дела просто половые, дорогая. В этом вся разница. А в последнее время вообще никаких дел. Кстати, – он откатился обратно к столу, – это пришло тебе вчера. Штемпель техасский.

У Тайнера в руках был самый обыкновенный конверт. Белый в синюю клетку, скрывающую содержимое. Вполне годный для отправки чеков и прочих ценных бумаг.

Или чего-то, что никто, кроме тебя, не должен видеть.

– По-моему, в Техасе живет порядка двенадцати миллионов человек, – сказала она, надеясь, что прозвучало достаточно небрежно. К тому же она держала руки за спиной, настороженно поглядывая на конверт.

– Скорее, около девятнадцати. Но ты хорошо знаешь только одного из них, не правда ли?

– Да, насколько мне известно.

Она взяла конверт из рук Тайнера. Адрес был напечатан, марка ничем не выделялась – обычный развевающийся флаг. Она ожидала чего-нибудь более примечательного. Из серии со старыми блюзменами, например, или персонажами мультфильмов. Тесс перевернула конверт и поднесла к свету. Что бы ни находилось внутри, на вес оно было не тяжелее перышка. Почтовая система вдруг показалась ей чем-то удивительным. Конечно – переправить нечто настолько хрупкое на расстояние в тысячи миль по цене шоколадного батончика.

– Почему оно пришло сюда, а не мне? – спросила она, не спеша открывать, сама не зная почему.

– Ты не прожила в Бутчерс-Хилл[26] и полугода, – сказал Тайнер. – И не показывалась там до… в общем, до…

«…того, как врезала ему по зубам и вышвырнула на улицу, чтобы он ответил той же любезностью, когда ты передумала».

– Бер-не, Техас, – проговорила она, всматриваясь в почтовую марку. – Никогда о таком не слышала.

– Правильно читается «Бёрне», – поправил Тайнер. – Ты что, с тех пор как уволилась из газеты, совсем не читала прессу? Бёрне несколько лет назад засветился во всех новостях. Католическая церковь и местное самоуправление прошли по всем инстанциям Верховного суда в споре по закону о зонировании. Церковь заявляла, что раз она не подчиняется штату, это дает ей право на привилегии при зонировании.

– Господи, как я могла пропустить такую увлекательную историю! – воскликнула Тесс. – Ты же знаешь, как я обожаю всякие зонировочные байки.

Она держала конверт и не открывала его. Издеваться над Тайнером было сплошным удовольствием. Он командовал ею во всем – в работе, в гребле, в жизни. Раз он так настойчиво исполнял роль папочки, значит, заслуживал получить в ответ немного подростковых капризов.

– Наверное, тебе хочется прочитать это в одиночестве, – сказал Тайнер, хотя уже принес нож для вскрытия конвертов.

– Нет! – она сама удивилась резкости своего голоса.

Тесс не вспоминала о Вороне много дней, недель, месяцев. У нее было достаточно бывших, которых хватило бы на целую футбольную команду, если считать среднюю школу, и она могла время от времени воскрешать кого-нибудь из них в памяти. Она не считала эти приключения окончательно похороненными во мраке забвения – ведь ей совсем недавно исполнилось тридцать.

– В смысле, не так уж это важно, – добавила она. – Наверняка опять написал о каком-нибудь диске или книге, которую забыл у меня.

На самом деле единственной вещью, которую он оставил, был потрепанный свитер цвета жареных грибов. Ее борзая по имени Эсски вытащила его из-под кровати и использовала для устройства гнезда.

– Просто открой.

Тесс проигнорировала нож Тайнера и открыла конверт руками, умудрившись порезаться дешевой бумагой. Затем сунула палец в рот и перевернула письмо. На стол выпала газетная вырезка, приклеенная к картонной карточке, и больше ничего.

На ней была фотография, или часть фотографии, – только голова и плечи. Сверху, как венец, расположился фрагмент заголовка:

В БОЛЬШОЙ БЕДЕ

У него была новая короткая и аккуратная стрижка. Ворон выглядел немного по-другому, но все равно узнавался безошибочно. Конечно, она представляла его таким – могло ли лицо сильно измениться за полгода? Хотя и не помнила, чтобы он был столь худощав. Теперь острые скулы придавали ему несколько зловещий вид, а губы он так сильно сжал, будто ни разу в жизни не улыбался. Веселый и легкомысленный, беспечный, как щеночек. «Идеальный бойфренд эпохи постмодерна» – назвал его как-то один из друзей. Комплимент и насмешка одновременно.

В конечном итоге именно этот недостаток его характера, а не шестилетняя разница в возрасте, послужил причиной их разрыва. По крайней мере, такова была ее последняя теория на этот счет – за последние шесть месяцев она не раз переосмысливала их отношения. Он выглядел миленьким мальчишкой. А Тесс нужен был мужчина. И вот мужчина, насупившись, смотрит на нее с фотографии. Мужчина в большой беде.

Его проблемы.

– И не понять, из какой газеты это вырезано, – сказал Тайнер, поднимая карточку. Он посмотрел ее на свет, пытаясь прочитать надписи на стороне, которой она была приклеена. – Похоже на рекламу автосервисов «Мидас», такую печатают по всей стране. Ворон случайно не ездил в Остин прошлой весной?

– Угу.

– Ну и что ты собираешься с этим делать?

– C чем – с этим?

– С Вороном и его бедой.

– Ничего я не собираюсь делать. Он уже большой мальчик, слишком взрослый, чтобы заниматься аппликацией. Готова биться об заклад, что мамочка теперь разрешает ему пользоваться настоящими большими ножницами вместо детских с закругленными концами.

Тайнер проехал несколько футов и поднял корзину для бумаг.

– Бросай, – задорно подстегнул он. – Попадешь трехочковый?

Тесс вложила фотографию и конверт в свой большой еженедельник, который всегда носила с собой.

– Тетя Китти захочет посмотреть на фото, просто чтобы увидеть Ворона без фиолетовых дредов. Они же неплохо ладили, помнишь?

Тайнер понимающе улыбнулся. Но он всегда понимающе улыбался ей. Он был самодовольным невыносимым мерзавцем и гордился этим.

– Иногда, – заметила она, – мне кажется, что ты подпадаешь под закон об инвалидах из-за одного только жуткого характера.

– Под него все подпадают, – ответил он. – Но только немногие отмечают это наклейками на машинах. Кстати, до сих пор не могу понять, какой знак должен висеть у тебя на бампере.

Тесс вышла из офиса Тайнера. Она собиралась отправиться прямо в банк, а затем вернуться к себе в кабинет, где ее ждала Эсски, наверняка дремлющая в этот пасмурный октябрьский день. Монаган напомнила себе, что она – взрослая деловая женщина, что ей нужно выписывать чеки, перезванивать в ответ на пропущенные звонки и выгуливать собаку. У нее не было времени ни на мальчиков, которые мечтали стать рок-звездами, ни на их игрушки.

Переходя Чарлз-стрит, она заметила, что дверь в Монумент Вашингтона была открыта. Как и многим объектам в Балтиморе, ему не помешало бы дать оригинальное название, чтобы он стал по-настоящему особенным – ведь это первый памятник первому президенту, возведенный властями. Профиль крошечного Джорджа на верхушке казался Тесс таким же знакомым, как свой собственный. Даже более: часто ли приходится видеть себя в профиль? Она видела Джорджа почти каждый день, задумчиво оглядывая Чарлз-стрит. Совсем скоро, ближе к Рождеству, его подсветят. Затем придет весна, и в окружающем парке зацветут нарциссы и тюльпаны. Летом он будет казаться немного поникшим в июльской влажности, как и весь Балтимор. Осень же, как сейчас, – лучшее время года в Балтиморе, истинное украшение города. Наверное, с места, где стоит Джордж, открывается превосходный вид. Тесс, коренная жительница, стояла у его ног и не могла припомнить, чтобы она взбиралась на колонну и видела город таким, каким видел его он.

Сейчас ей вдруг захотелось это сделать. Она вошла внутрь, сунула доллар в деревянный ящик и, не обращая внимания на многочисленные таблички с историческими справками, начала восхождение, считая каждый шаг.

На винтовой лестнице было прохладнее, чем снаружи. В воздухе явственно ощущалось, что здесь недавно побрызгали каким-то дезинфицирующим средством. Пройдя треть пути, Тесс почувствовала одышку – даже тот, кто занимался физподготовкой столько, сколько она, не был достаточно подготовлен к такому количеству ступенек. От запаха ей стало немного дурно. Но она продолжала подъем, а на спине у нее подпрыгивали рюкзак и тугая коса. Вверх, вверх, вверх – 220, 221, 222, 223… Наконец она увидела над головой потолок, означавший, что совсем рядом последняя, 228-я ступенька.

Щиты из оргстекла и металлические заграждения не позволяли выходить на узкий парапет, окружавший ноги Вашингтона, но вид все равно производил впечатление. Забавно, но она никогда не осознавала, какой низенький Балтимор, как крепко он прижимается к земле. Он показался ей приземистым, параноидальным, тревожно озирающимся местечком. Она посмотрела на восток, где жила и работала. Затем на север, где в это время года виднелись багряные и золотые деревья. Совсем рядом, как на ладони, располагался «Медный слон»[27], ее второй дом – казалось, она могла бы приподнять его крышу рукой. Тесс повернулась на запад к разрушенной части города между центром и Тен-Хиллз, районом, где она выросла, где сейчас жили ее родители.

Напоследок она оставила вид на юг и стала поворачиваться вправо. Дойдя до юго-запада, она задумалась, действительно ли там, за Внутренней гаванью[28], за ее гладкими блестящими зданиями, есть место под названием Техас? Это казалось нереальным. Она чувствовала себя современником Колумба, который пытается принять мысль, что земля кругла, как апельсин. При условии, конечно, что тогдашние люди могли сравнивать что-то с апельсинами. Если история чему-то ее и научила, так это не доверять школьным урокам истории с их аккуратными поучениями, якобы укрепляющими волю и мораль.

Мир выглядел с высоты слишком плоским. Слишком легко было представить, как упадешь вниз, если зайдешь слишком далеко.

Глава 2

Фотография Ворона пряталась в еженедельнике несколько дней, зажатая между двумя неделями марта. Даты ничего не значили, она там оказалась случайно и была почти забыта. Почти, не совсем. Поскольку еженедельник всегда был при Тесс, Ворон постоянно находился либо у нее в руках, либо за плечами в рюкзаке, как ребенок.

Он был там, когда она нашла мужчину, разыскиваемого для прохождения теста на отцовство. (Обнаружился как раз в суде другого округа по подобным делам, сдающим кровь на анализы. У каждого есть привычки, от которых невозможно избавиться.) Покоился в рюкзаке, когда она делала фотографии перекрестка, фигурировавшего в сложном случае со страховыми выплатами. Ворон приехал в ее кабинет, подпрыгивая на заднем сиденье машины, провел ночь на старом столе, за которым они когда-то вместе обедали. Тесс просыпалась по утрам со смутным чувством тревоги и с ним же ложилась, пытаясь понять причину своего беспокойства. Затем она вспоминала эту причину и злилась – снова и снова. Нечестно так ею манипулировать, звать, после того как бросил. «В большой беде». Это неоднократно прокручивалось у нее в голове, пока не наступила пятница – время девичника.



Собираться пришлось в домашней обстановке. Лейла еще маловата для ресторанов, а Китти слишком отвлекается на официантов. Те носятся поблизости, обслуживая с такой назойливостью, что невозможно сосредоточиться на разговоре. Это бесит Джеки, мать Лейлы, – не потому, что на ее испепеляющие взгляды никто не обращает внимания, а потому, что она не любит, когда ее разговоры подслушивают. Итак, подруги собрались дома, Тесс принесла пиццу из «Аль Пачино», а Китти положилась на доставку китайской и японской еды. Джеки продолжала экспериментировать и явилась с пенополистироловыми контейнерами из очередного местного ресторана. Сегодня это был «Чарлстон», и это означало хлеб из кукурузы, крабовый суп, устриц в кляре, бифштекс с кровью для Тесс, которая не ела рыбу, и овощное пюре для Лейлы. По крайней мере, десерт должен был прийтись по вкусу всем – ореховый пирог, который сейчас разрезала Китти.

Тесс наблюдала за тем, как нож входит в сладкий пирог, и неожиданно вспомнила о Вороне. Эту связь, наверное, стоило проанализировать. Это орехи[29] напомнили ей о бывшем или теперь любой пирог будет ассоциироваться с сексом? Об этом можно подумать и позже. Хотя лучше, конечно, вообще не думать.

– Забыла тебе показать, – сказала она Китти, доставая газетную вырезку из еженедельника.

– Ворон! Один из лучших работников, что у меня были в «Сначала женщины и дети»! – воскликнула Китти, посмотрев на фотографию, но на заголовок внимания не обратила. – По крайней мере, он по-настоящему любил читать, а среди продавцов книжных подобное ценится меньше, чем умение делать эспрессо. Прическа ему идет. Тебе не кажется, что он похорошел, а, Тесс?

– Возможно, – сказала Монаган, склонившись над пахнущим абрикосами плечом своей тетушки.

Аромат, исходивший от Китти, каждый раз был новым. Часто это был сладкий запах, который на других женщинах казался бы приторным, но ей очень шел. Тесс задумалась – может, именно в этом и заключалась ее бесконечная привлекательность? Тетке было за сорок, но она еще заводила мужчин вдвое моложе. Рыжие волосы и идеальная кожа вызвали в памяти строчку: «Любуясь ее безупречно ухоженным видом, вы бы сказали – красота обязывает»[30].

– «В большой беде». Разве тебе не любопытно?

– Не очень. Просто вырезал и вставил. Может, на компьютере.

– Да, и как он вставил в кусок газеты, где реклама автосервиса на обороте? – спросила Китти, посмотрев вырезку на свет, в точности как Тайнер.

– Не знаю. Меня это совершенно не волнует.

– Врет. Всегда вижу, когда она врет, – донесся с кухни голос Джеки, которая следила там за тем, как Лейла гоняется за Эсски вокруг большого дубового стола. Ребенок кричал и хватался за собаку, пытаясь ее оседлать. Эсски убегала и поглядывала на Тесс своими карими глазами, будто вопрошая: «За что?»

– Как собачка делает? – спрашивала Джеки. – Что собачка говорит?

– Мууууууу! – ответила Лейла и ухватилась за ошейник. Тесс была уверена, что девочка знает, что говорит собачка, но ее личность уже начала формироваться, готовя идеальную мать к тому, что жить ей придется с менее заботливым и дисциплинированным человеком.

– Я немного запуталась в твоих последних мужчинах, – растягивая слова, проговорила Джеки. Она словно уличала Тесс в том, что та заняла место Лейлы в ее сознании. – Ворон – это который после сбитого, но перед загремевшим в тюрьму?

– Ворон был идеалом. Любая скажет, что хотела бы иметь такого парня, как он, – ответила за нее Китти. – Если бы Тесс поменьше думала о Джонатане, она бы это поняла. Но она так сохла, что не увидела, каким сокровищем на самом деле был Ворон.

Да не сохла – скорбела.

– Как там дела на Шекспир-стрит? – спросила Тесс в надежде сменить тему. – Понятно, что ты обеспечена бесплатной нянькой, живя в полквартале отсюда, но как в остальном жизнь в мегаполисе после пригорода?

– Моя родня постоянно интересуется, не случилось ли со мной чего, – сказала Джеки, усаживая Лейлу себе на колени. – На самом деле это означает, что они хотят, чтобы со мной что-нибудь случилось.

– Феллс-Поинт[31] все еще белый, – сочувственно сказала Китти. – Хотя могло быть и хуже. Я слышала, недавно темнокожей женщине в Кантоне[32] взорвали почтовый ящик через неделю после переезда.

Джеки пыталась вытереть личико Лейлы. Они приехали менее часа назад, но ребенок уже успел скинуть оба розовых ботиночка – в тон джемперу – и потерять носок. Девочка была удивительной непоседой, а ее глаза полнились весельем. Таким заразительным, что Тесс улыбнулась от одного лишь взгляда на нее.

– По крайней мере, «Лексус» у меня того цвета, – проворчала Джеки, но ее черты смягчились, когда Лейла погладила ее по щекам своими детскими ручками, имитируя мамины движения, когда та вытирает вымытую посуду.

– Кто будет пирог со взбитыми сливками? – спросила Китти.

Хоть в чем-то все проявили единодушие.

– Так что ты думаешь? – спросила Китти у Джеки, как только Тесс набила рот. – Действительно ли Тесс думает о Вороне и просто притворяется, что это не так? Может, она любит его и упрямится из-за неуместной гордости, как думаешь?

– Не знаю, была ли она когда-нибудь в него влюблена. Меня тогда рядом не было. Но она определенно с ним не покончила, ты же понимаешь, о чем я? Иногда мужчина, знаешь, как кусок пирога, который ты хочешь съесть, но тебе нельзя, потому что сидишь на диете. Тычешь его вилкой, двигаешь туда-сюда по тарелке, делаешь все, что угодно, лишь бы не съесть. Но все равно думаешь о нем.

– Да ну? – Китти так впечатлила эта аналогия, что она вынула из куска едва вонзенные зубы. – Я такого никогда не чувствовала к мужчине. Да и к пирогу тоже, если уж на то пошло.

– Уж ты за собой крошек не оставляешь, – Тесс надоело, что ее обсуждают в третьем лице. – А ведь уже, кажется, прошел месяц с тех пор, как ты с кем-то «встречалась»?

Китти пожала плечами:

– Наверное, просто не хочется. Раз уж мы перешли на гастрономические аналогии, у меня синдром миндального драже.

– Что-что?

– Раньше я его любила, – сказала тетка, словно констатируя факт, который Тесс и без того должна была знать. – Каждый день ела. И вдруг в один прекрасный день очередная миндалина просто не полезла.

– Так ты больше никогда не хочешь быть с кем-то или устала наконец от тупых красавчиков, строем ходивших за тобой всю жизнь?

Китти отдала свою тарелку Эсски, и та вылизала остатки взбитых сливок. Заговорив снова, она произносила слова медленно и осторожно, будто делала признание.

– Сегодня мне попался один мужчина. Он пришел с пачкой книг и в шортах, хотя уже не сезон. У него превосходные ноги. Вы же знаете, как мне нравятся мужские икры. Он дал мне знать, что не женат и очень не прочь сходить на двойной сеанс Фрица Ланга[33] в «Орфее». Мне достаточно было сказать всего одно-два слова, чтобы договориться о свидании, если бы я захотела. Но я не захотела, сама не знаю почему.

– Я дала зарок держаться от мужчин подальше, еще до того, как у меня появилась Лейла, которую я должна растить, – сказала Джеки. – Когда я пыталась начать бизнес, я чувствовала себя батарейкой, из которой выкачивают всю энергию. Теперь я мать-одиночка, и всю энергию из меня уже выкачали. Даже несмотря на помощь и поддержку от вас, подруги, я почти всегда чувствую себя истощенной. Если бы я и встретила мужчину, зачем он мне нужен? И зачем ему нужна я? Чтобы смотреть, как я сплю перед телевизором в девять вечера?

Тесс ничего не стала рассказывать. Ее воздержание – от мужчин, от любви, от страсти и всех трудностей и заблуждений – напоминало «12 шагов»[34]. Шаг за шагом, день за днем – и всегда помнишь, сколько дней уже прошло. Ей нравятся мужчины. И она им нравится.

– Похоже, я больше не собираюсь встречаться с мужчинами, – сказала она. – Это потому, что мне стукнуло тридцать?

– Ты теперь стала здоровее, – ответила Китти. – Здоровее душой. У тебя больше нет вредных флюидов, что были раньше. Нет числа мужчинам, которых инстинкт тянет к уязвимым женщинам, и поэтому всегда кто-то крадется за тобой, чтобы использовать в своих целях.

– Но в тебе же нет ничего такого вредного, а за тобой всегда бегала толпа мужиков, – заметила Тесс в ответ.

– Я на другом краю спектра – от меня исходит истинное равнодушие. Они начинают думать, что я – идеальная женщина, потому что хочу только их тело, а в итоге заявляют, что я бессердечна. Если бы ты только знала, сколько мужчин обвиняли меня в том, что я воспринимаю их как объекты и использую только ради секса.

Китти рассмеялась, довольная собой. Лейла захлопала своими детскими ладошками и рассмеялась вместе с ней, а Джеки лишь тряхнула головой и хмыкнула:

– Придурь белой девки!

Это было одно из ее излюбленных выражений, но Тесс показалось, что в данном случае оно неуместно. У белых и черных разные патологии, но они патологии. Ценить мужчин, которые не ценят тебя. Действовать по их воле, вместо того чтобы отхватить себе что-нибудь у них. Переживать из-за размера задницы. Неожиданно ей захотелось взять Лейлу на руки и сказать ей, что к тому времени, когда она подрастет, все эти проблемы будут решены.

Джеки подняла газетную вырезку, которую Китти оставила на столе.

– А он ничего. Надеюсь, ты позвонишь ему и убедишься, что с ним все в порядке.

– Нет, не позвоню. Пусть сам звонит, если хочет поговорить. Номер не изменился, хоть его и убрали из телефонной книги.

– Ты уверена, что он сам это прислал? – В Джеки проснулась профессиональная сторона ее личности – Великий Инквизитор со стальным взглядом, превративший свой инвестиционный бизнес в такое выгодное предприятие, что клиенты уже начали наниматься туда на работу.

– Да не уверена я – но ведь он единственный, кого я знаю в Техасе.

– Единственный, кого ты знаешь из тех, кто знает тебя в Техасе. А если у него на самом деле какие-то проблемы? Я-то тебя знаю, девочка: ты себе никогда не простишь, если с этим мальчиком что-нибудь случится.

Китти локтем пододвинула телефон поближе к Тесс. Но та проигнорировала этот жест и налила себе еще вина.

– Если бы я хотела позвонить – если бы хотела! – вы думаете, я бы стала делать это здесь и сейчас, в вашем присутствии?

Джеки и Китти довольно улыбнулись друг другу. Лейла тем временем, визжа от восторга, снова пошла к Эсски, но собака убежала и скрылась под столом, жалостливо поскуливая.

– Как собачка делает, Лейла? – непроизвольно спросила у нее Джеки.

– Мяу, – ответила Лейла. – Мяяяяяу!

* * *

Менее чем через час Монаган сидела на кровати у себя в квартире, на третьем этаже над магазином. Эсски примостилась у ног, а на прикроватном столике стоял очередной бокал вина. Было почти одиннадцать вечера. Значит, в Техасе на час раньше. Вечер пятницы. Наверняка его нет дома, играет со своей группой, и его поедает глазами толпа техасских девчонок. Тамошние имеют репутацию наиболее привлекательных в стране. Она представила себе тип – упругое тело, тяжелые волосы, загорелая бронзовая кожа, рельефная шея, заработанная годами суровой булимии. Блюющие девахи из общежития, с кредитками, кабриолетами и жадными, алчущими ртами. Девахи, которым по барабану, где болтается мужик и дома ли он вообще.

Так что позвони она сейчас, услышала бы автоответчик. Вообще-то неплохой компромиссный вариант. В межполовых разборках даже идеальный, сродни стрельбе из машины. Бац, и теперь ты во́да!

– Назовите город, – сказал механический голос, когда она набрала междугородный код 512.

– Остин, – ответила она после непродолжительного молчания.

– Назовите абонента.

– Во… Эдгар Рэнсом, – ей пришлось порыться в памяти, чтобы вспомнить его настоящее имя. Ворон всегда был для нее просто Вороном.

Голос сообщил ей номер, она запомнила его и набрала – чтобы услышать еще один голос: «Номер не обслуживается…»

Она озадаченно уставилась на трубку. Если номер все еще в справочнике, должно быть, его отключили совсем недавно. Что ж, Ворон – далеко не первый музыкант, который накопил слишком много неоплаченных счетов. Даже несмотря на то, что его любящие родители, оплатившие шесть лет обучения в Колледже искусств Института Мэриленда, были настолько добры, что всегда поддерживали его в финансовом плане.

Если он действительно попал в беду, она поедет. Почему она не думала об этом раньше? Как и она, Ворон был единственным ребенком, но вырос в куда более почтенной семье. Его эго сохранило целостность, а чувство собственного достоинства было таким натуральным, точно мать испекла его в печи и покрыла глазурью.

У его матери хотя бы была печь.

Тесс никогда не слушала достаточно внимательно то, что Ворон говорил о родителях, но помнила, что мать как будто занимается керамикой, а отец связан с экономикой; последнее звучало для нее почему-то по-марксистски. Пара добрых хиппи-ретроградов, вырастивших сына, просто чтоб был.

Тесс открыла еженедельник. До сих пор поражает, какая напряженная у нее жизнь. Осень вся заполнена встречами. Не только по работе, есть и ужины со старыми и новыми друзьями, и даже «свидания» с мамой. Прекрасно быть востребованной, но неожиданно все имена, адреса, номера телефонов просто утомили ее.

Под буквой «Р» она нашла запись о Вороне, сделанную давным-давно, когда на этих страницах было куда больше пустого места. Записан номер в квартире в Болтон-Хилл, где он жил, когда они были вместе. Его день рождения – 23 августа («Две Девы!» – написал он каким-то экстатическим острым почерком, и ей нравилось, что он не позволял себе грязно шутить по этому поводу). Размеры одежды, номер социального страхования, телефоны любимых мест для заказа китайской еды. И просто на случай, если бы он понадобился ей во время одной из его редких поездок домой, – номер и адрес родителей в Шарлотсвилле.

– Слишком поздно, чтобы звонить незнакомым людям, – сказала она Эсски. – После одиннадцати звонят, только чтобы сообщить дурные новости.

Эсски, все еще сердитая из-за унижений Лейлы, скептически взглянула на хозяйку и отвернулась, выставив костлявую спину. Монаган набрала номер, думая, что скажет что-то вроде: «Вы меня не знаете, но… Мы никогда не встречались, но… Ваш сын никогда не упоминал, что мы с ним спали, пока я не разбила ему сердце, затем приползла обратно, после чего уже он разбил мне сердце, и теперь мы квиты и ничего другу не должны?»

– Алло, – женский голос, низкий и сильный. Без южного акцента – Рэнсомы из Новой Англии. Впрочем, бостонский говор несколько смягчился за годы проживания в Виргинии.

– Это дом Рэнсомов?

– Да, а кто спрашивает? – в голосе послышалась некая робость. Тесс поняла, что дурные новости слишком часто начинаются с «Это дом тех-то и тех-то?».

– Мы никогда не встречались, но меня зовут Тесс Монаган…

– Ах, Тесс! – Облегчение миссис Рэнсом было абсолютно очевидным. Показалось, что она готова выронить трубку. – Да мы же практически знакомы. Как твоя тетушка Китти? И твоя борзая – как же ее зовут? Мне хочется сказать «Джимми Дин»[35], но ее же зовут по-другому?

– Да, в супермаркетах это в том же отделе. Ее зовут Эсски, как продукцию мясной компании «Шлудерберг-Кердл». «Пожалуй, лучшая свинина в мире!»

– Ну конечно, Эсски! – рассмеялась она. – Тесс Монаган. Теперь я будто воскресила тебя в памяти. Просто я сейчас сидела и думала, что нужно тебе позвонить.

Что-то внутри Тесс перевернулось – то ли сердце, то ли желудок, то ли кишки.

– Разве что-то случилось? С Вороном? Я не смогла до него дозвониться.

– У него отключен телефон. Знаю, знаю. Месяца полтора назад. Через неделю после этого мы получили последний чек из Техаса. На нем было указано «вернуть отправителю». Я надеялась, что тебе хоть что-нибудь известно.

– Вообще-то нет.

Вырезка не в счет – она только все усложняет. Да и от упоминания о ней женщина забеспокоится еще сильнее – а в планы Ворона это определенно входить не могло.

– Значит, вы уже больше месяца о нем ничего не слышали?

– Три недели назад он звонил и оставил сообщение на автоответчике. Позвонил в то время, когда нас не бывает дома, что ему известно. Сказал, чтоб не волновались, но мы с тех пор места себе не находим. Он точно не пытался с тобой связаться?

Тесс рассматривала вырезку. Она попала к ней менее недели назад, а уже имела потрепанный вид, будто ее брали в руки много раз.

– Мне по почте недавно пришла его фотография. Просто фотография… У него теперь короткая стрижка.

Прозвучало по-идиотски, но ничего лучше Тесс придумать не смогла.

– Я так и думала, что он попытается связаться с тобой. Ты на него всегда так хорошо влияла.

– Да?

Насколько Тесс помнила, Ворон совершил как минимум одно преступление, находясь под ее попечительством. Впрочем, это случилось до того, как они начали встречаться, и без ее влияния.

– Он наконец-то окончил школу. Даже у разрыва отношений оказалась своя положительная сторона. Уехал в Техас, решил посвятить себя музыке всерьез.

Их разговор становился все более сюрреалистическим, и Тесс начала вспоминать, сколько вина выпила за вечер. Возможно, миссис Рэнсом тоже потягивала что-нибудь, вновь и вновь набирая отключенный техасский номер?

– Очень приятно наконец побеседовать с тобой, – запинаясь, произнесла она.

Казалось, что миссис Рэнсом знает о ней очень много, а Тесс не могла припомнить ничего о родителях Ворона, кроме пары-тройки малозначительных фактов. Неужели она никогда не проявляла к ним интерес? Бывало, Монаган пропускала радостную трескотню Ворона мимо ушей: считала, что та не заслуживает особого внимания.

– Уверена, очень скоро он даст о себе знать, – ответила Тесс. – Ведь Ворон всегда был таким ответственным.

– В том-то и дело, – сказала миссис Рэнсом. – Он слишком ответственный, чтобы так с нами поступать. Если только с ним не случилось что-то ужасное. Мы уже думали нанять…

– Я была бы рада вам помочь, – перебила ее Тесс. – Наведу кое-какие справки, свяжусь с кем-нибудь в Техасе.

– …Но твой звонок – это провидение. Теперь я это поняла. Не как в «Селестинских пророчествах»[36] – я таким не интересуюсь. Как правило. Но ведь все происходит не просто так, ты с этим согласна? Мне был нужен частный детектив, и вот такой детектив звонит мне. Такой, в ком я уверена, кому могу доверять.

– На самом деле я не… – Тесс умолкла. Не потому, что отрицала, что ей можно доверять. Просто столь хвалебное заключение миссис Рэнсом выглядело подозрительно, как дым без огня.

Миссис Рэнсом не слушала. Может, прямо с самого начала. С тех пор как до нее донесся голос на другом конце провода, она аккуратным шажком шла к главной цели. Ага, а вот и огонь:

– Тесс Монаган, ты найдешь моего сына?

Глава 3

Тридцать шесть часов спустя Тесс была на пути к Шарлотсвиллу. Она решила отклонить предложение родителей Ворона лично и убедить их найти частного детектива из Техаса, который хорошо знает штат. Да и провести прохладное октябрьское воскресенье на трассе, огибающей Шенандоа[37], – вовсе не самый плохой вариант.

Как ни странно, Тайнер выразил желание поехать с ней, мотивируя это тем, что она слишком приличная девочка и не умеет говорить «нет». Но Тесс казалось, что ему просто хотелось отвлечься от дел. В последнее время он очень много работал и безнадежно погряз в рутине, а в итоге заявил, что ему все надоело, чем весьма удивил. Раньше Монаган считала, что такие порывы свойственны только молодым.

– Не переживай, я не собираюсь впрягаться, – заверила она. – Просто хочу убедиться, что они наймут кого-нибудь приличного, чтобы им не выставили огромный счет за одно размещение объявления.

– Но твоя «Тойота» до Шарлотсвилла не дотянет. Мы поедем на моем фургоне.

– Как спросил бы Тонто Одинокого рейнджера[38]: что за «мы», кимосаби?[39] И вообще, машина, которая проехала сто тридцать тысяч миль, проедет и еще четыреста.

– Но не за день. И если ты собираешься взяться за это дело…

– Было бы нечестно по отношению к ним брать у них деньги. Все, что мне известно о Техасе, это «Помни о “Мэне”!»[40].

– «Помни об Аламо!»[41] «Помни о “Мэне”!» – это из времен Испано-американской войны.

– Ну вот, тогда я вообще ничего не знаю.

Тайнер бросил скорбный взгляд.

– А я помню времена, когда образованием средней школы Балтимора еще можно было похвастаться.

– Им и сейчас можно хвастаться. Меня били всего раз в четыре года. Рекорд.

Воскресным утром «Тойота» выехала из Балтимора по трассе 60 в направлении Шарлотсвилла. Единственным пассажиром была Эсски. Тесс решила ехать на запад, а затем по парковой дороге Шенандоа на юг. Это уводило немного в сторону от цели путешествия, но позволяло избежать потока машин, идущих в Вашингтон, а Эсски могла полюбоваться на осенний листопад.

* * *

Тесс неплохо знала первую часть пути благодаря десяткам школьных поездок по Скайлайн-драйв[42] или в Лурейские пещеры[43], где ей каждый раз приходилось по новой учить, чем сталактиты отличаются от сталагмитов. «“Т” – значит течь. Сталактит стекает». Еще одна клетка мозга, занятая ненужной информацией.

Но к югу от Естественного моста[44] все было в новинку. Тесс вообще путешествовала нечасто. Она ездила с компанией из колледжа, несколько раз бывала в Нью-Йорке, на свадьбе в Чикаго, однажды провела весенние каникулы на Внешних отмелях[45], вот и все. Когда было время, не хватало денег – сейчас появились деньги, немного денег, но времени совсем нет. Или не хочется его заиметь.

Монаган никогда не понимала прелести путешествий. Незнакомые лица, незнакомые места, перевернутый с ног на голову быт. Ради чего? Чтобы полюбоваться видом, вот как сейчас? Красиво, конечно, но стоит ли ради этого уезжать из дома?

Тесс вспомнила, как Китти подарила ей в детстве стереоскоп. Ей тогда было шесть или семь, а Китти, обаятельная молодая тетя, еще даже не поступила в колледж. Тесс почтительно подносила устройство к лицу и нажимала на кнопку, созерцая мост Золотые Ворота и плотину Гувера, Меса-Верде[46] и Четыре угла,[47] «Астродром»[48] и Аламо (знает, знает она про Аламо).

Места, которые интересовали Тесс, находились недалеко от дома. Могила Эдгара По, например. Она могла поклясться, что чувствовала ледяное дыхание всякий раз, когда проходила мимо. Или кладбище Гринмаунт, где похоронен Джон Уилкс Бут[49]. Хотя, наверное, пристрастие к кладбищам Монаган пыталась выдать за любовь к местным достопримечательностям.

Оказавшись в Шарлотсвилле, она, согласно указаниям миссис Рэнсом, проехала университет и оказалась в самом сердце старого района с солидными домами и большими деревьями. Тесс ожидала увидеть что-нибудь более ветхое, вроде захудалых одноэтажных домиков с табличками «Собственность – это кража!»[50], вывешенными на незапертых входных дверях. Но перед домом Рэнсомов был ухоженный газон, а сам он вполне соответствовал духу Движения искусств и ремесел[51]. Бунгало контрастировало с более традиционными соседними домами, но, бесспорно, выглядело весьма симпатично.

Дверь открыла невысокая женщина с темными неконтролируемыми кудрями в просторных цветастых штанах и яркой фиолетовой футболке. Она выглядела точь-в-точь как Тесс себе представляла: типичная иммигрантка во внутренние шестидесятые, безразличная к моде и своему внешнему виду.

– Я покажу, как зайти с заднего крыльца, – сказала она, изобразив деревенский говор; для комического эффекта, вероятно. – Проще через кухню. Тем более я только что вымыла переднюю.

– Рада видеть вас, миссис Рэнсом. – Тесс протянула ей руку, предвосхищая возможные нежелательные объятия. Бостонцы обычно сдержанны в эмоциях, но никогда нельзя знать наверняка.

– Рэнсом? – женщина недоуменно посмотрела на нее в ответ. – О, вы, должно быть, имеете в виду Кендалл. Она в студии, заканчивает. Скоро выйдет вас встретить. Я передала по рации, что вы пришли.

Сад за домом, скрытый изгородью оливкового цвета, удивил, оказавшись тайной галереей искусств, значительно большей, чем можно было предположить, глядя с улицы. Вдоль тропинок стояли большие бронзовые скульптуры разных стилей.

– Не думаю, что сад скульптур в Балтиморском музее может похвастаться таким же количеством экспонатов, – сказала Тесс Эсски, которая как раз изучала одну из наиболее абстрактных работ.

– Так и есть, но там собраны скульптуры, представляющие куда больший интерес, – сказала высокая женщина, шедшая по дорожке от домика в задней части сада. На ней был пыльный зеленый рабочий халат, накинутый поверх одежды; на правой щеке засох мазок, но это не мешало ей выглядеть прекрасно. Темные волосы были стянуты в пучок и держались благодаря черепаховому гребню. Тесс сама когда-то пыталась носить подобную прическу, но ее волосы постоянно выбивались из-под любых креплений, и она вернулась к старой доброй косе.

– Тесс, – произнесла женщина, изучая ее. – Ты выглядишь именно так, как я себе представляла. То есть… В общем, у Ворона много твоих портретов.

Неужели? Вот это новость. Свой первый фотоаппарат она купила, когда стала работать частным детективом.

– Миссис… Мисс Кендалл?

Тесс протянула руку, но женщина проигнорировала ее и заключила в объятия.

– Называй меня Фелиция.

– Фелиция Кендалл? Я же слышала о вас.

Фелиция Кендалл будто смутилась от звука собственного имени.

– Надеюсь, сын не хвастался.

– Совсем наоборот. Он говорил, что мать занимается керамикой как хобби. А вы, оказывается, та самая Фелиция Кендалл. Ваши работы так известны, что даже такая невежда, как я, их знает. Я помню, вы когда-то получили заказ на скульптуру Генри Луиса Менкена[52]. Но Ворон ничего такого не рассказывал.

Фелиция осторожно улыбнулась.

– Дети видят своих родителей не так, как их видят другие. Я всегда была в первую очередь мамашей. Так и должно быть.

– Значит, вы, наверное, ставили желания Ворона выше своих собственных?

«Это многое объяснило бы, – подумала Тесс, – его радость, его веру в мир».

– Нет, вовсе нет. На самом деле я всегда верила, что Ворон будет счастлив, если будем счастливы мы. Мы уехали из Бостона в Шарлотсвилл именно ради этого. Даже несмотря на то, что карьера Криса наверняка пошла бы… по более крутой траектории, если бы он остался в Гарварде.

Фелиция снова смутилась по непонятной причине. У счастливых родителей счастливые дети. Тесс задумалась, возникала ли когда-нибудь у ее предков столь оригинальная мысль. Не то чтобы они были несчастливы, просто больше думали об отношениях друг с другом, чем с ней, поэтому дома она частенько чувствовала себя посторонней. Единственное пятно на бесконечной идиллии их страстных ссор и еще более страстных примирений.

– Устала в дороге? – спросила Фелиция. – Я приготовила тебе комнату Ворона. Или хочешь чашечку кофе? Пока тепло, можно посидеть здесь, хотя бы до захода солнца.

Прежде чем Тесс успела ответить, на дорожке раздались шаги и скрипнула задвижка на садовых воротах. Монаган заметила огонек, промелькнувший в глазах Фелиции, и подумала, как это возможно – даже через четверть века искренне радоваться приходу второй половинки.

Затем она увидела Криса Рэнсома. Он тяжело дышал, лицо раскраснелось после, судя по всему, продолжительной пробежки. Он был высок, как и его сын, с короткими черными волосами, таким же острым лицом и длинными ногами.

Лет на десять младше Фелиции Кендалл, по меньше мере. А то и на все пятнадцать.

– Тесс Монаган, – сказал он, протягивая ей руку. – Очень приятно.

Она не приняла руки, а лишь стояла и смотрела на эту пару – мужчина, так похожий на своего сына, и приятная женщина с убранными наверх темными волосами и широкими плечами. Тесс уже видела их раньше. Видела их отражение в стеклах дверей на своей веранде и в витринах магазинов в Феллс-Пойнт. Эти были постарше – но казались настолько похожими, что пробирала дрожь. Дежавю, ей было известно, – это когда мозг неправильно воспринимает что-то. Но она и в самом деле видела эту пару, причем много раз. «Представь нас такими на нашей рождественской открытке», – сказал Ворон после того, как они впервые переспали. Он схватил ее за бедро, Тесс, голая, вылезла из постели и отразилась в зеркале над комодом. Это были самые отвратные слова, которые ей кто-либо говорил после секса. И самые трогательные.

Теперь она поняла: Ворону просто нужна была девушка, похожая на ту, которая вышла замуж за его молодого отца.

* * *

Чуть позже Тесс лежала на кровати в комнате Ворона поверх покрывала и разглядывала постер «Дэйв Мэтьюс бэнд»[53]. Ей казалось, что она весь вечер только и отвечала «нет».

«Нет, работа не нужна».

«Нет, не надо больше картошки, хотя она очень вкусная, спасибо».

«Нет, не знаю, смогу ли работать в Техасе. Даже не в курсе, действует ли там моя лицензия и можно ли мне носить оружие в Виргинии».

«Нет, не давайте Эсски больше ветчины, в ней слишком много натрия».

«Нет, ничего не знала и не слышала про Ворона, пока не пришло письмо».

«Нет, нет, нет».

Но Фелиция и Крис не сдавались. Наверное, они считали, что провели удачный маневр, поселив Тесс в детской комнате Ворона, полной его вещей. Но это лишь прибавило ей решимости покинуть их дом и убраться из Шарлотсвилла подальше. Фелиция и Крис, дававшие сыну все, что тот хотел, теперь, судя по всему, твердо решили вернуть ему Тесс.

Но родители не понимали, что он не хотел ее, а она не хотела его.

Раздался стук в дверь, в проем просунулась голова Криса Рэнсома.

– Можно войти?

– Это же ваш дом.

Он отодвинул стул от деревянного письменного стола, настолько поврежденного, будто на нем провели множество опасных химических экспериментов, и сел.

– Ты так тихо вела себя за ужином, – легко улыбнулся он. – За весь вечер произнесла всего несколько слов.

– Я желаю вам лишь самого лучшего. Я вполне понимаю вашу озабоченность, но нужно нанять детектива, который хорошо знает Техас.

– Зато ты знаешь Ворона.

– Разве?

Пальцы Криса Рэнсома стучали по надписям, выцарапанным на столе, который ломился от всевозможных мальчишеских коллекций – птичьи гнезда, камни, наконечники стрел. Комната напоминала музей, сохраненный не столько на случай возвращения Ворона, сколько для того, чтобы будущие поколения, если пожелают, увидели ее такой, какой тот ее оставил. «А здесь известный композитор (художник, будущий президент страны) играл с моделями самолетов и изучал ночное небо в телескоп». Родители же Тесс превратили ее комнату в комнату для досуга, как только она окончила колледж.

– Не совсем понимаю, Тесс.

– Я имею в виду…

Ей показалось наглостью продолжать лежать на постели, поэтому она спустила ноги на пол и села.

– Я имею в виду, я знала его больше года, мы работали рука об руку в тетином книжном магазине. Мы встречались почти полгода. Но я ничего о нем не знала. Либо я не слушала его, либо он ничего не рассказывал. И то и другое, думаю.

– Так чего ты не знала?

– Я не знала, что он сын Фелиции Кэндалл, например. Или что вы были шишкой в Гарварде.

– По-моему, это не так уж важно. К тому же мы уехали в Шарлотсвилл, и Ворон легко мог быть кем-то другим, а не сыном известного скульптора и «гарвардской шишки», выражаясь твоими словами. Слава родителей может испортить ребенка.

– Фелиция сказала, что вы переехали из-за того, что не могли найти счастья в Бостоне.

– Она так сказала? – Крис переставлял птичьи гнезда, хотя Тесс казалось, что они и без того стоят идеально. Затем стал двигать их, словно показывая орнитологическую версию известного карточного фокуса.

– Вы были там широко известны? – спросила она по наитию, повинуясь несуществующему воспоминанию. – Скандально известны?

Крис улыбнулся. Его внешнее сходство с Вороном до сих пор сбивало Тесс с толку. Во многом он был таким, каким, пожалуй, она хотела видеть Ворона – только повзрослевшим.

– Вот видишь, почему мы с Фелицией хотим, чтобы именно ты помогла нам. У тебя превосходная интуиция.

– Не льстите мне, пожалуйста. Просто ответьте на вопрос.

Крис напоминал ребенка, которого заставили прочитать стихотворение наизусть.

– Сейчас трудно представить, но двадцать пять лет назад мы с Фелицией имели скандальную славу, по крайней мере, там, в Бостоне. Сразу хочу заметить, что в те времена порог скандальности был значительно ниже, чем сейчас.

– И что вы такого сделали?

– У нас была интрижка.

Взгляд Тесс будто вопрошал: «И это все?» Крис снова улыбнулся.

– Шокирует, да? Шокирует мысль о том, что когда-то такое могло шокировать. Муж Фелиции был научным руководителем в Гарварде. Я был его лучшим студентом и собирался со временем привезти в альма-матер все крупные известные премии. Я разрабатывал теории, которые могли изменить наш мир. Но вместо этого перевернул свой. Я влюбился.

Он снова поправил птичьи гнезда, но его голос приобрел теплый, мечтательный оттенок. Эта часть истории явно была его любимой.

– Я влюбился, а Фелиция забеременела. Хотя постой… Так можно подумать, будто я тут ни при чем. На самом деле я этого хотел. Она забеременела от меня, потому что я не мог без нее жить. Я думал, она не бросит мужа ради меня, но бросит ради ребенка. Не потому что не любила, просто Фелиция была осторожной, рассудительной женщиной. Она в основном поступала не так, как сама хотела, а так, как от нее ждали.

– Но вам удалось все изменить.

– В конечном итоге да, удалось. Ворон появился на свет до того, как она развелась, и мы так никогда и не поженились официально. К тому же разница в возрасте действительно смущала людей. Мне было двадцать два, а ей тридцать три. Глупо, как возраст может сбивать людей с толку, да?

Тесс, которая порой мучилась из-за шестилетней разницы между ней и сыном Криса, не стала отвечать на этот вопрос.

– А Ворон знал обо всем этом?

– О да, – нахмурился Крис. – Хотя вообще-то он, скорее всего, не знает, что мы не женаты. Мальчишек мало заботят такие вещи, так ведь? Они никогда не просят показать свадебные фотографии. Если бы он спросил, мы бы ему сказали, но я не припомню, чтобы заходила речь. Мы каждый год отмечаем нашу годовщину, только это годовщина не свадьбы, а ночи, когда мы встретились. Тридцатое мая. На вечеринке в День памяти[54]. На Фелиции тогда было бледно-зеленое платье.

Тесс покопалась в памяти, пытаясь найти хотя бы обрывок этой истории. Ворон наверняка должен был хоть что-то рассказывать об этом. Нет, ничего не вспомнила.

– Я ничего об этом не знала, – сказала она, пытаясь придать голосу грустный оттенок, но получился глухой бубнеж. – А Ворон знал, как познакомились мои родители, как они жили. Он знал, какие бары попадают под надзор моего отца – он инспектор в Балтиморе. Он даже знал, чем моя мама занимается в Агентстве национальной безопасности, хотя это вообще-то конфиденциальная информация.

– Она диспетчер, верно? Высокая, как ты, женщина; старается подбирать под одежду самую подходящую обувь из возможной.

Тесс подошла к комоду Ворона, на котором поверх грубой ткани была выставлена детская коллекция фигурок из «Звездных войн».

– Видите? Вы даже знаете, как моя мама одевается. Это уже больше, чем мне известно о Фелиции. А вы еще хотите сказать, что я знаю Ворона.

– Ворон – один из лучших слушателей в мире.

– Он же постоянно болтает, – возразила Тесс.

– Да, болтает. Но при этом никогда не выдает информации о самом себе, верно? Он рассказывает о последней прочитанной книге, о песне, над которой работает, о чем-нибудь необычном, что увидел на улице. Но никогда о себе. Удивительная черта. Он может одурачить кучу людей, заставив их думать, что они с ним близки, хотя на самом деле вовсе нет. Все эти слова, вся его болтовня – это лишь способ держать людей на расстоянии.

– Значит, я права: я по-настоящему никогда его не знала. Я подхожу для поисков еще меньше, чем думала сначала.

Крис поднялся.

– Хочу кое-что тебе показать. Это внизу, в студии Фелиции. Не возражаешь?

Ночь была прохладной, одной из первых настоящих осенних ночей в году. Они смотрели, как изо рта идет пар, когда шли через сад в коттедж, из которого Фелиция материализовалась днем. Крис Рэнсом отпер дверь и включил свет.

– У Ворона здесь была собственная мастерская, – Крис грустно улыбнулся. – Пожалуй, мы были к нему слишком снисходительны.

– Я пойму ваши теории? – вдруг спросила Тесс, запнувшись на мгновение. Ей было неуютно, она испытывала чуть ли не страх перед тем, что Крис Рэнсом решил срочно ей показать. – В смысле, вы же экономист. Вы сможете настолько упростить, что даже такая балда, как я, поймет?

– Если не смогу, в этом будет моя вина, а не твоя. Исходное положение – изобилие.

– Изобилие?

– Сейчас оно достаточное.

Разум Тесс отказался это понимать.

– Все, что я вижу, говорит о том, что мы живем во времена нехватки, что людей слишком много, а ресурсов – слишком мало.

– Что ж, теория изобилия и начинается с того, что меняет представления об уровне «достаточного». Я привел тебя сюда, чтобы показать студию Ворона. Чтобы убедить: ты знаешь его, а он знает тебя.

Он открыл дверь в дальнем конце огромной комнаты, где работала Фелиция. В окна струился лунный свет, и прежде чем Крис зажег свет, Тесс почувствовала присутствие сотен холстов, больших и маленьких. Но когда помещение осветилось, она увидела, что в комнате их не более дюжины, и все они были довольно небольшого размера.

Со всех холстов на нее смотрело собственное лицо.

Это была она – пастелью, тушью, маслом, карандашом. В одежде и без, с косой и с распущенными волосами. На нескольких картинах даже присутствовала Эсски, которая появилась у Тесс уже ближе к концу их отношений. На одной или двух картинах девушка и собака были изображены спящими – тела зеркально отражали друг друга. Тесс смутилась, представив, как Ворон стоял над ними спящими и запоминал каждую деталь, включая грязные белые носки. Единственное, что было на ней.

– До прошлой недели мы не знали, что все это здесь. Мы всегда уважали его личное пространство, но когда он перестал звонить и писать… Мы подумали, можно найти какие-нибудь зацепки.

– Вы же знаете, что я действительно попыталась помириться с ним, – сказала Тесс, чувствуя, как занимает оборонительную позицию. Сама ситуация ошеломляла ее своей пикантностью. Она с отцом своего бывшего рассматривала картины, изображающие ее обнаженной. Никогда не читала Эмили Пост[55], но и без того было понятно, что эта ситуация выходила за рамки.

– Он не хотел повторять все заново. Он сказал, что мы упустили момент, и наверное, был прав.

– Такое случается. Мы с Фелицией – последние, кто станет осуждать пути человеческих сердец. Как там Фолкнер сказал в своей нобелевской речи? «Сердце хочет того, что хочет».

– По-моему, это был Вуди Аллен, на пресс-конференции, посвященной Сун-и[56]. Фолкнер сказал, что конфликты людских сердец – это единственное, о чем стоит писать. – Знание родной литературы все-таки помогает. Не всегда, но часто.

– А я уверен – это единственное, ради чего стоит жить.

Крис Рэнсом взял один из самых маленьких набросков, где Ворон особенно приукрасил обнаженную фигуру: ямочку на подбородке углубил, талию слегка заузил, а ниже убрал все неровности. Зато мышцы ног действительно были ее, как и очертания трицепса. Она много работала над тем, чтобы придать своим рукам такую форму.

Рэнсом изучил картину и задумчиво взглянул на Тесс. Если бы на нее смотрел другой мужчина, она посчитала бы взгляд непристойным и оскорбительным. Но Крис смотрел так, будто она была всего лишь одним из предметов в коллекции сына, собранной за многие годы. Наконечники стрел, камни, фигурки из «Звездных войн», телескоп. Ласточкино гнездо.

– Тесс, мы с Фелицией понимаем, что могли бы нанять кого-нибудь другого. И возможно, нам именно так и стоит поступить. Но между тобой и Вороном кое-что осталось незавершенным. Я не могу подобрать слов, чтобы как-то ее обозначить, но эта связь напоминает путеводную нить. Ты найдешь путь к нему. Или он найдет путь к тебе. Ни один другой частный детектив не сделает этого.

Он достал что-то из кармана.

– Это последняя открытка, которую Ворон прислал нам, перед тем как исчез.

Не фотография, а раскрашенный вручную рисунок – голубые цветы на зеленом поле. «Техасский люпин», сообщала надпись.

На обороте Ворон написал:


Я как будто начинаю все заново. Все не так, как я ожидал, но это ведь не плохо само по себе. Как и говорил папа, я следую традиции и нарушаю закон. ЕВТ. Ворон.


– ЕВТ? – спросила Тесс.

– «Еду в Техас». Так писали у себя на дверях оказавшиеся вне закона, когда уходили на неизведанные земли. «Еду в Техас. Не пытайтесь найти меня, все равно не сможете».

– Да? – Тесс подняла подбородок.

Да, она возьмется.

* * *

На следующий день перед самым отъездом в Теннесси из Абингдона, Виргиния, Тесс позвонила тете Китти. Она звонила по частной линии, зная, что Китти не сможет ответить, так как в это время обычно работает в своем магазине, – а значит, племянница запишет сообщение на автоответчик. Она не хотела объяснять, почему едет. Она просто хотела.

– Это Тесс, – сказала она. – Если Тайнер позвонит, скажи ему, что я двинула в Техас. Позвоню ему вечером, когда пересеку Миссисипи.

Тесс посчитала, что там она будет точно спасена от его гнева. Ширины Миссисипи должно хватить, чтобы его крик не долетел.

У нее была щедрая сумма на повседневные расходы и порядочного размера аванс, «Тойота» и чемодан со всем необходимым.

Менее получаса назад она купила в «Гэп» и «Олд Нэви» вещей на неделю. Спортивная одежда, которую она всегда держала в багажнике вместе со скакалкой и баскетбольным мячом, собака, еженедельник, «Дон Кихот» (привыкла возить эту книгу с собой, полагая, что еще сможет когда-нибудь ее дочитать), «неделька» хлопчатобумажного белья, которое стоило доллар в нефирменном магазине – наверное, потому, что на одной паре вместо «Среда» было написано «Серда».

Этого достаточно. Должно хватить. Крис Рэнсом прав. Представления нужно менять.

Глава 4

На уроках в седьмом классе Тесс слушала не очень внимательно и ожидала, что города в Техасе будут вдруг возникать среди пустынных пыльных прерий и быстро исчезать в зеркалах заднего вида. Но Остин возникал постепенно, начиная со скопления магазинчиков вдоль I-35[57]. А где зеленые поля и голубые цветочки? Что стало с программой благоустройства автомобильных дорог Леди Берд Джонсон?[58] Ее взгляд то и дело натыкался на незнакомые названия сетевых минимаркетов и продуктовых магазинов – «ХЕБ», «Серкл Кей», «Стоп-н-гоу».

Вдобавок пробки были такие, каких она никогда не видела даже в час пик, возвращаясь с работы. «Тойота» покорила холм на I-35, и впереди показались здания Капитолия штата Техас, за ним сверкнула река или озеро, но Монаган не обратила внимания, так как была подавлена и изнурена. О чем она размышляла?

– Тебе не следовало ехать в Техас одной, – пожурила ее Китти, когда Тесс звонила ей ранее в этот день. – Тайнер сильно разозлится, когда узнает об этом. Он уже два раза сюда звонил, спрашивал тебя.

– Я скоро ему перезвоню, – ответила Тесс.

Она находилась в придорожной закусочной в Уэйко, которая, хоть и называлась «Санаторий», специализировалась, судя по всему, на крайне нездоровой пище. Порекомендовал ее заправщик утром на бензоколонке под Далласом. Тесс всосала остатки кофейно-молочного коктейля и дала Эсски последний кусок бургера. Булки было больше, чем котлеты, но собака съела с удовольствием.

– Где собираешься остановиться?

– Наверное, в каком-нибудь дешевеньком мотеле с блохами.

– Ну уж нет. Тебе нужно место, где есть факс, а еще лучше – компьютер. Я знаю в Остине одного хозяина книжного магазина. Думаю, он окажет мне услугу и найдет тебе пристанище. И вообще поможет тебе сориентироваться в городе.

За этими словами последовала странная неловкая пауза, и Китти смущенно засмеялась, что было совершенно на нее не похоже.

– Мы с ним… вместе были на собрании независимых книготорговцев несколько лет назад. Это было в Сан-Антонио.

– Вместе? Что это ты заскромничала? Почему я не слышала об этом приключении раньше?

– Кит – он совсем другой, – вздохнула Китти. – Он держит «Страну кводлингов».

– Что-что?

– Так называется его магазин. Он типа моего, для детей и родителей, только с уклоном в фантастику и с отделом комиксов. «Страна кводлингов». Это из книг о стране Оз.

– А-а, там, где жила добрая волшебница Глинда. Точно. Комиксы и фантастика? – Тесс скорчила гримасу, хотя ее никто не видел, кроме Эсски. – Это про далекий космос, зеленых человечков и мир будущего с непременной монорельсовой дорогой?

– Не будь снобом, – предостерегла ее Китти. – И вообще, я даже не помню, когда в последний раз видела тебя хоть с какой-нибудь книгой в руках.

– Да я уже почти дочитала «Дон Кихота», – возразила Тесс.

Осталось всего пятьсот страниц. Она действительно читала, сидя в «Санатории». Удивительно, что все самое знаменитое в этой книге – ветряные мельницы, погонщики мулов, цирюльник – появилось в самом начале. Хотя, если подумать, вовсе и не так уж удивительно. Возможно, люди просто врут, что прочли книгу до конца.

– Я позвоню Киту сразу после нашего разговора, – сказала Китти. – Только сначала объясню тебе, где находится его магазин.

– Ты что, там была?

– Да-да. В прошлый отпуск.

– Ты же сказала, что поехала в Атланту на собрание книготорговцев.

– Правда? Я так сказала?

Тесс свернула с шоссе и поехала на запад по Шестой улице, где находилось множество остинских клубов. Вот было бы здорово, подумала Тесс, если бы она увидела здесь Ворона, шагающего по тротуару с гитарой в чехле. Так легко и так просто. Но ей никогда не везло. Никогда не получалось прямым путем, все крюками.

«Страна кводлингов» находилась на небольшом холме над Шестой улицей, в паре миль к западу от делового центра. Двухэтажное фиолетовое здание выглядело не так нарядно, как магазин Китти «Сначала женщины и дети», но оно было больше и, как показалось Тесс, очень привлекало. Молодой человек на крыльце приводил в порядок крошащиеся бетонные ступени.

Само собой, молодой. Тесс другого и не ожидала, но на этот раз Китти, кажется, установила личный рекорд. На вид ему было лет девятнадцать. Он выглядел здоровым и крепким, но чересчур простодушным. Ему наверняка нужно было подсказывать все подряд в любой жизненной ситуации – от постели до ванны и далее. Но он не казался жалким, как большинство брошенных любовников Китти. Может, расстояние, да и сам формат скоротечного командировочного романа уберегли его от неизбежного разочарования.

– Тесс? А это, должно быть, Эсски. Хорошая собачка.

Эсски, падкая на комплименты, тут же приникла к его ноге и начала повизгивать, чтобы на нее обратили еще больше внимания.

– Китти по телефону сказала, что ты будешь к обеду. Но, наверное, ты ехала совсем неспеша. Это было почти два часа назад. Я добираюсь из Уэйко меньше чем за полтора.

– Да, я тоже езжу достаточно быстро, когда знаю дорогу, – сказала Тесс и тут же почувствовала себя маленькой двухлетней девочкой. – А тут еще пробки и контрольные радары.

– Радары? Это если идешь больше ста… Давай помогу, – он попытался взять у Тесс сумку с новой одеждой.

– Я сама, – сказала она, отбирая ее.

– Можешь и сама. Но здесь ты гостья. Тебе придется принимать наши любезности, даже если они будут угрожать твоей жизни, – Кит лукаво ухмыльнулся. Она почувствовала, что в его понимание знаменитого южного гостеприимства в том числе входили поздние визиты к приезжим дамочкам, если они к этому расположены. Из всех неотесанных молодчиков Китти этот был самым молодым и самым неотесанным.

– Как ты стал хозяином книжного?

– Вообще-то у меня только комикс-секция, но она лучшая в городе. Я даже победил в опросе читателей в «Кроникл».

– А тебе…

– Что? – сказал он. – Что мне?

Тесс смутилась:

– Ну, сколько лет?

– В апреле будет восемнадцать.

Господи. Да это еще и подсудно.

– И ты встретил Китти…

Он упер руки в боки и посмотрел на нее.

– Значит, любишь ставить прямые вопросы? Или решила поиграть в соцопрос? Это раздражает, чтоб ты знала.

– Понимаешь, Кит, просто я пытаюсь понять, как моя тетя оказалась в отношениях, противоречащих законам даже этого отсталого штата.

– Кит? Я не Кит, я Мори, его сын. Отсталого, говоришь? Насколько я помню, Мэриленд не так давно попал во все новости страны, когда тринадцатилетняя вышла замуж за своего двадцатидевятилетнего сожителя.

Он умолк и позволил себе озорную улыбку.

– Значит, ты подумала, что это я замутил с Китти? Бред. Хотя я бы не возражал против отцовских объедков. У него неплохой вкус.

– Так Кит твой отец?

– Да. Он в магазине здорового питания, покупает что-то для вегетарианской лазаньи.

Взгляд Мори вдруг стал таким же, как у Эсски, когда та смотрела на особенно вкусную еду в духовке.

– Мы не выносим мяса.

– Вегетарианцы в Техасе? Это что, шутка?

Отлично, она проехала такое расстояние до места, знаменитого своими барбекю и фахитами[59], чтобы оказаться в доме, где мясо запрещено.

В переулке с шумом остановился ярко-желтый «Триумф»[60].

– А вот и папа. Я помогу выгрузить продукты, – Мори снова заулыбался и оживился.

Мужчина, который выбрался из машины, оказался коренастым, с большим животом и редеющими волосами. «Должно быть, совсем себя запустил после того, как Китти бросила его», – подумала Тесс. Она знала, что ее тетушку привлекали молоденькие парни вроде Мори, а не толстяки ее возраста, и она расправлялась с ними быстрее, чем Эсски с костями. У Кита было округлое лицо, приятное, но непримечательное. Гены явно передались Мори от длинноногого красавца из маминых объедков, выражаясь его же языком.

– Иди же сюда, – сказал Кит, удерживая пакет с продуктами. Он прижал ее свободной рукой и поцеловал в щеку. – Не хочу показаться фамильярным, но я чуть не стал твоим дядей, знаешь ли.

– О, конечно.

Она никогда о нем не слышала, а он знал лишь ее имя. Пожалуй, справедливо.

– Твоя тетя – прекрасная женщина. Но я представить себе не мог, что перееду в Балтимор и брошу все это. А она то же самое думала по поводу Техаса.

– Угу…

– Но я рад, что нам с ней наконец удалось стать друзьями, хотя было и нелегко. Когда она сегодня позвонила и попросила помочь тебе, счастью не было предела. Жду не дождусь, когда узнаю тебя поближе.

– И я очень рада.

Тесс взяла поводок Эсски и пошла вслед за Китом и Мори в «Страну кводлингов», размышляя, может ли вообще кто-то кого-то близко узнать.

* * *

В Техасе стояла жара. Здесь не было и намека на октябрьскую погоду, обосновавшуюся в среднеатлантических штатах. Тесс по настоянию Кита взяла с собой Мори и направилась в расположенный за Техасским университетом Гайд-парк, старый район на севере города по соседству с местом, где жил Ворон. Она старалась не жаловаться на жару, но кондиционер «Тойоты» приказал долго жить еще в прошлом месяце. В Балтиморе она не придавала этому большого значения и не торопилась его ремонтировать.

– Не представляю, как вы это выдерживаете, – повторила она в пятый или шестой раз, стягивая кожаную куртку, а за ней и джинсовую рубашку, которую носила поверх футболки.

– Что выдерживаем? – спросил Мори. – Поверни здесь. Вот квартал, который ты ищешь.

По адресу, куда родители Ворона весь август отправляли чеки, стоял старинный викторианский дом, в котором было по меньшей мере шесть квартир, если судить по количеству почтовых ящиков. Имена каждый указывал как хотел: одни были напечатаны на старомодной машинке для ярлыков, другие – написаны на листочках бумаги, приклеенных скотчем. Гроувс, Перельман, Лейн, Ганделл, Линтикам. Ни одна из этих фамилий ни о чем не говорила. Она позвонила в пятый номер – квартиру Ворона.

– Нет ответа, – сказала она Мори.

– А ты бы ответила, если бы жила здесь нелегально? Как вчера за ужином сказал папа, квартиры в этом бизнесе никогда не должны простаивать без дела. Вопрос в чем: это хозяин выставил Ворона на улицу или он сам кого-то подселил вместо себя? Попробуем прямо в дверь.

Он начал подниматься по ступеням впереди Тесс, но она обошла его на лестничной площадке и дотянулась до двери пятого номера раньше его.

– Я ищу Ворона, – громко сказала она, когда стук остался без ответа. Монаган слышала крадущиеся шаги к двери и обратно, будто кто-то посмотрел в глазок, но не решился ответить.

– Послушайте, дверь такая тонкая, что я практически чувствую ваше дыхание.

– Вы ошиблись адресом, – раздался голос изнутри. – Никогда о таком не слышал.

– Нет, мы не ошиблись. И мне известна фамилия человека, который здесь проживает официально, и, конечно, это не ваша фамилия, – сказала Тесс, повысив голос. – Мне бы очень не хотелось искать хозяина, чтобы сообщить ему, что здесь живут другие люди.

Блеф возымел действие. Из прихожей вырвался отдающий марихуаной ветерок, когда худощавый мужчина в мешковатых клетчатых штанах открыл дверь. Розоватую кожу усеивали прыщи. Длинные рыжие волосы были небрежно собраны в хвост, а линия волос располагалась на такой высоте надо лбом, что еще чуть-чуть – и ее можно было бы таковой не считать.

– Вы официальное лицо? – спросил он.

– Я частный детектив и ищу человека, который раньше здесь жил. Его зовут Ворон. Ты его знаешь?

– Никогда не слышал ни о каком Вороне.

– Возможно, ты знал Эда или Эдгара.

– Эдди? Да, конечно, немного. В смысле, встречался с ним, когда заселялся. Я дал ему наличными за полгода вперед, а он платит владелице дома. От нашей сделки он выигрывает двадцать пять долларов в месяц. И все довольны, понимаете?

– Двадцать пять долларов – это не так уж много. А почему он не расторг аренду и не переадресовал почту?

Мужчина начинал расслабляться или, возможно, просто был чересчур одурманен, чтобы переживать. Он зевнул, прислонился к дверной стойке, почесал голову веснушчатой рукой.

– Не знаю. Он уехал с девкой, и ему нужен был каждый песо, который он мог достать. Может, он не был уверен, что ему хватит. Мы как бы оставили сделку открытой. Я знаю, что если он объявится здесь до того, как срок его аренды закончится, мне придется впустить его обратно. Мы так договорились.

Уехал с девкой. Оказалось, Тесс нелегко принять эту информацию. Она замешкалась с ответом, но в разговор вклинился Мори:

– Так когда ты в последний раз его видел?

Мужчине понадобилось время.

– В сентябре вроде бы. Не так давно, короче. Он пришел забрать почту. Ее было немного – письмо из Виргинии, на котором он сказал мне написать «Вернуть отправителю». Но он очень внимательно изучил ящик, будто думал, что там может быть что-то еще. Сказал, что на мели, но пообещал оплатить аренду. Надеюсь, он так и сделает. Мне меньше всего хотелось бы потерять это место.

Насколько Тесс могла разглядеть через открытую дверь, терять там было не так уж много. Отремонтировали аппартаменты настолько задешево, насколько оказалось возможным. Перегородки были сделаны чуть ли не из крашеного картона, а кухня жалась в уголке, где плита с двумя конфорками и небольшой холодильник почти не оставляли места ничему другому.

– У тебя есть номер Ворона? То есть Эда.

– Номер? В смысле телефонный?

Он, почесываясь, зашел внутрь и отыскал обрывок бумаги на полу около телефона.

– Кажется, этот.

Тесс посмотрела на номер и сверилась со своим еженедельником.

– Это номер, который был у него здесь, пока его не отключили.

– А, да, наверное. Его недавно отключали, но я подключил обратно.

Он скомкал бумажку и бросил на пол.

– А что это была за девушка, с которой он уехал? – спросил Мори.

Тесс подумала, что позже ему придется объяснить, что они не напарники в расследовании этого дела и что ему не следует вот так вмешиваться в разговор.

– Ты ее знал? Знал, где они жили?

Мужчина опять зевнул. И опять почесался.

– Не-а. Я видел ее всего один раз, когда Эдди заезжал. Симпатичная куколка. Натуральная блондинка с большими голубыми глазами. И на щеках как будто нарисован румянец, но он настоящий, понимаешь, о чем я? Я ее запомнил, потому что она похожа на девчонку из соседнего общежития, только какая-то грустная. На своей волне. Он называл ее леди. Сначала я думал, тут нет ничего такого. Типа «о, миледи». Но, думаю, это могло быть и имя.

– Блондинка, голубые глаза, розовые щеки, грустный взгляд. Еще что-нибудь?

Он потряс головой.

– Не-а. Красивых девушек в Остине полным-полно. Через некоторое время перестаешь обращать внимание. Ну, не замечаешь никаких различий. Как есть слишком много мексиканской еды: сжигает вкусовые соски.

Мори с состраданием кивнул. Тесс была озадачена: она не замечала, чтобы Остин был особо обременен красотой, хотя и обратила внимание, что фигуры здешних людей выглядели вполне подтянутыми и сильно отличались от тех, что она наблюдала у себя.

– Вот мой номер; позвони, пожалуйста, если он еще здесь покажется, – она дала свою карточку, примерно представляя, какая судьба ожидает ее в, с позволения сказать, архивах этой квартиры. – И последнее: знаешь, где он играл?

– Во что?

– Со своей группой. Где они выступали?

– Я даже не знал, что у него есть группа, но мне иногда кажется, что в Остине группа прямо-таки у каждого. Кроме кинозвезд и программистов, – поправился он. – Господи, что натворили проклятые янки!

– Янки? Ворон из Виргинии, а я приехала из Балтимора. Тебе стоило бы хоть изредка брать в руки карту. Мэриленд находится ниже линии Мэйсона – Диксона[61].

– Так ты, выходит, южанка?

Вопрос с подвохом: ни один балтиморец не смог бы на него однозначно ответить. Карта говорит одно, городская архитектура – другое, а расовые отношения – вообще третье. В общем, и да, и нет.

– Просто преподала тебе маленький урок географии.

– А в чем вообще дело? У Эдди какая-то беда? Он показался мне нормальным парнем, но мало ли что.

Тесс проигнорировала его вопросы и задала свой:

– А чем ты вообще занимаешься?

– Я? Студент.

– На вид тебе под тридцатник.

– Вообще-то тридцать пять. Получу диплом к сорока, если опять не выгонят, и на какое-то время уеду в Мексику. Я пару лет поработал в Сан-Мигель-де-Альенде, но сейчас там стало слишком много американского. Подумываю теперь уехать в Мериду, чуть дальше по побережью, на Юкатане. Или в Тулум. А то и еще дальше, до самого Белиза. Не знаю. Как получится.

* * *

– Как получится, – повторила она Мори, когда они сели в машину.

– Что получится? – спросил он. – Куда теперь?

– Я просто повторила его слова. Ему здорово живется. А когда я жила так же, как он, я не понимала, насколько свободна. Я думала лишь о том, что у меня нет работы.

Мори сдвинул у нее перед носом указательный и большой пальцы:

– Еще вот столько, и ты запоешь песню Джони Митчелл[62], хотя ты, скорее всего, об этом не догадываешься.

– Нет, я говорю, что здесь все по-другому. В теплом климате люди более спокойно относятся к своим неудачам, потому что ночевать на улице – это не вопрос жизни и смерти.

– У вас в Балтиморе совсем нет бездомных? – спросил Мори.

– Ладно, мою теорию еще надо доработать.

Но все равно здесь что-то было в погоде, в воде, и это что-то меняло восприятие времени и возможностей. Если Ворон подхватил местную лихорадку, сейчас он мог быть где угодно.

И с кем угодно.

Глава 5

Они решили скоротать время до открытия клубов, вернувшись в «Страну кводлингов». Ранним вечером Тесс устроила себе пробежку вдоль озера Таун-лейк[63] и начала чувствовать очарование Остина. Здесь поклонялись фитнесу, здесь находили свое прибежище все, кто занимался физическими упражнениями. В этом смысле Остин был прямой противоположностью Балтимора, где курящие сигарету за сигаретой водители любили оттеснять с проезжей части бегунов просто ради удовольствия. Этот город подходил ей идеально. Подходил бы, если бы Тесс верила в идеальные соответствия. Благодаря Китти она выросла на настоящих сказках братьев Гримм, где сестры Золушки срезали себе пальцы и пятки, чтобы втиснуть ноги в дурацкую стеклянную туфельку.

На озере было несколько гребцов, и, глядя на них, она вспомнила, что скучает по своей скромной лодчонке. В Балтиморе гребной сезон уже подходил к концу, и, задержись она надолго, упустит лучшие дни. Тесс напомнила себе, что скоро окажется дома. Ведь все оказалось проще, чем мнилось родителям Ворона. Он уехал, чтобы разделить жизнь с женщиной. И скорее всего, отыщется нынче же вечером на Шестой улице. Останется лишь подвести пропажу к телефону-автомату – и дело в шляпе.

Но почему он перестал звонить родителям? Она думала над этим, пока бежала по берегу. И зачем отправлять конверт? Может, Ворон все еще злится на нее и решил разыграть, но для чего заставлять родителей волноваться?

Она пришла к заключению, что беспечность – неотъемлемая черта всех сыновей и дочерей любого возраста. Тесс и сама не связывалась с родителями после приезда и не спешила звонить Тайнеру до позднего вечера. Она набрала лишь тогда, когда точно знала, что попадет на автоответчик. В конце концов, иногда настолько занят, что и поговорить некогда, правда же?

Был одиннадцатый час, когда они прогуливались на север по улице, огибавшей с запада территорию Техасского университета. Мори предложил:

– Не хочешь остановиться перекусить? А то в животе уже бурчит. Тут неподалеку есть хорошее место.

– Вегетарианское? – скептически спросила Тесс.

Она тоже ощущала дискомфорт, но не от голода. Хождение по клубам с фотографиями Ворона наводило на нее уныние. На одном снимке Ворон выглядел таким, каким она его знала, с крашеными дредами, а другим было его новое фото из газеты.

«Вы видели этого человека? Вы видели этого человека?» Никто его не видел.

– Барбекю.

– Барбекю? Я думала, мясо не по твоей части.

– Конечно, но только когда я дома. За его пределами могу есть все, что пожелаю. Главное, почистить зубы перед возвращением. Я могу прийти домой пропахшим марихуаной, но если отец почувствует, что от меня несет бургером, мне конец.

В общем, никто не знал ни Ворона, ни Эдгара, ни Эда, ни Эдди. Они начали с лучших клубов Шестой улицы, где играли знаменитости местного разлива. Мори то и дело рассказывал, как ценятся местные звезды здесь, в городе, приютившем Вилли Нельсона[64], Шон Колвин[65] и многих других людей, о которых Тесс никогда не слышала. Затем они стали расширять круг поиска, пока не дошли до проверки самых унылых баров, где иногда детям разрешали играть в тишине между спортивными трансляциями. Но и там никто не помнил парня по фамилии Рэнсом с похожей на куклу подружкой.

Затем решено было обойти студенческие кабаки, на случай если Ворон со своей группой опустился до того, чтобы играть там за еду.

– Еще можно зайти в «Соник», – предложил Мори. – Возьмем по чили-догу.

Тесс могла смириться с тем, что никто не принимал Ворона на работу, хотя всегда считала «По и белое отребье» нормальной панк-группой, не хуже любой другой. Труднее было поверить в то, что никто его не запомнил – ведь Ворон всегда был таким ярким и живым. Он неизменно производил впечатление.

– То есть вы даже не помните, чтобы он заходил сюда искать работу? – спросила она одного клубного менеджера.

Менеджер был из тех людей, которые никогда не смотрят в глаза, а направляют взгляд куда-то через плечо собеседника, будто ожидая, не появится ли на горизонте кто-нибудь, с кем окажется поинтересней.

– Знаете, сколько в среднем ребят сюда приходит за неделю? Каждый сошедший с междугороднего автобуса думает, что станет следующей звездой Остина. Это место – как Голливуд в сороковых. Все хотят здесь жить.

– Неужели? – усомнилась Тесс. – А я вот не хочу.

Их глаза наконец встретились, и менеджер с насмешкой произнес:

– Так говорите, как будто можете.

Мори ждал ее ответа.

– Так что скажешь?

– По поводу?

– Барбекю или чили-доги? «Рубиз» прямо здесь, в верхней части Прогона, если ты не против чуть-чуть пройтись.

– Какого еще Прогона?

– Это Гвадалупе-стрит, та самая, что сейчас у тебя под ногами. Кстати, не желаешь посмотреть что-нибудь в кампусе? Там можно срезать, если хочешь, и повесить объявление.

Тесс взглянула на электрические столбы на Гвадалупе-стрит, обклеенные объявлениями так усердно, что казались сделанными из папье-маше.

– Нет, пожалуй, не стоит.

– А просто посмотреть? Увидеть башню?

– Башню?

– Чарльз Уитмен, детка. – Глаза Мори засверкали. – Перебил кучу людей, и они лежали прямо тут! На этом самом месте![66]

– Надо же, как интересно, – ответила Тесс.

И все же она понимала, почему Мори находил эту историю столь захватывающей – ведь к нему это не имело никакого отношения. Парадоксальным образом именно недостаток опыта часто делает людей бесчувственными. Она подумала, не рассказать ли что-нибудь из того, что она видела в прошлом году. О парочке, расстрелянной в постели. О теле, найденном в канаве. О машине, выплывшей из тумана, чтобы отправить молодого парня в лучшую жизнь. Все, с позволения сказать, реалити-шоу мира не помогут узнать, каково это – находиться рядом в момент, когда обрывается жизнь, когда чья-то душа покидает тело и уходит в другой мир. Но Мори был лишь счастливым красавцем-мальчишкой, который зарабатывал на жизнь, продавая комиксы. Его даже отдаленно не интересовала реальность, и это – парадоксальным же образом – делало его необыкновенно приятным собеседником.

Пока они одолевали Прогон, Тесс продолжала всматриваться в лица музыкантов и клубных дельцов. Девушка играла на скрипке, и, задержавшись около нее, пешеходы погружались в атмосферу классической музыки; она даже не взглянула, когда монеты упали в открытый футляр. Они прошли мимо рынка под открытым небом, где торговали посудой и простенькими украшениями, мимо магазина для школьников, переполненного бело-оранжевыми[67] канцелярскими принадлежностями. На крышке мусорного бака сидел парень и играл на бонго.

Этот парень был знаком Тесс. Что ж, пусть с опозданием, но прекрасный момент чистой и несомненной удачи наконец наступил и для нее.

– Гэри!

Ему понадобилась секунда, чтобы понять, что его окликнули. Слишком много скрытого подтекста виделось в тех эмоциях, которые шквалом сменили друг друга на лице: замешательство, мгновенная радость от того, что в чужом краю обнаружилось знакомое лицо, и в конце концов недовольство и угрюмость.

– Тесс Монаган. Вот уж не думал.

– Аналогично.

– Так что?

– Может, ты мне скажешь? Ищу Ворона.

– Удачи, – он подобрал ноги и слез с бака. – Не видел этого говнюка уже несколько недель.

– А что с «По и белым отребьем»?

– Мертвее, чем сам Эдгар По. Название не прижилось. Мы пару раз выступили, в основном на бесплатных фестах, но потом кто-то позвонил в «Кроникл» и пожаловался. «Группа откровенно расистская в своем допущении, что другим культурам не свойственны должные стандарты нормативного поведения». Это написали в письме в редакцию. «Нормативное поведение». Наверно, надо сменить название на это.

– Что за бред?

– Да насчет названия это я так просто, а письмо-то и в самом деле было. Добро пожаловать в Техас.

– Так что, группа распалась? И куда все подевались? Где Ворон?

– Ворон сам бросил группу. Он сказал, что будет двигаться в новом направлении, и в буквальном, и в творческом смысле. На самом деле все из-за нее.

Опять эта загадочная спутница Ворона.

– Блондинка? Похожа на фарфоровую куклу?

– Да, блондинка, но насчет куклы не знаю, – ответил Гэри, растирая подбородок, точно пытался стимулировать рост клочковатой козлиной бородки. – Если ты не имеешь в виду Чаки из ужастиков[68]. Натянула нас, как Йоко Оно битлов, по самое не балуйся. Ворон встретил ее, и с тех пор я, кажется, больше не видел его прежним. Он резко захотел заниматься всякой околоиндейской фигней. Даже спросил меня, не могу ли я научиться играть на аккордеоне. Я ответил, чтобы он затолкал дерьмо в стиле Лоренса Велка[69] себе в задницу.

– Когда это случилось?

– Летом, по-моему. Хотя и сейчас лето, чего уж там. Помню, было жарко. Да здесь было жарко с самого начала, как только мы приехали в мае! Может, в июле или августе случилось. Не знаю. Не очень давно, короче. Остальные уехали обратно в Балтимор. Я подумал, что стоит попробовать остаться в Остине. Здесь, например, зимой-то получше, верно? – он оправдывался и походил на попрошайку. – Уж и лето закончилось, а я еще не попробовал пропаренных крабов.

У Тесс не было времени, особенно на грезы о морепродуктах.

– Где Ворон сейчас? У него новая группа? Как зовут блондинку?

– Не знаю полного имени. Называла себя Эмми – только одно чертово имя, как у Мадонны. Она выступала под именем «Голландка», когда мы ее повстречали. Но у нее был дом в Хилл-Кантри, они с Вороном там иногда зависали. Сказала, что Остин теперь не годится для работы, и он поверил. Верил в любой бред, что она несла.

– Где это, Хилл-Кантри?

– К западу от Остина, довольно большая область. Родина Линдона Джонсона, – вставил Мори. – Нужно бы узнать поточнее, прежде чем ехать.

Гэри уставился на Мори так, словно молодой техасец был причиной всех бед, приключившихся с ним в Штате Одинокой Звезды.

– А то я не знаю. Не тупой. Что-то на «Б».

– Бёрне? – спросила Тесс, вспомнив марку на присланном ей конверте.

– Не-а, но что-то около того. Бинго? Боффо? Бланко! Он в Бланко, ясно? Или где-то там. Я запомнил благодаря «Белому альбому»[70]. Но мне кажется, город называется как-то типа Ту-Систерс[71].

Тесс все еще была озадачена, но Мори с улыбкой кивнул:

– Это уже что-то. Твин-Систерс[72] – это довольно маленькое местечко, и незнакомец там должен быть на виду.

Две удачи за пятнадцать минут – встреча с Гэри и зацепка. Тесс оставалось надеяться, что удача не покинет ее и в дальнейшем.

– Хорошо, отправлюсь туда завтра.

– А как же насчет ужина? – жалобно спросил Мори.

– Да, давай, ты выбираешь.

– Барбекю? Чили-дог? Барбекю.

– Здесь его отлично готовят, – с завистью проворчал Гэри.

Мори внимательно посмотрел на грустного барабанщика. На нем была футболка «Искусственного жемчуга Менкена»[73] с отрезанными рукавами, а руки выглядели худыми и обгоревшими. Он недавно подстригся, но это лишь привлекало внимание к белой полосе на ярко-красной шее.

– Хочешь с нами? Я угощаю, потому что ненавижу слышать, как кому-то плохо живется в моем городе. На самом деле у нас тут как в Эдеме.

– Ага, только в этом Эдеме уже побывали змея и девка с яблоком, так что меня вышвырнули, – сказал Гэри. – Но от барбекю, пожалуй, не откажусь.

* * *

В округе Бланко оказалось не так уж много белого. Холмы коричневые, кое-где на них серые скалы, шоссе – черное, а безоблачное небо – такое голубое, что Тесс даже испытала странный приступ клаустрофобии и ей почудилось, будто все вокруг накрыли гигантской оболочкой. Она ехала и думала, что может находиться в пути бесконечно долго, не имея цели.

Она чувствовала облегчение, оказавшись одна, лишь в компании Эсски. Добиться одиночества было нелегко. Мори, предчувствуя наступление развязки, порывался поехать с ней, но она хотела встретиться с Вороном один на один. Проницательный Кит поручил Мори присмотреть за магазином, пока он съездит по делам. Мори помрачнел и сидел у прилавка, притворяясь, что читает новый комикс. Таким Тесс его и оставила.

Столица округа являла собой небольшую группу строений, начинавшуюся после знака ораничения скорости. Тесс, которая до сих пор представляла себе старый и дикий Техас, ожидала увидеть пыльную главную улицу, окруженную зданиями девятнадцатого века с верандами и, возможно, даже салунами. Она проехала город менее чем за пять минут, а еще через пять – увидела дансинг и круглосуточный минимаркет, в сумме, похоже, дававшие Твин-Систерс.

Лучезарная и дружелюбная девушка за прилавком выглядела слишком счастливой для сотрудницы здешнего магазинчика. Именно такого человека Тесс и надеялась найти – сплетницу, которая сует нос в чужие дела и старается разговорить каждого проходящего мимо незнакомца. К кассовому аппарату была приклеена фотография парня в футбольной форме.

– Как вам денек? – спросила девушка высоким и восторженным голосом, напоминая своим видом большого щенка, отпущенного с поводка.

– Отлично, просто отлично, – ответила Тесс.

Опыт подсказывал ей, что приступать к делу нужно не напрямик. Люди больше доверяют, если не производить впечатления слишком сильной сконцентрированности на чем-либо. Она взяла колу и попыталась найти среди нездоровой пищи какую-нибудь ее сугубо местную разновидность. Увы, уже и здесь американская действительность стала невыносимо однообразной. Ее любимых батончиков «Голденбергс пинат чуз», «Пятое авеню» и «Кларк Бар» не было, как и местных аналогов.

– Вы ищете что-нибудь конкретное? – поинтересовалась продавщица.

– Некоторым образом. Мне нужно кое-что такое, чего я не пробовала раньше.

Глаза девушки расширились, точно она услышала что-то странное, нарушающее привычный ход вещей.

– Я сладости имею в виду, – объяснила Тесс. – Зачем тогда путешествовать, если все везде одинаковое?

– Вот, возле кассы у нас мексиканские конфетки, пралине и другие. Есть похожие на мексиканский флаг, – девушка взяла нечто напоминающее кусок плавленого монолитного сахара в красную, зеленую и белую полоску. Красный выгорел: конфета явно пролежала на солнце очень долгое время.

– Вместо колы можете взять «Биг Ред».

– А какой у нее вкус?

– Честно? – девушка огляделась по сторонам, убедившись, что никто ее не слышит. – Как перемолотые ластики. Зато местного производства.

– Думаю, обойдусь все-таки колой. И «лунный пирог»[74] возьму. Дома мне такого не съесть.

– Правда? Неужели есть место, где не продают «лунный пирог»? Вот это да!

Йи-ха! Истинно ковбойский буквализм! Если бы эта девушка увидела дворовый бассейн, она наверняка назвала бы его «цементным прудом». Но Тесс держала рот на замке и положила деньги на кассу.

– Жизнь тут, наверное, совсем спокойная?

– Ага. Говорят, часто ездят кинозвезды, но я никого такого не видела. Конечно, они все собираются ближе к Фредериксбергу, но и здесь кто-нибудь вполне бы мог оказаться. Поли Шор[75], например.

Тесс засмеялась. В девушке, похоже, есть искорка остроумия. Может, она когда-нибудь уедет из Твин-Систерс, если ее не обрюхатит футболист.

– Между прочим, я как раз еду из Фредериксберга, искала там кое-кого, – сказала Тесс, доставая две фотографии. – Не кинозвезда, но, глядишь, узнать можно.

– Да, знаю его, – ответила девушка, указывая на фото, которое Тесс про себя называла «фотографией Эда». – Он заходил сюда в прошлом месяце и покупал продукты прямо перед тем, как началась учеба. Я это запомнила, потому что летом работала в более раннюю смену. Он жил у Барреттов.

– А Эмми Барретт – молодая девушка со светлыми волосами?

– О, нет’м, – Тесс не слыхала более короткого варианта обращения «мэм». – Но я знаю девушку, о которой вы говорите. Ее я тоже видела, но она сидела в машине.

– И как она выглядела? – Сыщица надеялась получить более определенное описание, чем «куколка» или «Йоко Оно».

– Светлые волосы, как вы сказали. Большие глаза, или они казались большими, потому что лицо у нее худое и миниатюрное. Честно говоря, она выглядела так, будто недоедает.

Могло ли в жизни Ворона быть несколько блондинок? Тесс не могла понять, какой вариант ей больше по душе: этот или если бы он путешествовал с хамелеоншей, которую каждый видит по-своему.

– А машину ты не запомнила?

– Да’м. У них была настоящая «Вольво», но он так осторожно считал деньги… не был уверен, скорее всего, что ему хватит на продукты и бензин.

Ворон ехал на «Вольво», взятой у родителей, с наклейками частных школ времен своей обеспеченной юности.

– Могу сказать, он был вежлив. Большинство проезжающих по этой трассе не так приятны.

«Ну да, ну да, еще один выпад в сторону янки», – подумала Тесс и спросила вслух:

– А что насчет Барреттов? Можешь сказать, как к ним проехать?

Глаза девушки, и без того яркие, теперь засияли от оживления.

– Он что, в беде?

– Вовсе нет, – заверила ее Тесс. – Меня наняли, чтобы найти его, потому что его ждет огромный куш. Он единственный наследник крупного… Ладно, мне не стоит говорить об этом.

– Вот это да! Ладно, тогда я думаю, ему не повредит, если я расскажу вам, как добраться до Барреттов. Правда, я их уже, наверное, месяц с лишним не видела. Давайте нарисую. Вы знаете, где находится Рэнч-роуд? Мощеная улица, но не такая неровная, как кажется. И она не на всех картах.

Еще несколько минут щебетания, и Тесс покинула магазин с нарисованной картой и вторым «лунным пирогом». По словам продавщицы, пожилая чета Барреттов из Сан-Антонио занимала домик по выходным. Через двадцать минут она свернула в вымощенный камнем проезд. В конце длинной дорожки стоял небольшой дом из ракушечника. Машины поблизости не было – ни «Вольво», ни какой-либо еще.

Но он здесь бывал. Она не сомневалась в услышанном. И что более важно, она доверяла своим ощущениям, а те говорили ей, что он здесь бывал.

Тесс пошла по дорожке и подергала за ручку двери. Заперто. Обошла дом – во дворе оказалось небольшое патио с бассейном и видом на холмы. Хилл-Кантри[76] – теперь она поняла, почему это место так называется. Здесь действительно было красиво – бесконечные виды пологих холмов, голубое небо, восемьдесят градусов[77] даже в октябрьскую пору. Портили пейзаж разве что кривые и чахлые деревья, что наклонялись к земле, как больные старушки. Частью это были пеканы – Тесс видела на ветвях орехи. Но другие оказались для нее загадкой. Тополя? Мори болтал о каких-то деревьях, когда они ехали по Остину, но она не особо прислушивалась к его лекции о местных достопримечательностях.

Задняя дверь оказалась тоже заперта. Тесс вернулась в «Тойоту» и взяла стеклорез из старомодной корзины для пикника в багажнике. У нее было достаточно приспособлений, необходимых в ремесле, – пистолет, отмычка (с которой она управлялась далеко не виртуозно) и любимчик – маленький стеклорез. Она удалила кусок стекла, похвалив саму себя за аккуратность, дотянулась до ручки и отперла дверь.

Дом выглядел так, будто в нем никогда не жили. Хотя нет, он выглядел так, как если бы кто-то хотел, чтобы он выглядел, будто в нем никогда не жили. Это важное отличие. Мебель накрыта, посуда спрятана, мусорное ведро пусто, в старомодном холодильнике – ничего, кроме льда в контейнерах и на стенках. В чулане лишь пыльные консервные банки со свининой, фасолью и зеленой кукурузой. Но Тесс была уверена, что здесь жили, причем совсем недавно.

Она открыла шкафчик под раковиной, нашла там гаечный ключ и сняла трубу. За свою жизнь она уронила в слив столько серег, что уже давно научилась делать это быстро и эффективно. Там нашлось ожидаемое – несколько кусочков мякоти, смытых, сгнивших и отвратительно пахнущих, но свидетельствующих о том, что не так давно здесь кто-то был.

Тесс обошла все помещения небольшого домика в надежде найти еще какие-нибудь зацепки. Дома, в которых живут только по выходным, вообще странные: они стерильны, даже если их не готовят к сдаче в аренду. Где-то в потоке сознания всплыла строка из любимого рассказа: что-то о секретах летних домиков, которые не станет хранить ни один настоящий дом. Она не только не могла найти здесь следов Ворона, но даже не могла выяснить что-либо о хозяевах. Видимо, они богаты, раз владеют таким домом. Пусть он и далек от роскоши и напыщенности. Кажется печальным и одиноким, забытым и лишенным заботы.

Монаган вышла из дома, стерев отпечатки со всех поверхностей, к которым прикасалась, и забрав инструменты. Что же теперь? Она снова взглянула на открывшийся вид. Солнце садилось за холмы, тени становились фиолетовыми. В пурпурном свете в рощице она заметила навес, который вроде как превратили в домик у бассейна.

Она подошла к нему и потянула за ручку старой деревянной двери. Заело. Возможно, разбухла от многолетних сырости и жары. Дернула сильнее; дверь резко прянула, чуть не сбив ее с ног.

Что не удалось двери, сделал запах. Тесс упала на колени, подкошенная рвотным позывом. Внутри оказалось кое-что похлеще морковных очисток: разложившееся тело в новеньких джинсах и саржевой футболке, с зияющей дырой в груди и с напрочь снесенным лицом, точно кто-то хотел убить этого человека дважды.

Глава 6

Шериф держал у лица Тесс металлическую корзину для канцелярского мусора. За время, проведенное в его кабинете, ее тошнило уже третий раз, и вежливость шерифа иссякала на глазах, а под ней проступала жесткость его характера. Первые два раза, когда Тесс стало плохо, он помог ей выйти и проводил в женский туалет, оставив снаружи у двери секретаря. Но теперь всем этим деликатностям пришел конец.

– Это все? – спросил шериф Коларик.

– Наверное. Я сегодня мало ела.

– Да уж, нужно быть благодарным судьбе за маленькие радости.

Он думал, это будет смешно, но ожидаемого эффекта не получилось. Шериф был молод, лет тридцать пять или около того. Может, даже моложе. Блестящие черные волосы, более блестящие, чем обод его фуражки. Голубые глаза тоже казались слишком яркими. Среднего роста и телосложения, не похожий ни на один из канонических типов техасских шерифов, к которым Тесс приучила поп-культура – вроде пузатого деревенщины или Гэри Купера[78]. Лицо загорелое: солнце оставило свои следы даже в уголках глаз и рта. На переносице глубокая складка, будто полицейский слишком часто жмурился; пока Тесс находилась в кабинете, складка, казалось, стала еще глубже и шире.

– Расскажите мне еще раз, что привело вас в дом Барреттов, – произнес он тоном, который, похоже, искренне считал дружелюбным.

– Я же уже все рассказала. Я заблудилась и остановилась, чтобы спросить дорогу.

– Это что же вы, с самого Балтимора дорогу спрашивали? Представляю себе.

Он посмотрел на лицензию частного детектива, лежавшую на столе рядом с ее мобильным телефоном и вещами из кошелька, в том числе карточку «Нордстрома»[79] – относительно свежее звено в цепи, составляющей ее индивидуальность. Этой осенью Джеки убедила ее начать делать макияж, затащив в бутик «MAC»[80] и купив самую темную помаду, которая когда-либо была у Тесс. «Парамаунт». Она редко ей пользовалась, но всегда хотела знать, что та лежит в сумочке на случай, если вдруг понадобится как запасная. Маленький черный тюбик катался по столу шерифа. Эсски спала в углу, не впечатленная событиями этого дня, несмотря на то, что шериф грозился отвести ее в ближайший госпиталь и сделать рентген. Он рассказал Тесс, что люди часто провозят контрабанду в собаках. Монаган парировала, предположив, что для таких дел, наверное, используют более упитанных животных, а не таких, которым можно без труда пересчитать все ребра.

– Тереза Монаган, – произнес шериф. Он от души нажал на последний слог, но что-то в его улыбке подсказывало: он знает, где правильно делать ударение. – Что привело вас в наши края, мисс Монаган?

– Отпуск.

– Вы, должно быть, весьма успешны. Большинству тех, кто работает на себя, не удается устраивать себе отпуск. Уж я-то знаю. Сам когда-то вот так же.

Тесс сделала вид, будто этот факт ее очень заинтересовал, а он явно именно этого и ожидал. Что в Балтиморе, что в Бланко, и в барах, и за их пределами мужчины хотели говорить только о себе.

– Правда? И чем же вы занимались?

– Я основал компанию по разработке программного обеспечения, а потом продал ее за приличные деньги. Я миллионер, и не только на бумаге. Переехал сюда в надежде на спокойную жизнь, но она наскучила уже через полтора месяца, и я стал шерифом. Потратил сто тысяч долларов на свою кампанию и выиграл лишь потому, что предыдущий шериф умер за день до выборов. Это случилось шесть лет назад. Теперь меня здесь полюбили. В прошлый раз переизбрали шестьюдесятью процентами голосов.

Он склонился над столом ближе к Тесс и сложил руки, будто молится.

– Видите ли, меня полюбили за то, что я не терплю вранья от приезжих. Новообращенные, как вам известно, – самые яростные апологеты. Я новенький, и я ненавижу приезжих куда сильнее, чем те, чьи семьи поколениями живут в Хилл-Кантри.

Намек понят: с ним нельзя обходиться как с местным деревенщиной и не стоит даже думать задерживаться здесь надолго.

– Давайте переформулирую: вы уверены, что проводите здесь отпуск? Или в моем округе происходит что-то, о чем я должен знать, что-то, что заставило частного детектива проделать весь этот путь? И что связано с этим разложившимся парнем, которого вы нашли?

Против ее воли перед внутренним взором снова промелькнул невыносимо яркий образ тела под навесом, без лица и с большой дырой в груди. Если это Ворон, ее работа здесь окончена. Именно от этой мысли ее вырвало в первый раз. Она опять схватила корзину, на всякий случай.

– Я хотел бы получить ответ, мисс Монаган.

Но сердцем она чувствовала, что это не Ворон. Смерть и гниение до неузнаваемости изменили тело, но тело, найденное ею под навесом, явно не его. Ноги тоньше и короче, джинсы подвернуты над новенькими ковбойскими сапогами. Даже если бы Ворон решил стать истинным техасцем, он не смог бы найти пару столь длинных джинсов, чтобы ему пришлось их подворачивать. К тому же сапоги были безвкусными и кричащими. Ковбой Ворон предпочел бы что-нибудь более аутентичное.

– Мисс Монаган? – шериф Коларик вручил ей бумажную салфетку, чтобы она вытерла лицо, но было видно, что он уже теряет терпение. – Вы собираетесь отвечать?

И все равно Ворон был там, она в этом не сомневалась. Только вот шерифу об этом знать не надо.

– Я в отпуске. Искала короткий путь к ранчо Линдона Джонсона и заблудилась.

– Вы думаете задобрить меня именем Линдона Джонсона? Я республиканец[81], – шериф произнес это так, словно каждый обязан знать о его политической ориентации.

Разбогатевший на программном обеспечении миллионер, который подался в шерифы, – об этом наверняка писали в национальных газетах. Тесс призадумалась, есть ли в мире место, где чудаки и эксцентрики предоставлены самим себе и находятся вне пределов досягаемости СМИ.

– Послушайте, если вы мне не верите, позвоните Мартину Таллу. Это детектив убойного отдела в Балтиморе. Он может за меня поручиться.

– И он может подтвердить, что вы здесь проводите отпуск и ищете ранчо Линдона Джонсона, да? Должно быть, детектив хорошо вас знает, раз ему известны такие подробности вашего маршрута.

– Нет, я имею в виду, он может подтвердить, что мне можно доверять. На самом деле… – она попыталась изобразить победную улыбку, но осознала, что это не самое уместное выражение в данных обстоятельствах, – мы с Мартином тоже познакомились благодаря мертвецу.

Шериф Коларик открыл ее помаду.

– Темновата, – прокомментировал он. – Это другое мертвое тело, которое вы нашли, тоже находилось на территории частного владения в миле от трассы? Видите ли, незаконное проникновение, не говоря уже об убийстве, у нас рассматривается судом, мэм. Марианна Барретт Коньерс нечасто заглядывает сюда из Сан-Антонио, поэтому мы стараемся хорошенько присматривать за ее собственностью. Она прекрасная женщина.

– Я заблудилась и остановилась, чтобы спросить дорогу, – повторила Тесс. – Когда поняла, что в доме никого нет, обошла прилегающую территорию, просто потому, что она была очень ухоженной. А что касается парня в домике у бассейна, то на ветру его трудно было не учуять.

– Сегодня едва ли чувствуется хотя бы легкий ветерок, мисс Монаган. Вы уверены, что не искали что-нибудь другое? Может быть, маленький сувенир на память из «отпуска»?

– Ветерок даже не понадобился, ведь, как вы сказали, он уже разложился. – Она округлила глаза в надежде принять невинный вид за счет этого. – Должно быть, он пролежал там долгое время, как вы считаете?

– Вы все знаете о ваших трупах, мисс Монаган.

Она учуяла расставленную ловушку, несмотря на мягкую интонацию шерифа.

– Не особо. Просто «Убойного отдела»[82] насмотрелась. – А потом, будто незначительное дополнение: – Его снимали в Балтиморе, прямо в моем районе.

– Так себе сериал. Как и все сериалы про полицейских. Хотя мне нравился Чак Норрис в «Техасском рейнджере». Один раз его снимали в Керрвилле. На самом деле Норрис очень мелкий, впрочем, как и большинство актеров.

Шериф показал, какой Чак Норрис мелкий, чуть разведя большой и указательный пальцы.

– Ну, не знаю, – сказала Тесс. – Некоторые актеры из «Убойного отдела» довольно высокие.

Разговор получался идиотским, но безопасным. Впрочем, каждая проведенная тут минута давала все больше возможностей болтливой продавщице рассказать кому-нибудь о пытливой янки, которая искала местные сладости и молодого брюнета и добилась информации о доме Барреттов.

Шерифу тоже, вероятно, не терпелось вернуться к работе.

– Так, значит, вы нашли тело, которое, как вам стало понятно по запаху – потому что слишком много смотрите телевизор, – лежит уже долгое время. А затем позвонили в 911 с мобильного. Как вас вообще угораздило? Может, вы провозите наркотики через мой округ?

– Балтиморский наркорынок не обращается в Техас за поставками.

– Ну да, там у вас все на крэке сидят, верно?

Каждым своим словом он глумился. Тесс понимала, что шериф играл свою роль и устанавливал стереотипы то так, то этак, как ему нравилось. Сейчас он шутил и пытался проверить, поняла ли она его шутку.

– Ага, почти. Хотя сейчас героин возвращается. Это похоже на конкуренцию между кока-колой и пепси.

Он открыл ящик стола, немного в нем порылся и вытянул упаковку жвачки «Дентин», затем развернул ее и взял подушечку.

– Но даже несмотря на мобильный в кармане, вы зашли в дом, чтобы проверить, есть ли там работающий телефон. Я вас правильно понял? А вы заметили, что на задней двери вырезан кусок стекла?

– Конечно, заметила.

Тесс чувствовала, что он пытается к чему-то ее подвести, к чему-то нежелательному для нее. Она признала, что заходила в дом, – на случай, если там остался какой-нибудь ее след, но не была настолько глупа, чтобы признать, что вырезала стекло, чтобы туда проникнуть. Она выпрямилась, отведя плечи назад и придав своей футболке «Кафе Хон»[83] форму, которую считала наиболее выгодной. Это была единственная футболка, привезенная из дома, когда она еще думала, что едет в Шарлотсвилл ненадолго, с одной ночевкой. Такие футболки они купили вместе с Вороном, и утром она надела свою, считая, что это напомнит ему о времени, которое они провели вместе. Она была совершенно уверена, что найдет его за день.

– И вы не воспользовались собственным мобильным телефоном потому, что…

– У меня очень дорогой роуминг.

– Ага. А вот что мне еще интересно: кто же вырезал стекло?

Тесс подумала, могла ли она оставить там отпечатки. Нужен ли ему ордер, чтобы открыть ее багажник? После увиденного ей все же хватило сил хорошенько спрятать инструменты в запасной шине. Там же лежал и пистолет – она все еще не знала наверняка, действительна ли ее лицензия на ношение оружия на территории Техаса.

– Кто вырезал стекло, мисс Монаган? Ну, вы же знаете.

– Нет, я не знаю.

– Тогда как вы думаете, кто? Если рассуждать логически?

– Может, мертвый парень?

Шериф притворился, что думает над ее ответом.

– Хорошо, попробую представить. Этот парень попытался проникнуть в дом, но кто-то другой проходил мимо, застрелил его и спрятал под навесом. Или, может быть, миссис Коньерс в один из уик-эндов приехала из Сан-Антонио и застрелила незнакомца, а потом забыла поставить меня в известность.

Тесс тошнило так долго, что она уже начинала привыкать. Она испугалась: вдруг желудок так и будет скакать и трястись всю оставшуюся жизнь.

– Я думала, там живут Барретты.

– Неужели? – ухмыльнулся он, думая, что наконец поймал ее. – Кто это вам сказал?

– Вы. Помните? Вы спросили, что я делала в доме Барреттов.

Шериф сделал каменное лицо, но тело не было столь же послушным. Грудь, казалось, вот-вот разорвется, и он потер большой палец об указательный, словно подцепляя футболку Тесс, чтобы сорвать с соблазнительных округлостей.

– Барретт – девичья фамилия. Барреттов давно и хорошо знают в этом округе. Да и во всем Техасе они известны испокон веков.

– Это сколько? Тридцать, сорок лет?

Конечно, среди предков Тесс, живших до двадцатого века, не было таких, кто снискал большой славы, но шериф об этом не знал.

– Техас был независимой республикой в 1836 году.

– Да, – согласилась Тесс. – Вы отделились от Мексики, чтобы заиметь рабов, правильно?

Шерифа не удивили ее познания в истории Техаса.

– Вот что. Парень не был убит у Барреттов. Там нет ни крови, ни вообще последствий выстрела. Вы же знаете, понимаете: если стрелять человеку в лицо из ружья, повсюду должны остаться кусочки мозгов и тому подобные следы.

Он поднял корзину, но Тесс потрясла головой. Больше ничего не осталось. Но «лунный пирог», пусть он и ничем не провинился, теперь, скорее всего, навсегда был вычеркнут из ее рациона.

– То есть его убили где-то в другом месте, может быть, даже не в моем округе, а мне оставили, чтобы я все прибрал. А это выводит из себя.

– Понимаю.

– У вас есть какие-нибудь догадки насчет личности парня?

– Нет, – ответила она, надеясь, что это правда.

– Значит, вы не стали рыться у него в карманах, – шериф широко улыбнулся, а Тесс плотно сжала рот: рвотный рефлекс снова проснулся. Но в итоге она лишь потрясла головой и сглотнула.

– Хорошо, учитывая состояние тела, мы отправим его судмедэксперту. Судя по документам, его звали Том Дарден, и он недавно побывал в тюрьме штата в Хантсвилле. Сам из Сан-Антонио. Копы оттуда говорят, что у него там был один давний приятель по имени Лейлен Уикс, с которым они одновременно откинулись.

Шериф наклонился к ней, снова сложив руки как для молитвы и пытаясь принять вид доброжелательный и обеспокоенный. Но этот делец готов был в любой момент сбросить маску техасского мужичины. Тесс смотрела на него, не двигаясь, решив, что станет говорить только в случае необходимости.

– Видите ли, если у вас с собой оказался стеклорез и вы воспользовались им, чтобы зайти в дом, после того как нашли беднягу Тома, это уже не просто проникновение со взломом. Мы могли бы назвать это смягчающим обстоятельством.

Его слова ничуть не успокоили Тесс. Зачем бросаться юридическими терминами, не судебное же заседание.

– Я вот что подумала, – неожиданно сказала она.

Шериф улыбнулся.

– Может, это у дружка был стеклорез. С которым, как вам сказали копы из Сан-Антонио, он находился, когда они вышли из тюрьмы.

– Лейлен и Том не были ворами. Как мне сообщили, эти ребята скорее пробили бы стекло кулаками – с преогромным удовольствием.

– Люди же меняются в тюрьме. В этом и заключается ее смысл, так ведь?

– Вы меня спрашиваете или утверждаете?

Она встретилась с ним взглядом.

– Просто размышляю. Это же законно?

– Смотря о чем.

– Вот, например: у вас нет никаких причин держать меня здесь, а я уже хочу уйти. Если только не хотите задержать меня и предъявить обвинение. В таком случае я хотела бы позвонить адвокату.

– Зачем же мне предъявлять вам обвинение?

– Не знаю. Но я думаю над этим уже почти два часа, пока вы держите меня здесь. Я запуталась. Ладно, я вторглась во владение Барнсов. Выпишите штраф, я оплачу.

– Барреттов.

– Я нашла мертвое тело и вызвала полицию и шерифа. Наверное, действительно ни одно хорошее дело не остается безнаказанным.

– Вы знали Тома Дардена или Лейлена Уикса, мисс Мо́наган?

Шериф больше не тратил время на то, чтобы коверкать ее фамилию, и перестал растягивать слова, начав говорить внятно и отрывисто.

– Вы из тех девушек, которым нравятся плохие парни? Вы зависали с этими двумя и поняли, что чересчур увлеклись? Потому что они были слишком плохими. Они делали вещи, о которых вы не желали знать.

– Я провела в Техасе менее семидесяти двух часов и еще не успела завести новых друзей.

Она встала и взяла упаковку «Дентина», оставленную полицейским на столе.

– Я остановилась у друзей моей тети в Остине, и там начнут беспокоиться обо мне. Так что если вы не против…

– Мне нужен ваш номер в Остине, – сказал шериф. – И домашний в Балтиморе тоже.

– Конечно, – сказала Тесс и дала ему свой домашний номер.

Пусть пообщается с ее механической инкарнацией. А если он позвонит на номер Кита, тот ответит, что она вернулась в Балтимор. Именно об этом она собиралась попросить. Ее работа завершена, и она едет домой по живописной дороге, растягивая путь в тысячу шестьсот миль на несколько дней. Пусть шериф обзванивает дорожные посты в каждом штате между Техасом и Мэрилендом. Ее не найдут, потому что она останется здесь.

Пытаясь вытащить из нее информацию, коп-миллионер сам открыл путь для дальнейшего расследования. Дом Барреттов с разлагающимся телом преступника, последнее место, где побывал Ворон, принадлежал Марианне Барретт Коньерс из Сан-Антонио. Если верить указателям, которые она видела днем в Остине, до города было всего восемьдесят миль.

В крайнем случае хоть посмотрит вживую на Аламо.

Глава 7

Дежурный отеля «Марриотт» в центре Сан-Антонио, бросив быстрый взгляд на Тесс, подошедшую в мятой футболке с расплетающейся косой, объявил, что мест нет. Присутствие Эсски, вероятно, не пошло на пользу, но собака скулила так жалостно, что хозяйка не смогла оставить ее в машине.

– Нет мест. Нигде, – сказал он, демонстрируя зубы в восхитительной улыбке. Симпатичный молодой латиноамериканец. Тесс всегда считала таких привлекательными, наверное, потому, что они были большой редкостью в Балтиморе. Но этот мужчина со всем своим обаянием казался отчужденным и обезличенным, как стена без выступов.

– Где-то же должен быть номер, – сказала она.

Трасса, ведущая в город, оказалась длинной красной лентой из табличек с надписью «Нет мест». Поэтому она доехала аж до центра города, предположив, что в больших и дорогих отелях больше шансов найти свободные комнаты. Этот был третий.

– Сожалею, но «Лас Посадас» в этом году рано начались.

– «Лас Посадас»?

– Ну да, «Постоялые дворы», если по-английски. В декабре у нас проходит воспроизведение истории Марии и Иосифа. Дети ходят из отеля в отель вдоль набережной и получают отказы. В конце концов им выдают горячий шоколад в последнем отеле. Вот и вы сейчас как эти декабрьские дети. У меня только конфеты, извините.

Он пододвинул по стойке блюдо, полное шоколадных конфет и леденцов в ярких обертках.

Тесс вздохнула и, ненавидя себя за это, обратилась к силам, которыми наделена каждая в меру привлекательная женщина в возрасте от тринадцати лет до самой старости. Ее глаза округлились, голос стал слаще, а чашка кофе, изображенная на футболке «Кафе Хон», слегка натянулась.

– Вы точно больше ничего не можете для меня сделать?

– О, я многое мог бы сделать, – любезно ответил он, ничуть не проявив интереса. – Но найти свободный номер для этого не могу.

Поняв, что сделать оскорбленный вид было бы лицемерием – ведь она сама ввела мяч в игру, – Тесс облокотилась на стойку, стараясь не завыть в голос. Долгий день, насыщенный невероятными событиями, давал о себе знать. Всего-то нужно было найти место, чтобы поспать. Нормальный номер с обслуживанием, где она смогла бы принять душ и включить «CNN» на полную громкость в надежде, что телевизор заглушит звуки ночи и картины этого дня.

– А в чем вообще дело? – спросила она. Постаралась добавить своему голосу печали, но получилось слишком жалостно. – Почему все отели забиты?

Служащий немного смягчился, будто только и ждал, когда она прекратит терроризировать его и вешать лапшу на уши.

– В районе проходит медицинская конференция, а через неделю начнется праздник в честь Дня всех усопших. В центре города найти свободный номер невозможно. Особенно в такой компании, – сказал он, указывая подбородком на Эсски. Собака подошла и поднялась на задние лапы у стойки рядом с Тесс, точно собиралась обратиться к менеджеру. Но вместо этого взяла конфету.

– Не станет есть, – сказал служащий. Но, по-видимому, собак он любил больше, чем людей. Погладил Эсски по голове и почесал за ушами, напевая ей что-то по-испански.

– Она ест даже угольные брикеты, – сказала Тесс. – Слушайте, хоть где-нибудь я могу найти номер? Необязательно в центре. Просто место с телефоном и кроватью, чистое и безопасное.

Эсски отхаркнула погрызенный кусочек красной конфеты. Корица, догадалась Тесс. Собака не любила пряности.

– Насколько широки рамки ваших стандартов чистоты и безопасности? – спросил служащий, ища что-нибудь, чем можно было вытереть розоватые слюни со стойки. – Я знаю место минутах в пятнадцати отсюда, на Бродвее за парком. Могу даже позвонить туда, чтобы убедиться, что они предложат вам что-нибудь.

– Прекрасно, – сказала Тесс. – Как это место называется?

– «Ла Касита». Только сразу договаривайтесь на посуточную оплату. Так будет намного выгоднее.

– Чем понедельная?

Он подавил смешок.

– Чем почасовая.

* * *

По утрам, в отличие от ночей, в мотеле «Ла Касита» было тихо. Тесс проснулась от звуков местной программы новостей, которая шла по единственному работающему каналу. Телевизор был прикреплен болтами к столику на случай, если кто-нибудь решит позариться на пятнадцатилетний «Самсунг» без пульта.

Тесс поднялась с кровати и натянула свежую одежду, почувствовав странное удовольствие от того, как мало вещей ее окружало: одежда, зубная щетка, «Дон Кихот». Судя по надписи на трусах, наступила пятница. Скоро придется покупать «Вулайт»[84] и закидывать одежду в прачечный аппарат.

Для мотеля, куда приводят проституток, «Ла Касита» была не так плоха – такой себе юго-западный аналог того места на 40-м шоссе, где Тесс побывала меньше двух недель назад. Забавно, но ей казалось, что с тех пор минуло уже несколько месяцев, причем минуло в обратную сторону. Она приоткрыла дверь номера 103, и теплая техасская осень показалась ей удивительно похожей на лето, которое окружало ее тогда.

– Здесь на улицах безопасно? – спросила она пожилую вьетнамку, сидевшую в регистратуре за стеклянным щитом и выдававшую ключи в обмен на деньги.

– Очень, очень безопасно, – ответила миссис Нгуен. – Даже в парке. Крис Марру с Пятого канала так сказал. Отсюда вы можете пойти к реке или пойти в зоопарк, покататься на электрических машинках над деревьями.

– Звучит неплохо.

Миссис Нгуен погрозила пальцем через свое пуленепробиваемое стекло.

– Но не говорите с незнакомцами, плохими парнями, которые приглашают прокатиться и выпить пива. Они нехорошие. Совсем нехорошие. Они плохо делают девушкам, которые едут с ними. Крис Марру так сказал.

Тесс не знала местного оракула, но благодаря предостережению миссис Нгуен почувствовала его заботу. Она отправилась на Бродвей, чтобы узнать нужные координаты и погулять по парку. Район «Ла Каситы» не являлся неблагополучным, но сам не знал, каким же он в таком случае является и к чему стремится. Здесь располагались дешевые национальные рестораны, знакомые сетевые фастфуды, несколько престижных антикварных магазинов, прокат книг и магазин одежды, открытый Селеной, молодой мексиканоамериканской певицей, убитой президентом собственного фан-клуба несколько лет назад. Возможно, в Балтимор Тесс вернется с расшитой блестками блузкой.

Пройдя пару кварталов, она увидела большое здание музея в глубине улицы. На табличке было написано «Музей естественной истории Уитта». Подойдя к нему, они с Эсски очутились в тенистом переулке, параллельном Бродвею, на самом краю парка. Зоопарк, должно быть, находился где-то неподалеку – ночью она слышала львиный рык. По крайней мере, она надеялась, что он был львиным. И вроде бы там еще была река. Если она похожа на озеро в Остине, можно взять напрокат лодку-одиночку. Тесс скучала по гребле, она чувствовала, что ей не достает движения.

Но река Сан-Антонио оказалась узким, вялым каналом, маловодным и даже меньшим по площади, чем балтиморские воды.

– Думала, в Техасе все должно быть больше, – с иронией сообщила она Эсски. Ей хотелось бегать и прыгать через скакалку с тех пор, как она приехала в Сан-Антонио. Она осмотрела дорогу и обнаружила длинный крутой холм в форме амфитеатра, рядом с садом в японском стиле.

Смешно, но она думала о пробежке, вместо того чтобы помнить: она уже в бегах. Нужно было позвонить Китти или ее автоответчику и оставить подробные инструкции на случай, если позвонит шериф. Кит и так сыграл бы свою роль вполне искренне, ведь он действительно думал, что она сейчас на пути в Балтимор.

Перед самым парком, на улице Малберри, она остановилась у магазинчика и купила себе завтрак – большую чашку кофе, пинту апельсинового сока и инжирное печенье – и немного сухого собачьего корма и печенки для Эсски, а еще перекидной атлас. Ей вдруг пришло в голову, что она уже почти пять дней не ела бейглов[85], и этот простой факт заставил ее всецело ощутить, как нарушилось течение ее жизни.

Вернувшись в унылый мотель «Ла Касита», они с Эсски растянулись на цветастом синтетическом покрывале и стали жевать печенье. Тесс еще и листала телефонную книгу. Та оказалась толще, чем она ожидала, но ей все равно без особого труда удалось найти нужный номер. Марианна Барретт Коньерс жила на улице Аргайл. Ни имени мужа, ни инициала, указывающего на замужество, не было. Частному детективу не могло не понравиться, что получить информацию о женщине оказалось так легко. Но сама она ни за что не допустила бы, чтобы ее домашний номер оказался в телефонной книге. Подобно многим, чья работа была связана с вмешательством в частную жизнь других людей, она тщательно охраняла собственные данные.

– Неужели люди не знают, как легко их найти? – спросила она у Эсски. Собака, казалось, мгновение размышляла над этим, а затем ткнула Тесс носом, требуя выдать очередное печенье. Тесс вместо этого порадовала ее кусочком печенки.

– Многие люди, – поправила себя Тесс. – Но не тот, которого мы ищем.

В самом деле, найти Марианну Барретт Коньерс было не так легко. Судя по карте, ее дом находился где-то в извилистой сети улиц в районе Аламо-Хайтс. Но Тесс то и дело попадала на длинную узкую дорогу вдоль поймы, которая уводила ее из одного квартала в другой, очень похожий, только не на нужной стороне. С третьего раза она нашла нужный дом.

Он выглядел застенчивым, если такое слово применимо к дому мягкого оливкового цвета. Будь его фасад всего на тон темнее, его было бы совсем трудно заметить среди окружающих деревьев. «Не обращайте на меня внимания, – шептал дом. – Проезжайте и оставьте меня в покое».

Дверь открыла горничная в серой униформе, крошечная мексиканка с веником в руке. Она посмотрела на Тесс, будто та была куском грязи, который нужно было замести как можно скорее.

– Вы хотите видеть миссис Коньерс? Зачем? Вы кто? Вы с ней знакомы? Вряд ли. Чего вам нужно?

Горничная едва доставала Тесс до ключицы, но все равно лучше было отойти от нее на расстояние руки – а лучше метлы.

– Это по поводу случившегося в ее загородном доме, – сказала она, когда у горничной наконец иссяк запас воздуха. Она предположила, что шериф Коларик уже успел сюда позвонить, и ей не нужно углубляться в ужасные подробности.

– Там кто-то был. Она знает. Она тут ни при чем. До свидания. Нам ничего не нужно.

Горничная начала закрывать перед Тесс дверь, но та выставила ногу. Она не хотела перегибать палку, но и не собиралась уходить, не использовав все возможности.

– И все же я хотела бы еще кое-что… обсудить, – Тесс пыталась выдать себя за официальное лицо, при этом не называясь. – Это я обнаружила тело.

– Да неужели? – горничной стало интересно, но лишь на мгновение. – И что?

Откуда-то из дома донесся голос:

– Ладно, Долорес, впусти ее. Пожалуй, я смогу выдержать двух посетителей за день.

Горничная с неохотой открыла дверь, чтобы Тесс вошла, и проследила за тем, чтобы вытерла ноги. Тесс подумала, как аккуратно и профессионально она выглядит в своей узкой, по щиколотку, юбке в голубую клетку и простой белой футболке. Она даже подобрала волосы и одолжила у миссис Нгуен утюг. Но недовольный взгляд Долорес заставил ее почувствовать себя перепачканной неряхой.

Светло-персиковые стены холла ничто не украшало, но в небольшом кабинете, куда препроводили Монаган, видно, взорвалась среди мебели лавка отвратительных сувениров. Тесс не могла понять, зачем такая богатая дама, как Марианна Барретт Коньерс, забила свой дом столь безвкусными и жуткими вещами. Устроить в нем настоящую галерею смерти и гниения было явным перебором.

Скелет в натуральную величину в костюме конца девятнадцатого века, словно прогуливающийся со скелетом собаки и сжимающий в зубах сигару, а рядом – дама в корсете. Несколько скелетов смотрели с гравюр, а на книжных полках размещалось еще больше их костлявых собратьев: скелеты мексиканского ансамбля мариачи[86]; скелеты невесты и жениха; скелет, неистово печатающий, сидя за столом, чьи ватные волосы стояли дыбом, а вместо шеи была пружинка.

Однако все они были еще не самыми зловещими экспонатами. Яркое солнце прокралось в угол, где возвышался нарядный керамический собор, и Тесс заметила самое ужасное. Это была плоскогрудая русалка – с крыльями, растущими из костлявых лопаток, и лицом, застывшим в крике, почти как на известной картине Мунка. Тесс подумала, что если бы в ее доме стояла такая вещь, ей постоянно снились бы кошмары.

– Вам нравится моя la sirena?[87] – спросила женщина, сидящая в кресле у окна.

Школьный испанский Тесс тут не мог помочь, но смысл был очевиден.

– Похоже, ее нельзя отнести ни к рыбам, ни к птицам, верно?

Тесс села на резной сосновый стул. Хоть мебель тут нормальная.

– Интересно. Да и все вещи здесь очень… интересны.

– О, я коллекционирую уже много лет.

Тесс едва различала черты ее лица: в комнате было темно из-за окружавших дом деревьев. На столике у кресла женщины стоял стакан с водой, а на коленях лежала книга, но Тесс было непонятно, как в такой темноте можно прочитать хоть слово.

– Меня зовут Марианна Барретт Коньерс, – сообщила женщина на случай, если Тесс не знала, к кому пришла.

– Я Тесс Монаган. Вчера я нашла тело в вашем загородном доме.

– Да.

Что «да»? Да, ты Тесс Монаган? Да, ты нашла тело? Да, у меня есть загородный домик?

– Шерифу я сказала, что заблудилась. Однако это не совсем так.

– Да, – на этот раз с чуть меньшим выражением, скорее вопросительно.

– Я кое-кого ищу. Человека, который останавливался в вашем загородном доме.

Хозяйка просто кивнула в ответ на эту информацию и сделала длинный глоток из своего стакана. Марианне Барретт Коньерс было, наверное, под пятьдесят, не намного больше, чем Китти, но выглядела она значительно старше. Из своего небогатого опыта Тесс было известно, что обеспеченные женщины знали, как выглядеть молодыми и как выглядеть старыми, и лишь немногие чувствовали себя комфортно в среднем возрасте. Они старались казаться резвыми и наивными с небольшой помощью пластической хирургии или же выбирали прижизненное мумифицирование. Волнистые волосы миссис Коньерс были жестко заколоты, а макияж нанесен мастерски, причем это касалось не только губной помады и туши для ресниц, но и всего остального от крема-основы до карандаша для бровей. Однако вопреки всем усилиям эту женщину с ее грубыми чертами, словно набросанными начерно, можно было назвать скорее недурной, чем милой.

– Вы кого-то искали, – повторила она, будто размышляя над словами Тесс, – но не сказали об этом шерифу.

– Именно.

– Почему?

Тесс понадобилась лишь секунда, чтобы выдать правдоподобную ложь, но ей показалось, что Марианна заметила задержку:

– Мои отношения с клиентами носят конфиденциальный характер.

– Юрист?

– Нет, но работаю на юриста.

– Частный детектив.

– Да.

– Не местная.

– Да.

– Похоже на игру, – сказала Марианна, закрывая книгу и подпирая подбородок рукой. – Двадцать вопросов. Сколько у меня осталось?

– Что, если мы поменяемся ролями и я задам вам несколько вопросов? В вашем доме этим летом были гости?

– Очевидно же: был один. Джентльмен в домике у бассейна.

Она улыбнулась, весьма довольная шуткой.

– Приглашенные гости.

– Не уверена.

– Звучит в самом деле неуверенно.

Что бы ни забавляло Марианну в этом разговоре сначала, теперь это пропало – так же быстро, как и появилось. Ей стало скучно и неинтересно.

– У крестницы есть ключи, она может приходить туда, когда захочет. Поэтому и другие могут. Я не была там несколько лет, и детей у меня нет.

– Ваша крестница – молодая блондинка по имени Эмми, которая иногда пользуется прозвищем Голландка?

Тесс решила не упоминать остальные детали вроде противоречивых описаний фарфоровых кукол, психичек и анорексичных бродяг.

– Голландка, – Марианна улыбнулась. – Она много лет так не называлась.

– Под ним она выступала в Остине.

– Ах да, музыка… На самом деле ее зовут Эмили Штерн. Эмми для домашних. А почему вы ее ищете? Что… В Остине что-то случилось?

– Я ищу не ее. Я никогда ее не видела.

Тесс достала фотографию Ворона, самую позднюю – вырезку с надписью «В большой беде».

– Я разыскиваю этого мужчину. Последнее, что мне известно – он был с ней в Твин-Систерс.

Марианна мельком взглянула на фото.

– А ищете вы его из-за того, что здесь написано. «В большой беде».

– Отчасти. Его родители ничего о нем не слышали более месяца и очень переживают.

– Родители всегда переживают.

– По-моему, вы сказали, что у вас нет детей.

– Зато у меня есть родители. Или вы думаете, я из яйца вылупилась? – Тесс задела ее за живое. – Даже у Афины были родители, несмотря на то что она вышла из головы отца полностью готовой. Это вот Афродита, богиня любви, появилась из океана безо всякого объяснения. Ее и надо было бояться, скажу я вам. У меня были родители, и в свое время я заставила их здорово понервничать. И вот я здесь, взрослая женщина, и моя жизнь настолько спокойна и скучна, что нельзя представить даже в самых смелых фантазиях. А они живут в доме престарелых. С уходом. Превосходный двусмысленный термин. Будто кто-то в конце жизни может взять и не уйти.

Тесс попыталась вернуть разговор в нужное русло.

– Этот молодой человек… Его родители имеют основания беспокоиться. Он никогда не терял с ними связь на столь долгий срок.

– Жаль, я не слушала своих родителей, – пробормотала Марианна, протягивая руку к толстой стопке газет, лежавшей на стеллаже из кожи и дерева, стоявшем недалеко от кресла. Она пролистала их, особенно обращая внимание на раздел афиш, которые каждая газета печатает по уик-эндам. Тесс мельком увидела упоминание Дня всех усопших, из-за которого, как сказал служащий из «Мэрриотт», были забиты все отели. Марианна отложила газету и продолжила перебирать, дойдя почти до низа стопки, пока наконец не нашла то, что искала.

– Все зависит от контекста, правда же? Мисс… Как вас, милая?

– Тесс Монаган.

– Откуда вы, кстати? Не могу понять по акценту.

До этого Тесс понятия не имела, что у нее есть акцент. Она уж точно не растягивала «о» и не поступала вольно с «r», как типичные балтиморцы. Да и речь Марианны не была по-техасски медленной. До сих пор здесь никто еще не говорил так, как, по мнению Тесс, должны были разговаривать техасцы.

– Из Балтимора.

– Я поняла, что не с юго-запада, еще до того, как вы начали говорить – по реакции на моих друзей, – она указала на ухмыляющиеся скелеты. – Вам они не очень-то понравились, это очевидно. Даже моя русалочка.

Тесс постаралась не содрогнуться от вида ужасной русалки.

– Она не так уж плоха.

– Все зависит от контекста, – повторила Марианна. – Эти работы заставляют вас думать о Хеллоуине и прочих жутких вещах, но на самом деле они чудесны и милы, если понимаешь мексиканские традиции. И даже жизнеутверждающи.

«Как скажешь», – подумала Тесс, но в ответ лишь вежливо кивнула.

– Вы увидели фотографию вашего друга с надписью «В большой беде» и посчитали, что так оно и есть.

Марианна продолжала просматривать газеты. Наконец она остановилась и вытянула руку. Тесс поняла, что она просит дать ей фотографию Ворона. Марианна взяла ее и положила перед собой на газетную страницу. Затем повернула, чтобы сыщица тоже увидела. Когда убрала, все сразу стало ясно.

Вырезка, которую Тесс все это время носила с собой, оказалась кусочком пазла. Ворон стоял с тремя другими людьми, и это явно был снимок из рекламной фотосессии группы. Слова «в большой беде» оказались частью заголовка «“МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА В БОЛЬШОЙ БЕДЕ” СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ “У ПРИМО”». Справа от Ворона стояла блондинка с большими глазами и короткой стрижкой. Ее многочисленные личности на фотографии было не различить, но она явно была хорошенькой. Даже красивой.

– Это Эмми, конечно.

– Разумеется, – Тесс дотронулась указательным пальцем до изображения девушки, будто это могло помочь ей узнать, кто она и где она. – Они называли ее Голландкой потому, что она похожа на мальчика с банок «Шервин-Уильямс»?[88]

– С банок? – Марианна рассмеялась. Это был короткий и не слишком заразительный смех – смех женщины, которая старалась держать себя в руках. – О, нет, и даже не потому, что она голландского происхождения. Штерны ведь на самом деле имеют немецкие корни. Их семья живет в Сан-Антонио почти так же давно, как и моя. Просто семейная кухарка, Пилар, называла ее герцогиней, когда она была маленькой, потому что Эмми держалась очень покровительственно; потом мы прозвище сократили[89]. Помню, ей и двух не было, а она уже любила командовать и пыталась всем указывать, что делать. Пилар ей говорила: «Пока не стала герцогиней, будешь слушаться меня».

Она рассмеялась так, словно вспомнила самую смешную шутку всех времен. Тесс казалось, что смеется Марианна слишком долго и громко. Смех звучал нарочито, искусственно, как у пьяной старшеклассницы.

– Я не поняла, – призналась Тесс. – Пока не стала?..

– Ах, вы же не в курсе! В Сан-Антонио каждую весну проходит праздник, фиеста, и орден Аламо составляет из девушек какой-нибудь царственный двор. Есть королева, принцесса, а все остальные – герцогини. Мы с Лолли становились герцогинями почти тридцать лет назад. Но Эмми оказалась принцессой. Двора Грандиозных Иллюзий, кажется… или Арабских Грез. Каких-то грез или иллюзий, в общем. Ее наряд отдадут в Музей Уитта.

Если б уже не знала про музей, Тесс вообще ничего не поняла бы. Грандиозные иллюзии, герцогини, принцессы?

– А кто такая Лолли?

– Мать Эмми. Это она ее избаловала. Да и не только она. Сначала Лолли, потом ее двоюродный брат Гас, который воспитывал ее, когда Лолли умерла. Пилар была единственной, кто по-настоящему воспитывал девочку.

– Как умерла мать Эмми?

Тесс не хотела, чтобы вопрос прозвучал слишком холодно и грубо, но вышло именно так.

– Несчастный случай, – сухо ответила Марианна. – Авария. Бедняжка. Оба родителя умерли, когда ей не было и трех лет, притом отца она вообще не знала. Лолли сбежала с ним из колледжа в последний год учебы и вернулась в Сан-Антонио через шесть недель; свадьбу признали недействительной, а Эмми уже сидела в животе. Он был из Эль-Пасо, из хорошей семьи, но очень беспечный. Погиб на охоте. – Марианна нахмурилась. – Я никогда не могла представить, как они жили бы с Лолли дальше, если бы этого не случилось, я даже не могла об этом думать. Он же был таким незрелым, безрассудным. Она назвала его своей последней ошибкой. Как и всех своих парней. Последняя ошибка.

– Сколько ей теперь?

– Эмми? – Марианна замешкалась, будто ей нужно было время, чтобы сосчитать. – Двадцать три. Она начала распоряжаться своим имуществом пять лет назад. Гас, конечно, хотел отправить ее в колледж, но она и слышать об этом не хотела. Мечтает стать певицей. У нее талант. Крупная звукозаписывающая компания пыталась заключить с ней контракт, когда ей было семнадцать, но Гас не дал своего согласия. Наверное, это было началом конца их отношений, а потом у них произошла ссора, когда ей исполнилось восемнадцать и она отказалась поступать в колледж. Зато теперь выглядит счастливой. Катается из Остина в Сан-Антонио и обратно и меняет группы и стили чуть ли не каждый месяц, мне кажется. Она очень предана своему делу, но совершенно не обеспокоена коммерческим успехом.

«Пожалуй, быть честным свободным художником не так уж трудно, когда есть солидное наследство», – подумала Тесс.

– Значит, сейчас она в группе Ворона?

– Ворона? Ах, твоего друга. Похоже. Ты же видела фотографию. Хотя она меняет группы и названия так же часто, как переодевается. «Маленькая девочка в большой беде» – воплощение прошлого месяца. Кто знает, как она теперь назвалась?

– Вы знали, что они с Вороном жили в вашем домике этим летом?

– Нет. Как я уже сказала, она может приходить и уходить, когда хочет.

– Вы сообщили шерифу, что у нее есть ключ и она могла там бывать?

– А зачем мне было это сообщать?

– Ведь в вашем доме убит человек.

– Шериф сказал, что человек убит где-то в другом месте, – поправила Марианна. – Просто совпадение, мисс Монаган, очередная ситуация, в которой все зависит от контекста. Вы думаете, что оба события имеют связь, потому что они связаны у вас в голове. Старая история о семи слепцах, каждый из которых пытается описать слона, ощупав только его часть.

Тесс взяла газету из рук Марианны.

– Они выступают где-нибудь сегодня?

– Не знаю. Я сохранила газету только из-за фотографии Эмми, но ей уже месяц, как видите. Впрочем, не припоминаю, чтобы видела их в свежих. – Она нахмурила брови и содрогнулась: – Ненавижу это название. Надеюсь, она его уже поменяла.

– Чем оно вам не нравится?

– Она взяла его из газетного заголовка, старого, еще тех времен, когда местных газет было намного больше, причем многие из них были цветными. Она посчитала, что заголовок смешной. А я думаю, нельзя шутить над людским несчастьем.

«Странное суеверие для человека, сидящего в комнате, полной скелетов», – подумала Тесс.

– Голландка Эмми и Ворон – понятно, что они вместе играют, но, может быть, они… совсем вместе?

– Ты спрашиваешь меня, состоят ли они в романтической связи? Не знаю. Эмми не доверяет мне свои секреты по этой части. И вообще никому их не доверяет. Она всегда была очень скрытной.

– А сами вы как думаете?

– О чем?

Улыбка Марианны стала чуть ли не безжалостной, и Тесс почувствовала себя мышью, терзаемой кошачьими когтями. Женщина явно хотела заставить ее облечь ситуацию в слова, столкнуть с реальностью, которой, как теперь начинала понимать Монаган, она с самого начала боялась.

– Они любят друг друга?

– Надеюсь, – произнесла Марианна с необыкновенной страстью. – Очень надеюсь.

Глава 8

«У Примо», бар, в котором Ворон играл в последнее время, был заведением местного уровня, но таким дрянным и безликим, что мог бы запросто стать частью национальной сети. В той части Балтимора, где жила Тесс, хватало подобных унылых местечек, где оттягиваться следовало с особой осторожностью, а запах антибактериальных моющих средств преребивал густой пивной дух, который должен держаться в любом баре. Здесь даже «тематические ночи» оказались теми же самыми: дамская, ночь мамбо, ямайская, ночь Суперкубка, сигар, двух шотов по цене одного, бесплатных «Маргарит»[90].

Конечно, ничем эти ночи друг от друга не отличались. Такие бары предназначены для «Поколения “по фиг”», у представителей которого Тесс была сиделкой в юные годы. Теперь они достигли совершеннолетия – или, как многие «У Примо», приобрели фальшивые документы, признающие их совершеннолетними, – и не умели ничего, кроме как глазеть, жаловаться и в подходящий момент повторять шутки из модных ситкомов. «Молодежь», – презрительно подумала Тесс, разглядывая угрюмую толпу.

– Менеджер здесь? – спросила она у бармена. Тот насвистывал, чтобы хоть как-то развлекать себя во время работы. Он подмигнул и вульгарно улыбнулся, а потом указал на ближайшую дверь.

– Там, – сказал бармен. – Но если хотите заслужить его расположение, надеюсь, у вас в сумке есть немного сырого мяса.

Мужчина, зажатый столом в крошечном кабинете, оказался невероятно огромным: фунтов триста[91], а то и больше. Он не встал, когда Тесс вошла, – но она была благодарна ему за невежливость, так как не могла перестать думать, что стол лишь едва удерживает лавину плоти, а если мужчина встанет, огромный живот накроет ее с головой.

– Да, они здесь играли, – сказал он, едва взглянув на страницу из газеты Марианны Барретт Коньерс. На грязный розовый шнурок была прицеплена табличка с именем, которым он не позаботился представиться: Дон Кляйншмидт. – Но сейчас уже нет.

– Плохо выступали?

– Да нет, хорошо – для тех, кого устраивает деваха, что поет песни, которые никто не слышал и под которые невозможно танцевать. Все девчонки хотят нынче стать новой гребаной Фионой Эппл[92]. Но мало кому нужен чертов «Лилит Фейр»[93], да еще еженощно. Бабская музыка не привлекает парней, а выпивку-то покупают именно они. Если бы я захотел продавать клюквенный сок, торговал бы «Снэппл»[94].

Кляйншмидт зажег сигарету и стал искать, куда стряхнуть пепел. Ярко-оранжевая пепельница стояла на полке, висевшей на стене справа от него. Он мог бы достать ее, если бы потянулся. Но Кляйншмидт посчитал, что это слишком далеко и не стоит того. Поэтому он стряхнул пепел в полупустой стакан с кока-колой и спрятал сигарету под стол, словно испугавшись, что Тесс попросит затянуться. Примижимистость была, видимо, его основным инстинктом, унаследованным в борьбе за выживание. Он вырос до таких размеров явно не потому, что любил делиться.

– Мне нужны группы, которые будут играть каверы, танцевальные мелодии, – продолжил он. – Старые темы вроде «Wooly-Bully»[95], «Louie Louie»[96] и любую ерунду, которую сейчас крутят по радио. Если лидер – девчонка, пусть она хоть все время копирует Аланис[97], главное, чтобы похоже выходило. Люди приходят сюда, чтобы услышать музыку, которую уже слышали, и поесть то, что уже ели. Новое они получают в другом месте. Понимаешь? Понимаешь?

Тесс понимала.

– А эта группа, «Маленькая девочка в большой беде», так не умела…

– Не хотела. Сказали, что если бы им хотелось играть всякое дерьмо, они бы пошли туда, где за него дороже платят. И отчалили. Звездуны хреновы.

– Девчонка оказалась с характером?

– Нет, парень. – Он указал зубчатым, желтым от никотина ногтем на лицо Ворона. – Быстрый Эдди. Ему не нравилось, как я разговариваю с девчонкой. Не только я, кто угодно. Мелкий ревнивый болван. Один раз вообще чуть не подрался с посетителем. Если хочешь знать правду, именно тогда все и закончилось. Мы могли бы преодолеть творческие разногласия, но избиения посетителей я не терплю.

Должно быть, пацифист Ворон чувствовал себя настоящим сэром Галахадом[98], когда пытался произвести впечатление на девушку.

– Выступали они еще где-нибудь в городе, не знаете?

Кляйншмидт ухмыльнулся, присосавшись к сигарете, и снова спрятал ту под стол. Рот у него был мелкий, но губы полные, как розовый бутон, и неуместно умилительные. Казалось, он съел маленького мальчика, который теперь заперт в куче жира, только рот торчит наружу. Это же дискриминация людей с лишними кило, отчитала сама себя Тесс. Кляйншмидт в любом случае отвратителен, независимо от массы.

– Что ты готова дать за информацию? – спросил он.

Сейчас можно было легко всучить ему двадцатку, а то и пятьдесят баксов. Суточные Тесс предусматривали кое-какие расходы, в том числе нерегулярные взятки. Но ей жутко не нравилась мысль хоть что-нибудь дать этому типу.

– Как насчет такого: я не стану возвращаться сюда вечером, чтобы помочь полиции вышвыривать отсюда детей? Что вы готовы за это дать?

Кляйншмидт пожал плечами и затянулся.

– Я не могу разглядывать каждое удостоверение под лупой. Университет Тринити на Сент-Мэри-стрит – наш хлеб с маслом. Нужно проявлять гибкость. Именно поэтому я продержался на этом месте пятнадцать лет, пока все остальные заведения накрывались медным тазом.

– Я жду, – сказала Тесс.

Он присосался к сигарете, как присасываются к коктейльной трубочке, когда на дне стакана остается лишь пара капель.

– В последний раз я слышал, что они играют в «Морге».

– В «Морге»?

Сначала дом ужасов Марианны, теперь это. Тесс начинала думать, что Сан-Антонио помешан на смерти.

– Нет, не в настоящем морге. В газетном архиве[99]. Застройщик купил по дешевке старое здание «Сан-Антонио Сан», думая сделать из него небольшой торговый центр. Внизу магазины, а на верхних этажах офисы. Но не нашлось подходящих арендаторов. Поэтому сейчас там пять музыкальных клубов. Внизу один большой зал для звездных исполнителей и еще много маленьких, которые легко изменить под то время, по которому народ ностальгирует в данный момент.

– В смысле изменить?

– В том и прелесть – декора минимум. Развесь несколько газетных страниц – и будет совсем другая эра. Например, диско, семидесятые – «Уотергейт», Никсон уходит в отставку и т. д. и т. п. Восьмидесятые? Крах биржи восемьдесят седьмого[100]. Удачливые ублюдки гребут деньги лопатой. Я слышал, они подсмотрели это где-то на Севере.

– У нас было что-то похожее в Балтиморе, в «Электростанции»[101]. Но они обанкротились. Сейчас во Внутренней гавани есть все известные тематические заведения – «Хард-рок Кафе», «Зона ESPN»[102], «Планета Голливуд». Энн Тайлер понавыдумывала, когда писала «Туриста поневоле»[103], но теперь это стало правдой жизни.

– Да, чем больше люди путешествуют, тем больше им нравится оставаться дома. Они начинают понимать. Скажем, ты слышала мариачи? Я плачу́ этим парням, чтобы они не играли.

Они осторожно улыбнулись друг другу, довольные тем, что смогли наконец найти хоть какую-то точку соприкосновения.

– Значит, вы думаете, они все еще выступают в «Морге»?

– Возможно. Главное, Быстрый Эдди – больше не моя проблема. Сегодня как раз пятница, сходи, посмотри. Хотя у нас тебе было бы интереснее.

Он бросил окурок в остатки колы, где тот зашипел и утонул.

– Может, в другой раз.

Кляйншмидт внимательно посмотрел на Тесс. Она не могла избавиться от чувства, что он думает, какова она будет на вкус, если ее зажарить на открытом огне и подать с печеной картошкой.

– Ты именно из того слоя, что мне здесь нужен – уже не студентка, можешь потратить больше денег, чем все эти дети. Что могло бы заставить тебя ходить в мой бар?

«Нож у горла», – подумала Тесс. Но она неоднократно слышала от Китти о прибыльных схемах и решила хорошенько задуматься над этим вопросом.

– Ну, не знаю, что-нибудь поп-культурное, но слегка ироничное и обязательно как-то относящееся ко мне, любимой. Нас называют «Поколением Икс», но мы, скорее, поколение самовлюбленных. Оттого-то и создаем вокруг всего шумиху, если вдуматься. А что, если устроить ночь школьных обедов?

– Школьных обедов?

– Каждый приносит свой школьный обед из пятого класса. В этом возрасте мы, наверное, смотрели много сериалов. «Альф», «Шоу Косби», «Семейные узы». Можно раздавать призы тем, кто сможет напеть вступительную песню или правильно ответит на вопрос. Как звали младшую дочь Косби, типа того.

– Ночь школьных обедов. Мне это нравится! Звучит вполне вульгарно, если правильно произнести.

– Я об этом не думала.

– Вот в этом и разница между настоящими антрепренерами и остальной частью населения, – сказал Кляйншмидт, довольный собой, как Чеширский кот. – Я знаю, как взять идею и развить ее.

– Даже не поднимаясь со стула, – заключила Тесс.

* * *

«Морг» находился на пересечении Бродвея и Маккалоу-авеню, паралллельных улиц, которые каким-то образом пересекались. Тесс знала Балтимор досконально и могла представить себе каждую его трещинку, но здесь заблудилась уже второй раз за день. Это слегка ее раздражало. Где еще можно найти пересекающиеся параллельные улицы? И если уж на то пошло, что за названия? Кто, черт возьми, такие эти Хильдебранд или Маккалистер? Ей были по душе названия вроде Пака, Калверт, Чарльз. Это были хорошие названия. Здесь же были улицы Остина, Хьюстона, Майлама и, если верить карте, Гомера-Пайла. Да уж…

В Балтиморе одиннадцать – идеальное время, чтобы записать очередное загадочное сообщение на автоответчик Тайнера. А в Сан-Антонио десять – слишком рано для ночных тусовщиков, но вполне нормально для групп. Она хотела прийти и обнаружить их на сцене, но так, чтобы она видела Ворона, а он не видел ее. Технически ей достаточно было лишь дернуть его за плечо и сказать, чтобы он позвонил родителям, и после этого сразу выдвигаться обратно в Балтимор. В таком случае она смогла бы оказаться в своей постели к вечеру воскресенья.

Но оставалась маленькая деталь – мертвый парень на территории домохозяйства, где недавно обитал Ворон. Она не могла повестись на теорию Марианны Барретт Коньерс о контекстах, стечении обстоятельств и ощупывании слона. Не в этот раз.

Монаган заплатила десять долларов за вход, получила штамп на запястье и на мгновение задержалась: вдруг попросят показать документы. Выглядевшая в пятнадцать на двадцать один, а в двадцать девять на двадцать, Тесс не привыкла быть похожей на свой возраст. Вроде не так давно клянчила фальшивые документы, а теперь откидывала косу перед продавцами, прямо-таки подначивая оспорить ее право на покупку пива.

– Где можно найти «Маленькую девочку в большой беде»? – спросила она у парня, взявшего у нее деньги, широкоплечего блондина, который без особого успеха пытался изобразить на лице скуку. – На панковской сцене?

– Боюсь, не знаю такой группы.

Тесс развернула газету.

– А, это наша группа в стиле восьмидесятых, «Клуб “Завтрак”»[104]. Они на третьем. По нынешним меркам чистый поп. Не так хороши, как год назад, но под настроение сгодятся. Типа «Я хочу MTV».

– «Деньги за так»[105], – отозвалась Тесс, притворившись, что уловила шутку. На самом же деле ее впечатление от «Морга» колебалось между ностальгией и иронией. Она была подростком в восьмидесятые, и воспоминания – Мадонна, резиновые браслеты, булимия – до сих пор раздражали. К тому же два из этих трех воспоминаний до сих пор цветут и пахнут, да и резиновые браслеты не так давно предприняли скромную попытку вернуться.

Пусть те годы стали историей, комната восьмидесятых в ту ночь переживала настоящий бум. Парочки далеко за тридцать теснились на небольшом пространстве, с наслаждением танцуя под музыку, которой, может быть, гнушались, когда она только появилась. Мелодия была навязчивой и знакомой, как джингл из рекламы зубной пасты. Тесс несколько секунд пробовала угадать ее, возненнавидев себя за то, что вообще узнала.

«Wham!» – сказала она себе под нос. «Wham!», твою же мать! Джордж Майкл и парень, имени которого никто не мог запомнить. Их песня «Разбуди, уходя». Что ж, оказаться здесь – и в самом деле большая беда для музыканта, всего полгода назад мнившего себя будущим мировой сцены.

Ее взгляд остановился на девушке, которая весьма достоверно изображала беззащитную худышку – она была в рваном вечернем платье, открытые руки и ноги выглядели тонкими и хрупкими. Несколько анахроничный наряд относился скорее ко времени ранней Кортни Лав[106], к началу девяностых, чем к поздним восьмидесятым. Однако никакой размазанной помады и темных корней – натуральная блондинка. Да, Эмми (Голландка) Штерн действительно была интересной штучкой.

Она пела красиво, но небрежно, словно думала о чем-то другом. Несомненно, куколка, но не фарфоровая, а скорее заводная. Тем не менее она привлекала взгляды и удерживала их. Эмми обладала тем самым необъяснимым качеством, что именуется харизмой. О ней не могло остаться двух одинаковых воспоминаний, но они оставались всегда.

Вруб на припеве – и сладкий мужской тенор. Тесс подняла голову, взглянула правее и увидела нового Ворона. Состриженные волосы открыли острые и тонкие черты лица. Лицо осунулось, но плечи стали шире, тело казалось более плотным. Он не был полным, совсем нет, но уже не походил на мальчишку. Выглядел хорошо – даже в этом глупом пиджаке, узком галстуке и с волосами, поднятыми гребнем.

Тесс подняла голову еще выше, отчасти ощущая себя вуайеристкой, утоляющей любопытство, прячась за дергающимися танцорами. И заметила, что не одна туда смотрит. Несколько оставшихся без пары женщин стояли у стены, вперившись в музыкантов-мужчин, как охотничьи собаки.

Чем же музыканты так привлекают женщин? Когда Тесс встречалась с Вороном, она побывала в десятках клубов, где наблюдала, как девушки вздыхают, глядя на него и других парней из группы, будто в каждом из них соединились Мик Джаггер и Джон Леннон. Если честно, она и сама в свое время так же вздыхала и замечала за собой, как кивает и улыбается незнакомцу сомнительной привлекательности лишь потому, что у того гитара и он со сцены поет чужие песни. По неизвестной причине это не работает в обратную сторону. Мужчин влечет к женщинам, исполняющим рок, так же, как ко всему остальному, – музыка и сценическое действие здесь вторичны. Конечно, были здесь и голодные мужские глаза, взирающие на Эмми, но не просто потому, что она пела. Как говорит Китти, есть мужчины, специализирующиеся на паршивых овцах, а флюиды Эмми Штерн недвусмысленно сообщали: «Я так несчастна!»

Для женщин музыка значит многое. Встречалась с музыкантом – замечательно. А что ты себе там еще навыдумывала? Что Ворон будет петь серенады под окном квартиры в Феллс-Пойнт? Или что жизнь превратится в музыкальную постановку студии MGM? Она не смогла бы ответить на этот вопрос. Знала лишь, что на самом деле отношения с музыкантом – совсем не то, чем кажутся. Не то же самое, что стоять в темном клубе, смотреть, как мужчина прижимается к микрофону, и представляешь на месте микрофона свое ухо. Или губы. Единственный способ сохранить эту фантазию – никогда не воплощать ее в жизнь.

Началась новая песня: За «Wham!» последовал «Culture Club»[107]. «Ты правда можешь обидешь меня?» На одно параноидальное мгновение Тесс показалось, что Ворон заметил ее в толпе. Кому нужно обижать другого? Она подумала, что честно поступила зимой, порвав с Вороном, когда другой мужчина заслонил горизонт. Все-таки маленькая боль лучше большого предательства, которое уже начинало наклевываться. Сейчас ей стало в очередной раз интересно: что такое моногамия на самом деле? Неужели и правда однажды наступает момент, когда выбираешь одного человека и становишься невосприимчив к другим, или просто учишься игнорировать подобные желания? Но если делать вид, что ничего подобного нет, не становишься ли лицемером?

Согласно Библии, если такие чувства возникают в душе, ты уже грешник. Собирался – значит сделал. В сказках же это подается как испытание искушением, и герой выдерживает его. Дух одерживает победу снова и снова. Но как духу быть услышанным, когда вокруг вопят полчища гормонов?

– Народ, мы сделаем небольшой перерыв, а через четверть часа вернемся, – Эмми говорила более хрипло, чем пела. Парочки в зале не стали аплодировать, чтобы не разлипаться. Тесс осенило: истинный смысл «Морга» в том, чтобы люди в полутемных комнатах просто могли лапать друг друга. Тогда неудивительно, что это место пользуется таким успехом.

Тесс пошла вперед, опустив голову, чтобы Ворон не узнал ее. Впрочем, он все равно сидел к ней спиной, склонившись над колонкой, и возился с проводами.

– Ну и дерьмо, – без особой выразительности произнес он. Остальные двое музыкантов уже сошли со сцены прямиком в объятия девушек, ожидавших их с пивом. Эмми осталась на месте и накручивала на палец локон волос, оценивая Тесс невозмутимым детским взглядом. Она не выглядела ни удивленной, ни испуганной. Наверное, девушки частенько пытались подойти к Ворону между сетами.

– Привет, – сказала Тесс спине Ворона.

– Чего? – раздраженно ответил он, не отрывая глаз от своей неблагополучной колонки.

– Хорошо выступили, – сказала она. – Так это теперь вместо «По и белого отребья»?

Не лучшая фраза после полугода молчания, но она заставила его обернуться.

Глава 9

Он, не вставая, повернулся на пятках, и его глаза оказались на уровне коленей Тесс. Когда он поднял голову, на лице на мгновение обозначилась некая не поддающаяся определению эмоция, но она быстро сменилась осторожным, более типичным для Ворона выражением.

– Тесс Монаган, – ровно произнес он, будто определяя характер сыпи, появившейся на коже.

– Привет, Ворон. Хотя я слышала, что в последнее время ты стал Эдом. Или Эдди.

– Тут меня зовут Эдуардо. – Он поднялся, держа руки в карманах, чтобы она не пыталась к нему приблизиться.

– Тебя раньше называли Вороном? – вмешалась Эмми.

Тесс молча проследила, как она подошла ближе и заявила о своих правах, обхватив Ворона за талию, но вопрос был задан в лучшем случае из вежливости. Она совершенно не ждала ответа, и Ворон его не дал.

– Вообще, это не то, чем я занимаюсь, – сказал он Тесс.

– У тебя есть другая работа?

– Я имею в виду… – он махнул рукой на пустеющий зал. – Все эти чертовы «Wham!», Бой Джордж[108], «Culture Club». «Вертишь мной как пластинкой»[109].

– Не забывай про «Безумный понедельник»[110] по понедельникам, «До вторника»[111] по вторникам, и «Пятница, и я влюблен», конечно, – вставила Эмми и напела последнюю. Этот хит «The Cure» одна балтиморская станция, блистая оригинальностью, ставит каждую пятницу уже на протяжении лет десяти. – И мы все еще работаем над темами для среды и четверга.

– Но иногда возвращаемся в семидесятые и играем «Bay City Rollers»[112], – сказал Ворон и напел припев: – «Субботний вечер! Субботний вечер!»

Затем он спросил:

– Так что привело тебя в город Аламо? Конференция этих… а чем ты, кстати, теперь занимаешься?

Как будто он не знал, что она работает частным детективом. К тому же его письмо пришло Тайнеру, а не ей. Она вдруг ощутила прилив ярости из-за того, что он не знал обо всем, чего ей удалось добиться этим летом – она открыла новое дело, встала на ноги в финансовом отношении, по-настоящему раскрыла убийство, которое, как считалось, было раскрыто давным-давно.

– Меня привела сюда моя «Тойота», – сказала она. – И гонорар от твоих родителей.

Последнее возымело желаемый эффект.

– Мои родители наняли тебя? Мне, блин, уже двадцать четыре года, а они платят человеку, чтобы он поехал меня искать только из-за того, что я не хочу больше принимать от них чеки! Они этим только доказывают, что я прав: нужно исчезнуть, чтобы стать по-настоящему независимым. Или что еще я должен сделать? Уехать из страны? Сменить имя? А то, что они наняли именно тебя, – это вообще ни в какие ворота!

– Как оказалось, я прекрасный детектив, раз смогла найти тебя за три дня в штате, где до этого не знала ни единой души.

– Кстати, да, как ты нас нашла? – спросила Эмми. Она постаралась, чтобы это прозвучало тем же отстраненным и невыразительным тоном, но скрыть интерес ей не удалось.

– Я нашла Гэри, старого барабанщика Ворона в Остине. Он сказал, что вы уехали в Твин-Систерс. Там я нашла дом Марианны Барретт Коньерс, а потом и саму Марианну Барретт Коньерс.

– Крестная ни за что не стала бы общаться с незнакомкой, – с убеждением возразила Эмми. – Особенно обо мне.

– О тебе она рассказала не так уж много. На самом деле я даже думаю, она хотела меня запутать. – Тесс вспомнила, как Марианна углубилась в стопку газет, ища номер всего лишь месячной давности. Она знала, что «Маленькая девочка в большой беде» уже превратилась во что-то. Вероятно, она направила Тесс к «Примо», чтобы завести в тупик – или, по крайней мере, в глухой переулок.

– Марианна беспокоится обо мне, – сказала Эмми. – Она обо всех беспокоится.

– Забавно. Она не выглядела слишком обеспокоенной, узнав, что я поехала в Твин-Систерс на поиски Ворона, а вместо него нашла мертвое тело.

Неведение является естественным состоянием большинства людей, но его очень трудно подделать. Эмми и Ворон действительно выглядели потрясенными услышанным. Он приоткрыл рот и бросил быстрый взгляд на Эмми, которая смотрела на Тесс, округлив глаза в испуге. Тесс, уже привыкшая к темноте зала восьмидесятых, впервые заметила ее голубые глаза – такого же цвета, что и цветы на почтовой открытке, которую Ворон прислал родителям. Голубые люпины. Но глаза не так выделялись, как тени под ними. Не мешки, а просто тени, темные, как синяки. Удивительно: они лишь делали ее еще красивее.

– Тело? – спросила она. – В доме Марианны? Но мы не… Не может…

– Мы не появлялись там уже несколько недель, – вставил Ворон. – Или месяцев. Мы жили там, когда уехали из Остина. Пробыли какое-то время, пока не нашли место, где играть в Сан-Антонио. Он хоть и был свободен, но нам было далековато ездить туда-обратно, чтобы играть здесь концерты.

К ним подошел молодой охранник, мексикано-американец, который принес воды:

– Я подумал, вы хотите пить, мисс Штерн.

Та взяла стакан, даже не взглянув на него: ее глаза все еще были прикованы к Тесс.

– Спасибо, Стив. Я сегодня лажала, да?

– О, нет, все было отлично, – заверил он. – Лучше, чем когда-либо. Вам еще что-нибудь нужно?

– Я бы покурила. Косячок.

– Только не здесь, – слегка нервничая, ответил охранник. Он был ненамного старше Эмми – лет двадцати пяти – двадцати шести; округлое лицо сияло от пота. – Помните, менеджер говорил…

– Расслабься, Стив. У меня с собой нет ничего запрещенного. Спущусь вниз, куплю сигарет в баре. Успею?

Вопрос был адресован Ворону.

– Конечно, – ответил тот. – Не торопись.

Она спрыгнула со сцены, мягко приземлившись, и быстро пробежала сквозь толпу, точно опасаясь, что кто-нибудь попытается ее остановить. Охранник увидел, что она вышла, и только тогда отступил в тени закулисья.

– Так что ты собираешься делать? – спросил Ворон. – Позвонишь моим родителям, расскажешь, где я?

– За это они мне и заплатили.

– Дай мне недельку. Я позвоню им через неделю, если ты не скажешь им, что нашла меня.

– Это неправильно. Они же переживают за тебя, им нужно всего лишь знать, что ты в порядке.

– А все, что нужно мне, – шанс доказать, что я могу сам о себе позаботиться, – возразил Ворон. – Что для них эти семь дней? Слушай, я обещаю. Возвращайся домой, я свяжусь с ними в следующую субботу. Бьюсь об заклад, ты уже скучаешь по Балтимору, да? Скучаешь по дому и привычному распорядку. И, наверное, Эсски очень скучает по ним.

– Эсски дремлет в мотеле на Бродвее, не больше пары миль отсюда.

– Правда? Вот бы посмотреть на нее.

Что ж, ясно: это означает, что Тесс видеть он не хочет.

– Я тоже могу спросить: что тебе семь дней? Почему твои родители не могут узнать, что с тобой все в порядке, просто услышать твой голос?

Ворон округлил глаза, будто его взбесило то, что он должен объясняться.

– Есть один парень из звукозаписывающей компании, он интересуется нашей группой. И он собирается приехать на День всех усопших, чтобы послушать нашу настоящую музыку, которую мы играем в другом клубе в свободное время. Будет здорово вернуться домой с хорошими новостями.

– А что, если он не предложит контракт? – вопрос прозвучал более жестоко, чем она хотела, но она не смогла сдержать свой скептицизм. Марианна говорила, что Эмми однажды уже предлагали. Может быть, теперь ей не захочется так легко уезжать из Техаса, когда у нее появился Ворон.

– Я все равно позвоню, – вздохнул Ворон, и плечи его слегка опустились. – Я позвоню и оставлю им свой номер, и тогда все будет хорошо. Но я не могу больше принимать от них деньги, Тесс. А им не надо высылать. Это их маленькая слабость. Они любят меня слишком сильно, чтобы просто так отпустить. У меня было самое длинное детство в мире. Но сейчас ему пора закончиться.

Тесс вспомнила дом в Шарлотсвилле и бережно сохраненную в нем детскую. С самого начала своей жизни Ворон был центром мироздания для своих родителей. Пожалуй, чуть ли не буквально. Тесс вдруг заметила некоторые преимущества в том, чтобы иметь родителей, которые превратят твою комнату в комнату для досуга, как только ты покинешь дом.

– Я вынуждена собщить твоим родителям, что нашла тебя, – медленно произнесла она, думая, как выйти из этой ситуации, оставив всех счастливыми. – Они заплатили за эту информацию и они заслуживают того, чтобы ее получить.

– Ладно, – сказал он, пренебрежительно взмахивая руками. – Ладно. Пожалуй, я сбрендил, думая, что хоть раз ты обратишь внимание на мои интересы.

– А еще они заслуживают иметь сына, который был бы более внимателен к ним, но тут я не могу им помочь.

– Делай что должна.

– Всегда.

– Всегда, – согласился он. – Ты знаешь, как отсюда выбраться? В Сан-Антонио легко заблудиться. Где ты остановилась?

– На Бродвее, около зоопарка.

Ворон скривился:

– Это ж недалеко. А почему это ты живешь в таком дешевом месте, если можешь позволить больше на суточные? Я так и знал, что это блеф, когда ты упрекнула меня, что я трачу родительские деньги.

Звучало неприятно, потому что было похоже на правду о той Тесс, какой она когда-то была. «Меня теперь ценят, – хотела она сказать. – И я хорошо зарабатываю».

Но в ответ произнесла лишь:

– Вчера вечером только там было свободно.

– Отсюда легко добраться. Просто вверх по Бродвею.

– Я знаю!

– Тесс…

Она ждала, когда он снова заговорит. Всего лишь второй раз произнес ее имя.

– Я люблю своих родителей и никогда не хотел причинять им боль. Пожалуйста, постарайся им это объяснить. Я надеюсь… надеюсь, что они будут мной гордиться и что они поймут, почему в этот раз я хотел все сделать сам.

«Сам, вместе с Эмми», – подумала Тесс, но просто кивнула.

* * *

Желудок напомнил Монаган, что она ничего не ела с обеда, когда покончила с остатками печенья. Она остановилась на Бродвее у ярко-розовой круглосуточной палатки с тако. Обилие незнакомых вариантов поразило ее. Жизнь в Балтиморе не подготовила Тесс к такому диапазону. Что такое «carne guisada»?[113] Или «carne asada»?[114] «Barbacoa» – это, конечно, барбекю, но написано, что его делают только по воскресеньям. Пришлось довольствоваться фахитами, чувствуя себя слабой и никчемной, потому что уж что-что, а такое она могла съесть и дома.

Но фахиты оказались настолько вкуснее всего, чем она питалась в Балтиморе, что она заказала еще две порции. Почему в Чудо-городе не могут приготовить приличное тако, останется вечной его загадкой. Мексиканское пиво «Богемия» было давно знакомо Тесс. Темное, с насыщенным вкусом, оно успокоило бурю чувств, вызванных встречей с Вороном.

Чего она ожидала? Чего хотела? Чтобы он набросился и кричал о бесконечной любви? Чтобы ее поиски, спасение его от неразберихи, в которую он себя поверг, оставили позади старые распри? Вряд ли. Но об отношениях вообще не зашла речь. Ворон всего-навсего решил поднять бунт против предков, пусть и сделал это значительно позже, чем большинство детей. Картины в родительском доме могли означать, что между ними что-то осталось неразрешенным, но ведь им почти полгода. Некоторые плодовые мушки живут дольше, чем Вороновы увлечения.

Тесс проследила за куском мяса, выпавшим из тортильи, и мужчина в домике у бассейна бумерангом вернулся в ее мысли. Эмми и Ворон очень быстро забыли о Томе Дардене, он их ничуть не заинтересовал. Она поверила Ворону, поверила, когда он сказал, что ничего не знал об этом человеке и о том, как тот попал в дом.

А Эмми? Когда она, повысив голос, спросила: «В доме Марианны?» – было непонятно, что удивило ее: сам факт обнаружения тела или то, где оно было обнаружено.

И ни один не потрудился спросить, о чьем теле речь.

Глава 10

Телеграмма – вот над чем стоит подумать. Живя среди мобильных телефонов, электронной почты, факсов и пейджеров, Тесс только благодаря телевизионной рекламе знала, что система денежных переводов «Вестерн Юнион» все еще существует. А телеграммы – отправляют ли их там до сих пор? Она не смогла найти в телефонной книге даже отделений компании, только список «офисов» в местной сети супермаркетов «ХЕБ».

Ближайший магазин находился в миле дальше по Бродвею и был похож скорее на продовольственный парк развлечений, чем на торговое предприятие. Продукты казались лишь дополнением ко всему остальному – поварам, подающим спагетти по просьбе посетителей, кулинарным курсам всех мастей, помещениям с повышенной влажностью и отделу вина, где одна только южноамериканская продукция занимала две аллеи. Тесс шаркала по шероховатому полу, окрашенному, как любезно подсказал ей служащий, так, чтобы создать ощущение старинного европейского рынка, и вдруг ее охватило желание пробовать и пробовать то, о чем она никогда прежде не слышала. Она приходила в восторг, испытывала отвращение, мечтала жить в маленьком домике, желательно окруженном цветами, и вести хозяйство. Лучшие продуктовые магазины Балтимора – «Эддиз», «Гролз» и «Саттон Плейс Гурме» – казались ничтожными в сравнении с этим храмом еды. Она не могла решить, чем обусловлено его великолепие – техасской манией величия или неустанными попытками основателя сети Говарда Э. Батта преодолеть какие-то свои комплексы.

И все-таки она нашла силы избавиться от чар магазина и постаралась разузнать, откуда можно отправить телеграмму.

– Дешевле будет позвонить, – сказала девушка за прилавком, рассматривая свои ногти. На них красовался новомодный легкоснимающийся лак, и она медленно избавляла свои синтетические когти от этого салатового покрытия. – Можете купить карточку для звонков в другие штаты. Я купила на прошлой неделе. С Дэвидом Робинсоном[115].

– Нет, мне нужно именно телеграмму, – ответила Тесс. Ведь на телеграмму никто не мог тут же ответить, задать вопросы или узнать номер, откуда совершен звонок.

– Я тут типа первую неделю работаю, – сказала девушка. – Еще не все знаю.

– Ничего, я терпеливая, – соврала Тесс.

Служащая картинно вздохнула и начала шелестеть бумагами, пока не нашла необходимую форму.

Тесс продиктовала: «Ворон найден. Тчк. Скоро позвоню. Тчк».

– Что это за «тэчэка» у вас все время? – раздраженно спросила девушка. И добавила: – И зачем отправляете телеграмму? Только чтобы сказать, что нашли ворона? Неужели у них там своих нет?

– «Тчк» – чтобы обозначить конец предложения; вроде как точка, – ответила Тесс, хотя она видела отправление телеграмм только в кино.

– Вы уверены?

В конце концов они совместными усилиями составили сообщение в Шарлотсвилл, штат Виргиния. Полный текст был таким:


Ворон порядке. В большой беде название новой группы. Позвонит через неделю. Пока останусь здесь.


Последнее предложение появилось спонтанно в последнюю минуту, и Тесс сама не знала, откуда оно взялось и соответствовало ли оно ее реальным планам. Семь дней – время, в общем-то, небольшое, и за это время можно убедиться, что Ворон не попытается снова сбежать. К тому же ей хотелось узнать, чем кончится расследование смерти мужчины из Хилл-Кантри.

– Где тут у вас библиотека? – спросила она у девушки.

– В смысле, «Энчилада Роха»?

Тут познаний в испанском Тесс хватило:

– Вы называете библиотеку «красной энчиладой»[116]?

– Да, и не просто так. Она выделяется в северной части района, как окровавленный палец. Или как большая красная энчилада. Ее трудно не заметить, – Она впервые улыбнулась. – У них там есть компьютеры. Оттуда можно скинуть друзьям письмо по электронке.

– Просто отправьте телеграмму, ладно?

«Красная энчилада» легко обнаружилась на горизонте, но пока Тесс ехала к ней, вид здания постоянно менялся. Она несколько раз сворачивала, поскольку ехала по улицам с односторонним движением, и наконец оказалась на платной стоянке около новехонького здания библиотеки. Снаружи и внутри та была полной противоположностью ее любимой балтиморской библиотеки Еноха Пратта – роскошная отделка, компьютеры по последнему слову техники и даже комнаты для генеалогических исследований. Только вот книг было куда меньше. Полки просто зияли.

– Остальные книги в хранилищах? – спросила она библиотекаря, который показал ей, где найти местные газеты.

– Все здесь, на виду, – сказал молодой человек. Волосы собраны в красивый хвост, глаза как у Бэмби. Тесс заметила, что секция периодики была удивительным образом переполнена: множество старшеклассниц косились на библиотекаря поверх своих подростковых журналов, но тот, казалось, не обращал никакого внимания на фан-клуб. – Наверное, думали, когда строили, что раз есть здание, книги появятся сами собой.

Что же, мышление городских властей везде одинаково. Построить побольше разных объектов и надеяться, что все образуется автоматически. Тесс устроилась с грудой местных газет и стала искать упоминания о мертвом теле в домике у бассейна Марианны Барретт Коньерс.

Газета из Бланко выходила раз в неделю, поэтому ей еще только предстояло напечатать об этом происшествии. В Нью-Браунфелсе об этом сообщили на первой странице, но акцент делался на общественной безопасности. Убийца, предположительно опасный, оставался на свободе, о чем газета и предупреждала своих читателей. «А неопасных убийц не бойтесь», – подумала Тесс.

Первую страницу «Сан-Антонио Игл» заполняли заоблачные мечтания о новой баскетбольной арене, которая превратила бы северо-восточную часть города в край молочных рек и кисельных берегов. Тесс пришлось просмотреть скудный раздел местных новостей только ради того, чтобы прочитать, что тело было найдено во владении Марианны Барретт Коньерс из Аламо-Хайтс. Указывалось и то, что жертва, бывший заключенный Том Дарден жил в Сан-Антонио до того, как был осужден вместе с Лейленом Уиксом за похищение ребенка. «И шериф упоминал об Уиксе», – вспомнила Тесс. Газета назвала их преступление «печально известным делом Дэнни Бойда», но не удосужилась объяснить тем, кто не читал новостей двадцать лет назад, чем оно печально известно. Основной акцент в статье вообще делался на том, как ужасно находить труп в домике у бассейна, особенно труп такого человека, как Дарден. В качестве незначительной детали было указано, что тело нашел прохожий.

– Прохожий! – Тесс повторила это вслух довольно выразительным тоном, но никто не шикнул. Наверное, потому, что никто просто не обратил внимания на ее возглас в это веселое субботнее утро. Девушки-старшеклассницы шептались и хихикали, а дети поменьше бегали кругами, окликая своих родителей. Юноши горбатились перед компьютерами, играя в игры и, наверное, соображали, как лучше обойти блокировку и скачать порно. Зачем нужны «Чак И. Чиз»[117], когда есть библиотеки?

Прежде чем покинуть «красную энчиладу», Тесс села за компьютер и просмотрела страничку балтиморской газеты «Бикон-Лайт». Она никогда не думала, что когда-нибудь станет скучать по ней. «Игл» показался ей слишком желтым; хотя Марианна упоминала что-то о прежних временах местных таблоидов – значит, когда-то был еще желтее. Сайт «Блайт» выглядел ужасно, его дешевизна бросалась в глаза, но она получала удовольствие от знакомого шрифта и чтения о событиях и преступлениях, произошедших в местах, которые она могла мысленно представить. Ограбление на Ломбард-стрит, убийство на Лэнвейл, пожар на Уолтерсон. От всего этого навалилась тоска по дому.

Тесс остановилась у прачечной, а затем, вопреки ожиданиям, быстро нашла дорогу обратно на Бродвей и до мотеля «Ла Касита», своей стоянки в Сан-Антонио. На бордюрном камне около ее комнаты кто-то сидел, обхватив себя руками, будто замерзая в этот солнечный и безветренный день. Поначалу она не могла различить лица, но волосы показались ярко-желтыми в солнечных лучах, а прическа заставляла вспомнить о «Голландском мальчике».

– Привет, – поздоровалась Эмми.

– Осторожно, – сказала Тесс, обходя визитершу и ее большую сумку, полную одежды, чтобы отпереть дверь. – Я выпущу собаку.

Эсски выскочила из комнаты, встречая Тесс, точно они не виделись несколько дней, а потом начала изучать незнакомку, сидящую на бордюре. Эмми поежилась – может, боялась собак, – но с места не сдвинулась.

– Думала, ты уже уехала, – сказала она.

«Думала или надеялась?»

– Была такая возможность, – ответила она. – Свою задачу я уже выполнила.

– А в чем она на самом деле заключалась?

– Найти Ворона.

– А-а, – она будто задумалась о чем-то, но по лицу нельзя было догадаться, о чем. – А мы не вместе.

– Что-что?

– Эд и я. Мы не вместе. Мы были – сначала, в Остине, но сейчас – нет.

Тесс подняла руку, как регулировщик:

– Это не мое дело.

Эмми все еще сидела на бордюре, подобрав колени к груди и почесывая лодыжки. Тесс заметила, что она расцарапала ногу до крови, но, не замечая этого, продолжала чесать. На лодыжках ранки затянулись корками и были видны тонкие шрамы, которые, наверное, никогда не сойдут.

– Ты знаешь, что он следит за твоими успехами? – спросила Эмми после непродолжительного почесывания. Эсски, обычно очень дружелюбная, от этой посетительницы держалась на расстоянии, будто от нее веяло каким-то сумасшествием.

– Что?

– Собирает газетные вырезки. Их не очень много – три или четыре.

– Я не так уж часто попадаю в газеты.

– Да, наверное, – Эмми не казалась грубой, просто сообщала факт, как делают дети, пока взрослые не обучат их искусству утонченной лжи. – Ты когда-нибудь кого-нибудь убивала?

– Что?

«Неужели она у всех это спрашивает?»

– Ну, ты же часто оказываешься в странных ситуациях, только я не помню, чтобы тебе приходилось кого-нибудь убивать. Так ты убивала или нет?

– Нет. Зато видела, как люди умирают. Видела мертвых. Но не убивала.

– Хм-м, – нахмурилась Эмми. – И, наверное, помнишь все ужасные детали. Всю кровь. Если, конечно, там была кровь. Можем, пообедаем вместе?

– В смысле? – Тесс подумала, что ей плохо удается перескакивать с темы на тему.

– Обед же. Ты голодна? Эд сказал, в тебя много влезает. Знаешь, я хочу называть его Вороном. Ему идет.

– И часто Ворон обо мне говорит?

Эмми задумалась.

– Не очень. Иногда. Когда настолько поздно, что уже рано, а мы хорошо отыграли, и не осталось сил, и он выпил пару бокалов, и мы идем к «Эрлу Эйбелю», чтобы съесть пирога, а уже начинает светать, – тогда всплывают воспоминания. Это правда, что ты каждый день ешь на завтрак одно и то же?

– Ну, не так чтоб уж прямо каждый.

– Думаешь, это означает, что ты моногамна от природы?

– Чего-о?

Эмми поднесла руки ко рту, словно собираясь попробовать на вкус кровь под ногтями.

– Мне кажется, если человек может есть на завтрак одно и то же каждый день, значит, он очень верный и надежный. Хотя такой человек может взбеситься. Сожжет дом и пустится в бега, потому что вдруг осознает, что не может больше смотреть на миску кукурузных хлопьев. Так что, пойдем обедать или как?

– Почему бы и нет? – по крайней мере, этот вопрос был ей понятен.

Тесс не знала, куда Эмми приведет ее, но буфет в старомодной аптеке «Олмос Фэрмеси» оказался приятным сюрпризом.

– Возьми молочный коктейль, – подсказала ей Эмми. – Здесь они лучшие в мире.

– Лучшие в мире молочные коктейли делал мой дедушка, у него был свой буфет.

И все же Тесс добавила коктейль в свой заказ – к сыру-гриль и бекону. Она никогда не видела, чтобы молочный коктейль подавали так: женщина за стойкой поставила пластиковый стаканчик со взбитыми сливками и рядом – заполненный контейнер старомодного миксера «Хэмилтон». Эмми перелила густую смесь в сливки, помешала и стала есть ложкой. Можно было и через соломинку, но гораздо труднее. Ложка годилась лучше.

– Я здесь все время зависала в старших классах, – сказала Эмми. – Лучшее место, где продают газировку. Вкусно?

– Ты так говоришь, будто это было лет сорок назад.

Она мечтательно кивнула, облизывая ложку.

– Мне действительно так кажется. Мы жили на Эрмоса, в районе Олмос-парка. «Красивая улица» по-испански. Вот тебе и загадка: могут ли ужасные вещи происходить на улице с таким названием?

Безумное поведение Эмми начинало казаться просто игрой.

– По-моему, я по ней проезжала. Постоянно оказывалась в Олмос-парке, когда пыталась найти твою крестную в Аламо-Хайтс.

– В Сан-Антонио легко потеряться.

Это прозвучало как предупреждение, но лицо Эмми, ковыряющей ложкой свой коктейль, дышало невинностью. Она оказалась не такой, какой представляла Тесс. Монаган не могла точно сказать, какой именно была певичка, – но не такой, как думалось раньше.

– Зачем мы здесь? – спросила Тесс.

– Важный вопрос. Один из самых важных. Зачем мы здесь? Понимаешь, раз уж мы здесь оказались, мы должны делать все, что в наших силах, пока нас не станет.

– Я имею в виду, зачем мы пришли сюда обедать? Зачем ты меня нашла? И как ты меня нашла, если уж на то пошло?

– Ты сказала Ворону, что живешь в мотеле «Ла Касита». Ворон все мне рассказывает.

– Прямо все?

– Все, что я хочу знать. Я спросила его утром, где ты.

– Зачем?

– Я тебе уже сказала. Я хотела, чтобы ты знала, что между нами ничего нет. Между мной и Вороном.

– Хорошо, я знаю. Что дальше?

– Ничего. Желтые ботинки, – сказала Эмми и, как маленький ребенок, подула в трубочку, пустив пузыри.

– Эмми, ты знаешь Тома Дардена или Лейлена Уикса?

Тесс намеренно не связывала имена с каким-либо контекстом, но на лице Эмми ничего не отразилось.

– Нет, а кто это?

– Дарден – человек, которого я обнаружила в доме Марианны. Уикс – тот, с кем он, предположительно, находился незадолго до смерти. Они местные, но довольно долго просидели в тюрьме.

Эмми сдвинула брови, будто напряженно задумавшись.

– Они ходили в школу в Аламо-Хайтс?

– Сомневаюсь.

– Тогда вряд ли я их знаю.

– Знаешь, что привело меня сюда?

– Тоже один из важнейших вопросов, да?

Тесс вытащила из еженедельника вырезку с фотографией Ворона.

– Сейчас мне уже известно, что это было вырезано из старой газеты, а подпись просто фрагмент предыдущего названия группы. Но это не значит, что он не находится в большой беде. Он прислал мне это неспроста.

– Думаешь, это Ворон тебе прислал?

– Кто же еще?

Эмми дочиста облизала ложку и попыталась повесить себе на нос. Та с лязгом упала на стол.

– С ложками у меня никогда не получается. Не знаю, зачем я до сих пор пытаюсь.

– Эмми, он действительно в большой беде? А ты сама?

– Да в порядке я, – резко ответила певичка.

– Что-нибудь случилось, когда вы жили в доме Марианны?

– Нет, – она проглотила остатки коктейля. – Мне пора. Мы сегодня играли допоздна, надо поспать несколько часов.

– Вы опять будете в «Морге»?

Эмми кивнула.

– А по субботам мы играем еще в одном классном месте, «У Гектора». Такая лачужка у шоссе, большинство завсегдатаев – байкеры. Но сейчас многие приходят туда послушать нас. Там мы не «Клуб “Завтрак”», а «Las Almas Perdidas» – «Потерянные души».

– Это уже не хиты восьмидесятых?

– Свой материал. И каверы в стиле конхунто с небольшой примесью блюграсса. Ты удивилась бы, услышав, как аккордеон и скрипка заставляют старые песни звучать по-новому.

Не то слово.

– Ладно, верни меня обратно в «Ла Каситу» и можешь устроить себе сиесту.

– А когда ты собираешься назад в Балтимор?

– Точно еще не знаю когда, – чем дольше она здесь находилась, тем меньше была уверена в чем-либо. – Ты хочешь, чтобы я уехала, Эмми? В этом цель нашей встречи? Или ты пытаешься выведать, что мне известно?

– Я просто хотела немного пообщаться. У меня такое чувство, что я тебя знаю. Я знаю тебя, Ворон знает тебя – но на самом деле знает не так много, как думает. Впрочем, это уже другая история, в другой раз.

Они вернулись в «Ла Каситу» на «Ниссане Сентра» – не та машина, за рулем которой Тесс ожидала увидеть сумасшедшую богатую девчонку. Эмми оказалась неожиданно умелым водителем – внимательным и целеустремленным, без заскоков, которые характерны для ее манеры общения. Тесс старалась изучать и Эмми, и окружающую местность. И постепенно начинала ориентироваться.

– Напоминает кривоногую женщину, – произнесла она.

– Что? – спросила Эмми – на этот раз непонимающим собеседником оказалась она.

– Сан-Антонио. Город раскинулся, как кривоногая женщина, которая переплела ноги на уровне лодыжек. Поэтому даже параллельные улицы – Бродвей и Маккалоу – пересекаются. Здесь, на Хильдебранд, мы где-то на уровне талии. Теперь я это понимаю. Со временем мне будет проще ориентироваться.

– Конечно, в северной части легче. Но это – более типичная часть Сан-Антонио. Улицы и шоссе похожи на делящиеся клетки. Они соединяются и разъединяются, неожиданно меняют названия. Не думай, что познать этот город легко.

Но когда они остановились у следующего светофора, Эмми пристально посмотрела на Тесс, и, как Монаган показалось, с жалостью. Словно понимая, как тяжело находиться в городе, где не знаешь никого и ничего.

– Кривоногая женщина, – повторила Эмми. – А вообще неплохо звучит. Хильдебранд – это талия, а твой мотель где-то на уровне колена. Это, наверное, очень полная женщина, раз ее бедра так широко раскинулись. Зато лодыжки очень изящны. Они – ее лучшая часть, – Эмми радостно рассмеялась. – Значит, еще не вечер.

Тесс ничего не ответила, так как слишком внимательно смотрела на дорогу, пытаясь запоминать ориентиры. Они проехали мимо колледжа, стоящего справа, а теперь проезжали второй, но уже слева. Там они свернули у Саутвестерн-Белл-билдинг и двинулись в сторону правой ноги женщины – к Бродвею. И добрались до «Ла Каситы». Дом, милый дом.

– Спасибо за коктейль, – поблагодарила она Эмми.

– Коктейль? – спросила та, будто и забыла о поездке в аптеку-буфет. – О, de nada[118].

Прежде чем попасть в свою комнату, Тесс отметилась у миссис Нгуен.

– Я пока не решила, когда уезжаю.

На самом же деле она даже не знала, зачем остается.

– Нет проблем, – сказала хозяйка, не отрываясь от мексиканской мыльной оперы, которую смотрела за пиццей. – Твой друг тебя нашел?

– Какой друг?

– Ну, парень.

– У меня нет парня, – глупо ответила Тесс.

– Господи ты боже мой. В общем, заходил один, у него была твоя фотография, ты с твоей черной собакой. Это все, что я о нем знаю. Я сказала ему, что ты ушла, а он спросил, можно ли увидеть собаку. Я открыла ему комнату, но ты не волнуйся: я присмотрела за ним. Хорошенько присмотрела. Очень хороший парень, очень красивый, погладил собаку. Он моложе тебя, да?

– Да-а, – коктейль забурлил в животе, словно его еще запустили в миксере. – А вы присматривали за ним прямо все время?

– Да, – ответила миссис Нгуен, уверенно кивнув. Но вдруг замерла: – Только…

– Только что?

– Когда привезли пиццу, пришлось спуститься за кошельком. Меня не было не больше двух минут. Или трех. Очень хороший парень. Он попрощался, и я закрыла твою дверь. Собака была ему рада.

Лучшая в мире сторожевая собака вскочила на ноги, когда Тесс открыла дверь в свою комнату. Что бы Эсски ни знала, она ничего не расскажет. Но из пасти чем-то пахло – вроде печенкой, а Тесс печенки не давала. Черт возьми, сам Чарльз Мэнсон[119] мог бы сюда зайти, захвати он с собой чего-нибудь вкусненького. У Эсски свои приоритеты. И она помнила Ворона. Долговременная память у нее намного лучше кратковременной. Она до сих пор помнила подоконник, где однажды увидела кота, который грелся на солнце.

В комнате не было ничего необычного. Вещей немного, и их проверка не заняла много времени. Мешок на стирку лежал на кровати, «Дон Кихот» – на прикроватном столике. Рюкзак тоже, кажется, нетронут. Тесс убрала ложное дно и убедилась, что пистолет и мобильный телефон на месте. Прошлым летом, в те кошмарные двое суток, у нее украли пистолет, а телефон перелетел через пять полос 95-й автострады. Портной придумал черную заслонку, которая крепилась на липучках – но она обманывала только тех, кто заглядывал в рюкзак, не поднимая его. Масса все-таки выдает тайное содержимое.

Нет, если бы миссис Нгуен не упомянула о том, что ее спрашивал мужчина, она бы никогда не узнала, что здесь кто-то побывал. Но кто-то ведь побывал, и от этого становилось жутко, как если бы она подверглась незаконному вторжению или грабежу. Даже еще более жутко – ведь она знала личность нарушителя, но не имела ни малейшего представления о его мотивах.

Глава 11

О таких заведениях, как «У Гектора», никогда не напишут в справочнике или в журнале «Торговая палата Сан-Антонио». Но миссис Нгуен, смущенная своей недостаточной бдительностью, позвонила кузине, у чьей дочери был друг, который знал парня, тусующегося иногда с байкерами. Миссис Нгуен немного покудахтала о каких-то семейных секретах, не переставая при этом выдавать ключи постояльцам и не сводя взгляда с мексиканской мыльной оперы.

Наконец она положила трубку.

– «Холодильник» за городом, – сообщила она Тесс со своей стороны пуленепробиваемого стекла. – По Плезантон-роуд.

– «Холодильник»?

– Как винно-водочный магазин, только с сидячими местами и, по-моему, даже с бильярдным столом. Но это нехорошее место, не для молодой девушки.

– Ничего страшного, захвачу пистолет.

– Правильно, – сказала миссис Нгуен и решительно кивнула, хотя сама наверняка ни разу в жизни не держала пистолета в руках. Ее конторка представляла собой несокрушимую крепость – миссис Нгуен была защищена не только стеклом. Она также запирала за собой дверь, когда выходила в заднюю комнату, чтобы отсчитать сдачу клиенту или провести платеж по кредитке.

– Я шучу, миссис Нгуен.

– Но у тебя же есть пистолет, почему бы и не взять? Здесь можно носить оружие. Хотя тебе, может, и нельзя. И, наверное, в барах нельзя. Они обычно вешают таблички и запрещают оружие. Но ты свой возьми и оставь его в машине. Лучше взять, чем потом жалеть.

Дома Тесс раздражало, когда другие – Китти, Тайнер, родители – подсказывали ей, как обезопасить себя. Здесь же она немного скучала по их брюзжанию и согласилась с необходимостью быть осторожной.

Через несколько миль к югу от 410-й кольцевой трассы показалось, что Сан-Антонио исчез и тьма поглотила «Тойоту». И хоть небо было усеяно звездами, светлее от них не становилось. Не верилось, что в этой кромешной тьме существовало хоть что-нибудь, не говоря уже о байкерском баре, на сцене которого выступала авангардная группа, играющая польку и блюграсс. Но вскоре он появился, неожиданно, как мираж.

Смотреть было особо не на что: невысокое здание из шлакобетона, которое казалось еще меньше из-за огромного двора, освещенного рождественскими огоньками. Вывески не было видно, но Монаган попала правильно, судя по припаркованным транспортным средствам – несколько мотоциклов, в основном марки «Харли-Дэвидсон», некоторые изрядно покореженные, изношенные семейные автомобили, какие обычно достаются студентам колледжей, совсем чуть-чуть дорогих иностранных машин, наверняка стоящих больше годового заработка Тесс. «Кто-то решил проехаться по трущобам», – подумала она. Зачем иметь много денег, если не можешь похвастать ими перед теми, у кого их нет?

Она посмотрела на часы. Без пары минут два; посетители выстроились вдоль края двора, возле длинного и низкого, до пояса, охлаждаемого прилавка на колесах. Мобильный бар.

– Еще работаете? – спросила она, когда очередь наконец дошла до нее. Бармен оказался пожилым мужчиной с густыми длинными бакенбардами, которые то входили в моду, то выходили из нее, пока он их упорно носил.

– Конечно, – ответил он, откручивая крышку на бутылке колы и передавая ей. Тесс дала пять долларов, и мужчина положил их в карман.

– Без сдачи?

– Монополии – жуткая штука, да?

– Не обдирай ее, Сэм, – вмешался приятный женский голос. – Или выдай сдачу, или налей пива.

– Она с тобой, Крис? – в голосе бармена послышалось раскаяние. – Извини, не знал. Думал, она из тех детей, что стали сюда бегать, когда про группу написали в «Игл».

Он обменял колу на что-то называющееся «Шинер Бок»[120].

– Все твои друзья и друзья Рика – мои друзья.

Он переместился в конец бара в ожидании следующего клиента. Тесс заметила, что он доставал пиво под мобильным баром из пластиковых холодильников, а не из металлических, и брал только наличные деньги, а кредитные карты – нет.

– Лазейка в законе об алкоголе, – объяснила ее защитница. – После двух «Гектор» становится частным клубом, только для членов. Если Сэм тебя не знает, не продаст.

– Так я теперь член клуба?

– Да, именно поэтому ты и не получила сдачи. Пиво стоит два доллара за бутылку, и ты теперь можешь получить безалкогольные напитки – колу, имбирный эль или тоник – за доллар. Еще есть еда, хотя народ здесь мало ест. Только чипсы, шкварки – и тамале[121], если у жены Сэма появляется настроение.

Новообретенная подруга была блондинкой лет двадцати пяти в вышитой белой блузе и свободно качающихся серебряных серьгах. Костюм явно был мексиканским, но эта крепкая розовощекая особа походила в нем на фройляйн с этикетки «Девушки из Санкт-Паули»[122], устроившую себе отрывной вечерок.

– Что ж, спасибо, – сказала Тесс, непривычная к такой доброте от незнакомцев. – Благодаря тебе я почуствовала себя в своей тарелке. Меня зовут Тесс Монаган.

– Кристина Йоханссен, – ответила девушка, протягивая руку, – «Гектор» в первый раз давит. Но ты в надежных руках. Откуда ты узнала о «Las Almas Perdidas»?

Тесс не сразу вспомнила, что это новое название группы Ворона.

– На самом деле я давно с ними знакома. Эд раньше играл в группе в Балтиморе. Она называлась «По и белое отребье».

– Ты знаешь Эда Рэнсома? – У Крис аж перехватило дыхание. – Правда?

– Мы работали вместе в книжном магазине моей тети.

– Обалдеть! Энрике… – Крис схватила Тесс своей теплой и потной, как у маленькой девочки, рукой и потащила к ближайшему столику, за которым со скучающим видом сидел высокий мужчина.

Он был темноволосым, контрастируя со своей знакомой, и одет был под стать посетителю сельской дискотеки – белая рубашка, пиджачок, цивильные брючки.

– Энрике, она знает Эда Рэнсома.

– Постарайся не сойти с ума, милая, – его произношение удивило Тесс: первый человек с настоящим техасским акцентом, что она встретила. Хотя акцент и не соотносился со смуглой кожей и профилем ацтекского воина. – Это ж не Вилли Нельсон и не Мерл Хаггард[123]. И даже не Фредди Фендер[124].

– О, Энрике, – если гласные у Кристины звучали на среднезападный манер, то «р» в имени своего возлюбленного она произносила с вибрацией. – Вечно ты со своим кантри. Мне так повезло встретить мексиканца, а у него душа Линдона Джонсона.

– Я больше похож на Кеннеди, дорогая, – сказал он, вытягивая длинные ноги. Обувью он уже не напоминал старшеклассника: носил черные блестящие ковбойские сапоги, а не мокасины с кисточками. – Симпатичный, харизматичный, с большим политическим будущим, женщины от меня без ума.

Кристина хмыкнула:

– Тебе больше подходит представлять интересы Кеннеди, чем быть Кеннеди.

– Надеюсь, что кто-нибудь из их семейства нарушит закон в округе Беар, – спокойно ответил он. – Дело наверняка будет не таким интересным, как некоторые убийства в столице, за которые я брался, но это скомпенсируется чеком.

Кристина повернулась к Тесс:

– Мой парень, Энрике Трэхо. Я бы сказала, что он не всегда такой надоедливый, но это не так, он просто cabron. То есть сукин сын.

– Рик Трэхо, – сказал он, протягивая руку Тесс. – И раз уж мы начали урок испанского, позволь представить Кристину, mi novia, мою невесту. Звучит гораздо красивее, чем «подруга» или «девушка», но она до сих пор отвергает предложение сделать ее честной женщиной.

– Энрике, – Кристина ударила его по руке не притворно, по-девичьи, а хорошим, крепким ударом. – Не посвящай незнакомцев в нашу личную жизнь.

– Прошу прощения, кто ее привел? Мисс… мисс… Как вас зовут?

– Тесс Монаган.

– Мисс Монаган, вы можете объяснить, почему женщина в здравом уме не хочет выходить за меня замуж? Я адвокат.

– Есть одна причина… – ответила Тесс.

– О нет, не стоит. Шутки про адвокатов дискредитируют только тех, кто их рассказывает. Как я сказал, я адвокат и имею успешную практику и лучшую победную серию среди адвокатов этого округа. И я симпатичный. Не хвастаюсь, просто констатирую, как меня учила мать.

– Она так и говорит, – вставила Кристина. – Чуть ли не каждый раз приходит в восторг, когда он заезжает. «О, Рикки, que guapo[125]!» Меня она называет la flaquita – худышка. А я совсем не худая, по мнению большинства людей. Она думает, ее сын может найти кого-нибудь получше, чем гринга[126] из Висконсина.

– А я не хочу лучше, – сказал Рик, притягивая Кристину к себе поближе. – Меня устраиваешь ты, милая. Так что? Если скажешь «да» прямо сейчас, то мы пригласим этих долбаных конхунто играть на свадьбе, а ты пройдешь к алтарю в одном из платьев из Оахаки, которые тебе так нравятся. Я одену гуаяберу[127], а ты сможешь захламить наш дом всякой дребеденью из своей галереи. Если скажешь «да» прямо сейчас.

– Тсс! – Кристина закрыла ему рот рукой, хотя сама смеялась. Тесс никогда не видела настолько несовместимую пару. И настолько счастливую. – Сейчас начнут.

Группа появилась из здания, стоявшего в дальнем конце просторного двора. Они были не в костюмах из восьмидесятых, в которых играли в «Морге», и вся тамошняя унылость исчезла вместе с этими костюмами. Музыканты выглядели вдохновленно и бодро, а публика впитывала их энергию. Эмми оказалась права: аккордеон в умелых руках клавишника открыл старые песни заново, а новые только украсил. Тесс, наблюдая, как парочки поднимались, чтобы потанцевать, и слушая звуки их шагов по цементному полу, ощущала странный прилив гордости. «По и белое отребье» никогда не были настолько хороши. Ворон нашел свою музу в Техасе. Или в Эмми.

Именно на нее были устремлены все взоры. Она целиком отдавалась музыке, ее насыщенный голос словно был огромным, мощным приспособлением, работающим сам по себе. Теперь Тесс стало понятно, почему голос иногда называют инструментом. Он был отдельной сущностью, которая по какой-то причине оказалась внутри Эмми. По мере выступления голос звучал все громче и сочнее, а Эмми становилась все более хрупкой. Голос напоминал инкуба, который забирал у нее силы, а она с наслаждением ему отдавалась.

После короткого тридцатиминутного сета группа ушла со сцены. Ворон исчез в глубинах клуба, а Эмми смешалась с толпой. Она порхала от столика к столику, обхаживая угрюмых байкеров. Чем угрюмее, тем лучше.

Тесс заметила луноликого охранника из «Морга», который не отрывал щенячьих глаз от певицы. Было видно, что он влюблен по уши: смуглая кожа горела от желания, а взгляд был так же сконцентрирован, как у Эсски, когда та смотрела на печенье. Тесс привлекла его внимание, и в сострадании к человеку, потерянному в безнадежном чувстве, поманила его рукой. Поколебавшись, он все же двинулся к ней, по возможности не выпуская Эмми из виду.

– Тесс Монаган, – напомнила она ему. – Мы виделись вчера вечером.

– Стив, – сказал он, остановившись на расстоянии, будто от него дурно пахло, а затем кивнул в сторону Рика Трэхо: – Не знал, что ты с ним.

– Мы только что познакомились. Они не позволили бармену обдурить меня.

– Да, мистер Трэхо – настоящий знаток юридических тонкостей. Но в серьезных делах он не столь хорош. Ладно, мне нужно возвращаться к работе. Наслаждайся выступлением.

И он, проложив себе плечом обратный путь сквозь толпу, вернулся на свой пост рядом со сценой.

– О чем это он?

– Коп, – ответил Рик. – Стив Виллануэве.

– В смысле, полицейский-охранник? Я познакомилась с ним в другом клубе вчера.

– Да нет, городской патрульный. Многие из них подрабатывают охранниками. Мистер Виллануэве – хороший полицейский, но он слишком молод и принимает все на свой счет. Парень, которого он остановил за превышение скорости, оказался замешан в преступлении на сексуальной почве. Я же не виноват, что судья отказался от обвинений, узнав, что жертва увидела подозреваемого по телевизору до того, как полиция провела опознание.

– Он изнасиловал женщину, – сказала Кристина тихим и сжатым голосом.

– Его подозревали в изнасиловании женщины. Дорогая, я сделал это pro bono[128]. Разве это не хороший поступок?

– Через два месяца после этого его арестовали за новое нападение.

– Сейчас опять начнут играть, – заметил Рик примирительным тоном. Счастливая пара вдруг показалась уже не такой счастливой. – Давай просто послушаем музыку, хорошо?

Если первый сет был бодрым и веселым, специально для танцев, то теперь «Las Almas Perdidas» задали более спокойный и задумчивый тон. Под такую музыку хорошо засыпать, отдавшись всевозможным мысленным образам. Теперь песни были медленные, чарующе-грустные. Они могли и навеять желание подцепить кого-нибудь, и стать подходящим саундтреком для возвращения домой в одиночку.

Сыграв пять песен, Ворон обратился со сцены к залу. Его лицо раскраснелось от напряжения, в голосе слышалась гордость. «Неудивительно, что в “Морге” ни у него, ни у Эмми этого не чувствовалось», – думала Тесс. Тогда они просто берегли силы для настоящей музыки.

– Закончить мы хотели бы кое-чем менее привычным, так что, пожалуйста, будьте снисходительны, – сказал он. – Это – попурри Сондхайм con salsa[129].

«Да ему он даже не нравится», – с легкой обидой вспомнила Тесс. Сондхайм был ее страстью, и Ворон часто подтрунивал над ней по этому поводу. Он считал его заумным, говорил, что слишком серьезные тексты только создают барьер между композитором и слушателем. Из вещей, которые Ворон вынес бы из их общего дома в случае пожара, диски Сондхайма были бы последними.

Возможно, этот номер планировался не как дань уважения, а как пародия. Состряпанное Вороном попурри состояло из внушительного количества песен Сондхайма, посвященных нервному срыву из-за любви. «Ты сводишь с ума», «Теряю голову», «Не проходит и дня»[130]. Позабавили ли его тексты, когда он перекладывал их на новые ритмы? Нет, надрывный голос Эмми сделал их еще более грустными. Особенно последнюю – «Каждый день – маленькая смерть»[131] – песню о супружеской измене. Но не только; она говорила о любых разбитых отношениях, она рассказывала о том, как потерянная любовь напоминает о себе в повседневной жизни. Пуговицами, хлебом, свитером цвета жареных грибов, дыханием борзой, бейглом, неоновой рекламой сахарного гиганта «Домино», сияющей на той стороне гавани. Секундочку, последнее – это о Джонатане.

Тесс смутила обнаженная страсть Эмми, захотелось отвернуться, но оторвать взгляд от лица певицы было невозможно. Когда та выдохнула последние слова, ее голова поникла, колени подогнулись и, казалось, сейчас она лишится чувств. Уголком глаза Тесс заметила, что Стив начал движение в сторону сцены. Ворон тоже смотрел на Эмми, но без особого беспокойства. Еще секунда, и она подняла голову, послала публике воздушный поцелуй и помахала рукой на прощание.

Во дворе зажегся свет, и зрители, вскакивая с мест, аплодировали стоя. Тесс машинально поднялась вместе с другими, умудрившись перевернуть небольшой металлический столик. Эхо его падения разнеслось по всему двору, и некоторые зрители машинально пригнулись. «Звук падающего стола “У Гектора” – не в новинку», – подумала Тесс, хотя обычно он, по-видимому, сигнализировал о начале драки, а не о неуклюжести бестолковой женщины. Она оказалась в центре внимания, и когда Ворон увидел ее, его лицо осветила улыбка – солнечная, невинная ухмылка, будто он не помнил о том, что проделал днем. Ворон положил гитару, и толпа расступилась, дав ему пройти прямо к ней.

– Ты не уехала, – произнес он.

– Как видишь.

– Ты же не сдала меня? Не сказала родителям, где я?

Возможно, это было все, что он хотел знать. Но что в ее номере могло ему об этом сказать?

– Нет, – сказала Тесс. – Я сообщила им, что с тобой все в порядке, но больше ничего не сказала. Ты просил семь дней. Они у тебя есть.

– Но почему ты еще здесь?

Хороший вопрос. Один из важнейших, как сказала бы Эмми. Почему она еще здесь? Тесс думала, она здесь для того, чтобы убедиться, что Ворон не сбежит, чтобы узнать, от чего он бежит, и чтобы выяснить, имеет ли к этому отношение смерть бывшего заключенного Тома Дардена.

А почему она «У Гектора»? Потому что Ворон приходил к ней в мотель, потому что Эмми оставила слишком много намеков. Может, Ворон хотел, чтобы она была здесь, чтобы она знала, что он не прожигает жизнь, играя плохую музыку в каком-нибудь шалмане для туристов.

Почему вообще люди где-то оказываются? Часы показывали три ночи, она была на ногах почти сутки и уже не могла отвечать даже на простейшие вопросы. Знала лишь, что стоит в небольшом круге света посреди тьмы, а Ворон ухмыляясь, смотрит на нее, словно она проходит какое-то испытание. Ей было интересно, к чему все это ее приведет.

– Будешь завтракать? – спросил он. – Я могу найти место, где можно заказать пару бейглов, обжаренных, один со сливочным сыром, другой – без. Я прослежу, чтобы официантка все время доливала кофе доверху, хотя она, скорее всего, будет называть тебя «милочкой», а не «дорогушей». Но в остальном все будет так, как ты привыкла «У Джимми». Так как?

А вот и вопрос, на который она способна ответить.

– Я не хочу, чтобы все было так, как я привыкла. Я проехала шестьсот миль, пересекла границы пяти штатов и оказалась в другом часовом поясе, и я хочу чего-нибудь такого, чего не пробовала раньше, и там, где никогда не была.

Ворон улыбнулся.

– Думаю, это можно устроить.

Глава 12

Они зашли к «Эрлу Эйбелю», в ресторан, о котором упоминала Эмми, в то место, где на рассвете открываются тайны. Но Ворон просто ел мороженое и возил по тарелке кусок пирога, а Тесс так утомилась, что почти не могла поднять вилку с немецким шоколадным тортом. Почти.

– Так и не привыкла поздно ложиться? До сих пор занимаешься греблей по утрам?

– О да, – Тесс ответила машинально, будто он спросил, дышит ли она, как и раньше.

– Не сомневаюсь. Занимаешься греблей и завтракаешь «У Джимми». Два раза в день выгуливаешь Эсски – по одному и тому же маршруту. Засиживаешься у Китти на кухне, споришь с Тайнером. Все как всегда. Как всегда.

– Не совсем.

Он мог считать ее жизнь скучной и однообразной, но изменения в ней произошли, причем весьма значительные. Она просто не знала, как рассказать о Джеки и Лейле или даже о детективе Мартине Талле, которые появились в ее жизни после того, как Ворон ушел из нее. Не могла объяснить и всю гамму чувств, которые испытывала, сидя в кабинете и подбивая счета. Да, она ощущала трепет гордости, но в то же время не могла отделаться от чувства, что жизнь стремительно пролетает, а она застыла в быстросхватывающемся цементе. Она думала о своих родителях, которые уже почти тридцать лет каждый день ходят на одну и ту же работу, о том, каким угрюмым и поникшим стал за последнее время Тайнер. Каждая тарелка каши казалась ему слишком холодной, каждая постель – слишком мягкой. Не так давно ей хотелось подобного однообразия и стабильности, но теперь, когда они у нее появились, Тесс начинала понимать очарование неустойчивости прежней жизни.

– Как ты вообще узнала о «Гекторе»? Местечко-то не в твоем вкусе.

– Эмми упомянула о нем, когда заходила сегодня днем.

– Эмми заходила? – Она все-таки ошиблась: Ворон мог изображать неведение очень хорошо. Но сейчас Тесс не стала уличать его. Рано или поздно и так узнает, что он делал в ее комнате.

– Да. Мы пообедали.

– Она классная девчонка.

– И немного… странная, – заметила Тесс. Она решила, что это прозвучит как довольно мягкая характеристика человека, не принимающего явно показанные ему антидепрессанты, но Ворон нахмурился и покачал головой.

– Она великолепная певица, черт побери. У нее не может не быть сдвига по фазе. Без него она не стала бы артисткой.

– Ладно, будь по-твоему.

Ворон разгрыз кусочек льда. Если не считать новой прически и новой манеры принимать недовольное выражение лица, он тоже не очень-то изменился. Всегда уминал лед из стакана и в дни «По и белого отребья».

– Так что ты думаешь? – его голос звучал осторожно.

– О чем? Об Эмми?

– О «Гекторе».

– «Шинер Бок» хорош.

– Да о нас. О группе.

Тесс колебалась. На ее взгляд, группа играла прекрасно, но она не хотела восхвалять новую жизнь бывшего возлюбленного после того, как он высмеял ее нынешние занятия.

– Сначала подумала, что это перебор, слишком заумно по сравнению с остальными музыкальными стилями, в которых ты подвизался. Не замечала, чтобы ты раньше вносил что-то новое в каверы. Такое смешение жанров показалось мне вычурным. Но потом понравилось. Своеобразный микс блюграсса[132], зайдеко[133] и… Как там это называется?

– Конхунто. Испанское «скопом».

– Конхунто, – повторила она. – В общем, я сразу привыкла, все незнакомое перестало раздражать, я просто слушала голос и инструменты, и в конце концов хорошо пошло. Твое лучшее выступление из тех, что я видела. – Скрепя сердце Монаган добавила: – Эмми замечательна.

– Да, абсолютно.

– Она сказала мне… – Тесс не знала, как завершить.

– О нас с ней? Я должен был догадаться, что она придет. Спрашивала, где ты остановилась. Эмми очень откровенна, но всегда на собственных условиях. Она не осознает, насколько дико для окружающих, когда все время говоришь то, что чувствуешь.

– Ты любил ее?

Он снова взял в рот кусочек льда.

– Мы утешали друг друга. Как я утешал тебя после разрыва с Джонатаном. Похоже на закладку, что ты кладешь в нужное место меж своих чувств, чтобы не ошибиться, когда снова научишься любить.

– Это нечестно, Ворон. Я никогда не думала о Джонатане, когда была с тобой.

– Продолжай себя в этом убеждать. Как бы там ни было, я утешал ее. Но внезапно она перестала нуждаться в утешении – по крайней мере, от меня. Сейчас мы уже дольше врозь, чем были вместе. Но я все еще чувствую себя в ответе за нее.

– Почему?

Он стал что-то отвечать, но остановился и начал по новой.

– Не знаю. Может, я просто эгоистичный говнюк, который не хочет видеть, как она уничтожает себя, когда мы получили реальный шанс пробиться с нашей музыкой.

Неловкое молчание. Тесс обдумывала сравнение с закладкой. Все не так, совершенно не так.

– Раз уж ты настолько обеспокоен душевным состоянием Эмми, – наконец ответила она, – тебе стоило бы, наверное, сказать ей что-нибудь по поводу выбора мужчин. Я видела парней, возле которых она увивалась в «Гекторе». Такие не привыкли к тому, чтобы их дразнили. Если она влезет в неприятности, ты должен будешь вступиться, как истинный мачо. Слышала, как ты слетел с катушек «У Примо».

– Кто тебе сказал – Кляйншмидт? – На его лице снова появилась странная кривая улыбка, которой Тесс раньше не видела. – И кто сказал, что она их дразнит? Почти каждую субботу уходит с любым подвернувшимся парнем, у кого татуированных и проколотых мест больше сотни. Я пытался образумить ее, но она сказала, что никогда не ввяжется ни во что такое, из-за чего ей придется скучать по воскресным завтракам в Аламо.

– «Завтрак в Аламо» – это что, какое-то особое выражение?

– Один из многочисленных ритуалов Эмми. Она любит брать тако и кофе, устраиваться там в саду и читать газеты. Сказала, что начала это делать еще подростком – стремилась стать эксцентричной. Наигрыш, ставший обыденностью, понимаешь?

– Да, понимаю, – улыбнулась Тесс. – Хотя я поступала по-другому. Я всегда стремилась идти по накатанной – спортивная школа, качки, распитие вина в подвалах с шершавыми сосновыми стенами.

– А мне приходилось идти на все, чтобы выделиться, – вплоть до фиолетовых дредов, – тут он впервые заметил, что на ней футболка «Кафе Хон». – Или до перекрашивания футболки «Кафе Хон» в оранжевый, чтобы моя отличалась от тех, что носит весь Балтимор.

– Я всегда видела в тебе воодушевленного мальчика, который следовал зову своего сердца.

– Правда? Разве я таким был? – Ворон наморщил лоб, словно пытаясь припомнить кого-то, кого они оба знали несколько лет назад. – Хотелось бы верить. Хотелось бы верить, что было время, когда я занимался только тем, чем хотел, не пропуская через восемнадцать разных фильтров. Время, когда я знал, чего хочу, и был уверен, что смогу это сделать.

– А сейчас чего ты хочешь?

– Я хочу… Я хочу… – он впервые рассмеялся совершенно непринужденно.

– Не думай, – сказала Тесс. – Просто скажи, что придет в голову. Еще пирога, чашечку кофе? «Ролекс», новую гитару, фисташковую футболку «Кафе Хон», первое издание «Эврики» Эдгара По?

– Я хочу… – Теперь они оба хихикали, как захмелевшая парочка.

– Говори, Ворон.

– Я хочу заняться с тобой любовью.

Все посторонние звуки в кафе будто разом смолкли. Тесс посмотрела на свою тарелку. Его голос был низким и уверенным, без единой умоляющей нотки, которая только все испортила бы. Она увидела, что машинально раскроила свое пирожное вилкой надвое. Как сказала бы Джеки: ты не ешь его, но постоянно думаешь о нем. Она больше не чувствовала себя уставшей.

Ворон не закончил, оказывается:

– Я хочу привести тебя домой, снять с тебя одежду, положить на кровать и не отпускать, пока мы не устанем настолько, что будем покачиваться при ходьбе, как только что вернувшиеся из многонедельного морского путешествия.

Она тоже хотела его, что казалось ей странным, и в то же время она не видела в этом ничего необычного. Она хотела его потому, что он порвал с ней и ее чувства остались неудовлетворенными. Психиатр сказал бы, что она хотела мужчину, которого не могла до конца заполучить, и, похоже, ее жизнь служила отличным подверждением этого тезиса. Но сейчас Ворон сидел прямо напротив и говорил, что может быть с ней. Нет, тогда же получается, что она не должна его хотеть, ведь так? И если она согласится, будет ли это правильно?

– Что скажешь, Тесс?

Какие бы фильтры там ни ставил Ворон между собой и действительностью, сейчас все они отключились. Он выглядел и моложе, и старше, он выглядел таким искренним, будто не смог бы солгать, даже если бы от этого зависела его жизнь. И это несмотря на то, что он многократно лгал ей за последние сутки. Поэтому он и был засранцем, был мужчиной ее мечты, ее… Господи, эти фантазии можно как-то отключить?

– Тесс? – снова спросил Ворон.

– Думаю, это можно устроить, – ответила она.

* * *

От «Эрла Эйбеля» до дуплекса, который Ворон делил с Эмми, было менее двух миль. Но путь оказался долгим. Они так спешили, что это их только задерживало. На парковке Ворон сразу, не дав вставить ключ, начал ее целовать, к бурной радости каких-то студентов, приехавших в кафе после продолжительных гуляний.

– Завали ее! – выкрикнул один.

– Сними комнату! – усмехнулся другой.

– Сначала завали, а потом сними комнату, – посоветовал третий.

– А что с твоей машиной? – спросила Тесс у Ворона.

– Забудь о ней. Пусть ее отбуксируют. Мне все равно.

В машине он целовал ее на светофоре, придерживая голову руками, пока им не начали сигналить.

– Ко мне ближе, – сказала Тесс, хотя неоновая вывеска «Ла Каситы» уже осталась позади.

– Нет, – ответил Ворон. Теперь он пытался целоваться во время движения, откидывая ее волосы за спину и прижимаясь губами к шее. – Не хочу чувствовать себя как случайный прохожий, подцепленный в Брекенридж-парке. Поверни здесь, на Малберри. Можешь быстрее?

Тесс считала, что и так едет довольно быстро, но чувствовала себя пьянчугой, неспособным отличить пятнадцать миль в час от девяноста пяти. Она лишилась всех чувств, кроме тех, что имели отношение к Ворону. Его рука уже лазила у нее под футболкой, по пояснице.

– Сколько еще? – спросила она.

– Здесь налево, потом направо на второй улице, Магнолия-драйв. И до конца квартала.

Но как только она припарковалась, Ворон снова начал ее целовать. Точно не хотел рисковать, отпуская ее даже на ту минуту, что нужна для того, чтобы подняться в дом. Она тоже не была до конца уверена, что хочет покидать машину. На самом деле ей было даже приятно оставаться здесь, снова чувствовать себя шестнадцатилетней. Тогда она могла припарковаться перед домом родителей, чтобы проверить, насколько далеко может зайти и как долго сумеет не давать отцу сомкнуть глаз, находясь всего в нескольких ярдах от него. «Еще минутку, – просил ее парень. – Всего одну. Можно я?.. А ты?..» И она сдавалась, безмолвно, как всегда, чтобы не выдать словами, что она все делала осознанно, что она так сильно этого желала и что это она задавала темп, бесперебойно идя все дальше и дальше от свидания к свиданию. Да, она хотела идти дальше. Но в глубине души взывала к Патрику, чтобы тот выскочил из дома, выволок дочь из машины и втащил обратно в сладкое детство. Он не выходил, и ей оставалось только продолжать движение, пока она не обнаружила себя в мотеле «Заколдованный замок». Заниматься этим в шестнадцать слишком рано, и она поняла это за мгновение, потребовавшееся школьному бойфренду для завершения дела. С потерей девственности девушка теряла и лучший аргумент для отказа. С этого момента ей оставалось только выбирать, и выбирать тщательно. Между ней и ее желаниями не оставалось ничего. Вот что было всего ужаснее, а не сам секс.

Странно: сейчас ужас никуда не исчез.

С головокружительной внезапностью снова наступило шестнадцатилетие. Но такого тогда не случалось: двери открылись, послышались крики, и жесткие, крепкие руки оттащили любовников друг от друга.

– Поднимите руки и отойдите от машины, – произнес громкий голос из темноты. Свет был таким ярким, что Тесс не могла ничего различить, лишь слышала шум двигателя и невесть откуда взявшееся стрекотание зависшего вертолета.

– Это не то, что вы подумали, – упиралась она, пытаясь вырваться из крепких рук. Коса расплелась, волосы шевелились, как змеи на голове Медузы. Ворон лежал на земле в наручниках – полицейский уперся коленом ему в спину. Еще четверо копов стояли вокруг, и когда Ворон попытался поднять голову, один из них придавил ее к тротуару ногой.

– Отпустите его! – кричала Тесс. – Он ни в чем не виноват!

– Вы здесь живете? – раздраженно спросил один из офицеров. Державший ее за руки наконец отпустил их, но она все еще чувствовала его присутствие спиной.

– Нет, это он здесь живет.

– Прекрасно.

Он подошел к Ворону, склонился над ним и достал из его кармана ключи, чтобы открыть дверь. Тогда Тесс казалось, что там несколько десятков офицеров, но позже она поняла, что их было не больше шести. Сбилось ощущение времени – она думала, что прошли часы, но на самом деле стражи порядка вернулись через пятнадцать минут. Они вынесли ружье в пластиковом мешке. Затем на место прибыл офицер в штатском, и остальные с явным воодушевлением показали ему находку. Тот лишь покачал головой, и хотя Тесс не слышала, что он ответил, нетрудно было заметить, что он недоволен и разочарован.

– Ваше ружье? – спросил офицер у Ворона, сидевшего в наручниках на заднем сиденье патрульной машины.

– Впервые вижу.

– У вас есть ордер? – спросила Тесс.

– Ордер на арест Эда Рэнсома, а это лежало под кроватью в помещении, которое, похоже, является его жилищем.

Полицейский повернулся к Ворону:

– Если это ружье, из которого был убит Том Дарден, вам придется очень многое объяснить.

– Кто убит?

– Заткнись, Ворон, – сказала ему Тесс с бордюра, где ее оставили под присмотром большого тучного копа. – Просто заткнись и ничего не говори, пока тебе не дадут адвоката.

Детектив подошел к ней:

– Вам может понадобиться тот же совет, мисс.

– Вы и меня арестуете?

– У нас к вам несколько вопросов. Если только вы не захотите изменить свое мнение и заявить о попытке изнасилования. В таком случае мы проследим, чтобы вас доставили в пункт скорой помощи. Как вам такая идея?

На горизонте проявилась первая полоса света, бледная, призрачная. Тесс видела, как люди в халатах и ночных рубашках с любопытством таращатся со своих газонов.

– Вы нас поджидали?

– Наши сотрудники поджидали его здесь, а другие следили за вами. Вы скрылись из виду, когда уехали из кафе на одном автомобиле, но ненадолго.

– Это ты привела сюда полицию? Ты привела полицию за мной, прямо к моему дому? – выкрикнул Ворон из патрульной машины. – Господи, Тесс, какая же ты конченая дура! Я доверился тебе, а ты опять меня подставила.

– Я не…

Двое полицейских посадили Тесс в другую патрульную машину и захлопнули дверь, не дав договорить.

– Мне нужен адвокат, – заявила она, но это прозвучало унизительным нытьем. Точнее, ей нужен был Тайнер, и она едва не заплакала при мысли о том, как далеко он сейчас. В эту минуту она отдала бы все на свете, лишь бы услышать, как капризный старикашка орет на нее в телефонную трубку.

– Вам он не понадобится, мисс, – сказал детектив и сел на пассажирское сиденье. – Вас ни в чем не обвиняют. Мы отвезем вас в отделение и спросим, что вам известно о вашем друге, мистере Рэнсоме.

– Я уверена, что он не мог бы ни при каких обстоятельствах убить человека.

Взгляд детектива был грустным, как у кокер-спаниеля.

– Значит, вы недостаточно хорошо знаете и его, и обстоятельства.

Глава 13

Уже звонили церковные колокола, но в участке никто так и не удосужился заняться Тесс. Ее оставили в комнате, не под арестом, но и не на свободе – снаружи у двери выставили офицера. Вот она оказалась в знаменитом «ящике», известном каждому балтиморцу с тех пор, как «Убойный отдел» стал официальной религией города. Оставшуюся часть ночи она провела на пластиковом стуле. Тело отчаянно пыталось поспать, но разум ему отказывал – этим они напоминали немолодую семейную пару. Возмущенный разум, страдающий бессонницей, каждый раз толкал тело в бок, едва оно начинало засыпать, и шипел: «Как ты можешь спать в такое время?» В ответ тело устало просило его о положенном отдыхе, мотивируя тем, что обоим необходимо немного отдохнуть. И все это ночь напролет.

Когда в комнату вошел мужчина с бумажным пакетом и парой пластиковых стаканчиков с кофе, Тесс уже почти сошла с ума от усталости. Это был полицейский в штатском с печальными глазами, который прибыл позже всех, а потом ехал в машине вместе с ней. Она вспомнила, что он выглядел сердитым или обеспокоенным, но это могло быть частью ее полусна.

– Детектив Эл Гусман, – сказал он. – Убойный отдел. А вы, судя по вашим многочисленным документам, Тереза Монаган.

Услышав свое полное имя, она кивнула. Ей не хотелось утруждать себя произношением слов, пока в этом не возникнет явной необходимости. Кофе оказался черным и горьким – Тесс любила со сливками, но сейчас кофеин был необходим в любом виде, и она стала пить маленькими глотками. Ну и дрянь. В пакете оказалось «слоновье ухо». Она отломила несколько кусочков и бросила в кофе, чтобы хоть как-то подсластить. Гусман смотрел ласково, как мать смотрит на привередливого ребенка.

– Прошу прощения за случившееся ночью, – произнес он. – Но, боюсь, вы стали жертвой непредвиденного стечения обстоятельств. Оказались не в том месте не в то время. И не с тем парнем.

В ответ она пожала плечами.

– Вы знали Эда Рэнсома до того, как приехали в Техас, или это ваш… э-э… новый друг? Можете смело сказать. Законодательством не запрещается иметь связи с плохими людьми. На всех женщин, виновных в этом, не хватило бы тюрем.

Пошловато, но он улыбнулся так, словно прекрасно понимал пошловатость своей фразы. Тесс почувствовала, что начинает понемногу отходить. Гусмана нельзя было назвать симпатичным: фигура с узкими плечами и большим животом напоминала баклажан. Но лицо казалось таким добрым, что ему так и хотелось довериться и признаться. Эти большие карие глаза и ухоженные усы, формой повторяющие очертания добродушного грустноватого рта. Наверное, если она расскажет ему все, что знает, ей разрешат уйти и поспать. Она с тоской подумала о мотеле «Ла Касита» и вспомнила, что Эсски осталась там одна. Может, ей хотя бы разрешат позвонить миссис Нгуен и сказать, чтобы та покормила собаку и попросила какую-нибудь проститутку выгулять ее. Как же ей сейчас хотелось забраться в постель вместе с Эсски!

Но то, что было лучше всего для Тесс, необязательно было хорошо для Ворона.

– Я частный детектив, что вам уже, по-видимому, известно, если вы успели залезть в мой бумажник. Ворон… Эд Рэнсом – мой старый друг. Мой старый парень.

Ничего особенного, если вспомнить, в каком виде их застала полиция. Coitus interruptus[134] с участием спецназа. Вот форма контроля над рождаемостью, эффективная на все сто.

– Его родители попросили меня найти его, что я и сделала. Вот и все.

– По-моему, далеко не все, – сказал Гусман. Он помолчал, глядя на Тесс своими большими карими глазами с грустной улыбкой. Видимо, рассчитывал, что тишина заставит задержанную нервничать. Как бы она ни была изнурена, не восхититься его приемчиками не могла.

– Очень вкусно, – сказала она. – «Слоновье ухо». Лучшее, что я ела.

Гусман спокойно поддержал отклонение от темы:

– Это от Марио, с Эль Меркадо. Вы там уже побывали?

Она покачала головой.

– Я все время забываю – вы же не простая туристка. Эль Меркадо, набережная, миссии – туда обычно ходят все туристы.

– И Аламо.

– Claro que sí[135]. Хотя я не большой любитель Аламо.

– Почему же?

– Разве я похож на Джона Уэйна? Или хотя бы на Фесса Паркера[136]?

– Ну да, ваши тогда были снаружи.

– Никакие они не мои. Мои держали обувной магазин в Гвадалахаре. И вообще, среди защитников Аламо были и мексиканцы, чтоб вы знали. Просто для меня все это не имеет особого значения. В Сан-Антонио вообще много чего интересного. Возьмите хоть этот дурацкий праздник Всех усопших, детище Гаса Штерна.

– Гаса Штерна? – Тесс слышала о празднике, слышала и о Гасе Штерне, дяде, занимавшемся воспитанием Эмми, пока они не поссорились. Но она не знала, что между праздником и Гасом имеется связь.

– Да, Штерна. Знаю, что он направляет все доходы на развитие образования, но, по мне, кощунственно использовать День усопших, чтобы растянуть гулянья и парады на целую неделю с целью повысить выручку своих барбекю-ресторанов. Но городской совет и специалисты по туризму говорят, что это большой плюс для города. Говорят, наш фестиваль скоро станет крупнее Нью-Орлеанского джазового или «Хэритидж»[137]. «Как бы», скажет моя двенадцатилетняя дочь.

«Как бы она скажет “как бы”», – подумала Тесс. Подростки говорят так уже тыщу лет. При иных обстоятельствах она улыбнулась бы, увидев матерого офицера, удивляющегося настолько обыденному выражению в лексиконе дочери.

– Да вообще-то мне все равно, – сказал Гусман. – Немного сверхурочных.

– Хм, – ответила Тесс, надеясь, что это прозвучало как вежливое нейтральное согласие. На губах остались сладкие крошки, а салфеток поблизости не оказалось. Пришлось воспользоваться тыльной стороной ладони. Но теперь крошки пристали к ней, и она хихикнула. Боже, как она устала; состояние как под кайфом. Где же она читала, что у британской секретной службы в курсе обучения агентов есть испытание лишением сна на семьдесят два часа?

– Помню, как я работал сверхурочно над настоящими делами, а не проводил время на дежурстве во время парадов. Тяжелые были деньки. Зато сейчас количество убийств у нас самое низкое за последние двадцать лет.

– Вот как.

У Тесс не осталось сил на другую реакцию, но факт действительно произвел на нее впечатление. Балтиморская норма, труп в день, тоже снизилась, но не так уж значительно. Вообще-то, согласно статистике, балтиморские убийцы становились все более умелыми: выстрелов стало меньше, смертельных попаданий больше. Так держать, ребята. Книжки читать толком не научились, зато хоть стрелять стали метко.

– Поэтому у нас появляется время расследовать дела, – вещал Гусман. – И старые, и новые. Современные технологии позволяют раскрывать дела прошлых лет. Месяц назад раскрыли убийство двадцатипятилетней давности. Я надеялся, Том Дарден поможет мне раскрыть еще одно, почти такое же давнее. Вы же помните Тома Дардена? Насколько мне известно, вы познакомились с ним в Твин-Систерс. Крепыш такой?

«Да уж какой крепыш с дырищей в груди», – подумала Тесс. Где-то в районе желудка раздался – или попытался раздаться – сигнал тревоги, но он оказался почти таким же далеким, как колокола городской церкви. «Ну вот! – кричало тело разуму. – Надо было поспать, тогда мы смогли бы все это выдержать!» Разум раздраженно отвечал: «Да заткнись уже и дай адреналину!»

– Вы знаете, кто такой Том Дарден, мисс Монаган?

– Человек, которого я обнаружила.

Гусман одобрительно улыбнулся, как учитель улыбается двоечнику, который после долгих мучений дал правильный ответ.

– Это был единственный раз, когда вы его видели?

– Да, насколько мне известно. Впрочем, я не очень хорошо знаю, как он выглядел, когда был живым.

Еще одна улыбка, еще один кивок.

– Верно подмечено. Сейчас пистолеты становятся все больше и лучше, но чтобы снести лицо, по-прежнему нет ничего лучше старого доброго ружьишка, не так ли? Ружье, которое мы нашли под кроватью вашего друга, старое, и с его помощью вполне можно было такое проделать, верно? Прекрасно. Такое же ружье принадлежит Марианне Барретт Коньерс. Я недавно разговаривал с ней по телефону. Она подтвердила, что хранит его в своем загородном доме. Сколько бы вы поставили на то, что его там больше нет?

Тесс ничего не ответила, но мысленно проверила все вещи, которые видела в том коттедже. В ящиках, которые она открывала, не было пуль, не было и запертых помещений для хранения оружия, зато она помнила полку над камином. Пустую и вроде бы не использовавшуюся. Хотя на ней можно было держать тарелки или какие-нибудь декоративные безделушки. Полка для ружья. Кто бы мог подумать.

– Поймите меня правильно, – сказал Гусман. – Я не собираюсь горевать по Дардену. На самом деле я надеялся, что увижу, как в один прекрасный день он умрет. Только я рассчитывал, что он умрет от смертельной инъекции через несколько лет. И сначала хотел поговорить с ним о старых делах, а теперь у меня нет такой возможности. И хотя я даже признателен твоему другу, я не могу спустить это ему с рук. Даже у подонков есть права.

Тесс начала кивать, но остановилась, не соображая точно, с чем именно она соглашается.

– Если, конечно… – Гусман остановился, будто его внезапно осенило, только выглядело это не очень естественно. – Если, конечно, вашему другу не пришлось убить его из самозащиты. А что, могу себе представить. Он спокойно живет с Эмми Штерн, а этот негодяй врывается в дом. Ваш друг в страхе хватается за ружье. Пиф-паф, кровь, крики. Все в панике. Это вполне естественно. Он прячет тело в домике у бассейна, дочиста все убирает и бросается в бега. Потом вы приходите в поисках старого дружка и находите тело. Но не рассказываете шерифу, почему на самом деле там оказались. Да, все так и было?

– Если все так, не дело ли это шерифа Коларика? Его округ – его труп.

Наверное, двоечник показал себя слишком умным. По непонятной причине Гусман вдруг перестал улыбаться и кивать.

– Поверьте мне, шериф Коларик был бы счастлив, если бы вы вернулись погостить в его округе. Суть в том, что мы знаем, где Дарден был найден, но не знаем, где был убит. Живым его в последний раз видели в Сан-Антонио недели две назад с его старым приятелем Лейленом Уиксом. Шериф Коларик не станет протестовать, если я немного наведу справки, раз уж оружие всплыло здесь и все такое. Причем нашли мы его под кроватью вашего друга. А Том Дарден мог иметь отношение к чему-то, где ставки намного выше.

– Не хотела бы разрушать вашу версию, но Ворон не умеет стрелять.

По крайней мере, не умел, когда Тесс видела его в последний раз. Или все-таки умел? Может, то, что он владелец огнестрельного оружия, было одним из фактов, о которых он упоминал мимоходом. «Мой отец плюнул на Нобелевскую премию и сбежал с мамой, известным скульптором, а я, кстати, отличный стрелок». Возможно. Теперь все возможно.

– А еще он не настолько глуп, чтобы прятать оружие, из которого убит человек, у себя под кроватью. Вообще, кто прячет вещи под кроватью? Я в последний раз прятала там «Лолиту», когда мне было двенадцать.

– Это та русская книга, по которой недавно сняли похабный фильм?[138]

Тесс решила не спорить с эпитетом:

– Ага.

– Черт, я бы себе места не находил, если бы моя двенадцатилетняя дочь тайком читала подобное. Единственное, что лежит у нее под кроватью, – запасы косметики, которой мать не разрешает пользоваться до шестнадцати.

– Если вы хотите, чтобы она обязательно прочитала какую-нибудь книгу, запретите ее читать. А еще лучше спрячьте ее там, где обычно все прячете, – моя мать использовала для этого бельевой шкаф. Ваша дочь найдет ее там и начнет читать украдкой, когда вас не будет дома. Положите туда томик Бальзака, и вскоре она стащит его.

– А вот и нет. Эстрелла не знает наших тайников.

– Если в доме двенадцатилетка, она всегда в курсе, что где лежит. В том числе плохие фильмы и наркотики. Хотя нет, какие наркотики в доме детектива. Но фильмы, выпивка и даже шоколадки – да.

Гусман покраснел.

– Ладно, ладно. В общем, вы искали бывшего. Начнем вот с чего: почему он пропал?

Открытка с фотографией Ворона, благодаря коей заварилась каша, лежала в еженедельнике. Тесс на миг испугалась, что какой-нибудь полицейский мог порыться в нем, но вспомнила, что он остался в «Ла Касите». Вместе с Эсски и двуспальной кроватью с синтетическими простынями, которая вдруг показалась ей самой прекрасной кроватью в мире.

– Он пытался начать самостоятельную жизнь, стать музыкантом. В этом нет ничего плохого.

– Как он пересекся с Эмми Штерн?

– Они познакомились в Остине.

Сказала ли она Гусману нечто, чего тот не знал?

– А может и здесь. Не знаю точно. Она искала гитариста, он искал вокалистку.

– Что насчет Гаса Штерна, ее дяди? Он имеет отношение к их группе?

– Понятия не имею. Мне говорили, у них не очень хорошие отношения.

– Да? Значит, все в этом городе любят его, а она ненавидит? Довольно странно, не находишь?

– Думаю, для некоторых семей это нормально.

Гусман показал указательный палец, будто присуждая Тесс одно очко.

– Так тебе все известно об Эмми Штерн, да? Бедная маленькая принцесса, осиротевшая к трем годам. Никогда не знала отца, практически не помнит мать.

– Марианна Барретт Коньерс рассказала мне, что оба ее родителя погибли, несчастный случай.

Если он уже общался с Марианной по поводу ружья, значит, он знал, что Тесс побывала у нее. Она не сказала ему ничего нового.

– Несчастный случай? – Гусман бросил на нее удивленный взгляд, ловко, как профессиональный комик. – Пожалуй, можно и так сказать. Ведь богатые все называют какими-то своими причудливыми словами, да? Хорас Морган прострелил себе голову, когда от него ушла жена. Наверное, это можно назвать несчастным случаем. А что касается смерти Лолли Штерн… да уж, тут действительно несчастный случай так несчастный случай. Тройное убийство, в расследовании которого мне должен был помочь Том Дарден.

Тесс вдруг вспомнила, откуда ей стал известен бесценный факт об агентах британской секретной службы и их бессонных тренировках: он высветился внизу экрана, когда по «VH1» показывали клип группы «Duran Duran» на песню «Вид на убийство»[139]. Вот бы по «VH1» показали еще что-нибудь о тренировках для начинающих частных детективов. Например, что делать, если какой-нибудь факт поражает так, что ты чувствуешь, будто тебя шлепнули по лицу мокрым полотенцем.

– Мать Эмми убили?

– Ага, – Гусман явно был доволен собой. – В собственном ресторане, «Эспехо Верде», во время, так сказать, неудачной попытки ограбления. Громкое дело. Будь ты постарше, помнила бы. Какой-то местный червяк даже написал о нем книгу. Я тогда был первым полицейским, прибывшим на место преступления, – он сделал паузу, будто привык, что люди бурно реагируют, узнавая об этом. – Кто-то услышал, что ребенок плачет в ресторане поздней ночью в понедельник, хотя там должно было быть закрыто. Это была Эмми, в манеже за кухней.

– А где?.. Как она?.. – Тесс попыталась правильно сформулировать вопрос, но почувствовала тошноту. Интерес Эмми к мертвым телам и крови неожиданно обрел объяснение. Все, что касалось Эмми, неожиданно обрело его.

– Мать находилась в зале с поварихой. У каждой в голове по пуле. Третья жертва, мужчина, на кухне. По правилам я не должен был ни к чему прикасаться, даже к Эмми, но я не смог оставить там ребенка. Тогда только родился мой старший. Она не плакала и даже не проснулась, но ее забрызгало кровью. Не сильно, только ручки. Будто она ползала по крови.

– Это убийцы положили ее в манеж?

– Не знаю. Мы многого не знаем об «Эспехо Верде», даже мотив неизвестен. Было похоже на ограбление, но выручку за выходные передали в банк еще утром в понедельник, и ночью ресторан был уже закрыт. Даже такие безмозглые грабители, как Дарден и его дружок Лейлен Уикс, должны были это знать.

– Вы уверены, что это сделали они?

Гусман пожал плечами.

– Они были подонками и обдирали продуктовые магазины ради денег на пиво. Потом ни с того ни с сего попались на неудавшемся похищении и отправились в тюрьму. А еще позже в Хантсвилле рассказывали, что им кое-что известно об «Эспехо Верде». Двадцать лет – приличный срок, с тех пор много воды утекло, да и они могли просто хвастать, чтобы показать себя более крутыми, чем были на самом деле. Но они – единственная ниточка, которая у меня оставалась, и вот один умер, а другой пропал. А теперь ружье, из которого, возможно, убит Дарден, найдено в доме, где живет дочь Лолли Штерн.

Тесс практически не слушала. Она думала о плачущей малышке с кровавыми брызгами на ручонках. Лейла потеряла свою биологическую мать в еще более раннем возрасте и ничего подобного не видела, но детские психологи уже забивали Джеки голову наставлениями, как и когда ей следует открыть девочке ее прошлое.

Гусман продолжал что-то рассказывать, и стоило все-таки послушать.

– Так что, сама видишь, Том Дарден был найден мертвым около дома, из которого, как известно, выселилась Эмми Штерн, а ружье из этого же дома оказалось под кроватью у твоего дружка, в апартаментах, что он делит с ней. Отсюда можно сделать кое-какие выводы, я прав?

– Только если Эмми все знает о Дардене и Уиксе.

Тесс ответила машинально, но на лице Гусмана дернулся мускул, и она поняла, что обнаружила слабое место. И решила надавить.

– Но она не знает, да? Семья не знает об этой ниточке, обнаруженной вами. Вы, наверное, скрыли ее и выжидали, чтобы потом удивить всех арестом.

– Я не сказал всего, что нам известно, – мрачно произнес Гусман.

– Так я ничего и не знаю. Вам нужна Эмми Штерн. Не я и не Ворон.

– Отличная мысль. Ты в курсе, где мы можем найти ее? В квартал ведут всего две дороги, и я выставил полицейских на каждой из них до возвращения их домой. Но в нашу сеть попалась ты. А она домой не возвращалась.

«Завтрак в Аламо», – подумала Тесс, но делиться не стала. Пока она не могла понять, поможет Ворону или навредит их выход на Эмми.

Гусман продолжал ждать ответа, позволив тишине заполнить помещение, и в этот момент показался полицейский, дежуривший у двери. Он подошел к детективу, и они оба вышли из комнаты, закрыв за собой дверь. Тесс не могла разобрать, что они говорили, но слышала, что Гусман говорит все громче и злее. Дверь снова открылась, а доброе лицо стало гневным.

– Можете идти, – отрывисто произнес он.

– Куда идти? – Ее машина осталась около дуплекса Ворона, и она не была уверена, что сможет ее отыскать сама. Она знала, что это было недалеко от «Ла Каситы» и от парка, но слабо помнила, как они ехали, – помнила только руки и губы Ворона на теле.

– Офицер доставит вас к машине.

– Не нужно, мы сами довезем, детектив, – прислонившись к косяку, подал голос Рик Трэхо. На нем, как и ночью, был костюм ученика старшей школы и ковбойские сапоги, но Тесс не сомневалась, что это свежий набор. Он был чисто выбрит, а лицо выглядело мягким и отдохнувшим, как у человека, который спал по крайней мере несколько часов. Если бы Тесс не почувствовала облегчения, увидев его, она возненавидела бы Рика за то, что он так выглядит. Она ненавидела всех, кто спал последние восемь часов.

– Нам нетрудно, – сказал Гусман.

– Нисколько не сомневаюсь. Уверен, вам хочется продержать ее в патрульной машине подольше и задать еще несколько вопросов. Я бы предпочел, чтобы она поехала со мной и моим клиентом. Выбор, разумеется, за ней. Ведь если она свободна, значит, ей и выбирать, с кем ехать.

– Ладно, только скажите своему клиенту, чтобы не покидал город в ближайшее время. Уверен, до конца недели он сюда вернется.

– Детектив, вы можете общаться с ним, сколько вам угодно, но только в моем присутствии. Смею надеяться, вы не затащите его сюда прежде, чем будете готовы предъявить ему обвинение, – Трэхо улыбнулся Гусману. – Но ты не унывай, дружище. Я же не виноват, что, как сказал окружной прокурор, вы облажались. Он, кстати, сильно разозлился. Хотя я лично с ним не разговаривал. Я только слышал, как он громко кричал, когда твой шеф звонил ему. Пойдем, юная янки. Vamanos![140]

Тесс в полном недоумении последовала за ним. Она чувствовала себя немного виноватой из-за того, что фактически предпочла скользкого адвоката честному полицейскому, но выбора не было.

– Как… – начала она в коридоре.

– Не здесь, – быстро оборвал ее Рик. – В машине.

– Он не предъявил никаких обвинений?

– Обыск оказался ошибкой. У них был ордер на арест, но не на обыск, и не имелось причин заходить в дом – ведь Ворон был на улице, помнишь?

Помнит.

– Если бы ружье лежало на виду, все могло быть иначе. Но оно было спрятано. И кроме оружия, они ничего не нашли. А этого недостаточно: дробины нельзя сопоставить, как пули. Окружной прокурор понимает, что на этом основании не предъявишь обвинения и придется искать другой путь. Вот и все. Пока что.

Ворон сидел в вестибюле вместе с Кристиной, которая сияла так, будто выпутать из неприятностей любимого музыканта было исполнением ее давней мечты. А он выглядел потрясенным и испуганным, но настроен был решительно. Тесс подумала, что с ним Гусман вряд ли был столь же доброжелательным и вежливым.

– Откуда вы узнали, что мы здесь? – спросила Тесс у Рика.

– У меня свои источники, – ответил Трэхо. – Есть люди, которые дают мне знать, когда появляются, э-э… интересные дела, где требуется мое вмешательство.

– Он им платит, – сказала Кристина.

– Ну что ты, Кристина, это же незаконно. Я просто великодушный человек с длинным списком людей, которых следует поздравить на Рождество. В общем, Сэм из «Гектора» позвонил мне, когда Ворон звякнул ему.

– Нам пора, – сказал Ворон, поднимаясь на ноги. – Уже двенадцатый час.

– Куда пора?

– В машину, – сказал Рик, прежде чем Ворон успел что-либо добавить. Адвокат указал на дежурного по отделению, едва приподнявшего подбородок. – Черт возьми, давайте продолжим все разговоры в машине.

Рик, сев в «Лексус» того же смуглого оттенка, что и его кожа, намеревался двинуть извилистым курсом через центр, чтобы убедиться, что полиция за ними не следит. Но Ворон слишком торопился.

– Нет на это времени, – сказал он, упираясь руками в приборную панель, словно желая подтолкнуть машину, чтобы та поехала быстрее. – Она наверняка уже ушла.

– Кто и куда ушел? – спросил Рик.

– В Аламо, – сказал Ворон, не отвечая на вопрос Рика полностью, но Тесс стало все ясно. – Просто высади в Аламо.

– Давайте будем чуть осторожнее, хорошо? Я подвезу тебя к «Риверсентер молл». Куда ты отправишься оттуда, уже твое дело. Только постарайся убедиться, что за тобой не ведется слежка.

Ворон не просил Тесс поехать с ним, но как только он вышел из машины, она решила от него не отставать. Он поспешил вперед, пытаясь оторваться, но не мог рвануть изо всех сил, не привлекая лишнего внимания, поэтому Монаган без труда держалась вровень. И вот тут-то по телу начал растекаться адреналин.

Они вышли из молла через другой выход. Ворон уже практически бежал сквозь медлительные косяки туристов, как одержимый лосось против течения. Менее чем через квартал они оказались в Аламо, в красивом тенистом саду. Ворон остановился у скамейки и осмотрелся. Ищет ее, поняла Тесс. Высматривает светловолосую голову. А таких в саду было немало: как раз в этот момент мимо проходила группа из Германии, члены которой в благоговейном восторге вылупили глаза и пооткрывали рты. Кто же ей рассказывал, что немцы прямо обожают всякие ковбойские штуки? Да Ворон и рассказывал.

– Ее здесь нет, – сказал он. – Ее нет.

– Может, вернулась домой?

– Тогда копы сразу бы ее взяли. Нет, она ушла, и теперь все пропало, – он со злостью посмотрел на Тесс. – Все пропало из-за тебя. Ты привела полицию прямо к нам. Мне нужна была всего неделя, чтобы все было в порядке, но ты не дала мне и этого. Одной чертовой недели не дала. Почему ты не могла держаться подальше? Зачем тебе нужно было приходить к «Гектору», зачем ты все это заварила? Знаешь, я считал, что ты не разочаруешь меня, если я не стану многого просить. Но я, как всегда, ошибся.

С этими словами он развернулся и ушел. Она могла побежать за ним. Она могла поймать его и сказать, что не виновата, что полиция просто выявила ту же связь, что и она: Марианна – Эмми – он. Но Тесс знала, что ему нужно побыть одному или хотя бы просто без нее. Не зная, что делать и как связаться с Риком и Кристиной, она опустилась на скамейку и осмотрелась.

Вот и она, миссия Аламо.

Красивая, хоть и мельче, чем представлялось.

Глава 14

Наступил момент, когда ложиться спать уже бесполезно. Тесс была настолько изнурена, что двигалась по инерции. Гусман упомянул о книге, посвященной тройному убийству. Он не сказал, как она называется, но, судя по его тону явно не дотягивает до «Хладнокровного убийства»[141]. В библиотеке, даже если она работает по воскресеньям, такая книга вряд ли могла оказаться. И в книжном супермаркете.

А вот у ближайших соседей миссис Нгуен, в лавке «Книги за полцены», у Тесс больше шансов ее найти. Она заглянули туда вместе с Эсски, когда они гуляли после обеда.

– Собака может войти, только если умеет читать, – сказал продавец с таким вызовом, будто мечтал влиться в ряды «рассерженных молодых людей»[142].

– Она умеет, – с вызовом ответила Тесс. – Покажите ей мешок с надписью «собачий корм», и она сойдет с ума.

Он не поверил и достал из-за прилавка бумажный пакет с черным маркером.

– Пишите покрупнее, печатными. У нее не особо острое зрение.

Когда продавец поднял надписанный мешок, Эсски вдруг начала в исступлении скакать по магазину. Бедняга не знал, что Тесс покупала корм для борзой в старомодном магазине в Феллс-Пойнт, где он продавался именно в таких коричневых пакетах с черными надписями.

– Боже, как вы ее раззадорили! В общем, я ищу книгу о тройном убийстве, произошедшем здесь лет двадцать назад…

– «Зеленое стекло»?

Ну вот, похоже, она его порадовала и дала еще один повод для ухмылки.

– У нас здесь все есть. Целый ящик. Хотя сама книжка так себе. Очень сырая. Автор даже неправильно написал название ресторана. «Эспехо Верде» – на самом деле «Зеленое зеркало».

– А как так получилось, что у вас их целый ящик?

– Местное издание, а издатель обанкротился несколько лет назад. Мой босс выкупил его имущество, в том числе две с лишним тысячи экземпляров этой макулатуры. Оказалось, Гас Штерн заказал бо́льшую часть первого тиража, продержал у себя пару лет, а потом вернул и потребовал назад полную стоимость. Издателю не удалось возместить потери, и это стало началом пути к банкротству.

– Интересно.

И немного расходится с портретом Гаса Штерна как святого покровителя Сан-Антонио, набросанным Гусманом.

– Зачем же было так поступать?

– Мне кажется, он хотел быть уверен, что ящики никогда не откроют, и специально разорил издателя. Штерн сначала сказал, что выкупит две с половиной тысячи экземпляров и распространит их через свои рестораны. И даже проведет рекламную кампанию, если ему предоставят эксклюзивное право продавать книги в течение первого месяца. Издатель был не очень опытным и не знал, как правильно вести такие дела.

– Но почему Штерн не захотел распространять книгу?

Молодой человек наклонился вперед, забыв о своей неприязни к Тесс. Может, он и не любил обслуживать клиентов, но ему явно было по душе делиться сплетнями.

– Я слышал, он не хотел, чтобы хоть один экземпляр этой книги попался на глаза его маленькой племяннице, дочери убитой там женщины. Из-за фотографий, понимаете? Они омерзительны. И поэтому наш босс даже не выкладывает книги на прилавок.

– Можете продать мне один экземпляр?

– Конечно, – продавец проницательно на нее посмотрел. – Но, понимаете ли, издание коллекционное. Поэтому стоит двадцать пять баксов. Наличными.

Тесс оставила Эсски за защитным стеклом, где та свернулась клубком у ног миссис Нгуен. А сама перешла на противоположную сторону улицы и вошла в одну из бродвейских закусочных с вьетнамской кухней, которая не была в почете у консьержки. («А что там такого хорошего? – изумлялась та. – Я и сама могу такое готовить».) Во второй половине дня в воскресенье маленькое, почти без внутреннего оформления кафе было чрезвычайно тихим местом, и официантов, похоже, нисколько не беспокоила представительница Запада с косой, которая засиделась за сладким холодным чаем, хотя давным-давно доела курицу с лимоном.

Издание в мягкой обложке, за которое она заплатила двадцать пять долларов, продавали по два доллара, когда оно только вышло, но даже это было на доллар больше, чем оно стоило. «Зеленое стекло: взгляд изнутри на нераскрытое тройное убийство в Сан-Антонио» выглядело невыгодно даже на фоне самых низкопробных книг. Книга не была состряпана по горячим следам – ее опубликовали спустя почти пять лет после убийства. Но не было там и каких-либо признаков качественной криминальной журналистики – поверхностная и пресная работа, где воды больше, чем в пиве у недобросовестного кабатчика. А в конце – черно-белые фотографии с места убийства. Загляденье.

Автор, местный журналист Джимми Ахерн, потратил первую сотню страниц, чтобы объяснить, насколько важно семейство Штернов для Сан-Антонио, и насколько масштабной трагедией стало убийство. «Их преследовало невезение, – писал он, – преследовало более безжалостно, чем серийный убийца». Одна из самых вдохновенных строк в книге.

Штерны сделали первые деньги на мясе: они были мясниками и держали небольшой магазин, который после войны разросся и стал поставлять продукт в лучшие стейк-хаусы города. Август Фредерик Штерн и Лоретта Анита Штерн – Гас и Лолли – приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Они росли вместе у своих дедушек и бабушек после гибели четырех родителей при крушении частного самолета близ острова Падре[143]. Лолли – «жизнерадостная красивая блондинка», как рефлекторно называл ее Ахерн при каждом упоминании, – вышла замуж за Хораса Моргана из Эль-Пасо во время учебы в колледже, но они расстались, когда она забеременела Эмми. Вскоре Хорас, не оставив записки, покончил жизнь самоубийством в семейном охотничьем домике, что сподвигло Ахерна, не стесняясь, порассуждать о том, как тот был подавлен после расставания.

Тем временем серьезный и рассудительный Гас, не тратя время на учебу в колледже, сразу после школы начал работать в «Штерн Фудз». Благодаря этому он стал «одним из последних людей, что сделали себя сами» – хотя Тесс слабо понимала, почему он автоматически приравнивался к персонажам Горацио Элджера[144], просто не пойдя учиться и занявшись делом деда. Гас стал развивать «Штерн Фудз», убедив своего осторожного дедулю перейти от поставок в рестораны к открытию собственных стейк-хаусов.

Тогда появилась сеть небольших забегаловок, а затем и успешный немецкий ресторан, которому Гас пытался придать статус национального. Затея провалилась с таким треском, что семейной компании пришлось искать инвесторов на стороне. Затем Лолли открыла «Эспехо Верде», чей оборот, пусть и относительно скромный, помог «Штерн Фудз» встать на ноги. «Люди, подобно мотылькам, летящим на пламя, собирались в “Эспехо Верде” не только из-за еды, но и из-за Лолли, жизнерадостной красивой блондинки», – писал Ахерн. Кошмарный слог, хотя Тесс без труда поняла, что хотел сказать автор. Эмми унаследовала эту материнскую притягательность.

«Лолли открыла новый для ресторанного бизнеса Сан-Антонио способ привлечения клиентов и привнесла новую особенность в ведение семейного дела». К сожалению, Ахерн не стал писать об этом подробнее, хотя и упомянул, что она застраховала свои руки на миллион долларов. Целью рекламного трюка было опровергнуть обидное утверждение ресторатора-конкурента о том, что Лолли – испорченная богатенькая девчонка, постоянно находящаяся в зале ресторана, играя в хозяйку заведения, пока другие готовят блюда, за которые все восхваляют только ее. «Но ничто не могло омрачить успех Лолли… до третьего декабря».

Зловещая органная музыка. Теперь, когда дело дошло до главного, Тесс осознала, что ей совершенно не хочется читать об убийствах. Она перешла в конец издания, к обязательному для таких книг эпилогу «Что с ними теперь?». Через пять лет после убийства Гас открыл новое заведение – «Барбекю Кинг», впоследствии возымевшее такой успех, что состояние Штернов выросло раза в четыре, а Август стал одним из виднейших филантропов города. Маленькая Эмми Штерн Морган теперь известна как Эмми Штерн, хотя и не была удочерена Гасом в официальном порядке. Патрульный Эл Гусман стал детективом, а Марианна Барретт Коньерс – настоящей затворницей, которая никогда не говорит о событиях той ночи. Тесс не могла взять в толк, какое отношение крестная имеет к этой истории, пусть она и была лучшей подругой Лолли. Монаган решила, что это лишь очередная порция ахерновской воды. Впрочем…

Смиренно вздохнув, Тесс все-таки вернулась к разделу об убийстве, который занял треть опуса. Слог Ахерна пыхтел и задыхался, но описания кровавых подробностей не могли скрыть того факта, что у автора нет информации из первоисточника и что расследование преступления застряло практически в самом начале. Собственно, единственное, чем располагал Ахерн, – сведения о месте совершения убийства, поэтому автор постоянно к этому возвращался. Слово «ужасный» встречалось катастрофически часто.

Лолли была убита одним выстрелом в затылок, и ее обнаружили около двери. Повариха Пилар Родригес лежала рядом, тоже как будто казненная. Фрэнк Коньерс, финансовый директор «Штерн Фудз», находился на кухне и сидел над отчетностью за длинным деревянным столом. Валяющиеся поблизости канистры с бензином и куча тряпья свидетельствовали о том, что убийцы планировали сжечь ресторан – возможно, с целью сокрытия своих деяний. Единственной причиной, почему план не был реализован до конца, могла стать Эмми – ей тогда не было и двух. Она сидела в манеже в тесной спальне Пилар, которая находилась за кухней. У нее была кровь на ручках, локтях и правой щечке – не ее кровь. Полиция никогда не освещала подробности убийства Фрэнка Коньерса, сообщалось только, что его зарезали, а не застрелили.

Утомленная Тесс лишь со второго раза обратила внимание на это имя: Фрэнк Коньерс. Ведь все, кто говорил о Марианне, называли ее полное имя – может быть, фамилия «Коньерс» вызывала у них особое уважение и благоговейный трепет, – но Тесс поначалу упустила эту связь из виду. Оказывается, Фрэнк был мужем Марианны. Она не только врала об обстоятельствах смерти Лолли, но даже не удосужилась упомянуть о том, что ее супруг тоже окончил свои дни благодаря этому «несчастному случаю». Но почему? В книге говорилось, что Марианна, Гас и практически все из их круга находились в тот понедельник на ночной футбольной вечеринке, где смотрели матч между «Даллас Ковбойз» и «Вашингтон Редскинз». «Тема вечеринки в доме Гаса и Айды Мари Штерн на улице Эрмоса звучала как “К югу от границы”, – написал Ахерн, наверняка содрав это из какого-нибудь светского обзора. – В меню были фахита, фасолевая похлебка боррачо и, по иронии судьбы, салат с авокадо, приготовленный по особому секретному рецепту Лолли». Тьфу ты.

Даже держать книженцию в руках казалось Тесс отвратительным. Нужно было выкинуть ее в мусорный бак еще на пути из вьетнамской столовой, но просто так бросить то, что обошлось в двадцать пять баксов, было трудно. Она никак не могла понять, зачем Марианна так старалась ввести ее в заблуждение, но зато понимала, почему Гас Штерн пытался уничтожить эту мерзость и ее издателя. Король барбекю. Ей вспомнился другой король, который хотел уничтожить все прялки, чтобы Спящая красавица не укололась. Но где-то в глубине королевства, в какой-нибудь заброшенной башне всегда ждет забытое веретено. И вообще, королям никогда не удавалось защитить своих принцесс.

Беспокойный сон Тесс прервал телефонный звонок. Ее мозг застопорился, как видеопроигрыватель, раз за разом повторяющий одну и ту же сцену. В голове у нее звучали слова Ворона, только они сопровождались изображениями с черно-белых фотографий места убийства: «Все пропало… все пропало… все пропало…»

– Алло! – спросонья проговорила она. Но затем поняла, что звонившего будет слышно гораздо лучше, если сперва поднять трубку.

– Алло!

С задернутыми шторами в комнате было темно, часы на прикроватном столике показывали восемь, что не очень помогало сориентироваться. Она могла проспать четыре часа, а могла и шестнадцать, если не все двадцать два.

– Чего это ты такая сонная? – спросила Китти.

– Задремала, – пробормотала Тесс и посмотрела на свои наручные часы, все еще пытаясь сориентироваться во времени и пространстве. Все понемногу становилось на свои места: она находилась в мотеле «Ла Касита» на Бродвее в Сан-Антонио, Техас, городе с миллионом с лишним душ, некоторые из которых ей очень нравились. Эсски растянулась на постели рядом с ней. Было последнее воскресенье октября, если, конечно, еще не понедельник. А поскольку Китти звонила и спрашивала, почему она такая сонная, то логично было предположить, что нормальные люди в это время обычно не спят.

– А как ты меня вообще нашла? – спросила она у тети. – Я же, когда тебе вчера звонила, даже не дождалась автоответчика.

– Я позвонила на последний входящий номер, жопа ты с ручкой. Может, это мне в нашей семье надо работать детективом?

– Хочешь забрать все мои дела – пожалуйста. А что случилось-то? Там все нормально?

Трагическая история Штернов напомнила ей, каким хрупким может быть семейное счастье, как быстро неизвестное и неожиданное зло может разбить вдребезги все, что ты любишь.

– Тайнер звонил. И Пэт тоже. Я даже не знаю, кто из них больше на тебя злится.

– Пэт? – У нее в голове все еще шумели события этих выходных.

– Патрик Монаган, твой отец и мой брат. Помнишь такого? По-моему, он считает, что я несу полную ответственность за все, что происходит с тобой в Техасе. Я пыталась ему объяснить, что ты сбежала, никого не поставив в известность, но его это не успокоило. А Тайнер звонит каждый час и днем и ночью, спрашивает, не узнала ли я о тебе что-нибудь новое. Я же не справочная, Тесс. Позвони им и поговори с ними самими, а не с автоответчиком. Пошли им обоим по открытке. Им всего-навсего нужно знать, что у тебя все в порядке.

– Хорошо, – ответила Тесс, но недостаточно уверенно, и Китти повторила последнюю фразу.

– Ведь у тебя все в порядке, да?

– Да, конечно. Просто устала.

– Ты нашла Ворона?

– Нашла… – Она остановилась, чтобы сосчитать: пятница, суббота, воскресенье. Неужели прошло так мало времени? – Два дня назад.

– А он в порядке?

– Более-менее.

Скорее менее, чем более, если принимать во внимание труп в домике у бассейна, невесть откуда взявшееся ружье у него под кроватью, пропавшую женщину, которая могла оказаться роковой, и бывшего зэка, который гулял где-то на свободе и наверняка разозлился, узнав о смерти своего дружка, если, конечно, не сам его убил. А еще ее гормоны, которые взыграли в самый неподходящий момент, но обо всем этом Китти не нужно было знать.

Тесс услышала детское лопотание на том конце провода.

– Это у тебя там Лейла?

– Да, Джеки ее оставила. У нее свидание.

– У Джеки свидание?

– Ужин с хорошим мужчиной, который хочет привлечь ее для участия в кампании по сбору денег для Синай-Хоспитал. Она говорит, что это ради бизнеса, а я говорю, что она не надела бы красное платье с глубоким вырезом на спине, если бы здесь не были замешаны другие мотивы. Подожди-ка, Лейла хочет с тобой поговорить.

Недолгая пауза, и Тесс услышала, как Лейла громко сопит в трубку, будто ей нужно было немного отдышаться. Лейла думала, что телефон – это средство телепатической связи. Она просто посылала хорошие мысли, чтобы те летели по проводам.

– Привет, Лейла! Это Тесс.

Нет ответа. Лейла знала, что кусок пластмассы, который Китти держала у ее лица, – это никакая не Тесс.

– Нет, это правда я. Эсски тоже здесь, Лейла. Что Эсски говорит? Что собачка говорит?

Сопение продолжалось. Затем, внезапно, пронзительно, как звоночек, прозвучало:

– Эй, эй, Эсски! Беги вперед скорей! Эй, эй, Эсски!

Это было из рекламы хот-дога по радио, которую Кел Рипкен[145] напевал все лето во время трансляций матчей «Ориолс». Тесс так рассмеялась, что чуть не свалилась с кровати. Даже когда Китти снова взяла трубку, она продолжала смеяться, а Лейла все еще повторяла песенку, очень довольная собой.

– Она идет по твоим стопам, Тесс. Твоя первая фраза тоже была из рекламы свинины. «Еще сосисок “Паркс”, мама!»

– Неправда, – ответила Тесс, но не могла перестать смеяться. Ей уже не казалось, что в номере мотеля стоит непроглядная тьма. Где-то далеко было знакомое место, ее там знали, и туда она собиралась однажды вернуться. Она могла бы оказаться там хоть послезавтра, если бы захотела. Прямо сейчас сесть в машину и ехать без остановок. Ненадолго остановиться, чтобы поспать, где-нибудь в Теннесси, и уже во вторник ранним утром припарковаться у магазина Китти. В глубине души она очень хотела так и сделать.

Но дела здесь не закончены. Как выяснилось, поиск Ворона был только началом. Теперь ей предстояло еще и спасти его. Только она не знала точно, от чего именно. От его собственных правильных намерений? От его искаженного чувства гордости? От беды, большей, чем кто-либо мог предположить? Она пошарила в сумке и в карманах одежды и наконец отыскала визитку Рика Трэхо, которую тот ей дал. Домашний телефон не отвечал. Тогда она подумала, что стоит попробовать позвонить в офис, и действительно, Рик поднял трубку после первого гудка.

– Работаешь в воскреснье вечером?

– Я самый трудолюбивый человек в шоу-бизнесе, – и судя по бодрому и жизнерадостному тону, он был очень этому рад. – Чем могу тебе помочь, дорогуша?

«Для начала было бы неплохо прекратить эти дурацкие нежности», – подумала Тесс. Но обижаться на такие вещи было трудно. Даже восприимчивая Кристина выдерживала Рика, и, пожалуй, она и в самом деле была «дорогушей».

– Они с ним еще не закончили, да?

– С твоим другом Вороном? Отнюдь нет. Облом с обыском – это только временная заминка. Гусман – хороший детектив. А если его разозлить, то и вообще отличный.

– Ворон не мог никого убить.

– Не нужно меня убеждать, детка. Но ему что-то известно. У тебя есть идеи по поводу того, что это может быть?

– Ни малейших.

– Ну, от меня-то не надо скрывать. Это правило номер один. Лично я осмелюсь предположить, что Эмми Штерн по уши в дерьме, а он пытается ее защитить. В лучшем для нас случае это она подложила ружье ему под кровать, а потом позвонила в полицию и показала на Ворона пальчиком.

– Зачем бы ей это делать?

– Потому что, если она убила того парня, то теперь ей нужен козел отпущения. А еще потому, что она сбрендила. Причем сбрендила по полной программе. Конечно, на город сильно влияют деньги англоамериканцев, но, я думаю, суд все равно отправит ее в дурдом.

Тесс подумала о виденных фотографиях и о печальном наследии семейства Штерн, в котором все становились сиротами. Впрочем, если верить книге, у Гаса Штерна был сын. Его звали Клей, и он на год младше Эмми. Ему удалось избежать семейного проклятия, и он достиг совершеннолетия при живых родителях.

– Не думаю, что Ворон ничего бы не сделал, если бы знал, что Эмми – хладнокровная убийца. Только она сама может знать, на что способна.

– И знать, где она находится, тоже, – заметил Рик.

– Найми меня, и я найду ее, – сказала Тесс. – Для начала вернусь к ее крестной и выясню, почему она так целенаправленно сбивала меня с толку, искажая историю семьи, когда я искала группу.

– У тебя нет лицензии для работы в этом штате.

– Я уверена, это можно как-то обойти.

– Да. Ты можешь работать бесплатно. К тому же мой клиент официально – малоимущий.

– У его родителей есть деньги.

– Он сказал, что если я позвоню его родителям, он найдет себе другого адвоката. А я хочу заниматься этим делом, детка. Поверь мне, они могут принести в суд видеозапись, на которой мистер Рэнсом убивает Тома Дардена, а я могу убедить присяжных отпустить его на свободу.

– Я думала, наша цель в том, чтобы Ворону вообще не предъявляли обвинений.

– Наша цель – победить. Если считаешь, что поиски Эмми Штерн нам помогут, то приступай к делу. Но имей в виду, что это может причинить тебе боль. Возможно, мы получим двух сообщников, которые будут тыкать пальцем друг в друга, соревнуясь, кто быстрее заключит сделку с окружным прокурором. Ты об этом еще не думала?

– Это совершенно бессмысленно, – заявила Тесс. – У Эмми Штерн не было причин убивать Тома Дардена. Гусман сказал, что пытался связать Дардена и Уикса с убийствами в ресторане, но никогда не говорил семье о том, что работает над этим.

– Знаю, знаю, – сказал Трэхо. – Я тоже с ним пообщался. Только не могу определиться, поможет это нам или навредит. Впрочем, все, чего мы не знаем, может нам навредить. Я пытался повлиять на Ворона, когда виделся с ним сегодня днем. Он божился, что рассказал мне все, что ему известно.

– И?

– Он, конечно, неплохой лгун, но не отличный. Я вот думаю, попадется ли мне когда-нибудь клиент, который будет говорить мне только правду. Что-то сомневаюсь. Даже криминальные адвокаты, которые защищают белых мальчиков с белыми воротничками, наверное, тоже сначала выслушивают много вранья.

– Наверное.

На линии наступила пауза. Тесс и Рик погрузились в собственные размышления: он, несомненно, задумался о характере своих клиентов, а она – о верности Ворона. Это всегда было одной из его сильных сторон, но ведь иногда сильные стороны оказываются слабыми. Почему он так настойчиво защищал Эмми? Почему так расстроился, когда не нашел ее в Аламо?

Время имело значение, но не потому, что в город должен был приехать какой-то продюсер из звукозаписывающей студии. «Мне нужна была всего неделя». Что могло произойти через эти семь дней? Господь мог сотворить мир и взять выходной. Простой смертный мог отработать сорок часов, напиться в стельку, и еще остался бы день, чтобы прийти в себя. А Тесс использовала бы все белье из недельного комплекта и постирала бы его. Могло случиться все, что угодно. Все, что угодно.

– Так с чего начнем? – спросила она Рика.

– Приятель Дардена, Лейлен Уикс, должен быть где-то неподалеку. У меня есть один старый клиент, который может подбросить кое-какие мысли по поводу его местонахождения. Надо бы нам с ним встретиться. А потом сможешь сама заняться поиском нашей сбрендившей певицы. О, я с удовольствием стал бы ее адвокатом! Ребенок, найденный на месте самого известного в городе нераскрытого убийства, теперь и сам ставший убийцей. Это бы точно привлекло внимание.

– Да, тебе и вправду здорово удается ломать эти безобразные стереотипы об адвокатах.

– Да, да, да, – ей показалось, что Рик разговаривал, параллельно занимаясь еще чем-то: может быть, он сидел за компьютером, жевал сэндвич и попивал что-то, в чем было очень много кофеина. Она бы даже не удивилась, если бы он занимался на тренажере и смотрел телевизор. – Черт, я говорю как в песне Битлов[146]. Я-то их музыку как-то не очень. Мне подавай Уэйлона Дженнигза[147]. По моему мнению, Господь доказал свое существование тем, что не дал ему сесть на самолет, на котором разбились Бадди Холли и Ричи Валенс[148].

– Ты имеешь в виду, что Бог мог спасти только одного музыканта и выбрал Уэйлона Дженнигза вместо Бадди Холли?

– Нет, я имею в виду, что он знал: Ричи Валенсу суждено умереть. Вот бы еще это случилось до «Ла бамбы»![149] Знаешь сколько раз мне приходилось слышать эту проклятую песню?! Фильм[150] вышел, когда мои сестры были подростками. У меня пять сестер. Ее на каждую чертову кинсеаньеру![151] «Я не матрос. Я капитан». Ну что за дурацкие слова, а? Нет уж, мне милее «Панчо и Левша».

– Вилли Нельсона?

– Он пел эту песню вместе с Мерлом Хаггардом, а Таунс Ван Зандт ее написал. Недавно он умер, хотя был еще молод. Так что беру свои слова обратно. Господь ни хрена не смыслит в музыке.

Тесс не могла не рассмеяться. Резкость Рика в таких мелочах казалась ей прекрасным качеством для человека, которому, быть может, придется защищать в суде жизнь Ворона. Особенно если учесть, как в Техасе любят смертные казни.

– Ты всегда такой категоричный?

– Всегда. Если не знаешь досконально, что у тебя в голове, то что вообще знаешь?

У Тесс не нашлось ответа. Зато она сделала собственное заключение: может, если ты точно знаешь, что у тебя на сердце, ты знаешь все на свете?

Глава 15

На следующее утро, когда Тесс прыгала через скакалку у себя в комнате, раздался стук. Она подумала, что это проститутка из соседнего номера, которая не может уснуть из-за ее упражнений, хотя звук прыжков заглушал ковер. Да и прыгать в энергичном темпе у Тесс не было сил. К тому же ей казалось, что «Ла Касита» и так содрогается каждый раз, когда она приземляется. Жаль. Ведь прошлой ночью ей удалось выспаться, несмотря на шум в соседнем номере, который был значительно громче и менее ритмичным, чем занятие со скакалкой. Но когда она продолжила упражнение, то поняла, что стук раздавался за дверью, а не за стеной. У нее были гости.

– Ого, сторожевая собака, – сказал Рик Трэхо, используя свой кожаный портфель как щит для защиты двубортного костюма от «Армани» – или качественной подделки – на случай проявления знаков внимания от Эсски. – Готова к встрече?

– Где Ворон?

– Он сейчас на взводе, а нам не нужно, чтобы в Сан-Антонио гремела артиллерия. К тому же, как я понимаю, ты не тот человек, которого он был бы рад видеть в данный момент.

В глазах Рика Трэхо будто стоял вопрос, на который ей совсем не хотелось отвечать.

– Я ждала тебя через час.

– Немного изменил планы. Сначала собирался позавтракать, но потом подумал, что с этим парнем лучше общаться на голодный желудок.

– Дай мне пять минут, и я буду готова.

Спустя шесть минут она вышла из душа в свежей одежде и с заплетенными влажными волосами. Рик Трэхо, обладавший талантом везде чувствовать себя как дома, к тому времени снял пиджак и растянулся на кровати вместе с Эсски. Они смотрели блок местных новостей, который выходил в конце каждого получасового выпуска общенациональных.

– Что за бред! – воскликнул он. – Если там есть кровь, то новость должна быть первой. В наших местных новостях всегда был сильный уклон в сторону убийств. У нас очень любят показывать записи автомобильных аварий и несчастных случаев. У вас с новостями так же плохо?

– Я с гордостью могла бы поставить балтиморские новости по ящику на первое место по отвратительности.

Рик попытался переключить канал, но понял, что здесь больше ничего не показывают.

– Хороший мотельчик, – проговорил он. – Я вижу, ты привыкла путешествовать. Ну ладно, Пятый канал не так уж плох. Для нас главное, что Гусман оказался честным игроком. Он не разболтал о том, что допрашивал Ворона, когда давал интервью «Игл» и телевизионщикам.

– А с чего бы он стал разбалтывать? Ворона же еще ни в чем не обвинили. Я раньше работала в газете. Нам никогда не удавалось что-нибудь о ком-то разузнать, пока ему не предъявляли обвинение или не выписывали ордер.

– Ты не знаешь «Сан-Антонио Игл», querida[152]. У них там свои правила пунктуации. Если они сомневаются, то в конце заголовка ставят знак вопроса. «В Сан-Антонио объявился полицейский-убийца?» «Брак мэра распадается?» Иногда их так заносит, что они ставят вопросы даже после свершившегося факта. «Губернатор Джордж Буш уверенно переизбрался?»

– А это правда?

– Что? Джордж Буш? Уж поверь мне, более чем[153].

– Нет, полицейский-убийца.

– Ну, был такой, давно. Он уже мертв. Его убил напарник, которого потом оправдали. И брак мэра тоже распадался, но тот его собрал обратно, как Шалтая-Болтая. Так что, может быть, на «Игл» не подают иски потому, что они ставят правильные вопросы.

Он взглянул на часы. Не «Ролекс», но тоже недурные. Золотой браслет шириной в десятицентовик. Забавно, какими маленькими теперь становятся вещи, подтверждающие статус. Тесс была уверена, что мобильный телефон Рика размером не больше кредитной карточки.

– Поехали. Хотя сам не знаю, куда я так тороплюсь. Он же никуда от нас не денется. Но чем раньше мы к нему приедем, тем более вменяемым его застанем.

– Похоже, он отличный парень, этот твой бывший клиент.

– Милая, ты не знаешь о нем и половины всего отличного.

Как только машина Рика Трэхо поехала на запад по Коммерс-стрит, Тесс сразу избавилась от заблуждения, что начинает ориентироваться в Сан-Антонио. Дорога казалась знакомой только первые несколько кварталов – она узнала центр, заметила полицейский участок, где провела воскресное утро, но затем они миновали автомагистраль, и ей показалось, что они очутились в другом городе. Или даже в другой стране с надписями на испанском и жалкими бунгало, окрашенными в некогда яркие южные цвета, но теперь выгоревшие на безжалостном солнце.

– Добро пожаловать в barrio[154], – сказал Рик. Его испанский всегда звучал слегка иронично, будто он сам себя передразнивал. Или передразнивал других, тех, кто пытался передразнивать его.

– Все не так плохо, – ответила всегда готовая поспорить Тесс. – Балтиморские трущобы в разы хуже.

Трэхо улыбнулся.

– На самом деле некоторые места в западной части очень даже ничего. Я вырос в этой части города, а мои родители до сих пор здесь живут, в довольно хорошем квартале. Но ты прогуляйся по Алазан-Апачи-Кортс в полночь, и узнаешь, как здесь «не так плохо».

Они ехали на юг, потом на запад и снова на юг – она видела, что в приборную панель рядом с внутренним и наружным термометрами был встроен компас, – и наконец остановились в маленьком деловом районе. На углу зависала мужская компания, и когда Тесс вылезла из машины, оттуда послышался свист. Она присвистнула в ответ, что было встречено восторженными возгласами.

– Не обращай на них внимания, – сказал Рик, когда они оказались за углом. – Так-то они безвредны. Просто поденщики, которые ждут, пока кто-нибудь выйдет и даст им работу.

– Но это же как-то дико, – сказала Тесс.

– Ну-ну, когда мы пообщаемся с тем парнем, ты еще будешь умолять о такой дикости.

По тенистой улице они поднялись к дому, на переднем крыльце которого сидел мужчина без рубашки и пил пиво. Дом и сад выглядели ухоженными, но ветхими, как бывает у одиноких пожилых женщин, – несмотря на то, что здесь был этот здоровый с виду мужчина, который мог бы заняться необходимым ремонтом.

– Рановато для пива, Эл, – сказал Рик.

– И тебя с добрым утром, abogado[155]. Ты проделал весь путь сюда, чтобы посмотреть, что у меня на завтрак?

Он был невысок, с узкими плечами и худым плутоватым лицом. Тесс заметила, как бегали его темные глаза, как его взгляд следил за группой детишек, проходящей по улице. Он держал язык меж зубами, неосознанно, как маленький мальчик, который сильно на чем-то сконцентрирован.

– Прекрати, Эл, – сказал Рик.

– А что, законом запрещено даже смотреть? Знаю, знаю, священник говорит, греховно даже думать об этом, но законы суда все же не законы церкви. Суд позволяет думать о чем угодно, если только ты не совершаешь того, о чем думаешь. А церковь, наоборот, позволяет делать что угодно, если только ты исповедуешься. Это твоя подружка? Великовата, как по мне. Мне нравятся плоскогрудые. Но ты и так это хорошо знаешь.

– Это Тесс Монаган, мы работаем над одним делом. Тесс, это Альберто Рохас, мой бывший клиент.

– Приятно познакомиться.

К радости Тесс, Рохас не протянул руки. Он выглядел достаточно опрятным, но от него пахло слишком сладко, будто он с головой окунулся в одеколон, чтобы скрыть какой-то непреодолимый отвратительный запах.

Трэхо поставил один блестящий лофер на нижнюю ступеньку крыльца, но ближе подходить не стал.

– Ты давно был в Хантсвилле, Эл?

– Сам знаешь, – его слова выходили смоченными и мягкими, будто в его злобном рту было слишком влажно. – Ты же был моим юристом, хотя ничем хорошим это не обернулось. Мама отдала тебе все наши деньги, и за что? Я все равно отправился в тюрьму.

– На два года. Они хотели посадить тебя на двадцать, помнишь? И все из-за того, что у тебя на бампере была наклейка: «Посигналь, если нравятся педофилы». Вместо этого тебя обвинили в автоугоне.

– И в следующий раз, – сказал Рохас, – я не буду воровать машины.

– Никакого следующего раза. Ты же дал слово, помнишь? Помнишь, как ты сидел у меня в кабинете и в присутствии своей мамы кричал, что научишься себя контролировать, если тебе дадут шанс. И потом, все твои соседи получили письма. Они знают, что ты вернулся в район, знают, что ты сделал с той девочкой. Твоя фотография висит в начальной школе, в магазинах, в «холодильниках». Тебя никогда не подпустят к детям.

– Это большой город, abogado. Здесь много школ, магазинов и «холодильников». И парков, и игровых площадок.

– И поэтому тебе повесили эту штуку на ногу, – Тесс посмотрела вниз и увидела под широкими габардиновыми брюками Рохаса электронный браслет.

– Да, ты хорошо поработал, юрист. Ты действительно обо мне позаботился.

– Ты смеешься, а это правда. А ты завел себе друзей в Хантсвилле?

– Я был хорошим мальчиком. А как же?

– Там было двое здешних, Лейлен Уикс и Том Дарден, они мотали большой срок за похищение ребенка. Знаешь их?

– Ханствилл – большое место, даже побольше некоторых городов будет.

– Да, но мальчики, которые любят маленьких мальчиков и девочек, обычно узнают друг друга, не так ли? Я немного навел справки о Дардене и Уиксе. Ходил слух, что они украли того пацана, Дэнни Бойда, не из-за денег, а чтобы его изнасиловать. Этот факт скрыли ради безопасности пацана, но слухи-то ходят. Тебе что-нибудь об этом известно?

Рохас улыбнулся. Зубы у него оказались такие же коричневые, что и бутылка, из которой он пил.

– Значит, ты их знал.

– Немного. Не близко. Они любили всем рассказывать, какие они большие и плохие hombres[156], какие делалают ужасные, серьезные дела.

Он присосался к бутылке – но не пил из нее, а просто посасывал горлышко.

– Лично я всегда считал их полным дерьмом.

– Тогда, думаю, у вас не было никаких планов собраться вместе, когда окажетесь в Сан-Антонио.

– Я же сказал, мы не были большими друзьями.

Рик вынул двадцатидолларовую купюру. Рохас взял ее, свернул, как сигарету, и подул в нее. Звук был похож на казу[157].

– Копы дали мне пятьдесят.

– Копы уже сюда приезжали?

– О да, – он улыбнулся в ответ на изумление Рика. – Они даже задавали те же вопросы, но они были ко мне добрее. Разговаривали более уважительно.

– И что ты им сказал?

– Как же я скажу тебе за двадцатку то, что им сказал за пятьдесят?

Рохас проговорил это таким ласковым тоном, будто всю свою жизнь занимался вопросами этики и чести. Трэхо вытащил еще одну двадцатку и десятку, и Рохас сунул их себе за пояс на тот же манер, каким стриптизерша засовывает деньги в стринги.

– Они сказали, что на воле их ждут деньги. И что они обеспечены на всю жизнь.

– И ты все это рассказал полиции?

– Возможно.

Рохас развернул одну из двадцаток и стал водить ею между зубами, как зубной нитью. Тесс пожалела продавца на кассе, который, ничего не подозревая, однажды возьмет эту банкноту в руки.

– Возможно, я сказал им больше, сказал им даже, чем хвастались Дарден и Уикс и о чем никогда не упоминали. Не знаю, abogado. Для меня все дни одинаковы, знаешь ли. Я просто сижу на крыльце и наблюдаю за детьми, которые проходят мимо. Хотя я мог бы внести в свою жизнь какое-нибудь разнообразие. Разнообразие – это изюминка жизни. Или как там говорят?

За сеткой на двери неясно проявилась фигура женщины.

– Quienes son, Alberto?[158] – настороженно спросила она.

– Сеньор Трэхо, мой прекрасный, прекрасный юрист, и какая-то grandota[159], – ответил Рохас. – Помнишь мистера Трэхо? Тот, которому ты заплатила все наши деньги, чтобы меня отпустили домой, к тебе, и посадили на цепь, как маленькую обезьянку.

Женщина разразилась потоком испанской речи. Сначала Тесс подумала, что она ругает Рика, но вскоре поняла, что гневные слова адресованы ее сыну. Но на Рохаса они, казалось, не производили ни малейшего впечатления. Он встал улыбаясь и притворился, что отдает Рику одну двадцатку, но затем быстро вернул ее обратно, все так же улыбаясь.

– Вот будет смешно, abogado, если я использую именно эту бумажку, чтобы заманить маленькую девочку к себе во двор, да? – сказал он. – Они ходят мимо моего забора по несколько раз в день. Мне всего-то нужно сказать: «Не хочешь немного заработать? Я дам тебе двадцать баксов. Подойди к задней стороне дома. Я хочу тебе кое-что показать. Только тсс! Ничего не говори. Это будет наш секрет. Давай, тебе понравится. Ты сделаешь мне приятно, а я сделаю приятно тебе. Только никому не говори. Они ничего не поймут. Взрослые не хотят, чтобы ты узнала, каково это. А я хочу. Я хочу».

Он повернулся и поднялся по ступеням на крыльцо, насвистывая веселую мелодию, и хлопнул за собой дверью. Там на него обрушился весь гнев матери, но Рохас словно не слышал ее.

– Мать заберет эти деньги, – сказал Рик слабым голосом, сжимая кулаки. – Она никогда больше не выпустит его из виду. Я надеюсь только на то, что она его переживет.

– Как ты мог защищать такого в суде?

– Это моя работа, – ответил Рик. – А еще его мать ходит в церковь с моей тетей, и я не мог отказать тете, когда она попросила.

– Но…

– Полиция взяла его, когда Эл вел украденную машину, а потом его заставили признаться в изнасиловании соседского ребенка. Такое признание не могло быть принято судом, и я вытащил его. Я обязан защищать всех клиентов на максимуме своих возможностей, Тесс. Я обязан бороться до конца хоть за Эла Рохаса, хоть за Ворона. Или ты считаешь, что должно быть иначе?

Впервые за время их знакомства речь Рика утратила свою легкую игривость и иронию. Пока они шли, Тесс раздумывала над его словами. Она хотела возразить: «Но ведь Ворон же невиновен». Но ничего не сказала.

Уже в машине, когда они спешили убраться из района мистера Рохаса, она спросила:

– Так в Техасе тоже действует закон Меган?

– Что? – Рик был погружен в собственные мысли.

– Закон Меган. Тот, который предписывает информировать жителей, когда в их районе поселяется растлитель малолетних. Пусть это и слабая компенсация.

– На Рохаса этот закон не распространяется. Ты что, не слушала? У него же был такой хитрый юрист, что его осудили только как автоугонщика. Он не числится как растлитель малолетних.

– А откуда тогда взялись флаеры с его фото? Откуда о нем узнали в местных школах и магазинах?

– К сожалению, не знаю; впрочем, у меня есть зять с собственной типографией недалеко отсюда. Может быть, кто-то подбросил ему фотографию Рохаса и сказал, когда он возвращается домой, и дал список адресов.

Тесс улыбнулась.

– Конечно, юрист не мог бы сделать ничего такого, даже своему бывшему клиенту, ибо это риск потерять лицензию.

– Разумеется, – Рик начал насвистывать, но внезапно замолчал, поняв, что подхватил эту веселую мелодию от Рохаса.

Глава 16

Они позавтракали в кафе в западной части города в неприметном месте, которое выглядело закрытым снаружи и небезопасным изнутри. Рик порекомендовал что-то под названием мигас, и это блюдо из сыра, яиц и колбасы быстро вернуло Тесс утраченный аппетит. Рик оказался прав: с Элом Рохасом нужно беседовать только на голодный желудок.

– Здешняя еда могла бы тебе понравиться еще сильнее, – сказал он, отодвигая съеденное наполовину блюдо, в то время как Тесс вычистила свою тарелку дочиста с помощью пшеничной тортильи. Но это ее не смущало. Не зря же она с утра прыгала через скакалку.

– Я никогда ничего подобного не ела. Мексиканская еда в Балтиморе в основном такая… неинтересная. Ну, то есть, если в лучшем месте города в меню есть что-то под названием «Los Sandichos», значит, дело плохо. А в мексиканском ресторане недалеко от моего дома официантами работают эстонцы. А тут даже одними тортильями можно питаться. Настолько они чудесны.

Рик удивленно посмотрел на нее.

– Они делаются из муки на жиру. Ты сама можешь их готовить. Да кто угодно может.

– Теоретически.

Она также могла бы решать простые задачи по физике, если бы взялась за них, но это не означало, что она собирается этим заниматься в ближайшее время.

Он оплатил счет, захватив с собой пригоршню орешков и разноцветных конфет. Такие же «мексиканские конфеты» предлагала ей продавщица в Твин-Систерс, только здешние выглядели более свежими.

– Меня кое-что беспокоит, – сказал он, пока они шли к его машине.

– Рохас?

– Дарден и Уикс. Двадцать лет – это большой срок, а в Техасе тюрьмы и без того переполнены. Я не могу понять, почему их не выпустили досрочно.

– Спроси у Гусмана.

– Я был бы рад, если бы Гусману не было известно о том, чем мы с тобой занимаемся. Наверное, я позвоню кое-кому из моего рождественского списка, посмотрим, что ему известно.

На обратном пути в город Рик остановил машину в старом деловом квартале, окруженном жилым массивом; тут Тесс также еще не бывала. Здесь были большие и симпатичные дома, и значительную их часть переделали в жилые или сдавали под офисы. Рик поднялся по ступенькам ярко-розового викторианского здания.

– «Y Algunas Mas», – Тесс прочитала вслух надпись на раскрашенной вручную табличке на двери. – «Se venden milagros».

– «И кое-что еще», – перевел Рик, – «Мы продаем чудеса».

– Забавный девиз для адвокатской конторы.

– Адвокатской конторы? О нет, это не мой офис. Это магазин Кристины.

Просторные комнаты старого дома были заполнены такими же отвратительными скелетами, на которые Тесс насмотрелась в доме Марианны Барретт Коньерс. Их было несколько сотен, и они зловеще ухмылялись со всех сторон. Но это оказалось лишь малой частью разномастной коллекции Кристины. Магазин был забит раскрашенными деревянными животными, огромными черными горшками, резными фигурками святых и монстрами из папье-маше, которые словно выползли из наркотического бреда Хантера Томпсона[160].

Кристина пыталась продать такое создание из папье-маше пожилой женщине, а та чуть ли не с ужасом смотрела на него.

– О, даже не знаю, – нервно отвечала женщина. – Я с удовольствием купила бы скелетов-мариачи, о которых ты говорила мне, Крис, но это… – она указала рукой на фигуру, напоминавшую какую-то странную помесь рыбы-ежа и летучей мыши, – оно слишком большое.

– Это экземпляр музейного качества, – сказала Кристина. – Хранитель Музея искусств Сан-Антонио однажды заходил и присматривался к нему.

– Для музея?

– Для своей частной коллекции.

– О, даже не знаю, – повторила женщина. Она обошла создание кругом, словно надеясь, что если посмотреть на него под другим углом, то оно окажется более привлекательным. Тесс поняла, что женщина, несмотря на свое благосостояние и статус, о котором свидетельствовали ее одежда и манеры, отчаянно желала получить вещь, но никак не могла примириться с ее уродливостью.

Наконец Кристина сжалилась над посетительницей и поставила рыбошаронетопыря на прилавок и взяла кусочек жести размером с блокнот, на котором было выдавлено изображение девы Марии. Тесс не была в восторге и от такого произведения искусства – оно слишком напоминало о безвкусном изображении Иисуса, которое висело в комнатах и на кухне ее родственников. Но это явно была старинная вещь и к тому же не вызывала сердечного приступа.

– Это Virgen de Guadalupe[161], великолепная работа, предположительно восемнадцатого века, – сказала Кристина, заметив взгляд Тесс. – Знаешь ее историю?

Она покачала головой.

– У меня католическое имя, но не монастырское воспитание.

– Сомневаюсь, что балтиморские монахини рассказали бы тебе эту историю. В шестнадцатом веке одному крестьянину из индейского племени в Мексике, когда она еще не была завоевана, явилось видение. Virgen… – Тесс заметила, что она произносит «g» мягко, на испанский манер[162], – …явилась ему и на его языке наказала собрать лепестки роз в свою накидку, а затем отнести ее прямо епископу. Лепестки нельзя было показывать никому, кроме самого епископа. Когда он прибыл и распахнул накидку, лепестков там уже не было, а вместо них оказалось ее изображение. Virgen de Guadalupe.

– О, она восхитительна, – воскликнула женщина. – Сколько она стоит, Кристина?

– Эта? Всего семьсот долларов.

Тесс, не веря своим глазам, наблюдала, как женщина отдала наличку и вышла с бережно завернутым сокровищем. Рик, необычно тихий, разразился смехом, как только «Шеви Субурбан» сдвинулся с тротуара.

– Ты так хороша, что мне аж страшно становится, – сказал он. – Ну, в смысле, сколько раз ты уже разводила своих покупательниц на этих алебрихе[163]. Это же гениально: показывать дамочкам что-то новенькое, но слишком жуткое, чтобы такое покупать. А потом вдруг предлагать антикварные вещи, в десятки раз дороже, но красивые, такие, от которых у них не пропадает аппетит. И они уходят с чувством, будто обидели тебя. А почему ты не говоришь им, что эта история сомнительна? Что этому епископу в Мексике пришлось уйти с поста после того, как он признал, что у этого «чуда» не было никаких исторических свидетельств?

– Знаешь, может, держать галерею народного искусства не так возвышенно, как иметь юридическую практику, но в этом деле тоже есть своя прелесть, – прохладно ответила Кристина, укладывая деньги в старомодный кассовый аппарат, раскрашенный в ярко-красный цвет и утыканный серебряными подвесками.

– Если бы ты вышла за меня замуж, тебе не пришлось бы работать продавщицей, – ответил он.

– Мне нравится работать продавщицей, особенно если учесть, что я совладелица. И вообще, это не магазин, а галерея, – и она уже улыбалась.

– А телефон? – спросил он, улыбаясь ей в ответ.

– Ты о чем спрашиваешь? Есть ли у меня телефон? Можно ли тебе им воспользоваться? Говори более определенно, пожалуйста.

– Можно ли мне выдернуть его из стены и показать грубую мужскую силу, чтобы это возбудило в тебе стереотипные фантазии о латиноамериканских мужчинах, и мы бы в итоге слились друг с другом прямо здесь на глазах у Тесс?

– Нет, но ты можешь отсюда позвонить, – ответила Кристина с притворной серьезностью. – Только по городу.

Рик взял портативный телефон с базы и исчез в занавешенном служебном помещении за прилавком. Тесс неожиданно смутилась. Она познакомилась с Кристиной раньше, но теперь ей было привычнее с Риком, к тому же их объединяло общее дело. А Кристина была уверенной в себе девушкой, и у нее не было нужды заполнять тишину пустой болтовней. Она блуждала по магазину, щекоча выставленные вещи метелкой из перьев.

– Я один раз оказалась в доме, где было много такой же х… таких же вещей, как эти, – завела разговор Тесс. – У крестной Эмми, Марианны Барретт Коньерс.

Крестной Эмми, которая назвала смерть Лолли Штерн аварией и не упомянула о том, что ее муж тоже оказался участником этой «аварии».

– Она одна из моих лучших клиенток, – сказала Кристина. – Я даже иногда заказываю товары специально для нее. У нее прекрасный вкус, и она никогда не торгуется.

– А ты близко ее знаешь?

– Нет. Думаю, ее вообще никто не знает близко, кроме ее горничной. Она очень скрытна. Я называю ее герцогиней Эвфемистской – она всегда очень тактично подбирает слова, если ей что-то не нравится. – Кристина метнула оценивающий взгляд на Тесс. – Тебе бы не помешало у нее немного поучиться.

– Да?

– По тому, как ты здесь стоишь, как ведешь себя, я могу сказать, что ты ненавидишь все мои вещи. Будто боишься, что они заразные.

– Вообще-то они и правда жуткие.

– Только не для меня. Я люблю каждую из них. Благодаря им я оказалась в Сан-Антонио. Четыре года назад, в мой выпускной год в Висконсине, я специализировалась по истории искусств и приехала сюда на весенние каникулы. Мы собирались лететь на остров Падре, но наш чартерный самолет сломался, и мы застряли здесь на весь день. Я зашла в галерею вроде этой в районе Кинг-Уильям – «Тиенда Гуадалупе». И увидела там деревянный крест, украшенный milagros.

– Milagros? Я думала, это означает чудо.

– Да, а еще подвески, как у меня на кассовом аппарате. Видишь? Маленькие ручки и ножки, детки и сердечки. Они изображают то, о чем мы молимся. В общем, я подумала, что этот крест – самое красивое, что я видела в своей жизни. Когда я взяла его в руки, то сразу почувствовала тепло. Ощущение очень необычное. Я купила его и вернулась в Висконсин. На следующий день после выпуска я переехала сюда. И еще ни разу не слышала, чтобы кто-то смеялся над моим испанским – а он был таким академическим и неестественным. И с самого начала я чувствовала себя здесь как дома. Полное ЕВТ.

– «Еду в Техас», – сказала Тесс. – То же самое Ворон написал на открытке, которую послал родителям.

Кристина положила метелку.

– Ты не знаешь, что это, да?

– Его отец объяснил мне. Что-то там про беглых преступников, которые писали так на дверях.

– Нет, я имею в виду чувство. Мне суждено жить в Техасе. И когда я слушаю «Almas Perdidas», то чувствую, что Ворон ощущает то же самое.

– Может быть, – сказал Тесс. Ворон находился под чарами, но она не могла выяснить, чьими – Сан-Антонио или Эмми.

Кристина просто улыбнулась и продолжила стряхивать пыль, щекоча длинный нос бананово-желтому хорьку. Вошел Рик с телефоном в руке. Судя по его интонации, он уже давно пытался завершить звонок, но на том конце провода его собеседник продолжал что-то бубнить.

– Ага-ага. Да, спасибо. Это точно. Да, стоило бы. Нет, обязательно стоит. Хорошо. Хорошо. Ага. Спасибо. – Он медленно приближался к базе телефона. – Конечно. Тогда и созвонимся. Ну да.

Наконец он повесил трубку.

– Мой источник дал мне наводку на детектива, который работал над делом Лейлена и Уикса и знает этих парней лучше, чем кто бы то ни было. Сейчас он на пенсии.

– Это ты с ним разговаривал.

Рик закатил глаза и оттянул воротник, будто тот душил его.

– С его женой. Она говорит, что он улетел в Лас-Вегас на чартере и пару дней его не будет. Наверное, хочет от нее немного отдохнуть. Ее речь – безостановочный поток. Дала мне полный отчет о своем здоровье, здоровье мужа, здоровье их собаки, даже рассказала, что ела сегодня на завтрак – английские булочки с изюмом и кофе без кофеина. Иисусе! Он, наверное, ездит играть только ради того, чтобы побыть немного в тишине и спокойствии.

– Видишь? – сказала Кристина. – Вот как бывает после свадьбы. Я уверена, когда-то он ее любил и не мог без нее, а теперь уезжает играть в блек-джек, лишь бы не слышать ее голоса. Вот он какой – брак, Рик. Смерть романтики.

– Я иначе это себе представляю, – ответил Рик, обвивая ее талию и целуя в шею. Кристина, не останавливаясь, продолжала смахивать пыль.

– Два дня, – недовольно проговорила Тесс, чувствуя себя неловко. – А пока чем займемся? Я не хочу просиживать целые дни в «Ла Касите», наблюдая, как спит Эсски.

– Поищи Эмми, – сказал Рик, все еще цепляясь к Кристине, которая продолжала его игнорировать. – Ты же говорила, что хочешь заняться этим в первую очередь. Есть идеи, с чего начать?

– Вообще-то есть, – сказала Тесс, глядя на скелеты, которые будто смеялись над ней. – Может быть, герцогиня Эвфемистская согласится испить со мной чашечку чаю.

Глава 17

Когда Тесс вскоре после полудня вернулась в Аламо-Хайтс, Марианна Барретт Коньерс сидела в саду за домом. Из-за деревьев и высоких стен в саду было так же темно, как и в доме. Странно, что солнечный свет вообще туда проникал. Но Марианна была в широкой шляпе и намазала руки и лицо солнцезащитным кремом. Она сидела за кованым металлическим столиком того типа, что недавно вернулись в моду. Ретрообстановку довершали с голубым ободком кувшин холодного чая и стакан из того же набора.

– Я хорошо забочусь о своей коже и поступаю правильно, – начала она, хотя Тесс не требовала от нее объяснений по этому поводу и вообще еще не успела заговорить. – Я никогда не загораю на солнце, как некоторые девушки.

Марианна протянула тюбик крема Тесс, чье лицо загорело во время летних занятий греблей. Она покачала головой: поздновато уже. Несмотря на то что сейчас ей было почти тридцать, уже стоило серьезно задуматься об увлажнителях. Хотя лицо Марианны не особенно впечатляло: у нее были крупные поры, неровный цвет, а в нижней части подбородка начинали появляться старческие пятна.

– Потом пожалеешь, – сказала она. Марианне не очень удавался шутливый тон, и потому предупреждение прозвучало почти угрожающе.

– Возможно, – согласилась Тесс. – А Лолли Штерн любила загорать на солнце?

Если вопрос и удивил Марианну, она не подала виду. Она закрутила крышечку, потерла руки друг о друга, чтобы крем впитался в кожу. Закончив с кремом, она постучала по стулу с подушечкой на сиденье, который стоял возле нее, приглашая Тесс присесть, и, казалось, она не столько приглашала, сколько приказывала. Тесс не любила, когда кто-либо пытался ей управлять, но в этот момент ей хотелось, чтобы Марианна думала, что контролирует ситуацию. По крайней мере, в начале разговора. И она села.

– Ты очень много работаешь, – заметила Марианна.

– Очень, – согласилась Тесс.

– Сколько тебе лет? Двадцать семь? Двадцать восемь?

– В августе стукнуло тридцать.

– Молодая еще. Слишком молодая, чтобы знать, что бывают истории, которые устаешь рассказывать. Особенно если это единственная история о тебе, которую хоть кто-нибудь знает. И которая хоть кому-нибудь интересна.

Тесс улыбнулась и кивнула. Она понятия не имела, к чему ведет Марианна.

– Я выжила. Только не в современном смысле этого слова, означающем победу над бедой, которую ты сама на себя навлекла и за которой следует публичное искупление в чаше какого-нибудь ток-шоу. Я, так сказать, пережившая.

– Пережившая?

– Да. Я просто последняя в списке тех, кто имеет отношение к смерти. Такая-то, такая-то, пережившая. Я официальная скорбящая, и мое прошлое наделало больше шума, чем цепи Марли[164]. Я вдова Фрэнка Коньерса и лучшая подруга Лолли Штерн. В этом вся я. Люди уже не помнят, что мой отец был потомком Уильяма Барретта Тревиса, командира Аламо. Не прямым, но тем не менее. Они не помнят, что мой отец сделал для города, что почти под каждым местным зданием лежит фундамент из цемента, который произвела его компания. Было время, когда я отдала бы все на свете, лишь бы никто не знал, чья я дочь. Нужно быть осторожнее с желаниями.

– Отдалившись от мира, вы сделали только хуже, – сказала Тесс. – Вы заморозили себя во времени. Если хотите сравнить себя с диккенсовским персонажем, вам лучше подошла бы мисс Хэвишем[165].

Марианна раздраженно покачала головой.

– Если хочешь слушать мою историю, сиди и слушай. Знаешь, сколько репортеров пытались заставить меня рассказать им все это? Обычно приходят в это время года, аккурат перед тем, что они называют «годовщиной». Будто я тут буду собирать гостей на пирог. Они вспоминали через год и через два, а потом через пять, десять, пятнадцать и двадцать. И журналисты были не только местные, приезжали и из Далласа, и из Хьюстона. А один раз ко мне на порог заявились из «Техас Мантли: нераскрытые тайны». В этот раз, на двадцать первый год, должно быть поспокойнее. Но все равно кто-нибудь да придет. Кто-нибудь всегда приходит.

Она умолкла, уставившись взглядом в какую-то точку в саду. Тесс знала, что сейчас нельзя нарушать тишину.

– И тут вдруг приходит человек, который ничего об этом не знает. Молодая девушка с таким же легким и неподдельным акцентом, как и она сама. Молодая девушка, чье неведение позволяет мне – правда, ненадолго – не рассказывать историю, которую, как я раньше думала, знают все. Да, я на один день переписала историю. Хорас погиб в результате несчастного случая на охоте. Ну, или пусть это случилось в охотничьем лагере. Лолли, Фрэнк и Пилар погибли в автокатастрофе… – Вдруг она оживленно спросила: – А они говорили тебе, что их пытали?

– Кого?

– Моего Фрэнка, – она поднесла палец к губам. – Только нам запрещено говорить, как именно. Это должно быть известно только убийце.

Книга Джимми Ахерна намекала на то, что некоторые подробности смерти Фрэнка так и не стали общеизвестны, но Тесс решила, что он просто плохой репортер.

– Простите, я не…

– …знала. Ты не знала. Именно. В этом и прелесть.

Прелесть. Герцогиня снова в деле. Тесс больше подходил эпитет «бестолковость» или даже «самонадеянность».

– Значит, вы все это время знали, кто такой Том Дарден.

– Нет, на этот счет я говорила правду. Когда ты пришла сюда в пятницу, Том Дарден был для меня лишь трупом, найденным на моей собственности. А вчера я впервые узнала, что он мог знать что-то о том, как Лолли и Фрэнк… умерли, – она грустно улыбнулась. – Пойми, ни я, ни Штерны все эти годы не получали информации о ходе дел. Наверное, нам не стоит относиться к полиции очень критично. Но они сразу все напутали.

– Что именно?

Несмотря на аккуратный макияж, Марианна выглядела утомленной и бледной. Тесс начинала понимать, почему она позволила себе солгать – чтобы избежать этой темы, хотя бы на один день.

– Да так, всякие мелочи. Наверное, это и неважно. Но если дело касается тебя и твоего мужа или – в случае Гаса Штерна – двоюродной сестры и прислуги, которая воспитывала твоих детей, мелочей не бывает. Мне известно лишь, что они никогда не были близки к тому, чтобы арестовать убийцу, и не могли адекватно объяснить почему. Теперь же детектив говорит мне, что Дарден и тот, второй, все эти годы сидели в тюрьме, поэтому дело не имело первостепенного значения. Хотя для меня всегда имело.

– А как же Эмми?

– Что Эмми?

– Она могла знать о Дардене?

– Я уверена, Эмми была бы рада увидеть торжество правосудия, но она никогда не была одержима смертью Лолли.

Тесс наклонилась вперед.

– Я думала, сегодня мы не будем говорить неправду. Если есть люди, отождествляющие вас со смертью вашего мужа, не замечая всего остального, то и для Эмми смерть ее матери должна быть самым главным фактом в биографии.

– Звучит логично, но это не так. У Эмми не было «до» и «после». Вся ее жизнь – это последствие. Она никогда не знала Хораса и приняла семейную версию о том, что он погиб на охоте. Когда Лолли умерла, ей было всего два годика. Она совсем не помнит матери. Она как ребенок, которому приснился плохой сон и который проснулся в теплом и безопасном доме, где ее все любят. Гас очень бережно охранял ее, пока она росла. Эмми пугало лишь отсутствие матери. Ну, нет и нет.

– И все же, она ведь не в порядке. Ей когда-нибудь оказывали профессиональную помощь?

Марианна отхлебнула чаю. Тесс поставила вопрос так аккуратно, как только могла, но для восприимчивой Марианны он, очевидно, прозвучал слишком прямо.

– Когда она была подростком, у Эмили начались… какие-то эмоциональные вспышки, – осторожно начала Марианна. – Ее осматривали многие врачи и консультанты. Одна из них решила, что можно восстановить память Эмили о случившемся в ночь убийства. Я уверена, тогда она думала, что это поможет раскрыть преступление и она станет героиней. В общем, она применила гипноз. Но Эмили ничего не вспомнила и в результате закатила истерику, заявив, что с ней что-то не так. С тех пор Гас прекратил приглашать докторов.

– Что это были за «вспышки»?

Привычка Марианны брать слова собеседника в невидимые кавычки оказалась заразительной.

– Прости?

– Вы сказали, что Эмили показывали всем этим врачам из-за ее поведения. Что она такого делала?

– О, это было обычное подростковое бунтарство. Сказать по правде, мне кажется, что Гас все преувеличивал. Его сын Клей такой послушный, что на его фоне нормальные дети выглядят как с цепи сорвавшимися. Эмили – настоящая Штерн до мозга костей, очень упрямая. А гены Клея разбавила его мать. Она была из Галверстона[166], хорошенькая, но безвольная. Мне кажется, это оттого, что они там едят слишком много моллюсков.

– «Была»? Она что, тоже умерла?

Тесс изумилась, сколько «несчастных случаев» может произойти в одной семье.

– О нет. Они с Гасом развелись лет десять назад, и она переехала в Калифорнию. Это был очередной удар для Эмми. В свои неполные тринадцать она потеряла двух матерей.

– И все же я не вижу, чтобы это сильно повлияло на ее сына.

Марианна слегка приподняла одно плечо, будто проблемы Клея мало ее волновали.

– Могла ли Эмми пойти к дяде, если бы оказалась в беде?

– Я же сказала тебе во время нашей первой встречи, что уже пять лет, как они не общаются.

– При нашей первой встрече вы мне много чего сказали, – напомнила ей Тесс.

Лицо Марианны Барретт Коньерс резко передернуло, как телевизор с прорезью для монет, какие устанавливают на автобусных станциях.

– Потрать свое время, если хочешь. «Штерн Фудз» находится на Остин-хайвей, недалеко отсюда. Там он соединяется с Бродвеем, у старого «Мобил Стейшн», где раньше продавали одежду. Ты легко найдешь это место. Только не удивляйся, если возникнут проблемы на проходной. Там очень серьезная охрана.

– Зачем сети ресторанов нужна охрана? Чтобы никто не смог украсть секретный рецепт соуса?

– Не знаю, – с этими словами Марианна Барретт Коньерс обратила лицо к неяркому солнцу, на этом ее участие в беседе было завершено.

* * *

Тесс любила дороги, которые своими названиями говорили, куда они ведут. Дома это были Йорк-роуд, Фредерик-роуд, Хэлфорд-роуд – не путать с Олд-Йорк-роуд, Олд-Фредерик-роуд и Олд-Хэлфорд-роуд. Это не был самый короткий маршрут до пунктов, вынесенных в их названия, но ездить по ним всегда было гораздо интереснее, чем по междуштатным магистралям. Здесь это были Фредериксбург, Бланко и Кастровилл. И если Остин-хайвей уже давно перестала быть хайвеем, ощущения, что понижение в ранге как-то отрицательно сказалось на окружающем, не возникало. Тесс остановилась, чтобы пообедать в местечке под названием «Булка и бочонок». У нее была теория, что любое кафе, которое внешне похоже на свое название, достойно того, чтобы его посетить. Несмотря на то что единственный имеющийся здесь бочонок представлял собой небольшую декорацию на крыше, теория подтвердилась. Незадолго до двух пополудни она покончила с бургером и проехала еще немного вверх по шоссе к крепости, которая и являлась «Штерн Фудз».

Это оказалось одно из старых зданий, выстроенных вдоль дороги, но выглядело оно опрятно и даже нарядно. Скорчившийся оштукатуренный прямоугольник был ослепительно-белым, а красная балка поперек фасада сверкала так ярко, что казалась влажной. Сетчатая изгородь с колючей проволокой, натянутой поверху, блестела на солнце. Ярко-зеленая и ухоженная трава, строго симметрично расположенные клумбы. «Здесь нет риска подхватить кишечную палочку», – подумала Тесс. В «Штерн Фудз» серьезно подходили к своему делу.

Портила картину лишь медленно движущаяся вдоль забора линия протестующих. Тесс, у которой в родне было достаточно членов профсоюзов, сразу определила, что это – недовольные рабочие. Но их плакаты говорили о более сильном недовольстве в отношении «Штерн Фудз». Она прочитала несколько надписей: «СПАСИ СВОЮ ДУШУ – НЕ ЕШЬ МЯСО», «КОРОВЫ НЕ ЗАСЛУЖИЛИ СМЕРТНОЙ КАЗНИ», «ГУМАНИЗМ ПРИМЕНИМ НЕ ТОЛЬКО К ЛЮДЯМ». А одна показалась ей не очень понятной: «РОЖДЕСТВО – ЭТО РЕЗНЯ». Тесс не могла этого так оставить.

– Рождество? Сейчас еще даже не Хеллоуин.

– Это из «Бейба», – ответила пикетчица, жилистая женщина с желто-оранжевым цветом кожи, как у дорогого перца. – Ну, из фильма о поросенке, который хотел пасти овец.

– Классика, – согласилась Тесс. Они с Эсски много раз пересматривали этот фильм на кассете. – Так чем вам не угодил «Штерн Фудз»?

Пикетчики посмотрели настороженно, будто она сказала что-то неприличное.

– Мы выходим сюда каждый день весь год с тех пор, как городской совет разрешил Гасу Штерну устраивать фестиваль вокруг Дня усопших, – сказала жилистая женщина, судя по всему лидер группы. – Он называет его праздником еды и культуры, но на самом деле это просто реклама его сети ресторанов с барбекю. Ну и что, что он отдает все доходы на благотворительность, на нем все равно лежит вина в убийстве сотен, тысяч коров. Он заработал миллионы на геноциде животных, но об этом никто не говорит.

– Но ведь есть мясо вполне законно.

– Законно – не значит нравственно и благоразумно.

В разговор вмешался молодой человек:

– Курение тоже когда-то считали приемлемым. Мы хотим придать употреблению мяса такой же статус, с дополнительными налогами и правдивой информацией на упаковках.

Тесс представила себе офисное здание будущего, где работники стоят в специальных блоках, и одни курят, а другие склонились над сэндвичами с говядиной.

– Вы начали свою кампанию не с самого подходящего штата.

Этими словами она хотела немного усмирить группу, но когда жилистая женщина стала отвечать, в ее голосе послышались нотки обиды:

– Нам не нужны легкие победы. Жители Сан-Антонио считают, что нельзя назвать праздником мероприятие, где не едят мяса. Мы обращаемся в городской совет, чтобы все основные фестивали проводились с запретом на употребление мяса и убийство животных.

– Жизнь – жестокая штука. Само существование основывается на уничтожении.

– Слабоватое оправдание для того, чтобы быть поедателем плоти, – фыркнула женщина цвета желтого перца.

«Не хотела бы я оказаться с тобой в отряде Доннера»[167], – подумала Тесс. Хотя телесного жира у нее наверняка уже через пару лет станет предостаточно, она все равно будет слишком худой, чтобы поддерживать этих людей.

– Я съела чизбургер на обед, – радостно возвестила Тесс. – Со слабо прожаренной котлетой.

Некоторые протестующие отступили на несколько шагов, будто боялись чем-нибудь от нее заразиться, но жилистая женщина не сдвинулась с места.

– Это не шутка, – сказала она. – Мы готовы зайти достаточно далеко, чтобы добиться выполнения наших требований. На вашем месте я бы не стала планировать хорошо отдохнуть в Дни усопших.

– Исчезни, пока и на твою голову не свалился домик[168], – пробормотала Тесс, проходя мимо пикетчиков к небольшой охранной будке, которая делила надвое въезд в «Штерн Фудз». От охраны ее отделял автоматический забор, и она постучала по сетке, чтобы привлечь внимание.

– Я хотела бы увидеть Гаса Штерна, – сказала она.

– Вам назначена встреча? – спросил охранник, нехотя отрываясь от спортивной газеты.

– Нет, это по личному делу.

Охранник покачал головой:

– Не-а, так не пойдет.

– Что?

– Да этот сумасшедший обозреватель Роберт Бьюкенен думает, что «Техасским лонгхорнам» нужно больше нападающих. Вот же тормоз! Откуда они таких берут? Я и то мог бы лучше написать.

– А что насчет Гаса Штерна?

– Извините. С ним встречаются только по записи. Если хотите его увидеть, вам нужно позвонить, договориться и пройти сюда по удостоверению. Сейчас он на самом деле очень занят организацией фестиваля. На этой неделе вам точно не удастся договориться о встрече, а может, и на следующей тоже.

Пока охранник говорил, к ним подкрался серебристый «Линкольн Континенталь» с откидным верхом. Ворота начали автоматически открываться, и Тесс отскочила назад, уловив неожиданное движение. Этот «Линкольн», наверное, был самым большим автомобилем, который ей приходилось видеть. Будь он новым, мог бы олицетворять стереотипную техасскую неумеренность. Но этой машине было не менее сорока лет, и ее габариты придавали ей особую величественность.

То же самое можно было сказать и о широкоплечем мужчине за рулем. Он был не намного старше машины, которой управлял. Его светлые волосы начинали серебриться. В молодости он, по-видимому, был таким красавцем, что это сразу бросалось в глаза. Возраст это несколько поправил.

Можно было лишь надеяться, что он так же скажется на молодом человеке, сидевшем на пассажирском сиденье. Его черты казались расплывчатыми, как на фотокопии, сделанной с другой фотокопии. Как сказала бы Китти, у него еще не сформировалось лицо. Профиль был невыразительный, плечи узкие и покатые, а в осанке не было заметно и намека на волевой характер.

Ворота уже полностью открылись, и охранник поднял руку в неопределенном жесте, который одинаково можно было расценивать и как просто взмах, и как приветствие. При появлении автомобиля пикетчики как будто пришли в замешательство: они инстинктивно освободили проезд, но потом подошли ближе, когда тот остановился, перед тем как влиться в плотный трафик. Водитель не обратил на них никакого внимания, но молодой человек ворочался на своем пассажирском сиденье, пока они не скрылись из виду. «Линкольн» нашел брешь в потоке машин и плавно влился в него.

– Ну вот, ваше желание исполнилось, – проговорил охранник.

– Какое желание?

– Вы увидели Гаса Штерна. Только вот пообщаться не удалось. И мини-Гаса тоже. Простите, Клея, – усмехнулся охранник. – Хлюпковатый такой парень, да? Будто его достали из духовки прежде, чем он хорошо пропекся. Клей – подходящее для него имя. Хотя Плей-До[169] еще лучше бы пристало.

– Он молод.

– Он моего возраста, – ответил охранник с таким неподдельным возмущением, будто год, в котором он родился, был его личной собственностью. – Ему двадцать два, и он только-только выпустился из Техасского универа. Я слышал, он хочет опять туда поступить и учить историю или вроде того. Но папочка говорит, что готов платить за учебу только в том случае, если он пойдет на магистра делового администрирования или чтобы получить юридическую степень. Если подумать, это даже немного смешно. У Гаса Штерна есть фонд, который помогает детям попасть в колледж, но он не хочет отдавать туда собственного сына. Бедный мальчик. Он хочет быть учителем истории, а папочка хочет, чтобы он руководил многомиллионным бизнесом.

– Куда бы я ни пошла, я слышу только о том, какой этот Гас Штерн расхороший человек. Чуть ли не святой.

– Как босс он очень хороший. Но когда человек привыкает к тому, что ему приходится придумывать правила для других, он начинает думать, что он лучше и умнее их. Я вот надеялся получить у Штерна какую-нибудь непыльную работу, но потом прочитал то, что было написано мелким шрифтом. Вы не поверите, какие здесь предъявлялись требования. Не только чтобы средняя оценка была не ниже «четверки», но и чтобы имелся опыт общественной работы. Блин, да я лучше честно поработаю на него, чем приму эти благотворительные пожертвования. Тут меньше условий.

Тесс вытащила газету с фотографией «Маленькой девочки в большой беде».

– Я ищу девушку, племянницу Гаса Штерна. Эмми Штерн, вот она. Блондинка, невысокая и хрупкая на вид.

Охранник пожал плечами.

– Не помню, чтобы такая проходила через ворота. Но судя по виду, она влилась бы в эту компанию, что марширует под забором, а я на них не особо обращаю внимания, если только они не преграждают путь машинам.

– Это из-за них здесь такая охрана?

– Во многом, да. Так-то кажется, что они работают только языками, но нельзя знать наверняка. И тем не менее никто сюда не войдет, пока секретарь Штерна не позвонит и не скажет, что все в порядке.

– А что насчет полиции?

– Даже они не могут войти, пока мне не скажут, что все в порядке.

– Нет, в смысле, копы сюда недавно не заглядывали?

– Какой-то капитан приезжал с месяц назад, но я думаю, они просто обсуждали маршрут парада. Будто больше нечего обсуждать. У нас в городе проходит по двадцать парадов в год, и все идут по одному и тому же маршруту. Вниз по Бродвею и за Аламо. А я, кстати, буду работать в охране на фестивале. Буду вести машину.

– Какую машину?

– Тот серебристый «Линкольн», который ты сейчас видела. Круто, да? Жаль только, я не смогу как следует в нем освоиться, так как ехать придется медленно, чтобы босс и его сын могли махать с заднего сиденья, – и он очень похоже изобразил, как машет ручкой королева бала. – Я надену зеркальные солнцезащитные очки, а в ушах у меня будет проводок. Я буду выглядеть как настоящий секретный агент.

Тесс рассеянно кивнула. Глупо было сюда приходить. Даже если Эмми решила взять на себя роль блудной дочери, «Штерн Фудз» не мог быть местом печального воссоединения, несмотря на избыток откормленных телят, которых сразу можно было съесть. Чтобы вернуться домой, нужно идти именно домой. Она упоминала улицу Эрмоса. Симпатичное место, храм Святого Гаса, который пришел к убеждению, что он умнее всех.

Что, по мнению Тесс, делало его по-настоящему опасным.

Глава 18

Эсски сидела за пуленепробиваемым стеклом на посту в мотеле «Ла Касита», наслаждаясь объедками – судя по красно-белым останкам упаковки, из KFC. Миссис Нгуен в это время смотрела очередную испаноязычную мыльную оперу.

– Она плакала, – смущенно сказала миссис Нгуен. Тесс подумала, что она говорит о какой-то героине своего сериала, «El Corazon de la Noche»[170]. Но миссис Нгуен кивком головы указала на Эсски.

– Одна женщина пожаловалась, и я должна была что-то сделать. Очень странная она, ваша собака. Не лает, а воет, как будто кому-то больно.

Она так хорошо сымитировала жалобный вой Эсски, что собака озадаченно посмотрела не нее.

– Люди жаловались, со всего квартала. Мужчина из антикварного магазина и из книжного тоже.

– Хорошо ты постаралась, Эсски, – сказала Тесс. – В мотеле, набитом проститутками, из-за шума пожаловались именно на тебя.

– Никаких проституток, – быстро поправила ее миссис Нгуен. – Это деловые женщины. Такие же, как и вы.

Тесс попыталась возразить, но миссис Нгуен была по-своему права. Можно было сказать, что она работала за стенами своей комнатки в «Ла Касита» за почасовую плату. Но при этом дарила своим клиентам куда меньшее удовольствие.

– Если вам хорошо в ее компании, забирайте ее из комнаты в любое время, – сказала она миссис Нгуен. – Можете с ней посидеть хоть сегодня вечером. Мне нужно съездить в этот дом в Олмос-парке, на Эрмоса. Вы знаете это место?

Миссис Нгуен кивнула с решительным одобрением.

– Богатый дом.

– Он огорожен? – было бы паршиво, если да.

– Нет, забора там нет. Но дом богатый. Очень богатый.

– А на улицах людно? Машин там много?

Здесь миссис Нгуен задумалась.

– Улица, которая идет прямо, очень людная, а те, которые вокруг нее, спокойные. Эрмоса – одна из таких, не людная.

Другими словами, устроить там слежку нет возможности, особенно на двенадцатилетней «Тойоте» с номерами другого штата. Тесс вздохнула. Да и на более симпатичной машине было бы трудно вести наблюдение в жилом квартале. Богатые люди обычно сразу набирают номер полиции, как только замечают что-нибудь подозрительное. Нужно было придумать другой способ проверить дом Штернов на присутствие в нем Эмми.

Впрочем, она не была уверена, что найдет ее именно в доме Штернов. Просто это было единственное место, где, как она считала, Эмми могла оказаться. Потому что когда попадаешь в такую большую беду, когда тебе нужен адвокат и когда для тебя уже готовят электрический стул, забываешь обо всем, в том числе и о семейных распрях.

«Вот как раз в такой беде сейчас Ворон», – поддел ее внутренний голос. Только Ворон все еще держался на расстоянии от своей семьи. Хотя это, возможно, всего лишь доказывало, что он не осознавал до конца масштаба своей беды.

Миссис Нгуен переключила внимание обратно на телевизор. Эсски тоже смотрела на экран, изучая маленькие фигурки с яркими глазами и проколотыми ушами так внимательно, будто думала, что перед ней маленькие испаноговорящие кролики.

– Вы понимаете по-испански? – спросила Тесс.

– Чуть-чуть.

– А почему тогда не смотрите сериалы на английском?

– Потому что когда смотрю на испанском, я сама могу придумывать истории. Мои истории гораздо лучше, чем у них. Вот у этой женщины – ее зовут Мария – проблемы с мужем. Она думает, что он ее больше не любит. Но она не знает, что он потерял все их деньги и не хочет признаваться в этом и устроился на вторую работу, чтобы вернуть деньги. Его нет дома по ночам, а она думает, у него другая женщина. Мария плачет: ы-ы-ы, – миссис Нгуен изобразила, что плачет, очень похоже на ее же имитацию воя Эсски. – А он думает, что он, может быть, не отец ее ребенка, потому что она очень странно себя ведет.

В этот момент вошла одна из деловых женщин, клиенток мотеля «Ла Касита», явно нацеленная на успех и наряженная для этого в нечто похожее на блузку на бретельках, сделанную из занавески для душа. Она поздоровалась с миссис Нгуен по-испански, та ответила по-вьетнамски и отдала ключ. Тесс подумала, что жизнь миссис Нгуен куда интереснее любой мыльной оперы, на каком бы языке ее ни снимали. Неужели она этого не замечала? Наверное, нет. Никто не замечает драматизма собственной жизни. Сами мы считаем, что во всем нормальны и разумны и совершаем поступки, которые имеют смысл. Даже Эмми Штерн так считает.

Октябрьские дни в Сан-Антонио были не только теплее, но и дольше балтиморских. Наверное, это происходит из-за того, что город находится в западной части своего часового пояса, догадалась Тесс, несмотря на двойки по географии в средней школе Западного Балтимора. Сейчас эта особенность играла ей на руку. Когда она припарковала машину у магазина рядом с Олмос-парк, было еще светло, но стало прохладнее. Идеальная погода для пробежки. Жаль, она уже выполнила свою норму со скакалкой и сделала утром пятьдесят отжиманий, но Тесс подумала, что прогулка быстрым шагом ее не переутомит, если идти не очень долго. Только так она могла приблизиться к дому Штернов, не привлекая особого внимания. Дом стоял неподалеку от длинной извилистой улицы под названием Контор-драйв, а миссис Нгуен рассказывала, что люди частенько бегают в этих местах.

– Один раз там убили женщину, прямо на глазах у ребенка, – мрачно предупредила она. – Это правда! Крис Марру так сказал. Возьми с собой пистолет.

Однако Тесс решила, что если носить при себе пистолет тридцать восьмого калибра во время пробежки, то даже в Техасе привлечешь слишком пристальное внимание.

Она прошлась по Олмос-драйв на восток, затем на север в сторону Эрмоса. Кварталы здесь были большие и неравномерные, поэтому идти пришлось дольше, чем хотелось, и Тесс лишь через десять минут в первый раз прошла мимо дома Штернов. Их каменный особняк стоял в окружении больших и красивых домов, но был самым впечатляющим. Перед ним была зеленая лужайка, внешний вид которой говорил, что здесь не обошлось без удобрений и тщательного ухода штатного садовника. Новое крыло, похоже, появилось относительно недавно – пристроенный гараж, соединенный с домом крытым переходом, был сложен немного из другого материала, но, несмотря на это, гармонично вписывался в общую картину. А еще Тесс заметила, что он был расположен так, что туда можно приезжать и уезжать, будучи незамеченным. Маленький «Ниссан» Эмми вполне мог быть припаркован в нем в правом ряду.

Изучая жилище Штернов, она не просто сбавила темп, но чуть ли не остановилась. Нет, так не пойдет, и она ускорилась в направлении Контор-драйв.

Тесс задумалась, не опередила ли ее полиция и здесь, как с Элом Рохасом и Марианной. Полицейским не надо было идти быстрым шагом по кварталу, они могли просто подняться на крыльцо, позвонить и потребовать, чтобы им позволили осмотреть дом, будь у них причины полагать, что Эмми находилась в нем. А если бы находилась, интересно, дядя отдал бы ее? Он же был Хорошим Гражданином, и его так горячо любили, что он мог проводить собственный парад. Эмми могла бы убежать к нему, но не могла рассчитывать на укрытие здесь.

Если только он не спрячет ее у себя до тех пор, пока его большой день не пройдет. Гас Штерн наверняка не желал ехать по Бродвею в своем «Линкольне Континенталь», видя, что люди шепотом обсуждают свежие сплетни о его семье. Препятствовать правосудию он не мог, но мог немного его притормозить.

Тесс так глубоко погрузилась в размышления, что пропустила улицу, на которую должна была свернуть, чтобы потом выйти обратно на Эрмоса. Теперь она немного заблудилась. Насколько она помнила, квартал этот не был стандартным. Вместо того чтобы вернуться тем же маршрутом, она двинулась вперед к следующей улице, Стэнфорд – названия улиц здесь ни о чем не говорили, – и оказалась на Эль Прадо. Все еще погруженная в размышления, она не сразу заметила серебристый «Линкольн».

Автомобиль находился впереди нее и, конечно, двигался значительно быстрее. Но в одном квартале не могло быть двух серебристых «Линкольнов» в идеальном состоянии, да еще и с таким тщеславным номером «BBQKNG». «Барбекю Кинг». Она сохраняла темп, пока он не свернул на улицу Эрмоса, а потом решила рвануть. Бегуны часто ускоряются в конце тренировок, подумала она, так почему бы этого не сделать человеку, идущему быстрым шагом? Тесс считала, что она не выглядит слишком подозрительно. Наконец она остановилась у границы собственности Штернов, где надеялась увидеть поднятую гаражную дверь, а за ней – машину Эмми.

Дверь гаража все еще была закрыта, а «Линкольн» стоял перед ней.

– Черт! – выругалась она так громко, что женщина, работавшая на лужайке через дорогу, посмотрела на нее. Тесс согнулась и со всей возможной достоверностью попыталась изобразить приступ боли, держась за ногу, будто ее схватила судорога. Она вполне реалистично сдвинулась с бровки тротуара и помассировала заднюю часть голени, не теряя из виду дома Штернов.

Остался ли «Линкольн» на подъездной дорожке потому, что гараж уже занят? Но они были богатыми людьми, и наверняка у них было несколько машин. Пока Тесс наблюдала, дверь наконец начала подниматься. Внутри гаража показались «Шевроле Субурбан» и небольшая спортивная машина. Тесс не удалось разобрать, что это за модель, но это явно был не голубой «Ниссан» Эмми. Светловолосый парень, которого она видела в «Линкольне», подошел по дорожке с бутылкой чего-то ярко-зеленого.

– Выпейте это, – сказал он. Это был спортивный напиток от ужасного, по мнению Тесс, производителя.

– Благодарю, но я после пробежки предпочитаю пить воду.

– У вас же спазм, да? Это поможет.

Что было на это отвечать? Она взяла у него бутылку и заставила себя глотнуть из нее. Наверное, если бы она вспотела по-настоящему, напиток не показался бы ей таким отвратительным. А так это было похоже на слишком сладкий лаймад, в котором размешали столовую ложку соли.

– Так лучше? – спросил он.

– М-м-м.

– Так что, вы так и будете кружить вокруг дома и притворяться, что занимаетесь спортом, или зайдете, чтобы узнать то, что вам нужно?

– Я не понимаю, что вы имеете в виду. – Она подняла брови, пытаясь выглядеть такой идиоткой, за какую ее иногда принимали, – с девичьей косой и перезрелым телом это было дано ей от природы. Иногда она забавы ради перекрашивалась в блондинку, чтобы посмотреть, смогут ли люди опускаться еще ниже до ее уровня.

– Я вас видел сегодня возле офиса.

– Какого офиса?

Клей Штерн был молод, но его нельзя было одурачить, просто недоуменно надув губки, несмотря на то что она считала, что ей это хорошо удается.

– Вы приходили в «Штерн Фудз» сегодня в середине дня. Когда мы проезжали, вы разговаривали с Хавьером. Мой отец показал мне на вас.

– Зачем?

Клей отчего-то смутился.

– Он думал, вы выглядите… здоровой. Судя по всему.

– Здоровой?

– Полноценной, – он смутился еще сильнее. – Я имею в виду, он просто считает, что я должен уделять больше внимания окружающему миру.

Тесс в точности поняла, что он имел в виду.

– Твоему отцу стоило бы указывать на женщин, которые ближе к тебе по возрасту.

– Да нет, он не хотел, чтобы я встречался с кем-то вроде вас.

– С кем-то вроде меня? – спросила Тесс. Она вдруг почувствовала себя героиней мелодрамы пятидесятых – горничной из бедного района, которую застукали с непутевым наследником.

– Ну, из радикалов.

Как можно было с первого взгляда определить политическую принадлежность человека? Тесс на какое-то время мысленно усадила себя на пассажирское сиденье серебристого «Линкольна», чтобы посмотреть на ситуацию с точки зрения Клея.

– Думаешь, я из вегетарианцев?

– А что, разве нет?

Зрительный контакт явно не был сильной стороной Клея. Он держал голову опущенной, изучая траву. Его светлые волосы были на тон темнее, чем у Эмми, хотя бледная кожа имела тот же голубоватый оттенок. Глаза казались скорее серыми, чем голубыми, но это могло быть из-за его серебристой оправы очков или из-за сумеречного освещения. Под глазами виднелись тяжелые темные круги.

Тесс все еще сидела на земле, играя роль травмированной бегуньи. Она хлопнула рукой по четырехглавой мышце бедра.

– Может, и можно накачать такие мышцы на бобах и злаках, но я не проверяла. Из мяса я не ем только железы и свино-мучной студень.

– Свино-мучной студень?

– Если не знаешь, то лучше и не пробуй.

Клей мило улыбнулся, но как-то сдержанно. Своей скованностью он напоминал старушку, прижимающую к себе кошелек, идя по улице.

– Если вы не с ними, то зачем в таком случае вы приходили к офису? И зачем пришли сюда?

Тесс забеспокоилась, когда осознала, что у нее не было заготовленной легенды. Даже если бы и была, она не смогла бы ею воспользоваться. По какой-то причине она чувствовала себя виноватой из-за того, что обманывает этого молодого человека. Как и его троюродную сестру, Клея хотелось оберегать и нянчить – юные Штерны казались слишком хрупкими. Эмми это осознавала и успешно этим пользовалась. Но Клей об этом даже не догадывался.

Пока она, сконфуженная, сидела, сгибая и разгибая пальцы ног, чтобы разработать икроножные мышцы, из дома вышел Гас Штерн и подошел к ним.

– Ужин уже на столе, Клейтон.

Он оказался значительно крупнее, чем она предполагала. Чуть ли не шесть футов пять дюймов[171] роста, широкая кость, возрастной живот только в начальной стадии. Лишние десять-пятнадцать фунтов[172] не выглядели неприглядно, но Гас Штерн отказывался их признавать, отчего его темно-зеленое поло и брюки цвета хаки казалась тесноватыми.

– Это девушка из офиса, – сказал Клей отцу тоном маленького мальчика, указывающего на экзотическую бабочку, которую ему не терпится проткнуть булавкой. – Та, которая разговаривала с Хавьером. Но она не из тех. Она ест мясо.

Притворные спазмы в одно мгновение оказались забыты, и Тесс вскочила на ноги, отряхнув траву со своих беговых шорт.

– Приятно с вами познакомиться.

Гас Штерн кивнул.

– На здоровье. А вы кто?

– Тесс Монаган, – ее голос прозвучал неожиданно громко, будто она не была уверена, что это правильный ответ.

– Могу ли я вам чем-то помочь? – его тон был любезным, но настороженным. Может быть, он опасался, что ее вегетарианские друзья сейчас выскочат из кустов с противоположной стороны улицы и оросят их кровью.

– Я частный детектив, не из этого города, но работаю с местным адвокатом. Мы пытаемся найти вашу племянницу, Эмми Штерн…

– Мою двоюродную племянницу, – поправил Штерн. – Эмми – дочь моей двоюродной сестры, Лолли Штерн. Поэтому она тоже двоюродная. Но мы уже пять лет с ней не виделись. Это было ее желание – не видеться.

– А если бы она попала в беду… То есть если бы она знала кого-то, кто попал в беду…

– Вы правильно сказали и в первый раз, – сухо сказал Штерн. – Вы могли бы и знать, что полиция уже здесь побывала, мисс Монаган, и рассказала о последних приключениях Эмми. О трупе в доме ее крестной матери и об орудии убийства, которое нашли под кроватью ее сожителя. К сожалению, я не могу вам сказать, что удивлен этим.

– Она выходила с вами на связь?

– Нет, и не думаю, что выйдет. Хоть она находится в бегах и подозревается в убийстве или, по крайней мере, в пособничестве, – боюсь, даже этого недостаточно, чтобы она нарушила клятву никогда больше со мной не разговаривать.

– Куда еще она могла отправиться?

Гас Штерн выглядел уставшим. У него под глазами висели темно-синие мешки, как будто он не высыпался.

– Не имею ни малейшего понятия. Пытаться предположить, куда Эмми могла отправиться, – это гиблое дело, мисс Монаган. Если догадаетесь, значит, вы такая же сумасшедшая, как и она.

– Папа!

– Прости, Клей, но нам не нужно больше притворяться. Эмми очень больная девушка. Мы можем бесконечно рассуждать о причинах, которые к этому привели, но не можем изменить реального положения дел. – Он повернулся к Тесс, чтобы объяснить свою позицию: – Большинство людей полагают, что Эмми формировалась под влиянием ужасных событий, произошедших в ее детстве. Но даже когда она была слишком мала и не понимала, что с ней случилось, уже тогда она была испорченным и безрассудным ребенком. Один раз она даже пыталась утопить Клея.

– Это нечестно, пап. Ей тогда было всего четыре, – теперь Клей уже оправдывался перед Тесс. – Мы играли в «Моисея в тростниках». Она действительно думала, что плетеная корзинка выдержит меня.

– Да, в этой корзинке ты должен был спуститься по реке Бланко. Но она пошла под воду, не проплыв даже трех футов от нашей пристани. Тогда Эмми, по крайней мере, призналась во всем, что сделала, без отговорок. Когда она уже стала подростком, она кричала и устраивала истерики, когда кто-нибудь пытался ей перечить: «Я такая, какая есть, и ничего не могу с этим поделать. Я ползала по крови моей мамы. Я видела ее мертвое тело, и даже если я этого не запомнила, память все равно осталась». Хотел бы я получать по доллару каждый раз, когда слышал эти крики.

– Но это все равно не тянет на нарушение психики, – сказала Тесс.

– Да, вы правы. Только в случае с Эмми это еще не все. Если она не умеет контролировать свои действия, значит, ее нужно запереть до тех пор, пока не научится. Я был рад оплатить любую помощь, которая ей требовалась. Но она не могла ее принять.

– Пап…

– Клей, ты не знаешь и половины всего, через что мне пришлось пройти из-за нее.

– Все я знаю, – сказал Клей.

Он не был таким маленьким, как Тесс подумала сначала, – просто он казался таким на фоне огромного Гаса.

– Я знаю больше, чем тебе кажется.

– Ты что, связывался с Эмми? Тебе же строжайше запрещено…

– Мне двадцать два, папа. Я уже совершеннолетний. Могу пить, жениться, отправиться на войну и даже разговаривать с теми, с кем хочу. Но нет, папа, я не разговаривал с Эмми. – Он обратился к Тесс: – И я не знаю, где она сейчас. Папа прав в одном. Этот дом – последнее место, куда бы она пошла. К тому же суд запретил ей появляться здесь в течение пяти лет. Ей нельзя приближаться ближе чем на сто футов к нашему дому, к офису и к кому-либо из семьи Штерн. Но это в Сан-Антонио знают все. Хотя и предпочитают не упоминать, особенно сейчас. Нельзя же испортить парад, нельзя напоминать, как сильно Короля барбекю ненавидит девочка, которую он вырастил как собственную дочь… – Клей осекся на последнем слове, будто оно прозвучало особенно противно. – Нет, мы же не дадим Эмми испортить праздник, да, папа?

– Клей…

– Вы знаете, что мой папа дважды становился Королем Антонио? Он председательствовал на двух Фиестах, но ему и этого не хватило. Пришлось устроить собственный праздник и стать его постоянным королем. Все любят Гаса Штерна – все, кроме его бывшей жены и кровных родственников.

Во время этой тирады Гас Штерн пробормотал лишь имя сына, но ничего больше не сказал. Теперь Клей выжидающе смотрел на отца, будто боялся получить удар. Будто хотел его получить.

– Все? Закончил? – спросил отец, кладя руку ему на плечи, которые все еще подергивались от эмоций.

Клей одновременно и содрогнулся, и кивнул.

– Тогда пойдем ужинать, сынок. Мануэла приготовила охотничье рагу, как ты любишь.

– С телятиной? – спросил Клей.

– С телятиной.

Тесс молча смотрела, как они уходят. Огромная рука Гаса спокойно лежала на плечах его сына, но тот шел так, будто ему было тяжело от такого веса.

Глава 19

В некотором смысле Тесс проснулась от телефонного звонка, но на самом деле ее разбудил голос Тайнера, который звучал так раздраженно, что разделяющее их расстояние исчезло. Только на этот раз она не сидела на заднем сиденье патрульной машины, поэтому теперь его голос не вызывал у нее чувства ностальгии.

– Из-за тебя тут полный кавардак, – начал он. Ни «Привет!», ни «Как дела?». Тайнеру нравилось вступать в разговор так же резко, как гребцы берут старт в заплывах на короткие дистанции. – Почему это все стали звонить мне в офис с тех пор, как ты смылась?

– Я поменяла сообщение на автоответчике, а потом включила переадресацию и заодно активировала междугородние звонки. Технологии хороши, да? – она протянула последнюю гласную в два, а то и в три раза дольше обычного, как женщина в продуктовом магазине: «Посмотри, какие манго. Хороши, да? Посмотри, какая спаржа. Хороша, да? А креветки из Мексиканского залива? Хороши, дааааааааааа?»

– Поверь, мне было не очень хорошо, когда мистер Сезник появился у меня на пороге и стал кричать про какие-то сосиски.

– Про пироги, наверное, – поправила его Тесс. – Отец Сесили, помнишь? Я тебе о нем рассказывала. Он слегка переделал свою таверну, и теперь там готовят блюда польской кухни. И у него стало так хорошо получаться, что Казимир Кудник, его главный конкурент, тоже использовал эту идею. Но он покупает замороженные пироги и толкает их как домашние. Две недели назад я лазила по помойке и нашла там коробки. Но, сам понимаешь, Кудник мог заявить, что это мы их ему подбросили. Так что это еще ничего не доказывает. А ты что думаешь?

– Да плевал я на эти пироги, что замороженные, что свежие. У тебя тут есть дела, и тебе лучше приехать сюда и заняться ими. И вообще, ты почему до сих пор там? Китти сказала мне, что ты нашла Ворона еще на прошлой неделе.

– Ворон был не первым, кого я здесь нашла, – вздохнула Тесс. Она начинала понимать, почему Марианна не любила повторять одну и ту же историю по несколько раз.

И все же она испытывала странные ощущения, пересказывая и подправляя историю для Тайнера. Мысленно Тесс представляла движущуюся по карте точку, как в старых фильмах, – индикатор ее перемещений из Шарлотсвилла в Остин, а затем в Твин-Систерс и Сан-Антонио. Тайнер слушал не перебивая. Он был превосходным слушателем, когда не кричал.

– Значит, Ворон оказался замешан в этих убийствах – и старом, и новом, – наконец заключил он. – И продолжает подавать знаки, будто что-то должно случиться на выходных, но ты не знаешь, что и почему.

– Ты все правильно понял.

– А тебе не приходило в голову, что Ворон скрывает что-то об Эмми не из-за неуместного благородства или слепой любви, а из-за того, что сам в этом замешан?

– Ворон не может быть замешан в убийстве, – сказала Тесс в надежде, что ее голос прозвучит достаточно убедительно, несмотря на то что она сама сомневалась в правдивости своих слов. – Он не может поставить мышеловку.

– Оправдать убийство парня вроде Тома Дардена не составляет труда, особенно если веришь, что этот Дарден сам был убийцей.

– Но Эмми об этом не знала, полиция никому ничего не рассказывала.

– Пусть этот детектив, Гусман, сказал, что он не сообщал членам семьи о своих подозрениях, но скрыть что-то не так уж просто. Сан-Антонио – большая деревня, как и Балтимор.

– Хотела бы я оказаться в Балтиморе, – сказала Тесс.

– Почему это?

– Потому что тогда я могла бы пойти в «Медного слона», навалиться на барную стойку и тихонько постанывать, пока Виктор не сделает мне двойную порцию виски, – у Виктора двойная порция была как четверная у любого другого бармена. – Потом позвонила бы Финни в «Бикон-Лайт», и он помог бы мне во всем разобраться. У него всегда, как у белки, припасено немного информации.

– Значит, тебе просто нужен южнотехасский Финни, – сказал Тайнер.

– Жаль только, я таких не знаю. Был тут один старый писака Джимми Ахерн. Он написал книгу, о которой я тебе рассказывала, но я не видела его статей в «Игл». Наверное, уже умер или отошел от дел. Хотя… – Она почувствовала себя глубоководной ныряльщицей, отправляющейся за крошечной жемчужиной в недра собственной памяти. – Я знакома с одним местным репортером. Он помогал мне, когда я проверяла данные по Розите Руис. Может быть, он еще здесь. Эй-Джей… Шеппард.

– Я смотрю, у тебя наконец-то заработали мозги. – Тесс знала, что если бы она сейчас видела Тайнера на той стороне провода, он бы указывал на нее пальцем. Еще одна причина обрадоваться тому, что видеосвязь пока не распространена.

– Вот дура. Я-то думала, они у меня всегда работали.

Но он еще с ней не закончил:

– Ладно, а как идут твои тренировки?

– Да идут себе. Без лодок, без рек, но я прыгаю через скакалку, бегаю, отжимаюсь, приседаю.

– А вчера много пробежала?

– Вчера у меня не получилось побегать…

– Нужно бегать шесть миль, – сказал Тайнер. – И тренироваться с интервалами. Там есть какие-нибудь холмы? Я всегда представлял себе Техас плоским и пыльным.

– Местами холмы здесь покруче, чем в Балтиморе. Сан-Антонио на самом деле очень даже красивый город. Но, Тайнер…

– Шесть миль, – повторил он. – А я пока разберусь c войной пирожников в восточном Балтиморе.

* * *

Шаги за спиной – не пустой стереотип для девушек, которые бегают в малолюдных местах. Тесс, которая занималась спортом бо́льшую часть жизни, нигде не чувствовала себя такой незащищенной, как на пустынной тропке, когда слышала, как невидимый бегун сокращает расстояние, тяжело дыша и шлепая ногами по твердому грунту. Кто-то хочет ее обогнать? Или поймать? Пятнадцать лет пробежек без происшествий не избавили Тесс от мыслей о худшем. Ведь, в конце концов, многих людей постигали неудачи. Теперь, когда она бежала по дорожке в Брекенридж-парке, ей оставалось лишь надеяться, что это не был тот самый случай.

Она заняла правую половину дорожки, чтобы пропустить вперед нагонявшего ее бегуна. Но невидимый преследователь сбросил скорость, словно хотел соблюдать дистанцию. Периферийным зрением Тесс уловила фигуру мужчины ее роста, немного приземистого телосложения, с короткими худыми ногами. Было заметно, что он сильно напрягался, чтобы не отставать от нее. Она бежала с расчетом, чтобы преодолеть расстояние в милю за девять минут, но ему такая скорость давалась нелегко.

– Не возражаешь, если я присоединюсь к тебе? – спросил он, и ей пришлось взглянуть на него. Это оказался Стив Виллануэве, охранник, что служил в полиции.

– Пожалуйста. Ты рядом живешь?

– Нет, но я люблю бегать здесь по утрам. А летом сюда можно приезжать ради тени. Тебе еще сколько бежать?

Она посмотрела на часы.

– Минут двадцать как минимум.

Он попытался изобразить воодушевление.

– Отлично.

– Давай прибавим.

Она ускорилась в направлении протяженного пологого холма, который заметила еще в первый день пребывания и рядом с которым находился сад в японском стиле.

– Это японский чайный сад, – сказал Стив, когда они бежали в гору. Говорить на бегу ему было нелегко, но он очень старался. – Как его только не называли… После Перл-Харбора его стали называть китайским. Потом он стал затопленным садом – хотя в этом не было никакого смысла. А позже решили вернуться к первоначальному названию. Кто знает, – он сделал несколько быстрых вдохов, почти как астматик, – может, еще при моей жизни «Техас» опять станут, как раньше, писать «Tejas», а не «Texas».

Тесс кивнула. Некоторые придерживаются мнения, что поддерживать разговор во время пробежки нужно лишь в том случае, если хочешь продемонстрировать собеседнику, что ты кислорододышащее существо, а не способен обходиться без воздуха, как глист. Но это лишь мнение. Для Монаган же одной из прелестей пробежки была возможность поразмышлять и зарядиться энергией в спокойной обстановке.

– Тут в амфитеатре иногда устраивают классные концерты. – Опять пауза, опять несколько тяжелых вдохов. – В первый раз в жизни я попал на концерт, когда мне было четыре года. Тогда играла какая-то христианская группа с Малышом Рикки на ударных. Ну, ты помнишь Малыша Рикки из сериала «Я люблю Люси»[173]. Бабалу!

Тесс подумала, как бы ему ответить, чтобы проявить вежливость, но ничего не придумала.

– Наверное, они были ужасны… по нынешним меркам, – для завершения фразы ему не хватило воздуха. Он говорил слегка запинаясь, будто излечившийся заика, и дело было не только в том, что он задыхался. Она подумала, что английский, вероятно, был его вторым языком. В отличие от болтливого Рика, чей набор самопародийных акцентов варьировался от деревенщины до Фрито Бандито[174], Стив пытался говорить пресным тоном диктора.

– Но это был первый концерт, на котором я побывал, поэтому он мне понравился. Потом, конечно, мне купили гитару, как и всем американским мальчишкам, но я никак не мог научиться на ней играть. И петь тоже. И танцевать. Наверное, я родился, чтобы быть слушателем. Хоть кем-то же надо быть, правильно?

Они взобрались на вершину. Самое забавное в беге – это то, что спуск с холма просто наказывает те части тела, которым легко было подниматься. Гравитация натягивала ее четырехглавые мышцы, раздражая их, проверяя на прочность, пытаясь заставить ее упасть. По мнению Тесс, гравитация была той еще сволочью, похлеще времени. Это гравитация хотела разорвать тело на части, заставляла все наклоняться и падать.

– Так почему ты подрабатываешь охранником? Ради денег или музыки? – спросила она Стива, попытавшись дать ему возможность набрать воздуха в легкие.

– Немного того, немного другого, наверное. Я люблю деньги и люблю музыку.

– Особенно ту, что исполняет Эмми.

Она пристально посмотрела ему в лицо. Густой цвет щек был вызван не только физическим напряжением.

– Эмми вообще молодец.

Непродолжительное молчание, и они завершили спуск.

– Не хочешь сделать передышку? – спросил он. – Можем позавтракать на Бродвее, недалеко от места, где ты живешь.

Тесс остановилась.

– Я не говорила тебе, где живу.

– Да говорила…

Он тоже остановился и наклонился вперед, упершись руками в колени и жадно всасывая воздух.

– Нет, Стив, я очень осторожна в таких вещах. Меня этому научил отец. Мой адрес никогда нельзя найти в телефонной книге, и я обычно не объявляю по радио, в каких мотелях останавливаюсь, когда приезжаю в незнакомые города. Полагаю, ты узнал это из полицейского отчета на прошлых выходных…

– О, ты побывала в участке? – спросил он. Актер из него оказался не лучше, чем бегун.

– …но и это не объясняет, почему ты оказался сегодня здесь и начал убалтывать меня позавтракать с тобой. Это идея Гусмана? Или этот хитроумный план придумал патрульный, который мечтает дорасти до детектива?

– Я не хочу всю жизнь выписывать штрафы, – ответил Стив, вырямившись. – Кроме того, у Гусмана есть свои амбиции. Если я помогу ему раскрыть тройное убийство, все получат то, что хотят, и всем будет хорошо. – Последнюю фразу он произнес, как ребенок, который воспроизводит слова, сказанные ему взрослым. – Гусман был очень близок к успеху, пока Дардена не нашли мертвым. А теперь второй, Лейлен Уикс, бесследно пропал, и Эмми исчезла. Он думал… Я думал…

– Он думал, что тебя можно отправить пошпионить за мной, так же как ты шпионил за Эмми в «Морге» и «У Гектора». А «У Примо» ты тоже успел поработать? У Эмми не появились подозрения из-за того, что ты появлялся на каждом их выступлении? Хотя она, наверное, приняла тебя за любвеобильного щеночка. Ты притворился влюбленным в нее, потому что это оправдывало то, что ты постоянно крутился вокруг нее, следя за каждым ее шагом. Она думала, что ты ее поклонничек. А на самом деле ты просто шпионил.

– Я делал свою работу, – возразил он. – Просто делал свою работу.

– Считай, что ты ее уже сделал, – сказала Тесс. – Предлагаю сделку: ты отстанешь от меня, а я не скажу Гусману, как ты запорол его задание.

– Ты можешь пойти к Гусману? – испугался он. На лбу у него выступил пот, а круглые щеки снова заалели. Она не могла его осуждать. Она и сама не хотела оказаться в черном списке Гусмана.

– Если увижу тебя поблизости еще раз, я ему позвоню. Но если оставишь меня в покое, это останется нашим маленьким секретом. А теперь отвянь, мне нужно позаниматься по-настоящему.

Он отступил от нее на несколько шагов, развернулся и побежал по дорожке вдоль зоопарка. Его ослепительно-белая футболка становилась все меньше и меньше, пока не стала казаться крошечным флагом капитуляции, которым махали издали. Тесс чувствовала себя хулиганкой, и это было не самым худшим чувством.

Глава 20

Эй-Джей Шеппард согласился встретиться за обедом, как только Монаган сообщила ему, что оплатит счет. Очевидно, репортеры «Сан-Антонио Игл» не имели столь высоких доходов, как их коллеги из балтиморской «Бикон-Лайт». Он назвал ей кафе на набережной, но когда Тесс ему возразила – все-таки она была не из обычных туристов, – настоял на своем. «Когда вернетесь домой, вас все будут спрашивать: вы были в Аламо? вы были на набережной?» Он странно подчеркивал этот момент, как человек, который привык делать акцент на каждой мелочи. В конечном итоге Тесс оказалось проще ему уступить.

Небольшой квартал ресторанов и магазинов выглядел привлекательно и колоритно. «Совершенная Венеция для тех, кто не бывал в настоящей», – подумала Тесс. Если верить старому путеводителю для туристов, который она нашла в прикроватной тумбочке в «Ла Касите», набережная начинала свою историю как проект Управления общественных работ и была спасена от разрушения в начале шестидесятых. Прямо как проект Внутренней гавани в Балтиморе. Американские города, казалось, то и дело совершали такие повторные открытия, вновь и вновь возвращаясь к мысли, что старинные районы с их чудесной красотой нужно беречь. Тесс не ясно было только одно – почему такие проекты осуществляли исключительно рядом с водным пространством? Хотя реку Сан-Антонио едва ли можно было назвать водным пространством. Так, струя.

Она сидела за столиком на летней площадке «Сьемпре Сабадо» и вглядывалась в прохожих, пытаясь найти в толпе Эй-Джея. О его внешнем виде она знала лишь то, что он не носил бейджик участника конвента, как многие из собравшихся здесь. На самом деле она понятия не имела ни как он выглядит, ни какого он возраста. Их недолгое знакомство состояло из единственного телефонного разговора, состоявшегося семь месяцев назад, о котором он обещал ей не распространяться. По телефону он кричал громко, как глухой или как человек, который хотел, чтобы его услышала вся округа. Акцент у него был очень комичный, и, казалось, было бы уместно, если бы он закричал: «Йии-хо!» Как Тесс ни пыталась, ей не удавалось представить его, основываясь лишь на голосе. Перед ее мысленным взором возникали лишь соломенная шляпа и трубка из стержня кукурузного початка. Этим утром, когда она спросила, как его узнать, это как будто озадачило его. «Я сам вас найду», – ответил он.

Он и нашел, подлетев к столу, как внезапный порыв ветра.

– Монаган! – он сжал ее руку и энергично потряс ее вверх-вниз, словно она была рычагом старого водяного насоса. Он оказался высоким и худощавым, а на его лице виднелась то ли жидкая бородка, то ли легкая небритость, то ли кусочки каши, которую он ел на завтрак. На нем был пиджак и голубые джинсы, из заднего кармана которых выглядывал репортерский блокнот, сверху прикрытый пиджаком. Эй-Джей вытащил блокнот и с громким хлопком швырнул его на стол, а потом крикнул, чтобы подошла официантка. Персонал относился к нему спокойно, если не с симпатией.

Он покосился на Тесс.

– Я думал, ты окажешься упрямой старушенцией в фетровой шляпе и тренче. А ты похожа на какую-то чирлидершу. Тебе сколько, двадцать один?

– Мне тридцать, – ответила она несколько резко. Ему было на вид лет тридцать пять – сорок, и она хотела дать ему понять, что с ней покровительственный тон неуместен.

– Прошу прощения. Никогда не думал, что можно обидеть женщину, дав ей меньше, чем есть на самом деле. – Он взял меню, но не стал его открывать. – Ты пьешь за обедом?

Тесс подумала, что никто не стал бы такое спрашивать, если бы сам не пил. Она подумала, почему бы и нет? Он пил бы помногу, она – по чуть-чуть и в итоге оказалась бы в выигрышном положении. Это же не ее приятель Финни, который задолжал столько услуг, что принялся бы за дело лишь по одной ее просьбе. Здесь нужно было ступать осторожно.

– Здесь хорошо делают «Маргариту»?

– Это единственная причина приходить сюда. «Маргарита» и еще вид из окна. А еда здесь довольно средненькая по сравнению с другими заведениями. Ни то ни се. – Он резко рассек рукой воздух, подзывая официантку. – Две холодные «Маргариты».

– А мне со льдом, – попросила Тесс.

Просто холодная, не ледяная «Маргарита» уйдет слишком быстро.

Официантка принесла напитки, корзинку с чипсами и по просьбе Тесс жидкий коричневый соус. Она слегка макнула в него чипсину – прямо как застенчивый купальщик, пробующий воду пальцем ноги. Для Шеппарда, может, это и было средненько, но по стандартам Тесс оказалось чертовски вкусно.

– Тесс Монаган, – произнес Эй-Джей, барабаня пальцами по столу. – Тесс Монаган, частный сыщик. Как ты вообще начала заниматься таким делом? Я думал, ты работала в газете в Балтиморе.

– Когда мы с тобой разговаривали, я и работала в газете, проводила расследования. А до этого была репортером в «Балтимор Стар», пока она не закрылась.

– А то, о чем мы не разговаривали зимой… Все закончилось плохо, да?

– Да. – Образ тела в ярко-белой футболке, лежащего в канаве, всегда был наготове. Просто выжидал мгновение, чтобы вцепиться в ее сознание.

– Нынешнее дело имеет к этому отношение?

– Нет. Я сейчас занимаюсь поиском одного человека.

– Там найдется что-нибудь интересное для меня? Имей в виду, газета – твой друг. Если напечатать статью, могут всплыть какие-нибудь зацепки.

– Нет.

Наверное, она ответила слишком быстро. Но одним из немногих благородных поступков Гусмана было то, что он не рассказал все газетчикам. Ну, может, и не очень благородным – ведь у него был собственный план, наличие которого подтверждалось неумелой слежкой Стива Виллануэве, – но смысл в том, что он не допускал утечки информации. Она собиралась поступить точно так же.

– Ну, в смысле, мне, скорее, нужно порыться в ваших архивах. Я надеялась, ты сможешь в этом помочь.

– Извини, но наша библиотека закрыта для публики. Зато если ты скажешь мне, что тебе нужно, я, возможно, сумею это достать.

Он настойчиво вынуждал ее поделиться информацией.

– Разве ваши архивы не доступны в Интернете?

– Только за последние два года, и это будет стоить по два бакса за статью, если захочешь прочитать дальше заголовка. Газеты предыдущих лет хранятся в коробках из-под обуви.

Тесс усмехнулась. Каждый газетный репортер, которого она знала, получал какое-то извращенное удовлетворение от унижения своего работодателя.

– Вообще-то я в буквальном смысле, – подтвердил Эй-Джей. – Это еще старая система. Коробки из-под обуви. Старый издатель заключил сделку с «Йоске», универсальным магазином, и стал получать эти коробки по дешевке и складывать их одна на другую. А однажды, когда они уже занимали всю стену, все свалилось на библиотекаря, и работники потребовали от компании провести модернизацию. Даже если ты сможешь туда попасть, ты там ничего не найдешь.

– Наверное, это и неважно. Хорошие материалы никогда не попадают в печать.

– Что правда, то правда.

– Человека, которого я ищу, зовут… Тайнер Грей. Он юрист, и он исчез вместе с деньгами своего партнера.

Лгать было весело, даже несмотря на то, что Тайнер не мог слышать, как она использует его имя.

– Думаю, он не в первый раз таким образом исчезает, может быть, он даже ведет двойную жизнь. Но, как ты сказал, самое сочное никогда не попадает в печать.

Он кивнул, не заметив, что это была ее фраза, а не его. Он лишь подтвердил ее.

– Тайнер Грей. Ни о чем не говорит.

– Да он мелкая сошка. Вряд ли тебе приходилось с ним пересекаться.

Тесс сделала паузу, пытаясь понять, можно ли сейчас перейти к тому, что ей на самом деле было нужно, не вызвав подозрений.

– Я сразу заинтересовалась, как только узнала о том, что Том Дарден был найден мертвым в Хилл-Кантри. Дело в том, что Грей однажды использовал фамилию Дарден. Хотя я сомневаюсь, что между ними действительно есть связь.

– Вряд ли они связаны, учитывая, что Дарден сидел в тюрьме последние двадцать лет.

– Ага. В газете упомянули «печально известное дело Дэнни Бойда», но я никогда не слышала о Дэнни Бойде. А должна была?

– Только если ты жила здесь лет двадцать назад. Да и тогда тут хватало людей, которые не знали о том, что случилось. «Печально известный» – это типа такой код.

– Какой еще код?

Эй-Джей обвел взглядом ближайшие столики, будто собирался открыть какую-то тайну.

– Это было до меня, но все знают, что похитители Дэнни Бойда растлили его. Но мы не могли это печатать, потому что его личность была раскрыта, еще когда его начали искать, а мы не имеем права печатать имена жертв сексуальных преступлений. Особенно если речь идет о сыне богатого человека. Поэтому оно и стало «печально известным делом Дэнни Бойда», – он вздохнул. – Конечно, в свете нынешнего положения дел смешно вспоминать те невинные деньки, когда было что-то, что газеты считали непристойным для публикации.

– Я так и знала, что здесь спрятана какая-то загвоздка, – радостно сказала Тесс, будто они играли в игру.

«Читай между строк и выигрывай денежные призы».

– Не знаю, может, это из-за бывшего репортера, живущего во мне, но когда я читаю газету, всегда замечаю, если от меня что-то скрывают. Возможно, это прозвучит цинично, но уж я постараюсь доказать, что Штерн, о котором столько пишут из-за этого фестиваля, не такой святоша, каким пытается себя выставить.

– Гас Штерн? Пожалуй, я бы сказал, он действительно тот, кем кажется. Может, слегка высокомерный, но в принципе неплохой парень как для такого богатого и влиятельного, как он.

– И все же у каждого есть свой скелет в шкафу, – она давила все сильнее, и Эй-Джей снова насторожился. – А знаешь, я побывала в нескольких домах в Сан-Антонио, так у некоторых людей скелеты сидят прямо на книжных полках.

Он улыбнулся, но маска старого приятеля уже слетела, и на ее месте показалось лицо куда более рассудительного человека, с которым она и хотела иметь дело.

– У тебя есть зацепка по делу об убийствах? Потому что если есть, считай, все ставки сделаны.

Убийства. За последние двадцать лет в этом городе были совершены тысячи убийств, и многие из них до сих пор не раскрыты. Но когда здесь говорят «убийства», никто не задумывается, о каких именно убийствах идет речь.

Она была благодарна невысокому толстяку со старомодным фотоаппаратом, который остановился возле их стола и спросил, не желает ли джентльмен сфотографироваться с прекрасной дамой, чтобы на всю жизнь запомнить волшебство момента. Эй-Джей раздраженно отмахнулся.

– Ну? – спросил он у Тесс.

– Никогда не слышала о Лолли Штерн до того, как работа привела меня в Техас, – сказала она, довольная возможностью сообщить хотя бы один маленький правдивый факт. – А сейчас я ищу ее дочь, Эмми Штерн. Один мой друг играл с ней в группе, а она бросила его, задолжав немного денег. Вот и вся история.

– Какое отношение она имеет к убийствам? – Он допил свою «Маргариту» и подал знак, чтобы ему повторили заказ, однако коктейль не притуплял его чувства, как надеялась Тесс. Люди, которые пьют за обедом, как правило, становятся более стойкими к алкоголю.

– Да никакого. Я просто пытаюсь накопать что-нибудь на семейство Штернов. Моему клиенту реально нужны деньги.

Она уже сама начинала верить в свою историю, а это было признаком хорошей лжи.

– И ты думаешь, Гас Штерн оплатит долг своей племянницы, если ты на него что-нибудь нароешь?

– Знание – сила. Знание – власть.

– Тогда тебе следует быть в курсе, что они не в ладах друг с другом.

– Да, но подозреваю, что если я встречусь с ним на этой неделе, перед его великим днем, и скажу, как Эмми ободрала этого парня до нитки, а потом пригрожу, что собираюсь передать всю эту историю прессе…

– Он компенсирует ее долг, чтобы избежать неблагоприятных публикаций.

Эй-Джей пил «Маргариту» прямо из бокала через край, без соломинки, и у него появились бледно-зеленые усики над верхней губой.

– Мне нравится ход твоих мыслей. Но тут все не так просто. «Игл» не возьмет такую историю. Все-таки это Гас Штерн. К тому же нельзя рассчитывать на то, что он бросится на помощь девушке, которая пыталась спалить его дом.

Тесс, только что откусившая от чипсины, сделала слишком резкий вдох, и тот застрял у нее в горле. Глаза заслезились, из носа потекло, и она глотнула воды, чтобы промыть горло. Она вспомнила, что от этого даже можно умереть, задохнувшись до смерти, если хоть маленький кусочек застрянет в трахее.

Эй-Джея эта ситуация позабавила.

– Ты действительно не знаешь, куда вляпалась? Да, Эмми Штерн пыталась сжечь дом своего дядюшки. Это случилось года четыре, может, пять тому назад.

– Пять, – слабо сказала Тесс.

«У них произошла ссора, пять лет назад». Марианна, герцогиня Эвфемистская, снова была в деле, в этот раз заручившись поддержкой уклончивой полуправды Гаса Штерна. Клей намекал на скрытую часть истории, но она тогда сочла его дерзким избалованным мальчишкой.

– Так ты все знаешь. Штерн убедил полицию не сообщать об этом прессе, и наш малодушный издатель не стал публиковать историю. Об этом нельзя было прочитать даже между строк, потому что никаких строк не было – только короткая заметка о самом факте пожара. Страховую компанию не так легко было успокоить, но и с ними все в итоге уладили. Поскольку в деле никакого криминала не было, они не стали предавать свои документы огласке. Гас считал, что сделал девчонке одолжение, добившись того, чтобы суд признал ее невменяемой и отправил на несколько месяцев лечиться в какую-то элитную психиатрическую клинику. Но я слышал, она не считала это благом для себя. Если бы Штерн с сыном не успел выбраться из дома, она загремела бы в тюрьму за двойное убийство.

– Эмми пыталась сжечь его дом? Тот, который на Эрмоса?

«Я выросла на улице Эрмоса. Ужасные вещи могут происходить и на улице с таким названием». Новенький гараж и примыкающее к нему крыло не были пристроены – их заново отстроили после пожара.

– Она сказала, что это произошло случайно, но если девочка-скаут сама развела такой костер, ей надо вручить значок за использование легковоспламеняющихся веществ.

– Когда это произошло? В какое время года?

Эй-Джей макнул чипсину в соус, откусил кусочек и макнул еще раз. «Отличная тактика», – подумала Тесс.

– Было жарко. Помню, я тогда ехал в Нью-Браунфелс в субботу днем, и на полицейской частоте, которая ловится у меня в машине, стали передавать о пожаре. В июне? Или июле? Нет, наверное, в конце мая или начале июня. Я тогда вел раздел об образовании, и это отразилось на церемонии вручения дипломов. До сих пор помню заголовок, который редактор хотел использовать, пока материал не зарубили: «Нетронутая девочка в большой беде». «Нетронутая девочка»! Неслабо звучит, да? Такие фразочки становятся классическими. Как «Мальчик из канализации» или «Пес-токсикоман».

В большой беде. Группа Эмми называлась «Маленькая девочка в большой беде». Тесс уже почти не слушала Эй-Джея, но он посчитал, что ее приподнятая бровь означает необходимость пояснений.

– «Мальчик из канализации» – это пацан, который провалился в городскую канализацию из-за того, что кто-то украл крышку люка. Он провел внизу двадцать четыре часа. Тогда напечатали заголовок: «Мальчика из канализации до сих пор не нашли». А «псом-токсикоманом» был щенок, которого какие-то клеенюхи приучили к летучим наркотикам. Потом власти округа его забрали. «Пес-токсикоман спасен от мучителей». Такой заголовок должен был увеличить число уличных продаж. А сейчас мы единственные игроки в городе, стали более уважаемыми, и нам не нужно особо напрягаться, чтобы газеты распродавались, потому что покупать больше нечего. Что тут скрывать: раньше было гораздо веселее.

– Эмми играла в группе «Маленькая девочка в большой беде».

– Правда? Ну да, такой и был первоначальный заголовок.

– Первоначальный?

– Еще когда убийства только-только произошли. Я тогда не работал в газете, но слышал, как потом об этом рассказывали. Через месяц после убийства расследование зашло в тупик и писать стало особо не о чем. Тогда было три газеты, и «Сан» всегда надирала задницу «Игл». И репортер «Игл», Джимми Ахерн…

– Тот самый, который написал книгу.

– Да, точно. В общем, он очень хотел срубить побольше деньжат и как бы сделал историю еще интереснее, чем на самом деле.

– В каком смысле?

Она не знала, стоит ли ей признаваться в знакомстве с творчеством Джимми Ахерна, а сам Эй-Джей вроде бы не догадывался об этом.

– У него был источник – по крайней мере, он называл его источником, хотя мне кажется, это – просто голос у него в голове или на дне бутылки бурбона. В общем, источник этот сообщил, что Эмми была связующим звеном, ключом к раскрытию убийств. Его слегка занесло, и он предположил, что она была подозреваемой – «Маленькая девочка в большой беде». Поставил знак вопроса в конце и отправил в печать. Но вскоре оказалось, источник всего лишь сообщал, что Эмми не могла быть исключена из числа свидетелей, несмотря на свой возраст. Как ни посмотри, получалось неправильно. Ну да ладно, мы все исправили. Потом.

Раньше Тесс считала, что знает все о возможных искажениях фактов в газетах.

– В «Игл» написали, что двухлетний ребенок подозревается в убийстве?

– Ну, она находилась там и была вся в крови, – Эй-Джей как будто оправдывался. – Пока действующий из лучших побуждений социальный работник не отмыл ее в участке. Adios, el evidencio![175] То есть они предположили, что это была кровь жертв, но убийца мог и сам пораниться, и его кровь тоже могла испачкать ребенка. На ее сорочке оставались и кровавые отпечатки – но социальный работник бросил ее в стиральную машинку. Стыд-позор. Двадцать один год назад с этим фиг что можно было сделать, но если бы они сохранили отпечаток, сейчас можно было бы сопоставить со всеми отпечатками в базе страны. Да, место совершения убийства в «Эспехо Верде» для следствия сохранили в самом худшем виде.

– А оно еще осталось?

– Что?

– «Эспехо Верде».

– Само здание осталось. «Штерн Фудз» закрыла его и окружила сетчатым ограждением, но оно так и стоит у реки в Баха-Кинг-Уильям. Сейчас это востребованный райончик, и, уверен, многие с удовольствием открыли бы там ресторан. Но Штерны его ни за что не продадут.

– Можешь рассказать, где это? – спросила Тесс. – Я бы хотела посмотреть.

– А смысл?

– Не знаю. Просто нездоровое любопытство, наверное.

А еще подозрение, что там может оказаться Эмми Штерн. Должна же она где-то скрываться.

– Да брось, не трать на это время. Закажи еще выпивки и заодно закуску.

– Я не голодна.

– Тогда давай я возьму еще бокальчик и чалупу[176], и мы пойдем.

– Мы?

Эй-Джей наклонился над столом и сощурил глаза.

– Слушай, хорош со мной играть. По городу ходит слушок, что Эмми Штерн сейчас стала большой девочкой в большой беде. Копы, к сожалению, ничего не говорят. От окружного прокурора тоже информации не добьешься. Но в эти выходные что-то произошло. Я об этом знаю потому, что одного копа наказали за какой-то проступок, и в профсоюзе этому так возмутились, что даже поделились со мной – мол, как это несправедливо, мол, этот говнюк Эл Гусман подставил того парня, чтобы прикрыть собственную задницу. Но сам он заявляет, что не может ничего говорить, по крайней мере до следующей недели.

Ну вот, опять неделя.

– Я же тебе сказала – дело несерьезное, просто невозвращенный долг и ничего больше. Но после всего, что я услышала, я, скорее всего, скажу клиенту, чтобы забыл о нем.

– Ничего плохого нет в том, что я хочу сопровождать тебя в твоей небольшой поездке по осмотру местных достопримечательностей.

Тесс спасла от ответа вдруг возникшая суматоха на одном из мостов, соединяющих берега узкой речки. Мужчина и женщина – даже ей, неопытному в этом смысле наблюдателю, было понятно, что это – пара туристов. Они о чем-то горячо спорили и, судя по всему, были пьяны. На таком расстоянии расслышать, что они говорили, было невозможно, но язык их тел говорил красноречивее любых слов. Руки мелькали, как крылья мельницы, и они салютовали друг другу выставленным средним пальцем. Тесс напряглась, приготовившись к активным действиям, если вдруг мужчина решит толкнуть или ударить женщину. Ее своеобразное сексистское чувство не позволяло ей сидеть сложа руки в подобных случаях.

Женщина схватила мужчину за волосы. Он отстранился от нее и вскарабкался на перила.

– Я бы погиб ради тебя – вот как сильно я тебя люблю, – закричал он на нее. – Я бы, черт возьми, погиб ради тебя.

И с этими словами он спрыгнул. Женщина закричала, в то время как остальные отреагировали на удивление спокойно. Оказалось, уровень воды в том месте не доходил и до груди, и мужчина тут же вынырнул на поверхность и с потрясенным видом стал отплевываться.

– Ниииииииииил! – завопила женщина и прыгнула за ним. Затем они просто обнимались в воде, до тех пор пока проходящее мимо туристическое судно не подобрало их. Просто очередная красивая история о любви.

– Ему повезло, что у нас выдалась дождливая осень, – заметил Эй-Джей, снова дважды макая чипс в соус. – Иначе воды там было бы меньше, и они переломали бы себе ноги. Еще бокальчик?

– Ты уже спрашивал.

– Мало ли.

* * *

«Эспехо Верде». «Зеленое зеркало». Тесс ожидала увидеть нечто более симпатичное, чем заурядное и тусклое бетонное здание с зеленым фасадом на берегу грязно-коричневой реки. Особенно на фоне остальной части Кинг-Уильяма, состоящей из отреставрированных викторианских особняков, достойных восторженных описаний Эй-Джея. В этом районе ниже Аламо-стрит – Эй-Джей называл его Баха-Кинг-Уильям – тоже были красивые дома. Например, Тесс приглянулся сиреневый дом с розовым крыльцом, который, по словам Эй-Джея, находился во владении исторического общества. Но «Эспехо Верде» даже в свои славные деньки в лучшем случае выглядел непримечательно.

– Чем он так привлекал людей? – спросила Тесс.

– Я всегда слышал, что своей кухней. Настоящими мексиканскими и майянскими блюдами вроде «кочиниты пибиль»[177]. И Лолли Штерн. Это была такая женщина, которая, где бы ни появилась, всегда приносила праздник. Людям нравилось просто находиться с ней рядом.

Тесс вылезла из автомобиля Эй-Джея – это был старый «Датсун», который по устоявшейся репортерской традиции являл собой мусорный бак на колесах. Окна ресторана наглухо закрывали ставни, а обшивку во дворике сорвали сборщики мусора, оставив после себя лишь оборванные провода, которые змейками свисали отовсюду. Но никто не посмел оставить здесь ни граффити, ни каких-либо других знаков. Это было место, куда нельзя было зайти просто так. Она представила себе, как дети, живущие в ближайших кварталах, рассказывают друг другу истории о привидениях, которые блуждают в «Эспехо Верде». Задерживают ли они дыхание, когда пробегают мимо, или у них есть еще какие-нибудь трепетные ритуалы, сдерживающие злых духов?

На заборе висел замок, но он открылся, едва Тесс попробовала открыть его руками. Кто-то побывал здесь и повесил замок, не защелкнув его, чтобы он просто создавал вид, будто ворота заперты.

– Это незаконное проникновение, – тревожно проговорил Эй-Джей, когда она открыла ворота, скрипнувшие, как в фильмах ужасов. Но светило солнце, а на улице было людно. Что может им здесь угрожать?

– Я не репортер, и я не должна придерживаться каких-то правил. Видишь, замок на двери совсем проржавел.

После недолгого колебания Эй-Джей вошел в старый ресторан впереди Тесс. Первое, что они увидели, – свое собственное волнистое отражение в огромном искажающем зеркале с трещинами и пятнами в покрытой патиной пыльной раме. «Зеленое зеркало» – вот откуда взялось название ресторана. В комнате было темно и затхло. Здесь чувствовался сильный запах разложения, но это уже, по-видимому, было продуктом ее гиперактивного воображения. Тесс осматривала пустое пространство, пытаясь представить двухлетнюю девочку, играющую среди трех трупов и всю вымазанную в их крови. Она увидела Гусмана, молодого патрульного, оказавшегося здесь двадцать один год назад, и почувствовала себя на его месте. Тогда он, наверное, был гладко выбрит, и без этого большого живота, и взгляд, наверное, не такой печальный. Ни у кого никогда не хватало стойкости, чтобы выдерживать подобные вещи.

Но ребенок сидел в манеже за кухней. Как он туда попал? Кто стал бы убивать трех человек, чтобы потом подержать на окровавленных руках ребенка и уложить его в кроватку? Что Эмми увидела в ту ночь, что она могла знать? Она была в бегах потому, что убила кого-то, или потому, что ее спутанный разум хранил секреты, имеющие отношение к произошедшим здесь событиям? Восстановление памяти было хрупкой наукой, если его вообще можно было называть наукой. Но Тесс помнила кое-что из собственного детства, когда ей было два года – пусть всего лишь воспоминание о том, как она говорила собаке, чтобы та ушла с их двора, зато это действительно с ней происходило.

– Ее здесь нет, – сказала она вслух. – Это последнее место, куда бы она пришла.

– О чем это ты говоришь? – спросил Эй-Джей.

– Да так, ни о чем.

Он не стал дожидаться ответа и вошел на кухню через старую вращающуюся дверь. Но вернулся назад стремительно, будто персонаж мультфильма, сделавший полный круг вращения вместе с дверью, и сплюнул.

– Не ходи, – сказал он, отгоняя ее одной рукой, а вторую держа у рта и пытаясь не пустить наружу то, что стояло в горле.

Тесс проигнорировала его предупреждение и на цыпочках подошла к двери, сама не зная, зачем это делает. Она заглянула ровно настолько, чтобы увидеть ковбойские сапоги на длинном деревянном столе, темное пятно по всему телу и оранжевую футболку с коричневатыми разводами, висевшую на стуле. Она отошла и села на пол рядом с Эй-Джеем, который неслушающимися руками сумел прикурить сигарету, но сразу же забыл о ней.

Та повисла в уголке побелевших губ, а лицо приняло бледно-зеленый цвет «Маргариты», что он пил за обедом.

– Невозможно привыкнуть к виду мертвых тел, – сказала Тесс.

– Я повидал немало мертвых тел, – ответил он, будто это могло быть предметом гордости. – Видел людей на столах посреди вскрытия. А один раз даже видел парня, который попал в пресс для отходов. Но мне никогда не приходилось видеть человека с практически отпиленной головой, по которому вдобавок черви ползают. И мне никогда не приходилось наступать на пальцы.

– Пальцы?

– Да, все десять, на полу возле двери. Они как будто указывают на парня за столом. Можно подумать, без этого указателя его можно не заметить.

Глава 21

Минуты шли одна за другой, но Эй-Джей и Тесс никак не могли собраться с духом, чтобы подняться с пола, выйти на улицу, навстречу яркому закату и сделать выводы из своего открытия. Пока они медлили, запах становился только сильнее и, как будто глумясь, плотнее окутывал их. Но они чувствовали, что ноги у них стали ватные, и просто продолжали сидеть.

– По идее мы должны уже привыкнуть и не ощущать запах, – заметила Тесс.

– Парень, наверное, просто не в курсе, – ответил Эй-Джей, коротко вдыхая и пытаясь натянуть воротник рубашки на нос. Этим он напоминал то ли ребенка, играющего в бандитов, то ли странного паренька в натянутом на нос свитере с вкладышей от жвачки «Базука».

– Кому мы должны позвонить в первую очередь, вот в чем вопрос. В полицию или моему фотографу? У тебя есть мобильный телефон?

– Нет, – соврала Тесс. – А у тебя?

– Мой остался в офисе. Я сегодня не рассчитывал заняться работой. Но, похоже, все-таки придется.

– Но тебе нельзя писать об этом статью. Ты же свидетель.

– А ты кто, представитель по правам человека? Я репортер, который может от первого лица рассказать историю об убийстве, совершенном на самом знаменитом месте преступления в этом городе. Интересно, кто он такой. Да если даже и никто, история все равно у меня есть.

Это действительно был никто. Он мог оказаться мертвым, разлагающимся незнакомцем, но у Тесс не оставалось сомнений, что это Лейлен Уикс, приятель Тома Дардена. Следовательно, его уже нельзя рассматривать как подозреваемого в убийстве Дардена. А это означало, что Ворон и Эмми все еще оставались в категории подозреваемых.

Эй-Джей наконец сумел подняться, но колени у него дрожали так сильно, что было слышно, как в кармане звенела мелочь.

– Я, пожалуй, пройдусь до «холодильника» в Аламо и позвоню оттуда.

– Если ты это сделаешь, то полицейские примчатся сюда и оградят все место до того, как ты вернешься, – быстро ответила Тесс. – На твоем месте я бы осталась. Давай лучше я пойду на заправку, позвоню в газету, и они пришлют сюда другого репортера и фотографа. Потом подожду минут пятнадцать и вызову полицию, как порядочная гражданка. Ваши ребята к тому времени будут здесь, и ты расскажешь им обо всем, что видел. И даже если потом тебя заберут в участок для дачи показаний, у газеты этот материал все равно будет.

Эй-Джей обдумал ее предложение. Тесс понимала, что он не против того, чтобы повременить со звонком в полицию, а просто пытался продумать наилучший вариант, который позволил бы ему сохранить контроль над написанием истории. Он хотел сделать этот материал своим эксклюзивом и, по-видимому, не пустить его в ранние новости на местных телеканалах. Как только его сообщение передали бы по полицейской радиосвязи, преимущество было бы утрачено.

– А что, если я дам тебе номер пейджера фотографа? Отдел городских новостей может отправить кого-нибудь из нашей голодной молодежи, которая… Ну, скажем, не всегда относится с должным уважением к объекту своей работы. Мы проведем фотографа сюда и выведем обратно вместе с моим заявлением, прежде чем копы прибудут на место. А потом фотограф позвонит им и сообщит о незаконном вторжении.

– Прекрасно, – сказала Тесс, подавляя улыбку. – Напиши номер на обороте своей визитки.

– Как ты думаешь… Ну, я же могу просто подождать снаружи, но не выходя с территории? Мне бы не хотелось здесь оставаться… – Тесс поняла, что он хотел добавить «одному», но побоялся показаться мнительным. – В смысле, я думаю, мне лучше подождать там, пока не приедет полиция.

– Да, я тоже так считаю. Ну, ладно, я пошла.

Она повесила рюкзак на плечо и почувствовала, как телефон, все это время лежавший под ложным дном, уперся ей в спину. Жаль, что ей пришлось наврать Эй-Джею. Парень он неплохой, но ставит на первое место личные интересы, что вынуждало ее поступать аналогичным образом. Она быстро пошла вниз по кварталу и, скрывшись из виду, перешла на бег трусцой. Ей пришлось пробежать почти милю по Аламо-стрит, пока она не поймала такси, чтобы вернуться к своей машине.

Тесс позвонила Рику Трэхо с заднего сиденья такси, а потом в отдел городских новостей «Игл». Женщина, ответившая на звонок, была либо слишком молода, либо слишком стара – голос звучал резко и неуверенно, причиной чему могла быть как неопытность, так и утомленность. Как бы то ни было, женщина на том конце провода оказалась блаженно недалекой и не стала задавать никаких вопросов, когда Тесс сообщила, что Эй-Джей Шеппард попал в аварию на машине и, вероятнее всего, не появится в течение оставшейся части дня.

* * *

– Ты не позвонила в полицию? Иисусе, Тесс, о чем ты вообще думала?

– О том, что мы могли бы воспользоваться нашим преимуществом.

– Почему? – спросил Ворон. Он сидел, развалившись на единственном стуле в гостиной дуплекса с гитарой на коленях. – Я пробыл здесь весь день и никак не мог утечь в тот ресторан и убить какого-то мужика, с которого никогда раньше не видел.

– Уж поверь мне, алиби тебе нужно не на сегодняшний день, – сказала Тесс, вспомнив о запахе и о том, как Эй-Джей говорил про червей.

Рик мерил шагами маленькую гостиную. Тесс думала о том, что ей наконец удалось попасть в дом Ворона – тот самый дуплекс, где было найдено ружье. Интерьер в традиционном ретростиле выглядел мило – или, по крайней мере, мог так выглядеть. Со старомодными встроенными книжными шкафами и огромным газовым камином. Но здесь не чувствовалось домашнего уюта, ничего не говорило о том, что Ворон и Эмми считали его чем-то бо́льшим, чем очередной станцией на пути к своему пункту назначения.

– Если Тесс права и в «Эспехо Верде» лежит Лейлен Уикс, полиция опять захочет тебя допросить, – сообщил Рик Ворону. – Не удивлюсь, если они на этот раз найдут способ выдвинуть против тебя обвинение, только чтобы принудить тебя рассказать им обо всем, что тебе известно.

Ворон легко провел пальцами по струнам гитары, напевая что-то про себя. Он был похож на маленького мальчика, который затыкает уши руками и бормочет, чтобы не слышать того, чего не хочет слышать.

Тесс наклонилась к нему:

– Тебе же что-то известно, да, Ворон?

– Мне известно, что Эмми не объявится, пока не будет к этому готова. А пока нам остается только ждать.

– Тебе придется этого ждать в участке, – сказал Рик.

Ворон принял такой вид, будто его это мало касалось.

– Тоже мне большое дело. Ну, просижу я там полдня. Они возьмут меня и попытаются заставить что-то рассказать, но потом отпустят, потому что рассказывать мне будет нечего.

– Приготовься лучше к тому, что тебя задержат и не выпустят, пока за тебя не внесут залог, – предупредил Рик. – Тут речь идет об убийстве, а ты не из нашего штата. Они аргументируют это тем, что ты можешь уехать. Так можно просидеть в тюрьме до самого суда.

– Не имеют права.

– Если есть хоть малейшее вещественное доказательство, связанное с тобой, то имеют. Кто-то уже однажды пытался тебя подставить, и тебя спасло только то, что полиция действовала непрофессионально. Может, этот кто-то повторит попытку.

Монаган вспомнила оранжевую вспышку в темной кухне «Эспехо Верде», и это вокресило в памяти картину, как весело Ворон перекрашивал футболку «Кафе Хон» у нее дома – тогда его руки стали ярко-желтыми, а кольцо провалилось в раковину. Тогдашний цвет манго был практически идентичен тому, что она увидела на запятнанной одежде. «У меня была футболка “Кафе Хон”», – сказал он ей субботней ночью.

– Мне нельзя попасть в тюрьму в эти выходные…

– Почему, Ворон? – спросила Тесс. – Что должно произойти? Что Эмми собирается сделать?

– Ничего, – сказал он, и взгляд его потускнел. – Но у нас запланированы концерты. В «Морге» нам заплатили аванс, и если в пятницу и субботу в группе окажется меньше трех человек из четырех, нам придется его вернуть. А у меня уже нет этих денег, понимаешь? Их нет, все ушло на такие пустяки, как еда и бензин.

– Если окажешься в тюрьме, тебе не придется переживать на эту тему, – сказал Рик. – Если тебя задержат, и мне придется внести залог, твои родители смогут подкинуть немного денег?

– Позвонишь родителям – уволю, – непоколебимо заявил Ворон. – Не хочу, чтобы они мне хоть как-то помогали. К тому же, если ты прав, никакого залога и платить не придется.

Рик посмотрел на часы.

– Пора звонить в полицию. Лучше я сам им позвоню, прежде чем они позвонят нам.

Ворон улыбнулся горькой перевернутой улыбкой.

– Я почищу зубы, чтобы мое дыхание на допросе было таким свежим, чтобы можно было целоваться, если до этого дойдет.

Рик взял телефон из круглой ниши в стене.

– Детектива Гусмана, – произнес он в трубку. Пока он ждал, когда его соединят, Рик обратился к Тесс: – Тебе следовало позвонить мне прямо оттуда. То, как ты поступила, выглядит не очень хорошо. Будто ты признала, что он виновен.

Она почувствовала себя ребенком, а потому ее ответ прозвучал по-детски жалобно:

– Я уже устала попадать на допросы в полицию. И устала находить трупы. Пусть Эй-Джей рассказывает им все в подробностях. И вообще, пока Ворон не сдался, то какая разница? У нас нет причин признавать, что он в этом замешан.

– Я надеюсь лишь на то, что Гусман думает так же, – сказал Рик. – Он собирается брать трубку или нет? Страшно подумать, черт возьми, сколько минут своей жизни я провожу, ожидая ответа. Верните мне эти минуты! Когда смерть явится за мной, я хочу получить обратно каждую минуту, что провисел на трубке и простоял в пробках и очередях.

Несмотря на то что в гостиной было несколько окон, здесь было не то чтобы светло – возможно, из-за того, что комната выходила окнами на север. В послеобеденное время в квартале Ворона было тихо, и Тесс отчетливо слышала все окружающие ее звуки – немелодичное жужжание Рика, ветер, раскачивающий ветви деревьев, машина, медленно движущаяся по кварталу, шелестящие кусты, заливистый многолосый лай, доносящийся через квартал или два. Равномерные и приглушенные звуки движения на ближайшем хайвее.

Затем до нее донеслись новые звуки – бегущая вода в ванной и шаги Ворона, который ходил в глубине дома и собирал вещи.

– Рик…

Но тот слышал – осознанно или нет – то же самое. Он бросил трубку – на линии как раз послышался голос Гусмана. По узкому коридору они подбежали к ванной, представляющей собой большое старомодное помещение с высокими встроенными ящичками и маленькими квадратными окошками. Ближайшее к двери окно было открыто, а стекло выдавлено наружу.

– Машина все еще на месте, – сказала Тесс, указывая на «Вольво» с мэрилендскими номерами.

– Это только потому, что его связка ключей осталась у входной двери. А поскольку здесь рядом парк, он уже получил хорошее преимущество на старте, – сказал Рик. – И почему я не догадался, что он исполнит «Норвежское дерево» на бис?

– «Норвежское дерево»?

– Ну да, Ворон-то упорхнул[178], – он грустно улыбнулся собственной глупой шутке.

Тесс просто уставилась в пустое пространство, где Ворон находился всего пару минут назад. Здесь было очень мало места – даже для такого худощавого человека, как он. Должно быть, ему стоило труда выбраться отсюда, не наделав шуму, а потом еще приземлиться мягко на землю, чтобы не привлечь их внимания.

Мало ли, в какой большой беде он мог оказаться.

Глава 22

– Препятствование отправлению правосудия, – заявил Эл Гусман, будто зачитывая воображаемый список продуктов, которые необходимо купить в магазине. – Соучастие после события преступления. Незаконное вторжение. Что еще? Должно быть что-то еще. Может, мне стоит отбуксировать вашу машину в гараж и убедиться, что она соответствует нашим стандартам безопасности, проверить регистрационное свидетельство на вашу собаку и забрать ее, если ей не сделана прививка от бешенства. Будь нашим законодательством предусмотрено наказание за то, что вы ведете себя, как estupida[179], я бы обвинил вас по десятку пунктов.

Тесс пожалела, что не полезла за Вороном в окно. Послушать Гусмана, так в Управлении полиции Сан-Антонио она была персона нон грата, самым нежелательным гостем со времен Санта-Анны[180]. Рик пребывал в дурном настроении, чувствуя риск лишиться статуса адвоката. Эй-Джей Шеппард, который долго и нудно продежурил в «Эспехо Верде» лишь для того, чтобы его в итоге нашла полиция, больше не желал быть ее новым лучшим другом. А Стив Виллануэве, замеченный ею в коридоре, лишь печально покачал головой.

– Так что вы думаете? – напирал Гусман. – Ваш бойфренд вернется за вами, если я вас здесь запру? Или он уже на пути к границе вместе с Эмми Штерн? Интересно, о чем бы мне пришлось вас спрашивать, будь вы на самом деле сообщницей или жертвой обмана?

– Ладно вам, Гусман, – сказал Рик, выходя из уныния. – Она пыталась помочь. Уберегла историю от прессы на какое-то время, а это не самая простая задача, когда на месте преступления появляется один из самых напористых репортеров города. Когда Тесс позвонила мне и попросила встретиться в квартире Эда Рэнсома, она хотела убедить его сдаться полиции. Но пока я ждал вас на линии, он ушел через окно в ванной. Неужели вы думаете, я звонил просто чтобы поболтать? И вообще, далеко ли он мог уйти? Оставил машину на месте и, если верить его словам, на мели.

– На мели? Вот уж не думаю. Он получил деньги из своего доверительного фонда, если мои догадки верны. В противном случае он взял пятьдесят тысяч у Тома Дардена и Лейлена Уикса. Что, между прочим, делает его преступления особо тяжкими. За такое приговаривают к смертной казни, а с этим, мисс Монахан, у нас в Техасе особо не церемонятся. В прошлом году у нас казнили больше заключенных, чем в каком-либо другом штате. А в позапрошлом вообще половина смертных казней в Штатах пришлась на Техас.

– Должно быть, вы этим очень гордитесь, – сказала Тесс.

– Давайте вернемся к пятидесяти тысячам, – поспешил Рик, взглядом попросив ее заткнуться.

Рядом с Гусманом стоял стул, но он предпочитал сидеть на краю стола, чуть ли не вплотную к Монаган. Он был достаточно хитер и понимал, что такая близость заставит ее понервничать. А когда Тесс нервничала, она могла сболтнуть лишнее, что уже с ней случалось.

– Мы вели слежку за Дарденом и Уиксом с того момента, как они покинули тюрьму два месяца назад, – начал Гусман.

– И, по-видимому, следили не очень внимательно, – заметила Тесс. Она ничего не могла с собой поделать. Если бы Гусман отодвинулся от нее хотя бы на дюйм, она могла бы контролировать свои мысли.

– Я не говорю, что с них не сводили глаз днем и ночью. Они не были самыми ушлыми уголовниками, оказавшимися на свободе, но узнай они, что мы присматриваем за их задницами, они бы пошли к какому-нибудь скользкому адвокату, чтобы тот защитил их конституционные права. В конце концов, они же заплатили свой долг общественности. Правда, пока расплачивались, влезли в еще больший долг. Такое часто случается.

– Как профессиональный адвокат дьявола, считаю необходимым заявить, что они получили срок в двадцать лет, – вставил Рик. – И, по моему мнению, человека, который их защищал, самого надо посадить в тюрьму.

– Знаешь, у нас нет проблем с тем, чтобы сажать и адвокатов, – со значением произнес Гусман. – И вообще, они же сами раструбили по всему Хантсвиллу, как получили эти деньги. Банальное хвастовство. «Кое-кто должен нам пятьдесят тысяч долларов за то, что мы провернули, и когда выйдем отсюда, нам заплатят, и мы купим себе новые мотоциклы». Но, вот чудо, они выходят и очень скоро начинают бросаться деньгами направо и налево и платят за все наличными. Новые «Харлеи», столик «У Гектора» за сотню долларов.

Тесс и Рик обменялись взглядами.

– Да, «У Гектора», – подтвердил Гусман. – Тот самый байкерский бар на южной окраине города, где девчонка по имени Эмми Штерн и паренек по имени Эд Рэнсом, как выяснилось, играли в группе.

– Если они чересчур красочно расписали, как будут получать деньги, то кто-нибудь вполне мог убить их из-за этих денег, – предположила Тесс. – Едва ли у них были лучшие в мире друзья.

Гусман притворился, будто его заинтересовала эта мысль.

– Да, точно. Дарден и Уикс выходят из тюрьмы, забирают где-то кучу денег, а потом кто-то убивает их из-за этих денег. Затем прячет тело одного в домике в Твин-Систерс, где проводили лето Эмми и ее дружок. А затем второй парень объявляется в «Эспехо Верде». По чистому совпадению. Кстати, мисс Монаган, вы его хорошо рассмотрели?

– Не очень.

– Видели что-то оранжевое на столе? Думаю, даже больше красное, чем оранжевое, хотя изначально оно было золотистым.

Футболка, чертова футболка!

– Как оказалось, это футболка из некоего заведения под названием «Кафе Хон», что в городе Балтимор, штат Мэриленд, – последние два слова он произнес с таким латиноамериканским акцентом, что она почувствовала себя неуютно из-за связи с этим городом. – У вас есть знакомые, у которых была бы такая футболка?

– Да, есть такие. У многих моих знакомых есть футболки «Кафе Хон», – ответила Тесс. – Их оставляют в местных гостиницах, как Библию или махровые халаты. У нас чуть ли не запрещено выезжать из города без такой футболки.

Но она знала: только одна футболка «Кафе Хон» была цвета манго.

– Вам известно, как погиб Фрэнк Коньерс? – спросил Гусман. Вопрос прозвучал как бы произвольно и неожиданно, но Тесс сомневалась, что детектив когда-либо делал или говорил что-нибудь, не преследуя определенной цели.

– Все знают о тройном убийстве, Гусман, – скучающе произнес Рик. – Его убили в ту ночь вместе с Лолли и кухаркой.

– Я спрашиваю не «когда», а «как». Видите ли, Лолли и кухарка, Пилар Родригес, умерли настолько спокойно и безболезненно, насколько это возможно. Просто получили по пуле в затылок. Но Фрэнка Коньерса разделали так, как будто пытались приготовить из него менудо.

– Менудо? – переспросила Тесс.

– Рагу из потрохов, – объяснил Рик.

– Вынули внутренности, – деликатно произнес Гусман. – Видите ли, я хотел объяснить помягче, но Трэхо вынудил меня сказать как есть. Разрезали горло. С Уиксом проделали то же самое. Из Коньерса вынули внутренности…

– То же самое с Уиксом, – закончила за него Тесс.

– Вы видели?

– Догадалась. А что насчет пальцев? Тоже все совпало?

Гусман нахмурил брови.

– Нет, с пальцами все оказалось иначе. Однако меня интересует другое. Мы никогда не раскрывали детали смерти Коньерса, но все равно кто-то узнал об этом. Кто-то, к кому Дарден и Уикс должны были привести нас этим летом.

– Третий? – спросил Рик.

– Три тела, три убийцы. Красивая арифметика, не правда ли? Ну, по крайней мере, пока что это все, что я собирался вам рассказать в связи с этим. Вы и так уже знаете больше, чем заслуживаете. Больше я ничего не скажу до тех пор, пока вы не поделитесь мыслями насчет места нахождения Эда Рэнсома и Эмми Штерн.

Тесс отрешенно произнесла:

– Ворон ушел бог знает куда. Если бы я знала, где Эмми, я бы уже была там. А вы шли прямо за мной. И впереди тоже. Насколько мне известно, полиция окружала меня всю эту неделю. Оглядываюсь назад, а вы там. Резко останавливаюсь – и один из ваших парней наступает мне на пятки.

Гусман вздохнул и – наконец-то – отодвинулся от нее. Ненамного, но она уже хотя бы не чувствовала, будто он сидит у нее на коленях.

– Даже не знаю, что с вами делать, мисс Монаган, – сказал он. – Возможно, мне стоит запереть вас в камере или отпустить и устроить слежку. Все зависит от того, безумны ли вы, как лиса, или просто глупы, как… как хомяк.

Он продолжал сверлить ее взглядом, будто у нее на лице могло быть написано, с каким животным ее ассоциировать.

– И?.. – наконец спросила она, проиграв в «гляделки».

– Отправляйтесь домой, – сказал он. – Только не перенапрягайтесь на тренировках.

Глава 23

Четверг. Утро. Тесс провела в Техасе уже девять дней. Она сидела в саду Аламо со стаканчиком арахисового мороженого и думала обо всем, что ей удалось здесь достичь.

Нашла Ворона – и снова потеряла.

Нашла двух мертвецов – оба к тому времени настолько разложились, что ее отношение к мягким сырам, наверное, изменилось навсегда.

Выучила, как сказать «Доброе утро!», «Хорошая собачка!» и «Ты отец моего ребенка» по-вьетнамски (последнюю фразу то и дело повторяли в сериалах миссис Нгуен, а та была достаточно любезна, чтобы перевести для Тесс).

Пережила coitus interruptus с участием спецназа.

Наткнулась на одно из заведений сети «Молочная королева» в торговом комплексе в центре Сан-Антонио и убедила подростка с отсутствующим взглядом за прилавком, что ее физическое состояние требовало принять мягкое мороженое с горячим шоколадом и арахисом в одиннадцать утра.

Да, путешествие затягивалось. Было бы здорово когда-нибудь это повторить – может быть, в конце следующего тысячелетия.

Она уловила взглядом чьи-то светлые волосы, и у нее появилась надежда – но нет, Эмми здесь не было. Эмми пустилась в бега, оставив за собой лишь след из мертвецов, а их нечестно заработанные деньги теперь принадлежали ей, от этого став еще менее честно заработанными. Ворон тоже был в бегах и искал Эмми. Или же в бегах от Эмми – ведь у него были пятьдесят тысяч долларов, а она, возможно, хотела ими завладеть – еще одна версия Гусмана. Если Эмми и Ворон были сообщниками в убийстве подозреваемых в убийстве ее матери, то потом рассорились, вероятно, из-за неожиданно подвернувшегося денежного бонуса. Тесс такой вариант не удовлетворял. Зачем такой обеспеченной девушке ввязываться в борьбу за сумму, меньшую, чем можно выиграть в миллионной лотерее? Что могла Эмми знать о той ночи, когда была убита ее мать? Что можно было знать о ее осведомленности?

И как мог Ворон совершить убийство? При каких обстоятельствах? Никто не способен измениться до такой степени за пять месяцев.

Но он точно хранил бы молчание, чтобы защитить другого. Особенно если считает, что утаивать – допустимо с точки зрения морали.

И особенно если влюблен.

Конечно, он был весьма убедителен той ночью, когда обольщал Тесс и их прервали. Но ведь можно спать с одной и при этом любить другую. Это можно делать даже весьма вдохновенно. Тесс знала из собственного опыта. И что же сказал ей Ворон? Обвинил ее в том, что она использовала его как закладку – способ застолбить место, пока пытаешься понять, что чувствуешь, увидев смерть мужчины, который никогда не принадлежал ей по-настоящему и никогда не будет принадлежать. Мужчины, которого она не любила по-настоящему и никогда бы не полюбила. То, что Эмми рассталась с Вороном, не означало, что Ворон расстался с Эмми. Влюбленные редко делают это одновременно.

– Ты слишком много думаешь, – заметил Рик, когда они пытались поломать версии Гусмана на пути домой из полицейского участка. Довольный тем, что сохранил адвокатскую лицензию, он хотел лишь найти Ворона и передать его властям, а затем приступить к подготовке дела. Но его метод поиска заключался в сидении в офисе за другой работой и ожидании звонка. А после обеда они собирались увидеться с тем детективом, который участвовал в задержании Дардена и Уикса. Только чем это могло им помочь, если и Уикс тоже был убит? Тесс хотела что-то сделать, куда-то поехать, задавать вопросы. К сожалению, присущая ей предприимчивость здесь оказалась совершенно неуместной и была способна разве что увеличить клиентуру местных моргов. Она чувствовала себя, будто застряла на машине в снегу, под которым лед. Снег таял, а колеса вращались, все глубже уходя в лед, что лишало возможности сдвинуться с места и фактически означало топтание на месте.

Тесс опять показалось, что она увидела светловолосую голову, такую же светлую, как у Эмми. Но это не могла быть она. Да, не она. Это оказался Клей Штерн, и на ее лице отразилось разочарование.

– Ее здесь нет, – сказала Тесс.

– Я пришел не из-за нее, – ответил он.

– Не волнуйся, Клей. Я не расскажу твоему отцу, что ты был здесь.

– Я делаю то, что хочу, а не то, что говорит мне отец.

Тесс кивнула.

– И поэтому ты живешь в его доме и готовишься взять в свои руки бизнес, который тебе не по плечу, вместо того чтобы получить свою желанную ученую степень?

Он сел на скамейку, на которой сидела она, так, чтобы между ними осталось как можно большее расстояние.

– Я бы подумал, что ты выдающийся детектив, если бы не знал, какой у Хавьера длинный язык. Ну, да ладно, не такая уж это и тайна. Я бы с удовольствием защитил кандидатскую по истории, но кто-то же должен вести дела, и этот кто-то – я. Последний из Штернов.

– Еще есть Эмми.

– Она не Штерн. И ее здесь нет.

– Не Штерн?

– Отец никогда не удочерял ее. Он принял ее в дом, она пользовалась нашей фамилией, но в свидетельстве о рождении и в водительских правах все равно было указано Эмили Морган. Дать ей такое имя было неудачной шуткой ее матери.

Судя по виду Тесс, на нее это не произвело впечатления, и Клей добавил:

– Эмили Морган была так называемой Желтой розой Техаса, прекрасной рабыней с каплей негритянской крови[181], с которой Санта-Анна «развлекался» перед битвой при Сан-Хасинто[182]. Cерьезные историки не поддерживают эту теорию: скорее всего, Эмили Морган была свободной черной женщиной и не стала бы так «развлекаться». Но никому нет дела. Ведь название «Свободная черная женщина Техаса» – нонсенс.

– И тем не менее она Штерн. Она дочь Лолли.

– Как бы там ни было, бизнесом занимался именно мой отец, – Клей говорил едва ли не агрессивным тоном.

– Да. Хотя он чуть не обанкротился двадцать лет назад, верно?

Вопрос удивил его, но лишь на секунду.

– Если хочешь поближе познакомиться с историей Техаса, почитай что-нибудь более серьезное, чем «Зеленое зеркало». Могу посоветовать Ференбаха[183]. Неполиткорректно, конечно, но для начала сгодится. Только не перепутай: мексиканцы воевали снаружи, а техасцы внутри.

– Ну, давай, смейся надо мной, если тебе от этого легче. И между прочим, не все мексиканцы были снаружи.

– Что?

– Я тут кое-что уже посмотрела. Или ты думаешь, я тут только катаюсь по городу, сижу в саду в Аламо и ничего не замечаю? Некоторые из защитников были мексиканцами. Были здесь и женщины с детьми. Раньше этого не знала. Некоторые историки сомневаются в том, что битва действительно имела важное значение, а другие утверждают, что она создала Сэму Хьюстону[184] необходимые условия при Сан-Хасинто. По легенде Уильям Барретт Трэвис проводил черту, которая отделяла мужчин от трусов, а Дэйви Крокетт стрелял из «старушки Бетси». Но один историк считает, что Крокетт умолял, чтобы ему сохранили жизнь, и притворялся, будто просто проходил мимо, но его все равно казнили на месте.

Клей посмотрел на нее с подозрением.

– Ты не могла узнать все это здесь. «Дочери Техаса» не поддерживают всякие… э-э… альтернативные версии.

– Я ходила в библиотеку. Ференбаха не читала, но успела пробежаться по нескольким книгам. Меня мало интересовало, был у Джима Боуи перелом ноги или венерическое заболевание…

– Тиф, скорее всего.

– Меня мало интересовало, – повторила Тесс, – что происходило в 1836 году. Я читала это потому, что хотела узнать, где сейчас твоя двоюродная сестра, и я подумала, что ответ может находиться в том месте, куда она любила ходить, а история – это все, что у меня было. «Завтрак в Аламо», Клей. Что бы это могло значить?

Он обвел взглядом сад, будто ответ можно было где-то прочитать, например на табличке в ряду бараков.

– Просто у нее такой ритуал. Она вообще была склонна ко всякого рода ритуалам. Один из ее многочисленных психиатров диагностировал навязчивое неконтролируемое расстройство.

– Это был тот самый психиатр, который пытался вызвать у нее воспоминания ночи убийства с помощью гипноза?

И вновь ей удалось его удивить.

– Нет, не думаю. Но они все были халтурщиками, если хочешь знать мое мнение. Дело в том, что тогда она не была сумасшедшей. Хотя я не уверен, что она стала такой сейчас. Она просто разочарована.

– Разочарована?

– В жизни. Наверное, как и многие. – Он осмотрелся и нахмурился. – Лично меня мало привлекает Аламо. Это место чересчур доступно.

– Ты считаешь, что история должна быть труднодоступной? Что это уже не считается историей, если ты просто гуляешь здесь в обед или проходишь мимо по пути в почтовое отделение или торговый центр?

«Или заходишь сюда после ”Молочной королевы”».

– Я считаю, что исторические места нельзя превращать в точки, куда приходят за сувенирами или керамическими пепельницами.

Произнося это, он выглядел таким серьезным, что Тесс не смогла сдержать смех. Клей залился краской. Он был тонкокожим в буквальном смысле слова – его кожа выглядела такой бледной и прозрачной, что, когда кровь не приливала, казалась почти голубой. Ему же всего двадцать два, напомнила она себе. Он просто двадцатидвухлетний парень, нескладный и тщедушный, который сильно отличается от своего широкоплечего и огромного, размером с сам Техас, отца.

– Прости, ты прав, – с раскаянием сказала она. – История – это серьезно. Вся история, не только войны и выборы, но и семейные истории.

Глаза Клея заметались, он был готов смотреть куда угодно, лишь бы не встречаться взглядом с ней.

– Я знаю, как Эмми пыталась сжечь дом, Клей. Мне рассказал репортер из «Игл».

Тот самый репортер, который сегодня получил эксклюзивный материал, найдя тело в «Эспехо Верде». Но этого она не стала произносить вслух.

– Это был несчастный случай, – механически ответил он. – Ну, то есть пожар.

Тесс издала нейтральный звук, не говоривший ему о том, что она уже знает, что это не так.

– Вы в детстве были близки?

– Иногда да. У нас всего лишь год разницы. Это ничего, когда ты совсем маленький. Но когда мы пошли в старшую школу, все… изменилось. Она стала частью другой компании и прошла через все готские штуки. Красилась в угольно-черный – можешь себе представить. Курила травку, трахалась с кем попало. Папа сильно возмущался.

– Она тебе завидовала?

– Завидовала? С чего бы ей было мне завидовать?

– Ты же «настоящий» сын, а она всего лишь двоюродная племянница. Ты такой правильный, послушный, отличник, а от нее одни проблемы. Подозреваю, твои папа и мама не заботились о ней так же, как о тебе.

Клей потряс головой.

– Мои родители развелись, когда я еще ходил в среднюю школу. И я редко вижусь с мамой. И вообще, ко мне и к Эмми она относилась одинаково – то есть с совершенным безразличием.

Развод вылетел у Тесс из головы: девушка из Галверстона уехала в Калифорнию. Это был один из немногих правдивых фактов, что она узнала от Марианны.

– Извини.

– За что? Теперь это просто очередная история. Просто бытовая история конца двадцатого века. Как половина всех браков, – он остановился, восхищенный собственным выводом. – Если честно, я никогда этой статистике не придавал значения. Разве она о чем-то говорит? К тому же кто-нибудь вроде Элизабет Тейлор искажает данные. Разводы с Ричардом Бертоном – считать их за два раза или за один? Как бы там ни было, у нее все сто процентов браков заканчивались разводом. Видишь, это просто единичный случай.

– Не сто процентов. Семь восьмых, то есть меньше девяноста.

– Почему это?

– Майк Тодд погиб в авиакатастрофе. Значит, семь раз она разводилась и один раз овдовела. Ник Хилтон, Майкл Уилдинг, Майкл Тодд, Эдди Фишер, Ричард Бертон, Ричард Бертон, Джон Уорнер, Ларри Фортенски. Пока все.

Клей выглядел совершенно ошеломленным.

– Зря ты хранишь все это в голове. Оно занимает место, которое можно было бы использовать для чего-нибудь полезного.

– Пожалуй, мне не стоит доставать из памяти все, что там хранится, – сказала Тесс и легонько стукнула ладонью по голове, будто выбивая из нее информацию. – Ой, что-то застряло рядом со словами песни из «Флинтстоунов». Впрочем, ты бы удивился, если бы узнал, какого рода информация может иногда оказаться полезной. Готова биться об заклад, что некоторые вещи, которые рассказала мне Эмми, когда мы с ней общались, или даже ты или твой отец, пусть и кажутся незначительными, но могут помочь мне найти ее.

Она думала, ее слова должны были показаться значительными, но на Клея они не произвели впечатления.

– Мне это напоминает урбанистическую археологию. Но она, по крайней мере, имеет смысл.

– Что ты имеешь в виду?

– На Аламо-стрит есть отель, он называется «Фэйрмаунт». Раньше это была ночлежка на другом конце города, и ее перенесли с одного места на другое за два дня. Думаю, это могло попасть в Книгу рекордов Гиннесса – не как самое большое здание, которое перенесли, но как самое большое, которое переместили на резиновых покрышках по городским улицам.

– В Балтиморе любят такие вещи. Какую-нибудь выдающуюся ерунду.

Чем дольше она находилась в Сан-Антонио, тем больше видела, как много общего у этих двух городов.

– Только при чем здесь археология?

– Когда стали расчищать место под отель, то увидели, что оно полно мусора, который остался после сражения в Аламо. Нашли разбитый фарфор, оружие и даже нестреляное пушечное ядро. Но перемещение отеля нельзя было откладывать. Поэтому все эти вещи стали просто выгребать лопатами и вывозить на грязных фурах, чтобы потом отсеять в Техасском университете. Не лучший способ, но иногда другого выхода просто нет.

– Так в чем смысл этой истории, Клей? Что я тоже должна отсеять кучу грязи?

Внезапно он по непонятной причине рассердился.

– Я говорю, ты можешь копать целую вечность, но будешь находить только хлам. И даже если найдешь что-то существенное, не будешь знать, как им воспользоваться, пока не потратишь годы на то, чтобы все изучить. Нельзя просто так куда-то заявиться и сразу все узнать. Нельзя прийти в семью, какая бы это ни была семья, и думать, что ты все о них знаешь лишь потому, что слышала какие-то сплетни или прочитала какую-то паршивую книжицу. Ты не знаешь ни моего отца, ни меня, ни Эмми. Ты не понимаешь ничего из того, что видела. Ты просто тупая туристка с вытаращенными глазами. Очень жаль, что здесь нет для тебя магазина сувениров. Тогда ты хотя бы уехала с красивым брелоком для ключей.

С этими словами он поднялся со скамейки и побежал к выходу, в сторону той самой стены, у которой Уильям Барретт Тревис проводил черту, которая отделяла мужчин от трусов. Однако нет уверенности в том, что история эта правдива.

Глава 24

– Бикини.

– Что?

– Тот детектив, Марти Дэймонд, – сказал Рик Трэхо, когда они ехали по Остин-хайвей. В этот раз дорога казалась Тесс знакомой.

– В смысле – бикини? Ходит в купальнике, что ли?

Тесс представила себе загорелого старичка, намазанного засохшим на солнце жиром и с животом, вываливающимся из пурпурного купальника. Это был не лучший образ, который можно было представить после позднего обеда в «Ла Калеса». Рик преподал ей очередной урок по поеданию тако – меню, по его словам, было истинно мексиканским, а не техасского извода – и там предлагали те же блюда, что и в «Эспехо Верде». Несмотря на эту неприятную ассоциацию, все, что она могла сделать, – это удержаться от того, чтобы выйти в прохладный дворик и во весь голос пропеть: «Сколько это уже продолжается?»[185] Лишь одно Тесс знала наверняка: она никогда не собиралась возвращаться к говяжьему фаршу, сыру чеддер и нарезанной зелени из набора для приготовления тако фирмы «Олд Эль Пасо».

– Бикини – это название улицы, – сказал Рик. – У всех улиц в этом микрорайоне гавайские и окологавайские названия. Вайкики, Молокаи. Здесь многие жители – отставные военные. Мне кажется, благодаря тихоокеанской тематике они чувствуют себя как дома.

Дома в этом северо-восточном квартале напоминали маленькие ранчо. Одни разрушились от времени, но другие были бережно сохранены. Лужайки казались здесь чем-то вроде фетиша. Тесс подумала, сколько сил нужно потратить, чтобы сохранить дворик таким зеленым и пышным в климате Сан-Антонио. За все время, проведенное в этом городе, она ни разу не видела, чтобы лил дождь.

Теперь они ехали по улице Молокаи. По улице с майларовыми пакетами в руках шли ведьма, два маленьких скелетика и какой-то мультяшный супергерой, которого Тесс не идентифицировала.

– Хеллоуин, – сказала она. – Я совсем о нем забыла. Слишком много гадостей и никаких радостей.

Рик пробурчал что-то в ответ. У него было плохое настроение, и весь обед он был погружен в раздумья, лишь едва прикоснувшись к еде. Тесс доела его carne tampiquena[186]. Он упомянул что-то о ссоре с Кристиной, но Тесс не понимала, почему это так его расстроило: перебранки казались краеугольным камнем их отношений.

– У него, наверное, хорошее порнушное имя, – заметила она, просто чтобы нарушить молчание. – Наш друг-детектив, Марти Даймонд. Хорошее порнушное имя, а вот сериальное не очень.

– Что?

– Не знаешь, как получается порнушное имя? Берешь имя своего домашнего животного из детства и название улицы, где жил ребенком, вот тебе и порнушное имя. У меня было некрасивое, но я потом схитрила и взяла название соседней улицы, где живу сейчас. И я стала Твити Шекспир. А твое как?

– Твою собаку зовут Эсски, – заметил Рик.

– Ты меня не слушаешь. Домашнее животное и улица должны быть из детства. Это такое правило. Хотя я уже сказала, что схитрила. С порнушными именами иногда не везет. Зато сериальные всегда получаются. Для этого надо взять среднее имя и улицу, на которой живешь сейчас. Я Эстер Бонд. Скукотища. Как будто имя старушки, которая держит магазин одежды и никогда не участвует ни в каких интригах.

– А я… Миднайт Зарзамора, – Тесс рассмеялась, но он нахмурился: – А по-моему, классное имя.

– Да, очень классное. Но, похоже, с таким именем тебе понадобятся импланты.

Они свернули на Бикини. Проехали пару кварталов и заметили упитанного мужчину с сигаретой во рту, который стоял у подъездной дорожки к своему дому. Его жесткие седые волосы были острижены «под ежик», а выпирающий живот обхватывала светло-голубая банлоновая рубашка. На ногах были такого же цвета замшевые лоферы, на такие вряд ли кто осмелится наступить. Даже если бы Тесс не знала, кто такой Марти Даймонд, она сразу бы сказала, что этот человек бо́льшую часть жизни носил форменную одежду.

– Хоть это и мой собственный дом, но курить в нем все равно нельзя, – произнес он, когда они вышли из машины. – Поэтому я стою здесь и курю, потом замечаю какой-нибудь пропущенный сорняк и начинаю вытаскивать все свои садовые инструменты.

– Детектив Марти Даймонд? – спросил Рик, протягивая ему руку.

– Это я. А ты адвокат? Я о тебе наслышан.

Даймонд не пожал предложенную руку. Рик не попался на эту удочку, но Тесс показалось, что его акцент стал более заметным, когда он заговорил снова. Она не знала, почему Рик так разговаривал – чтобы насмехаться над собеседником или чтобы втереться в доверие. Наверное, и того и другого понемногу.

– Это Тесс Монаган, частный детектив из Балтимора. Она помогает мне.

Даймонд бросил на нее пренебрежительный взгляд и повернулся к Рику. Тесс не знала, почему ее так низко оценили: из-за пола или из-за города.

– Пойдем присядем на заднем дворе, там хоть покурить можно нормально. Хотя, надеюсь, вы ненадолго. У меня еще дела на сегодня.

«Конечно», – подумала Тесс. Выкурить еще несколько сигарет «Мерит», выдернуть несколько сорняков, сосчитать несколько проплывающих облаков. Марти Даймонд был весьма и весьма занятым человеком.

Его жена сначала суетилась вокруг них: принесла поднос с холодным чаем, к которому никто так и не притронулся, и предложила хеллоуинские конфеты, от которых все отказались. Маленький визгливый йоркширский терьер бегал за ней по пятам. Миссис Даймонд была миниатюрной, похожей на птичку и – если судить по ее речи и движениям – от природы робкой женщиной. Однако чуть раньше на этой неделе, когда Рик разговаривал с ней по телефону, она оказалась очень болтливой. Даймонд не отменил их встречу отчасти потому, что не хотел вести с ней длинные беседы. Ему было легче выдержать встречу с ними.

– Мы хотели поговорить с вами о старом деле… – начал Рик.

– Это ты та девушка, которая нашла Дардена? – прервал его Даймонд.

– И Уикса, – ответила Тесс.

Рик, как выяснилось, любил считать себя главным и стремился сам задавать тон в беседе. Но Тесс это не волновало. Они встретились с этим человеком лишь для того, чтобы хоть чем-нибудь заполнить время и не чувствовать себя беспомощными.

– Я слышал, Гусман от тебя не в восторге, – он снова обратился к Рику.

Тесс бросила на него взгляд, и Даймонд улыбнулся, показав удивительно красивые и чистые белые зубы, скорее всего, вставные.

– Да, у меня остались кое-какие друзья в участке. Хоть их и не много. Но они тоже не в восторге от Гусмана, так что не переживайте. Они немного ввели меня в курс дела. Как по мне, это новое поколение слишком праведное. Ничего не нарушают. Нет, они такие святоши не потому, что мексиканцы. Просто Гусман хочет когда-нибудь стать шефом. У него есть амбиции.

Стив Виллануэве говорил практически то же самое, только с восхищением. В тоне Даймонда чувствовались презрение и насмешка.

– Вы работали в отделе убийств? – спросил Рик.

– Ограблений.

– А как вы пересеклись с Дарденом и Уиксом?

– Мы кое-что знали об этих ребятах. Они любили совершать налеты на продуктовые магазины и автомобильные закусочные. Когда они похитили ребенка, была собрана оперативная группа из федералов, управления шерифа и пары наших парней.

Он откинулся в кресле и погладил живот, будто тот был отдельным от него существом – этаким большим круглым котом, который отдыхал у него на коленях.

– Да, такого мы от них не ожидали. Они хотели сорвать большой куш, а не просто заработать денег на пиво. Шестнадцатого декабря двое парней выскакивают из машины в северной части города, хватают этого пацана прямо на улице, на глазах у его няньки. Дэнни Бойда. Его папа был большой шишкой в авиакомпании. Все посчитали это похищением, потому что пацан был при деньгах. Но проходит три дня, а никаких новостей не появляется, на связь никто не выходит. К счастью для нас, нянька оказывается лучшим свидетелем в мире. Она запомнила марку машины и часть номера. Очень толковая латиночка, скажу я вам. – Он успокаивающе посмотрел на Рика: – Извини. Я ничего такого не имел в виду.

Рик проигнорировал его извинение.

– Вы разве не передали дело федералам? Они же обычно сразу забирают похищения людей.

– О да, федералы им занялись – но только поначалу. Но когда мы нашли пацана и задержали тех двоих, дело грозило провалом, и они уже не так рвались брать его на себя. Месяца через три они передали его окружному прокурору. Дело оказалось сложным. А они, эти ребята, привыкли заниматься только простыми.

– Уж мне-то можешь не рассказывать, – согласился Рик.

Даймонд зажег очередную сигарету.

– Как воловьи птицы. Они занимают чужие гнезда, но после себя не оставляют ничего, кроме дерьма.

– И все равно вы сами во всем этом участвовали, вернули мальчика. Выходит, лично для вас дело оказалось весьма успешным. – Рик ухмыльнулся и впервые за этот день стал похож на самого себя. – Не то чтобы я мог бы оправдать этих двоих, но окружному прокурору, по-видимому, было над чем потрудиться. Я просто удивлен, что федералы отступили.

– Ну, на самом деле это не мы нашли пацана. Его нашли федералы. На пятый день эти двое заходят в кафе «Свиной прилавок» вместе со светловолосым мальчиком. Заказывают много еды и бо́льшую ее часть съедают.

Тесс заметила, что Даймонд говорит в настоящем времени, будто читает закадровый текст к сериалу «Облава»[187].

– Они выглядят подозрительно: два темных байкера, таскающие за собой мальчика с золотистыми волосами. Один поднимается и уходит в мужской туалет. Через пару минут второй следует за ним. Как будто официантка не заметит, что эти два мерзавца бросили карапуза одного. Они ушли из туалета через окно, менеджер позвонил в полицию – потому что они ушли, не расплатившись, – так мы и нашли Дэнни Бойда, который играл с куличиками и кетчупом. С ним, можно сказать, все было в порядке.

– Вождь краснокожих! – предположила Тесс. – Только как такой маленький ребенок мог им нашкодить? Или эти два бандюгана просто не смогли справиться со сменой подгузников?

– У нас какое-то время жил О. Генри, – заметил Рик. – Неподалеку от Аламо.

– Да ну?

– Это еще не все, – Даймонда, очевидно, злило, что его перебивают. Он получал удовольствие от самого себя, процесс повествования развязывал его, действуя подобно алкоголю. Тесс чувствовала, что теперь он был к ним более расположен. По крайней мере, к Рику. Ее присутствия он вообще не замечал, после того как спросил ее о Дардене. Или, по крайней мере, не подавал виду, что замечал.

– Тогда, значит, у нас появилась проблема. Ни требования выкупа, ни вещдоков, только пропавшая машина и федералы, умывающие руки. И в довершение всего главный свидетель не может идентифицировать этих парней. Ах да, она хорошо описала машину, но не смогла опознать парней. А те клянутся, что с ними был какой-то третий и это он оставил с ними ребенка. Мы надеялись только на то, что назначенный судом адвокат окажется одним из тех праведных мексикашек, которые стараются налегать на защиту ущемленных групп. – И снова лукавый взгляд на Рика. – Без обид, адвокат. Ты-то хорош – даже слишком хорош, если верить моим друзьям. Но та девчонка оказалась тупой.

– Давай дальше, – сказал Рик.

– То есть она была совсем тупой, – Тесс в ответ на это изобразила на лице искреннее раскаяние. – И мы сказали ей, что доктор, который обследовал малыша Дэнни, не исключил возможность сексуального домогательства. И это правда, ведь никогда нельзя исключить возможность того, что его ласкали, даже если ты не можешь этого доказать. Но зачем бы еще им понадобилось похищать ребенка?

– Все, что ни делается, – это все ради секса или денег, – сказал Рик.

– Именно, – сказал Даймонд, не замечая иронии Рика. – Ну, мы и сказали, что наряду с похищением можем предъявить обвинение в покушении на растление малолетнего, если не сделают заявление на суде. Мы настроили их друг против друга: сказали Дардену, что Уикс собирается его сдать, а Уиксу – что Дарден сознался, будто это была его идея. Они согласились полностью признать свою вину в похищении, так как не хотели, чтобы им приписали изнасилование ребенка. Они думали, что получат меньший срок за то, что сознались. Не стоило им забывать, что в Техасе судьи выборные. Окружной Бейли дал им по двадцать лет. Вот так их и использовали. В тюрьме они были образцовыми заключенными, но каждый раз, когда попадали на рассмотрение комиссии по условно-досрочному освобождению, их срезали. Они выбрали не того мальчика, и у него оказался не тот отец, это уж точно. Бойды переехали, но папаша Бойд позаботился о том, чтобы их не выпустили раньше срока. А теперь они мертвы. И я не могу сказать, что удивлен или сожалею.

– И это все? – спросил Рик.

– А разве этого не достаточно?

– Конечно, этого более чем достаточно, – заверил его Рик, пытаясь успокоить чувства Даймонда. – Но сказать по правде, когда мы созвонились с вами на неделе и договорились встретиться, мы надеялись, что вы могли бы вывести нас на след Лейлена Уикса. Впрочем, теперь, как говорится, обстоятельства изменились.

– Это правда, что говорят о теле Уикса?

Тесс поняла, что он наконец обратился к ней.

– Я думаю, они хотят сохранить это в тайне.

– Конечно, от общественности. Но, знаешь ли, копы тоже иногда сплетничают. Я слышал, Гусман хочет раскрыть убийства в «Эспехо Верде» и стать всенародным героем. Этот парень просто без ума от технологий, применяемых в расследованиях. Но полицейский из него так себе. Нет у него чутья на людей.

Тесс заглянула в свой еженедельник, который держала на коленях открытым во все время беседы, машинально рисуя там. Она нарисовала ребенка, сидящего на детском стульчике.

– Расскажите нам о Дэнни Бойде.

– А что о нем рассказывать? У него были богатенький папа и симпатичная мама. К счастью для себя, он пошел в маму. Она была очень милая. Блондинка, голубые глаза – горячая штучка. Вы знаете, что женщины возбуждаются, когда сильно переживают, как тогда? Это медицинский факт. Все из-за адреналина. А миссис Бойд не носила лифчик.

Даймонд закрыл глаза, предавшись каким-то личным воспоминаниям.

– А мальчику было два года?

– Около того. Может, чуть меньше, может, чуть больше. Он ходил, говорил, но мы не стали бы использовать его показания в суде, если вы понимаете, о чем я.

– Мы понимаем, – сказал Рик, вставая. – Не смеем больше занимать ваше время.

– Удачи вам, над чем бы вы там ни работали. Хотя мне трудно за кого-то болеть в этом деле. У меня есть правило не особо поддерживать адвокатов, но я уже устал читать в «Игл» о великолепном синьоре Гусмане.

– Детектив… – заговорила Тесс неестественно сладким голоском. – У этой миленькой собачки есть имя?

– Миленькой? Ну, только если тебе так кажется. Потому что меня она сводит с ума. А зовут ее Бучи.

Бучи Бикини – вот какое у него порнушное имя. Рик довольно усмехнулся у Даймонда за спиной.

Не успели они выехать с улицы, где он жил, как Тесс спросила:

– И как ты такое стерпел?

– Что я такого стерпел?

– Его латиночек, мексикашек и насмешливый тон, когда он назвал Гусмана синьором. Он подстрекал тебя все время, что мы у него пробыли.

– И именно поэтому я его игнорировал.

– Такое спускать нельзя, – сказала Тесс, вспоминая, как Джеки давала отпор всем, включая потенциальных клиентов, если те имели неосторожность сказать что-либо расистское в ее присутствии. – Это как… позволить кому-то раскидывать мусор или выливать токсические отходы в твою систему водоснабжения.

– Слушай, он просто старый пердун с полицейской пенсией, у которого единственные развлечения – это вырывать сорняки и зарабатывать себе рак легких. Моя машина наверняка стоит больше его дома. Так что в выигрышном положении здесь я.

– Типа как выигрывает тот, у кого больше игрушек и все такое.

– Больше игрушек, больше власти. Человеку, который имеет реальную власть над тобой, не нужно бросаться подобным дешевым дерьмом. Нам пришлось вести себя с ним вежливо, потому что мы думали, что он мог чем-то нам помочь. Иначе мы бы точно ничего не добились. А так мы ничем ему не обязаны и нам не придется к этому возвращаться.

Тесс снова подумала о Даймонде, о том, как он воздыхал по матери Дэнни Бойда. По ее светлым волосам и голубым глазам. Дэнни был похож на свою мать. Милый маленький мальчик, сын богатого папаши. Светловолосый и голубоглазый.

– Я не уверена, что мы потеряли здесь время даром.

– Ты о чем?

– Дэнни Бойд. Что-то не клеится. И никогда не склеится. Мы как будто пытаемся вставить часть пазла не на свое место. Почему два грабителя, специализирующиеся на продуктовых магазинах, вдруг превращаются в похитителей детей, охочих до крупных денег?

– Потому что они только что убили трех человек при неудачной попытке ограбления и захотели раздобыть денег, чтобы смыться отсюда подальше, – парировал Рик.

– Вот и я так думала. Но они не стали вымогать деньги. Они схватили малыша, а потом попытались его вернуть. У них совсем не было денег, раз они сбежали, не оплатив счет в «Свином прилавке» или как там его. Как думаешь, мы сможем раздобыть настоящий полицейский отчет об этом похищении? Я хочу кое-что проверить.

– Официально мы располагаем таким правом, но я уверен, полиция будет чинить нам препятствия, – сказал Рик. – Однако я припоминаю, что знаком с «праведной мексикашкой», которая защищала Дардена и Уикса. Она сейчас работает юристом в некоммерческой организации и занимается экологическим правом. И да, она действительно слабовата в уголовном законодательстве, зато принадлежит к тому типу дотошных гарвардских выпускников, которые вечно хранят все свои документы. Вероятно, она должна была сделать себе копию искового заявления, когда готовилась допрашивать няню под присягой, если бы до этого дошло. Я достаточно хорошо ее знаю.

– Она все еще твой друг или у вас все плохо кончилось?

– Дорогуша, она гораздо старше меня, – улыбнулся Рик. – Для меня она скорее наставница, чем что-то еще. К тому же все мои бывшие девушки любят меня. Это я только свою нынешнюю не могу сделать счастливой.

* * *

Уже спускались сумерки, когда в офис Рика позвонили на факс. Под его офис было отведено несколько небольших, но роскошных помещений на двенадцатом этаже административного здания в центре города. Тесс смотрела на Сан-Антонио из окна, наблюдая, как город блестит в закатном солнце. Небо будто разделилось: на востоке оно было темным, в то время как западную часть наводнили розовые облака, а границей между ними служил Маккалистер-фривей. Этот город был по-своему красив, со всеми этими холмами, старыми деревьями и добротными домами. Здесь ничто не могло не нравиться, им хотелось только восхищаться. Этим он не отличался от Балтимора. Маленький по меркам других больших городов, провинциальный и симпатичный, он стремился всем доставлять удовольствие. Его единственный недостаток заключался в том, что он не был ее домом – домом, по которому она так сильно тосковала.

Тесс держала в руках «Зеленое стекло» Джимми Ахерна, заложив палец на нужной странице. Доказательство все-таки должно было скрываться в набивочном материале, которым автор так старательно напичкал свою книгу, чтобы увеличить объем. Как полиция проглядела здесь скрытый мотив? Впрочем, если ее догадка была верна, это не имело значения. Но ей нужно было сложить А и Б, прежде чем получить В.

Факс загудел, она отвернулась от окна и увидела пару страниц, которые вылезли из машины, упали на пол, скрутились в трубочку, заблестев, как пара ярких змеек. Но поднять их не попыталась, и Рик нагнулся и поднес бумаги с текстом ей, чтобы она могла первой на них взглянуть.

– Ну? – спросил он, когда она просмотрела старый отчет.

– Бойды жили на Шук-авеню.

– Значит, твоя догадка неверна.

– А вот и нет, это ее полностью подтверждает, – сказала она с победной ухмылкой. – Бойды жили на Шук-авеню, но похитители схватили Дэнни на Контор-драйв, менее чем в квартале от дома Гаса Штерна на улице Эрмоса. Маленький светловолосый мальчик, гуляющий с няней, такого же возраста и внешности, что и Клей Штерн, и совсем близко от дома Штернов. Разумеется, Бойды не получили требование выкупа. Потому что его получил Гас Штерн. Только он никому об этом не сказал.

Рик потер глаза.

– Я совсем запутался, – признался он. – Почему Дарден и Уикс так прицепились к этой семье?

– Они прицепились не к семье. А Клея они похитили потому, что Гас Штерн обещал им заплатить, если они убьют Лолли, но потом этого не сделал. Они просто пытались вернуть себе деньги. И если бы они взяли нужного ребенка, все могло бы сложиться совершенно по-другому.

Глава 25

Они оставили Элу Гусману сообщение о встрече в баре «Либерти», где Рик и Кристина договорились поужинать.

– Если она придет, – грустно уточнил он, когда парковался возле кривобокого старого дома, по сравнению с которым ровно стоящей казалась даже Пизанская башня. Но оказавшись в баре, Тесс испытала то же, что Бригам Янг[188] чувствовал по отношению к Юте. Заведение было просторным и старомодным, с потертыми деревянными полами, манящим запахом свежеиспеченного хлеба и шоколадных пирожных, исходящим из-за буфета, – здесь все было как дома, но в то же время по-новому. Здесь можно было обрести покой или нарваться на приключения – в зависимости от настроения.

– Ты часто здесь бываешь?

– Постоянно, – у Рика по-прежнему был задумчивый вид. – Мы с Крис провели здесь наши лучшие ссоры.

Они сели у освещенного неоном окна, выходящего на улицу. Снаружи бродили привидения и гоблины, и многие из тех, кто постарше, сворачивали в бар. Дьявол размахивал вилами перед соблазнительной вампиршей, а унылого вида мужчина с аккордеоном шел по улице в огромных цыплячьих лапах из резины.

– Странный костюм, – заметила Тесс.

– Старая история, – сказал Рик. – Если в двух словах, то считается, что женщине, которая станцует с мужиком с цыплячьими лапами, вообще не будет везти на мужиков.

Официант, наряженный словно Граучо Маркс[189] на сафари, поздоровался с Риком, по-свойски улыбнулся и бросил любопытный взгляд на сопровождавшую его Тесс – его, несомненно, привыкли здесь видеть вместе с Кристиной. Им поставили на стол свежий хлеб, и они приступили к изучению специальных блюд в меню. Свиные отбивные, мясные рулеты, макароны, баклажанное пюре и тосты с сыром пармезан, а также – здесь ей не удалось сдержать смех – котлеты из крабов по-мэрилендски. В остальном все здесь выглядело чудесно. Абсолютно все. Тесс, чьим ирландским корням постоянно приходилось сражаться с доминирующими генами Вайнштейнов, обрела свою внутреннюю Молли Блум[190]. «Да, – закричали в голос ее вкусовые рецепторы. – Да, да, да!»

Но аппетит у нее разыгрался не настолько сильно, чтобы не заметить, каким угрюмым выглядит Рик.

– Я не допытываюсь, но… – начала она.

– Ты? – Она выдавила из него улыбку. – Да ты же у нас профессионально всех допытываешься.

– Просто вы с Кристиной постоянно спорите, и, как мне кажется, оба получаете от этого наслаждение. Как вышло, что вы поссорились по-настоящему?

Она чувствовала себя очень участливой и здравомыслящей. Пусть пока она и не раскрыла тройное убийство, но чувствовала в себе готовность совершить что угодно. Она представляла, как сидит на радио и раздает проницательные, прагматичные советы о любви и о браке или подсказывает людям, какие покупать акции, как чинить автомобиль и как собрать небольшое ядерное оружие из подручных средств.

– Честно говоря, понятия не имею. Все началось с того, что у меня в холодильнике не оказалось молока двухпроцентной жирности, а потом я вдруг услышал, как она хлопает дверью и заявляет, что я несерьезен в наших отношениях.

– Но ты же сделал ей предложение.

– Она говорит, что все мои разговоры о браке – это просто шутки, и я бы никогда об этом не заговаривал, если бы был хоть малейший риск того, что она согласится. По крайней мере, мне кажется, что она это говорила. Я в середине как будто отключился, где-то между «Где двухпроцентное молоко?» и «Ты – сукин сын!». Когда все началось, я читал спортивную страничку. Этот обозреватель Роберт Бьюкенен меня просто бесит. В смысле, я не говорю, что он должен слепо восхвалять «Спёрс», но он мог бы время от времени давать им хоть какие-нибудь поблажки, ты меня понимаешь?

– Я и сама утыкалась носом в газету, когда мы с Вороном были вместе и он начинал тараторить.

Она вспомнила Шарлотсвилл, где узнала обо всем, что прослушала в те времена – если, конечно, допустить, что он об этом рассказывал.

– Это просто очередное подтвержение того, что я не слишком женственна.

– Я бы так не сказал. Это вовсе не так.

Комплимент вырвался машинально, без раздумий. Рик все еще хандрил, но голова Тесс работала быстро, делая умозаключения, которые кто-то должен был сделать много лет назад. Пожар в доме Штернов. Пожар в «Эспехо Верде», который так и не случился, несмотря на найденные там канистры с бензином. Доказывало ли поведение Эмми ее осведомленность в том, что человек, растивший ее, был виновен в смерти ее матери? Или это было просто совпадение? А все эти психиатры – наверное, Гас Штерн не на шутку перепугался, когда один из них попытался вызвать в ее памяти события ночи тройного убийства. Если сделать шаг назад, то можно увидеть, как все это складывается воедино. Гусман находился слишком близко чересчур долгое время.

Пузатый полицейский из отдела убийств вошел в ресторан как раз в тот момент, когда Тесс о нем размышляла. Ему понадобилась доля секунды, чтобы заметить их, и Тесс воспользовалась возможностью изучить его. Глаза смотрели так внимательно, будто камеры слежения. Она заметила на его лице скептический настрой и слабый намек на удивление от окружающей обстановки. Но прежде всего он производил впечатление человека, который постоянно все про себя отмечает. Везде, где бы ни оказался – будь то ресторан или место совершения убийства.

Затем он увидел их, и его лицо мгновенно стало более сдержанным.

– Так вот в каких местах ты любишь бывать! – сказал он Рику, присаживаясь и отрезая себе кусок хлеба. Потянулся было за маслом, но передумал и отодвинул его. – Немного по-девчачьи, тебе не кажется?

– Здесь хорошая кухня и даже наливают бочковой «Шинер Бок». К тому же благодаря Томми Ли Джонсу[191] всегда снуют подкарауливающие его газетчики. И если тут нравится Томми Ли Джонсу…

– Значит, тут нравится Томми Ли Джонсу, – закончил за него Гусман. – Так что вы там с этой типичной заезжей сегодня для меня приготовили? Хотите мне сообщить, что нашли своего клиента?

– Я хочу сообщить, почему вам не нужно его искать, – Тесс попыталась казаться холодной, заставить Гусмана выспрашивать у нее информацию, но не могла сдерживать слов: – Ворон никого не убивал. И Эмми тоже.

– Да ну? – Он был сосредоточен на своем кусочке хлеба, который все-таки решил намазать маслом.

– Именно. Вам в самом деле стоит меня выслушать. Насколько мне известно, при расследовании убийства полиция первым делом проверяет, мог ли кто-либо извлечь из него выгоду – финансовую или какую-либо еще…

– О, вы имеете в виду, что нужно было проверить все мотивы? Да, знаете, тут было кое-что, о чем я забыл, – он ударил себя по лбу свободной рукой. – Двадцать один год занимаюсь делом, пусть и с перерывами, и вот, выясняется, что я забыл проверить мотивы.

– Не нужно сарказма, дружище, – вставил Рик. – Она допускает, что вы сделали всю эту работу. Ты только скажи нам, жизни жертв были застрахованы?

– Ну хорошо, мы это проверили. Получателем страховой выплаты после смерти Лолли Штерн была ее дочь, а Фрэнк Коньерс оставил Марианне порядка пятисот тысяч долларов. Хотя у нее, наверное, по дому всяких побрякушек расставлено на бо́льшую сумму. Кухарка Пилар Родригес, как всякая бережливая старушка, прятала все свои деньги в матрац, и ей даже не понадобился исполнитель завещания.

– А еще был заключен один страховой договор, который Лолли использовала как рекламный трюк. По нему компания должна была получить миллион долларов, если с ее руками что-то случится. Смерть, как я понимаю, тоже идет в зачет. Страховая сумма была выплачена, и компания «Штерн Фудз», вынужденная в тот момент искать инвесторов, неожиданно оказалась в превосходном финансовом положении.

Лицо Гусмана даже не дрогнуло. Он не показал ни удивления, ни даже любопытства, а просто отрезал себе следующий кусок хлеба. Когда он заговорил, его голос звучал так же спокойно, как если бы он интересовался прогнозом погоды:

– Почему бы просто не сжечь ресторан, если нужны деньги за страховку? Зачем убивать свою двоюродную сестру и еще двух людей?

– Поджог стал бы оригинальным вариантом, – сказала Тесс. – Была ночь после понедельника, единственная ночь, когда в ресторане все выключается. Дарден и Уикс принесли с собой бензин. Но, по-видимому, здание не стоило так дорого…

– Оно стоило пятьдесят тысяч. Я это тоже проверил.

– Поэтому я думаю, их целью было замести следы после убийства Лолли. Но они не смогли довести дело до конца из-за Эмми. Не смогли убить маленькую девочку.

– Они смогли убить двух женщин выстрелом в голову и замучить мужчину до смерти, но не смогли поджечь ребенка? Наверное, у каждого свой порог.

– Да, это логично. А еще они не причинили вреда Дэнни Бойду, когда поняли, что это не тот мальчик. У них была возможность убить его или бросить на обочине. Вместо этого они попытались бросить его в относительно безопасном месте, да еще и попались при этом.

– В каком смысле не тот мальчик?

– Дарден и Уикс собирались похитить Клея Штерна. Перечитайте отчет об аресте. Он был схвачен в полуквартале от дома Штернов.

Наконец ей удалось по-настоящему заинтересовать Гусмана. Она практически видела, как его разум раскрывается за глубокими темными глазами, принимая новую информацию и анализируя ее под всеми возможными углами.

Он говорил неспешно, будто рассуждал вслух:

– Когда Дардена и Уикса взяли за похищение, их дело даже не связывали с тройным убийством. Этот вариант у нас появился, когда они уже сидели в Ханствилле. Значит, тогда…

– Никто не связывал похищение Бойда с убийствами. И даже когда их стали подозревать, мотив похищения казался очевидным – они хотели сделать быстрые деньги, чтобы уехать. Это вполне соответствовало логике, – она попыталась изобразить успокаивающую улыбку и не показаться самодовольной или высокомерной, – если не знать, что они собирались похитить Клея Штерна. Два мальчика, у обоих светлые волосы, примерно одного возраста.

Она не предполагала, что Гусман «даст ей пять», но надеялась на более любезную реакцию в ответ. Вместо этого он просто жевал хлеб и через ее плечо разглядывал людей в хеллоуинских костюмах.

– То есть вы полагаете, что Гас Штерн нанял этих ребят, чтобы они убили его двоюродную сестру – которая, кстати, была ему как родная, – потому что ему нужны были деньги для «Штерн Фудз», а потом оказался таким недальновидным, что посчитал, что сможет отделаться от них, не заплатив за работу?

– Я полагаю, что Гас Штерн оказался достаточно наивным, чтобы посчитать, что эти ребята уедут подальше, если он им заплатит. Я уверена, что когда дело было сделано, они начали делать из мухи слона и требовать больше денег. Между обоими преступлениями прошло около двух недель. Они шантажировали Штерна, но тот упирался. И тогда Дарден и Уикс решили похитить его сына, чтобы показать, насколько серьезно они настроены. Но вместо этого схватили Дэнни Бойда и угодили в тюрьму, сохранив свой секрет, так как по-прежнему планировали получить свои деньги. Вы сказали, у них было много денег, когда они вышли из тюрьмы. Вероятно, это была плата за молчание от Штерна.

– Ладно, допустим. Хотя я не верю ни слову из этого, но готов это допустить. Тогда кто убил Дардена и Уикса?

– Гас Штерн, – заявила Тесс, стараясь не принимать чересчур триумфальный вид. – Он на горьком опыте познал, что все нужно делать самому. Он убил Дардена и Уикса и попытался свалить все на Эмми. Поэтому под кроватью и оказалось ружье, а на месте убийства – футболка Ворона. Это выглядело вполне правдоподобно, так как все знали, что она сумасшедшая и может сотворить что угодно. Да никто бы и не поверил, что Гас Штерн, главный благодетель Сан-Антонио, мог быть виновным в смерти родственницы.

Гусман улыбнулся. Что еще хуже – улыбка была покровительственной, любезной, сочувственной и доброй. Улыбкой человека, который полагает, что у него нет иного выхода, кроме как разочаровать тебя.

– Предположение, в общем-то, неплохое, – начал он, но Тесс уже понимала, какая ее версия на самом деле паршивая, что она наверняка упустила какое-то ключевое обстоятельство, что черт, как всегда, прячется в мелочах. – Но есть пара вещей, о которых никто из вас не мог знать. Вы – потому что нездешняя, а Рик – потому что был пацаном, когда это все случилось.

– Я был в четвертом классе, – подтвердил Рик. – Помню, как копы приходили в школу после похищения и говорили, чтобы никто не садился в машину к незнакомцам.

– И вы не знаете, как сильно Гас Штерн был сокрушен смертью двоюродной сестры, – сказал Гусман. – Его дела пошли еще хуже, прежде чем все наладилось. И он перестал заботиться о своей жене, которая, по-видимому, и потребовала развод, оформленный лет десять спустя. Я видел его на похоронах – я тогда участвовал в кортеже, – и он был похож на зомби, на какую-то развалину. Он рыдал, даже не беспокоясь о том, что он у всех на виду. Наконец он собрался с духом ради детей, ради Клея и Эмми, и поставил на ноги «Штерн Фудз».

– Если ты причастен к смерти кого-то, то тоже можешь скорбеть о нем, – упрямо заметила Тесс.

– Да, но не в том случае, если сам заказал убийство, – сказал Гусман. – Человек, который заказывает убийство, это такой себе хладнокровный тюфяк. Странное сочетание. Но допустим. Допустим, что Гас Штерн оказался лучшим актером со времен Бэрримора и всех надул. Все равно мотив не складывается, потому что он не использовал деньги со страховки, чтобы поднять компанию. Разумеется, ему было известно о страховке Лолли. Корпорация получила эти деньги, но Штерн использовал каждый цент, чтобы создать фонд. Фонд в память Лолли и ее имени, а не своего. Ни он, ни его бизнес ничего из этого не выручили. Может, это только мое мнение, но я не думаю, что кто-то стал бы убивать трех человек только ради того, чтобы открыть стипендиальный фонд.

– Угрызение совести? – предположила Тесс, но ей и самой это показалось слабой идеей.

Гусман раздраженно покачал головой.

– Давайте лучше поговорим о другом преступлении, раскрытие которого приведет нас к убийцам Дардена и Уикса. Как понимаете, судмедэксперт может лишь приблизительно назвать время их смерти. Это довольно занятно, как они используют опарышей, чтобы определить давность трупа…

– Я об этом читала, так что можно без деталей, – решительно прервала его Тесс. Она все еще собиралась что-нибудь съесть после того, как Гусман уйдет.

– В общем, у нас есть приблизительная дата. И она говорит, что Гас Штерн не мог убить никого из них. Те, кто следит за бизнес-разделом в «Игл», знают, что он только в воскресенье вернулся с международной ресторанной выставки в Токио, где пробыл последние две недели.

– Вы видели его паспорт? – На этот раз вмешался Рик. Его реакция была быстрой: он попал в свою адвокатскую стихию. – Вы же понимаете, что газета лишь перепечатала пресс-релиз мероприятия. Статья не доказывает того, что он действительно находился в Японии.

Рик получил в ответ ту же добрую улыбку:

– Ну, если это будет необходимо, я сверюсь в авиакомпании. А пока не забывайте, на случай, если ваш клиент объявится, у меня припасены кое-какие фишки.

Он встал, оставив пятидолларовую купюру за съеденные полбуханки хлеба, и отмахнулся от Рика, когда тот попытался вернуть ему деньги:

– Это из этических соображений, мистер Трэхо. Нельзя, чтобы где-нибудь всплыла информация, что я получил хоть кусочек хлеба от криминального адвоката. Уверен, вы это понимаете. Берегите себя.

* * *

Переход от непоколебимого убеждения к крайнему унижению оказался быстрым и болезненным. Даже алкоголь плохо помогал с ним справляться, но Монаган все равно пила. Она напилась и расчувствовалась, хотя целью ее было чувства скрыть.

Рик все понимал и сидел рядом, пододвинув к ней поближе свой стул. Но его попытки успокоить ее причиняли почти такую же боль, что и покровительственная улыбка Гусмана. Должно быть, она действительно выглядела полной дурой, раз Рик вел себя с ней столь любезно, без своих привычных нахальных комментариев и колкостей. Тесс пила бурбон, напрочь позабыв о голоде.

– Притормози, – сказал Рик после того, как она осушила третий стакан. – Это не соревнование на скорость.

– Просто мне в этом везет. Единственное, что у меня действительно хорошо получается.

В «Либерти» уже было не так людно, как час назад, когда они только пришли сюда. Теперь на фоне разговоров она расслышала музыку. Мелодия оказалась ей знакомой. «Любовь, которую ты чувствуешь снова». Голоса Эмми-Лу Харрис и Рэя Орбисона сплелись, как лозы диких роз. Он дарил ей свою любовь. Она хотела его чувств. И, видимо, какую-то чертову бутылку молока двухпроцентной жирности. Тесс промямлила последние две строчки, и йодль[192] Орбисона затих.

– Я смотрю, ты любишь кантри, – заметил Рик. Его губы находились близко от ее уха, но это все еще выглядело прилично и по-дружески. Друг утешает друга – и ничего больше. Но она могла это изменить. Она знала, как здорово женщины пользуются подобными ситуациями. Большинство женщин это знали. Как взгляд, тон голоса, малейшая перемена в языке тела, слабое касание колена или руки могут нарушить такой платонический момент.

– Ты мне нравишься, – сказала она. Хотя и сама не знала, правда ли это. Она находилась в том сером пространстве, в котором еще понимала, что делает, но была достаточно пьяна, чтобы потом можно было обвинить в своих действиях алкоголь. Хотела ли она это делать? Рик приобнял ее, чтобы успокоить, и все еще не убирал руку. Рик злился на Крис. Тесс не злилась ни на кого, кроме себя, – ее раздражало, что она находится наедине с собой. У нее уже давно не было мужчин.

– Тебе нужно что-нибудь съесть, – сказал Рик. – Хотя бы кусочек шоколадного пирожного.

Конечно, Рик был мужчиной Кристины, и это неправильно, к тому же он ей не нравился – не настолько и не в таком смысле. Но если бы никто не узнал, если бы они пошли в его машину, припарковались где-нибудь в тени и пообжимались, как подростки, что плохого? Это осталось бы только между Риком, Тесс и ее кармой. Никто не узнает – никто не пострадает.

– Ах ты, сукин сын! – голос Кристины, донесшийся через стекло. Какую же милую картинку в красной неоновой рамке, окаймлявшей окно, они ей показали. – Проклятый ты сукин сын!

– Ты опоздала, – сказал он, придя в замешательство от ее гнева. Ведь он, ни в чем не виновный парень, просто делал доброе дело, не осознавая, как близко находится к тому, чтобы изменить своей подружке. Но если ему только предстояло оценить намерения Тесс, Кристина уже все почувствовала через окно. – На два часа. Я думал, ты уже не придешь.

– Значит, нужно обжиматься на людях с первой попавшейся? Ладно, тогда иди на хрен.

– Мы не обжимались, – сказала Тесс и мысленно прибавила: «Только собирались».

– Уходи, подружка, – крикнул фальцетом мужчина в наряде Мэй Уэст[193]. Привидения и ведьмы выразили ему свою поддержку.

– Знаешь, Крис, ты хуже любого деревенщины-расиста! – прокричал Рик через окно. – Увидела мою руку на какой-то девушке – на Тесс, которая вообще не в моем вкусе, и тебе это прекрасно известно, – и думаешь, я уже вот-вот потащу ее в койку, потому что я такой горячий латинос, который не может удержать в штанах свой член. Но если бы я стал ревновать тебя в такой же ситуации, ты бы сказала, что я параноик. Суть в том, что ты мне не доверяешь. Не хочешь выходить за меня замуж и не можешь придумать этому оправдание, так что отправляйся-ка обратно в свой Висконсин и выходи там за какого-нибудь тупоголового шведа под стать себе и нарожай ему кучу белесых детишек.

– Я норвежка, козел!

С этими словами Кристина перебежала улицу к своей машине. Рик пулей вылетел из ресторана, и вскоре Тесс увидела, как его «Лексус» пролетел мимо окна. Она сделала единственное, что могла придумать в сложившихся обстоятельствах. Позвала официанта, попросила чек и спросила, тяжело ли поймать такси в этой части города.

* * *

Через пять часов в отягощенной виной бессоннице Тесс закончила семьдесят четвертую главу второй части «Дон Кихота». Она читала эту книгу так долго, что та уже выглядела потрепанной. Все это время Китти пыталась поменять этот ветхий экземпляр с порванной обложкой на более новый – будто это могло побудить Тесс быстрее прочесть его. А побудить смогло избавление от навязчивой мысли, что книга «необходима для развития». Достоинства романа всегда были камнем преткновения, как сказал бы сам Дон Кихот.

«После того как над Дон Кихотом были совершены все таинства и после того как он, приведя множество веских доводов, осудил рыцарские романы, настал его последний час. … Для меня одного родился Дон Кихот, а я родился для него; ему суждено было действовать, мне описывать; мы с ним составляем чрезвычайно дружную пару …Vale[194]».

Заканчивать книгу было грустно, как грустно кончать в завершение полового акта. Маленькая смерть, называют оргазм французы. Нет, поистине печальным было следующее: только то, что она едва не позволила себе сделать нечто воистину гнусное из жалости к себе, заставило добить книгу. И теперь она оказалась в одиночестве – даже без чтения. Она сделала то, к чему шла очень долгое время, что должно было наполнить ее, но вместо этого лишь опустошило. Какую цель на следующий год она запишет, когда будет выполнять ежегодный ритуал, которому следовала уже почти двадцать пять лет? Может, «перестать спать с чужими мужчинами»?

Было три часа ночи – или четыре в Балтиморе, – но она чувствовала, что ей нужно с кем-нибудь поговорить. Китти должна была понять. Она должна была понять все разновидности грусти, тяготившей Тесс, и даже чувство, оставшееся после книги.

Она ответила после двух гудков чистым и оживленным голосом, будто вовсе не спала:

– Тесс! Ты в порядке?

– Физически да, а вот душевно… По-моему, сегодня я заработала пару царапин.

Рассказ вылился сам собой, Китти, которая обладала настоящим даром слушателя, слушала молча, пока Тесс не закончила.

– Ты должна извиниться, – сказала она вежливым, но твердым тоном. – Она не обязана тебя прощать, но ты обязана извиниться.

Тесс надеялась хоть на какое-нибудь оправдание.

– Если так подумать, я же ничего такого не сделала…

– Но ты бы сделала. Я тебя очень люблю, милая, но в тебе всегда была алчная жилка. Иногда мне кажется, что ты предпочла бы одалживать чужих мужчин вместо того, чтобы иметь своих.

– Ну, ладно, у меня было такое с Джонатаном, но сейчас я не такая.

– Ты, несомненно, такая и до сих пор точно так же рассуждаешь. Тебе было себя жалко. Так же, как тогда, когда ты спуталась с Джонатаном. Помнишь, вы тогда порвали, ты только-только потеряла работу, а он обручился, и ты опять стала с ним спать. Ты когда-нибудь думала о том, что случилось бы, если бы он остался в живых? Он бы к этому времени женился на ком-нибудь еще. Он не твой, дорогая. Не был и не будет.

Тесс хотелось сказать в ответ что-нибудь гневное. Но, к сожалению, здесь с Китти было не о чем спорить.

– Ты права, я должна извиниться, – согласилась она, – и, пожалуй, начну с тебя. Прости меня, что позвонила среди ночи. Это было эгоистично и глупо. Но мне было так одиноко и хотелось поговорить.

– О, я не спала, Тесс. Я тут решила немного перекусить.

Тесс улыбнулась, счастливая от того, что хоть в какой-то части мира все идет привычным образом. Свои предзакатные трапезы Китти никогда не проводила в одиночестве.

– Я надеюсь, на парне из доставки хотя бы остались трусы.

– Ну… нет, – голос Китти прозвучал необычно взволнованно.

– Там кто-то есть? Он прямо с тобой? Или ты в спальне, ждешь, пока он принесет тебе еду на твоем белом плетеном подносе?

– Нет, я внизу. А что, если я перенесла спальню вниз, в большую кладовую за кухней, а кабинет – наверх?

– Зачем ты это сделала? Тебе же придется целый день бегать вверх-вниз по лестнице.

– Китти! – раздался громкий голос.

Голос был знакомый. Когда Тесс его слышала, ей всегда казалось, что она должна упасть и двадцать раз отжаться.

Но сейчас он звучал мягко, с теплотой, которую Тесс никогда не слышала.

– Тебе бейгл с каперсами или просто с лососем?

– Просто с лососем.

– Это Тайнер! Ты спишь с Тайнером!

– В последние две недели мы провели вместе немало времени, – сказала Китти. – Сначала он начал заходить из-за того, что ты ему не звонила. Но потом все закрутилось.

– Но… Тайнер!

Эсски села на кровати, мгновенно насторожившись.

– Он очень мил, – сказала Китти.

– Тайнер! – повторила Тесс. Проститутка за стеной постучала ей, чтобы она вела себя потише.

– Поговорим об этом, когда ты вернешься домой, дорогая. – Затем пара приглушенных реплик. – Кстати, Тайнер интересуется, когда это произойдет?

– Я бы сказала, когда рак на горе свистнет, но думаю, уже присвистнул, узнав то же, что и я. Ты же спишь с Тайнером! Он же старый! Он больной и капризный! Он же Тайнер, в конце концов!

– Поговорим, когда вернешься домой, – повторила Китти. – Люблю тебя.

– Тайнер! – крикнула Тесс, хотя Китти уже положила трубку, и проститутка опять постучала в стену, а Эсски виляла хвостом, ожидая, что ее сейчас покормят.

Глава 26

Семь часов спустя Тесс открыла дверь «Y Algunas Mas» и обнаружила там Кристину с букетом бархатцев.

– От Рика? – спросила она и получила в ответ лишь злобный взгляд.

– Я делаю ofrenda[195]. Завтра Dia de los Muertos – День мертвых[196].

Повисло молчание, потом Крис подняла голову:

– Рик подарил мне желтые розы. Три дюжины.

– Это я должна была послать тебе цветы. Рик вчера вечером не делал ничего плохого.

Крис повернулась к Тесс спиной, чтобы поставить ярко-оранжевые цветы на нечто вроде алтаря, хотя это не было похоже на алтари, которые она видела во время своих редких появлений в церкви. Помимо цветов там стояли церковные свечи, круглый хлеб, на котором был изображен крест, бутылка «Дайет Райт»[197], блок из шести банок пива «Шлитц», зажигалка в стиле ар-деко, пачка сигарет «Мерит», конфеты в виде черепов и фотография красивой женщины, сделанная в пятидесятые, судя по прическе и одежде.

– Он сказал, что пытался тебя успокоить.

– Так и было. – Тесс умолкла. – К чему это могло привести, теперь никто не знает. Это исходило от меня, и я могу сказать, что могла натворить.

– Исходило от тебя, – сказала Крис, по-прежнему стоя к ней спиной, но оттенок голоса и движения лопаток указывали на то, что она пыталась сдержать гнев и не устроить истерику. – Кем ты себя возомнила, какой-то femme fatale, которой достаточно поманить пальчиком, чтобы все мужчины попадали у твоих ног? Без обид, но Рик говорит, что не имел к тебе ни малейшего интереса и не позволил бы одурачить себя только из-за того, что злился на меня.

– Нет, не позволил бы, – Тесс подозревала, что это была ложь, но силу лжи так часто недооценивают, когда нужно успокоить человека. – Послушай, я не из тех женщин, которые считают, что они по природе лучше мужчин. Сказать по правде, я сама не лучше их по природе. Вчера вечером мне было мерзко, и я хотела получить хоть что-то, что дало бы мне временное утешение. Напиться, покурить травки, переспать с чужим парнем. Ты можешь быть спокойна, ничего этого не случилось. Но я никогда не буду спокойна, потому что не знаю, что бы натворила, если бы ты не пришла.

Она все еще смотрела на спину Крис, на ее светлые волосы, заплетенные сегодня в две косы и открывающие молочно-белую шею и узкий пробор, розовый, как у маленькой девочки.

– А если бы натворила? Что, если бы я пришла в чувство только после того, как вернулась бы домой и залезла бы в кровать с «Дон Кихотом»? В смысле, с книгой. Я до сих пор об этом думаю. В глубине души мне этого хотелось. Не твоего парня, не Рика… – Кристина повернулась и сузила на нее зеленые глаза, почуяв оскорбление, и Тесс торопливо добавила: – Хотя он, конечно, очень мил. Я просто хотела очистить голову от мыслей на час-другой.

Губы Кристины дернулись.

– Это было недолго.

– Вы что?..

Она кивнула.

– А наутро он принес мне завтрак в постель. И можешь быть чертовски уверена, он куда-то уходил, чтобы раздобыть молоко двухпроцентной жирности и розы.

Тесс не могла не почувствовать легкий укол боли. Столько людей занимаются сексом, а наутро вместе завтракают – но Тесс не принадлежала к их числу. А этим утром она вообще не позавтракала, потому что ее желудок содрогался при одной мысли о еде.

– Ну, я надеюсь, Рик убедил тебя в своей невиновности?

– Да, он сдал тебя с потрохами, – радостно ответила Крис. – Пел, как канарейка, если выражаться его профессиональным языком. Тем не менее мне стало еще легче, когда ты пришла сюда и повторила примерно то же. Полагаю, он не подговорил тебя это сделать, потому что я не представляю более правдивых извинений, чем твои. Здесь ты молодец. Ты нисколечки не пыталась что-то приукрасить. Я даже чуть не подумала, что ты сможешь снова мне нравиться. Чуть не подумала.

Китти была права: Тесс была обязана извиниться, но Кристину ничто не обязывало ее прощать. И все же ей было больно от того, что эта открытая, добрая девушка больше ей не доверяла.

– Расскажи, что это ты делаешь, про эту офренду.

Ее умышленно искаженный испанский вызвал у Кристины легкую улыбку:

– Ofrenda. Это в память о моей бабушке. Она умерла в прошлом году.

– А зачем пиво, сигареты и все эти вещи?

– Потому что в День мертвых умершие возвращаются, чтобы встретиться с нами. Для этого мы собираем их любимые вещи, традиционные бархатцы и pan de muerto – хлеб мертвых. – Она взяла пару серебряных гребешков: – Это бабушкины любимые. Еще она любила пиво и кено[198] – только я взяла билеты мексиканской лотереи. Больше всего она любила курить «Мерит» – это ее и убило. Если бабушка вернется, она захочет покурить. День мертвецов – не время для нотаций.

– А это может делать кто угодно?

– Конечно. Для этого не нужно оформлять лицензию. – Кристина пристально посмотрела на Тесс. – А ты кого-то потеряла? Вот здесь есть место, можешь поставить сюда. Я тебе помогу.

– Может быть… Для этого мне нужны кое-какие вещи, обычные вещи, как у тебя, только я не знаю, где их можно найти.

– Не знаю, что тебе нужно, но здесь рядом есть магазин «Семейный кошелек», а на Мейн – винный магазин. Это для начала. Иди раздобудь все, что считаешь необходимым, а я пока накрою столик скатертью, поставлю свечи, цветы и хлеб мертвых.

– Не знаю…

– Давай, Тесс. Может, это единственный случай, когда нужно поддаться своим побуждениям.

Она вернулась менее чем через полчаса, так нагруженная покупками, будто изрядно покопалась в мусоре. Бутылка мескаля[199], бигмак, губная гармоника «Hohner Marine Band», пакет сахара «Домино». Труднее всего было найти «Бикон-Лайт» – газета попалась, когда она уже почти смирилась с тем, что придется взять «Нью-Йорк Таймс». Ей пришлось объехать почти всю северную часть города, прежде чем она заметила книжный магазин, где продавались иногородние газеты.

Ее собрание артефактов казалось ничтожным в сравнении с более детализированной ofrenda Кристины, и Тесс решила пройтись по галерее, присматривая, что еще можно добавить. Ее взгляд привлекло керамическое такси, за рулем которого сидел ухмыляющийся скелет-психопат, а сзади – внушающие ужас скелеты-пассажиры, прижавшие костлявые пальцы к щекам, как на картине Мунка, в то время как на багажнике громоздился черт, с довольным видом наблюдавший за всей картиной. Крис кивнула в ответ на ее немой вопрос, и она поставила такси на столик со свечами и цветами, хотя в действительности пассажиров не было. Ни одного свидетеля, не считая ее самой и водителя, который, насколько ей было известно, вовсе не улыбался. В то утро был густой непроглядный туман, и Тесс не видела черта, сидящего на крыле такси, но она никогда не сомневалась, что он действительно там сидит.

– У тебя есть портрет? – спросила Крис. – По традиции нужен портрет.

Да, у нее есть. Даже два. Воспоминание о человеке, взлетевшем над аллеей Феллс-Пойнт, и фотография в еженедельнике. Фото крупным планом, но все равно куда менее четкое, чем первая картинка. Наверное, часть проблем заключалась именно в физической фотографии, а не воображаемой. Люди во всем винят то, что находится у них в голове. «Но может быть, виной всему материальные предметы», – подумала Тесс. Памятные вещи, пачки любовных писем, даты, которые мы держим в уме, – возможно, именно это отягощает нас и не дает двигаться вперед. Фото в ее еженедельнике было невидимым клинышком между нею и Вороном, амулет между нею и риском глубокой привязанности в этом мире, где постоянно присутствуют смерть, жизнь и другие женщины. Она достала снимок из тонкой папки для визиток и прикрепила его к ofrenda напротив такси, отнявшего у него жизнь.

Джонатан Росс, погибший в двадцать восемь, потому что был лучшим репортером, чего сам не успел понять. Ему было суждено писать, а ей – действовать. Vale.

– Твой парень? – спросила Кристина.

– Нет, – ответила Тесс.

* * *

Монаган сидела в кафе, которое заметила, пока каталась по городу, выполняя свою миссию по поиску приношений. Оно привлекло ее своим названием – «Сестры-близнецы». Здесь оно имело буквальное значение, хотя фотография владелиц не внушала доверия. У одной были темные завитые кудри, а у второй – прямые светлые волосы. Меню также удивляло контрастами: пирожные и тако предлагались вперемешку с более здоровой пищей. Тесс заказала чашу фруктов и ткнула пальцем в посыпанную сахаром булочку в витрине.

– О да, еврейское кофейное пирожное, – сказала официантка, озадачив Тесс. Но она же, наверное, просто хотела похвалить ее выбор?

Тесс перелистнула раздел «Игл», в котором приводилось полное расписание мероприятий, имеющих отношение ко Дню усопших. До этого она не осознавала, насколько крупным было это событие: субботним вечером выступали Би Би Кинг и Этта Джеймс[200], а потом планировался даже мастер-класс Роберта Джонсона[201]. В разделе местных исполнителей были заявлены выступления групп «Клуб “Завтрак”» в «Морге» и «Las Almas Perdidas» «У Гектора». «Должно быть, проблематично позвонить и отменить концерт, когда ты в бегах», – подумала она, украдкой поглядывая на семью, сидевшую за поздним завтраком. Судя по обрывкам разговора, которые ей удалось подслушать, занятия в школе вроде бы отменили из-за учительской конференции.

Младший ребенок, веснушчатый мальчик, играл на воображаемой гитаре, изображая Пита Таунсенда[202], а его сестра закатывала глаза. У нее были чудесные прерафаэлитские кудряшки – эти прекрасные волосы, наверное, станут ее мучением в годы юности. Мама с папой обменялись любящими, хоть и усталыми взглядами над их головами, и в них было столько смысла, что Тесс стало немного тоскливо. Ей было интересно, как эти люди, старше ее всего на десяток лет, причалили к берегу, который представлялся ей таким далеким. Кто от чего отказался? Кто за кем погнался, кто за кем последовал? Случались ли у них разногласия или задние мысли? Толстой перепутал. Это несчастье всегда одинаково, а вот счастливые семьи – уникальны.

Вздохнув, она снова уткнулась в газету. Обратила внимание на дату: пятница, первое ноября, День всех святых. Завтра не только День мертвых, но и день, когда родители Ворона должны были получить от него известия – так было указано в телеграмме, которую она им отправила миллионов восемь лет тому назад. Вместо этого она вынуждена была позвонить им и объяснить, как нашла и снова потеряла их сына. Но были и хорошие новости: теперь в поиске ей помогал департамент полиции Сан-Антонио.

Для чего Ворону нужна была эта неделя? Сначала он рассказал, что из-за какого-то представителя звукозаписывающей компании, который собирался приехать в город на фестиваль по поводу Дня усопших. Но даже после того, как Эмми исчезла, а будущее «Las Almas Perdidas» стало более вероятным в недрах системы уголовного правосудия, чем в выступлениях на радио, – Ворон все равно продолжал цепляться за эту дату. «Все пропало из-за тебя, – высказал он ей в саду Аламо в предпоследний раз, когда они виделись. – Мне нужна была всего неделя, чтобы все наладить, но ты не дала мне и этого». И как только Рик сообщил ему, что не может поручиться за то, что Ворон не окажется в тюрьме на этих выходных, он убежал через окно. Вслед за Эмми. Не потому, что знал, где она находится, поняла Тесс, а потому, что знал, что должен найти ее до этой субботы. Но зачем?

Когда Тесс была маленькой, однажды она убежала из дома родителей через окно второго этажа. Она пыталась повторить подвиг Златовласки, который казался ей подозрительно легким. В действительности же она сломала ключицу, что несколько омрачило ее уверенность в своей правоте.

Прошлой ночью она снова вылезла в окно, уверенная в безупречности своей версии, но и тут оказалась не права. Это выдуло ветер из ее головы через то же окно.

Но сильнее всего ее огорчало то, что Ворон не доверил ей свой секрет. Ей было необходимо найти его еще раз, причем не позднее завтрашнего дня. Что гласит закон пропавших вещей? Что их можно найти в самых очевидных местах. Ворона нельзя было назвать вещью, но он оказался в городе, который знал не так уж хорошо. Он был без машины, с очень небольшой суммой денег и быстро приближающейся решающей датой.

Единственно возможным планом действий, посчитала Тесс, было заново пройтись по собственным следам, как если бы она искала связку ключей, блокнот или кеды. Так поиски обычно и приводили к успеху. Заново пройтись по следам. Еще, еще и еще. Вспомнить, где в последний раз пропавшая вещь попадалась на глаза. Заново пройтись по следам. Пропажа всегда где-то там, только ее можно не заметить до третьего, четвертого, пятого раза…

Крис Рэнсом сказал, что между ней и его сыном что-то оставалось незавершенным, пульсировала некая энергия, имелась какая-то магическая связь. За такую теорию вряд ли присудили бы Нобелевскую премию, но это было все, чем она располагала.

Глава 27

Прежде чем отправиться на поиски Ворона, она заскочила в «Ла Каситу», чтобы попросить миссис Нгуен присмотреть за Эсски в оставшуюся часть дня. Зайдя в мотель, она обнаружила двух закадычных подруг перед телевизором, где показывали очередную мыльную оперу – «Mi Amor, Mi Vida»[203]. Они смотрели сериал и совместными усилиями поедали пакет шкварок.

– Не давайте ей слишком много шкварок, – предупредила Тесс. Эсски посмотрела на нее с надменным выражением, будто пыталась сказать, что если захочет, сможет развести на гостинец даже самого неподкупного стража. Уж миссис Нгуен точно.

– Хорошо, конечно. Когда ты вернешься?

– Понятия не имею.

– Тогда возьми с собой куртку.

– Куртку? На улице восемьдесят пять градусов[204].

– Ты что, не видишь, какое небо?

Тесс посмотрела на узкую полоску неба, которая открывалась из офиса «Ла Каситы». Оно было ярко-голубое с пушистыми облаками. Но миссис Нгуен сказала:

– Да не это! Идет сильный ветер с северо-запада. Будет сильный дождь, станет прохладно. Температура легко может упасть градусов на двадцать-тридцать[205]. – Она щелкнула жирными пальцами: – Крис Марру по Пятому каналу сказал.

– Хорошо, я возьму куртку, мамочка, – ответила Тесс.

– И не забудь пистолет! – крикнула миссис Нгуен ей вслед. – Девушке всегда нужно носить при себе пистолет.

Разъезжая с открытыми окнами по тем же местам, где побывала в течение последних недель, Тесс не чувствовала и намека на прохладную погоду. Она спустилась по Сент-Мэри-стрип, и тамошняя реклама уже зазывала к «Примо» на «Ночь школьных обедов», где собиралась выступить новая группа «Ботаны». Но противный менеджер уехал в банк, а улыбающийся бармен сказал, что новостей о Вороне в последнее время не появлялось. Далее она заехала в «Морг» – при дневном свете это местечко выглядело довольно жалко, – но все его двери были надежно заперты, и даже через черный вход попасть в клуб было нельзя. Затем она посетила дуплекс на Магнолия-драйв, где за домом до сих пор стояла принадлежащая Ворону «Вольво». Не потому ли он оставил машину здесь, что все это время и так знал, где встретиться с Эмми? Тесс в этом сомневалась. Она считала, что Ворон занимается тем же, чем и она сейчас: движется по постепенно расширяющемуся кругу, пытаясь найти Эмми там, где она часто бывала раньше. Но у Эмми было преимущество домашнего поля.

По дороге к «Гектору» в три часа пополудни она чувствовала гораздо более сильное волнение, чем в прошлый раз, когда ехала туда в два часа ночи. Но и там ей сказали, что не видели ни Ворона, ни Эмми с прошлой субботы. Стоило ли надеяться, что они могут появиться в клубе завтра? Сомнительно, очень сомнительно.

Ритм такого движения вызывал привыкание, и Тесс уже была не в силах остановиться. Пока она двигалась, она хоть чем-то была занята. Ни одного места, каким бы косвенным ни казалось его отношение к делу, нельзя было упускать из виду. Она рано поужинала у «Эрла Эйбеля», проехалась мимо дома Штернов на Эрмоса и заглянула на Остин-хайвей, увидев там одинокую группу пикетчиков, продолжавших свою акцию под забором «Штерн Фудз». На этом ее знания мест в Сан-Антонио иссякли, и она поехала на север, на этот раз в обход городка Твин-Систерс, и направилась непосредственно к домику Барреттов. Следующим своим пунктом Тесс наметила Остин. В случае необходимости она была готова провести в дороге всю ночь, посмотреть на восход солнца над I-35, а потом вернуться в Сан-Антонио, чтобы повторить свой безумный круг. Все, что ей оставалось – это двигаться по инерции.

Домик Барреттов у бассейна был обтянут лентой, свидетельствовавшей о произошедшем здесь преступлении, а стекло, из которого она вырезала кусочек, успели заменить на новое, но все равно оно выглядело не так, как раньше, когда она впервые здесь появилась. Закинув рюкзак на плечи, она несколько раз обошла дом и лишь потом заглянула в окно гостиной. На полу она заметила какой-то темный предмет. Ее желудок сжался: Тесс явно не была готова обнаружить там очередное тело. Но на этот раз очертания были слишком правильные, чтобы оказаться человеком. Это могло быть толстое одеяло или скатанная постель.

Откуда там взялась постель? При первом обследовании дома на полу кухни ничего не было. Она потянула ручку двери: та оказалась незапертой. Тесс переступила порог.

– Есть тут кто-нибудь? – произнесла она.

– Что тебе нужно?

Голос раздался у нее за спиной. В дверном проеме стоял Ворон. Источник света находился позади него, и она не могла как следует разглядеть его лицо. Такого неба, какое было сейчас за его спиной, она еще никогда не видела: темно-серое, с полосой цвета морской волны над горизонтом. «Синий северянин»[206]. Она никогда не думала, что такое название может иметь буквальное значение.

– Ты один? – спросила она.

– Да.

– Я тоже.

– Знаю. Я прятался там, в роще пекановых деревьев. Оттуда и услышал, как твоя машина прошуршала по гравию. Если бы с тобой кто-то был, я бы не вышел. Даже если бы приехал Рик, я бы не вышел. Я не могу вернуться, Тесс. Пока не могу.

– До завтра не можешь, да?

Наконец он вошел в дом, и ей удалось рассмотреть его лицо. Ворон выглядел удивленным и слегка раздраженным.

– Откуда ты узнала насчет завтра? Как ты меня нашла?

На оба вопроса у нее был единственный ответ:

– Потому что я знаю тебя.

– Раньше знала, – возразил он. – Но теперь не знаешь.

– Нет, ты ошибаешься. Теперь я знаю тебя лучше, чем когда мы были вместе. Когда я стала тебя искать, я начала тебя понимать, я узнавала вещи, которые должна была знать раньше. – Его лицо по-прежнему ничего не выражало. – Раньше я тебя не понимала. Но всегда знала, что ты не можешь быть замешан в убийстве, Ворон.

– Ну, это правда, я тут ни при чем, – ответил он одновременно с вызовом и облегчением. – Только я не могу пойти в полицию, Тесс. Они меня задержат, потому что считают, что я могу рассказать им, где найти Эмми. Но я не могу. Единственный шанс найти ее появится у меня завтра.

– А что будет завтра? Ты привязался к этой дате, еще когда я только приехала сюда.

– День всех усопших верных. И праздничного парада.

Парад, детище Гаса Штерна, его прогулка-самолюбование по улицам Сан-Антонио.

– Что Эмми собирается сделать, Ворон? Она же не может устроить пожар на параде.

Вместо ответа он прошел мимо Тесс в гостиную и нагнулся перед встроенным книжным шкафом. С нижней полки он вытащил альбом, сел на скатанную постель и пригласил Тесс присоединиться к нему.

– Ты знаешь, где мы сейчас находимся? – спросил он, открывая книгу. Это был симпатичный томик с шершавой зеленой бархатной обложкой и бледно-серыми страницами.

– В доме Барреттов, неподалеку от Твин-Систерс, где-то между Остином и Сан-Антонио, штат Техас, Соединенные Штаты Америки, – послушно ответила она.

– Мы на условном месте встречи. Здесь встречались двое любовников. Любовников, которым не разрешалось быть любовниками. Они встречались здесь и обещали любить друг друга вечно, назло всему миру, несмотря на все препятствия и помехи. Но один из них нарушил данное обещание, а второй не может ни забыть этого, ни простить.

Он начал перелистывать страницы, и в воздух взметнулась пыль с высушенных цветков роз, аромат которых давным-давно выветрился. На первых нескольких страницах были вклеены фотографии. Один полароидный снимок был сделан в ресторане, и на нем были изображены двое мужчин и три женщины, все улыбались и пили «Маргариту». Тесс узнала Марианну Коньерс и Гаса Штерна и предположила, что на фото также присутствовали давно усопшие Фрэнк Коньерс и Айда Штерн. Третья женщина была похожа на Эмми – вернее, на женщину, которой Эмми должна была стать через несколько лет. Лолли Штерн. Над снимком было прикреплено сообщение о смерти. Эмми обвела свое имя среди других выживших и красным карандашом приписала на полях: «Список выживших?»

– Она думала, что это можно использовать как название для группы, – пояснил Ворон.

– Странно, почему она выбрала именно эту фотографию, чтобы сохранить?

– Она единственная, что у нее осталась. После убийства Гас не мог выносить фотографий, где он был вместе с Лолли. Он убрал их, чтобы потом, в один прекрасный день отдать Эмми. Но так никогда и не отдал. Сама понимаешь почему.

Следующая страница. Высокий, приятный на вид мужчина с двумя светловолосыми детьми на трехколесных велосипедах. Эмми улыбалась в камеру с таким обаянием, что нельзя было и предположить, что этот ребенок окажется безумным. Маленький Клей смотрел в землю, надув губы и нахмурив брови. Гас Штерн смотрел на Эмми. Дальше было еще несколько семейных фотографий, вырезки из светской хроники, хрупкие остатки старых букетов. Гас Штерн со своим семейством то на одном, то на другом празднике. На некоторых снимках присутствовала и Айда, но затем она вдруг исчезла – неожиданно и необъяснимо.

С Айдой или без нее, одно на фото оставалось неизменным: Эмми смотрела в камеру, Клей отворачивался, дуясь и хмурясь, а взгляд Гаса был прикован к Эмми, будто он был поражен видом невероятно прекрасного призрака. Просмотр альбома напоминал наблюдение за раскрытием бутона: Эмми с каждым годом все явственнее становилась похожей на Лолли. Вот она – принцесса Ордена Аламо, в сопровождении своего угрюмого родственника. Эмми на пикнике. Эмми за кулисами в костюме для школьного спектакля. «Оклахома!»[207], насколько можно было догадаться по льняному платью и комичной шляпке. Девушка, которая не может сказать «нет». На каждой фотографии повторялось одно и то же: сияющая девушка, безрадостный парень и мужчина, который не может отвести взгляда от девушки.

– Иисусе, – произнесла Тесс.

– Это еще не все, – сказал Ворон. Она почти не слушала. Она думала о том, знал ли Клей, что его отец и Эмми были любовниками или только догадывался? Технически это нельзя было назвать инцестом, если считать по кровному родству, но ведь Гас вырастил Эмми как собственную дочь – поэтому в определенном смысле это инцест.

Ворон перевернул следующую страницу, где бритвой была вырезана глянцевая фотография. Эта была известная картинка, и Тесс узнала ее. Это был старый снимок из «Лайф»: на капоте автомобиля лежит женщина, упавшая с Эмпайр-стейт-билдинг[208].

– Прекрасная дева Элейна из Астолата, умершая от безответной любви к Ланселоту, версия двадцатого века, – сказал Ворон. – Это такая фантазия Эмми. Она прыгнет и упадет на капот машины, старого «Линкольна», который должен провезти ее по всему Бродвею. Я говорил ей, что умиреть не так просто, как ей кажется, но разве ее переубедишь? Когда она поняла, что я пытаюсь нарушить ее планы, она посчитала, что от меня нужно избавиться. Это она подложила ружье мне под кровать и вызвала полицию.

– Значит, ты считаешь, что это она убила Дардена и Уикса.

– Нет. Эмми никого не убивала. Ей на них наплевать. Ей на всех наплевать. Для нее ничего не имеет значения, кроме этого грандиозного, идиотского и сумасшедшего представления.

– И все ради Гаса Штерна.

На лице Ворона возникло недоумение.

– А при чем здесь Гас Штерн?

– Ты же показал мне фотографии, – она выхватила альбом у него из рук и вернулась к страницам с ранними фотографиями. – Ты сказал, что здесь встречались двое любовников. Ну, я все и сопоставила.

– Неправильно ты сопоставила. Господи, да Эмми не была любовницей Гаса. Она влюблена в Клея.

– Клея?

В этого зеленого, недоделанного мальчишку? За него можно было желать умереть? Но Тесс начинала понимать, насколько тщетны попытки понять, кто кого и почему любит. Она вспомнила о Китти и Тайнере, Китти и Ките, Китти и ком угодно еще. О Рике и Кристине и даже о той парочке, повздорившей на мосту на набережной, которая казалась смешной всем окружающим, но только не самим себе. Только любовники могут понять самих себя.

– Со старшей школы, – сказал Ворон, отвечая на множество ее немых вопросов. – Гас об этом узнал и запретил им видеться. Клей, который всегда его слушался, согласился. Но Эмми – нет. Именно тогда она и пыталась спалить дом. Вышла из психиатрической больницы и приехала к Клею в Остин. Они стали встречаться там. Потом, где-то год спустя, Клей, ничего не объяснив, порвал с ней. В мае он переехал в Сан-Антонио и стал жить в отцовском доме. Он променял Эмми на Гаса. По крайней мере, она сама так считает.

– В мае… Примерно в это же время «По и белое отребье» появились в Остине.

Ворон печально кивнул:

– Ага. Я как раз подыскивал вокалистку. Ей нужен был человек, готовый помочь ей с самоуничтожением. И оба мы получили больше, чем рассчитывали.

– Это она поделилась с тобой своей историей или ты сам догадался?

– И то и другое. Я узнал об убийстве ее матери до того, как мы встретились. Она не стеснялась извлекать выгоду из своего прошлого, как для рекламы, так и для сострадания. Однажды ночью в этом доме мы с ней допились до слез и буквально рыдали над пивом. Я рассказал ей о своем разбитом сердце, она мне – о своем. Тогда Эмми и поведала о своей фантазии, в которой она убивает себя на глазах у Клея. Потом она все отрицала, виня алкоголь. Но это было уже после того, как я видел ее альбом. К тому же алкоголь – это неплохая сыворотка правды. – Тут он взглянул на Тесс: – Один раз, помню, ты хорошо напилась и назвала… чье-то чужое имя в постели.

Она этого не помнила, но и не сомневалась, что это правда.

– Знаешь ли, алкоголь хорош как сыворотка правды, но он еще лучше действует как растворитель. Он сводит многие вещи на нет и как бы возвращает тебя в прошлое. Я оставила свое прошлое позади, Ворон.

– И когда закончилось это твое прошлое?

– Сегодня утром.

Ему было нечего на это ответить. Некоторые вещи кажутся настолько дурацкими, что просто невозможно поверить в их правдивость.

– Знаешь, она могла приукрасить, – сказала Тесс. – Эмми же ведет себя как истеричная примадонна.

– Нет, она по-настоящему собирается убить себя, причем устроить все так, чтобы Клей это увидел. Когда я потерял надежду отговорить ее от этого, я подумал, что смогу хотя бы остановить.

– Откуда ты знаешь, что это случится во время парада?

– Я не знаю, просто прими это за факт. «Штерн Фудз» – это крепость, там она до него не доберется. То же можно сказать и о доме на Эрмоса. К тому же она должна именно прыгнуть – это важная часть ее фантазии. Рухнуть в его объятия в смертельном падении. Маршрут парада проходит мимо красивого высокого здания, это одна из ключевых точек. – Он насупился. – Хотя оно необязательно должно быть высоким. Я пытался вбить ей это в голову. Тогда был бы шанс, что она просто покалечится. А может, убьет кого-нибудь другого, из зрителей. Даже ребенка.

За окном завывал ветер, но Тесс почувствовала дрожь не из-за этого.

– Почему вообще Гас был против, даже если они и были вместе? Они же троюродные брат и сестра. В большинстве штатов им разрешили бы жениться.

– Гас считал, что она рано или поздно обидит его, а он не мог вынести, если бы подобное случилось с его сыном. – Лицо Ворона казалось грустным в странном серо-голубом свете. – Как будто кто-то может заставить одного человека не любить другого.

Она потянулась к его руке, неуверенная, что собиралась сделать – взять ее или погладить. В итоге она дернула его за указательный палец:

– Прости меня, Ворон.

– За что?

– Наверное, за все, – хотя она чувствовала, что и этого недостаточно.

В этот момент хлынул дождь, предсказанный миссис Нгуен. Началась самая сильная буря, которую Тесс когда-либо видела. Дождь стучал по жестяной крыше и лился по водостокам, забитым пекановыми листьями и ветками. Казалось, над миром опустилась водная завеса, затмившая абсолютно все.

– Окна же! – Монаган выскочила в дождь и подняла стекла в машине. Когда она вернулась, промокшая до нитки, Ворон все так же сидел на скатанной постели.

– Я подумал, ты только что произнесла лучшую финальную реплику всех времен: «Окна же!»

– С чего это ты так подумал? – спросила она, выжимая воду из косы.

– Потому что это было так в твоем стиле, Тесс. Удрать со всех ног с какими-нибудь банальностями по поводу погоды на устах. Кроме того, я помню, что ты не способна соблюдать обязательства.

– Я пыталась быть честной с тобой. Тогда я встретила другого…

– Тесс, всегда будет кто-нибудь другой. Твое сексуальное влечение не исчезнет лишь оттого, что у тебя кто-то есть. Как ты планируешь состоять в отношениях, если не можешь с этим справиться?

Одежда Тесс промокла, и она начинала дрожать.

– Я не уверена, что встречу когда-нибудь такого человека, с которым захочу провести всю жизнь.

– С таким настроем, наверное, действительно не встретишь, – в его голосе не было ни капли доброжелательности. – Слушай, я не хочу, чтобы ты уехала в такой сильный дождь. На некоторых участках уровень воды может подняться до пяти футов. Тебя просто смоет, если свернешь не туда. Оставайся лучше на ночь.

Она с хлюпающим звуком оторвала футболку от тела.

– Ты не хочешь, чтобы я уезжала, потому что завтра тебе нужно будет доехать до города.

– Может быть. – Теперь он улыбался, мгновенно став еще более обаятельным.

– Если я возьму тебя завтра с собой, мы будем искать ее вместе.

Ворон задумался, но лишь на одно мгновение. Он сейчас не имел возможности диктовать условия и сам прекрасно это понимал. Тесс и «Тойоту» можно было взять только в комплекте.

– Хорошо. Эмми тебя знает и не будет беситься из-за тебя. Ты даже по-своему ей нравишься. Помню, как она внимательно рассматривала твою фотографию, что я сохранил. Ту, что напечатали в газете: ты вместе с Эсски.

– Ту, что ты показал миссис Нгуен, чтобы пробраться в мою комнату в мотеле «Ла Касита».

Он ее не слушал. Он изучал ее лицо отрешенным взглядом художника, будто собирался в очередной раз запечатлеть.

– Твои волосы запутаются, если ты их будешь сушить вот так, – проговорил он. – Лучше расчесать.

– Кажется, у меня в рюкзаке нет расчески. Я не планировала на сегодня пижамную вечеринку.

– Зато у меня есть. У меня и зубная щетка имеется, если тебе нужно.

Он вышел из комнаты и вернулся и с тем и с другим, явно довольный собой.

– Ты давно готовился к эвакуации, да? – спросила Тесс.

– Нет, но мне хватило ума прихватить с собой пару вещей, прежде чем скрыться. У меня был большой выбор туалетных принадлежностей, но никаких денег и еды. Первую ночь я провел в Брекенридж-парке, а потом добрался сюда на попутках с бригадой поденщиков, которые ехали на соседнее ранчо.

– Ты не думал, что здесь могли сохранить наблюдение?

– Конечно, думал. Но, к счастью, ты нашла второй труп в Сан-Антонио, и после этого все внимание переключилось туда, – видно было, что он гордился своей сообразительностью. – Я не включал свет, чтобы никто меня не заметил, но, насколько мне известно, помощники шерифа сюда не заглядывали. Должен признаться, я немного горжусь собой. Не каждый способен уйти от Тесс Монаган дважды.

– Давай расческу, пока у меня волосы совсем не высохли в этой духоте.

Он покачал головой:

– Нет, ты не сможешь сделать, как надо. Я видел, как ты причесываешься. Ты просто пытаешься заставить их тебя слушаться. Повернись-ка, девочка, и не хнычь. А то мы сейчас все сострижем и сделаем тебе более простую в уходе прическу.

Так ее мать говорила ей, когда она была маленькой. Она даже не помнила, что рассказывала ему об этом, но он все запомнил. Ворон все запоминал.

Тесс села на край сложенной постели спиной к нему. Он расплел ей косу и проредил ее пальцами. Но когда он принялся работать расческой, его движения стали нежнее. Он неторопливо накручивал кончики на пальцы, поднимал тяжелую массу волос, чтобы расчесать тонкие завитки на затылке. Ливень усилился, и было трудно себе представить, что в комнате может быть еще темнее.

– Тебе стоит носить высокую прическу, – сказал Ворон, собирая ее волосы в пучок наверху.

– Джеки показывала мне, как их поднять, чтобы я не была похожа на старую деву с плюшкой на голове. Но у меня по-нормальному не получалось.

– Джеки?

– Это моя новая подруга. У нее есть маленькая дочь, Лейла, ты бы ее полюбил.

– Я люблю тебя, – сказал он очень осторожно. – Было время, когда у меня пропало это чувство, но потом я снова полюбил.

Она сидела к нему спиной, и так было проще говорить правду, но труднее понять, было ли это правдой. Она не могла сказать, что ее любовь тоже пропала и вернулась, потому что не была уверена, действительно ли любила его раньше. Она не могла сказать, что будет любить его веки вечные – ведь она только что призналась, что не знала, сможет ли испытать подобное хоть когда-нибудь. Но Ворон не требовал объяснений прошлого, ни обещаний о будущем, поняла она. Ему было достаточно текущего момента.

– Я тоже тебя люблю.

Он отложил расческу, прижался лицом к ее волосам и шее, обхватил руками талию. Ворон обнял ее крепко, как изнуренный пловец, цепляющийся за веточку или припадающий к земле, проведя много времени в бурлящей воде. И все же он не спешил, как той ночью неделю назад. Тогда он был зол на нее, поняла Тесс, и скрывал свой гнев под маской страсти. Ворон обнимал ее, и она позволяла ему это делать, ощущая, как набирают силу ее чувства. Она ощущала дождь, темноту, текстуру досок пола, тени от потоков воды на стенах. Наконец она высвободилась, но лишь затем, чтобы снять с себя мокрую футболку и повернуться к нему лицом.

Она дома.

* * *

Наутро, как и обещали миссис Нгуен и Крис Марру с Пятого канала, стало прохладно и свежо. Был настоящий осенний день вроде тех, какие Тесс принимала как должное в Балтиморе. Но теперь она ничего не принимала как должное.

Сонно поморгав глазами, она обвела взглядом дом. Где-то был включен душ, негромко шумела сушилка. Должно быть, предусмотрительный Ворон стирал ее одежду. Его забота, которая раньше бесила ее, теперь казалась сексуальной. Она подумала, осталось ли у них немного времени, чтобы он о ней еще позаботился, перед тем как они отправятся в город. Она посмотрела на свои швейцарские армейские часы – единственную вещь, которую ей удалось сохранить на себе этой ночью. Те показывали девять утра. Парад начинался в час, но им стоило выехать поскорее, если они хотели помешать Эмми.

К ее удивлению, в сушилке оказалось лишь несколько кухонных полотенец. Может быть, он вывесил ее одежду во дворе под сияющим теперь небом. Но из окна ничего нельзя было увидеть. Она постучала в дверь ванной и открыла ее, не дожидаясь ответа. Вода хлынула наружу, как если бы душ был включен уже долгое время.

Так и было. Если Ворон и принимал душ, то не сейчас. Он снова исчез.

Она начала искать свои туфли, но не нашла. Голая и босая, она выбежала из дома к мощеной дорожке, где вчера оставила машину. Ее там не оказалось, и это уже не вызывало у нее удивления. Вероятно, он включил душ и сушилку только для того, чтобы заглушить шум заводящегося двигателя.

Вернувшись в дом, она увидела то, что должна была заметить раньше. Еженедельник лежал открытым на кухонном столе, и на странице с сегодняшней датой, второго ноября, было нацарапано сообщение:


Я сам это начал и сам должен закончить.

С любовью, В.

P.S. Боюсь, из еды здесь осталась только свиная тушенка с бобами.


Проклятое рыцарство. Ворону было мало спасти Эмми, он хотел еще и уберечь Тесс, бросив ее здесь со свиными консервами с бобами и шерстяным одеялом. Но что она могла сделать, голая и босая, в двадцати с лишним милях от Сан-Антонио? Раз ему так важно играть в сэра Галахада в одиночку, пусть будет так. Она отправилась обратно в гостиную и, за неимением лучших занятий, начала просматривать альбом Эмми.

Забавно, как меняется восприятие. Теперь, когда она обо всем узнала, она смотрела на фотографии по-другому. Клей пытался скрыть свои чувства, а Эмми не волновало, узнает ли кто-нибудь о том, что она чувствует. Они так и не изменились с тех пор.

Но как можно было объяснить печальный взгляд Гаса и его беспокойное выражение лица? Что он там видел? Что означал его взгляд, прикованный к Эмми? Тесс изучала полароидный снимок, единственный сохранившийся из тех, где была запечатлена живая Лолли. Он был сделан менее чем за две недели до убийства, если верить дате, указанной снизу. Все пятеро улыбались, не зная о своей судьбе. Лолли сидела в центре, а обе семейные пары – с обеих сторон от нее. Лолли, Гас и Айда, Фрэнк и Марианна. Двое должны были умереть, двое – развестись, одна – овдоветь. Три женщины смотрели в камеру. Двое мужчин смотрели на Лолли.

Двое мужчин смотрели на Лолли.

Тесс подумала о трех телах в «Эспехо Верде». Двое были убиты быстро, будто второпях. Одного пытали, замучив до смерти. «Все, что ни делается, – это все ради секса или денег, – сказал однажды Рик, иронизируя над старым детективом из отдела ограблений Марти Даймондом. Но Даймонд оказался ближе к истине, чем они предполагали. Секс и деньги, деньги и секс. И любовь. Иногда люди убивали ради любви или, по крайней мере, считали, что делают это ради любви.

Три женщины смотрели в камеру. Двое мужчин смотрели на Лолли.

И маленькая девочка росла, изучала эту фотографию, запоминала, распознавала ее, пока наконец не увидела в глазах своего двоюродного дяди то родство, которое было между ними. Нужно быть сумасшедшей, чтобы умереть ради любви. Нужно быть сумасшедшей, чтобы убить ради любви.

Сумасшествия Эмми вполне хватило бы и на первое, и на второе.

Глава 28

Спасибо тебе, Господи, за то, что сотворил примирительный секс. Когда Тесс со своего мобильного позвонила Рику домой, он все еще был вместе с Кристиной и, судя по голосу, находился в таком же помятом состоянии, что и простыни под ними. Но как только она сообщила о причине своего звонка, он не стал задавать лишних вопросов, а только спросил, где она находится, и пообещал, что постарается появиться там как можно скорее. И даже не потребовал объяснений, когда она попросила его привезти сменную одежду, в которой можно было появиться на людях.

Не прошло и часа, как они приехали. Они явились вдвоем, и Тесс ничуть не удивилась тому, что Кристина не решилась отпустить Рика одного к голой Тесс. К тому же она привезла ей одежду – пару джинсов, которые оказались слишком широкими в бедрах, и мешковатую футболку. На груди было написано: «Жизнь за шмотки». Нет, Кристина ничего ей не спустила.

– Ну все, на этот раз я звоню в полицию, – сказал Рик, как только они вернулись на шоссе. Они ехали в сторону Сан-Антонио со скоростью семьдесят миль в час и могли добраться до города за тридцать минут, при этом не давая повода техасской полиции лишний раз их остановить.

– Если тебе известно, где находится Ворон, и ты сообщаешь об этом мне, я обязан либо им позвонить, либо потом отвечать за последствия.

– Но я не знаю, где Ворон. Все, что мне известно, – это то, что он поехал искать Эмми где-то в районе маршрута парада.

– Ты делаешь слишком резкий скачок, Тесс. От самоубийства – к убийству. Если не забыла, еще и сорока восьми часов не прошло с тех пор, как ты была так же уверена, что это Гас Штерн убил Дардена и Уикса. А теперь говоришь, что это Эмми.

– Это должна быть Эмми.

– Я обязан позвонить в полицию, – повторил Рик.

– Если я проведу всю оставшуюся часть дня в комнате для допросов, от этого никому лучше не станет. Даже полиция, со всеми своими человеческими ресурсами, не может гарантировать, что сможет вовремя найти Эмми. Но Ворон знает, где она, и у нас есть только один способ проследить за тем, чтобы она не причинила ему вреда.

– И какой же это способ? – спросила Кристина, оглядываясь на заднее сиденье, где сидела Тесс. Ее глаза горели от возбуждения.

– Мы должны остановить парад.

После того как они покинули шоссе и оказались зажаты между местом проведения парада и привычным субботним траффиком, им пришлось плестись вдоль Брекенридж-парка, считая каждый дюйм целых двадцать минут. Наконец они добрались до мотеля «Ла Касита», где Тесс взяла кроссовки для бега и более подходящие по размеру джинсы и повидалась со своей почти уже брошенной собакой. Миссис Нгуен и Эсски смотрели по одному из местных каналов репортаж, который показывали в преддверии парада, и делили баночку «Принглс».

– Миссис Нгуен, ну я же прошу вас, ну перестаньте же давать ей нездоровую пищу. Это правда ей вредно.

– Да я всего одну штучку. Или две. Скоро нам привезут пиццу. – Эсски ухмылялась, глядя на хозяйку.

Тесс выглянула в окно. Оказалось, что Бродвей забит машинами и припарковаться решительно негде.

– Можно мой друг оставит у вас свою машину? Видимо, нам уже не удастся подъехать ближе к маршруту парада.

– Конечно, конечно, оставляйте, – сказала миссис Нгуен, махнув рукой и не отрывая взгляда от пустой улицы напротив Аламо. – Крис Марру сказал, в центре собралось уже десять тысяч человек.

От Бродвея до места подготовки парада было больше мили, причем улицы и тротуары были забиты людьми и быстро пройти куда-то здесь не представлялось возможным. Пока они добрались туда и один из работников показал им перекрытый пешеходный туннель, где ждал своего часа серебристый «Линкольн» Гаса Штерна, было уже половина первого. Через полчаса по улице должна была пройти первая колонна. Тесс жестом попросила Кристину и Рика оставаться на месте – ей не хотелось, чтобы Гас Штерн узнал, что она поделилась с кем-то своими подозрениями, – и сама подошла к машине.

Клей сидел на заднем сиденье и читал книгу. Его отец стоял рядом с машиной в окружении группы людей, каждый из которых был похож на него – седые волосы, румяное лицо и темно-синяя куртка.

– Ну и что теперь, попрешь против Бога? – спрашивал один из них. – Лучшей погоды и быть не может, сукин ты сын.

– Сам ты сукин сын, – эхом отозвались остальные, хлопая в ладоши и передавая по кругу серебряную флягу. Гас Штерн отказался от нее, молча покачав головой. При появлении Тесс он растерялся и явно почувствовал себя неловко. Да уж, как тут не нервничать, когда за месяц убили обоих твоих сообщников.

Тесс положила руку на страницу книги, которую читал Клей, чтобы привлечь его внимание, и сказала:

– Ты должен все это остановить.

Он поднял голову и посмотрел на нее.

– Я бы не смог остановить парад, даже если бы этого захотел сам Сэм Хьюстон. И вообще, в чем дело? Ну и что, что это просто эгоистичная прогулка по городу для моего папы, но ведь от самовосхваления пока еще никто не умер.

– Эмми где-то здесь, на параде. Когда ваша машина будет проезжать мимо нее, она собирается убить твоего отца, а потом совершить самоубийство. Ты сможешь с этим потом жить?

Он уставился на нее, как будто она говорила на незнакомом языке и он не понял ни слова из того, что она сказала.

– Эмми? Но где…

– Этого мы не знаем. Именно поэтому наша единственная надежда – остановить парад.

Тесс говорила тихо, но Гас Штерн неожиданно подошел к машине и схватил Тесс за локоть.

– Что это за чушь? Мы должны остановить парад из-за того, что Эмми решила выкинуть очередную дурацкую шутку? Ну уж нет. Эта девчонка перешла все границы безумия.

– Это вовсе не дурацкая шутка, и вам об этом прекрасно известно. Иначе зачем вы усилили охрану «Штерн Фудз» и проводите совещания с полицией по маршруту парада? Дарден и Уикс уже поплатились жизнью за причастность к убийствам в «Эспехо Верде». Теперь – ваша очередь.

Тесс не могла описать выражение, проступившее на лице Гаса Штерна при этих словах, – она была уверена лишь в том, что никогда раньше ей не доводилось видеть ничего подобного. Гнев вперемешку с отвращением, и в то же время он вдруг стал жалким и слабым, как человек, испытавший облегчение от того, что его ужасный секрет раскрыт и о нем сказали вслух.

Однако голос его не выдал:

– Пошла прочь от меня и от моего сына, не то я сейчас быстро организую твой арест, – произнес он тихо, чтобы никто не услышал. – Ты препятствуешь проведению законного парада, на который получено официальное разрешение властей. Да еще и делаешь лживые, клеветнические и оскорбительные заявления. Желающим протестовать предоставлен небольшой участок на углу Бродвея и Грейсон. Так что присоединяйся к ним, если хочешь, но здесь больше не появляйся. Хавьер…

Хавьер, болтливый охранник, которому предстояло вести серебристый «Линкольн» во время парада, схватил ее за руку.

– Она убьет себя у тебя на глазах! – крикнула Тесс Клею через плечо, когда Хавьер уводил ее. – Но перед этим убьет твоего отца. А смотреть, как кто-то умирает, – ужасно. Уж это я точно знаю, мне уже приходилось. Смотреть, как кто-то умирает, и знать, что в этом твоя вина, знать, что ты мог это предотвратить, – не представляю, как с этим можно жить.

Хавьер уже откровенно тащил ее в сторону тротуара, где ждали Рик и Кристина.

– Сумасшедшая янки, – проворчал он, ожидая, что Рик хотя бы посочувствует ему, но тот склонился с Кристиной над маршрутом парада в утренней газете и отмечал все высокие здания на его пути. Теперь их карта была украшена красными крестиками, которых оказалось явно значительно больше, чем они успели бы проверить в оставшиеся до начала минуты. К тому же, как только парад начнется, полиция расчистит для него дорогу, а на тротуарах будет не протолкнуться из-за людей.

– Бо́льшая часть маршрута проходит мимо зданий в четыре или пять этажей, – проговорил Рик. – Все они принадлежат частным компаниям. Чтобы попасть внутрь, нужно иметь там знакомых. Но можно пустить кого-то смотреть парад из окна, и на этом подзаработать.

Тесс посмотрела на карту, но ясности это не прибавило. Будь это Балтимор, она бы знала каждое здание и его историю и могла бы найти какую-нибудь связь между Эмми и местом, где она планировала умереть. Но здесь она была совершенно растеряна.

– А есть что-нибудь подходящее рядом с Аламо? – вопрос задал Клей. Он до сих пор держал в руках книгу и пытался делать вид, что ему все это безразлично, будто они только и ждали, что он к ним присоединится. Но у него на щеках появился румянец, а голос дрожал от осознания только что совершенного им важного поступка.

– Если меня нет в машине, у нее же нет причин прыгать, верно? – предположил он, когда они уставились на него. – А если она не будет прыгать, то, наверное, не станет причинять вред и отцу.

– Это маловероятно, но почему бы и нет, – сказала Тесс. – Благодаря тебе у нас теперь намного больше шансов, чем было пять минут назад. Если бы мы только выяснили, где она. Клей, ты знаешь ее лучше нас. Где она может находиться?

Он взглянул на маршрут.

– Напротив Аламо расставлены камеры телевидения.

– Но непосредственно со стороны Аламо ничего нет, – сказала Тесс. – Только она не может прыгнуть там – там нет и двух этажей. А отели в той части города расположены слишком глубоко, как мне кажется, правда? Я не знаю, насколько хорошо она стреляет…

– Довольно хорошо, – сказал Клей. – Лучше, чем я, и папа хорошо это знает.

– И все равно, я думаю, она должна находиться как можно ближе.

Тесс снова склонилась над картой. Парад двигался прямо по Бродвею, к самому «Моргу», после чего уходил в центральные кварталы. «Морг», где Эмми пела. «Морг», который находился на пересечении Бродвея и Маккалоу-авеню – двух улиц, которые начинались параллельно, но в итоге оказывались перпендикулярными. Полная кривоногая женщина, которая положила ногу на ногу. «Еще не вечер», – сказала она тогда.

Она доверяла Тесс так же, как доверяла Ворону.

– Она здесь, – решительно сказала Тесс, указывая на «Морг». Она посмотрела на часы: без пятнадцати час. – Но даже если я права, мы вряд ли успеем туда добраться до начала парада. Интересно, можно ли его по крайней мере задержать.

– Для этого все равно нужно, чтобы папа дал «добро», – сказал Клей.

– Вообще-то, я не имела в виду законные варианты, – сказал Тесс.

Рик вскинул руки:

– Я же тебе сказал, что ни из-за кого не буду рисковать своей лицензией! Теперь мы знаем, где она, так пойдем в полицию и все расскажем.

– Нет! – Тесс не желала даже думать о том, что случится с Вороном, если полиция решит штурмовать здание. Эмми была слишком неуравновешенной, слишком непредсказуемой.

– Ну полной-то уверенности у нас нет. Как только за дело возьмутся копы, мы не сможем контролировать ситуацию. Я могу ошибаться и не хочу ставить все наше время на этот вариант.

– Давай я тебе помогу, – решительно вступила в разговор Кристина. – Меня-то не могут лишить адвокатских прав.

– Крис, я тебе категорически это запрещаю.

Кристина повернулась к Рику и погрозила ему пальцем:

– Запомни раз и навсегда: ты никогда не будешь указывать мне, что делать. Даже когда мы поженимся, скользкий ты делец!

– Сколький делец! Сколький делец, я не ослышался?! – Рик остановился, переключившись на новый объект возмущения. – Я никогда не женюсь на женщине, которая обращается ко мне столь неуважительно, вот что я тебе скажу!

– Замолчите оба! – усмирила их Тесс. – Потом будете ругаться. А сейчас, Кристина, видишь вон ту пеструю компанию протестующих веганов? Готова поспорить, они с удовольствием покинут официально отведенный им участок для протестов и выйдут прямо на дорогу.

– Крис!.. – крикнул Рик, но тщетно, та уже со всех ног бежала к веганам и кричала:

– Мясо – невинная кровь!

Она даже не стала дожидаться их реакции, а просто схватила тележку с хот-догами и побежала с ней по Бродвею. За ней побежал пришедший было в замешательство продавец. Пробежав какое-то расстояние, Крис остановилась и швырнула в него бутылочки с кетчупом и горчицей, а затем двинула дальше.

Теперь вегетарианцы наконец включились в происходящее и тоже начали атаковать торговцев мясом – бросали на землю индюшачьи ножки, переворачивали дымящиеся корытца с говяжьим фаршем, швыряли булки в несчастных продавцов гамбургеров. Зрители, которые не переживали по поводу устройства пищевой цепи, стали подбирать упавшую еду. Когда полицейские окружили Кристину, а сокрушающийся Рик ринулся к ней на помощь, Тесс и Клей ушли с Бродвея на сравнительно малолюдную параллельную улицу.

– Как думаешь, она действительно собирается это сделать? – спросил он.

– Клей, ты знаешь ее лучше меня. Сам-то как считаешь?

Он не стал отвечать. Они бежали изо всех сил, но на Маккалоу-авеню оказались только через десять минут. Эта поперечная улица была заполнена торговцами и зрителями, и, казалось, никто не заметил девушку с косой и парня с книгой, прошмыгнувших на парковку за «Моргом», где дверь, вчера наглухо запертая, теперь была распахнута настежь. Здесь стояла не по правилам припаркованная белая «Тойота» с номерами штата Мэриленд. Прекрасно, ее машину, скорее всего, отбуксируют еще до того, как все это закончится.

Клей хотел было войти в дверь вслед за ней, но Тесс его остановила:

– Если ты будешь там, для нее все еще будет смысл это сделать, правильно? Она хочет погибнуть у тебя на глазах. Ей необязательно делать это на виду у зрителей парада. Останься здесь, и если я не появлюсь в течение пятнадцати минут, прошу тебя, найди полицейского и идите меня искать. Договорились?

– Договорились, – неохотно признал он. – Но если бы я оказался там, если бы я смог с ней поговорить…

– Мы не можем так рисковать, Клей. А теперь подскажи мне, как ты думаешь, где Эмми – на последнем этаже или на крыше?

Он думал не более секунды:

– На последнем этаже. На крыше ее бы заметили с вертолетов и сняли для выпуска новостей. Она не настолько глупа, чтобы не догадаться.

Тесс поднялась на четвертый этаж по лестнице, стараясь ступать как можно тише. Разношерстные музыкальные тусовки «Морга» располагались не выше третьего этажа, а на четвертом были только складские помещения, которые практически никогда не ремонтировались. Она прошла между рядами старых коробок и грудами газет в ту сторону, которая, судя по уличному шуму, выходила окнами на Бродвей. На улице было неспокойно, видимо, зрителям стало понятно, что парад задерживался. Но как только действие сдвинулось с мертвой точки, шум едва не оглушил Тесс. Хотелось бы ей знать, сколько времени Кристине удалось выиграть для них.

Идя вдоль коридора, она дергала за ручки дверей. Эмми или Ворон? Нет. Нет. Нет. Что, если она ошиблась? Она поставила на эту версию все время, которое было у нее в распоряжении. А может быть, и жизнь Ворона.

Последней была дверь в северо-западном углу этажа – она поддалась, и Тесс вошла в помещение. Эмми сидела на коленях перед лежащим Вороном и держала руку у него на животе. Увидев Тесс в дверном проеме, она подняла руки перед собой, будто пытаясь отразить удар. Эмми в белых перчатках. На них кровь.

– Мне очень жаль, – пробормотала она. – Я не хотела причинить ему вред, никогда не хотела, ты должна знать об этом. Я пыталась сказать тебе, что он в беде, но ты слишком долго сюда добиралась. Почему ты не приехала быстрее?

Тесс толкнула Эмми так сильно, что та ударилась о дальнюю стену, рядом с единственным в комнате окном. Опустилась на колени перед Вороном и закатала его футболку. Порез оказался узким, но глубоким, и он очень быстро терял кровь. Монаган сняла с него футболку и приложила к ране.

– С тобой все будет хорошо, – сказала она, надеясь, что это действительно так.

Сейчас ей нужно было достать из рюкзака пистолет, наставить его на Эмми, чтобы та больше не смогла пойти с ножом ни на нее, ни на Ворона. Тесс осмотрела комнату и увидела длинное лезвие, лежащее на полу всего в нескольких футах от нее. Но она не могла дотянуться, не отпуская руки от раны Ворона. Эмми пока, очевидно, не собиралась поднимать оружие и нападать на них. Она сидела на полу, раскинув ноги, как тряпичная кукла, и бормотала себе под нос:

– Тебе нужно было приехать быстрее. Я бы ни за что не причинила ему вреда.

– Уходи, – слабо проговорил Ворон. – Живи.

– Никогда не хотела, – низким голосом стонала Эмми. – Никогда, никогда, никогда.

Она теребила подол юбки, словно пыталась добыть таким образом огонь, но лишь оставляла на ткани кровавые отпечатки. Она была одета как принцесса – точнее, так, как маленькие девочки представляют себе принцесс: длинная газовая юбка поверх розового леотарда[209] и колгот. На ногах балетки, на руках – белые перчатки.

– Я никогда не хотела причинять ему вреда.

Тесс нашла пульс на шее у Ворона. Не очень явный, но вполне ровный. Надежда есть.

– Тогда зачем ты это сделала?

– Я этого не делала, – пролепетала она, скорчившись в углу, как какое-то странное животное. – Но он сказал… А я обещала, я держу свои обещания, я всегда держу свои обещания. Это он нарушил обещание. Он сказал, никто не пострадает. Только нехорошие люди, он так говорил. Только нехорошие люди, которые заслуживали то, что получили.

Дверь открылась, и в помещение ввалился Клей. Вместе с ним явился полицейский. К счастью, Клей не стал дожидаться, пока пройдет пятнадцать минут. Им очень пригодится полицейский, чтобы провести машину «Скорой помощи» сквозь толпу, чтобы спасти Ворона. Парад все же начался, она слышала, как он приближался, играя, кажется, «Я работал на железной дороге»[210]. Она с надеждой посмотрела в глаза полицейскому с ружьем у бедра.

Стив Виллануэве снял темные очки.

– Не расстраивайся, Тесс, – сказал он. – Ты не единственная, кто никогда не задумывался над тем, что у Пилар Родригес тоже была семья. Или что был еще кто-то, кто любил ее так сильно, что готов отомстить за ее смерть.

Глава 29

– Пилар Родригес работала кухаркой в моей семье, – глупо проговорил Клей. Тесс заметила, что он все еще держит книгу, заложив пальцем нужную страницу, будто собирается использовать время, которое оставалось до того, как Стив их всех перебьет, чтобы дочитать пару глав.

– Пилар Родригес – моя бабушка.

Стив длинным стволом ружья подтолкнул Клея в угол, где сидела Тесс, прижимая рукой рану Ворона. Тесс прикинула, что до двери менее пятнадцати футов. Если бы она или Клей решили рвануть к ней, можно было бы успеть до того, как Стив выстрелит. Но она не могла бросить Ворона, а Клей, по-видимому, пребывал в прострации.

То же можно было сказать и об Эмми, не сводившей глаз со своего двоюродного брата. Она облизывала пальцы, широко раскрыв глаза и так плотно прислонившись к стене, что казалось, будто ее прибили к ней гвоздями. Наверное, прошел уже целый год с тех пор, как он в последний раз находился так близко от нее – настолько близко, что она могла к нему прикоснуться и заглянуть в глаза, так похожие на ее.

В комнате, полной людей, Тесс могла положиться только на саму себя.

– Ты меня надул, – сказала она Стиву. – Я-то думала, ты просто чересчур рьяный салабон, который пытается набрать несколько очков для своего босса. А ты, как выясняется, здорово обогнал Гусмана.

Он коротко кивнул, явно растерянный из-за событий, захлестнувших его, и неготовый сейчас обращать внимание на ее притворные похвалы. На лбу у него выступил пот, а круглое лицо горело, будто его лихорадило. Примерно так же он выглядел, когда они бежали вместе. Хотя в тот день не было жарко, а сейчас в маленькой комнате, куда не проникал солнечный свет, было даже прохладнее.

– Пилар Родригес, – проговорила Тесс, словно размышляя вслух. – Нет, я никогда о ней серьезно не задумывалась. Кухарка. Так ее называл Гусман, да и все остальные. Просто кухарка, и все.

– Будто она была пустым местом, – сказал Стив. – Будто она вообще не человек.

Он выглянул в окно. У него был тщательно продуманный план, поняла Тесс. Наверное, он даже его записал на бумаге, просчитал все возможные варианты и выучил наизусть. Вдруг Тесс поняла, что это он подложил ружье под кровать Ворону, оставил его футболку в «Эспехо Верде», надеясь избавиться от него, чтобы тот не помешал ему в этот день. Он был очень предусмотрителен – ведь любая помеха, любое непредвиденное обстоятельство могли сорвать его планы. Поэтому он и выглядел таким растерянным в тот день в парке, когда она раскусила его. Ну, почти раскусила. Появление Ворона сегодня стало первым звоночком. А теперь еще Тесс и Клей. Все рушилось у него на глазах.

– Я ее не помню, – пробормотал Клей. – Конечно, я помню, что женщина с таким именем у нас была, но не помню ее саму.

– А я помню, – сказала Эмми. – От нее всегда пахло ванилью. Она первая стала называть меня Голландкой.

– Она была не из тех, кого вы считаете нужным помнить, – сказал Стив. – Она работала на вас. Она готовила вам еду, заботилась о вас, чтобы зарабатывать деньги для своих детей и внуков. У нее не оставалось свободного времени – она трудилась по шесть дней в неделю и жила у вас в доме. Она готовила блюда, благодаря которым «Эспехо Верде» и приобрел популярность. И тогда у нее стало две работы. А до этого была и третья – она сидела нянечкой, пока Лолли Штерн трахалась с лучшим другом своего мужа в маленькой спаленке за кухней.

Стив высунулся из окна, проверяя, когда парад окажется здесь. Даже если бы его заметили, это не имело никакого значения. Что с того, что из окна выглядывает полицейский в бронежилете? И что с того, что у него в руках ружье с прицелом?

– Я знаю. Всем здесь это известно, – сказала Тесс, хотя не была уверена, что Клей тоже знал, но по нему не было видно, что он удивлен. – Зачем нам так долго разговаривать? Так что давай, просто убей нас. Если мое время пришло, я не хочу, чтобы последним, что я почувствую, была тоска.

– Подожди еще немного, – проворчал Стив, не отрываясь от окна. – Поверь, долго мучиться тебе не придется.

Она посмотрела на Ворона: тот едва не лишился чувств. Ей показалось, что он указывал подбородком на Эмми, но, должно быть, это было лишь ее воображение. Пытался ли он что-то ей сказать? Может быть, ей нужно обратить внимание на Эмми, а не стараться помешать Стиву. В конце концов, никто не мог знать, что она предпримет.

– Почему бы тебе не прыгнуть прямо сейчас, Эмми? – спросила она якобы с небрежностью. – Клей ведь здесь. Для тебя же это важнее всего, так ведь? Он будет смотреть, как ты умираешь. Все остальное – убийство Дардена и Уикса, убийство Гаса – дополнение. Вот и прыгай. Дело же не в мести за смерть твоей матери, да? Дело в тебе самой. И всегда было только в тебе самой.

– Не только во мне…

– Ну, и в Клее, разумеется. Но не в Лолли, не в ее убийстве. Ты никогда не знала свою мать как следует. Зато ты знала Клея. Ты любила его. А он предпочел тебе своего отца.

Эмми исступленно чесала ноги, перчатки и колготы не давали ей расцарапать их в кровь. Клей смотрел на Тесс с нескрываемым отвращением, но ее это сейчас не заботило. Она следила за тем, как глаза Стива метались по комнате. Его план разваливался, утекал как песок сквозь пальцы.

– Заткнись, – сказал он. – Просто заткнись, и все.

– Да пойми же ты, Эмми, он собирается убить Клея, – продолжала Тесс, всеми силами стараясь казаться настолько словообильной, насколько могла. – У него нет другого выхода. И честно говоря, мне кажется, он всегда хотел убить Клея. Да, конечно, он говорил, что хочет убить Гаса, а потом, в неразберихе, позволит тебе прыгнуть. И вот ты разобьешься, а у него будет прекрасное объяснение: одержимой двоюродной племяннице Гаса Штерна в конце концов удалось покончить с ним спустя годы безуспешных попыток. Вряд ли после этого кому-то придет в голову особо разбираться и искать вещественные доказательства. Бьюсь об заклад, Стив даже заставил тебя написать письмо, в котором ты во всем призналась и рассказала Гусману о том, как выяснила, что это Гас Штерн нанял Дардена и Уикса, чтобы те убили Фрэнка Коньерса.

– Я и вправду написала письмо, – пробормотала Эмми так, что ее было едва слышно. – Но оно адресовано Клею. Я написала тебе письмо, Клей. Чтобы ты все узнал, чтобы ты все понял. Я бы сделала все ради тебя. Все, что угодно.

– Клей не будет читать никаких писем, – сказала Тесс.

– Хватит разговоров, – приказал Стив, наставляя на них ружье. – Из-за вашей болтовни я не могу сосредоточиться.

Тесс перевела взгляд на Стива:

– Сколько пальцев тебе пришлось отрезать Уиксу, прежде чем он во всем признался и назвал имя, которое Эмми и без того было известно? Все десять? Или это не пришлось так растягивать? Это тогда ты запихал футболку Ворона ему в рот, чтобы никто не услышал, как он кричит? Или вы с Эмми принесли ее позже, после того как ваша первая попытка подставить Ворона провалилась? Но не подумай, я не критикую твои методы. После того как ты убил Тома Дардена, Уикс оставался твоим единственным шансом выяснить наверняка, был ли Гас Штерн заказчиком убийств?

– Я сейчас убью его, – сказал Стив, наставив ружье на Ворона. – Если ты не заткнешься, его мозги окажутся у тебя на коленях.

– Нет, нет, нет, нет, нет, – Эмми закрыла уши руками и стала напевать себе под нос: – Нет, нет, нет, нет, нет.

Тесс глубоко вдохнула, будто готовилась поднять штангу.

– Ну, давай, – сказала она. – Покажи Эмми свое истинное лицо. Убей Ворона. Убей меня. Тогда я буду жалеть только о том, что не увижу, как ты будешь убеждать Эмми, что Клей тоже должен умереть, причем от ее руки. Но ведь он тоже всегда был твоей целью, разве не так? Вот почему ты притащил его сюда, когда увидел там, внизу. Ты не хочешь убивать Гаса Штерна. Ты хочешь, чтобы он жил так же, как жил ты. Ты хочешь, чтобы он был раздавлен горем.

– Стив? – сказала Эмми.

– Не слушай, что она говорит. Она пытается настроить тебя против меня. За все это время я был единственным, кто понимал тебя, Эмми. Я был единственным, кто не считал, что умереть ради любви может только сумасшедший.

– Ты хочешь убить ради любви, а не умереть, – сказала Тесс. – Это не одно и то же. Если ты хочешь умереть ради любви, я даже не буду пытаться тебя остановить.

Однако Стив уже потихоньку брал себя в руки – теперь ему нужно было проанализировать все возможные варианты.

– Принеси мне нож, Эмми. И ее рюкзак. Там у нее должен быть пистолет.

Вот и еще одна маленькая тайна оказалась раскрыта.

– Это тебя миссис Нгуен тогда впустила в мою комнату, – проговорила Тесс. – Эмми дала тебе мою фотографию из вещей Ворона.

– Одним из важнейших элементов является разведка, – ответил он, слегка запнувшись на последнем слове. – Рюкзак, Эмми. Сними у нее с плеча и принеси мне. Нет, не надо поднимать руки, Тесс. Позволь Эмми спокойно его снять, сначала одну лямку, потом вторую. Держи руки так, чтобы я их видел.

Словно в трансе, Эмми выполнила, что ей велено, – стащила рюкзак на пол, при этом неловко держа нож в правой руке. Но вместо того, чтобы вернуться на сторону Стива, она вдруг со слезами бросилась в объятия Клея:

– Это все ты виноват! Ничего этого не случилось бы, если бы ты по-прежнему любил меня. Почему ты не можешь снова меня полюбить?

Он приобнял ее одной рукой и попытался успокоить:

– Я и сейчас люблю тебя, Эмми. Не думаю, что смогу когда-нибудь полюбить кого-то так же, как любил тебя.

Она всхлипывала, конвульсивно содрогаясь и трясясь всем телом.

– Это он мой отец, да? Он любил Лолли, но она сбежала от него, когда забеременела, а потом придумала историю с этим Хорасом Морганом. Поэтому он и не позволил нам быть вместе.

Клей погладил ее по волосам.

– Хотел бы я, чтобы все оказалось так просто. Нет, твоим отцом действительно был какой-то глупый парень из Эль-Пасо, который покончил с собой из-за того, что любил твою мать. Но ты права: когда они были нашего возраста, Гас любил Лолли, а она любила его. Потом она его разлюбила, а он все надеялся, что она полюбит его снова, даже несмотря на то, что он женился на другой, а она вышла замуж за другого и стали жить каждый своей жизнью. Он всегда думал, что она к нему вернется. Но однажды Лолли сказала ему, что влюблена во Фрэнка Коньерса и тот собирается бросить Марианну ради нее. Они планировали переехать в Остин и открыть там собственный ресторан. Тогда Гас подумал, что, если бы с Фрэнком что-нибудь случилось… – Клей взглянул на Стива поверх головы Эмми. – Он никогда не желал ни смерти Лолли, ни смерти Пилар. Их не должно было там оказаться.

– Но ведь они умерли, разве нет? – сказал Стив. – В том-то и дело.

– Он поставил меня перед выбором, Эмми, – сказал Клей, дотронувшись до ее лица правой рукой. В левой он все так же держал книгу. – Когда он узнал, что мы снова стали встречаться, то рассказал мне обо всем, что совершил, и поставил меня перед выбором. Либо ты, либо он. Если бы я выбрал тебя, он сдался бы полиции, во всем признавшись. Я не мог позволить ему этого сделать. Это же смертная казнь.

– Он просто завидовал, – причитала Эмми. – Он не хотел, чтобы мы были счастливы, потому что сам никогда не был счастлив.

– Нет, он считал, что мы с тобой закончим так же, как он с Лолли, и один из нас убьет другого. Он сказал, это – наше проклятие и мы не сможем его избежать. Ты любила так же, как он. Он знал, как закончилась его история, и увидел себя в тебе. И оказался не так уж далек от истины, правда же?

Тесс вспомнила, как Гас Штерн смотрел на Эмми – словно она была призраком.

– Мы можем быть вместе, – упорствовала Эмми. – Еще не поздно.

На ней было соучастие в двух убийствах, но она все равно считала, что ее будущее полно возможностей, широких, как распахнутое окно, из которого она собиралась прыгнуть еще пять минут назад.

– Мы не можем позволить ему это сделать, Эмми, – принялся умолять ее Клей. – Я заставлю папу рассказать правду, ответить за то, что он сотворил.

– Ему не придется этого делать, – усмехнулся Стив. – Он рассказал тебе правду, чтобы ты остался с ним, чтобы он получил то, чего хотел. Он никогда не признает своей вины перед теми, кто может привлечь его к ответственности.

– Он сделает то, что нужно, – сказал Клей. Он старался сдерживать слезы, но все равно несколько капель скатилось по его щекам. – Я его заставлю. Но я не стану убивать своего отца. Он – все, что у меня есть.

С улицы донеслись оживленные крики, и Стив выглянул в окно. За ту долю секунды, что он смотрел на улицу, Тесс заметила, как Эмми успела сунуть нож за пояс брюк Клея.

– А вот и Гас. Твой выход, Эмми, – сказал Стив. – Либо прыгай сама, либо я убью тебя – но перед этим я убью твоего братишку. Для меня не проблема озадачить Эла Гусмана новым загадочным убийством четверых человек на ближайшие двадцать лет.

– Пожалуйста, – сказал Клей. Эмми разомкнула их объятия и отошла от него. – Мы пойдем в полицию. Мой отец во всем сознается. По крайней мере, ему придется выступить перед большим жюри.

– Каким еще большим жюри? – спросил Стив.

– Тем, которое созывается, если убивают полицейского.

Клей швырнул книгу в лицо Стиву, и молодой коп рефлекторно поднял руку, чтобы защититься.

– Что за…

Стив не бросил ружье, но в момент, когда одной рукой он отбивался от книги, выстрелить не мог. Он вышел из равновесия не больше чем на одну-две секунды, но Клею только это и было нужно. Со скоростью, изумившей присутствующих – а больше всех, наверное, его самого, – Клей вытащил нож из-за пояса и бросился вперед, всадив лезвие через бронежилет прямо в грудь одним верным ударом.

Стив Виллануэве умер с изумлением на лице.

Изумлением от того, что вся его разведка не сработала. Изумлением от того, что бронежилеты спасают только от пуль. Изумлением от того, что все его тщательные планы были сведены к нулю. Он опустился на пол. Еще несколько секунд жизни, но он не нашелся что сказать.

– Клей, достань мой мобильный из рюкзака и набери 911, – сказала Тесс, пока тот стоял, тупо уставившись на мертвеца, растянувшегося у его ног. Сама она продолжала прижимать руку к животу Ворона. – Надеюсь, они придумают, как подъехать сюда на «Скорой». Сейчас бо́льшая часть Бродвея перекрыта.

Клей взял ее рюкзак у Эмми, выудил оттуда мобильный телефон и набрал номер. Когда он повернулся к окну спиной, прикрывая одно ухо, чтобы заглушить шум парада, Эмми стала ходить, как лунатик. Ее голубые глаза уже ничего не выражали. Она переступила через тело Стива, будто его там и не было вовсе, и влезла на подоконник.

Позже Тесс рассуждала, правильно ли она поступила. Не имела ли Эмми Штерн права утолить свое желание умереть? Она была сломлена, и вся королевская конница, и вся королевская рать, и все богатство короля не могли ей помочь. Стоило ли сохранять жизнь, если ее будущее сужалось до двух вариантов – тюрьма или психиатрическая лечебница? Но все эти вопросы пришли позднее, когда у Тесс появилось время для размышлений. В тот момент она, не медля ни секунды, бросилась через всю комнату и обхватила колени Эмми за мгновение до того, как та сорвалась.

Если бы Эмми весила хоть немного меньше, Тесс смогла бы сама затащить ее внутрь. Но она билась, извивалась и кричала, требуя дать ей умереть, царапала Тесс лицо. Клей бросил телефон, подбежал и ухватился за Тесс. И все втроем они упали назад друг на друга, ровно в тот момент, когда мимо проезжал серебристый «Линкольн».

Было слышно, как толпа приветствует благодетеля, подарившего им этот прекрасный день, этот великолепный парад с вкусной едой и хорошей музыкой. Конечно, Гас Штерн махал им в ответ – это знали даже те, кто не смотрел на него в тот момент. Но никто не знал, заметил ли он нескольких зрителей, которые кричали и показывали пальцем наверх, где Эмми и Тесс нависали прямо над ним. Тем вечером в раннем выпуске новостей по Пятому каналу, как позже рассказала миссис Нгуен, передали, что две пьяные женщины выделывали небезопасные фигуры на подоконнике старого здания газеты «Сан». Но, по-видимому, никто не пострадал. Это правда. Так сказал Крис Марру.

Глава 30

Пункт неотложной помощи в окружном госпитале был переполнен типичными пострадавшими во время парада. Дети, наступившие на разбитые бутылки, мужчины, подравшиеся из-за глупых мелочей, из-за которых они всегда и дерутся, беременные женщины, у которых начались роды. Гусман сказал Тесс, что найдет для нее успокоительное, а более уединенного помещения пока не было. Хотя она предпочла бы остаться там, прижимая вату к сгибу руки, откуда медсестра взяла кровь по ее собственному требованию. Она не знала точно, что делают в таких случаях, но Ворону нужна была кровь в большом количестве, и она хотела внести свой вклад.

Гусман уже несколько раз пытался заставить ее выпить содовой или съесть булочку, но она отказывалась. Ей ничего не лезло в горло, хотя желудок сводило от голода. Последнее, что она ела, – это холодные консервированные бобы на завтрак.

– У него ножевое ранение, здесь ему окажут помощь, это же пункт неотложной помощи, – сказал ей Гусман. – Сюда постоянно попадают с ножевыми ранениями.

– Хм, – ответила она и подумала, что неплохо бы Торговой палате включить это в свою брошюру.

– Знаешь ли, я и сам повидал немало ножевых ранений, а твой друг… В общем, если тебя пыряют ножом в живот, это еще не самое страшное. Если у него что-то и задето, то разве что аппендикс, но кому он нужен? Он потерял много крови…

– Ага, мне-то можете не рассказывать, – сказала Тесс. Она пыталась отмыться, но ногти на левой руке до сих пор казались ржавыми. – Он был наполовину пустой к тому времени, как его сюда привезли.

– Будь вы оптимисткой, сказали бы: наполовину полный.

К своему удивлению, Тесс чуть не рассмеялась, однако безрадостный звук, который она издала, получился скорее похожим на всхлип. Она прикусила губу. Что бы ни случилось, ей меньше всего хотелось разрыдаться перед Гусманом.

– Знаете, кажется, до этого мне еще ни разу не приходилось слышать, как вы смеетесь, – проговорил он.

– Я и сейчас не смеялась.

Гусман почесал затылок:

– Да, пожалуй. Что правда, то правда. Мы с вами не очень-то веселились, так ведь?

Он отошел к телефонам в конце коридора. С тех пор как они прибыли в отделение, он только и делал, что бегал к платным автоматам и обратно. «Пытается спасти ситуацию», – подумала Тесс. Пресса была в курсе, что что-то произошло, но никто не знал, что именно. Сотрудники «Cкорой помощи» определили вызов как ранение полицейского, а когда стало известно, что код изменился, в городе всполошились все отделы новостей. По телевизору, вещавшему со стены зала ожидания, передали сообщение, что четыре человека взяты под арест по подозрению в смертельном ножевом ранении полицейского. Гусман объяснил ей, что было проще не давать им конкретной информации. Все должно быть компенсировано в воскресенье утром. А до тех пор пусть ночь в городе пройдет спокойно, пусть поют Би Би Кинг и Этта Джеймс, пусть угощают бесплатными барбекю. Наверное, никто и не заметил, что Гаса Штерна уже не было на троне счастливого королевства.

Гусман, как только прибыл в больницу, сразу же понял, что случилось на самом деле. Тесс была ему за это благодарна.

– Пилар Родригес оказалась бабушкой Стива Виллануэве, – сказала она, и детектив серьезно кивнул, не требуя более подробных объяснений. С другой стороны, он так и не удосужился признать правоту Тесс в причастности Гаса Штерна.

Он отошел от телефонов и опустился рядом с ней на жесткое пластиковое сиденье.

– Под чью задницу делали эти сиденья? Уж точно меня не имели в виду.

– Здесь все равно никто никогда не может как следует расслабиться. Удобные сиденья были бы просто лишними.

– Тоже верно, – сказал Гусман. – Никогда об этом не думал.

«Да заткнись ты уже, – подумала Тесс. – Просто заткнись, и все». У нее в голове тут же раздался голос Стива, произносящий эти же слова.

– Знаешь ли, Стив был хорошим копом, – сказал Гусман, хотя едва ли мог знать, о чем она думала. – Или, во всяком случае, производил такое впечатление. Сейчас я не могу понять, зачем он перешел эту черту? Неужели он пошел в полицию, чтобы отомстить за смерть своей бабушки? Или ему просто выпала такая возможность и он начал отмечать информацию, которую мы собирали по Дардену и Уиксу? Видимо, этого мы уже никогда не узнаем. Но обычно такие вещи происходят постепенно, мелкими шажками. Молодой полицейский вылавливает убийц своей бабушки. Кто бы мог такое предположить? Но в один прекрасный день он отрезает человеку пальцы в заброшенном ресторане и подставляет душевнобольную девушку, чтобы свалить на нее вину за все, что сам натворил.

Тесс показалось, что Гусман собирается извиниться перед ней, но тот умолк и принялся разглядывать бежевые стены.

– Почему вы не можете признать, что я была права? – резко спросила она. – Да, я отчасти заблуждалась, но ведь я дала вам разгадку. Гас Штерн нанял Дардена и Уикса, чтобы убить Фрэнка, а не Лолли и Пилар. Я оказалась достаточно близка.

– Думаете, если бы я вас тогда послушал, ничего этого не случилось? Хотя, может быть, вы и правы.

«Никаких “может быть”», – подумала Тесс.

– Ну, предположим, я вас послушал. Давайте подумаем. Вы указали на Гаса Штерна, но на неверных основаниях и на преступления, которые он не совершал. Помните, вы же думали, что он, помимо прочего, убил и Дардена с Уиксом.

– И все же…

– Подождите. Это ваша замечательная жизнь, Тесс Монаган. Она как в кино. Не окажись вас здесь, все могло бы закончиться даже печальнее, чем мы сейчас имеем. Давайте предположим, что я арестовал Гаса Штерна – и что, вы думаете, я смог бы запереть его в камере на ночь? Как бы не так. Итак, парад начался, и каждый вступает в свою роль. Кроме вас – потому что вы не поехали искать Ворона. И кроме Клея – потому что если не было вас, значит, не было и его. Ворона все так же ранят ножом, потому что Стив Виллануэве не может оставить свидетеля. Эмми прыгает, в Клея стреляют, а Виллануэве получает повышение за то, что проявил себя в критической ситуации. Вы хотели, чтобы так все закончилось?

Тесс разогнула локоть, позволив кусочку ваты упасть на пол, и наклеила лейкопластырь, который дала ей медсестра. После сдачи ее обычно подташнивало, но сегодня вид густой крови, бегущей по трубочке, отрезвил ее.

– И тем не менее вы могли бы ко мне прислушаться.

Гусман кивнул, но он ее не слушал, даже теперь. Его внимание было сконцентрировано на автоматической входной двери отделения неотложной помощи. На крыльце неподвижно стояла Марианна Барретт Коньерс. Двери открывались и закрывались, и им было то видно, то не видно ее. Это напоминало детскую игру «ку-ку». Долорес стояла рядом, все в той же серой униформе, и пыталась убедить свою хозяйку шагнуть вперед. Наконец Марианна вошла внутрь. Долорес осталась на улице.

– А сейчас, – сказал Гусман, – кажется, последний кусочек головоломки станет на свое место.

Марианна выглядела скованной и бледной, как привидение. Тесс не могла не вспомнить Страшилу Рэдли[211], только что выбравшегося из своего дома, чтобы спасти двоих детей, которых он полюбил. Только Страшила был не таким жутким, как Марианна.

– Вы хотели меня видеть, сержант Гусман?

– На самом деле я хотел, чтобы вы пришли сюда и сказали кое-кому спасибо.

– За то, что спасли Эмми? О, я благодарна…

Гусман выставил руку перед собой.

– Хватит этой чепухи. Неужели за двадцать один год нам было ее мало? Конечно, вы можете благодарить Тесс за то, что не дала вашей крестнице отправиться в полет, если хотите. Но мне кажется, вы обязаны ей больше за то, что она наконец поставила точку в деле, в котором вы долгое время являлись главной подозреваемой.

После этих слов на Гусмана устремился изумленный взгляд, но смотрела на него Тесс, а не Марианна. Последняя просто втянула воздух и скорчила гримасу, будто перед ней было что-то противное на вид.

– Все эти годы я задавал вам вопросы, а вы всегда отвечали, что ничего не знаете. Вы все время говорили, что ничего такого не было, что это все дешевые сплетни. Вы скрывали мотив убийства своего мужа двадцать один год. Почему?

– У меня были свои… подозрения, – сухо произнесла Марианна. – Я не из тех, кто повторяет злые и порочные истории.

– Ладно, тогда вот вам мое подозрение. Той ночью вы приехали в «Эспехо Верде». Вы собирались разобраться с вашим мужем за измену с вашей лучшей подругой. Но когда вы там оказались, они уже были не в состоянии говорить, верно?

Марианна отказалась сесть и продолжала стоять перед ними, чинно сложив руки на сумочке, на лице у нее не отражалось никаких эмоций.

– Я пошла туда, чтобы понять, можно ли как-нибудь сделать так, чтобы все наладилось. Лолли быстро надоедали мужчины. Ей бы и Фрэнк надоел. У нее не было причин отбивать его у меня, если она собиралась потом его бросить. Если дело было в деньгах, на которые она собиралась открыть свой ресторан, отдельно от Гаса, я дала бы ей денег и так. Я только не хотела отдавать ей своего мужа. Но когда я пришла, Лолли уже… не было.

– Она была мертва, черт побери! – сказал Гусман. – Вы могли бы хоть раз в жизни назвать вещи своими именами?!

Марианна не пыталась скрывать презрительного отношения к этому человеку. Она могла говорить эфмемизмами, подумала Тесс, но в глубине души была вредной и высокомерной ханжой. Она ставила классовую принадлежность выше расовой и поэтому не могла вынести, что полицейский разговаривает с ней подобным тоном.

– Там было темно, и я споткнулась о тело Лолли, когда вошла. Ее, или Пилар, точно я никогда не знала. Помню, испачкалась в крови, она была у меня на руках и коленях, на костюме. Я пошла на кухню. Именно там я и увидела Фрэнка.

На ее лице появились слезы, размывшие верхний слой макияжа. Но она, казалось, их не замечала.

– Иногда тебе причиняют боль, и ты говоришь: «Да чтоб вы сдохли!» – а потом видишь, что они действительно мертвы. Затем чувствуешь себя виноватой, потому что думаешь, что это случилось из-за твоего желания. Не помню, как долго я стояла там, пока не осознала, что Эмми плачет в маленькой комнатке за кухней. У нее был мокрый подгузник, и я его поменяла. Наверное, тогда и искачкала ее кровью. Она была взволнована и хваталась за меня. Это была всего лишь маленькая девочка, которая осталась одна в темноте и плакала, но никто к ней не шел. Я уложила ее спать и только после этого ушла. Через час я уже переоделась и пошла на вечеринку в доме Гаса. По дороге позвонила в полицию из телефона-автомата и сообщила, что слышала, что в ресторане плачет ребенок.

Тесс сидела и пыталась переварить все услышанное: это Марианна обнаружила тела, это Марианна оставила кровь на Эмми. Маленькая девочка ничего не видела, у нее не было никаких потаенных воспоминаний. Все, что Эмми было известно о крови и смерти, было навеяно ее собственным воображением.

– Мне пригодилась бы эта информация, – сказал Гусман. – Двадцать один год назад, десять лет назад, даже на прошлой неделе – я бы как-нибудь нашел ей применение.

– Но я действитльено ничего не знала. Мне никогда не приходило на ум, что за убийствами стоял Гас. Я всегда полагала, что это было ограбление. А если бы стало известно о Фрэнке и Лолли… ну уж нет.

– Что? – спросил Гусман.

– Люди стали бы говорить об этом.

Тесс потерла глаза, желая, чтобы когда она снова откроет их, Марианна уже исчезла. Ей было хорошо известно, что гордость заставляет людей делать глупые поступки – к примеру, ей самой именно гордость не позволила что-либо предпринять, когда она получила первый конверт от Ворона. Между первой завуалированной просьбой о помощи и ее решением поднять трубку телефона и позвонить его матери прошла целая неделя. Может, начни она искать его сразу, все оказалось бы совсем по-другому? Что бы сейчас с ней было? Что сейчас было бы c ним?

– Мисс Монаган?

– Да-да, – Гусман ответил за нее.

– Он в сознании, но еще очень слаб. Вы можете с ним увидеться. – И предупредительный взгляд на Гусмана. – Но офицерам пока рано с ним разговаривать. И не надо пытаться заставить его заговорить.

Тесс вскочила на ноги, но тут же пожалела об этом. Она сдала кровь, а потом отказалась от булочки, предложенной Гусманом, и теперь от того, что она резко встала, у нее закружилась голова. Она чуть не потеряла сознание, и это вызвало у нее гнев. Последней мыслью было: Ворон пришел в сознание, а она его теряет. В этом была какая-то странная симметрия. Тесс пошатнулась и стала падать на Гусмана, как в том идиотском психологическом упражнении, которое делают, чтобы научиться доверять друг другу. Она упала, твердя себе, что больше не будет такой дурой, доверившейся другому человеку. Разве что за исключением Ворона. «Просто гравитация, – сказала она себе. – Проклятая гравитация, как всегда, со своими штучками». Она беспомощно падала, не в состоянии ничего предпринять. Ничего.

Это было последним, о чем Монаган подумала.

Эпилог

Я всегда его любила.

И просто ждала, когда он тоже поймет, что любит меня. Наконец это случилось – в ночь Коронации, когда меня выбрали принцессой Двора разбитых иллюзий. Хотя, может, название было другим, я не могу помнить все. Но самое важное помню. Я сказала ему прямо перед своим выходом: «Не буду брать тебя за руку». Он не сразу понял. «Что?» – «Не возьму за руку, когда буду делать реверанс. Сама поднимусь. Аплодируют громче, если сделать все самой». Понимаешь, этот реверанс больше напоминает поклон: надо тянуть одну ногу назад и нагибаться так, чтобы почти коснуться лбом пола. А платье такое тяжелое, что в нем трудно даже стоять. Большинству девушек приходилось держаться за руку кавалера, чтоб подняться. А мне не пришлось, ясно? Мне хлопали громче всех, и когда я поднялась, увидела в глазах Клея, что наконец-то стала и его принцессой.

Потом была вечеринка в доме Магуайров в Монте-Висте. Мы знали это место, играли там детьми. Огромный двор, множество секретных мест, куда обычно не заглядывают женщины на высоких каблуках и мужчины в лакированных туфлях. Выдалась дождливая неделя, земля была мягкая. Я сняла туфли, взяла его за руку и повела в один из потаенных уголков, где дети Магуайров любили строить крепости, скрывшись за пеканами и тополями. Там я его и поцеловала. Он сначала испугался, но потом уже не хотел останавливаться. Какая-то олдовая группа играла «Все внимание – тебе»[212]. Мне хватило бы и поцелуя. Но я сняла платье – не платье принцессы, а уже обычное, от «Нейман Маркус», – и повесила его на дерево. «Что ты делаешь?», – спросил он. «Если не снимем одежду, она испачкается», – ответила я. У него до этого была только одна девушка – тупоголовая ботанша. Она не в счет. И мои парни тоже уже не считались. Теперь у меня был он. Я знала, что ему больше никого не захочется, кроме меня. Потом нужно было просто ждать, чтобы он подошел по собственной воле. Два дня спустя так и случилось. Он явился ко мне в комнату среди ночи, но не посмел заниматься со мной любовью в доме, где нас мог услышать Гас. Поэтому мы пошли в гараж и залезли в старый «Линкольн», как два подростка, которым некуда идти. Вообще-то, мы и были подростками, которым некуда идти.

Когда мы иссякли, уже светало. У меня порвалось ожерелье, и мы собирали бусинки по всему салону и смеялись, гадая, что подумал бы Гас, найди он хоть одну. Тогда Клей и спросил меня: «Ты когда-нибудь завтракала в Аламо?»

Самый счастливый момент в моей жизни. Люди постоянно так говорят, но никогда – серьезно. Они просто не могут знать. Я – знаю. Мне двадцать три, и мир вознамерился сохранить мне жизнь, несмотря на то, что самый счастливый ее момент минул шесть лет назад, когда Клей пригласил меня на завтрак.

Я прошу прощения за боль, которую причинила, за весь ущерб, который нанесла. Не прошу только у Дардена и Уикса, единственных, кто заслуженно понес наказание. И то это произошло лишь после того, как я легла под них, позволив им войти в меня и истощив их силы, чтобы они уснули, и Стив смог взять их и сделать то, что должен был. Прошу прощения за то, что едва не забрала у тебя любимого. Я никогда не хотела этого делать. Послала тебе письмо в надежде, что ты сможешь его спасти. Я не думала, что это затянется, что Стив будет так настойчив, стараясь избавиться от него, что Ворон так решительно буде