Book: Адриан Моул: Годы прострации



Адриан Моул: Годы прострации

Сью Таунсенд

Адриан Моул: Годы прострации

Купить книгу "Адриан Моул: Годы прострации" Таунсенд Сью

Посвящается Шону с любовью и благодарностью.

А также профессору Майку Николсону и бригаде урологов Лестерской больницы.

Без помощи Бейли, Шона, Колина и Луиса я бы эту книгу не написала.

2007 год

Июнь

Суббота, 2 июня 2007 г.

Черные тучи над Мангольд-Парвой. Дождь льет с начала времен. И когда же этому придет конец?

ОСНОВНЫЕ ПОВОДЫ ДЛЯ БЕСПОКОЙСТВА

1. Гленн воюет с Талибаном в провинции Гильменд.

2. Выручка в книжном магазине на сегодня составила всего 17,37 фунта.

3. Прошлой ночью три раза вставал, чтобы помочиться.

4. Ближний Восток.

5. Интересно, родители скорректировали свой похоронный план? Погребение в землю мне не по карману.

6. Сталинские замашки у моей дочери Грейси. Или так и должно быть в первые пять лет жизни?

7. Вот уже 2 месяца и 19 дней, как я не занимался любовью с моей женой Георгиной.

Порою возникает ощущение, что она уже не настолько без ума от меня, как раньше. Например, она по-прежнему готовит мне яйца вкрутую, но давным-давно перестала их охлаждать. И она до сих пор не купила резиновые сапоги. Георгина — единственная мать в деревне, которая забирает ребенка из школы на десятиметровых шпильках. Это, несомненно, свидетельствует о полнейшем неприятии как моего образа жизни, так и английской сельской местности в целом. В первый месяц после свадьбы мы вместе собирали чернику и молодая супруга училась варить варенье. Теперь, четыре года спустя, когда следы от ожогов почти зажили, Георгина покупает клубничный «Бон маман» за три с половиной фунта баночка! Спрашивается, зачем, если в кооперативном магазине можно купить точно такую же банку за 87 пенсов!

Вчера я застал ее рыдающей над стареньким кейсом, с которым она когда-то ходила на работу. Спросил, что случилось. Она всхлипнула:

— Дин-стрит[1]… Как же я скучаю…

— Кто такой Дин Стрит?

Она швырнула кейс на пол, затем пнула со всей силы по пакету, доставленному из центра растениеводства.

— Дин-стрит — это географическое место, идиот, — ответила она с холодным сарказмом, и этот ее тон начинает внушать мне тревогу.

Но по крайней мере, она со мной заговорила! Хотя продолжает делать вид, будто в упор меня не видит. На прошлой неделе в поисках ножничек для подстригания волос в носу я сунулся в ее сумочку и обнаружил записную книжку размером А5. Обычная книжка типа «ежедневник» с безобидными на вид монстрами на обложке. Однако, открыв его, я вздрогнул: запись на первой странице начиналась обращением ко мне:

Адриан, если ты нашел мой дневник и читаешь его, прекрати немедленно. Этот дневник — моя единственная отдушина. Пожалуйста, уважай мои желания и право на личную жизнь.

Закрой книжку и верни ее на место,

СЕЙЧАС ЖЕ!

Я перевернул страницу.

Дорогой дневник,

я намерена каждый день рассказывать тебе о своей жизни — все без утайки. Ведь мне больше не с кем поделиться тем, что меня мучает. Не с Адрианом же — у него случится нервный срыв, а родители и сестры в один голос заявят: «Мы тебе говорили, не выходи за него», и от друзей я услышу то же самое. Но проблема в том, дневник, что я глубоко несчастна. Мне опротивели сельские просторы! Здешние обитатели никогда не слыхали ни о «Белом кубе»[2], ни о кофе «маккиато» и думают, что Рассел Брэнд[3] — это модель электрочайника. Люблю ли я своего мужа? И любила ли я его когда-нибудь? Смогу ли я прожить с ним до самой смерти — его, моей или обоих сразу?

Я услышал, как хлопнула дверь в огород, а затем шаги жены. Быстренько сунул дневник обратно в сумку и громко спросил первое, что пришло в голову:

— Георгина, когда у королевы официальный день рождения?

Жена вошла в комнату.

— Зачем тебе? Опять написал стихотворение по случаю, да?

Закуривая, Георгина слегка наклонила голову, и мне невольно бросилось в глаза, что теперь у нее три подбородка. Я также не мог не заметить, что с некоторых пор говорящие весы в ванной перестали подавать голос, — определенно Георгина с ними поработала.

И я уже давно не хожу с ней покупать одежду после того, как она закатила жуткий скандал в примерочной «Праймарка»: застряла в свитере 48-го размера, и вытащить ее удалось, только разрезав свитер. По дороге домой Георгина не переставая твердила:

— Ничего не понимаю, у меня же 46-й размер.

Даже мой ослепший друг Найджел, сохранивший, однако, способность различать очертания предметов, обронил на днях:

— Блин, Георгина, похоже, толстеет. Она приходила ко мне недавно, и, пока она шла от калитки к дому, мне казалось, будто сарай с садовыми инструментами ожил и движется на меня.


Жена удалилась на кухню заниматься ужином, и я мужественно переборол соблазн снова вытащить дневник и продолжить чтение — слишком уж был велик риск.

После ужина (салат с консервированным тунцом, молодой картофель, свекольная сальса и клубника из нашего огорода, политая сливками «Элми») я мыл посуду, когда на кухню заглянула Георгина и взяла из буфета пачку печенья. Вытерев насухо все поверхности, рассортировав мусор и оттащив мусорный бак к воротам, я вернулся в гостиную, чтобы посмотреть новости по Би-би-си-4, и увидел, что Георгина уже умяла три четверти пачки. Мне следовало промолчать. Сомкнуть уста и не размыкать их даже под пыткой… Последовавшая ссора напоминала извержение вулкана.

Грейси, которая слушала песни из «Классного мюзикла-2»[4], врубила проигрыватель на полную громкость и закричала:

— Хватит орать, а не то я вызову полицию!

Из соседнего дома прибежала моя мать узнать, не убила ли меня жена, часом. Голос матери перекрыл наши голоса, положив конец перепалке:

— Георгина, ты отказываешься смотреть правде в глаза! У тебя 52-й! Ну и что?! Прилично одеться можно и в магазинах для крупных женщин — да хоть в той же французской «Пышке».

Георгина бросилась в распахнутые объятия моей матери, и та, глядя на меня, сердито мотнула головой, мол: «Проваливай!»


Сегодня утром жена не провожала меня до порога, когда я, как обычно оседлав велосипед, отправился на работу. На выезде с нашего участка я по привычке обернулся, чтобы помахать на прощанье, но в окне никого не было. Физически я разваливаюсь. Ночью встаю раза три и даже чаще, если позволяю себе бокал вина после вечерних новостей. Естественно, я не высыпаюсь, а по утрам еще и вынужден выслушивать жалобы моих родителей (их дом от нашего отделяет не слишком толстая перегородка): якобы непрерывное журчание воды в бачке мешает им спать по ночам.

Ехал я против ветра и не мог развить приличную скорость, а на подступах к Лестеру меня ждала еще одна неприятность: город перерыли чуть ли не целиком для укладки новых канализационных труб. Меня, злосчастного владельца выгребной ямы, прямо-таки захлестнула желчная ярость. Удивительно ли, что моя жена тоскует по большому городу, если жизнь в Мангольд-Парве не удовлетворяет ее базовых потребностей? В наших примитивных санитарных условиях я виню отца: обустраивая наше новое место жительства, «Свинарню», мы отложили деньги на сточные трубы, но потом одним махом спустили их на пандусы для папаши, вдруг превратившегося в инвалида. А кто виноват в том, что с ним случился удар? Зарядку он сроду не делал — разве что тренировал указательный палец, беспрерывно переключая телеканалы. И словно ему мало причиненного ущерба, отец явно не собирается отказываться от вредных привычек: он по-прежнему выкуривает по полторы пачки в день и обжирается крепко поперченным жареным салом с хлебом.


Я с горечью вспоминаю тот день, когда мои родители купили два руинированных свинарника с задумкой превратить их в жилье. В ту пору я был банкротом и обрадовался бы любой крыше над головой — но сколько можно расплачиваться за прошлые ошибки?!

И вот что еще меня сильно беспокоит: я не нахожу себя в роли отца. Вчера Грейси вернулась из школы с рисунком «Моя семья». Дорогой дневник, я долго изучал костлявых человечков в поисках своего собственного изображения — увы, тщетно. Тогда я спросил дочку, почему она не нарисовала меня, своего папу, напомнив ей, между прочим, что именно из моего заработка высчитывают налоги, на которые школа покупает фломастеры и платит учителям. Девочка сдвинула брови. Мигом сообразив, что меня ждет — рыдания, вопли, сопли и попреки, — я поспешил отвлечь ребенка, вскрыв упаковку с розовыми вафлями.

Решил выяснить у жены, почему, по ее мнению, Грейси не включила меня в семейный портрет. А Георгина ответила:

— Может, она заразилась от тебя эмоциональной холодностью. — На мои возражения Георгина отреагировала абсолютно неадекватным взрывом эмоций: — Когда ты приходишь с работы, от тебя слова не добьешься, просто сидишь и пялишься в окно, разинув рот!

— Вид из окна никогда мне не прискучит, — сказал я в свою защиту. — Эти деревья вдалеке, угасающий свет на небесах.

— Ты что, в гребаном Корнуолле? — фыркнула Георгина. — Какие небеса, к чертям? Только заболоченный участок и ряд кипарисов, которые насадил твой отец, чтобы «укрыть нашу жизнь от посторонних глаз». Да кому здесь за нами подглядывать?!

Воскресенье, 3 июня

Старый свинарник, 1

«Свинарня»

Нижнее поле

Дальняя просека

Мангольд-Парва

Лестершир


Высокочтимому Гордону Брауну,

депутату парламента и министру финансов

Даунинг-стрит, 11

Лондон, SW1A 2AB


Уважаемый мистер Браун,

Я уже писал Вам в казначейство касательно досадной несправедливости. В налоговой инспекции утверждают, что за мной до сих пор числится недоимка в 13 137,11 фунта. Этот «должок» возник в ту пору, когда я в качестве шеф-повара, специализирующегося на потрохах, работал в Сохо у нечистоплотного предпринимателя.

Я сознаю, что Вы — невероятно занятой человек, но если у Вас найдется время взглянуть одним глазком на мои документы (отосланные 1 марта 2007 г. заказным письмом), а затем черкнуть записку, подтверждающую мою невиновность, то я буду Вам вечно признателен.

Ваш покорный и преданный слуга

А. А. Моул.

P. S. Прошу прощения, но не могли бы Вы разобраться с этим дельцем, прежде чем займете пост премьер-министра?

P. P. S. Мои поздравления, кстати: и с одним глазом[5] Вы справляетесь блестяще. Полку выдающихся одноглазых личностей — таких как Питер Фальк (Коломбо), Джордж Мелли[6], адмирал Нельсон и, разумеется, Циклоп — определенно прибыло!

Понедельник, 4 июня

Все началось с пустякового спора о том, как правильно варить картошку (я кладу ее в холодную воду, Георгина бросает в кипяток), а закончилось душераздирающим и гневным поношением нашего брака.

Перечень моих супружеских преступлений оказался длинен: я громко хрумкаю, когда ем чипсы; гладя джинсы, делаю на них стрелки; отказываюсь платить свыше пяти фунтов за стрижку; каждый год в ноябре ношу один и тот же маковый цветок (купленный в 1998 г.)[7]; кладу слишком много сухих трав в спагетти болоньезе; пишу идиотские письма знаменитостям; неспособен заработать достаточно денег, чтобы переселить семью из свинарника.

В ответ на эту диатрибу я сказал:

— Не пойму, зачем ты вышла за меня.

Георгина посмотрела на меня так, словно видела впервые:

— Я и сама не пойму. Наверное, я тебя любила.

— «Любила»? — переспросил я. — Ты с умыслом употребила прошедшее время?

Жена опять взбесилась:

— У нас брак разваливается, а тебя волнует только грамматика.

— Это коренным образом внеположно тому, что я действительно сказал, — возразил я.

— Послушай себя, Адриан. Никто так не говорит. Ни один нормальный человек не скажет «внеположно».

— В повседневном общении Уилла Селфа[8] этот речевой оборот наверняка присутствует как постоянная величина. — Даже на мой вкус, фраза прозвучала чуточку напыщенно.


Я не нахожу ни малейшего удовольствия в наших перепалках… Уж не скатываюсь ли я к той разновидности людей среднего возраста, которые уверены, что страна катится ко всем чертям, а после «АББА» приличной музыки так и не появилось?



Вторник, 5 июня

Дорогой дневник, я все думаю о вчерашнем, и мне слегка не по себе. Дело в том, что, по-моему, страна и вправду катится ко всем чертям, а группу «АББА» никому не удалось переплюнуть.

Среда, 6 июня

Небо прояснилось — и отнюдь не в метафорическом смысле. Реальное солнце вышло наконец из-за серых туч, что нависали над нами несколько месяцев. В воздухе терпко запахло боярышником, а лужи на подъездной дорожке наполовину высохли.

— От солнца масса пользы, — сообщил я Георгине. — Оно повысит у нас уровень серотонина и убережет от рахита.

— Для меня, Адриан, солнце означает лишь одно — придется брить ноги.

Нет, это не та женщина, на которой я женился. Прежняя Георгина упивалась солнцем и лежала в бикини на плоской крыше свинарника, пока последний луч не угаснет.

Я предложил жене позагорать. Ее глаза наполнились слезами:

— Ты когда меня видел в последний раз? Не с моими объемами загорать!..


Дневник, что происходит с моей женой? Неужели в своей записной книжке она написала правду? И займемся ли мы опять когда-нибудь сексом? Даже у моих родителей случается секс — каждый четверг; приходится пользоваться берушами, чтобы не слышать этих раздражающих звуков за перегородкой.

Понедельник, 11 июня

Мистер Карлтон-Хейес заболел. На работе с утра пораньше раздался звонок от его партнера Лесли. Годами я мучаюсь одним и тем же вопросом: Лесли — мужчина или женщина? К какому-либо определенному выводу я до сих пор не пришел. Лесли может быть женщиной с низким голосом вроде члена правительства Рут Келли или, наоборот, обладателем фальцета вроде футболиста Алана Болла.

Мне известно лишь, что Лесли живет вместе с мистером Карлтон-Хейесом, не любит компаний, но проявляет склонность к Сибелиусу и шоколадным конфетам с ликерно-кокосовой начинкой.

Я спросил Лесли, что не так с мистером Карлтон-Хейсом, и он/она ответил/а:

— Он разве не говорил? О боже, боюсь, у меня плохие новости. О господи…

— Знаете что, давайте обсудим это, когда ему станет лучше? — перебил я. — Секундочку… (Ко мне приближалась покупательница.)

Лесли тяжело задышал/а. Кажется, у него/нее проблемы с легкими.

Покупательница, женщина с одной, но очень большой бровью, спросила, есть ли у нас что-нибудь о ранних сюрреалистах, и я отправил ее к полке с биографией Ман Рэя[9]. Я был только рад заняться чем-нибудь стоящим: и ненужные словоизлияния Лесли пресек, и нацелил бровастую даму на неходовой товар. Мистер Карлтон-Хейес катастрофически переоценил интерес жителей Лестера к ранним сюрреалистам, пять экземпляров Ман Рэя стоят намертво. Зато босс крупно недооценил спрос на автобиографию Уэйна Руни, сочиненную литературным негром.


Когда я вернулся к телефону, Лесли на проводе уже не было. Я намеревался сразу же перезвонить, но тут бровастая пожелала расплатиться за Ман Рэя. Затем я все же набрал номер Лесли, но после двух гудков повесил трубку.

Воскресенье, 17 июня

День отца

В 6.20 утра меня разбудил запах гари и вопль Грейси. Она орала мне в правое ухо:

— Папа, просыпайся! Сегодня День отца!

Я ринулся на кухню: из тостера валил дым, под ногами хрустели кукурузные хлопья, по столу разплывалась молочная лужа, из сахарницы торчал масляный нож. Грейси приказала мне сесть за стол и вручила открытку, которую она сделала с помощью Георгины. Откровенно говоря, дневник, я не чувствовал себя задаренным. На картонке, свернутой пополам, красовалось слово «папа», сложенное из разрезанных макаронин, большая часть которых отвалилась, обнаружив следы клея. А внутри было написано «ат Грейси».

Я мягко указал дочке на орфографическую ошибку в слове «от».

Грейси насупилась и сказала с вызовом:

— Дети в Америке пишут так.

— Думаю, ты заблуждаешься, детка.

— А ты разве бывал в Америке? — Пришлось признать, что я действительно никогда не пересекал океан. — Ну вот, а я туда ездила. Один раз с мамочкой, пока ты был на работе.

Последнее слово я предпочел оставить за дочерью. Грейси — грозный оппонент.


Как же я теперь жалею, что вызвался поработать в любительском театре Мангольд-Парвы в качестве драматурга, режиссера и продюсера. Репетиции идут кое-как, и меня бросает в пот при мысли, что до премьеры осталось всего одиннадцать месяцев.

Старый свинарник, 1

«Свинарня»

Нижнее поле

Дальняя просека

Мангольд-Парва

Лестершир


Уважаемый сэр Тревор Нанн[10],

Обратиться к Вам меня надоумила Анжела Хакер, писательница, драматург и по совместительству моя соседка. Я написал пьесу «Чума!», действие которой разворачивается в годы Средневековья. Это элегическое произведение с шестьюдесятью человеческими персонажами и десятком животных, преимущественно домашних.

Анжела считает, что Вы могли бы дать пару-тройку разумных советов насчет того, как управляться с таким большим актерским составом. Текст «Чумы!» прилагаю. Если, просмотрев пьесу, вы захотите к нам присоединиться, дайте знать как можно скорее.

Остаюсь, сэр,

А. А. Моул.

СЦЕНА 1

Буря. Входит группа монахов в рясах и сандалиях. Самый важный монах несет в руках погребальную урну. Это аббат Годфрид. (Работникам сцены на заметку: просунув шланг пылесоса в вентиляционное отверстие боковой кулисы, можно создать «штормовой» ветер.)

АББАТ ГОДФРИД. Чу, братия! Ветер больно силен. По разуменью моему, должны искать укрытья мы в этом проклятом месте.

Появляется смерд по имени Джон, он спешит домой, где его ждет ужин — похлебка из свиных ушей с овсяными клецками.

АББАТ ГОДФРИД. Стой, смерд! Куда спешишь ты столь ретиво?

СМЕРД ДЖОН. Домой вечерничать. Рази не свято это дело?

АББАТ ГОДФРИД. Как зовется сие гнусное место?

СМЕРД ДЖОН. А никак. Чему тут кликаться-то? Акромя холма, полей да горстки лачужек здеся и нету ничего.

АББАТ ГОДФРИД. В бурю, смерд, лачуга дворцом помнится.

Площадь в центре деревни, где собрались тридцать пять человек, мужчин и женщин. Из левой кулисы выбегает свора собак и пересекает сцену. Под ногами деревенских жителей куры клюют зерно. Входит АББАТ ГОДФРИД, держа урну в воздетой руке. За ним следует толстый монах, БРАТ ДУНКАН, любитель наблюдать за птицами, и тощий монах, БРАТ ЭНДРЮ, страдающий приступами паники.

СМЕРД ДЖОН. Что у вас там, в ларце?

АББАТ ГОДФРИД. Кишки и анус короля Джона.

Деревенские жители и животные падают на колени.

АББАТ ГОДФРИД. Сердце его погребено в Йорке. А сие дремучее захолустье, по разуменью моему, послужит достойным убежищем королевскому анусу.

Деревенские жители разражаются радостными криками, собаки лают.

КОНЕЦ СЦЕНЫ 1

Понедельник, 18 июня

Увидел в старом номере «Вестника Лестера» фотографию некоего малого по имени Гарри Плант, отметившего свой сто девятый день рождения. 109 лет! Ему было 19, когда в Великую войну он сражался при Пашендейле.

На голове у мистера Планта полно волос (и, между прочим, стрижка ему не повредила бы). Он что, знает какое-то волшебное средство?

Старый свинарник, 1

«Свинарня»

Нижнее поле

Дальняя просека

Мангольд-Парва

Лестершир


Дом для престарелых «Ивы»

Биван-роуд

Дьюсбери

Лидс


Дорогой мистер Плант,

Поздравляю с достижением прекрасного возраста 109 лет.

Обращаюсь к Вам с небольшой просьбой: не раскроете ли Вы один из секретов Вашего долгожительства? Меня особенно интересует то, как Вам удалось сберечь волосяной покров.

Рекомендации относительно диеты, привычек и пр. приму с величайшей благодарностью.

Остаюсь, сэр,

Вашим покорнейшим и преданнейшим слугой

А. А. Моул.

Ответ (писан дрожащей рукой)

Дорогой мистер Моул,

Спасибо за Ваше интересное письмо. Никакой особой диеты я не соблюдаю, ем то же, что и все. А что касается волос, я мелко крошу луковицу, отжимаю сок и мажу им голову перед отходом ко сну.

С наилучшими пожеланиями, мистер Плант.

Старый свинарник, 1

«Свинарня»

Нижнее поле

Дальняя просека

Мангольд-Парва

Лестершир


Дом для престарелых «Ивы»

Биван-роуд

Дьюсбери

Лидс

Дорогой мистер Плант,

Спасибо, что ответили на мое предыдущее письмо.

Однако нельзя ли кое-что уточнить: какой сорт лука Вы используете?

С нетерпением жду известий от Вас.

Ваш А. А. Моул.

Вторник, 19 июня

Спросил жену, не согласится ли она сыграть Элизу Хеппелтуэйт, деревенскую шлюху, в моей постановке «Чума!». Пояснил, что исполнительнице этой роли придется надеть красные чулки, парик из нечесаных волос, налепить на лицо бородавки и вычернить зубы:

— Не забывай, в те времена «Колгейта» еще не было.

— Ты сильно удивишься, если я откажусь? — ответила Георгина. — Позови лучше Марлин Уэбб из собачьей гостиницы, у нее зубы точно средневековые.

— Признаться, я глубоко разочарован. Я надеялся, ты поддержишь меня в моих театральных начинаниях. Только не говори, что «Чума!» никуда не годится, лучше я в жизни ничего не писал. Я послал экземпляр викарию, и он прислал письмо с похвалами.

Вынув листочек из бумажника, я показал его Георгине.

Дорогой Адриан,

В двух словах — я поражен. Поздравляю с завершением первого черновика пьесы. Удивительно, как Вам удалось снабдить каждого из более чем шестидесяти персонажей двумя репликами, по меньшей мере.

К сожалению, плотное расписание на ближайшие месяцы не позволит мне принять Ваше любезное предложение сыграть Недотепу Дика.

По Вашей просьбе я показал «Чуму!» жене. Она сказала, что непременно прочтет пьесу, когда покончит с полным собранием сочинений Айрис Мердок.

Ваш в Господе, Саймон.

Среда, 20 июня

Тони Блэр устроил мировое прощальное турне. Моя мать как увидит его на трапе в очередном аэропорту очередной страны, так у нее сразу возникает чувство, будто он вот-вот запоет «Теперь, в конце пути…».

Вместе с женой посмотрели по Би-би-си-4 документальный фильм «Самая толстая женщина на планете» — о некой американке по имени Синди-Лу. Эта дама лежит в лежку на кровати особой сверхпрочной конструкции, с которой не в силах встать. Она такая необъятная, что ночные рубашки ей шьют из двух широченных простыней.

— Если не приму меры, то закончу как Синди-Лу, — вздохнула Георгина.

Воскресенье, 24 июня

Дождь. Проливной. И когда этому придет конец?

Проснулся в 7 утра от колокольного звона. И, как всегда, устыдился — я опять не собираюсь в церковь, и неважно, что на самом деле я на двадцать процентов агностик, а на восемьдесят атеист. Снова заснул, во второй раз меня разбудил телефон.

Звонил Гленн из Афганистана, по бесплатной «семейной» линии. Попросил передать девушке, с которой он познакомился в ночном клубе «Лох», почтовый адрес его части. Когда я поинтересовался именем и адресом девушки, Гленн ответил:

— Плохо слышно, пап, слишком громкая музыка. Но если в пятницу вечером ты случайно наткнешься на Малыша Кертиса, главного вышибалу в «Лохе», передай ему от меня вот что… У тебя есть под рукой карандаш или ручка?

Я порылся в тумбочке у кровати, но не нашел ничего пишущего. Сознавая, что драгоценные секунды неумолимо утекают, я схватил черный карандаш для подводки глаз — Георгина всегда держит его при себе, даже когда спит, — и записал со слов Гленна:

Йо, Малыш! Как ваще, братан? Помнишь ту телку, с которой я тусил в последний раз? С таким прикольным хаером? Не в службу, а в дружбу, скажи ей, что, по-моему, она зашибись и я здесь, в Афгане, жду от нее письма. И пусть фотку свою пришлет. Спасибо, братан.

Можно подумать, мальчик вырос в Гарлеме, а не послевоенной муниципальной застройке Лестера. Я строго заметил Гленну, что вряд ли когда-либо «наткнусь» на Малыша Кертиса пятничным вечером у входа в «Лох», поскольку положил за правило не ездить в центр Лестера после наступления темноты, разве что в самых крайних случаях.

— Пожалуйста, папа, может, это последнее, что ты для меня сделаешь. Нас окружают талибы!

После такого разве я мог ему отказать?


Обедать отправились в «Медведя» — жались к деревьям, с которых страшно капало.

— Если в обозримом будущем не появится солнце, у всей Англии случится психоз, — предрекла моя мать.

Грейси отказалась шлепать по лужам, несмотря на новенькие красные сапожки, в которые мы ее обрядили, и потребовала, чтобы ее посадили на инвалидное кресло, к дедушке на колени.

— Этот ребенок никогда не научится нормально ходить, если ты, Адриан, не прекратишь ей потакать, — разворчалась мать. — И к тому же ей все равно неудобно. На коленях твоего отца не осталось и грамма жира.

— Оставь ее, Полин, — вмешалась Георгина, — иначе она разорется. Хочется пообедать в тишине и покое.

Мать зашагала вперед, бормоча про яму, которую мы себе роем, и безуспешно закуривая сигарету на пронзительном июньском ветру.


Наше появление в пабе ознаменовалось радостными возгласами — я несколько опешил. После инцидента с мусорными баками семья Моулов не слишком популярна в здешней округе. Однако вскоре ситуация прояснилась: крики спровоцировало известие о том, что Тони Блэр наконец-то ушел с поста лидера Лейбористской партии и в среду сложит полномочия премьер-министра. Я бы присоединился к общему веселью, если бы на глаза у меня не навернулись слезы. Мистер Блэр легкомысленно промотал мое признание и уважение, ввязавшись в войну, на которой убили лучшего друга моего сына.


Я мысленно перенесся в тот славный майский день, когда под весенним солнышком с цветущих вишен сыпались белые лепестки — деревья словно разбрасывали конфетти, празднуя победу Лейбористской партии. Я был молод тогда и полон надежд и верил, что мистер Блэр, повторявший как мантру «Образование. Образование. Образование», преобразит Англию — и люди в ожидании автобуса начнут беседовать меж собой не о погоде, но о Толстом и постструктурализме. Увы, эта мечта далека от осуществления, если даже мой родной отец считает галерею «Тейт-Модерн» сильно увеличенной копией сахарного кубика.


У стойки с мясными блюдами мать принялась расхваливать Гордона Брауна — какой он представительный, умный и твердый, как камень. Георгина, пристально изучавшая говядину, свинину, баранину и индейку с целью выбрать куски посочнее, съехидничала:

— Северный склон Эйгера каменный и твердый, но, в отличие от мистера Брауна, куда более приветливый и выразительный.

По словам Георгины, когда она работала пиарщицей в Лондоне, по городу ходили упорные слухи, будто у Гордона Брауна заболевание лицевых нервов. Но моя мать гнет свое: мол, мистер Браун обладает всеми качествами, которые ей нравятся в мужчинах, — суровый, загадочный интроверт, совсем как Рочестер из «Джейн Эйр». Мать становится все более начитанной. Она проглатывает по четыре романа в неделю, называя это подготовительным этапом к написанию автобиографии. Ха! Ха! Ха!

Еда в пабе была вполне сносной, но я по-прежнему скучаю по воскресным обедам моей бабушки. Никакое мясо не заменит ее хрустящего йоркширского пудинга и аппетитной жареной картошки. Когда мы налегали на мясо (все взяли говядину, кроме Грейси, которая предпочла «Пирата» — рыбные палочки и повязку на глаз), отец задумчиво произнес:

— Я вот тут прикинул. Эта чертова жратва обошлась нам по шесть фунтов с носу, не считая Грейси, ее «Пират» потянул на четыре. Общая сумма — двадцать восемь фунтов! А сколько стоит приличный кусок сырой говядины? — Он воззрился на мою мать, потом на Георгину. Те ответили ему недоуменным взглядом; похоже, обе были не в курсе. — Чуток мясца, горстка овощей!.. Да он на нас наживается! — И отец принялся подбирать остатки соуса на тарелке.

— Это и есть капитализм, — напомнил я отцу. — Разве ты не ратуешь за капиталистическую систему? Или у тебя вдруг случилась переоценка ценностей?

Любопытно, неспособность вникнуть в элементарные правила бизнеса — уж не первый ли это признак Альцгеймера?

Мимо прошествовал Том Уркхарт, хозяин паба. Он с самого начала невзлюбил нашу семью. Я толком не разговаривал с ним с того дня, когда попросил установить в туалете кабинку для инвалидов в расчете на моего отца. Уркхарт отказал по смехотворной причине, якобы «кабинка для инвалидов не сочетается с атмосферой старины, царящей в пабе, — еще монастыри не разогнали, а „Медведь“ уже здесь стоял»[11].

Когда я заметил ему, что солдаты в армии Кромвеля нередко получали увечья, массово лишаясь рук и ног, Уркхарт молча повернулся ко мне спиной и начал переставлять посуду на полках в баре[12].

У нас кончился соус, но просить Уркхарта не хотелось. Я просто взял соусник и отправился на кухню, где наткнулся на шокирующее зрелище: ученик повара Джейми Бритон покрывал поцелуями загривок Кэт Уркхарт, жены хозяина. Я поспешил убраться, но, кажется, они меня заметили.



К великой досаде моей матери, я вернулся с пустым соусником.

— Я бы и сам пошел, — заныл отец, — но не знаю, протиснется ли мое кресло между столиками.

Мать схватила соусник, рванула на кухню — и тут же выскочила обратно. Я пытался понять по ее лицу, какое впечатление произвело на нее скандальное поведение миссис Уркхарт, но мать выглядела как обычно: все та же непроницаемая маска — тон-крем «Макс Фактор», наложенный на общую разочарованность в жизни.

Понедельник, 25 июня

Весь день шел дождь. Ручей на краю нашего участка бурлит. Мать опасается, что нас затопит. Я ее успокаиваю: местный почтальон Тони Уэллбек утверждает, что за последние десять лет наши угодья заливало водой раза два, не больше.


Письмо от мистера Планта.

Дорогой мистер Моул,

испанский.

Ваш мистер Плант.

P. S. Прошу больше мне не писать.

Вторник, 26 июня

Последний день мистера Блэра в качестве премьер-министра Великобритании. Самое время попытаться улучшить свою репутацию — в конце концов, у него в запасе целые сутки.

К примеру, он может посетить больницу и пообщаться с тяжело раненными солдатами, служившими в Ираке.


В свой последний день на госслужбе мистер Блэр пообщался с Арнольдом Шварценеггером.

Теперь я точно знаю: мистер Блэр впутал нас в войну исключительно из личного тщеславия.

А потом и страну довел до полного безобразия. Я — атеист, но если вдруг окажется, что Бог есть, значит, это Он наслал библейский нескончаемый дождь на греховное наследие Блэра — казино, порнографию по телевизору, беспробудное пьянство, поножовщину и мгновенные кредиты. На Гордона Брауна я возлагаю большие надежды, это человек солидный, тяготеющий к земле и цифрам. Мне кажется, он — социалист в душе, и в резиденцию премьер-министра он войдет, как Кларк Кент в телефонную будку, — обычным человеком, а выйдет Суперменом.

Мать явно одержима мемуарной литературой, особенно воспоминаниями тех, кому выпало тяжелое детство. Сейчас она читает и перечитывает «Ребенок как вещь»[13]. Сегодня вечером мать обронила:

— А не написать ли мне книгу?

Она явно ищет способ хоть как-то оправдать свою жизнь.

Среда, 27 июня

Официально объявлено об угрозе наводнения. Прибрежное население готовится к худшему.

Зашел к родителям отдать им нашу долю выплат по ипотеке. У них был включен телевизор, и я внимательно разглядел новых жильцов дома № 10 на Даунинг-стрит — чету Браун снимали перед резиденцией в день заезда. Мистер Браун выглядел так, будто ему только что пересадили рот и он впервые пробует улыбнуться новыми губами. И до чего же неуклюже он машет рукой!

— Бедняжка Сара, — вздохнула моя мать, — двое маленьких детей на руках, муж-трудоголик, а еще надо раскладывать все эти канапе и принимать почетных гостей.

— Почему ты называешь ее Сарой, вы разве знакомы? — удивился я.

— Все женщины — мои сестры, Адриан. Тебе этого никогда не понять.

— Она выглядит приличной женщиной, — заметил отец, — и со ртом у нее все в порядке.

Итак, у штурвала Великобритании встал Гордон Браун. Будем надеяться, он убережет наш корабль от подводных камней и мы поплывем по спокойным и тучным морям к свету в конце туннеля. Жду, что со дня на день мистер Браун отменит решение Тони Блэра о вторжении в Ирак.

По-прежнему идет дождь. Река Сенс полноводна как никогда, а местами даже выходит из берегов. Вот и я набухаю, сегодня двенадцать раз справлял малую нужду.

9 вечера


Старый свинарник, 1

«Свинарня»

Нижнее поле

Дальняя просека

Мангольд-Парва

Лестершир


Высокочтимому Гордону Брауну,

премьер-министру и лорду-канцлеру

Даунинг-стрит, 10

Лондон, SW1А 2АА


Воскресенье, 24 июня 2007 г.

Уважаемый премьер-министр,

Не желая попусту тратить Ваше время, буду краток: Вам удалось взглянуть на бумаги касательно моих налоговых затруднений?

Ваш озабоченный гражданин А. А. Моул.

Четверг, 28 июня

Георгина вступила в «Общество контролеров веса». Пришлось отвезти ее на собрание на багажнике велосипеда — она отказывалась надевать сапоги, а дорога из-за нескончаемого дождя скрылась под водой.

Домой возвращаться не имело смысла, жена должна была освободиться через час, — взвесившись и проделав все прочее, что положено у этих контролеров, — и мы договорились встретиться в «Медведе».


Войдя в паб, Георгина рухнула на стул рядом со мной:

— Во мне 82 килограмма и 340 граммов.

— 82 килограмма и 340 граммов — это хорошо или плохо? — спросил я.

— Это было бы здорово, будь я боксером в полутяжелом весе. Но у меня рост 159 сантиметров и тонкая кость, и получается, да, это очень, очень плохо. — Георгина схватила мою кружку с пивом, осушила ее до дна и вытерла губы тыльной стороной ладони. — В день свадьбы я весила 57 с половиной кило.

Прямо у меня на глазах она впадала в депрессию, что теперь с ней нередко случалось. Надо было ее как-то удержать.

— Любимой женщины должно быть много, — сказал я.

Не помогло.

Тогда я взял ей водки с тоником (и с соломинкой, но без льда и лимона).

В паб вошла компания корпулентных женщин в спортивных костюмах. Сгрудившись за маленьким столиком, они дружно закурили. И в пабе стало как в финальной сцене «Касабланки» — все в тумане.

— Это твои коллеги по контролю за весом? — поинтересовался я.

— Нет. — Георгина была в курсе всего, что происходит в деревне. — Они тренируются для благотворительного забега с целью сбора средств на спасение почты.

— Спасения от чего?

— От закрытия. — Георгина закурила вторую сигарету.

— Но ты только что затушила одну, докурив только до половины, — мягко попенял я.

Учитывая, что мы находились в общественном месте, ответ моей жены прозвучал довольно резко:

— Послушай, ты, мистер Чистые Легкие, в воскресенье дымить в пабе будет запрещено долбаным законом, так дай насладиться напоследок.

Дабы не усугублять ситуацию, я вернулся к почтовой теме:

— Но ее нельзя закрывать. Я пользуюсь почтой трижды в неделю. И как же папа? У него единственная радость — скататься на почту за пенсией, а иначе он вообще не будет выходить из дома.

Георгина стукнула рюмкой по столешнице и крикнула Тому Уркхарту, торчавшему за стойкой:

— Твоей «Столичной» можно младенцев поить! Кто тебе дал право разбавлять водку, это ведь не лаймовый хренов сок!

Иногда я жалею, что в Георгине воспитывали свободный дух, в результате мнение окружающих ее абсолютно не волнует. Уркхарт поносил ее сквозь зубы, посетители на нее пялились, я был смущен — а ей хоть бы хны.


Я подошел к спортсменкам узнать, могу ли я присоединиться к компании «Спасем почту», и, неопределенным жестом указав на ноги, пояснил, что по личным причинам я не в состоянии участвовать в благотворительном забеге.

— Я вас знаю, — сказала одна из женщин, одетая в розовый костюм с полосками цвета кокосового мороженого. — Видела вас у школы. Вы живете в свинарниках и пишете пьесу для нашего театра. А для нас там найдется роль?

Я пообещал, что напишу для них целую сцену. Они засмеялись и давай хлопать друг друга по мясистым ладоням. В пабе аж стекла задрожали.


10 вечера

Когда мы ехали домой, дождь бешено молотил по нашему зонту. Висельная улица больше походила на улицу Утопленников. Георгина почти не слезала с велосипеда. Не очень-то легко крутить педали, когда у тебя на багажнике сидит боксер в полутяжелом весе.

Сказал жене, что если она завтра же не купит резиновые сапоги, я…

— Что ты сделаешь? — Георгина крепче обхватила меня за шею.

Я не ответил — ей отлично известно: я глупею от любви.


Вода на нашем участке стояла так высоко, что доходила до щиколоток, и я, обутый в резиновые сапоги, донес жену до самых дверей.

Когда я отпирал дверь, из своей половины высунулась мать:

— Я увидела, как ты еле ноги переставляешь, — она что, опять напилась?

Георгина соскользнула с моей спины:

— Опять, Полин? Опять?! Не могу припомнить, когда я в последний раз напивалась!

— А я могу, — парировала мать. — Вчера. Я наведалась к вам сигаретку стрельнуть, а ты трупом лежала на диване.

— Мы с Грейси играли в автокатастрофу! — взвилась Георгина.

Тем временем мы вошли в нашу тесную прихожую, где я тут же сбросил промокшие пиджак, брюки, накинул халат и направился в гостиную. Мать с женой задержались в прихожей, о чем-то шепотом переговариваясь. Затем мать повысила голос:

— Его ты, может, и способна одурачить. Но не меня!


Прежде чем лечь спать, я проверил наши запасы алкоголя в кухонном шкафу. В водочной бутылке на дне плескалось немного жидкости, а все, что осталось с Рождества и приобреталось позднее (в том числе подарок Найджелу на день рождения — скорпионовая текила), исчезло.

Пятница, 29 июня

Мистер Карлтон-Хейес (на работу он вернулся еще в понедельник) говорит, что этот непрестанный дождь напомнил ему о наводнении 1953 года, когда его тетю вымыло волной из дома в Скегнессе, понесло по течению, а потом выбросило на крышу автобусной остановки. Он не сказал, почему его так долго не было в магазине, но я заметил, что он теперь передвигается словно с опаской.

Июль

Воскресенье, 1 июля

ЗДЕСЬ БОЛЬШЕ НЕ КУРЯТ!

Исторический день! Отныне в Англии курение в общественных и на рабочих местах запрещено. Правда, если ты сумасшедший, заключенный, депутат парламента или член королевской семьи, на тебя этот закон не распространяется.

Курение отравило мою жизнь. На фотографии, снятой в тот день, когда меня выпустили из роддома, мать стоит на автостоянке со мною на руках — точнее, на одной руке, другая опущена, — а между пальцев дымится сигарета.

Я глотаю дым с тех пор, как мне исполнилось пять. Мои детские воспоминания скрыты за дымовой завесой, а семейные поездки на автомобиле испорчены безостановочным курением родителей. Из моего незавидного положения на заднем сиденье машины я умолял открыть окно, но отец отказывался наотрез под тем предлогом, что свежий воздух вреден для его слабых бронхов. Помню, во время долгого путешествия в Ханстентон я соорудил себе защитную маску из бумажного носового платка. Родителей это страшно развеселило, и весь наш короткий отпуск они называли меня не иначе как «бандитиком».

После завтрака (два хлебца из цельного овса с молоком, шоколадный круассан и банан) я зашел к ним пригласить на воскресный обед в «Медведя»:

— Хочу впервые в жизни попробовать, каково это делить трапезу с родителями и чтобы в процессе мне не дымили в лицо.

Отец пустился в демагогические разглагольствования: «Чертово авторитарное правительство, фашистская свора, грязные нацисты!»

— Печальный, печальный день, — бормотала мать, вид у нее был сломленный.

— Ну, это еще не конец цивилизации, — сообщил я, вытряхивая пепельницы в мусорное ведро с педалью.

— Во всяком случае, это конец моего мира. — И мать принялась горестно перечислять все то, чего она теперь лишится.

— Если вы что-то и утратите, — сказал я, — так это надрывный кашель, смрадное дыхание, существование в…

Не слушая меня, мать, потянувшись за сигаретой, произнесла голосом сомнамбулы:

— Я курю с тринадцати лет. В пятнадцать я носила перчатки выше локтя, и у меня был черепаховый мундштук.

— Сейчас бы тебя за это линчевали, — буркнул отец.

— Кто? — спросил я.

— Эти козлы из защиты прав животных, что спасают проклятых черепах.

— В шестнадцать, — продолжала мать, — я ходила в джаз-клуб «Отвязный звук» в Норидже. И там я впервые выкурила «Голубой диск»[14].

— А я к шестнадцати годам уже вовсю смолил самым крепким «Кабестаном» без фильтра, — похвастался отец.

Услыхав, что за стенкой Георгина с Грейси орут друг на друга, я ушел, оставив родителей предаваться табачным воспоминаниям.


На нашей половине разгоралась очередная абсурдная стычка на тему «что надеть». И почему моя дочь всегда норовит нарядиться каким-нибудь диснеевским персонажем? Это не ребенок, а мечта мерчендайзера. Мне никогда не забыть ее первый день в школе: учительница категорически не одобрила костюм пирата, и мы целую вечность разжимали крошечные пальчики Грейси, которыми она стискивала абордажную саблю.

— Почему я не могу надеть костюм Динь-Динь? — кричала Грейси.

— Можешь, но только без крыльев, — отвечала Георгина.

— У фей должны быть крылья, без них они не умеют летать, — упиралась Грейси.

— Ты не наденешь эти дурацкие крылья, — рявкнула ее мать. — В прошлый раз в пабе ты смела этими крыльями все до единого бокалы с соседнего столика, а твоему папе пришлось выложить двадцать пять фунтов в возмещение ущерба.

— Ладно, — вопила Грейси, — если я опять что-нибудь уроню, отдам соседям миллион фунтов из моего банка.

Мы с Георгиной сконфуженно переглянулись. Деньги в уплату за электроэнергию в этом месяце мы добыли, сняв их с целевого дочкиного счета «Капитал будущего». Грейси решительно затопала к себе в комнату и вернулась в костюме Динь-Динь и крыльях. У меня не хватило духу протестовать. Когда Грейси спросила: «Я красивая, правда?» — я размяк и ответил «да».

Георгина рассвирепела: якобы я намеренно вступаю в преступный сговор с ребенком с целью подорвать ее родительский авторитет. Взяв кухонное полотенце, я начал вытирать посуду, помытую женой, и ни один мускул не дрогнул на моем лице, пока она гневно перечисляла действительные и мнимые минусы нашей жизни. Этот длинный список я успел выучить наизусть:


Выгребная яма.

У нас нет машины.

В книжном магазине я зарабатываю гроши.

Ей надоело есть овощи со своего огорода, которые вдобавок она сама же и выращивает вместо того, чтобы слушать радио «Скай».

Ее воротит от вкуса и текстуры хлеба, который я пеку дважды в неделю.

В Мангольд-Парве живут одни дебилы.

Она стесняется давать людям свой «свинский» почтовый адрес.

Ее достали мои родители, которые постоянно вмешиваются в нашу жизнь.


Закончив, Георгина села и заплакала — навзрыд, как ребенок. Я даже испугался. Грейси вылезла из проблемного костюма Динь-Динь и помахала сверкающей палочкой над головой матери, будто волшебством можно унять слезы.

Я не знаю, как сделать мою жену счастливой.


В «Медведе» мы с Грейси большую часть времени провели вдвоем. Георгина и мать с отцом курили снаружи под дождем в компании прочих постоянных клиентов. А Том Уркхарт, хозяин паба, беспрестанно ворчал:

— Эта антикурительная брехня прикончит «Медведя».

Обед разочаровал. Переваренная еда вязла на зубах, создавая физическую преграду остроумной беседе, — подозреваю, по той причине, что Ли Грант, повар, постоянно выбегал на улицу, чтобы затянуться сигаретой. В придачу Грейси завела бесконечный рассказ о мальчике из ее класса по имени Мейсон, который живет в муниципальном доме. Этот Мейсон принес из дома завтрак: два пакета чипсов, бутылку колы, пакетик леденцов и сырные палочки. И тогда директриса миссис Булл собрала младших школьников, вывела вперед Мейсона и, демонстрируя содержимое его коробки для завтраков, гневно осудила каждый продукт. «Словно открыла ящик Пандоры», — мелькнуло у меня в голове… И кстати, как же давно я с ней не разговаривал, с Пандорой, той, у которой фамилия Брейтуэйт. Наверное, полгода. Пусть я и вспоминаю о ней по нескольку раз на дню, но я — гордый человек и жду, пока она сама позвонит. В окно я увидел, как к курильщикам, мерзнувшим под моросящим дождем, присоединился Хьюго Фэрфакс-Лисетт, наследник Фэрфаксхолла. Затянувшись сигаретой, Георгина откинула голову назад и выпустила подряд несколько колец — этим трюком она всегда веселит публику на вечеринках. На лице Фэрфакс-Лисетта отразилось восхищение, тогда моя мать расстегнула верхнюю пуговицу своей блузки из синтетического атласа.

Не понимаю, почему женщины в присутствии Фэрфакс-Лисетта дуреют. Он ростом с каланчу и похож на похмельного Хью Гранта, не говоря уж о том, как он любит красоваться на людях в гоночных автомобилях и твидовых костюмах, пошитых на Сэвилл-Роу[15]. Голову даю, он не открыл ни одной книги с тех пор, как окончил Кембридж. Пандора бы его под орех разделала.

Спустя десять томительных минут я услыхал рев машины Фэрфакс-Лисетта, и моя семья воссоединилась за пудингом в пабе. Отставив тарелку с размокшим персиковым пирогом, мать изрекла:

— Это есть нельзя. Испоганили заведение.

— У нас все испоганили, — подхватил отец, — спасибо лейбористам. Знаете, кто теперь владеет нашей водой? Хреновы французы! И уже нельзя спокойно в носу поковыряться, камеры наблюдения проследят, куда ты денешь свои козявки. То какие-то психи бомбят чертов аэропорт в Глазго, то мы бредем по пояс в воде. А дальше что?

— Не накликай беды, Джордж, — встрял почтальон Тони Уэллбек. — В Хардтоне уже наводнение. А это всего в миле от Мангольда.

Знаешь, дневник, если бы в тот момент кто-нибудь вошел в паб и объявил, что на нас напали полчища саранчи, я бы даже не вздрогнул.

Может, конец света уже наступил?


Дома вечером я хотел поговорить по душам с женой, но увидел, что она опять читает «Убойный аргумент» Кристофера Хитченса[16], и опять передумал.

Понедельник, 2 июля

Позвонил мистер Карлтон-Хейес и сказал, что сегодня он «недееспособен». Не люблю, когда его нет в магазине. Правда, в последнее время толку от босса не много, но рядом с ним мне как-то спокойнее.


Он по-настоящему любит книги — в ущерб бизнесу. На днях приходила женщина средних лет, в очках как у Джона Леннона и с непомерно большой грудью, хотела купить второе издание «Мельницы на Флоссе»[17] стоимостью 150 фунтов. Женщина назвалась доктором Пирс и сказала, что в Университете де Монфора провожают на пенсию декана факультета английской филологии и она ищет для него подарок. Мистер Карлтон-Хейес отпер застекленный шкаф, где хранятся антикварные издания, и снял с полки старинный двухтомник. Подал один том покупательнице, а затем наблюдал, как она листает страницы. После чего отнял у нее книгу, вернул оба тома на полку и запер шкаф. Когда доктор Пирс удалилась с пустыми руками и в полном изумлении, мистер Карлтон-Хейес пояснил:

— Мне показалось, что клиентка обращалась с этой редкостью слишком бессердечно.

Словно доктор Пирс не книжку собиралась купить, но взять щенка из приюта для бездомных животных.


Неудивительно, что бухгалтеры советуют мистеру Карлтон-Хейесу продать помещение магазина компании «Теско». Когда босс рассказывал мне об этом предложении, его лицо на миг вспыхнуло гневом, что с ним не часто бывает. Воздев руки к полкам и стопкам книг, мистер Карлтон-Хейес воскликнул:

— А им куда прикажете деваться?

Словно речь шла о несчастных беженцах.


Воспользовавшись отсутствием босса, я позвонил в Университет де Монфора и попросил передать доктору Пирс, что она может приходить за «Мельницей на Флоссе». Доктор явилась буквально перед самым закрытием. Мы поговорили о Джордж Элиот, и, похоже, доктор Пирс обрадовалась, обнаружив, что я разделяю ее пристрастие к этому автору. Я и не заметил, как полчаса пролетели. Однако надо было отправляться домой. Доктор Пирс ждала снаружи, пока я запирал магазин, а потом мы вместе зашагали по Хай-стрит, я толкал велосипед, а она держала зонтик над нашими головами. Мы шли и говорили не умолкая. Расстались мы через полчаса у парковки гостиницы «Холидей Инн».


Когда Георгина поинтересовалась, почему я вернулся позже обычного, я ответил, что у велосипеда цепь соскочила. И не спрашивай, дневник, почему я так сказал.

Четверг, 5 июля

Мистер К.-Х. вернулся.


Я подписался на получение сообщений о стихийных бедствиях и катастрофах. Когда мы перекусывали бутербродами в подсобке, на моем мобильнике высветилась трагическая новость: двадцать пять человек погибли и тридцать три ранены в результате взрыва в караоке-баре китайского города Тяньшифу.

— Ужас, правда? — обратился я к мистеру Карлтон-Хейесу.

— Действительно, ужас, — вздохнул босс. — Караоке в Поднебесной — плачь, Конфуций, плачь!

Пятница, 6 июля

Утром меня разбудил телефон. Звонила мать.

— Ты сегодня смотрел в окно? — вопила она.

Не выпуская трубки из рук, я раздвинул шторы.

Поля исчезли, вместо них, куда ни бросишь взгляд, сверкала водная гладь.

— У тебя есть мешки с песком? — спросила мать.

— Откуда? Кто же станет забивать дом мешками с песком?

Позвонил мистеру Карлтон-Хейесу сообщить, что не приду на работу.

— Понимаю, — сказал он, — ехать по воде — настоящая авантюра. Мой «ровер» утопал по самые крылья.

Почти весь день противостоял потопу, как король Кнут[18], собирая воду у нашего порога.


Когда вода немного схлынула, мы с Грейси уселись смотреть телевизор. Почтальона Пата повысили по службе, теперь ему придется расстаться и с деревушкой Гриндейл, и с красным фургоном и перебраться в Главное управление на должность менеджера средней руки[19]. Какой-то идиот на Би-би-си заявил:

— Мы помещаем почтальона Пата в новое динамичное окружение. Зрителей ждут захватывающие сюжеты!

Итак, даже почтальона Пата принесли в жертву на алтарь прогресса. Без униформы и красного фургона Пат ничего из себя не представляет. Ровным счетом НИЧЕГО!

Вот к чему приводят корыстные происки коммерческого отдела Би-би-си. И конечно же, они навыпускают новых игрушек под маркой «Почтальон Пат». А я буду вынужден покупать Грейси «монтегоровер» для Пата, костюм и кейсы.

Среда, 11 июля

Сегодня у меня выходной. В планах было нанести цветовые коды на все мои диски без исключения и поработать над комедией о серийном убийце под названием «Белый фургон». Ночью, лежа без сна, я размышлял о моей комедии. Разумеется, Полин Кверк и Гарри Эндфилд уже слегка староваты, чтобы сыграть серийного убийцу и его жену, однако Рассел Брэнд и Эми Уайнхаус[20] успешно их заменят.


А еще я собирался перегладить половину белья, но на меня что-то вдруг нашло, и я так ничего и не сделал, только смотрел телевизор. В 4 часа дня я с трудом оторвался от экрана (показывали «Впариваем!», и мне было страшно интересно, почем уйдет на аукционе подставка для яйца, расписанная Клариссой Клифф), обул резиновые сапоги и по убывающей воде пошлепал на почту отправить по просьбе жены открытку «С днем рождения!» и посылку моей свояченице Маргаритке. Георгина успела продать на е-Bay свою спортивную сумку от Луи Витона и оплатить наши счета за воду, прежде чем нам отключили Интернет. Почтовые служащие Тони и Венди Уэллбек, сидя за стойкой, спорили меж собой, сколько марок надо наклеить на почтовое отправление в Тимбукту. Подписав петицию «Не закрывайте нашу почту!», я терпеливо ждал. Заметив меня наконец, они вежливо заулыбались.

— И кто же в Мангольд-Парве пишет в Тимбукту? — полюбопытствовал я.

Венди огляделась по сторонам, а затем, понизив голос и почти не шевеля губами, произнесла:

— Я не вправе говорить — конфиденциальность, защита базы данных и все такое, — но если вы высунете нос на улицу и глянете, кто там идет по Гиббет-лейн…

Я вышел и увидел старую миссис Льюис-Мастерс, поднимавшуюся в горку на ходунках. Тимбукту? Глядя на миссис Льюис-Мастерс, я ни за что бы не подумал, что она переписывается с кем-нибудь, кроме дальних родственников из глухой английской провинции, обмениваясь с ними образцами для вязания и сочувствуя мукам, которые они претерпевают, связываясь с банком через колл-центр в Калькутте.

Взвесив мою посылку, миссис Уэллбек добавила:

— Она пишет в Тимбукту раз в две недели, посылает открытки на Рождество и Пасху, а в начале июля поздравляет адресата с днем рождения.


Почта Мангольд-Парвы похожа на иллюстрацию к детской книжке Грейси, разве что мистер и миссис Уэллбек не белки, одетые по моде позапрошлого века. Каждый квадратный дюйм помещения занят полками со всякой продукцией, хотя, сдается, Уэллбеки давно оставили попытки разобраться в своих товарных запасах. Банки с фасолью соседствуют с пачками конвертов. Ручки и карандаши делят полку с консервами для кошек и собак. Поздравительные открытки свалены как попало в коробку из-под обуви: за «Счастливого первого дня рождения!» следует «Соболезнуем вашей недавней утрате».

Полки с канцтоварами заманивали меня роскошными блокнотами на спирали с девственно белой бумагой, черными линейками и полями, отчерченными красным. Меня влекло к ним, как других мужчин влечет к игрушкам для взрослых в сексшопах.

— Опять блокнот? — удивилась миссис Уэллбек. — Что вы с ними делаете, едите их?

— Ведь мистер Моул у нас писатель, — сказал мистер Уэллбек. В его голосе мне почудилась насмешка, словно он потешался про себя.

— Я тоже могла бы написать книгу, — заявила миссис Уэллбек. — На этой работе мы столько всего навидались и наслушались, вы не поверите.

Я считаю своим долгом не спускать людям вроде миссис Уэллбек пустое литературное бахвальство.

— Тогда почему бы вам не взяться за книгу? — спросил я.

— Взялась бы, будь у меня время, — взгрустнула миссис Уэллбек.

— Венди — блестящая писательница, — встрял ее муж. — Вся родня восхищается ее письмами.

— Но книга — несколько иное дело, верно? — гнул я свою линию. — Книге необходима композиция, сюжет, характеры.

— А в пунктуации ей просто нет равных, — продолжал Уэллбек. — Уж она точно знает, когда нужно поставить точку.

— Тогда вперед, пусть пишет книгу.

— Говорю же, у меня времени нет, — сказала Венди с неуместным, на мой взгляд, раздражением — ведь она беседовала с клиентом.

— Но почему? Что вы делаете в те часы, когда не работаете? — Меня искренне интересовал этот вопрос.

— Восемь из них я сплю, — ответила миссис Уэллбек.

— А остальные? — Я не мог остановиться, хотя и понимал, что, по сути, уличаю ее во вкусах и пристрастиях, неподобающих истинному творцу.

— Стряпаю, убираю, стираю, глажу, решаю судоку по одному в день, копаюсь в саду… — перечисляла Венди.

Но я-то знаю, что миссис Уэллбек — пылкая поклонница телесериалов. Я часто слыхал, как она по-свойски обсуждает персонажей из «Обитателей Ист-Энда», «Улицы Коронации» и «Эммердейла».

— А телевизор? — перебил я. — Разве он не отнимает у вас то время, которое вы могли бы использовать для творчества?

Супруги переглянулись. Крепко я их прищучил! Крыть им было нечем — то-то и оно! Однако упоения победой я не испытывал и, желая выразить сочувствие миссис Уэллбек, купил еще один блокнот в пополнение моей коллекции.


По пути домой я легко нагнал миссис Льюис-Мастерс, она все еще ковыляла вверх по склону под проливным дождем. Я пошел рядом с ней похоронным шагом, раскрыв над нами зонт. Мой маневр слегка напугал старушку, и она торопливо перевесила сумочку на другую, дальнюю от меня, сторону ходунков. Я развеял ее опасения, заговорив на спорную тему о цветочных корзинках, висевших на каждом доме и фонарном столбе.

Миссис Льюис-Мастерс поглядела на корзинки с отвращением.

— Будь я помоложе, — выговор у старушки был такой, что даже королева позавидовала бы, — прокралась бы ночью и уничтожила эту ужасную безвкусицу.

Она остановилась и вперила взор в ярко-оранжевые цветы, буйно разросшиеся в зеленом пластиковом горшке, висевшем на скобе рядом с салоном «Побалуй себя».

— Это что за цветы? — спросил я.

— Бегония, — процедила миссис Льюис-Мастерс. — Совершенное позорище. В растительном мире они как Маргарет Тэтчер: аляповатые, назойливые, и спасу от них нет.

Я взглянул на старуху иными глазами. Исходя из возраста, внешнего облика, манеры говорить, я бы не колеблясь причислил ее к поклонницам Тэтчер.


Мы почти одолели подъем, но, прежде чем распрощаться с миссис Льюис-Мастерс, мне очень хотелось выяснить, кому она регулярно пишет в Тимбукту.

— Вам еще далеко идти? — спросил я.

— Нет, вон мой дом. — Она указала на оштукатуренный кирпичный особняк, стоявший на самой вершине холма.

— Словом, ближе, чем до Тимбукту? — сказал я как бы в шутку.

— Тимбукту? — Старуха подняла голову и уставилась на меня. — С чего вы вдруг приплели Тимбукту?

— Ни с чего, просто мой отец обычно так выражается, когда хочет определить расстояние.

Пожелав моей спутнице всего хорошего, я поспешил прочь.


Дома я погуглил Тимбукту и узнал, что это столица африканского государства Мали, расположенного на южной окраине Сахары, там пустыня граничит с рекой. Арабские племена привозят золото с юга и соль с севера, и когда-то Тимбукту называли местом, «где верблюд встречается с каноэ».

Четверг, 12 июля

Утром Грейси закатила жуткий скандал. Она требовала, чтобы ей разрешили пойти в школу в костюме Русалочки. Мы с Георгиной чувствовали себя совершенно беспомощными перед лицом нашего беснующегося ребенка. Я попытался объяснить дочке, что костюм ограничит ее в движениях, а из-за хвоста, намокшего в лужах, она не сможет добраться до школы. И напомнил, что в сказке Русалочку всюду носили на руках или сажали на скалы.

— Я — рыба! До школы я доплыву! — визжала Грейси, наряженная в костюм то ли рыбы, то ли девицы легкого поведения. Я торопливо сел на велосипед, оставив разбушевавшуюся дочь на жену. Дождь лил как из ведра, ну и пусть.

Я бы и тайфуна не испугался, лишь бы убраться подальше от этого визга.


Мистер Карлтон-Хейес опять отсутствовал. Молодой человек в черных квадратных очках спросил, нет ли у нас чего-нибудь по тропическим болезням. Вид у него был не очень здоровый, и я решил держаться от него подальше, отправив посетителя к полкам с медицинской литературой. Парень открыл книгу Рэйчел Исбы «Скоротечные инфекционные заболевания и тропическая медицина», полистал ее минут двадцать, причем его беспокойство неуклонно нарастало, а затем рванул прочь из магазина, так ничего и не купив.

Когда он ушел, я опрыскал торговый зал магазина «Деттолом», дезинфицирующим антисептиком, — на всякий случай. Я не могу позволить себе заболеть.

Суббота, 14 июля

Найджел позвонил мне на работу и объявил, что он влюбился «в такого же слепца, как я сам»! И когда же мой друг поумнеет? Было бы куда лучше для всех, если бы он запал на человека с нормальным зрением. А теперь Найджел и его новый партнер Ланс Ловетт в обнимку станут бродить на ощупь, натыкаясь на мебель, проливая напитки, и так же, не размыкая объятий, попадут под машину!

Я указал Найджелу, что он роет себе яму.

— Но у меня есть надежный помощник — Грэм, — возразил он.

— Грэм — собака, Найджел! Он с одним хозяином с лап сбивается, и несправедливо навязывать ему сразу двух слепых. Пес не обязан работать сверхурочно.

— Да не волнуйся ты так за Грэма, — рассердился Найджел. — Он обленился как черт знает что. Вчера я попросил его принести чистое полотенце из сушильного шкафа, а он даже ухом не повел.

Воскресенье, 15 июля

Позвонил Найджел. В истерике.

Грэм умер. Явившийся по вызову ветеринар сказал, что пес мертв уже по меньшей мере половину суток.

— И ты не сообразил, что несчастная псина перестала дышать? — с издевкой спросил я. — Я-то думал, что у слепых обостренный слух.

— Ты путаешь меня с Суперменом, — сквозь рыдания ответил Найджел. — Ладно, Моули, я прошу тебя приехать и похоронить Грэма в саду.

— Почему я? — посетовал я, положив трубку и поворачиваясь к Георгине. — Почему меня всегда просят хоронить дохлых псов?

— И сколько же псов ты похоронил? — осведомилась Георгина.

— Двух. Собаку Берта Бакстера, Штыка, и того, что долго жил в нашей семье.

— Как его звали?

— Псом, — пожал я плечами. — У него не было клички.

— Значит, две мертвые собаки… За сколько лет?

— Двадцать без малого.

— Ну, вряд ли можно утверждать, что ты только и делаешь, что зарываешь дохлых псов.


10 часов вечера

Из-за этих собачьих похорон все на меня ополчились.

Мать обвинила меня в жестокосердии:

— Ты разбиваешь сердца двум слепым людям.

В ответ я указал, что Найджел и Ланс собираются в поход на байдарках по норвежским фьордам, так что, наверное, они способны выкопать небольшую ямку для золотистого лабрадора.

Отец, подкатив поближе на инвалидном кресле, ткнул меня кулаком:

— Я бы сам выкопал ему яму, если бы Господь не послал мне инсульт!

— Это был не Господь, Джордж, — поморщилась мать. — Это было свиное сало и две пачки сигарет в день.


Позвонил Найджелу узнать, есть ли у него лопата.

— У меня не было лопаты, даже когда я мог видеть, блин. И зачем мне ее сейчас заводить? — ответил он.

Я услыхал, как где-то на заднем плане всхлипывает Ланс под музыкальные позывные Вечерних новостей.

Понедельник, 16 июля

Бросил мистера Карлтон-Хейеса одного управляться в магазине, а сам вызвал такси из дома. Георгина, которая раньше ни капли не интересовалась Грэмом, вызвалась сопровождать меня на похороны:

— А то мы никуда вместе не ходим.

— С каких это пор собачьи похороны считаются развлечением? — удивился я.

— Там наверняка соберется компания симпатичных геев, — предположила Георгина, — а они — ребята забавные.

Она оделась в черное с головы до пят и даже ногти покрасила черным лаком. Я сказал ей, что зря она вырядилась в траур, Найджел и Ланс, главные скорбящие, не оценят этого жеста, ведь на двоих у них всего два процента зрения.

— Я в черном, потому что скорблю по моей долбаной жизни! — ответила Георгина.

Я заметил, что таксист поглядывает на нее в зеркало заднего вида. Он явно не одобрял поведения моей жены, да и мне самому было за нее немного стыдно.

Однако в ее голосе звучало неподдельное отчаяние.

Мне захотелось ее как-то развеселить. Взяв Георгину, я предложил после похорон отправиться в китайский ресторан Уэйна Вонга. Она сжала мою ладонь и улыбнулась. И это было как яркий луч солнца, прорвавший низкие грозовые облака.


В половине десятого мы подъехали к дому Найджела. На входной двери висел траурный венок. Я и представить не мог, что погребение Грэма будет обставлено столь помпезно.

Найджел позвал гостей. В углу большой комнаты он устроил нечто вроде раки Грэма: цветная фотография в рамке — Грэм улыбается, свесив язык, — а на бархатной подушке ошейник покойного пса, бирка с именем и адресом его хозяина и собачье печенье, обрызганное серебряной краской. Ланс выглядит лет на десять старше Найджела, и он бреет голову, хотя и не очень аккуратно — его череп пестрит как зажившими, так и свежими порезами. Ланс был в темном костюме, а в ухе у него сверкала золотая сережка, — похоже, он думает, что сережка добавляет ему необычности.

В черном подсвечнике горела свеча.

— Я не дам этому пламени угаснуть, — всхлипнул Найджел.

— Ты должен задуть ее перед тем, как лечь спать, — посоветовал я. — По статистике число пожаров в частных домах взлетело до небес с тех пор, как свечи стали обязательным предметом интерьера.

Усопший Грэм лежал в коробке из мебельного магазина среди сушеных цветов и трав. Пасть у пса была полуоткрыта, и видневшиеся зубы придавали ему, даже после смерти, агрессивный вид, и я, как всегда, не чувствовал себя в его присутствии комфортно.


Оставив гостей поедать бутерброды с рыбой и потягивать розовое шампанское, я отправился в маленький садик за домом и приступил к трудоемкому занятию — выкапыванию могилы в сырой глине. Я часто останавливался передохнуть, утирал пот со лба и оглядывался на окно гостиной, откуда кто-нибудь из друзей Найджела ободряюще махал мне рукой. Я видел Георгину, окруженную толпой мужчин, они болтали и то и дело заливались громким смехом. Издалека Георгина казалась худее, чем вблизи. И удивительно напоминала Найджеллу Лоусон[21].

Никто не предложил помощи. Хотя должен отметить, что, когда начался дождь, приятель Ланса, тоже гей, — который представился мне так: «Я — Джейсон, я сумасшедший и одно время ходил с зелеными волосами» — вынес мне зонт и тут же убежал обратно в дом, боясь промокнуть.

Интересно, Джейсон или кто-нибудь еще из гостей пробовал когда-нибудь копать могилу одной рукой, держа в другой зонт?


Принимать участие в церемонии погребения у меня не было ни малейшего желания. На мой взгляд, песня Элвиса Пресли «Старый овчар», звучавшая из проигрывателя, и траурная процессия с магазинной коробкой и ее содержимым демонстрировали полную утрату чувства меры.

Когда настало время опускать коробку в могилу, случилась безобразно эмоциональная сцена. На заплаканного Найджела было жалко смотреть, слушать его рыдания тоже. В какой-то момент он едва не свалился в яму. К моей великой досаде, коробка оказалась шире ямы и мне пришлось опять взяться за лопату. Я не гомофоб, но когда копаешь собачью могилу, а за тобой критически наблюдает дюжина геев, — через такое я не хотел бы пройти еще раз.

В конце концов коробку накрыли крышкой и Грэм обрел вечный покой. Я был единственным из присутствующих, у кого глаза остались сухими.

Скажи, дневник, должен ли я озаботиться проблемой моей эмоциональной холодности? Или же мне стоит поздравить себя с отменным самоконтролем?

Найджел прочел стихи, сочиненные Лансом.

«ГРЭМ»

Чу, лай я слышу. Пес, ты ли это?

А вот рычанье — милый, где ты?

Грэм, ты с нами всегда, днем и в ночи?

Ответь, дружок, прошу, не молчи.

Лаял ты грозно, да, это так,

Но не кусался, ты ведь был не дурак.

Глаза твои зоркие, мех золотой

Нам с другом облегчили бремя,

Во тьме ты светил нам яркой звездой.

Ах, зачем ты ушел прежде времени,

Наш молодой герой?!

Ланс Ловетт

Здесь было все, что я ненавижу в любительской поэзии. Сентиментальные, неуклюжие вирши, напрочь лишенные глубины, сплошь расхожие мысли и штампы. Но все присутствующие восторгались и наперебой хвалили Ланса.


К Уэйну Вонгу мы не поехали. Георгина выпила слишком много розового шампанского и принялась цепляться к моему кардигану, поэтому я побыстрее увез ее домой, пока она совсем не распоясалась.


Посещение туалета: двенадцать раз.

Среда, 25 июля

Полграфства под водой. Вместо проезжих дорог бурные потоки, в теленовостях показывают, как по этим «рекам» плывут машины и стволы деревьев. Я пошел взглянуть на наш ручей — из журчащей прозрачной струи он превратился в пенящийся ад и теперь подбирается к дому.


Гордон Браун взял на себя руководство по борьбе с наводнением. Он проводит одно чрезвычайное совещание за другим. Газеты прямо-таки захлебываются заголовками вроде «Гордон спасает затопленных бриттов». Можно подумать, он таскает мешки с песком или собственноручно откачивает воду.

Август

Среда, 8 августа

Воспользовался отсутствием родителей — они на митинге в «Медведе», протестуют против закрытия деревенской почты, — и отправился на их половину, поискать «Джейн Эйр». Мать взяла у меня эту книгу почитать, а потом клялась, что вернула обратно. Разумеется, я нашел пропавший томик — на столе-развалюхе, который мать гордо называет «письменным», в самом низу стопки душераздирающих мемуаров.

«Ребенок как вещь», «Прах Анжелы» Фрэнка Маккурта, «С ножницами наперегонки», но больше всего меня заинтересовала папка с надписью «Девочка по имени Срань». Я открыл папку, внутри лежало несколько исписанных страниц. Не сходя с места, прочел их. Это было повествование о детстве матери на картофельных полях в Норфолке. Повествование, сотканное из лжи. Нет, пожалуй, «сотканное» — слишком изящная метафора, когда имеешь дело со столь наглым мошенничеством. Сочинение моей матери сляпано из лжи.

Полин Моул

Девочка по имени Срань

Я родилась посреди картофельного поля у деревни Штанцы в графстве Норфолк. Колючий восточный ветер охлаждал бедра моей матери, пока я прокладывала себе путь в мир лишений и боли.

Отец мой был свирепым великаном с черными волосами и косматой бородой. В деревенской школе он выучился читать и писать, обнаружив блестящие способности к наукам. Школьный учитель, мистер Строгаль, убедил его подать заявление в Кембридж. В день приемных экзаменов отец отправился в Кембридж — пешком и босой. Он опоздал на пять минут, к экзаменам его не допустили. Вернувшись домой, он сжег все свои книги и дал обет больше никогда и ничего не читать.

Моя мать была одной из самых красивых девушек в Норфолке. Она происходила из аристократической семьи, а с отцом познакомилась во время охоты, устроенной в норфолкском королевском поместье Сандрингеме. Мать упала с лошади, когда скакала по неровному картофельному полю, и отец пришел ей на помощь. Их связь получила огласку, вызвав грандиозный скандал, и в итоге матери, леди Клариссе Кавендиш-Строндж, пришлось выйти замуж за моего отца. Так она стала миссис Сагден. Я никогда не слышала, чтобы отец называл мать по имени, всегда только «Ты» с большой буквы.

Спустя полчаса по завершении родов отец рывком поставил мать на ноги и приказал продолжать выкапывать картошку из черной земли. Меня, завернутую в мешковину, сунули за пазуху матери, одетой в армейскую шинель. На поле мать трудилась, пока не стемнело, и лишь после того, как она приготовила отцу ужин, а заодно почистила хорьковые клетки, ей было позволено присесть.

— От сраной девчонки никакого толку. — Таковы были первые слова отца при моем появлении на свет. — Я ждал сильного парня, который легко забросит полный мешок картошки на сраную телегу. Отнеси девчонку к запруде, пусть ее там коровы сожрут.

К счастью для меня, за ужином отец упился свекольным вином до полного одурения и поутру забыл о своей директиве. Он отказывался признавать меня, регистрировать мое рождение, а если изредка и обращался ко мне, то называл исключительно Сранью.

Все это ложь от начала и до конца. Я видел материнское свидетельство о рождении, она родилась в деревенской больнице в Бернем-Маркете и получила имя Полин Хильда Сагден. Ее отец — смирнейший человек, никто никогда не слыхал, чтобы он повысил голос. А вот мать красавицей вовсе не слыла. В нашей семье бытует история о том, как бабушку Сагден попросили не посещать деревенские конные состязания, потому что ее физиономия пугала лошадей.

Четверг, 9 августа

Вернулся домой с работы и обнаружил Георгину в состоянии сильного возбуждения: глаза горят, щеки пылают, на губах толстым слоем темно-красная помада, а сама Георгина распространяет густой аромат бурбона и «Прелести» от Сары Джессики Паркер.

Стоило мне вставить ключ в замок, как жена распахнула дверь:

— Угадай, кто сидит у родителей?

Я молчал, но первый, о ком я подумал, был мой обожаемый младший сын Уильям: а вдруг он приехал из Нигерии, где живет со своей матерью и ее новым мужем? Я никогда не говорю об Уильяме — слишком болезненная тема.

— Гленн вернулся из Афганистана? — спросил я.

Георгина затрясла головой. Пара заколок выпала из осиного гнезда а-ля Эми Уайнхаус.

— Твой брат! — сообщила она.

Я снял зажимы с брюк (на велосипеде я без них не езжу) и положил на столике в прихожей.

— Брат наполовину, — поправил я жену. — В нем течет кровь только моего отца.

— Ну да, Бретт Моул. Ах, Ади, он такой классный! Трудно поверить, что вы с ним родня. А ты не говорил, что он учился в Оксфорде.

Я спросил, где Грейси.

— Там же, у родителей, с дядей Бреттом, — ответила Георгина. — Он прекрасно управляется с детьми.

— Зачем он сюда явился?

— Из-за матери. Не знаю, как ее зовут.

— Стрекоза Сушеная, — усмехнулся я. — Известна также как Дорин Слейтер.

— Короче, она умерла. Вчера. И Бретт хотел лично сообщить об этом отцу. Он такой чуткий.

— Сушеная Стрекоза умерла? — Я был потрясен. — От чего, от анорексии?

— Мотоциклетная авария, — сказала Георгина.

— Как ее занесло на мотоцикл?

— Бретт говорит, что она связалась с дурной компанией.

— Да ей было лет шестьдесят по меньшей мере! Кто в таком возрасте связывается с дурными компаниями?

— Связывается, если это борнмутский отряд «Ангелов ада». — После чего Георгина придирчиво оглядела себя в зеркале, торопливо улыбнулась мне и убежала в соседний дом.


Я сел на кровать, пытаясь восстановить дыхание. Стоит подумать о Бретте Моуле, как на меня накатывает ощущение собственной неадекватности. Я хорошо помню тот ужасный день в Скегнессе, когда отец признался матери в измене, — вынужденно признался, поскольку Дорин Слейтер как раз разродилась Бреттом. Мой полубрат выше ростом, красивее и лучше образован, чем я, ему удаются все виды спорта, а занимается он чем-то загадочным вроде хедж-фондов (понятия не имею, что это такое), разъезжая между Лондоном, Токио и Нью-Йорком. И этот бизнес невероятно его обогатил.

Мать не устает рассказывать о бунгало, которое Бретт купил Стрекозе Сушеной. Якобы Дорин требуется лишь нажать на несколько кнопок — и в доме зажигается свет, шторы задвигаются, а в комнатах начинает играть музыка. И каждый раз мать мечтательно произносит:

— Как бы я хотела…

Фразу она никогда не заканчивает, но я знаю, чего бы она хотела — чтобы я купил ей такой же дом на кнопках.

Я тщательно помылся, кардиган надевать не стал, причесался и отправился к родителям.


1 час ночи

Надо же быть таким занудой! Мыслимое дело, на протяжении битых четырех часов говорить исключительно о себе! И конечно, если бы не женская активность… Всякий раз, когда Бретт уже не знал, чего бы еще о себе рассказать, мать или Георгина подбрасывали вопросик о его распрекрасной жизни, и он опять принимался молоть языком.

Про то, как его токийский унитаз смывает воду и автоматически вытирает ему задницу, и какой великолепный вид на Центральный парк открывается из окна его нью-йоркского жилья, и как он любит наблюдать за речными судами, сидя на террасе свой квартиры в доме на берегу Темзы.

Он знает всех поваров в Лондоне и постоянно пересыпает свою речь именами Гордон, Марко, Джейми[22]. А также, если верить Бретту, его имя вышито на палатке Трейси Эмин[23].

Белее зубов, чем у Бретта, я в жизни не видывал, они ненормально белые. Ими можно было бы освещать наш участок в ночи. Согласен, у него приятная наружность, но довольно невыразительная — он смахивает на Джорджа Клуни. Бретт сказал, что ткань, из которой пошит его повседневный костюм, выткана из шерсти, собранной с подбрюшья элитной породы коз, обитающих на северных склонах тибетских гор.


Я спросил моего единокровного брата, почему, располагая столькими современными средствами связи, за последние два года он не удосужился ни позвонить, ни написать нам. Неужели он не сознает, что подобное равнодушие глубоко огорчает отца? Братец принял удрученный вид, а затем обвинил моего отца — своего отца… нашего отца — в том, что тот никогда им не интересовался. Мать встала на защиту мужа:

— Нет, Бретт, Джордж в равной степени не интересовался ни одним из своих детей.

Понимая, что эта тема чревата неприятными разоблачениями, я решил отвести беседу подальше от коварных отмелей семейных отношений — к спасительной бухте цен на недвижимость. Все три его собственности удвоились в цене, сообщил Бретт.

— А тебя не пугают уроки истории вроде Южноморского пузыря? — спросил я.

— Нет. — Бретт подался вперед, сосредоточив на мне свое внимание: — Ну-ка, ну-ка, расскажи.

Его пристальный взгляд подействовал на меня не лучшим образом — все подробности касательно Южно-морского пузыря вылетели у меня из головы.

— Это случилось в восемнадцатом веке, — пробормотал я, — и как-то связано с переоцененными облигациями и финансовым крахом.

После мучительно долгой паузы, когда все смотрели на меня в ожидании пояснений, слово взял Бретт и застрочил как из пулемета:

— Компания Южных морей была создана в 1711-м, акции стоили по сотне фунтов за штуку, пик пришелся на август 1720 года, когда акции стоили по тысяче фунтов за штуку, пузырь лопнул в сентябре 1720-го, и стоимость акций упала до сотни фунтов за штуку. Основной бизнес — работорговля, кучу денег потеряли сэр Исаак Ньютон и Джонатан Свифт, тот, что написал «Путешествие Гулливера».

— Мне известно, кто написал «Путешествие Гулливера», я торгую книгами, — с достоинством произнес я.

— Точно. Ты живешь и работаешь в прошлом, Адриан. Весь день проводишь в окружении старых книг. Георгина говорит, что ты даже пишешь средневековую пьесу. Проснись, вдохни запах кофе, пришла пора делать серьезные деньги.

— Мы счастливы тем, что живем в деревне, мы — не материалисты, — ответил я.

И посмотрел на жену в поисках поддержки, но она, кажется, не слыхала ни слова из сказанного мною. Георгина любовалась ботинками Бретта, якобы сшитыми вручную девяностолетним венецианцем.

— Как бы то ни было, — продолжил я, — Пол Льюис из передачи «Копилка» на Радио-4 считает, что финансовый кризис не за горами.

— Я тоже так считаю, — подхватила мать. — Кожей чувствую приближение кризиса, а еще я наблюдаю за курильщиками. Когда люди начинают докуривать сигарету до самого фильтра, знайте, в стране неладно с финансами. Поэтому я запасаюсь рисом, макаронами и свечками.

— Полин, — рассмеялся Бретт, — я работаю с финансами с утра до вечера, а часто и по ночам, я пользуюсь коррекциями Фибоначчи и пролонгациями по индикаторам Демарка с обратным отсчетом 9–5 и добавлением сложнейших математических уравнений. Так что прошу прощения, но я не стану принимать во внимание окурки.

Мать вспыхнула и сменила тему:

— Дорин умерла «хорошей смертью»?

Бретт в мельчайших и утомительных деталях поведал нам о предсмертных муках Дорин, заявив, что ее последними словами были: «Поднимите меня, я хочу увидеть почки на деревьях».


С этого момента я начал подозревать, что Бретт Моул — ненадежный рассказчик, мягко говоря. Ведь:


а) Дорин скончалась только вчера, когда почки уже давно распустились в листья;

б) мне доподлинно известно, что Дорин Слейтер ненавидела деревья. Она часто говорила: «Только посмотрите на них, стоят себе и стоят, словно болваны какие-то».


Отец отправился спать в десять часов, что было непривычно рано для него.

— Бедный Джордж, — сказала мать, — ему хочется в уединении оплакать Дорин.

А по-моему, не скорбь погнала отца в постель в такую рань, но зевотная, отупляющая, вгоняющая в ступор СКУКА.


В 11.45 в нашу дверь постучал молодой человек с мелированными волосами. Бретт представил его как Логана, «моего водителя», расцеловал всех в обе щеки, ткнулся носом в Грейси (она спала у меня на руках), шепнул «Dors bien, ma petite»[24], забрался на заднее сиденье своего автомобиля и отбыл. Стрекозу Сушеную похоронят на следующей неделе.


Когда мы вернулись в дом и уложили спящую Грейси в постель, Георгина сказала:

— Бретт пригласил нас погостить у него в Борнмуте после похорон.

— Нет уж, спасибо. Более невыносимого зануды во всей Англии не сыскать.

— Зануды? — переспросила Георгина. — А мне он показался совершенно очаровательным. И он так смешно рассказывал про Гая Ричи и Мадонну.

Я не понимаю своей жены.

Пятница, 10 августа

Прежде чем я уехал на работу, Георгина умудрилась упомянуть Бретта раз десять.

А цепляя в прихожей зажимы на брюки, я услыхал, как она с моей матерью обсуждает по телефону проблему: Бретт — гей или нет.

— Он ни разу не заикнулся ни о жене, ни о подружке, — тараторила Георгина. — И он выглядит невероятно ухоженным.

Понедельник, 13 августа

Поехал навестить Найджела и попросить у него машину на время. Он заартачился, утверждая, что в последний раз, когда я брал машину, то вернул ее с пустым баком.

— Какая тебе разница? — спросил я. — Ты ведь сам не можешь ею пользоваться, и «любовь всей твоей жизни» Ланс тоже.

— Кто знает, возможно, это не на всю жизнь. А вдруг я влюблюсь в кого-нибудь с нормальным зрением и водительскими правами?

— В таком случае прекрати называть Ланса «любовью всей моей жизни».

— Ты прав, больше не буду, — кивнул Найджел. — Иначе он погрязнет в самодовольстве и совсем перестанет следить за собой. Он уже бреется не каждый день, но раз в два дня.


Я клятвенно пообещал Найджелу вернуть машину с полным баком, и в конце концов он нехотя согласился одолжить мне ее «на пару дней».

Выходя через кухню, я увидел Ланса. Он стоял у раковины в рубашке, галстуке, футбольных трусах и стариковских шлепанцах.


Сократил потребление жидкости. Сегодня только десять посещений.

Четверг, 16 августа

После визита Бретта с траурной вестью и вплоть до похорон Дорин Слейтер мы судорожно пытались сообразить, чего от нас требует этикет. Прилично ли отцу появиться на похоронах бывшей любовницы? И должна ли мать его сопровождать? Оправдывает ли тот факт, что мы с Бреттом наполовину братья, мое присутствие в крематории? А моей жены? А также являются ли похороны дедушкиной бывшей любовницы достаточным основанием для того, чтобы ребенок (Грейси то есть) мог пропустить школу?


Гугл говорит, что расстояние между Мангольд-Парвой и Борнмутом составляет 175,7 мили и дорога занимает три часа сорок шесть минут.

Добавим три санитарные остановки минут по десять каждая, затем десять минут на укладывание в багажник и последующее извлечение инвалидного кресла, и, поскольку похороны назначены на 11.30, получается, что мы должны выехать из свинарников в 7.04 ровно.

Пятница, 17 августа

Стартовали вовремя, но на выезде на М1 пришлось полчаса постоять в пробке. И откуда столько идиотов на дорогах, не имеющих никакого морального права там находиться? Они лишь путаются под колесами тех, кто сел за руль по уважительной причине. Не пора ли правительству встряхнуться и перенаправить грузовики в подземные туннели? Если уж они смогли запустить поезда под Ла-Маншем, то вырыть для нашего удобства подземные дороги, соединяющие большие и малые города, им тем более по плечу.

Из экономии мы перекусили прямо в машине бутербродами, заготовленными дома. По-моему, отец проявил себя страшным эгоистом, настояв, чтобы на его бутерброд положили камамбер. Мать еще не успела открыть коробку с едой, а в машине уже завоняло. А когда мать сняла крышку, Грейси разревелась. Я немедленно открыл окна, после чего все принялись кричать, требуя, чтобы я их закрыл.

На А43 я немного сократил отставание от графика, но, объезжая Оксфорд, пришлось сбавить скорость из-за загруженности трассы, однако по А34 мы ехали с ветерком до самого Ньюбери.


К бунгало Стрекозы Сушеной мы подкатили одновременно с катафалком. Обочины вокруг дома были утыканы мотоциклами, а между ними стояли группы людей в черной коже, негромко о чем-то переговаривающихся.

Пока я вынимал инвалидное кресло и усаживал в него отца, катафалк двинулся по направлению к крематорию. Так что у нас не нашлось времени, чтобы заглянуть внутрь фантастического бунгало, сберегающего время и силы. Снаружи дом выглядел весьма банально, а вид на море не впечатлял — ни волноломов, ни собственно волн. Море, распластавшись, даже и не думало шевелиться.


«Ангелы ада» оказались не столько ангелами, сколько последствием демографического взрыва 1950-х. У многих из-под шлемов торчали седые волосы. Они окружили гроб Дорин мотоциклетным эскортом, и малочисленные прохожие оборачивались на нашу процессию.

В крематории высокий человек со смутно знакомым лицом выдал мне памятку с расписанием церемонии и фотографией Стрекозы Сушеной.

— Привет, Адриан, — сказал он, — я Максвелл… Старший сын Дорин.

— Максвелл Дом! — воскликнул я.

— Никто меня так больше не называет, — буркнул сын Стрекозы.

Я выразил ему свои соболезнования.

— Она нарывалась на это, — поделился Максвелл, — носилась на мотоцикле как маньячка.

Бретт уже сидел в первом ряду, всхлипывая так, чтобы все видели и слышали. Когда мать, толкая кресло отца, двинулась по проходу, родня Дорин неодобрительно зашушукалась. Отец не отрываясь смотрел в пол, словно его невероятно заинтересовали каменные плиты.

Далее случилось небольшое замешательство — никто не знал, куда нас, Моулов, усадить. В итоге мы сели во втором ряду, сразу за Бреттом. Служба началась: небольшую часовню огласили звуки «Летучей мыши из ада» в исполнении Мита Лоуфа, а затем на кафедру взошел мужчина в черной коже с головы до пят и с длинными жирными космами. Дорин, сообщил он, в завещании указала, чтобы ее отпевали по гуманистическому обычаю, потому что, цитирую, «после того, как Джордж Моул бросил меня и вернулся к жене, я поняла: Бога нет».

Все головы повернулись к моему отцу, и он скрючился в кресле. Мать, напротив, с вызовом взирала на публику, бормоча себе под нос:

— Рыба ищет, где глубже…

Гуманист на кафедре, представившийся Риком, предложил желающим сказать несколько слов в память о покойной. Максвелл Дом (первый внебрачный сын Стрекозы Сушеной) встал и объявил, что, хотя его мать после расставания с Джорджем Моулом и страдала депрессией, позже она обрела счастье и единомышленников в борнмутском отряде «Ангелов ада».

Последний бойфренд покойницы, Йовил Тони, поведал присутствующим, как просил Дорин выйти за него замуж. Голос его дрогнул:

— Но она отказалась со словами: «Нет, я живу надеждой на возвращение Джорджа Моула». — Слезы блестели в глазах Йовила, когда он подытожил: — Она была чудесной женщиной.

Затем под песню Робби Уильямса «Ангелы» вперед вышел Бретт и сказал, что его мать прожила очень трудную жизнь. Анорексия доставляла ей невыразимые мучения, но находились черствые люди, которые дразнили ее, называя Стрекозой Сушеной.

— Да, это правда, мой отец Джордж Моул разбил сердце моей матери, но, думаю, в последние годы мне удалось сделать ее жизнь счастливее. На шестидесятилетие я подарил ей «харлей-дэвидсон», и вскоре она прославилась на весь Борнмут, — с удовольствием закончил Бретт.

После службы вместе с прочими скорбящими мы отправились в бунгало. Угощение оплатил Бретт — в основном это были горы овощей. Отец ворчал:

— Да я такой растительности сроду не видел. Сынок, не найдется тут кусочка ветчины или пирога со свининой?

Внезапно шторы начали сдвигаться и раздвигаться, свет включаться и выключаться, а колонки во всех комнатах взревели музыкальными произведениями. Пульт управления куда-то запропастился, хотя все гости искали его как заведенные. Моя мать попыталась силой удержать шторы открытыми, но Бретт заорал на нее:

— Отойдите от занавесок, Полин! Вы испортите таймеры, это тонкая электроника!


Дорогу домой осложнило то обстоятельство, что члены моей семьи заявляли о потребности опорожнить мочевой пузырь не одновременно, но вразнобой. Общим счетом мы останавливались девять раз. В туалете автосервиса Уотфорд-Гэпа Георгина в поисках влажных салфеток залезла в сумку Грейси и обнаружила там пульт управления из бунгало Дорин.

Грейси утверждала, что не прятала пульт в сумку.

— Грейси, милая, если ты не перестанешь врать, — увещевала ее бабушка, — у тебя вырастет нос как у Пиноккио.

— Классно! — обрадовалась Грейси. — Хочу быть деревянным мальчиком.

Понизив голос, я сказал жене:

— В понедельник звоню школьному психологу.


Под конец этого мрачного дня блеснул-таки луч солнца: Гленн позвонил из Афганистана. Через десять дней он приезжает домой. Гленн спросил, ходил ли я в «Лоха» к Малышу Кертису. Я соврал, сказав, что ходил. На следующей неделе придется туда тащиться.


Перед сном признался жене, что завидую несметным богатствам Бретта.

— Адриан, у него пустота внутри, — возразила Георгина. — Он говорит, что завидует тебе.

— Мне? Почему?!

— Потому что ты женат на мне. — С этими словами Георгина перевернулась на другой бок и мгновенно уснула.

Я лежал, не смыкая глаз, слушая, как кашляет мать за перегородкой. В 3.10 утра запела одинокая птица. В предрассветной тьме от этой песни почему-то щемило сердце.

Воскресенье, 19 августа

Поездка в четыре мили по идиллическому деревенскому ландшафту — я на велосипеде тащил за собой Грейси в маленьком прицепе, Георгина катила налегке, — мимо полей, где сборщики урожая обращали кукурузу в силосные снопы. Направлялись мы в Биби-на-Уолде, к отцу Георгины, мистеру Крокусу, везли ему в подарок «дюжину носких белых носовых платков», которые он потребовал на свой день рождения. Я не видел его несколько месяцев, и меня неприятно поразило то, как он изменился за это время. Крокус вдруг постарел. Похоже, неудача с «Оргосвеклой» сильно его подкосила.

А ведь Георгина говорила ему, что не надо вкладывать последние деньги в аппараты для переработки свеклы, но он, как всегда, из высокомерия не слушал ничьих советов.

Когда он пошел в «Логово драконов» и попросил 250 000 фунтов под 10 процентов годовых на развитие бизнеса, теле-«драконы» предложили ему минимизировать убытки, вылив свекольный сок в сточную канаву. Крокус наорал на них, обозвав близорукими дураками, и предрек, что они еще увидят его имя в списке богачей «Санди таймс». Запись этой передачи так и не показали, но не из-за нашего свекловода, а потому, что шотландский «дракон» Дункан Баннатайн, владелец клубов здоровья, набросился на Крокуса чуть ли не с кулаками.


Отец Георгины сидел в своем кабинете и ворковал по телефону с бывшей женой Неттой. Рядом стоял стакан с «Оргосвеклой». Крокус, казалось, накрасил губы пунцовой помадой — зрелище не для слабонервных. Один из недостатков «Оргосвеклы» заключается в том, что напиток окрашивает рот. Грейси отказалась сесть к Крокусу на колени:

— Дедушка похож на тетю с бородой.

В доме моего тестя неуютно — слишком просторно и слишком темно, поскольку Крокус пользуется исключительно тусклыми энергосберегающими лампочками. И не пользуется центральным отоплением, утверждая, что оно крадет у матушки-земли драгоценные ресурсы. Мы сидели на кухне, прижавшись к дровяному обогревателю, и смотрели на дождь за окном в ожидании, пока Крокус закончит разговаривать по телефону и нальет нам чаю в честь своего дня рождения. Георгина испекла для отца торт, разрешив Грейси украсить его надписью «С днем рождения — 62!».

Ему шестьдесят два?! И он все еще собирает волосы в хвостик?!


Я притворился, будто интересуюсь его запасами «Оргосвеклы», и Крокус отвел меня в гараж, где рядами стояли бидоны.

— У меня осталась одна надежда — на поджигателя, — сказал мой тесть. — Хорошо бы он спалил этот гараж.

Приподняв седую лохматую бровь, он в упор посмотрел на меня. Я спросил, застраховал ли он своей бизнес.

— Я что, похож на идиота? — ощерился Крокус. — Разве в этом мерзостном современном мире можно что-нибудь сделать без страховки? И разве страховые компании не держат нас за яйца? Но когда я потребовал компенсации за украденную видеокамеру, то эти сволочи отказались платить.

— Так ведь у вас никогда не было видеокамеры, и в магазине вам не дали документа, подтверждающего покупку, для предоставления страховщикам.

— В былые времена джентльмену верили на слово, — прогудел Крокус.

— Но вы же врали служащим в магазине, — напомнил я.

— Они должны были мне поверить, — скрипнул зубами тесть.

Невозможный человек.

Мы побрели обратно в дом, и он спросил, разобрался ли я со своими налоговыми проблемами. Снова написал Гордону Брауну и ожидаю ответа со дня на день, отчитался я.

— Надеюсь, ты не упомянул в письме, кто твой тесть, — пробормотал Крокус.


Неожиданно нагрянула Маргаритка, сестра Георгины, со своим мужем Умником Хендерсоном, и настроение у меня стало еще хуже. Я до сих пор с дрожью вспоминаю то время, когда я был помолвлен с Маргариткой. Спасся я чудом. Хендерсоны, оба, не любят детей, предпочитая проводить свободное время в фан-клубе «Звездного пути». Супруги — активные члены клуба, бойко говорят по-клингонски и переходят на этот язык, когда им удобно, а потом весело смеются (сострив на чей-нибудь счет, надо полагать?), что, на мой взгляд, является верхом неприличия.


Чаепитие протекало тягостно.

— Папа, тебе осталось всего три года до пенсии, — сказала Георгина.

Крокус презрительно рассмеялся:

— Если доживу.

— Ты болен, папа? При смерти? — всполошилась Георгина.

— Мы все умираем, доченька. Бессмертных среди нас нет.

— А ты скоро умрешь? — спросила его Грейси.

— Кто знает, — ответил Крокус и уставился в окно.

После чая Грейси развлекала компанию импровизированным концертом — песнями из «Классного мюзикла». Она «пела» с жутким американским акцентом в розовый пластиковый микрофон, немилосердно усиливавший ее голос. Когда кто-нибудь отвлекался, Грейси кричала:

— Смотрите на меня! Смотрите на меня!

Моя дочь скакала в проеме эркера, задергивая пыльные бархатные занавески между «номерами», и я завидовал ее уверенности в себе. Помнится, в ее возрасте я сбегал из дома, когда на семейных сборищах родители настоятельно просили меня прочесть стихотворение.

По дороге домой сказал жене, что впредь в гости к отцу она будет ездить одна.

— Это нечестно, — возмутилась Георгина, — я терплю твоих родителей каждый день без выходных!


Забравшись в нашу холодную супружескую постель поздно вечером, мы, не проронив ни слова, отвернулись друг от друга.

Понедельник, 20 августа

Выходя из магазина после работы, я столкнулся с доктором Пирс. Она с трудом тащила большую коробку с односпальным одеялом на гусином пуху (зимний вариант), и я вызвался докатить покупку до ее машины. Мой взгляд невольно упал на грудь моей спутницы, круглившуюся под летним платьем с низким вырезом, и я представил доктор Пирс нагой под пуховым одеялом. У меня пересохло во рту, и я ощутил дрожь в руке, той, что прижимала коробку с одеялом к седлу велосипеда. Когда мы добрались до фургона доктора, я помог ей засунуть коробку в багажник. Далее я несколько раз порывался уйти, но она удерживала меня, рассказывая, какое это счастье — долгие летние каникулы. Разоткровенничавшись, она сообщила, что у нее четверо детей и ее младшенький только-только сменил детскую кроватку на настоящую кровать.

В моем воображении возник иной образ доктора Пирс — осунувшейся, измотанной. Вот она из последних сил встает с постели, чтобы утихомирить орду вопящих детей. Я попрощался, сел на велосипед и уехал.


Вернувшись домой, я застал Георгину, Грейси, мать и отца во дворе, они грелись на вечернем солнышке. Наведался в квартиру родителей в поисках еще одного шезлонга и невольно заметил, что из сумки моей матери, брошенной на столике в прихожей, торчит рукопись ее книги.

ГЛАВА 6

Побег

Вечером в мой двенадцатый день рождения меня подвергли жестокой порке, родители стегали меня по очереди пряжкой отцовского кожаного ремня. Лежа во тьме в шкафу под лестницей, где я обычно спала на куче мешков, я замысливала побег. От родителей я слыхала о Сполдинге и, судя по тому, как они отзывались об этом городе, пришла к выводу, что Сполдинг — ворота в открытый мир. Я решила податься туда, как только трещины на ребрах заживут.

У меня не было никакой иной одежды, кроме картофельных мешков с прорезями для головы и рук, и никакой иной обуви, кроме сандалий, выкроенных из старых автомобильных покрышек и скрепленных грубой веревкой. Почему никто не замечал, какой оборванкой я выгляжу? Разве учительница не должна была осведомиться, почему я единственная в классе, кто не носит школьной формы? И неужто соцработник ни разу не проезжал мимо нашего дома, когда я, впрягшись в телегу, груженную картофелем, волокла ее на своих хрупких плечах?

Пятница, 24 августа

Днем в магазин зашло семейство. Судя по цветастой одежде, спортивным штанам и низким лбам, я бы отнес их к социально-экономической группе приобретателей дисков, но никак не книг.

Дети, все, кроме одного, страдали синдромом дефицита внимания. Мать, у которой во рту не хватало нескольких зубов, спросила единственного нормального ребенка, высокого мальчика с серьезным лицом:

— Зачем ты притащил нас в этот магазин? — Она подозрительно огляделась.

— Хочу купить книгу, — объяснил мальчик.

— У тя чё, книжки нету? — не унималась мать.

— Хочу еще одну, — твердо ответил сын.

Тут вмешался я и повел мальчика в отдел детской классики. Мать нетерпеливо барабанила пальцами по прилавку. Отец, мрачно вздохнув, вышел наружу и закурил.

Я показал мальчику, как нужно обращаться с книгами в твердом переплете, и спросил, интересуют ли его пираты.

— Да-а, я видал их в кино, — ответил он.

Я снял с полки «Остров сокровищ». Мальчик открыл книгу, полистал, прочел несколько строк, шевеля губами.

— Местами эту книгу нелегко читать, но, поверь, она стоит усилий, — сказал я.

Он глянул на цветную иллюстрацию: здоровенный Джон Сильвер нависал над сундуком с сокровищами. Мой клиент вынул из кармана 10 фунтов. Книга стоила 15, но я вовремя прикусил язык и не стал указывать моему клиенту на цену.


Когда я клал деньги в кассу, мамаша пристала ко мне:

— А сдача с десятки?

— Извините, не полагается.

Выходя из магазина, мать воскликнула:

— Да ты, сынок, совсем рехнулся! Спустить дареные деньги на какую-то книжку! День рождения раз в год бывает!

Суббота, 25 августа

Утром сказал Георгине, что вернусь поздно, потому что должен наведаться в ночной клуб «Лох» и попытаться найти там Малыша Кертиса.

— Давай я тоже туда подъеду, — оживилась Георгина, — мы с тобой тыщу лет не танцевали.

— Я туда не развлекаться иду, но лишь для того, чтобы выполнить поручение Гленна.

Георгина обняла меня, поцеловала:

— Помнишь, как мы когда-то танцевали, до того, как поженились?

— Помню, голышом, и мне не хотелось тебя отпускать. Я думал о тебе днем и ночью. Похудел на десять килограммов, и краски тогда были намного ярче, и все, что я видел и слышал, напоминало о тебе.

Втиснувшись между нами, Грейси растащила нас в стороны:

— Хватит целоваться.

Не встрянь она, мы могли бы заняться любовью. Из-за такого стоило опоздать на работу.

Воскресенье, 26 августа

1 час ночи

Не имея опыта клубной жизни, я не сообразил, что «Лох» откроется в половине двенадцатого, не раньше.

Центр Лестера казался Диким Западом. Я пытался найти тихий паб, где бы можно спокойно почитать книжку, но тщетно. В конце концов я отправился к Уэйну Вонгу, где мне подали «фирменный ужин на одного». Попросил Уэйна заменить курицу в кисло-сладком соусе говядиной с черными бобами, но, к моему изумлению (я знаком с этим человеком тридцать лет!), он отказался:

— Если я сделаю это для тебя, Моули, мне придется делать то же самое для других, и тогда нам грозит хаос. Хаос!

Возраст не украсил Уэйна, он почти облысел и раздался вширь и теперь очень похож на надувного человечка с утиной физиономией из путеводителя «Мишлен».

Когда он принес мне еду, я полюбопытствовал:

— Так ты достиг своей великой цели — купить «ламборгини»?

— Нет, — буркнул Уэйн, — но спасибо, что напомнил.

Тогда я спросил, знает ли он, когда открывается «Лох».

— Я что, похож на человека, который интересуется подобной фигней? Я кручусь здесь по двадцать четыре часа в сутки без выходных. Вкалываю как заведенный.

— Деньги — это еще не все, Уэйн.

Смахнув со скатерти макаронину, он ответил:

— Деньги — это все, Моули. У меня двое детей, оба учатся в частной школе, родители в доме для престарелых, и недавно я запустил в аквариум новых золотых карпов, за которых с меня слупили пять сотен.


В одиннадцать я уже был у дверей «Лоха». Они еще не открывались. За мной начала выстраиваться очередь.

Парень в сетчатой майке скептически оглядел меня и сказал:

— В таком прикиде, братан, тебя туда не пустят, это против правил.

Рядом взвизгнула девушка:

— Долой «Барбери»!

Я снял шарф от «Барбери», купленный в «Марксе и Спенсере», и запихнул его в карман.

Ровно в 11.30 двери отворились и на нас пахнуло застоявшимся воздухом. Чернокожий красавец-великан вынес столбики и перегородил дверь бархатным шнуром. Я подошел к нему.

— Полегче, профессор, — вытянул он руку, — мы еще не открылись.

Я спросил, не знает ли он Малыша Кертиса.

— Это я и есть, — ответил он.

— У меня для вас сообщение из Афганистана, — продолжил я. Великан расхохотался. — Я — отец Гленна.

— Того самого Гленна? — уточнил Малыш.

— Да, я — мистер Моул, папа Гленна.

Девушка из начала очереди крикнула:

— Впусти нас, Кертис. Здесь холод собачий.

— Он просит, чтобы девушка, с которой он был здесь в последний раз, написала или позвонила ему в Афганистан, — объяснил я.

Великан взял клочок бумаги с войсковым адресом и номером мобильника Гленна:

— Это, наверное, Финли-Роуз. Я дам ей знать. Я ценю то, что ваш сын делает там для нас, мистер Моул.

Пожелав ему доброй ночи, я забрал велосипед из книжного магазина и двинул домой.


Георгина дожидаться не стала. Уснула.

Понедельник, 27 августа

Мать получила письмо из «Шоу Джереми Кайла» с приглашением принять участие в передаче, «дабы раз и навсегда прояснить вопрос об отцовстве вашей дочери Рози». Отцу мать ничего не сказала, опасаясь, что это его убьет, а с нас с Георгиной взяла клятву молчать. Если мать согласится пойти на «Шоу Джереми Кайла», я буду вынужден покинуть деревню, страну и Европу.

Вроде бы мистер Лукас — давнишний и случайный любовник моей матери — связался с этой передачей и наплел им, что он — настоящий отец Рози. Посреди рабочего совещания в книжном магазине я получил сообщение от Рози:

Алан Лукас? Что это за хрен?

Не успел я ответить, как пришло другое сообщение — от Георгины:

Приезжай скорее. Мама не в себе.

Мистеру Карлтон-Хейесу, должно быть, передалось мое волнение. Прекратив рассказывать о новых поступлениях, он спросил:

— Адриан, вам по телефону поступили плохие новости?

— «Шоу Джереми Кайла» связалось с моей матерью.

Хайтиш, наш практикант, шумно выдохнул. Этого парня мистер Карлтон-Хейес взял в магазин в минуту слабости, когда меня не было на месте. Хайтиш отлично понимал, что значит попасть на «Шоу Джереми Кайла». Однако у босса телевизора нет, и о текущих событиях он узнает из «Арчеров»[25]. В мире мистера Карлтон-Хейеса «Кольцо Нибелунгов» Вагнера считается массовой культурой.

Я объяснил боссу, что «Шоу Джереми Кайла» — это такая телевизионная передача, на которой не очень умные люди обвиняют других не очень умных людей в своих несчастьях. Наличие супружеской измены и биологическое отцовство негодяи-телевизионщики определяют в основном с помощью детектора лжи и ДНК-тестов. Люди плачут и рыдают, когда на них набрасываются рассвирепевшие бывшие возлюбленные, и науськивает их лично Джереми Кайл.

У мистера Карлтон-Хейеса был ошарашенный вид.

— Но почему, — недоумевал он, — человек соглашается на столь неприглядное публичное обнажение? — Его искренне занимал этот вопрос.

Вторник, 28 августа

Письмо по электронной почте от Рози:

Привет, братец,

Слушай, какой-то мужик позвонил мне по обычному телефону и сказал, что он мой настоящий отец. Зовут его Алан Лукас. Говорит, у него с мамой в восьмидесятых была любовь. А еще он говорит, что в то время вы с ним были друганами не разлей вода, он возил тебя на каникулы в Шотландию и подарил швейцарский армейский нож с семнадцатью лезвиями. Это правда? Он хочет встретиться со мной, чтобы «возобновить отношения с дочерью». Говорит, ему одиноко и никого-то у него нет в жизни. Ему всегда не везло с женщинами. Все они оказывались злобными, расчетливыми тварями, которые забирали деньги, дома, машины, оставляя его ни с чем. Меня просто бесят «Британские телефонные линии». Я специально убрала свое имя из телефонного справочника, чтобы мне не звонили всякие уроды. Месяцами висела на телефоне, добиваясь удаления моих контактов, и, выходит, на хрен зря потратила время. Как думаешь, я смогу получить какую-нибудь компенсацию? Из-за звонка этого Лукаса я не пошла сегодня устраиваться на работу.

Люблю,

Рози.

Я немедленно ответил:

Дорогая Рози,

Как обычно, у тебя не получается с ходу сообразить, что важно, а что нет. Ты должна была встревожиться, узнав, что проныра Лукас навязывается тебе в отцы. (Да, я хорошо его помню. И у швейцарского армейского ножа действительно было семнадцать приспособлений. Ножницы пришлись очень кстати, когда я защемил молнией волосы на лобке всего за пару минут до моего второго бракосочетания.)

То, что Лукас каким-то образом раздобыл номер твоего стационарного телефона, в данной ситуации далеко не самое главное. Ты ведь не можешь этого не понимать, верно? Лично меня более всего удручают претензии Лукаса называться твоим отцом. Это убьет папу (Джорджа Моула). Ты всегда была его любимицей. Как бы то ни было, Рози, пожалуйста, не рассказывай маме и (тем более) папе о звонке Лукаса.

Ади.

Среда, 29 августа

Опять письмо от Рози:

Ади, братан мой дорогой,

Ладно, согласна, претензии Алана Лукаса называть меня «дочкой» — полная жуть. Но если ты думаешь, что выдавать информацию о клиентах не является со стороны БТЛ нарушением этики, то мне тебя очень жаль. Мы живем в сталинистском государстве, Адриан, за нами следят и шпионят круглыми сутками. Если начистоту, Ади, в конечном счете не так уж важно, чья сперма оплодотворила мамино яйцо. Мой любимый художник Ризла говорит, что ты и твои электронные сообщения на него плохо действуют. Ему кажется, что Лукас — прикольный чувак. Женщины Ризлы его предали, поэтому он не может работать. Они отняли у него всякую уверенность в себе.

По-моему, папе надо рассказать, Адриан. Мы с Ризлой убеждены в необходимости тотальной честности.

Я ответил:

Рози, я буду тотально честен с тобой. Ризла — ленивый позер средних лет, который курит так много травки, что в голове у него уже не мозги, но густое месиво из паранойи и жалости к себе.

Умоляю, ничего не предпринимай, пока я не поговорю с тобой с глазу на глаз. Где ты будешь сегодня вечером?

Ади.

Ади,

Ризла говорит, что ты — типичный буржуа и материалист, который живет во лжи и вступает в сговор с обществом, чтобы «затоптать мир мечты». Он спрашивает, не мог бы ты прислать ему немного денег, ему нужно купить сотню рулонов туалетной бумаги. Он делает инсталляцию. Хочет обмотать туалетной бумагой «бумер» для декабрьской выставки. Он обращался к разным художникам и в «Тейт Модерн», но все его послали. Ему предлагали всякие дешевые марки, но ему требуется «Андрекс». Двух сотен хватило бы.

Люблю,

Рози.

P. S. Если у тебя найдутся знакомые с «бумером», которые захотят спонсировать гениального художника, пожалуйста, сообщи.

P. P. S. А что касается личности моего настоящего отца, Ризла говорит, что сперма — штука вселенская и, по сути, у нас на всех одна мать и один отец. Говорит, что с удовольствием пойдет на «Шоу Джереми Кайла», чтобы довести до сведения всей страны свою жизненную и художественную программу.

Последнее письмо я показал жене.

— Он отстал на десять лет, — фыркнула Георгина. — Галерея «Черный ящик» из Северного Лондона выставляла трехколесную машинку «робин рилайнт», обмотанную фирменной бумагой «Асда»![26]

— Художественная инсталляция, — возразил я, — не самая важная деталь в бессвязном письме Рози. Это и вправду может убить отца.

— Все мы когда-нибудь умрем, — ответила Георгина.


Позвонил матери на мобильник и договорился встретиться с ней в «Медведе». Я особо подчеркнул, что хотел бы пообщаться наедине. В паб мы шагали под пронизывающим ветром, и на нас непрестанно падали золотистые, коричневые и красные листья. Мать жаловалась, мол, вот опять осень, а лета опять как не бывало.


Полночь

Вечер мы в основном провели на холоде. Мать заявила, что не в состоянии обсуждать проблему Лукаса, Рози и Джереми Кайла «без сигареты в зубах». Мы сели перед пабом за страшно неудобный шаткий столик под никому не нужным зонтом с рекламой пива «Карлинг Блэк Лейбл». Побеседовать толком практически не удалось. К нам постоянно подсаживались курильщики, включая достопочтенного Хьюго Фэрфакс-Лисетта из Фэрфаксхолла, он похвалил «леопардовый» плащ матери и шляпку в тон.

— Чертовски утомительно, — блеял он, — выходить каждые пять минут, чтобы затянуться. Мы хотим поддержать местный паб, но что за выпивка без пачки курева и «ронсона» на столике?

Мать принялась гневно обличать непревзойденное умение новых лейбористов «портить нам удовольствие».

Фэрфакс-Лисетт припомнил властям охоту на лис, запрет на игру в каштанчики на школьном дворе[27] и политическую корректность. Обычно подобные речи действуют на мать как красная тряпка на быка, и я опасался ее реакции. Однако, к моему удивлению, она кивала и охала, не сводя глаз с обветренного, но все же аристократического лица Фэрфакс-Лисетта. Когда он протянул ей пачку «Данхилла», я заметил, как их руки соприкоснулись, а когда он поднес матери зажигалку («ронсон», разумеется), они обменялись взглядом. Я уже видел раньше этот взгляд — он всегда предрекает катастрофу.


По дороге домой, пока мы старательно огибали лужи, я внушал матери простую мысль: ни под каким видом ей нельзя появляться на «Шоу Джереми Кайла». Я заставил ее поклясться жизнью Грейси, что она даже не станет разговаривать ни с кем из команды Кайла, когда они снова с ней свяжутся.

— Хотя это была бы хорошая возможность впустить свежий воздух в их затхлую реальность, — задумчиво произнесла мать.

— Если тебе хочется свежего воздуха, купи вентилятор. Но ни в коем случае не полощи наше семейное белье на публике.

— Адриан, если честно, я никогда не была уверена в том, кто отец Рози. Понимаешь, она лишена неуклюжести Моулов. Этой бестолковости, этой криворукости, неспособности пройти по посудному отделу в универмаге без того, чтобы не задеть рукавом или полой пальто какую-нибудь ценную вещь…

Мать определенно намекала на эпизод в лестерском магазине, когда я, восьмилетний, задел рукавом зимнего пальто, купленного на вырост, дорогущую супницу.

— Есть более веские доказательства, мама. Рози — вылитая проныра Лукас: смуглая кожа, черные волосы, карие глаза. Она всегда была кукушонком в нашем гнезде.

Дальше мы шли молча до самого дома. За дверью родительского жилья звучала музыкальная заставка к реалити-шоу «Большой брат», сквозь щель под моей входной дверью просачивалась заунывная мелодия «Аллилуйи».

Когда Георгина включает Леонарда Коэна, это сигнал для меня: жди беды.

Четверг, 30 августа

Посреди ночи я встал по малой нужде и обнаружил в гостиной Георгину за ноутбуком. Леонард Коэн тихонько мурлыкал о некой Александре, которая куда-то уходит от него.

Завидев меня, Георгина быстренько свернула страницу и предложила:

— Отнес бы ты свой мочевой пузырь к доктору, Адриан.

Довел до ее сведения, что уже четыре часа утра.

— Я предпочитаю жить в рок-н-рольном режиме, — отрезала Георгина.


Постель остыла, пока я ходил в туалет. Печальная осень сгущается над нами.

Пятница, 31 августа

Принес жене подарок — книжку Найджеллы Лоусон «Как стать домашней богиней».

Георгина вяло поблагодарила, открыла книгу наугад, поморщилась:

— Анчоусы, ненавижу анчоусы. — И закрыла.

Меня словно ножом пырнули, и я поскорее вышел из комнаты, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего.

В доме было неприбрано, в раковине — грязные кастрюли. Когда я мягко спросил жену, что она делала целый день, Георгина разразилась отповедью: у меня невроз навязчивых состояний, а у всех цивилизованных людей имеется посудомоечная машина. Перемывая гору посуды, я слушал «Арчеров» — у Рут Арчер проблемы с протезом, она хочет переделать грудь, и ей надо убедить Дэвида в необходимости этой реконструкции. Журчание воды побудило меня дважды посетить туалет — черт знает что! Несомненно, причина кроется в нервной системе, ведь после того, как я помочусь, остается ощущение, что мочевой пузырь по-прежнему полон. Наверное, все же стоит сходить к врачу.


Мне не с кем поговорить о моих проблемах, кроме Найджела. Проверив в интернет-банкинге свой баланс (перерасход в 349,31 фунта), позвонил Найджелу узнать, могу ли я зайти к нему завтра после работы. Он нехотя согласился.


Грейси у себя в комнате играла с куклами в социальных работников. Барби и Кен сочетались браком с куклами Братц, и Синди (в деловом костюме и с кейсом) грозила забрать ребенка Барби (крошку Анабеллу) под государственную опеку. Рядом с крошкой Анабеллой Барби выглядит карлицей, но это обстоятельство Грейси совершенно не беспокоит. И где только моя дочка черпает сведения о деятельности соцработников? Кожей чувствую влияние моей матери — она обожает рассказывать жуткие истории о тех несчастных, что живут в муниципальных домах. Я долго просидел у Грейси. В конце концов крошку Анабеллу отдали на воспитание медвежонку Паддингтону и его жене (пунцовому Маленькому Пони), которые обитают в доме Венди, превращенном в сиротский приют. Когда мне поручили роль шафера на свадьбе Почтальона Пата и телепузика Тинки-Винки, я сказал Грейси, что большинство мамочек и папочек любят друг друга и своих детей. И поинтересовался, почему она не играет в счастливые семьи. Но Грейси не ответила, она была слишком занята прилаживанием подвенечной фаты на голове Почтальона Пата.


2 часа ночи

Пытался растормошить Георгину: гладил ее по бедру, мял плечо — все как всегда, но она не откликнулась. Спустя некоторое время я сдался и повернулся к ней спиной.

Сентябрь

Суббота, 1 сентября

В магазине выдался тяжелый день. Наплыв посетителей, и у половины из них мозги были набекрень. Один из таких безумцев интересовался изданиями об НЛО, я подвел его к полке, но, когда он принялся рассказывать о двухметровых инопланетянах, которых он видел собственными глазами разгуливающими по полю на окраине Маркет-Харборо, я сбагрил его Хайтишу — наш практикант свято верит в то, что башни-близнецы были взорваны по приказу ЦРУ.


Когда я приехал, Найджел с Лансом Ловеттом смотрели «Холлиоукс»[28] в темноте. Знаю, это глупо, но меня раздражает то, что они вообще не включают в доме свет. Странно видеть двух слепых перед телевизором, заметил я, на что Найджел ответил:

— Но мы ведь слышим звуковые эффекты и диалоги, Моули, да и телевидение нам обходится в два раза дешевле, чем зрячим.

Бог знает, что им дает прослушивание «Холлиоукса». Звуковая дорожка состоит в основном из хлопанья дверей, рыданий, ссор, мордобоя, занятий любовью и ошеломляющих откровений, когда наконец выясняется, кто чей отец или мать. Началась реклама. Найджел приглушил звук и повернулся ко мне. Я рассчитывал поговорить с ним наедине, но Ланс и не думал вставать с дивана, а я не мог из соображений приличий попросить слепца поискать себе какое-нибудь другое место, так что я поведал им обоим о моих многочисленных и разнообразных проблемах, начиная с «Шоу Джереми Кайла» и кончая явно удрученным состоянием жены. В ответ Найджел произнес речь, оснащенную, на мой взгляд, чрезмерным количеством метафор:

— Ты сорвал редкую орхидею и запер ее в темном сарае. Забывал ухаживать за ней и уделять ей достаточно внимания. Стоит ли удивляться, что она отчаянно пытается выжить? Георгина как пойманная птица со сломанными крыльями, она — яйцо Фаберже, которое ты сварил в мешочек и съел на завтрак…

Я оборвал его, когда он попытался уподобить Георгину потухшему вулкану.

— Сегодня утром я долго беседовал с Георгиной по телефону, — взял слово Ланс. — Она сказала, что ваша сексуальная жизнь напоминает пустыню Калахари. Вы будто с трудом одолеваете зыбучие пески, взбираясь на дюну, но редко достигаете этой вершины вместе.

Найджел с Лансом захихикали.

— Возмутительно! — Я вскочил с дивана. — Не ожидал, что моя жена выбалтывает вам самые интимные подробности нашей личной жизни. Это похоже на предательство.

— Кончай рвать на себе трусы, — беззаботным тоном произнес Найджел. — Женщины только и делают, что делятся с геями своими самыми страшными тайнами.

— Мы — хранители знания, — подхватил Ланс, — и наша осведомленность не ограничивается дизайном интерьеров. — Оба опять засмеялись.

Я оглядел их гостиную. Каким-то образом, несмотря на слепоту, они умудрились подобрать занавески, ковер и подушки в тон.

Может, у гомосексуальных мужчин имеется лишний ген, ответственный за декораторский талант?


Дома я застал мать, они с Георгиной обсуждали проблему Лукаса и Джереми Кайла. Меня крайне встревожило направление их беседы: обе склонялись к тому, чтобы, по выражению матери, «очиститься — выложить все без утайки и поставить наконец точку в этой истории». Я пылко и, по-моему, красноречиво убеждал их в настоятельной необходимости держать семейные секреты под спудом и не докапываться до правды, но, к моей досаде, они лишь глянули на меня с недоумением и жалостью, а затем продолжили беседу. Грейси сидела у отца, смотрела «Волшебника страны Оз» в 79-й раз (отец считает), поэтому я отправился на кухню и занялся моей пьесой «Чума!». Сочинил монолог жертвы чумы.

СЦЕНА VI

Деревня Зеленая, Мангольд-Парва. Базарный день. Стая собак пересекает сцену слева направо. На середину сцены выходит курица, откладывает яйцо, а затем уходит в правую кулису. Деревенские жители продают и покупают сельскохозяйственную продукцию. Жертва чумы, едва волоча ноги, появляется из левой кулисы и обращается к публике. Деревенские жители в страхе пятятся.


ЖЕРТВА ЧУМЫ (обращаясь к публике). Ох, зрю, опасливо сторонитесь вы моего бедного больного тела. Ни единый мужчина, ни женщина единая не дотронется до моей гниющей плоти, не утешит меня ни лаской, ни добрым приветом. Смерть караулит меня за углом, ибо никому не жить, ежели чума коснулась его. Я не хочу покидать этот мир. В нем так много чудес, коих я еще не повидал. Слыхал я, что к востоку отсюда лежит море и корабли отплывают по нему в заморские земли, к югу высятся священные камни, прозванные Стоунхенджем, а на западе распростерся град великий Лестер, где множество блистательных зданий такого великолепия, что простой люд в изумлении трет глаза, думая, что не наяву они видят все это, но во сне.


К жертве чумы приближается крестьянка.


КРЕСТЬЯНКА. Прочь, ты, зачумленный дьявола! Схоронись в глубокой яме, смрадное отродье, и умри! Не подобает тебе наведываться в общественные места!

ГОДФРИД проталкивается сквозь толпу к центру сцены.

ГОДФРИД. Сжальтесь над несчастным. Ужель плоть его отлична от вашей? Ужель не наделен он сердцем, душой и чреслами — творениями Господними?

ГОДФРИД раскрывает объятия и приближается к жертве чумы.

ГОДФРИД. Приди ко мне, ты, мерзостный. Дай обнять твое человеческое естество.

ГОДФРИД заключает жертву чумы в объятия. Толпа испускает шумный вздох. Стая собак появляется из левой кулисы и окружает ГОДФРИДА и жертву чумы. Собаки одновременно и слаженно склоняют головы, словно в молитве.

Я доволен тем, что у меня получилось. Наверное, нелегко заставить собак разом опустить морды, но времени натаскать их у нас еще достаточно. А вот с курицей могут возникнуть проблемы.

Понедельник, 3 сентября

Георгина позвонила на работу и рассказала, что с восьми утра звонила в приемную нашего врача, чтобы записать меня на прием, но линия была постоянно занята.

Когда она наконец пробилась, миссис Лич из регистратуры твердо заявила:

— Сейчас восемь тридцать пять. Для того чтобы записаться на прием, нужно звонить до восьми тридцати.

Георгина объяснила, что тщетно набирала номер с восьми часов, но миссис Лич осталась непреклонна:

— Если я не стану придерживаться правил, здесь начнется анархия.

Тогда Георгина попросила записать меня на завтрашнее утро, но миссис Лич ответила:

— Нет, так не положено. Звоните завтра с восьми до половины девятого.

Георгина призналась, что негромко, но выругалась. Миссис Лич отреагировала так:

— Я слышала вас, миссис Моул. Вероятно, вам следует знать, что наш разговор записывается в целях обучения персонала.

Теперь жена хочет обратиться с официальной жалобой в Британскую медицинскую ассоциацию, поскольку она не давала разрешения на запись своего голоса.


По-моему, настраивать против себя даму из регистратуры — крайне ошибочная тактика.

Вторник, 4 сентября

В 7.59 утра позвонил в приемную нашего терапевта. Миссис Лич ответила мгновенно:

— Перезвоните ровно в 8.00


Позвонил в 8.00. Линия была занята. Позвонил в 8.15, крутя педали по дороге на работу. В 8.25 в трубке наконец раздались длинные гудки, но миссис Лич меня не слышала, потому что в этот момент меня обгоняла пожарная машина с включенной сиреной. Заехал на тротуар, слез с велосипеда, но миссис Лич уже отключилась. Снова попытался, но было опять занято. Хорошо, что я не страдаю серьезным заболеванием, требующим неотложного врачебного вмешательства.


Дозвонился в 8.31 лишь затем, чтобы узнать от миссис Лич, что я опоздал записаться на прием.


10.15 вечера

Только что разговаривал с доктором Пирс по мобильному, она спрашивала, есть ли у нас в магазине книга под названием «Да, я хочу заняться сексом с тобой». Я очень удивился ее звонку, особенно если учесть, что просто знакомые обычно не звонят в столь поздний час. К несчастью, жена услышала, как я, записывая название, говорил в трубку: «Да, я хочу заняться сексом с тобой». Когда я закончил разговор, пообещав доктору Пирс «выполнить ее заказ завтра», на кухню ворвалась Георгина и обвинила меня в супружеской измене. Я уверял ее, что ни в чем не виноват, но она кричала:

— Лживая скотина, я все слышала!

— У книги «Да, я хочу заняться сексом с тобой», — втолковывал я, — имеется подзаголовок «Первый сексуальный контакт: пособие для подростков». — Но жена была слишком разгневана, чтобы внять голосу разума.

Последний раз, когда я заглядывал в дневник Георгины, она с восторгом писала о командирских замашках Хьюго Фэрфакс-Лисетта — как в прошлом месяце он браво руководил откачиванием воды из полузатонувшего коттеджа старого Уилла Фроста на Холлоу-лейн.

Дорогой дневник, ведь это хорошо известный факт: измену часто подозревает тот, кто сам не верен супругу. Стоит нам появиться в «Медведе», как Фэрфакс-Лисетт тут как тут. Что это, простое совпадение?

Среда, 5 сентября

Полицейский эксперт-криминалист из Мичигана была уволена за то, что пользовалась лабораторными приборами для исследования трусов своего мужа на ДНК. На бракоразводном процессе 32-летняя Энн Чемберлен признала, что тестировала нижнее белье мужа в Государственной лаборатории внутренних дел, потому что подозревала супруга в неверности. Когда ее спросили, что показали результаты анализа, она коротко сообщила: «Он был с женщиной. Не со мной».

Я показал эту газетную заметку жене и предложил ей протестировать все трусы, которые я носил с воскресенья.

— Поздно, — ответила она холодным тоном, — я перестирала их с отбеливателем при шестидесяти градусах.

Четверг, 6 сентября

В 8.01 отправил факс миссис Лич с просьбой о записи на прием. И сразу же получил ответный факс с уведомлением: «Запись на прием к специалисту производится исключительно по телефону».

Пятница, 7 сентября

Отправил миссис Лич письмо по электронной почте с просьбой ответить на мой телефонный звонок ровно в 8 утра. В 8.02 пришло письмо от миссис Лич, она сообщала, что в данный момент тридцать человек дожидаются от нее ответа на линии.


Приехав на работу, я прошел в подсобку и позвонил на горячую линию Национальной службы здравоохранения. Побеседовал с очень любезной женщиной, описал ей свои симптомы (частое мочеиспускание, боль во время вытекания урины, нестабильная струя и порой боль в половом органе). Я слышал, как она пробежала пальцами по клавиатуре, а затем сказала:

— Вам нужно немедленно обратиться к врачу.

Тогда я поведал ей о трудностях, с которыми столкнулся, пытаясь записаться на прием. Она посоветовала отправиться в отделение скорой помощи при местной больнице и подчеркнула, что откладывать медосмотр нельзя. Я поблагодарил и повесил трубку. Весь день меня снедала гнетущая тревога. На полке с медицинской литературой нашел «Симптомы и диагнозы». Продиагностировал сам себя и пришел к заключению, что у меня сильное воспаление мочевого пузыря. Симптомы указывали также на рак простаты, но, слава богу, для этого я слишком молод. Любой дурак знает, рак простаты поражает исключительно стариков, а мне в следующем апреле исполнится только сорок.

Суббота, 8 сентября

Я долго искал «Да, я хочу заняться сексом с тобой», книжка обнаружилась в отделе художественной литературы для подростков. Когда я заметил Хайтишу, что это научно-популярная литература и, следовательно, книга должна стоять в медицинском отделе, наш практикант с юношеским нахальством заявил:

— Простите, мистер Моул, но я думал, что никого, кроме подростков, секс особо не интересует.

Недавно он начал встречаться с англичанкой по имени Челси Хоур, которая на свое восемнадцатилетие сделала операцию по увеличению груди. Индиец Хайтиш встречается с ней тайком от своих родителей, они убьют его, если узнают.

Я счел своим долгом объяснить ему, что людям моего возраста тоже не чужд интерес к сексу.

Он ошалело посмотрел на меня.

Пареньку еще многому надо научиться. Издания, посвященные Лейбористской партии, он постоянно отправляет в отдел истории.


Прямо перед закрытием в магазин ворвалась доктор Пирс с двумя пакетами из «Матери и дитя» и спросила, приготовил ли я для нее «Да, я хочу заняться сексом с тобой». Доктору не мешало бы помыть голову и надеть юбку пошире — в той, что на ней была, чересчур узкой, у нее заметно выпирал живот. Я направился в подсобку и с некоторым замешательством обнаружил, что доктор Пирс последовала за мной.

— Боже, сколько книг! — огляделась доктор. — Тесновато для двоих, как думаешь?

С великим облегчением я услыхал дверной колокольчик, но, выйдя в зал, оторопел — в магазин пожаловали Георгина с Грейси.

— Почему ты стоишь в темноте? — спросила Грейси.

Не успел я ответить, как из подсобки выплыла доктор Пирс:

— Огромное вам спасибо за прекрасное обслуживание. Вы умеете найти подход к каждому клиенту. Как же мы огорчимся, когда независимые книжные магазины исчезнут.

Подхватив свои пакеты, доктор удалилась, а я поинтересовался у Георгины, что она делает в городе. Оказалось, она сожалеет о нашей ссоре, берет свои обвинения обратно и по такому случаю предлагает поужинать всем вместе в заведении Уэйна Вонга. К несчастью, когда мы шагали в ресторан, мимо проехала доктор Пирс. Притормозив, она окликнула меня:

— Адриан, забыла спросить, нельзя ли заказать продолжение «Да, я хочу заняться сексом с тобой»? По-моему, оно называется «Извини, но я больше не хочу заниматься сексом с тобой».

В этот миг я осознал, что мне не придется орудовать палочками для еды ни сегодня вечером, ни в обозримом будущем. Георгина выпустила руку Грейси, развернулась и застучала шпильками вверх по улице.

Дневник, кто бы осудил меня, продолжи я путь в ресторан Уэйна Вонга? В конце концов, с утра у меня во рту не было ничего, кроме батончика «Твикса», и я с наслаждением предвкушал жаренные в масле клецки, говядину с имбирем и ароматную лапшу. Однако я повернул назад следом за женой.

— Почему мамочка от нас убегает? — спросила Грейси.

Я объяснил, что мамочка тренируется для участия в любительском марафоне.

Воскресенье, 9 сентября

Скандал из-за доктора Пирс не утихал до глубокой ночи. Я совершенно вымотан и опустошен. Георгина не стеснялась в выражениях, часто жестоких и несправедливых, она разнесла в пух и прах свойства моего характера, мою наружность, манеру одеваться, моих родителей, то, как я ем, сплю, пью, хожу, смеюсь, храплю, постукиваю по зубам, щелкаю костяшками пальцев, рыгаю, пукаю, протираю очки, танцую, ношу джинсы, подтягивая их до подмышек. Я не смотрю «Икс-фактор»[29] и «Большого Брата», безобразно вожу машину… Скорбное перечисление перемежалось слезами и рыданиями. Я пытался обнять ее, утешить, но она отталкивала меня с криком:

— Обнимайся со своей докторшей Пирс! Тебе ведь этого хочется!

Я возражал: частые роды пагубно сказались на сексуальной привлекательности доктора Пирс, и хуже того, она перестала следить за собой.

— Твоя мать предупреждала меня, — причитала Георгина, — мужчины в семье Моулов привередливы, их женщины не должны весить больше шестидесяти с половиной кило! Я старалась похудеть, Адриан, но ты требуешь, чтобы в доме не переводилось шоколадное печенье!


В полночь, когда жена наконец заснула, я вышел на улицу. Ярко светила луна, восточный ветер молотил по живым изгородям, пока я, спотыкаясь, шел по подъездной дорожке — она была вся в ямах, — чтобы позвонить Пандоре. Я собирался оставить сообщение — Пандора почти никогда не берет трубку, — но она ответила сразу же:

— Господи, что случилось? У вас кто-то умер?

Я извинился за поздний звонок и объяснил, что мне срочно нужно с ней поговорить.

— Слушай, — в ее голосе послышалось раздражение, — как раз сейчас я работаю над стратегическим документом для администрации Гордона Брауна. Бумаги должны быть на его столе в восемь утра.

Из вежливости я спросил, что за документ столь неотложно потребовался мистеру Брауну.

— О тритонах, — с некоторой заминкой ответила Пандора, — заслуживают ли они статуса охраняемого вида.

— Возможно, я могу тебе с этим помочь. Помнишь, ведь я когда-то работал в Департаменте охраны окружающей среды.

— Еще бы не помнить.

— И я специализировался как раз на популяциях тритонов.

— Ага, и ты дико облажался, оценив численность тритонов в Ньюпорт-Пагнелле в сто двадцать тысяч, когда на самом деле их было только тысяча двести, но из-за тебя новую объездную дорогу не строили десять лет.

— Откуда ты знаешь? — удивился я.

— Из Интернета. Твой доклад вывешен на сайте www.prokolyexpertov.com.

— Почему мистер Браун так интересуется тритонами?

— Правительство задумало модернизировать законы о землепользовании, а эти чертовы тритоны и редкие орхидеи мешают нашей элите, надрывающейся на службе, перебраться, при условии наличия пристойного жилья, в экогорода, которые мы собираемся построить.

— Что, у мистера Брауна нет более важных дел? — спросил я. — Например, Ирак, двадцатимиллионные долги Лейбористской партии или государственные больницы, которые кишмя кишат всякими смертельными инфекциями.

— Он — убежденный микроэкономист, — сказала Пандора. — Спит всего три часа в сутки. Говорят, он начал замазывать мешки под глазами тон-кремом от Элизабет Арденн.

Пандора обожает скармливать мне подобные сплетни. На середине увлекательного повествования о том, чем закрашивает седину Джефф Хун[30] (продукцией «Гарнье»!), я перебил ее, сказав, что моя жена, кажется, меня ненавидит.

— Пора бы тебе к этому привыкнуть, — рассмеялась Пандора. — Разве не все твои отношения с женщинами заканчиваются катастрофой? А как насчет той подружки, которая спалила твой дом?

— Она была клинической сумасшедшей, — запротестовал я.

— Да, но она тебе нравилась.


На платане рядом с телефонной будкой проухала сова, напомнив, что если я не вернусь домой и не посплю хотя бы пару часов, то завтра буду ни на что не годен.

Пожелав Пандоре спокойной ночи, я добавил:

— Я буду любить тебя всегда.

Пандора помолчала, а потом спросила:

— Я не ослышалась, у тебя там и правда сова ухала?

Да, ответил я, и в трубке раздались короткие гудки.

Понедельник, 10 сентября

Утром ни Георгина, ни Грейси со мной не разговаривали. Это уж чересчур, когда родное дитя тебя бойкотирует.


Я обслуживал клиента, молодого человека с ужасными зубами, которому понадобился «Оксфордский путеводитель по английской литературе» Маргарет Дрэббл, но не успел закончить — извинившись, я двинул в туалет. Мистер Карлтон-Хейес подменил меня.

Проводив клиента с жуткими зубами, босс задал мне вопрос:

— Адриан, дорогой мой, я не мог не заметить, что ваши посещения туалета с каждым днем учащаются. У вас плохо со здоровьем или это нервический недуг?

Я почувствовал, что краснею. От объяснений меня спасла женщина в ярко-розовой тунике и оливково-зеленых лосинах. Решительно подойдя к прилавку, она спросила книгу «Одевайтесь правильно!»[31].

Обычно мы с мистером Карлтон-Хейесом в течение дня пьем чай или кофе, но после его расспросов я резко сократил потребление жидкости. Однако в туалет бегать не прекратил. Когда, в последний раз выйдя из кабинки, я мыл руки, мистер Карлтон-Хейес подошел ко мне и тронул за плечо:

— Адриан, прошу вас, проконсультируйтесь с кем-нибудь касательно вашей мочеиспускательной проблемы. Какие-нибудь еще симптомы имеются?

Я бы предпочел ползать по битому стеклу, нежели рассказывать мистеру Карлтон-Хейесу о боли, которая возникает порою, когда я мочусь. Однако сходить к врачу я пообещал.


В половине шестого позвонил жене предупредить, что я направляюсь в отделение скорой помощи Королевской больницы.

— Давно пора, — буркнула она.


Отделение скорой помощи слегка смахивало на третий мир. Пациенты в ожидании приема сидели на пластиковых стульях в плохо освещенном коридоре. Некоторые были окровавленными, другие скрюченными, большинство явно бедными, и по крайней мере у троих наблюдались сплющенные носы и синюшные лица бездомных алкоголиков. Там были перепуганные молодые родители с орущими младенцами, годовалый ребенок, у которого из носа текла кровь, и древняя старуха с надсадным кашлем. Врач принял меня только в половине десятого. Это был молодой доктор с рыжими волосами. Пока я описывал мои симптомы, он непрестанно зевал, а затем спросил:

— Разве у вас нет терапевта по месту жительства?

Я рассказал, как трудно записаться к нашему врачу. Кивнув на дверь, за которой его ждали больные, он протянул:

— Да-а, вот почему мы работаем по двадцать четыре часа в сутки. А ваш терапевт, случаем, не приобрел ли недавно новую машину?

— Как вы угадали? Действительно, раньше у него был фургон «вольво», но несколько месяцев назад он пересел на внедорожник «мерседес».

Доктор Тим Куган (его имя я прочел на карточке, пришпиленной к халату) торжествующе захохотал:

— Я же говорю, что участковые терапевты — наши новые богатые. Эти сволочные проныры работают вполовину меньше за вдвое большие деньги.

Казалось, он забыл обо мне и о моих симптомах. Пришлось напомнить:

— Так мне стоит беспокоиться из-за частого мочеиспускания?

— Понятия не имею. Давайте на вас поглядим. — Ловко натянув голубые перчатки, врач приказал: — Забирайтесь на смотровой стол. Снимайте брюки, трусы и подтягивайте колени к груди. Я вам сейчас устрою ПРО.

Глядя, как доктор сует указательный палец в банку с надписью «Смазка», я сожалел, что надел боксерские трусы, которые после стирки сильно порозовели.

— ПРО? — переспросил я.

— Пальцевое ректальное обследование. — Доктор уже елозил указательным пальцем в моем заднем проходе. — У вас классические признаки неполадок с простатой.

— Нет, это не может быть простата, — натужно улыбнулся я. — Знаю, я выгляжу старше своих лет, но мне только тридцать девять с половиной.


Дневник, я понимаю, что мужчина, который много легче относится к себе и своему телу, воспринял бы все происходящее куда поверхностнее. Высмеял бы обследование, проведенное доктором Куганом, либо выругался, прибегнув к смачным выражениям игроков в регби. Но я не такой мужчина.

— Постарайтесь расслабиться, — велел доктор.

Господь свидетель, я старался, дневник. Припоминал упражнение по релаксации, которому меня учил психотерапевт много лет назад, — предлагалось вообразить, будто плывешь в синем море мимо необитаемого острова.

Доктор Куган попробовал пошутить:

— Если не расслабитесь, мистер Моул, мой палец застрянет в вашей заднице навсегда.

Страшным напряжением всех психических сил я расслабил ректальные мышцы, и доктор наконец извлек свой палец.

— Ух, — прокомментировал он, — редко встретишь такие мощные мышцы.

Я натянул трусы с брюками и сказал:

— Да, меня и раньше называли анально-ретентивным.

Швырнув голубые перчатки в мусорную корзину и вымыв руки в маленькой раковине, доктор сел за стол:

— Я напишу записку вашему терапевту с просьбой взять у вас кровь на анализ. — Нацарапав записку, он положил ее в коричневый конверт.

По пути на автостоянку я прочел то, что он написал.

Уважаемый доктор Вулфовиц,

Сегодня вечером я осматривал вашего пациента в отделении скорой помощи.

Я провел ПРО и прошу вас взять у него кровь на анализ, включая САП. Этот человек тщетно пытался записаться к вам на прием, и ему пришлось обратиться к нам. Пожалуйста, поручите кому-нибудь из медперсонала связаться с мистером Моулом с тем, чтобы назначить его на прием как можно скорее.

Ваш Т. Куган, ординатор.

Дома меня встретили ледяной вежливостью. Ужинал я в одиночестве. Георгина приготовила соус болоньезе, но, как всегда, переусердствовала с орегано. Я как раз вываливал свою порцию почти целиком в помойное ведро, когда она вошла. Георгина промолчала, но взгляд, брошенный на меня, был достоин жены Лота.


Начал смотреть документальное кино об 11 сентября, но скоро выключил телевизор. Георгина не спросила, как все прошло в больнице. Вторую ночь подряд мы спали врозь.

Вторник, 11 сентября

Из дома я выходил под проливной дождь в полном облачении для пасмурной погоды.

Георгина оглядела меня с ног до головы:

— Ты точь-в-точь как тот старикан на банках с сардинами «Джон Уэст», какие мы ели в детстве. Не подумай, что это комплимент.

Меня едва не раздавил встречный бензовоз. Я слез с велосипеда и остальной путь до работы проделал пешком. Стоило мне войти в магазин, как мистер Карлтон-Хейес поинтересовался, что мне сказали на консультации в больнице. На глазах у меня выступили слезы, пришлось отвернуться, ответить я смог лишь немного погодя.

Четверг, 13 сентября

Утром в 7.45 позвонила миссис Лич и сообщила, что записала меня на прием на 8.20. Доктор Вулфовиц живет на окраине деревни в усадьбе начала прошлого века. Пациентов он принимает в переоборудованной старой конюшне. Дожидаясь своей очереди, я читал рассыпающийся журнал «Торговый дом „Сейнсбериз“». Там была статья Джейми Оливера о соусе болоньезе. Он выдал несколько вариантов рецепта, и ни в одном не упоминался орегано. Я аккуратно вырвал страницу и спрятал в карман.

Миссис Лич все время висела на телефоне, объясняя звонившим, что запись на прием окончена. Когда подошла моя очередь, она вручила мне медкарту:

— Вам понадобятся старорежимные записи от руки. У доктора Вулфовица трудности с техникой, он не отличает мышки от модема.

Доктор Вулфовиц выглядел так, будто только что отстоял смену на сталелитейном заводе в Гданьске. Его широченная физиономия словно высечена из камня. И не пора ли ему приобрести приличный костюм? В конце концов, он живет в этой стране уже года три, не меньше. Однако должен признать, его английский стал много лучше.

— Я сейчас попробую найти вас в системе. — Он включил компьютер. Набрав мое имя, он осведомился, не в Белфасте ли я проживаю в данный период.

— Нет, я живу в «Свинарне», дом № 1.

Доктор вздохнул и взял у меня медкарту. Прочитав последние страницы, в том числе записку от Тима Кугана, он оживился:

— Итак, вам сделали ПРО?

— Да, и повторять эту процедуру более нет необходимости. Все, что вам нужно, это взять у меня чуть-чуть крови.

Доктор нахмурился:

— Прошу, мистер Моул, не учите меня, как делать мою работу, да. Нужно вас осмотреть. Ложитесь на кушетку, да?

Он надел перчатки, я снял штаны и во второй раз за два дня улегся в позе эмбриона. Наверное, я уже привык, вторичное обследование доставило мне меньше переживаний. Когда я оделся, Вулфовиц сообщил:

— Ваша простата мне не очень нравится, да. Я возьму немного кровей, а потом будем ждать…

— Но у меня не может быть проблем с простатой. Я еще слишком молод.

— Боль в пенисе есть?

— Иногда.

— А какая-нибудь эректильная дисфункция?

— Ну, в последнее время я не проверял, у нас с женой возникли некоторые трудности…

Доктор Вулфовиц сочувственно улыбнулся:

— Моя жена, она тоже в Варшаве, да… — Он завязал жгут на моей руке: — Сейчас клюну. — После чего набрал три пробирки крови. — Я пошлю это сегодня. Возможно, мы узнаем результаты на следующей неделе…


На выходе меня задержала миссис Лич:

— Впредь, мистер Моул, попрошу воздержаться от порчи наших журналов. Вы лишаете других пациентов материалов для чтения.

Я сказал ей, что журнал, из которого я вырвал рецепт Джейми Оливера, был издан в 2003 году.

— Будьте любезны не разговаривать со мной в таком тоне, мистер Моул. Я всего лишь выполняю свои обязанности.


Почему, дневник, я не плюнул и не ушел? Почему продолжал перепираться с ней на глазах у жителей нашей деревни, заполнивших приемную?

Наш спор длился до тех пор, пока из кабинета не вышел доктор Вулфовиц. Невозмутимым тоном, какой бывает у собачьих тренеров, он произнес:

— Миссис Лич, долго я буду ждать следующего пациента, да?

— Миссис Гудфеллоу! — гаркнула миссис Лич, и старушка из очереди заковыляла в кабинет врача.


По дороге на работу я глянул на свои руки, державшие руль, и обнаружил, что скрестил пальцы.


У магазина перед закрытыми дверями стояла доктор Пирс, и у меня заныло сердце. Она сказала, что ей надо убить время до следующего семинара. Что ж, я сварил кофе, и мы светски поболтали о детях. Дети и домашнее хозяйство в целом, пожаловалась Пирс, слегка достали ее в последнее время, потому что муж Робин не вылезает из Норвегии, где он обмеряет ледники. Я заговорил о норвежской кожаной промышленности, и, кажется, она была поражена моими познаниями. Она обожает норвежскую мифологию; по ее мнению, Боудикка и жена Одина сделаны из одного теста[32]. Я обрадовался, когда в магазин зашел посетитель. Доктор Пирс вскочила:

— Ой, мне пора. Улетаю.

Когда она ушла, в моем воображении возникла такая картина: я стою на носу корабля, рядом со мной Пандора, ее густые льняные волосы развеваются на ветру — мы входим во фьорд.

Пятница, 14 сентября

Весь вечер трудился над «Чумой!». Пока не закончу, не пойму, сколько в пьесе ролей и сколько животных потребуется. Любительская труппа Мангольд-Парвы не собиралась вместе после скандала, которым завершилась постановка «Славы»[33]. Хореограф Марсия (по утрам в субботу она дает уроки танцев в церкви) обвинила Гарри Форчуна в том, что он испортил финал похотливыми телодвижениями, адресованными его девушке, сидевшей в зрительном зале.


Георгина была со мной вежлива почти весь вечер — до тех пор, пока я не вспомнил о рецепте Джейми Оливера и не вручил этот рецепт ей.

Суббота, 15 сентября

Я уже решил, что мать забыла о «Шоу Джереми Кайла», но не тут-то было. После работы я зашел к родителям одолжить у отца щипчики для вырывания волос из ноздрей, мать в это время говорила по телефону с Рози, и я услыхал:

— Не знаю, в чем я буду лучше выглядеть по телевизору, в сиреневом брючном костюме или в фиолетовом платье с жакетом.

Когда она положила трубку, я сказал ей:

— Если тебе так неймется попасть на телевидение, подай заявку на участие в «Икс-факторе». Там у тебя точно будет шанс познакомиться с Саймоном Коувеллом[34], ты ведь без ума от него.

— В молодости в Норвиче я пела в рок-группе «Полин и бошки-картошки», — горделиво ответила мать. — Я бы уже давно прославилась, если бы твой отец не вставил мне палки в колеса.

Воскресенье, 16 сентября

Тоскливый день. Сырость в воздухе. Повел Грейси на прогулку в лес. С деревьев сыплются листья, но под ногами они не шуршат. Гуляли мы недолго. Услыхав стрельбу, доносившуюся со стороны Фэрфаксхолла, я повернул обратно к дому. Поел оладий, выпил какао. Посмотрел по телевизору передачу «Охотники за древностями»[35].

Спали мы с Георгиной в одной постели, но порознь.

Понедельник, 17 сентября

В обеденный перерыв позвонил Бретт. Похвастался, что к 10 утра он уже «всех уделал с деривативами» (что бы это ни значило), и спросил, не хочу ли я вложить свободные деньги в новый хедж-фонд, который он создает. Я ответил, что у меня не хватает денег даже на скромную семейную заначку, не говоря уж о выплатах по ипотеке, счетах за продукты, газ и электричество. Упомянул я и о проблемах с простатой и о том, что жду не дождусь результатов анализов.

— Правильно делаешь, что беспокоишься, — откликнулся Бретт. — За последние полгода двое моих хороших знакомых умерли от рака простаты. Один из них собирался быть шафером на моей свадьбе.

Меня слегка взбесило то, как он ловко вернул разговор в привычное русло — к обсуждению его персоны, тем не менее я поинтересовался:

— И когда же ты женишься?

— Не знаю. Я пока не нашел подходящую девушку. А ищу я обалденно красивую, богатую, независимую и при этом не феминистку.

— Боюсь, ты скоро обнаружишь, что такие редкость в наших краях.

— Думаешь, я не знаю, — ехидным тоном ответил Бретт. — По этой причине я и не планирую свадьбу в ближайшем будущем.


Найджел проявил лишь немногим более сочувствия, когда я заехал к нему после работы.

— Пару лет назад я тоже перетрясся из-за простаты. Но оказалось, это было всего лишь воспаление мочевого пузыря. Антибиотики уничтожили все подчистую, так что кончай ныть, Моули, и изображать умирающего. — Затем он переключился на пса, их с Лансом нового помощника по хозяйству. — Не знаем, как его назвать. Грэму эта ленивая скотина и в подметки не годится. Сегодня утром он даже не встал, чтобы открыть дверь парню, доставившему посылку, и теперь мне придется тащиться на почту. А может, ты сходишь, Моули?

Ощупав поверхность кухонного стола, он нашел карточку «Извините, вас не было дома» и всучил ее мне. Ничего не оставалось, как отправиться за посылкой. Я спросил, что в ней.

— Постельное белье и занавески в тон из универмага «Кью-Ви-Си».

Сунув карточку в карман, я поплелся на почту. Четырехлапый домработник проводил меня до двери. Чувствую, этот пес еще доставит хлопот. У него угрюмый вид мученика.


Когда я вернулся домой, жена с порога сообщила, что родители уехали в город, чтобы занять очередь в отделение «Северной скалы» на Хорсфэрстрит. Завтра, как только банк откроется, они намерены забрать оттуда все свои сбережения.

— Но как они будут стоять в очереди всю ночь? — забеспокоился я. — Они замерзнут насмерть.

— У них с собой спальные мешки и термосы, и я пообещала, что ночью ты к ним подъедешь, чтобы пополнить запасы питья.

— Приспичило же им! Не могли подождать до конца недели?

— Ты что, не смотрел новости? «Северная скала» рухнула.

— Быть такого не может, — не поверил я. — Этот банк крепок, как… ну да, как скала.

Мы включили телевизор и увидели в новостях длинную очередь, состоявшую в основном из пенсионеров, к отделению «Северной скалы» в лондонском Сити. Количество складных табуретов и термосов зашкаливало. Пожилая женщина с измученными химической завивкой седыми волосами говорила репортеру Би-би-си:

— Я работала всю жизнь не покладая рук. Я не уйду, пока не заберу мои сбережения из этого банка.

— И куда вы их денете? — спросил репортер.

— Под матрас, — с вызовом ответила старуха.


В 11 вечера я поехал в город, купив по дороге рыбы с картошкой. Родители пытались согреться в спальных мешках. Кроме них, в очереди к дверям «Северной скалы» никого не было. На рыбу с картошкой они набросились с жадностью дикарей.

— Ничто так не возбуждает аппетит, как свежий воздух, — пояснил отец.

Попробовал уговорить их вернуться домой.

— Вернусь, — сказала мать, — но только с деньгами в сумочке. А что, если твоего отца придется поместить в дом для престарелых? Чем мы за это будем платить? (Отец с головой укрылся спальным мешком.) И как мы разделаемся с ипотекой, если банк лопнет?

Когда они прикончили рыбу с картошкой, я подал им влажные салфетки и наполнил термосы.

— А куда вы будете вкладывать деньги, если больше не доверяете финансовым учреждениям? — поинтересовался я.

Они принялись обсуждать, куда бы им вложить деньги.

— Сейчас можно купить специальные банки, — нашлась мать. — С виду они точно такие же, как те, в которых продают фасоль «Хайнц». (Отец покачал головой, дивясь последним достижениям Британии в области высоких технологий.) Это лучшая защита от взлома.

— Если только грабитель не помешан на фасоли с поджаренным хлебом, — вставил я. — По статистике, четыре процента грабителей, прежде чем уйти с добычей с места преступления, ищут, чем бы перекусить.

Как я ни убеждал родителей вернуться домой, они не поддались. В итоге я уехал один, мне очень хотелось в теплую постель.

Вторник, 18 сентября

Когда я добрался до дома прошлой ночью, Георгина встретила меня моим любимым ужином из трех блюд: креветочным коктейлем (только без этой розовой гадости), бараньими ребрышками и картофельным пюре с зеленой фасолью и мятным соусом на мясном бульоне. Вместо пудинга был персиковый коблер со свежими персиками, поданный с густым заварным кремом из банки. За ужином мы выпили бутылку розового вина, которое Георгина купила на почте. Как и следовало ожидать, вино было отвратительным, но я ничуть не расстроился.

Отодвинув в сторону банку с кремом, я сжал руку Георгины, она сжала мою — так что, возможно, наш брак опять ожил. В постель мы улеглись только в два часа ночи. Сексуального контакта не было, но заснули мы, прижавшись друг к другу, как две ложки в коробочке.

Среда, 19 сентября

Рассказал мистеру Карлтон-Хейесу о моих проблемах с простатой. Он наморщил лоб:

— Мне так жаль, мой дорогой. Если вам понадобится выходной — пожалуйста, в любое время. Я попрошу Лесли заменить вас.

Я чуть не заплакал. Ничего подобного я от себя не ожидал и страшно растерялся.

— Вы еще молоды, — продолжил мистер Карлтон-Хейес. — Велика вероятность, что диагноз у вас будет совсем другой и вовсе не рак. (У него получилось «ракх».)

Впервые кто-то произнес вслух это слово на букву «р», хотя с самого первого медосмотра у Тима Кугана я только о нем и думаю.

— А что, если рак? — сказал я. — Я не могу пока умереть. У меня обязательства, семья, и я должен присматривать за родителями, они совершенно безответственные и не выживут без моей помощи. Опять же, на свете так много мест, где я еще не бывал: Тадж-Махал, Большой каньон, новый универмаг «Джон Льюис», который сейчас строят в Лестере. Мистер Карлтон-Хейес обнял меня:

— Даже если диагноз будет худшим из возможных, помните, на вашей стороне молодость и в целом здоровый организм. Многие полностью излечивались с помощью различных лечебных методик.

— Я не соглашусь на химиотерапию. С лысой головой я буду выглядеть ужасно.

Вошел посетитель и спросил книгу Крафт-Эбинга о сексуальных расстройствах. Мы искали ее минут двадцать и потом уже не возобновили разговор, потому что пора было расходиться по домам.


Родители благополучно забрали свои сбережения, но не говорят, куда намерены их поместить. Надеюсь, не в фальшивые «банки с фасолью»: грабителям хорошо известен этот трюк. Хайтиш рассказывал, как воры, забравшись в дом его родителей, вскрыли все банки, стоявшие в шкафу, и забыли на месте преступления свой консервный нож. Я спросил, много ли денег они украли.

— Нисколько, — ответил Хайтиш. — Предки держат наличность в пятикилограммовом мешке с рисом «басмати».

Четверг, 20 сентября

Утром в магазин зашел старик в спортивном костюме, кроссовках размером с танк и с волосами, забранными в тощий седой хвостик. Он попросил оценить первое издание «Охотников за удачей» Гарольда Роббинса в мягкой обложке. Я объяснил, что его экземпляр ничего не стоит: края у страниц загнуты, обложка порвана, и такое впечатление, будто читатели использовали вместо закладок куски бекона.

Пожилой «спортсмен» набычился:

— Так что, по-вашему, я за нее ни черта не выручу?

— Именно, — подтвердил я.

— Убью этого трепача поганого!

Выяснилось, что «первое издание» Роббинса старик получил за то, что помог зятю вскопать сад.

Я посочувствовал старику и посоветовал отправиться домой и прочесть «Охотников за удачей»:

— Будет хоть какая-то выгода от вашей сделки.

— Я не умею читать, — признался старикан. — Я не ходил в школу из-за туберкулеза, а потом не случилось наверстать.

— Никогда не поздно овладеть грамотой, — постарался я его приободрить. — Можно пойти на курсы для взрослых.

— Нет уж, старого пса не обучить новым трюкам.

— Напротив, — возразил я. — Вы не смотрите «Собачью исправительную колонию»? В этом сериале из самых строптивых псов делают приличных собак и тренируют их для участия в конкурсе по преодолению препятствий.

Тут в магазин влетела моя мать перевести дух. Она с раннего утра занималась поисками новых туфель.

— «Охотники за удачей»! — воскликнула она. — Потрясающая книга.

— Берите, не жалко, — бросил старик и, понурившись, поплелся прочь из магазина.

Мать повернулась ко мне:

— Нам надо поговорить о Джереми Кайле. Опять звонила их продюсерша. Она уверена, что Лукас все равно явится на передачу, независимо от того, соглашусь я участвовать или нет.

— Ради бога, пусть является, в одиночестве он будет выглядеть глупо.

— Он не будет в одиночестве. С ним придет Рози. — Мать задумчиво листала «Охотников за удачей».

— Как она не понимает, что это убьет папу? — возмутился я. — Она всегда была его любимицей.

— По крайней мере, у твоего отца двое детей. Не один, так другой останется. А у Лукаса никого, кроме… — Мать замялась.

— Кроме Рози, — закончил я фразу и спросил мать напрямик, хочет ли она пойти на передачу.

Перевернув книжку, она, казалось, углубилась в текст на задней странице обложки, но впечатление было обманчивым.

— Я должна там быть, чтобы поддержать Рози.

— А как же папа?

— Может, возьмешь его с собой на работу в тот день, когда выйдет передача?

Я напомнил ей, что «Шоу Джереми Кайла» показывают трижды за день: в 9.30 утра, в 13.30 и в 1.00 ночи.

— Я стукну молотком по экрану, и он не сможет это увидеть, — заявила мать.

— Но, мама, наверняка кто-нибудь ему донесет.

— Кто? Он уже давно ни с кем не общается, кроме членов семьи.

Я понял, что ее не остановить. Из подсобки, где он занимался оценкой библиотеки чьего-то умершего родителя, вышел мистер Карлтон-Хейес. Увидев мою мать, он обрадовался. Трижды расцеловал ее на континентальный манер и сказал, что она выглядит «восхитительно».

Мать разулыбалась, как девочка:

— Почему бы вам не пригласить меня на чашечку кофе? Адриан присмотрит за магазином.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, — заверил босс, и они ушли, а я был вынужден в одиночку сражаться с внезапным наплывом студентов, искавших подержанные учебники за полцены. Один из студентов, изучающий американскую литературу, увидел на прилавке «Охотников за удачей» и осведомился о цене.

— Бесплатно. — И я отдал ему книгу.


Мистер Карлтон-Хейес вернулся только через час.

— Ваша матушка, Адриан, поведала мне о дилемме, которая стоит перед ней. История об отцовстве вашей сестры сродни греческой трагедии.

— Лично я думаю, что это больше похоже на французский водевиль.


Дома Георгина сообщила о звонке миссис Лич, та просила передать: доктор Вулфовиц срочно желает меня видеть. Я сразу же перезвонил, но врач уже закончил свой рабочий день.

Пятница, 21 сентября

Прошлой ночью в постели Георгина обняла меня и сказала:

— Надеюсь, все будет в порядке, Ади.

Не помню, когда в последний раз она называла меня Ади. Возможно, она все-таки беспокоится обо мне. Текстовым сообщением предупредил мистера Карлтон-Хейеса, чтобы завтра утром он меня не ждал.


Когда я шел по дорожке в деревню на прием к доктору Вулфовицу, яркое солнце светило сквозь ветки деревьев и где-то жгли листья. Я вдруг сообразил, что новой встречи с миссис Лич страшусь не меньше, чем диагноза. Однако в регистратуре меня встретили обворожительной улыбкой, усадили в кресло и даже выдали стопку относительно свежих журналов. Услужливость миссис Лич вселила в меня глубокую тревогу. Ей уже известны результаты анализов? Или она получила выговор от врача за то, что кричит на пациентов? Чем дольше я ждал, тем сильнее нервничал. Что там доктор Вулфовиц так долго делает в своем кабинете? Придумывает, как сообщить мне дурные вести?


Меня наконец вызвали в кабинет. Не успел я переступить порог, как услышал следующее:

— Мистер Моул, я получил результаты ваших анализов и собираюсь направить вас на консультацию к урологу для дальнейшего обследования.

У меня было такое ощущение, будто моя кровь превратилась в водицу. Я в упор смотрел на Вулфовица, но он избегал моего взгляда, отвернувшись к компьютеру.

— Я написал мистеру Томлисон-Берку из Королевской больницы, да, — продолжил доктор. — Он один из лучших урологов в восточных Центральных графствах.

— Да, но каков его рейтинг в масштабе всех Британских островов?

— Он хороший, — заверил доктор Вулфовиц, — очень хороший. Вы будете в надежных руках.

— И когда я окажусь в надежных руках?

— Я написал ему и попросил принять вас в среду на следующей неделе, да.

Надо не забыть отдать костюм в чистку, подумал я. Что-то — наверное, имя Томлисон-Берк — подсказывало мне, что в повседневной одежде являться к этому урологу не подобает.


Возвращаясь домой, я заглянул на почту и купил еще один блокнот. Кроме меня на почте была миссис Льюис-Мастерс, она пришла за пенсией. Старая дама кивнула мне, подтверждая наше знакомство.

— Это уже третий блокнот за месяц, мистер Моул, — заметила Венди Уэллбек. — Вы пишете новую «Войну и мир»?

— Так вы писатель? — осведомилась миссис Льюис-Мастерс.

Я сказал ей, что мне удалось опубликовать две книги.

— Мне стоит их почитать? — спросила она.

— Только если вы интересуетесь субпродуктами.

— Субпродукты, — повторила она. — Было время, когда я жила исключительно на субпродуктах. Верблюжьи мозги считались деликатесом в ту пору, когда мы с мужем путешествовали по Северной Африке. Как почетным гостям нам подавали наилучшие части этого высокоценного животного.

Из почтового отделения мы вышли вместе, и сам не знаю почему, я рассказал ей о моих проблемах с предстательной железой. Она остановилась:

— Люди пустыни называли это «проклятием старости». А лечились они так: брали верблюжий навоз и прикладывали к гениталиям в качестве горячего компресса.

— И помогало? — спросил я, когда мы продолжили путь.

— Разумеется, нет. Но вроде бы приносило некоторое облегчение.

Я проводил ее до дому и спросил, сколько лет ее жилищу.

— Георгианская эпоха[36], — ответила она и пригласила меня на кофе.

Приглашение я принял с радостью — мне было любопытно взглянуть на дом изнутри.

В холле толстая женщина в фартуке, стоя на четвереньках, натирала полы.

— Мистер Моул, это миссис Голайтли, моя экономка, — представила ее миссис Льюис-Мастерс.

Миссис Голайтли тяжело поднялась на ноги:

— Да как же, знаю я мистера Моула, видала его в «Медведе». Я записалась участвовать в его спектакле. Вы уже закончили пьесу, мистер Моул?

Я соврал, сказав, что надо еще пробежаться по тексту разок-другой, но в основном пьеса готова.

— Уж вы сочините для меня хорошую роль, — хихикнула миссис Голайтли.

Я засмеялся в ответ, хотя мне было не до смеха, и экономка отправилась варить кофе.

Миссис Льюис-Мастерс провела меня в залу, располагавшуюся сразу за холлом. Я словно попал в музей антропологии. На стенах висели звериные головы, и повсюду стояли грубо сработанные африканские скульптуры. Перед камином, где тлели дрова, лежала огромная тигровая шкура с притороченной головой медведя. Предложив мне сесть на диван, покрытый шкурой зебры, миссис Льюис-Мастерс поворошила дрова, пока искры не взметнулись ввысь. Миссис Голайтли принесла поднос с кофейником, чашками, блюдцами и тарелкой песочного печенья. Водрузив поднос на слоновью ногу, служившую подставкой, экономка спросила:

— Так о чем пьеса, мистер Моул?

Пьеса называется «Чума!», сообщил я, и повествует о «черной смерти» и о том, как эта напасть изменила Мангольд-Парву.

Экономка приуныла:

— Жалко-то как. Говорят, я — вылитая Хетти Жак[37]. А мой муж твердит, что я даже смешнее.

— Спасибо, миссис Голайтли, — вмешалась миссис Льюис-Мастерс, — вы можете идти.

Уходила экономка, громко топая, и напоследок хлопнула дверью.

— Как все толстые люди, — сказала хозяйка дома, — миссис Голайтли обладает повышенной чувствительностью. Она уверяет, что растолстела из-за неправильного обмена веществ, но я вижу, как она питается — исключительно пирожными. Я хотела привезти моих африканских слуг, когда мы с мужем репатриировались обратно в Англию, но власти не пустили их в страну. Миссис Голайтли — вынужденная им замена.

Я восхитился головами на стенах и шкурами животных. Хозяйка сообщила, что все это зверье убито либо ею, либо ее мужем, и добавила:

— Надеюсь, вы не один их тех прискорбно политкорректных людей, которые считают, что убивать дикое животное неприлично. (Я издал нейтральный звук.) Мне думается, что те, кто ест плоть животных, не могут претендовать на моральное превосходство над теми из нас, кто убивает ради острых ощущений.

— Вы все еще охотитесь? — спросил я.

Выяснилось, что миссис Льюис-Мастерс более не способна управляться с ружьем, потому что у нее катаракта и дрожь в пальце, которым надо нажимать на спусковой крючок.

Я поинтересовался, чем же она занималась в Северной Африке.

— Мы с моим покойным мужем импортировали верблюжьи аксессуары. Суданцы высоко ценят своих верблюдов и на праздники любят их наряжать.

Я вообразил верблюдих в туфлях и с сумочками в тон. Из углубления в слоновьей ноге миссис Льюис-Мастерс извлекла альбом и показала фотографии: она с супругом, импозантным белым мужчиной, в окружении темнокожих африканцев в хламидах и очень симпатичных верблюдов, украшенных гирляндами, колокольчиками и кистями.

Ткнув дрожащим пальцем в особенно статного верблюда, хозяйка сказала:

— Он был моим любимцем. Со мной на спине он преодолевал сотни миль по пустыне. Звали его Дункан.


Провожая меня до двери, миссис Голайтли шепнула:

— Спасибо, что не отказались зайти и посидеть с ней. Я-то эти верблюжьи истории уже сто раз слышала. Еще придете?

Ну почему со мной всегда так? Почему пенсионеры жаждут моего общества? Я не могу взвалить на себя еще одну старушку.

Суббота, 22 сентября

Вчера, когда я сказал Георгине, что меня направили к урологу, она разрыдалась:

— Я смотрела про простату в Интернете. Уверена, с тобой все будет в порядке, Ади. Ты довольно молод и в общем крепок, а если все очень плохо… не сомневаюсь, ты быстро поправишься.

Как мне хотелось заняться любовью с женой прошлой ночью! Но проклятая простата, словно ревнивый любовник, встала между нами. Георгина успокаивала меня, мол, это неважно, но я-то знаю, что важно.

Воскресенье, 23 сентября

До сих пор я скрывал от родителей свою болезнь, опасаясь истерики матери и равнодушия отца, который целиком поглощен собственным здоровьем. Но сегодня утром зашел к ним, чтобы поставить их в известность, однако они слушали «Арчеров», и я не стал им мешать.


Отвлекал себя от грустных мыслей работой: вытряхивал горшки во дворике за домом, собирал в корзину последние помидоры. Георгина вынесла мне чашку кофе, и мы посидели на слабом осеннем солнышке.

— Надо что-то сделать с этой землей, — сказал я жене.

— Ты прямо как Боб Флауэрдью, — рассмеялась она. — Только не в телевизоре, а у меня под боком.

Но я загорелся, вынес из дома бумагу, карандаш и сделал приблизительный набросок идеального сада, каким я его вижу. Изменил русло ручья и соорудил в центре сада водный каскад. Посадил аллею лошадиных каштанов (чтобы играть в каштанчики, пояснил я жене). Построил вращающийся летний домик и беседку, увитую на старомодный лад сладко пахнущими розами и жимолостью. Во двор вышла Грейси в форме футбольной команды «Лестер-Сити». И, пока она с наслаждением била мячом в стену, я чувствовал себя счастливым и довольным своей жизнью.


После обеда сказал родителям, что мне назначили консультацию у уролога.

Мать захныкала:

— Только этого еще недоставало, словно мало мне забот.

— По крайней мере, ты не прикован к инвалидному креслу, сынок, — сказал отец.

Понедельник, 24 сентября

За день ничего особенного не случилось. Со страхом жду среды.

Вторник, 25 сентября

В химчистке, куда я пришел забрать костюм, приемщица привлекла ко мне внимание всей очереди:

— Вы сломали одну из наших машин, оставив в кармане пиджака пакетик с фруктовыми ирисками.

Я указал ей, что проверять карманы, прежде чем засунуть одежду в машину, является обязанностью работников химчистки. Приемщица встала на дыбы:

— На квитанции черным по белому написано, что вынимать посторонние предметы, которые могут нанести вред машинам, является обязанностью клиента. Но вы, конечно, этого не читали. А нам пришлось вызывать инженера из Германии, чтобы он произвел ремонт.

Если бы она закупала британские машины, заметил я, ей не пришлось бы тратиться на оплату проезда инженера.

Немецкие машины, возразила приемщица, дешевле британских и выглядят как картинка.

— Я не виноват в гибели британской промышленности, — сказал я и попросил выдать мне костюм.

— С превеликим удовольствием. Забирайте свое добро, и чтобы я его больше не видела. — Она сняла с вешалки мой костюм: и пиджак, и брюки были усеяны разноцветными пятнами, они просматривались даже сквозь пластиковую упаковку.

Наш разгоряченный спор прервал хамоватого вида мужчина из очереди. Стукнув ладонью по прилавку, он заорал:

— Отдайте мне костюм! Через полчаса я должен быть в суде.

Посуетившись вокруг этого хама, приемщица выдала мне на прощанье:

— В нашей химчистке больше не появляйтесь, впредь мы вас обслуживать не будем.

Как это типично для моего образа жизни: других прекращают обслуживать в пабах и винных барах, а меня в химчистке.

Среда, 26 сентября

Вопреки моим ожиданиям, мистер Томлисон-Берк вовсе не походил на аристократа, больше напоминая завсегдатая картинга, который обожает врезаться в чужие электромобили. У него была смуглая кожа и руки, как у каменщика. Оставалось лишь надеяться, что он не станет делать мне ректальное обследование, — вряд ли, думал я, найдутся одноразовые перчатки, в которые можно втиснуть его толстые пальцы-сардельки. Однако доктор оказался очень любезным и деловитым. Ректальное обследование не причинило боли (наверное, он пользовался мизинцем — точно не скажу, я ведь лежал к нему спиной).

— Судя по анализам, — сказал он, — у вас повышенная доброкачественная гиперплазия предстательной железы, что указывает на существование проблемы.

— Проблемы, — повторил я.

— Да.

Я смотрел на его волосы, черные, густые, волнистые. Слово «рак» висело в воздухе, но никто из нас его не произнес.

— Ректальное обследование показывает, что ваша простата сильно увеличена, — продолжил доктор. — Полагаю, было бы разумно начать лечение как можно скорее. Я направлю вас к моему коллеге мистеру Рафферти.

В чем специализируется мистер Рафферти, поинтересовался я.

— Он онколог, — пояснил Томлисон-Берк.

— Онкология — это эвфемизм рака? — спросил я, хотя и не очень хотел услышать ответ.

— Онкология изучает и лечит опухоли.

— Значит, у меня опухоль?

— У вас определенно опухоль, — медленно кивнул врач. — Но мы пока не знаем, насколько она разрослась. Будем надеяться, что мы захватим ее вовремя.

В этот момент я пожалел, что не позволил никому сопровождать меня к врачу. Георгина, моя мать, мистер Карлтон-Хейес — все предлагали пойти со мной. Даже отец промямлил, что поехал бы со мной, если бы удалось вызвать такси, в которое можно втиснуть его кресло-каталку. И теперь я жалел, что за дверьми кабинета никто из них меня не ждет.


От врача я отправился в магазин, и у меня было такое чувство, будто это не я, а мой призрак шагает по тротуару. На мне было мое белье, носки, ботинки и костюм (пусть не самый парадный, но приличный), а внутри зияла пустота. Я обещал позвонить жене, как только выйду из больницы, но я не мог говорить, во рту пересохло, а нужные слова не находились. Поэтому мистер Карлтон-Хейес стал первым человеком, кому я рассказал о диагнозе.

Он заварил чаю, насыпал в мою чашку две ложки сахара и усадил меня за стол в подсобке. А потом поведал, как, будучи молодым человеком, серьезно заболел — у него обнаружили опухоль мозга.

— К счастью, в тот период я находился в Швейцарии, готовился к восхождению на Маттерхорн. Врачи опасались, что я утрачу умственные способности в какой-то мере.

— Но ведь этого не случилось, правда? — воскликнул я. — Умнее человека я в жизни не видывал.

— Ну, на некоторое время я напрочь позабыл греческий и латынь, но позднее благополучно вспомнил. — Он положил руку мне на плечо: — Почему бы вам не пойти домой, мой дорогой? Вы пережили ужасное потрясение.

Я ответил, что лучше посижу пока в подсобке и соберусь с мыслями. Звякнул колокольчик, и мистер Карлтон-Хейес вышел в торговый зал. Я услыхал, как посетительница спрашивает, есть ли у нас пособие по колдовству. У нее с соседкой общая живая изгородь. Соседка, однако, не желает подстригать изгородь со своей стороны, и посетительница хочет воздействовать на нее колдовским заклятием.

Почему по меньшей мере половина из тех, кто приходит в наш магазин, сумасшедшие?

Четверг, 27 сентября

Второй такой ночи в моей жизни я точно не вынесу. Новость о диагнозе Георгина приняла очень близко к сердцу. Сначала она плакала, потом впала в ярость.

— Почему ты? — кричала она. — Ты никому не сделал ничего плохого, и пусть только кто-нибудь опять заявит, что Бог существует, — я заткну ему глотку кулаком! Если Он или Она на самом деле есть, почему Он или Она позволяет тупым уродам разгуливать по улицам в абсолютно добром здравии?

Услышав вопли через стенку, к нам явилась моя мать.

— Почему Господь наказывает тебя, а не меня? — рыдала она. — Если бы я могла пересадить твою опухоль себе, я бы так и сделала. Худо-бедно, но я прожила свою жизнь. И мне больше незачем торчать на этом свете, разве что ради семьи и тех двух недель, на которые твоего отца раз в год забирают в больницу, чтобы я могла перевести дух. — Закурив, она добавила: — Это убьет отца, мы не должны говорить ему о твоей опухоли.

— Мы уже скрываем от него «Шоу Джереми Кайла». Нельзя же всю жизнь уберегать его от трагедий.

Проснулась Грейси. Когда она спустилась в гостиную, такая очаровательная в пижаме диснеевской принцессы, я схватил ее на руки и не отпускал, пока она не сказала:

— Папа, ты слишком крепко обнимаешься. Спусти меня на пол.


Постепенно все немного успокоились и отправились сообщать отцу. На слово «опухоль» он отреагировал следующим образом: ударил кулаками по ручкам инвалидного кресла и возопил, обращаясь к потолку:

— И ты еще называешь себя милосердным, Господи? Ты убил своего сына, а теперь убиваешь моего!

Мать откупорила бутылку шампанского (в холодильнике у нее всегда имеется шампанское про запас, на случай какого-нибудь празднества). Она подала мне бокал со словами:

— Давайте отпразднуем первый шаг на пути Адриана к выздоровлению.

Целый день я ничего не ел, шампанское ударило в голову, и на какое-то время я преисполнился оптимизма, но это ощущение быстро прошло. Когда мы вернулись к себе, я уложил Грейси в постель и почувствовал, как страх сжимает мне сердце. Увижу ли я мою дочь взрослой?

Пятница, 28 сентября

Не могу писать.

Суббота, 29 сентября

Получил извещение по почте о том, что мистер Рафферти примет меня в своей клинике утром во вторник.

Воскресенье, 30 сентября

Я, Георгина, Грейси и родители отправились обедать в «Медведя».

В пабе сидела миссис Голайтли со своим мужем, угодливым льстецом.

— Миссис Льюис-Мастерс страшно понравилось принимать вас в гостях, — крикнула она мне.

Георгина приподняла брови:

— В гостях?

Я рассказал ей о старой миссис Льюис-Мастерс.

— Ади, — вздохнула моя жена, — не связывайся с очередной пенсионеркой. Надо о себе подумать.


Как обычно, еда была ужасной. Йоркширский пудинг разваливался на тарелке, брюссельская капуста размякла от долгой варки. Когда я пожаловался миссис Уркхарт на ее стряпню, она резонно ответила:

— Никто не просит вас приходить сюда.

И действительно, никто не просит.

— Я полагал, вам будет интересно выслушать комментарии по поводу ваших блюд.

— Сами бы попробовали готовить воскресный обед на шестьдесят с лишним человек, — проворчала миссис Уркхарт, — да еще в маленькой кухне, где нет вентиляции.

Мать тронула меня за локоть:

— Адриан, тебе нельзя волноваться. Твоей прострации это вредно.

И так теперь будет всегда? Простата станет центром моей жизни?


Днем я вышел прогуляться в одиночку. Осенние деревья были красивы, как на картине. В небольшой рощице за «Свинарней» я уселся на поваленную белую березу и позвонил Пандоре. Судя по шуму на заднем плане, Пандора находилась в ресторане, полном народу.

Я спросил, где она.

— В «Вагамаме». Как раз доедаю лапшу.

— У меня плохие новости.

— Что-нибудь с моей матерью? — встревожилась Пандора.

— Нет.

— Ты разводишься? — повеселела она.

— Нет. У меня опухоль.

— Какая опухоль? — Голос у нее дрогнул.

— Предстательной железы.

— Да помолчите вы, мать вашу! — крикнула она начальственным тоном. Публика в ресторане притихла. — Кто тебя лечит? — спросила Пандора.

Я сказал, что был у Томлисон-Берка, а во вторник иду к доктору Рафферти.

— Нельзя доверять свою жизнь провинциальным докторам, — решительно заявила Пандора. — У меня есть связи на Харли-стрит. Я наведу справки и завтра тебе перезвоню.

Мы поговорили еще немного о чем-то несущественном, и под конец она сказала:

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, правда?

— Да, а ты знаешь, что я по-прежнему люблю тебя, правда?

— Да. — И она отключилась.

Где-то в глубине души я радовался тому, что Пандора возвращается в мою жизнь и что в кои-то веки она перезвонит мне, а не наоборот.


Дорогой дневник, я ни за что не умру, пока не увижу все семь современных чудес света. А именно Великую китайскую стену, иорданскую Петру, статую Христа-Искупителя в Бразилии, Мачу-Пикчу в Перу, какие-то развалины в Мексике, о которых я сроду не слыхивал, римский Колизей и индийский Тадж-Махал. Мне почти сорок лет, а я еще ничего из этого не видел. Пот прошибает от мысли, что могу умереть в любой день, так и не узрев ни единого чуда! Клянусь, дневник, отныне целью моей жизни станет отсмотреть все семь.

Октябрь

Понедельник, 1 октября

Найджел отреагировал на мою проблему с простатой крайне болезненно:

— Как они только смеют утверждать, что этот хренов Бог есть! Ладно, если он есть, то он — законченный подонок, он и меня ослепил, и плевать ему, что в Африке дети мрут как мухи.

У Найджела сидела Барбара Бойер, наша бывшая одноклассница из общеобразовательной школы имени Нила Армстронга, она отмечала свой день рождения. Барбара как была красавицей, такой и осталась, и этот факт не поддается объяснению, учитывая, что она пять раз побывала замужем и родила семерых детей. Она рассказала, что ее третий муж, Барри, уже одиннадцать лет как излечился от рака прострации и ведет весьма активную жизнь, ныряет с аквалангом на Мальдивах и летает на воздушном шаре.

— А ему шестьдесят один, — добавила Барбара. — Недаром эту болезнь называют стариковской.

— Значит, я смогу дожить до пятидесяти одного, — подсчитал я, и мы все почему-то рассмеялись.

В комнату вплыл Ланс с огромным тортом, на котором горело сорок свечей. Чудо, что они еще не спалили свой дом. Оба курят и постоянно забывают, куда поставили пепельницы.

Позднее заявился Парвез, подарил Барбаре открытку и коробку мятного шоколада. За ним пожаловал Уэйн Вонг с орхидеей в горшке, и, когда ему рассказали про меня, он задумчиво произнес:

— У моего дяди был рак простаты.

И как он сейчас, его дядя, поинтересовался я.

Уэйн замялся на секунду, а потом, потупившись, ответил:

— Умер пять лет назад.


Я уже собирался ехать домой, но тут позвонила Пандора и продиктовала имена двух врачей с Харли-стрит. Когда ребята поняли, что я разговариваю с Пандорой, все начали требовать, чтобы я дал им трубку. Барбара спросила Пэн, встречается ли она с кем-нибудь. Вроде бы Пандора ответила, что у нее теневая связь с министром теневого кабинета. Закончив общаться с Пандорой, мы стали прикидывать, что это за теневой министр. И не сумели вспомнить по имени ни одного деятеля из партии консерваторов, кроме Дэвида Кэмерона. На какое-то время я забыл об опухоли, поселившейся во мне, смеялся, пил вино и ел праздничный торт с моими друзьями.


Лишь по дороге домой я сообразил, что меня не приглашали на день рождения Барбары и, если бы я не нагрянул к Найджелу, я бы не узнал об этой вечеринке.

Почему меня не пригласили, дневник? Не потому ли, что Георгина однажды заявила Барбаре: все, кто вступает в брак более двух раз, просто двинутые на сексе и в итоге получают то, что заслуживают?

Почему многие путают простату с прострацией? Мне уже до смерти надоело их поправлять.

Вторник, 2 октября

Мистер Рафферти тоже не походил на врача. Говорил он с белфастским акцентом и сильно напоминал преподобного Иэна Пейсли[38]. Одет он был в летние брюки, сапоги «Тимберленд» и свитер от Ральфа Лорена. Доктор пустился в подробное перечисление методов лечения моей опухоли: лучевая терапия, дистанционная лучевая терапия, близкофокусная лучевая терапия, терапия с введением источника излучения внутрь пораженного органа, хирургическое вмешательство, высокочастотный сфокусированный ультразвук и фотохимиотерапия.

Я заметил, что источник излучения внутри — когда в пенис всаживают радиоактивные пульки — мне как-то не очень нравится.

— Да уж, — ухмыльнулся мистер Рафферти, — слезы из глаз брызнут, верно? Однако это чрезвычайно эффективный способ прищучить опухоль.

Далее он сказал, что пошлет меня на ректальное ультразвуковое обследование, а когда ему принесут результаты, он снова пригласит меня в кабинет, чтобы мы вместе посмотрели отснятое видео.

— И затем, — подытожил он, — во всеоружии всех данных, мы сможем составить эффективный план лечения.

Мне было неловко снимать трусы при молодой медсестре и ультразвуковом специалисте, но они держались очень непринужденно и деловито и не преминули сообщить, что каждый день производят десятки подобных обследований. Когда мне ввели зонд, молодая медсестра сжала мою ладонь:

— Самое худшее позади.

А когда зонд извлекли, я оделся и отправился обратно к кабинету доктора Рафферти. Я успел прочесть пятьдесят страниц «Конца романа» Грэма Грина, прежде чем врач позвал меня смотреть видео. Во время просмотра доктор ткнул ручкой в экран:

— Видите, вот здесь изменения в капсуле простаты, и там может быть всякое. Я запишу вас на МРТ на ближайшее число, и тогда пес уж точно учует след кролика, да, мистер Моул?

Среда, 3 октября

Я устал думать и говорить о моей предстательной железе. Позвонила Пандора узнать, связался ли я с врачами с Харли-стрит.

Я ответил, что был слишком занят, да и в любом случае у меня нет денег на платную медицину.

— Возьми кредит, — посоветовала Пандора.

Пришлось напомнить ей, что я до сих пор выплачиваю налоги на зарплату, начисленную мне в 1997 году, и жду ответа от Гордона Брауна.

— Наверное, он чересчур занят, распивает чаи с Маргарет Тэтчер. — Как я ни сдерживался, но горечь все же окрасила мою интонацию.

— Я с радостью одолжу тебе денег, Моули. Не хочу, чтобы ты умер.

Иногда мне хочется, чтобы Пандора все же выбирала выражения. Она гордится тем, что всегда называет вещи своими именами, но в этом вопросе я заодно с Гвендолен из «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда. Когда каноник Чезюбл хвастается: «Если я вижу лопату, я и говорю, что это лопата», Гвендолен отвечает: «Рада сообщить, что я никогда в жизни не видела лопаты».

Спросил, известно ли Пандоре, когда мистер Браун объявит досрочные выборы.

— Он и в срок-то редко чего успевает решить. Вечно мучается, что бы ему выпить в обед — чаю или треклятого кофе. Но я с удовольствием увижусь с тобой живьем, Ади, когда буду вести предвыборную агитацию. Должна признать, давненько мой электорат не видел меня в Эшби-де-ла-Зух.

Дневник, неужто я не достоин персонального визита, никак не связанного с предвыборной борьбой?

Четверг, 4 октября

Только что прочел: правительство приняло закон, на основании которого 652 государственные службы будут отслеживать, кому я звонил и кто звонил мне. Это конец неприкосновенности частной жизни. Правительство прикрывается священными коровами по кличке «терроризм» и «криминальная деятельность» и утверждает, что принятые меры жизненно необходимы для нашей безопасности. Но насколько безопасно я буду себя чувствовать, когда в телефонном разговоре с Парвезом мы начнем обсуждать мои финансовые дела? А вдруг какая-нибудь правительственная ищейка подслушает нас и решит, что я отмываю деньги в его прачечной или вожу контрабандой «калашниковы» в Лестер?

Парвез теперь одевается как настоящий мусульманин и по пятницам ходит в радикальную мечеть в Лестере. На прошлой неделе я услыхал от него:

— Моули, больше не зови меня выпить и не приглашай в свой бывший свинарник. Мне неуютно у тебя в доме, ведь я знаю, что раньше там жили свиньи. Я теперь строго халяльный.

— Ты и жену заставишь носить паранджу? — слегка встревожился я.

— Как же. Моя жена вступила в Гильдию горожанок[39] и теперь делает смеси из сушеных растений для Рождественской ярмарки.

Пятница, 5 октября

Опять написал Гордону Брауну.

Уважаемый мистер Браун,

Хотелось бы выяснить, нашлось ли у Вас время взглянуть на мое письмо от 3 июня 2007 г.?

Понимаю, в настоящее время Вы напряженно думаете, надо ли послать страну к избирательным урнам, однако пять минут Вашего времени вернули бы мне покой и сон.

А также полагаете ли Вы справедливым, что люди вроде меня, живущие в переоборудованных свинарниках, обязаны полностью выплачивать городские налоги?

В конце концов, мы помогаем сохранять наследие английской деревни и несомненно заслуживаем компенсации за нашу преданность древним традициям.

Искренне Ваш,

Адриан Моул.

P. S. Кстати, я часто звоню моему другу и бухгалтеру Парвезу. Он, как ревностный мусульманин, посещает мечеть, возглавляемую имамом, любящим произносить речи. Тем не менее Парвез не представляет ни малейшей угрозы государству. Надеюсь, Вы ознакомите органы безопасности с этими фактами?

А. А. М.

Суббота, 6 октября

На работу позвонила Георгина, сказала, что вскрыла письмо из больницы, адресованное мне. Во вторник в 11.15 меня ждут для обследования на МРТ.

— И на этот раз, Ади, я поеду с тобой, — заявила жена, — и тебе меня не остановить.


Выложил в витрине новую книгу Кэти Прайс (она же Кэти Иордания)[40] «Целый новый мир», автобиографию, написанную литературным негром. Мистер Карлтон-Хейес заказал двадцать пять экземпляров в твердой обложке, ошибочно полагая, что книга Прайс имеет отношение к роли Иордании на Ближнем Востоке.

Все двадцать пять экземпляров были проданы еще до обеда. Босс облегченно вздохнул:

— Наверное, я перепоручу составление заказов вам, дорогой мой.

Он меня все больше беспокоит. Вчера он не мог вспомнить, кто написал «Сенсацию», один из его любимых романов.

— Не подсказывайте, Адриан, — повторял он. — Я точно знаю, автор — женщина.

Я все же решил дать ему наводку:

— Нет, книга написана мужчиной с женским именем.

Ближе к вечеру мистер Карлтон-Хейес воскликнул:

— Ивлин Во!

Чем рассеяннее и забывчивее он становится, тем больше работы достается мне в магазине. Я трижды предупредил босса, что во вторник утром еду в больницу, но, запирая магазин, он опять спросил, когда мне назначено.

Знаю, он переживает из-за меня. Иногда мне кажется, что мистер Карлтон-Хейес относится ко мне как к сыну, которого у него никогда не было.

Воскресенье, 7 октября

Почти весь день занимался «Чумой!». Написал сцену для миссис Голайтли, экономки миссис Льюис-Мастерс.

Жертву чумы сваливают на деревенском пустыре. Входит Разбитная Толстуха. Она приближается к жертве чумы.

РАЗБИТНАЯ ТОЛСТУХА. Чтой-то неважно выглядишь, мил человек.

ЖЕРТВА ЧУМЫ. И то правда, все мое тело густо изобилует язвами.

РАЗБИТНАЯ ТОЛСТУХА. Никак чипилис схлопотал?

ЖЕРТВА ЧУМЫ. Нет, ибо никогда я не возлежал ни с женщиной, ни с мужчиной и ни с одной из Божьих тварей, что пасутся в полях. Я блюл чистоту телесную, дабы впустили меня во врата Небесные.

РАЗБИТНАЯ ТОЛСТУХА. Ох, страх берет, потому как лежит мне прямая дорога в ад, где будут истязать меня огнем и вилами дьявольскими во веки веков, ибо грешила я со многими в этой деревне, девами и мужьями.

ЖЕРТВА ЧУМЫ. Чую, смерть стоит у меня за спиной. Вот кладет она ладони на мое сердце.

Из правой кулисы на сцену влетает черная ворона и кружит над его головой.

РАЗБИТНАЯ ТОЛСТУХА. Поспешу-ка я в аббатство за братом Эндрю. У него наверняка найдутся зелья и травы, что излечат тебя от этой страшной кары.

Черная ворона садится у ног жертвы чумы и клюет его сапоги. Разбитная Толстуха уходит в левую кулису.

Я доволен этой сценой. По-моему, мне очень хорошо удалось передать атмосферу и речевые характеристики. Я определенно идентифицирую себя с жертвой чумы. На следующей неделе надо начинать распределять роли — страшно представить! «Актеры» Мангольд-Парвы известны своей склочностью, когда их обносят выигрышными ролями.

Понедельник, 8 октября

Отец рассказал, как ему делали МРТ: через пять минут он потребовал остановить обследование и выпустить его из капсулы. Доктора крайне раздраженно втолковывали ему, что он не понимает своего счастья — сотни людей стоят в очереди на это обследование.

— Но я же не виноват, — оправдывался отец, — что страдаю клаустрофобией. В 1953 году меня заперли в кладовке под лестницей. Мать с сестрой ушли в кино на «Унесенных ветром» и забыли обо мне.

Я спросил, почему его заперли в кладовке под лестницей.

— А, дурацкая история, — махнул он рукой. — Из-за сестры. Я скормил кошке двух ее золотых рыбок.

Жестокое обращение с животными, указал я, является первым признаком психопатического поведения.

— Рыбки не страдали. Кошка откусила им головы в один момент, — обиделся отец.

Вторник, 9 октября

День МРТ

Прошлым вечером Георгина развела чрезмерную суету, решая, что ей надеть для посещения больницы. Она перебирала свой гардероб, мерила любимые платья, а потом бросала их на пол, отчего в углу нашей спальни образовалась гора одежды.

— Ни во что не влезаю, — стонала Георгина.

Я попытался ее успокоить:

— Черное тебе всегда очень к лицу.

Но она заявила, что ни в коем случае не наденет черное, это будет слишком «похоронно», а она хочет излучать оптимизм касательно результатов МРТ.

Дневник, подбирая одежду с пола и развешивая ее на плечики, я не мог не думать, что все было бы куда проще, если бы я поехал в больницу один.


Тем не менее я гордился своей женой, когда, наряженная в пунцовое платье в восточном стиле (и напрасно этот фасон некоторые называют «размахайкой»), Георгина вошла вместе со мной в помещение, где жужжал томограф. Врач предложил ей подождать за дверью.

— Я бы хотела остаться с моим мужем, — твердо произнесла Георгина.

Ей объяснили, что она не сможет держать меня за руку и даже не сможет меня видеть, поскольку я буду лежать в камере-цилиндре.

По совету отца я крепко зажмурился и не открывал глаз в течение всей процедуры. Томограф тренькал, урчал, а врач время от времени просил меня вдохнуть, задержать дыхание или выдохнуть. Почему-то мне было трудно следовать этим простым инструкциям, и я выдыхал, когда следовало вдохнуть. А когда твердая поверхность, на которой я лежал, вытолкнула меня наружу, я испытал огромное облегчение. На ноги я встал не без посторонней помощи — меня слегка пошатывало. Георгина помогла мне одеться. Она даже завязала шнурки на моих ботинках. Неужто это и есть мое будущее? Целиком зависеть от жены в вопросах личной гигиены?


Прежде чем покинуть больницу, мы посидели в кафе Королевской женской волонтерской службы, выпили чаю с сухариками. Глядя на посетителей, я думал: «Интересно, многие ли из них поражены невидимой болезнью, так же, как и я?»


Вместе с Георгиной мы дошагали до книжного магазина. Мистер Карлтон-Хейес сообщил, что за все утро не было ни единого покупателя. Я не стал ему говорить, что он забыл повесить на дверь табличку «Открыто».

Георгина отправилась за покупками, и спустя буквально несколько секунд на тротуаре перед магазином возникла доктор Пирс, она пристально вглядывалась в витрину. Зайдя внутрь, доктор спросила книгу «Классный мюзикл». Ее младшая дочь пала жертвой пагубного очарования этой музыкальной истории. В лестерском зале «Де Монфор», сообщила доктор Пирс, показывают постановку «Классный мюзикл», и доктор приобрела четыре билета на утренний спектакль в субботу. Предполагалось, что ее муж Робин пойдет с ними, но он решил задержаться в Норвегии еще на недельку, а поскольку билеты такие дорогие…

— Уверена, — заключила доктор Пирс, — ваша дочка… Грейси, кажется?.. с удовольствием пошла бы.

Ответил я, не раздумывая:

— В следующую субботу я, к сожалению, работаю.

Тут вмешался мистер Карлтон-Хейес, отиравшийся поблизости:

— Нет, вы можете пойти, дорогой мой. Я вас заменю.

Доктор Пирс принялась рыться в своей бездонной сумке, из которой выпал использованный подгузник. Она подобрала его, запихнула обратно в сумку, а затем вручила мне два билета.

И я, дневник, как идиот, эти билеты взял.

Среда, 10 октября

Звонила Пандора, но я был в душе. Трубку взяла Георгина и сообщила Пандоре, что мы ждем результатов МРТ в конце недели. Пандора сказала, что ее избиратели требуют встречи с ней в общественной приемной в следующую субботу, и поинтересовалась, не «накормим ли мы ее ужином» вечером того же дня.

Пока я одевался, жена рассуждала вслух:

— Ну чем я могу угостить крестную мать младшего ребенка Гордона Рамзи?

— Пастушья запеканка тебе всегда удается, — подсказал я.

Признаться, дневник, я разделяю ее беспокойство. Георгина вполне способна состряпать что-нибудь съедобное, но совершенно теряется, когда нужно красиво разложить еду по тарелкам и подать на стол. Я видел, как она плакала над элементарным омлетом с грибами.


Собирался позвонить доктору Пирс и отказаться от похода на «Классный мюзикл», но закружился в вихре событий. Явилась мать и сказала, что, рыская в Интернете, она нашла человека из Америки, который лечит рак простаты. От меня требуется лишь послать пять сотен долларов по техасскому адресу, а взамен я получу индивидуальный магический кристалл, чтобы носить его в мешочке рядом с мошонкой. Мать утверждала, что этот кристалл нейтрализует антитела, атакующие мою прострацию.

Я ответил, что у меня нет лишних пятисот долларов и что лично я верю в медицинскую науку и государственное здравоохранение.

— Ади, мы должны испробовать все пути, — не сдавалась мать. — Не отвергай альтернативные практики. Я держу твоего отца на экстракте морских водорослей, и посмотри, каким он живчиком стал. — Когда я провожал ее до двери, она шепнула: — Звонила продюсер из «Шоу Джереми Кайла». Они ждут нас через пару недель — меня, Рози и Лукаса.

Я убеждал ее пересмотреть свое решение и спросил, почему бы ей, если уж она так рвется на телевидение, не поучаствовать в передаче «Слабое звено». Она сообщила, что Рози и ее жуткий бойфренд Тревор «Бешеный Пес» Джексон приедут в гости на выходные. Я посоветовал матери запереть под ключ все ценные вещи и надежно припрятать кошелек и кредитные карты. Напомнил ей, как в прошлый раз, когда у них гостил Бешеный Пес, он украл ее золотой медальон с прядью моих младенческих волос, подменив его пакетиком с кокаином.

— Бедный Бешеный Пес, ему было так плохо, что он воровал даже у меня, — вздохнула мать. — Поставь себя на его место, Ади, вообрази, что ты наркоман и у тебя совсем нет денег. Что бы ты стал делать?

— Ты не поверишь, мама, но ничего, потому что я абсолютно не способен представить себя на пакостном месте Бешеного Пса. Этот человек засоряет собой пространство.

— Наверное, надо рассказать Джереми Кайлу о Бешеном Псе, — задумалась мать. — Ведь он может устроить его в реабилитационную клинику, найти ему работу, отправить на психотренинг по управлению гневом, решить его проблемы с алкоголем или как-то усмирить его клептоманию.

— Тогда почему бы не попросить Джереми, — язвительно осведомился я, — покончить с нищетой во всем мире и остановить глобальное потепление, если уж он настолько всемогущ?

Четверг, 11 октября

Результатов МРТ нет как нет. Проснулся ночью от того, что мне было трудно дышать. Где я окажусь в это же время через год? Буду лежать на глубине двух метров под землей на кладбище Мангольд-Парвы? Которое, к несчастью, находится прямо под окнами начальной школы, где учится Грейси.

Пятница, 12 октября

Рано утром позвонила миссис Лич из приемной нашего врача, сказала, что результаты МРТ пришли и доктор Вулфович хочет меня видеть. По ее тону я не смог понять, хорошие у них новости для меня или плохие.


Отвел Грейси в школу. По дороге она с наслаждением пинала опавшие листья, прибившиеся к обочинам. На подходе к деревне я швырнул толстый сук в конский каштан, и с дерева посыпались плоды. Вскрыв один колючий шарик, я показал дочке блестящий коричневый каштанчик внутри. Грейси радостно захлопала в ладоши:

— Это волшебство, да, папа?

Я объяснил, что конские каштаны в Англии вымирают от какого-то древесного заболевания. Когда она вырастет, возможно, уже не останется ни одного каштана и не во что будет бросать сучья.

— Ничего, папа, останутся другие деревья, — безмятежно ответила дочь.

У ворот ее школы я старался не смотреть в сторону кладбища, но невольно заметил свежий холмик земли, покрытый увядшими цветами.


Приемная доктора Вулфовица была битком. Почти со всеми дожидавшимися своей очереди я был более или менее знаком, однако желания заводить разговоры не испытывал. Когда меня вызвали в кабинет, я с трудом поднялся на ноги. Ограничилась ли моя опухоль только предстательной железой или она распространилась и на другие, более жизненно важные части моего тела?

— Прошу, садитесь, мистер Моул. Вот результаты вашего МРТ. — Огромной ручищей доктор Вулфовиц разгладил листок бумаги. — Должен сказать, новости не слишком хорошие. Боюсь, ваша опухоль больших размеров, чем мы надеялись. Необходимо начать лечение немедленно, мой друг. Хотите о чем-нибудь спросить?

Я протянул ему листок, на котором за завтраком нацарапал ряд вопросов.

1. Сколько мне осталось жить?

2. Обязан ли я заявить об опухоли, когда 1 ноября буду обновлять страховку на случай болезней и имущественного ущерба?

3. Если у меня выпадут волосы в связи с химиотерапией, предоставят ли мне бесплатный парик?

4. Случались ли в практике доктора Вулфовица пациенты, полностью излечившиеся от рака простаты?

5. Тяжелая ли это смерть?

6. Продолжится ли снижение моей сексуальной функции?

7. Смогу ли я работать во время лечения?

8. Если нет, смогу ли я претендовать на выплаты по болезни?

9. Когда боль станет невыносимой, стоит ли, по мнению доктора Вулфовица, уехать в Швейцарию и окончить свою жизнь в особого рода клинике под музыку Малера?

Врач испустил глубокий вздох:

— У меня где-то имеется буклет, в котором вы найдете ответы на все ваши вопросы, за исключением номера девять, да. Боюсь, я не могу поощрять эвтаназию. И, да, я знаю много молодых и не очень людей, у которых ремиссия после рака простаты длится уже долгие годы. Что касается вопроса номер один, никто из нас не знает, когда он умрет. Смерть живет в нас с момента нашего рождения.

Я поинтересовался, черпает ли он утешение в своем римском католицизме.

— Нет, — ответил он. — Но человеческое мужество определенно внушает мне надежду.

Выйдя от врача, я обнаружил, что на улице меня ждет Георгина, — это было приятно, но я не знал, какое выражение придать своему лицу. Пока мы шагали по деревне, начался дождь, листья под ногами намокли и запахло гнилью. Взяв жену за руку, я пересказал ей слово в слово то, что услышал от доктора Вулфовица. В этот момент мы как раз проходили мимо кладбища. Георгина порывисто обняла меня, и крупные увесистые слезы потекли по ее щекам, забрызгивая и мое лицо.

Вновь обретя дар речи, Георгина сказала:

— Я не перенесу этого, Ади. Ведь это я во всем виновата. Так мерзко к тебе относилась. Но я не представляю жизни без тебя.

Из окон школы донеслось пение, детские голоса нестройно выводили: «Мы вспашем поля и бросим в землю семена добра»[41].


Родители торчали у окна гостиной. Они завидели нас издалека, и стоило нам подойти к свинарникам, как мать распахнула дверь, вышла сама и по пандусу спустила кресло с отцом. Моя мать никогда не умела терпеливо ждать, даже плохих новостей, поэтому мы стояли под дождичком, пока я отчитывался перед родителями: у меня серьезная опухоль предстательной железы, которую требуется немедленно лечить.

Мать разразилась пространными и весьма эмоциональными воспоминаниями о том, как я родился и как она была счастлива. Отец пожал мне руку, что с его стороны было ярким проявлением отцовской любви.

Когда дождичек превратился в ливень, мы зашли в дом и мать принялась судорожно искать кофеварку и молотый кофе «Честная сделка», купленный ею после того, как она посмотрела передачу о нищете в Кении[42]. Мы говорили о том, как эти печальные новости относительно моего здоровья отразятся на нашей жизни. Георгина решила, что ей нужно устроиться на работу, мать вызвалась водить Грейси в школу, отец высказал идею обналичить свою пенсионную страховку, чтобы помочь нам с деньгами.


После обеда сел на велосипед и поехал на работу, но едва я добрался до шоссе, как дождь и слабость в ногах заставили меня повернуть обратно.

На работу меня отвез Дуги Хорсфилд в своем такси «форд мондео».

— В деревне только и разговоров, что о вашей пьесе «Чума!», — разглагольствовал Дуги, сидя за рулем. — Никто не хочет надевать грязные лохмотья и малевать язвы по всему телу. Чего бы вам ни написать такую пьесу, чтобы женщины были зашибись, мужчины — о-го-го и всем было весело.

— Дуги, — ответил я с заднего сиденья, — в Средние века жизнь была суровой. Люди не знали антибиотиков, туалетной бумаги и «нурофена». Большинство умирало, не дожив до тридцати пяти лет. И они очень не часто собирались на Зеленой пустоши, чтобы повеселиться.

— Ладно, как скажете, — проворчал Дуги, — но только кое-кто из нас лучше бы разыграл «Иосифа и его чудесный разноцветный плащ снов».

В таком случае, возразил я, им пришлось бы заплатить гонорар авторам «Иосифа», композитору Эндрю Ллойд Веберу и либреттисту Тиму Райсу, в то время как мои услуги драматурга, продюсера и режиссера им ничего не стоят.

За поездку Дуги запросил с меня 12 с половиной фунтов и не выказал благодарности, когда я дал ему 13, не потребовав сдачи.


2 часа ночи

Только сейчас сообразил, что не позвонил доктору Пирс, чтобы отказаться от «Классного мюзикла». Что со мной происходит? Ведь я не нахожу эту женщину даже мало-мальски привлекательной!

Суббота, 13 октября

Мистер Карлтон-Хейес воспринял известие о моей болезни очень тяжело. Взяв меня за обе руки, он долго пытался подыскать нужные слова. Затем босс вынул из витрины «Замок Блэндингс» П. Г. Вудхауса и подарил мне эту книгу со словами:

— Вы должны как можно больше отдыхать. А в магазине вас подменит Лесли, если возникнет такая необходимость.


Как было договорено, в полдень Георгина привела Грейси в магазин. Грейси, одетая в костюм капитана болельщиков из «Классного мюзикла», спела «Вырваться на свободу» и исполнила всякие па, положенные неугомонной заводиле. Мистер Карлтон-Хейес завороженно взирал на нее. Это было поистине столкновение двух культур.

Наказав мне больше не покупать дочке «всякой ерунды», то бишь сопутствующих товаров на представлении этого мюзикла, Георгина отправилась на Хорсфэр-стрит регистрироваться в агентстве по найму «Начальство будущего».

Мы с Грейси побрели по Лондон-роуд, у меня было такое чувство, будто к залу «Де Монфор» меня ведет злой рок. Дневник, почему я не обладаю силой воли? Меня легко согнуть, как былинку на ветру. Я не сомневался, что жена не поймет меня и не оценит любезности доктора Пирс, предложившей нам билеты.

Доктор Пирс вместе со своей дочкой ждала нас снаружи. Она оделась в джинсы, кроссовки и оранжевую ветровку, губная помада была под цвет куртке. Ее дочка, в костюме одной из героинь мюзикла, Шарпей, протянула мне руку:

— Привет, меня зовут Офелия. Кто у вас самый любимый персонаж в «Классном мюзикле»? — Она нетерпеливо пыхтела, дожидаясь моего ответа.

Девочка произвела на меня обескураживающее впечатление. В фильме Шарпей — блондинка со стервозными наклонностями, у Офелии, однако, черные, коротко стриженные волосы и очки в массивной черной оправе, что делает ее неприятно похожей на Луиса Теру[43].

Когда мы вошли в зал, у меня заболели уши. Публика была по преимуществу женской и в большинстве своем не старше одиннадцати лет, и все пребывали на грани истерики. Мужчин и мальчиков можно было по пальцам пересчитать. Мы с доктором Пирс сели рядом, и примерно на середине бодрого, но невразумительного сценического действа доктор, придвинувшись поближе, украдкой взяла меня за руку. Я хотел отодвинуться, но не знал, как это сделать, не обидев мою соседку. В итоге мы так и просидели, держась за руки, пока представление не окончилось и в зале не зажегся свет.


На выходе из театра я купил для Грейси кружку с названием мюзикла и пенал с изображением Шарпей, после чего поспешил распрощаться с доктором Пирс и ее дочкой. Меня ждал Дуги Хорсфилд на своем такси, мы договорились, что он заберет меня у театра и подбросит до дома, поскольку по субботам последний автобус из Лестера в Мангольд-Парву уходит в 5.15. К моему ужасу, я увидел, что на заднем сиденье такси уже сидит Георгина. Неужели она видела, как я прощался с доктором Пирс и Офелией?

Грейси, забравшись в машину, тут же сообщила:

— Папа держал тетю за руку.

Дуги Хорсфилд сдавленно заржал.

— Какую «тетю»? — спросила Георгина.

— Совершенно незнакомую, — ответил я. — Женщине стало плохо от жары и шума, и я просто пощупал ей пульс.

— Зачем? — пожала плечами Георгина. — Ты ведь не из Бригады скорой помощи имени Святого Иоанна.

По дороге домой она была неестественно молчалива. Слава богу, Грейси едва успевала переводить дыхание, пересказывая Дуги и матери причудливый сюжет «Классного мюзикла».


Пока мы готовили пастушью запеканку, Георгина не сказала ничего, кроме «передай фарш», «не режь морковь слишком толсто» и прочего в том же духе. А я радовался моему чудесному спасению. Надо дать ясно понять доктору Пирс, что я хочу вернуться к нашим прежним взаимоотношениям, то есть по схеме «книготорговец — клиент».

Воскресенье, 14 октября

Пандора, по ее собственному выражению, «шикарно опоздала». Запеканку пришлось держать в духовке на маленьком огне, чтобы не остывала, и, конечно, ее вкусовые качества снизились к тому времени (а точнее, к 9.07 вечера), когда Пандора наконец явилась.

Но прежде мы успели пройти через очередной одежный кризис.

— В пунцовом «восточном» платье ты выглядишь изумительно, — убеждал я жену.

И она надела это платье, хотя и без энтузиазма. Но, дорогой дневник, должен признать, когда в нашу гостиную вплыла Пандора, задрапированная в светло-серый кашемир, на ее фоне Георгина смотрелась слегка вульгарно. Атмосфера за столом была той же температуры, что и бутылка «Кюве де Винерон Божоле» 2005 года, которую я вынул из холодильника.

Пандора потребовала, чтобы я рассказал ей «историю» моей простаты. Примерно на середине она перебила меня:

— Без чертовой сигареты я это слушать не могу, а я оставила свои в чертовой машине.

Георгина придвинула к ней пачку «Силк Кат» — это был первый дружеский жест, которым женщины обменялись за весь вечер.

Когда я завершил свой рассказ философским изречением доктора Вулфовица о том, что мы все умираем с момента рождения, Пандора уронила голову на стол, едва не опрокинув при этом бокал с вином, и заплакала. Я ждал, что Георгина ее утешит, но та даже не пошевелилась. Тогда я поднялся, подошел к Пандоре и встал рядом с ней. Пандора обхватила меня руками за талию, и моя рубашка намокла от ее слез. Если честно, дневник, я и сам был близок к тому, чтобы разрыдаться, но, взглянув на Георгину, вдруг поежился, словно от сквозняка: глаза жены были абсолютно сухими, а на лице застыло выражение, которое посторонний наблюдатель назвал бы «холодной безучастностью».

Пандора засиделась до двух часов утра, Георгина отправилась спать много раньше. Мы с моей школьной подругой вспоминали прежние времена, когда нам обоим было по 13 лет и 9 месяцев и мы влюбились друг в друга.

— Я совершенно помешалась на тебе, — говорила Пандора. — Ни о чем другом и думать не могла. Не знала, как дожить до того момента, когда я вновь увижу твою дурацкую физиономию. И ты был первым, кому я показала свои соски.

— Нет, — уточнил я, — ты показала мне только один сосок, левый.

Я попытался свернуть беседу на вестминстерские сплетни. Особенно меня интересовало психическое состояние Гордона Брауна. Действительно ли его неуравновешенность представляет угрозу для общества, как пишут в некоторых газетах?

— В политике нужно быть немного сумасшедшим, — ответила Пандора, — это ведь чудовищная работа. И потом, я, по-твоему, тоже сумасшедшая, если мечтаю стать когда-нибудь первой женщиной премьер-министром от Лейбористской партии?

— Я думал, тебе надоела политика… Ты же почти не бываешь в своем избирательном округе.

— Вестминстер — такая зараза, — сверкнула глазами Пандора. — Ехать оттуда в убогую провинцию всегда страшно не хочется.

Ее высказывание меня задело:

— Именно убогими провинциями страна и богатеет. Доктор Джонсон родился в Личфилде, Шекспир — в Стратфорде-на-Эйвоне. А ученый, который изобрел ДНК-генотипоскопию, Алекс Джеффрис, родом из Лестера!

Дневник, я был рад, когда она ушла. Этот длинный день утомил меня, а когда я лег, воспоминание о том, во что превратился сыр на пастушьей запеканке, довольно долго не давало мне заснуть.


Обедали, как обычно по воскресеньям, в «Медведе». Я уже видеть не могу их жаркое, поэтому выбрал «мясо по-тайски». На вкус оно было как черное мыло, которым мать мыла мне голову воскресными вечерами — в тщетной попытке отпугнуть запахом этого мыла вшей. Впрочем, чего можно ожидать от повара по имени Ли, окончившего кулинарные курсы по специальности «блюда из микроволновой печи».

Каким-то образом по деревне распространились слухи о моей болезни. Вряд ли доктор Вулфовиц имеет привычку обсуждать с посторонними своих пациентов и их недуги, так что в разглашении медицинской тайны я подозреваю миссис Лич. Больше просто некому. И я твердо намерен пожаловаться в Британскую медицинскую ассоциацию. Кое-кто из посетителей паба подходил ко мне, завязывал беседу, но все смотрели на меня так, словно снимали мерку для моего гроба. И все же в какой-то степени, пусть и очень малой, общее внимание было мне приятно.

На выходе из паба, катя отцовскую коляску и держа за руку Грейси, я столкнулся с дамой из Тимбукту. Она спросила, не удочерили ли мы Грейси. Шутливым тоном я ответил, что, насколько мне известно, у Грейси моя ДНК.

Отец в неуклюжей попытке сострить добавил:

— Хотя в нашей семье никогда не знаешь наверняка.

Дама из Тимбукту, чье имя я позабыл, продолжила:

— Она не похожа ни на кого из вас, такая смуглая, чернявая, настоящая цыганочка.

Отец рассердился:

— Мы идем домой или как?

Однажды цыгане в отсутствие отца засыпали щебенкой подъездную дорожку к его бывшему дому на бульваре Глициний, а затем пытались содрать с него тысячу фунтов. Он уже собирался выписать им чек и выписал бы, если бы мать вовремя не вернулась домой и не напомнила ему, что на его счету нет ни пенса. В отместку цыгане перегородили подъездную дорожку кучей щебня, и отец некоторое время не мог пользоваться машиной.

Понедельник, 15 октября

До работы сегодня добрался с трудом. Когда не было посетителей, пробовал работать над «Чумой!». Однако муза оставила меня, а кроме того, я сообразил, что не управлюсь с постановкой пьесы в одиночку. Написал викарию, он у любительской труппы Мангольд-Парвы в роли председателя.

Дорогой Саймон,

С великим прискорбием должен уведомить Вас, что в связи с ухудшением здоровья я более не в силах сочинять, ставить и выпускать наш спектакль «Чума!». Сознаю, что это явится для Вас ударом, но мне передавали о зарождающемся движении в массах в пользу постановки «Иосифа и чудесного разноцветного плаща снов», спектакля, возможно, более подходящего для труппы, базирующейся в церкви.

Остаюсь, сэр, Вашим покорным и преданным слугой,

А. А. Моул.

P. S. Нет ли у вас на кладбище свободных семейных участков, которых не было бы видно из окон начальной школы?

Вторник, 16 октября

По почте пришло уведомление: завтра в 10.15 встречаюсь с онкологом Королевской больницы.

Среда, 17 октября

Моего онколога зовут доктор Софья Рубик.

— Рубик? — переспросил я. — Как у кубика?

— Да, — вздохнула врач, — как у проклятого кубика.

Она предложила мне сесть и спросила, как ей меня называть. С первого раза я не понял, что она сказала, — мне послышалось «как ей меня раздевать», потому я вскочил и начал торопливо расстегивать ремень, — но, когда недоразумение разъяснилось, я ответил:

— Зовите меня просто Адриан.


Признаться, дорогой дневник, я не смог полностью сосредоточиться на том, что говорила врач о предлагаемых методах лечения. Я вспоминал тот день, когда отец выбросил в канал мой кубик Рубика во время нашей совместной рыбалки. Отец заявил, что непрерывное пощелкивание распугивает рыбу. Но, вероятно, кое-что я все же уловил: мне предлагали выбирать между «наблюдать и ждать», лучевой терапией, введением источника излучения внутрь, хирургическим вмешательством, радиоактивным ультразвуком и фотохимиотерапией.


Меня охватила легкая паника, словно я находился в кондитерском отделе самообслуживания магазина «Вулвортс». Что бы доктор сама порекомендовала, спросил я.

— Мы решим этот вопрос вместе, Адриан, — ответила доктор, и ее североамериканский акцент прозвучал музыкой в моих ушах.

— Но я не специалист, — заметил я. — Выше «тройки» у меня по биологии никогда не было.

— Тем не менее мы считаем, что, когда пациенты активно задействованы, лечение продвигается много успешнее. У пациентов, освоившихся со своей болезнью, прогноз обычно более удовлетворительный.

— Хорошо, какой из методов наименее болезненный?

— Ни один из них не причиняет боли, Адриан, хотя, полагаю, многое зависит от вашей выносливости. Однако некоторые виды лечения доставляют неудобства и приводят к неприятным побочным эффектам.

— А у какого лечения побочные эффекты наименее тяжелые?

— У ожидания под наблюдением, полагаю, но в вашем случае мы не можем наблюдать и ждать. Вам необходимо лечение, и начинать нужно в самое ближайшее время. Уровень вашего САП выше, чем мне хотелось бы.

— САП?

— Специфический антиген простаты, — отчеканила доктор. — Это жидкость, которая переносит и питает вашу сперму, и она очень важна для сохранения половой функции.

Затем она вручила мне буклет:

— Прочтите, обсудите с родными, а затем мы с вами продолжим.


Я опустился на стул в приемной, чтобы немного прийти в себя, и услышал, как пожилой мужчина говорит жене:

— На повторную операцию на простате я ни за что не соглашусь, даже если мне посулят годовой урожай китайского чая.

Шагая по больничной парковке, я мысленно вычеркнул «хирургическое вмешательство» из списка предлагаемых методов лечения.


Не надо было обсуждать с членами моей семьи, какое лечение выбрать. У каждого было свое сугубо индивидуальное мнение о том, что мне больше подойдет.

Листая «Лечение простаты: популярный справочник», Георгина возмущалась:

— Разве эта чертова докторша не должна сама решать, как тебя лечить? В конце концов, речь идет не о чем-нибудь, а о раке, мать его.

— Прошу, Георгина, — сказала моя мать, — не произноси этого слова.

— Какого слова? — переспросила Георгина.

— Ты знаешь, — ответила мать, — на букву «р».

— Рак? — уточнила моя жена.

— Пожалуйста, — повторила мать, — не произноси это.

— Но разве мы не с этим самым имеем дело? — возразила моя жена. — И что толку сюсюкать и темнить?

— Когда я был маленьким, мы называли эту болезнь «мрак», — улыбнулся отец ностальгическим воспоминаниям.

Четверг, 18 октября

Георгина вызвалась сопровождать меня в больницу. Я сказал, что предпочту отправиться один, ожидая, впрочем, что она будет настаивать на своем. Но она тут же со мной согласилась, и я огорчился.


Татуировки я не одобряю и поэтому встревожился, когда доктор Рубик сказала, что, поскольку я выбрал дистанционную лучевую терапию, мне придется смириться с несводимыми татуировками в том месте, где у меня опухоль. Но кто будет меня колоть? Меня что, обязывают посетить салон?

— Этим займется радиотерапевт, — пояснила доктор Рубик. — Он изучит ваши результаты исследований и рассчитает, куда направить луч. Но, прежде чем вас разрисуют, неплохо бы расчистить место для тату.


Дома я поинтересовался у Георгины, что, по ее мнению, подразумевала доктор под «расчистить место». Жену передернуло:

— По-моему, это как-то связано с волосами на лобке — типа, тебе надо от них избавиться.

Я растерялся и попросил у нее совета и помощи, но Георгина отрезала:

— Извини, тема закрыта. Лобковые волосы — не мой профиль.


И это чистая правда, дневник. Однажды она порвала с парнем, с которым встречалась целых три года, только потому, что обнаружила один-единственный его лобковый волосок на куске мыла «Шанель».


Я старался, как мог, вооружившись бритвой и ручным увеличивающим зеркалом. Должен признаться, мне понравилось то, что получилось. А Георгина сказала, что такой «причесон» называется «бразилец».

Пятница, 19 октября

Мистер Карлтон-Хейес ради меня заказал «Всестороннее пособие по преодолению рака простаты, простатита и ДГПЖ», написанное доктором Питером Скардино.

— Уверен, это весьма доброкачественное сочинение, — сказал мистер Карлтон-Хейес, вручая мне толстенный том, — как и «Рак простаты» профессора Джейн Плант. Правда, книгу Плант значительно легче носить с собой.

Суббота, 20 октября

Мать назначила дату своего появления на «Шоу Джереми Кайла». Будто мало мне головной боли. Вдобавок Гленн приезжает в отпуск через месяц. Я прочел на его страничке в «Фейсбуке», что вчера, во время патрулирования, их машина едва не подорвалась на придорожной мине. Им повезло, но у мальчика, оказавшегося поблизости, оторвало все пальцы на руке. Патруль Гленна отвез ребенка в медицинский центр.

Гленн прокомментировал: «В Афганистане остаться без пальцев на руке — это не смешно. Здесь нет государственного здравоохранения, а чтобы собрать урожай мака, из которого местные делают героин, точно нужны две руки».

Воскресенье, 21 октября

К родителям пожаловали Рози с Бешеным Псом Джексоном, всю дорогу от их сквота в Восточном Лидсе до «Свинарни» они ехали автостопом. Грузовик, доставляющий кур из Шотландии в Плимут (зачем?), подбросил их до автосервиса «Восточный Лестерский лес». Там они уговорили старушку в красной «корсе» довезти их до Мангольд-Парвы. Бедная женщина тряслась по нашей раздолбанной подъездной дорожке, чтобы высадить своих «пассажиров» прямо у двери родительского свинарника. Мать, выбежав из дома приветствовать гостей, почувствовала себя обязанной пригласить старую даму на чашку чая. И пожалела об этом: миссис Перл сняла шляпку и быстренько уморила всех чуть не до смерти рассказами о своем сыне и невестке, которых она навещала в Дерби.

В конце концов отец не выдержал:

— Пора бы вам ехать, миссис Перл. С наступлением сумерек выезд из деревни перекрывают шлагбаумом.

Миссис Перл напялила шляпку, подхватила ключи от машины и поспешила на выход.

— Пап, ну ты и жучила! — расхохоталась Рози.


Моя сестра и Бешеный Пес Джексон сменили ориентацию — теперь они не хиппи, а готы. Мать заметила вслух, что Рози прекрасно выглядит, но ее дочь вовсе не обрадовалась комплименту, поскольку изо всех сил старается походить на девушку, только что восставшую из могилы.

У отца не сходила с лица идиотская улыбка, как обычно, когда он видит Рози:

— Ты прямо как твой папаша, Рози, мы оба не любим подчиняться правилам.

Бешеный Пес развалился на диване и скрутил сигарету, табак он брал из жестяной банки, украшенной черепами. Когда мать назвала его Бешеным Псом, он поправил ее:

— Это было в прошлой жизни, Полин. Теперь я Баньши.


Вернувшись к себе, я погуглил «баньши» и забеспокоился, обнаружив, что это дух или призрак, который является к дому человека, обреченного на смерть, стонами и воем предвещая его скорую кончину.

Понедельник, 22 октября

Рози — слава богу, мою сестру по-прежнему так зовут — зашла к нам поздно вечером стрельнуть сигарет у Георгины. В теплой кухне явственно ощущалось, как плохо от Рози пахнет, и вдобавок она постоянно почесывала голову.

— Надеюсь, у тебя не вши, — сказал я. — Мы совсем недавно вывели этих тварей у Грейси.

— Нет, просто башка чешется. Я не мыла ее больше года. — Уходя, она задержалась в дверях: — Я молилась нашему готскому богу, Ади, просила, чтобы ты выздоровел.

Я поинтересовался, милосерден ли ее бог.

— Не всегда. Когда гот умирает, бог смеется. Но ты ведь человек, Ади, за тобой он присмотрит.

— Нам надо поговорить о «Шоу Джереми Кайла», — напомнил я.

— Я должна с этим разобраться, братец. Мне всегда казалось, что я чужая в этой семье.

— Мне тоже, — подхватил я. — Всю жизнь подозреваю, что на самом деле я родился в семье аристократов.

— Но у тебя ступни, как у мамы, и нос, как у Джорджа.

Грустно, что она стала называть нашего папу Джорджем.

Вторник, 23 октября

Бывает, я на целых пять-десять минут забываю о том, что у меня рак простаты. Это явный прогресс. Каждый раз, когда мать смотрит на меня, я вижу в ее глазах слезы. Одно из двух: либо она постарается взять себя в руки, либо прекратит пользоваться тушью для ресниц.

Среда, 24 октября

Мистер Карлтон-Хейес теперь ходит с палочкой. И я вдруг осознал, что все, с кем я так или иначе контактирую, имеют физический или психический недуг. А где же здоровые телом и духом люди? Поразительно, как наша страна еще не рухнула.

Четверг, 25 октября

Сегодня началось мое лечение. Прежде чем отправить меня в отделение рентгенологии, доктор Рубик сказала:

— Вероятно, я должна напомнить вам о возможных побочных действиях лучевой терапии.

— Нет необходимости, — ответил я. — Я дважды и очень внимательно прочитал буклет, побочных эффектов крайне мало.

Но доктор Рубик не отступила:

— Я работаю онкологом семнадцать лет, через мои руки прошли тысячи пациентов, то есть я не просто два раза прочла буклет. Так что позвольте проинформировать вас о побочных действиях выбранного вами метода лечения. Во-первых, во время мытья нельзя пользоваться мылом или гелями, помните об этом. Область, которая подвергнется терапии, станет очень чувствительной, поэтому вам противопоказано загорать на ярком солнце.

— При всем желании не смог бы, — невесело хохотнул я. — Не в это время года.

— Во-вторых, недержание мочи. Это случается как во время, так и после завершения сеанса. В-третьих, может возникнуть диарея и ощущение дискомфорта в заднем проходе.

— То есть возможно двойное недержание? — уточнил я.

— Возможно, — кивнула доктор Рубик, — однако не существует двух одинаковых пациентов, а кроме того, размер и расположение опухоли бывают самыми разными. Я знавала пациентов, у которых вообще не было никаких побочных эффектов, но знавала и бедолаг, не выходивших из дома по причине двойного недержания.


Пока она говорила, я представлял себя запертым в четырех стенах свинарника, как я брожу из комнаты в комнату в широченных спортивных штанах поверх толстого подгузника. Жена и ребенок бежали прочь из дома. И навещает меня только патронажная медсестра, пополняя запасы подгузников.


В отделение рентгенологии меня отвела медсестра, рассказала о приборах, чтобы я понимал их назначение, а затем передала меня рентгенологу — симпатичной девушке, более похожей на жену фермера, чем на медицинского специалиста. Она протянула руку, представилась, ее зовут Салли. Для человека, который изо дня в день работает с полумертвецами, Салли выглядела на удивление жизнерадостной. Она предупредила, что у меня появится несводимая татуировка, ею пометят то место, куда будет направлен луч.

Я попросил наколоть мне что-нибудь неброское — птичку, или цветок, или даже «Георгина», имя моей жены.

— Вы не в тату-салоне, мистер Моул. Эта татуировка представляет собой ряд крошечных точек, едва различимых человеческим глазом.

Невероятно любезным тоном она предложила мне снять брюки, трусы и надеть больничный халат. А затем велела забраться на высокую твердую койку и лечь на спину.

Я со страхом ждал момента, когда полы халата откинут, обнажив мое естество, но, устанавливая аппарат над моими гениталиями, Салли весело рассказывала о прошедших выходных. Она провела их, плавая на надувной лодке по водохранилищу в Рутланде со своим парнем Энтони. Спросила, нравятся ли мне водные виды спорта. Я сказал, что жутко боюсь воды и должен собрать все свое мужество в кулак даже для того, чтобы поплавать в лягушатнике. Я почти не почувствовал укола татуировочной иглы. Закончив с наколкой, Салли вышла из помещения и далее переговаривалась со мной через громкоговоритель, в основном повторяя одну и ту же фразу: «Лежите абсолютно спокойно, Адриан».

Я в точности следовал ее указаниям — не хватало только, чтобы луч промахнулся мимо простаты и задел пенис. Спустя несколько минут Салли, разрешив мне расслабиться, вернулась в лечебное помещение и помогла слезть с койки:

— Что ж, увидимся завтра в это же время.

Одеваясь, я утешался мыслью о том, что мы с Салли непременно подружимся. А куда мы денемся, если будем вынуждены видеться почти каждый день на протяжении двух месяцев.

Пятница, 26 октября

Терапия.

Суббота, 27 октября

Терапия.

Воскресенье, 28 октября

Терапия.

Понедельник, 29 октября

Терапия.

Вторник, 30 октября

Терапия.

Среда, 31 октября

Хэллоуин

Мистер Карлтон-Хейес в больнице с сильной болью в спине. Хайтиш теперь в магазине за главного.


После лечения и перед тем, как поехать на работу, я против своей воли наведался в «Вулвортс» — купить Грейси костюм ведьмы, в котором она сегодня вечером отправится колядовать. На улице холодно, под огромным дочкиным пуховиком костюма все равно не будет видно.

Я не приветствую эти американские обычаи. Они совершенно не в английском духе. Однако, учитывая состояние моего здоровья, мне необходим покой, и уж спорить с Грейси я точно не стану. В кондитерском отделе магазина набил большой пакет конфетами за 5 фунтов в расчете на тех детей, которые явятся к нам колядовать, хотя за два года, что мы живем в «Свинарне», еще никто из детишек не отважился зайти в наш темный и негостеприимный двор.


Не знаю почему, но в «Вулвортсе» я всегда чувствую себя хорошо и уютно. Когда-то именно здесь я потратил мои первые карманные деньги. Мне было пять лет, и я выложил целых двадцать пенсов за «летающие тарелочки» — так назывались тогда лимонные конфеты с вафлями. Приятно сознавать, что какие бы невзгоды ни обрушились на тебя, «Вулвортс» всегда будет на месте.

Ноябрь

Четверг, 1 ноября

Вчера вечером звонил Хайтиш. Говорит, ему сложновато одному в магазине. Он не понимает, как «работает система» мистера Карлтон-Хейеса. И ему не хватает квалификации, чтобы оценивать подержанные и антикварные книги.


После терапии зашел навестить мистера Карлтон-Хейеса, он лежит в палате № 17. Я буквально на пару минут разминулся с Лесли. Не хотелось тревожить мистера К.-Х. разговорами о работе, но пришлось: я предложил позвонить Бернарду Хопкинсу, который иногда, в чрезвычайных ситуациях, помогает нам в магазине, и узнать, не сможет ли он постоять за прилавком, пока мы с мистером К.-Х. не вернемся на полный рабочий день. Странно было видеть моего босса в ночном белье. Я понятия не имел, что до сих пор выпускают пижамы в сине-белую полоску с поясом-шнуром. У мистера К.-Х. мучительные боли. По телевизору, подвешенному к потолку, показывали «Шоу Джереми Кайла».

— Теперь я понимаю, — вполголоса обратился ко мне мистер Карлтон-Хейес, — почему вас так расстраивает намерение вашей матушки появиться на передаче мистера Кайла. Рассказывая о своей незадавшейся жизни, бедные гости демонстрируют пугающую несдержанность. Я нахожу это настолько огорчительным, что не могу сосредоточиться на Сократе, хотя, должен признать, кое-какие параллели между Древней Грецией и этим шоу определенно прослеживаются.

Я предложил выключить телевизор, если без него ему будет лучше.

— Нет, нет, — ответил мистер Карлтон-Хейес, — кажется, у меня уже развилась телевизионная зависимость. Надеюсь, в легкой форме.

Пятница, 2 ноября

Бернард Хопкинс на данный момент живет в общежитии для бездомных в Нортхэмптоне. Я позвонил ему в десять утра; к моему изумлению, у него язык заплетался, и он не сразу вспомнил, кто я такой. На этом надо было закончить разговор, но я зачем-то перешел к делу и поинтересовался, не выручит ли он нас, поработав в магазине месяц-полтора.

— Да я с радостью слиняю из этого проклятого места. Я приехал сюда, чтобы свести счеты с жизнью. Припарковался на колее, где фермеры ездят, подсоединил шланг к выхлопной трубе, жахнул бутылочку пивка, выкурил пяток сигарет и думал, что помру, слушая дневной спектакль на Радио-4, потом решил судоку в «Индепендент», и тут в моей вонючей машине кончился бензин и я в жопе. За руль сесть не могу, чтобы добраться до общаги, холод собачий. Поцапался с землепашцем, он не мог проехать, я ему, вишь ли, дорогу перегородил. Так он сбросил мою тачку в канаву. Было уже темно, когда за мной приехал эвакуатор. Денек выдался — хреновее не бывает.

Я спросил, готов ли он поработать за главного с Хайтишем в качестве помощника на полставки.

— А то! Жильем меня обеспечите, юный сэр?

Он может ночевать в подсобке, сказал я.

— О, спать в объятиях Морфея среди книг — о чем еще можно мечтать на этом свете! Приеду, как только заберу свой драндулет из мастерской.

Я предупредил его, что во всем Лестере невозможно найти места для парковки.

— Тогда я сяду на автобус, а потом дотопаю до вас на своих двоих.


Положив трубку, я тут же раскаялся в содеянном. Зря я его пригласил, а виной всему моя импульсивная натура. Бернард Хопкинс — дьявол от книготорговли. Когда он пытается устроиться на работу в «Уотерстоунз», его имя проносится как сигнал тревоги по их компьютерной сети. Одно время в «Бордерз»[44] в помещении для персонала висела фотография Хопкинса с подписью: «Этого человека на работу не брать». Но в том, что касается антиквариата, ему нет равных. К старинным книгам он испытывает почтение и не продаст их безответственному клиенту — в этом смысле он похож на женщин из организации «Защитим кошек», которые требуют, чтобы у тебя была докторская степень по уходу за кошачьими, а иначе ты не достоин приютить бездомного котенка.

Суббота, 3 ноября

Проснулся в 3 часа ночи весь в поту. Лежал, не смыкая глаз, полупарализованный страхом, и думал о смерти. Что получается? Мы действительно знаем, что умрем? Хочу я быть похороненным или кремированным? Кто-нибудь вспомнит обо мне, когда минует несколько лет траура? Должен ли я написать завещание? Как Георгина и Грейси обойдутся без меня? И напечатают ли что-нибудь из моих романов посмертно?


Уже в 9 утра я был на почте. Тони и Венди Уэллбеки пили за стойкой чай с тостами, что, на мой взгляд, непрофессионально с их стороны.

Когда я попросил бланк завещания для самостоятельного заполнения, Венди произнесла нараспев:

— Да, слыхала я, что у вас там в подвальчике не все в порядке.

— Ваша мама заходила вчера, — поспешил загладить бестактность жены Тони Уэллбек. — Она была так расстроена. Венди пришлось выйти из-за стойки, чтобы утешить ее.

— Не знал, что мои медицинские проблемы являются предметом деревенских сплетен, — сказал я.

— Вы уж не сердитесь на нее, мистер Моул, — склонила голову набок Венди. — Мы, матери, страдаем не меньше детей, когда у тех несчастье.

— Выходит, спектакля в нашем театре не будет? — спросил Тони.

— Скорее всего, постановку перенесут на более поздний срок, — ответил я.

— Ладно, да только ребята из труппы «Молодые фермеры» по старинке рвутся сыграть «Золушку».

— Они попросили разрешения покрыть лаком гигантскую тыкву, что вырастил Тони, — горделиво добавила Венди.

Принимая плату за бланк завещания, Тони сообщил:

— У полудюжины наших знакомых была та же беда, что у вас, правда, Венди?

— Ага, — улыбнулась Венди, — и двое из них живы и здоровы по сей день, правда, Тони?


Добравшись до работы, я обнаружил Бернарда Хопкинса на ступеньках перед магазином. Одет он был в морской бушлат поверх зеленой спортивной куртки и рубашки с галстуком. Вельветовые брюки были заляпаны чем-то вроде смородинного варенья. Ботинки очень походили на те, в которых изображают бродяг карикатуристы. Обтрепанный воротничок рубашки лоснился от грязи.

Завидев меня, Хопкинс отбросил сигарету в сторону и, пошатываясь, поднялся на ноги:

— Привет, юный сэр. В добром ли вы здравии?

Не хотелось обсуждать мои проблемы со здоровьем, стоя на пороге магазина, поэтому я ответил:

— Мне лучше, спасибо.

Стоило Хопкинсу оказаться в магазине, как он принялся кружить вокруг книжных полок, хмыкая и урча, когда на глаза попадались знакомые названия. Сняв с полки «Жизнь Джонсона» Босуэлла, он раскрыл ее наугад. Обращался он с этим томом так, как другие люди обращаются с крупным алмазом. Прочел страницу, хрюкая от удовольствия, и поставил книгу на место:

— Вы позвонили мне очень вовремя. Еще бы часок-другой — и я бы обрубил концы.

— Пожалуйста, хватит этой ерунды о самоубийстве. Ваша жизнь бесценна.

К моему испугу, глаза Хопкинса наполнились слезами.

— Раньше мне никто такого не говорил, — прохрипел он. — Мне всегда казалось, что я для всех скорее обуза. Мать с отцом постоянно намекали, что я истощаю их финансы. Жены начинали воротить от меня нос, стоило им надеть проклятое кольцо на палец. Откуда тут взяться самоуважению?


Мы перешли к практическим вопросам. Я показал ему, как работает касса; предупредил, что электрический чайник иногда брызжет кипятком, если при включении не до конца опустить рычажок; сказал, что страховая компания не потерпит распития алкоголя в помещении магазина (я солгал, но он никогда об этом не узнает); выразил надежду, что ему не придет в голову называть Хайтиша «водоносом»[45]; напомнил, что курение в общественном месте запрещено законом, и попросил приложить максимум усилий, чтобы распродать новую книгу Энтони Уорралла Томпсона[46] (я по ошибке заказал целую пачку).


В час дня я внезапно ощутил зверский аппетит и отправился на поиски обыкновенного бутерброда с сыром. Прочесал все окрестные заведения — без толку. Похоже, все бутерброды в Лестере загажены этой отравой, майонезом. Купил в «Маркс и Спенсер» свежего хлеба, пачку масла, кусок красного «Лестерского» сыра, вернулся в магазин и соорудил себе бутерброд.


Когда я пришел с покупками, Бернард спал на диване прямо напротив окна, с улицы его было отлично видно. Книжка Энтони Уорралла Томпсона лежала у него на коленях обложкой вверх. Хайтиш сказал, что он спит уже более получаса. И я опять пожалел, что в своем безумном порыве позвал Бернарда на помощь.

— Было всего два посетителя, — доложил Хайтиш. — Один спросил книгу для подарка кошатнику, а другой, совсем чокнутый, купил «Высокие окна» Филипа Ларкина[47].

Бернард проснулся в 2 часа, попросил «вспомоществование» в размере 10 фунтов, получил их из кассы, после чего отправился искать кафе, где подают «настоящую английскую жратву». Я же погрузился в Интернет, где обнаружил сайт победивших рак предстательной железы. Встревожился, прочитав, что «Карл из Дамфриза» после курса лучевой терапии утратил либидо, а «Артур из Хай-Викема» по окончании лечения не способен восстановить супружеские отношения. Я быстренько разместил на сайте анонимный блог, назвавшись Стивом Хардвиком[48], и задал вопрос, точно ли неизбежна импотенция после дистанционной лучевой терапии.


Позанимавшись с полчаса с клиентами в торговом зале, я вернулся к компьютеру. Парень по имени Клайв отписал:

Добро пожаловать на наш сайт, Стив. Нет, импотенции можно избежать. Благодаря поддержке и энтузиазму моей жены Кэт мы разработали способы, как получать удовольствие от секса. Так что не отчаивайся, держи хвост пистолетом!

Я ответил:

Огромное спасибо, Клайв. Тебе определенно повезло с женой, такой понимающей и любящей. Моя же нетерпелива и вспыльчива (она наполовину мексиканка).

Клайв откликнулся почти мгновенно:

Стив, да она у тебя, похоже, просто сказка. Мы с Кэт могли бы присоединиться к вам для маленького групповичка. Что скажешь? Конечно, мы подождем, пока ты не закончишь курс терапии. У тебя найдутся фотки твоей очаровательной женушки? Я не стану возражать, если на этих фотках она полу— или даже вовсе голая. Мы с Кэт — пенсионеры, напрочь лишенные предрассудков. Пиши, не пропадай. Мы живем в Лестершире, в городке Фрисби-на-Рике, но с нашими бесплатными проездными на автобус расстояние не проблема.

Твой Клайв.

Услыхав голос Бернарда в зале, я выключил компьютер. Пивом от нашего нового помощника разило за три метра. Я вынул из кармана пакетик с мятными леденцами «Поло» и протянул ему:

— Освежите дыхание, Бернард.

Он отшатнулся:

— Пустяки, молодой господин. Леденцы-то колечками, и у меня однажды язык застрял в этой чертовой дырке. Повторить не хочу.

После обеда торговли почти никакой не было. Бернард опять заснул, а Хайтиш принялся делать себе маникюр, вполне профессиональный, разложив на стойке пилку, лопаточку для чистки ногтей и средство для удаления кутикул. Все это он извлек из своей так называемой «мужской сумочки». Он предложил разобраться и с моими ногтями, но я не отважился принять его предложение.


В половине пятого я поехал навестить мистера Карлтон-Хейеса. Он возбужденно сообщил, что на телевидении имеется передача «Свободные женщины».

— Пятеро дам весьма категорично высказываются на разные темы, — пояснил он. — Они необычайно откровенны и очаровательно непредвзяты.

Я сказал, что совершил большую ошибку, пригласив Бернарда в магазин.

— Не вините себя, дорогой мой, — успокоил меня босс. — Нет худа без добра — представьте, как радуется Бернард, что он оказался кому-то нужен.

В понедельник мистеру Карлтон-Хейесу делают операцию на позвоночнике. То ли ему вынут два диска, то ли вставят, точно не помню.

Когда я упомянул о моей лучевой терапии, босс воскликнул:

— Дорогой мой, если бы я мог подвергнуться этому проклятому лечению вместо вас, я бы так и поступил. Боги наделили вас стариковским недугом — на мой взгляд, это страшная несправедливость!

Мы посмотрели «Салли Джесси Рафаэль»[49] на его висячем телевизоре. Толстый чернокожий гигант хвастался семнадцатью детьми, прижитыми от семнадцати женщин.

Салли Джесси, пожилая рыжеволосая дама в очках в роговой оправе, журила его:

— Следовало бы пользоваться презервативом.

— Какой смысл сосать конфетку в обертке? — отвечал толстяк.

— Обожаю эту передачу, — улыбнулся мистер Карлтон-Хейес. — Она восхитительно ужасная.

Я напомнил ему, что Канал-4 радио Би-би-си издавна славится качественными культурными передачами, которые начинаются с семи утра.

— Ваш упрек правомерен, Адриан. Но меня пленил прямой эфир. Я должен освободиться от этих пут, прежде чем выпишусь из больницы.

Я сказал ему, что моя мать тоже пребывает в плену у таких передач.


По дороге домой крутил педали и думал, как бы, манипулируя моей болезнью, заставить мать отказаться от участия в «Шоу Джереми Кайла». На светофоре на Нарборо-роуд кто-то сзади нажал на клаксон, я обернулся, но не разглядел в темноте, кто это был, пока доктор Пирс не открыла окно. Она сделала мне знак свернуть налево и остановиться. Когда она поравнялась со мной, я увидел, что заднее сиденье ее машины завалено пакетами с продуктами из «Сейнсбериз». С некоторым трудом переместившись на заднее сиденье, доктор Пирс распахнула дверцу. Я наклонился к ней, и вдруг она обхватила руками мою голову и поцеловала меня в губы. Я кое-как вырвался, тогда она сказала:

— Прошу, засуньте велик в багажник, мне нужно с вами поговорить.

Я провозился целую вечность под дождем, складывая велосипед. Это было нелегко и неудобно, к тому же мимо с ревом проносились тяжелые грузовики. Однако в конце концов мне удалось благополучно втиснуть велосипед в багажник. Я нехотя сел в машину, и мы поехали на лодочную станцию в Барроу-на-Соре.

Сидели на парковке, глядя на темную реку, а доктор рассказывала о своем муже: как он, вернувшись из Норвегии, удивил ее необычной холодностью. Через несколько дней почти полного молчания он признался, что в Трондхейме жил в одном гостиничном номере с географом по имени Селия.

— Я была потрясена, ведь он не проявлял большого интереса к сексу с тех пор, как родилась Имоджин. Какая же я дура, — покачала головой доктор Пирс.

Потом я рассказал ей о моей терапии. Я очень хорошо понимал, что нахожусь в тридцати милях от дома и уже на час опаздываю к ужину, но моя спутница была так расстроена, что я отключил мобильник и мы пошли в паб, где заказали бургеры с мясом, салат и картофельные палочки.

Доктор Пирс взяла бутылку «Риохи».

— Летом здесь чудесно, — заметила она. — Мы должны приехать сюда, когда будет тепло, Адриан, сядем у реки и устроим пикник.

Ее планы меня обеспокоили. Неужто она полагает, что наши отношения продлятся до 2008 года?


Она высадила меня в начале нашей подъездной дорожки и помчалась домой кормить детей. К моему ужасу, Георгина и Грейси, возвращавшиеся из деревни, наткнулись на меня как раз в тот момент, когда я раскладывал велосипед.

— У тебя велик сломался, папа? — спросила Грейси.

— Он внезапно развалился. — Даже на мой слух, это объяснение прозвучало крайне неубедительно.

— Ты пил, — поморщилась Георгина.

Я опять солгал, сказав, что в городе заглянул в паб, где выпил бокал вина.

— Никто не заглядывает в паб ради бокала вина, Адриан, — бросила Георгина, — в паб идут, чтобы по-быстрому опрокинуть пинту пива.

Я так и не сумел собрать велосипед в кромешной тьме деревенской ночи, поэтому взял раму и одно колесо, Георгина — другое колесо, а Грейси несла педали. Так мы и доковыляли до свинарников. Не знаю, на кого я больше зол — на доктора Пирс за то, что она заманила меня на тайное свидание, или на себя за то, что малодушно пошел у нее на поводу.

Воскресенье, 4 ноября

Все утро составлял завещание, сидя за кухонным столом, — впал в депрессию. Прискорбно сознавать, что за тридцать девять лет у меня не накопилось ничего ценного. Кроме книг и рукописей, кое-какой одежды и обуви и кухонных кожей «Сабатье», мне особо нечем гордиться. На моем счете в банке минус сколько-то, и даже велосипед разваливается на куски. И, если верить риелтору, которого мать недавно уломала зайти к нам и оценить нашу собственность, свинарники практически ничего не стоят. У меня была страховка, но Бретт уговорил выкупить ее и положить 23 тысячи фунтов в исландский банк под очень высокие проценты, однако к этому счету я не смогу притронуться по крайней мере еще семь лет.

— Это надежно, как недвижимость, Адриан, — объяснял Бретт. — Наши власти и муниципалитеты давно вовсю пользуются их смехотворно высокой процентной ставкой.

Хорошо все-таки иметь полубрата, который в придачу еще и финансовый эксперт.

Вспомнив о похоронном сертификате, который родители оплачивают с момента моего рождения, я решил его найти. Такого сорта бумаги я держу в коробке с надписью «Важные документы», спрятанной за чемоданами на самом верху гардероба в моей спальне. Отправился в сарай, где, прежде чем добраться до стремянки, пришлось сперва разгрести мусор, накопившийся за долгие месяцы. Затем пришлось смахивать огромного паука — он наверняка собирался перезимовать на стремянке. А пока я волок стремянку по саду, на нее налипли грязь и листья, так что пришлось разворачивать шланг. Но вода из него так и не потекла.

Спросил у жены, где у нас перекрывается вода.

— Издеваешься? Мне-то откуда знать, — крикнула она.

Постучался к матери. Как большая любительница драмы, даже самой пустяковой, мать выскочила во двор и давай трясти шланг, приговаривая:

— В прошлый раз, когда я им пользовалась, все было в порядке.

И тем самым довела меня до бешенства.

В конце концов Георгина принесла мокрую тряпку и я просто вытер стремянку.


Тщательно изучив похоронный сертификат, я выяснил, что он тянет на сумму в 160 фунтов 37 пенсов или около того. Приподняв стопку свидетельств о браках, рождениях и разводах, я заметил в углу коробки ржавый ключ. И сразу же перенесся мыслями в тот день, когда Берт Бакстер, пенсионер, которого я навещал в возрасте 13 лет и 9 месяцев, вложил этот ключ в мою ладонь. Где сейчас сундук Берта? Все еще у Пандоры? Сунул ключ обратно в коробку, а коробку — обратно на самый верх гардероба. Потом сел за туалетный столик и попытался увидеть в зеркале юного Адриана. Некоторые самые счастливые мгновения моей жизни приходятся на ту пору, когда Пандора, Берт и я были неразлучны. Пандора была единственным человеком, не считая меня, которому Берт доверял подстригать ногти у него на ногах.

Спустился на кухню к Георгине и Грейси.

— Я прочла твое завещание, — сообщила жена. — Почему ты оставил ножи «Сабатье» отцу? Ты же знаешь, что я их обожаю.

На столе были разложены ингредиенты для лазаньи — в опасной близости от моего завещания. Только я собрался убрать его от греха подальше, как Грейси, потянувшись за фломастерами, опрокинула на документ полную бутылку пассаты. Мы все вскрикнули, когда томатная жижа разлилась по моим утренним трудам.

— Ну почему с тобой всегда так? Тебя нельзя подпускать ни к какой жидкости, никогда! — кричал я.

Грейси расплакалась. Георгина наорала на меня, я наорал в ответ, и она тоже заплакала. Я вышел вон из кухни, сел на край кровати и довел себя до слез. Мне страшно подумать о том, что меня ждет.

Понедельник, 5 ноября

Ночь Гая Фокса

[50]

Все финансовые эксперты, включая Роберта Пестона на Би-би-си, предрекают нам экономический кризис. Проценты за ипотеку непременно вырастут.

— Я говорила твоей матери, что надо брать ипотеку с фиксированным процентом, но она меня не послушала. Поверила всему, что наплел ей этот смазливый ипотечный брокер. Все они мерзкие торгаши, Адриан, — кипятилась жена.

— В свое время ты была счастлива переехать сюда, — напомнил я.

— Я была беременна Грейси. И передо мной стоял выбор: либо свинарник с выгребной ямой в саду, либо муниципальный гадюшник, где даже у младенцев имеются татуировки.

— Как же тебе не повезло в жизни, — с иронией заметил я, — мне очень жаль.

— Мне тоже.


По дороге в деревню мы оба молчали. Холод стоял жуткий. Грейси ныла, что не может идти, якобы ей мешают много слоев одежды, в которые она, по нашему требованию, укуталась, поэтому до костра, разложенного на полянке напротив «Медведя» и огороженного веревками, мы по очереди несли ее на руках. Родители и Рози опередили нас, и, когда мы подошли, они уже мерзли на поляне, дожидаясь, когда разожгут костер. За костер отвечали Хьюго Фэрфакс-Лисетт и его крикетная команда, состоящая сплошь из остолопов. Пока Фэрфакс-Лисетт раздавал детям бенгальские огни, один из членов крикетного клуба рычал в мегафон, раздавая указания и перечисляя меры безопасности: не упадите в костер, берегитесь петард и прочее. Другой крикетист топтался вокруг свиньи, целиком зажаренной на вертеле.

— Они могли бы по крайней мере голову ей отрезать, — сказал я жене. — Держи Грейси подальше от свиньи, а то она всю ночь спать не будет и нам не даст.

Георгина ответила взглядом «я с тобой не разговариваю» и, повернувшись к матери, спросила, где Баньши.

Мать расцвела, как обычно бывает, когда она собирается поделиться сплетней:

— Ну, я всего-то и сказала ему, мол, почему нельзя одновременно почитать готского бога и регулярно мыть голову. Он на меня так странно посмотрел. А когда он увидел, что я стираю его черные джинсы в режиме для сильно загрязненного белья, он как с цепи сорвался — что не очень впечатляюще выглядит, когда на мужчине нет ничего кроме трусов, — и обозвал меня буржуазной домохозяйкой с анальным расстройством. Отец закричал: «Да какая из нее домохозяйка!» — а Рози рявкнула: «Не смей называть мою маму задницей!» Ну, они закрылись в гостевой спальне, разругались там, а потом он выскочил на кухню, вытащил из машины свои джинсы — мокрые насквозь, — напялил их, проорал: «Я больше не могу жить в этом деревенском аду» — и ушел.

Я глянул на Рози. Не похоже, чтобы она сильно переживала.

Из темноты возник Фэрфакс-Лисетт, держа высоко над головой горящий факел. Куртку «Барбур» этот кретин снял, оставшись в белой рубашке с расстегнутой верхней пуговицей. Мало того, я заметил, что и он тоже пал жертвой дурацкой моды не застегивать рукава. Кто-то из крикетистов зашвырнул чучело Гая Фокса на вершину костра, после чего Фэрфакс-Лисетт воткнул факел в основание, сложенное из сухих дров. Маленькая толпа отозвалась нестройными радостными возгласами. Я оглянулся на отца: сидя в коляске, он вместе с Грейси забавлялся бенгальскими огнями — и я чуть не заплакал. Знал бы он, что его мир вот-вот рухнет, потому что мать пожелала придать значительности своей персоне дебютом на телеэкране.

Как только этот щеголь Фэрфакс-Лисетт принялся резать свинью, к нему выстроилась небольшая очередь, Георгина тоже потянулась за угощением. Фэрфакс-Лисетт раздавал мясо споро, но Георгину он обслуживал целую вечность; стоявшие за ней Тони и Венди Уэллбеки явно начинали терять терпение. Моя жена громко смеялась в ответ на то, что он ей говорил. Когда он одарил ее наконец сочными шматами свинины, Георгина протянула ему 10 фунтов, но Фэрфакс-Лисетт отмахнулся от подношения. Я внимательно наблюдал, как он обслуживает Уэллбеков, — у них он деньги взял.

Затем Фэрфакс-Лисетт занялся фейерверком, проявив полную безответственность и безмозглость. Дорогие фейерверки запускали вперемешку с дешевыми, и в результате финального мощного залпа не получилось. Когда мы двинули домой, коляска отца застряла в грязи. В моем ослабленном состоянии я не смог ее вытащить. И тут подоспел Фэрфакс-Лисетт — к моей великой досаде, он одним рывком вытолкнул коляску с отцом на траву, а Георгина с матерью рассыпались в благодарностях.

— Этот расфуфыренный балбес в белой рубашке меня чуть в костер не запулил, — пробурчал отец.


Всей семьей мы уселись за стол на кухне у матери, в духовке уже запекалась картошка. Пока отец сидел в туалете, я убеждал женщин ни словом, ни намеком не поминать «Шоу Джереми Кайла»:

— Не надо портить папе Ночь костров.

Откупорив бутылку «шардоне», мать, Рози и Георгина закусывали вино хрустящими палочками с карри. Поскольку мать захотела послушать по Каналу-4 концерт фольклорного «шептуна» Бобо Харриса, мы не сразу услыхали, как из туалета кричит отец: «Я всё!» Пересадив отца обратно в коляску, я пошел к себе и улегся в постель, даже не умывшись и не почистив зубы. Я был совершенно без сил.

Вторник, 6 ноября

Когда я приехал в магазин, Хайтиш сообщил, что Бернард два часа назад отправился «в экспедицию за книжками» и пропал. Я забеспокоился: подержанных книг в магазине и так достаточно. Полки ломятся под их весом, и подсобка битком набита. Там едва хватает места для односпального надувного матраса Бернарда. В чем мы действительно нуждаемся, так это в людях, которые бы покупали книги у нас, иначе магазин выпадет из книготоргового бизнеса.

Домой ноги не шли, и я торчал в магазине, протирая полки. Я даже разобрал и помыл кофе-машину.

Вернулся Бернард, и я поинтересовался, что он приобрел.

— Ничего, чистюля. Кругом сплошная гадость.

— Порнография?

— Хуже, — вздохнул Бернард. — Даниела Стил.

Я объяснил, что оттягиваю возвращение домой, потому что моя мать намерена поставить в известность отца касательно «Шоу Джереми Кайла» и объяснить, зачем она туда идет: ради ДНК-теста — она, видите ли, не совсем уверена в том, что Рози действительно его дочь.

— Твоя мать заткнет за пояс саму мадам Бовари, — восхищенно отозвался Бернард.

Среда, 7 ноября

7.30 утра

Эмоционально опустошен.


Вчера в 8 часов вечера я наведался к родителям. В гостиной напротив отца в коляске сидели мать и Рози. Отец бормотал:

— Почему выключили телевизор? Что происходит? — Он переводил взгляд с жены на дочь, потом на меня и обратно и походил на затравленное животное. — Что я такого сделал? — жалобно восклицал он. Закурив, он швырнул сожженную спичку в пепельницу, встроенную в ручку его кресла.

Наступило долгое молчание.

Я был в ярости. Мать с сестрой должны были подготовиться, найти подходящие слова и выражения, но в итоге все свалили на меня. От кого родилась Рози, так и осталось до конца невыясненным, напомнил я отцу, и существует некая вероятность, что мистер Лукас, наш бывший сосед, может приходиться ей биологическим родителем. И добавил, что Лукас недавно связывался с Рози.

С тех пор как с отцом случился удар, его умственные способности слегка притупились. Пришлось повторять несколько раз, прежде чем он полностью осознал важность сказанного мною.

Конечно, он расстроился. Хотя я видал его и куда более расстроенным — например, когда «Лестер-Сити» проиграла на своем поле.

Мать, всхлипывая, попросила прощения за то, что причинила ему боль, но на этом она не остановилась:

— Отчасти ты сам виноват, Джордж. Я была женщиной кровь с молоком, с нормальными сексуальными потребностями, а тебе больше нравилось читать эти идиотские ковбойские книжки в постели. Помню, однажды, когда мы занимались любовью, я застукала тебя — ты читал «Билла, укротителя мустангов», держа книгу у меня за спиной!

Я ждал, что мать с сестрой скажут про «Шоу Джереми Кайла», но они помалкивали. И опять, дневник, завести речь на эту тему выпало мне. К моему удивлению, отец явно обрадовался возможности поучаствовать в телепередаче.

— Неужели ты смиришься с вторжением в твою личную жизнь? — разволновался я.

— Адриан, — ответил отец, — не осталось больше никакой личной жизни. Все всё и обо всех знают. Ты живешь в темных веках, сынок.

Мать победоносно воззрилась на меня:

— Я знала, папа встанет на нашу сторону.

— А меня здесь будто и нет, — вмешалась Рози. — Неужели тебе все равно, настоящий ты мне отец или нет?

Я растрогался и повернулся к отцу:

— Наверняка ты хочешь что-то сказать Рози.

С озадаченным видом отец почесал свои клочковатые усы и произнес:

— Она же знает, я всегда был к ней расположен.

— Расположен! — взвилась Рози. — Ах ты! Надеюсь, мистер Лукас окажется моим папой. Он жутко красивый, и у него чудесный почерк.

— Надо было отдубасить его до полусмерти, пока я еще был в силе! — закричал отец. — А ведь я доверял этому склизкому гаду! И твоя мать была не единственной, кого он оприходовал.

— Нет, единственной! — возмутилась мать.

Рози устремилась в гостевую спальню. Мать вышла на кухню, и я услыхал, как звенит лед в бокалах, потом булькает водка и шипит тоник. Она вернулась с подносом, и в этот вечер я не стал отказываться от выпивки. К тому времени, когда бокалы были наполнены в пятый или десятый раз, родители вполне дружелюбно обсуждали, что им надеть на «Шоу Джереми Кайла».


Георгина спросила, как отец воспринял наши откровения.

— Отлично, — ответил я и отправился спать.

Чистя зубы, я с тревогой обнаружил капельки крови в раковине.


7.30 вечера

Салли полагает, что кровотечение из десен, скорее всего, является симптомом заболевания десен и не обязательно связано с моим диагнозом или терапией.

Навестил мистера Карлтон-Хейеса. Он спал, и я не решился его будить. Медсестра сказала, что Лесли сейчас пьет кофе в буфете.

Я поинтересовался, как прошла операция.

— Я не имею права говорить об этом с посторонними, — ответила медсестра. — Мы сохраняем конфиденциальность.

Надо было соврать и назваться его сыном.

Четверг, 8 ноября

И словно мало мне неприятностей, позвонила доктор Пирс.

— Ты не звонишь, — пискнула она.

— Да, — подтвердил я.

— Почему?

— Я был занят.

— Мы можем встретиться?

Я молчал, мысленно повторяя про себя: «Нет, нет, нет», но вслух произнес:

— Где?

— Где угодно и в любое время.

Я сказал, что утром буду в больнице, днем в магазине, надеясь, что она поймет намек и прекратит настаивать, загоняя меня в угол. Она ответила, что до половины третьего у нее лекции, потом ей надо отвезти детей к дантисту, но к шести она освободится.

— К шести мне уже надо быть дома с женой и ребенком, — нашелся я.

— Зачем? Они заболели?

— Да, — солгал я, — у них… — Названия всех болезней вмиг улетучились из моей головы.

Тут даже до доктора Пирс дошло:

— Ты больше не хочешь меня видеть, да?

Отчего же, растерялся я, если она придет в магазин, я с удовольствием с ней побеседую.

— И больше ничего?

— Нет, больше ничего.


Я отключил телефон. Надеюсь, она не станет меня преследовать.

Пятница, 9 ноября

Утром терапия, как обычно. Салли почти рта не открывала. Я спросил, что случилось. Энтони съездил на озеро Уиндермир с другой девушкой, сказала она и подытожила:

— Ужасное предательство!

Я так и не понял, переживает она из-за появления другой девушки или завидует сопернице, потому что ее Энтони свозил на более красивое озеро.


В программе «Сегодня» Роберт Пестон сообщил, что у некоторых влиятельных банков возникли трудности. Он старался изо всех сил объяснить простыми словами все нюансы банковского кризиса, однако я как был в недоумении, так и остался. И запаниковал, но потом вспомнил, что не держу деньги во влиятельных банках. Я, слава богу, положил деньги, вырученные за страховку, на супернадежный исландский счет.


Вечером пришло текстовое сообщение от Пандоры:

Думаю о тебе, мой дорогой храбрый мальчик. Полагаю, ты выиграешь от инициатив правительства, направленных на лечение рака. Поможешь мне с избирателями, когда я опять приеду в Лестер? Люблю, как всегда, Пэн.

Суббота, 10 ноября

Терапия.


Салли завладела бортовым журналом Энтони. И выяснила, что он разъезжал по озерам, затонам, эстуариям и прибрежным водам с самыми разными матросами женского пола. Она выставила свое непромокаемое обмундирование и водонепроницаемые сапоги на eBay.


Зашел к мистеру Карлтон-Хейесу. Похоже, ему совсем худо. Он плохо отреагировал на анестезию, и ему постоянно дают кислород. На нем по-прежнему больничный халат, и он весь опутан проводами и трубками, и все же боссу удалось донести до меня сквозь прозрачную маску, что спина у него болит много меньше. Спросил, как дела в магазине, и я соврал, ответив, что дела просто блеск.


Возвращаясь в магазин, я заметил доктора Пирс — она топталась на противоположной стороне улицы, делая вид, будто разглядывает рождественскую витрину «Рэкема». У меня упало сердце. Не успел я снять пальто, как она пересекла улицу и вошла в магазин. Она подстриглась и теперь с новой прической немного смахивает на Энн Уиддком, энергичную представительницу партии консерваторов, — уже прогресс.

Спросил, что привело ее к нам, и услыхал в ответ:

— Ты.

Затем она сказала, что ищет рождественские подарки для детей, и я попытался перепоручить ее Бернарду, но тот отказался наотрез:

— Не выйдет, парень. Детские сопли мне противопоказаны.

Хайтиш отправился обедать, так что пришлось мне показать доктору Пирс самые дорогие книжки-раскладушки. Она выбрала четыре штуки, заплатив общим счетом 62 фунта 42 пенса.

Когда я отдавал ей кредитную карту, она пробормотала:

— Прости, что вела себя как дура.

Мне стало жаль ее, и я чуть было не сдался, но, собрав волю в кулак, ответил:

— Все в порядке. Приятного Рождества.


Домой я уехал рано и заснул в автобусе.

Воскресенье, 11 ноября

Мать позвонила телевизионщикам и подтвердила свое участие в «Шоу Джереми Кайла»: во вторник, 20 ноября, она вместе с мужем, дочерью и бывшим любовником явится в студию, где будет производиться запись передачи. Рози уже собирается отметить свой день рождения с «новым папой» Лукасом.

Мать все спланировала заранее. Она записалась на маникюр в «Острые коготки», к местному деревенскому парикмахеру и к стилисту в универмаге «Дебенэмз», где ей помогут выбрать подходящий наряд для телевидения. Зря она тратит деньги, съязвил я, на «Шоу Джереми Кайла» для женщин за шестьдесят дресс-кодом является кофта в обтяжку с растянутым вырезом, бриджи и кроссовки на босу ногу. А волосы у них либо свисают жидкими прядями, либо разделены пробором строго посередине, либо туго затянуты в конский хвостик (прическа, известная также под названием «лицевая подтяжка для бедных»). Мать в ответ заявила, что не хочет, чтобы обширная аудитория телезрителей (примерно три с половиной миллиона человек) приняла ее за шлюху на пенсии.

Опять я умолял ее передумать и отменить участие в передаче.

— Тебе легко говорить, — заныла она, — ты уже был в телике. А мне другого случая может и не представиться.


Готовить никому не хотелось, и мы отправились обедать в «Медведя». Я был против, при моем хрупком здоровье необходимо хорошо питаться, а не набивать желудок той дрянью, что подают в «Медведе». Это покажется невероятным, дневник, но никто не вызвался остаться дома и состряпать для меня что-нибудь вкусненькое, воздушное, дабы возбудить мой нестабильный аппетит.

Грейси упрашивала меня пойти с ними, поэтому я нехотя оделся: непромокаемая куртка, шарф и авиашлем на меху, который Найджел подарил мне на прошлое Рождество.

Георгина сказала, что не желает появляться на людях со мной в авиашлеме, но мать встала на мою защиту:

— Ему нужно держать уши в тепле. Когда он был маленьким, я, бывало, не спала ночами, все закапывала ему в ушки теплое оливковое масло. А он орал так, что стены дрожали.

Это стало для меня новостью, дневник. Если мне не изменяет память, все происходило совершенно не так. Когда я мучился жуткой болью в ухе, матери, помнится, ни разу рядом со мной не было. Зато отец стучал кулаком в стенку и кричал:

— Ты не можешь страдать молча? Нам с мамой надо поспать!


Когда мы вошли в паб, шум в зале сразу стих. Я отметил про себя, что люди, бросив на меня взгляд, тут же отводят глаза. Страшно представить, что будет после появления моих родных на «Шоу Джереми Кайла»! Мы, как всегда, опоздали, говядину с бараниной уже съели, нам досталась одна свинина. Однако воскресный обед в «Медведе» на этот раз вполне удался. Шеф-повара Ли уволили за сексуальные домогательства в отношении миссис Уркхарт (то есть ее муж узнал об их романе), и миссис Уркхарт сама встала у плиты. Всякий раз, когда дверь на кухню распахивалась, я наблюдал, как она в бешеном темпе раскладывает еду по тарелкам, при этом лицо у нее красное как свекла, а волосы влажными завитками липнут к шее. Такой красивой я ее еще никогда не видел. А ее мясной соус просто великолепен.

Обедая, я слушал, как Том Уркхарт жалуется Терри Пратту, бывшему хозяину поместья «Перья» в Малом Ситтингеме:

— Я каждую неделю теряю пятьсот фунтов. А все этот чертов Гордон Браун! Он заодно с супермаркетами, рука руку моет. Ведь в «Теско» можно взять упаковку «Карлсберга» чуть ли не даром. А тут притащишься в паб, отдашь два двадцать за пинту пива, а потом тебе еще и закурить не позволят. Ну и кому это надо?

Я подошел к стойке в баре заказать напитки, и Том Уркхарт произнес заговорщицким тоном:

— Слыхал о вашей беде, мистер Моул. Сочувствую. У моего тестя тоже была заковыка с представительной железой. Он узнал об этом во вторник, а к вечеру пятницы помер.

— Тогда мне нужно поскорее заказывать билеты. Я всегда хотел увидеть восход солнца над Долиной Царей прежде, чем умру, — ироничным тоном ответил я.

— Мы с миссис Уркхарт однажды сплавлялись по Нилу, — пустился в воспоминания хозяин паба. — Меня понос прошиб, и я из каюты не выходил, но миссис Уркхарт говорила, что краше пирамид она сроду ничего не видывала, хотя ей пришлось отбиваться от нищих, они ей проходу не давали.

Вернувшись к нашему столу с бокалами, я спросил у матери:

— Ты что, поместила на деревенской доске объявлений сообщение о моей болезни? (Мать энергично замотала головой.) Ага, значит, ты наняла маленький самолет, чтобы он пролетел над всем Лестерширом с баннером: «У Адриана Моула проблемы с простатой».

Мой педантичный отец возразил:

— Слишком много слов. Маленький самолет с таким длинным баннером не взлетит.

Мы принялись за напитки, когда за окном возникла физиономия Хьюго Фэрфакс-Лисетта, — он мимикой и жестами показывал моей матери: «Давай покурим». Прихватив бокал, мать устремилась на улицу:

— Я скоро.

Минуты две спустя за ней последовала Георгина.

Расплачиваясь по счету, я обнаружил, что Уркхарт добавил лишние строчки: свет, отопление, обслуживание, специи, молоко, сахар, яблочный соус. Я возмутился, но Уркхарт заявил:

— Это мои дополнительные расходы. Здесь не благотворительное заведение.

Скрипнув зубами, я заплатил, и, маневрируя между столиками, вывез отца наружу. Георгина, мать и Фэрфакс-Лисетт сидели у обогревателя и хохотали как сумасшедшие. Завидев нас, они прекратили смеяться.

— Адриан, хорошие новости, — обратилась ко мне Георгина. — Хьюго предложил мне работу в качестве его личного ассистента.

Фэрфакс-Лисетт поднялся, пригладил свою лохматую шевелюру и протянул мне большую коричневую ладонь:

— Слыхал насчет вашей простаты, Моул, ужасно жаль. Э-э, надеюсь, вы не обидитесь, если я позаимствую вашу жену на три раза в неделю?

— И что она будет у вас делать три раза в неделю? — холодно осведомился я.

— То да се, пятое-десятое, — засмеялся Фэрфакс-Лисетт.

— Она будет помогать ему управлять имением, — встряла мать.

— Мы открываем поместье для туристов и прочих бродяг, — шутливым тоном сообщил Фэрфакс-Лисетт.

— Но, Георгина, — сказал я, — ты же ненавидишь домашнее хозяйство.

— При чем тут хозяйство? Я буду личным ассистентом Хьюго, — горделиво ответила Георгина, — советником по маркетингу и организатором приемов и празднеств.

И я вдруг увидел, будто наяву, мою жену и Фэрфакс-Лисетта на ступеньках, ведущих к резной входной двери его дома, похожего на дворец. А мимо цокает пони с Грейси на спине.


Пока мы брели по грязи обратно к дому, Георгина с матерью обсуждали, какую одежду необходимо прикупить моей жене для новой работы.

— В идеале, — размечталась Георгина, — хорошо бы костюм от Вивьен Вествуд с жакетом, присборенным на талии, и юбкой-карандашом.

У матери перехватило дыхание:

— Но, Георгина, это же сотен пять, а то и больше.

— О, ничего страшного. Мне выдадут субсидию на одежду. Хьюго сказал, что я, как представитель Фэрфаксхолла, должна максимизировать свои активы.


Почему любая перемена в жизни сопровождается покупкой новых шмоток? Неужто они не слыхали китайской пословицы «Остерегайся всего, что требует новой одежды»?


Георгина приступает к работе во вторник.

Понедельник, 12 ноября

Утром жена подвезла меня до больницы. Затем она поехала на вокзал, чтобы сесть на поезд до Лондона, а потом на такси отправится в «Селфриджс», где она накупит себе обновок.


Салли вернулась. Сказала, что брала больничный на один день — ей надо было пережить разрыв с Энтони.

Я попытался ее развеселить:

— А вы видели свое разбитое сердце на рентгенограмме?

К моему удивлению, она обиделась и больше не разговаривала со мной, только коротко давала указания. После процедуры я извинился, сказал, что у меня и в мыслях не было смеяться над ее рухнувшими отношениями с Энтони. Она приняла мои извинения. Впредь я буду с ней осторожнее. Хотя, на мой взгляд, Салли не производит впечатления чувствительной натуры. Она худенькая, но жилистая.


Бернард Хопкинс нанял фургон с водителем, вознамерившись очистить от книг какой-то дом в университетском районе Лестера. Он заверил меня, что «в этой куче отбросов непременно сверкнет чистое золото».

Вторник, 13 ноября

Дневник, как я мог забыть, когда Гленн возвращается из Афганистана! Вчера! После терапии я встретился с ним у его матери Шарон. Я ожидал увидеть загорелого, подтянутого Гленна, но он был бледен и измучен. Сказал, что просидел двенадцать часов в самолете на взлетной полосе в провинции Гильменд, потому что «военные опять все напутали». Во время полета поспать не удалось из-за болтанки и узких кресел.

Когда Шарон вышла на кухню готовить сыну его любимую еду — полный английский завтрак, — я спросил:

— Как там, Гленн?

Он потупился:

— Не хочу об этом говорить, папа. — И задал вопрос мне: — Зачем, по-твоему, мы воюем с Талибаном? — Похоже, он искренне не понимал, что он там делает.

Я объяснил, что талибы — религиозные фанатики, жаждущие управлять страной согласно суровым исламским законам, а это означает: никакого образования для девочек и запрет на музыку, модные стрижки и бритье.

— Проблема в том, папа, что талибы и обычные афганцы выглядят совершенно одинаково, и ни те ни другие не любят нас, солдат. А чего еще от них ждать, если янки бомбят их свадьбы и все такое.

В комнату заглянула Шарон с известием: она сожгла сосиски, поэтому завтрак запаздывает.

Как она умудрилась сжечь сосиски, стоя над плитой и крепко вцепившись в ручку сковородки? Я не ясновидящий, просто Шарон оставила дверь на кухню открытой. Шарон всегда была толстой, но теперь она приближается к совсем уж нездоровой тучности. Еще год-два, и она не протиснется в дверной проем, придется вызывать пожарных, чтобы извлекли ее из дома. Глядя на нее, я не мог поверить, что когда-то у меня с этой женщиной был секс, а мое сердце начинало учащенно биться, стоило мне ее завидеть вдалеке. Я даже сочинял стихи, посвященные ей, и оставлял их на ее подушке. Сейчас она в самом разгаре очередного катастрофического романа с парнем по имени Грант Макналли. Он моложе ее, и у него условный срок за кражу бараньей ноги из «Альди», где все продается с хорошей скидкой.

Шарон оправдывала Гранта плаксивым тоном:

— Он всего лишь хотел накормить свою семью. На работу его никто не берет.

Помяни черта… Над нашими головами раздался грохот (Шарон положила ламинат по всему дому), и перед нами предстал последний «отчим» Гленна, почесываясь и щурясь на дневной свет. Он был в мятой майке и длинных трусах. На бицепсах Гранта красовалась буквенная татуировка: «Бритни, Уитни, Кельвин и Каин» — очевидно, имена его детей, которых у него отобрали.

— Ты рано сегодня, Грант, — залебезила Шарон. — Мы тебя разбудили?

— Угу, — промычал Макналли, — я услыхал типа голоса и больше не смог уснуть. Чайник поставила?

Шарон метнулась на кухню (ну, насколько тучная женщина способна метаться), а Макналли уселся на диван, закурил и, нажав кнопку на пульте, включил огромный плоский телевизор. Ни мне, ни Гленну он до сих пор слова не сказал.

Я встал и с преувеличенной вежливостью обратился к нему:

— Как поживаете? Меня зовут Адриан Моул, я отец Гленна.

Макналли не оторвал глаз от «Шоу Триши Годдард» — ведущая уличала тощего мужчину с седым лохматым конским хвостом в пагубном пристрастии к травке.

Гленн поднялся на ноги, встал между Макналли и телевизором и прошипел:

— Ты не уважаешь моего папу?

— Да я всех уважаю, — залепетал Макналли.

— Тогда поздоровайся. А когда закончишь с этим, мотай наверх и прикрой чем-нибудь свою задницу.

Шарон принесла чай в кружке с надписью «Мужчина в доме». Она быстро переводила взгляд с Макналли на Гленна и обратно. Напряжение в комнате ощущалось физически.

Макналли шумно отхлебнул чаю и скривился:

— Горячо, дура ты жирная.

— Извини. — Шарон опять удалилась на кухню.

Гленн вынул кружку из пальцев Макналли:

— Я теперь мужчина в доме, и я это выпью, большое всем спасибо. А ты только попробуй назвать мою маму жирной дурой. Проси прощения!


Дальше получилось очень некрасиво. В возникшей потасовке чай разлили, а Макналли силком удалили из комнаты. Шарон пыталась разнять сына и любовника, но небольшая драка все же произошла.

Лично я ненавижу насилие и конфронтации разного рода, однако я не мог не порадоваться тому, что мой сын встал на защиту своей матери. Макналли убежал наверх и забаррикадировался в ванной.

Шарон захныкала:

— Зря ты вмешался, Гленн. Он потом на мне отыграется.

— Он что, бьет тебя? — изумился Гленн. (Шарон уставилась в пол.) — Мама, он не работает, сидит на твоей шее, и ты же еще его боишься. Да гнать этого гада в шею! Почему ты живешь с ним?

— Я люблю его, — всхлипнула Шарон.


В такси по дороге в Мангольд-Парву Гленн сказал:

— Никогда не думал, что мама предпочтет какого-то придурка мне, своему родному сыну.

Я похлопал его по плечу:

— Любовь превращает нас в недоумков, Гленн.

Если Георгине и не понравилось то, что Гленн проведет отпуск у нас, заняв комнату Грейси, она великодушно не подала виду. В нашей спальне мне сразу бросился в глаза костюм ее мечты, висевший на плечиках, обшитых розовым атласом. На полу стояла пара строгих черных туфель — выше каблуков я в жизни не видел. Да она и шагу на них ступить не сможет!

Среда, 14 ноября

7.30 утра

Вчера, после своего первого дня в Фэрфаксхолле, Георгина вернулась домой в восьмом часу вечера, очень возбужденная. Я слушал «Арчеров», но она выключила радио и принялась рассказывать о своем рабочем дне. Насколько я понял, в основном она разъезжала с Фэрфакс-Лисеттом по имению, знакомясь с обслуживающим персоналом и арендаторами. Обедали они в пабе в соседней деревне, а потом устроили мозговой штурм на тему, как нажиться на туристах и экскурсантах, которых они допустят в поместье.

На высоченных каблуках, в черном костюме, белой блузке, Георгина расхаживала по кухне, стряхивая пепел в раковину. Я подумал, что она выглядит точно так же, как пять лет назад, когда мы влюбились друг в друга. Тогда я не мог поверить своему счастью — такая красавица ответила мне взаимностью!

— Сегодня, Ади, я чувствовала себя самой собой! — подытожила Георгина.

— А тебе было не трудно ходить в этих туфлях? — спросил я.

— Нет, Хьюго купил мне резиновые сапоги.

Заглянув в прихожую, я увидел у двери сапоги. Розовые. В цветочек. И у меня похолодело в груди.


9.00 вечера

Утром, как обычно, терапия. Салли была рассеянна. Обращалась со мной как с очередным пациентом, не более. Наверное, у нее месячные.


Поехал в магазин. Бернард выкупил у какого-то старика библиотеку целиком, состоящую сплошь из книг о полярных исследованиях. Я попросил его составить каталог и занести его в наш компьютер.

— Даже не мечтай, цыпленочек. Я — человек пера и бумаги.

Спросил Хайтиша, сможет ли он компьютеризировать полярные книжки, и он мгновенно ухватился за это предложение. Он на все согласен, лишь бы не обслуживать посетителей. И где-то я его понимаю. Такое впечатление, что большинство из тех, кто к нам приходит, страдает нервным расстройством. Впрочем, куда им еще податься, как не в книжный магазин?

Вторник, 15 ноября

Терапия.


Салли по-прежнему ведет себя крайне сдержанно. Сожалеет, что посвятила меня в свои абсолютно бесперспективные отношения с Энтони? Наверное, не надо было ей говорить, что ее бывший бойфренд с самого начала казался мне законченным мерзавцем и она еще легко отделалась.


Позвонила Пандора:

— Это, конечно, жутко некстати, но я обещала маме поужинать с ней в Хэмптонхолле в ее день рождения. Поэтому давай встретимся в воскресенье и обсудим мою раковую инициативу. Попрожектерствуем, что нам мешает? Ты мне расскажешь, каково там, на раковой передовой, а я с интересом послушаю.

В качестве места встречи я предложил ресторан Уэйна Вонга, Пандора согласилась:

— Хорошо, закажи столик, где мы обычно сидим, рядом с аквариумом.


Лег в постель в половине девятого. Заснул, прочитав одну страницу из романа «Кролик, беги» (я взялся перечитывать эту книгу Апдайка). Всего девять вечера, а я уже ни на что не годен.

Пятница, 16 ноября

Ехал на терапию в темноте, против ледяного ветра, педали крутил с трудом. Салли воссоединилась с Энтони. Узнал я об этом не от нее — кто-то из коллег поздравил Салли с помолвкой.


Из больницы прямиком поехал домой. Георгина с Гленном отправились по магазинам, Грейси была в школе, так что весь дом — редкий случай — был в полном моем распоряжении. Прочел главу из «Кролика, беги», потом пошел к родителям рассказать о помолвке Салли, но не застал их: мать повезла отца на курсы «Мобильные колясочники». Просмотрел стопку писем на кухонном столе. Обнаружил повторное и окончательное требование оплатить лицензию на просмотр телепередач — отец жалеет на это денег, поскольку в основном смотрит «Независимое телевидение» — и открытку от Рози, она сообщала, что отлично проводит время «с папой» в Бертоне-на-Тренте. Под письмами лежала «Девочка по имени Срань». Я полистал рукопись и прочел кое-что из пятой главы.

С четырнадцати лет я вела двойную жизнь. По будням я была нормальной с виду ученицей в школьной форме, хотя мои самодельные башмаки (из старых покрышек и веревок для связывания сена) выделяли меня среди сверстников. Возвращаясь из школы домой, а также по выходным я была вынуждена снимать форму и надевать платья, бывшие, по сути, старыми мешками для картошки. Мама с этими мешками творила чудеса. Иногда пришивала к ним клетчатый воротничок или полоску кружева, срезанную с ее старой блузки, но кого это могло обмануть. На моих платьях красовался штемпель «Марис Пайпер[51] — Норфолк». Зимой приходилось облачаться в одеяние, напоминавшее пончо и служившее некогда лошадиной попоной.

В доме не водилось ни книг, ни журналов, но изредка картофельные семена оказывались завернутыми в страницы из «Новостей со всего света», и я читала о сексуальной жизни богачей, как прославленных, так и ничем не примечательных, и мечтала, что однажды и обо мне напишут в таком же духе.

Мы с мамой жили по большей части на диете из картошки и кормовой свеклы. Отец каждый вечер съедал трехсотграммовый филейный стейк, запивая его домашним пивом, которое мать варила по его настоянию. Запах жареного мяса сводил меня с ума, он же и стал причиной моего неминуемого падения. Парень по имени Эрик Ламмокс заманил меня в бар «Уимпи» в Норвиче. Он знал, что я неимущая, и пообещал купить мне большой гамбургер, если я займусь с ним сексом.

Беззастенчивая, наглая ложь! Я точно знаю, что ее родители, Сагдены, выращивали только один сорт картофеля — «Король Эдвард»!

Вечером, когда родители вернулись, меня так и подмывало потребовать у матери объяснений по поводу ее фальшивых мемуаров, но не хотелось затевать семейную ссору в присутствии нашей гостьи, Финли-Роуз, поэтому я промолчал. Финли-Роуз — милая девушка, красивая, с нормальной речью и аттестатом об общем среднем образовании. Я выяснил, что ее мать с отцом до сих пор не разведены, живут в собственном доме в старинной деревушке Эндерби, а отпуск проводят в Португалии. Она даже читала «Над пропастью во ржи» и «Джейн Эйр»! У Гленна был слегка обескураженный вид, когда мы с Финли-Роуз пустились в литературную дискуссию, однако девушка отреагировала на удивление мило, когда Гленн сказал, что в лагере в Афганистане прочел «В эпицентре бури»[52]. Пока он говорил, она не сводила с него глаз. Он уже меньше похож на футболиста Уэйна Руни, и его можно назвать почти красивым. У него ровный загар и отличная мускулатура. Рядом с ним я чувствовал себя дохляком.

Поедая (очень аккуратно!) лимонные меренги, Финли-Роуз сообщила Гленну о своем решении бросить косметологическое отделение Лестерского колледжа и сдать экзамены для поступления в университет — она хочет стать судебно-медицинским экспертом. Это решение она приняла под влиянием ее любимого детективного телесериала «Немой свидетель». Гленн явно понятия не имел, чем занимаются судебно-медицинские эксперты, однако одобрительно кивнул.

— Это радикальный шаг, — заметила моя мать.

Слизнув крошку с нижней губы, Финли-Роуз рассудительно ответила:

— И косметолог, и судебный медик, оба возятся с человеческим телом. Вся разница в том, что мне не надо будет обсуждать с трупом его планы на отпуск.

— Мы везли трупак в самолете, — обронил Гленн.

— Вы везли труп, Гленн, — поправила его Финли-Роуз.

Умение тактично промолчать определенно не входит в список ее приоритетов. Не знаю, удастся ли Гленну с ней сладить.

Суббота, 17 ноября

Был на терапии. Навестил мистера Карлтон-Хейеса, он сидел в кресле-каталке. Говорит, что хотя боли исчезли, но операция прошла не совсем успешно, поскольку теперь ему трудно ходить.

Я сказал, что мы построим пандусы, по которым он будет подниматься в магазин.

Положив ладонь на мою руку, он произнес очень мягко:

— Дорогой мой, боюсь, магазин придется закрыть. Он не приносит ни малейшей прибыли. Мы с Лесли едва сводим концы с концами. Мы уже истратили все наши сбережения, и банк отказывается предоставить кредит.

Меня как громом поразило. Нам с Георгиной придется где-то изыскивать по меньшей мере 600 фунтов в месяц, чтобы оплачивать ипотеку, воду, газ, электричество и муниципальный налог. Но страшнее всего мысль о том, что я больше не буду видеться с мистером Карлтон-Хейесом каждый день.

Воскресенье, 18 ноября

Я не сказал Георгине о грядущем закрытии магазина — очередной ссоры из-за денег я не выдержу.

После терапии долго колебался, ехать домой или нет. Подождал автобуса минут десять, а потом решил прогуляться в практически пустынный центр города. Многие магазины зияют пустыми витринами, двери заперты, а в воздухе разлита грусть. По пути мне попался Городской музей, и я зашел взглянуть на одежду и кресло Дэниела Ламберта[53]. Вспомнил, как отец подзуживал меня нарушить правила и сесть в кресло и как он ругался по этому поводу со смотрителем.

— Ему всего шесть лет, — кричал отец, — не сломает же он ваше чертово кресло! Дэниел Ламберт весил 335 килограммов!

На выходе я взял листовку, оповещавшую публику о том, что режиссер Ричард Аттенборо, родившийся и выросший в Лестере, подарил свою коллекцию керамики Пикассо Лестерскому музею истории и искусств. Мне надо было убить время до встречи с Пандорой, и я поплелся под жиденьким солнышком в Музей истории осматривать дареные экспонаты. Дневник, я бы с удовольствием поставил одну такую вазу у себя дома. С гроздью бананов она бы потрясающе смотрелась на нашем буфете. Я уже уходил, когда заметил доктора Пирс, она пыталась затащить троих неуправляемых детей в зал с динозаврами. К счастью, меня она не видела.


Георгине я сказал, что вечером собираюсь заглянуть к Уэйну, моему старинному другу. Но о том, что там будет и Пандора, я умолчал. Топать пешком до ресторана Уэйна было выше моих сил. Пришел мой автобус, водитель открыл двери, не выключив пыхтящий двигатель, и тут позвонила Пандора:

— Что тебе заказать? Твое любимое — курицу под соусом из черных бобов с лапшой?

Я уведомил ее, пытаясь перекрыть шум двигателя, что с тех пор, как по телевизору показали жуткий документальный фильм о скоростных методах выращивания кур, я перестал их есть.

— Ради бога, — взмолилась Пандора, — поторопись, я ужасно проголодалась.


Когда я добрался до ресторана Уэйна, в дальнем конце зала, у большого аквариума, стоял шум и гам. Мне пришлось буквально продираться сквозь толпу поклонников и доброжелателей Пандоры. Она фотографировалась с каким-то молодым человеком. Волосы у парня, щедро смазанные гелем, стояли торчком, в носу болталось колечко, и одет он был в футболку с логотипом «Лестер-Сити». Его спутница, девушка с многочисленным пирсингом, татуировками в честь футболистов «Лестер-Сити» на руках и неестественным загаром, упрашивала Пандору поставить автограф на конверте, в каких обычно рассылает корреспонденцию Отдел соцобеспечения. Пока она осаждала Пэн, я воспользовался случаем хорошенько рассмотреть любовь моего детства.


Хотя Пандора и служит в Министерстве иностранных дел, она удержалась от искушения укоротить свои прекрасные волосы цвета патоки. Волосы падали до плеч, слегка касаясь светло-серого костюма, идеально подогнанного по фигуре. Пандора — единственная из моих знакомых женщин, кому идет темная губная помада. Веки она подкрасила чем-то черным и сотворила что-то очень дорогое со своими зубами. Морщинка меж бровей, появившаяся оттого, что Пэн часто хмурилась, теперь исчезла.

Я люблю ее.


Уэйн Вонг сообщил, что Пандора уже заказала ужин для нас двоих, так что я могу расслабиться. Он поставил передо мной бокал пива, но меня словно не замечал, его интересовала исключительно Пандора: она как раз обещала паре в пирсинге лично переговорить с Гордоном Брауном о плесени, поселившейся в их жилье. После того как она сфотографировалась еще с несколькими посетителями и расписалась на салфетке для официанта, публика постепенно рассосалась и мы наконец остались вдвоем.

Пандора сжала мою руку:

— Ади, милый, выглядишь обалденно. По тебе ни за что не скажешь, что ты ужасно болен.

Ее крошечный мобильник, лежавший рядом с палочками для еды, вкрадчиво зазвенел.

Пандора рявкнула в трубку:

— Я же сказала, никаких звонков! Я работаю!

Ее слова меня задели:

— Значит, это для тебя работа?

Она отвернулась и уставилась на декоративного карпа в аквариуме. Подплыв к стеклянной стенке, рыба, казалось, взирает на Пандору с тем же благоговением, с каким только что на нее смотрели человеческие существа.

Уэйн суетился вокруг нас, накрывая на стол. Пандора спросила, как они чистят аквариум. Уэйн объяснил, что нанимает пенсионера, а тот, облачившись в болотные сапоги с голенищами до паха, забирается в аквариум и отскребает грязь со стенок. И сколько же этому пенсионеру платят, полюбопытствовала Пандора.

— Он берет не деньгами, — ответил Уэйн, — но ведром куриного рагу и мешком креветочных чипсов. Он доволен, я доволен, рыба довольна, и налоговику не о чем беспокоиться.

Мне не терпелось завладеть ее вниманием, и я спросил:

— Ты часто думаешь о смерти, Пандора?

— О смерти? — расхохоталась она. — Какая связь между чисткой аквариумов и смертью?

— Я об этом думаю постоянно.

— Ну так это естественно, у тебя ведь потенциально смертельное заболевание. — Она взглянула на меня: — Тебе известно, что некоторые мужчины с возрастом хорошеют?

— Впервые слышу. Все мужчины вокруг меня с возрастом окончательно дурнеют. Физиономия моего отца похожа на окаменевшую мошонку.

— А вот ты с годами превратился в невероятно привлекательного мужчину, — улыбнулась Пандора. — Ты не растолстел, и, благодарение Господу, аллилуйя, твою голову наконец-то украсила стрижка, которая тебе идет. Я ничуть не тоскую по той жуткой прическе на косой пробор. И не прошло и тридцати лет, как ты последовал моему совету одеваться в темные цвета. Мужчина в пастельных тонах неизбежно приобретает вид отпускника на Майорке.

— Ты неисправимый сноб.

— Я люблю Майорку, — запротестовала Пандора. — Я была там несколько раз по личному приглашению принца Фелипе и его жены Летиции.

Официант поставил перед нами большую тарелку с креветочными чипсами. Пандора заговорила с ним по-китайски, их беседа длилась довольно долго. Когда он удалился, я полюбопытствовал, о чем они разговаривали.

— Он попросил меня обратиться к Гордону Брауну насчет его визы.

— Мистеру Брауну больше делать нечего, кроме как бороться с плесенью и оформлять визы?

Уэйн принес нам две миски с жидкостью, в которой плавали не самые выдающиеся части тела какой-то птицы. Я спросил, что это такое.

— Суп из утиных лапок, — пояснил Уэйн. — Это деликатес.

— Ты решил развлечься за наш счет? — Я подозрительно глянул на Уэйна.

— А ты решил посмеяться над моим культурным наследием, Моули? — парировал он.

Они с Пандорой обменялись парой слов на китайском, и оба расхохотались. Как не владеющий китайским языком, я начинал чувствовать себя лишним в их компании.

— Я и вправду должен есть эти когтистые птичьи лапы? — спросил я.

— Птичьи когти считаются афродизиаком, — заметила Пандора.

Уэйн направился к другим столикам, и я сказал Пандоре:

— Это было жестоко с твоей стороны. Ты же знаешь, моя сексуальная функция на данный момент несколько снижена.

Она взяла меня за руку:

— Прости, Ади. Я могу чем-нибудь помочь?

Я отодвинул от себя миску с утиным супом. Она поступила так же со своей миской:

— Я готова помочь тебе любым доступным мне способом.

— Это предложение?

— Недавно я ужинала с психотерапевтом Маршей Лант. Она занимается сексуальными проблемами. Я могу дать тебе ее телефон.

— Спасибо, не надо, — коротко ответил я.

Последовала неловкая пауза. Мы оба пялились на аквариум. Молчание прервала Пандора:

— Моя мать на днях уплотняла стены в своем лофте и, выбрасывая всякий хлам, наткнулась на сундук с именем Берта Бакстера, выгравированным на крышке.

— И что там было? — живо заинтересовался я.

— Не знаю. Сундук заперт.

— Кажется, я могу отыскать к нему ключ.

Пандора посмотрела мне прямо в глаза:

— Тогда мы должны увидеться в самое ближайшее время, и ты вставишь свой ключ в мой сундук.

Появился Уэйн с круглым подносом с перегородками, заполненным всякими яствами, и водрузил его посреди стола. Я не узнавал ничего из того, что он принес.

— Такое впечатление, что кто-то подобрал ошметки с пола на скотобойне и наскоро обжарил их в раскаленном масле.

— Попробуй что-нибудь новое, расширь свои горизонты! — Вооружившись палочками, Пандора с изумительной ловкостью принялась накладывать непонятную еду на мою пустую тарелку. — Это еда, которую едят сами китайцы. Ну, давай же, попробуй!

Я нехотя взял палочки и попытался отправить в рот скользкий кусок неизвестно чего, но лишь уронил его на колени. Подавшись вперед, Пандора начала кормить меня со своих палочек. От ее близости, запаха ее духов, волнующего декольте, оказавшегося под самым моим носом, у меня сдавило горло, и мне трудно было глотать.

Еда оказалась недурственной, но с курицей под соусом из черных бобов ей было, конечно, не сравниться. Я обрадовался, когда Уэйн принес блюдо с более чем узнаваемой лапшой.

За отвратительным кофе, какой обычно подает Уэйн, Пандора говорила о кампании по профилактике рака простаты, к которой она подключилась, и о том, какую помощь я мог бы ей оказать. Слушал я вполуха. Я любовался ее прекрасным лицом и сгорал от желания погладить ее волосы и сказать ей, что я любил ее, когда мне было тринадцать, люблю сейчас и буду любить всегда.

Позже, потягивая бренди за счет заведения, я рассказал ей о моих разнообразных проблемах. О том, что Георгина несчастна, книжный магазин закрывается, а мать рвется на «Шоу Джереми Кайла».

— О, я обожаю ток-шоу Джереми Кайла, — заявила Пандора. — Благодаря Джереми я в курсе того, чем живут низшие классы, что избавляет меня от необходимости посещать эти ужасные районы муниципальной застройки. Обязательно посмотрю передачу с твоей матерью.

— Ну, это будет не прямой эфир, а запись, но я позвоню тебе и сообщу, когда она выйдет.

— Хорошо, мы должны теснее контактировать друг с другом, правда?

Я целиком и полностью с ней согласился.


Она подвезла меня до дома. Неслась как сумасшедшая по нашим проселочным дорогам. Если бы навстречу выехал трактор, не избежать бы нам неминуемой гибели, но, как справедливо заметила Пандора, кому придет в голову сесть на трактор в час ночи.

Подъехав к свинарникам, Пандора глянула на окна:

— Тебе лучше поторопиться, Георгина еще не спит. — И добавила со вздохом: — Как бы я хотела, чтобы и меня кто-нибудь ждал дома.

— Но ты такая умная и красивая, мужчины должны толпами гоняться за тобой.

— Большинство мужчин меня боится. А остальные либо женаты, либо геи, либо у них биполярное расстройство психики.

Дорогой дневник, она выглядела такой одинокой, что мне захотелось обнять ее. Но я лишь попрощался и двинул к дому. Георгина сидела на кухне. Перед ней стояла пепельница, полная окурков, пустая бутылка из-под вина и наполовину полный бокал.

— Ты был с ней, да?

— Мы случайно встретились у Уэйна Вонга.

— Подумать только! — завопила Георгина. — Я принимала эту женщину в моем доме, кормила пастушьей запеканкой!

Спали мы в одной постели, но было такое ощущение, что я лежу на Северном полюсе, а она на Южном.

Понедельник, 19 ноября

Проснулся в шесть утра с тяжестью на душе. Тревоги обступили меня со всех сторон. Встал и отправился варить кофе. На кухне сидел Гленн в трусах и камуфляжной майке.

— Ты рано сегодня, — заметил я.

— Я привык так вставать. Из лагеря нам приходится выезжать еще до восхода солнца. — Я поставил чайник на плиту, и Гленн продолжил: — Пап, можно задать тебе один вопрос? Почему ты не пишешь мне каждую неделю, как другие родители?

— Если честно, Гленн, писать-то, в общем, не о чем. Ничего интересного здесь не происходит.

— Мне все интересно, — рассердился Гленн, — любая ерунда. Должен же я знать, как у тебя дела. Я беспокоюсь о тебе. Не хочу, чтобы ты умер, папа.

Вошла Грейси, уселась Гленну на колени, погладила его небритый подбородок:

— Папа, помнишь того мертвого ежика, что мы видели? Он сейчас на небесах?

Только я собрался объяснить разницу между двумя мировоззрениями — креационизмом и теорией разумного замысла, — как Гленн произнес:

— А то, Грейси, конечно, на небесах. И ему там хорошо.

Когда мы завтракали, появилась Георгина в сапогах на запредельно высоких каблуках. И большую черную блестящую сумку, висевшую у нее через плечо, я тоже видел впервые. Я предложил сделать для нее бутерброд с беконом.

— У меня деловой завтрак с Хьюго, — бросила она, поцеловала Грейси, Гленна и удалилась.

Из окна гостиной я наблюдал, как она огибает лужи на подъездной дорожке. Словно шагает по лондонской Оксфорд-стрит.

Георгина приготовила для Грейси школьную форму, но дочь не желала ее надевать. Сидя в гостиной, она беззаботно смотрела свой любимый диск «Классный мюзикл».

— Грейси, — крикнул я, — до выхода из дома у нас осталось десять минут!

Велел Гленну найти щетку для волос, а сам сгреб Грейси в охапку и отнес в ванную. Пока я чистил ей зубы, Гленн расчесал ей волосы и завязал их в довольно неряшливый конский хвост. Лестью, лаской и посулами мы пытались заставить ее надеть школьную форму, в итоге я сдался и разрешил ей надеть костюм Русалочки. От школьного кардигана она тоже отказывалась, пока я не напомнил, что русалки только снизу рыбы. Дочери пришлось признать мою правоту.

Поскольку мы опаздывали, я посадил Грейси на детское сиденье велосипеда и отвез в школу и всю дорогу волновался, как бы рыбий хвост не застрял между спицами. Затем я поехал на терапию и, когда добрался до больницы, во мне уже не осталось ни капли энергии.

Салли сказала, что у меня изможденный вид, и посоветовала отказаться от велосипеда до окончания лечения.


Когда я вернулся домой, предварительно наведавшись на работу, Гленн сообщил, что за родителями приехала машина и они отбыли в Манчестер, где записывается «Шоу Джереми Кайла». У меня сердце упало. А я так надеялся на вмешательство судьбы, которое бы не позволило превратить семью Моул во всеобщее посмешище! Но теперь — увы.

Вторник, 20 ноября

Рано утром позвонила мать из гостиничного номера в Манчестере. Сказала, что Рози и Лукас живут в той же гостинице, но на студию ездят в другой машине. А потом поведала, как вчера вечером они с отцом опустошили мини-бар и, напившись, принялись обсуждать свой брак, в смысле, стоило ли его спасать или лучше было развестись в свое время.

— И к какому же выводу вы пришли? — поинтересовался я.

— Не помним, ни он, ни я. Говорю же, мы были пьяны.

Но при чем тут их брак, спросил я, ведь на телевидение они приехали, чтобы выяснить, кто отец Рози.

Мать объяснила, что после беседы с ассистентом Джереми Кайла они решили «расширить формат» и согласились на проверку на детекторе лжи касательно супружеских измен.


С годами меня все чаще мучает вопрос: а точно ли они мои родители? Ведь у меня с ними нет ничего общего.


Гленн повез Финли-Роуз в Бирмингем. Он хочет купить ей подарок в «Харви Николз»[54].

Среда, 21 ноября

Терапия.


Вернулся домой, и в половине первого раздался звонок из школы. Директор желала срочно меня видеть. Сел на велосипед, поехал в школу. Нашел кабинет директора — миссис Булл выглядела неприлично молодо для такой должности.

— Спасибо, что пришли, мистер Моул, — начала директриса. — Позвольте я прямиком перейду к делу. Грейси давно вызывает у нас беспокойство. Мы терпели ее своеобразные, мягко выражаясь, наряды. Мы старались, как могли, с юмором воспринимать то, что считали лишь фазой развития. Однако я не могу долее мириться с ситуацией, когда учительский состав уделяет так много времени одной ученице.

— А вам не приходило в голову, миссис Булл, что Грейси, возможно, одаренный ребенок? — осведомился я.

— Нет, не приходило, ни разу. Сегодня утром, когда другие дети собрались в классной комнате на перекличку, Грейси сидела в раздевалке на подставке для обуви, одетая в костюм русалки. Я предложила ей отправиться со мной в класс, но она весьма высокомерным тоном ответила: «Рыбы не умеют ходить». Я настаивала, однако Грейси упорно отказывалась подняться на ноги. Сказала, что подставка для обуви — это большая скала, а пол в раздевалке — «такой особенный океан». Привести ее в класс мне удалось только после того, как я разрешила ей «плыть» на животе, и это отняло непозволительно много времени. Словом, она исчерпала все мое терпение, и я перепоручила ее мисс Натт. Затем, на утренней перемене, я выглянула в окно, которое выходит на игровую площадку, и увидела, что мисс Натт несет Грейси на руках. Ваша дочь кричала: «Рыбы не умеют ходить!» — и, разумеется, очень скоро многие девочки принялись кричать то же самое и упрашивать мисс Натт, а также других учителей, дежуривших на площадке, взять их на руки. Так больше не может продолжаться, мистер Моул. Здесь не аквариум. Здесь школа.

Мысленно я ответил ей: «Разве? Тогда прошу прощения. Я-то думал, что здесь аквариум, поэтому и отправил к вам дочку соответствующе одетой». Однако вслух я произнес:

— Понимаю, миссис Булл. Я прослежу, чтобы завтра Грейси пришла в школу в форме.


Отправился на почту заплатить за газеты, которые получают родители. Выходя, опрокинул рождественскую елку. Несколько шаров разбилось. Почему они не вешают пластиковые шары, как все люди?

Ведь на дворе 2007 год.


Подъезжая к дому, обнаружил, что у родителей горит свет. Сделав с десяток глубоких вдохов-выдохов, зашел к ним узнать, чем закончилось «Шоу Джереми Кайла». Мать трудилась над своими разнесчастными мемуарами, отец лежал в постели у себя в комнате.

— Не понимаю, почему твой отец куксится, — сказала мать. — Все симпатии публики достались ему.

— Как так вышло? — спросил я.

— Плачущий мужчина в инвалидной коляске обнаруживает, что его драгоценная дочка рождена от другого мужчины. Надо иметь каменное сердце, чтобы не пожалеть его.

— Значит, Лукас все-таки отец Рози?

— Да, — кивнула мать. — Когда Джереми Кайл объявил результаты теста ДНК, Лукас вскочил, выбросил вверх сжатый кулак, обежал вокруг сцены, обнял Рози, выхватил у Джереми Кайла листок с результатами, поцеловал эту бумажку, затем сел на место и разрыдался. Твой отец хотел двинуть Лукасу по морде, но из-за коляски не сумел подобраться к нему достаточно близко. После чего Джереми Кайл обозвал меня «позором семьи». Потом Рози на меня наехала, заявив, что вся ее жизнь была фальшаком. Лукас сказал, что хочет наверстать упущенное, и предложил Рози переехать к нему. Хвастался перед всей студией и миллионами телезрителей: мол, он живет в Бертоне-на-Тренте в особняке с крытым бассейном и уже подготовил спальню с туалетной комнатой для Рози. А Рози кинулась ему на шею и зарыдала: «Я перееду к тебе, папа, и буду жить с тобой!»

Глаза матери наполнились слезами.

— Меня прогнали со сцены злобными «бу-у», а отца подбадривали и устроили ему стоячую овацию. Как же я теперь жалею, что согласилась участвовать в этом проклятом шоу!

Я похлопал ее по плечу, а что еще я мог сделать. После чего наведался в комнату отца. Свет у него был погашен, шторы задернуты. Но я знал, что он не спит. Слышно было, как он хрипло дышит.

— Мне очень жаль, папа. Наверное, это ужасно — узнать, что Рози тебе не родня.

— Ей скоро надоест плавать в чертовом бассейне. У нее аллергия на хлорку.

Прежде чем уйти, я спросил у матери, когда их покажут по телевизору.

— Продюсер обещала позвонить и сообщить дату. — Мать заплакала и протянула ко мне руки: — Надо мной будет потешаться вся Англия.

— Великобритания, — уточнил я. — И даже весь мир. «Шоу Джереми Кайла» можно смотреть по Интернету, а стоит чему-нибудь попасть во Всемирную паутину, и оно там застревает навсегда, до скончания времен.

Мать отпрянула от меня и произнесла саркастически:

— Ты всегда найдешь чем утешить, Адриан.


Уже из дома позвонил Рози на мобильник. Незнакомый голос ответил:

— Она в бассейне.

Обидно, что она мне не перезвонила. Я ведь присутствовал при ее рождении!

Хотел поговорить с Георгиной, но Хьюго попросил ее отключать телефон в рабочее время, чтобы никто не отвлекал ее от дела.

Четверг, 22 ноября

Терапия.


Домой вернулся как раз в тот момент, когда Георгина уходила на работу. По-моему, декольте у нее чересчур глубокое. По моей просьбе она застегнула пару верхних пуговиц на блузке, но я видел, как, шагая по дорожке, она опять расстегнула их и поправила бретельки лифчика. Я напялил на Грейси школьную форму, затем велел ей почистить зубы. Из ванной она вернулась в платье и туфлях танцовщицы фламенко с веером в руках. Со скандалом стаскивая с нее платье в красный и черный горох, я сломал молнию, и Грейси так раскричалась, что на шум явилась моя мать. Она выгнала меня из кухни и десять минут спустя выдала мне дочь, одетую в школьную форму и аккуратно причесанную — две косички с бантиками на концах. Мать сказала, что впредь она будет водить внучку в школу.

Уж не знаю, чем она воздействовала на Грейси, но это определенно сработало.


Целый день перебирал свои рукописи. Вероятно, сейчас самое время послать на Би-би-си сценарий «Белого фургона», комедии о серийном убийце. Написал письмо с кратким содержанием сценария на имя директора отдела телесериалов, порекомендовав Рассела Брэнда на роль серийного убийцы и Эми Уайнхауз на роль его жены. Жертв могли бы сыграть: Кейт Уинслет, Барбара Виндзор, Билли Пайпер, Джоди Марш, Кэрол Вордерман, Колин Руни, Ким Марш, Шарлотта Черч, Лили Аллен, Черил Коул и Дот Коттон[55].

Вложил рукопись в пакет и отнес его на почту. Венди Уэллбек вручила мне счет за три разбитых шара.

— Знаю, вы серьезно больны, мистер Моул, — сказала она, — но мы с Тони смотрим в будущее без всякой уверенности и не можем спускать никому, кто приводит в негодность наше имущество.

Она запросила с меня за каждый шар по два с половиной фунта! Я спросил, когда она покупала эти стеклянные шары. На Рождество 1979 года, был ответ.

— Будьте любезны, — сказал я, — выпишите мне другой счет согласно ценам 1979 года с вычетом за амортизацию изделий. А потом, и только потом я подумаю о возмещении убытков.

Затем я просунул рукопись под стеклянную перегородку.

Венди молча взвесила пакет, прочла адрес и прокомментировала с презрительным смешком:

— Би-би-си, надо же!

Выходя, я старался держаться от рождественской елки как можно дальше.

Пятница, 23 ноября

Кто-то повесил мишуру на аппарат лучевой терапии. По-моему, это явно идет вразрез с основными принципами государственного здравоохранения.

Салли поделилась со мной секретом: Энтони собирается подарить ей собаку на Рождество.

Любит ли она собак, поинтересовался я.

— Нет, — ответила Салли, — но Энтони любит.

— И какие же собаки нравятся Энтони? — допытывался я.

— Крупные. Он и сам как настоящий волчара.

— Из того, что вы рассказывали, у меня почему-то не сложилось впечатление о нем как о вожаке стаи.

— Энтони бывает очень настойчивым, — горячо запротестовала Салли. — На прошлых выборах он заставил родителей проголосовать за консерваторов.

Я уговаривал ее собраться с духом и сказать Энтони правду: она бы предпочла «симпатичные часики».


Поднялся наверх к мистеру Карлтон-Хейесу. Медсестра укладывала его чемоданчик. Сегодня его выписывают. Стараниями Лесли в их доме сделали пандусы и расширили двери так, чтобы в них проходила инвалидная коляска.

Я спросил босса, когда закроют магазин.

— Скоро, дорогой мой, — очень тихо ответил он. — В течение месяца.


Поехал в магазин. Бернард втолковывал высокому сутулому мужчине, что все обладатели Букера предварительно переспали с судьями, иначе бы им этой премии не видать как своих ушей.

— И Анита Брукнер[56] тоже? — не поверил сутулый.

— А как еще объяснить сей факт? — вопросом на вопрос ответил Бернард.

Он потащил сутулого к полке с книгами букеровских лауреатов:

— Пошерудите тут, книжек немного, быстро управитесь. А потом скажите, по заслугам ли их авторы получили премию, потому что я в этом сильно сомневаюсь.

Я направился в подсобку и начал просматривать литературу, которую Бернард купил у «полярника», но уже через десять минут почувствовал, что мне нужно присесть. Перспектива дожидаться автобуса откровенно пугала, и я вызвал такси. Дома сразу же лег в постель. Позвонил матери и попросил забрать Грейси из школы.

В 3.10 дня вскочил как ошпаренный и ринулся в туалет. Помочился с жуткой, обжигающей болью. Позвонил в отделение лучевой терапии, переговорил с Салли.

— Почти наверняка это побочное действие терапии, — сказала она. — Просто до сих пор вам везло.

Суббота, 24 ноября

Георгина уехала рано утром с Фэрфакс-Лисеттом. Они отправились на разведку в конкурирующее заведение, замок Бельвуар, там они надеются поднабраться идей на предмет, как привлечь публику. Прощаясь с женой, я пожелал ей хорошо провести время.

— Это не развлечение, Адриан, — огрызнулась она, — это работа.

У меня не было сил спорить с ней.


Отвел Грейси к родителям, сел на велосипед и поехал на терапию. На середине подъездной дорожки вынужден был повернуть обратно и вызвать такси. Такси дважды в день — убийственная роскошь. А как я буду добираться до больницы, когда деньги кончатся?

Возвращение домой обошлось мне в 14 с половиной фунтов. Когда я сказал водителю, что утром за ту же самую поездку я заплатил всего 10.80, он ответил:

— Днем моя тачка жрет больше бензина.

Я промолчал, но с тех пор пытаюсь найти научное объяснение этому явлению. Забрал Грейси, потом переоделся в халат и пижаму, хотя на улице было еще светло. Чувствую себя инвалидом — даже поел рисового пудинга из банки.


Грейси сгребла все подушки с дивана, взяла чистые простыни из сушильного шкафа и соорудила себе шалаш, и я не остановил ее — слабость не позволила.

До возвращения жены я так и не вылез из пижамы и халата. Георгина вышла из себя, увидев, в каком состоянии находится гостиная, и окончательно распалилась, когда обнаружила, что Грейси сидит в шалаше в ее винтажном коктейльном платье от Вивьен Вествуд. Дневник, я правда хотел помочь ей навести порядок, но не смог пошевельнуться. Неужели это начало моего заката?

Грейси отправили в ее комнату, но вряд ли это может считаться наказанием. Там у нее игрушек больше, чем в детском универмаге.

Воскресенье, 25 ноября

На такси в больницу. На такси обратно. Переоделся в пижаму. Лег в постель. Вставал только для того, чтобы помочиться, испытывая невыносимую боль.

Ко мне в спальню пришла Грейси и доложила, что они с матерью только что посмотрели «Титаник».

— Мамочка плакала в конце, — добавила Грейси.

— Что ж, это очень грустный фильм, доченька. Я удивляюсь, как мамочка разрешила тебе его смотреть.

— Она все еще плачет, — сказала Грейси.

Я нехотя встал и пошел искать Георгину. Нашел ее в ванной, она рыдала, прижавшись лицом к банному полотенцу.

— Не плачь, дорогая, это всего лишь кино, — попытался я утешить жену.

Георгина швырнула полотенце в ванну и закричала:

— Думаешь, я плачу из какого-то дурацкого фильма? У меня уже три недели глаза на мокром месте!

— Если ты беспокоишься обо мне…

— Не все в этом мире вертится вокруг тебя, Адриан. У меня есть своя жизнь, знаешь ли!

Мне бросилось в глаза, что на пальце у нее нет обручального кольца. Я спросил, почему она его не носит.

— Ты, конечно, не заметил, — ответила Георгина, — но я сильно похудела за последнее время. И теперь оно сваливается с пальца.

Понедельник, 26 ноября

После терапии меня встретила мать — в новенькой «мазде», выкрашенной в тот оттенок зеленого, какой в природе не водится. Припарковалась мать прямо у онкологического корпуса, в неположенном месте. Переваливая через «лежачих полицейских» на пути к больничным воротам, она сообщила, что сегодня утром приняла решение: опустошить старую банку из-под конфет, в которую она три года складывала монетки, и отнести их в автосалон.

— Пока у меня есть на что похоронить Джорджа, деньги меня не волнуют, — заявила она. — И я видеть не могу, с каким трудом ты добираешься до больницы. Поэтому отныне я буду возить тебя туда и обратно.

Я — совершенно искренне — возразил:

— Нет, мама, нельзя эксплуатировать тебя до такой степени.

— Я твоя мать, Адриан, а ты — мой очень больной мальчик. Ради тебя я пройду по горящим углям, переплыву океан, кишащий акулами, сражусь с полярным медведем…

Мысль о том, что дважды в день я буду заперт в машине с моей матерью, наполняет меня ужасом. Минуты через две она включила радио, и четыре стереоколонки взревели песней Джеймса Бланта «Ты прекрасна».


Пока мы ехали, позвонила Пандора:

— Немедленно продавай все акции и ценные бумаги, какие у тебя есть. Финансовый рынок вот-вот рухнет.

Я сказал ей, что моя мать предсказывала такой поворот событий много месяцев назад.

— Редкая прозорливость! — с восхищением заметила Пандора. — Я всегда говорила, что твоя мать — ведьма.

Мать взяла у меня телефон, продолжая рулить одной рукой:

— Пэн! Как ты? С кем-нибудь встречаешься?

Не знаю, что ответила Пандора, но мать рассмеялась:

— Членик с кукиш — еще не самая большая беда на свете, и это не должно тебя смущать, особенно если у мужика куча денег.

Мы остановились на красный свет, и тут в окно со стороны водителя постучал полицейский. Поскольку освоиться в новой машине мать еще не успела, стекло она опускала целую вечность. Полицейский что-то говорил, но мы его не слышали — Джеймс Блант во все горло восхвалял свою несравненную возлюбленную, а Пандора, теперь уже по громкой связи, рассказывала матери что-то скабрезное о Питере Мендельсоне[57].

— Вы владелица этой машины, мадам? — осведомился полицейский.

— Да, — ответила мать. — Прибомбила ее сегодня утром.

— Можно взглянуть на ваши водительские права?

Мать поставила сумку себе на колени и передала мне телефон. Он выскользнул у меня из пальцев, упав между переключателем скоростей и моим сиденьем. Я потянулся, чтобы поднять его, но в результате только глубже загнал его под кресло. Пандора во весь голос жаловалась на начальника лондонской полиции. Водительские права мать нашла очень не скоро, предварительно перерыв всю сумку. Полицейский глянул на фотографию, затем уставился на мою мать. Тем временем Пандора восклицала во весь голос:

— Полин, мы живем прямо-таки в полицейском государстве!

Наконец и стражу порядка удалось вставить слово:

— Вы знаете, почему я остановил вас, мадам?

— Нет, не знаю.

— Вы ехали, вихляя, и разговаривали по мобильному телефону.

— Вот мой сын, констебль, — мать указала на меня, — он болен раком, и я пыталась записать его на срочную консультацию…

— На срочную консультацию с особой, — перебил полицейский, — которая поливает грязью уважаемого государственного служащего?

Из-под пассажирского сиденья Пандора докладывала нам троим, что Харриет Харман[58] испортит любую вечеринку, потому что она законченная ханжа и чувство юмора у нее давно и надежно заблокировано.

Скрючившись в три погибели, я тщетно пытался дотянуться до телефона.

— Я напрочь забыла про закон, запрещающий пользоваться мобильником, — объяснялась мать с полицейским. — У меня заключительная стадия менопаузы. Гормоны просто взбесились.

— Пандора! — крикнул я, обращаясь к полу под сиденьем. — Заканчивай разговор! Мою мать допрашивает полиция.

— Удачи с этими гадами, Полин! — гаркнула в ответ Пандора. А затем, благодарение Господу, отключила телефон.

Мать оштрафовали как злостную нарушительницу, содрав с нее 80 фунтов прямо «на месте происшествия». Это же натуральный грабеж! И чем, спрашивается, полиция отличается от разбойников с большой дороги?

Вторник, 27 ноября

С трудом выволок себя из постели. Мать отвезла меня на терапию и потребовала, чтобы ее впустили в комнату, где проводится лечение. Ей захотелось познакомиться с Салли.

Не понимаю, почему всем так нравится моя мать. Салли в итоге дала ей номер своего телефона и электронный адрес. За время их короткой беседы мать посоветовала Салли бросить Энтони, назвала место, где отлично стригут, и сообщила, что у нее дефицит витамина B6.

Она также довела до сведения Салли, что больничный халат на ней не смотрится:

— Носите пояс! И затяните его покрепче на талии!

— Ваша мама — просто фантастика! — восхитилась Салли, когда мать вышла в коридор. — Вот бы мне такую. Моя почти со мной не разговаривает и чуть не разорила отца. Она истратила целое состояние, скупая все, что связано с Клиффом Ричардом. На прошлой неделе спустила месячную зарплату — ей, видите ли, понадобилась его старинная пластинка в 45 оборотов под названием «Живая кукла».


Из больницы мы поехали в книжный магазин. Мать опять припарковалась не по правилам, на двойной желтой линии. С целью отвадить дорожную полицию она нацарапала записку и сунула ее под дворник.

Уважаемая дорожная полиция,

Я припарковалась на двойной желтой линии, потому что мой сын лечится от рака простаты и слишком слаб, чтобы пройти пешком даже очень короткое расстояние. Если возникнет чрезвычайная ситуация и потребуется переставить машину, вы найдете меня в книжном магазине.

Искренне ваша Полин Моул.

Бернард Хопкинс воскликнул, обнимая мою мать:

— Полин, ты просто загляденье!

— Бернард! — польщенно отозвалась мать. — Адриан говорил, что ты пытался наложить на себя руки.

Хопкинс рассмеялся:

— Я впал в глубокий мрачняк, потому что у меня кончились сигареты. Пойдем найдем паб со столиками на улице, чтобы можно было курить, и я тебе все расскажу.

И они удалились рука об руку, оставив на меня магазин. Час спустя явился инспектор дорожной полиции и спросил, знаю ли я Полин Моул. Я ответил, что мою мать вызвали по срочному делу.

— Так это вы тот самый сын, который не в состоянии пройти пешком пару метров? — сообразил инспектор.

Пришлось подтвердить его догадку. К несчастью, в этот момент я стоял на верхней ступеньке стремянки, наводя порядок на полке с поэзией. Инспектор дал мне десять минут на то, чтобы переставить машину. Когда он ушел, я немедленно позвонил матери. Она сказала, что они с Бернардом сидят снаружи «Розы и короны» и только что заказали вторую порцию выпивки. Минуло десять минут, мать не возвращалась, и я опять ей позвонил.

— Мы как раз закусываем! — заявила мать и велела мне самому переставить машину. Я напомнил ей, что у меня нет автостраховки, на что она ответила: — Какой же ты педант!

В трубке раздался странный хруст.

— Что это за звук? — встревожился я.

— Я ем маринованный лук, — объяснила мать.

Спустя несколько минут я увидел, как инспектор дорожной полиции прилепил квитанцию о штрафе на ветровое стекло «мазды». Матери придется раскошелиться на 60 фунтов, и это ей не по карману.

Она встала на опасный путь.

Среда, 28 ноября

В больницу на «мазде». После терапии мать предложила заехать на фермерский рынок за свежими курами. Говорит, у нее такое чувство, что цивилизация, которую мы построили, вот-вот развалится. А я только сейчас понял, что мать вызвалась возить меня в больницу и обратно не совсем из бескорыстных побуждений. Я для нее — предлог вырваться из дома, развеяться, сбежать от домашней рутины и мужа-инвалида. Последнюю квитанцию о штрафе она выбросила в сточную канаву:

— Пойду в суд и буду биться с ними за каждый дюйм дорожного полотна.

Кур она так и не купила, куриная наружность ей не понравилась. Зато потратила семь с половиной фунтов на гигантский пирог со свининой.


Георгина вернулась с работы только в половине девятого. Когда она лежала в ванне, я заглянул в ее сумочку. Сам не знаю почему, но я просмотрел сообщения на ее телефоне. И обнаружил тридцать с лишним сообщений от Хьюго Фэрфакс-Лисетта. Как он смеет навязываться моей жене в нерабочее время, когда она дома, с семьей!


В постели перечел «Просто Уильяма»[59]. В три часа утра проснулся и крадучись, чтобы не разбудить Георгину, выбрался из спальни. На этот раз я исследовал ее сумку более тщательно: нашел чек на бутылку шампанского, спички из «Бон Ами» (ресторана в Лафборо, о котором я никогда не слыхивал), чек на поездку на такси на 19 с половиной фунтов и новую бутылочку с освежителем для рта. Теперь я знаю, что чувствовал Отелло.

Вернулся в кровать и долго смотрел на мою спящую Дездемону. Она была такой красивой в лунном свете, падавшем ей на лицо.

Четверг, 29 ноября

В половине восьмого позвонила Пандора. Спросила, согласен ли я сфотографироваться с ней в субботу в рамках новой правительственной стратегии по лечению рака.

Поинтересовался, откуда она звонит.

— Из Лондона, я сейчас в офисе. Раннему червяку продвижение по службе.

Когда мы закончили разговор, Георгина спросила:

— Чего хотела эта сука… кроме моего мужа?

Проявление ревности с ее стороны меня сильно порадовало.


Грейси закатила очередной скандал из-за школьной формы. Слава богу, мать, уже сидевшая в «мазде», нажала на клаксон, и я, торопливо схватив куртку, выбежал на улицу, предоставив Георгине разбираться с дочерью.

По дороге в больницу я спросил мать, не надо ли показать Грейси детскому психологу.

— Нет, — ответила мать, — но ее надо время от времени шлепать по попе.

— Я против избиения детей, — сказал я.

— Шлепки еще никому не причинили вреда.

— Ошибаешься, я — комок неврозов.


Мать уже чувствует себя в отделении лучевой терапии как дома. Когда я сказал ей об этом, она пожала плечами:

— А почему нет? Правительство постоянно твердит, что все это построено на мои налоги и отчисления. Значит, это и мой дом тоже.


Днем позвонил мистеру Карлтон-Хейесу по поводу закрытия магазина. Он уже назначил дату?

После продолжительного молчания босс ответил:

— Думаю, будет лучше сделать это в субботу.

В которую субботу, поинтересовался я.

Опять томительная пауза, и наконец:

— Разумнее всего остановиться на первой субботе после Рождества.

У меня было к нему много вопросов. Например, куда девать книги? Нужно ли сообщать о закрытии магазина городским властям? Должны ли мы договариваться об отключении электричества, газа и воды? Мне также хотелось знать, получу ли я компенсацию в связи с сокращением. И следует ли предупредить об увольнении Бернарда и Хайтиша? А также что мне теперь делать всю оставшуюся жизнь?

Однако я не задал ему ни единого из этих вопросов.


Грейси принесла письмо из школы.

Уважаемый ответственный за ребенка,

Как Вы, должно быть, знаете, в Британии возросла угроза терроризма. Поддерживая войну с террором, которую ведет наше правительство, начальная школа Мангольд-Парвы предлагает установить ряд бетонных столбиков на игровой площадке, дабы исключить вероятность проникновения шахида на транспортном средстве на территорию школы.

Установка заграждений начнется на следующей неделе. Прошу Вас о сотрудничестве. Однако в случае, если у Вас возникнут сомнения по поводу мер, принимаемых нами с целью защитить Вашего ребенка/ Ваших детей, просьба без колебаний обращаться ко мне по вышеуказанному адресу.

Внимание: ни один родитель или ребенок не должен приближаться к строительной площадке ближе чем на метр без шлема и светящегося жилета.

Искренне Ваша миссис Булл (директор школы).

Пятница, 30 ноября

Утром в ванне обнаружил покраснение на том месте, где мне сделали лучевую тату.

По дороге в больницу мать несколько раз останавливалась, чтобы собрать остролиста и плюща. До омелы, росшей на самом верху огромного тополя, ей было не дотянуться, и она решила прихватить с собой завтра шесты для тентов: скрутив их в один длинный шест, она сумеет-таки добраться до этих белых ягод. По ее словам, рождественские растения в этом году продают по безбожным ценам. Я обратил ее внимание на то обстоятельство, что омела произрастает на земле Фэрфакс-Лисетта. Мать не вняла моим предостережениям, «частной собственности на деревья не бывает», заявила она. Пришлось напомнить, что в свое время она пела совсем другую песню, когда муниципалитет Мангольд-Парвы попросил срубить кипарисы, которые она насажала по границе нашего участка. Тогда мать угрожала приковать себя к этим тридцатиметровым монстрам, если муниципальные рабочие осмелятся приблизиться к ним с пилами.

— Кипарисы за деревья не считаются, — отмахнулась мать.


Пока мы стояли в очереди на больничную парковку, позвонила Пандора: в субботу в 2 часа дня она ждет меня на площади Ратуши для фотосессии с Лестерской ассоциацией по предупреждению и лечению рака простаты. Она не просила меня прийти, она приказывала. Знает, что я не могу ей отказать.


Георгина вернулась домой в десять вечера, сказала, что «не заметила, как время пролетело». На ее блузке не хватало одной пуговицы.

Декабрь

Суббота, 1 декабря

Работал над первым черновиком моей рождественской «рассылки».

Дорогие члены семьи и друзья,

Вспомним, как начинался 2007-й. С замерзших труб в «Свинарне»! Сантехники запрашивали за вызов непомерные деньги, и мы три дня просидели без воды, ее не было нигде — ни в кранах, ни в туалетах. В конце концов мать позвонила знакомому знакомого, Ноа Клэпхему. Он не сантехник, но когда-то работал в магазине «Дом — крепость», и у него имелся впечатляющий набор инструментов. Он запросил 25 фунтов в час — и провел у нас пять дней. Отец утверждал, что застукал его спящим на полу в ванной, но Клэпхем отрицал обвинения: по его словам, он таким образом «визуализировал неполадку».

В феврале, на Валентинов день, я преподнес жене сюрприз — автобусный тур по Уэльсу с ночевкой в двухзвездочной гостинице. К сожалению, дождь лил не переставая всю поездку и из окна автобуса ничего не было видно. Георгину охватила паника, когда она ползла по туннелю угольной шахты в рамках тематического ознакомления с жизнью шахтеров в Центре наследия угольщиков. Однако ей удалось взобраться на вершину горы Сноудон — она стала первой женщиной, сделавшей это на шпильках!

По причине загруженности площадок для проведения праздничных встреч мои родители приняли участие в рождественском обеде Общества торговцев аккумуляторными электрообогревателями только в марте. И мать выиграла рождественский пудинг в лотерее! Грейси же побывала в травматологическом отделении скорой помощи после того, как что-то проглотила, — кейс Барби-деловой женщины, как выяснилось в травмпункте!

Здоровье

Грейси в течение года несколько раз простужалась и хлюпала носом, а взрывы ее темперамента по-прежнему являются поводом для беспокойства. В начале года произошел особенно неприятный инцидент в «Пицца-хат», когда Грейси трижды наведалась без спроса к стойке с салатами (мы заплатили за один подход), а затем монополизировала ананасы в сиропе. Тем не менее в «Пицца-хат» согласились вернуть нам доступ в их заведение при условии, что мы будем «держать ребенка под контролем».

Бедняжка Георгина столкнулась в этом году с менструальными проблемами, ее ПМС усугубился до такой степени, что по меньшей мере три дня в месяц она проводит в постели, то плача, то изрыгая проклятья. Однако есть и хорошие новости: моя жена снова работает! Хьюго Фэрфакс-Лисетт, потомственный владелец имения Фэрфаксхолл, назначил ее своим личным ассистентом и организатором мероприятий. В данный период Георгина пытается найти двух жирафов для предполагаемого парка сафари. Да-да, жирафов!

Большим облегчением для всех нас стал тот факт, что у моей матери закончилась менопауза. Ее тревожит усугубившаяся волосатость, и она начала курс лазерной депиляции, так что пожелайте ей ни пуха ни пера! Шишка на левой ступне играет с ней злые шутки, но она боится операции.

Сбылась мечта моего отца — он бездельничает с утра до ночи, бездумно потакая своим прихотям. Теперь он прикован к инвалидной коляске, и без медицинского оборудования, которое мы берем напрокат в Красном Кресте, ему не прожить. Его кишечник по-прежнему вяловат, освобождение происходит примерно лишь раз в три дня. Просьба домашних средств не предлагать! Мы перепробовали все патентованные лекарства, и ничего не помогло.

Георгина прочла послание, стоя у меня за спиной:

— Ты что, совсем рехнулся? Я категорически запрещаю тебе это рассылать. Кому интересны наши отстойные болячки? А парк сафари — это и вовсе страшная тайна.


На терапию я надел свой лучший костюм, рубашку и галстук. Но Салли сегодня не было. Я показал покраснение Клэр, которая работает исключительно по выходным, когда ее муж может взять на себя заботу об их двухлетних тройняшках. Клэр велела не беспокоиться насчет покраснения в области лучевой татуировки, на данной стадии лечения это нормально. Предупредила, что татуировку нельзя ни тереть, ни намыливать, и посоветовала есть морскую капусту, органические яйца по одному в день и много-много чеснока.

— Мойте пораженную область только водой под очень слабым напором. Кожу смазывайте оливковым маслом или соком алоэ, но ни в коем случае не пользуйтесь кремами — в них содержатся консерванты, которые могут вызвать раздражение. Странно, — добавила она, — что Салли вам всего этого не сказала.

Я спросил, верит ли она в альтернативную медицину, в связи с чем упомянул моего тестя, Майкла Крокуса, владельца магазина здоровой еды.

— Да, я его хорошо знаю! Я купила как-то бидон его «Оргосвеклы». А потом обратилась в Инспекцию качества продуктов и услуг.


Отправился в книжный магазин, и мы с Бернардом и Хайтишем украсили витрину рождественскими книгами, добавив немного остролиста, плюща и омелы, добытых моей матерью незаконным путем.

Бернард спросил, что я делаю на Рождество. Праздную дома с семьей, ответил я.

— Ах, семья! — вздохнул он. — До чего же офигенная институция! Чертовски полезна в праздники и выходные.

На мой вопрос о том, как он проведет Рождество, Бернард ответил:

— Как, цыпленочек? На дне бутылки, надо полагать, где и пролежу в отрубе, пока не закончатся торжества и не возобновится нормальная жизнь.

Я так и не смог сказать Бернарду и Хайтишу, что после Рождества торговля в магазине прекратится.


К ратуше я подошел, когда часы на башне пробили два. Площадь была уставлена деревянными щитами с информацией о раке, лотками с соответствующей литературой и плакатами со схематичным изображением простаты. Пандора была уже на месте, в окружении мужчин среднего возраста. Госпожа мэр выглядела весьма колоритно в сари, расшитом покрывале и мэрской цепи. Она произнесла речь о том, какие замечательные в Лестере больницы. Ей вежливо похлопали.

Завладев микрофоном, Пандора разразилась подстрекательской речью о государственном здравоохранении. Она дала понять, что консерваторы с радостью обрекли бы нас всех на платную медицину и, если они придут к власти, нам придется раскошеливаться на каждый визит к врачу. Затем она призвала больных раком не стесняться и подойти к микрофону. На ее призыв тут же сбежалось невероятное количество вполне здоровых на вид мужчин, включая меня. Пандора попросила желающих поделиться своим опытом общения с государственной медициной. Желающих не наблюдалось, и тогда, обратившись ко мне по имени, Пандора вытолкнула меня к микрофону. Я, спотыкаясь через слово, коротко рассказал, как меня лечат в Королевской больнице. Как ни странно, мне бурно аплодировали, а некоторые даже издавали боевой клич американских индейцев. Позже, когда мы с Пандорой пили едва теплый кофе в вестибюле мэрии, я отметил неадекватную реакцию публики на мое выступление.

— Да, говорил ты хреново, — согласилась Пандора, — но тебе аплодировали за мужество.

— Мужество? Да я часто плачу под одеялом и жалею себя.

— Все больные раком — отважные, мужественные люди, — отчеканила Пандора. — Все они борются со страшной болезнью и не хотят ронять своего достоинства. Людям незачем знать, как ты хнычешь под одеялом, Ади.

Я бы с удовольствием посидел с ней подольше, но Пандора торопилась на осмотр нового театра «Извилина» в компании с Кейтом Вазом, депутатом парламента от Лестера. А не предложить ли этому театру мою «Чуму!»? Не сомневаюсь, дирекция будет только рада свежей пьесе местного драматурга.

Воскресенье, 2 декабря

Проснулся в 5.30 утра и мысленно составил перечень моих невзгод. Жалость к себе меня буквально раздирала, пока я не сообразил, что по крайней мере мне не приходится присматривать за двухлетними тройняшками.


В 7.30 мы с Грейси отправились на прогулку в деревню, а заодно за газетами «Санди таймс» и «Обсервер». Когда мы проходили мимо церкви Св. Ботольфа, Грейси заинтересовалась, что это там за «серые штуковины». Они называются «надгробиями», пояснил я. Дочке захотелось посмотреть на них поближе, мы вошли в калитку и остановились у одного из надгробий. Грейси попросила прочесть, что написано на «этом камушке».

— «Здесь лежит Артур Гуд Чайлд, усердный слуга Господа. Скончался в возрасте шестнадцати лет 23 декабря 1908 г.», — прочел я и добавил: — Шестнадцать лет, как грустно.

— А где сейчас Артур Гудчайлд? — спросила Грейси.

— Под землей, — ответил я с некоторой заминкой.

— А его мамочка по нему скучает?

— О да, сильно скучает.

— Тогда почему она его не выкопает?


Позвонил доктору Вулфовицу узнать, не выпишет ли он мне какое-нибудь стимулирующее средство. Мне необходимо одолеть сонливость, чтобы закончить «Чуму!».

— Я не намерен давать вам амфетамины, мистер Моул. К тому же английские писатели в подобных случаях традиционно прибегают в водке, сигаретам и черному кофе, забыли?

Понедельник, 3 декабря

Терапия.


На голове у Салли торчали оленьи рога. Сегодня в отделении лучевой терапии рождественская вечеринка. Никого из пациентов не пригласили. Меня это задело.


Из больницы поехал на работу. В магазин явился мужчина в женской шубе и спросил, торгуем ли мы электронными книгами.

— Нет, — ответил я. — И электронным кофе тоже.

— Госссподи, и почему в книжных магазинах тебя всегда облают? — Клиент в шубе вышел, хлопнув дверью.

— За электронными книгами будущее, — сказал Хайтиш. — На «Амазоне» ими вовсю торгуют.

— Да какой от этой хрени кайф! — вскипел Бернард. — У электронных книг нет запаха, и их нельзя читать, когда чертовы батарейки сядут.

Вошла женщина с тысячью пакетов, ей требовался подарочный экземпляр «Улисса»:

— У вас есть первое издание с автографом Джеймса Джойса?

— Не устаю поражаться невежеству публики! — воскликнул Бернард. — Мадам, вы в курсе, что речь идет о семидесяти тысячах фунтов? Впрочем, у меня имеется подписанный экземпляр из тиража издательства «Пингвин».

Посетительница уселась на диване, разложив там же свои пакеты. Бернард исчез в подсобке, откуда появился спустя несколько минут с «Улиссом». Раскрыв книгу на титульном листе, он показал посетительнице подпись автора — четкое написание букв удивительно напоминало почерк Бернарда.

— Потрясающе, просто зашибись, а? — сказал Бернард. — Надо же, сам великий мастер прошелся по этой странице своей ручкой!

— Я-то книг не читаю, — пояснила дама. — Это для моего сына. Он как бы книжный червь. У него вся комната забита вонючими старыми книгами, я даже не могу там толком прибраться. Я предлагала ему кашемировый свитер в качестве рождественского подарка, но нет, ему подавай «Улисса». Говорит, это шедевр, — снисходительно засмеялась она.

Наверное, я должен был вмешаться, однако я молча наблюдал, как Бернард берет с посетительницы 30 фунтов. Расплачиваясь, она поинтересовалась:

— Джеймс Джойс проводит встречи с читателями в «Уотерстоунз»?

— Он бы с радостью, мадам, — ответил Бернард, — да только с 1941 года его нет в живых. Умер 13 декабря, поистине черный день календаря.


Когда она удалилась, шурша многочисленными пакетами, Бернард, глядя ей вслед, покачал головой. А потом спросил, читал ли я «Улисса».

Я ответил отрицательно.

— Я тоже не читал, — вздохнул Бернард. — Сломался на третьей странице.

— Попробуйте снова, — подбодрил нас Хайтиш. — Это слегка напоминает сборку шкафа из ИКЕА. Сначала кажется, что в этой куче деревяшек, винтов, болтов и прочей ерунды ничего не разберешь, но если приложить усилия, изучить схему и взять правильную отвертку…

— Мать честная! — взревел Бернард. — Что такое, на фиг, ИКЕА?

Он самый духовный человек, каких я знаю.

Вторник, 4 декабря

Зашла мать с номером «Вестника Лестера» и показала фотографию на третьей странице: я стою между Пандорой и госпожой мэром в плотном окружении больных раком. Заголовок гласил: «Несгибаемые пострадавшие рассказывают о борьбе с раком».

На снимке глаза у меня закрыты, рот открыт, а левая рука висит плетью. Георгина, увидев, расхохоталась:

— Ты похож на клоуна, который собирается чихнуть.

Дневник, у меня нет ни единой приличной фотографии. Фотообъективам я определенно не нравлюсь. Моя мать на снимках вылитая Скарлетт Йоханссон, хотя в жизни она выглядит на девяносто три года.

Среда, 5 декабря

На терапию в «мазде».


Салли сообщила, что Энтони взял отпуск и улетел в Канаду поработать в качестве добровольца. Он будет собирать подписи под петицией, составленной неким энтузиастом, с требованием к канадскому правительству профинансировать программу разведения волков. В результате этого начинания на свет появятся десятки тысяч волков, которые затем будут выпущены на волю в тундру.

Расторгнута ли помолвка, осведомился я и услышал:

— Не могу же я растоптать его мечту, правда, Адриан?

Лично я надеюсь, что Энтони разорвет на куски стая злобных волков. Сурово, я понимаю, но все мы когда-нибудь умрем, и, по-моему, Энтони будет только счастлив погибнуть от клыков размножившихся тварей.


Получил по почте рождественскую открытку от отца с матерью. Зачем тратиться на марку? Они живут за стенкой.


Проспал до обеда, а потом пришлось бегом бежать в школу за Грейси. Застал ее плачущей в кабинете миссис Булл. По словам директрисы, Грейси говорит, что она неделю ничего не ела и что у нас в доме вообще нет продуктов. Разумеется, я опроверг дочкины россказни и пригласил миссис Булл пойти с нами домой, чтобы проинспектировать нашу кладовую и холодильник. Она отказалась, но я чувствую, директриса считает, что мы уделяем Грейси недостаточно внимания. По дороге домой я добивался от Грейси ответа, зачем она выдумала столь несусветную ложь, но девочка лишь повторяла:

— Я хотела есть.

Завтра в школе родительский час, боюсь там показываться.

Четверг, 6 декабря

Терапия.


Салли в основном помалкивала. Разве что попросила ни звуком не упоминать ни об Энтони, ни о Канаде.


Из больницы на работу — вход в магазин перегораживала пачка поваренных книг Найджелы Лоусон. Попросил Бернарда убрать их.

— И не мечтай, старикан, — покачал головой Бернард. — Я уделал себе спину. Дождись нашего шустрика-мумрика Хайтиша.

В половине третьего от Хайтиша пришло сообщение: он сломал лодыжку, упав с кровати.

Рассказал Бернарду, тот прокомментировал:

— Где этот малый спал — в чертовой кабине подъемного крана?

В общем, из-за моей изнурительной слабости и больной спины Бернарда книжки мисс Лоусон так и остались нераспакованными. К несчастью, пока мы с Бернардом сортировали в подсобке новые поступления, в магазин заглянули Найджел и Ланс Ловетт. Оба упали, споткнувшись о пачку. Не понимаю, почему Найджел так разозлился, физически он нисколько не пострадал. Однако отреагировал он с истерической, на мой взгляд, чрезмерностью, пригрозив подать в суд на своего старинного и лучшего друга, якобы нанесшего ему непоправимый ущерб.

Впрочем, Ланс великодушно принял мои извинения:

— Я уже привык отбивать себе задницу. Мы, слепошарые, ужасно неуклюжие.

Следуя моим четким инструкциям, Ланс поднял пачку и забросил ее в подсобку.

А Найджел продолжал разоряться. Я не выдержал и заметил ему, что он сам виноват в том, что споткнулся на входе, и впредь ему не следует выходить из дома без собаки, белой трости или зрячего сопровождающего, который указывал бы ему дорогу.

— Мы пришли к вам за рождественскими подарками, — с издевкой ответил Найджел, — а теперь я думаю, не оставить ли денежки в «Марксе и Спенсере».

Но, отдохнув на диване и выпив кофе, он подобрел и, самое смешное, купил шесть экземпляров «Экспресс-кухни» Найджелы Лоусон.


Георгина не успевала на родительский час, пришлось идти мне.

— Во многих отношениях Грейси чудесная девочка, — начала мисс Натт. — Несмотря на ее… хм… эксцентричность, она легко заводит друзей, и, по всей видимости, ей нравится учиться. — Далее учительница нахмурила лоб: — Однако на прошлой неделе я предложила детям нарисовать их родных, а затем под их диктовку я сделала подписи к рисункам.

Кивком головы она указала на большой рисунок красками, висевший на задней стене: две весьма схематичные фигуры лежали плашмя на чем-то вроде травы; на одной фигуре были очки, другая, с красным ртом и в туфлях на шпильках, держала в руках бутылку. Мисс Натт подписала картину (под диктовку Грейси): «Мои мамочка и папочка пьют много водки, все время лежат и кричат на меня».

Я взглянул на соседнюю картину, нарисованную Абигайль Стоун. Надпись гласила: «Всей семьей мы ездили на Алтонские башни и устроили там пикник. В машине мы пели».

— Уверяю вас, мисс Натт, — сказал я, — ни моя жена, ни я не пьем водку. Удивляюсь, откуда Грейси вообще знает это слово.

— Ну, она его наверняка где-то слышала, и ей определенно известно, как проявляется неумеренное потребление алкоголя. Она — единственный ребенок в классе, нарисовавший родителей в горизонтальном положении. А вчера, — продолжила учительница, — Грейси явилась в школу в каких-то обносках.

Прокурорские нотки в ее голосе меня ничуть не насторожили.

— Это был наряд Золушки, мисс Натт, — объяснил я. — Догадайся вы вывернуть его наизнанку, получилось бы бальное платье.

— Впредь, — поджала губы мисс Натт, — если на Грейси не будет школьной формы, ее не допустят к занятиям. До сих пор мы были к ней чересчур снисходительны, но этому нужно положить конец.


Из школы я вышел в тоскливом настроении и, сопротивляясь ветру, двинул к «Медведю». Я собирался выпить стаканчик и тут же уйти, но Тони и Венди Уэллбек так настойчиво зазывали меня к своему столику, что пришлось подсесть к ним.

— Насчет шаров… — пробормотал я.

— Да забудьте вы про шары, — замахал руками Тони. — Что было, то прошло. Сегодня у Венди день рождения — что будете пить?

Не знаю почему, но у меня вырвалось:

— Водку.

Тони направился к бару, а Венди сказала:

— Я рада, что мы с вами здесь встретились. Не будете ли вы так любезны прочесть то, что я написала. Вы ведь почти профессиональный писатель, правда?

С тяжким предчувствием я наблюдал, как она достает из своей вместительной сумки папку с рукописью, отпечатанной на машинке, и сует ее мне. Я прочел название — «Первоцвет и щеночки» — и первые несколько предложений.

У меня было счастливое детство. В доме, где я родилась, не стихал смех. Отец держал нас в строгости, но сердце у него было чистое золото. А мама так заразительно улыбалась, и ее нежные руки были все время чем-то заняты.

Вздохнув про себя, я закрыл папку. Я подозревал, что, если доберусь до первоцветов и щенков, меня стошнит.

— Мне так понравилось сочинять, — поделилась своей радостью Венди. — Прочтите мое произведение, прошу вас, и скажите, что вы о нем думаете, ладно?

— Ладно, — промямлил я.

— Но поклянитесь, что скажете мне чистую правду. — Венди погрозила пальцем. — Вы должны быть безжалостно откровенны.

Вернулся Тони с водкой — кажется, с тройной порцией в фирменном бокале «Смирнофф». Только я сделал первый глоток, как в бар вошла мисс Натт с коллегами. Проходя мимо нашего столика, она бросила цепкий взгляд на меня и мой стакан.


Георгина была уже дома, когда я вернулся. Сидела в темноте и слушала Леонарда Коэна. А на кухонном столе лежала записка.

Дорогой Адриан,

«Шоу Джереми Кайла» показывают завтра утром, поэтому я попросила Дуги Хорсфилда подбросить тебя до больницы.

С любовью, мама.

Пятница, 7 декабря

Дуги приехал слишком рано, что, по-моему, наглость с его стороны. Он сидел в машине с включенным двигателем, пока я принимал душ, одевался и сражался с Грейси, натягивая на нее школьную форму.


Когда я сел в такси, Дуги первым делом сказал:

— Отвезу вас — и сразу домой, хочу посмотреть это шоу Кайла. Моя супружница позвала кое-кого из соседей, будем глядеть вместе.

Салли заметила мою нервозность, и я признался ей, что сегодня утром мои родители, сестра и бывший любовник матери появятся на «Шоу Джереми Кайла». Я ожидал, что она ужаснется, но она воскликнула:

— Обожаю вашу маму!

Мы что, больше не нуждаемся в частной жизни? Было время, когда люди не болтали о своих проблемах с кем ни попадя.

Растянувшись на высокой койке с оголенным низом живота, я подумал, что готов остаться здесь навсегда. Вся моя энергия куда-то испарилась. После процедуры Салли пришлось помочь мне слезть с кушетки. Она отвела меня в коридор, усадила в кресло. Через полчаса мне стало немного лучше, и я потащился на работу. В витрине магазина «Сони» я увидел родителей на огромном телеэкране. Мать выглядела чрезвычайно гламурно, отец в инвалидной коляске казался бесконечно жалким. Лукас и Рози сидели рядом, держась за руки. Лицо отца показали крупным планом, когда одна-единственная слеза потекла по его левой щеке. Оросив усы, слеза исчезла.

Ноги сами понесли меня в магазин в отдел телевизоров. Я оказался среди сотни экранов, и каждый показывал «Шоу Джереми Кайла». Ко мне приблизился продавец. Судя по бэджику, его звали Мухаммед Анвар.

— Все в порядке, сэр? — тихо спросил он.

— Собираюсь приобрести пятидесятидюймовый плазменный телевизор, — соврал я.

Продавец подвел меня к гигантскому экрану:

— В первый год вы ничего не платите…

— Хотелось бы проверить качество звука, — перебил я.

Вынув из кармана пульт, он включил звук.

— Ты лгала мне все эти годы, мама! — кричала на экране Рози.

— Так, Полин, — рычал отец, — а откуда мне знать, мой ли сын Адриан?

Джереми Кайл проворно обернулся к матери:

— Адриан — это ваш сын, Полин?

Мать кивнула.

— Я хочу, чтобы его проверили на ДНК, — бушевал отец. — Мне нужно знать, мой ли он!

— Полин, вы уверены, что Адриан рожден от Джорджа? — допытывался Джереми.

— На семьдесят процентов, — фыркнула мать.

— На семьдесят! — воскликнул я. — И только?

Продавец рассмеялся:

— И где они берут этих людей?

— Ума не приложу, — ответил я.

Мухаммед опять принялся нахваливать 50-дюймовый плазменный экран. Я опять соврал, сказав, что должен подумать.

Продавец вздохнул:

— Никто больше ничего не покупает. У всех уже все есть. — Он замер на секунду, словно пораженный какой-то мыслью. — А что будет, если ваще перестанут покупать? Меня выпрут с работы.


По пути в магазин я припоминал то, что однажды услыхал от своей матери. Речь шла о фермере, разводившем опарышей. Звали его Эрни, и мать была в него сильно влюблена. Она цитировала наизусть любовные стихи, которые он сочинял в ее честь. С отцом она познакомилась, когда еще встречалась с Эрни. Уж не сын ли я этого опарышного фермера? И не от него ли я унаследовал литературный дар? Очевидно, что с отцом у меня нет ничего общего. Он полагает, что стихи пишут только тюфяки и педики. Однако я к нему привязан. И для меня было бы ударом узнать, что мы не одной крови.


Полночь

Не могу много писать. Я совершенно разбит. Мать отказалась отвечать на мой вопрос, является ли тот, кого я последние тридцать восемь лет называю папой, всего лишь человеком, за которого она вышла замуж. Вместо ответа она велела мне связаться с Эрни и попросить его предоставить образец ДНК для тестирования.

Суббота, 8 декабря

Терапия.


Бернард принимал заказ от преждевременно облысевшего молодого человека на книгу, изданную в Америке, под названием «Дерзновенность надежды», автор — некий Барак Обама. Когда молодой человек назвал свое имя, Дрю Читси, Бернард хохотнул:

— С такой кликухой в жизни непрухи не оберешься, а?

Дрю Читси озадаченно посмотрел на него:

— Прошу прощения?

— Родители на вас точно отыгрались, — продолжил Бернард. — У вашей матери были тяжелые роды?

Челюсть мистера Читси поползла вниз. Он повернулся ко мне, взглядом моля о помощи.

— Бернард, — пояснил я, — имеет в виду устаревшее обозначение полового акта, «дрючиться». Ну как в выражении «Иной раз дрючиться все равно что поле пахать».

Читси, которому на вид едва перевалило за двадцать, сказал:

— Никогда не слышал такого термина.

— А я раньше частенько его употреблял, — беззаботно продолжал Бернард. — Бывало, звоню кому-нибудь из подружек: «Привет, Глэдис (или Марсия, или как там ее звали, эту дуру), слабо подрючиться вечерком?»

Лицо Дрю Читси побелело как простыня. Похоже, он переосмысливал всю свою предыдущую жизнь.

— Вчера я записывался в библиотеку, — бесцветным тоном произнес он, — и теперь понимаю, почему пожилая библиотекарша хихикнула. А на моей свадьбе… викарий… когда он спросил: «Согласны ли вы, Дрю Читси…» — прихожане громко засмеялись.

Когда Читси ушел, я упрекнул Бернарда:

— Впредь, пожалуйста, не комментируй имена и внешность посетителей. Они в нашем магазине антикварная редкость.

— Это ты мне говоришь, — отозвался Бернард. — Да я в эскимосском борделе видел больше клиентов, чем здесь за целый день.

Когда я усомнился в осведомленности Бернарда насчет эскимосских борделей, он обиделся:

— Я представлю документальное свидетельство.

Воскресенье, 9 декабря

Под давлением Грейси согласился выйти из дома и купить рождественскую елку (я считаю неправильным ставить и наряжать елку ранее последней недели перед Рождеством). Одолжили у матери «мазду», и Георгина повезла нас в первый из трех садовых центров. Мать по-прежнему отказывается вписывать нас в автостраховку, и нервы мои всю дорогу были на пределе. Я каждую минуту ждал, что нас остановит полицейский. Почти все елки были затянуты в зеленую сетку, как индейки, и невозможно было определить, насколько ровные и симметричные у них ветки.


В третьем садовом центре Георгина вспылила:

— Адриан, если мы сейчас же не выберем елку, клянусь, завтра я куплю в «Вулвортсе» синтетическую.

Мы сидели в кафе в окружении людей среднего возраста, одетых в практичные и удобные для автомобилистов куртки и обувь. Я так устал, что мог бы запросто уснуть, положив голову на стол. Сказал жене, пусть она выберет елку, любую, а мы с Грейси подождем ее в машине. Георгина, печатая шаг, вышла через автоматические двери и вскоре затерялась среди хвойных деревьев. Вновь мы увидели ее, когда уже стемнело. Рождественская елка была слишком большой и не влезала в машину, пришлось крепить ее сверху на крыше. Веревку мы нашли в багажнике.

Возникает вопрос: зачем мать держит в багажнике мотки старой веревки? Кажется, такого сорта запасливость свойственна только маниакальным убийцам?


Несуразно высокая елка упирается в потолок. И фея, насаженная на верхушку, горбится, как Квазимодо. Гирлянды с лампочками ярко сияли, пока мы методично развешивали игрушки и шары. А когда мы сели полюбоваться проделанной работой, лампочки перегорели.

Неужели у нас ничего не может быть хорошо?

Понедельник, 10 декабря

Терапия.


Салли пытается забронировать билет на самолет в Канаду. Энтони попал в больницу, и она хочет за ним ухаживать. Я успокаивал ее: современные пластические хирурги отлично восстанавливают поврежденные ткани на лице. А про себя надеялся, что ей не удастся купить билет. Она нужна мне здесь, в Лестере.


Позвонил мистер Карлтон-Хейес спросить, как Бернард и Хайтиш восприняли известие о том, что мы закрываемся. Я признался, что до сих пор ничего им не сказал.

— Ах ты господи, — вздохнул он, — значит, придется мне самому это сделать. — Я принялся извиняться, но он меня остановил: — Я не должен был вас об этом просить, дорогой мой, у вас доброе сердце, и мне следовало предвидеть, что столь огорчительное поручение причинит вам боль.

Пообещал мистеру Карлтон-Хейесу, что в конце рабочего дня Бернард и Хайтиш узнают, что в новом году контракт с ними продлен не будет.


Полночь.

Я не смог. Скажу им завтра, прямо с утра.

Вторник, 11 декабря

После терапии мать подбросила меня до работы. Хайтиш ковылял по залу в гипсе, Бернард сидел на диване и читал «Ярмарку тщеславия» (книгу, а не журнал). Я попросил их внимания и выложил новость: магазин закрывается.

Лицо у Бернарда вытянулось:

— Так вот, значит, как. Пойду и довершу смертоубийство. Англия не нуждается в старых пердунах вроде меня, геморрой и гнилостный запах изо рта здесь не приветствуются. Синие пти-и-цы-ы над скалами Дувра-а[60]

— Мне положена компенсация по сокращению? — перебил Хайтиш.

— Я это выясню, — ответил я.

— А я встречу Рождество в работном доме, — сказал Бернард.

И тут я пригласил его провести Рождество со мной и моей семьей.

Зачем? Зачем? Зачем я открыл рот и позволил этим словам сорваться с языка?

Бернард отвесил мне поклон:

— Премного благодарен, юный сэр. За мной бутылка.


Позже я погуглил «действующий закон о компенсации» и сообщил Хайтишу, что ему ничего не положено, поскольку он проработал у мистера Карлтон-Хейеса менее двух лет.

— У одного моего родственника франшиза KFC[61], — задумался Хайтиш. — Попрошу его взять меня на работу.

— Что такое KFC? — полюбопытствовал Бернард. — Крысиный футбольный клуб?

Мы смеялись дольше и громче, чем того заслуживало невежество Бернарда. Наверное, нам просто нужно было расслабиться.

В магазин ворвалась мать и спросила, можно ли оставить у нас пакеты с рождественскими подарками. Я помог ей дотащить покупки до подсобки. Она взяла с меня честное слово не заглядывать в пакет из «Маркса и Спенсера». Уже уходя, она заметила:

— У вас здесь ужасная атмосфера. Вы что, девочки, поссорились?

Я сказал ей, что магазин закрывается.

— Ничего удивительного, — откликнулась мать. — Где у вас тут дамское чтиво и биографии знаменитостей? А ваша витрина похожа на библиотеку мисс Хэвишем[62], паутины только не хватает. Ягоды с омелы осыпались, а остролистник с плющом высохли, как промежность монахини.


Позже я заглянул в пакет из «Маркса и Спенсера». Мать купила мне бледно-лимонный, на 100 процентов акриловый джемпер слишком большого размера.

Надеюсь, она сохранила чек.

Пятница, 14 декабря

Куча грязного белья растет, утром с трудом нашел пару чистых трусов. В процессе поисков открыл ящик, где хранится белье Георгины, и обнаружил там три новых комплекта кружевных лифчиков с трусиками черного, красного и белого цветов. Они на порядок качественнее ее старых, некогда белых трусиков и посеревших от стирки лифчиков.

Мои трусы нашлись в стопке для глажки.

И когда Георгина наконец постирает? Это же просто — нужно всего лишь забросить белье в машину, положить таблетку моющего средства в сетчатый мешочек и нажать кнопку. И все дела. Погладить тоже не проблема, любой дурак способен провести утюгом по ткани, разве не так?


По дороге на терапию спросил у матери совета, что подарить жене на Рождество.

— Сумку «Марк Джейкобс», — не раздумывая, ответила мать. — Модель «Бруна» — классические формы, зеленая расцветка с металлическим отливом и золотая фурнитура.

— А это не слишком дорого? — усомнился я.

— Ну, не дешево, — нехотя согласилась мать. — Но она о такой сумке мечтает.

Я был благодарен матери. Она сэкономила мне кучу времени, которое я потратил бы, прочесывая магазины. Вручил ей карту Visa и попросил заказать сумку по Интернету.


Энтони перевезли в частную больницу в Лестере, где ему делают пересадку кожи. Его родители продали одну из своих овощных лавок, чтобы заплатить за лечение сына.

— С их стороны это очень великодушно, — заметил я Салли.

— Не совсем. Они его боятся.

Суббота, 15 декабря

Утром в машине мать спросила:

— Ты собираешься поучаствовать в расходах на бензин?

Я был ошарашен. Ее меркантильность не знает границ.

Напомнил матери, что скоро я окажусь безработным и в данный момент должен беречь каждый пенни.

— Но покупать не глядя сумку «Марк Джейкобс» для работающей жены ты можешь себе позволить, — съязвила мать. Она протянула мне мою карту: — «Секьюрикор» доставит сумку сегодня. Отец примет заказ и запрячет твой подарок так, что Георгина точно не увидит его до Рождества. Что-что, а это отец делать умеет.

«Секьюрикор»! Почему они взяли на себя доставку дамской сумочки? Ведь они занимаются только по-настоящему дорогими вещами.


Гленн и Финли-Роуз обручились. Сын позвонил, когда я ехал на терапию:

— Если меня в Афгане хлопнут, Финли будет получать вдовью пенсию.

По-моему, в своем прагматизме они заходят слишком далеко.

Воскресенье, 16 декабря

Поливая гусиным жиром запекавшуюся картошку, я поинтересовался у Георгины, нарезавшей морковь, что подарить матери на Рождество. Замерев на секунду с ножом в руке, она ответила:

— Ей бы понравилась серебряная цепочка с кулончиком из розового кварца.

— И где я такое добуду?

— На сайте «Тиффани».

— «Завтрак у Тиффани», — припомнил я. — Это та же фирма?

— Точно, — кивнула Георгина. — Твоя мать ждет, когда твой отец подарит ей что-нибудь от «Тиффани», с 1961 года, с тех пор, как они посмотрели этот фильм. Выходя из кинотеатра, Джордж пообещал, что если она выйдет за него замуж, то на каждый день рождения он будет дарить ей украшение от «Тиффани».

Я сунул картошку обратно в духовку:

— Первое из длинного ряда обещаний, которые он не сдержал.

Как можно более непринужденным тоном попросил Георгину нарезать морковь поровнее, а то некоторые кусочки у нее получаются почти прозрачные, зато другие слишком толстые. Но моя жена не выносит даже намека на критику. Она мгновенно взбесилась и забегала по кухне, угрожающе размахивая нашим самым острым ножом. От «моркови» она мигом перешла к моей «зацикленности на себе», затем к доктору Пирс и, конечно, Пандоре. Остановилась более подробно на моей одержимости «старыми вонючими книжками», а затем рывком перескочила к личным отношениям:

— Ты потерял ко мне всякий интерес — эмоциональный, сексуальный и романтический! — На этом она умолкла и разразилась горестными слезами.

Вошла Грейси и с упреком посмотрела на меня:

— Если мамочка будет из-за тебя плакать, тебя посадят в тюрьму.

Я велел ребенку прекратить говорить глупости, никого не сажают в тюрьму за то, что они кричат.

— А вот и сажают, — стояла на своем дочь. — Я видела передачу по телевизору. Называется «По закону. Раздел 5»[63].

— Мы даже не можем поругаться спокойно! — взвыла Георгина. — То Грейси вмешается, то твои родители станут подслушивать через стенку!

— Почему ты вдруг начала покупать кружевное белье? — заорал я в ответ.

Георгина ухватилась за мои слова, чтобы злобно порассуждать о моем «скупердяйстве», «антисоциальном поведении и вечных подозрениях», а затем, что было непростительно с ее стороны, выкрикнула:

— Твоя писанина, это же смешно! На твоем фоне Барбара Тейлор Брэдфорд[64] выглядит нобелевским лауреатом. Дальше ящика стола твоим рукописям хода нет! Задумайся, Адриан, почему никто не хочет ни публиковать, ни экранизировать то, что ты пишешь вот уже более двадцати пяти лет?

Ответом я ее не удостоил. Надел самую теплую куртку, перчатки, шарф, балаклаву и вышел из дома, обронив, прежде чем хлопнуть дверью:

— Не знаю, когда вернусь.


К сожалению, в половине четвертого на улице почти темно, поэтому я прошелся несколько раз до изгороди и обратно, а потом вернулся домой. К моему удивлению, часы показывали только 4.05.


С Георгиной я весь вечер не разговаривал. Разве что сунул ей карту Visa со словами:

— Расплатись за цепочку.

Понедельник, 17 декабря

На терапии сообщил Салли, что испытываю серьезный дискомфорт, когда избавляюсь от жидкостей.

— Насколько серьезный по шкале от одного до десяти? — строго спросила она.

— Я — писатель, Салли, и выбираю выражения очень тщательно.

— Но вы также склонны к преувеличениям, Адриан.

Почему с женщинами так трудно? Мужчины никогда меня не переспрашивают, не обсуждают мой характер и не обвиняют в сексуальной холодности.


В магазине застал толпу народа — вот уж чего я никак не ожидал. Все посетители оказались закадычными приятелями Бернарда, те, с которыми он выпивает. Он пообещал им 50-процентную скидку на все рождественские книги. Я подметил, что многие выбирали названия, связанные с алкоголем. Один из них, мужчина с объяснимо красным носом (все-таки сейчас зима), купил для своей матери киносценарий «Дни вина и роз».

Вторник, 18 декабря

Мы с Георгиной все еще не разговариваем, и это начинает доставлять неудобства. Мы как двое глухонемых — объясняемся жестами и хмыканьем. Очень скоро придется нарушить молчание, поскольку нам необходимо обсудить приготовления к Рождеству.


По пути в больницу спросил мать, хороший ли я писатель, по ее мнению. Она долго не отвечала, потом лиса перебежала дорогу перед нашей машиной, и мать нажала на тормоза. Когда мы снова двинулись с места, я повторил свой вопрос:

— Так я хороший писатель, мам?

— Кое-что из твоих вещей мне нравится.

Я потребовал, чтобы она назвала хотя бы одну.

— «Кран». Я его очень люблю. — И она процитировала: — «Кран течет и не дает уснуть. К утру на кухне будет жуть».

— Тебе нравится банальное стихотворение, которое я написал в возрасте тринадцати лет и девяти месяцев! — воскликнул я. — А как насчет моих более поздних сочинений?

Дневник, я испытывал сильное искушение признаться, что читал «Девочку по имени Срань», и порекомендовать матери поставить крест на этом явно обреченном проекте, но благоразумно промолчал.


Из больницы мы с матерью отправились в начальную школу Мангольд-Парвы на рождественское представление. Георгина была уже там, в первом ряду, вместе с отцом и его инвалидной коляской. Отец держал в руках видеокамеру. Между ним и Георгиной обнаружилось свободное место, куда я и сел. К моей досаде, явился и мой тесть, Майкл Крокус, — все такая же неряшливая борода и все тот же свитер с оленем ручной вязки. Мать изготовилась снимать происходящее на дешевенький фотоаппарат. На сцену вышла миссис Булл и попросила тишины. Одета она была в дурно сшитый зеленый костюм, в котором всегда ходит на работу, но ради праздника директриса подмазала губы оранжевой помадой. Просьба ее не была сразу услышана, и миссис Булл повысила голос:

— Минуточку внимания, пожалуйста!

Публика — срез населения деревни, то есть публика из муниципальных домов, простонародье вперемешку с обладателями гламурных шмоток, — затихла.

— Прежде чем начнется наш праздничный спектакль, прослушайте ряд объявлений. Прежде всего, я бы очень хотела назвать этот спектакль рождественским, но из уважения к обостренной чувствительности мусульманского сообщества на этот термин наложен запрет.

— От чертовой политкорректности у нас скоро совсем крыша съедет, — пробормотал отец.

— Позор! — громко произнес Майкл Крокус.

Присутствующие начали оглядываться в поисках мусульман. С платком на голове была только миссис Ладлоу, которая по средам ведет занятия с пенсионерами, но она — ревностная прихожанка англиканской церкви.

— Боюсь, те, кто принес с собой фотоаппараты и видеокамеры, не смогут ими воспользоваться, — продолжила миссис Булл. — Запрет продиктован стремлением оградить детей от возможного выкладывания снимков и видеозаписей в Интернете с целью возбуждения взрослых.

— Шайка детей в простынях и полотенцах на голове не способна возбудить ни одного взрослого, — встряла моя мать.

Миссис Булл свирепо глянула на нее и перешла к следующему пункту:

— И наконец, младенцев и малышей, если они начнут кричать или плакать, попросят покинуть помещение. Наши дети репетировали пьесу несколько месяцев, и я не допущу, чтобы во время выступления им помешал шум в зале.

На сцену вышел маленький мальчик в полосатой простыне из хлопка с начесом и бело-голубом полотенце с надписью «СТАКАНЫ». Его появление и облик словно задали тон — спектакль получился откровенно пародийным. Репетиций детям явно не хватило, о сценических навыках они и представления не имели. Когда Иосиф, поправляя свой головной убор, уронил его на пол, откуда-то из задних рядов раздался пронзительный женский вопль:

— Не волнуйся, Бенедикт, говори дальше, милый!

Но дальше стало только хуже. Музыка не поспевала за действием. А когда на сцену вывалились тридцать снежинок, оттеснив коров, овец, мудрецов и пастухов на самый край, директрисе с учителями пришлось встать живой цепью вокруг сцены, оберегая актеров от падения в зал.

— Боже упаси нас от любительских постановок, — шепнул я матери на ухо.


Минуло двадцать томительных минут, а Грейси (Полярная Звезда) до сих пор не появлялась.

Забыв, что мы не разговариваем, я наклонился к Георгине:

— Разве Полярная Звезда не должна присутствовать на сцене с самого начала? Иначе какая-то чушь получается. Ведь по сценарию эта звезда указывает путь волхвам.

— Полный завал, — прошептала Георгина.

В итоге, уже ближе к концу, Полярная Звезда таки вышла на сцену под бурные аплодисменты семьи Моул и дедушки Крокуса. Зрителям она объявила, что очень, очень долго сидела в туалете. Это признание вызвало смех и хлопки; впрочем, миссис Булл к аплодисментам не присоединилась.

Родители в нарушение инструкций фотографировали и снимали на видео мою девочку, которая должна была провозгласить:

— Утро настало, и Полярная звезда поблекла на небесах.

Грейси, однако, широко улыбаясь, махала своим родным, сидевшим в первом ряду. Мария к этому времени рассеянно качала Иисуса (куклу-младенца), держа его за ногу. А один из волхвов, рухнув со сцены, лежал у ног моего отца, крепко прижимая к груди коробочку с благовониями.

Майкл Крокус встал и поднял мальчика обратно на помост под вопль миссис Булл:

— Взрослым нельзя дотрагиваться до детей!

— Страсбургские бредни, мадам, нам не указ, — заявил мой тесть. — Я знаю, когда нужно помочь ребенку!

После нестройного исполнения «Звените, колокола» публика потянулась к выходу. Я решил извиниться перед миссис Булл от имени семейства Моул за экстремистские политические убеждения моего тестя.

— На самом деле я разделяю его убеждения, мистер Моул, — горячо откликнулась директриса, — но сейчас не время и не место их обнародовать.


Когда Полярная Звезда переоделась в повседневную одежду, мы зашагали домой. Майкл Крокус вызвался везти коляску отца. Мне лишь почудилось или он намеренно направлял коляску в самые глубокие лужи? Мы были вынуждены пригласить Крокуса разделить с нами вечернюю трапезу. Выпив полторы бутылки красного вина, мой тесть многословно и душещипательно вспоминал свою первую жену Кончиту, мексиканскую мать Георгины. Он клялся, что всегда любил только ее, и объявил, что надеется вновь завоевать ее сердце. Затем Крокус принялся за меня: якобы доктора попросту меня застращали, и я, как полный идиот, согласился на лучевую терапию.

— Давай глянем правде в глаза, Адриан, — разглагольствовал тесть. — Твой рак — результат плохого питания и нездорового образа жизни. Если ты всерьез хочешь выздороветь, тебе нужно революционизировать свою диету. Георгиночка, — обратился он к дочери, — завтра же пойдешь и наберешь черники, да больше, чтобы запас был, а потом надавишь овощных соков. Еще ему необходим зеленый чай и антиоксиданты. И, самое главное, не забывай ставить мужу компресс из маракуйи, чечевицы и папайи, размятых в кашицу, — на гениталии.

— И как на гениталиях удержится компресс? — осведомился я.

— Закрепишь его на яичке с помощью клейкой ленты, — ответил Крокус и добавил: — Я гляжу, у вас окна всегда закрыты.

— Папа, сейчас декабрь, — напомнила Георгина.

— Мы не приспособлены для жизни в чересчур теплых помещениях, — не согласился Крокус. — Прошло совсем немного времени с тех пор, как мы вышли из пещер!

Посоветовав мне висеть вниз головой по меньшей мере полтора часа в день, тесть удалился восвояси. Мы стояли в дверях и махали ему вслед.

Когда огни его фургона «фольксваген» исчезли из виду, Георгина скосила на меня глаза:

— Напомни внести в список покупок клейкую ленту.

Отсмеявшись, мы отправились в постель и спали в обнимку, пока мне не пришлось встать в туалет.

Среда, 19 декабря

Наблюдал, как Георгина собирается на работу. Сейчас она организовывает новогоднюю вечеринку в Фэрфаксхолле. Билеты по 75 фунтов с носа! Спросила, хочу ли я пойти. Я сказал, что не прочь.


На терапии побеседовал с Салли об альтернативных методах лечения и о том, насколько они действенны. Меня особенно интересовал компресс в сочетании с клейкой лентой. Салли рассказала об одном пациенте, который под влиянием какого-то человека, найденного в Интернете, бросил химиотерапию и начал питаться исключительно морской капустой и скумбрией. Другой пациент истратил все свои сбережения на магические кристаллы, заставив ими весь дом.

— И как, помогло? — спросил я.

— Да, умереть.

Четверг, 20 декабря

Четыре дня до Рождества! А я еще ничего не купил для праздника и не сказал жене, что к нам в гости придет Бернард Хопкинс.


Зашла мать позвонить с нашего телефона. Свой она разбила, швырнув о стенку, потому что телефонная служба прислала ей счет на 2 376 215 фунтов 18 пенсов. Когда она позвонила в справочную ТС выяснить, откуда взялась столь неординарная цифра, служащая попросила ее подождать на линии. Мать терпеливо прослушала все «Четыре сезона» Вивальди целиком, после чего в трубке раздались короткие гудки. Она снова набрала номер и нарвалась на оператора, сидевшего «где-то в Индии»:

— На этот раз я слушала, как трубит слон, а потом музыку к какому-то болливудскому фильму.

Впрочем, мать склонна преувеличивать, и я не могу поручиться, что ее рассказ точно следует фактам.

Пятница, 21 декабря

Терапия.


Салли очень расстроена. Энтони отложил свадьбу на неопределенный срок. Говорит, волки важнее. И, как только новая кожа приживется, он возвращается в Канаду.

Побывал на приеме у доктора Рубик. Она сказала, что, судя по последним анализам крови, мой организм медленно откликается на лечение и что прогноз «относительно благоприятный».

Относительно? И только?

Пока я сидел в кабинете врача, позвонила Пандора:

— Я хочу сама с ней поговорить. Передай ей трубку, пожалуйста?

Доктор Рубик взяла трубку, и вскоре они с Пандорой увлеченно обсуждали мое здоровье и лечение. Я почувствовал себя незваным гостем. В какой-то момент доктор даже повернулась ко мне спиной.

Когда она вернула мне телефон, Пандора сказала:

— Возможно, я буду в Лестере на Рождество. И тогда заскочу повидаться с тобой.

Я возликовал.


Из больницы меня забрала мать. Заднее сиденье «мазды» было завалено банками с фасолью «Хайнц», тушенкой и сухим молоком, подпирал эту кучу мешок с длиннозернистым рисом.

— Странный набор продуктов к Рождеству, — заметил я.

— Это мои запасы, — пояснила мать. — Рождественская еда в багажнике.

— Зачем ты запасаешь продукты?

— Не нравится мне все это, Адриан, — вздохнула мать. — Дома не продаются, а Гордон Браун упорно отрицает наличие кредитного краха.

Кредитный крах! Где она понабралась таких выражений?

Спросил, что бы отец хотел получить на Рождество.

— Шесть белых носовых платков, либо шесть пар черных носков, либо диск Долли Партон, — отрапортовала мать.

Я точно знаю, что два ящика в комоде отца доверху набиты белыми носовыми платками и черными носками. И он гордится тем, что у него есть все песни Долли Партон, включая те, что она записала в свою бытность босоногой исполнительницей фольклора.

Суббота, 22 декабря

Проснулся ночью в поту. Мне приснилось, что я умер и лежу в гробу, а мимо меня чередой проходят друзья и родственники.

Мать, на секунду задержавшись у гроба, произнесла:

— Он был ужасным писателем.

Пандора рыдала, положив голову на мою холодную грудь:

— Он был моей единственной настоящей любовью.

Найджел наткнулся на гроб, и я выпал, стукнувшись об пол.

На этом месте я проснулся. Пересказал жене мой сон (эпизод с Пандорой я опустил).

— Когда мы только поженились, — проворчала Георгина, — мы дали обещание, что никогда не будем рассказывать друг другу свои сны. Так что будь добр честно соблюдать договор.


Осталось всего три дня. Я должен предупредить Георгину насчет Бернарда Хопкинса. Звонил мистер Карлтон-Хейес, пригласил меня, Бернарда и Хайтиша в понедельник вечером отметить Рождество, в меню выпивка и сладкий праздничный пирог.

Наконец-то! Я никогда не был у мистера Карлтон-Хейеса дома и в глаза не видел Лесли, потому до сих пор не знаю, мужчина это или женщина. Надеюсь, напитки будет разливать он/она.


Грейси продиктовала письмо Санта-Клаусу с просьбой о подарках:

Настоящая собака

Настоящая кошка

Настоящая рыбка

Настоящая птичка

Настоящая свинья

Настоящая корова

Настоящая лошадь

Настоящий ребенок

Мы дожидались Георгину, чтобы торжественно сжечь письмо Санте в камине. Но Грейси в половине девятого заснула, а жена вернулась только в 11.05. Сказала, что к праздникам у нее накопилось много бумажной работы. Она принесла целый пакет сосновых шишек, собранных в угодьях Хьюго Фэрфакс-Лисетта.

Воскресенье, 23 декабря

Настроения моей жены становятся все более переменчивыми. Сегодня утром, когда я с удовольствием завтракал кукурузными хлопьями, она спросила:

— Тебе обязательно открывать рот, когда ты ешь?

— Разумеется! Как иначе я положу еду в рот? — удивился я.

Пять минут спустя она кинулась в мои объятия:

— Думаешь, мы еще сможем быть счастливы?

Интересный вопрос.

Понедельник, 24 декабря

Сочельник

Терапия.


Принес Салли в подарок коробку шоколадных конфет с рождественской символикой. Она их не взяла — согласно правилам, больничному медперсоналу не разрешается принимать подарки от пациентов.

Я пытался всучить ей конфеты:

— Положите их в сумку, никто не узнает.

— Я узнаю, Адриан.

Начинаю понимать, почему Энтони предпочитает ей волков.


В магазине наблюдалась обычная предрождественская суматоха. В 5 вечера к нам начали вбегать люди и в панике хватать первое попавшееся. Мы продали всего Джейми Оливера и Найджелу Лоусон, а одна очумевшая женщина молотила кулаком в дверь в половине шестого, когда мы уже закрылись, умоляя ее впустить.

Я сжалился над ней. Ворвавшись в магазин, она запричитала:

— Сестра приезжает из Шотландии, она сообщила об этом только сегодня утром. Она уходит от своего проклятого жуткого мужа — опять. У нее пятеро детей, младшему год, старшему семь. И при чем тут я? Мы с ней не ладим, и ей известно, что я не выношу детей. Мы с Дереком собирались тихо, спокойно отпраздновать Рождество — немного копченого лосося, парочка бокалов шампанского и праздничный выпуск «Жителей Ист-Энда».

Я предложил ей сесть на диван передохнуть. Выбрал пять подходящих книжек и велел Хайтишу завернуть их в подарочную бумагу.

— Как вы любезны, — поблагодарила посетительница. — В новом году я — ваша постоянная клиентка.

— Увы, мадам, — встрял Бернард, — ничего постоянного нет, этот почтенный старый магазин закрывается. Конец эпохи. Придите в «Уотерстоунз» или в «Бордерз» — будут ли отпирать вам двери и заворачивать книги в красивую бумагу? Дождетесь ли вы такого обслуживания от прыщавых юнцов, которых они нанимают?


Когда она ушла, я вызвал такси. Угрюмый человек на другом конце провода сообщил, что оплата двойная по причине Сочельника.


Таксист был в шапке Санты.

— Простите, приятель, — обратился к нему Бернард с заднего сиденья, — но разве вы не последователь ислама?

Водитель обернулся к нему:

— Ну да, но детишки ведь любят Рождество, так?

— Рождество теперь не такое, как было раньше, — посетовал Хайтиш.

Бернард хлопнул его по плечу:

— Хайтиш, дубок ты наш столетний, Рождество осталось таким же, как было, это ты изменился.


Мистер Карлтон-Хейес живет в Стоунигейте, в огромном доме начала прошлого века. На его улице многие особняки превратили в дома для престарелых или в общежития для условно освобожденных. Дверь нам открыл поджарый пожилой мужчина с роскошной седой шевелюрой, в белом джемпере. Сняв одну из желтых хозяйственных перчаток, он пожал нам руки:

— Я — Лесли, друг мистера Карлтон-Хейеса.

Мы вошли в просторную прихожую. Стены были сплошь закрыты книжными полками.

— Проводи их в гостиную, дорогой мой, — раздался голос мистера Карлтон-Хейеса.

Лесли привел нас в комнату, увешанную аляповатыми рождественскими украшениями. Мистер Карлтон-Хейес выглядел несколько странно — он сидел в инвалидном кресле в стеганом халате и галстуке. Отсвет от серебристой искусственной елки, украшенной лампочками и шарами слепяще-ярких расцветок, падал ему на лицо.

— Здравствуйте, мои дорогие. Прошу, садитесь, — приветствовал нас хозяин. А когда мы уселись, он сказал своему другу: — Пожалуй, мы выпьем шампанского, дорогой мой.

Пока Лесли ходил за шампанским, Бернард разглядывал бумажные гирлянды, обвивавшие камин, и связки воздушных шариков, болтавшиеся под потолком.

— Веселая у вас обстановочка, мистер К.

— Да, довольно забавно, — сдержанно согласился мистер Карлтон-Хейес.

— По-моему, чуток вульгарности никогда не повредит, — продолжил Бернард. — А эту минималистскую, выпендрежно-артистическую, голодосочную и тощезадую ерунду от «Хабитат» я презираю.

— У моей мамы на лестничных перилах весь год висят гирлянды с разноцветными лампочками, — вставил Хайтиш.

— И это правильно! — воскликнул Бернард.

Будучи поклонником «Хабитат» и голых досок, я помалкивал. Мы заговорили о том о сем. Вернулся Лесли с бутылкой шампанского из «Маркса и Спенсера» и четырьмя бокалами. Беседа постепенно увядала, пока совсем не засохла.

Все дружно делали вид, будто слона не замечают, — о том, что книжный магазин Карлтон-Хейеса, торговавший новыми, подержанными и антикварными изданиями, прекращает свое существование, никто и не заикнулся. Спас положение Бернард, пересказав байку о своем неудавшемся самоубийстве. Он старался сделать эту историю как можно смешнее, и, хотя никто не смеялся, мы по крайней мере убили несколько минут. Лесли вышел и вернулся с подносом «вкусностей», как он выразился, — крошечными бургерами с мясом и миниатюрными сладкими пирожками.

Я так много хотел сказать мистеру Карлтон-Хейесу: как я его люблю, как мне будет его не хватать, как я преклоняюсь перед его познаниями в литературе, как восхищаюсь его неизменно хорошими манерами. С целью чем-нибудь занять себя я собрал тарелки, бокалы и отнес их на кухню, где застал Лесли — он стоял, сгорбившись над раковиной и обхватив голову руками.

Я спросил, что с ним, и он повернул ко мне залитое слезами лицо.

— Может, это его последнее Рождество со мной, — осипшим голосом произнес Лесли, — но он по-прежнему держит меня на расстоянии от своих друзей. Почему? Он что, стыдится меня? Я вел здесь хозяйство, старался изо всех сил. Когда он приходил домой, ему всегда подавался добротный ужин. Не знаю, что будет со мной, когда он умрет. Я не могу начинать все сначала, не в моем возрасте.

К моему ужасу, он снял с головы волосы и вытер лысину платком. Я уставился на кудрявый седой парик. Лесли удалось меня провести. Надев парик, он посмотрелся в сверкающую дверцу микроволновки.

— Так, — пробормотал он себе под нос, — держи спину, Лесли. — После чего зашагал обратно в гостиную.

Пытаясь протянуть время, я ополоснул бокалы с тарелками, оглядел кухню. Книг на полках было больше, чем кухонных принадлежностей. Нехотя я вернулся к остальным. У Хайтиша, не привыкшего к шампанскому, развязался язык, и он пустился рассказывать о том, как у одного преподавателя из колледжа, где он учился, сильным ветром сдуло парик и как все, кто был в кампусе, этот парик ловили. Лесли поправил свою «прическу» и переглянулся с мистером Карлтон-Хейесом.

— Не понимаю, зачем эти кретины носят парики, — подхватил тему Бернард. — Их же всегда отличишь от настоящих волос.

Я поднялся на ноги:

— Пожалуй, мне пора домой. Можно вызвать такси?

— Я вас подвезу, — предложил Лесли. — Мне все равно нужно купить фарша на завтра.

Я пожелал мистеру Карлтон-Хейесу самого веселого Рождества.

— Мы обговорим все после празднеств, дорогой мой, — сказал он на прощанье.

Я собирался пожать ему руку, но вдруг наклонился и поцеловал его.


Машина Лесли пропахла хвоей, на зеркале заднего вида болталась сосновая веточка. Мы высадили Хайтиша у дома его родителей в Эвингтоне, и он неровной походкой поплелся к входной двери. Когда мы выехали за город, я вспомнил, что до сих пор не предупредил жену насчет Бернарда. Звонить в его присутствии я, разумеется, никак не мог, и Георгина узнала о том, что у нас гость на Рождество, только когда Бернард возник на нашей кухне.


Полночь

Рождество официально вступило в силу. С Бернардом Георгина поздоровалась крайне прохладно, но, когда пришли мои родители и были откупорены бутылки, жена подобрела. Приказав Бернарду вымыть руки, она доверила ему начинять индейку. Мы выставили на улицу блюдце с молоком и обгрызенную морковку для оленей и положили в камин початый пирожок поверх стакана виски, после чего мать с отцом ушли к себе, а я постелил нашему гостю спальный мешок на диване. Бернард не захватил с собой ни пижамы, ни зубной щетки, ни смены белья, поэтому я отправился к родителям одолжить кое-какие вещи у отца, у него с Бернардом один размер. Мать еще не спала. Волосы у нее были накручены на гигантские бигуди, а на лице была зеленая маска, сделанная, по ее словам, из морской капусты и огурца. Она назвала Бернарда «чумовым» и выразила надежду, что с ним мы отпразднуем Рождество веселее, чем обычно. На цыпочках мать вошла в комнату отца, взяла пижаму, туалетные принадлежности и отдала мне.

Когда я вернулся домой, Бернард уже спал со «Счастливым принцем» Уайльда на груди.


Главным подарком для Грейси был мини-батут. Открыв коробку от фирмы «Игрушки как мы», я обнаружил внутри восемьдесят различных компонентов, однако инструмент, без которого быстро и надежно эту чертову конструкцию не собрать, блистательно отсутствовал. Надпись на коробке — «За считанные минуты батут готов, а ваш ребенок счастлив и здоров!» — звучала сущим издевательством. В половине второго ночи, чуть не плача от усталости, мы с Георгиной внезапно поняли, что подсоединили пружины не тем концом. Георгина глянула на меня с ничем не омраченной ненавистью:

— Нормальный мужчина уже давно бы сообразил, как нужно крепить пружины.

С этими словами она, громко топая, отправилась спать. Лишь к трем часам утра я закончил сборку этой проклятой сволочной гадской штуковины.

Вторник, 25 декабря

Рождественский день

В 6.05 нас с женой разбудил громкий треск и жалобный вопль, изданный Бернардом Хопкинсом. Мы вскочили, впопыхах натянули халаты, при этом Георгина бормотала:

— Шесть, на фиг, часов! Я не могу начинать отмечать Рождество в этот богом забытый час!


Спустившись в гостиную, мы увидели, что Бернард пытается расправить светильник, свалившийся с потолка. Лампочка разбилась на мелкие осколки, которыми был усыпан синий брезент батута (и я, дневник, сразу вспомнил «Звездную ночь» Ван Гога). Левая нога Бернарда застряла между брезентом и пружинами. Он был совершенно гол и, завидев Георгину, прикрыл гениталии красной бархатной подушкой.

— Прости, старик. Я встал пустить струйку и не удержался от соблазна скакнуть разок на этой прыгалке, — оправдывался Бернард. — Но не рассчитал с высотой и въехал кумполом в ваш зашибенный светильник из «Хабитат».

Георгина отправилась за пылесосом, а я помог Бернарду выбраться из западни. Освободившись, Бернард тут же отбросил подушку, и я невольно бросил взгляд на его «хозяйство». Господи, неужели и мое будет так же выглядеть, когда я состарюсь?

Когда я закончил проверять, не воткнулись ли в его ступни осколки, Бернард нырнул обратно в мешок и мгновенно уснул. Едва мы успели, напрягая зрение, собрать разбитое стекло, как в гостиную ворвалась Грейси и рождественский праздник официально начался.


Моему подарку жена страшно обрадовалась и немедленно переложила всю ерунду, которую она носит с собой, из старой сумки в новую.

На этом фоне ее подарок смотрелся несколько несоразмерно — коробка с сериалом «Офис». Однажды я обронил, что симпатизирую «офисному» антигерою Дэвиду Бренту. И на этом шатком основании Георгина умозаключила, что я с упоением отсмотрю весь многочасовой сериал. Она ошиблась.

Мать подарила мне диск «Великая Кэтри Дженкинс». К футляру она приклеила записку: «Знаю, ты любишь оперу». И это чистая правда, дневник, мне действительно нравятся оперные арии. Но я люблю, когда их исполняют невротические дерганые женщины и мне начинает казаться, что они вот-вот бросятся вниз головой с падающей Пизанской башни (или сотворят что-нибудь еще в том же роде). Госпожа Дженкинс, однако, такая хорошенькая, розовенькая, и грудь у нее как две зефирины. Я же предпочитаю певиц чернявых, костистых и с более агрессивными грудными железами.


Индейка оказалась слишком большой для нашей духовки. Я пошел в сарай за кувалдой. Еле нашел ее, после чего несколькими ударами расплющил птице грудную клетку. Потом поехал с матерью на терапию. Мать надела мой подарок:

— У меня сроду не было такого дорогого украшения. Твой отец всегда ходил в «Ратнерз»[65].


Салли пребывала в унынии. Энтони ничего не подарил ей на Рождество. Вместо подарка он пожертвовал от ее имени 100 фунтов КОЗВ (Канадскому обществу защиты волков). На День коробочек Салли собралась к родителям, в Вулверхэмптон.


Когда я вернулся домой, Георгина не пустила меня на кухню.

— Праздничный обед под контролем, — заявила она, — и я не хочу, чтобы здесь кто-нибудь топтался и мешал мне. Позову, когда надо будет накрывать на стол.

Выбрасывая мусор — в основном обертки и упаковки от рождественских покупок, — я краем глаза заметил коробку с надписью «Жареный картофель от тети Бесси». Покопавшись в мешке, я обнаружил следующее:

«Тефтельки от тети Бесси»

«Картофельное пюре от тети Бесси»

«Колбаски и бекон в кляре от тети Бесси»

«Хлебный соус от тети Бесси»

«Пастернак в масле от тети Бесси»

«Брюссельская капуста от тети Бесси»

«Морковка соломкой от тети Бесси»

«Рождественский пудинг от тети Бесси»

«Заварной крем от тети Бесси»

Обманщица! Что еще она скрывает от меня? Конечно, я не выдам жену, но я глубоко разочарован. Рождественский обед из полуфабрикатов — это уже не то, повариха должна париться у плиты, потея от жара и тревоги. Единственным вкладом моей матери в праздничное застолье был фирменный мясной соус Моулов. Мать готовит его по секретному рецепту, который передается женщинами рода из поколения в поколение.

Гости восторгались угощением, а мать обняла невестку и сказала, что лучшего рождественского обеда она в жизни не ела. Я же посмотрел Георгине прямо в глаза — ожидая, что она отведет взгляд, — но она дерзко уставилась на меня, принимая похвалы. Любопытно, как ей удалось замаскировать гудение микроволновки? Уж не для того ли она включала на кухне радио на полную громкость?

Когда убрали со стола, мужчины из семьи Моул по традиции вымыли посуду. Затем все играли в «Лестерскую монополию». Отец серьезно промахнулся с приобретением Часовой башни и окончательно разорился, купив «Гранд-отель» на Гранби-стрит[66]. Бернарду то и дело выпадало «заключение в Лестерскую тюрьму», а мать прибрала к рукам все бесплатные парковки. Выиграла Георгина, но я почти уверен, что она жульничала. Я не участвовал в этой забаве, потому что не вижу смысла в соревновательных играх. И обрадовался, когда мать с отцом ушли к себе, — из-за батута в нашей гостиной стало довольно тесно, а с инвалидной коляской и вовсе не повернуться. Лег в постель в половине десятого в изнеможении. Долго не мог уснуть, размышляя, как бы избавиться от Бернарда. Он — бездомный, безработный и без денег.

Среда, 26 декабря

День коробочек

Терапия.


За аппаратом был эстонец Стефан. Он упомянул — на идеальном английском, кстати, — что половину заработка посылает матери, своей семье и прочим родственникам.

— Семья — это кошмар, верно? — развил тему я.

— Жизнь не пожалею за мою семью, — ответил Стефан. — Я не видел мать уже два года.


Днем перекусили холодной индейкой с печеной картошкой. Отец слегка рассвирепел, сообразив, что Бернард носит его одежду.

— Я лишился независимости, — взвыл отец, — мои дни сочтены, а жена раздает мою чертову одежду. Не можешь подождать, пока я умру, Полин?

Бернард похлопал отца по плечу:

— Джордж, старина, я тебе все верну, но мое шмотье еще в стирке.

— Ты эгоистичный балбес, Джордж, — вступилась за гостя мать. — У тебя шкаф ломится от тряпок, которые ты никогда не носишь. Неужели тебе жалко смены одежды для Бернарда?

— А вот жалко! — кричал отец. — Ему положили самую большую картофелину и усадили рядом с Грейси. Рядом с Грейси сижу я!

— Кончай придуриваться, Джордж, — заорала в ответ мать. — Твоя картофелина была не меньше, чем у Бернарда.

Георгина вскочила с визгом:

— Черт подери! Я что, должна сантиметром измерять эти долбаные картофелины?

Но отец завелся.

— А где красная капуста? — гремел он. — Ты знаешь, как я ее люблю. И ее всегда подают на День коробочек.

Не понимаю, дневник, зачем отцу понадобилось портить нам День коробочек склочными претензиями по поводу красной капусты и размеров картошки. В комнате повисла гнетущая тишина, слышно было только, как столовые приборы скребут по тарелкам и как перемалывают пищу челюсти. Затем хлопнула входная дверь. Я встал со вздохом посмотреть, кто к нам явился.

Это был Бретт.

Я выглянул во двор узнать, где он поставил машину. Машины не было. Тогда я спросил, как он добрался до свинарников.

— Доехал до автостоянки «Лестерский восточный лес», — объяснил Бретт, — и там у меня кончился бензин, а наполнить бак было не на что. Я все потерял, Адриан.

Отец так спешил навстречу второму сыну, что застрял в проеме кухонной двери. Бретт выронил из рук пластиковый пакет «Харродс» и бросился к отцу. Упав на колени перед инвалидной коляской, он обнял отца за шею.

Спустя минуты две отец сказал:

— Сынок, отпусти. Иначе ты меня задушишь.

— Я никогда не отпущу тебя, папа, — возопил Бретт. — Я останусь здесь и буду заботиться о тебе всю оставшуюся жизнь.

Это заявление явно встревожило мать, она негромко проговорила, обращаясь к Георгине:

— О Джордже забочусь я.

Не без труда я выдернул коляску из дверного проема и втолкнул отца на кухню. На Бретте был дорогой костюм в полоску, но воротничок белой рубашки потемнел от грязи, а щеки покрывала неряшливая щетина. Сев на кухонную табуретку, он прижал ладони к лицу и разрыдался.

Бернард встал у него за спиной:

— Соберись, чувак. У меня тоже с финансами облом, но я не разваливаюсь на части.

Бретт поднял голову:

— Слушай, ты, тупой старый пердун, спорим, тебе нечего было особо терять. А я лишился трех квартир класса люкс, «ламборгини» и хренова хедж-фонда!

Бернард налил себе водки, ничем ее не разбавив, и сел за стол.

— Бернард — гость в нашем доме, Бретт. Извинись, — потребовал я.

Наступившую паузу нарушила Грейси:

— Мне тоже пришлось извиняться, когда я назвала мамочку жирной.

— Живи у нас, сколько захочешь, сынок, — сказал отец. — У нас найдется для тебя свободная койка.

Меня это сильно раздосадовало. Я собирался попросить родителей поселить Бернарда в их гостевой комнате. А теперь ее займет мой обанкротившийся полубрат.

— Но как ты умудрился потерять все, Бретт, за такой короткий срок? — спросила Георгина.

Бретт (так и не извинившись) перечислил:

— На недвижимость была ипотека, машину я арендовал, а хедж-фонд рухнул. Гребаные банки не хотят иметь со мной дела. Одно время я жил на кредитные карты, но эти сволочи заблокировали мои счета.

— Нельзя ругаться, — вмешалась Грейси, — а то у тебя язык отвалится.

Все курящие — то есть кроме нас с Грейси — задымили сигаретами. Разумеется, мне было немного жаль братца, но где-то в глубине души я наслаждался его падением.

— Бретт, ты с отличием окончил Оксфорд, — вспомнила Георгина. — Уверена, ты легко найдешь работу.

— У служащего на автозаправке «Лестерский восточный лес» научная степень по астрофизике, — обронил Бретт, — так что оставьте ваши пошлости при себе, миссис Моул.

Меня охватила ярость:

— Как ты смеешь называть мою жену пошлой?!

Бретт огляделся по сторонам:

— Знаете, что самое паршивое в том, что со мной стряслось?

Никто не знал.

— А то, — продолжил Бретт, — что мне придется жить на востоке сраных Центральных графств среди провинциальных уродов и ханжей, которые говорят детям, что у них язык отвалится, если они будут ругаться.

— Я не провинциалка! — вскипела мать. — Я езжу в Лондон трижды в год!

— Поесть что-нибудь найдется? — устало спросил Бретт.

Глупый вопрос. Едой была завалена вся кухня.

Поскольку никто не пошевелился, чтобы его накормить, я встал, отрезал индейки и положил на тарелку вместе со сморщенной печеной картошкой и маринованными огурчиками. Хотел добавить салата, но Бретт меня остановил:

— Не надо, я не ем салат!

— Ты должен есть салат, — укорила его Грейси. — Это закон.


Слава богу, родители вскоре увели Бретта к себе. Когда они удалились, Бернард выдохнул:

— Каков мудак!


Вечер мы провели у телевизора, смотрели «Звуки музыки», фильм выбирала Грейси. К несчастью, во время музыкальных номеров девочка норовила подпевать и танцевать. Бернард был в восторге, но мы с Георгиной видели это представление уже сотни раз. К тому моменту, когда мы отправились спать, половины семейной коробки шоколадных конфет как не бывало.


В последнее время Георгина переодевается в пижаму в ванной. Помнится, мне нравилось наблюдать, как раздевается моя жена, и по крайней мере дважды в неделю это становилось прелюдией к супружеским отношениям.

Ночью очень часто вставал в туалет. К утру я так измучился, что буквально силком заставил себя вылезти из постели и поехать на терапию.

Четверг, 27 декабря

Только этого не хватало! Майкл Крокус напросился к нам в гости. По телефону с ним разговаривал я.

— Ты стал так плохо соображать, Адриан, — напустилась на меня жена. — Почему ты не отвадил его? Соврал бы что-нибудь. Или передал бы трубку мне. Я отлично умею врать, почти профессионально.

— Тут нечем хвастаться, Георгина, — возмутился я. — Правда — величайшая добродетель. Без нее мы были бы ничем не лучше животных на скотном дворе.

На лице жены заиграла странная улыбка:

— Ну-ка, расскажи мне правду о твоих отношениях с Пандорой сукой Брейтуэйт.

Я не ожидал такого подвоха и растерялся. В конце концов я пробормотал:

— Мы просто добрые друзья.

— Разве? Сообщение, которое ты отправил ей в День коробочек, наводит на иные мысли.

Георгина достала из своей новой сумки блокнот, полистала, а затем ткнула пальцем в страницу:

— «Как грустно, что тебя не было на Р-во».

— Она — моя первая любовь, — объяснил я. — Первая любовь не забывается.

— Еще как забывается, — возразила моя жена. — Первый раз я влюбилась в парня, который заведовал ярмарочным картингом. У него были длинные черные волосы, а на костяшках всех десяти пальцев вытатуированы пауки. Любовь улетучилась, стоило ярмарке уехать из нашей деревни.

Пятница, 28 декабря

Вчера за обедом нас было девять человек, не считая ребенка. Бог весть, как мы поместились за столом — на кухне только четыре стула. Мы принесли два шезлонга из сада, пластмассовую табуретку из ванной, ящик для молока из сарая и даже спустили с чердака детский стульчик Грейси. Все сидели на разных уровнях. Кое-кого было едва видно из-за стола. Обедали по традиции остатками индейки в соусе карри с рисом «басмати» и вкуснейшими чапати (готовить их Георгина научилась у жены Парвеза). Дабы угодить своему отцу, Георгина состряпала вегетарианский карри из несколько сморщенных овощей, валявшихся в холодильнике.


НА ЗАМЕТКУ САМОМУ СЕБЕ: Почему наш холодильник работает совершенно иначе, чем все другие известные мне холодильники? Он не сохраняет продукты свежими, но только портит их.


Крокус явился с сестрой Георгины, Маргариткой, и ее мужем Умником Хендерсоном. Всем, кроме Бретта и Бернарда, они подарили по кружке с картинкой из «Звездного пути».

— Мы не думали, что застанем тебя здесь, — сказала Маргаритка Бретту. — Мы думали, что ты, как всегда, проводишь Рождество на Барбадосе, в отеле «Песочная полоса».

— Бретту изменила удача, — пояснил я.

— А я прекрасно обойдусь без кружки, — сказал Бернард. — Я бойкотирую американские товары с тех пор, как Маккарти устроил охоту на ведьм.

Бретт, сидевший на молочной таре, обвел взглядом всю компанию:

— Кто-нибудь откупорит вино?

Майкл Крокус принес четыре бутылки своего фирменного вина из айвы и сливы. Я не пил эту бурду, но остальным, кажется, понравилось; во всяком случае, никто не плевался. Прежде чем мы приступили к обеду, Крокус раздал всем самодельные рождественские хлопушки. На мой взгляд, бумага ручной выделки с застрявшими кусочками коры придавала им жалкий вид, и взрывались они слишком тихо. Внутри обнаружились крошечные печеньица, усыпанные семечками неизвестного происхождения, и предсказательные записки. На этот раз обошлось без скабрезных шуток, их заменили цитаты из Нельсона Манделы, Канта и Найджела Фареджа, деятеля Великобританской партии независимости. Разумеется, со стороны моего тестя было очень мило позаботиться о праздничных шляпах. Но финансовые страницы «Индепендент», из которых они были сделаны, навевали скорее грусть, нежели веселье. На шляпе матери значилось: «„СЕВЕРНАЯ СКАЛА“: БРАУН НАМЕРЕН ВМЕШАТЬСЯ».

Текст на колпаке отца был перевернут, но мне все же удалось разобрать: «КАЖДЫЙ БРИТТ В СРЕДНЕМ ЗАДОЛЖАЛ 12 700 ФУНТОВ ПЛЮС ИПОТЕКА».

Я снял свою шляпу и прочел: «ДВА С ПОЛОВИНОЙ МИЛЛИОНА БЕЗРАБОТНЫХ».

— Что такое субстандартная ипотека? — поинтересовалась мать, разглядывая шляпу Георгины.

Бретт вскинул голову:

— Это ипотека для тех идиотов, которым не хватает денег на ежемесячные выплаты.

— Нам точно не хватает, — сказала мать.

— Лично я рад, что капитализм загибается, — возвестил Майкл Крокус. — Это означает, что мы можем отдалиться от Европы и зажить простой жизнью. Я предвидел такой поворот событий и обратил все свои сбережения в наличные, которые… — он понизил голос, — положил под матрас, о чем и сообщаю без всяких экивоков. Дурак тот, кто держит деньги в британском банке, и поделом ему, если его разорили.

Бретт заерзал на молочной таре:

— Вы думаете не головой, а задницей, тупой бородатый алкаш.

Отец, который ненавидит Крокуса почти так же сильно, как и я, заметил:

— Ну-ну, Бретт, «алкаш» — это уже перебор.

Георгина переложила красного перца в карри, и очень скоро у нас заслезились глаза и потекло из носа, но, по крайней мере, это обстоятельство вынудило всех умолкнуть — всех, кроме Грейси. Она отказалась от карри, потребовав макарон и сладкий пирог. Воспользовавшись нашим молчанием, дочь затянула монотонные песни, которым ее научили в школе. Каждый раз, когда кто-нибудь прекращал улыбаться или отворачивался, Грейси стучала ложкой по столу и кричала:

— Внимание на меня!

Надо полагать, она переняла это выражение у своей учительницы.


Дневник, я счастлив, что Рождество официально завершилось.

Суббота, 29 декабря

Книжный магазин сегодня закрывается.


Лечения не было. Салли послала меня на ультразвук и анализ крови. Вернувшись в отделение, спросил у Салли, хорошо ли она отпраздновала Рождество в Вулверхэмптоне.

Оказалось, она уехала от родителей вечером 25-го, поскольку дольше не могла выносить, как отец после каждой ложки цокает языком и повторяет: «М-м, ням-ням». Я спросил, когда возобновятся лучевые процедуры.

— Все зависит от результата ультразвука и анализа крови, — ответила Салли.


Поехал в магазин. Мистер Карлтон-Хейес и Лесли были уже там, оба в белых перчатках. Лесли вынимал антикварные книги из застекленного шкафа и передавал их мистеру Карлтон-Хейесу, сидевшему в кресле-каталке. Мистер К.-Х. смахивал с книг пыль сухим помазком для бритья и заворачивал их в ткань, прежде чем сложить в огнестойкую картонную коробку. Я пошел в подсобку варить кофе. Не мог смотреть, как магазин лишают сути. Георгина настаивала, чтобы я поговорил с мистером Карлтон-Хейесом о выплатах по сокращению, но у меня духу не хватило.


Бернард явился к 10 часам и принялся отделять зерна от плевел. Меня поразило, с каким проворством он работал. Я бы долго колебался, решая, что из книг оставить, а что отдать.

— Старик, это проще простого, — сказал Бернард. — Все, что с оружием, кошками или свастикой на обложке, — плевелы, равно как и пышногрудые девицы на фоне замков.

Моя производительность труда была низкой. Я постоянно натыкался на книги, которые давно хотел прочесть. То же самое происходило с мистером Карлтон-Хейесом. Лесли даже покрикивал на него, когда замечал, что мистер Карлтон-Хейес опять погрузился в чтение. В четыре прибыл перекупщик забрать плевелы. Босс отдал всю партию за 275 фунтов. К пяти я совершенно вымотался и прилег на диван. В половине шестого Лесли разбудил меня, они с мистером Карлтон-Хейесом собрались домой. О компенсации говорить было уже поздно. Когда они ушли, я позвонил матери и попросил заехать за мной. Разговаривая, я услышал, как мой голос легким эхом отдается от пустых полок.


Мать припарковалась у магазина вопреки правилам.

— Без книг здесь кажется просторнее, — заметила она, войдя. Потом обняла меня за плечи: — Ты неважно выглядишь.

Я признался, что еле стою на ногах. Мать забрала у меня ключи, заперла магазин и выключила свет. Сквозь витрину мы смотрели на почти голые полки.

— Сюда придет «Теско», — сказал я.

— Если будешь действовать с умом, — ободряющим тоном начала мать, — сможешь получить должность менеджера. Из тебя вышел бы хороший менеджер «Теско».

Спорить с ней у меня не было ни сил, ни желания. Как она не поймет, ежедневный план в «Теско» меня прикончит.

Родная мать совсем меня не знает.


Посещения туалета: тринадцать.

Воскресенье, 30 декабря

Обычно я чувствую себя виноватым, если в половине девятого утра я все еще в постели, но сегодня мне плевать. В два часа съел яйцо всмятку и кусок хлеба с маслом и анчоусами, а потом, как был в пижаме, посмотрел «Охотников за древностями».


Зашла мать пожаловаться на Бретта. Говорит, он вымогает у них деньги, уверяя, будто ему нужно «всего пару тысчонок», чтобы начать играть на бирже. Бретт уже вынудил их установить тарелку спутникового телевидения, он жаждет «отслеживать процессы» на финансовых рынках.

— Он без конца ноет, винит отца. Мол, Джорджа «и близко не было», когда он рос, а ты всегда был его любимчиком.

— Я?!

— Ну да, — вздохнула мать. — Бретт утверждает, что Джордж постоянно хвастался твоими успехами. На что твой отец возразил: «Вот тут ты ошибаешься, Бретт. Успехи Адриана целиком поместятся в крошечном спичечном коробке». Я защищала тебя, внушала Джорджу, что ты многого добился в жизни: дважды женился, завел троих детей, а сколько писем ты получил от Би-би-си!

— Писем с отказами, — уточнил я.

— Неважно, — сказала мать. — Главное, ты их получил.

Понедельник, 31 декабря

Не знаю, сколько раз мне пришлось вставать в туалет ночью, я сбился со счета. И каждый раз я буквально выволакивал себя из постели, а стоя у унитаза, молился, чтобы обошлось без боли. Но боль была всегда, ужасная, жгучая, нескончаемая. Хорошенький канун Нового года — а ведь мы собираемся встречать его в Фэрфаксхолле. Уверен почти на сто процентов: когда Биг-Бен начнет бить двенадцать, я буду торчать в одном из многочисленных туалетов Фэрфакс-Лисетта.


Надел свой лучший костюм, темно-синий, белую рубашку и галстук со слонами. Георгина облачилась в черное платье с умопомрачительным вырезом, раньше я такого у нее не видел. Платье выглядело дорого, но жена лишь пожала плечами:

— Это старье? Я купила его на eBay. Винтаж. Версаче. Оно мне досталось практически даром.

Дорогой дневник, так может быть на самом деле?

Позвонил нашему таксисту Дуги Хорсфилду, вызывал его на восемь вечера.

— Сегодня тройной тариф, — предупредил Дуги. — Новый год, знаете ли.

Дневник, я устал от людей, которые говорят мне то, что я и без них знаю.

— Дуги, — спросил я, — ты и вправду думаешь, что я не в курсе насчет Нового года? Искренне считаешь меня человеком, не замечающим всенародного праздника?

Выяснив, что мы едем в Фэрфаксхолл, Дуги заныл:

— Это же всего одна паршивая миля. А пешком не дойдете? Из-за такого пустяка не стоит и мотор заводить.

Положив трубку, я сказал жене:

— Хорошо бы его проучить. Сейчас отменю заказ и попрошу мать нас отвезти.

— Твоя мать пьет с утра, а ты не вписан в страховку на машину — как и я, Полин об этом позаботилась.


Дуги приехал в 8.35, и не один, но с Тони и Венди Уэллбек на заднем сиденье. Значит, придется вступать в светскую беседу, чему я не обрадовался. Перед появлением в обществе я люблю взять паузу и спокойно помолчать. Уэллбеки, похоже, отоварились «одеждой на выход» на распродаже. Венди нарядилась в оранжевую блузку с блестками, Тони — в акриловый белый смокинг с черной бабочкой. Моя жена не удосужилась сообщить о дресс-коде «вечерний туалет», то есть праздник еще не начался, а я уже оказался в невыгодном положении. Хорсфилд запросил по 6 фунтов с каждого!

Когда я попытался пристыдить его, вмешался Тони Уэллбек:

— Новый год же, мистер Моул.

Я расплатился, и мы вышли из машины.

— Веселого праздника! — крикнул Хорсфилд вдогонку. — Выпейте за мое здоровье — мне-то всю ночь пьянчуг возить, а потом салон от блевотины отмывать.


На фасаде особняка укрепили канделябры, и в мерцающем пламени свечей стены, увитые плющом, смотрелись довольно выигрышно.

Поднимаясь по крыльцу к внушительной входной двери, я шепнул жене:

— Надеюсь, они застрахованы. Если плющ загорится, масштабного возгорания не избежать.

Хьюго Фэрфакс-Лисетт встречал гостей в необъятном холле, а в камине из черного мрамора пылало огромное бревно.

Фэрфакс-Лисетт расцеловал Георгину в обе щеки:

— Миссис Моул, вы выглядите просто потрясающе.

Мне не понравилось, с какой интонацией он произнес «миссис Моул», словно это было сказано в шутку и только они с Георгиной понимали, в чем тут соль. К нам подошла официантка в черно-белой униформе с серебряным подносом, уставленным бокалами, и предложила розового шампанского. Окинув взглядом холл, я окончательно убедился: здесь я был единственным гостем мужского пола без смокинга.

— Георгина говорила, что вы в некотором роде нонконформист, — сказал Фэрфакс-Лисетт, глядя на мой костюм. — Признаться, я восхищаюсь парнями, которые не боятся показать, насколько они презирают установленные правила. Увы, я — человек абсолютно правильный.

— Хьюго, — рассмеялась Георгина, — не наговаривай на себя, уж кто-кто, а ты способен оторваться.


Моя жена притягивала к себе восхищенные взгляды. Должен согласиться, выглядела она великолепно. И наверняка торжествовала: надев утягивающее белье, Георгина сумела втиснуться в платье 48-го размера. Поболтав еще немного с Фэрфакс-Лисеттом в том же игривом тоне, жена устроила мне экскурсию по дому — она распахивала двери и зажигала свет с таким видом, словно служила здесь кастеляншей. Показала мне свой кабинет, общий с Фэрфакс-Лисеттом, находившийся на втором этаже. Их столы располагались почти впритык друг к другу. Георгина села в черное офисное кресло и принялась кружиться на нем. На ее столе я увидел фотографию, на которой мы были сняты все вместе: мои родители, я, Грейси и Георгина. Снимок был сделан в саду у «Медведя» позапрошлым летом. Я — в мешковатых шортах и коричневых сандалиях, которые жена давно выбросила на помойку. Все смеялись, и только мое лицо искажала гримаса, а глаза были закрыты, потому что в них бил солнечный свет.

— И чем же ты тут занимаешься целый день? — спросил я.

— Планирую модернизацию и реставрацию поместья, организую мероприятия и встречи, исполняю обязанности личного ассистента Хьюго, выплачиваю зарплату персоналу, а в последнее время исследую рынок на предмет надежной ограды для парка сафари и выясняю, где можно купить пару жирафов.

Сколько стоят жирафы, поинтересовался я.

— В Штатах молодого жирафа можно взять за двадцать пять тысяч долларов. Только никому не говори. Хьюго не хочет, чтобы деревенские узнали о его планах раньше времени, они ведь тут же выступят с петицией. Пока мы не получим разрешения на перепланировку поместья, лучше держать их в неведении.

— Он никогда не получит разрешения на парк сафари. Местные запретили священнику звонить в колокола, потому что им мешал шум. И они не потерпят львиного рыка, топота слонов и жирафьего… звуков, которые издают жирафы. А помнишь историю с салоном «Побалуй себя»? Им пришлось снести пристройку, где у них был солярий.


Когда мы спустились вниз, Георгина, чуть ли не на правах хозяйки дома, пригласила гостей в столовую, где их ждало угощение. Меня взяли в оборот Уэллбеки, в мельчайших подробностях они поведали о своем прошлогоднем отпуске в Уэльсе. Когда мне удалось от них вырваться, я направился в гостиную послушать струнный квартет и посмотреть на тех, кто пытался танцевать под «Где бы ни ступали вы» Генделя[67].


В десять часов прибыла кавалькада автомобилей с лондонскими друзьями Фэрфакс-Лисетта. К моему удивлению, Георгина со многими из них была знакома. Окружив мою жену, они, похоже, ловили каждое ее слово. Поскольку мне нечего было добавить к их беседе, я незаметно удалился в библиотеку, где с приятностью провел около часа, разглядывая книги.


Затем вступительные аккорды «Коричневого сахара» возвестили о начале дискотеки. Гости откликнулись громким «ура!», и, отворив дверь библиотеки, я увидел, как они стекаются в просторную гостиную потанцевать под «Роллинг Стоунз». Скоро зал был битком.

Я вспомнил, как отец танцевал на моей первой свадьбе, и у меня на глаза навернулись слезы. Он так лихо отплясывал под «Коричневый сахар», что у него случилось смещение позвонков и пришлось везти его домой привязанным к двери. Когда я опять увидел Георгину, она танцевала посреди гостиной с Фэрфакс-Лисеттом под «Я это переживу». Однако столь велика была коллективная вокальная мощь женщин, подпевавших Глории Гейнор, что вскоре мужчины — за исключением нескольких явных геев — покинули танцпол; выстроившись вдоль стен, они выпивали и наблюдали за дамами.

Диджей (Крейг Паддлтон из автомастерской) прокричал в микрофон:

— Давайте, девочки! Покажите этим гадам!

А потом — к моему изумлению (насколько я знаю, это не было заранее отрепетировано), — женщины, уставившись в упор на мужчин, грянули: «ТЫ МНЕ БОЛЬШЕ НИКТО!»


Песня закончилась, но женская солидарность не схлынула с последней нотой, дамы обнимались и целовались. Даже Венди Уэллбек погрозила кулаком своему мужу. Чуть позже, выходя из туалетной комнаты на первом этаже, я услыхал визг тормозов на гравии. Выглянул на улицу и увидел Пандору, вылезающую из машины. Бросив ключи официанту, она обронила:

— Припаркуй ее где-нибудь, ладно, милый?

И зашагала по ступенькам в красном облегающем платье с бретельками в стразах. Казалось, волос у нее на голове стало в три раза больше. Она была очень красива.

— Что ты сделала с волосами? — спросил я.

— Это называется укладка, Адриан. А ты как здесь оказался? Втираешься в доверие к поместной знати?

— Георгина — личный помощник Фэрфакс-Лисетта.

Оглядев гостей, Пандора протянула:

— Надо полагать, ты надел пиджак в знак протеста?

Мы остановились в дверях гостиной. Отыскав взглядом Георгину, Пандора спросила:

— Это так задумано, чтобы грудь была снаружи платья, а не внутри? — Затем она повернулась ко мне: — Как подживает наш мистер Рак?

Ответить я не успел. К Пандоре подкатил толстый коротышка с озабоченной физиономией:

— Они все еще не засыпали выбоину на Коссингтон-лейн. Вы говорили, что напишете в муниципалитет.

— Ох уж эти ужасные муниципальные люди, — замурлыкала Пандора. — Я сообщу об этом безобразии министру дорожных работ и выбоин, как только парламент соберется на очередную сессию.

— Мисс Брейтуэйт, я видела вас на «Часе вопросов», — восторженно затараторила женщина в блестящем зеленом платье. — Здорово вы отделали этого замшелого консерватора Норманна Теббита!

— Ах, Норманн, — в тон ей ответила Пандора, — он такой хитрюга.

Когда женщина отошла, Пандора пробормотала:

— Я уже больше года не была на «Часе вопросов». Она меня с кем-то перепутала.

— Как тебя можно с кем-то перепутать? — искренне удивился я. — В целом мире не найдется человека, даже отдаленно похожего на тебя.

— У всех налито? — загудел в микрофон Крейг Паддлтон. — Вот-вот пробьет полночь.

Я глянул на часы. Было без пяти двенадцать. Извинившись перед Пандорой, я поспешил вниз, в туалет. Там стояла очередь, и я бросился наверх, в туалет рядом с офисом Георгины. Однако дверь была заперта, и я побежал по нескончаемым коридорам в глубь дома — дискотечную музыку здесь было почти не слышно. К этому моменту я уже едва терпел и начал приходить в отчаяние. Я лихорадочно открывал двери, включал свет, но ни одна из спален не была оборудована ванной комнатой. Рванул еще выше, на третий этаж, где обнаружил ряд комнатенок, очевидно предназначенных для прислуги. В одной из них я увидел раковину, и, дневник, хотя мне очень не хочется в этом признаваться, я облегчился в означенную емкость. Первый удар колокола прозвучал, когда я почти заканчивал. Но полностью я освободился лишь после четвертого удара. Ринулся вниз, на бегу застегивая брюки. Мне оставался всего один лестничный пролет, когда грянул двенадцатый удар и раздались радостные вопли. На пути из холла в гостиную, где я рассчитывал найти жену, меня остановил официант:

— Простите, сэр, но у вас рубашка торчит из ширинки.

Пока я возился с молнией и запихивал рубашку в штаны, «Старое доброе время» спели без меня.


Потом я все же нашел Георгину и попытался рассказать, что со мной произошло, но она перебила:

— Все, все, заканчивай. Я терпеть не могу туалетный юмор.

В половине первого позвонил отец по мобильному и попросил вернуться домой.

— Твоя мать отрубилась, Бретт бродит вокруг дома полураздетый и пьяный в стельку, а чертовы церковные колокола разбудили Грейси, и теперь она требует тост с сыром, — канючил отец. — И ведь знает, что мне не дотянуться до гриля. Короче, ты должен ехать сюда.

— Дуги Хорсфилд приедет за нами только в половине третьего, — втолковывал я отцу. — Скомандуй Грейси отправляться в постель.

— Ты же знаешь, я ее боюсь.

— Грейси — всего лишь маленькая девочка. Соберись с духом!

— Вена на шее пульсирует, — ныл отец. — Кажется, со мной вот-вот случится второй удар.

Я прервал разговор и немедленно перезвонил Дуги Хорсфилду.

— Алё, — отозвался он и тут же заорал на пассажира: — Только попробуй облевать мои чехлы, и я сдеру с тебя штраф в двадцать фунтов! — Затем, после короткой паузы: — Фу, какой же ты придурок!

Я выключил телефон, сказал Георгине, что ухожу, и ушел.


Когда я тащился по гравийной дорожке, вздрагивая под пронизывающим ветром, меня догнала Пандора.

— Ты куда? — крикнула она.

Дома возникли проблемы, объяснил я. Тогда она неожиданно заявила, что пойдет со мной, потому что ей надоело отбиваться от электората.

— Общаться с ними в депутатской приемной — уже тяжкий труд, но когда они поддатые, это просто невыносимо.

— Ты околеешь в этом платье, — сказал я.

— А мы побежим, чтобы не замерзнуть, правда?

Она схватила меня за руку, и мы, внезапно развеселившись, бросились бегом. Как нам это удалось — ей на высоченных каблуках и мне с моим здоровьем, — ума не приложу. Пандора умеет воодушевлять людей.

До цели мы добрались довольно быстро, и слава богу, потому что на последнем этапе гонки начал накрапывать дождь. У самых свинарников наткнулись на Бретта. Он упорно искал вход в своей «офис», явно воображая, будто находится в Сити. Мы затащили его в дом и уложили в постель. К счастью, Грейси заснула. Я перенес девочку в ее «кроватку принцессы», а потом помог улечься отцу. Вынув зубы, он попросил их почистить, но я отказался — всему есть предел.


Затем Пандора велела мне переодеться в сухую одежду. Пока я натягивал пижаму и халат, она приготовила яичницу с беконом и сварила кофе.

За этим то ли поздним ужином, то ли ранним завтраком Пандора сказала:

— Тебе нужно получше заботиться о себе, Ади. Учись быть эгоистом, как я.

Мы сидели на кухне, болтая и дожидаясь возвращения Георгины, пока не запела первая одинокая птица. В конце концов я постелил Пандоре в комнате Грейси. Проведал Бернарда — он крепко спал, накрыв лицо «Китайским рестораном Казановы» Энтони Пауэлла. Перед сном я постоял над унитазом, пытаясь помочиться. За две томительные минуты мне удалось выдавить из себя две капли, но очень скоро я вернулся в уборную. Не помню, во сколько я заснул, но за окном уже свиристел птичий хор, а Георгины все еще не было.

2008 год

Январь

Вторник, 1 января 2008 года

Проснувшись, обнаружил на мобильном текстовое сообщение:

Такси не приехало.

Пришлось ночевать здесь.

Скоро буду. Не скучай, Георгина.

Только я переварил эту новость, как в спальню вошла Пандора в халате Георгины. Она принесла мне чаю.

Я показал ей сообщение от жены.

— Что ж, звучит вполне правдоподобно, — прокомментировала Пандора. Сходив за своей чашкой чая, она уселась у меня в ногах. — Ади, у вас в семье нелады?

У Георгины, возразил я, настроение стало намного позитивнее, с тех пор как она устроилась на работу.

Пандора вздернула бровь:

— Она определенно похорошела. Похудела, обновила гардероб. Она часто работает сверхурочно?

— Бывает, ей приходится засиживаться в офисе допоздна, — ответил я.

Пандора вздохнула:

— Ты, похоже, не замечаешь носорогов в комнате, да?

— Слона, — поправил я. — Не замечают слона.

— Терпеть не могу, когда коверкают цитаты, — вспылила Пандора. — Это, черт подери, взято из пьесы Ионеско «Носороги», абсурдистской аллегории победы нацизма в Германии!

Что за женщина, дневник!

— И последний вопрос, — продолжила Пандора. — Она покупает лифчики и трусы одного цвета?

— Да. А что?

— Ха! Я так и думала! — Пандора поднялась и вышла из спальни.


Когда я спустился вниз, Пандора уже натянула свое вечернее платье и Грейси, с позволения гостьи, расчесывала ее длинные тяжелые волосы.

— У тебя волосы, как у принцессы, — восхищалась Грейси.

— Надеюсь, не как у принцессы Анны, — обронила Пандора.

Бернард Хопкинс засмеялся:

— Я встречался с ее королевским высочеством на книжном междусобойчике в 2002 году. Она удивительно похожа на породистую кобылу. Меня так и подмывало угостить ее кусочком сахара.

Я занялся завтраком, но Пандора приказала мне сесть и не шевелиться.

— Выглядишь хреново, Ади. Ложился бы ты обратно в постель.

Я сел, но в постель не лег. Мне хотелось оставаться рядом с ней как можно дольше и любоваться ею.

Среда, 2 января

Георгина вернулась вчера к обеду. Ее привез Хьюго Фэрфакс-Лисетт. В дом он не зашел. Георгина сказала, что ему нужно руководить уборкой дома.

— Ты не представляешь, — возмущалась она, — на что способны некоторые гости. Какой-то вонючий урод (это мог быть только мужчина) пописал в заблокированную раковину в спальне!

Желая сменить тему, я поинтересовался у жены, что мы будем делать со скелетом индейки.

— Выбросим? — предложил я.

— Отнеси кости в рощу, пусть лисицы полакомятся.

— Разве Фэрфакс-Лисетт не охотится на лисиц? А ты их подкармливаешь. У тебя идейные разногласия с работодателем?

— Страсть к охоте — единственное, что мне в нем не нравится, — ответила Георгина.

Единственное, дневник.


Утром к нам явились Бретт с отцом.

— Ты отращиваешь бороду? — спросил я братца.

— Нет, мне просто лень бриться. А это не одно и то же.

Он сел за кухонный стол рядом с Бернардом, который как раз информировал нас, цитируя «Индепендент», о том, что Британия входит в кризис, сравнимый с Великой депрессией 1930-х.

— А цена на нефть поднялась до ста долларов за баррель, — подхватил Бретт. — Беспрецедентный факт.

— Тебе-то какая разница? У тебя ведь больше нет машины, — заметил я.

— Да, но я снова разбогатею. В этом и заключается принципиальное отличие между нами, Адриан. У тебя никогда не было денег и не будет, ты — провинциальный лузер!

— Ладно вам, ребята, — сказал отец. — Пожмите друг другу руку и помиритесь.

Я бы пожал Бретту руку ради спокойствия отца, но мой полубрат вскочил и, хлопнув дверью, выбежал на улицу.

— Смотри, как он бежит, — растроганно произнес отец, глядя в окно. — Как молодой олень!

— В тот великий кризис мой отец прошел пешком от Джарроу до Лондона, — предался воспоминаниям Бернард, — чтобы достучаться до правительства. Мы на севере голодали. Помню, по воскресеньям на обед мать варила мослы с морковкой и луком-пореем.

— Бернард, а я думал, ты из среднего класса, — удивился я. — Ты же учился в Кембридже, верно?

— Мне дали стипендию. Отец был безутешен. Он хотел, чтобы я по семейной традиции спустился в шахту.

Четверг, 3 января

Для Георгины праздники закончились. Сегодня, когда она собиралась на работу, я спросил, когда ей заплатят, и почасовая ли у нее оплата, и какова продолжительность ее рабочего дня, а также надбавят ли ей за сверхурочные.

Я настоятельно рекомендовал ей заключить с работодателем договор о найме.

— Адриан, ну почему ты всегда норовишь превратить удовольствие в скуку смертную?

— Я не допущу, чтобы Фэрфакс-Лисетт тебя эксплуатировал.

— Если кто кого и эксплуатирует, то скорее я его, — загадочно ответила Георгина.

До следующего визита в больницу делать мне было решительно нечего. Рано или поздно придется наведаться на склад, где в запечатанном контейнере хранится содержимое книжного магазина. Но пока я к этому не готов и не хочу, чтобы Бернард занимался «останками» в одиночку.


Днем приехали Гленн с Финли-Роуз похвастаться обручальным кольцом на пальце Финли — неожиданно толстым ободком из белого золота с большим белым камнем, сверкавшим под кухонной лампой. Рождество и Новый год они отпраздновали у дедушки и бабушки Финли.

— Пап, прости, что раньше не сказал, — виновато произнес Гленн, — но на днях я отбываю обратно в Афган. Знаю, ты беспокоишься обо мне, вот я и не хотел портить тебе Рождество.

Я повел Гленна в гостиную под предлогом показать батут сестренки. Закрыв дверь, я начал:

— Самое время мне, как дважды женатому мужчине, снабдить тебя кое-какими полезными сведениями. Послушай, женщины ни за что не скажут напрямую, чего они хотят. Например, если они хотят, чтобы ты вынул посуду из посудомойки, они заметят как бы между прочим: «Кажется, посудомойка остановилась». Не отвечай: «Правда?» Либо они пожалуются: «У меня постоянно ноет спина, когда я вынимаю посуду». Ни в коем случае не называй ее в ответ «бедняжкой». А когда женщина вздыхает и ты спрашиваешь, что случилось, и она отвечает: «Ничего», не верь. У нее всегда есть причины, поэтому допытывайся, пока не выяснишь, что не так.

Гленн кивнул:

— Пап, если уж зашел такой мужской разговор, то… у меня есть эта, как ее… прострация?

— Конечно, как и у всех мужчин. Только… называй ее лучше «простатой».

— А для чего она, пап?

Я откашлялся. Мои познания в устройстве и функциях простаты не слишком глубоки.

— Это железа, расположенная рядом с мочевым пузырем, ее предназначение — подщелачивать семя и время от времени выбрасывать его наружу.

— Я уже запутался, пап.

— Простата — это как Банк Англии, только в ней не деньги лежат, а сперма, понял?

— Понял, — покраснел Гленн.

Для солдата он невероятно стеснительный.

— Так вот почему говорят «банк спермы», — протянул Гленн. — А я-то думал…

Я отправился к родителям позвать их отметить с нами помолвку Гленна. Они спали — отец в инвалидной коляске, мать в кресле у камина. Оба выглядели такими старыми и дряхлыми, и я подумал, каково мне будет, когда их не станет. Бретт в трусах и майке лежал на кровати в гостевой комнате и курил.

— Не пора ли одеться? — спросил я.

— Мне нечего надеть, — ответил Бретт, — все мои рубашки в мусорке.

Действительно, мусорная корзина в углу комнаты была битком набита белыми хлопчатобумажными рубашками. Я вынул их и пересчитал. Ровно десять.

— Но нельзя же такое выбрасывать, — сказал я, — их всего лишь нужно постирать в горячей воде.

— На бирже никто не стирает рубашки, — возразил Бретт. — Мы покупаем их сразу упаковками по десять штук и в конце дня выкидываем.

Я сгреб рубашки, сунул их в стиральную машину, установил температуру в шестьдесят градусов, положил таблетку «Ариэля» в отделение для моющего средства и запустил стирку. Потом я вернулся в комнату Бретта поинтересоваться его дальнейшими планами.

— Я не могу здесь оставаться, — сказал Бретт, — у них даже «Блумберга»[68] нет.

Понедельник, 7 января

Прием у доктора Рубик.

На ней был ярко-красный кардиган. Я заметил доктору, что кардиган ей очень к лицу.

— Муж подарил на Рождество, хотя не очень понимаю, с какой стати, ведь он знает, что я ношу только черное, серое и белое, — пояснила она и перешла к результатам моих анализов. — САП более десяти, — сообщила врач и добавила: — Что вызывает некоторую тревогу.

Я почувствовал, как вся кровь, что есть в моем теле, прилила к ногам.

— То есть я вернулся к тому, с чего начал, — уточнил я.

— Это определенно регресс, — согласилась доктор, — но не забывайте, оптимального результата в нашем деле сразу не достигнешь. И вы — не исключение. Достаточно высокому проценту мужчин с раком простаты требуется несколько разновидностей лечения, прежде чем мы скажем «все чисто».

Я рассказал ей о новых симптомах.

— Это нормально, — кивнула доктор и принялась перечислять различные «пути, по которым мы можем двигаться».

А я думал про себя: «Нет, доктор Рубик, по этому пути мы двигаться не будем, на этой дороге всего одна колея, и я потащусь по ней один. А вы только помашете мне вслед».

Выйдя из кабинета, я сообразил, что толком не слушал доктора и не запомнил, какое же лечение она теперь предлагает. Отправился в отделение лучевой терапии повидать Салли, но над дверью горела лампочка, означавшая, что в данный момент Салли наводит смертоносные лучи на другого бедолагу. В итоге я спустился вниз, где меня дожидалась мать. Она спросила, как все прошло. Я неопределенно хмыкнул и заставил себя улыбнуться. Не хотел сообщать ей плохие новости, пока она не довезет нас в целости и сохранности до дома.


Когда мать затормозила у свинарников, я выпалил: лучевая терапия не вылечила мой рак. Мать уронила голову на руль, машина загудела. Распахнув входную дверь, отец съехал вниз по пандусу. Я как раз вылез из машины.

— Что с твоей матерью? — спросил он.

Я рассказал ему о визите к доктору Рубик.

— Бедная Полин, — огорчился отец. — Помоги ей выбраться из машины, Ади. — Затем он принялся лупить себя кулаками по ляжкам и кричать: — Подавай в суд на чертову государственную медицину. Они явно облажались!

С целью прекратить дальнейшее самобичевание родителей я пошел к себе, от души надеясь, что они за мной не последуют. Мне хотелось побыть немного в тишине, а потом позвонить Георгине, но мать с отцом не желали оставлять меня одного.

— Они делают пересадку простаты? — спросил отец. — Потому как, если делают, можно взять мою, сынок.

— Надо было привязать кристалл к мошонке, — хлюпая носом, сказала мать. — Вреда от этого никакого, а ведь могло бы и помочь.

В конце концов я уговорил их отправиться домой и позвонил жене.

Трубку она взяла сразу:

— Адриан! Что тебе сказали?

— Мой рак «не совсем излечен», — ответил я.

— Что значит «не совсем излечен»? — недоуменно спросила Георгина. — Это все равно что сказать «я не совсем беременна». Тебя либо вылечили, либо нет.

— Нет.

Я услыхал, как она говорит Фэрфакс-Лисетту: «Хьюго, мне надо домой».

И услыхал, как он просит: «Может, мы сначала закончим…»

— Нет, — повысила голос Георгина, — мне надо домой!


Фэрфакс-Лисетт привез ее на своем «ленд-ровере». Я смотрел, как он ползет по нашей подъездной дорожке, с преувеличенной тщательностью огибая ямы. Наверное, подумал я, сравнивает нашу дорожку со своей, на которой каждое утро разравнивают гравий. Но возможно, я возвожу на него напраслину. Остановив внедорожник, Фэрфакс-Лисетт вышел и открыл дверцу для Георгины. Они обменялись парой слов, он положил ей руку на плечо, и лишь затем Георгина побежала домой, чтобы упасть в мои объятия.


Бывали у меня дни и поудачнее. Мы пытались подбодрить друг друга — разожгли в гостиной камин с помощью зажигалок и растопки. Георгина сходила за дровами, но они отсырели, и огонь скоро погас. Потом вместе отправились за Грейси в школу. И я заметил, что мы оба стараемся не глядеть в сторону кладбища.


По дороге домой Грейси рта не закрывала — ее увлекла тема снежинок. Она поведала нам, что на свете миллионы, миллионы и миллионы снежинок и ни одна в точности не похожа на другую. После ужина я смотрел телевизор, но ничего не видел и не слышал. Спать лег рано. Георгина составила мне компанию, и мы лежали, обнимая друг друга, пока не заснули.

Февраль

Четверг, 14 февраля

Наверное, надо было самому позаботиться о подарке для Георгины на Валентинов день. Но, поскольку самостоятельно ходить по магазинам я сейчас не могу, пришлось попросить мать, отправлявшуюся в город, купить что-нибудь для моей жены. Мать вернулась с бумажной сумкой туалетных принадлежностей, приобретенных на крытом рынке.

— Это набор от «Шанель», — сказала она, вручая мне сумку, — но мне продали его всего за семь девяносто девять.

Я вынул из сумки кусок розового мыла, от которого даже через целлофан разило так, что глаза слезились. Затем карликовую щетку для ногтей, увлажняющий крем, который не впитывался в кожу, и диски для снятия макияжа, такие жесткие, что ими можно было бы отчистить нефтяную скважину. Жулику с рынка явно удалось заморочить матери голову — при ближайшем рассмотрении я обнаружил, что даже название написано неправильно: «Шанелл».

Георгина, взяв подарок, вежливо поблагодарила. Но позже я услышал, как она говорит Найджелу по телефону:

— Это такая же фальшивка, как и наш брак в настоящий момент.

Мне она подарила керамическую кружку с сердечком и открытку — черный лабрадор сидит у ног хозяина, расположившегося в кресле. Открытку, которую я подарил жене, изготовила Грейси. Она нарисовала свадьбу своих родителей. Причем мы с Георгиной очень разного роста, я достаю моей невесте только до колена, — неужто ребенок именно так видит наши отношения?

Пятница, 15 февраля

Выносил на помойку не поддающиеся переработке упаковки от продуктов и увидел семейство лис — они жрали вчерашние куриные кости. Не понимаю, как им удалось вытащить кости из бака?

Самый крупный лис — отец семейства, надо полагать, — презрительно глянул на меня и как ни в чем не бывало продолжил терзать куриные останки. Наглец! Неужто эти дикие существа больше не боятся нас, людей?

— У-у! — крикнул я и ударил в ладоши, но рыжая тварь лишь улыбнулась, не переставая жевать. Лисица-мать и два лисенка отошли на несколько метров, затем уселись и принялись вылизывать друг друга. — Убирайтесь! — заорал я и хлопнул крышкой бака, думая напугать их и обратить в бегство, все четверо и с места не двинулись.

В конце концов я замерз и ушел в дом.


Бретт, наблюдавший за мной из окна, сказал, когда я появился в гостиной:

— Надо было взять лопату и шарахнуть по их мерзким вшивым головам.

Бернард, читавший книгу, поднял на него глаза:

— Ты — законченный гад, Бретт, согласен? И чего ты вообще тут торчишь? Давай-ка проваливай в соседнее помещение.

— Это дом моего брата, ты, старый хрен, — огрызнулся Бретт. — И у меня куда больше прав находиться здесь, чем у тебя, побирушки вонючего.

Я должен был осадить Бретта, но, честно сказать, дневник, у меня более сил нет ругаться. Поднявшись в спальню, я лег на заправленную кровать.

Суббота, 16 февраля

Заглянули мать с отцом узнать, не надо ли нам что-нибудь купить. Похоже, прежде чем зайти сюда, они повздорили, и, пока я составлял список, мать продолжила перепалку.

— Джордж, — наседала она, — обещай, что не поддашься и не одолжишь Бретту эти деньги.

— Но нельзя же лишать мальчика шанса, да и что в этом такого ужасного? Без спекуляции нет аккумуляции. И не забывай, Полин, победа достается храбрым.

— Папа, — вмешался я, — если ты держишь в доме деньги, Бретт найдет их по запаху.

Мать встревожилась:

— Адриан прав. Надо их перепрятать, Джордж.


Вечером явилась мать с гигантской банкой фасоли «Хайнц». Вручая банку, она заговорщицки подмигнула мне:

— Это очень, очень ценная банка. Ты понимаешь, о чем я? У этой фасоли богатый вкус. Она станет весомым вкладом в ваши продуктовые запасы.

Я прервал этот поток неуклюжих финансовых намеков, взяв у нее банку, и поставил ее на полку с консервами.

Среда, 27 февраля

Дневник, ты словно жестокосердная возлюбленная, превратившая меня в своего раба. Но с тех пор, как я начал химиотерапию, мне все труднее находить силы для ежедневных записей. Теперь болезнь и процедуры властвуют надо мной.

Март

Среда, 5 марта

Ездил в больницу за бесплатным париком — вместе с Георгиной, она сидела за рулем «мазды». (Мать по-прежнему отказывается вписывать нас в свою страховку, пришлось купить полис, за который с нас содрали безумные деньги!) Георгина мотивировала свое участие так:

— Ты и белья себе нормального не способен купить, не то что парик выбрать.

Изготовителя париков звали Малкольм Далтри. Я спросил, не родственник ли он Роджеру Далтри, знаменитому рок-музыканту и певцу. Он озадаченно посмотрел на меня:

— Нет, не родственник.

Дневник, почему я испытываю потребность заводить светскую беседу с работниками здравоохранения? Может, мне настолько ненавистно называться «пациентом», что я каждый раз пытаюсь восстановить свой прежний статус обычного человека?

Осмотрев мой скальп, Далтри неодобрительно заметил:

— Вам следовало прийти ко мне задолго до того, как у вас начали выпадать волосы.

У самого Далтри шевелюра подозрительно напоминала парик, который, в свою очередь, сильно смахивал на мех животного, погибшего под колесами автомобиля, — горностая, например.

— Ваш парик вы сами изготовили? — поинтересовался я.

— Я не ношу парик, — сердито буркнул он. — У меня свои волосы. — Обмерив мою голову, он спросил: — У вас есть особые пожелания насчет цвета, формы, стиля, длины, волнистости?

— С тех пор как я на химиотерапии, у меня пропала способность принимать какие-либо решения, — сказал я.

Георгина, желая помочь, воскликнула:

— Ади, тебе выпал шанс обзавестись волосами, о которых ты мечтал всю жизнь!

— Примерьте образцы, если хотите, — предложил Далтри.

Первым я примерил черный парик с пробором сбоку, в нем я походил на китайского хипстера. Второй был блондинистым и кудрявым.

— Сними немедленно, — приказала Георгина, — а то мне чудится, что я вижу перед собой одного из братьев Маркс, самого придурковатого[69].

Третий, мышиного цвета и едва покрывавший череп, и париком-то было трудно назвать.

— Что ж, англосаксонскую линию вы всю перепробовали, — подытожил Далтри. — Хотите взглянуть на парики для «людей в цвете»?

— Почему нет, — согласился я.

Задумчиво поглядев на меня в черном парике с тугими кудряшками, выполненном, как выразился Далтри, по «восточным лекалам», мастер сообщил:

— В принципе, мы можем подбирать подходящий цвет и длину, но только в строгом соответствии с государственным стандартом.

— А вы делаете прическу как у Бориса Джонсона?[70] — оживился я. — Думаю, это меня бы устроило.

— Вы требуете невозможного, мистер Моул, — покачал головой Малкольм Далтри. — Если вам по сердцу стиль интеллектуальной знаменитости, обращайтесь к частному производителю.

Мы ушли, так ничего и не выбрав, — не хотелось производить впечатление людей настолько обнищавших, что они не могут позволить себе заказать парик у частника.

На улице Георгина сказала:

— Давай-ка наведаемся в «Побалуй себя» к Лоуренсу? Он наверняка посоветует что-нибудь стоящее.

Вернувшись в Мангольд-Парву, мы припарковались у салона. Лоуренс, развалившись в кресле перед зеркалом, читал «Вог». Миссис Льюис-Мастерс сидела под сушильным колпаком; бигуди, сплошь покрывавшие ее голову, были размером с канализационную трубу. Она читала «Деревенскую жизнь». Вместо приветствия старая дама приподняла бровь.

Георгина и Лоуренс бросились друг другу на шею.

— Где ты пропадала? — пропел Лоуренс.

— Дома, — улыбнулась моя жена, — сама мыла голову, сама подравнивала волосы.

Лоуренс воздел свои жилистые руки в утрированном испуге:

— Плохая девочка! Знаю, у тебя сейчас бабла не густо, но на прическе нельзя, нельзя экономить!

Георгина объяснила, зачем мы пришли.

Лоуренс схватил меня за руку:

— Слыхал, что ты теперь на химии. — Затем он усадил меня в кресло, в котором только что сидел, встал сзади и посмотрел на мое отражение в зеркале. Взъерошив редкие кустики волос на моей голове, он заявил: — Можно пойти ва-банк и сбрить все к чертям собачьим. Что от них толку, сам подумай? Ни вида, ни блеска.

— Мне нравятся бритые головы, — вставила Георгина.

Перспектива лишиться последних волос меня не вдохновляла, но жена настаивала:

— Ади, ты каждый день в душе теряешь их целыми пучками. И, если слив засорится, придется вызывать сантехника, а это стоит недешево.

Пока я колебался, Лоуренс пригласил в соседнее кресло миссис Льюис-Мастерс и принялся снимать с нее бигуди.

— Люди пустыни, — сообщила старуха, — почитали лысину как признак мудрости и мощной сексуальной потенции.

— Ладно, Лоуренс, сбривай, — сдался я.

Пока парикмахер сушил феном волосы миссис Льюис-Мастерс, я листал брошенную ею «Деревенскую жизнь», и вдруг с разворота с фотоотчетом об Охотничьем бале в Бельвуаре на меня глянуло улыбающееся, счастливое лицо Георгины — я аж вздрогнул. Она стояла под ручку с «достопочтенным Хьюго Фэрфакс-Лисеттом» в окружении других саблезубых охотников, поднимавших бокалы с шампанским. Они словно поздравляли Хьюго и Георгину с помолвкой. Я показал журнальную страницу жене.

— Я же тебе рассказывала, забыл? — рявкнула она.

— Почему же, отлично помню. Ту ночь я как раз провел в больнице после очень неприятной, болезненной биопсии.

Георгина понизила голос:

— Хьюго не с кем было туда поехать. В последнюю минуту его предполагаемая спутница отказалась.

— Я не виню тебя за то, что ты туда поехала. Но почему ты выглядишь такой счастливой? Ты же говорила, что тебе там страшно не понравилось, что тебя тошнило от «шайки придурков», которые наперебой хвастались тем, как они измывались над беспомощными лисами.

Соорудив из волос миссис Льюис-Мастерс нечто вроде шлема (это ее обычная прическа), Лоуренс передал даму своему помощнику (который, по словам Георгины, только и умеет, что сметать кисточкой остриженные волосы с лица и шеи, да и то не слишком ловко) и повернулся ко мне:

— Итак, бреем голову, и, кстати, у меня есть сказочная продукция от Андре Агасси, с ней твой скальп засияет, как солнце.

За каких-нибудь пять минут он сбрил все мои волосы и намазал голову увлажняющим лосьоном. Я уставился на свое отражение. Череп блестел под лампой дневного света, и очки вдруг стали очень заметны.

— Будет лучше, когда ты немного загоришь, — утешила меня Георгина.

Лоуренс взял с меня всего 5 фунтов за бритье, но вместе с увлажнителем от Агасси, тонизирующим лосьоном и кремом, придающим коже шелковистость, счет разросся до 40 фунтов. На чай я Лоуренсу не оставил.


Дома мать сказала, что ей всегда нравились лысые мужчины — с тех пор, как она увидела Юла Бриннера, танцующего на балу с Деборой Керр в фильме «Король и я».

Отец рассмеялся:

— Господи! Ты похож на бильярдный шар на ножках. На твоем месте я бы поостерегся попадаться на глаза Ронни О’Салливану[71], а то он как увидит твою башку, так тут же загонит ее в лузу, не успеешь и глазом моргнуть.

Отец смеялся до икоты, пришлось дать ему воды, чтобы он успокоился. Зачем, спрашивается, отец выдал эту усложненную метафору? С целью скрыть свои истинные чувства, потому что на самом деле его душили слезы? Если так, то он сумел всех обвести вокруг пальца.


Грейси, придя из школы, погладила меня по голове:

— Мне нравится твоя новая прическа, папа.

Я очень устал, и во рту у меня все горело.

— Какая же это прическа? — раздраженно возразил я. — У меня ведь совсем не осталось волос.

У Грейси задрожали губы, но мне удалось предотвратить плач, позволив дочери отполировать мою лысину хозяйственной салфеткой.

— Можно я возьму «Блеск» для мебели? — спросила Грейси.

Я ответил отказом, тогда она неторопливо легла на ковер перед камином и забилась в истерике. Я бессильно наблюдал, как она колотит руками и ногами. Спустя пять минут девочка спокойно встала и вышла из комнаты.

Воскресенье, 9 марта

По дороге в больницу мать свернула на Хайстрит и притормозила у книжного магазина. Мы вышли из машины, посмотрели в оконное стекло. Там были рабочие, стенки между торговым залом, подсобкой и кладовкой они уже сломали — получилось одно большое пространство.

— Здесь будет «Теско Метро», — доложила мать. — Думаю, не устроиться ли к ним на работу. У меня ведь полдня свободны, пока ты лежишь на химии.

Дневник, надо же быть до такой степени бесчувственной?


Когда меня пристегнули к капельнице, я позвонил жене на работу. Ответил Хьюго Фэрфакс-Лисетт и сказал, что Георгина разговаривает по другой линии с Штатами:

— Извините, Адриан, я не хотел бы ее отвлекать, она сейчас обговаривает условия сделки с тамошним турагентом.

— Да, я слыхал, что вы планируете заманить к себе автобусные туры с американскими туристами.

— Янки стали очень нервными и путешествуют неохотно. Надо убедить их, что Аль-Каида вряд ли взорвет нашу оранжерею, когда они будут там пить чай… Мне бесконечно жаль, — продолжал он, — что ваша жена в последнее время очень много работает и вам, наверное, ее не хватает, но в апреле у нас открытие сезона, так что хлопот полон рот. Мы делаем весеннюю уборку тридцати четырех комнат, приводим в порядок восемьсот сорок акров оленьего парка и углубляем ров с водой. Уверен, вы понимаете, каково нам приходится.

Мне не терпелось закончить разговор, но я не знал как.

— Я слышал, вы не в лучшей форме в последнее время, — не унимался Фэрфакс-Лисетт.

Я признал, что это так.

— Георгина наверняка прекрасно о вас заботится. Она замечательная женщина.

— Ну, — возразил я, — жену я теперь не часто вижу, но моя мать оказывает мне всяческую поддержку.

— Прекрасно, прекрасно. Семья — это страшно важно.

Мы помолчали. Он явно ждал реплики с моей стороны, но я не нашелся что сказать, кроме:

— Будьте добры, попросите Георгину позвонить мне, когда она освободится. Спасибо.

Попробовал съесть апельсин, почищенный матерью, но не смог, жевать было слишком больно. Меня предупреждали о подобном побочном эффекте.

Зашла Салли проведать меня, сказала, что моя лысая голова выглядит «круто». Я с неизменным терпением внимаю бесконечной саге об отношениях Салли и Энтони, и мне совершенно ясно, что жених обманывает ее с другими женщинами, но Салли, похоже, в упор не замечает его похождений.

— На выходные мы собирались в горы на Волчьи отроги, — рассказала она сегодня, — но, когда Энтони загрузил в машину все походное снаряжение, выяснилось, что для меня там не осталось места.

— И он поехал один?

— Да, — кивнула Салли, — он был таким расстроенным, когда мы разговаривали по телефону.

— У него что, шатровая палатка? — с ноткой скепсиса в голосе спросил я.

— Палатка на четверых, но спальные мешки занимают очень много места.

— А какая у него машина? Мини?

— Нет, внедорожник, но он всегда берет большой запас продуктов.

— Салли, у вас рост сто шестьдесят сантиметров. Вас можно втиснуть куда угодно.

— Да, но кроме еды и палатки надо взять походную плитку, снаряжение на случай дождя, резиновые сапоги, бутыли с питьевой водой, поддоны для льда, утеплительный коврик, надувной плот, весла…

Дневник, я сдался. Она просто не хочет видеть то, что происходит у нее под носом.


По дороге домой мать пристально поглядела на меня:

— Георгина не вылезает из поместья. Надеюсь, ей хорошо заплатят за сверхурочные.

Домой жена вернулась в половине одиннадцатого. У нее возникли проблемы с рабочими, копающими ров.

— Немудрено, — заметил я. — Им, должно быть, трудно работать в темноте.

Понедельник, 10 марта

Письмо из Мексики по электронной почте от матери Георгины:

Здравствуй, дочь моя. Папа говорит, ты нашла работу в английском загородном доме. Добрая весть. Когда ты приедешь к нам с мужем и малышкой Грейси? Артур работает в Мехико-Сити. У него теперь два магазина, и в обоих торгуют свининой. У нас много солидных клиентов: начальник полиции, два кардинала и монахини, которые заботятся о сиротах, что промышляют на свалке. Надеюсь, ты по-прежнему не сердишься на меня, Георгиночка. Мне пришлось сбежать от твоего отца. Каждую ночь он по три часа без перерыва говорил со мной. Каждый день дарил подарки. Когда был на работе, звонил постоянно сказать, как он любит меня и какая я красивая. Вот почему я покинула его. Какая женщина такое выдержит? Я счастлива с Артуром, он не относится ко мне хорошо, каждый вечер я должна подавать ему ужин в столовой, а сама ем на кухне в одиночестве, но я счастлива.

С любовью от твоей мамы,

Кончита.

С разрешения жены я прочел это письмо и покачал головой:

— Мне никогда не понять женщин.

— Отец не давал ей дышать, — с грустью сказала Георгина.

Я спросил у нее, хотела бы она навестить Кончиту и своего отчима Артура, когда мне станет получше.

— Нет, — ответила Георгина, — Хьюго без меня не справится, да и в любом случае мы не можем себе этого позволить.

Я обрадовался: статистика убийств в Мехико одна из самых высоких в мире.

Вторник, 11 марта

Нас почтил своим вниманием Отдел по борьбе с преступлениями против окружающей среды. Весь «отдел» состоит из двух человек — молодой угрюмой женщины и мужчины постарше в водонепроницаемой куртке и болотных сапогах. Женщина показала удостоверение и спросила, нельзя ли им зайти в дом «на пару слов».

Терпеть не могу это выражение, поэтому я ответил:

— Вы можете войти, если у вас есть ко мне дело, но перекидываться парой слов мне некогда.

Я оставил их стоять в прихожей, поскольку на кухне торчал Бернард в очень коротком халате, купленном в секонд-хенде, который все время распахивался, а в гостиной мать подстригала отцу ногти на ногах моими особыми щипчиками.

Оказалось, создание Отдела по борьбе с преступлениями против окружающей среды благословили районные власти. Во время «патрулирования» борцы заметили, что два наших мусорных бака находились на обочине дороги в 10.17 — «целых два часа после того, как в 8.16 из них вытряхнули мусор». Это нарушение, напомнили мне, которое грозит штрафом в 100 фунтов.

— И более того, — угрюмо сказала женщина, — крышка одного из баков была приоткрыта на пятнадцать сантиметров.

Когда я объяснил, что слишком слаб, чтобы затащить баки обратно во двор, а моя жена, видимо, запамятовала о том, что баки нельзя переполнять, парочка обменялась скептическими взглядами профессионалов.

— Каких только отговорок мы не наслушались, мистер Моул, — скривилась дамочка. — В общем, вы официально предупреждены. Помните, вы обязаны выставлять баки на улицу не ранее семи тридцати утра и забирать их обратно не позднее половины девятого. Вам ясно?

Не знаю, долго ли мы еще препирались, но, когда в прихожую вышел Бернард узнать, «из-за чего сыр-бор», парочка поспешила ретироваться.

— Они напомнили мне о послевоенном Восточном Берлине, когда соседи доносили в Штази о каждом твоем чихе.

Среда, 12 марта

Утром не смог вылезти из постели. Георгина взялась отвести дочку в школу. Они опаздывали, потому что Грейси повела себя возмутительно. Все было хорошо, пока она не увидела содержимое коробки для завтраков.

— Фу! — завопила она. — Противный черный хлеб с какими-то семечками, противный виноград с косточками и противная вода с пузырьками. Почему мне не дают шоколадный батончик, чипсы и кока-колу?

Боюсь, девочка унаследовала плохие гены моего отца, отвечающие за пищевые пристрастия. Однажды отец чуть не уморил себя голодом в отпуске на пустынном греческом острове, когда по ошибке заказал проживание в отеле, где придерживались политики сыроедения, по схеме «все включено». Иных заведений, где его могли бы накормить, на острове не обнаружилось.


В 9.35 утра зазвонил телефон. Я, едва держась на ногах, встал ответить.

Голос, как у робота, произнес:

— Если вы являетесь родителем, либо опекуном, либо лицом, ответственным за Грейси Моул, нажмите один.

Нажал один.

— С вами говорят из службы оповещения о пропусках занятий начальной школы Мангольд-Парвы. Вашего ребенка, Грейси Моул, нет в школе. Если ребенок болен, нажмите два. Если ребенок отсутствует по объяснительной записке, нажмите три. Если ребенок ушел в школу, но не появился там, нажмите четыре. Если вышеперечисленное не подходит, нажмите пять. Если вы желаете побеседовать с представителем педсостава, не звоните в промежутках после… — И тут, дневник, робот застрекотал: — Восьми тридцати и до девяти десяти; после одиннадцати десяти и до одиннадцати тридцати пяти; после двенадцати пятнадцати и до часа тридцати; после трех пятнадцати и до трех тридцати пяти. Просьба учесть, что школа закрывается в четыре часа дня. Запросы о потерянном имуществе следует подавать в промежутках между указанными выше временными сроками.

Я нажал шесть — посмотреть, что из этого выйдет.

— Начальная школа Мангольд-Парвы, — гаркнул робот, — не несет ответственности за несчастные случаи либо инциденты, произошедшие с ребенком вне территории школы.


Попытался дозвониться до Георгины, но опять нарвался на робота — ее автоответчик. Позвонил на мобильный, однако номер был занят. Ничего не оставалось, как отправиться в школу и выяснить, что же случилось с моей дочерью. Уж не бросила ли ее Георгина на проезжей части после того, как Грейси своим ужасным поведением довела мать до ручки?

Бернард вызвался пойти вместо меня, но, когда человек с такой неконвенциональной наружностью объявится на игровой площадке и спросит о Грейси, все полицейские машины Англии с воем ринутся к школе — тем более если мой жилец наденет старомодный плащ, купленный на деревенской распродаже ношеной одежды.


С Георгиной мы столкнулись у запертых школьных ворот. Оба задыхались и не могли говорить. Давненько я не бегал, и стоило остановиться, как у меня подкосились ноги. Георгина подхватила меня, подвела к автобусной остановке и усадила на деревянную скамью, исчерканную вырезанными инициалами. Затем она принялась жать на кнопку переговорного устройства, выкрикивая свое имя, и, когда ее впустили на территорию школы, я попытался прийти в себя.

Я сидел, обхватив голову руками, и вдруг кто-то поставил на скамью пакет из «Спара». Это был Саймон, наш викарий.

— Адриан, гоните прочь отчаяние. — Викарий уселся рядом, положил руку мне на плечи. Я с отвращением увидел, что его глаза полны сочувствия. — Пока есть жизнь, есть надежда, — мямлил он, — и, если вы разделите свое бремя с Господом, Он вас услышит.

Словно рекомендовал обратиться в клиентскую службу Британских телефонных линий.

Воспользовавшись случаем, я поинтересовался у Саймона, не осталось ли на кладбище незанятых семейных участков.

— Я бы предпочел удаленное место, чтобы из школы не было видно, — уточнил я. — И по возможности такой участок, чтобы на него падали лучи заходящего солнца.

Саймон сказал, что восхищается моей прагматичностью, но, увы, на захоронение существует длинный список ожидания. Однако, в случае моей прискорбной кончины, при условии, что я выберу кремацию, моим родственникам разрешат развеять меня у церковного крыльца над клумбой с розами.


Из школы вышла Георгина, она громко и гневно поносила службу оповещения о пропусках занятий за дезинформацию. Викарий поднялся ей навстречу:

— Миссис Моул, вам сейчас, вероятно, трудно приходится.

— Еще бы! Попробуйте найти человека, который будет ухаживать за жирафом по минимальной ставке.

Пока они разговаривали, я, вопреки моим правилам не лезть в чужую душу, изучал содержимое пакета Саймона: баночка вазелина, консервированные абрикосы, головка чеснока и пакет ваты.

Когда викарий удалился, жена сказала:

— Ужасно выглядишь, Ади. Давай я позвоню твоей маме, пусть она приедет и заберет тебя.

Не стыжусь признаться, дневник, я позволил моей матери доставить меня домой и уложить в постель с чашкой чая и двумя зефиринами.

Бернард, только что вернувшийся из «Медведя», предложил открыть банку супа. Когда они оба ушли, я дал волю слезам. Плакал я две минуты и тридцать одну секунду.

Пятница, 14 марта

Химия.


Решил полноценно использовать те шесть часов, что я каждый день провожу в больнице. С этой целью я откопал в сарае старый лингафонный курс русского языка. Надеюсь, к концу терапии я уже смогу бойко произнести: «Извините, не подскажете, как пройти к могиле Достоевского?»

Воскресенье, 16 марта

Обнаружил в мусорном ведре выброшенный чек. На обратной стороне (четким почерком Георгины) было написано:

Миссис Георгина Фэрфакс-Лисетт

Г. Фэрфакс-Лисетт

Георгина Фэрфакс-Лисетт

Миссис Хьюго Фэрфакс-Лисетт

ГФЛ

Дневник, это может означать только одно.


Поискал ее дневник, но не нашел. Сел на край кровати и уставился в стену. Позвонил Пандоре, но у нее был включен автоответчик:

Здравствуйте, вы позвонили достопочтенной Пандоре Брейтуэйт, бакалавру, магистру, доктору философии, члену парламента. Если вы считаете ваш звонок достаточно важным, пожалуйста, оставьте краткое, исчерпывающее сообщение продолжительностью не более тридцати секунд. Если я соглашусь с вашим мнением по поводу важности звонка, я вам перезвоню.

Оставил сообщение, сказав, что я лишился волос, прикован к постели, во рту все болит, и, похоже, моя жена влюбилась, и, вероятно, у нее роман, иначе она бы не воображала себя женой Фэрфакс-Лисетта.


Пандора перезвонила через полчаса:

— Ади, судя по твоему голосу, ты исходишь жалостью к себе. Вылезай из постели, прими душ и возьми себя в руки. Задай Георгине прямой вопрос: влюблена ли она в этого козла Фэрфакс-Лисетта, у которого мозги с горошину.

Я в точности следовал ее указаниям, пока Георгина не вернулась домой. Дневник, наверное, если бы во мне текла латиноамериканская или средиземноморская кровь, мне было бы легче обвинить жену в супружеской измене и призвать к ответу, но моя чисто английская кровь в таком деле не помощник. Я просто не знаю, как за это взяться. Весь вечер Георгина была очень мила, давала мне кубики льда, чтобы язвы во рту меньше болели.

Понедельник, 17 марта

Химия.


Утром проснулся в депрессии, меня угнетала мысль о том, что с Георгиной все равно придется поговорить о ее отношениях с Хьюго Фэрфакс-Лисеттом. Но, когда жена принесла мне чай в постель, она была уже в деловом костюме и туфлях на шпильках. Сказала, что ей пора бежать на работу «заканчивать проспект», который нужно сдать в типографию сегодня. Грейси она возьмет с собой — у Хьюго гостят дочки от первого брака, и они предложили покатать Грейси на пони.

— Значит, будете играть в «счастливую семью»[72], да? — спросил я.

— Разумеется, нет. Ты же знаешь, я ненавижу играть в карты.

— Ты знаешь, о чем я, Георгина.

Она глянула на меня так, словно хотела что-то сказать, но передумала и молча вышла.


Когда жена с дочерью отбыли, явилась мать «ухаживать за мной». Я заявил, что могу и сам отлично за собой поухаживать, но мать меня не слушала: сменила постельное белье и помогла переодеться в чистую пижаму. Умыла мне лицо и руки слегка намыленной фланелькой и уже собралась почистить мне зубы, но я вырвал у нее щетку из рук и почистил зубы сам. Прибирая в спальне и качая головой над разбросанной одеждой Георгины, мать нервно поглядывала на меня.

Я спросил, что случилось.

— Ничего, ничего, — ответила она тем неубедительным тоном, которым часто пользуются женщины.

И принялась вздыхать — раз, другой, третий. Я попробовал снова:

— В чем дело, мам? Расскажи.

— Нет, Ади, не вынуждай меня.

— Но я же вижу, тебе неймется рассказать.

Швырнув ворох грязного нижнего белья Георгины в корзину, мать взволнованно заговорила:

— Только не думай, что это доставляет мне удовольствие. У меня сердце кровью обливается.

— Что «это»?

— Ситуация с твоей женой. Вся деревня гудит. Неужто Георгина думает, что все вокруг слепые и глухие?

— Полагаю, ты намекаешь на ее дружбу с Фэрфакс-Лисеттом?

И тут словно плотину прорвало, мать уже было не остановить. Мангольд-Парва полнится слухами, говорила она, чуть ли не у каждого обитателя деревни найдется что сказать насчет Георгины и Фэрфакс-Лисетта. Венди Уэллбек из окна почты видела, как они держались за руки, сидя в машине; Лоуренс, парикмахер, стал свидетелем их крепких объятий в кармане у шоссе А6; женщина, которая убирает в Фэрфаксхолле, нашла в постели хозяина банковскую карту Георгины, а Том Уркхарт слышал, как Хьюго хвастался в баре «Медведя» своей «обворожительной полумексиканочкой» и тем, какая она «горячая».

В спальне возник Бернард:

— Цыпленочек, ты не первый мужчина, которому наставляют рога. Когда женишься на супертелке вроде Георгины, всегда рискуешь — какая-нибудь сволочь непременно положит на нее глаз и захочет увести ее.

Мать принялась меня защищать:

— Ади был красавчиком, пока у него волосы не выпали.

— Этот Фэрфакс-Лисетт — законченный выродок. Он заслуживает порки на конюшне. Похваляется своей великолепной библиотекой. А когда я начал конкретно расспрашивать о том, что у него есть, он сказал: «О, в книгах я ничего не понимаю. Я их не читаю, но я обожаю мою библиотеку».

Наконец они ушли, и я откинулся на подушки. Любой нормальный мужчина рвал и метал бы, но я лишь терзался печалью и ужасными предчувствиями. Днем я встал, почистил немного картошки и моркови на ужин. Нашел в морозилке рубленый бифштекс, пирог с начинкой. Сварил соус из кубиков. И только когда я перелил соус в любимый сине-белый кувшинчик Георгины, я заплакал.


Домой жена и дочь вернулись довольные, обе с румянцем на щеках. Сидя на крышке унитаза, я смотрел, как Георгина купает Грейси.

Дочка сказала, что «Хьюго» подарил ей пони и «он теперь мой».

— Что? — встрепенулся я. — Фэрфакс-Лисетт подарил Грейси пони? Не слишком ли щедро с его стороны?

Капнув шампунем «Лореаль без слез» на мокрую голову дочери, Георгина ответила:

— У Хьюго с полдюжины пони болтаются без дела по поместью, и ему ничего не стоит подарить одного из них.

Грейси нырнула с головой в чистую голубую воду — это часть ее банного ритуала, ей нравится, когда волосы расправляются в воде и с них пузырьками стекает шампунь. Когда она вынырнула, я спросил, как зовут ее пони.

— Я назвала его Нарцисс, — важно ответила девочка.

— Видел бы ты, Ади, какие в Фэрфаксхолле нарциссы! — подхватила Георгина. — Ну прямо «под кроной деревьев, на спуске к запруде, трепещут и пляшут, лишь ветер подует».

Я продолжил цитату:

— «Мерцая, как звезды, в туманности млечной, бегут они вдаль чередой бесконечной»[73].

Мы улыбнулись друг другу.


Оставив их в ванной, я пошел накрывать на стол. Грейси заснула прежде, чем я подал ужин, а Георгина сказала, что сыта. Хьюго накормил их обедом, а ближе к вечеру напоил чаем. В девять позвонила мать и спросила, выяснил ли я отношения с женой. Нет, ответил я, положил трубку и отправился спать.

Вторник, 18 марта

Утром мать отвезла меня в больницу. После терапии я навестил Салли и рассказал ей, что у моей жены роман с местным землевладельцем.

— Это похоже на латиноамериканский сериал, — заметила Салли.

— Нет, скорее на женский роман. Больному раком интеллектуалу изменяет жена, наполовину мексиканка, с вальяжным хозяином поместья и страстным любителем охоты на лис.

Мы посмеялись, хотя, уверен, никто из нас не находит в этой истории ничего смешного.


После ужина позвонил Гленн сообщить, что «это не он, который погиб». Я не понял, о чем он, и Гленн пояснил: его бронетранспортер шел третьим в колонне, а на придорожной мине подорвалась вторая машина. Один из его товарищей убит, другому ампутировали ногу.

— Это покажут в вечерних новостях, папа. Я подумал, ты посмотришь и решишь, что это меня убили.

— Но, Гленн, военные всегда сначала сообщают родственникам и только потом дают сведения в СМИ.

Гленн долго молчал, а потом сказал:

— Я просто хотел тебя предупредить, пап.

— Наверное, это было ужасно.

— Угу. В Англии я со всеми лажу. А здесь все кругом тебя ненавидят и хотят убить, и это не очень-то приятно.

Мы попрощались, и я уже собирался выключить телефон, как Гленн выпалил:

— Стой, пап, погоди, напомни-ка мне, за что мы воюем в Афганистане. А то я все время забываю.

Я вкратце перечислил основные пункты: демократия, свобода, права женщин, победа над Талибаном и тренировочные лагеря, где, если верить Гордону Брауну, готовят террористов для засылки в Англию.

— Но, папа, разве они не тренируют террористов и в других странах тоже?

Я был вынужден согласиться с сыном: вероятно, так оно и есть.

— Спасибо, пап. Пока.


Жена вернулась с работы подавленной. Глаза опухли, тушь размазана — похоже, она плакала несколько часов, не переставая. Я спросил, что с ней.

— Ничего.

Георгина достала бутылку вина из холодильника, взяла с полки два бокала. Разлив вино и закурив, она села и принялась обводить пальцем узор на скатерти.

У меня сердце сжалось:

— Это из-за Хьюго, да?

Георгина уронила голову на скатерть и зарыдала.

— Ты его любишь, Георгина?

Она кивнула и посмотрела на меня:

— Я больше так не могу. Эта любовь не приносит радости ни мне, ни Хьюго. Мы страшно беспокоимся о тебе.

— Сожалею, что порчу вам удовольствие, — саркастически заметил я.

— Давай без гадостей, Ади. Мы искренне переживаем. Хьюго считает, что правда убьет тебя.

— Может, он надеется, что правда убьет меня.

— Ты его совсем не знаешь, Ади. Он очень ранимый и заботливый. Мы ведь не собирались влюбляться друг в друга, но так вышло.

— Ты уверена, что он тебя любит?

— О да! С ним никогда ничего подобного не случалось. Он полюбил меня, стоило ему увидеть, как я курю на улице у «Медведя». Говорит, я самая красивая женщина, какую он когда-либо встречал. Он обожает меня. И мы с ним разговариваем, Ади. Он восхищается моим умом.

— Ну, своего-то у него кот наплакал.

— На самом деле Хьюго очень смекалистый, — возразила Георгина. — Вот ты, к примеру, сумеешь освежевать кролика? А управлять квадроциклом? И держать в узде штат в двадцать пять человек? Только потому, что он не сидит день-деньской, уткнувшись в книгу…

— По тебе видно, — перебил я, — что ты сегодня много плакала.

— Да, я плакала в его объятиях. Он предложил переехать к нему. Я ответила, что не могу тебя оставить. Только не сейчас, когда ты так тяжело болен.

Дневник, совершенно спокойно я произнес:

— Мне не нужно, чтобы каждое утро, не успев проснуться, ты щупала мне пульс. Переезжай к нему, Георгина, так будет лучше. Мой рак — еще не причина, чтобы удерживать тебя здесь против твоей воли, верно?


Я упрашивал ее уехать, она отказывалась. Когда Георгина заперлась в ванной, чтобы поправить макияж, я вынул ее мобильник из сумочки и набрал номер Фэрфакс-Лисетта.

От ответил мгновенно:

— Дорогая?

— Это не ваша дорогая, это муж дорогой.

— А! Чудесно! Как вы, дружище?

— Я все знаю. И отправляю к вам жену. Можете забирать ее.

— Послушайте, Моул, это очень достойно с вашей стороны. Когда первая жена бросила меня ради жокея из Охотничьего общества, я гонялся за этим гномом с плеткой. Мерзавец не мог сесть на лошадь до конца сезона.

— Мы, Моулы, на рожон не лезем, но гнев наш обладает разрушительной мощью, и горе тому, на кого он направлен. Кассирше из «Спара», обсчитавшей мою мать, пришлось перебраться в соседнюю деревню.

— Нам надо поговорить как мужчина с мужчиной, — вкрадчивым тоном предложил он. — Могу я к вам приехать?


Дневник, меньше всего на свете мне хотелось перепалок на повышенных тонах, истерических признаний в любви и слезных просьб о прощении. Но именно это я и получил. Когда приехал Фэрфакс-Лисетт, начали мы с ледяной вежливости, но очень скоро докатились до вивисекции — резали по живому наш брак.

Упреки сыпались один за другим, и кроме многого прочего, выяснилось, что мои «вечные разговоры о политике» причиняли жене «невыносимые душевные страдания».

— Меня абсолютно не волнует, кто и что сказал на заседании какой-нибудь парламентской комиссии, — бушевала она. — Наверное, ты единственный человек во всей Британии, который смотрит трансляции из парламента. А смотришь ты их только потому, что жаждешь охмурить эту наглую тварь, Пандору хренову Брейтуэйт.

Дневник, она была права лишь отчасти. Меня и в самом деле живо интересуют мельчайшие подробности утверждения ежегодного бюджета.

— Когда я только влюбилась в тебя, я думала, ты — прикольный придурок, но с тех пор я поняла: в тебе нет ничего прикольного, ты просто придурок!

Вот тут я утратил самообладание, схватил любимую кружку Георгины с логотипом «Тейт Модерн» и швырнул о стену.

— Скотина, как ты мог! — завопила Георгина. — Эта кружка была единственной ниточкой, связывающей меня с прошлой жизнью!


Фэрфакс-Лисетт по большей части помалкивал, но когда на шум явилась моя мать узнать, что у нас происходит, и обозвала его «звездюком и жертвой инцеста с банановой пипкой вместо подбородка», он взревел:

— Я забираю Георгину из этого адского гадюшника!

Георгина обернулась к моей матери:

— Вы ведь присмотрите за Адрианом, Полин?

— Я присматриваю за ним почти сорок лет, — ответила мать. — Я рожала моего сына тридцать шесть часов в страшных муках из-за его необычайно большой головы. Так что вряд ли я его сейчас возьму и брошу.


Георгина отправилась в нашу спальню, и я услыхал, как она снимает чемодан с верхней полки гардероба.

Вернулся Бернард (он был «в гостях у приятеля») и застал на кухне такую картину: я, мать и Фэрфакс-Лисетт сидели за столом в полном молчании. Бернард как ни в чем не бывало пожарил себе яичницу с беконом и сел ужинать с «Англосаксонскими манерами» Энгуса Уилсона; книжку он прислонил к вазе с фруктами. Как ни странно, поведение Бернарда подействовало на нас отрезвляюще, и, когда Георгина спустилась из спальни с двумя явно увесистыми чемоданами, мы попрощались достаточно благопристойно. Впрочем, Бернард сказал-таки Фэрфакс-Лисетту:

— Я еще помню времена, когда мужчина, укравший чужую жену, был вынужден убираться вместе с ней из Англии в одну из наших колоний. Вы жалки, сэр.

После отъезда Георгины с Фэрфакс-Лисеттом мать всплакнула:

— Я любила ее, как дочь. Мы с ней были родственные души.

— А я одно время любил принцессу Маргарет. Писал ей письма каждый день и каждый четверг посылал дюжину темно-красных роз. Но она вышла за этого колченогого коротышку, Энтони Армстронга-Джонса, и я был в отчаянии. Поехал на побережье, написал Маргарет прощальное письмо и уже собрался броситься в море со скалы, но тут пошел дождь. Тогда я сел в машину и вернулся домой. — Бернард глянул на меня: — Не грусти, цыпленочек. У тебя еще остались мы с твоей матерью.


Итак, дорогой дневник, кошмар начинается. Отныне мое здоровье и счастье в руках моей матери, Бернарда Хопкинса и государственной медицины.

Среда, 19 марта

Рано утром спустился на кухню, а там — моя жена. Она сидела за столом, пила кофе, сваренный в большом кофейнике.

— Ты вернулась, — сказал я. — Я знал, что так и будет.

— Мы не обговорили ситуацию с Грейси. Я хочу забрать ее. Ты ведь сейчас не можешь заботиться о ней, верно?

Я представил, как дочка скачет на Нарциссе и кричит: «Папа, смотри!» — Фэрфакс-Лисетту кричит.

— Нет, — тряхнул я головой, — Грейси останется здесь, со мной.

Георгина налила мне кофе:

— Без меня ей будет не очень хорошо. И честно сказать, Адриан, не думаю, что твоя мать или Бернард Хопкинс годятся в воспитатели маленькому ребенку. Я разбужу ее минут через пять, одену и отведу в школу, а днем заберу ее оттуда.

Четверг, 20 марта

Нельзя было сдаваться без боя, но, с другой стороны, не мог же я вырвать девочку из рук матери. Пришлось соврать Грейси, что она отправляется в Фэрфаксхолл на каникулы, и с вымученной улыбкой помахать ей вслед.

Отныне в доме нас осталось только двое — я и Бернард Хопкинс. И как мы дожили до такого?


Днем зашел Бретт с предложением хлопнуть Фэрфакс-Лисетта.

— По плечу или по заднице? — спросил я.

— На фене «хлопнуть» значит «убить», — вставил Бернард.

— Да знаю я, что это значит. Читал про братьев Крей[74], сначала они хлопали, потом отсиживали.

— Я всего лишь хотел помочь, братан, — сказал Бретт.

— Просто интереса ради, сколько стоит хлопнуть кого-нибудь? — полюбопытствовал Бернард.

— В провинции-то? — скроил гримасу Бретт. — Непозволительно мало.


Когда мы ехали в больницу, мать с уверенностью заявила:

— Георгина скоро устанет от Фэрфаксхолла, там столько прислуги! — Обогнав трактор на крутом повороте, мать продолжила: — И зачем, спрашивается, таскаться в Париж за шмотками, когда в Лестере можно купить почти то же самое?

— В Париж? — эхом отозвался я.

— Да, они едут туда на выходные. Он «хочет видеть ее в „Диоре“».

— Она мне и в «Монсуне» нравилась, — пробормотал я.

Мать погладила меня по руке:

— Хотелось бы мне посмотреть на его физиономию, когда он войдет в спальню и увидит все это шикарное барахло разбросанным по полу.


Дома меня ждало письмо — приглашение на свадьбу от Найджела и Ланса, адресованное мистеру Адриану и миссис Георгине Моул. В приписке требовали подтвердить наше участие в церемонии, поэтому я ответил:

Дорогие Найджел и Ланс,

Спасибо за приглашение для меня и моей жены. Я с радостью приду на вашу свадьбу 19 апреля. Однако за жену ручаться не могу, поскольку она теперь живет со своим любовником. Ее новый адрес: Фэрфаксхолл, Мангольд-Парва, Лестершир.

Искренне ваш,

Адриан.

Георгина

Глаза твои, губы — не скрою,

Без них я бы прожил. Но, мой свет,

Без ласк твоих я волком вою,

А тебя здесь нет.

Не профиль твой с розовою щекою

Нарушит сон мой и покой.

Но какую книгу ни открою,

Я слышу голос твой.

Газеты листаю,

Смотрю ТВ,

Ни слова не понимаю…

Вернись ко мне.

Сожгу кардиганы,

Очки куплю классные,

Хрумкать перестану

И сольюсь с массами.

Научусь рок-н-роллу,

Полюблю сериалы,

Эстраду, и соул,

И транссексуалов.

«Большой брат» в день по два раза —

Прямой эфир и повтор.

Наберусь ума-разума,

Читая «Хелло!».

«Икс-фактору» я больше не враг,

А «Новости» — чушь, следы на песке.

Вернись, Георгина, разожги мой очаг, Стынет твой рыцарь в тоске!

А. А. Моул (муж Георгины Моул)

Пятница, 21 марта

Страстная пятница

Страсти? Ну, не знаю…


С тех пор как Георгина ушла, дом словно мертвый. Это она включала свет по вечерам и ставила цветы в вазу, она поправляла сбившиеся половики и взбивала подушки. Мне не хватает ее многочисленных бутылочек в ванной и глянцевых журналов, которые она держала рядом с унитазом. Их теперь доставляют в Фэрфаксхолл?

И я не думал, что буду так сильно скучать по Грейси. Мне не хватает физического присутствия этой неукротимой девочки, ее энергичной манеры осваиваться в этой жизни. И ее маленьких цепких рук, обвившихся вокруг моей шеи. Ее песен собственного сочинения, которые она распевала в ванной, — мне не хватает незыблемости ее мира. Она знать не знает о распространении ядерного оружия и о том, сколько горя приносит чересчур безоглядная любовь.

Я не могу представить мою жену с другим мужчиной. О чем они разговаривают? Известно ли Фэрфакс-Лисетту, что из альтернативного рока Георгине нравится группа «Pulp», но она терпеть не может «Coldplay»? И что ее любимое число — шесть? И какой у нее порно-ник? (Синди Арнез, между прочим.) И что ее первое воспоминание в жизни — как на пикнике ее ужалила оса? Знает ли он, что она ценит Трейси Эмин, но Дэмиена Херста считает халтурщиком? И что она ненавидит чай с молоком? Сказала ли она новому сожителю, что у нее аллергия на луковицы гиацинтов, стиральный порошок с биодобавками и креветки? И как Фэрфакс-Лисетт справляется с ее предменструальным синдромом и с тем, что она до смерти боится муравьев?

А также в курсе ли он, насколько ему повезло?

Суббота, 22 марта

Позвонил Найджел:

— Жаль, Моули, что у вас с Георгиной так получилось, но прикинь, если мы устроим свадьбу в Фэрфаксхолле, это обойдется нам на порядок дешевле.

— Откровенно говоря, Найджел, ты меня разочаровываешь. Каждый раз, когда я слышу имя жены, от моего сердца откалывается кусочек, а ты только и думаешь, как бы сэкономить горстку пенсов на своей как бы не совсем свадьбе.

— Да ладно, Моули. Я люблю тебя сил нет, но она все равно бы от тебя ушла рано или поздно. Нельзя вырвать тепличное растение вроде Георгины Крокус из тропического Лондона и пересадить в каменистую почву Мангольд-Парвы. Оно завянет и умрет, так-то, приятель.

Я не позволил ему углубиться в эту садоводческую метафору:

— Свяжись с Георгиной по сотовому. — И повесил трубку.

Где тот человек, который бы мне посочувствовал?

Воскресенье, 23 марта

Георгина не подарит мне пасхального яйца в этом году. Я переживаю эту потерю очень остро.

Пока ее мать в Париже, Грейси живет у моих родителей. Вчера получил письмо.

Родителю/опекуну/ответственному за воспитание

Грейси Полин Моул

Вышеупомянутый ребенок записан на прием к педагогу-психологу доктору Мартину на 14.30 в пятницу 27 июня в Хейзлвудской клинике.

Зигмунд-хаус,

Кокфостер-лейн, 113.

Лестер.

Показал письмо родителям. Отец был категоричен:

— С Грейси нет никаких проблем, которые нельзя вылечить хорошей трепкой. Ты слишком мягок с ней, Адриан. Она об тебя ноги вытирает. У тебя на лице следы от ее ботинок.

— Не нужен ей никакой педагог-психолог, — поддержала его мать. — Все дети до пяти лет — полный караул. К примеру, ты в возрасте Грейси разговаривал с луной. Пригласил ее на свой день рождения, а потом плакал, потому что она не пришла. Помнишь, Джордж?

Отец согнулся от смеха и долго не мог слова сказать, но постепенно успокоился и предался уморительным воспоминаниям:

— А когда стемнело и на небе появилась луна, он вышел в сад и бросил ей сосиску в тесте.

В целом, приятно было наблюдать, как им весело вдвоем, пусть и за мой счет.

Понедельник, 24 марта

Утром мать привела Грейси. У бабушки с дедушкой девочка вела себя безупречно. Ни истерик, ни грубостей, ни бредовых фантазий, то есть с луной она в беседы не вступала.

Мать резко помолодела. Я спросил, уж не пользуется ли она защитной, питательной и якобы идеальной для кожи сывороткой «Бутс № 7». (Я слыхал, что женщины без ума от этого снадобья.)

— Нет, — ответила мать, — но я намерена ее приобрести. А выгляжу лучше, потому что сплю теперь по восемь часов. С тех пор как Гордон национализировал «Северную скалу», мы с твоим отцом можем наконец спать спокойно.

— Ты так говоришь о премьер-министре, что можно подумать, будто он твой закадычный друг, — сыронизировал я.

— Я чувствую, что Гордон втайне симпатизирует рабочему классу, и когда он более-менее освоится, то всем покажет, на чьей он стороне.

Я долго смеялся над умозаключениями матери, а потом кое о чем ей напомнил:

— Было время, когда ты похвалялась принадлежностью к среднему классу.

— Я никогда не причисляла себя к среднему классу, — отнекивалась мать. — Это все твой отец. Он полагал, что торговля электрообогревателями открывает ему двери в уборную для директорского состава.

Когда мать ушла, я с пристрастием расспросил Грейси о том, как ей живется в Фэрфаксхолле. Девочка поведала следующее:

— Хьюго и мамочка спят в большой кровати за занавеской… Хьюго подарил мне щеночка, я назвала его Снежок, потому что он весь-весь беленький. Хьюго учил меня ездить галопом на Нарциссе, а сплю я в кроватке для принцессы из ИКЕА.

Я спросил, не скучает ли она по мне, бабушке и дедушке Моул.

— Нет, — был ответ, после чего Грейси целиком переключилась на Бернарда, как раз раздававшего карты для игры в «Счастливую семью».


В самый кульминационный момент (мне оставалось заполучить мистера Булку, пекаря, чтобы выиграть) на кухню ворвался Бретт с криком:

— «Беар Стернз» лопнул!

Бернард, Грейси и я переглянулись в полном недоумении.

— Вы, конечно, понятия не имеете, что это такое? — презрительно спросил Бретт.

— Нет, — признался я, — но ты нам обязательно расскажешь, верно?

— Это один из самых крупных инвестиционных банков Америки, — снисходительно разъяснил мой полубрат. — Одно из наиболее престижных учреждений на Уолл-стрит.

— Свят, свят, свят, — откликнулся Бернард.

— Ты запоешь совсем другую песню, — накинулся на него Бретт, — когда международные финансовые институции рухнут и тебе ничего не останется, как бунтовать на улицах и грабить супермаркеты, чтобы выжить.

— Послушай, милок, — невозмутимо ответил Бернард, — у меня за плечами шесть десятков лет. Бунт меня уже как-то не привлекает. Я просто тихонечко допьюсь до смерти, а грабежи оставлю подрастающему поколению.

Бернард взял карту и отбросил ее. Это был мистер Булка. Я жадно схватил пекаря, как пес жирный кусок мяса, и торжествующе воскликнул:

— Я выиграл!

Просматривая воскресные газеты и вынимая из них финансовые страницы, Бретт бубнил:

— Неликвидность глобального капитала — это еще хуже, чем стагнация на рынках в прошлом августе. Как далеко зайдут центробанки в своем стремлении поддерживать на плаву систему, которая явно пришла в негодность?

Никто из нас не мог ответить на этот вопрос. Бретт ушел, сказав напоследок, что, будь у него начальный капитал, он выстроил бы систему, защищенную от кризисов. Мне почудилось или Бретт действительно как-то уж очень пристально поглядел на полку с консервами?


Разогревая в микроволновке три порции картофельной запеканки и открывая банку горошка, я думал о Георгине: наверное, сидит сейчас на Елисейских Полях и любуется Парижем, уплетая улиток и запивая их розовым вином.


После обеда Бернард повел Грейси в лес, где уже распустились колокольчики. Я лег в постель и заснул, обнимая подушку Георгины. Проснувшись, обнаружил на кухне банку с поникшими колокольчиками, а Бернард сообщил, что международные финансы упали еще на 3 процента и финансовые эксперты предрекают массовую безработицу и увеличение числа бездомных по причине ипотечного краха. Эту речь Бернард произнес так, будто говорил на иностранном языке.

Вторник, 25 марта

Мать отвела Грейси в школу, вернулась и отвезла меня в больницу на терапию. Когда мне поставили капельницу, она сказала:

— Умираю, есть хочу. Пойду в буфет за бутербродом с сыром.

Из буфета она явилась без двух передних зубов, признавшись, что вонзила зубы в хлеб «с необычайной силой». Из больницы она позвонила в государственную поликлинику, чтобы записаться на прием к мистеру Литтлу, но в регистратуре ей сказали, что он умер четыре года назад.

Прикрывая рот рукой, мать настаивала:

— Мне нужно срочно к врачу.

— На три часа к мистеру Стеджену вас устроит?


По парковке мать передвигалась очень быстрым шагом:

— Не могу показываться на людях, пока мне не поставят зубы на место.

— Мама, твоя реакция чрезмерна.

Но, когда она убрала руку ото рта, чтобы завести машину, и, повернувшись ко мне, улыбнулась, я испытал почти что шок. С зеленым лицом благодаря солнцезащитному козырьку того же цвета, с растрепанными волосами, морщинистыми губами курильщицы и недостающими зубами она походила на Гингему, злую ведьму Запада.


Позвонил мистер Карлтон-Хейес с вопросом: не поможем ли мы с Бернардом рассортировать оставшиеся книги, до сих пор хранящиеся на складе. Я сказал, что завтра утром мы в его распоряжении.

Бернард, слушавший наш разговор, потер руки:

— Черт, неужто мы наконец доберемся до этих лакомств, цыпленочек? Жду не дождусь.

Посещение склада он предвкушал так, как другие мужчины предвкушают поход в стриптиз-бар.

В моей голове часто мелькает мысль, что отношения Бернарда с книгами нельзя назвать здоровыми. Сдается, он подменил секс литературой и порою путает одно с другим.

Среда, 26 марта

Я никогда раньше не бывал на складе. Там стояли рядами огромные контейнеры. В некоторых было столько добра, что, казалось, его хватит, чтобы обставить целый дом. Один контейнер был заполнен манекенами в человеческий рост, застывшими в самых разнообразных позах, а другой доверху забит старыми газетами.

Мистер Карлтон-Хейес с Лесли уже трудились, методично раскладывая книги: те, что стоили более 25 фунтов, — в деревянный ящик из-под чая, а те, чья стоимость превышала 50 фунтов, — в небольшую картонную коробку. После того как прибыли мы с Бернардом, работа замедлилась.

— Бернард, — не выдержал Лесли, — у нас нет времени на обсуждение достоинств или недостатков книг. Нам нужно до конца дня рассортировать их по цене.

— Не могу же я просто сунуть их в ящик, не отдав им должное. Ведь они не какие-нибудь неодушевленные предметы, правда?

— Как раз неодушевленные, Бернард, — возразил Лесли. — Они не видят, не думают, не чувствуют, согласен?

Мистер Карлтон-Хейес вставил свое веское слово:

— Я понимаю Бернарда. Каждая книга для меня — словно живое существо. И мне всегда очень не нравилось, когда книги запирают в темном шкафу.


Мы сделали перерыв на обед и отправились в отель «Кларендон» выпить. Естественно, разговор зашел о книгах и книготорговле, у каждого нашлось чем поделиться, и в общем беседа получилась из разряда «о королях и капусте»[75]. И когда я сказал об этом, все засмеялись. Давно, очень давно мне не было так хорошо.

Когда мы шли обратно на склад, я, толкая коляску мистера Карлтон-Хейеса (который, казалось, усыхает с каждым днем), рассказал ему про Георгину и Хьюго Фэрфакс-Лисетта. Он обернулся ко мне:

— Мой дорогой мальчик, это совершенно ужасно. Вы должны отвоевать ее. В коробке с книгами по цене выше пятидесяти фунтов лежит томик Джона Донна.

Бедный мистер Карлтон-Хейес. Неужели он искренне считает, что поэт-метафизик семнадцатого века может конкурировать с поместьем, кроватью под балдахином и сексуальным торжеством смазливого аристократа?


На складе мой бывший босс, порывшись в коробке, извлек «Стихотворения о любви» Джона Донна:

— Это на редкость чувственная поэзия. Когда я был молод, его стихи всегда были у меня под рукой.

Он процитировал по памяти:

Обетом руки мои осени и дай им волю,

Пусть рыщут вдаль и вглубь, промеж, и ввысь, и долу.

Америка моя! Доселе неведомая земля,

Царство мое, покуда в нем один насельник — я![76]

Вручая мне книгу, он заметил вполголоса:

— Я нахожусь в отдаленном родстве с Фэрфакс-Лисеттами. Эта ветвь с гнильцой. Они разбогатели на перевозке рабов из Африки.


Сортировка книг заняла у нас много времени, закончили мы лишь в половине восьмого. Когда мы собрались уходить, мистер Карлтон-Хейес, указывая на «ценные» коробки, сказал:

— Адриан, они ваши. Рассматривайте их как компенсацию по сокращению.

Я был так растроган, что потерял дар речи, сумел только промямлить «спасибо».

Бернард хлопнул меня по спине:

— Ты это заслужил, цыпленочек.

— Я и о вас не забыл, Бернард, — обратился к нему мистер Карлтон-Хейес. — В коробках вы найдете кое-что из вашего любимого чтения. Эти книги помечены вашим именем.


У матери, приехавшей за нами, нижняя часть лица была укутана в шарф. Стоматолог мистер Стеджен огорошил ее, заявив, что у него исключительно частная практика и два новых передних зуба обойдутся матери по меньшей мере в 2000 фунтов.

— А что мне было делать, пришлось согласиться. Единственный бесплатный дантист, который мог бы принять меня сегодня, живет на острове Уайт.

Дома она сняла шарф, и я внимательно осмотрел ее новые зубы. По-моему, с ними что-то не так. Они выпирают изо рта, напоминая сверкающие небоскребы, что торчат над старым лондонским Сити. А произнося шипящие, мать издает свист, совсем как овцеводы из сериала «Человек и его собака».

Четверг, 27 марта

Сегодня я совсем без сил, во рту болит, и меня подташнивает. Бернард запаниковал и вызвал доктора Вулфовица. Когда доктор явился, я был потрясен его размерами, что ввысь, что вширь. Я успел позабыть, какой он массивный. Он заполнил собой целиком дверной проем в моей маленькой спальне.

Измерив мне давление, температуру и посветив крошечным фонариком в глаза, Вулфовиц изрек:

— Серьезного ухудшения здоровья решительно не наблюдается. Ваши жизненные показатели вполне приличные.

Бернард, топтавшийся вокруг нас, доложил:

— Он сам не свой, доктор, даже книжку в руки не берет.

Вулфовиц опустился на мою кровать, под его весом одеяло так натянулось, что я не мог пошевелить ногами. Он спросил, беспокоит ли меня что-нибудь еще. Какие-нибудь неприятности?

— Жена меня бросила, — сказал я, — и меня беспокоит международное финансовое положение.

— Современная медицина, — вздохнул врач, — не располагает средствами для лечения подобных прискорбных случаев, мистер Моул.

— У меня депрессия? — поинтересовался я.

— Не знаю. А вы сами как думаете?

— Клиническая депрессия? — уточнил я вопрос.

— Вам грустно, но это нормально. Я тоже грущу, когда вспоминаю мою родину.

Доктор воззрился на репродукцию «Едоков картофеля» Ван Гога, висящую над кроватью. Уж не напомнила ли она ему Варшаву и ржаной хлеб? Насмотревшись на Ван Гога, доктор вновь перевел взгляд на меня:

— Если грусть не пройдет, я направлю вас к нашему психологу.

Я поведал ему историю моих контактов с психотерапевтами: либо я влюблялся в них, либо мои проблемы вгоняли их в беспросветную скуку. Мой последний терапевт зевал, не переставая, все пятьдесят минут, что я у него сидел.

— Марта Ричардс сделана из другого теста, — заверил Вулфовиц. — Это добрая женщина. А теперь расскажите-ка о вашей предстательной железе. Как у нее дела?

Вопрос прозвучал так, будто моя простата живет своей собственной жизнью, ходит по магазинам, общается и, возможно, даже выпивает.

— Надеюсь, она худеет, — ответил я.

— Дай-то Бог. К зиме вам надо отрастить волосы.

Уже уходя, он произнес заговорщицким тоном:

— Мистер Моул, в следующий раз женитесь на уродине. Тогда никто ее у вас не отнимет, обещаю.

Пятница, 28 марта

Пришлось вылезти из кровати и отправиться на химию. Бернард поехал со мной, потому что мать записалась на стрижку в лестерской парикмахерской. В наш деревенский салон она не ходит с тех пор, как Лоуренс посоветовал ей удлиненную стрижку как «более подходящую для стареющего лица».

Бернард захватил с собой «Человеческий фактор» Грэма Грина, чтобы не скучать в ожидании, пока меня отпустят. Он предлагал почитать вслух во время терапии, но я, поблагодарив, сказал, что послушаю запись передач Мелвина Брэгга «В наше время» на маленьком плеере[77].

— Ты прямо зациклен на самообразовании, признайся, старик, — ухмыльнулся Бернард.

— Я был вынужден стать самоучкой, поскольку не получил хорошего образования — вследствие нерадивости моих родителей.


Парень, подключавший меня к капельнице, был родом из Филиппин.

Я полюбопытствовал, давно ли он живет в Лестере.

— Маюсь здесь уже четырнадцать лет, — ответил он.

Почему же тогда не вернуться домой, удивился я.

— Когда отец решал, кто из его детей должен получить высшее образование, его выбор пал на меня. И теперь я посылаю домой то, что зарабатываю. На эти деньги кормится вся семья, а состоит она из семнадцати человек.

Позже, слушая, как Мелвин Брэгг расспрашивает академиков насчет роспуска монастырей в шестнадцатом веке, я размышлял о том, что жить в Англии двадцать первого века сравнимо с выигрышем в лотерее, ставка в которой — твоя жизнь.

Выйдя с химии, я увидел, как Бернард вытирает глаза замызганным белым платком. Сунув платок в карман, он потряс романом Грэма Грина:

— Ты должен это прочитать, старик. Герой мистера Грина такой благородный, такой порядочный, такой, на хрен, англичанин.

Я был поражен схожестью наших мыслей.


Позвонил матери на мобильный — она была все еще в парикмахерской. Сказала, что у нее возникли проблемы «с перышками» и теперь мастера пытаются исправить свою ошибку.

Далее в трубке послышались препирательства, а затем со мной уже разговаривал мужчина с австралийским акцентом:

— Я лишь хочу ввести вас в курс дела, сэр. Мы ни в чем не виноваты. Ваша матушка солгала насчет пробы на окрашивание и только потом призналась, что неделю назад обесцвечивала волосы в домашних условиях. Поэтому салон не несет никакой ответственности за то безобразие, что возникло у нее на голове.

Я попросил вернуть трубку матери:

— Мам, ну почему ты никогда не следуешь правилам?

— Они раздувают из мухи слона. Моя кожа всегда реагирует на обесцвечивание, сутки я мучаюсь, но потом все устаканивается. Не понимаю, с чего они бесятся.

Я спросил, где она припарковала машину.

— У салона, на стоянке для инвалидов, — безмятежно сообщила мать.

— Но места для инвалидов занимать нельзя! — взорвался я.

— Сегодня утром я чувствовала себя инвалидом. Прошлым вечером мы с отцом уговорили пару бутылок «Белой молнии».


В итоге домой нас вез Дуги Хорсфилд в своем такси. По пути я поинтересовался у Бернарда, что такое «Белая молния».

— Когда ты увидишь бездомного джентльмена, от которого воняет мочой, а на переносице у него открытая рана, знай, «Белая молния» — его любимый напиток для употребления на скамейке в парке.

Дуги расхохотался:

— Твои мама с папой, Адриан, встали на опасную дорожку.


Вернувшись домой, я сразу направился в спальню. Бернард принес мне льда положить на язвы во рту и предложил подогреть банку куриного супа с лапшой.

Встал в десять посмотреть новости в компании с Бернардом. Вчера в Хитроу открылся еще один терминал, пятый. По телевизору показали творящийся там хаос: автомобили, намертво вставшие в пробке на подступах к терминалу, отмененные рейсы, компьютеризированную систему выдачи багажа, которая не выдавала ничего, пассажиров на грани бунта, персонал, попрятавшийся в офисах.

— С тех пор как наши ребята прекратили бриолинить волосы, в Англии все стало по-другому, — посетовал Бернард.

Суббота, 29 марта

Рано утром позвонил Гленн в страшном расстройстве. Он узнал от моей матери, что мы с Георгиной расстались и она теперь живет с Фэрфакс-Лисеттом.

— Вот что я скажу тебе, пап, мир, в котором мы живем, — жуткое место. Вернусь домой и накостыляю этому Фэрфакс-Лисетту, он у меня попляшет.

— Насилием никогда и ничего не добьешься.

— Это ты мне говоришь, — хохотнул Гленн. — Я в гребаном Афгане.

Я спросил, где он конкретно находится.

— Прячусь за стеной лагеря.

— От солнца?

— Нет, папа, — ровным тоном ответил Гленн, — не от солнца.


После обеда с визитом пожаловал Майкл Крокус.

— Я направляюсь в Фэрфаксхолл на чай, но сперва решил заскочить к вам. — После чего он битый час рассуждал о Партии независимости Великобритании и ее лидере Найджеле Фаредже: — Надеюсь, на следующих выборах я буду в списке их кандидатов.

В провале его оргосвекольного бизнеса он винит Евросоюз:

— Это все европейская бюрократия, она меня разорила. Человек должен иметь право свободно продавать свою продукцию, но их смехотворное законодательство об условиях труда и безопасности потребителей задушит любое начинание.

— А вы абсолютно уверены, Майкл, — спросил я, — что «Оргосвеклу» безопасно употреблять после того, как этот напиток месяцами хранился у вас в гараже при температуре окружающей среды?

— Свекла — натуральный продукт, — зарычал Крокус, — а ее сок содержит органические вещества, предохраняющие от порчи!

Он поделился планами добиться от Фэрфакс-Лисетта разрешения торговать с лотка на средневековом турнире, который состоится в Фэрфаксхолле в августе. И добавил:

— Я подрядил одного народного умельца, он сварганит для меня такие кривоватые кубки в стиле темных веков.

А на прощанье Крокус затронул щекотливую тему:

— Эта история с Георгиной и Хьюго, хм, нехорошо получилось.

— Просто душераздирающе, — вставил Бернард.

— Но у нее наверняка была причина, чтобы уйти, — набычился Крокус и глянул на меня так, словно я избивал свою жену.

— Кстати, — любезным тоном произнес я, — Кончита прислала письмо, приглашает Георгину в гости. Пишет, что ее второй муж, Артур, снабжает начальника полиции в Мехико-Сити отборной свининой.


Вечером минут пять смотрел «Секс и так далее», но остался холоден как лед. Неужто с моей сексуальной жизнью покончено?

Моему органу

О, некогда храбрец, что ж ныне ты не ладен?

Скажи, дружок, почто ты вял и хладен?

Ужель тебя покинуло желанье?

Иль страсти возгоранья,

Столь мимолетного,

Бежишь ты?

Восстанешь ли ты вновь? И если да,

Ответь, мой храбрый друг, когда.

А. А. Моул

Апрель

Вторник, 1 апреля

В 7 утра меня разбудил телефон. Человек с сильным иностранным акцентом утверждал, что мы с ним знакомы, встречались много лет назад в Москве.

— Вы приглашать меня в Англию, да? — тараторил он. — Так я еду с женой и детьми к вам жить. Пожалуйста, встретить меня в аэропорту Хитроу.

— Найджел, ты не дал мне выспаться ради не самой смешной первоапрельской шутки.

— Не лезь на стенку, Моули, — обиделся Найджел. — Тебе бы только кайф обломать.


Мы с Бернардом завтракали, когда явилась мать, внимательно посмотрела на нас и засмеялась:

— Ну что, странная парочка, как поживаете?

Я оглядел стол. Половина Бернарда была усыпана хлебными крошками и ошметками мармелада, он пролил кофе на скатерть, а в его вареном яйце желток перемешался со скорлупой. Моя половина была идеально чистой. На скатерти ни соринки, ни пятнышка, а верхушка яйца срезана с хирургической точностью. И не я запустил нож в мармелад, а потом вонзил его в масло.

Когда Бернард отправился «совершать омовения», как это у него называется, мать спросила:

— Бернард здесь еще надолго? Если не ошибаюсь, его приглашали только на Рождество.

— Он не уедет до тех пор, пока я не выздоровлю.

— Черт! Так он здесь навеки поселился?

Среда, 2 апреля

Сегодня мне исполнилось СОРОК ЛЕТ.


Что я делал все эти годы? Потерял двух жен, один дом и квартиру на набережной канала, волосы целиком и здоровье.

Достижений наперечет: два сына, одна дочь, несколько публикаций (не переизданных) и солидный запас литературных произведений, которые никто не хочет ни издавать, ни ставить по ним фильмы или спектакли.


Подарки на сорокалетие бестолковые, как обычно на день рождения, кроме тетради «Смайтон» от «Молескина», присланной Пандорой. Найджел и Ланс сочли забавным подарить надувную куклу в униформе французской горничной, ее доставили по почте. К кукле прилагалась открытка: «Вздуй ее в нужном месте, и она вынесет тебе мозг!»


Я предупредил мать, что, по причине депрессии, я не хочу никоим образом отмечать мой день рождения. До вечера все было тихо и спокойно, мы с Бернардом читали, время от времени откладывая книжки в сторону, чтобы заварить чаю.

В шесть заявилась мать. Вид у нее был какой-то встрепанный, словно ее лихорадило.

— Отец хочет выпить с тобой в «Медведе» по поводу твоего юбилея, — сообщила она.

— Хотя и благодарен отцу за приглашение, но предпочту остаться дома, — ответил я.

— Нет, нельзя сидеть дома на свое сорокалетие, — запротестовала мать. — Это неестественно, правда, Бернард?

— Я свое сорокалетие отмечал в марсельском борделе, подцепил триппер от одной пригожей девахи по имени Лулу.

— Видишь, — одобрительным тоном прокомментировала мать, — Бернард умеет развлекаться!

Через полчаса назойливых приставаний я скрепя сердце согласился: пусть меня отвезут в «Медведя» и, так уж и быть, я переоденусь в «тот чудесный костюм из „Некст“, который ты никогда не носишь».

Перед входом в «Медведя» родители, брат и Бернард пропихнули меня вперед, я вошел — в зале было темно. Но в тот же миг зажегся свет, а следом раздался оглушительный рев «С днем рождения!», и я понял, что оказался тем несчастным, которому преподнесли вечеринку-сюрприз.

Крик матери перекрыл шум:

— Я планировала это месяца два!

Растянув губы в улыбке, я оглядел зал, полный знакомых лиц. Найджел с Лансом сидели у барной стойки. Уэйн Вонг появился из кухни с блюдом китайских закусок. Маргаритка и Умник Хендерсон беседовали с Майклом Крокусом. Грейси подбежала ко мне и обняла за ноги. Чуть поодаль, за столиком, я увидел мистера Карлтон-Хейеса и Лесли в обществе трех пожилых мужчин, по именам я их не знал, но определенно где-то раньше встречал. (Позже Том Уркхарт сказал, что эти трое — постоянные клиенты, отказавшиеся освобождать помещение «только потому, что здесь частная вечеринка».) Уэллбеки стояли под пластиковым баннером «Счастливого сорокалетия!».

Я поискал глазами Георгину — ее не было. Однако в половине девятого дверь распахнулась, впустив Пандору в дубленке сливочного цвета и темно-коричневых сапогах до колена. Мою лысую голову она видела впервые, но даже бровью не повела.

— На дорогах полная жуть, — пожаловалась Пандора. — Полно идиотов в семейных малолитражках. Для серьезных людей, вроде меня, нужно выделить отдельную полосу.

— Но есть же скоростная полоса, — напомнил я.

— Она недостаточно скоростная, — отрезала Пандора.

Том Уркхарт подобострастно поднес ей бокал шампанского. Пандора выпила его залпом, словно лимонад. Уркхарт попытался завести с ней разговор об угрозе, нависшей над «Медведем», со стороны пивоварни.

— Каждый день по двадцать пабов идут ко дну… — начал он.

— Я здесь как частное лицо, Том, — оборвала его Пандора. — Будьте лапусей и принесите еще один бокал шипучки. — Том поплелся обратно в бар, а Пандора, впившись в меня заблестевшим глазом, потребовала: — Я жду рапорта о развитии ситуации с этой твоей чертовой предстательной железой.

Опухоль вроде бы уменьшается, и онколог считает, что «имеются основания для оптимизма», отрапортовал я.

Выражение лица Пандоры не изменилось.

— Алистер Дарлинг говорил примерно то же самое об экономике перед тем, как фунт резко потерял в весе. — Том подал ей второй бокал шампанского; пригубив, Пандора продолжила: — И снабди меня свежей информацией касательно этой дурацкой истории с Георгиной и Хьюго.

Последний раз я видел Георгину на почте в деревне, сообщил я, она была одета в пальто от Диора.

— Диор! — захохотала Пандора. — В деревне! Как вульгарно.


Пока мы разговаривали, вокруг нас кружили люди в надежде привлечь внимание Пандоры. Не со мной же они хотели пообщаться — на этот счет я не испытывал ни малейших иллюзий.

Часов в девять погас свет и из-за барной стойки выплыла мать с большим тортом в форме раскрытой книги под белой глазурью и сорока свечами. Молча загадав желание (пусть Георгина вернется), я задул свечи. Гости затянули «Ведь он славный малый», сбиваясь и начиная сначала, но тут мать захлопала в ладоши и во все горло попросила тишины. У меня упало сердце — она готовится произнести речь. Начала она с того, что расплакалась и принялась махать растопыренными пальцами на уровне глаз — этому жесту она определенно научилась у конкурсантов из «Икс-фактора», в реальной жизни я такого не видывал. Несколько женщин бросились к ней с бумажными носовыми платками, кто-то гладил по плечу.

— Не распускай нюни, Полин! — выкрикнул отец, после чего матери удалось взять себя в руки.

Первая ее фраза прозвучала вполне пристойно:

— Спасибо всем, кто пришел на наш праздник, и особая благодарность за то, что не проболтались Адриану о готовящейся вечеринке. — Но потом ее понесло: — Не могу поверить, что минуло уже сорок лет с тех пор, как я его родила! Боже мой! Я никогда не испытывала такой боли! Тридцать шесть часов мучительной агонии, и некому было подержать меня за руку или растереть спину. Я по сей день не знаю, где тогда был Джордж.

Гости женского пола с укором воззрились на моего отца.

— Я поехал на рыбалку, — оправдывался он. — А мобильников тогда и в помине не было.

— Ты мог бы найти способ поддерживать со мной связь, — возразила мать. — У твоей мамаши был телефон.

Несомненно, из опасений, что перепалка между моими родителями вот-вот выродится в свару, мистер Карлтон-Хейес поднял руку:

— Можно сказать несколько слов?

Мать кивнула с явной неохотой, ей нравится быть в центре внимания.

Вырулив из-за столика, мистер Карлтон-Хейес с улыбкой обратился к небольшой толпе гостей:

— Постараюсь не наскучить вам. Я лишь хотел сказать, что Адриан — самый добрый человек, каких я знал, и знакомство с ним я почитаю за честь и удовольствие. Видите ли, работа в книжном магазине бывает очень нелегкой, мы притягиваем довольно необычную клиентуру. Адриан всегда был терпелив с нашими посетителями. В последнее время на него обрушилось немало бед, но он великолепно справляется — без капли жалости к себе. С днем рождения, Адриан!

Когда аплодисменты смолкли, мать опять взяла слово:

— Итак, через тридцать шесть изматывающих часов он родился, размер его головы потряс акушерок. Потом пару месяцев он непрерывно орал днем и ночью, пока мы не догадались, что соска на бутылочке для него слишком мала. — Мать засмеялась. — Он просто не мог из нее ничего высосать и поэтому худел! — Она умильно хихикнула. — Ну а потом мы начали наслаждаться общением с ним.

— Господи! Она что, собирается рассказать нам твою жизнь день за днем? — шепнула Пандора.

Мать то и дело путалась в словах, но упорно продолжала говорить. Гости уже посматривали на часы. Счастливчики, стоявшие ближе к двери, потихоньку сматывались. В конце концов, подзуживаемый Пандорой, я прервал излияния матери как раз посреди байки о том, как меня, четырнадцатилетнего, повели в магазин игрушек, где к моему носу приклеилась модель самолета.

Я встал и коротко поблагодарил мать, Уэйна Вонга и ту женщину, которая испекла торт. Ко мне подбежала Грейси. Дочка изрядно устала и, не удержав банку фруктового «Вимто» в руке, пролила ее содержимое на сливочную дубленку Пандоры. Та, оставаясь совершенно невозмутимой, превратила все в шутку:

— Ерунда! Я потребую возмещения расходов.

— Из парламентской кассы? — спросил я. — А разве это законно?

— Абсолютно. Все в рамках правил. У нас ведь не зарплата, а пособие по бедности. И статьи парламентских расходов сильно скрашивают жизнь при наших нищенских заработках.

Тетрадь «Смайтон» тоже приобретена на эти деньги? — поинтересовался я.

— Конечно, — пожала плечами Пандора, — вместе с другими офисными канцелярскими товарами. Но если ты такой принципиальный, я заберу ее обратно, и с радостью.

Я припомнил роскошную молескиновую обложку, плотные, будто атласные, страницы. Представил, как я пишу на них нечто необычайное: книгу, которая перевернет мир. Может, совместными усилиями, моими и тетради «Смайтон», нам удастся возродить английский роман?

— Я оставлю ее себе.


Мать уговорила Тома Уркхарта включить какую-нибудь музыку. Он выбрал диск Фрэнка Синатры «Песни для свингующих влюбленных».

Первыми вышли танцевать Бернард Хопкинс и миссис Льюис-Мастерс. Я был поражен тем, с каким проворством они переступали ногами. Затем поднялись Найджел с Лансом, озадачив кое-кого из темных обывателей Мангольд-Парвы.

Пандора пригласила меня танцевать.

— Ты же знаешь, я не умею танцевать, — отказывался я.

Она рывком поставила меня на ноги:

— Глупости! Просто выходишь на танцпол и изображаешь половой акт, удерживаясь, однако, от реального проникновения.

Я позволил ей обнять меня, и мы потоптались на небольшой площадке перед баром. Мать танцевала с Бреттом. Он сказал Пандоре со смехом:

— Вот что в провинции называют «крутой вечеринкой»!

Четверг, 3 апреля

НЕЧТО ПОТРЯСАЮЩЕЕ!

Вчера вечером в половине одиннадцатого я сказал Пандоре, что страшно устал и мне придется отправиться домой.

— А мне так неохота ехать обратно по этим дорогам! Можно я переночую у тебя? — спросила Пандора.

В комнате Грейси теперь спит Бернард, объяснил я, но диван в гостиной в ее полном распоряжении.

Она погладила меня по лысой голове:

— Диваны — не мой стиль. Я разделю с тобой одинокое супружеское ложе, ладно?

Я кивнул, не в силах ответить, потому что забыл дышать.

Дома меня ждала поздравительная открытка. От Георгины. Мужчина на каменном мосту курил трубку и смотрел на реку. Я узнал открытку — она простояла на полке нашего почтового отделения по меньшей мере года четыре. Почему Георгина выбрала именно эту? Ведь ей известно, что я — враг курения, мосты меня нервируют, а глубокие водоемы пугают.

Прежде чем мы легли в постель, Пандора сообщила:

— Между прочим, Ади, я уже год практикую сексуальную абстиненцию. — А затем она рассказала, как в последний раз занималась сексом — за креслом спикера парламента с министром теневого кабинета консерваторов.

— Но не во время же заседания палаты общин? — вытаращил глаза я.

— Нет, но я была так зла на себя — нашла с кем, с консерватором!

Я надел пижаму, и мы забрались в постель. В общем, я испытал облегчение, узнав, что секса не предвидится. Духом я стремился к Пандоре, но мои репродуктивные органы были явно не готовы к подвигам.


Утром Бернард принес мне чаю в постель. Увидев Пандору, он ничем не выказал своего удивления:

— Молодец, кореш, так держать. Когда падаешь с лошади, надо забраться обратно и мчаться, пока у нее чертовы копыта не отвалятся.

— Мистер Хопкинс, хотите сказать, что я — старая кляча? — осведомилась Пандора.

Бернард подкрутил усы:

— Мадам, вы — кобылка первоклассной породы, произведенная из отборного и чистокровнейшего материала самых опытных коннозаводчиков.


Прощаясь, Пандора поцеловала меня в голову:

— Я прекрасно выспалась, Ади. Надо будет как-нибудь повторить.

Мы с Бернардом смотрели в окно, как она в сапогах и заляпанной дубленке походкой манекенщицы идет по направлению к «Медведю», где она оставила машину.

Бернард вздохнул:

— Красота, мозги и попа, которой можно орехи колоть.


Из подслушанного на вечеринке:


Бернард Найджелу: «Помнится, подался я как-то в гомосексуалисты, но не срослось».

«Джордж Моул не глухой, Венди. Он просто предпочитает тебя не слышать».

Пятница, 4 апреля

Терапия.


Тошнило неоднократно.

Суббота, 5 апреля

Спал до полудня. Грейси поехала в парк сафари — тот, что находится в поместье маркизы Батской, — вместе с Георгиной и ХФЛ.

Воскресенье, 6 апреля

Встал, принял душ, побрился, съел «Витабикс»… или «Витабиксы»? Это же все-таки хлопья.


Смотрел по телевизору, как по улицам Лондона несли олимпийский огонь в плотном кольце из десяти китайских охранников и двух местных полицейских. С факелом по очереди бежали знаменитости, о которых мы с Бернардом никогда не слыхивали.

На Даунинг-стрит Гордон Браун вышел взглянуть на огонь. Однако к факелу он не прикоснулся.

— Дотронься он, — пояснил Бернард, — и это означало бы, что он смирился с оккупацией Тибета и не имеет ничего против бойни на площади Тяньаньмэнь.

Я очень переживаю из-за Олимпийских игр. Стадион Уэмбли бог знает в каком состоянии, и терминал-5 в Хитроу до сих пор не работает. Как бы мы не стали посмешищем для всего мира в 2012 году.

Днем я почувствовал себя достаточно бодрым, чтобы прогуляться в ближайший лесок. Бернард составил мне компанию. Из-под земли сквозь прошлогодние листья там и сям пробивались ярко-желтые цветы.

— Чистотел! — воскликнул Бернард. — Смотришь на них и понимаешь, что еще не все потеряно, правда, цыпленочек?

Понедельник, 7 апреля

Принцесса Диана — покойнейшая.

На слушаниях по итогам расследования присяжные большинством голосов (девять к двум) вынесли вердикт. Они сочли, что герцог Эдинбургский[78] не виновен в убийстве принцессы Дианы. Я был слегка разочарован — герцог выглядит вполне способным на убийство. Разве так уж необходимо обладать разнузданным воображением, чтобы представить следующую картину: герцог тайком приезжает во Францию, где, загримировавшись, нанимает машину (предположим, «фиат уно»), подрезает в туннеле автомобиль Дианы, и тот врезается в стену. После чего герцог, не медля, возвращается в Англию. Он способен отчитаться обо всех своих передвижениях в тот вечер?

Вторник, 8 апреля

Терапия.


Очередные результаты анализов. По словам доктора Рубик, уровень САП в моей крови снизился, и это означает, что химиотерапия помогает. Однако доктора беспокоит моя худоба.

Я сослался на плохой аппетит.

— Пусть жена побалует вас небольшими порциями ваших самых любимых блюд, — сказала врач.

Я довел до ее сведения, что живу сейчас не с женой, а с Бернардом Хопкинсом, он и заботится обо мне.

Доктор удивленно приподняла брови, но промолчала.

— Мы с Бернардом просто хорошие друзья, — пояснил я.

— Это не мое дело. Вы не обязаны посвящать врача в подробности вашей личной жизни, Адриан.

— Но мне показалось, вы неправильно поняли…

— Это действительно меня не касается, — перебила она. — Он, очевидно, хорошо о вас заботится, и это все, что мне нужно знать.


В следующий раз на прием к доктору Рубик я приду с Бернардом. Может, тогда она поймет: предположение о том, что мы с Бернардом больше, чем друзья, смехотворно.

Среда, 9 апреля

После завтрака Бернард ушел и пропал надолго. В обед мать принесла куриного супа, который сама сварила. Пока я ел, она пересказала свежие деревенские слухи о том, что Бернард якобы «трахает» миссис Льюис-Мастерс.

Я был вне себя:

— Неужто этим сплетникам с куриными мозгами невдомек, что на свете существует такая вещь, как дружба между мужчиной и женщиной?

На лице матери отразилось глубокое сомнение:

— Со мной такого никогда не было. Не получалось у меня уследить, когда кончается дружба и начинается что-то другое.

— Но Бернард старый, и миссис Льюис-Мастерс тоже.

— Дес О’Коннор[79] тоже старый, и у него родился ребенок.

— Но миссис Льюис-Мастерс в том, что касается вкуса и воспитания, — женщина безупречная.

— Ну, не настолько безупречная. — Забрав у меня пустую тарелку, мать принялась мыть ее под краном. Что-то в ее осанке подсказывало: она знает больше, чем говорит. Долго держать в себе секреты мать не способна. Вытирая тарелку, она повернулась ко мне лицом: — У твоей распрекрасной миссис Льюис-Мастерс имеется незаконнорожденный сын в Тимбукту. Его отец — богатый африканец, то есть он богат верблюдами.

— Кто тебе это сказал?

— Венди Уэллбек. — Мать не произнесла имя почтарки вслух, но беззвучно пошевелила губами, доверяя мне эту страшную тайну. — Сын регулярно пишет ей, говорит, что хочет жить с ней в Англии, и у него красивый почерк.

— Венди Уэллбек, — в сердцах сказал я, — когда-нибудь кончит в тюрьме за перлюстрацию королевской почты.


Спать я не ложился, дожидался Бернарда. Явился он только в 11.35 вечера.

— Где ты был? — спросил я. — У миссис Льюис-Мастерс?

— Кореш, ты видишь перед собой самого счастливого человека на свете! Я сделал Доротее предложение, и она согласилась! — Он улыбался во весь рот, демонстрируя пожелтевшие от табака зубы. — Конечно, на определенных условиях. Я должен сбрить усы — какая жалость, но что поделаешь. Мне нельзя прикасаться к алкоголю до обеда, и я не должен склонять ее к сексу чаще чем два раза в неделю. А, и еще кое-что: мне нужно в целом приобрести некоторый лоск.

— И когда же вы с Доротеей поженитесь при таких-то условиях?

— О, не в ближайшие годы. Но я переезжаю к моей старушке. Заживем как два голубка.


Дневник, мне бы за него порадоваться, но я лишь завидовал. Тем не менее выдавил:

— Поздравляю, Бернард.

Он предложил выпить за его новое счастье, но я, использовав железный довод «рак», отправился в постель. Лежа без сна в темноте, я задавался вопросом: в курсе ли Бернард, что он станет отчимом мужчины средних лет из Тимбукту?

И размышлял о том, что никто никого по-настоящему не знает и что жизнь любого человека — загадка.

Четверг, 10 апреля

Еще одна терапия.


Утром мать отвезла меня в поликлинику. Проезжая мимо школы, мы увидели группу упитанных немолодых женщин — они организовали пикет у ворот школы. Некоторые размахивали плакатами «ГОРДОН БРАУН НАС ОГРАБИЛ», «НЕ ТРОНЬ НАЛОГИ, А ТО ПРИДЕТСЯ ДЕЛАТЬ НОГИ!»

Мать помахала им и нажала на клаксон в знак солидарности.

— Гордон с ума сошел, — покачала она головой. — Зачем ему повышать налоги школьным поварихам?

— Я больше не могу разговаривать о политике. Химиотерапия нивелировала мои политические убеждения. И я уже не вижу разницы между нашими основными партиями.

Припарковавшись у поликлиники, мы договорились, что мать заберет меня через час. Но, прежде чем уехать, она попросила:

— Когда будешь обсуждать с Мартой свою депрессию, не сваливай все на меня, ладно? Я с ней немного знакома по курсам «Мобильные колясочники» — ее мать в латиноамериканской группе.


Марта рассмеялась, когда я рассказал ей о просьбе моей матери, и уже через несколько минут я чувствовал себя в ее обществе совершенно свободно. Кресло из ИКЕА и подставка для ног были невероятно удобными. И мне понравилась морская тема в декоре комнаты. Ароматизированная свеча на маленьком белом камине была вставлена в подсвечник в форме маяка. Рядом с моим креслом стоял видавший виды кофейный столик, а на нем кувшин с водой, стакан и коробка бумажных носовых платков в пастельных тонах. На стенах висели фотографии в рамках, некоторые я узнал:

— Мартин Парр. Мы торговали его альбомами.

И я, и Марта разглядывали снимок пожилой пары в приморском кафе. Они сидели друг против друга, молчали, обоим было явно неуютно. Снимок сочился старческой тоской, когда не о чем больше говорить. У меня перехватило горло и, к моему ужасу, из глаз потекли слезы.


К концу нашей встречи коробка с платками была почти пуста, а корзина для мусора наполовину заполнена мокрыми бумажками.

Провожая меня до двери, Марта подытожила:

— У вашей депрессии, Адриан, основательные причины. Возможно, в следующий раз мы сумеем хорошенько их обсудить.

Я заверил ее, что на следующей неделе не буду хныкать все отмеренные нам пятьдесят минут, и вышел, тихонько притворив за собой дверь.


Мне нравятся такие женщины. Хотя одному из моих первейших требований — тонкие запястья и лодыжки — Марта не соответствовала, но у нее волнистые каштановые волосы и лицо как на старинных фотографиях. Одета она была в просторную одежду разных оттенков серого, поэтому о ее фигуре мне трудно судить.


В машине я спросил мать, что ей известно о Марте.

— У нее взрослые дети, — ответила мать, — а муж погиб под лавиной.

— Какое несчастье.

— Да, но это стильный способ умереть.

— Все зависит от того, на каком лыжном курорте он погиб. Если на стильном, то да.

— Какой же ты чертов сноб, — буркнула мать.

— А ты говоришь «ашиш» вместо «гашиш». И ведь не потому, что ты француженка, верно?

До дому мы доехали в молчании.

Когда я вылезал из машины, мать остановила меня:

— Не расскажешь, чем вы занимались там на терапии?

— Нет.

— Надеюсь, ты не винил в своих бедах меня, — раскипятилась мать. — Может, в первый год я и отталкивала тебя, но потом я постаралась выправить наши отношения, разве нет?

Я опять уселся на пассажирское сиденье:

— Что значит «отталкивала»?

— Когда акушерка принесла тебя, — уныло произнесла мать, — я тут же вернула ей тебя обратно. Я не могла смотреть на тебя, не знала, что с тобой делать. До того я никогда не держала на руках новорожденного. И у меня были большие планы на свой счет.

— И кто же возился со мной?

— Отец. Он взял годовой отпуск. Многие мужчины на его месте слиняли бы, и немало было таких, кто называл его «бабой». В те годы мужчины к младенцам и близко не подходили.

Отпирая входную дверь, я подумал, что в следующий раз мне будет что обсудить с Мартой.

Пятница, 11 апреля

«Медведь» закрылся!

Да, дневник, наш стариннейший паб, в чьем названии и местонахождении увековечены те времена, когда Мангольд-Парва была эпицентром травли медведей, закрыт компанией, владеющей его недвижимым имуществом. Уркхарты уже переехали под Ливерпуль, в городок Киркби, где устроились помощниками-консультантами в паб, который показывали в телепередаче «Самые крутые пабы Британии».


Об этом печальном событии нас с матерью и отцом известила Жюстина из Конно-оздоровительного центра. Притормозила свою лошадь, увидев нас на дороге, как раз когда мы направлялись в «Медведя» пропустить по стаканчику с Бернардом и миссис Льюис-Мастерс.

— Так Уркхартам и надо, — заявил отец. — Чертов пандус к туалету для инвалидов был таким крутым, что без кислородного баллона на эту вершину было не забраться.

— Для деревни это настоящая трагедия, — огорчилась мать. — Больше не осталось мест, где можно напиться среди людей, а не дома в четырех стенах.

— В «Медведе» я праздновала мою помолвку, свадьбу и развод, — с грустью сказала Жюстина. Ее крупная черная лошадь начала трясти головой и перебирать подошвами — или как там называются лошадиные ступни. — Веди себя прилично, Сатана! — прикрикнула Жюстина.

— Она — ваша клиентка? — полюбопытствовал я.

Усмирив кобылу парочкой пинков, Жюстина ответила:

— Мои клиенты — несчастные, измученные люди. Лошади помогают им вновь обрести душевное равновесие.

— А я думал, вы лошадям возвращаете здоровье.

Жюстина рассмеялась:

— В нашем центре сейчас полно страдальцев из финансовой сферы.

— То есть хозяева вселенной теперь чистят у вас конюшни? — уточнил я.

— Да! — веселилась Жюстина. — И платят за это, не скупясь!

Когда они с Сатаной поцокали дальше, отец с горечью воскликнул:

— Вот что называется «легкие деньги»! Показали богатому психу лошадь, потом всучили ему лопату, а он и рад пахать.


У запертой двери «Медведя» мы увидели небольшую толпу скорбящих и среди них Бернарда с миссис Льюис-Мастерс. Я растрогался, заметив, что они держатся за руки.

— Бедная старая Англия снова под ударом, — ораторствовал Бернард. — Разница лишь в том, что на сей раз ее враг не Люфтваффе, а собственное правительство!

Толпа одобрительно загудела. Один из экс-завсегдатаев прокричал тонким старческим голосом:

— Надо чего-то с этим делать!

Толпа загудела еще громче. Однако, поворчав и поплакавшись еще немного, все потихоньку разбрелись, каждый в свою сторону.


Дома я сказал матери, что хотел бы поговорить с отцом наедине. Она привезла его после вечернего чая. Отец был уже в пижаме, с вычищенными зубами и расчесанными остатками волос. Он походил на сморщенного пай-мальчика.

— Что у тебя? — нетерпеливо произнес он. — Я пропускаю мои любимые передачи.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты делал, когда я был младенцем. Мама призналась мне, что сама бы не справилась.

Порывшись в пижамном кармане в поисках сигарет, отец закурил.

— Твоя мать была тогда как натянутая струна. — Он нахмурился: — Ты же бывал в Норфолке, видел эти жуткие безразмерные небеса и поля, без конца и края. Представь, каково там было жить посреди картофельного поля да еще без телевизора. — Его передернуло. — Неудивительно, что нервы у твоей матери были ни к черту.

— Все равно, папа, спасибо. — Я похлопал его по плечу.

— Да ладно, ты мне сразу приглянулся. И потом, я знал, что рано или поздно Полин оклемается.

Понедельник, 14 апреля

Забрал Грейси из школы. Приготовил ее самое любимое блюдо — поджаренную кукурузу с кубиками красного «Лестерского» сыра и маринованным луком. Теперь, когда я ответствен за нее не целиком и полностью, я не имею ничего против того, чтобы побаловать дочку. И пусть у Георгины голова болит о витаминах и минералах, необходимых ребенку.

Вечером за ней приехал Фэрфакс-Лисетт. Дорогой дневник, мне кажется, Грейси могла бы не столь бурно радоваться его появлению.

Вторник, 15 апреля

Беспокоюсь насчет денег. Пособие по инвалидности не покрывает и половины моей ипотеки, а Бернард скоро съедет вместе со своей пенсией.


Я сидел у окна в гостиной с пером и бумагой и вдруг увидел Саймона, викария. Он шагал по нашей подъездной дорожке, укрываясь под огромным черным зонтом от сильного дождя. Я тяжело вздохнул. Саймон из тех людей, которые еще рот не успеют открыть, а ты уже зеваешь.

Он долго и бестолково суетился, не зная, куда деть мокрый зонт и забрызганный дождем плащ. Когда мы с этим разобрались, викарий сообщил о цели своего визита:

— Мне давно хотелось с вами побеседовать.

Я пригласил его в кухню, поставил чайник.

— Вам известно, — начал викарий, — что крыша в церкви находится в опасном состоянии и ее надо полностью заменить?

— Прежде чем вы продолжите, Саймон, я — атеист без единого пенни за душой.

— Нет, нет, я не денег прошу. Просить уже поздно. Епископ трижды заказывал смету, и каждый раз сумма получалась неподъемной. Так что, боюсь, Святого Ботольфа лишат статуса обители веры и выставят на продажу.

— Нет! — ужаснулся я. — Нельзя отдавать церковь на растерзание модным дизайнерам! Она же прекрасна — эти витражи, истоптанные плиты на полу, запах веков!

— А также прихожане, которых можно по пальцам перечесть, замерзающие зимой трубы и праздник урожая с угощением из консервов, снятых с верхних полок в кладовке, — грустно добавил викарий.

Я слегка смутился, припомнив, как на последний праздник урожая мы отправили Грейси с консервированными виноградными листьями, купленными в афинском аэропорту еще до рождения дочки.

— Вот почему я решил предупредить вас. Поскольку я знаю о вашем искреннем желании упокоиться в ограде Святого Ботольфа…

Я заверил викария, что сумею найти другое место для упокоения, когда придет мой час, и поблагодарил за заботу.


Рассказал Бернарду о том, что Св. Ботольфа закрывают.

— Позор, — отреагировал Бернард. — Как тебе известно, приятель, я — свирепый агностик, но нет краше места, чем Святой Ботольф, где можно посидеть и спокойно подумать. — Он закурил. — Я иногда перебрасываюсь парой слов с этим бедолагой Иисусом, что висит там на богомерзком кресте.

— И что ты ему говоришь?

— Обычно: «Держись, кореш».

Среда, 16 апреля

Величественное солнце и младенчески голубое небо. Я дошагал до конца нашего участка, а потом еще метров двадцать пять по Гиббет-лейн. Боярышник в живых изгородях густо цвел белым и розовым и пряно пах. Птицы шумели, чем-то усердно занимаясь в зелени деревьев. Трава на обочине колыхалась на ветру вместе с неопознанными полевыми цветами. Я нашел длинную палку, с ее помощью добрел обратно, затем сел около дома и впервые по-настоящему посмотрел на землю вокруг свинарников. Как много земли! И меня прошиб первобытный зов — зов к возделыванию почвы. Такого со мной еще никогда не случалось. Подростком я невыразимо страдал, таскаясь за матерью по садово-огородным торговым центрам, пока она что-то высматривала, наезжая дребезжащей металлической тележкой на ни в чем не повинные ноги других покупателей.

Четверг, 17 апреля

Мы с Бернардом обошли наш участок по периметру. Посидели на поваленном дереве у ручейка, пока Бернард курил. Прежде ручей был для меня досадной помехой, грозящей наводнением и погибелью для Грейси, а также лишним отягощением нашей страховки за дом. Но теперь я смотрел на него совсем другими глазами. Этот маленький водный путь казался самым прелестным моим достоянием. Так я и сказал Бернарду.

Нагнувшись, он зачерпнул воду из ручья и зачмокал:

— Нектар. Все это рафинированное питье в дизайнерских емкостях отдыхает.

Он зачерпнул воды и для меня. Она отдавала никотином.

Пятница, 18 апреля

Ночью спал в обнимку со старым пуховиком Георгины. Он пахнет ею — смесью духов и застоявшегося табачного дыма. Утром, проснувшись, обнаружил пуховик на полу, потом учуял запах жареного бекона и понял, что Бернард уже встал. Пошел в ванную, глянул в зеркало над раковиной и встретился глазами с моим призрачным двойником. У него было изможденное бледное лицо, лысая голова и темные круги под глазами.

— Георгина, Георгина, Георгина, — произнес я вслух.

Когда я спустился в кухню, Бернард обжаривал бекон, переворачивая его чайной ложкой. Но смотрел он не на сковородку, а в книгу, которую держал в другой руке. Называлась книга «Лес у нас в гостях: изучаем деревья, не выходя из дома».

— После завтрака, цыпленочек, пойдем бродить по твоему участку и составлять опись деревьев.

Внезапно мне показалось очень важным выяснить, сколько лет Бернарду. О чем я его и спросил.

— Родился второго девятого 1946-го, — отрапортовал он. — Зачем тебе это, старик?

Не мог же я сказать ему правду — что я боюсь, а вдруг он скоро умрет, — поэтому я ответил:

— Ты ровесник Джоанны Ламли[80].

— Польстил, — ухмыльнулся Бернард.


Вечером

Кроме уродливых кипарисов, которые я намерен срубить в самом ближайшем будущем, мы располагаем тридцатью девятью зрелыми лиственными деревьями.

— И все — уроженцы Англии, — с гордостью резюмировал Бернард.

Суббота, 19 апреля

Свадьба Найджела и Ланса

В Фэрфаксхолл мы отправились пешком, мать толкала коляску с отцом. Если бы Господь пожелал, чтобы двое мужчин сочетались браком, ворчал отец, Он женил бы Иисуса на Иоанне Крестителе. Мы с матерью с тревогой переглянулись. В последнее время отец постоянно ссылается на религию. Признак старческого маразма? Не дай бог, он еще вообразит, что сейчас 1953 год, и потребует, чтобы чай ему наливали в кружку с символикой коронации[81].


Мы несколько раз останавливались передохнуть и обрадовались, когда сквозь деревья замаячил Фэрфаксхолл. Явились мы как раз вовремя, чтобы увидеть торжественное появление Найджела и Ланса в лимузине с наемным шофером. Выглядели они отлично, оба в одинаковых голубых костюмах, но я сразу увидел, что Найджел не в настроении. Спросил его, в чем дело. Оказалось, сегодня в половине восьмого утра на Ланса напал мандраж и он предложил отменить свадьбу.

— А ты расскажи ему почему! — взвизгнул Ланс.

Дернув за поводок собаку-поводыря, Найджел рявкнул:

— Я только велел ему не стоять у алтаря с отвисшей челюстью. Не хочу, чтобы его приняли за умственно отсталого!

— Как ты узнаешь, открыт у него рот или нет? — спросил я.

— Я слышу, как он дышит! — бесновался Найджел. — Я просил его вырезать аденоиды перед свадьбой!

Все почувствовали себя неловко, однако моей матери удалось развеять тучи. Она рассказала, как у нее перед свадьбой сдали нервы:

— Накануне вечером Джордж заявил, что не хочет иметь детей. Мол, они портят сексуальную жизнь и обезображивают женские фигуры.

— И разве я был не прав, Полин? — вставил отец.

Мать невозмутимо закончила:

— Но он не знал, что я уже была беременна Адрианом.


Церемонию вел добродушный дядечка из местного отделения регистрации актов гражданского состояния. Он отметил, что это первый брак, заключаемый в Фэрфаксхолле. На мой вкус, тон у него был чересчур сладостным.

— Когда ты одинок, — вещал он, — твое сердце бьется, словно крылья крошечной птички, но когда ты объединяешься в союз с другим человеком, ваше общее сердце становится сильным, как у орла, и, подобно этому благородному существу, вы воспаряете высоко в небо!

Лично я не доверил бы собаке охранять обручальные кольца. Это обязанность шафера, то есть моя. Мало приятного в том, когда собака рычит, обнажая клыки, стоит тебе попытаться вынуть кольца из золотистого мешочка, висящего у нее на шее.


В какой-то момент я был вынужден повернуть голову вбок: тяжелое аденоидное дыхание Ланса в сочетании с открытым ртом придавало его лицу идиотическое выражение, и смотреть на это было невыносимо. На виске Найджела билась вена, напоминая червяка в конвульсиях.

Отвернувшись, я увидел Георгину. Она стояла позади, в черном костюме, с планшетом в руках. Она коротко улыбнулась мне и отвела глаза. Я страшно гордился моей женой. Свою первую свадьбу в Фэрфаксхолле она организовала безупречно. А это нелегко, учитывая, что половина гостей — геи, славящиеся своей требовательностью.


Когда на свадебном обеде я поднялся, чтобы произнести речь шафера, меня приветствовали овацией стоя. Я был ошеломлен. Найджел пробормотал мне в ухо:

— Они аплодируют твоему раку, Моули, и тому обстоятельству, что твоя жена дала деру. Ничего личного.

Я постарался говорить коротко, но с юмором, рассказав, что Найджел был единственным мальчиком в школе, который пользовался дезодорантом, прежде чем выйти на футбольное поле. Кроме того, я зачитал текстовое сообщение от Пандоры:

Жаль, я не с вами, но в Запретном городе.

Много-много любви мистеру и миссис Найджелу и Лансу.

Пандора.

— Под Запретным городом Пандора не имеет в виду Ливерпуль, — сострил я. — Она возглавляет нашу коммерческую делегацию в Китае.

Моя мать засмеялась, но к ней мало кто присоединился.

Воскресенье, 20 апреля

Утро провел с Грейси, мы рисовали за кухонным столом. Она изображала одну принцессу за другой, я — мой идеальный сад.

Бернард приготовил завтрак — неизменную яичницу с беконом. Перед тем как приняться за еду, Грейси попросила салфетку. Я подал ей кухонное полотенце.

— У тебя нет нормальных столовых салфеток? — сдвинула она брови.


Днем я повел ее к ручью и разрешил, сняв носки и туфли, побродить по ручью, вода ей доставала до щиколоток. Мы построили плотину, взяв со дна камни, отполированные течением.

За дочкой приехала Георгина.

— У тебя усталый вид, — посочувствовал я.

— Работаю по четырнадцать часов в сутки, — ответила она.

— Надеюсь, тебе хорошо за это платят.

— Мы не начисляем себе зарплату, — скороговоркой пояснила Георгина. — Всю прибыль вкладываем обратно в бизнес.

Выходит, он эксплуатирует мою жену задарма!

Понедельник, 21 апреля

Мать договорилась о встрече в Лестере с редактором издательства «Меланхолия». Они заинтересовались ее «Девочкой по имени Срань»!

По словам матери, предварительное обсуждение по телефону уже состоялось:

— Они настаивают на том, чтобы я изменила название. Но я сказала, либо «Девочка по имени Срань», либо ничего!


Вечером

Мать вернулась от редактора. Ее книга теперь называется «Дочь картофельного фермера».


Я спросил, не покажет ли она в «Меланхолии» кое-что из моих неопубликованных работ. Мать согласилась, но без должного энтузиазма.

Вторник, 22 апреля

Позвонил отец из дома и попросил принести «ту банку с фасолью».

— Зачем она тебе? — поинтересовался я.

— Это что, допрос? — разорался он. — Ты теперь работаешь на хреново ЦРУ?

Абсурдно резкая реакция на столь простой вопрос. Я понес ему банку. Бретт сидел дома с отцом. Матери не было, но ее незримое присутствие ощущалось: на дверцу холодильника она прилепила листок бумаги размером А4, на котором крупными черными буквами было написано:

ДЖОРДЖ! НИЧЕГО НЕ РЕШАЙ БЕЗ МЕНЯ!

Я обратил внимание отца на эту записку:

— Ты прочел?

— Да, и решил ее игнорировать, — с вызовом ответил он.

— Меня тошнит от того, как папина как бы семья с ним обращается, — вмешался Бретт. — Попробуй заглянуть дальше инвалидной коляски, Адриан. Папа вполне способен принимать решения, он разумный человек.

— Поэтому он думает, что в «Улице коронации» показывают не актеров, но реальных жителей этой улицы?

Четверг, 24 апреля

Почему теперь все употребляют слово «неприемлемый»? Утром раздраженная женщина позвонила в прямой эфир «Вкуса жизни»:

— Я считаю абсолютно неприемлемым то, что банки играют в рулетку на наши деньги!

В вечерних «Новостях Восточных Центральных графств» после удручающего репортажа о расчлененном теле, найденном в передвижном мусорном баке в пригороде Ноттингема, полицейский сказал:

— Это тихий жилой район, отчего подобное преступление становится тем более неприемлемым.

Интервью с жителем этого ставшего печально знаменитым пригорода:

— Я заметил, что бак простоял на тротуаре три дня, что безусловно неприемлемо.

Суббота, 26 апреля

Увидел в окно, как Бернард на всех парах несется к дому. Заметив меня, он помахал мне чем-то, что при ближайшем рассмотрении оказалось годовой подшивкой комиксов «Медвежонок Руперт». Глянув на обложку, я сразу понял, почему Бернард так спешил. Руперт был бурым, а в выходных данных значился 1973 год.

В том же году издатели изменили цвет медвежонка на белый, бурых выпусков было отпечатано очень немного. То есть редкие издания с бурым Рупертом для книжного дилера все равно что Святой Грааль.

— Я нашел их на распродаже домашнего имущества в саду викария. Искал пару приличных штанов и вдруг зацепил глазом вот это. Состояние идеальное, никто в них никогда не заглядывал.

И верно, комиксы были как новенькие.

— Сдается, тот, кому их подарили, разделял мое мнение касательно сиятельного медвежонка, — хмыкнул Бернард.

— И каково же твое мнение?

— Ну, он был слегка дегенератом, разве нет? Медведь с серьезным пристрастием к наркоте. Подозреваю, это были галлюциногенные субстанции.

Бернард бережно листал страницы, на которых Руперт переживал одно странное приключение за другим на фоне еще более причудливых пейзажей, сильно смахивающих на картины Дали.

Открыв сайт книжных дилеров, я принялся вводить информацию.

— Сколько ты за них заплатил?

— Я купил подшивку Руперта, пару трикотиновых брюк и галстук в полоску. Божий одуванчик за складным столиком взял за все про все девяносто пенсов.


Увидев сумму, за которую был продан Руперт 1973 года на недавнем аукционе, я предупредил Бернарда:

— Если тебе прописали таблетки от сердца, самое время принять лекарство… Шестнадцать тысяч фунтов!

Бернард сел и закурил.

— Не может быть, — охнул он. — Я всегда был последним в очереди, когда госпожа Удача раздавала подарки.

Мы похлопали друг друга по спине, как это принято у мужчин. А потом я заставил его завернуть драгоценное издание в кухонное полотенце и положить в пакет.

— Я должен тебе за жилье и питание, начиная с Рождества, — сказал Бернард.

— Ты каждую неделю давал мне денег из пенсии, — возразил я.

— Тогда, кореш, я куплю тебе что-нибудь для обустройства твоей земли.


Позвонил мистеру Карлтон-Хейесу с известием о подшивке с бурым Рупертом. Оправившись от потрясения, он сказал, что знаком с одним американским коллекционером, который «дорого бы дал, чтобы обзавестись подобным изданием».

Как поживает Лесли, осведомился я и после короткой паузы услышал:

— У Лесли все замечательно, а как вы, дорогой мой?

Чувствую себя лучше, сказал я, и в основном занимаюсь тем, что возделываю мой участок земли.

— Полагаю, вы прочли «Уолдена» Торо?

— Эта книга лежит на тумбочке у моей кровати.


Когда я опустил трубку, Бернард спросил:

— Ты готов разобраться с книгами, что дал нам мистер К.-Х.?

Я кивнул. Затем полдня мы разбирались с относительно ценными книгами из магазина. Отобрав те, что оставляем себе, остатки решили продать через Интернет.

— Видишь, приятель, мы опять можем называться книготорговцами, — радовался Бернард.

Воскресенье, 27 апреля

Бретта никто не видел уже два дня! Боюсь, между банкой из-под фасоли и его исчезновением существует прямая связь.

Мать думает, что банка до сих пор у меня. Отец умолял ничего ей не говорить.

Много ли денег там было, поинтересовался я.

— Слишком много, — мрачно ответил отец.

Понедельник, 28 апреля

Я отправлял посылку Гленну в Афганистан (обувная коробка, заполненная доверху: носки, зубная паста, фруктовый мармелад, слоенки с сыром, рисунок от Грейси, письмо от моей матери, крем для бритья, сухое печенье «Риц» и пирог со свининой «Уолкерс»), когда на почту вошла Кэтлин Болдри, одна из воинствующих школьных поварих. Она размахивала петицией, гневно обличающей муниципалитет, который разрешил Фэрфакс-Лисетту устроить парк сафари.

— Никто из нас не сможет чувствовать себя в безопасности, когда львы и тигры разгуливают на свободе, — поддержала протест Венди Уэллбек.

— А движение? Сколько машин прибавится! — выкрикнула стоявшая передо мной женщина с кислой физиономией.

— Говорят, там будут жирафы, — вставил я.

— Жирафы! — изумился кто-то в очереди.

— Только жирафов не хватало! — возмутилась миссис Голайтли. — С их длинными шеями легко подглядывать за людьми.

— Здесь не Африка! — прохрипел согбенный старикан.

— Мы должны пойти маршем на Фэрфаксхолл, — подал идею Тони Уэллбек, — и заявить Фэрфакс-Лисетту, что деревня против.

— Будет куда эффектнее, если провести марш ночью с горящими факелами, — в шутку добавил я.

Однако мое предложение получило горячую поддержку присутствующих, что меня несколько встревожило. Согбенный старик вызвался изготовить факелы, он набил на них руку, участвуя в подготовке спектакля «Призрак оперы», сыгранного местной труппой в крепостном рву Фэрфаксхолла. Беспокоясь о Георгине и Грейси, я сказал:

— Ну, мы же не станем поджигать особняк.

И в очереди тут же нашлись отчаянные головы, ратующие за политику выжженной земли, однако Тони Уэллбек сумел их утихомирить. В итоге мы договорились встретиться в 8 вечера на лужайке перед «Медведем».

— Ровно в двадцать ноль-ноль, — уточнил Тони, — сверьте часы.


Когда очередь рассосалась, я заметил, что полки на почте выглядят как-то голо, исчезли даже правительственные брошюры с советами на все случаи жизни. Я выразил свое удивление, на что Венди Уэллбек сказала:

— Мы в списке на закрытие. Мы написали заявление с просьбой оставить нас, но надежды мало.

Я сообщил им, что хорошо знаком с Пандорой Брейтуэйт, нашим парламентским депутатом, и имею на нее влияние.

— Да, мы слыхали, что вы с ней трахаетесь, — брякнула почтарка.

— Венди! — прикрикнул на жену Тони Уэллбек. — Понимаю, ты удручена, но это еще не повод, чтобы опускаться до столь неприличных выражений с беседе с уважаемым клиентом.

— Прошу прощения, мистер Моул, — извинилась Венди. — Мы сами не свои в последнее время. Эта почта — не только наше место работы, но и наш дом.


То, что задумывалось как факельное шествие представителей Мангольд-Парвы, благодаря Интернету вылилось в масштабную акцию. Желание поучаствовать выразили следующие организации: Фонд охраны дикой природы, «Дети в беде», Лига защиты барсуков, «Народ против зоопарков» (НПЗ), Социалистическая рабочая партия, «Друзья жирафов» (Великобритания), Альянс налогоплательщиков (Лестерское отделение), «Помощь диким животным», Лестерское общество охраны летучих мышей, «Борзые в опасности», Международная опека попугаев и «Тигры среди нас».


Протестующие начали прибывать засветло. Очень скоро обочины Гиббет-лейн и прилегающие дороги были забиты припаркованными машинами.


Родители из-за изгороди наблюдали, как участники марша вылезают из автомобилей и топают в Мангольд-Парву к месту сбора. Отец, всегда питавший предубеждение относительно «альтернативщиков», получил прекрасную возможность вволю поизмываться (разумеется, вполголоса) над разного рода нонконформистами, проходившими мимо.

Мать радовалась от души:

— Наконец-то в Мангольд-Парве что-то происходит!

Такой счастливой я ее давно не видел.

Проехала полицейская машина, за ней «скорая помощь» с включенной сиреной.

— Опа! — У отца засверкали глаза. — Доигрались!

Мать позвонила Венди Уэллбек узнать, что случилось. Оказалось, что кто-то из Лиги защиты барсуков набросился на активиста из организации «Дети в беде», заявив, что тот не имеет никакого законного права находиться здесь. Масла в огонь подлил социалистический рабочий, вспомнив, что барсуки — разносчики туберкулеза, посему им не место в английской природе. Подоспевшие полицейские выписали всем участникам свары штраф за нарушение общественного порядка. А «скорую» вызвали парню из «Тигров среди нас», бедняга упал в канаву, заросшую жгучей крапивой.


Меня уже грызло раскаяние — зря я надоумил деревенских устроить факельный марш. Я двинул к «Медведю», и был поражен тем, как много людей собралось на акцию. Бернард держал по горящему факелу в каждой руке. Один он вручил мне, и колонна двинулась. Социалистические рабочие скандировали: «Капитализм! Долой! Долой! Долой!» Другие группы подыскивали рифму к «парку сафари», но так и не нашли. Многие пожилые демонстранты пели «Рожденный свободным». Когда колонна поравнялась со свинарниками, к нам присоединились мои родители. На подступах к Фэрфаксхоллу меня одолели сомнения, а стоило ли вообще протестовать, и мне уже казалось, что иметь по соседству парк сафари не так уж и плохо. От Бернарда я слыхал, что помет животных — отличное удобрение для роз, которые я намереваюсь выращивать. Да и вся деревня разве не выиграет? Ведь с парком сафари неизбежно появятся новые рабочие места. Я вздохнул с облегчением, увидев полицейскую машину у ворот поместья. Дорожный полицейский вылез из машины и обратился к толпе.

— Дамы и господа, — кричал он, — как вам известно, это все еще свободная страна, и гражданам этой страны позволено мирно выражать свой протест при том условии, что они предварительно проинформируют полицию о своих намерениях. Однако должен вам сообщить, что никакой заявки на шествие мы не получали, поэтому я рекомендую вам развернуться, мирно прошествовать до ваших автомобилей и разъехаться по домам.

Я был готов повернуть назад, но тут из толпы вынырнул Тони Уэллбек. Встав во главе колонны, он произнес страстную, но несколько сумбурную речь о том, что на парки сафари деньги всегда найдутся, а вот его почтовое отделение, верой и правдой служившее региону семьдесят лет, закрывают из-за недостатка средств.

Я шепнул Бернарду, что хочу уйти.

— Не ломай кайф, кореш, — ответил Бернард. — Мне прямо-таки неймется припугнуть Хьюго Фэрфакс-Лисетта, похитителя чужих жен. Эта привилегированная публика до смерти боится народа. — Он подошел к полицейскому, отдал честь: — Полковник Бернард Хопкинс в отставке, сэр. Даю вам слово офицера и джентльмена, что под моим присмотром шествие пройдет исключительно мирно.

Полицейский сказал, что его дежурство заканчивается через пять минут, и сел в машину. Колонна прошла в ворота и двинулась по подъездной дорожке Фэрфаксхолла.

У меня зазвонил телефон.

— Адриан, — раздался голос Георгины, — я не знаю, что делать. К дому приближается толпа. У них горящие факелы и сердитые лица.

— Георгина, я здесь, с ними.

— Ну тогда скажи им поворачивать назад. Дома только мы с Грейси. Хьюго где-то катается на квадроцикле, и на самом деле я больше беспокоюсь о нем, он не отвечает на звонки.

Дневник, все закончилось неразберихой, глупым фарсом и трагедией. Выслушав несколько речей, произнесенных пылкими защитниками животных, не согласных с содержанием зверей взаперти, толпа рассыпалась, и большинство направилось обратно в деревню. Когда к половине десятого Фэрфакс-Лисетт так и не отозвался, Бернард, Тони Уэллбек и еще кое-кто из деревенских отправились искать его по округе. Я, отец, мать и Венди Уэллбек зашли в дом и уселись в небольшой комнате, которую Георгина называет «гнездышком». Это была уютная комната с множеством антикварных (обитых кожей) и современных диванов.

— В остальной части дома у меня возникает агорафобия, — призналась Георгина. — Я не привыкла к таким большим пространствам.

— Вот что делает с человеком житье в свинарнике, — заметила мать.

А я не могу привыкнуть к новой Георгине. Мне до сих пор кажется неправильным, когда женщина в домашней обстановке одета в твидовый костюм.


В половине одиннадцатого позвонил Тони Уэллбек: они нашли Фэрфакс-Лисетта под квадроциклом. Он жив, но без сознания. Мне было больно видеть страдание на лице Георгины.

Прежде чем сесть в машину «скорой помощи», она обернулась ко мне:

— А вдруг у него поврежден мозг?

— Как они это