Book: Танец души:Стихотворения и поэмы



Танец души:Стихотворения и поэмы

ВЛАДИМИР ЩИРОВСКИЙ. ТАНЕЦ ДУШИ: СТИХОТВОРЕНИЯ И ПОЭМЫ.

СТИХОТВОРЕНИЯ

«Ужели Люцифер меня связал…»

Ужели Люцифер меня связал

С Лукрецией Луки Джордано?

О, тело, запрокинутое странно,

Казалось, я и вправду осязал.

Был в этот день закат кровав и ал,

Как в горле розовеющая рана,

И вышла ты из книги, из обмана,

И в мой сошла молитвенный фиал…

И я тебя испил, как пьют вино,

До дна. И страшно заглянуло дно.

…………………………………………..

Я осужден на вечные скитанья

Тарквинием без цели и стяжанья?

1926

А. П. ШАТИЛОВОЙ. АКРОСТИХ

Кресты не носят дат рождений и кончин,

И кладбище течет, в пустую степь впадая,

Таинственно влача от мая и до мая

Астральную тоску отверженных руин.

Грядущему вручен, не я ль, скажи, один,

Отцветшим словесам цветенье возвращая,

Радел о ризах роз и звал коснуться края

Одежды бывших лет и кубка давних вин?

Дари меня цветком, улыбкой и портретом,

Еще умней пойми велеречивый пыл

Целующихся пар и мирных благолепий…

Кресты не помнят дат. Люби кресты и степи,

А я уже нашел меж храмовых стропил

Язык молчания о бывшем и отпетом.

1926

ЗЕЛЕНАЯ ЛАМПА

Исполненные долгого цветенья,

Мы понесли вблизи сердец своих

Спокойные и влажные каменья

Причастных мирозданью мостовых.

Полдневный путь был ревностью отмечен,

Касаньем камня к сердцу. Облака

Безгневно жили, воздвигался вечер,

И ветр классический, и горестный закат.

Но, утомясь последним созерцаньем

Мучительных сближений, воля вежд

Прияла вновь Элизиум Надежд,

В предельной нежности, в безмерном чарованье.

И в комнате, в которой вечера

Слагают полусветы на эстампы,

Нас приобщает свет зеленой лампы

Преджизненным свершеньям до утра.

И благ, и неизведанно спокоен

Зеленый сумрак – никогда не рань

Живущего познавшею рукою,

И жизнь являй, как сладостную дань,

Простую дань сладчайшего почина

Земле, прошедшей множество небес…

О Рокамболь, бубновый интерес,

Качели, бури, старость и кончина.

Март 1927

«Дни розовы и алы…»

Дни розовы и алы,

И всё реально.

И бывшей младости хоралы

Звучат политонально.

И сопьюся я, пожалуй,

И не заплачу,

Левкой иссохнувший и вялый

Любя тем паче.

Живу надменно и чердачно

И сокровенно,

И не скорблю, что всё пустячно

И неизменно.

1927

«Пигалица злополучная…»

Пигалица злополучная,

Скачет она,

Наша романтика скучная,

У моего окна.

Дочку мою Аглаю

На подоконник сажаю,

И, младенческой десницей

Растворив окно,

Она ошалевшей птице

Приятно дарует зерно.

Я думаю: девочка милая,

Дура моя золотая,

Зачем я хвастаю силою,

Умные книги читаю?

Пусть тебе песни нравятся

Этого юного люда.

Ты вырастешь красавицей

Под пигалицыны баллады.

Будь умной: я стар и глуп.

1927

«Есть в комнате простор почти вселенский…»

Есть в комнате простор почти вселенский.

Весь день во мне поет Владимир Ленский,

Блуждает запах туалетных мыл.

И вновь: «Ах, Ольга, я тебя любил!»

Прекрасно жить. На письменном столе

Лежат стародворянские пруды,

Мерцают лебеди. Навеселе

Звучат гармошек громкие лады,

И громы ладные старинных ливней

Звучат еще прекрасней и наивней,

Чем до восстанья в октябре.

Вот, проползая по земной коре,

Букашки дошлые опять запели

Интернационал, и по панели

Мятется трудовой и пыльный пыл.

«А знаешь, Ольга, я тебя любил!»

1926-1927

ПАМЯТЬ

Анне Петровне Шатиловой

Времена возникают. Взрастает в сверканьях и дымах

Площадей небывалых суровый безумный гранит,

Но ушедших от нас, и поэтому только любимых,

Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.

Предстают созерцанью, полюбившему холод и ясность,

Лица бывших друзей, обстановки забытых квартир.

Я люблю примирившую всё неизбывную разность

Между обликом мысли и обликом, видевшим мир.

И живут невесомые доли усердных веселий

И любимыми ставшие образы старых коварств,

Города, переулки предместий, дома, водоемы, качели

И в покинутой комнате стол и жеманный бювар.

Там когда-то, читая Айвенго, я пугался потемок,

Населявших пролет между двух этажерок в углу,

Там встречал я рассветы, и был бестревожен и тонок

Луч серебряно-красный в окне, приникавший к стеклу.

Там позднее любил я по ночам, когда все засыпали,

Видеть радуги в сонных глазах и биению крови внимать,

Начинался дремотный полет и в кошмарном фиале

Предпоследними секстами дом сотрясала зима.

Там рождалась нетвердая, тяжкая, робкая зрелость…

Жив ли стол, озарявшийся первым любовным письмом?

Кем разбита та лампа, что некогда вяло горела

В одиночестве бурном и в преображенье ночном?

В строгой памяти живы друзья, и вино расставанья

Затаил и сберег любопытный и дерзостный вкус,

И в часы неожиданных дум, на случайном диване

Мнится сладостным бремя постигнутых девичьих уст.

Но пленительно время, и пространство неумолимо,

И безмерно число обаяний ночных и дневных.

Колдовские поля и столицы, прекрасные дамы

Обнимаются зреньем, дорогами окружены.

Жизнь и смерть обручаются: в веснах, и летах, и зимах

Сочетаются ветр придорожный с чернокнижием уличных плит.

И ушедших от нас, и поэтому только любимых,

Моя память спокойно, свободно и нежно хранит.

Октябрь 1927, Харьков

«Вот в слова пресуществилась сила…»

Вот в слова пресуществилась сила.

Только кто же помнит древний мир –

Юноша в пенсне библиофила?

Женщина, что нюхает эфир?

Нет, он жив, и времена бессильны

Переплавить этот медный, пыльный,

Но такой торжественный убор;

Он живет, чужому чуждый маю,

Памятью моей припоминая

Плеск колодца, говор, стук амфор…

И в тебе его немая сила

Оживляет исступленье гроз;

И твоей, твоей рукой Далила

Похищает прядь моих волос.

1928

ТЕАТР В УСАДЬБЕ

Скульптурный плющ венчает смутный зал.

Бесцветные не движутся портьеры,

И тени так загадочны и серы,

Как будто их никто не описал.

Тяжелых кресел первый ряд упал

Границей примитивного партера,

И сцена, где в забвенье чувства мера.

С трагедией сплетался мадригал.

Здесь царствовал высокий Бомарше,

Здесь возникали пламена в душе

У зрителя от возгласа и позы…

И я пою слегка печальным «О!»

Широких ваз лимонное стекло

И в рюмках архаические розы.

1928, Харьков

«Возьми меня к себе и чаем напои…»

Ляле Н.

Возьми меня к себе и чаем напои,

Мечтательно позволь глядеть в глаза твои.

Я радуюсь тому, что плоть твоя крепка,

Что детская с цветком не зыблется рука,

Что в будущем году тебя полюбит тот,

Которого пока лишь чает детский рот,

Что много лет спустя и ты, и ты умрешь,

Как облако, как дождь, как вызревшая рожь.

И если это так, и если это ты,

Частица милая веселой суеты,

Раздумчиво вошла в мой картонажный храм,

Рассеянно вняла моим пустым стихам –

То я уже живу, то я опять готов

Бродить и ликовать средь бурных дураков,

Хотя бы потому, что и тебе они

В счастливые цвета размалевали дни.

1928, Харьков

«В милом доме, доме старом…»

А. Н. Рогозиной

В милом доме, доме старом

Пахнет тестом и угаром,

Угли звякают в печи.

В дополнение картине

Был бы кстати легкий иней,

Свечи, вздохи, куличи,

Юность, несколько объятий,

Да стишки из хрестоматий,

Банты, фанты, флирт, рояль…

Только вот – весны, вина ль,

Ничего теперь не жаль.

Будьте кроткою девицей,

Черноглазой, круглолицей,

Вроде тех, которых я

Знал на утре бытия.

Ешьте, спите и учитесь,

К вам придет красивый витязь,

Ясен оком, ликом чист,

Инженер специалист.

Вы полюбите друг друга,

И потом курорты юга

Посетите, впавши в брак.

Ведь всегда бывает так.

И хоть это скучновато

Только надо жить как все,

Скромно видя луч заката

На девической косе.

Вот и я во время оно

Не любил дневное лоно

Худенькой моей страны,

Пил вино и видел сны…

Только тело исплясалось,

Всё прошло и даже жалость,

И теперь – весны, вина – ль

Ничего уже не жаль.

1928, Харьков

«Взглянув на модное пальто…»

Александру Владимир. Науману

Взглянув на модное пальто,

Скажи лукаво и сердито,

Что в мире ново только то,

Что было хорошо забыто.

И что смеются без конца

Над нашей маленькой печалью

И наши старые сердца,

И наши рукава и тальи.

Но всё же, подойдя к окну,

Ты галстук завяжи прилежно

И выходи гулять, луну

Любя растерянно и нежно.

И, будто май тобой открыт,

Бреди сквозь легкий холод мая,

На невский голубой гранит

Улыбки Фауста роняя.

1929, Петербург

«Мудрая топится печь…»

Мудрая топится печь,

Время проходит. Ужель

Может взманить и увлечь

Лишь достижимая цель?

Шорох в углу. Как и нам,

Крысам известна чреда

Жизнь опаляющих драм

Славы, любви и труда.

Сумерки в старом саду,

Но не скрипит турникет.

Здесь не гуляют в бреду,

Здесь не играют в крокет.

Здесь с неученым котом

Ты постучишь у дверей,

И, дорогая, потом

Станешь женою моей.

Благословим в тишине

Страшных дорог произвол,

Ибо пришла ты ко мне,

Ибо к тебе я пришел.

Старчески ясно любя,

Стану я петь и молчать,

Буду Татьяной тебя

Или Людмилою звать.

Черная каша и щи,

Комната, книга, жена.

Больше судьбы не ищи,

Эта судьба найдена.

1929, Петербург

ЗЕЛЕНЫЙ ОГОНЕК

Екатер. Ник. Рагозиной

Иногда, томим земной поклажей,

Я бреду, совсем не чуя ног –

Вдруг на высоте шестых этажей

Заблестит зеленый огонек.

Сквозь ночные, гадкие туманы

Детским светом поманят меня.

Я ли откажусь от кроткой взманы

Милого, зеленого огня?

И тогда, как Божие творенье,

В вещий миг зачавшись и поспев,

Возникает в тучном поле зренья

Некий романтический посев:

Ясно вижу я, в восторге хмуром

Уличных не видя благ и зол,

Лампой под зеленым абажуром

Благолепно освещенный стол.

Там, в своей пленительной квартире,

Что до слез напоминает рай,

Та, моя, единственная в мире,

Царь-Девица разливает чай.

Сестры вкруг стола сидят и братья,

И кипит праотчий самовар,

И покрой ее земного платья,

Как весна, неизмеримо стар.

И ее земные разговоры,

Как цветы, бесцельны и просты,

И ее не посещают воры,

И ее не гневают скоты.

И в ночи, зеленым детским светом

Робкого в окошке огонька,

Кажет путь она своим поэтам

И манит, манит издалека…

И когда, отбыв земное лихо,

Тело свой преодолеет срок,

Полетит душа легко и тихо

На зеленый милый огонек.

1929, Харьков


ПОЭТ И МУЗА

Дрова сгорели. Денег нет.

И Музе говорит Поэт:

«Я мерзну, дорогая Муза.

Ужели Ты велела так –

Чтоб безлюбовно и кургузо

Скроили мне земной пиджак?

Земные зимние костюмы

Для пения мне столь нужны –

А ты мне протянула юмор

С жеманной примесью луны.

Вот – слезы по лицу размазав –

Я Достоевского прочел…

Я – не Алеша Карамазов,

Я нежен, мрачен, слаб и зол.

Я флирт и лира, в лик из клира,

Ты век и ветр, ты мир и миф.

Мне холодно, моя квартира

Меня страшит, во мгле застыв.

И право же – какого черта?

Меня давно томит мороз

И дым последнейшего сорта

Сих заунывных папирос.

Я целый месяц – слышишь, Муза –

Не привожу девиц к себе…

О, страшный вес земного груза

На поэтическом горбе!»

А Муза, ластясь и виясь,

Тихонько шепчет: «Нежный князь!

Премудрый отрок, смутный инок,

Не плачь из-за пустых лучинок.

Дитя мое, агу, агу,

Я милая, я все могу,

Все будет, все: дрова и слава…

Живи, как облака и травы,

Точись, как нож, и зрей, как рожь…

Вот ты померкнешь и помрешь.

И, одарен посмертной славой

При сладком пении скопцов,

Мой хмурый мальчик, мой кудрявый,

Придешь на мой любовный зов…»

Скребутся крысы. Гаснет свет.

Заплаканный молчит Поэт.

1929, Петербург

«Я верю – почему-то кто-то…»

Е.Н.Р.

Я верю – почему-то кто-то

Замкнул, как бешенство в вине,

В гробах — желание полета

И стуки заключил в стене,

Что, видимостями окутан,

Мир невидимкою летел,

Когда нам раб Господень Ньютон

Сказал о тяготенье тел.

Так, в наши дни, когда любовью

Никто не совершает чуд,

Когда проказою здоровья

Больные сборища орут

И в страшных спазмах словоблудья

Певцы забытых аонид –

Я собственной поверил грудью

В прекрасный вес надгробных плит.

Вот – выйдут завтра комсомольцы,

Заверещит автомобиль,

И грохнут толпы, ахнет пыль,

И дурочки наденут кольца,

И пудр и мыл повеет гниль,

И пыл строительства газеты

Распродадут по пятаку,

И пролетарские поэты

Спою свое «ку-ка-ре-ку», –

А я, к стене приникнув ухом,

Услышу мертвый стук часов,

Который слышится старухам

Во тьме ночной, как Божий зов.

И звук без эха, сир и вдов,

Войдет и в шуме обнищает…

И будет сказано без слов:

«То с асфоделевых лугов

Ваш город ветер посещает».

Август 1929, Харьков

ЭЛЕГИЯ О ПИСЬМАХ

А.В.Науману

Перебирал я на днях письма. Писем – тьма!

Милые разные почерки, подписи… Эх-ма!

(«Эх-ма» – междометье русское, выражает всегда тоску.

Выражение это свойственно нашему мужику.)

Вот подпись «Ляля» и с маленькой буквы написанное «Вы»,

Вот от кузины открытка, на ней изображены львы.

Содержание открытки гадкое: «Денег больше не пришлю».

Вот цикл писем, в которых пишут «люблю».

Вот письма вдовствующей дамы, в которую я был влюблен;

Их очень много. Перечитываю: какой инфантильный тон!

Вот письма поэтов умные, с эрудицией, но почерк – дрянь.

Вот еще письмо, нехорошее, почти непристойная брань.

Их много. Краски различные листков, конвертов, чернил –

Как много милых бывалостей я на черный день сохранил.

Вот теперь посижу, подумаю, погляжу в угловую темноту

И чье-нибудь письмецо пригожее, усмехаясь, перечту.

И грусть моя обыкновенная, людская о прошлом грусть,

Повапленная радужно, знаемая наизусть,

Скользнет по лицу капелькой, попробую – солоно на вкус.

Отложу я письма и отправлюсь на досветки здешних муз.

И Муза моя родимая споет мне, тиха, мила,

О том, как она из лесочка коров домой гнала,

И расспросит меня участливо, хорошо ли в себе таю

Я вечность свою случайную, нелегкую вечность свою.

26 октября 1929, Петербург

ЛАДОНЬ НА ГЛАЗАХ

Нам и пуль роковые свинцы,

Нам и в светлых снегах бубенцы,

Нам и нежность, и книги, и водка.

Но смешна и обидна давно

Потаскухи кривая походка

И невкусно простое вино.

Я впадаю в тебя, гадкий день,

Я впадаю в твою дребедень,

Как впадает в маразм старикашка.

И, вкушая свой утренний чай

Из цветистой фаянсовой чашки,

Сам себе говорю — «не скучай».

Скоро вечер придет посидеть

В мою темную, хладную клеть

Под имперскую, старую крышу…

И, сжимая перстами перо,

Я азийскую флейту услышу

Или модный тромбон «Фигаро».

А кругом и обида, и стыд,

Злится прачка и примус шумит,

И штаны замаравшего сына

Учит отчего гнева лоза.

Но подружка моя Мнемозина

Мне ладонью закроет глаза.

Можно выстроить карточный дом,

Можно черствым и злостным стихом

Современников переупрямить;

Можно просто ценить вечера

И свою олимпийскую память,

Предводящую бегом пера…

Но к чему многомерность планет,

И театр, и завод, и совет,

И отхожее место, и койка —

Если крепче аттических бронь

Эта женская — верно и стойко —

На глазах моих медлит ладонь?

ноябрь 1929, Петербург

МОИМ ГОСТЯМ

Да, да, это я, тот самый, который…

Приходы знакомых, труды и снега;

Вот утро: опущены скромные шторы.

Вот полдень: над чаем, согбен, я сижу…

Но ночью, забыв свое имя и адрес,

Я, детством объятый, сижу и строчу;

Я вижу лица Боттичеллиев абрис,

Я слушаю звук серафических слов…

И через неделю, в свободное время,

Различные люди приходят ко мне.

Я громко читаю стихи перед всеми,

А Муза за печкой – подобна сверчку.

Послушав стихи, одеваются люди,

Свои досвидания мне говорят,

А я – католичеству старых прелюдий

Над милыми клавишами предаюсь

И двигаю четки хвалительных нот,

А Муза за печкой поет и поет…

Но где-то взвиваются в воздух подтяжки

Разумных отцов над безумством детей;

Роман неудачника и замарашки

Приходит к концу в вожделенных кустах;

Летят телеграммы, тучнеют колосья,

С пурпурной тряпицей танцует дурак;

И медленно зреет не Божья, не песья,

А наша людская тоска и любовь.

Давно ли, недавно ли в Греции белой

Пифийская молвь населяла умы?

Давно ль корибант пред своею Кибелой,

Во жречество жертв погружен, ликовал?

О, ты, одинаковость слова и позы,

Всё те же в мечтах Золотые Века,

Всё те же, даримые женщинам, розы,

Всё те же солдаты, ведомые в бой…

И вы, о, мои утонченные гости!

Ушед, не стесняйтесь меня обругать:

Как быть вам с избытком младенческой злости,

Такой же невинной, как глупость и грусть?

Так было, так будет, и так веселее.

А мне уж оставьте, на бедность мою,

Девичий цветочек, речную лилею,

Сквозь нынешний день прорастающую.

Я многое видел и вижу всё множе,

Но лучшая радость – играя с детьми,

Презреть перезрелые отчие рожи,

Блеснуть на арене классических детств.

Ах, память о детстве, о желтом крокете,

О, Киев, о, Рим, о улыбки кузин…

Я знаю, сограждане, что вот за эти

Пустые игрушки и смерть я приму.

И знаю, что жизнь я свою, человечью,

Ликуя в игре, пробегу со всех ног –

Но Муза должна копошиться за печью,

Но должен записывать горькую речь я,

И лавровый должен мне сниться венок.

ноябрь 1929, Петербург

СОНЕТ

А.П.Ш.

Квартира снов, где сумерки так тонки,

Где царствуют в душистой тишине

Шкафы, портреты, шляпные картонки…

О, вещи, надоевшие зане.

Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,

Но смерть близка и ныне нужно мне

Вскормить собаку, воспитать ребенка

Иль быть убитым на чужой войне.

Дабы простой, печальной силой плоти

Я послужил чужому бытию,

Дабы земля, в загадочном полете

Весну и волю малую мою,

Кружась в мирах безумно и устало,

В короткий миг любовно исчерпала.

1929, Петербург

«Убийства, обыски, кочевья…»

Возник поэт. Идет он и поет.

Е. Баратынский

Убийства, обыски, кочевья,

Какой-то труп, какой-то ров,

Заиндевевшие деревья

Каких-то городских садов,

Дымок последней папиросы…

Воспоминания измен…

Светланы пепельные косы,

Цыганские глаза Кармен…

Неистовая свистопляска

Холодных инфернальных лет,

Невнятная девичья ласка…

Всё кончено. Возник поэт.

Вот я бреду прохожих мимо,

А сзади молвлено: чудак…

И это так непоправимо,

Нелепо так, внезапно так.

Постыдное второрожденье:

Был человек – а стал поэт.

Отныне незаконной тенью

Спешу я сам себе вослед.

Но бьется сердце, пухнут ноги…

Стремясь к далекому огню,

Я как-нибудь споткнусь в дороге

И – сам себя не догоню.

1929, Петербург

«Нет, мне ничто не надоело!..»

Нет, мне ничто не надоело!

Я жить люблю. Но спать — вдвойне.

Вчера девическое тело

Носил я на руках во сне.

И руки помнят вес девичий,

Как будто все еще несут…

И скучен мне дневной обычай —

Шум человеков, звон посуд.

Все те же кепи, те же брюки,

Беседа, труд, еда, питье…

Но сладко вспоминают руки

Весомость нежную ее.

И слыша трезвый стук копытный

И несомненную молву,

Я тяжесть девушки небытной

Приподнимаю наяву.

А на пустые руки тупо

Глядит партийный мой сосед.

Безгрешно начиная с супа

Демократический обед.

1929, Петербург

ДУАЛИЗМ

Здесь шепелявят мне века:

Всё ясно в мире после чая.

Телесная и именная

Жизнь разрешенно глубока.

Всем дан очаг для кипятка,

Для браги и для каравая,

И небо списано с лубка…

Как шпага, обнажен смычок.

Как поединков, ждем попоек,

И каждый отрок, рьян и стоек,

Прекраснейшей из судомоек

Хрустальный ищет башмачок.

И сволочь, жирного бульона

Пожрав, толстеет у огня.

И каждый верит: «Для меня,

Хрустальной туфелькой звеня,

Вальсировала Сандрильона».

Увидь себя и усмехнись:

Какая мразь, какая низь!

Вот только ремешок на шею

Иль в мертвенную зыбь реки…

И я, монизму вопреки,

Склоняюсь веровать в Психею.

Так, вскрывши двойственность свою,

Я сам себя опережаю:

Вот плоть обдумала статью;

Вот плоть, куря, спешит к трамваю;

Вот тело делает доклад;

Вот тело спорит с оппонентом…

И – тело ли стремится в сад

К младенческим девичьим лентам?

А я какой-то номер два,

Осуществившийся едва,

Всё это вижу хладнокровно

И даже умиляюсь, словно

Имею высшие права,

Чем эти руки, голова

И взор, сверкающий неровно.

Там, косность виденья дробя,

Свежо, спокойно и умело

Живу я впереди себя,

На поводке таская тело.

Несчастное, скрипит оно,

Желает пищи и работы.

К девицам постучав в окно,

Несет учтивость и вино,

Играет гнусные фокстроты…

А между тем – мне всё равно.

Ведь знамо мне, что вовсе нет

Всех этих злых, бесстыжих, рыжих,

Партийцев, маникюрш, газет,

А есть ребяческий «тот свет»,

Где вечно мне – двенадцать лет,

Крещенский снег и бег на лыжах…

1929, Петербург

«Вчера я умер, и меня…»

Вчера я умер, и меня

Старухи чинно обмывали,

Потом – толпа, и в душном зале

Блистали капельки огня.

И было очень тошно мне

Взирать на смертный мой декорум,

Внимать безмерно глупым спорам

О некой божеской стране.

И становился страшным зал

От пенья, ладана и плача…

И если б мог, я б вам сказал,

Что смерть свершается иначе…

Но мчалось солнце, шла весна,

Звенели деньги, пели люди,

И отходили от окна,

Случайно вспомнив о простуде.

Сквозь запотевшее стекло

Вбегал апрель крылатой ланью,

А в это время утекло

Мое посмертное сознанье.

И друг мой надевал пальто,

И день был светел, светел, светел…

И как я перешел в ничто –

Никто, конечно, не заметил.

1929, Харьков

СЧАСТЬЕ

Нынче суббота, получка, шабаш.

Отдых во царствии женщин и каш.

Дрогни, гитара! Бутылка, блесни

Милой кометой в немилые дни.

Слышу: ораторы звонко орут

Что-то смешное про волю и труд.

Вижу про вред алкоголя плакат,

Вижу, как девок берут напрокат,

И осязаю кувалду свою…

Граждане! Мы в социальном раю!

Мне не изменит подруга моя.

Черный бандит, револьвер затая,

Ночью моим не прельстится пальто.

В кашу мою мне не плюнет никто.

Больше не будет бессмысленных трат,

Грустных поэм и минорных сонат.

Вот оно, счастье: глубоко оно,

Ровное наше счастливое дно.

Выйду-ка я, погрущу на луну,

Пару селедок потом заверну

В умную о равноправье статью,

Водки хлебну и окно разобью,

Крикну «долой!», захриплю, упаду,

Нос расшибу на классическом льду.

Всю истощу свою бедную прыть —

Чтобы хоть вечер несчастным побыть!

1929

«Молодую, беспутную гостью…»

Е.Р.

Молодую, беспутную гостью,

Здесь пробывшую до утра,

Я, постукивая тростью,

Провожаю со двора.

Тихо пахнет свежим хлебом,

Легким снегом подернут путь

И чухонским млечным Гебам

Усмехаюсь я чуть-чуть.

И потерянно и неловко,

Прядью щеку щекоча,

Реет девичья головка

Здесь, у правого плеча…

На трамвайную подножку

Возведу ее нежной рукой,

И, мертвея понемножку,

Отсыпаться пойду домой.

1929, Петербург

«Горсовет, ларек, а дальше…»

Горсовет, ларек, а дальше —

Возле церкви клуб.

В церкви — бывшей генеральши

Отпевают труп.

Стынет дохлая старуха,

Ни добра, ни зла.

По рукам мертвецким муха

Тихо проползла.

А у врат большого клуба

Пара тучных дев

Тянут молодо и грубо

Площадной напев:

«Мы на лодочке катались,

Золотой мой, золотой,

Не гребли, а целовались…»

«…Со святыми упокой…»

Церкви, клуба, жизни мимо

Прохожу я днесь.

Всё легко, всё повторимо,

Всё привычно здесь.

Как же мне не умилиться,

Как же не всплакнуть,

Поглядев на эти лица

И на санный путь?

Ты прошла, о генеральша,

Ты идешь, народ, —

Дальше, дальше, дальше, дальше,

Дальше — всё пройдет.

Дан томительный клубок нам,

Да святится нить…

Но зачем же руки к окнам

Рвутся — стекла бить?

1930, Харьков

«Звучи, осенняя вода…»

Звучи, осенняя вода,

Воняй, любимая руина,

Учереждайся, череда

Повествовательного чина!

Зачем мне скучная борьба,

Зачем мне звезды, винограды,

Бараны, пастыри, хлеба,

Правительственные парады –

Когда в злокозненной тиши

Разведал старческую грань я:

Певучий умысел души

Зарылся в обморок сознанья,

И близится уже отъезд

Домой, к порогам добрых отчин,

И мир вокруг – не так уж прочен,

И тени тянутся окрест.

1930, Харьков

ТЕРПСИХОРЕ, ЦАРСКОСЕЛЬКОЙ СТАТУЕ

Е.Р.

Как мил, как трогателен сей незабываемый

Под детской грудью слабый поясок…

Богиня-девочка еще, она испугана,

А рок ее – крушительно высок.

Но зачинается пусть лирами, пусть ветрами

Томящий звук оттуда, с неба к нам,

Но стало ясно мне, что воля к танцу смутная,

Уже дана девическим ногам.

И вот, задумчиво, и вот на кудри строгие,

Веночек бедный возложив,

Девица двинулась. Отсель – богиня узнана:

Лик Терпсихоры снова жив.

Все избывается, стирается, минуется…

Нам ничего уже не превозмочь,

И лишь торжественно восходит над солдатами,

Над русским эллинством и надо мною ночь.

К архивным таинствам зачем с вечерним поездом,

Когда в умы, как зверь, молчанье залегло,

Куря и сетуя, смеясь над пассажирами,

Мы выехали в Царское Село?

Спускались сумерки, взирали на солдатчину

Бессонные глаза больших прудов:

Богиня беленькая танцевала в воздухе.

Острил сосед… О грустный мой улов!

Всё, всё я уловил, последнейший в последнейшем,

И призвук лир вошел в чуму труда.

Прощай же, девушка, из мифа в парк пришедшая,

Из сада в сон, из сна – как знать куда?

Июль 1930, Харьков

«Слежу тяжелый пульс в приливах и отливах…»

Слежу тяжелый пульс в приливах и отливах,

Ах нет, не бытия, но крови к голове;

Слежу убожество в совете нечестивых;

Слежу любовников, любящихся в траве;

Слежу автомобиль, что борзо мчит кретина

К заведованью мной и счастием моим;

И густопсовых душ щекочет ноздри псина,

И рабских очагов глаза терзает дым…

Слежу, как я тебя тихонько разлюбляю;

Как старится лицо; как хочется вздремнуть;

Как дворник мочится, почти прильнув к сараю…

Живем мы кое-как. Живем мы как-нибудь.

Слежу, слежу, слежу, как тяжелеет тело,

Как сладко и легко прилечь и закоснеть,

Как нечто надо мной навек отяготело;

Как стал я замечать постель, одежду, снедь…

Слежу на серебре темнеющие пятна;

Слежу за сменой дней, правительств и манер…

Почто мне стала жизнь незрима и невнятна?

Почто я не делец? Почто не инженер?

И статистически сверхобъективный метод,

Всю политехнику желаний, злоб и скук,

Почто я так легко могу отдать за этот

Пустой глоток вина и пьяный трепет рук?

Так я бреду сквозь вихрь меркуриевой прыти.

У бабушки-души слипаются глаза…

Дымится для меня амброзия в корыте

И сердце пылкое похоже на туза.

Но многомерности нещадным дуновеньем,

Я верю, освежусь и я когда-нибудь;

И я когда-нибудь по этим же каменьям

Смогу, увидев всё, невидимым мелькнуть.

1930-1931

«Жизнь томительно пятиться…»



Александре Николаевне Рагозиной

Жизнь томительно пятиться,

Вот и старость близка.

Ах, какая сумятица

И какая тоска!

Нет, люблю свою клеть,

Не поддамся порыву я,

Чтоб лунишку паршивую

В небесах усмотреть…

Но, кусаясь и бегая

По земным конурам,

Ваше платьице пегое

Повстречаю я там,

У беленой стены

Не покрытой обоями,

Где над нами обоими

Облак тайной вины.

Дионисовы лозы Вам

В невозможной весне,

В свете шатком и розовом

Вы привиделись мне,

Всё над теми же самыми,

Молодая вельми,

Над словами и драмами,

Над плетьми, над клетьми.

1931, Харьков

«Как изъезжены эти пути…»

А.Н. Рагозиной

Как изъезжены эти пути

Бесполезны тревоги

Невкусны папиросы

Утомителен серый ландшафт

Оскорбительно солнце

Инженерного века

Кем же? Кем! Я от Вас отлучен

Но напев замирает

Просодией измучен

Вы соседка – Вы рядом – Вы здесь

Босы робкие ножки

Княжны-россиянки

Я хотел бы уехать от Вас

В танцовальные страны

В золотые Европы

Я зародыш повальной мечты

Заронил бы лукаво

В водоем надлежащий

Только нет, к Вам придут, Вас возьмут

Умыкнут, изувечат, никому не покажут

В криминальной, промозглой ночи

Хватит лиру о камень мрачный ассенизатор

На свистульке сыграют для Вас

Песнь пузатых пенатов, вожделенного быта

И друзья не придут поглядеть

На мои франтовские

Асфодели в петлице

1931, Харьков

ОТ ИОАННА

Работаю и ем. Так провожу свой день я.

И сделался душе таинственно сродни

Не этот злой галдеж, не эти наши дни,

Но леденящий смысл Патмосского виденья.

Вокруг живут мужи,

И бриты, и свежи,

И девушки снуют,

Неся цветы в уют.

Палящая жара, куплетец о свободе,

Фокстротище сие затопчет Геликон…

– Подробности письмом. Пойдемте на балкон,

И скажем что-нибудь такое в нежном роде.

Взгляните на закат:

Он розов и крылат,

Значительно алей

Подкрашенных ногтей.

Безумец Иоанн! Торчать, страшась и веря,

На острове пустом. Эпический психоз.

С друзьями я торчу средь разных всяких роз,

И развлекаю дам, отмечен знаком зверя.

Еще денек кипит,

И радио хрипит,

И нежен шелк столиц

Телам отроковиц.

1931, Харьков

КИНЕМАТОГРАФ

И жизнь – она научит, жизнь,

Что надо быть сентиментальным.

А. В. Науман. Кинематограф

Антрацит оживляет любовь, и мечту окрыляет хлеб.

Теплый кинематограф для юношеских потреб.

Розе, песке, булату, смородине, янтарю

Экран белесоватый от всей души подарю.

Советник дев ненасытных, я не был к тебе влеком

Смертию смерть поправшим триумфальным большевиком.

Страсти румяных текстильщиц, эврика дурака

Плюс выезд пожарной команды да рупор издалека.

Разлуки, тореадоры, мавзолей и литейный цех…

Привыкнув, мы стали вскоре к соседкам нежны при всех.

Когда у печки грелись левкои

И курили трубки морские волки –

Я ведал странное такое

Движенье женственной иголки:

Она из низкосортной ткани

Здесь шила мрачные штаны.

В щербатом маленьком стакане

Сияла веточка весны.

Тем временем вернулись дети,

Рассказывая про кино –

Какое чудное оно.

Блажен, кому на этом свете

Не умиралось так смешно!

1931, Харьков

НА ОТЛЕТ ЛЕБЕДЕЙ

Некогда мощны, ясны и богаты,

Нынешних бойких быстрот далеки,

Негоцианты и аристократы

Строили прочные особняки.

Эллинство хаты! Содомство столицы!

Бред маскарадных негаданных встреч!

Эмансипированной теремницы

Смутно-картавая галльская речь!

Лист в Петербурге и Глинка в Мадриде,

Пушкин. Постройка железных дорог;

Но еще беса гоняют – изыди;

Но департамент геральдики строг.

После – стада волосатых студентов

И потрясателей разных стропил,

Народовольческих дивертисментов

И капитана Лебядкина пыл…

Век был – экстерн, проходимец, калека;

Но проступило на лоне веков

Тонкое детство двадцатого века:

Скрябин, Эйнштейн, Пикассо, Гумилев.

Стоило ль, чахлую вечность усвоив,

Петь Диониса у свинских корыт?

А уж курсисточки ждали героев

И «Варшавянку» пищали навзрыд.

Нынче другое: жара, пятилетка

Да городской южно-русский пейзаж:

Туберкулезной акации ветка,

Солнце над сквером… Но скука всё та ж.

Древняя скука уводит к могилам,

Кутает сердце овчиной своей.

Время проститься со звездным кормилом

Под аполлоновых лёт лебедей.

Кажется сном аполлонова стая,

Лебедям гостеприимен зенит.

Лебедь последний в зените истаял,

Дева прохожая в небо глядит.

Девушка, ах! Вы глядите на тучку.

Внемлите птичке… Я вами пленен.

Провинциалочка! Милую ручку

Дайте поэту кошмарных времен.

С вами всё стало б гораздо прелестней.

Я раздобрел бы… И в старости, вдруг,

Я разразился бы песнею песней

О Суламифи российских калуг.

Июль 1931, Харьков

«В переулок, где старцы и плуты…»

В переулок, где старцы и плуты,

Где и судьбы уже не звучат,

Где настурции, сны и уюты

Недоносков, братишек, девчат,

Навсегда ничего не изволя —

Ни настурций, ни снов, ни худоб, —

Я хожу к тебе, милая Оля,

В черном теле, во вретище злоб.

Этот чахлый и вежливый атом —

Кифаред, о котором молва, —

Погляди пред суровым закатом,

Как трясется его голова.

Он забыл олимпийские ночи,

Подвязал себе тряпкой скулу,

Он не наш, он лишенец, он прочий,

Он в калошах на чистом полу.

Он желающий личных пособий,

Посетитель врачей и страхкасс…

Отчего ж ты в секущем ознобе

Не отводишь от мерзкого глаз?

Скоро ночь. Как гласит анероид —

Завтра дождик. Могила. Конец.

Оля будет на службе. Построит

Мощный блюминг напористый спец.

Я касался прекрасного тела,

Я сивуху глушил — между тем

Марсиасова флейта кипела

Над весной, над сушайшей из схем,

Над верховной коллизией болей,

Над моим угловым фонарем,

Надо всем, где мы с милою Олей

Петушимся, рыдаем и врем.

1932, Харьков

«Быть может, это так и надо…»

Быть может, это так и надо

Изменится мой бренный вид

И комсомольская менада

Меня в объятья заключит.

И скажут про меня соседи:

«Он работящ, он парень свой!»

И в визге баб и в гуле меди

Я весь исчезну с головой.

Поверю, жалостно тупея

От чванных окончаний изм,

В убогую теодицею:

Безбожье, ленинизм, марксизм…

А может статься и другое:

Привязанность ко мне храня,

Сосед гражданственной рукою

Донос напишет на меня.

И, преодолевая робость,

Чуть ночь сомкнет свои края,

Ко мне придут содеять обыск

Три торопливых холуя…

От неприглядного разгрома

Посуды, книг, икон, белья,

Пойду я улицей знакомой

К порогу нового жилья

В сопровождении солдата,

Зевающего во весь рот…

И всё любимое когда-то

Сквозь память выступит, как пот.

Я вспомню маму, облик сада,

Где в древнем детстве я играл,

И молвлю, проходя в подвал:

«Быть может, это так и надо».

1932, Харьков

ОСЕНЬ

Так не со зла девичий год расхитишь,

Поговоришь и замолчишь.

Мы вскрыли ночь: на дне трепещет Китеж

И в центре городе всё те же, всё мои ж.

Кого куда: ту королевну в пряхи,

А шулера за плутни на правеж.

Ты, рыжая, меня узнаешь по рубахе

И вскорости доподлинно помрешь.

Совсем, как в песенке, ясны звездочки

И золотоносен листопад.

У милой плечи озябли,

Так как холоден пышный сад.

Дома женственно тонкие сабли

На ковре в кабинете висят…

Я помню, как во сне: пришли, стучали – кто там?

Какой ужасный сон – сумятица, бедлам.

Ну, амба, кончено, пора бы к анекдотам,

Да слезы не велят с шартрезом пополам.

Я плакал, я пылал в тени твоей портьеры,

От жгучей осени захватывало дух…

Так вот он тот диван – и святки и химеры,

Здесь мытарь и дантист, здесь можно сразу двух.

Но осень – ты со мной. Всем холодком на щеки.

Аттическим вином, румянцем тяжких стен.

Я долго был с тобой невинный и жестокий,

Теперь со стеклышком у сердца я забвен.

Пока я наблюдал плебейские неврозы

Незаменимых дам из темно-серых рас –

Дитя не сберегло своей наперсной розы,

Мое дитя в плену у неживых украс.

Сентябтрь 1932, Харьков

ЭЛЕГИЯ

Е.Щ.

Гаснет день, и обслуживает резвоскачущий форд

Домино Корбюзье скудоумные ловкие клети.

Как с парнасских высот опознать очертания эти?

Богадельня, копилка, омлет, пантеон или торт?

Для патлатых марух, для житухи чужих барахолок

Суй златой перстенек, истощи подъяремный Китай.

Здесь присох чародей, вскормленный сосцами кита,

Наши лисы и псы не вернутся под розовый полог

Гаснет день, и трезвеют насельники хаз и малин,

И ярится в москвах ведовство неземных заседаний.

Асмодеевых глупостей слыша смешки за садами,

Я к блондинке Анюте тифозной любовью палим.

Для тебя ль бывый день, как сухая гвоздика, был едок?

Вспомни: в чистых фужерах французский денек угасал,

И забылись песцы, и синели усы у гусар,

Извивались носы в мельхиоровых крышках на едах.

Гаснет день. Добрых снов. Почему бы не так? Стынет чай,

Замерзает рожок на Мюнхгаузена девственной почте.

Всем единым, сынишки, отныне – чего ни захочете –

Добродушно вещают папаши: пущай, пущай.

Для меня… Только ты для меня ясноока, Пленира.

Лалы, фарфоры, стекла, соболя, сафьян, галюша.

Всё, на чем столь скандально твоя прогорела душа,

Всё, что ругань захожих барышников столь очернила.

14 сентября 1933, Москва

«Мощной зимы несравненные вихри…»

Е.Щ.

Мощной зимы несравненные вихри,

Тромбы снегов над жилою калошей

Были, но скрылись, гремели, но стихли.

Робкие земли оделись поплоше.

Вот председатель придет и уладит.

Скуки и совести облик бараний

Явится миру анютиных свадеб,

Майских экскурсий и общих собраний.

Подождем. Минет несколько зим,

И парнасский пополнится кворум

Неуживчивым другом твоим —

Интриганом, лентяем и вором.

Минет всё, и научишься ты

В сиволапых и чванных обидах

Узнавать перегар красоты,

Неусвоенной радости выдох.

Ты найдешь занимательный Рим

В молодых, пожилых или старых

В час разъезда хмельных аль [е…]

Председателей и балерин.

В каждой выдумке быть нам двоим,

И, загробному верен укладу,

О дитя, под окошком твоим

Я тебе пропою серенаду.

18 сентября 1933

ТАНЕЦ У СОСЕДЕЙ

Шепчут печи, грея клети.

Прибаутки не для всех.

Снег идет. И пишут дети

Сочиненье «Первый снег»,

Так, бредя тропой куриной,

Мы пленяемся порой

Недомерком Форнариной,

Вертихвосткой, шушерой.

Так во сне, или в концерте,

Оглядишься – а она

Стынет в позе ранней смерти,

Женской тайности полна.

И тогда, роняя разум,

Шаромыжничать устав,

Грусть о лике сероглазом

Вводишь в воровской устав.

Ну, а ночь – туда-сюда,

Розам – амба, стукнет сорок,

Крякнут зрелые года,

……………………………..

И, шутя, поставишь грань им,

Вот погиблая верста…

Меркнет лампа – и лобзаньем

Обновляются уста.

Декабрь, 1933

«Отъезд вино… знакомцы и знакомицы…»

Отъезд вино… знакомцы и знакомицы,

Иной на страсть, иной на водку падок…

И бурный пурпур вновь во взоры ломится

Блестящими параболами радуг.

Здесь из перста высасывали деньги,

Здесь вместе жили, вместе чушь пороли

Поэты, выпивохи, неврастеники,

Не Казановы и не Ривароли…

Пора, пора! Инерции уменьшены,

И <…>, и родственники живы.

А жить бы мне житухою шуругою,

И быт пригож, речист, уютно грязен…

Я плавал бы на лодочке с подругою –

Заносчивый, провинциальный Разин.

И если небо в звездочку оклеено,

И воет вечность, зрелая гитара.

За совершенство древнее Лигеино, —

Ах! Пожалейте бедного Эдгара!

И если шесть печатей мне дозволено –

Я пред тобой, как пред седьмой печатью.

Свой смертный саван видишь, Ленский? Олино

Средин куртин белеющее платье?

Не брезгуй же, Киприда, нашей свалкою,

Таскайся по засаленным полатям!

Мы за тебя, за глупую, за жалкую,

За низкую высокой жизнью платим…

1933-1934, Харьков

«Разверзаются недра, хозяйки взлетают в воздух…»

Разверзаются недра, хозяйки взлетают в воздух.

Обалделый рассудок кричит: я пропал, я украден.

Забубенное брюхо нуждается в плановых звездах,

И влюбленное сердце желает отборных говядин.

Поглядите на нас: как чистейшая медь золотея,

Блещет луч – на златом терему, на разбитом корыте.

На коробке конфет – я Снегурочка, я Галатея,

Пред коробкой конфет он – задумавшийся потребитель.

Не подводят итоги зиме в разбитных разговорах –

Эх, не пить бы перцовки и дамочек в гости не звать бы.

И сквозь снег проступает чудовищной лирики ворох,

И снегурочки тают, и <всё> заживает до свадьбы.

1934

«Я богат кои веки…»

Я богат кои веки,

Я жую шоколад.

А вокруг человеки

Говорят, говорят…

Экий город воздвигли,

И последняя фря

Здесь творит фигли-миг

Говоря, говоря…

Мне бы в домике эком

Кофеек заварить,

Тоже стать человеком:

Говорить, говорить…

И ни хладной кифары,

Ни божественных рун!

Разводил тары-бары,

Говорун, говорун….

Мы совсем заморились,

От забот и наук.

Расцвети, амариллис,

Алевтина, ау…

1934, Москва

«Совсем не хочу умирать я…»

Совсем не хочу умирать я,

Я не был еще влюблен,

Мне лишь снилось рыжее платье,

Нерасцениваемое рублем.

Сдвинь жестянки нелегкой жизни,

Заглуши эту глушь и темь

И живою водою брызни

На оплакиваемую тень.

В золотое входим жилье мы

В нашем платье родном и плохом.

Флирты, вызовы и котильоны

Покрывал расписной плафон.

Белоснежное покрывало

Покрывало вдовы грехи,

И зверье в лесах горевало

И сынки хватали верхи.

Мрак людских, конюшен и псарен.

Кавалер орденов, генерал,

Склеротический гневный барин

Здесь седьмые шкуры дирал.

Вихри дам, голос денег тонкий,

Златоплечее офицерье,

И, его прямые потомки,

Получили мы бытие.

И в садах двадцать первого века,

Где не будут сорить, штрафовать,

Отдохнувшего человека

Опечалит моя тетрадь.

Снова варварское смятенье…

И, задев его за рукав,

Я пройду театральной тенью,

Плоской тенью с дудкой в руках.

Ах, дуда моя, веселуха,

Помоги мне спросить его:

Разве мы выбираем брюхо

Для зачатия своего?

1936-1937

«Город блуждающих душ, кладезь напрасных снов…»

С.П. Версоблюку

Город блуждающих душ, кладезь напрасных снов.

Встречи на островах и у пяти углов.

Неточка ли Незванова у кружевных перил,

Дом ли отделан заново, камень ли заговорил.

Умер монарх. Предан земле Монферан.

Трудно идут года и оседает храм.

Сон Фальконета — всадник, конь и лукавый змий,

Добела раскаленный в недрах неврастений.

Дует ветер от взморья, спят манжурские львы,

Юноши отцветают на берегах Невы.

Вот я гляжу на мост, вот я окно растворил,

Вьется шинель Поприщина у кружевных перил…

Серенькое виденьице, бреда смертельный уют…

Наяву кашляют бабушки и куры землю клюют.

Наяву с каждой секундой всё меньше и меньше меня,

Пылинки мои уносятся, попусту память дразня,

В дали астрономические, куда унесены —

Красные щеки, белые зубы и детские мои штаны.

1936-1940

ДОННА АННА

Тамаре Яковлевне Щировской

Повинуясь светлому разуму,

Не расходуя смысл на слова,

Мы с тобой заготовили на зиму

Керосин, огурцы и дрова.

Разум розовый, резвый и маленький

Озаряет подушки твои,

Подстаканники и подзеркальники,

Собеседования и чаи…

И земля не отметит кручиною,

Сочиненной когда-то в раю,

Домовитость твою муравьиную,

Золотую никчемность твою.

Замирает кудрявый розариум,

На стене опочил таракан…

О непрочные сны! На базаре им

Так легко замелькать по рукам!

Посмотри и уверься воочию

В запоздалости каждого сна:

Вот доярки, поэты, рабочие —

Ордена, ордена, ордена…

Мне же снится прелестной Гишпании

Очумелый и сладкий галдеж,

Где и ныне по данному ранее

Обещанию, ты меня ждешь…

И мы входим в каморку невольничью,

В эскурьял отстрадавших сердец,

Где у входа безлунною полночью

Твой гранитный грохочет отец.

1937,Керчь

«Скучновато слушать, сидя дома…»

Скучновато слушать, сидя дома,

За мушиной суетой следя,

Тарантас полуденного грома,

Тарантеллу летнего дождя.

Грянула по радио столица,

После дыни заболел живот,

Перикола бедности боится,

Но пока еще со мной живет.

Торжища гудят низкопоклонно,

Мрак штанов, сияние рубах,

Словно кривоустая Мадонна,

Нищенка с ребенком на руках.

Шум судеб, серьезность пустолаек,

И коровье шествие во хлев…

Меркнет день и душу усыпляет

Пот и пудра овцеоких дев.

Спят, полны слепого трудолюбья,

В разных колыбелях малыши…

Под необъяснимой звездной глубью

Стелется блаженный храп души.

Спит душа, похрапывая свято –

Ей такого не дарило сна

Сказочное пойло Арарата,

Вероломство старого вина.

Спи, душа, забудь, во мрак влекома,

Вслед Вергилию бредя,

Тарантас заброшенного грома,

Тарантеллу кроткого дождя.

1938,Керчь

«На твоей картине, природа…»

На твоей картине, природа,

На морском пейзаже твоем

Нарисован дымок парохода,

Желтый берег и белый дом.

В белом доме живет Анюта,

На борту парохода матрос.

Устарелый кораблик – кому-то

Он счастливую встречу принес.

В ресторане, в говоре пьяном,

В палисаднике и в кино –

Назревает свадьба с баяном,

Гименей стучится в окно…

Будем нюхать свежую розу,

Будем есть вековечный хлеб,

Продлевая дивную прозу

Устройства земных судеб.

Ты мне скажешь – дождик захлюпал.

Я отвечу – мир не таков:

Это вечности легкий скрупул

Распылился ливнем веков.

И немыслимо в полной мере

Разглядеть мелюзгу бытия,

Округляясь в насиженной сфере,

В круглой капле, где ты – не я.

Где по сумерках трюмов порожних,

По сияньям домашних ламп

Разместил неизвестный художник

Устрашающий свой талант.

1938-1939,Керчь

«На блюдах почивают пирожные…»

На блюдах почивают пирожные,

Золотятся копченые рыбы.

Совершали бы мы невозможное,

Посещали большие пиры бы…

Оссианова арфа ли, юмор ли

Добродушного сытого чрева,

Всё равно – мы родились, вы умерли,

Кто направо пошел, кто налево.

Хоть искали иную обитель мы,

Всё же вынули мы ненароком

Жребий зваться страной удивительной,

Чаадаева злобным уроком.

Но на детские наши речения,

Что аукают, не унывая,

Узаконенной наглости гения

Упадает печать огневая.

Мы с картонного сходим кораблика

Прямо в школу, и зубрим, и просим,

Чтоб кислинкой эдемского яблока

Отдавала дежурная осень.

Чтобы снились нам джунгли и звери там

С исступленьем во взорах сторожких…

И к наглядным посредственным скверикам

Сходит вечность на тоненьких ножках.

1936-1937

«Вселенную я не облаплю…»

Вселенную я не облаплю –

Как ни грусти, как ни шути,

Я заключен в глухую каплю –

В другую каплю – нет пути.

1938-1939

«Был оглушителен и едок…»

Стилиану Павловичу Версоблюку

Был оглушителен и едок

День расточительств, день труда.

Но вот – над руганью соседок

Взошла вечерняя звезда.

И лапы скуки всё короче,

И проступают всё живей

Нерусские, немые очи

Над полукружьями бровей.

Они смогли когда-то, где-то,

Не то грустя, не то любя,

В привычной вечности поэта

Невольно отразить себя.

Ах, ей ли было счастья мало,

Когда она, вплетясь в ряды

Подруг, себя именовала

Гортанным именем звезды!

А щедрый данник вечной темы

Не от ее ль зажег лучей

Кровь дикой песни, кровь Заремы,

Кровь современницы своей?

1939,Керчь

«В балетной студии, где пахнет как в предбаннике…»

В балетной студии, где пахнет как в предбаннике,

Где слишком много света и тепла,

Где вьются незнакомые ботанике

Живых цветов громадные тела.

Где много раз не в шутку опозорены,

Но всё ж на диво нам сохранены,

Еще блистают ножки Терпсихорины

И на колетах блещут галуны;

Где стынет рукописная Коппелия,

Где грязное на пультах полотно,

Где кажется вершиной виноделия

Бесхитростное хлебное вино,

Где стойко плачут демоны ли, струны ли,

Где больше нет ни счастья, ни тоски,

Где что-то нам нездешнее подсунули.

Где всё не так, где все не по-людски, —

В балетной студни, где дети перехвалены,

Где постоянно не хватает слов, —

Твоих ногтей банальные миндалины

Я за иное принимать готов.

И трудно шевелиться в гуще воздуха,

И ведьмы не скрывают ржавых косм,

И всё живет без паузы, без роздыха

Безвыходный, бессрочный микрокосм.

1939

«Осень, некуда кинуться нам со всех ног…»

Осень, некуда кинуться нам со всех ног.

Нет для нас подходящего сада.

Нет теплицы, где вырос бы желчный цветок –

Ботанической ереси чадо.

Осень. Звонко горланят по школьным дворам

Красноносые дошлые дети.

По квартирам не счесть оглушительных драм:

Здесь Монтекки, а там Капулетти.

Осень. Время призыва, отправки в войска,

Время поисков топлива, время

Желтизны у листвы, седины у виска

И презрительной дружбы со всеми.

О, душа, недотрога, возьми свой лорнет,

Запотевшее стеклышко вытри.

Видишь краски, которых подобия нет

На бессмертной фабричной палитре.

Серый полдень, сугубая плотность дождей,

Населенье в блестящих калошах,

Море выглядит Мафусаила седей.

Просит песен, но только хороших.

В эти дни я пленяюсь своей правотой,

Заурядной, бессовестной, гиблой,

Триумфальной, заветно-блистающей, той,

Что скрепляет незыблемость библий

1940,Керчь

ТАНЕЦ ЛЕГКОМЫСЛЕННОЙ ДЕВУШКИ

«Когда я был аркадским принцем»,

Когда я был таким-сяким,

И детским розовым гостинцем

Казалась страсть рукам моим.

Зашел я как-то выпить пива

В один неважный ресторан.

Носились официанты живо,

Качался джаз, потел стакан.

Сгибались склеенные пары,

Вперед вдвоем, назад вдвоем.

Как отдаленные гитары,

Звенели мысли ни о чем.

И стоит ли тому дивиться,

Что в томном танце надо мной

Одна румяная девица

Сверкнула голою спиной.

Так сладко стало мне и больно,

Что я, забыв свое питье,

Благоговейно, богомольно

Взглянул на рожицу ее.

Курносая, в прекрасном платье,

Вся помесь стервы с божеством…

О, как хотелось мне сказать ей:

– Укрась собой мой скучный дом,

Развесели меня скандалом

Со злой соседкой у плиты,

Дабы не завелись мечты

В житьишке каверзном и малом…

И губки лживые твои

Целуя тысячу раз кряду,

Здесь в мимолетном бытии

Я затанцуюсь до упаду.

1940

ТАНЕЦ БАБОЧКИ

Кончен день. Котлеты скушаны.

Скучный вечер при дверях.

Что мне песенки Марфушины,

Ногти дам, штаны нерях?

Старый клуб отделан заново –

На концерт бы заглянуть –

Выйдет Галочка Степанова

И станцует что-нибудь.

Дева скачет, гнется ивою,

Врет рояль – басы не те.

Человечество шутливое

Крупно шутит в темноте.

И на мерзость мерзость нижется,

И троится мутный ком,

И отверженная ижица

Лезет в азбуку силком.

Но я верю, что не всуе мы

Терпим боль и борем страх –

Мотылек неописуемый

В сине-розовых лучах.

Чучело седого филина

Не пугается обид,

Но, булавкою пришпилена,

Бабочка еще дрожит…

Что ж, кончай развоплощение,

Костюмерше крылья сдай.

Это смерть, но тем не менее

Все-таки дорога в рай.

Выходи в дорогу дальнюю,

Вечер шумен и игрист,

На площадку танцевальную,

Где играет баянист.

1939,Керчь

ТАНЕЦ ДУШИ

А.Р.

В белых снежинках метелицы, в инее,

Падающем, воротник пороша,

Став после смерти безвестной святынею,

Гибко и скромно танцует душа.

Не корифейкой, не гордою примою

В милом балете родимой зимы –

Веет душа дебютанткой незримою,

Райским придатком земной кутерьмы.

Ей, принесенной декабрьскою тучею,

В этом бесплодном немом бытии

Припоминаются разные случаи –

Трудно забыть похожденья свои.

Всё – как женилась, шутила и плакала,

Злилась, старела, любила детей, –

Бред, лепетанье плохого оракула,

Быта похабней и неба пустей…

Что перед этой случайной могилою

Ласки, беседы, победы, пиры?

Крепкое Нечто с нездешнею силою

Стукнуло, кинуло в тартарары.

В белом сугробе сияет расселина,

И не припомнить ей скучную быль –

То ли была она где-то расстреляна,

То ли попала под автомобиль.

Надо ль ей было казаться столь тонкою,

К девам неверным спешить под луной,

Чтоб залететь ординарной душонкою

В кордебалет завирухи ночной.

Нет, и посмертной надежды не брошу я,

Будет Маруся идти из кино –

Мне вместе с предновогодней порошею

В очи ее залететь суждено.

1 января 1941

ТАНЕЦ МЕДВЕДЯ

Перьям и белым страницам, кистям и просторным полотнам,

Нет, не завидую я, хоть участь свою и кляну.

В мире животных я стал неизящным животным.

Бурым медведем сижу я в дурацком плену.

В старом Париже я был театральным танцором.

Жил небогато, был набожен, сыт и одет…

Склокам актерским конец… Конец оркестровым раздорам –

Хитрый Люлли сочинил королевский балет.

Я танцевал в эти годы красиво и ловко,

Был на виду у придворных скучающих дам.

Ты мне была несравненной партнершей, чертовка,

Я и теперь тебе сердце медвежье отдам.

Помню я всё: как тебя увозили в карете,

В белой карете с опасным и громким гербом.

Помню, как ты возвратилась ко мне на рассвете…

Но почему-то не помню, что было потом.

Ты ли меня беззаветным враньем утомила,

Сердце ль мое разорвалось от горя любви…

Прутьями клетки моя обернулась могила,

Силы бессмертные мне повелели – живи!

Смотрят меня пионеры, студенты, зеваки,

Мужние жены мне черствые булки суют,

Натуралисты вторгаются паки и паки

В зоологический мой безлюбовный приют.

Изредка только под модной ужимкою шляпы,

Мнится, узнал я сиянье трагических глаз,

И поднимаюсь тогда я на задние лапы,

И начинаю забавный и жалобный пляс.

1940-1941

ВАЛЬС ГРИБОЕДОВА

А.Р.

Карету мне! Карету!

Завтра вечером в восемь часов

Заверну я к тебе попрощаться.

Ясен ум. Чемодан мой готов,

Завтра я уезжаю, как Чацкий.

Будет поезд греметь и качаться, –

Подвижной, неустойчивый кров.

Что сказать? Молви мне: «Будь здоров!»

Завтра я уезжаю, как Чацкий.

Кем я стану во мнении дам,

В завидущих глазах старушонок?

Не к лицу мне идти по следам

Душ кривых и сердец устрашенных.

Вот твой голос – он полон и звонок,

Вот твой облик, присущий пирам,

Говорливому множеству драм

Душ кривых и сердец устрашенных.

Ну, а я от живой мелюзги,

От приморского скучного сада,

От сердец, где не видно ни зги,

От тоски сведенборгова ада

Уезжаю – и плакать не надо.

В ресторанчике зарево вин,

Ходят воры и врут златоусты.

Я гулял и заметил один

Уголок оскорбленному чувству.

Шел снежок, не спеша и не густо…

Елки в святости зимних седин…

И трудящийся рыл гражданин

Уголок оскорбленному чувству.

Но до этого мне далеко…

От любви умирают не часто.

Балерина в телесном трико

Даст мне ручку белей алебастра.

Даст мне нежную ручку – и баста!..

Предрассветных небес молоко,

Дальний вальс утихает легко…

От любви умирают не часто.

1941

НИЧТО

Ничто… Пусть пролегло оно

Для любопытства грозной гранью…

Пусть бытие его темно

И заповедано сознанью.

Истлел герой – возрос лопух.

Смерть каждой плоти плодотворна.

И ливни, оживляя зерна,

Проходят по следам засух.

1941, Керчь

«Или око хочет, кои веки…»

Или око хочет, кои веки,

Не взирать на мрачные харчи,

Или Гитлер жжет библиотеки,

Или кот мурлычет на печи,

Или телу розовых царапин

Надобно. Какая чепуха.

Или снова голосит Шаляпин

«Жил-был король

И у него жила блоха…»

Нет, гряди в смиренную обитель,

В новый быт медвежьего угла,

Средних лет делопроизводитель,

И начни производить дела.

Средних лет, подержанный и близкий,

Днесь навеки ты любезен мне

Ловким слогом дельной переписки,

Верностью пенатам и жене.

1940-1941

«О, молодость моя невозвратимая!..»

О, молодость моя невозвратимая!

Невозвратима или невозвратна?

Нет, прежде чем рыдать, я руки вымою,

Чернильные смывая с пальцев пятна…

Из комнаты я выжну парфюмерию

И окись поцелуев из подушек,

Свою наличность взвешу и измеряю…

Но как скупца она меня задушит,

Она меня приспит, как мать младенчика,

Убьет заторможенным изобильем.

Я не спасусь не дачею бревенчатой,

Ни ваннами, ни молоком кобыльим.

Она меня сведет к сухому пению,

К запутанным и некрасивым невмам…

Как будто бы повержен на колени я

В богослуженье горестном и гневном.

Печаль отцов, молва ученых чижиков,

В кровавую кошелку полезай-ка.

Близь шашлыков, среди лимонов выжатых

Раскрыт «Подарок молодым хозяйкам».

1941

МОЛИТВА О ДИКОСТИ

От болот с огненосными торфами

Отлетит ночь.

Ужаснет исступленными арфами

Жителей дач.

На железобетонные нужники

Наляжет ночь.

И похабные тощие бражники

Воспляшут вскачь.

Ты меня византийскими ризами

Коснешься, ночь,

Старой девы над чахлыми розами

Раздастся плач.

И, чреватая блудом и кражами,

Иссякнет ночь.

И возблещет над свежими рожами

Рассвет удач.

Но кто не спавший выйдет на рассвете,

Перегорев от страсти, от водки или просто так перегорев,

Тот может вдруг отвергнуть штуки эти –

Веселые трамваи,

Гудки заводов,

Каблучки деловитых дев.

Тот не поймет – чему же тело радо?

Буддийской ломоте в костях –

Предвестию священных льгот?

Вдруг прянет пьяный бред – Голконда, Эльдорадо,

Но ничему не удивится тот.

Придя домой,

Он ляжет на диван и молвит: «Да уйдите ж,

Досадные коты и человеки! Я хочу спать…»

И, погружаясь в сон, в холодный чистый Китеж,

Еще не захлебнувшись, помолится так:

…………………………………………………

«Где над людской помойкой в гуле…»

Где над людской помойкой в гуле,

Звуча, присутствовали пули,

Зачем мне было иго баб,

Зачем я был смешон и слаб,

Зачем казались мне легки

Стихи, чулки и коньяки?

Страстной Четверг, страстной Четверг!

Ты улыбнулся и померк,

И я тебя опять отверг…

Но вдруг заметил я, как мало

Осталось юности в сердцах,

А только лишь смешно и ало

Флажки танцуют на домах.

Да, жизнь назвали новым бытом,

Корыто стало вновь разбитым,

И я заплакал над корытом…

………………………………….

Страстной Четверг. Кого проклясть.

В сем <…> и постыдном хоре.

Где иллюстрируется страсть

Рисуночками на заборе?

Был дом и был Страстной Четверг,

И это всё я вдруг отверг.

Как зачарованный Эдил,

Я переулками бродил,

Я в диких звездах ночевал,

И снился мне за балом бал,

За валом вал,

За лалом лал.

Как были некогда милы

Детей безгрешные балы,

Как были некогда светлы

В Крыму прибрежные валы,

Как горько губы охлаждал,

А сам мечтательно пылал

В кольце девичьем подлый лал…

Я свой разыгрывал финал,

Я ноги женщин заклинал,

Страдал – и отойти не мог

От незаклятых женских ног.

И губы, жёсток и жесток,

Терзал трагический чулок,

И было всё – коньяк и ночь.

А этому нельзя помочь…

О, где ты, всероссийский морг,

Где трупный теплился восторг?

Вдали, как маленький орешек,

Парит земля, на ней весна,

И бродят табуны усмешек

И вольной грусти племена.

А над предместьями тумана,

Над приголосом тихих птах

Всё ж неразгневанно, но рьяно

Скорбит Царевна-Несмеяна,

Храня сапфиры на перстах…

ВСТУПЛЕНИЕ

Через труд или торг – от лобзанья до праха.

Чудаку на земле – не сносить головы.

Дух Аспазии примет козловская ряха

И зеницами Лесбии глянете Вы.

Слесарям и доцентам, кокеткам и сводням –

Вавилонский уют, и чума, и сурьма;

Чистым варварским снегом, вином новогодним

Не стесняясь, для всех расшибется зима.

И стихи уврачует чернавка-помарка,

И с усталой конякой сдружится узда,

И сверх всех разумений, но ясно, но ярко

Загорится на небе дневная звезда.

Как бездумно. Как вольно. Да будет Вам сладок

Этот крохотный мир без добра и без зла,

Где незримых хозяев холодный порядок

Избавляет от смысла слова и дела.

Где дано нежноокой и ласковой кошке

Ближней мышью своею налопаться всласть,

Где дырявый чулок на девической ножке

Научает смиренному юмору страсть.

«Блуждают страстные собаки…»

Блуждают страстные собаки,

Приходит ветер от зимы,

Сребрятся смертной скорби знаки

В бровях не знающих сурьмы…

Пойду в надсовестные мраки

В твои, любовь, хмельные тьмы.

Не верю снам, гоню гадалок,

И в мире мне всего милей –

В ледащей комнате диалог

Двух полнозвучных хрусталей,

И торжество хмельного бреда

Над хамством следствий и причин,

И беспредельная беседа

Друг другу снящихся личин…

Вот правда: хруст каленых корок

И здравый голод едока.

А Вы – Вы только грех и морок

Осуществившийся слегка.

Ах, батюшки, плоха жар-птица,

Глупа лирическая Русь…

Вот – я попробую молиться,

Я крепким детством обойдусь –

Чтоб в церкви старенький пресвитер

Мне злую чару объяснил,

И причастил, и губы вытер,

И на тоску благословил.

ДИАЛОГ С ЛЮБОВЬЮ

А.Рагозиной

О, любовь, от души моей изгнанница,

Любовь моя,

Умиленная и припадочная –

Выйди вон.

Чадо тягостное, препоясанное сумерками

Вглядись в жизнь.

Испугайся индустриализации,

Увидь смерть.

Тяжкие службы, снежок, скандал, метелица,

Улица, метелица –

Ах!

Красных девиц фетровые боты поскрипывают –

«День ли царит,

Тишина ли ночная»…

– О Юдифях разных и Данилах

Возопишь ко мне издалека,

Заскорбишь, чудак – персты в чернилах,

Весь осыпан пеплом табака…

Но пока спокойною рукою

Ощути теплынь младой руки,

Я – тиха. Цени меня такою.

Сны мои блаженны и легки.

Душное взнуздай мечтой желанье,

Голову бессильно запрокинь

И, закрыв глаза, размерь дыханье…

Вдруг увидишь сказочную синь

Пышного неба над старомодный садом,

Геральдику звезд, завитушки барских куртин.

Дважды брехнет пес, сильнее сосредоточься:

Живет только робкая рука под твоею рукой.

Не отвлекаясь ничем, живи размеренно и безгрешно,

Сознавай возможное, но не торопись осуществить.

В купинах непролазных дремучего сада,

В на минуту даруемом этом бреду.

Будь бережен и медлителен…

А то смешно и грубо

В ночи прильнут к тебе

Целующие губы,

Подвластные судьбе.

Ничтожно и лукаво,

Кристаллы сна дробя,

Предвечная забава

Обрадует тебя.

И потаскухин ботик

Тебя надменно пнет,

И книжицей эротик

Твоя весна мелькнет.

И глупо, глупо, глупо

Посередине дня

Перед тарелкой супа

Ты плюнешь на меня.

– Завирается любовь, завирается.

Ничего не пойму.

Вот перегорит моя бессонница,

И опять –

Тяжкие службы, снежок, скандал, метелица,

Улица, метелица –

Ах!

Красных девиц фетровые боты поскрипывают –

«День ли царит,

Тишина ли ночная»…

«Мне голос был: “Я утомлен и…”»

Мне голос был: «Я утомлен и

Мне надоел твоих домашних плач:

Всю жизнь ты жил посредственным (влюбленным),

Воскресни и соседей околпачь».

Тогда, как Лазарь, вышедши из гроба,

Я стал ходить, волнуясь и куря,

И понял, что глядеть здесь надо в оба.

Не хныкать и не завираться зря.

Я поселился в девственном подвале –

Уступчивый, сонливый чародей,

И к ужину в окошко заплывали

Виденья феодальных стерлядей.

За жаркий пляж, за виноград и дыни,

За всех мещан, плодящихся окрест,

За пустоту в родительском камине,

За примуса космический оркестр,

За веянье высоковольтных юбок,

Не опаливших ни души, ни щек,

Из тьмы веков подняв Катуллов кубок,

Я пью испепеляющий глоток.

«Я хочу умереть, мне уже надоело…»

Я хочу умереть, мне уже надоело

Каждый день всё кого-нибудь разлюблять,

Одевать и кормить это скучное тело,

Вешать брюки на стул и ложиться в кровать.

Всё не ново и грустно, но всё же невольно

Я читаю стихи и пишу я стихи,

Будто мне пламенеть и зевать не довольно,

Будто в жизни бывают низы и верхи…

Ах, как скучно. Гремит дождевая баллада…

О, любезная крыша, живут под тобой.

Да и кроме тебя ничего мне не надо,

Ибо кончена битва, и сыгран отбой.

Засыпаю, усталый от красных и рыжих…

И единственный сон много лет берегу:

В белой шапочке девушка едет на лыжах,

Пахнет елкой и сумрак лежит на снегу.

ПОЭМЫ

НИЧТО

Был дом и был Страстной Четверг.

В.Щ.

Разве я плачу о тех, кто умер?

Плачу о тех, кому долго жить

М. Волошин. Бойня

Посвящается Е.Н. Щировской

I

Вблизи лесов и нив у ветреной речонки,

Средь сада нежного стоял прекрасный дом,

Бессчетно много раз лучился месяц тонкий

И годы двигались пристойным чередом.

Дыханьем бережным приветной Мнемозины,

Для старческой души целительным теплом

Здесь согревалось всё – и книги, и картины,

Все вещи вещие, все комнаты… Весь дом.

И дома милого касался ветер вьюги,

И трубы посещал, и вопиял в ночи,

И к окнам припадал, поспешный и упругий,

И демонов являл при темноте свечи.

И дома милого вокруг гостило лето,

И дому милому свежо цвели цветы…

Я много раз тебе рассказывал про это

И, может быть, теперь уже зеваешь ты.

Тот дом во мне живет, как роковая завязь

Всех склонностей моих, Любовей и красот,

У Пасхи розовой тихонько окровавясь,

Закатом мартовским тот дом во мне живет.

О время! Fin de siecle! Упадочные моды!

Единый Божий жест – и вдунута душа;

И юноша-студент берет дары свободы,

Лукавя старикам и милых дам смеша.

Ему слуга несет всё счастье тонкой пищи;

Он напивается, он весело блудит;

В запретные часы по ресторанам рыщет;

Сквозь умное пенсне в нездешнее глядит.

В театре бархат лож, прияв персону франта,

Покоит барский зад и тешит взор, когда

Свет рампы падает на ножки фигуранток

И шепчет Купидон: – глядите, господа…

Так младость протекла, успешно и банально.

И начались труды, чины и ордена…

И может быть, он знал, что это всё печально,

По крайней мере, он не разлюбил вина.

Но опыт на висках рисунками склероза

Многозначительно и грустно проступил.

Что ножки и чины, что алгебра и роза,

Когда приходят дни иссякновенья сил?

Люблю его таким: учтив, насмешлив, мрачен.

История же прет, томами громоздясь, –

Вот губернатором куда-то он назначен…

Вкруг – агитаторы, свободолюбцы, мразь…

В аспекте вечности – вся жизнь не стоит гнева,

А все-таки я злюсь и все-таки тоска.

Как скучно допустить, что испражнялась Ева!

Для скуки этакой и вечность коротка.

И стал он стариком. Устал, ушел в отставку,

Женился в старости и породил меня.

Бог нового в игрушечную лавку

Ввел покупателя, пленяя и дразня.

А мой отец тогда, надев косоворотку.

Нашел себе игру в работе столяра.

Он сотворил мне меч, и арбалет и лодку,

Он сотворил мне всё, к чему звала игра.

Таков был мой отец, а мать была иная,

Неведомая мне, и что о ней сказать,

Свежо любя ее, я до сих пор не знаю:

Неясная досель не прояснилась мать.

Я в детстве прочитал стихи из отчей книги:

«Есть упоение, – гласят они, – в бою».

С тех детских пор их смысл я набожно таю –

Предчувствия чумы незримые вериги.

Рожденные со мной, в один и тот же год,

Вы, сверстники мои, младенчики чумные,

Хромающие здесь на поприще свобод,

Танцующие здесь под мутным взором змия, –

Ничто вас не спасет, издохнете и вы,

Как издыхаю я – бесславно и вонюче.

О, как прекрасна смерть червя или травы,

Свободного цветка или звезды падучей!

Я в детстве был любим. Лелеяли меня.

Лилеями меня моя река встречала.

Шептали: «баловник… Ему деньского дня

Для баловства его как будто бы уж мало…»

Я прочно был внедрен в мои младые дни.

Куда как сладок был деньской полон дитяти.

А ночью ангел жил за пологом кровати.

Он был как девочка и прятался в тени.

Позднее я узнал могущество рояля.

Я в звук ушел, как в грех – ликуя и страшась.

Но звук был зол: он влек, восторжностью печаля

И горней чистотой затаптывая в грязь.

Так до сих пор меня еще гнетет Бетховен,

Мне ясный ближе Бах. Я полюбил Рамо.

Я внемлю и смеюсь: мир скучен и греховен,

Но в звуках «Coeur de Lion» отсутствует дерьмо.

Дни революции я встретил с красным флагом

Семи лет от роду. Младешенек и глуп.

Семейственным своим тогда ареопагом

Быв горько выруган, я скромно плакал в суп.

Почто над сумраком летал кровавый петел,

Что старшим виделось поверх юродств и бед,

К чему в младенчестве я смерть свою приветил

Кровавой тряпкою? Откуда мне ответ?

Кто умер, кто убит, кого обворовали,

Кто сам стал убивать, кто сам обворовал…

Ну, во все тяжкие! Империя в развале,

Сыны империи приветствуют развал.

Пошел здесь свальный грех. Созвали учредилку,

Пошли смердеть, кричать, насиловать сестер…

В златые эти дни я жил легко и пылко,

Как будто бы глаза для гибели протер.

Так строилась душа. Тифозными мечтами

Был свергнут Андерсен. Скончался мой отец.

Я стал читать Дюма. И пронеслась над нами

Румяная чума. И на крутое пламя

Людишки глянули зеницами овец.

А после всё прошло, утихло понемножку.

Торговкой стала мать. Я в школу стал ходить.

Жизнь пригласила: жри. Воткнула в руки ложку.

У современников поисплясалась прыть.

II

Я отрок, школьник и поэт,

Я декадент и эрудит,

Свинцовый привкус прошлых лет

Младые губы холодит.

В советской школе тех времен

Цвели свобода и сумбур.

В одну из краснощеких дур

Я, отрок, был тогда влюблен.

Как датский принц, я мрачен был.

Она была вельми курноса.

Ломился в вечность первый пыл,

Носился сердцем без износа.

О, Ксения, я умерщвлен:

Тебя целуют инженеры…

О, козлогласие племен

В отсутствие царя и веры!

О, Ксения, я горько сплю.

Тебя употребляют мрази…

О, вы, покорные рублю

Исчадья здешних безобразий.

А ты, от отроческих лет

Мой нежный друг, мой тихий Саша?

Тебе ли нашей муки чаша?

Не может быть, не верю, нет.

Ужели в ДОПРе ты сидишь,

Питая вшей и греясь чаем,

И изучаешь горний шиш,

Который все мы изучаем?

А помнишь, милый, помнишь те

Академические бреды?

О суете и красоте

Многоглагольные беседы?

Царит ли снег, течет ли грязь,

Блестят ли под дождем каменья, –

Поплевывая и виясь,

Спешит белесое виденье.

Он входит, он вошел… и вот

Учтивости немая сцена:

Вдруг поникает на живот

Чело поэта и джентльмена.

Люблю тебя, люблю в тебе

Сомученика и собрата,

Противоставшего судьбе

Мечтателя и элеата…

Я помню младость. Помню: младость

Пьянила… Пушкина прочтя,

Промолвило: «Какая гадость»

Сумасходящее дитя.

И мукой сладостных укусов

Пытал неясное мое

Младенческое бытие

В те времена Валерий Брюсов.

(О далекое утро на вспененном взморье,

Странно-алые краски стыдливой зари.

И весенние звуки в серебряном сердце,

И твой сказочно-ласковый образ, Мари.

В. Брюсов)

И вот, за первою любовью

Я первой страстью согрешил…

Я помню грацию коровью

И простодушный скотский пыл.

Моей возлюбленной… Впервые –

А было мне пятнадцать лет –

Я дюжую объемля выю,

Подумал: Беатриче нет

И быть не может. И отлично:

Нет Бога в мире, аз есмь зверь.

Всё радостно и неприлично

И всё дозволено теперь.

В те годы появилась водка,

Икра, говядина и нэп…

До времени поникла плетка,

Был мир противен и нелеп,

Как паралитик исцеленный,

С трудом учащийся ходьбе.

А опыт зверский, злобный, сонный

Я до сих пор сберег в себе.

Глядело солнце в школьный класс.

Цвела советская Минерва.

И тяжко допекали нас

Соцэк-болван и немка-стерва.

На снег, на лужи, на навоз

Вдруг упадали стаи галок,

Вдруг замечалось: пара кос,

Тетрадки и пучок фиалок.

Банально это. Вскую тя

Аз созерцаю, мире, мире?

Живу едя, грустя, шутя

В такой нешуточной квартире…

Конечно, я окончил школу

И, лица женщин возлюбя,

Их пошлости и произволу

Лирически вручил себя…

Зимою акварельный иней

Сиял на бледных небесах…

Не надо пьянствовать с богиней

О, людие, цените прах!

Я пил, влюблялся, голодал.

Всё было глупо, нежно, мило.

Лиясь в какой-нибудь бокал,

Вино алело и пьянило.

И жизнь мечтательно текла

В холодном пафосе развала

И мне для нежности совала

Несовершенные тела.

Но я не сразу, я не вдруг

Взглянул на всё глазами скуки

И смерти еле слышный звук

Услышал в каждом здешнем звуке.

Внезапен только перевал

Через хребет алчбы и торга,

Внезапен только крик восторга,

Которым я судьбу воззвал:

Пусть мне приснятся сны дневные,

Чтоб песни нежить и нести,

Пусть песни нежные и хищные

Слетят на подоконник вечности.

III

Лелеет тело вешнюю истому,

Отверсто солнцу узкое окно.

Я возвращен ничтожеству земному,

Я жив, я сыт, я облачен в сукно.

О, пошлость, ты — прекрасней всех красот.

Твои в веках бессмертны барабаны.

Ты – женщины беременной живот,

Тягучий вой отказа от Нирваны.

Кухарочкой ты видишься в окне,

Ты девкам сочиняешь туалеты,

В тебе живут блондины и брюнеты.

Всесильная, ты быть велишь луне.

Визжишь, горланишь на парадах мая,

Для Господа в кармане держишь шиш.

Бессмысленно моим стихам внимая,

«Как это поэтично» говоришь.

Итак – я жив. Чирикаю, как птица,

Поклевываю снедь. Живу! Живу!

И может быть, могу еще влюбиться,

Порхнув, хе-хе, в живую синеву.

Вообще туда, куда-нибудь к пределам.

Приобрету веселость и размах…

Всё растворится в розовом и белом,

В хрестоматийных девственных тонах…

IV

Бродит в ДОПРе мутный сон,

Часовой идет.

Тяжек глупый наш полон,

Скучен хлад и гнет.

Всё одно и то ж:

Закричит сосед во сне,

Не спеша по стене

Проползет вошь.

Но душа, живет она,

Неких свежих влаг

Предвкушением полна,

Уловляет, ясна,

Дальний лай собак…

Где застрял мой добрый сон,

Истощил свой хмель?

Почему замедлил он,

Мой тюремный Лель?

Жду – когда же с вышины

Вопль нездешних труб?

Я забыл лицо жены.

Я один. Я труп.

…………………………………

Но нет, живу. Дробится мир в зеницах,

Девятый вал пророчит мне авто.

В солдатиках и в девах круглолицых

Мне чудится буддийское Ничто.

Мой друг, мой друг! Ты видишь, я старею

Я озверел и смерть страшит меня:

Вот я встаю – и мир мне вяжет шею

Безумной, позлащенной петлей дня.

Вот я иду, от пошлости, как в детстве,

Бессмертным идиотством упасен;

Вот в мятеже привычных соответствий

Я нежный отдых нахожу и сон.

Ты утомлен, холодный Вседержитель,

Аристократ, не ценишь ты потерь:

На блюде золотом, в свином корыте ль,

Но всё равно, понятно мне теперь.

Я предан был на завтрак сатанинский,

Мои останки – ведьмам на обед…

… Ты Гамлет! Ты Евгений Баратынский!

О, где вы, «розы Леля»? Nihil. Бред.

1931, Харьков

БЕС

1

В рощах, где растет земляника,

По ночам отдыхают тощие бесы,

Придорожные бесы моей страны.

Бесам свойственно горние вздоры молоть,

И осеннего злата драгую щепоть

Бес, прелестной березы из-за,

Агроному прохожему мечет в глаза.

Несусветица, лай отдаленного пса,

Балалайка ночная, песенка ль девья..

Вырубают младые леса,

Тяжело упадают деревья…

Но, влюблен наповал,

Иногда воплощается бес.

Вот он, с рожками, через забор перелез…

И, кудрявый конторщик, он числит посевы…

Щеголь бес — полосатая майка,

И конторщикова балалайка,

Под умелою пястью дрожа,

Дребезжит, холодна и свежа,

Уговаривает звонко

Научает познанью добра и зла…

Согрешившая скотница,

Произведя ребенка,

Нарицает его Револьт Иванович…

А конторщик берет

В колхозе расчет

И в бесовской Москве

Находит поприще и необходимый уют.

2

Матросская Тишина, Сивцев Вражек, Плющиха, Балчуг,

Живут себе люди тихо,

Вожделеют, жаждут и алчут.

Здесь во вшивом своем плодородии,

В хохотке уголовной грусти

Проживают мрачно плазмодии

И порхают веселые тьфусти.

Научившись тачать сапоги,

В переулке живет генерал.

Персть и твердь он старчески ценит

И, будучи вкладчиком сберегательной кассы

И членом объединения кустарей,

Он читает мемуары Палеолога,

Записки Шульгина и письма Гаврилы Державина.

Гордостью тьмутаранских времян

И генуезскими мраками взоров

Дочь генерала одарена.

Милую школьницу учит весна…

Ах, московские вешние дни,

Внемлешь – легкие крылья захлопали,

Это голуби, это они

Облетают высокие тополи.

Детское солнце за крыши закатится,

Настанет ночь.

А по ночам, в рощах, где растет земляника,

Отдыхают тощие бесы,

Придорожные бесы моей страны.

3

Румяный бес легко процвел в Москве,

Полувоенный френч, рейтузы, краги

И английский картуз на голове…

(Одни лесные боги ходят наги.)

Он посещал ряды библиотек,

Милый и стройный молодой человек,

Он приобрел некоторую начитанность.

Я не знаю точно, как он попал

К старичку генералу,

Но вот он входит в мирный мир

Наследник варяжских древних кровей,

С поклоном представляется «Иванов»

И добавляет: «entre nous, я князь Барятинский».

Князь сдружился с маститым сапожником,

Приводил заказчиков, доставал иностранные журналы

И к вечернему чаю бывал…

Иногда князь ходил на Лубянку

В то самое учреждение,

Которое все отлично знают…

И легко и надменно смеясь,

Царь-Девица и Пламенный Князь,

По московским прогуливаясь улицам,

Заходят в кондитерский трест,

Телекис выбирает пирожное,

Алкиноя женственно ест…

4

Как-то ночью дрогнул звонок,

Царь-Девица открыла дверь…

Испугалась, метнулась… Пред ней

Кацап, латыш, еврей…

Покинув теплый подвал,

Заспанный дворник зевал…

По углам порылись в пыли

И отца с собой увели…

5

С тех пор прошло немало времени,

Ходили дожди и трамваи

И всё шло к лучшему

В этом лучшем из миров.

В комнате чистой и жалкой – полумрак.

Бес, конторщик, а ныне князь,

Полузакрыв ужасные очи

И пленительно медля в словах, говорит о любви:

«Гунивера, я твой Ланселот,

О, Франческа, с тобою печальный Паоло…»

И тогда, задрожав, окрыляясь,

Протянуло ручку дитя

И коснулось синего френча.

Лопнул бес.

Преисподним рассыпался прахом,

Только желтые краги

Остались на нищем полу.

В эту ночь расстреляли старичка генерала…

А в дальней деревне чернеет изба,

В ней ветхую люльку качает судьба,

В люльке лежит,

Насосавшись на ночь

Скотницыным материнским молоком,

Со своими дядьями по отцу незнаком,

Сын беса — Револьт Иваныч…

1935, Харьков

А.Н. Доррер. Владимир Щировский (1909-1941). Биография (1990).

Владимир Евгеньевич Щировский был, может быть, последним из плеяды русских писателей, выросших в дворянской усадьбе:


Вблизи лесов и нив у ветреной реченки,

Средь сада нежного стоял прекрасный дом…

Тот дом во мне живет, как роковая завязь

Всех склонностей моих…


Родился Щировский в Москве летом (июль?) 1909 г., но рос в усадьбе под Харьковом.

Родоначальником фамилии считался запорожский казак Савка Щирый, от которого пошел их род. Отец Владимира, женившийся уже далеко не молодым, был сенатором в отставке. Он очень любил и баловал своего единственного сына. Других детей у них не было.


Я в детстве был любим. Лелеяли меня.

Лилеями меня моя река встречала.


Мальчика стали рано учить музыке, и он


узнал могущество рояля.

Я в звук ушел, как в грех – ликуя и страшась.


И неразрывные между собой музыка и поэзия навсегда завладели им.

Время шло. Он поступил в первый класс Харьковской мужской гимназии. Затем началась революция, гимназию закрыли. «И пронеслась над нами гражданская война». Отец умер.

А после всё прошло, утихло понемножку.

Торговкой стала мать. Я в школу стал ходить.

Одновременно со школой В.Е. учился в музыкальном училище. В школе он подружился с Ал. Вл. Науманом, их объединяла любовь к стихам, к размышлениям «о красоте и суете». Эта дружба сохранялась до гибели обоих.

После окончания семилетки Щировский уехал в Ленинград и поступил на «Ямфак» – факультет языко-материальных культур. Вскоре умерла его мать и материально ему было очень трудно:


«Дрова сгорели. Денег нет.

И Музе говорит Поэт:

Мне холодно, моя квартира

Меня страшит, во мгле застыв…» –


пишет он в эти годы. Помогла ему только харьковская двоюродная сестра Любовь Ниловна Васильковская. Однако учился он хорошо, был на виду. Много читал, интересовался философией. Разносторонность его интересов была очень велика. Появился у него новый близкий друг – поэт Владимир Свешников, печатавшийся под псевдонимом Кемецкий. Им нравилось изображать эдаких буршей – веселых, беззаботных студентов…

Но в 1927 году один из студентов, некий Шулика (тоже харьковчанин) донес куда следует, и Щировского из Института «вычистили за сокрытие соцпроисхождения» (А если бы он не скрыл своего дворянства, его бы просто не приняли в Институт).

В том же году был арестован и сослан в Соловки и Свешников. Но и тогда они переписывались и обменивались своими стихами.

Некоторое время Щировский работал сварщиком на строительстве Балтийского вокзала. Но в рабочей среде он себя чувствовал белой вороной. Тогда написаны им стихи «Нынче суббота, получка, шабаш». Уйдя с завода, он живет то у одних, то у других друзей в Ленинграде или Харькове. В 1928 году знакомится с будущей женой Екатериной Николаевной Рагозиной и летом 1929 г. они вдвоем отправились в Коктебель к М.А.Волошину. У Вл. Евг. была к нему рекомендация от харьковских поэтов и Волошин принял их очень гостеприимно (как обычно он принимал и многих других). Щировский читал свои стихи, был одобрен. Пробыли они десять дней и на прощание М.А. подарил Владимиру свою небольшую акварель с коктебельским пейзажем, надписав ее: «На память Вл.Щировскому, за детской внешностью которого я рассмотрел большого и грустного поэта».

Внешность Щировского, особенно в те годы, когда ему едва минуло 20 лет, действительно производила впечатление мальчика. Небольшого роста, худощавый, слегка сутулый, он выделялся какой-то подчеркнутой вежливостью, воспитанностью петербургского толка, был остроумно ироничен, одевался очень тщательно и пользовался неизменным успехом у женщин.

В 1930 г. они с Ек. Ник. поженились, обвенчавшись в одной из ленинградских церквей.

В Ленинграде Вл.Евг. встречался с Н. Тихоновым, которому он отдал на прочтение свои стихи такие, как «Идет он по бульвару chevalier sans peur et reproche» и другие. Тихонов сказал, что это «стрельба из пушек по воробьям», советовал разглядеть положительные стороны новой жизни и писать по-другому. Печатать не обещал.

В том же году Щировские переехали на жительство в Харьков в семью Ек. Николаевны. Для Вл. Евг. этот переезд не сулил хороших перспектив. Начинались трудные времена отмены НЭПа. Большая (12 человек) семья, в годы лихолетья собравшаяся около бабушки, бывшей генеральши, состояла из женщин. Мужья погибли на войне, дед-генерал умер раньше. Шестеро взрослых и шестеро детей были выбиты из колеи и не умели приспособиться к новой жизни. Сначала продавали драгоценности, во время НЭПа подрабатывали у частников вышивками и рисунками, а затем и вовсе начался распад.


«Дома, блиставшие когда-то

Нерукотворной чистотой,

Утратив ясность и покой,

И неприглядны, и лохматы,

Как дурно вшитые заплаты…»,


писал А. Науман, часто бывавший в этом доме. Тем не менее, в период 29-31 годов Щировским написаны прекрасные стихи, многие из которых посвящены жене.

В комнате у Щировских постоянно собирались друзья; среди них чаще всего бывали Ал.Науман, Роман Самарин, Андрей Белецкий (сын украинского академика), Елиз. Новая (?), Шатиловы и другие. Это были любители и знатоки поэзии. Читали стихи, говорили о литературе, шутили, пили вино… Так было до ареста Щировского в 1931 году, и, хотя пробыл он в тюрьме недолго и был отпущен, – сразу все куда-то исчезли. Науман еще раньше уехал в Москву (позже он погиб в лагере).

После ареста В.Е. овладевает чувство обреченности. Одно из стихотворений, посвященных жене, он заканчивает так:


Когда не станет тут меня,

Когда меня убьют,

Не огорчайся, хороня

Минувший наш уют.

Легко переступи чрез грязь

И верь – наедине

С другим любимым веселясь –

Что весело и мне…


Полностью это стихотворение не сохранилось.

Вскоре В.Е. призвали в армию и до 33 года он служил писарем при Харьковском Горвоенкомате. Тогда же на Украине разразился страшный, смертельный голод 32-33 годов. О нем теперь много сказано.

Ек. Ник. никогда не была умелой расчетливой хозяйкой, и в эти годы было продано все, что можно было продать. Она любила мужа какой-то материнской любовью, может быть потому, что была старше него, понимала, что он талантлив, баловала и прощала ему все. Он любил выпить. Отбывая службу в городе, Щировский ежедневно бывал дома, и она голодала сама, но покупала ему вино. И в конце концов заболела.

В семье из всех В.Е. выделял А. Н. Рагозину – любимую сестру жены. Ей он посвятил цикл стихов с эпиграфом «Печальней смерти и пьяней вина». Тогда же написана и поэма «Бес».

После демобилизации Щировские решили уехать в Москву. Устроиться там им не удалось – не было жилья. Е. Н. болела, В. Е. служил секретарем вечернего отделения Ин-та ММИ; после того, как вечернее отделение закрыли, – в НИИ электросварки, и когда разбился стратостат, он в составе комиссии ездил осматривать гондолу – проверяли сварку швов.

Е.Н. попала в больницу – у нее родилась девочка, которая вскоре умерла. Жить было негде, вернее, нечем платить за частную квартиру –


Я валялся в черном теле,

Я внимал пустому брюху…


Кроме «Танцев у соседей», в Москве он написал всего два или три стихотворения.

Решено было вернуться, но комнаты в Харькове у них уже не было. И по совету кого-то из знакомых они отправились в Крым.

В Керчи тоже не сразу все сложилось. В.Е. снова арестовали в 1936 году. В результате он оказался в психбольнице. Вспоминал, что к нему вернулся рассудок, когда его кормили с ложки – это было первое сознательное впечатление.

После выздоровления музыкальное образование помогло ему устроиться на работу в Дом пионеров, клуб им. Энгельса и др. Впервые за долгие годы Щировский стал нужен, его ценили на работе и сам он, любя музыку, с интересом учил детей и молодежь. Его впечатления и мысли того времени отражены во Вступлении к циклу «Танцы» и других.

Произошли изменения и в его семье. В 1937 году он разошелся с Е.Н. и женился на певице из самодеятельности Т.Я.Балабановой («Донна Анна»), хотя с Е.Н. у них сохранились самые добрые отношения.

В 1938 г. Щировский вместе с Т. Я. во время отпуска ездил в Москву. Видимо, он гостил у кого-то дома, где были поэты. Большое впечатление чисто внешнее произвела на него Ахматова (стихи ее он, конечно, знал давно).

После этой поездки он получил письмо (открытку) от Б.Пастернака, который похвалил его стихи, но помочь напечататься не обещал.

Время было суровое и не располагало к контактам. Пишет он перед войной много и плодотворно. Но многие рукописи и письма остались в квартире Т.Я; которая в годы войны была арестована и выслана.

Когда началась война, в первую мобилизацию Щировский не попал, т.к. был болен (воспаление аппендицита). Но, когда немцы ворвались в Крым, в нашу армию забрали всех без исключений. Это было в конце июля 1941 г.

После того, как немцы заняли Керчь, они всех местных пленных отпустили домой. Так вернулся и сосед Е. Н. по двору – Бондаренко. Он рассказал, что служил санитаром при госпитале, видел там В.Е. На его глазах во время эвакуации госпиталя снаряд (или бомба) прямым попаданием разнесли машину, где были раненые, в их числе и В. Е. Щировский. Это произошло под Геническом. Могила его неизвестна.

В судьбе В. Е. Щировского, может быть, наиболее полно отразилась трагедия русской культуры XX века. Чувствуя свою одаренность, он видел, что талант его не мог найти признания в официальной литературе тех лет, и слишком любил поэзию, чтобы унизиться до воспевания того, что он презирал.

У Щировского осталось два сына, оба родились в Керчи. Николай Владимирович – у первой жены. Теперь он инженер-нефтяник, живет и работает в гор. Нефтекумске Ставропольского края. У него семья – дети, внуки. У второй жены родился сын Герман. Он тоже закончил институт, женился, жил в Караганде. Адреса его у меня нет.

Рукописи Щировского, частично переписанные ее рукой, сохранила Е.Н.Щировская, ныне покойная. Она верила в талант мужа и ждала, что стихи его будут опубликованы – ведь


Ливни, оживляя зерна,

Проходят по следам засух.


В. В. Емельянов. ВЛАДИМИР ЩИРОВСКИЙ В САДАХ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОГО ВЕКА

И в садах двадцать первого века,

Где не будут сорить, штрафовать,

Отдохнувшего человека

Опечалит моя тетрадь…

В. Щировский


Корней Чуковский написал в предисловии к сборнику стихотворений Блока: «Поэзия существует не для того, чтобы мы изучали ее или критиковали ее, а для того, чтобы мы ею жили». Эти слова вспоминаются всякий раз, когда держишь перед глазами тексты Владимира Щировского. Изучать стихи Щировского можно только после того, как напьешься, надышишься ими. Многие поэты думают и пишут о душе. Щировский – это не о душе, а сама Душа. Читая его стихи, трудно отрешиться от мысли, что эти стихи читают тебя самого и тихо тебе сочувствуют. Поэтому подходить к ним с привычным набором филологических инструментов как-то неловко. Тем не менее долг издателя требует хотя бы кратко оговорить основные сюжеты, темы и образы поэзии Владимира Щировского.

Стихи Щировского пришли к читателю очень поздно, но не слишком поздно. Можно даже сказать, что Щировский был дан нам своевременно, когда российский читатель, пройдя все круги адского XX столетия, узнал истинную цену и большевизму, и развитому социализму, и советскому патриотизму. Случилось так, что во всем своем столетии поэт не нашел адекватного читателя. Напечатанные ранее, стихи его вызвали бы шквал обвинений передовой советской общественности – сперва во враждебности строю, затем в упадничестве, а в конце режима – в эстетстве и эгоцентризме. Встретили его уже под занавес столетия, в перестроечной России, и трудами троих доброхотов – А. Н. Доррер, Е. А. Евтушенко и Е. В. Витковского – Владимир Щировский оказался во времени, где его способны если не понять, то хотя бы напечатать. Возникла парадоксальная ситуация: Щировский догнал будущего, совершенно неведомого читателя, хотя творчество его обращено к читателю прошлых времен, которых сам поэт не застал. Его идеал и его вера – Серебряный век, «тонкое детство двадцатого века»; его действительность – «скучная романтика» первых пятилеток; его упование – «сады двадцать первого века, гае не будут сорить, штрафовать». Впрочем, это упование на культурность будущего человека вряд ли связано с умилением поэта перед самим будущим, и еще менее оно связано с надеждой на понимающего читателя. Тем не менее пришествие ностальгирующего по прошлому поэта-аристократа в следующий век нужно признать свершившимся фактом.

Подобно античным поэтам, Щировский не оставил автографов: почти все его стихи переписаны с каких-то древних манускриптов первой женой поэта Е. Н. Щировской и сестрой первой жены А. Н. Доррер. В этих копиях полно грамматических ошибок и часто отсутствует пунктуация. Некоторые стихи записаны по памяти, с пропуском строк и даже целых строф, и оттого выглядят как недосказанной эпос. От руки самого Щировского остались только несколько стихотворений, записанных на бланках учреждений и на листках школьной тетради (ЦГАЛИ СПб. Ф. 519. Д. 4), да записка в одну строчку, обращенная к А. Н Доррер: «пришел, но Вас дома не застал» (Там же. Д. 6). Единственная фотография – как иллюстрация к словам М. Волошина: «детская внешность», «большой и грустный поэт». Личных вещей нет. Двое сыновей где-то на окраинах России…

Пересказывать биографию нет смысла, все факты и сведения читатель может найти в прилагаемой статье А. Н. Доррер. Еще будут изучать жизнь родителей поэта, его жизнь в Петербурге во время недолгого пребывания в университете; будут много писать о его месте в харьковской поэтической жизни 20-х годов, о непростых чувствах к сестре первой жены, о дружбе с В. Свешниковым (Кемецким) и А. Науманом – утонченными эстетами и жертвами Гулага. Не стоит предаваться домыслам и вымыслам, пока не изучены архивные документы. Внимание заостряется лишь на одном биографическом факте – позднем рождении поэта. Поздний ребенок сенатора, вышедшего в отставку. Воспитан по канонам начала века, культурой и культурностью обращен в прошлое, свидетелем которого не был.

Биография предопределила трагедию поэта, но не исчерпала содержание его творчества. Поэтому от внешнего сразу перейдем к внутренним аспектам жизни Владимира Щировского. На публикуемом здесь материале вполне возможно описать его поэтическое мировоззрение, определить круг чтения поэта и выделить ключевые концепты, выражающие систему его ценностей.

Главное, потаенное сказано вот здесь:


Да, жизнь звучала бурно, горько, звонко,

Но смерть близка и ныне нужно мне

Вскормить собаку, воспитать ребенка

Иль быть убитым на чужой войне.

Дабы простой, печальной силой плоти

Я послужил чужому бытию,

Дабы земля, в загадочном полете

Весну и волю малую мою.

Кружась в мирах безумно и устало,

В короткий миг любовно исчерпала.


(«Квартира снов, где сумерки так тонки…»)


Как бы странно это ни прозвучало, но Владимир Щировский действительно был убит на чужой войне – убит случайной бомбой в грузовике, вывозившем раненых из оккупированного Крыма. И свою космическую задачу – вскормить собаку, воспитать ребенка и послужить чужому бытию – он к этому времени уже выполнил. Теперь обратим внимание на последние шесть строк. Это очень непростые строки. Здесь поэт сообщает читателю свой личный миф – миф умирающего и воскресающего бога, шумерского Думузи (вариантом которого в стихах поэта был растерзанный менадами Дионис). Именно Думузи – падшее в землю и проросшее ячменное зерно – был на Ближнем Востоке богом весенней природы. И погибал он тогда, когда весенние силы его оказывались нужны для поддержания плодородия земли. Об этом же – еще одно стихотворение Щировского, где миф Думузи воспроизводится уже открытым текстом:


Истлел герой – возрос лопух.

Смерть каждой плоти плодотворна.

И ливни, оживляя зерна.

Проходят по следам засух.


(«Ничто»)


Эго не вычитанный миф, а центр сознания самого поэта. Именно так он воспринимает и свою жизнь, и свою обреченность в этой жизни. Но миф Думузи касается только жизни одной части поэта – Плоти.

Второй центральный образ личной мифологии Щировского – образ Души как монады мира.


Вселенную я не облаплю –

Как ни грусти, как ни шути,

Я заключен в глухую каплю –

В другую каплю – нет пути.


(«Вселенную я не облаплю…»)


Ты мне скажешь – дождик захлюпал.

Я отвечу – мир не таков:

Это вечности легкий скрупул

Распылился ливнем веков.

И немыслимо в полной мере

Разглядеть мелюзгу бытия,

Округляясь в насиженной сфере,

В круглой капле, где ты – не я.


(«На твоей картине, природа…»)


Ведь знамо мне, что вовсе нет

Всех этих злых, бесстыжих, рыжих,

Партийцев, маникюрш, газет,

А есть ребяческий «тот свет»,

Где вечно мне – двенадцать лет,

Крещенский снег и бег на лыжах…


(«Дуализм»)


И когда, отбыв земное лихо,

Тело свой преодолеет срок,

Полетит душа легко и тихо

На зеленый милый огонек.


(«Зеленый огонек»)


Душа-монада Щировского имеет свое вечное пристанище в гостеприимном мире, где горит «зеленый милый огонек» («Зеленый огонек»), недоумевает по поводу желаний Плоти («Дуализм») и обладает способностью к танцу в хороводе подобных себе душ («Танец души»). Душа не помнит своего прошлого, но всегда помнит о тех, кого она любила.

Итак, в личном мифе Щировского просматривается довольно стройная конструкция. Поэт чувствует себя разделенным на Плоть и Душу. Плоть его стремится к выполнению некоего долга перед здешним миропорядком, а после смерти человека дает начало другим телам; бессмертная Душа устремляется в заветный мир Зеленого Огонька, утрачивая память обо всем плотском. Если же Душа помнит о своей любви – значит, любовь исходила от нее, а не от Плоти, и в таком случае любовь вообще является силой, исходящей от мира душ.

От центра сознания обратимся к его периферийным ответвлениям, составляющим восприятие прошлого, будущего и настоящего. Щировский родился не в свое время. Если бы это произошло в начале 1890-х годов, он мог бы спокойно вписаться в компанию акмеистов или стать участником «Цеха поэтов». Его любовь к прошлому (преимущественно античному и возрожденческому) в сочетании с поэзией и музыкой ввела бы его в круг друзей М. А. Кузмина. Его классический стих был бы близок Н. С. Гумилеву и О. Э. Мандельштаму. Поступив в университет в конце 1900-х годов, Щировский стал бы специализироваться по древности и оказался бы однокурсником В. К. Шилейко, с которым ему было бы о чем поговорить. Но, к несчастью, всё произошло слишком поздно, и в его эпохе у поэта-аристократа просто не оказалось равных собеседников. О нем сказали добрые слова Волошин и Пастернак, но – уже после конца прекрасной эпохи, когда сами должны были затаиться и молчать. Что же оставалось? Оставались книги.

Круг чтения Щировского, судя по доступным стихотворениям, охватывал только русских и европейских авторов. Пушкин представлен у него образом Владимира Ленского. Сам поэт, несомненно, примерял на себя жребий юноши-стихотворца, погибшего от пули друга во цвете лет:


Есть в комнате простор почти вселенский.

Весь день во мне поет Владимир Ленский,

Блуждает запах туалетных мыл.

И вновь: «Ах, Ольга, я тебя любил!»


(«Есть в комнате простор почти вселенский…»)


Свой смертный саван видишь, Ленский? Олино

Среди куртин белеющее платье?


(«Отъезд, вино…»)


Но не только буквальное упоминание имен Ленского и Ольги следует отнести к пушкинской теме в творчестве Щировского. Сами размышления поэта о возможных вариантах своей судьбы («Быть может, это так и надо…») – то ли жизнь в мещанском кругу комсомола, то ли расстрел по доносу любящего соседа – отправляют читателя к пушкинским размышлениям о потенциальных судьбах Ленского после его гибели от руки Онегина.

Если Ленский был юношеским двойником поэта, то в поздние годы Щировский примерил к себе образ Чацкого. За отъездом Чацкого он чувствует желание грибоедовского героя погибнуть от любви. Поэтому заключительные строки «Вальса Грибоедова» звучат как самозаклинание:


Шел снежок, не спеша и не густо…

Елки в святости зимних седин…

И трудящийся рыл гражданин

Уголок оскорбленному чувству.

Но до этого мне далеко…

От любви умирают не часто.

Балерина в телесном трико

Даст мне ручку белей алебастра.

Даст мне нежную ручку – и баста!..

Предрассветных небес молоко,

Дальний вальс утихает легко…

От любви умирают не часто.


Следующее значительное имя – Баратынский. Его строки стали эпиграфом к стихотворению «Убийства, обыски, кочевья…», его именем заканчивается поэма «Ничто»:


…Ты Гамлет! Ты Евгений Баратынский!

О, где вы, «розы Леля?» Nihil. Бред.


Цитируемые Щировским слова относятся к стихотворению «Старик» (1828), в котором 28-летний Баратынский оплакивает свою молодость и уходящее ощущение свежести бытия. Щировский также рано почувствовал себя стариком и вслед Баратынскому нашел для своей поэзии «язык молчания о бывшем и отпетом» («Акростих»; ср. с теми же мыслями Баратынского в стихотворении «Предрассудок»). Как и Баратынского, его привлекал зов прошлого и беспокоили размышления о скорой смерти:


Зачем мне скучная борьба,

Зачем мне звезды, винограды,

Бараны, пастыри, хлеба,

Правительственные парады –

Когда в злокозненной тиши

Разведал старческую грань я:

Певучий умысел души

Зарылся в обморок сознанья,

И близится уже отъезд

Домой, к порогам добрых отчин,

И мир вокруг – не так уж прочен,

И тени тянутся окрест.


(«Звучи, осенняя вода…»)


Любимый Гумилев остался героем одной строфы («Скрябин, Эйнштейн, Пикассо, Гумилев»), но его образность проступает еще в одном фрагменте:


Чтобы снились нам джунгли и звери там

С исступленьем во взорах сторожких…


(«На блюдах почивают пирожные…»)


Однако в целом гумилевского влияния в поэзии Щировского почти нет. Зато очевидно много – есенинского. Вот самые характерные примеры:


Церкви, клуба, жизни мимо

Прохожу я днесь.

Всё легко, всё повторимо,

Всё привычно здесь.

Как же мне не умилиться,

Как же не всплакнуть,

Поглядев на эти лица

И на санный путь?

Ты прошла, о генеральша,

Ты идешь, народ, —

Дальше, дальше, дальше, дальше,

Дальше — всё пройдет.

Дан томительный клубок нам,

Да святится нить…

Но зачем же руки к окнам

Рвутся — стекла бить?


(«Горсовет, ларек, а дальше…»)


Выйду-ка я, погрущу на луну,

Пару селедок потом заверну

В умную о равноправье статью,

Водки хлебну и окно разобью,

Крикну «долой!», захриплю, упаду,

Нос расшибу на классическом льду.

Всю истощу свою бедную прыть —

Чтобы хоть вечер несчастным побыть!


(«Нынче суббота…»)


Как и Есенин, Щировский чувствует себя странником, идущим мимо этого мира, его тяготит советское запланированное счастье, он страстно хочет неповиновения «скучной романтике» мещанского быта. Только Есенин мог бы написать такие строки:


Я думаю: девочка милая,

Дура моя золотая,

Зачем я хвастаю силою,

Умные книги читаю?


Пусть тебе песни нравятся

Этого юного люда.

Ты вырастешь красавицей

Под пигалицыны баллады.

Будь умной: я стар и глуп.


(«Пигалица злополучная…»)


Это его, есенинские, размышления о новой молодежи, которая «под гармонику, наяривая рьяно, поет агитки Бедного Демьяна, веселым криком оглашая дол…». И его жалость к животным и птицам. И его понимание своей отсталости от песен «этого юного люда». И его недоумение по поводу своих знаний, которые не в силах помочь поэту понять новое. В Щировском много подспудно-есенинского, может быть, вследствие близости поэтических и человеческих темпераментов (любовь к вину, поиск женского сочувствия, по воспоминаниям – тяга к самоубийству). Есть даже такие строки, которые прямо приводят к прологу «Черного человека»:


Мой друг, мой друг! Ты видишь, я старею

Я озверел и смерть страшит меня:

Вот я встаю – и мир мне вяжет шею

Безумной, позлащенной петлей дня.


(поэма «Ничто»)


Или даже к предсмертным стихам, написанным в «Англетере»:


Я хочу умереть, мне уже надоело

Каждый день всё кого-нибудь разлюблять,

Одевать и кормить это скучное тело,

Вешать брюки на стул и ложиться в кровать.

Всё не ново и грустно, но всё же невольно

Я читаю стихи и пишу я стихи,

Будто мне пламенеть и зевать не довольно,

Будто в жизни бывают низы и верхи…


(«Я хочу умереть, мне уже надоело…»)


О Брюсове поэт вспоминает как о минутном увлечении ранней юности и даже сравнивает его противопоставление Пушкину с сумасшествием. Более Брюсов в нем никак не отзывается:


Я помню младость. Помню: младость

Пьянила… Пушкина прочтя,

Промолвило: «Какая гадость»

Сумасходящее дитя.

И мукой сладостных укусов

Пытал неясное мое

Младенческое бытие

В те времена Валерий Брюсов.


(поэма «Ничто»)


С Ахматовой Щировского роднит очень похожий взгляд на жизнь, но явным образом ее влияние проступает в одной строке: «Живу надменно и чердачно / И сокровенно…» (ср. «И в мире нет людей бесслезней, надменнее и проще нас»). Не исключено также влияние ахматовской строки «Мне голос был. Он звал утешно…» на стихотворение Щировского «Мне голос был…». Об ахматовском направлении поэтической мысли Щировского мы скажем далее в связи с «Реквиемом».

Как ни странно, у Щировского есть одно совершенно мандельштамовское стихотворение. Причем это мандельштамовская поэтика и образность 1930-х – армянских и воронежских – лет. И написано оно в 1938 году, когда сам Мандельштам был уже далек от карандаша и бумаги.


Спит душа, похрапывая свято –

Ей такого не дарило сна

Сказочное пойло Арарата,

Вероломство старого вина.

Спи, душа, забудь, во мрак влекома.

Вслед Вергилию бредя.

Тарантас заброшенного грома.

Тарантеллу кроткого дождя.


(«Скучновато слушать, сидя дома…»)


Создается странное впечатление, что даже метрически Щировский допевает за каторжного поэта его последнюю песнь.

Еще один притягательный для Щировского автор, на сей раз из чуждого мира прозы – Достоевский. Он властен над воображением поэта только в Петербурге:


Город блуждающих душ, кладезь напрасных снов.

Встречи на островах и у пяти углов.

Неточка ли Незванова у кружевных перил,

Дом ли отделан заново, камень ли заговорил.

Умер монарх. Предан земле Монферан.


(«Город блуждающих душ…»)


Вот – слезы по лицу размазав –

Я Достоевского прочел…

Я – не Алеша Карамазов,

Я нежен, мрачен, слаб и зол.

А Муза, ластясь и виясь,

Тихонько шепчет: «Нежный князь!

Премудрый отрок, смутный инок,

Не плачь из-за пустых лучинок.



(«Поэт и Муза»)


Очень характерно это двойное сравнение себя со «смутным иноком» Алешей Карамазовым и с «нежным князем» Мышкиным (ср. также: «Вот я иду, от пошлости, как в детстве, бессмертным идиотством упасен»). Объединяет эти эпитеты третий – «премудрый отрок». Впрочем, вполне возможно, что о «нежном князе» поэт вспомнил и в связи с образом Болконского в «Войне и мире» Л. Н. Толстого. В любом случае нужно отметить сильное эмоциональное воздействие романов Достоевского и самой атмосферы Достоевского на жившего в Петербурге (именно так – для Щировского не существовало Ленинграда) юного поэта.

Достоевский смыкается с Блоком в поэме «Бес». Идея поэмы несомненно восходит к роману Достоевского, но пролог оформляется блоковской интонацией из «Пузырей земли»:


На вечерней проталинке

За вечерней молитвою – маленький

Попик болотный виднеется.

Ветхая ряска над кочкой Чернеется

Чуть заметною точкой.

И в безбурности зорь красноватых

Не видать чертенят бесноватых,

Но вечерняя прелесть

Увила вкруг него свои тонкие руки.

Предзакатные звуки.

Легкий шелест.


(«Болотный попик»)


В рощах, где растет земляника,

По ночам отдыхают тощие бесы,

Придорожные бесы моей страны.

Бесам свойственно горние вздоры молоть,

И осеннего злата драгую щепоть

Бес, прелестной березы из-за,

Агроному прохожему мечет в глаза.


(«Бес»)


На этом русские предпочтения Щировского, кажется, исчерпаны. Шинель Поприщина – скорее, чисто петербургский образ, нежели знак воздействия гоголевской прозы. Есть также намеки на сборники символистов: «попрощаться со звездным кормилом под Аполлоновых лет лебедей» — нечто из Вяч. Иванова («Кормчие звезды») вкупе с И. Анненским.

Кроме сознательного отбора того, что дорого и близко, поэт обязательно находится под воздействием того, что в его эпоху находится на слуху. Таким шумовым воздействием на всех без исключения поэтов 1930-х годов обладали посмертно растиражированные строки Маяковского. Щировский невольно захватил своим слухом некоторые слова и образы чуждого ему пролетарского поэта. Так, например, «Туберкулезной акации ветка, Солнце над сквером…» – парафраз на тему «По скверам, где харкает туберкулез…» из вступления к поэме «Во весь голос». Да и сами строки о «садах двадцать первого века, где не будут сорить, штрафовать» – что это, если не хрестоматийный образ будущего как «города-сада», в котором, повинуясь призыву «Окон РОСТа», сознательные граждане будут соблюдать одиннадцатую заповедь: «Будьте культурны – плюйте в урны!»? Правда, и в этом случае Щировского трудно упрекнуть в неразборчивости, поскольку город-сад будущего каким-то образом соединился с его собственным образом садов прошлого («облик сада, где в древнем детстве я играл»). То есть в образе «садов двадцать первого века» читателю этого века слышится в одинаковой степени и отзвук романтических мечтаний Маяковского, и собственное слово поэта-ретрограда Щировского о возвращении его детского Эдема.

Из европейских героев в круг предпочтений поэта входят шекспировские Тарквиний, Ромео и Гамлет, испанско-пушкинский Дон Гуан, поддельные песни Оссиана (которыми вдохновлялся и Мандельштам), дантовский Паоло, принц из сказки Ш. Перро. По большей части все эти образы – вариации на одну и ту же тему. Это тема вины героя перед некоей женщиной, которую он полюбил, но вместо обещанного счастья обрек на гибель (Лукреция, Джульетта, Офелия, Донна Анна, Франческа) или на страдание (Золушка-Сандрильона). К этой же теме, кстати говоря, следует приписать и русские образы Ленского и Чацкого. Особое место в сознании поэта, бесспорно, занимает рассказ Э. По «Лигейя» – история женщины, переселившейся после смерти в новое тело (что в чем-то созвучно мистическим настроениям раннего Щировского). На периферии предпочтений остаются В. Скотт (Айвенго), Андерсен, Дюма, списком перечисленные в поэме «Ничто».

Далее идут музыкальные темы и предпочтения. Бетховен нелюбим из-за его духовного «гнета», в фаворитах – «ясный Бах» и утонченный Рамо, балеты и классический танец. Античные музы Щировского – Мнемозина (богиня памяти) и Терпсихора (богиня танца). Отсюда любовь к искусству прошлого и еще одна трагическая тема в поэзии Щировского, о которой пишет в своих мемуарах А. Н. Доррер: «Тема танца, как тема искусства вообще, красной нитью проходит через всё творчество Щировского, начиная с “Терпсихоре, царскосельской статуе” 1930 года. Это боль о ненужности, обреченности подлинной высокой красоты в стране солдатчины. Она слышится и в синкопах “Танца у соседей”, и, конечно, в последнем его цикле "Танцы”. Но в “Танце бабочки” чуть брезжит надежда, что искусство не умрет, что оно будет жить, хоть и в примитивной форме».


Что ж, кончай развоплощение,

Костюмерше крылья сдай.

Это смерть, но тем не менее

Все-таки дорога в рай.


(«Танец бабочки»)


Еще одна важная составляющая творчества Щировского – философия. А. Н. Доррер пишет о его начитанности в этой области, и в сохранившихся стихах мы можем различить по крайней мере две философских нити, идущих от П. Я. Чаадаева и О. Шпенглера. Апелляция к Чаадаеву очевидна:


Хоть искали иную обитель мы,

Всё же вынули мы ненароком

Жребий зваться страной удивительной,

Чаадаева злобным уроком.


(«На блюдах почивают пирожные …»)


Шпенглеровские идеи о пути культуры от расцвета к упадку приводятся здесь очень близко к тексту. Впрочем, не исключено здесь и возможное влияние К.Н. Леонтьева, высказывавшего те же мысли за полвека до «Заката Европы»:


И статистически сверхобъективный метод,

Всю политехнику желаний, злоб и скук,

Почто я так легко могу отдать за этот

Пустой глоток вина и пьяный трепет рук?


(«Слежу тяжелый пульс…»)


Ср. у Шпенглера: «Если под влиянием этой книги люди нового поколения обратятся к технике вместо лирики, к военно-морской службе вместо живописи, к политике вместо критики познания, то… лучшего нельзя им пожелать» (Закат Европы. М., 1993. С. 176).

Шпенглерианство Щировского – и от тоски по мировой культуре, и от ощущения гибели всего аристократического в мире. При этом и сам он – аристократ – оказался таковым только по воле судьбы, а не по собственному выбору («Разве мы выбираем брюхо для зачатия своего?»). Но от этого ему не легче, потому что остальные люди его эпохи не понимают, что такое воля судьбы. Говоря по-шпенглеровски, человек Культуры (эпохи совершенства, когда одинаково развиты и Тело, и Душа) случайно оказался в мире Цивилизации (когда Тело культуры еще живо, а Душа уже умерла). Слишком поздно захотел завести детей отец-сенатор, прививший сыну вкусы умирающего прошлого и не научивший жить в новом мире, потому что сам он этому миру не принадлежал.

Необходимо отмстить, что все книжные реминисценция стихотворений Щировского обусловлены не его желанием выказать свою эрудицию или продемонстрировать определенность общественной позиции (как это было бы у разночинского или постомодернистского поэта), а исключительно созвучиями книжных образов с настроениями и мыслями самого поэта. То есть не мировоззрение поэта складывалось из книг, а сами книги служили иллюстрациями поэтического мировоззрения. В этом распоряжении культурой, кстати, проступает нечто подлинно аристократическое: если разночинец благоговеет перед книгой и всего себя готов составить из прочитанных книг, то аристократ понимает, что сама книжная культура зависит от традиции, берущей начало в его родовой памяти.

От связи с прошлым в стихах Щировского следует перейти к сфере угаданного его поэзией будущего. Можно указать, по крайней мере, на три таких пророчества. Первое – это завершающая часть поэмы «Ничто», в которой интонационно и тематически отчетливо проступает ахматовский «Реквием»:


Бродит в ДОПРе мутный сон,

Часовой идет.

Тяжек глупый наш полон,

Скучен хлад и гнет.

Всё одно и то ж:

Закричит сосед во сне,

Не спеша по стене

Проползет вошь.

Но душа, живет она,

Неких свежих влаг

Предвкушением полна,

Уловляет, ясна,

Дальний лай собак…

Где застрял мой добрый сон,

Истощил свой хмель?

Почему замедлил он,

Мой тюремный Лель?

Жду – когда же с вышины

Вопль нездешних труб?

Я забыл лицо жены.

Я один. Я труп.


Ср:


Эта женщина больна,

Эта женщина одна,

Муж в могиле, сын в тюрьме,

Помолитесь обо мне.


и многие другие строки.


Второе несомненное поэтическое пророчество Щировского – «Вчера я умер, и меня…», на десятилетия предвосхитившее пастернаковский «Август». Оно заканчивается утеканием посмертного сознания и торжеством смерти, но в нем присутствует и радость от нескончаемости самого бытия:


Сквозь запотевшее стекло

Вбегал апрель крылатой ланью,

А в это время утекло

Мое посмертное сознанье.

И друг мой надевал пальто,

И день был светел, светел, светел…

И как я перешел в ничто –

Никто, конечно, не заметил.


Одновременно это и несогласие с будущим Пастернаком по поводу его церковно-мистического восприятия смерти:


И было очень тошно мне

Взирать на смертный мой декорум,

Внимать безмерно глупым спорам

О некой божеской стране.

И становился страшным зал

От пенья, ладана и плача…

И если б мог, я б вам сказал,

Что смерть свершается иначе…


У современного читателя создается странное впечатление, это «вам» адресовано именно позднему Пастернаку.

Третья отсылка к будущему носит скорее формальный и метрический характер. У Щировского, которого по большинству его стихов Цветаева могла бы назвать «молодым Державиным», изредка встречаются как свободный стих, так и рифмованный стих, перемежающийся свободным. Есть у него и диссонансные рифмы. Приемы эти явно предвосхищают работу советских андеграундных поэтов 1960-х гг.


Только нет, к Вам придут, Вас возьмут

Умыкнут, изувечат, никому не покажут

В криминальной, промозглой ночи

Хватит лиру о камень мрачный ассенизатор

На свистульке сыграют для Вас

Песнь пузатых пенатов, вожделенного быта

И друзья не придут поглядеть

На мои франтовские

Асфодели в петлице


(«Как изъезжены эти пути…»)


От болот с огненосными торфами

Отлетит ночь.

Ужаснет исступленными арфами

Жителей дач.

На железобетонные нужники

Наляжет ночь.

И похабные тощие бражники

Воспляшут вскачь.


(«Молитва о дикости»)


Итак, поэзия Владимира Щировского обращена не только к идеалам прошлого, но также к темам и формам будущего. Что же касается настоящего, то оно скучно, немило, нелюбимо, но никогда не презираемо поэтом. Щировский не относится к людям насмешливо или презрительно, как Лермонтов. Он или сочувствует, или скорбит, или вовсе пытается найти в неинтересном современнике человеческие черты. Отрицает он только сам порядок вещей, саму общественную атмосферу, в которой гибнет всё нежное, возвышенное и прекрасное. Но как отрицает? В стихотворениях поздних лет есть несколько буддийских аллюзий:


Но кто не спавший выйдет на рассвете,

Перегорев от страсти, от водки или просто так перегорев,

Тот может вдруг отвергнуть штуки эти –

Веселые трамваи,

Гудки заводов,

Каблучки деловитых дев.

Тот не поймет – чему же тело радо?

Буддийской ломоте в костях –

Предвестию священных льгот?

Вдруг прянет пьяный бред – Голконда, Эльдорадо,

Но ничему не удивится тот.


(«Молитва о дикости»)


О, пошлость, ты — прекрасней всех красот.

Твои в веках бессмертны барабаны.

Ты – женщины беременной живот,

Тягучий вой отказа от Нирваны.

Но нет, живу. Дробится мир в зеницах,

Девятый вал пророчит мне авто.

В солдатиках и в девах круглолицых

Мне чудится буддийское Ничто.


(поэма «Ничто»)


Это очень важный момент для характеристики как религиозности, так и социального сознания Щировского. Он воспринимает действительность вокруг себя как иллюзию, а эта иллюзия и есть не что иное, как отказ беременной женщины от нирваны, влекущий за собой все страсти тела и пошлость земного существования. Поэтому поэт не протестует, не проповедует против действительности, а проходит сквозь нее, как просветленный Будда сквозь иллюзии Мары. Вот отсюда, с позиции просветленного сознания, вернемся теперь к странной строчке: «иль быть убитым на чужой войне». Вспомним и одно из последних стихотворений:


Или Гитлер жжет библиотеки,

Или кот мурлычет на печи,

Или телу розовых царапин

Надобно. Какая чепуха.


(«Или око хочет…»)


И строки из «Танца души»:


Всё – как женилась, шутила и плакала,

Злилась, старела, любила детей, –

Бред, лепетанье плохого оракула,

Быта похабней и неба пустей… *


(* Во всех предыдущих публикациях стихотворения неверная пунктуация через запятую: «злилась, старела, любила детей, лепетанье плохого оракула…». В подлиннике после «детей» выразительная запятая с тире, меняющая смысл предложения: всё произошедшее с душой в ее плотской жизни есть бред и лепетанье плохого оракула.)


Вся действительность, весь мир – не что иное, как иллюзия, поэтому для буддиста любая война – в принципе чужая, а его стремление – туда, где истории больше не будет. Поэтому все события равно ничтожны, перечисляются как варианты подряд, списком: «или… или… или…» Человек, торжествующий в этом мире, – «средних лет делопроизводитель», а его жизнь наполнена отвратительными подробностями семейного быта, о которых Щировский пишет с заметным содроганием, противопоставляя их книжной мудрости предков:


Печаль отцов, молва ученых чижиков,

В кровавую кошелку полезай-ка.

Близь шашлыков, среди лимонов выжатых

Раскрыт «Подарок молодым хозяйкам».


(«О, молодость моя невозвратимая!..»)


Буддизм Щировского при этом весьма непоследователен, поскольку поэт верит в существование Души и в ее вечное обитание в уютном мире Зеленого Огонька. Впрочем, не стоит осуждать в нем эту непоследовательность: в атмосфере безрелигиозной жизни поэт по кусочкам отбирал во всех верах то, что было ему близко и понятно. О христианстве напоминают только строки о Страстном Четверге, почему-то отвергнутом поэтом («Где над людской помойкой в гуле…»), и стихотворение об Иоанне Богослове (точнее, о видении Апокалипсиса).


Работаю и ем. Так провожу свой день я.

И сделался душе таинственно сродни

Не этот злой галдеж, не эти наши дни,

Но леденящий смысл Патмосского виденья.

Вокруг живут мужи,

И бриты, и свежи,

И девушки снуют,

Неся цветы в уют.


(«От Иоанна»)


Смысл этих строк прозрачен: Душа поэта, живущая в мещанском быту советской действительности, мечтает о конце ненавистного ей мира. Что же до Страстного Четверга, то этот день, связанный, как известно, с Тайной Вечерей, Евхаристией и предательством Иуды, мог восприниматься поэтом как время каких-то дорогих лично для себя воспоминаний («(Был дом и был Страстной Четверг»). Пока этот контекст не очень понятен.

От реконструкции поэтического мировоззрения и круга чтения Щировского перейдем к особенностям его языка, позволяющим понять систему ценностей поэта. Количество архаизмов предоставим подсчитать другим (неологизм, кажется, одни – «тьфусти»), сами же сосредоточимся на наиболее значимых, а потому – частотных словах лексики поэта.


Нежный (16): В предельной нежности , в безмерном чарованье. Моя память спокойно, свободно и нежно хранит; Луну люба растерянно и нежно ; Тихонько шепчет: «Нежный князь!»; Нам и нежность и книги, и водка; Но сладко вспоминают руки Весомость нежную ее. Возведу ее нежной рукой; И скажем что-нибудь такое в нежном роде; Привыкнув, мы стали вскоре к соседкам нежны при всех; Даст мне нежную ручку – и баста!..; Средь сада нежного стоял прекрасный дом; Мой нежный друг, мой тихий Саша?; Всё было глупо, нежно , мило; И мне для нежности совала Несовершенные тела; Пусть песни нежные и хищные Слетят на подоконник вечности; Я нежный отдых нахожу и сон.


Нежность в стихах Щировского является синонимом любви. Нежен и сам поэт, и его тело, и его память, и его песни, и состояние его покоя. В единственном контексте (слова в нежном роде) нежность служит знаком пошлости.


Милый (20): Я думаю: девочка милая ; Частица милая веселой суеты; В милом доме, доме старом; Я ли откажусь от кроткой взманы Милого , зеленого огня?; Полетит душа легко и тихо На зеленый милый огонек; Я милая , я всё могу; Дрогни, гитара! Бутылка, блесни Милой кометой в немилые дни; Как же мне не умилиться ; Как мил , как трогателен сей незабываемый Под детской грудью слабый поясок; Провинциалочка! Милую ручку Дайте поэту кошмарных времен; Я хожу к тебе, милая Оля, В черном теле, во вретище злоб; В милом балете родимой зимы; Как были некогда милы Детей безгрешные балы; И дома милого касался ветер вьюги; Лукавя старикам и милых дам смеша; А помнишь, милый , помнишь те Академические бреды; Все было глупо, нежно, мило ; Милую школьницу учит весна; Милый и стройный молодой человек.


К разряду милого и милых у Щировского относятся женщины, Муза, старый дом, блаженный потусторонний приют души, обычаи прошлого, а также вино и веселье.


Стар –(32): Качели, бури, старость и кончина; Будь умной: я стар и глуп; старо дворянские пруды; И громы ладные старинных ливней; И любимыми ставшие образы старых коварств; В милом ломе, доме старом ; И наши старые сердца; Сумерки в старом саду; Старчески ясно любя; И покрой ее земного платья, Как неизмеримо стар ; Я впадаю в твою дребедень, Как впадает в маразм старикашка ; Под имперскую, старую крышу; Старухи чинно обмывали; Стынет дохлая старуха , Ни добра, ни зла; Разведал старческую грань я; Как старится лицо; Вот и старость близка; И в старости , вдруг; Вероломство старого вина; Устарелый кораблик – кому-то Он счастливую встречу принес; Старый клуб отделан заново; Злилась, старела , любила детей; В старом Париже я был театральным танцором; В завидущих глазах старушонок ; Старой девы над чахлыми розами Раздастся плач; Для старческой души целительным теплом; Лукавя старикам и милых дам смеша; Женился в старости и породил меня; Мой друг, мой друг! Ты видишь, я старею ; Персть и твердь он старчески ценит; К старичку генералу; В эту ночь расстреляли старичка генерала.


Старость раскрывается у Щировского сложно и неоднозначно.

С одной стороны, всё старое вне самого человека мило и дорого; с другой стороны, облик человеческой старости и процесс старения пугают поэта. Есть еще одно свойство старости – мудрость (старчески ясно любя), но даже в этом контексте человеческая старость остается печальным и непривлекательным законом природы. Кстати говоря, Душа в представлении поэта тоже стара: «У бабушки-души слипаются глаза…»


Память (6): Но ушедших от нас, и поэтому только любимых, Моя память спокойно, свободно и нежно хранит; В строгой памяти живы друзья, и вино расставанья Затаил и сберег любопытный и дерзостный вкус; Он живет, чужому чуждый маю, Памятью моей припоминая Плеск колодца, говор, стук амфор; Можно просто ценить вечера И свою олимпийскую память , Предводящую бегом пера; И всё любимое когда-то Сквозь память выступит, как пот; Наяву с каждой секундой всё меньше и меньше меня, Пылинки мои уносятся, попусту память дразня.


Память в поэтическом мире Щировского обладает свойством нежности (т. е. любви). Она хранит как близкие образы прошлых времен, так и мгновения собственной жизни поэта. Щировский называет свою память олимпийской, сравнимой с памятью греческих богов, и считает ее основой своей творческой силы (ср. также контексты с Мнемозиной). Память пытается задержать уходящее плотское бытие поэта в его сознании – впрочем, тщетно: остаются только воспоминания о приключениях души.


Скука, скучный (19): Наша романтика скучная ; Сам себе говорю – «не скучай », И скучен мне дневной обычай – Шум человеков, звон посуд; Зачем мне скучная борьба; Всю политехнику желаний, злоб и скука ; Солнце над сквером… Но скука всё та ж; Древняя скука уводит к могилам; Скучновато слушать, сидя дома; И лапы скуки всё короче, И проступают всё живей Нерусские, немые очи Под полукружьями бровей; Укрась собой мой скучный дом; Скучный вечер при дверях; И не припомнить ей скучную быль – То ли была она где-то расстреляна, То ли попала под автомобиль; Был на виду у придворных скучающих дам; От приморского скучного сада; Как скучно допустить, что испражнялась Ева! Для скуки этакой и вечность коротка; Я внемлю и смеюсь: мир скучен и греховен; Взглянул на всё глазами скуки ; Скучен хлад и гнет.


К области скуки и скучного относится вся плотская жизнь людей и вся социальная действительность, окружающая душу поэта. Вырвать из скуки может только любовь. Характерно, что скука имеет ассоциацию с политехникой (см. выше о шпенглерианстве Щировского).


Книга (8): Умные книги читаю; Сочетаются ветр придорожный с чернокнижием уличных плит; Комната, книга , жена; Нам и нежность, и книги , и водка; От неприглядного разгрома Посуды, книг , икон, белья; Здесь согревалось всё – и книги и картины, Все вещи вещие; Я в детстве прочитал стихи из отчей книги ; И вышла ты из книги , из обмана, И в мой сошла молитвенный фиал.


Образ книги у Щировского чрезвычайно насыщен. Книга — это и память уличных плит о минувших событиях, и часть привычного поэту быта, и священный предмет, и источник знания, и возвышающий душу обман, сказка, из которой выходит любимая женщина


Таким образом, даже беглый и предварительный анализ может показать, что в поэтическом языке Щировского Любовь-Нежность, Память, Древность и Книга – атрибуты Души – противостоят Старости и Скуке – неизменным спутникам жизни Тела. Будущего как призываемого времени в поэзии Щировского нет вообще. Такова метафизика автора, более, чем кто-либо из его современников, заслужившего именование поэта-философа, но растворившего свою философию в совершенных образцах лирики.

Владимир Щировский — поэт чистой ноты. Его стихи входят в душу потому, что ею созданы и к ней обращены. Ома исключительно музыкальны и даже хореографичны, их ритмы позволяют ощущать жизнь как игру и как танец, но, когда необходимо, им может быть присуща и скуповатость хроники, и скорбная протяжность элегии. Поэт не фальшивит в изображении своих чувств и не лукавит в своих мыслях. Ему свойственна исключительная интеллектуальная честность, позволившая по-своему увидеть мир и не обмануться ложными идеалами, которые подсовывала история. Обращение к поэзии Щировского означает для современного российского читателя не только запоздалое признание самого поэта, но и – главным образом – готовность признать его историческую и метафизическую правоту. Без такого признания неизбежно пострадает любое эстетическое чувство. Щировский не сводим к чистой лирике, равно как и к рациональным метафизическим конструкциям. Глазам современного читателя он предстает как исторический мистик, последний акмеист, таланта и памяти которого, проживи он дольше, хватило бы на собственную «Поэму без героя».


Условные Сокращения


Архив А. Н. Доррер (Фонд В. Щировского:ЦГАЛИ СПб. Ф. 519)


Д. 1 – поэма «Ничто». Машинопись. 10 лл.

Д. 2 – стихотворения 1923-1934 гг. Машинопись. 22 лл.

Д. 3 – стихотворения 1926-1941 гг. Автограф Е. Н. Щировской в школьной тетради с надписью на обложке: «Ранние стихи ленин­градские и харьковские и Ничто». Тетрадь изготовлена в Ростове-на-Дону в 1954 г. Чернила. 13 лл.

Д. 4 – стихотворения 1933-1940 гг. Автографы автора и Е. Н. Щировской на листах различного формата. Чернила. 9 лл.

Д. 5 – стихотворения 1937-1940 гг. Автограф Е. Н. Щировской на листах различного формата. Чернила и шариковая ручка. 15 лл.

Д. 7 – 3 стихотворения в письме Е. Н. Щировской к А. Н. Доррер (02.09.1955). Чернила. 3 лл.

Д. 8 – А. Н. Доррер. «Владимир Щировский». Биография. Автограф (1990). Чернила. 9 лл.


Публикации


Звезда –ж. «Звезда», 1991. № 5. С. 3-5. Вступ. Заметка И. Сухих. Публ. Л.Г. Чащиной.

НБП – Советские поэты, павшие на Великой Отечественной войне / Сост. М.А. Бениной и Е.П. Семеновой. – СПб.: Академический проект, 2005 (Новая Библотека поэта) С. 470-488.

НМ– ж. «Новый мир». 1990. № 1. С. 164-167. Публ. А.Н. Доррер.

Огонек – ж. «Огонек». 1989. № 36. С. 16. Публ. Е.А. Евтушенко.

СВ – Строфы века. Антология русской поэзии / Сост. Е.А. Евтушенко, науч. ред. Е.В. Витковский. – М. –Минск, 1995, 1997. С. 501-508.


КОММЕНТАРИИ


Издательство «Водолей Publishers» и Редакционная коллегия серия «Серебряный Век. Паралипоменон» и приносят благодарность ЦГАЛИ Санкт-Петербурга за возможность ознакомления с сохранившимся архивом В. Е. Щировского, без которого наше издание не могло бы претендовать ни на научность, ни даже на минимальную полноту.


Стихотворения


1. Д. 3. Л. 3. Люцифер – латинское имя дьявола. Тарквиний Гордый Луций (533-509) – римский царь, был изгнан из страны после насилия, совершенного его сыном над их родственницей Лукрецией. Лука Джордано (1634-1705) – итальянский художник позднего барокко. Среди его картин – «Тарквиний и Лукреция». Фиал (греч.) – чаша, бокал с широким дном.

2. Д. 3. Л. 3. Первые буквы каждой строки дают имя «Кита Городецкая»

3. Д. 3. Л. 2. Элизиум – в античной мифологии место, где пребывали души умерших героев. Рокамболь – старинная карточная игра.

5. Д.3. Пигалица – чибис; в данном случае инвектива.

7. Д. 3. Л. 2-3; НМ, НБП. Секста – в музыке название гармонического интервала, содержащего шесть ступеней. Здесь речь идет о секстаккордах.

8. Д. 3. Л. 4-5 = Д. 2. Л 12. Далила – филистимлянка, похитившая прядь волос древнееврейского героя Самсона, что сделало его бес­сильным перед врагами. Амфора (греч.) – античный кувшин для хранения жидких и сыпучих тел.

9. Д. 3. Л. 4 = Д. 2. Л. 1. Бомарше Пьер Огюстен Карон (1732-1799) – французский драматург и политический деятель.

15. Д. 3. Л. 7. Нежный князь – см. роман «Война и мир», т. 4, где так назван Андрей Болконский. Здесь, вероятно, еще и намек на князя Мышкина.

16. Д. 2. Л. 5. Аониды – древнегреческое название муз, обитавших в Аонии (Беотии) и происходивших от беотийского царя Аона. Асфоделевы луга – в древнегреческой мифологии место пребывания душ умерших, не сделавших ничего дурного и ничего доброго.

17. Д. 2. Л. 2. Повапленная (др.-рус.) – покрашенная. Досветки (досвитки) – посиделки до рассвета.

18. Д. 3. Л. 6 = Д. 5. Л. 5. И штаны замаравшего сына — вар. И штаны замочившего сына. Мнемозина – греческая богиня памяти.

19. Д. 2. Л. 14. Боттичелли Сандро (1445-1510) – один из величайших художников итальянского Возрождения. Серафические – ангельские (от «серафимы»). Пифийская молвь – откровение. Корибант – жрец фригийской богини Кибелы.

23. Д. 2. Л. 15; СВ. Сандрильона – т. е. Золушка. Психея – в античной мифологии олицетворение души, супруга Амура.

26. Д. 3. Л. 8 = Д. 2. Л. 16; СВ. Посвящено Екатерине Николаевне Рагозиной. Легким снегам подернут путь — вар. Легким инеем подернут путь. Геба – греческая богиня юности, дочь Зевса. И потерянно и неловко – вар. И растерянно и неловко. Возвезду ее нежной рукой – вар. Подсажу ее нежной рукой.

27. Д. 2. Л. 17; Звезда, НБП. «Мы на лодочке катались…» – русская народная песня 1910-х гг. Пользовалась популярностью у город­ских низов.

29. Д. 3. Л. 10 = Д. 7. Л. 3 = Д. 2. Л. 10. Посвящено Екатерине Николаевне Рагозиной. Терпсихора – греческая муза танца.

31. Д. 3. Л. = Д. 2. Л. 9. Дионисовылозы – виноградники греческого бога Диониса. Вельми (др.-рус.) – весьма.

32. Д. 3. Л. 8-9 = Д. 2. Л.6. Просодия – раздел стиховедения, наука об ударениях.

33. Д. 3. Л. 11. Патмосскоевиденье – Апокалипсис (здесь – ужасные картины, увиденные Иоанном Богословом во время ссылки на о. Патмос). Геликон – в античной мифологии гора, где обитали музы.

34. Д. 3. Л. 11-12. Смертию смерть поправшим триумфальным большевикам – т. е. не пошел в кино по призыву В. И. Ленина, кото­рый «нетленным» лежит в Мавзолее.

35. Д. 3. Л. 10-11; Огонек. И департамент геральдики строг – вар. Но департамент геральдики строг. Капитан Лебядкин – поэт–графоман, герой романа Ф. М. Достоевского «Бесы». Дионис – греческий бог виноградной лозы, здесь – жертва, растерзанная менадами (ср. «И комсомольская менада Меня в объятья заключит…»). Варшавянка – революционная песня на слова Г. М. Кржижановского. Под аполлоновых лет лебедей – вар. Под Аполлоновых лет лебедей. Суламифь – героиня библейской Песни Песней и одноименного рассказа А. И. Куприна.

36. Д. 2. Л. 11; НМ, НБП. Кифаред – древнегреческий певец, играющий на кифаре (струнный щипковый инструмент). Анероид – разновидность барометра. Блюминг – прокатный стан для обжатия стальных слитков. Марсиас – сатир, с которым Аполлон соревновался в игре на флейте и, победив, содрал с живого кожу.

37. Д. 5. Л. 10; Огонек, Звезда. НБП. Менада (греч.) – вакханка, участница мистерий бога виноградной лозы Диониса (рим. Вакх).

Я вдруг исчезну с головой – вар. В убогую теодицею (здесь: в ложное представление о том, как устроен мир) Я весь исчезну с головой . Посуды, книг, икон, белья – вар. Тетрадей, книг, икон, белья.

39. Д. 4. Л. 1. ЛеКорбюзье (1887-1965) – французский архитектор-конструктивист. Асмодей – злой, сластолюбивый демон в средневековой еврейской литературе. Пленира (от «пленять») – возвы­шенное литературное имя в латинском духе, которое Г. Р. Державин дал своей жене Е. Я. Державиной.

41. Д. 5. Л. 11. Форнарина – дочь пекаря, в которую был влюблен Рафаэль.

42. Д. 3. Л. 9-10. Ривароль Антуан де (1753-1801) – французский писатель, автор остроумных афоризмов. Лигейя – героиня одноименного рассказа Э. По. Бедный Эдгар – Э. По. Киприда – один из образов богини любви Афродиты, почитавшийся на Кипре.

43. Д. 2. Л. 20 = Д. 2. Л. 4. Начало стихотворения не сохранилось. В машинописи текст идет со второй строфы. В автографе начало страницы разрушено, перед «недра» можно прочесть, гитары, остроты и возгласы дачных испанцев. Галатея – в древнегреческой мифологии статуя нереиды, оживленная Афродитой по просьбе влюбленного скульптора Пигмалиона.

45. Д. 5. Л. 4; НМ, НБП. Котильон – бальный танец французского происхождения.

46. Д. 5. Л. 13. = Д. 4. Л. 5; СВ, НБП. Острова (Елагин, Крестовский, Каменный) – излюбленные места гуляний в Петербурге. Пять углов – перекресток в центре Петербурга, где сходятся четыре улицы – Загородный пр. Разъезжая ул., ул. Рубинштейна, ул. Ломоносова. Неточка Незванова – героиня одноименной повести Ф. М. Достоевского. Монферран Огюст (1796-1858) – петербургский архитектор. Сон Фальконета – «Медный всадник» работы Э. Фальконе (1782). Манчжурскиельвы – каменные львы, приве­зенные в 1905 г. из Манчжурии и установленные на Петровской набережной в Петербурге. Поприщин – герой повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего».

47. Д. 5. Л. 1; НМ, СВ, НБП. Донна Анна – жена Командора, героиня испанской легенды о Дон Гуане. Эскорьал — город в Испании (провинция Мадрид); также монастырь в этом городе. Гранитный отец – или намек на отца Т. Я. Щировской. или ошибка автора: Командор – гранитный муж Донны Анны.

48. Д. 4. Л. 9; НМ, НБП. Тарантелла – итальянский народный танец. Перикола – оперетта Ж. Оффенбаха (1868). Сказочное пойло Арарата – армянские виноградные вина, изготовленные в Араратс­кой долине.

49. Д. 2. Л. 18-19 = Д 4. Л. 6; НМ, НБП. Скрупул – единица аптекарского веса (= 1,244 г).

50. Д. 5. Л. 4; СВ, НБП. Оссиан – легендарный воин и бард кельтов (III в.). Чаадаев Петр Яковлевич (1794-1856) – русский философ. Добродушного сытого чрева – вар. Добродушного трезвого чрева.

53. Д. 5. Л. 8, Звезда. НБП. Коппелия – балет французского композитора Л. Делиба (1870).

54. Д. 2. Л. 19 — Д. 4, Л. 7; НБП. Мафусаил – библейский патриарх–долгожитель.

57. Д. 7. Л. 2; Огонек, Звезда, СВ. НБП. Посвящено Александре Николаевне Рагозиной (Доррер). Корифейка (проф.) – ведущая артистка кордебалета.

58. Д. 7. Л. 2; НБП. ЛюллиЖан Батист (1632-1687) – французский композитор. Паки (др.-рус.) – опять, снова. Но почему-то не помню, что было потом – вар. И почему-то не помню, что было потом? Ты ли меня беззаветным враньем утомила – вар. Ты ли меня беззаветным враньем усыпила.

59. Д. 5. Л. 9; НБП. Посвящено Александре Николаевне Рагозиной (Доррер). «Карету мне, карету!» – заключительная фраза финального монолога Чацкого из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1824). Сведенборг Эммануил (1688-1872) – шведский ученый и мистик.

61. Д.4. Л. 3; СВ. «Жил-был король и у него жила блоха…» – неточная цитата из начала песни М. Щ Мусоргского «Блоха».

62. Д. 3. Л. 13 (обложка). Невмы – древнейшие знаки нотного письма (VIII-XI вв.).

63. Д 3. Л. 12. без заключительной части текста. Голконда – пороз и одноименное государство на юго-востоке Индостана, согласно легенде, славившийся своими алмазами; здесь: как и Эльдорадо , земля богатства и удачи.

64. Д 5. Л. 14—15. Страстной Четверг – в христианстве день Тайной Вечери и предательства Иуды. Эдил – римский чиновник. Лал – минерал (красная шпинель).

65. Д. 2. Л. 6. Аспазия (ок. 470 – ок. 400 до н. э.) – милетская гетера, возлюбленная Перикла. Дух Аспазии — вероятно, дух философ­ских бесед и искусства. Аспазия была окружена молодыми философами, среди которых был и Сократ. Лесбия – псевдоним знатной римской патрицианки Клодии, данный влюбленным в нее Катуллом. Здесь – имя, превозносящее возлюбленную поэта.

66. Д. 2. Л. 7. Пресвитер (греч. «старейшина, глава общины») – во времена апостолов второй чин священства, епископ. В более широком смысле – священник, иерей.

67. Д. 2. Л 8. «День ли царит, тишина ли ночная…» – стихотворение А. Апухтина (1880). Юдифь — ветхозаветная героиня, погубительница ассирийского царя Олоферна.

69. Д.2. Л. 4. … усталый от красный и рыжих – возможна связь с русской пословицей «Рыжий, красный – человек опасный». Красно-рыжему здесь противопоставлен белый цвет снега и шапочки.


ПОЭМЫ


70. Д. 1 = Д. 5. Л. 2-3 (фрагм.). Так младость протекла – вар. Так молодость прошла. Я прочно был внедрен в мои младые дни — вар. Я прочно был внедрен в мои деньские дни. Для скуки этакой — вар. Для скуки для такой. Вскую (др.-рус.) – зачем? Рамо Жан–Филипп (1683-1764) – французский композитор. И пронеслась над нами Румяная чума – вар. И пронеслась над нами Гражданская война. После «мой нежный друг, мой тихий Саша» вар. Мечтатель светлый и поэт, Скажи, ты помнишь юность нашу? (вероятно, обращение к А. В. Науману). ДОПР – дом предварительного заключения. И жизнь мечтательно текла В холодном пафосе развала – вар. А жизнь лирически текла, И время раны врачевало. О, где вы, «розы Леля»? – см. стихотворение Е. А. Баратынс­кого «Старик» («Венчали розы, розы Леля, Мой первый век, мой век младой») (1828).

71. Д. 5. Л. 6-7; СВ. Агроному прохожему мечет в глаза – вар. Агроному прохожему мещет в глаза. Балалайка ночная – вар. Балалайка полночная. Веселые тьфусти – в рукописи пометка «Веселые тьфусти (словотворчество Шурино)» (т. е. неологизм А. Н. Доррер). Мемуары Палеолога – записки французского посла М. Палеолога «Царская Россия во время мировой войны» и «Царская Россия накануне революции». Записки Шульгина — «Дин» (1920) и «Три столицы»» (1925-26) монархиста и националиста В. В. Шульгина (1878-1976). Ланселот – рыцарь Крутого стола, влюбленный в Джиневру (здесь – искажение Гунивера ), – супругу короля Артура. Паоло и Франческа – погибшие от любви герои «Божественной комедии» Данте. Револьт (фр.) – бунт.

А. Н. Доррер. Владимир Щировский (1909-1941). Биография (1990). –Д. 8. Л. 1-9. Александра Николаевна Доррер (Рогозина) – сестра первой жены поэта Екатерины Николаевны Щировской (Рагозиной). Ей посвящены многие стихотворения поэта.



home | my bookshelf | | Танец души:Стихотворения и поэмы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу