Book: Хьюстон, 2015: Мисс Неопределённость



Хьюстон, 2015: Мисс Неопределённость

Хьюстон, 2015: Мисс Неопределённость.



У литературных жанров свои законы. Я их знаю плохо. Наплевать на Шекспира! Зато по профессии я нефтяник, законы у меня нефтяные. Вот есть: предел прочности. Если нагрузить бурильные трубы выше этого предела, трубка рано или поздно – оборвётся, и жахнет по голове так, что окровавленные обломки «защитной» каски достанут у вас из «защитных» сапог… Видите, уже получается «Техно-триллер»!


Можете произносить магические заклинания, или молиться Богу Бурильных Труб, или поглаживать вашу любимую штурмовую винтовку. Жахнет по-любому. Летающая Бурильная Труба просто обязана жахнуть, потому что уважает законы. Законы физики, знаете ли. А жанр у меня… «Не-совсем-альтернативная история»! Вам нравится? Аннигиляционных торпед не гарантирую, но Совмещений в Пространстве-Времени будет предостаточно.


О чём я? А, ну так вот законы физики. Есть такой Закон Сохранения Энергии, он же Первое Начало Термодинамики. Учили в школе давно – забыли? Не слыхали? Зря. Потому как этот Закон уже играет с жителями планеты Земля, включая и вас, Дорогой Читатель, – злую-презлую шутку. По сравнению с которой Летающая Бурильная Труба – невинная детская шалость. Вас заинтриговало, что за Закон такой? Почему жахнет? По кому жахнет? Читайте роман.


Английский текст: Mike McKay, "Houston, 2015: Miss Uncertainty", 2016

Литературный перевод на русский: Михаил Якимов, 2016-2017


Права Майка Мак-Кая как автора оригинального текста и права Михаила Якимова как автора литературного перевода на русский защищены в соответствии с Copyright, Designs and Patents Act, 1988.


Эта книга предоставляется читателям бесплатно, однако продолжает оставаться объектом авторского права. Любое коммерческое использование данного произведения возможно только с согласия авторов: английского текста и текста литературного перевода. Если книга Вам понравилась, и Вы хотите поделиться этой книгой с друзьями, не передавайте электронную версию книги. Попросите Ваших друзей скачать собственный экземпляр с одного из официальных сайтов распространителей. Если Вам передали эту книгу в виде файла, пожалуйста, посетите официальный сайт и скачайте собственный экземпляр. Спасибо что уважаете труд авторов.


ВНИМАНИЕ. Часть текста содержит ненормативную лексику, упоминания наркотиков и описания сцен насилия. Произведение не предназначено для несовершеннолетних читателей.



Предисловие автора.


Начну-ка я как положено, с юридической части. Данное произведение является плодом фантазии автора. Любое совпадение с реальными лицами, населёнными пунктами, нефтегазовыми месторождениями и событиями – случайность. Давайте не будем судиться из-за какой-то дурацкой книжки.


А вот и хрен вам, Уважаемый Читатель! Если в ком-то из героев романа вы узнаете своих знакомых, а то и – страшно подумать, – себя, любимого, я буду только рад. Значит, у меня получилось.


Один из бета-читателей «Мисс Неопределённость» отозвался так: Майк, чего ты всё за природные ресурсы? Пиши детективы, у тебя получится. Могу и детективы.


Бенито осторожно достал из кобуры «Глок». Жаль, в патроннике пусто, но передёргивать затвор нельзя. В тишине поздней ночи предательский щелчок вернувшейся на место рамки – совсем не требуется для полноты счастья. Глубокий вдох наполнил лёгкие кисловатым застойным воздухом зернохранилища. Padre nostro…[1] Майор положил левую ладонь поверх оружия и заглянул в проём выбитой двери.


А можно и так. Корвет выскочил из подпространства всего в десяти световых секундах от форпоста торманитов. Какой-нибудь старый мудак в Адмиралтействе наверняка назовёт наш манёвр рискованным, безрассудно-иррациональным, противоречащим Уставу и даже глупым. Капитан считал иначе. Лучше уж мгновенно помереть от совмещения в Пространстве-Времени с космической станцией противника, чем помирать в течение нескольких часов, мучительно и бесполезно, под градом рентгеновских лазеров и аннигиляционных торпед. Срань господня! — заорал бортинженер, выводя оба реактора на сто десять процентов от рекомендованного Адмиралтейством безопасного максимума.


Ну или так. Сэм поёжился. Не нравится мне этот подвал. Вроде бы, что в нём такого? Подвал как подвал. Уже пять таких прошёл, и едва голову повернул, а тут – подиж ты! Вот не хочется мне мимо этого проходить. Чистильщик присел и выковырял из растрескавшегося асфальта камешек. Щёлк! Пущенный умелой рукой, кусочек гравия ударил по крышке, дробно запрыгал по ступенькам железной лестницы. В подвале заскрежетало, послышались тяжёлые, медленные шаги. Четыре штуки, оценил силы противника Сэм. Щас бы гранату. Одну такую, самую завалящую. Заместо камешка. Сэм был чистильщиком уже два года, и хорошо умел кидать гранаты, но Батяня сегодня нифига не выдал. Даже патронов отсыпал – всего на полмагазина. Одиночными. Только одиночными и в голову, напомнил себе Сэм. С матёрым зомби другое не прокатит. Отче наш, иже еси на небеси…


А ещё вот так. Лорд Рейцио осторожно достал из-за спины арбалет. Жаль, пружина не взведена, но передёргивать рычаг нельзя. В тишине поздней ночи предательский скрип тетивы и щелчок пусковой собачки – совсем не требуются для полноты счастья. Глубокий вдох наполнил лёгкие кисловатым застойным воздухом Гнилого Леса. Сейчас бы кинуть туда Огненный Шар. Один такой, самый завалящий, вполсилы. Магии лорда Рейцио хватило бы и на три Огненных Шара, но экстракта гриба-люмен Лорд-Оружейник сегодня не выдал. О золотые духи земли и неба, не оставьте раба своего… Не закончив молитвы, рыцарь зажал в губах короткую, но тяжёлую стрелу-болт. С посеребрённым остриём, конечно, как и надо против всякой нечисти. Пальцами левой руки нащупав рифлёную головку рычага, заглянул в затянутый паутиной зев пещеры.


Ах! Кажется такое уже было? Здесь или в другой книжке? Ну да.


Вообще, с фантазией у меня так себе. Не придумываются новый арбалет для лорда Рейцио или аннигиляционная торпеда для Бенито Ферелли, майора полиции из трущоб пост-апокалиптического Хьюстона 2030 года. Постоянно крутится в голове: а зачем майору полиции – аннигиляционная торпеда?


Говорите: пригодится? Ежели зомби / мутанты / злые ниндзя-черепашки / добрые гоблины прорвутся в Хьюстон? Вот тогда майор их – торпедой?


Понимаю. Это да. Это – настоящая научная фантастика! А у меня – голимая грусть. Скука. В «Нулевом Году» – одна перестрелка, да и то – допотопными пулями Минье, а не космическими торпедами. В «Пропавшем Теле» – так и вообще не стреляют ни разу. Куда уж со свиным-то рылом, да в калашный ряд!


Жанры. Всё дело в выборе жанра! Что у нас есть? «Крутой детектив». «Боевая космическая фантастика». «Крутой пост-ядер». «Зомби-апокалипсис, боевая фантастика». «Фэнтези». «Боевое фэнтези». И даже (о срань господня!) таким вывертом: «Крутое пост-ядерное боевое магическое фэнтези». Это когда майор Ферелли мочит добрых гоблинов аннигиляционной торпедой, а уцелевшие жители Хьюстона, надев противогазы, бросаются по дымящимся радиоактивным руинам добивать зомби, мутантов и злых ниндзя-черепашек. Добивают магическими заклинаниями и арбалетными стрелами. Посеребрёнными, естественно.


У литературных жанров свои законы. Я их знаю плохо. Учитель Английской Литературы страдал от меня целых три года, но так и не привил особой любви к Шекспиру. Плевал я на Шекспира! Зато по профессии я нефтяник, и законы у меня нефтяные. Вот есть такая штука: модуль Юнга. А дальше: предел упругости.


Для вас, любители «крутого пост-ядерного боевого магического фэнтези», позвольте объяснить литературно. Если нагрузить бурильные трубы выше этого предела, трубка рано или поздно – оборвётся, и жахнет по голове так, что окровавленные обломки «защитной» каски достанут у вас из «защитных» сапог… Вот видите: у меня уже получается «Техно-триллер»! И литературно вполне; спасибо учителю, не замучил Шекспиром до смерти.


Можете произносить магические заклинания, или молиться Богу Бурильных Труб, или поглаживать вашу любимую штурмовую винтовку. Жахнет по-любому. Летающая Бурильная Труба просто обязана жахнуть, потому что уважает законы. Законы физики, знаете ли. А жанр у меня… «Не-совсем-альтернативная история»! Вам нравится? Аннигиляционных торпед не гарантирую, но Совмещений в Пространстве-Времени будет предостаточно.


О чём я? А, ну так вот законы физики. Есть такой Закон Сохранения Энергии, он же Первое Начало Термодинамики. Учили в школе давно – забыли? Не слыхали? Зря. Потому как этот Закон уже играет с жителями планеты Земля, включая и вас, Дорогой Читатель, – злую-презлую шутку. По сравнению с которой Летающая Бурильная Труба из предыдущего абзаца – невинная детская шалость. Вас заинтриговало, что за Закон такой? Почему жахнет? По кому жахнет? Читайте роман. И не судите автора строго. Я же не Шекспир.


В этом месте Шекспир обычно вставлял посвящение каким-то англичанам: Елизавете или Джеймсу, с буквочкой «I» заместо фамилии. До сих пор чешу в затылке, что это за счастливцы[2]. Современные не-Шекспиры благодарят «бета-ридеров», кто имел несчастье читать недоделанный текст. Я тоже сейчас стану рассыпáться в благодарностях. Всем моим друзьям и коллегам, ругавшим меня за скверный английский, логические пробелы, тавтологии, опечатки, и даже полное отсутствие полит-корректности: искреннее спасибо! Простите меня за труд, что я на вас навесил. Если сможете. Все ругательные электронные письма сохранены у меня в отдельной папочке на жёстком диске. Клянусь, я так больше не буду. Буду как-то по-другому.


И, наконец: посвящение.


Посвящается моим детям. Простите нас, что мы изнасиловали вашу планету.


Майк Мак-Кай,

2016


Глава 1. Аластаир Мак-Брайд, ведущий инженер-разработчик, Пинежскóе газо-нефтяное месторождение.

Затянувшийся поиск рейса MH370 «Малайзийских Авиалиний» переместится на несколько сот морских миль. Решение принято сегодня, после нового анализа траектории полёта.

Эксперты Специальной Международной Комиссии до сих пор пытаются разгадать тайну исчезновения авиалайнера. Новая зона поиска, в 1100 морских милях (1800 км) к западу от города Перт (Австралия), – ранее была безрезультатно обследована с воздуха. С августа поисками в этой зоне займутся подводные аппараты, — сообщает австралийская газета «Гардиан», ссылаясь на неназванные американские источники.

«Гардиан» утверждает, что в самое ближайшее время Специальная Международная Комиссия (JACC) объявит о переносе фокуса поисков приблизительно на 500 миль к юго-западу.

Американское инженерное судно «Фугро Экватор» уже приступило к работе в новой зоне. В ближайшее время туда же направится китайское спасательное судно «Чжу Кейжен».

Массированный воздушный и подводный поиск рейса MH370, следовавшего 8 марта из Куала-Лумпур в Пекин с 239 пассажирами и членами экипажа на борту, и уклонившегося по неизвестной причине от курса, – пока безрезультатен. Не удалось обнаружить никаких следов пропавшего лайнера.

Веб-страница агентства «Франс-Пресс»

Пятница, 20 июня 2014 г[3].


Когда Ланц заглянул в наш офисный «загон», по обычной привычке облокотившись о панель-разделитель, я понял, что босс слегка не в духе.


— Что случилось, Кальвин? — спросил я, оторвавшись от бело-синего экрана программы-симулятора свойств газа. Вик перед рабочей станцией в противоположном углу «загона» продолжал долбить по клавишам, но чуть повернул голову, показав нам, что внимательно слушает.


— Вчера вечером был приглашён познакомиться с новым вице. Между делом доложил ваши соображения по запасам.


— Так. И что?


— Ничего. Мне покивали. Поблагодарили. И попросили организовать сегодня после обеда небольшую презентацию, минут на тридцать-сорок. В его персональной комнате для совещаний, на шестом этаже. Для нас уже забронировано.


— Я правильно услышал? «Для нас»?


— Он хотел только Сандру и меня. Но я сосватал ещё тебя и Вика.


— Вот спасибо, Кальвин! — выдохнул Вик, поворачиваясь на вращающемся кресле. — Нам совсем делать нечего? А карты акустических импедансов новый вице-президент за меня посчитает, так?


— Не кипятись, Вик, — поднял руки Кальвин. — Мы уложимся за час, обещаю.


Я усмехнулся. Картина получилась забавной, как в историческом фильме про Вторую Мировую. Halt! Hande hoch! Бородатый русский партизан на Восточном Фронте берёт в плен белобрысого немецкого оберст-лейтенанта. Вику не хватает только шапки-ушанки и «Шмайсера», а обалдевшему от неожиданности оберсту надо дать кожаный портфель с секретными картами.


— Знаю я, как мы уложимся! — проворчал Вик. — С мистером Паттоном, разве одним часом кончилось? Первая презентация, вторая, двенадцатая… Я счёт потерял! И к каждой встрече переделывали слайды по два раза. PowerPoint — изобретение ЦРУ!


— Вот новости! До сих пор я полагал, PowerPoint – изобретение Билла Гейтса, — сказал Кальвин.


— Мне Вик уже изложил свою гипотезу, — сказал я. — Старина Билл был всего лишь руководителем проекта. ЦРУ выдало «Майкрософт» техзадание и оплатило разработку. PowerPoint сделали специально, чтоб развалить СССР.


— Точно! — кивнул Вик. — Вот смотрите: пока не было PowerPoint, СССР стоял. А появился PowerPoint — всё развалилось. Заместо настоящей работы, все принялись делать бесконечные презентации.


— Ладно, шутки-шутками, а вы готовьтесь, — сказал Кальвин. — В четырнадцать тридцать. И не надо переделывать слайды. Тех, что нашлёпали для Сэма Паттона, – вполне хватит, только дату заменить. Надеюсь, Сандре доставит удовольствие покрасоваться перед вице.


— Король умер. Да здравствует король! — торжественно произнёс Вик. — Сколько ка-эм бежим завтра утром?


— Три, — сказал Кальвин.


— Предлагаю шесть, — сказал Вик. — Один кружок по полной и один – в удовольствие. Ты, Аластаир, участвуешь?


— Ребята, я пас. Я ещё от вашего вчерашнего «удовольствия» не отошёл, плечи болят.


Кальвин – маньяк лыжного спорта: лыжи горные, лыжи беговые, сноуборд, и даже биатлон. В отсутствие снега, он катается по асфальтовой тропинке на роликах, но с лыжными палками в руках. Вик Зорин – тоже маньяк, но сходит с ума несколько проще. Он заявляет, сноуборд – верный способ закончить жизнь в кресле-каталке. Поэтому носится зимой на беговых лыжах, а летом – по той же асфальтовой тропинке, но не на роликах, а на лыжах с колёсиками. Я как-то позволил коллегам отвести меня в спортивный магазин. Выбрали ботинки, роллеры, палки, велосипедный шлем и прочие причиндалы. Теперь маньяки заставляют меня кататься «в удовольствие». Пообещали, осенью пойдём покупать беговые лыжи… Ох, не шотландский это спорт. То ли дело гольф…


Ровно в два тридцать мы сидели на шестом этаже в персональной комнате для совещаний, проектор включён, а на экране первый слайд: «Пинежское газо-нефтяное месторождение. Уточнение геологических запасов природного газа, конденсата и нефти оторочки. Июнь 2015 года».


Эндрю Смайлс нарисовался в дверях своего кабинета и не понравился мне сразу. Для нефтяника – слишком уж холёный и лощёный, будто только распаковали из магазинной коробки. Всё на вице сияло: яркий галстук с явно дорогой заколкой, и столь же элегантные запонки. Ясное дело, тяжелей карандаша он ничего в жизни не подымал, да и карандаши перемещал осторожно – исключительно вдвоём с напарником. Вот его предшественник, Сэм Паттон, был хоть куда. Ручищи настоящего буровика: толстенные пальцы, ногти как зубило. И в галстуке я прежнего вице видел только на рождественском корпоративе, но от этой детали одежды мужик избавился сразу после своей торжественной речи и ещё до второго подхода к стойке бара.


Отчего Паттон неожиданно подал в отставку, слухи ходили противоречивые. Одни думали, Сэм ушёл из нефтяного бизнеса, чтоб вступить в права наследства и заняться сельским хозяйством на отцовской молочной ферме. Другие доказывали, Сэм неожиданно стал «дауншифтером», из тех, что после кризиса среднего возраста решили забить на карьеру.


Кальвин назвал собравшихся. Рукопожатие Смайлса мне тоже не понравилось. Горцы-хайлендеры про этакое говорят: пожал руку, словно плюнул. В Шотландии даже тринадцатилетние девочки так руку при знакомстве не жмут. Вот с Виком мы мгновенно сошлись характерами, причём я выяснил его для себя именно по рукопожатию. Тогда я ещё подумал: надо для смеху обрядить доктора Зорина в килт, привести на вечеринку и представить шотландской фамилией. Рыжая бородища – вполне натуральная. Конечно, он русским акцентом весь розыгрыш испортит, но первые пять минут, ежели потерпит, и не станет особо болтать, маскарад полный. Узнав Вика поближе, я понял, что не ошибся. Парень подымал вещи и потяжелее карандаша: «косы» сейсмоприёмников и прочее геофизическое железо.


— Вы будете докладывать? — обратился новый вице к Кальвину.


— Почему я? — пожал тот плечами. — Вот авторы работы. Виктор изложит вам соображения по структуре месторождения, а Аластаир – выдаст параметры подсчёта запасов и результаты моделирования.




— А сами вы, значит, информацией не владеете?


Меня немного покоробила такая постановка вопроса. Уж кто-кто, а Кальвин информацией владеет в полном объёме.


— Я хотел, чтобы вы послушали из первых уст, — сказал Кальвин. — Вопрос серьёзный; не стоит в «испорченный телефон» играть.


— Хорошо, послушаем, — кивнул Смайлс. — Из первых уст.


Вик выдвинулся к экрану и принялся излагать. Мне нравится, как он умеет «объяснять на пальцах». Вот сказал: «антиклиналь», – и сложил ладони в воздухе, изображая складку. Вот достал из кармана две двухдюймовые выточки из керна[4]. Резко стукнув образцом о полированный стол, указал ладонью «восточный склон», повернулся, стукнул вторым образцом: «западный склон». Вроде и специальными терминами сыплет, однако всё понятно. Произнёс: «турбидиты», – сразу оговорочку в быстром темпе: «там песок волнами перемешивался, порода поэтому весьма проницаемая». Произнёс «озёрные отложения», опять оговорочка: «озеро или изолированный залив; мелкая вода, спокойная». Ему – профессором в университет, студенты бы на руках носили.


— Если коротко, по геологическому строению у меня всё. Вопросы, мистер Смайлс?


— Вы какой университет заканчивали, мистер Шорин?


Брови Вика поползли вверх: — «Зорин», мистер Смайлс. Московский Государственный, а что?


Университет, конечно, имеет значение, но при чём тут запасы газа?


— Извините: мистер Зорин. Я не расслышал. Хорошая презентация. Картинки сделаны профессионально. Вы – доктор философии?


— Кандидат. Физмат.


— Кандидат? То есть, пока не доктор?


Вик улыбнулся.


— В России, мистер Смайлс, несколько другая система. «Кандидат наук» – как в Америке «доктор философии». А «доктор» – как на Западе «доктор, профессор».


Вице-президент кивнул.


— Понятно, мистер Зорин. Спасибо. Мистер Мак-Брайд, теперь рассказывайте вы.


Когда я закончил, в воздухе повисла напряжённая тишина. После паузы, новый вице спросил:


— Вы утверждаете, извлекаемые запасы Пинежского – одиннадцать триллионов кубических футов[5]? Я правильно понял?


— Одиннадцать триллионов – не извлекаемые, а начальные геологические запасы. Извлекаемые – гораздо меньше. Доктор Зорин объяснял, на восточном фланге – расчленёнка…


— Расчленёнка?


— Ну да! — Чёрт, надо научиться не вставлять сленг куда попало. — Тектонические нарушения при низкой проницаемости пород. Газ сидит в маленьких линзах, и зона дренирования…


— Подождите с вашей зоной дренирования. — Смайлс поднял ладонь. — Извлекаемые запасы – одиннадцать триллионов. Да? Или нет?


— Не извлекаемые, а начальные геологические…


— Извлекаемые запасы, — перебил вице. — Одиннадцать триллионов. Только вы так считаете, мистер Мак-Брайд, или есть ещё специалисты с тем же мнением?


«Следите за произношением, джентльмены, этот имбецил плохо понимает настоящий английский». Хорошо, я не сказал вслух, как не задумываясь сделал бы мой суровый двоюродный дядя. Действительно, у Смайлса техасский английский, а у меня шотландский. Но на моё произношение пока никто не жаловался.


Начальные геологические запасы – что было под землёй на момент начала добычи из месторождения. А извлекаемые – что можно сейчас экономически выгодно из-под земли добыть. Экономически-выгодно, вот ключевое слово. Если немерено денег, можно добыть всё, до последней молекулы метана. Но за этой последней придётся погоняться пару сотен лет, и молекула обойдётся вам в миллион долларов! Готовы заплатить миллион за одну молекулу метана? Извлекаемые запасы всегда меньше начальных геологических. Иногда – на порядок.


— Смотрите сами, мистер Смайлс, — я прощёлкал презентацию назад к нужному слайду и постарался взять эмоции под контроль. — Было бы здорово, ежели б только я так считал.


И я рассказал новому вице-президенту, что мы с Виком обнаружили в январе этого года.


Пинежское месторождение открыли в конце семидесятых, ещё в Советском Союзе. Морская сейсморазведка тогда была делом дорогим (она и сейчас не особо дешёвое занятие), но денег в СССР никто не считал, а премии за освоение новых технологий платили исправно. Хорошее дело, социализм. Например, ежели Гарольд Уилсон и лорд Джеймс Каллагэн[6] не пытались строить социализм в Великобритании, никто бы не тратил деньги на исследования шельфа. Открытие нефти и газа в Северном море случилось бы на четверть века позже, а консерваторша Маргарет Тэтчер не воевала с шахтёрами и Аргентиной, а так и сидела на задней скамейке в Парламенте, оставшись «Воровкой Молока»[7]. Без железных нефтяных платформ в ревущем аду Северного моря, ни один советский журналист не обозвал бы старушку Мэгги «Железной Леди»!


Сейсмическое судно «Диабаз» «Дальневосточной Морской Геологии» наколотило профили, и в чёрных загогулинах сейсмотрасс русские геофизики разглядели два десятка огромных структур – потенциальные месторождения нефти и газа на шельфе. В Австралии закупили пожилую, но ещё вполне годную морскую буровую, и первая же разведочная скважина показала устойчивый приток газа.


Разведка шла ни шатко ни валко. В Охотском море бурить с самоподъёмных установок можно только с июля по сентябрь. Чуть раньше – и опрокинет жестокий тихоокеанский циклон. Чуть позже – задавят ледовые поля. К первой разведочной буровой прикупили ещё три, но одна вскоре потонула, а самую лучшую установку отправили на постоянную работу во Вьетнам. Большой брат СССР помогал маленькой босоногой сестричке СРВ отыскать собственную нефть.


Две установки сначала бурили по одной разведочной скважине за сезон. Учась на ошибках, русские буровики наловчились и стали с одной буровой делать по две скважины за короткое лето. Каждый год на геологических картах появлялось два-три или даже четыре кружочка с усиками. Залитые чёрным – нефть. Без заливки – газ. Открывателям нефти давали ордена. Открывателям газа – медали. Командам буровых давали за храбрость премии, машины, квартиры.


А огромным структурам под землёй давали имена собственные. Как имена планетных систем, до которых так и не долетели герои фантастов семидесятых. Ах, эти загадочные дальневосточные имена! То ли французские, от смелых гидрографов в команде де Лаперуза, то ли русские, от не менее бравых офицеров экспедиции Невельскóго, то ли исконные азиатские. Арутюн-ДагИнское. Пильтýн-Астóхское. Южно-КирИнское. Луньскóе. ОдоптИнское-Морское. Пинежскoе… Дальневосточное нефтегазовое ожерелье империи по имени Советский Союз!


Кроме разведочных скважин, других не бурили. У Советского Союза полно нефти и в Сибири. Девать некуда. Хватало и самим, и на экспорт друзьям, и даже недругам! Построив трубу, залили всю Европу «чёрным золотом» Самотлора. Ещё одна труба качала, качала, качала газ Нового Уренгоя. А месторождения на дальневосточном шельфе оставили на будущее – дойдут руки и до них.


Сразу после открытия, газовые запасы Пинежского оценили в шесть триллионов кубических футов. Русские геологи считали, конечно, в кубометрах, но мне в имперских единицах привычнее. Пробурив по плану доразведки ещё пять скважин за четыре года, запасы уточнили: нет, не шесть триллионов, а девять с половиной! Крупное месторождение. Не Луньскóе, конечно, но тоже – вполне, вполне.


У Советского Союза до дальневосточного ожерелья руки не дошли. Империя рухнула! На обломках возникла новая империя, сильно укороченная, голодная, но с баллистическими ракетами. Первый русский Президент Борис Ельцин прекрасно понимал, одними обещаниями масла и красной икры Дальний Восток не удержать. Красной икры на Дальнем Востоке и так навалом, а вот с водкой и хлебом – перебои. Возникла блестящая идея: а не продать ли кусочек «ожерелья» американцам? Начнётся разработка, понаедут иностранцы, появятся рабочие места для населения. А ежели работа, будет и водка, и хлеб с маслом, и даже икра. Но главное, Дядя Сэм из-за океана шепнёт невзначай: аллё, китайцы, думаете в случае чего по вам только русские ядрён-батоном жахнут? А вот и ошибаетесь! Мы – тут, в цилиндре со звёздочками и в полосатых штанах. Отстаиваем американские интересы на русском Дальнем Востоке, уловили? Нет? Ещё раз, по буквам: РУССКОМ. А! Дошло! Вопросы есть?


У Китайской Народной Республики вопросов не возникло. А вот у американских нефтяных компаний вопросы остались. «Ожерелье» так далеко! За океаном. Чтоб оправдать добычу на шельфе, русские месторождения должны быть не просто большими, а огромными. И месторождения начали потихоньку расти. Геологические запасы Пинежского в 1995 году перевалили за двенадцать триллионов кубических футов. Вам не кажется странным? Ни одной новой скважины, ни мили нового сейсмопрофиля, а запасы росли.


В 1996 году компания «Маратон Ойл» осторожно, скрестив за спиной пальцы, взяла в аренду ржавевшую в порту буровую установку почти обанкротившейся «Дальневосточной Морской Геологии» и пробурила одну-единственную разведочную скважину. О чудо! Газа в Пинежском оказалось больше, чем полагали «тупые русские медведи». Не двенадцать, а пятнадцать триллионов!


В девяносто седьмом, запасы ещё подросли: семнадцать триллионов. «Маратон» отстрелял первую на русском шельфе трёхмерную трёхкомпонентную сейсмику с проводкой пушек и стриммеров[8] по GPS. Западные технологии опять доказали своё превосходство.


А потом, «Маратон» продал месторождение нам. Наш подсчёт запасов, выполненный в 2003 году, дал целых двадцать триллионов кубических футов газа.


Всё бы хорошо, но за последние полгода мы не просто перепроверили советские расчёты из далёких восьмидесятых. Добавив всю новую информацию, убедились: ничего «русские медведи» не тупые. Настоящий медведь, говорят зоологи и охотники, – зверь чрезвычайно умный и хитрый. Оценки русских были почти правильные, хотя и консервативно заниженные. Однако, куда точней двадцати триллионов с хвостиком.


Числа аккуратно сидели в табличке на слайде.


Начальные геологические запасы, оценка P-50 (трлн фт³):

1985_______9,5

1995______12,2

1997______17,0

2003______20,1


А в последней строчке: 2015. И большой знак вопроса.


— Не вижу проблемы, — сказал Смайлс. — Русские запасы были десять триллионов. За тридцать лет пересчитали, скорректировали. Почему я должен верить тому русскому геологу из восемьдесят пятого года, а не «Маратону» или нашим специалистам из Хьюстона? Кстати, русский геолог, что считал запасы в восьмидесятых, уже давно на пенсии.


Я хотел возразить, но Кальвин остановил меня жестом руки.


— Вы забываете, компания шестой год добывает газ Пинежского. В среднем, по две целых, семь десятых миллиарда кубических футов в день. На сегодня, мы забрали из месторождения 5572 миллиарда кубических футов. Это число – точное, плюс-минус четыре миллиарда.


— Люблю точные цифры, — кивнул Смайлс Ланцу. — Пять триллионов забрали, пятнадцать осталось. Всем присутствующим хватит до пенсии.


— Никак не может остаться пятнадцать, мистер Смайлс, — сказал Вик. — Мы же показали вам расчёты! По геологическим материалам до 2003 года и новым данным с платформы «Альфа»[9] за последние шесть лет, начальные запасы Пинежского не превышают шестнадцати триллионов футов. Шестнадцать минус пять с половиной – меньше одиннадцати!


— Одиннадцать? Без разницы, мистер Зорин. Мне до пенсии точно хватит. А если опасаетесь за свою пенсию, ну что же. Вы – геофизик? Найдите себе ещё парочку месторождений. Но не торопитесь особо. Новые месторождения вам понадобятся через… А, чего мелочиться: десятилетие, минимум!


Вице-президент улыбнулся и даже подмигнул. Непонятно, шутит или ему действительно по барабану сколько там газа?


— Шестнадцать триллионов, — напомнил я. — Это максимальная оценка начальных геологических запасов. Значит, десять с половиной оставшихся – тоже по максимуму.


— А по минимуму?


— Меньше четырёх триллионов. Геологических запасов, я имею в виду.


— Так сколько точно: четыре триллиона или десять с половиной?


— Точнее нельзя. Геологическая неопределённость, — сказал я.


Смайлс похлопал в ладоши – беззвучно, едва касаясь кончиками пальцев:


— Понятно. Геологическая неопределённость. Спасибо, господа геологи. Мне ваш доклад очень понравился. Отлично умеете делать слайды.


Нашёл за что похвалить! Слайды – отрыжка для менеджмента. Вик здорово пошутил: диверсия ЦРУ против Советского Союза, только досталось всем странам мира, включая Америку. Похвалил бы Смайлс, что запасы пересчитали! Предупредили человека, что с заводом СПГ может произойти в самом ближайшем будущем.


— Специалисты могут идти, — продолжил вице. — Не забудьте камешки, мистер Зорин. Мне надо обсудить последствия вашего открытия с мистером Ланцем и доктором Клейн. Говоря по чести, я не думал, ситуация настолько вышла из-под контроля.


А! Оказывается, его проняло! Понял угрозу компании, только виду не подаёт. Ладно, секретничать – его право. У всякого менеджера – свой стиль. А мы – честно сделали своё дело.


— Отличная работа, мистер Мак-Брайд. Огромное спасибо, мистер Зорин.


— С превеликим удовольствием, мистер Смайлс, — чопорно склонил голову Вик. Спина при этом осталась лордически-прямой. Точно как профессор в Имперском Колледже[10]. Наверное оттого, что Россия – тоже империя. А все империи в чём-то одинаковы.


— Кстати, мистер Мак-Брайд, — улыбнулся мне вице. — Вы играете в гольф?


— Конечно, — сказал я. — Но в этом городе настоящий гольф пока не построили. В торговом центре есть электронные тренажёры для отработки ударов, да ещё «мини-гольф». Только там всякие фигурки клоунов, вращающиеся ветряные мельницы и прочие дурацкие выдумки. Я лично в такое не могу играть – несерьёзно.


— Я тоже в «мини-гольф» играть не намерен, — усмехнулся вице-президент. — Гольф с клоунами – не мой вид спорта.


Глава 2. Эндрю Смайлс, вице-президент «Ново-Холмская Энергия Лимитед».


«Статистический обзор мировой энергетики», 2014 год.

Доброе утро всем здесь, в Москве, и присоединившимся к нам по веб-трансляции Конгресса. Приглашаю всех ознакомиться с шестьдесят третьим «Статистическим обзором мировой энергетики». Кто не помнит: этот документ выходит с 1952 года!

В этом году нам предоставлена честь выпустить «Обзор» в Москве, на Всемирном нефтяном конгрессе, самом большом в мире форуме нефтяников и газовиков.

«Статистический обзор» является настольной книгой для руководителей энергетической отрасли, а также для правительств и многих других заинтересованных сторон.

Как было сказано, каждый имеет право на собственное мнение, но не на собственные факты. Роль «Статистического обзора» – предоставление объективных фактов с целью информированной дискуссии и принятия обоснованных решений.

Я хочу выразить огромную благодарность всем правительствам и частным компаниям, предоставлявшим данные для этого обзора и помогавшим сделать «Статистический обзор мировой энергетики» самым авторитетным источником энергетической статистики.

Отдельно, я хочу поблагодарить «Группу экономической статистики Бритиш Петролеум» и её руководителя, Кристофа Рюла. Со своим обычным профессионализмом, они работали не покладая рук, чтобы выпустить «Обзор» в срок!

[…] С сожалением должен добавить, это последний «Статистический обзор» Кристофа. Он покидает «Бритиш Петролеум», чтобы продолжить свою захватывающую карьеру на Ближнем Востоке. Мы желаем Кристофу всего наилучшего в будущем. А сейчас, Кристоф, передаю вам слово…

Боб Дадли от имени «Бритиш Петролеум»,

Всемирный нефтяной конгресс, Москва

Понедельник, 16 июня 2014 г.

Я выяснил это на первом курсе. Если хочешь достигнуть успеха в инжиниринге, необязательно напрягаться самому. Все серьёзные задания выполняют группами, не менее пяти человек. Надо собрать правильную команду и внимательно следить за динамикой отношений. В группе должен быть минимум один технический «гик»[11] и два работящих «исполнителя». Ничего страшного, если «гиков» двое. Интересно наблюдать, как они ссорятся. Когда «гиков» три или больше, – время пролетит в жарких спорах, и проект не сдать в срок. «Исполнители» тоже важны, и должны иметь подходящую квалификацию. Нельзя принимать в группу больше одного лентяя или неумехи – разрушает рабочий настрой.


К концу второго семестра, я лучше всех на факультете знал, как рисовать диаграммы Ганта[12] и защищать календарные планы. А с устными докладами не было проблем ещё со школы – я постоянно брал призы в Дискуссионном Клубе. Со второго курса, гики дрались чуть не до смерти, чтобы заполучить меня в свои группы. Гениям претило заниматься рутиной, проверять работу и попинывать лодырей. Мой конёк? Изготовление плёнок для проектора! В те далёкие годы, PowerPoint ещё не придумали, и приходилось много и упорно изобретать велосипед.


По правде говоря, к четвёртому курсу устные доклады по моим слайдам всё же делали гики. Им недоставало блеска, но опасались, что в конце я испорчу всё впечатление, не ответив на элементарный вопрос. Однако, так ли важно, кто из ковбоев всадил последнюю пулю? Кто-то лучше стреляет из револьвера, кто-то – заряжает менеджерский динамит. Проекты надо заканчивать, как ковбойский боевик: хорошие парни пришли, разобрались, довели до конца и ускакали в закат с чистой совестью. Кто сколько раз пальнул, голливудские победители не считают.




Закончив полный курс инжиниринга, с основной специализацией по системам сбора и обработки данных и дополнительным дипломом по управлению бизнесом, я не написал ни одной компьютерной программы и не припаял ни одного провода. В моей карьере это ни к чему. Завтра технология уйдёт вперёд, новый микропроцессор выпрыгнет, как чёртик из коробочки. Учи всё по новой. Я-то знал, что моё призвание – руководить. Под моим началом будут тысячи квалифицированных исполнителей. И не менее трёхсот гиков, а куда они денутся?


Мои технически-продвинутые сокурсники ходили с одного собеседования на другое, честно пытаясь ответить на вопросы рекрутёров[13]. Что именно привлекает в нашей фирме? Можете привести пример, как действовали во время конфликта? Кем видите себя через пять лет? Гики получали вежливые отказы, а я между тем мгновенно заполучил работу в нефтяной сервисной компании. Нефть и газ мне до фонаря, но в рекрутёрском проспекте[14] промелькнуло про телеметрию и системы обработки данных. Технических вопросов не задавали. Рекрутёр не понимал в электронике, а я мудро признался, что не разбираюсь в нефтяной геологии. Вопросы про конфликты и кем я себя вижу через пять лет – пошли на ура. Что позиция называется «младший полевой инженер», и надо ездить на сраные буровые, я не волновался. Первое дело – попасть в большую международную компанию. Далее, следует осмотреться и начать карабкаться по карьерной лестнице.


Через две недели после торжественного вручения диплома, я оказался в Луизиане. Компания занималась электрическим каротажом в процессе бурения[15]. Предполагалось, стажёры съездят на настоящие морские платформы, чтобы освоить азы профессии, но начальники буровых бесполезный планктон не переваривали. Место нашлось всего одно, и я любезно предоставил сомнительную честь другому стажёру. Он-то был настоящий гик с магистерским дипломом, и даже его дипломная работа, насколько я понял из заумных объяснений, – про электрический каротаж. На базе я прекрасно провёл время. Играл в настольный футбол с техниками из лаборатории, а они ставили мне крестики в стажёрском буклете.


После ознакомительной поездки на базу, нас отправили на курсы подготовки полевых инженеров: три месяца в Далласе. Признаюсь, был небольшой шок. Никаких тебе рабочих групп с гиками и исполнителями, каждый инженер отвечает за себя, лично и персонально. Одна треть стажёров не справилась с учебным планом, и их вышибли безжалостно. Пришлось поднапрячься, но читая учебные пособия по два часа перед сном, кое-как удавалось сдавать тесты. К счастью, курсы рассчитаны на людей как я – без особых технических наклонностей. Мой коллега-гик из поездки в Луизиану на лекциях зевал и играл с программируемым «Хьюлетт-Паккард», а на практических занятиях задавал такие вопросы, бедные инструкторы и терминологию понять могли не всегда, не то что ответить. Гика на курсах не любили.


Я закончил курсы «середнячком», без блестящих успехов, но и без крупных проколов. Вернувшись на базу в Луизиане, стал летать на морские платформы в Мексиканском заливе. Расписание работы у полевых инженеров – «шесть на две»: четыре недели на платформе, две – на базе, потом две недели полностью свободен, отправляйся куда хочешь.


Буровые в Заливе оказались не «сраными», а вполне О-кей, но ясно, что загружать в приборы радиоактивные источники или сидеть за рабочей станцией, разбирая файл телеметрии, – карьеру не сделаешь. В паре со мной в двенадцатичасовой смене трудился инженер по направленному бурению. «Брент – Царь, Бог и Дьявол, в одной бочке»[16], — уважительно отзывались о нём буровики. Мужик – на поприще бурения наклонно-направленных скважин уже лет десять, а из карьеры, подумать смешно: добавил к своей должности сначала приставку «старший», а затем стал «главный»[17]. Так и был «главный полевой инженер», последние шесть лет, и его вполне устраивало.


Я как-то спросил Брента, что его держит на буровых. Ожидал услышать: «деньги». Платили ему в три раза больше, чем мне.


«Интерес профессиональный, парень, — ответил он. — Я просто вижу, куда наше ремесло прёт. Сейчас бурим сорок пять градусов наклона и держим азимут. Думаешь, отход от вертикали на тысячу пятьсот футов [около 460 метров] – круто? Лет через десять, потребуется бурить горизонтальные скважины! Шесть тысяч футов [1830 м] вниз, потом двадцать тысяч [6100 м] – следовать за пластом по горизонтали. Ну вот, я нарабатываю опыт. Как художник или скульптор. Чтоб твои картины покупали, надо испоганить не один холст, так?»


Однозначно, Брент был гик. Стопроцентный гик, хотя и не сыпал заумными терминами и выглядел в застиранном комбинезоне как распоследний помбур[18]. Делать ставку в карьере на то, что случится или не случится через десять лет? Во дурак! Лучше просадить деньги в казино. Вероятность разбогатеть примерно такая же, зато весело. Оглядываясь теперь назад, надо отметить, Бренту жутко повезло. В начале века выпрыгнул невероятный спрос на горизонтальные скважины. Гик стал консультантом мирового класса, гребёт наличные даже не лопатой, а бульдозером.


Но я не хотел строить карьеру на предсказаниях. Гадать на десять лет вперёд? Я человек практический, мне нужно конкретное. Ясное дело, на должности полевого инженера оставаться не стоит, надо становиться менеджером, и любой ценой. Ещё при поступлении в фирму я знал, что на буровых надолго не зависну, только теперь это самое «надолго» приобрело конкретный размер – двадцать шесть недель. Вернуться с буровой. Две недели на базе, две недели отдыха. Потом ещё ровно три восьми-недельных смены, не считая двух оплаченных недель отдыха в самом конце. На настенном календаре в каюте я отметил последний день красным маркером. Цель, к которой надо стремиться.


Во время работы на базе я не ходил вечером в бар или по девочкам, а запирался в своей комнате в общежитии. Коллеги делали предположения, чем я там занимаюсь. Не все предположения были пристойные. Кто-то выдвинул идею о непрерывной мастурбации. Чтобы не привлекать внимания, я купил несколько книжек по нефтяной геологии и не забывал «забывать» эту заумь на журнальном столике перед телевизором или на общей кухне. Соседи по общежитию вскоре решили, я – гик.


За надёжно запертой дверью, я просматривал объявления о найме и рассылал свои резюме, а законные две недели отдыха – ездил на собеседования в нефтяных компаниях.


Книжка по подсчёту запасов оплатила каждый из вложенных в покупку сорока девяти долларов. На одном из собеседований, не помню уже каком по счёту, явный не-менеджер сидел чуть сбоку от крашеной блондинки из HR. Он задал мне технический вопрос, и я ответил. Обтекаемый ответ, с упоминанием разве что названия книги и автора. В книжонке я не продвинулся далее введения, ни к чему эта чушь нормальному человеку. Но ответ приняли, а блондинка перешла к стандартным: кем я себя вижу через пять лет, да как у меня бывало с конфликтами.


Прошла неделя. Уже на буровой, вожделенное письмо с предложением о найме вывалилось мне на колени из почтового мешка радиста.


Через сорок минут я находился в радиорубке, а удивлённый радист отправлял два факса: подтверждение в мою будущую компанию и заявление об уходе по собственному желанию из компании текущей. Затем я спустился к себе в каюту и взглянул на календарь. Вместо запланированных двадцати шести недель, уложился в восемнадцать!


Как и ожидалось, первая менеджерская позиция была полной чепухой. Однако, к позиции прилагалась рабочая группа: гик, два исполнителя, и в довесок – один профессиональный пофигист.


Гик Майк – именно он тогда сидел рядом с блондинкой из HR, лет на двадцать меня старше, был не из штата компании, а независимый консультант. Он гордился своей гиковской косичкой, каждую пятницу развлекал коллег исполнением рока на синтезаторе или акустической гитаре и программировал на ФОРТРАНЕ, часами не отрывая задницы от кресла.


Исполнитель Джулия, молодая, но подающая надежды геологиня, приезжала на работу в шесть утра и уезжала после восьми вечера. Кроме неё, никто не умел распечатывать карты на очень шумном и капризном в работе плоттере. Она с гордостью сообщила, электро-механический монстр стоит впятеро дороже, чем я уплатил за подержанный «Мёркури».


Хозе, на восемьдесят процентов исполнитель, на двадцать – гик, был петрофизиком[19]. Строго с восьми до пяти, гонял на рабочей станции цветные кривые. Пригласив меня к огромному монитору, он представил две сотни своих питомцев по именам. Из названий я узнал лишь с десяток, о которых говорили на курсах по каротажу полгода назад.


Посещения офиса пофигистом Фрэнком были явлением нечастым. Если он не болел, то сидел с больным ребёнком, или отвозил ребёнка в школу, или готовил школьный праздник, или был присяжным в суде. Я хотел сгоряча уволить лентяя, но мне объяснили, позиция лентяя называется «геостатистик», и он необходим в команде, чтобы подписать отчёт.


Я взялся за работу с энтузиазмом. Что делать с гиками и исполнителями – знал прекрасно. В момент нарисовал календарный план и диаграммы Ганта и успокоился насчёт прогулов Фрэнка. Все зависимости указывали, его вклад займёт не более двух недель в конце расписания. На мой вопрос, надо ли платить сотруднику полную зарплату, когда можно нанять консультанта на две недели, последовал ответ: «В нефтянке такие традиции, Эндрю. Отчёт по запасам должен подписывать постоянный сотрудник».


Майк вывалил передо мной карты и диаграммы и два дня распинался о фазах развития коралловых рифов, первичной и вторичной пористости и прочем занудстве. Время от времени, звал в комнату для совещаний Джулию или Хозе, а те выгружали на меня по геологии или петрофизике. По их словам выходило, запасы нефти сидят между шестьюстами миллионами баррелей и миллиардом[20]. Я спросил, отчего нельзя сказать точнее, и Майк посмотрел на меня как на идиота.


«Мисс Геологическая Неопределённость – суровая хозяйка», — заявил он.


Вот наша «структура». Столько-то миль с севера на юг, столько-то с запада на восток. Но точно мы не знаем, потому что снизу нефть подпирает вода. Эта поверхность так и называется: «водо-нефтяной контакт», или «ВНК». Ежели ВНК идёт вверх, занятая нефтью площадь убывает, а вниз – возрастает. Значит, приняв ВНК на глубине 4200 футов [1280 м], получим площадь в шесть с половиной квадратных миль [около 16,6 км²]. А приняв ВНК на глубине 4300 футов [1310 м], получим восемь и две десятых [21,0 км²]. Видите разницу?


Разницу-то я видел, но почему нельзя определить этот самый контакт, ВНК, точно, до фута? Я поступил, как на студенческих проектах в университете. Внимательно дослушал, покивал и попросил к завтрашнему дню сделать мне распечатки для слайдов. Маленькие, чёрно-белые – ни к чему напрягать «монстра».


Последующие три дня, я ксерокопировал, кромсал ножницами, клеил, делал допечатки на машинке. Майк заглядывал в мой кабинет – «стекляшку» и криво улыбался. Чтобы угомонить консультанта, я приобрёл ему персональную машину-кофеварку (за счёт компании, естественно). Теперь местный гик был счастлив, сидел за ФОРТРАНОМ, пил кофе по галлону [3,785 литра] в день, и ко мне более не заглядывал.


Слайды получились – лучше всего, что я делал в университете. Я назначил деловую встречу с начальством компании. Фирма маленькая, поэтому надо мною было всего три директора, вице-президент по финансам, и собственно президент. Доклад начальству невероятно понравился. Я получил кучу рукопожатий и похлопываний по спине (тогда в Америке хлопнуть сотрудника по спине ещё не приравнивалось к сексуальному домогательству в особо циничной форме). Финансист заявил, это самая профессиональная презентация по вопросу запасов, которую он когда-либо слышал. «Просто и понятно. А то: неопределённость такая, неопределённость сякая, неопределённость этакая. Никогда не поймёшь, есть ли там вообще нефть».


Из вопросов моих благодарных слушателей я уяснил, директора хотят нашу контору продать, причём не кому-нибудь, а самой большой нефтегазовой компании на планете! И вопрос запасов стоит просто. Если в «структуре» более миллиарда баррелей нефти, можно выторговать неплохую цену. А если – восемьсот миллионов баррелей, при существующих ценах на нефть овчинка выделки не стоит.


Я понял: у меня есть шанс. Если «структуру» продадут, я стану сотрудником огромной международной корпорации. Эй, у них заправки на каждом углу, и не только в Америке! Конечно, новые хозяева могут сразу уволить по сокращению штатов, им же нужно месторождение, а не люди. Но это оправданный риск. Кто никогда не рискует, – не выигрывает!


Я пришёл в кабинет Майка со своей кружкой и пожаловался, аромат его кофе не даёт мне работать. «Моя собственная рецептура», — сказал Майк. Он налил мне кофе, а я спросил: что нужно сделать, чтоб в «структуре» оказался ровно миллиард баррелей нефти?


«Ничего нельзя сделать, — сказал Майк. — Двести миллионов лет назад, Мать-природа наполнила месторождение нефтью. Сколько есть баррелей, столько и есть. Мы можем только делать оценки, плюс-минус неопределённость».


«Хорошо, я сформулирую так. Можем ли мы сделать оценку точно в один миллиард баррелей? Плюс-минус ноль?»


Майк усмехнулся: «Я любые оценки могу. Только ежели беспокоитесь, купят у вашей компании структуру или нет, оценка плюс-минус ноль не прокатит».


Вот даже как, удивился я, Майк знает про возможную продажу! Но виду не подал и спросил: «Почему ноль не прокатит?»


«Потенциальный покупатель – не дурак. У них тоже есть продвинутые ребята, навроде меня. К примеру, заходите вы ко мне: месторождение прикупить не желаете? Две разведочные скважины, тут и вот тут. Геология такая-то. Геологические запасы: один миллиард баррелей, плюс-минус ноль. Я на всякий случай переспрошу, вдруг ослышался: плюс-минус скока? Как только произнесёте «ноль» во второй раз, жить вам осталось полсекунды. Плюс-минус две десятых».


«Это ещё почему?»


«Через полсекунды, плюс-минус две десятых, я надену вот этот компьютерный монитор вам на голову, экраном вниз! Я техасец, и враньё люблю только в баре, после двух-трёх крепкого. И то, ежели речь о бабах, гольфе, или рыбалке, и не касается моего бизнеса».


«Во-первых, я убегу. Вы меня с монитором в руках не догоните. А во-вторых, откуда знаете, что я вру?»


«Во-первых, с монитором я пошутил. Времена, когда с врунишками в Техасе разговаривали дробовиками, – давно прошли. Что произойдёт в реальности: вас поблагодарят, вежливо проводят к выходу… И больше не станут иметь с вами бизнес! Ни с вами лично, ни с вашим начальством. Никогда. И к вашим бывшим подчинённым тоже начнут относиться настороженно. А во-вторых, вы действительно читали ту книжку про запасы? Помните, на собеседовании?»


«Не дочитал… до конца», — промямлил я.


«Сдаётся мне, вы и до третьей главы не дочитали. В этом мире нет ничего определённого. У каждой физической величины есть ненулевая погрешность».


«Хорошо, а если я скажу: один миллиард, плюс-минус десять миллионов баррелей?»


«Тоже не прокатит. Помимо ненулевой погрешности, существует ненулевая оценка минимальной возможной ошибки».


Что-то подобное было в оглавлении книги. Надо заглянуть в третью главу сегодня вечером. Тут я с ужасом вспомнил, что на радостях оставил заумные геологические книжки в Луизиане!


«Майк, вы специалист, — взмолился я. — Просветите вкратце. Как сделать правильные цифры?»


«Элементарно. Чтоб вам поверили, надо дать три числа: P-10, P-90 и P-50. Перцентиль-пятьдесят. Если говорите: «запасы P-50 – один миллиард баррелей», означает, с вероятностью пятьдесят процентов есть больше миллиарда баррелей и ровно с той же вероятностью – меньше миллиарда».


«Я что-то такое помню из университета. Лекция по оценке бизнес-рисков. Только там не использовали P-10 и P-90. Там было P-85, P-50 и P-15».


«Вы не совсем пропащая личность, Эндрю! Кое-что таки помните. P-85, P-50 и P-15 – у всех остальных. А в нефтянке используют отступ десять процентов и пишут наоборот. Традиция такая, ещё со времён Нобеля и Ротшильда. Применимо к вашей структуре, чтоб вас купили, надо иметь P-10 – восемьсот миллионов, и P-50 – один миллиард. Тогда оценка P-90 – чуть больше одного миллиарда трёхсот пятидесяти миллионов баррелей».


«А отчего P-50 не посередине?»


«Логнормальное распределение. Помните, я рассказывал про ВНК?»


«Водо-нефтяной контакт?»


«Да. Из двух разведочных скважин, мы определили положение ВНК на 4250 футов, плюс-минус пятьдесят. Распределение нормальное. Если контакт на глубине 4200 футов, площадь залежи 6,5 квадратной мили. Ежели ВНК на глубине 4300 футов – 8,2. А если контакт точно посередине – 4250 футов?»


«Семь и тридцать пять сотых?»


«Не угадали. Ровно семь. Ноль десятых! Структура расширяется книзу, поэтому из нормального распределения получается сдвинутое. Там куча математики, но верьте мне на слово».


Логнормальное распределение? Мозги плавились. Я лихорадочно припоминал университетские лекции по математической статистике. «Добро пожаловать в королевство Просветлённых Эрфов!» — шутил профессор. Что-то там с функцией Гаусса, не Sin или Cos, а Erf! Кроме Эрфов, не вспомнилось ничего. Именно тогда я увлёкся барменшей из Клуба Студентов. Она вылетела с медицинского и дожидалась следующего семестра, чтобы перевестись на факультет социальных наук. Времени даром не теряла: читала Сартра и трахалась с кем понравится.


«Ясно. Повторите ещё разик, что в понедельник сказали про геологические запасы».


«P-10: шестьсот миллионов баррелей. P-90: миллиард. P-50: семьсот сорок миллионов. У вас и на распечатках это есть».


В сегодняшнем докладе я несколько раз подчеркнул про миллиард баррелей. Остальные цифры я сам выстриг! Ножницами! Зачем начальству предварительная информация, когда можно сразу выдать правильное число?


«Майк, можно ли насчитать в нашей структуре P-50 в один миллиард?»


«У вас второй диплом по управлению бизнесом, не так ли?»


«Да».


«Хорошо. Вообразите, вы – президент крупной компании. Представили?»


«Представил. Но это случится ещё нескоро».


«Вы хотите инвестировать миллиард долларов в новый завод. Вызываете вице-президента по финансам. Сколько у нас в банке? Ровно миллиард долларов, Эндрю. Вы подписываете инвестиции. Вдруг выясняется, что в банке не миллиард, а всего семьсот миллионов».


«Не конец света. Инвестиции никуда не делись. Можно взять кредит под залог завода».


«Я не о заводе. Вы с финансистом сделаете что? Премию парню – за хорошую работу? А может, лучше монитор на голову? Экраном вниз, а?»


«Я понял ход вашей мысли, но мы же не о финансах толкуем! Вы независимый консультант, Майк. Сможете помочь с запасами?»


«С удовольствием помогу, Эндрю. Оттого что консультант, когда дерьмо вбросят в вентилятор, меня здесь не будет. За себя – решайте сами. Запасы можно поменять. Не в природе, конечно, но на бумаге».


«Как?»


«Немного изменим преобразование сейсмических глубин, слегка подымем фланги. Опустим ВНК, до разумных пределов, конечно. Уберём газовую шапку. Хозе может поиграть с алгоритмом пористости и подкрутить расчёт проницаемости. Проигнорируем некоторые керновые данные…»


Он говорил и говорил, а я представлял себе сложную электронную машину, навроде дорогого усилителя популярной рок-группы. Майк переводил все ручки – вправо, а все ползунки – вверх. Максимум, максимум, максимум, до упора. Не сгорят ли транзисторы? Не взорвутся ли колонки? Что у слушателей от звуков нашего рока пойдёт кровь из ушей, я не сомневался.


«Значит, всё-таки можно вывести P-50 на миллиард?» — спросил я, когда Майк закончил перечисление «движков и переключателей».


«Можно, — ещё раз усмехнулся Майк, очень не по доброму. — Но чтоб за четыре месяца успеть, мне придётся вкалывать по шестнадцать часов в сутки, включая субботы и воскресенья. Сто двадцать рабочих часов в неделю».


«Шестнадцать на семь – сто двенадцать. Без проблем, я договорюсь с охраной».


«Я сказал: сто двадцать. Плюс-минус ноль. Нет, в офисе я буду работать стандартные сорок часов в неделю. Всё остальное – из дома. Не придёте же проверять, вкалываю я, или отправился играть в гольф?»


«То есть, записать вам дополнительные часы?»


«А как вы хотели, милейший? Чтоб я, из чистого альтруизма, рисковал профессиональной репутацией для вашей карьеры? Короче, одно из двух: либо спокойно делаем нормальную оценку запасов, а вы мне платите нормальные часы, либо занимаемся выкрутасами, а вы платите – в тройном размере. Выбирайте. Что бы ни выбрали, этого разговора у нас не было! Я всего лишь напоил вас своим кофе и рассказал, как у меня вчера два раза получилось загнать мяч в лунку одним ударом, а никто не видел. Ужас!»[21]


Признаюсь, перетрусил я напрасно. Майк просто набивал себе цену, понимая мою неопытность. Но дело своё он знал твёрдо, а деньги получил не зря. Отчёт вышел, точно как хотелось. P-10: 800, P-50: 1000. Правда, Майк сознательно сдвинул P-90 до 1230 и дописал много умных фраз про «трещиноватость» и «вторичную пористость». Фрэнк появился в офисе вовремя, и поставил подписи где требуется.


Три месяца спустя нашу «маленькую рыбку» заглотнула самая большая рыба в океане. По сокращению штатов не уволили. Новое начальство отправило меня рисовать диаграммы Ганта на строительстве второй очереди нефтяного терминала в Нигерии. Четыре года спустя, газеты в Техасе обсасывали жуткий скандал с нашей «структурой» и её запасами. Однако, пофигист Фрэнк давным-давно ушёл на пенсию, Майк и переквалифицировавшийся в консультанты Хозе искали нефть где-то в Таиланде, а Джулия защищала докторскую в Колорадо, оттого крайних не нашлось. Запасы списали. В масштабах огромной компании, сотня-другая миллионов баррелей нефти – мелочи жизни.


Для участников эскапады с продажей всё кончилось благополучно, но подсчёт запасов оставил у меня нехороший осадок. Последующие двадцать шесть лет карьеры я старательно избегал всего, хоть как-то проходившего по ведомству злой колдуньи – мисс Геологическая Неопределённость. Я за версту обходил геологов и геофизиков с их «рабочими станциями», «кластерами» и «кернохранилищами». Инженеров-«траекторщиков» с зубодробительным дизайном наклонно-направленных скважин (вот куда зашло искусство моего бывшего напарника Брента!) – отправлял говорить напрямую с буровиками. Даже моими компьютерами всю дорогу были не плебейские PC, а элитные «Макинтоши».


Год за годом, я карабкался по иерархической лестнице. Теперь гиков и исполнителей пасли мои подчинённые, они же – увольняли лентяев. Я не делал больше слайдов. Ни ножницами и ксероксом, ни в новомодном PowerPoint. Слайды делали для меня подчинённые, а я мастерски доводил информацию до начальства.


Потом я поднялся ещё выше, и докладывал слайды лишь изредка, а в основном докладывали мне.


Оказалось, наука про подсчёт запасов – стопроцентная чепуха. Кормушка для нечистых на руку консультантов, которые хотят приписать себе лишние часы, на самом деле играя в гольф. С запасами всё просто. Не раз и не два я просил докладчиков прокрутить для меня слайды в PowerPoint, без всяких устных объяснений. Бегло просмотрев материал, моментально ухватывал суть.


Я поделюсь секретом нефтяных компаний: оценка запасов – всего лишь оценка рынка. Авиакомпания не станет закупать миллион широкофюзеляжных самолётов, так ведь? Столько пассажиров во всём мире не наберётся. Сколько нужно самолётов: пять или десять? Зависит от вашего рынка. Так и в нефтянке. Вы нашли новое месторождение, надо прикинуть, приблизительно, сколько нужно скважин.


Гик навроде Майка (конечно, не сам, а через менеджера) – расскажет вам, что в месторождении миллиард баррелей извлекаемых запасов. Прикинет по динамической модели количество скважин, например, сто. Всё, спасибо, «Майк», ты свободен. Как именно бурить, объяснит гик навроде Брента: пусть одна скважина занимает сорок пять дней и имеет стоимость в столько-то миллионов долларов. Спасибо, «Брент», ты тоже свободен.


Дальше арифметика простая. Я могу нанять одну буровую и бурить сто скважин тринадцать лет. Нет, не пойдёт. Я могу нанять сто буровых и пробурить всё поле за два месяца. Так тоже не пойдёт – потрачу кучу денег на перевозку установок туда-сюда. Да и не найдётся сто буровых одновременно – другие компании ведь тоже бурят. Значит, надо нанять не одну и не сто. Пять буровых сделают сто скважин за три года. Прекрасно.


Пока мои пять установок бурят первые скважины, «Майк» и «Брент» тоже без дела не сидят. Как они выражаются, «уточняют модель» и «оптимизируют параметры бурения». Через полгода их менеджер придёт ко мне с докладом и скажет, надо не сто скважин, а сто двадцать две. Без проблем. Мы продлим контракт на полгода или добавим ещё одну буровую.


Может случиться, нужно не сто скважин, а восемьдесят три. Хуже, но тоже нестрашно. У одной буровой завершим контракт досрочно. Неустойку заплатим. Всего и делов.


Через три года скважины пробурены, оборудование подключено, нефть идёт. Конец проекта! Ковбои могут скакать в закат с чистой совестью.


А сколько там под землёй нефти – не имеет значения. Вообще! Нефти на планете Земля – завались. На двести лет и более. Кого волнуют точные цифры запасов и неопределённость?


Шорин-Зорин, стопроцентный гик. Исцарапал новенький стол своими кирпичами! По-английски говорит, вроде, грамотно, но акцентище! И руками постоянно туда-сюда, туда-сюда! То начинает заумными терминами сыпать, то вдруг по-простецки, как Джо-фермер. Настоящие геологи так не разговаривают! Да и какой он, в задницу, геолог? Недоучившийся физик! Даже не доктор философии, а какой-то кандидат. Но самомнение – зашкаливает! Его похвалили, слайды и вправду классные. Нет бы сказать скромно: «спасибо, мы старались». Кланяется! Как актёр-кинозвезда, отхвативший «Оскара» за лучшую мужскую роль. «С превеликим удовольствием!»


Но Шорин – не проблема. Витает в небесах, и пусть себе. Птичка.


Мак-Брайд – вот заноза. Упёртый, гад, как все шотландцы. Я его дважды проверял. Я ему: «извлекаемые запасы», а он мне: «нет, геологические». Мне похер, какие запасы. Извлекаемые запасы вообще от экономики зависят. Цена нефти ползёт вверх – извлечь можно больше! Мак-Брайду только бы в гольф играть, да чтоб денежки в карман сыпались ни за что. Вот и напугал Ланца до полусмерти.


Доктор Клейн? Исполнитель или клоун? Хрен поймёшь, ни рыба ни мясо. Всю дорогу сидела и кивала. Зорину – кивала, Мак-Брайду – кивала. Начальничку своему, Ланцу – тоже кивала. И мне кивала. Надо её поглубже прощупать, на всякий случай.


Ладненько, нет проблем. Ланц не дурак. Надо передать ему опыт, как следить за динамикой отношений в рабочей группе. Чтобы Ланц контролировал гиков и исполнителей, а не наоборот.


Мисс Геологическая Неопределённость! Ведьма, ведьма, я тебя не боюсь!

Глава 3. Кальвин Ланц, директор, Технический Директорат НХЭЛ.


Главный экономист покинет «Бритиш Петролеум»

Кристоф Рюль, главный экономист «BP», покидает компанию, чтобы возглавить исследовательский отдел «Государственной Инвестиционной Администрации» Абу-Даби.

Работа господина Рюла заключалась в обеспечении высшего руководства информацией о тенденциях мировой экономики и энергетического рынка для формирования стратегии компании. Однако, в возрасте 55 лет, Кристоф Рюль является одним из самых узнаваемых лиц в мире экономики и энергетики. Его публичные выступления повысили информированность общественности об экономических исследованиях «Бритиш Петролеум» и значительно расширили аудиторию «Статистических обзоров мировой энергетики».

За последние пять лет набрал силу и «Обзор долгосрочных перспектив энергетического комплекса». Изначально, этот документ предназначался у «BP» только для внутреннего пользования, но с подачи Рюла в 2011 году документ был представлен широкой общественности и помог сформировать мировое мнение о будущих тенденций в энергетике.

Ещё в 2012 году, в «Обзоре долгосрочных перспектив» Рюль предсказал, сланцевый газ и нетрадиционная нефть всего за два десятилетия сделают Северную Америку почти полностью самодостаточной по энергоресурсам. Эти предсказания уже можно считать реальностью, ну а ежегодный «Статистический обзор» давно рассматривается как Библия нефтяников.

За свои девять лет в «Бритиш Петролеум», Кристоф Рюль работал с тремя руководителями компании: лордом Джоном Брауном, Тони Хейвордом и Бобом Дадли. Это было трудное время, когда компания сражалась со своими российскими партнерами по «TNK-BP» и пережила катастрофу «Дипуотер Хорайзон» 2010 года.

В заявлении для прессы, господин Боб Дадли сказал: «Кристоф Рюль наладил широкое взаимодействие с правительствами, промышленностью и научными кругами. Теперь мир лучше понимает своё будущее в области энергетики». По словам Дадли, Рюль создал и возглавил «первоклассную команду мировых экспертов, чьи доклады превратились в ориентиры экономического анализа в нашей отрасли».

Гай Чэйзан для журнала «Нефть и газ»,

Воскресенье, 22 июня 2014 г.


Историю Пинежского не рассказать за пятнадцать минут, и слайды в PowerPoint тебе не помогут. Ежели ты специалист, история затягивает как детектив Агаты Кристи или Жоржа Сименона. Детектив не с одной загадкой, а с сотней! И не на трёхстах страничках, а на десять тысяч листов.


С чего начнём, mon ami?[22] Структурные карты семидесятых годов прошлого века: от руки тушью на ватмане, с подкраской карандашом. Карты восьмидесятых: на тонкой, с дырочками по краям, компьютерной распечатке, вместо линий – печатные символы, и тоже подкрашено вручную. С едва уловимым запахом машинного масла и аммиака, карты девяностых: фломастерами на прецизионном плоттере, прилагаются синьки с копировальных машин. Наконец, карты нашего века, два метра шириной и в полном цвете – с широкоформатного струйного принтера. Не красим карандашами – Бог избавил!


Далее, геологические отчёты. Из семидесятых: на листах светло-синей миллиметровки, чёткой скорописью. Вот геолог оторвал усталые глаза от бинокулярного микроскопа:


Пс св сер ср/к-зер полимикт пш (орт плг) до 40% слд смект!


Не понял ни слова? Я по-русски тоже «со словарём», но язык тут особый. Перевожу: «Песчаник, светло-серый, среднезернистый до крупнозернистого, полимиктовый, полевых шпатов (в основном, ортоклаза и плагиоклаза) – до 40%, следы смектита!» Всё равно непонятно? Брат-геолог поймёт. И восклицательный знак стоит не просто так: обрати внимание на проклятый смектит!


Геологические отчёты восьмидесятых: их уже долбили на пишмашинках и от руки рисовали слева кривую газопроявлений. Тот же суровый язык полевой геологии.


А вот и геологические отчёты XXI века, полностью компьютерные. Геологическая колонка со значками пород отрисована слева, дальше цветные линии буровых параметров и газового каротажа, описание справа. Никаких «слд смект!» Чётко, чёрным по белому: следы смектита, до 2% смектита, 3,5% – смектит. Восклицательные знаки тоже исчезли. Смектит вылез в каждой скважине, о подлеце знают, больше ни к чему выделять восклицаниями.


Каротажные диаграммы. Семидесятых годов, примитивные, самописцем по диаграммной ленточке. А вот русский геофизик из 1985 года протягивает тебе первый в России «настоящий» вертикальный сейсмический профиль, с записью волновой картинки не аналоговым сигналом по кабелю, а с оцифровкой в скважине.


Следом за русским геофизиком, инженер-каротажник «Шлюмберже»[23], образца 1996 года, торжественно кладёт тебе на стол диаграмму с зелёными холмиками, по форме напоминающими горбы верблюда. Оцени, Кальвин: первый в России каротаж методом ядерного магнитного резонанса! Инженер говорит по-французски, смешно проглатывая гортанные «эр», как принято во франко-говорящей Канаде. Он сильно небрит, щурит глаза от сверхкрепкого кофе и пяти дней почти без сна. (Тогда понятия о технике безопасности были другие, и инженеры «Шлюмберже» во время каротажа спали урывками по полчаса, на верстаке в будке или откинувшись в кресле перед компьютером).


А вот каротажники образца 2009 года. Изменилась «Шлюмберже», изменились инженеры. Оба гладко выбриты, почти выспавшиеся и пахнут не пóтом и сигаретным дымом, а «Олд Спайс». Старший русский, а второй, похоже, голландец. На столе разложена диаграмма с теми же зелёными холмиками. Только прибор – совершенно новый, экспериментальный, спускался в скважину не на кабеле, как в 1996 году, а был прикручен к бурильной колонне и сделал всю запись в процессе бурения. Инженеры горды достижением и обещают напоить всех – немедленно после схода на берег. Им есть чем гордиться. Первая работа в России таким методом. Она же – четвёртая в мире. И она же – первая в мире полностью удачная.


Страницы буровых отчётов. Примитивные «квадрат», «гусак», «трубный ключ» семидесятых потихоньку уступают место «верхнему приводу» и «железному помбуру»[24] девяностых. Вдруг, откуда не возьмись, буровики начинают писать: «06:48 Лапа верхнего манипулятора в положении до упора влево-вниз. Телеметрический сигнал микроконтроллера отсутствует. Циркуляция без вращения колонны. Подана команда на перезапуск микроконтроллера с консоли помощника бурильщика: телеметрии нет. По рекомендации инженера «Варко»[25]: замена гибкого кабеля микроконтроллера. Проведён «короткий тест» манипулятора: без замечаний. 07:02 Бурение продолжено, параметры проходки штатные. Непродуктивное время из-за отказа оборудования «Варко»: 00:14».


Это про буровую вышку или о стыковке русского «Союза» с Международной Космической Станцией? Оказывается, всё-таки про буровую. На Пинежском – всё самое-самое.


Сразу признаюсь: я приврал. Платформа «Пинежское-Альфа» – не самая большая в мире. Норвежская «Тролль-Альфа», например, – 472 метра в высоту, чуть выше «Эмпайр-стейт-билдинг». Но в Норвегии море значительно глубже, нам столько росту и не надо. Ноги платформы – «всего» 120 метров специального железобетона, каждая обмотана на уровне воды противоледовой «юбкой» из броневой стали. Если не замечать восемьдесят пять метров, скрытых под водой, платформа издали похожа на слонёнка. А вот от уровня воды и выше, я тебя не обманываю. Начинается всё самое-самое.


Самая большая в мире надводная надстройка: втрое больше, чем у той же «Тролль-Альфы». Притом: в Норвегии нет землетрясений, а «Пинежское-Альфа» должна выдерживать магнитуду-семь[26] без повреждений, и магнитуду-восемь – без катастрофических последствий.


Самые большие газовые сепараторы. Те, в Северном море, выглядят против наших, как творчество школьного кружка «Умелые Ручки», масштаб 1:10.


Самая навороченная буровая вышка. Ну, про манипуляторы я уже говорил. Можно выдернуть из земли семь километров бурильной колонны, ни разу не коснувшись рукой металла. Даже чернорабочие в отсеках для хранения труб используют промышленных роботов.


В серое приполярное небо, наш слонёнок гордо задрал хобот. На высоту двадцатиэтажного дома! Факельная горелка – для сброса некондиционных углеводородов. А хвостов у слонёнка два. Каждый хвостик – труба длиной в двадцать четыре морские мили. По этим трубам летят на берег миллионы кубометров газа.


Я не удивился, что новый вице-президент не понимает разницы между геологическими и извлекаемыми запасами. Если честно, mon ami, многие в верхних эшелонах менеджмента нефтяных компаний не понимают. Кто-то всю карьеру руководил нефтеперегонными заводами или сетями бензоколонок, кто-то выдумывал рекламу, чтобы покупали бензин у нас, а не у конкурентов, кто-то пришёл из финансов, и лишь деньги считал. У меня-то с запасами проблем нет. Я по образованию и опыту – нефтяной геолог, хотя довольно рано ушёл в руководство, проработав в полях всего семь лет.


Чтобы всё было понятно, я объясню тебе, mon ami, как делает гений Вик – на пальцах. Конечно, до уровня Вика мне как до Марса, но попробуем.


В 1985 году, запасы Пинежского были, по оценке P-50, 9,5 триллиона кубических футов. Во Франции мы бы сказали: 270 миллиардов кубометров, но пусть будут футы, раз наша компания использует имперские единицы. Это – геологические запасы. Что есть под землёй. А технически-извлекаемые запасы – что можно из-под земли достать. Так вот, в 1985 году технически-извлекаемые запасы Пинежского были ноль. Совершенно пустой ноль. Разведать месторождение с плавучих платформ можно, а добывать газ – ещё нельзя. Платформы тогда уже стояли по всей планете: от Каспийского моря до Мексиканского Залива, и от моря Северного – до Таиланда.


Однако, Охотское – не Каспийское. И не Мексиканский Залив. Хуже чем в Северном море. Здесь не только жесточайшие штормá, но и плавучие льды. А есть льды и не совсем плавучие. Когда ледяная гора скребёт подошвой по дну моря, где-то на глубине двадцати метров. Мобильная разведочная платформа – снялась и ушла в бухту. Самое худшее: не добурив разведочную скважину. Но добычная платформа – должна стоять и не поддаваться напору льда. А ещё надо придумать, как проложить на берег трубы – те самые многомильные хвостики «слонёнка». Не по морскому дну, как в Северном море, а в глубокой траншее, чтобы первое же ледовое поле-«скребок» не разорвало трубы к чёртовой бабушке.


Но лёд – полдела. Как насчёт землетрясений? В Норвегии можно поставить пятисотметровую «Тролль-Альфа», именно потому, что там не трясёт. А в Охотском море – немножко трясёт ежедневно. Раз или два в год бывает землетрясение магнитуды-шесть. Раз в четыре года – семь. И вероятность удара магнитуды-девять ох как не равна нулю!


Когда я работал на разведочных морских буровых, главным кошмаром было именно землетрясение. Льды опасны, но приближаются медленно. Можно опустить платформу в плавучее положение, вызвать буксиры и уйти в порт до следующего лета. Тихоокеанский тайфун движется куда быстрее льдов, но его засекают с самолётов и спутников. Платформы на пути урагана можно заранее эвакуировать. А вот с землетрясением так не выйдет. Напился сегодня бог Плутон, нажал под землёй волшебную кнопочку. Без всякого предупреждения: удар! У разведочной платформы подламываются ажурные ноги. Выжить в такой ситуации, учитывая, температура воды тут и в июле не превышает пять градусов Цельсия, – просто нереально.


Добычная платформа должна не просто стоять на точке сорок лет и более. При ударе Плутона она должна выдержать. Не должны лопнуть трубы, выбросив в воздух километровые столбы пламени. Не должны разорваться сепараторы, разнеся на мелкие кусочки всё вокруг. Должна чётко сработать автоматика, отсекая трубопроводы и газовые скважины. Да ещё много чего должно сработать правильно, чтоб не сгорела платформа, и не погибли люди.


Технологию добычи нефти в условиях Охотского моря отладили в начале девяностых годов: сейсмостойкие платформы ледового класса с утяжелённым основанием. Тогда нефть добывали с апреля по октябрь. С апреля заполняли ёмкости на платформе, а в июне отступал лёд, и начинали по одному подходить танкеры, забирая добытую нефть. К середине октября, снова платформу сжимали льды, и добычу останавливали. Не возить же нефть вертолётом?


В самом конце XX века отработали технологию прокладки заглублённых трубопроводов под морским дном. Вот только тогда, в 1999, извлекаемые запасы Пинежского скакнули с полного, бесполезного нуля до… Да, а до чего они скакнули? Чего тут думать, mon ami. До геологических запасов, то есть 9,5 триллиона кубических футов, P-50, разве нет?


Нет! С нашей, самой-самой в мире, платформы – можно пробурить всего двадцать четыре скважины. А чтоб добыть 9,5 триллиона футов, до последней молекулы метана, тебе понадобится… Ах! Тысяча двести дырок в земле. Или даже больше. Нету таких платформ пока. Не придумали ещё, и вряд ли придумают.


Но и с двадцатью четырьмя скважинами можно извлечь немало. Если начальные геологические запасы 9,5 триллиона, получится добыть от шести до девяти триллионов кубических футов. Почему не точно: семь с половиной? Техническая неопределённость, mon ami. Например, тот самый подлец-смектит, помнишь? Ежели смектита мало или совсем нет, проницаемость пород, то есть способность пропускать газ, – высокая. И двадцати четырёх скважин не понадобится, а хватит пятнадцати. А вот если смектита окажется много, все двадцать четыре дырки в земле смогут добыть только шесть триллионов.


Когда Аластаир и Вик вышли из комнаты для совещаний, Смайлс навёл на меня свои лазерные пушки. Будто новый вице пытается пробить тебя супер-рентгеном и покопаться в мозгах.


— Кальвин, давайте без всяких слайдов, по-простому. Что вы обо всём этом думаете?


— Чего тут думать? Начальные геологические запасы мы пересчитали и уточнили, включив все новые данные. Русские геологи в 1985 году несильно ошиблись, хотя информации было куда меньше, чем у нас теперь. И «Маратон» нечего винить. Они очень хотели продать месторождение подороже, вот и подкрутили запасы до семнадцати триллионов.


— А двадцать триллионов 2003 года?


— Я полагаю, кому-то в компании хотелось работать не просто на крупном месторождении, а на крупнейшем. Пытались раздуть экономическую целесообразность разработки, чтоб повысить приоритет проекта. Менеджмент любит, когда показывают прибыль в шестьсот процентов, а не двести. К сожалению, десять лет назад, наших геологов не волновало, что мы станем делать с этим враньём.


— Ещё раз, вашу оценку запасов, пожалуйста? Что вышло по новому расчёту?


— Все данные «бьются» с моделью 1985 года. Только, в Советском Союзе категории запасов, то есть правила подсчёта, немного другие, вот и выходило девять с половиной триллионов. А по правилам SEC/SPE[27], P-10 получается девять триллионов, P-90 — шестнадцать. P-50 – одиннадцать триллионов.


Стоп, подумал я. Ежели Смайлс не знает разницы между геологическими запасами и извлекаемыми, он и мои P-10 и P-90 не поймёт, это сленг. Но вице понял меня прекрасно:


— Значит, с вероятностью пятьдесят процентов у нас меньше одиннадцати триллионов газа, и с той же вероятностью – больше?


— Не «есть», а «было», — сказала Сандра. — В 2009 году, то есть до начала промышленной разработки. Раз мы добыли пять с половиной триллионов, значит, остаточные P-50 – менее шести.


— Извлекаемых запасов? — переспросил Смайлс.


— Не извлекаемых, а геологических, — сказал я. Не понимаю, куда он гнёт. Как может быть: про перцентили знает, а коэффициент извлечения – забыл?


— Ладно, пусть геологических, — согласился Смайлс. — С вероятностью десять процентов, в Пинежском осталось три с половиной триллиона кубических футов газа, правильно?


— Так, — кивнула Сандра.


— И чем самый жуткий случай грозит, доктор Клейн?


— Поскольку мы добываем девять десятых триллиона в год, этого газа хватит на четыре года.


Что за глупость она сейчас сказала! Газовое месторождение – не лампочка. Нельзя добывать максимум, в вдруг – стоп. Добыча станет плавно снижаться, ещё лет двадцать.


— Проблема – завод сжиженного природного газа. — Вмешался я. — СПГ – основной потребитель. Там две линии. Каждая линия перерабатывает от 750 до 1310 миллионов кубических футов в сутки. Нельзя послать в турбодетандер меньше 750 миллионов.


— Турбодетандер, — просмаковал красивое слово Смайлс. — Вы по образованию – геолог, не так ли?


— Какое это имеет значение? — сказал я. — У меня в директорате – квалифицированные специалисты. Хотите – устроим презентацию, я приглашу инженеров по установкам сжижения газа…


— Не надо инженеров, объясняйте уж так.


— Хорошо. Если дебит Пинежского упадёт ниже 1550 миллионов футов в день, нужно вырубить одну линию СПГ и остановить пару-тройку скважин, чтобы суммарная дневная добыча не превышала 1360.


— Вы сказали, одна линия потребляет 1310, максимум. Откуда ещё 50 миллионов?


— Местные потребители. Мы доставляем газ в Ново-Холмск и в несколько малых городов вдоль газопровода. А если добыча упадёт ниже 800 миллионов, вообще придётся лавочку закрыть. На «Альфе» ни одна скважина не рассчитана на приток в 50 миллионов.


— Я правильно понял, добыча начнёт плавный спуск до 1550, а затем скачком – с 1550 миллионов до 1360?


— Да.


— С вероятностью десять процентов?


— Да.


— И как скоро это может произойти?


— Процесс снижения добычи может начаться уже в декабре.


— С вероятностью десять процентов?


— Да. — Зачем он переспрашивает? Далась ему эта вероятность!


Смайлс побарабанил пальцами по столу: — И с вероятностью десять процентов мы провалим контрактные поставки в Японию. Не считая продаж излишков СПГ на спотовом рынке[28].


Сандра кивнула:


— Экономические последствия для «Эн-ХЭЛ»[29] получаются катастрофические.


— Ваш план бурения на восточный фланг, мистер Ланц? Можем ускорить планирование и начать бурить в этом году?


— Возникнут дополнительные затраты, — сказал я. — Но с бурением проблем нет. А что делать с подтверждёнными запасами?


— Предлагаю ничего не делать, — сказал новый вице.


— Как ничего? — не понял я.


— Пусть останется как было. Представляете, что станет с капитализацией, если японские инвесторы узнают, газа в Пинежском не двадцать триллионов, а только шестнадцать?


— Однако, есть правила подсчёта запасов Российской Федерации, сэр! — заявил я. — Да и правила Комиссии по Ценным Бумагам США никто не отменял.


— Если вам хочется, мистер Ланц, придумайте, как снижать запасы постепенно. В следующем году направите в Комиссию по Ценным Бумагам отчёт: скажем, не двадцать триллионов, а девятнадцать. За пять лет можно подобраться к правильной цифре, никого не напугав.


Что предлагает новый вице – преступление. Пять лет втирать очки инвесторам, как бывший «Энрон». По-моему, там всю головку администрации надолго заперли в тюрягу. Ладно, информацию мы доставили, горькую пилюлю пациент проглотил. Теперь надо убедить нового босса, негоже врать инвесторам о состоянии компании, а то и посадить могут. Хотя в чём-то Смайлс прав. Подача документов в SEC – в апреле следующего года. Не паниковать надо, а новые скважины скорее бурить, чего я и добивался.


Смайлс поднялся из-за стола, аккуратно выровнял кресло: — Считайте всё, что мы тут обсуждали – строго конфиденциальным. Пожалуйста, предупредите Шорина и Мак-Брайда, чтоб не болтали, хорошо?


Я молча кивнул. Эндрю захлопнул ежедневник: разговор окончен.


— По поводу русской Комиссии по запасам? Что вы будете делать? — спросила Сандра, когда мы оказались в коридоре.


Меня раздражает это «вы». С первого дня в НХЭЛ, доктор Клейн говорит: «ваша платформа, ваше месторождение, ваш завод СПГ». За одну команду играем, не так ли?


— Заявку на уточнение запасов подали ещё в мае, и нас поставили на защиту в четвёртом квартале.


— Если переделать отчёт? Можно просто взять старые числа, 2003 года, отнять добычу, добавить новые данные с вашей «Альфы» в приложении, а ваши запасы – не менять.


— Поздно, Сандра. Отчёт ушёл на экспертизу. Если мы вдруг заменим текст, будет… дико.


— Вы хотите сказать: «непрофессионально»?


— Тоже. Но лучшее слово: «неэтично». Даже не так. «Преступно»! Не смотрели по «BBC» документальный фильм, как в 1995 рухнул универсальный магазин в Корее?


— Да. Что-то навроде «Самсунг».


— «Сампунг». А вот в прошлом году – в Бангладеш, «Рана Плаза». И там, и там – инженеры сделали подсчёты точно так, как велел большой босс.


— Это Азия, Кальвин. В Европе, ваш проект не пройдёт независимую экспертизу, и менять конструкцию здания никто не даст!


— И слава Богу! Не хватало ещё погибших на моей совести.


— Вы преувеличиваете. Запасы нефти и газа – геология, а не инженерное дело. От величины Пинежского – вряд ли кто погибнет.


— Как знать, Сандра, как знать… Но ежели этический аргумент не действует – подумайте о научной репутации. Мы заменим отчёт, а русские эксперты из Института Нефти и Газа нас на смех подымут! Представьте: вы в научной статье делаете некое утверждение. Скажем, у стрекоз в Каменноугольном периоде было два основных крыла, и два рудиментарных, как у современных перепончатокрылых. Долго и упорно обосновываете, на основании отпечатков в горных породах, и так далее. Статью отрецензировали и уже почти напечатали, вдруг вы рассылаете рецензентам новый текст, где на тех же отпечатках доказываете, все четыре крыла – одинаковые.


— Ошибки в науке случаются.


— Если считаете ошибкой, статью надо отзывать, а не переписывать. Делать диаметрально-противоположные выводы на одних и тех же данных – нельзя.


— Плохой пример. В современной так называемой «науке» диаметрально-противоположные вещи доказывают сплошь и рядом. Скажем, «Кока-кола» хочет обосновать, шесть ложечек сахара на стакан детям совершенно не вредят. Берёте у коллеги данные по развитию ожирения у детей, выворачиваете наизнанку – и получаете грант.


— Знаю такое волшебство. Наше мыло убивает 99,9% микробов! В отличие от мыла конкурентов. Вы в коммерческой науке работали?


— Старалась не замараться. Собственно, из-за этого и выбрала палеонтологию насекомых. Не надо поить подопытных человекообразных газировкой и описывать, как развивается сахарный диабет. К сожалению, исследовательских грантов на палеонтологию больше не дают… Разве мы не можем совсем отозвать отчёт и отменить защиту?


— Попробовать можно, да вряд ли нам позволят.


— Давайте оставим ваш отчёт как есть. В конце-концов, кого из иностранных инвесторов волнует русская Комиссия по запасам? А что с запасами SEC?


— До SEC – ещё есть время. Однако, на месте вице я бы не стал выдавать русским и SEC разные числа. Сравнят, и мы окажемся в глубокой заднице. Следуя нашему примеру с насекомыми, мы в один журнал послали, что крыльев два, а в соседнее издание – четыре. Давайте-ка отложим вопрос до конца года. Не возражаете?


— Конечно, нет.


Я с трудом дождался трёх часов утра и позвонил приятелю. Звонок во вчерашний день! В Ново-Холмске – уже суббота, а в Хьюстоне – ещё пятница.


«Как дела на сланцевом фронте?» — задал я стандартный вопрос после взаимных приветствий. Разговор, естественно, шёл по-французски.


«Im Westen nichts Neues, — процитировал приятель Ремарка. На западном фронте без перемен, или скорее: ничего нового. Мой университетский сокурсник, Зигмунд тоже читал роман в оригинале. — Пока нефть за стольник, радуемся жизни. Мы не финансовая пирамида, как полагают некоторые. Но что будет, если нефть вдруг станет по девяносто, – я боюсь про такое думать».


«Да ладно тебе! С чего нефть вдруг станет по девяносто?»


Я бегло изложил Зигмунду про нового вице и неудобную ситуацию, в которой мы оказались в связи со сменой руководства.


«Значится, ваш новый босс хочет оставить циферки как было? Мне бы твои проблемы, — сказал приятель. — В сланцевых компаниях, завышение извлекаемых запасов – сплошь и рядом. Инвесторы должны верить, нефти и газа – завались».


«Так то – извлекаемые! Даже сланцевые компании не позволяют себе фальсифицировать геологические запасы. Ежели кто подкручивает коэффициент извлечения с девяти процентов до двенадцати, с точки зрения SEC – не преступление, а техническая неопределённость. А вот за геологические…»


«И то верно. Хочешь мой совет, Кальвин? Насчёт запасов Пинежского – делай по совести. Мы, в нефтяной индустрии, – уже заврались по самую макушку. Надо же говорить правду… хотя бы изредка».


«Отличный совет! Меня за такую правду могут вышвырнуть из компании».


«Ну и хрен с ними! Что, на Ново-Холмске свет клином сошёлся? На твоём месте, я бы вообще трижды подумал насчёт работать в России. Про Крым – смотришь в новостях?»


Как все на той стороне планеты, Зигмунд озабочен телодвижениями Правительства России куда больше, чем они заслуживают. Отсюда, с Дальнего Востока, ситуация выглядела спокойно. Беженцы с Украины? В Ново-Холмск прибыло шесть семей (лично я их не видел). Национализм? Да, на груди кое-кого из молодёжи можно заметить аляповатые значки-блямбы «КРЫМ НАШ», с анимешной мордашкой. Во время одной из лыжных тренировок Вик Зорин поведал, мордашка – не из японских манга, а принадлежит человеку вполне реальному. Наталья Поклонская, старший советник юстиции и прокурор Крыма! И вообще, революция на Украине и побег Президента Януковича попахивали дешёвой опереттой, как в банановых республиках.


«Ты – в Штатах, слишком веришь «CNN». Раздувают из мухи слона, — сказал я. — Ещё месяц-другой, Украина угомонится, а Путин отдаст Крым назад, вот увидишь».


«Ты уж там поосторожнее, Кальвин. Надеюсь, семья в порядке? Сын не боится – рядом с Фукушимой?»


«Какое рядом?! От Британской Школы до Фукушимы – триста километров. Натурально, Дианна – непрерывно переживает и летает к сыну каждый месяц, благо чартер бесплатный. Но радиация ни при чём».


Что ежели Зигмунд прав? Пока мой Жан-Клод учился в Международной Школе в Ново-Холмске, ситуация была вполне приемлемая. По сравнению с Нигерией и Папуа-Новой Гвинеей, где Дианна и я провели в общей сложности около десятилетия. Конечно, Ново-Холмск – не более чем огромная деревня, но всё-таки – цивилизация. Однако, Международная Школа учит детишек лишь до одиннадцати лет. Далее – интернат на выбор: Европа, Сингапур или Япония. Компания платит.


Францию мы отмели сразу. Почти сутки в один конец, да с неудобной пересадкой в Москве. Сингапур – ничуть не лучше, только пересадка в несколько более комфортабельном Сеуле. На дворе стояло уже лето 2013, опасения после цунами и взрыва атомных реакторов рассеялись, и мы выбрали Токио. Всего шесть часов на дорогу, но интернат есть интернат. Оставим развитие сурового характера и самостоятельности тем, кто в воспитании подростков ничего не понимает. А я бы предпочёл воспитывать парня сам. В домашних условиях.


«Если передумаешь с НХЭЛ, первый звонок – мне, — пророкотал голос в трубке. — Нам позарез нужен грамотный главный геолог».


«У меня предчувствие, скоро я приму твоё предложение», — сказал я.


Глава 4. А. Мак-Брайд, ведущий инженер-разработчик.


Россия засекретила информацию о добыче газа

Обвальное падение добычи «Газпрома» в 2014 году заставило Центральное диспетчерское управление топливно-энергетического комплекса Российской Федерации полностью закрыть информацию о суточных объёмах производства газа в России. Исторические данные также удалены из открытого доступа. Аналитики считают основными причинами снижения износ оборудования и уменьшение числа рабочих газовых скважин.

Новость сообщил эксперт по нефтегазовой отрасли, основатель и генеральный директор консалтинговой компании «East European Gas Analysis» Михаил Корчемикин.

«В конце августа ЦДУ ТЭК прекратило публикацию данных о добыче в «Газпроме», оставив открытой информацию об общем суточном объёме в Российской Федерации. А теперь статистика добычи газа полностью удалена из открытого доступа», — отметил эксперт.

Интерфакс – Россия

Понедельник, 3 ноября 2014 г.


Комната для совещаний в русской Комиссии по запасам будто перенесла в сороковые годы прошлого века. Тяжеленная дубовая дверь в два человеческих роста. Полированный стол – покрыт шпоном красного дерева, и огромный, как нефтяная платформа. До сидящих на противоположной стороне – не менее пяти ярдов [4,5 м]. Под стать столу – кресла, массивные, с резной спинкой, одной рукой не подвинешь. Прозрачные тюлевые занавески на окнах – в рюшечках. Я разглядел в узоре серп и молот и пятиконечные звёзды. Деревянные панели стен – по плечо, и отделаны инкрустациями, изображающими друзы кварца и почему-то – пшеничные колосья. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры у дверей и окон – часовые на посту. Огромная геологическая карта Советского Союза – во всю стену. За окном – серенькая московская осень.


Немного подкачал в комнате старый и слегка вытертый по центру ковёр. Хотя почему подкачал? Как раз в жилу. Открывается дверь, и ступая мягкими сапогами, – входит товарищ Сталин. Держа на отлёте трубку, принимается ходить взад-вперёд по протоптанной тропинке на ковре. Неожиданно останавливается, затянувшись крепким табаком, спрашивает: «Товарищ Берия, что по поводу запасов Пинежского думает товарищ Мак-Брайд?»


Но это фантазии. А в реальности – перед картой Советского Союза стоит тренога с экраном, на столе – проектор «Тошиба» и мой ноутбук. Там же возле проектора заготовлены карты Пинежского и шесть копий нашего отчёта, профессионально переплетённые в стандартные тёмно-бордовые обложки с логотипом НХЭЛ. От компании – одиннадцать человек, но только Сандра Клейн, Вик Зорин и я – имеем отношение к отчёту. Остальные, все русские из Директората продаж и Юридического отдела, – создают кворум. На экране светится тот же логотип и уже набивший оскомину заголовок: «Пинежское газо-нефтяное месторождение. Уточнение…»


Бесшумно открывается дверь, и входят товарищи… нет, не Берия и Молотов, а члены уважаемой Комиссии. Председатель – не хуже Сталина. Невысокий, но широкий в кости, с копной пепельно-серых волóс. По очереди жмёт руку всем собравшимся. Фамилия отчего-то греческая. Рукопожатие твёрдое, взгляд светло-стальных глаз – внимательный, изучающий. Он обходит стол и располагается напротив в центре. Из кожаной папки извлечены: тонкие очки в золотой оправе, ежедневник, массивное вечное перо, и, откуда ни возьмись, – последней модели «ай-пад». Коллега из Директората продаж шепчет мне: председатель участвовал в открытии Уренгоя.


Докладывает, естественно, Вик, по-русски, в обычной экспрессивной манере. Ориентируясь по его сигналам, я плавно переключаю слайды и вращаю на экране трёхмерную модель месторождения – пожалуй всё, на что я тут гожусь. Сандра Клейн на самом правом фланге, рядом – переводчица, лет двадцати пяти, арендованная на день московским офисом. Я не слышу, что синхронист бормочет Сандре в ухо, но вижу как начальница морщится. Наверняка, девушка безбожно перевирает терминологию.


Председатель поднимается с кресла и жестом останавливает Зорина. Вместе разворачивают по столу карты. Упёршись в полированный стол ладонью, старик водит по карте колпачком вечного пера, переспрашивает. Вик объясняет. Кивок головой, поджатые губы. Я слышу, в диалоге несколько раз проскакивает слово «смектит». Председатель кривится, как от зубной боли.


Презентация Вика закончена, и лазерная указка переходит к профессору Тихонову, эксперту из русского Института Нефти и Газа. Опять развернули карту. Я знаю, рецензия положительная. Несколько ранее профессор приезжал в Ново-Холмск, смотрел наши слайды, ходил с Виком в кернохранилище[30] и долго крутил на рабочих станциях модели месторождения.


После официального отзыва, по очереди высказываются члены комиссии. Короткие реплики, понимающие кивки и улыбочки. Похоже, отчёт прошёл «на ура» – не зря старались.


Последним говорит председатель – и оказывается: старались зря! Я не понимаю ни слова по-русски, но вижу как бледнеет Сандра Клейн.


«Однако, — говорит она по-английски. — Вы согласны, первоначальные оценки запасов – ближе к реальности?»


Синхронист переводит, следует ответ, и Сандра спрашивает: «Какое это имеет значение?» Естественно, председатель говорит по-русски. Эх, надо было сесть по-другому! Я – у ноутбука, на левом фланге, дальше – переводчица, потом – Клейн, чтоб я слышал перевод краем уха. Пройти направо и встать у них за спиной? Ничего хорошего. А вдруг попросят показать какой-нибудь слайд? Придётся бежать назад к проектору, и получится смешно и глупо. Почему Кальвин Ланц с нами не поехал?


«Аластаир, покажите ещё раз микрофотографии», — просит Вик от экрана. Я прокручиваю PowerPoint к заказанному месту. Председатель разражается длинной тирадой, Зорин вроде бы возражает, профессор Тихонов закатывает глаза. Неизвестный член комиссии напротив справа – безучастно водит костлявым пальцем по экранчику смартфона…


Из комиссии мы едем на четырёх роскошных чёрных «Мерседесах» – в московском представительстве НХЭЛ озаботились, чтоб мы выглядели как можно внушительней, хотя и не помогло. В обнимку с ноутбуком и картами, я оказываюсь на заднем сиденье – вместе с профессором Тихоновым. Рядом с водителем – переводчица.


— Просветите, профессор, что это было? — спрашиваю я, слегка отдышавшись, пока водитель «Мерседеса» маневрирует в бесконечных пробках московского Замоскворечья.


— Ваш рапорт не принялся, — заявляет Тихонов. В отличие от Вика, профессор говорит по-английски медленно, с трудом подбирая слова.


— И где мы напортачили в отчёте?


— Мы? Нигде! Если отчёт плохой, я не дам белый шар. Простите: положительный отзыв. У меня тоже – репутация! Технически, отчёт – отлично!


— Так в чём же дело?


— Нехорошее политическое мгновение.


— Мгновение?


— Неподходящий политический момент, — подсказывает с переднего сиденья переводчица.


— Вот-вот, он самый: политический момент, — кивает профессор.


— Вы имеете в виду падение цен на нефть, экономические санкции, или плохие отношения Путина с Обамой?


Про нефтяные цены я спросил не зря. «Брент» уже третий месяц как соскочил с нормальных для него сотни баксов, пробил психологическую отметку девяносто, и продолжал бодро катиться вниз. Кое-кто опасался, будет семьдесят пять, или даже (невозможно поверить) – семьдесят.


— Всё вместе, только верх ногами!


— Как – «вверх ногами»?


— Вы – шотландец?


— А разве не заметно?


— Как голосовали на шотландском референдуме?[31]


— Никак. В России-то рабочий день, да и занят был – как раз ликвидировал замечания к отчёту, которые вы выставили. Ново-Холмск от цивилизации далеко, ближайшее Посольство Великобритании – в Токио. Не лететь же мне туда заради голосования! Я бы лучше в гольф поиграл!


Действительно: надо было идти отрабатывать удары на тренажёре гольфа! В день референдума Кальвин и Вик опять зазвали меня бегать на роликах – в удовольствие. Удовольствие растянулось на девять километров!


— Как думаете, отчего вдруг Шотландия захотела отделиться от Англии? — спросил Тихонов.


— Газ Северного моря! Хочется, чтоб доходы от его продажи оставались в Абердине и Эдинбурге, а не убегали в Лондон и Ливерпуль. Ну и другие противоречия, но уже по мелочи.


— Значит, пока Северное море добывало много, кормить англичан не жалко, а как добыча упала – Ливерпуль и Лондон… стали ненужными одиночками?


— Ненужными сиротами, — подсказала профессору переводчица.


— Ну, можно и так, — кивнул я. — Отличное определение.


— Добыча в Британском секторе Северного моря начала снижаться в 1999. В 2004, Великобритания начала импортировать газ, а с 2006 – и нефть. Однако, политическая кампания за отделение Шотландии началась только в 2012, на шесть лет позже. Я как ни кручу, снижение добычи – первично, а политические противоречия – вторичны. Вот и в России так.


— Я всегда считал, Россия по запасам газа – на первом месте в мире.


— Реальные запасы мало кто знает. Разве вот члены Комиссии, с которыми мы только что имели честь общаться. Но можно поглядеть добычу. Пик добычи прошёл в 2011 году.


— В 2011? А причина?


— На старых месторождениях: Медвежьем, Уренгойском и Ямбургском, проблемы те же, что у вас на Пинежском. Залежи – субмассивные и водоплавающие. В восьмидесятых, когда бурили, всё было хорошо. А теперь – началось обводнение. Техническая неопределённость сыграла против нас.


Перейдя к знакомой геологической терминологии, Тихонов заговорил довольно бегло и слова подбирать перестал. Водоплавающая залежь – не утка, а вполне серьёзный нефтяной термин. Означает, снизу газ или нефть подпирает пластовая вода, и порода может отдать этой воды сколько угодно. Для добычи нефти, водоплавающая залежь – совсем неплохо. Вода сама выталкивает нефть к скважинам. Для газа – наоборот. Если к скважине подошла вода – газа получается всё меньше, а потом приток и вообще кончается. Геолог скажет: «скважина захлебнулась». Захлебнувшиеся скважины иногда можно починить, но чаще приходится бурить новые. И ремонт, и бурение – стóят денег.


— Сеноманские и Неокомские залежи на Уренгое выработаны на девяносто процентов, — продолжил Тихонов.


— Есть в Ачимовской и Баженовской формациях, — сказал я.


— Вижу, вы читали мою монографию по геологии Западной Сибири! Есть, и много. Вот только Ачимов лишь немного лучше американского Баккена, а Баженов – даже хуже. Чтобы добывать, нужны горизонтальные скважины и первичные гидроразрывы. Как называют по-английски теперь? Всё ещё «сланцевая нефть» и «сланцевый газ»?


— «Сланцевый газ?» Так ещё говорят иногда. А «сланцевая нефть» — только в Интернете и для необразованных инвесторов. Официальное название: «Лёгкая нефть из низкопроницаемых пластов», или LTO[32]. По мне, лучше назвали бы «трудной» или «затратной», но тупые инвесторы не любят «труд» и «затраты».


— Зовите нефтью сколько угодно, но на самом деле это просто газовый конденсат, — сказал Тихонов.


— Мы не называем его по имени! А то разрешение на факельное сжигание газа отберут. Американская нефтяная индустрия называет «нефтью», чтоб невозбранно загрязнять атмосферу и не платить штрафы.


— В России мы говорим: «трудноизвлекаемые запасы». Если в Техасе и Северной Дакоте добывать LTO трудновато, подумайте о болотах и снегах Западной Сибири! Я вот читаю в Интернете про «Сланцевую революцию» и смеюсь. Ежели это – революция, начали её в Ачимовке и Баженове – лет двадцать назад. А теперь российскому газу одна дорога – вниз. Падение добычи неизбежно.


— И как быстро?


— Быстро. С 2011 года, Россия потеряла почти пять процентов добычи и вынужденно сократила экспорт газа на одиннадцать процентов. Далее, падение начнёт ускоряться. Сейчас уже два процента в год, а будет – десять! Стандартная кривая спада.


Что такое кривая спада, мне объяснять не надо. Как инженер-разработчик, я рисую такие загогулины по десятку в день.


— Профессор, вы считаете, политические проблемы с Украиной – из-за падения добычи газа?


— Не политика, а скорее экономика. Ежели внутреннее потребление не снизится тем же темпом, Россия перестанет экспортировать газ в две тысячи двадцатом! Всего три года назад всё выглядело отлично. Если бы мне тогда сказали, начнутся взаимные экономические санкции, война в Донбассе и аннексия Крыма – я бы лишь посмеялся.


— Но там и политическая ситуация тоже. Разве не было революции в Киеве?


— Политика – следствие экономики. После развала СССР, потребление нефти на Украине составляло около шестидесяти четырёх миллионов тонн в год, и страна могла считаться цивилизованной. Перед революцией на Майдане – потребляли всего десять миллионов. В шесть раз потребление упало. Уровень сороковых годов прошлого века! Россия оторвала русскоязычный Крым. Все не успевшие в Крым украинцы через двадцать лет научатся пахать землю деревянной сохой и ходить в лаптях. В курсе, что такое лапти?


— Обувь такая. Из берёзовой коры, — сказала переводчица. — Отличный сувенир из России.


— Украина – скорее исключение, профессор, — сказал я.


— Исключение? Узбекистан сократил потребление на семьдесят процентов. Румыния в прошлом веке снабжала нефтью всю Европу. Теперь обвал – пятьдесят процентов. Болгария – семьдесят пять! Даже взять Россию. Потребление сократилось почти на сорок процентов – с 250 миллионов тонн до 150.


— Вероятно, эти страны пострадали из-за развала СССР.


— Хорошо, как насчёт Испании? Со времени GFC – ужались на двадцать пять процентов, и всего-то за пять лет! Италия – сорок процентов. Греция – тридцать пять. Если продолжить тренд, к 2030 Европа скатится на современный уровень Филиппин и Индонезии. Я недавно статью про Антарктику прочитал. Вплоть до 2007 года, потребление нефти – нарастало. Вышло более полмиллиона баррелей в год. А в 2013 – сколько?


— Двести тысяч?


— Не угадали! Всего тридцать три тысячи баррелей. Притом, ни газа, ни угля Антарктика не потребляет. Обвал потребления в пятнадцать раз намекает: масштабные исследования Антарктики – кончились. Население планетки теперь двигает совсем другую науку.


— Колонизацию Марса, как Илон Маск мечтает?


— Скорее: что мы будем жрать через десять лет? Вот Правительство России – делает что выгодно «Газпрому». Точнее, Правительство России и верхушка руководства «Газпрома» – одни и те же лица. В нормальных компаниях, если добыча падает и нет возможности выполнить поставки, придётся разорвать сколько-то контрактов и заплатить неустойку. А ежели компания срослась с Правительством, вместо неустойки лучше устроить потребителю форс-мажор. Как в контрактах пишут? Включая, но не ограничиваясь: войной, забастовкой, эмбарго, революцией, гражданским неповиновением, или террористическим актом. Правительство России именно это и делает: от войны в Донбассе до прекращения импорта эстонских шпрот и немецких колбас…


— Вы полагаете, Правительство России устраивает политическую неразбериху в Европе, чтобы скрыть проблемы «Газпрома»?


— Не сомневаюсь. Впрочем, извините, Аластаир, я приехал! — Тихонов коснулся плеча водителя и сказал что-то по-русски. Я разобрал слово «институт» и взглянул на громадное серое здание справа. Пока водитель, включив аварийные огоньки, парковался во втором от тротуара ряду, профессор пожал мне руку.


— А правда, нефть кончится через десяток лет? — спросила переводчица, когда Тихонов захлопнул дверь, отделив роскошный кожаный салон «Мерседеса» от московской слякоти.


— С чего вы взяли, что кончится? Все разговоры: «запасов хватит на двадцать лет», – чепуха для дилетантов, — обнадёжил я. Ясно, отчего Сандра морщилась. Арендованная на день синхронист – явно с чисто-гуманитарным образованием. — И через тысячу лет, люди будут добывать нефть.


— Тогда в чём проблема?


— Проблема: сколько мы сможем добывать в день. Пятьсот лет назад, по всей Европе шумели лесá. Их вырубали: требовались дрова и древесный уголь для новой промышленности. Леса не кончились, просто стало мало. В какой-то момент, дров на всех не хватило, и пришлось переходить на каменный уголь. Или вот двести лет назад: били китов и освещали домá китовым жиром. Когда популяция китов рухнула, образовался дефицит. С счастью, научились бурить на нефть и делать керосин. И с нефтью так будет. После определённой точки, добыча становится всё более трудным делом, и на каждого жителя Земли придётся добывать всё меньше.


— Разве нельзя отыскать новые месторождения нефти?


— А разве мы не пытаемся? Много кто ищет, да не все находят, к сожалению. Последние двадцать лет, в среднем, на каждые четыре добытых из земли, человечество нашло всего один баррель. Следующие двадцать лет будет ещё хуже. Один баррель открытой на двадцать добытой.


— А может: геологи плохо ищут?


— Ищут-то хорошо. Компьютеры всё мощнее; мы собираем петабайты информации. Кроме Северного Ледовитого океана и Антарктиды – везде проведены геофизические исследования. Большие месторождения, как Гавар и Сафания в Саудовской Аравии или мексиканский Кантарел, – никак не обнаруживаются.


— А американцы недавно открыли – сланцевую нефть! Вот и профессор говорил. Я по Интернету читала: новую технологию придумали: «гидрофракинг»!


— Разве профессор Тихонов употребил слово «недавно»?


— Вроде нет.


— Он и не мог его употребить. Все месторождения американской так называемой «сланцевой» нефти – были обнаружены в начале двадцатого века. А технологию гидравлического разрыва пласта, «гидрофракинга», как вы его обозвали, запатентовал полковник Робертс аж в 1866 году. Отчего «сланцевую нефть» не добывали столетие назад?


— Дорого?


— Не только. Вплоть до восьмидесятых годов прошлого века, на планете хватало и обычной нефти. А теперь – не хватает. Легкодоступную нефть из больших месторождений человечество почти выкачало, и теперь мы уже добываем из средних и маленьких, всё дальше и дальше от цивилизованных мест. Американцы добывают «сланцевую» не оттого, что открылась чудесная новая технология, а потому что другой нефти – больше нету.


— Ну и пусть меньше нефти. Наверняка, учёные придумают замену! В Интернете пишут: с 1980, солнечные батареи подешевели в двенадцать раз! Вот и будем на солнечной энергии.


Я указал на серое, истекающее моросью, московское небо.


— Солнечные батареи? Вы страной ошиблись! Вам бы в Австралию или в пустыню Сахара. Без всякой задней мысли. Моя родная Шотландия – ничуть не лучше. «Говорят, в Абердине всё лето дожди? — Да врут! Вот прошлым летом, оба дня было солнышко!»


— Оба дня? Классно! — рассмеялась переводчица и пересказала водителю. Тот повернулся ко мне и кивнул, слегка улыбнувшись в пышные усы.


— Хорошо? — спросил я по-русски, использовав двадцать процентов моего активного словарного запаса.


— Хорошо! — снова кивнул водитель. У русских с юмором всё в порядке. Очень такой британский юмор. Или имперский. Все империи – одинаковы.


— А всё-таки. Если не солнечная энергия, есть ли выход? — спросила переводчица.


— Конечно, есть! Ежели человечество освоит управляемый термоядерный синтез, нефть станет просто химическим сырьём. Примерно как раньше дрова были основным видом топлива, а теперь древесина идёт на изготовление мебели и в строительство. По всей планете термоядерные электростанции, и начнём ещё один виток цивилизации: колонизация Марса, ближний и дальний космос, всё такое. Философы даже название придумали: «технотопия».


— А если – не получится? Термоядерные станции и эта технотопия?


— Тогда так: бежит геолог в набедренной повязке. Размахивает каменным микроскопом. Или каменным топором, неважно. Кричит: ура! Нефть нашёл! Целую бочку нефти, во скока! Освещать пещеру – на целый год хватит.


— Вы шутите?


— Конечно, шучу. Называется: «теория Олдувая». Звериные шкуры и назад в пещеры – ошибка экстраполяции. Человеческая цивилизация – не просто нефть. Но если не освоим термоядерную энергию, без нефти и газа планета сможет прокормить только миллиард человек. Максимум – два миллиарда.


— Анархия в пустыне? Как в «Безумном Максе IV»?


— Даже рядом не стояло. Пустыни останутся пустынями. Люди переедут во влажные тропики и станут жить в относительном комфорте. Мы, сухие технари, называем такую цивилизацию: «састейнотопия». Смотрели «Властелина Колец»?


— Не только смотрела, но и читала! И в оригинале, и в трёх разных переводах. Толкин – мой любимый писатель!


— Тогда и объяснять нечего. Помните Шир? Всё такое зелёное, четыре пятых населения занято в сельском хозяйстве, но есть ремёсла, торговля, школы для детей. Ручной труд, конечно. А если кто серьёзно заболел – приедет на пони…


— Гэндальф с волшебным посохом!


Я усмехнулся: — В нашей, технарской, версии – сельский врач Гэндальф. Вместо посоха – волшебная медицинская сумка со шприцем и антибиотиками! И вызвали его по волшебной тарелочке с яблочком. Спутниковая антенна с «ай-падом».


— Отличные новости! У потомков есть компьютеры!


— Один комп на всю деревню. А вот инженеры-разработчики и мастера синхронного перевода станут не востребованы. Умеете доить коров?


— Нет.


— Я тоже. Ничего: научимся. К сожалению, на дороге к састейнотопии – слишком много народу. Предположим, Земля сможет прокормить два миллиарда. А нас уже семь миллиардов с хвостиком. И даже хвостик офигенный – размером с Индонезию. Пять-шесть миллиардов должны умереть. Я лишь надеюсь, это не произойдёт слишком быстро.


— А вы-то сами надеетесь выжить?


— Когда я сказал «не слишком быстро», – я имел в виду два поколения. «Медленный сценарий» позволит всем дотянуть до относительной старости. Привык жить, знаете ли. Люблю пивка попить и поиграть в гольф.


— А если – «быстрый сценарий»?


— Быстрый сценарий – глобальная война. Вероятно ядерная. Вот тогда и получится «Безумный Макс»: анархия, радиоактивные руины, и прочий Апокалипсис. Давайте не будем об этом?


Переводчица сморщила носик. Аластаир, ну кто тебя за язык тянул? Испортил девушке настроение на весь вечер.


В приличном обществе, разговоры о пике природных ресурсов и перенаселённости планеты – табу. О сексе уже можно, даже про однополые браки и педофилию католических священников. А про Пик Нефти – ни словечка, дамы и господа! Человечество имеет право трахаться, плодиться и потреблять, потреблять, потреблять! Будущее – оно у нас светлое! Мы о нём даже не думаем.


Надеюсь, в гуманитарной памяти переводчицы нецивилизованный разговор долго не задержится.


Водитель высадил у гостиницы. Синхронист попрощалась, подняв капюшон шубки, засеменила к Метро. Как она будет без подземки, бедняжка, – пронеслось в голове. Я отдал тубус с картами портье и проследовал к точке рандеву – в бар. Коллеги из Директората продаж уже разбежались. У всех в столице делá, если не по работе, так личные. У стойки практически пустого из-за раннего времени бара оживлённо спорили Вик, Сандра и неизвестный мне сотрудник НХЭЛ из Юридического отдела.


Сандра заметила меня у входа и отсалютовала креманкой с мартини: — В США, неверные данные по запасам считаются обманом инвесторов. Комиссия по ценным бумагам наказать может. И вообще, если откроется, какая-то компания намеренно завышает запасы, её акции рухнут.


Ещё как рухнут, – подумал я. В январе 2004 года «вдруг» оказалось, запасы «Шелл» завышены на немыслимые 23%. Более четырёх с половиной миллиардов баррелей нефти существовало лишь в воспалённом воображении инвесторов и в годовых отчётах. Комиссия США по ценным бумагам выписала мошенникам штраф на 180 миллионов. Семьсот миллионов пришлось заплатить обманутым вкладчикам. Сэр Филип Уоттс ушёл с поста председателя правления, получив с «Шелл» за молчание десятину от суммы штрафа – восемнадцать миллионов долларов. Так и молчит до сих пор: переквалифицировался из нефтяников в священники, а в каждой проповеди цитирует Девятую Заповедь[33]. И есть у него резон. Уолтеру ван де Вийверу, генеральному директору и по совместительству главному геологу огромной компании, повезло куда меньше: 3 марта 2004, в его офис вошли представители совета директоров с заранее заготовленным заявлением об увольнении по собственному. Мамочка «Шелл» отомстила любителю говорить правду.


— В этой стране несколько иная правоприменительная практика. — Возразил юрист. — Поверьте: ни в Советском Союзе, ни в России ещё никого и никогда не штрафовали за неверные данные по запасам. Одно дело, если компания искажает финансовую отчётность. Аудиторы и налоговики слетятся – как вороны на падаль. А запасы – кого волнует эта чепуха! Проверить, что под землёй? Ревизора в скважину закачать, чтоб поглядел, сколько там газа?


— Неужто Правительство России не хочет знать, сколько газа осталось? — спросила Сандра.


— Не хотят они знать. Меньше знаешь – крепче спишь, — кивнул юрист. — Бюрократы в Правительстве живут сегодняшним днём, а в головах – только секретные счета в швейцарских банках. Если речь идёт о внутренней информации, для руководства компании, знать запасы совсем не вредно. Например, чтоб не инвестировать лишний баблос в пустое месторождение. Но выносить сор из избы? Ни к чему это Ланц затеял! Ладно, если вам позарез надо прикрыть задницу на случай внепланового снижения добычи, поменяйте циферку в статистической отчётности. Всего и делов: выйти на правильного человечка, да проплатить оговорённую сумму. Ваши отчёты в архиве Статистического комитета тихонько заменят, базы данных обновят, – и нет проблем.


— А если — выплывет такая подмена? — спросила Сандра: — Жуткий скандал?


— Пункт один. Не выплывет, — заверил юрист. — В России, архивы открыты для публики только теоретически. На практике, для получения доступа в любой годный архив, средний гражданин с улицы должен полжизни отдать. Одновременно продав левую почку, чтоб заплатить кому надо. В архивах работают хорошо проверенные кадры, и о чём надо молчать – молчаливее рыбы. Пункт два, скандала не будет. Даже если кому-то из молчаливых захочется вякнуть, тут же укоротят язычок. Вместе с головой – по самую задницу. Просто в назидание коллегам, чтобы другие не дёргались. Ну и пункт три: где вы видели реальные цифры российских запасов полезных ископаемых?


— В ежегодном статистическом отчёте «Бритиш Петролеум»?[34] — спросил я и махнул бармену.


Юрист беззвучно рассмеялся. Самый неприятный тип смеха, по-моему: полуоткрытый рот, резиновая улыбка, голова дёргается вперёд-назад, и – тишина. Как манекен в комнате ужасов, у которого по недосмотру крякнул усилитель звукового сопровождения.


— Мы как-то обсуждали, Аластаир, — напомнил Вик. — Откуда «BP» данные берёт, науке неизвестно. Я подозреваю, процедура включает полторы тысячи фарфоровых чашек с кофейной гущей на донышках. Ежели серьёзно, они должны писать обращение в Правительство России и просить выдать официальную оценку. Но в России данные по запасам считаются государственной тайной. Разглашение – уголовная ответственность, со всеми вытекающими. Значит, бюрократ в Правительстве имеет только две возможности: выдать дезинформацию – с офигенным завышением, естественно, либо вежливо послать в задницу. «BP» прекрасно понимает, в отчёте туфта, но выбора-то нет. Враньё публикуют, и оно становится как-бы правдой. По остальным странам ситуация ничуть не лучше, кроме разве США и Канады.


Я открыл рот, поведать, что в машине рассказал профессор Тихонов, но вдруг передумал. Не нравится мне юрист. Беззвучный смех – мелочь. Рукопожатие как плевок – хуже, чем у нового вице, но тоже чепуха. А вот взгляд! Будто карманник, непрерывно оглядывается: не видно ли где полицейской фуражки с шашечками или чёрного шлема патрульного бобби. Как юрист сказал: «Выйти на правильного человечка? Проплатить оговорённую сумму?» Вероятно, из тех крючкотворов, кому все средства хороши.


Удачно подскочил бармен, так что я произнёс:


— Пинту «Гиннеса», будьте любезны! — И мудро захлопнул пасть.


Глава 5. Э. Смайлс, вице-президент НХЭЛ.


Взрыв и пожар на буровой в Оклахоме: два человека погибло, два – тяжело ранены.

Ранним утром в пятницу, от взрыва и пожара на нефтяной вышке в юго-восточной Оклахоме погибли два человека. Ещё два работника буровой – тяжело ранены. Власти заявили, взрыв произошёл в двух милях к западу от городка Коалгейт в отдаленном сельском районе графства Коал, примерно в 100 милях [около 160 км] к юго-востоку от Оклахома-сити.

Мэтт Скиннер, пресс-секретарь Корпоративной Комиссии Оклахомы, осуществляющей надзор в нефтяной и газовой промышленности, в заявлении сказал, эвакуации местных жителей не потребовалось. Он также заявил, об ущербе для окружающей среды данных пока нет, и нужна ли очистка от рóзлива нефти – пока устанавливается. «Мы не знаем, продолжается ли пожар на скважине», – сказал Скиннер. Брайан Джамп, Шериф графства Коал, уже выехал к месту аварии и недоступен для интервью.

В офисе судебно-медицинской экспертизы тела погибших были идентифицированы: Гэри Кинен, 26 лет, из города Эйда, и Келси Белл, 27 лет, из Талсы. Скиннер сказал, ещё два рабочих тяжело ранены, но не назвал имён. Сгоревшая буровая принадлежала компании «Пабло Энержи», со штаб-квартирой в Амарилло, штат Техас.

«Пабло Энержи» на телефонные звонки не отвечает.

Представители Комиссии США по безопасности труда и гигиене (OSHA) проведут расследование причин аварии, сказал Скиннер.

«Ассошиэйтед Пресс» из Оклахомы

Пятница, 19 декабря 2014 г.


Я не мог поверить, что Ланц о себе вообразил! Добрался до уровня директора – значит, всё можно?


За долгие годы трудного менеджерского опыта, у меня выработалась практика «трёх проколов». Мы не обсуждаем ошибки простые и лёгкие, какие каждый совершает в спешке по десять раз за день, и легко поправить. Поправили – забыли. Мы говорим про ошибки стратегические: понял проблему, собирал данные, долго думал, советовался с коллегами и подчинёнными, однако принял неверное решение, и с серьёзными последствиями.


Первый звоночек Ланцу прозвенел, когда Технический Директор недоглядел за Шориным и Мак-Брайдом и поддался на идею снизить запасы. Поначалу я считал, дело поправимое. Переговорю с Ланцем наедине, он нажмёт на гиков, и всё само собой утрясётся. Оказалось, не так просто. Сэм Паттон тоже недоглядел, а может ему было уже пофиг перед отставкой из НХЭЛ. Русский отчёт ушёл на экспертизу в Институт Нефти. Разумных аргументов упрямец Ланц слушать не стал. Заявил мне: «Мы, в нефтяной индустрии, – уже заврались по темечко. Надо же кому-то говорить правду, хотя бы изредка».


Ну ладно, на русской Комиссии свет клином не сошёлся. Главное, Ланц должен понять, в американскую SEC отправлять подобные отчёты несвоевременно, особенно учитывая тяжёлую ситуацию с нефтяными ценами.


Буровые гики, навроде моего напарника Брента, наловчились быстро и сравнительно недорого бурить горизонтальные скважины. Добыча из ранее считавшихся бесперспективными месторождений «сланцевой нефти» в США попёрла. Мелкие, но агрессивные компании затопили рынок планеты дешёвой нефтью, и цена рухнула. К декабрю 2014, «Брент» опустился до шестидесяти долларов, «Уэст Тексас Интермúдиат»[35] – как ни странно, на пять баксов ниже. Соответственно упали доходы нефтяных компаний. Посыпались акции. В таких условиях, показать ещё и уменьшение запасов – немыслимо. Капитализация упадёт в разы, и придётся сокращать штат. Выбрасывать людей на улицу? Не первая кампания увольнений в моей карьере. Топ-менеджер должен заниматься и таким грязным делом иногда. Однако, если можно избежать – я всегда предпочту плавное решение проблемы.


В июле 2014, прозвенел второй звоночек. Технический Директор отправил на север совершенно ненужную геологическую партию! Я не против мотивировать личный состав. Бог с ним, если доктора-геологи желают недельку побродить по лесу и постучать молотками по камням. Устройте познавательные экскурсии в окрестностях Ново-Холмска. Местная турбаза в десяти милях от города, недавно перестроенная на деньги НХЭЛ, – просто шикарное место. Моя жена Рэнди дважды ездила с дочками в воскресные турпоходы. Судя по фото – виды что надо, скалы и камни в наличии. Рэнди нашла окаменелость, вроде как отпечаток листика в глинистом сланце. Соф утверждает, видели медведя, правда далеко и сфотографировать на «айфон» не успели. Нэт подозревает, это бродячая собака, а не медведь.


А ездить на север – ни к чему, пустая трата денег и расход рабочего времени. Уже после поездки, Сандра объяснила мне проблему. Русские геологи считали, восточный и западный фланги Пинежского сильно отличаются по геологическим свойствам. Продвинутой геофизики ещё не было, а в качестве аргумента приводили наблюдения: выходы аналогичных горных пород на поверхность. Геологи называют это не вполне политкорректным словом «обнажение». Но от обнажений до месторождения – почти сто миль! Здесь на суше, фланги могут быть разные, а на шельфе – одинаковые. Специалисты «Маратона» провели специальную морскую сейсмику и доказали: под водой фланги ничем не отличаются, отсюда и увеличение запасов.


Чёрт! Опять про запасы. Мисс Геологическая Неопределённость! Не удивлюсь, если любитель гольфа Мак-Брайд подбил Ланца на экспедицию, и кандидата Шорина туда заслал, чтоб был в партии свой человек.


Ну да Бог с ней, с геологией. Обнажения ничего существенно не меняют. Я бы Ланцу простил, да результатом ненужной и вредной поездки на север явилась огромная неприятность. На второй день путешествия, Сандра Клейн доложила в отдел Охраны Труда, на ручье в семидесяти километрах от Янтарного обнаружился рóзлив каких-то нефтепродуктов. Кандидат Шорин даже утверждал, похоже на нефть с «Альбатроса»! Хорошо хоть Сандра сработала, как подобает грамотному менеджеру, и не пустила ретивых геологов самостоятельно исследовать ручей.


Начальник Охраны Труда немедленно позвонил. У нас правило простое: любой рóзлив докладывать вице-президенту не позже суток с момента обнаружения. Помня, как Ланц и Паттон оплошали с русскими запасами, я решил взять дело в свои руки. Собрали срочное совещание, пригласили как положено: Ланца с его инженерами из Технического Директората, экологов из Охраны Труда, сотрудницу отдела PR, а также начальника Юридического – Геннадия Сусанина.


«Доложите ваше вИдение», — попросил я Ланца.


«Общий объём рóзлива точно определить невозможно. В июле мы прикинули: сорок баррелей, но вероятно труба протекала понемногу и до масштабного разрыва. Сандра по неопытности оплошала. Надо было инициативу проявить! Отобрали бы пробы по горячим следам, да одну машину – в аэропорт. Послать вертолёт – минутное дело, завтра к обеду – образцы воды и грунта уже в лаборатории, а к концу дня мы бы знали, что за углеводороды».


«Да разве мы и так не знаем? — спросил главный эколог. — Ни к чему лаборатория. На ручье – естественное нефтепроявление. Я вам могу по памяти пять точек назвать, где такие проявления зафиксированы документально».


Ланц усмехнулся: «Зачем мне пять? Назовите ближайшую к Янтарному».


«Так… в самом Янтарном! Нефть чуть не на поверхности! И нефтяное поле по этому проявлению нашли, ещё перед Революцией».


«Можете журналистам это втулять, — вздохнул Ланц. — А я-то геолог. От Янтарного до ручья – семьдесят два километра. В Янтарном – нефть тяжёлая, битуминозная, а в ручье – наблюдали лёгкую нефть или газовый конденсат. Геологическая формация совсем другая. А главное – в ручье последние сто лет ловили рыбу, и никакой нефти не было».


Начальник Юридического отдела принялся барабанить колпачком самописки по ежедневнику: — «Мистер Ланц! Вы пытаетесь доказать, нефть – из газопровода НХЭЛ?»


Ланц усмехнулся снова: «А вы как считаете, мистер Сусанин?»


«Как юрист, я настаиваю на естественном проявлении. Вы как геолог можете подтвердить: сто лет, с геологической точки зрения, – мгновение. Ну ловили рыбу на ручье сто лет. Природа проснулась, плюнула нефтью, красная рыба сдохла, а мы-то тут при чём?»


«Lex parsimoniae. Non sunt multiplicanda entia sine necessitate».


«Это по-французски?»


«Это по-латыни. Я в иезуитской школе учился, а там преподавали формальную логику. Про Бритву Оккама слыхали? Не следует привлекать новые сущности без крайней на то необходимости. Сто лет нефти не наблюдалось. Через месяц после рóзлива – в ручье нефть, причём лёгкая, точь-в-точь «Альбатрос». Старик Уильям Оккамский мне на ухо шепчет: не снежный человек нефть привёз на летающей тарелке, а из трубы НХЭЛ вытекло».


Я показал ладонями тайм-аут: «Не надо кипятиться, господа. Геологов мы выслушали, теперь – мнение экологов».


Главный эколог кивнул: «В одном я с мистером Ланцем согласен на все сто. Раз нефтепродукты обнаружены рядом с газопроводом, надо однозначно узнать, что такое и откуда. Отправить людей, отобрать пробы. Ваша геологическая экспедиция, Кальвин, – не сможет помочь?»


«Стоп! — сказал я. — Рóзлив – дело серьёзное, и лишних людей привлекать неразумно. Каково мнение отдела работы с прессой?»


Пиарщица оторвала взгляд от экранчика «айфона»: «Мы опубликуем, как прикажете. Натурально, если приказ – отказываться от рóзлива и настаивать, что нефтепроявление, – куда приятнее работать. В любом случае, чем меньше сотрудников НХЭЛ участвует – тем проще. Нам только рóзлива – точнее, слива – в Интернет не хватает!»


«Значит, решено, — сказал я. — за образцами на ручей поедет один эколог, плюс охранник из отдела Безопасности и водитель. Прежде чем вылетят из Ново-Холмска, пусть дадут подписку о неразглашении. А ваша геологическая партия, Кальвин, – пусть занимается геологией восточного фланга, а на злосчастный ручей – ни ногой. Мистер Сусанин? Заставим геологов тоже подписаться о неразглашении?»


«Лишняя бумажка делу не вредит, — сказал юрист. — Но в России, подписка о неразглашении работает, если только её давали КГБ. А если частной компании, никому рот не заткнёте… обычными методами. По поводу образцов, предлагаю: сотрудники НХЭЛ вообще не должны участвовать. Пункт один. Если мы собираем образцы, подписываемся под потенциальным ущербом. Пункт два. Если проведём экспертизу в лаборатории НХЭЛ, всё равно потребуют пригласить независимых экспертов. Ну и пункт три: сообщение о небольшой утечке нефтепродуктов попало в циркуляр по ТБ, поэтому о факте знает не менее двух тысяч сотрудников. Надеяться на секретность глупо. Пока не поползли ненужные слухи, надо выдать на-гора дополнение: мол, да, загрязнение в ручье несколько больше, чем мы полагали, но ситуация под контролем, и ущерб незначительный. Если догадкам места не осталось, все успокоятся».


Выслушав юриста, пиарщица похлопала в ладоши: «Мне нравится ваш подход. Слухи только так и можно предотвратить!»


«Кого хотите в качестве независимых экспертов?» — спросил эколог.


«Я найду по своим каналам, — сказал Сусанин. — У меня есть в Москве неплохие контакты».


Главный эколог просиял: удастся покинуть совещание с достоинством, но без конкретного задания! «Никаких возражений с моей стороны. У меня персонала – кот наплакал, даже на обновление лицензии по метанолу некого назначить».


«Погодите, — сказал Ланц. — Прежде чем приглашать независимую экспертизу, надо хоть понять, с чем имеем дело: было там сорок баррелей, как рассчитали, или больше? А вдруг эксперты напишут: сорок тысяч?»


«Не волнуйтесь, — сказал Сусанин. — Больше сорока баррелей не получится никак. Я найду правильных экспертов».


«Хотите замести дело под ковёр, господин юрист?»


«Ну зачем так, Кальвин? Просто, мы действуем в интересах компании и всех сотрудников, — миролюбиво сказал я. Дался ему этот несчастный ручей! Лучше бы придумывал, как выкрутиться с ушедшим к независимым экспертам отчётом по запасам! — Оставьте рóзлив в покое, Ваш Директорат в деле больше не участвует. Ваши люди обнаружили – и спасибо им. Геологией пусть занимаются. Считайте, мой боевой приказ».


Ланц кивнул: «Приказ ясен. Делайте, что хотите. В интересах всех сотрудников».


Когда участники совещания разошлись, Геннадий Сусанин постучал в дверь моего кабинета.


«Технари неправильно понимают ситуацию, мистер Смайлс. Дело не в том, откуда в ручье нефть, кто разлил, сколько и почему. И вообще, давайте впредь называть это естественным нефтепроявлением».


«Вы верите, оно естественное?»


«Я – юрист. Верю лишь в то, что предстоит защищать в суде, сэр. Дело не в этом. Недели через три – начинается путина. На ручей приедут из рыболовецкой артели и увидят дохлых лососей и как всё изгажено. Пусть даже нефть не наша, обвинят всё одно НХЭЛ. Будьте уверены, рыбаки сами дойдут вверх по течению, обнаружат трубу и снятый дёрн на месте рóзлива. Последует вброс говна в вентилятор».


«Что предлагаете?»


Юрист рассмеялся, вежливо и почти беззвучно.


«Я переговорю в Комитете по природопользованию. В этом году, у рыболовецкой артели внезапно отберут лицензию. А чтоб не браконьерствовали, в Янтарном есть крутые ребята, которые сами браконьеры. Вот они и проследят за потенциальными конкурентами. Я выйду на правильных людей. Однако… понимаете. Потребуются определённые расходы».


«Я бы предпочёл решать вопросы… более законным путём».


«Вы работали в Нигерии, мистер Смайлс?»


«Это давно было. К тому же, в Нигерии моя должность не заставляла принимать решения на таком высоком уровне».


«Но вы без сомнения видели, как дела делаются. В Риме – ведите себя как римляне».


«Я всё понял. Больше ни слова, мне такое знать необязательно. Как провести… дополнительные консультационные издержки, – придумайте сами. Скажем, вашим московским экспертам понадобился целый взвод охраны, пришлось нанять местных «специалистов» на пару недель. Оплата – сдельно-договорная».


Какое мне дело до рыбаков в Янтарном? Местные – практически все немножко браконьеры, только некоторые исправно платят взятки и имеют как-бы лицензии. Ну, останутся на пару лет без рыбы. Если прокормить семью, пусть картошку сажают! Меня куда больше заботил Ланц. Ставит принципы важнее, чем интересы компании. Ладно, отметим.


Последний прокол Ланца случился в начале декабря.


С ручьём и бухтой около Янтарного Сусанин устроил всё как надо. Денег НХЭЛ на лучших московских экспертов потратил изрядно, но дело того стоило. Эксперты слетали в Янтарный на сутки, затем провели три недели в Ново-Холмске: следили за лабораторией, писали отчёт и рекомендации. Всё оформили в виде презентации PowerPoint, и лично довели до сотрудников во время собраний по Технике Безопасности.


Вопреки опасениям Ланца, под ковёр Сусанин ничего заметать не стал. Ситуация и правда отвратительная: хотя трубопроводчики со станции 22 доложили, что в ручей ничего не попало, на деле разлили несколько баррелей нефти! Одновременно с консультантами-экологами на собраниях выступали представители HR, с кратким описанием последствий тому идиоту, кто впредь разольёт хоть каплю нефти. Увольнение по статье – самое мягкое наказание! А можем и засудить по полной программе.


Лицензию у рыболовецкой артели и правда отобрали, но не из-за Сусанина. Открылось, последние шесть лет рыболовы добывали сверх лимитов, и инспекторы хотели лавочку прикрыть так и так. На ручей рыбаки не выезжали, вбросов в вентилятор не последовало. Ко всему прочему, в конце августа внимание аудитории было отвлечено жуткой историей в Янтарном: пьяные ночью угнали бульдозер и протаранили частный дом. Двое детишек попали в больницу с тяжёлыми травмами, а родители – погибли. К сожалению, мерзавцев-угонщиков полиция так и не отыскала.


Невероятно повезло и в русской Комиссии по запасам. Чтобы Ланц не устроил скандала на защите, пришлось играть в офисную политику. Я переговорил с буровиками и выразил сожаление, скважин на восточный фланг запланировано шесть, а не четыре, а сами скважины имеют такие сложные траектории. В условиях обвального снижения нефтяных цен, сказал я, не лучше ли подумать об удешевлении разработки? Как результат, в ноябре Ланц остался в Ново-Холмске воевать за бюджет со скрягами-буровиками, а в Москву поехала доктор Сандра Клейн. Чтобы гики Шорин и Мак-Брайд не форсировали события, делегацию НХЭЛ усилили опытными исполнителями из Директората продаж. Геннадий Сусанин пожертвовал неделей отпуска в Куршавеле и поехал на защиту, готовый в любой момент вмешаться и сгладить все острые реплики.


По докладам Клейн выходило, отчёт прошёл экспертизу в Институте Нефти, но снижение запасов российской стороне было невыгодно политически. От мнения независимых экспертов и не зависело ничего. Даже вмешательство Сусанина не понадобилось. Клейн на защите великолепно сыграла оскорблённую невинность. Когда человек искренне верит что говорит, эффект всегда получается отличный.


Итак, первые два прокола Технического Директора разрешились сами собой, и без особых последствий для НХЭЛ. Можно списать на свалку истории и выдать подчинённому кредит ещё на пару ошибок. С этими отличными новостями, я и вызвал Ланца.


— Как ваша битва с буровиками? — начал я.


— С переменным успехом. Признайтесь, вы подкинули им идею, всё можно сделать четырьмя скважинами и вдвое дешевле?


— Как ответственный управленец, когда дело касается капитальных затрат, я обязан исполнять роль адвоката дьявола. Сохранять деньги инвесторов.


— Понимаю. Но с вашей подачи, буровики настаивают на сокращении геофизических исследований. Получается, будем бурить вслепую.


— Почему вслепую? Геология восточного фланга хорошо известна. Я читал отчёт «Маратона».


— Весь отчёт, или только краткое резюме для менеджмента?


— Конечно, только резюме. На моём уровне, вполне достаточно. Там чёрным по белому: геологическая неопределённость на восточном фланге успешно разрешена методами морской сейсморазведки. Зачем вы собираетесь тратить деньги ещё и на каротаж?


— Что касается неопределённости, геологи «Маратона» слегка схитрили. В самом-то тексте про неопределённость целая глава, и разброс запасов – довольно значительный. А резюме к отчёту наверняка писали, уже имея в виду потенциальную продажу структуры. Чтобы всучить нереальные геологические запасы.


— Хорошо. Будем бороться с мисс Неопределённостью её же магией. Передайте буровикам, я поддерживаю ваши предложения: и по количеству скважин, и по траекториям. Если доктор Клейн считает, в первых двух скважинах надо делать исследования на кабеле – так тому и быть. Исследования покажут, модель «Маратона» в полном порядке, вот увидите. Хотите пари?


— Я не играю в азартные игры! Но за поддержку спасибо.


— Надо прекращать заниматься писаниной и начинать, наконец, бурить.


— Полностью согласен.


— Тогда: по вашему новому расчёту запасов. Русская Комиссия его не приняла, так?


— Мисс Клейн не прозвучала убедительно. Недостаток опыта. Жаль, я не смог поехать на защиту.


— Что было, то было. Моё предложение: используем ситуацию. В апрельском отчёте для Комиссии по ценным бумагам – сокращение запасов не показывать, а выдать прошлогодние цифры, с уменьшением на объём годовой добычи. Когда разбурим восточный фланг, предположения Мак-Брайда и Шорина либо подтвердятся, либо нет. В 2016, ситуация прояснится полностью, вот тогда и выдадим окончательные изменения. Если бурение удачно покатит, и суетиться не надо…


Ланц поднял два пальца, прерывая меня. — А ежели обнаружим тектонические нарушения и смектит, вы придумаете ещё одну отмазку. Эндрю! Поймите, правила установлены для всех. Инвесторы имеют право знать, сколько мы способны добыть газа.


— Уважаемым инвесторам, Кальвин, глубоко пофиг, сколько мы можем добыть. Их интересует цена акции, а деньги они делают не на долбаных токийских ТЭЦ, а на биржевых торгах. Покупай дёшево – продавай дорого. Так, кажется, говорят на Бирже?


— Отлично! Бурить на газ вообще ни к чему. Давайте продавать друг-дружке акции НХЭЛ. У всех будет много денег, правда? В реальности, без газа из Пинежского, в Токио станет темно и холодно. Японские дошколята хотят в детских садиках лампочки и тёплый пол, а не резаные фантики. Кстати, чуть не половина наших ценных бумаг сидит в пенсионных фондах. Если неожиданно остановится завод СПГ, биржевые игроки запаникуют и скинут акции, а пенсионерам придётся переходить на подножный корм.


— Кроме Пинежского, в Токио есть и другие источники газа. Пенсионные фонды на то и создаются, чтобы вкладывать деньги не в конкретные акции, а в пакет. Я уверен, японские дошколята и пенсионеры – не пострадают. Ладно, если отстаиваете права миноритарных инвесторов, давайте повернём в другое русло. Бюджет восточного фланга – триста миллионов долларов.


— Если шесть скважин, по полной программе, – триста пятнадцать.


— С нашими текущими запасами, НХЭЛ – большой и надёжный заёмщик. Любой инвестиционный банк выдаст кредит под восемь с половиной процентов, а если Финансовый Директорат подсуетится, можно и под восемь отхватить. Размер имеет значение. Стоит снизить запасы, банкиры немедленно воспользуется этой информацией в переговорах. Вместо восьми – десять, а то и одиннадцать процентов годовых.


— Вы мне объясняете экономику проектов, будто я только-только слез с научных грантов, как Сандра Клейн.


— Один процент от трёхсот миллионов – три ляма! Примерно годовая зарплата двадцати ведущих специалистов вашего Директората. Готовы, вот прямо завтра, уволить двадцать человек?


— Не готов, но что это меняет? Правила SEC как раз и установлены, чтоб ресурсные компании не набрали рисковых кредитов. Вспомните «Энрон».


— К запасам Пинежского – никоим боком! «Энрон» подделывал финансовую отчётность. А запасы? Вы сами твердите: геологическая неопределённость! Я советовался с юристами. Господин Сусанин считает, ни в России, ни в Америке юридической угрозы нет никакой. Коммерческая угроза – только в США. Самое худшее: штраф от SEC и огласка в прессе. В тюрьму никого не посадят – не за что.


— Ежели огласка – акции НХЭЛ обвалятся, как кирпич.


— «Ежели»! Вероятность-то низкая! А ущерб от сокращения запасов? Акции рухнут с вероятностью сто процентов. Поэтому, из двух зол, я, как ответственный менеджер, обязан выбрать меньшее!


— Я не хочу в этом участвовать, Эндрю.


— Можете писать заявление об уходе.


— Отличная идея. Pourquoi pas?


— Поверьте, ваш уход компания переживёт! — сказал я, думая про себя: без Кальвина хреново. Хотя незаменимых людей не бывает, даже незаменимых гиков.


— Не сомневаюсь, переживёт. Но я сам не хочу переживать позор вместе с вами, Эндрю. Моё заявление будет у вас на столе через десять минут. К тому же, у меня наклёвывается неплохая позиция в Штатах. В компании, правда, три с половиной постоянных сотрудника, зато я попадаю сразу в Совет Директоров.


— Хорошо. Если нужны рекомендации, можете смело давать мой адрес…


— Да уж обойдусь как-нибудь без ваших рекомендаций. Однако… спасибо.


Кальвин вышел, а я позвал секретаря и скомандовал назначить на два часа срочное совещание с начальницей HR, а на три – с Сандрой Клейн.


Сандра вошла в кабинет, улыбаясь, и заявила прямо с порога: — У меня рождественский подарок[36], Эндрю! Проект восточного фланга пробили! Буровики неожиданно сняли все возражения и утвердили бюджет в полном объёме. Я даже не ожидала, они сдадутся так быстро. Документ принесут вам на подпись в понедельник!


— Отличная работа, Сандра! Со слов Кальвина Ланца, без вас проект шёл бы куда медленнее.


— Он преувеличивает мои заслуги.


— Что вы, доктор Клейн! Уверен, когда начнём бурить, ваши руководящие способности проявятся ещё нагляднее.


— Проекту ещё требуются подписи в русском «Надзоре». К сожалению, раньше февраля разрешения не дадут. Десять уровней бюрократии, а все ключевые фигуры уже взяли отпуск. Катаются на лыжах в Европе, будто трасса в Ново-Холмске чем-то хуже. Потом весь январь праздновать будут: Новый Год, Православное Рождество, Русский Новый Год. Никого не сыскать.


— Февраль – тоже отлично, Сандра. Никто не ожидал чудес, а у платформы есть шанс подготовиться к бурению. У меня для вас тоже – рождественский подарок.


— В самом деле?


— Хочу предложить вам повышение.


— Повышение? Я в НХЭЛ всего девять месяцев!


— Так что? Вы – доктор философии, нефтяной геолог.


— Палеонтолог.


— Неважно. Руководили лабораторией в университете, не так ли? Восточный фланг у вас получился отлично. Уверен, с Техническим Директоратом – справитесь.


— В смысле: с Техническим Директоратом?


— Вы не ослышались: с Техническим Директоратом. Храните пока в секрете, но Кальвин Ланц решил покинуть НХЭЛ. Другую работу нашёл – в Соединённых Штатах. Прямиком в Совет Директоров! Пытаться удержать такого сотрудника в Ново-Холмске – просто неприлично с моей стороны.


По растерянному взгляду Клейн было заметно, она находится в состоянии близком к обмороку. Я поспешил успокоить:


— Сандра, вы прекрасно справитесь! Я вам лично стану помогать. Давайте так: каждый понедельник, в пять вечера, вы приходите в этот кабинет, обсуждаем все проблемы. Считайте, я стал вашим личным тренером в области менеджмента!


— Не знаю, Эндрю. По-моему, в Директорате есть кандидаты куда достойнее. К тому же, предложения по скважинам на восточный фланг – всего лишь бумажка. Что реально выйдет – неизвестно. Аластаир Мак-Брайд считает…


— Доктор Мак-Брайд – всем известный пессимист. Не обращайте внимания. Вот вам первое наставление по менеджменту: думайте позитивно. Слышали про «Принцип Поллианны»[37]?


— Я читала книжку. Вам на Рождество от церкви подарок. Заместо долгожданной куклы, в свёртке пара подержанных детских костылей! А вы радуетесь: у вас ноги прямые, и костыли пока ни к чему. Всегда считала это детской историей с фальшивой моралью.


— Поглядите под другим углом. Я называю: «Деловой Поллианнизм». Скажем, есть два изобретателя: Смит и Джонс. Одновременно, им приходит в голову некая идея. Смит начинает идею мысленно критиковать, и к концу дня у него есть двести обоснований, почему не сработает. Плюнув, он занимается чем-то другим. А Джонс – точно как Поллианна из книжки. Плохого не замечает, а видит только положительные стороны. Первые опыты неудачны, – а изобретатель не расстраивается. Его критикуют, даже высмеивают, – он улыбается и продолжает работать. Угадайте, кто запатентует: Джонс или Смит?


— Аналогия понятна. Я никогда не думала про «Принцип Поллианны» в таком ключе.


— Сходите завтра в HR. Зарплата и всё прочее – в соответствии с новой позицией. Правда, мне кадровики сказали, раз скачок через разряд тарифной сетки, вам придётся полгода походить «Временно Исполняющей Обязанности». Принимаете предложение?


Сандра выдохнула, будто собираясь нырнуть в ледяную воду:


— Принимаю!


Глава 6. Сандра Клейн, ВРИО директора, Технический Директорат НХЭЛ.


Оглушительный взрыв прогремел в среду на нефтеперегонном заводе компании «Эксон-Мобил» в городке Торранс, пригороде Лос-Анджелеса, штат Калифорния. Взрыв и пожар практически уничтожили блок обработки коммерческого бензина. По заявлениям Службы Спасения, четверо рабочих завода получили лёгкие ранения, в окружающих зданиях взрывной волной выбиты окна.

«Эксон-Мобил» уже подтвердила факт «небольшого происшествия» на заводе, но без подробностей. В заявлении указывается, на заводе задействованы аварийные процедуры для локализации аварии, а сотрудники компании, при поддержке пожарных и других служб, – ликвидируют последствия. Четыре подрядчика «Эксон» доставлены в местную больницу с незначительными травмами.

«Рейтерс»

Среда, 18 февраля 2015 г.


Контракт с НХЭЛ подвернулся вовремя. Ещё месяц, и маму пришлось бы забирать из клиники. Представляете болезнь Альцгеймера? Надеюсь, нет! Впрочем, если сами больны, слабоумие быстро прогрессирует, и через пару лет – вы совершенно счастливы. А вот ваши родственники… Ладно, не будем о плохом.


Вторая проблема – ипотека. До сих пор не понимаю, зачем мне понадобился дом в Лейдене. На полпути между Гаагой и Амстердамом, настоящей работы не найдёшь, а народ дважды в день толкается в электричках. Хотя и в Амстердаме – с работой так себе. Кто сказал: GFC закончился? В Америке – может и закончился, а в Европе?


Университетская наука – прекрасное достижение цивилизации, но зарплаты смешные. Главное в жизни – выиграть грант. Однако, научные гранты теперь – бóльшая редкость, чем реальная работа в Европе. На исследования в области нефтяной геологии деньги давать перестали в 2008 году, как отрезало. Инженерные факультеты кое-как выживали на «зелёнке»: придумывали «бесшумные» ветряки и солнечные водонагреватели. С солнечными батареями для производства электроэнергии сразу вышел облом. Хоть Лейден и считается в Нидерландах «родиной современного электричества», дальше лейденской банки в 1745 дело не заладилось. Электрические технологии с тех пор отправились в кругосветку: из Англии в Америку, оттуда – в Японию, да так и застряли в Южной Корее и на Тайване.


В середине 2013, закончились и ветряки. Трудолюбивые и умелые немцы понастроили их тысячами и доказали всему миру: ветер – дело непостоянное. Сегодня буря – завтра штиль. Моряки и мельники в Голландии знали этот печальный факт ещё при Римской Империи. Если теряете деньги на «классических» ветрогенераторах, на высокотехнологичных и дорогих «бесшумных» – разоритесь вдвое быстрее. Впрочем, с моей докторской в области строения органов зрения беспозвоночных Каменноугольного периода, ветрогенераторы меня интересовали не больше, чем любой другой источник электричества и финансирования. На мои профессорские потуги – два академических часа в неделю – особенно не разгуляешься.


Итак, повезло. Настоящая работа, на настоящем газовом месторождении. За настоящие деньги! Мои беспозвоночные Каменноугольного периода поглядели на циферки годовой зарплаты, и у них от удивления вывалились все органы зрения! Как говорится, «от такого предложения невозможно отказаться».


До НХЭЛ, в России я как-то не побывала, даже в качестве туриста. Москва оказалась современным городом. Аэропорт «Домодедово» похож на амстердамский «Схипхол»: огромный, удобный, но уже перегруженный. «Аэроэкспресс» – не хуже экспресс-поездов в Нидерландах, и примерно соответствует по стоимости билетов. Несколько подкачала московская подземка. Карманный путеводитель расписывал красоты «подземных дворцов Метро», но в реальности наблюдались: грязь, толпы, зверское выражение на лицах большинства пассажиров.


Я прогулялась по Красной Площади, с последующим посещением Кремля. На музей «Грановитая Палата» – решила не тратиться. Так мой туризм закончился, и начались рабочие будни.


Из Москвы в Ново-Холмск летела в бизнес-классе «Аэрофлота». Руководителям отделов в НХЭЛ положены дорогие билеты.


Маленький аэропорт Ново-Холмска по сравнению с блистающими стеклом и алюминием «Домодедово» или «Схипхол» – выглядел убого. По самоходной лесенке пассажиров выгружают прямо на взлётное поле. Для бизнес-класса подали отдельный автобус, дребезжащий и крепко пропахший бензином. Хорошо, я прошла иммиграционный контроль в Москве. В Ново-Холмске из автобуса надо тащиться на второй этаж, чтобы поставить штампик в паспорт! Похоже, создатели аэропорта хотели прикрутить ко второму этажу трапы и выгружать самолёты прямиком в паспортный контроль, но вспомнили, так не умеют пока, и решили ограничиться лесенками и автобусами.


У выхода, водитель держал табличку с логотипом НХЭЛ. Его новенький чёрный «Лендкрузер» доставил меня в городок «Сосенки», где квартира-студия тоже оказалась абсолютно новой и вполне приличной.


Офис НХЭЛ – ничего примечательного: стандартное железобетонное здание, кабинеты-«стекляшки» для начальства, «загоны» и «кубики» – для личного состава. На стене инструкция на случай землетрясения: здание сейсмоустойчивое, поэтому никуда убегать не надо. Если сильно трясёт – спрятаться под столом! Оказалось, все шкафы намертво прикручены к стенам, а стеклопакеты в окнах – армированы алюминиевой сеточкой.


По сравнению с огромными комнатами Лейденского университета, мой новый кабинет был мал: два на три метра, зато заместо антикварной мебели – всё по последнему слову техники. У алюминиевого кресла – десяток регулировок. Нажатием кнопки – столешница поднимается или опускается. Два огромных плоских монитора стоили наверняка больше университетского сервера.


«Устраивайтесь, — сказал Ланц. — Элли, наша секретарь, поможет вам с отделами IT и Собственной Безопасности. В понедельник пройдёте обязательное обучение. Называется «BOSS/HUET/ASE». Не доводилось раньше?»


«Нет».


«Все специалисты обновляют квалификацию каждые три года. Как посвящение в масонскую ложу…»


У масонов при испытаниях – фартуки и белые перчатки, у нефтяников – космические скафандры. Комплект для выживания в арктическом море слегка похож на высотный костюм пилота. Сделанный из толстого неопрена, подбит изнутри слоем губчатой термозащиты. Снимаем обувь. Левая нога, правая нога, левая рука. Теперь – голову! Горло сжимает резиновая манжета. Правую руку – в рукав, потянуть за хлястик герметичной «молнии». Через три минуты в скафандре становится жарко, а по коже ползут капельки пота. Но это хорошо: как окажетесь в ледяной воде, температура будет в самый раз.


Кроме термозащиты, прямо в костюм вмонтирована надувная подушка. Через клапан – надувать. На голову можно натянуть капюшон и закрыть всю нижнюю часть лица, как намордником. Уродливые трёхпалые перчатки приделаны к рукавам на верёвочках. Справа на груди – проблесковый маячок, слева – свисток для привлечения внимания. Вот крепление фала – на случай, если понадобится выдернуть вас из воды вертолётом. Поверх костюма, надеваем спасательные жилеты, с баллончиками углекислого газа для поддува.


Всё? Нет, интересное только начинается. Оказывается, внутри костюма есть ещё один воздушный мешок – «третье лёгкое», или «ребрифер». Отстегнув карман на груди, извлекаем гофрированную трубку и зажим для носа. Трубка вставляется в рот, как у акваланга. Глубокий вдох, нажать кольцо, выдох! Мешок наполняется воздухом. Инструктор заявляет, воздуха достаточно на девяносто секунд, а можно и три минуты дышать, если умеючи. Молодой русский парень, помбур с платформы «Пинежское-Альфа», – незамедлительно демонстрирует, но его останавливают. Он аквалангист-любитель, может задержать дыхание на пару минут вообще без всяких воздушных мешков.


«HUET» – Helicopter Underwater Escape Training, тренировка по выходу из тонущего вертолёта. Пять человек пристёгнуты к креслам в пластиковом макете кабины «Супер-Пумы». Кран выдвигает макет над бассейном. Внизу, на глубине четырёх метров, шевелят ластами два аквалангиста. Если кто застрянет в кресле – будут спасать.


«Внимание пассажирам! Аварийное приводнение! Приготовить ребриферы!»


Я открываю клапан ребрифера, стиснув зубами загубник, зажимаю нос прищепкой. Дышится ещё нормально, но от адреналина уже сводит лёгкие. Голову назад, до упора в кресло. Руки – крест-накрест на ремни безопасности. Ступни впиваются в оббитый резиной пол.


«Море! Море! Море!»


Модель вертолёта плюхается в бассейн. Конечно, в реальной ситуации удар куда сильнее. Кабина быстро наполняется ледяной водой.


Когда вода поднимается до груди, следующее действие. Глубокий вдох. Дрожащие пальцы отпускают кольцо ребрифера. Выдох. Правая ладонь – на шнуре в рамке иллюминатора, левая – на застёжке пятиточечного ремня вертолётного кресла.


Кабина дёргается, и нас переворачивает вниз головой. Перед глазами проносятся пузырьки воздуха. Теперь надо выдернуть шнур и выдавить иллюминатор. Только после этого – расстёгивать ремни. Я поступаю наоборот и иду на всплытие в сторону оказавшегося наверху пола, отпустив от неожиданности иллюминатор. Время сжимается, воздух в трубке становится вязким, как пластилин. Задохнусь, проносится в голове. Но передо мной вдруг лицо в чёрной маске. Аквалангист вынимает стекло макета снаружи и тащит меня из вертолёта. Показав пальцами «О-кей», отпускает, – и костюм резво выбрасывает на поверхность. Выплёвываю загубник. Слегка пахнущий хлоркой, этот воздух – самый лучший вдох в моей жизни!


После «HUET» последовали учения «BOSS», Basic Offshore Survival Skills, базовые навыки выживания на море. В тех же скафандрах, но уже промокших и жутко холодных, мы учились прыгать в воду со спасательными жилетами, собираться группой, залезать на надувной плот, выставлять вахтенных и сигналить вертолётам. Оказывается, в комплекте спасательного плота есть даже рыболовная снасть, на случай, если придётся выживать в море неделями.


Вернувшись в «Сосенки» около шести вечера, я упала в постель и проспала беспробудно до утра, а нутро автобус НХЭЛ повёз всех выживших «на вышку». «ASE», Arctic Structure Escape, или спасение с арктической платформы. Одетые уже в другие «скафандры» – вдвое больше габаритами и с несъёмными перчатками, мы спускались с высоты десятого этажа по верёвочным клеткам, сильно напоминавшим трубу для сброса строительного мусора.


До обеда инструктор ещё успел показать видео «Запомни: Пайпер-Альфа», как платформа в Северном море за два часа пожара превратилась в торчащий из волн окурок, прихватив с собой в Рай сто семьдесят шесть человек. Всю вторую половину дня буровики провели на симуляторе: бегали в противогазах и «спасали» заполненные песком манекены. К счастью, в списке необходимых геологам знаний практическое пожаротушение не значилось, поэтому меня отпустили изучать город.


Ново-Холмск – однозначно не Европа, но жить можно и тут. Стандартный набор развлечений для нефтяников: бары и рестораны. Два торговых центра: «старый», ещё с советских времён, и «новый», только что отстроенный. В последнем есть даже кегельбан и кинотеатр. Убогий городской парк, с навсегда заржавевшими аттракционами, зато вход – бесплатный. Дальше за парком – великолепная горнолыжная трасса, с новеньким фуникулёром.


Интересное впечатление оставило посещение местного рынка. С одной стороны площади – нищенские палатки с «фирменными» подделками из Китая. В магазине морепродуктов глаза разбегались от копчёной рыбы, невероятных размеров камчатских крабов и красной икры. Овощные лотки выглядели грязными, скудными, и притом – дорогими. Противоположную сторону площади занимали вполне современные модные магазины, с европейским ассортиментом и вдвое дороже голландских цен. Отражаясь в сверкающих витринах, маневрировал на инвалидном кресле безногий в военном камуфляже, тыкая в прохожих засаленной шапкой. Ясно: покупать еду следует в супермаркете, а на рынок – исключительно за дарами моря.


На следующее утро, я сидела в несколько более просторном кабинете Ланца, а тот ставил мне первую задачу: проект бурения на восточном фланге Пинежского.


«Кальвин, я в бурении мало что понимаю».


«В современной нефтедобыче, Сандра, универсалов нет. Скажем, я плохо разбираюсь в гидродинамике, но у меня есть специалисты. Аластаир Мак-Брайд – вообще гений. Вы защищались как палеонтолог?»


«Да».


«Значит, ваши сильные стороны – общая геология и седиментология. Сколачивайте рабочую группу: один структурный геолог, один петрофизик, два инженера-разработчика, два технолога. Динамическая модель уже построена. С июня, кластер – в вашем полном распоряжении. Когда обоснуете координаты забоев, дадим на три или четыре недели инженера по конструкции скважин».


Я кивнула. «Мак-Брайда можно мне в команду?»


«До октября он занят запасами. Защитимся в русской Комиссии, тогда – пожалуйста. И ещё. Буровики будут настаивать, чтобы вы сэкономили деньги на геофизических исследованиях. Ни за что не поддавайтесь. Надо, подкатим тяжёлую артиллерию: доктор Зорин кого хочешь переспорит…»


В конце июня в городе неожиданно выключили ежедневный дождь, и прорезалось летнее солнышко.


«Богиня Минерва намекает: пора геологам в поля», — прокомментировал Вик Зорин.


«Вам-то зачем? — удивилась я. — У вас с Мак-Брайдом – компьютерные модели».


«Это у плохих геологов – кроме моделей ничего нет. А хорошие специалисты полагают, надо смотреть породы на реальных обнажениях. Разве вы против прокатиться на север, на пару недель? Сразу станет понятней, с чем имеете дело на восточном фланге».


«Ещё бы: против! Шесть лет не выезжала в поле. Без грантов – приходилось довольствоваться походами в запасники геологического музея. Палеонтолог в кресле!»


«Тогда – какие проблемы? Напишите Ланцу кратенькое обоснование. Он сам – геолог. На доброе дело, бюджета никогда не жалел. Не знаю, как у вас в университетах, а в нефтяных компаниях мы привыкли в полях шиковать. Прогулка будет не хуже, чем у Уоллеса и Громита».


«На Луну в ракете?»


«На «Лендкрузерах» и русских вездеходах! Луну, правда, не обещаю».


«Я поняла, вы напрашиваетесь в качестве гида?»


«Напрашиваюсь! Но от гида – увольте. Порекомендую вам одну очень знающую леди-геолога. У неё докторская по Миоцену Охотского моря, и все местные обнажения знает, как свои пять пальцев».


Из Ново-Холмска полетели вертолётом. Колонна автомашин, с водителями и поварихой, – ушла на север на три дня раньше; преодолев семьсот километров, встречала нас в местном аэропорту. Зря я критиковала аэропорт Ново-Холмска! Дыра, куда мы прилетели, представляла собой частично ушедшие в болото бетонные плиты взлётно-посадочной полосы и дощатый сарай диспетчерской. Вместо охраны – ржавая колючая проволока по периметру. В памяти почему-то всплыла школьная экскурсия в музей Аушвиц-Биркенау[38].


Зато машины были загляденье: пять чёрных «Лендкрузеров» в комплектации «всё включено», да два русских армейских грузовика «Урал 6х6», с будками. В одной будке помешалась походная кухня и запасы провизии, во второй – баня и палатки.


Затолкав рюкзаки в «Лендкрузеры», импровизированная геологическая партия отправилась «смотреть». В двух километрах за аэропортом начиналось нефтяное поле, тут и там утыканное останками скважин и насосов-качалок. Несмотря на проплешины разлитой нефти, между скважин весело рос бурьян. Удивительно, некоторые насосы ещё работали, периодически склоняя к скважинам изъеденные ржавчиной головы. В трёхстах метрах от дороги темнели руины промышленного здания, с просевшей крышей и обвалившейся кирпичной трубой.


— Вик, вы мне обещали «Пикник на Луне», а эти местá выглядят как «И целого мира мало», — сказала я. — Помните, приключения Джеймса Бонда в Баку?


— Месторождение – почти такое же старое, как в Азербайджане, — пояснил Вик. — разработку начали ещё до Революции. Сейчас осталось четыре десятка скважин, каждая даёт в день по паре баррелей. В Америке, это называется «стриппер».


— А что за фабрика у дороги? — спросила сидевшая на переднем сиденье девочка-петрофизик из моей рабочей группы.


— Не фабрика, Катенька, а теплоцентраль. Нефть в Янтарном тяжёлая и очень вязкая, зато и глубины небольшие. В семидесятые придумали закачивать под землю пар, чтобы разжижать нефть.


— Я читала, изобретение канадское, — сказала Катя. — Гравитационный дренаж паром, технология SAGD.


— В семидесятые, русские и канадцы редко общались, но воровали технологии друг у друга, – только шум стоял. Кто у кого идею SAGD свистнул, науке неизвестно. Сейчас закачка пара на Янтарном стала нерентабельной, и теплоцентраль забросили.


Наша автоколонна втянулась в город, точнее населённый пункт. Со стороны нефтяного поля, населённым он был весьма условно: на улицу слепо глядели выбитые окна панельных пятиэтажек. Навстречу попался мотоцикл с коляской, будто в кино о Второй Мировой. Коляска нагружена дровами, и с привязанной сверху оконной рамой без стёкол. Вик указал на когда-то белое здание, с циферками «1956» на псевдо-классическом фронтоне и заколоченными окнами:


— Клуб шахтёров. Временно закрыт на ремонт. Как в девяносто четвёртом закрыли, так всё и ремонтируют. Временно.


— Вы сказали: шахтёров?


— Угольщиков. Пятьдесят ка-эм к югу – шахты. Уголь знатный: кардифф. Когда-то добывали для военных кораблей. Сейчас месторождение выработано почти в ноль, но на местные нужды – кое-как хватает.


Ближе к центру, городок стал более цивилизованным. В окнах пятиэтажек заблестели стёкла и изредка – фанера, у подъездов – ржавые и битые, но явно ещё живые японские легковушки. Промелькнула продуктовая лавка, около неё чего-то ждали несколько женщин и мужчина с велосипедом.


Проскочили центральную площадь с неизменным памятником Ленину.


— Площадь капитана Крюка, — сказал Вик. Местный вариант вождя мирового пролетариата указывал в светлое будущее культёй правой руки, из которой заместо пиратского протеза торчала ржавая арматура.


За памятником однорукому вождю неожиданно показалась вывеска на английском: «INTERNATIONAL HOTEL OCEAN», причём с тремя звёздочками.


— Видите, здесь имеется международный отель, — робко пошутила я.


— Останавливался в нём прошлым летом, — откликнулся Вик. — Цены и правда международные – сто пятьдесят баксов за ночь.


— И хороший отель?


— Горячей воды – нет. Клопы и тараканы – голодные, оттого встречают вас радостно. Однако, всяко лучше, чем ночевать на скамейке в парке. Не говоря уж, в городе нет ни парков, ни скамеек.


Катя тряхнула практичной мальчишеской причёской:


— Клопы? Я лучше в палатке!


— Так и задумано, — сказал Вик. — Сейчас пообедаем. Местный ресторан – вполне. Потом заедем на одно обнажение по соседству и сразу двинем восемьдесят ка-эм на север. Там поставим базовый лагерь и будем оттуда делать геологические вылазки.


«Лендкрузеры» проехали перед «международным отелем» и повернули на боковую улочку. Асфальт закончился.


На углу двое ребятишек азиатской наружности пасли свинью с поросятами. Девочка лет десяти, в весёленьком летнем сарафане, но огромных, взрослого размера, зимних сапогах, хлестнула хворостиной. Поросята разбежались, а мама-свинья поглядела: далеко, не достанешь, – и плюхнулась обратно в лужу. В дело вступил мальчуган, на пару лет младше девчонки, в засаленном свитере и штанах от зимнего комбинезона. Отобрав у сестрёнки хворостину, смельчак двинулся прямо в грязь: босиком удобней – радиус атаки не ограничен. Свинья проиграла сражение и ретировалась на обочину, оставив достаточно места для автомобилей.


Ресторан помещался в полуподвале старинного особняка. По кирпичным ступенькам мы спустились в полутёмную залу, где из акустических колонок громко играла музыка, и кто-то пел однотонным прокуренным голосом. Зала пуста, лишь за угловым столом, уставленном бесчисленными закусками, сидели. Судя по количеству пустых бутылок на полу, сидели давно и серьёзно.


— Эти парни выглядят как бандиты, — шепнула я Вику.


— Бандиты и есть. Но не волнуйтесь: геологи местным мафиози до фонаря. Их бизнес – нелегальный отлов рыбы. Однако, не рекомендую ужинать в этом заведении после шести. Бывает много неадекватных посетителей, и можно запросто получить по голове бутылкой.


Вытирая руки о передник, из кухни прибежала пожилая официантка, судя по виду – бабушка давешних юных свинопасов. Стол накрыт чисто и профессионально: азиатские салаты – острые и разнообразные. Далее появились тарелки с русским свекольным супом «борщ» и корейские пельмени, с рыбной начинкой.


Постановка базового лагеря заняла весь остаток дня. При организации полевых работ, нефтяные компании дадут сто очков вперёд любому нищему университету. Ужинали в просторной армейской палатке, при свете люминесцентных ламп, за настоящим столом. Фаянсовая посуда, ножи и вилки – как в ресторане. Еда тоже ресторанная: повариха-то с дипломом по кулинарии, а не палеонтологии!


Охрану лагеря обеспечивали серьёзные молодые люди: два специалиста с автоматическим оружием из Собственной Безопасности НХЭЛ и нанятый в качестве консультанта егерь-охотовед. Монстрообразная винтовка с оптикой – не от двуногих хищников, а против редких и менее опасных: волков и медведей.


Вик нагрузил в тарелку вторую порцию рисового пудинга, подлив в кружку кофе.


— Понравился север, Сандра?


— Честно? — усмехнулась я. — Культурный шок! Представляю, что чувствовал Ливингстон, когда в первый раз приехал в Африку.


— Огромная разница! Африка времён Ливингстона, да и теперь – никогда не была цивилизованным местом. А вот у нас на севере… В курсе, что население Янтарного составляло более тридцати тысяч?


— Так вот почему домá пустые!


— По рассказам живших здесь в шестидесятые, в Янтарном было ничуть не хуже, чем сейчас в Ново-Холмске. Натурально, СССР – совсем не Америка, но всё равно О-кей. Потом: уголь кончился почти полностью, нефть – тоже. Рыба? Ежели по-честному, тоже уже кончается, браконьеры ловят жалкие остатки.


— А сельское хозяйство?


— Корейских детишек видели? Свинопасов с прутиком? Ресторан производит достаточно помоев, чтоб кормить свиней. Вот и всё сельское хозяйство. На севере, даже картошка не каждый год успевает вырасти.


— Грустная история, — я поскребла ногтем пятнышко соуса на скатерти.


Давно, ещё в студенческие годы, профессор рекомендовал книгу: «Пределы роста»[39]. Компьютерное моделирование населения и ресурсов Земли. Для математически-безграмотных, вроде меня, авторы заменили дифференциальные уравнения картинками. Квадратики с бантиками и стрелочками выглядели смешно – и всё одно непонятно.


Выходило, если человечество продолжит расти как в семидесятые, примерно к 2015 году производство на душу населения начнёт снижаться. К 2030 мы откатимся на уровень начала прошлого века, куда-то до Первой Мировой. Притом, рост населения не останавливался, а даже ускорялся. Известно, в бедных странах больше рожают, а обусловлено это не уровнем образования, а биологией. Когда нет уверенности в спокойном будущем, гормоны толкают женщин завести побольше потомства, на случай если кто помрёт. В компьютерной модели из «Пределов роста», население бодро росло вплоть до 2050 года, ограниченное лишь загрязнением окружающей среды.


Когда я училась в аспирантуре, верить дурацкому компьютеру из 1972 года не хотелось. Тогда и компьютеры-то были… Сегодня в моём фотоаппарате-мыльнице за двести евро – в миллион раз больше памяти и раз в шестьсот мощнее процессор. Неожиданно вспомнился Лейден, и как иссякли научные гранты. Что если авторы «Пределов роста» – правы?


Геологи в полях встают рано. Завтрак в половине шестого, а в шесть «Лендкрузеры» уже покидали лагерь. Первая точка наблюдения планировалась на берегу ручья, приблизительно в шестнадцати километрах. Оказалось, пешком идти не надо. В этом месте каждую осень работает рыболовецкая артель, поэтому есть просека и плохонькая дорога. Внедорожники осторожно спустились на галечный пляж и остановились у сарая, слегка перекошенного временем и штормами.


— Отсюда триста метров вверх по ручью. Отличное обнажение песчаников Пинежской свиты, — геологиня, консультант по Миоцену, подтянула повыше болотные сапоги и двинулась вдоль пляжа.


Воздух отчётливо пах дизтопливом, хотя кроме наших «Лендкрузеров» никакой техники не наблюдалось.


Возле устья широкого ручья, геологиня вроде бы запнулась и стала смотреть под ноги. Мы подошли. Берега покрыты черноватой пеной, с отливающей радугой каймой. Запах дизтоплива – почти нестерпимый.


— Похоже, нефть! — сказала консультант.


Вик поднял гальку, понюхал и сморщился. Поводил пальцами в воде:


— Однозначно: лёгкая нефть или газовый конденсат. По запаху, точно как «Альбатрос». И откуда бы?


— Естественное нефтепроявление? — предположил геолог НХЭЛ.


— Я на этом обнажении одиннадцатый раз, — сказала консультант: — Никаких нефтепроявлений тут отродясь не бывало. Да и быть не может! Породы, мы собирались смотреть, – чуть не на два километра выше Пинежского.


— Дайте-ка карту, — попросил Вик. Повертев планшет в руках, сориентировал вдоль береговой линии, поглядел вверх, на кривые лиственницы на обрыве. — Смотрите. Нитка газопровода НХЭЛ проходит вот тут. От берега – семь ка-эм. Ручей пересекает газопровод вот тут и вот тут. Там меандра. Циркуляр по ТБ читали? Что в июне было?


— Чепуха, — сказал геолог. — Это же газопровод! В газопроводе – газ, а не нефть!


— На самом деле, там три трубы: две газовые, одна нефтяная, — сказал Вик. — Вот: станция номер двадцать два – как раз на ручье. Если я запомнил правильно, рóзлив перекрыли на двадцать первой и двадцать второй.


— Если запоминать правильно, весь рóзлив – сорок баррелей. Чуть больше шести кубометров. Территорию уже рекультивировали, а в открытые водоёмы ничего не попало. Мерзко, конечно, но не катастрофа. Нормальная плата за бизнес.


— «Если на клетке слона прочтёшь надпись: буйвол, – не верь глазам своим!» — сказал Вик[40].


— Какой ещё буйвол? Какой слон?


— Скажем, разлитых баррелей получилось несколько больше, чем сорок. Возможно, несколько тысяч. Я предлагаю: дадим приказ водителям ждать возле станции двадцать два, а сами пойдём вверх по ручью. По прямой, тут семь ка-эм, но ручей петляет. Навскидку, километров десять-одиннадцать. Ходоки у нас неопытные. С остановками, фотографированием, отбором проб воды – положим пять часов. Мы прекрасно управимся до обеда.


— Мы планировали ещё четыре обнажения на сегодня, — сказала я.


— Обнажения – подождут. У нас геологическая экскурсия, а не настоящие полевые работы. Ручей важнее.


— Мы не экологи, Вик! Вернёмся в Ново-Холмск, доложим в отдел Охраны Труда.


— Знаю, как мы доложим! Те послушают, с умным видом кивнут и отправят сюда купленного эколога. Напишет: всё в ажуре.


— Доктор Зорин! Это уже слишком! НХЭЛ серьёзно относится к проблемам экологии. Почему вы думаете, экологи станут врать? Я считаю, каждому надо заниматься своим делом, а дело нашей рабочей группы – восточный фланг Пинежского.


— Но я-то пока не в вашей группе! Хорошо. У меня есть всё необходимое: фотокамера, банки и пакетики для образцов, GPS-приёмник и полевой дневник. В одиночку в маршрут не положено, выделите мне попутчика. Катенька занимается горным туризмом, ноги быстрые.


— Как начальница партии – не могу взять на себя ответственность за ваши жизни. Вдруг – медведь?


— Медведь к ручью не полезет. Чувствуете, как воняет?


— Именно: воняет! А респираторов нет. Запрещаю подниматься по ручью! Под страхом увольнения.


Вик покачал головой. — Под страхом увольнения, говорите?


— Да, и без возражений, — заявила я: — Это обнажение отменяется, в связи с опасностью для здоровья персонала. По машинам и едем дальше – в соответствии с планом работ. Насчёт ручья не волнуйтесь. У нас же есть спутниковый телефон? В девять часов развернём антенну, позвоним в офис, чтоб выслали экологов на рóзлив.


И мы поехали – в соответствии с планом. Вик сидел в машине поникший, и вроде бы даже постаревший, со мной старался лишний раз не разговаривать.


Ситуация с ручьём оказалась куда менее мрачной, чем предсказывал Зорин. Экологи объяснили, в грунтовые воды всё-таки попало небольшое количество нефти. Весенним паводком всё смыло в ручей, и по течению прошла «пробка», около одного барреля. Отправься мы на обнажение днём раньше или парой дней позже, – никакого запаха и никакого ущерба экологии! Специалисты заверили, ко времени нереста и путины – конденсата в ручье вообще не останется. «За популяцию красной рыбы можно не волноваться, если бы не браконьеры», — сказал главный эколог.


После неудачной защиты в русской Комиссии по запасам, и узнав об уходе Ланца из НХЭЛ, Вик был явно демотивирован. Когда я передала распоряжение вице-президента: готовить отчёт по запасам SEC/SPE без изменений и уменьшений, – Зорин лишь кивнул и ушёл к своей рабочей станции.


В понедельник, шестнадцатого февраля, ровно в девять утра, геофизик постучался в открытую дверь моего офиса.


— У вас что-то срочное, доктор Зорин?


— Можно сказать: да, доктор Клейн, — он положил на стол бумагу. Сверху по-английски, ниже по-русски: «Заявление об увольнении».


Я сглотнула внезапно ставшую вязкой слюну:


— Отчего так… Вик?


— Будто не знаете, доктор Клейн? Ладно, дело решённое. У меня есть предложение о найме. Уезжаю в США. Скажем, моему сыну в Штатах будет лучше. С точки зрения образования.


— Предложение о найме – от Ланца?


— Предложение о найме – конфиденциально.


— Понимаю.


— По российским законам, вы имеете полное право заставить меня трудиться на всю катушку ещё четыре недели. Пользуйтесь. Отчёт для Комиссии по ценным бумагам я доделал, только моей фамилии в авторах не будет. Пусть Смайлс подписывает, ежели он такой оптимист…


Ещё три дня Зорина уговаривали забрать заявление. В HR предложили повысить в должности, с пропорциональным увеличением зарплаты. Потом «внезапно» вспомнили редкое положение в трудовом договоре, могут устроить Зорина-младшего в международную школу-интернат: Сингапур или Йокогама, компания платит. Вик усмехнулся в бороду и вежливо отказался.


— Ничего не поделаешь, Сандра, — посетовал Смайлс. — Хорошие специалисты время от времени увольняются – суровая правда жизни. Пусть HR ищет замену. Если надо, подключайте агентства. Денег не жалейте, хороший гик работает за десятерых исполнителей.


— Ещё неприятность, Эндрю. Аластаир Мак-Брайд тоже снял свою фамилию с отчёта SEC. Наотрез отказывается подписывать.


— Увольте, Сандра, от такой мелочи! В Техническом Директорате – любой геолог может подписать, ну и ваша подпись, конечно. А уж за моей-то подписью – дело не станет. Вот вам в копилку нефтяного опыта: от слегка завышенных запасов – никакого вреда бизнесу нету. От лишних баррелей в отчёте – ещё никто не умирал.


Глава 7. А. Мак-Брайд, ведущий инженер-разработчик, береговой добывающий комплекс «Альбатрос».


Авиакатастрофа «Germanwings»: Командир сделал две попытки войти в кабину.

Командир рейса 4U9525 «Germanwings» сделал две отчаянные попытки вернуться в кабину пилотов, прежде чем самолёт врезался в горы. К такому заключению можно прийти, читая отрывки стенограммы записи переговоров экипажа, опубликованные немецкой газетой «Бильд». Газета сообщила, в начале полёта, командир лайнера Патрик Сондхаймер «развлекал» второго пилота длительным разговором, упомянув, что забыл сходить в туалет в Барселоне […]

После перехода в горизонтальный полёт, командир попросил приготовить таблицу проверок для посадки в Дюссельдорфе, на что второй пилот Лубиц «лаконично» ответил: «хорошо, если только долетим». Затем Лубиц сказал командиру, самое время посетить туалет, а через две минуты командир передал управление второму пилоту и покинул своё кресло. Менее минуты спустя, в 10:30, самолёт начал терять высоту […]

Через несколько минут после начала снижения, как сообщает «Бильд», на записи переговоров слышен «громкий хлопок» и голос командира: «Ради Бога, открой дверь». Окрик командира перекрывается криками пассажиров. Затем, в 10:35, слышны «громкие удары тупым металлическим предметом по двери кабины». Девяносто секунд спустя, автоматическая запись оповещения в кабине произносит: «Terrain – pull up. Terrain – pull up»[41]. На фоне записи слышится крик командира: «Открой эту долбаную дверь…»

Ник Миллер для «Нью-Йорк Таймс»,

Понедельник, 30 марта 2015 г.


Массивный AS332 «Супер-Пума» грациозно облетает «Альфу», выравнивается против ветра и заходит на посадку. Несколько нервических секунд изумрудно-зелёная вертолётная палуба приближается вроде бы слишком быстро, но в последний миг пилоты замедляют снижение и касание получается почти неощутимым. Пригибаясь, к машине подбегает HLO[42], щёлкнув замками, откатывает дверь. Жестом показал пассажирам отстёгивать ремни и снимать наушники. Два помощника уже выгружают на затянутую пеньковой сеткой палубу сумки из багажного отсека.


Мы подхватываем свой багаж и идём по вертолётной палубе. У водяной пушки за разгрузкой наблюдает пожарный в блестящем скафандре, а над головой молотят воздух лопасти. На ажурной стали трапа – улетающие, как и мы, в арктических спасательных костюмах, немного похожие на астронавтов. Кто-то пожимает знакомым руки, кто-то обменивается засаленными рабочими блокнотами и «флешками». Кто-то орёт в ухо прилетевшему: «За вторым насосом смотри в оба! Этот гад двадцать раз за мою смену глючил!» Романтика смены на морской платформе, вертолёт ждать не может. Жёлтая табличка на стене: «ОСТОРОЖНО: ХВОСТОВОЙ ВИНТ». Ниже от руки, но аккуратно, по трафарету, выведено: «ТВОЯ ГОЛОВА НАМ ПОФИГ, НО ЛОПАСТИ УЖ БОЛЬНО ДОРОГИЕ».


Лязгает стальной люк. После вертолёта, внутри – блаженная тишина! Можно выдернуть затычки из ушей.


— Прибывшим – в комнату отдыха! Всем прибывшим – в комнату отдыха! Палуба «Би»! — кричит радиооператор.


Долой арктический костюм! На шее и запястьях – красные полоски от резиновых манжет. Одежда внутри – неприятно влажная от пота, и запах из костюма – соответствующий. Стюард заботливо укладывает костюмы стопкой и прыскает дезодорантом. По опыту знаю: не помогает. Обязательное видео для прибывших: действия персонала на пожаре и при эвакуации платформы. Далее радиооператор раздаёт всем личные карточки: номер основной шлюпки, номер запасной шлюпки, номер плота для высадки на лёд, и так далее.


Тело платформы вдруг ощутимо вздрагивает.


— Это что? — озаботился самый молодой из каротажной партии. Наверное, стажёр.


— Да не проблема, — говорит с каменным лицом буровой мастер. — У «Альфы» ногу номер четыре слегка подмыло, ну на пару метров всего, вот платформа и шатается. Зато остальные три ноги – стоят как влитые!


— Больше слушай, — улыбается главный полевой инженер каротажной партии. — Они тебя ещё отправят Келли Бушинга искать[43]. Просто лёд трётся о юбку. А платформа – сейсмостойкая, у неё есть такие амортизаторы. Представь компьютерный трекболл. Умножь размеры на сто! Время будет до работы, покажу это чудо техники.


Камбуз более всего напоминает ресторан на круизном лайнере эконом-класса. Пять сортов салатов, два дежурных супа, на выбор мясо, курица и рыба, плюс неограниченное количество десертов. Основные приёмы пищи четыре раза в сутки: завтрак, обед, ужин и «миднайт». В отличие от круизных лайнеров, на буровой работают по вахтам, и разницы между завтраком и ужином нет. Ты завтракаешь в шесть вечера? Без вопросов поджарим омлет. В промежутках между основными кормёжками, по-морскому называется «чай», хотя, естественно, большинство предпочитает бункероваться кофеином. Замечаю новшество: шикарная, сверкающая никелем, автоматическая кофеварка, с натуральным зерновым кофе, по нажатию кнопочки – что угодно: от сверхкрепкого эспрессо до «длинного мулата».


Но на камбузе круизная роскошь и кончается. Вся остальная площадь жилого модуля – как подводная лодка.


Кто-то из инженеров для смеху выложил на сервер чертежи платформы, как они выглядели в первоначальной версии 2003 года. Сто восемьдесят спальных мест, в кабинах по два человека! Тренажёрный зал, с сауной! Две комнаты отдыха: одна для телевизора, другая для бильярда и настольного футбола! Отдельная комната для совещаний на палубе «А»! Однако, «инжиниринг есть искусство возможного в суровой реальности происходящего». Жилой модуль лишился одной палубы, чтоб сэкономить пятьдесят миллионов баксов. Затем, потребовалось увеличить главные сепараторы. Затем, не хватило места под оборудование сервисных компаний. Наконец, кто-то очень умный закончил прочностные расчёты и объявил: пора убирать ещё две палубы жилого модуля, а то не впишемся в спецификацию по сейсмоустойчивости. Какая ещё комната для совещаний, какой ещё бильярд? Получилось – что получилось. Девяносто два спальных места.


Большинство кают – как купе в скором поезде, и душ с туалетом посередине – один на восемь коек. Садишься на толчок – не забудь запереть две двери, а закончил дело – не забудь вторую дверь отпереть, а то будут стучаться из соседней каюты. Если на борту нет буровиков, как раз по койке на нос, в принципе неплохо. Если платформа бурит, на борту сто семьдесят человек. Как все помещаются? Я же сказал: как на подводной лодке. «Горячие койки» – не слыхали? Койка закреплена за тобой на двенадцать часов в сутки. Время вышло, и в каюту приходит стюард: перестилать постели. Всё, приятель, пора на вахту.


На яично-жёлтой палубе трубного трюма, на аккуратных стальных подставках, – две длинные блестящие трубы, футов по пятьдесят [около 15 м] длиной. Приглядевшись, замечаем: серебристая поверхность покрыта отверстиями, пробками, лючками. На самом деле – робот. Не наивный киношный «Трансформер», неправдоподобное творчество художника с «мышкой», а реальная вещь. Внутри – многокилометровое переплетение проводов, бесконечные электронные платы с микросхемами, гидравлические поршни, насосы, вентили. Почему труба? Роботу предстоит спуститься в скважину. Если считать по вертикали – восемь тысяч футов [прибл. 2,4 км], а вдоль скважины – в три раза больше. Там, под землёй, умная машина раз сто пятьдесят присосётся как пиявка к стенке скважины, чтоб попробовать на вкус газ восточного фланга.


Будка каротажной станции и контейнер-мастерская – покрашены особым оттенком синего. Даже без логотипа понятно: «Шлюмберже» – самая большая в мире сервисная компания. Комбинезоны раньше были того же цвета, но правила поменялись. Теперь оранжевые – стандартные «морские». Внутри станции – равнодушный зуд кондиционеров, созвездие компьютерных экранов. Старший полевой инженер, худощавый малайский китаец, – за клавиатурой рабочей станции, разглядывает электронную схему на экране.


— Готовы в бой, мистер Лукас? — спрашиваю я, занося ногу через высокий порог кабины.


— Телеметрия не проходит через второй пробоотборник, — жалуется инженер, не отрывая взгляд от экрана. — A little problem.


— «LITTLE-2»[44]? Я ещё не забыл алфавитный суп!


Инженер расплывается в улыбке. — О! Как я сразу не догадался? Сколько лет трудились в «Шлюме»?


— Восемь. А ты?


— Три с половиной.


— Запасная плата есть?


— Думал уже. Запасной нет, но выдернем из одногаллонной камеры. Она на этом спуске не потребуется. Когда каротаж?


— Только на промывку пошли. В вашем распоряжении – часов шестнадцать.


— Великолепно. Как там ствол?


— Как у ржавой винтовки. С нарезкой и промоинами.


— Прихваты?


— Естественно.


Сто лет назад, когда Конрад и Марсель Шлюмберже придумали «электрический каротаж», то есть геофизические исследования на кабеле, – скважины были вертикальные, глубиной максимум в пару тысяч футов [около 700 м]. На чёрно-белых фото из голландской Индонезии или советского Грозного – ручку лебёдки крутят рабочие. И исследования тогда проводились простые: один или два прибора, делов на шесть часов.


После Второй Мировой – скважины стали глубже, а лебёдки – уже крутили двигателями. Старожилы ещё помнят ревущие судовые дизели «Детройт» и электрогенераторы «Онан». Новые приборы добавлялись ежегодно. Кроме изобретённых братьями Шлюмберже измерителей электросопротивления, начали делать исследования с радиоактивными источниками, затем: каротаж акустический, сейсмический, гидродинамический… Когда через трое суток работы механик с красными от недосыпа глазами выжимал кнопку «Стоп», облегчение после шума моторов – почти физическое.


А вот наша первая скважина на восточный фланг.


В две тысячи пятнадцатом, мы добываем газ – на пределе новейших технологий. По стволу – шесть тысяч восемьсот метров. Бронированного кабеля на огромной катушке – едва-едва хватит до забоя. Скважина – наклонная, оттого под своим весом приборы не пойдут. Придётся протолкнуть бурильной колонной. Вся программа геофизических исследований – шесть суток, если не случится чего-то непредвиденного, навроде сгоревшей телеметрической платы. Одно хорошо: больше не воет за окошком каротажной станции оглушительный «Детройт». Современные лебёдки – электрические, хотя не совсем бесшумные.


Инженер пусть занимается электроникой, а мне – надо заняться подготовкой к каротажу, как подобает представителю заказчика. Сходить в комнату отдыха, полчаса посмотреть еврофутбол. На камбуз – скушать ужин. Далее – двенадцать часов сна. В моём полном распоряжении «горячая койка», ровно до без четверти шесть утра. Нет, я не лентяй.


Когда начнётся каротаж – инженеры в станции станут меняться каждые двенадцать часов, а я-то буду сидеть шесть дней бессменно! Ну ладно, не всё так грустно. Времена каротажных марафонов с единственным представителем заказчика – в прошлом. Глубоко в подводной траншее, рядом с газовыми линиями, проходит оптоволоконный кабель. «Пинежское-Альфа» подключена к сети НХЭЛ и далее – к Интернет. С берега за работой наблюдают не менее десяти пар внимательных глаз – день и ночь. Кроме всего прочего, мы проталкиваем инструменты бурильными трубами. Пока буровики движутся по обсадной колонне, я имею право вздремнуть. К несчастью, из-за «горячей койки» спать придётся на диване в кабинете начальника буровой. Отчего я обязан наблюдать за работой на буровой, а не с берега? Этот цирк обошёлся компании в два миллиона долларов. Кто-то должен сидеть в первом ряду у арены, не так ли? Хорошо, на морской платформе не нужно месить грязь по колено и обходиться по нескольку дней без душа.


…И вот мы полезли в скважину. Перед нами – два огромных плоских экрана. На правом – покачиваются как-бы аналоговые стрелочки и ободряюще светятся зелёные и жёлтые индикаторы телеметрии. На левом, по белым простынкам каротажных диаграмм – пишут бесконечными синими линиями манометры.


— Нет притока, — говорит Лукас. — Ждём или поехали дальше?


— Притока нет, — соглашаюсь я. — Закрывай пробоотборник.


Несколько щелчков «мыши», телеграфный скрежет автоматического регулятора мощности на приборной панели. Дёрнулись, пошли влево стрелочки на экране. Остановились разноцветные кривые на «простынках». В своём ноутбуке, я помечаю: «5362,1м. Без проницаемости». Проклятый смектит!


Первый спуск можно считать успешным, хотя на обратном пути мы потеряли лапу от электро-сканера. За два часа, петрофизик Катя обработала запись прибора ядерно-магнитного резонанса, выдав приблизительные точки для измерения пластового давления и отбора образцов. По телефону сказала, восточный фланг выглядит не очень.


На панели интеркома, Лукас прижимает тумблер. — Следующая точка! Пять-три-шесть-четыре! Запятая-девять!


Из динамика – лёгкое шипение, и с русским акцентом: «Понял. Шесть-четыре-запятая-девять. Майна». Басовитый стон бурового тормоза. Машинист подъёмника каротажной станции – на высоком кресле, спиной к нам, – потихоньку отпускает кабель вслед за бурильной колонной.


— Лукас, ты из какого города в Малайзии? — спрашиваю я.


— Из Куала-Лумпура. Но после университета работал в Кемамане, плюс несколько смен на Саравак.


— На Саравак? Давненько не бывал! Как там теперь?


— Что интересного на Саравак? Как большая деревня, да и штат мусульманский[45].


— Я не об этом. Как там с нефтью?


— Если честно – ситуация мерзкая. Падение добычи – бешеное, но «Петронас» и «Шелл» делают вид, так и надо. В курсе, на офисных этажах небоскрёбов «Петронас Тауэрс» – отключили кондиционеры? Сразу после GFC.


— В самом деле?


— С две тысячи одиннадцатого – Малайзия не экспортирует нефть, а стала импортёром. Добыча упала на двадцать процентов.


— В Северном море – такая же история. Великобритания стала импортёром нефти в две тысячи шестом. С двухтысячного года, обвал добычи в норвежском секторе – в два раза, а в британском – почти в три.


Опять шипит динамик: «На точке. Шесть-четыре-запятая-девять».


Щелчок тумблера. — Понял. На точке.


На правом экране, блеснули красным и жёлтым индикаторы гидравлики. Мерно затрещал регулятор, посылая в кабель пятьсот двадцать пять вольт. Дрогнули, поползли стрелки.


— Есть прижим, Аластаир.


— Три кубика для начала.


— Три кубика. — Лукас щёлкает «мышью». Синие кривые кварцевого манометра на правом экране – бодро помчались влево. Регулятор прекращает «танец», а давление – и не думает подниматься.


— Подождём, — говорю я, глядя на кривые.


— Инженер кивает: — Пока ждём, прочитайте это. — Он открывает браузер и двигает окно на левый монитор.


Однажды стая волков забрела в лес рядом с небольшой деревней. Жители деревни держали коз, а к тем приставлен пастушок – десятилетний мальчик по имени Хабберт. Хабберт был не дурак, чего не скажешь об остальных.


От марш-броска по лесам, волки проголодались. Молодые рванули было за козами, но Альфа-Самец и говорит: — Куда вы, братцы? Набегут из деревни с ружьями, и ваши шкуры станут ковриками перед камином!


Натурально, Альфа-Самец ничего такого не говорил, а просто обернулся и зарычал. Он был не дурак, а действовал по Инстинкту. Потому как Закон Природы.


Как велит Инстинкт, Альфа-Самец подкрался к лугу и осторожно выглянул из кустов. Но не тут-то было. Мальчик Хабберт – не дурак. Заметив волка, стал орать на всю деревню:


— Волк! Волк! Во-о-о-о-лк!


Деревенские, хоть и дураки, похватали кто ружья, кто вилы, кто трубочку от туалетной бумаги – и бегом на луг! Но пока прибежали, Альфа-Самца и след простыл.


Однако, голод не тётка, а Закон Природы. Альфа-Самец опять за своё! Подкрался к лугу тихо и выглянул из кустов. Хабберт опять заметил и стал орать:


— Волк! Волк! Во-о-о-о-лк!


Жители деревни, уже с неохотой, – прибежали на луг. Поискали-поискали волка в кустах, да не нашли. Альфа-Самец был не дурак, и убежал. Потому как Инстинкт!


Деревенский Политик воткнул в землю вилы, да и говорит: — Хабберт – нехороший, негодный мальчишка! Пугает деревенских почём зря. Нету в лесу никакого волка. И не было никогда. И не будет! Не верьте пацану! Потому как Исторический Опыт!


Среди политиков полно дураков. Потому как Инстинкт. Деревенские согласились с Политиком. Потому как дураки!


Альфа-Самец между тем вернулся к стае, да и говорит… Нифига он никому не сказал. Потому как Инстинкт. Помчались волки всей стаей на лужайку! Хабберт, натурально, стал орать: — Волки! Волки! Целая стая! А-а-а!


Дальше послышался невнятный хруст. Потому как Закон Природы. Вечером деревенские дураки пришли на лужайку: нету мальчика Хабберта. И двух коз тоже нет…


— Неплохая притча, — говорю я.


— Если честно, не думал, что на восточном фланге всё так плохо.


— Ты не один, Лукас. К примеру, вице-президент НХЭЛ – тоже в чудеса верит. Позитивное мышление у него.


— А у вас – негативное?


— Я – инженер. На позитивное и негативное мышление – права не имею. Мне зарплату платят, чтоб был параноиком.


— Вы верите в Пик Хабберта?


— Давление не растёт. Нет притока.


— Согласен. Следующую точку?


— Да, пожалуйста.


Пока инженер командует роботу закрыть пробоотборник, заношу в ноутбук: «5364,9м. Без проницаемости».


Щёлкает интерком. — Следующая точка! Пять-три-семь-ноль! Запятая-шесть!


«Понял, майнаю. Семь-ноль-запятая-шесть». Протяжный стон бурового тормоза, будто машина жалуется на скуку. Каротажная станция чуть вздрагивает. «На точке. Семь-ноль-запятая-шесть».


— Понял. На точке.


Трещит регулятор, подмигивают на экране индикаторы, озабоченно шевелятся стрелки.


— Есть прижим, Аластаир.


— Три кубика.


— Тяну три… По-моему, опять притока нет. Подождём?


— Подождём.


Машинист подъёмника разворачивается на своём насесте. — Ещё раз по кофейку, джентльмены?


— Заводи аппарат.


Не слезая с кресла, машинист опрокидывает бутылку воды в электрочайник и нажимает выключатель. — Вы о Пике Нефти? Всегда полагал, в нефтяных компаниях про это говорить запрещается.


Я киваю. — Читал Харри Поттера?[46] У волшебников было не принято называть Волдеморта по имени? Все так и говорили: Тот-Кого-Не-Называют-По-Имени. Даже когда воскрешение Волдеморта стало очевидным, Министерство Магии настаивало, злодей мёртв.


— Так что?


— Запрет дискуссии не делает опасность менее реальной. Ежели Пик Хабберта был не взаправду, мы бы добывали нефть исключительно в Техасе, Плоешти и Баку, а не строили арктические платформы навроде «Пинежское-Альфы». И качали бы стандартную «Западно-Техасскую Среднюю» вместо дерьма навроде LTO и канадского битума. Проблема, люди боятся обсуждать неизбежный энергетический кризис.


— Точно в яблочко! — говорит Лукас. — Нефтяные компании и правительства не хотят, чтобы народ про Пик Хабберта обсуждал. Даже хуже…


Машинист улыбается. — Держитесь за кресло, сэр. Лукас сейчас выложит любимую теорию заговора.


— Это правда, Аластаир! По чёрной нефти, пик мировой добычи – в две тысячи пятом. Если прибавить газовый конденсат и всё прочее, Европа, включая и страны бывшего СССР, – прошла пик добычи в две тысячи седьмом. Африка – в восьмом, Азия – в десятом, а Ближний Восток – в две тысячи двенадцатом.


— Северная и Южная Америки – пока растут.


— Южная Америка – мелочь, добывает меньше Азии. С 2010 года весь прирост – только в США и Канаде. Если бы не «сланцевая нефть»…


Я морщусь. — Не называй это говно «сланцевой нефтью», Лукас! К сланцам – никоим боком. LTO. Лёгкая нефть из низкопроницаемых пород… Говоря о низкой проницаемости – давление опять не растёт. Закрой пробоотборник. Попробуем на полметра выше.


— Как скажете. — Он щёлкает «мышкой», а я заношу в ноутбук: «5370,6м. Без проницаемости». — Следующая точка! Полметра вира! Пять-три-семь-ноль! Запятая-один!


«Понял, вира по ноль-пять… Семь-ноль-запятая-единица. На точке!»


— Понял. На точке, — треск регулятора.


Ждём.


— Снижение добычи в Африке – три процента за год, — говорит Лукас. — Во всём мире, только тридцать стран ещё не прошли пик добычи. Лишь пять – настоящие производители: Канада, Китай, ОАЭ, Ирак и Бразилия. Остальные – статистический шум, вроде Эквадора и Эстонии.


— США?


— Пик добычи в семьдесят втором! Ладно, если условно считать широкие фракции природного газа «нефтью» – пока растёт.


— Россия?


— Достигла пика в 1987. Что ни делают, а выше девяносто пяти процентов от этого уровня добыть не получается.


— Я полагаю, о Саудовской Аравии – никто не знает наверняка? — Надо проверить в отчёте «BP», думаю про себя. — Что ты докладываешь, Лукас, – давно не новость, по крайней мере среди нефтяников. Я ожидал от твоей теории заговора куда больше Людей в Чёрном. Есть пластовое давление, кстати. Дёрни-ка мне ещё три кубика.


Лукас щёлкает «мышью», регулятор на панели оживает.


Машинист касается моего плеча, передаёт горячую кружку. — Три ложки кофе, без сахара. Галет не хотите?


— Овсяное печенье, пожалуйста.


Я опускаю печенье в концентрированный возбудитель. Может, не стоит злоупотреблять кофеином?


— Лукас про свою теорию заговора ещё не начал, сэр. Он утверждает, плохие парни манипулируют мировыми ценами на нефть, сбивая пассажирские самолёты.


— Железно! — говорит инженер. — В странах с высоким уровнем жизни, несложно снизить потребление нефти на один-два процента, – за счёт туризма. Плохими новостями по TV – напугать богатенького бюргера до чёртиков. Кто-то отложит поездки. Не только туризм, деловые тоже. Раз нет поездок – меньше доход у авиакомпаний, отелей, ресторанов. Дальше – волна по всей экономике: меньше купят одежды, не закажут в аэропорту новую «симку», не попрутся покупать бесполезные сувениры. Меньше работы у всех: даже у полицейских и уборщиц.


— Принимается. Экономика охладилась, нужно на процент меньше нефти. А раз эластичность рынка – низкая, цена нефти падает не на процент, а на пятьдесят. Так?


— Именно! Глядите! Только в развитых странах подходит чрезмерный спрос на нефть, кто-то тут же устраивает какую-нибудь жуть. В феврале 2004, цена нефти поползла вверх. Бах! Взрывается вокзал в Мадриде! Десять взрывных устройств в четырёх поездах, почти двести убитых, две тысячи – покалечено.


— У баскских сепаратистов был резон взорвать вокзал. Выборы, а туристы ни при чём.


— Баскские сепаратисты! Концов-то не нашли. «Аль-Каида» вроде призналась сначала, но оказалось: не они это были.


— А кто?


— Хрен знает! Подозреваемые подорвали себя при аресте, и расследование встало. В 2011, GFC вроде кончился. Туризм попёр в гору. Все операторы потирали руки в предвкушении достойного летнего сезона. Бах! Извержение вулкана в Исландии.


— Ну извержение. Бывает.


— Извержения бывают. Однако смотрим: все европейские авиакомпании отменили рейсы, кроме одной-единственной. «Исландия Эйр» летала по расписанию! Ладно, извержение не предскажешь. Выбрали жертву: «Малайзийские Авиалинии».


— Почему не «Люфтганзу» или, скажем, «Эйр Франс»?


— А зачем у себя на крыльце гадить, если можно у соседа? Первый самолёт «Малайзийских Авиалиний» вёз в основном китайцев: из Куала-Лумпура в Пекин. Вдруг, «Боинг-777» разворачивается на юго-запад, набирает запредельную высоту, у пассажиров наверняка обморок от нехватки кислорода, часов восемь летит, – плюх в Индийский океан! Кусок крыла нашли потом на островах Реюньон. И плюх самолёт совершил в правильном месте. Глубина океана – почти две мили. Слышали по «CNN», чем расследование закончилось?


— Нет. Пропустил?


— Подкалываю. Не было на «CNN» – ни словечка! Даже «чёрные ящики» не смогли поднять. Однако, гибель двухсот сорока китайцев – европейцев не впечатлила. Что делать? А вот. Берём другой самолёт тех же «Малайзийских Авиалиний»: из Амстердама в Куала-Лумпур. Бах! Ракета земля-воздух. Заметим, не всякая ракета долетит до высот, где летают коммерческие лайнеры.


— Эти… Донецкие сепаратисты трахнули русской ракетой «Бук».


— Или украинские радикалы – точно такой же русской ракетой «Бук». Или регулярные ВВС Республики Украина стреляли со штурмовика «Су-25». Или польские наёмники на «МиГ»[47]? Неважно, кто трахнул. Смотрим: обломки самолёта упали где? Опять в правильном месте: как раз на линии фронта между украинскими радикалами и донецкими сепаратистами. Точнёхонько в ничейную землю, под снаряды с обеих сторон. Угадайте, чем закончится расследование?


— Подозреваю, нихера не выйдет.


— Согласен. Далее простая математика: вероятность, пилот сбрендит и полетит заместо Пекина на Мадагаскар, довольно мала. Вероятность, что в пассажирский самолёт пальнут ракетой земля-воздух – тоже довольно мала. По отдельности, оба события маловероятны, но возможны. А какова вероятность, оба события произойдут с самолётами одной и той же авиакомпании, за один год? Да ещё так, что не представляется возможным найти реальные причины обеих катастроф?


Я чешу нос. Теория Лукаса – слегка пугает. — Какой-то неправильный способ доказательства. Дёрни ещё пять кубиков, пожалуйста.


Инженер снова щёлкает «мышью», внимательно глядя на стрелки и индикаторы. — Хорошо. Ищем по Интернету все данные о терроризме с двухтысячного года. Откидываем местá, для терроризма традиционные, навроде Северной Ирландии. Что в остатке?


— Что?


— Туристические достопримечательности! Будто специально, чтобы граждане богатых стран поменьше оставляли денег у бедных. Едут туристы в Индонезию – бах! Взрываем пару дискотек на Бали. Много что-то поехало в Индию – бах! Захват заложников мусульманскими фанатиками. Нравится туристам Испания – бах! Мадрид! Повадились туристы в дешёвую Малайзию – самолёты «Малайзийских Авиалиний» вдруг падать начинают. Естественно, после каждого такого теракта – биржевые индексы нефти какое-то время идут вниз.


— И кто стоит за этим? «СПЕКТР», как у Яна Флеминга?


— Зачем «СПЕКТР», если у Америки есть ЦРУ? Один раз, правда, шпионы напортачили – летом две тысячи седьмого. Мало бомб взорвали, либо не там. Спрос на нефть дёрнулся, ценник ушёл на уровень сто тридцать баксов. К зиме получился Глобальный Финансовый Кризис.


— О-кей, господин жопоголик, а у нас получился – приемлемый тест. Втягивай пробоотборник и посчитай мне мобильность.


На несколько минут Лукас замолкает, выдавая команды подземному роботу и выполняя экспресс-обработку данных. Я печатаю в таблице: «5370,1м, Получен приток», и проверяю диаграмму пластового давления.


— Проницаемость дерьмовая, Аластаир. Менее трёх десятых миллидарси.


— Как и ожидалось. Нет счастья на восточном фланге.


— Следующую точку?


— Да, пожалуйста.


Щелчок интеркома. — Следующая точка! Пять-три-семь-два! Запятая-два!


Через тридцать часов, буровая весело поднимала инструмент из скважины, а я сидел в радиорубке на телефоне с доктором Клейн.


— Чудес не обнаружилось, Сандра. Из ста сорока двух точек, восемьдесят пять «сухих».


— Образцы отобрали?


— Шесть из восемнадцати запланированных. Ещё заполнили шесть камер пластовой водой. Электро-сканер обработали уже?


— Катя говорит, обнаружили четыре тектонических нарушения.


— Зорин был прав. Расчленёнка.


— Главное: будет ли работать скважина?


— Куда она денется? Только дебит получится гораздо меньше, чем хотелось. Я прикидываю – сто пятьдесят миллионов в сутки [4,2 млн м³].


Сандра вздохнула. — Ненавижу носить наверх плохие новости. Что можно сделать? Первичный гидроразрыв, как в Америке?


— «Альфа» не рассчитывалась для разрывов. Основываясь на отчёте «Маратона», где сказано, оба фланга – одинаковые. Оказалось, некоторые одинаковее прочих. К тому же, Сандра, полторы сотни в день – совсем неплохо. На суше, каждый нефтяник за такое продал бы душу дьяволу.


— Когда улетаете с буровой?


— Если погода удержится – завтра после обеда. На спецрейсе за образцами.


— Я хочу, чтобы вы по дороге заскочили на «Альбатрос».


— Я бы лучше в гольф поиграл. Как маньяки лыжного спорта поувольнялись, я внезапно почувствовал тягу к мини-гольфу с клоунами.


— Вам повышение по службе. Перехóдите на «Альбатрос» начальником группы оптимизации добычи. Поздравляю.


Der Gruppenfuhrer? — воображаю, как Сандру перекосило от моей нацисткой шутки. — Эй, а чего меня-то не спросил никто? Однако, не возражаю. У парней на «Альбатросе» имеется тренажёр по гольфу.


Глава 8. Э. Смайлс, вице-президент НХЭЛ.


Поезд «Амтрак» двигался вдвое быстрее положенной скорости.

Как все семь вагонов и локомотив поезда «Амтрак» сошли с рельсов, отправив «в неожиданный полёт» пассажиров, багаж и ноутбуки?

В среду была обнародована версия: превышение скоростного режима.

Официального заявления от «Амтрак» о причине схода с рельсов в ночь на вторник «Северо-Восточного Регионального» номер 188 – пока нет, но мэр Филадельфии Майкл Наттер был резок в критике машиниста поезда.

«Очевидно, машинист допустил безрассудный просчёт. Пройти это закругление пути на такой скорости физически нереально», — сказал Наттер в интервью «CNN».

Предварительные данные показывают, скорость поезда в момент крушения превышала 100 миль в час [160 км/ч], вдвое больше предписанной на участке закругления скорости 50.

«Я не знаю, что с ним [машинистом] произошло, — заявил Наттер. — Что было в кабине локомотива, никто не видел. Однако, действия машиниста не поддаются разумному объяснению, разве что случился сердечный приступ».

Член совета Национального Бюро по Безопасности на Транспорте Роберт Сумволт назвал высказывания мэра преждевременными, а обвинения – необоснованными.

«Наше Бюро не занимается политикой. Мы хотим знать все факты трагедии прежде чем выдвигать официальную версию», — сказал Сумволт.

Грег Ботелхо и Кэвин Конлон, специально для «CNN»

Четверг, 14 мая 2015 г.


Пока работал в России, научился ненавидеть пятницы. В Америке, люди заботятся о выходных. Если только не полная катастрофа, дело можно отложить до понедельника. В Нигерии, местные лентяи устраивали выходной каждый долбаный день, но пятница-то у мусульман – и так нерабочий. В России – наоборот. Все словно сговорились грузить проблемами в самом конце рабочей недели, наверное, чтобы заставить бедняг-менеджеров трудиться в субботу или даже воскресенье.


Тяжёлый день начался незапланированным совещанием. Геннадий Сусанин просто звякнул секретарше и вломился в мой кабинет ровно в половине десятого, в сопровождении гика из отдела IT.


— Извините, беспокоим по мелочам, — сказал юрист. — Но я думаю вы обязаны такое видеть.


На мой стол упали две сшитые степлером странички. Я принялся читать текст.


…И среди инженеров попадаются дураки. Потому как Закон Природы. Деревенский Инженер поставил ружьё на предохранитель, да и говорит: — Похоже, в лесу есть-таки один волк!


— Нету никакого волка! — сказал Политик. — Потому как Исторический Опыт!


— Нет! Один волк есть. Мальчишку жалко, но не беда, — сказал Инженер. — Я завтра с утра пойду в сарайку и возьму моё новейшее изобретение: супер-дупер-волка-фракер! Порву волка как тузик грелку. Потому как Новая Технология!


— Запретить не могу, — сказал Политик. — Потому как Либерализм!


Деревенские согласились, Инженер пойдёт один. Потому как дураки.


С утра пошёл Инженер волка рвать. Если бы в лесу только Альфа-Самец, порвал бы. Потому как Новая Технология! Однако, последних воплей бедного Хабберта никто не слушал, а волков в лесу оказалась целая стая! Волки частенько в стаях, потому как Инстинкт. Короче, супер-дупер-волка-фракер отчего-то не сработал, а вечерком в лесу невнятно хрустело. Потому как Закон Природы.


Среди экономистов – дураки сплошь. Потому как Либерализм. Когда к ночи Инженер не вернулся, деревенский Экономист прекратил торговать трубочками от туалетной бумаги (дураки всё равно не покупают), да и говорит: — Наверное, в лесу не один волк, а целая стая!


— Нету никакой стаи! — сказал Политик. — Потому как Исторический Опыт!


— Нет! Кто-то же хрустел нашим Инженером, — сказал Экономист. — Я завтра с утра…


— Уничтожишь стаю?


— Нет! Стану торговать пустыми спичечными коробочками. А то на трубочки – спроса нету.


— Коробочки – отличная идея. Потому как Либерализм. А волки?


— А что волки? У волков есть спрос на коз. Как они спрос удовлетворят, так и уйдут из нашего леса. Потому как Закон Рынка!


Деревенские согласились с Экономистом. Потому как дураки.


Волки удовлетворяли спрос на коз, но упорно не желали уходить из леса. Потому как Инстинкт. Когда удовлетворились последней козой, Экономист расставил по столу пустые коробочки из-под спичек (дураки всё равно не покупают): — Ничего! Исторический Опыт нам говорит, если ресурс коз кончается, всегда найдётся замена!


— Нифига, — заорал Политик. — Исторический Опыт нам говорит, в лесу нет волков.


Тут под окнами завыло. Кто-то стал искать замену для израсходованных коз. Потому как Инстинкт…


Мораль сей басни такова: Альфа-Самец был не волк, а Пик Хабберта! Потому как Закон Природы.


Я опустил распечатку. — Классическая эзопова басня на новый лад. Мне понравилось. Можно я себе это оставлю?


— Понравилось? Этот памфлет циркулирует через электронную почту по всей компании! А теперь поглядите на это, — ещё три страницы упали на мой стол. На каждой содержалось по паре диаграмм, лаконично подписанных адресами URL[48]:


http://peakoilbarrel.com

http://www.resilience.org

http://peakoil.com

http://peak-oil.org


— Наблюдаю отличный рост, — сказал я. — Если бы у меня так добыча на Пинежском росла!


— Статистика получена с брандмауэра НХЭЛ. Наши сотрудники непрерывно лазят на эти веб-страницы!


— Не понимаю, к чему паника, Геннадий. Лично меня на такие блоги – и деньгами не заманишь. Бред пополам с паранойей. Пик Нефти при моей жизни не произойдёт. Хотя я иногда хожу на ASPO – отличный источник информации для частных инвестиций. И вообще. Чего это Юридический отдел занялся проблемами информатики? Никто на этих ресурсах не финансирует террористов. Наркотиками и порнухой – тоже вроде не торгуют. Я согласен, ходить на блоги в рабочее время – не совсем хорошо, но я бы больше волновался, что сотрудники скачивают пиратские MP3 или смотрят видеоклипы с «YouTube».


— Разве вас не волнует, сотрудники читают о Пике Нефти?


— Ни в коем разе. Если хотите, чтоб не читали непроверенный мусор, заблокируйте лучше «Википедию».


— Но утечки информации! Что если кто-то напишет в блог: «НХЭЛ обломилась на восточном фланге?»


— Разве сотрудники не подписывают Соглашение о Конфиденциальности при приёме на работу? Потом, о каком обломе на восточном фланге идёт речь? Да, восток Пинежского пока не оправдал возлагавшихся надежд, но ещё четыре скважины бурить.


— Лучше перебдеть чем недобдеть.


— Ладно, если вы так настаиваете. Можем мы заблокировать ресурсы в брандмауэре, как поступили с «YouTube»?


Гик из отдела IT кивнул. — Элементарно, мистер Смайлс. Обновим списки блокировок сегодня ночью.


— Значит, вопрос решился, нет? Вы и в толчок будете ходить только по личному приказу вице-президента?


Сусанин покачал головой. — Блокировки в брандмауэре недостаточно. Пункт один. НХЭЛ раздала сотрудникам мобильные телефоны с неограниченным доступом в Интернет. Я хочу, чтоб HR оставил G4 только для менеджеров верхнего звена. Остальным вполне достаточно электронной почты на дешёвом десятимегабайтном плане.


— Обиженные сотрудники поднимут бунт на корабле, Геннадий.


— А мы подсластим пилюлю! Дадим в «Сосенки» бесплатный проводной Интернет. «YouTube» пусть будет доступен, а Пик Нефти – втихаря заблокируем.


— Для такого, мне точно нужно подтверждение от вице-президента, — сказал гик. — Дополнительная пропускная способность потребует затрат! Блэйды надо менять. И мне давно нужен ещё один администратор. Я целый год умоляю создать новую позицию.


Я кивнул: — Напишите формальный запрос и считайте, я утвердил. — Сусанин в чём-то прав, информационная безопасность – дело серьёзное.


— Пункт два, — сказал юрист. — Памфлет про мальчика Хабберта и волков. Я хочу знать, кто запустил эту мерзость в корпоративную сеть. Засранца надо уволить за нарушение правил электронной почты!


— Не перегибайте палку, Геннадий. Достаточно, если мы упомянем Правила Корпоративной Переписки и Соглашение о Конфиденциальности в следующем раунде регулярных собраний по ТБ. Попросите кого-нибудь из вашего отдела приготовить PowerPoint.


— Согласен. Но я всё равно хочу знать имя засранца. На всякий случай.


Я махнул рукой. — О-кей. Только держите ваше расследование в тайне, а то слух поползёт, мы увольняем людей за безобидные басни Эзопа.


Только дверь закрылась за ретивым юристом, позвонила Сандра Клейн и попросила внеочередную встречу.


Прямо от двери, доложила: — Скважина двести пятнадцать закончила очистку. Дебит – сто сорок в день. Число окончательное.


— По вашему плану бурения, эта скважина должна давать триста миллионов.


— Да, но… Как вам сказать? Я полагаю, Мак-Брайд и Зорин были правы. Техническая неопределённость сыграла против нас. Похоже, на восточном фланге – фиаско.


— Я не вижу большой проблемы пока. Остальные четыре скважины вполне могут выйти на запланированные дебиты. Что говорит ваша динамическая модель?


— Наш разработчик обновил модель, а Мак-Брайд поднял парня на смех. Аластаир называет новые карты коллекторско-ёмкостных свойств: «голубые яйца петрофизика». — Она открыла ежедневник и вытащила свёрнутую вчетверо распечатку. Развернула на столе: — Новые скважины тут и тут. Вокруг новых, пористость и проницаемость – низкие, оттого цвет на карте – синий. Остальная часть восточного фланга покрашена жёлтым, потому что там пока оптимистичная модель «Маратона». С хорошими свойствами. Что если весь восточный фланг тоже синий – как в двух новых скважинах и в обнажениях на суше?


— Вы палеонтолог, Сандра, не инженер-разработчик. Начинайте думать как менеджер и позвольте экспертам делать их работу. Прогресс в деле имеется. Две скважины пробурили, четыре впереди. Думайте позитивно. Не позволяйте Мак-Брайду вносить разброд в команду Пинежского и, Бога ради, держите бешеного шотландца подальше от моих запасов SEC! А вообще, мне понравился ваш манёвр по переводу Мак-Брайда на «Альбатрос». Парень-то пессимист, но специалист отменный, и будет там полезен. Как добыча нефти, кстати?


Сандра вздохнула. — Снижение. Мак-Брайд предлагает программу гидроразрывов. Семь скважин за пятьдесят два миллиона долларов.


— Сколько-сколько?


— Пятьдесят два миллиона. Это Север! Пресной воды там хватает, но всё остальное приходится возить грузовиками: химию, проппант, оборудование. А за бригаду гидроразрыва подрядчики просят по сорок тысяч в день.


— Если будем рвать, сможем вытянуть плановые показатели 2015?


— Возможно, даже дадим немного сверх запланированного. Я не готова выдать числа. Ещё, на двух скважинах можно попробовать новую технологию. Сэкономим пять или шесть миллионов.


— Что за новая технология?


— Мой бывший коллега из университета позвонил. Месяц назад, он съездил в Гаагу на заседание SPE, там встретил доктора Лацаро Маркони. Это эксперт в области интенсификации добычи и владелец собственной компании – «Intensimod».


— Никогда не слышал.


— Я тоже про «Intensimod» не слыхала, но я же палеонтолог? Мой коллега полагает, Маркони сможет помочь на «Альбатросе».


— Вот видите? «Деловой Поллианнизм» в действии! Всегда что-то хорошее появляется на горизонте. Когда можно поговорить с Маркони?


— Я ему звонила. Он сейчас занят на проекте. Сможет приехать в Ново-Холмск в июле…


Два месяца спустя, Сандра и я сидели в моей комнате для совещаний, а перед нами выступал лысоватый мужчина лет сорока пяти, сферической формой и невероятной подвижностью напоминавший капельку ртути на стероидах. На столе, в акриловом держателе покоилась трубка с ярд [около 90 см] длиной, и два дюйма [около 5 см] в диаметре. За трубкой – картонка с художественным впечатлением от месторождения нефти: травка, лес и несколько головок скважин с насос-качалками.


— Говоря по чести, я бы хотел пригласить побольше людей на вашу презентацию, — сказал я.


Доктор Маркони закатил глаза. — Невозможно! Невозможно! Технология конфиденциальная. Я подал на патент США! Я подал на патент Великобритании. И ещё три патента! Если кто-то украдёт идею, пока патенты не выдали… Я вас умоляю, мистер Смайлс! Надо держать информацию в полном секрете!


— Я понимаю ваше беспокойство. Продолжайте, пожалуйста.


Он щёлкнул беспроводной указкой, открыв новый слайд. — Уравнение Дарси в дифференциальной форме! Приток пропорционален проницаемости, делить на вязкость и умножить на градиент давления. Треугольник – оператор «набла»! Вы помните векторное дифференцирование?


— Не помню. Но продолжайте всё равно, — формулы смотрелись примерно как одинокие латинские буквы в математическом тексте, написанном китайскими иероглифами.


— Четыре уравнения Максвелла! Ротор электрического поля пропорционален производной по времени от магнитного потока. Ротор магнитного поля пропорционален изменению электрического поля и внешнему току. Теперь рассмотрим разницу между нефтью и водой. Молекулы воды – поляризованы! Нефти – не поляризованы! Если послать ток, как показано стрелочкой, магнитное поле распространяется по ротору, создавая вторичное электрическое поле по направлению к нефтенасыщенной толще. Поле заставляет поляризованные молекулы воды двигаться от скважины…


В тридцать секунд, я потерял логическую нить. Сандра тоже выглядела немного растерянной. В отличие от доктора Шорина, объяснявшего геофизику как фермер Джо, перед нами стоял настоящий учёный. Кто сказал, в науке должно быть легко? Пригласить бы Шорина на презентацию, чтоб самомнения поубавилось. Я вспомнил, гик уволился из НХЭЛ ещё в марте.


— Вопросы по теории метода? — наконец выдохнул Маркони.


— Вы обещали показать работающую модель вашей замечательной технологии, — напомнил я.


— Да, да, модель! Как можно без работающей модели? Нет модели – нет работы, — изобретатель покатился вдоль стола к своему странному аппарату. — Розетка нужна! Как же я забыл про розетку?


— Откройте лючок в середине стола, — подсказала Сандра.


— Ах! Конечно, доктор Клейн! Как я мог забыть? Уже включаю, — он распрямил шнур и показал коробочку с несколькими регуляторами, привинченную к основанию акриловой подставки. — Блок электроники. Управляющая схема, так сказать! В трубке у меня – крупнозернистый песчаник.


— На «Альбатросе» – песчаник среднезернистый. Будет работать ваш метод? — спросила Сандра.


— Среднезернистый? Нет проблем, доктор Клейн! Нет проблем. Среднезернистый – даже лучше. Плотность тока определяется дивергенцией, направляя магнитное поле по ротору… — Капля ртути на стероидах покатилась от аппарата к компьютеру, чтобы показать слайд с формулами.


Жестом руки Сандра остановила новую волну объяснений: — Отлично! Я только спросила, работает ли метод в среднезернистом.


Маркони вернулся к аппарату. — В трубке вставлены два электрода: здесь и здесь. Как-бы нефтяные скважины. Надеюсь, вам понравилась картинка? Мне на одной презентации посоветовали: надо картинку сзади, чтобы было образно, так сказать.


— Картинка великолепная, — сказал я. — Ваш лес – как из мультфильма «Алиса в Зазеркалье». А что за жидкость в трубке?


— Жидкость? Смесь воды с нефтью, мистер Смайлс! Восемьдесят процентов воды! Двадцать – нефти. Представьте, у вас такое нефтенасыщение в пористом объёме. Конечно, есть ещё природный газ, но для демонстрационной модели я же не могу метан. Меня и с нефтью авиакомпании едва пускают. Метан в пассажирском самолёте? Невозможно… — Он помчался к компьютеру.


— Отлично, пусть без метана, — остановил я. — Главное, ваш метод отделяет нефть от воды.


— Не только отделяет! Я же объяснил: мы отталкиваем воду от скважин, поэтому притекает больше углеводородов. Ротор электрического поля вызывает… Ах, я должен это показать! Посылаем в породу ток. — Он повернул рукоятку на коробочке с электроникой. — Что видим?


— Что?


— Ничего не происходит!


— Мы видим, что ничего, — подтвердила Сандра.


— Настраиваем частоту! — Маркони покрутил вторую рукоятку. — Плавно, плавно – увеличиваем скважность сигнала, чтобы создать супермодуляцию. Главное – скважность! А то стоячая волна не получится.


Внезапно, я увидел в аппарате движение. Чёрная жидкость поднималась к верхнему концу трубки. — Доктор Маркони? Что это? Нефть?


— Действительно? Мамма миа! У нас нефть пошла! — Хитро улыбнувшись, изобретатель поклонился, точно укротитель в цирке, когда все львы преодолели горящий обруч.


— Мне понравилась ваша модель, — сказал я. — Какое увеличение дебита следует ждать на «Альбатросе»?


— Пятьдесят процентов, в среднем.


— Вы сказали, уже построена полевая установка. Сможет ли НХЭЛ заполучить её для испытаний? — спросила Сандра.


— Да, полевая установка! Как же можно без полевой установки? Нет установки – нет испытаний! Мой последний слайд! — Маркони покатился к компьютеру. На экране, – тёмно-красный морской контейнер с логотипом «Intensimod». — Две системы у меня уже в Сингапуре. Арендная плата: тысяча восемьсот долларов США в день! Если предоставите судно, в августе отправим на север, а в начале октября – можно приступать к работам.


В отличие от математических формул, таблица с финансовой стороной вопроса оказалась лёгкой для понимания: плата за консультирование, аренда, перевозка. Маркони брал на себя страховки и лицензии. Пока мы обсуждали деньги, аппарат на столе продолжал качать нефть, заполнив до отказа верхний конец трубки.


Маркони выдернул вилку из розетки. — Естественно, права интеллектуальной собственности остаются с «Intensimod».


Я кивнул. — Конечно. Мы не претендуем на ваше открытие.


— Однако, если желаете послать статейку в SPE, я не против принять вас с соавторы, мистер Смайлс.


— Я предоставлю эту честь доктору Клейн. Убеждён, вице-президенты не должны втыкать свою фамилию в каждой научной статье, написанной подчинёнными. Сандра, займётесь оформлением контракта?


…На «Альбатросе» устаканилось, но с Пинежского продолжали поступать плохие новости. К ноябрю, завершили пять новых скважин, и ни одна не дала более ста пятидесяти миллионов кубических футов в день. На распечатке у Сандры в ежедневнике, ещё жёлтый восточный фланг теперь имел пять «синих яиц петрофизика», и даже на мой совсем негеологический взгляд – выглядел смешно.


Однажды вечером, после ещё одного дня отвратительных новостей, я заканчивал ужин, одновременно проверяя электронную почту. Мой чемодан стоял наготове в холле – предстояла командировка в Хьюстон.


Рэнди неожиданно прильнула ко мне со спины. — Когда мы последний раз занимались сексом, дружок?


— Хороший вопрос! — я повернул к ней голову.


— По-моему, последний раз такое счастье выпало мне в июне. У тебя кто-то есть?


— С чего ты взяла?


— «Сосенки» – маленькая деревня. Мы живём слухами. Каждый понедельник, ровно в пять вечера, у тебя в кабинете – некто Сандра Клейн. Иногда, и не в понедельник! И дверь на замок! И что ты в ней нашёл? Плоская, как гладильная доска! Лицо? Как у породистой гончей.


Я рассмеялся. — Это чушь, Рэнди! Глупые сплетни. Поверь, между Сандрой и мною – совершенно ничего нет. В НХЭЛ – тяжёлые времена. Куча проблем, а доктор Клейн, как ты знаешь, – Технический Директор.


— Почему ты молчал всё это время?


— А тебе так хочется слушать плохие новости? Кроме того – конфиденциально. Пять вечера и дверь на замок – потому что секрет.


— Секретные проблемы? Знаешь, я почему-то тебе верю. По-моему, дружок, ты не сексуальный маньяк. Но двинулся рассудком однозначно, — она обошла стул и поставила босую ступню мне на колени. Пальчики недвусмысленно упёрлись в промежность.


— На какой почве?


— Не на почве, а на месторождении. На Пинежском. Ты встаёшь в полшестого, чтобы принять душ и проглотить кукурузные хлопья. В шесть тебя уже забирает водитель. Возвращаешься домой по-разному, но раньше девяти вечера за последние несколько месяцев я что-то не упомню. Пятнадцать минут – проглотить ужин. Бах – в постель!


— Я же говорю: технические проблемы. Последние четыре месяца не я один в таком режиме. Но дело на Пинежском вроде поправляется. Как порешаем проблемы – отдохну.


— Точно: поправляется?


— А как же!


— А вот тут – не верю! Никуда твоё Пинежское не поправляется! С каждым днём – всё хуже.


— Ничего себе новости! Рекомендации по разработке месторождений нефти и газа от учительницы английской литературы с трудовым стажем три года! Тебе заплатить за консультацию?


— Дружок, ты считаешь, учительницы литературы – набитые дуры? Что добыча падает – давно не новость, даже для домохозяек в «Сосенках». Но у меня – другие индикаторы. Я сегодня пересчитала пустые водочные бутылки. «Абсолют» – одиннадцать штук. И ещё четыре – от всяких разных. За три месяца! По моим прикидкам, у тебя теперь в «Кровавой Мэри» водки вдвое больше, чем томатного сока. А коктейль ты пьёшь за ужином. Пойло помогает тебе сразу отрубиться? – её палец упёрся мне в висок как пистолет.


— Сегодня я не пил. Ну…


— Ладно, не надо оправдываться. В «Анонимные Алкоголики» тебе пока рановато. Возможно, «Долбанутые Трудоголики» могли бы помочь, но к несчастью в Ново-Холмске они пока не открыли своей конторы. Скажи-ка лучше, когда на Пинежском кончится газ?


— Да с чего ты взяла, он должен кончиться, чёрт побери? Там навалом! Наши внуки будут добывать.


— Ты забываешь, дружок, я тоже чему-то в школе училась. Бесконечных месторождений полезных ископаемых не бывает. Я это твёрдо знаю. А если из Пинежского и будут добывать чьи-то внуки, уж точно – не наши. Нас отсюда попрут. Домой, в Техас. Кстати, почему бы нам не вернуться в Хьюстон и добывать газ у себя, а не в этой Богом забытой дыре? Разве нет сланцевого газа на Барнетте и сланцевой нефти в Пермском[49]?


— Во-первых, цены на нефть грохнулись, и на Пермском встало всё бурение. Во-вторых, ты думаешь в Барнетте газ не кончится? Предлагаешь мне отказаться от позиции вице-президента и идти искать работу? А кем? Таксистом? Дворником?


— Не знаю. По-моему, лучше уж дворником, чем выжирать по две бутылки в неделю, чтоб отрубиться вечером и ни о чём не думать.


Я притянул Рэнди к себе и крепко поцеловал в губы. Что на неё нашло? Хотя я сам виноват: не уделял достаточно внимания сексу.


— С бутылками или без, голубушка, а сейчас я тебя трахну!


— Если ты устал, необязательно. Я как-нибудь переживу. Ой! Что ты делаешь?


Я уже срывал с Рэнди блузку, одновременно сжимая через джинсовую ткань её лобок. Тонкие пальчики жены пробежались по пуговкам, расстёгивая мою рубашку. Оставляя за собой на полу предметы одежды, и не прерывая поцелуев, мы двинулись к дивану.


Вдруг я осознал: главный герой процесса никак не хочет наполняться кровью. В голове крутились таблицы Мак-Брайда, правдоподобные отмазки Сандры Клейн, заумная трескотня Лацаро Маркони. Кандидат Шорин чопорно кланялся и царапал новенький стол своими образцами. Растягивал губы в идеальной голливудской улыбке Кальвин Ланц. Неопределённость. Неопределённость. Неопределённость.


— А ситуация серьёзнее, чем я думала, — неожиданно сказала Рэнди. — Расслабься, дружок. Перестань думать про свою Неопределённость.


— Я сказал это вслух?


Она скользнула по моему телу вниз, абсолютно голая и горячая от желания.


— Много раз. Только: не сегодня, а почти каждую ночь! Вот до чего доводит «Кровавая Мэри»! — её губы коснулись головки, язычок слегка лизнул крайнюю плоть. — Я тебе покажу Неопределённость! Я тебе устрою интенсификацию добычи! Гидроразрыв!


Ещё касание. Член наконец напрягся, сердце заколотилось бешено, но ровно, как насос для бурового раствора. Лица и графики в голове закружились, стянулись тугим жгутом торнадо – и пропали. Бригада гидроразрыва хорошо знала бизнес: точно по расписанию моя персональная нефтескважина выдала фонтан!


…В самолёте из Нариты в Хьюстон, я просматривал подготовленные для меня слайды. В презентации выскочил ещё тот, давнишний слайд Мак-Брайда: «Начальные геологические запасы, оценка P-50». Большой знак вопроса за 2015 год. Да, 2015. Всего год назад, мы играли в рулетку.


Крупье Геологическая Неопределённость, в строгом чёрно-красном костюме со стоячим воротничком, на ладошке – костяной шарик. Весёлый голос, почему-то с грассирующим выговором Кальвина Ланца: «Faites vos jeux! Делайте вашу игру, мадам и мсье!»


Вместо диска рулетки, закрутилось алмазное бурильное долото. «Делайте вашу игру! — Щёлкнул, застучал вброшенный умелой рукой шарик. — Ещё можно делать ставки, мадам и мсье! Делайте вашу игру! — Промелькнули слайды с обновлённой геологической моделью и переделанными картами восточного фланга: — Делайте вашу игру!»


Рулетка-долото замедляется. «Rien ne va plus! Ставки сделаны! Ставок больше нет!» А вот и последний слайд: «Остаточные извлекаемые запасы по состоянию на ноябрь 2015 года». Шарик упал в лунку!


Бесстрастно, ведьма-крупье произносит: «Выигрыш: три триллиона кубических футов! Нечётное! Красное – газ! Les Voisins Du Zero[50]! — Выложена на стол «метка». — Ставили на одиннадцать триллионов, мсье? Позвольте ваши фишки».


Глава 9. А. Мак-Брайд, независимый консультант, Абердин, Шотландия.


Кто есть кто в дизельном скандале Volkswagen™.

Консорциум Volkswagen – самый крупный в мире автопроизводитель, но четыре университетских исследователя вроде сломали монстру хребет!

На прошлой неделе, наконец были обнародованы результаты расследования в США: официально подтверждено подозрение, компания использовала в дизельных двигателях автомобилей Volkswagen, Audi и Skoda специальное программное обеспечение для микропроцессора, с целью обмана устройств замера загрязнённости выхлопа.

Цена вопроса? Пока: 41,5 миллиарда долларов потеряны от капитализации компаний группы, более $25 млрд в виде штрафов только в США, плюс стоимость отзыва и замены 11 млн почти новых автомобилей.

Правительство Германии ещё несколько месяцев назад получило документы, подтверждающие существование «жучка» в программном обеспечении VW, но предприняло попытку замести скандал под ковёр.

Агентство «Телеграф» опубликовало ответ VW на запрос парламентской комиссии от 28 июля: «…федеральное Правительство [Германии] получило информацию [об устройстве], которое VW использует для фальсификации [замеров выхлопа] при технических осмотрах автомобилей».

Ещё в апреле с.г. VW рассылал автовладельцам в Калифорнии письма о необходимости пройти внеочередное техобслуживание для «ликвидации серьёзной ошибки в программном обеспечении».

«Reuters» отмечает, Агентство по Экологической Защите (EPA) и Комиссия за Чистоту Воздуха Калифорнии были проинформированы руководством VW ещё в декабре прошлого года, однако обращение VW было составлено так, будто речь шла об «улучшении экологических параметров некоторых режимов дизельных двигателей». На основании заведомо ложных сведений, Агентство и Комиссия одобрили замену ПО.

Скандал уже уничтожил карьеру Генерального Директора Volkswagen Group™ Мартина Уинтеркорна, подавшего вчера в отставку. Ожидается массовая чистка в высших эшелонах VW, а экономика Германии готовится получить тяжёлый удар.

«Ньюс Австралия»

Вторник, 24 ноября 2015 г.


Нефтяная конференция в Техасе – всегда большое событие. Однако, сравнивая с прошлым годом, на этот раз активность была низкой. Оно и понятно. В конце 2014, когда нефть упала до шестидесяти долларов за баррель (и кто говорил, мол ниже семидесяти не будет?), сервисные и буровые компании кинулись наперебой предлагать услуги. Компании нефтяные тоже были не прочь воспользоваться моментом, чтоб закончить дорогие контракты и заключить новые – по дешёвке. Но вот прошёл год, а цены и не думали восстанавливаться. «Брент» на графике пробил полсотни, пару раз скакнул, да так и остался колебаться в районе ниже пятидесяти. Конечно, пятьдесят – кажется дёшево лишь на первый взгляд. В девяносто восьмом, ценник был меньше тринадцати, и даже с учётом инфляции – всего лишь девятнадцать теперешних баксов.


Вслед за падением нефти, посыпались нефтяные компании. Из тех, кто представлял продукцию и услуги на «URPET-2014», пятая часть уже обанкротилась, а половина – с трудом находила деньги, чтоб свет в офисе горел, какая тут конференция? Организаторы среагировали правильно: выставочный зал разгородили примерно пополам разделителем в три человеческих роста, а чтоб не резало глаз, украсили панели огромными логотипами последних спонсоров. Зато, не осталось на выставке унылых «кубиков» с единственным презентером – он же генеральный директор компании-однодневки, он же главный научный сотрудник. Компании-монстры, навроде «Шлюмберже» и «Варко», как всегда, выглядели неплохо.


Что делает на выставке независимый консультант, спросите вы? Как и все: окучиваю потенциальную клиентуру. Я не «железячник», мне «кубик» для демонстрации высшей мозговой деятельности ни к чему. Великолепное изобретение организаторов: в самом центре выставочного зала устроили «Forum», то есть по-латыни: рыночную площадь. Столики, несколько большего размера, чем в уличном кафе, и подальше друг от друга – для секретности. Великолепно разложить ноутбук и провести короткую презентацию. Чтоб потенциальный клиент был совсем счастлив, можно устроить ему переизбыток сахара и кофеина, – в мобильном «Старбакс» есть все необходимые ингредиенты.


— Аластаир! Какими судьбами, mon ami?


— Кальвин! Давненько не виделись! Как семья?


— Наслаждаются цивилизацией, хотя у Жан-Клода – до сих пор культурный шок. С круглых «отлично» съехал на «твёрдые тройки»[51]. Он же никогда не учился в частной католической школе. Ты, я слышал, тоже сбежал с каторги НХЭЛ?


Кальвин Ланц крепко сжал мою ладонь, а я – захлопнул лаптоп. Ни к чему бывшему боссу знать, я только что договорился консультировать у его конкурентов.


— Пришлось сбежать. У нас оказались разногласия в области информационной безопасности. Если не ошибаюсь, Вик Зорин у тебя работает?


— Не ошибаешься, Аластаир. Вик где-то на конференции, но потерялся. У него доклад в четверг после обеда. Проверь брошюру.


— Как ваш «трудный» газ?


— Бывает хуже. Видел, что стало с нефтяными ценами? Мы делали половину доходов от продажи лицензионного конденсата. Теперь досрочно разорвали договоры у трёх буровых. К счастью, я поднакопил две сотни новых скважин, готовых под гидроразрыв, так что подрядчики рвут, а газ – течёт.


— И надолго вас хватит в таком режиме?


— Ещё год продержимся. Но меня сильно беспокоит избыток нефти.


— Никакого избытка нет, Кальвин. Это миф.


— Как нет избытка? А цены?


— Цены ни при чём. Вот смотри: в прошлом году на этой конференции спонсоры каждый вечер устраивали фуршеты. Всё оплачено. Наступает время выпить, у меня есть спрос на три пинты «Гиннеса». Я подхожу, беру первый бокал. Выпиваю. Отличный эль, всё по высшему разряду. Беру второй бокал, выпиваю. Тоже хорошо. Сколько спроса у меня осталось?


— Подозреваю, остался спрос много больше одного бокала. L'appetit vient en mangeant. Аппетит приходит во время еды.


— Нет, никаких подвохов. Я могу потребить ещё один бокал. Подхожу, а мне и говорят: к сожалению, весь «Гиннес» – закончился. Можем предложить эрзац: из говна сушёного, гомогенизированного! Оно тоже чёрное, и даже пенится, правда на вкус – так себе. Я такой: а запах? А мне: ну что вы хотели от говна, пусть даже гомогенизированного?


— Ты какие-то ужасы рассказываешь. Во-первых, по закону пиво делают из ячменя. Жидкость из какашек не может легально называться пивом. Во-вторых, ты полезешь бить бармена по роже. За оскорбление торговых марок «Мак-Брайд» и «Гиннес».


— Бить по роже – не вопрос. Вопрос в том, что участники конференции потребили весь наличный «Гиннес», так и не удовлетворив полностью спрос, а эрзац – остался нетронутым. Говно – никому не надо. Можно ли говорить, на конференции избыток тёмного пива?


— Под эрзацем ты подразумеваешь битуминозные пески Канады?


— Их тоже. В порядке говнистости: биодизель, этанол из кукурузы, широкие фракции природного газа, газовый конденсат и LTO Баккена и Иглфорда.


— LTO-то тебе чем помешала? Почти настоящая нефть. Точнее, просто обыкновенный лицензионный конденсат, слегка разбавленный синтетической нефтью из канадского битума. Название «нефть» – чтобы дураки-нефтеброкеры покупали и не жаловались.


— Ты сам сказал, Кальвин: «почти настоящая нефть». Я почему эрзац-пиво не взял? У меня желудок пока плохо переваривает говно сушёное гомогенизированное, не привык. Так и нефтезаводы. За редким исключением, они плохо переваривают конденсат и LTO. Вот и выходит, LTO и битум добывают, статистика растёт, а говна никому не надо. Зря ты нефтеброкеров дураками считаешь. Большинство дело знает. «Брент» – тридцать восемь градусов АПИ, а «Западно-Техасская Средняя» – 39,6.[52] Более тяжёлый «Брент», с повышенным содержанием серы, всегда был дешевле американской нефти. А в последние три года оказалось: «Брент» – дороже. На десять процентов!


— Ну да. Хоть у LTO больше градусов АПИ, она хуже обычной нефти. По объёму, бензина выходит меньше. А ещё опасная: пожары и взрывы цистерн. Продавая лицензионный конденсат как «нефть», нефтяная промышленность сама себя обманывает. Брокер купил на бирже «WTI», а в Кушинге[53] налили иглфордской LTO. Конечно, клиент недоволен. А если – взрыв? Кому нужен неконтролируемый риск?


— Вот тебе и обвал спроса! Точно как в моём примере: эрзац не заменит реальное пиво. Реальной нефти добывают всё меньше, LTO с битумом – всё больше, вот потребление и не растёт. Желудок человечества не приспособлен к гомогенизированному говну! Но проблема не столько избыток эрзаца, сколько нехватка реального продукта. Я поглядел статистику по Саудовской Аравии. По-моему, следует готовиться к неприятному сюрпризу.


— Так?


— Наблюдение первое. «Бритиш Петролеум» даёт производство нефти в двух таблицах: миллионы метрических тонн за год и тысячи баррелей в сутки. Если поделить первую на вторую, и преобразовать в градусы АПИ, – получится плотность. До 1980 года, плотность арабской нефти была примерно тридцать три градуса.


— Что соответствует стандарту «Арабская Лёгкая».


— Так точно. В 2014, плотность стала – сорок три градуса!


— Арабы подмешивают всё больше и больше «Арабской Сверхлёгкой», которая на самом деле не нефть, а лицензионный конденсат, с плотностью АПИ пятьдесят градусов.


— Наблюдение второе. Добыча природного газа в Саудовской Аравии – утроилась. Арабам вдруг стало до фонаря поддержание пластового давления.


— Ты подозреваешь GCBD?


— Точно в цель! Gas Cap Blow-Down, отбор газовой шапки. Хотя на месторождениях такого размера – трудновато сказать. Однако, не исключаю, месторождения Саудовской Аравии находятся на последней стадии промышленной добычи.


— Мэтью Симмонс предсказал это ещё в две тысячи пятом. Читал «Закат в Пустыне


Я приложил палец к губам. — Мэтью Симмонс внезапно утонул в собственной ванне.


Кальвин улыбнулся. — Не напугаешь! Симмонсу было шестьдесят семь, да сердце пошаливало.


— Ещё три дюжины свидетелей по делу «Дипуотер Хорайзон» закончили примерно так же. Кого в собственном доме невзначай застрелили грабители, кто на лодке перевернулся и утонул. Был и гуманный вариант: у нескольких человек Таможня США вдруг нашла детскую порнографию в компьютере. Ты вот часто летаешь. Много ли раз останавливали: позвольте проверить ваш жёсткий диск на предмет порно? Псы на Таможне не нападают без команды «фас».


В дальнем конце «Форума» дважды звякнули морские склянки.


— Официальная часть закончилась, — сказал Кальвин.


Я кивнул. — К сожалению, в этом году каждый пьёт за свои. Спонсоры не дали баблос на фуршеты.


— Смотри на положительные стороны, Аластаир. Зато в этом году никто не подсунет тебе эрзац заместо «Гиннеса». Считай меня спонсором. Освидетельствуем бар?


Я подумал про не сохранённый документ в компьютере и сказал: — Мне надо ноутбук собрать, да и столиков на всех не хватит. По опыту.


— Ладно, mon ami. Держи оборону. Твой бывший босс сгоняет за выпивкой. Тебе – как обычно?


Экран ноутбука погас, и я нырнул под стол, чтобы выдернуть блок питания из розетки. А когда мой перископ оказался снова на уровне столешницы, там стоял массивный стакан с «Кровавой Мэри» и виднелась белоснежная манжета с запонкой. Не настоящий рубин, а подешевле: альмандин, – прикинул я по цвету. «Верьте, господа. Вколочу вам минералогию на всю жизнь», — обещал один тиран-профессор в Имперском Колледже. Не обманул.


— Доктор Мак-Брайд? Не возражаете?


— Пока не доктор. — Буркнул я. Вот кого нам не хватало для полноты счастья, так это Эндрю Смайлса, да ведьма на помеле принесла. Моя чёртова британская вежливость! Надо было соврать: «Ах, извините великодушно, но у меня тут с клиентами намечено». И отправить вице-президента НХЭЛ искать другой столик. Вот мой двоюродный дядя и врать бы не стал. Пожевав старую трубку, выдал бы: «Конечно, присаживайтесь. Почему не уступить кресло убогому? На пару минут».


От бара, с бокалом «Гиннеса» и фужером белого вина в руках, двигался Ланц. Взгляд, естественно, сфокусирован на посуде, чтоб не расплескать, поэтому бывшего босса геолог заметил не сразу. Когда я увидел, как дёрнулось лицо Ланца, я во второй раз пожалел, что не обладаю саркастическим талантом моего дядюшки. Ланц подошёл и поставил выпивку на столик как ни в чём не бывало.


Смайлс поднялся и протянул для пожатия руку. — Мистер Ланц!


— Чёрт! А «Гиннес»-то я расплескал. — Взмахнул Кальвин совершенно сухими пальцами, и Смайлс плюхнулся обратно в кресло. Вот это по-нашему! На месте вице, я бы уже вспоминал про какое-нибудь срочное совещание, чтоб вежливо откланяться.


Но Смайлс откланиваться не стал.


— Господа, я хочу попросить у вас прощения! — официально объявил он. — Ваши оценки запасов Пинежского оказались близки к реальности.


— Спасибо, мы старались, — усмехнулся я.


— Извинения принимаются, — холодно сказал Кальвин.


— Вы сейчас в Хьюстоне? Хорошо устроились? — спросил Смайлс.


— Да, вполне. Дом купил, на проезде Меза.


— Север или Юг?


— Север, конечно. Расскажите-ка лучше, что происходит с «Ново-Холмской Энергией»? Правда ли обвал добычи?


— На заводе СПГ придётся остановить одну линию в четвёртом квартале 2016.


— Как бы не в марте, — сказал я.


— Будем надеяться на лучшее. — Вздохнул Смайлс.


— Надейтесь, — сказал я. — Что ещё-то делать?


— «Альбатрос» пока выручает. Миллиард баррелей геологических запасов добавили в этом году. Почти триста миллионов извлекаемых.


«А! Теперь начальник знает разницу между геологическими и извлекаемыми!» — почти сказал я, но передумал. Эндрю Смайлс выглядел усталым и грустным. Ну, снаружи-то всё тот же: деловой, активный, мальчик из подарочной коробки. А глаза… Глаза – как у наказанного за чужой проступок первоклашки. Мне вдруг стало Смайлса жаль.


— Триста миллионов извлекаемых? США потребляет в день – девятнадцать миллионов, так что триста – на две недели, — сказал Ланц. — Вот так, примерно! — и залпом осушил свой фужер.


Я кивнул. — Полагаю, там и трёхсот нет. С Аппаратом Маркони – поосторожней.


— С каким ещё аппаратом? — вскинул брови Смайлс.


— Да прозвище консультанту дали на «Альбатросе». Я думал – вы знаете. Как телеграфный аппарат: та-та-та!


— Тонко подмечено, — улыбнулся вице. — А почему: осторожней?


— Шарлатан. Пробы ставить некуда.


— Шарлатан? А Доктор Клейн сказала: «Не без недостатков, но грамотный инженер». Да я эксперимент – своими глазами видел!


— Так-так! А вот тут поподробней, пожалуйста, — удивлённо сощурился Ланц. — Что за Маркони, что за эксперимент? На «Альбатросе»?


— Ах, так он же после твоего ухода, Кальвин! — сказал я. — Точно: на «Альбатросе». Доктор Лацаро Маркони. Консультант по интенсификации добычи, непризнанный гений и вообще уникальная личность. Выгоняет из породы остаточную нефть – электричеством!


Ланц чуть не выронил пустой фужер. — Чем-чем? Ты сказал: электричеством?


— Электричеством! Присоединяет к головкам скважин кабели в мою руку толщиной и подаёт переменный ток! Извиняюсь: не совсем переменный, а знакопеременные прямоугольные импульсы. Маркони называет: супер-модуляция.


— И сколько там вольт и ампер?


— Секрет фирмы. Но его преобразователь тока потребляет до двух мегаватт. Ребята из Инженерного жаловались, приходилось вырубать всё второстепенное оборудование, когда Маркони включал свои контейнеры.


— Давай так, Аластаир, — предложил Ланц. — Ты нам с Эндрю расскажешь, что про это думаешь, как инженер-разработчик. Я потом, как геолог, к твоей истории добавлю. Хоть я и уволился из НХЭЛ до появления этого Маркони, я знаю про супер-модуляцию кое-что, о чём вы, похоже, не в курсе.


— Чего тут рассказывать? Остаточное нефтенасыщение, или Sor. Остаточное водонасыщение, или Swir, — достав ручку, я нарисовал на салфетке те же символы[54]. Я не Вик Зорин, на пальцах объяснять умею плохо. — По определению, вода и нефть между этими точками – подвижны. Если приложить перепад давления – они и потекут. Опять-таки по определению, если объём нефти в породе близок к (1-Swir,), будет течь только нефть. А если объём нефти близок к Sor – течёт только вода, без нефти. Вообще, уравнение такое. — И я нарисовал классическое уравнение относительной проницаемости.


Ланц кивнул. Я уверен, это уравнение давненько набило ему оскомину. У вице-президента глаза всё ещё были как у обиженного первоклашки, но в них добавилось чуть-чуть любопытства. Смайлс поводил по уравнению пальцем, очевидно вспоминая начала математического анализа. Наконец, он тоже кивнул: — Хорошо, и что из этого следует?


— Из этого следует, после начала добычи на новом месторождении из скважин какое-то время течёт чистая нефть. Когда порода освобождается от нефти, появляется вода. Постепенно, нефти всё меньше, а воды всё больше. В конце, течёт только вода. Заметим, нефти в породе ещё полно, вот эта самая буковка – Sor, но течь эта нефть не хочет. Сидит, уцепившись за породу.


— А если поставить насос?


— Я же сказал: никакой перепад давления нефть не выгонит. Остаточную нефть можно достать, если приложить очень много дополнительной энергии: химической, тепловой, ну или механической. В ультрацентрифуге, все остаточные вываливаются, за милую душу!


— Чтоб понятнее, — добавил Ланц. — Ежели послать под землю шахтёров, породу размолоть в муку, да хорошенько нагреть, нефть можно забрать до последней капельки. Канадские битуминозные пески добывают не скважинами, а экскаваторами. Так как битум сидит почти у поверхности, экономика кое-как работает. Но с глубины в несколько сот метров так добывать уже нельзя, а то нефть получится – дороже золота! А она нужна такая дорогая? Ничего не поделаешь, придётся оставить Sor в земле. Впрочем, я отбираю у тебя сцену, Аластаир.


— Так я почти закончил, Кальвин! Как только Маркони объявился, я сел и подсчитал. Пусть преобразование электроэнергии со стопроцентной эффективностью. Выше ста процентов не бывает, правда? На каждый мегаватт-час закачанной под землю энергии его машинка будет добывать одну десятую барреля нефти. Положим, парень закачивает два мегаватта, двадцать четыре часа в сутки. Тогда, увеличение добычи от такой скважины с «аппаратом Маркони» будет: ха! Четыре с половиной барреля в день! И это – абсолютный максимум.


— На самом деле, получилось меньше одного барреля, — сказал Смайлс. — Но Маркони заверил, раз в принципе система работает, можно улучшать.


— Он и будет её в принципе улучшать, — сказал Кальвин. — Пока вы платите ему деньги, даёте электричество на халяву и не задаёте неудобных вопросов. Хотите мою часть истории?


— Конечно.


— На «Альбатросе», максимальный теоретический коэффициент извлечения нефти – КИН – около пятидесяти процентов. Конечно, чтоб достичь теоретического максимума, надо слишком много скважин, поэтому экономически-выгодно можно извлечь не пятьдесят, а только тридцать процентов. Из вашего миллиарда геологических запасов именно оттого и получается триста миллионов извлекаемых. Это очень даже неплохо. В «сланцевой» индустрии США – ситуация куда хуже. КИН измеряются первыми процентами.


— «Сланцевый» бизнес потому такой низкорентабельный, что геологические запасы вроде бы огромные, а реально извлекаемые – так себе. — Вставил я.


— Именно. Поэтому, когда три года назад в офисе появились представители компании «Intensipulse Ltd.», мой университетский приятель Зигмунд заинтересовался.


— «Intensimod», — поправил Эндрю.


Ланц покачал головой: — «Intensipulse». Я на сто процентов уверен, название именно такое. Ребята пришли не с пустыми руками. Знаете, как ходят так называемые «академики»? Презентация в PowerPoint, да язык хорошо подвешен, а реально – ничего.


— PowerPoint – диверсия ЦРУ, — вспомнил я шутку Зорина.


— Но у этих, помимо слайдов, – была демонстрационная установка. Представьте химический стакан, примерно пять сантиметров в диаметре и около метра длиной…


— Постойте-постойте! — удивился Смайлс. — Я нечто подобное видел. Двухдюймовая стеклянная трубка, на акриловой подставке, задник из картона, а там нарисованы лес и скважины…


Кальвин кивнул. — Ещё есть Волшебная Коробочка с Тремя Ручками: «Ток», «Частота» и «Скважность». Втыкается в розетку. Включили, выставили ручки в правильное положение – и наверх пошла нефть? Только варианте, что показывали Зигмунду три года назад, – ещё не было никакого задника с нарисованным лесом, а так всё сходится.


— Так где Маркони работает: в «Intensipulse» или в «Intensimod»? — спросил я. Мне-то никакой демонстрационной установки не показывали. В один не столь удачный день, доктор Клейн просто озадачила: вот изобретатель, вот его оборудование для скважины – подключить на «Альбатросе» и испытать!


— Судя по оставленным визитным карточкам, Маркони на презентации «Intensipulse» не было, — пояснил Кальвин. — Зигмунд этих ребят вежливо послал, и правильно сделал.


— Догадался, что шарлатаны? — спросил Смайлс.


— Не догадался, но заподозрил. Он мне так рассказывал: объяснение было уж больно заумное. Зигмунд по образованию – структурный геолог. Но в школе был, как это говорят во Франции: pirate. Хакер? Не совсем. Хакер – если зациклен на компьютерах, а Зигмунд – экспериментировал. К примеру, был у него период, увлекался электричеством. Не радиолюбитель, а так, попроще. Покупал на карманные деньги всякие пылесосы и миксеры со свалки. Робота в подвале склепал – два метра ростом. Правда, робот частично сгорел – короткое замыкание.


— Гик? — неожиданно подсказал Смайлс.


— Точно! Гик! Вот Зигмунд и говорит: мне парни из «Intensipulse» терминами сыпят, я нифига не понимаю. Задаю вопрос: ещё больше терминов, и ещё непонятней. Формулы на слайдах: как одно из другого получается? Спрашиваю. Говорят, честно глядя в глаза: всё сложно, по-простому объяснить не можем. Зигмунд подумал: я не физик, но не тупой же; кое-что про электричество знаю! Заходит секретарша: круассаны и кофе для вас, джентльмены. Все потянулись подкрепиться, а демонстрационная установка – так на столе и стоит. Зигмунд подходит к коробочке и пробует ручку «Ток». Ручка делает «щёлк», – и никакого эффекта. Тогда он пробует ручку «Частота», та тоже «щёлк», и ничего. Ну, он, не будь дурак, за ручку «Скважность». Там тоже «щёлк», а в трубке пошли пузырьки. Зигмунд покрутил ручки по всему диапазону: пузырьки одинаковые, во всех положениях. Тогда он ручку «Ток» до упора влево. «Щёлк», и пузырьки остановились.


— Ты хочешь сказать, ручки – просто три выключателя, соединённые последовательно? От настроек не зависит ничего? — спросил я.


— Не я хочу сказать, а Зигмунд так подумал. Будь на месте моего приятеля ты, Аластаир, или Вик Зорин, – вы бы сразу морду бить полезли. А Зигмунд просто выкрутил все три ручки влево, как было, и пошёл за плюшками. Как кофе попили, будто невзначай и спрашивает: «Что если частоту увеличить? В десять раз? По вашим формулам выходит, приток нефти усилится в корень из десяти, больше чем в три раза, est-ce pas? А давайте попробуем? Вот прямо сейчас, на вашей демонстрационной установке?» А ему отвечают: «Вероятно, вы правы. Но электронная схема на такое не рассчитана».


— Ваш приятель дал демонстраторам под зад? — с надеждой в голосе спросил Смайлс.


— Ну зачем? Европейцы так не поступают, мы – культурные люди. Зигмунд поблагодарил, визитные карточки взял. Долго жал руку и говорил спасибо. А когда клоуны ушли, отдал визитки на ресепшн и проинструктировал: если из этой конторы позвонят, меня нет. Спросят кого-то из инженеров – их тоже нет. Никого нет. Можете отмазки придумывать, как заблагорассудится. Все на буровую уехали: пожар там! Выброс! А если кто из «Intensipulse» до любого специалиста моей компании сумеет дозвониться, – секретаршам увольнение на месте.


— Очень культурно, — усмехнулся я.


— Это ещё не конец истории! Когда я переманил к себе Вика Зорина, Зигмунд рассказал про интенсификацию добычи электротоком. Вик долго хохотал, а на следующий день принёс в офис литровую банку. Два электрода – из обычных нержавеющих вилок. Никаких коробочек и волшебных ручек – просто провод на сто десять вольт. Воткнул в розетку…


— И пошла нефть? — спросил я.


— Не нефть, а оливковое масло. Кухонный эксперимент в чистом виде! Масло Вик у жены стащил, вода из-под крана, немножко поваренной соли. Оказывается, фокус широко известный, правда в узком кругу любителей науки. Пока в машине до работы ехал, масло и вода образовали эмульсию. Перед показом, Вик засыпал в банку сухого песка, хорошенько встряхнул. Через стекло – выглядит как крупнозернистый песчаник. Дальше просто. Электроды локально нагревают воду до кипения, вязкость падает, и масло, нефть, или что ещё налито, – из эмульсии вываливается и всплывает, всего и делов.


Я хлопнул по столу, подпрыгнули стаканы: — Круто! Вик – гений!


Смайлс грустно размазывал капельки конденсации на стакане с нетронутым коктейлем и комкал в кулаке салфетку.


— Спасибо за науку, джентльмены. — Вдруг сказал он. — Дурак я. Доберусь до Ново-Холмска – пошлю Маркони ко всем чертям.


Кальвин великодушно протянул через стол ладонь. — Без взаимных упрёков. Не позволяйте клоунам развалить НХЭЛ.


Пожав нам руки, Эндрю Смайлс отправился восвояси.


— Похоже, наш бывший вице прозрел, ты не находишь? — спросил Ланц.


— Очень даже нахожу, — отсалютовал я «Гиннесом». — Рукопожатие уже почти настоящее.


Глава 10. Кормак Дулиттл, брокер.


«Золотая революция» или Тяньаньмэнь-2.0?

Несмотря на холодную погоду, продолжается противостояние Народной Освободительной Армии и протестующих граждан на площади Тяньаньмэнь в историческом центре Пекина.

По оценкам координационного центра митингующих, в настоящее время в палаточном лагере вокруг мавзолея Мао Дзедунга собралось более ста тысяч человек. Вчера добровольцам удалось отбить попытку полиции и сотрудников городской администрации Пекина вывезти с площади мобильные туалеты и баки для кипячения воды. В город в срочном порядке прибывают усиленные подразделения китайской армии, в том числе тяжёлая бронетехника и боевые вертолёты.

Эксперты не исключают возможность силового разгона демонстрации и повторения трагических событий 4 июня 1989 года, когда при подавлении митинга на площади Тяньаньмэнь погибли сотни протестующих.

Собственный корреспондент «Аль-Джазира», Пекин,

Суббота, 5 декабря 2015 г.[55]


Я выполнил второй подход к стойке с напитками в VIP-зале «Америкэн Эирлайнс» и развалился со стаканчиком «Гленфиддич»[56] в шикарном кожаном кресле перед телевизором.


По новостям показывали хрень про уличные бои в Детройте. Чернокожие опять что-то не поделили с полицией. То ли местный гангстер замочил полицейского, то ли коп заместо гуманных наручников и электрошокера посчитал нужным успокоить молодого человека пулей. Началось, как всегда: взаимные упрёки и обвинения в жестокости. Мирная демонстрация плавно перешла в погромы. Одна сторона кидала гранаты с перцовым газом, другая – отбивалась «коктейлями Молотова».


Зачем понадобился этот цирк? Натурально, пограбить супермаркеты. Если честно, я понимаю ребят из Детройта: работы нет, а кормить семью надо.


Мобильник завибрировал в кобуре на поясе: «Кормак? Ты ещё в Нью-Йорке?»


Чтобы уточнить свои координаты, я осмотрелся: «Вроде пока да». С «Гленфиддич» в руках, надо всегда быть начеку.


«Когда приземляешься в Хьюстоне?»


«В половине третьего, если нет задержки, а что?»


«Вот и чудненько. Мой коллега, по НХЭЛ, хочет поглядеть на нашу ферму. Сможешь забрать его из Хилтона-возле-Буша?»[57]


«Вот не было печали, Сэм! Надеюсь, ты не пообещал человеку, я повезу его назад в Хьюстон?» У моего тестя всегда так: при малейшей возможности хвастается молочной фермой всем друзьям и знакомым. А по мне: ничего особенного. Ферма как ферма. Старая, деревянная, всё вручную.


«Завтра утром – подбросишь до Джостера, а там коллега возьмёт машину в аренду».


Нет худа без добра: не надо идти в церковь: «Уговорил, Сэм. Пошли мне СМС с телефоном твоего коллеги. Как зовут гостя?»


«Эндрю Смайлс…»


На крыльце «Хилтона» стоял пассажир. После рукопожатия и взаимных представлений, я закинул чемоданчик и сумку с ноутбуком на заднее сиденье. Смайлс вскинул брови, оглядев сильно запылённую кабину моей рабочей лошадки. Что ты ждал, приятель? Хоть «Форду» нет ещё и шести месяцев, но мы-то уже фермеры, а на ферме пылесосить кабину – бесполезно.


Смайлс из тех, кто не любит обременять себя лишним багажом. Одет коллега Сэма был в дорогой деловой костюм и лаковые офисные штиблеты, а вся подготовка к путешествию на природу заключалась в ослабленном галстуке и расстёгнутой верхней пуговке безупречно-выглаженной сорочки. Ну да, такие ребята могут останавливаться только в «Хилтоне», где имеется срочная химчистка и прачечная. В чемоданчике наверняка ещё десяток галстуков. У офисных пуделей есть правило: никогда не надевать один и тот же ошейник два дня подряд!


— И чё вам надоть у нас на дерёвне?[58] — завёл я разговор как только мы выскочили на шоссе 69.


— В деревне – ничего, — поморщился Смайлс. — По делам НХЭЛ надо кое-что обсудить с Сэмом Паттоном. Он сказал, разговор однозначно не телефонный. Только я не ожидал, Сэм забрался так далеко от Хьюстона.


— Стошесят миль [около 240 км]. Часа два с полвинай, если без-задёржки. Счита-аете: далече будя? — произнёс я моим самым лучшим деревенским акцентом. Люблю немного позабавиться.


— Ну да, далековато.


Мы помолчали. Колёса «Форда» мерно накручивали мили. Вблизи от Хьюстона дорожный патруль не лютует, и можно держать скорость на пять миль быстрее дозволенной.


— А вы сами – из Джостера? — возобновил попытку разговора Смайлс. Неужто поверил моему произношению? Определённо, мой разговорный техасский становится всё лучше.


— Нет, — сказал я на обычном «северном» английском. — И даже не из Техаса. Моя мама жила в Сиэтле.


— Жила?


— Сердечный приступ.


— Простите.


— Ничего. Вообще, я учился в Калифорнии, а последние четыре года трудился в Нью-Йорке. Я – нефтеброкер.


— Нефтеброкер? В самом деле? Один из этих, которые машут руками и показывают пальцами цифры на Бирже?


— Я ни разу в жизни не махал руками на Бирже, а как показывать арбинг[59] – знаю только теоретически.


— Работали от прилавка?


— А! Вы, оказывается, знаете терминологию! В основном, я занимался фьючерсами по природному газу.


— NYMEX?


— Нет, ICE. «Транснациональная Товарно-Сырьевая»[60]. Сейчас традиционными торгами на полу исключительно NYMEX балуется. Да от них только название осталось! NYMEX же Чикаго купило, ещё в две тыщи восьмом[61].


— Значит, сейчас вся нефть торгуется по Интернету?


— Не совсем по Интернету. У Чикаго есть система «Глобекс», а у ICE – «Евронекст». Никакого арбинга на пальцах, всё через компьютер. С деривативами на полу работать невозможно. Математика крутая, без специального программного обеспечения легко влететь на большие бабки. А чтобы проделывать такие вычисления в уме, надо вообще быть Эйнштейном.


— Я слыхал, Эйнштейн в школе имел «неуд» по математике.


— Я слыхал, это миф. Городская легенда.


— Как торговали нефтяными фьючерсами в восьмидесятых?


— А как играют в «Блэк Джек»? В казино, компьютеры запрещены. Так и торговали: на голой интуиции. Но как только электронные устройства и программное обеспечение стали общедоступны, классические трейдеры «на пальцах» начали пролетать.


— Казалось бы, — покрутил головой Смайлс. — Если все используют программное обеспечение, отчего с ценами на нефть происходит этот ужас?


— Не с ценами происходит ужас, а с биржами! Деривативы, в том числе, нефтяные фьючерсы – нас погубят!


— Погубят? И это говорит нефтеброкер?


— Говорю! Фьючерсный контракт – вообще интересная вещь. Отмотаем историю назад. Со времён египетских пирамид, в каждом приличном городке была осенняя ярмарка. Кроме всего прочего, фермеры выясняли, какой спрос в городе на те или иные продукты. Стоит ли по весне сеять пшеницу или овёс? Точно так же ремесленники в городе разбирались, кому понадобится новый плуг или борона, а кому – молочные бидоны. Но выяснение спроса – ещё не продажа. Продав реальный, уже собранный, урожай, фермер покупал реальные, уже произведённые, вещи. Если урожай отличный, фермер мог купить предметы роскоши. Себе – шёлковый галстук, дочерям – золотые серёжки, жене – щипчики для сахара. А если урожай плох, фермер говорил: дорогая жёнушка, этой осенью покупаем только вилы и лопаты! Тебе на платье денег нет, а нашим мальчикам придётся обойтись без новых ботинок.


— И мальчики всю зиму ходили босиком?


— В южных штатах – что за проблема? В северных – чинили старые, неважно. Без новых ботинок можно кое-как прожить, а без годных вил – сена не соберёшь, и лошадям нечего будет кушать. Приоритет очевиден.


— Зачем экскурс в историю?


— Как зачем? Без истории, деривативов не понять. Про тюльпаноманию слыхали?


— Читал. Это было… примерно в 1630 году. В Голландии и Англии кинулись вкладывать деньги в редкие тюльпаны и все прогорели.


— Именно. А что тюльпаномания случилась, как раз когда изобрели форвардные контракты, и прогорели именно владельцы форвардов – про это вы читали?


— Постойте-постойте, вы хотите сказать, фьючерсы и финансовые кризисы – взаимосвязаны?


— Я полагаю, связь – самая прямая. Как вошли в обиход сельскохозяйственные фьючерсы, каждый неурожай стал заканчиваться финансовым кризисом. Система потеряла положительную обратную связь между урожаем и потреблением, а реальную сельхозпродукцию – заменили бумажками. У биржевого брокера – какой сельскохозяйственный опыт? Спроси у биржевика, чем отличаются два сорта картошки, или когда и сколько вносить удобрений – он без понятия. Брокер знает лишь табло с ценой, как показывать циферки на пальцах, да газетные сплетни. Потом стало ещё хуже: придумали беспоставочные контракты.


— Расчётные фьючерсы?


— Они самые. Беспоставочный фьючерс – просто ставка на будущую цену, как на рулетке в казино. Наступает срок реализации, фишки переходят от одного игрока к другому. Кто-то выиграл, кто-то проиграл. К реальному товару это перемещение денег – никаким боком. Чтобы грязные фермеры своими видами на урожай не мешали брокерам торговать резаной бумагой, реальных производителей вообще с биржи выперли. Вы знаете, во что превратились сельскохозяйственные ярмарки?


— Развлечение для детишек. Луна-парк, цирк и сахарная вата. Запись на курсы хатха-йоги и в секцию карате. Выставка собак и кошек. Ну ещё: аукцион лошадей, но лошади – тоже домашние любимцы, а не сельское хозяйство.


— Вот-вот. До изобретения фьючерсов, система саморегулировалась: производили с избытком лопат, сколько-то пар ботинок, и лишь немножко – галстуков и золотых серёжек. А когда ввели сельскохозяйственные фьючерсы и банковский кредит, фермеры стали покупать что попало, а ремесленники – производить, как мода попрёт! Если случался неурожай, у фермеров оказывалось слишком много бесполезных галстуков, купленных в кредит ранее, зато не хватало денег на новые вилы. Кейнсианцы считали, если не хватает денег, надо просто напечатать побольше и раздать. До них, классические марксисты не обращали внимания на турнепс и лопаты, а думали, в стране перепроизводство щипчиков для сахара. И те, и другие – зациклены на спросе-предложении и количестве вложенного труда.


— Полагаете, превзошли в экономике Маркса и Кейнса?


— Никого я не превзошёл, просто почитывал книги на досуге. Фридрих фон Визер, и другие представители Венской Школы[62] считают: спрос и цены зависят главным образом от психологии. Циклические кризисы происходят от неправильных вложений капитала. А неправильные инвестиции как раз – от отсутствия обратной связи.


— Следуя этой логике, наша цивилизация должна была умереть ещё в семнадцатом веке.


— А я не говорил, что от введения фьючерсов всё должно рухнуть сразу. Фермеры – народ консервативный. Вплоть до начала двадцатого века, большинство держало запасы зерна, достаточные, чтобы пережить неурожайный год и не сойти с ума от голода. Однако, все крупные экономические потрясения случались вслед за плохими урожаями. Есть корреляция между урожайностью зерновых и финансовыми кризисами в США. Что вы думаете про Великую Депрессию[63]?


— Какое отношение урожайность имеет к Великой Депрессии? Там была просто биржевая паника.


— Пылевые бури тридцатых годов вам ничего не говорят?


— Бури начались уже после биржевой паники.


— А первый неурожай в распаханных прериях случился как раз в двадцать девятом! В августе народ просёк, реальной пшеницы на бумажные фьючерсы не хватит, в сентябре – котировки плавно пошли вниз, и только в октябре на Бирже надавили кнопку «Паника». Конечно, было ещё два года засухи, именно поэтому Великая Депрессия длилась десять лет. Однако триггер-то был аккурат в двадцать девятом.


— Даже если вы правы, это должно волновать лишь историков. Со времён Великой Депрессии…


— А знаете, что получилось на NYMEX с картошкой в семидесятые?


— Вроде, был неурожай, и Биржа чуть не закрылась? Потом целый год в «Мак-Доналдс» продавали луковые колечки заместо картофельных чипсов.


— Вроде было три неурожая картофеля, да наложились последствия нефтяного эмбарго 1973 года. Просто, про 1975 многие знают, а предыдущие скандалы парням с NYMEX удалось замять. В семьдесят пятом грохнуло так, Биржа закачалась: «бумажной» воображаемой картошки продали на двадцать пять миллионов тонн[64] больше, чем уродилось, пошли дефолты. Но сами-то дефолты – мелочь. Потребители хотели реальный картофель, а получили – денежные переводы. Телеграфный перевод нельзя поджарить с маслом и поставить на стол! В 1976, Комиссия по ценным бумагам официально запретила NYMEX торговать картофельными фьючерсами. Тогда, в 1978, они и взялись за нефть. Справедливости ради, нефтяными фьючерсами пытались торговать в Пенсильвании ещё в позапрошлом веке, но популярностью подобные фантики не пользовались. Сами нефтяники говорили, фьючерсы нужны, чтоб делать инвесторов не столь богатыми, зато чуть более безумными.


— Нефть, в отличие от картошки, от погоды почти не зависит. Разве – ураган в Мексиканском Заливе.


— Вы правы: нефть – не картошка. Однако, это неважно. Возможно, даже хуже. Проблема проста: NYMEX с нефтью пошла по той же дорожке, что и с картофелем. Нефть оторвали от производителя и принялись торговать беспоставочными контрактами. Например, Америка потребляет в день чуть меньше девятнадцати миллионов баррелей сырой нефти. На NYMEX закрывают поставочные сделки на три с половиной миллиона. При этом, биржа закрывает беспоставочных контрактов на двести или двести пятьдесят миллионов баррелей!


— В семьдесят раз больше, чем реальной нефти?


— Именно так. Электронные нолики и единички. Это не нефть. Даже не бумажные деньги, а чёрт знает что. Воображаемые кванты воображаемого богатства.


— У нефти не бывает неурожаев.


— Как насчёт 1973 и 1979?


— Ну ладно, арабское эмбарго и проблемы с Ираном. Прекрасно помню бензозаправки без бензина. Однако, ничего даже отдалённо похожего на Великую Депрессию – не происходило!


— Это оттого, что на NYMEX стали торговать нефтяными фьючерсами только в 1978. В 1973 – ещё не торговали, а к 1979 – не успели поднакопить мегатонны виртуальной нефти. К тому же, несмотря на эмбарго, добыча нефти в мире продолжала расти. Подключилась Венесуэла, тут сразу – Северное море, а потом Россия проложила трубу в Европу.


— А чем ситуация отличается теперь?


— Мы примерно добрались до Пика Хабберта. Нефти на планете ещё навалом, но производство не растёт, и следующего Северного моря что-то не видно на горизонте. Как результат, может повториться Великая Депрессия, только триггер будет по дефициту нефти, а не по пшенице.


— Я про Пик Нефти слышу уже лет двадцать, а он всё не наступает.


— Некоторые думают, Пик Хабберта уже наступил. Мы его увидим в зеркале заднего вида, лет примерно через десять… Извините, Эндрю, забыл вас предупредить: надо заехать в «Хоум Депо»[65].


— Срочная покупка?


— Несколько мешков древесного угля.


— Собираетесь сегодня жарить барбекю?


— Барбекю тоже. — Спустившись с автострады и притормозив на светофоре, я завернул на стоянку торгового центра. Припарковался, как обычно, у бокового выхода, где строительные подрядчики получают материалы оптом. — Пойдём вместе, или подождёте в машине?


— Подожду. — Эндрю извлёк «айфон» и стал смотреть в экранчик.


Ждать ему пришлось недолго. Через десять минут я стоял возле пикапа, в руках новенькие вилы и две лопаты, а за спиной разворачивался погрузчик с обмотанной плёнкой палетой. Брови Эндрю удивлённо поползли вверх.


— Вы это купили?


— Мы о городских ремесленниках говорили, вот я и подумал про вилы и лопаты. Так, на всякий случай. А что?


— Нет, я про уголь. Собираетесь устроить барбекю на весь город?


— Ах это! Уголь – для моей кузни.


— У вас есть кузница? Хобби?


— Пока – хобби, — я прислонил инструменты к машине и принялся в куче полезных и нужных вещей под передним сиденьем разыскивать перчатки и нож. — Можете не помогать, Эндрю, я сам справлюсь с погрузкой.


Последнее я сказал из чистой вежливости. Попутчик не рвался помогать. В его-то деловом костюме, и с рубиновыми запонками – явно офисный тип, к рабочим перчаткам и ножам «Стенли» совершенно непривычный. Белоручка начинал меня слегка раздражать. Натянув найденные перчатки, я откинул задний борт пикапа и жестами указал пожилому мексиканцу за рулём погрузчика поднять палету вровень с кузовом.


— А разве нельзя купить уголь по Интернет? — поинтересовался Смайлс, наблюдая как я перекидываю бумажные мешки с углём.


— Ещё полгода назад, было даже выгодно. Но теперь цены поехали вверх. За фунт [454 грамма] древесного угля или натурального кокса уже просят больше доллара. Заметили: на мешках сверху логотип: «Сделано в США»?


— Ну?


— А вот ниже мелким шрифтом: «из импортного сырья»! Я начал разбираться – ужаснулся! Оказывается, кокс в этой стране ещё кое-как делают, а древесный уголь весь идёт из Южной Америки. Здесь его только фасуют на продажу.


Мексиканец отъехал с пустой палетой.


— Всё? — спросил Эндрю.


— Ещё одна палета угля и пятьдесят пачек сварочных электродов.


— Электродов? Вы и сваркой увлекаетесь?


— Учусь. В технологическом хотел освоить, но за студенческими пьянками как-то руки не доходили. Передайте мне лопаты, пожалуйста.


Ещё через пятнадцать минут, кузов был заполнен пакетами с углем, а мы снова слегка превышали скорость по шоссе 69.


— Мы говорили про нефтяные фьючерсы, — напомнил Смайлс. — Вы сказали, грядёт биржевой крах, как GFC 2007 года.


— Я ожидаю чего похуже. Примерно такого же масштаба, как Великая Депрессия, и длиться будет лет десять-пятнадцать. Самое грустное, коллапс можно предотвратить, но никто не чешется.


— У вас есть конкретный рецепт?


— Элементарно. Комиссия по ценным бумагам должна поступить, как с картофелем. Доставочный контракт, цена договорная, оплата в течение стольки-то дней после даты поставки. До 1978 года, нефтью торговали без всяких фьючерсов, и никто не возражал.


— Вы предлагаете откатить общество на сорок лет назад. Контракты по факсу, оплата телеграфными переводами?


— Зачем сразу так? Есть современные технологии! Благодаря Интернет, фактически уже действует круглогодичная ярмарка нефти и газа! Не на скошенном поле за городом, без цирка, качелей и каруселей, однако очень деловая. Квалифицированные продавцы и покупатели вносят гарантийный залог, открывают себе счёт и спокойно выставляют электронные заявки. В отличие от фьючерса NYMEX, в заявке указывается состав нефти с конкретного месторождения, и рассчитывается реальная цена доставки. Стороны заключают электронный контракт в пределах залога, всё прозрачно и безопасно. Технология уже существует лет пятнадцать, и используется, кстати, для той же картошки.


— Ну так где проблема?


— Везде проблема! Чтоб такое замутить, надо дать точное определение, где квалифицированный продавец, и кто квалифицированный покупатель. Если ты – владелец нефтезавода, имеешь право только покупать. Если у тебя нефтяные скважины, имеешь право только продавать.


— А если у меня и скважины, и нефтезавод?


— Раздельные счета: один – для продажи, другой – для покупки. Финансовые аудиторы знают, как проверять. Главное, если продаёшь нефть, должен непрерывно доказывать, ты её физически добыл из земли, а не перекупил у кого-то и не в голове придумал. Продажа несуществующих объёмов должна рассматриваться как мошенничество, а кого за руку поймали – с Биржи вон! Пожизненно! Если этим правилам следовать, большинство современных игроков товарно-сырьевой биржи – вообще квалифицированы быть не могут. У них – ни скважин, ни заводов. Зачастую, и реальной нефти нет – ни напёрстка.


— Вроде всё понятно. Так почему Комиссия по ценным бумагам этого не делает?


— Если виртуальных просто вытурить с нефтяного рынка, мы просто перенесём проблему нефтяных фьючерсов куда-то ещё. Помните, как в 1978 NYMEX перепрыгнула с бумажного картофеля на воображаемую нефть? А сейчас компьютеров уж больно много, поэтому прыжок произойдёт за одну ночь, и пузырь надуется в золоте, акциях, или в обогащённом уране. Чтобы виртуальные деньги не взорвали экономику, придётся обнулить счета неквалифицированных игроков. Сделать несколько тысяч миллионеров – нищими!


— Вам не кажется, такое лечение хуже чем болезнь?


— У пациента гангрена, доктор. Надо ампутировать пальцы на ногах сегодня, или через неделю придётся эти ноги резать по самые яйца. Правда, никто на отмену фьючерсов не пойдёт. Комиссия по ценным бумагам станет что-то делать, если только полная катастрофа. Богатенькие и влиятельные парни не могут жить без любимой игрушки. Надо сказать, профессиональным игрокам на бирже волатильность даже нравится. Нельзя играть в рулетку, если крупье не бросает шарик. И поэтому, можно предлагать что угодно, а никто не послушает. Как «Титаник» в первый час после столкновения с айсбергом. Электричество горит, оркестр играет. Ни пассажиры первого класса, ни народец в трюме – о происшествии не задумываются. Всем пофиг.


— Так уж и всем?


— Почти. В тридцатых годах прошлого века, у населения ещё оставалась толика здравого смысла, были сбережения, почти все умели производить что-то материальное. А сейчас? Накоплений нет, одни кредиты. Средняя американская семья, если захочет отдать, должна не пить и не есть два с половиной года. Приоритеты все вверх-тормашками: у них уплачено за телевизор и кабель, по всему дому дурацкие попсовые сувениры из турпоездок, кладовка набита вышедшими из моды бесполезными шмотками. При этом, автомобиль и дом – куплены в кредит, а продовольствия во всём доме едва хватит, чтоб приготовить один раз ужин. И дело не в бедности. Я лично знаю людей, которые делают на Бирже по паре миллионов чистыми в год, но умудряются оставаться с какими-то жалкими тысячами на банковском счёте. У некоторых финансовых гениев в гараже пылится пара «Ламборгини», причём обе – в кредит. А если про бедняков? Вот мексиканец уголь подвозил, – могу поспорить, кормит семью от зарплаты до зарплаты. У вас, если не секрет, какие сбережения?


— Ну, по сравнению со средним американцем у меня всё в порядке, — развёл руками Эндрю. — Дом, конечно, в кредит, но есть инвестиционный счёт на чёрный день, и в пенсионном фонде отложено.


— Акции, облигации, бонды?


— Естественно.


— Недвижимость в правильном месте – отличная идея, — кивнул я. — Пусть даже и в кредит. А всё остальное – мусор.


— Отчего же – мусор? — насупился Смайлс. — Мой банк – надёжен!


— Где-то я уже слышал: «Этот банк такой большой, он просто не может рухнуть». В случае кризиса, у вас останется – несколько кусочков пластика с позолоченными микросхемами!


— А что вы-то предлагаете? Всё обналичить и хранить под матрацем?


— Вам может показаться смешным, но бумажные доллары останутся в ходу, причём гораздо дороже электронных. Точнее, я оговорился: бумажные доллары будут хоть что-то стоить, а электронные – невозможно выцепить из банка. Если только вы не Том Круз из «Миссия невыполнима».


— Значит: золото, драгоценности?


— Лучше чем бумажные деньги, но тоже плохо. Опыт кризисов показал, относительная цена золота – падает. Во время голода люди меняли бриллиантовые колье на мешок муки.


— И что же делать?


— На ферму приедем, Сэм вам покажет. Он любит хвастаться.


— Значит, древесный уголь в кузове – одна из ваших с Сэмом «умных инвестиций»?


— Ага. Вот наступит Вторая Великая Депрессия – барбекю станем жарить. Лет на пять точно хватит.


— Барбекю? На пять лет? — не понял шутки Смайлс. — Ну и как, по-вашему, будет выглядеть Вторая Великая Депрессия?


— Похуже чем первая! Для начала, обвал затронет семь миллиардов человек. Даже Первая Великая Депрессия была глобальной, а сейчас мировые экономики связаны куда прочнее. Далее, процесс пойдёт на порядок быстрее, чем в тридцатые годы. Помните, сейчас у людей никаких реальных запасов вообще нет? Первого месяца, без бензина на заправках, – я не очень-то боюсь. Правительство среагирует, организует подвоз продовольствия из стратегических запасов в супермаркеты. Кое-кому придётся сесть на диету, у них же дома еды на один вечер. Кого-то немножко ограбят. Сильный хочет есть – отбирает у слабого.


— Кого-то убьют?


— Не без этого. Но массовым явлением мародёрство ещё не станет. Потом – наступит второй месяц, и вот тут-то…


— Вот тут-то, ситуация нормализуется! — прервал меня Эндрю. — Пустые супермаркеты, мародёры, народные волнения – бывает. Как ураган «Катрина» в Новом Орлеане. Правительство объявит особое положение, поднимет Национальную Гвардию, а те привезут что надо куда надо. С мародёрами разберутся. Федеральная Резервная Система выдаст банкам антикризисный пакет, как в 2008 году. Конечно, на полное восстановление понадобится несколько месяцев.


— Несколько месяцев, говорите? Не получится! ФРС может одним нажатием кнопки сделать десять триллионов электронных долларов, но кроме гиперинфляции это ничего не даст. Начиная со второго месяца, Соединённые Штаты Усей Америки продолжат катиться с горки. Производителей реальных товаров в стране не так уж много. Я вам вот пакет угля показывал: «Сделано в США. Из импортного сырья». Производство выгоднее вывозить в Азию, а в США развиваются услуги. Скажем, салон красоты. Можно обойтись без маникюра и стрижки? Можно. Или «Старбакс». Можно прожить без утреннего капучино?


— Не шутите такими вещами, Кормак! Каждый цивилизованный человек знает, без утреннего капучино прожить нельзя.


— Вы правы, эт' я зря. Без утреннего захода в «Старбакс», некоторые не могут даже жениться. Оставим кофе, это святое!


— Ну и как будет выглядеть третий месяц кризиса?


— Развал инфраструктуры. Перестаёт работать полиция, Скорая Помощь, пожарные. Не летают пассажирские самолёты. Банкротства. Не подвозят уголь на электростанции. Нет электричества – нет воды в кране. Нет воды – выходит из строя канализация. От дерьма на улицах – начинается холера. Одно цепляется за другое. Президент и сенаторы плюют на всё и убегают на секретный остров в Карибском море.


— Я думал, Президенту положено убегать в Неваду, прятаться в бункере и начинать оттуда ядерную войну с Россией.


— Не иронизируйте, Эндрю.


— Да как не иронизировать? Дешёвый зомби-апокалипсис! Чепуха! — Смайлс хлопнул ладонью по подлокотнику сиденья.


— Если бы кому-то в июне девятьсот двадцать девятого сказали, через полгода в Америке будут Хувервилли[66], кухни с бесплатным супом для голодающих и трудовые лагеря для безработных, он бы тоже возражал: чепуха.


— Теория заговора и паранойя! Какие трущобы? Какие трудовые лагеря? Помилуйте, Кормак, это Соединённые Штаты Америки, а не Индия, и не Северная Корея. Ничего такого у нас произойти не может!


— Ну, как знаете, — я побарабанил пальцами по рулю. Как дошло до логических выводов, мозг Смайлса отключился, и осталась лишь тупая вера, всё идёт по-плану. Наверное оттого, что ни разу в жизни не пришёл в офис в одном и том же галстуке два дня кряду?


Вдалеке на шоссе вдруг замигали синие и красные огоньки полицейского «перехватчика». Зона либеральной полиции Хьюстона кончилась. Я слегка придавил тормоз и отрегулировал круиз-контроль, чтоб не заработать штраф.


Мы вежливо молчали, слушая радио. Эндрю что-то просматривал в «айфоне», вроде бы читал почту. Только на автозаправке в Джостере, Смайлс спросил, взглянув на ценники бензина и дизтоплива:


— И что, по-вашему, станет с ценами на бензин?


— Я нефтеброкер, а не цыганка с картами, — сказал я. — Девять триллионов электронных как-бы денег надо поделить на девяносто миллиардов баррелей воображаемой нефти. И всё циркулирует в памяти компьютеров миллиард триллионов раз за год. Бесконечность поделить на бесконечность есть что?


— Что?


— Математическая неопределённость!


— Неопределённость? Понятно, — сказал Смайлс и снова замолчал, уже до самой фермы.


Глава 11. Э. Смайлс, вице-президент НХЭЛ.


Экономика: Никто не остался крайним, а падение цен на нефть углубило кризис

Когда цена нефти начала падать, Николас Мадуро обвинял «саботажников». Хроническую нехватку товаров первой необходимости президент Венесуэлы списывал на «экономическую войну». Независимый веб-сайт публикует курс местной валюты на чёрном рынке? Не что иное, как «кибер-терроризм»!

Господин Мадуро всегда обвинял в кризисе кого-то, а не себя лично. Между тем, кризис в Венесуэле продолжает углубляться, а экономические показатели соскользнули ещё на десять процентов. При этом, единственная группа «угнетённых» в стране – частный сектор. Начатая при Уго Чавесе национализация сократила частную экономическую активность. Сегодня государство не справляется с управлением экономикой, а частокол бюрократических разрешений готов задушить что осталось. Двукратный обвал цен на нефть за двенадцать месяцев – подорвал государственный бюджет.

«Основная проблема с экономической моделью Венесуэлы – игра идёт почти без правил, а частный сектор… намеренно задушили», — говорит Хавьер Корралес, эксперт по Венесуэле в «Амхерст-колледже». «Среди стран-производителей нефти, Венесуэла переживает наихудший экономический кризис. Возможно, это вообще наихудший кризис – в мире».

Числа отрезвляют, но они едва доступны: Центральный Банк больше не публикует статистики. Чтобы сбалансировать бюджет, правительству нужна цена на нефть не менее $85 за баррель, а «венесуэльская тяжёлая» торгуется с дисконтом – $35. Углеводороды обеспечивают 96% экспортной выручки Венесуэлы, поэтому общий объём импорта по оценкам МВФ тоже сократился – в два раза за три года. Официальный обменный курс составляет 6,3 боливара за американский доллар, но на чёрном рынке ставка, по данным сайта «Dolartoday», – 891.

С огромным напряжением, Каракас умудряется выплачивать проценты по международным финансовым обязательствам, хотя золотовалютные резервы страны сократились до $14 млрд, их 13-летнего минимума. Лицом-к-лицу с перспективой экономического краха, многие полагают, военные могут прийти к власти через путч. «Для рядовых венесуэльцев плохие времена, к сожалению, только начинаются», — говорит Энтони Симонд, аналитик в «Абердин Ассет Менеджмент».

«The Financial Times», Лондон,

1 декабря 2015


В самолёте из Форт-Уорт в Нариту, я выпил «Кровавой Мэри», сразу предупредил стюарда, что хочу на ужин, разложил кресло и попытался заснуть. Для меня полёт с запада на восток всегда протекает легко, а вот в обратную сторону, да ещё через линию смены дат – ужас! До конца рабочей недели буду бродить по офису как зомби.


Заснуть получалось плохо. Я вытащил наушники и пощёлкал список кинофильмов. В «Новинках» обнаружился «Безумный Макс IV». Какая-то пост-апокалиптическая муть. В мире кончается жратва и вода, а крутые парни в смешных доспехах сражаются, вроде бы за цистерну с бензином и право полуголых девиц размножаться в дикой пустыне, а не в гареме. Типичный образчик киношной реальности: бесконечные патроны и килотонны взрывчатки, подкинутые крутым парням в решающую минуту «изобретательным» сценаристом.


Смотреть такое невозможно, пришлось отправиться в «Классику». На экране отплясывала по нарисованной мелом стране Мэри Поппинс, в стакане перекатывалась вторая порция Мэри Кровавой, а я полулежал в уютном коконе бизнес-класса и предавался размышлениям.


Теперь я знаю, отчего цены на нефть скачут. Проклятые ковбои на бирже! Кормак Дулиттл – вот типичный ковбой.


Джинсы, потёртые до уровня, когда уже не знак стиля, а первый звоночек, требуется новая пара. Рубашка, правда, не ковбойская фланелевая клетчатая, а обычная хаки, зато с галстуком «боло»[67], причём застёжка из старинного серебряного доллара. Из-под разлохмаченных джинсов торчат остроносые техасские сапоги. Фетровая шляпа «Стетсон» может безопасно принять на палубу пару-тройку морских вертолётов. Не хватает только «Кольта» на бедре, но с пушкой в самолёт бы не пустили. Деревенщина, что с него возьмёшь?


Внезапно оказалось, Кормак – не деревенщина, а прикидывается. Брокер в Нью-Йорке, на товарно-сырьевой бирже, во как! Правда, вроде бы брокер уже бывший, хотя ещё летает туда-сюда, заканчивает какие-то делишки. На запястье – блестит «Брейтлинг», не самая дорогая модель, но и не дешёвка. Говорит грамотно, с явно университетским северным акцентом. По-моему, я его раскусил: «гик», однозначный, стопроцентный гик, хотя и нарядился для смеха ковбоем.


И как любой гик без чёткого руководства – сам себя загнал в дебри! В буквальном смысле: на сраную молочную ферму, сто шестьдесят миль от цивилизации. Ну, Сэма Паттона я понимаю. Как шестой десяток разменял, захотелось спокойной жизни на лоне природы, личный выбор. Но Кормак? Что удачливый нефтеброкер забыл у тестя на ферме? А может?


Ну да. Почему Кормак – «удачливый»? Скорее всего, перемудрил. В качестве рабочей гипотезы, Кормак рефлексировал чуть больше, чем нужно нормальному брокеру, – и пролетел. Теперь предлагает: биржу закрыть, брокерские счета – арестовать! Теоретическую базу подвёл: Венская Школа, цена зависит от психологии, обратная связь поломалась. Правильные и неправильные материальные инвестиции. Для среднего инвестора, инвестиции – деньги и ценные бумаги!


В банке хранил сбережения мой отец, клерк в конторе, потом заводской менеджер, затем снабженец в нефтяной компании. Мой дед служил машинистом на железной дороге, должность по тем временам уважаемая. Он же не вкладывал деньги в свой паровоз? Кто был мой прадед? Понятия не имею. Что-то связанное с сахарным бизнесом. Прабабка, я её едва помню, сидела в инвалидном кресле и что-то такое бормотала, уже не вполне вменяемое. Меня больше занимала заводная машинка-эвакуатор, подаренная мне перед посещением дома престарелых. Кажется, в истории прабабки фигурировала коза. Или две козы. И как мой прадед вывез всю семью в Техас, спасаясь от Великой Депрессии. Могу поклясться, прадед тоже был наёмный работник, а не собственник.


Через несколько лет, я слушал рассказ моей бабки, как перед Второй Мировой она жила в хувервилле и ездила на работу на тормозных площадках товарных поездов, потому что не хватало денег на билеты. Так она и познакомилась с моим дедом. Эти истории звучали нелепо; в моём-то детстве я не видел ничего подобного. Великая Депрессия произошла оттого, что в тридцатые Правительство плохо умело регулировать рынок. За восемьдесят пять лет, экономисты кое-чему научились. Среди экономистов наверняка попадаются гики, но над ними всегда стоят профессиональные управленцы, которые не дадут расшатать систему.


Признаться честно, финансовый кризис в самом конце 2007 выглядел жутковато, но менее чем за год основные проблемы решились, и началось быстрое восстановление. По логике Кормака, следовало врубить режим жёсткой экономии. Ага, разбежались. «Экономный» Кормак блестит «Брейтлингом», ездит на «Форде» последней модели и покупает древесный уголь для кузницы в «Хоум Депо» по доллару за фунт!


Я представил, как возвращаюсь домой из офиса и извещаю Рэнди: Дорогая, НХЭЛ не выполнила квоты по добыче. Придётся тебе обойтись без нового «айфона», а девочки – перебьются без Интернет.


Нет, лучше так: Дорогая, врубаем режим жёсткой экономии! Ты хотела купить Нэт и Соф новые кроссовки? Проехали! — И что ты предлагаешь, дорогой? Девочки же не будут ходить босиком? — А куда они денутся? В Сингапуре тепло круглый год. Зато научатся деньги беречь…


Воображаемый диалог прозвучал как скетч из «Ужасных Историй»[68] и так меня развеселил, я поперхнулся «Кровавой Мэри».


Всё в порядке, старина, не о чем волноваться. Новая Великая Депрессия, в Америке случиться не может.


Хотя… Некоторое беспокойство доставляла информация, полученная от Сэма Паттона.


Пикап Кормака прошуршал по гравию и подкатил к крыльцу огромного сельского дома. Строение было древним, навскидку лет за сто, но современные технологии добрались и сюда. Вся крыша блестела панелями солнечных батарей, в небо нацелилась спутниковая антенна, рядом с домом радовали глаз новенькие зелёные баки для сбора дождевой воды.


«И много ли у вас земли?» — спросил я, чтобы пощекотать честолюбие владельца «боло» и «Стетсона».


«Сто десять акров [около 45 га]. Нам хватает, коровы тоже вроде не жалуются», — усмехнулся Кормак.


«Вы тут на полном автономе, не так ли?»


«Конечно, нет! — Кормак указал на столбы вдоль дороги. — Хотя если электричество вырубят, проживём и так. Видите солнечные батареи на крыше? А Интернет у всех фермеров – спутниковый. Бен Кроули, парень с вон той фермы – заправский электрик и электронщик».


«И много тут фермеров кроме вас?»


«По воскресеньям в церковь собирается человек сто с небольшим, а почему вы спрашиваете?»


«Да так. Как-то безлюдно».


«Вечерняя дойка! — Кормак выдернул с заднего сиденья мой чемодан и свою сумку. Под остроносыми сапогами скрипнули рассохшиеся ступеньки веранды. — Багаж можете здесь оставить, некому воровать. Я провожу до коровника, а Сэм представит вас нашим коровам».


«А я хочу быть представлен?»


«Это суровая неизбежность».


«Неизбежность? Тогда пойдёмте», — я пристроил ноутбук на сиденье антикварного кресла-качалки и последовал за биржевым ковбоем.


Из распахнутых ворот сарая появилась молодая женщина, в джинсовом комбинезоне и жёлтых резиновых сапогах. Сняв клеёнчатый фартук, повесила на вбитый в стену гвоздик. Девочка лет полутора, в изящном платьице от «Ош-Кош», и со смешными косичками, подбежала к маме и скомандовала: «на ручки!» Женщина сделала как велено, и Кормака чмокнули одновременно в обе щёки.


«Ты как раз вовремя, — улыбнулась женщина, — поможешь Сафанию запрячь».


Кормак отшатнулся и замахал руками: «Ты же знаешь, свирепое животное меня ненавидит! Познакомься: это Эндрю Смайлс. Эндрю, моя жена Хейзел. Обезьянку зовут Триш. Она не кусается».


Обезьянка Триш немедленно послала незнакомому дяде воздушный поцелуй. Хейзел Дулиттл протянула руку. Кожа шершавая, пальцы – как клещи.


Вытирая руки чистой ветошью, из коровника показался Сэм Паттон, тоже в джинсовом комбинезоне и рабочих сапогах.


«Как доехали? Пошли, покажу внутри».


Я приготовился к худшему, но внутри оказалось не так уж плохо, хотя отчётливо воняло навозом. Источник запаха: телега на резиновом ходу, куча свежего удобрения и вилы, которыми орудовала женщина далеко за пятьдесят.


«Здравствуйте, Аманда», — я припомнил имя супруги Сэма.


«Добро пожаловать, Эндрю. Мы щас закончим, и все пойдём ужинать. Сегодня свиные рёбрышки», — добродушный южный акцент как-то не соответствовал серьёзному выражению лица и поджатым губам.


«Это Кантарель. Это Шугар-лоаф. Она непоседа и непрерывно куда-то убегает. Лула. Румалия. Прудо-бэй. — Сэм перечислял имена коров. Коровы глядели сквозь нас и задумчиво двигали челюстями. — Одоптý. Видите, на лбу – красная звёздочка? Тенгиз…»


«Почему Тенгиз?»


«Как месторождение. Упрямая».


«Понятно». Несколько позже оказалось, быка зовут Помбур.


Хейзел и Триш уговорили меня попробовать парное молоко. Гадость ещё та, надо признаться. Я насилу влил в себя полкружки тёплой как моча и густой как чистые сливки жидкости. Затем лошадка Сафания (не свирепая, а весёлая и покладистая) показала гостю, как органические удобрения вывозят на поля. У подножия ажурной башни ветряка Сэм поведал, основные элементы конструкции изготовлены в 1922 году. В восьмидесятые главная шестерня сломалась, и с тех пор воду поднимали электронасосом. За ветряком – огромная цистерна: три тысячи галлонов дизтоплива [примерно 9 тонн].


Наконец, Сэм повёл меня в «противоядерный бункер». Я думал – шутка, но бомбоубежище оказалось настоящим: с фильтро-вентиляционной установкой, тамбуром для переодевания, и даже с сухим туалетом.


«Дед и прадед строили, ещё в шестидесятые», — сообщил Сэм.


«Забавно», — я похлопал по бетонной стене. Количества цемента, предки Сэма угрохали в этот проект, с лихвой бы хватило, чтобы построить кирпичный дом вчетверо больше теперешнего деревянного.


«В мирное время, основным предназначением бункера было делать сыр. Дед был энтузиаст. У него получались отличные мягкие сыры, навроде «Бри». Потом оказалось, с заводами конкурировать невозможно, и бизнес накрылся. Мой отец хранил в бункере всякую рухлядь, а всё сырьё с фермы отправлял прямиком на молокозавод. Платили какие-то гроши. Заводу куда выгоднее завозить порошковое молоко из Аргентины и Новой Зеландии».


Сэм навалился на стальную дверь тамбура, и только тут я понял, насколько серьёзно у бывшего вице-президента НХЭЛ поехала крыша. Всё пространство огромной сводчатой комнаты занимали стальные полки от пола до потолка: мука, крупы, рис, консервы, туалетная бумага… Как в азиатском супермаркете. Проходы между полками были не более полутора футов [около 50 см].


«Выглядит так, что не ваш дед, а вы сами собираетесь пересидеть тут ядерную войну».


«Ядерную? Хрен её пересидишь. В случае тотальной ядерной войны я выживать не хочу и принципиально не буду. И вам не советую».


«Тогда к чему это всё?»


«У меня есть… информация. Впрочем, нет: расскажу после ужина. Пропадёт аппетит, а Аманда станет ворчать, я не позволил вам насладиться её кулинарным шедевром».


Насчёт кулинарного шедевра Сэм был прав. Такой еды не подают и в пятизвёздочных ресторанах. После ужина, Сэм и я расположились на веранде, с бутылкой бурбона.


«Как там Пинежское?» — спросил Сэм, вытаскивая щипчиками лёд.


«Не особо. Я об этом и хотел поговорить».


«Запасы?»


«Да. Признайтесь честно: вы покинули НХЭЛ, потому что подозревали, добыча рухнет?»


«Честно: нет. Хотя данные от геологической команды Кальвина Ланца помогли мне принять окончательное решение».


«Главный вопрос: считаете ли вы, что Ланц прав?»


«А собственное мнение у вас есть?»


«Ну… Мнений там навалом. Я не знаю, чему верить».


«Я так понял, Ланца уволили, чтобы поменьше мнений стало?»


«Кальвин сам виноват: не должен был самостоятельно принимать решение о русской Комиссии по запасам. Он отличный геолог, но плохой управленец. Не умеет держать в узде подчинённых».


«А кто – умеет? Доктор Сандра Клейн?»


«Если честно, Сандра Кальвину пока и в подмётки не годится».


Сэм усмехнулся: «Говорить о подмётках можно даже буквально. У Кальвина ботинки – сорок девятый размер!»[69]


«Ботинки тут ни при чём. У Ланца двадцать пять лет опыта в нефтяной геологии. Чем такое заменишь? Но Клейн научится. У неё неплохой потенциал».


«Потенциал, говорите? Забудьте про разницу в опыте, Эндрю, это не главное. Есть один трюк, которому Клейн вряд ли научится. Ланц мог к вам прийти и бухнуть на голову плохие новости. Даже если новости – не просто плохие, а ужасные. А Сандра? Не-а! Сама с плохими новостями к вам не пойдёт. Даже если её позвать, она скажет исключительно то, что вам приятно услышать».


«Вы неправы, Сэм. Кальвин – он какой-то пессимист. Что ни спросишь: и то не так, и это – нельзя. Надо думать о хорошем, тогда успех придёт».


«Гениально! Сами догадались или прочитали в книжке «Технологии управления для чайников»?»


«Не иронизируйте».


«Я не иронизирую. При Ланце, Пинежское довели до плановых параметров. При нём – не снижал добычу «Альбатрос». Он всего добился не позитивным мышлением, а рациональным. Как специалист парень тем и ценен, что умеет принимать рациональные решения. А с вашим позитивным мышлением лучше не скважины бурить, а подержанными авто торговать. Давно узнавали, что творится в Юридическом отделе?»


«В Юридическом отделе – всё в порядке. Никаких проблем. Сусанин своё дело знает. А узнавать мне ни к чему. Я – не юрист, в российском законодательстве не разбираюсь».


«Ну-ну, примем за оправдание. А как насчёт Директората перевозок?»


«Представьте себе: интересовался! В ноябре, они устраивали «мозговой штурм» по оптимизации себестоимости. Я присутствовал на презентациях первого дня. Докладывал мой новый директор, Станислав Дзержинский. И слайды у него великолепные».


«Вот и я – про это. Великолепные слайды. Никаких проблем. Вам важно – чтобы выглядело красиво и не создавало проблем. Как удобная тихоня Сандра Клейн заместо заносчивого Ланца».


«Простите, джентльмены. Я ненароком услыхал ваш спор, — послышался голос Кормака у меня за спиной. Я оглянулся. Оказывается, молодой человек подошёл незаметно, и какое-то время стоял возле перил веранды. Скрипнули ступеньки. Теперь вместо рубашки с «боло» Кормак надел сильно поношенную рабочую куртку. Ковбойские сапоги и джинсы всё те же. — Плеснёте мне крепкого?»


«Тебе со льдом?» — поднялся с качалки Сэм.


«Лучше без».


Сэм подал Кормаку массивный стакан с огромной порцией желтоватой жидкости: «Как успехи?»


«Ведущую шестерню приварил. Завтра твой электронасос получит отставку с почестями».


«Вы чините ветряк? — спросил я. — Похоже, всерьёз собираетесь жить без электричества».


Сэм улыбнулся и слегка приподнял стакан: «Помните имена моих коров? Тому есть причина. Я полагаю, коровки будут доиться несколько дольше, чем нефтяные месторождения».


«Коровки-долгожительницы?»


«Как раз информация, я хотел вам сообщить. Но если кто спросит: у нас вообще этого разговора не было. Проблема назревает на Ближнем Востоке. Конкретно – в Саудовской Аравии и у её соседей. У «Сауди Арамко» осталось не более тридцати пяти миллиардов баррелей извлекаемых запасов».


«Вы оговорились, Сэм. Не баррелей, а метрических тонн! Я смотрел статистический отчёт «Бритиш Петролеум» в июле. Двести шестьдесят семь миллиардов баррелей. Если округлить, по семь с половиной баррелей в тонне…»


«Я – буровик, Эндрю, и в метрических тоннах не люблю считать. Именно баррели: тридцать пять миллиардов. При существующем уровне добычи в одиннадцать с половиной миллионов баррелей в сутки, «Сауди Арамко» исчерпает ресурс за восемь лет».


«Не верите «Бритиш Петролеум»?»


«В части добычи и потребления – почти верю. А по запасам – там всегда были вопросы».


«Согласен. В 1988, запасы Саудовской Аравии неожиданно скакнули со ста семидесяти миллиардов баррелей до двухсот шестидесяти. А начиная с 1989 года, они оставались практически без изменений: двести шестьдесят или двести семьдесят миллиардов».


«Каждый год «Сауди Арамко» добывает три или четыре миллиарда, новых месторождений не открыли, а запасы в отчёте «BP» – не меняются. Впрочем, нельзя винить «Бритиш Петролеум». Все данные по запасам контролируются правительством Саудовской Аравии. Экспорт можно хоть как-то проверить, отходящие танкеры подсчитать. Есть такие компьютерные программы, по космическим снимкам считают объёмы в нефтехранилищах и осадку танкеров. А вот внутреннее потребление и особенно подтверждённые запасы… Приходится верить арабам на слово».


«А откуда у вас-то информация по запасам Саудовской Аравии? Знакомый Бонд, Джеймс Бонд? На службе Её Величества?»


«Про источник – скажу только, он надёжный. Поверьте, вам больше знать и не надо».


«Сотрудник «Сауди Арамко»?»


«Прошу вас!»


«Всё, про источник вопросов нет! Допустим, у Саудовской Аравии – нехватка нефти. Расскажите ваше вИдение ситуации».


«Очень просто. «Сауди Арамко» не станет выжимать последнее. Они уже сейчас ищут отмазку, как снизить экспорт. У ближайших сателлитов Саудовской Аравии: Кувейта, Катара, ОАЭ и Ирана – делá с запасами обстоят ничуть не лучше. Эти пять стран своим экспортом обеспечивают двадцать процентов мирового потребления. В ближайшие два года образуется жуткий дефицит нефти».


«Ничего нового, нехватки и раньше случались. Цена рванёт обратно к сотне баксов за баррель, и независимые компании увеличат добычу».


«В каком месте прикажете бурить?»


«Да где угодно! Аргентина, Западная Африка или Россия».


«Вы считаете, правительства этих стран разрешат иностранные концессии? Пока Саудовская Аравия регулировала добычу и манипулировала ценами, ни у кого выбора не было. Но как только «Арамко» покажет слабину, остальные решат, пора прикрутить вентиль до абсолютного минимума».


«Понимаю. Правительству России вдруг захочется национализировать нефтяные и газовые компании, и НХЭЛ станет жертвой. Вы из-за этого уволились?»


«Национализация – грязное дело. Не хочу выкручиваться, как «Сахалинская Энергия» в 2007. А то и посадить могут. Помните Михаила Ходорковского? Но если бы речь шла только о России, я на ферму переезжать бы не стал».


«Вы ожидаете глобальный кризис?»


«Рабочее название: МЭК[70] – Международный Энергетический Коллапс. Он уже начался – в две тысячи пятом».


Я улыбнулся: «GFC, или МЭК – это Мировой Экономический Кризис. Он случился в 2007, и был именно финансовый, а не нефтяной. Американский рынок недвижимости…»


«Я вижу вам Беня Бернанке классно мозги запудрил. Он вообще – мастер экономической демагогии. Не просто умеет запрячь лошадь позади телеги, а ещё и убедит всех, это и есть единственно-верный способ запрягания. Американский рынок недвижимости – просто одна из жертв кризиса, или, возможно, усугубляющий фактор, но никак не первопричина. Многое стало сыпаться ещё до GFC».


«Например?»


«Американская автомобильная промышленность. Там затык случился задолго до 2005 года. Не смотрели у Майкла Мура, про город Флинт, в Мичигане? Как «Дженерал Моторс» поступила со своей малой родиной? Для этих ребят, Глобальный Кризис начался в 1989 – лет на двадцать ранее, чем для всей остальной планетки. К 2005, Флинт стал индустриальной пустыней, к 2011 – подал документы на второе банкротство, в 2014 – начал травить оставшихся жителей ядовитой водой из водопроводных кранов».


«Флинту просто не повезло».


«Каждому американскому городу не повезёт. Только «Арамко» прикрутит вентиль, наша экономика потонет как кирпич. Самое интересное, Правительство про кризис знает – и готовится!»


«Как готовится?»


«Элементарно. Оглянитесь вокруг, Эндрю! Первое. Подушка безопасности. Обеспечить себя нефтью и газом хотя бы на короткое время. Отсюда – дешёвые кредиты компаниям «сланцевой» нефти. Прибыли никто не увидит, но дополнительная нефть на внутреннем рынке – смягчит шок от обвального прекращения трансатлантического импорта».


«Скептически: принимается. Дальше?»


«Второе. Концентрация и национализация энергоресурсов. Как сланцевые компании разбурят все более-менее годные точки, ЦРУ может организовать несколько террористических атак, временно обвалить цены на нефть и газ. Последуют банкротства. Под шумок приобретаются не только нефтяные и газовые активы, но и угольные. По дешёвке».


«Ладно. Опять-таки скептически».


«Третье. Ликвидация американского среднего класса. Богатые остаются богатыми, а средний класс – превращается в дешёвую рабочую скотину, как в Бангладеш, примерно с тем же уровнем жизни. Сложность в том, социальный переход должен произойти не скачком, а плавно».


«Плавно не получится, и будет бунт».


«Поэтому: четвёртое. Чтоб удержать бедных под контролем, потребуется пропаганда, усиление полиции и армии, а также конфискация огнестрельного оружия. Далее, кто недоволен – весело вводим военное положение».


«Загибаете, Сэм. Допустим, исполнительная власть захочет установить диктатуру. Как среагирует Конгресс?»


«Конгресс пошлют на! Про «Федеральное Агентство Чрезвычайных Ситуаций», FEMA[71], – слыхали?»


«История с пластиковыми гробами? Чепуха. Это не гробы, а такие крышки, чтоб могилы не обваливались. На случай эпидемии Эболы или другой подобной гадости».


«Крышки? Значится, если Эбола, в наличии крышки, а гробы – ни к чему? Если федералам понадобится закопать двадцать миллионов трупов – пластиковые крышки – великолепно сработают как гробы! А ещё, в США заготовлены концлагеря на десять миллионов…»


«Не пытайтесь объяснить злонамеренностью то, что является результатом обычной глупости»[72], — неожиданно сказал Кормак.


Ага. В лагере выживальщиков – раскол! «Если я правильно понял, джентльмены, вы собрались пересидеть Международный Энергетический Коллапс на этой ферме. С солнечными батареями на крыше и полным бункером припасов».


«Именно так!» — сказал Кормак.


«Совсем не так! — покачал головой Сэм. — Я полагаю, МЭК с человечеством – навсегда. Цивилизация покатится под откос, в средневековье. Пересидеть такое – не получится. Припасы нужны, чтоб обеспечить себе минимальный уровень комфорта, пока новый порядок вещей не утрясётся».


«Пик Нефти обещают с 1956 года, а всё не наступает. Похоже, я до него не доживу», — поддразнил я.


Лицо Сэма оставалось серьёзным: «Как коллапс наступит, готовиться будет поздно. Я вас не приглашаю официально. На массовое прибытие беженцев наши фермы не рассчитаны. Однако, если станет совсем туго…»


«Туго?»


«Скажем, если речь будет идти о жизни и смерти ваших близких, – попытайтесь пробраться к нам на ферму. Дорогу вы теперь знаете, а место как-нибудь найдём…»


Хейзел постелила мне в «мансарде». Комната просторная, с крутой деревянной лесенкой и люком заместо двери, стена над диваном оклеена слегка пожелтевшими плакатами рок-групп. У окошка – массивный антикварный стол, с истыканной циркулем столешницей, а на вколоченном в раму окна гвоздике – гигантская рейсшина. На столе блестел акриловыми обводами огромный монитор «Эппл».


Спал я на удивление крепко. То ли свежий воздух помог, то ли бурбон. Во сне, ко мне явился кот, во фрачном костюме, лаковых штиблетах и в белых перчатках, и вежливо спросил: не надо ли ловить мышей, сэр? Утром в окно светило солнышко, а чёрный с белыми лапками огромнейший котяра обнаружился спящим на клавиатуре перед монитором.


В люк мансарды постучал Кормак. Наскоро проглотив омлет и с походными кружками в руках, мы запрыгнули в уже знакомый пикап и помчались в Джостер – арендовать машину.


«А вы-то верите в Международный Энергетический Коллапс, Кормак?» — спросил я, отхлебнув горячий кофе.


«Да и нет. На сто процентов согласен, Пик Хабберта если не наступил, так наступит в самом ближайшем будущем. Это же элементарная физика. Энергетический коллапс последует – как пить дать. А вот что Правительство, ну или лидеры «Большой Семёрки», исполняют хитрый многоходовый план, с FEMA, пластиковыми гробами и концлагерями – полная чепуха. Проблема как раз в головах. В Правительстве сидят нули без палочек».


«Как это?»


«Мы вот говорили за фьючерсы. Все знают, ситуация критическая. Надо решаться, и что-то делать сегодня, ведь завтра будет поздно, так?»


«Так».


«Однако, никто ничего не делает, и не собирается. Даже говорить об этом в приличном обществе – не принято. Вот у вас на месторождении в России – не хватает газа. Правда?»


«Правда. На Пинежском есть проблема с запасами и сокращением добычи. Но это – не конец света».


«Одно месторождение – не конец. А я – для примера. Такая же ситуация – на сотнях месторождений, по всему миру. Вы на Пинежском – самый большой босс? Вице-президент, не так ли?»


«Я – вице-президент, но не самый большой босс. Есть Совет Директоров и Общее Собрание акционеров».


«И что конкретно вы делаете насчёт запасов? Не Совет Директоров, а вы лично?»


«А что я-то могу сделать? В корпорациях решения принимаются коллегиально. Попробовали бурить восточный фланг. Правда, дела идут не очень. Заявили о снижении запасов в российскую Комиссию – там и слушать не стали».


«Получается, вы не вице-президент, а – ноль без палочки. Так и будете заниматься имитацией бурной деятельности, пока жареный петух в задницу не клюнет?»


«Ну, знаете!» — обиделся я.


«Я не вас конкретно обвиняю. Если с вашего уровня перейти к «топ-менеджерам» всей планеты: Президенту США, лидерам «Большой Двадцатки», и так далее – что изменится? Они летают по всему миру, пожимают руки в Давосе или подписывают Киотский Протокол. Улыбаются в фотокамеры, словá красивые говорят. И ни хрена не происходит. Как вы – ноль без палочки, так и эти лидеры – ничего не значат. Из-за руководителей вашего типа – людишки проиграли. Мать-природа оказалась сильнее».


Мы молча пили кофе до самого Джостера.


Глава 12. Э. Смайлс, вице-президент НХЭЛ.


От нашего собственного корреспондента в Абу-Даби (ОАЭ). Сегодня утром, около 3 часов по местному времени, жители Абу-Даби были разбужены звуками отдалённых взрывов. На юго-западном горизонте виднелся огненный шар, напоминающий облако от ядерных испытаний. В городе отмечалась паника, а многие жители покидали домá, чтобы укрыться в подвалах.

Около восьми утра, в редакцию поступил телефонный звонок из соседнего Омана. Два особо крупных взрыва, и несколько менее сильных, произошли на заводе сжиженного природного газа в окрестностях города Калхат. Завод, принадлежащий группе акционеров, в том числе Правительству Омана, компаниям «Oman LNG», «Union Fenosa Gas», «Royal Dutch Shell», «Osaka Gas», «Itochu» и «Mitsubishi», обеспечивает поставки 10,3 млн тонн (500 млрд. ст. куб. футов) сжиженного природного газа в год.

По непроверенным данным, взрывами уничтожены оба хранилища сжиженного газа общим объёмом 240 тыс кубометров. У газонаполнительного терминала, получил повреждения и затонул криогенный танкер «Бритиш Даймонд». Облако от взрыва поднялось на высоту до 20 км и было замечено даже на северном берегу Оманского залива. В Калхат, Аль-Бар, Тиви и Сур взрывной волной выбиты окна и двери, имеются раненные. В Мускате, на расстоянии 140 км от завода, жертв и разрушений нет. Количество жертв на самом заводе пока не установлено.

Эксперты не исключают террористический акт, хотя до настоящего времени ни одна из джихаддистких групп не взяла на себя ответственность. Заявление Правительства Омана ожидается сегодня, в полдень по местному времени.

«ABC News», Абу-Даби

Воскресенье, 13 марта 2016 г.


По прибытии в Ново-Холмск, консультант Маркони с его аппаратом и даже молочная ферма Паттона с ядерным бункером – начисто вылетели у меня из головы. Конец года – всегда ад, но декабрь 2015 сжал прямо-таки гидравлическим прессом.


Сообщения с «Пинежское-Альфа» были неутешительны. Завершённая бурением шестая скважина восточного фланга встала на очистку точно по графику, однако давала всего сто миллионов футов [2,8 млн м³] в день. У компаний «сланцевого газа» в Америке сто миллионов начального дебита – подарок судьбы, но для морской платформы – сущий мизер. Прибавка с трудом скомпенсировала падение добычи на западном фланге.


Программу восточного фланга обновили, и платформа принялась бурить седьмую скважину, пока Технический Директорат в спешном порядке вырабатывал предложения по утилизации оставшихся восьми позиций в буровом темплейте[73]. По докладам Сандры Клейн выходило, если бурить на восточный фланг, скважины получатся не лучше уже пробуренных, а пробурим ещё три на запад – наши теперешние супер-скважины потеряют часть дебита.


Инженеры выдвинули альтернативную идею: нарастить палубу на платформе и добавить в буровой темплейт ещё шесть позиций. Расчёты показывали, это возможно, но придётся снизить заявленную сейсмоустойчивость платформы с магнитуды 8,0 до 7,6. Между инженерами Технического Директората и экологами из отдела Охраны Труда начались партизанские боевые действия, причём обеим сторонам понятно, идея всё равно не пройдёт. Ценник расширения платформы зашкаливал за миллиард долларов, а в наших негостеприимных широтах никто и никогда подобных наращиваний палубы ещё не производил!


Предложение поставить вторую платформу даже не рассматривалось. Дредноут Финансового Директората потопил пиратский фрегат одним залпом: семь миллиардов долларов капитальных затрат для добычи остатков газа? Вы издеваетесь?


Для организации семейных рождественских подарков пришлось задействовать административный ресурс. Моя секретарша провела великолепный трудовой день на веб-страницах модных магазинов, а чтобы заказать для Натали новейший и самый навороченный ноутбук, был привлечён гик из отдела IT.


В школах начались каникулы, дочки прилетели из Сингапура в Ново-Холмск, но их вечно-занятой папочка уезжал в офис в шесть утра и сидел там до полуночи! Рэнди отнеслась с пониманием, организовав для Нэт и Соф катание на сноубордах и выезды в зимний лес.


Ровно в десять часов вечера рождественский праздник в кругу семьи был омрачён телефонным звонком. Голос с сильным голландским акцентом произнёс: «Хуб Моленаар, «Пинежское-Альфа». Вам удобно говорить?»


«Бывает и более удобное время».


«Простите, мистер Смайлс, но дело срочное, а никого из менеджеров не могу найти». — Позже я узнал, начальник платформы не нарушил субординацию, а пытался звонить всем топ-менеджерам по цепочке, пока не дошёл до меня.


«Ну, говорите, раз уж дозвонились».


«Двести шестая захлебнулась! Я приказал глушить скважину, чтобы не встал сепаратор».


«Так сразу захлебнулась?»


«Почему: сразу? Там по полторы тысячи баррелей хреначило последние полгода. А вам разве не докладывали? Что за дьявол?»


Хреначило? Сандра говорила: появилась вода, но ни словечка про дебит. Хуб сказал: полторы тысячи в день? Это же ЧП! — «Пожалуйста, следите за лексикой, мистер Моленаар».


«Простите, мистер Смайлс. Мы тут все – немного взвинчены».


«Понимаю. Что планируете делать со скважиной?»


«Буровики сейчас спускают технологическую колонну на двести восемнадцатой, так что двинуть консоль-палубу раньше завтрашнего вечера всё равно не получится. Я заказал «Шлюмберже», только будет вертолёт или нет – пока не знаю».


«Я лично прослежу, вертолёт будет. Русские пилоты отмечают Рождество в январе».


«Спасибо, мистер Смайлс! Как только прилетят каротажники, предлагаю ставить пробку-пакер на четыре шестьсот и пробовать снова вывести скважину на сухой газ, через очистной сепаратор. Правда, придётся досрочно вырубить двести двадцатую и переключить на первую линию. Хорошие новости, это уже запланировано, и есть утверждённая процедура. Переключение займёт сорок восемь часов».


«Два дня? Какой сейчас суммарный дебит по газу? Без двести шестой?»


«Миллиард шестьсот двадцать».


«Двести двадцатая работает на берег или на факел?»


«На берег, конечно».


«Едрить вашу мать!» — вырвалось у меня, вполне по-буровицки. Дочери на диване перед телевизором хихикнули, а Рэнди поглядела неодобрительно. Похоже, мне самому надо следить за лексикой!


Удивлённый голос в телефоне: «Что вы сказали, сэр?»


«Теперь вы меня простите. Я к тому, у завода СПГ технологическая отсечка на миллиард пятьсот пятьдесят».


«Какая технологическая отсечка, мистер Смайлс?»


Я припомнил технический брифинг Ланца: «Если добыча упадёт ниже полутора миллиардов, придётся останавливать одну линию СПГ».


«Нам говорили, есть небольшая проблема между полутора миллиардами и миллиардом триста. Но конкретных инструкций никаких нет! Я всегда думал, проблема только в Директорате продаж, с их поставками и расписанием танкеров».


«Понятно. Что остановили двести шестую – правильное решение. Что до меня дозвонились – ещё лучше. Но ничего больше сами не предпринимайте. Постарайтесь удержать суммарный дебит на миллиард шестьсот. Я сейчас соберу специалистов, мы выдадим эти самые: конкретные инструкции!»


«Понял. Спасибо, мистер Смайлс…»


Собрать иностранных спецов в рождественскую ночь – легче сказать, чем сделать. Мобильные телефоны выключены, все где-то празднуют. К счастью, русские из отдела Безопасности оказались трезвы и проявили смекалку. К полуночи, водителей послали по всему городу: бесплатная ночная экскурсия в офис и пицца в подарок на Рождество. В качестве экскурсовода – сам вице-президент!


Когда за потенциальным экскурсоводом приехал закреплённый «Лендкрузер», Натали и Софи обиделись на папочку окончательно. Срыв зимних каникул вышел феерический! Пришлось перед отъездом намекнуть дочкам, чтоб приготовили для оленей Санта-Клауса побольше молока и печенья[74], а Рэнди пообещать, в марте я уж точно вырву неделю отпуска и покатаюсь с семьёй на сноубордах.


Свет в офисе горел не зря: инженеры придумали, как выкрутиться с переключением скважины номер 220 на главный сепаратор, не останавливая одну линию СПГ. Примерно неделю, мы будем повышать давление в газопроводе; этого избыточного газа как раз хватит на два дня. В восемь утра, Сандра Клейн осталась в Техническом Директорате пасти гиков и попинывать лодырей, а я поехал домой. Разложив у камина бережно завёрнутые в целлофан подарки и выпив честно заработанное молоко, рухнул в постель.


Рождественский кризис был первым, но не последним в цепочке неприятностей. Добычу из двести шестой с горем пополам восстановили: без воды, но на дебите вдвое меньше прежнего. Почти сразу, стала плевать водой двести четвёртая.


План добычи 2015 года недовыполнили по газу, но слегка перевыполнили по нефти. Совет Директоров утвердил годовой бонус: смешные полтора процента от должностного оклада. Сотрудники винили нового вице. Кто-то в НХЭЛ даже шутил, мировые цены на нефть обвалил лично Эндрю Смайлс.


К началу марта, «Брент» по-прежнему колебался между тридцатью пятью и сорокá долларами. На «Альбатросе», остановленная на капитальный ремонт сто третья упорно отказывалась давать больше семнадцати баррелей [2,7 м³] в сутки, причём на семнадцать баррелей нефти – сорок баррелей воды. На «Пинежское-Альфа», страдающую тяжёлой астмой двести четвёртую переключили на очистной сепаратор. В двести восемнадцатой буровики сделали аварию – прихват инструмента, потеряв два километра бурильной колонны и компоновку для каротажа на трубах. «Шлюмберже» не замедлила навариться: два миллиона баксов за неудачные ловильные работы, да двенадцать лямов – за оставленные под землёй приборы. Теперь «Альфа» бурила боковой ствол, сменные начальники платформы уже совершенно не следили за лексикой, а словечко «хрень» присутствовало в каждом предложении заместо определённых артиклей.


Стало окончательно ясно, две линии СПГ нам не сдюжить.


В воскресенье, тринадцатого марта – грохнуло! В буквальном смысле. Несмотря на выходной, я сидел в офисе, вместе с десятком столь же несчастных менеджеров из Директората продаж. На экране уже четвёртый раз прокручивали презентацию: как сократить поставки газа японским «Митцуи» и «ТЕПКО», не заплатив неустоек. Предложенный собравшимся метод «мозгового штурма» – не работал: идей мало, а на каждую выдвинутую раздавалось ровно десять возражений, по одному от каждого из присутствующих, включая, как ни печально, и самого автора.


Мягко завибрировал «айфон» в кармане. Я взглянул на экранчик и шагнул в угол комнаты для совещаний, чтобы не мешать собравшимся.


Станислав Дзержинский из Директората перевозок выпалил: «Вы смóтрите «CNN», мистер Смайлс? В Омане что-то взорвалось! Вроде бы завод СПГ, точно как наш».


«Не точно, Станислав. Завод в Омане – вдвое меньше Ново-Холмского. Спасибо за информацию».


Отсоединив звонок, я поднял руку, прервав поток критики ещё одной неудачной идеи неудавшегося мозгового штурма: «Давайте прервёмся на минутку, дамы и господа! По «CNN» передают важную новость».


Один из менеджеров дотянулся до пульта и переключил проектор в режим спутникового телевидения. И как раз вовремя: корреспондент «CNN» на экране орал в микрофон, а на заднем плане виднелся чёрный столб дыма, и по шоссе проносились пожарные машины.


«Предполагается, весь завод сгорел к чёртовой бабушке, — сказал Директор продаж. — Если так, для НХЭЛ новостей две: плохая и хорошая».


«Начните с хорошей», — сказал я


«Европа потребляет пятьдесят восемь миллиардов кубических футов в сутки [1,64 млрд м³]. Завод в Омане поставлял миллиард триста миллионов, два процента объёма рынка. В ближайшие два-три дня, цена природного газа в Европе пробьёт крышу. Нефть обычно реагирует с недельной задержкой».


Бизнес-аналитик захлопала в ладоши: «Давненько мы не видели «Брент» по сто баксов!»


«Новость хорошая, но аплодисменты неуместны. На заводе наверняка люди погибли, — напомнил я. — А плохая новость?»


«Поставки в Японию. — Директор продаж переключил проектор обратно на слайды. — Мы обсуждали, как залить несколько танкеров в Австралии и перепродать по контрактам НХЭЛ, пока буровики не дадут дополнительный газ. Но после взрыва в Омане – австралийцы накрутят цены. В любом случае, новость «CNN» делает сегодняшнюю презентацию бесполезной. Идём анализировать дальше».


«Успеете до среды сделать новую оценку?» — спросил я.


«Успеем, — сказала аналитик. — Я полагаю, на газовых контрактах мы проиграем, зато на нефти – выиграем. Главное, чтобы «Альбатрос» увеличил добычу на шестьдесят процентов, как обещала доктор Клейн. У её Директората – новая сверхсекретная технология…»


Я поморщился, вспомнив, что забыл уволить Маркони: «На увеличение добычи с «Альбатроса» пока не рассчитывайте. Эта сверхсекретная технология – не более чем эксперимент».


В четверг, я вернулся домой после полудня, рассерженный и грустный. — Рэнди, собираем чемодан! Лечу в Хьюстон. Японский чартер в шесть.


— Вот прямо сегодня, что ли?


— Ну да!


Рэнди насупилась. — Девочки прилетают во вторник! Ты обещал им неделю на сноубордах!


— Обещал-обещал. Тут такая хрень! Ой, прости, вырвалось! Я хочу сказать: у нас небольшие проблемы. Придётся остановить одну линию на заводе СПГ. Прежде чем я такой ужас сделаю, хочется обосновать решение перед начальством, а то будет скандал.


— А по телеконференции – нельзя?


— Нельзя. Сокращение добычи на сто девяносто миллионов футов в сутки!


— Это много или мало?


— Как потребление небольшой европейской страны, навроде Финляндии. Ты представляешь себе пять миллионов человек без тепла и света?


…В Международном Аэропорту имени Джорджа Буша, водитель представительского автомобиля держал «ай-пад» с моей фамилией на экране. Прямиком в отель, в душ, – и заснуть! Чартер раз в неделю – для кого-то неудобно, но есть и плюсы. В пятницу поработаю из отеля, нормальный восьмичасовой рабочий день заместо безумного трудового марафона в Ново-Холмске. На обед и ужин – что-нибудь лёгкое, вегетарианское. В субботу и воскресенье надо хоть чуть-чуть привести себя в порядок, сходить в тренажёрный зал, поплавать в бассейне. И с ежедневными «Кровавыми Мэри» надо прекращать!


За окном «Линкольна» проскочила заправка «Шелл», и моя сонливость вдруг прошла. «Экологический 91 с этанолом»: пять долларов за галлон [3,785 л]! Я вытащил «айфон» и проверил цены. «Брент – $96. WTI – $88».


Утром в понедельник, когда тот же «Линкольн» вёз меня в штаб-квартиру холдинга, ценники на заправках показывали уже пять-пятьдесят. Строгое гранитно-мраморное фойе – непривычно пустынно.


— Почему людей не видно – внеочередной выходной? — спросил я скучающую женщину на ресепшн.


Она взяла мой бэдж НХЭЛ и принялась проверять имя в компьютере. — Ага, выходной! Выходное пособие в качестве рождественского подарка! Всех поувольняли.


— Правда? Я слыхал про сокращения, но не думал, всё так плохо.


Секретарша протянула мне карточку посетителя: — Знаете, на какой вам этаж, мистер Смайлс?


— Знаю. Комнаты для совещаний. Тридцатый.


— А! Тогда не промахнётесь. Этажи с шестого по двадцать седьмой – пустые. Намереваются в аренду сдавать. Представляете, сколько уволено?


Над кнопками в лифте объявление: «В связи с реконструкцией систем безопасности, кафетерий временно не работает. Приносим извинения». Около некоторых кнопок – приклеены бумажки с новыми этажами сокращённых отделов. Даже в 2008, в разгар GFC, до таких увольнений дело не дошло.


Несмотря на радостную новость: индекс «Брент» пробил психологическую отметку $100, – атмосфера на совещании стояла угрюмая. Каждая презентация включала слово «сокращение», да не по одному разу. «Сокращение доходов от продаж». «Сокращение капитальных вложений». «Сокращение штатов». В презентации руководителя геологоразведки и перспективных проектов проскользнуло и жёстче. «Прекратить разведочное бурение». «Остановить морскую сейсмику». «Отменить». «Распродать». Нефть-то подорожала, а объёмы добычи – падают. Проскочила мысль: а если нефть подорожала именно оттого, что никто не может удержать добычу?


Я думал, моя презентация, о сокращении запасов Пинежского и остановке одной линии СПГ, – произведёт эффект разорвавшейся бомбы. А на деле, Президент холдинга задал единственный вопрос: — Ваши запасы, Эндрю. Никак нельзя увеличить?


— Мать-природа, суровая хозяйка, — сказал я, прокрутив слайды назад к таблице запасов.


Президент махнул рукой и отправился подлить себе кофе.


Ленч подали в комнату для совещаний. Кризис ударил и тут. Никакого тебе эксклюзивного меню с морепродуктами; сандвич «Сабвей» с пакетиком картофельных чипсов, да стандартный, крепкий, но невкусный, офисный кофе. Когда я развернул мой «Итальянский Острый», ко мне подошёл Джеймс Томсон, технический директор из холдинга.


— Мне понравилось, как вы сказали сегодня: «Мать-природа, суровая хозяйка».


— Это не я сказал. Один мой коллега. Давно.


— Ваше мнение о Пике Нефти?


— Честно? Пик неизбежен. Но не скоро. Думаю, лет через тридцать-сорок.


— Что если я скажу вам, Пик уже прошёл?


— Я не поверю. Есть отчёт «BP», есть правительственная статистика EIA. В две тысячи восьмом и девятом было сокращение добычи, но GFC кончился, и ситуация выправилась.


— Есть подозрение, «Бритиш Петролеум» подделывает не только разведанные запасы, но и данные добычи и потребления. Мировой пик по сырой нефти прошёл в 2005 году, и с тех пор добыча потихоньку снижается. Однако, «BP» и EIA рисуют незначительное увеличение.


— Зачем бы «BP» нас обманывать?


— Им-то ни к чему. Но вот прикиньте: «BP» собирает данные у правительств и добывающих компаний. В странах бедных, навроде Чада или Бангладеш, – статистики вообще нет. Они берут прикидку по численности населения, умножают на прошлогоднее потребление из отчёта EIA! Большие международные компании – врут с оглядкой, зато мелкие, все эти американские «сланцевые», навроде «Чесапик Энержи» – показывают несуществующие объёмы по полной программе. А ежели речь о национальных компаниях навроде «Сауди Арамко» или русского «Газпрома»? Думаете, у них в отчёте – чистая правда?


— Пик Нефти теперь заменяет в Хьюстоне светские разговоры за едой?


Он надорвал пакетик с чипсами, заглянул внутрь, потом проверил надпись на обёртке. — Написано, натуральные, — достал двумя пальцами кружочек картофеля и отправил в рот. На среднем пальце правой руки отсутствует ноготь: типичная травма старого буровика.


— Разговоры не светские, а деловые. Мы проходим Пик Газа. В США, газ пока дешёвый, но в Европе цена уже попёрла, а скоро будет раз в двадцать выше. За колебания на бирже говорить не буду, но общий тренд на ближайшие десять лет – однозначно положительный. Я вот глядел на ваши слайды и думал: нельзя оставлять в России столько газа. Что если переоборудовать завод СПГ на меньшую производительность? Думали?


— Думали. Технически можно, экономически невыгодно. Если частично разобрать оборудование первой линии и смонтировать новый турбодетандер меньшей производительности, отсечка 750 миллионов станет не страшна. Однако, стоимость нового оборудования – за миллиард долларов. Мои финансисты подсказывают, мы прогорим.


— Покажите-ка ещё раз вашу кривую спада добычи.


Я открыл «Мак» и прощёлкал презентацию на нужный слайд.


— Полная остановка завода СПГ в 2020, так? — Томсон качнул седой шевелюрой, слегка растрёпанной, как у безумного профессора в голливудских фильмах.


— Да, – подтвердил я.


— Вот и чудненько, — потёр руки Джеймс. — В начале 2017 мы досрочно останавливаем одну линию СПГ в Западной Австралии – у них газ закончился. Оборудование оплачено полностью, но выработало ресурс на пятьдесят процентов. Демонтируем один детандер, привезём к вам в Ново-Холмск. А что касается вашего монстра – я найду, куда его пристроить.


— Монтаж и демонтаж тоже стóят денег. Получим ли мы бюджет на капитальные?


— Сначала, прикинем техническую осуществимость проекта, а бюджет станем клянчить позже. Если цена газа попрёт, зелёных фантиков напечатают достаточно.


— Есть ещё одна проблема. По договору о разделе продукции, НХЭЛ должна обеспечивать местным потребителям пятьдесят миллионов кубических футов в день. Действие договора истекает в 2042.


— Всего-то пятьдесят миллионов? Какое там население?


— Почти два миллиона человек.


— С прекращением нефтегазовых проектов, к две тысячи тридцатому половина уедет на Большую Землю. Оставшиеся? Пускай дровами топят. Или говном коровьим. — Он задорно подмигнул и отправил в рот ещё один кружок картофеля. Перечитал надпись на пакетике. — Доктор сказал: нельзя много соли.


— Ново-Холмск – почти Арктика. Никаких дров не хватит.


— К 2030, у русских будут термоядерные реакторы. Мы-то с вами нефтяники, а не ядерщики. Надо выжать из Пинежского всё до последнего цента, а местные потребители – перебьются! Когда вы улетаете в Россию?


— Послезавтра рано утром.


— Отлично! Завтра после пяти – милости прошу в мой офис. Посидим вместе, выдадим черновые предложения по переоборудованию вашего СПГ. Со следующей недели подключим специалистов.


Примерно в шесть вечера, водитель высадил меня у парадного подъезда отеля. Неожиданно в кармане завибрировал телефон.


— Доброе утро, Сандра!


— Добрый вечер, Эндрю! Как там вчерашний день в Хьюстоне? — качество линии отличное, и только небольшая задержка подсказывала, сигнал летит через спутник на геостационарной орбите. В Ново-Холмске уже было «завтра», утро вторника.


— Что-то срочное, Сандра?


— Нет… — Она запнулась. — Эндрю, разрешите мне отпуск на две недели?


— Сейчас не очень удобно. У меня для вас – хорошие новости. Во-первых, отключение одной линии СПГ утвердили. Во-вторых, ваш технический коллега в холдинге нашёл подержанный детандер за полцены! Будем модифицировать первую линию!


— Да, хорошие новости… Но мне всё равно нужен отпуск. У меня мама… В больнице! Я уже купила билет: через Сеул в «Схипхол». Хотя бы неделю?


— Ваша мама – в больнице? С этого надо было начинать! Конечно, летите немедленно! Берите две недели, или сколько потребуется. Заявление на отпуск – пошлёте мне по электронке.


— Спасибо, Эндрю, — разговор отключился.


Во вторник вечером я сидел в просторном кабинете Джеймса Томсона на тридцать первом этаже и приводил в порядок полтора десятка слайдов, изготовленных за прошедший час. Здание безлюдно. Вентилятор долбил лопастями застойный воздух. Помогало плохо. Неслыханная вещь в Хьюстоне – отключать кондиционеры после пяти вечера! Я слышал, в Японии кондиционеры выключили совсем, чтобы экономить электричество после аварии Фукушимы. Несмотря на стекавшие под сорочкой капельки пота, я был в приподнятом настроении. Я же обещал Рэнди, порешаю проблемы Пинежского! Ещё одно небольшое усилие, запустим модификацию завода, и можно два-три года наслаждаться относительно спокойной жизнью. Далее: новое назначение, новый проект! Прощай, Пинежское, до свидания, Ново-Холмск! Ковбой ускакал в закат.


До отеля я добрался только в десять вечера. Ужин заказал в номер: грибной суп, спагетти карбонара и «Кровавую Мэри». Силы воли хватило на пять дней, можно дать себе передышку!


Разбудил меня телефонный звонок. На полированной поверхности тумбочки подпрыгивал «айфон». Экранчик высветил: «Геннадий Сусанин».


— Мистер Смайлс? Вы один? Дело конфиденциальное!


— Конечно один… Чёрт возьми, Геннадий! — я взглянул на светящиеся циферки вмонтированного в тумбочку электронного будильника. — Вы в своём уме? Два утра!


— Извините, но вопрос ждать не может. У Сандры Клейн мобильник выключен, и никто в московском офисе сегодня её не видел. Она не звонила? Как прошло совещание?


— Какое совещание?


— Презентация в Комиссии по запасам?


— В какой ещё Комиссии? Сандра не в Москве. Вчера взяла отпуск на две недели и наверно уже улетела в Нидерланды.


— Она попросила отпуск?


— Да. Семейные обстоятельства.


В динамике несколько секунд стояла тишина, даже статики не слышно. Я поглядел на экранчик: звонок подключён. Наконец, телефон выдохнул: — Мистер Смайлс, не могли бы вы сказать точнее: что за семейные обстоятельства?


— Вы знаете правила, Геннадий. Личные обстоятельства сотрудников – не обсуждаются.


— Я настаиваю, сэр!


— Хорошо. Я вам этого не говорил. Мама Сандры попала в больницу.


«Айфон» разразился эмоциональными восклицаниями по-русски, насколько я уловил по паре знакомых слов, – нецензурными.


— Да что с вами, Геннадий?


We're fucked[75], Эндрю, — перевёл сам себя начальник Юридического отдела.


— Да что же? Говорите толком!


— Толком? Ну слушайте. Мама у доктора Клейн – не выходила из психбольницы уже лет пять. Я полагаю, Сандра просто соврала. Рано утром во вторник, у вас в Хьюстоне был ещё понедельник, мне звякнули из Москвы. Обойдёмся без имён, но источник надёжный. Есть данные, скоро НХЭЛ в госуправление возьмут.


— Во что возьмут?


— В государственное управление!


— Как: национализация?


— Технически – нет! Практически… Посадят нам вице-президента и Совет Директоров из «Газпрома». Через год-другой, НХЭЛ просто поменяет вывеску. Вы хотите в «Газпром»?


— А наши инвесторы?


— Да подождите про инвесторов! Вы что: в самом деле только узнали о госуправлении?


— Вы мне первый сказали!


— Долбаная Клейн! Как информатор доложился, я решил первым делом обзвонить всю верхушку администрации. Доктор Клейн, естественно, – первая в списке. А она и говорит: не волнуйтесь, Геннадий. Эндрю Смайлс уже предупреждён. Он и улетел в Штаты, чтоб обсудить дальнейшие действия с руководством в холдинге. Пока, храните вашу информацию в секрете. Ну, про секреты меня учить не надо. Я ещё подумал: откуда Сандра-то узнала? Наверное, тоже есть источник в Москве.


— Поверьте, Сандра мне ничего не сообщала про госуправление.


— Да я уж понял! Около офиса вижу: водитель грузит в машину два огромных чемодана, а рядом – Клейн. Подхожу, спрашиваю: вы в аэропорт? Она: да, лечу в Москву. Я: так в Москву сегодня рейса нет. А она: лечу через Сеул. Дело срочное, завтра утром надо в Комиссию по запасам. Ещё спросила меня: как думаете, не может быть связано с потенциальным госуправлением?


— А вы ей?


— А что я? Откуда мне-то знать? Комиссия по запасам – прерогатива Технического Директората. Может, источник у Сандры – как раз в Комиссии или в Институте Нефти? Я думал, Клейн позвонит из Москвы, раз действует по вашему указанию.


— Ладно, про Клейн пока забыли. Скажите, с вашей точки зрения как юриста… и вообще человека опытного, когда следует ожидать – этого госуправления?


— Есть неопределённость. Обычно, такие решения маринуют по полгода, но если приспичит, можно и за три недели провернуть.


— Значит, минимум три недели у нас есть? Вы уверены?


— Почти уверен.


— Хорошо. В четверг вечером я буду в Ново-Холмске. Без меня – проявляйте инициативу, но никаких резких телодвижений. Попробуйте собрать побольше информации и прикинуть, к кому мы можем в Москве обратиться за поддержкой.


— Если понадобятся… дополнительные расходы?


— Вы знаете что делать, мистер Сусанин.


— Безусловно.


Я отключил звонок и немедленно набрал Рэнди.


— Да, дружок, — произнесла трубка после многочисленных гудков.


— Рэнди, как дела?


— Я в ярости! Готовила девочкам культурную программу, а какие-то идиоты в НХЭЛ намерены эвакуировать семьи иностранных сотрудников, представляешь? Я уже заплатила за катание на снегоходах! Хорошо, не успела девочкам про поездку в лес сказать, а то бы скандал!


— В городе… что слышно?


— В смысле? Что может быть «слышно» у нас в деревне, кроме дурацких слухов? В городе всё спокойно, как обычно. И вообще: зачем эвакуация?


— Должен признаться, Рэнди, про эвакуацию я только от тебя услышал.


— Вот нифига себе! Отдел Безопасности объявляет эвакуацию, а вице-президент не знает!


— Во-первых, ещё не объявляет, а то бы мне позвонили. Во-вторых, если наша контора бесплатно свозит вас в Токио на недельку, что за беда? Организовывай там культурные программы на здоровье. В «Диснейлэнд» можно пойти.


— Ты издеваешься, да? Дочки к папочке приехали, а не в «Диснейлэнд»! Если на то пошлó, сингапурские «Юниверсал Студиос» куда лучше Токио, но в Сингапуре девочки каждый аттракцион изучили до последней заклёпки.


Правда, чего я разволновался? Даже госуправление – ещё не окончательно, а какие-то намёки. Предварительное решение об эвакуации – наверняка паранойя начальника отдела Собственной Безопасности, он не гик, а серьёзный исполнитель. Паранойя – профессиональное заболевание сотрудников безопасности, мы за вредность деньги платим. Прилечу в четверг, спокойно разберёмся.


— Извини, дорогая, пошутил неудачно, — сказал я. — Никаких «Диснейлэндов»! И не вздумайте кататься на снегоходах без меня. В офис в субботу не пойду – папочка исправился. И вообще – приготовься к незабываемой кампании бурения и гидроразрывов. Я тебе компенсирую за три месяца.


До отлёта оставалось пять часов, ложиться уже не имело смысла. Включив «Мак», поглядел цену нефти: «Брент – $114, WTI – $103». Электронная почта содержала обычный «корпоративный шум». Про госуправление – ни слова. Сусанин хорошо знает правило: «Слово к делу не пришьёшь», и реально важные дела обсуждает только устно. Заявление на отпуск от Сандры Клейн. Зачем ей понадобилось врать Сусанину про Москву и Комиссию по запасам? Правда, эти двое никогда не питали друг к другу особой нежности. Возможно, Сандра просто хотела показать самоуверенному юристу, компания и без его советов проживёт? Выкинув дурацкие волнения из головы, я ответил на два десятка сообщений, привычно рассортировав остальной «шум» по папкам.


Наконец, пришло время ехать. Приняв душ и побрившись, сложил чемодан. До того как сунуть «Мак» в сумку, ещё раз проверил нефть. «Брент – $118, WTI – $104».


Когда представительский «Линкольн» вёз меня в аэропорт, на ценнике «Шелл» промелькнуло: «$6-10».


Глава 13. Э. Смайлс, больше не вице-президент.


4.3. Временная эвакуация членов семей иностранных специалистов НХЭЛ объявляется:

(a) в случае неоднозначной политической ситуации в России с вероятностью эскалации,

(b) при масштабных стихийных бедствиях, не угрожающих непосредственно жизни и здоровью сотрудников НХЭЛ,

(c) при катастрофических авариях и других происшествиях, если таковые могут вызвать или уже вызвали недовольство местного населения деятельностью НХЭЛ.

Первичная эвакуация осуществляется коммерческими авиарейсами из аэропорта Ново-Холмск. При необходимости ускоренной эвакуации, задействуется чартерный рейс компании «JAL». Эвакуированным оплачивается гостиница в Токио и суточные, по установленным тарифам НХЭЛ для деловых поездок, не более 2 (двух) недель. По истечении 5 (пяти) дней с момента эвакуации, отдел Безопасности рассматривает возможность возвращения эвакуированных в Россию. При эскалации ситуации, эвакуированным оплачивается перелёт в их страну постоянного проживания.

С целью предотвращения негативных публикаций в российской прессе и Интернет, сотрудники отдела Безопасности принимают меры для обеспечения скрытности эвакуации. Информацию членам семей доводить только устно, избегая слов: «эвакуация», «политическая ситуация», «катастрофа», «недовольство» и т.п. С момента принятия решения об эвакуации, отдел Безопасности проводит мониторинг:

(a) местных и общероссийских печатных изданий – ежедневно,

(b) Интернет – каждые 2 (два) часа.

При необходимости, отдел PR публикует опровержения в прессе и/или дискредитирует публикации в блогах и новостных лентах Интернет.

Иностранные сотрудники, непосредственно занятые в добыче сырья, работают в обычном режиме. Для сотрудников тарифной сетки G4 и выше предусматривается одноразовая компенсация за неудобства и отрыв от семьи в размере 2 (двух) месячных окладов.

Из Инструкции НХЭЛ по Чрезвычайным Ситуациям.

Четверг, 24 марта 2016 г.


«Боинг-747» коснулся бетонной полосы аэропорта Нарита строго по расписанию. Иммиграционный контроль занял какие-то минуты. Вежливый офицер, в белых перчатках и уже ставшей традиционной в межсезонье противогриппозной маске – откровенно скучал. Ещё в аэропорту Джорджа Буша в Хьюстоне я заметил, эконом-класс нашего рейса заполнен от силы на пять процентов. Кризис крепко ударил по туризму.


Я взглянул на часы. До Ново-Холмского чартера ещё море времени: полтора часа на скоростном поезде «Кейсей» до Ханеды, дальше придётся часа три просидеть в бизнес-зале «JAL». На чартере НХЭЛ нет бизнес-класса. Зачем роскошь, если весь полёт занимает чуть больше двух часов? К тому же, на нашем чартере – сухой закон. Иностранные специалисты должны прибывать в Россию трезвенькие. Однако, для топ-менеджеров Директорат перевозок НХЭЛ выторговал у «Японских Авиалиний» платиновые карточки VIP-пассажиров.


Через двадцать минут я сидел в мягком кресле, а Синкансэн, слегка покачиваясь на редких стыках, летел по эстакаде над знаменитыми рисовыми чеками префектуры Чиба. В полях кое-где виднелись соломенные шляпы работниц, втыкавших в жидкую грязь рассаду.


Сельская местность резко кончилась, и за окном замелькали бесконечные пригороды Большого Токио. Поезд загрохотал по мосту Аракава и вдруг… засвистели, потом дико завыли тормозные колодки. У пассажирки через два кресла от меня грохнулся в проход планшетник. Не повезло девушке, подумал я отстранённо, заметив погасший экран и белую трещину из угла в угол.


Поезд встал.


— Сейчас тряхнёт! — ободряюще подмигнул японец-очкарик в деловом костюме, сидевший в соседнем кресле у окна. От самой Нариты, он всё порывался затеять со мной беседу, а я уклонялся, читая почту в «айфоне».


— Вы имеете в виду – землетрясение? — спросил я. — Разве это не опасно?


— Аварийное оповещение остановило поезд, – значит, далеко!


Но толчка всё не было.


— Либо вообще слабое землетрясение, либо кто-то прыгнул, — констатировал японец.


— Как: прыгнул?


— С платформы – бах! И под поезд. Почему-то самоубийцы любят Синкансэн. Наверное, под обычной электричкой помирать неинтересно.


Я поджал губы и слегка покрутил головой, показывая соседу, что не одобряю ни самоубийств, ни разговоров об оных.


— Простите, — сказал японец и отвернулся к окну.


Я тоже посмотрел. Чуть ниже железнодорожной эстакады проходила улица, а на ней – невероятное столпотворение автомобилей. Шустрые мотоциклисты лавировали между машин. На сленге токийских фанатов двухколёсного транспорта – «просачивались». Глазницы светофоров на ближайшем перекрёстке – слепо чернели. На следующем – то же самое. Там проезжую часть не поделили две легковушки. Для американца – ничего серьёзного, краска на бампере. Бампер – от слова «бам!» Но для среднего японца, царапина на сияющей машине – трагедия. Никакой косметический ремонт не вернёт счастья.


— Светофоры не работают. От землетрясения? — указал я.


— Светофоры? Вряд ли, — ответил японец. — Чтобы выключились светофоры – землетрясение должно порвать проводá! Мы бы толчок почувствовали.


— В вагоне становится душно, не находите?


Очкарик запустил палец за воротничок белой рубашки, поправил галстук, поглядел на вентиляционные решётки в потолке вагона. — По-моему, кондиционер выключился.


Цифровые табло на переборке – тоже мертвы, только над дверью светился зелёный индикатор «Выход». Я поглядел на экранчик «айфона». Иконка показывала отсутствие сигнала, правда, «AT&T» по дороге из Нариты в Ханеду ловит не везде.


— У вас японская СИМ-карта? — спросил я попутчика.


Японец полез во внутренний карман пиджака. Его телефон был размером с лопату, специально приспособленная для Интернета модель. — Смотрите-ка, обе карточки без сигнала! Что это? В Токио кончилось электричество? — вернул телефон в карман, достал платочек и принялся протирать очки.


Динамики в вагоне зашипели по-японски. Я разобрал «гомэн насай» – «покорнейше просим простить» и «денки» – электричество.


— Так и есть: электричество! Машинист говорит, вся линия отключилась, — перевёл сосед.


— Он не сказал, когда поедем?


— Нет, но над проблемой уже работают.


«Над проблемой работали» около трёх часов. Мой случайный попутчик сначала ударился в панику, что безнадёжно опаздывает на самолёт в Кумамото, сокрушался, лучше ехать поездом. Далековато, целых шесть часов, зато надёжнее. У него внезапно заработала одна из СИМ-карт, он вставил в ухо беспроводную гарнитуру и после бесконечных «хай» и «десу не!» – делá наладились. Школьный приятель, десять лет как не виделись, уже зовёт в ресторан, а потом – по барам! Очкарик повеселел и начал показывать мне на своей «лопате» бесконечные фото жены и дочки. Как у многих японцев, у парня бзик на фотографии. Возможно, я что-то пропустил, но создалось впечатление, абсолютно на каждом снимке дочка держит пальцы зайчиком.


Я стал поглядывать на часы. Возможно, стоило послушаться Директорат перевозок и заказать в Нариту машину? Однако, если светофоры отключились по всему городу, сидел бы сейчас в пробках, вероятно не ближе к цели моего путешествия.


«Работа над проблемами» у японцев поставлена неплохо. Не прошло и получаса, в вагоне заработала вентиляция, но без кондиционера. Появились две девушки с тележкой: раздавать бесплатные банки с подогретым кофе и бутылочки с охлаждёнными напитками. Затем, в вагон вошёл пожилой джентльмен в форменной куртке «Кейсей». Останавливаясь у каждого ряда кресел, отвешивал официальный, руки по швам, поклон и произносил «гомэн насай». Железнодорожная компания – потеряла лицо! Хорошо, в Японии больше не делают сэппуку.


Наконец, кондиционер загудел на полную мощность и поезд тронулся. С табло начали кланяться электронные девушки, на нескольких языках оповещая о времени прибытия в Международный Аэропорт Ханеда. С их слов выходило, на чартер я успеваю без проблем. Пробки несколько рассосались. На самых крупных перекрёстках, полицейские, в белых перчатках и масках против автомобильного выхлопа, довольно успешно подменяли неработающие светофоры.


Ожидаемо, отключение электричества создало столпотворение и в Ханеде. Нет, никаких авиакатастроф: у радаров и прочего оборудования есть источники аварийного питания. Однако, всё связанное с регистрацией пассажиров и перегрузкой багажа – остановилось. В душном зале под погасшими табло – топтались бесконечные очереди. Многие пассажиры уже уселись прямо на пол между нагруженных сумками и чемоданами тележек. На месте баров и кафе, там, где обычно стоят официантки, выкрикивая традиционное «Ирашаймасе!» и зазывая посетителей – тускло серебрились ночные жалюзи. В едва освещённом переносными фонарями помещении кондитерской-киссатэн три девушки в накрахмаленной униформе и белых носочках, но без туфель – протирали от крошек совсем пустые полки. Чернели обесточенные банкоматы и автоматы с напитками.


Я проследовал через весь аэропорт, к специальной стойке «JAL». Завидев приближающегося большого босса, японец за стойкой вскочил и поклонился. Я тоже поклонился: как и положено боссу, несколько менее глубокий поклон с более короткой паузой. Покончив таким образом с традиционными приветствиями, японец перешёл сразу на вполне деловой английский: — Добрый день, Сумайлсу-сама. Ваш паспорт, пожалуйста!


— Вижу, никого уже нет на регистрации. Я сильно опоздал? Поезд «Кейсей» простоял между станциями почти три часа.


— Три часа? Это позор! К сожалению, вылет чартера тоже задержан, Сумайлсу-сама. «JAL» приносит официальные извинения. Гомэн насай! — служащий снова склонился в глубоком поклоне.


Я успел прочитать имя на нагрудном бэдже. — Вам совершенно ни к чему извиняться, Тамаки-сан. Похоже, электричество по всему Токио отключилось. Много ли пассажиров на этот раз?


— Всего три пассажира в списке, сэр. Разве ваш офис в Ново-Холмске не проинформировал? Дано указание: из Ханеды пассажиров не брать. В порядке исключения: только вы и два пассажира с российскими паспортами.


— Подождите! А как же смена буровых бригад?


— Смена осталась в гостинице, до отдельного уведомления. И ещё, Ново-Холмск потребовал самолёт побольше. Сегодня летит не «Боинг-737-800», а «Боинг-767-300ER». Сто семнадцать дополнительных мест.


Дрожащими пальцами я вытащил «айфон». Есть ли связь? К моему удивлению, иконка показывала две полоски. Из списка звонков выбрал мобильный номер Рэнди. Вместо гудка, раздался музыкальный тон и голос по-японски. Я переключил звонок на динамик и попросил Тамаки перевести.


— Международные звонки временно недоступны. «AT&T» уже работает над проблемой. Гомэн насай.


— Откуда в аэропорту можно позвонить?


— Наземные линии в аэропорту все отключились. Я пробовал звонить в Россию с моего мобильника – то же самое сообщение, что и у вас. И Интернета нет.


— Понятно, — я коснулся иконки электронной почты. Ещё в Нарите удивило: с момента отлёта из Хьюстона нет новых сообщений с адресов НХЭЛ. А теперь вообще ничего нового не было: ни в почтовом ящике НХЭЛ, ни даже в личном.


По полированному бетону летела тележка с огромными рюкзаками, а за ней – два молодых человека. Один, бородатый и с косичкой, чем-то напомнил мне гика Майка, из моей первой в карьере рабочей группы. Наверное, именно так коварный инженер-разработчик выглядел в университетские годы, когда уже освоил ФОРТРАН и акустическую гитару, но ещё не научился в гольф. Второй парень, в сильно потёртых джинсах и видавшей лучшие времена туристической курточке, неуловимо напомнил «царя, бога и дьявола» наклонно-направленного бурения Брента.


«Майк» вытер рукавом вспотевший лоб и неожиданно заговорил на вполне беглом японском. Господин Тамаки за стойкой поклонился: не так глубоко, как кланяются большим боссам, а дежурным вежливым поклоном сотрудника авиалинии.


Молодые люди извлекли из карманов красные российские паспорта. «Брент» кинул рюкзак на весы, но Тамаки сделал мягкий жест рукой и опять проскочило: «Гомэн насай!» Может хватит ему извиняться? Ни сами весы, ни конвейер – не работают без электричества. «Майк» перевёл извинения на русский, а «Брент» вернул багаж на тележку.


— Вижу, все пассажиры чартера в сборе, — обратился я к «Майку». Раз умеет по-японски, наверняка поймёт и по-английски.


— Да. Едва успели! — ответил «Майк». — Сплошные пробки!


— Вы – сотрудники «Ново-Холмской Энергии»?


— Нет, — сказал вместо «Майка» «Брент». — Из «Дальневосточного Университета». Аспиранты.


— Помню-помню. НХЭЛ выделила научный грант?


— Регистрация закончена, — сказал господин Тамаки. — Я проведу в зал ожидания. А вы, Сумайлсу-сама, можете, как всегда, воспользоваться нашим бизнес-залом. К сожалению, временно не работает кондиционер, телевизоры и беспроводной Интернет, но если пожелаете горячих закусок, – подогреют на спиртовке. Сожалею за доставленные неудобства. Гомэн насай!


— По платиновой карточке я имею право пригласить двух гостей?


— Конечно, как вам будет угодно, — поклонился Тамаки.


Я повернулся к русским: — Господа аспиранты? НХЭЛ приглашает весь рейс – в бизнес-зал! Не возражаете?


Возражений не последовало.


Вместо бесконтактного датчика, дверь служебного входа охранял суровый боец из безопасности аэропорта, с длинной дубинкой, более похожей на деревянный меч боккэн. Проверив бэдж на груди Тамаки, он распахнул дверь и по-военному козырнул. Мы двинулись по полутёмному коридору, а Тамаки-сан заботливо светил фонариком под ноги. Предполётный досмотр проходил тоже при свете фонариков. Ни рентгеновские машины, ни рамки металлоискателей, естественно, не работали. Нас поставили на коврики и мгновенно проверили ручными сканерами, а вот на досмотр багажа без рентгена ушло не менее пятнадцати минут.


По неподвижному эскалатору (сзади раздавались непрерывные гомэн насай и заботливо светил фонарик), мы поднялись в зону паспортного контроля. Возникла загвоздка: в будках не было связи с центральным сервером Иммиграционной службы, проверить визы не представлялось возможным, гомэн насай! Офицеры собрали консилиум, что с нами делать. Один из них умчался в офис и прибежал с цифровой камерой. Наши паспорта перефотографировали, страницу за страницей. Убедившись, все снимки чёткие, изобретательный офицер шлёпнул печати.


Указав дорогу к бизнес-залу, Тамаки-сан с поклонами извинился за неудобства ещё раз – и наконец пожелал счастливого пути.


«Майк» сбегал к стоящим без света магазинам «Дьюти-фри» и вернулся с пластиковым пакетом.


— Магазины же без электричества? Приняли кредитную карточку? — спросил я.


— К счастью, в Японии пока не разучились пользоваться наличными.


— Давайте познакомимся, что ли, — предложил я. Мы вошли в тёмный и душноватый бизнес-зал.


— Давайте! — сказал «Майк». — Я – Иван. Это – Сергей. А ваше имя?


— Бонд. Джеймс Бонд.


— Вы так шутите?


— Шучу. Смайлс. Эндрю Смайлс.


Мне дважды пожали руку. Имя произвело впечатление абсолютно нулевое: аспиранты «Дальневосточного Университета» понятия не имели, кто оплачивает им научные гранты.


Без телевизоров и Интернет, особой альтернативы не было: сидеть-гадать, что там происходит в Ново-Холмске, и трястись от наплыва адреналина, или затеять разговор с попутчиками. Я выбрал второе, и мне рассказали, как на деньги НХЭЛ изучают популяцию лососёвых рыб Камчатки. В Японию молодые люди летали докладываться на конференции. Чтобы сэкономить, аспирантов устроили на чартер НХЭЛ вместо коммерческого рейса Токио-Владивосток.


Бóльшая часть информации проскочила мимо моих ушей: я всё прикидывал, как там Рэнди и дочки. Отменили смену иностранных специалистов. Попросили самолёт побольше. Эвакуация? Если так, только для членов семей. Чтобы эвакуировать всех иностранцев, одного самолёта мало. Я припомнил презентацию отдела Безопасности по планированию чрезвычайных ситуаций. По всему выходило, моя семья улетит в Японию именно этим вот чартером. Надо ещё в полёте заменить СИМ-карту. Прямо из самолёта – включить телефон и звякнуть Рэнди. Если не прошли регистрацию, может даже удастся обнять девочек на прощание. Но вообще: беспокоиться не о чем. Эвакуация членов семей – скорее предосторожность. В нефтяном бизнесе последние пятнадцать лет все помешались на технике безопасности. Как та пуганая ворона: шарахаются даже не от куста, а при одном слове «ку!»


Жаль, дочки не успели покататься на сноубордах. Ну и ладно: отдохнут в Токио. На фестивале Сакура они ещё не были. Скомандую Нэт, пусть купит себе самую навороченную фотокамеру, со всеми причиндалами. Она давно такую просила. А Софи и Рэнди – пусть отправляются в Гинзу, тратить деньги по модным магазинам!


Менее чем через час, нас пригласили к выходу. Вслед с завистью посмотрели два десятка застрявших пассажиров бизнес-класса, которые мариновались тут без свежего кофе и с дежурным фонариком для желающих в туалет.


Кроме трёх пассажиров, на борту два пилота и четыре стюардессы. Самолёт вырулил на пустую взлётную полосу, бодро оторвался от земли и стал выполнять плавный разворот на северо-запад.


Я много летал по этому маршруту, но каждый раз поражался морю электрических огней Большого Токио. Японцы, в отличие от американцев, меньше транжирят электричество, однако плотность населения такая, весь мегаполис сияет, как миллиард новогодних ёлок. Сегодня – картина совсем иная. Магистрали как реки света – от автомобильных фар. По железной дороге вдоль Токийского залива ползла электричка. Дальше слева – ярко освещены палубы морских судов и вроде бы – крутится маяк Йокогамской Портовой Башни. Ярко вспыхивали рубиновые точки на крышах небоскрёбов. Светились окна в Правительственном Квартале и платформы терминала Синжуку. И… всё! Остальное пространство – кромешная темнота.


Каникулы в Токио – не особо хорошая идея, подумал я. Что если выключения будут снова? Застрять в поезде – не так страшно. А в лифте? Гомэн насай! Рэнди должна сразу купить билеты, и пусть все трое летят в Сингапур. Фестивалей и в Сингапуре хватает, фотокамеры дешевле, а шмотки на Орчад-роуд – ничем не хуже Гинзы[76].


К моему ряду кресел подошёл «Майк», то есть Иван. — Мы тут решили откупорить одну бутылочку из «Дьюти-фри». Я знаю, в чартере НХЭЛ – не принято, но раз Токио без света… Присоединитесь? За удачный отлёт?


— За отлёт? Почему нет? — чёрт побери, я это сказал? Вице-президент сам устанавливает правила, и сам нарушает! А, какая теперь разница!


Стюардесса-японка, расширив от удивления глаза, притащила пластиковые стаканчики со льдом и кока-колу. Сергей предложил и стюардессе «присоединиться», что вызвало шок и поток оправданий. Дипломатичный Иван немедленно блеснул своим японским и девушка успокоилась: гайджин просто неудачно пошутил! С иностранцами такое случается, сумимассэн.


Сергей разлил по стаканчикам «Джим Бим»: — Две тыщи шестнадцатый! Токио без света! Прямо по сценарию Римского Клуба.


— Римский Клуб? Их опровергли, ещё в семидесятые. Перенаселение Земли – дешёвое мальтузианство, — сказал я.


— А вы сами-то читали Мальтуса[77]? — спросил Иван.


— Нет.


— Зря. У Мальтуса нигде и ничего не сказано про население всей Земли. Он писáл исключительно про Англию.


— Только про Англию?


— Ну да. В 1798 году население Англии было семь миллионов. Мальтус задумался, отчего население не удваивается каждые двадцать пять лет, как в Америке. И пришёл к выводу: рост населения возможен только до предела, что территория страны может прокормить. Перескочите предел – наваливаются неурожаи, войны или эпидемии, население уменьшается. Причём, происходит это циклически. Если не хочется каждые пять лет помирать с голоду, надо ограничивать рождаемость.


— Сейчас в Великобритании шестьдесят четыре миллиона. Отчего нет голода и эпидемий?


— Мальтус научно доказал, что продуктивность территории возрастает линейно, оттого Англия может прокормить до тридцати миллионов. Он оказался прав: без импорта американского продовольствия, именно столько и получилось.


— Мне ещё в школе говорили, Мальтус ошибся!


— В американской школе?


— Какой же ещё?


— В российских школах – говорят то же самое! Учителя тоже люди. В подавляющем большинстве, Мальтуса в оригинале не читали, хотя книгу можно бесплатно скачать с Интернет!


— Но вы-то, я полагаю, Мальтуса прочли?


— Естественно. Он даже в списке литературы моей диссертации!


— И что же Мальтус писáл?


— Именно это: со всеми новыми технологиями земледелия и рыболовства, Англия сможет прокормить тридцать миллионов человек. Англичане Мальтуса прочли, поняли и принялись потихоньку следовать советам. Поздние браки. Обязательное начальное образование. Точку в тридцать миллионов сумели отодвинуть к 1900 году. К тому времени еду можно было везти пароходами из Америки и Австралии. Кстати, в Великобритании двадцатого века мальтузианская катастрофа наступала дважды, и об этих-то событиях вам наверняка говорили в школе.


— Какие две катастрофы?


— Две мировые войны, естественно. В американских школах рассказывают про «Битву за Атлантику»? Америка отправляла столько пароходов, никакие немецкие подводные лодки не в силах были всё потопить. Однако, во второй половине 1940 года ситуация стала критической. Если бы англичане не изобрели радар и не раскусили «Энигму», много миллионов вымерло бы от голода.


— По-вашему, Мальтус был прав?


— Почему: «по моему?» Есть объективные научные данные. Прирост урожайности зерновых в мире кончился ещё в девяностые годы, и теперь мы вырубаем тропические леса, чтоб выращивать кукурузу и сахарный тростник. Я вам говорил про лососёвых Камчатки. Обвал популяции, и не только красной рыбы! По всем промысловым видам – обвал! В северной Атлантике – ещё хуже. Мальтус прав – абсолютно и объективно. Как и Римский Клуб.


— Про «Пределы роста» я читал статью в «Форбс». Римский Клуб обещал конец цивилизации в двухтысячном году. На дворе 2016, а коллапс – всё не наступает.


— У вас нашлось время прочитать бездарное враньё «Форбс», а до оригинала книги – руки не дошли! Поверьте, в «Пределах роста» ни слова, что к двухтысячному году наступит коллапс. Как раз наоборот, авторы выдали целую серию позитивных сценариев: как жить, чтоб коллапс вообще не наступил. К сожалению, политики решили не слушать учёных. Банде безграмотных журналистов заплатили, чтоб очернить книгу в прессе. Результат предсказуем. Реализовался первый сценарий из книги. Называется: «Если оставить всё как есть».


— И что за сценарий?


— Как раз – коллапс! Несмотря на примитивные компьютеры, «Пределы роста» умудрились угадать нашу сегодняшнюю ситуацию: и по земледелию, и по промышленному производству, и по загрязнению окружающей среды. Представьте распечатку с «IBM-7090». Графики напечатаны буквами! Авторы специально сказали: никаких дат! Но расчёты из 1972 года показывают пик и последующий обвал – в две тысячи пятнадцатом!


— Вы сказали: «в две тысячи пятнадцатом»?


— Плюс-минус пять лет. Как любая модель в физике, «World3» имеет неопределённость.


— Неопределённость?


— Конечно. «Пределы роста» – не предсказание Нострадамуса, а научное предупреждение. Принялись бы за дело в семидесятые, катастрофы можно было избежать. Сейчас уже поздно.


— Поздно? В статье «Форбс» – про это ни слова!


— А вы не думаете, идиоты-журналисты взялись писать критику «Пределов роста», не прочитав книгу дальше третьей главы?


Я кивнул. Когда-то давно, гик Майк сказал почти слово в слово: «Сдаётся мне, вы и до третьей главы не дочитали».


— Вы слишком добры к идиотам, Иван. Они прочитали едва-едва до конца введения…


Самолёт едва коснулся колёсами полосы, а мой «айфон» был уже наготове. Как только погасло световое табло «пристегнуть ремни», я набрал Рэнди. Короткие гудки, потом автоматическим голосом по-русски, что-то вроде «оставьте сообщение после гудка». Попробовал набрать моего персонального водителя. «Аппарат абонента выключен». Трап к самолёту подъехал на удивление быстро, поэтому на другие звонки времени не осталось.


К унизительной процедуре прохождения русской Иммиграции в аэропорту я почти привык.


Девушка в погонах лейтенанта пограничной службы очень серьёзно посмотрела на меня (ни разу не наблюдал, чтобы русские пограничники улыбались или говорили «спасибо»). Сравнила лицо с фотографией в паспорте, затем – поглядела вверх. В русской Иммиграции там зачем-то установлено наклонное зеркало. Наверное проверяют, не надел ли Бонд, Джеймс Бонд – парик. Не говоря ни слова, и с таким же суровым выражением лицá, мужественная защитница Госграницы стукнула документ печатью.


От стойки Иммиграции к будке девушки-лейтенанта двинулись двое: молодой человек в тёмно-сером долгополом пальто и массивный майор-пограничник.


— Господин Эндрю Смайлс? — произнёс молодой человек по-английски, но с выраженным славянским акцентом.


— Нет, не он, — попытался пошутить я. Конечно, пограничники знают, что сегодня Джеймс Бонд путешествует под именем Эндрю Смайлс. У меня и в паспорте так написано!


Молодой человек улыбнулся, а лица пограничников оставались каменно-непроницаемыми.


— Федеральная Служба Безопасности, — отточенным движением, он открыл корочки и мгновенно захлопнул. Умей я читать по-русски, всё равно не разглядел бы имя. — Вы задержаны как свидетель. Пройдёмте.


В голове промелькнула хулиганская мысль: уронить молодому чемодан на ноги и рвануть к лестнице? У выхода наверняка ждёт водитель из НХЭЛ. Это не значит, мы помчимся по городу, уклоняясь от автоматных очередей, как в шпионском боевике. Однако, водитель позвонит в отдел Безопасности, а оттуда дадут знать нашим юристам…


Но математика – упрямая вещь. Два пролёта вниз по лестнице, мимо карусели для багажа, через сдвижные двери Таможенного Контроля… В руке у пограничника – рация. Гнаться за мною не будут. Короткая команда, и группа подстраховки встретит меня на первом этаже, ещё у подножия лестницы.


Майор взялся за ручку моего чемодана.


— За что меня арестовывают? — спросил я.


— Давайте ваш компьютер. — Сказал вместо ответа сотрудник ФСБ. — Багаж не сдавали?


— А разве вы не знаете? — хмыкнул я.


— Да уж знаем. Работа такая. — Вздохнул молодой человек. — И ваш телефон, если не затруднит.


Я протянул «айфон». В военных фильмах так отдают при аресте личное оружие. — Наручники будете мне надевать?


— Ну зачем наручники, господин Смайлс? Мы же – интеллигентные люди, а не бандиты, — он повернулся к девушке-лейтенанту, та отдала ему мой паспорт.


На удивление, в аэропорту оказался лифт! Я сколько раз летал туда-сюда, а вот не заметил. Машинка хорошо замаскирована от родителей с колясками, стариков, беременных и прочих инвалидов. При мне как-то волокли по лестницам девочку с парализованными ногами, а следом – её кресло-каталку. Секретный Агент набрал код, приложил к считывателю большой палец, и лифт провалился на двести футов [около 70 м] под землю, прямиком в пыточные застенки ГУЛАГ[78].


Нет, у меня разыгралось воображение. В реальности, парень из ФСБ просто надавил кнопку с цифрой «1», и кабина высадила нас на первом этаже. Через тамбур мы вышли на схваченное вечерним морозцем лётное поле, где ждал не «чёрный ворон», а неприметный русский внедорожник «УАЗ», и даже вроде бы с гражданскими номерами. Молодой человек попрощался за руку с офицером-пограничником, закинул мой чемодан и сумку с ноутбуком на переднее сиденье и распахнул заднюю дверцу. — Садитесь в машину, сэр!


Пока я устраивался на жёстком сиденье, молодой человек обошёл внедорожник и уселся позади водителя. В машине было холодно и воняло бензином. Дверь в здании аэропорта открылась, вышел ещё один молодой мужчина, в чёрном пуховике. Он как-то по-кошачьи пересёк расстояние до задней дверцы, слегка подвинув меня к центру машины, сел справа. Понятно: мускулистый парень дежурил внизу, на случай у вице-президента НХЭЛ в мозгах что-то заклинит.


— Вам удобно? — осведомился молодой в пальто.


— Зачем мы втиснулись втроём на заднее сиденье?


— По инструкции. Не переживайте, нам недалеко ехать.


Из-за здания аэропорта к чартеру «JAL» поехал грузовик с багажом. Кажется, там сбоку – чемодан Софи? Или просто похожий? Чуть затрещав коробкой скоростей, «УАЗ» выкатился через ворота аэропорта. Минут через пятнадцать, мы уже въезжали в другие ворота: в три человеческих роста и с колючей проволокой сверху. Над воротами виднелась сторожевая вышка, как в концлагерях из голливудских фильмов.


Молодые люди из ФСБ передали меня с рук на руки охранникам. Последовала довольно печальная процедура моего раздевания и обыска. Бумажник, ремень, обручальное кольцо, и всё прочее – уложили в пластиковый пакет. Сержант-охранник взглянул на мой «Ролекс», присвистнул и спросил на ломаном английском: — Сколько такой часы?


Я не ответил. Сержант дал мне подписать бумажку по-русски, вроде бы опись отобранного. По его довольной роже я заподозрил, ценные вещички в списке не значатся и уже присмотрели себе нового хозяина. «Ролекса» не жаль, но запонки и заколку подарила мне Рэнди на десятую годовщину свадьбы. А главное – обручальное кольцо! Да Бог с ним, с кольцом! Успели Рэнди и девочки на чартер, или нет?


В тюремном коридоре кисло воняло застарелым потом и ещё чем-то химическим или медицинским. Карболка – промелькнуло в голове, хотя чем пахнет карболка я представлял смутно. Загремела стальная дверь. Камеру три на четыре ярда [приблизительно 2,7х3,5 м], ярко освещала забранная решёточкой лампа над дверью. Единственный бетонный топчан у стены. Унитаз в углу – азиатский, отвратительного типа, когда надо вставать ногами на два возвышения и присаживаться на корточки. Судя по коричневым разводам на когда-то белом фаянсе, дела с гигиеной обстояли неважно. Туалетной бумаги тоже не было.


Дверь лязгнула замком. Открылся на секунду глазок, хлопнул звонко, как расстрельный выстрел.


Вот и приехали.


Глава 14. Э. Смайлс, свидетель.


Во время пресс-конференции «Токйо Электрик Пауэр Компани» (ТЕПКО), спикер компании, мистер Хироши Фучигава, публично принёс извинения руководства компании за неконтролируемые отключения электроэнергии в мегаполисе. По словам спикера, отключения генерирующих мощностей произошли в связи с нехваткой природного газа на двух электростанциях ТЕПКО, с одновременным внезапным увеличением нагрузки на остальные станции.

Мистер Фучигава заявил, в настоящее время все жизненно-важные объекты в Токио и пригородах, включая водопровод, мобильную связь и системы транспорта, получают электроснабжение в полном объёме, хотя бóльшая часть спальных районов по-прежнему остаётся без электричества. Электроснабжение в жилых кварталах будет полностью восстановлено в ближайшие два-три дня. На вопрос корреспондента о срыве поставок российского сжиженного газа, спикер ответил (цитата):

«Срыв поставок СПГ из России находится в центре нашего внимания. Руководство ТЕПКО работает над альтернативными вариантами поставок, в первую очередь, из Индонезии и Австралии. Тем не менее, ситуация с газом продолжает оставаться критической, особенно если принять во внимание, что ядерные станции «Фукушима Дайчи» и «Фукушима Дайни», около 9,1 гигаватт электрической мощности, остановлены на неопределённый срок. Если потребуется, будут проводиться веерные отключения пригородов Токио по предварительному графику». (конец цитаты)

Спикер попросил население по возможности сократить потребление электроэнергии и газа до абсолютного минимума.

Ожидается, Токийская Фондовая Биржа завтра возобновит работу в нормальном режиме.

«ABC News», Токио

Пятница, 25 марта 2016 г.


Я ожидал увидеть, как в телевизионных сериалах: длинный стол, несколько кресел, телекамеру в углу и огромное зеркало во всю стену. Там, с другой стороны полупрозрачного зеркала, полагалось стоять начальству и обсуждать мой психологический профиль. Или, чёрт знает этих русских, в камере могли оказаться забрызганный кровью пол, железная кровать, четыре пары наручников и полевой телефон для пытки электротоком. Но комната для допросов выглядела уныло. Стандартно-бюрократические стены с грязно-жёлтой краской, крохотный кусочек ночного неба за окошком, пара деревянных стульев. На когда-то полированном столе стоял ноутбук, из самых новых «Хьюлетт-Паккард», с подключённым к нему портативным проектором. Проектор направлен на стену, а там какая-то программа, явно не из набора «Microsoft Office».


В комнате присутствовали двое, оба в неприметных серых костюмах. Что помоложе, пододвинул мне стул. — Извините, заставили вас ждать. Присаживайтесь, пожалуйста. Я – переводчик. — С выраженным акцентом северных штатов, парень сошёл бы за мелкого менеджера из конторы в Нью-Йорке или подчёркнуто-вежливого стюарда в бизнес-классе «Америкэн Эирлайнс».


— Здравствуйте, — ответил я машинально.


Переводчик поднял со стола компактную беспроводную клавиатуру. — Поскольку дело совершенно секретное, мистер Смайлс, я тут находиться не могу. Товарищ полковник будет вести допрос через компьютер. На экране увидите английский текст, как в чате. Отвечайте по возможности кратко: «Yes» или «No». Если фраза сложнее, напечатаете на этой клавиатуре. Компьютер переведёт. Вам понятна процедура?


— Вполне, — сказал я.


Седой человек за столом постучал по клавишам ноутбука. На экране выскочило по-английски: «Good morning. I am Lieutenant Colonel Denezhkin, from the FSB. You may call me Sergey Ivanovitch»[79].


Ничего себе: «доброе утро»? Два часа ночи!


— Всё написанное на экране, — переводчик указал пальцем на стену. — Будет занесено в протокол допроса и может использоваться против вас в суде. Товарищ полковник желает предупредить, в России за дачу заведомо ложных показаний – уголовная ответственность.


— Я – сотрудник компании «Ново-Холмская Энергия». Мне нужен адвокат, — я лихорадочно пытался припомнить, что говорили на курсе по личной безопасности для иностранцев в России. Назваться и потребовать, чтоб прислали адвоката из компании. Проинформировать отдел Безопасности по горячей линии: 44-0000.


Переводчик что-то сказал седому по-русски, тот ответил резко, как отрезал.


Молодой выдавил из себя извиняющуюся улыбку: — Товарищ полковник говорит, право на телефонные звонки, адвоката и молчание – можете засунуть себе… Скажем мягче. Это не Америка. Тут предварительный допрос, а вы пока – временно задержанный. Поэтому вам лучше отвечать на все вопросы без юридических выкрутасов. Адвоката потребуете позже, когда предъявят обвинение.


Седой снова пробежал пальцами по клавиатуре, и на стене выскочило по-английски: «Задержанный предупреждён об ответственности за дачу ложных показаний». «Полковник» посмотрел мне в глаза, подержав взгляд мучительно-долгие три секунды. Затем, кивнул молодому и сказал что-то по-русски. Переводчик вытянулся, как заправский офицер. Ещё через две секунды за ним закрылась обитая искусственной кожей дверь камеры.


— Ну, доброе утро ещё раз, мистер Эндрю Смайлс, — сказал седой человек за столом. Зачем устраивали комедию с переводчиком и компьютером? «Товарищ полковник» говорил по-английски ничуть не хуже переводчика, только выговор не из северных американских штатов, а обтекаемый, не поймёшь, то ли британский, то ли американский.


— Вы говорите по-английски? — выпалил я.


Он усмехнулся и постучал по клавишам. На экране выпрыгнуло: «К моему стыду, я плохо говорю по-английски. У меня базовый уровень. Читаю и перевожу со словарём».


— Если попробуете кому-то доказать, я говорю по-английски грамотней, чем ваш средний американец, вас просто запрут в психбольницу, как неизлечимый случай. Не волнуйтесь, нас никто не слышит, а «жучков» здесь нет. Разговор ведём параллельно, голосом и по компьютеру, уяснили? Что в компьютере, будет приобщено к делу. А устный разговор касается вас лично.


На экране: «Ваше имя Эндрю Смайлс. Подтвердите».


— Уяснил, — сказал я.


«Товарищ полковник» напечатал: «Да, моё имя Эндрю Смайлс. Подтверждаю». Затем сразу выскочил следующий вопрос: «Вы гражданин Соединённых Штатов Америки. Подтвердите».


— Да, я американский гражданин, требую Консула.


Денежкин указал на клавиатуру у меня на коленях. — Напечатайте это. Для протокола.


Путаясь и непрерывно исправляя опечатки, я принялся долбить по маленьким клавишам. Только я закончил, на экране ответ: «Консул США в Москве будет поставлен в известность незамедлительно».


— На Консула, мистер Смайлс, можете особенно не рассчитывать. Россия большая, Москва далеко. Самолётом – десять часов. Поездом – восемь суток. «Аэрофлот» по маршруту «Москва – Ново-Холмск» теперь летает раз в неделю. Кризис у нас, пассажиров как-то нет. Ах да, следующий рейс из Москвы – взлетит через пятнадцать минут. Американский Консул на него уже опоздал, сожалею.


На экране следующий вопрос: «Есть ли у вас гражданство какой-либо страны, кроме США?»


— Нет, — сказал я.


На экране появилось: «Нет, я гражданин только США».


«С вами хорошо обращаются? Есть ли жалобы на действия охраны?»


— Жалобы? Меня арестовали без ордера судьи, и не предъявив обвинения. Отобрали все вещи и заперли на ночь в вонючей камере.


— Напишите, — он вздохнул. Как вздыхает усталая мать, глядя на сына с синдромом Дауна.


Я принялся писать ответ.


— Для вашей информации, ночь вы провели в так называемом «Депутатском Зале». Без шуток, самая лучшая камера. Самое главное, вы были там совершенно один. Не всем вашим коллегам выпало такое везение. Например, есть тут такая тринадцатая камера, несчастливый номер. И камера – несчастливая! Дверь в конце коридора, а контролёры – ленивые. Не часто доходят до той двери, уяснили? Ну вот, в тринадцатой постоянно случаются всякие гадости.


— Запугиваете? — я закончил печатать ответ.


Тут же высветилось: «Обвинение может быть предъявлено вам позже, а в настоящее время вы просто задержаны как свидетель по делу НХЭЛ. Ордер для этого не требуется. Вещи у вас не отобрали, а временно изъяли. Вам всё вернут по описи, кроме ноутбука. Ноутбук является собственностью компании, конфискован и будет приобщён к делу. Камера соответствует санитарным нормам. Сожалею, что вам не нравится запах, но это для дезинфекции. Ещё жалобы есть?»


Исключительно быстро печатает, либо у него эти фразы заранее заготовлены, подумал я.


— Зачем мне вас запугивать, дорогой мистер Смайлс? Я просто объясняю, с вами обращаются по высшему разряду! Во вторник нам потребовалось допросить гражданина Сусанина, бывшего начальника Юридического отдела НХЭЛ. Он наших добрых намерений не понял, пытался удрать. Погоня на машинах, по городу, представляете? Ну так вот: когда Сусанина доставили сюда, оказалось, место есть только в злополучной тринадцатой. Но юрист и тут не унялся. Затеял в камере драку! Заключённые его сами успокоили, они народ сознательный. Побили несильно. Вышибли передние зубы. Конечно, начальник КПЗ немедленно провёл служебное расследование. Нерадивый контролёр получил устный выговор.


— Насчёт погони не знаю, но я уверен, мистер Сусанин не устраивал никакой драки.


— Ну мне-то откуда знать? Я сам в камере не сидел. Мне так доложили.


На экране: «Других жалоб нет. Охрана со мной обращается уважительно. Огромное спасибо». Затем, вопрос: «Вы занимали должность вице-президента компании «Ново-Холмская Энергия Лимитед» с июня 2014 года по настоящее время. Подтвердите».


— Почему в прошедшем времени?


— С понедельника компания взята во временное госуправление. Старая администрация разбежалась. Мелкая шушера, всякие там секретарши и пиарщики – нас не волнуют. Ключевые фигуры большей частью арестованы и уже под следствием. Хотя кое-кого ещё ищем.


«Да, подтверждаю. Я был вице-президентом НХЭЛ с июня 2014 вплоть до введения госуправления». С новой строки: «С какой целью вы находились в США в ноябре-декабре 2015 года?»


— Деловые встречи с руководством компании-холдинга. Потом участвовал в конференции «URPET-2015». По технологиям интенсификации добычи.


— Конкретизируйте.


— Какое это имеет отношение к делу? Ну, я встречался…


— На клавиатуре, пожалуйста. Пишите подробно: даты, города и штаты не забудьте указать.


Что я ему – секретарь-машинистка? Последние десять лет карьеры я писал лишь коротенькие сообщения электронной почты. Мои подчинённые писали мне мегабайтами, а я отделывался одной, максимум двумя строчками. «Поддерживаю. Придётся уволить». «Доложите ваши соображения по вопросу…» «Почему сорван план добычи? Обоснуйте». Топ-менеджер должен не писать, а думать о стратегии, рынке, или расстановке кадров. Какая, к чертям, стратегия? Ты, Эндрю, занимался имитацией бурной деятельности! Именно за это сидишь в кутузке и слушаешь истории вежливого «полковника» про тринадцатую камеру.


— Ну так про гражданина Сусанина. В тринадцатой камере, знаете ли, всякий сброд собрался. Матёрые, по три ходки минимум. Решили приобщить юриста к элементам тюремной культуры. На зоне женщин нет, поэтому некоторые заключённые должны… удовлетворять остальных. В связи с угрозой СПИД, особой популярностью пользуется оральный секс.


— Вы хотите сказать, что…


— Я ничего не хочу сказать. Вы мало написали. Две деловые встречи за три недели? Так не бывает. А пока пишите, я буду обеспечивать информационный фон. Раз случайно вышло, у юриста передних зубов нет – не пропадать же такому добру? Первую ночь, гражданин Сусанин категорически отказывался, в дверь стучался, звал охрану. Буянил, словом! Но постепенно, постепенно – то ли привык, то ли понравилось. На допросы ходит – как на праздник. Вчера, на одного сотрудника НХЭЛ телегу в пять страниц накатал! Вы, случаем, не встречали в офисе этого злодея? Зовут: Эндрю Смайлс?


— За действия мистера Сусанина как корпоративного юриста, – я ответственности не несу. Не разбираюсь в Российском законодательстве.


— Разве в Америке незнание законов освобождает от ответственности, а? Ну вот, с вашей ноябрьской поездкой в Штаты всё более или менее ясно. Жмём дальше.


На экране: «С какой целью вы находились в США в марте 2016 года?»


— Опять в письменном виде?


— Конечно, это же следствие.


— А по вопросу «телеги» мистера Сусанина – не желаете получить мою точку зрения?


— Всему своё время. Пишите. Отвечайте на поставленный вопрос. Развивайте тему… Ну вот, в «телеге» гражданина Сусанина написано про бухту Янтарная и местную рыболовецкую артель. Как случился прорыв трубопровода, а вице-президент приказал замести под ковёр. Потом людей задавили взбесившимся бульдозером. У вашего юриста – талантище! Достоевский с «Преступлением и наказанием» – нервно курит в сторонке. Хотя в окрестностях Янтарной я бы курить не стал ни за какие коврижки. Любите Достоевского?


— Никогда не читал, извините.


— Зря. Обязательно прочитайте. Кстати, на том же допросе гражданин Сусанин попросил перевести его из тринадцатой камеры. Ну, раз заключённый ведёт себя образцово – почему нет? Эту ночь гражданин Сусанин сосёт у восьмой, а в тринадцатой освободилось место. Вас давеча запах в «Депутатском Зале» не устраивал? Не желаете попробовать другой номер нашего отеля?


— Это угроза пыток? Я позабочусь, вас накажут.


— Ой! Отличная идея! А в Гаагу напишете? В Международный Трибунал? Ладно, глупая шутка получилась, извините старика. Какие пытки? Какие угрозы? Вас просто переселяют в другую камеру. Заметьте, гражданин Сусанин сам на ýрок с кулаками полез. Вы же не будете так опрометчивы? Написали про вторую поездочку? Отлично.


А не проверить ли его нервы? Я быстро напечатал: «Почему вы угрожаете мне пытками?»


Экран мигнул и фраза поменялась: «Мне не нравится запах в камере. Можно ли в другую, желательно не одиночную? Я настаиваю». Следом выскочил вежливый ответ: «Хорошо, немедленно после допроса я спрошу, найдётся ли для вас место в общей камере». А «полковник» снова посмотрел на меня взглядом усталой матери мальчика-дебила.


На экране появилось: «Известно ли вам о нелегальном экспорте нефти компанией «Ново-Холмская Энергия Лимитед»?»


— О каком ещё нелегальном экспорте?


«Полковник» напечатал: «Нет, мне про нелегальный вывоз ничего не известно. Любые экспортные операции выполнялись строго по моему указанию».


Далее: «Объясните, почему компанией НХЭЛ систематически завышались запасы газа, сырой нефти и конденсата по категориям A, B и C₁».


— Это категории запасов Российской Федерации, я в них не разбираюсь.


— С сожалением должен спросить: а в чём вы тогда вообще, нафиг, разбираетесь? Пишите: «Прошу разъяснить категории A, B, C₁». Пишите, пишите!


Я напечатал как велено, и на стенке мгновенно выскочило: «Разъясняю. Категории запасов РФ. A – разведанные, изученные с полной детальностью. B – разведанные, изученные с детальностью, достаточной для составления проекта разработки залежи. C₁ – разведанные, изученные с детальностью, достаточной для получения исходных данных для составления технологической схемы разработки месторождения нефти или проекта опытно-промышленной разработки месторождения газа».


Денежкин не печатал. Явная заготовка.


— Что, сложновато? — спросил он. — А мы по-простому! Какое право вы имели записать восточный фланг в категорию B? Что такое геологическая неопределённость – знаете?


Мисс Неопределённость опять меня нашла!


— Я не специалист. О запасах НХЭЛ надо спрашивать геологов в Техническом Директорате. Зачем вы мне-то задаёте эти вопросы?


— Вопросы для протокола, мистер Смайлс. Из протокола моему начальнику должно быть ясно, что вы – дубина.


— Это оскорбление?


— Это правда жизни. Как только я прочитал ваше резюме, стало ясно: вы – не профессионал. Закончили университет с инженерским дипломом. А сколько недель проработали инженером?


— Я – профессиональный руководитель.


— Бесполезный паразит вы, дорогой мистер Смайлс. Другие руководители в наше время – огромная редкость. Настоящих профессионалов вы не понимаете и тихо ненавидите. Ладно, это философия. Прочитайте определение категорий запасов и отвечайте на вопрос.


— Как же я отвечу? Я ничего не знаю!


Экран мигнул: «К сожалению, я некомпетентен».


— Я правильно сформулировал ваш ответ? — спросил Денежкин.


Я сглотнул. — В общем, правильно.


— Честно говоря, мистер Смайлс, мне запасы Пинежского глубоко до фонаря. Мы сейчас займёмся делами поинтереснее. Передайте мне клавиатуру, пожалуйста.


Из огромного кожаного портфеля, он извлёк пластиковую коробочку, размером примерно с пачку сигарет и с коротким кабелем USB. Выдернув шнур проектора из ноутбука, вставил его в разъём коробочки, добавив в другое гнездо крохотный приёмник беспроводной клавиатуры. Наконец, соединил проводом USB коробочку и ноутбук.


Проектор отобразил на стене чёрный экран, по которому торопливо бежали строчки белых букв. Затем появилась цветная заставка: «πsid».


— Что это? — спросил я.


— Что написано. «Пи» в степени. А степень: «Сергей Иванович Денежкин». Коробочка – персональный компьютер. С моей персональной операционной системой. Взял за основу «Линукс», выбросил всё лишнее и сам скомпилировал. Я хоть и начальник, по-вашему, «профессиональный руководитель», однако – технарь. В Интернет можно выходить вот по этому ноуту, а также по моему телефону, но оба устройства выданы ФСБ, и я не питаю никаких иллюзий.


Объясняя мне технические подробности, «полковник» ввёл время и дату и набрал пароль. Экран на стене стал отдалённо напоминать рабочий стол системы «Эппл». Показался браузер.


Денежкин улыбнулся: — Глядите!


В браузере выпрыгнул логотип инвестиционного банка. Именно того, в котором я держал сбережения. Тупая иголка неприятно кольнула сердце.


— Вы что, следили за моими транзакциями в Интернете? Там подслушивающее устройство на линии?


— Да упаси меня Бог, — сказал «полковник». — Какое ещё подслушивающее устройство? В «Сосенках» – проводной Интернет, есть маршрутизатор-переключатель. Ай-тишники называют эту штуку «блэйд», не слыхали? Маршрутизатор записывает все IP адреса, и хранит целый месяц. Конечно, чтобы адреса достать, нужен пароль. А можно просто зайти в серверную, открутить с блэйда крышку… Вы по диплому – инженер по системам сбора данных. Неужто не знаете, как взломать маршрутизатор?


Я мотнул головой. В университете курс по технологиям сетей я посещал, но забыл сразу после сдачи экзаменов. Интернет с тех пор превратился в данность, как вода в кране или электричество в розетке. Если что-то не работает, придёт гик из отдела IT и всё настроит.


— Теперь скажите мне ваш логин и пароль, — попросил «полковник».


— А сами вы не знаете?


— Если бы ФСБ реально следило за вашими транзакциями, мне доложили бы ваш пароль официально. Но тогда я не смог бы воспользоваться паролем как частное лицо, улавливаете мысль?


— Не улавливаю.


Он опять посмотрел на меня взглядом усталой матери.


— Всё просто. Взаимовыгодный натуральный обмен. Вы называете довольно бесполезную комбинацию букв и цифр. В тринадцатой камере она вам точно ни к чему. А я – сделаю вам бумажку. Очень для вас полезную. Вы подпишете, что никуда не уедете из Ново-Холмска до окончания следствия по делу НХЭЛ.


— Как домашний арест?


— Лучше! Называется: «Подписка о невыезде». В пределах города, можете гулять, где вздумается. Подпишете – вас из КПЗ тотчас выпустят.


— Я правильно понял, вы хотите содержимое моего инвестиционного счёта в обмен на эту бумажку?


— Я рад, мы поняли друг-друга.


— Это… Даже не знаю, как назвать. Взятка? Шантаж?


— Я вам только добра желаю! — он сунул руку в портфель… — Вот. Нашёл в опустевшем визовом отделе вашей компании. Даже не в сейфе, а у кого-то на столе валялись. Паспорта ваших дочерей.


— Разве мои дочери не улетели в Японию?


— Кто бы их в чартер пустил без паспортного контроля? Я уверен, и ваша жена ещё здесь, где-то в городе. Поверьте, ни к чему мне вас в тринадцатую сажать. Я лично против вас и вашей семьи – ничего не имею.


— А против господина Сусанина – тоже ничего личного?


Лицо «полковника» вдруг стало жёстким, губы подобрались и побелели.


— Против гражданина Сусанина – ещё как имею! Не хотел вам говорить, но раз уж спросили… Через пять минут после начала погони, этот гад переехал джипом сержанта патрульно-постовой службы. Мой прокол. Даже не так! Мой личный прокол! Не предупредил я полицию, ваш коллега может быть опасен при задержании. Даже не подумал, что юрист нефтяной компании готов убить, как бандит-беспредельщик. Сбитый сержант мне не друг и не родственник. Я его имя первый раз в жизни услышал. Тоже Сергей Иванович кстати, такое вот дурацкое совпадение. Мне доложили, у парня – дочки-двойняшки и жена на сносях. Сейчас в больнице, остался без ноги, а вторая – парализована. Состояние, говорят, критическое. А если и выживет – кресло-каталка пожизненно, улавливаете?


— Я не знал.


Денежкин подтолкнул ко мне паспорта. — Куда уж вам. Насобирали говна в компанию, мать вашу. Давайте ваш пароль, и валите спасать жену и дочек.


Я назвал имя пользователя и пароль.


— Да. Негусто, — прокомментировал «полковник», разглядывая состояние моего инвестиционного счёта. На экране выпрыгнуло чёрное окошко, Денежкин набрал команду. Экран браузера замерцал. Я понял, происходит перевод денег на несколько разных счетов по всему миру.


— Ну а вы-то чем отличаетесь от преступников? — спросил я, наблюдая, как умная программа заменяет мой пароль, адрес электронной почты и телефонные номера.


— В настоящее время – ничем, — ответил Денежкин. — Свою семью спасаю. В условиях той задницы, куда затащили всех менегеры вроде вас. Честно говоря, в ФСБ девяносто девять процентов начальства – такие же клоуны. Что мне, как профессионалу, делать прикажете?


«Полковник» отключил коробочку, воткнув все провода как было. Через пятнадцать секунд он с наслаждением затянулся сигаретой, а карточка памяти, что он вытащил из своего микроскопического компьютера, расплавленная и расплющенная до неузнаваемости, – отправилась в мусорное ведро.


— В шпионском боевике, я бы сигару закурил, — прокомментировал «полковник», пропуская дым через нос. — Говоря о Голливуде, если станете рассказывать, тут некий сотрудник ФСБ выходил в Интернет через читалку для карточек памяти, вас даже в психушку не посадят. Посмеются и спросят, не резал ли я стальные решётки лазером из наручных часов и не нырял ли с карманным аквалангом в зубах.


Он закинул коробочку в свой необъятный портфель и поводил пальцем по трекпаду ноутбука. Принтер в углу задумчиво заскрежетал.


«Полковник» поглядел на принтер и продолжил: — Слушайте внимательно, повторять времени нет. Переводчик объяснит про подписку о невыезде. Подписывайте, ничего не обсуждайте. Ваш ноутбук конфискован, но всё остальное вам обязаны вернуть. Если недосчитаетесь часов или чего-то в бумажнике, попросите переводчика и заявите сержанту официально: мой следователь – подполковник Денежкин! Отдадут махом. Пока всё понятно?


— Да. Пароль от ноутбука написать?


— Пароль ноутбука? Спецам он не нужен, они «Мак» ломают за минуту. Главное. Вам должны вернуть паспорт. Вы гражданин США, конфисковать американский паспорт в России никто не имеет права. Вы будете жаловаться: и Консулу, и в ФСБ. Уяснили?


— Уяснил. — Всё это напоминало инструктаж из шпионских фильмов.


— На повторный допрос я вас запишу только на понедельник, на девять утра. У вас в запасе семьдесят шесть часов. Постарайтесь как минимум отправить из Ново-Холмска жену и дочерей.


— Куда?


— Это проблема. Чартеры в Японию больше не летают. Самолёт в Москву – сегодня, а следующий рейс – только через неделю. Но есть ещё рейсы во Владивосток и Сеул. Поездом можно уехать или на машине. К сожалению, тут я вам не советчик, – ситуация уж больно быстро меняется. Вы – «капитан индустрии», проявите смекалку. Помните: чем дальше ваша семья от Ново-Холмска, тем лучше.


— Понятно.


— Дальнейшего я не говорил, а вы не слышали. В понедельник – постарайтесь на допрос не приходить. Окажитесь к тому времени где-нибудь за границей, договорились?


— Боитесь, начну болтать про ваши махинации с моим банковским счётом?


— Ничего я не боюсь, — усмехнулся «полковник». — Вам просто не поверят. А вот сесть надолго – у вас может получиться запросто. Русская зона плохо подходит для американцев. Климат нездоровый, знаете ли.


— А меня из города выпустят?


— Из аэропорта – пятьдесят на пятьдесят. Машиной или поездом уедете запросто.


— Это обнадёживает.


— Ну вот. Если в понедельник утром не явитесь на допрос, я поставлю вас в розыск. Посему поэтому – ваш мобильный телефон.


— Что – телефон?


— Выключить надо телефон. Немедленно после выхода из КПЗ. По триангуляции мобильник можно вычислить с точностью до трёхсот метров.


— А если я сменю СИМ-карту?


— Ну вы точно – менеджер без образования! В технические детали вникать не буду. Прочитайте в Интернете, когда время будет. Поверьте моему слову, единственный способ не светиться – попросить случайного прохожего купить вам в салоне новую трубку с симкой. По его документам, а не по вашим, улавливаете? И то: полной гарантии скрыться от ФСБ нет и быть не может. Никому из близко знакомых – не звонить категорически. Вдруг там прослушка? Ваш «айфон» лучше выбросить ко всем чертям. Но если жаба давит, можете перевести машинку в самолётный режим, а потом – выключить. И не включать в России, уяснили?


— Уяснил. — Можно попробовать найти телефон-автомат. Хотя нет. Я ни одного автомата в Ново-Холмске не видел. Наверное, их уже просто нет в природе.


— Ещё про телефоны. По номерам НХЭЛ – не звоните, особенно в отдел Безопасности, 44-0000. Трубку там возможно подымут. И поговорят ровно столько, сколько требуется выяснить, кто звонит. А откуда – они узнают автоматически. Не обольщайтесь. На выяснение, откуда звонок, от двухсот до шестисот миллисекунд уходит, а не пять минут, как в голливудских детективах.


Принтер выплюнул три странички с текстом и ещё одну последнюю страницу, забитую без пробела случайными символами. «Полковник» положил протокол передо мной. Похоже на стандартный контракт НХЭЛ: текст в две колонки, слева – по-английски, справа – по-русски.


— Прочитайте и подпишите. На первых двух страничках внизу слева просто подпись, на последней – своей рукой: «С моих слов записано верно», полное имя, подпись и дату.


— А что за страница с шифром?


Сергей Иванович Денежкин улыбнулся. — Не шифр, а забивка барабана лазерного принтера, чтоб какой-нибудь умелец не выяснил, что написано в протоколе. Я понять вас не могу. Вроде, не дурак. Любознательный. Внимательный. Память цепкая. Инженерский диплом! Что вам мешало дельному ремеслу учиться, а не планктонить в офисе?


Он поднял со стола мобильник. Набрав, сказал пару слов по-русски. Через минуту дверь открылась, и на пороге вытянулся тот же молодой человек в штатском. Подписанный мною протокол отправился в зелёную пластиковую папку, ноутбук «полковника» оделся в неопреновый чехол, и всё это исчезло в недрах кожаного портфеля.


— Сенк юоу. Фор юоур кооператион. Хаф эй гут дэй, — сказал Денежкин с жутким акцентом. Затем, повернувшись к переводчику, произнёс несколько фраз по-русски и проследовал к двери.


Сорок минут спустя я стоял на улице, перед захлопнувшейся железной калиткой тюрьмы. Паспорта покоились во внутреннем кармане пиджака, и даже на «Ролекс» никто не покусился.


Несмотря на предупреждение «полковника», я решился сделать пару звонков по мобильнику. Что в половине четвёртого утра я находился перед воротами тюрьмы, – ФСБ и так знает. Набрав номер Рэнди, получил уведомление: сначала по-русски, потом по-английски. Ваш абонентский счёт отключён. Бесплатно можно звонить в службу спасения… Спасибо что выбрали нашу компанию…


Раздосадованный, я выключил «айфон». Колёсики чемодана задребезжали по обледенелому тротуару. Город словно вымер. В окнах не было света, фонари не горели, однако почти полная луна сияла через перистые облака, позволяя кое-как различать дорогу. Можно ли без телефона отыскать такси в этом городе?


Глава 15. Натали Смайлс, школьница.


«Тойота» уходит с американского автомобильного рынка.

Вчера японская «Тойота» объявила о полной остановке производства бензиновых и гибридных автомобилей в США, Мексике и Канаде. Производство комплектующих и запасных частей к существующим модельным линиям продолжится до 2019 года.

По заявлению американской штаб-квартиры компании, основные сборочные мощности будут остановлены немедленно, а позже переориентируются на выпуск сверхлёгких средств транспорта: грузовых велосипедов и двух- и трёх-колёсных мопедов, в том числе с двойным (педальным и электрическим) приводом. К концу 2016 года ожидается сокращение штата компании на десять-двенадцать тысяч человек.

«CNN»

Среда, 23 марта 2016 г.


Банг! Банг-банг-банг! Короткая очередь крупнокалиберного пулемёта срезала неудачно высунувшегося снайпера. Сам виноват: не щёлкай клювом, когда «Вархог» подъехал! Наблюдать, что произошло с противником, – некогда. Я выжимаю из боевого джипа М-12 сто десять процентов максимальной скорости. Следи за дорогой, Нэт. Точнее за куском джунглей, что в этих глухих местах именуют дорогой.


Банг! Банг! Банг-банг-банг! Ствол пулемёта у меня над головой слегка качнулся влево, и ещё один противник отправился на реинкарнацию. Хорошо стреляет мой напарник! Мальчишка или девчонка? Ник вроде девчачий: «Sayonara Kitty»[80]. Хотя такой и парню подойдёт, если со странным чувством юмора. У любимого японскими детишками доброго и ласкового Котёнка Привет есть враг: злобный и хладнокровный убивец по имени Котёнок Досвидания. Няшку часто рисуют с катаной, бензопилой или пулемётом. По моему нику тоже не догадаешься, какого я пола. «N.U.T.S». Все спрашивают как расшифровывается, но ни к чему им знать, это: «Natalie's Under-Taker Services», «Погребальная контора Натали Смайлс». Хотите записаться в клиенты?


— Нэт! Прекращай войну и иди обедать!


Это мама из кухни. Война-войной, обед – по распорядку.


— Щас, мам! Две минуты!


А вот и вожделенный флаг. Стратегически припарковав «Вархог» чуть дальше и правее, я вываливаюсь из машины на левую сторону. Там справа прячется ещё один снайпер, лишняя броня за спиной не повредит. Перебежка, длинная очередь из штурмовой винтовки по выскочившим навстречу пехотинцам. Sayonara щедро поливает скалы из пулемёта. Правильное действие: конец боевого задания, патроны можно не экономить. И что она (он?) не соскакивает с джипа – тоже клёво. Ни к чему бежать к флагу вдвоём и терять преимущество в огневой мощи.


Добежали. Горный пейзаж неведомой планеты сменяется аскетичным чёрным экраном подготовки боевого задания. «Везёт же людям», — выскакивает на экранчике чата.


«Никакого везения, — набирает Sayonara Kitty. — Просто опыт».


«Ну да, опыт, — соглашается боец по кличке Kombat. — Собрал себе в команду одних асов».


Сегодня утром мне доложили, «Kombat» по-русски – «командир батальона», а не исковерканное английское «Combat».


«Подобное тянется к подобному».


«Так нечестно. Пусть теперь NUTS за нас играет. Он танки водит лучше всех».


«Он». Kombat однозначно посчитал меня мальчиком. Ну и правильно. На этом сервере я в первый раз, надо соблюдать инкогнито. Хорошо, что используют только чат, а не микрофоны. Скажи игрокам, что ты девчонка, опекать начинают. Рыцари! Ненавижу, когда опекают.


— Нэт! Ну ты идёшь есть, наконец?


— Да иду, мам, иду!


«Ещё играем? NUTS, ты теперь за нас?»


«Дальше без меня. Обедать позвали».


«Как поешь, заходи снова. Только за Kitti больше не играй».


«Ты сначала писать научись, грамотей», — отвечает обиженный Sayonara.


«Извиняй, Sayyonara, опечатка».


— Нэт! Сколько можно тебя ждать?


— Зачем ждать, мам? Ешьте сами, я вас догоню!


— Что ещё за «догоню»? Щас как отберу у тебя ноутбук! Будешь отстранена от полётов на неделю!


Так. Это уже серьёзно. Мамочка – как русское КГБ или немецкое Гестапо. Сопротивление – бесполезно, наказание – беспощадно и неотвратимо. Я щёлкаю по опции «Выйти» и мчусь в столовую.


Мы прилетели из Сингапура не играть в «Halo», а кататься десять дней на сноубордах. С утра и до упаду. Папа планировал взять неделю выходных и посвятить дорогим дочкам. К сожалению, большие боссы папочку снова вызвали зачем-то в Хьюстон, он собрал чемодан и улетел. Ладно. Будем кататься сами. Папочка пусть сидит в Хьюстоне на дурацких совещаниях, потеет и нам завидует.


Однако, сноуборды – пока ждут. Сегодня мама вызвала машину, поедет в город закупать еду и устраивать в офисе с нашими паспортами. В других странах просканировали тебе в аэропорту паспорт, шлёпнули печать – и гуляй. А в России надо ещё сдавать паспорта на какую-то там регистрацию по месту жительства. В области компьютеров, Америка обогнала Россию лет на двести! Русские проверяют документы вручную, и оттого – такая жуткая бюрократия.


Хотя у русских компьютеры тоже имеются. Kombat – однозначно русский. По правописанию заметно. Какой у него комп? Подозреваю, крутой, всяко не хуже моей «семёрки». Sayonara Kitty, скорее всего, – чистокровный японец или русский кореец. Или кореянка. Заметно по азиатскому стилю ведения боя. Точно. Экономно. Смертоубийственно. Наверняка часами тренируется в гордом одиночестве, прежде чем лезть в сетевые перестрелки. Возможно, Kitty даже живёт в посёлке «Сосенки» («сосенки» по-русски – такие маленькие сосны). Увижу на улице мальчишку-японца, надо спросить сетевой ник. Хотя нет. Тогда придётся раскрывать инкогнито, и про погребальную контору тоже. Мы хитрее поступим, Нэт! Перед самым отъездом в Сингапур – скажу. Мальчики станут асфальт грызть, что десять дней бездарно проигрывали девчонке!


На местный сервер «Halo» меня направила наша домработница Леся. В этот приезд мы привезли ей из Сингапура сувениры: статуэтку «Сингапурского Морского Льва» из поддельного серебра и китайский фонарик из натурального шёлка. Вчера вечером мама сказала, так нельзя. Однажды привезёшь подарок, потом надо привозить каждый раз, а то домработница обидится. На это Соф сказала, мама что-то путает: мы вроде в России, а не в Африке.


Да, не в Африке. У нашей домработницы – высшее образование. То ли юрист, то ли экономист. По-английски говорит, в компьютерах разбирается. Почему домработница? За мытьё пола и стирку белья в «Сосенках» платят вдвое больше, чем ведущему экономисту в какой-нибудь русской конторе. Вдобавок, три выходных в неделю, и никаких тебе воскресных посиделок с PowerPoint, оттого что в пятницу начальничку пришла в головку новая идейка.


Наши подарки – с дальним прицелом. Леся пообещала путешествие на джипе к океану. «Подлёдный лов», как говорят по-русски. Во льду просверлим дырки и будем ловить рыбу. Как это делается, я так и не разобралась, но приключение явно круче сноуборда! Только бы мамочку убедить, чтоб с Лесей отпустила.


— О чём задумалась, Нэт? Ты в свою стрелялку в уме играешь, что ли? — спрашивает мама.


Да, я задумалась. В руках обнаруживается три раза откушенная булка с салатом из тунца.


— Ой!


— Доедай скорее! Водитель будет здесь через пятнадцать минут! Соф, остаёшься за командира! Пока меня нет, на компьютерах играть не больше часа.


— Так точно, мэм! — по-военному отвечает Соф. — А по попе сестру можно бить?


Никакого рукоприкладства Соф применять не собирается. Она сама сейчас залезет в «Skype» и будет сидеть до посинения.


— Если за дело, бей хоть по голове, — подтверждает мама. — А то, оденьтесь и сходите погулять. Снеговика постройте.


— Отличная идея: снеговик! — киваю я. Идея-то отличная, но невыполнимая. Мамочка плохо разбирается в снеговиках. Чтоб строить, требуется свежий снег.


Когда мамочка уехала, никаких снеговиков мы лепить не стали. Если не на сноуборде, лучше посидеть с компом. Увлеклись, даже не услышали, как мама повернула ключ в замке. Сейчас надаёт нам обеим по попе, по голове, и по всем прочим местам!


Но мама на ноутбуки даже не посмотрела. — В офисе НХЭЛ что-то странное творится. Всем семьям иностранцев скомандовали собирать чемоданы.


— Это ещё зачем? — спросила Соф.


— Возможно, нас эвакуируют в Токио – завтрашним чартером. Сказали: все, кто не имеет прямого отношения к добыче нефти, – обязаны ехать.


— А что случилось-то? — спросила я.


— Технические проблемы.


Странно. Когда технические проблемы, «экспатов» не эвакуируют, а совсем наоборот: завозят пачками. Папа объяснял, у национальных нефтяных компаний нет настоящих специалистов, поэтому и нужны квалифицированные иностранцы.


— Ну вот, — скривилась Соф. — Двадцать часов сюда добирались, а сноубординг обломился. Что я там забыла: в Японии?


— Не паникуй раньше времени, — сказала мама. — Ничего окончательно не решили. То ли эвакуируют, то ли нет. Ваши паспорта забрали на регистрацию. В Визовом сказали: русская Иммиграция работает в нормальном режиме. В городе всё спокойно. Магазины торгуют, рынок тоже.


— Медведи по улицам ходят? — спросила Соф. Её любимое занятие в Британской Школе – рассказывать одноклассницам про медведей-гризли на улицах Ново-Холмска. Человеческие кишки на асфальте, оторванные конечности, всё такое.


— Даже волков что-то не видно, — улыбнулась мама.


— Жаль, — сказала я. — Хоть бы один медведь, самый завалящий. Ну пусть даже медвежонок. А то – никакой экзотики.


— Я купила копчёного лосося. Хотите по бутерброду?


— Позже, — сказала я. Не понимаю, отчего мамочка так любит красную рыбу…


На следующий день сноубординг всё-таки обломился, а эвакуацию – подтвердили. Мама принялась названивать в отдел виз НХЭЛ. Оттуда отвечали, кто-то поехал в Иммиграцию, регистрация уже готова, и паспорта вот-вот будут. Не волнуйтесь: ваши местá в чартере забронированы, и в самом крайнем случае паспорта привезут прямо в аэропорт.


Ровно в четыре часа дня в посёлке появились чёрные «Лендкрузеры» НХЭЛ. Вещей рекомендовалось много не брать. Эвакуация семей – просто предосторожность. Через несколько дней всё успокоится, и все вернутся в Ново-Холмск. Как всегда, клоуны из отдела Безопасности хотят доказать, без них цирк невозможен.


В пять, мы выгрузились в аэропорту. Оказалось, эвакуируют не только семьи «экспатов». В списке пассажиров чартера присутствует вся головка администрации Финансового Директората, а также какие-то непонятные личности из Директората перевозок. Зачем русские эвакуируются из России?


— Наверное, решили попользоваться на халяву, — прокомментировала мама. — Почему не устроить себе экскурсию в Токио, если компания платит?


В шесть объявили, чартер задерживается по неопределённой причине. Заместо ужина, мы попили кофе и поели пирожных в буфете. В семь сказали причину задержки: в Токио отключилось всё электричество!


— А я думала, в Токио никаких выключений быть не может, — сказала Софи. — Японцы всегда всё делают по правилам.


— Ага, не может, — сказал какой-то русский из Директората перевозок. — Пять лет назад, Фукушима бабахнула! Даже наш Чернобыль по сравнению с Фукушимой выглядит тренировкой по гражданской обороне!


Так все пассажиры чартера и продолжали пить кофе. Пирожные и тортики в буфете скоро кончились. Около восьми обрадовали: чартер вылетел из Токио, проходим на регистрацию.


Мама забеспокоилась. Наши паспорта так и не прибыли в аэропорт. Цепочка пассажиров у стойки регистрации уменьшалась, а мамин «айфон» раскалился добела. Отдел Виз не отвечал. В отделе Безопасности сказали, если не улетим, за нами вышлют машину, без проблем. Но про паспорта они не знают и знать не могут. Это к отделу Виз и Разрешений, уж извините.


Наконец, в вестибюле аэропорта мы остались одни-одинёшеньки, с нашими рюкзаками и чемоданом. Отдел Безопасности не обманул, и машину всё-таки прислали. Водитель «Лендкрузера» выпучил на нас изумлённые глаза и долго уточнял на ломаном английском, куда именно везти.


«Сосенки» встретили тёмными окнами коттеджей и абсолютной тишиной. Около будки курил одинокий охранник. Мама сделала ему замечание: разве вы не знаете правил? Курение на пропускном пункте строго запрещено, есть для этого курилка. Охранник сигарету потушил и сказал «Sorry», но тоже посмотрел на нас как-то странно. С удивлением.


— Подумать только! Больше полдня убили, коту под хвост, — сказала мама, когда «Лендкрузер» проехал шлагбаум. — Вот нажалуюсь на этих дур из отдела Виз! Надо устроить, чтоб их вышибли с работы.


— А почему все уехали? — спросила я.


— Почему-почему! По команде! В нефтяном бизнесе – как в армии. Так: слушай мою команду. Соф готовит попкорн, я делаю чай и бутерброды. Нэт – ты выбираешь DVD. Комедию какую-нибудь, что давно не смотрели. «Люди в чёрном», например.


Посмотрев видео, мы отправились спать, но в четыре часа утра меня растолкала Софи.


— Слышишь? На улице. Что-то странное происходит.


— Что? — я выбираюсь из-под одеяла и выглядываю в прихваченное инеем окно. Вроде бы свет автомобильных фар. — Давай маму разбудим?


— Уже разбудила. Она вооружилась шваброй и пошла смотреть.


Мы спускаемся на первый этаж. Мама в прихожей запирает дверь на все задвижки.


— Идите наверх, закройтесь в спальне и не высовывайтесь!


Софи кивает и тащит меня за руку на второй этаж.


Не успели мы запереть дверь спальни, внизу раздаётся глухой удар. Потом – ещё один. Треск дерева. Громко говорят по-русски. Вскрик мамы. Быстрые шаги на лестнице. Хлопает дверь, опять громкие голоса. Я разобрала слово «safe»[81]. Может, не бандиты, а какой-то русский спецназ? Как в боевиках, двигаются плотной группой, прикрывая себя и товарищей бронежилетами, штурмовые винтовки и пистолеты направлены во все стороны. Осмотрев каждое помещение, объявляют ситуацию безопасной. Хотя почему русский спецназ должен орать американское «safe»?


— Это полиция? — шепчу я.


— Вряд ли. Надо выбраться на крышу, — так же шёпотом отвечает Софи. Она поднимается с пола и на цыпочках крадётся к окну. Но в окно, помимо москитной сетки, вмонтирована изящная белая решётка.


За дверью раздаётся оглушительный механический визг, вроде как режут металл на стройке. Что-то тяжёлое падает на ковёр. Снова голоса, явно чем-то рассерженные. Шаги по коридору. Кто-то дёргает ручку запертой двери, что-то кричит. Затем, с мощным выдохом, как у каратистов, – удар в дверь.


Щепки от косяка летят по всей комнате. Дверь распахивается, пробив ручкой дырку в гипсокартонной стене, и в комнату заглядывает бритоголовый парень лет двадцати. Его губы растягиваются в похотливой улыбке: «Хэллоу, гырлс». Софи обнимает меня, пытаясь защитить.


В комнату деловито входят ещё трое: двое молодых, бритоголовых, как и первый, и один постарше, лет сорока, с лысинкой и обрамляющей её сальной рыжеватой шевелюрой. Все четверо в кожаных куртках, но почему-то в спортивных штанах. Мужчина с лысиной, наверняка предводитель, отдаёт команды лениво, повелительным тоном. Во рту блестят золотые зубы.


Первый парень хватает Софи за локоть. «Ком, ком», — он говорит ласково и продолжает улыбаться. Софи сжалась, почти придушив меня в объятиях. «Ком». Остальные хохочут. «Ком!» — парень дёргает локоть сестры, вдруг отпускает, и резко бьёт её ладонью по лицу. Подскакивает второй, рывком ставит нас на ноги. Через мгновение я лечу в угол, больно ударившись головой о стену. Сестру волокут в коридор. Она орёт что-то неразборчивое и цепляется за косяк двери. Вот сорокалетний подошёл и спокойно, деловито, въехал ей кроссовкой «Адидас» по пальцам.


Третий парень стоит у шкафа, явно не зная, что ему делать. Босс что-то приказывает, ткнув большим пальцем в сторону коридора. Парень кивает и выскакивает из комнаты. Мужчина по-хозяйски прикрывает дверь, покачав головой, словно прикидывая, как приладить на место вырванную с корнем накладку замка. Повернувшись, стягивает с себя куртку и аккуратно вешает на ручку двери. Указал на меня, потом на кровать.


Я слышу из коридора голос сестры. Она говорит громко, быстро: «Н-не надо. Ну п-пожалуйста, не надо. Вот, з-заберите всё. Деньги. Не надо. Пожалуйста».


Оглушительный мужской хохот. Один из парней там сказал что-то весёлое, даже сорокалетний предводитель, тут в спальне, улыбнулся, блеснув золотыми зубами. Он снова указывает на меня, на кровать, а потом показывает небольшую пантомиму: что именно он собирается со мной делать. Вот из коридора раздался вопль сестры, вдруг перешедший в ритмичные придушенные стоны…


Всё продолжалось меньше часа. Последний насильник стоял надо мной с сигаретой в зубах. Струйка мочи пробежала по моей разорванной футболке, растеклась отвратительным теплом по груди, перескочила на лицо. Парень стряхнул последнюю каплю и поддёрнул на место спортивные штаны. Почему они так любят марку «Адидас»? Носок кроссовки коснулся моей щеки.


«Good girl»[82], — произнёс он по-английски, неожиданно почти без акцента.


Из коридора позвали. Бандит развернулся и двинулся к двери. Ещё минута, и всё затихло, только скулит за окном чей-то щенок.


Я встаю на четвереньки. Между ног саднит. На сером ворсе ковра – красно-бурое пятно. Провожу по бедру. На ладони – свежая кровь и ещё что-то липкое. Предпоследний прыснул мне в глаза. А последний – держал мой затылок, а я задыхалась и кашляла, разбрызгивая слюни и сперму через нос. Он смотрел и улыбался, икая алкогольным перегаром.


Я пытаюсь встать на ноги, но колени не слушаются. Освободившись от остатков футболки, подползаю к шкафу. Дёргаю какую-то одежду с плечиков, обтираю лицо. Так же на коленях, ползу по коридору. Чей это щенок скулит? Ванная, там горит свет. Добраться до раковины нет сил, но до крана ванны можно дотянуться и с колен. Головка душа окатывает меня ледяной водой, но вода потихоньку теплеет. Я сижу в ванне, ловлю струйки и полощу, полощу, полощу рот. Как отмыться от этой гадости? Внезапно, меня рвёт желчью.


То ли вода помогла, то ли рвота – я поднимаюсь на ноги. Из зеркала глядит незнакомая девчонка, с всклокоченными волосами и кровоподтёком во всю щёку. Вдруг понимаю: у меня разорваны мочки ушей – кто-то вырвал серёжки. Ужаснувшись своей наготы, прикрываю ладонями грудь и промежность. Мокрая от душа, бреду в спальню. Если пошире расставлять ноги, почти не больно. Щенок скулит всё громче. Выбрасываю одежду из шкафа. Джинсы? Нет, не смогу надеть. Длинная юбка – подойдёт. Течёт ли ещё кровь? Вроде нет. Фиолетовая футболка, моя любимая. Откуда взялся этот щенок? Звук вовсе не от окна, а из коридора.


Заковыляла из комнаты. В спальне родителей содержимое шкафа вывалено. Дверца от сейфа, испачканная чёрными разводами, – на полу. Рядом – пустая бутылка из-под французского коньяка, самого дорогого, папа смаковал только по праздникам.


Щенок скулит внизу, на первом этаже. Спускаться по лестнице невозможно, каждый шаг отдаётся жуткой болью в промежности. Сажусь на пол и так сползаю по ступенькам. Тело мамы лежит в прихожей. Остекленевшие глаза, руки ещё сжимают швабру. Засохшая струйка крови из уха. Тоже вырваны серёжки. Где-то внутри шевельнулось: мамы больше нет. Затем вдруг: как хорошо, что она умерла сразу. Никаких эмоций. Ни жалости, ни огорчения.


Откуда у нас щенок в доме? Вдруг, понимаю: это не щенок, а Соф! Ковыляю в залу, боль между ног – как бритвой. Софи на полу, голая. Глаза широко открытые, безумные. Ноги раскинуты в стороны. Господи! Между ног… торчит горлышко бутылки!


— Соф! — я опускаюсь на колени, дотронувшись до её лица.


Она отползает назад. — Не-е-ет… Не-е-ет…


Сошла с ума от боли, догадываюсь я. — Соф, потерпи, ладно? Надо позвонить.


Я ищу глазами мамин «айфон». Обычно она оставляла на кофейном столике в зале, но теперь мобильника нет. Возможно, забрали бандиты. Телефон на тумбочке возле дивана. На коленях, подползаю к аппарату. Гудок в трубке меня почему-то обнадёжил. Девять-один-один. Электрическое шипение в трубке.


Дура! Почему девять-один-один? Я же не в Америке! Вот под пластиковой панелькой телефона листочек. Сверху отпечатано на принтере, ниже – аккуратный мамин почерк. «Отдел Безопасности НХЭЛ – 44-0000. Единый спасения – 112. Пожарные – 01. Полиция – 02. Скорая Медицинская Помощь – 03».


Дрожащими пальцами набираю 44-0000. Длинный гудок, второй, третий. Где-то на двадцатом – вешаю трубку. Если «горячая линия» Безопасности не отвечает, можно попробовать 112. В трубке женский голос по-русски.


— Помогите, на нас напали! — выпаливаю я.


Пауза, затем голос в трубке говорит с акцентом: «No English. No English. Speak Russian, please»[83].


В отчаянии, грохнула трубкой о телефон. Мой взгляд останавливается на заметках, сделанных на листочке рукой мамы: «Фитнесс. Кафе. Домработница (Леся)». Длинный номер с девяткой, вроде бы мобильный.


Трубку подняли на пятом гудке.


— Аллё? — недовольный мужской голос.


— Кто это? — дурацкий вопрос. С той стороны должны спрашивать, кто я, и почему в пять утра. Но тот, на другом конце линии, наверняка взглянул на входящий номер.


— You are Missis Smiles, yes?[84]


— Да. То есть нет. То есть да. Я – Натали Смайлс. Помогите!


На том конце линии заговорили по-русски, на пределе слышимости. Через пятнадцать мучительно-долгих секунд, телефон говорит голосом Леси: — Наташа! Почему ты ещё в городе?


— Маму… Маму – убили! — Слово выскочило само по себе, и тут только до меня доходит, мамы больше нет. Совсем нет!


— Убили? Кто? Почему?


Но я уже не могу говорить, меня душат слёзы.


— Подожди. Мы приедем. Скоро. Десять минут. Подожди… — и телефон запикал короткими гудками.


Я так и не поняла, сколько времени прошло с момента звонка: то ли десять минут, то ли тридцать. Мозг просто отключился. Вдруг заскрипела входная дверь. Вскрикнула Леся. Мужской голос, что был в телефоне, сказал что-то по-русски, резко, отрывисто, как выкрикивают военные команды. Раздались быстрые шаги.


— Наташа? Наташа? — в дверях залы стоял мужчина, выше среднего роста, плечистый, лет двадцати пяти, в зимней сине-оранжевой куртке с логотипом НХЭЛ. Он посмотрел на меня. — Ты – Наташа, да?


— Да. А вы кто?


Широко открытыми глазами, мужчина глядел на бутылку в промежности Софи,


— Бля! — наконец сказал он. Корейцы всегда представляются по фамилии. Хотя – этот не похож на корейца.


— Не-е-ет. Не-е-ет, — простонала Софи, попыталась отползти от мужчины, но сдвинулась всего на пару дюймов.


— Наташа? — мужчина повернулся ко мне, – Можешь сама идти, да? Надо уходить. Быстрей.


Он снял куртку. Видно, собирался в спешке. Под курткой оказалась футболка, наполовину заправленная в домашние шорты. Голые волосатые ноги торчали из рабочих сапог. Накинув куртку на Софи, кореец поднял сестру на руки без видимого напряжения.


— За мной, — скомандовал он. Рабочий сапог со стальной вставкой ударил в дверь залы.


Я кое-как поднялась с пола и заковыляла вслед. Надо надеть ботинки, но перед полочкой с обувью лежала мама… Тело мамы. Я выскочила в разбитую дверь. Плотный наст впился иглами в босые подошвы, но боль помогла. В голове что-то щёлкнуло, и ступор прошёл.


Мужчина с Софи на руках уже стоял позади пятнистого военного внедорожника. Леся, в меховой шубке, но в домашних тапочках, стояла, упёршись локтями в капот, и держала под прицелом охотничьего арбалета мужчину в зелёном армейском бушлате. На дороге – ещё один внедорожник, вишнёвого цвета, и с оторванным передним крылом. Леся повела оружием из стороны в сторону и крикнула по-русски, на «Х»[85]. Не опуская поднятых рук, мужчина в бушлате забормотал что-то мирное, бочком, бочком забрался на сиденье, и вишнёвая машина отъехала.


Дрожа то ли от холода, то ли от страха, Леся опустила оружие и подбежала открыть дверцу багажного отсека. Через полторы минуты я оказалась на заднем сиденье, мужчина с корейской фамилией и Леся – запрыгнули на передние. Пятнистый «Исудзу» взревел мотором, понёсся по обледенелой улице посёлка.


— Кто это был? На вишнёвом джипе? — спросила я. Почти у каждого коттеджа стояли автомобили. Не привычные чёрные «Лендкрузеры» НХЭЛ, а разномастные, битые.


— Мародёры, — ответила Леся. — Я мужику сказала: проваливай! Типа, этот коттедж мы будем грабить. Он решил не связываться с вооружённой безбашенной домработницей.


— Плохо дело, — сказал кореец, не сводя глаз с дороги, – Мародёры – только для начала. Скоро приедут полицейские или военные. Что хуже – не знаю.


Мы проскочили проходную. Шлагбаум открыт, в будке охраны – выбиты стёкла.


— А вы кто?


— Паша – мой жених, — объяснила Леся. — Работает на заводе СПГ.


Тут в свете фар я увидела на дороге одинокую чёрную фигуру. Кто-то двигался, ссутулившись против порывов ветра, волоча за собой чемоданчик с колёсиками.


— Стойте, стойте! — заорала я, заколотив ладошкой по подголовнику переднего сиденья.


— Что? — спросил Паша, едва сбавляя скорость.


— Там на дороге. Мой папа!


— С чемоданом? — Паша резко затормозил, остановился, а затем вернулся задним ходом.


Чемоданчик остался на обочине, а человек бросился от дороги по сугробам, но завяз по колено в тяжёлом весеннем снегу.


Глава 16. Э. Смайлс, уклоняющийся от правосудия.


В связи с нехваткой дизтоплива, весенне-летнее расписание поездов «Амтрак» будет изменено с 1 апреля 2016 года. Заранее приносим извинения пассажирам за возможные неудобства.

Веб-страница «Амтрак»

Пятница, 25 марта 2016 г.


Когда военный внедорожник вдруг затормозил и резко дёрнулся задним ходом, я было решил, моя «Подписка о невыезде» неожиданно кончилась. Подполковник Денежкин передумал, и послал машину, чтобы меня забрать. К примеру, в тринадцатую камеру. Бежать некуда. По снегу вдоль дороги можно пробраться разве что на лыжах.


Дверца водителя распахнулась. Как у многих импортных японских машин в России, руль находился справа. Это немного успокоило – машина ФСБ или полиции была бы с левым рулём. К тому же, «Исудзу» выглядел военным джипом только в движении. Пятнистая раскраска, слишком блестящая, чтобы быть камуфляжной, дополнительные фары на крыше, привинченная к борту малая пехотная лопатка, – всё указывало на творение рук талантливого умельца-любителя.


— Мистер Смайлс, да? Не убегайте, — сказал водитель. Одет совсем по-летнему, в шортах и футболке.


— Да.


— Садитесь в машину. Скорее. Ваши дочери здесь.


Я побарахтался в снегу и вылез на обочину.


— Вы кто? — одновременно, я старался посмотреть через тонированное стекло, кто на заднем сиденье.


— Папа, я тут, — пискнул голос Натали.


— Не спрашивайте, садитесь! – приказал водитель. — Вашей дочери надо в больницу!


— В какую ещё больницу?


— Я сказал: залезайте в машину! Объясню по дороге.


Вдруг я разглядел на переднем пассажирском сиденье домработницу Лесю, с заряженным арбалетом в руках! Не задавая лишних вопросов, открыл заднюю дверцу, пихнул внутрь чемодан и залез сам. На заднем сиденье была только Натали, причём сидела как-то странно, широко раздвинув колени. Не успел я захлопнуть дверь, машина рванула и понеслась по обледенелой дороге как на зимнем ралли. Парень за рулём разбирался не только в сапёрных лопатках и пластиковых шнорхелях.


— Где Соф? — спросил я.


Натали указала головой за спинку заднего сиденья. Заглянув туда, я понял, в длинном багажнике «Исудзу» лежит не просто форменная куртка НХЭЛ.


— Что случилось?


— Пап, ты только… В общем… Ну… — выглядело так, Натали не может выговорить слово. — Маму – убили!


— Что? — не понял я. Ограбили, избили – возможно, но это слово. — Ты сказала: убили?


— Убили! Только что!


— А Соф?


— Изнасиловали. Там бутылка торчит. Между ног! Понимаешь?


Это сон, подумал я. Просто ночной кошмар. Надо проснуться! Окажусь на уютных нарах в «Депутатском Зале».


— А ты? — спросил я. Внутри шевельнулась надежда, Нэт сейчас скажет: «Я спряталась в шкафу, не заметили!»


Но дочь чуть покусала губы и произнесла: — Меня – тоже насиловали. Но без бутылки.


Она прильнула ко мне, положив голову мне на плечо. Тут только я заметил, Натали сидит босая, и понял, отчего она так широко расставила колени.


— Больно?


Дочь усмехнулась. — Не то слово. И мерзко. Что вы, взрослые, нашли приятного в сексе?


На перекрёстке, внедорожник свернул по направлению к городу. Леся что-то сказала по-русски, и на передних сиденьях разгорелся жаркий спор. Я не понимал почти ни слова, но иногда проскакивало: «СПГ», «танкер», «доктор». Парень за рулём включил поворотник. Лихо развернув машину на пустом шоссе, помчался в противоположном направлении.


Не сводя глаз с тёмной дороги, объяснил манёвр по-английски. — Едем на завод СПГ.


— Почему на завод? — спросил я.


Леся повернулась на сиденье. — В городе больницы наверняка закрыты, а на заводе точно есть врач.


— Как минимум, на заводе есть вооружённая охрана, — кивнул парень.


От Ново-Холмска до завода СПГ – по дороге сорок миль, или как считают здесь – около семидесяти километров. Парень за рулём представился: Павел, жених Леси. Затем Леся рассказала о мародёрах и что видела Рэнди на полу в прихожей. Убитой.


— Я пощупал пульс, — сказал Павел. — Однозначно. Примите соболезнования.


Минут через сорок «Исудзу» затормозил перед контрольно-пропускным пунктом. На свет фар из будки выскочили охранники. У старшего на поясе болталась кобура с травматическим пистолетом, что помоложе – сжимал помповое ружьё. Павел опустил стекло. Охранники расслабились, опознав и автомобиль, и водителя. После недолгих переговоров, массивные стальные ворота поехали в сторону.


Из домика выкатился ещё один, парень лет двадцати, весь как на пружинках, и тоже с помповым ружьём наперевес. Пожилой покачал головой и слегка покрутил пальцем у виска. Смутившись, молодой заскочил обратно, выбежал назад уже без оружия и помчался к припаркованному за воротами пикапу с надписью «SITE SECURITY». Автомобиль заурчал двигателем и замигал оранжевой мигалкой. Пожилой охранник что-то сказал Павлу и потопал к пикапу, сбивая по дороге снег с сапог.


— Едем на нефтеналивной, — перевела Леся, обернувшись к задним сиденьям. — Заводской врач на работу ещё не вышла, но медик уже на танкере.


У нефтеналивного пирса, одиноко ошвартовался старенький нефтяной танкер ледового класса, «Академик Доллежаль». Его огромных сестрёнок – танкеров для перевозки сжиженного газа, – сегодня в заливе не было.


Молодой охранник выскочил из пикапа и помчался к трапу. Под сапогами загремели стальные решётки настила. Леся и Павел тоже вышли из машины. Я открыл дверку и ступил на промёрзший асфальт, всё ещё плохо понимая ситуацию. Пожилой охранник деловито, но степенно обошёл «Исудзу» и распахнул дверь багажного отсека. Видно, пожилой – человек обстоятельный и никогда никуда не торопится, но всё само-собой получается у него быстро и с первого раза. Охранник приподнял куртку НХЭЛ. Я увидел, как напряглось его лицо.


Плять![86] — сказал он коротко. Из моего более чем скромного набора русских слов, я понял, дело плохо. Леся кинулась помочь, но пожилой мягко выставил ладонь, запрещая прикасаться к Софи.


Охранник двинулся к пикапу, махнув Павлу следовать за собой. Из кузова мгновенно извлекли оранжевые пластиковые щит-носилки, – нам такие показывали на учениях по спасению на море. Пристроив эту штуковину у задней дверцы «Исудзу», Павел и охранник вместе подняли Софи и осторожно опустили её на щит. Охранник заменил курку на блестящее спасательное одеяло и зафиксировал Соф ремнями. По настилу нефтеналивного пирса уже гремели сапоги двух бегущих. Вернулся молодой охранник, а с ним мужчина лет тридцати, в тёмно-красном комбинезоне и в белой каске с эмблемой пароходной компании. Из-под каски умно блестели очки в золотистой тоненькой оправе.


I am a ship doctor[87], — произнёс очкарик, нарочито налегая на последнее «эр», как делают иностранцы, стараясь передать американское произношение.


Пожилой охранник что-то сказал врачу по-русски. Теперь пришла очередь доктора говорить «плять!»


— Несём девушку в изолятор, — сказал мне врач по-английски. — Беритесь за ручку слева сзади. Поднимаем по моему счёту «три». Идём короткими шагами, и не в ногу. На трапе осторожнее – там лёд. Раз. Два. Три!


Два охранника, Павел и я подняли носилки. Я вдруг опомнился: как же Натали? Но левая задняя дверь «Исудзу» уже была открыта, а младшая дочь бочком сползала с сиденья.


— Пап, неси Соф на баржý, – сказала она.


— Не баржá, а танкер, — автоматически поправил я.


— Ладно – на танкер. Я заберу чемодан. — Нэт встала, широко расставив ноги, поджимая голые пальчики на испещрённом отблесками льдинок асфальте.


— Как же ты пойдёшь?


— Не волнуйся, пап. Чемодан на колёсиках и не тяжёлый.


— Двинулись, — поторопил корабельный врач. Наша четвёрка, делая короткие шажки, чтобы не поскользнуться, направилась с носилками к пирсу.


Примерно через час всё утряслось, если считать наше состояние хоть в чём-то приемлемым. Я сидел на вращающейся табуретке с кружкой растворимого кофе в руках. Натали – на койке, завёрнутая в одеяло, и тоже с кружкой, только ей дали горячий шоколад вместо кофе. Софи, после обезболивающего укола, спала на второй койке.


Корабельный врач открыл ключом шкаф, и наполнил мензурку из химической бутылки. — Хотите спирту в кофе?


Я отрицательно покачал головой. Доктор выдохнул и опрокинул мензурку себе в рот. Пару секунд постоял, крепко зажмурившись, потом вдохнул, утёр тыльной стороной ладони слезинки с глаз и потянулся за стаканом воды.


— Вообще-то я трезвенник, – сказал он, отодвигая опустошённые мензурку и стакан. — Но сегодня… Вы уж меня простите. Первый случай вагинального инородного объекта в моей практике. Видите, как руки трясутся?


В НХЭЛ правила жёсткие. Употребил алкоголь на работе – увольнение на месте. В курсе ли добрый доктор, этот вице-президент уже никого уволить не может?


— Как оцениваете состояние Софи?


— Состояние нормальное. Хотя что может быть нормального в изнасиловании, да ещё бутылкой? Но с хирургической точки зрения, ей относительно повезло. Кровотечения из матки нет, а colporrhexis, то есть разрыв влагалища – небольшой. Я наложил семь скобок.


— Когда мы сможем ехать?


— Дайте дочери ещё часок полежать, – и прямиком в больницу. Ультразвук обязательно, потом – к гинекологу и к хирургу. — Он наклонился ко мне через стол и добавил шёпотом, чтоб Нэт наверняка не услышала. — И психиатра хорошего найдите непременно! Да, ещё вот, — он пододвинул ко мне две коробочки. — Антибиотик широкого спектра. Обе дочери пусть принимают по одной капсуле четыре раза в день, всего пять дней. Только…


— Что только?


— У этих таблеток… срок годности вышел. Рецепт-то я выписать не могу. В России нужны специальные бланки, а здесь танкер, а не поликлиника. Как доберётесь до больницы, покажите коробочки и попросите выписать рецепт на такие же таблетки. О-кей?


— А почему у вас на борту – просроченные медикаменты?


— По вашему приказу, мистер Смайлс.


— То есть? Я ничего такого не приказывал!


Врач покраснел: — Раньше мы меняли препараты перед каждым рейсом. В порт приходила машина с аптечного склада. Забирали старые медикаменты и выдавали новые. Лекарствам разве не всё равно где лежать три или четыре недели: у меня в холодильнике или при той же температуре на аптечном складе? А взятые с судов лекарства та машина везла в областную больницу – для немедленного использования. Для больницы выходило дешевле, а в судовых лазаретах – всегда свежие медикаменты.


— Логично. А сейчас разве не так?


— С августа прошлого года НХЭЛ отказалась от услуг аптечного склада. Копейку бережём – рубль теряем. Дальше – хуже! Давеча Промедол запретили! Борьба с наркотиками, говорят. Сдать всё наркосодержащее на берег! А я не сдаю. Хоть сажайте меня! Вот прикиньте: идём через океан, на полпути между Японией и Гавайи. Бац! У матроса – перелом бедра. До точки, где можно принять на палубу вертолёт, – девяносто часов, самым полным ходом. Чем я человека буду спасать, а? Ибупрофеном? Аспирином? Спиртом? А вот если бы я сдал наркотики, как предписано, ваша дочка так бы и лежала сейчас – с бутылкой из-под вискача между ног!


Я почесал лоб. В ноябре начальство Директората перевозок делало презентацию о снижении транспортных расходов. Я похвалил, что за полгода умудрились сократить затратную часть на двенадцать процентов. Теперь я вспомнил один слайд: про «бесполезные запасы медикаментов» на наших морских судах.


— Говоря по чести, я давал указание сократить транспортные расходы. Но кто так сокращает? Какой идиот решил, можно отправлять танкеры через океан без обезболивающих в лазарете?


— Без понятия. Хотя в августе топтался в порту один клоун из Директората перевозок. На чёрном «мерсе» с водилой, в костюмчике от «Армани», важный такой. Дзержинский, кажется?


— Да. Директор перевозок.


— Директор перевозок, в задницу! Пароходом рулил только в детской ванночке. Гальюн от шлюпбалки не отличит, сопляк, а туда же – флотом командовать!


Дзержинский. Именно я принимал его на работу. Конечно, нанять директора – дело коллегиальное. Отдел HR подписал контракт на поиск топ-менеджера с одним из агентств. Четыре месяца искали, чуть всю Россию на уши не поставили. Переманили из «Газпрома». Парень мне понравился. Что такого, если молодой? Деловой, честолюбивый. Перспективный. Одет с иголочки. Английский – хоть сейчас в Оксфорде лекции читать. А оно вон как повернулось. Кстати, я тоже понятия не имею про эти, как доктор назвал? Клюз-балки?


В дверь каюты-изолятора постучали. Доктор быстро выдвинул верхний ящик стола и сбросил туда мензурку. На его утвердительное восклицание дверь приоткрылась, и в изолятор заглянул седой человек лет пятидесяти, чем-то неуловимо напомнивший мне подполковника Денежкина. Следом за головой, в дверь просунулся рукав потёртого чёрного кителя с четырьмя золотыми нашивками.


— Доброе утро, — сказал вошедший по-русски, но увидев меня сразу перешёл на беглый, хотя не особо грамотный английский, — Good Morning, мистер Смайлс! Надеюсь, к вам можно, доктор?


Доктор вскочил с кресла. — Конечно, Кэп. У меня – неожиданные пациентки.


Капитан пожал доктору руку.


— В курсе уже. Только выехал из гостиницы, мне вахтенный отзвонился. Как чувствуют себя пострадавшие?


Доктор почесал нос. — Прямой опасности для жизни нет, состояние стабильное. Но им надо к специалистам, и немедленно!


Неожиданно я вспомнил, где видел капитана. Прошлым летом я вручал ему и команде приз за полторы тысячи дней плавания без травм и происшествий. Только на торжественном собрании капитан был в белой рубашке с погончиками, а не в кителе.


— Капитан Воронов? — спросил я, протягивая руку.


— Воронцов, — поправил он, возвращая рукопожатие. Настоящий моряк, как клещами сжал. — Воронцов, Евгений Рудольфович. Мистер Смайлс, мне уже доложили, что произошло с вашей супругой. Соболезную.


Я кивнул, не зная что ответить.


— Если не возражаете, можно поговорить с вами с глазу на глаз? — продолжил капитан. — В изоляторе не совсем удобно. Пройдём в мою каюту?


По сравнению со спартанской металлической обстановкой корабельного изолятора, капитанская каюта выглядела шикарно. Стены отделаны полированным деревом, массивный стол и два кресла – тоже деревянные. На столе помещался бронзовый письменный прибор с двумя флажками, русским и американским. В простенках между огромными иллюминаторами висели портреты: по правую руку от стола – парадное фото Президента Путина, на фоне российского триколора, по левую –чёрно-белая сепия, вроде бы начала прошлого века. Серьёзный бородатый джентльмен в простом пехотном кителе с полковничьими погонами, несколько медалей на груди.


— Это… — прикинул я возраст человека на сепии. — Ваш прадед?


— Вы мне льстите, — усмехнулся Воронцов. — Это Николай Второй. Император.


— Простите, — я выглянул в иллюминатор. Ни пикапа с надписью «SITE SECURITY», ни как-будто военного «Исудзу» на площадке перед пирсом уже не было. Неудобно как получилось! Даже не поблагодарил спасителей!


Невозможно понять русских! С одной стороны – откровенные бандиты, убить человека проще чем плюнуть. Зато на другом конце спектра – кто? Герои! Леся и Павел. Ни свет ни заря, им звонит дочка большого босса НХЭЛ и его заносчивой жёнушки. В Америке, статистически-усреднённая мексиканская домработница просто сказала бы «щас» – и выключила мобильник. Как абсолютный максимум, набрала бы 911. Полиция? Вот вам адрес! Спасайте! Кто говорит? Домработница! Мне деньги плотют за мойку пола и глажку белья, а не дочек ихних спасать.


Капитан пододвинул мне кресло. — Времени в обрез, поэтому давайте сразу к делу. Я полагаю, вам позарез хочется, чтоб ваши дочери как можно скорее вернулись в Штаты, не так ли?


— Кто бы на моём месте не хотел?


— Что-то подсказывает мне, вы сами не прочь унести ноги. НХЭЛ взята во временное управление, вам тут делать больше нечего. Того и гляди, уголовное дело заведут.


— Боюсь, как бы уже не завели, — признался я. — Вчера меня арестовали в аэропорту, а сегодня в три ночи – допрашивало ФСБ.


— Вот даже как! И вас отпустили?


— Пока отпустили, — соврал я. Сообщать про «подписку» не хотелось. — Но вы правы. Оставаться в России мне совсем ни к чему.


— Паспорт у вас с собой?


— К счастью да. И паспорта дочерей тоже.


— Великолепно! Мы бы и без паспортов обошлись, но с паспортами вообще всё в ажуре. У меня к вам будет взаимовыгодное предложение.


— Слушаю вас, — я подался вперёд. Если это такое же «взаимовыгодное» предложение, как сделал недавно подполковник Денежкин…


— Сначала я изложу ваши выгоды, мистер Смайлс. Можете сейчас заказать машину и поехать с дочерьми в областную больницу или в международную клинику «SOS»[88]. Любая больница на берегу – куда лучше корабельного лазарета. Однако… Вы представляете себе, что сейчас творится в городе?


— Думаю, да. Но «SOS» может организовать медицинскую эвакуацию в Японию.


— Эвакуацию? Вряд ли. Мне доложили, все врачи-иностранцы уже того… Как это по-английски? Само-эвакуировались.


— Правда? Но у нас же с «SOS» – контракт!


— В каждом приличном контракте – прописаны форс-мажорные обстоятельства! Народные волнения – обычно первым пунктом.


— Вы правы.


— Если «SOS» не работает, остаётся только улететь рейсовым самолётом или уехать поездом. Но самолётом – не получится. Билеты вы сейчас так просто не купите. Значит – поезд? Ваша дочь, насколько я понимаю в медицине, плохо перенесёт такое путешествие. Только подумайте: трёхдневное ожидание на переполненном беженцами вокзале.


Я кивнул. Даже если у Софи не будет медицинских осложнений, трёхдневное ожидание приведёт к необратимым последствиям. До назначенного подполковником срока осталось уже меньше трёх суток. Если меня посадят, что будут делать Соф и Нэт в чужой стране?


— Поэтому, оптимальным выходом для вас является уйти со мной в море. Сегодня, в одиннадцать пятнадцать. Лазарет на танкере – не больница, но койки там куда комфортней, чем скамейки на вокзале. На мой взгляд, Анатолий – лучший корабельный врач пароходства… Только вы ему не передавайте, а то слишком загордится.


— А куда идёт ваш танкер?


— Тут, мистер Смайлс, начинается вторая часть моего взаимовыгодного предложения. Текущее распоряжение – идти через Тихий океан в Лонг-Бич[89].


— Прямиком в США? Нам это подходит! Я готов заплатить, как за пятизвёздочный круиз.


Капитан улыбнулся. — Пассажиры на танкере ездят бесплатно! Но вам придётся оплатить багаж. Все сто шесть тысяч тонн.


— То есть?


— Есть опасение, в ближайшие часы приказ поменяют. Вместо Америки, пойдём во Владивосток или в Китай. В порту назначения танкер будет арестован.


— Кем арестован?


— Новым руководством НХЭЛ в Санкт-Петербурге.


— Нефть и так им принадлежит. Зачем арестовывать?


— Груз-то да, но не танкер! — капитан развернул флажок на письменном приборе, и я понял, что обознался: не американский, а либерийский. Шесть полосок вместо семи, поглядев мельком – легко перепутать. Все наши танкеры ходят под флагом Либерии.


— Понимаю, к чему вы клоните. Хотите украсть танкер!


— Можно и так назвать. Поэтому я и тороплю погрузку. Надеюсь, у меня реакция быстрее, чем у «переходных управляющих». Разница часовых поясов нам на руку. Пока они там просыпаются, едут на работу и откушивают утренний кофий, я уже буду любоваться через бинокль видом с моря на Риширияму[90]!


— Что помешает управляющим послать радиограмму с новым приказом? Насколько я помню, маяк Ришири – как раз по дороге во Владивосток.


— Как выйдем из российских территориальных вод, у нас в радиорубке случится небольшой пожар. При тушении безнадёжно поломаются и «Инмарсат», и коротковолновый трансивер. УКВ[91] в ходовой рубке есть, лоцмана вызвать и причалить сможем без проблем. По инструкции, срывать рейс и возвращаться в порт не будем. А дойдём до Лонг-Бич – там и починимся.


— А если за вами вышлют катер береговой охраны?


— Есть неплохой шанс, что сегодня новички вообще не среагируют, а там – суббота и воскресенье. Менегеры будут культурно отдыхать, с бухлом и бабами. Да если и среагируют, пограничное начальство в Ново-Холмске – тоже люди, в пятницу после работы хотят выпить! Пока Санкт-Петербург и Ново-Холмск договорятся, вертолётом нас уже не достать! Патрульный катер наверняка будет ждать за проливом Лаперуза. Они там всегда японские траулеры пасут. А мы пойдём на юг. На маяк Ришири, вокруг Саппоро и через пролив Цугару – в Тихий.


— Прямо пиратская операция! А команда-то посвящена в ваши планы?


— А как же! Для них и стараемся! Если танкер арестуют и поставят в порт на прикол, всю команду придётся списать на берег. Разбирательства не меньше года. Пока юристы карманы набивают, что морякам остаётся? А если «переходные управляющие», не дай Бог, выиграют арбитраж, будет ещё хуже. Танкер-то уже старичок – вполне могут продать на металлолом. В Бангладеш его, в говняную Чаттагонгу, под газовый резак! Или посадят на танкер новую команду, с каким-нибудь перспективным московским юношей в качестве капитана. Идиот всех угробит, судно утопит, да ещё и море засрёт в придачу.


— А если танкер уйдёт в Штаты?


— Если уйдём в США, канцеляристы в Петербурге – пускай письма пишут. Руки коротки. Холдинг поставит нас работать по канадским платформам или делать рейсы на Аляску. Мы же танкер ледового класса, таких рабочих лошадок в мире не так уж много.


— А ваша семья? Вы же русский?


— С чего вы взяли? По паспорту я эстонец! Ну, конечно, не настоящий эстонец, а один из эт-тих. Советских оккупантов! Зато женат на китаянке, а обе дочки – родились в Канаде. Счастливая интернациональная семья. — Воронцов взглянул на меня и подавил улыбку. Наверное, вспомнил про мою семейную ситуацию, подумалось мне.


— А семьи вашей команды?


— Русских на борту всего четверо. Доктор и стармех – холостяки. У старпома жена недавно получила «Зелёную Карту»[92]. Старший электрик так запутался с бабами, сам не прочь удрать на какое-то время. Детей у него вроде нет. По крайней мере тех, о которых ему уже сообщили… Кроме русских, в команде семнадцать филиппинцев. Им-то что Россия, что Канада, что Америка – по барабану, лишь бы чем семьи кормить у себя на родине.


— Так. Ваш интерес понятен. А при чём тут я?


— Побег в США происходит в любом случае. Танкер юридически чист: российскому владельцу не принадлежит, под флагом России не зарегистрирован, и даже не в России построен. В команде тоже нет сотрудников российских компаний. А вот сто шесть тысяч тонн нефти марки «Альбатрос» у меня в танках, это же собственность НХЭЛ. Продать не могу – скажут: украл. Слить в море? Рыбку жалко, да и всё одно скажут: диверсия, саботаж. Два часа назад, нефть была нерешаемой проблемой. И тут Бог вице-президента послал! Приду в Лонг-Бич, свечечку за вас в Православном храме поставлю. Килограмм на десять-пятнадцать, такую вот скромненькую свечечку!


— Вы в курсе, НХЭЛ я уже не распоряжаюсь?


— Главное, у вас есть генеральная доверенность от холдинга. Всё, что надо сделать: как выйдем из порта, подпишете договор поставки и коносамент[93] на весь груз. Реквизиты компании-получателя я вам дам. Передадим бумажки по факсу и продублируем по электронной почте. Вдруг: бах! Короткое замыкание, «Инмарсат» сгорел! Дальше наслаждайтесь тихоокеанским круизом, заботьтесь о дочках. Сауну любите? У нас сауна отличная, и даже бассейн небольшой имеется.


— Моя подпись будет выглядеть необычно. Коносаменты на спот подписывают в Директорате продаж.


— А вы считаете, если я возьмусь чьи-то подписи подделывать, это более законно? У вас же доверенность есть? Есть. Оплату покупатель перечислит НХЭЛ, до последнего цента. Никто и капли нефти не украл, всё честно-благородно. И легально. Я полагаю, начальство из Директората продаж нашим коносаментом уже не интересуется. Кто в Японии, а кто и в КПЗ.


— В КПЗ? Не в курсе, за что их-то повязали?


— Не первый год нефть вожу. Идём в Сингапур. Заливают два отсека чистым «Альбатросом», а в бумажках на весь танкер: «газовый конденсат, стабилизированный». За разницей в спотовых ценах следите?


— Конечно.


— В Сингапуре разница ложится на секретный счёт в каком-то китайском банке. Там сто тысяч долларов, тут сто тысяч долларов, вроде мелочь, а в конце тяжёлого трудового дня получается совсем нехило!


— А доказательства у вас есть?


— Какие доказательства? Я же не лаборатория, чтоб стабилизированный конденсат от «Альбатроса» отличать! Что я конденсат по запаху различаю, хоть с закрытыми глазами, Прокуратура к сведению не примет. В Прокуратуре все уже куплены, и не по одному разу.


— Вы и имена знаете? Кто это делал?


— Весь Директорат продаж и добрая половина Директората перевозок поучаствовали! Всё начальство было в доле.


Я незаметно сжал кулак.


— Дзержинский?


— Не-е-ет! Молодой, амбициозный дурачок-новичок. Сухопутная крыса. Специфики морских перевозок не знает, да и кишка тонка по-крупному воровать. Его так называемые подчинённые – резвились вовсю. Теперь они в Японии, а пацан будет срок мотать. Хотя… Честно говоря, мне этого морального урода нисколько не жаль.


— Скажите, капитан… Только честно. Меня вы тоже считаете моральным уродом?


Капитан посмотрел на меня пристально, слегка пошевелил кустистыми бровями.


— Правды хотите? Не поздновато? Если честно, думал вы тоже урод. Но со вчерашнего дня полагаю, вы ещё не совсем пропащая личность.


Я сглотнул.


— Почему вы считаете, не совсем пропащая?


— Ощущение такое. Ваш Директор перевозок карьеру по трупам делает, и знает это. Воры из его Директората – ещё хуже. Им кошелёк важнее даже карьеры, не говоря уж о людях. При прочих равных – вы всё-таки думали о компании. Когда в Ново-Холмске заварушка началась – в Америке были?


— Да.


— Признайтесь: за семьёй прилетели, или думали, что сумеете спасти НХЭЛ?


— Честно? Семья важнее… Но, знаете, вы правы. Если бы даже знал на сто процентов, что семья уже в Японии, всё равно бы в Ново-Холмск прилетел.


— Вот видите? И поэтому кое на что годитесь, не то что ваш Дзержинский. А теперь давайте смотреть правде в глаза. НХЭЛ вы не спасёте – поздно уже. Семью… Спасли частично. Простите за бестактность, трудно у меня с английским в таких высоких материях. Танкер ледового класса «Академик Доллежаль», с командой, – будете спасать? От Санкт-петербургских клоунов?


— Буду! — решился я. Терять всё равно нечего. Не смогу похоронить Рэнди по-человечески, пронеслось в голове. Но сразу выпрыгнула другая мысль: Рэнди уже не помочь, но надо вытаскивать из этой дыры дочерей. Спасти, что можно.


— Вот и хорошо, — сказал капитан. Вдруг, будто прочитав мои мысли, добавил: — Если каждый из нас спасёт что может, много хорошего ещё можно спасти.


Он протянул мне руку через стол. Сжал снова, как клещами. — До выхода в море – два часа. Я пока бумагами займусь.


Но сразу заняться делами капитану не удалось. Не успел я повернуться к двери, привинченный к стене корабельный телефон крякнул зуммером.


Глава 17. Э. Смайлс, пассажир танкера «Академик Доллежаль».


В среду, Премьер-министр РФ Дмитрий Медведев подписал распоряжение о введении Чрезвычайного госуправления в компаниях «Сахалинская Энергия – I» и «Ново-Холмская Энергия Лимитед».

В пресс-релизе Правительства РФ заявляется: «Обе компании в течение длительного времени фальсифицировали данные по запасам нефти и газа в разрабатываемых ими месторождениях на Дальневосточном шельфе РФ, что привело в начале этого года к катастрофическому падению добычи».

Отвечая вчера на вопрос «Интерфакс», Дмитрий Медведев в частности сказал: «…Только не надо дежурной паники про национализацию. То, что происходило весь прошлый год на Пинежском и Чайво – экономический саботаж, а своими действиями мы защищаем не столько население Дальнего Востока, сколько обманутых зарубежных вкладчиков СЭ-1 и НХЭЛ. Это не национализация, а именно временное управление».

По словам Премьера, претензий к компании «Сахалинская Энергия – II», контрольным пакетом которой с 2007 года владеет «Газпром», – у Правительства РФ нет.

«Интерфакс-Россия»

Пятница, 25 марта 2016 г.


Воронцов снял с защёлки трубку, сказал по-английски: — Капитан слушает… Кто? С командой? Как зовут? — потом махнул мне. — Секундочку, мистер Смайлс!


— Что случилось? Нас не выпускают в море? — я почувствовал одновременно облегчение и тревогу. Наверняка придётся выбираться из Ново-Холмска поездом или даже на автомобиле, зато не нужно подписывать не совсем легальные коносаменты.


— Не волнуйтесь, — ответил капитан. — Всё пока по плану. Приехал микроавтобус с остальными членами команды. С ними из гостиницы увязался какой-то итальянец. Просится на борт. Говорит, по личному распоряжению вице-президента.


— По моему личному распоряжению?


— Вы приглашали на танкер Лацаро Маркони?


— Поверьте, нет! Я даже не знал, «Академик Доллежаль» уходит из порта.


— Верю.


Я выглянул в иллюминатор. На площадке стоял зелёный микроавтобус, а на нефтеналивном пирсе происходил странный танец. Два тощих матроса-азиата, в белых касках, заляпанных мазутом красных комбинезонах и в оранжевых спасательных жилетах, уцепились что есть сил за поручни трапа. Толстячок в синей парке, сжимая в каждой руке по сумке, пытался прорваться через заслон. Одна из сумок – явно женская, розовая, с блестевшими на солнце стразиками. Толстячок откатился назад, разогнался, и налетел всей суммарной массой шарообразного тела и сумок. Оборону пирса удержали, однако шансов у матросиков было немного.


— Знаете эту личность? — спросил капитан, наблюдая сцену через соседний иллюминатор.


— Знаю, — сказал я. — Консультант по интенсификации нефтедобычи с «Альбатроса».


— Придётся пустить. Напористый какой! Причём, у нас только старпом в той же весовой категории.


Евгений Рудольфович поднял со стола трубку, крутанул слегка ручку аппарата.


— Джеб? Боцман на палубе? Что? Побежал жаловаться охране? Вызови по рации, скажи: отставить пока жаловаться! Пропустить пассажира! Сопроводите в мою каюту! Да! Скажи парням, пусть бункеровку заканчивают! Не теряйте времени! Если к полудню не выйдем, ты лично перекрашиваешь всю скулу по правому борту. Приказ понятен?


Было в телефонном разговоре то ли от адмирала Нельсона, то ли от пиратского капитана Флинта, разве что последний грозил матросику не покраской корпуса, а повешением на нок-рее. Неожиданно вспомнилось: верхняя закорючка на капитанских нашивках так и называется – «петля Нельсона».


Когда Лацаро, ещё запыхавшийся от штурма танкера, ввалился в капитанскую каюту, его заплывшие жиром глазки расширились до почти средне-человеческих размеров.


— Мне правильно передали, вы хотите попасть на борт по личному указанию вице-президента, Эндрю Смайлса? — спросил капитан.


Консультант даже вроде бы размером меньше стал. — Ну, не то чтобы по прямому указанию, но я вот подумал, если бы мистер Смайлс…


— Не оправдывайтесь, — сказал я. — Понимаю вашу ситуацию. Опоздали на последний чартер?


— Так и было, — пошёл отстукивать «Аппарат Маркони». — Я попытался купить билет в Москву, а Интернета нету. Я в агентство, а там ещё закрыто. Я в главный офис, а охрана не пускает. Я им: у меня же пропуск, а они мне: ну и вали в задницу. Я в гостиницу, надо же позавтракать, день же долгий, а там стоит микроавтобус. Я-то вспомнил, что из пароходства…


— Вам повезло, — прервал я телеграммы консультанта. — Капитан, найдётся место для ещё одного пассажира? Как договорились, я оплачиваю багаж!


— Да какой там багаж! — не понял Маркони. — Всего две сумки. Сумку купил в киоске, в гостинице. Мужских сумок не было, а как дорого содрали, просто ужас. Но как же без сумки? А то и чертежи положить некуда, а чертежи – они же пригодятся. Я подумал, раз на «Альбатросе» не успели, надо ещё где-то пробовать. А данные, в SPE[94] надо же опубликовать…


— Что за чертежи? — спросил Евгений Рудольфович.


— Экспериментальные! — выдохнул консультант, и стал набирать воздух для новой пулемётной очереди.


— Ясно, — произнёс капитан. — Будем спасать чертежи, и заодно вашу задницу! Паспорт с собой у вас, мистер Маркони?


— Да, да, с собой, а как же, как же можно без паспорта, без паспорта же никуда, — ударила в ответ очередь, но Нельсон уже не слушал, а отдавал боевой приказ.


— Мистер Смайлс! Будьте любезны, отведите мистера Маркони в изолятор!


— В изолятор? Почему в изолятор? Я не болен! – занервничал Маркони, но Воронцов не обратил внимания:


— Скажите доктору, чтоб вписал всех в список пассажиров. Приготовьте паспорта. В десять сорок пять на борту будут пограничники. Как только выйдем из залива, передадим наши… радиограммы, — он поглядел на меня, слегка приподняв левую бровь, будто спрашивая, понял ли я приказ.


— Есть, капитан[95], — кивнул я. Адмиральский приказ ясен, будем исполнять.


Капитан сделал всё по плану. Около одиннадцати в изоляторе появился лейтенант-пограничник. Мельком сверив наши лица с паспортами, шлёпнул в нужных местах печатью и пожелал на ломаном английском удачного плавания. Я боялся, будет куда хуже.


Затем доктор провёл для нежданных пассажиров краткий инструктаж по эвакуации и показал с ноутбука видео. Звонки громкого боя – пожарная тревога. Сирена оповещения, с объявлением по корабельной трансляции – для всего остального. В специальном рундуке в изоляторе хранились оранжевые спасательные жилеты и арктические костюмы. Доктор в шутку назвал костюмы «Телепузиками», а на экране ноутбука топавшие по палубе люди и впрямь напоминали героев детской передачи, разве что без антенн на головах. Шлюпки в корме на втором ярусе надстройки – по зелёным стрелочкам, через пожарный тамбур, дальше не ошибётесь. Покидать судно – только по приказу капитана.


Ровно в одиннадцать пятнадцать чумазый портовый буксир оттолкнул танкер от нефтеналивного пирса. Гул двигателей где-то внизу стал чуть громче, махина танкера вздрогнула и напряглась. Басовитый гудок раскатился эхом по затихшим сопкам, а потом сипло просвистел и прощальный гудок с буксира. Набирая ход, «Академик Доллежаль» проследовал к выходу из залива.


Соф всё так же спала. Узнав, что мы остаёмся на борту, доктор вколол ей снотворного. Нэт отказалась от предложенных доктором таблеток и оттого вздрагивала и как-то странно сжималась во сне. На третьей койке изолятора храпел Лацаро Маркони. Доктор сказал, спать при выходе в море – помогает быстрее адаптироваться к качке. Хотя танкер большой, и на нём качка почти не чувствуется.


Вежливый стук в дверь, и опять заглянул капитан. — Пойдёмте, мистер Смайлс. Самое время заняться нашим «багажом».


Мы прошли в капитанскую каюту. Что-то в ней неуловимо изменилось. Ах да, портреты. Там, где висело цветное фото Путина, теперь в той же рамке была высококачественная репродукция – по холсту маслом. Немолодой человек в коричневом костюме, седоватые клочки волос обрамляют массивный лысый череп. Академическая бородка. На груди – две одинаковые медали, как тонкие золотые звёздочки. А на месте сепии императора Николая Второго оказалось чёрно-белое фото по моде тридцатых годов прошлого века, с овальной виньеткой из переплетающихся канатов и якорей. Человек на фото, в архаичной военно-морской форме: стоячий воротник, никаких погон, только кокарда-«краб» на пилотке. Под портретом на виньетке гордо торчали в стороны жерла морских орудий.


— Чего это вы портреты поменяли? Традиция при выходе в море? — спросил я.


— Камуфляж более не нужен, — усмехнулся Воронцов. — Назад дороги нет.


— Что за камуфляж?


— Да вашего Дзержинского, трехметровый якорь ему в зад! В первый же визит на «Доллежаль» скомандовал заменить портрет. Ура-патриот, мать его.


— В смысле – заменить? Зачем? — чего уж не замечал за директором перевозок, так это ура-патриотизма. Наоборот, его высказывания поражали глобальностью мышления и проникновенной любовью к идеалам либерализма и демократии. По крайней мере, в моём присутствии.


— По правую руку – портрет академика, — указал капитан. — Доллежаль Николай Антонович. Этот портрет, и именно в этой рамке, повесили здесь в момент торжественной сдачи корабля. Когда спускали на воду, как водится, дали танкеру имя и грохнули о борт бутылку шампанского. А как уже у стенки достроили и передавали НХЭЛ, корейцы повесили и портрет тёзки. Ну, реального человека, именем которого назван корабль. На самом почётном месте, в капитанской каюте. Так и в Корее принято, и в Советском флоте так было, и вообще почти что везде.


— Ну и пусть бы портрет висел! Раз танкер так назвали…


— И я так считаю. Но Дзержинский лично привёз мне Путина. — Воронцов нагнулся и вытащил из-под стола свёрнутый в трубочку портрет Президента. — Вот, даже ценник не оторвал: двадцать два рубля. Повесьте, говорит, а то не патриотично получается. Я говорю, нет вопросов. Сейчас звякну боцману, он найдёт подходящую рамку, и повесим Путина рядом с Доллежалем. А этот козёл говорит: «Нет! Доллежаля – надобно снять». «Это ещё почему?» – спрашиваю. А он мне: «Разве не знаете, именно Доллежаля считают виновником аварии на Чернобыльской АЭС?»


— А он – виновник?


— Я не физик-ядерщик. Возможно. Но в Чернобыле не только Доллежаль руку-то приложил. Академик Александров тоже постарался. Ну и всякие разные секретари КПСС. Профессиональные менеджеры, вот наподобие вас. Короче, я Дзержинскому сказал: «Негоже морские традиции нарушать. Пока танкер называется «Академик Доллежаль», портрет тёзки должен висеть в капитанской каюте».


— А Дзержинский?


— Он сказал: выбирайте. Или портрет Доллежаля, или годовая премия для команды. В следующий раз увижу в этой рамке не Путина, а Доллежаля – найду две тыщи причин, отчего премии не положено. Вот говно! Пришлось аккуратно вскрыть рамку и вставить Президента поверх академика. Камуфляж-мимикрия.


— А Николая Второго на кого заменили?


— Опять-таки камуфляж. До Дзержинского, у меня по левую руку висел портрет одного малоизвестного капитана второго ранга. Фамилия Воронцов. Имя-отчество – Евгений Ильич.


— Ваш… дед?


— Да. Погиб в 1941, во время эвакуации Таллина. Корейцы мою просьбу уважили. У них левая сторона – тоже особенная. Военачальник в бою ставит слева самого проверенного бойца, чтоб от удара подлого прикрывал. Но я оказался плохим лидером. Раз из-за долбаной премии заменил тёзку на Путина, я и решил: негоже деду на такой позор смотреть! Пошёл в книжный, выписал из Москвы портрет Николая Кровавого.


— Вы Николая Второго так назвали?


— Ах, ну вы же не в курсе! Да, Николая Второго. Кровавый оттого, что куча народу погибла под его мудрым руководством, — капитан отправил свёрнутый трубочкой фотопортрет Путина под стол. Звук характерный: металлическая корзинка для мусора. — Хватит лирики, пора к делу! Сейчас выходим из территориальных вод. Читайте.


Передо мной появился стандартный одноразовый контракт НХЭЛ на спотовую поставку. Я видел этот текст много раз, но никогда не подписывал сам. Такой «мелочью» занимался напрямую Директорат продаж.


— Грузополучатель: «Арктик Дримс, Лимитед», — указал я, — «Арктик Дримс»… Что-то я не помню, чтоб мы им когда-либо поставляли нефть.


— Не трудитесь, не вспомните. «Арктические Мечты» – туристическая контора, в Канаде. До GFC специализировалась на экологическом туризме, а с 2009 занимается чем попало.


— И отчего такой странный выбор?


— Родственные связи. Компания целиком и полностью принадлежит сестре моей ненаглядной супруги. Главное, получатель не будет доискиваться, почему на российском контракте отсутствует круглая печать, и отчего коносамент не отправлен по DHL, а прибыл на берег в портфеле старпома.


— Признайтесь, вы собираетесь на этом навариться.


— Совмещаем приятное с полезным. Оплата по спотовой цене на день отгрузки. «Арктик Дримс» мгновенно перепродаёт дальше, но уже по цене следующего дня. Если цена возросла за день всего на один доллар за баррель, а на танкере – чуть больше восьмисот тысяч баррелей…


— Неплохо!


— Я кой-чему научился у наших эффективных менегеров в Директорате перевозок! Вообще, если перепродажа спотовой поставки делается независимым брокером – это честная игра в рулетку, как и любая краткосрочная инвестиция на бирже. Можно крупно выиграть, и так же крупно проиграть. Но если у брокера есть высокопоставленный приятель в пароходстве, можно слегка менять график доставки. Всё равно, если подкрутить рулетку в свою пользу. Тогда в среднем выигрышей будет несколько больше, чем проигрышей. Нефтяная компания получит чуть меньше, зато брокер и тот парень из пароходства – набьют карманы.


— Метод классический. Только вот не знал, парни из Директората перевозок имеют… имели такой… весёлый дополнительный источник доходов. Подписывать?


— Вот тут и вот тут. Потом внизу на каждой страничке, и ещё – на коносаменте. А в прошедшем времени – вы зря. Думаете, если у «переходных управляющих» в Петербурге дорвутся руки до танкеров, они не станут химичить?


— Вы же сказали, у них нет опыта морских перевозок?


— Это чтобы ходить по морю нужен опыт. А воровать у работодателя? Такой «опыт» приходит быстро. Правда, без настоящего морского опыта, танкеры поломаются или потонут. Вот тогда-то лавочка и закроется окончательно.


Я отложил ручку. — Вам от меня ещё что-нибудь нужно?


— Нет, всё готово. Идите в изолятор. Минут через пятнадцать случится пожарная тревога. Доктор в курсе.


По дороге в изолятор я подумал: «Академик Доллежаль» – не самый крупный танкер. Танкер ледового класса всегда меньше среднего, коротышка. Никакого сравнения с монстрами, что возят нефть из Саудовской Аравии. А объём всё равно приличный – восемьсот тысяч баррелей! Кто говорит, месторождение в миллиард баррелей геологических запасов – неимоверно круто? Правильно Ланц сказал: миллиард баррелей – ненасытной Америке на один заглот.


Как и было предсказано, красный звонок громкого боя над дверью взорвался оглушительным стаккато. Доктор за столом невозмутимо приложился к кружке кофе и продолжил что-то печатать в ноутбуке. Нэт села на койке, протирая со сна глаза. Накачанная лекарствами Соф едва шевельнулась. Только Лацаро взвился и через тридцать секунд уже стоял, одетый в костюм «Телепузика», со спасательным жилетом на шее и с сумками в руках. Аппарат Маркони начал отбивать тревожные телеграммы:


— Что, пожар? Нет, ну как же может пожар, мы ведь только-только из порта. Пожарные учения, наверно, но тогда почему внезапно? Доктор, мистер Смайлс, а почему же вы не надеваете костюмы? Доктор, вы же сами говорили, если пожарная тревога, надо сразу в костюм.


— Сразу в костюм надо только вам, — прокричал доктор сквозь трели обезумевшего звонка. — Я обеспечиваю эвакуацию пострадавших, мистер Смайлс – помогает. Сейчас будет приказ капитана.


Звонок отключился, и из динамика корабельной трансляции раздался голос Воронцова по-английски:


— Внимание. Пожар на борту! Пожар на борту! Это не учения. Пожарная группа один – на палубу-четыре срочно! Для ликвидации возгорания! Пожарная группа два – на верхнюю палубу! Гидранты на товсь! Пожарная группа три – в изолятор! В распоряжение доктора! Машинному – стоять по расписанию-два!


— Вот видите – капитан сказал: не учения! Мамма миа! Что же делать? Зачем я сел на этот дурацкий танкер? Тут же нефть, правильно? — ещё пуще запаниковал Маркони.


— Да не волнуйтесь вы. Ситуация под контролем, — улыбнулся доктор. — Вам валерьянки накапать?


Из коридора раздались торопливые шаги. Матросы, в рабочих спасательных жилетах с фалами, и с жёлто-чёрными баллонами изолирующих противогазов «Dräger» за спиной, вошли в лазарет. Из коридора самую малость попахивало дымом, но филиппинцы улыбались беззаботно, а их дыхательные маски болтались на груди.


— Группа три, — сообщил старший. — Кого эвакуировать, доктор?


— Пока никого. Ждём приказа капитана.


Коротко вякнула сирена, и раздался голос Воронцова: — Внимание. Говорит капитан. Отбой пожарной тревоги. Повторяю: отбой пожарной тревоги. Возгорание ликвидировано. Персоналу машинного отделения – стоять по обычной вахте. Старший электрик, поднимитесь в рубку. Старший электрик – в рубку!


— Доктор, нам можно идти? — спросил старший команды три.


— Да, конечно идите, — ответил доктор, потом повернулся к обалдевшему Маркони. — А вы снимайте костюм. И как у вас быстро получилось! Долго тренировались?


— А правда уже всё? — спросил консультант, уродливыми оранжевыми перчатками прижимая к груди сумку со стразиками.


— Правда, правда. Капитан сказал: отбой. Возгорание – ликвидировано. Хотите валерьяночки?


Извлечение толстяка-консультанта из спасательного костюма потребовало совместных усилий: доктора и моих. Как Маркони умудрился запрыгнуть в костюм всего за полминуты? Я сидел на полу, и тянул неподатливую губчатую резину вниз. Доктор, скинув туфли и встав на пустую койку, освобождал рукава. Сдувшийся Маркони не прилагал никаких усилий, хорошо хоть не мешал своим треском.


Управившись с костюмом, доктор напоил Маркони валерьянкой и увёл устраивать в другую каюту.


— Что это было? — спросила Нэт как только мы остались одни.


— Радиорубка сгорела.


— Именно радиорубка? Откуда ты знаешь?


— Догадался. Я тебе не говорил, что знаю о морских перевозках? Сначала пожарная тревога, и первую пожарную группу послали на палубу-четыре. Потушили быстро, но капитан сразу вызвал старшего электрика на мостик. Когда сгорают радиорубки, именно так и бывает. Как ты себя чувствуешь?


— Лучше. Уже почти не больно.


Слегка поскреблись в дверь. Прибыл стюард с комплектом чистого белья – перестилать освободившуюся койку Маркони. Филиппинец, то и дело посматривал на меня и дочерей. Пассажиры на танкере – большая редкость. Возможно, до нас «Доллежаль» вообще никогда не возил пассажиров. Наконец, молодой человек решился заговорить: — Вы пойдёте с нами до Америки, сэр?


— Если только адмирал Нельсон не высадит нас на необитаемом острове.


— У нас нет никакого Нельсона, – не понял юмора филиппинец. — Вам принести журналы?


— А что у вас есть?


— «Нейшинал Джиографик», «Сциентифик Америкэн», и ещё что-то по-русски. Старпом выписывает для команды, но нам бы лучше «Плэйбой»! — произнеся последнее название, парень глянул в сторону Натали и слегка покраснел.


— Принесите «Нейшинал Джиографик», пожалуйста, — улыбнулась Нэт. — А «Плэйбой» я не люблю читать.


Я думал, после изнасилования девушки должны впадать в панику при виде незнакомых мужчин. Некоторые даже с отцом не могут какое-то время общаться. Но к Нэт правило вроде бы не относилось.


Закончив с койкой, филиппинец принёс из коридора швабру и принялся протирать и без того безупречно-чистый пол. Не знаю, как там у Флинта или Нельсона, но корабль капитана Воронцова содержался в образцовом состоянии. Появился доктор, в руках небольшой жидкокристаллический телевизор и проигрыватель DVD.


— Из моей каюты, — объяснил он, расставляя электронику на столе.


— Зачем же, право, — начал я.


— Вам нужнее. Пусть девочки видео смотрят. А я и на ноутбуке могу посмотреть. Пока Джоу моет пол, выйдем на секундочку, чтоб не топтать.


В коридоре доктор приложил палец к губам: — Я хотел поселить вас в каюту к старпому, но потом подумал, что лучше занять третью койку в изоляторе.


— Я предпочитаю находиться с дочерьми. А почему вы шепчете?


— Я упоминал психиатра? — снова приложил палец к губам доктор. — Изнасилование. Вы должны понимать, могут быть… психологические последствия.


— Конечно.


— За Натали я опасаюсь несколько меньше. Когда мы снимали костюм с Маркони, я заметил. Она глядела на нас и улыбалась. Вполне адекватная реакция. Хотя… даже про неё на сто процентов не уверен. Я же не психиатр! Может, снаружи она улыбается, а внутри…


— Да что? Не тяните, доктор!


— Дежурство надо организовать! На предмет предотвращения суицида!


— Суицида?


— Ну конечно! Главным образом, из-за Софи. Кормить её снотворным две недели – не дело. А антидепрессантов на борту нет. Танкер же не психбольница!


— Понимаю. Что вы предлагаете делать?


— Днём дежурите вы, ночью – я. Только надо ненавязчиво, чтоб девочки не поняли, что мы за ними смотрим.


— Тогда лучше наоборот. Днём в изоляторе сидите вы. Это ваш офис, не так ли? Я прихожу вечером, мол, у меня бессонница. Буду лежать и читать журналы. Честно говоря, после всех событий в Ново-Холмске, мне и так не спится.


— Договорились. В изоляторе замок двусторонний. Я дам вам второй ключ. Ночью заприте дверь изнутри, а ключ – держите при себе. Иллюминаторы я проверил. Барашки затянуты намертво, девочки голыми руками не откроют. Стекло вроде бы небьющееся. Таблетки, режущее и колющее – я сейчас всё под замок.


— Вы не преувеличиваете опасность?


— Откуда я знаю? Никогда не возил через океан изнасилованных! Сейчас идите на камбуз, вон туда, вниз по лестнице. Как пообедаете – сразу ложитесь отдохнуть. Моя каюта – следующая слева по коридору, вон та дверь, видите? Верхняя койка – ваша.


— Я вряд ли смогу сейчас уснуть.


— Пойдёмте в изолятор, я снотворного дам.


— Может, не стоит мне сейчас уходить?


— Поспать надо непременно, а то ночью свалитесь. За дочек не беспокойтесь. Обедом я их накормлю. Кок уже получил указание варить свежий куриный бульон. До вечера попытаюсь отвлечь девочек просмотром DVD. К сожалению, мои диски все на русском, да и кино совсем недетское: ужасы пополам с фантастикой. В комнате отдыха у нас – сами понимаете. Мужской контингент, интересы специфические.


— Порнофильмы?


— Не без этого. Но большинство дисков не порно, а чудеса Кунг-фу. Как водится: кровища рекой, мозги во все стороны летят. Хотя где-то на полке я видел Диснеевские мультики и старые фильмы, вроде «Волшебника страны Оз». Сейчас скомандую Джоу, он выберет всё годное…


Насчёт суицида доктор беспокоился не зря. Включив ночник над изголовьем койки, я листал старые журналы (некоторые номера были за 2009 год, и корешки уже рассыпались в руках). Около четырёх утра решил закрыть глаза, на минутку. А проснулся оттого, что меня за плечо трясла Натали.


— Папа!


— Что? — я вскочил. Койка Софи пуста! Рука дёрнулась в карман джинсов, ключ от входной двери был на месте. — Чёрт возьми, где Соф?


— В туалете!


Ручка поддалась легко, но изнутри дверь оказалась заперта на защёлку. Я постучал, – Соф, ты там в порядке?


Молчание.


— Она в чемодане что-то искала! — сказала Натали. — Я думала, расчёску или зубную пасту. Пап, мне это не нравится. Ломай дверь!


Я достал из кармана ключ.


— Беги разбуди доктора. Каюта – следующая налево по коридору.


Завернувшись в простыню, Натали щёлкнула замком и исчезла в тёмном коридоре. Я нажал дверь ванной чуть сильнее.


— Соф! Что с тобой? Ты в порядке?


— Не-е-т, — еле слышно раздался приглушённый плач Софи из-за двери.


Решившись, я ударил дверь плечом. Взвизгнула шурупами по алюминиевому профилю вырванная с корнем задвижка, зазвенела по кафельному полу. Я шагнул внутрь и споткнулся о брошенное на пол покрывало. Совершенно голая, Софи стояла на выдвинутом ящике умывальника и привязывала к потолочной вентиляционной решётке мой галстук. На другом конце галстука уже готова петля.


— Чёрт возьми, Соф, ты что это удумала?


— Не-е-ет, — прошептала она. Уронила галстук. Отстранилась. Потеряв равновесие, соскочила с ящика, ударилась коленом о металлический унитаз. Наверняка больно, но она будто не заметила. Её глаза, расширенные и безумные, отражались в пластике и нержавеющей стали душевой кабинки.


В тёмном проёме двери возникла фигура доктора: босиком, в майке и шортах, очки перекошены, одна дужка попала мимо уха. Нэт пыталась поднырнуть в ванную под рукою доктора, а тот всё выставлял ногу, не пуская. Софи неожиданно повернулась, протиснулась мимо меня. Как робот, оттолкнула в сторону доктора и Натали и проследовала к своей койке. Безмолвно упала лицом вниз и замерла. Будто неживая.


Доктор шумно втянул носом воздух. Зачем-то слегка коснулся большим пальцем ноги галстука на полу, словно проверяя, не подвели ли очки.


— Успели, — произнёс он с явным облегчением.


— Успели, — согласился я. Потом поправил себя. — Нэт успела. А я – проворонил.


— Мой прокол, — сказал доктор. — Режущее и колющее убрал, а про галстук даже не подумал.


— Про галстук подумать должен был я. В чемодане не один галстук, а пять.


Нэт уже рядом не было. Она стояла на коленях возле койки и гладила волосы Соф.


— Соф. Ну не надо? Соф. Ты меня слышишь? Не делай такое больше, а? Не будешь?


— Не-е-ет, — прошептала Соф сквозь подушку.


Глава 18. Н. Смайлс, юнга.


Два крупнейших частных инвестиционных банка США объявили о банкротстве.

Надо сказать, заявления от «Morgan Stanley» эксперты ожидали уже несколько недель, после того как ФРС отказала банку во втором транше стимуляционного пакета. Однако, сегодня инвесторов застала врасплох пресс-конференция крупнейшего инвестиционного банка США «Goldman Sachs». В 10-минутном выступлении перед прессой, вице-президент «Goldman Sachs» Джеймс Р. Вайнберг, в частности, заявил: «Когда почти пятьдесят процентов активов испарилось, рассказывать клиентам, будто ситуация под контролем – обман, граничащий с преступлением».

В тот же день, пока не улеглась пыль после бомбы «Goldman Sachs», «Morgan Stanley» огласил начало процедуры банкротства. Во второй половине дня, возле штаб-квартиры «Morgan Stanley» в Нью-Йорке замечены несколько больших групп людей, покидавших здание с картонными коробками в руках. Спикер банка отказался назвать точное число, но отметил, речь идёт о «нескольких тысячах уволенных сотрудников».

«CNN», Нью-Йорк

Четверг, 7 апреля 2016 г.


Толстяк Маркони пулей пронёсся через иммиграционный контроль, растворившись в желтоватом смоге Лос-Анджелеса. Я подозревала, у консультанта как у Джеймса Бонда: двадцать разных паспортов, главное не перепутать.


Старший помощник тоже торопится: папа сказал, в портфеле супер-важные документы. Несмотря на срочность, шкипер проходит контроль степенно, как танкер ледового класса среди портовых буксиров. Улыбнувшись девушке-офицеру Службы Иммиграции и Натурализации, махнул нам рукой, пробасил гудком: «Удачи!» Развернулся носовыми трастерами и дал полный вперёд – через автоматическую дверь и к поджидавшей машине.


Девушка из Иммиграции принялась за наши паспорта, переводя взгляд с лиц на фотографии и обратно: — Прибыли из России? Через океан на танкере?


— Ну да. Это что – незаконно? — спрашивает папа.


— Нет, почему же. Паспорта у вас в порядке. Только – необычно. Семейный круиз на танкере! И одеты вы… Скажем так, самые странные моряки торгового флота, что я когда-либо встречала в порту.


Одеты мы странновато. Представьте чёрно-белое фото времён Великой Депрессии. Мужчина с измождённым небритым лицом, в помятом деловом костюме. Когда-то крупный бизнесмен, а теперь – банкрот, каждое утро в очереди за бесплатным супом. Одна девочка в джинсовой юбке с футболкой, на другой – морской рабочий комбинезон с подвёрнутыми штанинами и рукавами…


…После пожарной тревоги, стюард Джоу принёс в изолятор два красных комбинезона и две пары шлёпанцев «Крокс». Извинился: «Новых нет». «Кроксы» наверняка несли почётную службу на танкере много лет. У одной пары – чти-то инициалы.


Доктор Анатолий оторвался от ноутбука: «Как НХЭЛ начала расходы сокращать, у боцмана на складе – пусто».


Я протянула «Кроксы» стюарду: «Не надо. Кто-то из-за нас будет по баржé босиком ходить?»


«Это не баржá, а танкер», — сказал доктор: «LR2 – большой танкер ледового класса. Смотри, при капитане про баржý не скажи. Он прикажет боцману привязать тебя к радару и отлупить девятихвостым USB-кабелем».


«Ещё чего. Моряков лупили двести лет назад».


«И босиком моряки ходили тоже двести лет назад. А теперь – у нас Техника Безопасности. У каждого – рабочие сапоги, со стальными вставками. Шлёпанцы – только для жилых помещений, а сапоги принято снимать в пожарном тамбуре, чтоб не натащить сюда мазут».


«Ну и пусть сапоги! Получается, мы у филиппинцев отобрали обувь».


Кивнув Джоу, доктор вздохнул: «Ладно, уговорила. Один комбинезон возьми, всё-таки. Софи надо какую-то одежду…»


— Добро пожаловать в Соединённые Штаты, — девушка из Службы Иммиграции возвращает папе паспорта.


— Не подскажете, как отсюда вызвать такси? Нам срочно надо в аэропорт.


— «Лос-Анджелес Интернэйшенал»? — офицерша ещё раз критически смотрит на комбинезон Софи: — Вряд ли вы улетите. И вообще…


— Что: вообще?


— У меня приятельница в аэропорту работает. Говорит, половину Таможни и Иммиграционной сократили. Самолёты не летают. На всех табло: «отменён», «отменён», «отменён». А четыре дня назад по новостям: «Америкэн» объявила банкротство! Мелкие компании – даже не объявляют ничего. Вы приходите на регистрацию рейса – пустая стойка.


— Понятно, — говорит папа. — А автомобиль-то арендовать ещё можно?


— Можно. Автомобилем – надёжнее всего. Если у вас деньги есть, конечно. Бензин теперь дорогущий.


Папа кивает, командует сидеть – не высовываться и отправляется искать автомобиль. Через полчаса, я начинаю волноваться и носиться туда-сюда по пустынному офису портовой таможни. Ненавижу ждать! Мама говорит, у меня в крови – избыток адреналина. Говорит. Говорила… В прошедшем времени. Стоп! Сжаться. Вдохнуть. Выдохнуть…


…Это началось на танкере: каждый раз, как подумаю о маме, дышать тяжело. Но я научилась. Надо сжаться. Как клубочек. Не взаправду сжаться, а мысленно. Вдохнуть. Выдохнуть. И что-то делать. Хоть журналы читать, хоть одежду в чемодане перекладывать. У Джоу можно швабру отобрать и пол помыть. Хорошо помогает.


Три дня доктор Анатолий не разрешал мне выходить из изолятора. Сам сидел весь день за компьютером, вроде как срочно надо писать отчёт. Когда хотел отлучиться, звонил стюарду, чтоб пришёл помыть пол, протереть зеркало в ванной, или поправить шторки на иллюминаторах. После ужина, место доктора занимал папа. Сидел за столом или ложился на третью койку и читал журналы до утра. Бессонница у него! Перед обедом бессонница куда-то исчезала, и он отсыпался в каюте у доктора. Конечно, доктора и папу понять можно. То, что сделала Соф в ту первую ночь…


А за мною они зря смотрят. Я-то вешаться не буду! Мне расслабляться нельзя. Папа у нас – только про нефтяной бизнес знает. Как он в первый день догадался: «Радиорубка сгорела!» И точно – именно радиорубка. Но в жизни папа плохо понимает. В жизни у нас понимает мама. Мама! Ну вот, опять. Сжаться. Вдохнуть. Выдохнуть. А раз мамы больше нет, понимать в жизни буду теперь я!


На танкере проще найти себе дело. Доктор Анатолий быстро просёк, удержать меня в изоляторе невозможно. Наверняка морских докторов учат про избыток адреналина в крови и всё такое.


На четвёртый день плавания, доктор сказал: «Если твой папа не против, можешь поработать юнгой[96]».


«Юнгой? А что надо делать?»


«Ты разве не знаешь, что делает юнга на танкере? В Тихом океане капитан станет брать «купцов», это китайские контейнеровозы, – на абордаж. Будешь подносить порох к орудиям. Крюйт-камера у нас на нижней палубе, рядом с прачечной. Заходить – только босиком!»


«А пиратский флаг у нас где? Весёлый Роджер?»


Доктор Анатолий приложил палец к губам: «Никому не говори! Весёлый Роджер давно вышел из моды! Теперь на пиратских флагах – шесть красных полосочек и одна большая белая звёздочка».


Я припомнила школьную географию: «Это же флаг Либерии!»


«Ха! Скажешь тоже – Либерия! Ты хоть одного либерийца на танкере видела? Мы – вольные пираты. Санитары моря».


Через полчаса стюард Джоу вручил новоявленному юнге пенал для пороха, точнее – салфетку и распылитель, и дал первое боевое задание: протирать иллюминаторы в ходовой рубке!


«Отличная работа, — поднял большой палец старший помощник, огромный бородатый русский, немного похожий на добродушного циркового медведя-гризли. — Теперь я хоть вижу, куда мы идём».


«Разрешите вопрос, шкипер?» — улыбнулась я.


«Задавай, юнга!»


«А где у нас штурвал?»


«Хороший вопрос! Правильный. Не «руль», как сказали бы сухопутные крысы. И сказала ты грамотно: не «у вас», а «у нас»! — он поднялся из-за тумбы с круглым зелёным экраном, наверное радара. — Вот, гляди».


Ещё одна тумба, покрытая со всех сторон рукоятками, кнопками, цифровыми индикаторами, с наклонными компьютерными экранами посередине. Спереди оказалось рулевое колесо, примерно вдвое меньше, чем в автомобиле.


«Это рулевая панель, — объяснил старший помощник. — Колесо можешь считать штурвалом, хотя всё немного сложнее».


«Сложнее?»


Старший помощник принялся тыкать пальцем в рукоятки и переключатели: «Управление носовыми трастерами. Ползунки мощности главных турбин. Положение главных винтов. Индикаторы машинного отделения. Реальное положение трастеров – отображается на левом экране».


«А почему никто не рулит?»


«Мы же не автомобиль! В открытом море – рулит курсограф».


«Как автопилот на самолёте?»


«Это и есть автопилот. Если хочешь, подержись за штурвал. Вреда не будет».


Упёршись босыми пятками в натёртый до блеска прохладный линолеум, я положила руки на штурвал. Перед моими глазами была бесконечная оранжевая палуба танкера, с зелёной лужайкой вертолётной площадки. Навстречу двигался квадратный, загруженный по самую макушку, корабль. Я представила на секундочку запах орудийного дыма, скрип канатов и гору белых парусов, до самого синего неба. «Доллежаль», пиратский корвет, хитрый морской лис под секретным звёздно-полосатым пиратским флагом, гроза китайских контейнеровозов! Сейчас боцман засвистит в дудку, смелые филиппинцы выкатят пушки, а босоногий юнга схватит оловянный пенал и помчится в крюйт-камеру за порохом.


Старший помощник указал на угловатый корабль: «Контейнеровоз «Йокогама»!»


«Будем брать на абордаж, шкипер?»


«Отставить абордаж, юнга! На друзей мы не нападаем».


Медведь-гризли отошёл к тумбе с круглым экраном, чуть тронул огромный трекболл: «Три мили». Снял с крючка микрофон, пощёлкал настройками рации. «Охайо Гойзаймашита, Йокохама-мару! Академику Доллежали десу. Овер!»[97] Из динамика раздалось шипение, потом на смеси русского и японского: «Доблo утло, Академику-с-сама! Дайджобу дес-с-га? Ова!»[98]


Закончив короткий, всего на две-три вежливых фразы, радиообмен, старший помощник подошёл ко мне и бережно положил руку на плечо: «Давай, юнга! Видишь вон ту кнопку? Жми и считай в уме до десяти. Только рот сначала приоткрой».


Я приоткрыла рот и положила ладошку на кнопку с лаконичной подписью «ГУДОК». Где-то вверху грохнуло, раскатилось. Низкий деловитый бас «Академика Доллежаля» понёсся над спокойным океаном. Наш сигнал замолк, и через пару секунд я услышала ответ. Гудок «Йокогамы» был резкий, взвизгивающий, озорной: словно промчавшаяся на скейте японская старшеклассница, в метровых, собранных гармошкой на икрах, гольфах и с ядовито-фиолетовыми прядками в торчащей во все стороны причёске…


…Наконец, возле стеклянных дверей останавливается белый внедорожник «Митсубиси». Входит папа, вертя на пальце ключ с биркой «Хёртц»[99].


— Почему так долго? — спрашиваю я.


— Непросто найти, — говорит папа. — Где машин нет, где кредитные карточки не принимают. В «Хёртц» дали машину почти без бензина, пришлось ещё искать заправку. Знаешь, сколько сейчас просят за галлон на заправке «BP»?


— Сколько?


— Двадцать семь баксов!


— Ничего себе! Два года назад, мама жаловалась, четыре доллара – дорого. — Мама – жаловалась. В прошедшем времени. Сжаться. Вдохнуть. Выдохнуть.


— Это свободный рынок, Нэт. «Эксон-Мобил» продаёт по девятнадцать – там очередь на милю. А нам – ждать некогда.


— Тогда: поехали?


— Прежде чем ехать, надо найти Соф правильные антибиотики. Заодно, припасы закупить: консервы, нож, зажигалку. Туристическую одежду и ботинки. Я видел, тут недалеко есть «Уол-март».


Машина внутри вылизана и пахнет специальным «запахом нового автомобиля». У компании «Хёртц» есть такой сверхсекретный освежитель воздуха, чтоб машина казалась новее, чем на самом деле.


Антибиотики. Да, Соф нужны лекарства…


…После попытки самоубийства, у Соф прорезалось рентгеновское зрение. Может уставиться в стенку и простоять неподвижно минут пятнадцать. Когда ест, надо за ней следить. Только остановится, я напоминаю: «Соф, ешь!» Рентген немедленно выключается, а ложка – движется ко рту. То же самое – в ванной. Доктор Анатолий объяснил, если все будут стоять под душем по часу в день, никакие опреснители не справятся.


На шестой день плавания, я пошла с Соф в душ. «Давай, Соф, поторапливайся, хватай мыло!» Сестра выключила рентген, всё нормально. Нет, не нормально. У неё вся промежность какая-то красноватая. Чёрт!


Доктор Анатолий стал серьёзный, про пиратов больше не шутил. Разложив на столе коробочки с лекарствами, долго сортировал, проверял в компьютере. Оказалось, все антибиотики на танкере – просроченные! Папина компания что-то не так сделала и отменила подвоз.


«А ты как себя чувствуешь, Нэт?» — спросил доктор.


«У меня там тоже немного воспалилось. Но мне не больно, — сказала я. — Только папе не говорите».


«Понимаю. Принимай таблетки: по две капсулы четыре раза в день», — он подал мне коробочку.


«Это нехорошая болезнь?»


«Тебе так хочется знать? Да. По-латыни: гонорея. Простой народ называет триппером».


«Но от триппера же есть таблетки?» — про триппер девочки обсуждали в школе, но я не прислушивалась.


«Те самые таблетки, что я вам выдал. И в самом начале, и вот теперь. Я думаю, антибиотики не сработали, потому что просроченные. Сейчас – доза двойная».


Мне вторая порция таблеток помогла практически сразу, а Софи – почему-то не очень. Почему у Соф так плохо, а у меня всё в порядке? Наверное оттого, что ей в конце воткнули бутылку между ног. Разорвали, вот бактерии и проникли. Разорвали! Бутылкой! Стоп! Сжаться. Вдохнуть. Выдохнуть…


…Огромная парковка перед супермаркетом «Уол-март» – почти пуста. У дальнего от нас входа притулилось несколько автомобилей, а ближе – чернеет остов сгоревшего микроавтобуса.


Я нажимаю кнопку, заблокировав дверь. — Здесь какое-то гетто, пап. Может, поедем дальше?


— Я неплохо помню эту часть Лос-Анджелеса. — Возражает папа. — Район всегда считался приличным.


— А почему они жгут машины?


— Не знаю, детка. Наверное, этот «Уол-март» закрыт. Хотя там вроде свет внутри. Пошли проверим. Софи, посидишь в машине?


— Не-е-ет, — как всегда, отвечает Софи, наверное, хочет сказать: нет проблем.


Одна из автоматических сдвижных дверей вырвана с корнем, в проёме свисают рычаги и провода. Две кассы в ряду – выворочены из пола. Стойка «Старбакс» направо от входа покрыта пылью, а на полированной поверхности нацарапано: «ПИДОРЫ».


Негритянка лет сорока, в серой униформе службы безопасности, сидит за столиком заведения и пьёт кофе. Не «Старбакс», а собственного приготовления – из термоса.


— Еды нет! — кричит нам, не поднимаясь со стула. — Подвоза не было, зря не ждите.


— У вас были беспорядки? — спрашивает папа, указав на выломанную дверь. Несмотря на револьвер в кобуре, страж ворот выглядит добродушно.


— Две недели назад. Обещали подвоз, собралась небольшая толпа. Но что-то у водителей грузовиков не сложилось, вот публика и пошла буянить. Но мы сами разобрались. Даже полицию не вызывали. Вы, я гляжу, не местные?


Я киваю. — Мы из Техаса.


— О-па! Далековато вы забрались. А жратва в Техасе есть?


— В Техасе всё есть, — говорит папа.


Она задумчиво отхлёбывает кофе. — Собрать, что ли, семью в охапку и на восток двинуть?


— Скажите, мэм, а в каких магазинах сегодня подвоз еды? — спрашиваю я.


— Город большой, юная леди. Где-то подвоз еды точно есть, — говорит охранница, скривив губы в подобие улыбки. — Если найдёшь такое местечко, будь добра, шепни мне на ухо.


— А на складе у вас еды разве нет? — в школе показывали видео про супермаркеты, как всё организовано. В среднем «Уол-марте», холодильники – размером с двухэтажный дом!


— А там открыто. Сходи проверь. Да ты не бойся: крысы у нас маленькие, не опасные. Крупнее ротвейлера – пока не видели.


Я поёжилась.


— Испугалась? Шучу. Нет у нас никаких крыс. Когда начались перебои со жратвой, приходилось постоянно в склад водить таких вот, недоверчивых… Как будто мы такие козлы: от людей прячем.


— Мы вообще не за едой, — говорит папа. — Лекарства надо купить.


— Ну тогда посмотрите. А! Забыла вам сказать. Мы – только за кредитные карточки продаём. Инкассаторы не работают, а охранять наличные – не входит в мои должностные обязанности. Я – не Брюс Уиллис. Кредитки – есть у вас?


— Не волнуйтесь, есть, — папа хлопает по карману.


Я мчусь к двери, чтобы взять тележку.


— Эй, юная леди, — кричит охранница, указав на мои босые ноги. — Если в Техасе придумали новый способ, как добыть себе обувку, не заплатив на кассе, даже не думай об этом.


— Конечно, мэм.


Гремя тележкой, мы двигаемся через продовольственную секцию супермаркета. Витрины-холодильники выключены, а полки – пустые. К подошвам неприятно липнут рассыпанные кем-то кукурузные хлопья. Видно, рассыпали давно: они уже почернели, разбухли от влаги, и больше не хрустят.


— Они что, тут совсем не убирают? — спрашиваю я.


— Покупатели ничего не имеют против. Лишь бы была еда. Смотри под ноги.


Я толкаю тележку вправо, обходя осколки стеклянной банки, вмурованные в лужицу итальянского соуса, теперь похожего на засохшую блевотину.


— Пап? Ты в Хьюстоне был три недели назад. Там так же? В супермаркетах?


— В супермаркеты я не заглядывал. Сильно занят, да ещё меня предупредили: из отеля лучше не выходить, особенно вечером.


— Ты думаешь, по всей Америке сейчас так?


— Не знаю, детка. Наверное, да. Если бензин по двадцать семь баксов за галлон, магазины будут стоять пустые.


Продовольственная секция кончилась. Над площадкой подвешен указатель: «Женская Одежда». На вешалке покачивается одинокий бюстгальтер, при ближайшем рассмотрении – с оторванной застёжкой. Дальше – площадка «Мужская Одежда», где от таковой не осталось ничего кроме названия.


Зато секция игрушек радует ассортиментом. Между бесконечных полок толкает пустую тележку женщина лет пятидесяти, модно одетая и с умело наложенным макияжем. Вот она остановилась у полки, взяла игрушку и принялась читать инструкцию на коробке. Наверное, выбирает подарок. У какой-то девочки – день рождения.


В секции «Обувь» на полках только тапочки-«вьетнамки». Соф называла такое «тотальной безвкусицей». Шлёпанцы двух расцветок: оранжевые с буро-зелёными линиями и розовые с желтоватыми точками. Сверху украшено огромными резиновыми бабочками, гордо распустившими аляповатые крылышки.


— Пойду ноги помою, — говорю я, взяв с полки подходящий размер. Вот эта бабочка глядит на меня, будто ждала своей счастливой покупательницы больше года.


— Не забудь взять пару для Соф и не давай себя арестовывать, — приказывает папа. — В супермаркетах не пускают в туалеты с товаром. Я буду в «Лекарствах».


Двери туалетов крест-накрест заклеены жёлто-чёрными лентами. Отпечатанные на принтере листочки: «ТУАЛЕТ ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ. Извините за неудобство». Надпись продублирована ниже по-испански. Судя по виду объявлений, «временно» месяц-другой назад превратилось в «постоянно». На объявлении мужского туалета какой-то умник приписал: «Ближайший туалет – за магазином в кустиках. Не наколите задницу».


В «Лекарствах», первым делом хватаю зубные щётки и пасту. Полки под вывеской «Детские смеси» – пустые. И вообще, ни диетического питания, ни батончиков для потери веса, ни белковых добавок для спортсменов. Кидаю в тележку пачку тампонов и упаковку прокладок. Папа про женские технологии не знает. Взять ли последнюю банку аспирина?


В окошке фармацевта нет света, но оттуда выглядывает молодой человек, щупленький, азиатского вида, китаец или вьетнамец.


— У вас есть антибиотики? — спрашивает папа.


— Рецепт?


Папа достаёт из кармана пустую коробочку, что доктор Анатолий дал на танкере. — Вот такие. У моей дочери – воспаление в промежности.


Азиат читает на коробке и смотрит на меня. — Венерическое, значит?


— Воспаление не у неё, — поясняет папа. — У моей старшей дочери, она в машине.


— Я без рецепта не имею права такое продавать.


— Где найти врача?


— Если бы я знал.


— Разве у вас нет списка специалистов?


— Список – вон в той папке на стойке, но можете не заморачиваться: они все закрылись. Доедете до приёмного отделения больницы «Лонг Бич», может повезёт. Однако, там переполнены срочными пациентами. С вензаболеванием – будете ждать в очереди несколько дней.


— И что делать?


Фармацевт вертит в руках коробочку, будто прикидывая. Взглянув за наши спины, наклоняется к папе и шепчет: — Могу дать. Не от «Уол-марта», а из моих личных запасов. Полный курс. Без рецепта.


Так, наверное, на улицах предлагают наркотики.


— Сколько? — спрашивает папа.


— Двадцать банок.


— Двадцать долларов?


— Не долларов! Консервы есть? Мясные или рыбные. Стандартные банки, понимаете? Если банки маленькие – пересчитаем по весу, без проблем. Овощные консервы – я бы тоже взял, но надо поглядеть, какие конкретно.


— Консервов нет. Если за деньги? У меня есть наличные.


— Может, сухие продукты? Макароны? Мукá? Сахар?


— Я дам вам двести долларов.


— Я же сказал: не пойдёт. У меня дома: старики-родители и сестра сидит без работы. Мать-одиночка, трое малышей. Что я с долларами буду делать – маргарин на них намажу? Детского питания нет?


— Триста долларов.


— Нет. Извините. Бизнес есть бизнес. — Бросив пустую коробочку на прилавок, он с грохотом опускает решетчатые жалюзи в своём окошке.


— Пятьсот долларов.


Фармацевт за решёткой вздыхает, почти всхлипывая. — Возьмите на полках любое полоскание для рта и трёхпроцентную настойку йода. В «Товарах для младенцев» найдите маленькую резиновую клизму. Десять капелек йода на колпачок полоскания, не больше, а то сожжёте слизистую к чертям. Набирайте эту жидкость в грушу и промывайте три раза в день. Поняли метод?


— А поможет?


— Не знаю. С антибиотиками, честно говоря, — тоже не всё так просто. Если венерическое – к специалисту надо, и поскорее…


— Ладно, спасибо и на этом, — говорит папа, хватая бутылку «Листерина». — Нэт, ты видела по пути «Товары для младенцев»?


— Второй ряд по левую руку, — подсказывает из окошка азиат.


Пока я отыскиваю клизму, папа возвращается из отдела «Туризм и Рыбалка» с тремя пластиковыми канистрами.


— Отдел «Охота» закрыт, ружей нет. Продают портативные газовые плиты, но нет баллончиков с газом. Ни ножей, ни топоров. Только удочки остались.


— Папа, надо удочку взять. На всякий случай.


— Они дорогущие. Ты умеешь ловить рыбу?


— Никогда не пробовала.


— Я тоже. Только знаю, к удочке надо ещё много чего другого. Да и времени нет – учиться.


— Надо сходить в «Постельное бельё». Может, есть полотенца.


— Отличная идея.


Полотенец нет, и мы берём пластиковые шторы для ванной – сгодится в качестве палатки.


В отделе «Кухня» всё та же модная дама в макияже разглядывает надписи на коробке электрического миксера. Её тележка ещё пуста. Нам уже всё равно, и мы хватаем, что подвернётся под руку: несколько тарелок и кружек, ножи и вилки, сковородку, чайник и кастрюлю.


В отделе «Товары для Путешествий» папа находит большую сумку с колёсиками. Лучше бы рюкзак, но и это сгодится. В «Инструментах» берём молоток. Папа хотел топор, но остались только огромные колуны, слишком тяжёлые в качестве оружия.


Подкатываем тележку к кассе.


— Эй, есть тут кто живой? — кричит папа. Магазин отзывается гулким эхом.


На другой стороне касс, патрулирует знакомая негритянка-охранница.


— Секундочку! — Сунув голову в дверь в надписью «Менеджер», говорит туда: «Подъём! Покупатели на пятой!»


Из двери появляется мужчина, в тенниске с логотипом «Уол-март» и синих слаксах. Позёвывая и потирая глаза, плетётся к кассе.


— Нашли всё что искали, сэр?[100]


— Если честно, почти ничего, что искали, не нашли. Разве, – зубную пасту, — говорит папа.


— Вы точно будете это покупать?


— В смысле? Конечно, будем, — говорю я.


— Тогда ладно, — он проводит карточкой-удостоверением по считывателю на кассовом аппарате.


— А почему такой странный вопрос? — спрашивает папа.


— «Летучих голландцев» видели?


— Каких ещё «Летучих голландцев»?


— Такие дела. А вон, одна из них. На всех парусах, — менеджер указывает вглубь магазина, где та модница в макияже несётся с пустой тележкой в отдел «Электроника».


— Какой же она «голландец»? — говорю я. — Вроде, нормальная американская леди. Подарок выбирает.


— Подарок? — менеджер выдавливает улыбку. — Она – шопоголик. Побродит по магазину часа три, выберет коробку. Что-нибудь в пределах двух сотен баксов. Оплатит покупку. И мгновенно – возвращает ту же коробку, даже не распечатывая. Деньги назад, мне не понравилось!


— Ну, а если вправду — не понравилось? Есть же возврат?


— Какое там! До Обвала, они хоть шифровались. Сегодня купят, послезавтра вернут. А теперь бензин дорогой. Купит, пойдёт в свою машину. Посидит полчасика, послушает радио. И бежит назад – возвращать. Ах, забыл предупредить, пластиковые пакеты у нас кончились. Сложу вам покупки прямо в сумку?


— Складывайте, — разрешает папа. — Так даже лучше. Можно вопрос? Что, в Лос-Анджелесе вообще еды нет?


— Почему нет? Дешёвой еды не хватает, вот загвоздка. Скажем, на мою зарплату, можно кормить семью по рыночным ценам. Тогда выбирайте: либо завтрак, либо обед, либо ужин. А ежели хотите кушать два-три раза в день, за дешёвой едой придётся побегать по всему городу. Такие дела. С вас шестьсот двадцать долларов, тридцать пять центов. Покупаете по кредитке?


Папа пропускает карточку через считыватель.


— Нажмите «Да» и распишитесь на экранчике, сэр.


Леди-охранница наблюдает за процессом оплаты: — Хотите полезный совет? Постарайтесь выбраться из Ангельской деревни[101] до захода солнца. На восточных окраинах неспокойно.


— Мы же поедем по автостраде!


— Остерегайтесь надземных переходов и уходите с правой полосы, если увидите человека на обочине.


— Почему?


— Видят машину – кидают в лобовое стекло кирпич, — говорит вместо охранницы менеджер. — Ежели не удержите управление и разобьётесь – сольют ваш бензин и оставят подыхать. Такие дела.


— Давайте-ка, провожу вас до машины, — кивает охранница. — Я не Брюс Уиллис, но у меня всё-таки револьвер.


Двадцать минут спустя, мы летим по почти пустому шоссе «I-10»[102] на восток. Я орудую ножиком для стейка, срезая с уродливых вьетнамок резиновых бабочек. Приоткрыв окно, отпускаю несчастных насекомых. Долго сидели на полках, пусть порезвятся напоследок. А вот мама бы сказала, мусорить нехорошо. Мама. Сказала. Бы. Сжаться! Вдохнуть. Выдохнуть…


Глава 19. Э. Смайлс, безработный.


[…] Как и в «Прогнозе» прошлого месяца, мировой спрос продолжает превышать предложение, в результате чего быстро снижаются запасы в нефтехранилищах. По оценке EIA, снижение запасов добытой нефти составит во втором квартале 2016 года 2,8 млн баррелей в сутки. Во второй половине года, по мере падения спроса на нефть в Европе и Китае, ожидается умеренный рост запасов в нефтехранилищах. […]

Мировое потребление нефти и других жидкостей. По оценке EIA, мировое потребление уменьшилось в 2015 году на 0,2 млн барр./сутки, в среднем до 91,9. Ожидается, что потребление продолжит снижаться: на 1,0 млн барр./сутки в 2016 году и на 1,1 – в 2017. Мировой валовой внутренний продукт (ВВП) сократился в 2015 в среднем на 0,1%. По модели EIA, прогнозируемое сокращение ВВП в 2016 и 2017 годах составит 1,0% и 1,2% соответственно.

Потребление за пределами «Организации экономического сотрудничества и развития» (ОЭСР), выросшее в 2015 году на 0,8 млн барр./сутки, по прогнозам EIA, сократится на 1,8 млн барр./сутки в 2016 году и на 3,7 – в 2017. Снижение по сравнению с прогнозами предыдущего месяца объясняется экономическим кризисом в КНР, где потребление в этом году сократилось на 1,1 млн барр./сутки. […]

«Краткосрочный прогноз производства нефти и газа» EIA, четверг, 7 апреля 2016 г.


Мои опасения, что в пути не удастся найти еду и бензин, – не оправдались. Около семи вечера, мы отъехали от Лос-Анджелеса на добрую сотню миль. Натали разглядела указатель с логотипами «Шелл» и «Мак-Доналдс». Бензин продавали по тридцать пять баксов за галлон, но я благоразумно долил полный бак и наполнил две канистры. В третью Нэт набрала воды.


«Мак-Доналдс» порадовал полным ассортиментом гамбургеров, в отличие от автозаправки, по вполне нормальным ценам. Несмотря на дешевизну, посетителей не наблюдалось. Чтобы доехать сюда с восточных окраин Лос-Анджелеса, надо сжечь столько бензина, хватит на полсотни «Биг-Маков».


После посещения туалета с применением «промывки» по рецепту парня из «Уол-март», Софи почувствовала себя лучше и кое-как съела гамбургер. Вроде бы спит, ну и хорошо.


Жаль, не догадался настучать на вьетнамца менеджеру на кассе. Хотя капитализм в действии. Каждый наживается, как умеет.


Подполковник Денежкин. «Профессионал», чёрт бы тебя взял! Долбаный компьютерный гик из ФСБ. Но ничего. Ещё на танкере, при подходе к порту, я включил «айфон» и позвонил своему брокеру. Тот обещал развернуть транзакции. Сказал, в компьютерах ничего не теряется, всё можно отследить. Хрен чего «товарищ полковник» получит, разве что срок за свои фокусы. Пусть-ка сам посидит с уголовниками в тринадцатой камере!


Колёса «Аутлендера» проглатывали одну милю за другой, а настроение у меня улучшалось. Великолепно, подвернулся танкер. Капитан Воронцов молодец, не растерялся. Хоть и русский, но сразу видно хватку делового человека. Хотя он по паспорту – эстонец или почти уже канадец. Снова капитализм в действии. Благодаря предприимчивости команды и капитана, мы в Америке. Если без остановок, часов через двадцать окажемся дома, в родном Хьюстоне. Дома и стены помогают. Для Соф – моментально врача найдём, получим рецепт и антибиотики купим правильные. Триппер – мерзко, но от него не умирают!


Идея Сэма Паттона, что после «энергетического обвала» все примутся убивать друг-друга, – глупость. Ну ладно, в Ново-Холмске случилось… что случилось. При мысли, я потерял Рэнди, у меня навернулись слёзы. Но это же долбаный Ново-Холмск! Самая далёкая от цивилизации часть России, не Москва, а захолустье! Каюсь, меня немного озадачил вид супермаркета в Лос-Анджелесе. Пустые полки в продовольственном отделе – впечатляет. Даже голодный бунт случился, как во второсортным кино про зомби-апокалипсис. Однако, охранница сказала: разобрались сами, и без жертв. Разбитая дверь и вырванные из пола кассы – мелочь.


Я понял, что произошло. Наложение обстоятельств, как в авиакатастрофе. Редко падают оттого, что откуда-то вытекло масло. Самолёты сейчас надёжны, есть дублирование. Но накладывается плохая погода, добавляется ошибка усталого пилота или перегруженного авиадиспетчера, вот вам и катастрофа.


Так получилось и сейчас. Больше года, у компаний наблюдались трудности в связи с падением спроса на нефть. Подобные кризисы бывали и раньше, – назовём «плохой экономической погодой». Взорвался завод в Омане, – как единичный отказ прибора. Саудовская Аравия решила срубить деньжат по-лёгкому – неверно понял ситуацию авиадиспетчер. Неожиданно, остановился Ново-Холмский СПГ – критическая ошибка пилота. Одно зацепилось за другое, добавилось третье, четвёртое. И вот, пожалуйста: цена бензина на заправке в тридцать пять долларов за галлон!


— Нэт, посмотри по Интернету, как там цена нефти? — попросил я. Натали сидела с моим «айфоном». Когда мы отъехали от «Мак-Доналдс», она вдруг уставилась в окно и надулась. Наверное, вспомнила маму, подумал я, и выдал дочери телефон, чтоб немного отвлечь.


— А куда смотреть, пап?


OILPRICE дот ком.[103]


OILPRICE? Щас. А какую тебе: верхнюю или нижнюю?


— Давай обе.


— «Брент», пятьсот двадцать восемь долларов за баррель. «Уэст Тексас Интермúдиат» – семь долларов, пять центов. Странная штука, пап. Нефть была примерно по пятьдесят, так?


— Так.


— Американская нефть подешевела почти в десять раз. Отчего бензин подорожал?


— Последствия биржевой паники из-за взрыва завода в Омане. Какое-то время, цены на нефть стояли высокие. На нефтеперегонных заводах скопился бензин, полученный из дорогой нефти. «WTI» уже снизилась, скоро бензин подешевеет. Обычная задержка – три недели.


— Ты всегда говорил, «WTI» и «Брент» стóят примерно одинаково. Почему сегодня такая разница?


— Возможно, в Европе биржевая паника ещё не кончилась.


— А завтра – на заправках будет бензин?


— А куда он денется? Паника – плохо, но в мире же не стали добывать меньше нефти? Нефтезаводы – те же, заправки – не изменились. Цены подёргаются вверх-вниз, – и стабилизируются.


— Что если завтра вообще у бензина цены не будет?


— Ты много понимаешь в ценах на бензин?


Нэт почесала нос. — Ну не знаю. К примеру, сегодня мы хотели купить туристические ботинки. Сколько они стóят?


— Хорошие ботинки? Скажем, семьдесят долларов.


— Семьдесят? Откуда ты знаешь? Ботинок в магазине не было!


— Знаю по опыту. Разве я первый раз в жизни приехал в «Уол-март»? Не понимаю, к чему ты клонишь.


— К тому, что цену можно узнать только у вещей, которые сегодня есть в продаже.


— Интересный у тебя подход! Ты считаешь, если в магазине ботинок нет, они ничего не стóят?


— Я не о стоимости, а про цену! Цену можно узнать, только если кто-то хочет это продать. Вот антибиотики. У фармацевта есть, а продавать не хочет. Ты говоришь: двести долларов. А тебе: нет! Ты говоришь: пятьсот! А он закрывает окошко: не договорились, извините!


— Он скотина. Затарился лекарствами, а теперь наживается на больных!


— Нет, пап. Он не скотина. Ему жалко нас, чуть не плакал. Но за доллары продать таблетки не мог! Представь. Он домой приходит, а там племянники голодные: дядя, ты поесть принёс? Так сколько стóит пачка таблеток? Двести долларов? Или миллион?


— Цена есть всегда, только бывает не в долларах. Вьетнамец сказал: двадцать банок мясных консервов. Это и есть рыночная цена в Лос-Анджелесе.


— Но у нас нет консервов!


— Нет, так будут. Купим где-нибудь.


Натали посмотрела на меня. — А вот подумай, папочка! Как ты купишь консервы, если никто не продаёт за доллары?


— Ты глупости говоришь, Нэт. Просто случился небольшой кризис. Кризис – временное явление. Рынок сработает, и всё выправится. В школе рассказывали про спрос и предложение? Сэй доказал, спрос рождает предложение. Позже, Кейнс открыл, предложение рождает спрос. Нужна людям нефть – геологи ищут и находят. Чем больше нефти добывают – тем выше спрос. Закон природы.


— Ага. Фигня это, а не закон.


— Не употребляй слово «фигня», пожалуйста. Особенно в споре. Это некультурно, потому что ругательства – не аргумент. Чем тебе закон спроса и предложения не угодил?


— А я говорю: фигня! Вот закон Архимеда. Он работает всегда. А закон спроса и предложения – как свободный художник. Хочет – работает. Хочет – отдыхает. Какой же он тогда закон?


— Экономика – куда сложнее физики. Полтора часа назад, мы увидели предложение гамбургеров по пять баксов штука. От такого замечательного предложения, у нас слюнки потекли, значит, образовался спрос. Мы купили гамбургеры, и спрос удовлетворили. Закон – сработал!


— Ничего подобного! У нас слюнки текли – от самого порта, а спрос – на что угодно. Удачно подвернулся «Мак-Доналдс», с его предложением. Если не «Мак-Доналдс», а «Бёргер Кинг», мы бы «Дабл-Уопперами» удовлетворяли спрос, а не «Биг-Маками». А если «Тако Белл», – съели бы тако[104], а не гамбургеры.


— Ненавижу «Тако Белл». У них сыр химический.


— Ненавидишь, а попадись «Тако Белл» – всё равно бы ел с удовольствием. Голодный потому что.


— Ладно, «Мак-Доналдс» – плохой пример. Сегодня утром у тебя и Соф был спрос на туристические ботинки, но в магазине не оказалось. Заместо ботинок, мы обнаружили предложение шлёпанцев. Удовлетворили спрос – подходящим заменителем.


— Опять какая-то фигня, папочка! Разве вьетнамки с резиновыми бабочками могут заменить высококачественные берцы?


— Согласен, заменитель не всегда идеален, но это отражается в ценах. Шлёпанцы по четыре бакса, а ботинки – по семьдесят.


— Неправда. Никогда уродские вьетнамки с резиновыми бабочками не удовлетворят мой спрос на обувь.


— Как это – не удовлетворят?


— А вот так! — Дочь скинула шлёпанцы, откинула сиденье и выставила босые ступни в открытое окно.


— Прекрати хулиганить. Нас увидит местный шериф, и моментально появится предложение заплатить штраф. Сегодня у меня отсутствует спрос на штрафы.


— Не бойся, папочка! У местного шерифа сегодня нету спроса на твои доллары. У него спрос – на бензин и консервы. Наверняка – неудовлетворённый.


— Ладно, продолжай хулиганить. Босоногий экономист, ноги в окошко! У тебя – есть альтернативная экономическая теория?


— Да просто всё. Спрос – сам по себе, и предложение – само по себе. Оба что хотят, то и делают, без всякого закона.


— Вижу, ты следуешь принципам Венской Школы.


— Что ещё за Венская школа? Я в Сингапуре училась, разве забыл? Нифига я ничему не следую.


— Я тебе хулиганить разрешил? В качестве платы, прекрати говорить: «нифига»! Если есть спрос, и кто-то согласен платить разумную цену, предложение непременно появится.


— Да? Ну давай так. Задачка по математике. На баржé, по каютам в рабочих ботинках ходить воспрещается. У семнадцати матросов – ровно семнадцать пар тапок.


— Не на баржé, а на танкере.


— Знаю-знаю: LR2. Ледового класса. Неважно. У матросов есть спрос на тапки?


— На этот момент времени – нет.


— В порту на танкер прибыли пассажиры. Две босые девочки. Какой спрос на тапки стал?


— Две пары?


— Садись – «пять». По-твоему, спрос должен породить предложение. Стюард Джоу приносит «Кроксы» – это предложение. Девочки спрос удовлетворили. А как насчёт команды танкера?


— Задачка с подвохом! Спрос остался: на две пары. Двое матросов ходят по каютам без тапок.


— Никаких подвохов. Какую разумную цену за пару «Кроксов» надо назначить, чтобы удовлетворить спрос на танкере? Миллион долларов?


— Цену можно назначить любую, но танкер – не обувная фабрика. С точки зрения «Кроксов», танкер – система с ограничением по ресурсу.


— А планета Земля, по-твоему? Ограничений не имеет?


Мы решили в ночное время не останавливаться. Из-за моих дежурств в лазарете, я полностью перешёл на ночной режим, и спать не хотелось совершенно, даже без кофе. Нэт откинула переднее сиденье до максимума и заснула, свернувшись как котёнок. Я закрыл окна, врубил климатизатор на уютные восемьдесят градусов [Фаренгейта, то есть 27 Цельсия] и продолжал гнать машину с небольшим превышением скорости. Натали правá: у шерифов есть спрос на бензин и консервы, а предложение штрафов – отсутствует!


Около часа ночи Нэт пришлось разбудить. Стрелка индикатора горючего подползла почти к нулю, и рядом загорелась лампочка резерва. Надо заправить машину. От давешней «Шелл» с «Мак-Доналдс» мы сделали триста тридцать миль, незаметно для себя не только оказавшись в Аризоне, но уже и наполовину её проехав. Я прикинул в уме расход по шоссе: шестнадцать галлонов в баке, это двадцать с половиной миль на галлон [около 11,5 литра на 100 км]. В офисе «Хёртц» мне клялись, «Аутлендер» на одном галлоне проезжает никак не меньше тридцати миль. Измеряют ли автокомпании расход топлива? Скорее просто врут, как все на свете автомобильные дельцы.


— Нэт, нужны услуги штурмана. Гляди, если увидишь автозаправку.


Натали зевнула и тут же указала в окно. — Навигатор расчёт закончил! Автозаправка на следующем съезде. Шкипер, не пропусти.


Справа промелькнул логотип «Тексако 7/24». Вся площадка заправки была заполнена зелёными военными автомобилями. Два внушительных бензовоза растянули щупальца резиновых шлангов. На въезде мигал красным и синим полицейский патруль.


— Что происходит? — спросил я махнувшего световым жезлом депьюти[105], — Национальная Гвардия привезла бензин?


— Если бы, — меланхолично ответил полицейский, отправляя в рот пластик «Ригли». — Не привезла, а увозит. Экспроприация горючего на нужды армии! — Он начал размалывать жвачку с энтузиазмом, будто энергия челюстей могла помочь дефициту горючего. — Вы бы сдали задним ходом на шоссе. Мне бампер уже покорёжили слегка. Нац-гвардейцы – водилы ещё те!


— Дальше на восток по «I-10» заправки далеко?


— Семь с половиной миль – «Шелл». Девятнадцать миль – «Эксон-Мобил». У вас-то как с бензином?


— Немного есть ещё, — сказал я.


— Поехали скорее, пап! — наклонилась Нэт с пассажирского сиденья. — А то у нас – канистры экспроприируют!


Возле обесточенной и закрытой на все замки заправки «Шелл» мы перелили горючее из канистр в бензобак. Я начал волноваться, мы останемся без бензина посреди Аризоны.


«Эксон-Мобил» приветливо встретила нас удивительным объявлением: «Все сорта горючего по $2-00. Оплата наличными». Круглосуточное кафе «Старбакс» – закрыто, но у тумбы с изображениями гамбургеров и салатов девушка в форменной тенниске «Бёргер Кинг» переклеивала ценники. Котировки классических гамбургеров в этих краях поднялись до двадцати долларов за штучку, горячие сосиски шли по пятнадцать, а чёрный кофе стоил десять. Возле салатов наклеено: «Извините. Временно нет в продаже».


— Ничего не понимаю! — сказал я. — У «Шелл» в Калифорнии бензин был по тридцать пять, а гамбургеры в «Мак-Доналдс» – по пять долларов. А в Аризоне у «Эксона» бензин по два бакса, зато в соседнем «Бёргер Кинг» – будто с ума посходили!


— Что тут непонятного, пап? — объяснила моя персональная профессорша-экономист Венской школы. — Видел, какие большие бензовозы у Национальной Гвардии? У них есть спрос на бензин. Как закончат на той заправке «Тексако», куда дальше поедут экспроприировать?


— Резонно. Поэтому, открывай багажник и доставай канистру с водой. Вылей на газон и вытряси хорошенько. Машина будет удовлетворять спрос у первой колонки. Не можем же мы пропустить такое щедрое предложение?


Первое, что я увидел в грязноватом помещении автозаправки, – красные пластиковые канистры. Маленькие, одногаллонные, какие используют для газонокосилок. Наверное у меня, как у Национальной Гвардии, развился спрос на бензин, и глаз сам цеплялся за необходимое. Крючки над полочками, где на обычно развешивают пакетики картофельных чипсов и прочую вредную для здоровья дорожную снедь, были пустые.


Хозяин заправки сидел в зарешеченной стекляшке у допотопного кассового аппарата. Над окошком стандартная табличка уведомляла, кассир не имеет доступа к сейфу в ночное время, а табачные изделия не продают несовершеннолетним. Что касалось сейфа, – перечёркнуто, а ниже от руки нацарапано: «ЗАТО У МЕНЯ ЕСТЬ СТВОЛ ПОД .44». Ствол присутствовал в явном виде возле правого локтя хозяина. Модель 629, шесть убедительных доводов не воровать блестят в отверстиях барабана[106].


Двадцать две канистры уступили мне оптом за двести долларов. Сорок три галлона бензина «95» – ещё восемьдесят шесть баксов. В голове вдруг щёлкнуло, и я приобрёл канистрочку моторного масла. Всего сутки назад, я и не подумал бы покупать масло для арендованного автомобиля «Хёртц», но жизнь учит. Заправляя бензобак и все канистры бензином, я даже немножко подпрыгивал от радости. Сорок три галлона, да ещё семь осталось в баке. По двадцать миль на галлон – тысяча миль. Вполне может хватить до самого Хьюстона.


В пустующем без клиентов «Бёргер Кинг», на мою просьбу продать «горячие сосиски в холодном, разобранном виде», девушка-кассир отреагировала на удивление адекватно. Наверное, к ней уже обращались с подобными просьбами. Две дюжины сосисок – прямо из холодильника. К сосискам профессионально приложены булочки, бумажные салфетки, порционные пакетики с горчицей, и всё прочее. Моя кредитная карточка полегчала на четыреста шестьдесят долларов, зато теперь путешественники удовлетворили спрос на еду.


Раннее утро я встретил по-прежнему за рулём. Спина болела, оба стаканчика от кофе стояли в держателях пустые, но в баке ещё плескался бензин, поэтому я поставил себе задачу добраться до Эль-Пасо[107], а уж потом думать об остановке на отдых. Техас есть Техас. Там всё родное, знакомое, и ближе к сердцу. Мы проехали Лас-Крусес. За полуоткрытым окном проносились последние мили Нью-Мексико.


На бетонированной площадке возле дороги разбит лагерь из нескольких камуфляжных палаток. Мягко тарахтел движок-генератор. Двухполосное шоссе и выжженная солнцем разделительная полоса перегорожены бетонными блоками, сверху – красные проблесковые маячки и бело-оранжевые конусы. Перед нами прошли досмотр два огромных рефрижератора. Заурчав моторами, фуры дёрнулись и поползли осторожно по несколько узковатому для них проходу. Я подъехал к охраняющим баррикаду нац-гвардейцам. Издалека они показались мне невероятно значительными и серьёзными, в бронежилетах и со штурмовыми винтовками «М-16», направленными стволом в землю, точно по инструкции. Вблизи оказалось, бойцы откровенно изнывают со скуки, а у «М-16» даже не вставлены магазины.


— Доброе утро, сэр, — поздоровался гвардеец с сержантскими нашивками. — Заглушите двигатель, пожалуйста. Документы какие-нибудь есть?


— Водительские права устроят? — я повернул ключ зажигания.


Едва взглянув на фотографию, сержант вернул карточку. — Из Техаса? Проезжайте[108].


— А если не из Техаса, – тогда что?


Сержант хихикнул: — О-па! Тут бы мы вас и сцапали… Нет – шучу. Если не из Техаса – тоже проезжайте! Без разницы.


— Так кого вы ловите? Нелегальных иммигрантов?


— Нелегалов – погранцы ловят. При чём здесь Национальная Гвардия?


— Тогда – зачем баррикада?


Сержант опять хихикнул, как-то нехорошо, напомнив мне Джека Николсона в «Полёте над гнездом кукушки»[109]. — Я тоже хочу узнать, зачем у нас тут баррикада! Седьмой день сидим, отупели. Тоска. Если бы не спортивные каналы, уже бы со скуки вешались. — Он ткнул большим пальцем за спину.


Спутниковая антенна, явно не военного образца, несла боевое дежурство, предотвращая массовые самоубийства личного состава. Ветерок неожиданно донёс явственный запах яичницы и подгоревшего молока – в лагере готовили завтрак. Чуть поодаль два солдатика пристроили незаряженные винтовки у бетонного блока, уселись в позиции лотоса и принялись разглядывать наш внедорожник, по-видимому, обсуждая достоинства и недостатки модельного ряда «Митсубиси».


— В Аризоне и Нью-Мексико никаких баррикад нету, — доложил я сержанту. — Но в Аризоне Национальная Гвардия ездит по всем автозаправкам и конфискует бензин.


— В самом деле? А давно вы из Аризоны?


— Только что. Этой ночью проезжали.


— Свежие разведданные! Непременно лейтенанту передам. А что в Нью-Мексико баррикад не строят, дальнобойщики уже рассказывали. Там резервисты копают песок, засыпают в мешочки, и обкладывают полицейские участки, и всё такое.


— Стрелковые позиции?


— Ну, типа да. Раньше обкладывали в спешке и как придётся, а теперь у них вроде соревнования, кто красивее пулемётное гнездо построит. Проигравшие обижаются, всё разбирают и начинают строить по-новой.


Что за ерунда? Похоже, с неделю назад кто-то в Пентагоне отдал приказ собрать резервистов. Да, именно в Пентагоне. Раз в трёх соседних штатах объявлена мобилизация, должен быть централизованный приказ. Ну ладно, подняли и… что? Забыли? А теперь в каждом штате – самодеятельность, что какому командиру в голову взбредёт: блок-посты, конфискация горючего или конкурсы пулемётной красоты. Лишь бы личный состав был занят, а не разбежался по барам.


— Как там ситуация в Эль-Пасо? — спросил я.


— А что должно быть? — нахмурился сержант.


— Ну, скажем… Перебои с едой?


— А, это… Есть, конечно. Но ситуация вроде бы выправляется. Вот, перед вами несколько фур пропустили, хотя… Вообще-то, я не в курсе, много ли грузовиков бывает. С ночи Шериф поехал на север через наш блок-пост. Будет назад проезжать, непременно спросим, сколько в среднем за день.


— Местный Шериф? А он что про обстановку говорит?


— Не говорит. Вздыхает, и жалуется, легковушек мало ездит. У нас половину городского бюджета делают на штрафах за превышение скорости…


До Эль-Пасо нас остановили ещё три раза, и после – восемь. Как в дешёвом телесериале, бесконечные повторы: палаточный лагерь, баррикада из бетонных блоков, бело-оранжевые конусы. Те же скучающие нац-гвардейцы с незаряженными «М-16». Те же недоумённые вопросы сержантов и лейтенантов на постах. Можно ваши документы, сэр? Как там в Аризоне, сэр? Не подскажете ли, сэр, какого чёрта мы тут зарабатываем себе рак кожи?


На восточной окраине Эль-Пасо удалось найти заправку и залить полный бак. Бензин продавали самый паршивый, «91 с этанолом», но по ценам «Формула-I»: сорок восемь долларов за галлон. Зато теперь наверняка хватит до Хьюстона, даже с запасом.


Наконец «I-10» отлепилось от мексиканской границы, блок-посты прекратились, но я был настолько вымотан, вести машину стало просто опасно.


Нэт предложила свои услуги в качестве водителя: «Шоссе пустое, пап! Я умею! Я машины в гараж уже ставила, а на компе – любую технику вожу!» Я счёл за лучшее отказаться. Хоть дочка и квалифицированный экономист Венской школы, но водитель пока никакой. Впереди замаячил дорожными указателями городок Ван-Хорн, и я увидел справа вожделенный логотип «Хэмптон Инн»[110].


Пожилой мужчина за стойкой выдал мне карточки от двух смежных комнат. — Завтрака в мотеле временно нет. Надеюсь, не возражаете? Паркуйтесь баком в столб, сэр.


— Это как? — не понял я.


— Ставьте машину, чтоб трудно подобраться к лючку бензобака, понимаете?


— У вас сливают бензин?


— В Эль-Пасо подростки такое придумали: длинная крестовая отвёртка и молоток. Подлезут ночью под машину, тюк-тюк по бензобаку. И сразу подставляют тазик. Не столько бензина жалко, сколько денег за эвакуатора и ремонт. У нас-то в Ван-Хорне пока, слава Богу, нет.


Чтобы отдыхать спокойно, Нэт и я затащили все канистры и все вещи в номер, а машину припарковали позади здания, подальше от любопытных глаз с шоссе, но под недремлющим оком телекамеры видеонаблюдения. Нэт проявила инициативу: отправила Соф в душ и принялась готовить завтрак. Судя по запаху и звукам, она умудрилась сварить сосиски в кофеварке, будем надеяться, персонал мотеля про этот подвиг не узнает. Меня завтрак и душ уже не интересовали. Я рухнул в постель и заснул мёртвым сном.


Снилось, мы ещё на танкере, и доктор зовёт нести ночную вахту в лазарете. Но тряс меня не доктор, а Нэт.


— Пап, ты спал одиннадцать часов. Я ужин приготовила.


Пока я пожирал два хот-дога, дочь выложила новости.


— Я испортила твои рубашки. Хотела два бакса сэкономить. Оказывается, джинсовую юбку нельзя кидать в стиральную машину[111] вместе с белым.


— Наплевать, зато чистые.


— У Соф сегодня вроде получше. Йод помогает. По телику сказали: «Брент» стоит четырнадцать долларов.


— Я это предсказывал! Как насчёт «WTI»?


— «WTI» больше нету. Сказали: технические неполадки, все торги – остановлены. Пап?


— Да?


— «CNN» говорит: в Америке Обвал. Это плохо?


— Что ещё за Обвал? Вечно журналисты придумают, чтоб звучало драматично.


— «Голдман-Сакс» объявил банкротство. И ещё один банк. Как его? «Морган», короче.


— Моё сердце на несколько секунд остановилось. Похоже «товарищ полковник» Денежкин рассчитал свои телодвижения с точностью до минуты. — Что ещё в новостях?


— Кит-косатка выбросился на берег в Австралии. Краном поднимали и вроде спасли.


— Да что ты мне про Австралию! Мне сильно не нравится эта шутка с Обвалом. Надо попасть в Хьюстон, как можно скорей! Ты не сломала кофеварку? Сделай-ка мне кружку сверхкрепкого, а я пока приму душ. Собирай вещи и приготовься грузить машину.


Наш «Аутлендер» выскочил на «I-10» в половине двенадцатого ночи. До Хьюстона оставалось шестьсот сорок миль, одна треть пути от Лос-Анджелеса. Я нёсся по ночному шоссе с откровенным превышением скорости. В виске стучала кровь: Обвал, Обвал, Обвал


Никаких больше автозаправок! Бензина до Хьюстона хватит, а лишние приключения – ни к чему. Сделали всего четыре остановки, по пятнадцать минут. Размять ноги, сбегать в придорожные кустики, перелить бензин из маленьких канистр в бензобак. Вперёд! Жарить сосиски – ни времени, ни аппетита. Нэт на ходу организовывала «космические перекусы»: булочка от хот-дога, горчица, кетчуп, лук и квашеная капуста от «Бёргер Кинг», дополненная банками тепловатой «Колы», что догадались купить в автомате мотеля. Наверное, мы побили какой-нибудь рекорд из «Книги Гиннеса». Через девять часов после отъезда из Ван-Хорна, «Аутлендер», весь покрытый боевыми шрамами разбившихся в лепёшку насекомых, въехал на кольцевую имени Сэма Хьюстона.


Ни на «I-10», ни на «Кольцевой-8», ничего особенного я не заметил. Разве, плотность движения напоминала не типичное утро суматошной субботы, а нечто раннее и воскресное, когда большинство горожан честно наслаждается парой лишних часов в постели. Съехали с Сэма Хьюстона на проезд Меза.


— Что это, пап?! — ладошка Натали дёрнулась к губам, рот полураскрыт, в глазах – ужас.


— Пикап. Шины спущены. Какой-то идиот полдороги перегородил.


— Нет, на столбе!


Я резко затормозил. Вроде, не в меру изобретательные подростки перестарались с украшениями на Хэллоуин[112], да так и оставили висеть до апреля. Сюрреалистичность происходящего заставила вздрогнуть. На столбе – не набитые соломой мешки, а настоящие, всамделишные висельники. Целых три штуки. Трупы покачивало ветерком, лиц не рассмотреть: на головы надеты весёленькие розовые-в-белый-горошек наволочки. Одно тело повернулось, стали видны распухшие кисти рук, стянутые у запястий пластиковыми хомутиками для электропроводки. На дверцах пикапа кто-то аккуратно, по-школьному, написал из баллончика: «УВАЖАЕМЫЕ МАРОДЁРЫ! ОФИС СУДЬИ ЛИНЧА ТЕПЕРЬ РАБОТАЕТ КРУГЛОСУТОЧНО».


Глава 20. Уинстон Л. Чёрч, Министр Совмещений в Пространстве-Времени, Министр Обороны и Нападения, и так далее.


Моряки выброшены на берег в Бангладеш.

Двадцать два японских моряка и около шестидесяти их малайзийских и филиппинских коллег оказались брошенными в городе Читтагонг на этой неделе.

Член экипажа, не пожелавший раскрыть своё имя, сообщил «Новостям Читтагонга-24», пять японских грузовых судов в марте получили распоряжение судовладельца проследовать в Читтагонг для резки на металлолом. По прибытии на место, сверхбольшой контейнеровоз (ULCV) «Йокогама» был немедленно выброшен на отмели. Остальные четыре судна будут выброшены на берег до конца апреля.

Все моряки с прибывших судов должны были немедленно покинуть Бангладеш, но из-за банкротства местных авиакомпаний и отмены рейсов, не смогли это сделать. «У нас просто кончаются деньги», — сказал член экипажа: «Гостиницы в Читтагонге недорогие, но через несколько дней придётся спать на улице». Посольство Японии в Бангладеш отказалось комментировать ситуацию.

«Новости Читтагонг-24»

Вторник, 5 апреля 2016 г.


Уинстон Леонард Чёрч, к вашим услугам. Нет-нет, не «Черчилль». Просто «Чёрч».


Так повезло, мой дедушка с маминой стороны служил на эскадренном миноносце. Обслуживал атлантические конвои, возил моему почти что тёзке боеприпасы, нефть, порох, жратву, истребители и прочую мелочёвку. Уволившись с почестями с флота в 1947 году, дедушка вернулся в Хьюстон и через какое-то время открыл барбекю «Сэр Уинстон». На покрытых тёмным лаком деревянных стенах: британский «Юнион Джек»[113], чёрно-белые морские фото («небо в алмазах» от зенитной артиллерии), боцманские дудки, бронзовый механический калькулятор для установки взрывателей глубинных бомб, и прочая атрибутика. На почётном месте – знаменитый фотопортрет самого Рыцаря: в шёлковом цилиндре, улыбка, два пальца зайчиком вверх. Нет, не реклама «Плэйбой», как полагает молодёжь. «Победа!»


Моя мама – старшая в семье, но выскочила замуж последней. Подвернулся правильный молодой человек, и фамилия решила дело. А потом дорогой дедушка настоял, чтобы внучкá назвали Уинстоном, да ещё и Леонардом.


Деда я любил, а в его заведении иногда подрабатывал по вечерам. Но только не называйте меня, пожалуйста, Уинстном. Вин! Куда лучше звучит, правда[114]? Короткое имя я изобрёл себе в начальной школе, и недаром. Пронёсся через систему образования, не прилагая особых усилий. Родственники говорили: талант! Я думаю: везение. При желании я мог бы стать затюканным «ботаником», благо имя располагало. С другой стороны, мог плюнуть на учёбу и заняться бейсболом. Тренер настаивал, у меня неплохие данные. Мячик всегда оказывается именно в той точке Пространства-Времени, где пролетает моя бита!


Университет? Ну да. Папашка всё уговаривал меня идти учиться на авиационного инженера, натурально, с дальним прицелом в освоение космоса. Я посетил пару-тройку раз папино рабочее место в космическом центре имени Линдона Б. Джонсона. Честно сказать, меня не впечатлило. Отец разрабатывал, монтировал, а потом обслуживал фильтрационные системы в том самом огромном бассейне, где тренируются астронавты. Бассейн только запустили в эксплуатацию, так что мальчик по очистке бассейнов с двумя инженерскими дипломами очень гордился своей работой. А я почуял как-то: человеческие полёты в космос – кончаются.


Хотя… Первый толчок был не в девяностых, а на десять лет раньше. В моей детской памяти навсегда застрял эпизод, как мой папа плачет, глядя на картинку «CNN». Я сам-то был пятилетним сопляком, и для меня искривлённое белое облако на экране телевизора выглядело как шаловливая буква «Y» из книжек Доктора Сьюза[115]. Но я просёк твёрдо: учительницам начальных классов не место на околоземной орбите.


А в 1997, как пришло время выбирать будущую профессию, я про космос имел уже вполне определённое мнение. Спутники для погоды, навигации и связи – это да. Человек на Марсе – возможно. Только, сдаётся мне, с Марсом будет так же, как с Луной. Покажут запуск по телевидению. Через полтора года, ещё взволнованный репортаж: «Маленький шажок человека, гигантский прыжок человечества!» Вогнали в красную марсианскую пыль древки соответствующих флагов. Сфоткались – на память и для обложки «Time». Достаточно, господа астронавты, сворачивайте комедию!


Ещё не запустили Международную Космическую Станцию, а доктора наук уже вымучивали орбитальные «эксперименты». Как растёт пшеница в невесомости? Сколько сперматозоидов произведёт самец мушки-дрозофилы? Хорошо ли в невесомости горит свечка? Как поджечь только свечку, а не всю станцию? А самое главное: сколько двуногие подопытные могут там летать? Что с ними бывает, когда (и если) вернутся на Землю? В папином бассейне непрерывно тренировались будущие хомячки-астронавты. Как настоящие домашние хомячки тренируются в колесе.


В средней школе я писал «Голодного Питона» на «Бэйсике», а в старших классах – кросс-компилятор с «Бэйсика» в «Питон» – на «С++»[116]. Стукнуло шестнадцать, и я отправился в университет Райса[117] на день открытых дверей. Первым на пути попался факультет Computer Science[118].


После университета – покатил сплошной вин. В конце девяностых звонко рухнули «дот-комы», но меня совсем не коснулось. Когда я выпускался из университета, шок уже прошёл, и за настоящими программистами началась откровенная охота. Компании наелись «дот-комовскими» кодерами, у коих не код, а набор взаимоисключающих ошибок. Также безжалостно вышибали излишне умных, кто массив отсортировать не может, не выдав на-гора две тысячи строчек объектно-ориентированной зауми, где не то что автор, а сам чёрт ноги переломает. Бизнесу нужны программисты-прагматики.


Представьте аукцион в психбольнице. Сто тысяч в год! — Услышу ли я: сто тридцать? Спасибо, сэр! — Услышу ли я: сто шестьдесят? Спасибо, мэм! — Сто шестьдесят – раз! — Сто шестьдесят – два! — Сто шестьдесят – три! — Продано! — Лот уходит HR-леди с искусственными бриллиантами в колье. Поздравляю, мэм!


На весёлых аукционах я продавался регулярно, в среднем каждые полтора года, и по всё большим ценам. А космос? Спасибо, летайте без меня. Как «Колумбия» приземлилась – в курсе? То-то.


Ты скажешь: программист! Ничего себе, вин! Пришёл Глобальный Кризис, и никому не нужны программисты. Так повезло, мой вин – продолжается. В сентябре 2014, я получил двенадцатимесячный контракт на разработку прикладной системы искусственного интеллекта. Трах! Мячик совместился в Пространстве-Времени с битой, чуть более половины миллисекунды испытывал вполне релятивистское ускорение в двенадцать тысяч «g», – и улетел далеко за трибуны, разбив кому-то лобовое стекло на парковке.


Худощавый человек, на десяток лет меня старше, с эйнштейновской шевелюрой, блеснул полукруглыми очками и протянул руку. Акцент – явно европейский: «Гьик Гарденер. Математик».


Сделанная в Америке программа распознавания речи у меня в голове – выполнила аварийный останов: «Вы сказали: гик?»


«Никлауса Вирта как-то спросили: как правильно произносить ваше имя? На что он ответил: можете звать меня по фамилии, «Ви-ирт», а можете – по значению «Во-орт»[119]. Я не Вирт, так что называй меня гиком».


Быстро установили, Гьик – тоже новичок в проекте и подписал контракт двумя днями ранее. Не особо общаясь, мы проработали неделю, и наступила пятница. Жара стояла страшная, поэтому после работы решили осесть в баре и степенно переждать знаменитые хьюстонские пробки за парой бокалов не менее знаменитого «Шайнер Бок»[120].


«Что ты думаешь про проект?» — спросил Гьик.


Я отхлебнул ледяное пиво: «Проект как проект. Бывает хуже».


«Задание отобрали у индусов, ты в курсе?»


«Ещё бы! Ты заглядывал в модули связи с базой данных? Бангалорский говнокод, причём самая говнистая разновидность».


«Как ты думаешь, почему проект перетащили в США?» — Гьик приподнял бокал, вроде бы салютуя моей оценке переданного кода.


«Откуда я знаю: почему? Либо качество не устраивает, либо сроки поджимают».


«True[121]. Качество и сроки. Этого я и боюсь».


«Чего тут бояться? Мы – консультанты. Если в Бангалоре вдруг научатся клепать приличный код за ту же цену, да ещё вовремя – нам конец. Только вряд ли эта страшная катастрофа случится при нашей жизни. Гораздо более вероятно, мы проиграем Третью Мировую злобным зеленокожим парням в летающих блюдцах».


«На Бангалор мне начихать. Я про качество и сроки, причём, и то, и другое – одновременно. Что конкретно должна делать наша система?»


Походило на какой-то непонятный скандинавский розыгрыш: «Ты так шутишь, Гьик? EGOS. Система оптимизации электросетей[122]. Монстр будет оптимизировать веерные отключения. Могу заверить, наш код не умеет пускать баллистические ракеты или облучать сограждан модулированными микроволнами. Однако, не забывай надевать шапочку из фольги перед сном».


Гьик задумчиво покачал пиво в бокале: «Давно ты видел веерные отключения?»


«В жизни не видел. Просто отключения – бывают. Аварийные, если ураган. Или плановые, если где-то ремонт. Но чтобы специально выключать электричество в разных районах города – я не припомню. По-моему, последний раз такое делали во время Первой Мировой».


«Если веерных отключений не бывает, зачем писать систему оптимизации?»


«Скажем, террористы взорвали пару-тройку электростанций, и электричества не хватает. Или сверхкрупный метеорит прилетел. На всякий такой маловероятный случай».


«Ты правильно сказал: маловероятный случай. Отличное пиво. Главное – не подхватить ангину», — Гьик сделал пару осторожных глотков и замолчал секунд на тридцать. Я так держать паузу не умею и вряд ли когда научусь.


Наконец, Гьик кашлянул и сказал: «Прикинь. Ты высокопоставленный федеральный чиновник. Тебе приказали сделать систему оптимизации веерных отключений. Система не нужна на каждый день, просто предосторожность. Неважно, когда EGOS вступит в строй, и хорошо ли оптимизирует. Веерных отключений нет и не предвидится, а вероятность атаки террористов на несколько электростанций сразу – просто ничтожна. Каков будет твой бизнес-план?»


«Не спрашивай меня про бизнес-планы, я ненавижу их писать».


«Ну всё-таки?»


«Принцип ВКР. Время, Качество, Ресурс. Время и Качество – по барабану. Следовательно, боремся за Ресурс, то есть баблос. Бангалор, однозначно. Натурально, раз система правительственная, руководство проектом и проверка качества – в Америке. Я найму грамотных альфа-тестеров на год, чтоб обеспечить минимально-приемлемый уровень говнокода. Ну и индусскую говнодокументацию нужно перелопатить, это два технических писателя и один редактор-корректор, на три месяца. Я ничего не упустил?»


«Ты ещё код кропаешь? Становись руководителем проекта! Итак, проект ушёл в Бангалор. Два года – ковырялись потихоньку. Внезапно, начальник тебе звонит: разворот оверштаг! Система нужна срочно. В ноябре 2015 EGOS должна заработать! Причём не просто заработать, а как швейцарские часы. Сколько будет стоить – абсолютно неважно. Ты просишь дополнительно сорок миллионов – и получаешь, без вопросов».


«Раз заказчик платит настоящие бабки, немедленно увольняем индусов и переводим всю разработку в США. Нанимаем акул трудового рынка, вроде нас с тобой… Опаньки! Ты хочешь сказать…»


Гьик ещё раз отхлебнул пиво. Помолчал. Дал процессу в моей голове докрутиться до точки синхронизации. Потом выдал: «True. Именно это я и хочу сказать…»


Тут же в баре, мы сформировали Кабинет. Гьик – Премьер-Министр и Советник Стратегических Исследований. Я – Министр Обороны и Нападения, а также Министр Совмещений в Пространстве-Времени.


Мой уютный домик в районе бульвара Беллэир на случай энергетической катастрофы не годился. По стандартам Хьюстона, лужайка перед домом вполне просторная – две тысячи футов[123], и задний двор – не меньше. Более чем достаточно на семью из четырёх человек. Раз в две недели я толкал по травке газонокосилку и думал про себя, следовало покупать дом без лужаек. Когда еда из супермаркета, земли вообще не надо. Но если хочется растить собственные овощи, на четырёх человек нужно минимум два акра. Кроме прочего, пару лет назад мы построили для дочек «развивающий» бассейн на заднем дворе.


Семья Гьика жила в кондоминиуме. Жилой комплекс «для людей с доходами значительно выше среднего». Охрана в серых униформах патрулирует территорию на автомобильчике для гольфа. Бассейн на шесть дорожек по двадцать пять метров, с миниатюрным водным парком для малышей – любой владелец «развивающего» бассейна позавидует. Два гимнастических зала. Компьютеризованные тренажёры. Теннисные корты. Бизнес-центр. Вежливый до выпученности в глазах консьерж может отправить вашу одежду в химчистку или заказать вам лучшие билеты на «Суперболл». А газонокосилки у Гьика просто не было. За газонами и кустиками должен ухаживать профессиональный садовник. Всё бы хорошо, но если в магазинах нет жратвы, специалист только себя и прокормит.


Идею о побеге из города в сельскую местность мы отмели сразу. Мчаться куда глаза глядят, в расчёте, там вас примут с цветами и оркестром, могут либо безудержные оптимисты, либо полные идиоты. Но по чести, безудержные оптимисты от полных идиотов редко отличаются.


Отправиться в горы и леса? Тоже глупость. Незаселённые места оттого пустые, что не хватает ресурсов для более плотного населения. Поместите две банды выживальщиков на одну квадратную милю лесного массива – перестреляют друг друга.


Для покупки собственности с сельскохозяйственным потенциалом у нас уже не хватало ни времени, ни денег. Зато информации – вдосталь. Сотни терабайт данных. Полная картина потребления электроэнергии в каждом доме штата Техас! С восьми до пяти, мы честно «разговнякивали» бангалорский говнокод, несколько часов после пяти вечера – добавляли к системе искусственного интеллекта кусочки кода, совсем проектом не предусмотренные. По правде, предсказания Гьика отдавали параноидальной игрой в Теории Заговора. Но задачка сама по себе – интересная и зубодробительная, а что ещё программисту для счастья надо?


Гьик назвал первый недокументированный модуль «ASTRAL» «Automated Search for Transition-period Relocation to Agricultural Land»[124]. Второй модуль получил имя «FLORAL»: «Finding Low Occupancy Residence at Agricultural Land»[125]. Ничего такого незаконного. Если припечёт, система EGOS выдаст список домовладений, которые можно обесточивать не «веерно», а на постоянной основе. Больше электричества для остальных.


К концу июня 2015 года, точно в срок, EGOS работала, и в полной готовности к сдаточным испытаниям. Прямиком из Пентагона прибыл контр-адмирал, вытащил из кейса сверхсекретный компьютер, а оттуда, не хуже чем «Морские Котики», – посыпались вводные для тестов. Дневная температура такая-то. Ночная такая-то. Фактор ветра такой-то. Эта и вот та электростанции – внезапно останавливаются. Рассчитать оптимальный график отключений! Секундомер попискивал в ладони адмирала, проверяя засечку времени на экране. На мой вопрос, с чего вдруг эта и вот та электростанции решили одновременно и внезапно останавливаться, я получил зверский взгляд и пояснение: «Мистер Чёрч! Командую здесь я, а вводные – не обсуждаются».


К августу вводные стали ещё интереснее. В таком-то и таком-то районах – народные волнения. Обесточить! Теперь сюда и сюда вводим войскá. Подключить! Подавать электричество надо, естественно, по рассчитанному EGOS «оптимальному графику веерных отключений». При фиксированном уровне выработки энергии, заводы и Правительство должны работать, а неудобства населению – по возможности минимальны. Если где-то население не верит, что для их же блага, – место называется «временно неспокойным районом». Для начала – вырубаем им нафиг электричество. Через некоторое время, вежливая Национальная Гвардия постучит в дверь! На моих двадцати мониторах в лаборатории – дымился в руинах условно-учебный штат Техас: три четверти генерирующих мощностей остановлены, а «спокойные районы» получают электричество по четыре-пять часов в сутки.


Контр-адмирал оказался нормальным мужиком. После трудного дня тестов, он приглашал нас в бар, поболтать о калифорнийских винах, бейсболе, или последних сериях «NCIS»[126]. С удовольствием говорил о семье, о детях, показывал на телефоне фотографии породистого водолаза по кличке Мастер Чиф[127] и беспородной кошечки Стрэй Буллет[128]. Но как только речь заходила об EGOS, адмирал становился молчаливей рыбы.


Однажды я спросил, вроде как в шутку: «Скажите, точно будет Третья Мировая?»


Он поглядел на меня, залпом допил скотч. Глаза вдруг стали зверские, как раньше, когда он делал мне втык про вводные. Я ожидал, он меня снова срежет. Но адмирал выдохнул: «Хуже».


EGOS мы сдали вовремя (привет ленивому Бангалору!) Вполне работоспособный, и главное – прозрачный и читаемый код (ещё раз: привет безрукому Бангалору!) Полная и правильная документация (ну и опять-таки, дорогие американские специалисты: привет безграмотному Бангалору!) Контр-адмирал сводил шесть ключевых разработчиков и менеджера проекта в пятизвёздочный ресторан, долго жал нам руки, благодарил и рассыпался комплиментами, и убыл, наконец, в Вашингтон.


Гьик и я немедленно завершили контракт. Ничего другого и не ожидалось: акулы программистского рынка вырвались искать подходящий аквариум. Помимо честно заработанных денег, мы получили с проекта два трёх-терабайтных диска, до отказа заполненные продуктами жизнедеятельности модулей «ASTRAL» и «FLORAL». Нарушение конфиденциальности? Ага. Но кто будет проверять?


В конце сентября 2015 года я осел на девятимесячном контракте по разработке экспертной системы для страховых компаний. К январю 2016, моя паранойя по поводу адмиральского «хуже» – почти развеялась. Вдруг, в нашем районе начали ежедневно отключать электросети: с 15:20 до 16:40. График, наверняка рассчитанный EGOS! В марте, гражданские могут обойтись без обогрева и кондиционеров, лишь пенсионеры смотрят телевизор в это время дня, и даже холодильники не потекут – всего восемьдесят минут без электричества.


В пятницу двадцать пятого марта я получил СМС от Гьика: «У нас тоже веер. Пора уходить в Астрал. Предложения?»


Я немедленно ответил: «Буду у тебя в 7:00 завтра».


Состоялось расширенное заседание Кабинета Министров. Иша Гарденер согласилась на два самых трудных портфеля: Министр Иностранных Дел и Министр Правдивой Пропаганды. Моя жена Джайла стала Министром Финансов и Министром Сельского Хозяйства. Последнему она даже училась: полных шесть лет в Техасском Сельскохозяйственном и Механизации. Правда, почему-то на факультете океанологии[129]. Сын Гьика Свен – Главнокомандующий Авиацией. Кроме шуток. Парню всего четырнадцать, а он уже спроектировал и построил несколько радиоуправляемых вертолётов. Один из которых даже летает.


«ASTRAL» и «FLORAL» пропустили адреса всех строений в Хьюстоне через мелкое сито, выдав целеуказания. Джайла вверила Главнокомандующему ВВС наших дочек Кристину и Саванну, а министры Правительства запрыгнули в «Джип» Гьика и отправились на разведку.


Дом в проезде Меза оказался семнадцатым в списке. Гьик дважды постучал в дверь. Без ответа. Я привычно выбил бейсбольной битой окно, просунул руку и дёрнул задвижку. Наверняка где-то в конторе охраны запищал сигнал и замигала точечка на экране монитора, но особых последствий мы уже не боялись. Из предыдущих шестнадцати адресов, автомобиль охраны приехал лишь однажды. Пожилой охранник пробормотал себе под нос про «опять долбаные мародёры», бросил на нас озлобленный взгляд, – и убрался восвояси.


Мы осмотрели дом. Здесь наверняка давно не жили. Выключенный холодильник с распахнутой дверцей, пустой и девственно чистый. Мебель накрыта бумагой. Лёгкий запах пыли.


Джайла умчалась на задний двор и заорала оттуда: «Идеально!»


Сразу за забором начиналось необъятное поле для гольфа. На изумрудной травке рассыпались малахитом пруды с довольно годной, хотя и затянутой ряской водой. Из «Джипа» извлекли инструменты, и работа закипела.


К концу дня у меня побаливала спина, зато забор между задним двором и полем для гольфа перестал существовать: первая заявка на будущий самозахват. Доски забора были аккуратнейшим образом приколочены к оконным проёмам первого этажа.


Соседи по улице поначалу смотрели на нас неодобрительно и с недоумением. Может, подозревали что-то, но скорее – просто из любопытства. Жилище пустовало больше двух лет. Кто знает, может законные владельцы вернулись? Пока новая резиденция потихоньку превращалась в форт, появился Витрувианский человек семи футов ростом [2,13 метра] и осведомился, чем мы тут заняты. Министр Правдивой Пропаганды сделала удивлённое лицо и спросила: «А вы разве не собираетесь баррикадировать окна? В городе неспокойно. Надо заранее позаботиться о безопасности!»


Через пятнадцать минут в дальнем конце улицы взвыла бензопила. Я двинулся к источнику шума. Витрувианский человек, в круглой каске с логотипом «Шелл», жёлтых защитных очках и в ботинках со стальными носами, – деловито валил свой забор. Руки у мужика растут из правильного места. Он один за три часа сделал столько же, сколько мы с Гьиком – вдвоём за пять.


Предосторожность оказалась нелишней. Скоро стали доходить слухи, в городе идут грабежи. На старой квартире Гьика и Иши побывали воры. Автоматические ворота, охрана на автомобильчике для гольфа и даже вежливый консьерж – не помогли. К счастью, всё необходимое мы уже перевезли на новую базу. Широкоформатный телевизор и другие дорогущие компоненты «домашнего кинотеатра» – жаль, но прожить без них можно. Даже смешно: в городе скоро будет нечего жрать, а дебилы-грабители тратят время на бесполезную электронику.


На нашу улицу мародёры нагрянули только в начале апреля. Трое, на новеньком внедорожнике «Рам». Похоже, не первый ночной рейд. Выбрали самую лёгкую цель: дом слева от нас по улице. Не вылезая из пикапа, бандиты пару раз пальнули в окна крупной оленьей дробью. Последняя проверка. Если хозяин ответит выстрелом, или даже просто примется размахивать огнестрельным оружием, можно спокойно отъехать и попробовать в другом месте. Но никакого внятного ответа из дома соседей не последовало.


Собрали экстренное заседание Кабинета. Министр Иностранных Дел в двух предложениях выдала данные дипломатической разведки: мистер и миссис Пачис имеют трёх малолетних отпрысков и ноль оружия. Советник Стратегических Исследований рассчитал, что служба 911 на звонок соседа уже ответила, но полицейских вряд ли пошлют, из-за нехватки бензина. Искренне ваш Министр Обороны и Нападения настоял на военном решении вопроса.


Как только бандиты высадились из машины, я вышел к ним в бейсбольном шлеме и с битой в правой руке. Такой бой-скаут, защитник слабых и обиженных. На лицах мародёров заиграли улыбки. На расстоянии десять ярдов [около 9 м] – что может бита против тактического дробовика?


«Что вам здесь нужно?» — спросил я, стараясь напустить в голосе побольше страха.


«Известно что, — усмехнулся бандит в центре. Самый высокий и накачанный из тройки, наверняка предводитель. — Еду, выпивку, деньги, бензин. Золото, цацки. Ну, одежду. Короче, всё что есть. Если нам чего не надо, мы вам оставим, без балды».


«Хорошо. Только обещайте, что нас не тронете. Тут женщины и дети».


«Ну, дети-то нам ни к чему, — заявил предводитель. — А вот про женщин – эт' труднее. Обещать ничего не буду. Зависит: какие женщины!»


Бандиты заржали.


У меня отвисла челюсть и затряслись коленки. Парень справа поднял винтовку на плечо. Парень слева – опустил ствол дробовика в землю. Самое время.


Мои колени внезапно перестали трястись, а левая рука резко взлетела из-за спины на уровень глаз. Трах! Думаете: бейсбольная бита? Не совсем. Пуля калибра девять миллиметров совместилась в Пространстве-Времени с переносицей предводителя.


Забыл тебе сказать: я же левша, и бейсбольная стойка у меня – нестандартная. Бита в правой руке была для отвода глаз. Настоящим оружием являлся «Рюгер-девятка» в левой. Резко выкидывать руку с пистолетом из-за спины пару лет назад научил один добрый дядечка, бывший ФБР-овец, ныне независимый консультант по самообороне. Всего-то и расходов: четыре пачки патронов и четыре поездки к дядечке в тир. Я вовсе не бой-скаут, и даже не породистый британский джентльмен сэр Уинстон Леонард Черчилль, по-джентльменски наколовший Гитлера. Со мною лучше не связываться. В нашем Пространстве-Времени мне везёт всегда, а всем прочим – уж как придётся.


Предводитель беззвучно грохнулся лицом вниз на лужайку. Конечно, если сообщники имели хоть какой-то военный опыт, я схлопотал бы пулю, но для такого Совмещения в Пространстве-Времени есть кевларовый нагрудник под курткой. Я же везунчик, не так ли?


«Не двигаться! Стреляю на поражение!» — заорал я. Молодые люди и так не двигались. Повисли. Простоватые микропроцессоры в тупых головах ушли в бесконечные циклы обработки прерываний с переполнением стека.


По лужайке вдруг чиркнул красный световой зайчик, скакнул, – и замер на груди бандита с дробовиком. Как оказалось позже, Иша воспользовалась лазерной указкой.


Отметив, перезагрузка обоих микропроцессоров прошла успешно, я приказал: «Спокойно и плавно. Бросаем оружие. И без выкрутасов. Мои снайперы не любят хитрозадых».


Удивительно, как быстро ублюдки переходят от состояния вседозволенности к чистосердечному раскаянию. Они приехали поиграть в крутых мародёров, а попали вдруг на Суд Линча! Иша, наша Министр Иностранных Дел, пригласила всех соседей, и почти никто не отказался поучаствовать. Избрали присяжных. Откуда ни возьмись, нашлась Библия, и избранные присягнули судить по закону и совести, да поможет им Бог. Уже после, Джайла всё пыталась доказать, на настоящем Суде Линча присяжных не бывает. Иша заявила: «А мне по барабану. Раньше не было, теперь будут! Вполне себе демократическая процедура».


Пленённые бандиты ползали на коленях и даже бились лбами о бетон. Один попытался напомнить мне, я обещал ему жизнь в обмен на сдачу без сопротивления.


«False, — заявил я. — Извини, приятель, ты ослышался».


Свидетели сразу подтвердили, никаких таких обещаний с моей стороны не было, наоборот, чуть ранее подсудимые желали сделать что-то не совсем приличное с женщинами.


Голосование по вопросу виновности: единогласно! По вопросу метода исполнения – мнения присяжных разделились. Пятеро стояли за расстрел, семеро высказались в пользу более традиционных, проверенных предками, подходов. Кто-то из уважаемой публики указал собравшимся, вешать без отпущения грехов – не по-христиански. Присяжные послали за священником. Старичок в наспех надетой сутане дрожал с головы до пят и смотрел на нас широко раскрытыми глазами, но сделал всё честь-по-чести. Двое отправятся к Создателю совершенно прощённые, что же до третьего, – ничего не поделаешь, перед налётом следовало о душé заботиться.


Оказалось, фонарный столб на въезде отли