Book: Убийство на дуэли



Убийство на дуэли

Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com

Все книги автора

Эта же книга в других форматах


Приятного чтения!




А. Бакунин

Убийство на дуэли


Убийство на дуэли

Дедуктивно-иронический, историко-познавательный, аналитическо-приключенческий, логико-перспективный, литературно-повествовательный детективный роман


NB см. прим. на стр. 299 (№ 46)

УБИЙСТВО НА ДУЭЛИ

(Таинственная пуля)

Глава первая

УТРО. ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК

Как пляски и песни цыган могут помешать созданию гениальных трудов. — Проблемы нашего бедного солнца и нашей несчастной планеты. — Межзвездные аэропланы. — Чьи часы вернее. — Наконец-то звонок. — Что больше всего на свете любил Бакунин. — Убит двумя пулями.

Рано утром, проклиная всех астрономов и в особенности Коперника[1], я сидел в одном из кабинетов Бакунина. Вчера вечером Бакунин явился домой навеселе, с цыганами. Пляски и песни продолжались за полночь. А когда Василию удалось выдворить цыган, он обнаружил своего барина безнадежно спящим. Ни о какой работе не могло быть и речи. Причитания Василия о недописанных главах гениальных трудов Бакунина вперемежку с проклятиями в адрес цыган, цыганок, романсов и всех петербургских ресторанов стихли только к часу ночи.

Каждый раз после таких загулов Бакунин просыпался в шесть часов утра, а поскольку в это время все в доме спали и только я, как всегда, уже был на ногах, он затаскивал меня в свой кабинет и начинал рассказывать о том, что скоро, спустя всего лишь шесть миллиардов лет, наше бедное Солнце погаснет и всему населению несчастной планеты Земля придется отправиться на поиски приюта в, может быть, самые отдаленные уголки вселенной. Будут построены огромные герметические аэропланы с ракетными двигателями, сконструированными по наброскам Бакунина чудаком Циолковским (о нем теперь можно прочесть в любой энциклопедии). В эти воздушные Ноевы ковчеги кроме самих людей загрузят все, без чего не обойтись на новом месте жительства. И в первую очередь гениальные труды Бакунина, включая картотеку типов преступников, которую он закончит в самое ближайшее время.

Я выслушивал это в тысячный раз. Согласитесь, как бы ни была увлекательна перспектива путешествия на межзвездных аэропланах, сил внимать рассказу об этом не в десятый, а в тысячный раз не нашлось бы даже у самых страстных поклонников входящих в моду авиаплаваний, ну, например, у Нестерова[2] и Уточкина[3] или Сикорского[4], с которыми, кстати, Бакунин был на дружеской ноге. Но я сидел и слушал, потому что мне во что бы то ни стало был нужен сюжет для детективного романа в духе Конан Дойла, добыть его я мог только у Бакунина — и даже у него я не мог получить его вот уже полгода.

Как всегда неожиданно, раздались бой, звон и множество других звуков, издаваемых несметным количеством часов всех видов, находившихся в кабинете Бакунина и в трех его же кабинетах, расположенных по соседству с тем, в котором сидели мы. Весь этот оркестр напомнил о том, что наступило восемь часов утра.

Впрочем, вопрос был спорный, потому что ровно через семь минут это же время должны были пробить в полном и гордом одиночестве огромные старинные напольные часы на втором этаже в комнате Карла Ивановича Лемке.

Часы эти на семь минут отставали от всех прочих часов Петербурга и Москвы — так, по крайней мере, считали многие, кому приходилось участвовать в спорах по этому поводу. Что касается Бакунина, то в подобных дискуссиях он всегда становился на сторону Карла Ивановича, утверждавшего, что правильное время показывают именно его часы, а все остальные просто спешат.

Точка зрения Бакунина в этом случае определялась, во-первых, тем, что он всегда и во всем поддерживал Карла Ивановича, своего старого покровителя и соратника, в силу твердости характера рассорившегося с начальством, из гордости не ставшего хлопотать о пенсии и доживавшего век у Бакунина на правах умудренного жизнью наставника: во-вторых, хотя Карл Иванович и объявлял себя — часто с некоторой горячностью — истинно русским человеком и без сомнения таковым являлся, но всем, кто его хорошо знал, в том числе и Бакунину, он казался самым настоящим немцем, с присущей немцам аккуратностью и точностью в разного рода измерениях; в-третьих, его правота подтверждалась многими серьезными аргументами и вычислениями научного характера, о которых я уже и не упомню[5].

И вот когда, провозглашая восемь часов, прозвенели, пропели, пробили часы в кабинетах Бакунина, но еще не ударили семь минут спустя главные часы в комнате Карла Ивановича, тогда-то раздался телефонный звонок. Конечно же, в ту минуту мне и в голову не пришло, что это тот самый звонок, которого мне следовало ждать минувшие полгода. Отвлеченный рассказами Бакунина и мыслями о возможном переселении в самые далекие края и местности вселенной, я даже не обратил бы на него внимания, если бы не желание полюбоваться на Бакунина, разговаривающего по телефону.

Нужно сказать, что беседовать по телефону Бакунин любил больше всего на свете. Хотя, переписывая во второй раз свои записки[6], я подумал, что из всего, чем Бакунин занимался, невозможно найти что-нибудь такое, чему нельзя было бы предпослать то же утверждение.

Ничуть не опасаясь ошибиться, можно уверенно сказать, что больше всего на свете Бакунин любил пить шампанское, водку и всевозможные вина, закусывать все это жареным поросенком с хреном[7] и всякими другими яствами, спать до обеда, мчаться на тройке, вырывая вожжи у своего знаменитого чудо-кучера, спорить и разглагольствовать по любому поводу и без повода, заводить романы как с роковыми женщинами, так и с тихими, томными красавицами — не буду продолжать, иначе этим перечнем мне придется заполнить все мои записки, страниц эдак на триста двадцать.

Проще сказать, что все на свете Бакунин любил больше всего на свете. Но особенно любил он разговаривать по телефону. Общение с собеседником, которого он не видел перед собой, казалось ему чудом. И потому он жестикулировал и за себя и за собеседника, его жесты и мимика в течение десятиминутного телефонного разговора являли такую гамму, такую симфонию чувств, которая по суммарной энергии равнялась суммарной эмоциональной энергии трех знаменитых пьес русской сцены[8].

Картинно подбоченясь, Бакунин снял трубку. Все заботы, связанные с угасанием вечного светила, тут же улетучились. В глазах его загорелась надежда, в трубке раздался мужской голос — надежда тут же угасла, но явилось любопытство, сменившееся радостью узнавания:

— Ба, Аркадий Павлович, — весело перебил он звонившего. — Как убит? — удивленно, ошарашенно воскликнул он еще через секунду. — Террористы? По всем правилам?.. Две пули… Но как же… Конечно, братец, немедленно приезжай… Ах, да, — он смутился. — Погоди, сейчас, сейчас.

Бакунин положил телефонную трубку на рычаг аппарата, и в то же мгновение закончился спектакль телефонного разговора — калейдоскоп разнообразнейшей мимики исчез, выражение тяжелой утраты отразилось на его вдруг замершем, окаменевшем лице.

— Убит князь Алексей Андреевич Голицын, — тихо сказал Бакунин.

— Террористами? — почти шепотом, не столько вопросительно, сколько утвердительно спросил я, не менее Бакунина потрясенный известием.

— Возможно. Но скорее всего нет, — задумчиво ответил Бакунин. — Убит во время дуэли…

— То есть убит на дуэли? — удивился я.

— Не убит на дуэли, а убит во время дуэли, — пояснил Бакунин. — Убит злоумышленником. Убит в тот самый момент, когда стрелялся с членом Государственной думы Толзеевым. Убит двумя пулями. Точнее, одной ранен, второй убит — полагаю, террористы бы до такого не додумались… — Бакунин умолк и тут же спохватился: — Пристав звонил из аптеки на углу — он, наверное, уже у двери… — Выражение лица Бакунина изменилось на просящее, даже заискивающее. — Князь, голубчик, ты бы впустил его…

— А Василий? — я отрицательно покачал головой.

— Ну, князь, душа моя, — в глазах Бакунина было столько мольбы, что я едва нашел в себе силы в последнюю секунду отказать ему в просьбе.

— Помилуйте, Антон Игнатьевич, — что угодно, но Василий…

— Да он и слова не скажет, — наигранно-беспечно начал Бакунин, но, прочитав на моем лице твердую решимость, умолк и сокрушенно вздохнул, поднялся из-за стола и, уже совсем лишившись надежды уговорить меня, как опытнейший интриган и сердцеед, не преминул использовать последнюю уловку. — А ведь я, князь, затруднился бы найти такую просьбу, в которой смог бы отказать тебе…

К тому времени я прожил подле Бакунина уже почти полгода и потому не попался на этот элементарный, но очень действенный для наивного и простодушного человека крючок.

— Антон Игнатьевич, вы — великий сыщик и гений, обласканный императорами. Перед вами, можно сказать, дрожат министерства. У вас связи, возможности и власть. Вы хозяин в собственном доме. Вас знает публика и — не побоюсь такого заявления — вся Россия. А я? Безвестный литератор, автор превратно понятой небольшой повести. Без гроша в кармане, без собственного угла. Кому ж из нас двоих рисковать головой?

— Экий ты, братец, иронист, — добродушно, отбросив всякие намерения укрыться за моей спиной, произнес Бакунин.

Он обошел вокруг стола, приятельски полуобнял меня правой рукой, похлопал по плечу, потом приосанился и сказал:

— Не будь я вчера так увлечен и не привези я домой цыган… Ну да ладно. — Бакунин подошел к двери кабинета, остановился, еще раз приосанился и вышел, и как раз вовремя — внизу уже зазвенел колокольчик входной двери — это пристав сыскной части города Петербурга Аркадий Павлович Полуяров молотил бронзовой треуголкой по обнаженной голове императора всех французов[9].

Глава вторая

КТО В ДОМЕ ХОЗЯИН?

Пять способов переносить иго власти. — Где находится центр мира и в чем заключается правильный миропорядок. — Отношение к иностранцам. — Исчезновение телефонных аппаратов. — Способ смягчить самого сурового тирана. — Память о Наполеоне.

Разговор, только что состоявшийся между мной и Бакуниным, и вся сцена требуют некоторого пояснения. Василий, о котором шла речь, — слуга Бакунина. Несмотря на свою молодость — а он был моложе Бакунина лет на десять, — Василий держал в руках и барина и дом. Все, жившие в доме, несли иго власти Василия, каждый по-своему. Бакунин и привратник, он же швейцар Никифор, беспрекословно подчинялись. Горничная Настя боготворила и настойчиво добивалась выйти за него замуж. Дядя и воспитатель Бакунина Петр Петрович Черемисов пытался иногда воевать с Василием, но неизменно проигрывал и мелкие стычки и крупные сражения. Акакий Акинфович Акундинов, помощник Бакунина по сыскному делу, льстил и заискивал, но часто язвил и не упускал случая строить разные каверзы — за что частенько ему приходилось терпеть немилость Василия. Карл Иванович Лемке и я были в лучшем положении. Карл Иванович в силу своего — как считал Василий — иностранного происхождения. Парадокс, но Василий, не только не любивший иностранцев и снисходительно презиравший их, а собственно немцев державший за кухонных тараканов, поналезших к нам невесть откуда, уважительно относился к конкретным, отдельно взятым иноземцам. Мне же он делал легкое снисхождение за княжеский титул.

Василий не отделял себя от своего барина, а из всех людей — и живущих ныне, и живших в прежние века — равными ему считал только императора, то есть царя-батюшку, ученого Менделеева, с которым Бакунин одно время был близок и который непонятно каким образом произвел на Василия сильное впечатление, а кроме того Пушкина, это при том, что стихов ни Пушкина, ни кого-либо еще Василий не читал. На весь остальной род людской Василий взирал свысока и ни с кем не церемонился.

По представлению Василия, центром мира был кабинет его барина (любой из четырех кабинетов Бакунина). А правильный миропорядок заключался в том, чтобы барин сидел в кабинете за столом и работал. «На то он и барин, чтобы работать», — часто говорил Василий, понимая под работой писание различных сочинений и трудов, чем Бакунин и занимался между расследованиями убийств и загулами с цыганами. Всех, кто нарушал этот миропорядок или способствовал таковому нарушению, Василий причислял к врагам человечества и почитал чем-то вроде исчадия ада. Когда же миропорядок нарушал сам барин, то доставалось и барину. Весь дом и все знакомые Бакунина да и сам Бакунин трепетали перед всесильным Василием, который своими придирками мог извести кого хочешь.

Такое его безграничное всевластие и влияние на Бакунина на первый взгляд может показаться даже странным. Но только на первый взгляд. На самом деле именно таковы взаимоотношения настоящего барина и настоящего слуги. Мудрый Карл Иванович несомненно привел бы по этому поводу одну из русских пословиц: «Жалует царь, да не пускает псарь».

Но в силу своей мудрости Карл Иванович никогда не приводил этой пословицы. И потому что слово «псарь», имеющее оскорбительный опенок, не подходило в данном случае, и потому что Карл Иванович глубоко уважал Василия, как человека, занимавшего в доме весьма важное место. Кроме того, в годы беспечной (а порой и беспутной) молодости Бакунина Василий сыграл в его жизни особую роль. Те далекие события, можно сказать, определили судьбу Бакунина, спасли для человечества и в конечном счете сделали его тем, чем он и стал, — знаменитым явлением русского Ренессанса начала двадцатого века. Но об этих необычных событиях биографии Бакунина и Василия я расскажу как-нибудь позже.

Появление у Бакунина пристава Полуярова также требует пояснения. Бакунин сотни раз выручал его из, казалось бы, безвыходного положения, и пристав верил в него как в ниспосланного свыше спасителя. Бакунин не отказывал ему нив каких просьбах и в силу своего характера и увлеченности помогал в любых мелочах. А уж когда случались серьезные преступления, Бакунин как будто брал под свое начало департамент уголовного сыска. Конечно же, работа над гениальными сочинениями, над которыми он корпел под пристальным присмотром Василия, в этом случае замедлялась или вовсе приостанавливалась.

Именно поэтому Василий не переносил присутствия Полуярова и в конце концов запретил привратнику и швейцару Никифору впускать пристава в дом. Никакие приказы и угрозы добродушного Бакунина не действовали. Справедливо полагая, что жизнь его зависит в первую очередь от Василия и только во вторую очередь от барина, и по житейскому опыту зная, что до барина далеко, а Василий всегда рядом, Никифор общался с Полуяровым только посредством трех слов: «Барина нет дома» или двух: «Пускать не велено».

Пристав прекрасно понимал свое положение. Он сократил число визитов, но одолевал с помощью телефона. В результате из четырех телефонных аппаратов, установленных в каждом кабинете Бакунина, остался только один — в кабинете, предназначенном для сыскной работы. Бакунин пытался протестовать — но в ответ Василий перечислил недописанные главы, непроработанные источники, и барину пришлось уступить.

Когда же возникала крайняя необходимость, Полуяров все-таки приезжал, звонил из аптеки, расположенной за углом, и Бакунин впускал его в дом, после чего Василий полдня дулся на барина — прекрасно зная, что Бакунин не выносит мрачного настроения своего верного, но деспотичного Личарды. Провинившемуся со вчерашнего вечера Бакунину не хотелось усугублять положение. Но я отказался помочь ему — попади я в немилость к Василию, у меня не было бы возможности исправить положение.

Бакунин же мог в срочном порядке закончить несколько глав своих очередных трактатов и тем самым вернуть в дом мир, порядок и благоденствие. Кроме того, в крайнем случае у Бакунина имелись и другие рычаги влияния. Стоило ему завести разговор о возможной женитьбе Василия на горничной Насте, как Василий готов был пойти на любые уступки в обмен на прекращение таких разговоров. Василий хорошо знал, что рано или поздно он женится на горничной, но прилагал все усилия, чтобы отсрочить это событие, так как подозревал, что женитьба пошатнет его положение в доме, ему казалось, что в этом случае какая-то часть его ничем не ограниченной власти неизбежно перейдет к жене.

Что же касается императора всех французов, то есть Наполеона Бонапарта, упомянутого мною в связи со звоном дверного колокольчика, то дело в том, что именно так был устроен старинный дверной колокольчик в доме Бакунина. Он представлял литую бронзовую фигурку Наполеона в треуголке. Чтобы позвонить, нужно было снять треуголку и постучать ею по голове великого полководца, так надолго оставившего о себе память в России[10], — фигурка крепилась на пружинистой стальной пластинке, к которой привязывали шнурок колокольчика, отзывавшегося в доме веселым трезвоном после каждого удара по голове императора.



Глава третья

ПУЛЯ В ЛОБ

Кто кому покровительствует. — Лучший в мире стенографист. — Идеал мужской красоты по мнению собственной жены. — Невозможно предвидеть судьбу. — Роман — это совсем другое дело! — Ровнехонько посередине. — Как рождаются умозаключения.

Дверной колокольчик звякнул и умолк — Бакунин впустил Полуярова в прихожую и через две минуты уже вводил его в кабинет. По лицу Бакунина я понял, что им удалось проскользнуть не попавшись на глаза Василию. Я поднялся навстречу гостю.

— Аркадий Павлович, голубчик, познакомься: князь Николай Николаевич Захаров — Полуяров Аркадий Павлович, глава сыскной полиции, можно сказать, соратник и в некотором роде покровитель, — представил Бакунин пристава.

Полуяров щелкнул каблуками и слегка наклонил голову, изображая официальное, но в то же время дружеское приветствие — титул князя произвел свое обычное действие. Я ответил вежливым поклоном.

— Антон Игнатьевич шутит, называя меня покровителем, — мягким баритоном сказал Полуяров, — на самом деле мой покровитель он, я ведь только числюсь руководителем сыскной полиции или, если можно так выразиться, руковожу ею повседневно, тяну воз рутинной работы. Но как только возникает серьезная ситуация, командует всеми нами Антон Игнатьевич, и я, и все мои подчиненные счастливы находиться под его началом, — Полуяров подобострастно улыбнулся Бакунину.

— Душа моя, ты преувеличиваешь, — ответил Бакунин, жестом приглашая нас садиться к столу, а сам расположился в своем кресле.

В каждом из четырех кабинетов Бакунина стояли четыре таких кресла. Собственно, это были не кресла, а полужесткие диванчики. Бакунин любил работать лежа — особенно когда он мыслил, философствовал или диктовал стенографистке, точнее стенографисту, а еще точнее Василию, который после нескольких романов Бакунина с молоденькими стенографистками, сорвавшими работу над очередными главами фундаментальных трудов барина, к удивлению всех домашних, овладел искусством стенографии и вот уже несколько лет стенографировал сам.

Конечно же, мне следовало бы подробнее рассказать о Василии, явлении не менее поразительном и уникальном, чем его барин, но я сделаю это несколько позже, тем более что непосредственного участия в расследованиях Василий почти никогда не принимал, если не брать во внимание некоторые его подсказки и советы чисто психологического свойства, которые обычно проистекали из его хорошего знания повседневной жизни, природного ума, наблюдательности и некой особой проницательности[11].

Полуяров был представительным мужчиной лет сорока пяти, а может и пятидесяти, выше среднего роста, хорошо сложен, хотя уже чуть-чуть начинал полнеть. Впрочем, мундир немного скрывал полноту. Лицо его отличалось правильными, классическими чертами. Мягкие каштановые волосы, серые внимательные глаза, открытый умный лоб, крупный римский нос, тонкие губы. Он не носил ни усов, ни бакенбардов, бреясь на европейский манер.

Жены таких мужей считают их идеалом мужской красоты, несмотря на отсутствие огненного взгляда и чего-то демонического. Главным в облике Полуярова были осторожность, основательность и какая-то домашность. В житейской табели о рангах такие офицеры стоят значительно выше «служак», но тем не менее никогда не поднимаются выше полковников, а если поднимаются, то только в виде исключения, чтобы подтвердить тем самым правило.

Спустя многие годы, перед второй немецкой войной, я встретил Полуярова в Париже. Он служил официантом в одном из ресторанов. Ему не удалось вывезти семью, жена его и две дочери умерли в Москве, куда они уехали из Петербурга к тетке, третья, старшая дочь осталась жива и впоследствии была актрисой — она играла в Малом театре, но особых успехов не достигла. Он каким-то образом достал несколько театральных программок — фамилия дочери не изменилась, а может, она использовала красивую девичью фамилию как театральный псевдоним. Денежное положение Бакунина к тому времени не позволяло оказать Полуярову существенную помощь, но участие и та небольшая сумма, которую я передал ему от Бакунина (сам Бакунин тогда уже жил в Лондоне), растрогали старика до слез.

А в тот день, когда мы впервые встретились в залитом ярким, холодным утренним солнцем кабинете Бакунина, никому из нас и в голову не могло прийти, что всем нам придется заканчивать жизнь на чужбине. Но я отвлекся. Вернемся же в тот осенний день.

Когда мы уселись за стол, Бакунин вопросительно-ожидающе посмотрел на Полуярова, Полуяров смущенно бросил взгляд на меня и, словно извиняясь, опять повернул голову к Бакунину. Бакунин все понял и ответил на незаданный вопрос пристава:

— Князь будет вести расследование вместе со мной. Видишь ли, он литератор, и ему нужно написать…

Полуяров испуганно поднял руки.

— Антон Игнатьевич! Я глубоко уважаю князя, поверь, я искренне говорю это, я с первого взгляда готов довериться. — Полуяров повернулся ко мне. — Прошу простить меня, ради всего святого, прошу вас, но это такое дело, честное слово, я ума не приложу, как быть… Но только не газеты. Ведь пока никто не знает… Конечно же, все узнают, но умоляю, не сегодня…

— Погоди, — перебил Бакунин, — ты не так понял. Князь не пишет в газеты. Князь хочет писать романы. В духе Конан Дойла.

Последнюю фразу Бакунин произнес подчеркнуто значительно и сделал паузу. Полуяров, казалось, весь превратился во внимание.

— А это, братец ты мой, совершенно другое дело, — наставительно продолжил Бакунин. — Здесь, братец ты мой, все в возвышенных образах. И потом — роман не пишется быстро. Князь явит нам свое творение, может быть, через годы, ну, может быть, через год или полгода — никак не раньше. Однако, — Бакунин снова сделал длительную паузу, поднял вверх указательный палец и, убедившись, что его слова произвели на пристава впечатление, продолжил: — Однако для создания художественной материи нужна материя реальная. В особенности если речь идет о романах в духе Конан Дойла. Поэтому князь должен вникнуть во все тонкости и детали нашего дела. И тут уж я — первейший слуга князя. И надеюсь, ты, Аркадий Павлович, не откажешь нам в содействии.

— С дорогой душой, с дорогой душой, — воскликнул Полуяров.

На лице его было написано желание отдать в первую очередь Бакунину, а вместе с ним и мне, все, что только потребуется, вплоть до последней рубахи.

— Однако же, господа, к делу, — вдруг строго сказал Бакунин.

Полуяров смутился. Признаться, и мне тоже стало как-то неловко. Вся сцена нашего знакомства показалась мне как будто неуместной в связи с тем, что произошло, то есть с тем сообщением, которое привез пристав.

— Ей-богу, до сих пор не могу поверить во все это, — начал свой рассказ пристав. — Князь Голицын — государственный муж, князь не занимал никаких постов, но все, кто в курсе, так сказать, высшего положения вещей, прекрасно знают, что именно он после гибели Петра Аркадьевича Столыпина стоял у руля державы — и он делает вызов — кому? — Толзееву, ничтожнейшему смутьяну, никчемному человеку. Но это только немногие обстоятельства, стечение случайностей. Ведь если бы Толзеев убил на дуэли князя Голицына — чего быть не могло, — но если бы вдруг это произошло — так значит, роковые судьбы, планида! Что можно противопоставить судьбе? — Задав этот риторический вопрос, Полуяров перевел дух и на несколько секунд умолк, потрясенный силою своих слов.

— Да, брат, судьба такая штука, — согласился с ним Бакунин.

— Но князь Голицын убит. Убит на глазах секундантов, убит непонятно как.

— Князь сделал свой выстрел? — спросил Бакунин.

— Нет, князь не успел выстрелить. Стрелялись без права первого выстрела, на тридцати шагах, сходились по команде. Толзеев первым подошел к барьеру и сделал свой выстрел. У обоих были револьверы. Князь упал. Оказалось — убит двумя пулями. Одна попала прямо в лоб. Вторая раздробила ключицу.

— Кто же сделал второй выстрел? — спросил я.

— Второго выстрела не было, — развел руками пристав.

— То есть его никто не слышал, — уточнил Бакунин. — Где стрелялись?

— На Касьяновом лугу, в версте от заставы по Трамовой дороге[12], недалеко от Иванова села.

— Когда?

— Позавчера, сразу после полудня.

— Позавчера? — удивленно вскинул брови Бакунин. — Так что же…

— Ах, Антон Игнатьевич! На ту беду я был в отъезде. Сам только-только все узнал.

— Секунданты допрошены?

— Допрошены.

— И что же?

— Они и сами никак не могут уразуметь, что произошло.

— И второго выстрела они не слышали?

— Ни один.

— Так-так… — задумчиво произнес Бакунин. — А что этот выстрел… Куда попала пуля?

— Прямо в лоб.

— И все-таки, к какому виску ближе — к левому или к правому?

— Ровнехонько посередине. Хоть линейкой вымеряй.

— Непростой выстрел, — подвел итог Бакунин.

— Как такое могло произойти, ума не приложу. Тут нужно, чтобы вы, Антон Игнатьевич, сделали умозаключение. Ведь я готов служить и служу верой и правдой. Меня в отсутствии старания и прилежания никто не упрекнет. Но как доходит дело до умозаключений — тут ну никак. Ведь каждый пользу отечеству приносит тем, чем может. Я — рвением и старанием. И уж вы, Антон Игнатьевич, постарайтесь. Без ваших умозаключений не обойтись.

— Умозаключения, братец мой, родятся из фактов, — назидательно сказал Бакунин. — Умозаключения подобны вершине египетской пирамиды — вершине, возвышаемой на горе фактов. После завтрака я приеду к вам. Пули достали?

— Пули у меня.

— Обе револьверные?

— Револьверные.

— М-да… Револьвер дальше ста метров не бьет. А за сто метров услышишь любой выстрел…

— Так оно и есть, — подтвердил Полуяров, — только второго выстрела никто не слышал.

Неожиданно дверь кабинета раскрылась и вошел дядюшка Бакунина — Петр Петрович Черемисов. (Дядюшкой его только называли, на самом деле он был не дядей, а воспитателем Бакунина — его историю я изложу несколько позже.) Петру Петровичу было за семьдесят. Худощавый, среднего роста, с характерным лицом — клочки косматых бровей, быстрые глаза, испускающие взгляды-иголки, недовольно поджатые губы и всегда язвительное, желчное общее выражение.

Войдя, дядюшка развел руками и театрально поклонился, хотел сказать что-то язвительное — как потом выяснилось, по поводу того, что Василий не стал звать всех к завтраку Но, увидев пристава, дядюшка тут же обернулся к нему:

— А, Аркадий Павлович! Неужто опять приключилось что-то необычайное? Никак злоумышленники украли бриллианты великих княжон? А как же вам удалось проникнуть тайно в сию обитель, минуя Василия…

Бакунин подошел к дядюшке.

— Дядюшка, убит князь Алексей Андреевич Голицын…

— Вот как… — Сообщение на секунду лишило Петра Петровича дара речи и — минут на десять, но никак не больше — язвительности и театральности, которую Акакий Акинфович называл — впрочем, без тени осуждения, только за глаза — балаганностью.

Глава четвертая

СВИТА КОРОЛЯ

Отличие завтрака от обеда. — Что можно перенять у англичан, с небольшими оговорками. — Оспорить можно все. — Может ли лошадь из упрямства есть сено и овес. — Правильно ли Волга впадает в Каспийское море. — Хитроумные уловки.

Через полчаса пристав уехал, а все обитатели бакунинского дома собрались в столовой. Часы показывали четверть одиннадцатого. Конечно же, на часах Карла Ивановича было ровно на семь минут меньше. Завтрак у нас больше походил на обед, единственным отличием было то, что не подавали суп. Обычно съедали по два, по три блюда. Дядюшка выпивал рюмку коньяка, так как считал его действие лечебным.

Акакий Акинфович, которого по виду трудно было причислить к любителям плотно поесть, в дополнение ко всему съедал еще и тарелку овсяной каши вприкуску с осетриной. Обычай этот имел давнюю историю.

В годы молодости Бакунина и сам он, и Акакий Акинфович увлеклись чтением Конан Дойла и дело дошло до прямого подражания известному литературному герою. Бакунин научился часами играть на скрипке — что у него неплохо получалось, ходил в цирк к какому-то французу на уроки бокса и даже пробовал курить трубку.

Несмотря на молчаливое неодобрение Карла Ивановича и насмешки дядюшки, длилось это довольно долго.

Акакий Акинфович, не имевший музыкального слуха, избегавший бокса, как и любой другой драки, и не переносивший табака, англизировался с помощью овсяной каши. Несколько месяцев он стоически ел овсянку, поражаясь, как это такие вроде бы и неглупые люди, как англичане, могут питаться лошадиным кормом, и не реагировал на советы дядюшки ввести в свой рацион сено.

В конце концов Акакий Акинфович приловчился заедать овсяную кашу осетриной[13], и это ему так понравилось, что вошло в привычку и потребность. Бакунин сначала бросил уроки бокса, сломав невзначай челюсть своему учителю-французу, а потом как-то незаметно забросил и скрипку, и трубку, и овсяную кашу, которую он тоже пытался распробовать.

А Акакий Акинфович остался верен приобретенной привычке. Кроме того, частенько за завтраком в дополнение ко всем блюдам съедал он и тарелку блинов — правда, разделяя ее с Бакуниным, который до блинов охотником не был, но, видя, с каким аппетитом ест Акакий Акинфоиич, часто присоединялся к нему.

К завтраку все, кроме дядюшки, переодевались. Дядюшка сидел за столом в халате — отчасти в пику Карлу Ивановичу, который одевался так тщательно, словно собирался на прием к губернатору.

Блюда подавали горничная Настя и Василий. Василий, не ставший всех звать к завтраку, был хмур и недоволен. Его «надутость» угнетала Бакунина. Карл Иванович не замечал ее. Дядюшке она поднимала настроение. Акакий Акинфович тоже радовался плохому настроению Василия — но тайно.

Завтракали мы в самое разное время. Иногда завтрака не было вовсе — и тогда обходились чаем вприкуску с чем-либо посущественнее, обычно бутербродами с ветчиной. Карл Иванович часто высказывал мысль о том, что завтракать следовало бы в одно и то же, раз и навсегда заведенное время, и даже называл это время — восемь часов. Но быстротекущие и часто непредсказуемые и непредвидимые события и разные обстоятельства постоянно мешали завести такой порядок, и за долгие годы жизни с Бакуниным Карл Иванович смирился с этим — смирился практически, но не в принципе и время от времени продолжал высказывать свое мнение на сей счет.

За столом обычно обсуждались все вопросы — от проблем переселения на другие планеты в связи с угасанием Солнца до погоды. Если Бакунин вел очередное расследование, то завтрак превращался в рабочее совещание, на котором выдвигались и обсуждались планы и так называемые версии — то есть предполагаемые варианты расследуемого преступления.

Здесь же, в ходе рассуждений и споров, рождались и знаменитые умозаключения Бакунина, определявшие и раскрывавшие убийцу или злоумышленника. Позднее я пришел к выводу, что умозаключения Бакунина рождались каким-то другим образом и совсем не в ходе рассуждений и споров. Как они рождались, я так и не понял. А что касается обсуждений во время завтрака, то, как я решил впоследствии, они были чем-то вроде репетиций и пробных вариантов.

Обсуждения обычно сводились к спору между Бакуниным и дядюшкой. Карл Иванович и Акакий Акинфович держались в этих спорах нейтралитета, хотя в общем-то поддерживали Бакунина. Дядюшка спорил отчаянно. В этом отношении дядюшка был уникальным человеком. Казалось, да, впрочем, не казалось, а именно так и было — он мог оспорить все, что угодно.

Стоило при нем сделать заключение или вывод о том, например, что Волга впадает в Каспийское море, он тут же доказывал, что великая русская река никоим образом не впадает в это море, а если его удавалось припереть точными сведениями и фактами, он тут же начинал утверждать, что Волга совершенно неправильно впадает в Каспийское море и что ей следовало бы течь в совершенно другом направлении и впадать в какое угодно море, но только не в Каспийское.

Когда же исходный тезис был несколько шире и давал возможность большего маневра, победить дядюшку было совершенно невозможно. Если, к примеру, речь заходила о том, что лошади едят сено и овес, он с блеском доказывал, что лошади в основном едят сочную траву, которую нельзя называть сеном, а также зерновую рожь и пшеницу, а также все, что угодно, но кроме сена и овса, которые вообще несъедобны. Угроза доставить в столовую лошадь и продемонстрировать, как она съест охапку сена и меру овса, не пугала дядюшку — он утверждал, что если лошадь и съест этот несъедобный для нее корм, то исключительно из глупого упрямства и желания опровергнуть мнение дядюшки.

Бакунин, обладая от природы ловким и сообразительным умом, в спорах с дядюшкой иногда начинал с опровержения того тезиса, который собирался отстаивать. Дядюшка, введенный в заблуждение таким коварным способом, тут же брал противную сторону, камня на камне не оставляя от опровержений Бакунина и приводя самые веские аргументы в защиту того, что, собственно, и собирался доказывать Бакунин. Когда Бакунин применил этот прием первый раз, дядюшка на полчаса лишился дара речи и тем самым единственный раз в жизни проиграл спор. Но когда ситуация повторилась, дядюшка не растерялся. «А, так ты нарочно наоборот», — воскликнул он и тут же опроверг свои же доводы.



Глава пятая

СЛОВО В ПОЛЬЗУ СТРАСТЕЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ

Чем не должен заниматься сыщик. — Дела политические и дела человеческие. — У кого больше философического опыта. — Чем легче управлять: паровозом, аэропланом или Россией. — Судьба человека. — Террористы. — Всепобеждающая сила лести.

Когда все уселись за стол, Бакунин сказал:

— Убит князь Алексей Андреевич Голицын. Убит во время дуэли. Точнее, ранен на дуэли своим противником — Толзеевым и тут же убит неизвестным. По-видимому, пуля Толзеева раздробила ключицу. Вторая пуля попала точно в лоб. Никто из секундантов не слышал второго выстрела. Убийство в высшей степени хитроумное. Полиция не знает, как и подступиться к решению этой задачи. Я считаю, наш прямой долг помочь в раскрытии преступления.

— А я думаю, нам не нужно ввязываться в это дело, — сказал дядюшка, наливая себе вторую рюмку коньяка.

— Помилуй, это почему же? — удивился Бакунин.

— А потому, что дело это политическое. Без сомнения, Голицына убили террористы. Оттого и дело — политическое. Сыщик должен расследовать хищения. И убийства тоже. Но убийства, проистекающие из страстей человеческих. Убийства, которые есть суть преступления. Преступления закона человеческого, а не закона политического. Расследовать и получать за это соответствующую плату — как это заведено в европейских странах и в Северных Штатах также. — Дядюшка выпил рюмку коньяка, закусил соленым грибком и, вооружившись ножом и вилкой, взялся за отбивную котлету.

Слова об оплате работы сыщика все мы слышали не в первый раз. Это была одна из любимых идей дядюшки. Она проистекала, во-первых, из его твердой уверенности в том, что все расследования Бакунина были успешны только благодаря подсказкам и советам, которые давал дядюшка, а во-вторых, из желания при каждом удобном случае сказать что-либо наперекор Бакунину.

— Позволь не согласиться с тобой, — миролюбиво и даже как-то ласково сказал Бакунин.

Он уже закончил отбивную котлету, и Василий поставил перед ним чашку душистого чая. Миролюбие и ласка в голосе Бакунина адресовалась более не дядюшке, а Василию, который сурово забрал у барина блюдо и вышел из столовой.

— Ну, конечно, где уж тебе соглашаться со стариком, — деланно покладисто отозвался дядюшка, — ты как всегда очертя голову готов, не обдумав, лезть куда попало — а ведь потом прибежишь за советом. Да, я не умею делать умозаключений, но житейского опыта и опыта философического у меня побольше твоего. Побольше, милый мой, — запальчиво закончил дядюшка.

— Но это дело чрезвычайно важное — оно может оказать влияние на судьбу России. Такова фигура князя Голицына. — Бакунин принялся за чай.

— Вот как? — Дядюшка отодвинул стул и вышел из-за стола. — Я и забыл, ведь князь Голицын хотел управлять судьбой России. Это ведь так просто. Дай князю Голицыну управлять паровозом или аэропланом — откажется: мол, не умею. А судьбой России — пожалуйста! Ведь и младенцу известно — судьба России в руках князя Голицына. Только никто не знает — в чьих руках судьба одного маленького человечка по фамилии Голицын. А она в руках другого маленького человечка. Этот человечек даже университетский курс не окончил, у него ни поместий, ни денег. Он даже голоден, но он тоже решил управлять судьбой России, и у него бомба в кармане.

Монолог дядюшки произвел впечатление. Я был поражен образностью сказанного. Мне представились необозримые просторы России, и посредине этих сумрачных просторов два маленьких человека — один в расшитой золотом одежде придворного, важный, холодный и надменный, совсем как муж Анны Карениной из известного романа графа Толстого, а второй — плохо одетый, мерзнущий на холодном ветру студент с бомбой в руке. Карл Иванович тоже задумался — вполне возможно, ему привиделась такая же картина[14]. Акакий Акинфович даже опасливо прикрыл рукой рот.

— Помнится, — продолжал дядюшка, довольный эффектом своей краткой речи, — как-то Александр Македонский решил было управлять судьбой всего мира. А судьба возьми и выпусти навстречу ему — всего-ничего — маленького такого комарика…[15]

— Ах, дядюшка, — Бакунин тоже поднялся из-за стола, — Голицына убили не террористы. Они в самом деле бросили бы бомбу. На это много ума не нужно. Голицына убил очень умный, очень изобретательный человек. И мы найдем его. Почему я так уверен в этом? Потому что надеюсь, Петр Петрович, на твою помощь. Еще никогда не было случая, чтобы твои советы не выручили всех нас. Дай я тебя обниму.

Бакунин прожил с Петром Петровичем Черемисовым многие годы. Он знал, что сразить его можно только прямой и неожиданной лестью. И лесть, не подводившая никогда и никого, не подвела и на сей раз. Бакунин шагнул к дядюшке, и они заключили друг друга в нежнейшие объятия.

Глава шестая

ПО ЗАКОНАМ И ПРАВИЛАМ

Убийство как основа романа. — Правильно поставленные вопросы как начало пути. — Открывать, обнаруживать, раздевать, застигать. О необычайной точности слов, пришедших к нам из древности. — Роль сыщика и роль рассказчика.

Итак, я начинаю запись первого дела Бакунина, которое будет положено в основу романа в духе Конан Дойла — «Убийство на дуэли». По законам и правилам написания подобных романов, они должны начинаться описанием убийства или изложением его сути. Злоумышленник, оставаясь неизвестным, убивает свою жертву, чтобы достичь какой-то определенной цели — чаще всего обогатиться за счет жертвы, или получить иные выгоды, или скрыть прошлые свои преступления, которые известны жертве. Ну а далее сыщик раскрывает убийцу, находя его скрытые следы, или логически вычисляет его, исходя из возможных мотивов всех тех, кто имеет прямое или косвенное отношение к убийству.

Убийство, расследование которого станет основой романа, обратило на себя внимание всей России, так как убит был человек, фактически стоявший у руля государства. Князь Алексей Андреевич Голицын на тот момент по сути дела заменил в государственной жизни убитого ранее Петра Аркадьевича Столыпина.

Не приняв никакой должности, пользуясь только уважением и согласием влиятельнейших людей страны и благосклонностью монарха, Голицын взял в руки управление в тот момент, когда катастрофа мировой войны стала неизбежной.

Это обстоятельство и побудило императора довериться уму и опыту Алексея Андреевича, а лучших представителей общественной жизни поддержать такой выбор. Первый же год деятельности Голицына подтвердил, что он в состоянии удержать Россию на краю пропасти, к которой ее вела судьба и толпа обезумевших негодяев, воспользовавшихся стечением роковых обстоятельств и тем, что общество и его руководители растерялись перед грядущими потрясениями.

И вот князь Голицын убит во время дуэли с членом Государственной думы Толзеевым, дворянином, преступившим задолго до описываемых событий все мыслимые и немыслимые границы порядочности, чести и, возможно, здравого смысла — многие считали его если не сумасшедшим, то, по крайней мере, невменяемым.

Поясню — князь не был убит противником на дуэли. Пуля, выпущенная из револьвера Толзеева, раздробила князю левую ключицу, и он, без сомнения, остался бы жив. Успей князь сделать свой выстрел, смерть скорее всего настигла бы Толзеева, поскольку князь был прекрасным стрелком. Толзеев же до этой дуэли даже не держал в руках револьвера.

Князь Голицын был убит другим выстрелом. Этого выстрела никто из присутствующих на месте дуэли — ни секунданты, ни доктор, ни оба кучера — не слышали. Убийца, по-видимому, знал, что Толзеев практически не умеет стрелять, и надеялся на его промах. Случись так, никому и в голову не пришло бы подозревать злонамеренное убийство, все решили бы, что князь погиб на дуэли от руки Толзеева, случайно попавшего в своего противника. Пуля Толзеева, раздробившая князю ключицу, по сути дела обнаружила злоумышленника.

Как и откуда был произведен этот необычный, таинственный выстрел? Какую цель преследовал злоумышленник? Кто этот злоумышленник?

Задать эти вопросы — дело вроде бы простое. Куда труднее дать ответ на них. Но правильно задать вопросы тоже очень важно. Правильно поставленные вопросы — это и начало пути, и указатель направления движения.

Ответить на поставленные вопросы должен сыщик, или, как теперь принято говорить, детектив. Слово «детектив» вошло в употребление сравнительно недавно и обрело свое нынешнее значение скорее всего в Северных Штатах Америки. Конечно же, попало оно туда из английского языка, как говорят, искаженного в Северных Штатах до неузнаваемости, а по мнению великого Диккенса, до безобразия. В собственно английском оно тоже означает «сыщик» и происходит от глагола «открывать», «обнаруживать», восходящего, как это часто выясняется, к языку древних римлян, где слово это означало «раскрытие», «обнаружение», «раздевание», «обнажение» и употреблялось даже в значении «поймать», «застигнуть». Достойно удивления, как иной раз точно и глубоко отражают суть древние слова!

Роль сыщика в романе в духе Конан Дойла чрезвычайно важна. Его действия, ход его мыслей двигают повествование. На эту первостепенную роль у меня назначен Антон Игнатьевич Бакунин — личность замечательная во всех отношениях, удивительная и парадоксальная, как и многие гении.

Очень важна и роль рассказчика, повествующего обо всех событиях, — в этой роли выступаю я сам.

Об убийстве князя Голицына Бакунин узнал ровно в восемь часов или без семи минут восемь, если исчислять время по часам, находящимся в комнате Карла Ивановича[16].

Глава седьмая

ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ ВЕРСИИ

Во всем виноваты террористы. — Политика дело опасное. — Бесшумный револьвер. — Что такое звук и как его можно не услышать. — Есть ли у немцев такой револьвер? — Метод требует фактов, как лошадь овса. — А может, германская разведка?

После завтрака все мы: Бакунин, дядюшка, Карл Иванович, Акакий Акинфович и ваш покорный слуга — собрались в кабинете Бакунина, предназначенном для сыскной работы. Мне следовало бы подробно описать кабинет и еще подробнее всех собравшихся в нем. Но я сделаю это чуть позже, так как хочу как можно скорее перейти к изложению первоначальных версий или хотя бы догадок и предположений, высказанных о причинах и поводах убийства.

Итак, о причинах и поводах убийства: дядюшка из упрямства настаивал на том, что князь Голицын убит террористами. Причина ясна — она та же, что и причина убийства Петра Аркадьевича Столыпина. Тем более, что князь Голицын взял на себя руководство страной, даже не заняв официального поста премьер-министра. Это вызвало раздражение, но как раз не в среде террористов, а среди тех, кто сам добивался власти, но в законных формах. Одним словом, обосновать свое мнение логически у дядюшки так и не получилось.

Возражая дядюшке, Акакий Акинфович сказал, что уж скорее убийство организовал Толзеев — и слово за слово родилась довольно убедительная версия. Получив вызов — почему и за что князь Голицын вызвал Толзеева на дуэль, еще предстояло выяснить, — Толзеев, никудышный стрелок, призвал или нанял хорошего стрелка, выстрел которого, произведенный из засады, и решил исход дуэли. Это, кроме всего, соответствовало и политическим целям Толзеева и его сторонников в Думе, которые требовали отстранить Голицына от управления страной, доказывая, что он не имеет на это никаких оснований и прав.

В эту версию не укладывалось то, что Толзеев ранил князя — по логике он должен был стрелять так, чтобы исключить даже малейшую возможность попадания. Но человек, впервые взявший в руки револьвер, мог выстрелить на промах и случайно попасть.

Конечно же, всех интересовала версия Бакунина. Но он высказывался очень неопределенно. Не принимая первой версии — террористической, практически полностью отвергая и вариант с Толзеевым, Бакунин только развивал мысль, что убийство очень необычное и, следовательно, за ним должен стоять очень умный, очень изобретательный злоумышленник, преследующий очень важную, очень значительную цель.

— Задумать такое убийство на глазах у всех и выполнить, оставшись недосягаемым, незаметным, неуслышанным, мог только человек чрезвычайной смелости, решимости и ловкости, — уверенно сказал Бакунин. — Куда уж тут Толзееву. А кроме того, этот человек должен был решить задачу технически. Я уверен, он применил какое-то новое изобретение. Я слышал, что в Германии ведутся работы по созданию бесшумного револьвера.

— Ну, это глупости, — возразил дядюшка, — где же здравый смысл? Порох не может взрываться бесшумно.

— Шум есть звук. А звук — это колебание волн воздушного пространства, окружающего нас[17]. Если выстрелить в соседней комнате, мы услышим звук выстрела. Звуковые волны достигнут наших ушей по воздуху, проникая через тонкие стены, через всевозможные щели, даже незаметные, маленькие трещины, сквозь недостаточно плотно закрытые двери и окна. Но если соседнюю комнату превратить в герметическую камеру — запаять ее, скажем, свинцовыми листами, не оставив ни единой щели, выстлать пол, потолок и стены толстыми ватными одеялами, а потом произвести выстрел, то мы его не услышим. Волны звука захлебнутся внутри комнаты и не выйдут наружу. А если патрон револьвера превратить в такую звуконепроницаемую камеру, то получится бесшумный выстрел. Практически это сделать очень трудно, может, даже невозможно… Но все, что возможно теоретически…

Лекция Бакунина о звуке имела успех. Мне так и представились убийцы, разгуливающие по городу с бесшумным оружием и бесшумно и незаметно убивающие всех, кого вздумается.

— И ты думаешь, у немцев есть такой револьвер? Сомнительно. — Дядюшка не уставал черпать из своего неиссякающего источника противоречия. — Уж если и говорить о каком-либо техническом приспособлении, которое могло быть использовано в этом случае, то проще предположить, что Толзеев стрелял из какого-то нового револьвера, в патронах которого по несколько пуль. Как в патроне с дробью. Выстрел один, а пуль несколько. И вероятность поразить противника во много раз больше.

— Теоретически такое, наверное, возможно, — согласился Бакунин, — хотя тоже не просто. О подобной новинке обязательно появились бы сообщения. Мне кажется маловероятным, что Толзеев ставил цель убить Голицына и предпринимал для этого какие-то шаги или использовал какие-либо хитроумные приспособления.

— Ну помилуй, — развел руками дядюшка, — может, Толзеев и не собирался убивать Голицына, пока тот не вызвал его на дуэль. Голицын не сделал бы вызов из-за пустяка. Или из-за глупых и беспардонных заявлений Толзеева в Думе. Тогда бы ему пришлось всю Думу на дуэль вызывать. И не такой Голицын человек — уж если он вызвал, значит между ними произошло что-то серьезное. И уж если тебя вызвал такой человек, как князь Голицын — человек решительный и серьезный и к тому же прекрасный стрелок, тут уж подлец вроде Толзеева на что угодно пойдет, чтобы спасти свою шкуру. А как тут спастись? Где выход? А выход только один — опередить, самому убить князя. И тут уж для подлеца Толзеева все средства хороши.

Увлекшись, дядюшка не заметил, как от своей версии о террористах перешел на версию Акакия Акинфовича.

Карл Иванович молчал на протяжении всего разговора, но внимательно выслушивал все, что говорили другие.[18]

Наконец Бакунин сделал вывод:

— Построить умозаключение невозможно.

— Это почему же? — спросил дядюшка.

— Очень много неизвестного.

— Но так ты же гений раскрытия преступлений с помощью ума. У тебя есть твой знаменитый метод, — наигранно простодушно, но довольно-таки язвительно сказал дядюшка.

— Метод требует фактов.

— Как лошадь овса, — неожиданно изрек Карл Иванович, — замечательная русская поговорка, нет, приговорка: «Погоняй овсом»[19].

— Это вы, Карл Иванович, верно подметили, — повернулся к нему Акакий Акинфович, — лошади, они любят овес.

Хотя Акакий Акинфович отвернулся от дядюшки, словно желая показать, что слова свои адресует именно Карлу Ивановичу и никоим образом дядюшке, но и дядюшка и все остальные поняли намек на недавний спор, когда, пользуясь тем, что дядюшка возражает на любой довод, его ловко подвели к отрицанию того, что лошади едят сено и овес. Я давно заметил, что Акакий Акинфович не менее язвителен, чем дядюшка, но язвительность его особого рода, мягкая, эдакая исподтишка, как будто простецкая, вызывающая улыбку, а иногда и хохот. От такой язвительности трудно защищаться. А язвительность дядюшки — колючая, атакующая напрямик, с наскоком, и потому чаще всего легко отражается.

Первое обсуждение версий закончилось в час пополудни или без семи минут час, если измерять протекшее к тому моменту время по часам Карла Ивановича. Прошло оно в общем бестолково и результата не имело, если не считать пояснений Бакунина о природе звука и вывода о возможности существования бесшумного револьвера.

Бой, звон и музыка часов, возвестивших час пополудни, отвлекли нас от бесплодных споров, и все, кроме меня и Бакунина, покинули кабинет. Буквально спустя минуту дверь приоткрылась и в кабинет проскользнул дядюшка. Он подошел к столу и, покосившись на меня, вполголоса сказал:

— А если у немцев есть эдакий бесшумный револьвер… чего я не исключаю, немец что хочешь придумает, особенно по части механической… так вот, если у немцев есть бесшумный револьвер… Я уж не хотел при Карле Ивановиче… Не германской ли разведки это проделка?

Война с Германией только началась. Карл Иванович, считавший себя истинно русским человеком, болезненно переживал все, связанное с этой войной. И сам Бакунин, и Акакий Акинфович, и дядюшка, и я старались при Карле Ивановиче не затрагивать эту тему.

Бакунин на минуту задумался и ответил:

— Насколько мне известно, Голицын был противником вступления в войну[20]. По его мнению, Россия должна была объявить себя союзницей Франции и Англии, но фронт не открывать. Войска придвинуть к границам, в Сербию отправить добровольцев. А военные действия начинать только в том случае, если немцы, как в предыдущую войну, окажутся в предместьях Парижа. Голицын это свое мнение не афишировал, но в высших круг ах оно было хорошо известно, и немецкая разведка должна бы все это знать.

Дядюшка состроил недовольную гримасу, развел руками, словно хотел сказать: «Ну, тебе, брат, не угодишь», — повернулся и вышел из кабинета.

Глава восьмая

ВЕРСИИ, ВЕРСИИ, ВЕРСИИ

Карта местности. — Опять бесшумный револьвер. — Возможны ли чудеса. — Вероятность в процентах. — Некто таинственный Икс. — Соответствие количества факторов и количества версий. — Селифан из гоголевских «Мертвых душ».

В продолжение того же дня после обсуждения первоначальных версий Бакунин долго изучал карту окрестностей Петербурга, а потом достал из одного из шкафов другую карту; масштабом в один километр, нашел на ней Касьянов луг и, рассмотрев ее, показал мне.

— Вот он — Касьянов луг. Место укромное. Но больно далеко…

— Наверное, Голицын не хотел преждевременной огласки, — высказал предположение я.

— Конечно, — кивнул головой Бакунин, — конечно…

И снова углубился в карту, затем отложил ее, улегся на своем кресле-диване и задумчиво произнес:

— Чувствую, князь, дело это очень не простое, не случайное, выстроенное…

— Что значит выстроенное?

— Возникает впечатление, что все это кто-то выстраивал, конструировал.

— Антон Игнатьевич, а почему у вас возникает такое впечатление? Спрашиваю потому, что, описывая все это, мне будет необходимо восстановить ход ваших мыслей и первоначальные толчки, которые их вызывают.

— Молодец, князь, думаю, ты на верном пути. Тебе важнее всего дать картину хода мышления. То, что все это подстроено, очевидно сразу. Промахнись Толзеев — все сошло бы за обычную дуэль. Ясно, кто-то знал о дуэли и попытался ею воспользоваться. И потом, точное попадание в лоб. Как сказал Полуяров — хоть линейкой вымеряй. Это не просто хороший стрелок. Такое впечатление, будто у него была возможность попасть именно туда, куда он хотел. А хотел он исключить малейшую возможность промаха. И потому целился не в сердце, а в лоб, и в лоб — тут уж, наверное, интуитивно — в самую середину. И место дуэли. Взгляни на карту. До Касьянова луга от ближайшей заставы почти три версты. По дороге и вот лесок, и вот лесок. На скорую руку можно было найти место и поближе. Значит, кому-то было нужно, чтобы дуэль состоялась именно здесь. Обрати внимание — Касьянов луг тянется вдоль крутого склона, поросшего лесом. Здесь легко укрыться. А имея бесшумный револьвер…

— Вы все-таки считаете, что применен бесшумный револьвер?

— Князь, голубчик, чудес не бывает. Раз есть вторая пуля, значит, был и выстрел. А раз его никто не слышал, значит, он был бесшумным. Бесшумным он может быть только благодаря некоему техническому приспособлению. Или кто-то создал такой патрон, в котором звук гаснет, как в звуконепроницаемой камере. Или выстрел произведен не из огнестрельного оружия, а, например, из чего-то вроде арбалета. Такое тоже возможно. Кстати, помнится, даже описано у Конан Дойла.

— А предположение о револьвере, заряженном двумя пулями, вы полностью отвергаете?

— Нет, голубчик, нет. Я не отвергаю ни одной из возникших версий. Даже версию о том, что это дело рук террористов.

— Но вы ведь сами…

— Версия, так сказать, террористическая маловероятна. Один процент из ста. Но один процент — этого достаточно. Если мне предложат версию, что вторую пулю, ту самую, которой и был убит князь Голицын, занесло ветром из расположения пехотного полка, где офицеры упражнялись в стрельбе, — эту версию я отвергаю. Она противоречит законам физики. Но террористы — другое дело. Почему среди них не найдется уникум, который вместо того, чтобы бросить Голицыну под ноги бомбу самой простейшей, примитивной конструкции, изобрел бесшумный револьвер, достиг совершенства в искусстве стрельбы, установил наблюдение за князем и, узнав о дуэли, воспользовался случаем? Возможно, но очень маловероятно. Возможно и то, что у Толзеева был револьвер особой конструкции, патроны которого имели две либо больше пуль. Но вероятность этого тоже невелика. Скажем так, не более десяти процентов из ста, а может, и того меньше. Откуда вдруг у Толзеева такой револьвер? Он занимается конструкцией оружия? Он страстный коллекционер необычных револьверов? Следит за всеми новинками, в курсе всех изобретений? Случайно одолжил у приятеля? И версию причастности германской разведки я тоже не исключаю. Князь Голицын, по сути дела, противник войны, сторонник сближения с Германией. Так все считают. Ну а вдруг, как это часто водится в дипломатии, все наоборот? Но и эта версия — один процент из ста.

— Значит, мы рассматриваем три версии?

— Три, чтобы исключить их. А главная версия пока неизвестна. Версия эта заключается в том, что за этим делом стоит таинственный Икс, преследующий непонятную нам цель. Этот Икс очень изобретателен. У него есть какое-то необычное оружие, он умеет блестяще использовать его. Когда мы узнаем больше фактов, возможно, нам станет яснее, кто он, этот Икс, или хотя бы где его искать. Но с увеличением количества фактов вырастет и количество версий. Кто займет место Голицына как руководителя государства? Кому достанется наследство? Не политическое, а земли, поместья, деньги? Была ли у него любовница? Кому он вольно или невольно мешал достичь желанных целей? Кого вольно или невольно обидел? Ответ на каждый из этих вопросов может породить новую версию или даже несколько версий. Версий может набраться десяток. Какие-то из них будут очень привлекательны, какие-то даже романтичны. И верной окажется только одна. Но чтобы найти ее, придется разобрать и исключить все остальные. Это и есть анатомия расследования.

Так впервые родилось это определение — «анатомия расследования», позднее превратившееся в «анатомию детектива».

В тот же день, захватив с собой Акакия Акинфовича, мы с Бакуниным отправились в сыскную часть к приставу Полуярову.

Не знаю, представится ли мне возможность когда-либо рассказать о выезде и о кучере Бакунина. Посему лучше сделать это сразу. Выезжал Бакунин в коляске на резиновом ходу с закрытым верхом, запряженной тройкой прекрасных серых лошадей. Быстроходную коляску Бакунин привез из Германии. Кучер, как и все, окружавшее и касавшееся Бакунина, был явлением необычным. Нашел его Бакунин по имени. «Уж сам не знаю почему, — рассказывал он мне, — вот придумалось, что кучер нужен по имени Селифан. Может, это как-то связано с Гоголем, не знаю, но никакого другого кучера ну просто не мог взять и все тут. А как попался Селифан — тут же и взял, и поверишь, ни разу не пожалел».

Селифан был здоровенным, упитанным мужиком. Один глаз его казался прищуренным, второй смотрел как-то дико. За барина он готов был сложить голову и только чудом не сложил ни свою, ни голову барина. Не часто, но им пришлось побывать в разных переделках, были и погони, и стрельба, и Селифан ни разу не подвел. Возвращаясь домой в сильном подпитии, особенно когда вез с собой целую ватагу цыган и цыганок, Бакунин обычно пытался отобрать у Селифана вожжи и править сам, так как в таких случаях любая езда казалась ему невыносимо медленной.

Но Селифан всегда оказывался на высоте — одной рукой он держал барина, другой правил тройкой. В отличие от барина, который мог загулять в любой день и по любому поводу, Селифан пил строго по воскресным дням и к утру понедельника неизменно бывал трезв как стеклышко. Не в пример капризному Василию, Селифан всегда был доволен жизнью, а дуться на барина ему не приснилось бы и в самом страшном сне.

Глава девятая

ПЕРВЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Перспектива остаться без обеда. — Пули из сейфа. — Деликатность Бакунина по отношению к Селифану. — Доктор Воронов. — Транспорт будущего. — Шестьдесят лошадей, запрятанных в мотор. — Слово «шофер» и что оно значит. — Как цена влияет на количество.

С Таврической улицы, где недалеко от городской водокачки находился роскошный с виду особняк Бакунина, подаренный ему императором Александром III, Селифан мигом примчал нас на Гороховую. Пристав Полуяров встретил нас с распростертыми объятиями. Бакунин перед выездом звонил ему, и Полуяров договорился с доктором Вороновым, присутствовавшим на дуэли, о том, что доктор покажет Бакунину место, где все и произошло.

Доктор ожидал нас в три часа пополудни в своей клинике. Как только Полуяров объявил нам об этом, я понял, что мы опять останемся без обеда, но промолчал. Увидеть место преступления мне хотелось не меньше, чем Бакунину, который, увлекаясь, часто забывал об обеде, но всегда поправлял такую оплошность поздним ужином, иногда за полночь, но обязательно с супом или щами, я же, несмотря на уговоры Бакунина, всегда довольствовался только чаем.

Бакунин забрал у Полуярова обе пули, которые тот хранил в сейфе, завернул в платок и положил в карман. Потом бегло просмотрел протоколы допросов доктора и секундантов. Читать протоколы остался Акакий Акинфович. Кроме того, он получил от Бакунина задание съездить к княгине Марье Андреевне Голицыной, сестре князя, жившей при нем и считавшейся хозяйкой дома после смерти жены Голицына, и известить ее и дочь князя о визите Бакунина, который он намеревался нанести ей завтра же.

Селифан отвез меня и Бакунина на Литовскую, к доктору Воронову. На место дуэли Бакунин решил ехать на автомобиле. Автомобиль стоял в гараже недалеко от Царскосельского вокзала. Бакунин никогда не пользовался автомобилем так, чтобы об этом мог узнать Селифан. Он, конечно же, расстроился бы, а то и запил горькую, увидев железного конкурента.

Отправив Селифана назад на Гороховую в распоряжение Акакия Акинфовича, которому нужно было еще съездить на Офицерскую, в особняк князя Голицына, мы с Бакуниным отыскали приемный кабинет доктора Воронова. Доктор оказался довольно молодым человеком невысокого роста, с округлым лицом, с бегающими глазками. С первого взгляда он произвел неприятное впечатление, впрочем ничем впоследствии не подтвердившееся. Как только мы вошли в кабинет, Воронов тут же поднялся навстречу.

— Антон Игнатьевич? — спросил он, приветливо и льстиво улыбаясь. — Очень рад, очень рад. Никогда не думал, что доведется познакомиться с самим Бакуниным.

— Князь Захаров, он вместе со мной расследует дело, — представил меня Бакунин.

Доктор согласно кивнул головой.

— Воронов Родион Спиридонович.

— Вы можете показать нам место, где произошло убийство?

— Как изволите.

— Тогда собирайтесь. Мы возьмем извозчика до Царскосельского вокзала. На Касьянов луг поедем на автомобиле.

Уже усевшись в коляску извозчика, Бакунин спросил доктора:

— Родион Спиридонович, а как вы попали в эту историю?

— Дело обычное, — ответил Воронов. — Павел Григорьевич Карпищев — секундант господина Толзеева — мой давний пациент. Он и пригласил меня.

— Скажите, он пригласил вас заранее или в день дуэли?

— В день дуэли. Они изволили заехать за мной уже по дороге.

— А знакомы ли вы с Толзеевым?

— Не имею чести быть знакомым, но наслышан.

Приехав к гаражам, устроенным за Царскосельским вокзалом, мы отпустили извозчика. В гаражах, под постоянным наблюдением механиков, находились машины немногих тогда владельцев автомобилей. Бакунин сказал вышедшему к нему служителю, чтобы тот подал его авто, и через несколько минут мы увидели этого красавца — автомобиль «Руссо-Балт». Бакунин еще раньше рассказывал мне о нем. Это была одна из последних моделей. Он мог мчаться со скоростью восемьдесят километров в час! По словам Бакунина, во время испытаний, а также во время соревнований «Руссо-Балт» развивал скорость до ста тридцати километров в час. Если бы между Петербургом и Москвой построили Трамову дорогу — шоссе, покрытое асфальтом, — из одной столицы в другую можно бы было доехать за шесть часов!

Бакунин с большим интересом относился к автомобилям. Он считал их транспортом будущего. Перед началом войны Бакунин собирался выписать из Англии автомобиль «Принц Генри» — мощность его мотора была равна семидесяти пяти лошадиным силам, скорость — ста пятидесяти километрам в час, а стоил он почти семьсот фунтов стерлингов (с доставкой по железной дороге). Однако с началом в Европе военных действий покупку пришлось отложить.

— Замечательный мотор, — сказал доктор.

— Да, хороший автомобиль, — поправил его Бакунин. Ему не нравилось, когда автомобиль называют «мотором», так как, собственно, мотор — это только часть автомобиля.

— Сейчас становится модным передвигаться на автомобилях, — продолжил разговор доктор.

— Через некоторое время автомобили вытеснят извозчиков, — сказал Бакунин, — большие города задыхаются от конского навоза и мочи, атмосфера городов перенасыщена аммиаком. Автомобиль же не имеет отходов.

Автомобиль был похож на роскошный рессорный экипаж на резиновом ходу. Специальные фонари — фары, установленные спереди, — могли в вечернее время освещать дорогу. Перед сиденьями крепилось высокое стекло, защищавшее водителя. Над сиденьями на металлическом каркасе был натянут тент из прочной толстой кожи. Главная часть автомобиля — мотор, или, как еще говорят, двигатель — помещался перед сиденьем, он напоминал большой металлический короб — в этом коробе и находилось устройство, создававшее силу движения, сравнимую с усилием шестидесяти лошадей. В общем и целом автомобиль можно считать подобием паровоза. Но топливом для паровоза служит уголь, а топливо для автомобильного двигателя — бензин, получаемый из нефти. Паровая машина в автомобиле заменена двигателем, который приводится в действие не силой пара воды, а силой паров сгораемого бензина. Кроме того, для автомобиля не нужен рельсовый путь.

Открыв лакированную дверцу, Бакунин пропустил меня и доктора на заднее сиденье, а сам уселся за руль на место водителя. Кстати, водителя автомобиля часто называют французским словом «шофер» — это слово довольно широко вошло в употребление, хотя оно больше подходит для названия того, кто управляет паровозом, так как в переводе с французского означает «истопник», «кочегар».

— Говорят, Государь тоже купил себе несколько автомобилей, — сказал, желая продолжить беседу, доктор.

— Да, — повернулся к нам Бакунин, — Государя к автомобилям пристрастил князь Орлов. У него элегантный «Делопе-Бельвилль». После автопрогулок на нем Государь решил завести собственный автомобильный парк.

— А какова цена автомобиля? — спросил доктор.

— Это зависит от модели. В Американских Штатах промышленник Форд наладил выпуск автомобилей, которые стоят всего триста долларов, позволить себе купить такой автомобиль могут очень многие. Вообще, в Северных Штатах выпущено уже более миллиона автомобилей.

— Миллион автомобилей… — покачал головой доктор.

— Каждый по пятьдесят лошадиных сил — итого: табун в пятьдесят миллионов лошадей — столько и у Чингисхана не было, — Бакунин повернулся, поудобнее уселся на водительском месте и завел мотор. — А у нас вот шестьдесят лошадок.

Глава десятая

НА МЕСТЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Топография Касьянова луга. — Где кто стоял, как кто стрелял. — Где мог спрятаться убийца. — Следственный эксперимент. — Вопрос о странностях. — Авторское тщеславие. — Ветер. Голландия. — Экзамен на наблюдательность. — На чем стоит мир. — Рюмка коньяка вместо бензина.

Пока мы ехали по улицам Петербурга, я никак не мог оторвать взгляда от черного урчащего ящика. Мне казалось, что в нем спрятано не шестьдесят лошадей, а какой-то зверь, помесь медведя с тигром. Выехав из города, Бакунин повернул налево, увидев это, доктор воскликнул:

— Погодите! Нам направо! Касьянов луг недалеко от Иванова села…

— До Касьянова луга я сам доеду. А там на месте покажете где, — не оборачиваясь, ответил Бакунин.

Мы проехали по проселочной дороге с полкилометра и уперлись в Трамову дорогу. Бакунин сделал крутой поворот, и мы оказались на гладком, ровном как стрела, уходящем к горизонту шоссе. Вот тут-то я и вспомнил о шестидесяти лошадях. Вам приходилось когда-либо мчаться зимой по накатанной дороге на разудалой тройке? По Трамовой дороге на автомобиле мы неслись, если исходить из расчета, в двадцать раз быстрее. Поистине ошеломляющее впечатление! Этот стремительный полет длился не более десяти минут. Бакунин убавил скорость и опять повернул на проселок, и еще через пять минут мы выехали на плоскую безлесую возвышенность.

Слева от нее мы и увидели Касьянов луг — он лежал в неширокой долине, по которой весной, видимо, стекали талые воды, помнится, на карте где-то здесь была изображена река Воронка — к ней и примыкал Касьянов луг, ограниченный довольно крутыми склонами. Северный склон спускался от плоской возвышенности, на которой мы остановились. Он был совершенно лишен растительности и в нескольких местах прорезан старыми и свежими оврагами. Один из оврагов — самый дальний — зарос кустами ольхи. Зато противоположный склон, поднимавшийся к такой же безлесой возвышенности, как и та, на которой находились мы, был покрыт густым лесом.

Доктор попросил Бакунина проехать немного вперед, потом вылез из машины, походил вдоль склона и махнул нам рукой. Бакунин заглушил мотор, мы выбрались из машины и подошли к доктору.

— Вот здесь мы спускались на луг, — показал он нам едва приметную тропинку, наискосок тянувшуюся по склону.

Спустившись на скошенный вторым укосом луг и немного походив по нему, мы вместе с доктором без особого труда отыскали барьеры — две воткнутые в землю ветки.

— Вот здесь оно и произошло, — сказал доктор.

— Покажите, где стоял князь, а где Толзеев, — попросил Бакунин.

— Толзеев вон там. Князь напротив, у того барьера.

— А секунданты?

— Секунданты и я с той стороны.

— Спиной к лесу?

— Да.

Таким образом, князь Голицын стоял спиной к изгибу луга, где он поворачивал прямо к реке Воронке.

У него за спиной оставался и овраг, заросший кустарником, и еще два оврага. Толзеев стоял спиной к той части луга, которая, сужаясь, уходила к голой холмистой гряде, замыкавшей километрах в двух горизонт.

Если кто-то и выстрелил Голицыну в лоб — а по-иному и быть не могло, — укрыться он мог только на лесистом склоне за спиной Толзеева. Бакунин достал из кармана револьвер и передал его мне.

— Вот что, Николай Николаевич, отойди-ка вон туда, повыше, шагов сто, поднимись по склону — только так, чтобы видеть меня. И как только я сделаю выстрел, тут же выстрели в воздух.

Я выполнил просьбу Бакунина и, пройдя вперед сто шагов, поднялся между деревьями по склону. Бакунин встал на то место, на котором, по словам доктора, стоял князь Голицын. Увидев, что я занял указанную мне позицию, Бакунин достал второй револьвер, махнул мне рукой — я приготовился, поднял руку вверх, и как только Бакунин выстрелил, тотчас нажал на спусковой крючок. Один за другим грянули два выстрела, отдавшиеся громким гулким эхом. Я спустился на луг и подошел к Бакунину и доктору.

— Вы слышали два выстрела? — спросил Бакунин доктора.

— Два, — ответил доктор.

— А в тот раз?

— А в тот раз — один.

— А эхо тогда было?

— Было.

— Но ведь и тогда было два выстрела. Может, вы второй выстрел приняли за эхо?

— Как же можно, — покачал головой доктор. — Выстрел был один.

— Хорошо, расскажите все подробно. С самого начала. Вы приехали в коляске с Толзеевым?

— Да.

— Голицын приехал позже или раньше вас?

— Съехались у заставы. И поехали вместе. Коляска князя впереди, мы следом. Ехали другой дорогой. Ехали долго.

— А что же, поближе не нашлось подходящего места?

— Уж не знаю. Только, помнится, Карпищев говорил, место определено было заранее. Я не спрашивал, но вроде как место определил сам князь. Они — кучер их — вроде как дорогу знал, ехали не останавливаясь, не приглядываясь.

— Хорошо, рассказывайте дальше. Только постарайтесь поподробнее, ничего не пропуская.

— Ну, значит, ехали… Следом за коляской князя. Ну и вот, приехали, коляска князя остановилась. Князь и секунданты его — молодой человек и граф Уваров — вылезли из коляски. Молодой человек вроде как секретарь князя. А что второй — граф Уваров, это мне Карпищев шепнул. Мы тоже остановились, вылезли из коляски. Молодой человек, секретарь князя, сказал: «Здесь». Ну, спустились, вот как и мы, на луг.

— Секундочку, а кто спускался первым?

— Секретарь князя.

— А за ним?

— Сам князь. А за ним граф Уваров.

— А Толзеев?

— Толзеев позади всех.

— Это точно?

— Прекрасно помню — позади всех. Граф Уваров сказал, мол, надобно поставить барьеры. Второй наш секундант, Кучумов Петр Федорович, пошел к деревьям — вон туда, принес две ветки, граф Уваров воткнул одну ветку — вот она еще торчит, — отмерил тридцать шагов. Условие было — на тридцати шагах. Отмерил и воткнул вторую ветку — второй барьер, значит…

— Сколько времени было? — спросил Бакунин.

— Времени? Приехали мы — я внимание обратил — в половине четвертого. А пока собрались, наверное, четыре.

— Когда разметили барьеры, где стоял Толзеев и где князь Голицын?

— Толзеев вон там, а князь вон там, — доктор указал рукой.

— Ну хорошо, дальше. Только как можно подробнее.

— Значит, разметил граф барьеры, ветки воткнул. Секунданты стояли вот здесь, где мы сейчас стоим. Карпищев, значит, и говорит: «Нацо бы о примирении спросить». Он, как мне кажется, переживал за Толзеева — друзья они. Все были уверены, что Толзееву несдобровать. Как мне потом Карпищев говорил, он, Толзеев то есть, стрелять не умеет, не приходилось до этого случая. Вызвал его князь в понедельник. В среду — дуэль. Так он во вторник отправился к господину Протасову научиться стрелять, но где там за один раз научишься — разве что попробовать.

— Вот как? — Бакунин насторожился. — А кто такой господин Протасов?

— Заведение. Обучаются все желающие. Из револьвера стрелять, а кто хочет — из винтовки. И даже из пулемета. Сейчас у него народу много — в основном, кто намеревается в добровольцы.

— И что же, он за плату обучает?

— Раньше за плату обучал — господ офицеров. А как началась война — бесплатно. Из патриотических побуждений. Сам он отставной офицер. Личность уникальная.

— М-да, — задумчиво протянул Бакунин. — Хорошо. Значит, Карпищев предложил спросить о примирении?

— Да. Граф Уваров пожал плечами. Второй — молодой, секретарь — он какой-то вроде как отсутствующий, меланхолический юноша. Карпищев и говорит: «Предложить противникам помириться — это обязанность секундантов согласно правилам». Тогда, значит, граф пошел к князю, а Карпищев к Толзееву — Толзеев-то совсем рядом стоял. Я слышал, как Карпищев сказал Толзееву: «Как секундант я обязан спросить вас, Лаврентий Дмитриевич, согласны ли вы примириться со своим противником?» Толзеев выглядел как будто растерянным. Он покачал головой, мол, нет, но посмотрел в сторону Голицына. Князь стоял подальше, я не слышал его слов, но по лицу было видно, что ответил отказом, причем решительно. И тогда и Толзеев сказал: «Нет, нет, никаких извинений». Потом граф и Карпищев вернулись обратно и граф сказал: «По правилам надобно осмотреть оружие».

— Голубчик, вот здесь поподробнее.

— Граф достал револьвер князя и продемонстрировал, что он заряжен. Револьвер, из которого стрелял Толзеев, был у Кучумова. Он тоже показал его графу.

— Скажите, доктор, вы ведь стояли совсем рядом?

— Да.

— Вы успели разглядеть револьвер, из которого стрелял Толзеев?

— А что его разглядывать? Самый обыкновенный револьвер. У Толзеева своего револьвера не было. Кучумов по просьбе Карпищева этот револьвер ему на время и предоставил.

— Граф осматривал, заряжен ли он?

— Да, осматривал.

— Вам не показалось, что револьвер великоват, может, чуть больше обычного?

— Самый простой револьвер.

— А вы сами хорошо стреляете?

— Особо похвалиться не могу, но владею.

— Хорошо, рассказывайте дальше.

— Ну, дальше — известное дело. Граф скомандовал: «Прошу противников в исходную позицию. На счет три сходиться. Раз, два, три». Князь двинулся к барьеру. Шел он медленно, спокойно. Руку с револьвером опустил. Толзеев же торопился. Широко так шагал, руку с револьвером вытянул вперед и все целился. Князь и пяти шагов не успел сделать, а Толзеев уже подошел к барьеру, прицелился и выстрелил. И вдруг видим — князь взмахнул эдак руками, и словно его кто ударил — опрокинулся.

— Князь упал на спину?

— Да, на спину.

— Второго выстрела вы не услышали?

— Нет. Второго выстрела не было. Как только князь упал, мы все тут же бросились бежать к нему. Подбежали, видим: князь лежит, руки раскинул, рубаха на груди кровью набухла. А во лбу… Во лбу дыра, и кровь маленькой струйкой сочится. Мы все застыли как вкопанные. Как же так могло получиться? Пока мы стояли, подошел Толзеев. Увидел — глаза вытаращил, револьвер уронил, смотрит на нас: «Господа, господа», — бормочет. Оно, конечно, дуэль дело такое. Каждый может и промахнуться и попасть. Но чтоб вот так — двумя пулями… Такое и в голову не придет.

— Ну, а потом?

— Я осмотрел князя. Одна пуля раздробила ему ключицу. Вторая — в лоб, мгновенная смерть. Отнесли князя в коляску. И поехали назад в Петербург.

— Толзеев что-нибудь говорил?

— Нет. Очень поражен был произошедшим. Ехали молча. Никто не ожидал. Уже когда приехали в город, Толзеева отвезли к нему в гостиницу, Карпищев спросил меня, кто должен сообщить в полицию. Как врач сообщить, конечно, должен был я. Я и сообщил. На другой день. Составили протокол.

— Скажите, а у кого остался револьвер, из которого стрелял Толзеев?

— У Кучумова. Это ведь его револьвер.

— Ну что ж, — закончил расспрашивать Бакунин, — идемте в автомобиль.

Мы поднялись наверх по той же тропинке, по которой спускались, и сели в автомобиль.

— А кстати, — обратился Бакунин к доктору, — какая в тот день была погода?

— Прекрасная. Солнечный теплый денек. Ветреный только очень.

— Скажите мне еще, любезный, — Бакунин на секунду задумался, — а вам не показалось что-нибудь странным?

— В тот день? Нет, в тот день не показалось.

— А в какой день показалось?

— Сегодня что-то показалось, только я понять не смог.

— Вот как? И что же это такое? В каком хотя бы роде?

— Когда мы стояли там, внизу, на лугу, я как-то осмотрелся… Я как-то привык все запоминать… И вот, когда мы там стояли, я осмотрелся… И как будто чего-то не хватает, как будто что-то не так, как в тот раз, третьего дня.

— Если вспомните, обязательно позвоните, — Бакунин достал из внутреннего кармана визитную карточку и протянул ее доктору.

Карточка была отпечатана на глянцевом золотистом картоне и украшена красивыми виньетками. Надпись на ней гласила: «Бакунин Антон Игнатьевич» — крупными буквами. И ниже буквами помельче: «Литератор». На обратной стороне, по-видимому, находился адрес и телефон. Визитную карточку Бакунина я видел первый раз. То, что на ней значилось «Литератор», бросилось мне в глаза, и позже я долго размышлял об этом. На доктора визитная карточка Бакунина произвела сильное впечатление.

— Благодарю вас, Антон Игнатьевич, за оказанную честь. Я ведь, знаете ли, читал ваше сочинение «Раскрытие преступления посредством логических умозаключений»[21]. Прелюбопытная книга.

— Вот как? — Бакунин, как все авторы, был скрыто тщеславен и чрезвычайно отзывчив на лесть.

Но доктор говорил искренне, он оживился, ему хотелось высказать свое мнение. Судя по всему, в книге Бакунина он нашел для себя много интересного.

— Что же вам в ней показалось любопытным? — спросил Бакунин.

— Тонко написано. Увлекает очень. Я знаю, даже многие дамы читают.

— Ну, голубчик, — лицо Бакунина расплылось в довольной улыбке. — Сугубо профессиональное сочинение. Для господ сыщиков, хотя они читать ленятся.

— Не скажите. Глубоко написано. Я ведь тоже, позвольте заметить, склонен к анализу, и логика меня привлекает. И вот то, что называется наблюдательностью. Иной раз и не хочешь, а примечаешь всякие детали. И каждый раз по поводу замеченного думаешь: «Странно как-то это». И в тот раз, в день дуэли, стоим мы на лугу и мне, помнится, тоже на ум пришло, что, мол, странно как-то все это…

— А что именно странно? То, что два человека стреляются? — спросил Бакунин.

Его отношение к доктору изменилось. Суетность и угодливость доктора, его лицо, показавшееся вначале и мне, и, наверное, Бакунину не очень приятным, как-то сразу определили к нему несколько пренебрежительное отношение. Теперь же, когда выяснилось, что он читал книгу Бакунина и имел о ней весьма лестное для автора мнение и, кроме того, самому ему не чужды кое-какие размышления, доктор показался в несколько другом, более выигрышном для него свете.

— Ну, то, что два человека стреляются, — это вопрос философический, это не удивительно, — ответил доктор.

И тут уж я сам не удержался от мысли об удивительной насыщенности нашей жизни философами.

— Мне что-то другое показалось странным, — продолжал доктор. — Ветер, что ли?

— Ветер?! — не удержался я.

— День был теплый, но очень ветреный. А когда мы спустились на луг, там, внизу, ветра никакого. Лес на склоне — верхушки деревьев качаются, шумят. А деревья пониже — не шелохнутся. А сегодня вот тихо, и как будто чего-то не хватает. А на ум приходит — не возьму в толк почему — Голландия…

— Голландия?! — удивился Бакунин. — В каком смысле Голландия?

— Просто так, Голландия — и больше ничего. Сам не знаю, каким образом.

— М-да, странная ассоциация… — задумался Бакунин. — Живописью не увлекаетесь? Может быть, вспомнилась мрачная философия Рембрандта?

— Нет. Господином Рембрандтом не интересуюсь, — ответил доктор.

— Ну да ладно, Родион Спиридонович. Если что вспомнится — позвони, голубчик. Князь Голицын человек государственной важности. Случай редкостный — расследование затруднительно, зацепиться даже не за что. Не с неба же упала эта пуля прямо в лоб.

— А может, и с неба, — задумчиво проговорил доктор, — террористы, они все из студентов, и профессора с ними заодно. Может, и придумали какую-либо научную оказию.

Бакунин не стал отвечать доктору и объяснять ему, что, по его мнению, террористы не имеют отношения к этому убийству. Он запустил мотор, и через пять минут мы уже въезжали на Трамову дорогу. Потом опять десять минут полета над мчащейся навстречу прямой серой лентой шоссе — и опять невольные мысли о табуне из шестидесяти лошадей.

Вернувшись в Петербург, Бакунин подвез доктора до его клиники на Литовской. Доктор попрощался с нами, но Бакунин вдруг остановил его и задал вопрос:

— Скажи-ка, голубчик… Когда я брал машину из гаража, там был шофер-служащий, который подавал машину, помнишь его?

— Как же, помню.

— Перстень у него на правой руке, с изображением…

— Перстень у него с простым черным камнем, квадратным, без рисунка[22], — услужливо пояснил доктор.

— Без рисунка… — задумчиво повторил Бакунин и кивнул доктору на прощанье. — Ты вот что, братец, если вспомнишь или поймешь, что за странность тебе показалась, немедленно ко мне, хоть днем, хоть ночью. Очень, брат, важно. На странностях стоит мир.

— Как изволите приказать, — наклонил голову доктор.

Доставив автомобиль в гараж, мы взяли извозчика и отправились домой. Я обратил внимание, что извозчик вез нас вдвое дольше, чем Селифан. У крыльца особняка Бакунин расплатился вдвое против того, что запросил возница. Едва только я шлепнул Наполеона по голове его медной треуголкой, Никифор тут же отворил нам дверь и впустил в дом. Уже стемнело, войти с вечерней прохлады в теплую прихожую было приятно.

Все уже поужинали — кто как и кто чем, не дожидаясь нас. Мы разделись — я снял свою куртку, Бакунин отдал Никифору котелок, и мы прошли в столовую. Тут же явился Василий. Лицо его казалось заспанным. Прежнее недовольство прошло — он никогда не дулся на своего любимого барина больше одного дня.

— Кушать будете? — позевывая спросил Василий.

— А как же, — ответил Бакунин, — не обедали, покушать нужно, да и за работу пора.

— Как же, за работу, — довольно миролюбиво проворчал Василий. — Третий день ни страницы.

— Видишь, Василий, какое тут дело. Князя Голицына убили. Он, можно сказать, управлял государством…

— Найдется на его место кто-нибудь, — строго сказал Василий, — а за вас пристав Полуяров главу не допишет.

— Это, конечно, так, — согласился Бакунин, — однако тут нужно помочь…

Бакунин хотел развить свою мысль, но Василий махнул рукой.

— Суп нести? — спросил он уже безо всякой тени недовольства.

— А как же, а как же, — обрадованный его тоном, воскликнул Бакунин. — Князь, супу?

Я отрицательно покачал головой.

— Чая, князь, хоть попьете? — приветливо спросил Василий.

— Чая попью, — согласился я.

— Напрасно, напрасно, князь, ты не хочешь супа. Неси, неси, Василий, и мне еще рюмку коньяка.

Рюмка коньяка означала, что Бакунин в самом деле намеревается проработать всю ночь. Причем эту рюмку коньяка он выпивал не перед едой, а после еды. Я не первый раз наблюдал, как Бакунин работал по двадцать четыре часа подряд. После сегодняшней поездки на автомобиле и размышлений о количестве лошадиных сил, упрятанных в моторе, мне подумалось, что Бакунин тоже чем-то похож на автомобиль. Только мотор питается бензином, получаемым из нефти, а Бакунин — супом и отбивными котлетами.

В моторе находится шестьдесят лошадиных сил, и они начинают работать, когда в него поступает керосин. В Бакунине — две, либо три, может и четыре человеческие силы. Эти дополнительные силы включаются, как только пища, поступившая в желудок Бакунина, сдабривается рюмкой коньяка. Я уверен, что если бы Бакунин не пообедал на ночь, он не смог бы до утра работать. А если бы пообедал, но не запил еду рюмкой коньяка, сил хватило бы только на пару часов и он уснул бы за своим письменным столом.

Съев тарелку картофельного супа, две отбивные котлеты с гречневой кашей и запив все это рюмкой французского коньяка, Бакунин направился в один из своих кабинетов. А я, выпив стакан чая, поднялся к себе в комнату. Я хотел сделать заметки, чтобы уже завтра с утра подробно записать все произошедшее за весь день. Но потом, преодолев сонливость, втянулся в работу. И записал все события дня, чтобы после не делать это по памяти.

Глава одиннадцатая

ЗОЛОТАЯ ПУЛЯ

Жить в ритме Бакунина. — Четвертый кабинет, предназначенный для сыскной работы. — Пули под микроскопом. — Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. — Пуля с отпечатками пальцев. — Опять о ветре, который может переносить пули. — Вот она, анатомия детектива.

Записи второго дня. Я проснулся, как и обычно, в шесть часов утра, несмотря на то что вчера лег спать в половине первого вместо привычного для себя времени в десять часов вечера. Приняв душ и побрившись, я обратил внимание, что недосыпание нескольких часов никак не отразилось на моем самочувствии. Точно так же как и то, что вчера мне не пришлось пообедать.

Такое положение вещей в дальнейшем будет неизбежным. Для того, чтобы подробно, протокольно записать расследование дела, не упуская ни малейшей детали, мне придется жить в ритме Бакунина. А Бакунин непредсказуем, тем более что его непредсказуемость перемешивалась с непредсказуемостью ситуации и неожиданностью событий. В чем я тут же и убедился. Так как вчера Бакунин засел за работу над своими трактатами или над одним из них, чтобы успокоить Василия, требовавшего от барина постоянного увеличения количества страниц и глав очередного сочинения, то по обычной практике он должен был сегодня спать до обеда.

Но едва я успел принять душ и побриться, Бакунин, привыкший, что в это время я уже не сплю, вошел в мою комнату. В общем-то он даже не вошел, а только переступил одной ногой порог и с заговорщицким видом кивнул мне, приглашая следовать за собой.

Мы тихо, стараясь не шуметь, прошли по коридору в кабинет Бакунина, предназначенный для сыскной работы, в тот самый, в котором находился телефон и где мы вчера утром получили от пристава Полуярова известие о гибели князя Голицына. Я уже упоминал, что у Бакунина было четыре кабинета — этого требовало разнообразие дел, которыми он занимался[23]. Три кабинета, в которых он писал свои трактаты, отличались между собой только библиотеками, в них сосредоточенными. Четвертый кабинет имел совершенно иной вид. Книжные шкафы занимали в нем всего четверть одной из стен, все остальное больше напоминало физико-химическую лабораторию. Письменный стол не был завален рукописями и книгами. На нем гордо возвышался телефонный аппарат. Одинаковыми во всех четырех кабинетах были только кресла-диваны, на которых можно было и сидеть, и лежать, отдаваясь на волю мыслительных процессов.

Бакунин подвел меня к небольшому столику у окна, на котором стоял необычного вида микроскоп. Он состоял из двух микроскопов с единым окуляром.

— Посмотри, — сказал мне Бакунин.

Я приложил глаз к окуляру и увидел серое поле с продольными рваными бороздками.

— Что это? — спросил я.

— Это пули, которые извлекли из тела и головы князя Голицына. Видишь бороздки на их поверхности?

— Да, вижу.

— Это следы от нарезов стволов, из которых эти пули выпущены. Та, что угодила князю в голову, прямо в лоб, — слева, другая, раздробившая ключицу, — справа. Обе попали в кость, и обе слегка сплющены, деформированы, но сплющена только передняя часть, боковые части имеют первоначальный вид. Обрати внимание, расстояние между бороздками нарезов, так называемые «поля», имеют разную ширину. У левой нули они узкие, у правой значительно шире. Значит, эти пули вылетели из разных стволов.

— А разве у всех стволов разная ширина нарезов?

— Конечно же, разная. Даже у стволов, выточенных на одном станке, она чуть-чуть отличается — под микроскопом, при большом увеличении, это легко заметить. А кроме того, у разных стволов обязательно разная форма краев бороздки нареза. Ведь каждый раз при нарезке резец идет по металлу, который чуть-чуть по-разному поддается резцу. Рука токаря каждый раз чуть-чуть по-другому ведет резец. Металлическая стружка то отскакивает в сторону, то попадает под резец, он чуть-чуть подпрыгивает на ней. Иногда стружка режется плавно, ровно, иногда крошится, места обломов всегда разные. Одним словом, бороздки — это отпечатки ствола на пуле, выпущенной из него, — они подобны отпечаткам пальцев, они свои у каждого ствола.

— А это достоверно, что отпечатки пальцев у всех разные? — перебил я Бакунина.

— Это доказанный факт. Вероятность совпадения отпечатков пальцев, вероятность «повтора» матушки-природы — одна на миллион. А нарезать два одинаковых ствола вообще невозможно, даже если это кто-то захочет сделать специально. В мире нет двух одинаковых стволов.

— Нельзя дважды войти в одну и ту же реку?[24]

— Да, князь, голубчик! Прекрасное сравнение! Как это философично! Нельзя нарезать два одинаковых ствола, нельзя скрыть след, любая пуля будет опознана!

— В самом деле в этом есть высшая философия, даже какая-то мистика — пуля с отпечатками пальцев…

— Итак, ты видишь, князь, этими двумя пулями стреляли из разного оружия.

— Значит, версия о том, что Голицына убил Толзеев из пистолета особой конструкции, стреляющего двумя или несколькими пулями, отпадает.

— Отпадает предположение относительно того, что у Толзеева был такой револьвер. Имел ли отношение Толзеев к убийству — это по-прежнему вопрос.

— Но откуда взялась эта вторая пуля? Знаете, о чем я вспомнил, когда доктор рассказал о необычном ветре в день дуэли?

— Князь, голубчик, ты вспомнил мои слова о том, что я не поверю, что эту пулю, угодившую князю Голицыну прямо в лоб, занесло ветром?

— Да, именно это я и вспомнил.

— Князь, ты идешь по стопам дядюшки. Петр Петрович — язва. А ты — иронист. А я — физик.

— То есть?

— Физик и естествоиспытатель. Присмотрись к бороздкам на пулях.

Я опять наклонился к окуляру и внимательно рассмотрел бороздки, оставленные нарезами стволов.

— Ну, очевидно, что стволы разные. Расстояния между бороздками совершенно не совпадают. Это видно даже без измерений.

— А еще на что-нибудь ты обратил внимание?

Я еще раз рассмотрел обе пули, но ничего не заметил.

— Присмотрись к самим бороздкам. Они очень сильно отличаются по глубине. На левой пуле бороздки намного глубже.

Мне пришлось снова обращаться к окуляру, и я убедился, что Бакунин прав. На левой пуле, той, которая поразила князя Голицына, бороздки врезались достаточно глубоко. На правой они были только слегка прочерчены.

— О чем это говорит? — спросил я Бакунина, поднимая голову от микроскопа.

— Баллистика, князь. Это есть физика. Представь себе пулю, которая движется по нарезному стволу. Сильнейшее давление пороховых газов толкает ее вперед. Пуля плотно прижата к нарезам ствола. Она движется по нарезам, ввинчиваясь в ствол, нарезы оставляют на пуле бороздки — и они тем глубже, чем сильнее давление и чем длиннее ствол. Слабее взрыв пороховых газов — мельче бороздки. Это рисунок выстрела револьвера. А пуля, которой убит князь Голицын, выпущена из винтовки. Дальность боя револьвера — сто метров. Его прицельная дальность и юго меньше. А из винтовки можно точно поразить цель и за километр. Думаю, есть винтовки, которые бьют и на два километра. И звук выстрела на таком расстоянии можно не услышать.

— Но на таком расстоянии не то что точно в лоб — вообще в человека не попасть.

— Как видишь, попали. Что тем более достойно удивления, если принять в расчет то, что из винтовки стреляли револьверной пулей. Ведь она легче винтовочной. Здесь, князь, опять же законы баллистики. Винтовочный патрон содержит больше пороха. Давление на пулю пороховых газов намного больше. Пока она движется по стволу, ей деваться некуда. Но вот оказавшись за пределами ствола, легкая пуля, получившая сильный толчок, может отклониться от обычной траектории, да и вообще может пойти кувырком. Оттого винтовочная пуля тяжелее. Я взвесил обе пули — та, которая попала князю Голицыну в лоб, оказалась тяжелее.

— Но ведь они одинаковые?! — удивился я. — По крайней мере на первый взгляд.

— Да, на вид одинаковые. Злоумышленник надеялся, что Толзеев промахнется. И все сойдет за смерть на дуэли. Поэтому и не стал стрелять винтовочной пулей. А смастерил себе особую пулю. Под микроскопом, князь, — половинка пули. Вторая, вот она, — Бакунин взял со стола половинку пули и протянул мне, — я распилил ее пополам — посмотри на разрез.

Я взял половину пули, присмотрелся и увидел, что внутри она не серая, а желтая.

— Серединка из золота, князь.

— А зачем?

— А чтобы была тяжелее. Золото имеет почти вдвое большую плотность, чем свинец. Но и этой прибавки в весе оказалось недостаточно. Видишь, золотая серединка имеет форму головастика. Передняя часть такой пули тяжелее, она как стрела с наконечником и оперением. Она и кувыркаться не станет и полетит по точной траектории. Так что этот выстрел готовился серьезно, тут целое исследование.

— Ну, хорошо, предположим, убийца стрелял издалека. Предположим, за два километра от места дуэли. Даже предположим, что он чудо-стрелок и сумел с такого расстояния попасть князю Голицыну в лоб. Но как он мог узнать, в какой момент нужно стрелять, чтобы его выстрел совпал с выстрелом Толзеева?

— Молодец, князь. Логически рассуждаешь. Правда, ответа на этот вопрос у меня пока нет.

— Но все-таки дело сдвинулось с мертвой точки.

— Сдвинулось. Появились факты. Факты дают пищу логическому мышлению, опирающемуся на знание баллистики в данном случае. Вот она — анатомия детектива.

Глава двенадцатая

О ПОЛЬЗЕ И ВРЕДЕ ГАЗЕТ

Мнение Василия о печатном слове. — Роль добротного кожаного переплета. — Терпение Василия к неизбежному злу. — Изречение в духе знаменитой книги «В мире мудрых мыслей». — Феноменальные способности Василия и поразительные свойства его памяти.

Опять зазвенели, запели часы во всех кабинетах — восемь часов. Через семь минут ударят часы Карла Ивановича. Дверь отворилась, и в кабинет вошел Василий. Он принес газеты. Бакунин читал газеты только тогда, когда вел расследование. Василию не нравилось ни то, что барин занимается расследованием, ни то, что он читает газеты. Заниматься расследованием убийств, по мнению Василия, должна полиция и конкретно пристав Полуяров, который вместо этого мешает работать Бакунину. В газетах, опять же по мнению Василия, писали исключительно глупости, и уважающий себя человек читать их не должен. Печатные слова Василий признавал только под добротным кожаным книжным переплетом.

Но Василий понимал, что если уж Бакунин взялся за расследование, то обязательно доведет его до конца. И чем раньше, тем лучше. Поэтому, когда работа над гениальными сочинениями все-таки продвигалась, Василий терпел расследование как неизбежное зло и даже старался помочь побыстрее закончить его. А то, что он сам сходил и купил газеты, свидетельствовало, что за прошедшую ночь Бакунин одолел не одну, а как минимум две, а то и три главы очередного трактата.

Василий положил газеты на стол, но не удержался от замечания, достойного внесения в книгу афоризмов под названием «В мире мудрых мыслей», изданную недавно в Москве книгоиздателем Сытиным и пользующуюся огромным успехом у читателей.

— Ежели б газет было поменьше, так было бы получше.

Сам Василий газет никогда не читал. Не могу удержаться, чтобы не упомянуть хотя бы кратко о необычном качестве Василия как читателя. Дело в том, что Василий, по поручению барина, читал различные книги, в том числе сложнейшие философические трактаты, исторические сочинения, и потом своими словами пересказывал их Бакунину, что экономило время и помогало ему в работе. Когда я узнал об этом, а потом убедился, что все это не шутка и не выдумка, я, признаюсь, был поражен[25]. Еще больше меня удивило то, что спустя два-три дня Василий забывал все прочитанное — и не только содержание и смысл, но и название и автора книги. Когда я высказал ему свое удивление, Василий ответил: «А мне ни к чему. Барину — нужно. Что барин велел, то я и доложил». Словом, Василий читал как гоголевский Петрушка, но, в отличие от него, еще мог и пересказать прочитанное, впрочем, видимо, не понимая того, что он пересказывает.

Иногда случалось, что, дав Василию задание прочесть главу какого-либо серьезного сочинения, Бакунин пускался в очередной загул и к тому времени, когда он возвращался к работе, Василий забывал то, что читал, и ему приходилось читать то же самое второй раз. Это очень смущало Бакунина — его всякий раз смущал и сам загул, отрывавший от работы и вызывавший недовольство Василия, а тут еще получалось, что по вине гуляки-барина Василию нужно повторно читать одно и то же. Но потом, сообразив, что Василий-то ведь напрочь забывает все тексты, что читал, Бакунин давал ему повторное чтение как новое, и это позволяло легче переживать конфликт.

Василий ушел распоряжаться по поводу завтрака, а мы стали просматривать газеты. «Санкт-Петербургские сенатские ведомости» поместили огромную статью, посвященную в основном той роли, которую играл князь Голицын в управлении государством и во внешней политике. О дуэли писалось кратко. О факте убийства ни слова. «Думская газета» довольно сдержанно сообщала о смерти одного из своих самых сильных и откровенных противников. О дуэли, о Толзееве и о факте убийства тоже ничего сказано не было. «Патриот» разразился гневной статьей под названием «Доколе?!!!». Смерть князя сравнивалась с гибелью Пушкина и Лермонтова. Несколько абзацев посвящалось бичеванию Толзеева. Но о том, что князь Голицын не просто погиб на дуэли, а был вероломно убит, — этой информацией «Патриот» еще не располагал.

«Утренняя почта», «Русское обозрение», «Собеседник», «Новая газета», «Петербургская газета» тоже ничего не сообщали об убийстве. И только малоизвестная «Недельная хроника» все-таки писала, что произошло убийство. Правда, никаких подробностей. Кроме того, что за расследование взялся знаменитый мастер сыскного дела господин Бакунин.

— Очень похоже, что репортер этой «Недельной хроники» имеет доступ к Полуярову. Ну да ладно, того, что произошло, не спрячешь. Пошумят два-три дня и забудут — на то они и газеты, — сказал Бакунин.

«Недельная хроника» высказывала предположения и о мотивах убийства. Писалось и о том, что князь Голицын игнорировал Думу и не однажды пренебрежительно высказывался и о самой Думе, и о принципах избирательного управления, и о том, что князь Голицын как деятельный и твердый руководитель, сменивший по сути дела, если не юридически, то фактически, П. А. Столыпина, не мог устраивать террористов, и о том, что в наше военное время нельзя забывать и о германской разведке.

— Шум об убийстве поднимется завтра, — Бакунин сел за стол, а потом улегся в своем кресле-диване. — Завтра и репортеры налетят. А сегодня нужно успеть встретиться с сестрой и дочерью князя Голицына и с секундантами. За завтраком послушаем Акакия Акинфовича: что там у него, и поедем.

Глава четырнадцатая[26]

СПАСИБО ЗА КУРИЦУ

Неожиданный визитер. — Курица как залог успеха свободной прессы. — «А ты, братец, не дурак». — За что иной раз можно получить повышение жалованья. — Сведений пока никаких. — А если германская разведка? — Завтракать подано.

Только мы закончили читать газеты, как дверь кабинета открылась и, озираясь, вошла баба в платке, надвинутом на глаза. Увидев Бакунина, баба сдвинула платок, и перед нами предстал молодой человек лет тридцати, в котором по каким-то присущим всем газетчикам чертам легко было угадать репортера.

— Антон Игнатьевич, — тихо, с надеждой только и успел проговорить он.

Рука Василия схватила его за шиворот, вытащила за порог кабинета, дверь захлопнулась, в коридоре раздались крики.

— А-а, — это, по-видимому, кричал репортер.

— Вот уж я тебя! — это, конечно же, пробасил Василий.

Василий был на вид ленив и медлителен, но силой обладал недюжинной. Бакунин вскочил из-за стола и выбежал в коридор. Минуты через две он вернулся с незадачливым нарушителем границ.

— Хорош, хорош, — представил гостя Бакунин.

— Антон Игнатьевич, два слова, — умоляюще сложил руки репортер.

— Как же ты в дом пробрался?

— Через кухню.

— Через кухню? Каким образом?

— Купил на рынке курицу. Переоделся. Швейцару вашему сказал, что принес кухарке курицу. Он отвел меня на кухню. Там никого не было. Я сказал, что подожду, а потом потихонечку к вам… Я ведь был у вас раньше, где кабинет, знаю…

— Ну, а курица где?

— Курица на кухне.

— Ну, братец, спасибо.

— За что?

— За курицу.

— Антон Игнатьевич. Два слова!

— Вот тебе три слова: спасибо за курицу.

— Кого вы подозреваете?

— Вас.

— Меня?

— Конечно. Ведь это же вы переоделись доктором, отвлекли секундантов и потихонечку убили князя Голицына. С вашими-то талантами устраивать маскарады.

— Антон Игнатьевич! Меня редактор со света сживет! «Недельная хроника» достала сведения, а мы нет! Антон Игнатьевич! Два слова!

— Ты, братец, из какой газеты?

— Из «Утра». Неужели вы меня не помните?

— Не помню. Ваш брат репортер как насядет — что рой пчел. Где уж вас всех упомнить.

— Ну как же, Антон Игнатьевич! Вспомните! Убийство баронессы фон Мей! Вы давали пояснения для газет, и я еще сказал тогда, что перстенек, мол, был поддельный, а вы в ответ сказали: «А ты, братец, не дурак».

— Друг мой, — Бакунин картинно обнял репортера, — ведь даже я иногда ошибаюсь…

Репортер, выпучив глаза, отпрянул от Бакунина.

— Помилуйте, Антон Игнатьевич, как можно. Мне тогда редактор даже жалованье повысил.

— Ты думаешь, я ввел в заблуждение вашего редактора? Шучу, шучу, братец, щучу. Ну конечно же, ты, братец, не дурак. Твои собратья еще спят, о том, что князь Голицын убит, а не погиб на дуэли, и не слыхивали, а ты уже бежишь на рынок, курицу покупаешь. Но помочь тебе ничем не могу. Сведений пока нет никаких, а пикантных подробностей и подавно. Князь Голицын убит. Убит злоумышленником, который хитроумно и подло воспользовался дуэлью. Выстрела убийцы никто не слышал. Кто-то предполагает, что убийца стрелял из бесшумного револьвера. Очень сложное, можно сказать, таинственное дело.

— А не террористы ли здесь постарались?

— Трудно сказать. Ведь они обычно норовят бомбу бросить. А здесь даже выстрела никто не услышал.

— А если германская разведка? А вы, Антон Игнатьевич, не начинали делать умозаключений?

— Нет, братец, не начинал. Сегодня вторник, а по вторникам умозаключений я не делаю, так что уж извини.

— Это вы меня извините за вторжение.

— Ну что ты, братец, можно сказать, развеселил своим маскарадом. Внес разнообразие.

— До свидания, Антон Игнатьевич.

Репортер направился к двери, открыл ее и даже перешагнул через порог, но потом вдруг остановился, повернулся и тихо, почти шепотом произнес:

— А если…

— Ни-ни, братец, ни-ни, — замахал руками Бакунин, репортер понимающе кивнул и, наконец, перешагнул порог кабинета, нос в нос столкнулся с Василием, ловко юркнул в сторону и скрылся.

— Завтракать подано, — бесстрастно объявил Василий и закрыл дверь кабинета.

Глава пятнадцатая

ПРОТОКОЛЫ И НОВЫЕ СООБРАЖЕНИЯ

Завтрак. — Что пишут в протоколах сыскной части. — Бегство секунданта. — Блины. — Глумление над английской идеей. — Предусмотрительность Василия. — Отчет Бакунина. — Пуля. — Опять германская разведка. — Прекрасный ход.

К завтраку сегодня все собрались ровно в восемь тридцать. Завтрак опять напоминал обед: отбивные котлеты, овсянка с осетриной для Акакия Акинфовича, пироги с капустой. Василий знал, что пообедать барину, может, и не придется, поэтому предусмотрительно позаботился о том, чтобы Бакунин поел впрок. Дядюшка, взяв свою обязательную рюмку коньяка, поторопил Акакия Акинфовича:

— Ну так что в протоколах, Акакий?

— А почти ничего, — ответил Акакий Акинфович.

Он привык делать свои отчеты за завтраком и давно уже научился совмещать их с процессом поглощения пищи — сегодня он тоже мог остаться без обеда и поэтому, приступив к отбивной котлете, спросил Василия:

— А блины не забыл?

— Когда это я забывал? — вопросом на вопрос ответил Василий.

— Это верно, не забывал. Только оно лучше побеспокоиться. Протоколы, как водится в сыскном отделе, — продолжал Акакий Акинфович, — пустые наполовину. Толзеев показал, что вызов сделал князь Голицын. Причину объяснить отказался. Вызов сделал в ресторане «Век». Толзеев там бывает часто. Скандалов наделать успел предостаточно. Я съездил в «Век». Ни хозяин, ни официант причину вызова пояснить не смогли. Столики князя Голицына и Толзеева располагались рядом. Князь Голицын был со своим дальним родственником и помощником — Кондауровым Григорием Васильевичем. У Толзеева столик заказан постоянно. Князь Голицын раньше в «Веке» никогда не появлялся. Все столики оказались заняты. Хозяин узнал гостя и усадил за столик рядом со столиком Толзеева — они в «Веке» расположены как бы в отдельных кабинетах. Столик, за который хозяин посадил князя, был заказан, но заказавший не приходил уже четверть часа, и хозяин рассудил, что лучше угодить князю, чем опоздавшему посетителю. Когда произошел шум и подоспели официант и хозяин ресторана, все уже закончилось. Князь расплатился за обед и в страшном гневе покинул ресторан. Кондауров Григорий Васильевич сказал Толзееву, что разыщет его, и последовал за князем. Толзеев, по словам официанта, казался вроде как даже слегка испуганным — но куражился, что князя Голицына, мол, не боится. Толзеев просидел в ресторане до двенадцати ночи, как всегда много выпил, в гостиницу его отвез приехавший позже Карпищев — он же и один из секундантов. Ежели опять к протоколу Толзеева, так он на все отвечает, мол, не ваше собачье дело. Протокол по Карпищеву. В ресторан Карпищев приехал часа три спустя после вызова. О самой дуэли ничего интересного не сказал. Второго секунданта, Кучумова, пригласил Карпищев. У него же нашелся и револьвер. Я было решил встретиться с Кучумовым, по нему даже протокола нет — его не нашли. Не застал и я. Но потом все же проговорилась кухарка: уехал, мол, в срочном порядке. Очень торопился. В свое имение, в тридцати верстах от Петербурга. Похоже, напугался, что, мол, из его револьвера убит князь Голицын. Секундант Голицына, Иконников Иннокентий Иннокентьевич — секретарем состоял при князе. Этот ничего не знает, ему велели поехать, он и поехал. О дуэли, из его слов, все то же. Вот граф Уваров, второй секундант, этот все обстоятельно изложил. Он по дуэльной части мастер, все правила знает до тонкости.

Акакий Акинфович прервал рассказ — в столовую вошел Василий с тарелкой блинов. Появление во время завтрака блинов всегда вызывало замешательство. Блины предназначались Акакию Акинфовичу и пеклись по его заказу. По-видимому, не довольствуясь глумлением над английской идеей, выражавшимся в заедании овсянки осетриной или севрюжиной, Акакий Акинфович, чтобы компенсировать отклонение от родных традиций, всякий раз заканчивал завтрак блинами.

Никто теоретически не поддерживал эту линию Акакия Акинфовича, даже все подсмеивались над ним, впрочем, весьма добродушно. Но переходя от теории к практике, все не пропускали случая съесть кто один-два блина, а Бакунин иногда так увлекался, что съедал половину стопы, возвышавшейся на тарелке. И вот как только появились блины, все оживились и даже Карл Иванович, как всегда строго одетый, поторопился положить себе пышный гречневый блин.

Акакий Акинфович обычно лишался не менее половины своих блинов. Но когда он делал своего рода доклад, как сегодня, то у него растаскивали все три четверти. Однако на этот раз Василий решил раз и навсегда восстановить справедливость. Не прошло и минуты, как следом за Василием вошла Настя, неся тарелку со второй стопкой блинов.

— Однако ты, Василий, предусмотрителен, — не удержался от замечания Бакунин.

Акакий Акинфович проводил благодарным взглядом Василия, довольного замечанием барина, и еще более довольную, что похвалили Василия, Настю и продолжил доклад:

— В протоколе графа Уварова все расписано подробно. Я так думаю, что, когда писался протокол, графа не останавливали и записывали все, что его сиятельство говорил, а поговорить о законах и правилах дуэли он любит. Но ничего существенного из этого обширнейшего протокола почерпнуть не удалось. Кроме того, на дуэль граф Уваров попал совершенно случайно. Вместо родственника князя Голицына — Кондаурова Григория Васильевича. Он-то первоначально и был секундантом, но за день до дуэли вывихнул ногу, поэтому и попросил графа Уварова.

— М-да… — задумчиво промычал Бакунин, доедая последний блин.

— А как продвигается расследование у Полуярова? — спросил дядюшка.

— А никак. Господин Полуяров надеется на Антона Игнатьевича. Когда я уходил, он спрашивал меня, как, мол, делал ли Антон Игнатьевич умозаключения?

— Ну что ж, — сказал Бакунин, — если дело стало за умозаключениями, придется делать умозаключения. А из фактов у меня тоже есть кое-что. Мы с князем посетили место дуэли и побеседовали с доктором. Доктор, хотя сразу и произвел впечатление не очень приятное, оказался редким наблюдателем.

— И что же интересного сообщил этот господин? — опять не удержался от опережающего вопроса дядюшка.

— Ну, во-первых, в тот день, когда состоялась дуэль, он, то есть доктор, осматривая место и окрестности, заметил что-то странное.

— Что же?

— Он не помнит.

— Хорош наблюдатель! — съязвил дядюшка.

— Тем не менее присутствовала какая-то странность, такое у него осталось впечатление. Доктор обещал сообщить, если вспомнит. Во-вторых, из его рассказа ясно, что князя Голицына и Толзеева никто не расставлял к барьерам — они стали сами, каждый к тому барьеру, который к нему совершенно случайно оказался ближе.

— А что из этого следует? — спросил уже я.

— Из этого следует то, что никто из присутствующих на дуэли не был в сговоре с убийцей, — ответил мне дядюшка, — будь по-другому, кто-то из секундантов постарался бы расположить стрелявших именно так, как они стояли, чтобы князь Голицын оказался лицом к спрятанному в засаде убийце. Иначе ему пришлось бы стрелять князю не в лоб, а в затылок и надежды скрыть выстрел, даже если бы Толзеев и промахнулся, не было бы.[27]

— Никто из секундантов, — уточнил Бакунин. — А Толзеев мог устроить так, чтобы князь оказался лицом именно туда, куда нужно. Он спускался на луг с косогора последним. Когда князь уже стоял на лугу, Толзеев мог отойти чуть левее — и князь оказался бы лицом в одну сторону. Отойди он правее — князю после установки барьеров пришлось бы повернуться в другую сторону. Граф Уваров, устанавливая барьеры, подсознательно ориентировался на уже стоящих противников.

— Ну что ж, так ли, иначе ли, князь стал лицом туда, куда нужно. Хотя мы не знаем, как важно было убийце убить его именно в тот день. Стань князь лицом в другую сторону, может, убийца отложил бы покушение. Ждал бы другого случая. А может быть, все равно стрелял — влепил бы пулю в затылок, распутать это дело было бы не легче. Тем более, что вся его маскировка под дуэль сорвалась благодаря тому, что Толзеев все-таки не промахнулся.

— Между прочим, Карпищев, секундант Толзеева, рассказал доктору, что накануне дуэли Толзеев, до того ни разу не стрелявший из револьвера, ездил в заведение некоего Протасова и взял урок стрельбы.

— А что это за заведение? — оживился дядюшка.

— Что-то вроде тира. Обучение стрельбе всех желающих, особенно добровольцев. Их Протасов тренирует бесплатно. — Бакунин на минуту умолк, но потом продолжил: — Я исследовал обе пули, извлеченные из тела князя Голицына. Под микроскопом. Та пуля, которая попала в ключицу, по всей вероятности пуля Толзеева, ничего особенного из себя не представляет. А вот вторая… Та, которой князь и был убит, та самая, которая попала прямо в лоб, с виду револьверная, но имеет золотой сердечник — для утяжеления. И несомненно стреляна из винтовки. Сила выстрела этой винтовки — это очевидно — больше силы выстрела обычной винтовки, что видно по глубине нарезов на пуле.

— Вот это да… — протянул Акакий Акинфович.

— Думаю, террористы здесь ни при чем, — уверенно сказал дядюшка. — Двух мнений быть не может — стреляли агенты германской разведки. Пуля с золотым наконечником! Дальнобойная винтовка! Оттого-то и выстрела никто не слышал. Все ясно! Стрелок находился, может, за километр от места дуэли.

— Как же он с такого расстояния ухитрился сделать такой выстрел? — повторил я свой вчерашний вопрос.

— Я сомневаюсь, что в интересах германской разведки убивать князя Голицына, известного своей прогерманской ориентацией, — возразил Бакунин.

— Какая уж там ориентация — русские войска уже в Пруссии! Началась война — трижды переориентируешься, — ответил дядюшка. — Это же замечательный ход. Ведь князь Голицын — последний человек в России, который мог бы удержать в руках страну. Столыпина убили террористы. Голицына — немцы. Россию ждет погибель.

— К сожалению, ты, дядюшка, прав относительно того, что теперь, после убийства князя Голицына, нет человека, который удержал бы в руках страну, — задумчиво сказал Бакунин.

— Прекрасный ход! — горячо продолжал дядюшка. — И не нужны миллионные армии!

— И тем не менее смерть одного человека не решает судьбу войны.

— Это как же? А убей какой-нибудь немецкий студент Наполеона — это не решило бы войну двенадцатого года? Да она бы просто не началась! А убей бы кто-нибудь Александра Македонского[28] — не было бы индийского похода!

Бакунин явно не хотел продолжать дискуссию. Он повернулся к Акакию Акинфовичу.

— Надо бы заехать к этому господину Протасову. Посмотреть его заведение…

Эти слова осенили дядюшку:

— Так этот Протасов и есть германский шпион! Под видом подготовки добровольцев!

— Нет, — передумал Бакунин, — ты, Акакий, езжай к Иконникову, а потом все-таки к Кучумову. Не нужно оставлять недоделанного дела. А после обеда поразузнай, что сможешь, о самом Голицыне и о Кондаурове. Особенно все, что касается вывиха ноги. А к Толзееву, Голицыным, Кондаурову и Протасову мы с князем сами заедем.

Глава шестнадцатая

К ВОПРОСУ О МЕТОДЕ

К вопросу о наблюдательности. — Приметный перстень. — Демонстрация необычных способностей Акакия Акинфовича. — Крышка чернильницы. — Количество окурков. — Пыль на спине арапчонка. — На чем все-таки держится мир. — Неловкость по отношению к Карлу Ивановичу. — Надежда на обед.

Завтрак закончился. Карл Иванович не проронил ни слова[29]. Бакунин послал Василия предупредить кучера. Дядюшка и Карл Иванович разошлись по своим комнатам, а мы вместе с Акакием Акинфовичем направились в кабинет Бакунина. Бакунин уселся, а потом улегся в своем кресле, Акакий Акинфович с любопытством стал рассматривать пули. Я сел к столу и спросил Бакунина:

— Хотел задать вам вопрос, Антон Игнатьевич, по поводу вчерашней беседы с доктором.

— Ну?

— Признаться, я не понял, зачем вы расспрашивали его про перстень служащего гаража? Это имеет отношение к делу?

— Косвенное, князь. Мне хотелось знать, в самом ли деле так наблюдателен доктор.

— И что же, правильно он ответил на ваш вопрос?

— А ты разве не заметил, какой у шофера перстень?

— Я, признаться, и перстня не заметил.

— А напрасно. Этот шофер фигура колоритная. Из дворян. Шулер. Но горд. Как в проигрыше — так в гараж. В автомобилях он понимает толк. А перстень тоже приметный. А доктор ведь, как и ты, видел его впервые. Но перстень запомнил. Доктор наблюдателен. До нашего Акакия ему, быть может, далеко. Вот, к примеру, князь, заезжали мы вчера к приставу Полуярову. Можешь вспомнить, что у него лежало на столе?

Я задумался, но ничего так и не припомнил.

— Наверное, телефон…

— Какой у него аппарат?

— Не помню.

— Акакий, — повернул голову Бакунин к Акакию Акинфовичу, — продемонстрируй князю свой феномен. Что у пристава Полуярова лежало на столе, когда мы к нему заходили?

— Ну, вы скажете, Антон Игнатьевич, — феномен, — улыбнулся Акакий Акинфович, польщенный тем, что Бакунину захотелось блеснуть его способностями.

— Так что же там было на столе? — еще раз спросил Бакунин.

— Ничего особенного. Лежали три дела. Одно раскрытое, писано черными чернилами. Два другие за номерами сорок семь и сорок восемь. Стеклянная пепельница с окурками. Телефонный аппарат белый с серебряной окантовкой. Настольная лампа с зеленым абажуром на подставке из белого мрамора с серыми прожилками. Письменный прибор черного мрамора с бронзовым арапчонком. Ручка с металлическим пером.

— А крышки у чернильниц в письменном приборе?

— В виде лотоса.

— А не заметил ли ты, Акакий, сколько в пепельнице окурков?

— А как же. Всего два. Один посредине — это уж точно вчерашний. И сегодняшний — с краешка.

— А что же пыль?

— Пыль убрана. У письменного прибора только слева полосочка. И у арапчонка со спины не смахнули.

— Ну, князь, каково?

— Впечатляет, — сказал я, пораженный таким отчетом и одновременно чувствуя досаду на себя самого.

— Мелочь, князь. У арапчонка со спины не смахнули пыль. Деталька. Но на детальках держится мир.[30]

— Красиво умеете формулировать, Антон Игнатьевич, — подольстился Акакий Акинфович, — почти как иной раз Карл Иванович. Только Карл Иванович с большим жаром.

Бакунин рассмеялся, а потом, недовольно покачав головой, сказал:

— Неловко при Карле Ивановиче про германскую разведку.

— Да, переживает старик, — согласился Акакий Акинфович.

— Нужно нам как-то поговорить обо всем этом. А то мы вроде как обходим стороной, и возникает неловкость.

— Это верно, — согласился Акакий Акинфович. — Пойду гляну, может, Селифан коляску подал.

Коляска с поднятым кожаным верхом в самом деле уже стояла у крыльца. День, против вчерашнего, выдался хмурый, обещался дождь. Бакунин, по случаю визита к княгине Голицыной, надел черный фрак, в котором он был совершенно неотразим, цилиндр и плащ. Толзеев, к которому мы хотели заехать пораньше, жил в гостинице «Астория». Особняк князя Голицына находился на Офицерской улице. Селифан опять домчал нас удивительно быстро, хотя, казалось, и не гнал лошадей — улицы уже заполнились экипажами. То, что мы добрались вдвое быстрее против обычного, объяснялось, по-видимому, тем, что Селифан ехал не совсем обычным путем, часто сворачивал в переулки и во дворы. Позже, поездив с Селифаном по Петербургу, я стал прокладывать его маршруты на карте города и обнаружил, что он обычно ехал по прямой линии, а не по ломаной — для этого нужно было хорошо знать не только систему улиц города, но и систему дворов и всех проходов по задворкам.

У парадного подъезда гостиницы «Астория», в номерах которой обитал Толзеев, я и Бакунин вылезли из коляски. Селифан должен был везти Акакия Акинфовича к Иконникову, а потом в имение Кучумова — оно находилось где-то в окрестностях Петербурга.

— Ближе к пяти часам загляни в ресторацию Егорова, может быть, мы с князем, если успеем, зайдем туда пообедать, — сказал Акакию Акинфовичу на прощанье Бакунин.

Глава семнадцатая

ТОЛЗЕЕВ И ЕГО ГЕРАСИМ-ПОЛИФЕМ-МАКАР

Новоявленный Герасим-Полифем. — Ничего не знаю, никого не боюсь. — Напоминание о родственнике. — Всех вас насквозь вижу. — Позор сатрапам. — Русский удар и английский бокс. — Каков негодяй, а? — Значение французского слова «парле». — Надежды на способности Акакия Акинфовича.

Мы с Бакуниным вошли в вестибюль гостиницы «Астория».

— К господину Толзееву, — начальственным тоном сказал Бакунин подбежавшему портье.

Я заметил, что, войдя в гостиницу, Бакунин изменился и стал похож на грозного барина. Может быть, он специально настраивался на встречу с Толзеевым. Хотя в дальнейшем я понял, что Бакунин имел свойство очень сильно меняться и внешне и внутренне соответственно обстановке и соответственно той среде, в которую попадал. То он имел вид утонченного аристократа, то неудержимого Дон Жуана, то ресторанного гуляки.

Интересно, все эти изменения происходили сами собой, без воли самого Бакунина (а первое впечатление мое было именно таким) — он не замечал их, или же он играл, как искусный актер, каждый раз надевал ту маску, которая ему требовалась в данную минуту.

Портье, по свойственной людям его профессии сообразительности, прекрасно уловил, что с этим посетителем шутки плохи, притом помня, что и Толзеев тоже не из обычных проживающих, тут же кликнул одного из коридорных, без дела стоявшего у конторки:

— Степан! Проводи господ в сотый нумер.

Степан, изобразив на лице самое искреннее желание угодить, торопливо побежал вперед, мы с Бакуниным двинулись следом за ним, поднялись по лестнице на второй этаж и по широкому светлому коридору, устланному роскошной ковровой дорожкой, подошли к двери красного дерева. Номера на двери не было, но коридорный постучал в дверь, спустя минуту из нее выглянуло чудовище огромного роста, с растрепанными волосами и лицом деревенского мужика, только что пробудившегося от сна после попойки.

— К господину Толзееву, — сказал ему коридорный и пояснил, словно сомневаясь, что это нечесаное чудище знает по фамилии своего хозяина, — к барину твоему.

Новоявленный Герасим, по крайней мере ростом и силою схожий с персонажем чувствительной повести господина Тургенева, распахнул дверь и впустил нас в прихожую номера. Впрочем, сравнение с Герасимом мало подходило к нему. Сомнительно, чтобы в груди этого великана когда-либо шевельнулось чувство жалости к какому-нибудь живому существу. И потому я мысленно переименовал его из Герасима в Полифема, несмотря на то что, вместо одного во лбу, на его лице можно было обнаружить в привычных местах оба глаза — злых и подозрительных.

Но вид Бакунина, грозный и барский, сделал свое дело, и Полифем угрюмо спросил:

— Как прикажете доложить?

— Бакунин Антон Игнатьевич по неотложному делу от пристава Полуярова.

Полифем отворил перед нами дверь, мы вошли в огромную комнату, служившую чем-то вроде гостиной. Полифем пересек комнату и скрылся за другой дверью. Три окна гостиной выходили на Невский проспект. Обставлена она была с обычной для дорогих гостиных номеров претензией на роскошь. За дверью послышались какие-то слова, и вскоре появился Полифем. Согнув голову, словно большой провинившийся пес, он прошел мимо нас в прихожую. Следом за ним вышел хозяин — Толзеев Лаврентий Дмитриевич.

Он был в мятом халате, голая грудь, поросшая рыжими волосами, выпирала наружу. С первого же взгляда Толзеев произвел неприятное впечатление. Казалось, репутация его соответствовала внешнему виду. Неестественно круглая голова, русые коротко стриженные волосы, белесые или рыжие брови, рачьи глаза, рыжие висячие усы, широкие скулы. И наглое выражение лица, и какая-то беспардонность во всем — в походке, в самой фигуре — производили отталкивающее впечатление.

Кроме того, возникало чувство, что этот человек чем-то опасен.

— Чем обязан? — недовольно спросил Толзеев, явно показывая, что не намерен ни представляться, ни вести с нами долгих разговоров.

— Бакунин Антон Игнатьевич, — тем не менее спокойно представился Бакунин. — А это князь Николай Николаевич Захаров, — представил он меня.

— Что вам нужно? — грубо спросил Толзеев.

— Побеседовать. Мы с вами не знакомы, но, надеюсь, вам не нужно пояснять, кто я.

— Не нужно. Знаю.

— Я по делу о дуэли с князем Голицыным.

— Дуэли в военное время разрешены. В полиции есть протокол. Там все изложено. Повторять я не намерен.

— Я хотел только уточнить кое-что.

— Пожалуйста. Уточняйте.

Толзеев даже не предлагал нам сесть. Казалось, что он готов двинуться на нас и вытолкать в дверь или смести со своего пути. Но ни сам Толзеев, ни его прием не смутили Бакунина.

— Вы знаете, что во время дуэли произошло убийство. Князь был убит выстрелом в голову. Ваша пуля попала в ключицу, нанеся серьезную, но не смертельную рану.

— Меня это не касается. Князь вызвал меня. Я сделал свой выстрел согласно правилам. Кто стрелял в князя, почему — не мое дело.

— Вы говорите, что вызов сделал князь?

— Да.

— Я бы хотел знать, как это произошло.

— Зачем вам это?

— Это может подсказать мне, кто мог сделать второй выстрел, убивший князя. Лаврентий Дмитриевич, скажите, а какова причина вызова?

— Это не ваше дело.

Бакунин не отвечал на грубость Толзеева, надеясь разговорить его.

— Лаврентий Дмитриевич, я понимаю, что между нами и князем произошла какая-то неприятная история. Конечно же, это ваше личное дело и дело ныне покойного князя. Суть в том, что кто-то ловко воспользовался этими обстоятельствами. Неужели вы не вдумывались, кто сделал второй выстрел?

— Никакого второго выстрела не было. Спросите у секундантов.

— Но раз в голове у князя оказалась вторая пуля, значит, второй выстрел был.

— Это не мое дело. Я не ищейка.

— Вот как?

— Да, господин Бакунин. Вот так. Ваше дело искать. Вот и ищите. А меня это не касается.

— Вы не очень приветливы, Лаврентий Дмитриевич. — По вежливому, почти ласковому тону Бакунина я понял, что он уже едва сдерживается. — А тем не менее нельзя сказать, что вас это не касается. Касается.

— Это каким же образом?

— Ну, во-первых, князь не сделал свой выстрел.

— Я ему не мешал.

— Князь не сделал выстрел по не зависящим от него обстоятельствам. Их я и хочу расследовать. Складывается впечатление, что вы заинтересованы в сокрытии этих обстоятельств.

— Ага! Так вот куда вы клоните!

— Будь князь просто ранен, он смог бы сделать свой выстрел. Сразу или, согласно правилам, в любое время. Вы знаете, князь стреляет без промаха.

— Я не боюсь вашего князя. И никогда не боялся. Поэтому и принял его вызов.

— Не сомневаюсь в вашей смелости. Однако второй выстрел бросает тень на вас. Трудно поверить, что произошло некое чудо и с небес упала пуля, угодившая князю в лоб. Второй выстрел, хотя его никто и не слышал, вернее, никто не слышал звука этого выстрела, сделан кем-то с определенной целью. Быть может, его сделали террористы, у них свои цели. А быть может, второй выстрел сделан с целью избавить вас от выстрела князя. Надеюсь, вы заинтересованы в том, чтобы…

— Я ни в чем не заинтересован. Уходите прочь.

— Погодите, Лаврентий Дмитриевич…

— Уходите прочь. Я не желаю разговаривать с вами. Вы ищейка — вы и ищите. Я не стану отвечать на ваши вопросы. Мне известны ваши цели.

Толзеев слегка подался вперед, в глазах его мелькнули искры азарта. Несомненно, он был прекрасным актером, актером от природы, остроумным, смелым и неожиданным.

— Я ведь знаю ваши цели, господин Бакунин, — продолжил он, загораясь каким-то вдохновением. — Террористов хотите выгородить? На Толзеева убийство князя свалить? Вы ведь господину Бакунину, известному преступнику, анархисту этому, кем приходитесь — племянником или внуком?[31] Дядя ваш или дедушка, кто он там вам, не так давно и помер, а вы с сотоварищами по-прежнему промышляете? Мне князь вызов сделал — зачем, по какой причине? Да не ваше собачье дело. Террористы его подстрелили! А вы их укрывать, по стопам своего дорогого дядюшки?

Бакунин, обладавший колоссальной выдержкой, изменился в лице, но все-таки сдержался.

— Можно догадаться, почему князь вызвал вас. Значит, беседы у нас не получится. Отвечать на мои вопросы вы отказываетесь?

— А кто вы такой, чтобы я отвечал на ваши вопросы? — Тихо, вкрадчиво спросил Толзеев и вдруг завопил: — Кто вы такой! По какому праву врываетесь ко мне! — и еще более неожиданно, изменив крик на тихий голос, опять как-то вкрадчиво и язвительно спросил: — Ведь вы даже не полицейский чин, как же вы допрашиваете меня, тут у вас несоответствие, — и, перейдя на свой обычный громкий неприятный басок с хрипотцой, продолжил: — А у вас, впрочем, во всем несоответствие. Вам бы следом за вашим дядюшкой по тюрьмам, да по каторгам, да по баррикадам, да бомбы метать имеете с выкормышами вашего дядюшки. А вы в сатрапах пребываете, только что без полицейских чинов, — и опять вдруг завопил истошным голосом: — Вон!!! Вон, пли я вас вышвырну!!!

Спектакль, разыгранный Толзеевым, продолжался достаточно долго, и Бакунин успел прийти в себя от неожиданных выпадов.

— Говорите, не имею права допрашивать вас? Что ж, тогда допрос состоится завтра, в три часа пополудни в кабинете Полуярова. Обещаю вам: я найду способ заставить вас говорить, даже если к тому времени мне не понадобятся ваши ответы. Однако я сделаю это.

— Вон! Вон отсюда! Макар! Макар! — закричал Толзеев, и уже трудно было понять, разыгрывает он эту сцену или в самом деле вышел из себя.

На крик хозяина из прихожей появился наш Полифем.

— Вышвырни этих господ из номера! Да не поленись до лестницы, а с лестницы чтоб оба — кубарем! — спокойно, без истерики приказал Толзеев, и я понял, что это не пустая угроза.

Полифем сделал два шага и оказался рядом с нами. Он был на полторы головы выше Бакунина. Каким-то театрально-балаганным движением Полифем поднял вверх обе руки, словно хотел схватить нас обоих за шиворот.

Не замахиваясь, резко повернув туловище, Бакунин нанес удар в верхнюю часть живота Полифема. В первое мгновение мне показалось, что удар этот сравним с щелчком, сделанным слону. Но в ту же секунду Полифем раскрыл рот и судорожно глотнул воздух, глаза его широко раскрылись и едва не вылезли из орбит, а еще через секунду он согнулся пополам, прижав руки к тому месту, куда пришелся удар, и издал несколько звуков: «М-ы… м… ы… м-ы».

Я подумал, что, видимо, такие же звуки издавал и Герасим из прославленной повести господина Тургенева.

Я знал, что такие удары придуманы в просвещенной и индустриальной Англии. Они называются боксом, а Бакунин некоторое время изучал бокс. Этот английский удар, конечно же, отличался от того, что мы могли видеть у себя, например во время драк или кулачных боев. Русский удар — с огромным замахом, направленный без прицела туда, где пошире, то есть обычно в грудь — можно сравнить разве что с телегой, тройкой, может, удалой и залихватской. А английский бокс — с автомобилем, на котором Бакунин возил нас к месту дуэли, в железный мотор которого запрятана сила сразу шестидесяти лошадей, то есть двадцати троек.

— До свидания, господин Толзеев, — попрощался Бакунин, — завтра в три пополудни мы продолжим нашу беседу.

Полифем, или Герасим, не знаю уж, как и называть, а впрочем, Макар — таково его настоящее имя — все еще стоял, согнувшись и держась руками за живот. Бакунин дружески похлопал его по плечу и сказал:

— Ничего, братец. Приляг. Полежи. Пройдет.

По виду Толзеева трудно было определить, какое впечатление произвело на него все произошедшее. Он стоял выпучив глаза, но это было естественное выражение его лица, не говорившее ни о чем, хотя и могло быть принято за удивление или испуг.

Мы с Бакуниным вышли из номера, прошли пустым коридором, впереди нас мелькнул коридорный, он скорее всего подслушивал у двери. Когда мы спускались по лестнице со второго этажа, портье с выражением сдерживаемого удовольствия поклонился нам, и мы вышли на улицу.

— Каков негодяй, а? — воскликнул Бакунин. — Не удивительно, что князь Голицын вызвал его. Однако — неординарен. Блистает в Думе. Вот вам, князь, наглядный пример. Казалось бы, правильная мысль. Собрать лучших людей, чтобы они помогли монарху и министрам управлять государством. Парламент, так сказать. Ведь слово «парламент» от французского «парле», что в переводе значит «говорить». Ну, мы народ самобытный, назвали не парламентом, а Думой. От слова «думать». Но скажите, князь, разве вот это существо, которое вы только что имели возможность наблюдать, способно думать? Оно может что угодно: кусать, язвить, интриговать, что угодно, но только не думать. И вот несколько сотен Толзеевых собираются вместе и начинают помогать Государю, Столыпину, князю Голицыну управлять государством. И Столыпину или князю Голицыну нужно одной рукой бороться с этой безобразной шайкой, а другой — крутить штурвал государственного корабля.

После всего, что произошло, Бакунин не мог не разразиться подобным монологом, чтобы хоть как-то излить свой гнев и возмущение. Я тоже был возмущен поведением Толзеева. Да и не только тем, как он нас принял. Казалось, кому как не ему посодействовать в расследовании убийства, волею случая или по какому-то злому умыслу связанного с ним самим. Но я возразил Бакунину, больше для того, чтобы поддержать разговор. Вся сцена нашего изгнания напомнила мне известный эпизод из «Мертвых душ» Гоголя, когда Ноздрев выгнал из своего дома Чичикова.

— Ну, я думаю, в Думе есть и порядочные люди, — сказал я.

— Нет, князь, нет, уж поверь мне! Они все как на подбор — Толзеевы. Только Толзеев весь наружу, ничего не скрывает. Каков есть, такой и виден. А остальные — те занавешены приличиями, манерами, еще чем-нибудь, а внутри — Толзеевы.

Мы шли вдоль улицы, выглядывая извозчика. Наконец, он подъехал к нам, заметив призывный жест Бакунина.

— А ну-ка, на Офицерскую, да с ветерком, — весело крикнул Бакунин, усаживаясь вместе со мной в коляску — казалось, он отогнал прочь все неприятные впечатления от посещения Толзеева. — К княгине нам назначено на одиннадцать, нужно приехать не опаздывая. А потом к Кондаурову. Не забыть заехать в это заведение по стрельбе, как его, Протасова? А там уже и Акакий вернется. У Акакия, я думаю, будет много интересного…

— Акакий Акинфович должен разыскать револьвер, из которого стрелял Толзеев. Но ведь вы говорили, что это будет обычный револьвер.

— Уверен почти на все сто процентов.

— Тогда что же он добудет интересного?

— У Кучумова скорее всего ничего. Но стоит выпустить Акакия в город, как он тут же принесет что-нибудь интересное. У него особый дар. Он как магнит. А нужные факты как металлические опилки, рассыпанные по Петербургу. Побродив полдня по Невскому, поговорив с дворниками, горничными, Акакий приходит, увешанный такими сведениями, какие и за годы не раскопать.

Глава восемнадцатая

КНЯГИНЯ МАРИЯ АНДРЕЕВНА

Сестра князя Голицына. — Странное происшествие. — Григорий Васильевич Кондауров, ангел-хранитель князя Голицына. — Что хотел похитить ночной гость. — Тайные бумаги. — Промашка дворника. — Шпингалеты балконной двери. — Ключ от сейфа и револьвер. — Сейф, из которого ничего не пропало.

Без пяти минут одиннадцать, конечно же без учета часов Карла Ивановича, мы вошли в особняк князя Голицына. Нас встречал дворецкий.

— К их светлости? — спросил он, явно догадавшись, какие посетители пожаловали, так как вчера Акакий Акинфович заезжал предупредить о визите. — Как прикажете доложить?

— Бакунин Антон Игнатьевич и князь Захаров, — ответил Бакунин, передавая швейцару цилиндр и плащ. Я тоже снял пальто и кепку. Дворецкий удалился и через две минуты вернулся.

— Пожалуйте в гостиную. Их светлость ждет вас.

Мы последовали за дворецким. Он открыл дверь, и мы вошли в гостиную. Это была просторная, большая комната в четыре окна, обставленная светлой мебелью орехового дерева, видимо очень дорогой. У мраморного белого камина стояла родная сестра князя Голицына — Мария Андреевна. Я знал, что она моложе своего пятидесятилетнего брата. Высокая, стройная, строгая, с продолговатым лицом, она не казалась красавицей. Внимание сразу же привлекали ее добрые глаза. Едва увидев ее, я тут же вспомнил теорию Карла Ивановича и решил, что литературным прототипом княгини нужно считать княгиню Марию Болконскую из «Войны и мира» графа Льва Толстого. Ее черное, траурное платье без всякой отделки почему-то показалось мне серым.

— Добрый день, княгиня, — приветливо поздоровался Бакунин.

— Добрый день, Антон Игнатьевич, — низким грудным голосом ответила княгиня. — Мы не знакомы, но я, разумеется, слышала о вас.

— Разрешите представить вам князя Николая Николаевича Захарова.

Я поклонился княгине.

— Очень приятно, князь.

— Мария Андреевна, мы с князем выражаем вам самые глубокие соболезнования. Ваш брат погиб, служа отечеству.

— Да, — просто сказала княгиня. — Государь приезжал на панихиду.

— Мария Андреевна, я прошу извинить нас с князем. Я понимаю ваше состояние. Но мы должны найти убийцу. И прошу вас собраться с силами и ответить на наши вопросы. Это имеет огромное значение для расследования.

— Я понимаю. И готова помочь всем, чем могу. Я знаю, что брат был бы недоволен, если бы я проявила малейшую слабость. И к тому же события побуждают меня просить помощи. Я не обратилась в полицию, потому что ждала вашего визита. Дело в том, что этой ночью кто-то проник в кабинет Алексея Андреевича.

— Вот как? — Бакунин бросил взгляд на меня. — Что-то пропало?

— Ничего. В кабинете в сейфе хранились важные бумаги. Я позвонила Григорию Васильевичу Кондаурову — нашему дальнему родственнику и ближайшему сотруднику брата. Он накануне дуэли вывихнул ногу и не смог быть секундантом. Мне кажется, если бы Григорий Васильевич присутствовал на дуэли, убийства бы не произошло.

— А почему вы так думаете?

— Григорий Васильевич был хранителем брата во всех случаях жизни. Когда я позвонила ему, он тотчас приехал — в гипсе, на костылях, проверил сейф.

— У него есть ключ от сейфа?

— Нет, но он знал, где этот ключ хранится.

— И где он хранится — в кабинете?

— Нет, в спальне князя, в потайном месте.

— А вы знали об этом потайном месте?

— Да. Но я сама не стала открывать сейф. Князь и Григорий Васильевич готовили очень важные бумаги. Это были какие-то тайные бумаги дня подписи Государю.

— И что же, эти бумаги пропали?

— Нет, Григорий Васильевич сказал, что все в полной сохранности. Он вызвал курьера и отослал бумаги во дворец, Государю.

— Значит, грабитель ничего не взял?

— Ничего.

— А как же стало известно, что он побывал в доме? Остались какие-то следы?

— Следов не осталось. Его поймал наш дворник Никита, когда тот спускался с балкона второго этажа, прямо из кабинета князя.

— И где он сейчас?

— Никита? В дворницкой. Грабитель избил его. Врач осмотрел Никиту и сказал, что ничего страшного.

— Мария Андреевна, нам нужно поговорить с вашим дворником. Это очень важно. Мы продолжим разговор чуть позже.

— Конечно. Скажите швейцару, он проводит вас.

Швейцар отвел нас в дворницкую. Увидев Никиту, лежащего на кровати, оба мы удивились. Это был гигант почти двухметрового роста, лет тридцати пяти, с такими огромными ручищами, что, казалось, и подкопу сломать, и кочергу завязать узлом для него не составит большого труда.

— Ну, так что же такое, братец, с тобой приключилось? — спросил Бакунин.

Никита взглянул на нас, потом на швейцара. Швейцар в ответ на его взгляд сказал:

— Барыня прислали. Рассказывай, все как есть.

— Да вот оно, барин, — начал Никита, — под самое утро вышел я, значит… Вижу, с балкона спускается… Я тихонько к нему, сзади хвать его за шиворот, обернул, а у него морда черная, глаза — в маске, значит. Обернулся — раз мне под дых! Тут у меня все дыхание остановилось — ну, не продохнуть, глаза чуть на лоб не вылезли.[32] А он раз — и под зубы — у меня только искры, словно молния сверкнула. Когда очнулся — поднялся, челюсть не двинуть. Светло уже. Я в дом — вот к Федору, — Никита кивнул головой на швейцара. — А слова сказать не могу.

— Только мычал, истинно все так, — подтвердил швейцар. — А я не знаю, что с ним делать. Может, думаю, с какого перепоя. Он-то мужик аккуратный, только по праздникам. А так ведь не балует. Когда барыня проснулись, они доктора и вызвали. Он ему челюсть и вправил.

— Да, — Никита потрогал рукой челюсть. — Вроде как ничего. Опухло только немного. Я ведь, бывало, ходил на кулачки-то. Против меня устоять не всякий мог. А чтобы с ног сшибить — такого ни разу не случалось. А чтоб вот так звездануть… Ума не приложу.

— А какой он из себя, этот в маске?

— Да не сказать, чтобы какой уж силач. Поджарый.

— А в чем одет?

— Весь в черном. А на голове шапочка круглая, тоже черная.

— Ладно, Никита, поправляйся.

— Да я здоров, — Никита подвигал челюстью. — Только немного вот…

Мы вышли из дворницкой. Бакунин подошел к балкону. Он поддерживался двумя треугольными металлическими опорами, по ним и спускался ночной посетитель. Мы вернулись в дом. Княгиня ждала нас в гостиной.

— Мария Андреевна, разрешите нам осмотреть кабинет, — попросил Бакунин.

Княгиня молча отвела нас в кабинет князя Голицына. Сейф стоял в углу, за письменным столом. Вдоль стен располагались книжные шкафы. Два окна выходили на одну сторону. Балконное окно и дверь — во двор. Бакунин подошел к балконной двери. Она запиралась большими медными шпингалетами. Шпингалеты оказались отпертыми.

— Не помните, шпингалеты были заперты? — спросил Бакунин княгиню.

— Не помню. После Алексея Андреевича в кабинет никто не входил до сегодняшнего утра, пока не приехал Григорий Васильевич.

— А князь когда был в кабинете последний раз?

— Наверное, перед тем как ехать на дуэль. А может, нет. Точно не скажу.

— А где князь хранил револьвер?

— В спальне.

— Ключ от сейфа тоже в спальне?

— Да.

— А где находится спальня?

— Через коридор от кабинета.

— Можно взглянуть?

Княгиня провела нас по коридору в спальню князя. Она располагалась почти напротив кабинета.

— Ночной посетитель мог неслышно пройти в спальню? — спросил Бакунин.

— Кабинет был заперт на ключ, — ответила княгиня.

— Князь всегда запирал кабинет?

— Да. Но обычно он оставлял ключ в замке.

— Сегодня утром ключ тоже был в замке?

— Да.

Спальня была большая, с какой-то помпезной, огромной кроватью под балдахином. Перед одним из трех окон стоял небольшой, довольно простой канцелярский стол с настольной лампой. Вся обстановка, видимо, не менялась со времен молодости князя Голицына.

— Князь часто работал по ночам, — сказала княгиня. — Ключ от сейфа и револьвер в верхнем ящике стола.

Бакунин подошел к столу и выдвинул верхний ящик. В нем действительно лежал ключ от сейфа. Взяв ключ, Бакунин обратился к княгине:

— Вы позволите осмотреть сейф?

— Да, пожалуйста. Григорий Васильевич, правда, объяснял мне, что никому не нужно рассказывать ни о ночном визите, ни о том, что в сейфе лежали секретные документы, — они ведь не исчезли, и он передал их с курьером во дворец, как я понимаю, самому Государю. Григорий Васильевич просто не хотел, чтобы возникали ненужные разговоры, связанные со смертью Алексея Андреевича. Я сказала ему, что жду вашего визита. По мнению Григория Васильевича, вы можете ознакомиться со всем, что вам потребуется для расследования.

Мы вернулись в кабинет князя Голицына. Бакунин подошел к сейфу — это был обычный несгораемый шкаф с простым замком, — отпер его ключом, взятым в спальне князя. В сейфе лежали несколько пачек бумажных денег и больше ничего. Судя по внешнему виду сейфа, хранение в нем каких-либо секретных документов не очень волновало князя.

— Спасибо, княгиня, — поблагодарил Бакунин хозяйку, — если вы не устали, я прошу продолжить наш разговор.

— Конечно. Перейдемте в гостиную.

Глава девятнадцатая

КНЯГИНЯ МАРИЯ АНДРЕЕВНА

(Продолжение)

Ни следов, ни догадок. — По стопам Петра Аркадьевича Столыпина. — Сколько врагов может быть у спасителя отечества. — Ответ, достойный Ларошфуко. — Романтическая история Кондаурова. — Завещание. — Кто наследники. — Снова мысль о германской разведке.

В гостиной княгиня предложила нам сесть в кресла.

— Мария Андреевна, — начал Бакунин, — я считаю споим долгом сделать все возможное, чтобы найти убийцу князя. Случай в моей практике исключительный. Убийца всегда оставляет следы. Очень часто можно сделать какие-то предположения, догадки. В этом случае — ни следов, ни догадок. Убийство очень хорошо подготовлено. Судя по некоторым деталям, оно готовилось долго и тщательно. Правда, я до сих пор не могу понять, с какой целью. Мне окажет помощь любой самый незначительный факт. Какая-нибудь мелочь может подтолкнуть к догадке.

— Я, право, не знаю, стоит ли мне высказывать свое мнение, — ответила княгиня.

— Я прошу вас.

— Я так далека отдел брата… Я простая женщина… После того как умерла княгиня Ксения — жена Алексея, я осталась за хозяйку в доме. Но домом и ограничился круг моей жизни. Даже в воспитании княжны Анны я принимала самое ограниченное участие. Брат был… Я очень люблю его. В нашей семье рано умерли отец и мать. Родственники — только дальние. Алексей всегда был строг… И даже суров. Поэтому я совсем мало знаю о его делах и даже о жизни вне дома. С тех пор, как он сблизился с Петром Аркадьевичем Столыпиным, и последние полгода, когда он стал ближайшим человеком при Государе, он жил только служением Государю и отечеству. Я думаю, его убили террористы. Как и Петра Аркадьевича.

— Возможно. Но, расследуя это дело, я должен взвесить абсолютно все. Нельзя исключать ничего. Даже случайность. Даже нелепость. Какие-то мои вопросы могут показаться нескромными или даже вызывающими. Но я все равно прошу вас ответить на них.

— Я ведь сказала, что готова помочь всем, чем смогу.

— Скажите, у Алексея Андреевича была… э-э… привязанность… Ну, то есть дама сердца… Поверьте, я спрашиваю только для того, чтобы исключить этот вариант…

— То есть вы спрашиваете, была ли у брата женщина? — спокойно переспросила княгиня. — Нет. Не было. Князь был человеком не вашего склада, — вдруг приветливо улыбнулась Бакунину княгиня.

— О, Мария Андреевна, слухи о моем донжуанстве преувеличены.

— Вот как? — в голосе княгини даже послышались игривые нотки. — Неужели и это обман или напрасные надежды наших светских дам?

— Были грешки, но в молодости, — делая смущенный вид, ответил Бакунин, с трудом удерживаясь от присущего ему желания похвастать своими успехами, уж больно не подходила для этого случая ни ситуация, ни собеседница. — А скажите, кого князь мог бы назвать в числе своих врагов?

— Всех, кроме Государя. И, может быть, кроме Витте.

— Очень философический ответ, — сказал Бакунин. — Если бы вы не дополнили про Витте, его можно бы записать в книгу афоризмов на манер Ларошфуко. А были у князя преданные люди?

— Нет, хотя мой ответ может показаться неверным — ведь очень многие уважаемые люди поддержали Алексея Андреевича. Тогда даже говорили, что он возглавил несуществующую, но самую влиятельную партию — партию родовитой знати. Казалось бы, все, причисляемые к этой партии, должны бы стать его друзьями. Но так могло только показаться. Как только стало ясно, что князь занял решающее место при Государе, всем близким его сподвижникам не хватило сил даже на лицемерие. Он остался совершенно один. Если не считать Григория Васильевича, впрочем человека далекого и от светских и от государственных кругов.

— Мария Андреевна, расскажите подробнее о Григории Васильевиче.

— Это ближайший друг Алексея Андреевича. Он, может быть, не разделял его идеалы. Но как человек, как друг он был, я уже говорила, его ангелом-хранителем.

— Он ваш родственник?

— Очень дальний. Князь и Григорий Васильевич воспитывались вместе с юношеского возраста. Они имеете воевали, и Григорий Васильевич однажды спас князя — он обязан ему жизнью в прямом смысле этого слова. Григорий Васильевич одних лет с князем, но во всем был ему старшим братом. Но он по-другому относился к жизни. Десять лет провел в Париже. Ведь он обладает очень многими талантами. В том числе и научными. Григорий Васильевич был богат. Но все свое состояние растратил на одну известную парижскую актрису.

— М-да, — не удержался от возгласа Бакунин.

— Да, — улыбнулась княгиня. — Был у Григория Васильевича такой эпизод в жизни. В Россию он вернулся совершенно без гроша. Алексей Андреевич предложил ему половину своего состояния. Вот какие у них были отношения. Григорий Васильевич, конечно же, отказался. Однако он получил небольшое наследство и хотел опять уехать в Париж. Князь отговаривал его, но не смог убедить. В день отъезда Григорий Васильевич встретил на улице гадалку и после ее гадания переменил свое решение и остался в России. А последний год — он ближайший сотрудник князя. Брат доверял только ему одному.

— Скажите, Марья Андреевна, князь написал завещание?

— Нет.

— Это точно известно?

— Да, я это точно знаю, потому что некоторое время назад князь говорил, что нужно бы было написать завещание, но так и не написал его.

— А как давно он говорил об этом?

— Несколько месяцев тому, помнится, перед самым началом войны.

— Может быть, он написал завещание перед дуэлью?

— Думаю, что нет.

— Ну хорошо. В таком случае кто может претендовать на наследство?

— Только дочь.

— А вы?

— У меня свое, выделенное состояние.

— А кто-либо из дальних родственников? Ну хотя бы Григорий Васильевич?

— Нет. Дальних родственников по нашей линии тоже нет. А Григорий Васильевич — это ведь мы считаем его родственником. На самом деле родственных связей между нами не существует, то есть они очень далекие.

— Мария Андреевна, мы уже утомили вас, но еще один вопрос…

— Нет, нет. Спрашивайте все, что нужно.

— Вы не знаете подробностей этой истории с вызовом? Ведь вызов сделал князь?

Княгиня на секунду закрыла глаза, казалось, ответ на этот вопрос требует от нее дополнительных усилий.

— Да, вызов сделал князь… — княгиня опять замолчала, но снова взяла себя в руки. — Дело в том, что мало кто знает… Дело в том, что князь был чрезвычайно вспыльчивым.

— Помилуйте, все знали князя как очень сдержанного и хладнокровного человека, — искренне удивился Бакунин.

— Он был очень сдержан. Он всегда держал себя в руках. Но огромным усилием воли. И были вещи, которые выводили его из себя. Это касается и господина Толзеева.

— Вы имеете в виду выступления в Думе?

— Нет. Отец Толзеева в молодости служил вместе с князем. Они дружили… И имели несколько приключений не совсем романтического свойства. Воспоминания о них были очень тяжелы обоим. Сын Толзеева, узнав об этом и будучи человеком, несомненно, подлым, довел своего отца до самоубийства. Встреча князя с Толзеевым могла закончиться только так, как она и закончилась. Даже Григорий Васильевич не смог ничего сделать. Если бы он не повредил ногу, то вызвал бы Толзеева и стрелялся бы с ним до этой дуэли.

— Он сам говорил вам это?

— Так однажды уже было. Год назад он вызвал человека, который за глаза оскорбил князя и которому князь послал вызов.

— Я не слышал об этом.

— Тогда дуэли были запрещены и все удалось сохранить в тайне.

— А каков же был результат дуэли?

— Григорий Васильевич ранил подлеца и заставил дать слово покинуть Россию.

— Мария Андреевна, мы в самом деле утомили вас. Скажите, мы могли бы поговорить с дочерью князя?

— Думаю, что да. Я предупреждала ее о вашем визите. Посидите здесь, я схожу за ней.

Княгиня вышла из гостиной. Я вопросительно посмотрел на Бакунина.

— Ухватиться как будто не за что. Но общая картина куда как полнее. Особо заметь: ночной посетитель. Чувствую, все в нем.

— Но ведь из кабинета ничего не исчезло.

— Сказать с уверенностью этого нельзя. Он приходил и, по-видимому, сделал то, за чем приходил.

— Но Кондауров подтвердил, что из сейфа ничего не пропало.

— И тем не менее… Открыть такой сейф не представляет особой сложности. Быть может, ночной посетитель хотел только ознакомиться с секретными бумагами.

— Все это похоже на работу германской разведки.

— Возможно.

Глава двадцатая

АХ, ЧТО ЗА ПРЕЛЕСТЬ ЭТА КНЯЖНА![33]

Красавице в семнадцать лет к лицу даже траурное платье. — Без маски и костюма на маскараде. — Салон Югорской. — Характеристика террористов. — Очень странный случай с Иконниковым. — Науке такие случаи известны. — Какая женщина! — Два типа роковых женщин.

В гостиную вошли княгиня и княжна — дочь князя Голицына Анна Алексеевна. На вид ей было лет семнадцать. Прекрасно сложенная юная красавица в черном траурном платье с необычайно выразительным лицом. Траурное платье ей шло, как, наверное, любой другой наряд. Живые черные глаза, высокий лоб, маленький, четко очерченный, чуть выступающий вперед подбородок — все характеризовало натуру если не страстную, то по крайней мере решительную. Ровным счетом ничего от знаменитых тургеневских барышень. Мы поднялись навстречу вошедшим дамам.

— Бакунин Антон Игнатьевич, князь Захаров Николай Николаевич, — представила нас княгиня.

Княжна чуть наклонила голову в знак приветствия.

— Садитесь, господа, — продолжала княгиня. — Анна, это тот самый господин Бакунин, о котором я рассказывала тебе вчера. Он хочет поговорить с тобой. Это необходимо для расследования убийства князя.

— Да, я понимаю, — сказала княжна, присаживаясь на стул у камина.

Мы с Бакуниным сели в свои кресла.

— Я покину вас на несколько минут, — княгиня вышла из гостиной.

— Княжна, — сказал Бакунин, — мы выражаем вам глубокое соболезнование. Наш долг — найти убийцу вашего отца. Мы просим вас ответить на наши вопросы.

— Конечно, господин Бакунин, — ответила княжна и вдруг спросила, обращаясь ко мне: — Скажите, князь, а вы тоже сыщик?

— Князь помогает мне расследовать это дело, — ответил за меня Бакунин.

— Да, — немного растерявшись от неожиданного вопроса и живости, с какой его задала княжна, подтвердил я.

— Я встречала вас у Югорской, — княжна мило улыбнулась мне. — Вы ведь поэт?

— Нет, — смутился я, — правда, я опубликовал повесть… И бывал на вечерах у Югорской…

— Вы очень сильно выделялись из литературной публики, я запомнила вас. Вы были похожи на человека, без маски и костюма попавшего на маскарад. Вы не будете там сегодня?

— Я давно не посещаю Югорскую…

В салон поэтессы Югорской меня ввел редактор журнала, в котором я когда-то опубликовал свою повесть, так странно воспринятую в литературной среде. Княжны Голицыной я не помнил — скорее всего не обратил на нее внимания, хотя с уверенностью могу сказать, что нас не представляли. Видимо, она наблюдала меня со стороны. В салоне появлялись и мелькали многие люди, совершенно не знакомые друг с другом.

Вспомнив салон Югорской, я смутился еще больше — княжна могла принять меня за одного из многочисленных поклонников Югорской. И не без основания: я едва не попал в их число.[34] Правда, я не успел влюбиться в Югорскую. Она привлекала какой-то холодной, демонической силой. Но это влечение возникало только в ее присутствии. Как только я перестал посещать ее салон, я сразу же забыл о ней. Напоминание о Югорской — собственно, не само напоминание, а то, что о ней заговорила княжна, — привело меня в сильное смущение. Мне показалось, что княжна заметила это. Она повернула свою чудесную головку к Бакунину и сказала:

— Извините, господин Бакунин, я отвлекла вас. Вы хотели расспросить меня?

Я взглянул на Бакунина и заметил, что он тоже как будто смущен.

— Да-да, конечно, — пробормотал он и продолжил, уже взяв себя в руки и скрывая смущение: — Я говорил, убийство князя… Мы должны найти убийцу. Скажите, вы не заметили ничего подозрительного или необычного накануне этой дуэли?

— Нет, господин Бакунин. Я редко виделась с отцом. Особенно последнее время. Он был занят государственными делами.

— Скажите, а в кругу ваших знакомых никто не интересовался делами вашего отца?

— Круг моих знакомых — это Вальтер Скотт, Александр Дюма и Майн Рид. И еще наши домашние. Да, я бываю у Югорской — мы с ней когда-то были очень близки. Поэты и художники из ее окружения тоже не интересуются государственными делами.

— Мне не приходилось посещать салон мадам Югорской, но я слышат о нем. Там ведь бывают не только поэты и художники.

— Понимаю, что вы хотите спросить. Принимает ли у себя Югорская террористов? Принимает. Она примет кого угодно, если это позволит ей извлечь хоть тень острых ощущений. Знакома ли я с кем-либо из них? Нет. Я только издали наблюдала за этими людьми. Жалкие и ничтожные. Впрочем, жалости они не вызывают. Потому что опасные, очень ущербные и опасные. Искали ли они знакомства со мной? Нет. Они упоены собой, все ищут знакомства с ними. Когда князь стал близок к Государю, все мы — и он сам, и я, и тетя — знали, что его убьют, как убили Столыпина.

— Вы предупредили все мои вопросы, — сказал Бакунин. — Но скажите, вы ведь общались с теми людьми, которые помогали князю в работе?

— Вы имеете в виду Григория Васильевича? — На лице княгини отразилось легкое беспокойство, она почему-то перевела взгляд на меня. — Григорий Васильевич ближайший помощник отца, хотя… хотя он не разделял его взгляды… Но он всегда был готов отдать жизнь за отца… Право, я не знаю, что еще сказать о нем.

— А секретарь князя — Иконников? — спросил Бакунин.

— О, это странный молодой человек, — как будто с облегчением ответила княжна.

— В чем же его странность?

— Отец очень хорошо отзывался о нем. Хвалил его прилежание и исполнительность. Он часто обедал у нас в доме, часто работал в кабинете. Он всегда был как будто сонный, скорее не сонный, а какой-то словно отсутствующий. А что касается странности… Однажды я зачем-то, уже не помню зачем, зашла в кабинет. Отца в кабинете не было. Господин Иконников сидел за столом на его месте. У него был такой вид, будто он не Иконников, а сам князь. Я что-то спросила его — не помню что — он ответил голосом князя. Голос был, конечно, другой, то есть голос Иконникова. Но манера, интонация — отца. И потом… разговаривая со мной, он назвал меня дочерью. Я была поражена. Когда я услышала это слово — дочь, то почувствовала, что это говорит мой отец. Но он никогда не называл меня дочерью. Он называл меня только княжной и Анной, иногда Анной Алексеевной. Но дочерью — никогда. Я сначала приняла все это за шутку. Она показалась мне неуместной, но видя, с каким актерским мастерством господин Иконников играл роль князя, я даже заинтересовалась. Но потом я поняла, что он не играет, он в тот момент верил в то, что он — князь. Мне почему-то даже стало жутко. Я вышла из кабинета, спустя некоторое время — час, не больше — увидела Иконникова в коридоре. Это был обычный робкий полусонный Иконников. Я попыталась поговорить с ним и убедилась, что несмотря на то, что все произошло час назад, он совершенно не помнит об этом и даже не понимает, о чем речь.

— Очень странный случай, — заинтересовался Бакунин. — А вы рассказы нал и кому-либо об этом?

— Да, совершенно случайно, Григорию Васильевичу. Григорий Васильевич сказал мне, что Иконников счастлив работать у князя и что он его чуть ли не боготворит и, вероятно, от такого благоговения перед князем вообразил себя им.

— Вы считаете, такое возможно? — спросил Бакунин.

— Не знаю… Григорий Васильевич, наверное, лучше знает Иконникова, это он определил его на место секретаря к князю.

— Странно, очень странно, — задумчиво произнес Бакунин.

Он на несколько секунд словно ушел в себя и обхватил левой рукой подбородок — этот жест, как я убедился впоследствии, означал, что у него появилась догадка и происходит тот процесс, в результате которого рождаются его знаменитые умозаключения. Но обычно это происходило в его кабинете, в кресле-диване, хотя иногда случалось и в самом неподходящем месте. Василий как-то рассказал мне, что однажды все началось во время загула, чуть ли не в момент танца с цыганками[35], и Бакунину пришлось прервать веселье — он мгновенно протрезвел, и загул закончился плодотворной работой над очередным гениальным сочинением к радости и удовольствию Василия. На этот раз Бакунин оставался во власти могучего мыслительного процесса всего несколько секунд.

— А впрочем, ничего странного, — сказал Бакунин, выходя из задумчивости, причем сказал как-то торопливо, словно стараясь скрыть какую-то невольную проговорку. — В науке известны подобные случаи. К примеру, одна девица вообразила себя, представьте, беременной. От пылкого чувства к своему возлюбленному. Врачи даже роды у нее начали принимать, так правдоподобно все было.

Изложив этот научный факт[36], Бакунин несколько смутился, так как ему, видимо, показалось, что рассказывать эту историю молодой княжне было не совсем деликатно.

— Княжна, — сказал он самым учтивым тоном, — огромное спасибо за все, что вы рассказали. В расследовании такого сложного дела иной раз самая незначительная деталь или какая-либо странность может оказать неоценимую услугу. Благодарю. Разрешите нам с князем откланяться.

Княгиня встала со своего стула, мы с Бакуниным тоже поднялись с кресел.

— Князь, — обратилась ко мне княжна, — так вы решительно не будете сегодня у Югорской?

— Я… я не знаю, — запнулся я.

— Я там буду сегодня вечером, — сказала княжна таким тоном, будто в это мгновение принимала решение, идти ей вечером к Югорской или нет.

— Вы? — удивился я.

— Да, у нас траур, — ответила княжна на мое удивление. — Я пойду туда без ведома тетушки… Мне необходимо выполнить просьбу одного человека, которому я не могу отказать.

Наступило неловкое молчание. Первым нашелся Бакунин.

— Мы бы хотели проститься с вашей тетушкой.

Княжна прошла вперед, мы следом за ней вышли в прихожую. Княжна скрылась в одной из комнат и вернулась с княгиней.

— Княгиня, еще раз благодарим вас за содействие. Очень рад был познакомиться, хотя, к сожалению, по такому печальному поводу. Надеюсь, нам удастся найти убийцу князя и воздать ему по заслугам.

Княгиня и княжна наклонили головы в знак прощания. Мы взяли шляпы и верхнюю одежду из рук швейцара и вышли на улицу.

Едва закрылась дверь парадного входа, как Бакунин тут же воскликнул:

— Какая женщина!

— Княгиня? — робко спросил я, предчувствуя продолжение.

— Княжна, князь, княжна! Влюбилась в тебя по уши.

— Антон Игнатьевич! — взмолился я. — У них траур.

— Э, братец ты мой, жизнь сильней траура. Но какова! И что важно — решительна, чрезвычайно решительна!

— Вы преувеличиваете. Да, она заинтересовалась, вспомнив меня на этих сборищах у Югорской.

— Не заинтересовалась, а влюблена, князь, влюблена!

— Вы ошибаетесь, — краснея, пытался отговориться я.

— Я ошибаюсь?! Князь, голубчик, скажи мне, сколько у тебя было женщин?

— Право, Антон Игнатьевич, перестаньте.

— Нет, скажи, князь, скажи.

— Ну, ведь я… Не знаю… Я не считал.

— Ах, ты не считал! Так ты сосчитай! Это не составит больших трудов. Это если я начну считать свои романы, то выйдут затруднения — собьюсь на первой сотне. И после этого я ошибаюсь?! Поверь, князь, мне, старому донжуану. Княжна влюбилась в тебя еще тогда, в салоне этой Югорской. Ты запал ей в сердечко. Запал случайно, незаметно. И вдруг раз — и вот ты. И поверь, у нее есть и другой. Но ты милее, князь, милее. Но женщина она роковая. Причем роковые женщины, брат ты мой, бывают двух типов. Роковая женщина для тех, кто в нее влюблен, либо для тех, кого любит она, — тут важно, что губит она других. И роковая женщина для себя. Рок витает над ней и губит ее, именно ее. Роковая женщина для других — бездеятельна, даже равнодушна, притягивая к себе; все гибнут вокруг нее, а она и пальцем не пошевельнет. А второй тип — роковая для себя — всегда решительна. Княгиня решительна. Уверен, князь, отчаянная женщина!

Глава двадцать первая

БЛИЖАЙШИЙ СПОДВИЖНИК

Еще один Геркулес. — Глаза, гипнотически действующие на женщин. — Гипсовый сапог. — Разговор о романах в духе Конан Дойла. — Претендент на роль Шерлока Холмса. — Мечтательность Иконникова. — Никто, кроме Иконникова, не знал о месте дуэли, даже сам князь Голицын.

На моих часах было пять минут четвертого, когда мы, взяв извозчика, подъехали к дому Кондаурова. Он жил в собственном доме недалеко от Балтийского вокзала. Извозчик попался на редкость бестолковый. Несколько раз Бакунину приходилось подсказывать ему дорогу, но в конце концов мы добрались по адресу.

Дом оказался двухэтажным, красного кирпича, с красиво выложенным фасадом. На наш звонок к нам вышел, как выяснилось впоследствии, единственный слуга Кондаурова, исполнявший обязанности и швейцара. Ростом и силою он не уступал ни дворнику Никите Голицыных, ни Макару-Полифему-Герасиму Толзеева. Такие гиганты не редкость на Руси, но, признаться, встретить трех подряд в один день, да еще почти в одном и том же качестве, случай, достойный удивления.

— К барину, — сказал Бакунин тоном, не допускающим возражения.

— Барин больны, — пробасил гигант, исподлобья посмотрев на незваных гостей.

— Доложи: Бакунин Антон Игнатьевич и князь Захаров, — сказал Бакунин, делая шаг вперед.

Гиганту пришлось впустить нас. Еще раз взглянув исподлобья, он оставил нас в прихожей и, словно сомневаясь в чем-то, отправился в гостиную. Минуту спустя гигант вернулся, молча протянул руку за одеждой. Мы разделись, отдали ему плащ и пальто, цилиндр и мою кепку. Гигант повесил все это на вешалку в прихожей и, проводив нас до гостиной, открыл перед нами дверь.

Гостиная оказалась маленькой, уютной комнатой в два окна с камином, выложенным черным мрамором. Господин Кондауров поднялся нам навстречу из удобного мягкого кресла.

Это был мужчина лет сорока — сорока пяти, выше среднего роста. Продолговатое лицо его было выбрито начисто на европейский манер. Глубоко посаженные серые глаза казались холодными, даже как будто насмешливыми. Как потом мне сказал Бакунин, такие глаза гипнотически действуют на женщин. Небольшой, но хорошо очерченный подбородок говорил о твердости характера и воле. Чувствовалось, что это физически очень сильный человек, хотя он не был атлетически сложен и от этого вся его фигура выглядела как-то элегантно.

Левая нога Кондаурова до самого колена была обмотана чем-то белым. Присмотревшись, я увидел, что это гипсовый сапог.

— Здравствуйте, господа, — сказал Кондауров мягким, приятным голосом.

— Бакунин Антон Игнатьевич, — кивнул головой в знак приветствия Бакунин, — а это князь Захаров Николай Николаевич.

Я тоже кивнул головой.

— Кондауров Григорий Васильевич. Прошу вас, господа, садитесь.

В голосе Кондаурова мне почудилась какая-то вкрадчивость и как будто насмешка. Позже Бакунин рассказал мне, что такой голос действует на женщин так же гипнотически, как и холодноватые, чуть насмешливые глаза.

Мы сели на стулья, словно нарочно приготовленные для нас.

— Княгиня Мария Андреевна говорила мне, что вы собирались посетить ее, — сказал Кондауров.

— Да, мы были в доме князя Голицына и в курсе того, что произошло там утром. Очень странная история, — ответил Бакунин.

— Как все, связанное со смертью князя, — согласился Кондауров. — Антон Игнатьевич, расследование этого дела ведете вы?

— Да.

— А вы, князь, тоже занимаетесь этим делом?

— Князь занимается этим делом вместе со мной. Но несколько с иными целями.

— Если не секрет, какими? — спросил Кондауров.

— Князю нужна практика, своего рода опыт… Князь будет писать романы в духе Конан Дойла… — пояснил Бакунин.

Когда речь заходила о будущих романах в духе Конан Дойла, Бакунин всегда оживлялся.

— Вот как? — заинтересовался Кондауров. — А почему в духе Конан Дойла? А если попробовать в духе графа Толстого или, скажем, Достоевского?[37] Однако, это интересно. В нашей литературе нет ничего подобного.

— Да, — согласился Бакунин. — Такие романы несвойственны нашей литературе, это верно.

А я вспомнил, что почти то же самое уже слышал от дядюшки.

— И вы хотите в основу вашего романа положить расследование убийства князя Голицына? — спросил, обращаясь ко мне, Кондауров.

Но Бакунин опередил меня и опять сам ответил на этот вопрос:

— О, не обязательно. Ведь князь будет писать не очерки, не документальное произведение, а именно роман. Князь воссоздает, так сказать, дух, ему нужны не факты, не имена, а образы.

— Понятно. И если вы намерены создать образы, подобные образам Конан Дойла, то, конечно же, в виде Шерлока Холмса под вашим пером оживет ваш уважаемый наставник? — Кондауров взглянул на Бакунина.

— Не знаю, не знаю, — опять не дал мне вступить в разговор Бакунин. — Я ведь не исключаю возможности принять участие в этом мероприятии не только как советчик… Но, возвращаясь к нашему делу, — я имею в виду собственно расследование убийства князя Голицына, — заверяю вас, что если это как-то и отразится в наших с князем… э-э-э, так сказать, замыслах, то никаких намеков или прямого сходства… Это я могу обещать. Если мы воплотим наш замысел, это будет исключительно литературное явление.

— Я спросил не из опасения попасть на страницы романа или увидеть там героев с чертами моих близких знакомых. Поверьте, я задал вопрос из чистейшего любопытства, — ответил Кондауров, тем самым как бы подводя черту под этой частью нашей беседы и как бы приглашая Бакунина приступить к основному разговору.

— Григорий Васильевич, — начал Бакунин, — Марья Андреевна в общих чертах рассказана нам о ваших взаимоотношениях с князем… Не могли бы вы рассказать кое о чем подробнее? И о самой дуэли, в той части этого, так сказать, события, которая происходила на ваших глазах, — я имею в виду сам вызов.

— Но, насколько я понимаю, дуэль имеет к убийству не прямое, а косвенное отношение? — спросил Кондауров.

— Возможно, косвенное.

— То есть террористы узнали о дуэли и о месте, где она должна состояться, устроили засаду…

— И в момент выстрела Толзеева выстрелили в князя, — закончил мысль Кондаурова Бакунин.

— Для этого нужно было точно знать место и время дуэли, — сделал вывод Кондауров.

— Да. Кто знал об этом?

— Никто. Кроме меня и Иконникова.

— А Иконников никому не мог сообщить этих сведений?

— Я исключаю это.

— Вы совершенно в нем уверены?

— Да. Этот молодой человек полностью предан князю… И мне… И потом, даже если бы он… Нет, я абсолютно уверен в нем.

— А что вы знаете о нем?

— Он одинок…

— Кто его родители?

— Он сирота… Родители его были бедные дворяне… Они давно умерли… Средств к существованию у него не было никаких…

— Ведь это вы определили его на службу к князю?

— Да, я. Я когда-то знавал его отца. Сам Иконников заканчивал курс в университете… Он обратился ко мне с просьбой подыскать ему место. Я тогда невольно втянулся в дела князя… И взял Иконникова к себе чем-то вроде секретаря. Он выполнял многие поручения. Узнав его поближе, я обнаружил в нем редкие качества. Он прилежен, исполнителен, у него прекрасный почерк. И потом, у него добрая душа. Он немножко, как бы это сказать… не от мира сего.

— Княжна рассказала нам странную историю о нем.

— Какую?

— О том, что однажды он, как бы забывшись, вообразил себя князем Голицыным.

— Ах да, помню. Ну, это своего рода курьез… Иконников одинок… Он очень благодарен князю за возможность работать у него… Он очень мечтателен… Видимо, это у него случилось на почве мечтательности. Но все сказанное и эта история, несколько странная, конечно, только подтверждает мою уверенность в нем. Если бы все молодые люди были такие, как Иконников, в России не было бы терроризма.

— Я бы не утверждал этого с такой уверенностью. Мне приходилось иметь дело со многими молодыми людьми, причастными к террору. Среди них встречались очень мечтательные.

— И все же я готов поручиться за Иконникова.

— Скажите, Григорий Васильевич, а сам князь не мог сказать об этом кому-либо? Совершенно случайно.

— Нет. Князь знал о времени дуэли. Но о месте он сам не знал. Он попросил меня подыскать место подальше от города и укрытое от посторонних глаз.

— И вы подыскали?

— Я знал это место. Однажды мне пришлось стреляться на дуэли… И она состоялась именно на этом месте.

— Вот как! То есть вы не искали место, а уже хорошо знали его.

— Да, знал. Но это было очень давно. Несколько лет тому назад. Я хотел еще раз осмотреть место. И потом это все-таки далековато… У меня на примете было еще одно место… Но, осмотрев его, мне показалось, что оно не совсем соответствует тем условиям, о которых говорил князь.

— Вы осматривали оба места вместе с Иконниковым?

— Да. Вернее, в непригодности одного из них я убедился один. А потом мы съездили с Иконниковым на Касьянов луг, и я решил, что хоть это и далековато, но все-таки более подходящий вариант.

Глава двадцать вторая

БЛИЖАЙШИЙ СПОДВИЖНИК

(Продолжение)

Опять к вопросу о широкой известности Бакунина как писателя. — Как все-таки был сделан вызов. — Толзеев, сын Толзеева. — Грехи молодости. — Отец и сын. — Вывих. — Изобретение модного доктора. — Странное безразличие. — Опять философичность. — Общая картина проясняется.

— М-да, — Бакунин задумчиво покачал головой. — Очень ловко все подстроено… Не за что зацепиться… Григорий Васильевич, расскажите по порядку, начиная с вызова, как все было? Может, мелькнет зацепочка…

— Для умозаключения? — Мне показалось, что в голосе Кондаурова прозвучала насмешка.

— Вот-вот, — как будто обрадовался Бакунин. — Вы представляете, невозможно сделать умозаключение. А вы что же, изволили читать мою книгу об умозаключениях?

— Да. Книга ваша довольно известна. Читал. И с интересом.

— Благодарю за комплимент.

— Ну, я это сказал не для комплимента. Вы в самом деле тонкий психолог. У вас своеобразный, очень точный взгляд на вещи.

— В нашем случае злоумышленник сумел так умело остаться в тени, что просто не знаешь, с какой стороны подступиться. Даже как-то непохоже на террористов… И все-таки, Григорий Васильевич, расскажите по порядку, как, собственно, все произошло?

— Ну, все произошло случайно. То есть случайностью можно считать нашу встречу с Толзеевым в тот день. Мы с князем зашли пообедать в ресторан «Век», хотя никогда ранее ни он, ни я там не бывали. И совершенно неожиданно, то есть опять же случайность, встретили там сына Толзеева.

— То есть как сына?

— Когда-то князь Голицын, я и Толзеев — имеется в виду отец нынешнего Толзеева — вместе служили в Павловском полку. Полк привилегированный. Князь знатен и богат. Я тогда был просто богат. Ну и потом я состою в очень далеком родстве с князем. А Толзеев был не только не знатен, но беден. Однако блестящий офицер, храбрец. Мы тогда были молоды… Князь и Толзеев, отец разумеется, имели одно приключение… Они вдвоем посетили публичный дом. Находясь за границей. Потом прошли годы. Толзеев остался служить, но в генералы не вышел. Характер. После японской войны, весь израненный, поселился в своем маленьком имении. У него произошел конфликт с сыном. Он вырос мерзавцем. Князь вмешался в этот конфликт. Он был шокирован поведением сына. Вскоре Толзеев застрелился. Умер, лишенный сыном родового имения, которое тот промотал со скандалами в полгода. А потом Толзеев-сын вдруг оказался членом Государственной думы… Причем продолжал вести себя самым подлым, безобразным образом. И вот эта нелепая встреча… Толзеев почему-то решил объясниться с князем. Напомнил ему и о том посещении публичного дома, стал лить грязь на отца… Князь не сдержался, сделал вызов… Я хотел было сам стреляться с этим подонком. Но князь настоял… А потом опять нелепый случай — спускаясь по ступенькам, я вывихнул ногу. Пришлось пригласить секундантом графа Уварова. Он, кстати, не новичок в подобного рода делах…

— А что у вас случилось с ногой?

— Вывих. Врач предложил мне новое изобретение — гипсовый сапог. Обещал, что смогу передвигаться, я ведь все-таки хотел присутствовать на дуэли. Но в первые два дня ходить не смог. А вот сегодня сносно. Князь прекрасный стрелок. Но он не успел сделать выстрел. Если бы не вывих, я бы не допустил всего этого.

— Но что бы вы сделали, окажись там во время дуэли?

— Не знаю… Право, не знаю… Видите ли, господин Бакунин, я последние годы жил делами и жизнью князя. Причина в том, что моя собственная жизнь потеряла смысл и превратилась в какую-то пустоту.

— Как так?

— Честно говоря, не знаю. Не нахожу объяснения. И дела князя, его хлопоты о будущем России, ранее не занимавшие меня и вызывавшие улыбку, как-то избавляли меня от бессмысленности и пустоты. И я во всем помогал князю… И в первую очередь чувствовал какую-то обязанность защищать его. Я ведь знал и понимал, что его ждет участь Столыпина. Я должен был присутствовать на дуэли…

— Вы корите себя за то, что не смогли тогда поехать с князем?

— Вам покажется странным — в связи с тем, что я только что сказал, но нет.

— В самом деле странно.

— Видите ли, господин Бакунин, когда это все случилось, я вдруг почувствовал какое-то безразличие.

— Безразличие?

— Да, именно безразличие. Со мной это бывало в годы юности. Мы ведь дружны с князем с юношеских лет. Князь во многом был наивен. Он всегда следовал каким-то правилам. Правилам приличия, например. И, помнится, иногда мне это начинало казаться такой условностью, даже глупостью, Меня охватывало какое-то безразличие… Я как-то уединялся, отгораживался от той жизни, которой мы жили… Помню, бывали именно такие случаи. И вот теперь нечто подобное. Я как-то не огорчен смертью князя. Огорчен, что не смог поехать с ним, — да, огорчен. А вот то, что он погиб, мне как-то… Ну, убили Столыпина. Ну, убили Голицына. Маленькая пулька остановила еще одного великого человека. Почти как маленький комар — Александра Македонского. Ну и что?

Я тут же вспомнил слова дядюшки о маленьком комарике, посланном судьбой Александру Македонскому. Видимо, и Кондауров и Петр Петрович имели одинаковый взгляд на вещи.

— Вы склонны к философичности[38], — сделал вывод Бакунин. — А скажите, Григорий Васильевич… Вот ежели б вы все-таки поехали тогда на дуэль… Ну, предположим, не поскользнулись бы на этих ступеньках… Вот выстрел Толзеева… Князь упал… Все подбежали… Увидели, что князь убит двумя пулями… Ну, и что бы вы предприняли?

Кондауров на секунду задумался, лицо его стало жестким — он, казалось, представил себя на месте дуэли и словно вжился в ситуацию.

— Я бы взял револьвер князя, да и револьвер Толзеева и изрешетил бы склон, покрытый лесом, по направлению, откуда мог быть произведен второй выстрел.

— Говорят, второго выстрела никто не слышал.

— Это не меняет сути дела. Слышали его или нет, но раз была пуля, был и выстрел.

— Скажите, а нельзя предположить, что те люди или тот человек, не зная места дуэли, просто проследили за князем и за Толзеевым?

Кондауров задумался.

— Не исключено.

— Толзеев тоже не знал о месте дуэли?

— Нет.

— А секунданты?

— Графу Уварову я назвал место — Касьянов луг. Но указать место должен был Иконников.

— А граф Уваров мог сказать об этом — то есть назвать Касьянов луг секундантам Толзеева?

— Возможно. Но ведь его можно спросить об этом. Он педант и расскажет все подробности.

— Да, я читал его показания. И еще поговорю с ним.

— Вы думаете, что Толзеев связан с террористами?

— В наше время этого нельзя исключить. Ведь Толзеев практически не умел стрелять. Зная его беспринципность, можно предположить, что он мог попросить кого-либо подстраховать его.

— Толзеев законченный подлец и негодяй. Но не до такой же степени… Хотя…

Кондауров поднялся с кресла и, довольно легко переставляя ногу в гипсовом сапоге, отошел кокну. Когда он повернулся к нам, лицо его изменилось. Казалось, он едва сдерживает гнев. Кондауров вернулся к креслу, сел и придал лицу прежнее спокойное выражение.

— Я подумаю об этом, — сказал он.

— Григорий Васильевич, а вы не могли бы пролить свет на сегодняшнее происшествие?

— Что вы имеете в виду?

— Ночное посещение кабинета князя.

— Ума не приложу.

— Княгиня сказала нам, что в сейфе хранились секретные документы…

— Ну, не сказать, чтобы очень секретные… Хотя, конечно, секретные. Но из сейфа ничего не пропало.

— А что это за документы?

— Ну, я, право, не знаю, могу ли я… То есть…

— Видите ли, мы все считаем, что князя убили террористы… А ведь, возможно, к смерти князя причастна, скажем, германская разведка.

— Да уж скорее французская.

— Каким образом?

— Князь, встав, так сказать, у державного руля, получил войну в наследство. Как и Столыпин, он был против участия в войне. В лице князя немцы всегда могли найти союзника. И вряд ли бы они стали убивать его.

— Смерть князя совпала с наступлением наших войск в Пруссии.

— Насколько я знаю, князь был против этого наступления. Спасение Парижа его не интересовало. Князь был во многом наивным, но последние десять лет он очень изменился. Постарел, стал расчетлив и даже как-то озлоблен. Французов недолюбливал. А когда началась война, он много сделал, чтобы привести Россию в состояние боеготовности. Но очень часто повторял, что с немцами всегда можно договориться. И еще говорил: «Лучше хороший сосед, чем хороший союзник». Думаю, во Франции знали о его взглядах и симпатиях. Смерть Столыпина очень повлияла на него. Я бы даже сказал, что он стал циничен. Помню, когда война все-таки была объявлена и как-то зашел разговор, что у России хватит хлеба прокормить себя и союзников, князь добавил, что у России хватило бы хлеба накормить и союзников и Германию, пусть бы они только исправно воевали между собой и не трогали бы Россию.

— И все-таки, Григорий Васильевич, что за документы лежали в сейфе? Кого они могли заинтересовать? Причем очевидно, ночной гость осмотрел их — замок сейфа несложен. Осмотрел, но, как вы говорите, не похитил их.

— Да, документы я отправил Государю, как это и должен был сделать князь, останься он жив. Я не могу рассказать, что это были за документы. Не хочу быть источником информации. Это были бумаги не первостепенной важности. Экономического, скажем так, порядка. И если ночной гость был агентом немецкой разведки или любой другой разведки, скажем французской, эти бумаги могли просто не заинтересовать его.

— Возможно, — согласился Бакунин.

— Многое из того, что делал князь, имело отношение к экономике. Как государственный деятель он соединял в себе оба направления, которые определили Витте и Столыпин. Для России это, по-видимому, были верные направления. Хотя, признаюсь вам, господин Бакунин, меня это почти не интересует. Со смертью князя в особенности.

— Очень жаль, Григорий Васильевич. Вы достойный, умный человек. Россия нуждается в таких людях.

— А я уже ни в чем не нуждаюсь, господин Бакунин. Хотя всегда готов помочь вам. Вы симпатичный человек. А ваша книга симпатична вдвойне.

— Польщен. Польщен, — сказал Бакунин, но, как мне показалось, неискренне. — Разрешите откланяться, — Бакунин встал со стула, и я поднялся следом за ним.

— До свидания, Григорий Васильевич, — попрощался Бакунин. — Разговор с вами будит мысль.

— Рождаются умозаключения? — опять с оттенком насмешки спросил Кондауров.

— Умозаключений пока сделать, к сожалению, не могу, но общая картина становится как-то яснее.

— До свидания, — сказал и я.

— До свидания, князь. Желаю вам успехов в создании романов в духе Конан Дойла. С интересом прочту, если воплотите свои намерения.

— Постараемся, Григорий Васильевич, постараемся, — ответил за меня Бакунин, и мы вышли из гостиной.

В прихожей у вешалки нас уже ожидал гигант-слуга. Он подал одежду и шляпы, и мы вышли на улицу.

Глава двадцать третья

УЧИСЬ МЕТКО СТРЕЛЯТЬ

Бокс, борьба и стрельба. — Плакат с изображением Ивана Поддубного как средство улучшения настроения. — «Польщен безмерно». — Кто же не знает Бакунина. — О том, что, конечно же, германец покрепче японца. — Удивительный стрелок. — Куда ни подайся, везде философия.

От Кондаурова мы сразу же отправились к Протасову. Его заведение находилось в Ровном переулке, совсем недалеко от Невского, и мы с Бакуниным прошлись пешком, — это отняло у нас всего четверть часа. Заведение помещалось в довольно большом, высоком здании. У входа на вывеске огромных размеров было написано: «Английский бокс. Римская борьба. Меткая стрельба. Заведение г-на Протасова».

Из полутемной прихожей мы сразу же попали в сам зал. У двери, за письменным столом, отгородившим отдельный уголок, сидел сам Протасов — грузный, полноватый мужчина лет пятидесяти с красным, полным лицом. За его спиной на скамейках и стульях кучами лежала одежда упражняющихся. Сами упражняющиеся тут же в зале занимались гимнастикой. Здесь же был установлен турник для подтягивания, у стен стояли пудовые гири и лежали гантели. Несколько человек разного возраста поднимали цирковую штангу — два больших тяжелых шара на перекладине.

В дальней части зала находился тир. У стены — мишени в виде человеческих фигур, а также висели круглые мишени с обозначением очков. Несколько человек, судя по одежде военных, стреляли по мишеням. В зале стоял запах пороха. Несколько минут тишины прерывались грохотом выстрелов. Увидев нас, хозяин заведения, не поднимаясь из-за стола, сказал:

— Здравствуйте, господа. Желаете поупражняться?

— Можно и поупражняться, — ответил Бакунин.

По блеску его глаз я понял, что он готов взяться за гири, а потом еще и пострелять по мишеням. Я уже отмечал, что ни в том, ни в другом ему, пожалуй, не нашлось бы равных во всем Петербурге. Рядом со столом Протасова на стене висел плакат с изображением Ивана Поддубного с чемпионской лентой через плечо. От этого плаката у Бакунина улучшилось настроение, основательно испорченное при посещении Толзеева[39].

— Позвольте вначале представиться, — продолжил Бакунин. — Бакунин Антон Игнатьевич, — и, повернувшись ко мне, добавил: — Князь Захаров Николай Николаевич.

Услышав фамилию Бакунина, хозяин вскочил из-за стола.

— Бакунин! Антон Игнатьевич!

Протасов едва не упал, так как, когда он поднялся, мы увидели, что у него нет одной ноги. Вовремя ухватившись за стол, он удержал равновесие, а потом живо наклонился и достал стоявшие за выступом стены костыли, сунул их под мышки и, ловко обогнув с их помощью стол, оказался перед нами.

— Антон Игнатьевич! Польщен безмерно! Ежели будете приходить упражняться, то без всякой платы, разумеется. У нас добровольцам тоже бесплатно. И для вас — честь окажите!

Бакунин расплылся в довольной улыбке.

— Так ты что ж, братец, знаешь меня?

— А как же? Как можно, Антон Игнатьевич!

— А где ж ты оставил ногу? — спросил Бакунин хозяина.

— Да уж, пришлось япошкам оставить. Настырные больно оказались.

— Да, япошки что саранча, — в тон Протасову поддакнул Бакунин.

— Истинно саранча. Их бы надобно к ногтю, да далеко. А теперь вот германец попер. Ну что ты с ним сделаешь?

Протасов просто сиял от счастья.

— Да, брат, германец, он покрепче японца, — сказал Бакунин.

— Германец покрепче, — согласился Протасов, — только он тут рядом. Уж с ним-то сладим. А вы, Антон Игнатьевич, решили поупражняться?

— Я бы с удовольствием. Да вот пока времени нет. Я зашел поговорить по важному делу…

Протасов весь обратился во внимание.

— Тут к тебе, братец, третьего дня, нет, четыре дня назад, заходил поупражняться в стрельбе некто Толзеев. Глаза такие, рачьи, усы рыжие… Не вспомнишь?

— А как же, помню. Только вы присядьте, Антон Игнатьевич. И вы, князь.

Протасов проворно отскочил в сторону, развернулся и в мгновение ока освободил нам из-под одежды два стула. Бакунин сел на один из них, я — на другой.

Протасов повернул к нам стул, на котором сидел за столом, и тоже уселся на него, прислонив костыли к выступу стены.

— Помню, был такой. И фамилия, кажется, Толзеев.

— И как он упражнялся?

— Обычно. Стрелял из нашего револьвера. Некоторые приходят со своими. Стрелял он впервой. Часа два отстрелял, заплатил, как положено, и ушел. Заведение у меня платное. Это только добровольцам бесплатно.

— Вот вы говорите, он стрелял впервые?..

— Да. Револьвера в руках до того не держал. Просил показать, что и как.

— Ну и мазал, наверное?

— Поначалу. Но потом ничего. Мужчина он крепкий. Рука твердая.

— И что ж, хороший стрелок?

— Ну, куда там. Стрелка из него не получится. Тут у меня такие стрелки иной раз захаживают. Пулю прогоняют.

— Как это — пулю прогоняют? — удивился я.

— А так, — ответил мне Бакунин, — сквозь доску. С первого выстрела пуля пробивает полдоски. Если вторым в нее же попасть, она доску насквозь проходит.

— Это точно так, — с удовольствием подтвердил Протасов. — Я ведь сам тоже, не стану хвалиться, но скажу, стрелок неплохой.

— А вот князь у нас и не стрелял ни разу, если не считать, что вчера для эксперимента пальнул в воздух. Попробуй-ка, князь.

Я не ожидал такого поворота.

— Другой раз как-нибудь, — попытался отказаться я.

— Зачем же другой раз, пожалуйста, это мигом организуем.

В эту минуту шум в зале вдруг затих. Мы втроем повернули голову в сторону зала. Все упражнявшиеся и в стрельбе, и с гирями собрались у тира. Посредине зала стоял стройный красавец лет сорока. Он был в трико, но по выправке угадывался офицер. В каждой руке он держал по револьверу. Метрах в десяти от него, как раз там, где начинался тир, лежал мостик, приспособление, с которого в цирке акробаты прыгают сальто-мортале. Офицер сделал разгон, прыжок, кувырок в воздухе и, еще не приземлившись, но уже повернувшись в воздухе лицом к мишеням, выстрелил сразу из обоих револьверов. Две мишени в виде фигуры человека тут же упали. Аплодисменты и возгласы восхищения завершили это удивительное упражнение.

— Полковник Федотов. Чемпион Павловского полка по стрельбе. Редкий стрелок, — пояснил Протасов.

— Да, сальто-мортале, и сразу из двух револьверов — молодец, — восхищенно сказал Бакунин. — Ну, так что же, князь, попробуй.

— Попробуйте, время-то военное, — поддержал Бакунина Протасов.

Он схватил свои костыли и ловко двинулся к тиру. Бакунин последовал за ним, и я тоже.

— Вот так, — показал мне Протасов, направляя револьвер в сторону круглой мишени. — Это барабан. Мушка. Вот так целиться — и на курок.

Он не отказал себе в удовольствии сделать три выстрела — все в изображенное в центре яблочко. Когда заменили мишень, я прицелился и выстрелил. В мишень я не попал — от выстрела мою руку подбросило вверх. Но второй выстрел пришелся уже в мишень, я удержал револьвер, не дав ему дернуться вверх. Всего я сделал четырнадцать выстрелов, и последние оказались довольно приличными, чего, признаться, я и не ожидал.

— А ты молодец, князь, — похвалил меня Бакунин.

— А что, — поддакнул Протасов, — у вас, князь, крепкая рука. При регулярных упражнениях можете добиться успехов.

Когда мы вернулись к столу хозяина заведения, Бакунин хотел уже попрощаться с ним, но Протасов неожиданно спросил:

— Так о чем, Антон Игнатьевич, хотели поговорить?

— Да, собственно, мы уже поговорили, — сказал Бакунин, он не хотел вдаваться в подробности, но симпатии к хозяину заведения возобладали. — Собственно, вот про этого самого Толзеева я и хотел поговорить… Он ведь стрелялся на дуэли с князем Голицыным.

— Так это он убил князя Голицына? — пришел в ужас Протасов. — Так он из террористов?

— Нет, Толзеев не из террористов. Он только ранил князя, сделав свой выстрел. Как и положено по правилам дуэли. А преступник, зная о дуэли, в тот самый момент выстрелом в голову убил князя. Если бы Толзеев промахнулся, никто бы ни о чем и не догадался. А Толзеев не промахнулся. Это и было удивительно, можно сказать, первый раз стрелял и попал. На тридцати шагах. Вот я и хотел уточнить, могли он попасть.

— Отчего же не мог. Мог. Стрелка из него не получится. Это уж поверьте мне. Но попасть в человека на тридцати шагах — это не исключено. Вот ведь как подстроено — дуэль… А они со стороны… И бомбу бросать не нужно… Однако ж вы, Антон Игнатьевич, их разгадали? Наверное, умозаключение сделали?

— Да, братец, вот теперь приходится умозаключения делать, — удивляясь осведомленности хозяина заведения, сказал Бакунин. — А ты про умозаключения откуда взял?

— Из вашей книги.

— Так ты что же, читал мою книгу?

— А как же.

Бакунин не смог скрыть удовольствия.

— Ну и как тебе, братец, нашел что-нибудь интересное?

— Нашел. Читал я, читал да и думаю: дай-ка и я книгу напишу.

— Вот как? И о чем же ты будешь писать?

— А о стрельбе. Я когда вашу книгу читал, то так и понял: писать надобно о том, о чем знаешь.

— Это дельная мысль.

— А я о чем знаю? О стрельбе. Уж я об этом, кажется, столько знаю. И ведь в этом деле есть свои тонкости, то есть философия.

— Философия?

— Именно философия. Ведь вот сколько я хороших стрелков знавал. Все люди разные. И привычки разные у всех, и характер. А только вот суть одна. Не всякий может хорошим стрелком стать. Даже если долго упражняться. Вот Толзеев тот же — не станет. И вот князь, — Протасов повернулся ко мне, — стрелял сегодня неплохо, хоть и первый раз. А стрелком князю не стать. Тут особый характер нужен. Особый. Вот об этом я и решил написать. Ведь я, может, один об этом задумался. Подмечают, может, многие, а так, чтоб задуматься…

— Это ты, братец, прав, — Бакунин обнял хозяина заведения за плечо. — Обязательно напиши. Вот ты эти тонкости, философию эту подметил. А пройдет время — забудется. А все мы не вечны. Даже солнце. Нужно, чтобы все оставалось.

«Ну, — подумал я, — если сейчас дойдет до угасания солнца и переселения на другие планеты, значит, опять придется остаться без обеда». Но на этот раз пронесло. Словно что-то вспомнив, Бакунин замолчал и сказал:

— До свидания, братец.

— До свидания, Антон Игнатьевич. Благодарю за посещение. Истинную душевную радость доставили. До свидания, князь.

— До свидания, — попрощался и я.

— Хороший человек, — сказал Бакунин, выходя на улицу. — Вот этого господина Протасова и посадить бы в Думу. Ан нет, там сидят Толзеевы. Ну да ладно, князь, это все философия или, как господин Протасов изволил выразиться, тонкости. Давай-ка возьмем извозчика.

Пройдя минут десять, мы взяли подъехавшего к нам извозчика. Усевшись в коляску, Бакунин по-свойски спросил его:

— А что, братец, ты лошаденку свою с утра-то кормил?

— Кормил, барин, — ответил извозчик.

— Овсом или сеном?

— Как можно, барин. Известное дело — овсом.

— Ну коли овсом, так давай-ка с ветерком к ресторану Егорова. За ветерок пятак прибавлю.

Слова Бакунина возымели действие. Извозчик довольно быстро домчал нас до ресторана Егорова.

Глава двадцать четвертая

ОБЛАЧКО ТАЙНЫ

Как нужно относиться к обеду. — Поросенок по Гоголю. — Писатели поосновательнее. — Поучительная книжка про Ваньку Каина. — Все зависит от вызова. — Как развязать язык Толзееву. — Есть некто Зет. Есть нечто Игрек. И некто Икс.

В ресторане Егорова Бакунина хорошо знали. Тут же явился хозяин и проводил нас в кабинет.

— Рады видеть, Антон Игнатьевич, — радушно, с поклоном поприветствовал нас хозяин. — Сегодня Маша поет.

— Братец, не до песен. Вот князь с голоду умирает. Второй день не обедавши.

— Как так, — всплеснул руками хозяин ресторана. — Обедать полагается каждый день. Это вы напрасно, князь, пренебрегаете.

— Это князь по молодости, — пояснил Бакунин, — в его годы я, бывало, и по три дня кряду не обедал.

— Врете, Антон Игнатьевич. Вы мне как-то говорили, что в молодости обедали трижды вдень.

— И такое бывало. Ну да ладно. Мы сегодня только пообедать. Ушицы нам. Уха у них, князь, отменная.

— Это верно изволили заметить, — улыбнулся хозяин.

— А как у тебя насчет поросенка?

— Специально для вас всегда наготове. С хреном прикажете или со сметаною?

— Видишь, князь, у них по Гоголю. Послушай, Спиридон, ты Гоголя-то читал?

— Никак нет. Мы уж коли что и читаем, то что-нибудь поосновательнее.

— Вот как. Ну и что ж ты читаешь поосновательнее?

— Я про Ваньку Каина люблю. Поучительная вещь!

— В каком же это смысле она поучительная?

— А в том, что, мол, не воруй, то есть не разбойничай.

— Это правильно. Значит так, неси уху и поросенка в сметане — так, князь?

Я молча кивнул, полностью полагаясь на вкус Бакунина.

— И все остальное — на твое усмотрение: закусочки, пироги.

— Водочки прикажете?

— Нет, братец, водочки не нужно, так только, графинчик, для пищеварения, как господин Павлов велел.

— А кто такой будет господин Павлов?

— Врач. Очень большой знаток по этой части. Величина. Европейского, братец, масштаба и более того.

— К врачам мы всегда с уважением. Все сей минут доставим, — хозяин поклонился и уже хотел уйти.

— Да, — остановил его Бакунин. — Может, Акакий подойдет, веди его сразу же к нам.

— Все исполним, — хозяин, наконец, ушел.

Усевшись поудобнее, Бакунин спросил меня:

— Ну, как тебе Кондауров?

— Необычный человек.

— Да, непрост, — согласился Бакунин. — Обратил внимание на его глаза? С такими глазами, брат, за парижскими актрисами не бегают. Они за ним сами толпой побегут. Очень сильный человек. Скрытен, закрыт. Это не Толзеев. Впрочем, теперь все от Толзеева зависит.

— Почему от Толзеева?

— Очень важно определить, как был сделан вызов.

— Но ведь Кондауров рассказал.

— Он не то рассказал. Или не хотел, или в самом деле не обратил внимания. Убийца или знал о месте и времени дуэли, или следил за ними. И есть третий вариант.

— Какой?

— Убийца или те, кто организовал убийство, сами все подстроили.

Подошел официант и принес графинчик с водкой и закуски.

— Уху сразу нести? — спросил официант.

— Сразу, братец, сразу. — Бакунин налил себе и мне по рюмке водки, и не успели мы закусить селедочкой, как тут же на столе появились две тарелки с янтарной ухой.

— Уха у них особенная, перед ней нужно еще рюмку, — Бакунин налил водку, мы выпили и взялись за ложки.

Уха в самом деле оказалась особенной и вкусной.

— Нужно знать время и место, — продолжал Бакунин. — Если предположить, что встреча князя и Толзеева была случайна, определить время и место или невозможно, или нужен источник информации.

— Про Иконникова все, что он сказал, как-то неубедительно, — заметил я.

— К Иконникову заедет Акакий, — ответил Бакунин. — Если встреча князя и Бакунина была подстроена, то убийца получил точку отсчета — вызов. И уже мог следить за князем и за Кондауровым. Кондауров берет Иконникова, едет искать место. Стоит проследить за ними — и место фактически определено. Можно готовить засаду. Учитывая, что стреляли из винтовки, засаду можно устроить подальше, а чем дальше, тем больше обзор. Все станет ясно после разговора с Толзеевым.

— А если он не захочет говорить?

— В сыскной части — заговорит. Я таких крикунов знаю. Как только доставят в сопровождении двух полицейских, сразу становятся как шелковые.

— И все-таки Иконников… И эта странная история, когда он вообразил себя князем… Уж больно подходит он для сообщника террористов.

— Ну, так давно бы подложил бомбу в кабинет князя. Или того лучше — в спальню. Преступления, князь, как молнии — идут кратким путем. Очень много здесь ходов… Кому-то нужно убить князя! Зачем, с какой целью? Кто заинтересован? Любое преступление строится по единой схеме. Анатомия детектива, так сказать. Есть некто Зет. У этого Зета есть нечто такое, Игрек, которое очень нужно некоему Иксу. И чтобы завладеть Игреком, Икс убивает Зета. Или обворовывает. Это, кстати, князь, и есть анатомия детектива. Во второй части некто Сыщик, зная, что убит Зет, определяет Игрек, то есть из-за чего убили, и, зная Зета и Игрек, вычисляет Икса — того, кто убил[40]. У нас Зет — это князь. Нам нужно определить, почему его убили, то есть определить Игрек. Тогда станет ясно, кто Икс. Чем обладал князь, чем таким, что у него мог захотеть отнять Икс? Деньгами? Наследством? Тогда нужно искать в одном месте. Властью? Тогда в другом. Нам бросается в глаза именно это — князь обладал властью. Государь сделал его фактическим правителем. Но тогда его убили бы более простым способом, пошли бы более коротким путем. Сегодня мне непонятно, с какой целью убили князя. Как только это прояснится, искать станет легче.

Аккурат к концу монолога Бакунина подали поросенка. И, словно учуяв ароматы, исходящие от нежной запеченной корочки, в кабинет вошел Акакий Акинфович. Было ровно половина пятого.

Глава двадцать пятая

ОБЛАЧКО ТАЙНЫ

(Продолжение)

Выбор между ухой и поросенком. — Револьвер в пруду. — Перепуганный Кучумов. — Странный Иконников. — Интересный Кондауров. — Как даются обещания на языке влюбленных. — Облачко тайны. — Интуиция. — В пользу жареного поросенка. — Едем.

— Ну, братец, успел, — обрадовался Бакунин. — Ушицы тебе принести?

— Уха у них чудесная, я знаю, — сказал Акакий Акинфович, не отрывая взгляда от поросенка.

— Ну так что, ухи? — переспросил Бакунин.

В этот момент подошел официант с ножом и вилкой, чтобы разрезать поросенка. Акакий Акинфович махнул рукой.

— А, так и быть, обойдусь без ухи.

Бакунин налил Акакию Акинфовичу рюмку водки, он выпил, и мы втроем принялись за поросенка.

— Ну, рассказывай, — промолвил Бакунин после нескольких минут усердной работы челюстями.

— Револьвер в пруду. Забросил с испуга. Первый раз он попал в такую историю. Кто-то из знакомых объяснил ему, что, мол, судить будут не того, кто стрелял, а того, чей револьвер. Вот он и принял меры. Бежал, а револьвер в пруд. Ребятишки два часа ныряли, пока достали. Револьвер я осмотрел, самый что ни есть обычный револьвер. Заехал к Иконникову. Странный он какой-то. Вроде как блаженный. Ничего из него не вытащил. Смотрит тебе в глаза, а сам как будто на небесах обитает.

— Ну, и больше нигде не был? — спросил Бакунин.

— Да заходил, кое с кем поговорил, но узнать ничего не узнал. Кое-что обещали, но только завтра. А у вас?

— У нас, брат, разговоров было много. И все интересные. Но тоже пока ничего не вырисовывается. Вот только с этим заведением по стрельбе все ясно. В германские шпионы хозяин не годится. И вообще к этому делу отношения не имеет. А Кондауров очень интересен. И княжна тоже. За ними что-то кроется. Только вот что? Непонятно. Наследство все отходит княжне. Мы с ней поговорили, она в князя по уши влюбилась.

— Антон Игнатьевич! — возмущенно воскликнул я.

— Видишь, князю она тоже не безразлична, — прокомментировал мой возглас Бакунин.

— А что, дело молодое, — согласился Акакий Акинфович.

— Ты, Акакий, вот что. Узнай подробно все о наследстве, — сказал Бакунин, доедая то ли третью, то ли четвертую порцию поросенка.

— Завтра обещали, я уже говорил.

— И потом, есть такой модный доктор. Переломы, вывихи лечит. Он Кондаурову гипс наложил по новой методе. Узнай, что за доктор. Надо к нему зайти. Это в первую голову. Но это завтра. А князю — вот еще сегодня — к госпоже Югорской. Ты, Акакий, о такой и не слыхал.

— Не приходилось, — подтвердил Акакий Акинфович.

Я вопросительно посмотрел на Бакунина.

— Ведь ты княжне пообещал быть сегодня на приеме.

— Я ей этого не обещал.

— Ну как же, я сам слышал.

— Княжна спросила, буду ли я у Югорской нынче вечером. Я ответил: не знаю.

— Врешь, князь. Ты сказал «не знаю» не так, как сейчас: твердо и даже раздраженно. Ты сказал «не знаю» — растерянно, смущенно. На языке влюбленных это значит: «да, обязательно буду». Так что нужно идти.

— Конечно, князь, раз уж обещались, — поддакнул Акакий Акинфович, не пропустив случая скрыто-простодушно подъязвить.

Я уже заметил, что его скрыто-простодушная язвительность в отношении меня была не такой, как в отношении дядюшки. В отношении меня она казалась, да и была на самом деле — более добродушной. Но удержаться от язвительности вообще он, конечно же, не мог. Видимо, язвительная желчь выделялась у него при любой малейшей возможности, что, в свою очередь, видимо, было результатом долговременного общения с дядюшкой.

— Душа моя, — Бакунин откинулся на спинку стула, — не смущайся. В твои годы я иногда влюблялся по два раза вдень…

— Да вы и сейчас, — дружески поддержал Бакунина Акакий Акинфович, естественно, с долей самой утонченной язвительности.

— Вот-вот, я и сейчас, если что, — сделал вид, что не заметил этой язвительности, Бакунин, хотя, конечно же, он ее заметил.

Язвительность Акакия Акинфовича была Бакунину что слону дробина после многолетних обстрелов дядюшки, которые вполне сравнимы с пушечной картечью.

— Князь, душа моя, — продолжал Бакунин, находясь на верху блаженства после сытного ресторанного обеда, — ведь мы с тобой ведем расследование. А в этом деле важны не только факты и сведения. Важна, — Бакунин поднял вверх палец, но Акакий Акинфович вставил слово и успел закончить то, что собирался произнести Бакунин:

— Интуиция, — Акакий Акинфович с самым невинным видом вытер губы салфеткой.

— Правильно говорит Акакий — интуиция, — согласился Бакунин. — Чувствую, князь, все неспроста. В доме Голицыных — неспроста. И вокруг сестры — какое-то облачко тайны. И вокруг княжны.

— Вокруг княжны? — изумился я.

— Именно вокруг княжны.

— Вы думаете, она может быть причастна к убийству отца?

— Я не утверждаю. Но что-то не так в доме Голицыных. — И сказав эту сложную, составленную из «Гамлета» и «Анны Карениной» фразу, Бакунин так поразился ею, что даже сам задумался над смыслом сказанного, а потом добавил: — Может, здесь кроются какие-то другие тайны. И убийство князя просто совпадает со всем этим. А может, и нет. Поговори с княжной. Иной раз одно словечко, один взгляд могут навести…

— На умозаключение, — опять влез Акакий Акинфович.

— Вот-вот. На умозаключение. Поэтому, князь, душа моя, поезжай к Югорской. А мы с Акакием домой. Только заедем сначала к Полуярову. Нужно, чтобы он доставил завтра в часть Толзеева.

— Зачем? — Акакий Акинфович посмотрел на Бакунина какими-то деланно невинными глазами.

— Он, наглец, даже разговаривать с нами не стал, — ответил Бакунин, не замечая взгляда Акакия Акинфовича. — Теперь от разговора с ним очень многое зависит. Когда узнаем, как был сделан вызов, — поймем самое главное. А завтра в части Толзеева уж как-нибудь разговорим.

— Да он уже в части. У Полуярова. Только говорить ничего не хочет, — вздохнул Акакий Акинфович.

Бакунин подозрительно взглянул на него и угрожающе начал:

— Акакий…

— Господин Толзеев убит. Полтора часа тому назад. В ресторане «Век». Прямо за столиком.

— Так что же ты молчал! — крикнул Бакунин.

— Скажи я об этом — уж точно остался бы без жареного поросенка, — рассудительно пояснил Акакий Акинфович. — А в ресторан я уже съездил. С официантом поговорил. Толзеев обедал. Столик в кабинете у окна. Окно открыто. Вдруг пуля — в лоб. Толзеев лицом в салат. Ни выстрела, ни звука. Все та же таинственная пулька. Только не совсем та.

Акакий Акинфович достал из кармана пулю и положил ее на стол перед Бакуниным. Бакунин взял ее, внимательно осмотрел и сказал:

— Винтовочная. А нарезы, конечно же, такие, как и у той — револьверной, готов поспорить.

— Чего уж тут спорить, — смиренно согласился Акакий Акинфович.

— Ты бы помолчал, поедатель жареных поросят. И все-таки едем в ресторан. Нужно осмотреться. А что рассказал официант?

— Так, ничего особенного. Только, говорит, ветер налетел, просто шквал…

— Ветер? — удивился Бакунин. — Ты что, опять шутки шутишь?

— Официант так говорит. Налетел, мол, ветер, шторы рвет. Хотел, мол, окно закрыть. Толзеев не разрешил — душно. А ветер шторы разметал, и как раз тут и…

— Ветер… — задумчиво повторил Бакунин.

— Ветер, — подтвердил Акакий Акинфович.

— М-да. Ну что ж, едем. А тебя, князь, ждем дома. Толзеев уже ничего не расскажет… Но след ведет к Югорской…

Мы ушли из ресторана ровно в шесть часов.

Глава двадцать шестая

ТЕОРИЯ КАРЛА ИВАНОВИЧА

Парад вопросов. — В кого я все-таки влюблен? — Вот, собственно, и тайна. — Женственность — это и есть любовь. — О чем писали газеты. — Что движет мною? — Карл Иванович и его теория. — Пушкин, Гоголь, Толстой и Достоевский. — Сравнение Карла Ивановича с Коперником.

Бакунина и Акакия Акинфовича поджидал верный Селифан. А я пешком отправился на Английский проспект, где в роскошной квартире обитала Югорская. Шел я не торопясь. Гости у Югорской начинали собираться не раньше девяти. А сам «прием», если его можно так назвать, то есть некий спектакль, обсуждения, бурные беседы или душевные излияния кого-либо из пророков или кумиров случались не раньше десяти-одиннадцати. Иногда все это затягивалось за полночь. А иногда и до утра.

Был ли я влюблен в Югорскую? Влюбился ли я в княжну? То, что произошло между мной и Югорской, оставило неприятные воспоминания[41]. И тем не менее она была первой женщиной в моей жизни. Может быть, именно та ночь, которую она провела у меня, охладила мои романтические представления о женщинах. И хотя вспоминать ту ночь мне не хотелось, однако, идя к Югорской, я не испытывал ни стеснения, ни неловкости.

А вот княжна овладела моим воображением. Каким образом Бакунин видит облачко тайны вокруг княжны? Да, княжна привлекает. Но, господи, в самом деле, у нее траур, только что убит ее отец. И она идет на этот вечер к Югорской… Без ведома тетушки… Зачем? Она сказала, что ей необходимо выполнить просьбу человека, которому она не может отказать…

Вот, собственно, и тайна. В самом деле, какая просьба, какой человек, и при чем здесь я? Конечно же, Бакунин прав, она хочет видеть меня. То, что она заговорила об этом, ее голос, тон… Влюблен ли я в княжну? А она? Несомненно, она проявила ко, мне живой интерес. Бакунин говорит, что она влюблена в меня. Ерунда, конечно…

Какую зацепку для умозаключения даст моя встреча с ней у Югорской? Имеет ли она отношение к убийству? Конечно же, нет. Она светлое, искреннее существо. Милое, доброе. Да, влекущее. Она очень женственна. В этом вся суть. А если ее использовали? Каким-либо ловким, хитроумным способом? Мне вспомнились случаи, когда террористы использовали родных и близких своих жертв.

Да, она очень женственна. А женственность — это любовь. Если она влюблена в какого-либо студента. Романтического революционера. А он по заданию своей тайной организации выведывал, например, куда и когда едет князь? Впрочем, она так отзывалась о террористах… Жалкие, ничтожные, опасные люди, упоенные собой… Да, она ведь сказала, что даже не знала о предстоящей дуэли… Если это, конечно, правда… Но лгать она не стала бы…

Вообще-то мне следовало поехать с Бакуниным и Акакием Акинфовичем в ресторан «Век». Несомненно, Толзеев убит для того, чтобы скрыть следы убийства князя Голицына. Убит с помощью такого же бесшумного приспособления. До «приема» у Югорской еще часа три. Чтобы занять их, я зашел в кондитерскую, спросил чай, пирожное и газеты. В газетах писали о наступлении русских войск в Пруссии. Об убийстве князя Голицына — ни слова.

Увлеченный тем, что расследование убийства князя Голицына даст мне, наконец, материал для написания детективного романа в духе Конан Дойла, я даже забыл, что вот уже месяц или больше идет война. Положение мое в который раз показалось мне странным и нелепым.

Миллионы людей собрались из самых отдаленных мест открыто убивать друг друга, а я едва ли не счастлив тем, что одного из этих людей убили тайно и хитроумно и что гениальный сыщик Антон Игнатьевич Бакунин, оставив, вопреки требованию Василия, работу над своими трактатами, так же хитроумно распутывает козни злоумышленника благодаря своему методу построения умозаключений, — и все для того, чтобы я, находясь рядом, понял, как он это сделал, и описал, а затем представил публике это увлекательное чтение.

Что движет мною? Неужели чувство обиды на ту же публику, которая полгода тому назад превратно поняла мою первую повесть? Отогнав эти мысли, я спросил бумагу и перо и начал делать наброски для своих записок.

Записки я намеревался вести строго протокольно. По совету, кстати, самого Бакунина, он даже обещал мне чуть ли не соавторство — хотя чем дольше я узнаю его, тем больше сомневаюсь в том, что он найдет когда-либо для этого время и возможность.

То, что он успел создать и сделать, поистине грандиозно. Но все сделанное — десятая доля от того, что начато им и что находится у него в работе. А сделанное вместе с начатым и незаконченным составляют, может быть, сотую, а может быть, и тысячную долю от его замыслов, от всего того, что ему хотелось бы делать. Поэтому вряд ли мне стоит рассчитывать на его участие в написании романов в духе Конан Дойла.

Делая записи протокольно и придерживаясь хронологической последовательности, я постоянно испытываю желание нарушить хронологию и изложить многие события, произошедшие значительно раньше того момента, когда в кабинете Бакунина раздался звонок пристава Полуярова и я вместе с Бакуниным узнал об убийстве князя Голицына.

Чтобы будущему читателю было легче понять излагаемые события, я, прежде всего, должен подробно рассказать о себе самом. Я хотел сделать это после того, как опишу Карла Ивановича, так как мне кажется, что его оригинальная теория о литературном происхождении русской жизни и русских людей имеет ко мне прямое отношение.

Но Карл Иванович в силу несуетности характера отошел в моем повествовании в некоторую тень, и я уж не знаю, когда найду время рассказать об этом добрейшем и удивительнейшем человеке. Хотя, впрочем, о самом Карле Ивановиче я могу рассказать позже, а его теорию — по крайней мере кратко — можно изложить и сейчас.

По глубокому убеждению Карла Ивановича, основанному на многочисленных наблюдениях, все люди, живущие в России, представляют из себя характерные типы, сформировавшиеся по образам, созданным русскими писателями — от Пушкина и Гоголя до графа Толстого и Достоевского.

Казалось бы, эти художники слова черпали образы из жизни, описывая тех или иных людей. На самом же деле они создавали своих героев произвольно, но когда герои из-под их пера появлялись на свет, они выходили в жизнь и становились некими образцами, по которым все живущие в России вольно или невольно воссоздавали свой характер, душу и даже внешний облик.

Тут Карл Иванович несколько уподобился Копернику[42]. Коперник видимое движение Солнца над нашими головами заменил на истинное, хотя и не видимое простым глазом движение Земли вокруг Солнца. А Карл Иванович видимый процесс списывания писателями образов и характеров с живых людей, называемых литературоведами прототипами, заменил процессом самосознания людей по литературным образам, порожденным творческой фантазией Гоголя и графа Толстого.

Не буду вдаваться в подробности. Скажу только, что я сам явился в этот мир благодаря роману Александра Сергеевича Пушкина «Дубровский».

Глава двадцать седьмая

СПАСИБО ПУШКИНУ

Тверской донжуан. — Строптивая вдова. — Тайна прелестной гордячки. — Дуэль и право выбора оружия. — Как желание угодить начальству может помочь в опасной ситуации. — Романтический разбойник и красавица, начитавшаяся романов. — С учетом ошибки Дубровского.

Дедушку моего, Терпенева Гавриила Афанасьевича, следует уподобить герою этого романа Троекурову. Правда, он не был так богат, как Троекуров, и псарня его не могла бы сравниться с описанной в романе. Да и самодуром называть его не стоило бы. Жена его давно умерла, оставив ему дочь Ольгу, которая к семнадцати годам оказалась пылкой и романтичной красавицей. Сам Гавриил Афанасьевич любил общество, в доме его нередко устраивались балы и увеселения.

Свободный от семейных уз, холостяк Гавриил Афанасьевич слыл донжуаном. Его романтические приключения с местными помещицами-вдовами обрастали легендами и становились предметом пересудов чуть ли не всей скучающей в глуши поместий губернии. Надо заметить, что, несмотря на непостоянство Гавриила Афанасьевича, женщины не лишали его своей благосклонности. Неприступной оставалась только его ближайшая соседка — прекрасная вдова Анна Павловна Вольская. Гавриил Афанасьевич вел осаду по всем правилам куртуазного искусства тех времен, и соседи с интересом ожидали его триумфа. На одном из балов Гавриил Афанасьевич то ли в шутку, то ли всерьез при всех начал укорять Анну Павловну в несговорчивости и упрямстве. Анна Павловна, дама не без характера, ответила, что пойдет только под венец. Гавриил Афанасьевич — опять то ли в шутку, то ли всерьез — заявил, что готов везти ее в церковь прямо с бала. Но гордячка вдруг ответила, что поедет в церковь только после того, как Гавриил Афанасьевич сводит туда всех обольщенных и покинутых ее предшественниц. Конечно же, и предшественницы, и Гавриил Афанасьевич глубоко оскорбились.

Спустя самое небольшое время Гавриил Афанасьевич неожиданно узнал, что сосед его, Андрей Игнатьевич Карпинский, пользуется благосклонностью Анны Павловны, причем без всякого требования церковного венца. Отвергнутый донжуан не стал скрывать возмущения. Пересуды вспыхнули — теперь уже украшенные новыми подробностями. В результате Карпинский вызвал Терпенева на дуэль. Оба когда-то служили, но Терпенев при штабе, а Карпинский был боевым офицером, известным отчаянной храбростью и тем, что прекрасно стрелял. Гавриил Афанасьевич, не блиставший ни храбростью, ни умением владеть пистолетами, воспользовался правом выбора оружия. В годы своей штабной службы он оказался под началом немца, большого любителя фехтования. Чтобы добиться расположения начальника, Гавриил Афанасьевич напросился к нему в ученики и за долгие годы службы достиг таких успехов, что не превзошел своего учителя только из чувства тонкого такта. И хотя с тех пор прошло немало лет, шпага выручала его. Дуэль состоялась, Карпинский, тоже оказавшийся неплохим фехтовальщиком, был ранен, и, не по злому желанию Терпенева, тяжело.

Отбросив всякие условности, Вольская переехала в дом Карпинского, чтобы ухаживать за ним — но спасти его была не в силах, Карпинский вскоре скончался. Не перенесла потрясения и сама Анна Павловна — она умерла спустя полгода. Так, казалось бы, невинные любовные приключения закончились трагедией[43] — впрочем, все эти события получили продолжение не менее трагическое.

Сын Анны Павловны, молодой блестящий офицер, служил в Петербурге. Не имея представления о средствах матери, он, по модному тогда обычаю, вел жизнь в долг, а незадолго до смерти матери проиграл в одну ночь огромную сумму в карты. Командир полка, души не чаявший в молодом офицере, всеобщем любимце, выдал ему под честное слово деньги из полковой кассы. Николай Вольский написал домой письмо с просьбой прислать денег, что, возможно, и приблизило печальную кончину Анны Павловны. В ответном письме она написала сыну, что сумма, им проигранная, впятеро превышает стоимость имения, а довольно большие деньги, которые ранее она высылала ему в Петербург, давал Андрей Игнатьевич Карпинский, настоящий отец Николая. Следом за этим письмом Вольский получил известие о смерти матери.

Имение Карпинского, тоже не очень большое, отошло, за отсутствием наследников, в казну и было продано соседу Карпинского, богатейшему в округе помещику Болдыреву.

Приехав домой и похоронив мать, Вольский попытался предъявить права на имение Карпинского. Но никаких доказательств, кроме письма Анны Павловны, которое даже показывать он счел невозможный, не было. Болдырев же, новый, законный владелец имения Карпинского, человек простой, незлобный, но грубоватый, — безо всяких церемоний выставил Вольского вон.

Положение Вольского оказалось безвыходным. По понятиям офицерской чести, он не мог даже застрелиться, так как не сам взял деньги из полковой кассы, а получил их под честное слово от командира полка. Не знаю, читал ли Вольский «Дубровского», но он собрал из дворовых преданных молодцов и напал на имение Болдырева. Части добычи хватило покрыть карточный долг. Деньги он отослал с верным человеком, сам же ушел в леса. Пошли слухи, что молодой разбойник поклялся отомстить и моему дедушке — Терпеневу, как главному виновнику смерти Карпинского. Слухи оказались верными, однажды разбойники окружили барский дом Терпенева. Напасть неожиданно у них не получилось — Гавриил Афанасьевич расставил дозорных на подступах к дому и охранял имение днем и ночью. Началась настоящая осада. В перестрелке Терпенев был ранен — увидев это, трусливая дворня, побросав оружие, разбежалась. Когда стихли выстрелы, навстречу нападавшим вышла в белом платье дочь Терпенева. В одной руке она держала пистолет, в другой старинную саблю. Ольга Гавриловна потребовала поединка с атаманом разбойников. Вольский, пораженный ее храбростью, извинился перед красавицей и снял осаду.

Разбойники скрывались в окрестных лесах. Жизнь в уезде шла своим чередом. Рана Терпенева оказалась пустячной. Ольга Гавриловна в тысячный раз перечитывала «Дубровского» и ждала решительных действий Вольского. Но он, казалось, исчез. Ходили слухи, что от Болдырева разбойникам досталось столько денег, что больше никого грабить они не будут, а единственное, что теперь нужно Вольскому, так это бежать за границу.

К тому времени Ольга Гавриловна уже успела отказать всем уездным женихам, причем некоторым по два раза. Недалеко от имения Терпеневых находились владения князя Захарова. Князь был последним представителем некогда знатного и могущественного рода, расцвет которого приходился на первую половину восемнадцатого века. Захаров слыл добрым чудаком. Ему уже было за пятьдесят. Злые языки утверждали, что он влюблен в Ольгу Гавриловну и не сватался только из страха получить отказ.

Ольга Гавриловна нашла случай заронить в сердце князя надежду. Князь посватался, и жестокосердная красавица к всеобщему изумлению дала свое согласие. Когда стал известен день венчания, Ольга Гавриловна написала Вольскому письмо с просьбой спасти ее от насильного брака. Горничная Ольги Гавриловны сделала то, что не удавалось губернским полицейским, — она отыскала лесное пристанище разбойников и передала письмо.

В отличие от господина Дубровского, Вольский встретил карету с Ольгой Гавриловной не после венчания, а, как и следовало, по дороге в церковь. Князь Захаров, в отличие от князя Верейского, не возил с собой пистолетов. Невеста была успешно похищена и стала законной добычей романтичного разбойника.

Глава двадцать восьмая

СПАСИБО ПУШКИНУ

(Продолжение)

Возмущенный отец принимает меры. — И буду век ему верна. — Куда едут русские красавицы. — Благородный и добрый князь. — Куда податься обладателю титула и разоренного имения. — Невольный Салтыков-Щедрин. — Романы в духе Конан Дойла.

Мой дедушка, Гавриил Афанасьевич, отправился к губернатору и спустя неделю вернулся с военной командой. Довольно скоро лесное логово Вольского нашли. Сопротивлялись разбойники отчаянно. Сам атаман убил двух офицеров и по суду получил двадцать пять лет каторги. Освобожденная невеста сказала князю Захарову то, что Маша Троекурова Дубровскому, а впоследствии Татьяна — Онегину, и уехала следом за Вольским в Сибирь. Обвенчаться с ним она так и не успела. Вольского убил один из каторжников во время драки, в которую тот неосторожно вмешался.

Ольга Гавриловна вернулась домой. Князь Захаров возобновил сватовство, и она вышла за него замуж. Он знал, что я не его сын, но любил меня как родного. Мать я помню плохо, она ушла из жизни, когда мне едва исполнилось семь лет. Умирая, она рассказала князю о своем обмане, и князь простил ее. Сколько я помню его, он читал и перечитывал «Дубровского».

Князя долгое время я считал родным отцом — впрочем, считаю и теперь. Я похоронил его несколько лет назад рядом с моей матушкой. Дедушка мой, Терпенев Гавриил Афанасьевич, тоже давным-давно отошел в лучший мир. Имение его продано, а имение князя Захарова, владельцем которого я стал, захирело до такой степени, что не могло прокормить юного наследника. Ни родных, ни близких у меня не было совершенно. Я продал имение и уехал в Петербург. Денег, которыми я располагал, по моим представлениям, должно было хватить лет на пять. Но, прожив в столице несколько месяцев, я понял, что их едва хватит на год.

Все мое образование сводилось к беседам с князем Захаровым, часть жизни пропутешествовавшим по Европе, а другую часть проведшим практически в уединении в тверской глуши. Кроме того, князь Захаров приучил меня много и вдумчиво читать. И оказавшись один в большом городе, без друзей и знакомых, я стал поверять бумаге свои воспоминания восемнадцатилетнего одинокого юноши.

Когда повесть моя была закончена, я отнес ее в один из известных журналов. Ее приняли к печати и вскоре опубликовали. Повесть имела успех. Я в короткое время оброс знакомствами, вошел в круг известных литераторов. Казалось, будущее мое определилось — тем более, что вознаграждение за публикацию повести было так велико, что даже вызвало удивление.

В своей повести я не касался истории, только что изложенной. Повесть моя представляла ряд зарисовок людей, окружавших меня в детстве, детских впечатлений от знакомств с соседями по имению и описание детского восприятия тех разговоров, которые со мной вел князь Захаров. Все запечатленное в этой небольшой повести было мне дорого и мило. Я думал, что все, читавшие мою повесть, точно так же воспримут описанное мной. Однако с удивлением, а потом с негодованием узнал я, что успехом обязан совершенно иному восприятию повести. Оказалось, во мне увидели сатирика, выставившего на посмеяние провинциальных уродцев. Один из критиков назвал героев моей повести «паноптикумом идиотов» и восторгался умением автора с помощью точных деталей показать «кретинизм современной российской жизни».

Я растерялся и попытался возражать, а потом дело дошло до того, что я вызвал на дуэль редактора журнала, в котором публиковалась повесть. Получив отказ редактора стреляться и устроив несколько неловких скандалов в литературных салонах, я порвал с тем, что тогда называлось литературной средой.

Писать после всего, что произошло, я уже не мог. Каждая фраза казалась мне карикатурной, во всякой самой безобидной мысли виделись безобразные ужимки и гримасы.

Спустя полтора года, оставшись без средств к существованию, я устроился в одну из петербургских газет.

Работать мне пришлось в отделе криминальных новостей. Работал я исключительно ради куска хлеба, не испытывая к газетной деятельности ни интереса, ни влечения. Один из наших сотрудников запоем читал небольшие книжонки о сыщиках Нате Пинкертоне и Нике Картере. Трудно вообразить себе более убогую писанину. Сотрудник, приносивший в газету эти книжонки, был удивлен моим отказом прочесть очередной выпуск и предложил мне рассказы о Шерлоке Холмсе Конан Дойла. Чтение этих рассказов и натолкнуло меня на мысль написать роман о приключениях сыщика. Однако весь тот криминальный материал, который «переваривала» наша газета, не годился для этой цели. Узнав о возникшем у меня затруднении, любитель книжек о Пинкертоне пришел мне на помощь.

— Конечно, боже мой, — говорил он, — какой уж тут роман: пьяный дворник убил в драке своего соседа-сапожника. Если вы решитесь приняться за такое дело, то вам бы сподручнее всего описать расследования Бакунина. Ему и Шерлок Холмс и Пинкертон позавидовали бы.

Узнав, что я не слыхал о Бакунине, мой доброхот сначала не поверил мне, а потом нашел в подшивках старых газет несколько десятков статей о знаменитых делах Бакунина. Прочитав их, я согласился, что Шерлоку Холмсу и впрямь далеко до петербургской знаменитости. Но описывать расследования Бакунина по газетным статьям у меня тоже не получилось. Я не умею описывать то, чего не видел, то, что не ощутил и не прочувствовал сам. Признаюсь, мне это даже неинтересно. Не припомню, как у меня возникла мысль обратиться к самому Бакунину с просьбой о некотором содействии. Все, о чем я хотел попросить, это дать мне возможность поучаствовать в его очередном расследовании, чтобы самому шаг за шагом постигнуть ход мысли сыщика, ознакомиться с деталями и подробностями его работы.

Глава двадцать девятая

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

Наполеон, швейцар Никифор и его вечная проблема. — Титул в помощь. — Грозный хозяин. — Гостиная с картиной «Грачи прилетели». — Титул может не только помочь. — Фактически или по рождению. — Убийство или вопрос наследства. — Язвительный самозванец.

И вот однажды, раздобыв адрес, я взял извозчика и отправился на Таврическую улицу, чтобы побеседовать со знаменитым сыщиком. Помнится, был холодный осенний вечер. Добравшись до особняка Бакунина, я отпустил извозчика, поднялся на крыльцо и в первый раз увидел статуэтку Наполеона, служившую дверным звонком. Я вспомнил, что где-то слышал о таких звонках, вошедших в употребление после событий войны 1812 года. Я снял медную треуголку и несколько раз стукнул ею по голове французского императора. Дверь приоткрылась, и в щель осторожно выглянул пожилой швейцар.

— К господину Бакунину, — сказал я ему и, вспомнив, какое действие производит титул, добавил: — Князь Захаров.

Как я узнал и понял впоследствии, каждый раз открывая дверь незнакомому человеку, Никифор — так звали швейцара — пытался решить одну и ту же, но самую главную для себя задачу — понравится или нет гость Василию. Так как, по представлению Никифора, я не был похож на служащего сыскной части, присланного приставом Полуяровым отвлекать барина от работы над его сочинениями, то впустить меня было можно.

Однако любой незнакомец мог помешать барину, и поэтому лучше всего было бы спросить самого Василия, но Василий как раз отсутствовал. Правда, и барин тоже уже второй день как не появлялся дома, следовательно, помешать ему работать незнакомец тоже не мог. Задача оказалась сложной, Никифор не знал, как поступить, и не будь я обладателем княжеского титула, пришлось бы уехать ни с чем.

Но судьба много лет назад, неловко раскладывая свои пасьянсы, наделила меня титулом — и не барона или даже графа, а князя, и чаша весов в руках Никифора дрогнула. Он отворил дверь и впустил меня в прихожую, принял из моих рук шляпу, помог снять пальто и только после этого раскрыл рот, чтобы сказать: «Барина нет дома», — но сказать не успел.

На верхних ступеньках лестницы появился немолодой человек — присмотревшись ближе, его можно было назвать стариком. Одет он был в роскошный красный халат, смотрел исподлобья, глаза его казались злыми и колючими. Увидев его, Никифор, так ничего и не промолвив, замер с открытым ртом. Человек спустился по ступенькам и подошел к нам.

— Закрой, болван, рот, прежде чем что-либо сказать, нужно спросить разрешения у Василия. — Он улыбнулся своим словам и обратился ко мне: — Чего изволите, молодой человек?

— Я бы хотел поговорить с вами. У меня к вам… — я запнулся. — У меня к вам дело. Я прошу вас выслушать меня.

— Прекрасно. Пройдемте в гостиную.

Мы поднялись по парадной лестнице и вошли в гостиную. Это была большая светлая комната с камином. На стенах висели две картины, по-видимому копии, но очень хорошей работы — «Грачи прилетели» Саврасова и пейзаж неизвестного мне художника. Обращали на себя внимание четыре кресла — большие, обитые коричневой кожей. Мог ли я подумать, что через неделю здесь появится такое же пятое, предназначенное мне? Хозяин указал мне на стул у стола и сам сел на такой же стул напротив.

— Право, я не знаю, как объяснить… — проговорил я.

— Не волнуйтесь, в моем лице вы найдете самого благожелательного собеседника, — сказал хозяин.

Я посмотрел на него и как-то не поверил в его благожелательность. Глаза, выражение лица, движения выдавали человека желчного и язвительного. «А впрочем, сыщик именно таким и должен быть», — подумал я и все-таки решился начать.

— Я — князь Захаров, — сказал я.

— Вот как? — Мой собеседник слегка прищурил глаза и наклонил голову. — Прошу простить меня, не имел чести быть знакомым с представителями этой, надеюсь, славной в истории нашего бедного отечества фамилии.

Мне показалось, что в данном случае мой титул произвел обратный эффект. Но назвал я его просто из неловкости — мне показалось, что я должен как-то представиться хозяину.

— Род Захаровых очень древний, но угасший и давно забытый. Мой отец, то есть, я хотел сказать, мой приемный отец, был последним в роду Захаровых.

— Приемный отец? — переспросил хозяин. — Так значит, вы вовсе не князь?

— Фактически, по рождению — нет. Я простой дворянин. Но мой приемный отец как бы усыновил меня… — Я уже проклинал себя за то, что ни с того ни с сего забрался в дебри собственного непростого происхождения.

— Что значит «как бы»? — опять задал вопрос мой собеседник. — Он оформил соответствующие бумаги?

— Нет… — начал я.

— Следовательно, вы носите титул не вполне официально или, проще сказать, вполне неофициально?

— Титул я ношу вполне официально, хотя он не принадлежит мне по рождению. Никаких бумаг оформлять было не нужно. Князь Захаров был мужем моей матери. — Я покраснел, весь этот разговор начал раздражать меня, впрочем, в том, что разговор сложился так неловко, виноват был вроде бы я сам, но я чувствовал, что меня сбивал с толку язвительный тон хозяина.

— Хорошо, хорошо, князь, — успокоил меня хозяин. — Переходите к делу. Речь пойдет об убийстве или о краже? Или же о наследстве?

— Ни то, ни другое, ни третье, — холодно ответил я.

Мое волнение и неловкость вдруг улетучились, я поднялся из-за стола, прошелся по комнате. Мой собеседник принял меня за очередного клиента, обратившегося к нему с просьбой провести расследование.

— Я совершенно по другому вопросу, — сказал я. — Я хотел просить вас посодействовать мне в написании романов в духе Конан Дойла.

— О! — удивился мой собеседник. — И давно вы пишете… в духе Конан Дойла?

— Я только собираюсь заняться этим.

— А, простите, как давно вы закончили университетский курс?

— Я не заканчивал университетского курса.

— А гимназию?

— Я не учился в гимназии.

— Ну что ж, прекрасно, тогда в самый раз браться за роман. Вы предпочитаете именно в духе Конан Дойла?

Как ни сильна была его язвительность, она не смутила меня.

— Да, я предпочитаю в духе Конан Дойла.

— Но почему бы не попробовать в духе графа Толстого? Или вот еще в духе господина Достоевского? Ведь очень большой известностью пользуется. И я со своей стороны готов поспособствовать.

— Прошу простить меня, господин Бакунин. Когда я говорил о романе в духе Конан Дойла, я имел в виду помощь в фактическом материале профессионального свойства.

— Моя фамилия Черемисов. Черемисов Петр Петрович, прошу любить и жаловать. Я воспитатель Бакунина — в детские и юношеские годы дядюшка, так сказать…

— Я могу поговорить с самим Бакуниным? — спросил я.

— Конечно, конечно. Но ваша беседа долго не продлится. Чуть только вы выскажете ему эту чудесную идею — писать романы в духе Конан Дойла, он тут же засядет с вами за стол, и к утру вы уже многое успеете написать.

Раздосадованный недоразумением, с которого начался мой визит, и решив, что, судя по дядюшке, племянник должен быть законченная язва, я хотел было уйти. Но в этот самый момент, когда я уже открыл рот, чтобы холодно попрощаться, послышался шум, голоса, крики и даже несколько раз взвизгнули скрипки. Через несколько секунд дверь распахнулась, шум и голоса, музыка, смех ворвались в гостиную.

Глава тридцатая

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

(Продолжение)

Явление Бакунина с народом. — Князь, душа моя! — О чем поют цыгане. — Так это же просто чудесно. — Пьем за Шерлока Холмса. — Нареченный Ватсон. — Комната для гостей. — Любовь к своему отражению в зеркале. — Привычки деревенской жизни. — Судьба нашего бедного солнца.

На пороге гостиной возник картинный красавец-джентльмен с лихо закрученными усами.

— Дядюшка! Ты себе представить не можешь, — распахнув объятья, он шагнул к самозваному Бакунину — именно самозваному, позже я понял: дядюшка нарочно сразу не вывел меня из заблуждения, так как давно хотел заполучить клиента для того, чтобы самому провести расследование.

— Антон, — холодно остановил Бакунина Черемисов, — к тебе, наконец-то, пожаловал в гости князь Захаров.

— Ах, Боже мой, князь, душа моя, — я оказался в объятьях, предназначавшихся дядюшке, и сразу же понял, что племянник не слабого десятка. — Где ты пропадал, уж поверь, мы давно ждем тебя!

— Князь приехал познакомиться, — выпустил очередную порцию язвительности дядюшка, очень довольный промахом племянника.

Но Бакунина это не смутило.

— Так мы не знакомы? Но я наслышан, князь, поверь, наслышан! — воскликнул Бакунин.

Он, конечно же, соврал, но, как позже выяснилось, доля правды в его словах все-таки была. Гостиная заполнилась цыганами и цыганками. Гитары уже звенели. Вперед вышла стройная, гибкая красавица.

Сухой бы я корочкой питалась,

Воду бы холодную пила,

Одним бы тобою любовалась

И тем бы я счастлива была.

Хор голосов подхватил припев, Бакунин подал красавице руку и сначала медленно, а потом все быстрее они закружились, замелькали в танце. Тут же внесли корзины с бутылками шампанского.

— Князю, князю первому наливайте, — раздался голос Бакунина.

Меня обступили бородатые цыгане с гитарами:

К нам приехал, к нам приехал,

К нам приехал милый князь!

Еще через полчаса я пел вместе с ними, потом танцевал с цыганками, а потом в гуле веселья начал рассказывать Бакунину о романах в духе Конан Дойла.

— Князь, душа моя, так это же просто чудесно, — отвечал Бакунин. — Ты ведь даже представить себе не можешь, как это замечательно получится!

Мы обнялись и поцеловались.

— Друзья мои, — вскричал Бакунин, — мы пьем за Шерлока Холмса и за князя!

Бокалы тут же наполнились «кипящей влагой», как обычно пишут поэты.

— Друзья мои, — продолжал Бакунин, — наконец-то к нам приехал князь! Мы с ним будем писать романы в духе Конан Дойла. Ах, что за прелесть эти романы!

Шерлок Холмс! Князь, а ведь ты будешь доктором Ватсоном. Дедукция, князь, дедукция.

Голова моя шла кругом, но из этого тоста я заключил, что Бакунин читал Конан Дойла. А через некоторое время — не помню, почему и как — мы с Бакуниным оказались за столом в его кабинете, в полной тишине. По-моему, оба мы были совершенно трезвы.

— Князь, душа моя, — говорил Бакунин, — это просто замечательная идея — романы в духе Конан Дойла. Какие, брат ты мой, сюжеты! А какие характеры! И как много тонкости! Ведь я все тебе расскажу, все до деталей!

— Мне очень важно понять самому.

— Поймешь, все поймешь! Тут главное уловить дух, настроение. Дух поиска. Читателя увлекает азарт поиска. Азарт раскрытия тайны.

— Я, правда, сомневаюсь, смогу ли я восстановить процесс расследования — не описать, так сказать, со стороны, а восстановить зарождение догадки, построить цепь логических рассуждений, увлечь этим читателя…

— Сможешь, душа моя, поверь мне — сможешь. Дядюшка посмеялся над нашим замыслом, но ты не обращай внимания. Он в сущности добрейшая душа, однако язва. Ядовит! Ну что тут с ним поделаешь! Такое вот причудливое сочетание, игра природы и случая: язвителен, но добрейшей души человек!

Точно так, как я помню то, что мы были трезвы во время беседы в кабинете Бакунина, я совершенно не помню, чем и как закончилась эта беседа. Наутро я проснулся в комнате для гостей. Небольшая, можно сказать, скромная комната в два окна: стол, кресло, два стула и широкий кожаный диван, легко приспосабливаемый в удобную кровать. Осмотревшись, я обратил внимание, что в комнате две двери. Одна из них, как я тут же убедился, вела в коридор. Приоткрыв вторую, я обнаружил ванную комнату.

Я слышал, что в богатых домах устраивают такие ванные комнаты — маленькие бани, естественно без парной, так как пар проникал бы по всему дому. Но пользоваться ванной комнатой мне не доводилось ни разу. Часы мои показывали половину шестого. В доме все еще спали. Я открыл краны с холодной и горячей водой. Сверкающая белая ванна наполнилась, я забрался в нее и с удовольствием полежал четверть часа в теплой воде. Под устроенным в стене зеркалом на полочке я увидел английский бритвенный прибор. Я очень люблю процесс бритья. Мне очень нравится рассматривать в зеркале свое лицо. Если бы я был художником, я бы, наверное, писал только автопортреты. Возможно, это проявление склонности к философическому восприятию мира. Я читал где-то, что Рембрандт написал очень много автопортретов, а его Бакунин считал художником-философом.

Побрившись прекрасным английским безопасным лезвием, я вернулся в комнату, оделся и опять прислушался — в доме все еще спали. Нужно бы было ехать домой, но будить кого-то в доме Бакунина мне казалось неудобно, как и уйти, не закончив разговора и не попрощавшись с самим Бакуниным.

В этот момент дверь слегка приотворилась и в комнату осторожно заглянул Бакунин. Увидев меня одетым, он вошел и, приветливо поздоровался:

— Здравствуй, князь. Вижу, ты уже не спишь.

— По привычке деревенской жизни я всегда встаю очень рано. В городе это обращает на себя внимание. Здесь свой, установленный распорядок жизни. А в деревне все движется сообразно солнцу.

— Видишь ли, князь, — сказал Бакунин, садясь в кресло. — Наше солнце — это огромный раскаленный газовый шар. И рано или поздно оно погаснет. Астрономы даже точно подсчитали, когда это произойдет — через шесть миллиардов лет. Людям, живущим на Земле, придется покинуть ее и искать себе другую планету.

Глава тридцать первая

ПЕРВОЕ СВИДАНИЕ

(Продолжение)

О передаче информации непосредственно через шампанское. — Ноевы аэропланы. — Как важны романы в духе Конан Дойла. — Авторитет Карла Ивановича. — Роковая роль Гоголя. — Шахматная партия, расчет и протокол. — Полгода в свите короля.

Я был поражен этим сообщением, так как слышал его от Бакунина в первый раз и не знал, что проблема угасания Солнца его любимая тема, которую он всегда поднимал после очередного загула. Позже, слушая его рассуждения о печальной участи Солнца и жителей Земли, которым суждено остаться в потемках, я даже выдвинул гипотезу, как мне кажется, вполне опирающуюся на факты и логические размышления, которая объясняла связь обострения солнечной темы у Бакунина именно с загулами. Дело в том, что Бакунин не избегал никаких веселящих напитков, но ни водка, ни настойки, ни коньяки, ни крепленые вина не ввергали его в пучину своего рода пира. Это случалось только после неумеренного потребления шампанского. Солнечные лучи, упрятанные в шампанском, передавали в мозг Бакунина сигналы, несущие информацию о судьбе пославшего эти лучи света и об опасности, грозившей ему спустя всего шесть миллиардов лет.

— Но как же люди смогут покинуть Землю? — спросил я, придя в себя от неожиданного сообщения.

— Будут построены огромные аэропланы. В них, как в Ноевы ковчеги, люди погрузят все необходимое для возобновления жизни на новом месте. Естественно, всех животных, семена растений, образцы почв, минералы, образцы металлов и тому подобное. Но в первую очередь — книги. Ибо они подобны банковским капиталам человечества. Существуют ошибочные представления, что к тому времени люди избавятся от преступлений и пороков. Это не так. Пороки и преступления есть неотъемлемая часть того феномена, имя которому — человек. И потому так важно все связанное с ними. Мы должны изучить и описать все, касающееся преступлений, так же подробно и всесторонне, как описаны физические болезни человека. Ты даже не догадываешься, князь, как важны здесь романы в духе Конан Дойла. Представляешь ли ты сложность задачи, которую поставил перед собой?

— Я не подходил к этому так философически, — признался я. — Мой, пусть и небольшой, литературный опыт давал мне повод надеяться, что вся сложность будет в материалах, которые я намеревался почерпнуть с вашей помощью. Я опубликовал всего только одну повесть, но…

— Извини, князь, ты говоришь — опубликовал повесть, а когда?

— Да, она печаталась в прошлом году.

— А как она называлась?

— «Знакомые лица». Публика неверно восприняла мое сочинение, после чего я даже решил больше не писать художественных вещей.

— Позволь. Я помню «Знакомые лица» — так это твое сочинение? Я почти не читаю нынешней литературы. Но мне рекомендовал Карл Иванович — я прочел и, поверь, получил удовольствие. По нашим временам — редкая вещь. Не ожидал, князь, не ожидал. Так что же ты не продолжаешь в том же духе?

Я внимательно посмотрел на Бакунина, пытаясь догадаться, говорил ли он искренне или готовил какую-либо язвительность в духе своего дядюшки.

— Повесть моя имела даже некоторый успех. Но публика восприняла ее как своего рода сатиру, ловкую карикатуру в духе господина Салтыкова-Щедрина.

— Экая глупость, — рассмеялся Бакунин. — Милая, очень милая, душевная вещица. Чтобы воспринять ее как карикатуру, нужно иметь карикатурное восприятие, что, впрочем, не удивительно: сейчас просто на глазах теряется умение чувствовать, любить, понимать — уродливая болезнь, гримаса нашего времени. Я познакомлю тебя с Карлом Ивановичем — что за ум, какая душевная тонкость! Ему очень понравилась твоя повесть. Он следит за литературой. Но вот уже многие годы, по его мнению, после смерти графа Льва Толстого ничего, за исключением твоей повести, в литературе не появлялось.

— Польщен похвалой, — поблагодарил я, еще не до конца веря в искренность этой похвалы.

— Сколько времени? Впрочем, еще рано, Карл Иванович, наверное, спит. А то порадовал бы старика. Он серьезно занимается литературой. По его теории в России все люди суть литературные образы. Глубокая мысль! Тебе приходилось, князь, читать господина Розанова?

— Нет.

— Довольно известный литератор. Так вот он подхватил эту мысль Карла Ивановича и развил ее в отношении Гоголя. По его мнению, Гоголь создал такие типы, такие образы, которые погубят Россию. И ведь так и будет, думаю, так и произойдет — не знаю, когда, в кои веки, в ближайшие ли времена, но трудно не согласиться с господином Розановым. Россия, князь, на краю гибели. Ведь я, князь, признаюсь тебе, тоже имею склонность к литературе. В свое время бывал знаком и с графом Толстым, и с господином Достоевским. Но, впрочем, детективные романы, князь, это совсем иная материя. Это шахматная партия, это расчет, это протокол, опись, хронометрия и хронология. Уж коли ты решишься взяться за это дело, тебя ожидает кропотливый труд. Тебе придется постигнуть массу новых знаний, тебе придется изменить образ жизни, тебе придется по-другому видеть и чувствовать. Но из протокола, из описи и перечня вдруг вырастает логическое умозаключение. Оно — вершина!

— Я готов. С надеждой на вашу помощь, — просто и кратко подвел я черту под восторженным монологом Бакунина.

С тех пор прошло более полугода. Мне пришлось переселиться в дом Бакунина. Я полюбил всех его обитателей: добрейшего Карла Ивановича, Акакия Акинфовича — человека простецкого, но тоже себе на уме, и даже язвительного и неутомимого в противоречии всему и вся дядюшку — Петра Петровича, и даже деспота Василия, впрочем личность преинтереснейшую, необъяснимую и уникальнейшую. Швейцар Никифор и горничная Настя, а тем более наша кухарка Марфа тоже были частью этого особого мира, центром которого был, конечно же, Бакунин.

Все эти полгода я принимал посильное участие в спорах и обсуждениях всех вопросов — от проблемы угасания Солнца и вопросов о жизни и смерти, о смысле жизни и направлении течения времени до главнейшего вопроса о том, едят ли лошади сено и овес. Но повода для написания романа в духе Конан Дойла так и не случилось. Зато жизнь в доме Бакунина позволила мне вблизи наблюдать этого необычного человека.

Мне следовало бы привести подробную биографию моего главного героя или хотя бы вкратце рассказать его предысторию, но я сделаю это позже, так как уже пора идти к Югорской.

Глава тридцать вторая

ПОЭТИЧЕСКИЙ САЛОН

Французский посол. — Париж, долги, Европа и монгольские орды. — Княгиня Долгорукая. — Скромный собиратель фактов. — Факты, которые фантастичнее выдумки. — Эпизод, достойный поэмы. — Литературные чтения в духе века.

Часы показывали только половину десятого, когда я дернул ручку в парадном подъезде квартиры Югорской. Швейцар впустил меня без вопросов. Я отдал ему верхнюю одежду. Судя по вешалкам в прихожей, гости уже собрались. Без всяких докладов, у Югорской так было принято, я вошел в гостиную, наполненную людьми. Я не сосчитал их, как следовало бы сделать, но, думаю, там собралось человек двадцать — в основном женщин. Почти никто не обратил на меня внимания. Большая часть гостей и сама хозяйка сидели вокруг человека во фраке. По его лицу, одежде легко было догадаться, что он принадлежит к высшему свету.

— Кто это? — шепотом спросил я у одного из гостей, небольшого человека в блузе художника с козлиной бородкой.

— Французский посол, — шепотом ответил он мне.

Все внимательно слушали посла, который говорил очень тихо, и поэтому все тоже притихли и прислушивались к каждому его слову. Такая обстановка показалась мне непривычной, салон Югорской, помнится, оглашался воплями поэтов, а иногда и пьяными криками. Сегодня все напоминало салон Анны Павловны Шерер из известного романа графа Толстого.

— Русские войска спасли Париж, — важно говорил посол, — Франция в вечном долгу перед Россией. Когда-то Русь спасла Европу от нашествия монгольских орд. Теперь она спасает Европу от натиска тевтонских полчищ.

Такими словами посол закончил свой рассказ. Это были последние новости с фронтов только что начавшейся войны. Тогда никому не приходило в голову, что эта война, в первые дни которой русская армия спасла Париж, закончится, по сути дела, гибелью России, а все присутствующие в тот вечер в салоне Югорской либо обретут смерть, либо окажутся в изгнании. Не думал тогда об этом и я.

Югорская сидела рядом с послом. На ней было черное платье с легкими блестками, очень шедшее ей, она казалась каким-то демоном, вампиром. В ее огромных темных глазах вспыхивали голубые искры. Единственное, чего не хватало для полноты демонической картины, так это запаха серы в воздухе.

— Господин посол, мы вместе с вами радуемся победе, — улыбнулась Югорская. — Мы, женщины, готовы вдохновлять наших воинов на подвиги.

— Поверьте, господин посол, — вступил в разговор светловолосый человек лет тридцати в офицерской форме, — Александра Алексеевна способна вдохновить мужчину на самые сверхъестественные поступки.

Фамилия этого офицера была Милев. Его считали любовником Югорской, бессменно остававшимся при ней во время всех ее романов с другими поклонниками. Милев производил странное, неприятное впечатление. Высокий, стройный, подтянутый, с насмешливым взглядом холодных глаз, он обращал на себя внимание и казался каким-то вкрадчиво-жестоким. Его лицо — слегка вытянутое, с правильными чертами — было словно железным, мертвым.

Признаться, я бы побоялся стать на дороге такого человека.

— Охотно верю, — ответил Милеву посол.

— Но, господин посол, вы обещали прочесть нам из своего романа о княгине Долгорукой, — напомнила Югорская.

— Я рад выполнить свое обещание, если не утомлю присутствующих.

— Ну что вы. История княгини Долгорукой вызывает трепет сердца любой женщины.

— Я не могу похвастаться даром писателя. Мои записки — совсем не роман.

— Все, что касается судьбы женщины, — всегда роман, — игриво сказала Югорская.

— Я скромный дипломат. Удел всех дипломатов — мемуары. Нам не присущи откровения поэтов или глубины мысли господина Достоевского или графа Толстого. Мы свидетели времени. Ведь я своими глазами видел, как княгиня Долгорукая стояла на коленях перед телом покойного императора.

— Но ведь вы описываете роман императора и княгини, который происходил до вашего приезда в Россию?

— Да. Я слышал много интересных рассказов об этом. Я беседовал со многими, кто имел отношение к тем событиям. Мною двигало не только любопытство. Княгиня Долгорукая не сама, но связанные с ней люди оказали очень сильное влияние на ход политических событий. Кто знает, как бы сложились обстоятельства, не случись смерти императора… И хотя о многом я пишу с чужих слов, все-таки моя повесть — это изложение исторических фактов.

— Говорят, что иногда реальные факты увлекательнее и фантастичнее самой смелой выдумки, — сказал Милев.

— Возможно, — согласился посол, — и тем не менее я не художник, а скромный собиратель фактов. Мне кажется, что самый трогательный и романтический эпизод в моей повести — это описание, как во время похорон княгиня Долгорукая положила в гроб императора венок из своих чудесных волос, которые очень нравились ему. Но это факт. Так было на самом деле.

— Этот эпизод достоин поэмы, — сказала Югорская.

На том беседа закончилась, и начались приготовления к чтению. Посла усадили за небольшой изящный столик, он начал раскладывать рукопись, все поудобнее устроились вокруг него.

— Князь, вы тоже хотите послушать историю любви императора и княгини Долгорукой? — услышал я голос и, обернувшись, увидел княжну Голицыну.

Глава тридцать третья

А ВЫ МОГЛИ БЫ ВЛЮБИТЬСЯ?

Странны дела человеческие. — Как это романтично. — Английский Бакунин. — Зачем писать романы без любви и без героинь. — Женская судьба всегда загадка и тайна. — Бывают ли у аристократов незаконнорожденные дети.

Княжна была в черном платье, но оно не имело траурного вида. «Как странно, — вдруг подумалось мне, — убит князь Голицын. Фактический правитель страны. Если не правитель, то управитель. Четверть миллиона русских солдат двигаются на запад, чтобы остановить движение мощной германской армии, готовой захватить Париж. Посол Франции сидит в салоне законодательницы новой поэзии Югорской и собирается читать отрывок из своей повести о романе императора Александра II и княгини Долгорукой тридцатипятилетней давности. А дочь убитого князя Голицына стоит передо мной в черном траурном платье, совсем не похожем на траурное. Лицо ее сияет. Она влюблена — может быть, в меня. А я пришел сюда по настоянию Бакунина, которому нужна зацепочка для умозаключения, которое позволит раскрыть тайну убийства ее отца, тайну, которую я положу в основу романа в духе Конан Дойла, романа, который я решил написать, чтобы успокоить свое уязвленное самолюбие, а уязвлено оно было Югорской, холодно и безразлично прервавшей наш не успевший начаться роман».

— О чем вы задумались, князь? — продолжала княжна Голицына (видимо, моя задумчивость длилась дольше, чем это показалось мне самому, со мной такое часто случается). — Скажите, вы приехали, потому что я сказала, что буду здесь?

— Да, — торопливо ответил я и, как будто спохватившись, поправился: — То есть нет… — и, наверное, я покраснел.

Княжна мило улыбнулась мне и спросила:

— Вы будете слушать чтение посла?

Я пожал плечами.

— А вы?

— Я бы лучше поговорила с вами, князь. Давайте сядем вон там.

Княжна показала глазами на небольшой диван, стоявший в другом конце гостиной. Мы подошли к нему и сели. И в ту же секунду я почувствовал мгновенный укол — это был короткий взгляд Югорской, брошенный с другого конца комнаты. И в тот же миг посол начал чтение. Глаза Югорской исчезли.

— Посол читает по-французски, — сказала княжна.

— Я совсем плохо понимаю по-французски, — ответил я. — Я ведь не заканчивал никаких учебных заведений. Я получил скромное и отрывочное домашнее образование.

— У вас был гувернер?

— Нет. В нашей глуши не водились такие редкости. Наукам меня обучал отчим по своему разумению.

— Вас воспитал отчим?

— Да. Мой отец был убит на каторге.

— Как интересно, князь! За что же он попал на каторгу? — с интересом спросила княжна.

— Он был разбойником, — спокойно ответил я.

— Разбойником? — восхитилась княжна.

— Разбойником. Он грабил местных помещиков, которых считал виновниками смерти своей матери и своего собственного положения. Одним из виновников был мой дедушка. А моя мать — дочь моего дедушки — сбежала к этому разбойнику, а потом последовала за ним в Сибирь на каторгу.

— Князь, ваш рассказ потряс бы слушателей куда больше, чем повесть французского посла о романе княгини Долгорукой и императора.

— А я не стал бы рассказывать им эту историю.

— Но, князь, а чем же все-таки закончилась эта история? Мне вы ее расскажете?

— Вам — да, — сказал я.

Вся моя неловкость и смущение словно испарились. Мне казалось, что я давным-давно знаком с княжной и между нами давно существуют такие отношения, которые позволяют поверять друг другу любые тайны, в том числе и сердечные.

— История закончилась тем, что моя мать вышла замуж за князя Захарова. Но вскоре после того, как появился на свет я, — умерла. А князь воспитал меня, дал мне свою фамилию, титул и оставил вконец разоренное имение. И вот после его смерти я и решился уехать в столицу.

— А как же вы оказались в салоне Александры?

— Как автор лирической повести.

— В ней описана история, которую вы только что рассказали мне?

— Нет. Это повесть о моем детстве и отрочестве, о людях, среди которых я жил.

— Мне кажется, в наше время об этом даже не пишут.

— Моя лирика была принята за сатиру. И только поэтому повесть заметили.

— И как вы к этому отнеслись?

— Перестал писать о том, что мне близко и дорого.

— Наверное, вы правы.

— Тогда я и решил писать романы в духе Конан Дойла.

— Почему?

— Мне кажется, они не требуют души. Романы в духе Конан Дойла — это что-то вроде игры в шахматы. И я поступил к господину Бакунину в докторы Ватсоны.

— Докторы Ватсоны? Что это значит?

— Вы не читали Конан Дойла? О Шерлоке Холмсе?

— Нет.

— Шерлок Холмс — это английский Бакунин. Сыщик, распутывающий самые сложные преступления. А доктор Ватсон его приятель, от лица которого и ведется повествование. Оба они и есть два главных героя Конан Дойла.

— А главная героиня? — с оттенком легкой игривости спросила княжна.

— Главная героиня? — на секунду я задумался. — Кажется, главной героини у него нет. Женщины есть в его книгах, но главное — это распутывание преступлений.

— То есть в его романах нет любви? Но, князь, согласитесь, это ведь неинтересно. Скажите, вы верите в судьбу?

— В судьбу? Да.

— Я имею в виду женскую судьбу. Отношения мужчины и судьбы — проще, определеннее. А отношения женщины и судьбы — всегда загадка, тайна.

— Княжна, вы спрашивали, почему я приехал сегодня сюда. Не потому ли, что… что вы утром спросили меня об этом. Я приехал… Я приехал потому, что мне хотелось просто повидать вас. А еще потому, что меня настоятельно просил об этом Бакунин. Ему кажется, что и вы, и салон Югорской окружены какой-то тайной. Он думает, что эта тайна поможет ему раскрыть убийство вашего отца.

Княжна мило склонила набок головку и, улыбнувшись, пристально посмотрела на меня.

— Ваш господин Бакунин настоящий сыщик. Он прав. Я вся словно в облаке тайны. И Югорская тоже. Но это не имеет никакого отношения к убийству моего отца. Хотя к самому князю, конечно же, имеет. Александра Югорская — моя сводная сестра. Незаконнорожденная дочь князя Голицына.

Я удивленно посмотрел на княжну.

— Вы удивлены? — улыбаясь спросила княжна.

— Удивлен.

— Что же тут удивительного. Незаконнорожденные дети есть у очень многих знатных аристократов. Даже у царей.

— Да, конечно, — смутился я. — Однако как тонко почувствовал Бакунин эту тайну! Мне бы и в голову такое не пришло.

— Господин Бакунин — сыщик. Видимо, он — талант.

— Скажите, а какие отношения были между князем и Югорской? Князь встречался с ней?

— Нет. Он даже не знал о ее существовании.

— Не знал?

— Не знал.

— А кто, кроме вас, знает это?

— Никто. Видите ли, князь, это в самом деле тайна. И не очень хорошая тайна. Югорская грозила разоблачить эту тайну. И я платила ей за молчание.

Глава тридцать четвертая

А ВЫ МОГЛИ БЫ ВЛЮБИТЬСЯ?

(Продолжение)

О необязательности знания французского языка. — Судьба фамильных драгоценностей. — О вере в загробную жизнь. — На каком языке скучнее. — Догадка Кондаурова. — Исчадие ада. — А могли бы вы влюбиться? — «Евангелие» от французского посла. — Утром, в девять, у причала.

Я не удержался и посмотрел в другой конец зала, но Югорская внимала чтению посла и не заметила моего неосторожного взгляда.

— Вы обратили внимание, с каким интересом она слушает посла? Александра не понимает по-французски ни слова, — пояснила княжна.

Она помолчала минуту и продолжила:

— Вся эта роскошная квартира, все эти салоны, вечера последние два года — все на те деньги, которые я отдала за ее молчание. Я продала все фамильные драгоценности — свои и моей матери. Заменила их простыми стекляшками. Об этом никто не знает. Вы первый, кому я рассказываю об этом. Я должна была оградить отца — если бы он узнал… это перевернуло бы его жизнь. Я уж не говорю о том, как бы этим воспользовались его враги. Но теперь отца нет. Вам покажется странным, но я как будто и не сожалею о том, что он убит.

— Как не сожалеете?

— Видимо, раньше я была влюблена в своего отца. Как дочь. И готова была все сделать для него. А последнее время я как-то удалилась от отца. Меня словно уносит каким-то потоком. А он стоит на берегу и не видит меня. Вернее, стоял. Ведь теперь его нет. Князь, вы верите в загробную жизнь?

— Не знаю. Скорее нет. Хотя я как-то не задумывался об этом.

— И я не знаю. Тот поток, который уносит меня, в него я верю. Мне интересно. А после смерти, если и есть что-то, оно, наверное, неинтересно. Вы читали Дантовы «Ад» и «Рай»?

— Читал. И «Чистилище».

— Как скучно, правда?

— Да. Говорят, нужно читать по-итальянски.

— Думаю, по-итальянски еще скучнее.

— Скажите, княжна, а вы уверены, что Югорская — дочь князя?

— Нет никаких сомнений. Я читала письма отца, в которых он пишет об этом. Ее мать скрыла от него, что дочь жива. Мать и дочь, видимо, очень разные.

Княжна опять умолкла. Мне показалось, что она хочет говорить о чем-то другом, а я своими вопросами увожу наш разговор в сторону. Но я не мог не задать еще один. Бакунин не просил меня задавать вопросы. Но они вытекали из того, что он говорил, да и из того, о чем думал я.

— Княжна, вы сказали утром, что должны быть здесь сегодня по просьбе человека, которому не можете отказать.

— Да. Вы хотите знать, по чьей просьбе? Это вопрос господина Бакунина?

— Нет, но… — я запнулся.

— Не смущайтесь, князь. Я скажу, по чьей просьбе я пришла сюда. Это тоже касается отца. Но не имеет отношения к его убийству. Хотя и связано с убийством. Я приехала по просьбе Григория Васильевича Кондаурова.

— Кондаурова?

— Да.

— А о чем он просил вас?

— Побыть сегодня на приеме у Югорской. Григорий Васильевич ставит смерть князя себе в вину. Это не так. Отца все равно убили бы. Бросили бы бомбу. Он занял место Столыпина, а всех, кто на этом месте, убивают. Это такое место. Но Григорий Васильевич убежден: будь он рядом с отцом, князь не погиб бы. И еще он убежден, что знает, кто убил отца. То есть он не убежден, а догадывается. А убежден он в том, что этот человек связан с Югорской. Но это не так. Ведь теперь мне незачем платить Югорской. Отец был для нее источником ее дохода.

— А если за смерть князя ей заплатили или заплатят столько, что это превысит все то, что могли ей выплатить вы?

— Кто? Нищие террористы?

— А если она участвует в этом из убеждений?

— У нее только одно убеждение — деньги.

— А если ей заплатила германская разведка?

— Григорий Васильевич говорит, что если к смерти отца причастна иностранная разведка, то скорее французская, чем германская.

— Да, он так говорил.

— Вы встречались с ним?

— Вместе с Бакуниным. Если в смерти князя замешана французская разведка, это не меняет роли Югорской. Какая ей разница, от кого получать деньги. Югорская могла знать о времени и месте дуэли?

— Не знаю. Думаю, нет. Французский посол выразил мне сегодня свои соболезнования. Он даже подарил мне «Евангелие». Но Григорий Васильевич подозревает в убийстве другого человека. Его фамилия Милев. Он верный рыцарь Югорской. Правда, он не похож на рыцаря.

— А что это за человек?

— Темная личность. Я как-то спросила Александру, откуда он взялся. Знаете, что она ответила?

— Что?

— Такие люди, как Милев, сотканы из теней ада. Она ведь поэтесса. Князь, скажите мне о другом.

— О чем?

— Скажите, вы могли бы изменить свою жизнь ради женщины?

— Не знаю.

— Но вот ваша мать изменила свою жизнь ради вашего отца.

— Да.

— Князь, а вы бы могли, например, влюбиться? Ну, скажем, в меня? Выйти сейчас из дома, взять извозчика, поехать на вокзал, а потом уехать куда-нибудь, чтобы никто и никогда в этом городе не узнал и не услышал о вас и обо мне?

Признаюсь, я растерялся. Растерянность моя, видимо, отразилась на моем лице. Княжна рассмеялась. Но в ее смехе мне почудилась какая-то грусть.

— Князь, я очень рада, что вы приехали. Даже если только потому, что вас послал господин Бакунин. Ведь я все равно увидела вас. А мне так хотелось увидеть вас в последний раз.

— Я приехал не только потому, что меня попросил Бакунин. Я тоже очень хотел увидеть вас. И тоже очень рад, что мы увиделись. Но почему в последний раз?

— Такова судьба, князь. Мы с вами видимся в последний раз. Хотя нельзя быть уверенным в этом. А вдруг мы встретимся через год, пять лет спустя? Спустя двадцать лет? Князь, мне очень хочется, чтобы вы помнили обо мне. Погодите.

Княжна раскрыла маленькую сумочку и стала доставать из нее разные вещи: пудреницу, платок, еще что-то — сейчас не могу вспомнить, Акакий Акинфович запомнил бы все предметы.

— Мне очень хочется, чтобы у вас осталось что-то на память обо мне, о нашей встрече. Возьмите хотя бы это «Евангелие».

Княжна протянула мне маленькую книжицу, размером с небольшой портсигар. Я взял ее, раскрыл — это было «Евангелие» на французском языке.

— Его передал мне французский посол. Но это не подарок. Он что-то говорил мне, кажется, это редкое издание, и оно почему-то предназначалось моему отцу. Пусть оно останется у вас. Взяв его в руки, вы будете вспоминать нашу встречу. И сожалеть, что не увезли меня отсюда на извозчике неизвестно куда.

Я еще раз раскрыл книгу. На титульном листе стоял год издания 1648.

— Князь, — продолжала княжна, — я хочу попросить вас… Обещайте, что выполните мою просьбу.

— Обещаю, — торопливо заверил я.

— Я прошу вас… Послезавтра придите на набережную, в порт. Утром. В девять часов. И постойте у причала. Ровно полчаса. А потом уходите. Придете?

— Если вы просите — приду.

— Очень прошу.

— А зачем?

— Мне будет очень приятно знать, что вы в это время стоите на пристани. Обещаете?

— Обещаю.

— Не забудьте. Послезавтра утром. Ровно в девять. А теперь прощайте, князь. Я никогда не забуду вас.

Княжна поднялась, прошла через весь зал и, ни с кем не прощаясь, вышла за дверь.

Глава тридцать пятая

ОТКРОЙТЕ ФОРТОЧКУ

Откройте, пожалуйста, форточку. — Как быть дальше. — Повесть о любви русского императора, написанная по-французски. — Лет на десять раньше. — Известно как. — Вот тебе и цепочки для умозаключений. — Убийцу всегда нужно определять по глазам.

В тот же момент Югорская неожиданно прервала чтение посла.

— Извините, господин посол. Мне кажется, у нас душно. Откройте, пожалуйста, форточку, — Югорская повернулась к одному из мужчин. Высокий, худощавый молодой человек подошел к окну, рукой отодвинул штору и, открыв форточку, отпустил штору.

— Прошу вас, продолжайте, господин посол, — обратилась Югорская к послу, и тот взял со столика очередной лист рукописи.

Я встал с дивана, подошел поближе и сел на один из свободных стульев. Посол читал медленно, и даже я, со своим совсем плохим французским, мог понять отдельные слова и уловить общий смысл, особенно когда часто упоминались известные имена. Но чем дальше читал посол, тем почему-то меньше я понимал, о чем идет речь. Мелькали одни и те же имена, а ход событий терялся за ускользающими фразами.

Я размышлял не над тем, что слышал, а над тем, что мне делать — уйти, так как чтение могло затянуться далеко за полночь, или остаться и попытаться поговорить с Югорской. Но как с ней вести разговор? Спросить ее о том, знала ли она о дуэли князя? Сказать ей, что я знаю, кто она: незаконнорожденная дочь князя Голицына? И потом мнение Кондаурова Григория Васильевича о Милеве?.. Почему в убийстве князя он подозревает именно Милева? Я поискал глазами Милева среди присутствующих. Его нигде не было. Мой разговор с Югорской мог только спугнуть ее. А вдруг она не дочь князя Голицына? Даже мне вся эта история показалась невероятной. А вдруг княжну ловко обманывали, чтобы выуживать из нее деньги? Мог ли Милев быть убийцей? Да, мог бы. Если судить по его лицу и глазам. По манере говорить. По холодному презрению, которое сквозило в каждом его жесте. По тому ощущению, которое возникало во время разговора с этим человеком.

Нет, лучше посоветоваться с Бакуниным. Ведь узнав обо всем, что стало известно мне, он обязательно захочет поговорить с Югорской и с Милевым. Мой разговор только даст им возможность подготовиться.

Обдумав все это, я поднялся и, не привлекая внимания, вышел из зала, прошел в прихожую, оделся и вышел на улицу. Была половина одиннадцатого. Сырой влажный воздух казался прохладным, на небе висели какие-то обрывки мрачных облаков. Но полная луна сияла во всю силу и заливала мертвенно-бледным светом улицы северной столицы. Пройдя несколько шагов вдоль дома, я оказался под окном второго этажа.

Через открытую форточку было хорошо слышно, как французский посол читает свою повесть о любви княгини Долгорукой и Александра II, написанную по-французски. Все эти события произошли давным-давно. Может быть, в то время, когда моя мать, влюбленная в главного героя романа «Дубровский», сбежала к похожему на него молодому офицеру, превратившемуся, то ли по воле судьбы, то ли по предначертанию автора романа, в разбойника.

А впрочем, нет. Александра II убили в 1881 году. Значит, все эти события, связанные с любовью княгини Долгорукой и императора, произошли намного раньше. Лет на десять раньше, чем моя мать, повинуясь своей женской судьбе, воплотила в реальность роман нашего знаменитого поэта. И я, часть этой реальности, стою под окном и слышу, как французский посол на своем французском языке повествует о тайнах любви, случившейся в те далекие времена.

— Садитесь, князь, пора домой, — услышал я вдруг за спиной голос.

Оглянувшись, я увидел извозчика. Но нет, это был не извозчик, а Селифан в коляске с поднятым верхом.

— Селифан! — обрадовался я. — Как ты здесь оказался?

— Известно как, — ответил Селифан, но в дальнейшие объяснения пускаться не стал.

Я влез в коляску и, к еще большему удивлению, увидел в ней Бакунина.

— Антон Игнатьевич! А как вы…

— Известно как, — шутя повторил слова Селифана Бакунин. — Ну, брат, гони, улицы что твоя скатерть, гони, Селифан.

Селифан не заставил себя упрашивать, хлестнул лошадей, и мы помчались. Помчались со страшным шумом и стуком — так по крайней мере казалось, по-видимому из-за ночной тишины.

Пока Селифан вез нас до дома, — а гнал он так, будто мы или спасались от погони, или сами кого-то преследовали, — я едва успел кратко, отрывочно пересказать Бакунину все, что узнал во время посещения Югорской. Конечно же, самое главное: Югорская или незаконнорожденная дочь князя Голицына, или ловко выдает себя за таковую, чтобы шантажировать княжну. На вечер к Югорской княжна пришла по просьбе Григория Васильевича Кондаурова, который убийцей князя считает Милева. Послезавтра княжна, судя по ее словам, покинет Петербург, уплывет на пароходе.

— Да, братец ты мой, — сказал, выслушав все это, Бакунин. — Вот тебе и зацепочки для умозаключений. И не одна или две, а даже больше, чем надо.

— Княжна убеждена, что князь убит террористами. И ни Милев, ни Югорская не имеют к этому никакого отношения.

— Княжна наивна, — ответил Бакунин.

— А что думаете вы?

— Все то же: и княжна, и Югорская, и, вероятно, этот Милев так или иначе имеют отношение к делу.

— Ну, а что в ресторане «Век»?

— Ничего нового, все, как рассказал Акакий. Я больше всего хотел посмотреть на панораму у окна, перед которым сидел Толзеев. Поблизости удобных мест для засады нет. И потом этот ветер…

— А что ветер?

— Все в один голос твердят о том, что налетел шквальный ветер. Так невольно начинаешь думать, что эту пулю носит ветром.

— Вопреки законам физики?

— Нет, князь. Я все-таки больше полагаюсь на законы физики.

В этот момент коляска остановилась у крыльца особняка Бакунина. Мы отпустили Селифана, Бакунин довольно щадяще стукнул медной треуголкой по голове императора всех французов, и Никифор впустил нас в дом. Мы отдали ему верхнюю одежду, и Бакунин нарочито громко, так, чтобы, может быть, услышал Василий в своей комнатке, расположенной здесь же на первом этаже, сказал:

— Ну, князь, после такого обеда, что мы с тобой съели сегодня, ужин не нужен. Спокойной, братец, ночи, а у меня как раз созрела мысль — мне еще нужно дописать главу.

Я понимающе взглянул на Бакунина и следом за ним поднялся по ступеням лестницы.

— Антон Игнатьевич, а каким образом вы оказались у дома Югорской? Вы специально дожидались меня?

— Я, после того как мы с Акакием съездили в ресторан «Век», посетил кое-каких важных сановников. Нам ведь нужно узнать, какие секретные бумаги находились в сейфе князя Голицына. Ну, а потом, думаю, дай заеду — вдруг ты уже закончил свой визит.

— А мне показалось, что вы специально дожидались меня. Скажите, вы опасались, что со мной может что-то случиться? По крайней мере, мне так показалось.

— Ну, как тебе сказать…

— Вы знаете этого Милева?

— Нет.

— И не слышали о нем?

— Нет, но, князь, ты, по-моему, знал его раньше?

— Да, встречал у Югорской. Знал, что он какая-то темная личность. Причем он близок с Югорской… От него исходит какая-то опасность. У него глаза убийцы.

— Это очень важно, князь. Поверь мне — убийцу нужно определять по глазам. Это не всегда удается. Если по глазам определить невозможно, то — либо да, либо нет. Но если ты понял, почувствовал глаза убийцы — это всегда верно.

— Так значит, Югорская и Милев…

— Я думаю, что они завязаны в нашем деле. Как — это вопрос. С кем вместе, с какими целями — вопрос. Ну да ладно, обсудим все позже.

Бакунин приложил палец к губам, сделал мне знак рукой, по-видимому означавший — «погоди», повернулся и пошел к двери одного из своих кабинетов, где его ожидала недописанная глава очередного гениального трактата.

Я отправился в свою комнату. Сытный обед в самом деле позволял не думать об ужине. Усталости я тоже не почувствовал, охваченный мыслями, проистекавшими из всей той информации, которая собралась за сегодняшний день. Сначала я набросал план и заметки для записей, чтобы не забыть главного и каких-либо деталей. А потом как-то невольно начал писать — вместо того чтобы лечь спать после такого насыщенного событиями дня.

Глава тридцать шестая

В СЕМЬЕ НЕ БЕЗ УРОДА

Как я, мол, перехитрил Василия. — Мужские откровения. — Поверь мне, искушенному донжуану. — Научиться боксу несложно. — Дядюшка — это одно, а дядя, хоть и двоюродный, — другое. — Какие тайны сокрыты в химии.

Я так увлекся, что не заметил, как пролетело часа полтора. Вдруг дверь тихонечко отворилась и в комнату заглянул Бакунин. Увидев, что я не сплю, он вошел и закрыл за собой дверь. В руках Бакунин держал свои домашние тапочки. Они у него были на толстой жесткой кожаной подошве, и он, опасаясь, что звук его шагов может достичь уха неусыпного Василия, прошел по коридору босиком. С порога, стоя босиком на полу, он заговорщицки подмигнул мне. Я подумал, что это значит: «как я, мол, перехитрил Василия». Но оказалось, Бакунин имел в виду другое. Наш сумбурный разговор в коляске и необычные новости отвлекли его от главного. Не успев надеть тапочки, Бакунин спросил:

— Ну что, брат, как княжна? Влюблена в тебя?

Я растерялся.

— Ну-ну, братец. Не смущайся. Рассказывай. — Бакунин подошел к столу, уселся в кресло, стоявшее рядом, и только после этого надел тапочки.

Я посмотрел на Бакунина. Лицо его излучало столько дружественности, что вместо того, чтобы возмущенно отнекиваться, я сказал:

— Да, я влюблен в княжну, — и вдруг почувствовал себя просто и легко, как во время разговора с княжной у Югорской.

— Какая девица, князь, просто чудо! Сколько женственности! И как сияет! А все потому, что тоже влюблена.

— Влюблена. Но не в меня. Ведь она послезавтра куда-то уплывает на пароходе. И скорее всего без ведома тетушки и других родственников. И уж конечно не одна.

— В тебя, князь, в тебя. И никуда не уплывет. Ни на каком пароходе. Вот посмотришь. Поверь мне, искушенному, опытному донжуану. А если у вас все сложится серьезно? Ведь она богатейшая невеста в России.

— Но, Антон Игнатьевич… Только что убит ее отец. Она в трауре… И потом…

— Да, брат, да. Так устроена жизнь. Каждый день кто-то уходит. А любовь не берет в расчет ничего, ибо она движет всем. Она первична. Без нее и смерти бы не было. Поэтому любовь ни с чем не считается. Ну да ладно, князь, авось погуляем на твоей свадьбе.

— Антон Игнатьевич, — я все-таки решил перевести разговор на другую тему, — все, что стало известно сегодня, изменило ваше мнение об убийстве князя Голицына?

— Нет, князь. У меня не сложилось мнение, а следовательно, у меня его не было и нет. А раз его нет, то и измениться оно не могло. Я могу сказать только то, что говорил раньше: очень хорошо подготовленное убийство. Продуманное, спланированное убийство, которое позволит убийце достигнуть какой-то важной для него цели. Пока не станет ясно, какая это цель, будем бродить как в потемках. Думаю, все сокрыто в окружении князя Голицына, в его семье, в Югорской и Милеве. А террористы и германская разведка здесь ни при чем. Толзеев гадкий человек, редкостная заноза. Им воспользовались как инструментом. А потом убили, чтобы замести следы. Впрочем, для того, чтобы воспользоваться им как инструментом, нужно было хорошо знать его отвратительные качества. А это уже подсказка. Кто их, эти качества, знал?

— Антон Игнатьевич, я хотел спросить вас… Как это вы так ловко тогда ударили слугу Толзеева?

— А это, братец ты мой, бокс.

— Бокс? Ну да, я слышал, это называется боксом.

— Английское изобретение. Такой английский удар, — пояснил Бакунин. — Основательный, как все английское. Ведь как ударит русский? Размахнется во всю силу, во всю ширь и ухнет — не дай Бог попадет, сметет с ног долой. У англичанина на такой удар силы нет. Бокс — это другой удар, когда в кулак вся сила собрана. Вес тела — это, князь, опять же физика.

— Я как увидел… Мне вспомнился дворник князя Голицына. Как будто его тоже утром вот таким английским ударом. Боксом.

— И ты думаешь, не я ли это в черной маске лазил в кабинет князя Голицына?

— Уж больно удар похож. Но лазили не вы. Значит, тот, кто лазил, тоже мастер бокса.

— Это верное рассуждение. Только научиться боксу несложно. Эту науку многие одолели.

— И еще я хотел спросить… Что имел в виду Толзеев, когда говорил о вашем дядюшке?

— То есть о Бакунине?

— Или Черемисове?

— Князь, Черемисов — это мой дядюшка, Петр Петрович, то есть не дядя, а дядюшка, воспитатель. А Бакунин — Михаил Бакунин — двоюродный мой дядя.

— И это о нем так говорил Толзеев?

— Как так?

— Каторга, тюрьма, террористы…

— Душа моя, ты что же, не знаешь, кто такой был Михаил Бакунин?

— Нет.

— Ну, князь. Ты меня порадовал. Уж я-то думал, в России не сыскать человека, который бы не слыхал о Бакунине. Бакунин — честная дворянская фамилия. Наши предки верой и правдой служили императору Петру I и императрице Екатерине II. Мой дедушка — надворный советник, учился в Падуанском университете, служил в посольствах. По женской линии мы в родстве с князьями Мышецкими. Наше родовое гнездо — Премухино на берегах Осуги в Новоторжском уезде Тверской губернии. Но в семье не без урода. Михаил Бакунин, мой двоюродный дядя, начал с того, что в юнкерском училище подделал два векселя. А закончил тем, что участвовал в европейских революциях, сидел в тюрьмах, бежал через Сибирь в Америку. Стал знаменитейшим анархистом, пророком революций, кумиром нынешних студентов и террористов. Им-то и попрекал меня Толзеев. Но, князь, я с гордостью ношу свою фамилию. Мой отец честно служил отечеству, и я делаю то же самое. Я предчувствую беды, которые ждут впереди Россию. И не только предчувствую. Я рассчитываю их, словно математик. Страшные выводы вытекают из многих уравнений. Но что делать, князь, будем достойны своей судьбы. А Толзеевы вносят вклад в дело погибели России не меньше, чем террористы. Конечно, обидно слышать, когда поносят твою фамилию. Но я от нее не откажусь из-за позора своего дяди. Разве я мало сделал, чтобы гордиться родовым именем? Оба императора приближали меня ко двору. Я, может быть, и служу бескорыстно и ревностно, потому что помню о Михаиле Бакунине. Признаюсь тебе, князь, я бы, может, и сыском бы не занялся, не помни я такого греха за нашей фамилией. Занялся бы химией, вместе с Менделеевым. Я ведь одно время был близок с ним. Поверишь ли, князь, какие тайны сокрыты в химии! Вселенная! А что касается самого — гигант! Характером тяжеловат. И вспыльчив. Но добрейшей души человек. И оригинал. Лет пятидесяти развелся с женой — решил жениться на молоденькой. Консистория развод разрешила, но наложила епитимью — запретила вступать в новый брак. Так он дал священнику десять тысяч — тот и обвенчал его с молодой женой.

— И что же священник? — спросил я.

— Расстригли. Тут же расстригли. А тот в ответ: «Коли б не расстригли, мне десять тысяч до конца моих дней все равно не выслужить». И вот что тебе еще расскажу о нем. Страсть любил читать детективы. Поедет, бывало, в Париж, привезет десятка три и читает. «Это вам, — говорит, — не Достоевский, одно убийство, а размазано на шестьсот страниц. Тут что ни страница, то убийство, аж дух захватывает». Но детективы плохенькие. Мы с тобой, князь, таких писать не будем. Как, кстати, твои записи?

— Я сделал записи за два последних дня, может, вы посмотрите?

— Хорошо, душа моя, к утру посмотрю.

Бакунин зевнул и отправился в свой кабинет, но, конечно же, не спать, а писать свои гениальные сочинения.

Глава тридцать седьмая

А ЛИРИЗМУ МЫ ПОТОМ ПОДПУСТИМ

Перспектива постоянного недосыпания. — Что можно увидеть по утрам в зеркале, если всматриваться повнимательнее. — Мнение Наполеона. — Протокол и еще раз протокол. — И муху сюда же. — Не жалея бумаги. — Француз по имени Бертильон. — Настино горе.

Когда ушел Бакунин, часы показывали половину второго ночи. Живя в доме Антона Игнатьевича, я долгое время сохранял свою привычку рано ложиться спать. Но, видимо, мне все-таки придется ее изменить. Уже который день я засиживаюсь далеко за полночь. А тем не менее, движимый все той же давней привычкой, приобретенной за многие годы деревенской жизни, я по-прежнему встаю в шесть утра.

Интересно, получится ли это сделать завтра. Ведь таким образом я буду постоянно недосыпать, а это может нанести вред здоровью. Причем как от недосыпания, так и от хаотичности сна. Все это практически не касается самого Бакунина. Иной раз мне кажется, он не спит по нескольку суток подряд. Хотя довольно часто спит до самого обеда.

Улегшись в постель, я долго не мог уснуть, несмотря на позднее время. Мысли одна за другой лезли в голову. Что скажет Бакунин о моих первых записях? Как я все-таки невнимателен. Взять этот пример с перстнем шофера, работника гаража. А как сравниться с Акакием Акинфовичем, до мельчайших деталей запомнившим все, что находилось на столе у пристава Полуярова? А я? Даже телефонного аппарата не заметил, а только предположил, что он должен был там быть. Смогу ли я, обладая такой наблюдательностью, писать романы в духе Конан Дойла?

Потом передо мной проплыли лица всех новых людей, увиденных мною за этот день. Они быстро растворились в темноте, потом появилось лицо Милева с глазами убийцы, оно тоже куда-то исчезло, и, наконец, я увидел сияющие глаза княжны Голицыной. «И будете сожалеть, что не увезли меня отсюда на извозчике неизвестно куда», — прозвучали в моем мозгу ее слова, и я погрузился в сон.

На следующий день я, как ни странно, проснулся ровно в шесть часов. Каждое утро в доме Бакунина было для меня истинным наслаждением. Теплая ванна, душ, бритье английскими лезвиями перед большим зеркалом — я посвящал всему этому не меньше часа. На одно разглядывание своего лица в зеркале у меня уходило минут пятнадцать, а иногда и все двадцать. Видя в зеркале свои собственные внимательные глаза, мне почему-то виделись окрестности Захаровки, имения князя Захарова, моего отчима-отца. Луг, овраги, спускавшиеся к речушке, опушка леса, поле за селом, холмы, покрытые лесом, — все это словно было запрятано в глазах моего отражения.

Выйдя из ванной комнаты, я обнаружил у себя Бакунина. Он разложил на столе мои записки и бегло просматривал их.

— Доброе утро, Антон Игнатьевич, — поздоровался я, — вы что же, не ложились этой ночью?

— Почему же, вздремнул у себя в кресле, — ответил Бакунин.

Я уже знал о его привычке во время ночной работы засыпать в кресле-диване на четверть часа, самое большее на полчаса. Это восстанавливало его силы, и он мог работать сушами.

— Что скажете о моих записях?

— Хорошо, князь, хорошо. Только надобно побольше протокола. Наполеон, кажется, говорил, что читает отчет о сражении с таким же увлечением, как девица роман. А у нас, брат, — протокол. Ты пишешь, как будто сочиняешь повесть. А нужно протоколировать. Все помечай, все пригодится. Время отмечаешь — это хорошо, это важно. А погоду везде пропускаешь. Пиши. Дождь, ветер, сыро, солнце сияет. Важно. Помнишь доктора? Ветер, говорит, был, ветер запомнил. Дался ему этот ветер. Я третий день голову ломаю — почему ему ветер запомнился? Старайся ничего не пропустить. Видишь — трещинка на стене — трещинку впиши. Муха летит — и муху сюда же. И старайся все по одному плану — так надежнее. Литературности мы с тобой потом добавим, причешем, пригладим. Главное, ничего не пропустить: что происходит, где, что вокруг, какое впечатление от всего окружающего, четко — когда началось, когда закончилось, выводы. И особенно подробно людей. Тут уж не жалей бумаги. Каков собой: фигура, рост. Какая голова — круглая, сплюснутая. Каков: строен, неуклюж. И лицо. Лицо самым подробнейшим образом. Глаза — цвет, большие, узкие, брови, ресницы, как смотрит. Опять же нос. Гоголь вон целую повесть написал. Прямой, тонкий, с горбинкой, мясистый, курносый или того лучше — кривой. Рот, губы, зубы, как улыбается. Опять же, подбородок, усы, бакенбарды, уши. Шея тоже. И не скупись на детали, например: красная, толстая, жилистая шея. Помнишь у доктора? Именно красная, жилистая. Тебе ничего не стоит, а читателю интересно: вот, мол, он, доктор с красной жилистой шеей.

Бакунин откинулся на спинку стула, словно устал от своего монолога.

— Был такой француз по фамилии Бертильон. Он первым начал измерять все параметры заключенных. Рост, окружность головы, длину рук, ног, пальцев, ступней. Это потом назвали бертильонажем. В романе мы должны дать такой бертильонаж каждого персонажа. Тургеневу достаточно написать, что она была прелестна. И все. А нам — в размерах, все подробности. Это у нас и будет, душа моя, — анатомия детектива.

Бакунин опять передохнул.

— Ну и философии подпустим: вот, мол, был человек — и нет его… Но главное — деталей побольше, — Бакунин поднялся со стула и направился к двери. — За завтраком обсудим все, что есть на сегодняшний день.

Бакунин вышел из комнаты. Я не успел сказать ни слова. Одевшись так, что можно было сразу идти к завтраку, я сел за стол и начал рассматривать свои записи, испещренные пометками Бакунина. Позже я их переписал начисто. Сознаюсь, не всегда следуя пометкам Бакунина. И сожалею, что не сохранил этого экземпляра с пометками.

Против каждого вновь появляющегося персонажа на полях стояло: глаза, нос, уши, шея. При диалогах: мимика, жестикуляция, голос, бас, баритон, тенор, хриплый, надтреснутый. Если человек уходил или входил, то рядом стояло: походка. Кое-где я сразу же стал вписывать требуемые дополнения.

Но по большей части сделать этого я не мог, по той простой причине, что не помнил, какие глаза были у дворника Голицыных Никиты. Не помнил походку сестры князя Голицына. Не помнил, каким голосом — баритоном или фальцетом — кричал на нас Толзеев.

Сначала это расстроило меня. Мне казалось, что я не наблюдателен. Моя первая повесть была для меня очевидным подтверждением этого. Вспоминая ее, я пришел к выводу, что и в ней тоже не хватало всех этих деталей. В ней была какая-то задушевность. Какой-то милый мягкий свет. Лиризм. А в романах в духе Конан Дойла нужно другое. «А лиризма мы потом подпустим», — скажет Бакунин.

Но потом мое расстройство прошло. Я достал ножницы, нарезал из чистых листов бумаги небольших карточек. На каждой карточке в верхнем левом уголке я написал имя будущего персонажа: Толзеев, Кондауров, доктор, сестра князя, Полуяров. А потом под номерами: 1 — глаза, 2 — нос, 3 — усы, 4 — подбородок. Каждый пункт я собирался в дальнейшем заполнить и таким образом подправить свою слабую наблюдательность. Подумав, я приготовил еще несколько десятков карточек: Касьянов луг, особняк князя Голицына, квартира Югорской, кабинет пристава. На них я обозначил пункты: 1 — где находится, 2 — размеры, 3 — что сразу бросается в глаза.

А кроме того на обороте каждой карточки даже начертил кое-какие схемы и планы. «Помечай, все пригодится», — повторял я про себя слова Бакунина. Как потом стало ясно, он был совершенно прав. Для написания романов в духе Конан Дойла такой материал имеет ценность на вес золота. Как, впрочем, и для самого расследования.

Невольно я взял свои записи с пометками Бакунина и начал переписывать их в манере протокола. Перечитав то, что получилось, я остался доволен. Да, такой рассказ не давал возможности задушевно беседовать с читателем. Но нужна ли читателю задушевная беседа? Я начал рассуждать о том, что с детства мне хотелось записывать, как бы протоколировать все, что попадало в круг моей жизни. Я не вел систематического дневника, но всегда записывал все новое, что входило в мою жизнь. Мне представилось, что я протоколировал свою жизнь с детства. Как бы было интересно сейчас прочесть эти протоколы. А если запротоколировать жизнь моего отца, дедушки, отчима, матери, какая бы необычная получилась повесть! Как интересно бы сравнить ее с тем же романом «Дубровский» Пушкина!

Мои размышления прервал легкий стук в дверь. Вошла Настя.

— Завтрак подаем, — сказала она.

Я посмотрел на Настю и обратил внимание, что с ней что-то произошло. Собранная, аккуратная, даже строгая и решительная, она всегда была весела, деятельна, уныние и грусть, казалось, обходили ее стороной. Сейчас же я видел растерянную, сбитую с толку девушку, смущенную, готовую расплакаться или в отчаянии бросить все на свете и уйти куда глаза глядят.

— Что случилось, Настя, — спросил я, — на тебе лица нет. Тебя кто-то обидел?

Задав этот вопрос, я тут же сообразил, что мог бы догадаться и не спрашивая, поскольку кроме Василия обидеть Настю было некому.

— Василий Иванович, — Настя называла Василия по имени и отчеству и только на «вы», — объяснил — через шесть лет они улетят с барином на аэроплане. А меня не возьмут, места в аэроплане не хватит. Все улетят, а горничных оставят.

Я едва сумел сдержать улыбку. Хорош Василий, превративший шесть миллиардов лет, оставшихся до угасания Солнца, в шесть лет! Но тем не менее Настя была не на шутку напугана тем, что останется без места в аэроплане, который унесет жителей Земли от вечного мрака.

— А почему же именно тебе не хватит места? — спросил я.

— А потому что при барине полагается только по одному месту, — горестно сообщила Настя.

— Да, это верно, — серьезно подтвердил я. — Но у нас как раз всем хватит места. Василий полетит при Антоне Игнатьевиче, Никифор при дядюшке, кухарка при Карле Ивановиче, ну а ты при мне.

Настя на мгновение задумалась и, сообразив, что всем хватит места, просияла и выпорхнула из комнаты, но тут же вернулась. Лицо ее снова растерянно вытянулось.

— А Селифан? — спросила она.

— Кучерам отдельные места. По одному кучеру на всех господ. У них свое место, как в коляске, впереди всех.

Последний довод окончательно убедил ее, и она весело побежала на кухню, подавать завтрак. Я посмотрел на часы — было четверть девятого.

Глава тридцать восьмая

ТАИНСТВЕННЫЙ ВЕТЕР

Отчет о вчерашнем дне. — Неизвестный ночной посетитель дома Голицыных. — Кондауров Григорий Васильевич. — Документы в сейфе. — Салон Югорской. — Всякая странность стоит внимания. — Тайный государственный заем. — Главная зацепочка и зацепочка маленькая. — Доктор Воронов.

Когда я пришел в столовую, все уже собрались. Карл Иванович, как всегда строго одетый, чопорно восседал за столом. Дядюшка Петр Петрович был в своем неизменном халате. Акакий Акинфович, слегка сутулясь, с видом бедного родственника пристроился рядом с ним. Бакунин сидел на своем обычном месте — во главе стола.

Он обвел всех взглядом. Карл Иванович и дядюшка приготовились слушать. Акакий Акинфович приступил к исконно английскому блюду — овсянке, заедая ее севрюжиной.

— Прошлой ночью неизвестный проник в дом князя Голицына. Когда он покидал дом, его попытался задержать дворник, малый не слабого десятка. Но неизвестный так отделал его, что бедняга чуть жив остался. Сестра князя сообщила о произошедшем ближайшему помощнику князя — Кондаурову Григорию Васильевичу. Именно при нем князь сделал вызов Толзееву. Он же подбирал и место для дуэли. Но в последний момент вывихнул ногу и секундантом вместо него пришлось пригласить Уварова. Нога Кондаурова в гипсе. Однако он приехал в дом князя, осмотрел сейф и с курьером отправил Государю какие-то секретные документы, хранившиеся в сейфе. По его словам, из сейфа ничего не пропало. Получается, ночной гость искал что-то другое. Нашел или нет — неизвестно. Из дома тоже ничего не исчезло. Дочь князя — единственная прямая наследница. Ей достанется все огромное состояние. Она посещает салон некой поэтессы Югорской. Выясняется, что Югорская или незаконнорожденная дочь князя, или выдает себя за таковую.

— Каким же образом это выясняется? — спросил дядюшка.

— Это князь узнал. Конфиденциально. Как модный писатель он раньше посещал салон Югорской.

— Да, князь? — спросил дядюшка.

Я утвердительно кивнул.

— Княжна скрывала от князя то, что Югорская грозила раскрыть свое происхождение, и платила ей за молчание немалые деньги. При Югорской находится некто Милев. По мнению князя, — Бакунин кивнул в мою сторону, — у этого человека глаза убийцы. Акакий Акинфович нашел револьвер, из которого стрелял Толзеев. Револьвер обыкновенный, без каких бы то ни было приспособлений. Толзеев устроил нам скандал, и у него мы ничего не узнали. Оказывается, отец Толзеева в молодости был очень дружен с князем Голицыным. А сын всегда позорил отца. Хозяин стрелкового заведения, в котором Толзеев взял один урок стрельбы, Протасов — честный человек, с Толзеевым никак не связан и к убийству отношения не имеет. Пока мы думали, как заставить Толзеева подробнее рассказать о вызове, Толзеева убили.

— Как убили?! — воскликнул дядюшка.

— Все той же таинственной пулей. Через открытое окно в ресторане «Век». Без звука и шума. Опять поднялся шквальный ветер, как на Касьяновом лугу…

— Или ветер разносит эти пули, или это они поднимают такой ветер… — задумчиво проговорил дядюшка.

— Еще одна деталь: секретарь князя Иконников иногда забывается, и ему начинает казаться, что он — князь Голицын, — вспомнил Бакунин.

— А какое отношение это имеет к убийству? — удивился дядюшка.

Опять вошли Василий и Настя. Они принесли блины, и все на несколько минут отвлеклись от рассказа Бакунина.

— Не знаю, какое отношение это имеет к убийству, но всякая странность стоит внимания, — ответил дядюшке Бакунин, принимаясь за первый блин.

Некоторое время все молча ели блины.

— Ну хорошо, Антон, — наконец не выдержал дядюшка, — какое твое мнение?

— Все то же, — ответил Бакунин. — Не могу отыскать причину убийства. Кому и зачем понадобилось убивать князя Голицына таким хитроумным способом. До конца не могу понять и как это было сделано.

— Антон Игнатьевич, — вспомнил я, — вы хотели вчера узнать по поводу секретных документов, хранившихся в сейфе князя.

— Да, его помощник не стал рассказывать нам, что это за бумаги, чтобы не быть источником разглашения государственной тайны. Но я побеседовал кое с кем… Ходят слухи, что князь Голицын предпринял государственный заем у частных швейцарских банков под ручательство французского правительства, предвидя трудности военного времени. Заем вроде бы был оформлен накануне дуэли. Бумаги, связанные с ним, и находились в сейфе. Но они в целости и сохранности переданы и предоставлены Государю.

— Густо замешено, — прокомментировал отчет Бакунина дядюшка. — Похоже, причины убийства не вовне, а внутри. Внутри семейства князя.

— Возможно, — согласился Бакунин.

— И по-прежнему нет зацепки для умозаключения, — без язвительности, но как будто приберегая какой-то аргумент или сообщение, которое изменит положение вещей, произнес дядюшка.

— Главной зацепки нет, — согласился Бакунин. — Видишь ли, зацепочки маленькие есть. А вот главной нет.

— Вижу, — сказал дядюшка, — потому-то и решился кое-что предпринять.

Акакий Акинфович с интересом посмотрел на дядюшку, наклонил голову и спросил:

— А вот?..

Был ли это просто вопрос или очередная замаскированная язвительность, осталось неизвестно. Дверь довольно резко отворилась, и вместо Василия с самоваром на пороге появился доктор Воронов.

Глава тридцать девятая

ПОРОК И БОЛЕЗНЬ — РАЗНЫЕ ВЕЩИ

Следуя договоренности. — О странности во время дуэли. — При чем здесь может быть Голландия. — Куда девалась мельница. — Поза и жесты мыслителя. — Конкуренты древних эллинов. — Разница между пороком и болезнью. — Оригинальность мышления. — Телефон трезвонит в кабинете.

— Здравствуйте, господа. Прошу прощения за вторжение. Но следую договоренности сообщить в любое время дня и ночи обстоятельство дуэли князя Голицына, ускользнувшее из моего сознания.

— Доктор, — радостно воскликнул Бакунин, поднимаясь из-за стола навстречу неожиданному раннему гостю. — Прошу, — Бакунин пожал доктору руку и жестом пригласил к столу.

— Спасибо, — доктор присел на один из свободных стульев.

— Отзавтракаете с нами? — спросил Бакунин.

— Покорно благодарю.

— Ну, тогда чаю. Мы только что хотели приступить к чаю, — Бакунин сел на свое место.

Доктор согласно кивнул. Все с интересом рассматривали его. Он имел совершенно другой вид, чем в день нашей первой встречи: казался возбужденным и чудаковатым.

— Позвольте представить — доктор Воронов, — сказал Бакунин. — А это мои ближайшие, можно сказать, сподвижники. Карл Иванович Лемке, — Карл Иванович церемонно молча наклонил голову. — Мой дядюшка и воспитатель — Петр Петрович Черемисов, — дядюшка тоже кивнул головой. — Акакий Акинфович, мой сотрудник, — Акакий Акинфович приветливо улыбнулся. — Ну, а с князем вы знакомы. Господа, — продолжил Бакунин, — доктор присутствовал при дуэли князя Голицына и имел возможность видеть все происходившее. Когда мы вместе посетили место дуэли, у доктора возникло ощущение некоторой странности. Доктору показалось, что в тот день, когда мы приехали на Касьянов луг, там что-то не так, как вдень дуэли. Причем во всем этом, как показалось доктору, есть именно некая странность. А надо сказать, я по опыту знаю: на странностях держится мир. Там, где странность — там и загадка, но там же и отгадка. Поэтому я и попросил господина доктора, если он вспомнит, в чем же именно заключается эта странность, тут же сообщить мне.

— Да, господа, — начал свой рассказ доктор. — Представьте, приехали мы с Антоном Игнатьевичем и с князем, — доктор повернул ко мне голову, — на этот луг, я осмотрелся и чувствую: что-то не так. Чего-то словно не хватает.

Доктор на секунду умолк, будто вспоминая то чувство, которое охватило его во время второго посещения Касьянова луга. И я невольно отметил про себя: глаза серые, нос средней величины, довольно простой, без каких-либо особенностей, обычный, брови густые, но словно прилизанные, рот небольшой, усов нет, подбородок круглый, слегка выступающий. И красная жилистая шея.

Точно, как и говорил Бакунин. Да, уши — маленькие, прижатые к голове. Волосы черные, короткие. Мне хотелось достать из кармана карточку и специально приготовленным для этого карандашом записать все, что я только что отметил. Но делать записи при всех мне показалось неудобным, и я удержался. Но все, что отметил, — повторил несколько раз про себя.

— Два дня я вспоминал, как все происходило. Странность заключалась в том, что мне в голову навязчиво лезло слово: Голландия. Ну, скажите на милость, при чем здесь может быть Голландия? И как ни бился — ну не могу вспомнить, что же не так — ничего, кроме этой Голландии, в голову не идет. И когда уже казалось, что так я ничего и не вспомню, вдруг припомнил не подробности, обстановку, а настроение… В тот день был очень сильный ветер. День теплый, погода хорошая, но очень сильный ветер. И вот, когда мы спустились на луг — на лугу ветра нет. А там, наверху, ветер. И помнится, настроение какое-то… Философическое. Я на дуэли присутствовал первый раз. И как-то не верится, что сейчас может быть убит человек… Вот был человек — и нет его… — доктор обвел всех присутствующих задумчивыми глазами и умолк.

— Да, это очень философично, — насмешливо-язвительно прервал общее молчание дядюшка.

— Вот-вот, — обрадовался доктор поддержке, не заметив насмешливого тона. — Кругом ветер, а нас он словно не касается, у нас тихо, а вокруг ветер, все в движении, а на самом горизонте — вверх по долине Касьянова луга — видна верхушка ветряной мельницы. И лопасти ее, крылья эти, так и мелькают, так и мелькают — далеко, шума не слышно, а вот это мелькание врезалось в память — мельница, будто в какой Голландии. Вот Голландия — и запомнилось. А приехали вчера опять — ну, что-то не так, чего-то не хватает. И вот когда я всю эту философию вспомнил и настроение эдакое нахлынуло — тут-то меня и поразило: мельницы-то нет! Или, может, я ее не приметил — без ветра? Но когда у нее крылья мелькали, ветер их крутил, — именно тогда-то я и подумал — вот, мол, есть человек, вот его и нет, а мельница как крутилась, так и крутится. Такая вот философическая сентенция…

— М-да, — протянул Бакунин, — интересно…

— Ты имеешь в виду глубину философической сентенции? — опять не удержался дядюшка.

Бакунин промолчал. Казалось, он на секунду забылся, и его правая рука потянулась к подбородку. Когда Бакунин забирал правой рукой подбородок и начинал бессмысленно вращать глазами, то закатывая вверх, то водя по сторонам или вообще закрывая их, это означало усиленную работу мысли. Впоследствии я не однажды заставал его в подобном виде. Он мог находиться в таком состоянии подолгу, но, как опять же впоследствии я понял — такое могло происходить с ним только в полном одиночестве. И сейчас за столом он спохватился и обернулся к дядюшке с вопросительным выражением лица, словно прося его повторить то, что он только что сказал. Но вместо того, чтобы повторить свой вопрос, дядюшка задал новый — уже доктору:

— А позвольте полюбопытствовать, откуда у вас, господин доктор, такое пристрастие к философичности?

— К философичности? — переспросил доктор.

— Да. К философичности. Философическому, так сказать, восприятию событий. И к философическому ходу мыслей. Да и к философии как таковой. Мне как-то казалось, что она более свойственна грекам — я имею в виду древних эллинов.

— Это очень просто, — неожиданно свысока, тоном гимназического учителя ответил дядюшке доктор, — философичность — наша всеобщая, извечная российская болезнь.

— Вот как? — удивился дядюшка и тону и самому ответу. — А я все думал, что наша российская болезнь вот это, — дядюшка взял коньячную рюмку и звякнул ею о пустой графинчик.

— Вы имеете в виду пьянство? — уточнил доктор и тем же тоном, не допускающим ни сомнений, ни возможности иной точки зрения, пояснил: — Пьянство — наш извечный российский порок. А болезнь — философичность, — категорически заключил доктор.

— Оригинально! Очень оригинальный ход мысли, — воскликнул дядюшка.

Бакунин за время этого диалога уже справился с нахлынувшими на него размышлениями.

— Доктор, голубчик, ты точно помнишь, что мельница была, а теперь ее нет?

— Что была, помню точно. И помню, как вращались ее крылья, словно флюгерная вертушка. А вот что ее нет… Может, я ее не приметил, я ведь забыл о ней… А ветра не было, ничего не вращалось…

— Все это чрезвычайно важно. Мы сейчас же едем на Касьянов луг. Князь, собирайся. Вы ведь с нами? — спросил Бакунин доктора.

— Конечно, — ответил доктор.

— Акакий, тебе ведь тоже нужно ехать по твоим делам, сходи, поторопи Селифана.

В этот момент вошел Василий с самоваром в руках. За ним шла Настя. Веселая и довольная, что, конечно же, было следствием нашей утренней беседы о распределении мест в аэропланах, уносящих в иные миры всех, кому эти места достанутся, — она несла на подносе сахарницу и чайный прибор для доктора. Акакий Акинфович взглянул на Бакунина, как бы спрашивая, выезжаем мы, бросив все, даже чай, как это нередко случалось у Бакунина, или все же сначала попьем чая.

— Да, да, пьем чай и едем, — ответил Бакунин на его взгляд.

Но пить чай, по крайней мере мне и Бакунину, этим утром не пришлось.

— Телефон трезвонит в кабинете, — сказала Настя, ставя на стол поднос. Бакунин поднялся из-за стола и торопливо вышел из столовой. Настя начала разливать чай по чашкам. Василий, собрав на поднос часть посуды, отправился на кухню.

— Скажите, господин доктор, — дядюшка взял серебряными щипцами кусочек колотого сахара и бросил его в чашку, только что поставленную перед ним Настей, — вот вы говорите, что на дуэли присутствовали первый раз, а…

Договорить дядюшка не успел. В столовую вошел Бакунин и остановился. По его виду было ясно, что садиться за стол он не собирается.

— Убита княжна Голицына, — спокойно сказал Бакунин.

Глава сороковая

НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, НЕ ВЕРЮ!

Потрясающая новость. — Опять таинственная пуля? — Решительные действия, предпринятые дядюшкой. — Пинкертоны дядюшки. — Старик, мол, выжил из ума. — Удивлен и огорошен. — Вот как, брат ты мой, повернулось. — Неужели вариант с наследством? — Точный удар.

Все замерли. Настя оторопело посмотрела на барина и, ойкнув, едва успела закрыть краник самовара, оставленный ею на мгновение.

— Акакий, поедешь с доктором на Касьянов луг. Возьмите в гараже авто и шофера. Осмотрите все — есть ли мельница, если нет, где она находилась, куда делась. Съездите в деревню, расспросите о мельнице. Князь, мы едем к приставу Полуярову. Он доставит Югорскую, Кондаурова Григория Васильевича и княгиню — их нужно допросить для составления протокола.

Бакунин отдавал ясные, четкие приказания. Убийство княжны, видимо, сразу же дорисовало для него какие-то ранее или неизвестные, или скрытые детали общей картины. Конечно же, я не мог в ту минуту мыслить так трезво, как Бакунин. Я видел перед собой лицо княжны. И видел так отчетливо, что мог бы самым подробнейшим образом занести в свою карточку описание высокого, милого лба, прекрасных карих глаз, изящных бровей, милого носика, щек, подбородка, грациозной шеи.

В мозгу у меня звучали слова: «Нет любви? Но, князь, согласитесь, это неинтересно… Скажите, вы верите в судьбу? Отношения женщины и судьбы — всегда загадка… Меня словно уносит каким-то потоком… Вы могли бы влюбиться? Скажем, в меня? Уехать куда-нибудь, чтобы никто и никогда в этом городе не узнал и не услышал ни о вас, ни обо мне… Мы с вами видимся в последний раз… Послезавтра придите на набережную. Придете? Прощайте, князь. Я никогда не забуду вас».

— Собирайтесь, князь, мы едем к Голицыным, — как будто откуда-то издалека донесся до меня голос Бакунина.

Но я не мог прийти в себя. «Убита княжна Голицына», — еще раз услышал я слова, произнесенные Бакуниным. «Как убита? — удивленно подумал я. — Не может быть, ведь я вчера разговаривал с ней. И потом, завтра я обещал ей прийти на пристань…» Словно во сне я видел, как из столовой вышел Акакий Акинфович. Он пошел поторопить Селифана. Я повернул голову и увидел доктора. «Такая вот философическая сентенция. Вот, мол, был человек, вот его и нет», — вспомнил я. «Но речь не о человеке, речь о княжне. Ведь этого не может быть. И я обещал прийти на пристань — это ведь она сама меня просила».

Тягостное молчание вдруг прервал дядюшка:

— Опять таинственная бесшумная пуля? И ветер? — спросил он.

— На этот раз нет. Она убита ударом ножа, — ответил Бакунин.

— Антон, я тоже еду с вами к приставу, — твердо сказал дядюшка.

— Да-да, конечно, — торопливо согласился Бакунин, словно уличенный в том, что не хочет, чтобы дядюшка ехал вместе с ним.

Дядюшка тоже всегда смущался, когда дело доходило до прямого вмешательства в расследование. Поэтому он — опять же как всегда — счел нужным пояснить:

— Я нисколько не хотел бы мешать тебе, Антон, но видя, что дело, собственно, зашло в тупик, я счел нужным вникнуть и принять кое-какие меры…

— Ну что ты, дядюшка, — перебил его Бакунин. — Ты же знаешь, как я ценю твою помощь и советы.

— Вчера я вызвал Горохова и Петрова. Их сведения заставляют задуматься.

— Ну что же ты молчал? Какие сведения они добыли? — спросил Бакунин.

Горохов и Петров исполняли при дядюшке ту же роль, что и Акакий Акинфович при Бакунине. Правда, дядюшка не держал их при себе на постоянном довольствии и жаловании. Хотя он ни в чем не только не нуждался, но и ни в чем не мог бы получить отказ, тем не менее, не располагая своими собственными деньгами, дядюшка не мог тратить их на какие-либо прихоти или причуды.

А соперничество с Бакуниным и те параллельные расследования, которые он обычно вел, походили на причуду и казались таковыми даже самому Петру Петровичу. Об этом же иногда напоминал и Акакий Акинфович, правда, делал он это ненавязчиво, чрезвычайно простодушно и как-то незатейливо.

— Я знаю, — продолжал дядюшка обычный в таких случаях монолог, — тебе кажется чудачеством то, что я невольно вникаю в расследование. Ты считаешь, что старик выжил из ума…

— Позволь, дядюшка, за что такие обвинения? — наигранно возмущенно воскликнул Бакунин.

— Знаю, знаю. Мы, старики, все знаем, ибо сами когда-то так же думали о своих стариках. Тут уж такая, как говорит господин доктор, философия. Но на этот раз ты пошел по ложному пути. Разведка, террористы. Ты вот удивлен, что убита княжна? Скажи, положа руку на сердце.

— Удивлен. И огорошен. Никак не думал, что все это так коснется ее.

— А я не удивлен. Я, можно сказать, предвидел это. Ну, не совсем, конечно, предвидел. Но мог бы предполагать. Правда, я думал, что это произойдет не раньше чем через полгода или даже год, а может быть, и более того.

Разговор с дядюшкой мог затянуться. Версии и предположения он был способен развивать часами. Причем, как я убедился впоследствии, эти версии были очень стройными, логичными и хорошо продуманными.

Обычно сомнение вызывало одно какое-либо звено, чаще всего первое. Но все дальнейшее не давало возможности усомниться в дедуктивных способностях Петра Петровича. Хотя он, в отличие от Бакунина, никогда не был поклонником Шерлока Холмса и его дедуктивного метода.

— Расскажешь по дороге, нам лучше поторопиться. А тебе еще нужно переодеться, — сказал Бакунин дядюшке.

В этот момент вернулся Акакий Акинфович.

— Селифан через пять минут подает.

— Собирайся, сейчас едем. Петр Петрович тоже с нами. Его пинкертоны раскопали что-то важное.

Бакунин хотел польстить дядюшке, отметив важность добытых помощниками сведений, но невольно проговорился, назвав их пинкертонами. Дядюшка нахмурился и отправился одеваться — это могло занять полчаса.

— А что чай? — спросил Акакий Акинфович и дотронулся до самовара. — Не остыл?

— Попейте чая, а мы с князем скоро придем. Как дядюшка соберется, позовите нас, — сказал Бакунин Акакию Акинфовичу.

Карл Иванович, не проронивший ни слова[44] за весь завтрак, но все внимательно выслушавший, Акакий Акинфович и доктор остались за столом. Настя поставила на поднос чашки с остывшим чаем, достала из буфета новые и начала разливать чай.

— Зайдем на минуту ко мне, — сказал Бакунин.

Мы вышли из столовой, зашли в его кабинет, предназначенный для сыскной работы, тот самый, в котором находился телефон. Как только мы переступили порог, Бакунин крепко взял меня обеими руками выше локтей и легонько встряхнул. Ему, видимо, показалось, что я не могу прийти в себя после сообщения о смерти княжны. Что в общем-то именно так и было.

— Вот как, брат ты мой, повернулось, — сочувственно покачал головой Бакунин. — Не ожидал такого поворота. Неужели это вариант с наследством? Не думаю. Но тогда почему ее убили?

Бакунин проводил меня до стола, усадил на стул и сам сел в свое кресло-диван.

— Князь, вспомни все до мельчайших деталей — как вы расстались и как она ушла, — попросил Бакунин, — все-все — слова, жесты, если заметил что-то странное, или в комнате что-то, пусть не имеющее отношения к делу. Вспомни, князь, вспомни!

Усилием воли я вышел из какой-то прострации, в которую меня повергло известие об убийстве княжны. Да, нужно все вспомнить. Это очень важно. Если я не понимаю чего-нибудь — поймет Бакунин. Нужно собраться и вспомнить.

— Она попросила меня прийти послезавтра, то есть уже завтра, на пристань. Я спросил: зачем? Она сказала, что ей будет приятно знать, что я в это время стою на пристани. Она спросила, обещаю ли я ей это. Я сказал: «Обещаю». Она сказала: «Не забудьте. Послезавтра утром. Ровно в девять». Потом она сказала: «Прощайте, князь».

— «До свидания» или «прощайте»? — переспросил меня Бакунин.

— «Прощайте, князь».

— Это точно?

— Да, это я точно помню.

— Это были ее последние слова?

— Нет. После «прощайте, князь» она сказала: «Я никогда не забуду вас».

— Что было потом?

— Она поднялась с дивана. Прошла наискосок через весь зал. И вышла за дверь.

— Кто-либо из присутствующих обратил внимание на ее уход?

— Нет. Все сидели вокруг французского посла. Он читал свою повесть.

— Княжна прошла за спинами присутствующих?

— Да.

— Значит, ее мог видеть только посол?

— И еще несколько человек, которые сидели почти рядом с послом.

— Югорская могла ее видеть?

— Да. Кроме того, я помню, Югорская несколько раз бросала на нас взгляд, когда мы сидели на диване. У нее острый взгляд, его чувствуешь, словно укол.

— А когда княжна выходила, не было заметно, что Югорская видела это? Или обратила на это внимание?

— Я смотрел вслед княжне и не заметил.

— Хорошо. За княжной закрылась дверь. Что произошло дальше?

— Я услышал, как Югорская попросила открыть форточку. Она сказала, что душно. Высокий худощавый молодой человек открыл форточку.

— Окно было занавешено?

— Да.

— Он отодвинул штору и открыл форточку?

— Да.

— Потом задернул штору?

— Он не отодвигал штору, а просто отвел ее рукой в сторону. А когда открыл форточку, отпустил штору.

— Потом?

— Потом Югорская попросила посла, чтобы он продолжил чтение. Я подошел к слушавшим и сел на стул. Я стал думать, поговорить ли мне с Югорской обо всем, что я узнал от княжны, — о том, что Югорская незаконнорожденная дочь князя и какое отношение это может иметь к его убийству. Потом я вспомнил слова княжны о том, что, по мнению Григория Васильевича Кондаурова, князя убил Милев. Я поискал глазами Милева, но его среди слушателей посла не было.

— Он мог быть в другой комнате?

— Да, в других комнатах были мужчины, которые предпочитают выпивку или кокаин беседам о литературе. Милев мог быть с ними.

— Потом?

— Потом я решил, что самому мне лучше не разговаривать с Югорской, прежде чем посоветуюсь с вами. И я ушел — тоже ни с кем не прощаясь.

— Сколько времени прошло с того момента, как ушла княжна, до того, как комнату покинул ты?

— Около получаса.

— Так много?

— Да. Я некоторое время пытался слушать посла. Я плохо понимаю по-французски, но мне показалось, что кое-что понятно, и я довольно долго пытался вникнуть в его повествование о романе княгини Долгорукой и Александра II.

— Понятно, — Бакунин откинулся на спинку своего кресла-дивана.

Пересказывая все, что произошло, я как-то пришел в себя.

— Антон Игнатьевич, как ее убили?

— Ножом. Точный удар в сердце. Мне это почему-то напомнило убийство князя. Там точный, безошибочный выстрел в лоб. Точно в середину лба. Здесь точный удар в сердце. В обоих случаях мгновенная смерть.

Глава сорок первая

СНОВА У ПРИСТАВА

Разговор с дядюшкой. — Полковник Федотов, чемпион по стрельбе Павловского полка. — Что рассказал уволенный дворецкий. — Кто наследник? — У пристава. — Стол Полуярова. — Торговая улица, тупик. — Бездомный бродяга. — Страшная находка. — Искать среди наследников.

Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул Акакий Акинфович.

— Петр Петрович внизу, — сказал он.

— А Селифан?

— Ну, Селифан, наверное, давно у крыльца.

Мы втроем спустились в прихожую. Дядюшка в самом деле уже ожидал нас. Погода за окном казалась сырой и прохладной. Петр Петрович надел черное пальто старого фасона и котелок. Мы захватили плащи и шляпы и вышли на крыльцо. Коляска уже ожидала нас. Селифан предусмотрительно поднял верх. Казалось, вот-вот начнет моросить дождь. В коляску Бакунина помещалось как раз пять человек — трое на заднем сиденье и двое на переднем. Мы с доктором пропустили дядюшку, Бакунина и Акакия Акинфовича на более удобные задние сиденья, сами сели на передние, спиной к спине Селифана, могучей глыбой возвышавшегося на передке.

— Гони, брат, к Царскосельскому, — крикнул Бакунин.

Селифан хлестнул лошадей, и мы помчались.

У Царскосельского вокзала Акакий Акинфович и доктор Воронов вылезли из коляски. Часы показывали половину одиннадцатого. Минут через пять мы уже были на Гороховой. Только когда коляска остановилась у входа в сыскную часть, Бакунин вспомнил, что должен был выслушать рассказ дядюшки о сведениях, добытых его пинкертонами. Но, занятый своими мыслями, он совершенно забыл об этом.

Оба сыщика, которых время от времени нанимал дядюшка, служили по сыскной части и были довольно простоватыми филерами. Хотя оба очень гордились тем, что их привлекает для помощи сам дядюшка Бакунина, и трудились не за страх, а за совесть. Обычно их усердие давало небольшие результаты. Тем не менее они были довольно пронырливы.

— Ну, вот теперь можно спокойно поговорить, — сказал Бакунин, делая вид, что он не хотел начинать разговор при докторе.

Дядюшка не стал высказывать возмущения такой попыткой скрыть свое невнимание к его трудам.

— Кто будет у пристава? — спросил он.

— Сестра князя, Югорская, Кондауров Григорий Васильевич, — ответил Бакунин.

— Побеседуешь с ними, тогда и я что-то добавлю, — сказал дядюшка. — Уж поверь, есть что. Только нужно пригласить еще одного человека.

— Кого? — спросил Бакунин.

— Полковника Федотова. Гостиница «Северная», номер двести три.

— Постой, постой, полковник Федотов… Знакомая фамилия… Чемпион Павловского полка по стрельбе. Да мы с князем его видели в заведении у Протасова. Но каким образом он замешан в этом деле?

— А вот мы и выясним. Мои пинкертоны, как ты изволил выразиться, точно установили, что он приезжал в город в день дуэли князя и во второй половине дня уехал и вернулся только вечером. А вчера вечером, то есть накануне убийства княжны, полковник тоже уехал из гостиницы. Уехал со всяческими предосторожностями, от слежки скрылся. А возвратился только рано утром.

— Но какое отношение это имеет к Голицыным? — удивился Бакунин.

— У Голицыных новый дворецкий.

— Ну и что из того?

— А то, что мои пинкертоны разыскали старого дворецкого. Его из дома выжила княгиня. Он и рассказал, что полковник Федотов — любовник княгини.

— Не может быть! — воскликнул Бакунин. — Стрелок он отменный. Мы с князем сами видели. Делает сальто-мортале и без промаха бьет сразу из двух револьверов.

— Вот-вот. К тому же дворецкий рассказал, что князь запретил княгине выходить замуж за полковника и, естественно, встречаться с ним.

— Княгиня взрослая женщина. У нее выделенное состояние.

— А состояние князя наследует она?

— Наследница — дочь.

— А после дочери?

— М-да. После смерти дочери, видимо, она. У Голицына других наследников нет. Значит, она. Если Югорская не предъявит права как незаконнорожденная дочь. Если она действительно дочь князя.

— Ну и какое умозаключение можно сделать из всего этого? — насмешливо спросил дядюшка.

— Хорошо, я попрошу пристава, чтобы он доставил полковника, если тот еще в гостинице, — согласился Бакунин.

Мы, наконец, вылезли из коляски и вошли в сыскную часть. Пристав Полуяров встречал нас на пороге кабинета.

— Ну, Аркадий Павлович, здравствуй, принимай гостей, — бодро сказан Бакунин, обнимая пристава.

— Здравствуйте, Антон Игнатьевич, Петр Петрович, рад вас видеть, князь, — приветствовал нас Полуяров, но совсем не бодрым голосом.

— Здравствуй, здравствуй, — добродушно улыбаясь, похлопал пристава по плечу дядюшка.

Я просто наклонил голову в знак приветствия. Мы вошли в кабинет, повесили на вешалку у двери нашу верхнюю одежду и шляпы. Пристав закрыл за нами дверь.

— Прошу садиться, господа, — показал он нам на стулья у своего стола.

Я тут же посмотрел на стол и вспомнил описание Акакия Акинфовича. Телефонный аппарат в самом деле был белый с серебряной окантовкой. Настольная лампа с зеленым абажуром на подставке из белого мрамора с серыми прожилками. Письменный прибор черного мрамора с бронзовым арапчонком. Лицо у арапчонка, между прочим, было тоже из черного мрамора, как и руки и босые ноги, а одежда из бронзы. Крышка чернильниц — в виде лотоса. И ручка с металлическим пером. Пепельница без окурков. А что касается пыли, так прибор, да и стол сияли чистотой, нигде не было ни пылинки.

— Господи, — развел руками Аркадий Павлович, — за что такие напасти?

— Да уж, одна беда не ходит, другую за собою водит, — поддержал разговор дядюшка.

— Антон Игнатьевич, ради Бога, начинайте делать умозаключения, — не выдержал и взмолился пристав.

— Да уж придется, — согласился с ним Бакунин. — За княгиней поехали?

— Поехали. Скоро должна быть.

— А за Югорской?

— Тоже будет.

— А Кондауров?

— Григория Васильевича не смогли найти. У него слуга — слова не вытянешь.

— М-да, — задумался Бакунин. — Тут вот какое дело. Нужно бы побеседовать с полковником Федотовым. Может, это прольет свет. Он остановился в гостинице «Северная», номер двести три.

— Раз нужно, значит, доставим, — ответил пристав. — Это мы умеем. — Пристав нажал кнопку звонка, вмонтированную сбоку в столе, и в кабинет вошел рослый полицейский. — Вот что, возьми с собой двух человек, гостиница «Северная», номер двести три. Полковник Федотов. Доставь как свидетеля. И как положено. С вежливостью.

— Слушаюсь, — полицейский повернулся и вышел из кабинета.

— Аркадий Павлович, расскажите подробнее, как это случилось, — попросил Бакунин.

Пристав вздохнул и начал рассказывать:

— По Торговой улице между домами есть тупик. Выгорожен с одной стороны старым кирпичным забором. Забор в одном месте упал, а за забором как бы еще один тупик. Место это облюбовал один бездомный бродяга. Зовут Нефедом. Ворует, конечно. Но не из прожженных. Этой ночью, только он устроился спать, как вдруг в его укромное место въезжает извозчик. Лошадь навязал, а сам ходу. Нефед подождал, потом вышел, прошел следом — никого. Он решил, что кто-то украл лошадь с коляской. А из тупика с другой стороны тоже есть проход. Нефед отвязал лошадь да и отогнал за Варшавский вокзал. А потом стал осматривать коляску, ну и видит — княжна, и нож в груди. Ну, испугался, бросил все и бежать. А тут откуда ни возьмись квартальный. Видит, бежит — значит, украл. Он его и схватил. А потом слово за слово, кулак у него что кувалда, Нефед обо всем и рассказал. Я как глянул — княжну сразу узнал. Перстенек, серьги — все цело. Сразу же вам, Антон Игнатьевич, звонить.

— Торговая улица пересекает Английский проспект. Это от квартала Югорской — двести метров, за углом, — пояснил Бакунин. — Вот князь вчера у Югорской встречался с княжной. Она ушла от нее в половине двенадцатого.

— Как же так, княжна ночью одна? — удивился пристав. — Что же вы, князь, ее не проводили?

— Мне и в голову не пришло, что она не в своем экипаже, — ответил я.

— Получается, она взяла извозчика, а тот ее и убил? Извозчика нашли? — спросил Бакунин.

— Нашли, — ответил пристав. — Только оказывается, и коляску и лошадь он продал день тому назад. Покупатель назвался купцом, хотя на купца похож не был. А заплатил чуть ли не вдвое.

— То есть все произошло сразу после убийства князя. И убийство княжны тоже было приготовлено, — сказал дядюшка. — Оба эти убийства преследуют одну цель.

— Какую цель? — спросил пристав.

— Наследство князя Голицына. Сначала убит сам князь. Потом Толзеев, который унес в могилу детали этого преступления. Потом прямая наследница. Значит, теперь наследство перейдет не к прямым наследникам. Вот среди них и нужно искать убийцу, — уверенно сказал дядюшка.

— Наследство князя Голицына, наверное, велико, — задумчиво сказал пристав.

— В России сыскать большее трудно, — согласился Бакунин.

В кабинет вошел полицейский.

— Разрешите войти, — начал он.

— Входи, входи, — перебил его пристав. — Приехали?

— Так точно.

— Княгиня приехала, — сказал пристав.

Глава сорок вторая

ПОЗВОЛЬТЕ ЗАДАТЬ ВАМ ВОПРОС?..

Княгиня. — Где вы были во второй половине дня? — Непозволительный тон. — В интересах расследования. — Реакция княгини на вопрос о полковнике Федотове. — Строгая логика Петра Петровича. — Точность выстрелов. — Очень аргументированный довод. — Югорская.

Бакунин согласно кивнул головой. Пристав вместе с полицейским вышли из кабинета. Через несколько минут Полуяров вернулся с княгиней. Следом за ними шел писарь-протоколист.

— Я понимаю, Марья Андреевна, — продолжал извиняться пристав, — но служба. Вы ведь знакомы с господином Бакуниным?

Бакунин, дядюшка и я встали и поклонились княгине.

— Здравствуйте, Антон Игнатьевич, здравствуйте, князь, — княгиня вопросительно посмотрела на дядюшку.

— Это мой, можно сказать, соратник и коллега, кстати, ближайший родственник — Петр Петрович Черемисов, — представил Бакунин дядюшку.

Дядюшка поклонился княгине. Княгиня кивнула ему головой. Было видно, что она держится из последних сил. Я видел лицо этой женщины, и мне было совершенно ясно, что она непричастна к смерти княжны.

— Княгиня, скажите, когда в последний раз вы видели княжну? — спросил Бакунин.

— Во время вашего прихода, господин Бакунин, — ответила княгиня.

— Вы знали, что княжна в этот вечер будет у Югорской?

— Нет.

— А вы знакомы с госпожой Югорской?

— Нет. Я никогда не слышала этой фамилии.

— Скажите, княгиня, вы не заметили вчера чего-нибудь такого, что могло бы быть связано с тем, что случилось? Ведь убийство князя, а потом княжны… Что это?

— Я знаю, что это. Это судьба, — обреченно проговорила княгиня.

Наступило молчание. Мне показалось, что Бакунин не знает, о чем еще можно спросить княгиню. Писарь-протоколист, пристроившийся на краю стола с протоколом, поднял голову и обвел всех недоуменным взглядом.

— Позвольте задать вам вопрос, княгиня, — как-то неожиданно вступил в разговор дядюшка. — Где вы были во второй половине дня и вечером?

Княгиня возмущенно посмотрела на Петра Петровича и ответила:

— Извините, господин…

— Черемисов, — подсказал дядюшка.

— Черемисов… — продолжала княгиня. — Кто вам позволил… Допрашивать меня… И в таком тоне…

— Я это делаю в интересах расследования убийства княжны Анны Алексеевны. И также убийства ее отца, князя Голицына, вашего родного брата. Скажите, как так случилось, что вчера вечером княжна отправилась одна и на извозчике, а не в своем экипаже? — продолжил дядюшка.

— Я не позволю так говорить со мной, — ответила княгиня, обращаясь не столько к дядюшке, сколько к приставу и Бакунину, но потом добавила: — Княжна не ставит меня в известность, куда и когда она уходит… Так у нас сложилось в последнее время.

— И еще один вопрос, княгиня, — делая вид, что он не заметил возмущения княгини, сказал дядюшка. — Вам ничего не говорит имя и фамилия полковника Федотова Михаила Ивановича?

Княгиня, и без того бледная, побелела как мел. Губы ее сжались. Она гордо подняла голову, встала, повернулась и направилась к двери. Пристав поднялся из-за стола.

— Княгиня, — извиняющимся голосом произнес он.

Но Мария Андреевна уже выходила из кабинета Полуярова. Когда она вышла, я спохватился, что не запомнил ни цвет ее глаз, ни форму носа. Полуяров повернулся к дядюшке и растерянно покачал головой:

— Петр Петрович…

— Аркадий Павлович, — холодно ответил дядюшка, — я тоже смущен тем, что мне приходится задавать княгине вопросы, которые ставят ее в неловкое положение. Но что прикажете делать? Убит князь Голицын. Убийца, чтобы скрыть следы, убивает Толзеева, который мог рассказать о подробностях вызова. Убита дочь князя — наследница огромного состояния. Князь и Толзеев убиты точнейшими выстрелами из какого-то бесшумного, новейшего оружия. Княгиня убита ударом ножа — но ударом точнейшим, прямо в сердце, что требует верной, крепкой руки. Теперь огромное наследство князя перейдет княгине Марии Андреевне. Отношения княгини и князя в последнее время стали почти враждебными. Причина? Князь, глава рода, запретил ей выйти замуж за ее любовника — полковника Федотова. Кстати, чемпиона Павловского полка по стрельбе, уж конечно хорошо знакомого с новинками оружия. И если немцы изобрели бесшумный револьвер, то не исключено, что Федотов мог быть осведомленным в этой области. Федотов брал отпуск на один день — тот самый день, когда состоялась дуэль и был убит князь. Вчера он тоже находился в Петербурге и вечером скрылся из гостиницы в неизвестном направлении, причем в гостиницу вернулся только в семь часов утра. Ну, а имея такие факты, нужно делать умозаключения. Если ваши люди привезут Федотова, думаю, мы сможем обойтись даже без умозаключений.

Полуяров вопросительно посмотрел на Бакунина.

— Такой ход событий пока нельзя исключать. Но я не верю в причастность к обоим убийствам княгини.

— Почему? — резко повернул голову к Бакунину дядюшка.

— Не верится… — задумчиво проговорил Бакунин.

— Очень аргументированный довод, — насмешливо прокомментировал ответ Бакунина дядюшка.

В кабинет вошел полицейский и доложил:

— Госпожа Югорская.

— Проси, проси, — сказал пристав и вышел из-за стола, чтобы встретить еще одну свидетельницу.

Вошла Югорская. Она была в черной накидке, черной шляпе с большими, опущенными вниз полями, с вуалью.

— Прошу извинить за беспокойство, но обстоятельства… — пристав пригласил Югорскую садиться.

Бакунин, дядюшка и я поднялись со своих стульев и поклонились Югорской.

— Полуяров Аркадий Павлович, — поклонился пристав и представил остальных: — Бакунин Антон Игнатьевич, Петр Петрович Черемисов, князь Николай Николаевич Захаров.

Югорская кивнула нам и села на предложенный ей приставом стул, сняла шляпу и положила ее на стол. Черные глаза, бледное лицо, тонкий нос, тонкие губы большого рта, черные, довольно коротко остриженные волосы.

— Князь? — вопросительно сказала она, обращаясь ко мне.

— Князь был последним, кто разговаривал с княжной перед тем, как ее убили, — ответил за меня на ее вопрос Бакунин.

Югорская внимательно посмотрела на Бакунина.

— Вы и есть тот самый знаменитый Бакунин? — спросила она своим как будто капризным, всегда с интонацией вызова голосом.

Глава сорок третья

ПОЗВОЛЬТЕ ЗАДАТЬ ВАМ ВОПРОС?..

(Продолжение)

Тот самый Бакунин. — Дом, открытый для всех. — Для каких ударов предназначено женское сердце. — Самая богатая в России наследница. — Напрасные подозрения. — Душа и презренные деньги. — Спор Милева с послом. — Знаю, но не скажу. — Безнадежно устаревший Фет.

— Да, я и есть тот самый Бакунин, сударыня, — ответил Антон Игнатьевич. — Позвольте задать вам несколько вопросов. Вы уже знаете о том, что произошло?

— Да, — спокойно ответила Югорская. — Ваши люди сказали мне. Убита княжна Голицына.

— Вы ведь знаете, что третьего дня убит сам князь Голицын? — продолжал Бакунин.

— Да. На дуэли.

— А вчера в ресторане убит господин Толзеев, который стрелялся с князем на дуэли.

— Я слышала о господине Толзееве. О его безобразиях в Думе. Но знакома с ним не была.

— Княжна была у вас вчера вечером. Вы не заметили ничего, что могло бы предвещать произошедшее?

— Вчера у меня французский посол читал свою повесть. Я не устраиваю официальных приемов. Мой дом открыт для всех, кто не в силах заглушить тоску иным способом, как душеизлияние в кругу себе подобных. Но вчера вечер прошел как официальный прием. Посол внес некий порядок в мой богемный омут. Поэтому вчера я не уделила внимания княжне.

— Вы не вспомните, с кем встречалась княжна, с кем разговаривала?

— Единственное, что я помню, так это то, что княжна все время находилась в обществе князя. Но, надеюсь, вы не подозреваете его в том, что он застрелил княжну.

— Княжну убили ударом ножа в сердце.

— Боже мой, как это ужасно. Женское сердце предназначено для ударов, но не безжалостной сталью.

— Скажите, это правда, что вы дочь князя Голицына?

Югорская посмотрела на Бакунина долгим пристальным взглядом, потом перевела взгляд на меня.

— Это вам рассказал князь?

— Да.

— А князю — княжна?

— Да.

— Я не хотела бы отвечать на ваш вопрос. Надеюсь, он не имеет отношения к убийству княжны. Или это очень важно для вашего расследования?

— Если это правда, то вы становитесь самой богатой в России наследницей…

Югорская рассмеялась сухим, неприятным смехом.

— И вы подозреваете, что ради наследства я убила княжну? Напрасные подозрения. Да, я дочь князя Голицына. Незаконнорожденная. Но я не стану добиваться наследства. Я поэтесса. Я презираю деньги.

— Но вы брали у княжны деньги за то, что не объявляли себя дочерью князя?

— Я никогда бы этого не сделала. Я презираю князя. И деньги не я брала, а княжна мне их давала, чтобы я молчала — я молчала бы, и если бы она не давала этих денег. Я брала их из презрения. Впрочем, не к княжне. Я готова была отдать ей свою душу. А она предложила мне деньги. Что ж, сказала я. Каждый дает ближнему то, что может дать.

Наступило долгое молчание. Югорская смотрела на Бакунина с вызовом, свысока и презрительно. Наконец Бакунин спросил:

— Вы не помните, когда княжна вчера ушла от вас?

— Нет.

— А вы не могли бы рассказать, если можно подробнее, как закончился вечер?

— Посол прочел несколько глав своей милой повести. Потом опять стал благодарить Россию за то, что ее воины спасли Париж и культуру. Возник спор. Один из моих завсегдатаев, Милев, высказал мысль, что культуре только на пользу, если ее время от времени уничтожают. Это помогает ей, как обрезка деревьев.

— Мысль интересная, — вдруг включился в разговор дядюшка, — Этот Милев склонен к философичности?

— О да, он философ, — согласилась Югорская и добавила: — Но, к сожалению, не поэт.

— А после спора? — спросил Бакунин.

— Посол не очень удачно спорил. Ему не понравились высказывания Милева. Он иногда бывает резок и груб. В результате все разошлись. Кроме тех, кто был пьян, разумеется.

— Госпожа Югорская, я прошу извинить меня, если мои вопросы показались вам бестактными, — сказал Бакунин.

— Наша беседа или допрос закончен? — спросила Югорская.

— У меня нет больше вопросов. Если только вы сами не вспомните какую-либо деталь, которая могла бы навести расследование на верный путь.

— Ничего не приходит в голову. Единственное, что я могу вам посоветовать… Ищите преступника в другом месте… Я думаю, что знаю, кто убил княжну…

— И вы скажете: кто?

— Разумеется, не скажу. Княжна играла в очень опасную игру. Я только догадывалась об этом. Но помочь вам ничем не могу. Когда вы изловите преступника, я скажу вам, была ли верна моя догадка.

Югорская поднялась со стула.

— Вы очень интересный мужчина, господин Бакунин. Если вдруг вздумаете посетить мой салон, я буду очень рада. Встреча с вами будет для моих завсегдатаев не менее интересна, чем встреча с французским послом. Мне всегда хотелось, чтобы мой салон был самым необычным в Петербурге.

— Польщен, — поклонился Бакунин.

— К тому же, я слышала, вы сочинитель? Вы пишете?

— Да. И иногда бываю близок к поэзии. Я работаю над сочинением о поэзии Фета.

— Фет безнадежно устарел, — Югорская взяла со стола шляпу и надела ее. — Князь, прошу вас, проводите меня. Вам, может быть, покажется странным, но княжна очень много значила в моей жизни… Я хочу вас расспросить о вашем разговоре с ней.

Я взглянул на Бакунина и, не заметив в его глазах возражения, пошел следом за Югорской.

Глава сорок четвертая

ВЕРНИ, Я ВСЕ ПРОЩУ

Зачем княжна раскрыла свою тайну? — «Евангелие». — Что вы скрываете, полковник? — Слово офицера. — Раскрытие всех тайн. — Историческая миссия князя Голицына и женская судьба. — Состояние князя и что с ним может стать при открытом доступе к государственной казне.

На улице Югорскую ожидал извозчик. Она села в коляску.

— Едем, князь.

— Я должен остаться.

— Зачем?

— Видите ли… Я не закончил свои показания…

— Хорошо. Тогда садитесь, мы поговорим здесь.

Я сел на сиденье напротив Югорской.

— Князь, каким образом княжна сказала вам, что я ее сводная сестра? Зачем? Ведь это была ее тайна.

— Не знаю… Мне показалось… Княжна собиралась уехать… И ей хотелось выговориться…

— Неужели она влюбилась в вас?

— Не знаю…

— Князь, милый князь… Когда-нибудь вы поймете, какая связь существует между мной и княжной. Поймете, что все это значило и для меня и для нее… Я хотела найти в ее душе пристанище… Но не нашла… О, боже мой, как трудно найти одинокой душе пристанище в этом жестоком, подлом мире… Княжна вела очень опасную игру. Страшную игру. Я была возле нее — как мотылек около горящей свечи. Она могла сжечь меня. Но вдруг свеча опрокинулась и упала в воду. И погасла. Никто не знает своей судьбы. Судьба беспощадна и безразлична.

Слова Югорской звучали так, словно она читала свои стихи.

Краем глаза я заметил, как к входу в сыскную часть подъехал извозчик. В коляске сидели полицейский и полковник Федотов, они вылезли из коляски и скрылись за дверью.

— Княжна Анна обещала принести мне в тот вечер «Евангелие». Небольшую книжицу, на которой князь Голицын когда-то поклялся жениться на моей бедной матери.

— «Евангелие»? — удивился я. — Княжна подарила его мне на память. Она хотела… Впрочем, какая разница… Но она сказала, что это «Евангелие» передал ей французский посол, соболезнуя о смерти ее отца.

Югорская удивленно вскинула полузакрытые веки.

— Она так сказала?

— Да.

— Не представляю, зачем ей понадобилось обманывать вас. Видимо, она в самом деле влюбилась. Мы, женщины, непроизвольно хотим хоть чем-то привязать к себе мужчину, надеясь, что, если у него в медальоне лежит наш локон, он соединяет нас живой нитью. Князь, эта маленькая книга означает для меня все. Она единственный предмет в этом мире, который связывает меня с прошлым и дает возможность жить. Боже мой! Если бы она оставила его дома — оно никогда бы не попало ко мне. Ведь я никогда бы не нашла сил переступить эту черту, тот порог. Князь, вы ниспосланы судьбой, чтобы я получила его из ваших рук… Князь, вы ведь вернете мне «Евангелие»?

Я увидел в ее глазах искреннюю, неподдельную мольбу.

— Конечно, конечно, — смутился я. — Извините, я должен идти, а «Евангелие» я обязательно верну.

Югорская еще что-то хотела сказать, но я уже вылез из коляски, боясь, что разговор продолжится, затянется и я пропущу начало допроса полковника Федотова.

Когда я вошел в кабинет, полковник сидел на стуле возле стола. Пристав и Бакунин тоже сидели на своих местах, а дядюшка расхаживал перед полковником.

— Полковник, — говорил дядюшка, — вы человек военный. А я — человек немолодой. Нам с вами ни к чему играть в Шерлоков Холмсов, ответьте прямо на вопросы, и всем все станет ясно. Где вы были во второй половине дня в день дуэли князя Голицына? Где вы были вчера вечером и ночью, когда была убита княжна?

— Вы не имеете права допрашивать меня. Я не обязан давать ответы на эти вопросы, — едва сдерживая себя, ответил полковник Федотов.

— Но почему, полковник, вы отказываетесь дать ответ? Что вы скрываете? Хорошо. Не отвечайте. Но тогда скажите, в каких отношениях вы находитесь с княгиней Голицыной, сестрой убитого князя, родной тетей убитой княжны? Ведь все эти убийства сделали княгиню единственной наследницей самого, может быть, большого состояния в России.

— То есть вы хотите сказать, что это я убил князя и княжну, чтобы наследство досталось княгине. Да как вы смеете!

— Полковник, я не говорил этого. Но на это указывают факты. Предъявите свое алиби.

— Ничего я вам не предъявлю. Вы не услышите от меня больше ни слова.

Несколько минут тянулось тягостное молчание. Наконец Бакунин извиняющимся тоном попытался продолжить разговор.

— Видите ли, полковник, мы расследуем убийство князя Голицына и его дочери. Дело очень сложное, я не могу установить причину этих двух, несомненно связанных между собой, убийств. Очень важно понять, что в последнее время происходило с князем и его дочерью, очень важно понять, что происходило и происходит вокруг них. Мы должны проанализировать все, даже самые невероятные предположения. А каждый непонятный факт рождает версии, порой нелепые, химерические. И чтобы понять истину, нужно знать все подробности. Любая из них может подтолкнуть к разгадке преступления. И я прошу вас, помогите нам. Расскажите все, что знаете.

Эти слова успокаивающе подействовали на уже готового взорваться от негодования полковника.

— Я наслышан о вас, господин Бакунин, — сказал полковник. Но есть вещи, которые касаются только меня, и я не могу говорить о них. Слово офицера — они никак не связаны с убийством князя и княжны.

— Возможно, они не связаны прямо, но косвенно могут подсказать как раз то, что…

Бакунин не успел договорить. Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошла княгиня Голицына. Она решительно подошла к столу. Все, кроме протоколиста, встали. Пристав торопливо вышел из-за стола.

— Княгиня, прошу вас… Садитесь…

— Садитесь, господа, — в свою очередь предложила всем княгиня, но сама не села, и все тоже остались стоять. — Господа, — продолжила твердым голосом княгиня. — Я должна вам все разъяснить. В день дуэли, когда был убит мой брат, и вчера я встречалась с полковником Федотовым. Это могут подтвердить в гостинице «Астория». Он мой муж. Мы состоим в браке уже два года.

— Мария, — начал полковник Федотов.

— Подождите, Михаил Иванович. Мы должны все рассказать. Это избавит нас от того кошмара, который происходит. Да, господа, мы женаты. Да, мой брат был против нашего брака. Мы обвенчались тайно. Да, мой брат великий человек. Судьба возложила на него эту миссию — руководить, по воле Государя, Россией. И я, и княжна — мы делали все, чтобы он мог выполнять то, что возложено на него свыше. Мы знали, что его убьют. Убьют, как Петра Аркадьевича Столыпина. Мы были готовы к этому. Но мы с княжной просто женщины. Слабые и беспомощные. Кроме того, случилось так, что мы с ней утратили единство, стали чужды друг другу. И у каждой из нас была своя жизнь. Князя убили террористы. Это понятно. Кто и зачем убил княжну — я не могу даже предположить. Единственное, что я знаю, — это то, что у нее была какая-то тайна. Она скрывала от меня что-то очень важное. Скорее всего это связано с каким-то мужчиной, которому она, по-видимому, решилась доверить себя и свою жизнь. Не знаю. И еще. Я скажу вам, надеясь, что вы не станете широко разглашать это… За последние пять лет князь растратил все свое и, естественно, и княжны состояние. Мы уже давно живем на те небольшие деньги, которые я получаю от своего, выделенного из фамильного состояния, имения.

— Но куда же князь растратил состояние? — не удержался дядюшка.

— На государственные дела, — усмехнулась княгиня. — Казна бездонна для тех, кто ворует из нее. Князь очень часто пытался пополнить ее из своего кармана, но казна бездонна и для тех, кто вместо того, чтобы брать из нее, бросает в нее свои деньги.

Наследства от князя не осталось ни копейки. Только небольшие долги. Вот и все, чем я могу помочь вашему расследованию. Прошу вас по возможности меньше разглашать все, что я рассказала. Прошу вас понять мое положение. До свидания, господа. Мы уходим.

Полковник Федотов бережно взял под руку княгиню, и они вышли из кабинета.

Глава сорок пятая

ПРОПАВШАЯ МЕЛЬНИЦА

Неудачная попытка успокоить дядюшку. — Как можно спутать свой карман с государственным. — Непонятная причина убийства. — Бесприданница. — Акакий Акинфович. — Куда девалась мельница. — Староста, большой мастер изображать в лицах. — Опять жест мыслителя.

Все, сказанное княгиней, произвело на нас сильное впечатление. Бакунин и я сели на свои стулья. Пристав тоже сел за стол. Дядюшка был поражен больше всех.

— Ну что ж, — сказал Бакунин, обращаясь к дядюшке, — ты проделал большую работу. Теперь многое становится яснее.

Сказано это было с целью успокоить Петра Петровича, явно расстроенного оборотом событий и своей ошибкой относительно полковника Федотова. Но раздражение от собственного промаха оказалось сильнее, утешение не помогло. Дядюшка подошел к вешалке, стоявшей у двери, снял пальто и котелок и, не говоря ни слова и даже не попрощавшись с приставом, вышел из кабинета.

— Расстроился старик, — сочувственно сказал Бакунин. — Я не верил в эту версию. Хотя, конечно, и ее нужно было довести до конца…

— Как вы думаете, — спросил я, — то, что княгиня сказала о наследстве, — правда?

— Думаю, правда. Это похоже на князя Голицына. Он многое успел сделать. Ему катастрофически не хватало денег. Россию он воспринимал как свое собственное поместье и тратил деньги там, где они были нужнее. Он, конечно же, путал свой карман с государственным. Но не в свою пользу. Случай редкий. Но бывает и такое. Итак, наследства просто-напросто нет. И оно не могло стать причиной убийства, особенно княжны. Непонятна причина убийства князя. И еще непонятнее причина убийства его дочери, фактически бесприданницы.

— Антон Игнатьевич, нужно какое-то умозаключение, — повторил свою любимую просьбу пристав.

— Остается ночное посещение особняка князя Голицына, — задумчиво сказал Бакунин.

Протоколист, до этого времени усердно исписывавший один лист бумаги за другим, отложил перо и спросил:

— Прикажете закончить?

— Да, братец, можешь идти, — отпустил его пристав.

Выходя из кабинета, протоколист столкнулся в дверях с Акакием Акинфовичем.

— Здравствуйте, Аркадий Павлович, — приветливо поздоровался Акакий Акинфович.

— Здравствуйте, Акакий Акинфович, присаживайтесь, — также приветливо ответил пристав.

Пристав искренне уважал Акакия Акинфовича за то, что тот состоял при таком человеке как Бакунин. Акакий Акинфович в свою очередь так тонко язвил и иронизировал над Полуяровым, что пристав не улавливал ни язвительности, ни иронии, что в его глазах выгодно отличало Акакия Акинфовича от дядюшки, язвительность которого иногда чувствительно задевала пристава.

Акакий Акинфович, не снимая пальто, присел на стул и вопросительно посмотрел на Бакунина.

— Дядюшка и его помощники установили, что у княгини Голицыной есть любовник. Полковник Федотов.

Кстати, чемпион Павловского полка по стрельбе. Князь Голицын не разрешал сестре выходить за него замуж. У Федотова не было алиби — ни на день дуэли князя, ни на вечер и ночь, когда убили княжну. Возникла версия, что Федотов убил князя и княжну, чтобы княгине досталось состояние князя Голицына. Но версия не подтвердилась… Оказалось, что княгиня и Федотов тайно обвенчаны вот уже два года. И надень дуэли, и надень убийства княжны у Федотова есть алиби — он не хотел его приводить, чтобы не раскрывать свой тайный брак с княгиней. И кроме всего оказалось, что состояние князя Голицына растрачено и он жил на доходы от имения сестры. Вот такие, Акакий, дела. Петр Петрович очень расстроился — оттого, что пошел неверным путем. Но зато прояснилась еще одна сторона дела. Ну, а что у вас? Где доктор? Что с мельницей?

— Доктора я отвез, его пациенты ждут. Мельница сгорела. Мы осмотрели пепелище. Сгорела в ночь сразу после дуэли. Съездили в деревню. Староста говорит, мельницу построили недавно. Построил молодой барин. Для своего человека. То ли родственника, то ли арендатора. Он собирался и землю здесь прикупить. А как сгорела мельница, так с тех пор никто и не объявлялся. Староста этот большой мастер изображать в лицах. Ну чисто актер Императорского театра. Барина он описал, а потом изобразил — я его и признал.

— И кто же это?

— Иконников.

Бакунин долгим вопросительным взглядом посмотрел на Акакия Акинфовича.

— Ну что ж, — задумчиво проговорил Бакунин, захватывая правой рукой подбородок и начиная вращать глазами. Но, тут же спохватившись, он встрепенулся и решительно продолжил: — Едем, немедленно едем. Едем к Иконникову.

— Мне с вами? — спросил пристав.

— Не нужно. Мы съездим к Иконникову. Если понадобится, привезем его в отделение. А как дальше — потом и решим.

— До свидания, Аркадий Павлович.

— До свидания, — сказал всем нам пристав. Бакунин и я захватили плащи и вместе с Акакием Акинфовичем вышли из кабинета.

Глава сорок шестая

ЗАЧЕМ Я ЖИЛ НА БЕЛОМ СВЕТЕ?

Место глухое. — Револьвер на всякий случай. — Опять террористы? — Заперто изнутри. — Что мы увидели через окно. — Дверь. — Крючок. — Хитроумный известный способ. — Зачем он построил мельницу? — Репутация ресторана «Век». — Опять рюмка коньяка.

Селифан с коляской ожидал нас недалеко от входа в сыскную часть.

— Песочная улица на Аптекарском острове, — сказал Акакий Акинфович Селифану, когда мы уселись в коляску, и он хлестнул лошадей. — Место глухое, — добавил Акакий Акинфович.

— У меня револьвер на всякий случай, — ответил Бакунин, — но молодой человек, похоже, мирный.

— Смотря из каких окажется, — рассудительно заметил Акакий Акинфович. — Если он сам по себе, без Григория Васильевича, то скорее всего без террористов здесь не обошлось.

Как ни гнал Селифан, до Песочной улицы мы добирались не меньше часа. Акакий Акинфович, уже посещавший секретаря князя, указал на отдельно стоящий домик, который снимал Иконников. Селифан остановился у покосившегося крылечка. Бакунин, а следом за ним и мы вылезли из коляски и поднялись на крыльцо. Звонка не было. Дом, судя по всему, запирался на висячий замок. Бакунин постучал и, не дождавшись ответа, толкнул дверь — мы вошли в маленькую прихожую. Справа было окно, слева коридорчик, который вел на кухню.

Прямо перед нами находилась дверь в комнату. Бакунин постучал, но опять никто не ответил. Тогда он попытался открыть дверь, но она оказалась заперта. Подергав дверь, мы поняли, что она заперта изнутри, по-видимому на крючок. Бакунин еще раз безуспешно постучал и подергал дверь.

— Нужно осмотреть окна, — сказал Акакий Акинфович.

Мы вышли на крыльцо.

— Останься здесь. На всякий случай, — сказал Бакунин Акакию Акинфовичу.

Я вместе с Бакуниным обошел домик. Комната, в которую мы не смогли попасть, была в три окна. Я приложил к стеклу одного из окон руки козырьком, чтобы лучше рассмотреть, что делается внутри. В левом углу стоял большой черный диван. Вдоль стены шкафы с книгами. В правом углу помещался солидный письменный стол с двумя бронзовыми подсвечниками. За столом на стуле, безжизненно свесив правую руку, сидел молодой человек — Иконников. Рядом на полу лежал револьвер. Бакунин видел все это через другое окно. Он попробовал открыть все три окна. Они были заперты изнутри. Переглянувшись и не говоря друг другу ни слова, мы вернулись к крыльцу. Акакий Акинфович вопросительно взглянул на Бакунина.

— Да. Мертв, — кратко ответил Бакунин.

Мы снова вошли в дом. Акакий Акинфович принес из кухни топор и, подложив его под дверь, снял ее с петель. Дверь в самом деле оказалась закрытой на обычный накидной крючок довольно внушительных размеров. Первым делом Бакунин осмотрел крючок, а потом почему-то обнюхал его.

— Видишь? — показал он мне узенький темный ободок на крючке.

— Что это? — спросил я.

— Понюхай.

Я приблизил нос к крючку и сначала не уловил никакого запаха.

— Не чувствуешь легкий запах гари?

— Да, чуть-чуть, — ответил я, нюхая крючок еще раз.

Только после этого мы подошли к Иконникову. Выстрел был сделан прямо в сердце, в упор. На столе лежал лист писчей бумаги. На нем было написано: «Зачем я жил на белом свете?»

— Это самоубийство? — спросил я Бакунина.

— Нет, конечно. Записка без подписи, почерк, видимо, его. К крючку была привязана пропитанная спиртом нитка. С ее помощью снаружи был наброшен крючок. А нитка подожжена. Один из самых простых способов создать видимость, что все произошло внутри и никто не выходил наружу. Иконников, несомненно, причастен к убийствам. Остается только выяснить, как он воспользовался ситуацией или воспользовались им.

— Ну, судя по тому, что его убили, кто-то воспользовался им. Он ведь знал о дне дуэли, — сказал я. — Но зачем ему понадобилось строить мельницу?

— Причем задолго до того, как стал известен день дуэли. Весь вопрос: зачем убит князь, княжна?

— Мы поедем к Кондаурову? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Бакунин. — Очень жаль, что я не успел поговорить с Иконниковым.

— И с Толзеевым, — добавил я.

— И с Толзеевым, — задумчиво повторил Бакунин. — Акакий, поищи замок. И забери револьвер.

Бакунин и Акакий Акинфович навесили дверь. Акакий Акинфович нашел замок, и мы навесили его на дверь. Через пять минут мы уже были в коляске.

— Давай, Селифан, на Гороховую, — сказал Бакунин. — Вот что, Акакий, мы довезем тебя до Гороховой, расскажешь обо всем приставу. А сам потом возьмешь извозчика и езжай к княгине. Осмотри комнату княжны. А мы с князем поедем домой.

— Антон Игнатьевич, — сказал Акакий Акинфович, — я рассказал доктору Воронову об убийстве Толзеева… Он и здесь подбросил интересную детальку…

— Он что же, и там успел побывать? — удивился Бакунин.

— Он там частенько бывал… Дело в том, что ресторан «Век», оказывается, имеет определенную репутацию у знающих людей.

— Это какую же?

— Вместе с обедом или ужином там можно заказать и даму… Поэтому посетители там особенные…

Бакунин задумался.

— Ты хочешь сказать, что, когда князь Голицын появился в ресторане, само его появление могло вызвать у Толзеева наглую язвительность?

Акакий Акинфович развел руками.

Всю дорогу до дома Бакунин молчал. Молчание продолжалось и за обедом. Обедали мы вдвоем. Карл Иванович и дядюшка уже давно отобедали. Судя по тому, что Бакунин запил обед рюмкой коньяка, весь вечер и всю ночь он собирался работать. Это можно было определить и по хорошему настроению Василия. Мне тоже нужно было по горячим следам сделать все записи. Видимо, главное событие отодвинулось на завтра. Но оказалось, я ошибся.

Глава сорок седьмая

СДЕЛКА

Неожиданный визит. — Очередной каприз или странность. — Путаное объяснение. — «Ах, я забыл». — Но на самом деле вспомнил. — Все знаменитости со странностями. — «Я стреляю без промаха и без предупреждения». — Наручники. — Давайте знакомиться. — Еще раз о «Евангелии».

Бакунин первым ушел из столовой. Допив чай, я тоже вышел в коридор. По лестнице навстречу мне поднимался Милев. Внизу стоял растерянный Никифор.

— Здравствуйте, вы князь Захаров? — спросил Милев. — Мы с вами почти знакомы, по крайней мере могли видеть друг друга у Югорской.

— Да, я помню вас.

— Югорская много рассказывала мне о вас, князь. Я приехал по ее поручению. У нее очередной каприз или странность, право, не знаю что. Она вообразила, что не может жить без какого-то «Евангелия», которое вы обещали передать ей. Это связано с какой-то клятвой.

— Проходите в гостиную, — смутился я.

Мы оба вошли в гостиную.

— Присаживайтесь, — пригласил я Милева.

Милев сел в одно из кресел.

— Я, собственно, князь, только за этим «Евангелием» и приехал. Я понимаю, это нелепо, но она чуть не в обмороке, бредит.

— Да-да, конечно, тут, собственно, какое-то недоразумение, что княжне вздумалось отдать его мне. — я еще больше смутился и даже покраснел. — Я сейчас принесу, оно у меня в комнате.

В гостиную вдруг заглянул Бакунин. Он увидел Милева и вопросительно взглянул на меня.

— Это господин Милев, — еще больше смутился я, — он приехал за «Евангелием», которое княжне передал французский посол, а оказалось, что на этом «Евангелии» князь Голицын клялся жениться на матери Югорской, а княжна отдала его мне на память о нашей встрече, — путано попытался объяснить я причину появления Милева.

— Ах, я забыл! — вдруг хлопнул себя по лбу ладонью Бакунин. — Минуту, я сейчас вернусь!

Бакунин выбежал из гостиной.

— Это господин Бакунин? — спросил Милев.

— Да.

— Как все знаменитости, он тоже со странностями, — усмехнулся Милев.

— Он очень оригинальный человек, — сказал я. — Посидите, я сейчас схожу за «Евангелием».

Милев кивнул мне в знак согласия, и я пошел к себе в комнату, взял из ящика стола «Евангелие» и вернулся в гостиную. Посредине гостиной стоял Милев с высоко поднятыми вверх руками. В трех шагах от него стоял Бакунин с револьвером в руке.

— Я стреляю без промаха. И без предупреждения. Одно ваше движение — и нам с вами уже никогда не удастся побеседовать. А ведь вы, должно быть, знаете много интересного, — с легкой насмешкой говорил Бакунин.

Увидев меня, он сказал:

— Князь, будь добр, душа моя, осмотри карманы нашего гостя. Постарайся найти револьвер и возьми его себе.

Я подошел к Милеву. Он холодно улыбнулся. Испытывая неловкость, но понимая, что действия Бакунина могли быть вызваны только чрезвычайными обстоятельствами, я обыскал Милева. В одном из его карманов действительно оказался револьвер.

— А теперь закатай ему до колен брюки, — сказал Бакунин и напомнил: — Я стреляю при малейшем движении.

Выполнив требование Бакунина, я обнаружил ниже левого колена пристегнутую к ноге перевязь с небольшим узким ножом.

— Отстегни, князь, и забери этот нож. Он теперь господину Милеву ни к чему. — Бакунин достал из кармана английские никелированные наручники. — А это надень нашему гостю на руки. Протяните руки вперед, господин Милев.

Милев повиновался, и я защелкнул наручники у него на запястьях.

— Пойдемте в кабинет, — пригласил Бакунин.

В кабинете, предназначенном для сыскной работы, Бакунин показал Милеву место за столом, я сел рядом с ним, а Бакунин подошел к ящикам с картотекой и достал одну из карточек.

— Давайте знакомиться, господа. Князь Николай Николаевич Захаров. Князь намеревается писать романы в духе Конан Дойла. Он помогает мне, чтобы изнутри увидеть реалии, так сказать, своих будущих произведений. Меня, надеюсь, представлять не нужно, я человек известный. А наш сегодняшний гость — Корнеев Семен Сергеевич. В настоящее время, как я понимаю, пользуется фамилией Милев. Вот здесь у меня в картотеке все подробности. Четыре убийства. Осужден на двадцать лет каторги. Спустя три года бежал. Пять лет как разыскивается полицией.

— Как вы меня узнали? — спокойно спросил Милев.

— Расследование вел мой близкий приятель. Я специально ездил в Оренбург по этому делу. Присутствовал в зале суда. У меня хорошая память. Ну, а вы тогда просто не обратили на меня внимания.

— Да, я вас не помню, — подтвердил Милев.

— Итак, речь идет о «Евангелии». Князь, душа моя, повтори еще раз все, что ты сказал в гостиной, — попросил Бакунин, садясь за стол рядом с Милевым.

— В тот вечер, когда я встретил у Югорской княжну, она подарила мне «Евангелие». По ее словам, это «Евангелие» ей передал французский посол, когда выражал соболезнование о смерти ее отца. Кажется, посол сказал княжне, что это «Евангелие» принадлежало князю Голицыну.

— Вспомни точнее слова посла.

— Кажется, княжна так и повторила их: «Это «Евангелие» вашего отца».

— Зачем же княжна подарила его тебе? — спросил Бакунин.

— На память. Она говорила, что уезжает и мы никогда больше не увидимся. Но оказалось, по словам Югорской, что «Евангелие» княжна принесла ей, потому что когда-то князь Голицын поклялся на этом «Евангелии» жениться на ее матери.

По лицу Милева скользнула улыбка.

— И вы явились, чтобы доставить Югорской этот предмет, который дорог ей как память? — спросил Бакунин Милева.

Глава сорок восьмая

СДЕЛКА

(Продолжение)

Десять миллионов золотых рублей в швейцарском банке. — Циничное предложение. — Цена семнадцати лет каторги. — Два миллиона и свобода. — Никаких гарантий. — Ключ к деньгам. — Мешают ли наручники говорить. — Логическое рассуждение и его немедленное подтверждение.

— Господин Бакунин, — хладнокровно и уверенно начал Милев, — я могу назвать вам убийцу князя Голицына и его дочери. Я знаю, как с помощью этого «Евангелия» можно получить в швейцарском банке десять миллионов золотых рублей. Четверть этих денег — два с половиной — вы отдадите мне. А еще одну четверть — Югорской.

— То есть вам — половину, — спокойно констатировал Бакунин. — На чем же основан такой расчет?

— Эти деньги — та добыча, которая досталась нам, потому что ее упустил из рук тот, кто убил князя Голицына. К ней причастны четверо. Вы, князь, Югорская и я. Никто из нас не может заполучить эти деньги в одиночку. Есть только один выход — получить их и разделить поровну. Каждый волен сделать со своей частью то, что захочет. Можно вернуть свою долю в государственную казну. Можно оставить себе. Это цинично. Или эти деньги навсегда останутся в швейцарском банке. Вы принимаете мое предложение?

— Не торопитесь. Вы хотите заключить со мной сделку. Я могу пойти на это. Но мы не в равных условиях. Во сколько вы оцените те семнадцать лет каторги, которые вы не досидели?

— Не думал, что вы станете считаться, — усмехнулся Милев. — Как же вы предлагаете разделить эти деньги? И зачем вам больше двух с половиной миллионов — вы не успеете их прожить.

— А если я хочу их вернуть в государственную казну?

— Я не поверю этому. Если бы вы хотели вернуть деньги в казну, то не стали бы даже обсуждать мое предложение.

— Вы наблюдательны, — рассмеялся Бакунин. — Однако условия ставлю я. Вы с Югорской получаете два миллиона. И никаких других условий.

— А во сколько вы оцените то, что я назову вам убийцу князя Голицына?

— Убийцу князя Голицына я уже знаю. Единственное, что мне нужно, это знать, как получить деньги.

— А это самое главное.

— Да. Но два миллиона и полная свобода — хорошая цена за согласие.

— Предположим, я согласен. Какие гарантии вы можете мне дать?

— Никаких.

— Это верно. Тогда слово дворянина.

— Нелепо давать слово дворянина о соблюдении честности в бесчестном деле.

— Нелепо. Но на нелепостях стоит мир.

— Вы склонны к философичности?

— Я хочу жить, господин Бакунин. А выжить без философического отношения к жизни в наше время невозможно.

— Хорошо. Я даю вам слово дворянина в том, что, если мы с вашей помощью получим в швейцарском банке по этому «Евангелию» десять миллионов золотых рублей, я отдам два миллиона вам.

— Ну что ж, для меня этого достаточно. В свою очередь заверяю вас, что если вы нарушите слово, я рано или поздно, отбыв свой срок каторги, убью вас не вызывая на дуэль.

— Поверим друг другу, — подвел итог Бакунин.

Я слушал весь этот разговор, ни минуты не сомневаясь, что Бакунин ведет его с целью выведать у Милева какие-то сведения. Слово дворянина, данное им, несколько смутило меня.

— Итак, — продолжил Бакунин, — князя убил Кондауров Григорий Васильевич.

— Да, и княжну тоже, — сказал Милев. — Князь взял у частных швейцарских банков тайный кредит. Кондауров с помощью Иконникова подделал документы, и кредиторы получили более высокий процент. За это они и заплатили десять миллионов золотых рублей. Григорий Васильевич действовал якобы от имени князя и якобы через его дочь. И чтобы скрыть все, вынужден был убить и князя и княжну. Случайно ключ к деньгам — «Евангелие» оказалось в ваших руках. Мы с Югорской решили воспользоваться этим. Вот и все, — закончил Милев.

— Но какова роль Иконникова? — спросил Бакунин.

— Иконников уникум. Он может подделать любой почерк, любой документ. Для этого ему нужно побыть некоторое время вместе с тем, чей почерк нужно подделать. Он вживается в образ этого человека, начинает говорить, как он, и писать его почерком. Причем в таком случае никакая экспертиза не может отличить подделки. Ее и нет на самом деле. Иконников принимал наркотики. Это привело его в салон Югорской. В наркотическом состоянии он и выговорил нам свою тайну.

— И вы не побоялись встать на дороге у Кондаурова?

— Может быть, я бы и не рискнул вмешаться в это дело… Если бы «Евангелие» не попало к вам. Кондауров, поняв, что проиграл, бежал. Я следил за ним. Он заказал билет на пароход. Уже полчаса, как его нет в России. И я решил, что «Евангелие» легкая добыча, которую грех упускать. Ну, а что касается того, как получить деньги с помощью «Евангелия», я расскажу вам на пороге банка, в Швейцарии. Кстати, господин Бакунин, снимите с меня это, — Милев положил на стол руки в наручниках, — очень неудобно беседовать.

— Почему же? — Бакунин пожал плечами. — Они ничуть не мешают говорить.

Милев испытующе посмотрел на Бакунина.

— Вы дали слово дворянина… — угрожающе начал Милев.

— Да, — перебил его Бакунин. — Я дал слово дворянина в том, что если я с вашей помощью получу в швейцарском банке по «Евангелию», которое княжна подарила князю, десять миллионов золотом, то отдам вам два миллиона. И я не собираюсь нарушать свое слово. Но ведь я могу разгадать эту загадку и без нас. Мне приходилось решать загадки и посложнее. К тому же, господин Милев, я не верю многому из того, что вы сказали. Я не верю, что княжну убил Кондауров. Зачем ему было убивать ее? Григорий Васильевич умный человек. Вместо того, чтобы убивать княжну, он попытался бы выудить у князя «Евангелие». И потом, признайтесь, вы ведь не знаете, каким образом с помощью «Евангелия» получить деньги. Это знает только тот, кто давал кредит, и сам Кондауров. Больше никто. Ни Иконников, ни княжна. Следовательно, это неизвестно ни Югорской, ни нам. Вы пытались обмануть меня, чтобы иметь шанс бежать, возможно, бежать, заполучив «Евангелие». То есть убив меня и князя. Ну, разве стоит для этого снимать с вас наручники. И потом, я не верю, что Кондауров покинул Россию. Сегодня он имитировал самоубийство Иконникова. Он не покинет Россию, пока не уничтожит убийцу княжны и не вернет «Евангелие», уж поверьте мне, я знаю таких людей. Слова Бакунина подтвердились немедленно.

Глава сорок девятая

СЕМИЗАРЯДНАЯ ВИНТОВКА И ИРОНИЯ СУДЬБЫ

Та самая пуля. — «Считай интервалы». — Семизарядная винтовка. — «Едем, Селифан, мчимся». — Молчаливый слуга и словоохотливый барин. — С этим господином шутки плохи. — Хороший слуга поможет барину даже будучи связанным. — Выстрел. — Ирония судьбы.

Звякнуло пробитое оконное стекло, Милев вдруг откинул голову назад, и мы с Бакуниным увидели, как во лбу его образовалась небольшая дырка, тут же заполнившаяся кровью. Я успел оглянуться в сторону окна. В стекле тоже зияло отверстие от пули. В следующую секунду Бакунин метнулся к выключателю и крикнул:

— Князь, на пол, под окно, — и тут же выключил свет в кабинете.

Как только свет погас, я пригнул голову, шагнул к окну и, присев на корточки, спрятался под подоконником. Вновь звякнуло пробитое оконное стекло, и в тишине я услышал, как пуля ударила в стену. В то же мгновение рядом со мной оказался Бакунин. И снова по звуку пробитого стекла мы догадались о еще одном выстреле.

— Считай интервалы, — сказал Бакунин.

Четвертый и пятый выстрелы были сделаны с интервалом в три секунды.

— После седьмого выстрела, если интервал затянется больше чем на пять секунд, бежим к двери, — сказал Бакунин.

В самом деле после седьмого выстрела интервал затянулся. Бакунин дернул меня за руку, мы бросились к двери и выскочили из кабинета. Было слышно, как пули одна за другой пробивают оконное стекло и впиваются в стены.

— Семизарядная винтовка, — констатировал Бакунин. — Покажи револьвер Милева.

Я достал револьвер. Бакунин взял его, крутнул барабан и вернул мне.

— Заряжен. Отнеси к себе «Евангелие» и спускайся вниз. Я предупрежу Василия. С этой стороны у нас только окно кабинета.

Я бегом побежал по коридору, заскочил в свою комнату, положил в ящик стола «Евангелие» и спустился вниз. В прихожей Бакунин отдавал распоряжения Василию и перепуганному Никифору:

— Никому не открывать. Если будут стрелять по окнам — прятаться в комнатах на другой стороне. Все. Мы с князем уезжаем. Если утром часам к восьми не вернемся — звони приставу Полуярову. Расскажешь об обстреле и скажешь, что мы поехали к Кондаурову.

Выйдя из парадного, мы прошли к каретному двору. К счастью, он находился с противоположной стороны дома, недоступной обзору стрелявшего. Бакунин постучал в каморку Селифана. Он еще не улегся спать. Открыв дверь и увидев по лицу барина, что произошло что-то из ряда вон выходящее, он сразу же спросил:

— Едем?

— Едем, Селифан, едем, запрягай, едем, мчимся! Скорее, братец, как только можешь, скорее!

Селифан начал выводить лошадей, Бакунин помог ему запрячь, и мы понеслись по пустынным улицам Петербурга. Недалеко от особняка Кондаурова Бакунин остановил Селифана. Мы вылезли из коляски.

— Езжай, братец, к Балтийскому вокзалу, встань у камер хранения. И ожидай нас до утра. Если к восьми часам не придем, езжай домой, — сказал Бакунин.

Отпустив Селифана, мы подошли к особняку Кондаурова. Бакунин поднялся на крыльцо и вдруг несколько раз ударил кулаком в дверь, а потом дернул за ручку звонка.

— Что надобно? — пробасили из-за двери.

— Открывай, болван, барина ранили, — раздраженно крикнул Бакунин.

Послышался звук отодвигающегося засова, и дверь чуть-чуть приоткрылась. Бакунин схватился за дверную ручку и изо всех сил рванул дверь на себя. Слуга огромного роста, тоже крепко державший ручку изнутри, от неожиданности потерял равновесие и едва не вылетел на крыльцо, но Бакунин, распахнув дверь, тут же ударил слугу дверью. Удар пришелся в голову. Слуга потерял сознание и упал вперед, на Бакунина. Бакунин подхватил его и втолкнул в дом. Я вошел следом за ним.

— Князь, сходи на кухню, принеси воды, — сказал Бакунин.

Пока я ходил за водой, Бакунин нашел на вешалке какой-то ремень и надежно скрутил им слуге руки. Взяв у меня кружку с водой, он плеснул ему в лицо. Тот открыл глаза и, придя в себя, оторопело уставился на присевшего перед ним на корточки Бакунина.

— Экий ты, братец, дверь не открываешь, нехорошо. Тебя как зовут?

Слуга ничего не отвечал, злобно исподлобья глядя на Бакунина.

— Не хочешь говорить? Вижу, не хочешь. Ну да ладно, тогда тебе придется помолчать.

Бакунин взял с вешалки два шарфа, один до половины затолкал в рот слуге, вторым связал ему ноги и оттащил под вешалку.

— Так, князь, садись вон там, за шкафом. Достань револьвер. Если что — стреляй не раздумывая. С этим господином шутки плохи. Я здесь у двери устроюсь. — Бакунин достал револьвер, подошел к связанному слуге. — Ты вот что, братец, будешь лежать тихо — останешься жив, — Бакунин поднес к его лицу дуло револьвера, — чуть шевельнешься или шумнешь — стреляю без предупреждения, понял?

Я достал револьвер, взвел курок и уселся на какой-то выступ в стене за шкафом, справа от входа. Слева под вешалкой лежал слуга. Бакунин нашел под вешалкой маленькую скамеечку для обуви, выключил свет и сел на нее прямо у двери.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и получаса, как послышался шум подъехавшего автомобиля. Потом мы услышали, как кто-то подошел к двери. Тихо звякнул звонок. Бакунин включил свет.

— Максим, внеси все в дом, — услышали мы голос Кондаурова.

Бакунин резко распахнул дверь. У входа в полосе света стоял Кондауров.

— Входите, Григорий Васильевич, — сказал Бакунин, направляя на Кондаурова револьвер.

Кондауров вошел, закрыв за собой дверь.

— В чем дело, Антон Игнатьевич? — спокойно спросил Кондауров. — Чем обязан позднему визиту?

Кондауров шел прямо на Бакунина. Бакунин отступил два шага назад.

— Остановитесь и поднимите вверх руки. Предупреждаю, я стреляю без промаха.

В этот момент слуга, сделав несколько движений всем телом, выкатился из-под вешалки. Связанными ногами он ударил Бакунина сзади под колени. Бакунин едва не упал, но все-таки удержал равновесие, сделал шаг назад, переступив через слугу. В то же мгновение Кондауров ударил ногой по револьверу и выбил его из рук Бакунина. Револьвер отлетел далеко в сторону. Бакунин нанес Кондаурову удар кулаком в живот. Но, видимо, Кондауров был готов к этому удару. Он захватил руку Бакунина. Они сцепились. Слуга, изгибаясь у них под ногами, опять ударил ногами Бакунина. Еще несколько резких движений, и я увидел Бакунина лежащим на полу. Кондауров уселся на нем, замахнулся, в руке его сверкнул короткий нож. Я шагнул вперед, поднял руку с револьвером и нажал на спусковой крючок. Грохот выстрела, запах пороха, Бакунин рывком сбросил с себя Кондаурова, наклонился над ним и, поднявшись на ноги, сказал, обращаясь ко мне:

— Ну, князь, это ирония судьбы. Точно в сердце.

Глава пятидесятая

ЧТО И ТРЕБОВАЛОСЬ ПОЯСНИТЬ

Два друга, почти два брата. — Тайный соперник и мнимый сподвижник. — Демоническая насмешка судьбы. — План убийства. — Необычное оружие. — Иконников и Корнеев-Милев. — Тайна «Евангелия». — Югорская и Милев. — Убийство княжны.

Дополнения к записям по расследованию дела об убийстве на дуэли. Я не буду протокольно описывать несколько дней, прошедших с того вечера, когда моим выстрелом был убит Кондауров. Все эти дни писались протоколы, готовилась отчетность, связанная с расследованием дела. Я тоже приводил в порядок свои записи. Бакунин несколько дней и ночей дописывал очередной трактат, чтобы не ввести в гнев своего Василия.

Нужно отметить несколько важных фактов. Во-первых, Акакий Акинфович нашел среди вещей княжны дневник, который пролил свет на многие неясные стороны этого дела. Во-вторых, тот же Акакий Акинфович раскопал в архивах полиции документы, касающиеся Иконникова, Милева-Корнеева и Югорской. Исходя из сведений, добытых Акакием Акинфовичем, и некоторых дополнительных показаний причастных к этому делу лиц, общая картина следующая.

Князь Голицын и Кондауров были друзьями детства и юности. Кондауров всегда и во всем превосходил князя, но благодаря своему положению князь всегда был на первом месте в обществе. Он искренне любил своего ближайшего друга и не замечал, что тот глубоко в душе все больше и больше ненавидит его. Кондауров долгое время удерживал свою ненависть под контролем.

Он уехал жить в Европу, увлекся игрой на бирже и потерял все свое не очень большое состояние. Вернувшись в Россию, он волей-неволей оказался ближайшим сподвижником князя. Положение князя, его самоотверженная деятельность на пользу государства глубоко уязвляли Кондаурова, который, как ни старался, не мог вызвать в себе таких же возвышенных движений души.

Явившись в Петербург без гроша в кармане, Кондауров придумал для княгини Голицыной историю с любовью к парижской актрисе, а князю объяснил, что проиграл все свои деньги в Монте-Карло. Князь Голицын, считавший Кондаурова чуть ли не братом, готов был отдать ему половину состояния. Кондауров отказался. Он чувствовал, что сам не способен на такой поступок.

Мало того, Кондауров знал, что если бы князь лишился состояния, то это не вызвало бы в его сердце искреннего сочувствия. Даже наоборот, Кондауров подозревал, что он в глубине души был бы рад любой неудаче князя. «Ну что ж, значит, князь благороден, а я подл, — холодно сделал вывод Кондауров, — князь обласкан императором, все ценят и чтут его. Это и есть плата за его благородство. Я, без всякого сомнения, умнее князя и во всем превосхожу его. Но для всех я — ничто. Однако разве я виноват, что в моей душе само собой не рождается благородство? И в чем заслуга князя, если его благородные порывы самопроизвольны?»

Неожиданно Кондауров заметил, что в него влюблена дочь князя — княжна Анна, единственная наследница огромного, как все думали, состояния князя.

Княжна боготворила отца. Но когда рядом с ним — человеком усталым, раздражительным, поглощенным государственными делами — оказался элегантный, таинственный, циничный Кондауров, окутанный облаком парижских романтических приключений, княжна Анна, жившая в скучном замкнутом семейном кругу и грезившая романтической любовью, всю силу своих чувств перенесла на него.

Это показалось Кондаурову демонической насмешкой судьбы над князем, и шаг за шагом он отдался на волю своих таких же демонических желаний, решив, что он и есть орудие судьбы, которая дьявольски насмехается над князем. Зная, что князь чрезвычайно щепетилен в вопросах фамильного родства и не выдаст дочь за нетитулованного дворянина, да еще ко всему и своего одногодку, Кондауров придумал хитроумный план убийства князя на дуэли.

Лет десять тому назад Кондауров сконструировал новую дальнобойную винтовку и даже получил одобрение царя: принять на вооружение. Но оружейные фабриканты затормозили ее производство, так как она была дороже старой мосинской трехлинейки. Спустя годы об изобретении Кондаурова забыли.

Теперь же, задавшись мыслью найти способ убивать, не будучи обнаруженным, Кондауров выписал из Германии небольшой телескоп, дававший увеличение в двести сорок раз, соединил его со своей винтовкой и получил возможность точно поражать цель за несколько километров, оставаясь невидимым и неслышимым.

Как раз в это время Кондауров узнал, что все состояние князя поглощено его государственной деятельностью и княжна Анна фактически бесприданница. Но Кондауров уже не мог остановиться. Он подсказал князю идею с тайным кредитом, нашел кредиторов и от имени князя договорился о тайных комиссионных.

Для выполнения этого плана ему нужен был человек, который мог бы подделать документы. Случайно Кондаурову стало известно о молодом человеке, осужденном за подделку подписей. Подделки были такого качества, что никто не мог отличить их от подлинных. Кондауров организовал осужденному Иконникову побег, устроил его секретарем к князю и сделал своим ближайшим помощником.

Во время побега Иконникова с каторги за ним увязался убийца, осужденный на двадцать лет, — Корнеев-Милев. Милев решил, что Иконников может навести его на большую добычу. Он разыскал его в Петербурге и, угрожая раскрыть его прошлое и пользуясь тем, что Иконников употреблял наркотики, заставил рассказать все, что тот знал о делах Кондаурова.

Милев сошелся с талантливой авантюристкой Югорской. С помощью Иконникова, который подделал письма князя Голицына, им удалось связаться с княжной Анной и содержать на ее деньги поэтический салон. Кондауров выполнил первую часть своего дьявольского плана — убил князя и, забравшись ночью в особняк Голицына, подменил документы, завышавшие процентные выплаты по кредиту.

Теперь он должен был получить через ничего не подозревавшую княжну ключ к деньгам — «Евангелие», по которому можно было снять в швейцарском банке деньги, причитавшиеся ему (или, как думали кредиторы, князю Голицыну) за завышение процентных выплат. Иконников случайно подслушал разговор Кондаурова и представителя кредиторов и рассказал Милеву, что «Евангелие» княжне должен передать французский посол, под покровительством которого проходила вся эта сделка.

Югорская пригласила посла к себе в салон прочесть главы из его повести о любви княгини Долгорукой и императора Александра II. Она специально упомянула о том, что на вечере будет княжна Анна, которую нужно поддержать в ее горе после гибели отца. Посол решил, что вечер у Югорской самое удобное место, чтобы завершить всю операцию с тайным кредитом, и уведомил об этом Кондаурова. Кондауров и княжна уже договорились через день бежать во Францию. Ему оставалось только получить «Евангелие», открывавшее двери швейцарского банка. В этот момент в дело вмешались Югорская и Милев. Милев убил княжну, но «Евангелие» не нашел.

Глава пятьдесят первая

ЧТО И ТРЕБОВАЛОСЬ ПОЯСНИТЬ

(Продолжение)

Телескопическая винтовка. — Гипсовый сапог для видимости алиби. — Зачем была нужна мельница. — Тайный шифр «Евангелия». — Куда пошли деньги. — Суд над Югорской. — Ковры-самолеты. — Печальная участь южной части английской столицы.

Кондауров после смерти княжны начал заметать следы. Он убил Толзеева, а потом Иконникова. Чтобы полностью обезопасить себя, Кондауров решил убить и Бакунина. На заброшенной пожарной каланче он установил свою телескопическую винтовку и взял под прицел окно кабинета Бакунина. В кабинете Кондауров увидел Милева, которого он подозревал в убийстве княжны. Любовь княжны льстила Кондаурову. Бегство с княжной, даже бесприданницей, даже без денег, давала ему тень победы над своим вечным соперником — князем Голицыным. И поэтому первая пуля досталась именно Милеву.

Телескопическую винтовку и штатив, где крепился механизм наведения, мы с Бакуниным нашли в автомобиле, на котором Кондауров вернулся в свой особняк. При обыске особняка был обнаружен и гипсовый сапог. Чтобы отсутствовать на дуэли князя и создать видимость алиби, Кондауров придумал и это хитроумное приспособление.

Кондауров слышал о докторе, изобретшем способ облегченной заливки гипсом при переломах и вывихах. Он обратился к нему накануне дуэли, и доктор, горевший желанием по поводу и без повода применять свое изобретение, наложил ему гипс на несуществующий вывих. Вернувшись домой, Кондауров снял гипс и заменил его своим гипсовым сапогом, который можно было снимать и надевать как обыкновенный сапог, в зависимости от необходимости.

Место дуэли Кондауров выбрал с таким расчетом, чтобы по новому, недавно проложенному шоссе доехать до него на автомобиле можно было намного быстрее, чем по прямой дороге на лошадях. Там же Иконников по приказу Кондаурова построил и мельницу, чтобы на ней установить телескопическую винтовку.

Кондауров знал о взаимоотношениях князя Голицына с Толзеевым. Когда между ними произошло столкновение в Государственной думе, Кондауров решил использовать Толзеева для того, чтобы организовать дуэль.

Кондауров слишком поздно понял опасность интриги Милева и Югорской. Это, а также то, что княжна подарила мне «Евангелие», и расстроило завершение плана Кондаурова. Тайный шифр «Евангелия» оказался простым — Бакунин разгадал его в 1919 году, когда мы оказались в эмиграции. Деньги можно было получить в швейцарском банке с номерного счета. Номер состоял из колонцифр «Евангелия», записанных подряд. В книге было триста двадцать страниц, следовательно, номер счета был: 123456789101112131415161718 192021222324252627282930313233343536373839404142434445464748495051525354555657585960616263646566676869707172737475767778798081828384858687888990919293949596979899100101102103104105106107108109110111112113114115116117118119120121122123124125126127128129130131132133134135136137138139140141142143144145146147148149150151152153154155156157158159160161162163164165166167168169170171172173174175176177178179180181182183184185186187188189190191192193194195196197198199200201202203204205206207208209210211212213214215216217218219220221222223224225226227228229230231232233234235236237238239240241242243244245246247248249250251252253254255256257258259260261262263264265266267268269270271272273274275276277278279280281282283284285286287288289290291292293294295296297298299300301302303304305306307308309310311312313314315316317318319320.

Ошибка в написании одной-единственной цифры при заполнении счета могла стоить нам десяти миллионов золотых рублей. Но мы с Бакуниным были внимательны. Большую часть денег, снятых с этого счета, Бакунин передал на покупку оружия для белой армии. Часть он раздал русским эмигрантам, оказавшимся в Париже без средств к существованию.

Югорская была осуждена по делу об убийстве княжны Голицыной. Когда я рассказывал на суде, как она в тот вечер просила открыть форточку и тем самым подавала Милеву сигнал о том, что княжна выходит из квартиры, чтобы Милев, переодетый извозчиком, ориентируясь на этот сигнал, подъезжал к парадной, Югорская испепелила меня взглядом, полным ненависти и презрения. Ее осудили на пять лет каторги. В 1918 году она вернулась из Верхоянска в Москву и возглавила московское отделение общества политкаторжан.

Через четыре года, выдав себя за внучатую племянницу Омара Хайяма, Югорская получила должность министра просвещения республики Узбекистан. Год спустя в Ташкенте она издала книгу «Омар Хайям — обличитель ханжества эксплуататорских классов народов братского Востока».

После этого она бежала в Индию, переправив в Дели через Кабул уникальную коллекцию средневековых ковров. В Индии Югорская сошлась с английским авиатором Смитом Роджерстоном. На деньги, вырученные от продажи Британскому музею коллекции ковров, они с Роджерстоном построили сверхмощный аэроплан, на котором хотели совершить кругосветное путешествие. Их восторженно приветствовали в Стамбуле, Берлине и Париже. Но, подлетая к Лондону, их аэроплан упал на пороховой склад. Взрыв разрушил несколько кварталов лондонского пригорода, а пожар, начавшийся в результате взрыва, уничтожил южную часть английской столицы.

УБИЙСТВО НА БРАЧНОМ ЛОЖЕ

(Люби меня, как я тебя, мой Фра-Дьяволо)

Глава пятьдесят вторая

ШИФРОВКА И БРАЧНОЕ ЛОЖЕ КАК СМЕРТНЫЙ ОДР

Умнейший человек Карл Иванович. — Трагедия миллионера-золотопромышленника. — Надежда только на гений сыщика всех времен и народов. — Анатомия детектива. — Таинственное послание. — Цифровой шифр. — Обращение к помощи читателей. — См. примечание к стр. 299.

Спустя несколько дней я сидел в кабинете Бакунина, предназначенном для сыскной работы. Бакунин полулежал в своем кресле-диване. Он только что просмотрел мои последние записки.

— Недурственно, недурственно, — сказал Бакунин, — вполне пригодно для романа в духе Конан Дойла. Нужно только как-то побольше про Карла Ивановича.

— Но он почти не принимал участия в обсуждении событий[45].

— Карл Иванович умнейший человек, — поднял вверх указательный палец Бакунин, — он хранитель возвышенного духа. Ну, представь, душа моя, напечатают твой роман, ведь всем будет приятно узнать себя. А Карла Ивановича и нет. Нехорошо. Ты уж найди местечко, вставь старика. Думаю, одним романом мы не обойдемся. Вот послушай, — Бакунин взял со стола газету и прочел: — «Убийство на брачном ложе. Вчера вечером, сразу после свадьбы, ударом кинжала убита на брачном ложе графиня Вельская. Счастливый супруг, один из богатейших людей России, известный золотопромышленник Чилингиров, войдя в спальню и увидев мертвой новобрачную, едва не лишился чувств.

Графиня вошла в спальню на глазах проводивших ее гостей за несколько минут до того, как к двери спальни, провожаемый гостями, подошел Чилингиров. В спальне никого не обнаружили. Окна не открываются, форточки слишком малы, чтобы кто-либо мог проникнуть через них. Явившаяся по вызову полиция не нашла никаких следов. Пристав Полуяров в полной растерянности. По его словам, это таинственное убийство может раскрыть только гений сыска — господин Бакунин».

— Полуяров уже звонил вам? — спросил я.

— Нет, но скоро позвонит или приедет. Я бы, может, и не взялся за это дело… Нужно бы поработать… Не хочу раздражать Василия… Но, князь… Убийство в закрытой комнате — какой сюжет для романа в духе Конан Дойла!

— Значит, вы будете расследовать это убийство?

— А как же, князь, мы создадим с тобой настоящую анатомию детектива! Представь себе объявление в газетах: «Все виды убийств в романах в духе Конан Дойла серии «Анатомия детектива» И перечень: «Убийство на дуэли», «Убийство на брачном ложе», «Убийство…» Ну, в общем, в этом духе. Каково? Или, может быть, лучше: «Анатомия убийства»? Хотя нет, как будто отдает физиологией. «Анатомия детектива» как-то литературнее. Кстати, забыл тебе сказать. Когда делаешь записи, старайся при первой же возможности подпускать таинственности и эдакого романтизма. И можно мистики, но немного.

Бакунин умолк и прислушался. Мне тоже показалось, что в прихожей, откликаясь на удары по голове императора всех французов, забренчал колокольчик.

— Ну, вот и Полуяров, — догадался Бакунин. — Нужно пойти встретить, а то Никифор не впустит.

Бакунин поднялся со своего кресла-дивана, но в этот момент в кабинет вошел Василий. В руках его был довольно большой пакет с сургучными печатями.

— Вам какой-то барин велел передать, — Василий подошел к столу и протянул пакет Бакунину.

— Спасибо, братец, — Бакунин взял пакет, повертел в руках и начал ломать печати.

Василий направился к выходу, но Бакунин остановил его вопросом:

— Барин или посыльный?

— Барин. Я что ж, — усмехнулся Василий, — барина от посыльного не отличу?

— И что ж, он не захотел зайти? Или ты не пустил?

— А он не спрашивал. «Передай, говорит, этот пакет господину Бакунину и князю Захарову».

— И князю Захарову? — удивился Бакунин.

— Так и сказал: «И князю Захарову». Я еще спросил, мол, от кого. Он ответил: от меня. От него то есть. А фамилия его Брюннетт.

— Брюнет? — переспросил я.

— Нет. Брюннетт, — выделяя двойные согласные, поправил Василий.

— Что ж он, чернявый? — спросил я.

— Чернявый, — подтвердил Василий и неторопливо пошел к двери и, так как Бакунин не остановил его, вышел из кабинета.

Тем временем Бакунин с озадаченным видом вскрыл пакет. В пакете находился конверт из тонкого картона, а в нем обычный почтовый конверт. Из него Бакунин достал карточку.

— Так я и думал, — сказал он, протягивая карточку мне, — шифровка.

На карточке были написаны ряды цифр. Вот они:

6.4.6; 13.6.4; 20.5.9.21.14; 68.2.1.2.38.4.6.2.6.156;

58.21.3.156.127.15; 3.2; 127.14.5.10.4.115;

13.3.15.127.21; 3.21; 127.14.5.10.21.21; 6.21.23; 13.6.4;

461.6.5; 13.3.15.127.5; 10.4.13.5.10.2.21.6;

4.58.3.2.13.4; 68.3.2.18; 19.13.5.20.126;

10.4.38.14.15.13.15; 6.7.5.58.3.4;

5.58.21.1.205.2.6.156.20.18; 87.6.4.38.126; 3.21;

10.7.21.10.4.58.3.21.20.6.15; 21.115;

13.2.13.5.178.14.15.38.4; 87.21.10.5.22.5

Каждая цифра отделялась точкой, а группы цифр — точкой с запятой. Самая маленькая группа состояла из двух цифр. В самой большой я насчитал одиннадцать цифр.

— Это цифровой шифр, — пояснил мне Бакунин. — Цифровые шифры самые сложные. Каждая цифра обозначает букву. Судя по знакам, разделяющим цифры, в этом послании двадцать шесть слов. Самое короткое слово, видимо, предлог из двух букв, самое длинное — из одиннадцати букв. Придется поломать голову.

— А вы слышали об этом человеке со странной фамилией Брюнет?

— Не Брюнет, а Брюннетт, — как и Василий, поправил меня Бакунин. — Да, я слышал о нем. Но дела с ним иметь не приходилось.

— И что же вы слышали о нем?

— Говорят, что он проходимец. Но не лишенный некоторого изящества.

— Вы думаете, он имеет отношение к убийству графини Вельской?

— Возможно, имеет. А может быть, и не имеет. Возьми эту карточку, душа моя, и поразмышляй над цифрами. Раз уж нам прислали шифровку, ее нужно прочесть, даже если для подобной игры ума придется написать еще один роман в духе Конан Дойла.

Этими словами Бакунина я решил закончить записи, которые лягут в основу детектива «Убийство на дуэли», а шифрованное послание[46] разбирать уже в новом романе в духе Конан Дойла, название которого, по-видимому, будет «Убийство на брачном ложе».

ПОСЛЕСЛОВИЕ

А. И. Бакунин, основоположник русской научной криминалистики, как прототип главного героя серии романов «Анатомия детектива»

Несомненно, фамилия Бакунин знакома читателю, а если не знакома, то по крайней мере должна вызывать у него живые ассоциации. Что же должен подумать любопытный и неленивый читатель, увидев на обложке книги знакомую фамилию (кстати, попавшую на обложку исключительно благодаря скромности автора-обработчика текстов князя Н. Н. Захарова)[47]? На этот вопрос ответить однозначно невозможно. Ведь каждый может подумать то, что взбредет в голову именно ему. И тем не менее многие подумают одно и то же.

Имея некоторую склонность к тому, что в науке принято называть систематикой, можно смело разделить всех читателей на три класса: осведомленных и догадливых; неосведомленных и недогадливых и, наконец, осведомленных, но недогадливых.

Ясно, что осведомленный и догадливый читатель ничего думать не станет. В силу своей осведомленности он и так все знает, а движимый догадливостью уже шелестит страничками этой небольшой книжки и предвкушает удовольствие, которое получит от тех книжек, чьи названия перечислены на последней странице обложки.

Что касается неосведомленного и недогадливого читателя, то он, как ни покажется странным на первый взгляд, сделает то же самое. Ему не о чем догадываться в силу своей недогадливости, он ничего не знает в силу своей неосведомленности и чаще всего и не желает знать. И потому-то, не отягощенный знаниями и догадками, он даже опередил своего осведомленного и догадливого собрата-читателя страниц этак на полсотни и уже успел сбегать в магазин и спросить, появились ли в продаже остальные книжки серии «Анатомия детектива».

Придя к такому выводу, волей-неволей обратишься к философии и вспомнишь мудрого Сократа. Еще в кои века, задолго до выхода из печати этой книги, Сократ обнаружил, что все люди — в лице его сограждан афинян — не знают ровным счетом ничего и даже не догадываются о своем круглом незнании. А поскольку Сократ, тоже ничего не знавший, узнал о своем незнании, то он и оказался самым знающим из людей, что, как выяснилось, ни к чему хорошему не привело, кроме как к мысли некоего равенства знания и незнания.

Но не будем углубляться в дебри философии. В них легко заблудиться. И если, любопытства ради, мы и будем в эти дебри заходить, то только с самого края, чтобы в случае чего тут же выбраться из них на свет Божий.

Обратимся к читателю осведомленному, но недогадливому. Он вертит в руках книжку и думает: «Бакунин? Уж не тот ли это Бакунин?»

Ну, что тебе сказать, мой осведомленный, но недогадливый читатель? И тот и не тот. Или, точнее, тот, да не тот. Или, вернее, тот, да не совсем. Такой ответ опять тянет в дебри если не философии, то логики, теории неопределенности и теории относительности. Лучше попытаемся нащупать более твердую почву под ногами, так как дебри логики, теории неопределенности и теории относительности ничуть не лучше дебрей философии.

Естественно, всякий осведомленный читатель, увидев фамилию «Бакунин», подумал о всем известном Михаиле Бакунине, родившемся в 1814 году в имении Премухине на берегах реки Осуги в Новоторжском уезде Тверской губернии. Вот о ком писать детективные романы! Начав с подделки долговых векселей в юнкерском училище, он продолжил образование в германских университетах, страсть к философии Гегеля направила его в тюрьмы Дрездена и Праги, которые он поменял на каземат Петропавловской крепости, а потом на путешествие по Сибири, оттуда он махнул через океан в Америку и, наконец, опять в Европу. Чего стоит только одно его соперничество и борьба за первенство с Карлом Марксом и его другом Фридрихом Энгельсом. А восстания, заговоры и попытки всяческих переворотов?!

Но увы, он герой иного романа. Наш Бакунин только дальний родственник знаменитого анархиста. Точнее, внучатый племянник. И хотя современный читатель — что неосведомленный, что осведомленный — почти не знает этого имени — Антон Игнатьевич Бакунин, слава его в начале XIX века затмевала скандальную известность неуемного родственника. Его с полным правом можно было назвать одним из самых знаменитых людей России конца XIX — начала XX века.

И эта слава была заслуженной. Как выдающийся мастер сыскного дела, основоположник научной криминалистики, он по праву занимал видное место в ряду гигантов российского ренессанса, таких как Павлов и Менделеев в науке, Кони и Плевако в юриспруденции, Толстой и Чехов в литературе, Столыпин в политике. Достаточно сказать, что его не называли русским Шерлоком Холмсом только потому, что в России Шерлока Холмса тогда было принято называть английским Бакуниным. И это при том, что Шерлок Холмс был популярнейшим литературным героем, а А. И. Бакунин — реальное лицо.

А. И. Бакунин никогда и нигде не служил. В начале своей деятельности он раскрыл несколько преступлений, имевших государственное значение, и в дальнейшем пользовался личным покровительством как императора Александра III, так, впоследствии, и Николая II. Благодаря трудам и влиянию А. И. Бакунина, в России в практике сыскного дела официально и в широких масштабах использовалась дактилоскопия, на родине этого изобретения, в Англии, она еще долгие годы оставалась только экзотическим приемом работы немногих сыщиков и получила признание десятки лет спустя. Перу А. И. Бакунина принадлежит как первое в России «Пособие по криминалистике: розыскное дело», так и знаменитый учебник «Психология преступника: практика раскрытия преступления посредством логических умозаключений», по которым азы профессии постигало не одно поколение работников уголовного розыска.

Особо нужно сказать о его фундаментальнейшем труде «Теория вероятности преступления». Это уникальная трехтомная библия криминалистики. В ней собраны и проанализированы все известные в истории человека преступления, раскрыт механизм мышления преступников, дана их универсальная классификация. А теория прогнозирования преступлений, разработанная А. И. Бакуниным, была понята и осмыслена ведущими мировыми специалистами по уголовному розыску и сыскному делу в конце XX века, когда она стала понятнее благодаря анализу фактического материала с помощью специальных компьютерных программ.

После переворота 1917 года А. И. Бакунин был вынужден эмигрировать. Он долгие годы жил во Франции и в Англии и многое сделал для развития сыскного дела в этих странах. Бакунин всегда пристально следил за событиями в бывшей России. Пользуясь информацией газет и доступными ему материалами английской и французской разведок, он проанализировал и предсказал многие события того времени: от убийства Кирова до смерти И. В. Сталина. Умер А. И. Бакунин в Англии в 1968 году и похоронен в Лондоне.

История, связанная с так называемым «Архивом Бакунина», следующая. В архив входили многочисленные документы, касающиеся ряда расследований, обширнейшая переписка, в том числе письма графа Л. Н. Толстого, рукописи трудов Бакунина, не изданные до настоящего времени, а также тексты интереснейшего философского трактата, в котором доказывается, что время движется только назад и никогда вперед, многие не вошедшие в книги материалы и наброски, и часть (треть) собственно архива-картотеки, известной под названием «Преступники и преступления» (две трети своего архива-картотеки Бакунину вывезти не удалось, и эта часть архива была впоследствии уничтожена по личному указанию одного из руководителей переворота 1917 года).

Кроме того, в архиве хранились рукописи помощника и секретаря А. И. Бакунина князя Н. Н. Захарова — его мемуарные, дневниковые записи (князь умер на несколько лет раньше самого А. И. Бакунина) и описание самых интересных расследований Бакунина. На основе этих описаний князь Н. Н. Захаров собирался создать серию детективных романов, для чего и вел свои записи, причем Бакунин оказывал ему всяческое содействие — как в подборе материала, так и советами литературного характера.

Известно, что он намеревался принять участие в работе над романами и относился к планам Захарова с огромным интересом и даже азартом. Это подтверждают в своих воспоминаниях писатели-эмигранты, многие из которых близко знали Бакунина как интереснейшего собеседника, умевшего увлечь слушателя рассказами о своих похождениях. Прочитав роман «Убийство на дуэли», любой серьезный историк задумается о соответствии образа великого сыщика из романа и его прототипа. Трудно поверить, что знаменитый практик сыскного дела и ученый криминалист, разносторонний мыслитель, оставивший такое обширное научное наследие, порой вел жизнь праздного гуляки.

И тем не менее это очень похоже на правду. По крайней мере именно таким он предстает и в мемуарах товарища министра юстиции А. К. Сапрыкина, который писал: «Когда приходилось связываться с ним по телефону, то никогда не удавалось застать его бодрствующим. В любое время суток он либо спал, либо только-только выходил из похмелья. Даже на приемах в присутствии императора всегда был чуть-чуть навеселе — это, может быть, и не бросалось бы в глаза, если бы он молчал, но, довольно хорошо зная его на протяжении более двадцати лет, могу с уверенностью сказать, что не молчал он никогда — даже на приемах в присутствии императора он громким шепотом рассказывал кому-либо о своих приключениях. Особенно живописно выглядел он, когда сходился с известным исполнителем романсов Морфесси, с которым был на дружеской ноге. Говорили, что кто-то с неодобрением сказал, что их обоих стоит поместить в балаган на Нижегородской ярмарке, а другой острослов заметил, что это могло бы сорвать ярмарку. Люди солидные, строгих правил и привычек старались избегать его общества, чего никак нельзя сказать о дамах».

«Архив Бакунина» был рассекречен в Англии в 1989 году. Но после первых публикаций обнаружились документы, имеющие особое значение, и в виде исключения архив был засекречен еще на двадцать лет. Тем не менее записки князя Н. Н. Захарова и материалы, подготовленные для написания детективных романов, увидели свет и даже были переизданы в России в 1992 году. История издания этих записок сама похожа на детектив. Книга издавалась на спонсорские деньги радиостанции «Би-би-си» небольшим частным издательством. На сегодняшний день известны только два экземпляра из трехтысячного тиража, обозначенного в выходных данных. Один из них был приобретен автором-обработчиком текста романа «Смерть на дуэли» в книжном магазине среди книг прошлых лет издания. Вторую книгу передал издательству пожелавший остаться неизвестным сотрудник, готовивший русское издание «Архива Бакунина» (он же предлагал издательству и ключ к зашифрованному тексту, помещенному на стр. 298, прим. на стр. 299).

Таинственный сотрудник запросил за него такие деньги, что издательство сначала отказалось, но потом, когда попытка расшифровать текст закончилась провалом, согласилось заплатить любую сумму, но таинственный сотрудник исчез, и его следы не найдены до сих пор. Есть основания думать, что тиража издания «Архива Бакунина» на самом деле и не было и свет увидели только пять-шесть сигнальных экземпляров. Два из них были отосланы для отвода глаз на «Би-би-си», несколько остались на руках у сотрудников, а что касается спонсорских денег, выделенных на тираж, то вряд ли кому удастся догадаться об их местонахождении — следы их теряются и практически невосстановимы.

Когда появилась первая книга беллетризованного «Архива Бакунина», многие критики высказали необоснованное мнение о причастности к этому изданию известного автора детективов Б. Акунина. Ошибка произошла, по-видимому, из-за обманчивого внешнего сходства обложек книг Б. Акунина и А. Бакунина (причем следует помнить, что Б. Акунин — это всего-навсего псевдоним), а также из-за случайного совпадения фамилии издателя книг Б. Акунина с фамилией помощника А. И. Бакунина князя Н. Н. Захарова. Ошибка становится очевидной, если обратить внимание на разницу инициалов издателя наших дней Захарова и Н. Н. Захарова, а также и на то, что помощник А. И. Бакунина имел титул князя, а у ныне живущего и работающего издателя Захарова титула князя нет.

Надо сказать, что автор-обработчик текста, придавший записям князя Н. Н. Захарова современный вид, имеет к детективам непосредственное отношение. На протяжении вот уже почти десяти лет он консультировал многих известных авторов детективов, так как сам является знатоком истории криминальных сюжетов. Можно с уверенностью отметить, что почти все наиболее удачные детективы последнего десятилетия написаны практически под его диктовку, по разработанным им сюжетам.

Рассорившись с неблагодарными авторами и авторшами, достигшими вершины славы, он решился сам взяться за перо и откликнулся на предложение беллетризировать «Архив Бакунина». И благодаря его усилиям незаслуженно забытый гений российского сыска возвращен подлинным любителям детектива, ценителям изящных решений сложных задач, парадоксов и головоломок, психологии, логики, блестящей игры ума и высокого стиля, глубокой мысли и точной фразы.


Спасибо, что скачали книгу в бесплатной электронной библиотеке Royallib.com

Оставить отзыв о книге

Все книги автора

Примечания

1

Коперник Николай (1473–1543) — великий польский астроном, создатель гелиоцентрической системы мира, изложенной в сочинении (см. стр. 8) «Об обращениях небесных сфер». По учению Коперника, не Солнце обращается вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца. До Коперника считалось, что в центре мира находится Земля, а Солнце и планеты обращаются вокруг нее. Эту геоцентрическую систему мира разработал древнегреческий математик и астроном Птолемей (ок. 90—ок. 160), изложивший ее в своем труде «Альмагест». Несомненно, сердцу А. И. Бакунина была ближе теория Коперника, которая возвышала роль Солнца. Молчаливое неодобрение князем Н. Н. Захаровым именно Коперника имеет оттенок некоего кощунства, что требует небольшого пояснения в начале повествования. После прочтения нескольких книг, посвященных А. И. Бакунину, читатель сам будет догадываться об этих тонкостях. (Прим. издателя.)

2

Нестеров Петр Николаевич (1887–1914) — русский военный летчик. Первым выполнил «мертвую петлю». Ближайший друг А. И. Бакунина.

3

Уточкин Сергей Исаевич (1876–1915) — один из первых русских летчиков. Близкий друг А. И. Бакунина.

4

Сикорский Игнатий Иванович (1889–1972) — сподвижник А. И. Бакунина, по настоянию которого построил четырехмоторные самолеты «Русский витязь» и «Илья Муромец». В 1919 году эмигрировал в США. Отказавшись от идей Бакунина, прекратил работу над межпланетным «Ноевым ковчегом». Впоследствии стал одним из основоположников американского авиастроения. (Прим. издателя.)

5

Здесь имеется в виду скорость вращения Земли вокруг оси и многие другие специальные физико-математические данные. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

6

Первые записки князя Н. Н. Захарова (карандашные) составлялись в 1916–1917 годах. Второй раз — чернилами — Захаров переписывал их с 1946 по 1954 год. (Прим. издателя.)

7

Несомненно влияние на вкусы А. И. Бакунина оказала сцена встречи Ноздрева и Чичикова из «Мертвых душ» Н. В. Гоголя. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

8

Имеются в виду «Горе от ума» А. С. Грибоедова, «Ревизор» Н. В. Гоголя и «Свадьба Кречинского» Л. В. Сухово-Кобылина. Попытки ввести в этот ряд «Бориса Годунова» А. С. Пушкина или одну из пьес А. Н. Островского оказались несостоятельными. (Прим. издателя.)

9

Наполеон I Бонапарт (1769–1821) — французский император в 1804–1814 годах и в марте — июне 1815 года. Был избран императором в результате голосования тремя миллионами пятьюстами семьюдесятью двумя тысячами французов. Против проголосовали две тысячи пятьсот семьдесят девять французов. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

10

Поход 1812 года, сражение при Бородине, описанное многими историками и графом Львом Толстым, Наполеон на Поклонной горе, пожар Москвы, гибель «великой» армии в снегах России, гений мудрого Кутузова, катастрофа переправы через Березину — слишком хорошо известны, чтобы отвлекать подробным их описанием терпеливого читателя. Однако напомнить о них тоже всегда стоит. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

11

Сопоставляя многие факты, я не раз приходил к выводу, что по проницательности Василий вполне мог превосходить Бакунина, хотя и не имел такой практики сыскной работы, как его барин. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

12

Трамовой дорогой называли тогда первое асфальтированное шоссе, проложенное в окрестностях Петербурга инженером И. В. Трамом. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

13

Или иногда севрюжиной. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

14

Следует заметить, что во время завтрака Карл Иванович не произнес ни слова. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

15

Как описывалось во многих гимназических учебниках, Александр Македонский умер в Вавилоне от лихорадки, подобной малярии, которой заболел от укуса одного из комаров, во множестве обитавших в болотах Месопотамии. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

16

Далее князь Захаров фактически кратко пересказывает все то, что в нашем издании изложено в первой, второй, третьей, четвертой и пятой главах. Так как эти события уже описаны нами (по «мемуарной», а не по «протокольной» части записок), мы получили возможность значительно сократить главу шестую с целью приблизить нетерпеливого читателя к главе седьмой Подробнее о характере записок князя Н. Н. Захарова смотри в послесловии и еще более подробно — во второй книге «Архива Бакунина», которая в настоящее время готовится к выходу в свет. (Прим. издателя.)

17

Все, подмеченное Бакуниным, несомненно восходит к «Учебнику русской грамматики» П. Смирновского, в котором сказано: «Всякий звук образуется посредством колебаний какого-либо тела (например струны). Колебания тела заставляют колебаться и окружающий воздух. Колебание же воздуха, достигая человеческого уха, производит в нем впечатление звука. Если колебания тела совершаются быстро и равномерно, напр, по 100, по 1000 размахов в секунду, то ухо получает впечатление звона или музыкального тона; в случае же медленности и неравномерности этих колебаний мы слышим не звон, а смутный шум или шорох». (Прим. издателя.)

18

И на этот раз при обсуждении версий Карл Иванович ничего не сказал. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

19

Поговорка, приведенная Карлом Ивановичем, не имела отношения ни к одной из версий убийства князя Голицына. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

20

События первой мировой воины (так называемой империалистической), как известно, закончившейся для России роковым октябрьским переворотом 1917 года и страшной гражданской войной, показали правоту А. А. Голицына, придерживавшегося в этом вопросе мнения П. А. Столыпина. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

21

Книга Бакунина пользовалась тогда огромной популярностью. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

22

Как станет известно несколько позже, шофер-служащий был карточным шулером, среди которых такие перстни носили очень многие. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

23

Чтобы проиллюстрировать это утверждение, достаточно перечислить сочинения, над которыми Бакунин работал в тот год, когда состоялось мое знакомство с ним. Во-первых, он заканчивал две книги по научной криминалистике. Во-вторых, писал философско-космологический трактат об обратном течении времени. В-третьих, работал над книгой по химии «Периодическая система Менделеева как материалистическое зеркало Вселенной». В-четвертых, заканчивал фундаментальнейшее литературоведческое исследование о поэзии Фета. В-пятых, Бакунин работал над трактатом «Математические основы воздухоплавания», в котором были заложены основные принципы авиа- и ракетостроения, развитые в дальнейшем К. Э. Циолковским. Кроме того, Бакунин готовил материалы для биохимического трактата о перестройке обитателей Земли и превращении их в разумные «животно-растения», непосредственно перерабатывающие солнечную энергию. Впоследствии эти материалы были утеряны, и следы их можно обнаружить только в работах К. Э. Циолковского на эту же тему. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

24

Замечание, сделанное одним из самых наблюдательных древнегреческих философов — Гераклитом. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

25

Помнится, меня потрясла глава «Критики чистого разума» Канта в дословном пересказе Василия с небольшими сокращениями. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

26

Захаров был суеверен и всегда пропускал в своих записках тринадцатую главу. (Прим. издателя.)

27

Это пояснение свидетельствует о том, что дядюшка, несмотря на свой характер и вечное желание противоречить Бакунину, тем не менее имел навык в расследовании и, несомненно, обладал логическим мышлением, а я — по крайней мере на тот момент — нет. Отмечаю это для того, чтобы впоследствии, при написании детективного романа, точнее обрисовать образ рассказчика. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

28

Александр Македонский (356–323 до н. э.), царь Македонии, сын Филиппа, великий полководец и государственный деятель Древнего мира. Разбил персидского царя Дария III при Гранике, Иссе, Арбеллах (Гавгамелах). Завоевал Малую Азию, Палестину, Египет и всю Персию. Совершив поход в Индию, Македонский вернулся в Вавилон, который намеревался сделать столицей своей империи. Походы Македонского имели огромное значение для распространения греческой культуры в завоеванных им странах. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

29

И во время этого завтрака Карл Иванович не стал высказывать своего мнения. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

30

Одна из наиболее часто употребляемых Бакуниным фраз. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

31

Как человек, выросший в провинциальной глуши и по сути дела только что приехавший в столицу, я даже не слыхал об известном государственном преступнике Михаиле Бакунине. А того, что он был близким родственником Антона Игнатьевича, я и представить не мог. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

32

Вот он, английский бокс, мелькнула у меня в голове мысль. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

33

Нечто подобное есть у графа Льва Толстого, насколько мне помнится, в его романе «Война и мир». (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

34

Такая уклончивая формулировка говорит не столько о скрытности князя, сколько о его застенчивости. Как можно догадаться из дальнейшего, отношения князя и Югорской были не столь невинны. (Прим. издателя.)

35

Василий мог преувеличить. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

36

Характернейший пример хронологической ошибки в записках князя Н. Н. Захарова. Описание мнимой беременности известно в научной литературе конца сороковых годов, то есть на тридцать лет позже описываемых событий. (Прим. издателя.)

37

Удивительное совпадение с вопросом, заданным мне полгода назад, о чем, впрочем, я расскажу несколько позже. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

38

В данном случае близкой к киническому, или циническому, направлению. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

39

И, как мне показалось, не улучшившееся после встречи с Кондауровым. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

40

Благодаря своим аналитическим способностям, Бакунин мимоходом, с присущей ему легкостью, набросал универсальную схему детектива, впоследствии использованную многими выдающимися авторами, работавшими в этом жанре. Несомненно, по этой схеме построены детективы А. Кристи, Ж. Сименона, Р. Стаута, а также Г. Грина, Д. Чейза, Д. Макдональда и других менее известных широкой публике авторов. (Прим. издателя.)

41

Князь несколько уклончиво и туманно излагает свои взаимоотношения с Югорской. (Прим. издателя.)

42

См. прим. на стр. 7–8. (Прим. издателя.)

43

Известно, что все, связанное с любовью, может привести к трагедии. (Прим. Н. Н. Захарова.)

44

И на этот раз Карл Иванович остался верен себе. См. прим. к главам 5, 7, 16. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

45

Сначала я пытался объяснить себе молчание Карла Ивановича тем, что он, истинно русский человек, но немец по происхождению, глубоко потрясен началом войны между Германией и Россией. Однако позднее я понял, что молчание Карла Ивановича имеет более философические причины. См. также примечания к стр. 35, 44, 45, 93, 238. (Прим. князя Н. Н. Захарова.)

46

В записках князя Н. Н. Захарова не обнаружен ключ к этой шифровке. При подготовке к изданию первой книги «Архива Бакунина» в издательстве не сумели прочесть зашифрованный текст. Не удалось это сделать и автору обработки записок князя Н. Н. Захарова. В настоящее время издательство продолжает работу по дешифровке и предлагает попытаться сделать это и всем читателям, так как нам известно, что большинству наших читателей не занимать ни смекалки, ни сообразительности.

Для успешной подготовки дальнейших книг «Архива Бакунина» (а их десятки) издательству крайне необходимо прочесть зашифрованное послание. Тот из читателей, кто сделает это, сумеет поправить свой личный бюджет и на долгие года обеспечит себе безбедную и веселую жизнь. (Мы не называем точно величину издательского вознаграждения, так как оно просто огромно.) (Прим. издателя.)

47

Многие считают, что записки следовало публиковать под фамилией князя Н. Н. Захарова, однако они не правы. (Прим. издателя.)


home | my bookshelf | | Убийство на дуэли |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу