Book: Гибель Атлантиды: Стихотворения. Поэма



Гибель Атлантиды: Стихотворения. Поэма

ГЕОРГИЙ ГОЛОХВАСТОВ. ГИБЕЛЬ АТЛАНТИДЫ: Стихотворения. Поэма

Фотография

Гибель Атлантиды: Стихотворения. Поэма

Георгий Голохвастов

ПОЛУСОНЕТЫ (Париж, 1931)

Жене моей,

Евгении Эдуардовне Голохвастовой

Посвящаю эту книгу

«Рука к руке свой путь прошли мы…»

Рука к руке свой путь прошли мы,

Встречая счастье и печаль:

Хранит их памяти скрижаль,

В душе их след неизгладимый,

И ими дышит каждый стих.

Друг жизни! Твой он — мир любимый

Певучих снов и грез моих.

Г.Г.

Полусонеты. 1920–1930

Знамя

Судьба — безжалостный погонщик,

Но, с верой в светлую мечту,

Пою я жизни красоту,

Изнемогающий поденщик…

Так из последних сил вперед

Святыню древнюю знаменщик,

Смертельно раненый, несет.

Поминовенье

Под пеплом жизни, точно в слое

Застывшей лавы, схоронен

На сердце светлый прошлый сон,

Благословенное былое.

И песнь души моей над ним —

Куренье смирны и алоэ

Над опочившим дорогим.

Гнев Ксеркса

Мечту пленяет в дни невзгод

Неукротимый гнев владыки,

Каравший волн мятеж великий

За флот свой, жертву непогод.

И жалок грек, струивший масло

По гребням возмущенных вод,

Чтоб их волнение угасло.

«Из звонкой бронзы слова вылью…»

Из звонкой бронзы слова вылью

Очам твоим полусонет:

В из блеске меркнет рой планет,

Чуть-чуть дрожа алмазной пылью,

И сказок звездных пересказ —

Ничто пред огненною былью

Любви, сверкнувшей в безднах глаз.

«Пока, упорные Сизифы…»

Пока, упорные Сизифы,

Здесь с камнем жизни бьемся мы,

Там, на скрижалях синей тьмы,

Горят светил иероглифы;

И мы, вникая в их слова,

Читаем радостные мифы

О высшей правде Божества.

Весна

Над миром влагой искрометной

Сверкает чаша бытия:

В журчаньи бурного ручья,

В мельканьи птицы быстролетной,

В дыханьи почек — песнь слышна;

И в жажде жизни безотчетной

Поет душа… Весна! Весна!

Адам

Как сон забытый, рай в дали,

А мир — в цвету тысячеликом:

Поют ручьи, несутся с кликом

В лазурном небе журавли,

В дубравах почек набуханье

И первоораной земли

Тепло и благостно дыханье.

Взор

В ее глазах я чую разом

Намек, как ласковый призыв,

И равнодушия отлив,

Холодным блещущим алмазом.

О, взор-загадка! Что за ним?

И почему его отказом,

Как обещаньем, я маним?

«Полусонетов семистишья…»

Полусонетов семистишья

Души любимые друзья:

Их легкокрылая семья —

Напев сердечного затишья,

Когда в затоне бытия

Шепчу, как дремлющий камыш, я,

Что тихо шепчет мне струя.

Страстная суббота

Свершилось. Чистый снят с Креста

И в гробе верными оплакан.

Дрожит октавой старый дьякон,

Звенят рыданья дисканта

И скорбь в смятенных вздохах баса…

Но вера робко разлита

В тепле огней иконостаса.

Пробужденье

Здесь у сосны, на перекрестке,

Восторгом тайных встреч дыша,

Впервые женщины душа

Проснулась в девушке-подростке;

И счастье, в светлом торжестве,

Сверкало сказкой в каждой блестке

Росы, рассыпанной в траве.

Стихии

Земле — любовь и дар доверья,

Стремленье — вечной жизни вод,

Мечтаний светлый хоровод —

Лазурным далям повечерья…

Но данью грозному огню

Благоговенье суеверья

Я в сердце трепетном храню.

«Свой мир — поэму красоты…»

Свой мир — поэму красоты,

Надежд и песен просветленных —

Воздвиг Творец лишь для влюбленных:

Лишь счастью любящей четы

Доступен праздник первозданный!..

Кто не любил — лишен мечты,

Как чаши — гость, на пир незваный.

Троицын день

Колоколов гудящий зов

Плывет в ликующем прибое…

Как это небо голубое,

Твой взор глубок и бирюзов,

И ароматная березка

У древних, темных образов —

Твоя задумчивая тезка.

Потоп

Пучина вод в туман одета;

Еще окутан мглой ковчег

И слеп его бесцельный бег

По воле волн… Но проблеск света,

На дождевой сверкнув пыли,

Затеплил Радугу Завета,

И ветвь маслины — весть земли.

Весть

Невесты радостной безгрешней,

Благоуханна и светла,

Воскресным гимном расцвела

Весна средь кладбищ жизни здешней;

И веют благостно в сердца

Живые звуки песни вешней

Дыханьем Вечного Творца.

Забыть ли?

Забыть ли тайный след тропинки

В лесу, к заглохшему пруду,

Вдали от звезд — твой взор-звезду,

Таивший чистых слез росинки,

Признанье, шепот как в бреду,

И мимолетные заминки

Для поцелуев на ходу?

«Спеши! Пусть ждут другие ягод…»

Спеши! Пусть ждут другие ягод, —

Ты ж цвет цветов и счастья рви,

Пей хмель вина и хмель любви,

Полней живи день каждый за год

И в гимнах радостям земли

Без капищ, алтарей и пагод

Творца и Господа хвали.

Сны

В снах страшных — знамение есть.

Пусть, горд неверьем, ум наш вещий

Пророчеств скрытых смысл зловещий

Не хочет в тайнах их прочесть,

Но сердцу сказки сонной лепет

Открыт, как бед грядущих весть,

И в нем — предчувствий жутких трепет.

«Весна. И в воздухе прозрачном…»

Весна. И в воздухе прозрачном

Любовь, царица всех цариц:

В окраске яркой перья птиц,

Цветы, как в сказке, в платье брачном,

И в ласке встречной юных лиц

То зов, как зов в огне маячном,

То трепет трепета зарниц.

Возврат. Сюита

1. «Устав от вечной суматохи…»

Устав от вечной суматохи

Пустых утех и скучных нужд,

Я людям стал враждебно-чужд;

Душе несносны скоморохи,

Ханжи, и Лазари-рабы,

Всю жизнь сбирающие крохи

На светлом празднестве судьбы.

2. «Я вдруг прозрел: познанья книги…»

Я вдруг прозрел: познанья книги,

Поэмы, жгущие сердца,

Созданья кисти и резца,

Закон людской и зов религий, —

Я всё отверг, и в дерзкий миг,

Отринув келью и вериги,

Иное — высшее постиг.

3. «Пусть, былей давних пережиток…»

Пусть, былей давних пережиток,

В наш век душа моя ветха,

Как лик скалы в сединах мха,

Но в ней предвечных сил избыток,

В ней мудрый ум, в ней ясный смех,

И, как вино, ее напиток

Я вновь вливаю в старый мех.

4. «Я — чащ непрошеный насельник…»

Я — чащ непрошеный насельник.

Стучит топор, стволы дрожат;

Спасая в страхе медвежат,

Ревет медведь, лесов отшельник,

И воет волк, тоской дыша,

Когда пылает с треском ельник

В моем костре у шалаша.

5. «Прапращур жив в дыханьи частом…»

Прапращур жив в дыханьи частом

И в чутком слухе дикаря,

Когда осветит мне заря

Запечатленный снежным настом

Тяжелый шаг ночных гостей,

Иль след на дубе коренастом

С прыжка вонзившихся когтей.

6. «Но, как дитя, люблю я клейкий…»

Но, как дитя, люблю я клейкий

Весенний лист, напев ручья

И труд упорный муравья,

Лукавый блеск проворной змейки

И гуд у черного дупла,

Куда в вощаные ячейки

Свой дикий мед несет пчела.

7. «И изощренно-острым взглядом…»

И изощренно-острым взглядом,

Мечтой, отточенной в стилет,

И сердцем, свергшим узы лет,

Сквозь тлен, разлитый тонким ядом,

Я жизнь слежу и пью потир

Любви, изысканным обрядом

Плодотворящей дольний мир.

8. «Забыт тот мир презренно-жалкий…»

Забыт тот мир презренно-жалкий,

Где счастье — миф, любовь — мираж,

Где в смене купли и продаж

Скопцы и мнимые весталки

Позорят страсть, и где толпа

Страшна гримасой той оскалки,

Какой смеются черепа.

9. «Лишь ты, владевшая когда-то…»

Лишь ты, владевшая когда-то,

Моей мечтой, чужая здесь,

Ты гордо властвуешь поднесь

Душой, не свыкшейся с утратой:

Мне не забыть, как отдала

Ты чистоту позорной платой

За ложный блеск в чертогах зла.

10. «Очнись! И жизненного дива…»

Очнись! И жизненного дива

Со мной участницею стань;

Сорви одежды рабской ткань,

Как непостыдная Годива:

Нам зори будут ткать виссон,

И будет страсть — как жизнь правдива,

И будет жизнь — как яркий сон.

Октябрь — Ноябрь, 1930 года

«В любви своей ты отдала…»

В любви своей ты отдала

Мне сердца юную горячность,

Очей безгрешную прозрачность,

И грезы чистого чела,

И мир восторгов сокровенных,

Как в чаше хрупкого стекла

Дар ароматов драгоценных.

«Обманчив призрачный застой…»

Обманчив призрачный застой

Игры вина в тюрьме зеленой

Бутылки, крепко засмоленой

И в лед затертой… Но, постой

Ударит пробка, брызнет пена, —

И звезды влаги золотой

В бокалы вырвутся из плена.

«В мольбе склонясь у милых ног…»

В мольбе склонясь у милых ног,

Я с облегченным сердцем сброшу

Всю опостылевшую ношу

Страстей, сомнений и тревог;

И, слыша тихий зов участья,

Войду в любовь твою, — в чертог

Грехом нетронутого счастья.

«Темны лампады у киота…»

Темны лампады у киота

С пучком давно засохших верб…

С печалью тихой лунный серп

В оконце глянул: позолота

Икон зажглась, и бледный блик

Чуть-чуть дрожит, как будто кто-то,

Незрим, Христа целует Лик.

Победа

Грозой омытая вчерашней,

Весна манит еще сильней,

Призыв небес еще синей,

Ручьи журчат еще бесстрашней;

Оделся лес в зеленый пух,

И паром встал над черной пашней

Земли творящей теплый дух.

«С тобой в разлуке, как улитка…»

С тобой в разлуке, как улитка,

Ползли несносные часы…

Но вот слезинками росы

Дрожат цветы и от избытка

Жары вздохнула ночь. Я жду, —

Я жду, чтоб дальняя калитка

Украдкой скрипнула в саду.



«"Ау!.." — зову из челнока…»

«Ау!..» — зову из челнока…

Но замер полдень. Знойны глыбы

Прибрежных скал; не плещут рыбы

В воде недвижной. Лишь слегка

Пригретый шепчется орешник,

И вторит мне издалека

За склоном эхо-пересмешник.

Монах

В ночи у Ликов старописных,

Лампад мерцаньем озарен,

Следит чреду поклонов он

По зернам четок кипарисных

И вьет молитв заветных нить,

Чтоб дух от Князя Тьмы и присных

В полночный час оборонить.

«За веком век куется мир…»

За веком век куется мир:

Тысячелетьями усилий

Сафо — от ткани нежных лилий,

От камня скал немых — Шекспир.

Мы странствий долгих путь забыли,

И только в песнях вещих лир

Живут таинственные были.

«Жаровня пышет. Абрикосы…»

Жаровня пышет. Абрикосы

Янтарны в блещущем тазу.

Уж вечер. Неба бирюзу

Зажгла заря; прощально-косы,

Лучи последний блеск дарят…

И на твоей головке косы

Старинной бронзою горят.

Чрез даль веков. Сюита

1. «Дрожат Зиждителя ресницы…»

Дрожат Зиждителя ресницы, —

Хаос их ритмом властным полн,

Под их мерцаньем — в зыби волн

Перворожденные частицы

Текут, плывут и налету,

Как ткань Господней багряницы

Прядут вселенной красоту.

2. «Вся жизнь — движенье, трепет, токи…»

Вся жизнь — движенье, трепет, токи…

И мир наш, радостен и горд,

Лишь в бездне дрогнувший аккорд,

Мгновенный, странно-одинокий

В цепи созвучий, где один

Вослед другому гаснут сроки

Видений, всплывших из пучин.

3. «В чреде, назначенной к свершенью…»

В чреде, назначенной к свершенью,

В циклоне неизбежных смен,

Борясь, мятутся жизнь и тлен

От созиданья к разрушенью,

И тишь небытия — покров

Возникновенью и крушенью

Мелькнувших в вечности миров.

4. «Там, в сердце мрака и сиянья…»

Там, в сердце мрака и сиянья,

На перепутьи всех путей,

В реке рождений и смертей,

В грозе разлада и слиянья, —

Безвестно вспыхиваю я

На светлых ризах мирозданья

Дрожащим бликом бытия.

5. «Я — вздох; я — луч пред потуханьем…»

Я — вздох; я — луч пред потуханьем;

Я — звук смолкающий… Я — мир.

Плотскую ткань мою эфир,

Согретый творческим дыханьем,

На миг одел от смерти в бронь,

Спаяв созвучным колыханьем

Персть, воздух, влагу и огонь.

6. «Во мне кипящий гнев вулканов…»

Во мне кипящий гнев вулканов,

Потоков плодоносный ил,

Кристаллы льда, и пыль светил,

И пар соленых океанов,

Песок пустынь, листва лесов,

И пламя солнц, и прах курганов,

Роса степей и мед цветов.

7. «Где тяжкий оттиск динозавра…»

Где тяжкий оттиск динозавра

В тысячелетней лаве жив,

Где Ганга чистых вод разлив,

Где спит в Севилье слава мавра,

Где русских былей сон живой

Хранит Почаевская лавра, —

Везде я дома, всюду — свой.

8. «В пути неконченного цикла…»

В пути неконченного цикла,

С времен темней, чем древний Ур,

От ночи, льдов, звериных шкур,

Сквозь лучезарный век Перикла

До дней Христа — живым ручьем

Душа струилась и возникла

Здесь в жизни в облике моем.

9. «Судьба веков неисследима…»

Судьба веков неисследима;

Но в далях, смутных как туман,

Я — миннезингер, раб, шаман,

Матрос, мудрец, патриций Рима,

И рок сменял в руке моей

И меч, и посох пилигрима,

Пастуший бич и жезл царей.

10. «У скал безлюдных побережий…»

У скал безлюдных побережий,

Над морем, чуждым парусам,

Валов внимая голосам,

Вдыхал я жадно ветер свежий

И глазом зорким вдалеке

Стерег тяжелый след медвежий

На влажном бархатном песке.

11. «Я помню зимы в дымном чуме…»

Я помню зимы в дымном чуме,

По снегу бег скользящих нарт,

В морях блуждания без карт,

И путь с Кортесом к Монтезуме,

В орде Тимура скрип телег,

И караван купцов в самуме,

И с крестоносцами ночлег.

12. «Заслышав бранный вызов рога…»

Заслышав бранный вызов рога,

Я поднимал коня в галоп,

Читал я звездный гороскоп

Пытливой мыслью астролога

И приносил, душой суров,

Во славу истинного Бога

Дрова в костры еретиков.

13. «Изжил я войны, мор и голод …»

Изжил я войны, мор и голод, —

Их тень вошла и в эту новь,

И бродит в жилах предков кровь,

Как в крепком пиве хмель и солод;

Не сбросить уз, не свеять чар:

И пусть мой дом телесный молод,

Мой дух, его хозяин, — стар.

14. «В душе все страны, все эпохи…»

В душе все страны, все эпохи,

Века планет, влиянья лун;

Душа, как сеть сплетенных струн,

Хранит миров немые вздохи:

Все сны, желанья и мечты,

Всех распыленных жизней крохи

Единым сплавом в ней слиты.

15. «Как в отчем доме, полн призывом…»

Как в отчем доме, полн призывом

Очаг заброшенных пещер;

Мне снится долгий сон галер,

Навек похищенных заливом;

Я слышу весть забытых вер

И тайну в храме молчаливом,

Где запустенья сумрак сер.

16. «Я трепетал в молитвах детских…»

Я трепетал в молитвах детских

Пред мрачным каменным божком,

Алтарь Ормузда мне знаком,

Внимал я песням бонз тибетских,

И чтил Каабу, и мечту

На берегах Генисаретских

Доверил тихому Христу.

17. «Я знал любовь, как сон эдема…»

Я знал любовь, как сон эдема,

И страсть, хмельную как сикер,

И власть свободную гетер,

И плен султанш в плену гарема;

По мне томились струны арф,

И веял с перьями у шлема

Прекрасной дамы легкий шарф.

18. «Цыган бродячая гитара…»

Цыган бродячая гитара,

Наивный голос клавесин,

И ропот царственных терцин,

И вечно свежий стих Ронсара,

Бодлэра тонкость, хмель Парни

И ясность Пушкинского дара, —

Мне неотъемлемо сродни.

19. «Я — надпись с камня саркофага…»

Я — надпись с камня саркофага,

Далекий голос вещих рун

И эхо светлых лирных струн;

Я — сказ былин, поморья сага;

Я — шепот джунглей, шорох дюн,

И песнь войны под сенью стяга,

И гимн любви… Я — Гамаюн.

20. «Пусть я исчезну. Пусть глухая…»

Пусть я исчезну. Пусть глухая

Безвестность — бедный жребий мой,

Как склеп с его немою тьмой;

Пусть дни, бессильно потухая,

Погасят рифм моих игру,

Пусть смолкну в музыке стиха я,

Но в жизни мира — не умру.

21. «И буду жить я отголоском…»

И буду жить я отголоском

В волнах, в бреду лесных вершин,

В цветах и в ропоте машин,

В колоколах, в вине бордоском,

И в мирной песне пастуха,

В тепле огней, поимых воском,

И в грезах счастья и греха.

22. «Чрез кровь далеких поколений…»

Чрез кровь далеких поколений

В их жизнь, несытый как вампир,

Войду я, населив их мир

Огнем моих былых томлений,

Тоской наследственных грехов,

Неясным трепетом стремлений

И смутным шепотом стихов.

23. «И если сердце в позднем внуке…»

И если сердце в позднем внуке

Почует пращура в себе,

Мою судьбу — в своей судьбе, —

Пусть позовет…И в беглом звуке,

Как эхо горное в тиши,

Ответит радости и муке

Бессмертный клич моей души.

Ноябрь-Декабрь, 1929 года

«Скворцы щебечут над скворешней…»

Скворцы щебечут над скворешней;

Осинник почки развернул;

Земли ожившей смутный гул

Смешался с песней ласки вешней

И с дальним благовестом сёл;

И мир, созвучный с жизнью внешней,

В душе по-вешнему расцвел.

Полдень

Недвижим зной. Дыша дремотой,

Благоухает виноград.

Умолк звенящий крик цикад,

И тишь такая, словно кто-то

Молитву древнюю прочел…

Лишь мерно, мудрою заботой,

В листве гудит жужжанье пчел.

«Мой строгий темный кабинет…»

Мой строгий темный кабинет

Наполнен свежестью сирени,

И разогнал сомненья тени

Благоухающий букет:

В ожившем сердце праздник света!

Без слов, любви твоей привет

Звучит в дыхании букета.

Эллада

Душа Эллады — красота.

Там тел прекрасных совершенством

И страсти радостным блаженством

Сияет юная мечта.

С ней жизнь, как счастье, восприята:

Без вожделенья нагота

И наслажденья — без разврата.

«Опять, по-детски, я приник…»

Опять, по-детски, я приник

К земле, родной в былые годы,

И смотрит в душу мне природы

Живой и просветленный лик:

В нем таинств вечных откровенья

И нескудеющий родник

Покоя, грез и вдохновенья.

Тост

Вот — кубок! Искр огонь задорный

И легкой пены светлый вздох:

Хвала судьбе, что не иссох

Источник Вакха животворный,

Что зажигает, чародей,

Огнем любви и рифм, как горны,

Сердца холодные людей.

«У дня призывы жизни громки…»

У дня призывы жизни громки,

На крыльях ночи — смерти знак;

Но бодрый свет и грустный мрак

Единой вечности обломки,

И та ж молитва у меня

Под вечер в синие потемки,

Как поутру в преддверьи дня.

Упадок

Он — царь… Но дремлет страх в сатрапах:

Владык могучих слабый сын,

Он любит роскошь, пену вин,

Средь нег курений пряный запах,

И в сфинксах странных обольщен

Не мощью льва в когтистых лапах,

А грудью сладостною жен.

В осоке

Стрекозы млеют на припеке,

Молчат лениво тростники,

В истоме дремлет гладь реки

И челн наш чуть шуршит в осоке…

Не сон ли жизнь? Но предо мной

В твоих глазах, как зов в намеке,

Под томной ленью — страстный зной.

«Пусть говорят, что жить нельзя…»

Пусть говорят, что жить нельзя

Одних цветов благоуханьем;

Пусть жизнь знобит своим дыханьем

Зарю надежд, цветам грозя

И издеваясь над мечтами, —

Поэта чистая стезя

Цветет бессмертными цветами.

«В лобзаньях трепетно-стыдливых…»

В лобзаньях трепетно-стыдливых,

Как ароматное вино

Дыханье уст твоих: оно —

Как сладкий яд для губ счастливых.

Пьянит… волнует… И хмельны

В их первых вспышках торопливых

Томленья сладостного сны.

«Сходя с любовью неизбытной…»

Сходя с любовью неизбытной

К земле, в зеленый мир долин,

Я, как сказителю былин,

Внимаю жизни первобытной

И верю шепоту лесов,

Дыханью трав и песне слитной

Тысячезвучных голосов.

«Не передать того пером…»

Не передать того пером,

Ни звуком слов, ни звоном струнным,

Что ночь нам пела светом лунным

Под синим бархатным шатром;

И сны, навеянные тишью,

Я чистым лунным серебром

В твоем дрожащем сердце вышью.

«Любя, таился я сначала…»

Любя, таился я сначала,

Но стыдно сердцу счастье красть.

Я волю дал мечтам… И страсть,

Особожденная, умчала

Меня в свой огненный поток,

Как вихрем сорванный с причала

И в бурю брошенный челнок.

Слава

Пусть победитель печенег,

Торжествовать победу вправе,

Пил вражьим черепом в оправе

Вино, пируя свой набег,

Где слух о нем?.. Но данью славе

Хранит поднесь столетий бег

Бессмертный сказ о Святославе.

«Гамак в тени, а вкруг повсюду…»

Гамак в тени, а вкруг повсюду

И свет, и блеск, и полдня хмель;

Кружась, жужжит тяжелый шмель…

И, усыпляющему гуду

Без дум внемля, дремлю слегка,

Как дремлет, выйдя на запруду;

В разливе леностном река.

«Храм бедный с ветхой колокольней…»

Храм бедный с ветхой колокольней.

Чуть свечи теплятся. Но тут

Душе-скиталице приют;

Здесь сердце проще, богомольней,

И думы в сумерках минут

Властнее прочь от жизни дольней

К Завету Горнему зовут.

«Ты — чистота в венце алмазном…»

Ты — чистота в венце алмазном,

И дар ее я свято чту…

Но жизнь вливает яд в мечту,

Желанья мучат в сне бессвязном,

Томят греховные стихи

И дразнят вкрадчивым соблазном

Любимой женщины духи.

«Мы светлый путь забыли к небу…»

Мы светлый путь забыли к небу,

Мы заглушили зов высот,

Отдав весь круг мирских забот

Слезами добытому хлебу,

И угасили, торгаши,

Сон о едином на потребу

Для изнывающей души.

Пасха

Великой радостью ликуя,

Гудят в ночи колокола…

Ты в платье белом; ты светла:

— «Христос воскрес!» — входя, скажу я;

В ответ: — «Воистину воскрес!» —

И три безгрешных поцелуя

Уносят сердце до небес!..

«Завечерело. Гасла тихо…»

Завечерело. Гасла тихо

Опалов ласковая дрожь;

Волною ветер тронул рожь,

Медвяной веяло гречихой,

И чья-то песня на реке

То удальством звенела лихо,

То словно маялась в тоске.

«Мороз полночный жгуч и колок…»

Мороз полночный жгуч и колок,

И снег рассыпчатый скрипуч…

Скользя в летучей дымке туч,

Мерцает месяца осколок

Серпа отточенным ребром,

И хрупкий иней спящих елок

Сияет синим серебром.

«Мне мало девственно-прекрасной…»

Мне мало девственно-прекрасной

Любви в сияньи чистоты, —

Я жажду дара красоты

На пире страсти полновластной:

Как безуханные цветы,

Не в силах сны любви бесстрастной

Дать сердцу счастья полноты.

Святая ночь

Я чую, как над спящим миром

В святую полночь Рождества

Идут незримо три волхва

С елеем, золотом и миром:

Я слышу песню торжества,

И веет радостью и миром

Весть о рожденьи Божества.

Вдохновенье

Миг вдохновенья — жизнь в былом,

Во тьму грядущего прозренье,

И мирозданья претворенье,

И чувств таинственный излом:

Стоцветен спектр, стозвучна гамма,

В чуть слышном трепете — псалом,

В одной пылинке — косморама.

«Подобно бурному прибою…»

Подобно бурному прибою

В висках стучит тревожно кровь…

Остерегись и приготовь

Себя к решительному бою:

Валы всё выше… вновь… и вновь…

И страсть моя зальет собою

Твою несмелую любовь.

«С чела клонящегося солнца…»

С чела клонящегося солнца

Хвала огнистая зажгла

Села цветные купола

И хат разбросанных оконца,

Сошла к реке и разлила

Огонь гвоздик и блеск червонца

По глади водного стекла.

Мадонна

Младенец спит и веет греза

Над ним, как светлый ангел сна,

Но сердцу Матери ясна

Голгофы страшная угроза:

Душа пророчествует Ей,

И плачет Mater Dolorosa

Слезами скорбных матерей.

Я жду



Я прошлым снам не изменю —

Былое чуждо увяданья.

Я всех ушедших от страданья

Живыми в памяти храню

И, в светлой вере ожиданья,

Я знаю: суждено быть дню

Со всеми нового свиданья.

«Я не хочу, чтоб ты средь бала…»

Я не хочу, чтоб ты средь бала

Улыбкой, музыкой речей

И светлой ласкою очей

Других влекла и чаровала:

Лишь для меня в тиши ночей

Сходи, богиня, с пьедестала,

Ничья для всех, как я — ничей.

«Иду знакомою дорогой…»

Иду знакомою дорогой…

Вот дуб ветвистый, детства друг;

За спящей рощей — мокрый луг;

Змея реки плоскоберегой

И гулкий мост… Крутой подъем —

И на горе, молчащий строго

Под гнетом горя, старый дом.

В замке

Букеты роз цветут на пяльцах,

А за окном гудит метель;

И песнь прохожий менестрель

Поет о рыцарях-скитальцах.

Всё в замке спит… Трещит камин…

Иголка медлит в тонких пальцах…

А в сердце — странник-паладин.

Поэты

Мы — весть любви, мы — зов вперед,

Мы — солнцу гимн. Нет, мы не трутни!

Святому служат наши лютни:

В их песнях, как чистейший мед,

Вся правда, мудрость и красоты,

И вы — пусть черный день придет, —

Благословите наши соты.

АТМА. Сюита

1. «Без искры духа — плоть мертва…»

Без искры духа — плоть мертва.

Наш мозг, под тесной костной крышкой,

Зажжен бессмертной жизни вспышкой,

Как свет от света Божества:

Законов косных нарушенье,

Он — сфинкс, загадка естества,

Чудес великих завершенье.

2. «Наш мозг — магический кристалл…»

Наш мозг — магический кристалл:

Вселенной тайны и явленья

Он четко в гранях преломленья

Цветным узором сочетал,

Всё уловил, учел, отметил

И чутким эхом звонких скал

Всё отразил, на всё ответил.

3. «Открыл он звукам спавший слух…»

Открыл он звукам спавший слух,

Незрячий взор — расцветке пестрой,

И, окрыленный мыслью острой,

Владеет всем прозревший дух:

Цветут просторы, даль лазурна,

Здесь — колос спеющий набух,

Там — зреет жизнь колец Сатурна.

4. «Нам всё доступно, всё дано…»

Нам всё доступно, всё дано:

Веков мечты и ароматы,

Напев Моцартовской сонаты,

И Рафаэля полотно,

И мудрость ясная Тагора,

И Тайной Вечери вино,

Как Крови Жертвенной амфора.

5. «Наш мозг — творец. Чем были б мы…»

Наш мозг — творец. Чем были б мы,

Чем был бы мир без восприятья,

Без непрерывного зачатья

Зарниц познания средь тьмы?

Что мертвецу дыханье амбры,

Шелка, и вина, и псалмы,

И кружева аркад Альгамбры?

6. «Угаснет мозг — и без следа…»

Угаснет мозг — и без следа

В хаос потухшего сознанья

Уйдет величье мирозданья,

Как догоревшая звезда…

И будет мука, сокрушенье,

Зубовный скрежет: День Суда —

Пророчеств древних завершенье.

7. «Но мир не дрогнет… В страшный миг…»

Но мир не дрогнет… В страшный миг

Лишь плоть сгорит, а дух смятенный

Восстанет — феникс возрожденный.

Смерть только форм привычных сдвиг,

Смещенье сфер: в ее истоме

Рожденье вновь, чтоб ум постиг

Миры при новом переломе.

8. «Преодолев рубеж могил…»

Преодолев рубеж могил,

Одетый новой плоти тканью,

Ответит он опять дыханью

В живой борьбе творящих сил

И принесет нам весть благую,

Как светозарный Гавриил,

О воплощеньи в жизнь другую.

9. «И мы познаем солнца те…»

И мы познаем солнца те,

Что днесь невидимые блещут,

И краски, что теперь трепещут

В незримой глазу красоте,

И волны тайных благовоний,

И здесь лишь внятную мечте

Красу неведомых гармоний.

10. «И будет жизни путь светлей…»

И будет жизни путь светлей,

Проникновенней ум и чувства,

Живей и радостней искусства,

А мудрость проще и теплей;

И в новых обликах по плоти

Вновь будут Дант и Галилей,

Да-Винчи и Буонаротти.

Август, 1928

Ветер

Истома в бархатном контральто,

Зовет раскрытых губ кармин,

И режет тишь шуршанье шин

По ленте мокрого асфальта.

Ликует ветер, рвет вуаль,

Уносит клятвы в даль… А даль-то

Так хороша, что клятв не жаль!

Двойной хмель

Вино… и ты. Я пьян вдвойне

От глаз твоих и хмеля кубка.

Два хмеля с жадностью, как губка,

Впивает сердце в знойном сне,

А кровь, двойной покорна власти,

Огнем, пылающим в огне,

Горит в вине пожаром страсти.

«Любовь и братство — бред людской…»

Любовь и братство — бред людской,

Мираж несбыточный в пустыне:

Борьба за жизнь мрачит поныне

Возмездьем крови наш покой;

И жаждать мира даже в праве ль

Мы здесь, где братскою рукой

На утре дней зарезан Авель?

Клинок

Спит в пыльной лавке антиквара

Клинок, угрюмый нелюдим:

Средь смен столетий невредим,

Уж не сверкнет он для удара

Навстречу вражеским рядам,

Но весь блестящий век Ронсара

В девизе: — «Dieu, mon Roi, ma Dame».

«Еще не найдены слова…»

Еще не найдены слова,

Но в сердце властный трепет звука:

Так изготовленного лука

Дрожит тугая тетива,

Прощаясь с звонкою стрелою…

И зреет песня торжества

Тебе, одной тебе, хвалою.

«Повеял вечер. Нежит сном он…»

Повеял вечер. Нежит сном он

Усталый мир. Всё спит в селе;

Спит лунный лик в речном стекле,

Спит лес и в гнездах птичий гомон;

Поля молчат в душистом сне,

И только в тайнах звезд — недреман

Глас Бога, внятный в тишине.

«Душа влюбленным менестрелям…»

Душа влюбленным менестрелям

Поет желаний жгучих власть,

И нас сближающая страсть

Туманит трепетом и хмелем:

В слияньи мощь двух встречных гроз,

И мы на ложе счастья стелем

Стыдливость лилий с пылом роз.

Памятник Данту

Царит ли ночь, дневной ли шум

На рынках города-гиганта, —

Венчанный лавром облик Данта

Всё так же царственно угрюм,

Как будто медь, в безмолвном кличе,

Взывает к небу скорбью дум

Об отлетевшей Беатриче.

Нью-Йорк

«Сквозь кружевные занавески…»

Сквозь кружевные занавески

Мерцает в зале свет луны.

На люстрах им оживлены

Кой-где хрустальные подвески,

Видений глубь зеркал полна,

И на паркете арабески,

Как колдовские письмена.

У цыган

В запорошенное окно

Глядит рассвет. Поют цыгане;

В чуть затуманенном стакане

Играет льдистое вино,

И под напев любви знакомый

Безвольно сердце пленено

Очами, полными истомы.

«Есть сила — не заклятье труса…»

Есть сила — не заклятье труса,

Не шепот черной ворожбы:

От ран и плена в час борьбы,

В пути от смертного укуса,

В труде от скорби и забот, —

Святое Имя Иисуса

Несокрушаемый оплот.

Ожившей Галатее

Ты — мрамор гордый и прекрасный.

Но с теплой синью нежных вен;

Познав твоих объятий плен,

Я чую крови трепет страстный,

И в царстве ласк, где я живу,

Пигмалиона сон напрасный

Волшебно сбылся наяву.

У гильотины

Как в дерзкой стычке аванпоста,

Как в дни осады на валу,

Как в битве в радостном пылу,

Как с чашей, поднятой для тоста, —

Так в смертный час святой пароль

Он кинул вновь в толпу с помоста: —

«Король! Да здравствует Король!»

«В рассвете, борющемся с тьмою…»

В рассвете, борющемся с тьмою,

Как очерк сильного крыла —

Мой парус белый… Скорбь с чела

Я утра влажностью омою.

Пора! Уж дрогнул челн, скользя;

Уж ветер встал, и за кормою

Ложится светлая стезя.

Грехопаденье

В очах у женщины, счастливой

Познаньем сладостных утех,

Мерцает зыбко древний грех

Расцветкой змея прихотливой;

А в краске жаркого стыда

Играет вспышкой торопливой

Отлив запретного плода.

Пять чувств

Хрусталь ласкает руку гранью,

Рубин вина чарует взгляд,

Отрада вкусу — терпкий яд,

Дар аромата — обонянью…

И, чтя старинный ритуал,

Мы, слуху радостною данью,

Звеним бокалом о бокал.

Наполеон

Не сына черни своевольной

Люблю в плаще его простом,

С руками, сжатыми крестом

Под тенью шляпы треугольной;

Мне люб не «маленький капрал»,

А вождь, что дурь толпы крамольной

Венцом владыки оковал.

«Спят выси гор. А у подножий…»

Спят выси гор. А у подножий —

И зной, и щебет, и смола;

Вдали гудят колокола…

И я, всему родной прохожий,

Один в таинственном лесу

Неизъяснимый праздник Божий

В душе ликующей несу.

«В саду я шел один, средь сна…»

В саду я шел один, средь сна

Под полдень жгучего июля;

Как будто тайну карауля,

Насторожилась тишина.

И вдруг, прервав покой глубокий,

Призыв чуть дрогнул, как струна…

Я слышу зов твой, друг далекий!

«Змеятся молнии, и трелью…»

Змеятся молнии, и трелью

Кругом рассыпан гром в горах,

Встревожен лес; и лист, и прах

Вздымает ветер по ущелью.

А я по скалам в высь ползу. —

Всё в высь… И меры нет веселью

В душе, встречающей грозу.

«Призыв возлюбленного тела…»

Призыв возлюбленного тела

Хмельней и сладостней вина!..

Вся жизнь в мгновенье включена,

А полночь тайной мир одела,

Блаженство наше сторожа.

И нет желаниям предела,

И нет безумью рубежа!

Город

Струится свет. Не счесть огней:

Призывы алчные наживы

Сверкают, дерзостны и лживы,

Победней солнца тусклых дней;

А рядом, грозной вестью рока,

В ущельях улиц — сонм теней

Нужды, болезней и порока.

«От неги сна в зыбях лагуны…»

От неги сна в зыбях лагуны,

От женских ласк на берегу,

От вин в притонах я бегу

В пустыню моря: парус шхуны

Кренится, дик валов налет,

И снасти, как тугие струны,

Могучей песней ветер рвет.

«Считая гимны веры бредом…»

Считая гимны веры бредом,

Надменным разумом влеком,

Вчерашней мертвой глины ком

Идет за солнцем знанья следом,

Ища Того, Кто правит всем.

Где Бог? В чем Бог?.. А Он — неведом,

И мир пред гордым пуст и нем.

После свиданья

Один, в волненьи непонятном,

Я злую весть прочесть готов

В укоре вянущих цветов,

В предсмертном вздохе ароматном:

Часы свиданья далеки,

Восторги страсти — в невозвратном,

И хрупки счастья лепестки.

«Как древний астролог-халдей…»

Как древний астролог-халдей

Загадки рока в звездном хоре, —

Так я читаю в каждом взоре

Дела и умыслы людей.

И — горе, горе!.. От тоски я

Стал туч мрачней, снегов седей:

Как гнезда змей сердца людские.

«Осенний полдень, зачастую…»

Осенний полдень, зачастую,

Когда хрустальный холод в нем

Пронизан солнечным огнем, —

Похож на чашу золотую,

Рукой прощальной дополна

На светлой тризне налитую

Холодным пламенем вина.

«Не здесь концы земных дорог…»

Не здесь концы земных дорог:

Здесь всё в зачатке, всё в начале;

Сокрыт во мраке вечных далей

Скитаний жизненных итог,

И грустно сердцу-тайноведу,

Когда, ликуя, звонкий рог

Трубит конечную победу.

В городе

Прекрасна ночь, но воздух душен

В теснинах днем нагретых стен;

Здесь гул борьбы, продаж, измен

И лжи не смолк, а лишь притушен

Как жар, таящийся в золе…

И гордый город равнодушен

К печали неба о земле.

«Вокруг луны туманный венчик…»

Вокруг луны туманный венчик

В сияньи мертвом — мертвый снег;

Беззвучно легок санок бег,

И плачет жалобно бубенчик…

Что путь супит нам?.. Я молчу…

А ты, как бурей сбитый птенчик,

Прижалась к верному плечу.

Новый Год

Часов старинных мерный бой

Удар чеканит за ударом…

Толпа, забыв о счастьи старом,

Пред новой рабствует судьбой.

Бокалы, пенясь, зазвучали:

И шум, и клик. Лишь нам с тобой

Жаль прошлой, милой нам, печали.

«У древней церковки погост…»

У древней церковки погост

С немой семьей крестов могильных

Охвачен шумом улиц пыльных:

Победной жизни мощный рост

Тревожит тишь немолчным эхом,

И так союз здесь ясно прост

Загадки смерти с детским смехом.

«Прекрасен был любви рассвет…»

Прекрасен был любви рассвет:

Любили мы светло и чисто,

Но в песню радости лучистой

Вмешался тайный яд клевет;

И умерла о счастьи греза,

Как яблонь нежный первоцвет

От злобы позднего мороза.

Освобожденье

Душе дано на грани сна

Слиянье яви и дремоты:

Последний вздох мирской заботы

И воли первая волна,

Чтоб в озареньи, мимолетно,

Еще в земном, могла она

Постигнуть счастье — стать бесплотной.

«Одна пустая жизни шалость…»

Одна пустая жизни шалость, —

И счастья нет… В последний раз

Гляжу я в глубь любимых глаз:

В них — злая мука, в них — усталость,

В них — покоренность… И остра

На сердце трепетная жалость

К тебе, подруга и сестра.

«Вдали от грохота и клика…»

Вдали от грохота и клика,

От пьяных жизнью площадей,

Стою с толпой чужих людей —

Им близкий сердцем горемыка —

В тени у страшного Креста,

И всепрощающего Лика

Душе понятна красота.

В пути

В лугах змеится след тропинок;

Лес золотой горит красой;

Дрожит заката луч косой

В осенних нитях паутинок;

Звенит река, зовут холмы…

И я полям, как Божий инок,

Слагаю светлые псалмы.

«Стремлюсь, робея, в мир желанный…»

Стремлюсь, робея, в мир желанный

Твоей души, открытой мне,

И труден в яркой новизне

Мой путь загадочный и странный.

Так правоверный, трепеща,

Чрез бездну в рай обетованный

Идет по лезвею меча.

«Апрельский день на небосклон…»

Апрельский день на небосклон

Взошел мерцанием печальным…

Но вот — приветствием пасхальным

Церквей ударил перезвон,

И сразу свет блеснул в завесе

Туманной мглы… Со всех сторон

Лучи поют: «Христос воскресе!»

«Гудок протяжный паровоза…»

Гудок протяжный паровоза,

Тревожный зов издалека,

Прорезал тишь… И вновь тоска

В душе, как старая заноза:

О прошлом дум не превозмочь,

А за окном, в цветах мороза, —

Враждебно-чуждая мне ночь…

«Я не комок бездушной глины…»

Я не комок бездушной глины, —

Я сам ваятель: жизнь свою

Творю я сам и создаю

Себе то радость, то кручины

Своею собственной рукой —

Хозяин полный и единый

Мне Богом данной мастерской.

«Разлуки ночь. Восторг лица…»

Разлуки ночь. Восторг лица

И блеск очей… Глядя в глаза мне,

Ты взором в сердце, как на камне

Огнем пророческим резца,

Неизгладимо начертала:

Любовь — как жизнь; ей нет конца

До оправдания начала.

«В далекой песне над рекой…»

В далекой песне над рекой

Мне что-то слышится родное,

Как будто я в полдневном зное —

Не раз слыхал напев такой

И словно жил — когда-то, где-то —

Его разгулом и тоской

В других местах, в иное лето.

«При корне дерева — секира…»

При корне дерева — секира,

Над трупом — крик вороньих стай,

И смерть сбирает урожай,

Как дань с подвластного ей мира;

А мы кипим избытком сил

И рвем цветы в венки для пира

С чужих бесчисленных могил.

«Ночь веет над росистым лугом…»

Ночь веет над росистым лугом

И тихо спящею водой;

Меж тучек месяц молодой

Ныряет острогрудым стругом,

И в бледной мгле летунья-мышь

Беззвучно чертит круг за кругом.

В тумане дали… в далях — тишь.

Разрыв

Усилий тщетных проволочкой

Любви изжитой я не спас:

Ты отошла. И в поздний час

В письме последнем беглой строчкой

Я на смерть прошлое обрек…

В золе камина красной точкой

Погас дотлевший уголек.

Мгновенье

Бессонно хором звонких струнок

Трещат цикады в тишине;

И нов, и странен при луне

Деревьев спутанный рисунок;

Как искры, блещут светляки,

И беглый трепет полулунок,

Дрожа, скользит в струях реки.

В разлуке

Разлуки срок судьбой отмерен,

И радость встречи далека;

Но сердцу сладостна тоска:

Я тихим снам о счастьи верен,

И светел грез лучистый клад,

Как в мгле задумчивых вечерен

Мерцанье ласковых лампад.

«В молчащем озере глубоко…»

В молчащем озере глубоко

Отражены лучи светил:

Их вечер летний засветил,

Как грезы, в глади одинокой;

И, их призывом пленено,

Земли задумчивое око

В покой небес устремлено.

«Не пой по сердцу панихид…»

Не пой по сердцу панихид:

Пусть спит в покое снов безгрезных,

Одето в жемчуг капель слезных,

В опалы счастья и обид,

В рубины страсти и безумий…

Так средь сокровищ пирамид

Бесстрастен отдых царских мумий.

«Рукой бесстрастной кости мечет…»

Рукой бесстрастной кости мечет

Судьба, бессменный банкомет;

Несчастье — нечет, счастье — чет,

Сегодня — чет, а завтра — нечет…

Играй! Не бойся, — прост расчет:

Ведь жизнь твой проигрыш залечит,

А смерть и выигрыш возьмет.

«Из прошлой светлой красоты…»

Из прошлой светлой красоты,

Цветов, бокалов в кольцах пены

И пестрых грез мгновенной смены

Что сохранило, сердце, ты

Для настоящего утехой?

В ответ — из гулкой пустоты

Одно насмешливое эхо.

«Холодный дождь туманит стекла…»

Холодный дождь туманит стекла

И в слезных сумерках больней

Тоска по грезам прежних дней;

Померкла жизнь, душа поблекла…

Оставь же! Счастья не пророчь:

Там впереди, как меч Дамокла,

Лишь неминуемая ночь…

«За весла! В путь! — Скорей отчаль…»

За весла! В путь! — Скорей отчаль:

Здесь зыби вод завороженных

Под сенью ив настороженных

Темны, как мертвенная сталь;

А там — серебряной дорогой

Река блестит… живет. И даль

Полна легенд луны двурогой.

«Мгновенья гибнут; каждым взмахом…»

Мгновенья гибнут; каждым взмахом

Их косит маятник. И счет

Смертей безропотных живет

В душе отчаяньем и страхом:

Былое — ряд могильных плит,

Надежд венок — развеян прахом…

Жить вновь? Но… маятник стучит…

«Закат грустит, еще алея…»

Закат грустит, еще алея

Над засыпающим прудом;

Угрюм и тих примолкший дом;

Уныла старых лип аллея;

Тоскою дышит листопад…

И сам принес родной земле я

Осенних грез печальный клад.

«Мы не клялись. Но мог едва ль…»

Мы не клялись. Но мог едва ль

Быть расставанья миг правдивей:

Обетам, в их немом порыве,

Внимала сумерек печаль…

К чему ж тоска? Зачем гаданья?!.

Там, в прошлом, чистом как хрусталь,

Надежней клятвы: «До свиданья!..»

Погибшая песня

Луны лукавые лучи

В душе по бархату печали

Всю ночь желанной ложью ткали

Мечты в узор цветной парчи,

И сердце пело им ответом…

Но песня канула в ночи,

А ночь растаяла с рассветом.

«Гудит набат. Дрожат сполохи…»

Гудит набат. Дрожат сполохи.

Зловещи знаменья судьбы…

Но тишь в усадьбе: спят дубы,

Тая об ярком прошлом вздохи,

И сонный лебедь на пруде

Виденьем гибнущей эпохи

Белеет призрачно в воде.

Хмель

I. «Была весна. Сиял апрель…»

Была весна. Сиял апрель,

Черемух снег цвел песней белой…

Любовь и счастье сердце пело,

Как беззаботный менестрель;

И средь друзей за шумным пиром

Был для души заздравный хмель

Волшебным жизни эликсиром.

II. «Была весна. Сиял апрель…»

Сентябрь подкрался, не спеша.

Нет ни цветов, ни грез за пиром;

Друзья ушли… В изгнаньи сиром

Пугливо слушает душа

В напеве ветра голос волчий,

И хмель последнего ковша —

Как дар из уксуса и желчи…

Сентябрь, 1929 года

«Обвил тяжелый мрак, как спрут…»

Обвил тяжелый мрак, как спрут;

Молчаньем полночь давит глухо,

И в ней тревожно ловит ухо

Неумолимый ход минут:

Удары ль сердца средь затишья

Шагами призрачно живут,

Иль въяве мучит поступь мышья?

«Мы глухи. Плоти ткань груба…»

Мы глухи. Плоти ткань груба —

В нас прежних жизней струны немы…

А сны — веков былых поэмы:

В них веет древняя судьба,

Как аромат в заветных винах,

Давно укрытых в погреба

В тяжелых каменных кувшинах.

Вьюга

Всю ночь мело. Бил ветер ставней

И жутко плакал у окна…

И, одинокая, без сна

Душа томилась болью давней,

Молясь всё ярче, всё страстней,

Чтоб эта вьюга замела в ней

И самый след минувших дней.

«Смущая мой покой домашний…»

Смущая мой покой домашний,

Мне в душу, в полный грез затон,

Вдруг уронил полночный звон

Стальные капли с древней башни:

Тревожный всплеск; бегут круги

И — тишь… Ушел мой день вчерашний,

И в вечность канули шаги.

Весенние напевы

I. «Весна, в напеве ароматном…»

Весна, в напеве ароматном,

Вся — юность жизни, вся — в цвету;

И сердце, чуя красоту,

В огне сгорает благодатном.

Хочу любить: ищу, зову —

И в обольщеньи многократном

Обманут снами наяву.

II. «Опять весна, и снегом белым…»

Опять весна, и снегом белым

Черемух спящий сад одет;

И соловьи, и полусвет,

И грезы, грезы — роем целым.

А ты, отысканная мной,

Встречаешь трепетом несмелым

Мой прорывающийся зной.

III. «Еще весна. Опять молочный…»

Еще весна. Опять молочный

Черемух наших ранний цвет,

Вновь белой ночи тихий свет

И соловей, наш друг полночный…

Мы вновь вдвоем. Но только ты —

Не прежний призрак непорочный,

А грех зовущей красоты.

IV. «Весна еще юней, победней…»

Весна еще юней, победней;

Черемух цвет — еще живей,

И ночь светлей. Но соловей

Тоскует в рощице соседней:

Он не поет у нас в саду,

И я один, весной последней,

Обманным клятвам счет веду.

Май, 1924 года

«Уносит нас храпящий конь…»

Уносит нас храпящий конь

В снега, в мороз, во тьму ночную,

Я трепет твой несмелый чую,

Я вижу глаз твоих огонь,

Я льну к тебе… Но в мехе шубы

Украдкой теплая ладонь

Отводит жаждущие губы.

«Когда душа в ненастный день…»

Когда душа в ненастный день

Коснеет в мертвенном застое, —

Вино нетленно-золотое

В звенящей чаре шумно вспень

И сердце светлым хмелем взбрызни

Он, как кресало о кремень,

В груди рассыплет искры жизни.

«В тиши — хаоса жуткий гул…»

В тиши — хаоса жуткий гул…

Зияет страшной бездной вечность…

Нет сна… Где светлая беспечность?

Где песни, ласки и разгул?

Солгала молодость-шалунья!

Нависла ночь… И мертвых скул

Усмешка в диске полнолунья.

«По крутизнам сходя к ущелью…»

По крутизнам сходя к ущелью,

Всё строже, гуще старый бор.

И тишь, и сумрак. Мухомор

Краснеет под мохнатой елью,

Ручей лепечет под скалой,

И пахнет глушь нагретой прелью,

Малиной дикой и смолой.

Загадка

Памяти Л.И. Пущина

Я снова смертью друга сближен

С манящей тайною могил:

Он жил, кипел, страдал, любил, —

И вот теперь лежит недвижен

При строгом чине похорон,

И безответно непостижен

Его баюкающий сон.

«Чем глуше шепот бледных будней…»

Чем глуше шепот бледных будней,

Чем строже тишь немых ночей,

Тем жажда жизни горячей,

Тем поиск счастья безрассудней;

И сердце в море темноты

Кочует на тюремном судне

Под флагом царственной мечты.

Потухшая елка

С дымком свечей и жженой хвои

Развеян праздник детских лет:

Опять холодный ровный свет,

И вдруг поблекшие обои,

И бледность будничных бесед…

А в бедном сердце — перебои,

Потухшей жизни грустный след.

«Тебя бегущая молва…»

Тебя бегущая молва

Зовет холодной и бездушной…

Но не могу я равнодушно

Тебе внимать… Твои слова

И смех — лишь маска: манит сладко

Вкруг глаз лучистых синева

Страданья тайного загадкой.

Мотылек

Сжигает радужные крылья

Влетевший в пламя мотылек:

Так сны любви я в страсти сжег,

Не пережив их изобилья…

И близ меня тоскуешь ты

В сознаньи жалкого бессилья

Вернуть погибшие мечты.

Примиренье

Я от людей ушел к безлюдью

Цветущих радостью пустынь:

Ширь необъятна, воздух синь,

И я, вдыхая жадной грудью

Песнь в аромате пряных трав,

Вручаю Божью правосудью

Всю горечь жизненных отрав.

Кладбище

Вся в звездах ночи синей риза;

Повиты дымкой теплой тьмы

Надгробий белые чалмы;

Мечеть темна — с ее карниза

Коран о райских снах гласит…

И, как напевный стих Гафиза,

Звенит фонтан о мрамор плит.

«Пусть в далях тусклая безбрежность…»

Пусть в далях тусклая безбрежность

Осенней серой пелены,

Пусть ветви рощ оголены

И в плаче ветра безнадежность, —

Но в сердце — ты, как в дни весны,

И неисчерпанная нежность,

И нерастраченные сны.

«В угаре жизни, год за годом…»

В угаре жизни, год за годом,

Я брал, бросал, и вновь искал,

И, осушая грез бокал,

Пил горький опыт мимоходом.

Я — мудр, но ноша тяжела,

И никну я, как лишним медом

Отягощенная пчела.

Вечер

Угрюм осенний вечер хмурый,

Но в тихой комнате уют:

Покоя ткань ткет такт минут,

Свет ламп смягчают абажуры,

Сверчок стрекочет песнь свою —

И милый облик белокурый

Склонен заботливо к шитью.

У костра

Из-за лесистого бугра

Луна всплывала красным шаром,

Река клубилась белым паром

И полз туман. В огне костра

Трещали весело поленья…

И помню живо, как вчера,

Наш бред… твой взор… мои томленья.

Старость

Печальна старость в зябкой трате

Ненужных сумеречных дней…

Но если к склону лет полней

Душою жить, то в аромате

Осенних трав — дары венка,

И радость — в солнце на закате,

И счастье — в жизни старика.

Разлука

Путь опустел. Чернеют шпалы

Бесстрастной лестницей утрат…

Прощай навек!.. В тоске закат

Спешит гасить свои опалы;

В полях туман ползет к стогам,

И мертвый лист свой краснопалый

Роняет клен к моим ногам.

Бог

В безгласной тьме без дна и брега

Влив бытие в хаос пучин,

Под жизнь и смерть миров-песчин,

Веков-минут не меря бега, —

Я ваш Владыка и Творец,

Пророчеств Альфа и Омега,

Всему — Начало и Конец.

Неведомое. Сюита

1. «Как ум ни взвешивай, ни мерь…»

Как ум ни взвешивай, ни мерь,

Но здесь предел положен знанью:

Что Там, в Неведомом, за гранью

Мгновенной жизни, — мы теперь

Не больше знаем кроманьона,

И Смерть, как запертая дверь,

Великой тайны оборона.

2. «Закрыта дверь. И у колец…»

Закрыта дверь. И у колец

Ее замка, стучась, повисли

В бессильи крылья гордой мысли…

Ни мудрый, ни поэт, ни жрец

Не перешли черты запрета,

И для мятущихся сердец

Всё нет, как не было, ответа.

3. «Озлобясь, гордые умы…»

Озлобясь, гордые умы

Лелеют горечь отрицанья;

Надежд призывы, как мерцанья

Зарниц, трепещущих средь тьмы,

Несмело светят маловерью…

И лишь одно постигли мы,

Что будем все за страшной дверью.

4. «Чем дальше нас судьбу стезя…»

Чем дальше нас судьбу стезя

Ведет в глубь жизни, тем утраты

Всё чаще: жатвой смерти взяты,

Ушли родные и друзья,

Ушли возлюбленные наши,

С кем скорбь и радость бытия

Мы из единой пили чаши.

5. «Ушли… и знают… Но вестей…»

Ушли… и знают… Но вестей

Мы тщетно ждем — безмолвны склепы.

И мы скорбим, по-детски слепы…

Как встретил новый мир гостей?

Живут ли? Живо ль в них сознанье?

Хранят ли прожитых страстей,

Труда и грез воспоминанья?

6. «Зачем гадать! — Какой-то мир…»

Зачем гадать! — Какой-то мир

Оставил я, в наш мир вступая…

Не страха ль крик принес сюда я?

И был ли в жизни этой сир?

Нет! — Чуждый гость из жизни смежной,

Нашел любовь я, кров и мир

У материнской груди нежной.

7. «Так новый путь — не внове мне!..»

Так новый путь — не внове мне!..

Когда — не знаю, но… однажды:

Я каждый день в году и каждый

Короткий час в бегущем дне

Привык встречать надеждой смутной,

И в лоне ночи, в тишине,

Призыва ждать ежеминутно.

8. «Я не боюсь, что смерть мне враг…»

Я не боюсь, что смерть мне враг,

Грозящий ужасом во мраке,

И жаль мне жить, как на биваке;

Теплом и миром свой очаг

Укрыл я здесь; с труда и лени

Взимаю дань, под четкий шаг

Размерно гибнущих мгновений.

9. «А в снах — душа, как мореход…»

А в снах — душа, как мореход,

Плывет в немых волнах хаоса

На белых крыльях альбатроса,

И с ней, меж черных туч и вод,

Парит бесплотный провожатый,

Как верный кормчий… А восход

Вдали чуть брезжит розоватый.

10. «Гори, заря! — Когда уста…»

Гори, заря! — Когда уста,

Спаленные огнем недуга,

Сомкнет мне смерть лобзаньем друга,

Тогда падет преград черта

И Кто-то, сотканный из света,

К заре откроет мне врата

С улыбкой ясного привета.

Сентябрь, 1927 года

«В зарю задумчивый рояль…»

В зарю задумчивый рояль,

Как жемчуга, роняет звуки —

С прожитой жизнью песнь разлуки…

А даль — как призрачный хрусталь,

Обетованье в небе синем,

И чутким снам души не жаль,

Что землю эту мы покинем.

Любовь. Триптих

I. «Любовь, как свет зари снегам…»

Любовь, как свет зари снегам

На строгих высях Эвереста,

Блеснула нам. Но в жизни места

Нет снам столь чистым; как богам,

Им нужен храм и святость храма, —

И мудрость в счастьи криптогам:

В их тайне им эпиталама.

II. «Судьбы свершались; шли года…»

Судьбы свершались; шли года,

Познала ты иные узы, —

Но святы брачные союзы

Сердец, спаявших навсегда

Себя любви высокой снами:

В веках угасшая звезда

Еще поднесь горит над нами.

III. «Свет ярче, дали голубей…»

Свет ярче, дали голубей…

Мы в звездных нимбах семизначных;

Блистают ткани платьев брачных,

Как крылья белых голубей;

Струятся волны фимиама, —

И в синем храме их зыбей

Для нас гремит эпиталама.

Август, 1929 года

Сомнабулы

Проходим мы, луной влекомы,

Свой путь во сне, и под стопой

Не видит бездн наш взор слепой,

Скользим над пропастью легко мы —

Манящий свет ласкает нас…

Вдруг — зов… И звук его знакомый

Нас будит к жизни… в смертный час.

«Степного ветра своеволью…»

Степного ветра своеволью

Себя бездумно отдаю,

Парю мечтой и гимн пою

Цветам, и солнцу, и приволью,

И неба синему шатру…

А сны любви с их жгучей болью

Развеял буйно на ветру.

Старый портрет

Веранда. Черный мрак в июле;

За парком синий блеск зарниц.

Насторожась, не дремлет шпиц

У ног хозяйки. В смутном гуле

Дубов рассказам нет конца,

И светел лик старушки в тюле

Ее старинного чепца.

«Загадка всё одна и та ж…»

Загадка всё одна и та ж:

Игрушка ль мы судьбы случайной;

Иль жизни смысл окутан тайной,

Как сфинкс, песков безмолвный страж;

Иль красота и радость мира

Нам только снится, как мираж

В пустынях синего эфира?

В лесу

Глушь всё чернее. Лес-кудесник

Пути назад заворожил…

Угрюмых сосен старожил,

Грозит мне ворон, бед предвестник, —

Но светел я, простясь с тоской,

И в сердце, древних чащ ровесник,

Глубокий, благостный покой.

Скит

Конца нет частым поворотам

Дорожки в чаще хмурых хвой..

Ни звука, ни души живой.

Вдруг — древний скит. Тропа к воротам.

Святыни мирный часовой,

Монах, крестясь, окликнул: «Кто там?»

— «Открой, старик! Впусти: я — свой!..»

Где же Ты?

Обрыв. Конец тропинке гибкой:

Направо — кручи мертвых скал,

Налево — черных бездн оскал

Манит загадочной улыбкой…

Где ж Ты, чей зов мечты ласкал?

Моя стезя была ошибкой —

Я в высь пути не отыскал.

«Весь мир от солнца до окраин…»

Весь мир от солнца до окраин

Средь бездн затерянных светил,

Как гость, я грезой посетил;

Но дом мой — здесь, здесь — я хозяин.

Душе, как родина, свята

Земля, где страшный след твой, Каин,

И чистый след стопы Христа.

«Ты в смоль кудрей вплетаешь мак…»

Ты в смоль кудрей вплетаешь мак —

Цветы забвенья. И капризно

Лишь искры счастья — счастья тризной —

Даришь в миг страсти… Пусть же так!

Но жизнь я дал бы, две хоть, три хоть,

Чтоб пить очей забвенный мрак

И ласки огненную прихоть…

«Свежо. Дыхание левкоя…»

Свежо. Дыхание левкоя;

Пьянящий запах резеды.

Роса. Две ранние звезды

Очами вечного покоя

Ласкают грустную, зарю,

И в миг затишья так легко я

До самых звезд душой парю.

Свеча

Благой со строгими глазами

Темнеет Спас: благая Русь.

Я вновь в былом… Опять молюсь

Я пред родными образами,

Молитвы детские шепча…

О чем же крупными слезами

Так плачет белая свеча?..

Вечность. Венок полусонетов

Посвящаю Владимиру Степановичу Ильяшенко

Магистрал

Делам и мыслям не дано

В недвижной вечности забвенья…

Всё, до последнего мгновенья,

В непреходящем учтено.

Тысячелетия вселенной

Воскреснут, как одно зерно,

С зарей весны благословенной.

I. «Делам и мыслям не дано…»

Делам и мыслям не дано

Пройти напрасно и бесследно:

Лишь время властно и победно

Хоронит бывшее давно

Во мраке, без поминовенья,

И мнится нам, что спит оно

В недвижной вечности Забвенья.

II. «В недвижной вечности — забвенья…»

В недвижной вечности — забвенья,

Как смерти, нет. Времен черед

В ней, как поток, одетый в лед,

Остановил столетий звенья,

И на Скрижалях Откровенья,

В судьбах — начертано вперед

Всё, до последнего мгновенья.

III. «Всё, до последнего мгновенья…»

Всё, до последнего мгновенья,

Всё, до тончайшего луча, —

Как шелк в узоре у ткача,

Как звук в рисунке песнопенья,

Как блик, живящий полотно:

Что было и что ждет свершенья, —

В непреходящем учтено.

IV. «В непреходящем учтено…»

В непреходящем учтено,

Всё цельно, стройно, неслучайно;

Раскрыто, сделанное тайно;

Деянье — с помыслом равно,

Со словом — дело равноценно…

И свиты в цепь, звеном в звено,

Тысячелетия вселенной.

V. «Тысячелетия вселенной…»

Тысячелетия вселенной,

Как урожай для молотьбы,

Готовят плод труда, борьбы

И напряженья мысли пленной.

Придет срок жатвы; ждет гумно:

Века из гроба жизни бренной

Воскреснут, как одно зерно.

VI. «Воскреснут, как одно зерно…»

Воскреснут, как одно зерно,

Все жизни, жившие когда-то

Разлукой, гибелью, утратой:

Всё будет всем возвращено,

Все будем вновь мы. И нетленно

Сольются жизнь и смерть в одно

С зарей весны благословенной.

VII. «С зарей весны благословенной…»

С зарей весны благословенной,

Как солнце солнц, блеснет любовь;

Всеискупающая Кровь

Омоет жертвою священной

Все тени, каждое пятно…

И смерти в радости блаженной

Делам и мыслям не дано.

Март, 1928 года

«Вся жизнь земли со мной едина…»

Вся жизнь земли со мной едина:

Светла, как озеро, душа;

Мечты — как шепот камыша,

Как ветра вздох, как запах тмина;

В ушах и в сердце — песни дня,

И чую я, как мед жасмина

Струится в жилах у меня.

«В любви клянемся мы не раз…»

В любви клянемся мы не раз,

Но лишь одна любовь правдива,

Полна, невинна, горделива

И неизменна, как алмаз;

Лишь раз, с огнем безгрешной жажды,

Мы счастье пьем истомных глаз, —

Богам мы равны лишь однажды.

«Великий Боже, длящий сроки…»

Великий Боже, длящий сроки,

Благодарю за новый день!

За трепет утра, за сирень,

За блеск реки и шум осоки,

За говор птиц над головой, —

За весь Твой мир, такой широкий,

Гостеприимный и живой!

На развалинах храма

В калейдоскоп своих капризов

Тебя виденьем жизнь вплела,

И ты царишь, как жизнь светла,

На древнем кладбище карнизов,

Колонн и стен… И ясно синь

Твой чистый взор, встречая вызов

Томимых ревностью богинь.

Рожденье

Был крыльев царственных владельцем

Он, житель рая, Серафим, —

Но в жизнь людей, с любовью к ним

Вступил неведомым пришельцем…

А новый мир суров, далек,

И он трепещет жалким тельцем,

Как сжегший крылья мотылек.

Смерть

Рыданий песнь, кадил бряцанье,

Нагар мигающей свечи

И в складках гробовой парчи

Лучей печальное мерцанье, —

Последний дар тоски мирской…

А в мертвом лике — созерцанье

И всё постигнувший покой.

Сон

Знакомый путь. Поля родные.

Снега… снега… Свистит ямщик,

Как птица мчится коренник,

Завились в кольца пристяжные —

И, под роптанье бубенца,

Овеян сказками луны я

И лаской милого лица.

Экспромт

Спокойный угол, оттоманка,

Забвенье всех житейских пут —

И чудом вымыслы цветут:

Как в сказке скатерть-самобранка,

Так грезы стелет тишина;

Созвучья реют, и чеканка

Стиха внезапного вольна.

Старые письма

В страницах желтых ветхой связки

Узор поблекнувших чернил

Любви осколки сохранил:

Мольбы, признанья без опаски,

Призывы, клятвы… И в тиши

Вновь веет страсть бессмертной ласки

Давно угаснувшей души…

«Под обольщающей личиной…»

Под обольщающей личиной

Скрыв язвы скорби и невзгод,

Земная жизнь — червивый плод,

Повитый смертной паутиной;

И не могу поверить я,

Чтоб этот путь наш был единой

И высшей целью бытия.

«Я здесь в любви твоей владел…»

Я здесь в любви твоей владел

Веков поэмой недопетой,

И счастье наше в жизни этой —

Среди минутных мелких дел —

Обрывком песни прозвучало;

Но вечность — наших уз удел

Там, где меж звезд любви начало.

С горы

Какая даль! Полей ковер,

Узор реки, луга заречья,

И гор лесистые оплечья,

И чаши синие озер, —

У ног моих весь мир бескрайный!

И, как шатер, над всем простер

Простор небес бездонность тайны.

«Хранимый смолкшим царским залом…»

Хранимый смолкшим царским залом,

Недвижим гордый ряд знамен;

Но жизнь промчавшихся времен

Шуршит в их шелке обветшалом…

Веков свидетели! Не вы ль

Сражений огненным закалом

Ковали славы русской быль?!.

«В любви — бессмертья светлый сон…»

В любви — бессмертья светлый сон.

Погаснет сон, и потухаем

Мы сердцем; мир необитаем,

Нет в жизни смысла: выпит он

Любви предсмертным поцелуем,

И, в ожиданьи похорон,

Мы не живем, а существуем.

Искушенье

Душа, подобно легкой серне,

Гонимой сворой лютых псов,

Бежит от темных голосов,

Зовущих вновь к пьянящей скверне,

К влекущим радостям низов…

А ей, как тихий зов к вечерне,

Иной, нездешний слышен зов.

Палимпсест

Ты грезишь, чистая невеста,

Во власти первых светлых снов;

А мне мечтаний мир не нов,

И в сердце нет блаженству места:

Твоя любовь в душе моей

Цветет, как в свитке палимпсеста,

Над стертой сказкой прежних дней.

«Бессмертной жизни чую кисть я…»

Бессмертной жизни чую кисть я

В картинах осени больной;

В них смерть, одев убор цветной,

Светла, как жертва бескорыстья,

Во имя яркой жизни вновь.

И, осыпаясь, рдяны листья,

Как сердца любящего кровь.

В неволе

В груди у пленного орла

Небес и скал великолепью

Живет немолчная хвала…

Так, связан с городом, как цепью,

Я грежу волей золотой.

Я режу ширь небес мечтой,

Я брежу радостною степью.

Поздняя любовь

Нет, не доверюсь снам крылатым:

Моя душа разорена.

Обманом мысль покорена

И лишь минутно — сердцем смятым

Твоя любовь отражена!..

Так блеском, в долг у солнца взятым,

Сияет мертвая луна.

«Пусть бред, но он неотразим…»

Пусть бред, но он неотразим —

Живет былое в первом снеге!..

Я снова чую удаль в беге

Звенящей тройки, птицы зим;

Вновь путь пред нами к светлой цели,

И к счастью мы опять скользим

На крыльях ласковой метели.

«С душой открытой вышел в ночь я…»

С душой открытой вышел в ночь я,

И был в ночи ответ без слов:

Как ветер с плачущих валов

Срывает пены белой клочья,

Чтоб лону моря их вернуть,

Так смерть, чрез тлен, до средоточья

Бессмертной жизни — краткий путь.

«Дышал загадкой твой ответ…»

Дышал загадкой твой ответ, —

Ни да, ни нет, а что-то между,

Тайком сулящее надежду

Сквозь угрожающий запрет…

О, воли женской двоевластье:

Мечтаний шатких теплить свет,

Без права ярко верить в счастье.

«И прян, и влажен воздух майкий…»

И прян, и влажен воздух майкий;

В соленом ветре — моря зов.

За бегом белых парусов

Парит душа, вольнее чайки;

И думы радостны мои,

Как этих рыбок резвых стайки

В изломах блещущей струи.

«Осенний лес чуть тронут редью…»

Осенний лес чуть тронут редью,

Но так прекрасен в блеске дня:

В огне, в крови, — его броня

Сверкает бронзою и медью,

И красок пламенных пожар —

Цветы, от солнца по наследью

Земле доставшиеся в дар.

«Как тонкий лук без тетивы…»

Как тонкий лук без тетивы,

Сияет месяца обрезок…

Неверный свет — и лжив, и резок —

Мерцает в трепете листвы

При вздохах душной летней лени,

И полны мягкой синевы

От лип отброшенные тени.

Старый романс

Под властью тонких бледных рук

В усадьбе тихой вздох клавира

Тревожит сон былого мира:

Вновь песнь давно изжитых мук

И стихших грез полна обмана,

И будит струн призывный звук

Виденья старого романа.

«Царица жизни — Коломбина…»

Царица жизни — Коломбина:

Веселье, маски, серпантин,

Цветы, вино, восторг мужчин

И… поцелуи Арлекина.

Но лучший перл ее венца

Всё ж в том, что плачет мандолина

Бесплодной страстью паяца.

«Под лаской лунною ажурна…»

Под лаской лунною ажурна

Игра теней ночных в саду;

Кадит сирень, и как в бреду

Любовью грезит зов ноктюрна…

О, друг мой бедный, не зови:

Я мертв для грез, и сердце — урна

С золой обманутой любви.

Затон

Из тины взмахом вёсел выбью

Я свой челнок. Он легкий ход

Направит гладью мертвых вод,

Тревожа сон их дерзкой зыбью,

И лунный блеск на миг один

Как чешую набросит рыбью

На складки сумрачных морщин.

«Цветок хрустального сервиза…»

Цветок хрустального сервиза,

Вином наполненный бокал

В огнях вечерних засверкал

От верха искрами до низа;

Сбегает пена чрез края,

И в сердце — хмелем грез Гафиза,

Искрясь, сверкает песнь моя.

«Твоей улыбке странной дань я…»

Твоей улыбке странной дань я

Платил безумьем… И поднесь

Ее значений тонких смесь

Как яд влита в воспоминанья

О жгучем счастьи тех минут,

Когда восторги без названья

В отливах сказочных цветут.

«Сияют звезды. Ночь тиха…»

Сияют звезды. Ночь тиха;

Спят облака, устав от бега;

И ясен мирный час ночлега —

Вдали от шума и греха.

Как хорошо! Костер так ярок…

Дремлю под песню пастуха

И лай внимательных овчарок.

Утро

Огонь костра в золе заглох;

Уж сумрак тает неприметно;

Росой студеной предрассветной

Осыпан крупно мягкий мох.

Свежо. Восток зардел по краю…

И утру я на первый вздох

Приветом светлым отвечаю.

Встреча

Здесь жизнь свела нас в первый раз,

Но встреча эта — не впервые:

Я знаю зовы теневые

И власть твоих бездонных глаз;

А в тонких складках губ усталых

Питаю, как живой рассказ,

Восторг и горечь встреч бывалых.

«Полет машин — исход бессилья…»

Полет машин — исход бессилья

Пред тайной птичьего крыла,

Где в ритме верного весла

Живая воля сухожилья.

Нет, сон веков не воплощен:

Не отросли людские крылья

И ты, Икар, не отомщен.

Триумф

Я не Улисс, — не залил воском

Ушей, когда, как песнь Сирен,

Манил твой зов. Я в страстный плен

Пошел, как раб… И отголоском

Безумств и счастья я векам

В стихе, как в мраморе паросском,

Твою победу передам.

«Нас всех равняет колыбель…»

Нас всех равняет колыбель

И близит тайна катафалка:

И одалиска, и весталка,

Пастух, и вождь, и менестрель, —

Все входят в эту жизнь гостями,

И всех одна и та же цель

Влечет различными путями.

Потаенное

Пусть дерзких губ твоих рубин

И глаз дразнящих изумруды

Таят опасные причуды,

Как рифы скрытые пучин,

Ты сердцем из иного мира:

В нем греза озерных глубин

Синей и ласковей сапфира.

«Внезапный ветра вздох разнес…»

Внезапный ветра вздох разнес

Туман над лугом, сном объятым;

Лениво колосом усатым

Качнулся спеющий овес,

И сразу день зажегся новый,

Румяня речки ближний плес,

И дальний лес, и сад вишневый.

У камина

Еще огонь последний весел,

Но уж тебя не различишь

Там, в стороне, где никнет тишь,

Где мрак крыло печали свесил;

И я ревниво чую лишь,

Что ты в подушках старых кресел

О прошлом, чуждом мне, грустишь.

«Дубы и вязы шепчут важно…»

Дубы и вязы шепчут важно,

Как на молитве старики;

Умолкли птицы; от реки

Слегка прохладой тянет влажной;

В долинах первый сумрак хмур,

И где-то резко и протяжно

Звенит кузнечик-трубадур.

«Я вашей власти роковой…»

Я вашей власти роковой

Не сверг доныне, змеи-руки,

Оковы тайной страстной муки,

Былых блаженств венок живой.

Я вами брежу! Где вы?.. Чьи вы?..

Кого, как обруч огневой,

Томите тайно в миг счастливый?

«Лидийский царь в плену желез…»

Лидийский царь в плену желез

У колесницы гордой Кира

Постиг тщету сокровищ мира

И тлен богатства… Новый Крез,

Счастливей я: пусть скорбь скитаний,

Пусть прежний светлый мир исчез, —

Со мною клад воспоминаний.

«Янтарно-желтая оса…»

Янтарно-желтая оса

Над золотистой медуницей

Поет задумчивой цевницей:

И песню светлую роса,

Истаяв трепетным алмазом,

С земли уносит в небеса

О счастьи радостным рассказом.

«Тесна трехмерных форм граница…»

Тесна трехмерных форм граница:

Наш мир убог, и в нем душа —

Как в тесной сени шалаша

К дворцам привыкшая царица.

И всё ей снится мир иной,

Как отблиставшая зарница

Потухший в вечности немой.

«Отдав всему плотскому дань…»

Отдав всему плотскому дань,

Житейским жить устало тело;

Как чаша, сердце опустело,

И, как изношенная ткань,

О линяли грезы и надежды…

Но дух, иную чуя грань,

К мирам надзвездным поднял вежды.

«Ты уходила по долине…»

Ты уходила по долине,

В лиловой дымке утаив

Любви солгавшей милый миф…

И с болью помню я доныне

Лицо посхимленных цариц

И сумерки печали синей

В тени опущенных ресниц.

«Коней усталых влечь в постромки…»

Коней усталых влечь в постромки

Не понуждает власть вожжи, —

Мы едем шагом. Море ржи

Кругом без края; колос ломкий

Шуршит об обод колеса,

И веют влагою потемки,

И серебром горит роса.

«Гудит рояль… Но песнь ярка…»

Гудит рояль… Но песнь ярка

Не стоном струн по воле клавиш:

Ты сердце в чудных звуках плавишь

И вторит страстная тоска

Любви великой славословью…

А даль — в заре, и облака

Горят, как облитые кровью…

«Сегодня день такой тревожный…»

Сегодня день такой тревожный…

Над лесом ветра скорбный вой,

В тоске последнею листвой

Кустарник бьется придорожный,

И солнце тусклое — пятном

Во мгле томится, как острожный

Жилец под запертым окном.

Тени. Сюита

Посвящаю Дмитрию Антоновичу Магула

1. «Еще последние лучи…»

Еще последние лучи

Прощальной лаской светят миру,

И запад облачен в порфиру

Из златоогненной парчи, —

А ночь подходит шаг за шагом;

Уж, на ночлег слетясь, грачи

Кричат над рощей за оврагом.

2. «Теперь не долго ждать. Смотри…»

Теперь не долго ждать. Смотри,

Как молчаливо реют тени,

Колеблясь сонмом привидений.

Встречай, их: окна раствори,

Взгляни, как дымкой даль объята,

Как сумрак крадет янтари,

Багрец и золото заката.

3. «Вот встал в лугах туман седой…»

Вот встал в лугах туман седой,

Вот облака, что отвечали

Заре огнем, — уходят в дали

Угасшей медленной грядой,

И в полумрак, шатром простертый,

Бесшумной входят чередой

Теней всё новые когорты.

4. «Всё больше их… И темнота…»

Всё больше их… И темнота

Смелей по мере нарастанья;

Сливаясь, стерлись очертанья,

Смешавшись, сгладились цвета, —

Тьма победила!.. Машут крылья

Бесшумных сов, и разлита

С росою горечь чернобылья.

5. «Мы тщетно теплим свет огней…»

Мы тщетно теплим свет огней

Теням навстречу торопливо:

Мятется пламя их пугливо,

А рядом тьма еще черней.

И скоро ночь как ядом мака

Напоит душу, и над ней

Расстелет черный полог мрака.

6. «Как ночь на землю налегла…»

Как ночь на землю налегла,

Не так ли сумрак безначальный

Раскинет саван погребальный,

Как тень огромного крыла,

Над жизнью радостно-прекрасной

И чувства, мысли и дела —

Поглотит в вечности безгласной.

7. «Всё человечество — колосс…»

Всё человечество — колосс

Тысячелетий бесконечных —

Во власти тьмы, в тенях предвечных,

Которым праотец хаос;

И солнце — лишь над узким краем,

Где жизни хор многоголос

И думой смерти несмущаем.

8. «Но неуклонно гонит тень…»

Но неуклонно гонит тень

Зарю мерцающей каемки:

Беззвучно близятся потемки,

Покорно гаснет шумный день,

И явь обманчивой полоски

С ступени сходит на ступень

В былое… в мифы… в отголоски…

9. «Несчетный ряд веков угас…»

Несчетный ряд веков угас —

Сказаний ярких тлеют книги:

Обряд таинственных религий,

Борьба и гибель гордых рас

И блеск воинственных династий, —

Мечтой поблекшей манят нас,

Как сны без грез, тревог и страсти.

10. «Цари, любовники, жрецы…»

Цари, любовники, жрецы,

Шуты, воители и барды,

Как и безвестных миллиарды, —

Молчанья вечного жильцы;

И в прахе — царские порфиры,

Мечи бойцов, жрецов венцы

И лавром венчанные лиры.

11. «Бессмертье здесь — самообман…»

Бессмертье здесь — самообман

И обольщение гордыни…

Что помнит Сфинкс в песках пустыни

Чем грезит в лаве Геркулан?

Где след садов Семирамиды?

И глухо ропщет океан

Над вечной тайной Атлантиды…

12. «И мы из солнечной каймы…»

И мы из солнечной каймы,

Как давних предков поколенья,

Уйдем туда, в страну забвенья,

Под вечный кров молчащей тьмы;

И не избегнут общей доли

Ни светлых гениев умы,

Ни гордый подвиг мощной воли.

13. «Недуги, совами ночей…»

Недуги, совами ночей,

Неслышно к нам слетятся в гости:

Остынет кровь, иссохнут кости,

Резец докучных мелочей

Начертит новые морщины,

Потухнет яркий блеск очей,

Заблещут инеем седины.

14. «Теней победная орда…»

Теней победная орда

Идет на приступ: сердце сушит,

Туманит ум и мысли тушит,

Стирает чувства без следа,

Царит в душе… И впечатленья

Былые гаснут навсегда,

Дотлев в седой золе забвенья.

15. «О, скорбь забвенья!.. Где мечты…»

О, скорбь забвенья!.. Где мечты,

И страсть, и боль, и труд любимый?

Где он, восторг неодолимый

Пред созерцаньем красоты?

Всё гибнет, как морская пена,

Как поздней осени листы,

Добыча царственного тлена.

16. «Не обновится наша плоть…»

Не обновится наша плоть,

Утекшим силам нет возврата;

Мы — дети тленья, и заката

Не суждено нам побороть:

Мы, по предвечному закону,

Уходим в ночь — земли щепоть

Вернуть ее родному лону.

17. «Умчит нас времени поток…»

Умчит нас времени поток

В небытие с его покоем;

Мельканье дней забвенья слоем

Наш след завеет, как песок

След каравана в сердце Гоби,

И даже имя в краткий срок

Сотрут дожди с немых надгробий.

18. «А вечной жизни благодать…»

А вечной жизни благодать

Дохнет в других… И нам на смену

Нахлынет в мир, как на арену,

Иная, радостная рать

Беспечных, с жадной кровью в жилах,

Чтоб жить, и петь, и пировать

На наших сглаженных могилах.

19. «Но сна бесчувственных костей…»

Но сна бесчувственных костей

Не потревожит смех беспечный;

Не донесется в сумрак вечный

Ни шум забот, ни гул страстей;

Нас не смутит ни гром сражений,

Ни эхо светлое, вестей

О славе новых достижений.

20. «Во льдах полярных областей…»

Во льдах полярных областей

Так с мачт застывших брига остов

Не сбросит ледяных наростов,

Не дрогнет призраком снастей,

Когда, ворвавшись в сумрак бледный,

Полет непрошеных гостей

Над морем бросит клич победный…

Июнь-Июль 1929 года

«Я прежде жил во тьме времен…»

Я прежде жил во тьме времен

И в далях лет грядущих буду

Вновь жизни радоваться чуду,

Многообразно воплощен,

Пока дорогой совершенства

Не возвращусь, преображен,

К истокам вечного блаженства.

Свет Вечерний

Прозревший сын мятежной черни,

Кипящей в жизненном бреду,

На запад солнца я иду,

Встречая тихий Свет Вечерний.

Я зло простил, мне грез не жаль,

И лишь, как боль желанных терний,

На сердце светлая печаль.

«Всем жизнь моя была богата…»

Всем жизнь моя была богата —

Любовью, песней и вином:

Так пусть же вечер за окном!

Полны живого аромата

Былые сны, и их красу

С собой, под грустный блеск заката,

Я в сон последний унесу.

«Чу! Кличет смерть… Но не жалей…»

Чу! Кличет смерть… Но не жалей

И не печалься понапрасну:

Я здесь, как стих допетый, гасну,

Чтоб на простор иных полей

Умчаться песнею летучей —

Там чувства чище, мысль смелей,

Созвучья ярче и певучей.

ЖИЗНЬ И СНЫ (Нью-Йорк, 1943)

«Восторга чистого томленье…»

Восторга чистого томленье

Нисходит в творческой мечте,

Даруя чувству — преломленье

В неодолимое стремленье

К недостижимой Красоте.

«В отрешенности мира зеленого…»

В отрешенности мира зеленого,

Вдалеке от дорог и жилья,

Отдыхаю в траве у студеного,

Говорливого в камнях ручья.

Полдень, налит ленивой дремотою;

Лишь не может ручей не звенеть

Да мерцает живой позолотою —

Пятен солнечных шаткая сеть!

Но живет и царит в неподвижности

Силы творческой вечная власть,

Мощно дышит, в ее непостижности,

Воли к жизни победная страсть.

Наслаждаться минутою каждою, —

Вот завет тайнодейственных чар,

И, охвачен неведомой жаждою,

Я вдохнул этой мудрости дар.

Как вином, упиваюсь я чувственно

Чудотворный струей бытия,

Негой счастья, такой безыскусственной,

Как бездумная песня ручья.

Нераздельно сливаюсь я с четкою

Пляской света и тени сквозной

И с молитвенной трелью короткою

Серой птички в ветвях надо мной.

И, пьянея медовою сладостью

Где-то в чаще расцветших цветов,

Я по-детски, с порывистой радостью,

Сам бы петь, словно птица, готов.

Но томятся на сердце созвучия:

На словах выражать не привык

Мимолетные чувства певучие

Человеческий бедный язык.

С немецкого («Мечтателю-певцу явился в грезах юный…»)

Мечтателю-певцу явился в грезах юный

И лучезарный Феб; на лире золотой

Играл он дивный гимн, и сладко пели струны,

Чаруя слух людской нездешней красотой.

Чуть звук последний стих, поэт от грез очнулся:

Свою он лиру взял и, сердцем возгорев,

Трепещущей рукой послушных струн коснулся,

Спеша доверить им божественный напев.

И полились стихи. Безмолвная сначала,

Толпа пришла в восторг, дослушав до конца,

И кудри юноши, ликуя, увенчала

Бессмертной зеленью лаврового венца.

Но тосковал поэт. Поблекла песня Феба

В созвучьях струн его… Здесь, в прахе и в пыли,

Лишь он один и знал, что чудных звуков неба

Достойно сохранить не мог он для земли.

Сорвал он свой венок. Разбил о камни лиру,

Бежал из городов и жил, как дух лесной,

Далекий от людей и странно чуждый миру,

В бессильи алчных снов о песне неземной.

Властительница

Как царица средь преданных подданных,

Ты — в искательном круге мужчин,

И страданья сердец, тебе отданных,

Принимаешь, как дань. Но один,

Лишь один твоих милостей неданных

Не искал. И ему, королю,

Отдала б ты всех подданных преданных

За одно дорогое: — «Люблю!» —

Эпиграмма

Стих поэта — лук упругий,

Гнев минутный — тетива,

А в колчане для услуги

Стрелы — жгучие слова.

Жертву всюду догоняя,

Жал язвящих острота

Поражает негодяя,

Дурака или шута.

У цыган («Под небрежной рукой…»)

Под небрежной рукой

Дрогнул голос струны,

И глубокой тоской

Вздохи песни полны.

Звуки ярче. Порыв

Страстью кровь всколыхнул:

Слышен знойный призыв

На кипучий разгул.

А потом — вновь тоска,

Память старой любви…

Чародейка-рука,

Не тревожь, не зови…

Сердцу слушать невмочь.

В сердце плачет струна.

А цыганская ночь

И шумна, и хмельна.

«У яблонь, свесивших над прудом…»

У яблонь, свесивших над прудом

Цветов порозовленный снег,

Пируют пчелы с алчным гудом

Свой скопидомческий набег.

Истомно-теплый полдень мая

Дрему на яблони навел,

Сомлев, стоят они, качая

Цветы под гул жужжащих пчел.

Цветы, склоняясь низко к пруду,

Белеют призрачно в воде

И чуть дрожат, дивясь, как чуду,

Цветам, мерцающим в пруде.

Из Гейне («Был молодой зеленый май…»)

Был молодой зеленый май,

Всё к солнышку тянулось.

И сердце, полнясь через край,

Любовью встрепенулось.

Был молодой зеленый май;

Так соловей пел сладко,

Что сердце, как-то невзначай,

Открыл я ей украдкой.

«По гати хворостной сырой…»

По гати хворостной сырой

Схожу низиною болотной;

Кругом — деревьев тесный строй,

С боков — кусты стеною плотной.

Темно и дико под горой.

И здесь, полуденной порой,

Так сердцу сладко и дремотно

Под влажной ласковой жарой.

Иду. И словно в мир забвенья

Уводит сумрачная гать.

С былым и с жизнью рвутся звенья…

Какая тишь и благодать,

Какой покой отдохновенья,

Как хорошо, ловя мгновенья,

В слова свободные слагать

Живую песню вдохновенья.

Гаданье

Полдень зноем и влагой распарен;

В луговине шатры на реке.

«Дай, пригожий усмешливый барин,

Погадаю тебе по руке.

Отойдем-ка с тобою в сторонку…

Что увижу — того не таю…

Подари моему цыганенку,

Серебри, барин, руку мою».

«На, снеси своему цыганенку,

Но не мучь ты гаданьем меня,

Не сули ни удач мне вдогонку,

Ни печалей грядущего дня.

Если счастье предскажешь — обманешь:

Бабьей сказке я веры не дам;

Если ж горе пророчить мне станешь —

Так я горе свое знаю сам».

«Запад алеет сквозь рощу прозрачную…»

Запад алеет сквозь рощу прозрачную,

И розовеют поля.

Словно стыдливо готовит земля

Юному маю постель первобрачную.

Чую я светлого мая прилет:

Чувства моложе, мечты дерзновеннее.

Страстной истомы волненье весеннее

Сердце безумное пьет.

Вестник смерти

Ты любовь схоронила навеки,

Но владеешь собой мастерски;

Только тень, окружившая веки,

Выдает безысходность тоски.

Так на белом бесстрастном конверте,

Сберегающем тайну письма,

Вестью кем-то оплаканной смерти

Безнадежно чернеет кайма.

«В костре трещат сухие сучья…»

В костре трещат сухие сучья,

Багровый свет дрожит во тьме,

И ткется мысль как ткань паучья:

Виденья странные в уме,

А в сердце — странные созвучья.

«В тиши пустынной комнаты»

В тиши пустынной комнаты,

От праздных глаз вдали,

Мы пьем с тобой тайком «на ты»,

И пенится Аи.

— «За дружбу!..» — Но искуственно

Звучат слова мои:

Твоих горящих уст вино

Хмельнее, чем Аи.

«Из бессмертья — к мгновенному…»

Из бессмертья — к мгновенному,

От предвечного — к тленному.

А чрез смерть — снова к вечности,

И чрез тлен — к неизменному.

«Последний луч горит над куполами…»

Последний луч горит над куполами

Монастыря,

И тишь полей полна колоколами;

Чуть веет вечер влажными крылами.

Грустит заря.

В слезах зари мерцают аметисты

И янтари;

Колоколов призывы звонко-чисты…

Как хороша в закатный час лучистый

Печаль зари.

Душа горит, полна колоколами,

И я парю:

Подхваченный незримыми крылами,

Я уношусь, всё ввысь над куполами,

Туда — в зарю.

«Твердя, что мы, прожив наш век…»

Твердя, что мы, прожив наш век,

Уничтожаемся бесследно,

Ты, горделивый человек,

Беднее гусеницы бедной.

Червяк пред смертью вьет кокон,

Как ложе сна, и грезит жадно,

Что, пресмыкающийся, он

Проснется бабочкой нарядной.

Из Гейне («В темном небе летней ночи…»)

В темном небе летней ночи

Звезды яркие горят,

Как мечтательные очи,

Тайно что-то говорят.

Их любви язык лучистый

Изучить для нужд земли

Филологи и лингвисты,

Как ни бились, не могли.

Мне меж тем не трудно было

Говор звезд понять вполне,

Потому что глазки милой

Словарем служили мне.

Проклятие

Смертельный грех наш в том, что матери родной,

Земли, вскормившей нас, мы, дети, постыдились

И от ее любви навек отгородились

Обманом тысяч лет, как каменной стеной.

С рассудочным умом и с волею стальной,

В поту, в слезах, в крови, упорно мы трудились,

С природой бой вели, победами гордились,

И платим за разрыв ужасною ценой.

Наш утонченный быт удобств и наслажденья

Поля от нас застлал туманом наважденья,

Лесов не слышим мы за грохотом машин:

Нас прокляла земля возмездьем отчуждения,

И гордый человек, природы властелин,

Беспомощный стоит на грани вырожденья.

«Душа еще не охладела…»

Душа еще не охладела:

Ее надеждам нет предела,

Ее стремленьям нет преград,

Пока пред нею песен клад

Пустыню нашего удела

Преображает в райский сад.

«Он родины лишен. Ее не предал он…»

Он родины лишен. Ее не предал он,

И не свершал по ней в душе последней тризны,

Но пережил ее; любовь прошла, как сон,

В нем сердце не дрожит при имени отчизны.

И, сожалений чужд, он без нее не сир,

Он большему открыл любовные объятья:

Отцовский дом ему — весь вольный Божий мир,

Его очаг везде, где люди — люди-братья.

Везде, где шепчет бор и шелкова трава,

Где ярок трепет звезд и ласков луч закатный,

Там, радостный Иван, Непомнящий Родства,

Он вместе гость и свой, бродяга перекатный.

Из Гейне («Там пышно цветы расцветают…»)

Там пышно цветы расцветают,

Где падают слезы мои;

Где вздохи любви моей тают,

Там звонко поют соловьи.

Люби меня, милая крошка,

И эти цветы — все твои,

Всю ночь до зари у окошка

Тебе будут петь соловьи.

«Ширь полей от звезд лучится…»

Ширь полей от звезд лучится,

В перелесках — полумгла;

Снег взметая, тройка мчится,

И дорога — как стрела.

Колокольчик дробно сыплет

В ночь свой частый четкий звон,

Острый ветер жжет и щиплет;

А простор со всех сторон.

В даль, всё в даль уносят сани.

Сердце радостно в груди:

Нет тревоги, нет желаний,

Нет и цели впереди.

Так и мчался бы всегда я

Под напев колокольца

Средь седых равнин без края,

По дороге без конца.

«Много сердце претерпело…»

Много сердце претерпело

Чуждых людям тайных гроз,

Много в нем плодов дозрело,

Отцвело любимых роз,

Много в сердце накипело

Боли, горечи и слез

Прежде, чем оно запело

Песни всем доступных грез.

Из графа Шамиссо («Тайком мы с тобой целовались…»)

Тайком мы с тобой целовались.

Не видел никто, лишь из тьмы

Нам звезды светло улыбались, —

И звездам доверились мы.

Но звездочка с неба упала

И тайну шепнула реке,

А речка — веслу нашептала,

Весло же — гребцу в челноке.

А тот на ушко, по секрету,

Нас выдал своей дорогой.

И вот — всему ведомо свету,

Что мы целовались с тобой.

Первобытность

Майский воздух так прозрачен,

Вешний мир так юн и свеж,

Точно не был встарь утрачен

Райских пажитей рубеж.

Как на утре первозданном,

Краски в радужной игре;

Весь в бреду благоуханном,

Сад томится на заре.

И в лучах звезды восточной,

Чуя жизненный рассвет,

Веет страстью непорочной

Яблонь чистый первоцвет.

В общей радости безлюдной

Безотчетно одинок,

Я иду в тревоге чудной

На алеющий восток.

В сердце зов тоски блаженной,

Словно дремлющую новь

В нем зажгла зарей нетленной

Первозванная любовь.

Снится мне сегодня странно

В одиночестве моем

Близость светлой и желанной,

Ощутимой здесь во всем.

И с надеждой близкой встречи

На заре легко идти.

Цветом яблони мне плечи

Осыпают по пути.

Так под райские напевы

По ликующим садам

Шел в предчувствованьи Евы

Первосозданный Адам.

«Мечты о счастьи — торопливы…»

Мечты о счастьи — торопливы,

Мечты о счастьи — прихотливы,

Мечты о счастьи не мудрей,

Чем красок радужных отливы

В обмане мыльных пузырей.

«В тиши прадедовской аллеи…»

В тиши прадедовской аллеи

Шуршал тревожно старый дуб,

Во мраке бились молний змеи.

И как в их блеске был мне люб

Твой лик, точеный лик камеи,

С призывом знойным гордых губ.

Стон. Из индусской поэзии. На мотив Фез-Улла

В джунглях, где снегом белели жасмины,

Ложе любви расстелил нам апрель.

Я, и она, и любовь — триедины;

Нега истомна, и трепетен хмель.

Губы ее — провозвестники счастья —

Чашей душистой раскрылись уже:

К ним полновластно готов был припасть я

В грезах, не снившихся даже радже.

Ветер — завистлив. Принес он из дали

Стон одинокий, чтоб в сны забытья

Бросить нам отзвук бессонной печали,

Каплею горечи в сладость питья.

И отравил отголосок кручины

В жалобе чьей-то далекой души

Брачную песнь, что нам пели жасмины

В благоуханной безлунной тиши.

«Завладело мной царство лесное…»

Завладело мной царство лесное,

Обвело заколдованный круг

И баюкает сердце больное,

Исцеляя сомнений недуг.

Весь покой свой, взлелеянный глушью,

Доверяет мне лес-чародей,

И, его покоряясь радушью,

Забываю я жизнь и людей.

Сердце снова поет бестревожно,

Словно птица, порвавшая сеть:

Даже странно подумать, что можно

Ненавидеть, желать и скорбеть.

«Как сумрак ночи — смерть на время…»

Как сумрак ночи — смерть на время;

Рассвет, как жизнь, сулит восток.

И вечен смены круг. Цветок

Роняет жизненное семя.

Оно, когда приспеет срок,

Умрет, в земле набухнув, треснет

И новой жизни даст росток…

А не умрет, так не воскреснет.

Часы

Ход часов, в затишьи звучный,

Дробно скор и четко част,

Словно ходит страж докучный,

Сердцу отдыха не даст.

Человек бездушной вещи

Душу отдал под надзор…

Ход часов, как шаг зловещий,

Четко част и дробно скор.

Роковую быстротечность

Наших дней часы блюдут

И злорадно мелют вечность

В жалкий прах своих минут.

«Гроза на море. Вспенена…»

Гроза на море. Вспенена

Седая ширь. Вскипев под шквалом,

Встает волна, растет волна

И в берег бьет девятым валом.

В душе гроза. Слепой налет

Мятежных волн уже вне власти,

И в сердце жаждущем растет

Девятый вал бездумной страсти.

Грядущие поэты

Пусть вековых сокровищ цены

Вновь пересматривает мир;

Я верю в сердце нашей смены

И в светлый подвиг новых лир.

Те ж будут люди, — чувства те же,

И вновь, с бессмертною мечтой,

Другие будут страстью свежей

Пылать пред вечной Красотой.

А жизнь, мудрец гостеприимный,

Внушив, доверит их струнам

Еще неслыханные гимны

О снах, не грезившихся нам.

«Под властью тайных чар, больной мечтой влекомы…»

Под властью тайных чар, больной мечтой влекомы,

Мы, как лунатики; весь путь идем во сне.

Нас манит дальний свет, разлитый в вышине,

Нам сладок приворот болезненной истомы.

Не чуя жутких бездн, как будто ждущих нас,

Над самым краем их идем, скользим легко мы:

Вдруг оклик слышится нежданный, но знакомый,

И пробуждает нас для жизни… в смертный час.

«Нет, золота, людям пригодного…»

Нет, золота, людям пригодного,

Я б звать благородным не стал:

Оно — благородный металл

Лишь редко… в руках благородного.

«В саду опавших листьев хруст…»

В саду опавших листьев хруст,

Тосклив под ветром стук оконниц.

Я жажду глаз твоих и уст…

Но дней черед — бездушно пуст,

А ночи — долгий ряд бессонниц.

С тобой в разлуке — мир в тени,

Нет без тебя конца ненастью:

Вернись, как солнце, и верни

Мне счастьем веющие дни

И ночи, нежащие страстью.

«Томясь, с усильем вспоминая…»

Томясь, с усильем вспоминая,

Из жизни рвется мысль больная

В тот мир, что смутно ей знаком:

Так бьется бабочка ночная

В осенней тьме под потолком…

Кашмирская песня. Из Индусской поэзии

Милосердия светлая дочь.

Без любви, мою душу спасая,

Отдала ты под звездами мая

Мне одну незабвенную ночь.

Ночь объятий, таких непорочных

И холодных, как грудь ледников,

Безучастных при ласках полночных

Приникающих к ним облаков;

Ночь в слияньи таком же безгласном,

Как сливается с небом залив,

В сонном лоне безжизненно-ясном

Поцелуи луны остудив.

И, смутясь святотатством насилий,

Стихнув, страстность уснула моя

На бесстрастной груди, как змея,

Задремавшая в холоде лилий.

«Где ж ночлег? Из спутников бывалых…»

Где ж ночлег? Из спутников бывалых

Большинство на отдых отошло;

Веет ночи близкое крыло.

И, страшась желаний запоздалых,

С ношей горя на плечах усталых

Всё вперед иду я тяжело.

Тишь и мрак, — пустыня неживая;

Никнет мысль, подруга путевая, —

Ей безмолвье сумерек сродни.

Я устал… Иду едва-едва я,

От земли с усильем отрывая

Как свинцом налитые ступни.

А когда из сумрака густого

Я гляжу назад, где опочил

Прежний мир надежд, страстей и сил,

Там, в лучах заката золотого,

Лаской дышит счастье прожитого

Меж цветами милых мне могил.

Зима

Глубоким долгим сном в серебряной постели

Уснула крепко Русь, родимая земля.

Своих мохнатых лап в дреме не шевеля,

Одеты в иней, спят щетинистые ели;

Застыли воды рек в их льдистой колыбели,

Затихли выси гор в бронях из хрусталя;

В сугробах затонув, праотчие поля

Молчат, не зная грез под пение метели.

Повсюду тишь, как смерть. Но в этом мертвом сне,

Как тайна, скрыта жизнь. Снега, в их белизне,

Не саван гробовой: покров их — плащаница.

Покойся ж и копи целебный сок в зерне

Под пухом мудрых вьюг, благая мать-землица,

Чтоб буйный всход хлебов был тучен по весне.

«Признанья бред на склоне дня…»

Признанья бред на склоне дня

И в страстной ночи быстротечность

Необоримого огня, —

Без них вся будущая вечность

Была б неполной для меня.

«Стою над рекою у старой березы…»

Стою над рекою у старой березы;

В ее благосклонной тени

С тобой я любви моей первые грезы

Делил в наши юные дни.

На память в коре заповедной березы

Нарезал я имя твое,

И сок из пореза, как светлые слезы,

Ножа оросил лезвее.

Пустая, по-детски смешная затея.

Та язва давно зажила,

И самое имя чуть видно, чернея

Рубцом на морщинах ствола.

А сердце, как прежде, томится любовью,

Я тщетно зову забытье…

И в ране живой, истекающей кровью.

По-прежнему имя твое.

«В ночи, прислушиваясь к звуку…»

В ночи, прислушиваясь к звуку

Грозы, идущей стороной,

Я нашу изживал разлуку:

Ни ты, ни я тому виной,

Что страсть, остыв, ушла навеки.

И всё же, глядя в душный мрак.

Я ждал, чтоб он мне подал некий

Понятный сердцу вещий знак.

И было. Молния сверкнула.

Как росчерк властного пера,

И в книге жизни зачеркнула

Всё то, что умерло вчера.

С немецкого («Любовь — колыбельный напев…»)

Любовь — колыбельный напев,

Пленительной нежностью полный:

Баюкает он, точно волны

Качают, душой завладев.

Но только, поверив ему,

Дремотой забудешься чутко,

Он смолкнет внезапно, и жутко

Очнуться в тиши… одному.

Туча

Грозовый мрак густой и низкой тучи

Грядой наполз на алый небосклон,

Как свитый клубом, грозный и дремучий,

Из мира мифов вызванный дракон.

Мерцает тускло блеск свинца в отливе

Огнями молний закаленных лат,

И лишь снопом огня в одном извиве

На миг пробился пламенный закат.

В тумане дымном света всплеск багряный

Вокруг победоносного луча

Струится, точно кровь смертельной раны,

Стекающая с острого меча.

И чудится, что неба оборона, —

Водитель Светлых Сил — архистратиг,

Владыку Тьмы во образе дракона

В бою клинком пылающим настиг.

«Пою… Полна не восхищеньем…»

Пою… Полна не восхищеньем,

Не сном любви, не обольщеньем,

Не Красотой душа моя…

Нет, только жизни ощущеньем

Сегодня ярко счастлив я.

«Я бросил в море, в блеск вечерний…»

Я бросил в море, в блеск вечерний

Зыбей из золота и черни,

Твой дар — заветное кольцо,

И ветер с дружеским участьем,

Как раскрывающимся счастьем,

Повеял волей мне в лицо.

«Полночь. Мертвый сон деревни…»

Полночь. Мертвый сон деревни

Тишиною мучит слух.

И на сердце ужас древний:

Ходит, ходит темный дух.

Чу! Вдали поет петух.

Будит смутные терзанья

Клич протяжный петуха,

Словно весть напоминанья

Непрощенного греха…

Грудь тоскует… Ночь глуха.

«Вздохнет и смолкнет эхо скал…»

Вздохнет и смолкнет эхо скал,

Виденья сменит гладь зеркал,

И не дан в небе след зарницам,

Но я, напрасно б я искал

Забвенья прожитым страницам.

Пробужденье

I. «Снилась мне ты светлой и довольной…»

Снилась мне ты светлой и довольной,

Улыбаясь с ласковостью мне,

Ты звала. Но сердце ныло больно:

Что-то злое крылось в беглом сне.

Так он жег угрозой затаенной,

Что, проснувшись рано поутру,

Всё еще я нес в душе смятенной

Страх предчувствий: сон был не к добру.

И, как встарь встревоженный любовник

Рад был верить басням ведунов,

Так и я дал много б за толковник

Вещей сути в пряже темных снов.

II. «Но в окне, вздымаясь, занавеска…»

Но в окне, вздымаясь, занавеска

Шелестела. Тихо сад шумел;

Новый день в красе тепла и блеска

Был, как юность, радостен и смел.

Сноп лучей широкой полосою

Он бросал мне с лаской молодой;

А от гряд, обрызганных росою,

Веял тонко ветер резедой.

И свой цвет, как снег, на подоконник

Уронила белая сирень.

Как мне сна ни толковал бы сонник, —

Сердце верит в этот светлый день.

«Мы — вкус утратившая соль…»

Мы — вкус утратившая соль,

Мы — свет, горевший под сосудом.

И жизнь казнит нас не за то ль.

Нам не воскреснуть даже чудом,

И в обреченьи — наша боль.

Великие

Рукой лаская верный ятаган,

В шатре походном на ковровом троне,

Как блеск грозы, ужасен Тамерлан.

Еще светлей взошла на небосклоне

Его звезда: могучий Баязет

Разбит в бою и схвачен при погоне.

Султан обманут счастьем прежних лет…

Пред очи хана, в клетке — птицей пленной

Его внесли, — вождю от орд привет.

И два врага — владыка, бич вселенной,

И властелин, сраженный в час борьбы.

При встрече речь ведут о славе тленной,

Один без рабских жалоб, без мольбы

Другой без злобы мелочного чванства

Чтя высший суд в путях людской судьбы

И мудрый смысл ее непостоянства.

Тройка

Неоглядны равнины родные,

В них дорога легла напрямик.

В кольца гнутся, храпя, пристяжные,

Забирая, частит коренник.

В беге призрачном месяц двурогий

Режет тучи хрустальным ребром;

Снеговые поля вдоль дороги

Искрометным горят серебром.

И чем дальше, тем шире, всё шире

Озаренных снегов пелена,

Словно тонешь в таинственном мире

Неразгаданно-светлого сна.

Я томился по далям бескрайным

И полей вспоминал тишину,

В шуме праздничном гостем случайным

Изнывая в столичном плену.

Там солгали мне женские взоры,

А с друзьями разгул надоел,

И бежал я от уз на просторы,

В милый отчич и дедич предел.

Отвори ж мне раздолья глухие, —

Новых сил я в тебе наберусь,

Вековая родная стихия,

Непонятная, чудная Русь.

Здесь развею я с пылью алмазной

Беспокойного сердца тоску

И кручину любви неотвязной

По снегам размечу на скаку.

Ну, наддай же, ямщик. Да запой-ка.

Вожжи дрогнули. Ухарский крик, —

Пуще прежнего прянула тройка,

И запел, встрепенувшись, ямщик.

Он поет про коней-ураганов,

Про зазнобу — девицу-красу,

Про гульбу удалых атаманов,

Про засаду в дремучем лесу.

И врываются сменой нестройной

В стародавний распев ямщика

То безудержность воли разбойной,

То судьбы подневольной тоска.

Что за песнь. От добра ли? От худа ль

Не поймешь, — да и нужно едва ль.

От души забубенная удаль,

От души роковая печаль.

Месяц серп свой за облаком прячет,

Жжет лицо снеговая пыльца,

И не знаешь, смеется иль плачет

Переливная трель бубенца.

«Сквозь прорезь узкого оконца…»

Сквозь прорезь узкого оконца

Лучей вечерних столп косой

Упал прозрачной полосой

На гроб с прощальной лаской солнца.

И сизо-синяя струя

Густого дыма от кадила

Поток лучистый бороздила,

Как зыбь лазурного ручья.

Казалось, что в наплывах дыма,

Стезей, светящейся вдали,

Мольба тоскующей земли

Всходила в высь, дориносима.

«Иду путем неотвратимым…»

Иду путем неотвратимым.

Но, молода не по летам,

Душа поднесь верна любимым

Неувядающим мечтам.

И, полный сном неповторимым,

Порой я льну, не здесь, а там —

В далекой юности, к любимым

Неувядающим устам.

Говинда старец. Из Рабиндраната Тагора

Внизу, в теснине, Джумны чистой

Излом серебряный сверкал;

Высоко вверх твердыней мшистой

Вздымались стены мрачных скал.

Молчали горы в ризах черных

Своих нахмуренных лесов

И в бороздах потоков горных;

Был сон полуденных часов.

Говинда праведный, — великий

Учитель Сикхов, — в сердце гор,

Облокотясь на камень дикий,

Склонял над древним свитком взор.

Вдруг шаг раздался торопливый,

И Рагунат пред стариком:

Недавно стал богач кичливый

У мудреца учеником.

Но сребролюбцы ненадежны.

Теперь сказал он: — «Удостой

Принять мой дар, такой ничтожный

Перед тобой, отец святой». —

И подал старцу два браслета.

Говинда взял их на ладонь,

Следя, как искорками света

Рубинов теплился огонь.

Потом одной цепочки звенья

Обвил вкруг пальца. Горячей

На солнце брызнули каменья

Игрою радостных лучей.

Но вдруг браслет, скользнув проворно

Блестящей змейкою с руки,

Звеня, скатился с кручи горной

И с плеском канул в глубь реки.

— «О горе, горе», — как безумный,

В испуге вскрикнул ученик

И вниз с утеса в воды Джумны

Нырнул с разбегу. А старик

Опять склонил над свитком взоры.

И, в наступившей тишине,

Журча, смеялись волны-воры,

Свою добычу скрыв на дне.

Уже кончался день и, алый,

Пылал торжественно закат,

Когда, озябший и усталый,

Вернулся к старцу Рагунат.

Кричит: — «Я с места сбился верно.

Наставник добрый, помоги

И укажи мне, хоть примерно,

Где от паденья шли круги».

Говинда, дум вечерних полный,

Весь устремленный к высотам,

В ответ, не глядя, бросил в волны

Второй браслет, сказав: — «Вот — там».

«Во имя Истины, Добра и Красоты…»

Во имя Истины, Добра и Красоты

На бой ты вызвал жизнь, прокляв ее утехи:

Презрел ты смех, и хмель, и песни, и цветы;

Не грезились тебе любимые черты, —

И в радостях любви боялся ты помехи.

Но жизнь прошла, как сон. Ты меч свой и доспехи

Сломал в борьбе со злом: не знал победы ты,

И видишь, что служил лишь людям для потехи,

А позади тебя, как в мертвой степи — вехи,

Над всем, что ты отверг, — могильные кресты.

«Забыв восторги страсти, ты ли…»

Забыв восторги страсти, ты ли

Клеймишь укором нашу ночь:

Ведь звать обманом счастья были

Такой же грех, как истолочь

Живой алмаз в щепотку пыли.

Письмо из Крыма

Как жернов, тяготит мне грудь глухой недуг —

Утраченной любви безвыходное горе…

Душа моя темна, как в траурном уборе,

И южный свет и блеск вселяют в ней испуг.

Здесь ярко, чересчур всё ярко здесь, мой друг,

Сверх меры пламенно лазоревое море

И слишком красочно ликует на просторе

Сапфирно-синих гор горячий полукруг.

Беспечный ветер резв, взметая по ущелью

Азалий лепестки душистою метелью,

А небо радостно, как вечно юный бог.

И кажется, что всё смеется с явной целью —

Лишь резче подчеркнуть, как я с тоской убог

В краю, где место есть лишь счастью и веселью.

«В стенах, гудящих, словно пчёльник…»

В стенах, гудящих, словно пчёльник,

Бессонным ропотом борьбы,

Где все своих страстей рабы,

Я был, чужих страстей невольник,

Забытым пасынком судьбы.

А здесь, беспечный мирный странник,

Земли родной свободный сын,

В цвету и в радости долин,

Лишь Красоты одной я данник

И сам свой раб и властелин.

Искусство

Г. В. Дерюжинскому

День за днем всё меняется в мире,

Нас самих изменяют лета,

Неизменна одна Красота.

И в Искусстве всё глубже, всё шире

Красоту ощущает мечта:

Пусть ее не постичь с полнотою,

Но отрадно дышать Красотою.

Из Овидия («Поэты, дети вдохновенья…»)

Поэты, дети вдохновенья,

О чем мечтали все они?

О славе, друг мой!.. К ней стремленья

И я исполнен в эти дни.

Но встарь поэтов чтили боги

И благосклонные цари;

Поэты жили без тревоги,

В довольстве полном. Посмотри,

Каким величием священным

Был вещий сонм их окружен:

Утратив счет подаркам ценным,

Они любовь прекрасных жен

Переживали мимолетно.

И для толпы тех давних лет

Звучал и гордо, и почетно

Эпитет царственный — поэт.

Увы! В наш век эмблема лиры,

Поэтов радостный убор —

В презрении плющ. Поэты сиры.

И если, вдохновенный взор

Бессонно в выси устремляя,

Ты служишь музам, то поверь,

Что только праздного лентяя

Заслужишь прозвище теперь.

Увы!.. И все-таки приятно

Не досыпать порой ночей,

Творя для славы беззакатной

В венце немеркнущих лучей.

«Угрюм, как склеп, камин холодный…»

Угрюм, как склеп, камин холодный,

Тосклива ветра песнь в трубе,

И мысль страшит возврат бесплодный

На зов былого. Но в борьбе

Больного сердца, как и прежде

В неутихающей мольбе,

В неизживаемой надежде,

Всё та же дума о тебе.

Евангельское пророчество

В то время шепот беспокойный

Военных слухов и вестей

Наполнит мир и всех частей

Земли достигнет. Вспыхнут войны.

В себе разделится народ,

Враждою встанет род на род,

На царство — царство ополчится.

Тогда, в великий недород,

Оповещая свой приход,

Костлявый голод постучится.

Тогда дохнет заразой мор;

Тогда, зияя, чрево гор

Неугасимый пламень кинет

С дождем из серы и смолы;

Землетрясенье — сушу двинет,

А закипевших вод валы

На берега потопом прянут,

И острова в пучину канут.

Но будет тех невзгод чреда

Лишь новых, горших бед началом:

Свершится худшее тогда

В людском паденьи небывалом.

Друг друга люди продавать

Начнут, завидуя друг другу;

Убийца, клеветник и тать

Свой будут день торжествовал,

Средь робких, преданных испугу;

Родную дочь бесстыдно мать

Продаст разврату на услугу;

А дети заклеймят отца,

И брат от брата отречется,

Хулы исполнятся сердца

И Божье имя проклянется…

Но устоявший до конца

И претерпевший всё — спасется.

«Я верил, жаждой жить томим…»

Я верил, жаждой жить томим,

Виденьям в сказочном мираже,

Мечтам в обманчивой их пряже,

Надеждам призрачным, и даже

Глазам ласкающим твоим.

Погребальный обряд

Узнав измену, кратко ведал

Я боль и стыд солгавших грез,

Но торжества тебе я не дал

Безвольем жалоб или слез.

Стряхнув усилием прощальным,

Как плен, твою былую власть,

Костром пылает погребальным

Моя обманутая страсть.

Угрюмо дым клубится серый,

И в гневном пламени дотла

Сгорает храм любви и веры,

Где ты в святилище жила.

А завтра новый день безбурный

Осветит в мертвенной тиши

Лишь пепла горсть для белой урны

На тайном кладбище души.

«Лишив все тайны их завес…»

Лишив все тайны их завес,

Исчислив всё, всё взяв на вес,

Молитву сделав мертвой требой,

Мы гордо верим в наш прогресс,

Но, меря всё земной потребой,

Здесь, в мире попранных чудес,

Мы в силах видеть только небо,

За ним не чувствуя небес.

Из Гёте («Кто дни вернет мне золотые…»)

Кто дни вернет мне золотые:

Мечты, бунтующую кровь,

Порывы дерзостно-святые

И безоглядную любовь.

Всё погубило время злое,

Остыла кровь, в душе разлад…

О, кто мне возвратит былое

И кто мне юность даст назад…

«Опять отлетных журавлей…»

Опять отлетных журавлей

Маячит в небе треугольник,

И вновь на сердце тяжелей:

Когда ж пущусь и я, невольник,

В свой путь на зов родных полей.

«Мир и жизнь в дарах не скупы…»

Мир и жизнь в дарах не скупы:

Солнце, море, красок смена,

В розах дол и скал уступы,

Песни, ласки, кубков пена.

Но безумьем пышут грозы

Битв кровавых. Люди глупы.

В царстве роз скрипят обозы

С грузом мертвых. Трупы… трупы…

И в дыханьи каждой розы.

Как ползучая измена,

Дышит веяньем угрозы

Тошно-сладкий запах тлена.

Из Жана Ришпена («Когда пора надежд признаньем завершилась…»)

Когда пора надежд признаньем завершилась,

Я первый поцелуй сорвал — любви печать:

Ты — не умела отказать,

Но мне ответить не решилась.

У роковой черты последнего предела

Разлуки поцелуй похитил я, как тать:

Ты — не решилась отказать,

Но мне ответить не умела.

«Слышен осени шелест в затишьи долин…»

Слышен осени шелест в затишьи долин;

Лес пылает недужным румянцем,

Вьются призрачно нити седых паутин,

Листья кружатся бредовым танцем.

В бледном небе еще солнце ярко блестит,

Но уж холоден воздух хрустальный,

И природа о лете сгоревшем грустит,

Чуя трепет, предсмертный… прощальный.

Умирает природа. Но как хороша

Эта смерть с ее светлой печалью:

Умереть бы теперь, чтоб смещалась душа

С бесконечной прозрачною далью.

С немецкого («При дороге цветок отцветающий…»)

При дороге цветок отцветающий,

Эхо песни, в лесу потонувшее,

Легкий пар, в чистом воздухе тающий,

Это — ты, мое счастье минувшее.

Дня весеннего блеск потухающий,

Дуновение ветра уснувшее,

Ропот волн, вдалеке затихающий, —

Шлют привет тебе, счастье минувшее.

Во ржи

Прохладным утром, близ реки,

Идем мы рожью колосистой.

Росой увлажены душистой,

Во ржи синеют васильки.

И мягкой синью глубоки

Твои глаза в игре лучистой…

Прохладным утром, близ реки,

Идем мы рожью колосистой.

Я слышу дрожь твоей руки,

Как весть любви, по-детски чистой,

И тает тучкой золотистой

В душе последний след тоски

Прохладным утром, близ реки.

«Река приносит, близясь устью…»

Река приносит, близясь устью,

Все воды морю в дар живой:

Так, долгий путь кончая свой,

Пора душе, омытой грустью,

С душою слиться мировой.

Всенощная

В сгущающейся мгле задумчивого часа,

Затерян средь толпы, внимаю в забытьи

Я мирным возгласам старинной ектеньи,

Рыданью дискантов и мягким вздохам баса.

Навис кадильный дым; огни иконостаса

Мерцают сквозь его топазные струи.

Развеялись, ушли тревожных дум рои,

На сердце тишина пред кротким Ликом Спаса.

Мне ясно слышится призыв издалека:

«Придите все ко мне, чья ноша здесь тяжка,

И бремя легкое вас научу подъять Я».

Благословенье шлет простертая рука

С кровавой язвою позорного распятья…

И ясен жизни смысл. И сладостна тоска.

«В обрядном пламени дотла…»

В обрядном пламени дотла,

Курясь, истаяла смола,

Лишь дышит дым благоуханный:

Поэт угас, но стих чеканный

Звенит, как Вечному хвала.

Неизбежная встреча

Почти бегом, слуга купца

Вернулся с площади Багдада;

Дрожит, как лист; в чертах лица

Следы душевного разлада

И страх тупой в блужданьи взгляда.

«Сейчас, в базарной толкотне,

Я встретил Смерть… И по спине

Озноб прошел, как от мороза:

В ее оскале мертвом мне

В тот миг почудилась угроза.

О, господин, спаси меня!

Будь благ, не выдай грозной каре, —

Ссуди мне доброго коня:

Я ускачу и к склону дня

От Смерти утаюсь в Самарре». —

Оседлан конь. Тайком, как вор,

В глухой проулок за ограду

Слуга провел коня по саду,

Вскочил, и вмиг во весь опор

Скакун помчался по Багдаду.

Едва в пыли исчез беглец, —

Взяла хозяина досада:

— «Взгляну на Смерть!» — решил купец

И из конца прошел в конец

По пыльной площади Багдада.

Толпа сновала. Слитный гул

Гудел торговою заботой;

Кипела жизнь… Вдруг сзади кто-то

Купца невежливо толкнул:

Он обернулся с неохотой.

И что ж? Явилась Смерть ему,

С косой в руке, без покрывала.

— «Скажи, — спросил он, — почему

Угрозой мертвого оскала

Ты моего слугу стращала?»

— «Стращала?! Нет! — в ответ она. —

Я лишь была удивлена,

Что он в Багдаде на базаре,

Когда нам встреча суждена

Сегодня под вечер… в Самарре».

Тао

«На днях, заворожен дремотною волшбою,

Себя увидел я лазурным мотыльком:

То я на солнце млел, то реял над цветком,

То незабудкою прельщался голубою.

Всецело был сроднен я с новою судьбою,

И так был мой удел мне близок и знаком,

Что я совсем забыл о жребии людском…

Но вдруг, преобразясь, стал вновь самим собою.

И вот томится ум загадкою двойной:

Тогда ли, человек, я верил в сон ночной,

Что был я бабочкой с ее коротким веком,

Теперь ли, под листком забывшись на весу,

Я грежу, мотылек, что стал я человеком?..»

Так говорил друзьям великий Чуанг-Тсу.

Апостол

Вечный Рим, словно кровью, закатом окрашен.

Жертвы жаждущий крест угрожающе страшен;

Жены плачут, мужи обуяны тоской.

Но торжественно старец, без страха и скорби,

Светлый символ креста знаменует рукой,

С тихим шепотом: — «urbi et orbi». —

«Свод листвы роскошней малахита…»

Свод листвы роскошней малахита,

Ярче бронзы светится кора,

А трава богаче перевита,

Чем узор молельного ковра.

Это — храм. В его тиши охранной —

Близ Творца творение и тварь:

Каждый странник может невозбранно

Здесь воздвигнуть свой простой алтарь.

И, забыв, как праздную тревогу,

Вечный спор о Ликах Божества,

Своему Неведомому Богу

Принести бесстрашные слова.

С немецкого («Угрюмый человек с всегда печальным взором…»)

«Угрюмый человек с всегда печальным взором, —

Ромашки в тишине шептали мне, — постой,

Бродя, как тень, в тенях, играющих узором,

Ты насмерть топчешь нас в ковре травы густой».

О, нет, не пощажу. Вам буду мстить всегда я,

Чтоб, лживые цветы, страдали вы, как я:

По вашим лепесткам о счастьи мне гадая,

Беспечно солгала мне милая моя.

На мотив индусской поэзии

Скупо в сердце мне блеск свой усталый

Клонит солнце… вчерашнего дня.

И мой пыл — пустоцвет одичалый

Прежних роз, обольщавших меня.

Вновь любить, чтоб, не зная забвенья,

Лишь страдать, — я уже не могу:

Я теперь полюблю для мгновенья,

Опалю… обожгусь… и бегу.

Ты, последний, мне страстностью встречной

Отвечавший, как эхо средь скал, —

Ты мне крикнул: «Не будь бессердечной!»

Ах, возлюбленный! Если б ты знал…

«Устав гореть во мраке этом…»

Устав гореть во мраке этом,

Душа одной мечтой полна:

Угаснув, слиться с Вечным Светом,

Чьим блеском некогда она

В земную жизнь излучена.

«Расстались мы, — не я в том виноват…»

Расстались мы, — не я в том виноват.

И до сих пор, осенних дней утеха,

В душе звенит серебряный раскат

Столь памятного ласкового смеха.

Ты мне чужда, — не я в том виноват.

Чрез сумрак лет, погубленных бесплодно,

Всё тот же взор, — надежда средь утрат, —

Мерцает мне звездою путеводной.

Забыла ты… Но я ль в том виноват?

Ведь счастьем нищ, среди моих скитаний,

Как новый Крез, я сказочно богат

Сокровищем живых воспоминаний.

«Чем дальше счет веду годам…»

Чем дальше счет веду годам,

Тем примиренней дух в невзгоде, —

Я миру злобой не воздам…

Душа — как солнце на заходе:

Благословение природе

И мир жестоким городам.

Октавы

I. «Сказал Халиф, арабов вождь железный…»

Сказал Халиф, арабов вождь железный:

«Что в этих свитках, даре многих стран.

Не всё ль поведал золотообрезный

Самим Пророком данный нам Коран.

Коль то же в них — писанья бесполезны,

Когда ж иное — вредны, как обман».

И предал гневу огненной стихии

Книгохранилище Александрии.

II. «Но письменам стремится человек…»

Но письменам стремится человек

Бессмертье дать назло судьбам превратным;

И на пожар, как эхо, новый век

Откликнулся станком книгопечатным,

Чтоб рукопись в пыли библиотек

Не разрушалась тленом святотатным,

Чтоб вновь пришлец в огонь ее не вверг.

Так отомстил Омару — Гутенберг.

III. «И он мечтал в тиши над синим Рейном…»

И он мечтал в тиши над синим Рейном,

Что доступ всем он в тот откроет мир,

Где мысль свою в молчании келейном

Мудрец чеканит, словно ювелир,

Где Красотой в напеве чародейном,

Ликуя, бредят струны вещих лир

И где в пылу пророческих наитий

Творцы наук провидят путь открытий.

IV. «Прошли века. Истории укор…»

Прошли века. Истории укор

Клеймом горит на памяти Омара,

И Майнцкий бюргер дорог до сих пор

Мечтателям всего земного шара.

До спора ль тут… И всё ж, при виде гор

Ненужных книг в подвале антиквара,

Я, злясь, ворчу, что святость книги — миф

И ближе всех был к Истине — Халиф.

«Стихла буря. Мягко лижет…»

Стихла буря. Мягко лижет

Вал примолкший берег плоский

И чуть-чуть шуршит прибой.

Страсть ушла, но память нижет,

Словно бисер, отголоски

Миновавших встреч с тобой.

Напутствие. Из индусской поэзии

Последний миг. Горю в огне

Освободителя-недуга.

Спеши, дитя. Склонись ко мне,

Как роза в теплом ветре юга

Целуй, целуй… Вся жизнь — во сне,

А в смерти — радость пробуждены:

Так пусть, проснувшись, не прерву

Утех земного сновиденья

И не утрачу наяву

Твоих лобзаний наслажденья.

«Запутанные жизни мелочами…»

Запутанные жизни мелочами,

Средь суетных забот ослепшими очами

Не видим мы в лазоревой дали

Архангелов с грозящими мечами.

«Я ушел от жизненной горячки…»

Я ушел от жизненной горячки,

От извечной суеты мирской, —

Но в душе не полночь зимней спячки,

А плодовой осени покой.

Средь людей в миру пустынножитель,

Я ему ни недруг, ни судья.

Но стоит мечты моей обитель

Высоко, вне плена бытия.

Голубая тишь по поднебесью;

И под ней, на зов небес глуха,

Плещет жизнь причудливою смесью

Красоты, безумья и греха.

Но, вглядясь в разлив ее горячий,

Различаю явственней отсель

Я ее высокие задачи

И ее возвышенную цель.

Тайный смысл во всем читаю здесь я —

Мудрый смысл, незримый там внизу,

И понятна радость поднебесья

Над землей, окутанной в грозу.

«В бурной роскоши яркой вечерней феерии…»

В бурной роскоши яркой вечерней феерии

Пламя солнца горит у закатной черты —

Песня света… предсмертная песня в преддверии

Неизбежно грозящей ночной темноты.

Мягко тенью лиловой подернуты прерии;

Выси гор на снегах отражают зарю…

И, дыша тишиной в голубом повечерии,

Я молитву заветную Солнцу творю.

Но молюсь не костру раскаленной материи,

Не светилу, хранящему жизнь вещества,

А вселенскому светочу вечной мистерии,

Беззакатному Солнцу — в лице Божества.

«Звенят весельем вешним воды…»

Звенят весельем вешним воды,

Бодрит весенний аромат,

И, слыша новой жизни всходы,

В семье ликующей природы

Всему живущему я — брат.

Клятва

Покой ее лица и воск упавших рук

Ему сказали всё… Тогда, сдержав рыданья,

Обет он произнес любви и ожиданья

До новой встречи там, где нет тоски разлук.

И свято нес в душе он клятвы этой звук.

Дождался. Смерть пришла, а с нею — миг свиданья:

— «Желанный друг, сбылось. И вечность обладанья

Наградой будет нам за искус прошлых мук». —

Но в благостной игре лучей нетленно-ясных,

Среди толпы теней, таинственно-безгласных,

Не дрогнула она при радостной хвале.

И безмятежно тих был взор очей прекрасных:

Она забыла всё, что было на земле

В чреде ее тревог ничтожных и напрасных.

«Под бодрый ропот летних ливней…»

Под бодрый ропот летних ливней,

Заслышав гроз июльских гул, —

Душа светлей, бодрей, отзывней…

И снова гордые мечты в ней

Громовый голос всколыхнул.

«Неподчинимая глаголу…»

Неподчинимая глаголу,

Земли извечная тоска

Доступна Богу и отдолу

Восходит к Вышнему Престолу

При каждом вздохе ветерка.

«Есть в любви — подобье сказки…»

Есть в любви — подобье сказки;

Яркий миг ее наитья;

Непредвиденность развязки

И причудливость развитья.

Но добавлю, чужд пристрастья,

Что под стать им и развязка:

Ведь в любви — виденья счастья

Так несбыточны, как сказка.

«У жизни — мудрость, красота…»

У жизни — мудрость, красота

И страсти царственной мечта:

Их сердцем петь средь будних дел

Поэта радостный удел.

«Камин пригас. Пушась, как иней…»

Камин пригас. Пушась, как иней,

Зола повила головни,

Чуть дым клубится струйкой синей.

А за окном лежит пустыней

Чужой нам мир. И мы одни.

Простой, но близкий на чужбине,

Напев, всё тот же искони,

Ведет сверчок. В простой кручине

Мы, как в обрядном строгом чине,

Былые воскрешаем дни.

И в созерцательном помине

До боли милы нам они:

Друг, дай мне руку!.. А в камине,

Зардев, как алый блеск в рубине,

Мерцают угольев огни.

«Как прежде пел, так пой и впредь…»

Как прежде пел, так пой и впредь:

Не верь суду ханжей, что лира

Вотще бряцающая медь…

Твори, поэт. Мы знаем ведь,

Что в Красоте — спасенье мира.

«Как в своде купола, в глубоком небе — звезды…»

Как в своде купола, в глубоком небе — звезды;

И ярко их в себе затеплила река:

Заботливо зажгла незримая рука

Внизу, как и вверху, лампад лучистых грозди,

И дымкою туман полночный их повил,

Как синий фимиам пылающих кадил.

Полны высоких дум, полей душистых шири

В затишьи молятся, как в праздничный канун,

А в воздухе дрожит напев бессчетных струн,

Подобный пению ликующей псалтири:

В нем голоса всего, что дышит на земле,

Слились, созвучные, в торжественной хвале.

И, словно пробудясь от долгой летаргии,

С вселенскою душой сливается душа

И, в ней дыханием бессмертия дыша,

Внимает таинству надмирной литургии,

Свершаемой в ночи природою живой

Пред Неприступною Загадкой Мировой.

«Я иду одинокий… И слышит…»

Я иду одинокий… И слышит

Думы сердца полночный простор…

Как алмазами по небу вышит

Переливчатый звездный узор.

За рекой, словно зеркало, гладкой,

Серебрится берез береста,

И цветущей гречихою сладко

Веет сонных полей пустота.

Шелест ветра, как шепот знакомый,

Светляков голубые огни

И дыханье неясной истомы, —

Всё как прежде… в погибшие дни.

Где же ты, незабвенная?.. Где же,

Чутко слушая летнюю тишь,

Ты, как я, этой полночью свежей

О несбывшемся счастьи грустишь?..

«Прохлада утра так легка…»

Прохлада утра так легка.

Восток повит зари каемкой,

И, отвечая ей, река

Мерцает радужностью ломкой.

Уже пропели петухи;

Тумана поднялась завеса,

И зарумянились верхи

Еще нахмуренного леса.

А на селе поет рожок,

В пыли волнистой — топот стада.

Вставай. Открой окно, дружок, —

Как на заре сладка прохлада.

«Слышится радостно благовест утренний…»

Слышится радостно благовест утренний;

Радостно утром мне дышится.

Благовест… Солнце… И на сердце внутренний

Утренний благовест радостно слышится.

«Последних журавлей стремительная стая…»

Последних журавлей стремительная стая

Высоко поднялась в лучистой синеве,

С перекликанием звенящим пролетая;

Как в тонком кружеве, в редеющей листве

Сквозит березовая роща золотая.

Прозрачный ветер тих. Скользят по травам влажным

Косящатым крылом проворные стрижи;

Пыля, идут стада с мычанием протяжным,

И с тщетным рвением у брошенной межи

Воронье пугало шумит тряпьем сермяжным.

А там, за ним, вдали, так веселы размывы

Дорог, змеящихся среди пустых полей,

И ветра свежего так радостны порывы,

Что мне в курлыканьи отлетных журавлей

Невольно слышатся к скитаниям призывы.

Старинная тоска, зовя, как в путь — бродягу,

Вошла мне в сердце вновь с печалью заревой.

Таинственный недуг. Я нынче спать не лягу,

А буду слушать ночь и воли кочевой

Бессильно изживать наследственную тягу.

На страже

Когда, поверив выкликам шаманов,

Их амулетам, маскам и рогам,

Толпа ушла, забыв своих арханов,

От бога правды к призрачным богам,

От солнца жизни — к сумеркам туманов,

От чистых вод — к болотным берегам,

Тогда душа отвергла яд обманов:

Бесстыдный пляс, курения дурманов,

Бессмысленный косноязычный гам

И дикий ритм трещащих барабанов;

Для вычурных и пестрых истуканов

Я петь не стал, не пал я к их ногам,

Не осмеял молитвенных пэанов,

Не смял цветов, родных родным лугам,

И растоптать священных талисманов

Не мог на радость радостным врагам.

Вернулся я в моленные дубравы,

Где песни птиц и ветра тихий гул,

И в храме лип, на жертвеннике славы

Забытый пламень ревностно раздул.

Огонь горит. Я на алтарь высокий

Плету венки, в них бережно храня

Медовый дух и нив живые соки;

Моих псалмов задумчивые строки

Поют о Вечном, с Вечностью родня.

И пусть кликуш я слышу суд жестокий,

Пусть чернь хулит мой подвиг и меня —

Не дрогну я, гоним, как все пророки:

Прекрасный Образ, тайный и далекий,

Всё ближе брезжит, властно в высь маня,

И мой огонь бросает в мрак глубокий

Маячный свет… Я чую, — близки сроки.

Мой бог грядет, победно тьму гоня…

Взгляну иль нет в лицо восходу дня,

Но счастлив я, хранитель одинокий

Священного бессмертного огня.

Молитва Господня. Переложение

Отец наш. Имя Твое да святится;

Да будет Царство Твое; да творится

И в дольнем мире, средь скорби и тьмы,

Как в небе, Воля святая Господня.

Наш хлеб насущный нам дай на сегодня,

Прости нам наши грехи, как и мы

Прощаем ближним своим прегрешенья,

И не введи нас в соблазн искушенья,

Но духа злого от всех нас отринь.

Зане Твоя есть и Сила, и Слава, —

Отца, и Сына, и Духа Держава,

Отныне, присно, вовеки. Аминь.

«Справляя роскошно и бодро…»

Справляя роскошно и бодро,

Как праздник, по лету помин,

Смеется осеннее вёдро,

Качает серьгами рябин.

В цветистом наряде дубравы,

Как кружево четко-сквозист,

Сверкает и медный, и ржавый,

И пламенем рдеющий лист.

А небо так ласково сине,

Так тонко сквозят облака,

Так нежно-прозрачна в лощине

Насквозь голубая река.

Высоко-высоко, курлыча,

Летит караван журавлей;

На сердце от звонкого клича

Мечты и стремленья смелей.

И солнце, везде разлитое,

Смеется в поющей душе,

Светясь, как вино золотое

В отзывно звенящем ковше.

На переломе

В душе ни ропота, ни горьких сожалений…

Мы в жизни знали всё. Мечтавшийся давно

Расцвет искусств — был наш; при нас претворено

Прозрение наук — в триумф осуществлений.

Мы пили творчества, любви, труда и лени

Изысканную смесь, как тонкое вино,

И насладились мы, последнее звено

В цепи взлелеянных веками поколений.

Нахлынул мир иной. С ним — новый человек.

Под бурным натиском наш утонченный век

В недвижной Красоте отходит в область мифов.

А мы, пред новизной не опуская век,

Глядим на пришлецов, как в древности на скифов

С надменной жалостью смотрел античный грек.

«Неуклонно, хотя и неспешно…»

Неуклонно, хотя и неспешно,

Солнце жизни идет на закат,

И сознанье томит безутешно,

Что с пути невозможен возврат.

Но, душа, не ропщи своевольно

И, в предчувствий вечной зари,

В час урочный, светло и безбольно,

Как закатная грусть, отгори.

«Мечту души на праздник горний…»

Мечту души на праздник горний

Манят забытые пути,

Но косной плоти цепки корни,

И от земли нам не уйти.

О, свет запретный Славы в Вышних.

Он только будит здесь, во мгле,

Больной огонь желаний лишних,

Неутолимых на земле.

Суд. На мотив Индусской Поэзии. Неизвестного поэта

В чем винили его — никогда не пойму:

Правда часто от женщины скрыта…

Но была его юность защитой ему —

Золотая, святая защита.

Эта юность, со знойной истомой очей,

С нежной, солнцем пронизанной кожей, —

Его силой была, говоря без речей,

Что дары бытия тем щедрей и ценней,

Чем безумное сердце — моложе:

Юность дышит полней, юность мыслит вольней,

Горячей любит юность… И кто же

Не простит ей падений хоть тысячи дней

И греха целой тысячи страстных ночей

На усыпанном розами ложе.

Зал судилища был неприветно-угрюм,

Судьи-старцы — спокойны и строги:

В них сердца без страстей, искусился их ум

Мудрым опытом долгой дороги.

И, как в светлом недвижном затоне вода,

Ясен дух их на жизненном склоне…

А за ним ворвалась своевольно сюда

Радость жизни за счастьем в погоне.

Он принес за собой волхвованье весны

И загадочных джунглей дыханье,

Снежно-чистых жасминов душистые сны

И реки голубой колыханье;

Пряный запах земли с нововзрьггых борозд,

И росу с огородной полоски,

И лобзанья, и бред под охраною звезд,

И неназванных ласк отголоски.

Он победно встревожил нахмуренный зал

Гордым зовом в манящие дали:

Он на поиски счастья и битв призывал…

И его старики оправдали…

Светило мертвых

Убелила дорогу пороша.

С хрустом давит снежинки каблук,

И, встревоженно ветви ероша,

Ловит роща прерывистый звук.

Жутко светится бездна ночная;

И, тоскливо будя тишину,

Глухо воет собака цепная

На скользящую в небе луну.

А луна за туманностью зыбкой,

В многоцветном лучистом венце,

Чуть плывет с нехорошей улыбкой

На широком и плоском лице.

Ее мертвенный блеск беспокоен

И неверен на новом снегу…

Я сегодня враждебно настроен

И мириться с луной не могу.

В тусклом диске, всемирно воспетом,

Могут только больные умы

Обольщаться безжизненным светом,

Ловко взятым у солнца взаймы.

Этот призрак с усмешкой дурною —

Светоч мертвых, встающих с кладбищ,

Чтоб о солнце мечтать под луною

На порогах их душных жилищ.

Ощетинившись, воет собака…

Поджимает испуганно хвост…

Там, вдали, на краю буерака

Бледно блещет крестами погост.

И луна, ухмыляясь с бесстыдством,

Над могилами медлит слегка…

Проходя, на нее с любопытством,

Словно дети, глядят облака.

В зеркале

Укрыв пытливый взор за сенью длинно стрелой

Ресниц приспущенных, глядишься ты в трюмо…

Тебе неведом стыд, порочности клеймо, —

Как всё Прекрасное, безгрешно это тело.

Оно при блеске свеч в стекле сияет смело,

Как кисти гения нетленное письмо;

Ликует, кажется, и зеркало само,

Что отразить тебя оно в себе умело.

А я не нахожу, взволнован и смущен,

Ни слов восторженных, ни ласковых имен,

Так в раздвоении виденье иллюзорно:

Не снившийся ль Творцу во глубине времен

Прообраз Красоты, единой, неповторной,

Здесь, в грезе наяву, двукратно повторен.

Полет

За полями под полной луною,

Там, где дымкой покрыты холмы,

Раскрывается ночь предо мною

Беспросветною пропастью тьмы.

Словно лунного света завесу

Я закрыл за собой и стою,

Приступив безысходно к отвесу,

На повисшем над бездной краю.

Тишиною безжизненной полный,

Предо мной океан пустоты

Глухо движет беззвучные волны

Безначальной немой темноты.

По пучине ее безответной,

Властно брошен в безудержный бег,

Слепо мчится над глубью бессветной

Мирозданья бескрылый ковчег.

Мне в лицо веет ветер полета.

И я знаю, что с ним унесен

Я в безвестность, вне тленного гнета,

Вне пространства и хода времен.

Я один в запредельном блужданьи…

Всё смесилось, как в двойственном сне:

Или я растворен в мирозданьи,

Или всё мирозданье — во мне.

И, бесследным путем в бесконечность

Уносясь всё вперед, без конца,

Я вливаюсь в открытую вечность —

В присносущую душу Творца.

ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ (Нью-Йорк, 1944)

Иван Калита

Стихотворение «Иван Калита» впервые было напечатано в газете Р.С.Т. (рцы слово твердо) в июне 1936 года.

Б.З<авалишин>.

Чтя завет Петра-Митрополита,

Строит храм Успенья Калита,

И для князя набожного скрыта

В деле зодчества — великая мечта.

Помнит он, как пастырь величавый,

Правды свет пред Божиим лицом,

Предсказал Москве годины славы

Пред своим осознанным концом:

«Если ты, — сказал он, — князь, построишь

Здесь в Кремле Пречистой Деве храм,

И меня в нем, сын мой, упокоишь, —

То прославишься среди князей ты сам,

Возвеличатся сыны твои и внуки,

А Москва в грядущие года,

Взяв бразды Руси надежно в руки,

Подчинит другие города.

И, запав, владеет Иоанном

Тот наказ блаженного Петра:

Так сиял, в блистаньи свыше данном,

Старца лик у смертного одра,

Так дышали силою пророка

Предвещанья чудного слова,

Точно он, читая тайны рока,

Видел въявь, что властвует Москва.

Чтя завет Петра-Митрополита,

Строит храм Успенья Калита…

Широко казна его открыта,

Вся Москва на подвиг поднята;

Гомоня, как шумным роем осы

Голоса в Кремле гудят с утра,

День деньской грохочут камнетесы,

Не смолкает грохот топора.

И кипит, и спорится работа;

Между сводов, арок и колонн

Там и сям уж блещет позолота,

Мягко светит живопись икон.

Вырастает княжьим попеченьем

Дивный храм могучей красоты,

Становясь всё ярче — воплощеньем

Заповедной думы Калиты.

Так Москвы хозяин скопидомный,

Строит он с терпеньем и трудом

Храм иной — могучий и огромный

Храм единства, славы Русской дом.

Как судья князей в удельной травле,

Как за Русь ходатай в злой орде,

Как Твери соперник в Перьяславле, —

Мысль одну лелеет он везде.

Год за годом, твердый, скрытый, смелый,

Землю он сбирает в горсть одну,

Прибирает под руку уделы,

Грош к грошу растит Москве казну.

Господина Новгорода вече,

Вольный Псков и гордую Рязань

Он смирил; он близко и далече

Простирал карающую длань

На князей в междоусобьи дерзком.

А меж тем расчетливой сумой

Прикупил и Галич с Белозерском,

Перемышль и Углич с Костромой.

Но себе ни славы, ни почета,

Ни богатств не ищет Калита, —

О Москве — одна его забота,

О Руси — одна его мечта.

Как собор украшен многоглавый

Выше всех единою главой,

Так и Русь на благо и для славы

Быть должна возглавлена Москвой.

Киев, Тверь и Новгород Великий,

Минск, Волынь, Смоленск, Рязань и Псков

Под жезлом Московского владыки

Создадут на долгий срок веков

Русь одну: Русь Веры Православной,

Русь родных Угодников святых,

Русь Царей в их милости державной,

Русь былин прекрасных и простых;

Русь, тот край, где царская порфира —

Страх врагам, друзьям надежный щит,

Пред лицом дивящегося мира

Сто племен в одно соединит.

Пусть от глаз людских судьба сокрыта,

Но горит в Кремле свеча-мечта —

В память слов Петра-Митрополита

Строит храм Успенья Калита.

Ворон. Эдгар Аллан Поэ

Посвящаю Борису Аркадьевичу Завалишину.

Декабрь 1936 г. Нью Иорк.

Сила поэмы Эдгара Поэ «Ворон» кроется не только в глубине мысли и чувства, в изумительной форме и звучности, но и в удачном подражании карканью ворона слогом «ор» в слове “nevermore” — никогда.

Это последнее обстоятельство значительно усложняет задачу переложения стихов на русский язык, при условии сохранения доминирующей рифмы.

Единственный существующий перевод, в котором сохранена в части строф рифма «ор», принадлежит Алталене (псевд.). Но он разреши!; задачу сохранением в русском тексте английского слова “nevermore”, что, при многих достоинствах перевода, всё же является натяжкой.

Перевод Г. В. Голохвастова, по мнению знатоков Эдгара Поэ и русской литературы, представляет большое достижение в передаче и сохранении свойств подлинника.

Перевод «Ворона» впервые был напечатан в газете Р.С.Т. в марте 1938 года.

Б.З.

Раз, когда в ночи угрюмой я поник усталой думой

Средь томов науки древней, позабытой с давних пор,

И, почти уснув, качался, — вдруг, чуть слышный звук раздался, —

Словно кто-то в дверь стучался, в дверь, ведущую во двор.

«Это гость», пробормотал я, приподняв склоненный взор, —

«Поздний гость забрел во двор».

О, я живо помню это! Был декабрь. В золе согретой

Жар мерцал и в блеск паркета вкрапил призрачный узор.

Утра ждал я с нетерпеньем; тщетно жаждал я за чтеньем

Запастись из книг забвеньем и забыть Леноры взор:

Светлый, чудный друг, чье имя ныне славит райский хор,

Здесь — навек немой укор.

И печальный, смутный шорох, шорох шелка в пышных шторах

Мне внушал зловещий ужас, незнакомый до сих пор,

Так, что сердца дрожь смиряя, выжидал я, повторяя:

«Это тихо ударяя, гость стучит, зайдя во двор,

Это робко ударяя, гость стучит, зайдя во двор…

Просто гость, — и страх мой вздор»…

Наконец, окрепнув волей, я сказал, не медля боле:

«Не вмените сна мне, сударь иль сударыня, в укор.

Задремал я, — вот в чем дело! Вы ж стучали так несмело,

Так невнятно, что не смело сердце верить до сих пор,

Что я слышал стук!»… — и настежь распахнул я дверь во двор:

Там лишь тьма. Пустынен двор…

Ждал, дивясь я, в мрак впиваясь, сомневаясь, ужасаясь,

Грезя тем, чем смертный грезить не дерзал до этих пор.

Но молчала ночь однако; не дала мне тишь ни знака,

И лишь зов один средь мрака пробудил немой простор…

Это я шепнул: «Ленора!» Вслед шепнул ночной простор

Тот же зов… и замер двор.

В дом вошел я. Сердце млело; всё внутри во мне горело.

Вдруг, опять стучат несмело, чуть слышней, чем до сих пор.

«Ну», сказал я: «верно ставней ветер бьет, и станет явней

Эта тайна в миг, когда в ней суть обследует мой взор…

Пусть на миг лишь стихнет сердце, и проникнет в тайну взор:

Это — стук оконных створ».

Распахнул окно теперь я, — и вошел, топорща перья,

Призрак старого поверья — крупный, черный Ворон гор.

Без поклона, шел он твердо, с видом лэди или лорда,

Он, взлетев, над дверью гордо сел, нахохлив свой вихор —

Сел на белый бюст Паллады, сел на бюст и острый взор

Устремил в меня в упор.

И пред черным гостем зыбко скорбь моя зажглась улыбкой:

Нес с такой осанкой чванной он свой траурный убор.

«Хоть в хохле твоем не густы что-то перья, — знать не трус ты!»

Молвил я, — «но вещеустый, как тебя усопших хор

Величал в стране Плутона? Объявись!» — Тут Ворон гор:

«Никогда!» — сказал в упор.

Я весьма дивился, вчуже, слову птицы неуклюжей, —

Пусть и внес ответ несвязный мало смысла в разговор, —

Всё ж, не странно ль? В мире целом был ли взыскан кто уделом

Лицезреть на бюсте белом, над дверями — птицу гор?

И вступала ль птица с кличкой «Никогда» до этих пор

С человеком в разговор?

Но на бюсте мертвооком, в отчуждении одиноком,

Сидя, Ворон слил, казалось, душу всю в один укор;

Больше слова не добавил, клювом перьев не оправил, —

Я шепнул: «Меня оставил круг друзей уж с давних пор;

Завтра он меня покинет, как надежд летучих хор…

«Никогда!» — он мне в отпор.

Поражен среди молчанья метким смыслом замечанья,

«На одно», — сказал я — «слово он, как видно, скор и спор, —

Жил с владельцем он, конечно, за которым бессердечно

Горе шло и гналось вечно, так что этот лить укор

Знал бедняк при отпеваньи всех надежд, — и Ворон-вор

«Никогда» твердит с тех пор.

Вновь пред черным гостем зыбко скорбь моя зажглась улыбкой.

Двинув кресло ближе к двери, к бюсту, к черной птице гор,

В мягкий бархат сел тогда я, и, мечту с мечтой сплетая,

Предавался снам, гадая: «Что ж сулил мне до сих пор

Этот древний, черный, мрачный, жуткий Ворон, призрак гор,

«Никогда» твердя в упор?

Так сидел я полн раздумья, ни полсловом тайных дум я

Не открыл пред черной птицей, в душу мне вперившей взор.

И в догадке за догадкой, я о многом грезил сладко…

Лампы свет ласкал украдкой гладкий бархатный узор, —

Но, увы! на бархат мягкий не приляжет та, чей взор

Здесь — навек немой укор.

Вдруг, поплыли волны дыма от кадила серафима;

Легкий ангел шел незримо… «Верь, несчастный! С этих пор

Бог твой внял твое моленье… Шлет он с ангелом спасенье —

Отдых, отдых и забвенье, чтоб забыть Леноры взор!..

Пей, о, пей же дар забвенья и забудь Леноры взор!».

«Никогда!» — был приговор.

«Вестник зла!» — привстал я в кресле, — «кто б ты ни был, птица ль, бес ли,

Послан ты врагом небес ли, иль грозою сброшен с гор,

Нелюдимый дух крылатый, в наш пустынный край заклятый,

В дом мой, ужасом объятый, — о, скажи мне, призрак гор:

Обрету ль бальзам, суленый Галаадом с давних пор?»

«Никогда!» — был приговор.

Вестник зла!» — молил я, — «если ты пророк, будь птица ль, бес ли,

Ради неба, ради Бога, изреки свой приговор

Для души тоской спаленной: в райской сени отдаленной

Я святой и просветленной девы встречу ль ясный взор, —

Той, кого зовет Ленорой чистых ангелов собор?..»

«Никогда!» — был приговор.

«Будь последним крик твой дикий, птица ль дух ли птицеликий!

Сгинь! Вернись во мрак великий, в ад, где жил ты до сих пор!

Черных перьев лжи залогом здесь не скинь, и снова в строгом,

В одиночестве убогом дай мне жить, как до сих пор…

Вынь свой жгучий клюв из сердца! Скройся с бюста, призрак гор! «Никогда!» — был приговор.

И недвижим страшный Ворон всё сидит, сидит с тех пор он,

Там, где белый бюст Паллады вдаль вперяет мертвый взор…

Он не спит… он грезит, точно демон грезою полночной…

В свете лампы одиночной тень от птицы мучит взор…

И вовек из этой тени не уйти душе с тех пор:

«Никогда!» — мне приговор.

Покаянное письмо

«Покаянное письмо было ответом-шуткой на упрек за опоздание с передовой статьей для газеты Р.С.Т. Печатается впервые, как образец легкости, с которой Георгий Владимирович владеет стихом на задуманную рифму.

Б.З.

Добрый друг мой, Борис, сын Аркадия!

Сам себя в своих винах виня,

Умоляю тебя, Бога ради, я:

Не сердись, не гневись на меня.

Ведь бумаги не меньше тетради я

Измарал, — да не вышла статья,

Так как, друг мой Борис, сын Аркадия,

Вновь в упадке был временно я.

Подошла та нелепая стадия,

Когда жизни теряется смысл,

И когда, друг Борис, сын Аркадия,

Я бываю подавлен и кисл.

Что унынье и косность — исчадия

Слабоволья, я знаю, но всё ж

Их сношу, друг Борис, сын Аркадия,

Как в клубок завернувшийся еж.

Но, как видно, для противоядия,

Кстати гостя судьба мне дала:

Словно врач, друг Борис, сын Аркадия,

Прибыл общий наш друг — Магула.

Свойства дружбы таинственней радия.

Не она ль Галаадский бальзам?

Не она ль, друг Борис, сын Аркадия,

Бытия открывает Сезам?

И вот снова на жизненной глади я

Всплыл из омута сплина, и рад,

Добрый друг мой Борис, сын Аркадия,

В Р.С.Т. сделать в августе вклад.

Но дабы из волос моих пряди я

Здесь не дергал, душой изболев,

Напиши, друг Борис, сын Аркадия,

Что сменил ты на милость свой гнев.

21 июля, 1936 г. Locust Valley, L.I.

Полуоправдание. (Ответ критику)

1

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда…

2

…………….а вот

Полу-журавль и полу-кот.

3

И счастья баловень безродный

Полудержавный властелин.

Стихотворение «Полуоправдание» было написано 28 ноября 1931 года в ответ критику, осудившему не столько содержание сборника «Полусонеты», сколько самое название или даже слово, определяющее форму стихотворений. «Полуоправдание» является лишним подтверждением мастерства Г. В. Голохвастова в пользовании русским словом для передачи мысли (шутливой или глубокой) в художественной форме.

Б.З.

Обруган в пух и прах, судье с полупоклоном

Хочу, полусмеясь, сказать на суд в ответ,

Что я в намек и в яд, полусокрытый в оном,

На полуслове вник и понял весь секрет:

Полупрозрачно мне был дан в укоре строгом

Полуневежды чин… Смиряюсь — я не горд…

Но всё ж, хоть Пушкин был и будет полубогом,

Не страшен мне ничуть его полу-милорд.

Пусть я полу-поэт и средь поэтов парий,

Застряв в полугоре при всходе на Парнас,

Но ярославский слух мой «полу» чтит исстари

И полусотню их лелеет про запас.

Так под запрет идя, я счел бы полумерой

Один полусонет похерить; но могу ль

Я полушарье крыть с испуга гемисферой,

Иль полуостров звать со страху пенинсуль.

Нет! нет…. «Полу-журавль» милей таких увечий.

Не зря ведь русский труд полутора веков

За полушагом шаг теснил из русской речи

Весь полубарский шик смешенья языков.

И вот, страны родной изгой полуопальный

И только полугость в получужих краях,

Я до полуночи на полулист начальный

Всё новые слова вносил в полусердцах.

Полузабытый Даль — маститый мой сотрудник:

В нем много добрых слов; там встретим полутон,

Отметим полупух, получулки, полудник…

Мне могут возразить, что дик «полуопон»,

Что в редкость полупар и утки полукряквы,

Что полуповод стар, что чужд нам полуплуг,

Но полусаблю всё ж не выведете в брак вы,

Вы полубархат взять не в силах на испуг.

Я верю, Пушкин сам, блеснув «полудержавным»,

Любил полузипун на русском мужике

И грамоты царей с письмом полууставным

И с полудюжиной печатей на шнурке.

А нам, не люб ли всем нам снег полуаршинный?

В походе знали мы в полупути привал,

По полугодиям жизнь вел школ уклад старинный,

Ценил, покаюсь вам, я полуимперьял.

В церквах любил я тишь напевов полугласных

И полутемный Лик с всеблагостью в очах,

Дрожащий полусвет лампад иконостасных,

И полуталый воск, оплывший на свечах.

В своем полку родном любил я полуроту

(Как, верно, Фет-улан свой полуэскадрон),

Полуденных часов кипучую работу

И получасовой дневной, бодрящий сон.

Любил я лагеря под Красным полуссылку

И летний Петербург, в жару полупустой,

В «Аквариум» наезд, вина полубутылку

И с полухмеля шум пирушки холостой.

Как в полусне, поднесь я грежу о цыганах…

От полувечера до утренней росы

Чавалов истовых в усах, в полукафтанах,

Полупропитые, гудящие басы.

В их песне то разгул кочевья полудикий,

То с полутакта, вдруг, щемящая печаль…

А в полумраке смех… и дерзко мечет блики

Цыганки пляшущей цветная полушаль.

Полупорожние покинуты бутылки,

И в полузабытьи играет кровь живей —

Полураскрытых губ так нежит трепет пылкий,

Так близок полукруг изогнутых бровей.

От дрогнувших ресниц упали полутени,

А где-то в глубине полусмеженных глаз

Зарницей блещет страсть с налетом полулени,

И кроется посул в загадках полуфраз.

Полуживая быль… Но сразу от цыганок

Я, полуночник, в даль стремлюсь в моей мечте:

Мне снится лента рельс… ряд станций… полустанок…

И вот от дома я уже в полуверсте.

Вот полупьяный Клим, в рубахе без поддевки

(Иль в полушубке Клим, коль дело по зиме),

Сажусь… удар вожжей, и лихо полукровки

Со звоном бубенцов уж мчатся в полутьме.

В полудороге спуск; река за перелеском,

По зыби, не спеша, ползет полупаром, —

А полулунья серп мерцает бледным блеском,

И полусумрак весь пронизан серебром.

Но дом наш полумертв… В нем шумы, шорох, шелест.

Как полувнятный сказ минувших катастроф;

Уж полусгнивший пол в пустынном зале щелист,

Полуистлев, повис в клочках обойный штоф.

А здесь… давно ли здесь, полураздетый в спальне

При полумесяце я грезил… Жизнь прошла…

И полувековой души мечты печальней,

Как полугара хмель лет память тяжела…

И, полулежа, я по хмелю, вдруг, в затишьи

Душой затосковал… Смирновки полуштоф

Так ясно стал в уме, что чуть на полустишья

Не бросил я своих полупечальных строф,

Решив, что «полу» вздор, что правы вы в оценке,

И что исход один: хороший полувзвод —

Без жалости Полубояриновых к стенке

И Полуектовых без милости в расход.

СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ[1]

Песня

Песнь крылатая, детище мысли недремлющей,

Птицей пленной томится и бьется в мозгу

В жажде жизни для грезы всесильно объемлющей:

«Отвори! Отпусти!» — Но что я-то могу?..

Только сердце одно властно ключ заколдованный

Подобрать к неизведанной тайне замка

И тюрьму распахнуть, чтобы узник взволнованный —

Песня вырвалась вольно, светла и звонка.

Безумье

Грезы безумца, влюбленного в сны, —

Гордые вещие птицы,

Гостьи для нас недоступной страны,

Вестницы новой весны,

Бога, нам чуждого, жрицы.

Грезы безумца, влюбленного в сны, —

Небо иного зарницы,

Странные тайны морской глубины,

Сказок далеких страницы,

Жалобы близкой струны…

Радость

Закрой пророчеств грозных книги,

Прочь страх, суровый поводырь!

Сбрось отречения вериги, —

Строй новый, праздничный псалтирь

И в ощущеньи ярком Бога,

Не видя в радости греха,

Будь сыном брачного чертога

При светлой встрече жениха!

«На тебе бесстрастья тога…»

На тебе бесстрастья тога:

Нет желаний, спит тревога,

Сны не снятся наяву…

И, как нищий, у порога

Недоступного чертога

Тщетно я тебя зову.

Ночью

Волна наш челн слегка качала,

Переливая лунный блеск.

Зыбь серебрилась, даль молчала,

Баюкал вёсел мерный плеск.

Как бы исполненный печали,

Тих был храм ночи… И, полны

Тревогой странной, мы молчали

Под сказки моря и луны.

Мгновенье

Распахнувши звездный полог,

Ночь прониклась тишиной.

Очертанья стройных елок

Серебрятся под луной.

Светлый миг! Но как недолог,

Как неверен свет ночной…

Песня, прежних дней осколок,

Гаснет с ним в глуши лесной!

После грозы

Миновала гроза, тают тучи,

Глух в дали замирающий гром,

Дождь прошел молодой и пахучий,

Только капает с веток кругом.

Пряно пахнет землею сырою

И из сада, с оживших куртин,

Ветер веет в окно резедою

И кадит ароматом жасмин.

А закат раскаленною лавой

Разлился и пылает, рядя,

Как в рубины, игрою кровавой

Непросохшие слезы дождя.

Похмелье

Жизнь пуста. Заманчивою целью

Не зовет враждебная мне даль…

Я отдамся светлому похмелью:

Пусть уступит ложному веселью

Неподдельная щемящая печаль.

Прочь тоска от звонкого бокала!

Эй, вина! Скорей еще вина,

Чтоб струя, запенившись, сверкала,

Чтоб победно в душу проникала

Грез хмельных мятежная волна!

Зов смерти

Чем больше близких сердцу сходит

В навечный сон глухих жилищ,

Тем чаще чувство нас приводит

К молчанью мирному кладбищ.

Там, в тишине, в кудрявой чаще

Смерть не страшна и не чужда,

Но всё желаннее и слаще

Мысль о покое навсегда.

И, словно шепот губ незримых,

Мы в ветре слышим, не скорбя:

«Иди же! Средь могил родимых

Найдется место для тебя!..»

Звездочет

Планет таинственнее сдвиги

И смысл сплетенья их орбит

Прочел я в знаках звездной книги,

Путей небесных следопыт.

В них сочтены все жизни миги;

В них Рока путь… И дух скорбит,

Внемля тяжелый гул квадриги

И топот кованных копыт.

«Ночь поет тишиною безбрежной…»

Ночь поет тишиною безбрежной

Колыбельную песню земле

И ее убаюкала нежно

На своем тиховейном крыле.

Сын земли непокорный и блудный,

Изнемог я и грезу таю,

Чтоб овеял покой непробудный

И бессонную душу мою.

Песни жизни

С напева тихой колыбельной

Со «Со святыми упокой»

Все песни жизни неподдельно

Звучат глубокою тоской.

И, по отчизне запредельной

Томясь, бессмертный дух людской

О небесах скорбит смертельно

В гостях у пошлости мирской.

Но — будет день: в минуту тлена

Его земного естества,

Свободный дух от уз и плена

Умчится с песней торжества.

Суд

Суд же состоит в том, что Свет пришел в мир.

От Иоанна 3, 19

Творящий злое — свет ненавидит,

Боится света и льнет во тьму,

Страшась, что в свете весь мир увидит

Его паденье, на стыд ему.

В добре живущий, как счастье, встретит

Луч каждый света, он любит свет,

Который в сердце его осветит

Господней правды святой завет.

Но день настанет. И Свет Грядущий

Всех осияет — и прослывут

Творящий благо и в зле живущий

По их деяньям… И в этом — суд…

Курган в степи

Здесь встарь шумел военный стан,

Мечи бряцали перед боем,

Пел славу витязям баян;

Здесь рать орды с зловещим воем

Толпой сшибалась с тесным строем

Победоносных россиян.

Теперь же радостным покоем

Объята степь. День, полный зноем,

Не грезит кровью страшных ран…

Лишь над неведомым героем

Безмолвный высится курган

И в полночь бледным смутным роем

Выводит призраков туман.

Осень

Осень бледная тихой царицей идет,

Хмурый лес в позолоте с багрянцем.

Рдеют гроздья рябины, листов хоровод

В ветре кружится трепетным танцем.

Небо сине еще, солнце ярко блестит,

Но уж холоден воздух хрустальный,

И природа о лете ушедшем грустит,

Час разлуки встречая прощальный.

Умирает природа… Но как хороша

Эта смерть с ее светлой печалью.

Умереть бы теперь, чтоб слилася душа

С этой чистой, хрустальною далью…

Встреча («Ты мелькнула трепетною тенью…»)

Ты мелькнула трепетною тенью

На моем сердечном пустыре,

Но ушла, как тучка на заре,

Не ответив страстному смятенью.

Ты ушла, беспечна и ясна.

Миг солгал и снова запустенью

Сердца жизнь без смысла предана.

Доверчивости

Оскорбленный, угрюмый, на тризне

Прожитого, — дивлюсь я, как ты

Можешь счастья лелеять мечты

В нашей страшно поруганной жизни!

Но так детская вера светла,

Что мне жаль, волю дав укоризне,

Сжечь твой храм упований дотла.

Суеверия

Гневом правили древние темные боги,

Сторожила людей их неправая месть,

И в те дни человек, полный вечной тревоги,

Всюду казни грозящей подслушивал весть.

Бедный ум уловлял жути полные знаки,

Робко чуяло сердце предвестье беды —

В дальнем гуле грозы, в лунном вое собаки,

В криках воронов злых и в паденьи звезды.

Кроткий Бог просиял… Но напрасно монахи

Проповедуют благость и царство любви:

Живы в сердце поднесь заповедные страхи,

Отголосок былого, наследный в крови.

Будят трепет каких-то тревог безотчетных

Огоньки на погосте, плач жалобный сов,

Черной полночью стоны в затонах болотных

И неясные шумы полночных часов…

И я странно люблю эту власть суеверья,

Темный страх дикаря в наши мудрые дни,

Точно им с миром древности слит и теперь я,

Давним пращурам снова как будто сродни.

Словно так же, как в прежние темные годы,

Говорит мне яснее бесчисленных книг

Голос птиц и зверей, речь немая природы

И событий мирских сокровенный язык.

Я в миру не чужой. Эти птицы и звери —

Мне друзья, и порой дружелюбная речь,

Чуя бедствий приход, зная близость потери,

Хочет сердце мое наперед остеречь.

Остеречь стародавней приметой намека,

Что недобрым грозит мной задуманный шаг,

Что сулит неуспех воля тайного рока,

Что замыслил удар неожиданный враг.

И я верю… И жду неизбежной невзгоды…

Ведь всё тот же мой ближний, мой брат-человек,

И всё та же судьба в наши мудрые годы,

Как и в мраке столетий, в прадедовский век.

Призыв

Ты позвал — и я бреду

В неизведанном бреду

К высотам пустыни горной,

Днем — по солнцу, ночью черной —

На далекую звезду.

Труден путь… Иду упорно

Без раздумья на ходу,

Только веруя покорно,

Что с водою животворной

Твой источник я найду!

На кладбище

Мирно на кладбище старом…

Тишь за чертой городской.

Запад огнится пожаром,

Веет вечерний покой.

Дремлют березки и клены,

Лист на ветвях не дохнет,

Медленно в чаще зеленой

Благовест мерный плывет.

В песне звучит колокольной:

«Путник, приляг и дремли,

Здесь отдыхают безбольно

Дети усталой земли…»

Сомненья

Печаль… Деревьев голых прутья,

Как пальцы, тянутся в туман,

И туч разорванных лоскутья

Осенний гонит ураган.

В сомненьи новом, у распутья,

С ожившей болью старых ран,

Кляну исканья и вернуть я

Молю мне прошлых дней обман.

Победа[2]

Вновь за Окой орда раскинула шатры,

Опять для дани в Кремль пришел посол со свитой

И зван он на прием в палате Грановитой,

Где в окна бьют лучи полуденной поры.

Над царским местом сень; пушистые ковры;

У трона — знамени полотнище развито.

Бояре в золотах застыли сановито,

И на плечах у рынд мерцают топоры.

В венце и бармах царь. Он поднял Русь из праха,

У Византии взял он блеск и мощь размаха, —

Татарским данником невместно быть ему:

И увидал баскак, затрепетав от страха,

Что Иоанн ступил на ханскую басму.

А солнце крест зажгло на шапке Мономаха.

Святая могила. Старо-Крымская легенда[3]

I

Три сотни лет — не малый срок,

Но триста лет назад, как ныне,

Со скал сбегающий поток

В камнях змеился по долине.

И также триста лет назад

Шумел бессонно лес зеленый,

Одев, как свежий Божий сад,

Окружных гор крутые склоны.

А четкий в небе минарет

У пестрой каменной мечети

Уже и в дни тех давних лет

Повит был памятью столетий.

И Курд Тадэ-хаджи в те дни,

Спокойный в мире суетливом,

Уединенно жил в тени

Густого сада над обрывом.

Хаджи был мудр. В толпе людской

Никто, ни раньше, ни позднее,

Не встретил благости такой,

Души теплей, ума яснее.

Не исходило слово лжи

Из уст Тадэ. Участлив в горе,

Судьей правдивым был Хаджи

И благосклонным в приговоре.

Земных соблазнов зная сеть,

Прощать умел он человеку…

Не потому ль ему узреть

Судил Аллах три раза Мекку.

И, по обету, он в пути

Колодезь вырыл, чтобы каждый

Усталый путник мог найти

Там утоленье жгучей жажды.

Святое дело. Кто зарок

Такой исполнил, — умирая,

Тот будет счастлив: сам Пророк

Пред ним раскроет двери рая.

Премудрых чтить — велит Коран.

И, Курд Тадэ завидя, люди

Пред стариком склоняли стан,

Прижав смиренно руку к груди.

Когда через аул старик

В часы намаза шел к мечети,

Его встречал ребячий крик, —

Незлобных сердцем любит дети.

И поднимался от земли

На минарет он без усилья,

Как будто к небу, в высь, несли

Святого ангельские крылья.

II

Но никогда сказать нельзя,

Что жизнь окончена, доколе

Ее судьбы земной стезя

Не прервалась по Высшей воле.

Как Курд Тадэ ни стар, но вдруг

Весь озарялся он улыбкой,

Когда Раймэ среди подруг

Скользила в пляске змейкой гибкой

Когда порой ее напев

Тревожил грустью сон ущелья,

Иль смех ласкался, прозвенев

Как колокольчик, в миг веселья.

Он, воплотив мечту свою,

Обрел в Раймэ прообраз гурий,

Сужденных праведным в раю,

В благоухающей лазури.

Когда же падала фата

И, в самовластия горделивом,

Очей бездонных темнота

Манила сладостным призывом, —

Смущался праведный старик

Пред женской вкрадчивою властью

И в сердце, чистом как родник,

Невольно кровь вскипала страстью.

Едва Раймэ любви слова

Ему шептать украдкой стала,

Сдался он чарам колдовства

И словно начал жизнь сначала.

Как прежде, снились счастья сны

И мир был молод, как бывало…

И было б так. Ведь в дни весны

Чье б сердце вновь не ликовало,

Что пробужденная землям

Срывает узы спячки зимней,

Кто б не был счастлив вновь, внемля

Привет любви в весеннем гимне.

Любовь хаджи была ярка

Всей мощью страстного горенья,

И знало сердце старика,

Что нужных слов благодаренья

В бессильной нашей речи нет,

Чтоб принести к стопам Пророка

За клад любви на склоне лет,

За сказку счастья — после срока.

А время шло. И, как волной,

Смывала дни рука Господня:

Что завтра даст удел земной,

Никто не ведает сегодня.

III

С работ в саду вернувшись раз,

Хаджи застал Раймэ в печали:

Потухший взор любимых глаз

Туманом слезы застилали;

Зловещей тенью налегла

Печать неведомых страданий

На очерк чистого чела,

И грудь терзал наплыв рыданий.

«Раймэ, Раймэ, о, что с тобой», —

Вскричал хаджи, но смолк мгновенно,

Уста Раймэ, с немой мольбой,

Замкнулись в думе сокровенной.

А ночью, в лунной тишине,

Пахнул душистый ветер горный

И старику в тревожном сне

Навеял скорбь, как призрак черный.

Он слышал стон и зов в тиши;

«Люблю, — шептало эхо ночи, —

Вернись, желанный, — жизнь души!

Недолго ждать: уж скоро очи

Смежит старик, и нас любовь,

Как раньше, сблизит неразлучно…»

Опять и снова зов, и вновь

«Люблю!» — вздыхает эхо звучно.

Хаджи очнулся. Страшный сон…

И вдруг душа похолодела;

Не ощутил на ложе он

Своей подруги юной тела.

Спеша, он встал. Дрожат уста,

Трясутся старые колени.

А сакля тихая пуста

И настежь дверь из сада в сени.

А на скамье из гладких плит;

В туманной дымке у обрыва,

Раймэ рыдает и твердит

Слова любовного призыва.

Еще темно в низах долин,

Но уж светлеет над мечетью;

И, верно, скоро муэдзин

Уже споет молитву третью.

Тайком, боясь Раймэ вспугнуть

В ее печали одинокой,

Хаджи ушел, направив путь

К горам, к Папас Тепэ высокой.

Взойдя тропинкою меж скал,

Старик на дремлющей вершине

К ее груди немой припал,

Безмолвный в ропщущей кручине.

IV

Как тайный яд, двуличья ложь

Сжигала кровь его пожаром,

Меж тем, как ледяная дрожь

Росла ознобом в сердце старом.

Хаджи в смятеньи изнемог,

В чаду ревнивого тумана

Уже, казалось, он не мог

Простить змеиного обмана,

Он, тот, кто всё прощать привык.

Но вдруг душа прозрела снова

И громче совести язык

Был человеческого слова:

«Я знал весь круг земных утех,

Давно свою изведал часть я

Восторгов сладостных, и грех

У юных вырвать кубок счастья.

Пусть молодое с молодым

Соединяется победно,

Пусть жизнь моя, как легкий дым,

Теперь развеется бесследно,

И, если прав я, пусть Творец,

Благословив мое решенье,

Для счастья любящих сердец,

Дарует помыслу — свершенье».

Так, сам восставши на себя

И победив в неравной битве,

Томясь, прощая и любя,

Забылся Курд Тадэ в молитве.

И отошла его, душа

От обессилевшего тела:

Блаженной радостью дыша,

Она, как птица, отлетела

Туда, где вечен и един

Царит Аллах в бессмертном свете…

А в это время муэдзин

Пел третий раз на минарете.

Велик Аллах. Прошли века,

Забылось всё, что прежде было,

Но холм могильный старика

Поднесь слывет Святой Могилой.

И вера есть у жен и дев,

Что, если грудь теснит утрата

И сердце ждет, осиротев,

Любви потерянной возврата,

Тогда над гробовой плитой

Целебен жемчуг слез влюбленных:

В раю внимает им святой

И вновь сближает разделенных.

ГИБЕЛЬ АТЛАНТИДЫ. Поэма (Нью-Йорк, 1938)

Владимиру Степановичу Ильяшенко

Хочу, мой друг, почтить те часы задушевности,

Когда с тобой вдвоем уносились мечтой

От скучных будней мы к незапамятной древности,

Туда, где мир легенд — как мираж золотой.

Змеясь в горах, в лесах и в пустынях молчальницах,

Сквозь тлен вела нас цепь знаменательных вех:

Под лавой ряд колонн, письмена в усыпальницах,

В пещерной тьме чертеж и средь джунглей кромлех.

Единый веял дух с пепелищ созидания,

Дышала жизнь одна в запустеньи руин;

Родились силой уз и преемством предания

Сумер, Египет, Крит, Джамбудвина и Син.

Манила истин весть за обрядностью жреческой;

Шептал о правде миф. Всех божеств Пантеон

Сливался в мысль одну для души человеческой:

В ней зрел бессмертья сон… нерастраченный сон…

Он смертным снился встарь лишь в тиши одиночества,

Но вечный смысл его пред тобой был раскрыт;

Познав мистерий суть, прозревая пророчества,

Всё в глубь ты звал меня, проводник-следопыт.

Ты шел и вел всё в даль за мечтой человечества.

Как мощь прибоя, рос откровений наплыв…

И вдруг воскресло всё… Словно зов праотечества,

Из бездн дошел до нас Атлантиды призыв.

Возник блаженный край. И чудесно-загадочный,

Соблазна полный, всплыл мужеженственный Лик…

О, этот древний бред! В нем восторг лихорадочный,

В нем дум мятежных вихрь, в нем созвучий родник.

Единству гимн гремел в первобытной напевности,

И только вторил я сладкозвучной волшбе…

Прими! Я грезу-быль, завещание древности,

Тобой добытый клад, посвящаю тебе.

26 ноября 1935 года Нью-Йорк

I.ЧАРЫ АТЛАНТИДЫ

Deep into that darkness peering, long I stood there

wondering, fearing,

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared

to dream before…

Edgar Allan Poe

«Стемнело. Вечер короткий угас…»

Стемнело. Вечер короткий угас;

Владеет полночь умолкнувшим домом.

А я, бессонный, в задумчивый час

Склоняюсь вновь над разогнутым томом

Трудов Платона. Как прежде, опять

Я внемлю старцу, но с новым подъемом

Теперь пытаюсь прозреть и понять

Впервые что-то в рассказе знакомом.

Так внятен сердцу преданья язык,

И брезжит даль, где небесных владык

Пронесся гнев сокрушающим громом:

Там Атлантиды пленительный лик,

Подобный сфинксу, загадкой возник,

Маня улыбкой с печальным изломом.

И, знаньем гордый, наш мир обольщен

Мечтой чудесной, родной испокон.

Но в грезе этой не сказки прикраса,

Не бред, а быль. Не со всех ли сторон

В потемках мифов, в намеках письмен

Мы слышим весть о потомках Атласа?

И прах развалин, и тлен похорон

Их жизнью веют; их след сохранен

У дельты Нила, в глуши Гондураса,

Близ волн Бискайских, где жил кро-маньон,

И там, над Тигром, где правил Саргон,

Где встарь к дворцу с зиггуратом терраса

Вздымала лестниц и сходов уклон;

Поднесь, как эхо, их быт отражен

Чертой нежданной в быту папуаса,

Их мыслью в солнце Атон воплощен,

И в мудрость Вед, в изощренный канон,

Их дух вковал вдохновенный Виаса.

И странно дорог и близок мне он,

На утре жизни приснившийся сон:

Блаженный край; величавая раса —

Венец творенья, праматерь племен…

И — смерть… Всё так же горит Орион,

Всё так же ярки огни Волопаса,

Но дивный Остров стихийно сметен…

То суд ли Божий? Природы ль закон?

Никто не знает! Оракул Парнаса

Молчит, не выдав ни дел, ни имен;

Молчат пророки древнейших времен,

Не помнит странник из Галикарнаса

О том, что слышал в Саисе Солон,

И даже сам провозвестник Платон

Скрывает правду последнего часа…

И вновь, и вновь я, внимательный чтец,

Вникаю в повесть, в тревожный конец,

Где, в страшный срок воздаянья, мудрец

Приводит нас на совет чрезвычайный,

Когда в престольном чертоге небес,

Откуда мир открывался бескрайный,

Воззвал к богам о возмездьи Зевес.

Но прерван сказ. Обаяние тайны —

Как тишь во храме за шелком завес…

Зачем же смолк ты, сокрытых чудес

Последний в мире наследник случайный?

На чем прервал летописную нить?

Какую правду не смел возвестить?

Ответа нет. И рассудок холодный

Еще сегодня доказывал мне,

Что стал легендой пра-остров подводный,

Что в думах наших о дивной стране

Напрасно ставим всё тот же вопрос мы,

Когда над жертвой пучины веков

Пучина вод разметала, как космы,

Седые гривы лохматых валов,

И лишь тоскливый напев панихиды

Порывы бурь безымянно поют

Над черной бездной, где быль Атлантиды

Нашла навеки последний приют.

Пусть гордый разум был прав непреложно!

Но в полночь к сердцу прихлынула рать

Надежд крылатых, и в близости ложной

Мечте казалось легко и возможно

Сломать на свитке запретном печать…

Хочу! Я должен, мне надо узнать!

Мне шепчет память, мерцая украдкой,

Что в древнем мире с далекой загадкой

Я властно скован незримым звеном,

Что в эту полночь о близком, родном

Мой дух тоскует в разлуке и сладкой

Мечтой живет, что придет череда

Для встречи новой!.. — Но где и когда?..

А в мертвом свете у лампы настольной

Всё так же ждет недомолвка страниц,

И мысль над нею томится невольно,

Будя немое молчанье гробниц…

Узнать! Издревле забытую повесть

Узнать я вправе! Бессмертная совесть

Укор твердит мне. Какой же виной

Я встарь навлек приговор Немезиды,

Чтоб мог с тех пор тяготеть надо мной

Безвестно-страшный конец Атлантиды?!.

Я грежу… В книге, как в тайном письме,

Сквозь строки букв, словно яркие маки,

Огнем горят начертанья и знаки.

И бред ли вызвал виденья в уме,

Иль я читаю прошедшее в книге,

Но древний мир мне открылся во тьме,

Из бездн исторгнут в насильственном сдвиге.

Всё то, что знало и смерть, и распад,

Встает из гроба под властью наитья,

И вновь столетий потухших события

Руслом пройденным струятся назад:

Идут, как волны, и против теченья

Текут к истокам зоны земли,

Мечты вселенной опять расцвели,

Полны былой красоты и значенья.

И, словно глядя в волшебный хрусталь,

Я вижу мира прожитую даль.

Исчезли чудом пространство и время;

Мне виден путь человечества — весь:

От благ житейских, достигнутых здесь,

До зорь, согревших начальное семя

Всемирной жизни. И пестрая смесь

Картин цветет пред расширенным взором

Единым, тканым в эфире узором.

Бушуют ветры, огонь и вода.

Но люди стойки; и жизни побеги

Победу воли, ума и труда

Несут от мрака ночного и льда

К вершинам славы, познанья и неги:

В пустынях прежних шумят города,

По горным кручам кочуют стада,

В морях враждебных бесстрашно набеги

К безвестным странам свершают суда,

И ход тяжелый скрипучей телеги

Упорно в чащи врезает свой след;

Горит религий восторженный бред,

Дрожат на лирах созвучья элегий,

И сонмы старцев в затишьи бесед

Чеканят мудрость для Библий и Вед.

Но жутко слиты химеры утопий,

Искусств и знанья изысканный культ

С огнем пожаров, с угрозою копий

И грузным лётом камней с катапульт.

Идут фаланги; грохочут квадриги.

Дают отпор легионам — орды.

Защита чести под знамя вражды

Зовет вассалов; во имя религий

На брань скликают и Крест, и Луна;

И в жажде славы Цари и Стратиги

На бой ведут за собой племена.

Народ встает на народ… И война

Заветы правды попрала и стерла.

Весь мир охвачен похмельем борьбы.

Звучат напевы походной трубы,

Дымятся пушек нагревшихся жерла,

Земля и воздух дрожат от пальбы,

Сшибаясь, кони встают на дыбы,

И, словно вопль из единого горла,

Несутся стоны, проклятья, мольбы.

Бессильны в храмах орган и молитвы,

И гибнет труд человеческих дел,

Когда на грудах растерзанных тел

Решают кровью безумные битвы

Царей и царств мимолетный удел.

В кипении буйном, в смятеньи великом

Всплывают явью виденья веков,

Неся с собою, в сплетении диком,

Торговли гомон с воинственным кликом,

С призывом отрасти — молитвенный зов.

Всё ближе, ярче, яснее виденья,

Всё громче, громче нахлынувший гул,

И нет меж мной и былым средостенья:

Уже в лицо мне порывом дохнул

Далекий ветер чужих поднебесий,

И в душу влил, в одуряющей смеси,

С других земель и с иных берегов —

Дымок согретый людских очагов,

И теплый пар первоподнятой нови,

И нард курений, повивших алтарь,

И чад пожаров, и пороха гарь,

И душный запах дымящейся крови.

Он мой, он мой, этот явственный вздох!

Преграды пали, и сроки созрели:

Живой вне жизни, как древний Енох,

Вхожу я в призрак минувших эпох.

Мой зов услышан! Теперь неужели

Мне правды жданной не скажут века?

Где ж ключ к Познанью? Пора! Я у цели

И тайны темной разгадка близка.

Теперь с надеждой, внезапно зажженной,

Устав просить, как я прежде просил,

Я только жажду. Дрожат напряженно

Все струны в сердце, исполненном сил.

Я весь в едином желаньи до боли,

Я весь в одном устремленьи души;

А звучный голос настойчивой воли

Внушает властно: — «Начав, заверши!

Желай и будет! Ты избран — исполни!..»

И вот… вот грянул раскат громовой,

Зарделось небо; от пламени молний,

И ночь прожег ураган роковой, —

Взметая звезды, как дождь огневой.

То гнев ли Неба? Предсказанный час ли

Призыва громких архангельских труб?

Но вихрь промчался, и тая, как клуб

Тумана тает, виденья погасли;

С бессильным криком, сорвавшимся с губ,

Язык мой замер; мой слух, словно воском,

Беззвучьем залит, и взор мой ослеп;

Не дрогнет тишь ни одним отголоском,

Нависший мрак — замурованный склеп.

Умолкнув, сердце во тьме безглагольной

Стоит, как жернов, уставший молоть,

И, точно пепла сухая щепоть,

Без, тленья, в быстром распаде, безбольно

В летучий прах рассыпается плоть.

Не это ль смертью зовем до сих пор

Привычный мир ощущений потух,

И стал свободен очнувшийся дух

От уз непрочной, коснеющей формы,

А взор бесплотный извне обращен

Опять к виденьям отживших времен.

Из далей снова столетья-минуты

Скользят, как цепь неразрывных колец;

Былое живо — бессмертный мертвец:

Народов гордость и рабские путы,

Любовь и скорби бессчетных сердец,

Триумфы, распри, удачи и смуты,

Ценой падений — познанья венец,

И труд бесплодный, нуждою пригнутый.

Чреда событий: Столетья-минуты

Бегут, как цепь неразрывных колец:

Бегут и гибнут. Вот грозный Кортец,

И царства Майев несчастный конец;

Вот Крест Голгофы, позорный и лютый;

Уста Сократа над чашей цикуты,

Псалмы Давида средь стада овец,

Египет — тайн нераскрытых творец,

И Ур-прапращур… Столетья-минуты

Бегут, как цепь неразрывных колец.

А там, там дальше, где, с бурями споря,

В просторе мрачном шумит океан,

Исходит Остров зеленый из моря,

И древний город, как страж-великан,

Стоит в сединах величья и бедствий.

И воздух дрогнул при клике: «Ацтлан!»

Что это? Зов?.. И не сам ли приветствий

Привычный клич я бросаю в туман?

Ацтлан, Ацтлан!.. И, как отклик, оттуда,

Из этих далей я слышу ответ.

Снопами брызнул прорвавшийся свет,

А тишь проснулась от дальнего гуда,

И я охвачен предчувствием чуда.

Мой дух разбужен в своем забытьи;

Родятся сил животворных струи,

И слышу я, что в зыбях их слияний

Зачатья тайна опять свершена,

Что теплой крови густеет волна,

Что снова ткутся телесные ткани,

Что в плоти дрожь бытия зажжена.

Ваятель Вечный заботливо лепит

Живое тело, амфору души.

И так лучи естества хороши,

Так жгуч костей оживающих трепет,

Удары сердца так звучны в тиши.

Никем из смертных, воистину, не пит

Восторг подобный! Дарован возврат

Мне в бренный мир от неведомых врат!

Прекрасна жизнь после краткой разлуки:

Тепло, сиянье, и звуки, и звуки.

Играет в жилах горячая кровь,

И тело бодро, и трепетны руки,

И дышит грудь с наслаждением вновь.

Невольно жмурясь от света, сперва я

Бросаю взгляд из-под дрогнувших вежд.

И вижу: вьется тропа полевая;

Иду я; складки широких одежд

Шуршат, колосья в пути задевая;

А посох, крепкий, как прочный костыль,

Концом уходит в глубокую пыль;

Мой лоб, повитый повязкой свободной,

Овеян солью и влажностью водной,

И ветер с шири лазурной воды

Колышет пряди седой бороды.

Легко и гордо звучит на чужбине

В затишьи поступь неспешных шагов.

И свет, и радость в окрестной картине:

Смеются волны в кайме берегов,

Ручьи лепечут, змеясь по равнине,

Луга зовут в свой росистый простор;

За ними — город под дымкою синей,

Над ними — главы серебряных гор.

Всё так мне близко, желанно и мило.

А в небе всходит дневное светило,

Разлив в лазури багряный пожар;

И сыплет миру пылающий шар

Лучей потоки, как благостной силой

Творящей жизни исполненный дар.

Пред светлым Ликом, курясь, как кадило,

Земля томится; алеющий пар

В горах клубится на снежных вершинах,

Цветы струят благовонье в долинах,

Леса вздыхают росой и смолой.

И я пред Диском с простою хвалой

Поник, дивясь воскресения чуду,

Молясь за новый нежданный удел!

И слышу, голос как гром прогремел,

Могучий, грозный и слышный повсюду:

«Я был, Я есмь, Я вовеки пребуду

Един бессмертен и целостно-цел».

И хлынул свет в прояснении мысли;

Весь смысл былого восстал предо мной:

Закон Единства — закон основной!

Над ним угрюмо, как полог, нависли

Века забвенья; минувшего даль

В обманах скрыла Завета скрижаль…

Но Солнце Правды над мраком и ложью

Победно всходит. Я вдруг узнаю

В стране безвестной отчизну свою,

И сердце старца охвачено дрожью.

Не гость я здесь, а в родимом краю,

В старинном царстве великих Атлантов.

Я знаю каждый изгиб берегов,

Роптанье моря, приволье лугов

И выси горных молчащих гигантов;

Я знаю ширь полевого ковра,

Селений мирных радушные виды

И мощный город, шумящий с утра.

Всё это было, как будто вчера!

Я вспомнил! Вспомнил! Я — жрец Атлантиды,

Верховный маг светозарного Ра.

Декабрь, 1931 года, Нью-Йорк

II. АТЛАНТИДА

Ex Oriente Lux

Глава первая

Когда дремоту хаоса рассек

Творящим словом Таинственный Зодчий

И Жизнь над Смертью поставил навек,

Тогда, чтоб в узах земли человек

Был сближен с небом, где Дом его Отчий,

Воздвиг Создатель рукою десной

Святую Гору, союза залогом:

Святую Гору — престол свой земной,

Алтарь земли пред неведомым Богом.

В грозе и буре возникла Гора,

Качнуло землю паденье болида;

Прияла гостя тогда Атлантида,

Посланцу неба родная сестра.

И мифы шепчут, что царственный камень,

Свергаясь долу в свой новый удел,

Покинуть синих небес не хотел;

В дожде осколков, окутанный в пламень,

Всей косной мощью назад в высоту

Он так стремился, противясь паденью,

Что сплав бездушный, дивясь пробужденью,

Чудесно форму менял на лету.

И грянул камень, и землю жестоко

Ударом ранил, но к небу высоко

Вознес вершину: молитвенный пыл

Залетной глыбы навеки застыл

В стремленьи горнем мольбой одинокой.

И, взяв с единой вершины исток,

Как будто чудом рождаясь для мира,

Стекали реки по склонам менгира;

Четыре склона, на каждом поток:

Один — на юг, и другой — на восток,

На север — третий, на запад — четвертый;

И если б с выси небесной окрест

Взглянуть на землю, внизу распростертый

Предстал бы взору серебряный крест.

Пусть мир не помнит чудес Атлантиды,

Но вестью ранней, забытой поры

Доныне гордо стоят пирамиды

В живую память Священной Горы.

И стал наш Остров жемчужиной суши,

Где жизнь смеялась беспечным волнам

Ясней и проще, чем эпос пастуший:

Был близок Бог земнородным сынам.

В телах прекрасных безгрешные души

Сияли светом, неведомым нам,

На мир с любовью и счастьем взирая.

Тогда у Свыше Дарованных Рек

Земной оазис небесного рая

Нашел блаженный Атлант-Человек.

Как разум мира, по Мысли Предвечной,

Собой венчал он весь круг естества;

Ему природа, чутка и жива,

Была подвластна в красе бесконечной.

Он стал основой ее бытия,

Ее свободы творящей причиной,

И сам был с нею стихией единой,

Ее наполнив собой по края.

И в мозг животных, в дыханье растений

И в сон бесстрастный недвижных камней

Внедрял сознанье и свет без теней

Его лучистый божественный гений:

В судьбах им равный, но высший, как царь,

С Творцом сближал он творенье и тварь.

И были люди свободны душою,

Равны друг другу в природе живой

И, в братстве с общей сестрою меньшою

Роднясь, сливались с душой мировой.

Земля родная, и небо родное —

Атлант их вольный и радостный брат:

Ему, как гимн в гармоническом строе,

Был внятен солнца восход и закат,

И звезд доступно мерцанье ночное;

Ему приветом дышало алоэ,

Его ласкал и цветов аромат,

И блеск алмазный в прибрежном прибое;

Морскую свежесть с зеркальной воды

Свевали ветров незримые крылья,

Несли колосья дары изобилья,

И рдели, споря с цветами, плоды.

Таилась прелесть предвечного метра

В полете птичьем, и в беге ладей,

И в плеске моря, и в голосе ветра,

И в шуме леса, и в песнях людей.

Во имя хлеба, по слову проклятья,

Атлант не ведал дневного труда

И, словно птица, не знал никогда

Забот о пище. Чуждаясь стыда,

Мужи и жены, как сестры и братья,

Скрывать не мысля своей наготы,

Общались просто… Не так ли цветы,

Причудой форм и богатством окраски

Прельщая наш человеческий глаз,

Истому брачной изнеженной ласки

В своем бесстрастьи несут напоказ?

Прекрасны были людские сближенья:

Сияли очи, как звезд отраженья,

Как песня, голос любимый звенел,

Когда восторги двух трепетных тел

Поили чистой струей наслажденья

Желаний жажду, как гор родники,

И бремя женщин, и чадорожденья

Безбольны были; без крика тоски,

Без жутких мук обреченных родильниц

Младенец в мир дружелюбный вступал.

А в темных рощах, где с дымом кадильниц

Всходил до неба душистый сантал,

Жрецы с молитвой сжигали в жаровне,

Как жертву, рдяный цветок амарант:

На стол закланий для Бога Атлант

Не пролил крови с любовью сыновней.

И свят был отдых для Божьих сынов,

Их ночи мирны, и сон их без снов.

Глава вторая

Так весть о прошлом блаженстве — из далей

Звучит в преданьях; и тысячи лет

Цвела та жизнь без греха и печалей,

Пока священный Начальный Завет

Хранили твердо людей поколенья,

И мир был светлой любовью согрет,

Исполнен мира и благоволенья.

Но грех родился и рай угасил.

Среди борьбы созидательных сил,

В твореньи слитых враждующей смесью,

Из бездн хаоса восстал к поднебесью

Влияний черных космический вал,

Как дух мятежный, грозя равновесью

Вселенских светлых и темных начал.

Разлад ворвался в гармонию мира;

Порок нарушил извечный закон

На миг единый; но гибельно он

Людей блаженство разъял, как секира,

Вспугнув их душ целомудренный сон.

Дохнула похоть и, дерзким прорывом

В обитель девства, смутила любовь.

А люди хитрым прельстились призывом:

Тлетворным ядом прожженная кровь

Вскипела буйно и радостным всплеском

Взошла от сердца до губ и чела;

Глаза, где солнца затмилась хвала,

Блеснули лунным безжизненным блеском;

Змеиной кожи цветным арабеском

Тревога в песни блаженства вползла.

Угасло утро беспечного счастья;

Как в полдень, дымкой подернулся мир,

А Лик Творца — животворный потир —

Померк и скрылся. Лишившись причастья

Небесной жизни, порочности тлен

Вкусили люди в грехе сладострастья

И, рай утратив, познали взамен

Больного мира бесчувственный плен.

Потух короткий восторг вожделенья,

Как блеск зарницы в речном хрустале,

И царь природы от лжи сновиденья

Очнулся к яви в безрадостной мгле.

Душой погаснув в минуту паденья,

Он был в изгнаньи, в плену на земле;

Постигли люди в тоске пробужденья

Разрыв свой с Богом, и стыд отчужденья,

Клеймя чело, как позора тавро,

Томил и жег человека остро.

Синело небо над ним равнодушно;

Иссякла радость в природе бездушной;

Леша опала глухим рубежом

Меж ним и Солнцем; и в мире чужом,

В суровой жизни отверженный парий,

Он встречен был вещества мятежом

И косно-злобной строптивостью твари.

Теперь он в ветре увидел врага,

Земля скудела, мертва и нага,

В огне был страшный противник стихийный,

Грозило море залить берега;

В лесу на змея ступала нога,

Бесились кони, и бык крутовыйный

Склонял свирепо кривые рога.

Борьба с природой, в попытках бесславных

Венчаясь робко успехом скупым,

Была не битвой открытой меж равных,

А спором гномов с титаном слепым.

Их участь людям казалась проклятьем:

Она заботу о хлебе несла,

Как долг, вменяла ярмо ремесла;

Им труд их стал ненавистным занятьем

В томленьи тела и в поте чела.

И был им жребий убогого знанья

Взамен блаженства неведенья дан;

Вошла раздельность в единство сознанья,

Окутав души, как серый туман.

Любовь и братство в общеньи первичном,

Свобода духа и равенство всех

Погибли, плавясь в раздробленном, в личном,

В обмане тусклых мертвящих утех.

Пустая прихоть позыва плотского,

Желаний острых мгновенный укол

Законом стали для сердца людского,

А их исчадьем — поветрие зол,

Каких не знала блаженная древность:

Борьба и зависть, притворство и лесть,

Вражда и злоба, сомненья и ревность,

Раздор, измена, убийство и месть.

И в этом мире боязни и скверны,

В безверьи, сердцем Атлант изнемог;

Ему лишь ужас внушал суеверный

Безвестный, грозный и мстительный Бог.

Пред Ним, в исканьи даяний щедротных,

Творил он жертвы: с шипеньем горя,

Пылало мясо закланных животных,

И кровь дымилась, струясь с алтаря.

Но вот пророком небесных велений

Восстал премудрый и древний Атлас,

Великий старец, глава поколений;

Он род Атлантов от гибели спас:

Он мысль о Боге вернул человеку,

Он Ликом Ра озарил небосклон

И, власти царской воздвигнув опеку,

Охраной правды поставил закон.

Пред тем стихии, как гневные духи,

Семь лет семь казней на ужас людей

Жестоко длили; не зная дождей,

Поля сгорали от лютой засухи;

Иссякли реки и воды ключей;

Недвижный зной был огня горячей;

Носились тучей язвящие мухи;

Пылал пожаром охваченный бор;

Стада бичуя, свирепствовал ящур;

Заразы чумной неслыханный мор

Объял весь Остров. И вещий прапращур,

Собрав потомков, как стадо пастух,

Учил их, чуя пророческий дух.

Учил, что стыдно небесною казнью

Считать лишенья земных неудач,

Когда, смеясь над людскою боязнью,

Творит насилье природа-палач;

Учил, что в мире, где гнет принужденья,

Закон возмездья бесстрастен и строг,

Что скорби — скудных сердец порожденья,

Что в силе духа — бессмертья залог.

Воззвал он: — «Дети, очнитесь, воспряньте,

Разумной волей безволье целя!

Пусть вновь увидят владыку в Атланте

Огонь и воздуховода и земля.

Нам всё дается заслуженной мерой:

В деяньях наших наш собственный суд.

Святая мудрость, с любовью и верой,

Свободный гений и творческий труд

Дадут нам крылья в падении низком,

Восхитят чувства и мысль к высотам.

Вот — Он, Единый Бессмертный, за Диском

Светила Славы: Незримый — Он там!

Он там, как мира лучистое око,

Как светоч жизни сквозь смертную тьму!

И путь наш — к небу из бездны глубокой,

От мрака к свету: чрез Солнце — к Нему!»

Слова гремели. Следя за Атласом,

Дивились люди. Могучий титан

Теперь пред ними предстал в седовласом

Согбенном старце. Не сон… Не обман…

Над ним бессильно всесильное время…

Раздалась грудь, разогнулась спина:

Казалось, мира тяготное бремя

Он бодро взял на свои рамена.

«Очнитесь!..» — звал он. И зов этот громкий,

Как зов предвечный, услышат потомки

По всей вселенной, во все времена.

Но чуть впервые пронесся он в мире,

Ему ответил с восторгом живым

Близнец Атласа, рожденный вторым;

За ним меньшие их братья — четыре

Четы взращенных в семье близнецов —

Примкнули к братьям. И отклик всё шире

Людьми со всех повторялся концов.

Так сталось чудо мгновенной победы

Добра и правды над ложью и злом:

Воззвали к Богу Атланты, и беды

Как сон исчезли. Вновь новым узлом

Здесь, в мире пленном, прозревшие деды

Скрепили с Богом Надежды Завет:

В безумстве веры — спасенья обет.

Глава третья

С тех пор, свидетель великой годины,

Царя Атласа ровесник единый,

Бессменный в вихре житейских утрат,

На Остров свой с остроглавой вершины

Горы Священной глядит Зиггурат.

Не вызов Богу в стремлении страшном

Его уступов к лазури высот;

Не рать титанов мятежный оплот

Воздвигла здесь, чтоб в бою рукопашном

Творца низвергнуть и дерзко шагнуть

В Его твердыню преступной ногою.

Нет! К звездам, к Солнцу заоблачный путь

Вели Атланты с надеждой благою,

С горячей верой, когда вознесли

Семь башен храма, одну над другою,

К отчизне неба — ступени земли,

Чтоб там, вне жизни, на полудороге

Земля и небо встречались всегда,

Чтоб сердцем чистым свободно туда

Всходили люди с мечтою о Боге,

А с неба, словно в земной свой чертог,

Сходил бы в мир благодетельный Бог.

Как подвиг светел, как искус огромен,

Для предков был созидательный труд.

Во тьме ущелий и каменоломен

Обвалы горных низвергнутых груд

Гремели глухо, и каменотесы

С размаху ломом дробили утесы;

И жарким днем, и порою ночной

Толпы людей, не жалея усилий,

Искусно мрамор тесали цветной,

Базальт и яшму упорно гранили,

Долбили в поте лица сиэнит

И серый сланец точили для плит.

Потом, слагая плиту за плитою,

Они воздвигли одну над одной

Семь башен, гордых своей вышиной,

Семь лестниц горней стезею крутою

И семь широких тяжелых ворот

Преградой смертным к святыне высот.

У врат склонялись химеры и грифы;

Вдоль стен и лестниц, меж тайных эмблем,

Хранили скрытно условные глифы

Всю мудрость знаний, открытых не всем:

Мистерий сущность, двуликие мифы

И правду вечно простых теорем.

А самый камень по ярусам башен

Был так подобран, что ярко окрашен

Семью цветами был весь Зиггурат:

За первым, белым, как день животворный,

Второй, как полночь угрюмая, черный;

За третьим, красным, как летний закат,

Четвертый, синий, как вышние сферы;

За пятым, желтым, как зори, — шестой,

Как отблеск лунный, серебряно-серый;

Седьмой, как солнца отлив, — золотой.

И в синей выси небесной, на самом

Верху всех башен, был ярус седьмой

Увенчан горним заоблачным храмом.

Туда, нечестья свидетель немой,

Алтарный камень служений кровавых

Людьми был поднят с великим трудом,

И нож закланий, в зазубринах ржавых,

Навек положен на камне седом,

Чтоб впредь, в бескровном обряде высоком

Служа Творцу, освященный алтарь

И нож, безвредный, служили зароком,

Что вновь не будет свершенное встарь.

При верхнем храме, по слову преданья,

Как первый жрец Зиггурата, Атлас

Принес впервые Отцу Мирозданья

Свой гимн в закатный задумчивый час.

Тогда в котле на подставке треножной

Огонь дрожащий сжигаемых смол —

Немых молитв пламеносный глагол —

Впервые вспыхнул и бился тревожно,

Пока за морем очей не смежил

Живущий в Диске, в чреде непреложной

Ночей и дней. И, веков старожил,

Доныне помнит тяжелый треножник,

Как в сизой мгле дымового столба

Атласа-старца всходила мольба.

А в нижнем храме Основоположник

Бессмертью предал свой царский устав,

Навеки вверив его орихалку:

Он Столп Закона воздвиг, начертав

На прочном сплаве, принявшем закалку,

Извечных правил завет основной,

Источник правды для жизни земной.

Века мелькали, и тысячелетий

Полет не стер циклопических стен,

Не тронул лестниц губительный тлен;

И лишь паучьи лохматые сети

Прорезы окон заткали, да плющ,

Опутав башни, ползучие плети

Везде раскинул и, вечноцветущ,

К вратам склонялся навесами кущ.

Сменялись люди, а храм величавый

Хранил незримо минувшего след:

Невзгод военных, воинственной славы,

Успехов мирных и жизненных бед.

Сознав в безвластьи источник несчастий,

Атлас из древних владений отцов

В надел назначил десятые части

Себе и братьям: пять пар близнецов

Делили труд и ответственность власти.

С тех пор разбилась гряда островов

На десять царств, где, в теченье веков,

По-братски десять союзных династий

Войны и мира вершили дела.

Но с первых дней Атлантида была

Всегда наследьем династии старшей,

Главою дружных и родственных стран,

И был по свету прославлен Ацтлан

Щедротой Ра и заботой монаршей.

Воспетый в цикле восторженных саг,

В своем богатстве могуч и прекрасен,

Он правил миром; и не был опасен

Ему ни тайный, ни ведомый враг.

Блюдя свой город от козней наружных,

Святую Гору цари обнесли

Тройной преградой каналов окружных;

Вдоль них, тройною охраной земли,

Броней металлов одетые стены

Ацтлан обвили и в кольцах своих

Укрыли храмы, палаты, арены,

Дома и зелень садов городских.

Чрез ширь каналов дугою надводной

Легко вздымались мосты-горбыли:

Под сводом арок гранитных свободно

Бежали, парус раскрыв, корабли.

Храня, как стражи, мостов переходы,

Врата и башни в красе боевой

Гляделись гордо в спокойные воды.

Внизу под ними, как лес строевой,

Теснились мачты судов, и скользили

Проворно лодки рыбачьих флотилий:

Ладьи сновали, как рой кочевой,

От моря в город, от города в море;

А прямо к морю стрелой пролегал

Лазурный путь — поперечный канал,

Такой широкий, что в нем на просторе,

Встречаясь, шли боевые суда.

Застыли башни при устьи канала,

И цепь дорогу врагам преграждала.

Рекою вольной вливалась сюда

Торговля мира; отсюда триремы

Пускались, бурь не страшась, в океан:

Свой меч счастливый простерли везде мы,

И слал товары богатый Ацтлан

До самых дальних и варварских стран.

А вкруг столицы повсюду селенья

В садах тонули, дыша тишиной,

И там сыздавна людей поколенья

Судьбу связали с землею родной.

Текло столетье на смену столетью;

Атланты, беды засух испытав,

Покрыли Остров серебряной сетью

Глубоких, часто прорытых канав

С водою свежей для злаков и трав.

Уход прилежный с любовным усильем

Нашел награду в холодной земле;

Былая скудость сменилась обильем:

Дышала свежесть в радушном тепле;

Живили воздух пахучие смолы,

В прозрачных каплях дрожа на стволах;

Жужжали в ульях заботливо пчелы,

На нивах колос склонялся тяжелый,

Алел румянец на сладких плодах;

Янтарь и пурпур в кистях винограда

Играли в свете нежгучих лучей,

В избытке были и меда услада,

И всходы хлеба, и сбор овощей.

Настала въяве пора золотая,

Когда уста за работой поют,

Когда довольство цветет, вырастая

В живую радость и в светлый уют.

Увы! В удаче заносчивы люди!

Кичливость правит их дикой толпой,

Не ценят счастья их черствые груди,

Не видит блага их разум слепой.

Отвергли люди небесную благость;

Покой, наскучив, томил их, как плен;

Им труд, как бремя, вновь сделался в тягость,

И сердце стало желать перемен.

Забыв о Боге, иного устройства,

Иного счастья искали они,

И вновь глухая волна беспокойства

Несла их к бездне, как в древние дни.

Глава четвертая

Во время оно, призванием Свыше,

Я стал в Ацтлане верховным жрецом.

И был во храме, в трехсводчатой нише

Мой лик изваян искусным резцом:

Огромный, тяжкий, из глыбы гранита

Крылатый бык с человечьим лицом

Хранил мой образ. Двойные копыта

Вдавились в цоколь; стремительно ввысь

Орлиных крыльев концы вознеслись,

И львиный хвост на упругом ударе

Пушистой кистью скользнул вдоль бедра;

А в лике старца в высокой тиаре —

Покой, присущий служителям Ра.

Легла на грудь борода завитая,

Улыбкой мягкой сложились уста,

В чертах недвижных была разлита

Раздумьем тихим премудрость святая,

А взор застывший, где зрела мечта,

Казалось, вечность читал, созерцая.

И тут же рядом гласила плита

О том, как славен был в сане жреца я.

Там были вязью торжественных строк

Мои заслуги исчислены в списке:

«Я — жрец верховный Живущего в Диске,

Его величья и славы пророк,

Его деяний благих созерцатель,

Пред миром верный свидетель чудес,

Пред Небом рода Атлантов предстатель;

Хранитель таинств земли и небес,

Бессмертных истин живой обладатель,

Судеб провидец, стихий господарь;

Глашатай правды, поборник закона,

Защитник слабых, сирот оборона;

Семи ворот Зиггурата ключарь,

Советник царства, которому царь

Вручил в опеку наследника трона…»

А имя?.. Имя, живившее встарь

Мой образ в звуке, безмолвием ныне,

Как смертью, взято и скрыто в пучине.

Блажен, прекрасен бессмертный удел

Имен, живущих величием дел,

На благо мира свершенных. Но разве

Я мог бы имя оставить векам,

Чтоб въявь, подобно гноящейся язве,

Его бесславье ползло по строкам

В правдивом свитке минувших сказаний,

Чтоб в черном ряде преступных имен

И в жутком цикле людских злодеяний

Я был страшнее других заклеймен

Клеймом позора, как тяжкой печатью,

И в мире предан навеки проклятью?..

О, нет. Для жизни в бессмертьи стыда

Погибло имя мое навсегда.

Забыт я миром. Как дети, потомки

К отчизне предков утратили след;

Им солнце наше — глухие потемки,

А наши были — мистический бред.

На дне морском нашей славы обломки

Напрасно ждут, чтоб людская нога

Опять ступила на почву родную,

Чтоб весть случайно занес к ним земную

Пловец отважный, ловя жемчуга;

Чтоб к ним, пугая безглазых чудовищ,

В одежде странной сошел водолаз

И, сны подслушав погибших сокровищ,

Поведал людям чудесный рассказ,

Который шепчут поднесь нереиды,

Про жизнь и гибель моей Атлантиды…

Провел я годы в молчаньи пустынь

Адептом старца, великого мага;

Всю жизнь отверг в достижении блага,

Себя отринул в исканьи святынь.

Я отдал тело труду и терпенью,

А дух — упорству побед над собой,

И выше, выше, ступень за ступенью,

Всходил, испытан всечасной борьбой.

Трудясь, навык я сливать нераздельно

Свой дух, и душу, и бренную плоть,

Чтоб с миром высшим созвучно и цельно

От власти мира себя отколоть

И в сферах света, вне косности тленной,

В одно сливаться с душою вселенной.

Когда, дыханье в груди задержав,

Смежая веки и слух замыкая,

Гасил я чувства, как стынущий сплав,

Всё видел, слышал и чуял тогда я;

Мне краски радуг и запахи трав,

Соленый ветер и песня людская

Доступны были; но в грезе моей

Не взор мой видел, внимал я не слухом,

Впивал не вкус мой, не трепет ноздрей:

Когда все чувства убиты, — острей

Великий дар осязания духом.

Свою природу и личное «я»

Теряя с полной утратой сознанья,

Вступал я в общий поток бытия,

Где мог сознанье постичь муравья

И жить в сознаньи всего мирозданья:

Как дух бесплотен, бесчувственно-нем,

Везде разлит, становился я «всем».

Так в храм познанья открылись мне двери.

Я вечных тайн откровенья вкусил,

Проник в заветы великих мистерий,

Облекся властью магических сил.

Науки — той же всё истины части —

В одно соткал я, как дивную ткань,

И смело свергнул могуществом власти

Земного знанья тюремную грань.

Подвластны стали мне силы Природы;

Читал я в небе пророчества звезд,

При буре — знаком удерживал воды,

И словом — злаки взращал из борозд;

Мгновенно делал животных ручными,

Провидел клады в расселинах скал,

Молясь, творил чудеса над больными

И с ложа смерти усопших взывал.

Простор вселенский раскрылся мне шире,

Для новой жизни, в иных областях;

Я мог бы людям быть чуждым в их мире,

Погрязшем в темных и низких страстях.

Но мы, архаты, преемственным долгом

Своим считали на благо людей

Вступать в их жизнь и в плененьи недолгом

Служить им в царстве греха и скорбей,

Целить их раны от жизненных терний

С любовью брата, с терпеньем врача,

И ради мира от низменной черни

Распятье духа сносить, не ропща.

И я, покинув аскезу йога,

Въезжал в Ацтлан на квадриге, как жрец;

Сиял на солнце бесценный венец,

Струила пурпур и золото тога.

Как царь, встречал я триумфа почет;

Вокруг качались жрецов опахала,

Толпа цветами мой путь устилала,

Дарам для храма утерян был счет.

Но блеск и почесть мне были не нужны;

Челу тяжел был венец мой жемчужный,

Хвалы напрасно под грохот колес

Стучались в сердце, как волны в утес:

Душа горела одним на потребу —

Любовью к людям… И первую к Небу

Мольбу во храме — за мир я вознес.

Глава пятая

В созвездьи Двойней горят Геминиды,

Стремясь по небу в дожде огневом.

Любимый праздник в кругу годовом

Встречает нынче народ Атлантиды.

Мы Жизнь и Смерть, двух сестер-близнецов,

В двуликой тайне извечно безликих,

Единой мысли бездумных гонцов,

Единой воли безвольных творцов,

Совместно чтим, как два чуда великих:

Во славу Жизни венчаем мы днем

Быка и деву в торжественном чине,

А Смерти честь воздаем при помине

Почивших предков полночным огнем.

Открыты храмы с утра для молений;

Звенят немолчно тимпаны толпы;

В притворах темных столы приношений

Едва вмещают дары умащений,

Цветов кошницы, колосьев снопы,

Плоды в корзинах и связки маиса.

Народ толпится вокруг алтарей,

И взмахи темных ветвей кипариса,

Столь полных смысла в ручонках детей,

Беззвучно вторят мольбам матерей.

И в нижнем храме алтарь Зиггурата

Роскошно тонет в убранстве цветов.

Моя одежда бела и богата

Расшивкой свастик, быков и крестов.

В моей тиаре рубин над рубином

На трех коронах тройного венца,

Как символ, три знаменуют Лица

Того, Кто слит в естестве триедином.

Мой посох — острый, как луч, у конца —

Из ветви кедра источен; вкруг трости

Две кобры вьются из матовой кости

Клыков слоновых; они скрещены

Внизу у тонких и гибких ухвостий;

Вверху их главам скрещенным даны

Черты людские: в одной величавый

Прообраз мужа, в другой же — лукавый

И томный облик желанной жены;

И знаком Солнца карбункул кровавый

Венчает, рдея, союз их двуглавый.

Сгорает жертвой хваленья шафран;

Наполнен храм благовоньем сантала.

Размерно черных рабынь опахала

Колышут душный топазный туман,

И с дымом к небу возносятся гимны.

Пред царским местом, у трона курю

Я росный ладан: чеканные скимны

Послушно служат подножьем царю.

Застыл в молитве владыка Ацтлана.

Подир блестит золотым багрецом;

Украшен палец жемчужным кольцом,

Наследным знаком державного сана;

Жемчужный пояс обтянут вкруг стана,

А лоб охвачен жемчужным венцом.

Царица — рядом. Лазурная стола,

В сапфирах крупных от плеч до подола,

Спадает в складках, узорным концом

У ног касаясь узорного пола.

И тут же, стройный, с прекрасным лицом,

Царевич юный, наследник престола,

Стоит с царевной, сестрой-близнецом.

Они полны красотой литургии,

Их души, внемля хвалебным псалмам,

В забвеньи к Солнцу несутся и там

Блаженно тонут в лучистой стихии…

Всхожу я, в сонме жрецов, к алтарю

И, трижды Имя призвав, из потира

Пред Диском Ра возлиянье творю

Бескровный дар Миродержцу от мира.

Толпа простерлась. Склоняется царь.

А мощный голос незримого клира

Поет, ликуя, треглавый тропарь:

Пылающий челн

Властителя мира,

Плывя среди волн

Прозрачных эфира,

Сойдет на закат

Дорогой исконной

К пучине бездонной

У западных врат.

За гранью заката

Бессмертия свет,

Откуда возврата

Для смертного нет.

За струи реки священной,

За тростник из серебра,

Вновь слетит к стране блаженной,

Как горящий ястреб, Ра.

О, Мать,

Кормящая лань!

Ты сходишь опять

За темную грань

Страны отдаленной,

Навек отделенной

От мира живых,

Чтоб мертвым принесть

В лучах огневых

Воскресную весть.

Живые мертвым об общей отчизне

Поют и верят, что благостный день

От смерти к жизни и к смерти от жизни,

В их вечной смене, двойная ступень.

Есть край рассвета и весен бессменных —

Оазис счастья, где души блаженных,

Юдольной жизни покинув предел,

Небесной жизни стяжали удел.

Дана им радость в ее постоянстве,

Покой их слит с равновесьем миров,

Для них светила в алмазном убранстве

Соткали чистый, прозрачный покров.

Но сны о прошлом, как память о счастьи,

Прожитом в жизни под солнцем живых,

Не чужды мертвым, в их светлом бесстрастьи

Скользя, как дым облаков теневых.

И в мир наш темный подолгу ночами

Взирают предки созвездий лучами

И видят землю — свой прежний приют,

В потомстве дальнем себя узнают.

Порой мы чуем, не видя очами,

Их близость в дни торжества иль невзгод:

Их крыльев шелест у нас за плечами

Незримый нам возвещает приход.

На праздник Жизни и Смерти их сонмы

К нам в гости сходят изведать, узнать,

На нас почила ль небес благодать,

Храним ли твердо праотчий закон мы,

Победна ль в битвах Атлантская рать.

Когда же вспыхнут лампады ночные,

Так душам дорог наш мир, что иные

Приносят в жертву блаженство свое,

Обет давая в оковы земные

Сойти надолго, как в плен, на житье.

И любы душам блаженным паденья

С небес на землю: отрадно опять

Греховной плоти темницу принять,

Чтоб жить под солнцем. Блаженны рожденья

В святую полночь, когда мы блюдем

Завет сближенья родной Атлантиды

С родным ей небом, пока Геминиды

В созвездьи Двойней струятся дождем.

Зачем же сердце печалить разлукой?

Она на время — нам всё в том порукой!

И духом веры, любви и надежд

Светло овеян наш день поминальный,

Напевы гимнов святых беспечальны,

И ясен траур лазурных одежд.

Глава шестая

Свершив служенье, один я в моленной

Моих покоев укрылся и в ней

Молился вновь об единстве вселенной,

О мире в мире, о благословенной

Свободе духа, о счастьи людей:

О счастьи гордых, слепых несчастных,

Избравших в мире лишь тленную часть

Плотских стремлений, чтоб в поисках страстных

Лишь призрак счастья у жизни украсть.

Молитва в праздник великий мирила

С печалью будней. И душу мою

Надежды в высь увлекли, как ветрила

В тумане моря уносят ладью

От мрака в даль, где в счастливом краю

Заря сияет дневного светила.

Для веры нашей так много путей

К мирам блаженства от жизни юдольной…

В раздумьи тихом, сегодня невольно

С отрадой вспомнил я царских детей.

На них лежала двойного избранья

Печать от первых младенческих дней;

На них сходились светил предвещанья,

И с каждым годом сбывались полней

На них приметы пророчеств, хранимых

В писаньях древних и вещих жрецов:

Спасенье мира я в думах любимых

Связал с уделом детей-близнецов.

И вновь их жребий старался прозреть я

Сегодня, в мыслях следя, как русло

Их жизни вьется. Спешат пятилетья —

От их рожденья три срока прошло.

Я помню ночь Геминид. Озаряя

Атласа Остров от края до края,

Огни горели полночных лампад,

И с небом речь на таинственный лад

В тиши вела Атлантида родная,

О чем-то, бывшем давно, вспоминая,

О чем-то, вечно живом, говоря;

Тогда-то, в полночь святого помина,

Двух звезд паденье над кровлей царя

Я с храма видел; и наша долина

Была наутро, как в праздник, светла:

Царица двойни царю родила,

На гордость сердцу отцовскому — сына,

Очам на радость — красавицу дочь!

Рожденья святы в заветную ночь!

И небо явно, с пророческой силой

Великий жребий младенцам сулило.

Впервые, помню, увидел их я,

Когда, по древним велениям веры,

Пришел под вечер их первого дня

Детей очистить курением серы.

В их спальне стены и стрельчатый свод

Прозрачным камнем, обточенным гладко,

Одеты были; и в камне украдкой,

Как в сонной глади затихнувших вод,

Луны улыбка мерцала загадкой,

И, словно в песне таимый намек,

Пугливо синий блуждал огонек.

Вдохнул ли месяц, как трепет истомы,

В кристаллы отсвет синей, чем печаль?

Иль, горных кладов хранители, гномы

Печальный блеск заковали в хрустать?

Иль камни сами на мертвой вершине

Всегда холодных заоблачных круч

Навек сроднились с кручиною синей,

Впивая лунный ласкающий луч?

Никто не знает! Но силы волшебной

В камнях таится могучая власть:

Она разрушит беду и напасть

И скорбь и горе излечит целебно.

Малютки спали в кроватке двойной

Под легкой сеткой серебряной ткани,

И ровный голос заботливой няни

Твердил напев колыбельный родной,

Запрет домашний от чары ночной:

Сгинь, ты, сходящий взглянуть на детей:

Я глядеть на детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий баюкать детей:

Я баюкать детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий тревожить детей:

Я тревожить детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий испортить детей:

Я испортить детей не позволю;

Сгинь, ты, сходящий похитить детей:

Я похитить детей не позволю.

Простой и четкий, напев заговорный

Звучал дремотно; и мерно-повторный

Возврат всё тех же бесхитростных слов,

Как волн журчащих прилив благотворный,

Баюкал сном безмятежным без снов;

И мягко камни в тиши излучали

Сиянье лунной неясной печали.

И я в тот вечер счастливого дня

Подумать мог ли, что в эти мгновенья

Напев старухи, детей осеня,

Хотел их, словно в бреду откровенья,

Охранной силой сберечь от меня?..

Но нет! В ту пору над их колыбелью

Весельем вещим душа старика

Во мне взыграла, как в бурю река.

Постиг я духом, что с высшею целью

Огни двух жизней провидящий Рок

Зажег близ храма, у сердца Ацтлана,

В семье верховной древнейшего клана,

В святой и полный значения срок.

Я понял символ ночного виденья

Двух звезд падучих над кровлей дворца:

Скатились звезды, как два близнеца,

Из сфер блаженства в изгнанье паденья,

Потухли вместе, сгорев без следа,

Но жизнью новой зажглись для вхожденья

На праздник Жизни и Смерти — сюда.

Две смерти в небе, а здесь два рожденья, —

Двойная завязь начал и концов

В явленьи миру детей-близнецов:

Их путь начертан рукой Провиденья!

Обет спасенья чрез Деву нам дан;

А с ней предсказан Вселенский Посланник,

Глава народов, властитель всех стран.

Он вступит к нам, как неведомый странник;

Прославлен будет, творя чудеса,

Врачуя души, целя телеса;

Судьбу изменит Великий Избранник,

Свершив один поворот колеса,

И мир наш, смерти униженный данник,

Свергая тлена греховного гнет,

Его навеки царем наречет.

О, зовы веры! Как нужны душе вы!

Вот отпрыск царский, в сопутствии девы,

Дитя земли, человеческий сын,

Грядый на царство. В нем властно и ново

Родится к жизни Предвечное Слово,

Да жизнь достигнет нетленных вершин!

И волей неба очам моим ныне

Дано увидеть Дитя, да узрю

На склоне лет в человеческом сыне

Царя Царей и бессмертья зарю.

Глава седьмая

Могу ль забыть я, как в ночь ту объята

Была надеждой и верой душа!

Я в Храм Познанья в стенах Зиггурата

Из детской спальни прошел, не спеша;

И нес на сердце блеснувшей догадки

Отрадный отсвет. У входа, за мной

Глухой завесы тяжелые складки

Легли бесшумно. На страже ночной

В дверях застыл копьеносец курчавый,

Сжимая древко железной рукой.

В обширной башне царил величавый,

В цепи столетий недвижный покой.

Дрожало пламя светилен лампадных,

Целуя мрамор лучом золотым;

Пронизан светом, живительный дым

С кадильниц веял; в притворах прохладных

Сгущался сумрак. Курился анис.

В тенях колонны и арки тонули;

Над ними чашей воздушно навис

Высокий купол из ляпис-лазули;

И свод, как небо ночное, вместил

Узор знакомый небесных светил.

А вдоль карниза кольцо Зодиака,

Как светлый пояс, мерцало из мрака,

Как будто жило в живых облаках

Сквозного дыма, где кариатиды,

Белея смутно на белых стенах,

Послушно купол несли на руках.

И всё, в чем гений и дух Атлантиды,

Чем в жизни души людские звучат,

В том круглом зале хранил Зиггурат.

Там в темных нишах, как норы глубоких,

Был скрыт, наследством столетий далеких,

Сокровищ знанья накопленный клад:

Огонь и мудрость пророчеств высоких,

Плоды прозренья умов одиноких

И дар людских вдохновенных отрад;

Слова поэтов, как ценные слитки,

Дерзанья мысли, не знавшей преград,

В блужданьях к свету — слепые попытки,

И свет находок — в пути наугад.

Являлись взору при свете лампад

Рядами знаков покрытые плитки,

Скрижали с грубой насечкою слов,

Пергамент хартий, нетленные свитки —

В пыли и прахе земном, пережитки

Заветов, смолкших в потоке веков.

Любил я в зале немом и пустынном,

Стирая волей времен рубежи,

Читать былое в сказанья старинном —

Иль, глядя в даль, на папирусе длинном

Слагать далеких судеб чертежи.

И тою ночью, как в миг озаренья,

Исполнен духом и даром прозренья,

Я стал читать близнецов гороскоп.

Вставало Солнце двойного призванья;

Вокруг всё было полно ликованья

На ясном утре младенческих троп.

Весы качались. Конец коромысла

Двух жизней чашу к удаче клонил.

К добру слагались пророчески числа,

Успех вещало стоянье светил.

Вверху сошлись благосклонные звезды,

Приметы счастья роились внизу:

Безгрешно зрели два детства, как грозды,

Когда они, украшая лозу,

Еще готовят свой сок для точила…

Но тень пути близнецов омрачила.

И дальше, к сроку пятнадцати лет,

Грознее было планет сочетанье,

Темней значенье священных примет.

Увидел в небе я молний блистанье,

Услышал громы: в растущей грозе

Ковался жребий чудесных младенцев!

Дороги новых земных поселенцев

Судьба сводила к единой стезе;

У края бездны, раскрывшейся грозно,

Они сходились; в узле роковом

Рыдала Дева Небесная слезно,

И насмерть бился в огне грозовом

Единорог в поединке со Львом.

Потом, прервавшись, дороги двухпутной

Изгиб терялся. И я, астролог,

Созвездий смысла постигнуть не мог, —

Так было всё необычно и смутно

В предвестьях блага и в знаменьях зол:

Цвели на терне кровавые розы,

И жернов — кости людские молол;

Сплетались вместе под знаком угрозы

Венцы страданья и метаморфозы

Грядущей нимбы; а вкруг них, горя,

Струился ливень удушливой серы,

Шипела лава, кипели моря,

Дрожали недра, вскрывая пещеры.

Но светел был, сквозь огонь и потоп,

Исход конечный для душ просветленных…

И всё смешалось. В тазах утомленных

Погас лучей озаряющих сноп,

И в сером пепле надежд опаленных

Померк детей роковой гороскоп.

Глава восьмая

В ту ночь гаданье, мучительней раны,

Сомненьем горьким мне душу прожгло:

В грядущем зрело неясное Зло.

И я крылом неусыпной охраны,

Как птица-мать слабосильных птенцов,

Укрыл надежно детей-близнецов.

«В скрижалях неба, — твердил я, — немыслим

Обман светил; и правдивы слова

Примет священных: как мысль Божества,

Мы их читаем, толкуем и числим.

И будет участь детей такова,

Какою я в гороскопе зловещем

Ее прочел, если я без борьбы

Сочту законом угрозы судьбы.

Судьба могуча, когда мы трепещем

При первом знаке невзгод, как рабы;

Ее итоги тогда непреложны,

Когда, вверяясь недоброй звезде,

Сердца безвольны, как прах подорожный,

Как мертвый лист на текучей воде.

Но смелый спор и борьба с ней возможны:

Не сам ли каждый из нас, как кузнец,

Себе кует или жребий ничтожный,

Иль в час удачи победы венец?

Так я могучим вторжением воли

И властью Силы, подобной огню,

Случайность с детских путей устраню,

И суть прямую их двойственной доли,

Спасенья якорь, надежду мою,

На благо миру и людям скую».

Но крепко чувства и помыслы эти

В душе таил я. А жизнь близнецов

Текла беспечно: неведеньем дети

Счастливей вникших во всё мудрецов,

И брат-царевич с царевной-сестрою,

От первых лет неразлучки-друзья, —

То счастье знали безгрешной порою

Невинных грез на заре бытия.

Сбежав поутру к лазурному пруду,

Где дремлет лотос средь чистых зыбей,

Они любили скликать голубей,

Им корм кидая. Тогда отовсюду

Свистящим лётом, чета за четой,

Слетались птицы на берег крутой,

Росой покрытый по зелени дерна;

Теснясь, ловили они с быстротой,

Как чистый жемчуг, блестящие зерна,

И, чем обильней был дождь золотой,

Тем больше птицы взволнованным кругом

Сбивались, споря и ссорясь друг с другом:

На помощь слабым всегда был готов

Прийти царевич, и с детским испугом

Сестра спешила разнять драчунов.

Потом в зверинец. Глухим частоколом

Охвачен длинный надежный загон

С песчаным, плотно утоптанным полом;

В проходе узком с обеих сторон

Идут рядами широкие двери

Просторных клеток. Там из году в год

Приют находят всё новые звери,

Всё новых, странных заморских пород.

Встречает сразу любимых хозяев

Ворчанье бурых медведей ручных,

Веселый посвист цветных попугаев

И резкий писк обезьянок смешных.

Чета жирафов — таких длинношеих —

Уже глядит на детей с вышины,

Зовет большими глазами к себе их,

Зовет, а взоры печали полны.

В ограде, хобот повесив снаружи,

На месте мнется и топчется слон;

Зевает барс; бегемот неуклюжий

Сопит забавно, вздыхая сквозь сон.

Беззвучным шагом ступают тигрицы,

Решетку меря вперед и назад;

Поют, порхая, беспечные птицы, —

У каждой песня на собственный лад.

И дети радость приносят в зверинец:

Их любят звери; запас истощен

Шутливых кличек и нежных имен;

Для всех любимцев нашелся гостинец.

Царевич гладит ливийского льва;

Царевна руку успела едва

Продеть сквозь сетку, — и к ней на мизинец,

Узнав призывный ее голосок,

Спустился с грудкой окрашенной чечет,

Топорщит перья, болтливо щебечет,

И смотрит боком, и чистит носок.

А дома дети любили прогулки

В прохладных залах дворцовых, где звон

Шагов и звуки таинственно гулки,

Где дразнит эхо за лесом колонн.

Так много было в старинных покоях

Фонтанов, сфинксов и статуй царей;

Повсюду память жила о героях,

О древней славе. Земель и морей

Картины в красках цветистых мозаик

Прельщали взоры: в дали голубой

Белели стаи стремительных чаек,

Дробясь о скалы, резвился прибой;

Мелькали рыбы и спруты-титаны

Меж жутких трав океанского дна;

Вставали живо волшебные страны —

В одних пигмеи, в других великаны

Жилищ немудрых раскинули станы

В лесистых дебрях, где чаща черна,

Где гибко вьются, как змеи, лианы,

Где труд и отдых, и мир и война

Несложной жизни меж счастьем и горем,

Как сон, проходят над пенистым морем.

А сад, где нет ни забавам конца,

Ни меры хитрой запутанной сети

Аллей и тропок? И с радостью дети

Всегда стремились туда из дворца.

С царевной было так весело брату

Резвиться в верхнем саду, иль по скату

Крутых тропинок на склоне горы,

Сжимая крепко ручонку сестры,

Спускаться к нижним Садам Наслажденья.

Там густ деревьев столетних шатер,

И много речек, ручьев и озер;

Там шорох ветра, и шум от паденья

Воды, текущей чрез гребень запруд;

Там столько ягод в траве под кустами,

Там птицы песни поют, и цветами

Пестреет мягких лугов изумруд.

Песок тенистых садовых дорожек

С любовью нежно лелеял следы

Шагов и бега их маленьких ножек;

В зеленых чащах ревниво сады

Блюли их крики и смех беззаботный;

И ждали, словно притихнув, пруды,

Мелькнет ли облик, как сон мимолетный,

В прозрачной глади спокойной воды.

Глава девятая

Порою дети, в скитаньях без цели,

Чрез мост висячий взбирались бегом

На остров круглый и долго глядели

На все причуды в Саду Золотом.

Царей Ацтлана далекий прапрадед,

Давно когда-то, столетья назад,

Велел воздвигнуть Бессмертия Сад,

Где осень жизни в природе не крадет,

Где зной бессилен и бури налет

Порывом листьев с деревьев не рвет.

«Уроком мудрым людскому бессилью, —

Сказал властитель, — я чудо создам

И сад нетленный из золота вылью

В усладу сердцу, в утеху глазам.

Пусть помнят люди, что царственный гений —

Родник бессмертья, что творческий дар

Рукой искусства в пылу вдохновений

Наносит смерти смертельный удар!»

И мысль свершилась по слову владыки.

Прошли столетья. Правитель великий

Давно, смежив свой мечтательный взор,

Почил навеки во сне непробудном,

А сад чудесный на острове чудном,

Ущербу чуждый, цветет до сих пор.

Висячий мост золотою дугою

Ведет на остров. Как радостный сон,

Там всё сверкает, и золота звон

Везде протяжно гудит под ногою.

Кора деревьев, ветвей и сучков

В сплошной чеканке до мелкой морщинки,

И, словно трели тончайших звонков,

Звенят листвы золотые пластинки.

Во все концы золотые тропинки

Бегут, змеятся вокруг цветников;

Полны цветов золотые корзинки;

Цветы — из шерлов прозрачных; тычинки

Звенят о грани цветных лепестков;

Дрожат опалы, как будто росинки;

И так финифтью узор мотыльков

Подделан живо, как будто пылинки

Сложились в пестрый развод завитков.

Смарагдов, мелко дробленых, крупинки

Блестят в отделке травы, и таков

Обман искусства, что зелень лужков

Живет, до самой последней травинки;

И ветер тихо колышет былинки,

Качает с ними жемчужных жуков

И чуть звенит на струнах стебельков.

Богатство, роскошь! Но томно и скучно

Душе ребенка в Саду Золотом,

Металл бездушный звенит однозвучно,

И как-то жутко в затишьи пустом.

Милей для сердца Сады Наслажденья,

Где шелест листьев и ропот ручьев,

Где полос жизни, где столько движенья

Букашек, мушек, стрекоз, муравьев;

Где сень живая прозрачной дубравы,

С игрою света в узорной тени,

Давала детям приют для забавы,

Простор привольный для их беготни.

Им любо было аукаться в гротах,

Со смехом гнаться за бабочкой вслед;

У пчел дивили их зодчество в сотах,

И общий труд, и порядок в работах,

Пока знакомил старик-тайновед

Их с жизнью улья и потчевал медом.

Нередко старец раздумчиво вел

Рассказ о мудром строительстве пчел,

В труде живущих; потом, с переходом

На жизнь людскую, учил их старик,

Что свет прекрасен, богат и велик,

Что сердцу ценны не яркие сказки,

Что труд и правда для счастья нужны.

Немало былей седой старины

Узнали дети. И детские глазки

Светились, речью простой зажжены.

И мир манил, непонятный и чудный…

И снилась жизнь… А за белой стеной

Садов любимых Ацтлан многолюдный

Кипел, гудя суетою дневной.

Царевич грезил о подвигах славы,

О злых невзгодах походной поры:

В мечтах свершал он налет свой кровавый,

С чужбины вез для царевны дары,

И чаще билось сердечко сестры.

Вождем, героем победного цикла

Царевич был для нее, и, горда

По-детски братом, царевна привыкла

Свою защиту в нем видеть всегда.

Однажды детям навстречу в аллее

Скакал, с обрывком веревки на шее,

Порвавший привязь взбесившийся конь.

Весь в пене белой, с приподнятой гривой,

Он мчался, страшный; и жуткий огонь

Глаза большие метали пугливо.

Садовник брата хотел увести;

Но он спасал лишь наследника трона,

Забыв царевну одну на пути.

А мальчик помнил, что он оборона

Своей подруги. Он крикнул: «Не тронь!»

Назад рванулся и встал пред сестренкой

Заслоном верным. Он выждал и звонко,

Как взрослый, гикнул. И взмыленный конь

Осел на крупе, замявшись от страха,

Потом поднялся волчком на дыбы

И прянул в клубах поземного праха.

В испуге к детям сбежались рабы.

Они кричали, дивились геройству;

Но им царевич спокойно внимал

И чужд, казалось, был их беспокойству

И хору громких и льстивых похвал.

Так шли, мелькая, счастливые годы.

Росла привольно чета близнецов,

Хранима свежим дыханьем природы

И миром в чинном укладе дворцов.

Впитало жадно их чуткое детство

Уроки неба и притчи земли;

Основы жизни — преданий наследство —

В их мире стройно и ясно легли.

В сердцах их каждый порыв и задаток

Овеян ветром, росою омыт;

А царский строгий и благостный быт

Их душам дал чистоты отпечаток.

Сестре и брату давались легко

Ученье веры и светское знанье:

Влекло их истин святых созерцанье,

И ум их в мудрость вникал глубоко;

Меня пленяла в обоих способность

Во всем свободно в исток затянуть,

Постичь в явленьях не мнимую дробность,

А цельной правды начальную суть.

Горячность сердца и мысли пытливость

Любовью к людям зашли их мечты,

И были милость, добро, справедливость

Для них частями одной Красоты.

И общий отблеск их жизни душевной,

При сходстве внешнем, их так проникал,

Что, рядом, были царевич с царевной,

Как лик один в глубине двух зеркал,

Как парный жемчуг в искусном подборе,

Как звук созвучный двух дрогнувших струн,

Как диск луны, отразившийся в море,

Когда он блещет лучами двух лун.

Глава десятая

Но в детском мире их игр и мечтаний

Свершился вдруг неожиданный сдвиг,

Недобрый вестник поры испытаний;

Я в нем невольно с тревогой постиг

Зловещий знак роковых начертаний

И близкой бури предсказанный вал

На тихом море их жизни узнал.

Любовь! В лукавом ее наважденьи

Я понял завязь грядущих невзгод:

Любовь прекрасна в своем зарожденьи,

Но горек будет отравленный плод.

А дети гостье с ее чудесами

Сердца открыли доверчиво сами…

Вина не их… не моя… и ничья…

Весь мир, природы самой голосами,

Признал любовь — бытием бытия:

Поют ей славу в порыве едином

Простор небес, океан и земля;

Звучит хвала ей в жужжаньи шмеля,

И в стоне горлиц, и в крике орлином;

Она влечет к стрекозе стрекозу;

Ей страстно служат цветы, расцветая;

Томится ею весна золотая;

Ей данью лето приносит грозу,

Как смелый голос желаний мятежных,

А осень — бледных небес бирюзу,

Как грустный символ страстей безнадежных.

И гимн природы в двух детских сердцах

Звучал, как эхо, двойным преломленьем:

Любовь друг к другу зажглась в близнецах.

Они открыли в себе с изумленьем

Несмелых, светлых желаний ростки,

И счастье грез с непонятным стремленьем,

И жажду ласки с неясным томленьем,

И сладкий зов беспричинной тоски.

Теперь нередко касанье руки

Тайком смущало их душ безмятежность;

Им ночью снились тревожные сны,

А в днях их смутно жила неизбежность

Волшебной, жуткой для них новизны.

Уже не дружба, не братская нежность

Незримой связью сближала детей;

Иного чувства звала их безбрежность,

Сильнее крови и дружбы святей.

То было счастье, как жизни дыханье,

Когда, безумьем сердец не губя,

Чуть веют радость и благоуханье

Любви, еще не сознавшей себя;

Когда два сердца друг другу навстречу

Бездумно рвутся, а трепет в крови

Твердит одно: — «Позови, позови,

И я на зов твой призывом отвечу!..»

То было утро безгрешной любви.

Но лишь недолго они бережливо

Взаимно чувство таили в тиши,

Боясь поведать о тайне счастливой,

Страшась вспугнуть ликованье души.

Любви не спрячешь, не скроешь под спудом;

Она, как свет, как цветов аромат,

На волю рвется из плена и чудом

Себя расскажет, как песни раскат.

Был день, какие бывают в начале

Поры осенней: насквозь золотой,

Теплом, как чаша вином, налитой,

С налетом грусти в прозрачности далей

И с ветром свежим, несущим с долин,

Как блестки, нити седых паутин.

Лучился полдень. И в трапезной зале

Сиял, как праздник, обеденный чин.

Горели краски настенных картин,

Резьба сверкала двойного престола,

Блистал над ним расшивной балдахин;

Пестрели плитки узорного пола;

И меж цветов золотых на столе

Светились вина в сквозном хрустале.

Кифары, арфы и флейты двойные

Сливали стройно аккорды в один

Поток певучий; в него тамбурин

Ронял удары, как в зыби речные

Живые капли. И вольно плыла

Душа людская с волною напевной.

Царевич-отрок с сестрою-царевной

Сидел на кресле двойном у стола.

Меж тем на гладкой площадке помоста

Забав и игр вереница цвела.

Борцы-ливийцы гигантского роста

В борьбе, как спруты, сплетали тела;

Скакали, гнулись, качались гимнасты,

Ходил, колеблясь, канатный плясун.

В тюрбане пестром урод головастый,

Горбатый карлик, индийский колдун,

Играл печально на тонкой свирели:

И с тихим свистом из легких корзин

Десятки змей выползали на трели,

Свиваясь в кольца; узоры их спин

Расцветкой красок волшебных горели,

Мерцая медным отливом чешуй;

На гибком жале неся поцелуй,

Легла на грудь укротителя кобра;

А стан ему опоясал удав,

Могучей лентой цветною обжав

С такою силой, что хрустнули ребра;

Но трели новой задумчивый стон, —

И сразу петли ослабил пифон.

В нарядах ярких шуты и шутихи

Толпой вбегали в палату, и зал

Дрожал от смеха; но вновь ускользал

Их рой крикливый, и царствовал тихий

Напев любовный согласных кифар —

Живой и чистой гармонии дар.

Давно все знали, что царские дети

Всегда любили обеденный срок

За солнце полдня, за звучный поток

Мелодий грустных, за зрелища эти,

За ласку старых и преданных слуг,

Хранивших чинно их детский досуг.

Обычно, прежде, во время обеда,

Меж яств согреты глотками вина,

Шутили дети, кипела беседа,

Был светел смех и веселость шумна.

Но всё сегодня обоим не в радость,

Ни день хрустальный, ни песенный хор,

Ни выбор лакомств, ни сочная сладость

Плодов румяных. Опущенный взор

Царевны явно подернут печалью.

С ней рядом, молча, царевич поник;

Сжимает горло ему воротник

Из частой сетки с лазурной эмалью;

И так оплечий сквозных кружева

Теснят, что груди томительно-душно;

В жару истомном горит голова,

И вихрем мысли бегут непослушно,

А сердца стук и прерывист, и част.

Кто снам рассвета найдет выраженье?

И кто — вина молодого броженье —

Томленье юной души передаст?

Глава одиннадцатая

Но вот, черпалом из полной пелики

По чашам льет виночерпий седой

Напиток сладкий, и резвые блики

Играют в нем, как задор молодой.

Невольник черный, курчавоволосый,

Ступая мягко, подносит скифосы

Сестре и брату; он ставит вино

С приветом древним: «Да будет на благо

Заздравный кубок, налитый полно,

До края доброй и радостной влагой!»

Старей ли, крепче ль сегодня вино,

Но сердце бегло огнем разогрето:

Царевич слышит, что бьется оно

Еще мятежней, что трепетно где-то

Стучится кровь, а предательский хмель

Слегка туманит. Баюкает трель

Грустящих флейт, говорящих о далях,

О чудных странах, о лунных ночах,

О тайных встречах, о светлых печалях,

О странных грезах в любимых очах…

И песнь любви сочеталась с приходом

Танцовщиц юных. Они хороводом

Сплетались в пляске, и легкой гурьбой,

Послушны звукам, сходились вплотную,

Кружась, стремились опять врассыпную

И вновь свивали гирлянду цветную;

Раскинув вдруг веера пред собой,

Они скрывались, и чрез опахала

Кой-где сквозила их тел белизна.

Но, всех прекрасней и легче, одна

Эфирной гостьей меж ними порхала.

И вдруг скрестился царевича взгляд

С глубоким взором, чарующе-томным,

Таким глубоким, загадочно-темным,

Как взор манящих в пучину наяд.

Раскрылся веер, как будто павлиний

Цветистый, гордо распущенный хвост,

И дрогнул танец, изысканно-прост

В богатстве ритма и ясности линий;

Воздушна поступь, не скрипнет помост

Под плавным шагом плетеных сандалий;

А в песне тела и говоре глаз

Оттенки счастья, любви и печали,

Боязнь и вызов, посул и отказ.

Трепещет грудь под жемчужной повязкой,

Едва укрыт соблазнительный стан,

И стерты грани меж правдой и сказкой,

Смешались вместе и явь, и обман.

Царевич смотрит, и неодолимо

Пленяет в танце любви волшебство:

Впервые сердце безумьем палимо,

Дыханье жарко, и всё существо

Объято страстным и жадным влеченьем…

Схватил и кружит внезапный поток,

Как вдоль порогов бурливым теченьем

Река бросает разбитый челнок.

И, женской властью безвольно влекомый,

Царевич видит сквозь шаткий туман,

Что в танце дразнит неверный обман…

Колдуют флейты…. Вот облик знакомый

Возник, как образ счастливого сна…

Уже во взоре с призывом истомы

Не взор наяды с холодного дна,

Уже не прежней танцовщицы плечи

Томятся тайным желанием встречи;

Уже всесильно влечет не она,

Не эта дева, доступно-нагая…

Иным виденьем царевич маним!

В прекрасном теле мерцает другая,

Как призрак чистый. Не ложен, не мним

Любимый лик… Как живая, пред ним

Она… царевна… Мечта дорогая!

Ей в очи глянуть! Признаться… Привлечь,

Прильнуть устами; сомнения речь

Прервать лобзаньем и смелою лаской…

Но вдруг вся кровь поднялась до чела,

И стыд невольный горячею краской

К щекам прихлынул… Душа замерла…

Царевич к жизни вернулся… Не сразу

Сестру узнал… Непривычной, иной

Она предстала прозревшему глазу:

Пред ним, пугая своей глубиной,

Темнели очи. Манящ и неведом

Казался чудный, загадочный взгляд,

Всё тот же взор чародеек-наяд…

О, взор желанный! Пусть кликнет, и следом

За ним хоть в бездну, хоть на смерть! И вот,

Глаза царевны позвали, а рот

Бессильно дрогнул… И быть сердцеведом

Не надо было, чтоб трепетный зов

Ворвался в душу признаньем без слов:

Какое счастье! Она отгадала!

Его мечтанья она поняла!..

Плывет в тумане и кружится зала;

Скользят, как тени, танцовщиц тела.

А рядом… ярко, как звезды ночные,

Сияют очи, простые, родные,

И в милом взоре ответ на вопрос.

Сердца роднятся любовным сближеньем.

Еще мгновенье… И быстрым движеньем

Берет царевна свой полный скифос.

Чудесный голос, неведомый чей-то,

Такой, как в грезах лишь снился стократ,

Царевич слышит; как песня звучат

Слова, сливаясь с поющею флейтой:

«За наше счастье, возлюбленный брат!»

В глазах мечтанье. Но дрогнул, не допит,

Скифос царевны. И брату она

Дает свой кубок с остатком вина,

Упорно смотрит и жадно торопит:

«Царевич, выпей со мной пополам!»

Они, на горе, не знали значенья

Приметы древней: завещано нам,

Что в миг заветный двойного влеченья —

В едином кубке залог обрученья;

Никто, на горе, у юноши там

Не отнял чаши, подъятой к устам,

Шепнув: «Царевич, опомнись… не пей ты!..»

И пьет царевич. Мятежным огнем

Волшебный яд разливается в нем;

Танцовщиц рой, заплетаясь плетнем,

Безумней вьется… Певучие флейты

Страстнее плачут о лунных ночах,

О тайных встречах, о тихих речах,

О странных грезах в любимых очах…

Погибла радость беспечного детства:

Отравы сладкой вкусили они

От кубка жизни. И не было средства

Вернуть былые счастливые дни.

Пусть после вспышки своей безрассудной

Они пугливо замкнулись опять

В блаженстве тайном любви обоюдной;

Пусть вновь, как прежде, они поверять

Надежд запретных друг другу не смели,

Тая их, словно присвоенный клад, —

Но жизнь их, внешне храня свой уклад,

Духовно стала дорогой без цели

В бесплодной трате несбыточных грез…

Так вещих звезд не солгали скрижали!

Уж тучи черной грядой набежали,

Уж гром гремел предреченных угроз.

И ясно близость беды сокровенной

Душою чуял я в тихой моленной:

Несчастье к детям подходит… И нет

Ему отсрочки, ни предупрежденья…

Сегодня в ночь — в годовщину рожденья

Пятнадцать им исполняется лет.

И давит душу мне тихая жалость…

Царевич вырос. Старинный закон

Признает завтра его возмужалость;

И вот, согласно с обычаем, он

В гарем свой брачный, как муж полноправный,

Впервые вступит и в избранный круг

Красавиц-женщин войдет, как супруг.

Свершится сразу жестокий и явный

Разрыв духовный двух чистых сердец,

Надежд погибель, мечтаний конец…

Как сладят дети с душевным надломом?

Найдет ли страсть примиренный исход?

Ответа нет. А над царственным домом

Нависла тень неизбежных невзгод.

Глава двенадцатая

Но время к полдню. Уж бдительный гномон

Короткой тенью на мраморный круг,

Нагретый солнцем, откинут.

Вокруг Амфитеатра взволнованный гомон:

В ограду цирка, волна за волной,

Народ втекает толпою цветной;

Как берег в пору прибоя, залиты

Людьми проходы, места на скамьях

И лестниц белых широкие плиты;

Теснятся люди, садясь второпях,

И слитный говор, глухой и сердитый,

Как гуд пчелиный в жужжащих роях.

Здесь светлым даром Творящей Природе

Во славу Жизни, при клике людском,

Опять свершится в торжественном ходе

Венчанье девы со статным быком.

Обряд старинный не плод суеверий,

Не след безумства слепых дикарей,

А чистый символ высоких мистерий,

Наследье эры великих царей.

Был Праздник Жизни в далекие годы

Залогом мира, любви и добра,

Святым союзом людей и природы,

Единством всех во всесущности Ра.

Не миф, а правда в завете преданья:

Среди бессчетных миров мирозданья

Земля — жена и плодящая мать,

И страстно жаждет, полна ожиданья,

Супруга-бога, чтоб в час обладанья;

Его на грудь возложить, как печать,

И, семя жизни приемля, зачать.

И бог всесильный и благоутробный

К земле нисходит, природе подобный,

В обличье зверя, чтоб явно опять

Ее с собою союзом связать.

И чудо это доныне понятно

Для чистых духом и сердцем простых:

В нем голос веры, вещающей внятно

О тайнах мира, от века святых,

В нем дальний отблеск мечты невозвратной

О братстве общем времен золотых…

Но медный гонг прозвучал троекратно.

На миг всё стихло. В ристалищный круг

Вошла толпа темно-бронзовых слуг

С цветами в легких корзинах плетеных:

Песок арены усыпать ковром

Цветов отборных и веток зеленых

Они должны пред быком-женихом.

Волнует близость желанного срока.

И взоры всех обратились к вратам

Тяжелым, мрачно чернеющим там,

Где площадь круглой арены с востока

Замкнул высокий двуглавый пилон.

За ним, внутри трехстороннего хлева,

Рогатым стадом наполнен загон;

Быки дрожат от нескрытого гнева,

Уставясь в землю, протяжно ревут

И ждут: лишь щелкнет надзорщика кнут,

Всё стадо хлынет из темного зева

Ворот скрипящих, как белый поток,

Взрывая злобно блестящий песок,

Пьянея солнцем, свободой короткой

И криком черни, ревущей, как зверь.

Но путь к свободе отрезан решеткой,

Засовом крепким заложена дверь.

И вдруг толпа всколебалась, вздохнула;

Все руки вверх, шелестя как тростник,

Простерлись сразу; раскатами гула

Прорезал воздух восторженный клик.

На правой башне, увитой цветами,

Под пышным царским навесом с местами

Царя, царицы и царских детей,

Спокойно высясь над радостью бурной,

Высокий, гордый, в одежде лазурной,

Явился царь, повелитель царей,

Народов вождь, Атлантиды владыка,

Наместник Бога. Всеобщего клика

Восторг встречая, приветливо он

Толпу окинул внимательным оком

И, молча, отдал народу поклон.

В разгаре полдень; в огне небосклон;

И гордо-ярок на своде высоком

Небесный образ незримого Ра.

Еще слышнее теперь со двора

Быков мычанье доходит… Пора!

Вновь гонга звук серебристый и четкий.

Привратник смуглый у звонкой решетки,

Гремя ключом, отмыкает замки,

В скобах железных грохочет засовом;

Врата открылись, и с бешеным ревом

Гурьбою вышли на волю быки.

Их встретил дружный приветственный шепот

Он рос, и вырос в настойчивый ропот —

Сдержать волненья не может народ;

Смешался с криком ликующим топот

Животных, грузно бегущих вразброд.

Рога их тускло горят позолотой,

На мощных шеях венки из цветов,

И ленты ввиты с любовной заботой

В густые кисти их гладких хвостов;

От доброй сыты и бражного пойла

Их шерсть белее и мягче, чем пух,

Их рев, как гром, угрожающе-глух

И бьет сквозь запах навозного стойла

Привольных пастбищ неведомый дух.

Вновь гонг. И цирка гудящего рама

Другой картиной живой расцвела:

Рядами девы — затворницы храма —

Вошли в кипенье людского котла.

Они проходят, и льется хвала

Их звонкой песни, как эпиталама,

Предвестьем таинств венчальных светла:

На земле и в небе синем

Брачный пир: грядет жених.

Девы-сестры! Смело скинем

Тяготу одежд своих.

Ветра ласке поцелуйной

По обычаю веков

Отдадимся в пляске буйной

На крутых хребтах быков.

Принесем Небес Посланцу

В дар венчальный — радость дев:

Солнце праздничному танцу

Улыбнется, просветлев.

И в живительном пригреве

Той улыбки, Вышний Луч

Зародит в невесте-деве

Вечной Жизни вечный ключ!

Уж с белым стадом смешались туники.

И в шуме тонет звенящий напев;

Толпа ревет, как разбуженный лев;

Почуяв вызов, испуганно-дики,

Быки с мычаньем метнулись от дев.

Но громче, вторя растущему крику,

Гремит кимвалов безудержный звон.

В ответ людскому и бычьему рыку

Одна из дев торопливо тунику,

Сорвав, бросает: так, тесный кокон

Стряхнув внезапно, из темной могилы

Вспорхнет на свет мотылек легкокрылый.

Она спешит, непостыдно-нага,

Быку вдогонку; настигла, и смело

С налету ловит его за рога

И сильным взмахом упругое тело

Как мяч, кидает стремительно ввысь;

А бык огромный, тяжелую рысь

Сменив коротким порывистым скоком,

Идет прыжками неловкими, боком:

Он чует злобы горючей прилив

И водит краевым от бешенства оком,

Храпя и низко рога опустив.

За первой девой стремглав и другие

Бегут к быкам; на песчаном кругу

Везде мелькают тела их нагие,

В движеньях ловки, вольны на бегу.

Песок, как брызги, кидая ногами,

Грозя бодливо крутыми рогами,

Ревут и хлещут хвостами быки;

Но всюду девы, беззвучно-легки,

Проворно-гибки, скользят за быками,

Рога бесстрашно хватают руками,

С размаху ловко садятся верхом

И пляшут, стоя, на спинах могучих.

Быкам не сбросить наездниц летучих,

И гнев бессильный в их реве глухом.

Им ревом вторит тревожноголосый

Привет народа. Дождем лепестков

Толпа венчает и ярость быков,

И дев безумье. Рассыпались косы;

Их треплет ветер; в сверкании глаз,

В губах раскрытых — священный экстаз;

В игре отважной, как молнии, быстры

Изгибы солнцем пронизанных тел.

Всем цирком страстный порыв овладел,

Поют мужчины, а женщины систры

Трясут, беснуясь… Но гонг, прогудев,

Сигнал свой подал для пляшущих дев.

Покрыты потом и клочьями пены,

Устало набок свалив языки,

Нестройной кучей у края арены,

Столпившись, жмутся друг к другу быки;

Рога склоняя, как вилы кривые,

Смиренно гнется тяжелая выя

Под лаской женской горячей руки.

Глава тринадцатая

Опять грохочут засовы решетки.

Раскрылись снова ворота во двор,

И вышел с гимном ликующим хор.

За ним, крича, сотрясая трещотки,

Резвясь, бежала гурьбой детвора.

А следом, в сонме служителей Ра,

Шел бык священный. Дородный красавец

Ступал неспешно, как сам Жизнедавец,

Во плоти смертной сошедший с небес;

Свободно тела неслыханный вес

Несли сухие и сильные нош,

Легко шагая в пушистой пыли:

Он был прекрасен, блистательнорогий

Любимый сын плодоносной земли.

В отливах белой лоснящейся шерсти

Светились солнца живые лучи;

Струи дыханья из влажных отверстий

Ноздрей широких вились, горячи,

Как пламень жизни божественной в персти.

И вдруг воскресли при реве быка

Просторы пастбищ, где воля дика,

И тяжкий топот рогатых чудовищ,

Их гнев в плену звероловных становищ,

И в сердце зверя глухая тоска,

И страсть в призывах ее первобытных…

Толпа рванулась. В глазах любопытных

У всех блеснул ожиданья огонь;

Всплеснули руки ладонь о ладонь,

В волненьи люди срываются с места,

Несется говор в рядах наверху.

И с левой башни спустилась невеста

При встречном гимне к быку-жениху.

Да славится бык,

Жених светоносный!

Бессилен язык

Человеческий косный

Восславить владыку владык!

На цитрах, на плачущей флейте

Воспойте быка;

Гирлянды живые завейте:

Быку — дыханье венка

Из роз, что приносят нам весны!

И ладан росный

Курите быку,

И пойте, в пляске кружась на скаку:

Жених богоносный,

Владыка владык,

Да славится бык!

Быку, живому прообразу бога,

Прием почетный и шумный готов.

Курений дымом клубится дорога,

И путь весь устлан ковром из цветов;

Быку мужчины приветственно машут;

У женщин щеки пылают огнем,

Смеются дети беспечно и пляшут,

Кидая листья зеленым дождем.

А он, могучий, идет благодушно,

Лишь глазом влажным косясь на толпу,

И, тяжкий рядом с соседкой воздушной,

Себе в цветах проминает тропу:

Двойным копытом безжалостно смята

Краса тюльпанов и царственных роз,

Душистый вереск, и свежая мята,

И сочный лист перевивчатых лоз.

Как утро, рдея в стыдливом пожаре,

Невеста-дева, столь хрупкая в паре

С быком-гигантом, смущенно идет;

А стрелы солнца, в отвесном ударе,

Пронзают светом прозрачный налет

Фаты венчальной; и там, в серебристом

Тумане легком, как в облаке чистом,

Мерцает тело, запретный цветок,

В саду священном от пчел защищенный

И чуть румянцем живым позлащенный,

Когда поутру алеет восток.

Чета весь цирк обогнула по кругу.

Толпа триумфом встречала везде

Быка-красавца и деву-подругу.

Но зоркий глаз мой читал кое-где

Соблазна знаки — то в ласковом взгляде,

То в беглой краске зардевшихся щек:

Плотские очи в священном обряде

Умели пить сладострастья намек;

И облик девы в сквозящем наряде

Мужей прельщеньем томительным влек,

А в сердце жен зажигал огонек

Избыток силы в прекрасном животном;

Тогда во взоре, дотоль беззаботном,

Змеился вспышкой предательский грех

Сжимались руки, горячечный спех

Сближал любовно соседа с соседкой,

И, в явной жажде грядущих утех

Струилась похоть усладою едкой.

К небу распахнута дверь:

Светится благость отеческая!

Радуйся, чистая дщерь

Человеческая!

Дева, невеста быка,

Доля твоя высока!

Ты — насыщенная завязь

Благодатного плода,

Где божественное, сплавясь,

Слито с тленным без следа:

Бог, и люди, и природа,

Всё — одно, и жизнь — одна,

От лазури небосвода

До глубин морского дна.

Звучала песнь, как молитва благая,

Будил надежды ликующий хор.

К невесте девы сошлись, помогая

Теперь ей сбросить венчальный убор.

Нагой предстала она пред народом…

Смятенье… давка среди тесноты…

Дождем на солнце мелькают цветы…

Смеясь, подруги идут хороводом

Вокруг невесты, в нее мимоходом

Бросая горсти пшена и овса;

Как в каплях ливня, отлив позолоты

Дрожит на зернах, предвестьем щедроты,

И миру счастье сулят голоса:

Коль взрыта земля, переполота,

И семя томится в гряде, —

Ценнее червонного золота

Небесная влага в дожде.

В примету мы веруем — в тайную:

Мы сеем зерно и несем Земле —

благодать урожайную,

А людям — удачу во всем.

Но стих последний мистический танец,

И гимн последний приветственный спет.

Невеста грезит; алеет румянец,

В глазах глубоких — мечтательный свет…

Жрецы подходят к ней справа и слева:

Пора раскрыть сокровенный завет!

И в жертву небу приносится дева.

Любовной данью быку на хребет

Ее кладут, исполняя обет

В защиту мира от древнего гнева.

Склонилась дева на мощной спине,

Как в мягкий бархат коврового ложа,

И с шерстью, снежной в ее белизне,

Победно спорит атласная кожа,

Да блещет отсвет кудрей, как в снопе

Отливом бронзы сверкает солома.

Вновь грянул крик восхищенья в толпе;

И слился с ним рокотанием грома

Быка протяжный и радостный рев,

Призыв задорный весенних боев.

Пока свершался обряд передачи

Супруги-девы супругу-быку,

Из далей ветер повеял горячий;

Он пыль столбом закрутил по песку,

Пахнув дыханьем бескрайних просторов,

Где сочны травы и влажны луга;

И вдруг бывалый порывистый норов

В быке проснулся: закинув рога,

Грудного рева бросая раскаты,

Стоял опять он, как страж и вожатый,

Хранящий стада спокойный ночлег,

Стоял прекрасный, и страшный, и гордый,

Ноздрями смело приподнятой морды

Впивая ласку навеянных нег.

Как будто гулом несущейся бури

Наполнен воздух: волнует исход

Венчальной тайны. Бушует народ.

Бессмертный Диск по небесной лазури,

Слегка склоняясь в пути на заход,

Плывет за дымкой дневных испарений.

А бык, в наплыве кадильных курений,

Подобных зыби кочующих волн,

Скользит, весь светлый, как царственный челн

Владыки Мира — по небу… И точно

В оживший миф претворяется явь!

Лучится бык белизною молочной

Сквозь дым, нависший и, чудится, вплавь

Стремится с ношей своей непорочной

К вратам, раскрытым на грани восточной:

Так Ра воскресший грядет из-за вод,

Свершая утром урочный восход.

Жрецы, с молитвой напутственной, следом

Идут за новой чудесной четой,

И грезам веры не кажутся бредом

Слова обетов в их песне простой:

Возрадуйтесь, люди! Связали вас клятвы

С душою природы по слову веков!

Плодов изобилье, и щедрые жатвы,

И рек полноводных богатый улов,

И стад млеконосных нескудное вымя,

И мед золотистый в дупле вековом, —

Все даст вам природа родная во имя

Единства чрез брак вашей девы с быком.

Осыплет вас Небо в своей благостыне

Дарами удач и здоровья, как встарь…

Возрадуйтесь, люди! Таинственно ныне

Едины творец, и творенье, и тварь!

Окончен праздник. Затихла арена;

Людского моря отхлынул отлив;

Толпа распалась, растаяв, как пена.

Над тихим цирком пилон молчалив.

Но с кровли левой умолкнувшей башни,

Где место мне отводил ритуал,

Я долго-долго душой обнимал

Леса, и рощи, и жирные пашни,

И вкруг селений счастливых сады;

И видел всюду довольства следы,

Во всем уют благосклонный, домашний.

И, глядя в синий небесный шатер,

С мольбой над миром я руки простер:

«Незримый в Диске! Храни под эгидой

Своею Остров и город отцов,

Да мир благой над родной Атлантидой,

Как ныне, будет во веки веков!»

Глава четырнадцатая

В огне прощальном предсмертною славой

Закат пылает; и пурпур густой

Вулкана рдяной медлительной лавой

Ползет, втекая рекою кровавой

В разлив лучистый парчи золотой.

И сходит Солнце в багрянец заката,

Как феникс в пламень багровый костра.

Я, жрец верховный, с высот Зиггурата

Творю молитву Вечернему Ра.

Вдали от мира, от жизни далеко,

Как в море кормчий — один на руле,

Парю я в небе душой одинокой,

Пред близким Богом молясь о земле:

Вечность, как миг, Рассекающий,

Двух Горизонтов Орел,

День Свой, для жизни сверкающий,

С мертвенной ночью Ты свел!

В час положенного срока,

От раскрытых врат востока

Всходишь Ты в лучах Своих,

Как из брачного чертога

От заветного порога

Торжествующий Жених.

И стезя Твоя едина:

Ты грядешь в извечный путь

Мощным бегом исполина

Купол неба обогнуть.

Замыкаешь Ты от края

И до края круг небес, —

С каждой ночью умирая,

С каждым утром Ты воскрес!

Как царь, во славе державных регалий,

В Своей ладье золотой без ветрил,

Плывешь Ты в те молчаливые дали,

Куда дорога чрез тленье могил.

Земля и небо, смутясь, замолчали;

Таятся знаки незримых светил,

И шелест ветра исполнен печали,

Зане создавший их Бог опочил.

Но завтра брызнешь, как творческой кровью,

Во мрак бессильный Ты светом Своим,

И вновь настанет пора славословью,

Пора молитвы пред Ликом Живым.

Просторы неба, как песнь восхваленья;

Земли дыханье — хвалебный тропарь;

В росе — слезами сверкают растенья,

Цветы дрожат в наслажденьи цветенья,

И рада жизни мельчайшая тварь.

Довольны звери и радостны птицы,

В озерах рыбы играют с утра;

И в час явленья Твоей колесницы,

От снов ночных размыкая ресницы,

Воскликнут люди: «Да славится Ра!»

Утро Твое блаженно

И дивны Твои вечера!..

Владыка Вселенной,

Хвала Тебе, Ра!

Но солнце село. На мир сиротливый

Спустился сумрак, подобно крылу

Совы угрюмой. И я, молчаливый,

Поднес свой факел зажженный к котлу:

Лизнул проворно огонь торопливый

Извивом беглым густую смолу;

Шипя, метнулось с треножника пламя,

Развившись буйно, как гордое знамя,

Как песня света, будящая тьму;

И столп, горящий причудливым блеском,

Поднялся к небу, с гуденьем и треском

Колеблясь в мрачном тяжелом дыму.

Его призыву послушным ответом,

Из черных, властно нависших теней,

Везде и всюду приветливым светом

Блеснули очи поминных огней.

Мгновенно вспышкой бессчетных светилен

Внизу так ярко зажегся Ацтлан,

Что мрак ночной, пред лучами бессилен,

Бежал и таял, как зыбкий туман.

В каналы отсвет роняя дрожащий

С литых колонн посреди площадей,

Бросал сиянье зажженный елей;

Огнем сверкали древесные чащи;

В аллеях сфинксов, как звенья цепей,

Огни тянулись двойными рядами;

Средь первых — первый, в торжественный час

Блистал дворец, окруженный садами,

И свет от лестниц, аркад и террас

Струился в ночь, отраженный прудами.

Высоко в небе — земли маяки —

Старинных храмов светились пиннакли;

Внизу, у взморья, зажгли рыбаки

На лодках клочья промасленной пакли,

Галеры — бочки смолы на корме;

И пламя билось тревожно во тьме.

Любовь и вера нигде не иссякли;

Огни, всё множась, рождались везде:

Их отблеск в небе, их трепет в воде.

Вдали тепло озарились поселки

Мерцаньем скромных домашних лампад,

Как будто роем лучистые пчелки

Спускались в каждый задумчивый сад,

Кружась, слетались ко всякому дому;

Огни, как бусы, вились вдоль оград,

Вдоль смолкших улиц, ползли по излому

Большой дороги, безлюдной уже;

Огни мигали в полях на меже,

Гляделись в воды канав орошенья;

И даже где-то на кручах, меж гор,

Горел простою молитвой прошенья

Угодный Богу пастуший костер.

При тихом свете, во мраке разлитом,

Земля и небо вели разговор

О чем-то давнем, родном, неизжитом,

Тогда живом, но умершем с тех пор.

Земля и небо сближались взаимно:

К бессмертью звезды приветно влекли,

Огни любовно и гостеприимно

Манили к жизни на лоне земли.

И снова в ветре ночном тиховейном

Атланты ждали от предков вестей;

Под каждой кровлей, в приюте семейном

Накрыт был ужин для дальних гостей.

Готовы яства для родственной встречи:

Маис вареный и, прямо из печи,

Парная смесь отварных овощей;

Творог с изюмом, и хлеб, и овечий

Отжатый сыр, и тисками клещей

Дробленый мелко орех, заслащенный,

Как чистый слиток, в янтарном меду;

В густых кистях виноград, позлащенный

Родимым солнцем в родимом саду,

И спелый персик, и сочные груши.

Сменяясь, блюда идут чередой;

И в старом доме за общей едой

Незримо предков присутствуют души;

Они сошлись к своему очагу,

Чтоб праздник встретить в любимом кругу.

Но час свиданья — без кликов веселых,

Как будет снова разлука — без слез:

Вино, наследье праотческих лоз,

В молчаньи строгом из чарок тяжелых

Атланты с думой поминною пьют.

И веют мир, тишина и уют.

Глава пятнадцатая

Светлы лампады под звездным мерцаньем;

Земля согрета небес созерцаньем,

Помин священный раздумчиво тих.

Но вдруг в молчанье минут дорогих

Ворвались крики со струнным бряцаньем,

И, словно вызов, в тиши прозвенев,

Мятежной песни раздался напев.

Среди домов, что вздымаются рядом

Один другого роскошней, пышней,

Большой дворец, с величавым фасадом

Из черных, белых и красных камней,

Горит огнями над сонным каналом:

Здесь вождь Атлантских полков и галер

Дает Ацтлану открытый пример

Греха, в размахе досель небывалом.

Шумит толпа говорливых гостей;

Уже похмельем вина и страстей

Овеян пир их в кругу одичалом.

Здесь сонм несчастных и страшных людей,

Чернее черных, как ночь, лебедей,

Надменно сделал наш праздник предлогом

Для новой битвы с величьем Творца,

И силы зла, в состязании с Богом,

Сплотились дружно в твердыне дворца.

Порока дети, слепые созданья!

Они не верят ни в час воздаянья,

Ни в жизнь бессмертья; их совесть глуха

К заветам правды; небес откровенья

Для них безмолвны. В утехах греха

Безумцы ищут для сердца забвенья,

Больной отрады на краткость мгновенья.

Безбожье — веру грозит пошатнуть:

«Спешите, люди! Недолог наш путь,

И нет нигде нам от смерти спасенья;

За ней — ни жизни, ни дня воскресенья.

Рожденье наше — случайности дар,

Кончина наша — случайный удар;

Пред нами — склепа безмолвного дверца…

И вот, дыханье ноздрей наших — пар,

А слово — искра от трепета сердца.

Когда ж угаснем, рассыплется в прах

Земное тело, а дух, нас живящий,

Развеян будет, как ветром в лесах

Полдневный воздух нагревшейся чащи.

О нас в грядущем забудут века,

Потомство нас не помянет приветом.

Как сумрак ночи бледнеет с рассветом,

Как, тая, в небе идут облака,

Так наша жизнь — прохождение тени,

А дни и годы — к могиле ступени:

За вечным тленом — ни кар, ни наград,

И нет оттуда дороги назад.

Так, будем жить, наслаждаясь мгновеньем,

С беспечным смехом, с живым дерзновеньем

Земные блага изведать спеша;

И пусть, как счастьем, как юностью, миром

В короткий праздник упьется душа.

Мы маслом роз умастимся и миром,

Мы сердце хмелем утешим за пиром

И будем песни слагать, чтоб для нас

Весенний свет бытия не угас.

Пока ни мы, ни цветы не увяли,

Пусть дышит грудь благовонием их!

Вспугните тени! Гоните печали,

А с ними — Мудрых, Святых и Благих!

Зовем лишь тех мы, кто просит участья

В разгаре жизни, кто ищет, как счастья,

Утех минутных, кто всем пренебрег,

Чтоб слышать зовы в бряцаньи серег,

Чтоб жаждать страсти, победней похмелья,

Чтоб пить лобзанья, язвительней стрел:

Нам тот попутчик, кто молод и смел.

Промчимся в жизни, как ветер ущелья,

И след повсюду оставим веселья,

Гирлянд измятых и пролитых вин,

Как нас достойный и верный помин!»

Они в безделья изнеженных трутней

Проводят время безрадостных дней.

И срок их — полночь. Пороку уютней

Вдали от Солнца; под кровом теней

Порывы плоти смелей и алчней:

Чем смена острых желаний минутней,

Чем злей кощунство, чем чувства распутней,

Чем хмель угарней, — тем радость полней,

Тем яд скифосов заздравных нужней,

Тем громче струны ликующих лютней

Рокочут в блеске неверных огней.

В святую полночь — вновь зло налетело.

Толпились лодки у пристани белой,

Пестро огнями светился портал;

И вождь радушно приезжих встречал

Вверху, у ярко раскрашенных сходней,

Связавших пристань с вертепом-дворцом.

Его хозяин был первым жрецом

В безверьи, мрачном, как тьма преисподней:

Служил греху всё смелей и свободней

И был, могучий, с прекрасным лицом,

Кумиром жен и мужей образцом.

Герой, он был бы по праву достоин

Любви, почета и лавров венца.

Плечистый, рослый, выносливый воин,

С душой, горящей отвагой бойца,

Он с бурей спорил в набегах далеких,

Просторы жарких морей бороздя,

Прошел пустыни и в битвах жестоких

Был взыскан громкой удачей вождя.

Ходя по миру в поход из похода,

Круша упорство враждебных нам стран,

Везде любимец царя и народа

Купил победу ценой своих ран.

Но в годы странствий Атлантских флотилий,

В заморских землях средь диких племен,

В трудах военных душой закален,

Он сжился с долей боев и насилий;

Разящий бич побежденных владык,

Рабов-народов гроза, он привык

В чужих дворцах к расхищенью богатства,

А в чуждых храмах к делам святотатства;

Как вепрь свирепый, вонзающий клык

В живое тело, он трепет злорадный

Впивал при стонах мученья; и в нем

При виде крови восторг плотоядный,

Волнуя страсть, разгорался огнем.

Усвоив нравы суровых колоний,

Любил он темных религий уклад;

Ни в чем он, в жажде всечасной погони

За бредом жизни, не ведал преград

И шел всё дальше путем беззаконий,

Забыв, что трудны дороги назад.

Когда же сердцем свободолюбивым,

Привыкшим счастье ловить на лету,

На миг внезапно прозрел он тщету

Плотских стремлений за призраком лживым

И понял вдруг пред лицом красоты,

Что есть предел и его своеволью,

Что в этом мире в лучах чистоты

Есть рай, закрытый для грешной мечты, —

Тогда палящей, мучительной болью

Душа пронзилась… И снова он в ночь

Ушел от света за прежним обманом,

Стремясь тяжелым дурманным туманом

Минутный проблеск добра заволочь.

Никто не знал в его свите безбожной,

Что вождь надежно от взоров укрыл

Свой мир любви, дорогой и неложной,

И грезы чистой невиданный пыл:

В полночном буйстве кощунственных оргий

Кипела в сердце тоска, как смола;

В объятьях женских слепые восторги

Душа, как чашу забвенья, пила;

И он, безбожник, погрязший преступно

В зловещей тине порока и зла,

Святые грезы любви недоступной

Сжигал в пожаре разврата дотла.

Глава шестнадцатая

Идет служенье. И в капище круглом,

С двумя жрецами, в полуночный срок,

Иштар встречает безбожный пророк:

Восторг в лице истомленном и смуглом,

Густые кудри над сумрачным лбом,

Как хищный клюв, переносье — горбом;

В губах румяных и чувственно-пухлых

Усмешки дрожь. Богохульный девиз,

Как вызов, выткан по трауру риз.

Кажденье серы дыханьем протухлых

Яиц дымится. В костлявой руке

Лже-маг сжимает орудье закланий —

Трехгранный нож, и на сизом клинке

Чернеют кровью запекшейся грани.

Со стен свисает гирлянда-змея

Разрыв-травы с жестколиственным терном,

И пурпур ягод на мраморе черном,

Как кровь, пылает. Высоко царя,

На своде красны, как кровь, острия

Шестиконечной звезды из коралла.

В средине храма высокий помост;

На нем, литой из цветного металла,

Стоит кумир в человеческий рост, —

Источник жизни в прообразе фалла.

Узором грубых и гнусных фигур

Покров помоста умышленно вышит;

Огонь алтарной жаровни чуть дышит,

Клубится дым мандрагоры и хмур

Зловещий идол, окутанный чадом.

Пред ним, от хмеля и страсти слепа,

Беснуясь, пляшет и скачет толпа:

Мужи и жены — все вместе; и градом

С их лиц спадает струящийся пот;

Их щеки бурным огнем разогреты,

Дыханье жарко и руки воздеты

В порыве дружном. Как водоворот,

Несет их пляски стремленье, и тесен

Их круг под ритм завывающих песен:

В смерче вращенья —

Пламени крещенья…

Прославлен Лингам!

В смерче вращенья —

Дух очищенья…

Прославлен Лингам!

В смерче вращенья —

Тайна общенья…

Прославлен Лингам!

В страсти общенья —

Тайна крещенья

И очищенья!..

В смерче вращенья,

Исходит Лингам!

Но сразу жалким тоскующим плачем

Прервало песню блеянье овцы:

К закланью жертву готовят жрецы.

И с мрачным блеском во взоре незрячем

Свой нож заносит поющий пророк.

Еще блеянье, как будто спросонок,

Объятый страхом, заплакал ребенок…

И в сердце жертвы вонзился клинок.

Овца метнулась; и хлынул поток

Невинной, жарко дымящейся крови.

А жрец, насупив сращенные брови,

Ее сливает в чугунный котел.

В кровавых пятнах и пол, и треножник;

В кровавых брызгах недвижный безбожник;

Он кровь вдыхает, он очи возвел

К звезде на своде; в лице — напряженье.

Внезапный шорох… Меж женщин движенье…

Пронесся смутным жужжанием пчел

Невнятный шепот неясной тревоги:

В толпе со стуком копытцев прошел

И вдруг вскочил на помост — длиннорогий,

Как полночь черный, мохнатый козел.

Вскочил и замер видением мрачным

У ног кумира, как будто прирос,

И лишь привычным движением жвачным

Шевелит быстро свой чувственный нос.

Огонь оживший пылает в жаровне,

Костей и мяса удушлива гарь;

Ужасен кровью залитый алтарь.

Чернее мысли… желанья греховней…

И снова пляски томящий недуг

Людей свивает в танцующий круг.

Девы, вас зовет Лингам

В мир, открытый лишь богам!

Полумесяц — серп Лингама —

В небе всплыл, как челн рыбачий,

Чуждый в море берегам.

Чу! гремит эпиталама

Узам сладостных безбрачий, —

Девы, вас зовет Лингам!

Умащайтесь ароматом

Драгоценных благовоний

С безбоязненной мечтой:

Близок Он в челне рогатом,

Близок миг его погони

За влекущей наготой…

Гуще волны фимиама, —

И Двурогий Гость в зените!..

Пойте гимн его рогам!

В свите светлого Лингама

Тело кровью окропите:

Девы, вас избрал Лингам!

И девы, с песней, спешат, как для пира,

Надеть из веток терновых венцы;

А маг с помоста, во имя кумира,

Кропит их кровью закланной овцы.

Он бросил травы на угли в каганце;

Волной поплыл белладонны угар,

И все помчались в ликующем танце,

Как птицы, стаей трепещущих пар.

Он грядет!

Он придет

В просветленьи!

Вихрь несет,

Как полет,

В устремленьи.

Свергнут гнет:

Мир цветет

В преломленьи.

Дух поет,

Плоть зовет

В окрыленьи…

Он придет,

Он возьмет

В исступленьи!..

И блещет похоть в горящих глазах:

«Вращайтесь!.. Вейтесь!..» Не бешеный скоп ли

Подземных духов на черных крылах,

Взметая, носит подхваченный прах?

«Лингам!.. Вращайтесь!..» Пронзительны вопли;

Терзают люди одежды в клочки;

Хватают ветки и терном колючим

Со свистом хлещут; из язв ручейки

Горячей крови текут, и под жгучим

Дождем уколов восторгом летучим

Пьянеют люди, вертясь, как волчки.

Вторично кровью из чаши алтарной

Кропит безумцев неистовый маг;

И пляшет сам, окровавлен и наг,

Вращаясь вихрем в горячке угарной:

«Сливайтесь!..» — кинул он радостный клич,

И возглас души ужалил, как бич…

Толпа в смятеньи дробится попарно.

«Лингам!.. Сливайтесь!.. Сродняйтесь!.. Лингам!..»

И люди ищут, подобно врагам,

В борьбе бесстыдной — победы любовной.

Тела змеятся от судорог, словно

Стремится с плотью расстаться душа

Под хрип дыханья прерывисто-частый.

Достигли страстных верхов оргиасты…

Снуют старухи, лампады туша…

А рядом — комнат и зал анфилада;

Сады разбиты на крытых дворах;

Журчат фонтаны, и ночи прохлада

Приветно веет в древесных шатрах

Разлиты крепких духов ароматы,

Лазурной пылью покрыты полы

И всюду говор и смеха раскаты.

В хрустальных сводах столовой палаты

Огни в хрустальных лампадах светлы;

Чертог богато цветами украшен,

Хлопочут слуги и гнутся столы

В убранстве пышном под тяжестью брашен.

Здесь всё, что может порадовать взор

И тонко вкуса утешить причуды:

Меж чаш заздравных и звонкой посуды,

Затейлив кубков чеканный узор;

Цветов тепличных искусен убор;

Обильны яства на кованых блюдах,

Несчетны сласти и, в красочных грудах,

Плодов привозных изыскан подбор;

Душисты вина в прозрачных сосудах

И в красной глине тяжелых амфор.

Но пир окончен. Истомно и душно.

На пищу гости глядят равнодушно,

Забыты чаши и вял разговор.

Насытясь вдосталь, как варвары, мясом,

Упившись хмелем отведанных вин,

Следят мужчины лениво за плясом

Рабынь под сиплый напев окарин.

Другие женщин, почти оголенных,

Влекут, и тут же на шкурах пантер

Слепая похоть, пьяней, чем сикер,

Сплетает змеи их рук воспаленных

И будит, трепет животный в телах…

Печально вянут цветы на столах…

Глава семнадцатая

Меж тем хозяин со взором суровым,

В тяжелом хмеле на шутки скупой,

Идет по саду с другою толпой

Нарядных женщин и к зрелищам новым

Веселых спутниц ведет за собой.

Спешат мужчины за ними гурьбой,

И топот ног по дорожкам садовым

То громкой речью мужской заглушен,

То взрывом смеха и кликами жен.

А вкруг клубятся ночные туманы:

Росистый сумрак дремотой объят,

Не дрогнут кедры, веков великаны,

Широкой сенью нависли платаны,

Рядами стрел кипарисы стоят;

Лениво плещут в бассейнах фонтаны,

Холодной сталью застыли пруды;

Над ними дремлют глубокие гроты,

И отсвет статуй огнем позолоты

Горит на глади недвижной воды.

Пройдя ворота меж двух обелисков,

Вступили гости на скошенный луг,

Стеной кустов обнесенный вокруг.

Напротив входа, в тени тамарисков

Столы накрыты. Подносы сластей,

Плоды в плетеных из прутьев корзинах

И вина в старых тяжелых кувшинах

Соблазном тонким встречают гостей.

К себе их манят призывно лежанки

Узором пестрым ковров дорогих.

Они ложатся. Рабыни-служанки

Кропя, духами обрызгали их,

А слуги, молча, омыли им ноги

Водою свежей в глубоких тазах,

У женщин блеск любопытства в глазах,

С оттенком страсти и странной тревоги…

Всё небо — в звездах, как в чистых слезах,

И плавно месяц плывет остророгий.

Влекуще-жутки людские пиры

На мертвом лоне полночной поры:

Чуть шепчут ветки, и лунные чары

Видений роем живят их шатры;

Дразнящей песней рыдают кифары,

В наплывах дыма приносят костры

Отрадный вздох ароматной коры.

Течет вино, наполняются чары,

Кружа, волнуют хмельные пары;

Мятежней мысли; тревожней удары

Сердец горячих; от страстной жары

Истомно телу… Пушисты ковры…

Одежды вяжут… Сближаются пары

В притворном споре любовной игры…

А пестрых зрелищ картины живые

Идут, сменяясь. Толпа дикарей

Пропела песни свои хоровые;

Волшебник въявь вызывал теневые

Виденья — призрак людей и зверей;

Танцоры, ветра ночного быстрей,

Мелькали в танцах порывисто-бурных.

Играли мимы. Силач-богатырь

С натугой гнулся под тяжестью гирь.

Шуты кривлялись в одеждах мишурных.

Чем дальше — больше забав-новостей,

Чем позже час — тем нежданней затеи.

Как дети малы, но пылки, пигмеи

Средь общей свалки разгаром страстей

В любовных сценах смешили гостей.

С бичом надсмотрщик, скачками сатира,

Бежал вприпрыжку и девочек гнал

По лугу к месту разгульного пира.

«О-э!..» — он крикнул. В ответ на сигнал

«О-э!» — раздалось, и рой мальчуганов

Врасплох малюток застал на лугу:

Свистели петли проворных арканов,

Добыча быстро досталась врагу.

У женщин взоры подернулись дымкой

Похмельной страсти. Следя за игрой,

Мужчины громко кричали порой,

Стихали сразу пред близкой поимкой,

В погоне — вслух ободряли ловца,

В ладони били в минуту удачи;

И люб им был поединок горячий,

И долгий трепет борьбы до конца,

И робкий лепет беспомощной сдачи…

Попарно шесть обнажившихся жен,

В мужских и женских раскрашенных масках,

Сплелись, сомлев в неестественных ласках;

И, шатким светом костров озарен,

Союз любовный их тел змеевидных,

В растущей страсти восторгов бесстыдных,

Казался въяве чудовищным сном…

И снова кубки вскипают вином.

Гостей волнуют и кружат соблазны;

Их говор громок, но речи бессвязны;

Всё чаще смех, всё несдержанней крик,

Грубей намеки и резче движенья;

Уже несносна обуза туник;

Уже влечет колдовство притяженья,

И льнут, к устам приникая, уста,

И взоры тонут во взорах туманных.

Уже поспешно для юношей странных

С гостями рядом готовят места.

В них всё двулично, и вид, и приемы:

Зеленых тог полуженский покрой,

И губ насмешка с призывной игрой,

И дерзкий взор с поволокой истомы,

Смарагды в кольцах на нежных руках,

Смарагдов цепи на стройных ногах.

И отрок, с кожей по-девичьи гладкой,

С густым налетом румян и белил,

К вождю приблизясь, придвинул украдкой

Хозяйский кубок и с женской повадкой

Вино лениво сквозь зубы цедил.

Но вождь-хозяин, как завороженный,

Упрямо в думы свои погружен,

Был чужд веселью гостей, окруженный

Вниманьем льнущих и вкрадчивых жен.

Они напрасно, одна пред другою,

Его старались желаньем зажечь:

Его не тешит ревнивая речь,

Не будит взор под двойною дугою

Ресниц с их быстрым немым языком,

Не дразнит грудь недомолвкой нагою,

И нежность кожи, мелькнувшей тайком

Меж складок тоги, упавшей с лежанки,

Не жалит бегло коварством приманки.

На сердце струны иные звучат.

Как дар елея пылающей ране,

Струится в душу другой аромат:

О нежных пальцах, о девственном стане,

Об юном смехе, — минутно богат,

Минутно счастлив, в блаженном обмане

Он снова грезит, как грезил стократ.

Пред ним — царевна. И в бражном тумане

Сейчас так дорог виденья возврат!

Она такая опять, как и ране,

Тогда, впервые, у царских палат,

Под самый вечер, в саду на поляне.

Ее любовно горящий закат

Осыпал, точно рубиновой пудрой;

Вокруг головки ее темнокудрой,

Как алый нимб, диадемы охват;

Туника рдеет, и дивное тело

В лучах багряных свободно и смело,

А грудь бесстрастно, как вздох ветерка,

Покров воздушный колышет слегка.

Она — сиянье нездешнего света,

В ней — свежесть, радость и трепет расцвета,

Как в день весенний томленье цветка.

Дыханьем слаще и тоньше жасмина

Незримо веет ее чистота;

Сурьмы не надо бровям, и кармина

Не просят губы желанного рта.

А взор?.. Как боль от ожога железом,

Доныне чара очей тех жива!

В глазах, с чудесным изящным разрезом,

Как небо, темных зрачков синева;

Их взгляд глубокий, прозрачный и чистый,

Как тайна, чуден и непостижим:

Он в душу смотрит, прямой и лучистый,

Смущенья чуждый пред взором чужим…

Глава восемнадцатая

О, сон заветный!.. И вдруг — пробужденье:

Смеются гости, и хохотом слух

Встревожен грубо; его сновиденье

Вспугнули крики, и призрак потух.

Лишь свет, скользивший полоскою тонкой,

Дрожа пугливо в ночной синеве,

Мерцал над лугом, где в мягкой траве

Точеный мрамор вздымался колонкой

Над плоской чашей и била ключом

Вода из камня, немолчно и звонко

Дробя струю о цветной водоем.

И, смутно высясь над лугом прохладным,

Полночных оргий свидетелем жадным,

Венчал колонку смеющийся лик,

В кудрях по плечи, с венком виноградным,

С бородкой острой… Теперь он возник,

Зловещий видом, как вестник недобрый,

С улыбкой хитрой смотря на толпу.

Обвив колонку, ползли по столпу,

Как символ знанья, две медные кобры.

Душа вождя изживала борьбу:

Мрачней морщины сложились на лбу,

Угрюмей брови, сдвигаясь, нависли;

Рука невольно сжималась в кулак…

Но вдруг, осилив смятенные мысли,

Он подал слугам условленный знак.

Гремит повозка. Огромны и тяжки,

Скрипят колеса. Как кони в хомут,

Влегая в лямки ременной упряжки,

Вперед подавшись и в гладкие ляжки

Уперши руки, три негра везут

Большую клетку. За частой и крепкой

Решеткой накрест сплетенных полос,

Держась за прутья ухваткою цепкой,

В углу прижался привозный колосс —

Питекантроп обезьяноподобный.

Был страшен узник огромный и злобный;

Весь шерстью жесткой он густо порос,

Как зверь двуногий из чащи лесистой;

Спадала прядь темно-бурых волос

Мохнатой кистью с груди мускулистой;

Большая челюсть, расплюснутый нос

И лба покатый — как срезанный — скос

Звериный облик чертам придавали;

А блеск в глубоко запавших глазах,

Светясь отливом безжизненной стали,

Таил животный недремлющий страх

С тупым, присущим зверям любопытством…

Веселье, шутки и хохота взрыв…

Мужчины спорят о звере с бесстыдством,

На время кубки и женщин забыв.

Гудят литавры. Танцовщица вышла.

Она, скрываясь в покрове густом,

Недвижно стала близ клетки у дышла.

Пронесся шепот глухой, а потом

Всё сразу стихло. И чувственность жало

В сердца вонзила; тайком закипало

В телах желанье, как тлеющий трут:

Потехи острой, еще небывалой

С волненьем гости от зрелища ждут.

А страшный пленник, неловко по клетке

Пройдя тяжелой походкой горилл,

Приник всем телом к негнувшейся сетке

И взор упорный в виденье вперил,

Чутьем звериным неясно тревожим.

И тотчас с криком призывным, похожим

На плач протяжный проснувшихся сов,

Метнулся призрак: отброшен покров,

И в танце, телом гордясь чернокожим,

Взвилась лесов Эфиопии дочь,

Как ворон, взлетом пугающий ночь.

Она кружится; проворно и дробно

Частит ногами; плечами тряся,

Поводит грудью и гибко, подобно

Тростинке в бурю, колеблется вся;

Потом на месте, вращая белками,

Ведет в томленьи по телу руками,

От груди книзу скользя вдоль боков,

Шевелит быстро и резко боками,

И в сильном теле двусмысленный зов.

Вдруг вспыхнул факел и трепетным блеском

Минутно залил плясуньи лицо:

В носу широком мелькнуло кольцо,

Серьга мотнулась граненым подвеском,

Пестро зажглось ожерелье из бус…

Волненье… крики… Невольник со страхом

Открыл засова окованный брус;

Раскрылась клетка, и тяжким размахом

Опять закрылась за женщиной дверь;

Навстречу гостье пошел полузверь…

Невольно люди притихли. Догадки

Развязки близкой болезненно-сладки;

Виденья страсти проходят в уме…

Сердца стучат напряженно, толчками,

Глаза темнеют большими зрачками.

Вот кто-то словно рванулся в тьме,

Склонился, звякнув о кубок зубами,

И жадно пьет, припадая губами,

Спеша смочить пересохший язык;

И часто, громко глотает кадык…

Еще следили за питекантропом,

А воздух новым гуденьем литавр

Опять разбужен. Широким галопом

Примчался всадник. Как дикий кентавр,

Чудесный призрак таинственных мифов,

Сосед враждебный воинственных скифов,

Он был могуч и, в слияньи живом,

С конем казался одним существом.

Пылал огонь бороды красно-рыжей,

Пылал огнем медно-красный загар

Нагого тела; и страсть, как пожар,

Светясь в глазах и в улыбке бесстыжей,

Наружу рвалась, как рвется река,

Ища свободы в разгар половодья.

Наездник бросил небрежно поводья,

Коню ногами сжимая бока,

И, словно клича кентавра-подругу,

Скакал с призывом любовным по лугу.

Поднялся вождь, свой скифос расплескав…

И гости ждут с извращенностью чуткой,

Что, в щедрой смене полночных забав,

Какой-то новой неведомой шуткой

Сейчас хозяин их хочет развлечь.

Все, встав, столпились. Беспечная речь

Умолкла вдруг; в неизвестности жуткой

Дрожали жен охмелевших сердца

Под близкий топот и храп жеребца.

Но ждать недолго. Размеренным махом

Кентавр на женщин направил коня;

Он в их толпу, пораженную страхом,

Ворвался с гиком и, стан наклоня,

Ценил их дерзко, как ценит товары

Купец, ведущий расчетливый торг.

Его, как град, осыпают удары;

Но вместе с болью заслуженной кары

В нем только крепнет любовный восторг.

Напрасны крики, побои — без толку…

Ездок добычу наметил себе:

Мгновенно руки скользнули по шелку —

Схватил, осилил в неравной борьбе

И вскинул жертву на конскую холку;

А конь, сначала рысцой топоча,

Ее баюкал в ласкающей качке,

Потом взвился на дыбы сгоряча

И вдруг помчался в ликующей скачке.

И, словно ночи завесой укрыт,

Тяжелый топот поспешных копыт

Во мраке смолк. Лишь у края дороги

Пятно белело потерянной тоги…

Прошла минута… Отважный почин

Был принят разно: испуг и смущенье

На лицах женщин; но, явно, мужчин

Пример кентавра привел в восхищенье.

Как искра в сене сухом, похищенье

Зажгло безумцев внезапным огнем:

В насильи мнимом спешит пресьпценье

Найти короткий и острый подъем.

Охрипший клик… замешательство схватки…

Нежданный натиск встречает отпор;

В борьбе растет сладострастный задор.

Возня и топот. Причудливо-шатки

Людские тени, и жутко-багров

Неверный отсвет горящих костров.

Но вот похитчик стремительно в чаще

Исчез с добычей своей дорогой;

Живую ношу уносит другой;

За ними — третий… Всё чаще и чаще

Мужчины женщин несут на руках,

Влекут и тащат, скрываясь в кустах.

Прекрасны неба ночного чертоги;

Бесстрастно месяц сверкает двурогий,

Иштар-царица зловеще-светла.

Всё смолкло. Тени одели покровом

Людские тайны в затишьи садовом:

В траве повсюду простерты тела;

Везде в животной алчбе обладанья

Несытый пламень больного желанья

И ласк порочных бессильная ложь.

А лик кудрявый в венке виноградном,

Над лугом высясь, во взоре злорадном

Таит усмешки презрительной дрожь.

Глава девятнадцатая

Когда при тихих лампадах поминных

Раздались звуки напевов бесчинных,

Я в их глумленье поверил с трудом,

Их цели злобной не понял сначала.

Но долго отсвет на воды канала

Бросал огнями унизанный дом,

И пир тянулся, шумлив и неистов;

Гудел разгул, как прибрежный бурун,

Звенели чаши, и руки арфистов

Сплетали в гимны рыдания струн.

Над мрачной гущей людского скопленья

То зовы страсти, то вопль исступленья,

То хрип и стоны неслись из палат,

Как будто наглым открытым уликам

Был рад познавший свободу разврат;

И, словно хмурясь, разнузданным кликам

Внимал застывший в ночи Зиггурат.

Напрасно я напряженьем усилий

Наплыв тех звуков хотел превозмочь;

Они кичливо тревожили ночь,

Их вздохи; ветра сюда доносили,

Всё вновь врывались они без стыда

В мою обитель молитв и труда.

Впервые в жизни поминною ночью

Невольным страхом подавлен был ум;

Мешали мыслей и чувств средоточью

Срамные песни и дерзостный шум.

Ни чистым жаром молитвенных дум,

Ни ясным светом высокой науки

Души согреть, озарить я не мог;

Сгущался рой неотступных тревог;

Челом усталым склоняясь на руки,

Сидел я, полный нерадостных снов.

Но приступ горя душе был не нов.

Давно уж духом скорбел я смертельно

О людях, жертвах мирской тяготы,

Забывших Бога в погоне бесцельной

За ложным счастьем, исчадьем тщеты.

Как в тесный саван уснувшей личинки,

Уйдя в ячейки отдельных мирков,

Духовно люди мертвы, как песчинки

На глади мертвых зыбучих песков.

Соблазн их губит приманкой тройною

Свободы, братства и равенства всех;

От правды неба за правдой земною

Они уходят в обманчивый грех.

Лукаво из в себялюбье тревожит

Бездушно-звучный и праздный глагол:

Коварно зависть неравенство множит,

Свободе дерзко грозит произвол,

Вражду таит лицемерие братства;

И правит бедной толпою людской

Дурная воля к стяжанью богатства,

Утех любовных и власти мирской.

Очаг семейный покинули люди,

Живя в разврате, лишенном узды;

Нет меры кривде неправедных судей,

Пристрастных ради приязни и мзды.

Уже украдкой в трущобах притонов

Умы смущает презренный злодей;

Он узость темных и низких людей

Зовет к войне против неба и тронов,

К сверженью божьих и царских законов,

К признанью новых случайных вождей.

Но глубже в грех, не любя и не веря,

Людей призванье вселенское меря

Земною мерой, — слепые вожди

Ведут слепую толпу, и потеря

Подобья Божья их ждет впереди.

Заветы веры беспечно забыты.

Забыта мудрость — прямой и открытый

К свободе, братству и равенству путь;

В Ученьи Сердца предвечную суть

Сухим и мертвым Учением Ока

Сменила гордость безверных наук.

Мудрец осмеян, и лесть лже-пророка

Толпу пленяет, как истины звук.

Во Храм Познанья проникли невежды,

Срывая грубо запрета одежды

С начальных тайн, сокровенных досель;

Обрывки знаний во власти профанов

Лишь низких выгод, корыстных обманов

И ложной пользы преследуют цель.

К истокам Сил, заповеданных Богом

В наследье Вере, великим залогом

Свершенья в мире целительных благ,

Прошло безверье путем святотатным.

Но страшен мощи первичной рычаг:

Служа послушно сердцам благодатным,

Грозят те Силы ударом обратным

Во прах смести суемудрую власть

И в нашу жизнь разрушением пасть.

Уже в природе волной беспокойства

Идет тех Сил безучетный наплыв:

Невежды, духа стихий не раскрыв,

Не вникнув в смысл, только явные свойства

Считают в них существом основным;

Беспечный в трате заветных влияний,

Иной колдун для корыстных деяний

Владеет током едино-двойным;

И пламень тайный, пронзающе-жгучий,

От тренья шелком родясь в янтаре,

Бежит в эфире, восходит горе,

В небесных хлябях таится и, тучи

Первичной силой своей напоив,

Над нами гром рассыпает трескучий

И мечет молний разящих извив.

А знахарь, гордый познаньем бездушным,

Стремится сделать орудьем послушным

Незримый свет — и благой, и дурной

Своим целебным, но страшным свеченьем:

Он тайно льется живым излученьем

Частиц в распаде руды смоляной;

Его сиянье — чудесней лекарства

В благих руках духовидцев-врачей,

В руках недобрых — исполнен коварства

Ожог глубокий тлетворных лучей.

Так в область тайн, искони непостижных,

Всё дальше мысль чародея-волхва

Ведут обманы наук чернокнижных;

Уже лже-маги, путем колдовства,

Пытались нагло — создать человека…

Но злое дело лишь злое родит

На горе людям. И гермафродит,

Людской ублюдок, несчастный калека,

Мужей презренье, посмешище жен,

Недоброй воли исчадьем рожден.

Где разум?.. совесть?.. Не в каждом изгибе ль

Людского сердца гнездится порок?

Возмездье ждет: неминуема гибель;

Всё глубже пропасть, и близится срок.

Предела скоро достигнет растрата

Людской души на кощунство и блуд;

И мир безбожный, скудельный сосуд,

Налитый скверной греха и разврата,

Заслужит грозный и праведный суд.

Уже угрозой над царством нечестья,

Как меч, навис предрешенный удар;

Кругом, в явленьях стихийных — предвестья

Самой природой осознанных кар.

Доступна в звездах для зоркого глаза

Скрижаль примет, предрекающих жуть:

Восходит Солнце, закутавшись в муть,

А чернь на диске луны, как проказа;

Прорезав небо кровавым хвостом,

Светил соседних лучи затмевая,

Земле комета грозит роковая;

В часы заката в тумане густом

Пылают зори, как будто пожаром

Лицо вселенной горит от стыда;

Всё чаще вести доходят сюда,

Что всюду, руша удар за ударом,

Спадают камни в небесном дожде

И ветры злобно бушуют везде;

Гремя, огонь изрыгают вулканы,

Земля от жгучей засухи мертва,

Трясеньем недр поколеблены страны

И гибнут в глуби морской острова;

В Гиперборее, на севере диком,

Проснувшись, бродят хаоса огни…

И всё пророчит последние дни

Всему пред Божьим разгневанным Ликом.

Как часто, ночи молясь напролет,

Просил я жарко, чтоб благость Господня

Свершила чудо; молил, да блеснет

Заря спасенья во тьме… Но сегодня,

Сегодня ужас грядущий возник

Опять так ярко в тревоге раздумья

Под струнный рокот и радостный клик

Людей-безумцев на пире безумья…

Не могут дольше терпеть небеса!

Наш мир к закату спешит по уклону,

И Рок, послушный святому закону,

Идет, бесстрастный, как ход колеса.

Падет святой приговор, как секира;

Наш жребий — Слово скрепит, как печать,

И в миг крушенья — с Хаосом опять

Сольется призрак погибшего мира…

О, мрак! О, ужас!.. Возможно ль, что нет

Надежд… исхода… спасенья… пощады?..

Невольно встал я. Роняли лампады

На плиты пола свой трепетный свет.

Теперь всё смолкло; ни шума, ни песен,

Ни криков буйных, ни стонов глухих.

Покой природы торжественно тих,

И в звездном блеске алмазном чудесен

Небесный полог, как вытканный плащ;

Волной душистой струится прохлада,

И легкий ветер приносит из сада

Чуть слышный шелест серебряных чащ.

Ночную свежесть вдыхал я и в нише

Глубокой долго стоял у окна.

В саду, во власти спокойного сна,

Дремал дворец; на окованной крыше

Лучами ярко играла луна,

Ласкала светом прозрачным перила

И плиты лестниц, сбегающих вниз,

И, словно вырвав из мрака, живила

То выгиб арки, то белый карниз.

И всплыл виденьем пред мысленным взглядом

Царевич юный, мой друг-ученик,

Моих заветов преемник; а рядом,

Как легкий призрак, как брата двойник,

Сестра-царевна, близнец и подруга

В часы ученья и в грезах досуга.

Как в душном мраке улыбка зарниц,

Отрадна в скорби мне прелесть их лиц!

В них луч над тьмой мирового недуга!

И в них дана мне желанная весть:

Да, есть он, выход из смертного круга,

И путь спасенья великого — есть!

Глава двадцатая

Рассвет. Желанна за ночью печали

Заря благая счастливого дня.

Молитвы утру в душе зазвучали,

Как тьму, тревоги ночные гоня.

Взмахнув крылами на жерди насеста,

Приветом солнце встречает петух,

И вестью жизни обрадован слух.

Прекрасно утро, как дева-невеста.

Ее в алмазы убрала роса;

В ее наряде зари полоса,

Как лент янтарных живой опоясок,

Обвивший светлой одежды виссон;

Как храм — ей небо, земля ей — как трон.

Играет море отливом всех красок;

На горных склонах румянится бор.

Восходит солнце, и ярче простор

Полей под первой улыбкой горячей.

Цветами с каждой минутой богаче

Лугов росистых зеленый ковер;

Смелей змеится струя золотая

По алой зыби, когда, пролетая,

Тревожит ветер дремоту озер.

Едва зардели лесные вершины,

Чуть первым вздохом вздохнул океан,

Как, слыша ранний распев петушиный,

Сегодня к жизни проснулся Ацтлан

Сегодня день необычный, не схожий

С другими днями; сегодня гостей

На праздник царских любимых детей

Зовут радушно сады у подножий

Дворца и храма на древней Горе;

Всю ночь тревожно спалось молодежи,

А сборы в путь начались на заре.

И к полдню девы и юноши роем

Собрались в царский заманчивый сад.

А он, обычно объятый покоем,

И жизни, буйно ворвавшейся, рад,

И счастлив шумом. Толпою нарядной

Разбужен сон величавых аллей;

От лиц веселых лугам веселей;

А в чащах резвость царит безоглядно;

Беспечный говор повсюду проник,

Везде затишье встревожено смехом,

И, словно споря с недремлющим эхом,

Кругом звенит голосов переклик.

Среди гвоздики и дикого мака,

В толпе поющей сплелись в хоровод

Шесть пар в нарядах эмблем Зодиака.

Как ход созвездий, медлителен ход

Обрядной пляски, идущей кругами;

Круги примятой травы под ногами,

Круги венков — как сплетенье орбит;

Как Млечный Путь меж созвездий, бежит

Змея гирлянды, опутав изгибы

Упругих, сильных и трепетных тел.

Светла кольчуга чешуйчатой Рыбы:

В руках Стрельца напряжен самострел;

Здесь — отрок смуглый с хвостом Скорпион

В руках другого — корзины цветов,

Колеблясь, ходят, как чаши Весов;

За ним раструбом цветного тритона

Плечо прикрыл Водолей-водонос;

А вот в уборе соломенных кос,

С пучком колосьев стыдливая Дева;

Овен мелькает в косматом руне;

Здесь Лев с оскалом раскрытого зева,

Там Рак с цветами в зажатой клешне;

Смешному, с рыбьим хвостом, Козерогу

Грозят рога золотые Тельца,

И Двойни, в маске двойного лица,

Влачат в траве мужеженскую тогу.

Живет легенда забытых времен

В картине пляски ритмичной и мерной,

И точно древней гармонией сферной

Под гимны танец-обряд напоен.

А вот у речки, где легкая стая

Стрекоз пригрета в густых тростниках,

Собрались девы, венки заплетая,

Чтоб ход судьбы прочитать в тайниках

Годов грядущих. Так было и прежде,

И впредь так будет в далеких веках!

Сердца томятся в несмелой надежде,

Пока уносит журчащий поток

Сплетенный с думой заветной венок

Из милых солнцу цветов повилики:

«Что даст гаданье на праздник великий?»

Венок, скользящий с волны на волну,

Сулит правдиво свершенье желаний;

Венок, бессильно ушедший ко дну,

Навек уносит и клад упований,

Пророча горе. Но ждет ли беда,

Зовет ли счастье, — ведь сердцу-невежде

Нельзя не верить! Так было и прежде,

Так долго будет, так будет всегда…

А где-то струны немудрой самвики

Поют, призывом любви задрожав:

Четы влюбленных, вдали от забав,

Скользят в аллеях, где яркие блики

В тени играют на желтом песке,

Где в листьях шепот привета и ласки,

Где пыль признаний звучит без опаски,

Где сладко сердцу в неясной тоске.

Царевне тяжко в жемчужном уборе;

Забава сверстниц царевне скучна:

Заклятий счастья в их девичьем хоре

Она не шепчет. Как может она

Делить с другими боязнь ожиданья.

И грусть, и радость при смене примет?

Не нужно ей прорицаний гаданья

На первом утре пятнадцати лет.

Она печально поникла головкой,

И грудь трепещет под жаркой рукой.

Следит царевна с ревнивой тоской,

Как, быстрый, сильный, с отважностью ловкой,

Царевич весь отдается игре,

Как будто вовсе забыв о сестре.

Вот звонкий оклик условной команды,

Вот топот бега. И девы гурьбой

Бегут чрез луг до зеленой гирлянды,

Чтоб скрыться там за охранной чертой.

Царевич, легкий, по свежей полянке

Бежит за ними вдогонку стремглав.

Одну он выбрал. Он ближе к беглянке,

Всё ближе, ближе… Прыжок, и, поймав,

По праву просит обычной награды

С добычи милой счастливый ловец.

Приносят пышный из листьев венец.

Слегка смутясь и под видом досады

Скрывая радость, на миг за венцом

Укрылась дева горящим лицом.

При общем смехе, под шум восклицаний,

Царевич ищет заслуженной дани:

Венок зеленый так радостно-густ,

Свежо лобзанье смеющихся уст.

Царевна видит. И бурно разбужен

В ревнивом сердце невольный порыв:

Грядущий жребий прочесть, приоткрыв

Над ним завесу. Скорее! Ей нужен

Гаданья точный и мудрый ответ

О темной правде таящихся лет!

Венок сплетен. И, склонясь над откосом,

Вверяет слепо сомненья свои

Венку царевна, с коротким вопросом

Его бросая в речные струи.

Он канул в брызгах. Невольно испугом

Стеснилось сердце. Он всплыл, он плывет

В прибрежной зыби ныряющим кругом;

Над ним склонился густой очерет,

Его окутав глубокою тенью.

И долго-долго он плыл по теченью,

Вращаясь тихо. Но вот, на волне

Внезапно дрогнув, он резко отброшен

К средине речки; в ее быстрине,

Кружась, скользит он, и свеж, и роскошен

Под блеском солнца. И, словно во сне,

Царевна видит в блаженном томленьи,

Что, всё сиянье лучей на венке

Собрав чудесно, в его обрамленьи

Священный Лик отразился в реке.

Казалось, счастье сулила примета!

Но был недолог счастливый посул,

И в чудной ласке горячего света

С коротким всплеском венок утонул…

Круги по речке бежали за всплеском.

Померк царевны обманутый взор.

Она в ответе бесстрастном и веском

Судьбы суровой прочла приговор.

Так пусто стало на сердце, как в доме,

Где властно веет печаль похорон;

В ушах протяжный настойчивый звон,

И дух царевны в смертельной истоме.

Она не знает, что праздник умолк,

Что стихли песни и струнные трели,

Что солнца нет, что сады опустели,

Что первым вздохом кудрей ее шелк

Слегка смочила вечерняя влажность;

Она не видит, что светлая важность

В природе дышит, беззвучно сменя

Хмельную радость беспечного дня;

Она не слышит, что ищет по саду

Ее царевич и кличет, ища,

Такой прекрасный в венке из плюща,

Добытом в играх за ловкость в награду…

А брат, увидев ее наконец,

«Сестра, — кричит ей, — пора во дворец!»

Глава двадцать первая

Гремит пред входом во храм колесница.

Царя с семейством приветствую я;

В тени пилона проходит семья

Во двор мощеный. И царь, и царица

В одеждах белых; в хитоне простом

Царевна с веткой зеленой оливы.

Один царевич, как царь горделивый,

В тунике царской, в плаще золотом,

С алмазной цепью — эмблемою власти;

Алмазный обруч блестит на кудрях,

И тонко пахнут бесценные масти.

Всё так, как было при древних царях.

Его по-царски встречают хоралом;

Двумя жрецами почетно храним,

Он входит первым. И раб опахалом

Вечерний воздух колышет над ним.

Идем мы. Звонки гранитные плиты;

Им вторит отклик в изломах аркад.

Пред нами, в свете зажженных лампад,

Стоит высокий и взорам открытый

Служений царских алтарь, и к нему

Ведут ступени трех лестниц пологих;

На плоских чашах курильниц треногих

Алоэ тлеет; и тонет в дыму

Престол трехгранный цветного порфира.

Царевич всходит наверх к алтарю;

Наследник царства, подобно царю,

Впервые сам возлияние мира

Приносит в жертву Зиждителю Мира…

В косом потоке закатных лучей,

Как чаша крови, алеет елей.

В одном порыве горячих молений

Мы все безмолвно склонили колени;

Пред тайной смолк торжествующий хор;

Кадильным дымом наполнился двор:

Свершался древний обряд посвященья.

Любовью чистой исполнен был взор

Царевны юной, и, дань восхищенья,

Дрожали слезы в глубоких очах,

Как две росинки при лунных лучах.

Вновь гимн раздался, и проникновенно

Звучала песнь под бряцанье кадил.

Прекрасный, тихо царевич сходил;

Точеный лик просветлен вдохновенно,

В тазах мечтанье… Таинственно он

Приял величье царей вековое.

К нему навстречу иду я, и двое

Жрецов подходит с обеих сторон.

Лампады блещут, дымится алоэ…

Во двор в просветы меж белых колонн

Воздушно небо глядит голубое,

И только слышны в лазурном покое

Роптанье моря в немолчном прибое

Да сизых горлиц ласкающий стон.

Но гаснут тучек прозрачных волокна;

Потух на море отлив багреца,

И ранний сумрак в садах у дворца

Украдкой глянул в глубокие окна.

Росой покрылись поляны. Меж тем,

Готовясь к ночи венчальной, гарем

Жужжал последней дневною заботой.

Для встречи гостя невидимый кто-то

Спешил исполнить преданий наказ,

И слился здесь с повседневною былью

Волшебной сказки старинный рассказ.

Лениво брызжа душистою пылью,

Фонтаны слух чаровали, а глаз

Прельщался тканей тяжелых окраской,

Ковров пушистых цветистою лаской

И, в пестрой глине затейливых ваз,

Расцветкой яркой цветов благовонных;

Лампад висячих граненый топаз

Играл снопами лучей благосклонных,

И всё казалось причудливым сном:

Узоры шелка на мягких диванах,

Узоры стройных кувшинов с вином,

Узоры тонкой чеканки на жбанах.

А в круглых сводах невидимых ниш

Слегка курился дремотный гашиш,

Чтоб воля млела в желанных обманах.

Волненье, радость, надежды и страх

Средь жен-красавиц, избранниц счастливых:

Притворный холод в глазах горделивых

И трепет скрытой тревоги в сердцах.

Они все вместе собрались в купальне,

В саду тепличном. Ласкающе-тих,

Чуть слышным звоном доходит до них

Влюбленный голос мелодии дальней.

В саду, где пальм гладкоствольных листы

Склонились к иглам серебряных елей,

В пахучих травах вздыхают цветы,

Пасется стадо ручное газелей,

Павлины ходят, раскинув хвосты.

Как чаша, пруд; и ползучих растений

Листва к нему опустилась везде.

До дна уходят, белея в воде,

Широких лестниц крутые ступени;

Застыл недвижно, в спокойствии лени,

Прозрачной влаги сквозной малахит;

Там лотос, образ невинности, спит,

Там лебедь, с гордым величьем движений,

Беззвучно выплыв из дремлющей тени,

Блестящей дрожью воды окружен;

И, как виденья, по глади зеркальной

Легко скользят отражения жен…

Настал для сборов пред ночью венчальной

Последний важный и хлопотный час.

Снуют служанки вокруг водоема;

Готовят девы себя для приема

Супруга в блеске всех женских прикрас.

Уже исчерпан богатый запас

Всех тайн, идущих в изустном рассказе

От рода к роду с древнейшей поры:

Для лиц — составы смягчающих мазей,

Для рук — бальзамов привозных жиры,

Из тонко стертых жемчужин белила,

Сурьма и желтый толченый шафран,

Цветная пудра, оттенки румян

И, чар любовных победная сила,

Соблазна полный духов аромат.

Черед одежде. Борьба охватила

Красавиц-женщин. Их прихоть стократ

Меняет вкусы; со строгим разбором

Отвергнут ими убор за убором;

Всё новых тканей пленяет краса;

Они, спеша, примеряют наряды,

Подвески, цепи, венцы, пояса.

Снуют служанки… Звенят голоса…

Соперниц судят враждебные взгляды;

И то и дело, с дрожаньем руки,

В зеркальность медной блестящей доски

Глядится дева и просит ответа:

«Свежа ль? Прекрасна ль? Удачно ль одета

К лицу ли это убранство волос?..»

Соседки смотрят, кивают со смехом,

По в каждом сердце всё тот же вопрос:

«Кого судьба обласкает успехом?

Кому предсказан избранья почет?

Кто будет первой супругой счастливой

И первой ночи подругой стыдливой?

Чей миг бессмертья сегодня пробьет?..»

А небо в полночь нахмурилось строже.

Затмились звезды; ненастная мгла

Ползла туманом. Царевна легла.

Она безвольно томилась на ложе,

И сном забыться ей было невмочь.

Напрасно думы гнала она прочь,

Но мысль внушала всё то же, всё то же,

И жутко длилась бессонная ночь.

Метался ветер, и с жалобой гневной,

Бушуя, море рвалось из границ.

Во мраке плыли, смеясь над царевной,

Рои прекрасных девических лиц.

Лицо сменялось лицом непонятно;

Глаза чернели бездонною тьмой,

И губы, гордо, беззвучно, но внятно

Для сердца девы, шептали: «Он мой!»

Дышала радость в улыбке надменной,

Насмешка крылась, как вызов прямой.

В ответ, как эхо, одно неизменно:

«Он — мой! — твердила царевна, — он — мой!»

Но тени в танце неслись, торжествуя,

Под звон запястий и свадебных чаш;

И вновь чуть слышно, как звук поцелуя,

Истомный шепот змеился: «Он — наш!..»

Глава двадцать вторая

И утро встало ненастное. Море

Одели тучи покровом теней;

Шумела буря в свинцовом просторе;

Пучина вздулась, и с громом на ней

Вздымались волны друг другу на смену,

Одна другой и страшней, и темней,

А ветер буйный вскипавшую пену

Срывал разгульно с горбатых гребней.

Казалось, бездны разгневанный демон

Кидался в битву с жильцами земли:

С налету снасти трепал у трирем он,

На камни рифов бросал корабли,

Удары сыпал на крепкие молы;

Он в новом всплеске старинной крамолы,

С мятежным кличем вражды и хулы,

Грозил смести человека-тирана

И гнал на приступ к подножью Ацтлана

За ратью рать роковые валы.

Душа царевны созвучна ненастью.

Разбит, как бурей, сердечный покой,

Бушует сердце бесплодною страстью,

Как море, в споре с любовной тоской.

Всё то, что было недавно ей свято,

Теперь погибло, безжалостно смято,

Как венчик розы жестокой ногой:

Ее любимый был отдан другой.

И сон их детский о счастьи возможном

Навеки прерван, и в сердце тревожном

Надежд огонь благодатный задут.

Былое — призрак; печаль — в настоящем.

А там… в грядущем, лишь горе сулящем,

Угроза брака, несноснее пут…

О, как совместны с тоскою тяжелой

Ненастья слезы!.. И голуби ждут

Царевну тщетно в тревоге веселой.

В тунике белой у белой скамьи,

Сама, как призрак, она в забытьи

Стоит в тени у конца колоннады,

Где, в светлой бронзе застыв, лимниады,

С телами женщин на рыбьих хвостах,

Фонтана чашу несут на перстах.

Дождем спадают болтливые струйки,

И взор царевны недвижен, следя,

Как рябь играет и блещут чешуйки

Проворных рыбок под сеткой дождя.

В лукавых блестках резвящихся рыбок

До боли, въявь представляются ей

Соблазны женских нескромных улыбок

И чары в беглом призыве очей;

Качаясь плавно в извивах волнистых,

Мерцают странно в воде плавники,

Как будто веер из перьев цветистых

Шевелят пальцы изящной руки.

Не так ли жены, подвижны и гибки,

Вчера пред братом резвились, как рыбки,

В парчовых тканях с отливом чешуй,

И, ластясь, льнули к нему, как наяды?..

Вино пьянило; туманились взгляды;

Фонтан ласкал однозвучностью струй,

Дышала страсть в вероломном гашише…

А лютни пели всё тише и тише…

И веер скрыл роковой поцелуй…

Так снов ревнивых впивая отраву,

Царевна бредит. Ей страшно самой

От мыслей темных: «Отдайте! Он — мой!

Мне с детства близкий, он мой был по праву!

Зачем же, в жизни живой недвижим,

Обычай мертвый, как навык порочный,

Его похитил на праздник полночный

И отдал новым, далеким, чужим?

Пусть нет нам счастья по близости кровной!

Но я на радость победы любовной

Его отдать не хочу никому!

Судьба сковала нас цепью духовной:

Обещан небом он мне, я — ему!..»

Царевич вышел и в дымку ненастья

Вгляделся, жадно дыша на ветру.

Вдали он зорко увидел сестру,

И сердце чаще забилось от счастья.

Царевич тихо подкрался к сестре,

Как тень, скользя. Притаился за нею.

Потом, как в детстве в шутливой игре,

Приник к спине ей щекою, а шею

Обвил ей нежно руками… И вдруг,

Ее к себе повернувши за плечи,

Хотел согнать поцелуями встречи

Ее невольный минутный испуг.

Но он не слышит, как прежде, привета.

Бледна, царевна стоит без ответа,

Дрожит бессильно царевны рука;

В глазах померкших — глухая тоска

И долгой ночи бессонной усталость.

Он видит: ей не до смеха совсем!

Потухла сразу беспечная шалость;

Пронзая сердце, прихлынула жалость.

Хотел царевич сказать: «О, зачем,

Сестрица-радость, грустишь ты напрасно?»

И вдруг… мгновенно… всё сделалось ясно:

Обряд вчерашний и первый гарем

Меж ними пропасть внезапно раскрыли;

Сестра не знает, не чует, что он

Сберег безгрешно их детские были,

Любви их чистой безоблачный сон!

Но вновь с царевной он встретился взором;

И вмиг, владеть не умея собой,

Пред ней открылся; признаний прибой

Дышал правдиво то горьким укором,

То жгучей страстью, то жадной мольбой:

«Сестра, я понял! Скажи, неужели

Смогла, хоть кратко, ты думать, сестра,

Что был я счастлив в гареме вчера,

Когда под лютни мне женщины пели

И тайным знаком к предательской цели

Манили томно меня веера?

Могла ль ты думать, что в ночь новоселья…

Что этой ночью… что я?.. О, не верь,

Не верь сомненьям! Сестра, неужель я

К тебе пришел бы? Как смел бы теперь

Тебя касаться? Как мог бы и в очи

Твои так прямо глядеть без стыда,

Когда бы только… Но нет! Мне чужда

И память будет о тягостной ночи!

Сегодня, теша наперсниц своих,

Расскажут жены с насмешкой обиды,

Как был забавен ребенок-жених,

Бессильный отпрыск царей Атлантиды!

Толпа красавиц — на выбор. Из них

Была любая готова отдать бы

Всю жизнь за взор мой единый; но я

Не мог ценить их, холодный судья

И праздный зритель в час собственной свадьбы!

Меня привычно носили мечты:

Я сердцем, верным любви сокровенной,

Стремился пылко к одной, незабвенной,

Далекой-близкой!.. Не чуяла ты,

Что ей признанья любви наготове

Душа хранила, что счастья ключи

В ее едином решающем слове,

Что звал ее лишь я тщетно в ночи!

Сестра, ты знаешь, чье имя в том зове?!

Скажи, что знаешь?.. Нет… лучше молчи!..»

Молчит царевна: боится ль ошибки,

Иль снова верит, былое будя?..

Фонтан лепечет, и плещутся рыбки,

Играя резво под сеткой дождя.

Глава двадцать третья

Начальник стражи на вышке дозорной

Донес, что в море корабль-великан

Несется птицей чудовищно-черной,

Как призрак грозный, в пути на Ацтлан.

Запели трубы тревожно в Ацтлане.

Возможность боя предвидя заране,

Поднялся город, властитель морей.

Проснулась гавань. Снялись с якорей

В спокойных водах суда боевые;

Тугие снасти дрожат, как живые,

И просят мачты со стрелами рей,

Чтоб ветер вновь паруса их разбросил;

А строй гребцов, изловчившись взмахнуть

Шестью рядами закинутых весел,

Лишь знака ждет, чтобы ринуться в путь.

Как первый пояс столичной защиты,

Готовясь к брани, полно суеты

Кольцо наружной стены; с высоты

Звенят под шагом размеренным плиты,

Бряцают звонко мечи и щиты;

В тяжелых шлемах и латах гоплиты

Вступили в башни, взошли на мосты.

Незримо, в узких бойницах откосных

Таятся луки; спокойно стрельцы

Наводят стрелы; их жал смертоносных,

Ища добычи, трепещут концы.

И ряд угрюмый машин камнеметных

С тягучим лязгом колес и цепей

Грозит засыпать пришельцев залетных

Дождем смертельным разящих камней.

А там, где волны, над ярусом ярус,

Встают и в бездну спадают; бурля,

Бесстрашно реет напрягшийся парус,

И веет стяг на корме корабля.

Склоняясь на борт в губительном крене,

Корабль то ломит валы, как таран,

То мчится в белой раздробленной пене,

Как дух зловещий, на светлый Ацтлан.

Дивится город безумцев отваге;

Толпы теснятся, стараясь прочесть

На черном, ветром терзаемом стяге

Враждебных целей и замыслов весть.

Но чу! Меж башен над устьем канала

Упала цепь, преграждавшая вход

От взморья в город. На голос сигнала

Приветом дружным ответил народ,

Когда на гребни мятущихся вод

Судов дозорных проворная стая

Легко скользнула в ненастную мглу:

Ладьи Ацтлана, с валами взлетая,

Спешат, как чайки, навстречу орлу.

Летят. Домчались. Вот в брызгах и пене

Вкруг гостя смело бегут по волнам;

Обрывки криков, в поспешном обмене

Приветствий первых, доносятся к нам.

Назад к Ацтлану ладья вестовая

Бежит, пучину отважно взрывая,

И кормчий мира приносит слова;

Как искра, мчится в Ацтлане молва:

«Везет страны андрофагов посольство

Царю от князя привет и дары.

Все двери — настежь! Гостям — хлебосольство,

Послу — радушье: готовьте пиры!»

Манимы славой всемирного порта,

В виду великой столицы царя

Пришельцы быстро крепят якоря.

Завернут парус. С высокого борта

С трудом опущен в кипение волн

Большой, из дуба долбленого челн.

Коры столетней корявы морщины,

И грубо-тяжки четыре весла;

В пахучих шкурах курчавой овчины

Гребцы, и слуги, и стража посла.

Посланец правит кренящимся дубом;

Он грозен видом; осанка строга,

Огонь и сила в лице его грубом;

Играет ветер откинутым чубом,

И в ухе тускло мерцает серьга.

Ацтлан! Дивясь величавой картине,

В Ацтлан толпой мореходы спешат.

Пред ними, строгий, на гордой вершине

Горы Священной стоит Зиггурат.

В тенистой роще за белой оградой

Пасется мирно рогатое стадо

Молочно-белых священных быков;

На горном склоне среди цветников

Блестит дворец орихалковой крышей;

А вкруг, в садах утопая густых,

Раскинут Город Ворот Золотых,

Хранитель Вод, Заповеданных Свыше.

Прекрасен город, и жизнь в нем шумна, —

Смешенье красок и спутанность звуков.

Внутри вся гавань судами полна;

И шум, и крик у зияющих люков,

Где груз привозный в мешках и тюках

Рабы разносят на мощных плечах.

Как дуги туго натянутых луков,

Вздымаясь, арки крутых акведуков

Идут чрез город к вершине Горы.

Повсюду стены построек пестры

Трехцветным камнем: он белый, и черный,

И ярко-красный. Меж зданий просторны

Проходы улиц прямых и дворы

Вокруг жилищ легионов наемных.

Везде движенье, и стук колесниц,

И громкий топот людской на подъемных

Мостах у башен с рядами бойниц.

Как в латы, стены одеты в металлы:

На первой, внешней, из олова слой,

Из меди желтой оковка второй,

На третьей, главной, — загадочно-алый

Лучистый сплав, орихалк золотой.

Вдоль стен кругами замкнулись каналы;

Плывут галеры, снуют паруса,

Мелькают весла, звучат голоса.

В открытых храмах бряцают кимвалы;

Сантал дымится, и с ним в небеса

Земли хвалою восходят хоралы.

Аллеи сфинксов. Громады дворцов.

Аллеи статуй: царей и жрецов

Великих лики; на их пьедесталы

Народ цветы возлагает всегда.

Звенят фонтаны пред зданьем

Суда; Оплот Закона, от лет обветшалый.

Глядит угрюмо. И день изо дня

Должны здесь, правду и милость храня,

Судить старшин городских трибуналы

Людские тяжбы; здесь шепот дельцов

И быстрый говор крикливых истцов;

Клянут и плачут здесь люди, и вялый

Бесстрастный голос, кончая их спор,

Читает громко сухой приговор.

А дальше бойкой торговли кварталы;

Наполнен город толпами людей;

Шумят базары среди площадей,

С товаром ходким открыты подвалы;

В разгаре купля, продажа, обмен.

В проулках тесных, в палатках у стен

Монетой звонкой бряцают менялы:

Тут распри, дрязги и резкая брань;

И прочь от шума, под портики бань

Прохлада манит. Бассейнов овалы

Зовут узором цветных изразцов:

В них свежих сил наберется усталый

В воде прохладной, а светлые залы —

Приют поэтов и кров мудрецов.

Но день пройдет. Янтари и опалы

Заря рассыплет, горя полчаса;

Созвездий вечных зажгутся кристаллы,

Сады и рощи обрызнет роса;

И вдруг, почуяв покой небывалый,

Ацтлан утихнет, дремотой объят.

Тогда каналы ясней отразят

Дворцов колонны и храмов порталы;

Огни унижут перила террас;

С шатрами лодки в условленный час,

Расправив весла, покинут причалы,

И страстный голос ночного певца

Разнежит песнью влюбленный сердца.

В Ацтлане гости. И сызнова шумный

Разгул в роскошных хоромах вождя;

Вновь песни, крики и хохот безумный

Ликуют, язвы греха бередя.

Толпа гостей разделилась на части,

Ища забвенья в похмельи и страсти.

Приезжий варвар с угрюмым вождем

В палате пиршеств остались вдвоем.

И гость пред рогом с широким раструбом,

Налитым крепким заморским вином,

Уже качает нависнувшим чубом

И словно дремлет в дурмане хмельном,

Но сам, украдкой, внимательным глазом

Глядит кругом, навалившись на стол.

И чутким ухом лукавый посол

Следит за громким застольным рассказом

На трудном, чуждом ему языке.

А вождь хмелеет при каждом глотке.

Забыв о госте, мечтает хозяин,

Один, но вслух, о промчавшихся днях,

О славе битв в отдаленных краях,

О странных нравах далеких окраин,

О ласках женщин всех стран и племен,

И, втайне страстью своей увлечен,

Он славит, дико глазами сверкая,

Атлантских женщин; они всех других

Прекрасней в мире, и только средь них

Могла чудесно родиться такая,

За чье лобзанье готов он сейчас

Отдать объятья красавиц всех рас…

Посол, казалось, уснул, поникая;

Лишь взор зажегся на миг… и погас.

Глава двадцать четвертая

Находки радость венчает исканья,

Как сладость меда — усердие пчел!

Средь пыльных хартий во Храме Познанья

В глубокой нише сегодня нашел

Я древний, темный и ветхий пергамент;

Червем источен, он весь испещрен

Цветною тушью условных письмен.

Поблекли краски, и выцвел орнамент.

Но скрытый смысл потаенных значков,

Как вещий голос из мрака веков,

А яркость истин, как пламень в напитке

Священной Сомы. Лампада светла;

Лучи дрожат на развернутом свитке;

И я, склонившись на мрамор стола,

Читаю знаки на высохшей коже,

Вникая в мудрость… Всё глубже и строже

Величье тайн: безымянный пророк

Дает мне жданный, столь нужный урок.

«Живущим — мир! А миру — написанье,

Как заповедь, как верная скрижаль

Тех вечных тайн, к которым прикасанье

Для смертного и счастье, и печаль.

Вчера, в мой срок молитвы ежедневной

Молился я. Светло синела даль.

Но трижды гром прошел в лазури гневно,

Раскрылся неба царственный чертог

И трижды Голос звал меня напевно,

Как будто звонко кликал дальний рог:

“Очнись! Воспрянь! Внимай!” И атмы взором

Увидел я, что в Лике Солнца — Бог.

Потоком лился свет. И, перебором

Его лучей, незримые персты

Завесы ткали полог, на котором

Видения нездешней красоты

Напечатлялись, словно отраженье

Незримого в пучинах пустоты.

Горящий факел приводя в движенье,

Писала им бесплотная рука.

В дотоле непостижном постиженье

Мне открывалось. За строкой строка.

Цвели Семи Заветов откровенья

И таяли, как тают облака.

Блаженные, блаженные мгновенья!

Паря с Вселенским Солнцем наравне,

Душа пила восторг самозабвенья.

Тогда-то мне, не въявь и не во сне,

А в грезе сладостной меж сном и бденьем,

На лотосе явился в вышине

Сам светлый Бог нежизненным виденьем!

И я, прозрев, постиг бессмертья суть.

Но — скрылось всё… Стремительным паденьем

Для духа был в наш мир возвратный путь.

И вот, объят я трепетом и страхом:

На святость тайн не смея посягнуть,

Бессилен я орлиных крыльев взмахом

Поднять на труд зиждительства мечту;

Я не дерзну над здешним тленным прахом

Низвергнуть древней Смерти тяготу

И Бытие воздвигнуть не престоле,

Создав природы Божьей полноту.

Лишь Действенность при Мудрости и Воле

Меж Смертью и Бессмертьем грань сотрет,

Когда все три дохнут в одном Глаголе!..

И давит душу виденного гнет!

Я в глубь пещер, ища успокоенья,

Уйду из мира. Дням утратив счет,

Предамся там покою отчужденья,

Вручу себя безмолвию и тьме,

Великий Образ дивного виденья

Храня до смерти в сердце и уме.

Но, отходя, пред миром именую

Я истину, сложив в земном письме

Семи Заветов песню неземную,

Бессмертью гимн, какого струны лир

Поднесь не знали, славя жизнь иную!..

Благословенье миру! Людям — мир!»

Слова, как жемчуг, низал я с раскрытием

Значенья глифов. И тайнопись мне

Всё то дарила теперь в тишине,

Что было встарь вдохновенным наитьем

Дано другому в пророческом сне:

«Нам заповеданы семь драгоценных и вечных Заветов,

Семь совершенств бытия — семь золотых степеней:

В трудном пути восхожденья из сумрака к Свету всех Светов

Ищущий должен зажечь семь негасимых огней.

В степени первой Завет Целомудрия, сущий от века:

Праотец общий Хаос Девством предвечно рожден.

Девственность — риза спасенья, покров и оплот человека,

В ней для греховных страстей — плен погребальных пелен.

В тихом бесстрастии Девства не смерти немая дремота,

В нем созидающих сил жизнеобильный покой;

Белый цветок чистоты не цветенье в застое болота,

В грезах невинности, он — лотос, вспоенный рекой.

Так же, как завязь сулит нам плода ароматностъ и сочность,

Девство незримо в себе семя Бессмертья блюдет.

Тайну крещенья Живою Водой бережет Непорочность,

Жизни росою кропя мира коснеющий гнет.

Радуйтесь, девственно-чистые!

Степень вторая — Слиянье. В Слияньи — Завет от Хаоса.

Дети отца одного, духом единые все,

Мы в себялюбии черном мертвы, как цветы сенокоса,

В саване личного, мы — зерна в усохшем овсе.

Надо, чтоб каждый душою сливался с Вселенной-Титаном,

Чтоб мирозданье в себе каждый вмещал, как титан:

Мелкая капля воды нераздельно слита с океаном,

В капле ничтожной одной весь отражен океан.

В чуде Слияния — радость, и к жизни чрез смерть возвращенье:

В куколке умер червяк — бабочка скинет кокон…

Светлый Слиянья покой — это Мертвой Водою крещенье,

В сладком забвеньи его — бденье, и греза, и сон.

Радуйтесь, с миром слиянные!

Заповедь степени третьей в стяжаньи незыблемой Веры, —

В ней для заблудшихся чад — Матери древней Завет.

Гаснут иллюзии мира пред Верой, как бреда химеры,

Призраки тают страстей, глохнет соблазнов навет.

Вера не рабство, а подвиг; и тлена глухая неволя

Вдруг размыкает пред ней плен тяготы вековой;

С Богом сближает нас Вера; пред Верой бессмертия доля

Явью становится здесь, близкою правдой живой.

Вера уносит наш дух к небесам в огневом окрыленьи;

Вера — как молнии взлет, Вера — крещенье Огнем:

Жгуч очистительный пламень; и в красном его опаленьи

Жадно и радостно мы вздохом бессмертья вздохнем.

Радуйтесь, Веры светильники!

В степень четвертую вступит душа в ореоле Познанья.

Мудрость — великий Завет мудроблагого Отца,

Светом предвечным крещенье слепого людского сознанья!

Мудрость — начало всего, в Мудрости — всё, до конца.

Мудрость наш парус надежный и бдительный руль за кормою,

В высь путеводный маяк, цепь указующих вех;

В Мудрости светоч грядущей победы над смертною тьмою,

В Мудрости — лучших отбор, в Мудрости — равенство всех;

Царского сана мы в ней достигаем по праву признанья;

Власть нам над миром дана, мощь в усмиреньи стихий.

Высшую Правду постигнув в лазурном чертоге Познанья,

Путник, покоясь душой, в силе и славе почий!

Радуйтесь, светочи Мудрости!

Пятая степень — Обитель Любви, где любовью

Сыновней Ярче зари просиял нам милосердья Завет.

В мире Любовь тем прекрасней, чем люди темней и греховней:

Благостен пламень Любви, чист Всепрощения свет.

Блещет любовь, словно Солнце, в глубокой ночи мирозданья,

Всех согревает извне, всё освещает внутри;

Брызнув теплом, озаряет всесильным лучом состраданья

Сумерки каменных душ, жалких сердец пустыри.

Братство в Любви бескорыстной. Без страха, чужда суесловью,

Всюду ответит Любовь зову страданий людских:

В чуде Любви завершенной — святое крещение Кровью,

Лучшая жертва ее — в смерти за ближних своих…

Радуйтесь, смерть победившие!

Степень шестая — расцвет осязания, зренья и слуха,

Пыль вдохновений святых, мысли недремлющей жар:

Гением нас осеняет Завет благодатного Духа,

Шлет над материей власть, шлет созидания дар.

В творчестве — гордость Свободы, живое крещенье Эфиром;

Знает безумца душа солнц небывалых загар;

Дерзко она, вне пространства и времени, реет над миром,

Там, где Хаоса разлит серо-серебряный пар.

Гений творит бытие. И угоден он Богу в гореньи!

Бог в человеке узреть хочет Титана-Творца:

Разум вселенский один воссияет в Творце и в твореньи.

Примут зиждительства труд два полноправных Лица.

Радуйтесь, духом свободные!

Так, целомудренный, всею душой приобщен к мирозданью,

Веры и мудрости полн, горней любовью одет,

Творчеством славен, взойдет за достойно заслуженной данью:

Степень седьмая пред ним — брезжит Бессмертия Свет…»

Душа, пылая восторгом духовным,

Рвалась из мира. Но здесь, под строкой

Был вкось пергамент зигзагом неровным

Оборван наспех дрожащей рукой;

С последним словом над зубчатым краем

Прервалась вдруг откровения речь:

Писавший, явно сомненьем терзаем,

Почел за благо навеки пресечь

Нам путь к Познанью. Успели утечь

С тех пор столетья. Пещерой безгласной

Завет похищен. И к тайне ключа

Искали люди и ищут напрасно,

Во прахе смертном оковы влача…

Но, маг последний, в годины упадка

Я верю в луч за враждебною тьмой:

Должна для мира раскрыться загадка

О высшем даре Ступени Седьмой!

Глава двадцать пятая

Сначала где-то вдали за стеною,

Потом всё ближе, раздались шаги, —

Не топот стражи, не поступь слуги:

Ступает кто-то походкой иною,

Воздушно-легкой, почти не людской.

И вот, отброшен поспешной рукой

Завесы полог у двери за мною.

Склоненный взор отведя от стола,

В широком кресле я к дереву спинки

Свой стан откинул. Царевна вошла,

Почти вбежала… В лице ни кровинки,

Страданье в бедных прекрасных глазах…

И, встретясь взглядом со мною, в слезах,

Дрожа, упала она на колени,

Лицо по-детски стыдливо укрыв

В моем хитоне; рыданий наплыв

Прорвался плачем… Вечерние тени

Сгущались грустно, и бледным пятном

Чуть брезжил запад. Вдали за окном

Смеялись звуки хмельных песнопений,

Тревожа душу и мысль наводя

На мрачный облик безумца-вождя.

И я в защиту царевны смятенной

От этой жизни, грехом полоненной,

От власти злых оскверняющих сил,

Молясь, на кудри головки склоненной

Уставно руки крестом возложил.

И тих был шепот: «Учитель, мне больно!..

Души не смею открыть никому!..

Не знает мать — я пришла самовольно:

Могу признаться тебе одному!

Меня поймешь ты, простишь сердобольно…

С участьем теплым ты слушать привык

Людских сомнений мятежный язык…

Наставник добрый! Измучена, смята

Душа страданьем… С недавней поры

Безумье в сердце!.. Царевича… брата…

Люблю… люблю я… не чувством сестры…

Признанье страшно! Но я виновата

Помимо воли… без умысла зла:

Любовь, мечтами щедра и богата,

Явилась тайно… без спроса пришла!

Дыханье чуждой, неведомой воли

Я чую в чувстве, связующем нас…

Так нужно ль… должно ль, чтоб мы побороли

Судьбы веленье, чтоб в пепле угас

Священный пламень, зажженный не нами?..

И то, что в небе горит письменами,

Разрушить вправе ль закон наш земной,

Встающий грозно меж нами стеной?!.»

Лились признанья, и в них, за словами,

Роптала юность, со всеми правами

Людской природы, со страстью в крови,

С борьбой меж долгом и зовом любви.

Внимал я молча. Но сердцем аскета

Подслушал больше, чем выдал рассказ:

Царевна билась во тьме без просвета.

Прося напрасно от жизни ответа.

То Дух Соблазна внушал ей не раз

Рассечь, как узел, насилье запрета;

Был вкрадчив голос: «Борись! Уповай!

Восстав, вступи в завоеванный рай!

Люби! Уж близко счастливое время,

Когда другое, свободное племя

Позор любви безнадежной поймет,

Поймет, что святы и вечны обеты,

И гордо свергнет людские запреты,

Как ржавых уз утеснительный гнет.

Тогда твой подвиг, как дань искупленья,

Прославят вольных людей поколенья!»

То совесть в сердце будила укор:

«Беги сомнений! Гони искушенье!

На вас накличет бесславный позор

Союз преступный; а кровосмешенье —

И стыд глубокий, и гибельный грех!»

И жутко было, украдкой от всех,

Сгорать царевне в тоске безглагольной,

Желать свершенья несбыточных грез,

Потом терзаться душой богомольной,

Гасить ручьем унизительных слез

Безмерный ужас пред страстью крамольной,

И вновь мечтой упиваться безвольно,

Опять любовью безумно гореть,

Сплетая скорби и ревности сеть.

Как гул весенней грозы, прозвучало

Для слуха старца простое начало

Любви несмелой двух юных сердец…

Но близок был неизбежный конец.

Царевны голос вдруг дрогнул: «Отец,

Я днем минуты покоя не знаю,

В ночи не сплю и томлюсь до зари…

Иду над бездной по самому краю…

Благой учитель!.. наставь… умудри!..

Хочу расстаться с житейской шумихой,

Уйти в тот мир, где соблазн побежден,

Где подвиг жизни светло сопряжен

С покоем сердца, с молитвою тихой

Средь сонма чистых и набожных жен:

Близ храма, в келье, греху недоступной,

Простясь навеки с любовью преступной,

За брата-друга, как друг и сестра,

Молить я буду бессмертного Ра.

Я верю, даст мне согласье родитель.

Но мать-царица… Мне страшно, учитель!

Я знаю, сердце я ей разобью

Своим решеньем. Исполни мою

Мольбу, наставник: твои назиданья

В печали могут царице помочь.

Пусть мать простит недостойную дочь,

И пусть отпустит меня без рыданья

На трудный искус святого пути…

Тогда лишь будет легко мне уйти!»

Царевна смолкла. Стенные триптихи,

В лучах лампады торжественно-тихи,

Мерцали, тайны мистерий шепча.

И миг короткий, как взмахом меча,

Отсек былое: закрыта страница,

Не будет завтра, что было вчера…

Царевна встала. — «Дерзай, голубица!

Да будет воля великого Ра:

Блажен, кто высшим призваньем взыскуем!..»

Петух протяжно пропел вдалеке…

Царевна, быстро припав поцелуем

Опять походкой, так мало похожей

На шаг плотских человеческих ног,

Глава двадцать шестая

Луна высоко. Чертог мирозданья

В сиянья бледном светлы очертанья

Построек древних; и каждого зданья

Тяжелый очерк, как сон, повторен

Густой, на землю отброшенной тенью.

Со светом тени играют в саду.

И я, подобен ночному виденью,

В одежде белой бесшумно иду.

В далекий угол уснувшего сада

Ведет тропинка. Блеснула ограда

Из белых глыб, освещенных луной,

И я стою пред намеченной целью:

В стене я камень нажал потайной;

Он дрогнул тихо, и узкою щелью

Открыл глубокий и черный провал.

Слегка нагнувшись, вошел я и стал

Во тьме над спуском крутым к подземелью,

А камни входа беззвучно за мной

Опять сомкнулись стеною сплошной.

Зажег я факел. И в царстве подземном

Был странен отблеск земного огня,

Как в узах сущим — в их мрак тюремном

Несмелый проблеск далекого дня.

С трудом сходя по ступеням истертым,

Ступал я в мокрый безжизненный мох;

В лицо, как склепа разверстого вздох,

Дышала плесень дыханием спертым;

А там, где узкий змеился проход,

Звенели капли сочащихся вод.

Под влажным, низко нависнувшим сводом

Я шел неровным извилистым ходом,

Везде встречая промозглую муть.

Но вот шаги зазвучали по плитам,

И скоро вывел расширенный путь

Меня к пещере — к цветным сталактитам,

В укрытый в недрах земных и лишь нам,

Жрецам верховным, доверенный храм.

Гигантский купол над тихой пещерой

Легко и стройно царил полусферой,

Как темно-синий ночной небосклон;

Под ним, в кругу самозданных колонн.

Из недр двухструйный источник пещерный

Фонтаном бил чрез расщелину скал.

И двух потоков напев равномерный

Как смерть баюкал, как жизнь пробуждал.

Ключи раздельно стекали в цистерны,

В цистерны-чаши: в одну, как в потир.

Вода Живая, синей, чем сапфир.

Струилась звучно, как песня благая;

В другую, точно в могильный сосуд,

С печальным звоном по камню сбегая,

Вливался Мертвой Воды изумруд.

Вокруг цистерн, меж колонн — саркофаги;

И в них, нетленно-немые жильцы.

Казалось, спали великие маги.

Мои предтечи — Ацтлана жрецы.

Не слыша хода веков быстротечных,

В базальте черном открытых гробниц

Дремали старцы в бинтах плащаниц,

Храня под тенью тиар трехвенечных

Блаженный отсвет всех таинств предвечных

В чертах застывших, но радостных лиц.

Теперь, томимый сомнением жутким,

Пришел я, младший, в их вещий синклит

И вновь, как встарь ученик-неофит,

Поведал просто наставникам чутким

Всё то, чем сердце горит и болит.

Свои печали о жалком паденьи

Людского рода в пучину страстей,

Свой страх неясный за царских детей,

Со светлой тайной в двойном их рожденьи

И с темной тайной любви их земной, —

Я все открыл им в молитве одной.

Отрадно стало. От скорби раздумий

Ушел я в мир созерцанья и вслух

Запел пред сонмом внимающих мумий

Псалом, целебно врачующий дух:

В речи нашей есть таинственный

И поистине единственный

Дивный Звук — всех звуков Мать!

Все, что выражено, сказано,

Всё с его природой связано,

Бытием ему обязано,

Может только в нем звучать.

И всё то, что нам не явлено,

Здесь без отклика оставлено,

Плотью Слова не оправлено, —

Всё уже таится в нем:

Всё в нем кончено и начато,

И горит — предвечно зачато —

Жизни будущей огнем.

В звуке этом — Космоса основа,

Суть миров и жизни вечный дух:

В нем, в Одном, всю тайну Трех и Двух,

Как скрижаль, таит строенье Слова.

Если цель — познанье Божества,

То один и два в трезубце звука, —

Как трех струн тугая тетива

С двух концов в одном изгибе лука,

А душа — пернатая стрела.

Повторенный вновь, опять и снова,

Ввысь уносит зов певучий Слова:

Всех молитв в нем древняя хвала,

В нем всех гимнов пламень величальный,

Весь Завет святых и строгих дум,

В нем — Он Сам, Бессмертный, Безначальный,

Три в Одном, Кого зовут АУМ.

В слове едином — три буквы, два слога:

Образ Триады, звучащий триптих.

Напечатлейте на душах своих

Звук, словно Лик Триединого Бога!

Сердце пылает, безмолвствует ум, —

Истинно, истинно, это — АУМ!

Звук тот Самим Божеством своеручно

Вписан в творенья, как Имя Творца,

Чтоб триединство святого Лица

Нам, как глашатай, вещал он трехзвучно.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

В нем отражен, возвещен и прославлен

Тот, Кто в движении всего — недвижим;

В нем Непостижный душе постижим,

В нем Непроявленный сердцу проявлен…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

В потустороннем вне времени Сущий,

Здесь Он — и время, и все времена;

В слитности бдения, грезы и сна,

Он — Настоящий, Прошедший, Грядущий…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Житница Он живоносного корма,

Вечный источник живого питья,

Светоч извне и внутри бытия,

Дух и материя, имя и форма.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Как в серебристую ткань паутины

Творчески нить источает паук,

Так Триединый Зиждительный Звук

В пряжу творенья вплетает Единый…

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Всюду, во всем Он в мирах неисчетных;

Всё от Него, как огонь от огня;

Сам же, как пламень, единство храня,

Чужд Он ущерба от искр быстролетных.

И да молчит человеческий ум,

Ибо, воистину, это — АУМ!

Птицей нисходит Он, лебедем белым:

С Ним улетев, переходит мечта

Грань, где Душа Мировая слита

Видимым Целым с Невидимым Целым…

Может ли это постигнуть наш ум?!

Истинно, истинно, это — АУМ!

Добрый же путь нам при странствии новом,

Путь по Ту Сторону, к Свету сквозь Тьму,

К лону блаженства с Божественным Словом:

Слава Ему! Поклоненье Ему!

Мир Его — миру, и всем, и всему.

Глава двадцать седьмая

Молчит пещера при факеле дымном;

Внимают старцы в холодных гробах,

И тихо брезжат, будимые гимном,

Улыбки счастья на мертвых губах.

Я словно таю с волной звуковою;

Наплыв забвенья отраден челу.

Тройное Слово двойной тетивою

Метнуло душу мою, как стрелу,

И метко ранил Единую Цель я:

Постиг, и близко восшел к Божеству.

Ни жизнь… ни смерть… Это — сон наяву…

Вдруг светом вспыхнул весь свод подземелья —

Пугливо мрак побежал по низам,

Дыханьем жизни повеял бизам,

И раньше взору незримая келья

В стене пещеры открылась глазам.

Подняв свой светоч и стоя у входа,

Взглянул я внутрь. Вековых паутин,

Густых и серых, лохмотья со свода

Свисали дико, как пряди седин.

Покрыла пыль беспощадная слоем

Престола глыбу; ползучая ржа

Изъела утварь. И мертвым застоем

Дышала келья. Вошел я, держа

Высоко факел. И в трепете слабом

Его огня, мне навстречу взглянул

Из мрака кто-то, с недвижным осклабом

Сведенных жалкой улыбкою скул:

Костяк бездушный сухого скелета

Лежал во прахе, поверженный ниц,

И череп, страшный при отблесках света,

Глядел кругами зиявших глазниц.

Кто он, затворник? Кто путь запрещенный

В подземный храм к усыпальнице знал

И в тесной келье, в расщелине скал,

Кончину встретил? Какой посвященный,

Забытый всеми во мраке времен,

Вблизи гробниц погребенья лишен?

«Не ты ли это, пророк, чьи реченья,

Как угли, сердце восторгом мне жгли?

Не ты ль, исполнив обет отреченья,

Укрыл в утробе родимой земли

Бессмертья тайну, чтоб в дни заточенья

Изжить в безмолвном и темном гробу

Священный страх и сомнений борьбу?

И здесь, где годы в молчаньи провел ты

Один с Виденьем Великим твоим,

Не жив ли, — вечен, как мысль, хоть незрим, —

Тот Дивный Образ? Мне череп твой желтый

Грозит ли, молча, всё так же тая

Слова Завета — ключи бытия?

Иль, рад пришельцу, ты хочешь беззвучно

Шепнуть о том, что, как раньше, теперь

И в самой смерти с тобой неразлучно?..

Так дай же знак мне и тайну доверь!»

Склонясь к скелету, я благоговейно

Главы коснулся. И факела свет

Упал на скрытый в пыли амулет,

Чуть-чуть блеснувший цепочкою шейной.

Я поднял древний святой талисман;

Взглянул… и вздрогнул… и выпрямил стан

Разгадку тайны пещера дала мне!

Обточен камень — овалом яйца,

Как символ жизни. Рисунок на камне

И надпись гимн мастерского резца.

Очерчен тонким и смелым наброском,

Бесстрастно-светлый и радостный Бог

Сидит, прекрасный, на лотосе плоском,

Со сгибом накрест подогнутых ног.

Вкруг торса Бога бессчетные руки

Лежат сияньем, как Солнца лучи,

И держат руки — возмездия луки,

И держат руки — победы мечи.

Двоясь, троясь, умножаются лики

В Едином Лике Владыки владык,

И негу грезы, как отсвет великий,

Хранит срединный восторженный Лик.

Пред этим Ликом, как будто в приливе

Томлений пылких и жгучих услад,

Вновь Лик, но женский, откинут назад;

И в нем, как в странно двоящемся диве,

Опять сияет всё то же Лицо.

А рук сплетенных двойное кольцо

Свое же тело сжимает в порыве

Той мощной страсти, когда, как звено

В цепи бессмертья, два тела — одно.

Могучий, яркий и необычайный

Священный Образ безо бразной Тайны!

И к ней всесильно я был приобщен,

Едва, при вспышках дрожащего света,

Прочел по краю яйца-амулета

Завет великий в насечке письмен:

«Когда дерзнете вы, Божие чада,

Стыда одежды во прах растоптать,

Как осень топчет ковер листопада;

Когда не плоть и не женщина-мать

Даруют вашим младенцам рожденье;

Когда спаяет двоих единенье,

И двое будут одно, как в зерне,

Как в круге, слитом из двух полукружий;

Когда всё станет внутри, как извне,

Одним и тем же внутри и снаружи;

Когда, ни женским, ни мужеским став,

Мужское с женским сольется бесследно, —

Тогда лишь Жизнь воссияет победно

И Смерть лишится насильственных прав».

Глава двадцать восьмая

Так вот разгадка! Вот — Степень Седьмая:

Завет Триады, Завет Золотой!

В нем двое, слитно-раздельной четой,

Крещенье Духом Живым принимая,

Приемлют сущность Творца и венец

Бессмертья — в светлом уделе Единства.

В лице Едином — Творящий Отец

И Дева-Мать, красота материнства, —

Вот Образ Божий!.. Зиждитель-Творец

Таким Свой Лик начертал во вселенной;

Его Он сделал печатью всего

В мирах, возникших для жизни нетленной.

Таким же хочет Он видеть Его

В Своем подобья земном… И от века

Таким задуман был лик человека.

Не знал я Солнца! Я знал лишь лучи

В мерцаньи истин, мне встарь возвещенных;

Поднесь в руках у былых Посвященных

От Тайны Тайн оставались ключи;

Проклятье в розни людской изначальной

Я только чуял душою печальной,

Как свет сквозь пленку опущенных век;

Для скорби, смыслу творенья враждебной,

Искал я тщетно разгадки целебной,

И мне — титан и пигмей — человек

Казался в мире ошибкой волшебной.

Несчастный, с гордо подъятой главой,

С душой бессмертной небес отщепенец

И с бренным телом земли поселенец,

Меж них на грани он стал роковой,

Равно обеим и чуждый, и свой,

Равно обеим и враг, и союзник.

В нем двух стихий непрерывна борьба.

Двойная сущность — двойная судьба:

То гений вольный, то скованный узник,

То лик владыки, то облик раба,

То пламень мощи, то пепел бессилья;

Душа в оковах телесных слаба,

И плотью — духа опутаны крылья.

Томим, как жаждой, немеркнущим сном

О славе прошлой, он смел и тревожен,

Могуч и жалок, велик и ничтожен;

Земной в небесном, небесный в земном,

В себе мирит он бессмертное с тленным,

Хотя враждует в нем вечность с мгновенным.

И слепо ищет он в мире страстей

К отчизне прежней с чужбины путей.

Теперь мне ясно! В укладе вселенском

Наш мир — изъятие: здесь тленный раскол,

Здесь часть мертвеет в мужском или в женском,

Здесь корень зла — унизительный пол.

Он жжет, как уголь, в огне раскаленный…

И плоть бунтует… А дух раздробленный

Найти стремится отъятую часть:

Людей терзает, как неутоленный

И алчный голод, бесплодная страсть.

Единства в духе путем совершенства

Не ищет смертный. Но всем существом

Слиянье чтит, как источник блаженства,

Как путь к союзу его с Божеством

И ключ к бессмертью, во славу главенства

Над целым миром, над всем естеством.

И жаждут люди, в мечте ненасытной,

Себе единства вернуть благодать,

Как Образ Божий, в себе воссоздать

Мужское с женским в гармонии слитной

И жизни здешней разлад побороть

Оргийным сплавом двух душ через плоть.

Но ложно счастье неполных соитий,

Обманчив призрак плотского сродства:

Сгорев в недуге любовных наитий,

Мгновенно рвутся общения нити,

Заветной связи достигнув едва.

И, словно мзда по закону отмщенья,

За миг бессмертья — вновь смертный распад,

И вновь глухая тоска разобщенья

Томит острей после кратких услад.

Увы! Вступая в союз свой непрочный,

Не знают люди, что первоисточный

Родник Бессмертья есть Девства родник,

Что чудом Девства Божественный Лик

В своем бессмертьи царит, непорочный:

С утратой Девства, как хищник полночный,

Смертельный яд в человека проник;

Жена, однажды понесшая в чреве,

Для духа — только оковы и груз;

Зародыш тленья — в любовном посеве,

В плотском зачатьи — с могилой союз

И смерти песнь — в колыбельной напеве…

Погибель миру в плену этих уз,

Его спасенье, воистину, в Деве!

Глава двадцать девятая

С утра, застынув виденьем суровым,

Недвижны стражи пред входом дворцовым.

Дворы и въезды полны колесниц.

Пестреют залы приливом всё новым

Одежд нарядных и праздничных лиц.

Уже сошлись ко дворцу андрофаги:

Гостям назначен сегодня прием;

Они предстанут сейчас пред царем.

Чьей мощи отзвук народные саги,

Бродя по миру, давно донесли

До их далекой-далекой земли.

Сперва двенадцать носилок с дарами,

Кряхтя, тащили рабы-силачи:

Им вслед дружина пришла с топорами.

Посол за нею, а с ним толмачи.

Посол стоит с головой обнаженной,

Откинув к уху закрученный чуб;

Улыбкой хитрой неласковых губ

Прикрыв волненье души напряженной,

Спесиво смотрит он взором стальным.

Пестро покрыты рисунком цветным

Рубахи ворот и край ее нижний;

С кистями пояс шелками расшит,

Топор посланца и крашеный щит

С ним рядом держит слуга его ближний.

И ровно в полдень, как царь указал,

Готов был к встрече посланника зал.

В чертоге этом свой суд правосудный

Цари Ацтлана творят искони;

Сюда обычно сбирают они

Старейшин мудрых совет многолюдный,

И здесь издревле в тревожные дни

Войны и мира звучали призывы.

От окон ткань кружевная завес

Кидает на пол узор прихотливый

Под ясным солнцем полдневных небес.

На черных стелах близ царского трона

Слова Атласа — основы закона —

Горят, как жар, в золотых письменах;

Кругом в палате на белых стенах

Вкладным разводом по кости слоновой —

Зеленый оникс и чернь серебра.

А свод, как верх золотого шатра,

Затянут плотной подбивкой парчовой.

У трона слева, на складках парчи,

Войны и мира эмблемы — мечи:

Как символ мира, на равные части

Один разломлен; отточен другой,

Как символ мощи, хранящей покой

И честь Ацтлана от бранной напасти.

У трона справа, эмблема судов,

Творящих правду от имени власти,

Застыли чаши священных весов.

И царь, во славе, невиданной в мире,

На древнем троне, в багряном подире,

Светил палате, как солнце — земле:

Рубин кровавый лучился в железе,

Венец бесценный жемчужин заветных

Безгрешным светом горел на челе,

А плащ из перьев колибри стоцветных,

С плеча спадая к ногам, трепетал

Бессчетных красок живым переливом.

И был пред взором властителя зал

Безмолвен в блеске своем горделивом.

Рядами кресла вдоль стен; и вокруг

Синклит верховный — опора державы,

Из тех, кто в дни испытаний и славы

Отмечен мерой высоких заслуг:

Со мною в сонме, толпой сановитой

Жрецы и старцы, в уборе седин;

Здесь вождь бесстрашный бесстрашных дружин,

И с ним, в доспехах, блестящею свитой,

Бойцы, герои галер и фаланг;

Там, в пестром платье, вассалы-патези

Всех стран от джунглей, где плещется Ганг,

До скал, где, пенясь, грохочет Замбези.

Забрало шлема откинув с лица,

В кольчуге легкой с богатой чеканкой,

Царевич, справа у трона отца,

Как месяц светлый, пленяет осанкой,

И станом тонким, и крепостью плеч;

Царей Ацтлана наследственный меч

Двойною цепью привешен у чресел.

Налево — двух перламутровых кресел

Резные спинки: супруга царя,

С улыбкой тихой, благою денницей

Сияет кротко, а рядом с царицей

Царевна-дочь, словно утра заря.

И как прекрасна — заметили все мы —

Была царевна в тот памятный день!

Как нимб, сверкали лучи диадемы;

Казалось, кудри мгновенную тень

Не смели бросить на лик просветленный;

В чертах был чистый восторг, углубленный

Нездешней думой, в подъеме таком,

Что каждый взор, из толпы устремленный

С земною мыслью, в тщеславьи мужском, —

Смущался втайне и ник, ослепленный.

Лишь взгляд упорный вождя через зал

Лучом тлетворным царевну пронзал.

И, Высшей Власти земные подобья,

Ацтлана царь и Ацтлана престол

Горели славой, когда исподлобья

Монарха взглядом окинул посол

И, чуб роняя, неловким поклоном

Склонился низко пред царственным троном.

Все ждут. С посланца не сводим мы глаз.

И варвар в речи, заране готовой,

Царю Ацтлана приветствия слово

От князя держит. Ведет он рассказ

О дальних странах на северной грани,

Где сумрак ночи таинственной глух,

Где в тихом свете полярных сияний

Снега белее, чем лебедя пух;

Где страшны в море плавучие льдины,

Где грозен гром гроздящихся льдин,

Где бродит льдов тех насельник единый,

Пушистобелый медведь-исполин.

Ведет рассказ он о низких равнинах,

О мертвых топях зловещих болот,

О черных дебрях, где только в вершинах

Гуляет ветер, где чаща — оплот

Зверям и птице: ни конный, ни пеший

Пути не знают в дремучей глуши —

Там только древний и бдительный леший,

Кочуя, ставит свои шалаши;

Порой осенней в прозрачной тиши

Там заяц шустрый шевелит валежник,

От лап медвежьих трещит бурелом,

Да ворон машет угрюмым крылом;

Весною ранней, под первым теплом,

Там нежно-ласков лазурный подснежник,

И тих березок серебряных скрип;

А летом чаща краснеет от ягод,

И пчелы мед сладкопахнущих лип

Сбирают в соты запасливо на год.

Ведет рассказа он о князе своем:

Во гневе грозный, он доблестью ратной

Везде прославлен, и знают о нем,

Что правду любит, что прям он во всем,

И явно взыскан судьбиной превратной.

Как воин, горд он любимцем-конем,

Мечом да луком своим. Многократно

Один он рыскал в лесах и копьем

Разил в борьбе рукопашной медведей,

Скитался в море на утлых ладьях,

С дружиной малой тревожил соседей

И дань собирал за победы в боях.

«Как сокол, слава несется полетом!

Давно наслышан мой князь-господин

О том, как общим великим почетом

Покрыто имя Атлантских дружин;

Как ты, властитель, могуч на престоле;

Как вдаль, во все направляя концы,

Свои вы шлете суда, чтоб на воле

Вели торговлю Ацтлана купцы.

Стране великой быть добрым соседом

От сердца хочет мой князь-господин.

Он с тем прислал нас. Отныне нам ведом

Открытый путь по раздолью пучин;

Так пусть за нашим разведчиком следом

Теперь Ацтлан снарядит корабли

Узнать дорогу до нашей земли.

И пусть товары везут без боязни

Купцы обеих торгующих стран.

В залог союза и братской приязни

Мой князь дары посылает в Ацтлан».

Глава тридцатая

И вносят слуги, суровы и хмуры,

Подарки — дань от лесов и полей,

От гор и моря: мохнатые шкуры

Медведей бурых, и мех соболей,

И соты меда в тяжелых колодах,

Янтарь, и камень точеный для бус,

И с боя взятый в неведомых водах

Китов громадных чудовищный ус.

Сложили слуги у трона подарки;

Каменья в кучах насыпанных ярки,

Кругом мехами завален весь пол.

И речь повел издалека посол:

«Конца нет в мире чудесным рассказам,

Что ты, властитель, безмерно богат;

Что груды слитков червонных лежат

В глухих подвалах дворцовых палат;

Что счета нет там отборным алмазам

И их мешками ссыпают на вес,

А крупный жемчуг сгребают лопатой,

Но мы слыхали, что, волей небес,

Богат ты, царь, не казною богатой

И горд не кладом камней дорогих,

А больше прочих сокровищ своих

Гордишься ты красотою дочерней,

Умом царевны своей. Говорят,

Что дивно очи царевны горят,

Светясь двойною звездою вечерней,

Что нежен шелк соболиных бровей,

Что губы маков багряных живей,

А щеки свежи, как вешние зори,

И кудри — ветра весеннего вздох…

Мой князь, хозяин свободных поморий,

О том прослышав, в кручине иссох

Могучим сердцем, томимый всечасно

Тоскою злой по царевне прекрасной.

С тех пор на мысли припало ему

Добыть царевну, цветок ваш хваленый,

Княгиней сделать в своем терему:

Отдай же дочь береженую в жены

Ты князю, царь, как отец! И на том

Он бьет с почтеньем сыновним челом!..»

Посол умолк. Притязанье посольства,

Как гром, упало… Скрывать недовольства

Никто не думал. Неслыханна встарь

Такая дерзость: безродный дикарь

Из края мрака, трясины и вьюги,

Лесной охотник бродячий, дерзнул

Просит царевну Ацтлана в супруги!

Как вихрь, пронесся взволнованный гул

В ответ на вызов обиды нежданной.

Царевич, гневом кипучим зажжен,

За меч схватился, оковкой ножон

О щит ударив с угрозою бранной;

А вождь дыханье с трудом перевел,

Рванулся в кресле и в поручни ногти

Вдавил, как жадно раскрытые когти

В свою добычу вонзает орел.

Лишь царь сдержался, хоть еле заметной

Невольной дрожью прошли по челу

Зарницы гнева; и с речью ответной

Спокойно он обратился к послу:

«Посол, всё то, что в пространном рассказе

Ты нам поведал о царстве зимы,

Со всем вниманьем прослушали мы.

Мы рады слышать о доблестном князе,

И ты, вернувшись в отеческий край,

Такой ответ наш ему передай:

Дары приемлем; свидетельствам этим

Приязни — верим. По-царски ответим

Ему дарами. Торговли права

Даны вам будут; тебе пред отплытьем

Вручат указ наш. Но весть сватовства

Для нас сегодня нежданно-нова.

Посол, от князя иди с челобитьем

К царевне… Брак наш не сделка, не торг;

Атлантских женщин свободен обычай:

Они не дань, не товар, не добыча.

Никто б от кровли родной не отторг

В страну чужую невесты насильно;

Своею волей, по сердцу, должна

Избрать супруга и друга она.

Царям пристало ль в их власти всесильной

Порядок рушить?.. Царевна юна,

Но так да будет, как скажет она».

Царевна встала. Затихла палата.

И речь лилась, как серебряный звон:

«Посланник князя, далекого брата,

Ему свези ты привет и поклон

Сестры далекой! От сердца чужого

Отрадна сердцу призывная весть.

Но нет, увы, в нем ответа живого, —

Принять от князя не в силах я честь:

Душа готова в иную дорогу…»

Бледна царевна, и голос дрожит…

«Пусть слышит царь мой голос и царский синклит:

Мое призванье — в служении Богу.

Как наш обычай велел в старину,

Себя я девства обетом связала,

И к женам храма смиренно примкну».

Казалось мертвой беззвучная зала,

И было жутко вспугнуть тишину…

Дрожали плечи и руки царицы,

Но скоробь в очах — утаили ресницы,

И мать мужалась пред гостем чужим.

Царевич, бледный, стоял недвижим:

Безбрачья клятва его оглушила;

Лишь губы словно шептали мольбу.

Как пурпур, вождь покраснел, и на лбу

Надулась страшно багровая жила.

Молчал пред троном склоненный посол…

И древней славой светился престол.

Глава тридцать первая

Вблизи Ацтлана на гладкой равнине

Вздымался круто курган. На вершине,

Царя над ширью окрестных полей,

Стоял древнейший седой мавзолей,

Семиколонный. Дремотной прохладой

Густой шатер вековечных дубов

Его баюкал за крепкой оградой

Из тяжкой цепи меж тяжких столбов.

И тих был шелест деревьев, как горний

И вещий шепот пророческих губ;

В раздумьи дубу нашептывал дуб

О жизни неба. А мощные корни

Глубоко в недра земные вросли,

И вместе с влагой к ветвям пышнокудрым

Всходили вести от сердца земли

О темных тайнах, доступных лишь мудрым.

Давным-давно обветшал мавзолей;

И с каждым веком ему тяжелей,

Как старцу, бремя столетий. Колонны,

Кренясь, скосились; одна уж лежит,

Упав на землю, как воин сраженный;

Трава пробилась меж треснувших плит,

И плющ — забвенья питомец исконный —

Могильной глыбы окутал гранит.

В резьбе, искусной и тонкой работы,

На прочном камне сберег кенотаф

Картины быта, боев и охоты:

Здесь с длинной шеей изящный жираф

Бежит, спасаясь, смешными скачками

От целой тучи несущихся стрел;

Тут — битва грозных Атлантов с врагами,

И вождь над грудой поверженных тел

Стоит победно, прекрасен и смея;

Там — праздник жатвы богатой: толпами

Мужи и жены с кривыми серпами,

Встречая отдых от летних трудов,

На поле пляшут, и между снопами

Стоят корзины созревших плодов;

А вот, согрета живыми лучами

Светила Жизни, — Святая Гора,

И древний старец с благими очами

Творит молитву в святилище Ра…

Истерло время деяний страницы;

Погибла быль опустевшей гробницы:

Уже не ведал никто из людей

О том, чью память хранил мавзолей,

Каким он грезил забытым величьем,

И что о славе минувшей судьбы

Шептали важно поутру дубы

Под лаской солнца, при щебете птичьем.

Но мысль людскую влечет старина,

И общей волей народного гласа

На память людям была названа

Немая насыпь — Могилой Атласа.

Светало. Таял рассветный туман.

Был рано шумом разбужен курган,

И рано к жизни проснулись равнины;

Под четким шагом дрожала земля,

И с грозным звоном оружья дружины

Со всех сторон подходили, пыля.

Войскам сегодня у древней могилы

Назначен сбор, чтоб послу показать

Опору царства — Атлантскую рать

В красе и славе воинственной силы.

Полки, казалось, росли без числа,

Сходясь, смыкаясь в указанном строе,

И в полном блеске, к приезду посла,

Застыли в строгом военном покое.

И как с далеких окрестностей пчел

Цветущим тмином сзывает поляна,

Так бранный праздник к подножью кургана

Людей с округи толпами привел.

Приехал царь. По пути из столицы

Десятки тысяч кричащих людей

К нему теснились вокруг колесницы;

С трудом возничий держал лошадей.

С конями рядом, как будто лениво,

Ступал, склоняя разинутый зев,

Огромный, с бурой взлохмаченной гривой,

Царя хранитель испытанный — лев.

А царь, встречаем людским восхищеньем,

Стоял в квадриге в блестящей броне

И в легком шлеме — живым воплощеньем

Спокойной мощи, готовой к войне.

Он ехал, молча, вдоль ратного стана;

Лишь стук колес тишину нарушал.

Квадрига стала к подножью кургана:

Властитель подал рукою сигнал.

Кинокефалы, как гончая стая,

Помчались с криком — подобием лая;

Они все в шерсти короткой, как псы;

Их лица, с острым щипцом в переносьи,

Точь-в-точь как морды вертлявые песьи:

Торчат по-песьи пучками усы,

По-песьи воздух вдыхают носы.

И, жадно внемля наставленным ухом,

Питомцы жаркой пустынной земли

Тончайший шелест заслышат вдали,

Засаду вражью почувствуют нюхом

И запах следа учуют в пыли;

Всегда пред войском бегут они сворой,

И враг не может напасть невзначай.

Они мелькнули, и слышался скоро

Лишь дальний крик их, похожий на лай.

Идут когорты царевой охраны.

И зорким взглядом следит андрофаг,

Как, ряд за рядом, Атланты-титаны

Проходят мимо. Их кованый шаг

Тяжелым гулом гудит над равниной;

Сверкают шлемы с цветною щетиной,

Мечей эфесы горят, как кресты,

И, крыты кожей цветистой змеиной,

Стеной узорной пестреют щиты.

При клике войск, во главе легиона,

Над лесом копий подняв на щите,

Несут с триумфом наследника трона.

Залитый солнцем, один в высоте

Плывет царевич: сегодня впервые,

Как царский сын, по завету веков

Бойцом вступил он в ряды боевые

Покрытых славой победных полков.

Царевич светел. Смущенья — ни тени.

Уж он не мальчик, чей радостный смех

Звучал беспечно в Садах Наслаждений;

Уж он не отрок, бежавший утех

И ласк любовных в соблазнах гарема:

Ему по сердцу военный доспех,

И он прекрасен в сиянии шлема,

Как гений, в битвах дающий успех.

Так странно-новы его ощущенья…

Но жаль, что брата не видит сестра,

Что он не слышит ее поощренья

Средь слитных криков на поле смотра.

И с этой думой, царевич мгновенно

Направил взор ко дворцу на Горе,

И шлет подъятым мечом вдохновенно

Привет военный далекой сестре.

Случайно это живое движенье

Увидел вождь; он, поникнув челом,

Ревниво понял его назначенье;

И, хмуря брови, украдкой с послом,

Стоявшим в свите монарха с ним рядом,

Хитро и зло перекинулся взглядом,

Как будто этот насмешливый взор

Какой-то тайный скреплял уговор.

Глава тридцать вторая

Пылится поле. Гремят колесницы,

Потоком хлынув. Искусны возницы;

Как струны, вожжи — их трепет упруг;

Колес тяжелых блестящие спицы

Слились, смешавшись, в светящийся круг.

За рядом — ряд. Копьеносец и мечник

В квадриге каждой; мечу и копью

Разить с налету — раздолье в бою.

В пыли густой то проблещет наплечник

Из круглых, крепко прилаженных блях,

То вспыхнет бронзой копья наконечник,

То медью — сбруя на ярых конях.

Песок вздымая клубящейся тучей,

Промчалась лава угрозой летучей.

Еще и грохот колес не умолк,

Как вновь проходят пехоты когорты.

Проходит сталью окованный полк,

Несущий копья: их древки уперты

Внутри рядов о нагрудники лат;

Вперед концы остриями торчат,

Чтоб в первой стычке начального боя

Врагам разрушить твердыню их строя.

Бежит стрельцов легконогих отряд;

Их луков дуги упрямые белы,

В колчанах полных пернатые стрелы

До срока прячут концов своих яд.

В одеждах черных идут меланхлены

С зловещим лязгом двурогих секир;

Боязни чужды, не зная измены,

В сраженья ходят они, как на пир.

Теперь иные, дивя чужестранца.

Пред строем пляшут: победы залог

В разгаре бранном походного танца

Со свистам, криком и топаньем ног.

Потом проходят толпы эфиопов,

Жильцов пещерных; орда дикарей

Давно на службе у наших царей.

Несясь из гущи их сумрачных скопов,

Несносен тонкий их крик для ушей,

Как писк протяжный летучих мышей.

Прозванье им — «быстроходные гады»,

За легкость шага, проворство ужей

И злобность сердца: они без пощады,

Пытая, режут плененных мужей,

Смеясь, в младенцев вонзают трезубцы,

И тут же женщин берут, сластолюбцы,

Меж теплых трупов, поваленных ниц.

Проходят, рослы и статны, маори,

Храня в чертах бледно-бронзовых лиц

Суровый отсвет лесистых нагорий;

И киммерийцы далеких поморий,

Из стран без солнца, где вечно земля

Покрыта жутко тенями и паром.

Малютки акки, все в рубище старом,

Спешат, плечами смешно шевеля.

Но злы, коварны и храбры пигмеи,

Страшна их ловкость в нежданных боях;

Они в траве проползают, как змеи,

Как белки, скачут в древесных ветвях:

Притихнет карлик, укрывшись за веткой,

Не дрогнет даже листок, трепеща;

Чуть враг оплошен — наносит праща

Удар смертельный внезапно и метко;

И носят акки мешки из ремней

С запасом гладких и пестрых камней.

Сменив пигмеев, слоны-исполины

Ступают грузно стеною живой;

В своем движеньи отряд боевой

Идет обвалом громадной лавины,

Ползущей с горных откосов в долины,

А топот стада — как гром роковой,

Гремящий глухо в гряде грозовой.

На выбор крупны чудовища суши:

Сомнут, растопчут… Как будто в кору

Одеты их толстокожие туши;

Стволам их ноги подобны, а уши —

Что листья пальм вековых на ветру.

Но власть людская себе подчинила

Слонов огромных; не часто правила

Им темя колют зубцами крюков:

Послушна тихим словам вожаков

Животных мудрых спокойная сила.

Идут. Бренчат на ходу бубенцы;

И в пыльной дымке горбатые спины,

Как лодку волны, качают корзины,

Где, словно в башнях, таятся бойцы,

Коротких дротов сжимая концы.

Прекрасней всех, и сильней, и массивней

Самец столетний, вожак-богатырь

С алмазным блеском отточенных бивней:

На диво груди морщинистой ширь

И гладкость кожи невиданно-белой;

Колоссы-ноги, как мрамор колонн,

Не дрогнув, держат тяжелое тело,

А хобот вьется, как мощный пифон.

В средине стада подвластного слон

Шагает валко, размашисто-редко,

Гордясь богатством расшитых попон,

Убранством сбруи и легкой беседкой,

Хранящей царский серебряный трон.

При каждом шаге мотаются кисти,

По жестокой коже шуршит бахрома,

И в старом сердце — ни зла, ни корысти,

А в узких глазках — мерцанье ума.

Вожатый что-то шепнул еле слышно,

И слон из стада пред свитою пышной

К могиле вышел. Но вновь ему дан

Приказ короткий. Теперь великан,

С трудом склоняясь, упал на колени

Вблизи квадриги царя; у плеча

Повисло стремя, подобно ступени.

А царский лев встрепенулся, рыча,

И встал, гиганта склоненного меря

Упорным взором: два царственных зверя

Царю Ацтлана, средь тысяч людей,

Служили с верным усердьем друзей.

Монарх оперся ногою о стремя,

Вступил в беседку под алый навес

И сел на троне своем. В это время

Мечей, и копий, и дротиков лес

На солнце дрогнул. Пронесся согласный

Щитов высоко закинутых звон,

И, взбросив хобот, поднявшийся слон

Далеко кинул короткий и ясный

Условный клич: так военной трубы

Призыв на поле затихшей борьбы

Бойцов скликает напевом привычным.

Три раза дружно среди тишины

Ему в ответ протрубили слоны,

И вдруг над полем приветствием зычным,

От края ширясь до края, возник

Полков и орд оглушительный крик.

Не жаждой боя, не бешенством сечи,

Не воплем гнева он был напоен:

Горел в нем яркий восторг человечий,

Понятный людям всех стран и племен,

Один для всех языков и наречий.

Полдневный воздух дрожал, потрясен

Внезапным звуком; казалось, редели

От волн воздушных дымки облаков;

Высоко в небе семейства орлов,

С вершин сорвавшись, метались без цели;

И в далях эхо скалистых ущелий

На миг стряхнуло дремоту веков,

Стократно гулу стихийному вторя,

Как ветра голос стенанию моря.

Властитель отбыл. И слон-великан

Среди толпы, по дороге в Ацтлан

Ступал, качаясь далеко от строя,

Под ритм павлиньих цветных опахал,

Смягчавших лаской томление зноя,

А клик победный еще громыхал:

Как волны в бурю, катя перекаты,