Book: Неумолимый. Сборник



Неумолимый. Сборник

Брайан Гарфилд

Предумышленное убийство

Глава 1

Полуденное солнце безжалостно палило сверху в меня, по пустынным предгорьям, по щебеночно-асфальтовому покрытию узкого змеистого шоссе, которое со всеми своими поворотами, спусками и подъемами не позволяло выжать из джипа предельную скорость.

Я выдавал всего-навсего сорок километров в час. Словом, едва тащился, и тем не менее горячий встречный ветер отзывался на моей физиономии царапающей болью. Да и на сердце, надо сказать, кошки скребли.

Я спускался вниз, в долину. Короче, возвращался домой после одной весьма непродолжительной, но конкретной встречи.

— Крейн, — сказали мне на прощанье, — с нами шутки шутить не советуем никому, а тебе и этой мадам — в особенности, потому как во всей округе никто не рыпнется выяснять, куда вы сгинули. Тю-тю, как говорится, и все дела.

Так их и разэдак! Дали сорок восемь часов на все про все. Либо я выполняю полученное от них задание в срок, либо жить мне осталось ровно двое суток. Хорошенькое дело! Можно себе представить, в каком состоянии сейчас Джоанна…

Я кинул взгляд в зеркало заднего обзора и присвистнул. Меня догонял какой-то тип на универсале. Это как понимать? Может, там передумали и решили укоротить мое пребывание на белом свете? На белом… Ха-ха! Самая что ни на есть чернуха! «И давно этот фургон сел мне на хвост?» — задал я себе вопрос. Получается, совсем бдительность потерял. А все душевные трепыхания, пропади они пропадом!

Не прошло и пяти минут, как расстояние между нами сократилось метров до десяти. Чудила в универсале, наверное, собирался поцеловать меня в задницу!

Я ударил по тормозам. Лихач, похоже, слегка прибалдел, потому что универсал сначала дернулся, потом вильнул, а затем, едва не задев меня правым крылом, нервно, с надрывом, просигналил и, проскочив юзом мимо, оставил на полотне шоссейки черный тормозной след. И что самое удивительное, этот чудик не исчез с глаз долой, а, вырубив двигатель, съехал на обочину.

Спустя мгновение распахнулась передняя левая дверца, из машины вылез белобрысый хмырь и затопал прямо посередке шоссе, не сводя с меня взгляда.

Вот те раз! Приплыли — ни обогнать, ни объехать! Мне ничего другого не оставалось, как только выключить зажигание и тоже вылезти из машины.

Ничего себе! У него, оказывается, автоматический пистолет 32-го калибра, сделал я сногсшибательное открытие, когда расстояние между мной и блондином, примерно моих габаритов и моего возраста, сократилось до дюжины шагов.

— Если не ошибаюсь, Саймон Крейн? — задал он вопрос с утвердительной интонацией.

Я окинул его взглядом с головы до ног и моментально сообразил, с кем свела меня судьба на узкой дороге. Что ж, он имеет право на выяснение отношений, потому как я спал с его женой.

* * *

Блондин вскинул пистолет, прицелился, а мне захотелось ни с того ни с сего умереть со смеху, но усилием воли я подавил это желание.

— Да, Майк Фаррелл, ты не ошибся. Я — Саймон Крейн. А в чем, собственно, дело? — сказал я вкрадчивым голосом, стараясь изо всех сил казаться джентльменом.

У блондина в первый момент отвисла челюсть, а во второй — на лице появилось странное выражение. Какое именно — затрудняюсь сказать, но показалось, будто еще секунда, и он зальется горючими слезами.

Я первым нарушил затянувшееся молчание:

— Сдается, ты следил за мной. Ведешь меня прямо оттуда, да?

— А ты как думал… — процедил он сквозь зубы.

— Поня-я-ятно! — протянул я. — А пушку, дуру эту, зачем достал? Пристрелить меня хочешь?

Фаррелл неторопливо покачал головой и словно через силу выдавил:

— Это просто так… Это как бы гарантия…

Майк произносил слова, не двигая губами. Подобная манера разговаривать, скорее даже — чревовещать, мне была знакома. Такой фасончик цедить слова в моде у многих из тех, кто, отмотав срок, вышел на свободу.

Речь у бывших зэков, как правило, монотонная, жесты — будто при замедленной съемке, во взгляде — никаких эмоций, как если бы им все до фени. Однако у Майка Фаррелла тавро бывшего заключенного оказалось с изъяном: у него в глазах плескался страх. А может, ужас… Пополам с безысходностью, это точно!

— А от чего она, эта гарантия? — кивнул я в сторону пистолета.

— Повернись-ка! — буркнул он.

Я повиновался, прикинув, что удобный момент оказать сопротивление еще представится.

— Руки на капот, ноги на ширину плеч, — выдал Майк знакомую многим фразу, однако голоса не повысил.

Я сделал как было велено. Тысячу раз шмонал я таких, как Фаррелл. Самого сегодня уже разок обыскали, хотя, казалось бы, для какой такой надобности? На мне рубашка с коротким рукавом, «ливайсы» в обтяжку. Одежда, как говорится, не оставляет ни малейшего сомнения в том, что оружия при мне нет, потому как ему просто негде быть. И все-таки снова-здорово этот криминальный ритуал! Зачем? Демонстрация своей силы и моего бессилия? Так, что ли?

Фаррелл убедился, что я в смысле вооружения — порожний, и шагнул в сторону.

— Поворачивайся, — процедил он и сплюнул.

Я так и сделал. А пот между тем ручьями струился у меня по лицу и щипал глаза.

— Ну и что дальше? — спросил я, глядя на Майка в упор.

— Потолковать с тобой надобно! Не против?

Чудик! Он еще спрашивает… Пока что Майк Фаррелл представляет собой единственный шанс выбраться его жене и мне живыми из передряги, в какую мы угодили, подумал я, а вслух сказал:

— А что мне еще остается? Ты вон с пушкой, а у меня… — Я пожал плечами.

Фаррелл держал меня на мушке все время, пока пятился к распахнутой дверце универсала, пока доставал из бардачка замшевый лоскут и потом, когда протирал руль, приборную доску, рычаг переключения скоростей, рукоятку тормоза, ручку дверцы и пепельницу. Уничтожив отпечатки пальцев, он толкнул бедром дверцу. Проверять, захлопнулась ли она, разумеется, не стал, не торопясь подошел ко мне.

— Поедем на твоем джипе. Садись за руль, — сказал он и вздохнул.

— А как же универсал? — Я вскинул бровь.

— А никак… Пусть здесь постоит. В глаза очень бросается, а мне это ни к чему… Давай, Крейн, поехали! Хочу залечь на дно, — выдал он тираду, для него не свойственную.

Я сел за руль своего джипа. Когда Фаррелл угнездился на сиденье рядом, спросил его с ухмылкой:

— Куда прикажете?

— Двигай пока прямо, я скажу, где повернуть.

Мы спустились в долину, миновали предместье и покатили по направлению к центру города.

Фаррелл положил пистолет на пол, справа от себя, прикрывая ладонью рукоять. Судя по всему, он опасался любопытных глаз. Вдруг пешеходы увидят, что он при оружии? Чудила!.. Всю дорогу он молчал. Пару раз сказал, куда повернуть, и больше ни звука. В общем, у меня было время присмотреться к нему и кое о чем поразмыслить.

Джоанна уверяла, будто он невредный и неопасный. Конечно, паникует, подавлен, но ни дерзкого вызова, ни какого-либо намека на агрессивность она у него не заметила. Может, и не заметила… Скорее всего! Но откуда ей знать, что тюрьма жестоко прогибает человека, и далеко не в лучшую сторону. Мне это хорошо известно, поскольку на своем веку я на таких, как он, насмотрелся. К примеру, слабый духом, попадая в тюремную камеру, просто-напросто старается выжить, и больше ничего. То есть делает все для того, чтобы избежать увечья, так как сокамерники могут изуродовать, могут и ножом пырнуть. После отсидки у такого слабака в активе — характерные признаки паранойи. Тут вам и бредовые идеи, и так называемая «параноидальная внешность», проявляющаяся в чрезмерной бледности кожного покрова и общей заторможенности. А у Фаррелла к тому же налицо достаточно убедительные симптомы вины, пришел я к выводу. До прострации дело пока не дошло, но впечатление такое, будто он только что совершил тяжкое преступление и теперь опасается за свою собственную жизнь.

Н-да!.. Но ведь кто-то все-таки совершил убийство… Кто? Чтобы найти ответ на этот вопрос, мне вроде тоже дали срок.

Не десять лет, не пять, не год и даже не месяц, а всего двое суток. Не найду убийцу-грабителя — самого убьют да и Джоанну в живых не оставят. Получается, Фаррелл пока единственный…

— Налево давай! — прервал он ход моих мыслей.

Мы миновали ворота, вернее — юркнули между облупившимися воротными столбами из глины и сразу оказались в квартале, известном под названием Лас-Палмас.

В двадцатых годах этот район считался весьма престижным. В то время здесь понастроили себе виллы биржевые маклеры, всякие дельцы, бутлегеры — короче, те, кто тогда не терялся и делал деньги, как говорится, из воздуха.

В те дни Лас-Палмас считался пригородом. Он и в самом деле находился километрах в десяти от центра города, с годами разраставшегося вширь, так что однажды престижный поселок попал как бы в окружение — типовые домики-коробки обступили его со всех сторон. Да и теперь они появляются то тут, то там, будто грибы после дождя!

Владельцы роскошных вилл побросали свою недвижимость и подались в горы, где обосновались с размахом и шиком. В общем, мы с Майком оттуда как раз и возвращались.

Короче говоря, шикарные особняки и виллы Лас-Палмаса остались без хозяев, так как не нашлось желающих соседствовать с обитателями стандартных построек. Лучше места, чтобы залечь на дно, конечно, не сыскать, подвел я итог своим мыслям, поглядывая по сторонам.

Вдоль основной дороги, справа и слева, стояли высокие пальмы с мощными кронами. Эти величественные деревья как раз и дали название то ли кварталу, то ли «городу в городе», представлявшему собой в наши дни совершенно экзотическое зрелище. Пальмовые ветви, между прочим, почти не пропускали солнечные лучи, и даже показалось, будто повеяло прохладой и стало легче дышать.

Минут через пять мы свернули в какой-то проулок и покатили по грунтовке — в рытвинах и ухабах. Мое внимание привлек заброшенный особняк в мавританском стиле, облюбованный хиппарями с гитарами и транзисторными приемниками. Слышался смех, кто-то выводил рулады на короткой волне, доносился запах жареного мяса. Жизнь там била ключом.

Майк между тем отлично ориентировался на местности. Похоже, он знал все проулки-закоулки как свои пять пальцев. Короче говоря, спустя какое-то время мы уже не без труда пробивались сквозь заросли олеандра, на мой взгляд, под три метра высотой.

Наконец какая-то разбитая вдрызг дорога из щебенки привела нас к кирпичной стене. «Тупик, что ли?» — подумал я и покосился на Майка.

— Прибыли, — сообщил он.

Я сбросил скорость.

— Подай назад самую малость и сразу возьми влево, — распорядился Фаррелл и опять замолчал.

Я выполнил все в точности. Теперь уже гравиевая дорожка с глубокими колдобинами пласталась под колесами моего внедорожника.

Спустя минуту мы въехали в вечнозеленый тоннель из крепко-накрепко переплетенных олеандровых ветвей.

— Вот здесь и паркуйся! — процедил Майк.

Я огляделся. Что ж, и впрямь классное укрывище! В самом центре города… И такое шикарное захолустье. С улицы ни за что не разглядеть, кто тут обитает.

Майк кашлянул. Я оглянулся. В правой руке Фаррелл снова сжимал рукоять пистолета. Дулом он указал на дорожку, выложенную щербатыми плитками. Она вела к дому.

Когда-то эту виллу можно было без всяких натяжек назвать шедевром архитектурной и строительной мысли. Крыша под красной черепицей, просторная веранда, представлявшая собой открытую галерею с дюжиной одинаковых арок, опирающихся на колонны, увитые плющом. В центре дворика конечно же бассейн. С раковинами каури по краю… Полузасыпанный песком и сухими листьями, он навевал грустные мысли. Одну, высказанную кем-то из великих, я озвучил:

— Ничто не вечно под луной!

Хотел добавить пару слов о постоянном несовпадении мечты с действительностью, но не успел — раздался звук, напоминающий треск разрываемого шелкового полотнища. Высоко в небе промчался сверхзвуковой истребитель.

Майк опять кашлянул и, махнув рукой с пистолетом, дал мне понять, чтобы я шел в дом и на веранде не отсвечивал. Я шагнул к створкам дверей, которые он толкнул ногой. Одна из них просела на проржавевших петлях и с трудом подалась, царапая пол. Майк посторонился, пропуская меня вперед, однако не забыл прицелиться мне в затылок.

В огромной комнате, судя по всему выполнявшей в стародавние времена функции гостиной, было сумеречно. Помещение, похоже, не проветривалось, потому как в нос ударил резкий запах пота. Майк, а возможно, кто-то еще наверняка обитали здесь довольно продолжительное время. Задержавшись на пороге, я спросил:

— Слушай-ка, что же все-таки случилось с Айелло?

— Вопросы буду задавать я, — отозвался Майк. — Усвоил? Проходи! Давай проходи, не задерживайся.

И тут он допустил промах. Майк Фаррелл слишком близко ко мне подошел, а этого не следует делать ни при каких обстоятельствах, если, конечно, есть намерение насмерть сразить противника пулей. И я, разумеется, не растерялся. Резко повернулся к нему, схватил за правое запястье, дернул с силой вниз и с хрустом крутанул против часовой стрелки. Пистолет он, однако, не выпустил. Тогда я в темпе заломил ему руку за спину и заставил опуститься на колени. Майк не издал ни звука. Правда, у него появилось короткое и учащенное дыхание, расширились зрачки, к тому же он пару раз скрипнул зубами. Я ударил его ногой в правое предплечье. Тут он выронил пистолет, а я с силой пнул его, и он молча повалился навзничь. Я поставил ему ногу на грудь, прижав с силой к полу. Дотянулся до пистолета, ухватился за дуло и ударил его рукоятью по голове. Майк сразу отключился.

В комнате — я это сразу отметил — ощущался недостаток мебели. Продавленная кушетка, овальный стол с искромсанной столешницей, колченогий стул и у стены видавший виды холодильник с перекошенной дверцей — вот и вся обстановка.

Я подтащил Майка к кушетке, поднатужился, подставив ему под ноги стул. Обведя взглядом комнату и убедившись в отсутствии воды, я подошел к двери и распахнул пошире обе створки. Ничего, полежит — придет в себя, подумал я, прислушиваясь к его дыханию. Оно было ровным, но, как и прежде, поверхностным.

С глубоко запавшими глазницами, с мучнистым цветом лица, Фаррелл всем своим обликом напоминал болезненного юнца, состарившегося раньше времени. А ведь ему где-то около тридцати! Ну, может, чуть больше… А выглядит так, будто значительно моложе. Хотя как бы и старше… Бред какой-то! Моложе, старше… Придется все-таки дождаться, когда он оклемается. Тут уж ничего не поделаешь!

Я притащил с веранды полосатый тиковый шезлонг, уселся и задумался. Нет, пока не поговорю с ним начистоту, обстоятельно, не успокоюсь! В конце концов, если не принять соответствующие меры, прикончат всех нас троих — Джоанну, Майка и меня. А ведь несколько часов назад, ранним утром, ничто не предвещало столь трагического поворота сюжета.

Я сидел, смотрел на Фаррелла и вспоминал.

* * *

Телефонный трезвон раздался нежданно-негаданно, когда я и не думал просыпаться. Вообще под утро я всегда крепко сплю, а после обильных возлияний — в особенности. Трубку я поднял после третьего звонка.

— Саймон? Я тебя не разбудила?

Сон как рукой сняло, потому как это была Джоанна. Правда, с тех пор, как я разговаривал с ней последний раз, прошла целая вечность. Короче говоря, я постарался сделать вид, будто этот звонок для меня ровным счетом ничего не значит, и мгновенно принял решение — не делая никаких попыток перейти в наступление, остаться в глухой обороне.

— Ты меня разбудила, — произнес я с расстановкой, собираясь положить трубку.

Джоанна меня опередила.

— Пожалуйста, не клади трубку, — сказала она, и голос у нее дрогнул.

— В чем дело? — бросил я, более всего заботясь о том, чтобы интонация была как можно более сдержанной, хотя прекрасно слышал, что Джоанна с трудом справляется с волнением, то и дело переводя дыхание.

— Саймон, по-моему, ты под парами… Прошу тебя, приди в себя. Я подожду.

Я чертыхнулся в душе, положил трубку на подушку, сунул ноги в шлепанцы и зашаркал к окну, занавешенному армейским одеялом. Отогнув край, я впустил в комнату утреннюю зарю, уже перевалившую через гряду гор, на гранитных склонах которых мерцали и искрились розовато-зеленоватые вкрапления слюды, а кое-где латунно-желтоватые пятнышки пирита.

Предгорья постепенно переходили в равнину, напоминающую клетчатую скатерть. По ее поверхности как бы расползлось пятно беспорядочно отстроенного города с квадратиками торговых центров, домов, спроворенных на скорую руку, прачечных самообслуживания, киноплощадок, где на вечерних сеансах показывали фильмы любителям следить за перипетиями чужой жизни, не выходя из своих автомашин.

Старая часть города выделялась серовато-зеленоватым пятном — там росли могучие пальмы с раскидистыми кронами. Между прочим, на расстоянии яркие краски всегда кажутся темными.



Вообще ничего пейзаж, подходящий! И речка есть, и железная дорога… Река начинается где-то в горах. А затем она катит свои воды в город прямо с холмов, поросших корабельной сосной, и несется на северо-восток — от железнодорожной колеи, точнее — от полотна железной дороги, которая протянулась от Техаса до самой Калифорнии.

Город как город, ничего особенного! Не маленький… Можно даже сказать — весьма крупный административный центр. Вот только пыльный очень, оттого что прямо-таки стелется по земле. А жарища такая, ну прямо ад кромешный. И ничего… Между прочим, живем! Двести тысяч жителей на шестистах восьмидесяти квадратных километрах — со стандартными домами, автомобилями, супермаркетами и кегельбанами.

Не сказать, чтобы уж очень шикарно, но бывает и хуже!

Я стоял, щурился от яркого света и сожалел о том, что в лучшие дни черт меня дернул провести телефон.

Ландшафт за оконным стеклом, окутанный дымкой, как бы колыхался. Это поднимался над городом тепловой поток воздуха пополам со смогом, что отнюдь не способствовало хорошей видимости. Но все же в той стороне, где за горизонтом были Техас с Мексикой, на склонах предгорий можно было различить пятна креозота, заросли кактуса, а по берегам притока нашей реки стволы канадского тополя.

Чуть выше нечетко проступала на небосклоне зубчатая гряда ослепительно белых меловых утесов, искрящихся на солнце, будто снежные поля, с вершинами, поросшими строевым лесом, над которыми горделиво ликовала синева чистого неба. Такого унылого и тусклого из-за пыли на горизонте.

Я обернулся, окинул взглядом свою сбившуюся постель — не первой свежести лежбище любителя допиться до самого себя. Правда, последнее время… Я вздохнул. Потом взглянул на часы. Было почти девять.

— О'кей! — сказал я в трубку. — Доброе утро.

— Ну вот, Саймон, совсем другое дело! Скажи, ты здоров?

— Не совсем. У меня редкое клиническое заболевание, известное в народе как похмелюга.

— Тебе надо бегать по утрам.

— Ну уж нет! Если побегу, то не вернусь, потому как все обрыдло.

— А я думала, ты скажешь, что надрался из-за меня, — выдала Джоанна с прямотой, присущей некоторым женщинам, уверенным в себе.

Правда, голос у нее почему-то вдруг сел, она заговорила басом. Я едва успел подумать, что полгода назад Джоанна непременно добавила бы «дорогой», как сразу же, словно наяву, возникло на пленке памяти ее милое лицо. Завитки темных волос за аккуратными ушами. Я немедленно одернул себя. Спокойно, Крейн, обойдемся без слюней и без соплей!

— А ты, как я посмотрю, совсем осмелела! — врезал я ей не без ехидства. — Или дома нет никого?

— Саймон, я звоню из телефона-автомата, что на Корал-Драйв. Тут вот какое дело… — Она помолчала. — Словом, мне необходимо увидеться с тобой… Кое-что случилось там, где я работаю… Это не телефонный разговор, Саймон.

— Джоанна, сразу говорю — я пас. Что там у вас случилось, меня не касается.

— Саймон, я дрожу как осиновый лист. Меня бьет нервный колотун, — просипела она громким шепотом.

— Неприятности с организацией? — высказал я предположение, глупее которого трудно было сыскать.

— "Неприятности" — не то слово, — выдохнула она и закашлялась. — Саймон, ты же полицейский и…

— Бывший, Джоанна, бывший… — оборвал я ее. — Нынче я копов обхожу стороной, да и твоих бойфрендов тоже.

— Прошу тебя, Саймон! Ну пожалуйста… Я не могу говорить об этом по телефону. Пожалуйста, Саймон… — сказала она глухим голосом.

Я выдержал паузу, а потом бросил в трубку небрежным тоном:

— Ладно, приезжай! Есть у меня кое-какие дела, но так и быть — отложу до завтра.

Джоанна повесила трубку, а я сел на край кровати и принялся тереть указательным пальцем переносицу. Прошло какое-то время, прежде чем я поднялся и потопал в ванную. Думай не думай, а побриться и произвести генеральную уборку у себя в пасти, где определенно ночевал эскадрон, — все же надо.

«Ну и ну! Какая у меня потрепанная мордашка!» — изумился я, глядя на свое отражение в зеркале. Хотя, если быть объективным, вполне ничего себе… Загар, кстати, мне к лицу. А морщины-то, морщины какие глубокие — прямо морской волк, хотя я бывший полицейский, но побывавший во многих переделках. Нет, я точно парень хоть куда! Боевое прошлое всегда украшает мужчину… На подбородке шрам, на переносице отнюдь не врожденная горбинка. Короче говоря, мое первоначальное намерение служить справедливости однажды вошло в острое противоречие с суровой действительностью, и пошло-поехало… Но к счастью или, напротив, к несчастью, меня остановили, а точнее — уволили в запас и в принудительном порядке отправили, выражаясь официальным языком, на пенсию «в связи с 20-процентной потерей трудоспособности вследствие пулевого ранения во время выполнения служебных обязанностей». В мякоти правой ляжки у меня образовались две кисты — две цистоны, как выражаются медики, внутри которых находятся осколки двух пуль. Самодельные, поэтому в какой-то мере пластичные, они от удара расплющились и теперь являются причиной ишиаса, терзающего время от времени мою правую ногу нудной тупой болью. Однако заявлять, что я инвалид, потерявший 20 процентов способности передвигаться на своих двоих либо на своем джипе, было по меньшей мере опрометчиво. Куда ни шло, 0,2 процента, в особенности в ненастную погоду, но никак не 20! В общем и в целом, ранение в ляжку послужило предлогом для отправки меня на пенсию в самый разгар моей кипучей деятельности.

Но разумеется, не причиной.

Пальнул в меня полицейский по имени Джо Каттер. Это случилось поздним вечером. Он уверял, будто засадил мне в задницу пару пуль нечаянно. Мы тогда напали на след банды расхитителей скобяных и металлических изделий из одного склада. Кстати сказать, чего там только не было! Каттер, кажется, там покупал всякие железяки для своего «магну-ма-357», которым очень гордился. Вечера он проводил за токарным мини-станком в своей надраенной до блеска квартире, изобретал для любимой пушки всякие хитроумные приспособления и самодельные боеприпасы.

Ну вот мы и договорились, что будем брать гангстеров в клещи, то есть Каттер врывается на склад с одной стороны, я — с другой. И ничего не получилось. Потому как он меня продырявил. И я попал в госпиталь.

В общем, моя отправка на пенсию, против которой я не особо возражал, напоминала расставание без печали, когда не было любви. Понадоблюсь, найдут! Между прочим, досье на меня — дай бог каждому.

…Саймон Крейн. 30 лет. Рост 185, глаза — серые, волосы — черные. Холост. Родители умерли. Образование: начальная школа, средняя школа, университет. По профессии — историк. Какое-то время работал в газете. Поднаторел в этом деле основательно. Так что моя вторая специальность — журналистика. Спортивные достижения тоже имеются. Как водится, бейсбол. В течение двух лет был непременным участником чемпионата страны «Уорлд сириз» среди обладателей кубков Американской и Национальной лиг с участием канадских команд. Играл и в теннис. Окончил курсы добровольной военной подготовки с присвоением звания офицера запаса по окончании университета. Я почему посещал эти занятия? Потому что студентов освобождают от платы за обучение. Правда, по завершении высшего образования полагается отслужить в регулярной армии. От шести месяцев до двух лет. Я выбрал двухгодичную службу в чине лейтенанта в частях разведки и госбезопасности сухопутных войск. Затем вкалывал репортером в течение года в одной газете. Короче говоря, целых три года раздумывал над своим призванием, иными словами — прикидывал, как и где лучше всего приносить пользу для страны.

Наконец, со свойственным мне рвением я приступил к обязанностям полицейского, а спустя какое-то время, когда пообтесался и стал мало-мальски кумекать, что к чему, заделался сыщиком. И естественно, весьма преуспел на этом поприще, отловив с десяток рэкетиров. После чего снова оказался в рядах обыкновенных полицейских, оттого что не догадался вовремя переболеть юношеским максимализмом. Впрочем, не я один подхватил в молодые годы этот недуг. То есть я хочу сказать, что нашлись среди моих коллег несколько человек, которых привлекали не только весьма сносное жалование и приличная пенсия после двадцати лет службы в полиции. Некоторые, и я в их числе, полагали, что закон, и только закон, является точно отлаженным механизмом, призванным наставлять оступившихся на путь истинный. А когда поняли, что в жизни очень часто многим закон не писан, повели себя разнообразно. Некоторые приняли решение действовать исключительно в рамках закона, другие перешли на работу в ФБР, кое-кто ополчился на подростковую преступность, а иные, вроде меня, бросились в погоню за успехом и с ходу натолкнулись на непробиваемую стену, называемую мафией.

Кое-где ее называют ассоциацией, я употребляю термин «организация». Вообще-то правильнее было бы говорить «тайное общество».

Будучи по образованию историком, позволю себе небольшое отступление. Многие наслышаны о тайных обществах прошлого, в свое время сосредоточивших абсолютную власть над людьми, но мало кто знаком с анатомией пороков и зла в человеческом обществе.

Мы и не подозреваем, что семена зла, посеянные давным-давно, способны, оказывается, прорастать даже несколько столетий спустя.

К примеру, мафия — организация, соединяющая в себе жестокость, присущую средневековым ассассинам, приверженность коммерции, свойственную тамплиерам, и массовость, с которой способны соперничать, пожалуй, только масоны, с величайшей конспирацией, которой отличались все тайные общества во все времена.

А сейчас небольшой экскурс в историю мафии. В 1282 году на острове Сицилия в городе Палермо возникла патриотическая организация, ставившая своей целью освобождение Сицилии от французского ига. Девиз ее был: «Смерть всем французам — это клич Италии». На итальянском языке это звучит так: «Морте алля Франсия Италия анелла». Начальные буквы этих слов служили паролем для членов организации. Что произошло с ней за семь столетий, знают все, но о размахе, с каким мафия действует, известно лишь некоторым.

Сразу хочу подчеркнуть, что сама структура этой организации надежно гарантирует безопасность ее членов и обреченность их жертв. Все, конечно, знают, что самое низовое звено мафии — семья. Разумеется, нетрудно догадаться, кто является ее членами. Отцы, дети, братья, конечно же и сестры, двоюродные братья, шурины, девери… Попробуй разруби такого рода семейную поруку, когда неосторожно вырвавшееся слово ставит под удар не кого-нибудь, а сына или брата! Такое не прощается. Святая святых мафии, «омерта» — страшный закон молчания, обратно пропорционален закону мести. Это помнят все члены организации и никогда не забывают.

По семейному принципу сформировалась и американская коза ностра, когда у нас в Штатах появились первые сицилийские иммигранты. Без знания языка, без профессии, неграмотные крестьяне умели лишь метко стрелять, молчать и оставаться верными до гробовой доски тем, кто дал хлеб им и их детям.

Несколько семей иногда объединяются в коска, что значит «бедро». Семейный принцип и здесь сохраняет свою силу. Бедра составляют ассоциацию. Она держит под контролем либо какой-то бизнес, либо отрасль промышленности. Ассоциации и составляют мафию.

Я, когда начал работать в полиции, основательно изучил принцип ее организации. И надо сказать, знание истории мне весьма пригодилось, потому как все тайные ордены строятся по тому же принципу. Я неплохо разбираюсь в иерархии мафии. К примеру, в Европе глава семьи называется капо, а у нас, в Америке, — босс.

На случай провала существует второй босс, но лишь боссу подчинен советник — светлая голова, человек с образованием, чаще всего — юридическим. На второго босса замыкаются лейтенанты, которые не знают босса. Им незнаком и советник. Лейтенанты руководят солдатами. Именно эти солдаты выполняют приказы руководства, спущенные через лейтенантов.

Стопроцентная конспирация! Рядовому исполнителю ничего не известно ни о цели того, что ему поручено, ни о боссе. Эту цепь разорвать трудно. Почти невозможно.

Разумеется, существуют также наемники. К их числу относятся неитальянцы. Они выполняют, как правило, работу курьеров для переправки наркотиков. Их нанимают также в тех случаях, когда замышляется очень сложная операция.

Надо сказать, деятельность мафии уже давно четко разграничена на легальную и нелегальную. К первой относятся содержание ресторанов и баров, контроль над доками, аэропортами, порнобизнес, ко второй — азартные игры, проституция, торговля наркотиками.

Для того чтобы надежно конспирироваться, у нас, в Штатах, недостаточно знания итальянского языка. Не спасает даже сицилийский диалект, так как агенты полиции специально изучают его. Я, к примеру, выучил. Поэтому большинство семей говорят на жаргоне. Сидят, например, двое в ресторане. Один кивает на мужчину у входа: «Артишок». Кличка? Вовсе нет. Это звание. Оно означает шефа группы гангстеров. О том, кого устранили, говорят: «Погашен». О невооруженном человеке скажут: «Порожний».

Многим известно, что у масонов и в других тайных обществах существует язык жестов. Есть он и у мафии, особенно у старых мафиози, придерживающихся традиций. Очень важна при этом роль шляпы. Если она сдвинута направо — «за мной следят», сдвинута назад — «срочно на помощь», сдвинута налево — «я вижу тебя и постоянно слежу за тобой».

Иногда мафию называют государством в государстве, но это не совсем точно. В некоторых отношениях мафия вне государства и не зависит от него. Между прочим, главными задачами солдат являются разложение полиции и госаппарата, установление устойчивого влияния на ключевых работников бизнеса, банков, авиакомпаний и портов. И во имя этой цели допустимы все средства: шантаж, насилие, убийство, похищение и конечно же жесткий контроль за зонами влияния. А уж если между семьями начинается борьба за главенство, забываются все принципы. Мгновенно подключаются свои люди в органах власти и в полиции. На это денег не жалеют. Еще бы, связи решают все! Многие банкиры, например, разрешают королям наркотиков пользоваться своим банковским счетом, так что никакие дотошные финансовые инспекторы мафиози не опасны, а уж если кто-то притронется к правде, того можно и убить. Каждое из подобных убийств замыкает завеса молчания, полная тишина.

И словно стражи этой тишины, являющейся по сути проявлением строжайшей дисциплины, сидят где-нибудь в Палермо на открытой террасе старики в черном, неторопливо тянут кьянти, говорят мало, кидают неторопливые взгляды по сторонам. При кажущейся внешней заторможенности они стремительно, как истинные охотники, умеют бить навскидку, без прицеливания.

В мафии, я бы сказал, несколько истеричное поклонение старшему. Убивают порой безвинного человека, веруя на слово. Ведь лейтенант, а то и заместитель капо ошибиться не могут! Да и вообще мафия добивается искоренения у своих членов всяких эмоций: «Тебе поручено пристрелить, похитить, взорвать — делай. Перед Всевышним отвечу я».

Дисциплинированность — один из основных принципов существования этой организации. У них есть карты города, как в полиции. Там постепенно закрашиваются целые районы: «охвачено», «приручено», «прижато». Между самими мафиози идет невероятная драка за лидерство, поскольку слишком велики барыши. А кто откажется от барышей? «Если не ты — тогда тебя». Убивают, а потом устраивают королевские похороны. Рыдают все, особенно неутешно «сынки», отправившие своего «крестного отца» на кладбище.

Впрочем, и молчание не всегда спасает тех, кто знает слишком много. По-настоящему молчать умеют только мертвые.

А кто осмеливается знать, помнить и, сверх того, говорить, тот не живет долго. Поэтому неудивительно, что большинство преступлений остаются нераскрытыми. Предположим, вам удалось посадить на скамью подсудимых какого-либо мафиози. Собраны улики, есть показания свидетелей, назначается суд. И вдруг оказывается, что свидетели отказались от прежних показаний, улик недостаточно. Короче говоря, дело отправляется на доследование, а потом и вовсе выносится оправдательный приговор за отсутствием улик. Так срабатывает цепь связей — этот основополагающий фактор тотальной коррупции.

Однажды, когда я уже не работал в полиции, мне пришло на ум, что ведь Каттер из своего «магнума-357» мог меня запросто сразить наповал. Он ведь падок на деньги! Так что мне вроде бы и повезло… Остался жив, и надо радоваться. Именно тогда я устроился на работу редактором в один ежемесячный иллюстрированный журнал, владельцами которого были очень богатые фермеры-скотоводы. Их взгляды на жизнь не совпадали с моими, но зато жалованье мне положили баснословное. Целых шесть месяцев я старался в меру своих способностей — приводил а более или менее читабельный вид всякие статьи на уровне каменного века, украшая их яркими цветными фотографиями пейзажей Юго-Запада. Ну и, разумеется, настал момент, когда я осознал, что деньги существуют в том числе для того, чтобы получать от них удовольствие. Я уволился и занялся восхитительным ничегонеделанием. Но прежде я съехал из бунгало в центре города, но с общей стеной с соседями, где у меня были три комнаты на разных уровнях, кондиционер, крошечный бассейн во дворе с лужайкой и парой деревьев, и купил по дешевке старинный форт, зажатый между скал.



Этот уродливый каменный дом никого не вдохновил, а я пришел от покупки в восторг. Он стоял в стороне от цивилизации и главных дорог. Это мне больше всего понравилось. Никто не мог мне сказать, кто его построил и когда.

В доме было шесть комнат, а может, семь — это как считать. Появился у меня и собственный колодец, а также полчища ящериц, сороконожек и черных пауков, снующих в скальных расщелинах. Небольшой дизель-генератор Келера под навесом на деревянной платформе позади дома, у тыловой стены, снабжал электроэнергией все лампочки в доме, холодильник и довольно шумный кондиционер, установленный на крыше. Двухтактная дизельная установка тоже пыхтела и клацала, но меня этот шум не раздражал.

Ближайшие соседи находились в семи километрах от меня, но зато вокруг молча громоздились скалы и кактусы, столбом висела пыль. За домом, метрах в тридцати, был квадратный каменный сарай, где, судя по всему, в стародавние времена держали собственный выезд. Я эту постройку приспособил под хозблок. Там у меня хранились инструменты для скальных работ, потому как я надумал заняться обработкой минералов. Решил, что занятие этим бизнесом обеспечит существенную прибавку к пенсии. Однако спустя какое-то время понял: доморощенное производство с оборудованием, бывшим в употреблении и купленным мною по случаю, — затея бесполезная, то есть неденежная. Правда, в бесполезности обнаружился эстетический нюанс. Я научился классно обтачивать камни для серег, подвесок, колец, галстучных булавок и прочих украшений. В лавках, где продавались сувениры, мои поделки пользовались спросом у заезжих туристов. Доходы оказались мизерными, но какое удовольствие я получил, лазая по горам и долам в поисках таких минералов, как гранат и агат, и других полудрагоценных камней, совершенно неприметных в необработанном виде.

Удивительная страна — эти горы, предгорья и плоскогорья. Героическая, я бы сказал. Но и опасная, вернее — с риском для жизни. Распространяться на эту тему не буду — кто бывал в горах, кто спускался в речные долины с очень крутыми склонами, тот меня понимает. Скажу только, что я всегда вытрясаю по утрам ботинки, прежде чем их надеть, потому как если тяпнет ядовитый скорпион, мало не покажется.

И ножки моей кровати стоят в жестяных банках с керосином. Проверенный прием. Ни один клоп не сунется!

А еще солнце целых полдня просто безумствует, порой мне кажется, солнечные лучи действуют по принципу: «Умри все живое!»

Но когда выйдешь из дома поутру, сделаешь глоток чистейшего воздуха, который никто до тебя не вдохнул и не выдохнул, ощущаешь себя человеком.

* * *

Я налил себе стакан молока — кофе я никогда не пью, не нравится мне этот напиток! — и вышел на крыльцо.

Лицо сразу опахнуло жаром, как из горячей духовки. Я пил молоко маленькими глотками и смотрел на кусты роз, посаженные Джоанной по обеим сторонам гравиевой дорожки. Хорошую память оставила она по себе! Розы вот-вот снова зацветут. Если их обильно поливать, ухаживать за ними, то даже в этой пустыне они не ленятся цвести раз пять в год, а то и шесть. Повернув вентиль, я стал наблюдать, как струя воды побежала по канавке от куста к кусту. Целый месяц потратил я на занятия самодисциплиной: все убеждал себя, что вырвать с корнем из сердца все воспоминания о Джоанне — пустяковое дело. Однако ее телефонный звонок вызвал сердцебиение и душевное смятение. Оказывается, я помнил все, что было. До мельчайших подробностей, будто это происходило вчера.

Отхлебнув пару глотков холодного молока, я подумал, что день обещает быть адским пеклом. Полгода назад, дело было зимой, у нас с ней состоялся один из тех разговоров, когда собеседники отводят взгляд, словно опасаются со всей прямотой посмотреть друг другу в глаза.

— Дорогой мой, — сказала она, — жаль, что мы не стали встречаться время от времени, как ты предлагал. Все дело в том, что подобный регламент меня не устраивает. Моя вина, короче говоря… Я ведь прекрасно понимала, что ты не сторонник серьезных отношений.

Я пытался ее переубедить, просил подумать, но она стояла на своем. Позже я сообразил, что явилось причиной ее упорства.

— Саймон, — продолжила она, — ты здесь живешь на отшибе, и, как мне кажется, тебе ни до чего и ни до кого нет дела. Предприняв попытку одержать верх над городскими властями, ты проиграл. И хоть признал поражение, но замкнулся в себе. В общем, у тебя в сердце ни для кого не осталось места, в том числе и для меня. А я все это уже проходила, с Майком, и полагаю, с меня хватит. Понимаешь? Нет больше никаких сил, не осталось…

Джип уже был набит под завязку поделками из местных самоцветов для продажи оптом и в розницу. Я сел за руль. Желая казаться непреклонным, я старался не выдать обуревавших меня чувств. Она обогнула джип, подошла ко мне и сказала:

— Когда вернешься, меня здесь уже не будет!

Я включил зажигание и резко взял с места, даже не оглянувшись. Так и не знаю, провожала она меня тогда взглядом или нет.

Тот день получился на редкость паршивым, все время хотелось позвонить ей, но я не был уверен, что она ждет моего звонка. Должен сказать, иногда ее чрезвычайно трудно понять.

Да и вообще она отличается непредсказуемостью. Кроме того, она всегда говорила полуправду, считая, что вся правда способна сильно ранить.

Спустя неделю я столкнулся с ней совершенно случайно. Так, во всяком случае, она дала мне понять. Хотя то, что Джоанна сообщила, убедило меня в преднамеренности этой случайности и прибавило твердости и уверенности в себе. Я уже не деликатничал, а, что называется, резал правду-матку. Стало быть, это Сальваторе Айелло присоветовал ей расстаться с экс-копом? Экс-коп — это бывший полицейский, если кто не понимает язык, что в ходу в американской криминальной среде.

«Нет, в общем — да!» — Джоанна прятала глаза. Она оттого об этом сразу не сказала, что знает мой взрывной темперамент и опасалась, а вдруг я кинусь со всех ног убивать этого Айелло и тогда уж организация меня не пощадит.

Я понимал, что просить ее оставить работу у Айелло бесполезно. К слову сказать, я никогда не задал ей вопроса, каким образом и почему она связалась с организацией. Подобные вопросы, как правило, не задают. И так все ясно! На чем-то подловили. Они всегда так делают.

«Да мне-то что! В конце концов, это ее выбор!» — оборвал я себя. И я должен с этим считаться. Так что лучше всего впредь избегать друг друга. Хотя бы до тех пор, пока воспоминания и острота момента не изгладятся из памяти. Протестовать бессмысленно, потому как я вроде бы компрометирую ее. Отелло — тип на редкость безжалостный, достучаться до него практически невозможно. Да и вся их организация играет не по правилам и весьма грубо.

* * *

Я мгновенно понял, что это она. Свернув с городской шоссейки на проселочную грунтовку, ее бежевый автомобиль с откидывающимся верхом взметнул вверх столб пыли. В горле у меня моментально пересохло, сердце ни с того ни с сего рухнуло в ребра. Ну и ну! Называется, собрал мужество в кулак. А ведь она мчится сюда отнюдь не по причине, способной вскружить голову.

Впрочем, делать вид, будто я ее не дожидаюсь, не имело смысла — я хотел увидеть Джоанну, очень хотел…

Я стоял в тени до тех пор, пока она не въехала во двор и не пристроилась возле моего джипа. Обернувшись, она посмотрела на меня сквозь солнцезащитные очки. Я подошел, остановился, собираясь распахнуть дверцу автомашины.

Джоанна даже не улыбнулась.

— Я так тебе благодарна, что ты позволил мне приехать, — произнесла она с расстановкой.

— Какой стиль, какой тон! — съязвил я. — Неужели все так плохо?

— Хуже некуда.

Она взмахнула длиннющими ногами, выбираясь из машины, встала возле розового куста и принялась одергивать узкую юбку из белого поплина. Зеленая шелковая блузка без рукавов, оттеняя красивой формы загорелые руки, подчеркивала высокую грудь. Джоанна великолепно сложена. При невысоком росте танцовщицы она кажется изящной статуэткой. Лицо сердечком, большие сине-фиолетовые глаза, губы бантиком и вздернутый носик делают ее миловидность чрезвычайно пикантной. Я в этом разбираюсь. Уж поверьте! Ветер играл прядями ее волос, а над верхней губой у нее проступала испарина.

Я пристально посмотрел на нее и понял, что она в подавленном состоянии.

— Ощущаю себя такой идиоткой, — улыбнулась она через силу, и улыбка получилась жалкая и какая-то вымученная. — Такой чудесный день, и вот на тебе! — Джоанна оглянулась, задержала взгляд на дороге, будто хотела убедиться, что за ней никто не гонится. — Может, нам лучше в доме поговорить?

— Само собой, — кивнул я.

Она обладала замечательной чертой характера — стойкостью, вернее — необыкновенной силой духа. Я еще раньше это понял, а сейчас получил тому подтверждение. Короче говоря, случись, скажем, светопреставление, Джоанна прежде всего позаботится о мизансцене. И только когда убедится, что все и всё на своих местах, сообщит о вселенской катастрофе.

Мы направились к дому, и я тут же превратился в одно большое ухо. «Цок-цок-цок!» — стучали по плитам дорожки каблучки. И хотите — верьте, хотите — нет, я отчетливо слышал шепот ее ляжек, обтянутых нейлоном трусиков. Изящная головка Джоанны доходила мне до плеча. Она не шагала, она семенила, потому как на ней была узкая юбка. Однако и походка у нее отличалась элегантностью.

Я пропустил ее вперед, прикрыл за собой дверь с сеткой, защищающей дом от нашествия крылатых насекомых и всяких ползучих тварей. Дверь негромко клацнула, а Джоанна дернулась. Можно сказать, подпрыгнула. Привалившись к дверному косяку, она постаралась сгладить этот инцидент быстрой улыбкой.

— Я в состоянии, близком к полнейшей панике, — сказала она бесстрастным голосом и направилась на кухню.

Я нахмурился и пошел за ней следом. Когда я переступил порог кухни, она уже наливала воду в кофеварку с ситечком.

— Прямо не знаю, как начать. Наверное, я произвожу впечатление психопатки, у которой крыша поехала. — Она отмерила кофе и включила плиту.

— Сядь, пожалуйста, и возьми себя в руки, — сказал я. — Кофе как-никак я сумею довести до кондиции.

— Черта с два! — отозвалась Джоанна, вытаскивая из сумочки пачку сигарет. — У тебя начисто отсутствует навык варить кофе, то есть я хочу сказать, для этого необходим талант. — Она достала сигарету, щелкнула зажигалкой и закурила. — Если я сию минуту не выпью чего-либо крепкого и горячего, ей-богу, рухну на пол прямо здесь.

Руки у нее подрагивали, когда она закуривала и потом, пока курила.

Джоанна сделала пару глубоких затяжек, а сама все поглядывала на кофейник. Потом покачала головой, усмехнулась и выпалила:

— Айелло пропал.

Она произнесла эту фразу со странной интонацией — с какой-то веселой беззаботностью.

— Как это? Взял и пропал? — спросил я, не улавливая в этом сообщении ничего такого, что могло бы вызвать панику.

— Взял и пропал… — повторила она. — В доме — никого, сейф — нараспашку. Внутри — пусто… Понимаешь, Айелло исчез, а в сейфе — ни цента. — Джоанна склонила набок голову, глянула на меня с прищуром: — Не слабо, да?

— Не слабо, — согласился я, чувствуя, что у меня участился пульс. — Давай-ка выкладывай все по порядку!

Джоанна картинно развела руки в стороны, подошла к плите и бросила через плечо:

— Разумеется, все решили, что это моя работа. Угрохала Сальваторе и обчистила сейф.

— Вон оно что! — сказал я сдержанным тоном. — Они, видите ли, решили… Нашли медвежатника… А я и не знал, что ты такой крупный специалист по сейфовым замкам, ну и по сейфам, само собой…

— Мне совсем не до шуток! — отрезала Джоанна, наливая кофе в кружку.

Лица ее я не видел, но посадка головы и прямая спина говорили о том, что она на пределе.

Аромат кофе распространился по всему дому. Она взяла кружку и, не глядя на меня, пошла в гостиную.

Я пошел было за ней, но замешкался, остановился в дверном проеме, потому как сообразил, что сквозняк приведет меня в чувство, вернее — остудит мой пыл. Я подождал, пока она устроилась на кушетке с кружкой черного как деготь кофе.

— Дело ясное, что дело темное. Давай все снова и по порядку, — сказал я приказным тоном. — Что же все-таки произошло?

Обхватив кружку ладонями, Джоанна подобрала под себя ноги, нахмурилась и ответила:

— В семь тридцать утра я, как обычно, была уже на месте. Айелло считает, что в жарком климате самая продуктивная работа приходится на утренние часы — до десяти, и днем после четырех. Он плохо переносит жару и время после обеда проводит в закрытом бассейне с кондиционером и с напитком из водки с лимонным соком и со льдом.

— Ты, значит, пришла, а его на месте не оказалось.

— Не это главное, Саймон. Он частенько дома не ночует, однако всегда оставляет кого-нибудь следить за порядком. А вот сегодня, когда я пришла, в доме не было ни души. И сейф… Распахнут и совершенно пустой. В кабинете все перевернуто вверх дном, на полу бумаги…

— А если допустить, что он сам выгреб содержимое сейфа? Взял и отнес в другое место для пущей сохранности… Скажем, кто-то ему намекнул, мол, ФБР готовит налет. Такой вариант возможен?

— Нет, исключено, — сказала Джоанна.

— Откуда такая уверенность?

— Знаю, да и все. — Она взглянула на меня и отвела взгляд. — Я как-никак работаю с ним и знаю его лучше тебя, — добавила она после паузы.

— Ах ну да! — кивнул я. — А что конкретно находилось в сейфе?

— Думаю, это к делу не относится.

— Это ты так думаешь, а я думаю иначе. Надо вычислить, как поведут себя члены вашей организации. А их реакция, как я это понимаю, целиком и полностью будет зависеть от того, что находилось в сейфе.

Джоанна докурила сигарету, потушила окурок в пепельнице и неторопливо произнесла:

— Я знаю только одно: чтобы заполучить содержимое сейфа обратно, они не остановятся ни перед чем.

— Неужели миллион наличными?

— Около того. И куча всяких бумаг и документов, не подлежащих огласке, в смысле — публикации.

— Ну а денег, на твой взгляд, все-таки было много?

— Откуда мне знать? — Джоанна пожала плечами. — Если я работаю секретарем у Сальваторе Айелло, это вовсе не означает, что мне позволяют совать нос туда, куда не положено.

— Понятно. Итак, ты сказала…

— Послушай, Саймон, — прервала меня Джоанна, — я всего лишь вывеска в их делах. Наши боссы, все как один, лезут из кожи вон, чтобы выглядеть на уровне, то есть стараются создать видимость офисов, занимающихся солидным бизнесом на законных основаниях. И меня пригласили к ним на работу лишь потому, что я не напоминаю школьницу, только что закончившую курсы секретарш, владеющих компьютером. К тому же Айелло имеет контакты кое с какими предпринимателями, так что мне хватает работы. Корреспонденция, факсы, телефонные звонки, да мало ли что. Я понимаю, моя работа — просто видимость. И Айелло понимает, что я это понимаю, но об этом не принято говорить вслух. В общем, бухгалтерские книги я никогда в руках не держала и, когда он открывал сейф, рядом не стояла. К тому же сейф не в кабинете, а в библиотеке. Однако из их разговоров я кое-что уловила. Они в этом сейфе хранили наркотики. Между прочим, Айелло не единственный, кто пользуется сейфом. Винсент Мадонна, например, да и Пит Данжело тоже хранили в нем какие-то вещи. И еще кое-кто… Прямо централизованная расчетная палата — этот старый сейф-хранилище. Они его купили в каком-то прекратившем деятельность калифорнийском банке.

— Какого он года выпуска?

— Господи, Саймон, откуда мне это знать? Ты такие вопросы задаешь, с ума сойти можно…

— И напрасно! Если сейф видавший виды, в смысле — старинный, то вскрыть его легче легкого, и, разумеется, в примитивном сейфе марихуану с героином, которые тянут на приличный срок, никто хранить не будет.

— А отчего бы и не хранить? — возразила Джоанна. — Ты вот не знаешь, а в кабинете у Айелло в незапертых ящиках письменного стола лежат сотни тысяч долларов, потому что он уверен: вряд ли отыщется храбрец, который отважится ограбить мафию.

— Один все же отыскался, — заметил я и тут же подумал, что она впервые при мне произнесла слово «мафия». — Кто еще знает о том, что произошло?

— Понятия не имею.

— Может, они пока сами об этом не знают. Который час?

— Половина десятого.

— У Айелло на сегодня не назначено никаких встреч. Но Мадонна и Данжело всегда в это время появляются, да и другие тоже. У них там как бы клуб. Саймон, я просто в панике! Как увидела весь беспорядок и осознала, что случилось, сразу поняла, что попала в беду. Что же будет, как ты думаешь? О Господи! Не так уж много осталось времени, чтобы предпринять какие-то шаги.

Я видел, что ей плохо, и мне стало жаль ее.

— Побудь в одиночестве одну минуту, — сказал я, направляясь в спальню.

Там я подошел к прикроватной тумбочке, поднял трубку телефона и набрал номер Нэнси Лансфорд, моей ближайшей соседки, если считать расстояние по спидометру, когда катишь на джипе в сторону города.

Старая дева весом под девяносто килограммов жила на проценты от довольно скромной суммы, доставшейся ей по наследству. Зимой она кое-что зарабатывала, сопровождая туристов и школьников по маршруту «Природа и пустыня». Мне она тоже оказывала кое-какие услуги. У нее в доме была выставка моих поделок из самоцветов, от продажи которых она имела определенный процент.

С возрастом Нэнси Лансфорд стала большой любительницей плести словеса, к тому же острой на язык, а порой просто дерзкой.

Она подняла трубку после пятого звонка. Я представился.

Она тут же выпалила на одном дыхании:

— Ой, Саймон, доброе утро! А утро и в самом деле доброе, вы согласны? Я сейчас в полевой бинокль наблюдала за сарычем. Есть такая хищная птица, она еще по-другому канюком называется. Слыхали про таких пернатых? Жутко потешные хищники. А на прошлой неделе…

— Нэнси, — прервал я ее, — могу я попросить вас оказать мне небольшую услугу?

Она ответила не задумываясь:

— Без проблем! Когда и какую?

Я ухмыльнулся во весь рот:

— Тут вот какое дело, Нэнси! Ко мне, возможно, вот-вот нагрянут гости, и я бы хотел знать наперед, выходить мне на крыльцо их встречать или нет. Не могли бы вы дать мне знать, когда они свернут с шоссейки на грунтовку, что ведет к моему дому?

— Могу, конечно! Но почему…

— Нэнси, дел по горло! Позже объясню. В общем, расклад такой, едва только мимо вашего дома проследует автомашина, сразу наберите мой номер и после второго звонка положите трубку. Не ждите, что я вам отвечу. Мне некогда. Два звонка, и отключайтесь. Все ясно?

— Ясно, конечно, но вы, по-моему, что-то задумали. Прямо детектив какой-то…

— Нэнси, все в порядке, все путем! Тороплюсь, подробности при встрече. Заранее благодарен, — сказал я и положил трубку.

Когда я обернулся, то слегка опешил. Джоанна стояла в дверном проеме, бледная и с квадратными глазами. Перехватив мой взгляд, она прищурилась.

— Я случайно услышала твой разговор с Нэнси, — прошептала она.

Я кивнул:

— Если они бросятся разыскивать тебя, мой дом окажется в числе первых мест, куда они заглянут. Вот я и подумал, что будет лучше, если нас не застанут врасплох. Нэнси в шести километрах от меня, так что будет время подготовиться к приему гостей.

Джоанна кивнула.

— Это ты хорошо придумал. Уверена, что они сразу помчатся сюда, — сказала она и пошла в гостиную.

Когда я появился там, она снова сидела на кушетке со своим кофе и курила. Про себя я отметил, что она пристрастилась к крепкому кофе и к ментоловым сигаретам.

— Ты никогда ни о чем меня не расспрашивал, но думаю, давно уже догадался, что они держат меня на крючке. Словом, прекрасно знают, что я буду соблюдать лояльность по отношению к ним.

— А-а-а… — протянул я без каких-либо голосовых модуляций.

— Этот крючок находился в сейфе, — добавила она, отводя взгляд.

— И что же это такое, хотелось бы знать?

— Ужасно не хочется, чтобы ты об этом знал. В конце концов, какое это имеет значение? В сейфе лежали бумаги, аудиокассеты, фотографии, открытки, видеофильмы, в том числе и этот крючок. Ну а теперь… Словом, у кого бы это все ни находилось, мне сейчас без разницы.

Я ничего не понял. Поэтому мне нечего было сказать. Я молчал. Джоанна выдохнула и продолжила свой рассказ:

— Разумеется, им было известно, что я в курсе, то есть я знаю, что эта вещь в сейфе. Они наверняка решили, что я предприму попытку соскочить с крючка и обязательно обо всем расскажу тебе. А уж мы — ты и я — непременно откроем сейф, выкрадем это самое «это», но прежде избавимся от Айелло. Уверена, они именно к такому выводу пришли. — Джоанна вздрогнула. — Если бы мечты сбывались, я бы непременно это сделала.

— Хочешь сказать, намеревалась открыть сейф?

— Молчи! — оборвала она меня. — Я понятия не имею, как это делается. Однако идея забраться в сейф меня не покидала. Я даже думала уговорить тебя помочь. — Джоанна взглянула на меня и выдавила робкую улыбку. — Ирония судьбы заключается как раз в том, что это сделала не я. А они подозревают все равно меня… — Джоанна поморщилась, свесила руки между коленей и сразу сгорбилась, поникла. — Саймон, я так напугана! Они убьют меня как раз за то, чего я не делала.

Я сел рядом с ней, взял ее за руку. Она отстранила меня и отодвинулась.

— Пожалуйста, не надо… — произнесла она громким шепотом. — Не утешай меня, я сюда не за этим приехала.

— Джоанна, скажи, каких поступков ты от меня ждешь? Что я должен делать?

Она покачала головой, подумала и сказала:

— Я ничего не соображаю, я будто оглохла и ослепла. Когда к тебе ехала, думала, что ты защитишь меня. Очередное несбыточное желание… Но все равно я… Саймон, все, что я тогда говорила, чепуха… Я тебя люблю, уж если на то пошло. Но я не хочу, чтобы наши отношения возобновились под влиянием этой ужасной минуты, и я по-прежнему без сил, я на пределе. А пустой сейф не играет никакой роли, то есть я хочу сказать, наши чувства друг к другу от этого не изменятся. Знаю, прекрасно знаю, что мы черпали друг у друга поддержку. Мы нужны друг другу… Я так хочу вновь радоваться жизни, хочу надеяться на лучшее…

Джоанна замолчала. Она рассчитывала услышать от меня слова поддержки, но я был не в силах заставить себя произнести хоть слово. Она разбередила мои раны.

Я покосился на нее. Господи, судьба к ней просто несправедлива! Милая, добрая, деликатная… Такие, как она, всегда попадают в переплет, потому что чересчур доверчивы.

Я поднялся и сказал:

— Так, хорошо! Рукам воли не давать, в переносном смысле, конечно.

Джоанна кинула на меня благодарный взгляд и вздохнула.

— Но если ты рассчитываешь на мою помощь, тогда попрошу все карты на стол! Сдается, дорогая, кое-что ты от меня утаиваешь!

— С чего ты взял? — встрепенулась она. — Я рассказала все в подробностях. А ты, как всегда, все усложняешь.

— Во-первых, речь сейчас не обо мне, а во-вторых, кое-каких подробностей явно не хватает. Во всяком случае, выслушав твой рассказ самым внимательнейшим образом, я так и не понял, почему именно тебе надо опасаться их возмездия. Если в доме ни души, а сейф нараспашку и пустой, то при чем тут ты? Допустим, Айелло просто-напросто смылся, прихватив с собой всю наличность.

— Да ты что! — Джоанна замахала на меня руками. — Никакие силы в мире не заставят его выйти из дома в такую жару.

— Значит, он сделал ноги ночью, когда было прохладно. И теперь сидит где-нибудь в объятиях маленького аппетитного кондиционера, а возможно, в небесах, на самолете, мчится в Южную Америку.

— Да он со всей этой сейфовой начинкой в жизни не подойдет к таможенному контролю! — взвилась Джоанна. — Уж ты мне поверь, он на такое не способен. Да и зачем ему воровать у самого себя и у своих друзей? К примеру, у Винсента Мадонны он и десятицентовой марки не возьмет.

Я припомнил публикации на первых полосах газет о серии убийств, вернее — о взорванных вместе с владельцами автомобилях. Говорили, что эти теракты — дело рук Мадонны, являвшегося боссом местной семьи, однако, как всегда, не оказалось ни улик, ни доказательств. А Сальваторе Айелло был вторым боссом, как бы заместителем дона Мадонны. Доходили до меня слухи, будто боссы между собой не ладят, поскольку дон Мадонна был родом из Палермо, то есть стопроцентным сицилийцем, а Сальваторе Айелло — всего лишь неаполитанцем. Но Джоанна, кажется, права. Айелло конечно же не отважился бы восстановить против себя всю организацию. Да и зачем ему деньги босса, если подумать!

Все это так, но я-то тут с какого боку? К тому же Джоанна не имеет возможности спрятаться, а Айелло куда-то все-таки свалил. Ищи теперь ветра в поле!

Я повернулся к Джоанне, раскрыл рот, собираясь озвучить очередную мысль, пришедшую на ум, да так и застыл, ибо в спальне заверещал телефон.

Раз — сигнал, два — сигнал, и тишина!

Джоанна едва не лишилась чувств.

— Что делать, что делать? — повторяла она.

— Спокойно! Давай соберись, и без вибра.

— Может, успеем спрятать мою машину?

— Не успеем, да и незачем!

Я пошел в спальню, отомкнул свой солдатский сундучок, достал пистолет 38-го калибра. Полицейские обязаны покупать себе оружие, носимое на поясном ремне либо на портупее. Я свой пистолет, что называется, холил и лелеял, поэтому он работал безотказно. Проверив, заряжен ли, я сунул его в задний карман «ливайсов» и вернулся в гостиную.

Джоанна покусывала нижнюю губу и нервно потирала руки.

— Значит, так! Встречаем дорогих гостей, как говорится, у порога, — сказал я, распахивая входную дверь. — Не суетись, держись четко позади меня.

Я шагнул с крыльца на дорожку, выложенную плитами, прошагал мимо розовых кустов и остановился.

Фырча и попыхивая, прямо на нас по грунтовой дороге мчался темно-синий «форд».

Глава 2

Не отводя взгляда от стремительно приближающегося «форда», я лихорадочно соображал, что делать и как поступить в случае возникновения форсмажорных обстоятельств.

Я давно научился лицедействовать, но в складывающейся ситуации играть, к примеру, суперхладнокровного было неразумно и даже нелепо.

В любом эпизоде со знаком «минус», по моему мнению, всегда следует искать и находить плюсы и, притушив агрессивность, действовать философски.

Если одним из факторов существования мафии является установка на замыкание каждой рисковой акции полной тишиной, размышлял я, тогда в ближайшие полчаса ничего оглушительного не произойдет. Тем более, что у нас в городе боссы коза ностра стараются выглядеть благопристойно. Они, как и везде, придерживаются проверенной опытом аксиомы: нельзя быть вороном среди дятлов — заметят сразу. Наши «верхи» поэтому производят впечатление добропорядочных бизнесменов средней руки.

С исполнителями дело обстоит сложнее. Готовить кого-то для проведения убойной операции загодя, чтобы было время оглядеться, присмотреться, — рискованно. Хотя, с другой стороны, риск никогда не являлся для мафии аргументом, понуждающим крестных отцов воздерживаться от действия. Собственно, у нас преступления не редкость, хотя редко когда удается доказать вину задержанного.

А все почему? Да потому, что нынче все продается и покупается. Были бы деньги! Мадонна без особого труда приобрел в пожизненную собственность кое-кого из вершителей судеб. О членах всяких комитетов по связям с общественностью я уж и не говорю! Местная пресса помалкивает как стопроцентная рыба, а Винсент Мадонна тем временем всеми ему доступными средствами оказывает поддержку комиссии, созданной с целью выявления печатных органов, «порочащих честь и достоинство уважаемых граждан».

Все схвачено и отлажено. Комиссия, скажем, заявляет, будто в городе нет и быть не может никакой организованной преступности. Следом Мадонна вносит ясность, мол, если среди нарушителей правопорядка иногда и попадаются горожане с сицилийскими именами и фамилиями, то такие единичные случаи — не более чем досадное совпадение.

В общем, я пришел к выводу, что гангстеры в синем «форде» не станут поднимать шум. В особенности теперь, когда Мадонна нажимает на все педали, чтобы отцы города распорядились насчет придания законной силы его игорному бизнесу. Не нужна ему огласка, потому как последствия такой рекламы могут оказаться самыми непредсказуемыми.

Допустим, Айелло исчез. Как говорится, с концами. Предположим, тот, кто спешит сюда с далеко не дружественным визитом, уберет Джоанну. И что? А то, что Мадонне придется, хочет он этого или нет, объяснить заинтересованным лицам, куда запропастился его заместитель Сальваторе Айелло вместе со своей секретаршей.

А если «верхи» приняли решение расправиться заодно и со мной, тогда ситуация грозит стать взрывоопасной. Впрочем, поди знай, что у них на уме! Между прочим, обстоятельства дела мне тоже не вполне понятны.

Я покосился на Джоанну. Она стояла в тени, отбрасываемой дверной створкой, и, судя по всему, рассчитывала укрыться за моей спиной, в прямом и переносном смысле. Положа руку на сердце, мне льстило, что она, попав в беду, кинулась за помощью ко мне. Однако я, к величайшему сожалению, в данный момент не располагал достаточным запасом времени, необходимым для принятия мер, способных оградить ее от всяческих неприятностей и напастей.

В машине находились двое. Я их сразу узнал. Эд Бейкер и Тони Сенна — солдаты организации — отличались решительностью и дерзостью. Оба были в ярких гавайских рубашках.

За рулем сидел Бейкер. Не очень разговорчивый, если не сказать — косноязычный, он среди своих считался первоклассным букмекером. Никто не мог сравниться с ним в оперативности по сбору ставок на цифры в статистических и прочих таблицах в ежедневных газетах, являвших собой своеобразную нелегальную лотерею.

То, что визит будет озвучивать Тони Сенна — бойкий на язык мафиози, любитель красного словца и черного юмора, — не вызывало сомнений.

«Форд» подкатил с фасоном. Плавно развернулся, слегка подал назад и остановился метрах в трех от меня. Из машины вышли сразу оба. Сунув руки в карманы брюк, Тони Сенна подошел ко мне и, мазнув взглядом по Джоанне, изобразил широкую улыбку, обнажившую частокол белоснежных зубов.

— Здорово, пенсионер! — хохотнул он. — Не жарко тут стоять? Между прочим, нынче самый зачуханный ворюга не сунется в дом за барахлом, если у хозяев нет приличного кондиционера.

Он оглянулся на Эда Бейкера, тот угодливо покатился с хохоту. Широченные плечи заходили ходуном. Я окинул его взглядом с головы до ног. Мордатый, с перебитым носом — визитной карточкой боевого боксерского прошлого, он смахивал на мясника. Однажды ему подфартило. Его пригласили в Голливуд, где он снялся в двух-трех боевиках в роли гангстера. Словом, Бейкер лет пять назад вошел в образ и не расстается с ним по сей день.

Маленький, щуплый Сенна смотрел на меня и лыбился. Синюшная щетина на тяжелом подбородке и брыластых щеках вызывала желание чиркнуть о его рожу спичку, в то время как заговорщицкий вид, дешевая манерность и продолжительные паузы, сопровождающиеся псевдоглубокомысленной мимикой, наводили на мысль, что он — малый себе на уме и отнюдь не промах.

— Крейн, — хохотнул он, — как делишки насчет задвижки? Пит Данжело сразу смикитил, что ей негде быть, кроме как здесь. — Он подмигнул Джоанне. — Пит у нас голова, все сечет и всегда по делу выступает.

«Да уж! — подумал я. — Не чета некоторым. Ему ума не занимать, недаром вкалывает советником у Винсента Мадонны».

— Крейн, а с чего это ты такой молчаливый? — Сенна вскинул брови.

— Предложи тему — поговорим! — сказал я, пожимая плечами.

— Тони, а у него в заднем кармане пушка, — процедил Эд Бейкер сквозь зубы.

Сенна хмыкнул и, покачав головой, заметил:

— Крейн, надеюсь, ты обратил внимание, сколько времени у нашего Эда ушло на решение совсем простенькой задачки? Не шибко сообразительный он у нас. — Поддав носком ботинка розу на склонившемся к земле стебле, он усмехнулся и, перехватив мой взгляд, спросил с утвердительной интонацией: — Не станешь возражать, если мы полюбопытствуем, как ты тут, на отшибе, живешь-поживаешь?

— Возразил бы, да лень! Убедительная просьба — не брать, что плохо лежит.

Сенна бросил через плечо:

— Эд, проверь, все ли у него в порядке.

Бейкер затопал по дорожке к крыльцу. Я шагнул в сторону, пропуская его, и не спускал с него глаз. Джоанна бровью не повела, когда он, проходя мимо нее, прищурился и, вытянув губы трубочкой, изобразил поцелуй.

В прихожей Бейкер наткнулся на табуретку. Раздался грохот. Сенна развел руками:

— Ну что с него возьмешь! Я, между прочим, рад, что ты, Крейн, не возник. Другой бы начал права качать, препираться…

— Отродясь не вступал в полемику с криминальными элементами и не собираюсь! — отрубил я.

— Крейн, ты не очень-то напрягайся! Понял?! А то как бы эти твои приколы не вышли тебе боком. — Сенна слегка повысил голос. — Раз уж ты не сделал большие глаза, когда мы прикатили с визитом, стало быть, с ходу врубился, какими именно поисками мы займемся! — Он покосился на Джоанну. — Получается, ты по собственному желанию влип в историю, а что касается степени ее криминальности — тебе видней. Ну-ка, сочини что-либо остроумное — вместе и посмеемся!

Я промолчал, и Сенна перевел взгляд на Джоанну:

— А ты, красавица, не очень разумно поступила, когда надумала примчаться сюда. Я бы тебя умницей не назвал…

— И не надо! — заметила Джоанна сдержанным тоном. — Не нахожу никакого криминала в том, что я здесь.

— Есть тут криминал, нет — не могу сказать, поскольку не силен в юриспруденции, — улыбнулся Сенна.

Мне стало ясно, что он затеял этот пустой разговор, чтобы заполнить паузу. Возможно, в это время Сенна прикидывал, каким образом подвести черту под визитом. Хотя, с другой стороны, он наверняка получил четкие указания от Пита Данжело и никакая сила не заставит его нарушить их. А раз так, следует приберечь аргументацию для разговора с тем же Питом Данжело или с Мадонной. Разумеется, если в этом возникнет необходимость.

Но все-таки… Все-таки какая наглость! Прикатили, без всяких церемоний учинили досмотр… Может, примериваются, где могилу вырыть? С них станется…

Я сделал три шага влево. Постоял, огляделся… С этого места не сдвинусь! Самое главное, отсюда просматривается весь участок перед домом и удобно следить за перемещением непрошеных гостей по моей собственной территории.

Спустя минут десять Эд Бейкер вышел на крыльцо и, покачав головой, сказал:

— Никаких следов…

— Ты уверен? Везде посмотрел? — насупился Сенна.

— Уверен! Везде посмотрел…

— Ну надо же! Может, все же не везде?

— Сказал — везде, значит — везде.

— А если подумать? Ты в состоянии пошевелить мозгами?

— Не-а…

— Вот что, мыслитель, давай ноги в руки и чеши в сарай, где у него всякая механизация. Понял?

— Понял. И что дальше?

— Дальше пропашешь своим носом весь участок.

— Почему это носом? — вскинулся Бейкер.

— Потому что твоему рубильнику не привыкать! Понял?

— Ладно, пропашем! Только объясни, зачем…

— А затем! Вдруг наткнешься на свежевырытую землю…

Бейкер бросил на Сенну недобрый взгляд и затопал в сарай.

Я повернулся вполоборота, чтобы держать его в поле зрения. От него можно всего ожидать. Сожмет теннисный мяч в кулаке, и пожалуйста вам — лепешка!

— Не возьму в толк, для чего такой напряг, — усмехнулся я, — если ясно как дважды два, что поиски ничего не дадут.

— Кто ищет — тот находит! Я в этом убеждался неоднократно, — отрубил Сенна.

— Рад, что в этом наши мнения совпадают, — не остался я в долгу.

— А ты, милашка, прими к сведению, — Сенна пристально посмотрел на Джоанну, — кое-кому не понравилась прыть, с какой ты примчалась сюда, вместо того чтобы обратиться к истинным друзьям за помощью и за советом! А ведь клялась, что к этому копу больше ни ногой… Слово дала, которому твои друзья поверили. А может, ты заскочила сюда по малой нужде? Ха-ха-ха… Ну, скажи, почему не сообщила во всех подробностях о случившемся друзьям?

Джоанна вскинула подбородок и, не отводя от Сенны взгляда, отчеканила:

— Во-первых, если бы мне были известны подробности, я, разумеется, не утаила бы их, а во-вторых, я вообще ничего не знаю. Ни-че-го…

Сенна растянул губы в ухмылке и выдавил:

— Уж будто бы!

— Послушай! — взорвался я. — Джоанна действительно ничего не знает, и вообще она до смерти напугана. И если хочешь знать, она сразу сказала, что за все случившееся винить будут ее.

— А что, собственно, случилось? — усмехнулся Сенна, глядя на меня наглыми глазами. Подумав, он обернулся к Джоанне: — Ты этому копу много наболтала?

— Он не коп, начнем с этого…

— Ладно, бывший коп, но все равно сыском от него разит за версту.

Я улыбнулся, пожал плечами и постарался придать своему лицу выражение брезгливости. Мол, совершенно не дорожу мнением какого-то примитива.

Сенна перевел взгляд с меня на Джоанну и буквально по слогам произнес:

— А ты, красавица, припомни, какого сорта информацию ты ему сообщила.

Джоанна развела руками и сказала:

— Ты бы лучше поинтересовался, какого сорта информацией я владею. Можно подумать, будто мне доверяли тайны и секреты. Прекрасно знаешь, что это не так.

— А мне хотелось бы вот что добавить, — вмешался я. — Когда Джоанна в семь тридцать утра, как обычно, пришла на работу, в доме у Айелло никого не оказалось и все было вверх дном. Ее охватила паника. Она позвонила мне, сказала, что нуждается в моем участии в одном весьма непростом деле, а потом приехала, вот и все.

Сенна задумался.

— Может быть, и так… — процедил он и перевел взгляд на Бейкера, который уже выбрался из сарая и теперь бродил по лужайке.

Сенна подошел к Джоанне:

— Красавица ты наша, дай-ка мне ключи от твоей машины.

— Они там, в замке зажигания, — бросила она.

Сенна ухмыльнулся И погрозил ей пальцем:

— Никогда не оставляй ключи в машине, а то какой-нибудь проныра воспользуется твоей оплошностью и угонит ее. Восемьдесят процентов всех угонов приходится на ключи, оставленные в зажигании. Уясни это и больше так никогда не делай!

Не торопясь, вразвалочку он направился к машине с откинутым верхом. Заглянув внутрь, дотянулся до ключей, вытащил их из замка зажигания и пошел к багажнику. Открыл, посмотрел, захлопнул, распахнул переднюю левую дверцу, вставил ключи в замок зажигания и принялся, откидывая сиденья, шарить под ними, выставив на обозрение свой зад, обтянутый белыми тергалевыми брюками.

— Пятен крови нет, и это обстоятельство вселяет надежду, — заявил он, когда вернулся. — Если не последует возражений, взгляну и на твой джип.

Я кивнул.

Бегло осмотрев мою машину, Сенна подошел к Бейкеру. Тот стал размахивать руками. Объяснял, должно быть, что тоже не обнаружил ничего подозрительного. Сенна вернулся и, глядя на меня в упор, сказал:

— Айелло, полагаю, найдется.

— Возможно. В жизни всякое случается, — произнес я рассудительно.

— Живой или мертвый, но найдется, хотя я склонен думать, что в живых его нет, — произнес он, не спуская с меня глаз.

— Тебе видней! — обронил я.

— Если окажется, что он убит, ты и твоя подружка займете в списке подозреваемых первую строчку. Разумеется, мы не собираемся делать выводы с кондачка, потому как не исключено, что Айелло сейчас в Мексике. Скажем, где-нибудь в Тихуане развлекается с парочкой блондинок. И все же, думается, на такой фортель он не способен. Я прав?

Вопрос не требовал ответа, поэтому Сенна, помолчав, продолжил:

— У него хранились кое-какие наши ценности. В смысле — мои и моих друзей. Кое-что отдавал ему на сохранение Пит. Уловил? Короче, нам надо наше вернуть. Так что, если тебе либо ей известно, где оно, надо сделать так, чтобы мы получили его назад. Можно все это переправить Питу без указания координат отправителя, то есть анонимно. Мы не станем выяснять, кто вернул награбленное, но если выяснится, что, к примеру, ты убил Айелло и где-то закопал труп, тогда другое дело. Думаю, понимаешь, что я всего лишь предполагаю. Мы люди цивилизованные, поэтому никому не отдаем приказаний и уж тем более не угрожаем! Однако позволю себе высказать пожелание вот какого рода. Будет лучше для вас обоих уехать на время из города и не отсвечивать здесь, пока мы не выясним, что с Айелло и где добро, исчезнувшее из его дома.

Бейкер все еще шнырял вокруг дома, когда Сенна окликнул его и велел идти к машине.

Они сели в «форд» и укатили.

Джоанна как стояла на одном месте, так и не шелохнулась. Я подошел к ней, обнял за плечи и увел в дом. На этот раз она не возразила. Усадив ее на диван, сказал:

— Думаю, тебе не помешает виски с содовой.

— Двойную порцию, пожалуйста, — произнесла она безжизненным голосом.

Когда я подал ей бокал, она с ходу выпила ровно половину.

— Слушай, Джоанна, я считаю, Айелло не сегодня завтра объявится. С таким грузом, как у него, его сразу запеленгуют в любом аэропорту.

— Не сочиняй, Саймон! И не надо меня успокаивать, — сказала Джоанна и потянулась за сигаретой.

— Понимаешь, нам свойственно переоценивать события и последствия. Хоть Сенна и сказал, будто мы с тобой основные подозреваемые, думаю, это просто элементарный треп. Считай они нас и на самом деле причастными к происшествию, обхождение было бы пожестче. Если бы они были уверены, будто тебе известно, где их ценности, они бы из нас всю душу вытрясли. И вообще, — я повернулся к Джоанне и спросил, глядя в упор: — кто это сделал?

— Ты что, с ума сошел? — прошептала она.

— Вот что, дорогая! Я не наивняк и чувствую, ты кое-что не договариваешь.

Я взглянул ей прямо в глаза, но не с укоризной, а всего лишь с мягкой настойчивостью, не дающей ни увильнуть от прямого ответа, ни солгать.

Джоанна поставила бокал на журнальный столик, бросила в сумку пачку сигарет и направилась к двери. Она уже взялась за ручку, когда я спросил:

— Майк, что ли, да?

Джоанна застыла. Когда она повернулась ко мне, я ее не узнал. Нос побелел, черты лица обострились.

— Что… что ты хочешь этим сказать? — произнесла она запинаясь.

— Хочу спросить, он что, вернулся?

Джоанна перевела дыхание:

— Кто тебе об этом сказал? Как ты узнал, что он вернулся?

— Ты дала понять. Только что.

У нее в глазах словно молния промелькнула, и я подумал, что сейчас грянет гром.

— К твоему сведению, я не мастерица лгать, — выпалила она на одном дыхании.

— Да и я не любитель вешать лапшу на уши! Вот что, сядь, выпей, успокойся и расскажи мне все о Майке.

Джоанна вернулась, опустилась на кушетку. Задумалась. На переносице пролегла легкая морщинка сосредоточенности.

— Его только вчера выпустили из тюрьмы, — сказала она и вздохнула. — В городе он появился вечером. Честно говоря, не думаю, чтобы ему хотелось увидеться со мной. Скорее всего, в его планы входила встреча с Айелло. Между ними существовала некая недоговоренность, но должна сказать, Майк обладает исключительным даром тушить любой пожар, подливая масло в огонь. Саймон, клянусь, Майк не имеет никакого отношения к исчезновению Сальваторе Айелло.

— И ты можешь это доказать?

— Нет, но он…

— Не клянись, если не уверена, — оборвал я ее. — Но все-таки какой идиотизм! Неужели вся эта свистопляска затеяна ради того, чтобы отвести подозрения от Майка Фаррелла? Почему? Ведь он тебе вроде бы уже и не муж!

— Он не убийца и не грабитель! — сказала Джоанна с расстановкой.

— Ты виделась с ним?

— Накоротке. Всего минут десять, не больше.

— Когда это было?

— Прошлой ночью. У Майка с Айелло состоялся крупный разговор, ему, по всей видимости, захотелось поплакаться в жилетку. Саймон, я его даже в дом не пустила. Он стоял на крыльце и разговаривал со мной через дверь, которая была на цепочке. А когда я сказала, что не позволю ему переступить порог дома, он сел в свой микроавтобус и умчался. Думаю, сейчас он где-то на полпути к Миссисипи.

— Прихватив с собой денежки из сейфа Сальваторе Айелло, мчится и…

— Нет! — оборвала она меня. — Потому что… нет, нет и нет.

— Джоанна, почему ты сразу не рассказала мне об этом?

— Потому как была уверена, что ты сразу станешь фантазировать, вернее — строить догадки. Как я могла тебе об этом рассказать, если ты мгновенно теряешь здравомыслие из-за своей слепой ревности. Между прочим, это не самая лучшая черта твоего характера.

У меня не было ни времени, ни желания вступать в полемику. Когда не хочется врать, не хочется говорить «да» или «нет», надо просто развести руки в стороны. Что я и сделал.

— Ты эгоист! — сказала Джоанна.

— Ничего себе! Это почему же?

— Потому что эгоизм — это не только любовь к самому себе, это еще и равнодушие ко всем остальным.

— Очень мило! А тебе не приходило в голову, что именно из-за твоего так называемого здравомыслия нас могут убить — тебя и меня? Неужели до сих пор не уяснила, что члены организации никому не доверяют и во всем сомневаются? Если им станет известно о том, что Майк наведывался к Айелло, будь уверена — они с тобой рассчитаются по-свойски.

— Боже мой, Саймон, я уже говорила и еще раз повторю: Майк не имеет никакого отношения к этой истории. И скажи я им, что Майк в городе и даже виделся с Айелло, они непременно бросились бы на его поиск. Они бы его нашли и, конечно, убили бы. И нам с тобой стало бы только хуже!

— Ты все время говоришь, будто Майк не причастен к случившемуся. Это что, твоя интуиция?

— Почему интуиция? У меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— Интересно! Какие же, если не секрет?

— Во-первых, мафия вселяет в него ужас. Он готов пресмыкаться перед ними, лишь бы только не осложнять отношения. На брюхе поползет, ботинки станет чистить, лишь бы они на него не посмотрели косо… Не способен он совершить ничего такого, что вызвало бы гнев членов организации.

— Дорогая, ты забываешь, что тюрьма ломает человека. Он наверняка изменился.

Джоанна покачала головой, отхлебнула из бокала виски с содовой и сказала с грустью:

— Саймон, я Майка видела… Вчера увидела и сразу поняла, что он не изменился. Ты его совсем не знаешь, а я знаю…

Джоанна выдохнула. Конечно, она права, подумал я. Откуда мне его знать? Видел мельком пару раз. Даже незнаком с ним. Майк Фаррелл перед тем, как загреметь в тюрягу, был руководителем ансамбля музыкантов в ночном клубе «Красная мельница», который назывался на французский манер «Мулен Руж». Майк вполне прилично играл на саксофоне.

— Если хочешь знать, — Джоанна прервала ход моих мыслей, — он самый настоящий неврастеник, один из тех, кто всегда одинок. Может, он и строит воздушные замки насчет семьи и детей, но ему это не дано — он обречен на одиночество. Когда я выходила за него, у меня сложилось впечатление, будто он стремится к семейной жизни. Но оказалось, я, как и большинство моих сверстниц, ошиблась, принимая в потенциальном спутнике жизни желаемое за действительное. В то время Майк был фантастический молчун. А я, дуреха наивная, решила, что молчание если уж не золото, то признак зрелости — непременно. Но Майк, как выяснилось, был зеленым юнцом, а мне только-только стукнуло девятнадцать… Господи, как давно все это было!

Я присел на край подоконника, смотрел на Джоанну и, не прерывая, молча слушал ее исповедь. Она на меня не смотрела.

— Такие типы, как Майк… — Джоанна задумалась, подбирая подходящее слово, — паразиты. Им и в голову не придет ограбить, убить, вскрыть и опустошить сейф, поскольку для агрессивных действий требуется затратить какое-то количество энергии. И вообще нужно обладать предприимчивостью. А Майк никогда, ни по какому поводу палец о палец не ударит… Он как бы подпитывается за счет партнера, с которым его свела судьба. Такие типажи испытывают непреодолимое влечение к тем, кто их любит, но лишь до тех пор, пока любовь не перерастет в равнодушие… Не знаю, возможно, психиатр объяснил бы все это лучше меня.

Джоанна замолчала. Достав из пачки очередную сигарету, закурила.

— Может быть, все дело в его родителях. — Она затянулась. — Однажды мы с ним навестили его предков. Они живут в Цинциннати. Отец — владелец небольшого магазина. Милый, но совершенно неприметный человек, зато матушка — громогласный солдафон в юбке. Непременный член всяких женских клубов, она почти никогда не занималась сыном. Правда, ее тщеславие подогревают музыкальные успехи Майка, в особенности когда он солировал в школьном джаз-оркестре.

Джоанна взяла бокал, сделала глоток, подумала и допила до конца.

— Майк неуверенный в себе человек, — продолжила она. — Вечно всего опасается. Абсолютно лишенный силы воли, он не способен на воровство и уж тем более на кражу денег у мафиози. И потом, Саймон, мне хочется подчеркнуть вот что: ни одна из женщин, задавшаяся целью изменить характер своего мужчины к лучшему, не в силах это сделать. А ведь считается, будто любой представитель сильного пола — воск в руках любимой. Ничего подобного! А Майк, оказывается, всю жизнь терпеть не может музыку. Да и собственную судьбу он постоянно бранил на все корки. В итоге связался с Айелло и, как следствие, оказался в сетях организации.

— С кем же все-таки он связался? С Айелло или с Мадонной?

Кинув на меня пристальный взгляд, Джоанна ответила как бы вскользь:

— И с Мадонной тоже. — Она отвела взгляд и быстро добавила: — Я тогда была прямо-таки девчонкой, обожала танцы, рестораны, веселые компании. Господи, с тех пор прошло всего-то шесть лет! Сначала новые знакомые Майка показались мне людьми занимательными, а потом, когда я поняла, в какую мерзость мы оба влипли, было уже поздно. К тому же кое-что, о чем мне не хочется вспоминать, повергло Майка в отчаяние…

— Кто же это так постарался? — спросил я с ухмылкой.

Сделав неопределенный жест рукой, она отвернулась и произнесла с явной неохотой:

— Он стал бояться Сальваторе Айелло, Пита Данжело… Вообще всех их, вместе взятых. Короче, мафии, коза ностра, всяких там крестных отцов, семей… Не очень-то я знаю, какие названия организации сейчас в ходу.

— Никогда ты мне так подробно не рассказывала о своем Майке! — заметил я.

— Мне не хотелось об этом вспоминать. Хотелось забыть…

— Но уж раз начала, то продолжай.

Джоанна усмехнулась, и усмешка у нее получилась какая-то жалкая. Скорбная, я бы сказал.

— В общем, Майк трепетал, дрожал, как заячий хвост, и, чтобы заглушить обуявший его страх, начал пить. И разумеется, под парами осмелел. Находясь постоянно в нетрезвом состоянии, он стал направо и налево рассказывать о них всякие истории, которые любой здравомыслящий человек не стал бы поминать. Конечно, это была всего лишь показная храбрость, он вовсе не хотел кого-то из них задеть, обидеть. Короче говоря, они заткнули ему рот очень просто — посадили.

— По обвинению в торговле наркотиками?

Джоанна кивнула.

— Факты оказались подтасованными, — произнесла она с горькой усмешкой. — Дело было сфабриковано.

— Ты в этом уверена?

— Да, уверена. Конечно, он принимал участие в прокручивании каких-то темных делишек, но к наркотикам не имел никакого отношения.

— Допустим! И что было дальше?

— Дальше была тюрьма, а я поначалу с увлечением играла роль соломенной вдовы, пребывающей во временной разлуке с мужем, поскольку подобный фарс являлся как бы гарантией моей неприкосновенности. Кроме того, заключение Майка избавило меня от контактов с ним. Понимаешь, Саймон, то, что я сейчас скажу, может, и прозвучит нелепо, но Майк в известной мере сослужил мне хорошую службу — я научилась разбираться в мужчинах. Но это так, к слову! Между тем Майк слал мне из тюрьмы письма, где во всем обвинял меня — мол, это я виновата, что он там оказался. К тому времени, как его агрессивность в отношении меня пошла на убыль, он стал просить прощения за резкие слова. А я с ним уже развелась, так как пребывание мужа в тюрьме сроком более двух лет является основанием для расторжения брака. Правда, он продолжал слать письма, просил навещать его в приемные дни. Я, конечно, пару раз дрогнула, проявила мягкосердие, но, когда познакомилась с тобой, прекратила с ним всякие контакты. И представь себе, он тогда же перестал забрасывать меня письмами, а в самом последнем написал, что сожалеет о том, что причинял мне огорчения, и что больше не будет мне докучать и беспокоить, а когда освободится, даже не зайдет повидаться.

Джоанна замолчала, потом закурила.

— Саймон, он несчастный, запутавшийся человек. К тому же с неустойчивой психикой. Он всего боится, у него просто заячья душа. Майк и ограбление — вещи абсолютно несовместимые. А я чувствую себя отвратительно, будто я поломала ему жизнь.

Когда она стряхивала пепел в пепельницу, у нее дрожали пальцы. Чувствовалось, что она на пределе.

— Ты сказала, будто сделала что-то такое, отчего Майк начал их опасаться.

— Это давнишняя история, я о ней почти забыла.

— Я так и думал, что забыла.

— Поверь, тебе об этом знать необязательно.

— А Майк знает?

— Знает…

Я посмотрел ей прямо в глаза, и она отвела взгляд. А потом, залихватски махнув рукой, сказала:

— Молодость, дорогой мой, бывает в жизни всего один раз, и это такая штука, что, хочешь — не хочешь, свое возьмет, да и чужое в придачу. Казалось, жизнь прекрасна и удивительна. Хотелось чего-то необыкновенного, экстравагантного… Неистового, я бы сказала. А Майк был такой рохля… Он мне действовал на нервы, я просто устала от него.

— И что?

Джоанна поморщилась и сказала вполголоса:

— Айелло…

— О, господи! — Я обомлел.

— Понимаешь, это… это нельзя назвать… романом, флиртом даже. Мы тогда прилично выпили, а Майк в это время выполнял какое-то его поручение.

— Н-да! Не слабо ты своего мужа приложила. Неужели не знала, что Сальваторе Айелло способен убить, унизить, растоптать, уничтожить человека морально?

— Я тогда не задумывалась о подобных вещах. Шикарные машины, ужины, званые обеды, наряды, цветы, подарки… Вот когда Майка арестовали, только тогда я узнала…

— Что узнала? — прервал я ее.

— Ничего. Это я так сказала. Не лови меня на слове.

— Ты говорила, будто о противозаконной деятельности Айелло тебе ничего не известно. Получается, врала?

— Нет, не врала. Сам посуди, Саймон, разве они идиоты? Разве они стали бы посвящать меня в свои дела?

Я пожал плечами, подошел к окну.

— Стало быть, у тебя нет желания рассказать мне все как есть, без утайки? — спросил я, педалируя голосом каждое слово. — Может, ты просто не хочешь об этом говорить?

— Не хочу, — ответила она.

— Не хочешь — не надо! Только постарайся убрать с лица какое-то упертое выражение.

Джоанна наградила меня прелестной улыбкой и не произнесла ни звука.

Ладно! Вопросы, похоже, задавать бесполезно. Пока… А гнетущую тишину можно разрядить при помощи транзистора. Я включил приемник и, покрутив рычажок, нашел музыкальную программу.

Допустим, Джоанна права и ее бывший муж — вне подозрений. Что мы имеем в этом случае? Нельзя исключить враждебный настрой между Айелло и доном Мадонной. Время от времени размолвки между ними случались и раньше. Вполне возможно, Айелло где-то спрятался, затаился, замыслив подмять Мадонну и взять руководство всеми делами в свои руки. Выжидает в каком-нибудь логове. Хотя, по словам Джоанны, Айелло любит комфорт и вряд ли станет мириться с неудобствами ради денег, которых у него довольно. Да и не может быть, чтобы Мадонна не знал, где его друг-приятель. Стало быть, визит Сенны и Бейкера — всего-навсего уловка для отвода глаз.

Но если исчезновение Айелло подстроено самой организацией, тогда почему так грубо сделано? Можно было, к примеру, отправить Джоанну на пару недель на Багамы… Она возвращается, а босса след простыл. Нет, что-то тут не то! Я взглянул на часы. Ага! Пять минут двенадцатого. Послушаем последние известия. Я прибавил громкости.

«…На участке строительства новой автострады вдоль границы с Мексикой дорожные рабочие наткнулись на тело. Присыпанный землей труп был обнаружен в тот момент, когда бригада приступила к разравниванию грунта перед тем, как начать профилирование дороги. Согласно сообщению полиции, Сальваторе Айелло убит двумя выстрелами в голову, чуть ниже левого уха, предположительно из пистолета 38-го калибра. Пока не удалось связаться ни с деловыми партнерами Сальваторе Айелло, ни с его секретаршей. Как только станут известны подробности этого преступления, мы немедленно сообщим их нашим слушателям, а пока…»

Я выключил приемник и оглянулся на Джоанну. Она смотрела прямо перед собой не мигая и, казалось, не дышала. Я подошел к ней, взял со столика пачку сигарет, зажигалку. Положил в сумку, протянул ей и громко сказал:

— Быстро! Уезжаем…

— Куда? Зачем? — спросила она глухим голосом.

— Есть у меня одно местечко, надежнее этого. Пошли…

Джоанна поднялась с кушетки, молча, на автомате, последовала за мной.

На крыльце я остановился и, поглядывая по сторонам, сказал:

— Поедем на двух машинах. Ты — на своей, я — за тобой. Доедешь до мотеля «Игзекьютив-Лодж» — жди меня на парковке.

— Почему на двух машинах? — спросила она голосом, лишенным всяких эмоций.

— Мне нужно кое-куда заехать, да и тебе, думаю, понадобится кое-что захватить.

Не мог я ей сказать, что буду соблюдать дистанцию просто для того, чтобы убедиться, что у нее на хвосте никого нет.

Дом я запирать не стал. Зачем? Пустые хлопоты, кому надо — откроют.

Она включила зажигание и резко взяла с места, кинув в мою сторону взгляд, в котором я уловил безысходность.

Я сел в джип, положил на сиденье рядом свой пистолет, прикрыл его журналом, врубил двигатель, развернулся и поехал следом за Джоанной.

Глава 3

Терпеть не могу глотать пыль, когда она столбом из-под колес впереди идущей машины.

Я ехал за Джоанной, соблюдая довольно приличную дистанцию. Вскоре начались крутые повороты, и я вообще сбросил скорость.

Между нами не было ни одной машины. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего обзора. Если кто-то и следил за нами, то он был просто невидимкой.

Спустя минут двадцать пять я свернул на окружную дорогу. Джоанна находилась где-то в километре от меня. Я стал ее догонять. Мы мчались по направлению к Лас-Вегасу со скоростью девяносто — сто километров в час.

Сбавив газ под эстакадой транспортной развязки, она дала полные обороты и повернула на шестирядный проспект под названием Стрип — пятикилометровое продолжение на север центральной улицы Фремонт.

На Стрипе жизнь била ключом в любое время дня и ночи. Индустрия отдыха и развлечений курортного Лас-Вегаса не обошла стороной и эту окраину — здесь были в должном количестве трехзвездочные отели, магазины самообслуживания, галереи со всякой модернягой, ночные клубы, рассчитанные на любой карман, ссудные кассы, дешевые забегаловки, бензоколонки и пивные бары — словом, много чего.

Народ держался кучно, то есть по интересам. Толпами ходили бронзовые от загара поклонники солнечных лучей в цветастых тряпках, толклась мелкота типа заезжих гастролеров, ну и, само собой, тусовались сынки-дочки в модных тачках, но почему-то с лысыми шинами.

Вдоль проспекта, по обеим его сторонам, стройными шеренгами стояли рекламные щиты, полыхающие по ночам неоновой радугой, а за ними, в отдалении, высились типовые дома массовой застройки. Казалось, они расставлены невпопад на обширных участках земли, отведенных отцами города для строительства муниципальных зданий и пригодных для набивания бабками кошельков всякого рода ухватистых ловкачей.

На Стрипе вполне сносно осваивали науку поножовщины окрестные подростки — этой особенностью проспект снискал себе печальную известность. Зато ребята Винсента Мадонны старались эту недобрую славу свести на нет, так как, являясь негласными владельцами ночных клубов и автостоянок с бензоколонками, они не были заинтересованы в отпугивании клиентов.

Белым днем, в сиянии солнечных лучей, стройные ряды одноэтажных зданий, выстроившихся вдоль проспекта, ласкали глаз постороннего человека и наводили его на размышления о несовпадении мечты с действительностью в виде железобетонных коробок массовой застройки на задворках.

При ночном освещении Стрип представлял собой сногсшибательное зрелище, даже скорее оглушительное — по проспекту носились на мотоциклах рокеры, шумные табуны хиппарей осаждали пивные. На парковках перед ночными клубами стояли стада шикарных «кадиллаков». Вообще яблоку негде было упасть — полчища напомаженных хлыщей и размалеванных разведенок приезжали сюда отовсюду с целью скрасить свой досуг и завязать новые знакомства.

Лет сорок пять тому назад на этих землях располагался крупный животноводческий центр штата Невада. Это был пыльный поселок с двадцатью пятью тысячами жителей. Теперь население района увеличилось раз в десять, да и контингент существенно изменился. Кого только не занесла сюда судьба! Потерпевшие крушение в личной жизни; желающие поправить здоровье в курортном краю; одержимые страстью к перемене мест; авантюристы различных мастей и сортов — все искали и находили в конце концов здесь пристанище, которое как бы излучало ощущение временности или, если угодно, своеобразного непостоянства.

Здесь не было ни прошлого, ни будущего — здесь довольствовались настоящим. Попили, поели… День и ночь — сутки прочь!

Я догнал Джоанну, но по-прежнему держал дистанцию. У первой бензозаправки с развевающимися вымпелами она развернулась и понеслась по улицам города, все время забирая южнее.

Солнце пекло со страшной силой. Говорят, что на жаре мозги плавятся. В этом есть зерно истины — ученые установили, что уже при тридцати двух градусах снижается интеллектуальный потенциал. Вполне вероятно! Но у меня еще и плечи жгло. Я провел ладонью по потному лбу. С мозгами было все в порядке, но асфальт точно расплавился. И даже излучал дополнительное тепло. По Фаренгейту было точно 82, а по Цельсию — все 50. Это означало, что пора сбрасывать скорость, потому что по вязкому покрытию не особенно разгонишься.

На предельно малой высоте пронесся реактивный истребитель. Круто взмыв вверх, летчик, похоже, задался целью нанести существенный урон барабанным перепонкам жителей, оконным стеклам и штукатурке их жилищ, а также напрочь снести вершины отрогов Скалистых гор. Подобное шумовое оформление будней города присутствовало ежедневно. Звонить на военную базу «Неллис» и жаловаться не имело смысла — логика ВВС (вернее, полное ее отсутствие!) поражала: «Надо радоваться, что это наши истребители, а не вражеские».

Мотель «Игзекьютив-Лодж», придорожная гостиница для автотуристов и водителей, представлял собой одноэтажное здание с отдельным входом в номер прямо с улицы и площадкой для парковки машин. Уровень комфортности соответствовал обычной трехзвездочной гостинице.

Мотель находился возле развязки скоростной магистрали бесплатного пользования. Оснащенный компьютерами, напичканный всевозможной электроникой и прочими достижениями НТР, он не имел к организации Мадонны никакого отношения, и только поэтому я решил там остановиться.

Над площадкой для парковки плотной пеленой висело марево.

Я подошел к открытой машине Джоанны и сказал:

— Пойду оплачу наше пребывание, вернусь через пару минут, а ты жди меня здесь.

Джоанна посмотрела на меня испуганными глазами и обвела взглядом парковку. Опасается оставаться на виду, подумал я и добавил:

— Впрочем, тут такая жарища, иди-ка лучше в тень! — Кивнув на автоматы с кока-колой и мороженым под широким навесом, я зашагал к дверям, за которыми находился вестибюль со стойкой регистрации.

В вестибюле было прохладно. Ни одной живой души. Возле дверей, за стеклянной перегородкой, виднелся прилавок, где продавали кофе. Рядом с кассой стоял круглый многоярусный стеллаж с газетами. Я шел по полу из искусственного мрамора, и мои шаги отзывались гулким эхом. Звучала приглушенная музыка. Повсюду были расставлены кадки с искусственными растениями из пластика и вазы с такими же цветами.

Администратор со стрижкой ежиком, в пиджаке и при галстуке, взглянув на меня, привстал и сделал приветливое лицо. Заметив отсутствие обручального кольца у меня на пальце, он расплылся в улыбке от уха до уха. Я сразу понял, о чем он подумал. Вот, мол, выискался еще один необремененный семьей искатель приключений на свою… голову.

Прервав ход его мыслей, я сказал, что мы с женой вчера вечером выехали из Лос-Анджелеса и хотим переждать жару в тихом номере. До вечера… Вечером у нас деловая встреча. Меня совершенно не волновало, что он подумает. Мистер и миссис Четтенден…

Администратор записал в книге регистрации наши данные. Я предъявил регистрационную карточку джипа, внес плату вперед, после чего администратор протянул мне ключ:

— Уезжая, можете не сдавать ключ дежурному, оставьте его в двери номера либо опустите в специальный ящик.

— Благодарю вас, — сказал я и уже направился к выходу, но увидел кабинки телефонов-автоматов и решил сделать один важный звонок.

Я снял трубку и только тут обнаружил отсутствие диска на телефонном аппарате. «Ну надо же!» — подумал я и хотел было повесить трубку, когда услышал голос телефонистки коммутатора мотеля, интересовавшейся, что мне угодно. Мне было угодно поговорить со своим старинным приятелем, поэтому пришлось назвать ей номер центрального полицейского управления штата Невада.

— Сэр, вы у нас остановились?

Я раздумывал над ответом не дольше секунды.

— Нет. Поговорю — оставлю десять центов у портье.

— Двадцать центов, сэр.

— Двадцать так двадцать, — усмехнулся я, сообразив, что на телефонных звонках милые барышни спокойно могут сколотить состояние.

— Сэр, к вашему сведению, мы соединяем только своих гостей, но раз уж вы назвали номер полиции, то так и быть.

— Благодарствую, — протянул я, обдумывая, не лучше ли позвонить из города.

— Полицейское управление, — раздался голос в трубке. — Дежурный Гарсия слушает.

— Мне нужен лейтенант Бен.

— Какой отдел?

— Убойный…

— О'кей! Соединяю…

Спустя секунд тридцать я услышал:

— Бен слушает…

— Ларри, это Саймон Крейн.

— Какими судьбами, Крейн?

— Я могу с тобой поговорить?

— Валяй!

— Слушай, насчет Айелло что-нибудь прояснилось?

— А он тебе друг-приятель?

— Ларри, его секретарша и я…

— Понял. И что?

— Они считают, она осведомлена и даже больше…

— Если она осведомлена, стало быть, и ты тоже… Так-так-так! Где она сейчас? С тобой?

— Нет, не со мной. Но она ничего не знает. Скажи, это все-таки убийство? Я слышал сообщение по радио.

— Две дырки в башке, но следов пороха не обнаружено. И разумеется, сам себя он закопать не мог. Короче, не наткнись на мертвое тело дорожные рабочие, труп Айелло пару часов назад залили бы цементом и уже закатали бы под асфальт.

— Ларри, а тебе известны какие-либо подробности не для печати?

Я слышал, как Ларри Бен дышал, покашливал… Было ясно, что он взвешивает все «за» и «против», прежде чем нарушить тайну следствия.

Ларри Бен всегда пользовался у меня уважением. Надежный, рассудительный, он частенько советовался со мной в пору нашей совместной деятельности по раскрытию уголовных преступлений. Он прекрасно ко мне относится, и с тех пор, как я на пенсии, иногда позванивает.

— Саймон, пока мы еще не располагаем подробностями, которые можно считать особо важными. В лаборатории работа идет полным ходом. Через пару дней, а может и раньше, получим из ФБР объективку на него. Не думаю, что убийство Айелло — простое сведение счетов. Стало быть, криминальная разборка отпадает, потому что, во-первых, он убит из новенького, необстрелянного оружия, а во-вторых, я бы тебе об этом не сказал. Ну что еще? На дороге никаких следов — ни от протектора шин, ни от обуви. На трупе отпечатков пальцев тоже нет. Правда, на ремне обнаружен кусок от резинового коврика, но тут, сам понимаешь, найти машину с поврежденным ковриком… Потребуется лет двадцать, не меньше. Под ногтями — ничего. Аутопсия и осмотр трупа говорит о том, что убийство было совершено в другом месте. На строительный участок тело притащили уже потом. Орудие убийства не найдено. У Пита Данжело, Тони Сенны и Эда Бейкера — железное алиби. Винсент Мадонна тоже отпадает.

— А он почему?

— Без комментариев.

Я сразу сообразил, что кто-то из людей Ларри Бена следил за Мадонной минувшей ночью. Разумеется, по другому поводу.

— Ларри, но все-таки у тебя есть какие-либо идеи на этот счет?

— Пока ничего особенного. Нельзя исключить обыкновенную бытовуху. Месть, обида и все такое…

— Возможно, ты прав, — сказал я, вспомнив о Майке Фаррелле. — Слушай, а что медики говорят о времени убийства?

— Смерть наступила где-то в промежутке между двумя и пятью часами. Да, вот что, Саймон, ты мне не звонил, и я тебе ничего не рассказывал.

— Самой собой, — сказал я и задумался.

— Эй, Саймон, где ты там? — спросил Ларри спустя минуту. — Ты что, разбогател? Размышляешь за собственные деньги? А у меня, между прочим, дел по горло…

— Извини. Вот еще что… Скажи, во что он был одет?

— Рубашка, брюки, ремень, комнатные туфли на босу ногу. В смысле, без носков… В кармане брюк — носовой платок и сколько-то мелочи. При нем не обнаружено ни бумажника, ни ключей. Обычно Айелло носил небольшую накладку, поскольку был лысоват. Так она исчезла!

— А что у него с зубами?

— Свои…

Бен кашлянул, а потом сплюнул. Я сразу представил его за письменным столом — трубка между подбородком и плечом, перед ним ворох всяких бумаг и документов, справа, на полу, металлическая корзина для мусора. Сидит, откинувшись на спинку стула. Рыжий, весь в веснушках, широкий в кости, с квадратным подбородком и с большим кадыком.

— Ларри, — сказал я вкрадчивым голосом, — извини, что я тебя отрываю от дел. А дома у него ты был?

— Был. Ничего особенного. Тихо, ни одной живой души и никакого намека на беспорядок.

«Вот так так!» — подумал я. Кому-то не лень было навести полный порядок перед приездом копов.

— А постель? Спал он? А может, даже не ложился?

— Трудно сказать. Кровать заправлена, простыни несвежие. Час назад мы допрашивали его экономку. Она сказала, что всегда заправляет кровать, как в больнице, потому что в молодости работала медсестрой. А сейчас кровать заправлена иначе. Может, он спал, потом встал, а кровать застилал кто-то другой.

— Скажи, а пятна крови в доме обнаружены?

— Нет еще, — хмыкнул Ларри Бен. — Саймон, обыск пока не закончен, вот в чем дело.

— Ну что ж, Ларри, большое тебе спасибо, я…

— Погоди, Саймон, не спеши! Я проявил терпение и такт, теперь твоя очередь. Какой информацией располагаешь ты?

— Почти нулевой, Ларри! Тебе известно гораздо больше.

— Ну, это ты брось! Сам намекнул, будто дружки Айелло подозревают бывшую жену Фаррелла. А мы, в свою очередь, стоим на ушах, потому как вчера Майк Фаррелл освободился из заключения и как в воду канул. Видели, что около пяти вечера он вышел из автобуса, а потом его след пропал. В доме у бывшей жены побывали, но там ни его, ни ее, разумеется, не обнаружили.

— А я разговаривал кое с кем, кто видел его поздно вечером за рулем микроавтобуса.

— Саймон, ну-ка, колись! Ты за кого меня держишь? Он, видите ли, кое с кем разговаривал… Ты где сейчас? Давай быстренько двигай ко мне, на месте все обсудим.

— Чуть позже, возможно, так и сделаю, но не сейчас. Потеряем только время! Спасибо, Ларри! Позвоню…

Я повесил трубку прежде, чем он успел возразить.

Я положил на стойку перед администратором двадцать центов, ткнул большим пальцем в сторону телефонных будок, дождался кивка и вышел из вестибюля.

Джоанна стояла возле автомата с кока-колой. Она была в темных очках и, должно быть, размышляла о чем-то весьма неприятном, потому как вид у нее был угрюмый. Я отдал ей ключи от номера, а сам решил отогнать ее машину на другую парковку.

Когда я вернулся и вошел в номер, Джоанна сидела на кровати и курила. На меня она даже не взглянула.

— Ну как тебе здесь? — спросил я.

— Никак! — Она поморщилась. — Можно лет сорок прожить в этой конуре, но никогда она с этим пластиком, винилом и кожзаменителем домом не станет.

— При чем тут дом? Мы сюда приехали для того, чтобы укрыться от любопытных взглядов, расспросов и вообще успокоиться. Я знаю точно, за нами никто не следил. Так что это совсем неплохое место, где можно без всяких треволнений провести несколько часов, а может, и дней.

— Хорошо! — кивнула Джоанна. — Постараюсь успокоиться, раз мы в относительной безопасности. — Она усмехнулась. — До того момента, когда они нас разыщут. Возможно, это случится сегодня вечером, может быть, на следующей неделе. А тем временем…

— Я собираюсь кое-что предпринять, — оборвал я ее.

— Что именно, Саймон? — Джоанна внимательно посмотрела на меня.

— Есть кое-какие идеи! — сказал я и замолчал. Она тоже молчала. — Значит, так! — прервал я затянувшееся молчание. — Мы, ты и я, миссис и мистер Четтенден из Лос-Анджелеса. Это на случай, если кто спросит. Ты с этой штуковиной умеешь обращаться?

Я достал из кармана пистолет. Она взглянула на него и отвела взгляд:

— Умею, но если ты собираешься нанести визит Мадонне, тогда пистолет тебе самому понадобится.

Я положил пистолет на кровать, рядом с Джоанной.

— Если все получится как задумано, — я улыбнулся, — тогда с пистолетом мне там делать нечего.

Джоанна улыбку не вернула. Она помрачнела и произнесла глухим голосом:

— Ты, Саймон, благородный, великодушный… сукин сын. Если только мне удастся…

Я не дал ей закончить фразу. Просто, взмахнув руками, склонился в поклоне и произнес дурашливым голосом:

— Сударыня, такие, как я, рождаются каждую минуту, а вы на всем белом свете одна-единственная. Таких, как вы, я никогда не встречал.

Я встал перед ней на колени и поцеловал руку.

— Саймон, — прошептала она, — береги себя! Я поцеловал ее в губы и пошел к дверям.

— Никому не открывай, — обернулся я на пороге. — Ужин закажи в номер по телефону. Смотри телевизор и ни о чем не думай. Хорошо?

— Хорошо! — сказала она дрогнувшим голосом.

Я послал ей воздушный поцелуй и ушел.

Когда я выезжал с парковки на своем джипе, меня подрезал зеленый «кадиллак», за рулем которого сидел тучный красноносый тип. Я его никогда раньше не встречал. Он обогнал меня и помчался по скоростному шоссе, а я свернул на окружную дорогу и, поглядывая по сторонам, поехал прямиком в горы, опоясывающие город с востока.

* * *

Я катил по проспектам и улицам в восточном районе города и старался припомнить все, что мне было известно о Винсенте Мадонне.

В пятьдесят пятом, а возможно чуть позже, Мадонна приехал в Штаты. Было ему тогда лет шесть-семь. Его детство и юность прошли в восточной части Гарлема и Бронксе. Здесь он мужал, здесь окончил свои университеты и приобрел специальность первоклассного гангстера.

В разные периоды его жизни и деятельности ФБР и ряд других служб постоянно упоминали его в своих сводках как крупного рэкетира, контролирующего бензоколонки.

В начале восьмидесятых его арестовали, но вскоре выпустили, потому что никто из свидетелей так и не явился к следователю.

Спустя пару лет Мадонна стал владельцем нескольких залов с игровыми автоматами при казино, разрешенных на территории штата Невада и в городе Лас-Вегасе, куда он перебрался вместе с семьей дона Франко Мосто. Дон Мосто сделал Мадонну своим заместителем. И не ошибся! Потому что понимал: тот, кого он вытащил из дерьма, не предаст. Вскоре Франко Мосто скончался после «тяжелой и продолжительной болезни». Винсент Мадонна стал именоваться доном. Возглавив мощную империю, он поставил перед собой задачу — приобрести респектабельный вид, который вызывал бы почтение и уважение у окружающих.

Деньги он не жалел, потому что давным-давно понял: все, что можно уладить с их помощью, обходится дешево.

Район, где проживал Мадонна, был на редкость спокойным — никаких преступлений, никаких криминальных разборок. Когда я был полицейским, этот феномен заставлял меня ломать голову. В горах обитает народ зажиточный, и я справедливо полагал, что без краж со взломом, мелкого и крупного воровства все равно не обойтись. Однако ничего такого не происходило. Почему, в чем секрет?

Вскоре я узнал, что воры и жулики поставлены в известность о том, что им следует держаться подальше от района, где проживает Винсент Мадонна. Кто ослушается, пусть пеняет на себя! Босс не намерен даже слышать о каких-то там преступлениях, потому что он человек порядочный, с незапятнанной репутацией и свое имя порочить не позволит никому.

Это был хорошо продуманный ход. В конце концов, не все полицейские продаются! А некоторые судьи вовсе неподкупные. Но если преступление случается, а дело никак не получается развалить? Что тогда? Тогда внимание уважаемых граждан города приковывается к следствию, к раскрытию преступления, что просто-напросто вредит процветанию и успеху. Да и вообще, если не происходят мелкие преступления, то на скрытые крупные никто и внимания не обращает!

Официальный офис Винсента Мадонны представлял собой особняк, раскинувшийся на скалистом выступе, вернее — на возвышении, усыпанном цветущими кактусами, откуда открывался великолепный вид на город.

С точки зрения архитектурного решения здание можно было смело назвать метисом, полукровкой, потому что смешение стилей просто сбивало с толку. Особняк с прилегающими угодьями напоминал техасское ранчо и в то же время не уступал в роскоши любой из вилл, рекламируемых в воскресном приложении к газете «Таймс».

Дом был задуман одноэтажным, но, когда позже сообразили, что места на всех не хватит, пристроили несколько крыльев и флигелей в духе испанского барокко с двумя шпилями и четырьмя аркадами, похожими на обыкновенные ворота из кирпича и алебастра.

На лужайке перед парадным подъездом, украшенным портиком, работали три дождевальные установки, а в тенистой подъездной аллее стояли четыре шикарные машины. Бронированный «линкольн-континенталь» Винсента Мадонны был прямо как родной брат автомобиля этой же марки, в котором находился в момент покушения президент Джон Кеннеди.

Я встал за машиной Мадонны, выключил мотор и вздохнул полной грудью. В нос сразу же ударил запах мокрой травы и калифорнийского лавра.

Я был уверен, что территория — сплошная сигнализация, и нисколько не сомневался в том, что за каждым скальным выступом затаился бугай-мордоворот. В общем, так оно и оказалось! Не успел я выйти из джипа, как ко мне сразу же подвалил неандерталец в спортивной куртке с закатанными рукавами и множеством карманов, прикрывающей плечевую портупею с пистолетом.

— Да? — оскалился он.

— Мне надо побеседовать с доном. Оружия при себе нет.

— Как доложить?

— Саймон Крейн.

— Мистер Мадонна тебя ждет?

— Не ждет, но в изумление не придет, — заявил я спокойным тоном.

Секьюрити подумал немного, потом оглянулся и пару минут смотрел через плечо куда-то в сторону зарослей лавра.

— Кто это к нам? — раздался сиплый голос, который я сразу узнал.

Когда-то Пит Данжело схлопотал пулю в гортань и с тех пор хрипит, будто его душат.

Неандерталец попятился, раскрыл рот, собираясь дать боссу полную информацию, но Данжело отстранил его и шагнул ко мне:

— Привет, Крейн! — В тоне его чувствовались подводные камни.

Я смотрел на него и, если честно, не испытывал неприязни. Напротив! Его внешний вид да и весь его облик мне импонировали.

Если когда-нибудь, пришло мне на ум, голливудская киностудия «Метро-Голдвин-Майер» со своей неизменной заставкой — роскошным пышногривым ревущим львом Лео — надумает снять фильм про светского льва Пита Данжело, на главную роль следует пригласить Пола Ньюмена. Один к одному, как две капли воды…

Неглупый человек, но недобрый, желчный. Можно сказать, цианистый…

— Я к дону, с разговором… — сказал я, не отводя от него взгляда.

— О чем?

— Хотелось бы обсудить кое-какие детали в связи с неожиданно возникшими обстоятельствами.

— Фредди, проводи Саймона Крейна к боссу, — приказал Данжело телохранителю и зашагал к полуоткрытым дверям в правом крыле.

Мы же направились к главному входу.

— Ты из Чикаго? — спросил я у неандертальца.

У него был вид человека, у которого вечные нелады с полицией и он всю жизнь в бегах.

Фредди покачал головой и усмехнулся.

В вестибюле я замедлил шаги, вытер лоб носовым платком и сказал, обращаясь к нему:

— Жарища сегодня, ну и ну!

— Усраться, — согласился Фредди.

Из боковой двери вышел Пит Данжело. Он кивнул Фредди и улыбнулся мне. Улыбка как улыбка — ничего особенного, но я почему-то почувствовал холодок под ложечкой.

— О'кей! — прохрипел Пит. — Босс хочет знать, какие соображения заставили вас нанести ему визит. Прошу! — Он пригласил жестом следовать за ним.

В центре гостиной, смахивающей на индийскую гробницу, Пит остановился. Вскинув руку, сделал знак стоять мне и Фредди.

— Если Фредди вас обыщет, возражать не станете? — просипел он и выдавил мефистофельскую улыбку.

— Не стану.

— Фредди, поработай!

Фредди мигом справился с заданием, и мы зашагали дальше.

Миновав длинный коридор со сводчатым потолком, мы наконец уперлись в раздвижные стеклянные двери. При нашем приближении они поехали в стороны, пропуская в патио с бассейном посередине, который огибала дорожка, выложенная плитами.

Бассейн был сооружен по всем правилам — с лесенками, с трамплином для прыжков в воду.

Винсент Мадонна полулежал в шезлонге в тени, отбрасываемой пляжным зонтом. Он был в брюках и в рубашке. Вероятно, посчитал, что разговаривать о серьезных вещах в плавках не совсем прилично. Я оценил этот жест, потому что перед моим приходом он, должно быть, принимал солнечные ванны и купался. Сейчас он разговаривал по телефону, вернее — слушал, что ему говорят. Он метнул в мою сторону сдержанный взгляд, кивнул, сделал неопределенный жест рукой и, не отнимая трубку от уха, повернулся ко мне в профиль.

Мадонна был крепкого телосложения, с крупными чертами лица, однако чувствовалось, что годы берут свое. Гладко выбритое лицо, аккуратно зачесанные назад волнистые волосы, черные как смоль, без единого седого волоса, говорили о том, что он за собой следит. Прежде он, вероятно, был стройным, но удержаться в этом состоянии не смог, о чем свидетельствовали двойной подбородок и отвисшие щеки. Впрочем, внешность у него была впечатляющая, точь-в-точь как у джентльмена на рекламе виски, так что возраст не имел значения.

Мадонна слушал, полуприкрыв глаза, и время от времени прерывал монолог говорившего нетерпеливыми междометиями. Наконец он не выдержал, бросил в трубку короткую реплику и, закончив разговор, перевел взгляд на меня.

— Фредди проверил его, все в порядке, — сказал Пит.

— В порядке, да не совсем, — заметил я.

Мадонна приподнял бровь и неожиданно, глядя куда-то мимо меня, спросил резким голосом:

— Это что, не может подождать?

— Не может, сэр, — сказал какой-то прилизанный молодой человек и протянул папку с документом и паркеровскую ручку.

Мадонна завизировал бумагу после того, как внимательно пробежал текст глазами.

— Ну так что привело вас ко мне? — спросил он, проводив молодого человека взглядом.

— Босс, пусть Крейн расскажет нам то, чего мы не знаем, — вмешался Данжело прежде, чем я открыл рот.

Мадонна сделал останавливающий жест рукой.

— Крейн, — сказал он, — не называя имен и фамилий, условимся высказываться по существу дела, поскольку другого такого момента может и не представиться. Как говорится, все под Богом ходим! Это не угроза, а констатация.

— Понял! — Я кивнул. — Жаль, что не прихватил диктофон, потому что наш разговор и в самом деле уникальный, если не представится другого такого момента. Тони Сенна наверняка доложил, что во время своего визита ко мне нынче утром он не обнаружил ничего из того, что искал. Я бы хотел внести ясность вот по какому поводу. Если бы Джоанна Фаррелл и я… обчистили сейф Айелло, то уж точно сидели бы сейчас в самолете и не разгуливали по городу. Словом, она ко всей этой истории не имеет никакого отношения, о себе я могу сказать то же самое. И хочу попытаться доказать это.

Мадонна окинул меня внимательным взглядом. Пит Данжело хмыкнул, подошел поближе и, глядя на меня в упор, сказал с расстановкой:

— Крейн, полагаете, ваше предложение — тяжелая артиллерия? — Он покачал головой. — Считайте, это просто холостой выстрел. Если вы приехали с намерением разжалобить мистера Мадонну, тогда не взыщите — у нас есть что заявить в ответ.

Мадонна опять сделал останавливающий жест рукой.

— Пит, выйди на пару минут, — сказал он после паузы и улыбнулся.

Данжело в ответ не улыбнулся. Сжав губы, он повернулся и, не сказав ни слова, покинул патио. Мадонна нахмурился и какое-то время смотрел не мигая на бирюзовую воду в бассейне. Я сразу понял, в чем тут дело. Пит Данжело допустил оплошность, поступил не по понятиям, поскольку постороннему не положено знать о том, что в организации «Коза ностра» возможны несовпадения во мнениях. Подобная подача нежелательной информации любому не состоящему в организации чревата — ибо на разногласиях можно сыграть, сталкивая мафиози лбами.

У меня за спиной с легким стуком сомкнулись стеклянные створки дверей. Я был уверен, что хотя бы один из армии телохранителей не спускает с меня глаз, но оглядываться либо озираться не входило в мои планы — пусть знают: я их не боюсь и ни о чем не попрошу. Могу предложить свою помощь, но не ради себя. Возвращая Мадонну к цели своего визита, я сказал:

— Хочу повторить, мы тут ни при чем. А если вы все-таки склонны направить ваши усилия и возможности на Джоанну Фаррелл и Саймона Крейна, тогда пропажу точно назад не получите.

— В таком случае уточните: что предлагаете вы и каких действий ждете от меня? — спросил Мадонна с улыбкой и почти дружеским расположением.

— Пожалуйста, отведите подозрения от секретарши покойного, — не мешкая сказал я. — Джоанна Фаррелл смертельно напугана, последнюю пару часов она просто не живет…

Сцепив пальцы рук в замок, Мадонна вскинул голову и, глядя мне прямо в глаза, произнес:

— Исключительно с целью уладить дело обсуждением доводов каждой стороны, а не нападками друг на друга давайте рассмотрим предположение, основанное, говоря языком юристов, на гипотезе. Допустим, я лично заинтересован в возврате кое-каких вещей, пропавших у кого-то из сейфа. Допустим, убийство этого «кого-то» уже вызвало появление сенсационных материалов в средствах массовой информации, что далеко не окончательная акция, так как общественное мнение требует подробностей, и мне это все очень не нравится, потому что мои недоброжелатели, а они есть у каждого, сломя голову кинулись выяснять, откуда родом покойный, где он работал до того, как появился здесь, не остались ли в тех краях у него враги и так далее и тому подобное. Мне все эти злостные слухи ни к чему. Это понятно?

— Разумеется…

— Очень хорошо! Стало быть, можем продолжать разговор в спокойных, доброжелательных тонах, как принято во всем цивилизованном мире. Таким образом, если вы возвращаете спустя двадцать четыре часа после завершения вашего визита ко мне все, что пропало из сейфа, либо представляете веские доказательства невиновности миссис Фаррелл, тогда, уверяю вас, я в тот же миг с огромным удовольствием забуду все, о чем мы тут с вами беседовали.

Он улыбнулся, полагая, должно быть, что я тоже в состоянии улыбаться. А я уже закипал. Ничего себе!

Мадонна взглянул на часы:

— Время близится к полудню. Даю вам фору. Завтра ровно в полдень — крайний срок.

— А если мне не удастся предъявить доказательства?

Мадонна пожал плечами, дернул себя за мочку уха и произнес с укоризной в голосе:

— Крейн, надеюсь на ваше богатое воображение. Во всяком случае, я никогда ни у кого не отнимаю пищу для размышлений. Это не мой стиль. К сказанному могу добавить вот что: среди моих друзей отыщутся желающие, которые, начихав на все моральные запреты, найдут ответы на интересующие меня вопросы.

— Я тоже хотел бы кое-что добавить. К примеру, ваши друзья, все вместе взятые, не в состоянии заставить заговорить камни. Она ничего не знает, я тоже не располагаю интересующей вас информацией.

— Стало быть, вам ничего другого не остается, как только убедить меня, что это так и есть!

— У меня вопрос. Среди ваших друзей много ли найдется желающих заявить во всеуслышание, где они находились минувшей ночью в промежутке от двух до пяти?

— Сразу видно, что вы не женаты, — сказал Мадонна и снова улыбнулся. — Тут вот какое дело! Допустим, кто-то из моих друзей примется из вас и из вашей приятельницы выбивать информацию… — Мадонна покачал головой. — Конечно же он не оставит вас в живых, дабы вы потом не посадили его на скамью подсудимых за недозволенные методы и приемы. Думаю, вам это понятно.

— Понятно, — кивнул я. — Но поскольку дело уже приняло огласку, у вас не найдется достаточно доказательств, чтобы аргументированно опровергнуть обвинение в причастности к нашему исчезновению, которое будет выдвинуто против вас. Возможно, дело до тюрьмы не дойдет, но отвечать вам как главе организации все-таки придется.

— Ошибаетесь, Крейн. Будь вы и она членами нашей организации, тогда другое дело. А так никто и пальцем не пошевельнет, чтобы выяснить, куда вы с вашей дамочкой подевались. Все гораздо серьезней, чем вы думаете!

Я перевел дыхание.

— Да уж наверное, всего сутки на поиски — это и впрямь серьезно. Понимаю еще, пара недель…

— Чтобы за это время все уладить и удрать?

— Не возразишь! Вы в своем деле дока. А мы…

— А вы первые в списке подозреваемых. Что касается содержимого сейфа, ваша знакомая — лицо весьма заинтересованное. Мне об этом известно. Кроме того, она одна из четверки, у кого ключи от дома и от сигнализации.

— Кто эти четверо?

— Я, экономка, секретарша покойного и он сам. Система сигнализации в доме Айелло замыкается на пульте в моем доме, где вы сейчас находитесь. Тот, кто побывал у Айелло прошлой ночью, имел полный набор ключей. У меня здесь все было тихо и спокойно, там, как выяснилось, провода тоже не перерезаны. На покойном оказались домашние туфли. Он был без носков. Это на него не похоже. Стало быть, он спал, когда…

— Стало быть, он впустил в дом кого-то, кого знал, — заметил я. — Просыпается, идет к двери, видит, к нему с визитом хороший знакомый, отключает сигнализацию и распахивает дверь…

Мадонна покачал головой:

— Исключено! Он почти никому не доверял, а уж пустить ночью кого-то в дом… Таких единицы. И чтобы без проверки?!

Я хотел было возразить, но в этот момент зазвонил телефон. Мадонна поднял трубку. Заулыбался. Закончив разговор, посмотрел на меня и сказал:

— Комната номер 72, мотель «Игзекьютив-Лодж»… Вопросы будут?

Я постарался справиться с эмоциями. Надеюсь, на лице у меня ни один мускул не дрогнул.

— Несерьезно все это, Крейн, — усмехнулся Мадонна. — Если вы оба не чувствуете за собой никакой вины, тогда зачем было уезжать? Предпочитаете игру без правил?

— К вашему сведению, я не игрок и ни в какие игры не играю! — сказал я с расстановкой. — Я прошу две недели.

— С вами, Крейн, надо держать ухо востро. И никаких джентльменских соглашений! От кого это вы надумали спрятаться в мотеле?

— Лучше скажите, что выиграете вы, если ваши друзья вплотную займутся нами?

— Во всяком случае, ничего не потеряю! — отрубил Мадонна и поднялся.

Я поразился — он оказался гигантом. На пару голов выше меня.

— В общем, Крейн, вы, кажется, заблуждались, полагая, будто под моим началом безмозглые тупицы. Я дураков не держу. Итак, где находится все то, что вам удалось взять из сейфа?

— Не знаю. — Я вскинул руки. — Дайте неделю. Дней через семь я смогу ответить на этот вопрос.

— Что две недели, что одна — один черт! Но поскольку мы люди цивилизованные, я принял решение удвоить отведенный вам срок. Сорок восемь часов, то есть двое суток.

Он положил мне на плечо руку и повел по выложенной плитами дорожке к раздвижным стеклянным дверям.

Глава 4

Я сел в свой видавший виды джип, вставил ключ в зажигание, включил двигатель и, не сводя взгляда с Фредди, который все это время стоял не шелохнувшись в проеме распахнутых настежь парадных дверей, принялся прокручивать в уме встречу с Мадонной. В итоге я пришел к выводу, что провел свою партию на уровне. Правда, до наших с Джоанной похорон оставалось не так уж много времени, хотя и не мало, если удастся отпущенные на поиски убийцы сорок восемь часов потратить оперативно и с наибольшей отдачей.

Я помахал Фредди на прощанье, но на его тупой физиономии не отразилось никаких эмоций.

Пока я выбирался из поселка, где обитали некоронованные короли бизнеса и индустрии развлечений, я старался не думать о случившемся и даже не строил никаких планов. На душе было неспокойно. Не скажу, что мною овладела полная беспомощность, но почему-то вдруг захотелось напиться. Я даже подумывал, не купить ли пару литров текилы. Был уверен, что Джоанна меня поймет, но потом оставил эту мысль, потому что вспомнил о несовместимости благоразумия с алкоголем. Да и женщина, бросившаяся ко мне за помощью в отчаянную минуту, кроме снисходительной жалостливости, ничего другого по отношению ко мне испытывать не будет. Ладно, выпью, если все закончится благополучно. А пока, как говорится, мысленно поднимаю свой бокал за успех безнадежного дела! И ведь какие благие намерения посещали меня на прошлой неделе! Мечтал отправиться в путешествие по странам и континентам, горевал, что столько хороших книг не успел прочитать, старых друзей лет десять не видел. Можно было бы поехать куда-либо с Джоанной. Как она там?

Сразу вспомнилось все, что связывало нас. Память сердца немедленно подкинула воспоминание о ее милой манере, запрокинув голову, заливаться смехом над моими остротами. Вообще-то я жизнелюб, терпеть не могу ныть и канючить. Джоанна тоже. Мы обожаем радоваться жизни и очень подходим друг к другу. Н-да!..

Мне вдруг показалось, будто она полулежит на заднем сиденье и даже посмеивается. Я оглянулся…

Этого только не хватает! Так и спятить можно… Надо думать о том, как выбраться из передряги, в которую мы с ней попали. В жизни есть еще кое-что, что необходимо совершить, и мы уйдем из нее не раньше, чем выполним свое предназначение.

Я бросил взгляд в зеркало заднего обзора и оторопел. Меня догонял семиместный универсал…

* * *

Майк Фаррелл приподнялся на локтях, сел и поморщился.

— Башка просто чугунная! — произнес он страдальческим голосом.

— Пройдет! — бросил я и, подумав, добавил: — А помимо головы есть какие-либо нарекания?

Майк вздрогнул, весь сразу как-то съежился, повернулся и уставился на меня воспаленными глазами:

— Не пойму, что с головой, даже глазами больно двигать…

— Упал, стукнулся о пол головой, вот и больно…

— Упал, стукнулся головой… — передразнил он меня. — Врезал мне да еще мою пушку заграбастал! — Он усмехнулся, будто железом по стеклу провел.

Майк дотронулся до макушки, охнул и, расстегнув пуговицы на рубашке, полой вытер пот с лица. В помещении было душно и жарко. Я заметил, что он не сводит глаз с пистолета у меня в руке. Что ж, пусть помнит о том, что мы поменялись ролями!

— Майк, скажи, что все-таки произошло с Айелло?

— Клянусь всеми святыми, не знаю!

— А каким образом сейф оказался выхолощенным подчистую?

— Господи, откуда мне знать, откуда?

— Тогда объясни, почему ты трясешься и клацаешь зубами, как отбойный молоток?

— Башка у меня трещит, вот почему!

Майк вздохнул, перевел взгляд на окно. С величайшей осторожностью привстал, снова охнул. Покосился на меня. Он был напуган, осторожен и, видимо, мне не доверял. В мешковатых брюках он выглядел каким-то тщедушным, жалким и напоминал циркового клоуна. Должно быть, в тюрьме здорово исхудал.

— Крейн, — сказал Майк после паузы, — в сейфе было столько деньжищ, что на них можно купить авианосец. Может, они думают, я их себе взял?

— Откуда же тебе известно, что там были деньги? — спросил я спокойно и иронично, но Майк этого не заметил.

— Мне Айелло показывал, что было в сейфе, — заметил он мрачно.

— Если не секрет, при каких обстоятельствах? — спросил я, подходя к окну. — И знаешь ли ты, сколько стоит авианосец?

— Знаю. Миллиона два… Нет, пожалуй, три.

— Это же такая уйма деньжищ!

— Не веришь? Честное слово, я видел пачки долларов своими глазами. Очень хочется тебе об этом рассказать…

— Почему мне?

— Потому что ты и Джоанна… мы трое… я вот думаю, если мы втроем раскинем мозгами, то непременно найдем выход.

— А ты, однако, весьма осведомлен обо всем, — заметил я.

— Послушай, Крейн, во-первых, я не убивал Айелло, а во-вторых, денег не брал…

— Так. Ну, рассказывай…

— Сначала ты скажи, зачем поехал к Мадонне. Может, уже на него работаешь?

— Нет, не работаю.

— Я должен поверить тебе на слово?

— Речь сейчас не обо мне. Откуда ты знаешь, что в убийстве подозревают именно тебя?

— А кого им еще подозревать, если я был связан с ними?

— Неужели?

— Представь себе…

— Может, все-таки расскажешь?

— Это долгая история…

— Ничего, я терпеливый. Надоест — дам знать…

Проглотив ком в горле, Майк Фаррелл сцепил пальцы и, не отводя взгляда от пистолета, спросил:

— Думаешь, мы не в силах помочь друг другу?

— Ничего не могу сказать, пока не узнаю все в подробностях.

— А я почему-то уверен, что мне ты сумеешь помочь! — громко прошептал Майк. — Мне больше не на кого рассчитывать.

— Усвой одну простую вещь — если сам о себе позаботишься, тогда можно и на других рассчитывать.

— Правильная мысль, но, к сожалению… Я всю жизнь сам пробиваю себе дорогу, а что толку? — Он старался перехватить мой взгляд, но это ему не удавалось. — Ладно, слушай. Придется начать с самого начала, а иначе лучше вовсе не рассказывать. Сегодня утром я попытался подвести итог и понял, что должен кому-то обо всем рассказать. Начну, пожалуй, со своего призвания. Не возражаешь?

Я промолчал, а он повел плечами и тяжело вздохнул:

— Я был хорошим саксофонистом и никогда не был замешан ни в каких аферах. Однажды даже создал небольшой оркестр. Точнее — квартет. Мы играли в клубах, во всяких забегаловках. Заработки у нас были пустяковыми, но все кругом говорили, что у меня талант, и я был убежден, что все наладится. Тогда мне казалось, что если вкалываешь по двенадцать часов в сутки, если виртуозно владеешь саксофоном, то непременно пробьешься. Я ждал, что не сегодня завтра появится какой-нибудь импресарио и станет меня уговаривать записать пару дисков на студии «Коламбия». Мы работали как проклятые. Я подбадривал свой коллектив, говорил, что мы в одно прекрасное утро проснемся знаменитыми. Ребята мне верили. И представь себе, мы стали зарабатывать неплохие деньги, нас приглашали играть в дорогие клубы. Я был тогда молодой. Женился на Джоанне. Ей было всего девятнадцать. Представляешь, она была сама невинность, девственница… Мы играли джаз, все было тип-топ! И вдруг от меня уходит кларнетист, а спустя какое-то время на Тихоокеанское побережье уезжает клавишник. Ну, думаю, не беда! Беру в оркестр двоих идиотов, не способных отличить трубу от гобоя. Ничего, играем! И тут в городе прямо мор какой-то начался. Сорокалетние трубачи отваливали один за другим по разным причинам. Один умер от туберкулеза, другой стал алкоголиком, третий в дистрофика превратился… Я за голову схватился: неужели впереди у меня два десятка лет беспросветной нужды и борьбы за существование? Куча долгов, привычка топить огорчения в стакане, а то и того хуже — избавляться от забот с помощью наркотиков… Кошмар, безнадега! Надо было что-то предпринимать, и немедленно… Хотя бы ради Джоанны. Крейн, ты следишь за мыслью? Или я объясняю, что такое радуга, слепому?

Я заметил, что, рассказывая свою историю, Майк оживился. Похоже, звук собственного голоса успокаивал его. Пусть выговорится, подумал я, возможно, поймет, что куда как приятней жить с легким сердцем.

— Продолжай! — кивнул я. — Мне понятны твои переживания.

— Короче, я вдруг осознал, что молодость уходит, а я — никто, то есть так ничего и не добьюсь. Я Джоанну без памяти любил. И страдал. Неужели ей уготована такая безрадостная жизнь? Моя жена достойна лучшего…

Майк замолчал и нахмурился. Я тоже молчал. Не было у меня желания беседовать с ним по душам.

Майк растянул губы в ухмылке и, покачав головой, продолжил:

— В довершение ко всему начался массовый рок-н-ролльный психоз. Длинноволосые просто осатанели. Бум-бум-бум! Никакой мелодики… Лупит ударник что есть мочи, все стоят, раскачиваются, будто заведенные… Чума, одним словом! А я музыкант от бога… И тут выясняется, что только в «Красной мельнице» рок-н-ролльщиков на порог не пускают. Я, конечно, со своими ребятами туда, и как будто бы все путем. Но нет!

В один далеко не прекрасный вечер встречают меня пятеро мордоворотов и метелят по-страшному, из чего я делаю вывод, что они не дадут мне зарабатывать по сотне баксов в неделю и придется подыхать с голоду.

Майк засмеялся. Смех получился неестественным. Мне даже показалось, будто он зарыдал.

— Понимаешь, Крейн, я тогда впервые столкнулся с вымогательством. Длинноволосые сказали, что ничего не имеют против, если я стану отдавать им половину заработка. Я их послал куда подальше. Но однажды вечером ко мне домой заявился Айелло и говорит, что я могу спокойно работать у него в «Красной мельнице», но в другом качестве. Я согласился. Опускаться на дно жизни мне не хотелось. Я как-то там побывал и скажу, народу на дне полным-полно и все готовы друг друга сожрать. Короче, вручил я своим парням уведомление об окончании срока действия договора, и мы расстались.

— Ну и кем же ты стал работать у Айелло?

— Носильщиком…

— Носильщиком? — переспросил я.

— Ну да! В полиции за мной ничего не числилось — никаких приводов, никаких задержаний. Я оказался идеальным кандидатом. Копам и на ум не приходило останавливать меня для проверки. Зачем, если за мной никакого криминала не числится? А я, между прочим, в конце каждого месяца с сумкой, полнехонькой баксов, отправлялся то к одному толстопузому политикану, то к другому и вручал толстенные пачки денег — плату за оказанные услуги, другими словами, выдавал векселя, по которым рано или поздно придется платить.

— А конкретно? Какие услуги оказывали Айелло?

— Этого я не знаю.

— Ладно! — Я подумал и решил, что настаивать не надо. Рассказ еще не завершен, поэтому ответ на мой вопрос еще появится. — Продолжай.

— В общем, работаю я на государственной службе, получаю приличные деньги, но однажды происходит кое-что такое, что выводит меня из себя.

Майк украдкой посмотрел на меня, пытаясь определить по выражению лица, что мне известно об этом весьма деликатном происшествии. Я решил Майку помочь:

— Мне известно, что произошло между Айелло и Джоанной.

— Ничего себе, а? И все живы, заметь! Мерзавец был уверен, что я шуметь не стану, он думал, что я сломлен и промолчу.

И оказался прав. Как-никак, Джоанна была моей женой, и я не хотел выставлять ее в плохом свете. Ну и, конечно, в этом ее поступке была и моя вина. Она любила веселые компании, а я мог гарантировать ей лишь серенькую, скучную жизнь. Не хочу сказать, будто ей это приключение сошло с рук. Я задал ей хорошую трепку, а с Айелло даже не поговорил. Зачем? Любой разговор между мной и им перерос бы в крупный скандал, после чего меня закатали бы под асфальт. Но однажды я не сдержался, выпил лишнего и стал чихвостить Айелло. И мерзавец-то он, и подонок, каких мало… Ну а Пит Данжело не растерялся и принял меры, которые вышли мне боком.

— Пит Данжело слышал, как ты крыл Айелло?

— Да нет! Подслушал… При нем я, конечно, попридержал бы язык.

— И что было дальше?

— А дальше спустя какое-то время ни с того ни с сего у меня дома появляется парочка копов с ордером на обыск. Я в изумлении хлопаю глазами, а они — в туалет, вытаскивают из сливного бачка пластиковую упаковку чистого героина весом около килограмма и заявляют, будто я отпетый наркодилер. Ну, само собой, меня арестовывают, и сразу становится ясно, что кое у кого появилось желание упрятать меня за решетку. Разумеется, по ложному обвинению.

— Это что же, героин подложили полицейские?

— Думаю, тут поработали Айелло с Питом Данжело. Джоанны в городе не было целую неделю, так что они воспользовались ее отсутствием.

— А когда Джоанна вернулась, что они ей сказали?

— Много чего… Мол, вытащат меня из тюрьмы, помогут, хотя она уверяла их, что я к наркотикам не имею никакого отношения и ни в чем не виноват.

— И что дальше?

— Айелло стал проявлять такую активность, такую отзывчивость, что я даже не ожидал. Приходил ко мне в дни свиданий и все уверял, что они выручат меня из беды. Ну и вот с моего согласия организация нанимает адвоката по уголовным делам, и тот, выступая в суде, признает меня виновным. Мне дают семь лет. Айелло клянется могилой матери, что в тот самый день, когда я выхожу на свободу, он устраивает меня на работу с высоким жалованьем, а во время моего отсутствия до Джоанны никто пальцем не дотронется. В общем, мне затыкают рот и дают понять, что Джоанна у них вроде бы как заложница.

Добряк, благороднейший Айелло… Вчера я первым делом кинулся к нему, чтобы напомнить о заверениях, что все будет честно, без обмана.

— Значит, ты, выйдя из тюрьмы, сразу решил ехать к нему?

— Ну да! Ничего другого мне не оставалось. — Майк грустно улыбнулся.

— Фаррелл, хоть убей, не могу понять, почему ты тогда не протестовал. Почему не добивался пересмотра дела? В конце концов, можно было раскрутить эпизод с обыском, произвести расследование, по чьей наводке полицейские пришли к тебе в дом. Нельзя же быть таким безучастным! Почему руки опустил, почему не оказал никакого сопротивления?

— Потому что сразу понял главное: начни я права качать — меня давно бы уже не было в живых. Они могут все. Подсадят, к примеру, в камеру соседа, а тот через какое-то время убивает меня и поднимает гвалт, будто я покончил жизнь самоубийством. А Джоанну я вообще не имел права подставлять, она со мной и так натерпелась. Словом, в тюрьме я вел себя тише воды, ниже травы и приобрел репутацию безропотного молчуна. Кстати, Тони Сенну организация в свое время отмазала. Он как-то раз собирал дань с букмекеров, а один из них уперся, мол, не даст ни цента, так помощники Сенны ему голову проломили. И представь себе, в это время проезжал полицейский патруль. Коп, как водится, арестовал Тони прямо на месте преступления и довел дело до суда, а потом, к изумлению потерпевшего, заявил, будто тот споткнулся, упал и сам себе голову пробил. Букмекер в отпаде, а судьи выносят подсудимому условное наказание, поскольку тот, видите ли, оказался случайно замешанным в деле… Дали взятку кому надо, и все! Гуляет Тони Сенна на свободе, а ты говоришь, почему я правды не добивался.

Майк вытянулся на кушетке во всю свою длину и уставился в потолок. Я подошел к окну, привалился к подоконнику.

— Стало быть, вчера, едва появившись в городе, ты отправился с визитом к Айелло. Так?

— Так, но не совсем! Где-то после пяти выхожу я из автобуса в центре города и думаю: хорошо бы договориться с кем-либо, кто подбросит меня до резиденции Айелло. Туда, как тебе известно, автобусы не ходят. Айелло говорил, что сразу даст мне деньжат. Я ему поверил. Да и зачем ему было врать! И только я подумал, не махнуть ли в горы пешедралом, как натыкаюсь на Тони Сенну. Он занят делом — собирает оброк, то есть у одних берет, другим отдает. Двоим полицейским при мне денежки отстегивал.

— Он тебя сразу узнал?

— А как же! Давай, говорит, присоединяйся! Мы вместе продолжили обход. Многие меня узнавали, поздравляли с выходом на волю, желали успехов. Потом мы встретились с Данжело, и он повез нас к Айелло на своем «мерсе». Между прочим, дорогой он мне все уши прожужжал насчет продажи какой-то подержанной тачки. Я, конечно, помалкиваю, твержу, что мне надо повидать Айелло, и все тут. Тогда он спрашивает, как мне сиделось и не обзавелся ли я в тюряге какими-либо полезными знакомствами. А сам весь из себя такой прикинутый, ну прямо кинозвезда. Пока меня тут не было, все, как я посмотрю, размордели, обустроились. Вот легализуют игорный бизнес — миллионерами станут!

— А откуда тебе известно про легализацию игорного бизнеса?

— Сенна и Данжело всю дорогу обсуждали этот вопрос. Кто «за», кто «против» и всякое разное…

— Стало быть, вопрос окончательно еще не решен, да?

— Как я понял, пока не решен. Выборы в местные органы власти на носу. Кажется, в этом вся заковырка. Айелло, конечно, шикарно живет… То есть жил. — Майк помолчал. — Когда мы приехали на виллу, я речи лишился. Огромный домина, грандиозный… Бассейн, лужайки, цветники всякие, сногсшибательный вид, в смысле — обалденная панорама… Неплохо они там устроились. Сенна сказал, километрах в двух от виллы Айелло особняк Мадонны. К тому времени, как мы приехали, уже солнце садилось. Данжело сразу в бассейн. Ныряет, плавает, демонстрирует свои мускулы… Короче, распушил хвост перед какой-то блондинкой. Та пила мартини в шезлонге у края бассейна.

Майк задумался. Похоже, он пытался выстроить в определенном порядке свои впечатления и дальнейшие события. А может, соображал, что мне известно о взаимоотношениях между покойным Айелло и Джоанной. Хотя меня эта проблема не интересовала ни с какой стороны. Бабник был этот Айелло. Это знали все.

— Короче, веселье шло своим чередом, — продолжил Майк. — Айелло опрокидывал стакан за стаканом. Джуди Додсон то и дело подносила ему и даже прикуривала сигары. — Перехватив мой недоуменный взгляд, Майк заметил: — Эту блондинку, как оказалось, зовут Джуди Додсон. Сексапильная такая стервочка! Все при ней… И почти голехонькая. Довольно распространенный тип… Понимаешь, о чем я?

Я кивнул.

— Айелло сразу предложил мне выпить за исполнение желаний, а потом начал куражиться. Мол, все тип-топ и все путем и лучше некуда. Дескать, пристроил к своей «Красной мельнице» целое крыло, где будет казино, как только дадут добро отцы города.

— А Пит Данжело и Тони Сенна, что они?

Майк приподнялся, спустил ноги на пол.

— А они все разговаривали по телефону. Потом, когда стемнело и стало прохладно, все пошли в дом. И вот тут Айелло приглашает всех в библиотеку и показывает свой сейф. Огромный такой железный шкаф, во всю стену. Он его открывает, и мы все заглядываем внутрь. И даже эта блондинка, Джуди Додсон. Деньги были в пачках. Я прикинул на глазок число упаковок. Приблизительное количество купюр достоинством, скажем, в сто баксов в каждой умножил на число пачек — получилась сумма порядка трех миллионов. Не слабо, да? На боковых пачках стояли железные ящики с ключиками. Что в них было, я не знаю, но мне они бросились в глаза. Айелло любит, в смысле любил, похвастаться, но открывать их не стал, потому что вдруг сказал, чтобы все замолчали, что пришла пора рассчитаться со мной, так как семь лет тому назад судья попался просто зверь. И я загремел, а они вот теперь убедились, что я верный человек, надежный и преданный. Отсидел свое, нигде слова не вякнул и достоин вознаграждения.

Майк замолчал, привстав, вытащил из кармана бумажный сверток, схваченный резинкой.

— Сколько он отвалил? — поинтересовался я.

— Тут пять штук. Купюры в двадцать и пятьдесят баксов, — произнес Майк с усмешкой и сразу убрал деньги. — Потом Айелло хлопает меня по плечу, велит сохранять спокойствие и говорит, что непременно подыщет какую-либо стоящую работу на днях или раньше… В это время в разговор вмешивается Данжело и начинает меня подначивать, мол, я завтра трепану в городе, как тут меня обласкали. Я, конечно, отвечаю, что я не тупой и прекрасно понимаю, что молчание — золото. После этого Данжело и Тони Сенна сваливают, а мы — я, Айелло и Джуди Додсон — идем их провожать. Сенна и Данжело садятся в «мерс» и уезжают. И тогда Айелло вручает мне ключ от семиместного универсала и говорит, что теперь машина моя. Короче, сажусь я в эту громадину и отчаливаю. А Джуди Додсон остается. Я качу в город, останавливаюсь у «Красной мельницы», принимаю пару стаканов, и тут ко мне в голову забредает мысль, что все они держат меня за чудака на букву "м" и полное ничтожество, что я им на дух не нужен и хорошей работы мне не видать как своих ушей. Но этого мало! Я уже почти уверен, что тачку мне подарили для того, чтобы вместе с ней спихнуть с какого-нибудь обрыва… Представляешь? И буду я лететь и кувыркаться! Я, наверное, псих ненормальный, дурак неумный, но тут я мчусь к Джоанне, мечтаю излить ей свою душу, а она мне от ворот поворот… Я, конечно, довольно шумно проявил себя, но потом до меня дошло, что она тут ни при чем, и я уехал.

— Хорошенькое дело! Стало быть, ты уехал… Куда, если не секрет?

— В «Красную мельницу», куда же еще…

— Там закрываются в час, — сказал я и посмотрел на него в упор. — Где ты провел остаток ночи?

Майк ответил не сразу.

— В общем… — Он поморщился. — Короче, «Красная мельница» заканчивает работу, я покупаю у них бутылку виски и заруливаю в горы. Сколько времени потребовалось, чтобы накачаться и стать необыкновенно храбрым, трудно сказать, но то, что я поехал к Айелло, — это точно. После доверительной консультации с бутылкой принял решение поговорить с Сальваторе по душам…

Майк замолчал, а я смотрел на него и думал о том, что алкоголь до добра никого не доводит. Прошла минута, прежде чем Фаррелл вновь заговорил:

— Крейн, хочешь — верь, хочешь — нет, но было что-то около четырех, когда я тормознул перед поворотом на виллу Айелло. Я видел, что оттуда прет «кадиллак», и встал в сторонке. Соображаю, что я все-таки, как-никак, поддатый и как бы чего не вышло. Свет вырубил, стою… Луна светит. Мимо проносится «кадиллак» розового цвета… Розовый «кадиллак»… Вот, думаю, модник придурочный! На номер я внимания не обратил. Конечно, если бы знал, что меня ждет… Ну, подъезжаю к дому, дверь открыта… Вхожу. Ищу Айелло — его нет нигде. Захожу в библиотеку и глазам своим не верю. Сейф нараспашку и пустой. Кругом все разбросано. Я мгновенно протрезвел. И почему-то сразу уловил запах серы. Подумал еще, что так всегда пахнет после выстрела. Меня даже пот прошиб. Куда, думаю, Айелло подевался? В общем, сажусь я в универсал и еду к Эду Бейкеру. У него собственный домик как раз рядом с университетом. Приезжаю… Там Тони Сенна и еще пара лбов. Режутся в карты… Они иногда сутками не встают из-за стола. Я взял с тарелки пару бутербродов, выпил пива, пошел на веранду, повалился на кушетку и заснул как убитый. Когда проснулся, слышу, Тони и Эд возятся возле универсала. Я выглянул в окно, вижу — откидывают сиденья, вытаскивают коврики. Выхожу к ним, а Сенна как раз транзистор включил. Последние известия… Диктор говорит, что обнаружен труп Сальваторе Айелло. Я обмер. Вот, думаю, что они искали в универсале. Пятна крови, наверное. Тут Тони оборачивается, смотрит на меня такими глазами, что я и описать не берусь. В это время звонит Данжело. Скорее всего, он. Больше некому. Тони молчит и кивает. А я иду в туалет и слышу, что Сенна и Бейкер собираются к тебе. Говорят, надо проверить. Возможно, Джоанна и Крейн обчистили сейф. Как только они уехали, я сразу в универсал и сюда.

— Почему именно сюда?

— Здесь и раньше неделями никого не было, а теперь, решил я, и подавно. Бывало, после загулов я здесь восстанавливался.

— Слушай, Фаррелл, три миллиона баксов — это ведь огромные деньжищи! Откуда они взялись?

— Как откуда?! Рэкет… Все, что отбирают, хранят в этом сейфе. В банк сдавать опасаются. Налоги, то да се… Короче, когда содержимое сейфа достигает четырех миллионов, вот тогда только начинаются банковские операции. Огромные мешки грузятся в бронированный автофургон, оснащенный электронной системой охраны. Обычно ценный груз сопровождают Айелло, Данжело и трое телохранителей. Приезжают в Лос-Анджелес, обменивают наличность в разных банках на чеки и аккредитивы. Разумеется, под вымышленными именами. И проделывается все это в течение десяти — двенадцати дней. Иногда всего неделю. Ну а потом прямая дорога в Швейцарию. В одном только Цюрихе нашу верхушку дюжина банков обслуживает. Кажется, счета открыты на имя Винсента Мадонны, хотя сам он ни разу этих денег и в руках не держал. По-моему, Данжело и Айелло билеты заказывали всегда до Цюриха и на один и тот же рейс.

— А сейф вчера вечером был под завязку? — спросил я, глядя Майку прямо в глаза.

— Ну да!

— А чужих денег там не было?

— Были, конечно. У Айелло в сейфе всегда прятали свои деньги те, кто не хотел платить налоги.

— А кто именно, не помнишь?

— Постараюсь вспомнить!

Майк поднялся с кушетки и пошел к двери. Я вскинул руку с пистолетом, прицелился. Он покосился на меня:

— Не надо! Я просто неважнецки себя чувствую. Постою у дверей, подышу свежим воздухом. Господи, до чего я дожил! Крейн, я смертельно устал от такой жизни. — Он резко повернулся лицом ко мне и, потирая ладонью горло, добавил: — Они подозревают меня и Джоанну. Считают, либо я один все это провернул, либо вместе с ней. А ты помог деньги спрятать. Сегодня утром, когда ты отправился к Мадонне, я подумал: «Что Крейну там надо?» Ты на повороте проскочил мимо меня. Я ведь тоже ехал к Мадонне. Решил, брошусь в ноги и стану умолять поверить, что ни я, ни Джоанна к убийству с ограблением непричастны. Увидев тебя, я в первый момент опешил. А потом подумал: неужели Мадонна не сообразит, что, имей ты на руках три миллиона, разве поехал бы к нему? Я даже начал сомневаться, не сами ли они с Айелло расправились. Но пока стоял за выступом, недалеко от поворота на виллу к Мадонне, убедился, что члены организации тут ни при чем. Их солдаты носились взад-вперед как бешеные. Похоже, Мадонна всем накрутил хвосты. Но все-таки кто? Будем рассуждать… У кого ключи от виллы Айелло со всей хитромудрой сигнализацией? У Джоанны… Кто видел содержимое сейфа? Майк Фаррелл… Способны бывшие супруги договориться? Запросто… Она открывает дверь, отключает сигнализацию. Он убивает Айелло. Вдвоем, а может, и втроем, — Фаррелл ткнул в меня пальцем, — они завершают задуманное…

Майк замолчал. Взъерошив пятерней волосы, покачал головой, вздохнул:

— Крейн, знаешь, что я придумал?

— Ну?

— А что, если нам очень постараться, найти эти деньги и поделить их пополам?

— И что дальше? Ну нашли, ну разделили… Думаешь, они нас не достанут?

Майк выдавил улыбку:

— Каким образом? В Штатах ежегодно исчезают без следа тысяч пятьдесят. Объявляют в розыск, а найти не могут. Между прочим, у меня есть адресок…

Он достал из кармана клочок бумаги, протянул мне. Я с трудом разобрал имя и фамилию.

— Это кто?

— Крупный специалист по пластической хирургии.

— Так. И что дальше?

— Дальше я, к примеру, оставляю предсмертную записку. Мол, кончаю жизнь самоубийством, не ищите и все такое… А сам делаю себе новое лицо и живу — забот не знаю.

— А Джоанна? Что будет с ней?

— Вчера она меня на порог не пустила. Стало быть, мы с ней — по нулям. А ты, если хочешь, можешь с ней поделиться.

— Интере-е-есно! — протянул я. — То-то я смотрю, ты предлагаешь разбить три миллиона пополам. Почему не на троих?

— Потому что потому…

— Это не ответ.

— Потому что, как мне кажется, ты и она с некоторых пор одно целое.

— Допустим! А ты, однако, не промах… Но если мы не найдем деньги, если не отыщем след убийцы?

— Тогда нас точно прикончат. Не знаю, как ты, но я уже не живу. Так что лучше было бы деньги найти и оставить их себе.

Я захохотал.

— Ты что, того? — Майк покрутил пальцем у виска.

— Мадонна дал мне на поиски преступника ровно сорок восемь часов. Так что лучше было бы деньги найти и вернуть их ему. О том, чтобы оставить себе, и речи быть не может.

— А если спустя сорок восемь часов ты их не найдешь?

— Вот тогда и будем решать, что делать. А пока, Фаррелл, напрягись и посоветуй, с кого начинать.

— Думаю, надо пощипать блондинку Джуди Додсон. Когда я от Айелло уезжал, она там оставалась.

— Предположим, она пошлет меня куда подальше, скажет, что знать ничего не знает. Что делать дальше?

— Слушай, Крейн, я вспомнил имена и фамилии двоих, чьи деньги хранились в сейфе у Айелло. Эти свертки лежали на полке справа. Ах ты черт! Хорошо, что вспомнил… Знаешь, кто они?

— Пока нет! Скажешь, буду знать.

— Фрэнк Колклаф и Стенли Рейфорд…

Я ушам своим не поверил. Фрэнк Колклаф… Я просто потерял дар речи. С ума сойти! Член наблюдательного совета графства, влиятельное лицо, от которого зависит назначение на любой высокий пост… А Стенли Рейфорд, бывший губернатор, только что заявил во всеуслышание о намерении снова выставить свою кандидатуру на этот пост. А при неблагоприятном исходе он станет бороться за место сенатора в конгрессе.

— Фаррелл, а ты не ошибся? — спросил я после паузы.

— Нет, не ошибся.

Покачав головой, я произнес в раздумье:

— Что-то не верится! Получается, они крепко-накрепко связаны с организацией. Неужели замешаны в каких-то аферах?

— Вот тут я пас! Чего не знаю, того не знаю.

Я нахмурился. Ничего себе ситуация! Может, именно отсюда следует начинать поиски?

— Ладно, Фаррелл, оставайся здесь и жди меня. Время поджимает.

Я направился к дверям. Он шагнул ко мне:

— Может, вернешь мою пушку?

Я окинул его внимательным взглядом, протянул пистолет:

— Фаррелл, если вдруг срочно понадобишься, где тебя искать?

— Здесь либо в баре «Морячка» на Десятой улице. Хозяин — мой хороший знакомый. Надумаю перебраться в другое место — оставлю у него для тебя записку. Его зовут Мальдонадо.

Я кивнул и ушел.

Глава 5

Все-таки Майк Фаррелл непредсказуемый человек, не знаешь, что ему взбредет в голову в следующую минуту, размышлял я, петляя по закоулкам Лас-Палмаса. Будь я все еще полицейским, вдобавок имей достаточно времени и соответствующие полномочия — доставил бы его в центральное полицейское управление как важного свидетеля, чтобы допросить по всем правилам и выяснить, что у него в показаниях правда, а что вымысел.

Притормозив возле универсама, я отыскал телефон-автомат, позвонил в мотель и попросил телефонистку соединить меня с миссис Читтенден. Услышав голос Джоанны, я сказал:

— Ну как ты?

— Нормально, но подозреваю, что нас рассекретили.

— А именно?

— Когда ты уехал, я пошла купить газеты и какую-нибудь книжку почитать и прямо в вестибюле столкнулась лицом к лицу с одним типом.

Ах вот оно что! Теперь понятно, откуда Мадонна узнал про мотель и про комнату номер 72.

— Он узнал тебя, да?

— Думаю, узнал.

— Где он сейчас?

— Не знаю. Я сразу вернулась, заперлась и больше не выходила.

— Значит, так! Никуда ни шагу… Если возникнет необходимость, стреляй не задумываясь.

— Саймон, но все же как…

— Дела идут, — прервал я ее, — но не так, как хотелось бы. Я скоро приеду. Если голодна, попроси соединить тебя со службой сервиса, закажи хотя бы пару сандвичей.

— Я не хочу есть.

— Тогда запри дверь и держи пистолет под рукой. Договорились?

— Да, Саймон, договорились, — отозвалась она безжизненным голосом.

Я повесил трубку и задумался. Пока Джоанне я ничем помочь не могу. Если помчусь сию минуту в мотель и отвезу ее куда-нибудь в другое место, то эти, с позволения сказать, прятки приведут Мадонну в бешенство. Как будет, так и будет! Пускай он не думает, будто мы пытаемся улизнуть. Дал «зеленую улицу» на двое суток — пусть убедится, что я напрасно времени не теряю.

Я открыл телефонную книгу на странице, где перечислялись десятка два абонентов под фамилией Додсон. Нашел номер Джудит Додсон. Позвонил. После одиннадцатого сигнала повесил трубку. Где эта блондинка может быть, если дома ее нет? Я нашел номер телефона бара «Атомный век», позвонил. Ответил бармен.

— Мне, пожалуйста, Флору, — сказал я с самой вежливой интонацией, на какую был способен.

— Кто спрашивает?

— Приятель. Скажите ей, что звонит Саймон.

— Кто, простите?

— Саймон…

— Очень приятно! Не вешайте трубку, пойду ее поищу…

Прошла целая вечность, прежде чем в трубке раздался прокуренный баритон Флоры Виллис:

— Саймон, ненаглядный мой сукин сын! Ты ли это?

— Я, Флора, я…

— Как поживаешь, паршивец ты эдакий?

— Не так, чтобы так, не очень, чтоб уж очень! Флора, мне позарез нужна одна особа…

— Ну ты, Саймон, бабник, каких мало, и нахал! Я, старая толстая кляча, тебе уже не пара, да? Молокосос ты и мелкий пакостник, а я, между прочим, еще о-го-го!

— Остынь, моя красавица, и успокойся! Я навеки твой, если скажешь, где мне найти Джуди Додсон — ту самую, которую частенько видели в компании с Сальваторе Айелло. Звоню домой, но у нее никто не берет трубку.

— Саймон, она на меня не работает. Точно! — Флора захохотала. — А ты что, следаком заделался? Убивца Айелло вынюхиваешь? А я думала, ты давным-давно с убойным отделом расплевался…

— Ты всегда правильно думаешь, моя красавица! Но у меня в этом деле личный интерес.

— Стало быть, личный… Вон оно что! Так я и думала! — Флора опять захохотала. — Саймон, не вешай трубку. Под рукой никого в данный момент… Пойду поспрошаю у своих девочек…

Я ждал минуты четыре. Я был уверен, что Флора непременно выяснит все, что мне нужно. В прежние времена она частенько меня выручала. Да и не только меня! Флору Виллис многие называли за глаза Матой Хари. Она об этом знала, и, кажется, ей это нравилось. Во всяком случае, она не возражала. Мне было известно, что она оказывает услуги разным службам, разумеется, не безвозмездно… Авантюристка по натуре, «мадам Флора» играла по-крупному. Кстати, девицы, которых она подбирала на панели, ее боготворили.

— Саймон, заждался поди? Скажи, эта твоя Джуди на вид вечно поддатая блондинистая шлюшка?

— Все дело в том, что я никогда ее не видел.

— Девочки сказали, что она работает в «Красной мельнице».

— Спасибо тебе, Флора!

— Саймон, мне не нравится твой голос.

— Брось, Флора! Голос как голос…

— Саймон, чует мое сердце, ты попал в беду… Помни, всегда можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, дорогая! Обнимаю.

Я повесил трубку. Хотел было смотаться к Джоанне, но передумал и, сев в джип, помчался на Стрип.

Через двадцать минут я уже входил в «Красную мельницу», но не с парадного входа, а с бокового — не хотелось вступать в пререкания со швейцаром по поводу отсутствия у меня обязательного пиджака и галстука.

Переступив порог, я оказался в сумерках узкого неопрятного коридора с дверями по обе стороны. Запах перегара, смешанного с табачным дымом, яснее всяких слов говорил о том, что происходит за этими дверями.

В конце коридора виднелся вестибюль, откуда я спустя минуту шагнул в бар, напоминающий аквариум с неяркой подсветкой и как бы мутной темно-зеленой морской водой. Звучала приглушенная музыка. Музыкальный автомат только что приступил к выполнению очередного оплаченного пожелания — всхлипнули скрипки и зарыдал саксофон.

У стойки на высоких табуретах горбились прожигатели жизни. С кислыми физиономиями, глядя прямо перед собой, они потягивали горячительные напитки. В сторонке, за круглым низеньким столиком, сидели девочки. Улыбчивые сверх всякой меры, они стреляли направо-налево глазами, перебрасывались шуточками в надежде обратить на себя внимание мужчин у стойки и время от времени отхлебывали какое-то питье розового цвета.

Бармена, отпетого типа, я знал, когда он был еще сосунком. Уже тогда он обещал быть форменным громилой. Судя по угрюмому выражению лица, убийство хозяина выбило его из колеи, однако он старался виду не показывать. Когда я, протиснувшись между двумя незанятыми табуретами, облокотился на стойку, он мгновенно подошел и окинул меня неприязненным взглядом.

— Кто мог подумать, что с боссом такая история приключится, — произнес я вполголоса.

— Кто-то мог! — отозвался бармен и набычился.

— Вечером работаешь?

Прищурив глаз, бармен принялся тереть полотенцем пластик стойки. Я знал, что от него лишнего слова не вытянешь, поэтому повернулся и зашагал к девицам.

— Здравствуйте, красавицы, — сказал я улыбаясь. — Мне нужно поговорить с Джуди Додсон.

Две яркие блондинки и одна огненно-рыжая дива переглянулись и одновременно отхлебнули из своих бокалов.

— Ну, допустим, я Джуди Додсон, — сказала одна из блондинок, та, что была явно на взводе. Ее пышные формы с трудом помещались в ярко-красном, плотно облегающем платье с глубоким декольте. — А вы кто такой?

— А я Саймон Крейн.

— Мы с вами раньше встречались?

— Нет, не встречались, — ответил я и посмотрел ей прямо в глаза.

Светло-синие, вернее, ярко-голубые, они притягивали взгляд. У нее были правильный профиль, красивые вьющиеся волосы, матово-золотистая кожа и высокая грудь. Под тканью платья упруго и выпукло вычерчивались спина, бедра, ноги. Она была великолепно сложена, и стало понятно, почему Айелло отдавал ей предпочтение перед остальными девицами, ведущими стриптизершами ночного шоу. Она напоминала экзотического зверя, поддающегося дрессировке.

— Джуди, мне бы хотелось с вами побеседовать, — сказал я, понизив голос.

— Вы что, коп? — спросила рыжая.

— Нет! — Я покачал головой.

— Позвольте поинтересоваться, о чем мы будем с вами беседовать? — произнесла Джуди нараспев.

— Об этом я вам непременно сообщу, когда мы останемся наедине.

— О'кей! — Джуди окинула взглядом своих приятельниц, повела плечами и поднялась.

Высокого роста, с тонкой талией, она шла, медленно переставляя длинные сильные ноги и едва покачивая упругими бедрами, туда, где столики были отгорожены друг от друга обтянутыми алым бархатом барьерами. В этой части зала образовались как бы отдельные кабины и даже присутствовал намек на приятную устроенность обстановки.

— Прежде чем мы начнем наш диалог, — усмехнулась Джуди, когда мы сели напротив друг друга, — не мешало бы промочить горло. Я, к примеру, обожаю виски на толченом льду с лимонной корочкой.

Я подозвал бармена. Принимая заказ, он перехватил взгляд Джуди и скривил губы в ухмылке. Она картинно повела плечами и поправила прядь волос, упавшую на лоб.

— У вас красивое платье, — сказал я, когда бармен ушел.

— У меня все платья красивые. Это чушь собачья, когда женщине говорят, что она во всех нарядах хороша. Я лично покупаю вещи только в дорогих магазинах, — сказала Джуди, растягивая слова и улыбаясь. — А вы что, разбираетесь и в платьях тоже?

— Почему «тоже»?

— Потому что вы изъявили желание говорить со мной наедине явно не о нарядах. Я права?

Подошел бармен с напитками.

— Билл, дай мне квортер для автомата, — сказала она, когда бармен поставил на столик два высоких стакана.

Он протянул ей монету в двадцать пять центов, покрытую красным лаком для ногтей. «Везде свои уловки!» — подумал я. Придет владелец музыкального автомата за выручкой, но квортеры с меткой вернет бармену.

— Уделите мне пару минут, — сказал я Джуди, когда бармен удалился. — Дело в том, что если трое, а вернее, два человека, подозреваемые в убийстве Сальваторе Айелло, докажут свое алиби, тогда вы окажетесь первой в списке подозреваемых, поскольку вы, Джуди, последняя из тех, кто видел Айелло живым. Хотелось бы, чтобы вы это осознали.

Джуди, как мне показалось, не обратила на сказанное никакого внимания. Она отпила из бокала пару глотков, поставила его на край стола и внезапно встала. Я было тоже приподнялся, но затем передумал и сел.

Величавой поступью она продефилировала через весь зал к музыкальному автомату, бросила монету и, когда из динамиков вырвался голос Бинга Кросби, вернулась на свое место.

— Ни во что не ставлю мужчин, — сказала она с расстановкой. — Сначала тебя прихватывают мягкой лапой, а потом выпускают когти.

Я сделал пару глотков водки со льдом и сразу понял, что этого не следовало делать, потому как алкоголь немедленно ударил в голову, и я произнес довольно резкие слова, чего делать не следовало.

— Ой, какие мы дерзкие! Без мудрствования, пожалуйста, договорились? Я задаю два-три вопроса, получаю ответы и откланиваюсь. После этого снова можно будет мужчин ни во что не ставить, но не раньше.

— Два-три вопроса… — протянула Джуди и отхлебнула виски. — Да кто ты, собственно, такой, чтобы тебе их задавать, а мне отвечать?

— Я тот самый, кому необходимо знать, что происходило в доме у Айелло минувшей ночью.

— Тот самый, но не коп… — произнесла девица задумчиво.

— Не коп, — повторил я.

Она вскинула подбородок, провела ладонью по горлу и улыбнулась:

— Может быть, я расскажу об этом через пару дней, а может, и нет…

— Джуди, ты расскажешь обо всем сейчас. А если будешь упрямиться, тогда придется исполнить звоночек Питу Данжело.

— Ради бога! Пит знает, что я была у Айелло.

— Но он наверняка не знает, что ты там оставалась, когда уехал Майк Фаррелл.

Джуди задумалась. После непродолжительной паузы она сказала:

— О'кей! Что там у тебя за вопросы?

— Вот уже другой разговор! Вспомни, не возникли ли между Айелло и Майком Фарреллом какие-либо разногласия.

— О чем-то они говорили, конечно. Один другого перебивал… — Джуди открыла расшитую блестками сумочку, достала очки в черепаховой оправе и, водрузив их на кончик носа, уставилась на меня. — Слушай, а ты вполне… ты в моем вкусе!

— Что явилось предметом разговора, не припомнишь?

— Между Сальваторе и Фарреллом? Сожалею, но я не в курсе, потому как не прислушивалась. Впрочем, если учесть, что Фаррелл только что вышел из тюрьмы, наверное, он считал, что Сальваторе не слишком расщедрился. Семь лет все-таки срок не маленький!

— Но ведь он вручил Майку ключ от машины и пять тысяч баксов! На мой взгляд, щедрое вознаграждение…

— А откуда ты знаешь об этом? Тебя же там не было! — Джуди нахмурилась. — Пит сказал, да? Ты что, на него работаешь?

Пусть считает, будто я на Данжело работаю. Это мне лишь на руку, подумал я, а вслух сказал:

— Когда Фаррелл уезжал, не обратила внимания, в каком он был настроении?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, может, метал громы и молнии, был чем-то недоволен?

— Понятно! Хочешь выяснить, не возникло ли у него намерения вернуться и рассчитаться с Айелло по полной программе? Это имеешь в виду? — Джуди сняла очки, покачала головой. — Трудно сказать. Я ведь этого Фаррелл а раньше никогда не видела, а ты, думаю, согласишься, что судить о поступках человека можно, лишь зная его характер. Он не угрожал, руками не размахивал. Хотя мне он показался странным, пришибленным каким-то.

— Это важно. Значит, он не напоминал человека, которому все нипочем?

— Напротив! Я даже подумала, будто его что-то гнетет. Такие, как он, предпочитают забиться в свою нору, глушить виски и глотать тихие слезы.

Я кивнул.

— Когда Фаррелл уехал, что было дальше?

— Ничего особенного…

— Ладно, ладно, не скромничай! Ничего особенного не по твоей части. — Я решил не церемониться.

— Ой, какой у нас, оказывается, наметанный глаз! — усмехнулась Джуди. — Между прочим, Пит Данжело прекрасно знает меня, и, если ему не терпится узнать, что было дальше, пусть сам об этом и спрашивает! Передай ему, что я на него зла не держу. — Джуди допила виски. — Когда я Питу наскучила, он сплавил меня к Айелло. Кто Данжело после этого? Кобель… Да и ты, думаю, не лучше. Считаешь, ты другой?

— Остынь! — сказал я, глядя на Джуди в упор. — Речь сейчас не обо мне. В котором часу ты уехала от Айелло?

Джуди покосилась на бармена. Он был занят беседой с каким-то посетителем, поэтому не мог слышать наш разговор. Но Джуди все равно наклонилась ко мне и тихо сказала:

— Я от него уехала… где-то в половине десятого. Здесь следовало появиться до десяти. Не веришь, спроси у Билла.

Я покачал головой:

— Мне, понимаешь ли, начихать на твое дутое алиби, которое ты состряпала на пару с Биллом и своими подружками. Я хочу знать, как все было на самом деле. Можешь не сомневаться, Данжело сумеет раскрутить бармена. Он из него душу вытрясет, а своего добьется!

Джуди поднесла стакан к губам, сделала глоток и стала хрустеть ледяными крошками.

— Ну ты и фрукт! — сказала она с ухмылкой.

— В котором часу ты уехала от Айелло? — повторил я вопрос, не повышая голоса.

— Где-то около часу ночи. Айелло был в ударе. Около десяти он позвонил в клуб и сказал, что я на работу не приду и чтобы в шоу вместо меня поставили кого-нибудь. У него намечалась какая-то выгодная сделка, а он всегда в предвкушении удачи становился неутомимым… Ну, ты понимаешь!

— Любопытная взаимосвязь! А ты не в курсе, что за сделка?

— Здрасьте вам! С каких это пор с легкомысленными женщинами, вроде меня, обсуждают серьезные дела?

— Не увиливай, Джуди! И не наговаривай на себя. Как ты думаешь, судя по его настрою, это выгодное дело к десяти вечера Айелло уже провернул или оно только намечалось?

— Думаю, сделка намечалась, то есть он предвкушал успех и поэтому находился в приподнятом состоянии духа.

— А не собирался ли он кого-то убить? А? Но неожиданно сам стал жертвой… — проговорил я задумчиво.

Джуди поморщилась:

— Слушай, зачем ты так? Он, конечно, не сходил по мне с ума, но в общем-то был неплохим парнем…

«Это уж как водится! — подумал я. — Гангстеры, все как один, отличные малые».

— А зачем ты так? Для чего придумала, будто уехала от него в десятом часу?

Джуди повела плечами и, кинув на меня удивленный взгляд, сказала:

— Неужели непонятно? Провела у него почти всю ночь, а утром его убили… Не знаю я ничего и никого не видела. Кто его убил, знать не знаю, ведать не ведаю. Вот и весь сказ!

— А когда уезжала, никого не встретила?

— Нет.

— Стало быть, вчера он остался в одиночестве. Хотя, как правило, в доме всегда кто-то был. Прислуга, охрана, к примеру… Необычно, не правда ли?

— Почему необычно? Он частенько оставался один.

— А когда ты ушла, он что? Запер дверь и включил сигнализацию?

— Откуда я знаю…

— Джуди, почему ты не осталась до утра?

Кинув на меня настороженный взгляд, девица задумалась:

— Айелло обычно не отпускал меня, когда бывал в хорошем расположении, а вчера сказал, чтобы я уезжала. Я даже удивилась, потому что он любил поболтать, говорил, что ему уютно со мной спать. На прощанье он поцеловал меня, сказал, что утром увидимся. Он был какой-то взвинченный…

— Наверное, ждал кого-нибудь. Может, звонка? Возможно, кого-то, кто обещал приехать?

— Не знаю. Он ничего не сказал, а я, естественно, не спрашивала.

Я допил свою водку и откинулся на спинку стула. Чтобы составить полную картину о том, что же все-таки послужило причиной убийства Айелло, необходимо было получить ответы еще на два весьма щекотливых вопроса. Не хотелось, конечно, раскрывать свои карты, но ничего другого не оставалось.

— Джуди, ты давно знакома с Питом Данжело?

— А это ты у него спроси! — отрезала Джуди.

— Хорошо, спрошу! А Джоанну Фаррелл ты знаешь?

— Секретаршу Сальваторе Айелло?

Я кивнул.

— Конечно, знаю, — фыркнула Джуди.

— Давно?

— Года два. А что?

— Айелло к ней как относился?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю.

— Ты их вместе видела?

— Разумеется. Как-никак, она его секретарша! Но если честно, эта Фаррелл — рыба-рыбой. А если ты думаешь, будто между ними были иные отношения, помимо деловых, то глубоко ошибаешься.

— Стало быть, ее вчера вечером у Айелло не было.

— Господи, да откуда ей там было взяться?! Ни за что не переработает, как шесть вечера, так домой. Я ее неделями не видела. Слушай, Пит Данжело, по-моему, тебя скоро рассчитает, если ты в самом деле на него работаешь. Он про Джоанну Фаррелл знает все досконально.

— Вот как? Ну что ж, спасибо за беседу. — Я поднялся, положил на стол деньги за напитки. — Думаю, мы еще увидимся.

— А Пит пусть попробует ко мне сунуться! Я его выгоню. Так и передай ему.

Я кивнул и зашагал к выходу.

На улице по-прежнему ослепительно сияло солнце. После прохлады кондиционера в «Красной мельнице» казалось, будто я попал в преисподнюю.

Н-да! Майк Фаррелл со своей бутылкой виски — классический пример неустойчивой психики. Выпил, пришел в реактивное состояние и рванул к Айелло. Тот ему открыл дверь, а под дулом пистолета — и сейф. Нет, такого быть не может. Во-первых, система сигнализации для того и придумана, чтобы исключить всякую возможность насильственных действий, а во-вторых, Айелло никогда не был безропотной овечкой.

В общем, остается положиться на интуицию Джуди Додсон. Айелло, судя по ее словам, был возбужден, кого-то ждал. Это совершенно точно. А иначе зачем ему понадобилось выпроваживать Джуди среди ночи? Но почему бы визит гостя не перенести на утро? Почему? Визитеру, должно быть, не очень хотелось, чтобы его видели вместе с Айелло. В таком случае кто из тех, о ком упоминал Майк Фаррелл, способен столь рьяно заботиться о своем реноме? Пожалуй, только бывший губернатор Стенли Рейфорд. Либо член наблюдательного совета Фрэнк Колклаф.

* * *

Я решил немедленно навестить Рейфорда. Купив в ресторане для автомобилистов пару бутербродов, я, как голодный волк, с жадностью проглотил их и помчался в старую часть города.

Найти улицу, где жил Рейфорд, и требовавший реставрации старинный двухэтажный дом с канадскими тополями по обеим его сторонам и выходящий фасадом на мостовую оказалось нетрудно. Однако дом был пуст. Спрашивать у соседей, где офис Рейфорда, не имело смысла — расспросы заняли бы слишком много времени. Поэтому я сразу поехал к Колклафу. Он жил неподалеку. Неподалеку — в смысле расстояния, а по социальному статусу — их разделяли десятилетия.

Колклафы жили в ультрасовременном квартале, в трехэтажном особняке, на строительство этой махины наверняка угрохали немало денег. Судя по внешнему виду, домина был оснащен самыми передовыми новинками технической мысли. Вне всякого сомнения, там было три, а то и четыре спальни, в подсобном помещении сверкали никелем посудомоечная и стиральная машины, а в примыкающей кухне конечно же поражала воображение бытовая электротехника.

Во дворе, на лужайке, покрытой имитирующим траву ярко-зеленым пластиком, «цвели» фантастические пластиковые цветы, раскраска которых выгодно оттеняла синеву воды в квадрате бассейна. И что самое удивительное, в радиусе полутора километров не было ни одного живого дерева, потому что недоумки, возводившие на территории этого квартала хоромы стоимостью по семьдесят пять тысяч долларов, сначала срыли бульдозерами все, что попадалось по пути, а затем как будто бы лихо раскатали гигантский рулон линолеума с повторяющимся рисунком. И уж конечно, не приходится сомневаться в том, что Колклаф приобрел этот дом с огромным участком по дешевке, а то и вовсе бесплатно, у своего приятеля — дельца с шальными деньгами, который застраивал территорию, руководствуясь принципом «тяп-ляп» и в обход всех существующих строительных нормативов, потому как давал взятки многочисленным контролерам и приемщикам.

Короче говоря, эти дома-скороспелки начинали потихоньку разрушаться, деформироваться и протекать значительно раньше погашения ипотечных кредитов. Как раз в этот момент Колклафы, скорее всего, и въехали в свой новый, будто бы никуда не годный дом…

В гараже на две машины не стояло ни одной; на стук в парадную дверь никто не ответил. Когда я поплелся несолоно хлебавши по растрескавшейся бетонной дорожке к выходу, владелец соседнего дома положил на бордюр своего бассейна садовый шланг и приветливо спросил:

— Вам кого, мистера Колклафа или миссис Колклаф?

Я пересек зеленую искусственную лужайку и подошел к нему. Загорелый, преклонных лет джентльмен, с двойным подбородком и с брюшком, был одет в желтые бермуды и пеструю рубашку.

— Мне нужно поговорить с членом совета, но, как вижу, я не вовремя.

Сосед кивнул:

— Да, мистер Колклаф в отъезде. Вместе с женой и губернатором Рейфордом он уехал на север. Выборы на носу, вот они и отправились три дня назад готовить предвыборную кампанию. Недели через две вернутся, а меня попросили присмотреть за бассейном. Отличный бассейн, надо сказать. Не находите? Мы обожаем посидеть возле воды на закате солнца. Отдыхаем душой, наблюдая возню жуков-плавунцов. Слава богу, тут крысы не водятся! А то бывало… Да что вспоминать о всякой мерзости. Одно могу сказать: на Уолл-стрит я не стану жить ни за какие деньги.

— Вы что же, брокер?

— Во-первых, я уже на пенсии, а во-вторых, прежде я занимался вопросами охраны интересов потребителей.

— А-а-а, вон оно что! Скажите, не заглядывал ли мистер Колклаф вчера домой? Не помню, от кого именно, но я узнал, будто его вчера видели в городе. Может, у него было назначено какое-либо деловое свидание?

— Не думаю. Может, в городе его и видели, но домой он точно не заезжал. Мы с женой весь день были здесь, никуда не отлучались. Если он вам очень нужен, позвоните в Вашингтон, он всегда останавливается в отеле «Стоун-Маунтин». Мы с женой туда адресуем всю важную корреспонденцию. У вас, наверное, тоже важное дело, а то зачем бы вам приезжать к нему домой?

Хотя заключительная фраза и прозвучала с вопросительной интонацией, соседу не удалось втянуть меня в разговор. Я поблагодарил его за оказанную любезность и зашагал к джипу. Увидев на одной из улиц телефон-автомат, я тормознул у тротуара и позвонил Джоанне.

— А-а-а, Саймон… — протянула она, и интонация ее показалась мне странной.

— Что с тобой? Что-то случилось?

— Почему? Не сказала бы…

— Ты не одна? Кто-то рядом с тобой?

— Да, Саймон, конечно, — сказала она радостно.

— У него пистолет?

— Да, Саймон. Конечно, я проголодалась, но подожду тебя. Давай, приезжай скорее.

— Он что, меня дожидается?

— Да, Саймон, конечно. Через сколько? Через десять минут? Ну хорошо, жду…

— Держись, дорогая! Думаешь, он собирается пристрелить меня? Может, вызвать наряд полиции?

— Нет! Не хочу я жевать бутерброды.

— Я могу его знать?

— Нет, Саймон, нет. Приезжай, и сразу пойдем ужинать.

— Он один? За дверями никого?

— Ну да!

— У него ко мне разговор?

— Ну да!

— О'кей! Буду через четверть часа.

— Давай!

Я повесил трубку, опрометью бросился к джипу, вскочил на сиденье, рванул с места и чуть было не врезался в автобус, промчавшийся мимо со шлейфом выхлопных газов, засорявших и без того мерзкую среду обитания.

Глава 6

Жалюзи на окнах были опущены, так что заглянуть в комнату мотеля, чтобы узнать, кто это к нам пожаловал, не представлялось возможным.

Я стоял возле дверей и слушал, вернее, пытался на слух определить, что там происходит. Голоса звучали приглушенно, но я без труда отличил хрипловатый голос Джоанны от низкого голоса неожиданного визитера. У меня с собой не было пистолета. Да и свободным временем я не располагал, чтобы срочно раздобыть какое-либо оружие. Правда, я имел перед гостем явное преимущество — я понял, что он отнюдь не профессионал. В самом деле, только дилетант мог позволить Джоанне разговаривать по телефону. Будь я на его месте, я бы, выхватив трубку, немедленно предъявил требование: если Крейн через четверть часа не появится, убиваю заложницу…

Разумеется, все это было лишь предположением, основанным на личном опыте. Впрочем, сомнения относительно того, дилетант гость или нет, окончательно развеялись, когда я постучал в дверь, а он собственноручно ее отворил.

Будь незнакомец профессионалом, он подтолкнул бы к двери Джоанну и, ткнув дулом пистолета ей в спину, приказал бы впустить меня в комнату.

Это был круглолицый моложавый мужчина, ухоженный и чисто выбритый. Я мгновенно уловил запах дорогого лосьона. Одет он был соответственно. Ручной работы туфли из города Кордовы, слаксы, сшитые на заказ, полотняная рубашка и галстук-бабочка говорили о его пристрастии к дорогим вещам. За ремень был засунут мой кольт 38-го калибра, в правой руке у него была «беретта» 25-го калибра.

Пропуская меня, он шагнул назад и в сторону и, прицелившись из «беретты», сказал:

— Входите, мистер Крейн, и закройте за собой дверь.

Если он ожидал, что я сильно удивлюсь, то я разочаровал его. Кивнув, я переступил порог и, не отказав себе в удовольствии подпустить шпильку, заметил:

— Такой большой мальчик, и вот вам, пожалуйста, играет в такие опасные игры. Думаю, «беретта» у вас заряжена…

— Вы не лишены наблюдательности, то есть я хочу сказать, насчет оружия у вас глаз наметан, — произнес незнакомец неторопливо и слегка попятился.

Прислонившись к стене и не сводя с меня глаз, он ехидно улыбался.

Я покосился на Джоанну, которая сидела в кресле и, казалось, была совершенно спокойна.

Перехватив мой взгляд, она незаметно кивнула. Джоанна, конечно, на нервах, но не паникует, мелькнула у меня мысль.

Я толкнул пяткой правой ноги дверь и, прижав к ней подошву, оттолкнулся, перенес тяжесть тела на левую ногу, пригнулся и с силой метнулся к нему. Нас разделяли метра четыре, поэтому я предвидел, что мне не удастся схватить его за запястье, как это получилось в случае с Майком Фарреллом. Но я знал, что, не будучи профессионалом, он не обладает моментальной реакцией, поэтому не сделает ни единого выстрела из своей «беретты». У дилетантов, как правило, отсутствует прочно сложившийся динамический стереотип мгновенного нажатия пальцем на спусковой крючок.

Когда я торпедой кинулся к нему, он, как и следовало ожидать, бессознательно протянул вперед руки, намереваясь оттолкнуть меня. Он и думать забыл о своей «беретте», а уж о моем кольте и подавно.

Забавная сценка получилась. Я лечу к нему с распростертыми объятиями, собираясь сцепить кольцо рук у него за спиной, а он, отталкивая меня, пытается ткнуть рукоятью «беретты» мне в лицо. Я хватаю его за запястье, приседаю, поддеваю его подбородок правым предплечьем, а хуком слева заставляю принять горизонтальное положение и наступаю на правую руку, нагибаюсь, спокойно забираю «беретту» и кольт.

Джоанна при этом посмеивается. Затем я подхожу к окну и говорю:

— Ловкость рук и никакого мошенничества! Дорогая, как зовут фокусника?

— Он не представился.

— И правда, фокус! Сударь, будьте любезны, сообщите ваши имя и фамилию. А еще я хотел бы знать, что вы здесь забыли.

Прошла минута, прежде чем он поднялся с пола и, привалившись к стене, сказал:

— Я Роберт Браун и приехал… Я хотел получить ответы на пару вопросов.

Я кинул взгляд на Джоанну:

— Каким образом он оказался в комнате?

— Саймон, не сердись, но виной всему моя глупость. Он постучал. Я решила, что это кто-то из обслуги, открыла дверь, и вот, пожалуйста…

Роберт Браун — если он на самом деле был Робертом Брауном, — переведя дыхание, заметил:

— Произошло недоразумение. Позвольте объяснить, как было дело, и все сразу станет ясно.

— Позволяю, объясните! — усмехнулся я и, поставив «беретту» на предохранитель, сунул ее в задний карман брюк, а кольт навел на Брауна.

Он кивнул на газету, лежавшую на кровати. На первой полосе вечернего выпуска была помещена фотография Айелло с подписью: «Смерть рэкетира. Знаменитый Айелло убит».

— Мистер Крейн, — сказал Роберт Браун, — мне неизвестны да, собственно, и неинтересны ваши взаимоотношения с друзьями Айелло, однако хотелось бы знать, где сейчас все то, что похищено из сейфа, который находится в доме покойного Сальваторе Айелло.

— Удивительное совпадение! — хмыкнул я. — Полгорода хотят знать то же самое. Давайте по порядку. Во-первых, кто вам сказал, что сейф ограблен, если в средствах массовой информации об этом не упоминалось, и, во-вторых, почему вы решили, будто здесь, в мотеле, получите ответ на интересующий вас вопрос?

— Мистер Крейн, буду с вами откровенен, — произнес парень с напускной застенчивостью. — Час назад из своего офиса я разговаривал по телефону с Винсентом Мадонной. Я позвонил сразу, как только узнал об убийстве Айелло. Знаете почему? Потому что подумал, а вдруг преступник не тронул содержимое сейфа. Мадонна ничего не скрыл от меня. Сказав, что сейф пустой, он намекнул, будто вы в курсе относительно местонахождения награбленного. Он также объяснил, где я могу разыскать эту леди, — Браун взглянул на Джоанну, — пожелал мне успехов и попросил сообщить ему любую информацию, какую мне удастся получить от вас.

Располагай я временем, я, возможно, и пустился бы на поиски резонов, объясняющих, с чего бы это Мадонна разоткровенничался с Робертом Брауном, но в данный момент важнее было выяснить кое-что другое, поэтому я сказал без обиняков:

— Прежде всего хотелось бы знать все о ваших отношениях с Винсентом Мадонной.

— О господи! Больше всего на свете я желаю, чтобы их вообще не было, — произнес Роберт Браун с чрезмерным пафосом. — Но увы и ах! — Он покачал головой. — Никто из нас не застрахован от ошибок, однако в жизни случаются обстоятельства, когда большинство из нас предпочитают не выставлять собственные промахи на всеобщее обозрение. К величайшему моему сожалению, парочка моих прошлых ошибок стала достоянием Сальваторе Айелло, и нет никаких сомнений в том, что их материализованное свидетельство находилось в сейфе. Словом, пока я не получу эти документальные улики на руки, я не смогу спокойно жить.

— Дышите глубже, мистер Браун, это помогает. А пока достаньте, пожалуйста, из заднего кармана бумажник и бросьте на кровать.

— Это еще зачем? — побледнел Роберт Браун.

— А все затем! — усмехнулся я, направив на него дуло кольта.

Я видел по выражению его лица, что он колеблется. Тогда я выщелкнул обойму, передернул затвор, заглянул в канал ствола, вставил обойму на место и сказал:

— Не советую меня злить!

Он немедленно выполнил то, что было велено.

Я взял бумажник и стал изучать его содержимое, следя за Брауном боковым зрением.

Кредитные карточки и всякие членские билеты наглядно подтвердили, что интуиция и на этот раз меня не подвела. Привалившись к стене, пыхтел и отдувался не Роберт Браун, а Фред Броли, доктор медицины, член разнообразных обществ практикующих хирургов, член Американской медицинской ассоциации частнопрактикующих врачей, член Торговой палаты. В бумажнике лежали кредитные карточки компании «Америкэн экспресс» и «Дайнерс клаб», членская карточка Ассоциации выпускников Иельского университета. Удостоверение личности сообщало, что ему уже сорок девять, что у него аллергия на пенициллин, третья группа, резус положительный, ближайшая родственница Сильвия Броли (жена), с которой он проживает по адресу: улица Камино-дель-Родео, дом номер 2744. В одном из отделений лежала толстая пачка банкнотов крупного достоинства, два незаполненных банковских чека на имя владельца, где был указан адрес его офиса в районе Клифф-Вью-Терис.

Я не обнаружил фотографий жены или хотя бы детей, но зато нашел цветной снимок яхты с перекидным мостиком и с полагающимися этой красавице оснасткой и плоским срезом кормы.

Вернув все на место, я бросил бумажник спортсмену-хирургу и, обернувшись к Джоанне, спросил:

— Доктор медицины Фред Броли. Тебе это о чем-либо говорит?

— Да, — ответила Джоанна. — Элитный и высокооплачиваемый…

— Она права? — Я посмотрел на Фреда Броли в упор.

Он ничего не ответил. Уставился на Джоанну и молчал. Я заглянул в дуло кольта, повертел его и сказал:

— Доктор, не думаю, что пропажа из сейфа Айелло отшибла у вас память. Дело в том, что Винсент Мадонна не говорил вам, где нас можно найти. Итак, кто вам об этом сообщил?

— Ну почему же не он?! Как раз он, — произнес Фред Броли вкрадчивым голосом и придал лицу трагическое выражение.

Я покачал головой:

— Доктор, не советую ловчить! Охотно верю, что в сейфе у Айелло находился компромат, который использовали против вас.

— Ну да, ну да! Я как раз об этом и говорил… — Он замялся, выдавил нелепую улыбку: — Знаете, есть вещи, которые не принято озвучивать. Ей-богу, порой подобные признания ставят всех в дурацкое положение.

Я пожал плечами:

— Бросьте, доктор! Что за нелепые ужимки. Если допустили уголовно наказуемую врачебную небрежность или, скажем, делали подпольные аборты, так и говорите.

Он скривился, поморщился, и я понял, что попал в яблочко.

— Меня интересует другое. Кто вас направил к нам? Мне нужно знать, кто он, этот человек. Не советую молчать, а то сделаю вам больно. Я это умею, уж вы мне поверьте!

Фред Броли посмотрел на кольт у меня в руке и вздохнул:

— Знаете, вот вы упомянули про врачебную небрежность, что при желании можно назвать профессиональной непригодностью. Назвать… — он облизнул губы, — и не более того. Ибо делу можно придать ход только в том случае, если улики или компромат подтверждаются существенными фактами. Так вот, у Айелло, именно у Айелло, были эти факты. Я с вами откровенен, Крейн! В дополнение ко всему, в сейфе у Айелло хранилась сумма в двести пятнадцать тысяч долларов. Наличными… Это был объемистый сверток, на котором было написано мое имя. Я не хотел платить налоги, только и всего. И я хочу получить эти деньги! А если вы… если вы не вернете мне их не знаю, что я сделаю… Да просто убью вас!

Он меня убьет, видите ли… Показная удаль, бесцельно-дерзкая рисовка! Ради чего? По всей видимости, ради того, чтобы сбить меня с толку, переключить внимание с основного на второстепенное.

— Деньги, если мне повезет, я найду и учту ваше пожелание. Но вы, доктор, преднамеренно ушли от ответа на важный вопрос. Я спрашиваю вас еще раз: кто послал вас сюда?

— Но я же об этом сразу сказал! Если не верите, я ничего не могу поделать…

— Доктор, так дело не пойдет! Если бы речь шла всего лишь о ваших двухстах пятнадцати тысячах баксов, тогда, вероятно, Мадонна не стал бы возражать, чтобы вы получили на руки всю сумму сполна. Но… Я подчеркиваю именно это «но»… Но вы не такой человек, чтобы вернуть вам компрометирующие материалы, свидетельствующие против вас, потому что эти сведения позволят ему держать вас в узде. Понятно?

— Мадонна многого не знает. Это Айелло мог доказать, что улики на самом деле действительные. Я же всегда могу их опровергнуть заявлением, что они ложные.

— Прекрасно, просто великолепно! Стало быть, у вас были все основания для убийства Айелло. Так ведь?

Фред Броли поморщился и замахал руками:

— Да вы что?! Разве я похож на преступника?! Вы меня удивляете, мистер Крейн…

— А вы меня! — Я развел руками. — Потому как минуту назад грозились расправиться со мной, если я не верну вам ваши деньги.

— Мистер Крейн, не надо передергивать! В запале можно сказать все, что угодно. Но если вы разумный человек, а мне кажется, вы не лишены проницательности, тогда посудите сами: убей я Айелло, я бы непременно ограбил сейф и, разумеется, не стоял, бы сейчас перед вами…

— Не очень убедительный довод, вот что я скажу! Не исключено, что вы стоите сейчас передо мной как раз для того, чтобы направить следствие по ложному пути.

Фред Броли усмехнулся и покачал головой:

— Вы невозможный человек, мистер Крейн! Чувствую, я зря теряю время. То, что я собирался сказать, вам теперь известно. Правда, сожалею, что позволил себе дурацкую выходку с «береттой». Впрочем, любой поступил бы именно так на моем месте, ибо в наше время никто не застрахован от насилия. Словом, разрешите, как говорится, откланяться…

— Разрешу, но только прежде назовите имя и фамилию человека, который послал вас к нам, в этот мотель.

Фред Броли бросил на меня внимательный взгляд. На кольт он уже внимания не обращал, сообразив, должно быть, что я стану стрелять только в случае крайней необходимости.

— Мистер Крейн, я отвечу на ваш вопрос, — произнес он после непродолжительной паузы. — Но только сначала спрошу кое о чем у вас, и вы мне дадите прямой ответ.

Я усмехнулся:

— Давайте не будем торговаться, поскольку на этом рынке весь товар принадлежит мне и, к вашему сведению, я его постоянно скупаю по спекулятивной цене.

Вот уж чего я никак не ожидал от Фреда Броли, так это широкой улыбки. Он перевел взгляд на окно со спущенными жалюзи, подумал и сказал:

— Хорошо! Полагаю, это не столь важно. Человек, который столкнулся с миссис Фаррелл сегодня утром в регистратуре мотеля, весьма мне обязан. Его жена была серьезно больна, а я вылечил ее. Можно сказать, вернул с того света. Что касается оплаты, я его не особенно напрягал, поскольку был уверен: придет время, и он отплатит мне сторицей. Так вот этот человек…

— Имя, фамилия… — произнес я с расстановкой.

— Мистер Крейн, уверяю вас, этот человек здесь ни при чем, но уж если вы так настаиваете, его фамилия Бихринман.

Я посмотрел на Джоанну, она кивнула.

Фред Броли продолжал:

— Бихринману известно, что у Айелло в сейфе хранились мои деньги и что я намерен какими угодно путями получить их обратно. Он признателен мне, как я уже говорил, за то, что я поставил на ноги его жену. Мистер Бихринман позвонил мне в офис и сообщил, что Мадонна считает вас главным действующим лицом, вернее, он считает, что вы знаете, где находится все, что было похищено из сейфа. Бихринман, разумеется, не в курсе, на основании каких данных Винсент Мадонна пришел к такому умозаключению, но он в курсе распоряжений, предпринятых Мадонной. А именно не спускать глаз с миссис Фаррелл, чтобы лишить вас возможности достать деньги из тайника, после чего скрыться в неизвестном направлении. Мадонна уверен, что вы знаете, где деньги. Он выжидает. Он перекроет вам кислород, как только поймет, что вы, а по сути — он, у цели. Мистер Крейн, видите, насколько я с вами откровенен. Осторожней с Мадонной. А теперь скажите, вы хотя бы догадываетесь, где содержимое сейфа?

Я покачал головой:

— Утомительный вы человек, доктор Броли! Отправляйтесь на все четыре, я вас больше не задерживаю.

У парня вытянулась физиономия.

— А моя «беретта»?

Я присвистнул и с сарказмом сообщил:

— Была ваша, стала наша. Не надо было мне ее показывать! Я указал ему кольтом на дверь.

Он ушел, не сказав больше ни слова.

Я подошел к окну, поднял жалюзи. Фред Броли медленно шагал по тротуару. Дойдя до поворота, он скрылся из виду. Наверное, он поставил машину за углом.

— Саймон, — сказала у меня за спиной Джоанна, — думаешь, он говорил правду?

— Кое-что приврал, конечно, но в основном — да.

— Я Эда Бихринмана узнаю, хотя видела всего раза два или три. Он, должно быть, где-то здесь…

— Не думаю. — Я повернулся к ней. — Он знает, что доктор был с нами откровенен, и сейчас решает сложную задачу: каким образом избавиться от меня и от тебя, чтобы мы не смогли заложить его Мадонне.

— То есть?

— Он сказал Фреду Броли то, что говорить не следовало. А тот — нам. Мадонна такие проколы не прощает.

— И как нам теперь быть? Ты что-нибудь выяснил?

— Кое-что, немного. Имел длительную беседу с Майком, но тут, как мне кажется…

Я замолчал, потому что Джоанна изменилась в лице, едва я произнес имя ее бывшего мужа.

— Где он сейчас? С ним все в порядке?

— По-моему, в полном порядке. Возьми себя в руки, Джоанна, на тебе лица нет! И вообще успокойся. Я знаю точно, Майк не убивал…

Я взглянул на часы. Было около шести. Я снова посмотрел на улицу, потом повернулся к Джоанне. Вид у нее был такой, будто она только что поднялась с постели после тяжелой болезни.

— Джоанна, что с тобой? Если ты Майка любишь, тогда зачем разводилась? Если не любишь, к чему такие переживания? Скажи я, что это он ограбил сейф, ты бы хлопнулась в обморок. В конце концов, все можно понять! Выходи за него еще раз, но дергаться не следует.

— Саймон, не понимаю, что ты хочешь сказать…

— То, что сказал. Майк не убивал Айелло, Майк до сейфа не дотрагивался… Успокоилась? Приди наконец в себя. Майк ни в чем не виноват, так что можешь хоть завтра отправляться с ним под венец.

— Господи, Саймон, что ты такое говоришь?

— А что я такое говорю? Ничего особенного! Мог бы, конечно, добавить, что раз уж сейф ограбил не Майк, то, стало быть, в руки Майка не попали компрометирующие тебя улики, иными словами, тот злополучный компромат, которым запугивал тебя Айелло, чтобы создать выгодную для себя обстановку. Неужели мнение Майка для тебя так много значит? Ты прямо-таки впадаешь в панику при мысли, что ему что-то станет известно.

Джоанна промолчала. Ответом была лишь кривая усмешка.

— Скажи, пожалуйста, почему мнение Майка для тебя так важно? Он тебе небезразличен, ты считаешься с ним?

— Боже мой, Саймон, мне абсолютно все равно, что он обо мне думал, думает и будет думать… Да и не только он! Мне безразлично, что подумают обо мне другие…

— И даже я?

Джоанна отвела взгляд и вздохнула.

— Кажется, я понял! Если бы Майк ограбил сейф, а я, скажем, забрал у него все это… Ты боялась, что я обнаружу не красящие тебя вещи, да? Да?! Отвечай, не молчи…

Джоанна медленно наклонила голову, пряди волос упали и закрыли ей лицо. Я видел лишь ее профиль. Немного погодя она произнесла вполголоса:

— Да… — И, помолчав, добавила чуть слышно: — Да, Саймон, да…

Я подошел к ней. Опустился перед ней на колени. Обнял ее. Прижался лицом к ее щеке:

— Моя дорогая, ты можешь доверить мне любую тайну. Я твой друг.

Джоанна покачала головой. Я хотел заглянуть ей в глаза, но она отвернулась и тихо сказала:

— Нет, Саймон, только не это…

— И это тоже! — тихо возразил я. — Давай-ка признавайся, что там было в сейфе.

— Нет, Саймон, нет…

— Послушай, Джоанна, ты взрослая женщина! Неужели непонятно, что в этом деле все завязано в тугой узел и, чтобы его распутать, я должен знать все. То, что Айелло не джентльмен, всем известно, то, что в жизни всякое бывает, — тоже не новость. Мадонна дал нам всего сорок восемь часов, начиная с полудня. Осталось сорок два. Если по истечении этого времени мы явимся к нему с пустыми руками, нас не пощадят. Бежать нам некуда. За нами следят, нас найдут…

— Саймон, думаешь…

— Я, дорогая, не думаю, я знаю. Прежде чем нас убить, нас будут пытать, они не остановятся перед самыми изощренными пытками. Боевики по ящику смотришь?

Джоанна кивнула.

— Они тоже смотрят. Видела, какие способы применяют?

Она снова ограничилась кивком.

— Ну так вот! Прошу тебя, не тяни время, у нас его не так много. Чтобы найти убийцу, я должен знать все. Пойми, из деталей, из кусочков составляется целое.

Я сжал в ладонях кисти ее рук, холодные как лед.

— Саймон… — Джоанна оттолкнула меня, поднялась и направилась в дальний угол комнаты. Поняв, что я собираюсь подойти к ней, она сказала: — Оставайся там. Пожалуйста, сядь на кровать… Я постараюсь рассказать печальную историю, приключившуюся со мной, не вдаваясь в детали. У тебя, как я смогла понять, богатое воображение. Оно поможет тебе составить целое, если употреблять твои слова.

Я провел ладонью по волосам, потер подбородок.

Собравшись с духом, Джоанна откашлялась и сказала низким голосом:

— Мне трудно говорить, поэтому не прерывай меня.

— Почему столько трагизма? — не удержался я. — Мы с тобой однажды обстоятельно говорили о жизни и выяснили, что не все дороги к высокой цели прямые. Понимаю, у тебя природный вкус ко всему благородному, но ведь мы живем в эру зла и…

— Саймон, — оборвала она меня, — человек считается мертвым, когда останавливается сердце. А тебе известно, что бывает, когда останавливается душа?

У Джоанны срывался голос, не хватало дыхания.

— Успокойся, дорогая! И пожалуйста, прошу тебя, все по порядку…

— Как тебе уже известно, от дома Айелло к дому Мадонны протянуты кабели, но только некоторые из них имеют отношение к системе сигнализации. Я, конечно, не инженер и, пожалуй, не сумею грамотно назвать некоторые приспособления, но ты поймешь. Из спальни Айелло до спальни Мадонны протянут телевизионный кабель, то есть у Мадонны на дому кабельное телевидение — не для широкой, как говорится, публики. А чтобы представить себе, что такое спальня Айелло, достаточно пролистать несколько экземпляров журнала «Плейбой». Когда я оказалась там впервые после ужина с дегустацией разнообразных марок вин, я всплеснула руками и рассмеялась. В центре комнаты стояла огромная круглая кровать, и везде — зеркала. Даже потолок зеркальный, но я понятия не имела, что в спальне установлены скрытые телекамеры. Узнала об этом, лишь когда захотела порвать с организацией.

Джоанна замолчала. Я тоже молчал. Я давно понял, в чем дело, но, затаив дыхание, ждал от нее поступка. Скрывать друг от друга достойные сожаления случайности, имевшие место в нашей жизни, не годится. Нужно друг другу верить. А если не веришь, как жить?

— Саймон, когда Айелло занимался любовью, Мадонна все это видел у себя дома на экране телевизора. Одновременно снимался видеофильм. Думаю, Мадонна страдает половым бессилием. Сначала я решила, что таким образом он отбирает для себя наиболее опытных женщин. Но оказывается, Айелло, как самый обыкновенный лакей, просто развлекал своего господина. Тот единственный раз, когда я была с Айелло, заснят на пленку. Она хранилась в сейфе. Но самое ужасное… в том, что, хотя я и была замужем, я не умела делать в постели… В общем, я даже не подозревала… После первой порции любви Айелло стал меня учить разным позам, а я, будучи в подпитии, хотя это нисколько не оправдывает моей разнузданности, вела себя… Словом, я, наивная девчонка, пыталась доказать неизвестно кому, что это моя месть робкому, застенчивому Майку. Ну вот… В общем, что было, то было… Однако Мадонна ни разу не дал мне понять, что однажды видел меня в «процессе трахания», в котором я, по словам Айелло, «бревно-бревном».

Джоанна посмотрела на меня в упор, как бы спрашивая взглядом, продолжать ей или можно прекратить исповедь.

— Вспомни, пожалуйста, при каких обстоятельствах ты узнала о существовании этой пленки?

— Спустя два года после того, как Майк оказался за решеткой, я развелась с ним. И сразу после развода я решила распрощаться с организацией. Я сказала Айелло, чтобы он подыскивал себе другую секретаршу. Он возражал, а я настаивала. Я все время твердила, что никто не имеет права распоряжаться моей жизнью, если я этого не хочу. Оказывается, я ошибалась. Организация никогда не расстается со своими кадрами… по-хорошему. И однажды они меня пригласили в дом к Мадонне и устроили просмотр звукового полнометражного цветного фильма с моим участием, сделанного на высоком профессиональном уровне. Пересказывать содержание? — усмехнулась Джоанна.

— Айелло сказал тебе, что фильм хранится в сейфе? — спросил я в ответ.

— Да.

— Мадонна это слышал?

— А как же? Он же присутствовал на просмотре. Между прочим, я задала вопрос: а что будет, если я все же не останусь у них? Мне было сказано, что копию фильма вручат моим родителям. Мадонна знает, что они живут в Калифорнии. Вторую копию, сказали они, отправят Майку, а третью — тебе. Мадонна добавил, что, если когда-либо я вновь соберусь замуж, они подарят еще одну копию моему избраннику.

— Теперь уж не подарят! — заметил я и улыбнулся.

— Саймон, не надо! Не делай вид, будто тебе все равно. Я в сочувствии не нуждаюсь. Ты настоял, чтобы я рассказала. Я рассказала, для пользы дела. Как ты поступишь, когда увидишь фильм, ты и сам не знаешь!

— Почему же не знаю? Знаю… Я его и смотреть не буду!

— Ах ну да! Ты человек деликатный.

— Нет, не поэтому. Просто я, дорогая моя, очень ревнивый.

— Уж будто бы…

— Джоанна, мне начхать на то, как и с кем ты развлекалась в мрачные дни твоей жизни.

— Я тебе не верю…

— А я тебе даже очень верю!

Джоанна бросилась ко мне, поддела пальцем за подбородок — есть у нее такая манера — и с улыбкой посмотрела в глаза. Потом я почувствовал прикосновение ее теплых губ к своим губам, касание нежных рук, обвивших мне шею.

— Саймон… — прошептала она и заплакала.

Глава 7

Я обнимал Джоанну, целовал мокрое от слез лицо. Когда она перестала всхлипывать, я посадил ее в кресло и сказал:

— Ну все, все! Успокойся, а мне надо срочно позвонить кое-куда.

Я взял трубку, назвал телефонистке на коммутаторе несколько цифр, после чего она переспросила:

— Сэр, вам Вашингтон, да?

— Да, Вашингтон. Столицу нашей родины…

— О'кей! Соединяю.

Минуты три ушло на розыск моего хорошего знакомого Джерри Спрейга, с которым мы вместе работали полицейскими до того момента, когда он однажды, махнув рукой на поддержание правопорядка в Лас-Вегасе, перемахнул в Вашингтон, где с помощью знакомой журналистки устроился в одну столичную газету в отдел местных новостей. Услышав мой голос, он пришел в неописуемый восторг:

— Крейн, дружище, как ты?

После обмена новостями о том, кто где, кто с кем, кто против кого, я сразу взял быка за рога:

— Джерри, мне тут надо кое-что проверить. Не поможешь?

— Давай, только кратко и конкретно. Идет?

— Кратко и конкретно хотелось бы знать график передвижения Стенли Рейфорда и Фрэнка Колклафа за последние тридцать шесть часов. Насколько я понимаю расклад у тебя в газете, это входит в твою компетенцию.

Джерри присвистнул:

— Ну, ты, старик, даешь! Прямо настоящий следопыт. График передвижения ему нужен… Хронометраж по минутам, что ли?

— Если сложно, давай по часам…

— Крейн, ты невозможный мужик! Всегда загадки загадываешь — хоть стой, хоть падай…

— Брось скромничать! Не было случая, чтобы ты не помог.

— Но-но, подхалим ты эдакий. Я, если честно, даже не знаю, посылали мы к ним репортера или нет.

— Джерри, мне надо знать, не покидал ли кто-либо из них Вашингтон вчера ближе к полуночи. Понимаешь, на самолете можно рвануть хоть на край света, а к утру вернуться…

— Доведешь ты меня когда-нибудь до инфаркта, ей-богу! Под кого копаешь, признавайся!

— Узнаешь первым, старик, обещаю! Но только сначала необходимо тщательно проверить факты, потому как не исключено, что я иду по ложному следу.

— Нет, ты не следопыт, а зверолов! Повтори, какой период времени тебя интересует?

— Последние тридцать шесть часов…

— Уж не Айелло ли тебя увлек, а? Тогда при чем здесь Колклаф и Рейфорд? Слушай, ты, случайно, не того?

— Об этом мы потом порассуждаем, а ты пошустри насчет репортера, в смысле — кто освещает их пребывание в ваших краях.

— Попробую, но тебе придется позвонить мне еще разок. Через пару часов номер сдаем, я сейчас крепко занят…

— Когда позвонить?

— Давай ближе к полуночи. Звони домой. Запиши номер…

Мы условились, что я позвоню после двенадцати. На том и закончили разговор. Я положил трубку и улыбнулся Джоанне.

Все время, пока я разговаривал с Джерри Спрейгом, я следил за ее реакцией. Когда назвал имена и фамилии весьма известных наших деятелей, она напряглась.

— Ну, что скажешь? — подмигнул я ей.

— Ты о чем?

— Как это о чем? Я же не слепой, видел, как ты отреагировала на Колклафа и Рейфорда.

— Ну и как же?

— Чуть до потолка не подпрыгнула.

— Неужели?

Я покачал головой:

— Джоанна, что за манера мгновенно от всего открещиваться! Ты, я и Майк заложники у времени. В нашем распоряжении осталось всего сорок один час и десять минут. Интересно, сколько драгоценных мгновений мне придется потратить на препирательства с тобой, чтобы получить необходимые сведения?

Она сразу начала оправдываться:

— Саймон, понимаешь, это привычка. Лучше промолчать, чем… Извини! Я, конечно, видела и того и другого в доме у Айелло. В разное время… Он, разумеется, предупредил, что, если я где-либо заикнусь об этом — наказания не миновать. Только поэтому я так отреагировала. Рефлекс…

— Хорошо, проехали! Однако хотелось бы кое-что уточнить. Утром ты сказала, будто Айелло ни разу в твоем присутствии сейф не открывал и ты никогда не видела, что там хранится. Это твое заявление тоже рефлекс?

— В общем… Саймон, я на автомате говорю «нет», «не знаю», «не видела».

— Понимаю! Понятие обывателя о счастье предполагает то же самое: «Ничего не вижу, ничего не слышу, никому ничего не скажу!»

— Не обижай меня! Айелло открывал сейф в моем присутствии несколько раз, потому что принадлежал к категории любителей подчеркнуть свою значимость. — Джоанна задумалась. — Собственно, кабельное порнотелевидение в какой-то мере продиктовано его тщеславием, — сказала она после непродолжительной паузы и усмехнулась. — В последний раз содержимое сейфа я видела два дня тому назад. Айелло открывал его по просьбе Данжело. Пит, как мне кажется, положил на полку справа сверток с деньгами Мадонны. Прежде чем запереть сейф, Айелло постучал ключом по стальной коробке, окрашенной в черный цвет. Там хранился злополучный фильм с моим участием, и он никогда не упускал случая дать мне понять, что я у него на крючке, хотя ничего не говорил при этом, а всего лишь посмеивался.

— Извини, но то, что я сейчас скажу, возможно, тебя разочарует: меня этот сюжет совершенно не интересует. — Я помолчал. — Хотелось бы услышать, что там находилось, кроме свертков с наличностью.

— Кроме свертков с наличностью, на полках стояли металлические ящики. Шесть, а может, семь… Разные по размеру и форме, все из стали и черного цвета. С замками. Как в банках. На каждом таком ящике карточка из плотного картона…

— С указанием инициалов и фамилии владельца? — прервал я ее.

Джоанна кивнула.

— Ты, вероятно, полагаешь, будто я только и делала, что запоминала, кому принадлежит содержимое этих ящиков. — Она передернула плечами. — А я, да будет тебе известно, была не в состоянии оторвать взгляд от злополучной коробки с моим фильмом. Нравится тебе это, нет ли, но это так! Да и вообще, чтобы прочитать имена и фамилии на коробках, необходимо было войти внутрь сейфа, потому как ящики стояли в глубине, на разных полках, а мой — прямо у двери, на уровне глаз. Рядом с ним были еще два ящика — на карточке одного надпись «С. Айелло», на другой — «Ф. Колклаф».

— Свертки с деньгами не помнишь кому принадлежали?

— Я видела всего четыре свертка. Нет, пять… Но, к примеру, имени и фамилии врача на них точно не было. Фред Броли… Сегодня я увидела его впервые, хотя слышала о нем неоднократно. Он крупный специалист. Отменный хирург. Высокооплачиваемый… Но и благотворительностью занимается — консультирует в больнице для малоимущих. Я об этом читала в газетах.

— А о том, что он связан с мафией, ты не знала?

— Нет, не знала. — Джоанна покачала головой.

— Может, все-таки припомнишь, кому принадлежали другие свертки?

— Как можно припомнить то, что я не видела? Айелло и сам не помнил. Когда Данжело принес деньги босса, пришлось потеснить другие свертки. Айелло вытащил один, тот, что лежал рядом с деньгами Колклафа. Вот тогда я и прочитала на карточке: «С. Рейфорд».

— А деньги Фреда Броли ты, стало быть, не видела?

— Не видела.

— Ну хорошо! Итак, утром ты приезжаешь на работу, заходишь в дом, а Айелло нигде нет. Идешь в библиотеку и видишь: сейф открыт и в нем ничего нет. Так?

— Саймон, но я же не шарила по полкам! Может, что-то и оставалось, откуда я знаю.

— Но денег и стальных ящиков на полках не было?

— Не было.

— Тогда скажи: если все, что исчезло, свалить в кучу… Как по-твоему, в багажник легковушки это поместится?

— Зависит от объема багажника…

— Ну, к примеру, в багажник «кадиллака».

— Поместится. Правда, мне в багажник «кадиллака» заглядывать не доводилось.

— Вспомни, а не приезжал ли к Айелло кто-либо когда-либо на розовом «кадиллаке»?

— Если честно, я не обращаю внимания, у кого какая машина.

— Но машина розового цвета наверняка бросилась бы в глаза. Разве нет?

Джоанна задумалась:

— Нет, розовый «кадиллак» я ни разу не видела.

— О'кей! — усмехнулся я и, сняв трубку, назвал телефонистке номер Винсента Мадонны.

Пришлось пройти, как говорится, сквозь заградительный кордон Фредди-неандертальца и Пита Данжело, чей хриплый голос на сей раз прозвучал с несколько необычным придыханием. Наконец я услышал баритон босса. Мадонна, как и утром, начал разговор спокойно, без каких-либо намеков на раздражительность. Я не стал тянуть резину и взял с места в карьер:

— Дон Мадонна, у меня к вам вопрос, и я рассчитываю на взаимопонимание, так как и вы, и я заинтересованы в разгадке преступления.

— Вы сейчас откуда звоните?

— А вот этого не надо! — хмыкнул я в трубку. — Эд Бихринман, насколько мне известно, пасет нас согласно вашему распоряжению. Думаю, не он один, так что вы в курсе всех наших передвижений.

«Ну что, съел?» — подумал я и стал держать паузу. Мадонна сопел, откашливался и наконец буркнул:

— Какой там у вас вопрос? Спрашивайте! Постараюсь ответить.

— Да уж постарайтесь! — не удержался я от шпильки. — Деньги-то в сейфе были, как-никак, ваши, не мои. А вопрос такой: у кого среди ваших знакомых есть розовый «кадиллак»?

— Розовый «кадиллак»? — произнес Мадонна протяжно.

— Именно! Подумайте хорошенько…

— Тут и думать нечего! Среди моих знакомых нет ни одного кретина, способного сесть за руль розового «кадиллака». Розовый драндулет… — Мадонна хохотнул. — Вы это серьезно?

— Вполне! — отозвался я и, поблагодарив его за оказанную услугу, положил трубку.

— Саймон, — обратилась ко мне Джоанна дрогнувшим голосом, — зачем ты звонил ему? Для чего роняешь себя?

— Ладно, дорогая, не кипятись! Дело в том, что Майк видел «кадиллак» розового цвета, когда среди ночи помчался снова к Айелло на подаренном универсале. «Кадиллак» попался ему на пути. Хотя если даже установить владельца этого «кадиллака», это вовсе не означает, что он убийца и грабитель. Как правило, громкие преступления совершаются на угнанных тачках. Но пока что в нашем распоряжении это единственная зацепка. — Я взглянул на часы и добавил: — Сорок часов с минутами…

Протянув Джоанне кольт, я снова попросил ее употребить оружие по назначению, если понадобится, и больше не допускать ляпов, как это произошло в случае с Фредом Броли.

— Куда это мы? — спросила она, когда я подал ей сумочку.

— Ужинать. По-моему, не мешает заправиться, а то если найдем деньги, с голодухи их с места не сдвинем.

Джоанна поднялась и, одернув юбку, направилась в ванную.

— Саймон, — она остановилась на полпути, — все-таки не следует быть таким бездушным.

— Ты это о чем?

— Все деньги, деньги, деньги… И ни слова о том, что человека убили.

— Не зли меня! — сказал я довольно резко. — Таких, как Айелло, надо истреблять, отстреливать, как кровожадных хищников. Странно, но хотелось бы понять, почему он вызвал у тебя чувство сострадания.

— Неужели непонятно? Впрочем, не понимаешь — и не надо! Хотя… Знаешь, мне давно не дает покоя вот какая мысль: убить одного человека — преступление, карается законом! Убивать на войне, истреблять тысячи жизней — подвиг, поощряется наградой… А разве можно убивать? В Библии сказано: не убий…

— Об этом мы поговорим в другой раз. Сейчас пора подумать о том, как самим остаться в живых. Надеюсь, это не вызывает возражения?

— Не вызывает! Не сердись, пожалуйста. Иногда мне в голову забредают невеселые мысли.

«Неудивительно! — подумал я. — Другая на месте Джоанны давно бы вообще потеряла голову. Столько всего пережить. Ну ничего, вместе мы не пропадем, прорвемся!»

Я обнял ее за плечи и подтолкнул к двери.

* * *

Мы пришли в ресторан при мотеле, взяли по аперитиву. В ожидании заказа каждый из нас погрузился в размышления.

Я прикидывал программу ближайших действий. Джоанна пила маленькими глоточками виски с лимонным соком и, судя по сосредоточенному виду, думала о чем-то своем.

Она встрепенулась, только когда возле стойки бара, за раскидистым искусственным деревом в огромной кадке, послышался какой-то шум.

— Саймон, сразу не оглядывайся. Там девица, с которой к Айелло несколько раз приезжал Тони Сенна.

Я кивнул и как ни в чем не бывало принялся за пюре из сельдерея, до которого я большой охотник. Минуты через три я оглянулся. Мне не составило большого труда определить статус девицы. Худущая брюнетка невысокого роста, она явно принадлежала к категории жриц любви, обслуживающих бары при мотелях, и была, на мой взгляд, законченной алкоголичкой. Девица делала вид, будто нас не замечает, однако стало ясно, что она при исполнении, когда неожиданно отшила подвалившего к ней рыжего малого. Клиент пожал плечами и отчалил.

Когда мы шли ужинать, я обратил внимание на толстопузого и красноносого типа, усердно надраивавшего тряпкой крыло своего автомобиля. Он изо всех сил старался не смотреть в нашу сторону. Убедившись, что он ее не услышит, Джоанна сказала, что это не кто иной, как Эд Бихринман собственной персоной.

Что ж, мы, как и следовало ожидать, под мощным наблюдением! Надо сделать все возможное и невозможное, а мафиозных тайных агентов оставить с носом. Сколько их всего? Трое?.. Наверняка третий не спускает глаз с нашей комнаты, моего джипа и Джоанниной машины. В идеале хорошо бы созвониться с надежным человеком, у которого машина на ходу. Он, скажем, подъезжает к условленному месту, мы садимся к нему, и ищи ветра в поле. Есть у меня пара хороших знакомых, но посвящать их в эту историю не стоит. Придется самим отрываться по дороге…

Пока Джоанна наводила в дамской комнате марафет, я прогулялся к администратору, заплатил за разговоры по телефону, объяснил, что мы уезжаем рано утром и, чтобы никого не беспокоить, лучше сделать это сейчас.

К моменту, когда я отсчитал служащему за кассой деньги за ужин, появилась Джоанна, и мы направились к выходу. Выйдя на улицу, мы притворились, будто не замечаем девицу из бара. Бихринман дал ей знать, что мы в поле его зрения, и брюнетка испарилась. Мы миновали автоматы с мороженым, кока-колой и находились метрах в пятнадцати от дверей нашей комнаты, когда я сказал:

— В комнату заходить не будем, но пусть Бихринман считает, будто мы возвращаемся к себе. Как только поравняемся с джипом, садимся и уезжаем. Поняла?

— Да. А куда мы сейчас?

— Покрутимся, убедимся, что оторвались, заедем за Майком, и я вас везу к надежным друзьям, где вас никто не найдет. Оставлю вас там, а сам продолжу поиски.

Джоанна ни слова не сказала. Мы подошли к джипу, и я, будто вспомнив что-то важное, хлопнул себя ладонью по лбу, распахнул дверцу машины, сел, вставил ключ в замок зажигания, а когда мотор заработал, Джоанна уже сидела рядом со мной.

Я подал джип назад, пересек по диагонали бетонированный прямоугольник парковки, вывернул руль резко направо и выехал на дорогу с противоположной стороны. Я проделал весь этот маневр совершенно спокойно, будто никакого Бихринмана вообще не существовало. Необходимо было создать впечатление, что у нас нет намерения замести следы.

В зеркало заднего обзора я увидел, как он вскочил в свой темно-зеленый седан. Между тем у меня было время развернуться и вписаться с развязки прямо в правый ряд автодороги бесплатного пользования, ведущей на юг. В это время суток на ней было интенсивное движение. С базы ВВС летный состав торопился домой. Мне было совсем не трудно перестроиться пару раз из крайнего левого ряда в крайний правый, затем, резко вывернув руль, съехать на проселочную дорогу, откуда до квартала Лас-Палмас я рассчитывал добраться за полчаса.

Был чудесный вечер, какие частенько выдаются на юго-западе Штатов. На синем бархате неба вспыхивали серебристые звезды, всходила золотистая луна. «Отличная штука жизнь, а смерть — омерзительная бяка!» — подумал я, вглядываясь в зеркало заднего вида. Прекрасно, просто великолепно, мистер Саймон Крейн! Никакого седана на хвосте. Я посмотрел на часы. Было без четверти десять.

— Саймон, ты сногсшибательный водитель, — сказала Джоанна. — У меня нет слов.

— Благодарю вас, мадам! Я еще и не то умею. Могу заставить свой джип на задних колесах вальсировать, но насчет сшибать с ног — это вы зря!

— А в олеандровых зарослях не запутаешься? — спросила она, когда я свернул в тоннель из переплетенных ветвей.

— Не должен бы! — ответил я, сбрасывая скорость. — Приехали!

В саду и дома было темно.

— Дай руку, — сказал я. — Тут недалеко.

В лунном свете мерцали под ногами стекляшки, белесыми пятнами светлели мраморные плиты.

Парадная дверь оказалась распахнутой настежь.

— Майк?! Где ты там? — произнес я вполголоса. — Это я, Саймон. Со мной Джоанна. Ты что, спишь? Просыпайся, встречай гостей.

Ответа не последовало. Я прислушался. Было тихо, как в могиле.

Мы вернулись к джипу. Я достал из-под сиденья электрический фонарь, велел Джоанне ждать меня в машине, а сам пошел обратно.

Заглянув во все закоулки и не обнаружив Майка, я собрался уже уходить, потому как тратить время впустую было по меньшей мере неразумно. Однако решил убедиться, не оставил ли он для меня какого-либо послания.

Посветив фонарем по углам гостиной, я увидел на продавленной кушетке, где Майк лежал утром, клочок газеты, на котором было наспех написано карандашом: «С. Еду к тебе. Там и встретимся. Майк».

Я прихватил обрывок с собой.

— Ну что? — спросила Джоанна, когда я сел за руль.

— Вот, посмотри! — Я протянул ей клочок газеты.

— "С" — это, конечно, ты! — сказала она.

— Это у меня не вызывает сомнений. Однако странно, зачем ему понадобилось ехать ко мне. Вот вопрос. И еще один. Машины у него нет, я живу на отшибе, он что, пешком пошел?

— Ты сказал, что Айелло подарил ему машину.

— Майк ее бросил на дороге в горах.

— А если его что-то напугало? Я хорошо знаю его почерк. Ты взгляни — буквы прыгают, неровные… Может, он торопился? Возможно, вспомнил что-то важное?

— Выясним, — сказал я и запустил двигатель.

Чтобы выехать на дорогу, ведущую к моему дому, потребовалось сорок минут. Когда мы миновали дом Нэнси Лансфорд, я вырубил фары. Если Бихринман сообщил Мадонне, что мы оторвались, тогда мой дом — единственное место, куда они наведаются прежде всего. Звезды сияют, луна светит — можно ехать без габаритных огней!

До дома оставалось километра полтора, когда я обратил внимание, что в окнах нет света. «Молодец Майк!» — похвалил я парня. Сообразил, что иллюминация сейчас нам ни к чему. Да и вообще, одно дело, когда в ночи из окон дома открывается панорама города, сверкающего внизу яркими огнями, и совсем другое дело — когда, наоборот, в кромешной тьме дом сияет, как маяк на неспокойных морских просторах.

Во дворе машины не оказалось.

— Наверно, попросил кого-то подбросить его, — предположил я. — Интересно, кто бы это мог быть?

Я поставил джип возле хозблока. Когда мы шагали по дорожке к крыльцу, я громко позвал:

— Майк, ты где?

Ответа не последовало.

— Джоанна, стой здесь, не ходи за мной! — сказал я и, достав из кармана «беретту», взбежал на крыльцо.

Дверь с сеткой была закрыта, но я услышал гул целого полчища мух. Они висели тучей над каким-то мешком, громоздившимся у самого порога. Я открыл дверь, наклонился и в ужасе отшатнулся.

Передо мной, свернувшись калачиком, лежал мертвый Майк. У него был проломлен череп. Штанины брюк, задравшиеся до колен, были мокрыми от крови. Ноги перебиты. Пальцы рук загнуты к тыльной стороне ладоней.

Несчастный Майк! Какие мучения выпали перед смертью на его долю… Кто? Кто это сделал?

У меня за спиной всхлипнула Джоанна. Я выпрямился, обнял ее, повел прочь.

— Это Майк? — спросила она громким шепотом.

— Да.

— Он мертв?

— Да.

— Господи! Боже мой! Саймон… — Джоанна заплакала.

В доме зазвонил телефон. Кто-то дал два звонка и повесил трубку. Неужели это Нэнси?

Я выбежал на крыльцо. Далеко внизу вспыхивали огни на крыше патрульной полицейской машины. Красный огонь, синий огонь… «У-а, у-а, у-а!» — раздавалось в ночи.

— Джоанна, дорогая, у нас всего пять минут, а возможно, и того меньше. Мужайся! Я на тебя рассчитываю. Одному мне не справиться.

— Да, Саймон, да! Что надо делать? Говори…

Я объяснил, и мы успели.

Глава 8

Патрульная машина с мигалками, с кондиционером — словом, вся из себя навороченная — зарулила во двор и остановилась.

Включив повсюду в доме свет, я вышел на крыльцо. Спустя минуту появилась и Джоанна.

Полицейский врубил дальний свет, а затем и прожектор, мощный луч которого, как клинком, вспорол темноту и, застыв в ограниченном пространстве, уткнулся в меня и Джоанну.

Я прикрыл глаза ладонью.

Через пару минут полицейский выключил прожектор и вышел из машины. Он и десяти метров не прошагал, как я его узнал.

Ко мне пожаловал сам Джо Каттер. Шрамы, украшавшие по его милости мою задницу, заставляли меня то и дело вспоминать недобрым словом этого прохвоста.

Волосатый, под сто килограммов весом, ростом не менее ста семидесяти, он смахивал телосложением на пожарный гидрант, а тяжелый подбородок, широкие кости верхней и нижней челюстей, приплюснутый нос, мясистые губы и глубоко посаженные глаза делали его похожим на бегемота.

— Ну, Саймон, как говорится, все путем, все о'кей, — раззявил он свою пасть, блеснувшую хромированной коронкой. — Где он?

— Не понял! — хмыкнул я. — Ты это о ком?

— Брось прикидываться! — хохотнул Джо Каттер. — Майк Фаррелл, где он?

— Откуда я знаю! У меня здесь что, отель?

Я услышал, как Джоанна, глубоко вздохнув, откашлялась. Но в ее сторону я даже не взглянул.

Джо Каттер сплюнул и, выделяя голосом каждое слово, отчеканил:

— Будешь упорствовать — придется произвести обыск. И запомни, Саймон, я просил по-хорошему!

Он затопал к машине и вернулся с полицейским фонариком на пяти батарейках.

— Ты тут не очень-то распоряжайся! — заявил я, спустившись со ступенек. — Вишь какой быстрый! А ордер на обыск у тебя есть? Или, может, ты уже шерифом заделался? Как-никак, я уже давно не в городе живу…

— И с какой стати вы ведете себя так, будто мы дети и играем в прятки? — усмехнувшись, вступила в перебранку Джоанна.

Джо Каттер, покачав головой, состроил мину, свидетельствующую о том, что его терпению вот-вот наступит конец.

— Ну вот что, Саймон! — сказал он, зажигая фонарик. — Не хочешь по-хорошему — придется по закону. Знаешь прекрасно, что в это время суток ордер на обыск получить практически невозможно. Но если желаешь затеять склоку, я возражать не стану. Обращайся в любые правоохранительные инстанции, можешь подать на меня в суд — мне без разницы. Судье я всегда могу показать ордер на обыск, на котором будет стоять, как ты понимаешь, сегодняшняя дата. А что касается твоего намека, будто я теперь шериф, дело обстоит гораздо проще. У меня в окружном полицейском управлении приятелей хоть отбавляй! Все они подтвердят свидетельскими показаниями, что уполномочили меня провести обыск за пределами города, поскольку дело об убийстве Айелло требует объединенных усилий. Если есть что возразить, прошу!

Пока Джо выдавал эту тираду, он расстегнул кобуру и вытащил свой «магнум-357».

Окинув Каттера взглядом с ног до головы, я заметил:

— Убери эту дуру. Сегодня мы втроем, а не вдвоем, как в тот раз. Так что учти, сегодня у меня есть свидетель.

Каттер снова покачал головой.

— Где труп, я спрашиваю? — спросил он грозно.

— Чей труп? — спросил в свою очередь я и пожал плечами.

— Майка Фаррелла! — уточнил Джо, еще более возвысив голос.

— Ты горлом-то не бери! — огрызнулся я. — Тебя кто-то здорово подставил!

— Ты так думаешь?

— Не думаю, а уверен! Скажи, кто послал тебя сюда, тогда мы раскрутим дело об убийстве Сальваторе Айелло.

— За кого ты меня держишь, а? — Джо Каттер повертел в руках свой «магнум». — Просто время тянешь! Убил Майка Фаррелла, а труп спрятать не успел…

Дизель-генератор уже пыхтел вовсю. Прошло минут двадцать, как я включил свет в доме. Пришлось говорить громче, чтобы перекрыть специфический шум, производимый электроагрегатом.

— Вот чего я не ожидал, так это наплевательского отношения к тебе твоих дружков! — сказал я. — Кто же это из них такой брехливый?

— Ладно, Саймон, хватит трепаться! — Каттер вскинул дуло «магнума» и жестом велел мне и Джоанне идти в дом. — Заходите, я за вами!

Минут пятнадцать мы втроем ходили по всему дому. Каттер, надо сказать, всегда тяготел к аккуратности и порядку. Он ничего ниоткуда не вытаскивал, вещи не разбрасывал… Просто распахивал двери, какие можно было открыть, и с шумом их захлопывал.

Джо Каттер искал труп.

Подвинув стул, он взобрался на него и посветил за трубопроводом отопительно-вентиляционной установки. Открыв дверь холодильника, сунул нос и туда. Заглянул под кровать, отодвинул кушетку, отогнул угол армейского одеяла, служившего шторами. Поняв, что в доме Майка Фаррелла нет — ни живого ни мертвого, он пробубнил что-то себе под нос и велел нам идти на улицу.

Мы обошли дом со всех сторон. Дизельная энергетическая установка отвлекла Каттера надолго. Он заглянул в силовой распределительный шкаф, в шкаф автоматического управления, но к аккумуляторным батареям, питающим системы автоматики, подойти побоялся. Шум дизеля, запах мазутного топлива и высокая температура удержали его от тщательного осмотра генератора, хотя он и обошел его дважды.

Джип он обследовал более основательно и, не найдя Майка в машине, жестом велел нам идти в сарай, где я занимался распилом, обработкой и полировкой камней.

Войдя в это помещение, Каттер сначала минут пять стоял и озирался. Прикидывал, должно быть, не успел ли я распилить труп на куски. Ну а потом, разумеется, сунул нос всюду, куда только было можно.

Я помалкивал, но видел, что Каттер закипает. Что ж, самое время выяснить, что все это значит. Я покосился на Джоанну. Выражение тревоги у нее на лице сменилось то ли спокойствием, то ли полнейшей отрешенностью.

— Джо, скажи, пожалуйста, откуда ты взял, будто Майка Фаррелла нет в живых? — спросил я. — Не допускаешь, что Майк попросил известить тебя, будто он убит, а сам в это время уже обосновался, скажем, в Мексике? В самом деле, подумай: Майк убивает Айелло, прихватывает с собой содержимое сейфа и, заметая следы, направляет следствие по ложному пути. Может быть такое? Вполне…

Каттер глянул на меня искоса и дулом «магнума» показал на дверь:

— Хватит зубы заговаривать! Выходите…

Во дворе мы провели целых полчаса. Каттер, чуть ли не ползая по земле, освещал каждые полметра, с особой тщательностью осматривая те места, где была хоть какая-то растительность.

Так же как и в случае с Эдом Бейкером, который елозил по участку двенадцать часов тому назад и ничего не нашел, осмотр ничего не дал. Каттер тяжело дышал и поминутно сплевывал.

Подойдя к оцинкованному ведру для мусора, он приподнял крышку, заглянул туда, посветив фонариком, а затем, шагнув в сторону, наступил на стебель розы, посмотрел себе под ноги и как бы между прочим обронил:

— Вы оба поедете со мной, хотите вы этого или нет. Потому как ты, Саймон, и она являетесь свидетелями преступления и ваши показания будут иметь существенное значение.

Я присвистнул:

— Ты что, друг, совсем того? Свидетелями какого преступления мы являемся? Объясни, пожалуйста.

— Пожалуйста! Если уж на то пошло, вы оба подозреваетесь в убийстве Айелло.

— Но это же полнейшая нелепость! — отозвалась Джоанна. — Саймон не убивал Айелло.

— А я этого и не говорил! Я сказал только, что вы оба подозреваетесь. Так что вы, дамочка, помолчали бы! Мне помощнички вроде вас не требуются. Вот когда найдем Фаррелла, тогда, похоже, и поставим точку.

— А с чего это ты надумал искать труп Фаррелла у меня? Можешь объяснить? — спросил я.

— В другой раз, может, и объясню… — усмехнулся Каттер.

— А если я попрошу это сделать сейчас?

— А если я не стану? — Джо неожиданно шагнул в мою сторону и остановился в паре метров от меня.

— А если не станешь, тогда проваливай! — отчеканил я.

— Саймон, ты невоспитанный человек. Придется преподать тебе урок хороших манер, — сказал Каттер и ударил меня под дых рукояткой «магнума».

Согнувшись от пронзившей меня острой боли, я пошатнулся и толкнул Джоанну — да так, что она не удержалась на ногах и упала.

«Ну и скотина же этот Каттер!» — мелькнула в голове мысль. А я тоже хорош! Нашел с кем разговоры разговаривать. Надо было держаться от него подальше! У него «магнум», а у меня в кармане «беретта», но ведь он не даст мне возможности ею воспользоваться.

Каттер постоял-постоял, а потом резко шагнул влево и, приподняв правую ногу, ударил меня с маху по голени. У него на ботинках, на мысках, были прикреплены специальные металлические пластины, поэтому у меня из глаз искры посыпались, а сам я рухнул на землю. Задержав дыхание, я хотел вскочить, но не удалось. Каттер пнул меня в бок, я упал плашмя. И потом целых десять минут, едва я только приподнимался, он сбивал меня мощным ударом.

— Что вы делаете?! — крикнула Джоанна.

Она стояла на коленях и покачивалась из стороны в сторону.

— Остынь! — Каттер обернулся к ней, замахнулся «магнумом», но не ударил, а подскочил ко мне и врезал ребром ботинка по ключице.

Он измывался. Он молча торжествовал — бил профессионально, больно и жестоко.

Присев, дожидался, когда я начну приподниматься… и, к примеру, ударял стальной рукоятью «магнума» по коленной чашечке. Не изо всех сил, нет! Но так, что боль ослепляла меня.

— Ну что, Саймон, давай колись! Где содержимое сейфа, говори… Неужели не понимаешь, что сам себе копаешь могилу? — Голос его звучал приглушенно и вкрадчиво.

— Вам бы еще дыбу и тиски, — произнесла Джоанна вполголоса.

Каттер не удостоил ее вниманием, а мне сказал:

— Не хочешь говорить — заставлю изложить в письменном виде… Собственной кровью не желаешь?

— Не стыдно измываться над невинным человеком? — спросила Джоанна сдержанным тоном.

Я понимал, чего ей стоит это показное спокойствие.

— Не стыдно! — усмехнулся Каттер, даже не взглянув на нее. — Хотя, пожалуй, правильнее будет сказать, что я просто сгораю от стыда, точь-в-точь как наш президент, когда отдает приказы шмолять ракетами по всяким там пустячным народишкам за морями за горами…

Джоанна тихо ахнула.

Джо Каттер в очередной раз присел, поддел дулом «магнума» мой подбородок, заглянул мне в лицо и спросил:

— Ну и долго мы будем пустопорожние разговоры вести? Саймон, у тебя что, времени навалом?

— Слушай, ты, поганец, чего тебе от меня надо? — Я выругался.

Каттер вскочил и пнул меня каблуком в грудную клетку.

Я с трудом сдержал крик.

Он снова лягнул меня по ребрам, и тут я сумел вцепиться ему в ногу. Схватил ее и повис всей своей тяжестью, а потом, собравшись с силами, вывернул ему ступню, и он упал. Встав на колени, я уже достал было из кармана свою «беретту», но получил сильный удар рукояткой «магнума» по голове и повалился навзничь. Джоанна закричала, и я покатился по земле в сторону кустов с розами, но Каттер догнал меня и ударил носком башмака по ключице с такой силой, что нечеловеческая боль вызвала у меня спазм желудка. Накатила дурнота. Мне стоило огромных усилий сдержать рвотный позыв. Господи, да ведь он убьет меня! Что же я? Совсем разум потерял?

Я выхватил из кармана «беретту», тыльной стороной ладони вытер кровь с лица, сочившуюся из раны на голове, и прицелился в Каттера. Тот опешил. Раскрыв рот, смотрел на меня не мигая. Похоже, пистолет у меня в руке лишил его на какое-то время способности соображать. Когда спустя пару минут он пришел в себя и вскинул «магнум», Джоанна снова закричала, а Каттер вдруг ни с того ни с сего замотал головой, и я увидел, что кровь заливает ему лицо.

— Что, получил? — крикнула Джоанна и бросила в Каттера еще один бордюрный камень.

— Ах ты, дрянь! — взвизгнул он и прицелился в нее из «магнума».

— Не смей! — заорал я.

Он застыл. Потом поднялся, убрал «магнум» в кобуру и сказал:

— О'кей, Саймон, поиграли, и хватит!

Я ничего не сказал, я по-прежнему держал его на мушке.

Взглянув искоса на Джоанну, я увидел, что она белая как бумага.

Каттер подобрал с земли фонарик и пошел к своей машине. Не говоря ни слова, он открыл дверцу, сел за руль, завел двигатель, включил мигалку, развернулся и, взметнув облако пыли, через минуту исчез в ночи.

Джоанна проглотила ком. Я убрал «беретту» в карман.

— Какой все-таки подонок этот Каттер! — сказал я. — Забьет кого угодно насмерть…

— Негодяй! — отозвалась Джоанна. — Жаль, что я ему череп не проломила. Надо бы…

— Надо бы! — согласился я, опускаясь на ступеньку крыльца.

Я с трудом сдерживался, чтобы не застонать. «Нет, каков сукин сын! — бушевал я. — Но я-то, я-то как подставился!.. Держать дистанцию, держать дистанцию… А сам?..»

Отдышавшись, я встал и, пошатываясь, поднялся в дом. Я ходил по комнатам и выключал везде свет. Спустя какое-то время вышел на крыльцо, там возле перил стояла Джоанна. Открыв сумочку, она достала мой кольт и протянула мне.

— Оставь себе, — сказал я.

— А если он вернется?

— Не вернется. Каттер тщеславный, самоуверенный тип. Считает, что, уж если он не нашел то, что искал, стало быть, это наверняка в другом месте. А демонстрация силы — его любимое занятие. Он всегда так поступает, когда хочет деморализовать противника.

— Настоящий зверь! — сказала Джоанна. — Зверюга…

— Да, это так, — отозвался я.

Хотел было объяснить ей, что такие, как Каттер, кружат, словно стервятники, возле гангстеров и мафиози, потому как и те и другие — звери, зверюги, зверье… Но, подумав, промолчал. Собственно, тут и сказать-то нечего! Служба всякого полицейского связана, по сути, с нарушителями правопорядка, а то и вовсе с отбросами общества. Да и убивать, если по совести, не так-то просто! Наверное, поэтому я и не торопился доставать «беретту»… Пристрелил бы Каттера! Это точно… Но зачем? Пусть живет. Желающие прикончить его рано или поздно найдутся. Хотя не исключено, что однажды он задумается, правильно ли живет. А-а-а, да ладно!..

Генератор перестал гудеть-пыхтеть. Стало тихо. Я обнял Джоанну, прижал ее к себе:

— Джо, посиди на крыльце, отдохни, я позабочусь о Майке. Хорошо?

Она покачала головой:

— Нет, Саймон, я с тобой. Я без тебя не останусь.

— Но ведь его надо похоронить!

— Я помогу. О господи! Бедный, несчастный Майк…

* * *

Мы вырыли ему могилу в горах, возле заветного места, где некий камнерез добывал самоцветы, надеясь в один прекрасный день разбогатеть. Но прежде мы с величайшей осторожностью вытащили его труп, завернутый в непромокаемый брезент, из-под фундамента, вернее, из-под каменной платформы агрегата, куда Каттер не догадался заглянуть. Впрочем, он не рискнул бы, поскольку запросто мог лишиться, скажем, уха, так как лопасти работающего мотора крутились в тот момент как бешеные.

Погрузив тело Майка в джип, мы помчались в горы.

Было три, когда мы похоронили его. Каменистая почва с трудом поддавалась лезвию лопаты. Я выбился из сил, но так и не сумел выкопать глубокую могилу. Завернув тело в брезент так плотно, как только можно, мы положили его на дно двухметровой прямоугольной траншеи глубиной около метра, забросали землей, а поверх холма навалили крупных камней, дабы дикие звери не смогли раскопать могилу.

Мы с Джоанной рассудили, что, даже если кто-то и набредет случайно на могилу, никому в голову не придет, что я имею к ней отношение, поскольку от моего дома на джипе мы сюда добирались целых полчаса. Что касается куска брезента, то он хранился у меня более десяти лет. Еще с тех времен, когда я служил в армии. А об отпечатках пальцев и говорить нечего — я копал могилу в резиновых перчатках.

Управившись, мы постояли молча возле последнего пристанища многострадального Майка.

Неподалеку над гигантским кактусом сагуаро кружила сова. С горных вершин налетали порывы прохладного ветра, приятно холодившего мой обнаженный торс. Я был весь в поту, в грязи и в пыли. Слипшиеся от крови и пота волосы заскорузли и представляли собой сплошную коросту. Я стоял, смотрел по сторонам и думал о том, что цивилизация — понятие абстрактное и нас от нее отделяет целое тысячелетие.

В лунном свете Джоанна выглядела бледной, измученной. Я окинул ее взглядом и поразился — за какие-то десять — двенадцать часов она так сильно похудела, что стала казаться угловатым подростком.

— Джо, я понимаю, ты жутко устала, но все-таки тебе придется найти в себе силы еще для одного задания. Садись в джип и поезжай медленно-медленно вниз. Остановишься на старой дороге.

— А ты?

— А я пойду следом и буду веткой с мескитового дерева в прямом смысле заметать наши следы.

Мы добрались до дома, когда уже начало светать.

— Ты фантастическая женщина! — сказал я Джоанне и поцеловал ее в губы.

— Саймон, знаю, ты не любишь кофе, — сказала она, — но именно крепкий кофе тебе сейчас необходим.

Она пошла на кухню, а я поспешил к телефону. Джерри Спрейг ответил после седьмого гудка:

— Саймон, ты, что ли?

— Я…

— Ты, по-моему, спятил. Взгляни на часы!

— Ладно тебе, старик! Не бурчи и прости за назойливость. Это вопрос жизни и смерти.

— Зараза ты, Саймон! О чьей смерти идет речь?

— О моей, конечно! — усмехнулся я. — Ну что там с Рейфордом и Колклафом?

— Ни тот ни другой не покидали столицу в течение последних сорока восьми часов. Сечешь? Последние двое суток эти говнюки ошивались в Вашингтоне.

— Это точно?

— Точно! Отвечаю головой. Тебе нужны подробности?

— Нет, теперь не нужны, раз уж ты отвечаешь головой!

— Головой, которая не имеет покоя ни днем ни ночью…

— Иди дрыхни и не сердись на меня! Когда все утрясется-уладится, обещаю накормить нас с тобой до отвала у «Порфирио».

— А напоить?

— Само собой.

— Лады! Саймон, дружище, звони, если что…

— Непременно, Джерри! Спасибо тебе, обнимаю…

Когда я, закончив разговор, положил трубку, вошла Джоанна с дымящимся кофе. Я взял чашку, отхлебнул глоток и сказал:

— Засну после кофе как убитый, это точно. Лучше пойду приму душ.

Я отправился в ванную, встал под ледяной душ и, задержав дыхание, стал смывать с себя грязь и пот. Я тер себя щеткой с мылом, пока не заскрипел. Я и волосы вымыл до скрипа.

А потом зашагал босиком в спальню.

— Саймон, — сказала Джоанна, — ложись спать и ни о чем не думай. На тебе лица нет. Спи, теперь я приму душ.

Я лежал, смотрел в потолок и размышлял о том, кто убил Майка Фаррелла. Кто нанес ему тяжкие телесные повреждения? Тот, кто убил и Айелло? Тогда почему он пытал Майка? Нет, все-таки это сделал кто-то другой. Может, Майк знал нечто такое, что скрыл от меня? А убийца хотел это выведать?

Я боролся со сном, а когда все-таки закрыл глаза, сразу увидел, что на меня мчится розовый «кадиллак». Потом я провалился куда-то и заснул как убитый.

Глава 9

Я ощутил сквозь дрему, как Джоанна, скользнув ко мне под простыню, какое-то время возилась, приноравливаясь, потом замерла у меня под боком, словно пушистая теплая кошечка. Прядь душистых волос коснулась моей щеки, и я разомкнул веки.

Грубое солдатское одеяло на раме окна, как обычно, оттопыривалось по краям, и сияющие лучи солнца, выкатывающегося из-за гор, разноцветными бликами переливались на раздвижных стеклах книжных полок с томиками моих любимых поэтов и писателей.

Я перевел взгляд на Джоанну. Она смотрела на меня. Без улыбки… Но в глазах у нее я прочитал то, что порой весьма затруднительно выразить словами. И в тот же миг всем своим нутром почувствовал: она, как и я, хочет близости, являющейся, как известно, высшим проявлением любви.

Трагическая судьба Майка ослабила на мгновение накатившее на меня желание, и я замер, однако угроза неотвратимой расправы, висевшей над нами подобно дамоклову мечу, оказалась более мощным зовом — основной инстинкт кинул нас в объятия друг друга. Ее короткое учащенное дыхание совпадало с ритмическими толчками наших тел и сердец. Джоанна отдавалась мне так, как никогда прежде.

— Знаешь, я сейчас все умирала, умирала и вот… не смогла, умереть, — сказала она, когда перевела дух. — Правильно говорят, будто любовь — это маленькая смерть. Может, конечно, и не смерть, но что-то сродни небытию либо погребению. Давным-давно, когда все люди были язычниками, они, наверное, подобным образом расставались с тяжелым прошлым. Я, возможно, не то говорю… Скажи, этот мой лепет тебя не раздражает?

— Это не лепет, моя язычница, это — жизнь… — Я прижал ее голову к своей груди.

— Саймон, я, ласкаясь… Тебе было больно? Ведь Каттер тебя не щадил…

— Не будем об этом! Пусть он считает, будто я слабее его. Мне это на руку… Который час?

— Сутки назад ты мне задал этот же вопрос. Помнишь? Думаю, уже скоро восемь. Я спала на кушетке, потому что не хотела нарушать твой сон. Меня разбудило солнышко. — Джоанна поцеловала меня, провела ладонью по волосам. — Знаешь, Саймон, я проснулась и почувствовала себя такой одинокой… — сказала она дрогнувшим голосом.

— Пора вставать! — Я не должен был позволить ей жалеть себя. — Времени у нас в обрез!

Мы быстро оделись и вышли на крыльцо. День обещал быть жарким.

— Джоанна, отвезу-ка я тебя к Нэнси Лансфорд. У нее в доме ты будешь в безопасности, а мне не придется поминутно думать о том, все ли с тобой в порядке.

Нэнси встретила нас с распростертыми объятиями. Я вкратце объяснил ей обстановку, попросил ни при каких обстоятельствах никому не признаваться в том, что Джоанна останется у нее до моего возвращения. Сказал, что непременно вернусь к полудню, и уехал.

По дороге я, обдумывая план действий, пришел к выводу, что, если в ближайшие четыре часа ситуация не изменится, поиски чужих денег я прекращаю и вместе с Джоанной уезжаю в дальние края. Куда, каким образом — я еще не решил, но понимал, что нам следует исчезнуть гораздо раньше завершения срока, отпущенного мне Винсентом Мадонной.

Я уже подумывал, а не воспользоваться ли услугами специалиста по пластической хирургии, координаты которого оставил мне Майк Фаррелл. И хотя на подобную операцию денег явно не хватало, я почему-то был убежден, что сумею договориться с хирургом относительно оплаты частями.

Когда мы хоронили Майка, я вывернул наизнанку карманы его одежды, но пяти тысяч долларов, которые вручил ему Айелло, не обнаружил. Тот, кто убил его, забрал деньги себе.

Мне по-прежнему не давали покоя два вопроса. Во-первых, какие сведения хотел выведать убийца у Майка, а во-вторых, удалось ли ему узнать то, что он хотел?

Прежде чем свернуть на скоростную дорогу, я остановился у бензоколонки. Пока служащий возился с моим джипом, я купил утренний выпуск местной газеты и успел пробежать глазами заголовки и три колонки на первой полосе, сообщавшие второстепенные подробности убийства Сальваторе Айелло. Правда, было кое-что и весьма существенное. В паре километров от дома Айелло полиция наткнулась на автомашину типа универсал, на крыльях и капоте которой удалось обнаружить отпечатки пальцев, принадлежавшие Майку Фарреллу. И в настоящее время он разыскивался для дачи показаний. Высказывались также предположения о возможной причастности Фаррелла к убийству Айелло. Оказывается, нашлись желающие подтвердить под присягой, будто у Фаррелла были основания иметь на Айелло зуб. Однако ни слова не говорилось о том, что в доме у Айелло произошло ограбление сейфа. Сейф вообще не упоминался. Либо в полиции о его существовании ничего не знали, либо кое-кто из высших полицейских чинов хранил в нем свою наличность. Зато на пятой полосе, где печатали продолжение материала, опубликованного на первой полосе, я обнаружил любопытное сообщение: в Айелло стреляли из «немецкого автоматического пистолета 9-го калибра» марки «Люгер» или марки «Вальтер».

«Это уже кое-что!» — подумал я, поскольку за это время мне не доводилось сталкиваться с владельцем пистолета немецкого образца.

Когда я расплачивался за бензин, мне показалось, будто служащий взглянул на меня с хитрованским прищуром. Короче, не понравилось мне это, и я на всякий случай постарался запомнить адрес бензоколонки, взглянув на табличку телефона-автомата у обочины.

Заправившись, я сел за руль и помчался в направлении квартала Клифф-Вью-Терис, раскинувшегося на вершине крутого холма среди предгорий, ограничивающих город с севера. Здания в этом районе, все как одно двухэтажные, облицованы с фасада серым кирпичом с розовыми прожилками, что, разумеется, било на внешний эффект. Строительство дома будто бы влетело застройщику в копеечку. А на самом деле… Ну да ладно!.. Однако обилие зеленых насаждений полностью реабилитировало владельцев недвижимости. Тенистые аллеи, лужайки с дождевальными установками, деревья с раскидистыми кронами — все это радовало глаз и обещало прохладу.

Я поставил джип под навес на парковке возле торгового центра и отправился на поиски объекта, ради которого сюда прикатил. Чтобы найти обширное прямоугольное здание, где принимали своих пациентов медицинские светила города, понадобилось минут пять. Латунная вывеска «Фред Броли. Доктор медицины» привлекла мое внимание, едва только я повернул за угол здания, где располагался торговый центр.

Приемная в частной клинике Фреда Броли оказалась на уровне. Удобная дорогая мебель, на журнальном столике — самая разнообразная пресса, пушистый ковер на полу и стены в бледно-зеленой гамме, накрахмаленная секретарша-регистраторша — упитанная блондинка с дежурной улыбкой за стеклянной перегородкой — все соответствовало высокому уровню медицинского учреждения. Да и пациенты выглядели людьми состоятельными, то есть радовали глаз. Молоденькая девица в сверхмодном туалете и рыжеволосая гранд-дама в бриллиантах просматривали журналы, а пожилая особа с синюшной кожей и безучастным выражением на лице не отводила взгляда от своей дрожавшей левой руки с массивным золотым браслетом на запястье. «Бедняга!» — покосился я на нее. Тремор конечностей случается при самых разнообразных нервных болезнях, в том числе и по причине чрезмерного употребления алкоголя.

Облокотившись на наружный подоконник окошечка секретарши, смахивающей на служащую солидного банка, я спросил:

— Доктор у себя?

— Вам назначено? — расплылась она в широкой улыбке.

— Нет. У меня со здоровьем все в порядке. Я по другому вопросу, поэтому позвольте…

— Доктор Броли по всем другим вопросам, — поспешила она прервать меня, — принимает в четверг, после обеда. Если вы имеете отношение к поставке фармацевтической продукции, тогда…

— Выслушайте меня, — не дал я ей договорить. — Доктор Броли просил немедленно уведомить его, когда мне станет что-либо известно относительно пропажи кое-какой его личной собственности. Сообщите ему, что у него в приемной некий Крейн… Саймон Крейн…

Секретарша нажала кнопку внутреннего селектора и, повернувшись ко мне спиной, что-то прошептала в микрофон.

— Мистер Крейн, доктор вас примет прямо сейчас, — сообщила она спустя минуту с улыбкой.

— Благодарю вас, — улыбнулся я в ответ.

— Присядьте, пожалуйста, — сказала она, не отводя от меня взгляда.

Судя по выражению, появившемуся у нее на лице, известие об исчезновении какой-то частной собственности, принадлежавшей доктору Броли, повергло ее в шок.

В приемную вышел Фред Броли. Дама с тремором кинулась к нему.

— Миссис Чандлер, прошу прощения, я буду в вашем распоряжении через десять минут, — сказал он, жестом дав мне понять, чтобы я следовал за ним.

Мы молча шагали по длинному коридору с множеством дверей по обеим его сторонам. Рентгеновский кабинет, надо полагать, стоил ему целого состояния. Впрочем, в оборудование операционной наверняка были вложены тоже немалые деньги. Две лаборатории, несколько ванных, зал для консилиумов… Я читал надписи на табличках и прикидывал, в какую сумму обошлась доктору Броли собственная клиника.

— Прошу, — бросил он, пропуская меня в свой кабинет.

Закрыв за собой дверь, он остался стоять, не предложил присесть и мне.

— Итак, что новенького? — кинул он на меня недружелюбный взгляд.

— Пока все по-старенькому, — не остался я в долгу, — но с вашей помощью надеюсь на успех.

— Ничего себе! — Он усмехнулся. — Я вроде бы потерпевший, но, оказывается, обязан еще и помогать…

— А ваш сейф в данный момент заперт? — спросил я, глядя на него в упор.

У него за спиной я увидел утопленный в стену шкаф, около метра в высоту и полметра в ширину.

— В данный момент не заперт, потому как домой я еще не ухожу, — ответил он и почему-то нахмурился.

— Не возражаете, если я взгляну, что там внутри?

— Это еще зачем? — вскинул он брови. — Впрочем, пожалуйста. Ваше любопытство мне понятно.

Фред Броли распахнул дверь сейфа. На верхней полке стоял зеленый металлический ящик с ключиком в замке. В таких жестянках, как правило, хранятся личные документы. На нижней полке я насчитал с десяток флаконов темного стекла.

— Препараты, содержащие наркотики? — обернулся я к нему.

— Да, — ответил он и быстро отвел взгляд.

— Все в порядке! — заметил я с ухмылкой. — Убедился, что у вас нет тех денег, что пару дней назад находились в сейфе у Айелло.

— Вздор какой-то вы несете! Разве можно воровать деньги у самого себя?

— Можно. Для отвода глаз, — бросил я.

— А себя вы не подозреваете?

— Пока нет…

— Странно! На вашем месте я бы подозревал всех поголовно.

— Доктор Броли, надо полагать, вы неоднократно бывали в доме Айелло… — сказал я с расстановкой.

— Бывал… — кивнул он. — Неоднократно…

— Очень хорошо! — заметил я.

— Сейчас я бы так не говорил, — отозвался он.

— Допустим. Скажите, во время ваших визитов не попадался ли вам на глаза «кадиллак» розового цвета?

Фред Броли поперхнулся, однако, желая скрыть охватившее его замешательство, откашлялся, а затем недовольно спросил:

— Розовый «кадиллак», он что, имеет какое-то отношение к пропаже моих денег?

— А сами вы на какой марке разъезжаете? — ответил я вопросом на вопрос.

— У меня «ягуар». Спортивная модель… А что?

— Вы, как я посмотрю, прирожденный спортсмен. А розовый «кадиллак» кому принадлежит?

— Господи, откуда мне знать?

— А вы подумайте хорошенько! Вдруг вспомните… — Я достал из кармана «беретту», подбросил на ладони и добавил: — Вы, доктор Броли, выдали реакцию на розовый «кадиллак», поэтому не пытайтесь убедить меня, будто не знаете. Ей-богу, только этого и не хватает, чтобы вы покончили жизнь самоубийством, застрелившись из собственной «беретты».

Облизнув губы, Фред Броли произнес вполголоса:

— Я знаю джентльмена, у которого есть розовый «кадиллак», но уверяю вас, он не вор…

— Ручаетесь, что ли?

— Ручаюсь…

— Интересно! А вдруг именно он украл ваши деньги?

— Этого не может быть!

— Почему же?

— Потому что он богатый человек.

— Доктор, не смешите меня! Могу биться об заклад, что в мире просто не существует такого богача, который отказался бы от трех миллионов баксов.

— От трех миллионов? — Фред Броли сделал квадратные глаза.

— Именно! Итак, кто этот человек?

— Мистер Крейн, вы ошибаетесь! Владелец розового «кадиллака» мой хороший знакомый, он весьма известное и влиятельное лицо, да и по складу характера стопроцентный флегматик.

— Его имя и фамилия?

— Джон-Бен Барагрей…

— Вот так так!.. — протянул я. — Оказывается, у вас важные знакомые…

* * *

Джон-Бен Барагрей представлял собой, как принято нынче говорить, национальное достояние. Я не был с ним знаком и никогда не сталкивался, хотя слышать о нем доводилось.

Родом из Техаса, он нажил свое состояние на востоке штата, когда там были открыты крупнейшие месторождения нефти. Позже Барагрей перебрался на запад и занялся разведением мясных коров. И если Техас, крупнейший сельскохозяйственный штат, держит первое место по производству говядины, то здесь немаловажная заслуга принадлежит Джон-Бену Барагрею. Мне было известно, что его ранчо находится в ста километрах от нашего города, а капитал исчисляется кругленькой суммой — миллионов сто, а возможно, и больше.

В довершение ко всему он был управляющим одного весьма солидного банка. Короче говоря, оценив навскидку его капиталы, я пришел к выводу, что если между ним и семьей дона Мадонны поддерживаются тесные контакты, то в этом нет ничего противоестественного. И тот и другой поддерживают систему, при которой политические партии контролируются партийными боссами. И тот и другой служат яркой иллюстрацией приверженности феодальному образу жизни, при котором наблюдается зависимость «вассалов» от «сюзеренов».

Спустя полтора часа я подъезжал к владениям Барагрея, простиравшимся и вширь, и вглубь на десятки километров.

Ранчо, естественно, напоминало поселок городского типа. Я катил по шоссе, которое являлось собственностью Джон-Бена Барагрея, а по сторонам мелькали значительные приметы цивилизации. Оставив позади аэродром с аэропортом, штук пять бензоколонок, я целых двадцать минут плутал среди двухэтажных семейных коттеджей работников с многочисленных ферм Барагрея, пока наконец не оказался перед воротами поместья современного феодала.

Справа, прямо под открытым небом, располагался его автопарк. Я окинул машины внимательным взглядом. Среди множества пикапов, джипов, грузовиков, электрокаров, внедорожников повышенной мощности, пары «роллс-ройсов», одного «бентли», пары «кадиллаков» не было ни одной машины розового цвета. Роскошный трехэтажный особняк с балконами, верандами, парадным входом с портиком и колоннами, конечно поразил мое воображение, но не настолько, чтобы я окончательно стушевался.

На мой стук молоточком в массивную дверь вышел дворецкий в ливрее. Положа руку на сердце, заявляю: дворецкого в ливрее я увидел впервые. Он смотрел на меня, я — на него. Я, однако, быстро сообразил, что мне следует сообщить ему, кто я такой, а также причину визита. Сказав, что у меня к его хозяину важное дело, я добавил, что адрес мне сообщил доктор Броли. Дворецкий попросил подождать в гостиной, а сам, сверкая золотыми и серебряными галунами, с поклоном удалился.

Я с любопытством огляделся. На стенах висели три подлинника Ренуара, кое-какие работы ранних импрессионистов. Словом, обстановка и декор внушали почтение. Я сразу составил впечатление о мистере Барагрее как о человеке весьма глубоком и основательном.

Массивная мебель была обтянута малиновым сафьяном, вдоль стены слева стояли книжные шкафы красного дерева. Я решил поинтересоваться, какого сорта литература занимает хозяина этого дома долгими вечерами, когда на дворе, к примеру, непогода. И поразился. Философия, искусствоведение, военная история, мемуары, Фолкнер, Лев Толстой, Махатма Ганди… Вот и думай после этого, с кем имеешь дело!

— Мистер Крейн… — услышал я мягкий баритон у себя за спиной. — Саймон Крейн… Скажите, мистер Крейн, мы с вами знакомы или нет?

Я обернулся.

В дверях стоял благообразный пожилой господин. Глаза его светились улыбкой.

— Я Джон-Бен Барагрей. Вы, мистер Крейн, упомянули имя моего хорошего знакомого доктора Фреда Броли. Вы у него лечитесь? Впрочем, чем могу быть полезен?

— Мистер Барагрей, рад познакомиться с вами. — Я склонил голову в почтительном поклоне. — Извините, что без звонка. Мы незнакомы, но кое-какие непредвиденные обстоятельства вынудили меня обратиться к вам за помощью, а возможно, и за советом.

— Прошу вас, садитесь! Воображаю, каково вам было под палящим солнцем. Сегодня такая жарища! Не желаете ли чего-нибудь выпить?

— Если только пива… — улыбнулся я.

— Пиво самое оно в такое пекло!

Он подошел к холодильнику в простенке между окнами, выходящими в сад, достал две бутылки пива, открыл и сразу отхлебнул из своей.

Этим жестом он дал мне понять, что всякой там фанаберии у него в доме не место. Я моментально расположился к нему.

— Итак, слушаю вас внимательно, — сказал он после того, как мы ополовинили бутылки.

— Мистер Барагрей, полагаю, убийство Сальваторе Айелло для вас не новость. Конечно, вы об этом наслышаны.

— Да, я в курсе и, не скрою, весьма удивлен. А вы что, помогаете следствию?

— Нет. Тут дело в ином. Я не полицейский, не сыщик, а просто частное лицо, поставленное кое-какими жизненными обстоятельствами в жесткие рамки. Мне необходимо во что бы то ни стало найти убийцу! Единственная зацепка, которая, возможно, поможет это сделать, — «кадиллак» розового цвета. Доктор Фред Броли сказал, будто вы владелец именно такого розового «кадиллака». Прошу прощения, но думаю, вы согласитесь со мной, что розовая машина… в общем, это весьма редкая расцветка.

— Так, понятно! Есть еще вопросы?

— Скажите, вы знакомы с Винсентом Мадонной?

— Знаком. Он, понимаете ли, хочет в нашем штате поставить на широкую ногу игорный бизнес, а я — против. Несколько раз я встречался с ним, намеревался утрясти проблему путем переговоров, но он придерживается других способов ее решения. Стало быть, теперь мне осталось удовлетворить ваше любопытство относительно розового «кадиллака», да?

— Да.

— Я продал его месяц назад.

— Кому, если не секрет?

— Отогнал в агентство по продаже «кадиллаков», доплатил и купил новый «кадиллак» черного цвета… Вот и все!

Я молчал, что тут скажешь.

— Мистер Крейн, может быть, я смогу чем-то помочь? — спросил любезный хозяин.

— Спасибо, мистер Барагрей! Прошу прощения за вторжение.

— Ради бога, не извиняйтесь! К тому же у меня к вам просьба. Мистер Крейн, не составите ли мне компанию? Приглашаю вас отобедать. Я живу один. Жена умерла два года назад. Единственный сын, полковник ВВС, погиб во Вьетнаме. Подбили его самолет… Так что я совсем один. Оставайтесь, а? Чувствую, нам есть о чем побеседовать.

— Обещаю отобедать у вас на следующей неделе, если буду жив, — улыбнулся я.

— Вы-то будете, а буду ли я — не знаю, но все равно ловлю вас на слове! — засмеялся славный старикан.

Мы расстались друзьями.

* * *

Солнце жарило вовсю. Казалось, дорога, по которой я мчался, вот-вот начнет плавиться. Было начало второго. Следовало поужинать. Я понимал, что в агентстве по продаже «кадиллаков» почти нереально застать в такую жару кого-либо после обеда.

Дорога постепенно ввинчивалась в горы, и лететь сломя голову становилось опасно. Впереди шла машина. Ну вот! Что толку гнать? Если тот, кто впереди, станет тащиться, придется плестись за ним минут двадцать! А то и все тридцать, до тех пор пока не спустимся вниз. Кому охота идти на обгон, если слева с минуты на минуту появится знаменитый обрыв под названием Дьявольский склон. Навернешься — костей не соберешь! Как-никак, длина склона по прямой — верный километр, если не все полтора.

Я достал из кармана носовой платок, вытер пот с лица и присвистнул.

Впереди идущая машина ни с того ни с сего сбросила скорость, прижалась к скале, что стеной нависала справа. Похоже, водитель дожидался меня, чтобы пропустить вперед, а потом ехать самому не торопясь.

Я приблизился, хотел было крикнуть, что пойдем друг с другом, мол, двадцать минут погоды не сделают, но вдруг узнал водителя. За рулем сидел Эд Бихринман. Мало этого, он целился в меня из автоматической винтовки 45-го калибра.

Я ударил по тормозам, но он вывернул руль, пересек белую разделительную полосу и попер на меня. Его маневр моментально стал мне ясен: если не удастся пристрелить, тогда надо постараться столкнуть меня вместе с джипом вниз с обрыва — и все тут!

Глава 10

В своей сознательной жизни я раза три или четыре с честью выходил из сложнейших ситуаций. Но одно дело — когда готовишься заранее, взвешиваешь все «за» и «против», и другое — если приходится мгновенно принимать решение, не имея ни секунды на раздумья. В таких случаях обнаруживаешь в себе какие-то скрытые резервы, которым я не берусь дать научно обоснованное определение. Возможно, это удача, а может, судьба! Но скорее всего, это просто-напросто положительная реакция живого организма на внешнее раздражение, называемая рефлексом. Условным, безусловным, но рефлексом…

Бихринман вдруг надумал обойти меня справа. Я позволил ему этот финт, сделав вид, будто не понимаю, чего он добивается. Слегка взяв влево, я пустил его на неширокую полоску справа от себя и, скосив глаза, увидел, что он приготовился выворачивать руль, потому как убрал винтовку и принялся перехватывать ладонями рулевое колесо.

«Собираешься, поддав в правый бок, столкнуть меня с обрыва?» — подумал я и, нажав до упора на акселератор, понесся по белой разделительной полосе. У Эда Бихринмана с реакцией, судя по всему, было неважно. Он, разумеется, бросился меня догонять, но припозднился и, когда поравнялся со мной, оказался слева, упустив из виду, должно быть, что я тоже умею толкаться.

Я конечно же не растерялся и, пожертвовав «самочувствием» заднего левого крыла, с силой врезал Бихринману по передней правой дверце. Короткая колесная база джипа позволила мне, вильнув резко вправо, поддать ему под зад бампером. Джип содрогнулся, встал поперек дороги, но я, быстро вывернув руль, разогнался, стукнул неуклюжую машину Бихринмана по правому крылу, пулей проскочил метров двадцать вперед, не оглядываясь, и остановился на ручном тормозе в паре метров от обрыва.

Кинув взгляд в зеркало заднего обзора, я покачал головой… Что ж, судьба спускает дураку только до поры до времени. Затем следует предупреждение. Тому, кто не внемлет, она наносит удар!..

Я выбрался из джипа, подошел к краю обрыва, заглянул вниз. Машина врага выполняла смертельное сальто. Когда раздался оглушительный звук взрыва, я решил, что поминки по Майку удались, а потом сел в джип, развернулся и поехал назад.

Проезжая мимо ранчо Барагрея, я остановился у бензоколонки и, назвавшись вымышленным именем, сообщил по телефону-автомату патрульной службе о дорожно-транспортном происшествии у Дьявольского склона. В город я возвращался другой дорогой. Эта предосторожность оказалась вынужденной и отняла у меня лишних пару часов, но зато теперь я точно знал, где искать убийцу Айелло и три миллиона баксов из его сейфа.

Все предельно просто! Эд Бихринман не тащился за мной хвостом из города до ранчо Барагрея, но, как оказалось, прекрасно знал, по какой дороге я буду возвращаться. Стало быть, тот, кто ему сообщил эту информацию, непременно пожелает убедиться, что все произошло именно так, как было запланировано. Я раздумывал, то ли мне поднажать, то ли не очень торопиться. Но неожиданно многострадальный джип проявил характер — на полпути лопнула шина. С заменой я провозился ровно полчаса. Короче говоря, только в начале шестого я свернул на знаменитый Стрип. Проезжая мимо «Красной мельницы», я вспомнил Майка Фаррелла. Несчастный Майк! Не ведал он о том, что мне стало известно совсем недавно.

Было ровно шесть, когда я свернул со Стрипа вправо и медленно покатил по спокойной, тихой улице, поглядывая на номера домов. В одноэтажном доме с двумя верандами по бокам светился экран телевизора. Пролетел самолет, и изображение замелькало, замельтешило. Пожилая женщина в широком окне с раздернутыми шторами наклонилась к самому экрану, стараясь понять, о чем хотя бы говорят…

Дом, номер которого я, по счастью, запомнил, оказался соседним. Выключив мотор, я набросал в уме план действий. Достав из бардачка «беретту», сунул в задний карман. На лужайке перед домом стояла садовая мебель из кованого железа, окрашенного в белый цвет. Неслышно ступая по плитам дорожки, я поднялся по ступенькам крыльца и толкнул парадную дверь. Она оказалась запертой изнутри. В замке виднелась бородка ключа. Я позвонил. В доме раздался мелодичный звон. Однако даже спустя несколько минут дверь мне так никто и не открыл.

Я спустился с крыльца, обошел дом справа и, шагая по дорожке из гравия, подошел к гаражу на две машины. Заглянув в окошко, я увидел лишь спортивный автомобиль марки «ягуар». Я подошел к окну, где горел свет. Заглянув внутрь, понял, что это кухня. Сквозь распахнутую дверь просматривалась просторная гостиная, на полу которой лежал роскошный ковер. По нему, покачиваясь, босиком, шагала рыжеволосая женщина в махровом халате ярко-зеленого цвета, пояс от которого тащился за ней, словно плеть плюща.

Подойдя к парадной двери, она запахнула полы, перетянула талию поясом, провела ладонью по взлохмаченным волосам покачнулась, отперла дверь и вышла на крыльцо.

— Добрый вечер, — сказал я, вывернувшись из-за угла. — Это я звонил.

— Добрый вечер, — ответила женщина, кинув на меня равнодушный полупьяный взгляд. — Заходите.

Не спросив, кто я и зачем пожаловал, женщина повернулась и пошла в гостиную. Я прикрыл за собой дверь и зашагал за ней следом. Она опустилась в кресло перед журнальным столиком, на котором стояла бутылка виски, опорожненная наполовину, большая бутылка диетической пепси-колы и пустой бокал.

— Я пью, — сказала женщина, налила в бокал виски, пепси и отхлебнула большой глоток. — А вы чем занимаетесь?

— А я ищу вашего мужа. Это дом Фреда Броли?

— И мой тоже, между прочим, — сказала женщина нараспев. — Я Сильвия Броли. Если хотите составить мне компанию, обслужите себя сами. Я вам полностью доверяю. В баре, — она кивнула на буфетную стойку, — есть все, что пожелаете.

Я поблагодарил миссис Броли, сказал, что весьма опрометчиво с ее стороны оказывать доверие незнакомому человеку, и задал вопрос, ради которого здесь оказался:

— Скажите, где я могу найти вашего мужа? Он мне очень нужен.

Сильвия Броли пожала плечами и, тряхнув копной огненно-рыжих волос, ответила с явной иронией:

— Вы потрясающий мужчина! Если женщина пьет в одиночестве, это означает только одно: ее мужу наплевать на нее, а ей — на него. Вам это понятно?

— Понятно. Но все-таки где он может быть?

— А черт его знает! Ему позвонили. Он сказал, что экстренный вызов. Взял мою машину и умчался. Свою он доломал, надо понимать. Думаю, экстренный вызов затянется до утра.

Сильвия Броли отхлебнула из бокала, подумала, добавила виски и сделала еще пару глотков.

— Это давно было? — спросил я.

— Что давно? — протянула она.

— Экстренный вызов…

— Бабенка это, а не вызов… Вот что! Не знаете, кто она?

— Понятия не имею.

— И я тоже! Давайте выпьем за все хорошее…

— Давайте! Но прежде, если позволите, я наведаюсь в ванную. Руки надо помыть. Можно?

— Только осторожно! — засмеялась она и закашлялась.

В ванной я открыл дверцу шкафчика домашней аптечки и без труда нашел снотворное. Положив три капсулы в кармашек рубашки, я вымыл руки и вернулся.

— Я бы выпил пива, если не возражаете, — сказал я и улыбнулся Сильвии, которая лет десять назад была, вне всякого сомнения, настоящей красавицей.

— Придется тащиться на кухню, — ответила она. — Вы тут без меня не скучайте! — Она мне подмигнула и вышла.

Скучать мне было некогда. Растворив снотворное в бокале, я добавил в него чуточку виски и огляделся.

Мебели в гостиной было предостаточно, однако едва ли ему удалось спрятать все здесь. Три миллиона рассовать по углам комнаты затруднительно. Скорее всего, он спрятал деньги в кабинете либо в спальне.

— Скажите, пожалуйста, вас, случайно, не Марчелло зовут? — спросила Сильвия, возникшая на пороге гостиной с картонной упаковкой пива.

Она еле держалась на ногах, поэтому я бросился к ней на помощь, опасаясь, как бы она не упала.

— С чего вы взяли, что меня зовут Марчелло? — засмеялся я и направил ее к креслу.

— Вы похожи на итальянца. Да нет, вы просто вылитый мафиози!

— О господи! — замахал я руками. — Можно подумать, будто вы с мафией дружбу водите.

— Я?! Вот уж нет! — Сильвия отпила из бокала. — Я просто подумала, раз вам понадобился мой муж, значит, вы хотите его убить.

— С какой стати?

— А Фред мне говорил, что он про мафию столько всего знает, что они теперь его обязательно убьют. То есть он сказал, что если они не сделают так, как ему нужно, тогда он кое-что сообщит куда надо. Например, в какую-нибудь газету. И уж тогда всем им придет конец. И кое-каким политиканам тоже…

Сильвия засмеялась. Я смотрел на нее во все глаза и думал о том, что месть обманутой женщины — вещь опасная. Болтливой пьяной дурехой я бы ее не назвал. Жена Фреда Броли не была лишена ума.

Отключилась она внезапно. Сначала она замолчала, потом закрыла глаза и побледнела. Я взял ее руку, нащупал пульс, подложил под голову подушку и приступил к обыску.

* * *

Солнце опускалось за линию горизонта, посылая прощальные лучи заката вершинам гор, когда я вышел из кухни во двор и поспешил в гараж, ключ от которого я нашел в сумочке Сильвии.

Всего десять минут потребовалось мне, чтобы понять: в гараже, как и в доме, пусто. В том смысле, что деньги следует искать в другом месте.

«Где?» — задал я себе вопрос.

В офисе? Не исключено…

Скорее всего…

Сильвия обмолвилась, что он уехал на ее машине. Значит… Вот именно!

Я нисколько не сомневался в том, что у нее «кадиллак». Розовый «кадиллак», разумеется…

Уходя из ее дома через кухню, я просто захлопнул кухонную дверь. Для пущей убедительности подергал за ручку, хотя слышал, как клацнул замок.

На город уже опустились синие сумерки, когда я в своем, верном джипе мчался в клинику доктора Фреда Броли. По дороге я остановился у телефона-автомата и позвонил Нэнси Лансфорд.

— Это я! — Я был краток.

— Поняла! — ответила толстуха.

— Дай ей трубку!

— Что, как ты? — спросила Джоанна.

— Я на верном пути, но, как острили у нас в армии, не говори «гоп», пока не опрокинешь…

— Да ну тебя! — засмеялась Джоанна.

— Хорошо, пока! — хмыкнул я и повесил трубку.

Свой джип я припарковал за три дома до клиники Фреда Броли. Не хотелось светиться, если кто-либо из семьи дона Мадонны вел наблюдение за подъездом с табличкой «Фред Броли. Доктор медицины».

Подходя к парадным дверям со стороны аптеки, я увидел на парковке для персонала огромный розовый «кадиллак» — четырехдверную модель седан. Выброс адреналина мгновенно отозвался в моем организме — я напрягся в ожидании опасности.

Я уже направился было к служебному входу в клинику, но остановился, увидев на водительском сиденье «кадиллака» человека. «Кто это?» — удивился я, нащупывая «беретту». Интересное кино! Фред Броли собственной персоной… Я подошел ближе и остолбенел. Ничего себе! Забрался в «кадиллак» и дрыхнет…

Но он не спал, он был мертв. Кто-то выстрелил ему в голову сзади. Пуля небольшого калибра застряла внутри черепной коробки — выходного отверстия видно не было. Я испытал такое разочарование, что, ей-богу, затрудняюсь выразить это словами. Кому судьба подставляла подножку на финише, тот меня поймет!

Неужели я безнадежно опоздал? Но ведь его застрелили всего-то минут десять назад! Труп еще теплый…

Нет, рано еще хоронить удачу!

Еще не все потеряно…

Взяв с заднего сиденья небольшой плоский чемодан, я открыл его, посмотрел, что внутри. Рубашки, носовые платки, носки… Броли отправился в путешествие налегке.

Та-а-ак!

А где же три миллиона? В кабинете?

Задрав голову, я обвел взглядом окна верхнего этажа и задержал дыхание. В одном из них мелькнул свет карманного фонарика. В висках застучало, сердце пару раз бухнуло в ребра. Я вошел в помещение на цыпочках. Не дыша, поднялся на второй этаж, остановился, прислушался. В кабинете Броли, в конце коридора, кто-то работал портативной электродрелью с алмазным сверлом. Ошибиться я не мог. Вот он выключил дрель, положил на стул… Я отчетливо представил этот стул, что возле сейфа справа. Открыл дверь сейфа, выругался негромко, но с характерным присвистом, типичным для людей, у которых ярко выраженный дефект гортани.

Я подошел к кабинету, заглянул в полуоткрытую дверь и увидел его. Он стоял ко мне спиной.

Я сказал:

— Ни с места, Пит!

Данжело резко повернулся. Я успел увидеть прищур глаз, оскал зубов, растянутые в ухмылке губы и взмах руки, сжимающей пистолет с глушителем.

— Хорошо смеется тот, кто стреляет первым! — гаркнул я, когда послал из «беретты» пулю прямо ему в левую руку, в то место, где кончается рукав тенниски.

Но и он был не тот человек, чтобы упустить возможность спустить взведенный курок. Пуля из его пистолета угодила в стену у меня за спиной. Я упал на пол и стал целиться ему в ноги. Убивать его я не хотел — мне он нужен был живой.

Данжело сделал то, чего я от него не ожидал. Схватив стул, он запустил им в раму окна и выпрыгнул в образовавшееся отверстие. Я хотел было броситься за ним, но передумал. Если он искал деньги, стало быть, их у него нет. А иначе зачем ему дырявить дрелью сейф Фреда Броли?

Ну-ка, что там? На этот раз удача мне улыбнулась. Пит Данжело вырезал замок, но сейф выпотрошить я ему помешал. Распахнув дверь, я посветил фонариком, который подобрал на полу. Когда Пит работал дрелью, он держал фонарик-авторучку в зубах. Это я успел увидеть. Утром в сейфе не было автоматического пистолета «вальтер» 9-го калибра. Это я знаю точно! Естественно, я забрал его с собой.

Минут пять у меня ушло на тщательное обследование сейфа. Я не обнаружил ни второго дна, ни двойных стенок, ни, разумеется, денег. Я осмотрел все, выдвинул все ящики — миллионов в кабинете не было. Не нашел я их и в других комнатах. Ни денег, ни фактов, которые, по словам Сильвии Броли, должны были перекрыть мафии кислород. Но где-то, черт возьми, деньги должны быть! Где? Броли припрятал их так искусно, что даже у Пита Данжело случился облом…

Я спустился вниз. Когда шагал к «кадиллаку», думал о том, что такую прорву деньжищ искать в каких-то шкафчиках и закоулках — пустая трата времени. Джоанна четко определила объем, сказала, что в багажник большой машины содержимое сейфа Айелло точно поместится…

Ну не кретин ли я? Идиот форменный!..

Вытащив ключ из замка зажигания розового «кадиллака», я кинулся к багажнику, открыл его и перевел дыхание.

Все было на месте…

* * *

Подогнав к «кадиллаку» джип, я сбегал в здание клиники, открыл кабинет старшей медсестры и забрал из бельевого шкафа все простыни, которых в любой больнице полным-полно. Я вязал узлы с деньгами, будто это было грязное белье и я подрядился отвезти его в прачечную. Загрузив деньги, я побросал сверху семь железных ящиков с разными там компроматами. Заперев багажник «кадиллака», я повсюду вытер отпечатки пальцев, бросил ключ на сиденье возле мертвого хозяина и уже собирался уезжать, когда услышал идиотский звук: «У-а-ха-ха-ха-у-а-ха-ха!» Сюда мчалась полицейская машина.

«Пит Данжело, должно быть, вызвал!» — мелькнула догадка. Успею удрать или нет? Я надавил на акселератор и рванул с места как раз в тот момент, когда из-за угла вывернулась полицейская машина с мигалками. Распахнулась дверца, из машины выскочил Джо Каттер со своим «магнумом-357» и послал мне вдогонку пару пуль.

— Ну, держись, гад! — рявкнул я во все горло и, резко вывернув руль, понесся прямо на него.

Он не ожидал от меня такой удали. А я выхватил «вальтер», принадлежавший Броли, и разрядил в Каттера всю обойму. Он упал бездыханный. Посадить мертвого Каттера за руль полицейской машины было делом пяти минут. В его правую руку я вложил тяжелый «магнум-357».

Что ж, от каждого — по способностям, каждому — по заслугам!

Я вернулся к розовому «кадиллаку», вложил «вальтер» в правую руку мертвого Фреда Броли. Пока эксперты после серии экспертиз с парафином придут к выводу, что полицейского изрешетил не доктор Броли, а кто-то другой, пройдет много времени. Но зато многие обрадуются, обнаружив «вальтер», из которого был застрелен Айелло. Ну а с Питом Данжело пусть разберется сам босс! Я слабо представлял, как все получится, но был уверен, что справедливость восторжествует.

Глава 11

Солнце с раннего утра с жаром принялось за свою работу. Население тоже не дремало — все куда-то неслись-ехали.

На бульваре мы с Джоанной в ее бежевом «форде» с откинутым верхом попали в пробку. Но потом мне все же удалось, встав в правый ряд, вырваться на свободу и прижаться к обочине. Возле ближайшего телефона-автомата я затормозил.

— Саймон, ты уверен, что мы именно так должны поступить? — спросила Джоанна, когда я выключил зажигание.

— Уверен. А ты что, дрейфишь?

— Да.

Я потрепал ее по плечу, вылез из машины и пошел звонить.

Трубку взял Фредди. Я узнал его глухой голос и попросил позвать босса.

— Вы где? — буркнул Мадонна недовольным тоном.

— Здрасьте вам! Сдается мне, это единственный вид вопроса, освоенный вами в совершенстве.

— Послушайте, Крейн, я…

— Это вы меня послушайте! Если, конечно, желаете знать, где деньги из сейфа Айелло и прочие ваши пленки с записями, кассеты и всякая мура.

— Сукин сын!

— Кто бы спорил! — хохотнул я. — Буду у вас минут через двадцать пять — тридцать, потому и звоню. Проследите, чтобы меня по дороге не отправили к праотцам. Между прочим, я не один, со мной миссис Фаррелл.

— Все ясно! Жду…

— Минутку, не кладите трубку, — спохватился я. — Если со мной что-либо случится прежде нашего серьезного разговора, никто и никогда не отыщет то, что находилось в сейфе Айелло. По вполне понятным причинам я не все прихватил с собой, а то как бы по дороге меня не ограбили.

— Понял вас, Крейн! Обещаю, разговор состоится…

— Надеюсь, не под дулом пистолета? — не удержался я от шпильки.

— Зачем вы так? Встретимся — поговорим…

— Мистер Мадонна, не припомню, кто именно, но кто-то из тех, кого постоянно цитируют, заметил: прежде чем куда-то войти, подумай, как оттуда выйти.

— А это к чему?

— К тому, что, если сегодня в полночь я не выйду на связь с одним моим знакомым, завтра все центральные газеты опубликуют документы, от которых он пришел в восторг. Сказал, что, если у меня с головы упадет хоть один волос, он даст ход многим бумагам из сейфа, и тогда даже вам мало не покажется.

— Крейн, нельзя ли обойтись без угроз, а? Что за дела, черт возьми! Приезжайте, и обо всем поговорим… — Мадонна еле сдерживался.

— Хорошо, едем! И вот еще что… Не верьте Питу Данжело, ни единому его слову!

— К вашему сведению, слова для меня — пустое, я ценю только поступки. К примеру, сейчас десять. Ровно в полдень истекает двое суток. И…

— В десять тридцать, возможно, раньше мы у вас! — отрубил я и повесил трубку.

Я сел за руль, включил зажигание.

— Сказал? — спросила Джоанна.

— Сказал… Конечно, сказал!

— Обними меня, дорогой мой.

Я так и сделал. А потом мы потерлись носами, заглянули друг другу в глаза, я улыбнулся ей, она — мне. Если честно, я был сам не свой — весь какой-то нервный.

Мы не спали всю ночь. Утром Нэнси Лансфорд дала мне выпить таблетку какого-то стимулятора — она всю свою сознательную жизнь сидела на диете, пила какие-то микстуры, и все без толку, между прочим. Не знаю, возможно, таблетка придала мне удали, потому что я вдруг притянул к себе Джоанну и поцеловал ее прямо в губы на виду у прохожих. Однажды Джоанна призналась, что Майк терпеть не мог телячьи нежности на публике. Говорил, что это так же непристойно, как делать аборты.

— Знаешь, Саймон, ты обладаешь чертой характера, которая стала столь редкой в наши дни у мужчин, что я просто слов не нахожу, чтобы выразить тебе свою признательность, — сказала она, оттолкнув меня.

— Ты это о чем? — вскинул я бровь.

— О твоем благородстве. Понимаешь, кинопленка отравляла мне существование…

— Забудь об этом! Договорились?

Она кивнула.

Ночью, когда мы просматривали компрометирующие документы, я сжег кинопленку, а пепел спустил в туалет. Надо сказать, когда горит кинопленка — запах отвратительный.

— Саймон, я их боюсь, — сказала Джоанна, когда до резиденции Мадонны оставалось минут десять. — И пока не пойму, что нам ничего не угрожает, не успокоюсь.

— Не паникуй! Все уладится… Не сразу, но со временем ты перестанешь о них даже вспоминать. Просто ты чересчур долго от них зависела. А что чересчур — то слишком!

Она улыбнулась:

— Я все понимаю, дорогой, но у меня предчувствие, будто так просто мы с ними не расстанемся и что-то должно случиться.

Я потрепал ее по коленке и ничего не сказал.

А что тут скажешь, если мы оказались жертвами непредвиденных обстоятельств? Надо обладать способностями Макиавелли, дабы одержать верх над Мадонной и его коллегами. Что ж, придется играть по их правилам. Данжело наверняка провел ночь в размышлениях, каким образом прижать нас к ногтю. И было бы крайне неразумно полагать, будто он станет изображать из себя овечку. Напротив! Нужно быть готовым ко всему. Его оружие — хитрость, наглость, коварство. Недооценивать его опасно.

Я свернул с дороги на подъездную аллею к особняку Винсента Мадонны. К моменту, когда я затормозил возле его шикарной машины, на лестничном марше парадного подъезда уже стоял Фредди-неандерталец в незастегнутом мешковатом пиджаке спортивного покроя, под полой которого вполне мог уместиться какой-нибудь суперавтомат. Манерой держаться, повадками он напоминал мне знаменитого комедийного актера Бастера Китона. Медлительный, с бесстрастным каменным лицом человека-маски, он то и дело принимал какие-то неестественные, комические позы. Вот и сейчас он возвышался как монумент, широко расставив ноги и прогнувшись вперед, словно намеревался нас боднуть.

«Мерседес» Данжело стоял чуть поодаль. Синий «форд», на котором позавчера приезжали ко мне Сенна и Бейкер, был припаркован возле подъезда. Итак, все в сборе! Хорошо… Чем больше вооруженных до зубов мафиози, тем лучше. Если, конечно, спектакль пойдет по моему сценарию.

Я вышел из машины с пухлым портфелем в руках, обошел ее спереди, распахнул дверцу перед Джоанной. Сначала она повернулась на сиденье вполоборота, выставив на всеобщее обозрение — я знал, что все столпились у окон! — острые колени — а это вещь, кто понимает, конечно! — потом взмахнула длинными ногами и, выпорхнув из машины, направилась к двери, гордая и уверенная в своей неотразимости.

— Смелее, дорогая моя! Элизабет Тейлор просто статистка по сравнению с тобой, — шепнул я ей, шагая рядом.

— А ты лучший мужчина в мире! — Джоанна одарила меня лучезарной улыбкой.

— Прошу прощения, но я обязан вас обыскать, — процедил Фредди-неандерталец.

— Да ради бога! — хмыкнул я. — Только вот не позволю я тебе оставить отпечатки пальцев на коже портфеля, да и до леди дотронуться не дам.

— Но ведь вам известно…

— Мне известно, — оборвал я его, — что в доме полно людей, способных изрешетить нас, едва только мы сделаем неверное движение.

Фредди смерил нас взглядом с ног до головы:

— А в портфеле что?

— В портфеле очень важные бумаги. Их позволено увидеть лишь дону Мадонне.

Раздавшийся из вестибюля хриплый голос Пита Данжело привел меня в состояние полной боевой готовности.

— Фредди, пропусти гостей! — буквально по слогам отчеканил он. — Но держи ушки на макушке и не спускай с них глаз.

Фредди посторонился. Мы вошли в вестибюль. Джоанна взяла меня за руку. Пальцы у нее слегка подрагивали и были холодные как ледышки.

Я покосился на Пита Данжело. Он по-прежнему улыбался. Вернее, скалился, как и вчера. Поджарый, с холодным взглядом, с резкими чертами лица, он, казалось, сохранял олимпийское спокойствие. На нем была спортивная рубашка навыпуск с короткими рукавами. На левой руке, чуть выше локтя, виднелась марлевая повязка. Смелый субъект, ничего не скажешь!

Кивнув на антикварные каминные часы, вмонтированные в хитон бронзового Фомы Неверующего, советник Мадонны произнес с мефистофельской усмешкой:

— Время, Крейн, неумолимо! Не наш клиент, не остановишь. Ну а что у вас? Нашли преступника с деньгами?

«Т-а-а-к! — подумал я. — Пит Данжело блефует. Что ж, тем лучше для меня…»

В вестибюле появились Эд Бейкер и Тони Сенна. В плечевых кобурах и у того и у другого торчали пистолеты. Они подошли к высоким резным дверям, встали по разные стороны, распахнули створки, затем кивнули нам, дав знать, что появился босс.

Винсент Мадонна вышел в вестибюль. Он выглядел не лучшим образом. В мятом пиджаке, без галстука, в рубашке с расстегнутой верхней пуговицей, крестный отец производил впечатление человека, вымотанного до предела.

Медленно и тяжело ступая, он подошел к камину, облокотился на каминную полку и без всякой преамбулы бросил:

— О'кей! Начинайте, Крейн, мы полны внимания.

Я сжал Джоанне кисть, положил портфель на столик справа от себя и, глядя на него, сказал:

— Хотите знать, кто и при каких обстоятельствах убил Сальваторе Айелло?

— Хотелось бы… — усмехнулся Мадонна.

— Думаю, вас также интересует, какова судьба похищенных денег.

— Разумеется, но давайте ближе к делу.

— Именно это я и собираюсь сделать, иными словами — буду излагать события как можно ближе к делу, то есть с многочисленными подробностями, поэтому убедительная просьба выслушать меня до конца не перебивая. На все вопросы, если таковые возникнут, отвечу потом. Договорились?

— Договорились. Продолжайте, — произнес Мадонна ровным голосом.

— В ночь, когда Айелло был убит, у него была назначена важная встреча. Этот факт подтвердит Джуди Додсон. Правда, ей неизвестно, кто должен был приехать и по какому вопросу. Я могу лишь догадываться о цели визита врача Фреда Броли, но Сальваторе Айелло ждал именно его. Почему Фред Броли предпочел нанести визит Айелло поздно ночью? Ответ несложный. Известный человек, он избегал контактов средь бела дня из-за боязни засветиться. Итак, встреча назначена, Броли приезжает… По всей видимости, он привозит с собой неоспоримые доказательства нарушений, допущенных вице-губернатором, которые Айелло собирался использовать против него, поскольку вице-губернатор постоянно отвергал ваши попытки легализовать игорный бизнес. — Я помолчал. — Уверен, что так оно и было! Получи Айелло компромат на вице-губернатора раньше, вы не преминули бы как можно быстрее узаконить игорный бизнес, но, как мне стало известно, этот вид коммерческого предпринимательства пока вам раскрутить не удалось. Но я, кажется, отвлекся… Словом, сильное желание Айелло увидеться глубокой ночью с Фредом Броли более чем понятно. Нетерпение столь велико, что он впускает его к себе в дом. Но Сальваторе Айелло не знает, что Броли имеет против него зуб. Думаю, Айелло имел неосторожность употреблять то ли жену врача, то ли любовницу… А вы как считаете?

Я взглянул на Мадонну в упор.

— Продолжайте, пожалуйста, — произнес он и поморщился.

— Возможно, женщины тут ни при чем, но то, что Айелло вызывал у Броли раздражение, — вне всяких сомнений. Итак, он появляется у Айелло и, прежде чем вручить компромат на вице-губернатора, говорит, что хочет лично положить документы в сейф. Айелло открывает сейф, и Броли стреляет ему в затылок. Думаю, когда уважаемый всеми доктор Броли замышлял это убийство, он, скорее всего, намеревался всего лишь забрать бумаги, компрометирующие его самого: всякие там свидетельства о подпольных абортах, да мало ли что… Но когда он увидел три миллиона наличными, то, полагаю, просто потерял голову. О чем он подумал? Наверняка о том, что пластическая операция поможет ему затеряться в Европе. А там красивые женщины, пятизвездочные отели… Он, Фред Броли, будет жить как король. Хочу подчеркнуть одну немаловажную подробность. На встречу с Айелло он отправился на «кадиллаке» — огромной машине, принадлежащей жене, потому как понимал: в свой спортивный «ягуар» труп Айелло затолкать не удастся.

Труп Сальваторе Айелло он положил на пол «кадиллака» возле заднего сиденья, а все, что взял в сейфе, спрятал в багажнике. Далее он отвез мертвого Айелло на строительный участок скоростной автомагистрали и кое-как закопал труп. Наверняка он подумал, что, если дорожные рабочие обнаружат тело, полиция решит, что это очередная гангстерская разборка.

Мадонна вскинул голову. По всей видимости, его насторожила ирония, прозвучавшая в моем голосе. Я покосился на Пита Данжело. Сощурив глаза, тот по-прежнему улыбался-скалился. Поскольку вопросов не последовало, я продолжил изложение событий в той последовательности, какую считал наиболее выгодной для себя:

— Фред Броли полагал, будто все шито-крыто. О его встрече с Айелло не знала ни одна живая душа. Замечу, что это он так думал. Однако его видел Майк Фаррелл. Он, конечно, не успел различить, кто за рулем, но запомнил, что где-то после двух со стороны особняка Айелло выехал на дорогу и промчался мимо него розовый «кадиллак».

Данжело хрипло хохотнул.

Я, сделав вид, будто не обратил внимания на эту издевку, продолжил:

— Отъезд из города сразу после убийства в намерения Броли не входил. Сначала доктор решил убедиться, что он вне подозрений. Он хотел уехать минувшей ночью, но об этом чуть позже. А позавчера утром он встретился с Эдом Бихринманом — «шестеркой» Айелло, а если употребить ваши формулировки, рядовым солдатом организации. Броли выдумал очередной вздор относительно жены Бихринмана. Будто он спас ее от неминуемой смерти и муж, дескать, с тех пор ему благодарен. А на самом деле Броли держал Бихринмана на крючке и просто-напросто его шантажировал. Короче говоря, именно Бихринман выследил нас с Джоанной в мотеле. Когда я с вами разговаривал возле бассейна, как раз позвонил Бихринман. Правильно?

— Правильно, — кивнул Мадонна. — Продолжайте!

— Вы приказали Бихринману не спускать с мотеля глаз, потому что там остановились главные подозреваемые. Так?

— Допустим, — процедил Мадонна сквозь зубы.

Я кивнул:

— Все точно, как в аптеке! Бихринман звонит Броли и сообщает, что получил приказ следить за Джоанной Фаррелл и Саймоном Крейном. Это наводит доктора на мысль, что он вне подозрений. Но ему хочется знать, какими данными об убийстве располагаем мы. И тогда он мчится к нам в мотель. Броли решил, что сбил нас с толку своей болтовней о пропаже из сейфа Айелло кругленькой суммы, принадлежавшей лично ему. И я почти поверил ему, потому как он неплохой актер. Во всяком случае, не хуже Пита Данжело.

Я перевел взгляд на советника Мадонны, не отводившего от меня злобных глаз. Его оскал вызывал у меня желание прикрыть ладонью горло, потому как зверь Пит Данжело готовился к прыжку…

Глядя на него в упор, я сказал:

— У меня нет доказательств, но, думаю, Пит Данжело разговаривал с Джуди Додсон сразу после моей беседы с ней. Она считала, будто я работаю на Данжело, но, когда он убедил ее, что это не так, она рассказала ему все, о чем я с ней беседовал. Я прав, Пит?

— Давай, рассказчик, наворачивай дальше! Копай себе могилу длинным языком…

Я посмотрел на Мадонну и пояснил:

— Данжело понял, что Майк Фаррелл кое-что знает, и, в то время как я разговаривал в мотеле с Фредом Броли, бросился на поиски бедняги Фаррелла. Ему известны все места, где обитают бедолаги, брошенные на произвол судьбы, и он, разумеется, с легкостью отыскал Майка. Несчастного Фаррелла истязали. Наверняка в изощренных пытках принимал участие еще кто-то. Может, Сенна, может, Бейкер. Впрочем, теперь это уже не важно! Что их интересовало, тоже не имеет значения. Фарреллу ничего не было известно о том, где находятся деньги и кто их украл. Он лишь знал, что найти их поручено мне в наикратчайшие сроки. После пыток Фаррелл представлял собой мешок с костями, и тогда его решили убить. Одновременно Данжело надумал сделать так, чтобы подозрение в убийстве пало на меня. Он привез труп ко мне в дом, затем позвонил в полицию и поручил Джо Каттеру прижать меня к ногтю, поскольку ему известно, что тот меня на дух не выносит. Каттер заявился ко мне, но остался с носом, так как не обнаружил никакого трупа.

Я замолчал. После непродолжительной паузы, во время которой я переводил внимательный взгляд с одного присутствующего на другого, я добавил:

— Рассказываю все, как было. Если сомневаетесь, можете проверить. У вас для этого есть все возможности. Но лично мне хотелось бы знать, как Пит Данжело истолковал вам столь печальное мероприятие, в котором принимал самое деятельное участие.

Мадонна бросил на Данжело тяжелый взгляд. Тот начал что-то говорить, но босс оборвал его:

— Помолчи, Пит! Дай своему языку отдохнуть.

Его советник передернул плечами и уселся на стул. Фредди-неандерталец посмотрел на босса, пожевал губами, протопал мимо меня и встал за правым плечом Пита Данжело.

Я повернулся вполоборота, чтобы держать их в поле зрения.

— Если Данжело скрыл от вас этот инцидент или интерпретировал его совсем по-другому, то это вызвано исключительно его желанием найти пропавшие три миллиона и взять их себе, — продолжил я. — Вообще-то, положа руку на сердце, я хочу подчеркнуть, что Пит Данжело принадлежит к тому типу лиц, которым трудно примириться с отсутствием перспективы выйти на первые роли. Три миллиона баксов, вдобавок компрометирующие документы — это как раз те недостающие рычаги, с помощью которых можно легко одержать верх над боссом и взять бразды правления организацией в свои руки. Я прав, Пит, или нет?

Данжело скривился и покачал головой, изображая полное пренебрежение к домыслам какого-то неудачника полицейского.

Я посмотрел в упор на Мадонну и, педалируя голосом каждое слово, сказал:

— Если вы полагаете, будто я собираюсь вбить клин между вами и Питом Данжело, вашим старинным приятелем, то глубоко ошибаетесь. Мне без разницы, кто у вас в друзьях. Когда вчера я позвонил вам по телефону, чтобы выяснить, не знаете ли вы кого-либо, кто водит розовый «кадиллак», трубку взял Данжело. Он с трудом справлялся с дыханием, потому что, по всей видимости, возня с трупом Майка Фаррелла лишила его сил. Однако он сумел каким-то образом связать розовый «кадиллак» с ограблением сейфа. Возможно, Майк Фаррелл под пытками признался, что ему попался злополучный «кадиллак», когда он надумал вернуться ночью к Айелло и расставить кое-какие точки над "i". Короче говоря, вчера утром я еду к Фреду Броли, чтобы выяснить, знает ли он кого-либо, кто водит розовый «кадиллак». Броли говорит, что знает одного богатого человека, и дает адрес. Но тот продал «кадиллак» месяц назад. Я возвращаюсь в город, и на горной дороге меня встречает Эд Бихринман. Он из кожи вон лезет, чтобы столкнуть меня с крутого обрыва. В итоге не справляется с управлением, падает вниз, и, как говорится, привет семье. Спрашивается, кто ему сообщил, что я буду возвращаться опасной дорогой? Разумеется, Фред Броли. Я еду к доктору домой и конечно же не застаю его. Немедленно спешу в его частную клинику, потому как не сомневаюсь, что Фред Броли убийца Айелло и к тому же вор. К такому же выводу пришел и Пит Данжело. Однако он появился в клинике раньше меня. Дождался, когда Броли последним покинет свой офис, выстрелил ему в голову из пистолета с глушителем, убил наповал, затем втащил труп в «кадиллак» на водительское место, после чего проник без труда в помещение клиники и приступил к обыску, желая найти деньги и документы, украденные Фредом Броли из сейфа Айелло. Но едва Данжело вскрыл в кабинете Броли с помощью портативной электродрели сейф, как появился я. Произошла перестрелка, я попал Питу Данжело в руку. Видите, у него повязка там, куда я попал? Он конечно же не успел как следует исследовать сейф, зато успел выбить стулом оконную раму и спастись бегством. Но если ему интересно знать, что было в сейфе, могу сказать. Там находился «вальтер» 9-го калибра, из которого был убит Айелло.

— Все это очень интересно, — заметил Мадонна. — Но мне хотелось бы знать, где же деньги.

— Как — где? Там, где им и следовало находиться. В багажнике розового «кадиллака». На заднем сиденье я обнаружил плащ и чемоданчик с бельем и рубашками. Броли собирался пуститься в длительное странствие налегке. Но вмешался Данжело и помог ему отправиться в путешествие, откуда не возвращаются вовсе и где деньги не требуются никому. Да, кстати, полагаю, власти уже обнаружили труп Джо Каттера. Думаю, Данжело прикончил и его!

— Ты что несешь, сыщик хренов?

— Заткнись, так тебя и разэдак! — рявкнул Мадонна.

Я обомлел, когда увидел краем глаза, как Данжело схватился за рукоять пистолета, заткнутого за брючный ремень и прикрытого полой спортивной рубашки.

Реакция Фредди поразила меня. Он шагнул назад и в сторону, и тогда я выхватил у него из кобуры пистолет и выстрелил в голову Данжело в тот самый момент, когда он, вскинув пистолет, целился в круглое пузцо своего босса.

Лицо Данжело окрасилось кровью.

Дальше все происходило как в крутом боевике.

Эд Бейкер и Тони Сенна выхватили свои пистолеты и разрядили их в Пита Данжело, но почему-то отнюдь не в меня. Советник босса захрипел и повалился бездыханный на пол. Самое ужасное заключалось в том, что он, перед тем как испустить дух, обделался и обмочился.

Запах заставил нас выйти во дворик к бассейну.

Мы стояли у круглого стола из кованого железа, выкрашенного белой краской. Почему-то никто не хотел садиться. Джоанна дрожала мелкой дрожью и льнула ко мне. Мадонна покосился на нее, и тогда она спросила:

— Вы, наверное, думаете, все кругом вам преданы?

— Детка, запомните на всю оставшуюся жизнь: тот самый преданный, кто остается в живых. — Он сказал это с печальной усмешкой и странным выражением лица. А затем, посмотрев на меня, добавил: — Неужели деньги уместились в этом портфеле?

— Здесь не деньги, — сказал я и, открыв портфель, вывалил содержимое на стол. — Здесь тот самый компромат, который Айелло использовал для шантажа. Все, что касается доктора Фреда Броли, можно спокойно уничтожить. Документы, подтверждающие, что Айелло был злостным неплательщиком налогов, вам тоже вроде бы ни к чему. Кино про Джоанну я уничтожил. Документы о финансовой нечистоплотности Фрэнка Колклафа и Стенли Рейфорда я отправил в ФБР.

Мадонна глянул на меня с изумлением:

— А вы не страшитесь осложнений? К примеру, беспосадочный перелет на кладбище вас не пугает?

— Нет, не пугает! Если со мной что-либо случится, беспосадочный перелет за решетку на приличный срок ожидает вас, поскольку в этом портфеле не все документы. Кое-что я отложил на черный день.

— А вы, Крейн, тот еще фрукт, как я посмотрю!

— Благодарю вас! И тем горжусь.

— А три миллиона наличными?

— Три миллиона сто восемьдесят пять тысяч, если быть точным…

— Где же эти деньги?

— А зачем они вам? Между прочим, вы обязаны мне жизнью. Но это я к слову! А главное заключается в другом. Я и миссис Фаррелл отправляемся прямо сейчас в свадебное путешествие. Проведем медовый месяц на Лазурном Берегу. Я там наведаюсь в казино, сами знаете — рулетка, то да се… Я классно понтирую, между прочим. Представляете, какие налоги придется платить! Сплошные расходы… Есть вопросы?

— Крейн, зачем вам такая уйма денег? Ответьте, если не секрет…

— У меня младший брат серьезно болен. Он трубач. Операция бешеных денег стоит…

Я взял Джоанну под руку и повел ее вокруг бассейна к выходу. Мадонна что-то сказал Тони Сенне. Тот обогнал нас, вставил ключ в замок калитки, повернул его, распахнул дверцу. Мы обогнули дом, пересекли лужайку перед парадным подъездом, сели в машину. Джоанна наградила меня лучезарной улыбкой. Я включил зажигание, нажал на акселератор. Машина плавно взяла с места.

Спустя минут пять я взглянул в зеркало заднего обзора. Никаких машин! Ни за нами, ни перед нами… Нас никто не преследовал.

Брайан Гарфилд

Что известно о Терри Конистон?

Глава 1

Карл Оукли вышел из старого покосившегося амбара и прищурился на яркий солнечный свет, ударивший ему в глаза. Надев черные очки, он немного постоял, подбоченившись, широко расставив ноги, рассматривая залитые солнцем пыльные улицы этого мертвого, забытого Богом и людьми городка, который когда-то именовался Соледадом.

Сделав несколько шагов от амбара, он увидел едва заметный на усыпанной гравием дорожке след от шины. «Слишком узкий для большой машины, — рассудил Оукли. — Наверняка от маленького костотрясного спортивного автомобиля Терри». Присев на корточки, упираясь локтями в колени, он еще некоторое время разглядывал слабый след, затем направился к другому амбару, который, как и первый, оказался пуст.

Можно было не сомневаться, именно здесь они ее держали. Здесь же, в амбаре, прятали машины.

По призрачной улице между развалин покинутых домов навстречу Оукли медленно двигалась тучная фигура Диего Орозко. Он шел, низко наклонив голову, надеясь обнаружить еще какие-нибудь следы.

— Ничего больше не найдешь, — сказал ему Карл Оукли, когда Диего с ним поравнялся. — Они неглупые ребята, все тщательно за собой замели. Оставили только то, что хотели оставить.

Медленно повернувшись, он окинул взглядом полуразвалившиеся лачуги и бесцветную засушливую пустыню за ними, которая хорошо просматривалась до линии горизонта. Это был высокий загорелый человек с опрятной седеющей шевелюрой. Его плечи и талия только начали обрастать жирком от сидячей работы, но фотогеничное, как у актера, лицо еще оставалось молодым. Ему было сорок шесть.

Оукли сунул в рот незажженную сигару. Пустой амбар с темными тенями внутри выглядел зловеще. «Пожалуй, это самое высокооплачиваемое мое дело со времен проделок Линдберга», — подумал он. Ни полиция, ни ФБР в нем не участвуют. Иначе это стоило бы в двадцать раз больше той суммы, что потребовали похитители. Никто вообще не знает о похищении Терри, — никто, кроме него, Орозко и еще двоих оставшихся на ранчо Коннистонов.

Крыша старого амбара не была повреждена. Он еще раз пристально всмотрелся в пустоту строения. Может, здесь они ее и держали? Связанную веревками? Интересно, хоть кормили или нет? Не трогали или сделали с ней что-нибудь отвратительное? Возможно, вот здесь, где земля утоптана, устроили между собой драку, в результате которой один из них мертв. Поспорили из-за добычи? А второй, мертвый, без признаков насилия, что случилось с ним — убийство, болезнь, несчастный случай?

Но главное — где же Терри Коннистон? Что сделали с ней? А что, если, зная Терри, предположить, что она с ними заодно? Это явно были дилетанты. Многоопытного адвоката, отличного профессионала Карла Оукли более всего озадачивало, как компании второсортных музыкантов удалось провернуть такое и не попасться? Беспокоила неясность. Ну ладно, пусть они взяли выкуп — в конце концов, это деньги Эрла Коннистона, а он не мог пожаловаться на стесненность в средствах. Важнее всего знать, жива ли Терри. А если жива, то где же она? И что с оставшимися тремя членами банды?

Четкий ум Оукли уже провернул множество вариантов. Возможно, они ее убили и закопали где-нибудь в пустыне. Однако чиканос, нанятые Орозко, прочесали весь район. Нашли два трупа, но тела Терри не обнаружили. Ужасная неопределенность висела над ним как дамоклов меч. Ведь если девушка еще жива, она способна натворить ужасных бед.

Он вновь глянул на толстого, упрямого как бык Орозко, продолжающего изучать землю под ногами так, словно вместо глаз у него были микроскопы. Оукли вынул изо рта сигару, чувствуя, что задыхается от жары, и провел тыльной стороной ладони по губам. Диего пора остановить — больше тут нечего искать.

Он окликнул его и медленно побрел к машине, поднимая ногами пыль.

Орозко подбежал со словами:

— Пока ничего не нашел.

— И не найдешь. Прошло слишком много времени — все следы остыли.

— Пустыня долго их хранит, — возразил Диего с легким акцентом.

Он был здоровым и неопрятно одетым, в джинсы и рубашку цвета хаки. Огромный пузырь его живота совершал какие-то беспорядочные дугообразные колебания поверх ремня. Верхнюю губу Орозко украшали черные усы, а голову — маленькая круглая шляпа.

— Стемнеет лишь часа через два, — добавил Орозко. — Ты уверен, что надо возвращаться?

— Мы больше ничего не найдем, — настойчиво повторил Оукли, слегка повысив голос.

— Естественно, если прекратим поиски.

Карл разломал сигару пополам, откусил кончик и зажал в углу рта то, что от нее осталось.

— Как ты думаешь, Диего, что они с ней сделали? И куда сами делись?

— Не знаю, Карл. Правда, не знаю. — Сняв шляпу, Орозко махнул ею на юг, туда, где виднелись подернутые дымкой горы. — Может, в Мексику. Я поехал бы туда с такими деньгами. Отсюда до границы не больше пятнадцати миль, да и пересечь ее довольно просто.

— Если они отправились пешком, то вряд ли взяли бы с собой Терри. Кроме того, нести такую сумму денег чертовски тяжело. Они уехали, ведь у них здесь были две машины.

— Но зачем им было брать с собой Терри?

— Этого я не знаю, но ведь не оставили они ее тут.

— Ладно, ладно, пока у меня тоже нет ответов, Карл. Но я хотел бы еще раз осмотреть амбар.

— Давай!

Толстяк ушел. Оукли сел в «кадиллак», завел двигатель и включил кондиционер. Утром он поставил машину в тени, но солнце двигалось, и теперь в ней было как в духовке. «В следующий раз, — подумал он, — поставлю ее в амбарах. — И тут же себя одернул: — В следующий раз? Зачем им возвращаться сюда снова?»

Он снял шляпу — вентилятор на приборной доске тут же обдал его волосы сухим горячим воздухом, — взял с сиденья папку из манильской пеньки и, отыскав в ней фотографию Флойда Раймера, принялся внимательно ее рассматривать.

Раймер, когда его снимали, с вызовом и неким подобием улыбки смотрел прямо в камеру. Он засел у Оукли в мозгу, как сонная рептилия, отдыхающая на высушенной солнцем скале. Ему хотелось как можно больше узнать о его непростом характере. Но частные детективы — информаторы Орозко по всей стране, — потратив восемнадцать часов времени и кругленькую сумму денег Оукли в поисках, кто такой Раймер, накопали лишь сухие факты его биографии и несколько смутных намеков. Флойд родился в Цинциннати, в семье нищих алкоголиков и смог прожить тридцать лет, практически не оставив никаких следов своего существования, — оказался необычайно скрытным человеком, учитывая его высокомерие и самонадеянность. Никто, похоже, его не забыл, и в то же время никто не смог вспомнить о нем ничего полезного.

Эту папку Оукли прислали прошлой ночью из Финикса. В ней он нашел шесть отпечатанных на машинке страниц и дюжину глянцевых рекламных снимков «Клуба Флойда», во всяком случае, он именно так целых три года объявлялся в афишах и был зарегистрирован среди множества таких же второсортных музыкальных групп от Эль-Пасо до Сиэтла. Фотография, которая лежала теперь у него на коленях, если верить нацарапанным на ее полях примечаниям, представляла самого Флойда Раймера, стоящего возле синтезатора с руками, засунутыми в карманы тугих брюк. Он был высоким, худощавым и внешне выглядел мужественным парнем. Косматые черные волосы, взъерошенные и густые, доходили ему до плеч. Жестокие, хищные, слегка прикрытые веками бледно-серые или голубые глаза смотрели с холодным презрением. Такого человека нельзя убедить, бесполезно умолять и невозможно напугать — бесчувственное, лишенное эмоций примитивное существо, которого не трогают вещи, волнующие обычных людей, а еще совершенно непредсказуемое, не признающее никаких привычных правил. Эта фотография напомнила Оукли молодого пленного офицера СС, которого он видел во Франции в 1944 году.

К сожалению, материалы, собранные в папке, не дали ему ничего. И все же он еще раз перебрал фотографии, внимательно вглядываясь в лица.

Джорджи Раймер, брат Флойда. Худой как спичка, с мешками под глазами, мрачный, тупой тип. Согласно сообщению, безнадежный наркоман, которого неоднократно пытались лечить. На фото он стоит голый по пояс, с бас-гитарой в руках, измученный, обессиленный, словно карикатура на человека.

Теодор Люк, барабанщик, неуклюже усевшийся за своей установкой с тарелками. Это какой-то гротескный комок мускулов. На всех фотографиях его лицо, изуродованное еще в детстве в результате автомобильной аварии и неудачной пластической операции, вызывает отвращение.

Митчел Бейрд, гитарист. Этот в группе новичок, он есть только на самых последних снимках. Стоит несколько в стороне, видимо еще не чувствуя себя полноценным членом команды. Ему двадцать три, он самый молодой из всех. Коренастый, с волосами песочного цвета, внешне симпатичный парень, вышел из хорошей семьи. Правда, его исключили из колледжа. О нем следопыты Орозко все разузнали легко и просто. Бейрд попал в беду, присоединившись к банде грабителей в Нью-Мехико, и через несколько часов был схвачен с поличным на вечеринке, попавшись на хранении марихуаны. При первой судимости преступники обычно отделываются условными сроками, но Митчу не повезло: ему попался упрямый судья, который приговорил его к шести месяцам тюрьмы. Очевидно, наркотики привели парня и к Раймерам, он присоединился к ним всего месяца два назад в Тусоне.

Пятый член банды представлен единственной старой, запачканной и потертой фотографией из школьного альбома. Билли-Джин Браун. Тут ей четырнадцать, хотя выглядит она на все восемнадцать, а сейчас ей двадцать четыре. Десять лет назад это была полная, непривлекательная девушка, с бесцветными волосами, большой грудью, пухлым ртом, маленькими, близко посаженными глазами. Ее отношения с мужчинами группы неясны, если она и принадлежит кому-то из них, то, во всяком случае, от детективов Орозко это ускользнуло. Но возможно, групповая подстилка — общественная собственность, ходящая по рукам музыкантов.

Как же угораздило этих пятерых похитить Терри Коннистон, и именно сейчас, в такой выгодный для Оукли момент?

Орозко вышел из амбара, а когда сел в машину, та накренилась. Он захлопнул дверцу, вытер лицо и подставил левую руку под струю воздуха от кондиционера.

— Хорошо!

— Ну, что-нибудь нашел?

Орозко раскрыл правую ладонь, на которой лежали два предмета: дюймовый кусочек резиновой трубочки и сверток промасленной бумаги размером со спичечный коробок.

— Героин? — полюбопытствовал Оукли.

— Думаю, да.

Оукли развернул бумагу:

— Так и есть.

— Мерзость! — отозвался Орозко. — Как ты полагаешь, почему они это здесь оставили?

— Ведь толку от этого им уже никакого. Так ведь?

Орозко пожал плечами.

— А это что такое? — спросил Карл.

— Кусочек изоляции от провода.

— Электропровода?

— Да. Может, у них были проблемы с зажиганием на одной из машин.

— Это нам очень поможет, — проворчал Оукли. — Ладно, нужно нанять побольше людей в Мексике. Там похитители должны наследить.

— Это будет стоить тебе денег, — напомнил Диего. — Скоро ты израсходуешь больше, чем был этот чертов выкуп.

— На это уйдет двадцать лет. Ведь полмиллиона долларов!

— Ладно, слушай, Карл, нам нужно поговорить насчет ранчо.

— Насчет ранчо Коннистонов?

— Это уже не ранчо Коннистонов.

— Точно. Оно мое.

— Оно не твое, — пробормотал Орозко. — Оно принадлежит этим чиканос.

Оукли включил передачу и покатился по пыльной улице.

— Сейчас у меня голова болит о другом, Диего. Давай об этом как-нибудь в другой раз.

— Только и слышишь от тебя: «Как-нибудь в другой раз»!

— Мы все спокойно обсудим, когда уладим это дело.

Под колесами хрустел гравий, тихонько посвистывал кондиционер. «Кадиллак» набирал скорость по дороге, ведущей на север, оставляя за собой хвост пыли. Чувствуя острую боль в желудке, Оукли тем не менее продолжал размышлять о троих выживших, которым удалось ускользнуть с пятьюстами тысячами долларов.

Интересно, они все еще вместе или разделились? И где же все-таки Терри Коннистон?

Глава 2

Для Митча Бейрда все началось не с похищения, а с инцидента в магазине.

Митч весь день нервничал. У группы не было работы уже недели две, а он присоединился к ним всего-то несколько недель назад. Трио нанимали охотнее, чем квартет, поэтому, если кем-то придется пожертвовать, то только им. Ему очень была нужна работа, но найти ее было нелегко.

— Притормози на минутку, купим бутылочку виски, — попросил Флойд.

Митч припарковал старый «понтиак» у винного магазина.

Флойд вышел из машины и вошел внутрь, Митч последовал за ним, так как в машине было слишком жарко.

В магазине оказалось двое покупателей — мужчина и девушка, но не вместе.

Глянув на них, Флойд посмотрел на продавца, потом, отвернувшись, стал изучать рекламу на стене, выжидая, когда покупатели уйдут. Бросив взгляд в окно, Митч подумал, что неплохо было бы смыться сейчас, пока его не подстрелили. Смотать удочки и попробовать пристроиться где-нибудь еще — может быть, в Сан-Франциско или в Лас-Вегасе. Он расстегнул ворот рубашки и потеребил ее на груди, наслаждаясь воздушным охлаждением. Снаружи был душный августовский вечер. Низкое солнце кидало жгущие до боли лучи, которые наполняли все вокруг густыми сюрреалистичными оттенками. Мимо проплывали машины с закрытыми окнами и работающими кондиционерами, некоторые сворачивали к заправочной станции, автостоянкам у пиццерий и закусочных. Все двигались медленно: предзакатные часы — наихудшее время для езды. Тусон пролегает с востока на запад, поэтому слепящее солнце бьет в глаза каждому, кто движется по проспектам. И даже если вы не едете навстречу солнцу, вас все равно ослепляют отражения от хрома и зеркальных стекол.

Один из покупателей, пузатый человек в тенниске, сосчитал сдачу, сгреб в охапку шесть бутылок пива и вышел. Покупательница, толстобедрая девушка с волосами, накрученными на бигуди, о чем-то вполголоса продолжала говорить с угреватым продавцом. Наконец повернулась, чтобы уйти, но у двери остановилась и сказала:

— Не опаздывай, слышишь?

— Конечно, конечно, — ответил продавец.

Она взялась за ручку двери, но тут ее взгляд — инстинктивный, не по-женски оценивающий — остановился на Раймере. Флойд неизменно производил на девушек впечатление, что постоянно раздражало Митча, порождая в нем ощущение, что сам он лишен чего-то важного. Внешне Митч не был невзрачным парнем, и все-таки девушки почему-то смотрели на Флойда, а не на него.

Веселые, самоуверенные глаза Раймера встретились с глазами покупательницы. Она облизнула губу и в замешательстве отвернулась. Затем поспешно ушла, покачивая бедрами.

— Ну как тебе ее грудь? — спросил у Флойда продавец.

— С большими сиськами они выглядят как коровы, — ответил тот.

— Ну, это твое мнение. Как у тебя это получается, Флойд?

— Увы, — ответил Раймер и развел руками.

— Я ждал, когда ты появишься.

Флойд широко улыбнулся и сложил правую руку в форме пистолета, подняв большой палец вверх, а указательный направив на продавца:

— Пора, Лерой.

Продавец повернул прыщавое лицо к Митчу:

— Как насчет его?

— Он со мной.

— Что? — встрепенулся Митч.

Но Флойд проигнорировал его и махнул импровизированным пистолетом в сторону продавца:

— Выгребай, Лерой!

Тот подошел к кассовому аппарату и повернул ключ. Ящик выдвинулся со звяканьем и щелканьем.

— Митч, выгляни в окно, посмотри, не идет ли сюда кто-нибудь, — сказал Флойд.

— Я не…

— Слушай, мы грабим магазин. Мы ведь не хотим, чтобы нам помешали?

— Погоди-ка, что мы делаем?

— Тратим время, — рявкнул Раймер и, отступив на два шага назад, выглянул в окно за спиной Митча. — Давай, Лерой, все в порядке.

Раскрыв бумажный пакет, продавец сгреб в него деньги из кассы. Потом поспешно закрыл ящик, передал пакет Флойду и тихонько отошел подальше.

— Сколько? — поинтересовался Флойд.

— Около семисот. — Лерой погрыз ноготь. — Полагаю, ты не забудешь про мою долю?

Флойд сухо взглянул на него:

— Ты помнишь, как мы выглядели?

— Их было трое, офицер, — отчеканил продавец. — У громилы в руке пистолет. У всех на лицах, похоже, нейлоновые чулки или что-то вроде этого, но я уверен, это были мексиканцы. Я видел, как они уезжали на зеленом пикапе…

— Вот так и держись этой версии. — Свернув пакет, Флойд шагнул к двери. — Пойдем, Митч!

Митч ехал, пригнув голову, щурясь под опущенным солнцезащитным козырьком. Ветровое стекло было покрыто пылью, дорога едва просматривалась. Чехол сиденья за его спиной насквозь промок от пота.

— Пора бы тебе помыть эту колымагу, — нарушил тишину Флойд. А когда они миновали небогатое ранчо, заросшее сорняками и уже начавшее походить на трущобы, попросил: — Не повышай скорость, мой дорогой. Сверни тут налево, заедем в Даунтаун.

Митч повернул старый «понтиак» за угол.

— О чем задумался? — взглянув на него, поинтересовался Флойд.

— Не хочешь поделиться со мной и рассказать, что, черт возьми, произошло?

— А что, по-твоему, произошло?

— Ты вступил в сговор с Лероем, чтобы организовать это фальшивое ограбление, и взял его в долю. Но зачем было впутывать меня в это? Зачем тебе свидетель?

— Может, просто чтобы доказать, как я тебе доверяю, — ответил Флойд, а потом мягко добавил: — Только ты не свидетель, Митч, ты — соучастник. — И он улыбнулся.

— Что, черт побери, ты имеешь в виду?

— А то, что ты помог мне ограбить магазин и теперь ведешь машину, на которой мы смываемся.

— Господи боже, но ведь я даже не знал ничего!

Флойд повернулся и положил левую руку на спинку сиденья:

— Если бы я сказал тебе заранее, ты поехал бы со мной?

— Нет. Да. Господи, я не знаю, но, по крайней мере, сначала ты мог мне дать шанс подумать.

— А-а! Знаешь, Митч, кое-что ты умеешь делать хорошо, но только не думать.

Митч умолк. Спорить с Флойдом, когда тот начинал говорить так высокомерно, было бессмысленно. Он искоса посмотрел на него. Раймер казался спокойным. Одна его рука лежала на спинке сиденья, второй он подпирал крышу.

— У нас может быть много неприятностей, — произнес Митч.

— Нет. Если будешь держать язык за зубами.

— Так вот зачем ты меня впутал: чтобы удостовериться, что я буду молчать?

Флойд никак не отреагировал, будто не расслышал. Но потом терпеливо пояснил:

— Слушай, нам ведь нужны были деньги, так? Теперь они у нас есть.

— Несколько сотен баксов не стоят нескольких лет тюрьмы.

— Тебе виднее.

— У меня не было никаких неприятностей с тех пор, как я вышел. И хочу, чтобы так было впредь.

Дорога проходила под железнодорожной эстакадой, и Митч, нагнувшись, стал старательно вглядываться в темноту.

Когда въехали в Даунтаун, улица, зажатая строгими многоэтажными зданиями, сузилась, двигаться пришлось медленно, и тогда Митч снова заговорил:

— Когда я просил тебя о работе, то рассказал, что несколько месяцев провел в тюрьме. Ты ответил, что это ничего, поэтому я решил, что ты сделал мне одолжение. Но теперь мне начинает казаться, что ты именно потому и нанял меня, что я отсидел срок.

— Не понимаю, на что ты жалуешься, — отозвался Флойд. — Играя на гитаре, не проживешь. К тому же, если у кого-то в вашем роду и был талант, то разве что у твоей бабушки.

— Неправда, и ты это знаешь!

— Разве?

— Я выступаю отлично. Я лучший из тех, кто когда-либо был в твоей третьесортной группе.

— Да уж, — пробормотал Флойд, — и это нам чертовски помогает, когда у нас нет заказов.

На светофоре загорелся зеленый, и они поехали дальше.

— Поверни налево и тормозни возле телефонной будки, — велел Флойд. — Мне нужно позвонить.

Митч повернул на юг. Это была мрачная улица среди лесных складов, мотелей и баров. Еще здесь было огромное количество автозаправок с развевающимися знаменами, видимо ведущих друг с другом ожесточенную конкурентную войну.

— Слушай, вокруг миллионы музыкантов, — сказал Флойд. — Неужели ты действительно хочешь провести остаток своей жизни, бренча на гитаре в пятидесятицентовых барах? Тебе сколько лет?

— Двадцать три.

— Второсортная работенка для второсортной жизни. Это все, что ты можешь получить, Митч. Хочешь всю оставшуюся жизнь есть вонючие бобы, а состарившись, получать профсоюзную пенсию? Лично я — нет.

— Это лучше, чем тюрьма.

— Только идиоты заканчивают тюрьмой.

— Вот твоя телефонная будка.

Солнце быстро садилось, загорелись неоновые вывески. Митч остановился на обочине тротуара у телефонной будки. Флойд вышел, оставив дверцу машины открытой. Не закрыл он и дверь телефонной будки, потому Митч слышал, как монета проскочила в автомат. Через минуту Флойд заговорил в трубку:

— Это Раймер. У меня есть машина, которой нужен ремонт… Боюсь, она вообще не может двигаться. Я в двадцать первом доме, там же, где и в прошлый раз… Конечно, вы кое-что делали для меня и прежде. Это «студебекер» сорок девятого года. Да, сейчас, скажем, минут через десять. — Повесив трубку, Флойд вернулся в машину. — Поехали к двадцать первому дому.

— Но у тебя нет никакого «студебекера» сорок девятого года!

— Подумай об этом, — огрызнулся Флойд, а самому себе мысленно приказал: «Держи себя в руках и не горячись. Наблюдай повнимательнее за этим ублюдком, пока не узнаешь, на что он годится».

Улица была грязной и непривлекательной. Кругом стояли лачуги из рифленого металла, притоны, мексиканские бары, окруженные пыльными двориками.

— Вон тот, на углу, с вывеской «Шлитц», — указал Раймер.

На пустыре позади бара на кирпичах стоял бесколесный «форд», Митч въехал в грязный двор за рекламным щитом; когда Флойд вышел из машины, пыль вокруг нее еще не улеглась. Он хлопнул дверцей, затем его косматая голова показалась в окне.

— Пойдем со мной!

— Зачем это?

Флойд обошел вокруг машины и открыл дверцу Митча.

— Что, собираешься обчистить еще одну кассу?

— Расслабься, Митч, ничего такого не будет.

Вечерние облака окрасились в серо-розовый цвет. Митч вышел из машины и пошел за Флойдом. В баре, тускло освещенном круглыми голубыми лампами и неоновой рекламой, сильно пахло выдохшимся пивом и табачным дымом. Пятеро посетителей — мексиканские рабочие и старый плотник в спецовке — сидели на высоких табуретах, согнувшись над выпивкой. Динамики проигрывателя-автомата басили рок-н-ролльными мелодиями. Флойд уселся на табурет, опустив одну ногу на пол, заказал два пива и взглянул на часы. Митч наблюдал, как бармен достает пиво и подает его им. Вскоре в бар зашла невысокая коренастая женщина и, не глядя ни на кого, направилась прямо к туалету. Флойд сделал маленький глоток пива, зевнул и поднялся:

— Пойдем!

— Куда?

Флойд направился в конец зала. Сбитый с толку Митч последовал за ним в тускло освещенный вонючий сортир. Флойд пропустил его вперед и закрыл дверь. Коренастая женщина стояла рядом с кабинкой. У нее было некрасивое круглое лицо, маленький нос луковкой; на воротнике ее хлопкового платья была приколота красная роза. В глазах — выражение усталого презрения.

— Надеюсь, вы не собираетесь тратить мое время? Я даром не работаю.

Флойд развернул бумажный пакет и достал пачку купюр. Женщина посмотрела на него с интересом.

— Считай, что ты только что произнес, волшебное слово, — сказала она. — Сколько тебе надо?

Митч взглянул на дверь, затем на женщину и Флойда. Он был раздражен и встревожен. Флойд стоял спокойно, покуривая сигарету.

— Столько, чтобы хватило хорошему наркоману примерно на неделю.

— Десять таблеток?

— Пусть будет пятнадцать.

— По десять баксов за штуку, — равнодушно сообщила женщина, — получается сто пятьдесят.

Флойд отсчитал десятками и двадцатками требуемую сумму, отложил их, оставшиеся деньги убрал в пакет. Его он передал Митчу. Женщина потянулась за деньгами, но Флойд отступил:

— Где товар?

— Сейчас принесу.

— Нет, — твердо заявил Флойд.

— Ты мне не доверяешь? — Она слегка улыбнулась.

— Слушай, у моей мамы не было тупых детей.

— Я же не могу приходить сюда с таким количеством наркотиков в сумочке. — Женщина сжала нижнюю губу двумя пальцами и изучающе посмотрела сначала на Флойда, потом на Митча. Через несколько мгновений проговорила: — А вы не употребляете, ни тот ни другой. Откуда мне знать, что вы не копы?

— Мы не копы, — сухо отрезал Флойд.

В ее глазах промелькнула неуверенность. Наконец, он улыбнулся и покачал головой:

— Слушай, ну, подумай своими мозгами, разве я сдал тебя в прошлый раз?

— Ладно, ладно. Товар там, в машине. Выходите за мной через минуту.

Когда она вышла из туалета и дверь за ней со скрипом закрылась, Митч произнес:

— Не думал, что твой брат уже настолько подсел. Сколько он так протянет?

— Откуда мне знать?

— Тебе что, наплевать?

Вместо ответа Флойд просто посмотрел на него. По его лицу нельзя было ничего понять.

— Почему же ты не пошлешь его куда-нибудь лечиться?

— Да лечился он уже два раза, — пробормотал Флойд и отвернулся, думая о чем-то другом. Он вымыл руки над раковиной, вытер их бумажным полотенцем. Затем сказал: — Ладно — и вышел.

Уходя, Митч расплатился за пиво. Женщина ждала их у здоровенного пыльного универсала. Двигатель работал, стекла на закрытых дверцах были опущены. Быстро темнело. Она протянула Флойду небольшой сверток, и Митч видел, как тот передал ей деньги. Они тут же исчезли в складках ее платья, где, возможно, она прятала и товар. Затем женщина включила заднюю передачу.

— Если товар некачественный, я знаю, где тебя найти, — предупредил ее Флойд.

Универсал развернулся с выключенными фарами, затем рванул вперед с визгом задних колес.

Флойд закашлялся и сбил с себя пыль:

— Вот что получается, если таким подонкам дают немного власти. Поехали!

Митч сел в машину, завел двигатель, и они молча двинулись по обшарпанным, освещенным неоновым светом улицам. Митч думал о том, что во Флойде много такого, чего он не понимает. Его братишка-наркоман ни черта не умеет играть на бас-гитаре, а если бы у Флойда был хороший басист, он уже давно мог бы собрать вполне приличную группу. Джорджи был наркоманом, потребляющим на сто пятьдесят в неделю. От него не было никакого толку, кроме убытков, и все же Митч только что видел, как Флойд глупо рисковал ради брата. Между тем Флойд не был дураком, и все это никак не увязывалось одно с другим. Братская любовь совершенно не вписывалась в его образ.

Они доехали до автострады и повернули на юго-восток. Раймер, взглянув на часы, попросил:

— Тормозни где-нибудь на обочине.

— Зачем?

— Не твое дело.

Митч съехал с дороги и со скрипом остановился:

— И что?

— Просто жди, пока я не прикажу тебе ехать дальше. Я хочу взглянуть кое на что. Не выключай свет.

Митч прикусил язык, откинулся, вытащил сигарету и ткнул зажигалку на приборной панели. Мимо них проносились машины. В общем-то смотреть было не на что. Высокие фонари, похожие на гусиные шеи, освещали автостраду, в полумиле впереди виднелась стоянка для грузовиков, по обе стороны от шоссе простиралась поросшая кустарником пустыня, да на горизонте неясно вырисовывались горы Ринкона. Дневная жара быстро спадала.

Развернувшись на сиденье, Флойд смотрел в заднее окно. Сделав гримасу, Митч прижал красную зажигалку к сигарете. Флойд снова взглянул на часы, Митч начал что-то говорить, но тот его оборвал:

— Заткнись. Уже самое время.

— Время для чего, черт побери?

Ответа не последовало. Митч глубоко затянулся и нахмурился. Все, с него хватит. Определенно, пора было выходить из игры. Ему не нравился Флойд, да и какой был смысл заниматься чем-то, что не предполагает ни толковой работы, ни денег. Сразу же, как только они приедут в мотель, он упакует свои вещи. И совершенно неразумно сообщать об этом остальным, особенно Раймеру. Нет, просто соберется и уедет.

Флойд вдруг напрягся. Митч проследил за направлением его взгляда и увидел стремительно приближающуюся к ним сзади красную спортивную машину. Через мгновение она с гудением пронеслась мимо и исчезла впереди. Митч лишь мельком успел заметить девушку за рулем.

— Теперь можем ехать, — сказал Флойд.

— Кто это?

— Ее имя, мой ученый друг, Терри Коннистон. Четыре раза в неделю она посещает курсы в университете и возвращается с них домой каждый раз примерно вот в это время. Живет Терри на ранчо Коннистонов, около Сонойты.

— Это твоя подружка?

— Мы никогда не встречались.

— Тогда в чем дело?

— Умерь свое нетерпение, Митч, будь хорошим мальчиком. Поехали домой.

Занятый собственными планами побега, Митч больше не стал ничего спрашивать. Он выбросил сигарету в окно и вывел машину на шоссе. Через несколько минут, свернув, они въехали на посыпанную гравием стоянку около кафе дальнобойщиков. На неоновой вывеске "Мотель «Модерн» не горело несколько букв. Потеряв работу в последнем ночном клубе, здесь они нашли самые дешевые комнаты, с тех пор тут и жили.

Флойд взял пакет с деньгами винного магазина и сверток с наркотиками — две доказательные улики, — и они обошли вокруг кафе к наружной лестнице, неудобно свисающей на непрочной стене здания. Через заднюю дверь кухни Митч увидел толстую мексиканку в фартуке, которая пекла кукурузные лепешки. Повсюду было отвратительно грязно. Лестница угрожающе скрипнула, когда Митч ступил на нее. Наверху они вошли в длинный узкий коридор, весь во влажных пятнах и освещенный лишь одной желтой сорокаваттной лампочкой. Митч остановился у двери своей комнаты.

— Увидимся, — сказал он неопределенно и посмотрел, как Флойд идет к комнате своего брата.

Раймер бросил через плечо:

— Конечно.

Митч вошел, закрыл за собою дверь и равнодушно оглядел крошечную комнату. Пахло дешевым дезинфицирующим средством, а раковина и треснувший унитаз были покрыты желтыми пятнами многолетней эрозии. Меблировку составляли простая кухонная табуретка, уже не совсем белая, с облупившейся в некоторых местах краской, и кровать с запахом постоянного секса, прогнувшаяся под похотливыми скрытыми извращенцами и измученными шлюхами. Однажды, когда ему было семнадцать, он провел часть ночи с девчонкой из колледжа в комнате, очень похожей на эту. Все получилось неловко, безумно и неудачно.

Водрузив чемодан на постель, Митч побросал в него свои скудные пожитки. Потом сел на стул и закурил; надо подождать, когда все уснут.

В треснувшем зеркале над раковиной он увидел свое отражение и удивился, как по-мальчишески все еще выглядит. Казалось, на юном лице сияет беззаботная улыбка. Между тем было трудно представить, как он вообще мог оказаться в этом мрачном месте. В его жизни все складывалось наилучшим образом: он был хорошо сложен, неглуп, нравился девушкам, имел достойных преуспевающих родителей из ничем не примечательного провинциального городка. Митч не был ни хиппи, ни бунтарем. Однако в этой славной юности ему никогда не выпадало никаких испытаний. Прекрасное здоровье, ум да и все окружение внушили, что все и всегда ему будет легко даваться.

На втором курсе колледжа с ним случилась беда. Постоянные пивные вечеринки, репетиции, игра с ансамблем в студенческих клубах — и вот в результате он не пошел на экзамен, зная, что его не сдаст. А строгий старик профессор литературы завалил его за орфографические ошибки. Два проваленных экзамена из пяти — и его вышибли.

Отец и мать старались быть добрыми и понимающими, но в их притворстве Митч все равно улавливал горькое разочарование сыном. Отец нашел ему работу в офисе по продаже недвижимости. Митч старался, но не смог каждый день видеть родителей, зная, что они думают о нем как о полном неудачнике. И тогда, обиженный, он сбежал из дома, решив создать свою собственную группу. Думал добиться успеха — делать записи и деньги. В Нью-Мехико он попал в свинг-ансамбль, потом провел месяцы в тюрьме, а теперь вот это.

Пора подумать, куда он поедет. В другом городе можно зарегистрироваться в местном музыкальном профсоюзе и посмотреть, будет ли спрос. У него было достаточно денег на автобусный билет до Соулт-Лейка или Лас-Вегаса. К тому же всегда можно связаться с отцом, попросить у него денег, чтобы вернуться домой в Кливленд. Но этим Митч, конечно, признал бы, что вновь потерпел неудачу. А этого он не хотел. Ни слова не хотел говорить родителям, пока не докажет, что может сам добиться успеха.

Он бросил на пол сигарету, потушил ее ногой, затем встал и достав из угла комнаты упакованную электрогитару, положил ее рядом с чемоданом. Это было все, что он имел. Вид нехитрых пожитков, лежащих на грязной прогнувшейся кровати, неожиданно обратил его гнетущую депрессию в страх. Внезапно Митча охватила паника и чувство одиночества. Во рту пересохло, захотелось по малой нужде. Он вспомнил, как когда-то давно, ему тогда было двенадцать, отец взял его с собой на утиную охоту на далекий северный берег озера. Холодным и мокрым утром отец оставил его в палатке, а сам ушел, скрывшись из виду, и так далеко, что Митч не слышал звуков его выстрелов. Несколько часов он сидел в полной уверенности, что отец заблудился или забыл, где его оставил. И вот сейчас почувствовал почти такой же ужас, что пережил тогда.

Когда дверь, щелкнув, открылась, Митч даже подпрыгнул. На пороге стоял Флойд Раймер. Смерив Митча сухим взглядом, он спросил:

— Знаешь, что тебе нужно?

— Хороший замок на дверь?

Флойд открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут его взгляд упал на чемодан на кровати.

— Так, — протянул он саркастически. — Ну и что это?

— Я уезжаю, — неохотно ответил Митч.

— Вот так вот просто?

— Послушай, — быстро заговорил Митч, — нам друг от друга мало пользы. Так ведь? Я у вас, похоже, как пятое колесо у телеги — вам было бы намного проще получить заказ, если бы вас снова осталось трое. К тому же я совершенно не выношу здешнюю жару. Пожалуй, двинусь на север и посмотрю, что у меня получится в Вегасе или на озере Тахо.

— Ничего хорошего у тебя не выйдет. Этим летом везде дела плохи. Все бармены покупают проигрыватели-автоматы, потому что это дешевле, чем живые музыканты.

— И все-таки я хочу рискнуть.

— Тогда рискни со мной, Митч.

— Зачем?

— Поверь, со мной твои дела будут гораздо лучше.

— Что-то не похоже. В любом случае, думаю, ты будешь рад избавиться от меня.

— Мне нужен уравновешенный парень, с головой на плечах, — произнес Флойд мягко, словно это было для него очень важно. Он закрыл дверь, сел на стул, расставив ноги по-ковбойски, заложив руки за голову. — Кроме того, ты уже слишком много знаешь. Предположим, тебя схватят за бродяжничество, а ты решишь выслужиться и заложишь меня? Я не могу тебе позволить такое.

— В таком случае я и сам окажусь впутанным. А с моим прошлым мне это не выгодно.

Флойд лукаво улыбнулся:

— Знаешь, зачем я провернул эту штуку в магазине?

— Это имеет значение?

— Для меня имеет. Хотел убедиться, что все получится. Хотел быть уверен, что смогу провернуть нечто большее. И еще хотел посмотреть, как ты себя поведешь.

— И что?

— Это была репетиция, — пояснил Флойд. — Разминка, которая разогрела нас для игры поинтереснее. Мне показалось, в твоих глазах промелькнул интерес. Ведь так? Это хорошо, потому что мне понадобится твоя помощь в одном деле.

— Не думаю, что мне хочется это слушать.

— Конечно, хочется. Ты же лопнешь от любопытства, если не узнаешь, о чем я собирался сказать. — Флойд резко поднялся, отпихнул в сторону стул и шагнул к двери. — Пойдем, Митч! — Его голос неожиданно стал ровным и твердым.

Митчу пришло в голову, что еще никогда в жизни ему настолько не хотелось что-либо делать, как сейчас идти с Флойдом. Но он не стал бороться и пошел вместе с ним по коридору в комнату Джорджи.

Глава 3

Там уже все собрались. Настоящие, как показалось Митчу, пациенты психбольницы.

Джорджи Раймер, скрючившись, сидел в углу кровати — напряженная изможденная фигура в полумраке. На нем была рубашка в полоску и галстук из хвоста енота. Длинные волосы, как у девчонки, спускались до плеч. Верхняя челюсть Джорджи была выдвинута вперед, и это делало его похожим на суслика с двумя большими передними зубами. Небольшие усы не прибавляли мужественности, в чем, видимо, заключалось их основное предназначение. Джорджи громко сморкался, когда Митч вошел вместе с Флойдом, и даже не взглянул на них. На его лице застыло выражение бесконечной апатии ко всему на свете, из чего следовало, что он недавно принял дозу и почти ничего не соображает.

Теодор Люк стоял рядом с девушкой, хмурясь и почесывая собственные ягодицы. В одних трусах и тенниске он походил на огромное животное с волосатыми руками и ногами. У него был абсолютно плоский затылок, а длинные волосы он носил не потому, что это модно, а чтобы скрыть изуродованное лицо, изрезанное пластическими хирургами, которые сделали ему уродливую имитацию уха, потерянного еще в семилетнем возрасте в автомобильной аварии. Правое, частично парализованное веко Теодора почти постоянно было прикрытым, а под ним скрывался непрозрачный, слепой серый глаз, нескоординированный со своим здоровым напарником. Уже в детстве уродство сделало Люка озлобленным, смертельно ненавидящим всех и вся, но при этом у него открылась удивительная и редкая способность играть на барабане с утонченной мягкостью и нежностью.

Рядом с ним, опираясь на стену и запустив одну руку в волосы, стояла крутобедрая и чувственная Билли-Джин Браун. Несмотря на сильно подведенные темным карандашом брови, ее лицо все равно выглядело невыразительным, пухлым и скучным. Грудь Билли-Джин уже начинала обвисать, под тонким ситцевым платьем больше ничего не было надето. Митч даже сомневался, есть ли у нее вообще нижнее белье.

Теодор прижался к девушке совсем близко и запустил руку в вырез ее платья. Она закрыла глаза и издала слабый гортанный звук.

Митч скорчил гримасу и отвернулся. Флойд стоял позади него, у двери, почти в той же позе, что и на сцене, когда пел, — расслабившись, засунув одну руку в карман. Он со сдержанной ленивой улыбкой разглядывал аудиторию и, забавляясь, казалось, не спешил призвать ее к порядку. У него было поистине какое-то магнетическое обаяние, грация и самоуверенность чемпиона десятиборья.

Между тем Билли-Джин и Теодор, похоже, забыли обо всем на свете. Круглое лицо девушки светилось счастьем. Одна ее грудь волновалась в ладони Теодора, по уродливому лицу которого пот лил ручьем. Томно двинувшись, Билли-Джин запустила руку ему в трусы.

Флойд хлопнул дверью:

— Ладно, хватит валять дурака!

— Хороша штучка. А? — отозвался Люк.

— Нам нужно поговорить о деле, — сказал Флойд.

— Не хочешь посмотреть, как мы это делаем? Прямо здесь, стоя у стены?

— Нет. На это зрелище я бы не стал покупать билеты. А теперь быстро перестали. Оба. Не люблю повторять дважды.

Билли-Джин высвободила грудь и вытащила руку из трусов Теодора. Он попытался навалиться на нее снова, но Билли-Джин увернулась.

— Не сейчас, — промурлыкала она.

— Черт бы его побрал! — прорычал Теодор.

Флойд сделал два шага в комнату. Билли-Джин, испуганно взглянув на него, повторила:

— Не сейчас, Теодор. Ты ведь помнишь, как Флойд отделал того дальнобойщика в Омарило? А он был в два раза выше тебя, но встанет на ноги, наверно, только через месяц.

Теодор опустил руки, глотая воздух как рыба, вытащенная из воды.

— Сядь, успокойся и дыши через нос, — мягко посоветовал Флойд.

Люк неохотно отступил, сел на край кровати и принялся ковырять в носу.

Джорджи понемногу выходил из забытья. Изогнувшись, словно какое-то беспозвоночное животное, он бессмысленно моргал пустыми глазами.

— Итак, — начал Флойд, — джентльмены, прошу внимания. Теодор, хватит ковырять в носу, убери с лица это тупое выражение и послушай!

— Хочешь, чтобы я послушал? А как насчет нашего наркомана? Как насчет Джорджи?

Услышав свое имя, Джорджи приподнял голову:

— Который час, а?

Теодор огрызнулся:

— Слушай, ну сколько раз ты можешь об этом спрашивать?

Джорджи протер глаза:

— Ладно, давай, я слушаю.

Флойд не спеша перевел взгляд с одного из них на другого. Митч исподлобья злобно смотрел на него.

— Ребята, состояние и процветание ждет нас за углом, — вновь заговорил Флойд. — Пора нам перейти на другую станцию жизни, пока однажды ночью мы не сдохнем в дырявых ботинках, как мой старик, черти побери его душу.

— Наш старик, — поправил его Джорджи.

— Да, ты прав. Конечно, и твой старик тоже. — Флойд метнул на него злобный взгляд. — Короче говоря, Джорджи и я, мы не хотим кончить так же, как наш старик.

— Ты нашел нам работу? — удивился Теодор.

— Можно сказать и так. Очень большую работу. Провернем одно не вполне законное дельце. Ну или, если желаете, совершим преступление. Прихватим ненадолго дочку одного богача, а он нам заплатит, чтобы получить ее обратно.

Митч уставился на Флойда, не веря своим ушам.

— Ты говоришь о том, чтобы кого-то похитить? — уточнила Билли-Джин.

Теодор повернул голову:

— Похищение? Ты о нем говоришь?

Флойд разозлился:

— Теодор, до тебя все очень здорово доходит. Особенно если кто-нибудь объяснит тебе на пальцах.

— Ага, — с отвращением произнес Митч и прислонился спиной к стене, засунув руки в карманы. — Ты собираешься нас использовать?

— Я собираюсь разделить с вами полмиллиона долларов, — отчеканил Флойд.

Некоторое время все молчали.

— Полмиллиона долларов? — переспросил наконец Джорджи. — Пятьсот тысяч долларов?

— И кого же это мы должны похитить за такую кучу денег? — поинтересовался Теодор. — У кого есть такие деньги?

— У Эрла Коннистона. У него и его компаний «Коннистон ойл», «Коннистон констракшн» и «Коннистон аэроспейс индастрис», — ответил Флойд. — Он живет в уединенном поместье, которое ему нравится называть ранчо, примерно в сорока милях к югу отсюда. У него есть дочь, которая ему очень дорога, так как его единственного сына в прошлом году убили. Она — это все, что у него теперь осталось.

Потерев бедра ладонями, Билли-Джин изрекла:

— Это куча денег, Флойд.

Митч раздраженно покачал головой, и в это время Люк проговорил:

— Да уж, она права. Таких денег ни у кого нет наличными. А чеком ведь ты у него не возьмешь.

— Теодор, ты, похоже, слышишь слова, но не улавливаешь мелодию, — огрызнулся Флойд. — Эрл Коннистон очень богатый человек. Отнять у него полмиллиона — это то же самое, как одолжить у кого-нибудь из нас грош. Он не станет по нему скучать, по крайней мере не так, как по дочери.

В комнате опять повисло молчание. Затем Теодор в возбуждении вскочил на ноги:

— Конечно. А почему бы и нет? Черт, такая куча денег! Флойд, ты классный мужик.

Джорджи, по-прежнему сидя на кровати, подтянул колени и обхватил их руками:

— Ну, я не знаю, Флойд. Я хочу сказать, все-таки похищение…

— А чем ты собираешься платить за свою наркоту?

— Наркоту? — Джорджи отвел глаза. — Флойд, но я ведь принимал лекарства. Слушай, я могу принимать наркотики, а могу и бросить. Ради бога, я же не наркоман какой-нибудь. И даже если сейчас мне нужна доза, для этого все равно не нужно полмиллиона долларов. Я имею в виду, что ты пойдешь и похитишь кого-нибудь, а потом тебя посадят на всю жизнь.

— Не посадят, если не узнают, кто мы, — отрезал Флойд. Его голос внезапно стал резким. — Ладно, каждый высказался, а теперь скажу я. Мы увезем девчонку завтра ночью. И заберем деньги у богатого папочки. У меня все.

— Минутку, — начал Митч, чувствуя, что обязан возразить. — Ты не можешь заставить нас участвовать в таком идиотизме, даже Джорджи. Понятно же, что нас посадят на всю жизнь — только так с нами и поступят. И потом, зачем тебе вообще столько денег?

— Обклею ими стены моей комнаты, — мрачно отозвался Флойд. — Зачем, по-твоему, вообще нужны деньги? Или ты хочешь сказать, что не знаешь, как использовать сто тысяч долларов, Митч?

— Только не в тюрьме и не в газовой камере. Между прочим, здесь, в Аризоне, еще не отменена смертная казнь.

— Никто не будет арестован. Я все так спланировал, что никто даже не увидит наших лиц. Нас никогда не найдут. План идеальный. Все сработает. Девчонка возвращается домой с занятий каждую ночь одним и тем же маршрутом. Она съезжает с автострады около Маунтин-Вью и едет на юг по восемьдесят третьему шоссе на папочкино ранчо. Это двадцать миль самой пустынной горной дороги в мире. Мы возьмем ее на ней завтра ночью, затем привезем в уже подготовленное мною место, где сможем укрыться, спрятать ее и машины. Нас не найдут даже рентгеном. Это старый захолустный городишко, где летом никого не бывает. Ближайшая асфальтированная дорога проходит от него в пятнадцати милях. С крыши там все будет прекрасно видно — мы засечем машины и вертолеты прежде, чем они подберутся к нам на десять миль.

Флойд говорил спокойно. В его баритоне была какая-то гипнотическая уверенность, убеждавшая больше, чем слова, и из-за которой с ним было очень сложно спорить. В этом парне вообще был какой-то загадочный дух искренности и всеведения. Он умел выставить любое возражение против его слов идиотским и ничтожным. Помолчав, Флойд продолжил:

— Завтра утром продадим «понтиак» и угоним машину, которую не смогут отследить и связать с нами. Я уже договорился с одним телефонным монтером — там, в пятнадцати милях к северу от Соледада, проходит телефонная линия, — мы сможем подключиться прямо к ней. Будем использовать электронные коды, набирая прямой номер Коннистонов, через автоматический коммутатор. У телефонной компании уйдут месяцы, чтобы выяснить, откуда мы звонили. Они не смогут отследить номер, которого не существует. Нам только и придется, что отключать телефон после каждого звонка. Итак, завтра днем необходимо запастись едой и питьем. — Его голос стал монотонным, ровным и авторитарным, не допускающим никаких возражений.

Когда Флойд закончил, первым откликнулся Теодор:

— Ты и впрямь все продумал.

— Абсолютно, — согласился Флойд. — Все пойдет по плану. Никаких особенных ухищрений не понадобится. Все будет просто. Я до мельчайших деталей продумал, как нам получить выкуп. У них не получится наставить нам ловушек и увидеть, кто взял деньги.

Говоря все это, Флойд смотрел на Митча, и тот почувствовал себя припертым к стене:

— Они немедленно привлекут ФБР.

— Ну и что, если так? Нас все равно не найдут. Никто не найдет, потому что не сможет.

— Бред, — возразил Митч. — Просто смешно. Ты же говоришь не о похищении ребенка — это взрослая девушка.

— Хочешь сказать, что мы впятером не справимся с одной семнадцатилетней девчонкой? — Флойд смерил взглядом Теодора, который разразился хохотом.

Митч посмотрел на остальных, подавляя в себе чувство, близкое к панике. И поддержки ни в ком не увидел. В глазах Джорджи вообще не было ничего определенного, к тому же он демонстративно избегал взгляда Митча. Теодор и Билли-Джин явно были на стороне Флойда. У Теодора под мышками сквозь тенниску выступили темные пятна пота. Митч почувствовал, что краснеет под пристальным взглядом его единственного уродливого глаза.

Флойд улыбнулся, потом неожиданно схватил и крепко сжал руку Митча. Стальные пальцы впились в плоть, сжали до боли кость, Митч покрылся испариной и вскрикнул, а Флойд мягко произнес:

— Ты мне нужен для этого дела, Митч.

— Я…

— Ты сделаешь это. Тебе ведь не нравилось учиться в твоей занюханной школе, так? Но ты же не хочешь голодать, ошиваясь на пивных вечеринках? Это лучшее предложение в твоей жизни.

— Я никогда ничем подобным не занимался, — слабо возразил Митч. — Даже не думал ни о чем таком прежде.

— Мы в жестоком мире, Митч. Хватай что можешь.

— Если Флойд считает, что ты нам нужен, — подхватил Теодор, — значит, делай так, как он говорит. Или мы тебе выпустим кишки.

Флойд отпустил руку Митча, и тот рассеянно потер больное место. Он ни на кого не смотрел и слышал неровное дыхание Теодора.

— Ладно, ладно, — сказал Митч. — Черт возьми, почему бы и нет?

Флойд улыбнулся:

— Вот так-то лучше. — Затем рассмеялся и весело спросил: — Ну разве я не чертов сукин сын, а?

Митч слегка вздрогнул и кивнул. Он знал, что ему делать. Освободится от них при первой возможности и сбежит.

Глава 4

Ранчо Эрла Коннистона занимало треть миллиона акров лугов, долин и предгорий.

Карла Оукли, прилетевшего на самолете Коннистона, в конце взлетно-посадочной полосы поджидал джип с мексиканским ковбоем за рулем. Однако четверть мили, разделяющие аэродром с основной резиденцией, они преодолевали чуть ли не целый час, разгоняя быков, заполонивших дорогу.

Дом Коннистона из высококачественного кирпича был построен в мавританском стиле и имел форму бумеранга. По всей длине его украшали арки, сводчатые переходы и тенистые веранды. Однако снаружи он скрывался за кронами высоких развесистых деревьев, которые были посажены двадцать пять лет назад и регулярно поливались два раза в неделю.

Карл Оукли, скромный молодой адвокат, встретил Коннистона, тридцатипятилетнего бизнесмена, двадцать три года назад. Травма колена, которую Коннистон получил, выступая за футбольную команду в колледже, не позволила ему служить в военное время, а поэтому уже к 1947 году он заложил основы своего будущего богатства, начав с небольшого дела по выпуску армейского обмундирования. В те дни у Коннистона были сверкающая улыбка, бойкость, упорство и очень большие амбиции. Это был широкоплечий и весьма мужественный человек. Мужественность подчеркивалась густыми волосами, покрывающими грудь, руки и ноги. Внушительный по габаритам тела, в свои тридцать пять он был в прекрасной форме. Внешность Эрла не была ни отталкивающей, ни безобразной, и все-таки он казался несколько неотесанным, грубоватым и суровым. В нем чувствовалось строгое достоинство, которое удерживало людей от того, чтобы похлопать его по спине или слегка подтолкнуть локтем. Со своими служащими и официантками Коннистон был суров.

Оукли с ним познакомился за игрой в покер. А к 1949 году уже выиграл для Коннистона два судебных процесса и стал просто необходим набирающему вес дельцу. Он рассказал ему о налоговых льготах для владельцев крупного рогатого скота и провел разведку на юго-западе страны, где в конце концов нашел подходящее поместье по сходной цене. После окончания войны в Корее Эрл Коннистон стал делиться и множиться, как финансовая амеба. Он был груб, настырен, несгибаем, словно медведь. И это ему помогало. Мощь его состояния пополнялась из недр всего мира: нефть из Техаса, сталь из Мичигана, лес и деревоперерабатывающие фабрики в Северной Калифорнии. Его пароходы бороздили все океаны, грузовики неслись по хайвеям, а тракторы трещали на огромных, принадлежавших компании фермах и ранчо от Флориды до Монтаны.

Оукли проделал вместе с Коннистоном весь путь. Его личное состояние при этом тоже сильно выросло: в результате огромного жалованья и щедрых премиальных. И если при этом его не совсем устраивало, что он по-прежнему оставался всего лишь служащим, то просто старался не показывать вида. Коннистон никогда не предлагал ему партнерства, а Оукли никогда не требовал этого. Но весь сложный внутренний механизм империи Коннистона исправно работал и был четко сбалансирован главным образом благодаря его искусству и одаренности. Карл прекрасно понимал, что он стал неким живым краеугольным камнем всей структуры. Они были друзьями, уважали таланты друг друга, как два генерала, один из которых планировал, а другой выполнял операции. И все же их отношения были настороженными, подточенными взаимным недоверием. Иногда, в приступах черного юмора, Оукли называл себя Распутиным при Коннистоне. У него не хватало духу свергнуть короля с трона, и в то же время он обладал такими опасными знаниями, что без него тоже нельзя было обойтись.

Сегодня Оукли добрался из Финикса до ранчо в общей сложности за два часа. Его встретила третья жена Коннистона Луиза и проводила в самую большую комнату для гостей, где он разделся и принял душ, приготовляясь к длинной, напряженной дневной работе. Встав перед зеркалом, Карл почесал живот, растянул губы, рассматривая свои крепкие зубы, и лениво подумал о том, что пора бы ему, пожалуй, жениться. Холостая сибаритская жизнь начинала сказываться — на талии и плечах появилась небольшая дряблость. Возможно, наилучшим вариантом было бы найти не слишком молодую, опытную женщину, пока он не полысел и не подурнел. Натягивая слаксы и надевая спортивную рубашку, Карл в который раз глянул в как-то составленный им список подходящих разведенных и незамужних женщин и сделал гримасу. Затем вышел в коридор с массивными стенами. Дом охлаждался семитонной кондиционирующей установкой, укрытой в зарослях олеандра позади плавательного бассейна.

Прошлепав мокасинами сто футов по ковру холла, Оукли вошел в огромную гостиную, где Луиза неторопливо составляла букет. Карла она или действительно не услышала, или притворялась, что не заметила, продолжая расхаживать вокруг вазы. Луиза почти все всегда делала обдуманно. Ей было только двадцать восемь. Коннистон встретил ее два года назад в Нью-Йорке, вскоре после развода со второй женой. Бывшая модель тогда мечтала стать актрисой. Оукли знал о ней больше, чем Коннистон, поскольку именно ему пришлось изучать прошлое Луизы, когда у Эрла появились насчет нее серьезные намерения. Луиза успела сняться лишь в нескольких рекламных роликах и была приглашена на роль инженю в паре с Генри Фонда в какой-то бродвейской чепухе, которая шла всего недель семь. Там-то Коннистон ее и увидел. Он вторгся в закулисную страну, вломился в гримерную Луизы и увлек ее, как футболист мяч.

У Коннистона была обычная для промышленного магната страсть к молоденьким женщинам, а еще он любил в них таланты. Его первая жена, мать Терри, была скрипачкой. Когда ее желание вернуться к своей профессии пересеклось со стремлением Коннистона иметь в доме декоративную и общительную хозяйку, брак разбился вдребезги. Вторая жена была художницей; ее работы были такими же яркими и кричащими, как она сама. Эрл хорошо заплатил профессору-искусствоведу, чтобы тот написал книгу о ее творчестве, но даже это не помогло холстам миссис Коннистон попасть в респектабельные галереи. В первой и единственной критической заметке о ней говорилось: «Что касается работ миссис Коннистон, то, если не брать в расчет страсть к ярким краскам, их можно охарактеризовать как посредственный экземпляр школы неоэкскреционалистов». Этот брак закис по той же причине, которая сегодня вызвала жесткое выражение на чувственном лице Луизы. У нее были крепкое тело, которое она поддерживала в форме благодаря ежедневным тренировкам у балетной стойки, густые, рыжевато-коричневые волосы и тонкие черты лица. Большие страстные глаза имели широкий диапазон оттенков, что поначалу ловко маскировало довольно посредственный ум. Это же делали медовый загар и превосходные длинные ноги. Одета Луиза была в виниловую мини-юбку и блузку без рукавов, которая льнула к бархатным изгибам ее тела.

Оукли подождал, когда она к нему повернется.

— О, Карл! Я не знала, что ты здесь. — Она вовсе не казалась удивленной.

— Выглядишь прекрасно, как всегда, — отозвался он.

Ее отрепетированная перед зеркалами улыбка быстро увяла.

— А я думала, что ты запрешься с ним на весь день и полночи…

— Действительно, нам нужно многое просмотреть, — подтвердил Оукли. — Максимально использовать мой короткий визит. Но скажи, мне показалось, ты чем-то раздражена. Что случилось?

— Это только… — начала Луиза и остановилась, слегка наклонив голову, как маленькая девочка, потом потрогала цветочный лепесток в вазе. — Он вернулся из Вашингтона еще в прошлую субботу, но не нашел времени даже поговорить со мной наедине.

Это было явно не то, что она собиралась и могла сказать.

— Постараюсь все исправить, — пообещал Оукли более из вежливости, чем честно. — Но ты ж его знаешь.

— Знаю, — кивнула она, не поднимая глаз.

— Ну, я пойду, — сказал Оукли и повернулся к кабинету.

— Подожди.

Он остановился и посмотрел на нее.

— Карл, ты ведь знал других его жен, Дороти и Марианну…

Вот уж о чем Оукли не хотел бы говорить!

— Не думаю, что это часть моей… — начал он.

— Я хочу спросить тебя кое о чем, — перебила его Луиза. — Почему распались эти браки?

— Уложиться в двадцать пять слов или меньше? — Попытался он отшутиться. — Ты же понимаешь, ответить не так просто. А может, и вообще не знаю настоящих причин. Почему бы тебе не спросить об этом самого Эрла?

— Было ли это пренебрежение?

— Пренебрежение? Чье? Что за сумасшедшая идея!

Ее лицо вытянулось. Отвернувшись и пряча глаза, Луиза пробормотала так тихо, что он едва уловил слова:

— Наши отношения ухудшаются с каждым месяцем. Он просто игнорирует меня. Никогда не скажет даже «доброй ночи». Что я должна делать? Скажи, Карл, что мне делать?

— Зачем меня спрашивать? — отреагировал он более резко, чем намеревался, но его разозлила ее игра — сейчас он не сомневался, что это, в конце концов, была игра, в которой ему отводилась жалкая роль доверчивой публики.

Но Луизу, казалось, не тронула его грубоватая реакция. Глухим голосом она спросила:

— Что с нами будет, Карл?

Он пожал плечами:

— Я юрист, а не предсказатель. Извини, что огрызнулся. Но уже много лет назад я научился держаться подальше от семейных неразберих других людей. Это не моя область юриспруденции. Посоветуйся с адвокатом по бракоразводным процессам. Но прежде всего почему бы тебе не поговорить с Эрлом?

— Я говорила. Только он не слушает. Как будто меня здесь нет.

— Прошу прощения, — неубедительно произнес Оукли, злясь на Коннистона за то, что он так бестактен (если это правда), равно как и на Луизу за то, что она пытается втянуть его в их отношения. Он подошел к двери кабинета и взялся за ручку.

— Его здесь нет. Он в офисе, — рассеянно сообщила она.

Он метнул на нее быстрый взгляд, которого она не заметила, так как, нагнувшись над цветами, старалась сдержать слезы. Карл подавил желание немедленно покинуть комнату, вместо этого подошел к Луизе быстрыми энергичными шагами и положил ей руку на плечи:

— Успокойся. Ну, успокойся.

— Ничего, я в порядке. Ты прав, это не твоя проблема, и я не имею права втягивать тебя в нее.

Он похлопал ее по руке, чувствуя себя дураком. Ее кожа была нежной и теплой; почувствовав напряжение, Оукли поспешно отступил. Подняв лицо, Луиза смотрела на него не мигая, ее грудь вздымалась и опадала вместе с дыханием. Если и это была игра, то действительно эффектная. Будучи не в состоянии сказать ей что-нибудь полезное, Оукли не без иронии улыбнулся и поторопился прочь. Ее упавший голос остановил его у двери:

— Если будет такая возможность, выясни, что я такое сделала, что его оскорбило.

— Конечно.

По прохладному коридору он прошел к офису и постучал. Прозвучал щелчок, и затем раздалось жужжание — у Коннистона на столе была кнопка, с помощью которой дверь открывалась автоматически. Отделанный дубом офис был его рабочим кабинетом. Оукли шагнул внутрь и насторожился. Кабинет у Эрла Коннистона служил для общения с друзьями, а офис — для чистого бизнеса. Итак, значит, предстоит не совсем обычный разговор.

Вдоль одной стены, облицованной дубовыми панелями, стояли шкафы с выдвижными ящиками, на другой висели Утрилло и маленький синий Пикассо; других украшений в офисе не было. Шаги поглощал ковер бежевого цвета, на котором располагались кожаные кресла и стол из орехового дерева в форме почки, рассчитанный на большого человека.

Коннистон, хмурясь, говорил по телефону. Скользнув взглядом по Оукли, он кивнул. Карл закрыл дверь ногой.

Коннистон грубым баритоном ворчал в трубку:

— Да… Должно быть, важно… вышли счета, пойми, они не упадут в цене так быстро. Как насчет Райлфорда? Почему бы и нет? Не говори мне, что Боб Райлфорд внезапно стал честным парнем… Нет, не подходит. Боже, в прежние дни сенатора можно было купить карманными деньгами, а сейчас этим ублюдкам приходится давать телевизионную станцию и две газеты!.. Ну, затем начни работать над ним. Что ты имеешь в виду — когда? Приступить надо было два часа назад.

Это была длинная телефонная беседа. Посидев в кресле, Оукли достал сигару, сунул незажженной в рот, затем встал и подошел к окну.

В пятидесяти футах от дома на лужайке сверкал брызгами фонтан, который Коннистон подобрал в Европе. По мнению Карла, он скорее походил на ванночку для канюков. А сразу за фонтаном находился плавательный бассейн, построенный из цемента, кафеля и денег. В нем кто-то плескался, но Карл не мог разглядеть пловца из-за яркого солнца и бликов на воде. Однако через пару минут пловец выбрался из бассейна и взял полотенце — это оказалась Терри Коннистон.

Молодая, нежная, изящная, она быстро передвигалась, легко касаясь босыми ступнями плит, раскаленных, как сковородка. Потом уселась в кресло на лужайке под пляжным зонтиком. Темно-зеленое бикини оттеняло ее светло-рыжие волосы. Терри была высокой и хорошо сложенной девушкой.

Она выросла у Оукли на глазах. В подростковом возрасте разбила не одно сердечко мальчишек-одноклассников. Год назад вроде появился серьезный бойфренд, но они как-то быстро и непонятно расстались. Это случилось незадолго до смерти Эрла-младшего.

Карл помнил это несчастье так, словно оно случилось вчера. Луиза позвонила ему среди ночи и, рыдая, попросила немедленно прилететь — они только что получили известие о гибели парня. Коннистон был вне себя, Оукли не отходил от него почти неделю, стараясь убедить, что в смерти мальчика нет его вины. На самом деле если кто и был виноват, то это именно он. На вечеринке с коктейлями Эрл-младший задушил себя женским чулком.

С точки зрения бездушной статистики в этом не было ничего уникального: самоубийство — вторая наиболее распространенная причина смерти среди студентов колледжей США. Эрл-старший, сейчас энергично рычащий в телефонную трубку, не окончил колледжа — футбольная травма на втором курсе положила конец и его учебе. Но спустя тридцать семь лет он совершил ошибку, нередко свойственную отцам: слишком многого ожидал от сына, слишком сильно давил на него. У Эрла-младшего никогда не было времени, чтобы расслабиться и поискать самого себя. Он мотался по железной дороге между подготовительными курсами и увитым плющом университетом, а в итоге не выдержал. В прошлом месяце исполнился год, как его нет.

Внезапно Карл обнаружил, что Коннистон, окончив разговор, стоит рядом.

— Прости, — сказал он. — Размечтался. Как ты, Эрл?

— Прекрасно, прекрасно, стараюсь поддерживать форму.

Коннистон верил в свое здоровье. И на самом деле, в шестьдесят выглядел на сорок, был таким же крепким, как четверть века назад. Его глаза цвета ржавого железа смотрели мимо собеседника — обычный фокус, чтобы замаскировать внимательный осмотр. Потом быстро переместились на небо.

— Прекрасный день!

— Хм-м. Я как-то не обратил внимания на погоду, — улыбнулся Оукли с незажженной сигарой во рту.

— Любуешься Терри? Правда, ошеломляет?

— Ослепительная девушка. Остается только пожалеть, что мне не на двадцать лет меньше.

— Не имеет значения, — возразил Коннистон. — Она готова для крючка: по-моему, отчаянно ищет любви, хотя даже не знает, что это такое. Можешь попытаться, я не буду стоять у тебя на пути. Раздражительная маленькая сучка! Ну что за снаряжение на ней? Крошечная тряпка или салфетка. Адамс говорит, когда она купила это бикини, ей завернули его в чек.

— Кто такой Адамс?

— Фрэнки Адамс. Гостит сейчас у нас, один из протеже Луизы. Ты еще не сталкивался с ним? Столкнешься! — На лице Коннистона отразилось все его негативное отношение к этому человеку. Вздохнув, он рассеянно добавил: — Клоун. Подражатель. Иногда у него здорово получается. Особенно хорошо изображает Никсона. — Он пошел обратно к столу, тем самым показывая, что на этом пустая болтовня закончилась.

Оукли тоже вернулся в кресло и без какой-либо преамбулы сказал:

— Твое стадо в пять тысяч голов уже почти набрало необходимый вес. Надо его пустить на рынок в ближайшее время. Цены на говядину сейчас непостоянны, одному Богу известно, как ты позже покроешь издержки.

— Итак?

— Думаю, пора сгонять скот.

— Сейчас только август, Карл.

— Точно. Хороший момент сделать прыжок на рынок.

— А если цены не поднимутся?

— А если они поползут вниз? Ты знаешь, я не нервная леди, но мне не нравится, чем это пахнет. Рынок скота будет падать, и, по моим предположениям, довольно скоро.

— Лучше пусть наберут побольше веса.

— Эта игра обойдется тебе в четверть миллиона долларов, Эрл.

— Чепуха! Я люблю рисковать. Что еще?

— Ты просил меня оглядеться в поисках стоящего вложения. Эта сумма у тебя все еще свободна?

— Большая часть. Набрел на что-нибудь?

— С полмили берега у Санта-Крус на Виргинских островах. Сейчас раскупают землю в Сент-Томасе по тридцать тысяч долларов за акр, следом бум затронет Санта-Крус. Вспомни совет Уилла Роджерса покупать землю, пока за нее недорого просят.

— Уилл Роджерс не бизнесмен. Ты проверил Санта-Крус?

— Конечно.

— Хорошо, тогда покупай.

Этот вопрос был решен. Про себя Оукли улыбнулся: «Как всегда, все по-моему». Зажав сигару челюстями, он откинулся на спинку кресла, готовый выслушать, зачем его вызвал Коннистон. Тот прикрыл глаза веками. Рыжие ресницы и брови настолько выгорели за лето, что их вообще не было видно.

— Ты говорил с Луизой?

— Немного. Кажется, какие-то штормовые сигналы?

— И что она тебе поведала о своих обидах на меня?

— Только пожаловалась, что чувствует себя униженной и покинутой.

— Пытаюсь проучить, — сообщил Коннистон тем же тоном, каким обычно диктовал телеграмму, и только чуть более хрипло. — Она слушает Орозко.

— Ох! И купилась?

— Избавь нас Бог от свободных женщин без мозгов. Купилась.

— И что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Он твой друг — не мой, меня не послушает. Поговори с ним.

— Орозко чертовски хорошая ищейка. Я не хочу терять его, — несколько неуверенно произнес Оукли.

— Частных детективов двенадцать на дюжину. Лучше его потерять, чем иметь все время за спиной. Сейчас он вложил жука в ухо моей жены, и я постоянно его слышу. Карл, все-таки тебе придется проинформировать этого толстого паразита, что я не хочу ничего знать об этом.

Оукли не мог не улыбнуться над тем, что толстый мексиканский частный детектив и хрупкая женщина могли доставить Эрлу Коннистону так много неприятностей; это было абсурдно и комично.

— Люди Орозко действительно расстараются…

— Тогда пусть решают это через суды, ООН и всяких других специалистов по правам граждан. Карл, меня это уже достало! Мне не под силу вложить в головы глупых чиканос, что я законный владелец этой земли. Проклятые мексиканцы просто не могут приспособиться ко времени. Но их пустые мечты не изменят того факта, что я обладаю полным правом на землю!

— Они предъявляют на нее права по дару Фердинанда и Изабеллы.

Коннистон только фыркнул.

— Вице-короли Новой Испании по акту передали землю Тьерра-Ройтан испанским поселенцам, — напомнил Оукли. — И после Мексиканской войны по договору им было гарантировано, что американское правительство будет защищать их права на собственность. Сейчас чиканос жалуются, что гринго пришли и уничтожили старые испанские документы в мексиканских архивах, обманом прокатили их право на землю в судах…

— Неплохо. Ты почерпнул все это из репортажей по телевизору или как? Ты что, работаешь теперь на чиканос, Карл?

— Нет. Но я их выслушал и посмотрел законы. У чиканос весьма убедительные аргументы.

— Ах-ах! — протянул Коннистон в раздражении. — Эти испанские хартии — беспомощные клочки бумаги, подписанные в Мадриде три сотни лет назад. Они и пара винтовок отняли землю у индейцев. Скажи им, чтобы шли спорить с патагонскими индейцами, а не со мной. Я владею этой землей. Законно.

— Все же так не просто. Посмотри на выплаты правительства племенам Аляски…

— Вот и скажи чиканос, чтобы они спорили с правительством. Пойми, Карл, мне не нужен здесь большой федеральный скандал. Все, чего я хочу, — это убрать Диего Орозко из-за спины моей жены и чтобы она убралась из-за моей. Понимаешь? — Не дожидаясь ответа, Коннистон встал и отвернулся к окну.

Оукли посмотрел на его широкую спину. Она была напряжена, словно Эрл боялся неожиданного удара. Коннистон что-то уж слишком разволновался. Оукли вспомнил события минувшего года — их маленькие стычки, которые он тут же выбрасывал из головы, настолько они казались ему незначительными. Однако все вместе теперь они складывались в тревожную картину. «Я должен был понять это раньше», — подумал Карл. Эрл начал резко сдавать после смерти сына. Его реакция на происходящее все чаще и чаще становится почти неадекватной. Однажды в июне у него вдруг появилось тревожное подозрение, что кто-то тайно пытается разрушить его империю. Эрл заговорил о каких-то разбойниках, вооруженных драках. Правда, на следующий день просил об этом забыть, объяснив все плохим настроением. Но сейчас, вспомнив этот инцидент, Оукли всерьез обеспокоился. Глядя на спину большого человека с беззащитно поднятыми плечами, он постарался мягко сказать:

— Ладно, Эрл, я поговорю с Орозко. Не волнуйся, я позабочусь об этом.

Коннистон ничего не ответил.

Глава 5

Терри Коннистон, которую газеты неизменно называли «промышленной наследницей», игнорируя тот факт, что ее отец жив-здоров, словно русалка, всплыла из голубого бассейна. Ее каштановые волосы потемнели от воды и блестели на солнце. Выбравшись на бортик, она грациозно скользнула в плетеные резиновые сандалии и пошла, красиво покачивая бедрами, к дому. Высокая девушка с хорошей осанкой, тонкой талией и длинными ногами, она казалась полной противоположностью своему грубокостному отцу.

На веранде Терри остановилась и обернулась. По небу с запада на восток быстро пролетали, волоча тени по земле, белые облака, на поросших травой холмах пасся скот отца, на горизонте стояла пыль от только что проехавшего джипа. Щурясь, Терри еще раз глянула на бассейн — она терпеть не могла закрывать свои красивые голубые глаза солнечными очками — и вспомнила, как два года назад, вернувшись домой после первого семестра в Беннингтоне, впервые его увидела.

— Мой маленький сюрприз любимой дочери, — объявил отец, положив тяжелую руку на ее плечо и подводя к воде.

В бассейне плескалось с полдюжины мускулистых парней с золотым загаром, только-только завершивших его строительство.

— Да уж я вижу, каких молодцов ты мне припас, папочка, — заметила Терри, и они оба рассмеялись.

Какое это было счастливое время!

Краем глаза Терри уловила какое-то движение в левом крыле дома и, повернувшись, заметила Фрэнки Адамса, ящерицей юркнувшего внутрь. «Интересно, и как долго этот клоун оттуда за мной наблюдал?» — с раздражением подумала она. Ей был противен этот друг Луизы из шоу-бизнеса с изношенным елейным видом, будто какая-то старая одежда, на которой слишком много лоска. Терри не могла понять, почему ее отец терпит Адамса. Впрочем, она уже давно перестала его понимать.

Приняв душ, высушив волосы, девушка надела серое мини-платье от Неймана-Маркуса, такого же цвета сандалии и критически посмотрела на себя в зеркало. «Я — настоящий Дориан Грей женского рода», — подумала она. Действительно, несмотря на ярость, бушующую в груди, ее юная, загорелая кожа оставалась по-прежнему прекрасной, лицо — невинным.

Расчесав доходящие до плеч волосы, Терри схватила сумку с учебниками, книги и вышла из своей спальни. Она намеревалась тихо пройти прямо мимо офиса, но отец, будто поджидавший ее в засаде, преградил ей путь:

— Привет! Отлично выглядишь, малышка!

— Не хочу, чтобы ты меня так называл! — Через открытую дверь офиса Терри увидела Карла Оукли, сидящего в кресле и чем-то явно озабоченного. Она натянуто ему улыбнулась: — Привет!

Карл ответил ей такой же неловкой улыбкой.

«Проблемы с бизнесом, — решила она, — оба выглядят какими-то выжатыми. Ничего, деньги все уладят!» Терри давно и твердо усвоила, что деньги делают все. Когда у нее самой возникала какая-нибудь проблема, отец обычно советовал: «Ну, купи какую-нибудь симпатичную вещицу».

Но сейчас он нахмурился:

— Ты не рано уезжаешь?

— Надо до занятий посмотреть кое-что в университетской библиотеке. — Это была откровенная ложь. Ей просто хотелось поскорее выбраться из дома.

— Ну-ну, — отреагировал отец безразличным тоном и повернулся к офису, но затем, видимо, передумал, остановился, посмотрел на дочь. — Надо как-нибудь выкроить время, чтобы поговорить. Проклятье, такое занятое лето, что дни просто спекаются.

— Можешь не перечислять, на что у тебя не хватает времени. Я во главе списка. — Терри взглянула на Карла Оукли. Хорошо, когда он здесь — служит своеобразным тормозом для отца. И сказала: — Как тебе известно, летний семестр заканчивается на следующей неделе. После экзаменов я думаю съездить в Нью-Йорк.

— Нью-Йорк? — удивился Коннистон. — А как же Беннингтон? Как же школа?

— Я устала от нее, мне нужен перерыв. Ну, пропущу семестр, что тут такого страшного? Возможно, вернусь в нее весной.

— Но… — Коннистон глянул через плечо в поисках поддержки Оукли, однако тот никак не отреагировал. — Что ты собираешься делать в Нью-Йорке? Купить одежду получше? Попить вина повкуснее? Ведь здесь у нас все-все то же самое.

— Я собираюсь ее только примерить, — съязвила Терри и шагнула, чтобы пройти.

— Подожди!

Она обернулась и искоса посмотрела на отца. Волосы упали ей на лицо. Коннистон беспомощно развел руками:

— Не умею говорить с тобой, дочь. Ну, почему мы никак не можем найти общий язык?

— Давай оставим это, папа.

— Мы слишком долго это оставляли. Отчего ты не можешь жить без того, чтобы кого-нибудь не обидеть? Малышка, конечно, я наделал немало ошибок, но только не пробегай мимо, не сказав ни слова!

Это было так не похоже на отца — чувствовать себя виноватым, что Терри в удивлении уставилась на него. Что такое с ним происходит?

Встав с кресла, Карл Оукли подошел к ним, заполнив дверной проем широкими плечами. Коннистон обратил к нему молящий взгляд, и тут Терри заметила, что щека отца ритмично подергивается, чего раньше тоже никогда не замечала.

— Может, ты права, может, тебе и правда нужна передышка, — пробормотал он. — Ты в школе сколько? Пятнадцать, четырнадцать лет? Если хочешь отдохнуть пару месяцев, поезжай в Европу. Может, вы с Луизой поедете вместе? — Терри поморщилась, но отец этого не заметил. — Приобретете новые наряды, купите пару картин, на Рождество покатаетесь на лыжах в Австрии… Как тебе это? Я закажу все билеты.

«Неужели он не понимает, что этот сорт великодушия с чековой книжкой убивает любовь?!» — подумала дочь, но вслух сказала:

— Папа, пожалуйста, ради бога! Что ты сейчас хочешь? Ты никогда по мне не скучал, тебе нет до меня никакого дела.

Его плечи опустились.

— Незамужней девушке в Нью-Йорке делать нечего.

Она устало отмахнулась:

— Пожалуйста, перестань обращаться со мной как с ребенком.

— Почему? Ты для меня всегда малышка, маленькая блестящая звездочка.

— Но с собственным умом! — выпалила Терри и отвернулась.

Коннистон схватил ее за локоть и так резко развернул, что она чуть не потеряла равновесие. Его хватка сделала ей больно, Терри скорчила гримасу. Тогда отец быстро отдернул руку, но дочь уже охватила неуправляемая ярость.

— Дай мне пройти и оставь меня в покое! — закричала она и отступила назад, опершись рукой на стену коридора.

Лицо Коннистона помрачнело.

— Посмотри на нее, Карл, — обратился он к Оукли. — Это поколение убегающих. Устанут от колледжа и просто сходят с ума, требуют внимания, как шестилетние дети. Малышка, когда ты научишься завершать то, что начинаешь?

— Десять секунд назад ты готов был послать меня в Европу развлекаться! — огрызнулась Терри.

— Большинство девчонок за это отдали бы все, что угодно. А ты отказываешься. Почему? Просто из-за злости. Что я сделал такого, за что ты меня ненавидишь?

Итак, вернулись к тому, с чего начали. Дочь не понимала отца, он пугал ее и, пугая, непонятно почему, выводил из себя.

Коннистон прижал тыльную сторону ладони к губам:

— Малышка…

— Не называй меня так! — взвизгнула она и попятилась.

Оукли вышел из дверного проема и положил руку на плечо ее отца. Тот покачал головой как будто в удивлении. Воспользовавшись моментом, Терри повернулась и побежала по коридору. Потом так же быстро пролетела через гостиную, проигнорировав удивленный вопрос Луизы, выскочила наружу к автомобильной стоянке и вскочила в красную спортивную машину «даймлер». Швырнув сумку и книги на сиденье, с такой силой повернула ключ зажигания, что он чуть не погнулся. Как только мотор закашлял, Терри дала задний ход и, взметнув колесами гравий, направила машину к воротам. Когда она проезжала мимо загонов для скота, все четыре цилиндра «даймлера» ревели. На главную дорогу автомобиль выскочил на скорости сорок миль в час, но Терри продолжала давить на педаль акселератора, пока стрелка спидометра не остановилась на цифре «80», а попавшая в глаз пылинка не вернула девушку к реальности. Она потерла глаз и сбросила скорость. По ее щекам катились слезы. Сейчас Терри была уверена, что у них с отцом нет никаких точек соприкосновения. Она никогда его не понимала и не поймет, он просто за пределами ее понимания. Единственный способ поладить с отцом — держаться от него подальше, рядом она его ненавидит. «Я действительно его ненавижу, он прав. Господи, я ненавижу его! Он убил моего брата. Он прогнал мою мать, сначала на концертную сцену, потом в больницу, где она чахнет в разъеденной алкоголем нереальности. Если я не сбегу, он сделает что-нибудь со мной».

Ветер поднял обложку книги на переднем сиденье. Терри захлопнула ее и повернула корешком вперед, по ходу движения. Современная литературная критика. Ничего, на занятиях она успокоится. Это хорошее изолированное, отделенное от всего мира место — класс, полный дымящих сигаретами коротковолосых девушек и длинноволосых парней с лохматыми усами. Правда, это не ее мир, точно так же, как и мир отца. Она презирает богатство и бизнес, но никогда не подойдет и к литературной башне из слоновой кости. Господи, почему из-за жестокой шутки рождения она вынуждена жить в обстановке, полной интеллектуальных или финансовых претензий? А ей хотелось бы всего лишь быть женщиной, иметь дом, детей…

С пылающей головой, кипя от злости, не зная, чего она, в конце концов, хочет на самом деле, Терри ехала по обходной дороге среди холмов. Какая-то пыльная машина с двумя или тремя неясными тенями в ней, не отставая, следовала за ней. Терри не обращала на нее внимания, продолжая придерживаться шестидесяти миль в час. Через четыре часа она будет возвращаться этим же маршрутом, по этой же объездной дороге.

* * *

В седьмом часу, переодевшись к обеду, Карл Оукли вошел в великолепную гостиную из темного дуба и увидел, что Эрл Коннистон наливает себе джин, сдабривая его вермутом. Судя по всему, он успокоился после штормового отъезда Терри, о чем до сих пор не сказал ни слова. Задумавшись об этом, Карл заметил Луизу, только когда она щелкнула перед ним пальцами и весело рассмеялась. Уж слишком весело, подумал он. Завладев его вниманием, Луиза представила ему гостя дома, Фрэнки Адамса. Клоун был в шортах-бермудах и кричащей спортивной гавайской рубашке с короткими рукавами, словно специально демонстрируя окружающим свои непривлекательные костлявые ноги и вялые волосатые руки. Маленькая круглая головка с огромнейшим носом, какого Оукли в жизни не видел, завершала первое отталкивающее впечатление.

Пожимать руку этого маленького человечка было все равно что подержать свежевыловленную форель. Чтобы как-то завязать беседу, Оукли сказал:

— Забавная рубашка.

— Да. Она дважды арестовывалась, — ухмыльнулся Фрэнки Адамс, показав желтые зубы.

Его толстые черные волосы были зализаны назад, как у индейца; узкое лицо тщательно выбрито; он благоухал дорогим лосьоном. В дополнение ко всему у него были всезнающие глаза профессионального сводника, дребезжащий голос уличного торговца, и его прошлое, каким бы оно ни было, обременило его внешностью вора. В ушах Оукли еще звучали слова Коннистона, сказанные им час назад: «Он здесь уже четыре дня. Не спрашивай, когда мы от него избавимся. Некоторые люди дольше остаются на неделю, чем иные на год».

— Вы с Луизой знали друг друга в Нью-Йорке? — спросил Карл.

— Вместе работали в телевизионных представлениях, — ответил Адамс и, приняв позу Эда Салливана, продекламировал: «С-годня, л-ди и дженнельм-ны, в нашем шоу з-меча-тельная Л-луиза Харрис, прямо из звездной роли на Бродвее с м-стром Ген-нри Фон-нда. А сейчас, л-ди и дженнельм-ны, слушайте Фрэнки Адамса!» — Клоун поклонился публике и кашлянул в кулак.

Коннистон подошел к ним с маленьким круглым деревянным подносом, на котором стояли четыре бокала с напитками. От Оукли не укрылось, что жидкость в них плескалась. Луиза все еще весело смеялась над тем, как Адамс скопировал Салливана. Оукли должен был признать, что это получилось у него здорово. Голос и произношение были сымитированы удивительно точно. Между тем Адамс повернулся к Луизе и разразился речью Уайтта Эрпа из «Моей дорогой Клементины», заставив Карла согнуться от хохота. Один Коннистон даже не улыбнулся. Он с удивлением смотрел на жену, которая в компании Адамса неосознанно принимала театральные позы. («Похоже, сукин сын без работы, — еще в офисе объяснил Эрл Оукли. — Гостит у старых приятелей, пока его агент не добудет ему ангажемента. Говорит, что прогорел, потому что пародировал медленных лошадей. Рассказал мне, что его отец был всегда впереди своего времени, но в двадцать восьмом году обанкротился, что, по-видимому, должно было меня сильно рассмешить. Терпеть не могу этого испорченного маленького ублюдка!»)

Коннистон отошел в сторонку, с неприязнью наблюдая за Адамсом. А тот внезапно повернулся к Оукли, нахально ему подмигнул и опять заговорил:

— Вот что я скажу тебе, Карл, пошли им сообщение. Или Каир, исключая русскую нефть, заключает с нами договор об аренде, или мы уходим. К черту вдов и сирот, что там один дурацкий биллион? Научи паре вещей этих сукиных детей арабов. Заставь их понять, что Коннистон — важный человек. — Адамс изобразил Коннистона с жуткой похожестью, включая его привычку поднимать плечи и быстро моргать. Закончив выступление, он замер в ожидании аплодисментов.

Но захлопала только Луиза. Смущенный Оукли не шевельнулся.

— Не нахожу ничего смешного, — буркнул Коннистон и, повернувшись спиной к артисту, пошел через комнату к бару.

Лицо Адамса осунулось.

— В самом деле, дорогой, ну что ты? — протянула Луиза вдогонку мужу, сделав особое ударение на слове «дорогой».

Сначала Коннистон налил себе мартини и только затем, повернувшись к ним лицом, едко ответил:

— Не бойся, я не собираюсь выдрать нос у нашего гостя.

Стараясь обратить все в шутку, Адамс слабо проговорил:

— Лучше не делать никаких замечаний о моем носе. — Он попытался улыбнуться. Затем, нервно обернувшись, сказал вполне серьезно: — Мне действительно нравится ваш дом, Эрл. Никогда не видел подобного ковра — нужны снегоступы, чтобы путешествовать по нему. Ох, черт, не обращайте на меня внимания! Думал, это будет забавно — не получилось. Не хотел вас обидеть, Эрл. Наверное, я слишком долго работал во второсортных клубах. В общем, примите мои извинения.

Оукли видел, как Луиза бросила на мужа алмазно-твердый взгляд. Коннистон кивнул, закинув голову, выпил мартини одним глотком и после этого произнес:

— Все в порядке, все в порядке. Просто потерял над собой контроль. Был дурацкий день. Извиняюсь.

— Конечно-конечно, — отозвался Адамс и умолк, не зная, что еще сказать.

— В самом деле, — выдохнула Луиза и рванула на кухню, подрагивая великолепными молодыми ягодицами, которые, казалось, двигались сами по себе.

Оукли заметил, как Адамс уставился на них, и четко услышал его восхищенный шепот: «Вот это жеребец!», а когда встретился с ним взглядом, комик ему вновь распутно подмигнул. Карл отвернулся и закрыл глаза. Так вот оно что! Детская месть Луизы. Она использовала Адамса, чтобы отплатить Коннистону за его «пренебрежение», о котором говорила утром, спрашивая у Оукли, что же ей делать. Она была актрисой и старалась его убедить, что во всем виноват Эрл, но только не она. Но сама, должно быть, его просто ненавидит, коли способна так поступать в его собственном доме, у него под носом. Глянув на широкую напряженную спину Коннистона, который в это время наливал себе третий бокал, Карл подумал: «Не знаю, имею ли я право ее осуждать?»

А спустя несколько часов после этой сцены на ранчо Коннистона раздался телефонный звонок.

Глава 6

Митч Бейрд и Флойд Раймер стояли на дороге, уходящей на север, в холмы. На заднем сиденье пыльного «олдсмобила», стоящего ниже, в высохшем русле реки, расположились Теодор и Билли-Джин. Джорджи Раймер сидел на камне около машины, зевая и почесываясь.

Глянув на часы, Флойд произнес:

— Остается сорок минут, — затем, встретившись с глазами Митча, криво ухмыльнулся: — Ну что у тебя морда вытянулась, как у мартышки? Улыбнись! Скоро ты будешь осыпан долларами!

Митч глубоко вздохнул:

— Не нравится мне все это. Слишком опасно.

— Ничто не опасно, когда ставки так высоки. — Полуприкрытые серые глаза Флойда смотрели с холодным презрением.

— Они будут нас искать из-за этого украденного «олдсмобила»…

— Расслабься! Эти деревенские копы не смогут найти даже собственного шефа. Все в порядке.

Митч прикусил язык. Спорить с Флойдом было бесполезно. Он хотел только одного — как-нибудь вырваться из этого кошмара. Однако все последнее время Флойд не отходил от него ни на шаг.

Помолчав, Флойд сурово спросил:

— Хорошо помнишь, что ты должен делать?

— Да-да. — Митчу стало плохо. — С начала до конца дурацкое предприятие.

— Напротив, Митч!

— Что?

— Провалишь наше дело — скормлю тебя птицам. Понял? — Флойд достал из кармана ветровки тупоносый револьвер и легко покрутил его на пальце, как стрелок в фильме о Диком Западе. Это была единственная пушка в группе. Второй Флойд не доверил бы никому. — Успокойся, Митч. Каждому что-нибудь да перепадет. — Потом опять глянул на часы: — Тридцать восемь минут…

Митч отвернулся и стал осторожно спускаться с дороги. Смещенная под его ботинками галька, образовав небольшую лавину, с шумом покатилась в русло к машине. Билли-Джин открыла заднюю дверцу и вылезла из автомобиля, оправляя платье на мясистых ляжках. Теодор попытался ее поймать, но промахнулся и непристойно выругался. Затем тоже вылез из машины, взревел и сдавил смеющуюся девушку в железном объятии.

Флойд спустился с дороги, встал, расставив ноги, и нахмурился:

— Ладно, вы двое, кончайте возню. Джорджи!

Тот поднялся с камня и подошел, стараясь ступать твердо, как его брат.

— С тобой все в порядке?

— Мне нужно кольнуться, — пожаловался Джорджи. — Ты же знаешь. В такое время даже кошки нервничают.

— Получишь, — пообещал Флойд.

Теодор и Билли-Джин обошли капот машины и встали рядом с Джорджи. Митч шагнул назад. Флойд обернулся к нему и холодно бросил:

— Эй, там? Все готовы?

— Прием, прием, — сухо пробормотал Митч, — вся банда в сборе… — Но, поймав едкую ухмылку Флойда, понял, что его юмор неуместен.

— Ладно, Митч, остынь, — приказал Флойд. — Возьми фонарик, будь хорошим мальчиком.

Митч прошел мимо других к машине и достал фонарик из отделения для перчаток. Дважды проверив его, положил в карман. Флойд сделал несколько беззвучных знаков за его спиной. Когда Митч обернулся, то увидел, что Теодор, открыв багажник, вынимает деревяшки, из которых им предстояло составить пару «козлов».

— Помоги ему, Митч, — велел Флойд.

Митч вместе с Теодором отнес на дорогу козлы, объездные знаки и прожекторы. Глянув назад, он увидел, что Флойд за ними наблюдает, опустив руку в карман, где лежал револьвер. Выражения его лица в сумерках видно не было. Митч слышал, только как Флойд инструктировал Билли-Джин.

— Помни, маленькая красная спортивная машина с девушкой за рулем. Узнаешь ее по ярким огням на склоне дороги, когда она начнет спускаться.

— И сейчас тотчас тебе сигналю? — уточнила Билли-Джин.

— Это все, малышка. Но упаси тебя бог ошибиться с машиной!

Митч стиснул челюсти, почувствовав дурноту. Он понял, что ему и теперь не удастся оторваться.

Флойд произнес:

— Митч, подойди сюда, отдай фонарик Билли-Джин.

Проглотив ругательства, Митч подошел, за ним тяжело ступал Теодор. Митч протянул фонарь девушке. Та повернулась задом к Теодору:

— Шлепни на удачу!

Когда Билли-Джин ушла к своему наблюдательному посту, а Теодор вернулся к «козлам» на дороге, Флойд обратился к Митчу:

— Думал, я позволю подняться на холм тебе, не так ли?

Собрав всю волю, тот ответил безразличным тоном:

— Думал, позволишь. Я ведь видел машину раньше, а Билли-Джин не видела. Что, если она перепутает ее с какой-нибудь другой?

— Не перепутает. Я никогда не жду от людей больше того, на что они способны. У Билли-Джин глаза получше, чем у кого-либо в этой компании. И, сидя там, на холме, она не отвлечется, чтобы подкрасить губы, как некоторые другие.

— Если ты так уверен, что я не собираюсь помогать, то почему меня держишь?

— Ты мне нужен, парень. Я знаю, как тебя использовать. Не беспокойся.

Джорджи стоял у переднего крыла «олдсмобила», потирая нос и переминаясь с ноги на ногу. Глаза у него были красными, движения — вялыми. Тоскливо посмотрев на брата, он жалобно захныкал:

— Ну, Флойд?

— Ладно, ладно. — Раздраженный Флойд пошел к машине.

Джорджи не мигая следил за ним. Прежде чем залезть в салон, Флойд сказал:

— Митч, встань так, чтобы я мог тебя видеть. Джорджи, отвернись!

Митч неохотно подошел. В предвкушении наслаждения по серому лицу Джорджи разлилась улыбка, потом он чинно сложил руки, как ребенок, ожидающий подарка на день рождения, закрыл глаза и отвернулся.

С минуту повозившись в салоне, Флойд вылез со шприцем в руке, тускло поблескивающим в темноте. Он зажег спичку, подержал иглу над огнем, затем бесстрастно пояснил:

— Мы же не хотим, чтобы ребенок заболел гепатитом из-за грязной иглы, не так ли? — Затем, словно манекен, повернул к себе лицом улыбавшегося братца и погрузил иглу в сгиб его локтя. Джорджи напрягся, откинул голову и открыл рот в экстазе.

Вытащив иглу, Флойд бросил шприц на землю, растоптал его каблуком. Там, откуда он его достал, их было еще много.

— Полезай в машину, Джорджи, — произнес он нежно и открыл заднюю дверцу.

Джорджи тяжело опустился на сиденье, закрыв глаза, и, слегка постанывая, принялся мотать головой из стороны в сторону. Флойд захлопнул за ним дверцу и с минуту постоял, хмуро уставившись в землю. Наконец кивнул Митчу:

— Пошли!

Митч последовал за ним на дорогу. Теодор сидел на одном из «козлов», покачивая ногой. В наступившей тьме его изуродованное, покрытое рубцами лицо казалось дьявольским.

— Итак, каждый знает, что ему делать, — проговорил Флойд. — Следите за холмом и сигналом Билли-Джин. Теодор, если Митч замешкается, можешь его подогреть.

— Угу, — буркнул тот.

— Между прочим, вынь палец из носа.

Митч настороженно посмотрел на единственный глаз Теодора, его жестокие губы, затем отвернулся и мрачно уставился на вершину холма. Там, едва различимая на фоне ночного неба, маячила фигурка Билли-Джин.

* * *

Мигнул сигнальный огонь.

— Хорошо, — пробормотал Флойд. — Начали!

Они поставили «козлы» поперек шоссе, зажгли прожекторы на обочине, установили знак, указывающий на узкую пыльную обходную дорогу, которая никуда не вела. В пятидесяти ярдах ниже ее делал тупиком стоящий в пересохшем русле реки «олдсмобил».

Теодор ткнул Митча в плечо, и тот нехотя последовал за ним в кусты, где они легли на землю. Теодор продолжал придерживать Митча рукой, словно пленника. Послышался звук осыпающихся камней — это прибежавшая с холма Билли-Джин присоединилась к Флойду у «олдсмобила».

Яркие фары вынырнули из ложбины, вонзились в темноту и осветили «козлы». Обнаружив препятствие, водитель резко притормозил. Раздался визг шин — девушка ехала быстро. Маленькая темно-красная в отраженном свете собственных фар спортивная машина несколько секунд постояла — Митч даже разглядел в ней нахмурившееся в озадаченном раздражении женское лицо, — затем отъехала назад и повернула в тупик, подпрыгивая, трясясь на камнях. Но в следующее мгновение фары засекли «олдсмобил», и вновь ярко зажглись тормозные огни спортивной машины. Девушка в тревоге оглянулась. Тут же к ней метнулась тень. Флойд впрыгнул на правое сиденье «даймлера», затем согнулся, повернул ключ и выдернул его из зажигания. Кашлянув, мотор заглох. Все произошло так быстро, что девушка, судя по всему, не успела отреагировать.

— Ладно, пошли! — рявкнул Теодор Митчу в ухо и выволок его на дорогу.

Разобрав «козлы», они взяли деревяшки, прожекторы, знаки и понесли все к «олдсмобилу». При этом Митч слышал шум борьбы в спортивной машине и единственный, тут же прерванный, высокий крик девушки. Фары были выключены, он споткнулся и чуть не выронил свою ношу.

— Пошел! — раздраженно буркнул Теодор ему в спину. — Шевели ногами!

— Не вижу в темноте, — огрызнулся Митч.

Кто-то снова включил фары. Билли-Джин, перегнувшись через водительскую дверцу спортивной машины, помогала Флойду привязать кляп ко рту пленной девушки. Затем Флойд выбрался из автомобиля. Лицо его раскраснелось от борьбы и волнения. Он усмехнулся:

— Она неплохой боец для своей весовой категории.

Митч отнес «козлы» к «олдсмобилу» и положил их в багажник. Теодор убрал туда же прожекторы, знаки и захлопнул крышку. Потом они оба подошли к спортивной машине. Флойд и Билли-Джин уже вытащили из нее девушку. Смелая и прекрасная, теперь она стояла со связанными спереди руками и угрюмо, со стальным презрением смотрела на Флойда. Если девушка и была перепугана, то хорошо это скрывала. Волосы у нее были растрепаны, щеки исцарапаны. «А она великолепна», — подумал Митч и втянул в себя воздух. Подойдя поближе, увидел предательские капли влаги на ее верхней губе. Испугана, но играет.

Флойд обошел машину и потрепал девушку по подбородку:

— Восхитительна, не так ли? Сто двадцать фунтов чистой платины. Как сейчас насчет этого, Митч? Неплохой кусок пирога?

Теодор внимательно посмотрел на девушку, и его шея раздулась от бешеного желания.

— А что, если до отъезда мы все откусим по кусочку?

Девушка побледнела и метнула яростный взгляд на Флойда.

— Не стоит обижаться, — сказал тот. — У нашего Теодора не слишком хорошие манеры. Его тело функционирует отдельно от мозгов. — И, повернувшись к нему, отчеканил: — Держи от нее руки подальше, Теодор. Леди наша гостья.

Тот энергично сплюнул на землю:

— Пожалуйста! Все равно она холодная девчонка.

Билли-Джин пристально посмотрела на него.

— Посадите девушку в «олдсмобил», — распорядился Флойд. — Теодор, ты поведешь ее машину. Поехали!

Две машины быстро мчались среди холмов по пустыне. Сначала они проехали пять миль по немощеной дороге на север, потом столько же по асфальтированному шоссе на запад, затем свернули на юг к мексиканской границе. После пятнадцати миль такого блуждания Флойд велел повернуть налево, и Митч повел «олдсмобил» по узкой каменистой колее, доставившей им массу неудобств даже на скорости в пять миль, пока они ехали по ущелью. После него дорога стала ровнее, хотя все равно было очевидно, что ездили по ней крайне редко. Один раз они видели выцветшее предупреждение: «Внимание! Зыбучие пески — не въезжать, когда влажно».

Взошла луна.

— Мы почти добрались. Успокойся, — сказал Флойд.

— А как ты думаешь, из-за чего я дергаюсь? Подсказал бы кто-нибудь этому чертову Теодору не подъезжать так близко!

— У этих маленьких машин хорошие тормоза, — спокойно заметил Флойд. — Он может остановиться на расстоянии с десятицентовик. Не беспокойся!

— А что, если эти десять центов лежат в моем кармане?

— Очень смешно.

На заднем сиденье девушка после нескольких попыток заговорить с кляпом во рту совсем утихла. Билли-Джин злобно наблюдала за ней.

— Напомни еще раз, как ее имя? — попросил Митч.

— Терри Коннистон, — ответил Флойд. На его коленях лежала сумочка девушки. — Я проверил, чтобы убедиться. У нас та самая девушка.

— Было бы забавно, если бы оказалась не та.

— Похоже, тебе хотелось бы повеселиться? — Флойд повернулся на сиденье. — Красивая девушка, не так ли, Митч?

— Зачем ты меня спрашиваешь?

— Я думал, она тебе понравилась.

— К чему ты клонишь?

Флойд только хихикнул.

— Эндсвил, — пробормотала Билли-Джин.

Темный маленький пустынный город выглядел кладбищем. После лабиринта неразличимых грязных дорог Митч удивился, как это Флойд нашел его с первой попытки. Останки глинобитных строений наполовину скрывали повсюду разросшиеся кактусы. Пустые окна там, где еще сохранились стены, зияли чернотой.

Машины подъехали к амбару, который стал угольно-черным, как только выключили фары. Взяв фонарик, Флойд скомандовал:

— Выходите! — и встал у машины, направив луч света в широкую входную дверь, чтобы осветить всем путь.

Митч увидел, что Билли-Джин выталкивает Терри из машины. Колени девушки подогнулись, она чуть не упала. Митч бросился вперед, чтобы ее подхватить. Билли-Джин презрительно хихикнула, но он, не обращая на нее внимания, поднял пленницу на руки.

По камням и каким-то обломкам они двинулись к остаткам какого-то дома. Фонарик Флойда поплясал на выцветшей вывеске в форме полумесяца над входом. Слова на ней читались с трудом: «Главный торговый…2». Ниже небрежно, красной краской по дереву было написано, что магазин закрыт.

Осмотревшись, Билли-Джин произнесла:

— Эндсвил. Пиллсвил. Боже милостивый! Я голодная и грязная, но не думаю, что здесь найдется местечко, чтобы можно было бы помыться.

Джорджи шел позади всех, сонно мигая, он только начинал отходить от своей лошадиной дозы.

Митч чувствовал на груди тепло тела девушки. Она была податливой, но в обмороке, а то, что позволила себя нести, было ее формой протеста.

Флойд первым вошел внутрь, пошарил лучом по стенам. Повсюду свисали ободранные выцветшие обои, окна были забиты фанерой; пол по щиколотку засыпан песком. Луч фонаря вонзился в угол.

— Посади ее туда, — кивнул Флойд.

Митч очень нежно опустил девушку, вызвав кудахтанье Билли-Джин:

— Да не сломается она, Митч!

Фонарик погас. В абсолютной темноте Митч услышал, как пленница затаила дыхание. Затем Флойд зажег спичку и прикоснулся ею к фитилю закопченной керосиновой лампы со старомодной формой стекла.

Слабый желтый свет проник в затянутые паутиной углы. Митч чихнул. Он все еще был на одном колене рядом с Терри Коннистон. Она сидела, прижавшись спиной к стене, подтянув колени, и разглядывала их всех с ледяным презрением. Девушка выглядела хрупкой, изящной, юной и невинной.

— Прошу всех обратить внимание, — громко проговорил Флойд. — Никто не открывает дверь, не потушив прежде лампы, понятно? Свет виден отсюда за сорок миль. Ладно, Митч, вынь у нее кляп.

Митч осторожно наклонился над девушкой, наблюдая за ее глазами. Билли-Джин подошла поближе и сказала:

— Что-то она выглядит грустной.

— Сейчас я ее развеселю, — пообещал Теодор и издал гикающий неприятный смешок.

— Успокойся! — пробормотал Митч, неуклюже возясь с узлом на затылке девушки.

Ее глаза были сужены, сердиты, она пыталась скрыть страх. Как только Митч снял повязку, Терри выплюнула изо рта носовой платок и яростно облизнула губы.

Флойд подошел к ним с рюкзаком, сел, скрестив ноги, как индеец, и дружелюбно улыбнулся. Затем достал маленький магнитофон, подсоединил к нему проводки и, нажав на кнопку, проговорил в микрофон:

— Один, два, три, четыре, пять…

Проиграв запись и убедившись, что она получилась качественной, вновь перемотал кассету.

Терри Коннистон напряженно наблюдала за ним, не говоря ни слова. Над ними, упершись плечом в стену, устроился Теодор и с хлопком открыл за колечко жестянку с пивом. В неустойчивом желтом свете его лицо выглядело страшной маской.

— Мисс Коннистон, пожалуйста, уделите мне внимание, — вежливо проговорил Флойд.

Девушка хлестнула по нему взглядом. Митч, потянувшись, достал из рюкзака фляжку, отвинтил крышку и предложил ей. Терри покачала головой, не отрывая глаз от Флойда, который между тем продолжал:

— Думаю, ты уже поняла, чего мы хотим. Получить за тебя выкуп. Мы свяжемся с твоим отцом и договоримся, а когда выкуп будет выплачен, тебя вернут домой. Никто не причинит тебе вреда. Понятно?

Девушка осторожно кивнула с широко открытыми глазами. Митчу показалось, что она боится говорить. Он хотел успокаивающе коснуться ее связанных рук, но она быстро их отдернула.

— Если ты обещаешь не доставлять нам неприятностей, мы уберем эту проволоку с твоих запястий, — сообщил Флойд. — Ты ведь хочешь этого, не так ли?

Терри опять ничего не ответила. Флойд терпеливо сказал:

— Предупреждаю, крошка, так не пойдет. Видишь этот магнитофон? Мы хотим записать твое обращение к отцу.

Немая и упрямая, она покачала головой. Когда же посмотрела вниз, на магнитофон, волосы упали ей на лицо. Терри вытянула губы, чтобы сдуть их. «Просто ошеломляющая девушка», — подумал Митч.

Закрыв глаза, Флойд, казалось, глубоко задумался. И тут вмешался Теодор:

— Дьявол, дайте мне это сделать! Я заставлю ее говорить.

Флойд повернул к нему голову:

— Теодор, этот разговор тебя не касается. Заткнись. Когда захочешь что-нибудь сказать, подними руку. — И он так уничтожающе на него посмотрел, что Теодор в смущении отошел, посасывая пиво. Флойд, улыбаясь, опять повернулся к девушке: — Милашка, не стоит делать себе же плохо. Чем больше ты будешь тянуть, тем дольше все это не кончится. Все, что тебе нужно сделать, — это сказать в микрофон правду. Мы не просим тебя врать.

— А что, если она скажет, где мы? — в беспокойстве спросила Билли-Джин.

— Это мы сотрем, — спокойно пояснил Флойд. — Ну так что же, мисс Коннистон?

Терри скривила губы:

— Катись ты к черту!

— Не хочешь быть дружелюбной, милашка? — разозлился Флойд. — Тогда так: или ты говоришь то, что нам надо, или я зову Теодора с тобой побаловаться.

Девушка молчала до тех пор, пока Флойд, сделав сожалеющее лицо, не повернулся к Теодору, чтобы его позвать.

— Ладно, черт с тобой! Ладно. Что мне говорить?

Флойд вынул пистолет из кармана, однако просто держал его на ладони, ни на кого не направляя. Микрофон он передал Митчу со словами:

— Я не буду тебе ничего диктовать, крошка. Говори чего хочешь, только поскорее, так как мне придется проиграть это по телефону, а нам ни к чему, чтобы твой папочка успел нас засечь. Ну, скажи, что с тобой все в порядке, но твоя жизнь под угрозой, если он не раскошелится.

Флойд кивнул Митчу и нажал на кнопку. Пленка с легким шелестом начала мягко перематываться. Митч держал микрофон близко к губам Терри Коннистон. Она смотрела на него, хмурясь, концентрируясь, и наконец, моргнув, перевела взгляд на Флойда:

— Не могу придумать, что сказать.

Митч открыл рот, но Флойд остановил его, покачав головой. Пленка шипела еще почти целую минуту, прежде чем девушка, закрыв глаза, не произнесла скучным, монотонным голосом:

— Папа, пожалуйста, послушай. Они записывают это на пленку. Они меня похитили, но я в порядке. Пожалуйста, сделай то, что они хотят… Я не могу придумать, что еще сказать. Что вы еще хотите, чтобы я сказала?

Флойд выключил магнитофон:

— Для начала хватит. Позже, когда он захочет подтверждения, тебе придется поговорить побольше.

Однако, дважды прослушав запись, недовольно проворчал:

— Нет, не пойдет. В твоем голосе никаких эмоций, никакого испуга.

— А что ты хочешь? Чтобы я рвала на себе волосы и визжала?

— Ты классная девушка, милашка, — улыбнулся Флойд. — Можешь слегка поплакать. Нужно убедить твоего папочку действовать быстро. Попытаемся снова.

В конце концов четвертая запись Флойда удовлетворила. К этому времени Терри так ослабла от напряжения и переживаний, что это отразилось и в ее голосе на пленке. Когда Флойд, перемотав пленку, стал укладывать магнитофон в рюкзак, она сидела, откинув голову к стене, прикрыв глаза и тяжело дыша. Митч бережно снял проволоку с запястий девушки. Она ее не поранила, но оставила на коже красные рубцы.

Подошел Теодор, сминая пустую жестянку из-под пива в руке, и язвительно спросил:

— Все сделали?

— На данный момент.

— Ладно. А что с ней будем делать?

— А что ты предлагаешь? — поинтересовался Флойд.

— Трахнуть, — спокойно ответил Теодор. — Откусим все по куску, а потом зароем где-нибудь здесь.

Митч слышал, как девушка быстро втянула в себя воздух. В ярости он поднял глаза на Теодора:

— Что с тобой? У тебя мозги в заднице или что?

— Мисс Коннистон, извините нас за нашего коллегу, — пробормотал Флойд. — Теодор неудачно высказался.

— Чего? — протянул тот.

— Митч, объясни ему. Вытри изумление на его лице.

— Сам объясни, — не поворачивая головы, огрызнулся Митч.

— Я действительно не понял, — возмутился Теодор. — Слушайте, мы же все равно должны ее убить. Она же нас видела. Это не будет выглядеть убийством. Черт, возьмите одну из игл Джорджи, вколите маленький пузырек воздуха ей в вену. Быстро, безболезненно, без следов. Какого черта?

Терри испуганно наблюдала за ними.

— Ты начинаешь испытывать мое терпение, Теодор, — взорвался Флойд. — Пошевели мозгами! Если мы хотим получить за нее деньги, то должны дать ее отцу доказательство, что она жива. Никто не станет платить за труп.

— Откуда он узнает, что она мертва?

— Не беспокойся, быстро поймет, если мы не дадим ему возможности с нею поговорить.

Сидя в углу, Джорджи зевал, шлепал губами и безучастно улыбался в потолок. Митч даже позавидовал его состоянию.

— Ты пальцем ее не тронешь, Теодор, — спокойно, но внушительно проговорил Флойд. — Только попробуй к ней прикоснуться, и я разорву тебя на мелкие кусочки. Понял?

— Нет, — ответил тот. — Не понял.

— Тогда объясню по-другому. Я приберегаю ее для себя, — сказал Флойд. — Так ты понимаешь?

— Почему же ты не сказал сразу?

— Вот только что это сделал, — бросил Флойд с презрением. Затем, встав на ноги, обратился к Митчу: — Мой прекрасный клоун, пойдем поговорим.

Митч глянул с беспокойством на девушку и поплелся за Флойдом к дальнему концу старого магазина, пробираясь сквозь мусор. Свет от лампы сюда почти не доходил. Однако самодовольное лицо Флойда было видно достаточно хорошо.

— Я же говорил, что у меня есть дело для тебя.

— Должно быть, я тупой. Объясни.

— Обрати внимание, излагаю на простом английском. Через некоторое время одному из нас придется уехать и добраться до телефонной линии, которая отсюда в пятнадцати милях езды к северу. А теперь посмотри на нашу счастливую семейку, дышащую ртом и ковыряющую пальцами в носу, и, по-моему, ты ясно увидишь, что среди нас есть только один человек, способный сказать Эрлу Коннистону правильные вещи. Этот телефонный звонок могу сделать лишь я. Согласен?

— А что требуется от меня?

— На время моего отсутствия кому-то придется здесь командовать. Ну, давай просто предположим, что ты решишь слинять сразу же, как я уеду. И что тогда произойдет? Догадываешься?

Митчу не надо было догадываться. Он знал, поэтому с кислым лицом просто кивнул:

— Теодор изнасилует ее к черту, и никто его не остановит. — Может это сделать, а может и не сделать. Но в одном он прав. Если мы ее освободим, она нас опознает. Теодор не так глуп, как кажется.

— Ты говоришь, прав?

— Главное — добыча. Одно движение пальцем — и у нас полмиллиона долларов. Вот все, что надо знать тебе, и все, что хочет знать Теодор. В его маленьких, с горошину, мозгах четко отпечаталось: если мы отпустим ее живой, то рискуем оказаться опознанными.

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне?

— Когда я уеду звонить, мой прекрасный идиот, ты тут останешься единственным, кто может встать между девушкой и ее смертью. Надеюсь, ты не скроешься за холмом. Останешься здесь и защитишь нашу гостью.

— Если она все равно в конце концов будет убита, какая мне разница? — медленно проговорил Митч.

— А мне показалось, она тебе понравилась.

— С чего ты взял?

— С того, как ты себя с ней ведешь. Давай, Митч, ты же не хочешь, чтобы она была убита.

— Кажется, у меня нет выбора.

— Ошибаешься. У меня нет намерения ее убивать.

— Но ты только что сказал…

— Я говорил о Теодоре, не о себе. Посмотри на все это с другой стороны. Если я смогу забрать деньги и уйти, зачем ее убивать?

— Это одни красивые слова. Если девушка останется жива, никому из нас далеко не уйти. Рано или поздно нас все равно поймают.

— Нет, Митч, или я буду не я. Остановись и подумай минутку. Девушка ведь не единственная, кто может нас опознать.

— Кто еще?

— Разве тебе не ясно, что каждого из нас могут опознать по крайней мере еще четыре человека. — Флойд обвел глазами всех в помещении и добавил: — Все мы можем опознать друг друга, Митч.

— Тебе следовало подумать об этом раньше, прежде чем начинать эту авантюру.

— О, я подумал. Считаешь, я настолько глуп, чтобы всем вам доверять? Кому? Посуди сам. Моему дрянному братцу и этим двум безмозглым олухам или тебе, только и мечтающему, как бы поскорее выбраться из этой шалости? Полагаешь, я не принял всего этого в расчет? Ты что, отказываешь мне в здравом смысле?

— Не вижу тут вообще никакого здравого смысла.

— Тогда позволь мне кое-что тебе рассказать. В Мексике есть один человек, бывший пластический хирург, который во время войны имел несчастье быть участником нацистских экспериментов над людьми. Естественно, ни в одной стране он не мог добыть лицензии на работу по своей специальности. Так что он только держит маленький фармацевтический магазин в небольшом мексиканском городке и время от времени оказывает услуги мафии, которая, в свою очередь, оберегает его от властей. Новое лицо и отпечатки пальцев у него стоят всего пару тысяч долларов. Теперь ты все понял?

Митчу нужно было переварить услышанное. Наконец он сказал:

— С тобой ясно, а как насчет остальных?

— Получив выкуп, мы разделим его на пять частей. Это будет последний раз, когда ты меня увидишь. А дальше каждый выберет сам, что ему делать. Ты можешь подраться с Теодором за девушку.

— А что будет с твоим братом?

— Это камень на моей шее, — с тихой злостью ответил Флойд. — На его долю выручки куплю себе от него свободу. Позволю ему самому или спасти себя, или окончательно разрушить с помощью денег. — Он натянуто улыбнулся.

Митч вспомнил, как предыдущей ночью Флойд сказал про себя: «Ну разве я не сукин сын?» Затем глянул в сторону девушки, неподвижно сидящей в углу. Свет лампы отражался в ее тревожных голубых глазах. Она следила за ними двоими, словно боялась, что они торгуются за ее жизнь. «Нет, я не убийца, — подумал Митч. — Но если свалю, это будет то же самое, что ее убить».

— Знаешь, в чем твоя беда? — вкрадчиво произнес Флойд. — Ты джентльмен, Митч. А это трагично, потому что сейчас никому не нужны джентльмены. Никому, кроме мисс Коннистон.

— Итак, представим, что ты разделил добычу и оставил меня с сумкой в руках. — Митч попробовал размышлять вслух. — Далее, я либо позволю Теодору убить девушку, либо спасаю ее жизнь, и она выдает меня полиции. Прекрасный выбор. — Он еще раз глянул на девушку, затем повернулся лицом к Флойду: — Я однажды уже сидел в тюрьме. Ты ошибаешься, если думаешь, что я собираюсь туда вернуться.

— А если я сообщу тебе имя и адрес пластического хирурга?

— Это другое дело, — признал Митч. — Говори.

Флойд внимательно посмотрел на него, словно изучая. Наконец пожал плечами:

— Только чтобы ни одна рожа не пронюхала. Его имя фон Роон, Герхард фон Роон. Он живет в городке под названием Каборка, в Соноре. Запомнил?

— Думаю, не забуду. Но как узнать, говоришь ли ты правду?

Флойд улыбнулся:

— Остается поверить мне на слово. — Неожиданно его улыбка превратилась в оскал. — Брось пререкаться, мой прекрасный клоун. У тебя совсем нет выбора, и ты это знаешь.

— А ты все хорошо продумал, не так ли?

— Старался. — Флойд прошел мимо него к девушке и, остановившись около нее, посмотрел на Теодора, который стоял напротив Билли-Джин у двери. Подобрав рюкзак с магнитофоном, сказал: — Я поехал звонить. Это займет у меня около часа. Хочу, чтобы ты тут не играл на чьих-либо нервах, Теодор.

— Почему именно я?

— Ты знаешь. Только запомни, я не терплю разочарований.

Из дальнего угла послышался слабый голос Джорджи:

— Флойд…

— Позже. Когда я вернусь, — отрезал тот и, перекинув ремень рюкзака через плечо, пошел к двери. — Погаси свет, Митч.

Митч погасил керосиновую лампу. На мгновение, когда дверь, скрипнув, отворилась, он увидел прямоугольник слабого серого света. Флойд вышел, и Митч снова зажег лампу. Потом услышал хруст под ногами Флойда, хлопок закрывшейся дверцы, гул мотора. Машина отъехала назад и не торопясь покатила прочь. Теодор моргнул здоровым глазом и присел на корточки, как неандерталец в пещере. Митч подошел к Терри Коннистон и тихо, так, чтобы слышала только она одна, произнес:

— Слушай, я хочу объяснить…

— Что? — перебила она его. — Мне не интересно.

— Ты ледышка. Когда же согреешься?

— Когда увижу, как ты поджариваешься, — прошипела девушка и отвернулась.

Он прикоснулся к ее руке и почувствовал, как она в протесте напряглась. По полу прошелестела ящерица. Митч встал, отошел на несколько метров, нагнулся к рюкзакам и занялся сортировкой консервированных продуктов. Угрюмое молчание Терри Коннистон его разозлило, в конце концов, он хотел бы от нее благодарности.

Теодор и Билли-Джин, сидя рядышком, о чем-то тихонько переговаривались. Единственный глаз Теодора уставился на ее необъятную грудь. Билли-Джин скривила детский рот в недовольной гримасе. Она была удивительным созданием: жила лишь чувственными ощущениями. Заметив, что Митч смотрит на них, Билли-Джин опустила одно плечо, позволила лямке платья соскользнуть, затем сжала рукой правую грудь и нацелила ее ему в лицо.

— Прямо тебе в глаз, Митч. — Она рассмеялась.

Митч покраснел и отвернулся. В рюкзаке с едой он нашел пластиковый пакет со столовыми приборами, извлек из него кухонный нож и провел по его лезвию подушечкой большого пальца. Затем, взглянув на Теодора, засунул нож за пояс и сел рядом с угрюмой прекрасной девушкой. Она не посмотрела на него даже тогда, когда он непонятно сказал:

— Видите, мисс Коннистон, наша проблема в том, что мы не можем поладить со своим окружением. — И попытался засмеяться.

Глава 7

Спальня Карла Оукли находилась почти напротив офиса Коннистона. В половине десятого Оукли отправился к себе. Было рано, но вечер выдался уж слишком напряженным. Извинившись, он покинул гостиную. Коннистон вышел с ним, заявив, что ему еще надо просмотреть кое-какие документы. Остановившись у двери офиса, он сказал:

— Не выношу этого сукиного сына.

— Тогда вышвырни его, — раздраженно отозвался Карл.

— От него не так-то просто избавиться. Луиза взорвется. Он ее гость — не мой.

— Почему ты ей это не объяснишь? Только скажи, что ты его не выносишь.

Коннистон покачал большой головой:

— Ты не представляешь, какую она закатит истерику, начнет жаловаться, что я…

В офисе зазвонил телефон. Раздосадованный, что им помешали, Коннистон чертыхнулся, шагнул в офис, схватил трубку и рявкнул:

— Да?

«Разве так отвечают на звонок? — подумал Оукли. — Нет, Эрл явно разваливается». Он уже хотел повернуться и уйти, но тут заметил, как лицо большого человека изменилось и побледнело. Коннистон как-то странно осел, прижимая трубку к уху. Глаза его округлились, рот открылся, рука судорожно сжала край стола. В следующую секунду, прикрыв микрофон ладонью, Коннистон прошипел:

— Параллельный. Быстро!

Оукли бросился в свою спальню, поднял трубку параллельного аппарата и услышал какой-то странный, будто запись на старом фонографе, голос Терри: «…имеет оружие. Один из них хочет убить меня, потому что я могу их опознать. Пожалуйста, папочка».

Продолжительное время в трубке ничего не было слышно, хотя связь не прерывалась. Затем слух Оукли взорвал напряженный, невозможно громкий крик Коннистона:

— Алло? Алло?

Ему ответил холодный, почти механический голос:

— Я дважды прокрутил вам пленку, мистер Коннистон. Надеюсь, вы все поняли?

— Ты гребаный ублюдок, — выдохнул Коннистон. — Чего ты хочешь?

— Денег, мистер Коннистон.

— Кто ты?

— Мне нравится думать о себе как о налоговом инспекторе или о ком-то вроде того. Отнимаю деньги у людей, у которых их слишком много…

— Кто ты?

— Перестаньте, мистер Коннистон! Вы ведь не ждете ответа на этот вопрос, не так ли? Бросьте тянуть время, вам все равно не удастся выяснить, откуда я звоню, уж поверьте. Итак, я хочу полмиллиона долларов наличными. Соберите их завтра и ждите дальнейших инструкций. Только не раздражайте меня, помечая деньги. Никаких инфракрасных чернил, последовательных номеров, радиоактивного порошка. Я знаю все эти штучки получше, чем вы, и знаю, как их обнаружить. Ваша дочь будет освобождена только тогда, когда я удостоверюсь, что деньги чистые. Я понятно говорю?

— Вряд ли я смогу собрать столько наличными завтра. Ты дурак.

— Захотите — сможете.

— Пятьдесят тысяч, может быть. Не больше.

— Вы что, хотите поторговаться? Ведь речь идет о жизни Терри. Ну-ну! Цена продавца полмиллиона долларов.

— Пьяница тоже хочет десятидолларовое шотландское виски, но довольствуется и вином за сорок девять центов.

Слушая, Оукли не верил своим ушам. Должно быть, Коннистон сошел с ума. Пульс загрохотал в его висках, он сжал трубку так, что заболели суставы.

Между тем мужской голос в трубке продолжал:

— Ваше мужество не делает вам чести, мистер Коннистон. Это от незнания. Когда вы успокоитесь, то будете вынуждены согласиться.

— Слушай, ты! — проревел Коннистон.

— Дайте мне закончить.

— Нет. Это ты дашь мне закончить. Если повредишь хоть волосок на ее голове, я потрачу все до последнего цента, но увижу тебя мертвым. Ясно?

— Конечно. Не беспокойтесь. С нею все будет в порядке, если выполните мои требования. Договорились?

— Ты слишком много просишь, это невозможно.

— Не попросишь — не получишь. Вы все сделаете так, как я хочу, мистер Коннистон.

— Подожди! Как я узнаю, что она все еще жива? Как я узнаю, что вы не убили ее после записи?

— Конечно, я ждал, что вы об этом спросите. Ну, наверное, у вас найдутся вопросы, на которые только Терри знает ответы. Задайте их мне, я ей передам, мы ее запишем, а когда я позвоню вам насчет того, как передать выкуп, прокручу пленку. Удовлетворены?

— Не очень. Я хочу…

— Кому какое дело, что вы хотите? — Голос показался Оукли вязким, будто медленно текущая нефть. — Хватит бормотать, задавайте ваши вопросы.

— Ладно, что она мне сказала, когда я построил бассейн? — проговорил Коннистон как-то униженно, словно побитый. — И еще спросите, как я всегда ее называю.

— Идет. Только смотрите, чтобы никакого ФБР, никакой полиции, никого. Ясно? Я замечу любых ищеек, вынюхивающих вокруг, и тогда вы никогда не увидите вашей дочери. Собирайте деньги. Завтра к вечеру получите от меня известие.

Раздался щелчок.

Оукли опустил трубку и, как сомнамбула, пошел в офис. Коннистон все еще держал телефонную трубку в руке. Когда Карл вошел, он потянулся через стол, чтобы выключить магнитофон, который установил шесть месяцев назад, чтобы автоматически записывать все телефонные разговоры. Это было еще одно из проявлений его развивающейся паранойи.

— Свяжись с Орозко, — попросил Эрл каким-то ломающимся голосом.

Оукли взял трубку из его рук и положил ее на рычаг:

— Давай вначале поговорим.

— Свяжись с Орозко. Поговорить успеем.

Оукли подумал, что вреда не будет, если он позвонит Орозко, поэтому тут же по памяти набрал код города и номер. На четвертый гудок ему ответила женщина.

— Мария? Карл Оукли. Es necesario que yo hable con Diego, pronto por favor[1].

— Seguro que si momento[2].

Оукли услышал, что где-то в доме Орозко вопит младенец. Ожидая, он незаметно следил за Коннистоном. Большой человек разминал суставы, глаза его полыхали огнем, подобно фейерверку.

— Привет, Карл. Com' esta?[3]

— Диего, не мог бы ты подъехать прямо сейчас на ранчо Эрла Коннистона?

— Ночью?

— Да. Найми самолет.

— Понятно. Я-то надеялся сегодня хорошенько отоспаться, но, должно быть, что-то срочное?

— Такое же срочное, как мой звонок.

— Ладно. Предъявлю огромный счет.

— Только найди самолет. Будем ждать тебя через пару часов, я пошлю кого-нибудь зажечь огни на посадочной полосе.

— Хорошо. До встречи!

Оукли положил трубку и набрал трехзначный номер на внутреннем телефоне. Как только в сторожке ответили, распорядился осветить взлетное поле и встретить с джипом Орозко. Закончив разговор, повернулся к Коннистону.

Глаза Эрла напоминали два выжженных на ткани отверстия.

— А вдруг они наблюдают за ранчо? Увидят самолет и подумают, что это ФБР?

— Ты хочешь, чтобы я перезвонил Орозко и отменил встречу?

— Нет. Черт с ним! Мне нужно выпить. — Коннистон выбежал за дверь. Из холла донесся его голос: — Не отходи от телефона!

Оставшись один, Оукли задрожал. Затем в ярости от своей беспомощности в клочки изжевал сигару. Ему хотелось биться головой об стол, об стенку, крушить кулаками все, что ни подвернется под руки.

Коннистон вернулся с двумя высокими бокалами, полными виски со льдом. Один протянул Оукли, и тот взял его без слов. Громко хрустя, Коннистон разгрыз ледяной кубик, словно собака кость. Оукли наблюдал за ним с любопытством. Сделав пару глотков, Коннистон прошел к своему креслу, сел, поставил оба локтя на стол и сплел пальцы — ну прямо образец рационального спокойствия. Каким-то непостижимым образом за короткое путешествие к бару и обратно он сумел взять себя в руки и теперь выглядел, как обычно в моменты, когда ему приходилось принимать деловые решения, — вдумчиво взвешивающим все проблемы, непоколебимым, уверенным в себе. И это испугало Оукли больше, чем если бы ошеломленный отец впал сейчас в панику.

— Думают, они меня сломали, — медленно проговорил он. — Гребаные террористы полагают, что это им удастся. Нет, не смогут!

— Черт возьми, смогут.

— Нет! Не на того напали. Рассчитывают, что я не сумею их прижать?

— О чем это ты?

— Решили, что могут об меня вытереть ноги.

Оукли не на шутку встревожился:

— Сейчас надо побеспокоиться не об этом. Нам есть над чем подумать. Утром придется собрать фермеров и торговцев. Надо придумать какое-нибудь разумное объяснение, зачем нам понадобилось так много непрослеживаемых наличных. Лишь бы у них нашлось столько на руках…

— И заплатишь ублюдкам?

— Ради бога, Эрл, разве у нас есть выбор? Конечно, мы заплатим.

— Неправильно, — резко произнес Коннистон, глядя прямо на Оукли. — А что, если мы откажемся?

Теперь и Оукли уставился на него:

— Об этом даже нечего думать.

— Как знать? Давай обсудим.

— К черту, Эрл! Нам все равно придется заплатить. Ведь Терри…

— Не суди поспешно, Карл. Остановись и подумай. Ну что будет, если мы откажемся платить?

— Как ты вообще можешь об этом спрашивать?

— Чтобы услышать твой ответ.

— А сам-то ты как думаешь, что произойдет? Ради бога, все так же просто, как дважды два!

— Считаешь, они ее убьют?

— Конечно, убьют!

Коннистон покачал большой головой. Его опухшие глаза полыхали.

— Нет, если только не намеревались это сделать в любом случае. Понимаешь меня?

— И не пойму. Это какой-то бред, Эрл.

— Я вот о чем, — размеренно проговорил Коннистон. — Все зависит от того, убийцы ли эти ублюдки. Если убийцы, они убьют ее независимо от того, получат выкуп или нет, — она же видела их лица. А если не убийцы, их угроза — блеф.

— Может быть, — неохотно протянул Оукли. — Но как ты можешь так рисковать?

— Ты все же не ухватил мою мысль, — раздраженно пробормотал Коннистон. Но, взяв себя в руки, спокойно продолжил: — Наша цель — спасти Терри, правильно? А потому не стоит делать того, о чем они просят. Пусть выбирают между деньгами и свободой. Как по-твоему, что они предпочтут? Давай это проговорим. Завтра они мне позвонят. Я начну с того, что сообщу им о моем безграничном богатстве. Затем предложу: они отпускают Терри, она возвращается домой невредимой, а я все забываю. Они окажутся перед выбором — или ее убить, или дать ей сбежать. Так вот, пусть осознают, если предпочтут первое, я ни перед чем не остановлюсь, чтобы увидеть их мертвыми. Не важно, сколько долларов на это потребуется, но сделаю все, чтобы их найти, схватить и предать смерти, причем самым болезненным и медленным способом, какой только можно вообразить. Вот скажи, если бы тебе предложили два таких варианта, что бы ты выбрал?

Оукли в отчаянии посмотрел на него:

— Неужели ты действительно можешь рискнуть жизнью Терри?

Щеки Коннистона покраснели.

— Проклятье, Карл! Все-таки ты меня не понял. Этот риск намного меньше того, с которым столкнулась Терри. Постарайся это понять. Ведь нет никакой гарантии, что они сдержат слово после того, как получат выкуп. Мы не в состоянии обеспечить безопасность Терри независимо от того, заплатим или не заплатим. Поэтому лучше всего попробовать испугать это дерьмо. Страх — отличное оружие против террористов. Ничто другое так не сработает. Господи, Карл, неужели ты не видишь? Мне не жаль денег. Я хочу одного: чтобы Терри жила, и верю, что это самый мудрый путь ее спасти. Когда сталкиваешься с двумя опасностями, надо выбирать наименьшую.

— По-моему, ты сам не веришь в то, о чем говоришь.

— Должен верить.

— Ты что, маньяк?

— Тебе не удастся меня заткнуть, Карл. И не пытайся! Я заставлю тебя понять, что…

— Не заставишь, и немедленно прекрати! Ты рассуждаешь так, словно имеешь дело с конкурирующей корпорацией бизнесменов, с которыми можно вести разумный диалог. Слышал этот голос по телефону? Это же человек из другого мира! Разум бессилен против психопатов. Этот тип с детства был обделен способностью отличать хорошее от плохого. Мы имеем дело с жестоким чудовищем, не ведающим, что такое страх.

— Возможно. Но если ты именно это уловил в его голосе, тогда он в любом случае убьет Терри. Его не остановит получение выкупа.

Оукли откинул голову и влил в себя виски. Ледяные кубики в бокале, устремившись вперед, холодили его верхнюю губу.

— Ладно, — проговорил он обессиленно. — Предположим, ты так и поступишь, и они расправились с Терри. Предположим, ты потратил все до последнего цента, чтобы их засечь и убить. А что дальше, Эрл?

— Это меня не волнует.

— Но ведь ты не можешь не думать о последствиях. Тогда уже не им, а тебе придется чертовски долго защищаться…

— Единственное, что для меня сейчас имеет значение, — это Терри. Плевать на будущие обвинения и оправдания. — Коннистон схватил стоящий на столе запотевший бокал и тоже его допил. Глаза его стали совсем мрачными, властная маска на лице осела, но на ее месте появилась другая — олицетворяющая упрямство и решительность; большая челюсть воинственно выдвинулась вперед, рука на столе сжалась в кулак.

— По крайней мере, прежде обговори все это с Луизой, — посоветовал Оукли.

— Зачем? Она все равно примет твою сторону, а меня попытается отговорить.

— Думаешь, не согласится с тобой?

— Конечно.

— Почему?

— Автоматически, из-за сентиментальности и традиции. Ведь как принято при похищении? Платишь выкуп, и волшебное спасение ребенка обеспечено. Она знает наизусть «Отчаянные часы», но ничего не смыслит в реальной жизни.

— Реальность — это психопат, приставивший дуло к голове твоей дочери, — вздохнул Оукли. — Не только Луиза, но и никто на целом свете не поддержит твой сумасшедший план. И сколько ты думаешь найти людей, чтобы…

— Проклятие! — оборвал его Коннистон. — Я не собираюсь проводить народный опрос!

— В конце концов, ты будешь говорить с Луизой или нет? Или прибережешь на самый конец сказать, что случилось?

— Она не мать Терри.

— Она твоя жена.

Коннистон вскочил и оттолкнул ногой кресло.

— Хорошо, я подумаю. — Потом обошел вокруг стола. — Пойдем со мной! Хочу, чтобы ты был со мной, когда я буду это ей говорить.

— Думаешь, это умно?

Коннистон как-то странно посмотрел на Оукли и пробормотал:

— Было время, когда мне казалось, я знал, что такое мудрость. Пошли! — И он распахнул дверь.

Ноги не слушались Карла. Пройдя по коридору, они вошли в гостиную, но она оказалась пуста. В углу горела лишь одна лампа.

— Отправилась спать, — рассудил Коннистон и повернулся.

С внезапной тревогой Оукли поторопился за ним.

Когда они подошли к спальне Луизы, Коннистон без стука распахнул дверь. В эту же секунду Оукли с горечью почему-то догадался, что они сейчас там увидят.

Слабый свет из дверного проема плеснул в комнату и высветил две обнаженные фигуры на кровати. Луиза в тревоге подняла голову; ее рыжевато-коричневые волосы слабо блестели. Комната благоухала духами и шампунем. Оукли стало не по себе, когда Фрэнки Адамс, перекатившись по простыням, вдруг с абсурдным апломбом заявил:

— Боже милосердный, посмотри-ка, кто пришел! Слушайте, Эрл, не злитесь, ведь даже правительство не любит монополий, так? — И он издал какой-то истерический смешок, пробудивший в комнате скрипучее эхо.

Губы Луизы скривились в трусливой полуулыбке. Но как только Коннистон шагнул в комнату, ее лицо застыло от ужаса.

Оукли рванулся вперед, чтобы остановить Эрла, но оказался недостаточно быстр. Тот прыгнул к кровати, столкнул Луизу и обхватил руками тонкое цыплячье горло Адамса. Карл бросился к нему в надежде оторвать его от комика, но Коннистон и Адамс, вцепившись друг в друга, скатились с дальней стороны кровати. Оукли споткнулся о постельное белье, соскользнувшее на пол, и упал на кровать поперек Луизы. Она истерически зарыдала.

В ушах Оукли гремел гром. Высвободив ноги из сбившихся в клубок простыней, он в диком прыжке отпрыгнул от кровати, но задел ботинком о стену и тут же приземлился на одно колено и обе руки. В следующий миг ему удалось схватить лодыжку Адамса, но чья-то нога толкнула его в поясницу, вызвав онемение до плеча. Все что-то кричали. Карл предпринял еще одну попытку разнять мужчин, но тут что-то твердое, возникнув из темноты, — локоть или колено — с силой ударило его в висок.

Его голова качнулась назад; он упал на бок и оказался наполовину под кроватью. Ошеломленный и дрожащий, Оукли с трудом перекатился на спину и увидел дерущихся на фоне открытой двери. Каким-то образом Адамсу удалось разжать хватку Коннистона на его горле, но тот, издав вопль, нанес удар, отбросивший комедианта к стене. Удивительно гибкий Адамс, в свою очередь, акробатически подпрыгнул и голыми ногами толкнул Коннистона в живот. Тот потерял равновесие, упал назад и ударился затылком о медную ножку кровати. Дернувшись, он как-то нелепо осел и растянулся на полу.

Оукли вскочил на ноги. Колени его дрожали. Промчавшись мимо неподвижно лежащего Эрла, он жесткой рукой прижал Адамса к стене.

— Ладно, ладно, — задыхаясь, пролепетал тот, — прекратите!

Луиза, устроившись на локтях и жалобно хныкая, смотрела на подножие кровати.

— Да отстаньте же от меня! — прохрипел комедиант.

Оукли освободил его, опустился на пол рядом с Коннистоном, просунул руку под его голову, чтобы поддержать ее, и почувствовал влажную мясистую впадину. Отдернув руку, он увидел вымазанную кровью ладонь. Спазматически сглотнув, Карл схватил запястье Коннистона. Пульс прекратил биться под его большим пальцем.

— Вызовите доктора! Быстро! — смутно, через вату в ушах, долетел до него голос Адамса.

— Нет, никого не звать! — услышал вдруг Оукли свои собственные слова.

Позже, не раз вспоминая это, Карл спрашивал себя, почему он так ответил?

Когда он встал на ноги, Адамс прошептал:

— Мертв? — А так как ему никто не ответил, простонал: — Милостивый, милостивый Иисусе!

Оукли бросил взгляд на Луизу и уловил на ее лице радостное удовлетворение. Но оно было таким мимолетным, что, должно быть, просто ему показалось.

— Мертв, — ответил он хриплым голосом. И зачем-то повторил: — Мертв.

Глава 8

Сидя в огромном рабочем кресле Коннистона, Карл молча наблюдал за лицами собравшихся, которые уже во второй раз прослушивали пленку с записью разговора с похитителем. Они вели себя по-разному. Одеревеневшая, ошеломленная Луиза, не мигая, следила за медленно вращающимися бобинами магнитофона; у белого от ужаса, с глазами, полными отчаяния, Фрэнки Адамса дрожали губы, и казалось, он вот-вот разразится слезами; сидящий на стуле с прямой спинкой огромный Диего Орозко был спокоен и сосредоточен.

У самого Оукли все еще дрожали мышцы рук и спины от тяжести мертвого тела Эрла Коннистона. Он только что с большой осторожностью отнес его, раздетого и завернутого в простыню, в холодильную камеру. Странно, что с умершими люди обычно обращаются очень нежно. Пальцы рук и ног Карла слегка онемели, потеряв чувствительность, но его мозг работал удивительно четко.

Пленка докрутилась до конца. Орозко что-то неразборчиво проворчал. Луиза и Адамс молчали.

— Вот почему, — глухим, но четким голосом проговорил Оукли, — мы не можем позволить, чтобы известие о смерти Эрла вышло за пределы этой комнаты. Если похититель об этом узнает, я не дам и двух центов за то, что Терри останется жива. Что скажешь, Диего?

— Конечно. Ты абсолютно прав.

Луиза сидела неподвижно, словно парализованная. Нейлоновый халатик, небрежно накинутый на голое тело, распахнулся на ее груди. Волосы были в беспорядке, лицо белое как мел. Впервые на памяти Оукли она была безразлична к своему внешнему виду. Но в следующее мгновение лицо ее изменилось, каким-то образом напомнив Карлу сломанную механическую игрушку. Ему потребовалась целая минута, чтобы осознать, что Луиза ритмично качает головой, будто что-то отрицая. Чтобы вывести ее из шока, он нарочито грубо сказал:

— Хватит демонстрировать свои прелести! Прикройся!

— Заткнись, — с ядом огрызнулась она.

— Мне необходимо с тобой посоветоваться. Тебе надо обратить внимание…

— Это тебе надо, — бросила Луиза с ледяным презрением.

Фрэнки Адамс как-то по-стариковски поднялся, подошел к ней, запахнул халатик, потуже затянул на нем поясок. Распрямившись, пробормотал:

— Хочется выпить.

— Ладно, — отозвался Оукли. — Позаботься об этом.

— Ты можешь заткнуться? — взвизгнула Луиза.

— Не кричи! — прикрикнул на нее Оукли. — Я не глухой.

Орозко подошел к Луизе, взял ее руку и начал ее растирать большими коричневыми ладонями. Как ни странно, она ее не отдернула.

Оукли покинул кресло, вышел из комнаты следом за Адамсом и остановился в дверях, наблюдая, как тот у бара разливает напитки. Наполнив очередной бокал, Адамс протянул его Карлу:

— Хочешь?

— Нет, — отказался Оукли, ему была нужна ясная голова.

— Официант, у меня муха в супе, — неожиданно произнес обиженным голосом комедиант, усаживаясь в кресло. Затем, глянув на Оукли, мрачно добавил: — Чек, пожалуйста. — Он попытался выдавить улыбку, но, не выдержав пристального взгляда Оукли, отвел глаза и одним глотком уничтожил половину своего напитка.

Оукли прижался плечом к косяку двери и потер руки.

Оба молчали довольно продолжительное время, в течение которого Оукли продолжал внимательно смотреть на клоуна. Наконец это начало действовать тому на нервы, что и требовалось. Скорчившись, Адамс произнес:

— Слушай, видит бог, я не хотел, чтобы так произошло. Откуда я мог знать, что он к нам ворвется? Она сказала, что он не был в ее спальне уже три месяца.

— Ты ударил его как профессионал. Где ты этому научился?

— Карлик, вроде меня, выросший в нижней части Ист-Сайда, должен уметь драться. Кроме того, я начинал в бродячем цирке акробатом.

— Я это подозревал.

— И что же это должно означать?

— Я — юрист. Может быть, неуклюж в уголовном кодексе, но, кажется, припоминаю, что специфические навыки некоторых борцов и атлетов с точки зрения закона расцениваются как смертоносное оружие. Например, кулаки профессионального актера.

— Ты говоришь…

— Я только размышляю.

— Хочешь напугать меня до смерти?

Оукли покачал головой, а Адамс уже переключился на другое:

— Зачем ты впутал этого жирного увальня?

— Орозко? Эрл хотел, чтобы он приехал.

— Чтобы все обделать с похищением?

— Да.

— И как много ты ему рассказал о смерти Коннистона?

— Достаточно.

— Каковы гарантии, что он не подует в свисток?

— Диего работает на меня. Если кто-нибудь и подует в свисток, то это буду я.

Адамс вспыхнул, вскочил, наполнил свой бокал и задал вопрос:

— Кто тебя выбрал отдавать тут приказы?

— Хочешь, чтобы я поднял трубку и сообщил, кто убил Эрла?

Адамс прикусил язык. Но Оукли надо было его убедить, поэтому он нажал еще:

— Что ты собираешься делать, Фрэнки? Позвонить в полицию и сообщить им, что Эрл застал жену с любовником, а ты его убил, чтобы правда не выплыла наружу? Причем убил ногами акробата, что может быть классифицировано ревностными обвинителями как смертельное оружие?

— Все было не так! Ты же знаешь, это было не так!

— Быть может. Но если Луиза и я сойдемся на этой версии и будем на ней стоять, тебя заберут.

— Чепуха! Этот сукин сын напал на меня, как маньяк. Это была самооборона, несчастный случай, и вообще все только слова…

— Точнее сказать, слова обанкротившегося третьеразрядного с темным прошлым комика из ночного клуба против слов уважаемого члена клуба и вдовы мультимиллионера. Представь себя на месте суда присяжных, кому ты больше поверишь?

— Ублюдок, — с силой прошипел Адамс. — Тебе нужен козел отпущения, и ты выбираешь меня. Так? Послушайте, леди и джентльмены, перед вами Фрэнки Адамс, десятикратный неудачник…

— Это будет не так.

— Ты уже все продумал. Иди готовь для меня веревку.

— Нет. Все можно обыграть по-другому. Если ты, конечно, не хочешь скандала в суде, газетах и закончить жизнь с головой в мешке.

— Ты шутишь?

— Думай как хочешь.

— Ну и какой же у меня выбор?

— Допустим, ты, я и Луиза сидели в гостиной, играли в карты и вдруг услышали какой-то глухой удар. Пошли выяснить, в чем дело, и обнаружили Эрла, который поскользнулся на коврике, упал, ударился головой о столбик кровати. Мы рассказываем эту историю, я вызываю доктора, и он подписывает свидетельство о смерти в результате несчастного случая.

Адамс сидел открыв рот, с опаской наблюдая за Оукли.

— Интересно, где это ты найдешь доктора, который такое подпишет?

— За большие деньги всегда можно купить немного безвредной лжи и много молчания. Ну как тебе такое, Фрэнки?

Комедиант прижал подбородок к плечу, как застенчивый школьник, пытающийся найти ответ на вопрос учителя.

— Что я должен делать?

— Я дам тебе знать. Только впредь ты ни о чем не скажешь ни слова, прежде чем не посоветуешься со мной. Ясно?

— Послушай, с первого раза, когда меня на детской площадке свалили три больших мальчика, я научился не бороться с сильными. Не беспокойся.

— Не буду, — откликнулся Оукли и выдал ему натянутую улыбку, явно лишенную доверия.

* * *

Она вернулась в офис. Луиза выглядела лучше, на ее лице появились краски. Она сидела в кресле, судорожно сжимая пальцами его ручки, и тревожно следила за Карлом, пока он пересекал комнату.

Оукли опять уселся в кресло Эрла, прикрыл глаза и спокойно произнес:

— Итак, вы все слышали пленку. Я рассказал вам, что хотел сделать Эрл. Думаю, он был чертовски не прав. Но посмотрим. Диего, что скажешь насчет этой записи?

— Я только что прослушал ее снова. Думаю, сукин сын знает, что говорит. Ты спрашиваешь моего совета? Обычно в подобных случаях звонят в полицию и ФБР, а они рекомендуют выполнить требование похитителей и выплатить выкуп. Все просто: так гораздо больше шансов вернуть жертву живой, если не раскачивать лодку.

— Раскачивать лодку, — недоверчиво пробормотал Адамс. — Боже мой, лодка уже затонула.

Не обращая на него внимания, Оукли обратился к Орозко:

— У меня такое чувство, что следующим твоим словом будет «но…».

— Да. Терри сказала, что один из них хочет ее убить, чтобы она не смогла их опознать. Означает ли это, что Терри видела лица всех? Или они держат ее с повязкой на глазах, но один из них лишь хочет подстраховаться на всякий случай. Но она слышит их голоса…

— Какая разница? — неожиданно отреагировала Луиза.

— Большая, леди. Если они держат ее с повязкой и она не видит их лиц, то, возможно, они действительно собираются освободить ее после получения выкупа. Но если они даже не позаботились прикрыться, это совсем другое дело.

Оукли кивнул:

— Нам придется принять решение, не ответив на этот вопрос. А нельзя ли попытаться выяснить, откуда был телефонный звонок?

Мясистые темные щеки Орозко колыхнулись.

— Само собой. Утром я займусь этим первым делом. Новые технические средства позволяют определить, откуда звонят, если быть к этому готовым. Я могу доставить толпу операторов, которые займутся телефоном. Но что можно предпринять кроме этого, не знаю. Вам придется самим решать вопрос о выкупе. Могу только сказать: если бы речь шла о моей дочери, я бы не стал рисковать так, как предлагал Коннистон. Я заплатил бы. И если вы обратитесь в полицию, там посоветуют то же самое, можете мне поверить.

— Ты имеешь в виду — платить? — уточнила Луиза.

— Ага. Платить.

— А может, есть еще какой-нибудь способ начать их отслеживать? — поинтересовался Адамс.

Орозко поморщился:

— В этой части Аризоны проживает несколько сотен тысяч людей. С кого ты хочешь начать? Звонивший парень говорил достаточно уверенно и не оставил никаких следов, которые можно было бы использовать. У нас нет ничего, чтобы вести его поиски.

Луиза резко выпрямилась в кресле:

— Вы все забываете одну маленькую вещь. — Уверенная негромкость ее голоса привлекла внимание Оукли. Повернувшись к нему лицом, она договорила: — Никто из вас не имеет права решать, что делать с деньгами Эрла. Деньги принадлежат Терри и мне. Мы его наследницы.

Оукли сощурил глаза:

— Иными словами, ты не хочешь заплатить выкуп?

— Я говорю, что, может быть, Эрл был прав. Возможно, лучше не платить, а вместо этого их хорошенько напугать.

— То есть Терри не стоит для тебя полмиллиона долларов, — пробормотал Оукли.

— Хочешь выставить меня стервой? Ты отлично знаешь, что я вовсе не это имею в виду. Шансы таковы, что, выплатив выкуп, мы одновременно потеряем и Терри, и деньги. Что в этом хорошего?

Вскочив, Карл ногой отбросил к стене большое вертящееся кресло:

— Даже не смей так думать, Луиза!

— Ты мне угрожаешь? — спросила она.

— Понимай как тебе больше нравится. Хочу лишь напомнить об уголовных санкциях на доходы с преступления. Если тебя признают виновной в соучастии в убийстве мужа, ты не унаследуешь ни цента, не важно, будет при этом Терри жива или нет.

Луиза уставилась на него:

— Виновной?.. И ты говоришь это серьезно?

— Подумай сама хорошенько. Способный обвинитель легко докажет судьям: молодая жена старого миллионера и ее дружок сговорились убить старика, чтобы затем счастливо зажить с его миллионами. Уловила мысль?

— Не было ничего подобного! — Лицо Луизы стало пунцово-красным. — Так вот как ты думаешь обо мне?!

— Пойми меня правильно, — мягко произнес Оукли. — Я лишь хочу донести до твоего сознания, что, если обстоятельства смерти станут достоянием общественности, газеты будут возиться с этим, — и первая вещь, которую они примут — это классическое объяснение, которое я предложил. Тебя протянут через грязь. Это тот случай, когда придется долго судиться и рядиться через суды. Ты этого хочешь? Чтобы тебя безжалостно поджаривал поверенный прокурора, зацикленный на том, чтобы сделать себе имя на твоем процессе, или сдаться безнаказанной после нескольких небрежных вопросов должностных судебных лиц? Ты выберешь, чтобы смерть Эрла протащили через заголовки как убийство, или предпочитаешь некролог в черной рамке на страницах газет и. сочувствие по случаю нелепой смерти? Да, черт подери, я тебе угрожаю!

Она внимательно посмотрела на него, потом на Адамса и Орозко и, наконец, серьезно сказала:

— Плата за шантаж чертовски суровая, Карл.

— Десять или даже двадцать лет, — сухо подсказал Фрэнки Адамс. — Уголовное преступление.

Оукли покачал головой:

— Разве я хочу вытянуть из вас хоть пенни? Оставим это. Я пытаюсь вернуть Терри и верю, что единственный способ сделать это — заплатить выкуп. И я использую то единственное оружие, какое у меня есть.

Луиза откинулась в кресле:

— Похоже, у меня нет выбора.

— Так ты согласна принять требования похитителя?

— Да, если ты считаешь, что так надо, — сдалась она.

— Это твое оружие, Карл, мне кажется хворостиной, которой ты пытаешься подхлестнуть мертвую лошадь, — вновь заговорил Орозко. — Может, все произошло слишком быстро, не удалось это обдумать, но как теперь, после смерти Коннистона, ты соберешь деньги для выкупа? И кто будет контактировать с похитителем, когда он позвонит? Вряд ли этот парень захочет иметь дело с кем-то еще.

— Ему не придется, — отрезал Оукли.

— Ты что, его воскресишь? — едко осведомилась Луиза.

— Вроде того. Утром Эрл Коннистон позвонит президенту фермеров и торговцев и распорядится, чтобы были готовы наличные, а я их потом заберу. И вечером, когда позвонит похититель, ему ответит Эрл Коннистон. — Глядя на ее удивленное лицо, Карл между тем заметил, как понимание медленно проявилось на физиономии Фрэнка Адамса. И, уже обращаясь к нему, добавил: — Ты хорошо имитировал голос Эрла. Никто не отличит, особенно по телефону. Вот и будешь у нас Коннистоном.

— Ты, должно быть, помешался! — Адамс выпрямился в кресле, готовый вскочить, но строгий взгляд Оукли заставил его остаться на месте.

— У тебя все отлично получится.

— Чепуха! Ради бога, исключи меня из этой авантюры! — Карл только терпеливо смотрел на него, и Адамс, вспомнив их предыдущую беседу, скорчился, даже как-то уменьшился в кресле, однако продолжил: — Я не в силах разыграть убедительное представление. Кроме того, у меня слишком много пробелов — это нехорошо. Мы не сможем вечно держать Коннистона живым. А что произойдет, когда они узнают, что мы скрыли его смерть?

— Я позабочусь об этом. Никто не узнает.

— Может быть, может быть. Но, боже, я даже не смогу вспомнить, как звучал его голос.

— Уверен, миссис Коннистон жаждет тебя потренировать. — Оукли проигнорировал саркастический взгляд Луизы и добавил: — Если это имеет значение, тебе оплатят.

— Ты имеешь в виду взятку?

— Достаточную, чтобы удержать душу в теле, — ухмыльнулся Оукли. — Может, это вдохновит тебя поработать. Порепетируй с голосом и произношением, чтобы они стали образцовыми.

— Тебе легко говорить, — захныкал Адамс. — Но, к черту, когда меня сюда позвали, я был готов пойти на улицу с оловянной кружкой; это не секрет. И сколько же мне заплатят?

— Не будем торговаться. Скажем, десять тысяч.

— Эй, чьими деньгами ты разбрасываешься? — вмешалась Луиза.

Оукли ей не ответил.

— И еще. Я хочу быть уверен, что могу тебе доверять, — сказал Адамс.

— Ни один из нас не может позволить себе не доверять друг другу, — ответил Оукли. — И не забудьте о Терри. Она доверяет нам тоже.

Через некоторое время, ни к кому не обращаясь, комедиант пробормотал:

— Он строил фразы, как будто вел гонку с препятствиями. В предложениях опускал артикли и подлежащие. Тембр голоса Грегори Пека, глубоко из диафрагмы. Боже, по-моему, я врубился…

Когда солнце ворвалось в окно, Адамс репетировал, внимательно выслушивая замечания Оукли. А тот рассказывал, как следует говорить с банкиром, как зовут жену банкира, о здоровье которой Коннистон всегда спрашивал. Требовал дословно запомнить формулировки, объясняющие причину, по которой понадобилась такая большая сумма наличных, — эта незаконная выплата якобы гарантировала сотрудничество ключевых акционеров в промышленном перевороте. Когда Карл покинул Адамса, он был уверен, что тот все прочно усвоил.

Оукли пошел в спальню принять душ, побриться и переодеться в свежую одежду. Было уже чуть больше восьми — десять по нью-йоркскому времени. Из спальни он позвонил биржевому маклеру в Финиксе и, понизив голос, спросил:

— Сколько у меня акций Коннистона? Сколько это процентов?.. Ладно. Продай две трети, только обязательно через подставных лиц, разбросай их так, чтобы это не выглядело организованной игрой. Я не пытаюсь манипулировать, но думаю, они скоро понизятся на пару пунктов, хочу сделать несколько долларов, вот и все. А скажешь кому-нибудь хоть слово, тебе будет плохо.

После этого он позвонил брокеру в Лос-Анджелесе и сказал ему то же самое, затем отдал такой же приказ полдюжине других брокеров в стране. Положив трубку и выйдя из спальни, Карл увидел в коридоре Орозко. Когда они поравнялись, толстяк сказал:

— Я позвал моих парней поработать над телефонными проводами, но ты долго был на линии.

На темном мягком лице Орозко не было и намека на хитрость, но Оукли понял, что тот все слышал.

— Держи это при себе, Диего. Позже пригодится, — предупредил он его.

— Уверен, что так, — пробормотал Орозко и тяжело повернулся к офису.

Оукли пришлось взять себя в руки — из офиса доносился голос Эрла Коннистона.

Глава 9

Терри Коннистон сидела на веранде в тени. Она была на грани нервного срыва и чувствовала, что в любой момент готова начать кричать, но тогда уже не сможет остановиться, поэтому жестко держала себя под контролем, из-за чего все ее движения были медленные и осторожные, а решения принимались тяжело. Равномерно сжимая и разжимая кулачки, она наблюдала за куполообразным муравейником, выросшим у самой веранды, словно злокачественная язва на лице земли. Жестокие маленькие чудовища очистили окружающее пространство от всего, кроме камней и песка.

Над ее головой от крыши к крыше беззвучно мелькали маленькие серые птички, а далее, куда ни кинь глаз, простиралась выжженная солнцем пустыня. Молодой парень с песочными волосами, которого звали Митч, сидел в противоположном углу веранды, притворяясь, будто за ней не наблюдает. У него было не такое, как у других, жестокое лицо, казалось, он уважал ее желание побыть одной. Сначала Терри даже удивлялась, как вообще слабо за ней следили, не ограничивая ее передвижений. И только постепенно до нее дошло, что, не имея ключей от машины, сбежать она не смогла бы. От призрачного города пустыня отлично просматривалась во все стороны до самого горизонта. Так что эта тюрьма была гораздо более эффективной, чем с решетками.

Около полудня, бросив на нее какой-то виноватый взгляд, Митч поднялся, вошел внутрь и оставил ее одну. Терри не пошевелилась. Через некоторое время Митч вернулся с похожей на армейскую походной миской, полной холодной еды из консервных банок, без слов поставил ее перед ней и пошел обратно на свой пост. Потом на веранде появился Флойд, темный, злой мужчина, и потянулся, словно кот. Под взглядом его холодных глаз Терри почувствовала себя неуютно. О жестоких, простых желаниях этой личности было нетрудно догадаться. Несмотря на это, он все-таки обладал каким-то странным, странным очаровывающим обаянием: притягательной и в то же время пугающей мужественностью.

У Терри сильнее забилось сердце. Она уставилась на еду, остро чувствуя на себе циничный, порочный взгляд.

За его спиной появилась Билли-Джин, заполнив дверной проем мясистыми бедрами и коровьими молочными грудями, которые колыхались в такт всем ее движениям. Она прошла вперед, игриво задев Флойда плечом и усмехнувшись. Тот небрежно потянулся и погладил ее грудь:

— Ты пожароопасная, Билли-Джин.

Замечание ее рассмешило.

— Как насчет толчка в чудесную дырку, Флойд?

— Позже, позже.

Разочаровавшись, Билли-Джин спустилась с веранды на солнечный свет и бесцельно побрела вверх по улице. Флойд крикнул ей вслед:

— Держись поблизости!

— Я никуда не иду, — раздраженно отозвалась она.

— Если услышишь самолет или машину, ныряй в дом, скройся из поля зрения.

— Знаю, — надулась Билли-Джин и пошла дальше.

Флойд повернулся к Митчу и сказал так, будто Терри здесь не было:

— Я еду звонить, приготовься. Держи все под контролем.

— А если я не смогу?

— Как хочешь, — ответил Флойд. — Если упадешь, то разобьешься, Митч. Это закон гравитации. — Его полуприкрытые глаза быстро скользнули по Терри; он пугающе ей улыбнулся, потом по-кошачьи спрыгнул с веранды и понесся в сарай.

Спустя короткое время оттуда выехал грязный «олдсмобил» и с грохотом укатил по улице.

В наступившей после его отъезда тишине то, что еще оставалось от терпения Терри, кончилось. Не в силах больше пребывать в неподвижности, она встала, ощутив слабость в коленях. Немного постояла и нерешительно направилась к спуску с веранды, настороженно наблюдая за реакцией Митча, но он лишь повернул голову, чтобы обозначить, что его интересуют ее передвижения. Терри вышла на солнечный свет и очень медленно пошла по улице.

Она сделала всего двадцать — тридцать шагов, когда Митч поравнялся с ней и просто спросил:

— Надеюсь, ты не станешь возражать, если я пройдусь вместе с тобой?

Ей захотелось огрызнуться, сказать что-нибудь обидное, но, взглянув на него, Терри увидела добрые глаза. «Я нуждаюсь в любых друзьях», — подумала она, хотя при этом не могла не думать о виденных и слышанных ею историях про полицейских и шпионов, в которых те именно дружелюбным отношением к арестованным добивались своего. Правда, и не представляла, чего эти бандиты хотели бы достичь, используя такую тактику, но все равно это сильно мешало ей довериться Митчу. В конце концов, он был одним из них.

— Ты ненавидишь его, не так ли? — спросила Терри.

— Он сам все делает для этого, — ответил Митч. Ни один из них не упомянул имени Флойда, но такой необходимости и не было. — За семь центов он подвесит на мясницкий крюк свою мать.

— Тогда почему же ты здесь?

— Чтобы ты осталась жива. — Митч ухмыльнулся. — Хочу, чтоб ты знала, я был против похищения. Пытался их остановить, ну, может, недостаточно пытался, но я не хотел, чтобы они это делали. Я намеревался уйти. Не желаю иметь с ними ничего общего.

Помолчав, Терри честно призналась:

— Мне хотелось бы тебе поверить, но ты здесь, не сбежал.

— Из-за тебя, — пояснил Митч. — Если бы я удрал, кто удержал бы Теодора?

— Ты не представляешь, как сильно я хочу тебе поверить, но… — Она не договорила.

— Ага, — сухо отреагировал он, после чего они прошли в молчании еще ярдов двадцать. Затем Митч внезапно остановился и, нахмурясь, посмотрел на нее: — Ты меня беспокоишь. Ведешь себя совсем не по Фрейду.

— Потому что не закатываю истерики, что ли? Я на грани этого, можешь мне поверить. — Терри приблизилась к нему и, обернувшись, посмотрела назад, на бывший магазин. Там никого не было видно. Затем продолжила: — Он меня ужасает. Боже мой, кажется, один его взгляд ледяных глаз может тебя прихлопнуть. Неужели мы ничего не можем сделать?

— С Флойдом говорить тяжело. Он слушает только самого себя — линия постоянно занята.

— Он дерьмо, — произнесла она с неистовством и тряхнула головой, отчего ее волосы упали на лицо. Терри откинула их назад и горько улыбнулась: — Я сдаюсь, не так ли? Хватаюсь за соломинку.

— Какую соломинку?

— На секунду подумала, что ты на моей стороне.

— Так и есть, — убежденно сказал Митч. — Только я не знаю, что делать.

— Мы можем убежать вместе, прямо сейчас.

— Не получится. — Он посмотрел назад, на дорогу, по которой они прошли.

Терри проследила за его взглядом и увидела на веранде двух мужчин — Джорджи, в леденцово-полосатой рубашке, вяло прислонившегося к перилам, и Теодора, тянущего толстый черный волос из ноздри. Оба сосредоточенно наблюдали за ними.

— Нам лучше вернуться, — предложил Митч. — А то еще Теодор что-нибудь сделает. Не знаю, сколько ударов я смогу выдержать.

— Он может устроить драку?

— Конечно.

— Почему?

— Кто его знает. Теодор быстро выходит из себя. Его мозг работает только в сторону секса, как у слона, а думает он кулаками.

— Ему не нравится, что мы отошли?

— Более чем. Теодору вообще хотелось бы лишь одного — ну, побороться с тобой немного, понимаешь?

— Ты имеешь в виду, изнасиловать меня? — Обхватив локти руками, Терри внимательно посмотрела на изуродованное лицо бандита.

Между тем Митч продолжал:

— Понимаешь, для него вообще нет никаких запретов. Я думаю, единственное, что его останавливает, — это то, что у меня есть вшивый кухонный нож, а он не знает, насколько я хорошо им владею.

— А ты хорошо им владеешь?

— Паршиво, конечно. Умею им только чистить картошку. К счастью, Теодор этого не знает. И все же скрипит зубами, боюсь, рано или поздно все равно попытается что-нибудь сделать. Он ненавидит всех и каждого, если только твое лицо не изуродовано, как его.

Терри невольно содрогнулась. Очень медленно они пошли обратно к магазину. На веранде Джорджи Раймер что-то сказал Теодору и, быстро, как воришка, глянув через плечо, ушел внутрь помещения. Теодор по-прежнему следил за Митчем и Терри. У него были большие сальные поры на носу, здоровый глаз смотрел жестко и смело. Взглянув на Митча, Терри увидела на его верхней губе проступившие бусинки пота.

Когда они подошли к веранде, Митч, взяв инициативу, набросился на Теодора:

— Почему ты позволил ему войти внутрь одному? Он же там роется в поисках наркотика. Флойд же просил тебя не спускать с Джорджи глаз.

Ошеломленный Теодор провел языком по деформированным губам. Терри увидела слюну у него во рту.

— Дерьмо! — произнес он одно лишь слово и тоже ушел внутрь.

Митч кивнул Терри, и та повиновалась, усевшись на прежнее место в углу. Через некоторое время на веранду вышел Джорджи. Теодор следовал за ним. У Джорджи на лице играла хитрая улыбка. Повернувшись к Митчу, он вежливо спросил:

— Могу я пойти отлить?

Митч не успел ответить.

— Иди с ним, — приказал ему Теодор и посмотрел на Терри.

Она проигнорировала его взгляд, но затаила дыхание, ожидая дальнейшего развития событий.

Митч медленно прошел мимо Теодора к стене, прижался к ней лопатками и, засунув оба больших пальца в карманы, насмешливо произнес:

— Думаешь, он не сможет это сделать сам?

— За ним нужно присматривать, — огрызнулся Теодор.

— Зачем?

— Надо.

— Вот сам и присматривай.

— Я не нуждаюсь в няньках, — язвительно заявил Джорджи и, спустившись с веранды, заторопился по улице в полуразвалившуюся лачугу.

Теодор сделал шаг за ним, но передумал, подошел к Митчу и, нахмурясь, остановился, будто забыв, что хотел ему сказать. Но тут, взглянув мимо Митча, увидел на улице Билли-Джин и отправился к ней, бросив углом рта:

— Оставайтесь оба здесь.

Терри облегченно вздохнула. А когда Митч подошел и сел с ней рядом, с трудом подавила желание разрыдаться. Подтянув колени, она положила на них подбородок и тут как бы издалека услышала голос Митча:

— Тебе никогда не казалось, что мир крутится вокруг тебя?

— Не смешно, — пробормотала она.

— Прости.

— Я больше не выдержу этого ожидания. Так нельзя. Моя машина здесь, в амбаре. Можем же мы, в конце концов, попытаться?

— Ключи у Флойда.

— Надо как-то соединить проводки, ведь крадут же таким образом автомобили?

— Я не знаю как. Кроме того, мы не сможем незаметно пройти в амбар. Теодор тут же отправится за нами.

— Ну, сделай же что-нибудь! Ты же можешь. — Ее глаза наполнились слезами, и она яростно сморгнула.

— Смотри, я так же напуган, как и ты. Чего ты хочешь? — Митч сердито взглянул на нее. — Черт побери. Прекрати! Я просто теряюсь, когда девушки плачут.

— Я не плачу.

— О, наверное, это сенная лихорадка.

— Думай как тебе нравится, — огрызнулась Терри, вытерла глаза и тихо крикнула: — О черт! Черт, черт, черт! Я не хочу умирать, Митч. Я хочу жить. Боже, я хочу выйти замуж, иметь детей, поселиться где-нибудь в небольшом городке с мужем, который каждый день будет приходить в пять тридцать с работы, а по выходным косить лужайку перед нашим домом. И время от времени будет говорить мне, какая я красивая и любимая… — Помолчав, она громко высморкалась.

— Это не так уж много, — сказал Митч, чувствуя себя крайне неуклюже.

— Немного, — согласилась Терри. — Немного, но здорово. Проклятье, как все несправедливо! — Она сердито отбросила с лица волосы.

Митч серьезно, даже с нежностью, наблюдал за ней. Она прошептала:

— О, Митч!

* * *

Автомобиль Флойда появился на улице, поднимая за собой столб пыли. Билли-Джин и Теодор стояли у амбара. Нетвердо ступая, с мутными глазами к ним подошел Джорджи. Билли-Джин трещала как сорока, пока Теодор, рявкнув, не хлопнул ее по заднице.

Флойд въехал в амбар, оставив в воздухе шлейф пыли. Терри наблюдала за ними, как если бы перед ней была выписывающая круги барракуда. Митч медленно поднялся и оберегающе встал рядом с ней; он пробовал улыбаться. Слегка согретая этим, на мгновение она почувствовала к нему благодарность. Но затем страх, периодически охватывавший ее весь день, вновь перехватил ее горло. Терри тяжело задышала, на ее языке появился привкус меди.

Флойд появился в дверях амбара с охапкой оборудования, словно работник по ремонту телефонной сети. Гибкими большими шагами он отправился к веранде. Остальные потянулись за ним. Поднявшись по ступеням, Флойд обернулся и тут заметил состояние Джорджи. Не долго думая, он бросил на пол оборудование, подскочил к Митчу, собрал в кулак рубашку на его груди и даже приподнял парня на кончики пальцев:

— Кто дал ему наркотик?

— Что?

— Посмотри на него!

Митч глянул на Джорджи, тот стоял с мрачным видом и глупо улыбался.

— Я велел Теодору следить за ним.

— Не люблю оправданий, Митч! Могу простить ошибки, но только не оправдания.

— Он твой брат. Вот и заботься о нем, я ему не телохранитель, — огрызнулся Митч и схватил Флойда за руку.

Тот отпустил его рубашку и с презрением произнес:

— Не забывай, мой прекрасный клоун, кто тут владелец воздуха. Могу перекрыть для тебя кислород в любое время.

— Пошел ты! — парировал Митч.

Терри подалась назад, словно хотела вжаться в стену.

Джорджи нервно фыркнул и скользнул внутрь бывшего магазина. Теодор стоял, вожделенно уставившись циклопическим глазом на Терри, пока Флойд не приказал ему:

— Иди и хорошенько присматривай за ним.

Что-то прорычав, Теодор вошел в дом. Флойд отступил в сторону, чтобы дать пройти Билли-Джин, затем повернулся к Терри:

— Тебе осталось недолго ждать, малышка.

— Ты говорил с моим отцом? — спросила она, не узнавая своего голоса.

— Mais certainement[4]. Деньги будут утром. После этого сможешь отправиться домой. Ну как, довольна?

Она мотнула головой, абсолютно не доверяя ему. Почему они так себя ведут, ничего от нее не скрывая? Из этого можно было сделать только один вывод — они не позволят ей уехать спокойно, и в то же время Терри отказывалась в это верить.

— Забавная вещь, — небрежно продолжил между тем Флойд. — Твой отец довольно сурово говорит по телефону, будто деньги ему дороже, чем родная дочь. Я уж почти решил, что он скорее расстанется с тобой, чем с половиной миллиона долларов… — Он улыбнулся и, выдержав паузу, добавил: — Но потом все-таки решился. — И, подобрав с пола свое оборудование, отправился вслед за остальными внутрь.

Терри почувствовала, как у нее похолодело в груди. Сейчас она почти хотела, чтобы ее убили. Это было бы хорошим наказанием для отца — единственным наказанием, которое он поймет.

Повернувшись к ней, Митч сказал мягким, добрым голосом:

— Может быть, ты выберешься отсюда.

Терри не была уверена, что хочет этого.

Глава 10

Карл Оукли нажал клавишу «воспроизведение» и откинулся в кресле Эрла, чтобы прослушать пленку в четвертый раз. Орозко продолжал говорить по телефону, устроившись в углу кабинета. Фрэнки Адамс пытался прочистить горло, охрипшее после пятидесяти сигарет, которые он выкурил за последние восемь часов. В динамике магнитофона раздался телефонный щелчок, затем голос Эрла Коннистона:

— Да?

— Коннистон?

— Да.

— Узнаете, кто это?

— Да.

— Ладно. Подождите минутку.

Скрежет микрофона, поднесенного к трубке, наконец плохо слышимый, но все же хорошо опознаваемый голос Терри:

— Папа, они велят мне ответить на твои вопросы: что я сказала, когда ты показал мне бассейн, и как ты меня обычно называл. Там тогда купались строители, и я тогда пошутила: «Вижу, каких молодцов ты мне припас». А называешь ты меня малышкой, даже когда я прошу тебя этого не делать. Они требуют повторить, что не трогают меня, и это правда. Я в порядке, только здесь темно и очень жутко. Пожалуйста, забери меня отсюда. Они не…

Щелчок выключенного магнитофона. И через мгновение похититель спокойно объявил:

— Остальное вам слушать нет надобности. Убедились, что она жива?

— Сейчас я могу быть уверен только в том, что она была жива, когда вы ее записывали, — огрызнулся Адамс голосом Коннистона. — А теперь послушай меня. Тебе известно, что я очень богатый человек? И если…

— Я очень даже в этом уверен, мистер Коннистон. — Хихикающая интонация, с которой это было произнесено, приводила Оукли в бешенство. И теперь, слушая это в четвертый раз, он от бессилия зарычал.

Между тем голос Коннистона — Адамса резко продолжал:

— Я истрачу все до последнего цента, но выслежу тебя и заставлю за это заплатить. Мои люди найдут вас всех. Я расправлюсь с вами без суда и без благодушного судьи. Убью своими руками…

— Конечно, мистер Коннистон. Но это ничего не меняет. Или вы заплатите и мы освободим ее, или проститесь с ней. Вы собрали деньги?

Далее последовала пауза, заставившая Оукли мрачно улыбнуться. Адамс сыграл отлично. Он выдержал ровно столько времени, сколько надо, чтобы произвести эффект, а затем ответил с властными нотками в баритоне:

— Да. Немаркированные маленькие банкноты.

— Это здорово! Сейчас я скажу вам, что с этим делать. Сложите их в маленький старый чемодан, незаметный, который не привлечет внимания на автобусной остановке. Никаких пятисотдолларовых чемоданов, понятно? Одолжите его у кого-нибудь из слуг, если надо. А завтра утром в шесть часов сядете в машину, положите чемодан на сиденье рядом с собой и поедете по государственному шоссе через Сонойту, мимо Элгина и Канело к Патагонии. Затем из Патагонии по пыльной дороге на юг по направлению к Харшеву и Вашингтонскому лагерю. Знаете, где это?

— Был там пару раз.

— Хорошо. Когда проедете Харшев, снизите скорость до пятнадцати миль в час и будете ехать на ней всю остальную дорогу до лагеря. Откройте правое окно. Когда увидите солнечный зайчик, бьющий в глаза с деревьев на обочине дороги, выбросите чемодан. После этого не останавливайтесь, на той же скорости продолжайте ехать до лагеря Вашингтона. Через две мили после того, как его проедете, увидите поляну для пикника. Там могут быть люди, а могут и не быть. В любом случае заезжайте на площадку и сидите в машине, пока кто-нибудь с вами не свяжется. Это может быть Терри или кто-нибудь другой, кто вам подскажет, где ее найти. И еще один важный момент. После Харшева вы должны выехать на дорогу к лагерю Вашингтона ровно в семь тридцать. Если вы приедете в Харшев раньше, подождите до семи тридцати и только потом поезжайте и держитесь точно пятнадцати миль в час на всем пути до площадки для пикника. Так вы доберетесь до нее точно в восемь часов. Поняли меня?

— Да.

— На какой машине вы поедете?

— Белый «кадиллак» с двумя дверцами.

— Какого года модель?

— Этого.

— Ладно. Если кто-нибудь будет с вами в автомобиле или если мы засечем полицейские машины, самолеты, вертолеты, можете забыть о Терри.

— Понятно. Я не сообщал в полицию.

— Прекрасно.

За голосом похитителя Оукли слышал слабый рев пролетающего реактивного самолета, на ленте этот звук был похож на разрывающуюся ткань. Похититель сказал:

— Вам придется немного подождать на площадке для пикников. Не нервничайте. Мы проверим деньги, и, если все будет в порядке, дадим сигнал, кто-нибудь свяжется с вами. Потерпите хотя бы два часа, прежде чем начать биться головой о стену. Получите вашу дочь обратно, если будете держать себя в руках.

Щелчок.

Оукли выключил магнитофон и посмотрел на Орозко. Большой темнокожий человек стоял у стола и качался из стороны в сторону.

— Как с прослеживанием? — поинтересовался Карл.

— Над этим еще работают.

— Что-то долго…

— В этом есть что-то странное, — отозвался Орозко.

— Что именно?

— На этом отрезке линии нет телефонов-автоматов. А какой похититель станет звонить с частного телефона?

— Может, он где-то далеко?

Оукли взял бокал, стоящий возле телефона, и сделал глоток. Виски Эрла, ценой в сотню, было десятилетней выдержки. Затем вставил одну из сигар Эрла в угол рта и сказал:

— Не нравится мне это. Такое чувство, будто его не тревожит, проследим мы звонок или нет. Остается на проводе чертовски долго и даже не требует, чтобы мы не пытались его засечь.

— Ага. — Большое мясистое лицо Орозко покрылось морщинами. — Ага. Слушай, может быть…

Зазвонил телефон. Оукли схватил трубку и ответил, потом безмолвно протянул ее Орозко. Тот поднял трубку к уху, а когда ее повесил, сказал:

— Нет никакого номера.

— Что?

— Компьютер не записал телефонного номера.

— Эти проклятые компьютеры — дураки…

— Нет, подожди минуту, Карл. Представь, что он подключился прямо к проводу.

— Как это?

— Ну, подсоединил телефон где-нибудь на линии. Обычно, чтобы подслушивать, используют только наушники, но ничего не стоит проделать такое же с обычным телефонным аппаратом. Телефонисты так всегда поступают, ликвидируя разрывы на линии, и затем звонят, чтобы проверить, в центральный офис. Компьютер не регистрирует такие звонки, потому что нет номера. Понял?

Фрэнки Адамс тихо проговорил из угла кабинета:

— Великолепно! Вы сделали открытие, достойное трех «эврик» и лампочки Эдисона. Теперь остается лишь просмотреть все провода Аризоны из конца в конец и обнаружить дырки в изоляции, где они подсоединились. Жму вашу большую лапу!

Не удостоив хриплый комментарий Адамса ответом, Орозко включил магнитофон, перемотал пленку и спросил:

— В котором часу он позвонил?

— В двенадцать тридцать восемь, — ответил Оукли. — Я записал точно.

Началось воспроизведение записи:

" — Да?

— Коннистон?

— Да.

— Узнаете, кто это?"

Орозко держал руку на запястье, будто проверяя собственный пульс, но пристально смотрел на часы. Никто не шевельнулся до конца записанного диалога. Потом Орозко отнял руку от запястья и выключил магнитофон:

— Шесть минут. Значит, он пролетал около двенадцати сорока четырех.

— Самолет явно реактивный, — добавил Оукли.

— Конечно, реактивный.

— О чем это, черт побери, вы толкуете? — жалобно протянул комедиант.

— Это мог быть частный реактивный самолет или один из обслуживающих коммерческую воздушную линию, — не обращая на него внимания, продолжил Орозко, — но, возможно, тренировочный полет воздушных сил из Дэвис-Монтаны в Тусоне. Не думаю, что они с любым поделятся своей информацией, но я знаю человека в полиции, который мне кое-чем обязан. Полицейскому могут ответить на запрос.

— Тогда обратись к нему, — отозвался Оукли. Взяв пустой бокал, он вышел в коридор.

Фрэнки Адамс потащился за ним:

— Как насчет того, чтобы объяснить это мне?

— Все просто. Когда похититель звонил, над ним пролетел реактивный самолет. Время нам известно. Если мы сможем выяснить, какие самолеты были в тот момент в воздухе и куда они летели, то сузим место, откуда он звонил.

— Но это же необъятная территория…

— Но все, что у нас есть. Если все, что у тебя есть, — двустволка, ты стреляешь из нее.

— Как насчет того, чтобы расставить людей на дороге, где они хотят получить выкуп?

Оукли налил напиток и ответил:

— И представь, что их засекли.

— Используя самолет. Вертолет. Воздушный шар. Черт, это не так уж трудно.

— Почему, как ты думаешь, они выбрали именно эту дорогу? Узкую, грязную, извивающуюся по лесу, словно трасса слалома. Ее невозможно увидеть сверху — скрывают деревья. А вдоль дороги надо разместить целую армию, потому что там ничего не видно уже на расстоянии в сотню ярдов. Она на всем пути скачет вверх-вниз по холмам.

— Придется принять их условия, — согласился Адамс.

Оукли хмыкнул и, взяв бокал с виски, отправился обратно в офис.

— Они позвонили, — встретил его Орозко. — Я только что переговорил с парнем из Ногалеса о чемодане.

— Зачем так далеко? Можем использовать один из наших.

— Знаешь, эти новые электронные штучки очень удобны. Не повредит, если мы будем иметь передатчик в чемодане.

— Передатчик?

Орозко безрадостно улыбнулся:

— Одно из устройств сериала «Миссия невыполнима». Крошечный приборчик, который можно спрятать в стержнях чемодана. Чтобы поймать его сигнал, используется радиопеленгатор, возможно, мы проследим за нашим чемоданом.

— Конечно, стоит попытаться. Только, по-моему, эти парни чертовски ловкие.

— Разумеется, первое, что сделают, — прощупают чемодан. И все-таки надо попробовать. Не потеряем на этом ничего, кроме передатчика. Он будет здесь сегодня ночью. Я велел найти его и привезти.

Зазвонил телефон. Орозко ответил. Беседа была короткой. Повесив трубку, он сказал уныло:

— Чертовы воздушные силы.

— Не хотят сообщать о своих полетах?

— Это у них, видите ли, секретная информация, — разозлился Орозко. — Никто не должен знать, где летают их самолеты, кроме них самих. Будто нельзя задрать голову и посмотреть на небо. Безопасность, понимаешь. — В раздражении он покачал головой. — Дерьмо! Будь у нас побольше влияния, могли бы на них надавить. Но мы не сможем прижать их, пока не объясним, что случилось.

— А этого мы сделать не можем.

— Да, Эрл Коннистон выбрал великолепное время для смерти, — согласился Орозко.

— Я знаю одного-двух генералов в Вашингтоне. Может, нажать на эти рычаги?

Оукли сел к телефону и начал звонить. На это ушло двадцать минут. Наконец он устало откинулся в кресле.

— Увы, оба уехали на целый день. Но позвонят нам завтра утром.

— Долго ждать, — отозвался Орозко.

Появившийся в дверном проеме Адамс неуверенно произнес:

— Обратили внимание? Терри жаловалась, что там, где ее держат, темно и жутко. Темно. Надо ли это понимать так, что у нее повязка на глазах?

— О, я молю Бога, чтоб это было так, — пробормотал Оукли.

Неудовлетворенный Адамс вновь исчез в коридоре.

Оукли встал и посмотрел в окно. У загона паслась семидесятидолларовая корова. За его спиной Орозко проговорил:

— В связи со смертью Коннистона что теперь будет с требованиями чиканос на землю?

— Не знаю, — рассеянно ответил Карл.

— Не откажутся же они от своих притязаний только потому, что он умер. Когда будет оглашено завещание, они попробуют опротестовать его в суде.

— Пусть. Это уже не моя проблема.

— Ты — исполнитель, не так ли?

Оукли повернулся, передернул плечами:

— Оставьте, Диего. Сначала покончим с этой историей.

На лице Орозко четко обрисовалась челюсть.

— Люди голодают, Карл.

— Им придется еще поголодать, пока мы не вернем Терри.

— А представь себе, что мы ее не вернем. Живой, я имею в виду.

— Прошу тебя, поговорим об этом позже. Сейчас оставь это.

— Ладно, — пробормотал Орозко, пристально разглядывая Оукли. — Поговорим об этом завтра.

Глава 11

Чем дольше тянулась эта бессонная бесконечная ночь, тем меньше надежд оставалось у Митча. Все его некогда прекрасные нервы теперь дрожали от напряжения. Из-за малого количества масла лампа мерцала, превращая тени в бесформенные чудовища. У дальней стены стоял Теодор и хитро поглядывал на лежащую у его ног Билли-Джин. Полночи они провели в непрерывном сексе, который был для них тем же, чем наркотик для Джорджи.

Все были на взводе. Митч сел около Терри, продолжая безнадежно гадать, что будет с ней и с ним самим. Замкнутая, словно одетая в защитную броню, она лежала на боку на свернутом спальном мешке и одной рукой перебирала на полу какие-то осколки. Глянув на ее прекрасные вытянутые ноги, Митч вдруг представил себе девушку обнаженной — розовой, нежной. И в мозгу защитной реакцией мелькнула солнечная мечта, как он одной рукой побеждает всех, уносит Терри, за что потом будет вознагражден ее страстной любовью и великодушием Эрла Коннистона.

Почувствовав кого-то за спиной, Митч повернул голову и увидел Джорджи, пробирающегося к двери. Около нее, сидя на корточках, Флойд упаковывал вещи в рюкзак.

— Куда, ты думаешь, ты идешь? — обратился он к брату.

— В ванную.

— Ты там был полтора часа назад.

— Я не могу, — заскулил Джорджи. — Может, у меня какая-то болезнь…

— Понос?

— Ага. Немного.

Окинув его свирепым взглядом, Флойд наконец согласился:

— Хорошо, — и, повернувшись, задул стеклянную лампу.

Митч напрягся во внезапной темноте и услышал, как хохотнула Билли-Джин. Дверной проем вырисовывался бледным прямоугольником. Когда дверь закрылась, Флойд поднес спичку к лампе. Глянув на Терри — она, по-прежнему безразличная ко всему окружающему, перебирала осколки, — Митч подошел к Флойду, присел рядом и тихо спросил:

— Что будет утром?

— Я уже объяснял. Включить автоответчик?

— Я не про выкуп, я про Терри.

— В самом деле?

— Ты дашь ей уйти? Мы порешили на этом?

— Это твоя проблема, старый петух. Я умываю руки. Почему бы тебе не обговорить это с Теодором?

— Послушай, когда будешь уезжать, оставь мне по крайней мере пистолет.

— Может быть. Посмотрим, когда подойдет время.

У Митча сжались мускулы живота.

— А где у нас гарантия, что ты не заберешь выкуп себе и не уедешь с ним?

— Оставив вас с носом? — Казалось, Флойда удивил вопрос. — Здесь Джорджи. Часть денег — его.

Недовольный ответом, Митч, размышляя, посмотрел на тусклый язычок пламени. На веранде послышались шаги, и Флойд задул лампу. Вошел Джорджи.

— Захлопни дверь, — велел ему Флойд.

Заскрипев, дверь закрылась; Флойд зажег спичку у самых глаз Митча и, когда Джорджи устроился в углу, сказал:

— Нам придется иметь вечеринку с солдатами, Митч. Поэтому, прежде чем мы слиняем, тут надо прибраться, чтобы ничего после нас не осталось. Ни одной банки, обертки. Я говорю понятно?

— Да, конечно.

— Позаботься об этом, пока я буду ездить за деньгами. — Флойд фальшиво улыбнулся. — И расслабься, старый петух! Не воспринимай все трагически.

— Тебе легко говорить.

— Может быть, оставлю тебе пистолет.

Митч быстро глянул на него, стараясь угадать, что скрывается за этими словами. Но Флойд все объяснил:

— Лучше всего, если за нашими спинами не будет Теодора. В конце концов, вряд ли можно рассчитывать, что ему поможет пластическая операция. Не так ли?

— Ты поручаешь мне эту грязную работу?

— Ничего не поделаешь. Это необходимо.

— А как быть с Билли-Джин?

— Я думал, ты понял. — Флойд улыбнулся. — Обеих леди я оставляю тебе.

— Ты ублюдок!

— Неужели? Понимаю, перед тобой, трудная дилемма. Человеческие инстинкты и совесть не позволяют тебе причинять им вреда. И все же одна из них может смертельно осложнить твою жизнь. Только убив их обеих, ты можешь гарантировать себе свободу.

— Ты наврал мне о пластическом хирурге.

— Что заставляет тебя так думать? — Флойд слегка покачал головой. — Я не врал, Митч. Это не было бы так интересно.

— Я не понимаю тебя.

— Но это легко объяснить. Задумайся на минуту о моем выборе, и ты все поймешь.

— Продолжай.

Флойд развел руками, как бы выражая терпеливое покровительство:

— Единственное непростительное преступление — это убийство. В принципе я ничего не имею против убийства, но чисто логически осознаю, что, совершив его однажды, ты теряешь право на милосердие, а точнее сказать, на забвение. Не уловил? Скажу по-другому. Преступления против частной собственности простительны, особенно когда совершаются над очень богатыми. Преступление против личности, если при этом она остается невредимой, тоже простительно. Например, похищение, когда жертва освобождена живой и здоровой. Другими словами, если мы берем выкуп и сбегаем, оставив девушку на свободе, мы не сделаем ничего, кроме того, что лишим богатого человека определенной суммы денег, потерю которой он едва ощутит. Терри не повредили. Никому не повредили, разве что выщипали несколько перьев. Прибудут полиция и ФБР, начнут рыться вокруг, намереваясь взять нас и возвратить выкуп, но, если они немедленно не нападут на наш след и мы сможем укрыться, жара постепенно спадет, на месте выщипанных перьев отрастут новые. И все со временем забудется. Но совсем не так с убийством. Как только оно совершено, закон не даст жаре спасть. Перья останутся выщипанными. Понятно?

— Конечно. Но я не представляю, что делать с…

— Завтра я забираю выкуп и привожу его сюда, чтобы поделить. Ты можешь быть абсолютно уверен, что я это сделаю. В конце концов, мой родной брат у тебя, так сказать, в заложниках. Правильно? Ладно, сейчас я посвящу тебя в мои личные планы. Я намереваюсь забрать мою долю, одну машину и немедленно уехать. Один. Оставшееся вы поделите сами. Ты будешь вооружен. У тебя не будет проблем, чтобы держать других в отдалении. Затем сажай Терри в спортивную машину и катись с ней отсюда. Остальные пусть передвигаются пешком. Это даст тебе достаточно времени, чтобы спрятать Терри в безопасном месте, а самому перейти границу со своей долей добычи. Теперь возвращаюсь к твоему вопросу: сказал ли я правду о фон Рооне?

Флойд сделал паузу, вынул бумажник и выудил из него снимок в форме собачьего уха. Митч поднес его к лампе и наклонился, чтобы получше рассмотреть. На фотографии была видна кучка одноэтажных саманных хижин, сбитых вместе на улице без тротуара. В центре бледно оштукатуренное здание с надписью над дверью: «Аптека. Г. фон Роон».

— Оставь себе, если хочешь. Город называется Каборка, — сказал Флойд.

Митч перевел глаза с фотографии на его мрачное лицо:

— Как я узнаю, что ты не состряпал всю эту историю? Подобрал где-нибудь старый снимок и приспособил к ней? Может, там и есть парень по фамилии фон Роон. Но откуда известно, что он пластический хирург, как ты говоришь?

Флойд снова достал бумажник и вынул газетную вырезку. Она была желтой, ломкой, порванной на сгибах. Митч быстро пробежал ее глазами. Статья, вырезанная из газеты «Нью-Йорк таймс» трехлетней давности и посвященная выслеживанию нацистских преступников, освобожденных из тюрьмы после Нюрнбергского процесса. Один абзац был обведен шариковой ручкой: "Герхард фон Роон, 71, был хирургом в Форбергском больничном комплексе, где люди и свиньи страдали и умирали от хирургических экспериментов. Израильские источники сообщают, что фон Роон, пластический хирург, оперировал высших нацистских беглецов, которые благодаря этому исчезли и никогда не подвергались судебному преследованию. Власти в Мексике, где у фон Роона аптека в маленькой деревне, не смогли подтвердить подобные обвинения. Недавно проинтервьюированный фон Роон открыто рассмеялся с видом человека, у которого нет никаких секретов. Он сказал: «Они страдают от паранойи. Я только аптекарь — видите сами». Фон Роон живет спокойно, кажется, любим обществом Каборки, где он работает, и открыто говорит о чем угодно, кроме нацистских лет — тема, которую он полагает закрытой. «Я отбыл свой срок наказания».

— Дело в том, старый петух, — тихо произнес Флойд, — что я вынужден говорить тебе правду. Иначе ты решишь, что у тебя нет выбора, и обратишься к закону. Но у меня есть для тебя выход. Сотня тысяч долларов без налогообложения и новое лицо.

— Угу, — тупо промычал Митч. — Единственная гарантия, что ты меня не предашь.

— Неужели до сих пор не ясно? Я даю тебе выбрать. Можешь стать свидетелем и посадить ФБР мне на хвост. Но даже в этом случае ты не выберешься раньше чем через десять — пятнадцать лет. А так ты свободен и богат. И я тоже.

— И никто не будет убит?

Флойд улыбнулся:

— По-моему, теперь ты все понял.

Митч все еще не доверял Флойду. И тот, чувствуя это, добавил, будто машинально:

— Еще один совет, Митч. Оставь Терри как можно дальше от всякой цивилизации, чтобы у тебя было время на хороший старт, прежде чем она сможет начать говорить. Спусти под откос ее автомобиль и купи чистую машину, не пользуйся автобусами. Путешествуй только на машине. Так труднее разузнать, откуда ты и куда ты едешь.

Митч плохо его слушал, он смотрел мимо Флойда на скорченную в углу тень. Наконец нервно произнес:

— Что-то с ним не так.

— С кем? — Флойд оглянулся, глянул в угол. — Джорджи? — Затем громко позвал: — Джорджи!

Тот даже не шевельнулся. Флойд бросился к нему, опустился на одно колено, схватил брата за плечо и потряс его. Джорджи вяло перевернулся, мигнул и рассмеялся:

— Сколько, к черту, времени?

Не оборачиваясь, Флойд бросил:

— Митч, принеси тот мешок с продовольствием.

Шум насторожил остальных. Терри села, озадаченно поглядывая на всех. Теодор и Билли-Джин, покинув дальний угол, подошли поближе к лампе. Митч принес рюкзак Флойду и стал смотреть, как тот в нем копается. Флойд вывернул все, открыл коробку из-под печенья и вынул оттуда несколько пакетиков. Пересчитав их глазами, выкинул на пол и что-то пробормотал. Митч не разобрал его слов. Голова Флойда откинулась назад.

— Ну? — потребовал он.

— Что — «ну»? Я не слышал, что ты сказал.

Джорджи опять промямлил:

— Сколько, к черту, времени?

— Он отрубился, — неуверенно констатировал Митч.

Но Джорджи еще что-то кудахтал и мгновение спустя нечленораздельно произнес шепотом:

— Парень взрывает мой мозг! — Потом он глупо заулыбался и, корчась, как эмбрион, пополз по полу. Зрачки его глаз превратились в точки, радужная оболочка вокруг них увеличилась, белки налились кровью. Ему явно стало трудно дышать.

— Успокойся, успокойся, — неуверенным голосом просил Флойд.

Джорджи захрипел.

Митч испуганно спросил:

— Что с ним?

Флойд долго не отвечал. Митч почувствовал на плече руку — Терри сжала его, поддерживая. Билли-Джин и Теодор отошли в тень, наблюдая, боясь говорить. Позже, вспоминая это, Митч удивлялся, как это он тогда не понял, что они все знали, что так и произойдет.

Наконец Флойд бесстрастно проговорил:

— Значит, он нашел его. Все-таки нашел.

Митч напрягся и прочистил горло. Но Флойд, видимо, решил, что он о чем-то спросил, поэтому пояснил:

— Передозировка героина угнетает дыхательную систему. Замедляет все жизненные функции. Думаю, у него сейчас застой в легких. — А когда никто никак не отреагировал, повернулся к ним с жестким, непрощающим выражением на лице и рявкнул: — Оставьте меня в покое! Все! — Его взгляд, как лезвие ножа, сначала полоснул Теодора, затем Митча.

Тот подался назад, увлекая за собой Терри. Все четверо молчали. Со своего места Митч видел, как меняется лицо Джорджи, который начал хныкать, словно маленький засыпающий ребенок — одинокий, невинный. Его хныканье становилось то громче, то тише.

Должно быть, Джорджи нашел героин в коробке из-под печенья, когда Теодор оставил его одного в помещении магазина. Последующие походы Джорджи в «ванную» дали ему возможность колоться. Он сделал слишком много инъекций за слишком короткое время — и это был конец.

Митч почувствовал, как пальцы Терри поползли по его руке, нащупали ладонь. Он повернулся к ней лицом и крепко обнял, обхватив за талию и плечи. Терри перестала дрожать и замерла, напряженно ожидая. Во всем огромном помещении слышался только шелест дыхания Джорджи. Оно было хриплым, нерегулярным, интервалы между вдохами и выдохами становились все длиннее. Флойд сидел на корточках, наклонившись над братом, положив одну руку на его шею, и напоминал языческого жреца, впавшего в транс в каком-то ужасном обряде. Казалось, он хотел, чтобы его жизненная сила, проникнув через кончики пальцев, воскресила умирающего; будто мог только умственным сосредоточением вернуть Джорджи к жизни. Митч вдруг осознал, что тоже задержал дыхание, последний раз набрав в легкие воздуха, когда перестал дышать Джорджи. Он шумно выдохнул.

Наконец Флойд встал и повернулся. Лицо его было спокойным, голос, когда он заговорил, — не допускающим возражений.

— Снимите с него эти тряпки, не забудьте про часы и кольцо. Выбросите его в пустыню.

— Ты имеешь в виду похоронить его? — пролепетала Билли-Джин.

— Нет. — Двигаясь как машина, Флойд прошел в конец комнаты и сел на развалинах спиной к стене. — Нет. Оставьте там голым, тогда койоты и гиены смогут добраться до его лица. Муравьи закончат дело. — На мгновение его глаза вспыхнули. — Или ты хочешь, чтобы копы опознали Джорджи и нас выследили?

Терри вздрогнула и глухо всхлипнула на груди у Митча. Он прижал ее к себе сильнее и пробормотал:

— Сделай это ты, Теодор.

Теодор мрачно взглянул на него; но, если у него и были какие-то соображения на этот счет, то он их не высказал. Затем медленно подошел к Джорджи и нагнулся. Митч отвернулся, не в силах смотреть, и коснулся затылка Терри, чтобы не дать ей оторвать лицо от его груди. Флойд прикрыл глаза ладонями; Билли-Джин захныкала.

Когда Теодор вышел, унося Джорджи, она закурила травку и даже предложила остальным. Все отказались. Билли-Джин уселась в углу и стала напускать вокруг себя дым, выдыхая его маленькими колечками. Митч держал Терри возле себя до тех пор, пока она не перестала дрожать. Тогда он разжал объятия и она сползла на пол, так же как спускается проколотая шина. Затем, усевшись, принялась не мигая наблюдать за Флойдом. Бросив на нее пристальный взгляд, Митч сжал руки так, что хрустнули суставы.

Отрешившись от всего, Флойд продолжал сидеть, окруженный электрическими разрядами недоброжелательности, которая усиливалась с каждой минутой проходящей ночи. Его несокрушимое молчание было еще более зловещим, чем если бы он разразился бешеным гневом.

Вернувшись, Теодор бросил на пол одежду Джорджи, как ни в чем не бывало, открыл банку пива, быстро ее выпил, после чего громко, удовлетворенно икнул. Насколько Митч мог заметить, Флойд даже ни разу на него не взглянул. В углу Билли-Джин замяукала, как испуганный котенок, Теодор повернул в ее сторону голову, но не подошел. На долгое время все словно застыли в тяжелейшем молчании.

* * *

Митч словно утратил чувство времени. В какой-то момент он вдруг понял, что сидит по-турецки, его рука ощущает тепло шелкового предплечья Терри, а ее голова покоится на его плече. Он не помнил ни как подошел к ней, ни ее реакции на его вторжение. Должно быть, она прильнула к нему только потому, что так было лучше, чем сидеть в одиночестве, никого не касаясь, в напряженной, внушающей ужас пустоте.

Казалось, Терри не подозревала, что он смотрит на нее, или ей это было безразлично. Его внимание привлек треугольник гладкой золотистой кожи в вырезе ее кофточки, округлые выступающие упругие груди и ложбинка между ними.

Лампа догорела, пламя напоследок вспыхнуло. Наконец до притупившегося сознания Митча медленно дошло, что во все щели проникают полосы серого света. Он встал, отпустив руку Терри; все его суставы затекли и не гнулись. Затем подошел к двери и потянул ее. Она заскрипела, прочерчивая дугу по песку и гальке на полу. Неясный полусвет зари наполнил проем, бросая светлое пятно как раз на то место, где умер Джорджи. Митч встал на пороге, вдыхая живительный воздух, выпуская из ноздрей остатки запаха марихуаны.

Когда он вернулся, в помещении стало еще светлее. Глаза Флойда остановились на нем, как алмазные стеклорезы, неподвижные, но готовые отсечь. Митч застыл как вкопанный.

Флойд встал на ноги. Потягиваясь, он оглядел всех и медленно пошел к выходу. Миновав Митча, вышел в дверь, пригнув голову, чтобы не удариться о покосившуюся балку.

Митч выждал секунд десять, потом повернулся и тоже нырнул под балку.

Флойд стоял на улице в десяти футах от веранды, поглядывая на небо. Половина солнца красным мячом уже появилась над верхушкой горы. Казалось, Флойд обладал боковым зрением профессионального баскетболиста, потому что тут же повернул голову, чтобы посмотреть на Митча, который, сделав только шаг от выхода, стоял в глубокой тени. От хлынувшего адреналина у него затряслись руки.

Флойд медленно нагнулся, поднял комок глины, растер его между ладонями, превратив в узкую струйку песка. Сохраняя полусогбенную позу, он повернулся к Митчу:

— Вот так же течет время. — Поднявшись на ноги, он сунул руку в карман пиджака — тот карман, где держал револьвер.

Митч не шелохнулся, только перевел дыхание, когда Флойд, резко дернув плечами, гордо прошествовал через улицу к амбару. Вскоре оттуда, хрустя камнями, медленно выкатился «олдсмобил». Остановившись у веранды, Флойд высунулся из правого окна.

— Гордись собой, — произнес он и швырнул на землю револьвер.

Митч мельком уловил усмешку Флойда, но тут взревел двигатель «олдсмобила», колеса, буксуя, завертелись, однако быстро выбрались, и большая машина умчалась прочь, оставив хвост пыли.

Митч спустился со ступенек веранды и поднял пистолет, подумал, что собственные чувства значат для Флойда не больше, чем миндалины, удаленные в детстве. Ничто не отвлечет его от разработанного плана.

Он не знал, чего ждать. Холодея от страха, почти верил, что Флойд уничтожит их всех. Теперь, выйдя из оцепенения и вытеснив прежнее подозрение, пришел к выводу: Флойд все доведет до конца, что бы ни случилось.

Рука ощутила непривычную тяжесть пистолета. Митч повернулся и увидел Теодора и Билли-Джин, стоящих у двери.

— Я думаю, что он не вернется, — прозаически произнесла Билли-Джин.

Теодор присел у стены и стал раскачиваться взад-вперед. Молочно-мутный полуприкрытый глаз уловил солнечный отблеск.

— Пистолет у тебя, Митч. Ты хочешь сам или лучше сделать мне? — спросил он.

— Сделать что?

Теодор пожал плечами, продолжая раскачиваться:

— Ее.

— Никто ее не тронет, — отрезал Митч. Его воспаленные от бессонной ночи глаза налились яростью.

— Она знает, как мы выглядим, — напомнила Билли-Джин.

Митч не ответил. Теодор остановил одноглазый взгляд на пистолете и перестал качаться.

— Дожидаясь Флойда, нечего терять кучу времени. Лучше сделать это сейчас, — заявила Билли-Джин.

— Ты же только что сказала, что он не вернется, вспомни! — рявкнул Митч.

— Короче, мы должны ее прикончить, так? — спросила Билли-Джин. — Мы же не можем взять ее с собой и не можем оставить здесь, чтобы она проболталась.

— Мы будем ждать Флойда, — отрезал Митч.

— Джорджи мертв. Зачем ему возвращаться? — возразил Теодор.

Эти слова поразили всех как молния. Широко открыв глаза, Митч отчеканил с гораздо большей уверенностью, чем думал на самом деле:

— Все равно будем ждать.

— Конечно, он же должен нам деньги, — сердито проговорила Билли-Джин.

— Ты так говоришь, будто он уже сбежал.

— Ну, так оно и есть. И ты это знаешь. Что мешает ему забрать деньги и смыться? А ты на его месте вернулся бы?

«Я — да, — подумал Митч. — Но я — не он. Флойд не боится, что мы станем его преследовать».

Будто читая его мысли, Билли-Джин предположила:

— Думаю, он возьмет деньги, остановится у телефона-автомата и сообщит копам, где нас искать.

Теодор нахмурился:

— Флойд так не поступит.

— Давай поспорим?

В дверях появилась Терри, бледная, шатающаяся; она наверняка все слышала. Девушка устремила пристальный взгляд на Митча. Теодор повернул к ней голову на короткой шее и развязным хриплым голосом заявил:

— Мы должны сейчас же ее пристрелить, выбросить отсюда, выйти на дорогу и ждать Флойда. Если Флойд явится — о'кей; если придут копы, мы спрячемся в скалах и переждем, а потом выйдем и уберемся к черту. Тут на дороге есть хорошее местечко, в десяти — двенадцати милях отсюда.

— У нас больше нет времени ждать, — настойчиво протянула Билли-Джин.

Митч упрямо покачал головой:

— Все равно в машине только два места. И Флойд забрал ключи.

— Ты хочешь убрать нас всех?

— Будем ждать, — повторил Митч и сжал губы.

Теодор зарычал. Потом, повернув голову, остановил циклопический взгляд на Терри, которая вжалась в дверной косяк, с трудом сдерживая рыдания. Костяшки ее сжатых кулачков побелели. Билли-Джин, опустив глаза, прошла по веранде, села рядом с Теодором и принялась шептать ему на ухо. Митч нахмурился, глядя на них. Глаз Теодора скользнул по нему, он кивнул в ответ на что-то, сказанное Билли-Джин. Сжав руку в кулак, она постукивала им по своему колену, говоря что-то с необычайной серьезностью. Не имея возможности слышать ее слов, Митч двинулся к ним.

Он подошел уже на шесть футов, когда Билли-Джин перестала шептать, бросила на него лукавый взгляд и встала. Митч нацелил на них пистолет:

— Вы двое, живо на пол!

Билли-Джин начала медленно пробираться вдоль веранды к двери.

— Митч, ты рассчитываешь дождаться здесь копов? Что еще выдумаешь? — Она остановилась около двери. Ее пухлое лицо было повернуто к Митчу, но ее рука вдруг метнулась, схватила Терри за запястье, и она выволокла Терри на веранду.

Услышав короткий крик Терри, Митч тоже мигом оказался на веранде и выставил перед собою пистолет:

— Отпусти ее!

Чувственный рот Билли-Джин исказила недовольная гримаса. Терри попыталась освободить свою руку. Митч сделал еще шаг в их сторону, и тут Теодор навалился на него сзади, как мешок с цементом.

«Успели договориться! Пока Билли-Джин отвлекает его, влюбленного идиота, Теодор нападает», — успел подумать Митч прежде, чем взрыв боли пронзил его спину там, куда пришлось колено урода. Он упал, оказавшись под ним, пистолет куда-то отлетел. Падение и вес Теодора вышибли воздух из легких Митча. С его губ слетело грубое, но слабое ругательство. Теодор чем-то размахнулся, Митч почувствовал боль от удара и услышал, как что-то хрустнуло в районе челюсти. И вот тогда он начал по-настоящему реагировать. Митч не был борцом, но в нем оказалось достаточно паники, чтобы у него появились силы. Он принялся молотить туловище Теодора руками и обеими ногами, пока не попал куда-то, от чего тот вскрикнул и переместил свою тяжесть. Митч двинул его локтем и приподнялся. Теодор отпустил запястье Митча и, схватив его за торс, сжал в железных объятиях. Все потеряло резкость и равновесие; Митч ничего не видел из-за красной пелены гнева и ужасающей боли, которая билась у него во рту. Лягаясь вслепую, он ударился о стойку веранды, но вновь поднялся. Затем его бросило за перила веранды. Это было тошнотворное мгновение свободного полета, как сон с падением. С глухим стуком он ударился о пыльную землю и, кажется, тут же сцепился с Теодором, прыгнувшим к нему. Случайно Митч оказался сверху. Удар ослабил хватку Теодора, и Митч почувствовал себя на свободе. Оглушенный, он судорожно завертелся на руках, пытаясь вытянуть из-под него свои ноги.

И в тот момент увидел на веранде борющихся девушек. А на земле к нему уже подкатывался Теодор с кухонным ножом, который, должно быть, выпал из-за пояса Митча.

С криком он рванулся вперед в смертельной панике, выбросив руку вверх, ударил Теодора по носу и тут же услышал хруст хряща. Теодор взмахнул руками, теряя равновесие, и хлопнулся спиной о ступени веранды. За ним наверху дрались девушки — комок кружащейся плоти и какофония пронзительных криков. Теодор поднялся и, сверкая глазом, бросился вперед. Он размахивал кулаком с зажатым в нем ножом, блеснуло острие. Ужас застрял комом в горле у Митча. Он попытался увернуться, но поскользнулся на уличной гальке и, чтобы не упасть, выбросил правую ногу для равновесия. Теодор споткнулся об нее и растянулся, все еще рыча. В ту же секунду Митч встал на колени и увидел на ступенях, на уровне глаз, револьвер, подкатившийся к нему по полу, видимо подброшенный ногой одной из девушек.

Ничего не соображая, он схватил его и повернулся как раз в тот момент, когда рванувшийся в его сторону с ножом Теодор был готов вспороть ему живот. Митч нажал на спуск. И продолжал нажимать неторопливыми, методичными, механическими движениями.

Пистолетные выстрелы вызвали оглушительный грохот, пули выскакивали, заставляя оружие дергаться в руке. И все они, выпущенные в упор, попали в Теодора. Красные пятна появились на его рубашке прежде, чем он перестал двигаться. На лице, как раз над слепым глазом, образовался темный кружок, обрамленный снизу капельками малиновой пены. Не веря в происходящее, Митч смотрел, как Теодор повернулся, сделал несколько беспорядочных шагов и свалился — мертвым, конечно, судя по тому, как он упал.

От запаха кордита у Митча ужасно защипало в носу. Кровь капала из разодранной челюсти. Он стоял, весь мокрый от пота и крови, глядя вниз, на цепочку кровавых следов, которые остались от последних шагов Теодора.

Им овладело какое-то тупое изумление. Он не мог поверить в реальность происходящего. И только позже, как ему казалось, через несколько минут, вспомнил и повернулся, почти теряя равновесие, к веранде, где боролись девушки.

Они стояли и пристально смотрели друг на друга. Пистолетные выстрелы, должно быть, прервали их драку. Заметив, что Митч на них смотрит, Терри медленно присела, закрыла лицо руками, но не издала никаких звуков. Билли-Джин еще какое-то время постояла, потом сошла с веранды и, пройдя мимо Митча, будто его и не было, остановилась возле обмякшего тела Теодора. Она ткнула его носком ботинка — мышцы ноги Теодора рефлексивно сократились. Билли-Джин отскочила в ужасе. Митч подошел, склонился над ним и стал искать пульс, не зная точно, где его можно прощупать, но потрогал запястье и шею. Затем приподнял веко нормального глаза Теодора, но его немедленно залила кровь. Митч вытер руку о песок, попятился, потом побежал за угол амбара, где его и вырвало.

Ему долго было плохо. Наконец, тщательно отерев рот носовым платком и сделав большую петлю, чтобы не проходить мимо Теодора, он вернулся на веранду. Билли-Джин, свесившись через перила, разглядывала Теодора, как будто ждала, что он вот-вот поднимется. Полный бешенства, Митч толкнул ее в бедро и, когда она взглянула на него, прошипел:

— Это твоя вина! Ты убила его!

Билли-Джин посмотрела на него с детской обидой и наконец произнесла:

— Бычье дерьмо.

Он прошел мимо нее. Терри выглядела бесцветной, какой-то остекленевшей. Подойдя, Митч сел возле нее. Она ничего не сказала, даже не посмотрела на него. На ее щеке синела длинная царапина, одежда была разорвана в клочья, волосы спутались. Терри сосала палец со сломанным ногтем.

Повернувшись к ним, Билли-Джин произнесла деловым тоном:

— Только не будем оставлять его вот так, посреди улицы.

Митч неохотно отозвался:

— Делай что хочешь.

— Я не могу сдвинуть его сама. Он слишком тяжелый.

И вдруг он громко закричал:

— Черт возьми, что ты хочешь, чтобы я сделал?! Похоронил со всеми военными почестями? Набальзамировал и положил в гроб за тысячу долларов?! Оставь меня в покое!

Очень деловито Билли-Джин выждала, когда он закончит страстную тираду, затем продолжила:

— Сделай то же самое, что Теодор сделал с Джорджи.

Митч сопротивлялся около часа, но все равно выполнил то, что хотела Билли-Джин, потому что это было единственное, чем он мог заниматься. Он не знал, где Теодор оставил Джорджи, и не хотел искать. Митч положил Теодора позади амбара возле муравейника и оставил так окровавленным, голым. Одежду Теодора он отнес в дом и запихнул в рюкзак вместе с вещами Джорджи. Работая бездумно, делая то, что приказывал Флойд прошлой ночью, Митч обошел помещение, собрал все бумажки, отнес рюкзаки в амбар. Багажник спортивной машины оказался не заперт, он засунул их туда. Пришлось сесть на крышку, чтобы она захлопнулась. Потом встал в дверях амбара, вспотевший, весь в запекшейся крови и пыли, чувствуя себя как в лихорадке, в дурмане. Возле того места, где умер Теодор, стояла Терри. Она подняла нож. Билли-Джин с обиженным выражением лица, тяжело дыша, сползла с веранды. Ее большой бюст поднимался и опускался. Очевидно, они обе одновременно вспомнили о ноже, но Терри выиграла соревнование за него.

В кармане брюк Митча все еще лежал пистолет. Он вынул его и через минуту догадался, как достать обойму. Все патроны были использованы. Он положил пистолет в карман и пошел к веранде.

— Ну? — спросила Билли-Джин.

— Что «ну»? — огрызнулся он.

— Что будем теперь делать?

— Откуда я могу знать?

— У тебя лучше получается думать, — заявила она. — Полагаю, Флойд не вернется. — Она помолчала и повторила обыденным тоном: — Он не вернется. И ты это знаешь.

Глава 12

Карл Оукли сидел в «кадиллаке» с поднятыми затемненными стеклами. Он был в шляпе и темных очках, надеясь, что издалека достаточно похож на Эрла Коннистона.

На площадке для пикника, откуда можно было видеть хлопковые поля, ничего не происходило — только шелест листвы в кронах деревьев да полеты птиц. Карл взглянул на наручные часы, потому что те, что были на приборной доске, как все встроенные в машинах, не работали. Прошло довольно много времени, как он сюда приехал. Двигатель перегрелся, ему пришлось заглушить его, лишившись кондиционера. Потом Карл стал включать его с пятнадцатиминутными перерывами, чтобы охладить салон. На этих холмах жара была не так уж ужасна, но он все равно с ног до головы был покрыт липким потом.

Оукли жевал сигару и чувствовал какую-то странную боль во всех внутренностях, но это была мелочь по сравнению с твердой убежденностью, что уже слишком поздно. Скорее всего, они уже давно убили Терри — пора звонить в полицию. Но полиция будет настаивать на разговоре с Эрлом.

Сорок восемь часов назад Карл считал себя честным человеком, лишенным известной гибкости дельца, поэтому был удивлен легкости, с которой разрушил эту иллюзию. То, что он теперь делал, было незаконно, опасно, непростительно нечестно. Ночью Оукли сделал именно такой вывод, оценивая все происходящее. Все эти годы он самодовольно гордился отсутствием у него такого всепожирающего человеческого качества, как зависть. Карл никогда не завидовал Эрлу Коннистону, не страдал из-за разницы их материального положения и не испытывал соблазна обмануть миллиардера, что при желании было бы не трудно осуществить. Эрл посвящал его во все свои секреты, а он наслаждался тем, что достоин его доверия. Но теперь, оглядываясь назад, увидел свою ханжескую праведность.

Честолюбие не могло родиться внезапно, скорее всего, Оукли был подвержен ему всегда, просто до поры до времени его не обнаруживал. Оно проявилось, когда он понял, что Эрл сдал и перестал быть для него идолом, который с чертовским изяществом, чопорной невозмутимостью, странными суждениями и спортивным рвением правил частью мира. Только когда Коннистон показал свою явную слабость, к пуританской совести Карла примешались коварные мысли — желать иметь, хватать. Правда, мало вероятно, что он сделал бы что-нибудь из этого при жизни Эрла. Варианты были неподходящими. Допустить мелкую растрату? Это было ниже его достоинства даже при убеждении, что он избежит неприятностей. Разработать полномасштабное давление, чтобы вырвать империю у Эрла? Нет, Оукли не обладал для этого необходимым зверством, расчетливостью, акробатической маневренностью. Он был хорошим адвокатом, тонко чувствующим нюансы, умеющим предвидеть, отыскать ошибки между строками финансовой документации. Карл обнаруживал, исследовал, отвергал и рекомендовал бесчисленные сделки для Эрла Коннистона, он защищал его империю от покушений и оскорблений; безошибочно определял перспективное, новое и хладнокровно настаивал на устранении отжившего. И он достигал успехов, потому что всегда был уверен, что будет поддержан весом Эрла. Непрестанно размышляя об этом, Оукли пришел к заключению, что смерть Эрла для него единственный случай в жизни, который даст ему и возможность, и решимость совершить захват.

Он не знал, радоваться ему этому или возмущаться. Но то, что Эрл сказал десять лет назад, осталось в его голове так, будто было написано огненными буквами: «Во всем, что ты делаешь, риск определен не тем, что ты ставишь, чтобы победить, а тем, что ты ставишь, чтобы потерять». Сегодня впервые в жизни Оукли согласился с ним полностью: он ставил, чтобы потерять все, абсолютно все. И это его испугало.

В общем-то он был фаталистом. Считал, что все зависит от случая так же часто, как и не зависит. Например, сам факт его рождения был только делом случая. Как случилось, что его отец встретил его мать? Как произошло, что его, одаренного, но ничем не примечательного молодого адвоката, случайно встретил Эрл Коннистон, причем в момент, точно подходящий для них обоих? Это было как если бы он выиграл в покер — ему нравилось такое сравнение. Образ жизни человека создается не только его собственными решениями и реакциями, но в той же степени и слепым совпадением, чистой случайностью, простой удачей.

То, что Эрл не вовремя вошел в спальню Луизы, наткнулся на прыжок Фрэнки Адамса и на ножку кровати, было неудачей Эрла, но, возможно, его — удачей. Оукли поразило, что его совесть осталась спокойной. Он не чувствовал никакой вины относительно цели, которую преследовал, так же как не нес и никакой ответственности за смерть Коннистона.

Карл еще раз раздраженно посмотрел на часы и опустил манжету. Одиннадцать десять. Он прибыл сюда около восьми, после того как в соответствии с требованием похитителя выбросил чемодан с деньгами на дороге. Пора признать, что на площадке для пикника никто не появится. Остается надеяться лишь на то, что оперативные работники Орозко в Ногалесе не упустят радиосигнал передатчика, спрятанного в чемодане вместе с половиной миллиона долларов.

Оукли подождал еще двадцать минут, а когда они истекли, вышел из автомобиля и обошел небольшую рощицу возле площадки, заглядывая под каждый куст и страшно опасаясь наткнуться на тело Терри. Но не нашел ничего, что указывало бы на появление здесь похитителей. Он вернулся в автомобиль, съехал с площадки для пикника и включил мягко ворчащий кондиционер. Большой автомобиль, пружиня на рессорах, быстро помчался по сухой колее. К тому времени, когда Карл достиг Патагонии, он сжевал незажженную сигару до конца. Выбросив ее остатки в пепельницу на приборной панели, Оукли выбрался на асфальтированную дорогу, ведущую к Сонойте, и разогнался на ровной долине до отметки на спидометре «90». Около часа дня он добрался до ранчо. Оно тянулось до горизонта — тысяча миль забора, сотни ветряных мельниц, пятнадцать тысяч рогатого скота, пять тысяч акров орошаемого хлопка, две сотни ковбоев и рабочих, шесть сотен лошадей, восемнадцать тракторов, бесчисленные койоты и выводки перепелов — маленький кусочек империи Коннистона. Сейчас, привычно подъезжая к большому дому, Карл осмотрел все это с видом собственника.

Орозко поджидал его у гаража.

— Никаких следов Терри. Я ждал три с половиной часа, — ответил на его немой вопрос Оукли.

— Мне очень жаль, Карл.

— Думаешь, она мертва?

— Скорее всего, да. Но надо продолжать поиски, так или иначе.

По дороге к дому Орозко сообщил:

— Твой приятель из Пентагона поболтал с диспетчером в Дэвис-Монтане. Они предоставили нам графики всех вчерашних вылетов, из них мы отобрали пять возможных. Теперь мои люди проверяют их, но пока никакой информации. Дело почти безнадежное. Твой знакомый из Пентагона объяснил, что реактивные самолеты преодолевают за минуту десять миль, попробуй определить место, где он был с двенадцати сорока трех с половиной до двенадцати сорока четырех с половиной!

В гостиной Луиза и Адамс, сидя за столом, уныло играли в нарды.

— Она не нашлась, — сказал Оукли, не ожидая возможных вопросов, и направился по коридору в офис. А после того как

Орозко закрыл дверь, спросил: — Что там с «жучком» в чемодане?

— Он пересек границу в Лохиеле, и они потеряли сигнал.

— Они что?

— Пойми, Карл, у такого передатчика небольшой диапазон. Надеюсь, мы поймаем его снова. У меня расставлены люди на всех дорогах к югу от Лохиела.

— Проклятье! Пусть лучше ищут.

— Мы стараемся. Но не можем дать никаких гарантий.

— Ты говоришь, словно спятивший продавец подержанных машин с Шестой Южной в Тусоне.

Орозко усмехнулся, показал пухлым пальцем на карту, прикрепленную напротив книжных полок, которой прежде там не было, и сказал:

— Извини, что я превратил твое место в военный штаб, пытаюсь вести отсюда по телефону всю операцию. — Он подошел к карте и подозвал Оукли: — Посмотри сюда. Мои люди в Ногалесе и Магдалене. Это ничего, что от Лохиела идет много дорог, рано или поздно передатчик должен где-нибудь здесь объявиться, если, конечно, разбогатев, они не выбросили чемодан в канаву или не решат остаться по эту сторону границы. Но и на такой случай у меня есть человек в Лохиеле. Мы возьмем их. Это только вопрос времени.

— Если, поделив деньги, они не оставят чемодан на свалке.

— Если и так, ребята его найдут.

— Не сомневаюсь. И что теперь?

Орозко пожал плечами:

— О чем ты, Карл?

— Я имею в виду, что мне сейчас делать? Просиживать задницу и попусту терять время?

Орозко взял стул, развернул его и, усевшись по-ковбойски верхом, скрестил толстые руки на высокой спинке:

— Помнишь, вчера я заговорил с тобой о чиканос…

— Сейчас не время, Диего.

— К черту! Тогда о чем ты можешь сейчас говорить?

— Я не хочу говорить вообще.

— Плохо, потому что у меня есть что тебе сказать.

Сидя в кожаном кресле Эрла, Оукли закрыл глаза. Однако это не помешало Орозко начать монотонную речь:

— В прошлом году у Эрла было сломано четыре забора и сожжены до основания два амбара. Это — только детские игрушки, уверен, ничего нельзя доказать. Но если оставаться к этим чиканос глухим, они способны поднять восстание. Мексиканцы видят, что черные повсеместно получают уступки, и полагают, что теперь их очередь. Понимаешь? Если можно чернокожим, то можно и им. Ты когда-нибудь был позади этого ранчо с востока, Карл? Ты когда-нибудь посещал этих мексиканцев, живущих по четырнадцать человек в трехкомнатной саманной хижине? В их семьях недоедание, туберкулез, безработица, детская смертность. Когда есть возможность, они убирают горох за доллар в день, остальное время живут на кукурузных лепешках и фасоли. Редкий подросток имеет работу на скотном дворе или устраивается курьером. И вот, сидя там, на холмах, они смотрят вниз на это ранчо и большой дом, на землю, которую отняли у их дедов. А ты знаешь, как это делалось, Карл? Очень просто. Мексиканец приходил в лавку гринго, чтобы купить продукты, и хозяин ему говорил: «Поставь вот здесь подпись, дам тебе в кредит». И не умеющий читать и писать мексикашка подписывал какой-то документ, потому что нуждался в кредите. А оказывается, подписывал дарственную на свою землю! Судьи и адвокаты, налоговые инспекторы и каждый гринго в Аризоне лишали этих людей их законных прав. Теперь они хотят получить землю назад. И желают знать, собираетесь ли вы отдать им их землю или они должны взять ее сами.

Оукли продолжал сидеть с закрытыми глазами. Его молчание спорило с Орозко, а тот упрямо гудел:

— У меня есть кузен в дальних холмах, живущий, как все там, на фасоли и хлебе. Ни мяса, ни молока. Питьевую воду они берут из оросительной канавы. А Коннистон получает от правительства за аренду ферм суммы, которые превышают доход всех мексиканцев в этом округе, вместе взятых. Мой кузен умирает от голода, Карл.

Оукли наконец открыл глаза и посмотрел на него с изумлением:

— Если он твой кузен, почему же ты позволяешь ему так жить?

— Потому что он слишком горд, чтобы принять мою помощь. Я предлагал ему деньги множество раз.

— Но не слишком горд, чтобы требовать землю, право на которую не имеет.

— Это подлый аргумент, Карл. Не ожидал от тебя такого.

— Это логика лентяя, не годного ни на что, но жаждущего жить в благополучии.

— Ты говоришь как гринго, не принимающий чиканос за равноправных людей.

— О черт, ты же знаешь, Диего, когда у меня неприятности, я скорее обращусь за помощью к тебе, чем к любому знакомому мне гринго.

— Конечно. Но скажи, когда последний раз ты приглашал какого-нибудь мексиканца к себе домой на хороший дружеский обед?

Оукли вскинул голову и сощурил глаза:

— Ты на неправильном пути, Диего. Не пытайся меня пристыдить только потому, что твои чиканос не способны поспеть за временем. И не наезжай со своими бреднями. «Коннистон индастрис» имеет твердое, законное право на это ранчо. В твоих диких речах о чиканос столько же здравого смысла, сколько в разговоре девчонки, которая хочет вернуть назад свою невинность. — Он подался вперед, опершись локтем о стол, как будто хотел отвлечь внимание Орозко. — Наверное, все дело в том, что ты пообщался с каким-нибудь сумасшедшим фанатиком, который узнал, что у тебя через меня есть связь с Коннистоном, и теперь заводишь эти разговоры только для того, чтобы не прослыть среди своих друзей выскочкой или отщепенцем, позабывшим о своих корнях. Хорошо, ты высказался, я тебя послушал, и давай оставим это. Вернись к ним и сообщи, что я не торгуюсь.

— Ты, должно быть, невысоко меня ценишь?

— Я ценю тебя, Диего, но я думаю, что ты заблуждаешься, потому что не хочешь остановиться и сначала подумать.

— Считаешь, я мальчик на побегушках для какого-то важного шишки-мексиканца, который возглавляет движение, а? — Орозко таинственно улыбнулся. — У меня есть для тебя новости, Карл. Я сам — это движение.

Оукли нахмурился:

— Удивлен. Я был лучшего мнения о твоих умственных способностях.

— Правда? Я собираюсь баллотироваться в сенат в следующем году.

— Желаю тебе успехов, — отрезал Оукли с отвращением и собирался прибавить еще пару крутых слов, но тут зазвонил телефон. Он со злостью схватил трубку: — Алло!

— Мистер Оукли? — раздался слабый женский голос.

— Да, это я.

— С вами хочет говорить мистер Бернс, сэр. Из брокерской конторы «Клиланд, Берне и Ли». Соединяю, сэр.

Следом послышался мужской голос:

— Алло, Карл? Это Джим. Продаем по вашему указанию акции «Коннистон индастрис», но сегодня утром курс упал на одну восьмую пункта, уже потеряно три восьмых.

— И что из этого? — огрызнулся Оукли.

— Только хотел вас предупредить. Нет никакого подъема, а близко полдень. Курс может понизиться еще на полпункта.

— Подъем будет, — отрезал Оукли.

— Так вы подтверждаете продажу?

— Конечно.

— Прекрасно, прекрасно. Только я чувствовал, что обязан удостовериться, что вы понимаете, что…

— Я все понимаю, — сказал Оукли. — До свидания. — И, повесив трубку, чертыхнулся.

Орозко спокойно наблюдал за ним. Оукли вновь поднял трубку и набрал код Лос-Анджелеса, прошел коммутатор, секретаря и наконец добрался до нужного человека:

— Фил, я хочу, чтобы вы купили на пять тысяч акций «Коннистон индастрис». И так, чтобы рынок узнал, что это мой заказ. Можешь это сделать?

— Могу, конечно, но зачем? Разве вы только что не просили продать сотню тысяч акций через наш офис?

— Да, это так. И полагаю, что вы это сделали.

— Ваше имя не упоминалось. О, понимаю! Хотите форсировать подъем?

— Так выполните мою просьбу?

Последовала пауза, потом более осторожным тоном Фил произнес:

— Почему нет? Я не получаю комиссионные, не так ли?

— Спасибо, — отозвался Оукли, и его лицо стало менее напряженным.

— Рынок предполагает, — задумчиво проговорил Орозко, — что если приближенное лицо, подобное твоему, покупает пакет акций, то его цена должна повыситься? Сначала ты получишь свой подъем, а затем объявишь о смерти Эрла Коннистона, и курс пикирует вниз. Что ж, сделаешь на этом несколько миллионов баксов. Симпатично.

— Не знал, что ты следишь за рынком, — не без ехидства заметил Карл.

— В голове должны быть одни опилки, чтобы не понять, что ты затеял, — ответил Орозко. — Это не мое дело. Но зато не буду чувствовать себя виноватым, когда явлюсь к тебе с внушительным счетом за выполненную здесь работу.

— Я не буду торговаться, — пообещал Оукли и бросил на толстого человека понимающий взгляд. Затем откинулся назад в дорогом кожаном кресле, положил сигару в рот и улыбнулся.

Через некоторое время Карл не без тревоги осознал, что за последний час ни разу даже не вспомнил о Терри.

Глава 13

Правая рука Митча раздулась. Неуклюже, с трудом он вытолкал красный спортивный автомобиль из амбара, чтобы работать на свету, а теперь лежал на спине и, подобно акробату, обеими ногами поддерживал открытую дверь. Поясница болела, руки, поднятые выше головы, быстро уставали, время от времени их приходилось опускать. Митч поставил автомобиль так, чтобы, подняв голову и раздвинув колени, можно было видеть, что происходит на веранде. Хотя, когда он оставил Терри нож, Билли-Джин, кажется, перестала думать о нападении.

Он не знал, что ему делать. В голове роились какие-то неопределенные, малореальные планы. Может, сбежать куда-нибудь в небольшой городок на тихоокеанском Северо-Западе, назваться другим именем и держаться подальше от неприятностей, чтобы не было причин взять отпечатки его пальцев?

Внезапно сильная боль в спине выбросила его из автомобиля. В этот же момент Терри спустилась с веранды и пошла к нему. Каждое ее движение было женственным, изящным и даже действовало на него оживляюще. Корчась от боли, Митч медленно разогнул спину.

— Что случилось? — спросила Терри.

— Сильно ударился, когда летел через перила.

— Сочувствую. Я могу что-нибудь сделать?

Митч посмотрел на нее:

— Постой, я — похититель, ты — похищенная, помнишь?

— Не думаю, что я все еще тебя боюсь, — ответила она. — Если вообще когда-нибудь боялась. Что ты собираешься делать?

— Не знаю, — честно признался он.

— Заберите мой автомобиль и бегите. Только не оставляй меня с ней. — Терри покосилась на веранду, где сидела Билли-Джин.

— Ладно, возможно, возьму ее с собой. И где-нибудь подальше отсюда высажу.

— Не лучший вариант.

— Почему?

— Если ты оставишь ее одну где-нибудь в пустыне, она не выдержит и расскажет все, когда ее подберут.

— Пожалуй, ты права. Но какой у меня выбор? Убить ее?

— А ты сможешь?

— Нет, — ответил Митч не колеблясь.

Он вновь влез под рулевое колесо и засунул нож в провода. Рано или поздно обязательно попадется правильная комбинация, только уж слишком много проводов торчало из гнезда зажигания. Митч срезал их все, удалил перочинным ножом изоляцию и теперь поочередно пытался соединить голый металл. Его поясница, ладони, подмышки, шея — все было в липком поту. Продолжая работать, он сказал:

— У меня такое чувство, будто Флойд все еще рядом. Проклятый призрак! Когда Джорджи умер, я сразу понял, что он не вернется. Но у меня не хватило мужества что-нибудь сделать. Этот ублюдок уложил бы нас всех. — Он опустил руки, чтобы отдохнуть, поднял голову. Терри по-прежнему стояла рядом. Почувствовав, что мышцы спины снова свело, Митч сел в дверном проеме, поправил мешковатые носки, затем встал и добавил: — Мало радости оставлять тебя здесь.

Тень улыбки тронула ее губы.

— Сожалею, что вы из-за меня тут застряли.

Митч чувствовал себя неловким и больным.

— Флойд действительно все хорошо продумал. Я даже не могу обратиться в полицию. Полицейские верят только фактам, а они, сама знаешь, суровые: два трупа, похищение и полмиллиона долларов. Меня бросят в камеру и выбросят ключ.

— Ты говоришь как человек, собравшийся выпрыгнуть в окно. Это не конец света, Митч. Не впадай…

— С благодарностью принимаю любые предложения, — не без ехидства перебил он ее. Потом опять вполз на спине в автомобиль и взялся за провода. Пальцы его ужасно дрожали.

Беспощадное солнце палило. Словно издалека до него донесся голос Терри:

— Хватит хандрить, и не хныкать, Митч. Сейчас важно сохранять самообладание. Знаешь, что надо делать? Отправиться вслед за Флойдом и забрать у него деньги. Он их не заслуживает.

Митч опять сел, прислонив голову к рулевой колонке:

— О чем это ты?

— Поезжай за ним, Митч. Ты ведь знаешь, куда он отправился, не так ли?

— Флойд? Эта барракуда проглотит меня целиком.

— Я поеду с тобой. Буду помогать.

— Ты будешь что?

— Я поеду с тобой. Позволь мне быть с тобой.

Разинув рот, он уставился на девушку. Ее лицо было полно решительности. Опустив глаза, она пояснила:

— Я хочу, чтобы мой отец продолжал думать, по крайней мере еще некоторое время, что я умерла. — Ошеломленный Митч заморгал. — Я не могу объяснить все это в двух словах, — серьезно продолжила Терри. — Но мне хочется преподать ему незабываемый урок. Наказать, понимаешь? Если бы ты был психиатром, ты мог бы найти этому правильное название. Возможно, я поступаю по-скотски, дурно, наверное, я психопатка и больная, но хочу, чтобы он думал, будто меня убили. Хочу, чтобы он поплакал! — Она отвернулась, и Митч больше не мог видеть ее лица.

Он вскочил, шагнул к ней, остановился, открыл рот и вновь его закрыл.

Между тем Терри тихо проговорила:

— Если мы все сделаем быстро, нас никто не сможет поймать. Отнимем у Флойда деньги, а потом где-нибудь вместе исчезнем.

Митч сглотнул. И, не найдя сказать ничего лучшего, пробормотал:

— Да эти деньги, которых коснулся Флойд, я не повесил бы даже на рождественскую елку! И потом, он же превратит нас в котлеты!

— Не превратит. Если все хорошо продумать.

— Это не для моих мозгов. Флойд в два счета обведет меня вокруг пальца.

— Нет. — Терри повернулась к нему. — Ты хороший, Митч. Лучше, чем сам о себе думаешь.

— Я?

— Да, ты. Только надо, чтобы кто-то тебе это сказал.

Митч не верил своим ушам. Терри хочет уехать с ним? Помочь ему найти Флойда? Отобрать у него деньги и где-нибудь вместе исчезнуть? Он медленно покачал головой, не в состоянии ничего решить:

— Черт, а что делать с Билли-Джин?

— Возьмем ее с собой, по крайней мере до границы. Флойд ведь ушел в Мексику, не так ли?

— Так. — Митч сел на корточки, как Билли-Джин на веранде. — Ты действительно думаешь, что мы сможем это сделать?

— Во всяком случае, должны попробовать.

Ничего не ответив, он опять нырнул под рулевое колесо, и — о чудо! — стартер дернулся, завращался. Пораженный Митч даже отпрянул. Потом вновь коснулся проводов, и снова стартер затрещал. Он усмехнулся, положил голову на педали и еще раз соединил те же провода. Начав со скрежета, двигатель заурчал. Не обращая внимания на небольшой ток, покалывающий пальцы, Митч разъединил провода, запомнил их цвет и вылез, ударившись головой о руль.

— Ты ушибся?

— Я всегда так. — Приложив руку к голове, он поднялся на ноги и торжественно произнес: — Черт возьми, а мы тоже кое-что можем!

Терри удивленно посмотрела на него, словно не сомневаясь в этом.

Митч позвал Билли-Джин.

Нахально положив руки на бедра и виляя ягодицами, она не торопясь подошла. Мятая, грязная одежда плотно облегала ее телеса. Приблизившись, Билли-Джин толкнула его всем туловищем.

— Залезай в багажник! — приказал он.

— Хо? Это место для маленьких козлят и щенят. Или лилипутов.

— Садись боком, — велел Митч. — Или хочешь, чтобы я уехал, а ты здесь подохла с голоду?

Билли-Джин стрельнула глазами в сторону Терри:

— Вы с ней что-то задумали?

Митч открыл багажник:

— Влезай!

— Значит, вы двое что-то знаете, чего я не знаю?

— Это так, — кивнул он. — Мы едем за деньгами. Не желаешь получить свою долю?

— Ты решил найти Флойда? — уточнила Билли-Джин недоверчиво.

— Почему нет? — Митч старался говорить спокойно. — Это же полмиллиона баксов! Часть из них наша.

— А что с ней?

— Она тоже едет. Она же не сможет ни с кем переговорить, если будет с нами.

— Почему бы ни оставить ее здесь? — предложила Билли-Джин, хитро прищурившись. — Тут ей тоже не с кем разговаривать. — Прикрыв веки, она всем телом прижалась к Митчу с тонким намеком слоновьего хобота.

— Мне надоело с тобой спорить, — повысил он голос. — Садись или оставайся здесь. Не поедешь — мне достанется больше денег, не придется с тобой делиться. — Затем с безразличным видом кивнул Терри и посмотрел, как она уселась справа от водительского места. Наконец обошел вокруг автомобиля и сам устроился за рулем. Только тогда Билли-Джин с отвращением взгромоздилась в багажник и уселась, подтянув колени к подбородку. Она все еще корчилась, стараясь устроиться поудобнее, когда Митч, подмигнув Терри, нажал на газ. Небольшой автомобиль рванул вперед.

— Эй! — крикнула Билли-Джин.

Они быстро покинули призрачный город, оставив за собой шлейф бледной пыли.

Митч держал правую руку на рычаге передач и вдруг почувствовал на ней ладонь Терри. Сердце его на мгновение замерло: он постоянно думал о ней, но никак не ждал проявления нежных чувств с ее стороны. Митч повернул к Терри голову и улыбнулся. Она серьезно на него посмотрела; ее волосы в беспорядке развевались на ветру.

Митч еще сильнее вдавил педаль акселератора. Ветер ревел вокруг ускоряющего ход открытого автомобиля, а он вдруг почувствовал в руках силу и способность отлично контролировать ситуацию. Впервые в жизни он наслаждался такой уверенностью в себе. Неожиданно у него даже мелькнула задорная мысль, что он, в конце концов, может стать даже лучше Флойда Раймера. И обязательно найдет способ это сделать.

Добравшись до асфальтированного шоссе, они повернули на запад, к главной дороге на Ногалес. Пока им не встретилась ни одна машина. На этом участке движение было ограничено до шестидесяти миль в час. Постоянно поглядывая в зеркало заднего вида, Митч выжал все восемьдесят пять. От такой скорости небольшой автомобиль сильно дрожал на своих спартанских пружинах; ветер обдавал лицо, и он должен был сконцентрировать все внимание на дороге, чтобы избежать выбоин и песчаных заносов. Теплая ладонь Терри по-прежнему лежала поверх его руки.

В зеркале Митч видел, что Билли-Джин прижала ладони к вискам, чтобы волосы не попадали в лицо; ее глаза были закрыты против ветра, и она широко улыбалась в чувственном удовольствии. Он невольно задумался о ней. Ему практически ничего не было известно о Билли-Джин, непонятен был и ее характер. Возможно, она так же проста, как кажется, но Митч не понимал такой безнравственной простоты. В этом отношении она была устрашающе похожа на Флойда. Им обоим ничего не стоило убить, что муху, что человека, если они их раздражали. Этим утром на веранде Билли-Джин действительно хотела убить Терри и даже пробовала это сделать, имея в виду исключительно практическую цель, потому что никаких личных чувств она к ней не испытывала.

Приблизившись к главной дороге, Митч сбросил скорость до шестидесяти пяти. Им навстречу начали появляться автомобили с кузовом универсал, пыльные «кадиллаки» и пикапы-драндулеты. Проезжая мимо них, он старался отвернуть лицо. Потом, свернув, они выехали на широкий хайвей. Здесь, особенно уже подъезжая к Ногалесу, Митч строго следовал знакам дозволенной скорости, которые показывали то пятьдесят, то тридцать пять. Машина шла по изгибу высокого склона со скалами справа и рекой Санта-Крус внизу слева.

Повернувшись к Терри, он спросил:

— У тебя есть какие-нибудь деньги?

— Да, есть. Если их не украли. — Она заглянула в сумочку, вынула красный кожаный бумажник и, открыв его, удивилась: — Надо же, все здесь!

— Сколько?

— Больше, чем ты можешь подумать, — усмехнулась Терри. — Отец приучил меня носить с собой много наличных. На случай критического положения. Он всегда говорит: «Вдруг ты что-то захочешь купить, а там не будут брать кредитные карточки?»

Митч свернул за угол в переулок между бензоколонками и складами.

— Сколько?

Она принялась считать, двигая губами. Бросив взгляд на ее колени, он увидел двадцатидолларовые купюры. Нервно хихикнув, Терри сказала:

— Почти три сотни долларов. Стыдно признаться.

— Не извиняйся, — сказал он мрачно.

Митч купил подержанный «форд» за 235 долларов, отогнал его назад на тихую улицу, где они оставили небольшой красный автомобиль. Вынул все из его багажника и переложил в «форд». Терри помогла ему поднять брезентовый верх спортивного автомобиля, но запереть его они не могли, так как у них не было ключа. Никакого знака, запрещающего в этом месте стоянку, не было, и они рассудили, что пройдет некоторое время, прежде чем припаркованный автомобиль привлечет внимание. Потом Митч усадил Билли-Джин и Терри в «форд», они проехали через город, минут десять простояли в автомобильной пробке и наконец пересекли границу, поклонившись и улыбнувшись мексиканцу-охраннику, который им тоже помахал, поскольку махал всем автомобилям.

— Эта часть прошла легко, — констатировал Митч. — Самое трудное впереди. В пограничные города позволяют проезжать любому. Но чтобы выехать из них дальше, нужно предъявить туристское разрешение, которого у нас нет.

— У меня есть паспорт, этого достаточно, — отозвалась Терри.

— Не на всех же троих?

Они медленно пробрались сквозь густые толпы пешеходов — туристов и коробейников, затем проехали по улице вдоль канала, которая круто поднималась вверх, миновали ряд борделей с девочками, сидящими на затененных подъездах.

— Дальше этого я никогда не был, — сообщил Митч. — Как же нам выбраться из города?

— Теперь вниз, вокруг круглого холма, — подсказала Терри, искоса посмотрев на него.

«Форд» был настоящей жаровней. Радио не работало. В машине давно было пора сменить амортизаторы, и Митч даже боялся думать, что еще. Во всяком случае, слава богу, им удалось сбежать, по крайней мере на какое-то время. Полицейским его потребуется немало, чтобы установить их путь. И разумеется, они это сделают в конечном счете. «Но в конечном счете, — думал Митч. — В конечном счете… А там, черт возьми, кто знает?» Он посмотрел в зеркало на Терри, сидящую теперь на заднем сиденье, старающуюся расчесать спутанные волосы, и спросил:

— Где выезд, на котором проверяют документы?

— В четырех или пяти милях от города.

— А местность там какая? Похожа на деревню?

Подумав, Терри припомнила:

— Вид унылый и пустынный. С другой стороны вон тех холмов.

— Другими словами, на большом расстоянии видно идущих пешком?

— Боюсь, что да. — Она поняла то, что Митч имел в виду. — Вам придется далеко обходить.

— Далеко? За пять, десять миль?

— Не знаю, Митч. К югу отсюда ужасная пустыня. Конечно, многое может зависеть от того, будут ли они смотреть в том направлении.

— На это рассчитывать нельзя. — Он закусил губу.

Дорога вилась мимо высокого круглого холма, уставленного красочной рекламой, затем повернула на юг, в каньон, параллельно железнодорожным путям. Темно-синий автомобиль абсорбировал солнечные лучи, открытые окна не спасали от их жара, Митч вел машину, высунув наружу левый локоть. Трасса была ровной, легкой, в основном по ней мчались старые американские автомобили и «фольксвагены». Старый «форд» прекрасно вписывался в их ряды.

Наконец в зеркале заднего вида исчезли последние саманные домики, и дорога устремилась вверх под небольшим углом.

— На пустыре за этим холмом проверка документов, — предупредила Терри.

Не доезжая до вершины холма, Митч остановился на обочине, вышел и прошел достаточно далеко, чтобы посмотреть вперед с гребня. С этого высокого стратегического пункта он смог охватывать панораму, растянувшуюся на многие мили до туманно-синих горных цепей на горизонте. С холма дорога спускалась к шлагбауму и одинокому зданию в форме куба, на котором развевался мексиканский флаг. Раздраженно сжав зубы, Митч пошел назад к автомобилю.

— Не имеет смысла, — объявил он, приблизившись. — Придется ждать сумерек. Тогда ты, Терри, проедешь через контроль, а мы с Билли-Джин обойдем вокруг. Сделаем широкий круг, в милю или около того. Потом ты нас подберешь.

— Ты имеешь в виду, что мы должны убить здесь целый день? — заныла Билли-Джин. — Тут чертовски жарко!

— Вернемся в Ногалес, позавтракаем, выпьем немного пива.

— Отлично! — обрадовалась она. — Я бы выпила.

Сделав крутую петлю, Митч повернул автомобиль назад, туда, откуда они приехали. Рука усевшейся рядом Терри лежала на его бедре.

Глава 14

Офис Эрла Коннистона, в котором во времена его господства редко находилось более двух человек одновременно, теперь превратился в центр дома. То, что все четверо собрались здесь в ночь смерти Эрла, казалось естественным, но с тех пор так и повелось. И в эту бессонную ночь все вновь сошлись в офисе. Карл Оукли шагал взад и вперед. Луиза Коннистон сидела, помешивая в бокале соломинкой кубики льда. Фрэнки Адамс с похоронным лицом выкручивал суставы пальцев рук и жевал карандаш, пытаясь решить кроссворд, лежащий у него на коленях. Диего Орозко сидел на своем любимом стуле с прямой спинкой, сложив руки на огромном животе. Луиза была одета в шелестящее шелковое платье. Когда она поворачивалась, чтобы посмотреть на Оукли, ее грудь обольстительно натягивала ткань.

— Почему ты не сядешь?

— Мне лучше думается на ногах.

— Ты заставляешь меня нервничать, — протянула Луиза.

Оукли никогда не мог различить, пьяна она или просто возбуждена.

— Кто знает столицу Эквадора? Ла-Пас? Пять букв, — спросил Фрэнки Адамс.

— Это в Боливии, — отозвался рассеянно Оукли.

— Квито, — пробормотал Орозко.

— Подходит. Спасибо.

Приподняв манжету, Карл посмотрел на часы. Но если бы двумя секундами позже кто-то спросил его о времени, не смог бы ответить. Он продолжал ходить, засунув руки в карманы.

Чертыхнувшись, Адамс швырнул карандаш на газету:

— Ничего не получается!

— Честное слово, это выводит меня из себя, — заявила вдруг Луиза. Два гения — юрист и детектив — идентифицировали мертвые тела и больше ничего не делают.

— Мы установили только их имена, — пояснил Оукли. — И на данный момент это все, что у нас есть. А стоит это примерно столько же, сколько невинность монашки.

— Скоро у нас будет больше информации, — вмешался невозмутимым голосом Орозко. — Сейчас мои архивисты просматривают на них файлы.

— Конечно-конечно, — протянула Луиза. — Но что тогда?

— Я не ясновидец, — заметил Оукли. — Все, что я могу сказать, — ее не нашли там мертвой. А это означает, что она может быть жива.

Луиза отставила бокал в сторону:

— Но если они позволили ей уйти, почему мы не получаем от нее известий?

Оукли ничего не ответил, подошел к большому кожаному креслу, сел, скрестив ноги под прямым углом, сплел руки за головой и уставился на телефон. За минувшие сутки он не раз переходил от эйфории к отчаянию. В первой половине дня нашли провод, к которому подсоединялся похититель. После этого события стали развиваться быстрее. Перед закатом в заброшенном городе обнаружили два мертвых обнаженных тела. Благодаря осторожным действиям Диего, в полицейской лаборатории Тусона отпечатки их пальцев идентифицировали. Команда Орозко работала с замечательной сноровкой — Карл не успел допить послеобеденный кофе, как им уже сообщили результаты. Но что это дало в целом? Оукли даже поискал их обоих во всех телефонных справочниках, которые нашел в кабинете Эрла. Никакого Теодора Люка, никакого Джорджи Раймера в них не оказалось. Два имени повисли в воздухе. Ни один из радиопеленгаторов не уловил сигналов от «жучка» в чемодане. Следы шин в амбаре заброшенного города тоже дали немногое. Одни принадлежали «даймлеру» Терри, который нигде не видели, другие — какому-то явно очень старому автомобилю. И ничего, чтобы проследить их путь. Оперативные работники Орозко объявили розыск на красную спортивную машину, но, как горько думал Оукли, это было все равно, что искать иголку в стоге сена. Аризона буквально кишела двухместными автомобилями, и половина из них были красными. Чуть позже поступили новые сведения. Оказывается, Теодор Люк установил сомнительный рекорд: за ним числились три ареста и один условный приговор за «учинение беспорядков в нетрезвом виде». Джорджи Раймер арестовывался за наркотики. Оба были музыкантами. В Нью-Йорке Теодору Люку отказались дать лицензию на открытие кабаре из-за его преступного прошлого. Ни тот ни другой не участвовали в грабежах, вымогательствах и других преступлениях, которые дали бы повод уверенно сказать, что вот, мол, докатились и до похищения.

Глаза Оукли слезились от утомления и расстройства.

— Я иду спать, — заявил Фрэнки Адамс и покинул комнату.

Луиза продолжала размешивать тающий лед в бокале. Оукли пристально посмотрел на нее. Она поймала его взгляд, улыбнулась и прикрыла глаза. Потом подняла руки и поиграла с волосами. Под шелковым платьем груди выделились, словно торпеды, притянув мужское внимание Карла, возбуждая, раздражая его воображение. Луиза выглядела теплой, ленивой, манящей. Она роскошно зевнула и тоже вышла из комнаты, оставив за собой запах мускуса.

Ладони Оукли стали влажными. Он почувствовал, что покраснел, и в этот момент заметил внимательный взгляд Орозко. «Этот все видит, — подумал Карл, но без раздражения. — Если оставить в стороне его сумасшедшую зацикленность на землях чиканос, надо признать, что Орозко бдительный, умный человек, а возможно, и опасный. Непостижимый мексиканец с превосходным самообладанием, никогда не позволит тебе увидеть то, что, по его мнению, ты не должен видеть».

Они упорно продолжали сидеть у телефона, а он не звонил. Оукли чувствовал сонливость — он мало спал в последнее время. «Становлюсь старым», — решил Карл, грустно сожалея обо всех вещах, которые не сделал, когда был молод, и теперь никогда не сделает, или из-за отсутствия времени, или из-за недостатка страсти. Он вообще не был человеком страстей и видел себя сдержанным, холодным, целеустремленным, расчетливым. Вспоминая о недвусмысленном предложении Луизы, которое, уходя, она оставила висеть в воздухе, устало подумал: «Вот и пришло время соглашаться на что-то меньшее, чем недостижимое совершенство, вроде яркого брака с красоткой. Многое делается вовсе не на небесах, а на кухне, в постели, гостиной комнате». По иронии судьбы у него была репутация этакого весельчака. Оукли не мог даже вспомнить большинство имен своих женщин — бесконечная череда мягких влажных тел с разными лицами. Но с ними всегда обязательно было легко: никаких предложений, обязательств, обещаний. И это радовало, постоянно оставляло его возбужденным, готовым на новые соблазны и притворства. Лишь однажды от одной девочки из бара он услышал нечто освежающее: «Вы не должны покупать мне спиртное и обед. Я хочу с вами только переспать». Туповатая, решительная, все же она была очаровательна. Но только промелькнула. Все они лишь мелькали.

Мысленно он вернулся к Луизе. Молодая, привлекательная, чувственная, овдовевшая. Кроме того, богатая. Если бы карты легли удачно, она за него вышла бы, он был в этом уверен. Но сам никогда не сделал бы и шага навстречу. Карл не выносил брака без любви, хотя, вероятно, не был способен создать и любого другого. Брак с Луизой был бы поединком — постоянный жесткий антагонизм, столкновение абсолютно противоположных желаний, упрямство против аргументированности, страсть против умеренности. Нет, он не нуждается в Луизе. Он нуждается в доярке. Его мысли стали какими-то путаными, нечеткими; он откинулся на спинку кресла, поднял ноги на стол Эрла, вяло глянул на Орозко и закрыл глаза…

* * *

Луч утреннего солнца лег поперек стола, когда Оукли проснулся и виновато огляделся в поисках Орозко. Комната была пуста. Выругавшись про себя, он опустил ноги на пол, сел. Его язык пересох и вздулся, шея онемела. Разведя руки и запрокинув голову назад, он потянулся до хруста в костях.

Еще до конца не проснувшийся Карл рассеянно пересек коридор и нашел Орозко сидящим в его спальне на кровати. Его толстая рука лежала на телефонной трубке.

— Я пришел сюда, чтобы принимать звонки. Не хотел тебя будить, — объяснил он.

— Спасибо, Диего.

Неожиданное проявление доброты. Поистине Орозко продолжал открываться перед ним все новыми и новыми гранями, каждая из которых разрушала его пассивный, казалось бы, безразличный ко всему образ.

— Дело начинает двигаться с места, — сообщил Орозко.

— Хорошо. Это может подождать десять минут? Мне надо умыться со сна.

— Естественно.

Оукли разделся до нижнего белья и закрылся в ванной, чтобы принять душ, побриться, почистить зубы. Он чувствовал, что все его мышцы отекли и воспалились, особенно болели шея и колени. «Становлюсь старым», — мысленно произнес он и вдруг понял, что в последнее время навязчиво повторяет эту фразу. Смотреться в зеркало было бесполезно — что он там увидит, кроме измученного лица? Карл попробовал вспомнить, когда в последний раз он действительно смотрел на себя в зеркало. Бреясь или причесываясь, он никогда не оценивал себя в целом. Теперь же видел глубокие складки вокруг рта, начинающую слабеть кожу под глазами, стальную щетину и седину в волосах. У него все еще было фотогеничное лицо, более молодое, чем обычно бывает в его годы, но шея начинала уже морщиниться, и, чтобы не впадать в панику, Оукли неосознанно защитил себя оборонительной фразой: «В конце концов, мне сорок шесть». Затем поспешил отойти от зеркала и одеться.

— Я выпил бы кофе, — сказал он, вернувшись в спальню.

— Я тоже, — отозвался Диего.

Они прошли на кухню. Орозко стоял, прислонившись бедром к стойке, пока Оукли исследовал незнакомые шкафы в поисках кофейника. Наконец, не найдя его, остановился на сковороде с крышкой, в которую налил воду и поставил ее кипятить. Электрические часы над дверью показывали семь пятнадцать. Карл поставил на стол быстрорастворимый кофе и пару чашек:

— Тебе с сахаром?

— Просто черный.

— Мне также. Мы в трауре. — Карл усмехнулся своей мелодраматической глупой шутке, потом прислонился к холодильнику и сложил на груди руки:

— Ну?

— Автомобиль Терри нашли в Ногалесе. Стоял припаркованным в переулке. Ничего особенного в нем не обнаружили, кроме наполовину стертых отпечатков пальцев. Их уже прогнали через идентификацию. Впрочем, они спокойно могут принадлежать какому-нибудь воришке, укравшему машину у похитителей.

— Ясно.

— Через полчаса прибудет самолет с досье на двоих мертвецов и людей, с которыми они были связаны. У одного из них есть брат — они вместе работали в одной группе в ночном клубе. Всего их там было четверо парней. Это может быть как раз наша банда.

— Банда музыкантов?

— Последнюю работу они потеряли в Тусоне две недели назад. Тот тощий мертвец, которого нашли, был наркоманом. Не знаю, кем еще он был, но эта привычка требует чертовски много денег. Его брат был дилером. Уже можно сделать предположение: у них не было работы и им срочно нужны были деньги.

— Вывод такой же скользкий, как семечки арбуза. Нужно что-нибудь понадежнее, Диего.

— Я и подхожу к этому, — мягко отозвался тот. — Мы раскусим их. Помнишь голос похитителя? В нем слишком много тщеславия. А когда ты встречаешься с любителем, думающим, что он разбирается в стратегии лучше Клаузевица, то перед тобой человек, который обязательно сделает ошибку. Вот когда он ее сделает, мы его и поймаем.

Оукли снял крышку сковородки, разлил вскипевшую воду по чашкам:

— Может быть. Но я уже не могу просто сидеть здесь и ждать. Позови кого-нибудь, чтобы он держал под контролем Адамса и Луизу. А мы с тобой давай поедем в этот призрачный город. Может, найдем что-нибудь, что они вчера просмотрели.

Час спустя, когда он уже был готов, чтобы ехать, зазвонил телефон. Оукли снял трубку и услышал слова, которые давно ожидал:

— Карл? Ты получил свое: рынок открылся Коннистоном.

— Хорошо. У тебя есть мои инструкции.

После этого Карлу пришлось сделать с дюжину телефонных звонков, чтобы привести машину в действие; теперь, когда все зашевелились, он обнаружил, что зациклился на меланхолическом похоронном настроении. Это было как первые раунды сражения в зале суда. После угрюмой ночи, полной страха перед аудиторией, он оказался наконец на арене; это подняло настроение, заставило четко работать мозги, разожгло его решимость и веру. До этого, пытаясь держать контроль над всем происходящим, он походил на человека со шляпой в руках на порывистом ветру. Риск казался огромным, задача — невыполнимой. Но теперь Оукли стал передвигаться уверенными твердыми шагами.

Он позвонил доктору Эрла и, пока его ждали, провел короткое совещание в офисе, проинструктировав Луизу и Адамса в отсутствие Орозко, что и как им следует говорить. Доктор появился в десять, восприимчивый и скучающий. Уделив должное внимание ритуалу, Оукли проводил доктора к машине.

— Вы получите ваш гонорар наличными, — сообщил он. — Но я хотел бы, чтобы они не осели на банковских счетах. Поместите их в сейф и тратьте, где никто вас не знает. От нас об этом никто не узнает, но никогда не угадаешь, когда на вас нажмут с местным контролем по компьютеру.

— Конечно. — Доктор был понятлив и учтив. — Я договорюсь с директором похоронного бюро. Бальзамирование будет сделано здесь, если это вас устраивает. Полагаю, вы похороните его на ранчо?

— Я верю, что Эрл хотел кремации. Это его завещание.

— Превосходно, — отреагировал доктор и добавил с откровенной улыбкой: — Не будет возможности для эксгумации и вскрытия трупа, не так ли?

Когда он уехал, Оукли позвонил в офис «Коннистон индастрис» и сообщил секретарю о смерти Эрла. Начался соответствующий печальному событию обмен словами сочувствия и сокрушения, после которых Оукли распорядился, как следует подать известие о смерти магната. Затем приказал управляющему ранчо не допускать в дом никаких журналистов, сообщая всем, что жена и дочь покойного слишком огорчены, чтобы встречаться с прессой, а завтра в полдень он от имени семейства сделает официальное заявление. Трое из людей Орозко встали на страже вокруг дома, чтобы никто не потревожил плачущую вдову и сироту.

Карл знал, что к полудню о смерти миллиардера будет известно на Уолл-стрит. Цена акций Коннистона понизится до предела. Подставные лица Оукли, используя деньги от продажи, могут снова скупить акции по пониженной цене. Он прикинул, что эта операция займет приблизительно тридцать шесть часов. Ключом к его схеме был тот факт, что сам Эрл не имел в своем бизнесе контрольного пакета акций — он так быстро расширялся, что был вынужден продать акции, чтобы увеличить капитал, однако приложил немало усилий, чтобы большие пакеты акций не попали в руки возможных конкурентов, даже членов его совета директоров. Коннистон держал приблизительно двадцать три процента акций в «Коннистон индастрис» — основном конгломерате, объединяющем остальные его филиалы. Эти акции теперь принадлежат Луизе и Терри, если она еще жива. Остальные семьдесят семь процентов держали тысячи акционеров, среди которых был и Оукли. Он уже имел большой процент акций, но хотел заполучить еще, используя надвигающуюся мини-панику. Когда известие о смерти Коннистона поразит кредиторов, большие фонды будут первыми, кто захочет продать свои акции перед неизбежным понижением их цены. Быстрые продажи больших пакетов еще понизят их стоимость. Красота этой операции состояла в том, что Оукли не был служащим «Коннистон индастрис» — он был всего лишь персональным поверенным Коннистона, не имеющим никакого официального статуса, и ему принадлежало менее десяти процентов акций. Таким образом, юридически он не являлся «посвященным лицом» и не должен был обнародовать свои действия на совете акционеров. Оукли не нарушил никакого закона, кроме того, что скрыл на какое-то время факт смерти Коннистона; но было очень мало вероятно, что за это его кто-нибудь привлечет к ответу.

Это была несомненная удача, позволившая ему быть довольным собой. Все получилось идеально… Однако позже, когда они ехали из Соледада с делом Раймера на сиденье, его радость несколько поубавилась.

— Мои парни могли бы работать намного эффективнее, — заявил Орозко, — если бы я мог им сказать, чем они на самом деле занимаются. Они же не знают, что имеют дело с похищением.

— Предлагаешь им в открытую сообщить?

— Нет. Полагаю, ты уже не можешь рассказать кому-либо о похищении. Тогда тебе придется признать, как ты им воспользовался, чтобы получить контроль над бизнесом Коннистона.

Оукли напрягся и надолго замолчал, обдумывая сказанное Орозко. Их путь лежал через пастбище в долине, и, несмотря на работающий кондиционер, он вдруг почувствовал прилив жара. Темные кружки пота окрасили подмышки его рубашки. Расстроенный, он ответил:

— Возможно, ты спешишь с выводами, Диего.

— Я детектив, помнишь? Слышал утром некоторые твои разговоры по телефону.

— Хочешь сказать, слушал?

— Предпочел бы называть это так — «контролировал беседу». — Повернувшись, Орозко взял Оукли за плечо. — Тебя, наверное, волнует, что Терри, возможно, еще жива.

— Что ты имеешь в виду?

— Если Терри жива, она может заговорить о похищении. Как бы собираешься ее заткнуть?

Оукли впился зубами в незажженную сигару, которую держал во рту:

— Я же не этот хладнокровный бандит. За кого ты меня держишь?

— Если честно, не знаю, Карл. Я тебя еще не вычислил.

— Сообщи, когда это сделаешь, — грубо огрызнулся Оукли.

— Конечно, скажу.

Они ехали на восток. Впереди, правее, серой громадой поднимались горы. Оукли знал, что там лишь лес да брошенные старые карьеры, на сорок миль вокруг ни дорог, ни огонька человеческого жилья. Эти горы ему были знакомы с детства, поэтому время от времени, когда он что-нибудь слышал о таких тварях, как древесный волк или горный лев, которых нещадно истребляли в этих краях, испытывал острую печаль. «Действительно ли это признак наступающей старости, когда ум вот-вот начнет блуждать?» — спохватился Карл, затем выпрямился в кресле и нахмурился.

— Как получилось, что при таких деньгах у Коннистона в доме нет большого штата прислуги и рабочих? — неожиданно поинтересовался Орозко. — Миссис Коннистон любит сама готовить? Я видел только одну горничную.

— Эрл отличался любовью к спартанской жизни. Любил валять дурака с электропроводкой, слесарничать, сам делал в доме ремонт, по воскресеньям превращался в плотника или маляра. Обычно они держали двоих-троих пятидневных служащих, но Эрл… — Оукли сделал паузу и закончил неубедительно: — устал от них. — Не было никакого смысла сообщать Орозко, что несколько месяцев назад Эрл перестал им доверять. Еще один признак паранойи, который Карл тогда не заметил. Сейчас он отчетливо понял, что ему потребовалось очень много времени, прежде чем он начал признавать, что с Коннистоном происходит что-то неладное. Не просто изменить давно сформировавшееся мнение о хорошо знакомом человеке. Карл покосился на Орозко и вздохнул с облегчением, заметив, что тот отвлекся, переключив внимание на дорогу.

— Скоро Сонойта, — напомнил Диего через некоторое время. — Остановись там на минуту, я свяжусь с моими ребятами.

Сонойта только из милосердия могла именоваться городом. Полдюжины зданий вокруг пересекающихся дорог, несколько домишек, рассеянных дальше на склонах, огромное количество высоких загонов для скота да огороженные площадки для погрузки возле железнодорожных путей — вот и все достопримечательности. Но это была точка пересечения дорог, ведущих на север к Тусону, на юг — в Элджин, на восток мимо части ракетной артиллерии — в Форт-Хуачука и старый Томбстоун, бывший когда-то местом обитания таких невероятных личностей, как Джон Слаутер и Вайятт Эрп. Это была страна, богатая историей. Лишь несколько лет назад здесь во время родео два богатых владельца ранчо, англичанин и чикано, оспаривая права на девчонку из Ногалеса, стрелялись на дуэли, как в феодальные времена. Англичанин вооружился немецкой винтовкой «мэнлихер», а мексиканец принес двуствольный двенадцатизарядный дробовик. Англичанин воспользовался преимуществом огнестрельного оружия, открыл огонь прежде, чем они оказались друг от друга на расстоянии выстрела дробовика. Тем не менее жюри — все гринго — не признало явного убийства, доказав, что ответчик стрелял в целях самообороны, и освободило его. Позже на ранчо англичанина состоялась вечеринка, на которую ни один мексиканец, естественно, не пришел. В яростном гневе чиканос дотла сожгли несколько сараев, но празднующие гринго были так веселы, что никаких ответных мер не предприняли. И это страна, в которой Орозко хочет отдать землю гринго обратно чиканос.

Оукли ждал в автомобиле, пока толстый человек куда-то звонил из придорожной телефонной будки, окрашенной в зеленый цвет. Он снова просмотрел досье на группу Раймера, но это не задержало его внимание. Потом проверил время — было около двух часов — и включил радио, чтобы послушать новости. Авиационная катастрофа в штате Индиана, захват воздушного лайнера в Греции, русские громят чехословацких хиппи, китайская водородная бомба испытывается в провинции Синьхьян, террористические взрывы на правительственной радиостанции в Боливии. «А теперь, — объявил диктор, — государственные и местные новости. Кандидат в губернаторы от демократов обнародовал слабый отчет действующего правительства, газетная забастовка продолжается, прогремели три выстрела в центре города Тусон в трущобах. И последнее известие, полученное около двадцати секунд назад, — сообщил диктор своим неизменно радостным голосом, — сегодня ночью от внезапной болезни скончался магнат Эрл Коннистон».

Удовлетворенный Оукли выключил радио. Орозко вперевалку подошел к автомобилю, сел и с грохотом захлопнул дверцу:

— Подожди, не заводи, я должен сделать еще один звонок. Мы приближаемся. Этот парень, Бейрд, вчера в полдень в Ногалесе купил подержанный, десятилетний «форд», недалеко от того места, где нашли автомобиль Терри. А «жучок», поставленный в чемодане, объявился на трассе номер два через Сонору, к Алтарю и Скалистому Утесу. Есть еще одна забавная новость. Терри Коннистон прошла мексиканский контрольно-пропускной пункт в пяти милях к югу от Ногалеса вчера вечером, сидя за рулем десятилетнего «форда». Одна.

— Одна?

— Одна.

Оукли на мгновение закрыл глаза:

— Не понимаю.

— Они, должно быть, обошли вокруг пропускного пункта, пока Терри проезжала. Потом на противоположной стороне на дороге встретились.

— Как, черт возьми, они могли убедить ее держать язык за зубами?

— На этот счет у меня нет никакой идеи, но факт остается фактом — она это сделала. Теперь Терри может поехать в Мексике по той дороге куда угодно. Это главная трасса через Эрмосильо и Гуйамас. Или могла свернуть направо на трассу номер два — ту, на которой засекли чемодан.

Оукли попробовал представить в уме карту:

— Как ты думаешь, куда они могут направляться?

— В конечном счете в Роки-Пойнт, на оконечность полуострова Калифорния. Там сесть на теплоход или нанять какое-нибудь рыбацкое судно и отчалить в любом направлении. Я послал туда на гидросамолете пару оперативников и двух парней на машине на тот конец трассы номер два. Постараемся их окружить, если они уже не спустились к морю и не уплыли. Но пока никаких следов не обнаружили. Радиосигнала в Роки-Пойнт тоже не поймали. У меня есть предположение, что они все вместе заночевали в каком-нибудь городе по дороге, в Алтаре или Каборке. В таком случае, сегодня днем в любое время могут возникнуть в Скалистом Утесе. А сейчас я д