Book: По зову сердца



По зову сердца

Виктория Холт

По зову сердца

Victoria Holt

The road to paradise island


© Victoria Holt, 1985

© Jon Paul, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2014

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод, художественное оформление, 2014

Буря

В ночь, когда разразилась буря, наш дом, как и многие дома в деревне, пострадал, но именно благодаря этому и случилось то, что случилось. Мне в ту пору было восемнадцать, а моему брату Филиппу двадцать три, и в последующие годы я не раз с волнением вспоминала о сделанном в ту ночь открытии и размышляла о том, как сложилась бы наша жизнь, если бы не буря.

Началась она после периода немыслимой жары, одной из самых сильных в истории, когда температура доходила до девяноста градусов и выше[1] и погода стала чуть ли не единственной темой для разговоров. Это пекло убило двух пожилых людей и одного маленького ребенка; прихожане в церквях молились о прохладе; девяностолетняя миссис Терри, которая после легкомысленной юности и далеко не добродетельной зрелости в семьдесят с лишним лет сделалась весьма религиозной особой, заявила, что Господь Бог решил покарать Англию в целом и Литтл Стэнтон вместе с Грэйт Стэнтоном в частности, уморив скот, иссушив ручьи и не дав достаточно влаги для урожая. Близился Судный день, и в ночь бури даже самые скептически настроенные из нас начали подумывать о том, что миссис Терри, возможно, в чем-то права.

Всю свою жизнь я прожила в старой тюдоровской усадьбе в районе, называемом Грин, где всем заправляла бабушка М. Буква «М» заменяла Мэллори, нашу родовую фамилию, и бабушкой М ее называли, чтобы отличать от бабушки К (бабушки Крессет), ибо со смертью моей матери, которая совпала с моим рождением, Война бабушек уже началась.

«Они обе хотели нас», – серьезно, совсем как взрослый, говорил Филипп, когда мне было четыре, а ему целых девять, и мы чувствовали себя очень важными оттого, что нас так сильно хотели.

Филипп рассказал мне, что бабушка К предложила нас разделить: она заберет кого-то одного, а бабушка М – другого, будто мы были двумя полосами земли, за которые бились генералы. Еще долго после того я относилась к бабушке К с недоверием, потому что самым важным человеком в моей жизни был Филипп. Он всегда был рядом, мой старший брат, мой защитник, самый лучший и самый умный, проживший на пять славных лет больше меня и потому на пять лет опытнее. Бывало, мы ссорились, но разногласия эти только помогали мне еще лучше понять, насколько он важен для меня, потому что, когда он сердился, на душе у меня всегда скребли кошки.

К счастью, предложение нас разъединить вызвало гнев бабушки М.

«Разлучить их? Ни за что!» Издав этот боевой клич, она прямо заявила, что, как бабушка по отцовской линии, имеет больше прав распоряжаться нашей судьбой. В итоге бабушка К потерпела поражение и вынуждена была согласиться на компромисс: раз в год, на летних каникулах, нам разрешалось ненадолго приезжать к ней домой, в Чешир. Кроме того, она получила право время от времени навещать нас, дарить мне платья и матросские костюмчики Филиппу, колготы и варежки нам обоим, делать подарки на Рождество и дни рождения.

Когда мне было десять, у бабушки К случился удар, и она умерла.

«В хорошенькое положение она бы нас поставила, будь у нее свои дети», – как-то заметила бабушка М в случайно подслушанном мною разговоре с Бенджамином Даркином. Старик Бенджамин был одним из немногих, кто разговаривал с бабушкой М на равных. Он мог это себе позволить, поскольку работал в мастерской с двенадцати лет и знал об изготовлении карт больше, чем любой из ныне живущих людей. По крайней мере так говорила бабушка М.

«Эту женщину нельзя винить за дела Божьи, миссис Мэллори», – ответил он тогда не без упрека в голосе; и, возможно, из-за того, что он был Бенджамином Даркином, бабушка М не стала спорить.

В Литтл Стэнтоне бабушка М держалась как настоящая помещица, а выбираясь в Грэйт Стэнтон, что происходило в то время ежедневно, она ехала на карете с кучером Джоном Бартоном на козлах и маленьким Томом Терри, который был потомком той самой почти столетней предвестницы несчастий, ныне добродетельной миссис Терри, на запятках.

Филипп лет в восемнадцать, когда он, по моему глубокому убеждению, был умнейшим человеком на всем белом свете, как-то сказал, что люди, которые «добиваются», чаще гораздо больше ценят хорошее в жизни, чем те, кто имеет все от рождения. Этим он намекал на то, что бабушка М родилась не в семье помещиков. Она попросту вышла замуж за дедушку М, благодаря чему и стала одной из Мэллори, которые жили в усадьбе с тех пор, как она была построена в 1573 году. Год мы знали точно, потому что он был выбит на каменной стене над парадной дверью. Однако не существовало Мэллори с бо́льшим чувством собственного достоинства, чем бабушка М.

Дедушку М я не знала. Он умер еще до того, как началась Великая битва бабушек.

Деревней бабушка М управляла так же успешно и властно, как и своим домашним хозяйством. Она неизменно возглавляла праздники и ярмарки, поддерживала в форме нашего тишайшего приходского священника и его простоватую жену. Она следила за тем, чтобы люди не пропускали утренние и вечерние службы, а на тот случай, если какие-то неотложные дела этому мешали, составляла специальное расписание, по которому каждый, пропустивший одно воскресенье, должен был обязательно явиться в церковь на следующее. Не стоит и говорить, что мы с Филиппом не пропустили ни одной службы. Каждое воскресенье мы степенно, как и полагается идущим в церковь, шествовали по обе стороны от бабушки М через весь Грин от усадьбы до церкви, чтобы занять свои места на скамье Мэллори рядом с витражом, изображавшим Христа в Гефсиманском саду, подаренным церкви одним из наших предков в 1632 году.

Однако больше всего внимания бабушка М уделяла мастерской. Для помещиков было необычным делом заниматься коммерцией и проводить столько времени в какой-то мастерской, но это была не обычная мастерская.

Это был храм, воплощение славы Мэллори былых времен, ибо Мэллори являлись великими путешественниками и исследователями земли. Они преданно служили своей стране со времен королевы Елизаветы, и бабушка М была убеждена, что страна эта никогда не стала бы великой морской державой без помощи Мэллори.

Один из Мэллори плавал с Фрэнсисом Дрейком. В семнадцатом веке у них было не меньше приключений, но с одним большим отличием. Мэллори отправлялись в плавания не для того, чтобы захватывать корабли врагов, испанцев и голландцев, нет, в путь их гнало непреодолимое желание нанести на карту весь мир, и в первую очередь, самые отдаленные его уголки.

Они, говаривала бабушка М, определили развитие мировой истории, а не только истории Англии. Они упростили навигацию сотням, да что там сотням – тысячам великих путешественников по всему свету. Помощь, которую оказали составленные Мэллори географические карты этим бесстрашным мореплавателям, да и не только мореплавателям, но и землепроходцам, неоценима.

Мастерская находилась на главной улице Грэйт Стэнтона и занимала старинное трехэтажное здание с двумя эркерами на первом этаже по бокам от каменной лестницы, ведущей к парадной двери.

Позади мастерской, с другой стороны двора, располагалось другое здание, в котором размещались три паровые машины. Туда нам позволялось ходить только в сопровождении кого-то из взрослых. Меня эти машины не особенно привлекали, но у Филиппа всегда вызывали жгучий интерес.

В одном из эркеров стоял большой глобус, раскрашенный в восхитительные синие, розовые и зеленые цвета, которые в детстве меня завораживали. Когда я была маленькой и приходила в мастерскую с бабушкой М, Бенджамин Даркин показывал мне похожий глобус, стоявший в гостиной. Он вращал его, обращая мое внимание на огромные синие моря, разноцветные материки, их границы и не забывая отмечать островки розового – британские владения. Мне представлялось, что глобус этот изготовлен славными Мэллори прошлого, которые избрали благородную профессию изготовления карт, указывающих путешественникам путь.

У Филиппа посещение мастерской вызывало не меньший восторг, чем у меня, и мы часто об этом разговаривали. В нашей классной комнате хранились карты, и когда бабушка М заходила туда, она всегда начинала задавать нам разные вопросы по географии. География была для нас самым важным предметом, и бабушка М не могла нарадоваться нашей любви к ней.

Во втором эркере мастерской висела гигантская карта мира. Это полотно с африканским континентом с одной стороны и Америками с другой являло собою великолепное зрелище. Океан на ней был обозначен ярким синим цветом, а земля – в основном темно-коричневым и зеленым. Наши родные острова, расположенные слева от Скандинавии, формой своей напоминавшей забавного тигра, выглядели чем-то совершенно незначительным. Однако больше всего нас восхищало имя нашего предка, начертанное золотом в правом нижнем углу: «Джетро Мэллори, 1698».

«Когда я вырасту, – мечтал Филипп, – у меня будет свой корабль, и я измеряю все моря. И тогда внизу карты будет написано золотом мое имя».

Бабушка М услышала его слова, и лицо ее растянулось в счастливой улыбке, потому что это полностью соответствовало ее собственным намерениям. Я догадалась: в ту минуту она в душе поздравила себя с тем, что вырвала внука из лап бабушки К, которая могла попытаться сделать из него какого-нибудь архитектора или даже политика, потому что в ее роду было немало представителей этих профессий.

С годами я узнала кое-что из фамильной истории и выяснила, что бабушка М не одобряла женитьбы своего сына на Флоре Крессет. Флора, если судить по портрету, висевшему в галерее, была очень красивой, но хрупкой женщиной, что, очевидно, и стало причиной ее ранней смерти во время вторых родов. Впрочем, в те времена многие умирали во время родов, в том числе и сами дети, так что родить ребенка и выжить, можно сказать, само по себе было поводом для радости. Однажды я сказала Филиппу, что род человеческий продолжается только благодаря крепости женщин, на что он ответил: «Иногда ты говоришь несусветные глупости».

Филипп всегда был человеком более приземленным. Я была мечтателем, романтиком, он же интересовался практической стороной изготовления карт: вычислениями, измерениями. Пальцы его так и тянулись к компасу и другим научным инструментам. У меня все было по-другому. Я думала о том, кто живет в таких далеких от нас местах. Я думала, какой может быть их жизнь, и, глядя на маленькие островки, затерянные в голубых тропических морях, я придумывала самые разные истории о том, как я поплыву туда, стану жить среди этих людей, узнавать их обычаи и быт.

У нас с Филиппом были совершенно разные взгляды на жизнь. Возможно, именно поэтому мы так хорошо ладили. В каждом из нас было то, чего не хватало другому. Несомненно и другое: то, что мы росли без матери (да и без отца, хотя он был жив), сблизило нас еще больше.

Отец, когда привел в дом невесту, занимался семейным делом. Разумеется, его готовили к этому с детства, как и Филиппа. Быть может, если бы мама не умерла, он до сих пор жил бы с нами и занимался бы в основном тем, чего от него ждала бабушка М. Но после смерти жены, нашей матери, дальнейшая жизнь в усадьбе стала для него невозможной. Этот дом хранил слишком много воспоминаний. Хотя, может быть, он невзлюбил ребенка, который занял в этом мире место той, которая была для него гораздо дороже. Как бы там ни было, он решил на время уехать в Голландию, поработать в другой фирме, выпускающей карты… Ненадолго, чтобы прийти в себя после потери жены. Голландия издревле славится своими картографами, и бабушка М тогда посчитала, что поездка туда не только поможет ему пережить горе, но и даст ценный опыт.

Но отец задержался в Голландии и, похоже, не собирался возвращаться. Через какое-то время он женился на молодой голландке, Маргарете, дочери богатого экспортера, и, к большому недовольству бабушки М, присоединился к его делу, оставив благородную профессию составителя карт ради того, что бабушка М презрительно называла «торговлей». У меня были единокровные братья и сестра, но я их никогда не видела.

Одно время ходили разговоры о том, чтобы Филипп переехал к отцу, но бабушка М воспротивилась этому. Я думаю, она боялась, что Филипп может увлечься столь необычным делом, как экспортная торговля. Так и вышло, что мой отец зажил с новой семьей, оставив свою прежнюю семью на попечение бабушки М.

В мой восемнадцатый день рождения, который был в мае, примерно за три месяца до большой бури, гувернантка, учившая меня семь лет, получила расчет, и я поняла, что, раз бабушка М посчитала, что я больше не нуждаюсь в подобных услугах, она собирается начать подыскивать мне мужа. Никто из молодых людей, которых стали приглашать к нам в дом, мне не нравился. Да и во всей этой затее я не видела никакой романтики. Мы были знакомы с Гальтонами из Грэйт Стэнтона, у которых был сын Джеральд. Эта очень богатая семья имела интересы в Лондоне, расположенном в каких-то двадцати милях от Грэйт Стэнтона, не слишком далеко, чтобы старший Гальтон не утратил связи с домочадцами. Джеральд ездил с отцом в Лондон, где они часто оставались на несколько недель. Получалось так, что в деревню они возвращались наездами, да и то ненадолго. Став мужем, Джеральд проводил бы дома мало времени, и тут мне стало понятно, что он не вписывается в мои романтические мечты.

Был еще Чарльз Фентон, сын сквайра Марлингтона, любитель охоты, особенно на лис, и верховой езды, очень веселый человек, готовый смеяться над чем угодно. Он был до того жизнерадостен, что при разговоре с ним поневоле начинало хотеться, чтобы он стал чуточку мрачнее. Мне нравилось бывать в обществе обоих молодых людей, но мысль о том, чтобы провести с кем-то из них всю жизнь, не вызывала у меня восторга.

Бабушка М поучала меня:

– Тебе надо научиться этикету, моя дорогая. Молодая женщина должна рано или поздно делать выбор, и выбирать приходится из того, что есть. Те, кто тянут с выбором слишком долго, часто остаются без ничего.

Но могли ли уши восемнадцатилетней девушки прислушаться к этому грозному предупреждению?

Что было плохого в той жизни, какой я жила тогда?

Впрочем, бабушка М больше беспокоилась о Филиппе. Это он должен был привести в дом жену. Она станет Мэллори, тогда как я, выйдя замуж, лишилась бы этой прославленной фамилии. Я не сомневалась, что бабушка М не без опаски вспоминала появление в усадьбе Флоры Крессет. Верно, она подарила бабушке М внука и внучку, но хрупкость Флоры стоила ей сына, которого, по выражению самой бабушки М, «прибрала к рукам эта голландка».

После второй женитьбы сына она доброго слова не сказала о голландцах.

– Но, бабушка, – напомнила я ей, – вы же говорили, что некоторые лучшие картографы родом из тех краев. Да и первые географы… Сам Меркатор был фламандцем. Подумайте о том, чем мы ему обязаны.

Бабушка М явно разрывалась между радостью, которую всегда испытывала, когда я проявляла интерес к нашему семейному делу, и чувством раздражения, которое охватывало ее всякий раз, когда ей противоречили.

– Это было давным-давно. К тому же именно голландец был первым, кто стал скупать старые черно-белые карты и раскрашивать их, а потом продавать за большие деньги.

– Что с успехом повторяли его последователи, – вставила я.

– Какая же ты упрямая! – бабушка М произнесла это не без удовольствия в голосе и сделала то, что делала всегда, когда чувствовала, что не сможет отстоять свои позиции, – сменила тему.

Бабушку М радовало, что я любила бывать в мастерской. Иногда после уроков в классной комнате мы с гувернанткой отправлялись в Грэйт Стэнтон, где я с большим удовольствием проводила несколько часов в мастерской.

Меня всегда захватывали разговоры с Бенджамином.

Вся его жизнь заключалась в географических картах. Иногда он водил нас с Филиппом в здание, где карты печатали, и тогда только и разговоров было, что о совершенстве современных печатных станков, да о том, как в старину печатники использовали деревянные блоки для, как это называлось, глубокой печати. Глубокой она называлась потому, что краску наносили на деревянные пластины, с которых делали оттиски на бумаге, так что краска немного выступала над поверхностью, как рельефное изображение.

«Сейчас мы используем медь», – гордо сообщал он.

На меня все эти технические подробности нагоняли скуку, но Филипп засыпал его вопросами о различных печатных процессах, пока я, стоя неподалеку, рассматривала висевшие на стенах карты. Большей частью это были копии карт, сделанных в шестнадцатом, пятнадцатом и даже четырнадцатом веке, и, глядя на них, я думала о бесстрашных путешественниках, которые первыми побывали в этих местах и открыли все эти земли.

Филипп проводил много времени в мастерской, а когда ему исполнился двадцать один год и обучение его закончилось, он стал пропадать там дни напролет, работая с Бенджамином и постигая премудрости любимой науки. Бабушка М была счастлива.



Мне не нравилось оставаться в стороне, и Бенджамин чувствовал это. Он, как и Филипп, жалел меня, потому что я родилась девочкой, что лишило меня возможности играть какую-либо важную роль в этом захватывающем деле.

Однажды Бенджамин завел разговор о раскрашивании карт. Он не сомневался, что очень скоро случится какой-нибудь прорыв и мы начнем поставлять на рынок цветные карты.

Он показал мне отпечаток. Это была не карта, а довольно сентиментальная семейная сцена. В цвете.

– Это работа человека по имени Джордж Бакстер, – сказал Бенджамин. – Только посмотрите на эти цвета. Если бы мы смогли так же раскрасить наши карты…

– А почему мы не можем это сделать? – спросила я.

– Он свой метод держал в большой тайне. Но у меня есть кое-какие мысли на этот счет. Я думаю, он использовал набор печатных форм разных цветов. Но для этого нужна правильная приводка. С картами это будет намного сложнее. Понимаете, на карте нельзя ошибиться даже на долю дюйма. Если хоть чуть-чуть сместить цвета, площадь стран получится на мили больше или меньше, чем она есть на самом деле. Это очень сложно.

– Так вы будете раскрашивать от руки?

– Пока да. А там что-нибудь придумаем.

– Бенджамин, я знаю, что делать.

– Знаете, что делать, мисс Анналиса? Поверьте, это не так-то просто.

– Вы думаете, раз это непросто, я не смогу этого сделать? Почему же?

– Ну, вы юная леди.

– Не все юные леди дуры, мистер Даркин.

– Я не это хотел сказать, мисс Анналиса.

– Тогда разрешите мне попробовать.

Закончилось это тем, что мне устроили испытание. Я справилась неплохо, после чего мне дали для раскрашивания настоящую карту. Ах, как же мне понравилось с ней возиться! Эти синие-синие моря… Мой любимый цвет! Работая над картой, я слышала, как волны разбиваются о коралловые берега. Я видела смуглых девушек с цветами на шее и на лодыжках, я видела голых темнокожих детей, бегущих в воду, и длинные каноэ, рассекающие волны. Я перенеслась туда, к ним.

То были дни, наполненные приключениями. Я поднималась в горы и пересекала реки. И все это время думала о тех местах, которые еще только предстояло открыть.

Бенджамин Даркин думал, что я должна уставать от работы, но он ошибался. Чем упорнее я работала, тем больше работа меня захватывала. И у меня все получилось так, как я задумывала. Никто бы не сказал, что я испортила карту неаккуратным раскрашиванием. Изучив мое творение, Бенджамин признал его совершенным.

Мало-помалу я начала постигать искусство картографии. Я изучала старинные карты и интересовалась мастерами, которые их сделали. Бенджамин показал мне копию птолемеевской карты миры, сделанной примерно в 150 году н. э., и рассказал, что даже великий Птолемей учился у Гиппократа, жившего за три столетия до него. Я увлеклась еще больше, и все те волшебные дни проходили в мыслях о далеких местах и людях, которые побывали там много-много лет назад и нанесли их на карты, чтобы потомки могли их найти без труда.

Бабушка М иногда приходила и смотрела, как я работаю. Ее глаза светились от удовольствия. Внуки стали для нее отрадой, ведь они оба погрузились с головой в захватывающий мир карт. О другом она и не мечтала. По натуре бабушка М была человеком деятельным и больше всего любила устраивать жизни других людей, не сомневаясь, что сделает это лучше, чем они сами.

К этому времени она уже решила, что Филипп должен жениться на достойной девушке, которая станет жить в усадьбе и родит новых Мэллори, чтобы было кому продолжать заниматься изготовлением карт в Грэйт Стэнтоне, но чтобы титул сквайра при этом остался в Литтл Стэнтоне. Что же касается меня, она начала понимать, что ни Джеральд Гальтон, ни Чарльз Фентон мне не подходят. Она приняла решение ждать, пока не появится кто-то, лучше вписывающийся в ее представление о соответствии.

Для меня это стало облегчением, дало возможность продолжать предаваться моим умозрительным приключениям в мастерской и наслаждаться жизнью в усадьбе.

Усадьба наша была очень интересным местом, хотя, конечно же, человек, здесь родившийся и проживший всю жизнь, был склонен это забывать. Начать хотя бы с того, что здесь водились привидения. На третьем этаже был один темный угол, где здание имело очень необычную форму. Находился он в конце коридора, который обрывался в самом неожиданном месте, как будто строителям надоело работать, и они закончили его, не доведя до конца.

Вечером, когда темнело, слуги не любили ходить по этому коридору в одиночку, хотя сами не могли объяснить почему. Просто того, кто туда входил, охватывало непонятное беспокойство, возможно, из-за разговоров о том, что в усадьбе много-много лет назад якобы замуровали в стену какого-то человека.

Когда я попыталась что-то разузнать у бабушки М, мне было сказано:

– Вздор. Ни один Мэллори не совершил бы подобной глупости. Это было бы крайне вредно для здоровья живущих в доме.

– А монахов иногда замуровывали, – заметила я.

– Так то монахи… К Мэллори это не имеет никакого отношения.

– Но это было так давно.

– Дорогая моя Анналиса, все это сущий вздор. Ступай-ка ты лучше к миссис Гоу да отнеси ей телячьего студня, она опять расхворалась.

Миссис Гоу много лет служила у нас экономкой, а теперь жила с сыном за складом строительных материалов, между Литтл и Грэйт Стэнтонами.

Я всегда восхищалась бабушкой М, которая могла расправиться с замурованными предками так же решительно, как с бабушкой К.

Однако то место в коридоре не шло у меня из головы. Я, бывало, приходила туда ночью, и там меня неизменно охватывало странное чувство, по телу как будто проходил холодок, а однажды мне показалось, будто что-то легонько прикоснулось к моему плечу, и я даже услышала чей-то свистящий шепот.

Я пыталась создать нечто из давних слухов точно так же, как выдумывала коралловые берега, раскрашивая карту.

Я наведывалась на могилу матери и следила за тем, чтобы растущие рядом кусты были ухожены и аккуратно подрезаны. Я часто думала о ней. Мне она представлялась такой, какой ее описывала бабушка К, которая всегда плакала, когда разговор заходил о ее Флоре. Флора была слишком хороша для этого мира, рассказывала ее мать, она была красавицей, нежной, ласковой девочкой. Замуж она вышла в шестнадцать, и Филипп родился через год, так что, когда она умерла, ей было всего двадцать два.

Я смогла сказать бабушке К, как мне жаль, что это из-за меня умерла ее дочь. Подобного нельзя было говорить бабушке М, потому что на это она тут же ответила бы: «Вздор. Ты об этом ничего не знаешь, и потому не тебе об этом судить. Она была слабым существом. Такое случается».

Бабушка К была человеком более сентиментальным. Она говорила, что моя мать добровольно пожертвовала жизнью ради меня. Но от этого мне становилось еще неспокойнее на душе. Нет ничего хуже, чем осознавать, что ради тебя кто-то пошел на огромные жертвы.

Из-за этого я разговаривала с бабушкой К о своей матери куда реже, чем мне хотелось.

Но это не мешало мне навещать ее могилу. Я посадила там розовый куст и розмарин «на память». Я ходила туда тайком, не хотела, чтобы даже Филипп знал о том, как меня мучает совесть за то, что мать умерла из-за меня. Иногда я разговаривала с ней вслух, рассказывала, как я надеюсь, что она счастлива там, где находится, и как мне жаль, что она умерла, производя на свет меня.

Однажды, придя на могилу, я решила принести воды для кустов. Там недалеко была старая колонка с лейкой и кружками. Но только я развернулась и попыталась сделать шаг, как моя нога зацепилась о торчащий камень и я упала. Убедившись, что ничего серьезного со мной не произошло (я лишь слегка оцарапала колени), я хотела встать, но мой взгляд упал на камень, ставший причиной моего падения. Оказалось, это было нечто вроде булыжника, какими выкладывают бордюры.

Заглянув в траву, я увидела, что таких камней там много. Они окружали какой-то участок, должно быть, другую могилу.

Мне стало любопытно. Кто бы еще мог быть здесь похоронен? Я и не думала никогда, что здесь может находиться что-то, кроме могил Мэллори.

Повыдергивав спутавшуюся траву, я убедилась, что не ошиблась: это действительно была могила. Без надгробия. Если бы у нее имелось надгробие, ее, разумеется, давно бы обнаружили. Но на могиле лежала плита. Плита эта была вся в грязи, и буквы на ней почти стерлись.

Я сходила к колонке и принесла воды. У меня с собой была тряпка, которой я обычно вытирала руки, полив кусты, и, смочив ее, я начала оттирать плиту.

В смятении я отпрянула от могилы и внутри у меня похолодело, когда мне показалось, что на могильной плите начертано мое имя.

«Анна Алиса Мэллори. Скончалась восемнадцати лет, на шестой день февраля, 1793».

Да, меня звали Анналиса, а имя на плите было написано раздельно, и Алиса начиналось с большой буквы… И все же сходство поразило меня.

Несколько секунд меня не покидало странное жутковатое ощущение, будто я смотрю на свою собственную могилу.

Какое-то время я стояла неподвижно, глядя вниз. Кем была эта женщина, лежавшая в забытой могиле в окружении мертвых Мэллори?

Вернувшись в усадьбу, я постепенно пришла в себя. Почему кого-то из моих предков не могли звать так же, как меня? Имена нередко повторяются в роду. Анна Алиса. Анналиса. Восемнадцать лет. Она умерла примерно в моем возрасте.

В тот день за обедом я сказала бабушке М:

– Сегодня на кладбище я нашла могилу, которую раньше не замечала…

Ее это, похоже, не особенно заинтересовало.

Я посмотрела на Филиппа.

– На ней указано мое имя… Вернее, имя почти такое же, как у меня.

– Да? А я думал, ты одна такая Анналиса, – отозвался Филипп.

– На могильной плите указано «Анна Алиса Мэллори». Кто это, бабушка?

– В нашем роду было много Анн. И Алис не меньше.

– А почему меня назвали Анналиса?

– Это я тебя так назвала, – сказала бабушка М так, будто этим все объяснялось. – И именно потому, что в роду было так много Анн и Алис. Я решила, что оба этих имени слишком уж распространены, но, поскольку ты Мэллори, я их соединила вместе, вот и получилось что-то необычное, согласись.

– Как я и говорил, – вставил Филипп. – Единственная и неповторимая.

– Эта могила была заброшена.

– Такое бывает с могилами, когда проходит время.

– Ту женщину похоронили больше ста лет назад.

– Не каждого помнят так долго, – заметил Филипп.

– Это так странно… Найти имя под зарослями травы… Почти такое же, как у меня…

– Нужно сходить туда еще раз, посмотреть, нет ли там Филиппа, – улыбнулся брат.

– Там есть Филиппы. Несколько.

– Да, да, я знаю, у тебя нездоровая привычка читать надгробия, – сказал Филипп.

– Я люблю думать о них всех… Обо всех Мэллори… О людях, которые жили в этом доме до нас… С которыми мы все связаны… О долгой линии наших предков.

– Я рада, что у тебя такое отношение к семье, – твердо промолвила бабушка М, давая понять, что на этом разговор закончен.

Но я не могла выбросить из головы Анну Алису Мэллори. Наверное, не только из-за того, что у нас были почти одинаковые имена, но еще и потому, что она умерла примерно в моем возрасте.

В следующий раз, отправившись на кладбище, я решила очистить могилу от травы и посадить там какие-нибудь цветы. Когда я попросила у одного из садовников саженцев, он почесал голову, сказал, что в это время года цветы не сажают, но дал мне розовый кустик. Я попросила у него и розмарин.

– Все равно не приживутся, – буркнул он.

Сказав себе, что, если не приживутся эти, я посажу другие, я расчистила плиту и посадила в землю саженцы. Теперь могила выглядела совсем по-другому, как будто кто-то помнил Анну Алису Мэллори.

Я часто о ней думала. Скорее всего, она родилась в усадьбе и, несомненно, прожила в ней все свои восемнадцать лет. И еще ее звали так же, как меня. Она могла быть мною.

Она вторглась в мои мысли, и мне даже стало немного страшно.

Анна Алиса умерла в 1793 году, чуть меньше ста лет назад. Интересно, какой была жизнь здесь в те времена? Должно быть, очень похожей на нынешнюю. Жизнь в деревне мало изменилась за последние сто лет. Все великие события происходили где-то далеко, во внешнем мире. Во Франции тогда бушевала революция, а в год смерти Анны Алисы были казнены король и королева Франции.

Никто из тех, кто был знаком с Анной Алисой, не мог дожить до наших дней. Даже миссис Терри еще не было на свете, когда умерла эта девушка, хоть она и родилась вскоре после этого. Миссис Гоу было семьдесят девять, и она могла слышать какие-то рассказы от своих родителей. Те, вероятно, знали Анну Алису.

Наведавшись в очередной раз к миссис Гоу, я решила поговорить об этом.

Когда миссис Гоу было двадцать восемь, у нее умер муж. После этого она устроилась в нашу усадьбу экономкой и проработала здесь сорок лет. Семья Гоу, по выражению самой миссис Гоу, была «на голову выше» нашей местной рабочей общины. Гоу долгое время держали собственное дело. Они занимались строительством и плотничными работами, обслуживали не только Литтл и Грэйт Стэнтон, но и всю округу.

Миссис Гоу, как и все Гоу, всегда держалась с некоторым превосходством. Они как будто должны были постоянно напоминать окружающим, что сделаны из другого теста и выше простых смертных.

У меня до сих пор сохранились детские воспоминания о миссис Гоу: горделивая осанка, полная достоинства фигура в платье из черного бомбазина. И у Филиппа, и у меня она вызывала благоговейный страх.

Даже позже я всегда подчинялась ей. Однажды я спросила у бабушки М, почему даже она относится к миссис Гоу с таким почтением.

– Что такого особенного в миссис Гоу? Почему мы должны ее слушаться?

– Она хорошая экономка.

– Иногда она ведет себя так, будто вся усадьба принадлежит ей.

– Хорошие слуги преданы дому господ. – Задумчиво помолчав минуту, она продолжила так, будто сама начала удивляться: – Гоу всегда уважали в этом доме. Они не бедны… Нам повезло получить такую женщину, как миссис Гоу. Нельзя забывать, что она не зависит от своего места, как многие другие.

Все это явно было неспроста. Бабушка М всегда постоянно что-то дарила миссис Гоу. Причем не обычные подарки, которые хозяева, как правило, дарят бедным слугам, например, одеяла, уголь на Рождество или нечто подобное. Нет, этого бы она не приняла. Миссис Гоу получала связку фазанов, студень из телячьей ножки… Такие подарки дарят друзьям… Или почти такие. Миссис Гоу не принадлежала к сословию джентри, но не принадлежала и к сословию слуг. Она уверенно занимала некое промежуточное положение. В конце концов, ее свекор и муж, когда были живы, считались прекрасными мастерами, и Уильям Гоу, ее единственный сын, сейчас владел процветающим предприятием.

В надежде узнать что-нибудь об Анне Алисе я решила навестить миссис Гоу.

Вручив ей марципановые пирожные (я знала, что миссис Гоу любит их, и специально попросила нашу кухарку приготовить это лакомство), я села в кресло рядом с кушеткой рекамье, на которой возлежала миссис Гоу, и начала осторожно подводить разговор к интересующей меня теме.

Я сказала:

– На днях я ходила на кладбище к могиле матери.

– Бедный ангелочек, – вздохнула миссис Гоу. – Никогда не забуду тот день, когда она покинула нас. Как давно это было?

– Уже восемнадцать лет, – ответила я.

– Я всегда говорила, что она не справится. Слишком хрупкой бедняжка была… Наша красавица. Он любил ее без памяти.

– Вы говорите о моем отце? Вы, должно быть, помните, что было очень-очень давно, миссис Гоу.

– У меня всегда была отменная память.

– На кладбище я нашла могилу. Заброшенную и забытую могилу. Я немного расчистила могильную плиту и увидела на ней имя, почти такое же, как у меня. Анна Алиса Мэллори. Она умерла в 1793 году в восемнадцать лет.

Миссис Гоу поджала губы.

– Давно это было.

– Почти сто лет назад. Я подумала, может, вы что-то слышали о ней?

– Мне еще не сто лет, мисс Анналиса.

– Но у вас такая хорошая память. Вдруг кто-нибудь вам что-то рассказывал о ней.

– До свадьбы с Томом Гоу я жила не здесь.

– Может, кто-то в семье упоминал о ней?

– Мой Том был старше меня, но и он родился только в 1808 году, то есть через много лет после ее смерти. Но забавно, что вы назвали именно этот год. Я часто слышала, как в семье о нем говорили.

– Год?

– Когда, вы сказали, она умерла? В 1793-м? Как раз в том году мы начали свое дело. Эта цифра стоит на стене склада Гоу. Там написано: «Дата основания – 1793». Да, так и написано. Я эту надпись видела много раз. Выходит, это случилось в одно и то же время.

Я приуныла. Миссис Гоу гораздо больше интересовали достижения семейства Гоу, строителей и плотников, чем моя могила и лежавшая в ней Анна Алиса. Она принялась не спеша рассказывать о том, каким занятым человеком был ее сын Уильям, и о том, что он собирался передавать семейное дело своему сыну Джеку.

– Нужно, чтобы они чувствовали ответственность. Так говорит Уильям. Человек, который за что-то отвечает, понимает, что такое надежная, хорошая работа, мисс Анналиса. Все знают, что лучше Гоу работников не сыскать. Хотела бы я увидеть того, кто станет с этим спорить.



Я начала понимать, что вряд ли смогу что-то узнать от миссис Гоу, и решила попытать счастья с миссис Терри.

Ее я застала в кровати.

– Ах, это вы, – сказала она, и ее жадные глазки устремились на корзинку у меня в руках. – Жара все не спадает? – Она покачала головой. – Они сами в этом виноваты. Вы знаете, что в прошлую субботу они плясали в амбаре? Представьте только! Всю ночь, до самого воскресенья. Чего же еще ожидать-то? А потом они еще спрашивают меня: что будет с засухой? Что будет со скотом? Что будет с травой, которая вся пожухла?

– Почему они спрашивают об этом вас, миссис Терри?

– И то правда, почему? Им бы лучше к себе в душу заглянуть, а не меня спрашивать. Это кара Господня, и будет еще хуже, ежели они не образумятся. Покайтесь, говорю я им, пока есть время.

– Вы что-нибудь знаете об Анне Алисе Мэллори?

– А? Что? Но это же вы, разве нет?

– Нет. Я Анналиса. А это Анна Алиса… Два разных имени.

– Я всегда удивлялась, что вам дали такое нелепое имя. И почему нельзя было назвать вас просто Анной или Алисой, как всех остальных? Зачем нужно было смешивать два имени в одно? В усадьбе жило много Анн. И Алис.

– Но я спрашиваю о двойном имени. Анна Алиса.

– Нет, не припоминаю, чтобы слыхала такое.

– Вы прожили девяносто лет, миссис Терри. Удивительно!

– А все потому, что Бог любит благочестивых.

Ей все же хватило такта опустить глаза. Благочестие миссис Терри существовало всего лишь лет двадцать, и я слышала, что после смерти Джима Терри (и даже при его жизни, когда он уезжал) она была не чужда того, что в наших краях называли «немного лишнего», и занималась она этим субботними вечерами и даже в собственном коттедже.

– Конечно, вы правы, – промолвила я с самым невинным видом, как будто никогда и не слышала о ее тайных похождениях, ведь я не хотела, чтобы у нее испортилось настроение. – На кладбище я нашла одну могилу. Могилу Анны Алисы Мэллори. Это имя очень похоже на мое, и меня даже пробрала дрожь от мысли, что, когда я умру, моя собственная могила будет выглядеть точно так же.

– Только глядите, чтобы Господь не призвал вас со всеми грехами. Покайтесь.

– Я об этом как-то не думала.

– В том-то и беда. Современная молодежь никогда ни о чем не думает… Я взяла со своей Дейзи слово, что, когда я уйду, она пришлет священника, чтобы он помог мне перейти в мир иной… Не то чтобы я без этого не обошлась…

– Что вы, миссис Терри! Конечно же, вы попадете на небо! Я знаю, за вами пришлют ангелов, и они сопроводят вас туда.

Она закрыла глаза и кивнула.

Я почувствовала острейшее разочарование. Похоже, никто ничего не знал о моей Анне Алисе. И все же от ее смерти до рождения миссис Терри прошло не так уж много времени. Она была нашей, местной уроженкой и прожила здесь всю жизнь. Не может быть, чтобы никто о ней никогда не вспомнил. Мне еще не встречался ни один житель деревни, которого не интересовало бы, что происходит в усадьбе.

– Миссис Терри, – сказала я, – леди в той могиле умерла почти перед самым вашим рождением. Неужели при вас никто о ней никогда не упоминал?

– Нет. Об этом не говорили.

– Не говорили? Вы имеете в виду, что это была запретная тема?

– Нет, не знаю ничего такого.

– Может быть, в вашем детстве кто-то хоть что-нибудь о ней рассказывал?

– Они рассказывали о Гоу. Вот о ком они всегда говорили. Какие Гоу гордые да неприступные… Как они завели собственное дело… Вот о чем у нас были разговоры. Моя мать говорила: «Вы только посмотрите на миссис Гоу. Видели ее красную шляпку? А как она в церковь заходит? Леди из себя корчит! А кем они были еще несколько лет назад? Да никем… Как и все мы».

– Да-да, – вставила я несколько нетерпеливо. – Мы знаем, какими были Гоу.

– Но так было не всегда… Как я слышала.

– Они уже давно занимаются своим делом. Еще с 1793 года, так у них на стене склада написано. Я это видела недавно. Как раз в том году умерла эта леди.

– Кое-кто, подзаработав денег, начинает мнить себя выше нас, простых смертных.

– Так вы не помните…

Миссис Терри сказала:

– Был один разговор… Нет, не могу припомнить. Что-то про одну леди из усадьбы. Кажется, она умерла совсем молодой.

– Да, миссис Терри, да.

Старуха пожала плечами.

– Вы должны что-то помнить, – быстро прибавила я.

– Не знаю. Люди умирают. Нужно только надеяться, чтобы перед смертью у них было время покаяться.

Она вздохнула и снова заговорила о семье Гоу.

– Неправильно все это было. Тогда об этом много говорили. Эти Гоу такими уж святошами себя выставляли. Я еще помню… Тогда-то я еще совсем девчушкой была… Его поймали. Как бишь его звали? Вот ведь голова дырявая. Том, кажется. Том Гоу. Его поймали на горячем, с фазаном за пазухой… на чужой земле. Ну и потащили в суд. И чем же закончилось? Гоу идут к хозяину, и никто оглянуться не успел, а браконьер Гоу уже расхаживает на свободе да знай нос задирает. Его просто отпустили и все. Как вам такое, а? Кому-то, значит, можно, а кому-то нельзя. Неправильно это. Не по-людски. Похоже, хозяин ради этих Гоу готов был на все.

– Наверное, это было много лет назад, – сказала я, теряя терпение, потому что мне было неинтересно слушать про успехи Гоу.

– Как я говорила, – продолжила она, – я в ту пору была совсем маленькой… Но так всегда было. За спиной Гоу всегда стояла усадьба. Такие ходили разговоры.

– Что ж, и очень хорошо. Я думаю, за это ими должны были восхищаться.

– Им помогали… Так люди говорили.

– А еще люди говорят: на Бога надейся, а сам не плошай. Вы должны это знать, ведь вы-то лучше знакомы со Всевышним, чем все мы.

Ирония осталась незамеченной. Миссис Терри глубокомысленно кивнула и промолвила:

– Это верно.

После этого, смирившись с тем, что от нее ничего не добиться, я ушла.

Об этом разговоре я рассказала Филиппу.

– Почему ты ею так заинтересовалась? – спросил он. – Только потому, что ее имя похоже на твое?

– Я что-то чувствую.

Филипп всегда с насмешкой относился к мои чувствам. И сейчас рассмеялся.

– Не хочешь покататься? – спросил он.

Я любила верховые прогулки с братом, поэтому с готовностью приняла приглашение, но все равно Анна Алиса не покидала моих мыслей. Я продолжала думать о загадочной юной женщине, покоившейся в заброшенной могиле.


Жара усилилась. Воздух застыл и как будто наполнился ощущением надвигающейся беды.

Все говорили: в такую жару невозможно работать, в такую жару невозможно двигаться и даже дышать.

Но скоро жара спадет, говорили они. Боже, как нам нужен дождь!

Я же окончательно упала духом оттого, что все мои попытки узнать хоть что-нибудь о женщине, которая преследовала меня в снах, оборачивались разочарованием. Миссис Гоу была слишком молода, чтобы что-то помнить, а миссис Терри снедала такая зависть к Гоу, что она попросту не могла сосредоточиться на деле. Где еще искать? К кому обращаться за помощью?

Да и зачем мне все это? Почему мне казалось таким важным узнать что-то о той, что носила имя, похожее на мое, и умерла примерно в моем возрасте? Почему я все время думала о ней? Она как будто постоянно находилась рядом со мной. Филипп говорил, что для меня обычное дело с головой уходить в какие-то непонятные материи. Какая разница, что случилось с этой девицей? Она ведь давно умерла, верно?

Мне казалось, что она умерла несчастной. Я чувствовала это, ощущала и в доме, и рядом с ее могилой. Почему ее могилу забросили? За остальными могилами ухаживали, а эту как будто специально хотели забыть.

В то утро было слишком жарко для прогулок или катания, поэтому я вышла в сад, нашла тенистое место, села в кресло и стала слушать жужжание пчел. Лаванду к этому времени уже почти всю собрали, набитые ее высушенными цветками мешочки уже были разложены по комодам и шкафам, поэтому маленькие трудолюбивые насекомые деловито летали над голубыми цветочками вероники. Я лениво провела взглядом стрекозу, пролетевшую через пруд, над которым навис, словно взмывая в воздух, каменный Меркурий. В воде блеснула золотом рыбка. Все вокруг было неподвижно, как будто сама природа напряглась в ожидании.

Затишье перед бурей, подумала я.

Жара продолжалась весь день. После обеда мы остались сидеть за столом. Бабушка М сказала, что по такому пеклу не поедет в Грэйт Стэнтон. Я согласилась.

Спать легли рано. Душная жара сделала сон почти невозможным. Буря началась около двух часов ночи. Я тогда едва начала дремать и проснулась, как только раздался первый яростный раскат грома – мне показалось, прямо у меня над головой. Я села в кровати. Значит, давно собиравшаяся буря наконец разразилась.

Вспышка молнии на миг осветила комнату, и тут же последовал новый оглушительный удар грома.

Казалось, небо охватил огромный пожар. Никогда еще я не видела такой грозы. Услышав шум в доме, я решила, что встал кто-то из слуг.

Грозы были нечастым явлением и всегда быстро заканчивались, но на этот раз буря бушевала прямо над нами и вспышки следовали одна за другой.

Я встала, взялась за платье и туфли, и, как только я надела их, раздался самый громкий из всех ударов. Сердце чуть не выскочило у меня из груди, я замерла, втянув голову в плечи.

Потом снова загрохотало… Прямо наверху. Как будто на дом вывалили кучу тяжелых камней.

Я выбежала в коридор и чуть не столкнулась с Филиппом.

– Молния во что-то попала.

– В дом?

– Не знаю.

Новый удар. Потом еще один и еще.

Появилась бабушка М.

– Что произошло? – спросила она.

– Пока не знаем, – ответил Филипп. – Кажется, молния ударила в дом.

– Так давайте выясним!

Прибежали несколько слуг.

– Мистер Филипп думает, что в нас могла попасть молния, – объявила им бабушка М. – Не нужно бояться. Наверняка ничего страшного не произошло. Скоро мы все выясним. Ох!

Прямо над нами снова раздался жуткий треск.

– Филипп… и вы, Дженнингс. – Он указала на только что появившегося в коридоре дворецкого. – Сходите посмотрите. Как думаете, куда могла ударить молния?

– Думаю, в крышу, миссис Мэллори, – предположил дворецкий.

– Значит, где-то в дом льется вода, – заметил Филипп. – Нужно поскорее найти это место.

Я слышала, как дождь хлестал по окнам, когда Филипп и остальные бросились вверх по лестнице.

Мы с бабушкой М последовали за ними.

Наверху раздался крик. Кричал Филипп.

– Крыша пробита!

В воздухе чувствовался запах гари, но ничто не горело. Наверняка дождь быстро погасил огонь. По коридору текла вода.

Бабушка М была спокойна и держалась хозяйкой положения. По ее указанию были принесены всевозможные сосуды и емкости, чтобы ловить дождь. Поднялась такая суматоха, что про саму бурю все и позабыли, хотя гром продолжал греметь.

Впрочем, у одной из горничных началась истерика.

– У нее всегда такое бывает во время грозы, – пояснила мне другая горничная. – Это из-за того, что, когда ей было пять лет, тетушка запирала ее в шкафу и говорила, что гроза бывает, когда Бог сердится и хочет наказать мир…

Две горничных ушли успокаивать истеричную компаньонку.

Дженнингс с таким же невозмутимым видом, как и бабушка М, осмотрел повреждения и вынес вердикт:

– До завтрашнего утра ничего сделать нельзя, миссис Мэллори. А потом придется звать Гоу.

Неистовство продолжалось еще час, мы все это время бегали с ведрами дождевой воды и пытались спасти дом от дальнейших повреждений. Все с облегчением вздохнули, когда дождь прекратился и вода начала литься в посуду уже не потоками, а струйками.

– Ну и ночка! – сказал Джон Бартон, который пришел из конюшни помогать.

– Не волнуйтесь, миссис Мэллори, – спокойным тоном произнес Дженнингс. – Все не так плохо, как мне показалось сначала. Я схожу к Гоу, как только они откроются.

– Хорошо. А теперь, – объявила бабушка М, – нам нужно согреться. Чем-то по-настоящему горячим. Думаю, пунш будет в самый раз. Дженнингс, будьте добры, займитесь этим. Семье, пожалуйста, организуйте в моей гостиной и проследите, чтобы на кухне накрыли.

После этого мы отправились в бабушкину гостиную, стали пить горячий пунш, прислушиваясь к отдаленным раскатам грома, и говорить друг другу, что эту ночь мы не скоро забудем.


Утром явился Уильям Гоу, чтобы оценить повреждения. Он сообщил, что на нашей улице еще в один дом ударила молния. Люди говорили, что такой грозы не бывало уже лет сто.

Уильям Гоу довольно долго пропадал на крыше и спустился с озабоченным видом.

– Все хуже, чем я думал, – объяснил он. – Придется поработать… И не только с крышей. Вы же знаете, миссис Мэллори, как трудно подобрать черепицу для старых домов. Она должна быть старой и одновременно крепкой. Но дело не только в черепице. Деревянные части кое-где тоже повреждены. Их придется заменить.

– Хорошо, мистер Гоу, – ответила бабушка М. – Скажите, что нужно.

– Я хочу осмотреть панели на стенах в той части, где пробило крышу. Возможно, некоторые придется заменить, иначе они со временем загниют и отвалятся.

– Осмотрите там все хорошенько, а потом решим, что делать, – сказала бабушка М.

Все утро Уильям Гоу ползал по коридору, простукивал и осматривал стены.

Я тем временем прошлась по деревне. Многие деревья и кусты поломало и вырвало ветром и дождем, но в воздухе стоял запах свежести. Повсюду виднелись лужи, и казалось, что вся деревня высыпала на улицы в ожидании новостей.

Я не удержалась и сходила к миссис Терри. Она восседала на своей кровати с видом древней пророчицы.

– Что за буря! И поделом им. Я всю ночь просидела в кровати, говоря: «Господи, пусть они увидят твой гнев! Ведь это единственный способ вразумить этих грешников».

Тут я вспомнила о горничной, которую запирали в шкаф и пугали гневом Божьим, и мне вдруг подумалось, что набожные люди в своем рвении могут сотворить немало зла.

– Не сомневаюсь, что Всевышний был благодарен за совет, – не удержалась я от колкости.

– Говорят, молния поразила усадьбу, – продолжила миссис Терри, не обратив внимания на мое замечание. – В крышу угодила, верно? – Мне показалось, что я уловила в ее голосе нотки разочарования оттого, что ущерб оказался небольшим. – Еще Картеры пострадали. В их дом тоже попала молния. И правильно, а то шляются тут по всей деревне, не знают, чем заняться. Вы слыхали, что они своей Амелии купили золотую цепочку да еще с медальоном? В ее-то возрасте.

– Вы считаете, то, что они любят гулять и купили золотое украшение – это достаточный грех, чтобы их настигла расплата в виде разрушенного дома?

– Не знаю. Каждый получает то, что заслуживает. Так в Библии и написано.

– Правда? Где именно?

– Не важно где. Просто написано, и все.

– Что ж, я рада, что вам удалось выжить, миссис Терри.

– О, я знала, что со мной ничего не случится.

– Особое небесное покровительство. Но и благочестивые люди не всегда спасаются. Вспомните о святых и мучениках.

Но миссис Терри не дала себя втянуть в спор об этом теологическом противоречии.

Она просто пробормотала:

– Будет им урок… наверное.

Вернувшись в усадьбу, я поднялась наверх, узнать, как продвигается дело у Уильяма Гоу.

Встретила я его в коридоре, в том самом «недобром» месте с привидениями.

Он сказал:

– Не нравится мне вот эта стена, мисс Анналиса. Здесь просачивается влага. Вот, взгляните. – Он прикоснулся к стене и прибавил: – Это небезопасно.

– Что вы предлагаете?

– Думаю, нужно эту стену снести. Я вообще не понимаю, для чего она здесь. И обшивка на ней, если присмотреться, отличается от остального коридора.

– Если вы считаете, что так лучше, бабушка наверняка согласится с вами.

Он постучал в стену и покачал головой.

– Хм. Странно. Поговорю с миссис Мэллори.


Было много разговоров о том, что придется восстанавливать после бури. Ущерб оказался не слишком большим, но, как всегда бывает в таких случаях, работы потребовалось больше, чем можно было предположить вначале. Самым важным было починить крышу, ею и занялись в первую очередь. Когда с ней было покончено, Уильям Гоу и его люди взялись за внутреннюю часть дома.

Меня очень интересовала стена, которую они собирались сносить, ведь она находилась в коридоре, который кое-кто из слуг считал плохим местом, а у меня самой всегда вызывал непонятное ощущение тревоги. Поэтому в тот день, когда они взялись за нее, я осталась дома.

Я специально поднялась наверх, чтобы наблюдать за работой, и поэтому оказалась первой, кто вошел в ту комнату.

Никто не мог поверить своим глазам.

Когда стена обрушилась, в воздух взметнулись клубы пыли и штукатурки, но то, что было за ней, нельзя было не увидеть: настоящая комната, как будто ее только что оставили, чтобы вернуться в любую минуту.

Уильям Гоу воскликнул:

– Первый раз такое вижу!

Его помощник пролепетал:

– Святые угодники!

Я же разинула рот и какое-то время не могла произнести ни звука от охватившего меня величайшего возбуждения.

Потом я закричала:

– Так здесь действительно была замурованная комната! Вот это да! Наверняка ее неспроста замуровали.

Я сделала шаг вперед.

– Осторожнее, – сказал Уильям Гоу. – Это место было закрыто Бог знает сколько лет. Там застоявшийся воздух, лучше подождать немного, мисс Анналиса.

– Подумать только! – продолжала изумляться я. – Как будто кто-то только что вышел отсюда.

– Осторожно, пыль, мисс Анналиса. Можете запачкаться. Давайте подождем, пусть туда войдет свежий воздух. Билл, нужно будет снять остатки стены. Никогда не видел ничего более странного.

Меня всю колотило от желания войти в таинственную комнату, и все же мне удалось на полчаса унять нетерпение. В ожидании я стала расхаживать туда-сюда по коридору, то и дело спрашивая, когда можно будет входить. Наконец Уильям Гоу сказал, что пыль осела и свежий воздух проник внутрь. Мы вдвоем вступили в комнату.

Помещение было небольшим, поэтому, наверное, его и удалось спрятать. Здесь имелась кровать с занавесками из голубого бархата, во всяком случае, мне они показались голубыми, из-за слоя пыли судить было трудно. Пол покрывал темно-синий ковер. У стен стояли небольшой комод, два стула и туалетный столик. На одном из стульев лежал кружевной платок и пара перчаток. Я в изумлении воззрилась на них. Создавалось такое впечатление, будто кто-то жил в этой комнате до самой последней минуты, когда было решено ее замуровать, и ее обитательница попросту не успела взять платок и перчатки. То, что это была женщина, не вызывало сомнений, если, разумеется, эти вещи принадлежали ей. Да и вообще в комнате чувствовалось что-то женское. Туалетный столик был накрыт салфеткой с оборочками, а на ней лежало зеркальце с ручкой, как будто его только что туда положили.

Уильям Гоу стоял рядом со мной.

– Здесь когда-то было окно, – промолвил он.

– Конечно. Как же может быть комната без окна?

– Его заложили, – прибавил он. – И, похоже, делали это в большой спешке.

Я повернулась к нему.

– Как странно, – сказала я. – Зачем понадобилось так замуровывать комнату?

Он пожал плечами. Уильям Гоу не отличался богатым воображением.

Я продолжила:

– И почему сначала не вынесли мебель?

Он не ответил. Его взгляд зацепился за что-то посреди деревянных обломков недавно разрушенной стены.

– Что там? – спросила я.

– Знак.

– Какой знак?

– Клеймо мастерской Гоу.

– Где?

Он показал. Это было изображение сидящей белки с орехом в лапках и поднятым пушистым хвостом.

Увидев мой вопросительный взгляд, он пояснил:

– Кто-то из Гоу устанавливал панель, которой замуровали комнату. Наверное, мой дед. Он всегда ставил этот знак. Мы до сих пор так клеймим свои деревянные изделия. Это семейная традиция.

– Да, пожалуй, так и было. Ваша семья уже несколько поколений плотничает здесь.

– Поразительно! – сказал Уильям Гоу.

Мне подумалось, что это еще мягко сказано, но значок меня не сильно заинтересовал, поскольку в голове моей роились другие не менее увлекательные вопросы: кто жил в этой комнате? Почему ее так поспешно покинули и посчитали необходимым скрыть от глаз? Удалить комнату из дома не так-то просто. Существовал лишь один способ добиться этого – замуровать ее. Сделать так, будто ее никогда и не существовало вовсе.

Рассказ о том, что произошло, привел бабушку М в недоумение. Я снова пошла наверх с ней и Уильямом Гоу осматривать комнату. Больше всего ее удивило то, что, прежде чем закрыть комнату, из нее не вынесли мебель. «И почему, – удивлялась она, – они просто не заперли ее, если не хотели больше ею пользоваться?»

– Мэллори иногда вели себя очень странно, – продолжила бабушка М, как бы незаметно отмежевываясь от семьи, что случалось крайне редко. Лишь в тех случаях, когда всплывали их какие-то неблаговидные деяния, она временно исключала себя из их рядов.

– Наверное, была какая-то причина, – предположила я.

– Этого мы никогда не узнаем, – ответила бабушка М. – Так, что теперь делать? Я думаю, сначала нужно осмотреть мебель. Ты говорила, здесь когда-то было окно? Можно его вернуть. А мебель… Наверное, простояв столько лет взаперти, она безвозвратно испорчена. Интересно, как давно эту комнату замуровали? По крайней мере при мне она всегда была закрыта. Но ничего, мы тут быстро порядок наведем.

Вмешался Уильям Гоу:

– Прошу прощения, миссис Мэллори, но день-два в комнату лучше не входить. Нужно впустить в нее воздух. Это может быть опасно для здоровья…

– Очень хорошо. Так и сделаем. Пусть все знают, что входить в эту комнату без моего разрешения нельзя. Наверняка пойдут слухи, так что скажите людям, что здесь не выставка.

– Да, миссис Мэллори, – подхватил Уильям Гоу. – И входить сюда нужно очень осторожно. Я не знаю, что за столько лет могло произойти со стенами и полом.

– Как скажете, мистер Гоу.

– Для начала, миссис Мэллори, я бы хотел здесь все тщательно осмотреть. Нужно убедиться, что в комнате безопасно находиться, прежде чем двигать мебель.

– Так и мы и поступим.

Спускаясь с бабушкой М, я встретила Филиппа. Он тоже сходил посмотреть на комнату, и в тот вечер мы не разговаривали почти ни о чем другом, кроме того, что обнаружилось в нашем доме.


Ночью, лежа в кровати, я не могла заснуть. Это неожиданное открытие взволновало меня сильнее, чем все предыдущие. «Почему?» – спрашивала я себя. Что за странность замуровывать комнату, если, как говорила бабушка, куда проще было ее просто запереть.

Я не могла прогнать эти мысли из головы. Каждая мелочь, каждый штрих как будто впечатались в мою память. Кровать с бархатными занавесками… Посеревшими от собравшейся за годы пыли. Свисающая с потолка паутина. У меня по-прежнему стоял перед глазами туалетный столик с зеркалом и стул с платком и перчатками. Она их только успела снять или собиралась надеть? Комод… Интересно, что могло храниться в его ящиках?

Я ворочалась и металась по кровати, не в силах успокоиться, пока наконец не решила, что утром схожу туда еще раз. Никакого вреда это не принесет. Я буду вести себя осторожно. Чего там боялся Уильям Гоу? Что в комнате может провалиться пол? Или что там можно отравиться спертым воздухом?

Неожиданно меня охватило жгучее желание пойти туда немедленно и все рассмотреть самой. Почему нет? Я посмотрела на потолок… представила себе лестницу… коридор…

Сердце затрепетало. Через все тело пробежала дрожь. Где-то в душе я верила в рассказы слуг о привидениях, а теперь, после того что открылось, все эти рассказы начали казаться еще более правдоподобными.

«Дождись утра», – подала голос жившая во мне трусиха.

Но, конечно же, искушение было слишком велико. Да и могла ли я заснуть, когда в голове роились мысли и я беспрестанно спрашивала себя: почему? Почему?

Я медленно встала с кровати, сунула ноги в домашние туфли и надела платье. Слегка дрожащими пальцами зажгла свечу.

Открыв дверь, я прислушалась. В доме было очень тихо.

Я стала подниматься по лестнице, останавливаясь на каждой ступеньке и радуясь тому, что знаю дом достаточно хорошо, чтобы не наступать на скрипучие половицы.

Наконец я оказалась в коридоре. В воздухе там все еще стояла пыль. Я почувствовала необычный, ни на что не похожий запах… Запах старины, сырости, чего-то, не принадлежащего этому миру.

Переступив через обломок деревянной панели, я вошла в комнату. В свечном свете проступили пятна на стенах, которых я не замечала раньше. Прежде я видела комнату при дневном свете, проникавшем сюда из коридора, где имелось окно. Что же это за пятна на стене у самой кровати… и на противоположной стене? Я подняла свечку над головой. Да и на потолке тоже?

Я с трудом подавила желание развернуться и броситься со всех ног прочь из этой странной комнаты.

Я почувствовала, что она таит в себе какую-то ужасную тайну. Хоть я и испугалась, любопытство все же возобладало над страхом и не то, чтобы заставило, скорее упросило меня остаться.

Быть может, я домыслила это впоследствии, но мне показалось, будто что-то… кто-то… привел меня туда той ночью… Что я была выбрана для того, чтобы совершить это открытие.

Я простояла так, осматривая комнату, как мне казалось, несколько минут, хотя на самом деле прошло наверняка не дольше нескольких секунд, и мой взгляд постоянно возвращался к пятнам на стене.

– Что это такое? – прошептала я и прислушалась, как будто ожидая услышать ответ.

Потом сделала первый осторожный короткий шаг вперед. Сама не зная почему, я пошла к комоду.

Какой-то неосознанный внутренний порыв направил меня к нему. Поставив свечу на комод, я попыталась выдвинуть верхний ящик. Поначалу он не поддавался, но я потянула сильнее, и неожиданно он сдвинулся с места. В нем что-то лежало. Я наклонилась. Небольшая шляпка из серого шифона с перышком, приколотым спереди драгоценной булавкой, рядом еще одна шляпка, украшенная по краям маргаритками.

Я задвинула ящик, почувствовав себя так, словно копаюсь в чужом белье. Мне показалось, что где-то в этой странной комнате из ночной темноты за мной наблюдают внимательные глаза, и у меня вдруг появилось необъяснимое ощущение, что эти глаза хотят, чтобы я продолжала поиски.

Быстро задвинув верхний ящик, я заметила, что из второго ящика немного выступает какой-то предмет, как будто в последний раз его задвигали в спешке. Я взялась за его ручку и, приложив усилие, выдвинула. В нем лежали чулки, перчатки и шарфы. Опустив руку в ящик, я прикоснулась к ним. На ощупь они показались мне холодными, влажными и какими-то… враждебными, что ли. «Возвращайся к себе и ложись спать, – увещевал здравый смысл. – Зачем было приходить сюда среди ночи одной? Дождись утра и завтра все осмотрите с Филиппом и бабушкой М. Что она скажет, если узнает, что ты побывала здесь без ее разрешения? Ты ослушалась указания. Уильям Гоу говорил, что здесь может быть небезопасно. Пол может провалиться под тобой в любую секунду».

Я достала из ящика кое-что из вещей, и, когда укладывала их обратно, мои пальцы к чему-то прикоснулись. Оказалось, это свернутый в трубочку пергамент. Я развернула свиток. Это была карта. Я впилась в нее глазами. Судя по всему, на ней были изображены несколько островов посреди обширного моря.

Свернув карту, я положила ее обратно, но тут мои пальцы натолкнулись на что-то другое.

Сердце забилось, как сумасшедшее. Это была большая книга в кожаной обложке с надписью «Дневник».

Положив книгу на крышку комода и открыв ее, я вскрикнула от изумления, увидев, что было написано на форзаце: «Анне Алисе Мэллори на шестнадцатилетие. Май 1790 года».

У меня закружилась голова, и мне пришлось схватиться за комод, чтобы не упасть.

Этот дневник принадлежал девице из забытой могилы!

Не знаю, как долго я простояла там, глядя на эту страницу. Это открытие меня потрясло. Я чувствовала, что меня направляет некая сверхъестественная сила. Сначала меня привели к могиле, а теперь к… книге.

Трепещущими пальцами я начала листать страницы. Все они были исписаны мелким, но четким почерком.

Ко мне в руки попал ключ к какой-то загадке. Хозяйка этой книги, веселых шляпок в ящике комода, кружевного платка и перчаток была похоронена и забыта. И звали ее Анна Алиса Мэллори, почти так же, как меня.

В этом чувствовалось некая важность. Мои открытия не были случайными. У меня появилось такое ощущение, будто эта загадочная молодая женщина наблюдает за мной из своей могилы, будто она хочет, чтобы я узнала ее судьбу. Взяв дневник, я развернулась, чтобы уйти, но вспомнила про карту, которую положила обратно в ящик комода. Достав карту и прихватив свечку, я осторожно вышла.

У себя в спальне я заметила свое отражение в зеркале. Глаза мои напоминали глаза сумасшедшей, а лицо было очень бледным. Я все еще немного дрожала, продолжая оставаться во власти сильнейшего душевного волнения.

Бросив взгляд на принесенный дневник, который я положила на туалетный столик, я развернула карту. Бо́льшую часть карты занимало море. На севере располагалась группа островов, а в некотором отдалении от них был изображен еще один остров… Одинокий. Рядом с ним имелась какая-то надпись. Всмотревшись в мелкие, не очень четкие буквы, я сумела различить два слова: «Райский остров».

Интересно, где это? Нужно будет показать карту Филиппу и Бенджамину Даркину, решила я. Они определят.

Однако куда больше меня занимал дневник.

Где-то бомкнули часы. Я не сомневалась, что сегодня ночью мне не выспаться. Я не смогу заснуть, пока не узнаю, что написано в дневнике.

Я зажгла еще одну свечку и, сбросив платье и туфли, забралась в кровать. Подложив под спину подушки, я открыла дневник и начала читать.

Дневник Анны Алисы

30 мая 1790 года

Среди подарков, которые я получила на свой шестнадцатый день рождения, был и этот дневник. Прежде у меня никогда не возникало желания вести дневник, и когда мысль об этом впервые посетила меня, я лишь отмахнулась от нее. Все равно, думала я, у меня не хватит терпения. Какое-то время, может, неделю или две, мне это будет интересно, но потом прискучит, и я заброшу эту затею. Дневники ведут не так. Но почему? Что, если записывать в него только самое важное? Кому интересно будет узнать, что вчера выдался погожий денек или что сегодня я надела голубое или лиловое платье? Подобные мелочи, даже когда случаются, не имеют ровным счетом никакого значения.

И вот я дала себе слово, что буду записывать что-нибудь, если буду в настроении или же если случится нечто настолько важное, что мне покажется нужным описать это событие, чтобы в будущем, когда мне понадобится о нем вспомнить, я могла найти его здесь… в том самом виде, в котором оно произошло. Дело в том, что я давно заметила: события меняют разум людей, и, оглядываясь на прошлое, они склонны подменять настоящие воспоминания тем, что им хотелось бы помнить. Но я не хочу ничего подобного. Я буду строго придерживаться правды.

Жизнь здесь, в усадьбе, однообразна, дни похожи друг на друга, как две капли воды. Иногда мне кажется, что так будет всегда. Так о чем же мне написать? Сегодняшнее утро я, как обычно, провела с мисс Брэй, моей гувернанткой. Она добрая и красивая, ей лишь немногим больше двадцати, и за последние шесть лет у меня сохранились только приятные воспоминания о нашей дружбе. Она – дочь одного приходского священника, и поначалу мой отец не хотел ее принимать, говорил, что она еще слишком молода. К счастью, потом, благодаря тому что мы с ней дружили, он передумал.

Сегодняшняя дата напоминает мне, что сегодня исполнилось ровно два года с того дня, когда умерла моя мама. Я не хочу об этом писать. Это слишком больно. В тот день все изменилось. Как же я тоскую по тем временам, когда могла сидеть с ней рядом и читать для нее вслух! Это мои самые счастливые воспоминания. Теперь, когда ее больше нет, я ищу утешения у мисс Брэй. Мы тоже читаем вместе книги, но это не то.

Жаль, что я настолько младше Чарльза, моего брата. Мне от этого так одиноко. Однажды я услышала, что слуги называли меня «случайной», а это не придает чувства собственного достоинства. Не думаю, что папа мной особенно интересуется. Конечно, он исполняет свои отцовские обязанности по отношению ко мне, но для него это всегда сводится к одному: поручить меня чьим-то заботам.

Я немного гуляю, немного катаюсь на лошади. Я хожу в гости к знакомым в деревне и веду с ними спокойные беседы. Вот и вся моя жизнь. Какой же смысл вести дневник?


20 июня

Как странно, что я решила завести этот дневник. Наконец-то что-то произошло. Прошел почти месяц с тех пор, как я сделала в нем первую запись и думала, что никогда больше его не открою. Но вот нечто случилось, и теперь мне кажется, что, когда ты в смятении и описываешь на бумаге свои чувства, это успокаивает.

Это моя дорогая мисс Брэй. Сегодня утром, придя ко мне, она выглядела даже красивее, чем обычно. Конечно, я должна была этому радоваться, ведь она несомненно настоящая красавица. Но судьба, как видно, решила над нами посмеяться, раз подобное событие обернулось для двух нежно любящих друг друга людей совершенно противоположным.

Когда мы боролись с одним особенно многословным абзацем в романе Стерна, который сейчас читаем, она сказала мне:

– У меня есть новость, Анна Алиса, и я хочу, чтобы вы первой ее услышали.

Я с радостью отложила книгу и приготовилась к приятному разговору.

– Джеймс сделал мне предложение.

Джеймс Эггертон, сын нашего приходского священника. Недавно он в очередной раз приехал к отцу. Он живет отдельно, у него собственный приход милях в пятидесяти, поэтому он может жениться.

– Значит, мы расстанемся, мисс Брэй! – воскликнула я.

– Боюсь, что да, – улыбнулась она, отчего на щеках у нее появились ямочки. – Но не тревожьтесь, у вас будет новая гувернантка… Намного умнее меня. Она вам понравится.

– Не понравится! – Я почувствовала, что меня начинает охватывать страх.

Мисс Брэй обняла меня и нежно прижала к себе, как только она умеет.

– Одно время мне казалось, что он вот-вот сделает это, – рассказала она, – но, не дождавшись, решила, что ошиблась. А он, оказывается, все это время просто собирался с духом.

– Вы уедете!

– Я попрошу вашего отца разрешить вам ехать со мной.

– Но все будет не так, как прежде.

– Когда происходят перемены, ничто не может оставаться таким, как прежде. Жизнь была бы скучной, если бы в ней никогда ничего не менялось, правда же?

Я не согласилась:

– А я хочу, чтобы она была скучной. Я не хочу, чтобы вы уезжали.

– О, ну что вы, – успокаивающе произнесла мисс Брэй. – Для меня это радость.

Я посмотрела ей в глаза и, увидев, что она по-настоящему счастлива, подумала, какая я плохая, что не радуюсь вместе с ней.


4 июля

Как летят дни! Я старалась радоваться вместе с мисс Брэй, потому что она несомненно очень счастлива, а Джеймс Эггертон все время ходит с таким видом, будто жизнь – это какая-то нескончаемая радость и он живет где-нибудь среди райских кущей.

В то утро я встретила отца на лестнице. Он потрепал меня по голове, как всегда неуклюже, и сказал:

– Придется нам найти другую мисс Брэй.

– Папа, – ответила я. – Мне уже шестнадцать лет. Может быть, я…

Он покачал головой.

– Нет… Еще хотя бы год тебе нужна гувернантка. Мы найдем кого-нибудь, такого же славного, как мисс Брэй, не бойся.

Сейчас мисс Брэй с головой ушла в подготовку к свадьбе. Она сделалась немного рассеянной. Кажется, она во время уроков иногда забывает обо мне, потому что мыслями пребывает уже в своем счастливом будущем с преподобным Джеймсом Эггертоном.

Я же немного потеряна и чувствую себя одиноко. Я много гуляю и езжу верхом. Выходя из дому, я должна все время брать кого-то с собой, но никто из слуг не может заменить мисс Брэй.


1 августа

В конце месяца мисс Брэй уезжает. Она возвращается к себе домой в Мидлендс, с тем чтобы выйти замуж там. Теперь я о ней думаю меньше, потому что меня стало больше занимать мое собственное будущее. Завтра прибывает новая гувернантка. Папа позвал меня в свой кабинет, чтобы рассказать о ней. Он ездил в Лондон встретиться с ней. Я немного обиделась на него, подумав, что ему нужно было взять с собой меня. В конце концов, это ведь мне предстоит проводить с ней время. Я, конечно, не надеюсь найти еще одну мисс Брэй, но мне хотелось бы кого-то похожего на нее.

– Мисс Лоис Гилмор приезжает завтра, – сообщил папа. – Она успеет встретиться с мисс Брэй до ее отъезда, так что мисс Брэй введет ее в курс дела и объяснит обязанности. Я уверен, мисс Гилмор тебе понравится. Она прекрасно знает свое дело и производит впечатление очень серьезной молодой женщины.

Я не хочу серьезную молодую женщину. Я хочу мисс Брэй или кого-нибудь точно такого, как она, и я не думаю, что мисс Брэй можно назвать очень серьезной. Она всегда была немного невнимательной, а сейчас особенно, и обучение ее большей частью шло в одном направлении: книги, музыка и тому подобное, что меня вполне устраивало. В математике она безнадежна.

Мисс Гилмор звучит пугающе.

Меня одолевают мрачные предчувствия.


2 августа

Сегодня был важный день. День приезда мисс Лоис Гилмор.

Когда она появилась, я наблюдала за ней из окна наверху. Со мной была мисс Брэй. Из экипажа вышла высокая и худая молодая женщина, неброско, но элегантно одетая.

– Не очень-то она похожа на гувернантку, – сказала я и тут же подумала, не обидела ли я мисс Брэй, которую, невзирая на всю ее красоту, элегантной никак нельзя было назвать. Она маленькая и чуть-чуть полноватая, что называется, «миниатюрная женщина». Мисс Брэй милая, добрая, женственная, но никак не элегантная.

Ждать, когда меня позовут, пришлось недолго. Меня хотели видеть в гостиной.

Охваченная волнением, я спустилась. В гостиной сидел папа и приехавшая в экипаже элегантная молодая женщина.

– Это Анна Алиса, – представил меня папа.

– Здравствуйте, Анна Алиса.

Когда она пожала мне руку, я посмотрела в ее глаза, большие и темно-голубые. Она была по-своему красива. Четко очерченное лицо, классические линии, слегка длинный, но очень прямой нос, склонные к полноте губы. «Теплые губы и холодные глаза», – подумала я.

Я настроена против нее по той простой причине, что она не мисс Брэй, хоть и сама понимаю, что это неразумно.

– Анна Алиса, это мисс Гилмор. Она с нетерпением ждет, когда вы начнете заниматься.

– Я уверена, – сказала мисс Гилмор, – мы с вами обязательно поладим.

Я в этом совсем не уверена.

– Мисс Брэй, как вы знаете, была с Анной Алисой целых… э-э-э… – начал папа и запнулся.

– Шесть лет, – сказала я.

– Да, и теперь она выходит замуж и покидает нас.

Мисс Гилмор улыбнулась.

– Думаю, ты можешь теперь проводить мисс Гилмор в ее комнату, – сказал мне отец и снова повернулся к мисс Гилмор. – Когда обустроитесь, приходите пить с нами чай. Потом дочь представит вас мисс Брэди.

– Замечательно, – сказала мисс Гилмор.

Странный был день. Я показала ей ее комнату. Я чувствовала, что она оценивает все вокруг: дом, мебель, меня. Она слишком быстро сделалась как-то уж чересчур дружелюбной. Несколько раз повторила, что мы с ней поладим.

Еще мне показалось, что ей больше понравилось пить чай с моим отцом, чем находиться со мной. Мне бы очень хотелось избавиться от этого непростого ощущения. Наверняка все сложится хорошо, потому что она, похоже, этого хочет. А если и я этого захочу, что нам может помешать?

За чаем мисс Гилмор много говорила, а я удивлялась тому, что отец, который обычно в это время почти никогда не бывает дома, нашел возможность не только встретить новую гувернантку, но еще и распивать с ней чай. Меня они почти не замечали. «Можно было подумать, что она приехала для того, чтобы стать не моей, а его гувернанткой», – потом, при встрече с мисс Брэй, сказала я.

Мисс Гилмор много говорила о себе. Родилась она в Девоншире, в небольшом отцовском имении. У ее отца был помощник, доверенное лицо, который в один прекрасный день скрылся со всеми семейными ценностями. Отец, не выдержав такого удара, слег и вскоре умер. Мисс Гилмор, оказавшись почти без гроша, вынуждена сама зарабатывать на жизнь и может это делать единственным способом, доступным имеющей образование благородной женщине.

Отец проникся к ней величайшим сочувствием.

– Но мне не стоит отягощать вас своими бедами, – сказала мисс Гилмор. – Тем более, что я уверена: они остались в прошлом. Я чувствую, что буду счастлива здесь, с Анной Алисой.

– Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы это случилось, – сказал отец так, будто она была каким-то почетным гостем дома, а не наемной работницей.

Мисс Гилмор, может быть, и не красавица, но в ней есть нечто такое, что иначе как очарованием и не назовешь. Отец, кажется, понимает это.

Я представила ее мисс Брэй, как и договаривались. Мне очень хотелось узнать ее мнение о мисс Гилмор, но моя милая гувернантка уже живет будущим, и я могу только сказать, что она готова воспринимать мисс Гилмор такой, какой та хочет казаться… Так же, как отец.

Я сама не рада, что так разволновалась, но все-таки хорошо, что завела дневник. Ведь теперь я могу записывать то, что действительно чувствую в то самое время, когда это происходит. Быть может, совсем скоро я посмеюсь над своей глупостью. Надеюсь, что так. Но все равно я хочу записать, что чувствую сейчас.


10 октября

Давно я не бралась за свой дневник. Но это из-за того, что мне не хотелось. После свадьбы мисс Брэй я долго грустила. Почему так получается, что человека начинаешь по-настоящему ценить, только когда его теряешь? Я была на ее свадьбе. Было очень весело, и все (кроме меня) считают, что лучшего исхода дела и желать нельзя было. Возможно, для мисс Брэй и ее преподобного джентльмена да, но про себя я этого не могу сказать.

Я знаю, это очень эгоистическая точка зрения, и мне до́лжно радоваться за мисс Брэй… теперь уже миссис Эггертон… но как же трудно радоваться чьему-то счастью, если их счастье для тебя означает отчаяние? Может быть, «отчаяние» – слишком сильное слово. Странные вещи я пишу в этом дневнике. Кажется, он воздействует на меня каким-то непонятным образом. Как будто я разговариваю сама с собой. Хотя, быть может, дневники для этого и нужны. Вот почему их принято хранить в тайне, вот почему они столь полезны для записи жизни такой, как она есть, а не в розовом тумане или непроглядном мраке – в зависимости от того, как тебе захочется представить события потом, когда воспоминания о них потеряют свежесть.

А что мисс Гилмор? Что можно сказать о ней? Не знаю. Она не настаивает, чтобы я усердно трудилась. Она интересная. Она умная, начитанная. Но она не похожа на гувернантку.

Грустнее всего оттого, что рядом со мной нет никого, кому я могла бы довериться. Брат Чарльз работал и все время пропадал, как они это называют, в мастерской в Грэйт Стэнтоне. Несколько месяцев назад он уехал в экспедицию в какое-то место, еще не обозначенное на географических картах. Иногда я жалею, что не родилась мужчиной. Тогда я смогла бы странствовать и переживать приключения.

Но я хочу думать о мисс Гилмор, поэтому должна писать о ней. Я хочу понять ее, и сейчас, когда я снова взялась за дневник, я чувствую, что начинаю лучше разбираться не только в других людях, но и в себе самой. Меня всегда увлекали люди, мне всегда хотелось узнавать о них что-то новое. В любом человеке можно разобраться. По крайней мере я могу. Думаю, у меня особый дар. Но с мисс Гилмор ничего не получается. Меня не покидает чувство, что она что-то скрывает. Мне кажется, я вижу это в ее глазах. У нее такие странные глаза. Они блестят. Они темно-голубые, а брови и ресницы – черные как смоль. Волосы тоже черные. Мне кажется, она подкрашивает брови и ресницы, потому что иногда они кажутся чуть темнее, а иногда чуть светлее.

Вчера папа предложил ей выпить с ним стакан хересу.

– Он хочет, чтобы я рассказала, как продвигается обучение, – сказала мне мисс Гилмор. – Что ему сказать? – Она лукаво посмотрела на меня. Я не совсем поняла ее и снова почувствовала странную неловкость.

Я ответила:

– Скажите, что думаете.

– Я скажу ему, какая вы чудесная ученица. Что с вами очень приятно заниматься и что вы меня удивляете своими успехами. Как вам такое?

– Мне кажется, это не так, – возразила я.

– Мне хочется, чтобы он был счастлив. Мне хочется, чтобы вы были счастливы. Вы же не хотите, чтобы я сказала ему, что вы ленитесь, правда?

– Нет, потому что это неправда. Но я не верю, что вы меня считаете чудесной.

– Вы и впрямь умная девочка, – сказала. – Это точно.

Лицо ее сделалось чуточку строже. Ее всегда немного раздражает, когда я не отвечаю на ее предложения дружбы.


14 октября

Снова открыть дневник меня заставило происшествие, случившееся сегодня днем.

Выезжая на верховую прогулку, я должна брать с собой провожатого. Но этим правилом я начинаю все чаще и чаще пренебрегать. В самом деле! Мне уже скоро семнадцать. Вернее, примерно через семь месяцев, но все равно я считаю, что у девицы моего возраста должна быть хоть какая-то свобода. Конюхи меня не выдают, когда я уезжаю одна, и я всегда сама седлаю свою лошадь, чтобы не поднимать шума, так что они, можно сказать, в этом не участвуют.

Мисс Гилмор время от времени выезжает со мной, но она не из тех людей, которые ездят верхом ради удовольствия. Если она садится на лошадь, то только когда ей нужно куда-нибудь съездить. В отличие от мисс Брэй, на живописные виды она никогда не обращает внимания. Когда мы катались с мисс Брэй, она все время рассказывала мне какие-то занятные истории о животных, растениях, людях. Мисс Гилмор не интересует поездка, ей интересно оказаться в нужном месте. С ней не весело.

Сегодня днем я отправилась на прогулку одна и заехала намного дальше, чем обычно. Проезжая мимо трактира «Королевский дуб», я заметила одну из наших лошадей, ту, на которой обычно ездит мисс Гилмор. Она стояла у подставки для посадки на лошадь при трактире.

Там была еще одна лошадь. Меня охватило любопытство, и я захотела проверить, не ошиблась ли я.

Я спешилась, привязала свою лошадь рядом с остальными и вошла в дом.

Нет, я не ошиблась. Мисс Гилмор сидела с кружкой пива за одним из столов и разговаривала с каким-то мужчиной. Мужчина был красив. Черноту его глаз подчеркивал напудренный модный парик. Длиннополый камзол и широкая шляпа также были безукоризненны.

Мисс Гилмор выглядела великолепно в подходящем как для прогулок пешком, так и для верховой езды платье с пышной юбкой и простым, без лишних украшений, обтягивающим лифом. На плечи ее был наброшен легкий белый платок, голову венчала высокая черная шляпа с пером такого же синего цвета, как ее платье. Никогда в жизни я не видела, чтобы гувернантки так одевались. Никогда я не видела и такого безграничного удивления, как то, что появилось на ее лице, когда она подняла глаза и увидела меня.

Я бы даже сказала, мое появление стало для нее ударом.

Привстав, она произнесла незнакомым мне голосом:

– Анна Алиса.

– Здравствуйте, – ответила я. – Я проезжала мимо и заметила вашу лошадь. Решила зайти проверить, не ошиблась ли я.

С удивлением она справилась очень быстро.

– Какая приятная неожиданность! А я зашла освежиться и, представляете, встретила здесь старинного друга моей семьи.

Мужчина встал и низко поклонился. Он был примерно одного возраста с мисс Гилмор, где-то под тридцать.

– Что это я! – сказала тут мисс Гилмор. – Совсем забыла правила приличия. Это мистер Десмонд Фезерстоун. Мистер Фезерстоун, мисс Анна Алиса Мэллори, моя любимая ученица. – Она повернулась ко мне и быстро спросила: – Вы одна?

– Да, – довольно дерзко ответила я. – Я не должна…

– Совершенно не должны, – голосом, который меньше всего можно было ожидать от гувернантки, промолвила она, как будто мы все были заговорщиками.

– Раз уж мисс Мэллори присоединилась к нам, вероятно, она захочет немного подкрепиться, – предложил мистер Фезерстоун.

– Хотите? – спросила меня мисс Гилмор.

– С удовольствием выпью сидра.

Мистер Фезерстоун окликнул одну из прислужниц, очень миловидную девицу с кружевным платком, завязанном крест-накрест на груди, и в белом чепце, и сказал:

– Принесите сидра для юной леди.

Девица по-особенному улыбнулась мистеру Фезерстоуну, как будто прислуживать ему доставляло ей удовольствие. Я начинала замечать те небольшие знаки, которыми обмениваются мужчины и женщины.

После этого мистер Фезерстоун обратил внимание на меня. Его блестящие глаза впились в меня так, словно хотели проникнуть в мои мысли.

Спокойствие вернулось к мисс Гилмор в считанные секунды. Она снова заговорила:

– Все это действительно для меня очень неожиданно. Сначала мистер Фезерстоун, потом Анна Алиса… Можно сказать, компания собралась.

Она так настойчиво повторяла, что повстречалась с мистером Фезерстоуном совершенно случайно, что я заподозрила обратное. Она совершила ту же ошибку, которую совершают многие: приняла меня за простодушного ребенка. Я быстро расту и часто думаю как взрослый человек. И в ту минуту что-то подсказало мне, что мистера Фезерстоуна и мисс Гилмор объединяет взаимное влечение.

Принесли сидр.

– Уверен, вам понравится, мисс Мэллори, – сказал мистер Фезерстоун.

– Прекрасный сидр, – ответила я. – И мне правда ужасно хотелось пить.

Он наклонился ко мне.

– Я так рад, что вы решили зайти. Если бы вы этого не сделали, мне было бы очень грустно.

– Если бы я этого не сделала, вы бы не знали, что существовала возможность моего прихода, так почему бы вам было грустно? – спросила я.

Мисс Гилмор рассмеялась.

– Моя ученица не простая девочка, – сказала она. – Могу вас заверить, найти ошибку в ее рассуждениях не так-то просто. Не забывайте, это я ее учу.

– Это нужно запомнить, – серьезным тоном, но с улыбкой произнес он.

Он спросил меня о мастерской, где делаются карты, и я рассказала ему, что один из моих предков плавал с Дрейком и что с тех пор в нашем роду не угасает интерес к географическим картам.

– Изготовление карт – занятие не только интересное, но и доходное, – добавила мисс Гилмор.

Он стал спрашивать о деревне и об усадьбе, в которой я живу с рождения. Я сказала, что моя мама умерла и я до сих пор очень по ней скучаю.

Он сочувственно похлопал меня по руке:

– Но у вас есть отец. Готов поспорить, что он в вас души не чает.

– Он меня почти не замечает.

– Ну что вы, – заступилась за отца мисс Гилмор. – Он прекрасный отец. Мы с ним очень много о вас разговариваем.

– С мисс Брэй он много не разговаривал.

По лицу мисс Гилмор скользнула улыбка.

– Я думаю, единственное его желание – это чтобы вы находились в надежных руках.

Мистер Фезерстоун придвинул свой стул поближе ко мне. Время от времени он касался моей кисти, как будто подчеркивая значимость своих слов. Мне это было неприятно. Мисс Гилмор это, кажется, тоже не нравилось.

Я спросила:

– Мистер Фезерстоун, вы остановились где-то поблизости?

Глядя прямо на меня, он улыбнулся, пытаясь удержать мой взгляд, но я отвернулась.

– Мне хотелось бы думать, что вас это действительно занимает, мисс Анна Алиса, – сказал он.

– Конечно же, я надеюсь, что вы удачно устроились.

– Я надеюсь, что встречусь с вами снова, когда вы в очередной раз будете гулять, – произнес он.

– Анна Алиса всегда нарушает правила, – заметила мисс Гилмор. – Она вообще-то не должна гулять одна. Хорошо, что мы встретились. Можно будет вернуться домой вместе, как будто мы уходили вдвоем.

– Вы часто нарушаете правила, мисс Анна Алиса? – спросил он.

– Некоторые правила для того и нужны, чтобы их нарушать… Если они не обоснованны. Мне скоро исполнится семнадцать. Я достаточно взрослая, чтобы гулять одной.

– Вы совершенно правы! Семнадцать. Восхитительный возраст. Мне кажется, вы в душе бунтарь.

– А мне кажется, – вставила мисс Гилмор, – что нам пора возвращаться в усадьбу.

Я встала. Мне захотелось распрощаться с ними обоими. Захотелось оказаться в своей комнате и записать в дневник все подробности этой встречи, пока они не забылись.

Мы вышли из трактира и сели на лошадей. Мистер Фезерстоун немного проехал вместе с нами, а потом с преувеличенно галантным поклоном покинул нас.

– Подумать только, – сказала мисс Гилмор. – Вот так взять и совершенно случайно повстречать старого друга семьи… Поразительно!

«Да, – подумала я, – вы как-то уж слишком усердно повторяете это, мисс Гилмор».

Я не доверяю мисс Гилмор.

Вернувшись домой, я пошла прямиком в свою комнату, чтобы записать все это в дневник.


1 января 1791 года

Первый день нового года.

Как же давно я не бралась за дневник. Мне просто разонравилось его вести, и сейчас я пишу только потому, что сегодня Новый год. И из-за папы, конечно.

Дневник все это время лежал в ящике комода, куда я его спрятала, чтобы его никто не нашел. Я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал мои сокровенные мысли, а мне хочется думать, что именно их я и записываю в дневник.

С мистером Фезерстоуном я встречалась еще пару раз. Он, кажется, теперь приезжает сюда постоянно. «По делам», как он говорит. Интересно, чем он занимается? И где? Если в Лондоне (мне кажется, что именно там), то это далековато от нас. Я знаю, что добираться туда не так уж долго, но все-таки, почему не поселиться там?

Иногда мне кажется, что он, как говорят на кухне, «увлекся». Она, похоже, из таких женщин, которыми мужчины «увлекаются» очень легко.

Надеюсь, я не ошибаюсь. Он женится на ней и увезет отсюда, как преподобный Джеймс Эггертон увез мисс Брэй. Тогда я избавлюсь от них обоих, и отец наверняка поймет, что такому зрелому человеку, каким стала его дочь, очередная гувернантка не нужна.

Меня немного беспокоит то, как мистер Фезерстоун относится ко мне. Он как будто постоянно хочет приблизиться ко мне. И к тому же еще распускает руки. Не знаю, как по-другому это назвать. Мало того, что он в разговоре размахивает ими, как заведенный, так еще то на кисть мне руку положит, то на плечо, иногда на волосы. И убирать ее он не спешит. Когда он смотрит на меня своими сверкающими глазами, мне становится не по себе.

Мне он кажется немного жутким.

Хотя, наверное, поскольку он друг семьи мисс Гилмор, нет ничего удивительного в том, что он к ней время от времени наведывается.

К тому же, как говорила мисс Брэй, у меня слишком развито воображение.

Это Рождество не было похоже на прошлогоднее… Да и на все остальные тоже. Мы, как всегда, пригласили нескольких гостей, а отец предложил позвать и мисс Гилмор.

– Рождество есть Рождество, – сказал он мне, сделавшись необычайно благодушным. – Раз мисс Гилмор сейчас здесь, мы не можем забыть о ней. Может быть, тебе стоит предложить, чтобы она присоединилась к нам, так сказать, как член семьи? Если это предложишь ты, все увидят, что ты воспитанная и неравнодушная девочка.

С недавних пор мисс Гилмор стала обедать вместе с нами. Отец сказал, что мне пора перестать есть в детской комнате.

Поэтому теперь мы сидим за столом вместе. Отец сильно изменился. Из-за того, что мисс Гилмор постоянно где-то рядом. Она прямо вся искрится, и отец смеется после каждого ее слова. В ней удивительным образом сочетаются внешняя сдержанность и искушенность. Она скромна и одновременно смела. О чем это говорит? Не знаю, могу только сказать, что люди противоположного пола находят это очень привлекательным.

Когда заговорили о Рождестве, мисс Гилмор как будто смутилась. Она засомневалась, когда я пригласила ее присоединиться к нам за праздничным столом, и я не стала настаивать. Но за обедом она сама об этом заговорила.

– Я очень тронута, – сказала она, – но решила отказаться от вашего предложения. У вас будут гости… Особенные гости.

– Но Анна Алиса очень хочет, чтобы вы присоединились к нам. Не так ли, дорогая?

Почему, когда люди хотят чего-то, они заставляют других притворяться и делать вид, что этого на самом деле хочется им?

Минуту я колебалась, пока не увидела ужас, нарастающий в глазах отца.

– О… конечно, – сказала я и тут же возненавидела себя за ложь. Почему я не сказала правду? Почему не ответила: «Нет, я не хочу, чтобы мисс Гилмор была с нами на Рождество. С нею Рождество будет совсем другим».

В этом я не ошиблась. Мисс Гилмор присвоила себе Рождество.

Однажды она сказала отцу:

– У меня есть друг… друг семьи… Он живет в трактире и не сможет вернуться на Рождество домой. У меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что он проведет Рождество в одиночестве.

Отец тут же сказал, что она должна пригласить своего друга к нам.

Я не особенно удивилась, когда этим гостем оказался мистер Фезерстоун.

«Значит, он был с ней заодно, и, если не она испортит наше Рождество, это сделает он», – подумала я.

Мистер Фезерстоун танцевал с ней. Его руки, его наглые руки… Как же я их ненавидела! Они преследовали меня в снах, после которых я просыпалась с тяжестью на сердце и предчувствием недоброго, хотя сама не понимала почему.


3 января

Мне трудно об этом писать, потому что я до сих пор не могу поверить в то, что все это произошло на самом деле. Мне хочется писать о других вещах, потому что знаю: когда я вижу их записанными в моем дневнике, мне приходится их принимать. Но к чему притворяться?

Отец призвал меня в свой кабинет и сказал:

– Я хочу, чтобы ты узнала об этом первая.

Наверное, я догадалась, что он хочет сообщить, потому что мне вдруг захотелось закричать: «Нет, ничего не говорите! Этого не может быть!»

Но я просто стояла и смотрела на него, и он не знал, как отчаянно мне хотелось, чтобы он сказал не то, что я так боялась услышать, а что-нибудь другое, что угодно, только не это.

– Анна Алиса, прошло много времени с тех пор, как умерла твоя мама. Мужчина не может долго оставаться один. Ты понимаешь это?

– Конечно, понимаю, – сказала я. – И мне бы хотелось, чтобы люди перестали думать, что я чего-то не понимаю.

Мой раздраженный ответ его удивил, но он продолжил:

– Я собираюсь снова жениться. Мы с Лоис решили тебе сразу рассказать… До того, как объявим об этом формально.

– Лоис! Мисс Гилмор!

– К счастью, все получилось как нельзя лучше. Я удивился, когда она приняла мое предложение. Лоис гораздо младше меня и очень привлекательна.

Я, едва не плача, смотрела на него, готовая умолять его признаться, что это шутка.

– Скажи, – продолжил он, – разве так не будет лучше всем?

– Я… не знаю, – запинаясь, пролепетала я.

– Я понимаю, для тебя это неожиданно. С того дня, когда к нам приехала Лоис, все в доме изменилось.

Да, моя жизнь изменилась не меньше, чем его.

– Он словно наполнился светом, стал светлее, чем…

– Чем когда была жива мама?

– Несчастья случаются, Анна Алиса, и мы должны с этим смириться. Такова воля Божья. Но не нужно держать в себе горе. Господу это не угодно. Мы должны оставить печаль и стремиться к счастью.

Я кивнула и отвернулась.

– Я так рад, что ты это понимаешь, – сказал он. – Я делаю это не только для себя, но и для тебя.

Мне захотелось закричать: «Нет! Я совсем не этого хочу. Я хочу, чтобы она уехала, сегодня же… И забрала с собой мистера Фезерстоуна».

– На двенадцатую ночь мы устроим прием, – говорил он, – тогда же объявим о своем решении.

Сказать что-либо, не выдав своих чувств, я не могла, поэтому молча кивнула и при первой возможности вышла из кабинета.

А сейчас я сижу в своей комнате и смотрю на слова, записанные в дневнике. Мой отец хочет жениться на мисс Гилмор.

Сердцем я понимаю, что именно этого я боялась последние месяцы.


1 марта

Сегодня они поженились. Сейчас в доме тихо. Дом напоминает мне спящего тигра. Вскоре он проснется и выпустит когти. Он разрушит все, что здесь было раньше, и создаст новый дом.

Я люблю свою маленькую комнату. Я задергиваю занавески вокруг кровати и отгораживаюсь от всего мира. Это мое маленькое убежище. Здесь я могу быть совсем одна.

Сегодня днем они уехали – у них медовый месяц – в Италию.

– Мне всегда хотелось куда-нибудь съездить, – сказала мисс Гилмор.

Они совершат большое путешествие по разным странам. Во Францию они поехать не могут, там сейчас слишком беспокойно. Страшные вещи происходят сейчас во Франции. Говорят, что королю и королеве грозит смертельная опасность. «Никто в здравом уме не поедет сейчас во Францию, – говорил папа. – Значит, поедем в Италию, страну озер и гор, величайшую сокровищницу искусств в мире». Папа очень интересуется искусством, а мисс Гилмор (только теперь она не мисс Гилмор, теперь она моя мачеха) интересуется всем, чем интересуется папа.

Она идеальный спутник.

Совсем недавно я прощалась с мисс Брэй. О, ну почему ей пришлось уехать? Сейчас она ждет ребенка и пишет, что она самая счастливая женщина в мире. Я эгоистка, раз жалею о том, что она повстречалась с преподобным Джеймсом.

Но я ничего не могу с собой поделать.

«Вот подумай, – говорю я себе, – если бы мисс Брэй не уехала, у меня бы сейчас не было мачехи. Все было бы, как прежде. Может быть, это и скучно, но так удобнее».

А теперь… изменилось все. В доме теперь совсем другая обстановка. Интересно, кто-нибудь, кроме меня, это чувствует? Вряд ли, так что, наверное, все это я придумываю.

Как будто в доме поселилось зло… Молчаливое, осторожное, выжидающее случая наброситься и разорвать.


2 марта

Сегодня я поехала кататься одна. И не успела я далеко отъехать, как встретила мистера Фезерстоуна.

Это было крайне неожиданно и неприятно. Меня передернуло, когда он поравнялся со мной. Мы ехали рядом с рощей, и вокруг не было ни души. Я подумала, что он специально дожидался, пока я сюда подъеду, чтобы догнать меня.

– Какая приятная неожиданность!

– О… Добрый день, мистер Фезерстоун.

– Вот решил набраться смелости и проводить вас.

– Надеюсь, у вас все хорошо.

– Лучше не бывает.

– Вам, наверное, не очень приятно жить в трактире. Должно быть, вам не терпится поскорее покончить с делами и вернуться домой.

– Напротив, жизнь здесь кажется мне весьма интересной. Ведь здесь я познакомился с очаровательными людьми.

Он подвел свою лошадь ближе к моей, и я повернулась взглянуть на него. Он смотрел на меня с видом, не оставлявшим сомнения, что и я вхожу в число этих очаровательных людей. Хорошо, что он не мог до меня дотянуться, а то, не сомневаюсь, его руки потянулись бы ко мне.

Я сказала:

– Здесь я люблю галопировать, – и поскакала вперед, но он, разумеется, не отстал.

Потом мне пришлось придержать лошадь, потому что мы выехали к дороге.

– Наверное, сейчас, когда ваш отец с молодой женой отправились в свадебное путешествие, вся усадьба в вашем распоряжении.

– Не знаю, я на это не обращаю внимания.

– Я подумал, вам может быть одиноко.

– Вовсе нет.

– Не сомневаюсь, у вас множество друзей.

– Мне есть чем заняться.

– Больше никаких уроков… Вы потеряли гувернантку, но обрели мачеху.

– Я уже немного старовата для уроков.

– Вы еще совсем юная леди, я вижу это.

– Здесь я сворачиваю, мистер Фезерстоун.

– Я как раз в ту сторону и еду.

– Я возвращаюсь домой.

– Недолгая у вас получилась прогулка.

Я не ответила, потому что боролась с желанием сказать ему, что возвращаюсь, чтобы отделаться от него.

– Теперь, когда вы… остались одна, быть может, мы могли бы как-нибудь встретиться.

– Знаете, у меня много дел.

– Вы так заняты, что у вас нет времени встречаться с друзьями?

– Нет. На друзей у меня время есть.

– О, мисс Анна Алиса, надеюсь, что я вхожу в их число?

– Вы друг мисс Гилмор.

– Мисс Гилмор? Ах да, мисс Гилмор… Разумеется. Очень мило было со стороны вашего батюшки пригласить меня в ваш дом. Думаю, теперь, когда моя знакомая стала его женой, меня станут чаще приглашать.

– Полагаю, теперь жена моего отца будет решать, кого приглашать.

– В таком случае, я не сомневаюсь, что мне будут рады.

Мы выехали на Грин, на южной стороне которого стоит наш дом. Меня раздражало, что прогулку пришлось прервать, но я хотела отделаться от него во что бы то ни стало.

– Что ж, всего доброго, мистер Фезерстоун.

– Вы не пригласите меня войти?

– Боюсь, что не могу вас пригласить… сейчас.

Он, похоже, расстроился.

– Ничего, я наведаюсь, когда у вас будет больше времени.

Он снял шляпу и отвесил смехотворно изысканный поклон, которому, должно быть, научился при дворе принца Уэльского, с которым, если верить его словам, был знаком.

Лучше бы он уехал в Лондон, или Брайтон, или куда угодно и там тренировался в изысканности манер.

Я вошла в дом разгоряченная и злая.

Мисс Гилмор – я отказываюсь ее называть как-то иначе! – погубила мое приятное существование.


6 марта

Неужели нет способа избавиться от внимания этого человека? Вчера он снова приходил. Меня не было дома, а когда я вернулась, он сидел в передней. Если бы меня предупредили, я бы послала горничную передать ему, что меня нет. Но я попалась.

Он при горничной сказал, что хочет пить и посмотрел на меня вопросительно, после чего мне ничего не оставалось, как предложить ему. Мне пришлось пить с ним.

Я провела его в небольшую гостиную рядом с передней, где мы обычно принимаем случайных гостей. Тогда я могла думать только об одном: как бы поскорее уйти.

– Рад встрече с вами, – произнес он.

Я промолчала, не в силах выдавить из себя откровенную ложь, в которой был бы хоть намек на согласие.

– Знаете, я очень доволен, что оказался в этих краях, – продолжил он. – Здесь так мило, и до Лондона совсем недалеко.

– А вам не удобнее было бы жить где-нибудь поближе к нему?

– Возможно. Но это не так уж существенно. Не могу передать словами, как я был счастлив в тот день, когда встретил здесь вашу мачеху и она познакомила меня с вашей семьей.

Я снова промолчала. Хозяйка из меня получалась никудышная, но мне меньше всего хотелось ею быть.

– Как думаете, когда вернется счастливая чета? – спросил он.

– Думаю, через месяц, не раньше. Не имеет смысла ехать так далеко, чтобы задержаться там ненадолго.

– К тому же у них сейчас медовый месяц! – Его темные глаза попытались удержать мои, и, как ни странно, отвести взгляд мне удалось с большим трудом. Он каким-то непонятным образом воздействовал на меня. Я бы и хотела оставаться равнодушной, но он как будто притягивал меня. Наверное, так чувствует себя кролик, оказавшись рядом с горностаем. – Только представьте. Флоренция… Венеция… Рим… Я думаю, они побывают во всех этих местах. А вам хотелось бы все это увидеть своими глазами, мисс Анна Алиса?

– Уверена, это было бы очень интересно.

– В таком деле многое зависит от того, с кем путешествуешь.

Я посмотрела прямо на него.

– Это всегда важно, – сказала я. – Хоть в Венеции, хоть в Венесуэле.

– Откуда вам знать? – рассмеялся он. – Вы бывали в Венесуэле?

– Нет. И в Венеции тоже.

– Но когда-нибудь вы там побываете. И когда это случится, надеюсь, рядом с вами будет правильный спутник. Должен признать, в Венесуэле мне бывать не приходилось, но в Венеции… Этот прекрасный город мне довольно хорошо знаком. Мне бы хотелось показать вам Венецию. Вам бы там понравилось… Скользить по каналам в гондоле… Или, скажем, во Флоренции… Ходить по лавкам на Понте Веккьо.

– Мне кажется, нет такого человека, который не мечтал бы повидать мир.

– Великое дело эти мечты осуществить. Вы так не считаете?

– Позвольте, я налью вам еще вина, – предложила я и пожалела, потому что это означало, что мне придется приблизиться к нему. Когда я протянула ему стакан, его пальцы прикоснулись к моим.

– Сегодня для меня счастливый день, – сказал он.

Я не ответила, и он продолжил:

– Вы не хотите завтра со мной покататься? Я знаю неподалеку превосходный трактир. Там восхитительно жарят говядину.

– Это исключено, – отрезала я. – У меня завтра дела.

– Можно в другой день.

– У меня нет свободного времени.

– Какая занятая юная леди! И все же я намерен дождаться, когда вы будете свободны. Мне очень хотелось увидеть то место, о котором я столько слышал.

– Вы интересуетесь географическими картами?

– Очень! Но мне многое непонятно, я бы хотел, чтобы кто-нибудь мне все объяснил.

– В таком случае вы обратились не по адресу, – торжествующе заявила я. – Я почти ничего не знаю о картах. Вам придется сходить в мастерскую и поспрашивать там. Если бы брат был дома, он бы поговорил с вами.

– У вас есть брат? – Мне показалось, или он действительно немного встревожился?

– Да. Он сейчас в экспедиции. Исследует новые земли. Это самая важная часть в изготовлении карт.

– Понимаю.

– Он бы вам рассказал все, что вы хотите знать. Он всегда был очень увлечен этим занятием.

– Наверное, он старше вас.

– Старше, и у него никогда не было времени на сестру.

– Бедняжка. Вам так одиноко.

– Мне не одиноко. Вокруг столько интересного. Мне и не нужен никто.

– Вы такая самостоятельная. Это очень полезное качество.

– Да, наверное.

– Так что вы скажете о моем предложении?

Он до того настойчив, что трудно было ответить ему прямым отказом, не сказав правды, а именно, что мне не нравится его общество и что рядом с ним я испытываю тревогу, природы которой и сама не понимаю. Я думаю, это чутье. Поэтому я ответила уклончиво.

– На этой неделе я не смогу. Получится ли на следующей, не знаю.

Конечно, мистер Фезерстоун все понял. Он насмешливо усмехнулся.

– Я не отступлюсь от своего. Когда-нибудь я вас настигну, – заверил он.

Его слова прозвучали зловеще.

Как я была рада, когда он наконец ушел!


10 марта

Он сдержал слово. Все-таки он настиг меня. Жаль, что мне не хватило смелости сказать ему, чтобы он оставил меня в покое. Тот, кого воспитывали в таком уважении к хорошим манерам (можно даже сказать, в почтении), не может быть совершенно искренним.

Поэтому я просто держалась подальше от тех мест, где его можно было встретить, старалась как можно тактичнее избегать его. Мне он представляется человеком, который любит трудности. Поэтому, чем больше я сторонилась его, тем с большим упорством он искал встречи.

Вчера был чудесный день. Поля превратились в бело-золотые покрывала из ромашек, лютиков и одуванчиков. На каштанах и яворах уже начали пробиваться зеленые листочки.

Свежий ветер принес с собой тот особенный запах, который возвещает приход весны. Я люблю это время года, когда птицы словно сходят с ума от счастья.

Весна прекрасна! Как приятно пронестись галопом по лугам, а потом пройти неторопливым шагом по узким тропинкам, высматривая лесные цветы среди травы и на берегах ручьев, пытаясь вспомнить их названия, которым меня учила мисс Брэй.

Десять дней уже прошло с тех пор, как отец с новой женой уехали в Италию. Вернутся они первого апреля, и тогда все будет по-другому. Я с волнением жду их возвращения. Каким оно будет? Я должна подготовиться к этому дню. Но что я могу? Мне не с кем посоветоваться. Разве что с мисс Брэй… Миссис Эггертон, будущей матерью. Но она, наверное, так готовится к появлению малыша, что не сможет думать ни о чем другом. Нет, я не могу вторгаться в ее блаженное существование. Нужно набраться терпения и ждать. Возможно, все будет не так уж плохо. Может быть, у страха действительно глаза велики. В конце концов, что плохого мне сделала мисс Гилмор? Она всегда была любезна со мной. И слишком строгим учителем она никогда не была. К тому же не раз предлагала свою дружбу. Так в чем же дело? Почему меня терзают плохие предчувствия? С мистером Фезерстоуном все обстояло так же.

Я как раз проезжала недалеко от того трактира, где впервые увидела его с мисс Гилмор, когда он нагнал меня.

– Здравствуйте, – произнес мистер Фезерстоун. – Вот так неожиданность.

– Я уже еду домой.

– Похоже, это ваш обычный маршрут, когда мы встречаемся. Как бы то ни было, вы, кажется, не спешите.

– Мне не хочется задерживаться.

– Я знаю, у вас много неотложных дел, но, может быть, хотя бы раз уделите мне немного времени? Не хотите ли подкрепиться? В этом трактире мы с вами впервые встретились, так что и повод подходящий, не правда ли?

Я заколебалась. Быть может, я вела себя неразумно. Я была так груба с ним, а это не красит. Да и потом, что плохого в том, чтобы выпить кубок сидра? Возможно, мне удастся как-то донести до него, что я предпочитаю гулять в одиночестве.

И я согласилась. Мы спешились и вошли в трактир.

Сели за тот самый стол, за которым он сидел с мисс Гилмор.

– Наши новобрачные скоро вернутся, – сказал он, когда принесли сидр. – Ваше здоровье и счастье, мисс Анна Алиса.

– Спасибо, и ваше.

– Я рад, что вы желаете мне добра, потому что, мне кажется, мое будущее существование будет зависеть от вас.

– Вы меня удивляете, мистер Фезерстоун.

– Вы удивлены лишь потому, что столь очаровательно невинны. Вы еще стоите на пороге жизни.

– Меня довольно сильно раздражает, когда люди указывают мне на мою молодость. Я не так уж молода.

– В самом деле. Вам, насколько мне известно, скоро исполнится семнадцать. Когда это случится? В славный день двадцать первого мая?

– Откуда вы знаете?

– Как говорят, одна птичка на хвосте принесла.

– Птица эта, я думаю, не такая уж маленькая. Вам рассказала мисс Гилмор.

– Мисс Гилмор более не существует. Есть счастливая миссис Мэллори. И вам не нужно раздражаться от упоминания вашей молодости. Молодость – это самый драгоценный подарок, который дают нам боги. К сожалению, он недолговечен. Очень жаль, правда?

– Я совсем не против быть немного постарше, уверяю вас.

– Все мы хотим быть постарше, когда молоды, так же как хотим быть моложе, когда стареем. Такова извращенная природа человека. Но к чему эти обобщения? Я хочу поговорить о вас.

– Боюсь, вы выбрали не самую интересную тему.

– Это увлекательнейшая тема, – возразил он и задал вопрос, который заставил меня вздрогнуть. – Что вы думаете обо мне?

Я покраснела. Разве могла я ему рассказать, что действительно о нем думаю? Я попыталась подобрать слова.

– Мне кажется, что вы очень… проницательны.

– О, спасибо. Что еще?

– Думаю, вы многое повидали.

– Проницательный, видавший виды человек. Неплохо для начала. Что-нибудь еще?

– Я не могу понять, почему вы меня преследуете.

Он рассмеялся.

– Хотите, скажу, что я думаю о вас?

– Меня это не особенно занимает.

– Вы взрослеете и не всегда говорите правду. Все хотят знать, что о них думают другие. Но я вам в любом случае скажу. Я думаю, что вы очаровательны.

Могу поклясться, я тогда покраснела до корней волос.

– И, – продолжил он, – я говорю правду.

Я попыталась изобразить безразличие.

– Теперь я буду говорить правду, – сказала я. – И я скажу, что вы, я в этом не сомневаюсь, многих людей моего пола находите… очаровательными.

– Вы догадливы. Я не стану этого отрицать.

– Это было бы бесполезно.

– И этого не будет, раз мы начали говорить правду. Но, – прибавил он, – вы из них самая очаровательная.

Я посмотрела на него с нескрываемой насмешкой.

– Прекрасный был сидр, – произнесла я. – Благодарю вас. Мне правда пора.

– Мы только что зашли.

– Чтобы выпить кубок сидра, много времени не нужно.

– Но смотрите, я еще не допил.

– Вы можете это сделать и без меня.

– Я не позволю вам возвращаться домой одной.

– Я одна из него вышла.

– Интересно, что скажет о ваших прогулках ваш отец, когда вернется?

– Он будет слишком занят своей новой женой, чтобы думать обо мне.

Его рука протянулась над столом, и я не успела отодвинуться. Он ласково сжал мою кисть.

– Так вы… ревнуете?

– Вот уж нет.

– Считается, что мачехи обычно настроены против неродных детей.

– Я бы не стала судить об этом заранее. У меня мачеха появилась всего десять дней назад, и то все это время она была в отъезде.

– Еще говорят, что браки – штука заразительная.

Я пожала плечами и, сумев наконец высвободить руку, встала.

– Вы настаиваете? – спросил он.

– Да.

– Как только разговор сделался интересным, вы хотите уйти.

– Вам это так интересно?

– Чрезвычайно интересно. Я вам говорю, как восхищаюсь вами. Вы не просто красивы. Вы прекрасны.

Я посмотрела на него презрительно.

– У меня есть превосходное зеркало, мистер Фезерстоун. Оно не рассказывает мне то, что я хочу услышать, но говорит правду.

Я вспомнила, как когда-то милая мисс Брэй утешала меня. «Может быть, вы и не писаная красавица, Анна Алиса, но у вас интересное лицо. Да, в общем, я думаю, вы можете стать очень даже привлекательной».

А он мне говорит, что я прекрасна!

– Волосы изумительного каштанового цвета. Глаза… Ваши глаза бывают разными. Какие они на самом деле? Карие? Зеленые? Серые?

– Этот цвет обычно называют «карий». И в них нет ровным счетом ничего примечательного.

– У вас красивые губы.

– Спасибо. На этом приятном замечании и закончим обсуждение моей внешности.

– Я бы мог говорить о ней бесконечно.

– В таком случае, боюсь, вам придется разговаривать с самим собой. Мне эта тема кажется ужасно скучной.

Он осушил кубок.

– Вы твердо намерены прервать этот приятный tête-à-tête?

Он встал рядом со мной и крепко сжал мою руку. Его лицо оказалось очень близко к моему, и на какой-то миг мне показалось, что он хочет поцеловать меня. Я в ужасе отпрянула.

– Я вам совсем не нравлюсь? – спросил он чуть ли не жалостно.

Я выдернула руку и пошла к выходу.

– Я вас почти не знаю, мистер Фезерстоун, – бросила я через плечо. – И я никогда не делаю поспешных суждений о людях.

– Думаю, когда вы узнаете меня получше, я вам понравлюсь.

Он настоял на том, чтобы помочь мне сесть в седло.

– Спасибо, – поблагодарила я. Несколько мгновений он смотрел на меня, а потом взял мою руку и поцеловал ее. Меня как будто укусила змея.

Потом он посмотрел на меня умоляюще и сказал:

– Позвольте себе узнать меня получше.

Я, не ответив, развернула лошадь. Показалось ли мне это, или его глаза действительно гневно сверкнули? Меня бросило в дрожь.

Домой мы скакали вместе, не разговаривая.

Мне все тревожнее.


23 марта

Еще неделя, и они вернутся. Мне этого даже почти хочется. Это был странный месяц, и, похоже, он весь был наполнен мистером Фезерстоуном.

Я стала гораздо реже выезжать, потому что знаю – он поджидает меня. Он каждый раз пытается сказать, что любит меня.

Но я не верю ни единому его слову. Мне даже, наоборот, иногда кажется, что он испытывает ко мне неприязнь. Несколько раз я замечала, как на его лице на мгновение появлялось недовольное выражение. Думаю, он привык к легким победам, и мое равнодушие его порядком раздражает.

Раньше я думала, что он влюблен в мисс Гилмор. О, как бы мне хотелось, чтобы это было так и чтобы они уехали куда-нибудь вместе!

Тогда все было бы совсем по-другому.

Если бы мисс Брэй не готовилась к рождению ребенка, я бы уехала к ней. Но я никогда не смогла бы объяснить ей, что чувствую. Лучше было ничего не предпринимать и продолжать эту игру в кошки-мышки, которую затеял мистер Фезерстоун. Мне все время приходит в голову это сравнение. Что делает кошка, поймав мышь? Играет с ней, притворяется, что отпускает ее, и ловит снова, прежде чем та успеет сбежать, пробует ее на зуб, мучает… и в конце концов убивает.

Кажется, я скоро доведу себя до безумия.

Иногда я просыпаюсь ночью от ужаса, когда мне вдруг начинает казаться, что он находится в доме. Однажды я даже встала с кровати и выглянула в коридор, как будто в самом деле ожидала увидеть его там. Иногда я подхожу к окну, которое выходит не на улицу, а во двор, за которым начинаются поля и лес, и ищу глазами притаившуюся фигуру.

А потом я смеюсь над собой. «Глупые фантазии. Разыгравшееся воображение», – говорю я себе.

Но эти мысли порождает страх, поселившийся в моем сердце. Почему я все время думаю о нем? Это похоже на предчувствие, предостережение.

«Когда они вернутся, все наладится», – твержу я себе.

Осталась всего неделя.


3 мая

Сегодня вспомнила про дневник. Сначала я не могла найти его и страшно испугалась, что потеряла его. Я начала вспоминать, что записывала в нем и что подумает мачеха, если он попадет к ней в руки. Я была уверена, что писала о ней что-то нелестное.

Наверное, нужно быть поосторожнее с тем, что пишешь, но какой смысл вести дневник, если ты не можешь записывать в нем то, что чувствуешь? Радости моей не было предела, когда дневник нашелся. Он все же был там, куда я его спрятала, в самой глубине комода, за перчатками и платками. Это надежное место, здесь его никто не найдет.

Они давно вернулись. Я встречала их и первым делом незаметно, но внимательно осмотрела отца. Он выглядел счастливым. Мисс Гилмор (нужно приучить себя называть ее мачехой) вся светилась. Она была в новом наряде, очень красивом. «Европейский», – говорили на кухне. «По французской моде». Хотя во Франции они, конечно же, не были.

Я начинаю думать, что, может быть, ошибалась в мачехе. Все вокруг твердят, какая они чудесная пара и как они рады, что папа «снова обрел счастье». Все соглашаются, что он вдовствовал слишком долго и что никто не может горевать вечно.

Все эти шаблонные фразы повторяются снова и снова. Как легко они слетают с языка! Человек, который их произносит, верит, что говорит что-то «правильное».

Мачеха взялась менять обстановку в доме. В некоторых комнатах уже стоит новая мебель. Со слугами она мало общается, и за это ее любят, хотя среди прислуги есть и такие, которые думают, что неправильно того, кто сам был почти слугой, выставлять хозяйкой.

Впрочем, об этом постепенно забывают, и мачеха явно счастлива в своем новом положении.

Было решено, что я прекрасно обойдусь без новой гувернантки, но мачеха предложила, чтобы я под ее наблюдением каждый день прочитывала определенное количество страниц. Отец, слушая ее, одобрительно кивал головой. Я должна признать, что моими делами он так не интересовался со времени смерти матери.

Наблюдение за моим чтением с каждым днем ослабевает, и, думаю, скоро вовсе прекратится. Я этому рада.

У нас вышел небольшой спор о том, как я должна ее называть. Пару раз я, забывшись, назвала ее мисс Гилмор. Это ей не понравилось. Отцу тоже.

Удивительно, что человек может долго жить с кем-то под одной крышей и в разговоре обходиться без обращения… А со мной было именно так. Однажды, когда мы выходили из столовой, она обняла меня за талию и тихим, вкрадчивым голоском, который она время от времени пускает в ход, произнесла:

– Будет чудесно, если вы станете называть меня матерью… или мамой… или как-нибудь так.

– Я не могу, – вырвалось у меня.

– Почему? – Голос ее приобрел железные нотки. Я заметила, что отец побледнел, как от боли.

– Я слишком хорошо помню мать, – неуверенно произнесла я. – Никто не сможет…

Отец как будто хотел вмешаться в разговор, но она сказала, теперь уже ласковым тоном:

– Конечно… Конечно… – Слегка вздохнув, она мило улыбнулась. – Тогда, может быть, просто мачеха? Так вы сможете меня называть?

– Да, наверное, – ответила я.

Итак, я должна называть ее мачехой.

Но я знаю, что еще долго не буду называть ее никак.


1 июня

Мистер Фезерстоун все еще не уехал. Он подстерегает меня, как раньше, и я по-прежнему стараюсь по возможности избегать встреч с ним. Я решила больше не изображать деликатность, и между нами иногда случаются настоящие словесные битвы, которые мне, признаться, даются куда как проще, чем вся искусственная вежливость.

Когда он спросил:

– Вы надеялись от меня скрыться?

Я ответила:

– Да.

– Почему? – осведомился он.

– Потому что хочу быть одна.

– Столкновение желаний. А я хочу быть с вами.

– Не знаю, зачем это вам.

– Вы прекрасны. Вы разжигаете во мне огонь. А как вы находите меня?

– Вы во мне огонь не разжигаете и прекрасным не кажетесь.

– Я сам напросился, верно?

– Вообще-то, да.

– Вы удивительно прямолинейное создание!

– Надеюсь.

– И очень правдивое.

– Пытаюсь быть.

– Суровое.

– Нет, с этим я не согласна.

– Вы все время стараетесь меня уязвить побольнее.

– Вы сами напрашиваетесь.

– А что остается юноше, страдающему от безответной любви?

– Можно поискать удачи в другом месте.

– Но где еще я найду такую красоту и такой ум?

– Да почти где угодно на земле, – бросила я.

– Вы ошибаетесь. Они есть здесь… Только здесь… И мое сердце останется здесь.

Теперь уже я могла посмеяться над мистером Фезерстоуном. Страх перед ним почти прошел. После возвращения отца и его жены все как будто начало налаживаться. Преследование меня стало не таким навязчивым. Теперь я иногда могу покататься верхом, ни разу его не увидев.

Иногда я задумываюсь о будущем. Мне семнадцать. Мачеха говорит, нам нужно больше выходить в свет.

– Не забывай, – сказала она как-то моему отцу, – у тебя взрослая дочь, которой скоро выходить замуж.

– Я почти не вспоминал о своих отцовских обязанностях, пока ты не взялась за меня, дорогая.

– Мы должны подумать об Анне Алисе, – продолжила она. – Я приглашу людей.

Сегодня вечером к нам на ужин приходил Десмонд Фезерстоун. Я ждала этого с ужасом. Я ненавижу, когда он бывает у нас. Когда я думаю об этом, меня охватывает странный страх, хотя я никак не могу понять его причину. Чем он может мне навредить? У меня даже появилась идея сослаться на головную боль и не выйти к ужину, но я посчитала, что такая уловка слишком очевидна. Да и потом, в присутствии остальных ничего дурного не случится.

Я была права. Когда он взглянул на меня через стол, я поняла, что теперь все будет по-другому. Он вел себя очень сдержанно, был ко мне снисходителен… как взрослый человек может быть снисходителен к кому-то намного младше. Старательно называл меня мисс Анна Алиса и произносил мое имя так, будто считал меня недавней школьницей. Я не могла поверить, что это тот самый человек, который уверял меня, что я молодая женщина, предмет его страсти. Теперь мне не составило труда убедить себя в том, что до этого была всего лишь игра.

Я почувствовала, что это как-то связано с моей мачехой, и неожиданный поворот судьбы дал мне возможность убедиться в этом.

После ужина, когда все отправились в гостиную, я сказала, что пойду к себе ложиться спать. Я нередко так поступала, потому что, поужинав, они пили портвейн и часто засиживались допоздна. Хоть я и сидела за столом на правах взрослого человека, эта часть считалась несколько неподходящей для моих лет.

Я была рада возможности уйти, поэтому, поднявшись к себе, решила сделать запись в дневнике и обдумать странное поведение Десмонда Фезерстоуна и то, каким разным он бывает. Взявшись за перо, я услышала звук, цокот лошадиных подков, доносившийся из конюшни. Я подошла к окну и выглянула. Из конюшни выехал Десмонд Фезерстоун. Я быстро отодвинулась от окна, не желая быть замеченной.

Потом я услышала голос и узнала мачеху.

Говорила она довольно громко, и голос ее звучал вполне различимо.

– Это нужно прекратить, – произнесла она.

Последовало:

– Ерунда… Это просто игра.

– С меня довольно. Ты должен вернуться.

– Говорю тебе, это игра. Она всего лишь ребенок.

– Она умнее, чем ты думаешь. В любом случае это должно прекратиться.

– Ревнуешь?

– Ты бы лучше не забывал, что…

Голоса стихли. Я быстро повернулась к окну. Он уезжал на лошади, а мачеха смотрела ему вслед. Он повернулся, помахал ей, и она помахала в ответ.

Что это означает? Я понимала, что они говорили обо мне. Так, значит, ей было известно о его попытках флиртовать со мной, и она их не одобряла. Она хотела, чтобы они прекратились.

Судя по голосу, она была в ярости.

Я обрадовалась.

Но мне кажется очень странным, что она принимает это так близко к сердцу.

Закончив писать, я спрячу дневник подальше. Я рада, что завела его. Оглядываться назад и вспоминать так интересно.


5 июня

Сегодня я взялась за дневник, потому что произошло нечто поразительное. Десмонд Фезерстоун уехал. Это так странно. Он даже не попрощался. Просто исчез.

После того вчера, когда я подслушала его разговор с мачехой, я видела его лишь однажды, и он показался мне каким-то подавленным. Думаю, он все-таки прислушался к ее предупреждению.

В последнее время я все чаще думаю, что ошиблась в ней. Мне она не нравилась без какой бы то ни было причины. Но нельзя кого-то любить или не любить просто так. Теперь, вспоминая прошлое, я спрашиваю себя: я невзлюбила Лоис Гилмор только потому, что она была не мисс Брэй, к которой я так привыкла? Иногда людей одолевают подобные лишенные логики мысли.

Она всегда была добра со мной. Она из себя выходила, стараясь навести мосты, и сейчас, кажется, в самом деле озабочена тем, чтобы подыскать мне в мужья порядочного молодого человека. Отец счастлив в браке, и я полагаю, у него есть на то причины.

Несколько дней назад ему сделалось плохо. Я об этом узнала только днем, потому что мы вообще редко встречаемся. Иногда он не выходит к завтраку, но мы завтракаем в разное время и всегда сами накладываем себе еду из кастрюль, стоящих на буфете, так что, если кто-то отсутствует, это легко не заметить.

Но за обедом мачеха сказала, что он с утра не вставал. Она настояла, чтобы он лежал, потому что ему немного нездоровилось. «Не о чем беспокоиться, – сказала она. – Он уже не так молод, как ему хотелось бы».

Она заботливо выхаживала его. Когда я днем сходила к нему, он сидел на кровати с довольным видом. Думаю, он радовался тому, что мачеха суетится вокруг него, то спрашивает, не дует ли ему из окна, то порывается накинуть на него халат.

– Дорогая, ты меня разбалуешь.

– Ничего. Тебя невозможно разбаловать.

– Но ты так носишься со мной, Лоис.

– Конечно, я же о тебе беспокоюсь.

Я наблюдала за ними. Он выглядел таким счастливым… Она тоже.

Да, наверное, я в ней ошиблась.

Я попытаюсь ее полюбить. Я дала себе слово. Глупо было не принимать ее только потому, что я была расстроена расставанием с мисс Брэй… И тем, что она заняла место моей матери.

Нужно рассуждать здраво. Она сделала отца счастливым, и все говорят, как ему повезло с новой женой.


2 сентября

Мне очень стыдно оттого, что я так долго не бралась за дневник. Я действительно забыла про него. А не так давно мне понадобились серые перчатки, подходящие к моему новому платью. Я знала, что у меня есть такие, но не могла их найти, пока они не обнаружились в глубине комода, и вот, пытаясь их вытащить из ящика, я и наткнулась на дневник. Мне стало так стыдно. После всех обещаний себе писать в нем более-менее регулярно, я попросту забыла про него. Но мне кажется, что у тех, кто ведет дневник, такое случается довольно часто. Сначала они полны решимости, как было со мной, а потом забывают.

Но сейчас хорошее время, чтобы снова начать писать. Я перечитала свои предыдущие записи. Словно заново пережила все, что происходило со мною. И удивилась наивности некоторых своих суждений.

Под началом мачехи я зажила довольно мирной жизнью. Я очень старалась полюбить ее, но у меня не получилось, как я ни убеждала себя, что с моей стороны это несправедливо. Она так добра к отцу. Так заботлива с ним, когда у него случаются приступы. Это было уже трижды, и все три раза она не допускала к нему никого, сама за ним ухаживала. Он говорит, что она делает из мухи слона и что он не так уж болен.

Я слышала, как слуги загадочно перешептываются о мужчинах, которые женятся на женщинах намного моложе себя. «Для них это слишком. Они не выдерживают».

Мачеха настояла на том, чтобы он показался врачу. Доктор Браунлесс не смог найти ничего серьезного и просто посоветовал вести более размеренную жизнь. Отец прислушался к совету и перестал ездить в Грэйт Стэнтон каждый день, как прежде. Мачеха не особенно интересуется нашей мастерской, хотя изготовление географических карт очень доходное и уважаемое во всей стране дело. В Грэйт Стэнтон приезжает много людей, занимающихся картографией, чтобы встретиться с отцом и его управляющим. Они часто бывают у нас дома, и мачеха как хозяйка показала себя с наилучшей стороны.

Я слышала, как отец говорил ей: «Тот день, когда ты приехала учить Анну Алису, – самый счастливый в моей жизни».

А она горячо ответила: «В моей тоже». В общем, все довольны, и я не сомневаюсь, что отец только рад оставаться дома почаще, чтобы больше времени проводить с мачехой. К счастью, в мастерской есть толковый управляющий, который может вести дела сам.

Летом мы съездили в Бат. Мачеха посчитала, что лечение водами будет полезно отцу, а он сказал, что ради нее готов попробовать.

Мачеха намекнула, что там среди отдыхающих может сыскаться жених для меня. Но мне показалось крайне маловероятным, что я смогу найти кого-нибудь среди старых подагриков, в основном сопровождаемых любящими посплетничать женушками, а блестящие юные джентльмены, батские щеголи, вряд ли обратят внимание на меня. Я не раз слышала, как они во всеуслышание заявляли, что находят Бат чертовски скучным местом и готовы сию же минуту без промедления покинуть его и присоединиться к его королевскому высочеству. Там было немало охотников за богатыми невестами, которые рассматривали молодых женщин через монокли и несомненно сопоставляли их красоту с приписываемыми им состояниями. Были там и жеманные юные девицы, и не слишком юные одинокие дамы, очевидно, подыскивавшие себе мужей.

В Бате очень скоро мне захотелось домой, к лугам, полям и свободе. Я страдала от солнца, которое все как будто были обязаны терпеть, и чувствовала себя ужасно глупо в жакете, юбке и шляпке, которая совершенно мне не нравилась.

Как же долго тянулись те дни! Пить воду, принимать ванны, ходить в аббатство на службы, слушать концерты и время от времени посещать балы в Ассамблеях – вот и все, чем там можно было заниматься.

Мачеха вписалась в эту жизнь идеально. Многие считали ее очаровательной. Я заметила, что немало щеголей пожирали ее глазами. Однако, хоть она это замечала, и мне показалось, что я заметила в ней тайное удовлетворение, от отца она не отходила.

Похоже, ее интересовало исключительно мое продвижение. Но иногда у меня возникали сомнения, так ли это. Это чувство не покидало меня. Я ни в чем не была уверена до конца.

Несколько раз я выезжала на конную прогулку, но всегда вместе с отцом и мачехой, и, поскольку она не была любителем верховой езды, случалось это нечасто. Но я могла гулять по лугам и делала это каждое утро. Там были и другие люди, поэтому мне можно было ходить одной, и во время одной из таких прогулок я и встретила Десмонда Фезерстоуна. Последний раз я видела его довольно давно, и встреча эта стала для меня полнейшей неожиданностью.

Он, как обычно, церемонно поклонился, что меня всегда раздражало.

– Неужто сама мисс Анна Алиса! Кто бы мог подумать, что вас можно встретить здесь и… какое счастье… одну! Я удивлен, что вам это позволили.

– Сейчас утро, и я стала старше.

– И еще красивее.

– Вы остановились в Бате, мистер Фезерстоун?

– К чему эти церемонии? Я надеялся, что стал для вас Десмондом. Да, я здесь ненадолго. Как вам Бат?

– Очень красивый город. Мне нравятся лесистые холмы и архитектура.

– И вам нравится здешний beau monde?[2]

– Не особенно.

– Я бы хотел встретиться с вами наедине. Мне многое нужно вам сказать.

– Не вижу, что могло бы вам помешать сделать это прямо сейчас.

– Мне очень многое мешает. Вы, например.

– Я разрешила вам говорить.

– Если бы я вам хоть чуть-чуть нравился!

– Каким образом то, что вы мне нравитесь или не нравитесь, может повлиять на вашу способность говорить?

– С вами очень весело.

– Осмелюсь сказать, что, оставшись здесь, вы рано или поздно встретитесь с моей семьей. Люди здесь быстро знакомятся, а многие были знакомы еще до приезда.

– Анна Алиса.

Он подошел вплотную ко мне и сжал мою руку. Я, как всегда, отшатнулась.

– Лучше будет, если вы не станете рассказывать мачехе, что мы вот так встретились.

– Почему это?

– Она… э-э-э… может не одобрить этого.

– Мне, знаете ли, не нужно ее одобрение, чтобы с кем-то разговаривать.

– Я в этом не сомневаюсь, но, с другой стороны… Просто не рассказывайте ей, хорошо?

– Мне бы это и не пришло в голову. Думаю, я об этом уже забуду к тому времени, когда увижу их.

Он посмотрел на меня укоризненно и рассмеялся.

– Я не думаю, что вы меня забываете так легко, как хотите показать.

Я покраснела, потому что он был прав. Даже сейчас мне еще иногда снятся причудливые сны о нем, которые так легко наполняют мою душу тревогой. И даже там, на лугу, он сумел заставить меня почувствовать беспокойство.

– Я должна идти, – сказала я. – До свидания.

– До свидания. Мне бы хотелось…

Но я, не дав ему времени выказать, чего ему хотелось бы, бросилась прочь.

Я много думаю о нем. Мне показалось, что он был очень искренним, когда просил не говорить о нашей встрече мачехе.

Мне тогда подумалось: «Она не хочет, чтобы он мне докучал. Она действительно пытается меня защитить».

Это стало причиной моей очередной попытки заставить себя проникнуться к ней приязнью.

Я была рада, когда наше пребывание в Бате подошло к концу.

Почти сразу после возвращения у отца случился приступ… Немного более сильный, чем раньше. Мачеха хотела вызвать доктора, но отец отказался, посчитав, что в этом нет необходимости. Ему уже раньше говорили, что приступы вызваны перенапряжением, и поездка в Бат оказалась для него слишком тяжелой.

Она все же пригласила врача, но уже после того, как отец немного поправился. Объяснила, что волнуется и хочет, чтобы его осмотрел медик, и, чтобы угодить ей, он согласился.

Помимо поездки в Бат и встречи с мистером Фезерстоуном, не случилось ничего такого, что стоило бы записывать, и я думаю, что поэтому до сегодняшнего дня не вспоминала о дневнике.

И вот я сижу здесь, кусаю кончик пера и вспоминаю. Не упустила ли я чего-либо важного? События нужно записывать, когда они происходят. Это единственный способ сохранить истину. Но, оглядываясь назад, я не вижу ничего сколько-нибудь серьезного, чего бы я не вспомнила.


1 февраля 1792 года

Еще один долгий пропуск. Из меня явно вышел бы плохой летописец. Наверное, моя жизнь настолько однообразна, что я вспоминаю о дневнике, только если случается что-нибудь необычное.

На этот раз кое-что случилось. Сегодня мачеха рассказала нам про Фредди.

Я обратила внимание на то, что она в последнее время чем-то озабочена. Отец тоже это заметил.

– Ты не думаешь, что твоя мачеха нездорова?

Он был действительно взволнован.

– Почему вы спрашиваете, отец? – спросила я.

– Она, кажется… немного встревожена.

Я призналась, что обратила на это внимание.

– Я ее спрашивал, но она говорит, что здорова.

– Может быть, нам это показалось.

Очевидно, не показалось, потому что сегодня все стало известно.

Я пила с ними чай. Отец любит это. Ему нужно постоянное подтверждение того, что я не испытываю к мачехе неприязни. Я слышала, как он рассказывал людям, что у нас прекрасные отношении. «Это лучшее, что могло произойти для Анны Алисы и для меня», – повторял он.

Он обманывает себя, и, поскольку я не хочу его разочаровывать, когда он говорит подобное в моем присутствии, я просто молча улыбаюсь.

Интересно, почему она решила заговорить об этом при мне? Я уже так давно ее знаю и все равно продолжаю относиться к ней с предубеждением и иногда стараюсь найти этому причину, которой попросту не существует.

И вот, совершенно неожиданно, разлив чай, когда я передала отцу его чашку и взяла свою, она выпалила:

– Я хочу вам кое-что сказать.

– Ага! – воскликнул отец. – Значит, все-таки что-то есть!

– Я думаю об этом… уже довольно долго.

– Дорогая, нужно было рассказать мне.

– Я не хотела беспокоить тебя своими заботами.

– Лоис! Как ты можешь такое говорить! Ты же знаешь, я здесь для того, чтобы оградить тебя от забот. Когда я вспоминаю, как ты ухаживала за мной…

– Ах, это, – сказала она. – Это другое. То был мой долг, и я делала это потому, что мне этого хотелось больше всего на свете.

Мы молча ждали. Она прикусила губу, как будто собираясь с духом, а потом заговорила:

– Это моя невестка… Она умерла… Месяц назад.

– Твоя невестка? Ты не говорила, что… Я не знал, что у тебя есть семья.

– Она умерла неожиданно. Я узнала об этом, когда ее уже похоронили.

– О, моя дорогая, прими мои соболезнования.

Она какое-то время помолчала, слегка сдвинув брови. Отец смотрел на нее сочувствующим взглядом, давая ей время подобрать нужные слова, чтобы сказать то, что она хотела.

– Мой брат поссорился с отцом и уехал из дома. После этого он ни разу не возвращался, и только после его смерти мы узнали, что у него была жена. Теперь умерла и она, оставив после себя… ребенка.

– Печально, – промолвил отец.

– Понимаешь, мальчик остался сиротой и… Он ведь мой племянник.

– Ты хочешь поехать его навестить?

– Об этом я и хотела поговорить. Я должна поехать, понимаешь. Мне нужно чем-то помочь племяннику. Я не могу просто его оставить. Кто знает, что с ним может случиться.

Отец как будто даже вздохнул с облегчением. Не знаю, что он боялся услышать, но, как видно, его предположения не оправдались.

– Поедем вместе. Где это?

– В Шотландии. Думаю, мне нужно ехать одной.

– Хорошо, дорогая, как хочешь.

– Мне придется что-то решать с мальчиком. – Она опустила голову и стала крошить хлеб на тарелку. – Я давно хотела с тобой поговорить… Но все не решалась. Меня это очень сильно волнует.

– Я знал, что тебя что-то гнетет! – торжествующе произнес отец. – Поделись со мной, Лоис. Ты же знаешь, я сделаю все, чтобы помочь тебе.

– Я… м-м… хочу привезти мальчика сюда. Понимаешь, ему негде жить. Он может оказаться в сиротском приюте… А у меня сердце разрывается, когда я б этом думаю. Он же мой племянник.

– Моя дорогая Лоис, и это все? Нужно было давно мне рассказать. Это твой дом. Разумеется, твоему племяннику здесь будут только рады.

Она бросилась к отцу и упала рядом с ним на колени, потом взяла его руки и начала целовать.

Он был тронут. Я увидела слезы в его глазах.

Наверное, мне тоже нужно было расчувствоваться. Сцена была душещипательная. Но в голове у меня была лишь одна мысль: как театрально!

Меня не покидало чувство, что я смотрю спектакль.


1 марта

Фредди Гилмор появился у нас неделю назад. Это маленький бледный мальчик, довольно нервный. Моя мачеха для него непререкаемый авторитет. Он смотрит на нее с каким-то изумлением, как на богиню. Теперь у нее в доме два почитателя.

Фредди мне понравился с той минуты, когда я его впервые увидела. Ему восемь лет, но выглядит он младше. Когда я вызвалась заняться его образованием, мачеха очень обрадовалась. Она вообще намного теплее стала ко мне относиться. Наверняка это из-за Фредди.

У меня как будто появился еще один брат, хоть он и намного младше меня. Чарльз никогда не был настоящим братом. Он всегда смотрел на меня свысока, потому что был старше меня. Но я по отношению к Фредди ничего такого не чувствую. Я уже начинаю любить его, хоть он и прожил с нами еще совсем недолго.

Кажется, он очень благодарен нам за то, что мы взяли его к себе, так что я представляю, как несладко ему жилось прежде. Когда я начинаю спрашивать Фредди о его матери, он замыкается в себе и явно не хочет говорить о прошлом. Наверное, это оттого, что она совсем недавно умерла. Но о тете Лоис он всегда говорит очень почтительно.

Каждое утро, просыпаясь, я думаю о том, чему стану учить его сегодня, и это наполняет мою жизнь смыслом. Он смышленый мальчик, но я вижу, что его образованием почти не занимались. Он хочет учиться и все время что-то у меня спрашивает.

Отец не нарадуется на меня, на Фредди и, конечно же, все так же одурманен любовью к моей мачехе.

Он счастлив, что приехал Фредди, потому что это так радует Лоис.

Похоже, мы превратились в счастливую семью.


3 апреля

Была слишком занята, чтобы думать о дневнике, и только сейчас случилось нечто настолько важное, что я о нем вспомнила.

Ничего более волнительного со мной никогда не происходило.

Я встретила Магнуса Перренсена.

Случилось это самым банальным образом. Не так давно папа за обедом рассказал, что один его знакомый скандинав-картограф написал ему о своем сыне.

– Очень живой юноша, если верить его отцу. Он только что вернулся из тихоокеанской экспедиции и, похоже, всерьез заинтересовался практической стороной картографии.

– Я всегда считала это самой интересной ее стороной, – заметила я. – Открывать новые места, измерять расстояния не на карте, а по-настоящему.

– Ты романтик, моя девочка, – снисходительно ответил отец и повернулся к мачехе. – Нам придется принимать его у себя. Я думаю, ему здесь будет немного одиноко. Мастерс устроит его в Грэйт Стэнтоне, потому что его отец хочет, чтобы он пожил здесь и изучил наши методы. Я уже поговорил с Мастерсом, и он сказал, что у него дома пустует одна комната, и, если миссис Мастерс не откажется от лишних денег, он сможет остановиться у них. Возможно, он задержится здесь надолго.

Мастерс – это управляющий мастерской, настоящий знаток своего дела, похоже, считающий, что важнее изготовления географических карт на свете нет ничего.

– Мастерс в восторге, – продолжал отец. – Перренсены – великолепные мастера картографии. Одни из лучших. Они специалисты по морским картам. Ему не терпится встретиться с молодым человеком, тем паче что он только что вернулся из путешествия. Мы хотим обучить его всему, чем мы тут занимаемся, и уж постараемся разузнать, чему новому научились картографы у него на родине.

– Вот самая лучшая черта картографов, – сказала я. – Они всегда друг другу помогают. В этом деле, кажется, не существует соперничества, как в других профессиях.

Отец рассмеялся.

– Жаль, что твоего брата сейчас нет, – сказал он.

Я кивнула. Мы, конечно, знали, что экспедиции, подобные той, в которой участвовал Чарльз, иногда длятся годами, но нам казалось, что уехал он уже очень давно.

– Я думаю, он вернется неожиданно, – произнесла мачеха. – Интересно, что он скажет, когда увидит здесь меня?

– Не сомневаюсь, что он будет только рад, – заверил ее отец. – Он умный мальчик.

– Я надеюсь, он совершил множество открытий, – вставила я. – Побывал в еще неизвестных местах… Увидел земли, на которые еще не ступала нога человека.

– Анна Алиса очень романтическая натура, – улыбнулся отец, переводя взгляд с меня на мачеху. – Будем надеяться, что Чарльз вскоре окажется с нами.

– Я на это надеюсь, – повторила я. – Фредди обожает карты. Я сводила его в мастерскую вчера, когда мы были в Грэйт Стэнтоне, и он очень понравился Мастерсу. Он все говорил «молодец, умница». Никогда не видела Фредди таким возбужденным.

Отец довольно заулыбался, а мачеха с гордостью в голосе пробормотала:

– У него светлая голова.

– О да, – подтвердила я.

– Анна Алиса счастлива, что у нее появился братик, – сказал отец.

Я посмотрела на мачеху. Ее ясные глаза были устремлены на меня. Мне показалось, что они наполнились слезами, но я не уверена.

Немного смутившись, я поспешила добавить:

– Но теперь нам нужно подумать о том, как нам встретить… Как его зовут? Этого… Магнуса.

– Магнус Перренсен. Да, нужно оказать ему достойный прием.

Я сейчас засела за дневник, потому что увидела его. Мне хочется сохранить то мгновение, когда он церемонно склонился над моей рукой, после чего его лучезарные голубые глаза встретились с моими и уже не отпустили.

Меня тут же охватило сильнейшее волнение, которое с тех пор не оставляет меня.

Не могу поверить, что сегодня вечером я увидела его впервые. Мне кажется, что я знаю его всю жизнь.

Жаль, что я так плохо разбираюсь в картах и почти не имею возможности участвовать в разговорах. Неважно. Я решила, пока он живет здесь, я буду учиться, потому что по нему видно, до чего он увлечен этим делом. Когда он говорит о картах, глаза его загораются. Он совсем недавно вернулся из картографической экспедиции по Тихому океану. Он так интересно и со знанием дела рассказывает о морях и островах, что меня охватывает острое желание побывать во всех этих местах. В нем чувствуется огонь, жизненная сила, и я не сомневаюсь – за что бы он ни брался, ему все удается.

Он очень высокий, одевается по нашим меркам скромно, но мы все здесь немного превратились в щеголей под влиянием принца Уэльского и его друзей, которые, я уверена, часами спорят о длине камзолов и о том, как лучше повязывать шейный платок.

Магнус Перренсен был одет в строгое серое. Его сюртук немного светлее бриджей, чулки того же оттенка, что сюртук, на ботинках пряжки, но совсем простые. Как и все мужчины, он был в парике, но парик у него самый обычный, перевязанный сзади узкой черной ленточкой.

Но не имеет никакого значения, во что он одет. Когда имеешь с ним дело, все твое внимание сосредоточивается на нем самом, на его притягательной личности. По-английски он изъяснялся без труда, но с едва уловимым акцентом, который мне показался очень привлекательным.

Отец долго расспрашивал его про экспедицию, и Магнус рассказал, что он потерпел кораблекрушение и думал, что уже никогда не увидит родных берегов.

– Боже мой! – воскликнула я. – Вы могли утонуть!

– Я долго плыл на плоту, – ответил он, – стараясь не попасть в зубы акулам. Занимался тем, что пытался подсчитать, как долго я так протяну.

– И чем же закончилось?

– Я увидел землю и оказался на острове.

Не знаю, может быть, у меня просто разыгралось воображение, но в тот миг мне показалось, что голос его слегка дрогнул, когда он это произнес. Как будто этот остров был для него чем-то особенным.

Я спросила:

– Остров? Что за остров? Я поищу его на карте.

– Когда-нибудь я расскажу вам о нем, – ответил он, и я обрадовалась, потому что его ответ означал, что мы проведем какое-то время вместе.

– Вероятно, в конце концов вас нашли и вы вернулись домой.

– Да.

– Наверное, ваш корабль утонул и все карты погибли, – покачал головой отец. – Какой удар!

– Верно. Но я поплыву туда снова.

– В море столько опасностей, – с грустью промолвил отец, и я догадалась, что он думает о Чарльзе. Потом отец прибавил: – Надеюсь, вам понравится у Мастерсов.

– Я в этом не сомневаюсь. Мистер Мастерс так много знает. Для меня большая честь и удовольствие разговаривать с ним.

– Я уверен, вам будет о чем поговорить.

– А миссис Мастерс… Она такая добрая. Она назвала меня худым и угрожает «откормить».

– Она милейшая женщина, – улыбнулся отец. – Мне кажется, она частенько бранит мужа из-за того, что ему карты интереснее ее стряпни.

– Она очень хорошо готовит.

– И мы надеемся, что будем видеть вас у нас… почаще, – добавила я.

Он улыбнулся мне.

– Этим приглашением я воспользуюсь с радостью.

Когда он ушел, я так разволновалась. Мне захотелось тут же броситься в свою комнату и записать все, что произошло. Записывая, я как будто снова пережила все это. Меня не покидает чувство, что этот вечер важен для меня. Мне хочется переживать его снова и снова.


3 мая

Каким же славным оказался апрель! Я много времени проводила с Магнусом Перренсеном. Днями он пропадает в мастерской, но я часто езжу на двуколке (с Фредди) в Грэйт Стэнтон, и мы наведываемся в мастерскую. Иногда я беру с собой корзинку с едой, и мы устраиваем пикник на природе. Или бывает, что мы просто сидим с ним в мастерской, жуем бутерброды, пьем сидр и разговариваем. Я это делаю, чтобы помочь ему освоиться.

Он блестящий рассказчик, и мы с Фредди слушаем его, разинув рты. Рассказывая об экзотических местах, он всегда показывает их на карте.

Он не против путешествия по суше, но больше его привлекает море.

На днях я сказала ему:

– Покажите нам остров, на котором вы спаслись после кораблекрушения.

На мгновение он замолчал, а потом неожиданно взял мою руку и сжал ее.

– Однажды я обязательно расскажу вам об этом.

Меня снова бросило в дрожь, как и в прошлый раз, когда он упомянул остров. Я понимала, что для него это не просто остров и что он хочет поговорить об этом со мной… наедине.

Тогда с нами был Фредди. Он сидел в углу с Мастерсом, который показывал ему какой-то из своих инструментов.

– Это называется штихель, – объяснял Мастерс. – Посмотри, какой у него острый резец. Он сделан из стали. Им режут. Посмотри на ручку. На что она похожа? На гриб? Правильно. Берешь вот так его в ладонь и обхватываешь пальцами. А теперь прижимаешь острый край к меди. Вот так. Давить нужно ровно.

Я улыбнулась.

– Он учит Фредди делать карты.

– Фредди способный ученик.

Что-то подсказало мне, что здесь он не сможет со мной поговорить об острове. Ему было нужно, чтобы мы остались наедине. Удивительно, но, хоть я его довольно часто видела, мы никогда не были по-настоящему одни. Когда мы встречались в мастерской, там всегда были люди, в других местах нас постоянно сопровождал Фредди. А когда он приходил в усадьбу, нас обычно окружало несколько человек.

Но для меня его присутствие изменило очень многое. Каждое утро я просыпаюсь в ожидании чего-то нового. Я много о нем думаю. Мне нравится, как его брови задираются вверх на концах. В нем чувствуется иноземец, и я нахожу это крайне привлекательным. Мне нравится его едва заметный иностранный выговор, нравится, как он непривычно для нашего слуха складывает слова в предложения.

Я поняла, что полюбила Магнуса Перренсена.

Что он чувствует ко мне?

Я ему интересна, очень интересна. Мне представляется, что невозможность остаться наедине огорчает его не меньше, чем меня. Но когда-нибудь мы преодолеем это препятствие.

Несколько дней назад мачеха сказала мне:

– Нужно не забыть про ваш день рождения. Думаю, мы устроим большой праздник. Вам исполнится восемнадцать. Я поговорю с вашим отцом.

– Я думаю, ему известно, что мне исполняется восемнадцать.

– В таких вещах он ничего не смыслит. Нужно будет пригласить побольше гостей.

Я пожала плечами. Целью приглашения гостей будет поиск для меня мужа. А я не хотела никого искать. Как бы то ни было, мне это представлялось крайне недостойным. Но теперь кое-что изменилось. Я нашла того единственного, кого могу полюбить, и у меня есть повод думать, что он ко мне небезразличен.

Впрочем, день рождения есть день рождения. Мачеха уже составляет список гостей и дает распоряжения на кухне.

– Как хорошо, что вы родились в мае, – говорила она мне. – Май такой чудесный месяц! Если погода не испортится, мы сможем расположиться в саду, устроить нечто наподобие fête champêtre[3].

– Я уверен, ты с удовольствием возьмешься все это устраивать, моя дорогая, – ласково произнес отец. – Как хорошо, что ты есть у нас и так заботишься об Анне Алисе.

Мне шьют специальное платье для праздника. В усадьбу пригласили деревенскую швею, и мачеха сама просмотрела все модели. Мы остановили выбор на шелковом розовом платье, которое, как ей кажется, подойдет мне лучше всего. Это будет платье с открытыми плечами и короткими рукавами, отделанными кружевами. У него широкий кружевной воротник, обтягивающий лиф и пышная юбка с оборками, каждая из которых тоже украшена кружевом. О, это настоящее изысканное платье, и я от него в восторге, потому что, когда я меряю его и стою неподвижно, а наша маленькая швея сидит на коленках передо мной, делая наметки и прикалывая булавки, мне представляется, что я стою перед Магнусом. Думаю, я понравлюсь ему в этом платье.

Я благодарна мачехе, которая так постаралась, чтобы у меня появилось это платье. Она словно благодарит меня за заботу о Фредди.

Я начинаю к ней привязываться? Не знаю. Когда любишь, весь мир воспринимается по-другому и, наверное, начинаешь любить всех.

Нет… Не всех.

Сегодня случилось событие, которое меня потрясло, и, вероятно, из-за этого я и пишу сейчас эти строки. Днем я сидела в саду. Дома было тихо. Отец отдыхал, что он делает почти ежедневно после того, что мы привыкли называть «его приступами». Я уверена, что они ослабили его, хотя он делает вид, что остается таким же, как прежде.

Мачеха уехала на двуколке в Грэйт Стэнтон за покупками и взяла с собой Фредди. Она сказала, что хочет купить ему что-то из одежды. Когда его привезли к нам, едва ли у него была пара сменных костюмов.

Я люблю сидеть в саду. От фасада усадьбы открывается чудесный вид на Грин: зеленая травка, старая церковь со шпилем до самого неба, стоящие рядком шесть старинных коттеджей. Посреди Грина находится пруд с утками и деревянной скамеечкой у воды. Но мне больше нравится вид с противоположной стороны дома. Я люблю наш луг, окаймленный еловой рощицей. Приходя в сад, я обычно иду в огороженный заборчиком розарий и сажусь в одно из плетеных кресел, которые стоят там.

Там я сидела и на этот раз, делая вид, что читаю, но на самом деле мечтая о том, как встречусь с Магнусом. Наедине. Сегодня он с нами обедал, и у меня сердце замирало от счастья. Надежда на то, что удастся поговорить с глазу на глаз о действительно важном, меня не покидала.

– Мисс Анна Алиса… – раздался голос одной из горничных. – Вас спрашивает джентльмен.

Я подскочила.

Мысли мои были полны Магнусом, и я по глупости решила, что это он, поэтому и не спросила имени. Каково же было мое изумление, когда вместо Магнуса я увидела Десмонда Фезерстоуна.

Я почувствовала, как по телу прошел холодок мрачного предчувствия, которое он мне так часто внушал в прошлом.

– Мисс Анна Алиса. Рад видеть вас.

– О… Мистер Фезерстоун… Давно мы вас здесь не видели.

– Я скучал по нашим встречам… Очень.

– Так вы вернулись.

– Увы, ненадолго.

– Давайте пройдем в гостиную. Быть может, вы хотите перекусить с дороги?

– Я пришел увидеть вас… Все остальное неважно.

– Прошу, входите. – Я провела его в маленькую гостиную рядом с передней. – Прошу, присаживайтесь.

Он положил шляпу на стол.

– Схожу велю принести чего-нибудь. Хотите чаю?

– С удовольствием.

– Пойду распоряжусь.

– О, прошу вас… – Он протестующее поднял руку, несомненно, удивляясь тому, что я не дернула шнурок звонка, чтобы вызвать слугу. Но у меня на это были причины, и я поспешно покинула гостиную.

Я бросилась к комнате отца. К счастью, он был у себя, дремал в кресле.

– Папа, у нас гость, – воскликнула я. – Друг мачехи. Мне кажется, вы должны спуститься к нему.

– Конечно, конечно. Друга моей жены нужно принять как полагается. Он представился?

– Это мистер Фезерстоун.

– Ах да! Припоминаю.

– Он в маленькой гостиной. Вы спуститесь? Я пойду велю приготовить чай.

Он спустился вместе со мной и вошел в гостиную. Вернувшись, я застала Десмонда Фезерстоуна за разговором с моим отцом.

Мне показалось, что при моем появлении он посмотрел на меня осуждающе. Принесли чай. Они разговаривали о погоде, а потом Десмонд Фезерстоун участливо поинтересовался здоровьем отца. Отец ответил, что здоров как бык. Не думаю, что он сказал правду, но после свадьбы он все время настаивал на том, что прекрасно себя чувствует.

– Давно я у вас не бывал. Мисс Анна Алиса вытянулась, честное слово!

– Скоро у нее день рождения. Восемнадцать лет исполняется.

– В самом деле! Замечательный повод для праздника.

Меня этот разговор начал раздражать. Мне было крайне неприятно, что они говорят обо мне так, будто я не стояла рядом с ними, словно я была ребенком, чей рост заслуживал обсуждения.

– Да, – сказал отец. – Конечно же, мы будем праздновать. Моя жена так к этому готовится, точно это ее день рождения.

– И когда это великое событие случится?

– Через несколько дней. Если точнее, двадцать первого. Не знаю, сколько гостей будет. Список постоянно растет.

– На правах старинного друга семьи мисс Мэллори позволю себе бестактность… И попрошу вас пригласить и меня.

– Для друга миссис Мэллори у нас всегда открыты двери, правда, Анна Алиса?

Я была рада, что он не стал дожидаться ответа, хотя Десмонд Фезерстоун с любопытством приподнял брови.

Отец продолжил:

– Мы надеемся, что боги окажутся милостивы, и вечер будет теплым. Если придется собраться в доме, боюсь, нам будет тесновато.

– Я уверен, боги будут милостивы в такой знаменательный день, – произнес Десмонд Фезерстоун.

Я рассердилась. Так он, значит, будет на моем празднике. Меня охватило тяжелое предчувствие, что он его испортит.

Прошло немало времени с тех пор, как я в последний раз думала о нем, и вот он явился собственной персоной.

Когда вернулась мачеха, я поняла, что она не меньше моего поражена, увидев Фезерстоуна, и заметила, что приветствовала она его подчеркнуто холодно.

– Я снова оказался по соседству, – пояснил он. – И знаю, вы бы никогда не простили меня, если бы я не зашел к вам.

– Надолго? – осведомилась мачеха довольно бестактно, как мне показалось.

– Все зависит от дела.

Отец сказал:

– Мистер Фезерстоун дал слово, что придет на праздник.

– Вот как, – негромко промолвила мачеха.

Я обрадовалась, когда он ушел.

И все же я уже не чувствовала себя так беззаботно, как прежде.


21 мая

Мой день рождения и самый захватывающий день в моей жизни! Как удивительно, что это произошло именно в мой день рождения!

С утра небо заволокло тучами, и мы все очень боялись, что пойдет дождь. Слуги то и дело выбегали на улицу проверить, не началось ли.

Я рассматривала свое платье, висевшее в шкафу, наверное, раз двадцать, не меньше. Никогда еще у меня не было такого красивого платья. Я упросила мачеху разрешить Фредди лечь спать хотя бы на час позже. Она неохотно согласилась, но неохота ее, кажется, была притворной. Она по-настоящему любит Фредди, и это установило связь между нами… Несмотря на мое противление.

Днем тучи развеялись, и все сказали, что погода все же наладится. Ветер прекратился, и было решено, что, если не пойдет дождь, будем начинать, как и планировали, на свежем воздухе.

Мачеха чувствовала себя в своей стихии, руководила, организовывала, раздавала направо и налево команды. Отец взирал на нее с недоумением и нежностью. Как же он изменился после свадьбы! По крайней мере мачеха сделала его счастливым. Я уверена, он никогда прежде не был таким… Даже когда была жива мама.

Начали прибывать гости. Я, отец, мачеха и малыш Фредди как полноправный член семьи принимали их.

Как я обрадовалась, когда появился Магнус в сопровождении Мастерса! Меня поразило, как элегантно он выглядел в своем простом костюме. При виде его мне стали казаться смешными любые излишества, столь любимые задающими ныне тон в моде пустыми франтами и щеголями.

Погода установилась идеальная. Даже луна показалась на небе, придав происходящему еще более волшебный вид. Гости вскоре разбрелись по лугам и садам. Угощения должны были подавать в передней и столовой, чтобы люди, при желании, могли выйти и посидеть с едой в саду.

Все это омрачало одно: присутствие Десмонда Фезерстоуна. И мне казалось, что он подбирался ко мне все ближе и ближе.

Как же я радовалась, что Магнус так же твердо вознамерился весь вечер оставаться рядом со мной, и нам вместе удалось помешать осуществлению планов Десмонда Фезерстоуна!

Фредди ушел спать, когда ему велели. Он послушный мальчик и, по-моему, привык выполнять указания, не задавая вопросов. У меня подобное качество вызывает только жалость, и я часто думаю о том, какой должна была быть его жизнь с невесткой моей мачехи. Я никогда не расспрашивала его об этом, потому что чувствую, как он нахохливается, когда разговор заходит об этом. Наверное, мальчик хочет оставить это в прошлом.

Разумеется, раз это был мой день рождения, мне приходилось выполнять кое-какие обязанности и перед другими гостями. Я потанцевала с несколькими друзьями отца. Среди них были и именитые картографы, съехавшиеся из разных уголков страны.

Я могла разговаривать с ними о картах гораздо более уверенно, чем раньше, и все это благодаря Магнусу.

Правда, может быть, я показалась им слегка рассеянной, но это потому, что я все время думала о том, как бы поскорее вернуться к Магнусу, и, когда я возвращалась, он ждал меня, желая быть со мной так же страстно, как я желала быть с ним.

А потом были те несколько упоительных мгновений в цветнике, наполненном опьяняющим ароматом роз. Я всегда буду помнить этот окруженный невысокой стенкой розарий таким, каким он был в двадцать первый день мая 1792 года, потому что то был волшебный вечер. Я не забуду его, сколько буду жить.

Мы сели рядом на двух плетеных креслах, которые поставили у стенки, лицом к кованой калитке, чтобы сразу заметить, если кто-нибудь будет приближаться.

Из дома доносилась игра скрипки, то и дело раздавались взрывы смеха. Благоухающий воздух был тепл и свеж.

Он взял мои руки и поцеловал их.

А потом сказал:

– Как только я увидел вас, я понял.

– Я тоже.

– Как будто какая-то искра прошла между нами… Искра понимания. Да? Вы понимаете меня, я понимаю вас.

– Да, именно так и было.

– Жизнь прекрасна, но мне кажется, что такая гармония случается редко.

– Она бесценна.

– Мы сохраним ее такой.

– Магнус, – спросила я, – а что будет дальше? Ведь ваш дом не здесь.

– Да, – сказал он. – Я здесь на год… может, чуть дольше. А потом мне нужно возвращаться домой. Мы поженимся.

– И будем жить долго и счастливо… Прямо как в сказке.

– У нас будет много детей. Они станут работать с нами. Они будут исследовать мир. Это прекрасная жизнь.

– Я так счастлива, – промолвила я. – По-моему, еще никто и никогда не был так счастлив на свое восемнадцатилетие.

Немного помолчав, он добавил:

– Мы вместе отправимся на поиски моего острова.

– Ах да! Остров. Я все время чувствовала, что вы хотите рассказать мне о нем.

– Давайте я расскажу сейчас. Это место больше всего похоже на прекрасный сад. Я так давно хотел поговорить с вами об этом. Иногда это похоже на какой-то волшебный сон. Порой мне кажется, что я выдумал это место.

– Расскажите, мне ужасно хочется узнать.

Поколебавшись мгновение, он начал:

– Я попал в те широты с экспедицией, целью которой было составление морских карт. Мы знали, что там находится еще множество островов, кроме уже известных, и мы хотели их найти. Я, кажется, нашел один. Я даже уверен, что нашел. Но все по порядку. Мы плыли через Тихий океан от Сандвичевых островов, где лет десять назад капитан Кук погиб под палицами туземцев. Как же мне описать вам, что чувствуешь, когда плывешь по морю, где, возможно, ни один человек еще не плавал до тебя? Капитан Кук совершил так много открытий, что я побаивался даже, что нам ничего не осталось…

– Расскажите про остров, который вы открыли.

– Да, вы должны знать: я хочу, чтобы мы вместе отправились на его поиски. Я не буду знать покоя, пока не увижу его снова. И, когда это случится, я хочу, чтобы вы были рядом.

Я подняла руку, чтобы прикоснуться к его щеке, он перехватил ее и покрыл поцелуями.

– Вы почувствуете то, что чувствовал я, – продолжил он. – Почувствуете зов моря. Оно ждет нас. Ждет, когда человек его исследует… приручит и станет использовать себе во благо. Как же нам повезло родиться на этой Земле! Но я хотел рассказать о своем острове.

– Да, да, расскажите. Мне иногда кажется, что вы скрываете… не хотите говорить со мной об этом. Вы говорите, что расскажете, а потом… Начинаете сомневаться. Что же не так с этим островом?

Несколько секунд он молчал, потом продолжил:

– На море был штиль… Такой штиль, что трудно было поверить, что под нами море. А потом в считанные секунды начался шторм… Такой шторм вы и вообразить не можете, Анна Алиса. Вам не представить ярости урагана, ветра, подобного тысяче демонов, воющих, визжащих, стегающих дыбящиеся волны так, что море становится похожим на бурлящий котел. Дождь под неистовым напором ветра не падает сверху вниз, а летит горизонтально. Ураган похож на безумца, который в приступе ярости хочет разрушить все, что оказывается у него на пути. В такой шторм у судна нет шансов спастись. Я знал, что это случится. Мы молились, чтобы произошло чудо, но знали, что этого не будет. Мы знали, что судно не выдержит этого бешенства. Я понял, что настала моя последняя минута. Как ни странно, после этого я успокоился. Больше всего я жалел о том, что так и не открою новых земель, еще не известных человечеству. Мое имя умрет вместе со мной. Жизнь моя – пустяк, мелочь, не имеющая никакого значения, но у меня были грандиозные планы. Магеллан, Генрих Мореплаватель, Дрейк, Кук, Птолемей, Меркатор, Хондиус… Я мечтал стать одним из них. Человеку, чтобы заявить о себе, нужно время. Я с тех пор часто думал о людях, которых смерть забрала молодыми. У них не было возможности осуществить свои мечтания. Тогда мне показалось, что я стану одним из них.

Море швыряло нас, как щепку. Вверх, вниз, в одну сторону, в другую. Ветер завывал, как будто в насмешку над нами, а дождь, гром и молнии делали все, чтобы лишить нас последних крупиц мужества. И прямо посреди бушующего моря судно развалилось… Палуба вылетела у нас из-под ног, куски бортов и мачт полетели в воду. Надежды не осталось. Мы были обречены.

Мне каким-то чудом удалось уцепиться за бревно, вероятно, осколок палубы. В том, что конец близок, я не сомневался. Выжить в таком море было невозможно.

Я примерно представлял, где мы находились до того, как начался шторм, но не имел возможности вычислить, куда нас занесло. Думал я об одном: как удержаться на своем обломке бревна. Море швыряло его из стороны в сторону. Я уходил под воду… а потом снова всплывал. Я закрыл глаза и стал ждать смерти.

Говорят, когда человек тонет, ему вспоминается вся его жизнь. Он вспоминает каждую подробность… детство… школу. Со мной такого не было. Быть может, из-за того, что я слишком замерз. Не знаю, как я удержался на своем плоту. Но, очевидно, я это сделал, и прошлое мне не вспоминалось. Все существование мое тогда сосредоточилось на одном: не отпустить кусок древесины, единственное, что могло мне помочь в борьбе с бушующим морем. Борьба истощила мои силы, и я почувствовал, что сознание ускользает.

Когда я пришел в себя, все полностью изменилось. Я услышал легкий шелест набегающих на песок волн. Дул едва заметный свежий ветер. Открыв глаза, я увидел чистое голубое небо и море, спокойное, как озеро. Какой мягкой и ласковой была эта прозрачная синь. Позже я узнал, что оно может быть и чисто-зеленым. Это море казалось не похожим ни на одно из тех морей, которые я повидал по всему миру. Но я оказался у острова, и там все было по-другому.

– Значит, вот как вы попали на остров?

– Да, так я попал на остров. Открыв глаза на берегу, первым делом я увидел… людей. Они сидели на корточках в некотором отдалении от меня. Высокие мужчины и женщины с голыми детьми смотрели на меня большими удивленными темными газами. У них была светло-коричневая кожа, на голове – копна темных волос. Я заметил, что все они обвешаны украшениями, отчего казалось, будто их тела сделаны из золота. У женщин на шее и лодыжках висели цветы.

Самый рослый из мужчин – я принял его за вождя – подошел ко мне и что-то произнес на языке, которого я не понимал. Я попытался объяснить… Но все было и так понятно. Мое состояние и кусок дерева, который вынес меня на берег, говорили сами за себя.

Все то время, пока я находился там, в основном мы общались знаками, жестами и мимикой. Они принесли носилки из нескольких нетолстых бревен, связанных травой, и уложили меня на них. У меня не осталось сил, чтобы идти самому. Двое мужчин понесли меня в одну из хижин, круглую, с соломенной крышей. Позже я узнал, что то была хижина вождя. На земляном полу внутри хижины стояли грубые скамьи. На одну из них меня бережно уложили, несколько человек обступили меня и начали рассматривать. Мне принесли еду: манго, папайю, сладкие бананы, орехи и еще фрукты, которых я никогда прежде не пробовал. Меня напоили чем-то огненно-горячим, отчего у меня закружилась голова и все поплыло перед глазами. Когда я отвернулся, мне принесли кокос с молоком.


Я пытался представить, что они хотят со мной сделать. Конечно, я слышал рассказы о свирепости туземцев некоторых отдаленных земель. Капитана Кука забили насмерть палками, когда он высадился на Сандвичевых островах, чтобы вернуть украденный с корабля баркас. Мне бы могли мерещиться видения страшной смерти, которую они мне готовили, но этого не было. Как ни странно, я сразу почувствовал доброту этих людей. Высокие и сильные, они могли быть воинственными, но в них была какая-то мягкость, и, несмотря на мое положение, я не чувствовал страха.

Утолив голод, я провалился в глубокий долгий сон. Время от времени просыпаясь, я всегда замечал устремленные на меня темные глаза, иногда несколько пар. Мне подносили еду: кокосовое молоко и еще какой-то фрукт, которого я раньше не пробовал, но знал, что это плод так называемого хлебного дерева.

Я думаю, что они ухаживали за мной самое меньшее дня четыре, прежде чем я окончательно окреп.

Когда я встал, они захлопали в ладоши, закричали, а один из них выбежал из хижины и начал бить в некое подобие примитивного барабана, что, как я позже узнал, служило призывом к общему сбору. Следующий час, или около того, я не забуду никогда. Туземцы начали входить в хижину, чтобы поглазеть на меня. Они ходили вокруг меня, щупали, удивляясь, догадался я, белизне моей кожи. Они с изумлением заглядывали в мои голубые глаза, но больше всего их поразили мои светлые волосы.

Никакого страха я не испытывал. Вот что самое удивительное. Вокруг меня стояли рослые, крепкие мужчины и женщины в сверкающих золотых украшениях и цветах. Они могли меня пытать, могли убить самым жутким способом… Но тогда мысли об этом мне не приходили в голову. Лишь покинув остров, я впервые подумал об этом.

Это были счастливые люди. Они много смеялись, приседали на корточки вокруг меня, трогали мои волосы снова и снова, протягивали фрукты и разбитые кокосы с напитком.

Я сел рядом с вождем. О том, что это вождь, я догадался по количеству его украшений. На нем их было больше, чем на остальных. Да и держался он властно.

Вот… Таким был мой остров.

– И как долго вы на нем прожили?

– Не знаю. Я потерял счет дням. – Он повернулся ко мне. – Я должен найти его. Все на нем было таким необычным, мне даже порой казалось, что такого места просто не может существовать, что это плод моего воображения.

– Разве такое возможно?

– Нет, невозможно. Я на самом деле побывал там.

– Расскажите еще. Расскажите все, я хочу знать все, что случилось с вами в этом приключении.

– Мы общались знаками. Я выучил несколько их слов. «Идти», «приходить» – такого рода слова. Этот народ жил в благоденствии, потому что у них было все, что они хотели. Рыбы и фруктов хватало всем. Они выращивали какие-то растения, которых я никогда раньше не видел. Еду они готовили в земляных печах, которые представляли собой зарытые в землю золотые горшки, нагреваемые лучами солнца, и иногда использовали особую конструкцию, наполненную сухой травой, в которой доведенные до кипения продукты томились до окончательной готовности. Питались они большей частью рыбой, которая водилась у острова в изобилии и ловилась без особого труда. Вся их одежда была сплетена из листьев или волокон растений. Жили они просто, и никогда, ни в одном другом месте я не наблюдал такой гармонии, как на том острове. Они просто верили в добро… Работали сообща… Один за всех и все за каждого… То был рай, Анна Алиса.

Там было золото, металл, который мы называем драгоценным, и его было так много, как рыбы в море или фруктов на деревьях. Самородки можно было заметить в любом ручье, прямо на земле. Можно было взять пригоршню земли и найти в ней золотые крупицы. Они научились его переплавлять в ожерелья и браслеты. Их они полировали и поднимали к солнцу. Наверное, они считали, что золото сохраняет в себе частицу солнца и именно поэтому они так широко его использовали. Туземцы поклонялись солнцу, родителю всего живого. Каждое утро они наблюдали за его восходом, приветствуя радостными возгласами, и каждый закат они провожали его в торжественной тишине. Помню, я стоял с ними на берегу и смотрел, как большой огненный шар уходит за горизонт. Я могу рассказывать об острове бесконечно.

– Я буду рада услышать.

– Я жил с ними… Как долго? Не могу сказать. Я почти стал одним из них.

– А вам не хотелось вернуться домой… к семье?

– Странно, но я не думал об этом. Все это казалось каким-то другим миром. Я забыл о своих больших планах бороздить моря и открывать новые земли. Я сосредоточился на том, чтобы жить их жизнью. Я рыбачил с ними, с их помощью я построил хижину. Я жил так, как жили они, и понимал, что это великое счастье. Это трудно объяснить. Думаю, это как-то связано с врожденным добронравием этих людей. Если бы я сам этого не увидел, я бы ни за что не поверил, что такое место может существовать.

– Почему вы покинули этот остров? Как это произошло?

– Порой мне кажется, что во всей этой истории есть что-то мистическое. Поэтому я так неохотно рассказываю о ней. Они питались рыбой, и, как я уже говорил, рыбы было много. Большую часть дня мы проводили в лодках. Это были примитивные суденышки наподобие каноэ. Тот день я хорошо запомнил. Те лодки рассчитаны на двух человек, и мы рыбачили парами. Чаще всего я выходил в море с одним из них, чье имя звучало похоже на Вамгум. Мы были друзьями. Он научил меня нескольким их словам, и я даже мог худо-бедно объяснить, чего хочу. Я же научил его нескольким своим словам.

И вот однажды мы с Вамгумом вышли в море. Палящее солнце висело высоко в небе. Для защиты на лодке имелась небольшая соломенная крыша. Мы не сразу принялись ловить рыбу. Сначала мы шли на веслах, а потом какое-то время плыли по течению, все отдаляясь от берега. Помню, я обернулся и посмотрел на остров, буйный, зеленый и прекрасный. Я запел одну из народных песен моей страны, которая всегда нравилась им. Вамгум заслушался и закрыл глаза. Потом и я задремал.

Когда я проснулся, свинцовые тучи заслонили солнце. Было почти темно. Встревожившись, я разбудил Вамгума. Он в страхе обернулся. Острова уже не было видно. Порыв ветра качнул каноэ.

В тропических морях штормы начинаются стремительно. С неба обрушился дождь, засвистел ветер. Все повторялось снова, и на этот раз я был в хрупком каноэ. Мы не могли противиться стихии. В следующий миг мы оказались в воде и стали цепляться за борта каноэ. Неожиданно Вамгум исчез. Огромная волна обрушилась на каноэ, разбила его на части и швырнула их высоко в воздух. Я вцепился в кусок древесины, в точности, как прежде. Смерть близко подобралась ко мне. Я подумал, что это конец, но продолжал цепляться за деревяшку. Мне удалось лечь на нее, и я оказался над водой. Меня бросало и трясло, но каким-то чудом мне удавалось не отпускать кусок каноэ.

«Нет, не может быть, чтобы это опять происходило со мной, – думал я. – В тот раз я был спасен для какой-то особой цели, но сейчас, верно, пришел мне конец».

Не знаю, как долго меня носило по морю. Все повторилось, как в тот раз: холод… ускользающее сознание… готовность пойти на дно. Я потерял счет времени. Я не понимал, день сейчас или ночь. Я мог только цепляться за мою деревяшку и гадать, какая из гигантских волн выбьет из меня дух.

Ветер прекратился неожиданно. Море все еще ярилось, но мой осколок каноэ уже не нырял под воду. Небо прояснилось, но только для того, чтобы обнажить солнце, настолько беспощадное, что мне чуть не захотелось, чтобы шторм вернулся. Постепенно море успокоилось. Не знаю, как долго я, истощенный, плавал по почти неподвижному морю.

Меня подобрало случайное судно, когда я уже не понимал, где я и кто я. Помню, как лежал в тени на палубе этого судна, как к моим губам прикладывали сосуд с каким-то холодным питьем. Кажется, я бредил. Я разговаривал с островом.

Мало-помалу я вышел из этого состояния. Ко мне пришел корабельный доктор. Он сказал, что судно держит курс на Роттердам, и что я лишь благодаря какому-то чуду остался жив после таких испытаний. Мало кому удавалось так приблизиться к смерти и спастись. Я мучился от солнечного удара, голода и истощения. Но я был молод, силен и еще до того, как плавание подошло к концу, полностью восстановил силы.

– Невероятное приключение! Но, наверное, если бы этого всего не случилось, вы бы сейчас здесь не сидели.

Вид у меня был такой жалостливый, что он рассмеялся.

– Вы бы не узнали меня, поэтому не стали бы скорбеть обо мне.

– Я никогда не отпущу вас в плавание без меня.

– Поплывем вместе.

– И вы все еще хотите разыскать остров?

– Я должен. Это моя жизнь… Я чувствую, что должен плавать и открывать новые места. Кроме того, мне нужно вернуться на остров.

– И вы сможете его найти?

– Это будет непросто. Я поговорил об этом с моряками. Они посчитали, что все это мне привиделось в бреду. Остров с добрыми дикарями, где правят любовь и дружба, где рыбы и фруктов хватает на всех, где золото лежит под ногами и из него делают горшки для приготовлении пищи. Я и впрямь был в бреду. И знаете, Анна Алиса, в иные минуты я действительно начинал верить, что просто придумал все это. В том, что я пережил кораблекрушение, сомнений не было, как и в том, что меня подобрало другое судно и на нем я вернулся домой. Но все остальное? Возможно ли, что остров привиделся мне, пока я плавал в беспамятстве на обломке бревна? Или же он существовал вне моего воображения?

– Но вы не могли провести столько времени на бревне.

– Это было не так уж долго. Вряд ли я пробыл на острове больше пары недель. Хотя мне это показалось почти бесконечностью… как мне сейчас вспоминается. Восходы, сменяющиеся закатами. Бесконечные дни. Я ни в чем не уверен. Порой мне кажется, что они правы. Поэтому я должен вернуться и найти этот остров.

– Я поплыву с вами.

– О, Анна Алиса, я знал, вы поймете, что я чувствую. Я понял это в первый же день, в то самое мгновение, когда увидел вас. Я хочу показать вам карту. Я высчитал примерное расположение острова. Я знаю, где мы плыли, и знаю, где мы попали в шторм. Если мои расчеты ошибочны, то ненамного.

– О, прошу, покажите!

– Покажу.

Он обнял меня и прижал к себе. А потом приложил ладони к моим щекам и поцеловал. Наши руки переплелись, и мы простояли так несколько минут.

Потом где-то в отдалении я услышала звук шагов, но мне хотелось одного – быть рядом с Магнусом.

Тишину нарушил голос.

– Я не понимаю тебя. Почему бы не взять и не сделать этого? Это просто. Да что случилось с тобой? Ты изменилась. Понравилось жить простой жизнью, а? Хочешь нарушить сделку?

Это был голос Десмонда Фезерстоуна. Грубый, злой голос. Никогда раньше я не слышала, чтобы он говорил таким тоном. Я удивилась, с кем он может так разговаривать? Неужели с моей мачехой? Нет, не может быть. Я не могла себе представить, чтобы кто-нибудь осмелился с ней так говорить.

– Что это? – спросила я Магнуса.

– Кажется, кто-то проходил мимо. Слышите?

Шаги удалялись.

– Как видно, они передумали и оставили этот прекрасный сад нам, – улыбнулся Магнус.

– Думаю, нам нужно вернуться. Меня хватятся и будут искать. – Я печально вздохнула. – А мне бы хотелось остаться здесь навсегда.

Мы снова поцеловались.

– Составим план, – сказал Магнус. – Завтра я покажу вам карту острова.

В дом мы вернулись вместе.

И вот я сижу в своей комнате перед раскрытым дневником. Я так рада, что начала его. Я хочу навечно сохранить в нем каждое мгновение этого вечера. Это был самый счастливый день в моей жизни.

Но, думая об этом, я время от времени слышу грубый голос Десмонда Фезерстоуна. Только он портит воспоминания об этом дне. Интересно, что он имел в виду? Это озадачивает меня, бросает тень на счастье… омрачает совершенство.


30 июня

Сегодня днем приехал мистер Джеймс Кардью. Похоже, я вспоминаю о своем дневнике, только когда случается что-то чудесное или ужасное. Возможно, так оно и лучше. Если бы я записывала все, что происходит каждый день, это превратилось бы в невыносимо скучное занятие. А так, перечитывая дневник, я воскрешаю в памяти вспышки… и хорошие, и плохие.

Минуло уже больше месяца с того дня, когда мы с Магнусом признались друг другу в любви. Что за чудесный месяц это был! Мы разговаривали и разговаривали, словно не могли наговориться. Мы строили столько планов. Было решено, что он останется в Англии на год, с тем чтобы за это время изучить приемы, которыми пользуются картографы в нашей стране. Его семья была не против, чтобы мой брат в обмен поехал к ним изучить их методы, и это, вероятно, случилось бы, если бы Чарльз был дома. Отец сказал, что Чарльз непременно захочет поехать туда, когда вернется.

Магнус должен провести здесь положенное время, ему самому этого хочется. Да, Магнус мечтает о свадьбе, но сейчас он с головой ушел в картографию и очень интересуется нашими методами. Я не стану его отвлекать, потому что пообещала себе, что ничем не помешаю его работе.

Мы решили, что в начале следующего года поженимся и я уеду с ним.

Он много рассказывает о Норвегии, о прекрасных фиордах и горах. Он показывал мне карты своей родной страны и то место, где стоит усадьба его семьи. Я была так счастлива! Я жила будущим и видела впереди идиллическую жизнь. Я увижу белые ночи. Я буду плавать у фиордов. Я стану ловить рыбу. Мы будем скакать через леса, а потом отправимся на поиски его острова… вместе… навсегда.

Он показал мне карту. На ней был отмечен остров. Он назвал его Райский остров.

– Он должен быть где-то здесь, – указывал Магнус. – Я изучил карты этого района, но он нигде не отмечен. Вот Соломоновы острова, недавно повторно открытые. Он должен находиться в нескольких милях либо к северу, либо к югу от них, не знаю. Но он где-то там, он есть. Эти острова были обнаружены не так давно, и бо́льшая часть моря здесь еще не изучена. Разве это не захватывающе? Думать о тех открытиях, которые мы совершим! Я сделаю еще одну карту и отдам вам. Тогда у нас обоих будут карты с моим Райским островом. Больше таких карт в мире нет ни у кого… Пока что. Берегите свою, Анна Алиса. Храните ее в надежном месте.

Карту я пока еще не получила, но, когда получу, спрячу ее подальше. Положу в комод вместе с дневником. Магнус не хочет, чтобы ее кто-то увидел. Думаю, он боится, что кто-нибудь найдет остров до него.

Отец и мачеха знают о нас с Магнусом, хотя, наверное, не догадываются, насколько наши намерения серьезны. Мне кажется, они думают, у нас обычный роман. «Юношеское увлечение», как они говорят. Они как будто забыли, что мне восемнадцать, а Магнус на три года меня старше. Родителям, должно быть, трудно понимать, что их дети выросли. Как это ни странно, совсем недавно мачеха говорила о том, что будет устраивать приемы, чтобы я познакомилась с будущим мужем. Кажется, они думают, что серьезным может быть только тот брак, который устроят они.

В последнее время здоровье отца ухудшилось. Иногда он кажется очень уставшим. Мачеха заботится о нем как никогда. Постоянно суетится вокруг, бежит к нему с пледом, если, когда он сидит в саду, вдруг подует прохладный ветер, подкладывает подушку ему под голову, когда он начинает дремать. А он постоянно бранит ее за то, что она носится с ним, как с калекой. Но как же это ему нравится!

Для меня стало огромным облегчением, когда вскоре после моего дня рождения Десмонд Фезерстоун исчез. Я боялась, что он прячется где-то поблизости, дожидаясь, когда я выеду на прогулку, но, к счастью, мои опасения не оправдались. Он уехал.

Все это я пишу для того, чтобы оттянуть тот миг, когда мне придется писать об ужасном.

Мы с Фредди поехали на двуколке в Грэйт Стэнтон. Там мы наведались в мастерскую и провели в обществе Магнуса прекрасный день. Возвращалась домой я в тумане счастья, и, когда мы вышли из конюшни, чтобы войти в дом, к нам подъехал всадник.

Остановившись, он поклонился.

– Не ошибусь ли я, предположив, что вы – мисс Мэллори?

Я удивилась. Мне его лицо показалось смутно знакомым, но вспомнить, кто это, я не могла.

– Да, это я.

– Я так и думал. Вы были гораздо моложе, когда мы встречались.

– Я вас вспомнила. Вы – друг моего брата. – Голос мой задрожал. Страшное предчувствие наполнило сердце.

– Мне нужно поговорить с вами. Вы позволите оставить лошадь в вашей конюшне и войти в дом?

– Что случилось? – воскликнула я. – Говорите сейчас. Что-то с братом?

Он с мрачным видом кивнул.

– Мы так волновались, – сказала я. – Он… умер?

Всадник ответил:

– Корабль пропал у берегов Австралии. Я – один из немногих спасшихся.

У меня все поплыло перед глазами. Я взяла Фредди за руку.

– Фредди, ступай найди тетю Лоис и скажи, что… у нас гость.

Я провела Джеймса Кардью в конюшню, и, пока конюх принимал лошадь, мы не произнесли ни слова.

Потом мы медленно прошли к дому.

– Вы не представляете, до чего тягостно мне приносить такие вести… – наконец заговорил он. – Но я должен был встретиться с вами… и вашим отцом.

– Спасибо вам, – ответила я. – Отцу в последнее время нездоровится. Позвольте, я сперва подготовлю его к разговору.

Отец, как обычно, дремал в саду. Я подошла к нему.

– У нас гость. Это мистер Кардью. Вы помните мистера Кардью? Он приезжал к Чарльзу… Перед самым отплытием. Папа, он принес очень печальные вести. Чарльз…

Никогда мне не забыть лицо отца. Он был сражен. Как будто состарился и лишился сил в одно мгновение.

Пришла мачеха, села рядом с отцом и взяла его за руку. Джеймс Кардью рассказал о плавании, об ужасной ночи, когда произошло кораблекрушение. Мне тогда показалось, что такова участь всех храбрецов, которые отваживаются бросить морю вызов. Я столько слышала об этом от Магнуса… Теперь история как будто повторялась. Только на этот раз она завершилась смертью.

Джеймс Кардью оставался у нас недолго. Я думаю, он посчитал, что его присутствие только усугубит наше горе.

Сегодня наш дом превратился в обитель скорби.


1 августа

Грусть не проходит. Мы не можем поверить, что больше никогда не увидим Чарльза.

Мачеха делает все, чтобы как-то взбодрить отца. На следующий день после отъезда Джеймса Кардью у него случился очередной приступ. Мачеха позвала доктора. Он сказал, что причиной приступа стало перенесенное отцом потрясение. Оно и неудивительно. На этот раз приступ был особенно сильным. Отец слег надолго. Мачеха читала ему из Библии, что, кажется, его успокаивало.

Спустя несколько недель отец поднялся. Первым делом он поехал в Грэйт Стэнтон к своему адвокату.

Вернувшись, он поговорил со мной.

– Понимаешь, Анна Алиса, это все меняет. Смерть Чарльза означает, что линия Мэллори прервется. Веками в этом доме жили Мэллори. Теперь цепочка разорвана.

– Имена имеют такое большое значение? – спросила я.

– Фамилии имеют. Люди придают очень большое значение родовым фамилиям. Теперь мне придется думать о судьбе этого дома и обо всем остальном. Если ты выйдешь замуж и уедешь из страны, что тогда? Семья рассеяна… Фамилия утеряна. Чарльз жил бы здесь.

– Я поняла, – сказала я. – Но так ли это важно, в самом деле? Люди должны быть счастливы. Они находят счастье с другими людьми, а не с домами или фамилиями.

– Ты говоришь как влюбленная девица. Это Магнус, верно?

– Да, Магнус.

– Толковый юноша. Он много путешествовал и любит картографию… Так, как я ее никогда не любил. Мастерс такой же. Некоторых это захватывает. Мастерс говорит, Магнус – картограф от Бога. Да и тяга к приключениям у него в крови. Чарльз был таким. – Он немного помолчал и прибавил: – Мне нужно повидаться с Грэмптоном.

«Сыновья Грэмптона и Хендерсон» – наша адвокатская контора.

– Я думал о доме. Он должен перейти тебе. Как ты с ним поступишь? Надеюсь, ты не станешь его продавать.

– Нет, папа, не стану.

– Надеюсь, здесь всегда найдется место для твоей мачехи, покуда она жива. Я внес ее в завещание. Есть, конечно, еще твой двоюродный брат Джон, но о нем я уже давно ничего не слышал. Он тоже Мэллори… Так что усадьба, пожалуй, должна достаться ему… если… ты почему-то… не захочешь жить здесь. Но не при жизни твоей мачехи, разумеется.

– Папа, вы говорите так, будто надумали умирать.

– Нет-нет, я еще не собираюсь умирать… Просто хочу убедиться, что все будет, как полагается… А после того, что случилось с Чарльзом… – Его голос осекся.

Я взяла его за руку. Мы редко показываем друг другу чувства.

Не люблю я такие разговоры. Отец как будто готовится к смерти.

Это был странный месяц. Печаль тяжелой тучей нависла над усадьбой, и, лишь выбираясь к Магнусу, я немного отхожу.

Испытывать такое счастье и знать, что беда может грянуть в любую минуту… Я думаю об этом постоянно. В таком подавленном настроении я и обратилась к дневнику.


3 сентября

В дом пришло горе.

Сегодня ночью умер отец. Его нашла мачеха. Она пришла ко мне с лицом бледным как мел, губы ее дрожали, а темно-голубые глаза как будто увеличились в размере.

– Анна… Анна Алиса, идемте со мной… Посмотрите на отца.

Он лежал на спине с бледным, застывшим лицом. Я прикоснулась к его щеке. Она была очень холодная.

Я посмотрела на мачеху и сказала:

– Он… умер.

– Нет, не может быть, – произнесла она так, будто умоляла меня согласиться. – Это, наверное, приступ.

– Раньше такого с ним не было. Пошлите за доктором.

Она упала в кресло и закрыла руками лицо.

– О, Анна Алиса, нет, нет!

Я оставалась на удивление спокойной. Словно была готова к этому.

– Я пошлю кого-нибудь за врачом, – сказала я.

Я вышла, оставив ее с ним.

Со мной вернулась экономка. Увидев отца, она заплакала. Мачеха все так же неподвижно сидела в кресле, закрывая лицо ладонями.

Я подошла к ней и обняла одной рукой за плечи.

– Боюсь, что он умер, – сказала я. – Крепитесь.

Она посмотрела на меня тоскливыми глазами.

– Он был таким добрым со мной, – с дрожью в голосе произнесла она. – У него… У него ведь были раньше такие приступы… Может, он…

Я покачала головой. Не знаю почему, но я не могла оставаться в той комнате. Я вышла, оставив мачеху, спустилась к парадной двери, остановилась на пороге и, глядя на Грин, стала ждать доктора.

Мне показалось, что минуло несколько часов, прежде чем он пришел.

– Что случилось, мисс Мэллори? – спросил он.

– Отец. Он умер. Наверное, ночью.

Я сопроводила его к смертному ложу. Он осмотрел отца, но говорил очень мало.

Выйдя из комнаты, он сказал мне:

– Ваш отец так и не оправился после смерти сына.

И вот я сижу перед раскрытым дневником, записывая события этого печального дня. Я все думаю о нем и о том, как он изменился, когда женился на мачехе. С ее появлением мы как будто стали настоящей семьей.

Последний год он был счастлив. И в этом только ее заслуга. Я должна быть благодарна ей. Жаль, что я не испытываю этого чувства.

А теперь он мертв. Я больше никогда не увижу его дремлющим в кресле, сидящим во главе стола, излучающим довольство семейной жизнью.

В доме царят мрак и уныние. Скоро похороны. Мы будем во всем черном. Мы пойдем на погост, будем слушать священника, смотреть, как опускают в могилу гроб. Ударит колокол.

Потом мы вернемся в дом… Другой дом. Без него он не сможет оставаться таким, как прежде.

Каким он будет? Мне трудно это представить.

В нем будет жить мачеха. И Фредди. Я потеряла отца и брата. Но в доме Мастерса в Грэйт Стэнтоне, в своей маленькой комнате, живет Магнус. Он будет думать обо мне так же, как я буду думать о нем. Пока он здесь, бояться нечего…

А если бы не было Магнуса, стоило бы мне бояться?

Я не сразу нахожу ответ. Да, наверное, стоило бы. Чего? Мрачного дома, обители смерти? Или жизни без отца? Почему мысли об этом меня так тревожат?

Но мне нечего бояться, потому что Магнус есть… Он ждет того дня, когда мы сможем быть вместе.


10 сентября

Сегодня похоронили отца. Мне кажется, будто после его смерти я прожила уже долгую жизнь, хотя он умер всего неделю назад.

Сразу после смерти отца мачеха слегла. Она серьезно заболела. В ее глазах я никогда не видела и слезинки, но теперь она часто плачет. Должно быть, она действительно любила его. Она всегда показывала это своим поведением, но я на самом деле никогда ей не верила. В первый же день, когда она появилась в нашем доме, я преисполнилась такой неприязни к ней, что до сих пор не могу ее побороть.

Мне казалось, она настолько больна, что не сможет пойти на похороны, но она встала с кровати и надела черное платье, свой вдовий наряд. Оно ей не шло. Она из тех женщин, которым нужен цвет.

Скорбный звон похоронного колокола, казалось, не закончится никогда. Катафалк, лошади с черным плюмажем, гробовщики в высоких шляпах и темных плащах, похоронная процессия… От всего этого боль утраты становилась только сильнее.

Зачем люди вот так возвеличивают смерть? Не лучше было бы просто спокойно положить его в могилу?

Я держала мачеху за одну руку, Фредди за другую. Она немного наклонилась ко мне и время от времени вытирала слезы.

Небольшая группа сельчан собралась, чтобы посмотреть, как мы будем отправляться. Я услышала, как один из них сказал: «Бедная… Она была так счастлива с ним. На них было любо-дорого посмотреть. И вот он ушел… Ушел навсегда».

Мачеха тоже это услышала и, казалось, едва удержалась, чтобы не разрыдаться.

Служба оказалась недолгой, и я была благодарна за это. Мы вышли следом за несущими гроб. Стоя у могилы, я слушала, как на крышку гроба падают комья земли. Мачеха бросила в могилу пучок астр, взяла мою руку и крепко сжала.

Потом я подняла глаза. Несколько в стороне от собравшихся вокруг могилы стоял Десмонд Фезерстоун.

Сердце у меня в груди забилось быстрее. Внезапно меня охватил страх. Его глаза были устремлены на мачеху.

Когда мы отвернулись от могилы, он подошел к нам.

– Милые, милые леди, – сказал он. – Я услышал об этом горе и приехал, чтобы высказать соболезнование… вам обеим.

Я ничего не сказала. Мачеха тоже промолчала.

Она ускорила шаг, и мне показалось, ей хотелось, чтобы он отстал.

Но он не отстал, и, когда мы подошли к карете, он был все еще рядом с нами. Он помог нам сесть и отступил на шаг назад со скорбным видом. Но, когда он нам поклонился, я заметила в его глазах блеск.

Этот тягостный день подходит к концу, но я не могу забыть лица Десмонда Фезерстоуна, стоявшего там, у могилы. Не знаю почему, но до сих пор от этого воспоминания меня бросает в дрожь.


1 ноября

Как все изменилось! Я знала, что так будет, но не до такой степени. Думаю, если бы не Магнус, мне бы стоило бояться очень сильно.

Магнус – мое спасение. Он помогает мне в печали. Он наполняет мое сердце счастьем. Заставляет забыть о страхах. Я езжу к нему каждый день. Мы строим планы. Он говорит, что мы скоро поженимся и уедем отсюда вместе.

Иногда у меня появляется странное ощущение, будто какие-то силы стремятся помешать нашему с Магнусом счастью и что нечто иное… нечто жуткое… готовится для меня.

Когда огласили завещание отца, я с удивлением узнала, что он был довольно богат. Наше предприятие по изготовлению географических карт давало неплохой доход. Мастерс и его работники вполне могли продолжать им заниматься. Предприятие должно было остаться в семье и переходило в мою собственность. Я бы и не стала им заниматься, но отец хотел, чтобы дело продолжалось. В случае моего замужества или желания от него избавиться оно переходило в собственность того самого Джона, моего двоюродного брата, которому также должен перейти и наш дом в случае моей смерти.

Все это было довольно сложно. Мачеха унаследовала весьма недурной доход, но большая часть отцовского богатства была вложена в дело, а дом и земли перешли мне.

Труднее всего мне было смириться с пунктом завещания, в котором отец передал опеку надо мной мачехе. В своей последней воле он написал, что полностью доверяет суждениям своей жены и потому передает опеку над своей дочерью в ее руки. Опека будет снята в день достижения оной дочерью двадцатиоднолетия или в случае заключения ею брака. Он был уверен, что это лучшее, что он мог сделать для меня в данных обстоятельствах. Его дочь оставалась без материнской заботы до его второго брака. Поэтому он препоручал ее заботам той, которой всецело доверял: своей дорогой жене Лоис.

Я подумала: «Он в самом деле любил ее без памяти, с самого первого дня до последнего».

Мне это предписание очень не понравилось, но поначалу я не думала, что оно может как-то отразиться на мне.

Однако теперь начались перемены. Усадьба перестала походить на мой дом. В ней чувствуется что-то зловещее… И я знаю, что.

Спустя три или четыре недели после похорон Десмонд Фезерстоун появился снова.

Я была в саду с Фредди, когда он пришел.

Когда я подняла голову и увидела его, мое сердце сжалось от недоброго предчувствия, что при его виде происходит всегда.

– Здравствуйте. Я пришел выразить сочувствие.

– Мачеха дома. Я скажу ей, что вы хотите ее видеть.

– Я пришел и к вам, мисс Анна Алиса.

– Благодарю вас, – сказала я. – Но я уверена, она захочет с вами встретиться.

Я развернулась, но он поймал меня за руку.

– Неужели вы до сих пор настроены так недружелюбно?

Я сказала:

– Фредди, пойдем к тете Лоис, скажем ей, что у нас гость, хорошо?

Фредди был смышленый мальчик, и у него довольно давно выработалась привычка трогательно заботиться обо мне. Наверное, он почувствовал мольбу в моем голосе.

– Да, пойдем, – сказал он, взял меня за руку и потащил за собой. Десмонд Фезерстоун проводил нас разочарованным взглядом.

Это было начало.

Он остался на обед, а потом и на ужин.

А затем он сказал, что уже поздно уходить.

Он остался на ночь. Прошлый день он провел с нами и до сих пор не ушел.

Не знаю, как мачеха относится к его присутствию в доме. Иногда мне кажется, она хочет, чтобы он ушел. Интересно, почему она не скажет ему об этом?

Но больше всего меня пугает его отношение ко мне. Он пришел сюда, чтобы преследовать меня.

Если я остаюсь в комнате одна, вскоре появляется он. Находясь в доме, он может следить за моими передвижениями. Если я еду кататься, он оказывается рядом. Нередко я беру с собой Фредди. Он превратился в маленького защитника. У него это хорошо получается, и мне кажется, он понимает, для чего я беру его с собой.

Я часто бываю в мастерской у Магнуса. Иногда мы вместе выезжаем на пикник и едим продукты, которые я привожу, на природе. Однажды Десмонд Фезерстоун имел наглость присоединиться к нам.

С его появлением обстановка в доме изменилась… В воздухе витает тревога… И страх… Для меня. На самом деле я боюсь его. Да, я боюсь Десмонда Фезерстоуна.


6 ноября

Теперь мне все чаще хочется писать в дневнике. Он превратился в друга, которому я могу довериться. Меня все еще не покидает тревожное чувство, что я не могу доверять мачехе, хоть она добра ко мне и невыразимо страдает. Я часто задаюсь вопросом: почему она не говорит Десмонду Фезерстоуну, чтобы он ушел, ибо у меня сложилось впечатление, что его пребывание в доме тяготит ее не меньше, чем меня. Вчера я видела их вместе. Они были в саду, когда я выглянула в свое окно. Одной рукой она держала корзинку, а другой с совершенно равнодушным видом срывала последние хризантемы. Он что-то говорил ей, а она отвечала, кажется, довольно несдержанно. Жаль, я не могла услышать, о чем они говорили.

Магнус отдал мне дубликат карты. Я храню ее в ящике комода, в самой глубине, вместе с дневником. Мне бы хотелось иметь несгораемый шкаф или что-нибудь наподобие, или какой-нибудь запирающийся сундук, чтобы было где хранить свои тайны. Впрочем, мой комод, возможно, самое надежное место. Кому придет в голову рыться в моих перчатках и платках? Но, если бы я что-то запирала, они бы подумали, что мне есть что скрывать. Эта одержимость сохранностью дневника пришла со смертью отца.

Я часто достаю карту из комода и рассматриваю ее. Как бы мне хотелось побывать на Сандвичевых островах, на Таити… Увидеть эти недавно открытые земли.

Однажды мы с Магнусом найдем наш остров. Я буду вспоминать эти дни и смеяться над собой. Я представляю себе разные вещи, рисую в воображении то, что находится далеко отсюда. Я приписываю Десмонду Фезерстоуну зловещие намерения… Так же, как мачехе когда-то.

Когда Десмонд Фезерстоун уехал на несколько дней, я как будто снова смогла дышать полной грудью. Нет, видимо, я отношусь предвзято к этому человеку. Что он сделал плохого, кроме того, что без приглашения поселился в нашем доме и выставил себя в самом гнусном свете передо мной? С другой стороны, он не смог бы остаться в доме, если бы мачеха не позволила ему. Она могла указать ему на дверь, если бы захотела, и я бы поддержала ее в этом. Порой мне кажется, что она и вправду этого хочет. Но почему-то не делает.

Разумеется, он скоро вернулся и снова живет в доме.

Он и ест с нами. Он в восторге от нашей еды, особенно от вина из наших подвалов. Бывало, что у нас на глазах он сыто вытягивал ноги и обводил комнату почти хозяйским взглядом. Меня это раздражает. Почему мачеха его терпит?

Сегодня я встречалась с Магнусом. Раньше я ему об этом не говорила, но сейчас не сдержалась:

– Я ненавижу этого человека. Он пугает меня. Ходит молча по дому. Бывает, сидишь в комнате одна, поднимешь взгляд… И видишь, что он стоит и наблюдает за тобой. Ох, Магнус, у нас дома все изменилось.

Магнус на это сказал:

– Так должно было случиться… После смерти твоего отца. Ты любила его… И у тебя нет родной матери.

– Мой брат погиб, – прибавила я. – Отец умер. А меня терзает непонятное предчувствие, что случится что-то ужасное до того… до того, как я смогу быть с тобой.

– Что же может случиться?

– Не знаю… Что-то плохое. Еще так долго ждать.

– До апреля, – сказал он. – В апреле мы уедем ко мне домой. Поживем там немного, составим план действий. Мы поплывем вместе. Мы будем вместе всю жизнь.

– И найдем твой остров.

– Что скажешь о карте?

– Мне она почти ничего не говорит. Я вижу только голубые моря и остров… Материк и острова побольше. Вот бы увидеть картинки острова!

Он рассмеялся.

– Мы найдем его.

– Мы не останемся там жить?

– О нет, не думаю, что мы сможем там жить. Просто навестим их. Может, поможем им наладить торговлю золотом.

– А это не изменит их? Мне казалось, они счастливы только потому, что живут очень просто. Мысль о том, что они станут продавать свои золотые горшки, как-то портит это впечатление.

– Мы поплывем туда и вместе посмотрим, что можно будет сделать. Пока мы вместе, я буду счастлив.

– Поскорее бы апрель.

– Может быть, получится раньше.

– Как… раньше?

– Анна Алиса, ты же на самом деле не боишься, правда?

– Н-нет. Наверное, нет. Просто мне так хочется побыстрее начать новую жизнь.

Мы засмеялись. Поцеловались. Обнялись. То время, которое мы проводим вместе, мне всегда кажется высшим счастьем.

Дописывая предыдущее предложение, я услышала шаги на лестнице и прислушалась. В мою дверь тихонько постучали.

Это была мачеха.

– Я знала, что ты еще не спишь, – произнесла она.

– Вы бледны, – сказала я ей. – Вам нездоровится?

И в ту же минуту у меня появилось подозрение, что она намеренно хочет выглядеть нездоровой. Я знаю о существовании загадочного вида пузырьков с кремами и мазями, которыми она натирает кожу, и я вдруг поняла, что она при желании может выглядеть хоть румяной, хоть бледной, в зависимости от настроения.

Она прикоснулась к виску.

– У меня болит голова. Боль не проходит с того дня, когда умер ваш отец. Мне бы стоило догадаться, что долго так продолжаться не может, но ему как будто стало лучше… Я и была готова, но… Для меня это стало настоящим ударом. Иногда мне кажется, что я никогда не преодолею эту боль. – Она невесело улыбнулась. – Этот дом скорби… Не место для юной девицы.

– Вы хотите сказать, для меня? Но это мой дом. Он принадлежал отцу.

– Моя дорогая Анна Алиса, я знаю, что, как только моя нога переступила порог этого дома, вы невзлюбили меня. Вы ведь были привязаны к мисс Брэй, верно? Всегда трудно менять любимчиков.

Я промолчала, и она продолжила:

– Я делала, что могла. Думаю, вас возмущал и наш брак. Это можно понять. Мачехи редко становятся лучшими друзьями падчериц, верно? Возможно ли это… заменить горячо любимую мать? Но я старалась. Быть может, безуспешно.

Не зная, что сказать, я пролепетала:

– Вы сделали счастливым отца.

Она улыбнулась, став похожей на себя прежнюю.

– Да, я это сделала. И он, уходя, доверил мне самое ценное, что у него было…

– А также, кажется, обеспечил вас неплохим доходом.

Она с упреком посмотрела на меня.

– Об этом я не думаю. Я думаю о вас. К этому доверию я отношусь очень… серьезно.

– Не стоит. Я не понимаю, для чего отец включил это в завещание. Я ведь уже не ребенок.

– Вам восемнадцать. Это не такой уж большой возраст, и вы привыкли не знать трудностей. Он думал, что вы человек взрывной и увлекающийся.

– Он так сказал?

– Да! Это неожиданное знакомство с Магнусом Петтерсеном заставило его немного поволноваться.

– Ему нечего было волноваться, – довольно резко ответила я.

– Он боялся, что вы можете угодить в какую-нибудь неприятную историю. Поскольку до этого вы почти не встречались с молодыми людьми.

– Я часто встречалась с соседями, а среди них есть и молодые люди. К нам приезжали мужчины…

– Юноша, который повидал весь мир… Который даже потерпел кораблекрушение. Это так романтично. Ваш отец много об этом говорил. Говорил, что Перренсены – хорошая семья… Известные картографы. Их знают во всей Европе, но Магнус молод… Вы тоже молоды. Ваш отец часто повторял, что если между вами что-то и будет, то очень нескоро.

– Что за вздор! Мы не так молоды и не так глупы, чтобы не разобраться в собственных чувствах.

– Моя дорогая Анна Алиса, я хочу вам только добра. Вы так юны… Оба…

– Я выйду за него. Когда он уедет, я поеду с ним.

Довольно долго она молчала, потом заговорила снова:

– Вы в этом полностью уверены?

– Полностью.

Она вздохнула.

– Я бы предпочла, чтобы вы вышли за более зрелого мужчину. Вы отважны, и вам нужен кто-то, кто станет направлять вас… Вам нужна твердая рука.

– Я не лошадь, мачеха.

– Моя дорогая, я имела в виду не это. Вы должны понимать, что бы я ни говорила, что бы я ни делала, я пекусь только о вашем добре. Поэтому вы должны простить меня за откровенность. Но… Как хорошо вы знаете Магнуса Перренсена?

– Достаточно хорошо для того, чтобы он рассказывал мне все, что я хочу знать.

– Вам известно, что в доме миссис Мастерс живет ее племянница?

– Племянница миссис Мастерс? Какое отношение она имеет к нам?

– Молодая женщина… Живет под одной крышей с молодым мужчиной. Они часто видятся. А молодые мужчины… Они всего лишь молодые мужчины.

– Вы предполагаете, что Магнус и племянница миссис Мастерс…

– Дорогая моя Анна Алиса, я просто думаю, вам стоит знать, что говорят люди.

Я была потрясена. Я не поверила ей.

Она пожала плечами.

– Надеюсь, я не расстроила вас? Я всего лишь исполнила свой долг. Дорогая Анна Алиса, вы ведь на самом деле очень молоды. Я знаю человека, который предан вам всем сердцем и уже давно любит вас. Этот мужчина старше и… скажем так, крепче стоит на ногах.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – сказала я.

– Я говорю о мистере Фезерстоуне.

– О мистере Фезерстоуне! Вы, верно, шутите. Мне он не нравится и никогда не нравился.

– Большая любовь порой именно с этого начинается.

– В самом деле? Но не со мной… и с этим человеком. Мне он противен. И уж если вы заговорили откровенно, я буду так же откровенна с вами. Что он здесь делает? Почему живет здесь… в этом доме? Теперь это мой дом. Почему он пришел сюда?

– Он здесь не живет. Он гость. Ваш отец всегда был гостеприимен и хотел, чтобы я была такой же. Он говорил, что двери этого дома открыты для всех моих друзей.

– Что ж, если он ваш друг, быть может, вы убедите мистера Фезерстоуна направить свое внимание на вас. Он постоянно меня преследует, и мне это не нравится.

– Он влюблен в вас, Анна Алиса.

– Пожалуйста, не говорите этого. Я в это не верю. И больше не хочу обсуждать этого человека.

Мачеха взялась за лоб и покачала головой.

– Простите, – сказала она. – Я слишком разоткровенничалась. Но я просто хочу, чтобы у вас все было хорошо.

– Мне восемнадцать лет, – напомнила я ей. – В таком возрасте уже можно самой выходить замуж и выбирать себе мужа. Поймите, я выберу того, кого захочу, и никто… никто не заставит меня выйти за того, кого я не люблю. Я бы даже отцу этого не позволила, а никто другой не сделает этого и подавно.

– Моя дорогая, простите меня. Я вижу, вы разволновались. Помните, всегда помните, что я желаю вам добра.

– В таком случае, пожалуйста, не разговаривайте больше со мной на эту тему. Мне это отвратительно…

– Я прощена?

Она подошла и обняла меня. Я коротко приложила свою щеку к ее. Странно, но я никогда не могла заставить себя поцеловать ее искренне.

– Спокойной ночи, мое милое дитя. Спокойной ночи.

Когда она ушла, я села на кровать. В голове у меня звенели ее слова. Племянница миссис Мастерс!

– Это неправда, – вслух произнесла я, а про себя подумала: «Она пытается помешать мне выйти за Магнуса. Она пытается заставить меня выйти за Десмонда Фезерстоуна».

Это рассмешило меня, и я бы рассмеялась, если бы могла забыть племянницу миссис Мастерс.

Потом я снова взяла дневник и теперь пишу в нем это.


7 ноября

Все хорошо. Я снова счастлива. Я поняла, что так и будет, когда я увижу Магнуса и поговорю с ним.

Он рассмеялся, когда я передала ему слова мачехи о племяннице миссис Мастерс. Да, у нее есть племянница, она живет в их доме, и мне стоит познакомиться с ней.

Так я и сделала. Этой дружелюбной толстушке, наверное, лет тридцать пять, не меньше. Она вдова и имеет сына, который сейчас где-то учится. Племянница миссис Мастерс из тех женщин, которых называют «домашними», и в ней нет ничего от femme fatale[4]. Она привязана к Магнусу, как и все Мастерсы, но для меня совершенно ясно, что намеки мачехи не имеют никаких оснований.

Оставшись одни, мы долго смеялись над этим. Я сказала:

– Она говорила о том, чтобы повременить со свадьбой, а я ей ответила, что это исключено.

– Может быть, в марте, – сказал он. – Как тебе? У тебя будет три месяца, чтобы подготовиться.

– Мне не нужно готовиться. Я готова.

– Хотелось бы мне знать, что ты скажешь о моем доме.

– Он мне понравится.

– Ты всегда принимаешь решения до того, как получаешь возможность их проверить? – спросил он.

– Всегда, если это связано с тобой, – ответила я.

Как мы счастливы! Когда я с ним, я начинаю понимать, до чего глупо поддаваться сомнениям.

Как только я вернулась домой, все изменилось. Не люблю ноябрь. Угрюмый месяц. Я люблю весну и начало лета, и не столько из-за температуры, сколько из-за света. В ноябре в четыре часа уже почти темно. Вот что я ненавижу. Слишком длинная ночь.

В дом я вошла примерно в половине пятого, и мне сразу же пришлось зажигать свечку. Свечи хранятся в прихожей. Слуги собирают огарки, где находят, и приносят туда, поэтому в прихожей всегда есть хороший запас.

Когда я вошла в коридор, ведущий к моей комнате, меня охватил необъяснимый страх. И вскоре я поняла почему. В конце коридора стоял Демонд Фезерстоун.

Я подняла свечку, когда он подошел ко мне, и от свечного света на стену легла его длинная тень. Я почувствовала, что у меня задрожали колени.

– Добрый вечер, – сказала я. Я свернула к своей двери, и, когда взялась за ручку, он оказался рядом со мной.

Я не вошла в комнату. Меньше всего мне хотелось, чтобы он оказался в моей спальне.

Он стал очень близко.

– Как приятно застать вас одну, – тихо произнес он.

– Что вы хотели? – резко спросила я.

– Всего лишь минуту вашего внимания.

– Пожалуйста, покороче. У меня много дел.

– Почему вы так неприветливы со мной?

– Не замечала этого. Вы пользуетесь гостеприимством моего дома.

– Вы так красивы… И так горды. Анна Алиса, почему вы не хотите дать мне шанс?

– Шанс? Шанс на что?

– Заставить вас полюбить меня.

– Никакие шансы не заставят меня сделать это.

– Вы намерены меня ненавидеть?

– Дело не в моих намерениях.

– Почему вы так нелюбезны?

– Вы ошибаетесь. Мне просто надо заниматься другими делами.

Я все еще не решалась войти в комнату, боясь, что он последует за мной, если я открою дверь.

Я сказала:

– Должна попросить вас теперь оставить меня.

– Сперва выслушайте меня.

– Я попросила бы вас побыстрее.

– Вы очень молоды.

– О, пожалуйста, хватит об этом. Я знаю, сколько мне лет, и их не так уж мало.

– И вы очень мало знаете о жизни. Я вас научу, мое милое дитя. Я сделаю вас счастливой.

– Я и так счастлива, спасибо. Мне не нужны уроки. Теперь, если вы закончили…

Он смотрел на меня с насмешкой, понимая, что я боюсь открыть дверь, чтобы не впустить его.

– Вы бессердечны, – сказал он. – Подарите мне всего лишь одну короткую минуту… дорогая Анна Алиса.

Он протянул ко мне руки, чтобы заключить меня в объятия, и я так испугалась, что оттолкнула его.

Он этого не ожидал и упал спиной на стену. Я быстро отворила дверь и, юркнув в спальню, захлопнула ее.

Прислонившись к ней спиной, я прислушалась. Сердце колотилось так, будто было готово взорваться. Дыхание участилось, меня всю трясло.

Как он смеет! Здесь, в моем собственном доме! Он должен уйти. Я скажу мачехе, что не позволю ему оставаться под моей крышей.

Я сильнее прижалась к двери. Конечно, он мог попытаться войти. Как же я беззащитна! В двери не было ключа. Прежде у меня никогда не возникало надобности запираться. Нужно найти ключ. Я не смогу заснуть, пока он находится в доме, а моя дверь незаперта. Я не сомневалась, что он способен на что угодно. Нужно быть настороже.

Я прислушалась. За дверью была тишина. Он всегда ходил беззвучно. Я как-то сказала Магнусу: «Он ходит, как кошка», и это правда.

Никаких звуков. В коридоре все было тихо. Я боялась пошевелиться. Боялась, что, если открою дверь, он окажется за ней.

Со временем сердце начало успокаиваться, хотя я все еще дрожала. Очень осторожно я приоткрыла дверь и выглянула. Коридор был пуст.

Тогда я закрыла дверь и подперла ее стулом.

Подошло время переодеваться к обеду. Скоро кто-то из горничных должен был принести горячую воду.

Я отодвинула стул от двери. Я не знаю, что подумала бы горничная, если бы обнаружила дверь закрытой, но не сомневаюсь, что она рассказала бы об этом на кухне, а мне не хотелось, чтобы по дому пошли слухи.

Как же далеко апрель! Хотя, может быть, все получится в марте. И все равно ждать еще очень и очень долго.

За обедом он держался, как будто ничего не произошло, и ни словом не упомянул о сцене в коридоре. Но я этого ожидала.

Вернувшись вечером к себе, я снова забаррикадировалась, потому что понимала: с открытой дверью я не смогу заснуть.

Последним, что я подумала перед тем, как провалиться в беспокойный сон, было: «Завтра сделаю ключ».


8 ноября

Я торжествую. Любовно осматриваю ключ. Он воплощает безопасность.

Наутро я первым делом сходила к Томасу Гоу. У него есть небольшой коттедж на Грин, в котором оборудована его мастерская. Он пробавляется починкой замков, плотничанием и другими мелкими заработками в Литтл Стэнтоне. В Грэйт Стэнтоне есть фирма, выполняющая плотничные работы, и я слышала, что она забирает все лучшие заказы, так что бедному Томасу Гоу остается всякая мелочь.

Я пришла к нему, сказала, что мне нужен ключ, и спросила, не может ли он помочь. Он ответил, что может, и тогда я попросила сделать ключ сегодня.

«Это мы можем», – пообещал он.

Он сходил в мою комнату и под вечер принес драгоценный ключ. Мы вместе поднялись ко мне, и я вставила ключ в замок. Ключ подошел идеально.

– О, спасибо вам! – воскликнула я и на радостях заплатила ему вдвое больше, чем он просил.

Он не мог знать, что для меня означает этот ключ.

Сейчас я собираюсь ложиться спать и решила перед сном сделать запись в дневнике. С моего места видно торчащий из замочной скважины благословенный ключ. Он повернут, комната закрыта.

Я чувствую себя спокойно и защищенно. Я знаю, что сегодня высплюсь и за предыдущую бессонную ночь.


1 декабря

Скоро наступит Рождество. Время тянется медленно. Я так рада, что Десмонд Фезерстоун уже не проводит здесь все время. Он часто ездит в Лондон, но, возвращаясь, приходит к нам как к себе домой. Я говорила об этом с мачехой, и она каждый раз качает головой со словами: «Он был близким другом моей семьи. Я ничего не могу сделать… Правда» и неизменно добавляет: «Ваш отец всегда говорил, что для моих друзей двери этого дома открыты».

Я успокаиваю себя. До марта еще целых три месяца. Магнус говорит, что свадьбу нужно назначить на начало марта. Так что ждать чуточку меньше. Это очень меня успокаивает.

Временное отсутствие Десмонда Фезерстоуна (хотя в такие дни я испытываю настоящее облегчение) само по себе создает напряжение. Невозможно угадать, когда он вернется, и каждый раз, поднимаясь по лестнице, я со страхом думаю о том, что встречу его в коридоре или каком-нибудь неожиданном месте. Как будто меня преследует призрак. И это так же неприятно, как его настоящее присутствие.

Иногда я просыпаюсь среди ночи и мне начинает казаться, что ручка на моей двери медленно поворачивается. Как же я благодарна Томасу Гоу за ключ! Я ему подыскала пару небольших заказов и пообещала, что, если у нас в доме понадобится что-то сделать или починить, я обращусь не в большую фирму в Грэйт Стэнтоне, а к нему.

Мне кажется, он человек достаточно честолюбивый и готов тяжело работать, чтобы чего-то добиться. Таким людям нужно давать шанс.

Сегодня случилась неприятная неожиданность.

Я думала, что Рождество мы будем праздновать как обычно. Но, когда я сказала мачехе, что нам нужно начинать готовиться, она пришла в ужас.

– Моя дорогая, в доме траур. Мы должны встретить Рождество тихо. Ни на что другое я не соглашусь.

– Я и не предлагаю устраивать шумное веселье… Можно просто пригласить нескольких друзей.

– Ваш отец умер совсем недавно, и в этом доме не может быть никаких гостей.

Я пожала плечами.

– Может быть, хотя бы Магнус Перренсен?

– Никаких гостей.

– Но отец говорил, что мы должны сделать так, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. Его семья далеко. Пригласим его одного.

Я про себя улыбнулась. Это было бы лучше всего. Только Магнус. Утром мы бы поехали кататься и провели бы весь день вместе.

– Я уже думала об этом, – сказала мачеха. – И уже поговорила с миссис Мастерс. Она сказала, что приглашает мистера Перренсена провести Рождество с ними. Когда мы об этом разговаривали, он сам вошел в комнату. Она спросила, что он думает, и он тут же с радостью согласился.

Я рассердилась.

– Похоже, здесь строят планы, не посоветовавшись со мной.

– Я не скажу, что это было запланировано. Просто разговор сам собой зашел об этом, а он там оказался совершенно случайно.

Есть в мачехе что-то… Наверное, это ее прагматизм. Однако в ситуациях, подобных этой, у нее великолепно получается заставить меня почувствовать себя глупой, как будто я поднимаю шум из-за любого пустяка. У нее это так хорошо получается, что я сама почти начинаю в это верить.


27 декабря

Рождество осталось позади. Я рада. Я радуюсь всему, что приближает меня к марту.

Все прошло более-менее хорошо, если не считать присутствия мерзкого Десмонда Фезерстоуна.

Утром он пошел в церковь вместе с нами. Стоя по бокам от меня, они пели «Придите, правоверные». Его густой сильный голос перекрывал голоса остальных поющих, и все то время, пока мы стояли и пели, он незаметно придвигался ко мне.

Потом мы пошли через Грин домой.

Мачеха загрустила. Она сказала мне, что вспомнила прошлое Рождество, когда еще был жив отец.

В церкви был и Магнус. Он сидел с Мастерсами, и когда он посмотрел на меня, мое сердце запрыгало от радости. В его глазах было написано: «уже скоро». Где мы будем в это время в следующем году?

Я отдалась сладостным мечтам.

Так прошло Рождество.

Скоро мы вступим в новый год.


2 января 1793 года

Какое странное начало нового года.

Я выехала на прогулку с Фредди. Он уже довольно сносно держится в седле, хотя ни разу не садился на лошадь до того, как приехал к нам. Я часто беру его с собой.

Когда мы вернулись, служанка сообщила, что к нам пришли два джентльмена, и они хотят видеть либо миссис, либо мисс Мэллори.

– Кто это? – спросила я.

– Они не назвали своих имен, мисс Анна Алиса. Но сказали, что дело важное.

– Где миссис Мэллори?

– Сейчас ее нет дома.

– Я приму их. Они в маленькой гостиной?

Она ответила, что да, поэтому я предложила Фредди подняться к себе, пообещав, что выйду чуть позже.

Я вошла в маленькую комнату, соседствующую с прихожей, которую мы называем гостиной.

Один из мужчин показался мне знакомым, и, как только он пошел мне навстречу, я его узнала.

В последний раз, приехав к нам, он принес дурные вести.

– Я Джеймс Кардью, мисс Мэллори, – сказал он.

– Да, да. Я помню.

– А это мистер Фрэнсис Грэм.

Мы обменялись приветствиями.

– Мистер Грэм только что прибыл из Австралии, и я, услышав его рассказ, решил, что должен увидеть вас немедленно. Это касается вашего брата, мисс Мэллори. Мне очень жаль, что в прошлый раз я заставил вас пережить такое горе, но ваш брат, кажется, жив и здоров.

– Ох! – слабым голосом воскликнула я, задохнувшись от счастья. Так значит, Чарльз не погиб! Какая чудесная новость! Мистер Кардью повернулся к своему спутнику. – Мистер Грэм объяснит.

– Прошу, присаживайтесь, – пригласила я.

Мы сели, и мистер Грэм рассказал мне свою историю.

Оказывается, Чарльза, проплававшего после кораблекрушения несколько дней в воде, подобрали еле живого. Подобравший его корабль плыл в Сидней, а Чарльз настолько обессилел и перенес такое потрясение, что не понимал, кто он.

– Он совершенно лишился памяти, – сказал мистер Грэм. – Он был до того истощен, что мы думали, он не выживет. Даже немного поправившись, он ничего не мог вспомнить. Вот почему вы все это время не получали от него вестей. Я был пассажиром на том корабле. Я по делам плаваю между Англией и новой колонией. Когда мы подобрали вашего брата, я очень заинтересовался его случаем и по прибытии в Сидней решил за ним присматривать. Было видно, что он англичанин, из хорошей семьи. На корабле я пытался его разговорить, чтобы помочь ему восстановить память. Обрывки его воспоминаний дали мне кое-какое представление о его прошлом. В Сиднее я отвез его к своим друзьям и спросил, не могут ли они на время оставить его у себя, на что они согласились. Вернувшись в Сидней, я смог повидаться с ним. Но ближе к делу. Я узнал, что его зовут Чарльз… Не самое редкое имя, но не так давно мы смотрели кое-какие карты, и в разговоре упомянули фамилию Мэллори. И это что-то включило в его разуме.

Я кое-что знал о картографах Мэллори от мистера Кардью, моего друга. Найти его удалось не сразу, но в конце концов я с ним связался, и мы почти не сомневаемся, что этот человек – ваш брат. Я, прежде чем его привезти, хотел сперва проверить кое-какие факты с мистером Кардью и вами. Он все еще живет у моих друзей, но в скором времени, возможно, в марте, приплывет в Англию.

Я воскликнула:

– Удивительная новость! Как жаль, что отец не дожил до этого дня.

– Он умер? – спросил Джеймс Кардью.

– Да. В последнее время он часто болел, но известие о смерти сына окончательно подорвало его здоровье… И он просто поддался болезни.

– Лучше бы я никогда не привозил вам это известие!

– Вы поступили правильно, что приехали тогда. Мы должны были это знать. Мы начали беспокоиться задолго до вашего приезда.

– Я подумал, что должен сообщить вам новости как можно быстрее. Сейчас более радостный повод для встречи, чем в прошлый раз.

Тут в комнату вошла мачеха. Ей сказали, что у нас гости и что мы сидим в гостиной.

– Это мистер Джеймс Кардью и мистер Фрэнсис Грэм. Они принесли замечательную новость. Чарльз жив! – радостно закричала я.

– Чарльз…

– Мой брат. Мы считали, что он погиб в море. Его подобрали.

– Подобрали… – Ее брови поползли наверх. – Не может быть! Через столько времени.

Мне вдруг подумалось, что она хочет нас убедить, будто подобранный – не мой брат.

– В море порой случаются странные вещи, – сказал Фрэнсис Грэм. – Я слышал подобные истории и раньше. Мистер Чарльз Мэллори действительно пережил кораблекрушение и был подобран. Помимо всего прочего, он потерял память, поэтому и не мог связаться со своей семьей.

– Это так… невероятно.

Она очень побледнела. Конечно, она не знала Чарльза и даже никогда не видела его. Я и не ждала, что она разделит мою радость.

– Вот будет здорово, когда он вернется домой! – воскликнула я. – Не знаю, как и благодарить вас за такую новость. Давайте выпьем за здоровье моего брата и всех добрых людей, которые о нем заботились.

Самообладание вернулось к мачехе. Она позвала слугу и велела принести вина и накрыть два дополнительных места за столом.

Какой счастливый день!

Теперь я чувствую себя в безопасности. Чарльз скоро вернется.

Вдруг я поняла, что дом уже не принадлежит мне. И я рада. Так и должно быть. Не знаю, что бы я чувствовала, если бы уехала и оставила его. А ведь именно это и предстоит мне, когда мы с Магнусом поженимся…

Какой же прекрасный день! Замечательное начало нового года.


4 января

Сегодня приехал Десмонд Фезерстоун. Я вошла в дом и увидела его спускающимся по лестнице.

Я остановилась.

– Так вы вернулись, – сказала я.

– Какое душевное приветствие. Я чувствую себя почти как дома.

– Похоже, вы этот дом и так считаете своим.

– Как вы гостеприимны!

У меня появилось неприятное ощущение, которое мисс Брэй называла «как будто кто-то ходит по твоей могиле».

Что со мной? Сейчас день… яркий морозный день. Дело уже идет к весне, и дни становятся все длиннее. Темнеет еще рано, но с каждым днем что-то меняется. И март уже не за горами.

Чего я боюсь?

Он поражен. Я видела это за обедом. Он из-за чего-то разозлился и не может этого скрыть. Я, конечно же, догадываюсь, в чем дело. Чарльз. Он злится из-за того, что Чарльз жив!

Разумеется, он строил на меня планы. Думал, что дом принадлежит мне, наше дело принадлежит мне. Неудивительно, что он хотел на мне жениться.

Но теперь все изменилось. Настоящий наследник жив. Чарльз вернется, и, когда это случится, он станет хозяином этого дома. Не сомневаюсь, после этого мистеру Десмонду Фезерстоуну придется отсюда убраться.

Возвращайся поскорее, Чарльз!

Сегодня меня накрыло ощущением счастья. Дни удлиняются. У меня есть ключ, которым я запираюсь. Чарльз возвращается домой. И уже очень скоро наступит март.


1 февраля

Я не могу в это поверить. Этого не может быть. В Грэйт Стэнтоне чума. Как? Откуда? Когда я думаю о чуме, мне вспоминаются уроки мисс Брэй. Красный крест на двери. Телега, собирающая трупы, крик «Выносите мертвых».

Такое просто не может происходить в наши дни.

Сегодня я была в мастерской. Я люблю туда ездить. Стараюсь попасть в полдень, когда у них перерыв. Миссис Мастерс частенько присылает им на обед что-нибудь вкусненькое. Дом Мастерсов стоит от них через дорогу, но мистер Мастерс говорит, что не хочет уходить из мастерской. Он постоянно занят каким-нибудь новым прожектом, поэтому еду ему присылают.

И я часто присоединяюсь к ним за обедом. Мы вместе проводим час, и этот час наполнен счастьем.

В последнюю неделю главной темой разговоров стала казнь французского короля. Все мы были поражены, узнав о случившемся. Это так страшно. Мы часто подолгу спорим о том, чем это обернется для Франции… и Англии. Магнус тоже не остается равнодушным, и, поскольку он родом с материка, его взгляды на все несколько отличаются от наших. Он прекрасный оратор и любит хорошую беседу. Я начинаю замечать, что тоже люблю поговорить.

Но теперь все это забыто. У нас случилось событие, важность которого трудно переоценить.

Напишу обо всем по порядку.

Некий мистер Грант с сыном Сайласом недавно вернулись из Далмации и привезли с собой несколько тюков одежды. Они портные. Несколько дней назад у мистера Гранта-старшего появились симптомы какого-то странного заболевания: лихорадка, очень высокая температура, тошнота и бред. Его врач не смог определить болезнь, и, когда он пришел, чтобы еще раз осмотреть больного, у мистера Гранта по телу уже пошли темные пятна и нарывы. Они превратились в ужасные язвы. Все это очень похоже на бубонную чуму, которой не видели в Англии с начала этого века.

Он умер в считанные часы.

Возможно, об этом бы забыли, но через очень короткое время после смерти отца те же симптомы появились у Сайласа Гранта.

На этот раз диагноз не вызывал сомнений: чума. Ужас охватил всю округу, потому что, когда болезнь такого рода попадает в страну, никто не знает, как широко распространится эпидемия.

И вот, за изумительным цыпленком миссис Мастерс мы принялись обсуждать это странное происшествие.

Магнус, как обычно, взял нить разговора в свои руки. Он долго рассказывал о Великой лондонской чуме 1665 года, которая имела огромные последствия для всей страны. После того большие эпидемии прекратились, потому что, говорил Магнус, она преподала нам хороший урок, а именно: мы узнали, что главные причины распространения болезни – нечистоплотность и плохо работающая канализация.

– Лишь дважды в этом веке чума побывала в Западной Европе, – сказал он. – Вышла она из России и Венгрии и распространилась до самой Пруссии и Швеции. И если уж чума приходит, искоренить ее очень трудно. Позже случилась вспышка в Южной Франции… Довольно близко к нам, надо сказать. Во время русско-турецкой войны была отмечена еще одна вспышка, и это все лишь чуть больше двадцати лет назад. Потом она снова появилась в Далмации.

– Откуда и вернулись Гранты, – напомнила я.

– Люди к этому относятся очень серьезно, – заметил мистер Мастерс.

– И правильно делают, – добавил Магнус.

Пока мы беседовали, пришел Джон Дент, один из наших рабочих, и сообщил, что только что услышал: Сайлас Грант умер.

– Две смерти, – мрачно произнес мистер Мастерс. – Это серьезно.

– Говорят, зараза была в тюках одежды, которую они привезли, – сказал Джон Дент.

– Вполне вероятно, – заметил мистер Мастерс.

– Их нужно сжечь, – серьезно произнес Магнус.

– Все боятся к ним прикасаться, – пояснил Джон Дент. – Они все лежат в одной комнате над мастерской. Они хотят сжечь все постельное белье, но к тюкам никто не решается даже близко подойти. Они хотят заколотить комнату. Думают, это поможет.

– Как странно! – воскликнула я. – Я думала, зараженные вещи лучше сжигать.

– Сама комната может быть заражена, – возразил мистер Мастерс. – Пожалуй, они правы.

– Что ж, если больше никто не заболеет, значит, они приняли правильное решение.

Все это не шло у меня из головы.

За обедом я рассказала об этом мачехе. Десмонд Фезерстоун обедал с нами. Особого интереса они не проявили. Мне показалось, их занимало что-то другое.


4 февраля

Хорошие новости. Сегодня, приехав в мастерскую, я почувствовала, что Магнусу не терпится поговорить со мной наедине. Я всегда угадываю его настроение, между нами существует какая-то особенная связь. Я уверена, что мы можем читать мысли друг друга.

Он шепнул мне:

– Завтра я еду в Лондон. Мистер Мастерс хочет навестить каких-то людей и думает, что мне стоит поехать с ним. Там я все разузнаю о нашей поездке и куплю билеты, чтобы все было готово.

– О Магнус, это же чудесно! – воскликнула я.

– Осталось совсем немного подождать, – он поцеловал меня.

После этого я уже с трудом понимала, что говорят вокруг.

Вернувшись домой, я пошла прямиком к себе. «Нужно приготовиться», – подумала я. Впереди еще остаток месяца. К счастью, февраль – самый короткий месяц. Да, он короче остальных всего на несколько дней, однако каждый день мне сейчас кажется веком.

Но уже скоро…

Я так счастлива, так взволнована. Порой мне кажется, что я выдаю охватившее меня нетерпение, и недавно я убедилась в этом, когда Фредди сказал мне:

– Ты чему-то радуешься, Анна Алиса.

– Почему ты так думаешь? – поинтересовалась я.

– У тебя лицо радостное, – ответил он.

Я сжала его руку, и он спросил:

– Это секрет?

– Да. Но ты скоро узнаешь.

Он наклонил голову и рассмеялся. Он любит секреты.

– А когда я узнаю?

– Скоро…

Потом я вспомнила, что должна буду расстаться с ним, и мне стало грустно.

Больше Фредди об этом не говорил, но весь день я ловила на себе его любопытные взгляды, и он незаметно улыбался, когда наши глаза встречались, как будто мы были заговорщиками.

Теперь я корю себя за то, что рассказала ему. Никто не должен знать о наших планах, даже Фредди.

Завтра рано утром Магнус уезжает.


После того как я написала это, я спрятала дневник и приготовилась ложиться. Спать мне совсем не хотелось. Я все строила планы, думала, что нужно взять с собой. Уже перевалило за полночь, но я не могла заснуть. А потом неожиданно услышала, как скрипнула половица. Кто-то ходил этажом ниже. Должно быть, мачеха. Ее комната располагалась под моей.

Я прислушалась. Крадущиеся шаги. Посмотрела на драгоценный ключ. Он торчал из двери, вселяя надежду на безопасность.

Я встала, подошла к двери и приложила к ней ухо.

Да, кто-то крадучись шел по коридору внизу.

Очень тихо я повернула ключ, отворила дверь и выглянула. Никого не увидев, я на цыпочках прокралась к перилам лестницы. По стенам перемещалось тусклое пятно свечного света. Свечу нес Десмонд Фезерстоун. Шел он босиком и был в свободной ночной рубашке. Я увидела, как он открыл дверь спальни мачехи и вошел.

Я отступила на шаг. На моих глазах произошло нечто значительное.

Схватившись за перила, я попыталась понять смысл произошедшего. Они – любовники.

Может быть, ему понадобилось сказать ей что-то срочнее? Ерунда. Он вошел туда с таким видом, как будто делал это каждый день. Он даже не постучал. К тому же, о чем можно говорить среди ночи?

Меня охватила дрожь.

Я почувствовала, что нужно подождать и посмотреть, что будет дальше, поскольку понимала, как это важно.

Я простояла там до трех часов, но он так и не вышел.

Значит, я не ошиблась.

Тихонько вернувшись к себе, я заперлась на ключ.

Они действительно любовники. Давно ли? Понятно, что он поселился здесь, чтобы видеться с ней. Были ли они любовниками при жизни отца?

Он и тогда время от времени приходил. Для чего? Тайно встречаться с мачехой? И в то же самое время он пытался ухаживать за мной! Она знала об этом. Даже помогала ему. Придумывала небылицы про Магнуса и племянницу миссис Мастерс.

Что все это означает?

Заснуть было решительно невозможно. Как же я не догадалась раньше? А мачеха почти сумела обмануть меня. Я ведь поверила в ее горе. Уже почти готова была принять ее дружбу.

У меня голова идет кругом.

А отец? Как же он? Ведь он так ее любил. Быть может, только после его смерти…

Мысли разлетаются, мне представляются сотни разных объяснений.

Поэтому я беру дневник и начинаю писать. Меня это успокаивает. Умиротворяет.

Первой моей мыслью было: нужно рассказать Магнусу, что я увидела. Но он вернется только через неделю. Как хорошо, что я скоро покину этот дом!


5 февраля

Провожу день в своей комнате. Сказала, что у меня болит голова. Не могу видеть ни его, ни ее. Пока еще не понимаю, как мне вести себя.

Иногда меня тянет сказать им, что я все знаю, а иногда понимаю, что должна молчать.

Дело в том, что я боюсь их. Я боюсь этого дома. Все то беспокойство, которое меня не покидало, тот порыв, заставивший меня сделать ключ и запираться в комнате, все это было предупреждением. Что-то внутри меня понимало больше, чем я сама.

С появлением Лоис Гилмор в доме изменилось все. Он наполнился тягостным ощущением надвигающейся беды… И разумеется, она сама была его причиной.

В полдень она пришла ко мне.

Услышав ее шаги, я легла в постель и закрыла глаза.

– Дорогое дитя, – сказала она, – вы очень бледны.

– Просто голова болит. Думаю, сегодня мне лучше не выходить из комнаты.

– Да, пожалуй, так будет лучше. Я пришлю вам что-нибудь.

– Мне не хочется есть.

– Немного супа, я думаю, не повредит.

Я кивнула и закрыла глаза. Не сказав более ни слова, она вышла из комнаты.

В коридоре стоял Фредди.

– Нет, милый, – сказала мачеха, – тебе нельзя входить. Анне Алисе сегодня нездоровится. Пусть она отдыхает.

Я посмотрела на него и улыбнулась. Он так волнуется. Какой же он славный малыш!

Я съела суп, больше мне ничего не хотелось, легла на кровать и задумалась.

Нужно разобраться. Итак, они любовники… Как давно они ими стали? Я вспомнила, как первый раз увидела Десмонда Фезерстоуна в трактире вместе с ней. Наверное, это случилось тогда. И все же она вышла за отца. Потом отец умер, что сделало ее довольно состоятельной вдовой. У нас она появилась, потому что была гувернанткой, и, надо полагать, тогда она ни о каком богатстве и не мечтала. Теперь же ее друг… ее любовник… пытается жениться на мне. Я в смятении.

Я видела, что известие о возвращении Чарльза их потрясло. Почему? Потому что Чарльз – прямой наследник отца. Меня, конечно, обеспечат, но я не стану той богатой женщиной, которой была бы в случае смерти брата.

Все становится на свои места.

– Сплошные догадки, – заключила я.

Посмотри на это с другой стороны, посоветовала я себе. Отец умер уже довольно давно. Что, если она из тех женщин, которые не могут без любовника? Или их связь только начинается? Может быть, он уже не хочет жениться на мне. Возможно, он теперь женится на ней.

Разве я могу быть полностью уверена, что все мои выводы правильны? А если все же?.. Эти приступы у отца… Что они означали? До свадьбы с ним подобного никогда не случалось.

Что, если она убийца? Что, если все это было их замыслом? Что, если они и сейчас что-то замышляют? Вдруг он хочет жениться на мне, а потом убить меня так же, как она убила…

Сразу записывать мысли, которые приходят в голову, полезно. Возможно, они немного бессвязны, но это помогает мне думать.

Жить в этом доме стало страшно.

Я боюсь. О Магнус, как жаль, что тебя нет рядом! Если бы ты был со мной, я бы сказала: забери меня отсюда, сегодня же, прямо сейчас. Я не хочу оставаться здесь.

Этот дом пугает меня. Он полон угрозы. То, что представлялось мне детскими фантазиями, начинает превращаться в зловещую действительность.

Нужно попытаться понять, что делать.

Я кое-что придумала. Возможно, попробую сегодня ночью. Дождусь, когда он придет к ней. Разумеется, дом я знаю, как свои пять пальцев. Рядом с ее комнатой есть другая комната, дверь которой выходит в коридор. Как в большинстве старых тюдоровских домов, некоторые комнаты в нашей усадьбе имеют выходы в соседние. Эта ведет в ее спальню, хоть в ней есть выход и в коридор. Дверь между ними заперта. Если попасть в эту комнату, возможно, удастся подслушать их разговор. Я решила сегодня, когда они куда-нибудь выйдут, сходить в ту комнату проверить, можно ли туда незаметно пробраться и смогу ли я услышать, что они будут говорить.


Сейчас день, и я уже выяснила, что хотела. Я сходила на нижний этаж. Дверь между комнатами закрыта на задвижки с обеих сторон и заперта на ключ, я проверила. К раме она подогнана плохо, так что, если встать на стул, я смогу дотянуться до щели наверху и через нее наверняка услышу, что будет говориться с другой стороны.

Пойду сегодня же.

Конечно, можно ничего не затевать. Я уже убедилась, что по ночам он ходит к ней. Но я хочу знать, о чем они говорят.

Он весьма неравнодушен к вину и любит посидеть с бутылкой после обеда. Можно было бы тогда попытаться подслушать, но в то время они наверняка осторожничают. У слуг уши повсюду.

Итак, решено… Сегодня.


Сейчас час ночи. Я дрожу так, что с трудом держу перо. Но я должна все записать, пока воспоминания свежи. Я услышала, как он пришел к ней, так же, как в предыдущий раз. Это было за полночь. Мне показалось, он слегка покачивался. Должно быть, выпил лишнего. Но на это я не слишком рассчитывала, потому что из-за этого его, вероятно, потянет в сон, и он не станет много говорить.

Я очень осторожно прокралась в соседнюю комнату, оставив дверь широко раскрытой на тот случай, если придется бежать.

Как же дрожит рука с пером. Мне так страшно!

Все получилось даже лучше, чем я думала. Он был в сварливом настроении.

Стоя на стуле и прижав ухо к щели, я отчетливо слышала каждое его слово.

– Что это с ней? – осведомился он.

Мачеха ответила:

– Говорит, что голова болит.

– Эта чертовка что-то задумала.

– Брось ты эту затею. Пусть себе едет в свою Швецию или куда она там собралась.

– Ты меня удивляешь, Ло. Зайдя так далеко, идешь на попятную? Ты и от старика избавляться не хотела, да? Посмотри, сколько времени у тебя на это ушло. Тебе понравилась эта сытая жизнь. Я уж решил, что старикашка тебе и впрямь нравится.

Она тихо сказала:

– Он был хорошим человеком. Я не хотела…

– Я знаю. Хотела отойти в сторону.

– Хватит спорить, ложись в кровать.

– Ты хотела остановиться, отказаться от плана. Еще и нашего ублюдка привезла, да? Хорошо придумала. Все устроилось так удобно и приятно. Ты еще не доросла до серьезных дел, Ло. Ты приходишь, устраиваешь здесь гнездышко для себя и мальчишки и хочешь, чтобы все так и продолжалось. А как насчет меня, а?

– Не кричи, – сказала она.

– Да кто услышит? А теперь еще ее братец возвращается. Что теперь будет с нашим планом, а?

– Уезжай, Десмонд. Оставь все, как есть, и уезжай.

– Конечно, тебе же так будет очень удобно, да? А я? Я должен жениться на девчонке. Ты получила старика, так что и я имею право. Она оказалась не такой сговорчивой, как мы думали… Но ничего, я ее уломаю.

– Она не выйдет за тебя.

– Придется ее заставить.

– Как?

– Это нам и нужно придумать.

– Что ты задумал? Соблазнить ее? Изнасиловать? Я не разрешу тебе.

Меня охватила такая ярость, что я пошевелилась. Стул подо мной пошатнулся, и я спрыгнула на пол. Наверняка они услышали.

Я бросилась в свою комнату, и вот я здесь, пишу.

Мне так страшно. Завтра я покину этот дом. Я пойду к миссис Мастерс и расскажу ей все, что знаю. Возвращения Магнуса буду ждать у нее.

Как же дрожат руки. Написанное почти невозможно разобрать… Что это? Кажется, я услышала шум. Шаги…

Я слышу голоса… Внизу что-то происходит.

Они идут…

Реймонд

Читая дневник Анны Алисы, я перестала замечать время, и, когда дошла до конца, было уже светло, потому что наступило утро.

Я была там, с ней. Мне казалось, что я познакомилась с ней и ее возлюбленным, с ее мачехой и зловещим Десмондом Фезерстоуном. Я очень расстроилась оттого, что повествование столь неожиданно оборвалось, и меня охватило сильнейшее желание узнать, что случилось той ночью. Дата на ее могильной плите указывала на то, что той ночью она умерла.

Я почувствовала ее страх. Услышала шаги на лестнице. Увидела, как она поспешно забрасывает свой дневник в ящик комода и закрывает его, но не плотно, так что кончик платка предательски торчит наружу.

И что же случилось? Ее драгоценный ключ торчал из замка или она в спешке забыла запереть дверь? Но нет, она бы этого не забыла. Этот ключ так много значил для нее. Хотя, с другой стороны, после всего услышанного она, вероятно, была охвачена сильнейшим страхом.

Что же все-таки случилось?

И как удивительно, что мне первой довелось прочитать этот рассказ, написанный почти сто лет назад. Как будто он написан специально для меня. Это я нашла ее могилу, это я первой вошла в ее комнату и нашла ее дневник.

Мне не терпелось рассказать брату Филиппу о своем открытии. Мне даже захотелось сходить разбудить его, но я отказалась от этой мысли. Нужно быть терпеливой. Он ранняя пташка и выйдет к завтраку не позже половины восьмого.

Я пришла в столовую раньше его.

– Филипп! – воскликнула я. – Вчера ночью случилось что-то невероятное.

Я все рассказала ему, и он пришел в не меньшее возбуждение, чем я. Но заинтересовала его в первую очередь карта.

– Сходи принеси, – сказал он, что я и сделала.

Тщательно изучив карту, он сказал:

– Я узнаю это место. Эти острова… Их мы знаем. Но этот Райский остров… Очень похоже на выдумку.

– Если есть Соломоновы острова, почему бы не быть Райскому острову?

– Покажу Бенджамину. Он наверняка что-то знает.

Ни я, ни он почти ничего не ели, ибо были слишком возбуждены. Я предложила рассказать о своем открытии бабушке М. Она ужасно расстроится, если мы оставим ее в неведении.

Мы пошли в ее комнату, где она, лежа в кровати, как обычно, пила чай и ела тост с повидлом, что было единственной уступкой ее годам.

Она внимательно выслушала рассказ, и первыми ее словами стал выговор в мой адрес.

Мне было запрещено входить в комнату. Могло что-нибудь случиться.

– На меня что-то нашло, бабушка. Я ничего не могла с собой поделать.

– Посреди ночи! – прибавил Филипп.

– Я просто взяла свечу и пошла наверх.

– Очень смелый поступок после всех этих разговоров о привидениях, – сказал брат. – И что бы ты делала, если бы встретила там безголового мертвеца, гремящего цепями?

– Если прочитаешь дневник, ты перестанешь говорить о смерти так легкомысленно, – убежденно возразила ему я.

Я сходила в свою комнату и принесла дневник. Они были изумлены.

– И ты всю ночь читала его! – поразился Филипп.

– А ты бы не стал? Начав читать, я уже не могла остановиться.

– Я бы подождал до утра.

– Что ты думаешь о карте, Филипп? – спросила бабушка М.

– Она нарисована не любителем. Я знаю это место, но никогда не видел там Райского острова раньше. Я хочу, чтобы на нее взглянул Бенджамин. Сравним ее с другими картами.

– Интересно будет узнать его мнение, – сказала бабушка М. – Оставьте дневник мне. Я почитаю.

Странное то было утро. Ночью я не сомкнула глаз, но спать мне совершенно не хотелось. Я снова сходила в комнату. Мне показалось, что она изменилась. Наверное, из-за того, что здесь побывали рабочие. Я не находила себе места. Мысли об Анне Алисе не покидали меня. Я как будто превратилась в нее и теперь со страхом ждала появления в любую секунду зловещего Десмонда Фезерстоуна.

Чтение дневника оказалось слишком волнительным для меня. За вторым завтраком бабушка М только и говорила, что о дневнике. Она все утро провела в кровати, читая его.

– Ужасная история, – сказала она. – Как думаешь, что случилось с этой девочкой?

– Возможно, они убили ее?

– Очень похоже на то.

– А потом замуровали комнату?

– Но зачем им это понадобилось?

– Не знаю. Ее они похоронили… Это я знаю. Ведь я нашла ее могилу.

– Эту тайну нам не разгадать. Интересно, что выяснится с картой. Тот остров, о котором рассказывал юноша… Где он? Может, он и не существовал никогда. Нам об этом юноше почти ничего не известно. Девочка была до того в него влюблена, что явно не могла трезво его оценить.

– О, я уверена, что и он ее любил. Он верил в этот остров. Они собирались найти его. Хотела бы я узнать, что стало с ним.

– Да, я тоже. Быть может, он поплыл на свой остров после смерти девочки.

– Только представьте, как он возвращается и узнает о ее смерти!

– Интересно будет послушать, что Бенджамин скажет о карте.

Мне так не терпелось это узнать, что днем я поехала в мастерскую. Филиппа и Бенджамина я застала в окружении старых карт.

Филипп, увидев меня, покачал головой.

– Нигде нет и намека.

– Если бы остров существовал, его бы уже открыли, – сказал Бенджамин. – Эти участки моря давно закартографированы.

– Мне все же кажется, что его могли пропустить.

Бенджамин пожал плечами.

– Всего лишь «возможно», не более того. – Он постучал пальцем по карте. – Это было нарисовано человеком, который знал свое дело.

– Да. Он был профессионалом.

– Мистер Мэллори рассказал мне о найденном дневнике. Лично я считаю, что этот юноша ошибся с определением места.

– Но, если он был где-то в этом районе…

– Это маловероятно. Кто-нибудь наверняка уже наткнулся бы на остров. Вы говорите, эта карта была нарисована больше ста лет назад? С тех пор мы далеко продвинулись. – Он покачал головой. – Кто знает, может, он ошибся, ведь рисовал он, насколько я понимаю, по памяти.

– А мне бы хотелось найти этот остров, – признался Филипп.

– Если он существует, – прибавил Бенджамин.

– Он существует, – возразил Филипп. – Нутром чую.

Мы еще долго разговаривали. Для меня это было как плавание через океан. Я слушала их. Замечала запал Филиппа. Я любила его всем сердцем. Он был таким увлекающимся человеком. Если уж заинтересовался чем-то, то весь отдавался этому.

Он был так же одержим островом, как я была одержима Анной Алисой. Правда, одержимость у нас была чуть-чуть разная. Мне хотелось узнать, что случилось той ночью. Филипп же думал только об острове.

Потом я часто вспоминала этот разговор в мастерской и много-много раз жалела, что нашла ту карту.


Ни о чем другом Филипп говорить не мог. Я часто заставала его перед разложенными старыми картами.

– Остров мог находиться совсем в другой части света, – заметил он.

– Послушай, – убеждала его я. – Он был картографом. Он не мог ошибиться с местом, точно так же, как не ошибся бы ты.

– Все ошибаются.

Ярко-голубые глаза его были устремлены в пустоту.

– Анналиса, – промолвил он, – я хочу найти этот остров.

Он бы ни за что не отступился. Остров стал его навязчивой идеей. Бабушка М заметила это и волновалась.

Гоу и его люди закончили крышу и теперь работали с комнатой. Вся мягкая мебель сгнила, но остальные предметы обстановки довольно хорошо сохранились, и некоторые даже подлежали восстановлению.

Я перебрала одежду Анны Алисы. Я непременно хотела это сделать сама. Перчатки, платки, шляпки, платья… все ее личные вещи. Я велела слугам выстирать кое-какие платья. Многие из них истлели от времени, но сохранившиеся я снесла в подвал и положила в сундук вместе с ее шляпками и туфлями.

Обращалась я с ними бережно, потому что чувствовала некое родство с их хозяйкой, и иногда меня даже охватывало удивительное чувство, будто она наблюдает за мной и благодарит меня.

Я сходила в комнату до того, как они начали чинить деревянные панели и красить стены. Гоу был там. Я спросила у него про пятна на стенах. Он сказал, что через такое время трудно определить, отчего они появились. Возможно, это было воздействие сырости… или просто изменение цвета.

– Они как будто разбрызганы, – заметила я. – Это не могла быть… кровь?

– Кровь, мисс Анналиса? Могла, наверное… судя по виду, да, могла. Я бы о таком даже не подумал. Сырость и время делают странные вещи с домами. Почему вы думаете, что это кровь, мисс Анналиса?

– Просто поинтересовалась.

– Ну, что бы это ни было, скоро эти стены будут выглядеть как новые. Когда восстановим окно, у вас в доме появится еще одна прекрасная комната.

– А окно будет точно в том месте, где раньше?

– Должно быть там же. Там, где оно было заложено. Теперь, когда со стены срезали плющ, его можно увидеть снаружи. В этом месте кладка отличается от остальной. Да, это будет хорошая, уютная комната, когда мы закончим.

Наконец они закончили. Отреставрированную мебель вернули на место. Кровать, комод, стулья. Такой, должно быть, видела эту комнату Анна Алиса, когда писала в ней свой дневник.

Слуги по-прежнему опасаются приходить сюда в темноте. Говорят, здесь жутко.

Но я часто сижу здесь вечерами. Иногда разговариваю с ней. «Анна Алиса, – говорю я, – как бы мне хотелось, чтобы ты вернулась и все рассказала».

Порой мне кажется, что я ощущаю чье-то присутствие рядом. Но, вероятно, это просто воображение.

Дом и все в нем кажется другим после открытий, вызванных той ночной бурей. Она приходит в мои мысли, и бывает, что я совершенно явственно ощущаю ее рядом с собой. Мы как-то связаны. У нас одни предки, у нас почти одинаковые имена, мы всю жизнь провели в одном доме. Лишь время разделяет нас. Я часто думаю: что такое время? Возможно ли перебросить мост через эту бездну?

Вслух я никогда этого не говорю. Бабушка М и Филипп слишком практичны. Они лишь посмеются над моими фантазиями. Но у Филиппа есть свои фантазии.

Он постоянно говорит об острове. Я вижу, как в его голове роятся планы. Видит это и бабушка М. Она очень, очень волнуется.

Однажды за обедом Филипп сказал:

– Мне всегда хотелось исследовать новые места, составлять карты, видя, что изображаешь. Меня всегда привлекала практическая сторона картографии.

Я знала его так хорошо, что не удивилась, когда он продолжил рассказом о том, что Дэвид Гатридж, ботаник (это был его друг, из семьи потомственных мореплавателей, с которым он вместе учился), собирается плыть в экспедицию в южные моря. Филипп пояснил:

– Он предложил мне плыть с ним.

Бабушка М молчала, не подавая виду, что удивилась.

– Я всегда мечтал этим заниматься, – сказал Филипп. – Сейчас используются очень сложные инструменты, о которых сто лет назад и мечтать нельзя было. Я бы хотел на месте проверить кое-какие наши карты. Мне кажется – и Бенджамин со мной согласен, – что как раз в тех водах у нас могут быть неточности.

В тот вечер бабушка М пришла ко мне в комнату.

– Он твердо намерен плыть, – сказала она.

Вдруг она сделалась какой-то несчастной, какой я никогда ее прежде не видела.

– Я знала, что это случится, – продолжила она. – Это естественно.

– Вы не попытаетесь его остановить?

Она покачала головой.

– Нет. Я не должна. Это его жизнь. Его профессия. Он по-своему прав. Мы не можем стоять на одном месте. Он должен увидеть мир. Бенджамин тоже поплыл бы. Если бы он мог, сейчас он был бы счастлив. Филипп должен плыть. Я ждала, когда это случится.

– Мы будем скучать по нему… Очень.

– Это всего на год или около того. Но он вернется… и будет богаче, совершеннее. Да, я буду скучать по нему. Но у меня остаешься ты, моя дорогая. Я даже не могу передать тебе, какой отрадой вы, дети, были для меня.

Я же чувствовала себя растерянной и разочарованной. Мне так хотелось отправиться в плавание с Филиппом!

Если бы я могла строить планы с ним, я была бы так счастлива.

Я уже была готова предложить это Филиппу. Уже представляла, как изменится его лицо, когда он это услышит. Но теперь поняла, что должна остаться с бабушкой М.

Быть может, однажды я смогу повидать эти таинственные воды. Мне так хотелось найти Райский остров Магнуса.

Этого хотела Анна Алиса. И я.

Мне стало грустно.

Жизнь, казалось, превратилась в одно сплошное разочарование.


Одним ясным октябрьским днем мы с бабушкой М отправились в Саутгемптон прощаться.

Филипп с вещами выехал раньше. Он должен был провести на корабле пару ночей, прежде чем тот поплывет через моря и океаны, унося его к заветной цели.

Меня снедала грусть. Бабушка тоже была в печали. Но она верила, что поступает правильно, и, кажется, я с ней соглашалась. В первый раз Филипп надолго покидал дом… Если не считать школы, разумеется. Я вспоминала, какой одинокой я себя чувствовала, когда он уезжал на учебу. Но сейчас было в тысячу раз хуже!

Я помогала ему с приготовлениями, и в последние недели мы стали более близки, чем когда бы то ни было.

– Жаль, что ты не поплывешь со мной, – сказал как-то он. – Вот было бы здорово!

– Ах, как бы мне хотелось этого! Без тебя здесь будет ужасно скучно.

Филипп добавил:

– Я много раз хотел предложить тебе плыть со мной, но мы ведь не можем оба оставить бабулю, верно?

– Конечно, нет.

– Но ничего. Когда я найду остров, мы вместе сплаваем туда. Держу пари, бабушка М тоже не откажется.

– Возвращайся поскорее, – попросила я.

Он предложил мне сделать копию карты.

– Чтобы и у тебя такая была, – сказал он. – На всякий случай. Лучше иметь две, чем одну.

– Мне кажется, я могла бы ее нарисовать по памяти.

– Она должна быть точной.

– Хорошо.

Я сделала карту и была очень довольна своей работой. Когда я показала ее Филиппу, он одобрил мою работу:

– Идеально. Точная до последней детали. Спрячь ее в надежное место.

Я, не задумываясь, сказала:

– Положу ее в комод. – И меня охватило странное чувство, что точно такие же слова произнесла или подумала Анна Алиса, когда ей вручили карту.

И вот он покидал нас.

Мы с бабушкой М, бледной и грустной, стояли на краю дока и смотрели, как корабль скользит по воде, выплывая из гавани, пока Филипп махал нам с палубы.

Мы не сошли с места, пока корабль не скрылся из виду.


Жизнь сделалась однообразной и скучной. Потянулись бесконечные унылые дни. Бывая в саду, я часто смотрела на новое окно, которое появилось в стене дома, и иногда мне казалось, будто я вижу в нем лицо. Когда проводишь в одиночестве темные вечера в большом доме, полном теней, воображение поневоле начинает порождать причудливые образы.

Пришло Рождество. Мне хотелось, чтобы оно поскорее закончилось. Без Филиппа все было не так, и в такие времена мы особенно остро чувствовали, как нам его недостает.

Мы пытались поднять себе настроение. Говорили о подарках и прочих подобных вещах, но единственный подарок, которого мне хотелось, – это чтобы отворилась дверь и вошел Филипп.

К нам наведались Фентоны, а мы сходили в гости к Гальтонам и пообедали с приходским священником и его безликой женой. На следующий день после Дня рождественских подарков мы устроили в усадьбе праздничный вечер для деревенских детей, что делали каждый год. Мы старались, чтобы это Рождество выглядело обычным.

– Время идет, – сказала бабушка М. – Он скоро вернется. Он просто хочет исследовать там все получше… И убедиться, что остров действительно существует… А потом он вернется.

Я не была в этом так уверена. Его всегда тянуло в море. Океан заворожит его, вселит надежду на новые открытия… Точно так же, как было бы со мной, поплыви я с ним.

В феврале мы получили от него письмо. Радости нашей не было предела! Сначала я прочитала его. Потом бабушка М прочитала его. Потом я прочитала его вслух ей, и она прочитала его вслух мне, потому что, когда мы его читали, Филипп как будто бы находился рядом.

«Сидней.

Дорогие бабушка и Анналиса!

Я на месте! Поверить не могу, что действительно добрался и что вы теперь на противоположной стороне земного шара.

Плавание прошло спокойно… По крайней мере мне было сказано, что оно прошло спокойно, хотя я бы не стал описывать его таким словом. В ботанической партии собрались забавные ребята. Сейчас они здесь, в Сиднее, но уплывают завтра, и после этого я буду предоставлен сам себе.

Я собираюсь исследовать острова, расположенные в нескольких сотнях миль от побережья. Каждую среду туда ходит корабль. Это послезавтра, так что я пошлю вам письмо до отплытия.

Надеюсь, оно доберется до вас. Путь, конечно, неблизкий, но меня уверяют, что все письма доходят до адресатов, и каждую неделю из Австралии в Англию отправляется четыреста почтовых мешков.

Жаль, что вы не со мной. Но все будет хорошо. В Сиднее я уже встретился с несколькими людьми, однако пока что ничего про Райский остров узнать не смог. Я изучил несколько карт, но на них он не обозначен. Загадка, да и только!

Как только появятся новости, сообщу.

У меня все хорошо, жив-здоров. Никогда не чувствовал себя лучше и рвусь в путь.

Может, скоро увидимся.

Ваш преданный внук и брат Филипп».

– Похоже, он находит такую жизнь интересной и захватывающей, – заметила бабушка М.

– Филипп вообще находит жизнь захватывающей и интересной.

– Он всегда мечтал о путешествиях. Может, когда он узнает, что это такое, ему захочется вернуться к домашнему покою.

Хотела бы я знать.


Дни сменялись неделями, и каждый день я ждала письма от Филиппа.

– Понятное дело, почта на таких расстояниях не может работать четко, – говорила бабушка М. – Боюсь, что многие письма просто теряются по дороге.

Я соглашалась с ней, но как же ждала вестей!

Мастерская потеряла очарование. Каждый раз, входя в нее, я вспоминала о Филиппе. Глядя на карты далеких морей, я думала о том, какие опасности подстерегают его там. Я вспомнила описание шторма из дневника Анны Алисы. Где сейчас находится Филипп? Что с ним будет в этих предательских водах? Он писал, что хочет плыть на корабле к тем островам. Он все еще там или вернулся в Австралию?

Разговоры с Бенджамином немного успокаивали. Он очень старался казаться веселым и беззаботным, но чем больше он старался, тем тяжелее становилось у меня на сердце.

Бабушка М вознамерилась вывести нас из меланхолии и со своей всегдашней рассудительностью пришла к выводу, что нам пора прекратить истязать себя догадками. Было бы чудесно получить весточку от Филиппа, но, если этого не случится, мы должны помнить о том, как трудно доставлять почту на такое гигантское расстояние, а не думать о самом худшем. И в любом случае, мы должны продолжать свою собственную жизнь.

Услышав, что в Лондоне будет проводиться конференция картографов, она объявила о своем желании посетить ее. Бенджамин и я должны были ехать с ней. «Это будет в высшей степени интересно!» – заявила она.

Моей первой мыслью было: «Как было бы здорово, если бы Филипп поехал с нами». Потом я попыталась рассуждать здраво и заставила себя заняться сборами в дорогу.

Конференция должна была продлиться три дня, и Бенджамину дали указание снять для нас номера в гостинице «Блэйкс», где наша семья всегда останавливалась, бывая в Лондоне. Это очень уважаемое заведение, из тех, которые называют «старомодными», располагалось рядом с Пиккадилли. Я уже останавливалась там и была впечатлена царившим в гостинице духом роскоши и спокойной торжественности, которые, как мне казалось, создавались тяжелыми шторами, толстыми коврами, швейцарами в темно-синих ливреях со сверкающими медными пуговицами, бесшумно передвигающимися лакеями и скромными горничными.

Нам предстояло посетить несколько собраний и бал, которые должны были состояться в другой гостинице.

Последовали приготовления. Нам понадобятся новые бальные платья. В доме царит переполох, что, как ни удивительно, меня забавляет. Вообще, вся эта суета на время отвлекла наши мысли от Филиппа.

Приезжать в Лондон всегда захватывающе интересно, и невозможно было не воспрянуть духом при виде стремительной, бурлящей жизни, столь не похожей на нашу деревенскую. Меня очаровывали уличные торговцы, приводили в восторг оркестры и заставляли вздрагивать от ужаса прохожие, бросавшиеся перебегать улицы, так и норовя оказаться под копытами лошадей, тянувших кебы, брогамы и ландо, которыми кишел город.

Невозможно было не поддаться радостному возбуждению. Мне понравились и магазины, и я решила, что хорошенько покопаюсь в выставленных в них товарах, прежде чем вернусь домой.

Конференция была интересной. Проводилась она в большом зале одной из лучших гостиниц города. Сначала читались доклады на самые разные темы, а потом шумно обсуждались цветные литографии.

Бенджамин выехал раньше нас, потому что мы с бабушкой М хотели заглянуть в один магазин. Бабушка М сказала: «О нас не волнуйтесь. Встретимся после доклада. И не нужно нам занимать места, мы сами разберемся».

Наш кеб попал в пробку, и получилось так, что мы с бабушкой М прибыли к самому началу доклада. Мы несколько смутились, когда вошли в зал и увидели, что он переполнен. Казалось, при таком столпотворении свободных мест быть не может. Думаю, замешательство отразилось на наших лицах, поэтому какой-то молодой человек, сидевший на заднем ряду, увидев нас, тут же вскочил и предложил свое место бабушке М.

Она все еще колебалась, когда к нам подошел работник гостиницы и поставил два дополнительных стула за последним рядом. Мы с молодым человеком сели за спиной у бабушки М.

Я сказала:

– Большое спасибо. Это было очень любезно с вашей стороны.

– Не стоит благодарности, – ответил он с самой обезоруживающей улыбкой, которую мне когда-либо доводилось видеть.

Доклад меня очень заинтересовал. Его, похоже, тоже, но я заметила, что время от времени он бросал на меня косые взгляды. Должна признать, что я тоже на него пару раз покосилась. Роста он был среднего, немногим выше меня, хоть я и не маленькая. Светло-коричневые волосы, глаза немного более темного оттенка, приятные, хоть и не очень выразительные черты, – все это оттеняла открытая и заразительная улыбка.

Когда выступление оратора закончилось, бабушка М повернулась, чтобы поблагодарить его еще раз, и он снова ответил, что не стоит, прибавив, что, кажется, где-то здесь подавали закуски и напитки. Не хотели ли бы мы присоединиться к нему? Он был один.

Бабушка М сказала:

– Мы здесь с другом. Он пришел чуть раньше нас. Думаю, он занял место где-то в передних рядах.

– Давайте найдем его. Кажется, там должны быть столики на четверых.

Пока мы разговаривали, к нам подошел Бенджамин.

– Это мистер Бенджамин Даркин, главный управляющий нашей, как мы это называем, мастерской в Грэйт Стэнтоне.

– Только не говорите, что вы – Мэллори, делающие карты.

– Да, они самые, – ответила бабушка М.

– Для меня огромная честь познакомиться с вами. Я Биллингтон… Реймонд Билллингтон.

– Для меня это тоже большая честь, сэр, – сказал Бенджамин.

– Что хорошего в подобных мероприятиях, – вставила я, – так это то, что здесь люди, даже никогда не встречавшиеся, знают друг друга.

– И имеют возможность познакомиться, что гораздо важнее, чем просто знать о существовании друг друга, – добавил Реймонд Биллингтон.

Мы все вместе прошли в зал, где подавали закуски. Мы с бабушкой М заняли столик на четверых, а мужчины отправились делать заказ.

Это была чрезвычайно приятная встреча. Мы все живо интересовались предметом докладов и за столом принялись обсуждать услышанное, жестикулируя, обмениваясь взглядами, приводя аргументы, соглашаясь, споря, излагая собственные мысли. Разговор вели мужчины, потому что они лучше разбирались в картографии, но мы с бабушкой М тоже были достаточно подкованы и не отмалчивались.

Никому не хотелось уходить.

Реймонду Биллингтону так понравился наш разговор, что он предложил сходить на следующее собрание вместе, чтобы продолжить его. Там было запланировано нечто вроде форума, во время которого ему предстояло сидеть на сцене, и он сказал, что может достать нам билеты на передний ряд.

Его ждал собственный брогам, ибо у Биллингтонов в Лондоне имелась контора, и Реймонд рассказал, что живет совсем недалеко, в Найтсбридже.

Он довез нас до нашей гостиницы, и мы расстались, условившись встретиться вновь.

Бабушка М была очарована им.

– Какой милый молодой человек, – прокомментировала она, и это значило очень многое, потому что, как правило, она была склонна к критике, в особенности в адрес молодежи.

Бенджамин сказал, что несколько ошеломлен знакомством с представителем семьи Биллингтонов.

– Вы же знаете, какая у них репутация, миссис Мэллори.

– Да, их знают и уважают, но Мэллори, разумеется, гораздо дольше в деле.

– Да, миссис Мэллори. Они начали всего сто лет назад.

– Меньше, – поправила его бабушка М. – Самое большее, восемьдесят. Однако нужно отдать им должное, у них очень хорошая репутация в мире карт.

– Мне этот юноша понравился, – повторила бабушка М позже.

Мне тоже. Он помог мне довольно надолго позабыть о Филиппе.


В течение трех последующих дней получилось так, что, куда бы мы ни шли, нас неизменно сопровождал мистер Реймонд Биллингтон.

Он свозил нас в свое родовое поместье неподалеку от Странда и провел по нему интересную утреннюю экскурсию. Он представил нас своему отцу и младшему брату Джеймсу, который только-только начинал вливаться в семейное дело. Они оказались очень приятными людьми и, как заметила бабушка М, именно такими, какими можно было представить семейство Биллингтонов.

Бабушка М сказала, что Реймонду нужно приехать в Грэйт Стэнтон, и мы покажем ему, как работает наша мастерская.

Всех нас его выступление на форуме впечатлило не меньше, чем прямые и глубокие ответы, которые он давал на задаваемые из зала вопросы.

Все мы немного расстроились, когда конференция подошла к концу. Это были интересные и насыщенные три дня.

Он спросил разрешения сопроводить нас на бал, которым должны были завершиться мероприятия, и, разумеется, разрешение было с удовольствием дано.

С моей стороны было бы ложной скромностью не признать, что столь пристальное внимание, которым окружил нас мистер Реймонд Биллингтон, было вызвано в первую очередь интересом к моей персоне. И было бы откровенной ложью утверждать, что мне это не доставляло удовольствия.

Он нравился мне. Я находила его куда более интересным, чем Чарльз Фентон и Джеральд Гальтон. Он был обаятелен, утончен, умен. Да что там говорить, он обладал всеми положительными качествами, которыми должен обладать молодой человек.

Он прекрасно танцевал и был уверенным партнером. Я ощущала полную гармонию с ним.

Он сказал:

– Замечательная была конференция. Лучшая из всех, на которых я бывал.

– Они ведь каждый год проводятся, да? Для меня это первый опыт. Быть может, мы встретимся в следующем году.

– О… Надеюсь, что раньше.

Я рассмеялась.

– Да, год – это довольно долго.

– Ваша бабушка пригласила меня осмотреть ваше предприятие в Грэйт Стэнтоне.

– Она очень увлечена ведением дел, но, разумеется, управляет работой мистер Даркин. Он настоящий специалист.

– Вы тоже очень неплохо осведомлены.

– Что вы! Я просто интересуюсь. Все говорят, что я романтик. Я смотрю на синие моря и вижу песчаные берега, пальмы, аборигенов в каноэ.

– Это неотъемлемая часть.

– Но вас-то больше привлекают секстанты и прочие инструменты, которыми измеряют расстояния… и все остальное. Для меня это слишком скучно. А вот мой брат такой же, как вы.

Я замолчала. В разговор вторгся Филипп, а вместе с ним и грусть.

– Брат? А где он?

– Мы не знаем. И очень волнуемся. В прошлом октябре он уплыл в экспедицию.

– И вы с тех пор о нем не слышали?

– Лишь одно письмо дошло до нас.

– Это уже неплохо. С такими отдаленными районами довольно трудно поддерживать связь.

– Да, наверное.

Какое-то время мы танцевали молча. Наконец он произнес:

– Вы загрустили.

– Я думаю о нем.

– Вы должны мне рассказать о нем побольше.

– Ну, вы знаете, как это бывает. Двое детей… Оставшиеся без родителей. Наша мать умерла, а отец оставил нас и женился на другой женщине. Сейчас у него другая семья в Голландии. Нас вырастила бабушка.

– Она очаровательная, но, боюсь, иногда может становиться грозной.

– Да уж. Мы с Филиппом были очень близки.

– Расскажите об этом… О вашем детстве. Я хочу знать о вас все.

– Это не особенно интересно и можно описать в двух словах.

– Я думаю, мне это покажется в высшей степени интересным.

Его рука крепче сжалась на моей талии.

Я сказала:

– Музыка сейчас закончится.

– Увы, да.

Мы вернулись к бабушке М и Бенджамину.

– Может быть, сходим поужинать вместе? – предложил Реймонд.

Он очень тонко ухаживал за нами. Мы заняли один из лучших столиков в зале, и они с Бенджамином пошли к буфету за едой.

– Славная была конференция, – сказала бабушка М. – Никогда не получала больше удовольствия, и все благодаря этому очаровательному молодому человеку. Ты, Анналиса, когда-нибудь думала о том, как самые мелкие и, казалось бы, незначительные события определяют всю нашу жизнь? Если бы мы тогда не опоздали, мы бы могли не познакомиться с ним.

– Он всего лишь уступил нам место. Вряд ли это могло как-то сильно повлиять на нашу жизнь.

– Но знакомство с ним могло. – На лице ее появилась удовлетворенная, даже довольная улыбка. Я догадывалась, о чем она думает. Рядом с нами оказался молодой человек, который, кажется, неравнодушен ко мне. Ее беспокоило то, что у меня почти нет возможности знакомиться с новыми людьми, и, думаю, она осознавала, что Фентоны и Гальтоны мне не пара.

А я сама? Что чувствовала я? Он мне нравился. Даже очень. Но что я буду чувствовать, когда мне придется с ним попрощаться навсегда? Грусть… Да, мне станет грустно. Возможно, немного тоскливо.

То ли это чувство, которое называют любовью? В нем не было ничего неистового. У меня ни разу не захватило дух. Меня не посетило всепоглощающее чувство, что это тот единственный, без которого я уже не смогу жить. Мне было просто приятно… Очень приятно.

Мужчины вернулись с семгой, молодой картошкой и горошком. Офицант принес заказанное Реймондом шампанское.

И так мы проводили последний день конференции, смеясь, шутя, вспоминая доклады, делясь мыслями о том о сем.

– Чудесный получился финал, – сказала бабушка М. – И я хочу сказать вам спасибо, мистер Биллингтон, за то, что благодаря вам все прошло так гладко и приятно для нас.

– Но я ничего не сделал.

– Ерунда. Вы, как говорится, знаете все ходы и выходы. Вы сделали наше пребывание здесь намного более интересным, чем оно могло быть. Не так ли, Анналиса? Бенджамин?

Мы подтвердили.

– Что же, вы хотите приехать осмотреть нашу маленькую мастерскую или нет?

– Я отправлюсь в путь, как только меня пригласят.

– Очень хорошо. Если через неделю, что скажете? Это не помешает вашим планам, Бенджамин? Вы сейчас не занимаетесь ничем особенным?

– Ничем, миссис Мэллори, – ответил Бенджамин.

– У вас есть время подумать, мистер Биллингтон.

– Мне не нужно думать. Я с огромным удовольствием приеду к вам, в любое время.

– Значит, договорились. Стэнтоны недалеко от Лондона. Погостите у нас, разумеется. Мы живем в усадьбе в Литтл Стэнтон.

– Буду счастлив приехать, – произнося эти слова, мистер Биллингтон смотрел на меня.


Тревожные мысли о Филиппе немного отошли на задний план, пока мы готовились к приезду Реймонда Биллингтона.

– Его нужно чем-то развлечь, – сказала я. – Наверное, лучше организовать званый ужин.

– Ничего, мы справимся, – заверила бабушка М. – Думаю, он захочет осмотреть окрестности. Я ему рассказала, что ты любишь ездить верхом, так что он может захотеть покататься с тобой.

Замыслы бабушки М для меня были очевидны. Она явно считала его идеальным мужем для своей внучки. Он был в меру богат, обладал приятной внешностью и манерами, более того, занимался картографией. И я думаю, что в ее глазах не последним его достоинством было то, что он жил недалеко от нас.

Она уже мечтала о том, как ее внучка со своими детьми будет приезжать к ней в гости в усадьбу и как она сама станет навещать счастливое семейство. Ее мысли были для меня открытой книгой.

Милая бабушка М! Я знаю, как она страдала из-за отсутствия вестей от Филиппа, хоть и не показывала этого. Она всегда верила в его возвращение, но кто знает, что творилось в ее потаенных мыслях.

Я с головой ушла в подготовку усадьбы к приезду Реймонда, частью оттого, что он мне очень понравился и мне не терпелось увидеться с ним снова, но в основном ради того, чтобы отвлечься от мыслей о Филиппе, если такое вообще было возможно, ибо с каждым днем, прошедшим без вестей о нем, мое волнение усиливалось.

Реймонд приехал и показался еще более очаровательным, чем при первой встрече. Его очень заинтересовала усадьба и восхитила мастерская. Немало времени он провел с Бенджамином, изучая не только оборудование, но и сами карты.

Я взяла его на конную прогулку, и, по-моему, он остался доволен. Я показывала ему округу, и мы останавливались в одном из маленьких трактиров, где всегда можно выпить сидра, поесть горячего хлеба только что из печи, сыра, фруктов, а иногда и горячей говядины или свиной грудинки.

Он много рассказывал о себе. Обычно ради этих рассказов мы и заходили в трактир или, если погода позволяла, садились на скамеечку у входа.

Он рос в окружении карт. Биллингтоны занимались изготовлением географических карт, конечно, не так долго, как Мэллори, но семейное дело было основано еще его дедом в начале века. Если точнее, то в 1820 году. Казалось бы, довольно давно, но по сравнению с Мэллори это сущие пустяки.

Я много рассказывала ему про Филиппа, вспоминая при этом о брате многое такое, что до сих пор было прочно забыто.

– Я вижу, как много он значит для вас.

– Да. Он чудесный.

– Думаю, вам хотелось путешествовать вместе с ним.

Я кивнула.

– Не то слово. Но я, конечно же, не могла оставить бабушку.

– Было бы довольно необычно, если бы юная леди отправилась путешествовать по южным морям. Но ведь вы необычная юная леди.

– Если бы не бабушка, я бы уговорила его взять меня с собой.

Он все понял сразу.

– Надеюсь, я смогу познакомиться с вашим братом… Когда-нибудь.

– Я тоже на это надеюсь.

– И я хочу, чтобы вы познакомились с моей семьей.

– С удовольствием.

– У нас дом в деревне… в Бакингемшире. Место в Лондоне мы на самом деле не считаем домом. Мы его держим, чтобы быть поближе к производству. Когда выпадает возможность, я всегда возвращаюсь в деревню. У меня тоже есть бабушка. Она замечательная старушка. Мне бы хотелось, чтобы вы познакомились. Она значительно старше миссис Мэллори, но сохранила здравый ум и память, правда, страдает от ревматизма. Приедете? Познакомитесь с ней?

– Мне бы этого очень хотелось.

– Это можно сделать летом. Обычно я езжу туда в августе. Раз вы согласились, я спрошу вашу бабушку, не захочет ли она к нам присоединиться. Как думаете, она согласится?

– Несомненно.

– Сегодня же вечером спрошу.

– Я думаю, она с радостью примет приглашение.

Разговор этот происходил в трактире. Робкий свет сочился через окошко на лицо Реймонда. Оно было немного взволнованным, очень нежным и дышало приязнью. Меня влекло к нему. Наверное, он испытывал такие же чувства по отношению ко мне, потому что потянулся над столом и взял меня за руку.

– Мне хочется, чтобы мы узнали друг друга… получше, – негромко промолвил он.

– Да, – ответила я. – Это будет… полезно.

Когда мы вышли на солнечный свет, мне показалось, что нас соединила какая-то невидимая нить, какое-то внутреннее взаимопонимание. И почему-то я немного растерялась. Мне он очень нравился. Приезд его прошел замечательно, и мы будем скучать по нему, когда он уедет.

Хотя, возможно, мне просто слишком часто снятся романтические сны. Да, находиться с ним было очень приятно, но это было не то опьяняющее чувство, которое, по моим представлениям, испытываешь, когда влюбляешься.


За лето дружба с Реймондом Биллингтоном расцвела. Он частенько приезжал к нам по субботам и воскресеньям. Мы катались на лошадях, и он проводил какое-то время в мастерской с Бенджамином. Благодаря его визитам мы перестали постоянно изводить себя мрачными домыслами о судьбе Филиппа.

Я видела, что двигаюсь к пониманию. Это было довольно приятно. Все равно, что в не слишком жаркий летний день медленно плыть в лодке по тихой речке под звуки мандолины. Спокойно и без надрыва.

Однажды я услышала, как одна горничная в разговоре с другой назвала Реймонда «суженым мисс Анналисы».

Сейчас мне девятнадцать. Я немного старше, чем была Анна Алиса, когда умерла. Я не могла не сравнивать ее с собой, хотя с появлением Реймонда она от меня несколько отдалилась. Потрясение, которым обернулась для меня находка дневника, уже почти оставило меня, и я начала вспоминать прошедшие дни с некоторой грустью, потому что, не найди я этот дневник, Филипп до сих пор был бы дома. Он не отправился бы на поиски эфемерного острова, которого, если верить картам, не существовало в природе.

Спокойно было заглядывать в будущее, ждать Реймонда и позволять себе осторожные мечты.

Брак с Реймондом. Я не сомневалась, что он возможен… Если бы я этого захотела. Хотела ли я этого? Отчасти… да. Большинство людей заключают браки, а те, кто этого не делает, ощущают смутное беспокойство и постоянно с сожалением думают о том, чего лишены. Как там говорила бабушка? Что-то вроде: «Нужно выбирать. Если слишком долго откладываешь выбор, рискуешь остаться без ничего».

Мне кажется, что большинство людей довольствуются компромиссом. Юные девы мечтают о любви… О героях, о верных рыцарях в сверкающих доспехах, которые в настоящей жизни не встречаются.

Реймонд был тем, кого можно назвать «весьма заманчивым» вариантом. Мне он очень нравился. Я бы расстроилась, если бы он прекратил приезжать или обратил внимание на другую. Да, он сделал нас чуточку счастливее, и хоть мы по-прежнему каждый день ждем вестей от Филиппа, я уверена, что даже бабушка М уже не так часто предается тягостным размышлениям, как до конференции. Реймонд многое сделал ради нас, поэтому, когда он предложил навестить его семью в Бакингемшире, решение у меня в голове родилось как будто само по себе, без моего участия.

– Поместье в Бакингемшире они все называют домом, – пояснил нам Реймонд.

Он рассказал, что его бабушка купила этот дом еще в 1820 году. Тогда это было старое строение, поврежденное, хоть и не полностью разрушенное пожаром. Бо́льшая часть старого здания сохранилась до наших дней.

С тех пор его семья и живет там.

– Вам это здание, вероятно, покажется беспорядочным нагромождением разных стилей. Бо́льшая часть его выстроена по тюдоровским канонам, и, мне кажется, архитекторы совершили ошибку, не попытавшись вернуть ему первоначальный облик. В середине девятнадцатого века многие дома возводились с характерными признаками стиля этого периода, богатого и пышного, что в наши дни смотрится довольно нелепо. И все же, несмотря на все его недостатки, я люблю это место.

Мы с бабушкой поехали туда на поезде, и на станции нас встретил Реймонд.

Он был искренне рад видеть нас, и вскоре мы уже катились по тенистым дорогам Бакингемшира. Свернув с главной дороги и проехав еще с четверть мили, мы миновали поворот, и перед нами предстал дом.

Я сразу же увидела, что он полностью соответствует описанию Реймонда. Это было массивное и по-своему красивое здание. Стены из серого камня украшал витиеватый орнамент из завитков и колец, огромное крытое крыльцо было затянуто плющом, а вдоль одной из стен тянулась большая стеклянная оранжерея.

– Мы всегда говорим так: все, что можно вложить в дом, должно быть вложено, – рассказывал Реймонд, пока мы подъезжали к крыльцу. – Это пример викторианской архитектуры. Во всяком случае, так мне было сказано. Вам он может показаться слишком пестрым и хаотичным, но я вам скажу одно: он удобный.

– Выглядит очень интересно, – воскликнула я. – Мне не терпится его исследовать.

– А членам семьи, которые еще не встречались с вами, не терпится восполнить этот пробел.

Бабушка М разве что не урчала, как кошка, от удовольствия. Я чувствовала, что Реймонд и все, связанное с ним, нравится ей все больше и больше.

Семья уже ждала нас. Его отец и Бэзил, которых мы уже знали, приветствовали нас как старых друзей, после чего мы были представлены его матери, сестре Грейс и младшему брату Джеймсу.

Мать Реймонда, маленькая женщина с ярко-голубыми глазами, сказала:

– Мы так много слышали о вас, не только от Реймонда, но и от отца, и от Бэзила, что не могли дождаться знакомства с вами.

Я посмотрела по сторонам, увидела улыбающиеся лица и вдруг почувствовала себя счастливой оттого, что меня принимают в этой семье так тепло.

– Сначала покажите им их комнаты, – предложил Реймонд. – А потом можно выпить чаю и поговорить.

– Пойдем со мной, Грейс. – Миссис Биллингтон поманила к себе дочь и сказала нам: – Надеюсь, вам у нас понравится.

– Конечно, понравится, – убежденно ответила я.

– И спасибо, что пригласили нас, – прибавила бабушка М.

– Нам давно этого хотелось. Реймонд рассказывал нам о вашей встрече на конференции. Карты… У них в голове одни карты. Все разговоры в этом доме сводятся к одному: карты, карты, карты. Верно я говорю, Грейс?

Грейс подтвердила.

– Раньше только Реймонд с отцом были такие, – добавила она, – а теперь и Джеймс становится таким же.

– Это семейное, – заключила миссис Биллингтон. Она задержалась у лестницы, как мне показалось, из-за того, что подумала, будто бабушке М будет трудно подниматься по таким крутым ступенькам. – Комнаты для гостей у нас на втором этаже, – продолжила она. – Высоковато, зато из окон открывается прекрасный вид. Дом у нас довольно большой, но планировка не очень хорошая. Здесь и заблудиться можно. Но к этому быстро привыкаешь и вскоре перестаешь замечать. Ну вот и пришли. Эта ваша комната, миссис Мэллори, а Анналису я… Надеюсь, моя дорогая, вы не против, что мы между собой вас называем Анналисой?

– Что вы, я даже рада, – возразила я. – Я сразу чувствую себя как дома.

– Этого мы и хотим. Ваша комната здесь. Соседняя.

Она открыла дверь. По сравнению с комнатами нашего дома эта казалась просторной и светлой. Сквозь стеклянную дверь из нее можно было попасть на каменный балкон, заставленный горшками с цветами. Я в восхищении ахнула, что явно удовлетворило хозяйку.

– Изумительно! – выдохнула я.

– Это комнаты, выходящие на фасад. Комнаты в глубине дома немного поменьше.

– Мы хотели произвести впечатление, – улыбнулась Грейс.

– Грейс! – промолвила ее мать с шутливым упреком.

– Мне кажется, гости захотят умыться перед чаем, мама, – сказала Грейс.

– Я об этом подумала. Воду уже греют. А, вот уже несут. Входи, Джейн.

Горничная с кувшином в руках вежливо присела, и я улыбнулась ей.

– Ставь сюда, Джейн, – указала миссис Биллингтон. – Минут пятнадцать вам достаточно?

– Вполне. Правда, бабушка? – спросила я, и бабушка М согласилась.

Спустя десять минут я была готова и зашла в комнату бабушки. Она тоже была готова.

– Очаровательно, – сказала она. – Милая семья. Я так рада. Мне бы хотелось…

Я знала, чего ей хотелось, и сказала:

– Может, уже скоро мы услышим о нем. Реймонд говорит, из таких далеких районов почта часто идет с опозданием.

Мы спустились. На столе на блюдах лежали кексы и несколько видов пирогов.

Гостиная с высокими потолками показалась мне очень большой. Впечатление усиливал циклопический камин с резными ангелами по бокам, которые как будто поддерживали его. На каминной полке стояли большие мраморные часы, стены украшали портреты людей в викторианских костюмах.

– Предки, – пояснила Грейс, проследив за моим взглядом. – Мы их знаем не так уж много, поэтому довольствуемся тем, что есть. Я слышала, у Мэллори все по-другому. Реймонд очень подробно описывал ваш дом.

– Не выдавай меня, – сказал Реймонд.

– Он считает, что у вас прекрасный дом, – сказала мне Грейс.

– Надеюсь, когда-нибудь получу приглашение и увижу сам, – вставил Бэзил.

– Вы его получили, – отозвалась бабушка М.

– О, благодарю вас, миссис Мэллори.

Мы поговорили о домах и различиях между нашими деревнями, и разговор вполне естественно переключился на изготовление карт.

– Странно, что такая профессия обычно переходит из поколения в поколение, – заметила миссис Биллингтон.

Бабушка М согласилась.

– В нашей семье то же самое. Мой внук Филипп рос среди карт, и, когда он был еще совсем маленьким, стало понятно, что ничем другим он заниматься не будет.

– Я слышала, он сейчас в экспедиции.

– Да. В Тихом океане.

– Это то, чем я хотел бы заниматься, – мечтательным тоном промолвил Джеймс.

– Тольке послушайте! – воскликнул Бэзил. – Все они хотят приключений. Они думают, это какая-то увеселительная прогулка. Это нечто совсем другое, уверяю тебя.

– Вы бывали в экспедициях? – поинтересовалась я.

– Да. Когда мне было шестнадцать.

– Я решила, ему это пойдет на пользу, – сказала миссис Биллингтон. – Джеймс тоже поплывет, когда настанет время. Это отличный способ познакомиться с настоящей жизнью. В экспедиции они быстро начинают понимать, что это не увеселительная прогулка, как выразился Бэзил.

– Полностью поддерживаю, – добавил Бэзил.

– Мой внук покинул дом еще в прошлом октябре, – сказала бабушка М.

– За год нельзя много успеть, – заметил мистер Биллингтон.

– От него уже давно нет вестей, – вставила я, и голос мой дрогнул.

– В этом нет ничего необычного. С почтой все не так просто. Бэзил, мы, кажется, от тебя вообще ни одного письма не получили, когда ты плавал.

– Я не собирался тратить силы на письма, которые могли вообще не прийти.

– Из чего, – подхватила Грейс, – вы можете заключить, что наш Бэзил не самый энергичный из людей.

Я встретила взгляд Реймонда и увидела, что он улыбается теплой, счастливой улыбкой.

После чая мы с Реймондом пошли погулять в сад, окружавший дом, а миссис Биллингтон и Грейс устроили бабушке М экскурсию по дому.

Реймонд сказал мне, как он рад, что я приехала, и прибавил:

– Трудно поверить, что прошло всего три месяца после нашей памятной встречи на конференции.

– Для меня они промелькнули незаметно. А вам это показалось долгим сроком?

Он взял меня за руку.

– И долгим, и коротким. Слишком коротким, потому что мне хочется видеться с вами дольше, и долгим, потому что мне кажется, будто я вас знаю уже много лет. – Он замолчал, пристально посмотрел на меня и продолжил: – Этот сад – любимое детище матери. Она много работает в нем. Сад и буфет – вот ее любимые занятия. Она наверняка захочет их вам показать.

– Она такая славная, – сказала я.

– Я надеялся, что вы понравитесь друг другу.

– По-моему, нет такого человека, которому она бы не понравилась.

– Я скажу то же про вас.

– О, это совсем иное утверждение, уверяю вас.

Он рассмеялся и сжал мою руку.

Мы поговорили о цветах, но ни я, ни он, не сомневаюсь, о цветах не думали.

Вечером мы поужинали в большой столовой с резным потолком и большим камином. Казалось, что мастер, украсивший затейливой резьбой потолок, стремился к тому, чтобы на нем не осталось ни одного квадратного дюйма свободного пространства.

Застолье получилось веселым, и даже слуги, подносившие все новые и новые блюда под руководством дворецкого, казалось, получали удовольствие от непринужденной обстановки. Я буквально чувствовала направленный на меня со всех сторон интерес.

Я вспомнила, как наши слуги называли Реймонда моим «суженым», и у меня появилось чувство, что в этом доме примерно так же все восприняли.

Разговор, кто бы сомневался, перешел на карты. Все было в точности, как в нашем доме. Мы постоянно говорили о них, а в тех случаях, когда к нам присоединялся Бенджамин Даркин, карты были единственной темой.

Эта семья была точно такая же, как наша, только больше. У меня сложилось такое впечатление, что Биллингтоны занимались тем, чем им нравилось заниматься, ставя перед собой задачи и выполняя их, не забывая благодарить судьбу за то, что она одарила их столь щедро.

Я легко могла влиться в его семью, стать одной из Биллингтонов и провести жизнь здесь, в этом массивном каменном викторианском доме, который иной сторонник чистоты стиля назвал бы архитектурным чудовищем. Да, ему не хватало очарования античности и элегантности более поздних периодов, но мне он нравился, со всеми его причудливыми резными узорами, с его лабиринтом комнат и коридоров, с его каменными львами и драконами, и я знала, что Биллингтоны не променяют его даже на самое красивое поместье во всей стране. И я понимала их.

Наш дом после такого покажется довольно унылым, но пока нам предстояло провести здесь неделю. Мне очень этого хотелось, и я знала, что мне не нужно думать об отъезде… пока что, так же, как не нужно принимать поспешных решений.

Пока мужчины пили портвейн, мы с бабушкой М, миссис Биллингтон и Грейс болтали о том о сем. Когда они присоединились к нам, подали кофе.

– Как же приятно было познакомиться со всем вашим семейством, – удовлетворенно произнесла бабушка М.

Но тут Грейс удивила меня:

– О, вы познакомились еще не со всеми.

– А я думала, вы все здесь собрались, – сказала бабушка М.

– Все, кроме бабушки, – ответила Грейс.

– Нашей бабушке восемьдесят, – пояснил Реймонд. – Она очень хочет с вами познакомиться, но сегодня плохо себя чувствует, и врач сказал, что ей лучше отдохнуть денек. Если ей завтра станет лучше, мы сводим вас к ней.

– Очень хочется с ней познакомиться.

– Она живет прошлым, – сказала миссис Биллингтон.

– Когда на нее находит, она рассказывает удивительно интересные истории про семью, – добавил Бэзил.

Вечер прошел за душевной беседой, а потом, прежде чем ложиться спать, мы с бабушкой М поговорили в ее комнате.

– Какая милая семья! – сказала она. – Глядя на них, мне хочется, чтобы и нас было больше, отчего я начинаю думать о твоем отце в Голландии… с его детьми. Мы все должны быть вместе.

– Почему вы не попросите его приехать?

– Не знаю. У нас с ним не очень хорошие отношения. Он знает, мне не нравится, что он уехал и вышел из нашего дела. Это был настоящий удар. Не знаю, что бы я делала без Бенджамина. Я завидую этим людям. Три сына… Да и девочка разбирается в деле.

– Изготовление карт обладает каким-то очарованием. Похоже, наша жизнь крутится вокруг этих карт.

– Да… Если бы не это, мы бы сейчас здесь не находились. Ты бы не встретилась с Реймондом. Он мне нравится, Анналиса. Я в людях хорошо разбираюсь, и мне он очень нравится. Да мне вся их семья нравится. Мне хочется видеть их чаще. Быть к ним ближе.

– Я понимаю, о чем вы, – сказала я.

– Они и тебе нравятся, я же вижу. И он явно к тебе неравнодушен.

– Да, он мне очень нравится.

– Знаешь, настоящие чувства не сразу рождаются. Иногда для этого нужно время. Да, люди много болтают о любви с первого взгляда. Но на эту дребедень не стоит обращать слишком много внимания. Иногда… если все складывается подходящим образом… это самый лучший исход. Так было у меня с твоим дедом. Все так удачно сошлось… Я любила его. У меня вызывало восторг, что он так предан своей работе. И вы двое начнете с этого. Когда-то я хотела, чтобы ты родилась мальчиком. Ты бы смогла посвятить себя этому занятию, сделать карьеру. Но женщинам сложнее. У нас почти нет возможности чего-то добиться в жизни. Единственный шанс – замужество. В молодости ты не часто об этом задумываешься… Не думаешь о будущем.

Я ласково обняла ее и поцеловала.

– Не нужно его мне сватать, бабушка. Мне он понравился, как только я его увидела, и с каждым днем нравится все больше и больше.

Она улыбнулась и нежно поцеловала меня, что случалось редко, потому что она была не из тех людей, которые показывают свои чувства.

– Вы, дети, так много для меня значите, – сказала она. – Я часто думаю о Филиппе. Мне кажется, он уже никогда не вернется.

– Не говорите так, бабушка. Даже не думайте так.

– Не думать неразумно. Лучше представлять себе все возможности, какими бы неприятными они ни были. Тогда будет проще, когда одна их них станет явью. Я сказала «кажется». Представь, что Филипп уже не вернется… Дело унаследует один из мальчиков в Голландии. Кто знает, быть может, кто-то из них захочет посвятить свою жизнь картографии.

– О, бабушка, я не хочу о таком говорить. Не сегодня. Не здесь. Я хочу забыть наши тревоги.

– Ты права, моя дорогая. Мы слишком волнуемся о том, что может никогда не случиться. Я просто хочу, чтобы ты понимала, как хорошо иметь семью. Счастье просто так не сваливается на голову, как думают некоторые молодые и романтичные девицы. Его нужно строить самому.

– Вы думаете, Реймонд сделает мне предложение?

Она кивнула.

– Малейший знак с твоей стороны, и он это сделает.

– Бабушка, но я же знаю его всего каких-то три месяца.

– За эти месяцы ты провела с ним достаточно много времени.

– Да.

– И разве за это время вы не стали ближе?

– Наверное, стали.

Бабушка М удовлетворенно кивнула.


На следующий день меня познакомили с бабушкой Биллингтон.

– Она глуховата, – предупредила меня Грейс. – Но не признается в этом и часто притворяется, что прекрасно все слышит, хотя на самом деле может не услышать и половины из того, что ей говорят.

Я кивнула.

– Но она знает, что вы здесь, и очень хочет познакомиться.

Я остановилась перед ее креслом, и бабушка посмотрела на меня. Из-под седых кустистых бровей на меня устремились темные внимательные глаза.

– Ах, так это вы та юная леди, о которой я в последнее время только и слышу.

– В самом деле? Надеюсь, обо мне говорят хорошее.

Она коротко рассмеялась.

– Только хорошее. Вам у нас нравится, милочка?

– О да, очень, спасибо.

– К сожалению, я была у себя в комнате, когда вы прибыли. Все этот молодой врач! Они иногда начинают командовать, когда видят старуху.

– О нет, бабушка, – возразила Грейс. – Мы же знаем, что вы этого никому не позволите.

– Не позволю, да. Я сама решаю, что мне делать. Надеюсь, они вам сказали об этом. По-моему, это не так уж плохо.

– Я считаю, это очень полезное качество.

– А я считаю, юная леди, что вы ничего такого на самом деле не считаете, но сами обладаете этим качеством.

– Может быть. Я об этом как-то не задумывалась.

– Это подтверждает мои слова. Что ж, присаживайтесь. Расскажите мне про вашу тюдоровскую усадьбу. Ваша семья там живет уже много лет, верно?

– О да, дом давным-давно принадлежит нам. С тех пор, как был построен.

– Очень интересно. Хотела бы я, чтобы наши корни уходили так далеко.

– Бабушка живет прошлым, правда, бабушка? – сказала Грейс.

– Я люблю думать о тех, кто жил до нас. Я надеюсь, вы у нас поживете какое-то время, милочка, и не убежите в первый же день.

– Мы останемся до конца недели.

– Вы еще зайдете ко мне?

– Конечно, если вы позволите мне навещать вас.

– Мы пока зашли просто поздороваться, бабушка. Анналиса зайдет к вам еще раз завтра.

– Зайдете, моя дорогая? Я буду ждать.

Грейс первая вышла из комнаты.

– Сегодня она немного устала. Она, когда устает, становится чуть-чуть рассеянной. Поэтому я решила у нее не засиживаться. Если хотите, приходите к ней завтра днем.

Я сказала, что приду с удовольствием.

В тот вечер к Биллингтонам на ужин зашли их знакомые из деревни. На следующее утро мы с Реймондом отправились на прогулку. Джеймс хотел пойти с нами, но, когда мы уже выезжали из конюшни, его позвала мать и оправила в город с каким-то поручением. Сама она собиралась научить бабушку готовить какой-то особенный поссет, и они вместе пошли на огород за пряностями.

По-моему, Джеймса отправили в город, чтобы мы с Реймондом могли остаться наедине.

Для позднего августа день был замечательный. На полях ветер колыхал желтую пшеницу. Реймонд сказал:

– В этом году будет невиданный урожай.

Наверное, это шелест ветра в спелых колосьях напомнил мне шум волн, накатывающих на песчаный берег, потому что я подумала о Филиппе, и мне сразу сделалось грустно.

Но то утро не было предназначено для грусти. Я почти решила ответить согласием, когда Реймонд сделает мне предложение. Может, я и не потеряла голову от любви, но сердце мое уже было несвободно. Мне хотелось остаться здесь навсегда, и я знала, что, когда мы вернемся домой, я буду скучать по нему. Я попыталась представить себе, что почувствовала бы, если бы он сегодня вечером объявил, что собирается жениться на ком-то другом. Вчера на ужине за столом сидели две довольно привлекательные молодые особы. Что я чувствовала, когда он смеялся и разговаривал с ними? Был ли это укол ревности?

Бабушка М права. Жизнь с ним будет очень приятной. Глупо не воспользоваться шансом, который дает сама судьба. Глубокая, прочная любовь может вырасти из чувства близости, а такое чувство по отношению к нему меня давно не покидало.

Я представила, как все обрадуются, если мы объявим о помолвке. Все этого хотели, и мне даже казалось, что ждали, когда мы это сделаем… возможно, в последний день нашего пребывания здесь.

Нужно начинать готовиться. Дел будет столько, что на мысли о Филиппе времени не останется. С этой минуты мне нужно забыть, что я жду от него письма… С тем, чтобы надежда проснулась в тот день, когда письмо придет.

Да, все указывает на то, что Реймонд сделает мне предложение, и я отвечу: «Да».

Но в то утро он предложения не сделал. Возможно, ему передалась моя неуверенность.

На следующий день бабушка нехорошо себя чувствовала, поэтому я не пошла к ней, как было запланировано.

– Нужно подождать день или два, – сказала Грейс. – Она скоро поправится, а когда бабушка себя хорошо чувствует, она прекрасный собеседник. Когда вы ее видели, она была сама не своя. Обычно она очень внимательна.

Я возразила, что она мне не показалась невнимательной, но Грейс ответила:

– О, вы не знаете нашу бабушку. Она, когда в форме, может быть очень разговорчивой.

Дни шли. Мы катались верхом с Реймондом, Бэзилом и Грейс. Я наслаждалась вечерами, когда мы обедали с Биллингтонами и иногда с их друзьями. Они умели поддержать настроение. Разговоры с ними не бывали скучными, и, если в доме были гости, они переключались с картографии на политику. Я жадно слушала и, поскольку всегда интересовалась политикой, нередко высказывала собственные взгляды.

Одной из восхитительных особенностей жизни с Биллингтонами было то, что всякая затронутая тема вызывала бурное, запальчивое обсуждение, но при этом ни у одной из сторон не возникало чувства обиды или раздражения. Это больше походило на дискуссию, чем на спор.

Разумеется, у всех на устах был ирландский вопрос, довольно часто обсуждалась и судьба Чарльза Стюарта Парнелла. Развод капитана О’Ши, к которому мистер Парнелл был привлечен как соответчик, погубил его карьеру. Теперь встал вопрос: стоит ли отстранять от должности и придавать анафеме действительно талантливого политика и настоящего лидера из-за грешков его частной жизни.

Я убежденно заявляла, что работа и частная жизнь – это разные вещи. Мне противостояли бабушка и миссис Биллингтон, считавшие, что моральное разложение мистера Парнелла является совершенно оправданным основанием для недоверия ему во всех отношениях. Реймонд был на моей стороне. Грейс колебалась, Бэзил и Джеймс скорее были склонны разделить мою точку зрения, в то время как мистер Биллингтон соглашался с бабушкой М и миссис Биллингтон.

Редко когда обед доставлял мне столько удовольствия. Я думала: «Так будет всегда, когда я стану одной из них». Увлекательнейший разговор затянулся, и мы еще долго сидели за столом, как будто не могли наговориться. Когда слуги пришли зажигать газ, я уже не сомневалась, что хочу стать одной из них.

Я была очарована всей семьей и большим нескладным домом, который наполнял меня ощущением покоя и счастья… как и его обитатели.

У меня уже почти не осталось сомнений, что если я откажусь стать женой Реймонда, то буду жалеть об этом всю жизнь.

На следующее утро мы снова выехали на прогулку. Это был один из тех чудесных деньков, когда в воздухе уже ощущается первое дыхание осени, и ты понимаешь, что совсем рядом сентябрь, который принесет утреннюю прохладу и затянет равнины туманом.

Мы остановились у трактира, чтобы выпить сидра. Когда сели за стол, Реймонд улыбнулся и сказал:

– Кажется, вам начинает нравиться моя семья.

– Разве она может не нравиться! – ответила я.

– Согласен, они приятные люди.

– Они замечательные.

– Чем ближе вы будете узнавать их, тем больше будете любить. Вам придется мириться с рассеянностью Грейс, с уверенностью Бэзила в том, что он знает все на свете, и с желанием Джеймса доказать всем, что он знает не меньше; с увлеченностью отца картами и любовью матери к ее саду; с моей… Нет, я не стану выдавать вам своих недостатков. Буду надеяться, что вы не узнаете их еще очень и очень долго.

– Я отказываюсь верить, что у вас есть недостатки. Вы идеальная семья и прекрасно дополняете друг друга. Нам с бабушкой будет жаль уезжать.

Он потянулся над столом и взял мою руку.

– Вы вернетесь, – сказал он. – Вернетесь и… Останетесь здесь надолго.

– Если нас пригласят, – согласилась я, – думаю, мы приедем.

Наверное, он тогда сделал бы мне предложение, но в этот самый миг в трактир ввалилась довольно шумная компания. Они громко обсуждали погоду и предстоящий бал охотников… И они, похоже, были намерены втянуть нас в разговор.

Тогда он ближе всего был к тому, чтобы просить моей руки. И я не сомневалась, что он сделает это до того, как мы уедем.

В ту минуту я точно знала, какой дам ответ. Я собиралась сказать ему, что хочу стать его женой.


И я бы это сделала, если бы не одно обстоятельство.

Я дважды ходила к бабушке. Она любила, когда я приходила к ней. Она садилась напротив меня и начинала говорить, не сводя с моего лица проницательных глаз.

Она рассказывала о том, как гордится своей семьей и тем, чего они достигли.

– Среди тех, кто занимается картами, наше имя пользуется уважением.

– Да, – согласилась я. – С моей семьей то же самое. Так мы и познакомились с Реймондом. На конференции… Но вы это и так знаете.

Она кивнула.

– Так было всегда. Всегда мы жили с картами. Да, это приносит доход. Этот дом, можно сказать, был построен на картах.

– О да, это доходное дело. Но, конечно же, за всем этим стоит работа исследователей и путешественников, а это занятие рискованное и трудное.

Она улыбнулась.

– Мне говорили, ваш род можно проследить до времен самой великой Елизаветы.

– Это так. Моя бабушка любит повторять, что наши предки плавали с Дрейком.

– Ах, мне бы тоже хотелось узнать историю нашего рода. Но мы дошли до точки, дальше которой невозможно продвинуться. Биллингтоны недавно породнились с моей семьей. Этот дом был построен моим отцом. Я была единственным ребенком и девочкой, а это означает конец родового имени. Я вышла замуж за Джозефа Биллингтона, что стало началом Биллингтонов.

– Понятно.

– Я однажды взялась составлять родословную. Начала вышивать генеалогическое древо… Но меня подвело зрение. Сначала как-то мучилась, а потом бросила. Дальше своего отца я не смогла продвинуться… Так что это была бы очень короткая родословная. У вас, поди, не дерево, а целый лес.

– Никогда этим не интересовалась. Наверное, где-то дома есть что-нибудь подобное. Надо будет посмотреть, когда вернусь.

– Мне это очень интересно. Жаль, что я не знаю отца своего отца. Его мать дважды выходила замуж… Второй раз после его рождения. Поэтому мы мало знаем о том, что было до этого. Я покажу вам свою вышивку. Если хотите.

– Конечно же хочу!

– Видите вон там коробку… на полке? Она там. Вместе с цветными нитками. Я писала имена карандашом, а потом вышивала поверх надписи разными нитками. Начала я снизу, ведь это дерево… А дерево начинается с корней.

– Хорошая идея.

– Да, но здесь так мало. Я охватила всего-то лет сто или около того.

– Все равно, мне очень хочется взглянуть.

Я поставила коробку на стол, и она благоговейно извлекла из нее большой кусок холста.

– Вот, смотрите: Фредерик Гилмор. Это мой отец. О его отце я ничего не знаю… Кроме того, что это, вероятно, был некий мистер Гилмор. Его мать звали Лоис. Сначала она была миссис Гилмор, а потом вышла замуж за какого-то Джорджа Мэллори.

У меня слегка потемнело в глазах.

– Как! – воскликнула я. – Фредди Гилмор…

– Фредерик Гилмор, дорогая. Он был моим отцом. Это о его отце я почти ничего не знаю. Если бы хоть что-то выяснить… Тогда я могла бы продвинуться дальше.

– Лоис Гилмор, – медленно повторила я. – И она второй раз вышла замуж… За Джорджа Мэллори…

Слова из дневника поплыли у меня перед глазами. Я точно снова начала читать его. Да, все сходится. Имена все объясняют. Не может быть, чтобы прадед Реймонда оказался тем самым Фредди из случайного дневника. Я наскоро произвела кое-какие подсчеты в уме. Сколько ему было, когда он попал в усадьбу? Анна Алиса пишет, что восемь. Если бабушке сейчас восемьдесят, стало быть, родилась она примерно в 1810 году. Фредди тогда было двадцать пять. Сошлось!

– Что случилось, дорогая? Вы вдруг замолчали, как будто я вас чем-то удивила.

Я ответила:

– Я только что совершила открытие. Один из моих предков женился на Лоис Гилмор. Его звали Джордж Мэллори.

– Вы хотите сказать, что вы из рода Мэллори?

– Да. Разве вы не знали?

– Никогда не слышала вашей фамилии. Они вас всегда называли просто Анналиса.

– Я Анналиса Мэллори. Значит, наши семьи должны быть как-то связаны. А что… э-э-э… случилось с Лоис Гилмор… вернее, Лоис Мэллори?

– Мы не знаем. Это тупик. Мой отец Фредерик был успешным картографом. Печатал не только карты, но и гравюры. Дела у него шли хорошо, и он купил этот дом. Я родилась здесь. Потом, когда я вышла за Джозефа Биллингтона, он стал жить здесь со мной. Когда отец умер, я унаследовала его состояние, дом и производство, и с тех пор мы стали Биллингтонами.

– Невероятно! – ахнула я. – Не знаю, что и сказать!

– Я полагаю, если копнуть поглубже, обнаружится, что все мы связаны друг с другом. Подумайте только, сколько людей жило на земле раньше и сколько живет сейчас. Наверняка мы все имеем родственников, о которых даже никогда не слышали. Так, значит, в вашей семье слышали о моем отце.

– Д-да. Я знала об этом браке и что Фредерик Гилмор жил в нашей усадьбе какое-то время. Мне неизвестно, что случилось потом, что было с ним и его матерью. Знаю только, что он жил в нашем доме.

– Похоже, какая-то родовая связь между ними все же была. Смотрите, я и его вышила. А вот Лоис… Но о первом муже Лоис, отце моего отца, мне ничего не известно. Я не стала вставлять второй брак, потому что не думала, что он имел какое-то значение. Моя ветвь отходит от Фредерика и Анны Грей, моей матери. Потом я выхожу за Томаса Биллингтона, и только здесь все начинается.

Я смотрела на аккуратные стежки, но перед глазами у меня плясали слова из дневника, в ушах звучало: «Нашего ублюдка привезла… Хорошо придумала».

Я могла бы рассказать миссис Биллингтон, кем был ее дед, но она увлеклась своим генеалогическим древом, рассказывала то про одного родственника, то про другого и не замечала, что я ее почти не слушаю.

Оставив ее, я вернулась в свою комнату.

Я подумала: «Значит, наши семьи связаны. Прапрабабушка Реймонда была женой одного из Мэллори».

Рассказывать об этом бабушке мне не хотелось. Пришлось бы объяснять про дневник Анны Алисы. С Реймондом поделиться я тоже не могла. Я же не могла взять и заявить ему: «Ваш прапрадед был преступником и убийцей, как и ваша прапрабабушка». О таких вещах лучше не знать. Если заняться изучением жизни наших предков, кто знает, что откроется? Нет, в самом деле. Есть такие вещи, которые лучше хранить в тайне.

Я не стала ничего никому рассказывать.


Уезжать мы должны были послезавтра. Миссис Биллингтон предложила в последний вечер устроить семейную вечеринку. Она подумала, что так всем будет удобнее. Я знала, они ждали от нас с Реймондом объявления о помолвке. Казалось, весь дом замер в ожидании.

Реймонд и я выехали на утреннюю прогулку. Он был несколько молчаливее, чем обычно.

Как всегда, мы зашли в трактир, и за сидром он сделал мне предложение. Я посмотрела на его доброе лицо, и мне показалось, что за ним маячит тень. По описаниям в дневнике Анны Алисы я нарисовала в уме такую четкую картинку, что очень явственно представляла себе Десмонда Фезерстоуна, и, сидя за столом в трактире, я как бы увидела, будто над Реймондом навис его злой лик.

Неожиданно я почувствовала отвращение. Я прожила с Анной Алисой ту последнюю ночь, пока читала ее дневник. Я была там, вместе с ней. Даже сейчас, в темноте, я порой ощущала присутствие в нашем доме Десмонда Фезерстоуна… И еще более призрачное присутствие Лоис. Кровь этих двоих текла в жилах Реймонда.

Конечно, это было глупо. Разве мы в ответе за своих предков? Как далеко в прошлое может заглянуть каждый из нас? Но я ничего не могла с собой поделать. Это чувство не оставляло меня.

Возможно, если бы я действительно его любила, я бы этого не почувствовала. Я бы рассмеялась и спросила себя: какое отношение прошлое имеет к настоящему? Почему человек должен отвечать за проступки других? Наделять детей грехами родителей мне всегда казалось крайне несправедливым.

И все же… Из-за этого я не согласилась стать его женой… По крайней мере пока. Возможно, в будущем мой здравый смысл все же возьмет верх.

Пока что я колебалась.

– Что вы ответите? – тихо спросил он.

– Не знаю, – ответила я. – Брак – это такое важное дело. Это на всю жизнь. Мне кажется, за такое короткое время мы не могли друг друга узнать.

– Вы не думаете, что мы узнали друг о друге все, что нужно знать? Мы ведь счастливы, когда вместе, разве не так? И наши семьи прекрасно поладили.

– Да, это правда, – ответила я. – Но ведь этого мало.

– Вы не любите меня.

– Вы мне очень нравитесь. Бывая с вами, я испытываю настоящую радость. Все здесь мне кажется таким… таким уютным, интересным, но я все равно не уверена.

– Я тороплю события.

– Может быть.

– Вам нужно время, чтобы подумать.

– Да, пожалуй, это именно то, что мне нужно.

Он ласково улыбнулся.

– Я понимаю. Мы будем часто встречаться. Я буду приезжать к вам, а вы будете приезжать ко мне. Все правильно, вам нужно время, чтобы подумать.

Но дело было не только в этом. Если бы он сделал предложение несколько дней назад, я бы ответила: «да». Все изменило открытие, сделанное в бабушкиной комнате. Мне и хотелось все объяснить, но я не могла открыть ему историю Анны Алисы… А даже если бы я и рассказала, позволять прошлому до такой степени влиять на настоящее нелогично.

Я сама не могла себя понять. Думаю, читая тот дневник, я отождествляла себя с Анной Алисой и теперь не могла прогнать мысль о том, что этот молодой человек, каким бы приятным он ни был, являлся плодом союза двух убийц.

Я решила, что должна преодолеть себя. Я не хотела потерять дружбу Реймонда. Мне нравилось его общество. С ним я провела самые счастливые дни, которые у меня были после отъезда Филиппа. Я бы поступила неумно, если бы отвернулась от того, что могло стать безграничным счастьем.

Здравый смысл возобладает, но только не сейчас, со временем. Сейчас же я не могла произнести ни слова.


В доме поселилось разочарование. Я чувствовала это. И потому была рада, что на следующий день мы уезжаем. Вечером, когда ложились спать, бабушка М зашла в мою спальню. Я расчесывала волосы и обдумывала события минувшего дня, когда она появилась. За обедом я слышала приглушенные разговоры, видела улыбки, ощущала ожидание.

Обед закончился, объявления не последовало, говорили только о предстоящем отъезде. Для всех это стало неожиданностью.

Бабушка М уселась на стул и по своему обыкновению сразу перешла к делу.

– Я думала, Реймонд хотел делать тебе предложение.

– Он и сделал.

– И ты отказала ему!

– Как бы не совсем. Я не смогла сказать «да». Не знаю, смогу ли когда-нибудь.

– Моя дорогая девочка, ты, должно быть, сошла с ума.

Я покачала головой.

– Я просто… попросила дать мне время.

– Время! Но ты и так уже не ребенок.

– Милая бабушка, я прекрасно знаю, в каком возрасте можно выходить замуж.

– Не говори глупостей. Что случилось?

– Он сделал предложение, и я ответила, что не могу принять его. Бабушка, я должна рассказать вам кое-что. Это о дневнике.

– О дневнике? О дневнике Анны Алисы?

– Да. Я открыла поразительную вещь. Бабушка Реймонда рассказывала мне про их род. В девичестве ее звали мисс Гилмор, и она вышла замуж за Биллингтона. Так изменилась их фамилия.

– Мисс Гилмор!

– Вы помните Лоис Гилмор из дневника? Она была бабушкой бабушки Реймонда. А отцом бабушки Реймонда был Фредди… Мальчик, которого Лоис Гилмор поселила в усадьбе.

– Я не верю.

– Поначалу все это кажется невероятным совпадением, но, если вдуматься, становится понятно, что подобное очень легко могло произойти. Фредди всегда интересовался картами Мэллори, так? Анна Алиса упоминает об этом. Наверное, он, когда вырос, стал профессионалом. Могу предположить, что рос он вдали от Мэллори. Я пришла к выводу, что события могли развиваться так: Чарльз Мэллори вернулся. Он ведь не утонул. Он поселился в усадьбе и завел свои порядки. Что случилось с Лоис? Мы не знаем. Возможно, она покинула усадьбу с возвращением Чарльза. Забрала ли она Фредди с собой или оставила? Это нам неизвестно. В любом случае он стал картографом, что вполне естественно, раз он так много узнал об этом ремесле еще в детстве.

– И мы вот так случайно встретились?

– Что ж, это тоже объяснимо. Если вдуматься, это случилось совершенно естественно. Мы все заняты одним делом. Люди съезжаются на конференции со всех уголков страны. Можно даже сказать, что там собираются ведущие картографы страны и всего мира. Как раз нет ничего удивительного в том, что мы встретились. С такой точки зрения, это даже не совпадение.

– Да, – медленно произнесла бабушка. – Но все это произошло давным-давно.

– Я знаю… У меня странное чувство насчет Анны Алисы. Оно… не покидает меня с того дня, когда я нашла ее могилу. Понимаете, ведь это я первая ее нашла. Я первая увидела дневник. Иногда мне кажется, что я – часть ее, что мы с ней единое целое.

– Никогда не слышала большего вздора, – возмутилась бабушка М. – Но я понимаю, что ты хочешь сказать насчет собраний картографов. И впрямь неудивительно, что мы, бывая на этих собраниях, встречаем людей нашей профессии. Так ты думаешь, Реймонд – потомок Лоис Гилмор?

– В этом нет сомнений. Все совпадает. Семья, время, тот факт, что Лоис Гилмор стала миссис Мэллори.

– Что ты сказала бабушке Реймонда?

– Что наша фамилия Мэллори и что во втором браке Лоис Гилмор была замужем за нашим предком. Я не стала рассказывать, что первого брака у нее не было и что отец Фредди был убийцей.

– Но все это не делает Фредди нашим родственником по крови.

– Конечно, нет. Но связь существует, и Десмонд Фезерстоун… это чудовище… был его предком.

– Ты упомянула про дневник?

– Нет.

– И не надо. Боюсь, если мы покопаемся в собственной истории, там тоже отыщется немало мерзавцев и подлецов, которых лучше и не знать. Фезерстоун был отъявленным негодяем. Если, конечно, Анна Алиса не приукрашивала. Откуда нам знать, что она не выдумала это все?

– Но она умерла… Той же ночью. Ее комнату замуровали. Я знаю, что она говорила правду. Она записывала то, что видела… и слышала. Ведь это бросается в глаза. Бессмысленно предполагать, что она все сочиняла.

– Хорошо. Да уж, наверное, не очень приятно узнавать, что твои прародители были убийцами. Нельзя никому говорить о том, что ты прочитала в дневнике. В любом случае, это не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню.

– Я знаю, но я не могу заставить себя не думать об этом типе, Десмонде Фезерстоуне. Глядя на Реймонда, я вижу его. Поэтому я и не смогла принять предложение. Я не могу забыть, что эти двое были предками Реймонда.

Бабушка покачала головой.

– Ты просто очень удивилась, – сказала она. – Вот в чем дело. Конечно, узнать такое… Но это пройдет. Мы все, конечно, разочарованы, но ничего страшного не случится, если мы подождем немного. Со временем ты поймешь, как правильно поступить. – Она поцеловала меня. – Я рада, что ты мне рассказала. Теперь ложись спать и выспись хорошенько. Нам завтра рано уезжать.

Но выспаться не получилось. Меня преследовали странные, безумные сны. Я находилась в той комнате… простоявшей запертой почти сто лет. Из моей двери торчал огромный ключ. Я слышала шаги на лестнице. Кто-то пытался открыть дверь. Я не сводила глаз с ключа. Дверь была заперта. Но потом раздавался громкий удар и дверь распахивалась. Входил человек. Это был Реймонд. Я вскрикивала от счастья и тянула к нему руки. Но, пока он подходил ко мне, лицо его преображалось. Это уже было лицо Десмонда Фезерстоуна. Когда он оказывался рядом со мной, я начинала кричать.

И просыпалась от собственного крика.

Я лежала, всматриваясь в темноту.

Если я выйду за него, такие сны будут преследовать меня всегда. Я буду искать в своем муже этого злого человека.

Я боялась засыпать, боялась повторения сна. И все же, как видно, задремала, потому что, когда в следующий раз я открыла глаза, увидела в своей спальне горничную с горячей водой.

Пора вставать.

Дневной свет удивительным образом все изменил. Я сразу вспомнила, где нахожусь и что счастливая неделя подходит к концу. От этой мысли мне сделалось грустно. Все должно было пройти совсем по-другому.

Я буду невыносимо скучать по Реймонду.

Я повела себя как дура, подумалось мне. Со временем все будет восприниматься по-другому. Тогда все будет хорошо, и я навсегда прогоню свои глупые фантазии.

Амстердам

Возвращение домой не принесло радости. О Филиппе новостей не было. Дом словно притих. «Это нам так кажется после дома, полного людей, – заметила бабушка М. – Они очень счастливое семейство. Все-таки в больших семьях что-то есть. Как бы мне хотелось получить весточку от Филиппа. Как бы хотелось, чтобы твой отец вернулся домой».

В своей комнате я принялась распаковывать вещи и, развешивая платья, стала вспоминать о том, как надевала их, как выходила в них к обеду, вспоминала жаркие споры за столом.

Да, наш дом и впрямь казался тихим, и мне захотелось снова попасть туда, откуда мы только что вернулись. Никогда раньше я не замечала, как у нас тихо. С Филиппом было веселее. Теперь же тоска по нему навалилась на нас с новой силой, и мы снова почувствовали пустоту, которой наполнило нашу жизнь его отсутствие.

Мы вернулись к воспоминаниям о нем, к ежеминутному ожиданию новостей, которые все не приходили.

Мне захотелось снова оказаться с Биллингтонами. Я совершила глупость. Нужно было согласиться выйти за Реймонда. Если я так скучаю по нему, наверняка это любовь. Там, в их гостеприимном доме, я перестала постоянно думать о Филиппе и смогла забыть о нем на время. Теперь же невыносимая тоска и желание увидеть его вернулись.

Если бы я сказала «да» Реймонду, сейчас я бы думала о предстоящей свадьбе. Мы с бабушкой строили бы волнительные планы.

Жаль, что этого не случилось. Я совершила глупость.

Я пошла в комнату Анны Алисы.

– Если бы я не нашла твой дневник, все было бы по-другому, – сказала я Анне Алисе так, словно она стояла передо мной. Мне часто казалось, что она находится рядом. – Филиппа не охватило бы навязчивое желание найти этот остров. Он бы все еще был с нами. Я бы готовилась к свадьбе с Реймондом. Ты изменила все, Анна Алиса.

Как же тихо было в доме! Ни звука… Лишь тихий стон ветра, шуршащего листьями тиса за недавно открытым окном. Мне почти показалось, что я слышу голоса в ветре. Но в этой комнате мне всегда что-то мерещилось.

Бабушка была права. Прошлое осталось в прошлом. Безрассудно позволять ему покушаться на настоящее. Для меня стало потрясением узнать, что предки Реймонда были связаны с моими. Двое из них убили Анну Алису, а Фредди… маленький Фредди, о котором было мало написано, но который, очевидно, был славным мальчиком… оказался его прадедом. Реймонд в детстве, наверное, был похож на Фредди. Но Фредди был ребенком убийц.

Снова и снова я жалела, что открылась эта связь между нашими родами. Есть в этой жизни такие вещи, которых лучше не знать.

Я сидела в той комнате у окна, думая об Анне Алисе, когда неожиданно услышала звук шагов на лестнице. Медленные, тяжелые, они приближались по коридору.

И в тот миг я стала Анной Алисой. Взгляд мой устремился к двери. Я увидела, как медленно повернулась ручка. Я переживала то, что пережила она почти сто лет назад. Между мною и этой молодой женщиной действительно существовала какая-то мистическая связь.

Дверь медленно отворилась. Я ожидала увидеть его… того страшного человека. Я давно уже нарисовала его в уме: приторно красивое, с полными чувственными губами и темными огненными жадными глазами. Такой будет брать то, что хочет, и, не задумываясь, раздавит любого, кто окажется на пути.

Я вздрогнула, когда бабушка М вступила в комнату.

– Снова ты здесь! – сказала она. – Боже, чего ты так испугалась? Ты побледнела как полотно. Ты прямо как те слуги с их привидениями… Только им хватает здравого смысла держаться отсюда подальше.

Она вошла, села на кровать, и комната сразу превратилась в обычную комнату.

– Что ты здесь делаешь? Ходишь сюда и ходишь. Еще немного, и я решу снова закрыть эту комнату.

– Меня что-то тянет сюда, – сказала я. – Я услышала ваши шаги на лестнице и на миг подумала, что…

– Подумала, что я какой-то воскресший мертвец! Послушай меня, девочка, ты должна прекратить эти глупости. Ты слишком поддаешься фантазиям. Если бы не та гроза…

– Я и сама так часто говорю. Если бы не та гроза.

– Да. Но сейчас об этом говорить бесполезно. Что случилось, то случилось, и хватит об этом думать. Зачем ты приходишь сюда? Кажется, ты слегка помешалась на том дневнике.

– Понимаете, бабушка, сначала я нашла ее могилу… потом дневник, а сейчас еще выяснилось, что Фредди – прадед Реймонда. Это как схема какая-то.

– Все очень логично, моя дорогая. Мы же с тобой уже решили. Маленький Фредди подрос и сам стал заниматься картами… И тут нет ничего удивительно, ведь он кое-чему научился еще в детстве и, подобно многим другим, подпал под очарование этого занятия. Чем занимались его родители – не наше дело. Все это в далеком прошлом. Тогда люди делали такое, чего мы сейчас не стали бы делать. С Реймондом мы встретились, потому что он занимается одним с нами делом, и поскольку людей такой профессии не так уж много, это вполне естественно. Тут нет ничего мистического. Выбрось это из головы. У тебя слишком развито воображение, а иногда это не так уж хорошо. Прекрати думать об этом. Все позади. Когда я думаю, что ты отказала Реймонду из-за каких-то выдумок… Я начинаю сомневаться, что правильно вас воспитывала. Филипп отправился за тридевять земель искать ветра в поле, теперь ты…

Она замолчала. Мы посмотрели друг на друга. Потом я обняла ее, и какое-то мгновение мы прижимались друг к другу.

Почти сразу она выбралась из моих объятий. Бабушка М не любила давать волю чувствам.

– Мы очень приятно провели время в гостях, – сказала она. – Теперь мы вернулись домой, и нам не хватает общения. Я попрошу Реймонда, чтобы он приехал к нам в субботу. Приглашать его брата и отца бессмысленно. Наверняка их будут ждать в Бакингемшире, но, я думаю, все поймут, если я приглашу Реймонда. Ты ведь хочешь его видеть?

Я ответила, что хочу.

– Тебе нужно с ним чаще видеться. Тебе нужно уходить от твоих нездоровых фантазий. Может быть, тогда ты придешь в чувство.

– Надеюсь, бабушка.

– Я тоже на это надеюсь, милая моя девочка.

Реймонд стал часто бывать у нас. Проводить у нас выходные превратилось для него почти в привычку. Он говорил, что его семья снова ждет нас в гости.

Хоть я и желала увидеться с ними, меня терзали сомнения. Мне не хотелось снова ловить на себе ожидающие взгляды, пока я не приму окончательного решения. Мне казалось, что это нечестно по отношению к Реймонду, который оставался неизменно добрым и всепонимающим. Порой у меня едва не слетало с языка: «Я выйду за вас, как только вы этого захотите».

Я могла разговаривать с ним на множество тем, кроме одной. Я не могла рассказать, что знаю о том, какими негодяями были его предки. И до тех пор, пока этого не случится, между нами должен существовать барьер. Иногда, когда я думала об этом при свете дня, все происходящее представлялось мне абсурдным. Просто меня преследовал необъяснимый страх увидеть в Реймонде черты Десмонда Фезерстоуна. Меня не отпускало сверхъестественное ощущение, что Анна Алиса предупреждала меня.

Вздор, конечно. Просто меня захватила череда удивительных открытий. Сначала могила и замурованная комната… потом дневник, который так много объяснил.

Когда я каталась с Реймондом, когда он обедал со мной, с бабушкой и нашими друзьями, все казалось другим. Мне было приятно, когда он побеждал в спорах, когда все говорили, какой он славный человек, когда он беседовал с Бенджамином Даркином и старик обращался к нему с таким уважением. Что еще это могло быть, если не любовь?

По-моему, бабушка немного сердилась на меня. Предстоящая свадьба отвлекла бы ее от Филиппа. Свадьба, со временем и дети – вот бы чего она хотела.

Иногда мне казалось, что я готова к этому, но потом приходили эти сны… страшные сны, особенно тот, который повторялся, в котором я находилась в комнате, слышала шаги на лестнице и видела Реймонда, принимающего образ Десмонда Фезерстоуна.

Как будто некий голос внутри меня твердил: «Еще рано. Еще не пора», и в минуты задумчивости я представляла, что то был голос обращавшейся ко мне Анны Алисы.

Наступил октябрь. Год минул с того дня, как Филипп покинул дом. И бабушка М, и я с тяжелым сердцем ждали годовщины его отъезда. Она устроила так, чтобы в тот день с нами был Реймонд. Должна сказать, это помогло.

Потом пришел ноябрь… Темные, угрюмые дни, когда просыпаются воспоминания.

Нас пригласили провести Рождество с Биллингтонами, и мы согласились.

Лучшего Рождества и представить было нельзя, но мы неизбежно вспоминали прошлые Рождества, когда с нами был Филипп. Никто из нас ни разу не упомянул о нем в день Рождества. Как и предполагалось, все обычаи празднования были соблюдены: жаркий огонь в каминах, рождественские угощения, веселье, к которому, казалось, присоединилась вся округа.

Утром второго дня Рождества, когда принято дарить подарки, младшие члены семьи отправились кататься на лошадях, а Грейс, Бэзил и Джеймс оказались верны своей привычке куда-то исчезать, предоставляя нам с Реймондом возможность остаться наедине.

Я была счастлива, разумеется, насколько позволяло растущее беспокойство о Филиппе. Реймонд все понимал и стал говорить о моем брате. Он не старался меня утешить. Кажется, он решил, что с Филиппом случилось какое-то несчастье, и он хотел, чтобы я была готова к плохим новостям.

День был ярким, с морозцем, от которого загораются щеки и по телу разливается бодрость. Мы пустили игривых лошадей галопом через луг и резко остановились, доскакав до посадки.

Реймонд сказал:

– Готовы выпить сидра?

Я ответила, что готова. «В такой день внутри, наверное, никого не будет, – думала я. – Нам никто не помешает, если он хочет снова сделать мне предложение». Но я надеялась, что этого не случится, потому что я до сих пор не была готова принять окончательное решение. В трактире было натоплено, в окне стояла елка, картины на стенах обрамляли веточки падуба.

– Они хотят, чтобы мы не забывали, что сейчас Рождество, – сказал Реймонд.

Он заказал сидр. В зале, кроме нас, не было никого. Заказ принес трактирщик.

– Мало посетителей у нас сегодня. Сейчас же праздник. Все сидят дома у своих каминов.

Реймонд поднял стакан.

– За нас. И особенно за вас, Анналиса. Надеюсь, скоро вы услышите хорошие новости.

Мне стало немного грустно, потому что я знала, что он имел в виду Филиппа.

– Как же долго я их жду!

Он кивнул.

– В октябре был год, как он уехал. Наверняка что-то случилось. Филипп обязательно бы нам написал, потому что он знает, как мы волнуемся….

Реймонд молча смотрел в свой стакан.

– Мне бы хотелось самой туда отправиться, – сказала я. – В южную часть Тихого океана. Мне бы хотелось самой все выяснить…

– Так отправляйтесь! – Он поставил стакан. – Если вы говорите это серьезно… Плывите туда одна.

– А почему бы и нет? Я ведь ненавижу все эти глупые обычаи, которые как будто намекают на то, что, если ты носишь юбку, значит, у тебя пустая голова.

– Я понимаю, о чем вы говорите. Но подобное путешествие может быть небезопасным.

– Другие женщины плавают. У нас есть бесстрашные путешественницы, которые бывали и в самых опасных странах.

– Вы в самом деле поплыли бы?

– Эта мысль появилась у меня уже давно.

– Вы поэтому не хотите выйти за меня?

– Не знаю. Я не уверена. Не то, чтобы я вас не любила… Но я не уверена, что влюблена, а это, я думаю, разные вещи. Мне кажется, любовь лучше, чем влюбленность.

– Она может быть более постоянным чувством. Влюбленность часто бывает скоротечной. Люди влюбляются легко, так почему бы им с той же легкостью не разлюбить?

– Вы меня любите или влюблены?

– И то и другое.

– Реймонд, вы такой славный, а я такая глупая.

– Нет. Просто вы хотите быть твердо уверены. Я понимаю.

– Я не встречала человека, который бы все понимал так же, как вы. Вы понимаете про Филиппа, да?

– Думаю, да.

– Я не могу успокоиться. Я хочу знать. Если с ним случилось что-то ужасное, я хочу знать об этом. И тогда я смогу понять свое положение и со временем, возможно, смирюсь и пойду дальше. Но это неведение меня разрывает на части.

– Это вполне можно понять.

– И вы не считаете меня глупой из-за того, что я настолько ненавижу это бездействие, что готова идти и что-то делать?

– По-моему, это вполне естественно. Я бы на вашем месте чувствовал то же самое.

– О, я правда люблю вас! Вы такой чуткий!

– Спасибо.

– Наверное, я все же выйду за вас… Через время. То есть, если вы все еще будете меня желать, когда я буду готова.

– Я буду ждать.

Я расчувствовалась и отвернулась.

Он подался ко мне.

– Вот что стоит между нами, – сказал он. – Страх того, что произошло с вашим братом. Если он вернется, вы обретете покой, а если вы узнаете, что случилось худшее, придете ко мне за утешением.

– Может быть, и так. Я думаю о нем почти все время. Иногда мне кажется, что лучше не знать. Мы так долго прожили без него. А я никогда не смогу отправиться на его поиски. Бабушка. Я не могу оставить ее, правда же? Понимаете, если я уеду, для нее это будет означать, что мы оба пропали.

– Жаль, что вас у нее только двое. Если бы у вас была большая семья…

– Есть еще два брата и сестра. Не родные, единокровные, конечно. Они живут в Голландии.

– Да, я помню, вы рассказывали. Ваш отец женился повторно.

– Бабушка М очень сердита на него за то, что он бросил карты и занялся экспортом. – Я не смогла сдержать улыбку. – О да, она очень недовольна. Но мне кажется, что на самом деле ее задевает то, что у нее есть внуки, которых она не знает.

– Когда вы выйдете за меня, вам придется покинуть ее.

– Да, но это другое. Она ждет, что я выйду за вас. Ей кажется, так будет очень удобно. Мы будем неподалеку, и она надеется на правнуков. Она кажется строгой, но детей обожает. Ей нравится мысль о продолжении рода.

– Очень жалко, что вы не можете встретиться с остальными родственниками.

– Они живут в Амстердаме. Отец время от времени присылает письма, вот и все наше общение. Он полностью занят новой семьей, да оно и правильно. Они там, мы далеко, и, поскольку мое рождение стоило жизни матери, вспоминать обо мне ему, наверное, неприятно. Я понимаю, что он чувствует.

– Неправильно семье жить врозь. Кроме тех случаев, конечно, когда они не могут ужиться вместе. Но вы как будто плывете по течению.

– Очень точное описание. Мы не враждуем… ничего такого, просто плывем по течению.

– А если бы эти внуки вдруг оказались с бабушкой, ваша маленькая затея не была бы такой уж невозможной.

– Она воспротивилась бы, но, зная, что есть тот, кто ее утешит, я бы это преодолела.

– Не сомневаюсь, что вы бы это сделали.

– О, как я хочу, чтобы Филипп вернулся!

– Давайте выпьем за это, – предложил он.

Его глаза встретились с моими поверх стакана, и я подумала: «Да, я люблю его. Где еще мне найти такого доброго, такого заботливого, такого нежного, такого понимающего».

«Какая же я дура!» – заключила я.

Но жестокие воспоминания не заставили себя ждать. В месте, весьма подобном этому, Анна Алиса впервые встретила Десмонда Фезерстоуна. Он сидел за таким же столом. Я отчетливо помнила описание.

Наверное, в конце концов я все же подавлю в себе эти воспоминания.

Я верила, что сумею это сделать… со временем.


Реймонд сделал объявление в феврале.

Он проводил с нами выходные. Это уже стало привычкой. Он всегда приезжал в конце недели, кроме тех случаев, когда должен был ехать в Бакингемшир. Он только что прибыл, и мы пили чай в маленькой бабушкиной гостиной, когда он сказал:

– В марте я еду за границу. Отец едет со мной. Мы побываем в Европе… Во Франции, Германии и Голландии. Это деловая поездка. Нам приходится время от времени выезжать.

– Нам будет не хватать вас, – сказала бабушка М.

– Как долго вы будете в отъезде? – спросила я.

– Думаю, около месяца.

Месяц без него! Каждый день просыпаться, ждать новостей от Филиппа, которые все не шли, думать, снова и снова спрашивать себя, почему он не пишет.

Мы уже начали принимать за данность, что с ним что-то случилось, но от этого было не легче. «Если б только узнать, что с ним, – думала я. – Пусть даже худшее. Мы смогли бы пережить».

От мысли о том, что придется провести месяц без Реймонда, у меня заныло сердце.

– Грейс хочет ехать с нами, – продолжил Реймонд.

– Грейс! – изумилась бабушка М.

– Мы… в семье… считаем, что не только мальчикам, но и девочкам полезно повидать мир. Она надеется убедить отца, хоть он слишком предубежденно к ней относится, зная, на что она способна. Отец считает, что ей придется надолго оставаться одной, ведь нам нужно будет заниматься делами, а она будет скучать. Если бы… Если бы она была не одна… Мы подумали, если бы у нее была компаньонка… Мы решили просить Анналису отправиться с нами.

Я воззрилась на него в изумлении. А потом меня вдруг накрыло волной счастья. Уехать… Забыть на время… Путешествовать… Мне всегда хотелось повидать мир, побывать в странах, которые до сих пор были всего лишь бледно-зелеными или коричневыми пятнами на наших картах…

А потом я подумала о бабушке М и посмотрела на нее. Ее лицо ничего не выражало.

– Грейс было бы приятно… И отцу, и мне, разумеется, тоже. Мне кажется, ваше согласие решит судьбу Грейс. Она очень ждет вашего ответа. – Он повернулся к бабушке М. – Я знаю, вы будете скучать по Анналисе. Моя мать приглашает вас пожить у нас. Она говорит, что примет вас с удовольствием. Вы же знаете, как она носится со своим садом и с рецептами. Ей нужно с кем-то об этом говорить. Она считает, что никому из нас это не интересно.

Наступила тишина. Я не осмеливалась смотреть на бабушку М, потому что боялась выдать свои чувства.

– Не думаю, что смогу уехать на целый месяц, – наконец заговорила она. – Мастерскую нельзя оставлять.

– Мы свои дела доверяем управляющим, – сказал Реймонд. – Ваш Бенджамин Даркин – настоящее чудо. Я даже жалею, что он работает не на нас. Иногда меня так и тянет украсть его у вас.

Бабушка М медленно произнесла:

– Думаю, Анналисе это будет полезно.

Я не удержалась, бросилась к ней и поцеловала.

– Бабушка, вы такая добрая! – воскликнула я. – Такая добрая!

– Чепуха, – отмахнулась она. – Не знаю, хорошо ли это для юной девицы – разъезжать по Европе.

– Я буду в надежных руках, – вставила я.

Бабушка М сделала мне замечание:

– Анналиса, сядь. Что о нас подумает Реймонд?

Я видела, как горели ее глаза. Она боялась, что расплачется. Мне захотелось сказать ей: «Плачьте, бабушка. Я вас люблю и за то, что вы можете плакать».

От Реймонда всегда исходило ощущение полного спокойствия. Казалось, в этом мире не существовало ничего такого, что могло бы заставить его удивиться.

– Отец много ездит, – произнес он так, будто не стал только что свидетелем волнительной сцены. – Он всегда считал, что это неотъемлемая часть нашей профессии. Так мы договорились? Могу ли я обрадовать Грейс? Я могу ей передать, что Анналиса составит ей компанию в дороге?

– Думаю, да, – ответила бабушка М. – Но вы нам не дали времени подумать. Что ты скажешь, Анналиса?

– Если вы сможете прожить без меня месяц…

– Что значит, прожить без тебя? Я, знаешь ли, вполне могу сама о себе позаботиться.

– Я знаю это, бабушка. Но я буду о вас волноваться.

– Почему? Меня столь любезно пригласили в Бакингемшир, и я поеду. Думаю, там я буду счастлива.

Реймонд сказал:

– Завтра я еду домой, сообщу своим хорошие новости. Вам понравится, Анналиса. А знаете что, приезжайте обе к нам на следующей неделе. Все обсудим.

На том и порешили.


Я так радовалась предстоящему путешествию, что страхи о Филиппе отошли на второй план. Они бы никогда не оставили меня, но подобное приятное волнение было самым лучшим способом избавиться от их навязчивого присутствия.

Отъезд был намечен на середину марта, вернуться мы планировали в середине апреля. Наши семьи несколько раз встречались для обсуждения планов, и у меня создалось впечатление, что бабушка была взволнована предстоящей поездкой не меньше моего. Она знала, что это лучший способ победить отчаяние и врожденным чутьем понимала, что, предаваясь ему, мы себе же делаем хуже.

Я твердо решила, что нужно что-то предпринимать. Все чаще и чаще я задумывалась о том, чтобы отправиться на поиски брата. Я бы начала с Сиднея. Кто-нибудь должен был что-то знать. Но как это сделать? Слыханное ли дело, чтобы женщина путешествовала одна. Даже в Европу я ехала с Биллингтонами.

Однажды утром мы с Реймондом поехали кататься. С тех пор, как мы начали строить планы, я чувствовала себя намного лучше, и это, наверное, было очевидно.

Я могла свободно разговаривать с Реймондом о том, что было у меня на уме. Я сказала:

– Хотелось бы мне когда-нибудь отправиться на поиски Филиппа.

– Вы не думаете, что он решил остаться там? Что, если он женился там и поэтому не может вернуться домой?

– Вы не знаете Филиппа. Он бы понял, как мы волнуемся. Если бы что-то подобное произошло, он сообщил бы нам… Мне, во всяком случае.

– Вы все еще мечтаете его найти.

– В письме он написал, что у побережья Австралии есть какие-то острова, на которые каждую среду ходит корабль. Наверное, он сел на тот корабль. Я бы хотела попасть в Австралию, сесть на тот корабль и приплыть на те острова. У меня такое чувство, что искать нужно там.

Пока я говорила, Реймонд не сводил с меня внимательных глаз.

Я сказала:

– По-моему, вы считаете, что я должна это сделать. Вы не воспринимаете это как несбыточную мечту.

– Нет, я не считаю, что это невозможно, и знаю, что вы не обретете покоя, пока не узнаете, где находится ваш брат и что задержало его там так надолго. Я хочу, чтобы вы перестали себя изводить. Не думаю, что вы сможете быть счастливой, пока не разберетесь. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Я хочу, чтобы вы вышли за меня.

– О Реймонд, я передать не могу, как я счастлива, что вы появились в моей жизни. Все так изменилось после нашей первой встречи. А теперь эта поездка. Мне кажется, вы специально решили взять с собой Грейс, чтобы пригласить меня.

Он улыбнулся.

– Вам нужно уехать. Вам нужно перестать все время думать об одном. Этим делу не поможешь.

– Я знаю. Но как заставить себя?

– Нужно сделать что-то необычное… Оторваться от привычной жизни. Начать новую. Волнением вы не поможете брату, что бы с ним ни случилось.

– Поэтому я не могу просто сидеть дома и думать об этом. Понимаете, мы так с ним дружили, мы были ближе друг к другу, чем обычно бывают братья и сестры. Наверное, это из-за того, что наша мать умерла. Я ее не знала, но он помнил. Ему тогда было пять, а в пять лет дети многое запоминают. Потом началась Война бабушек. Они обе хотели нас, мать нашего отца и мать нашей матери. Какое-то время Филипп не знал, что с нами будет. Это тоже наложило отпечаток. Он думал, что нас могут разлучить. Когда он мне сказал об этом, я, хоть и была слишком мала, чтобы что-то понимать, почувствовала тревогу. У нас была особенная связь. Я знаю наверняка: если бы он был жив, он нашел бы способ прислать весточку мне. Да, я должна выяснить, что с ним случилось. Я не смогу спокойно жить, пока не узнаю этого.

– Я вижу, вам придется это сделать.

– Как?

– Как я уже говорил, нет ничего невозможного.

– Бабушка…

– Стареет. Она одинока. Ей нужно, чтобы рядом были внуки. Но вы – не единственная внучка.

– Нет, есть еще Филипп.

– Я думал не о Филиппе.

– Что вы имеете в виду?

– Вначале мы едем в Голландию, в Амстердам. Я вам предлагаю: напишите отцу и сообщите ему, что собираетесь приехать. Навестите его. Познакомьтесь с братьями и сестрой. Возможно, вам удастся привезти их в Англию. Может быть, кто-то из внуков заполнит пустоту, образовавшуюся в ее сердце. Возможно, так вы обретете свободу. В конце концов, если Филипп не вернется, кто-то из этих мальчиков унаследует усадьбу и дело. Должен же он хоть что-то о них знать.

Я посмотрела на него.

– Реймонд, вы коварный человек. Я никогда не думала, что вы способны измыслить такой вероломный план.

– Когда человек влюблен, он способен на многое, – ответил Реймонд.


Я написала отцу, и ответ пришел незамедлительно. Он будет рад меня принять.

Его жена Маргарета, сыновья Ян и Карл и маленькая Вильгельмина с нетерпением ждут встречи.

Я показала письмо бабушке М.

– Хм, – только и сказала она, но, по-моему, осталась довольна.

Реймонд пришел в восторг.

Он посоветовал:

– Хорошо бы вам провести с ними месяц.

– Месяц! Но мне так хочется побывать во Франции и Германии…

– Я думал, вы смотрите дальше.

Я улыбнулась ему и подумала: «Я люблю вас, Реймонд Биллингтон. И почему я не могу решиться? Может быть, когда мы уедем…»

Но я поднялась в комнату одна. Там было очень тихо, лишь ветер шумел в ветвях тиса за окном.

Я посмотрела на кровать, на комод, в котором нашла дневник… надеясь, как всегда, бывая здесь, увидеть какой-то знак, быть может, услышать голос Анны Алисы, обращающейся ко мне сквозь годы.

Ничего. Я даже заметила, что в голову полезли мысли о том, что нужно будет взять в дорогу. И я вдруг поняла, что кошмарные сны перестали меня преследовать, после того как Реймонд предложил мне сопровождать их семью в Европу.


Амстердам очаровал меня с первого взгляда. Я не могла поверить, что в мире может быть другой такой город. Я не сомневалась в этом тогда, когда видела всего лишь несколько городов, и даже сейчас, повидав многое, я все еще верю в это.

Стоит он в устье реки Амстел на берегу залива Зейдер-Зе и разделен рекой и каналами на почти сотню небольших островов, которые соединяются тремя сотнями мостов.

Дом отца, большой, внушительный, стоял на канале Принсенграхт. Принсенграхт, Кейзерсграхт и Херенграхт – на этих каналах сосредоточены почти все большие здания города. По виду это был типичный голландский дом: лестница с начищенными до блеска медными перилами, идущая от двери дома на улицу вдоль стены, а не от нее, богато украшенные фронтоны по обеим сторонам. Внутри дом казался еще большим, чем снаружи. Однако больше всего меня поразило то, что там все сверкало. Чистота была главной особенностью этого дома. Полы мраморные, стены выложены нежно-голубой и белой плиткой, которая, как мне показалось, была нужна для удобства мытья, двери украшала искусная резьба, рядом с большими окнами стояли зеркала, чтобы можно было без труда наблюдать за тем, что происходит на улице. Мебель была значительно проще, чем у нас дома.

Поначалу дом мог показаться холодным, строгим, но это было не так. Едва перешагнув порог, я оказалась окружена теплом. Мачеха, полная женщина с круглым лицом, ослепительно чистой кожей и лучистыми голубыми глазами, понравилась мне сразу. Поначалу она немножко нервничала, что, наверное, вполне естественно. Я взяла ее за руки и поцеловала. Она слегка зарумянилась, лицо ее сделалось таким счастливым, что я тут же прониклась к ней расположением. В тот миг мне вспомнилась та часть из дневника Анны Алисы, в которой она узнает, что Лоис Гилмор станет ее мачехой. Как странно, что у нас обеих были мачехи! Однако на этом заканчивалось сходство Маргареты и Лоис Гилмор. Нужно перестать постоянно думать об Анне Алисе и сравнивать ее жизнь с моей.

Меня представили братьям и сестре.

Как это трогательно – знакомиться с собственной семьей! Первой моей мыслью было: какие мы глупые, что не встретились раньше. А потом меня охватило чувство благодарности к Реймонду за то, что он организовал эту встречу.

Яну было пятнадцать, Карлу – двенадцать, а Вильгельмине – девять.

Дети обступили меня, и Ян признался, что ужасно рад познакомиться со старшей сестрой, которую никогда прежде не видел. Они бегло разговаривали по-английски. В доме использовался и нидерландский язык, так что дети говорили на двух языках и никаких сложностей с пониманием не возникло.

Все они мне очень понравились, и я была сражена, увидев, как они рады меня видеть. Особенно меня привлек старший, Ян, потому что напомнил мне Филиппа. Он был точной копией пятнадцатилетнего Филиппа, и у меня слезы на глаза наворачивались, когда он называл меня сестрой.

Отец это понимал, и я догадалась, как сильно он жалел о том, что наше с Филиппом детство прошло вдали от него.

К Биллингтонам они отнеслись очень гостеприимно, и отец поблагодарил их за то, что они взяли меня с собой. Я должна была поселиться в доме на Принсенграхте, и Грейс предложили пожить со мной. Мужчины на время пребывания в Амстердаме сняли номера в ближайшей гостинице.

Просто удивительно, как быстро мы познакомились и сблизились. Ян не отходил от меня ни на шаг. Ему хотелось показать нам весь город. Он ходил с нами на прогулки по городу и с искренним удовольствием выполнял обязанности проводника. Ян с гордостью рассказывал о достопримечательностях, водил нас на высокий мост, где река Амстел входит в город, катал по каналам, показывал живописные дома и возил на окраины, где мы увидели ветряные мельницы, которые теперь использовались для помола муки.

Биллингтоны планировали задержаться в Голландии всего на неделю, и, как меня ни тянуло повидать другие страны, покидать вновь обретенную семью мне не хотелось. Я несколько раз говорила об этом с Реймондом.

Он сказал:

– Вам здесь так рады. У вас рождается связь с этими людьми. Если вы уедете сейчас, то дальше будете плыть по течению, как и раньше. Да, вы навели мосты, но у нас в планах было другое.

– Думаете, я должна остаться у них на весь месяц?

Он кивнул с довольно мрачным видом.

– По-моему, это правильное решение. Вам нужно заставить их почувствовать, что вы хотите быть с ними больше всего на свете. Они должны проникнуться мыслью, что являются для вас семьей. Вы с Яном, кажется, особенно сошлись. Вас что-то соединяет. Мне кажется, было бы хорошо… если это возможно… чтобы вы забрали его с собой в Англию.

– Думаете, они его отпустят?

– Не знаю. Но я не вижу причины, почему бы его не отпустить. Предположим, он сам этого захочет. Почему бы ему не навестить бабушку? – Реймонд взял меня за руки. – Наши планы начинают осуществляться. Вы хотите отправиться в путешествие, которое для вас так много значит. Когда вы найдете ответ, который ищете, мы поженимся. Но я вас достаточно хорошо знаю, чтобы понимать: вы не обретете покоя, пока не узнаете о судьбе брата. Я мог бы сказать: выходите за меня, и я отвезу вас туда, но это было бы все равно что взятка. Как я ни мечтаю о браке с вами, я не хочу добиваться этого таким способом. Кроме того, мне будет очень непросто оставить отца и наше дело так надолго. Без меня ему будет очень нелегко. Но я считаю, что это выполнимо… Если сильно захотеть, добиться можно чего угодно. Нет, на самом деле я хочу, чтобы вы вышли за меня по правильной причине… Я непонятно изъясняюсь, да?

– Нет, – ответила я. – Все очень понятно. Вы редкостный человек, Реймонд.

– Означает ли это, что я вам хоть чуть-чуть нравлюсь?

– Не чуть-чуть. Вы мне очень нравитесь. Иногда я корю себя за то, что сразу не согласилась выйти за вас. Спасибо вам… Спасибо за помощь. Вы думаете, я смогу убедить их разрешить Яну вернуться со мной в Англию? Вы думаете, он понравится бабушке? Я уверена, вы правы. И в душе вы думаете, что Филипп уже никогда не вернется и что Ян не только заменит его для бабушки и меня, но и унаследует дом и все остальное.

– Боюсь, расчет у меня уж слишком тонкий, а жизнь не всегда складывается так, как хотелось бы нам, но да… в общих чертах примерно так я это себе представляю. И даже если вам придется отказаться от своей мечты, которая, прошу прощения, представляется мне несколько дикой, и вы не отправитесь на поиски брата, я не сомневаюсь, что Ян очень поможет… нет, не забыть, а приуменьшить вашу печаль.

Я сказала:

– Грейс не захочет оставаться в Амстердаме.

– Этого я не знаю.

– Я стану завидовать вам, когда вы будете путешествовать по всей Европе.

– Сейчас вы не сможете ничего решить. Подождите несколько дней, посмотрите, как будут развиваться события.

Я поговорила с отцом, и мне почему-то показалось, что он ждал этого.

Это случилось вечером, после ужина. Дети пошли спать, Маргарета куда-то ушла, и я осталась с ним наедине.

Он разговаривал со мной очень открыто и с готовностью стал объяснять, почему за все эти годы ни разу не приехал к нам.

– Мне всегда хотелось увидеться с тобой и Филиппом. Я много думал о вас. Но ваша бабушка – довольно грозная леди. Она пришла в ярость, когда узнала, что я собираюсь жениться и жить в Голландии.

Я улыбнулась.

– Это в первую очередь из-за того, что вы бросили карты ради экспорта.

– Маргарета хотела жить в родной стране рядом со своей семьей. Я собирался привезти вас, детей, сюда, но ваша бабушка и слышать об этом не хотела. Она сказала, что не отпустит вас сюда, и мне пришлось отказаться от этой идеи. Я чувствовал, что и так сильно ее обидел, чтобы еще отнимать у нее вас.

– Вы счастливы, отец?

– Я бы сказал, почти счастлив. Я скучал по тебе и по Филиппу. А теперь эта беда с ним… зачем ему понадобилось плыть туда? Там же так опасно!

– Он не мог не поплыть. Его сердце рвалось туда, и он не смог ему воспротивиться. Он был не такой, как вы, отец. Он любил карты и само их изготовление. Для него это было романтическим и захватывающим занятием. Я тоже немножко такая.

– Думаю, это в крови. Некоторым из нас эта тяга передается. У меня ее никогда не было, но, поверишь ли, она есть у Яна. Он все время говорит о картах и не дает мне покоя вопросами.

Мое сердце забилось чаще. Ян интересовался картами. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Мне Ян очень нравится, отец.

– Да, я вижу, между вами есть что-то общее. И я рад этому. Очень.

– Отец, вы хотите, чтобы я осталась здесь, с вами и семьей, на целый месяц?

– Моя дорогая Анналиса, я буду счастлив, если ты останешься. Но такая жертва! Ты же столько всего хотела увидеть в Европе.

– Да, хотела. Но что может быть интереснее, чем найти собственную семью?

– Оставайся, моя дорогая. Мы с удовольствием примем тебя.

– Мне хочется получше узнать Яна. Наверняка он понравился бы бабушке. К тому же он интересуется картами. Вы разрешите ему сделать это своей профессией?

– Если он не утратит интереса, конечно.

– А Карл может продолжить заниматься экспортом.

– Я не верю, что человека можно заставить чем-то заниматься. Каждый сам должен делать выбор. Мы с твоей бабушкой в этом вопросе не нашли согласия.

– Я знаю. Она ужасно горюет по Филиппу.

– Но надежда еще остается…

– С каждым днем она угасает. Я подумала… Вы позволите Яну съездить к нам?

– Думаешь, твоя бабушка этого захочет? Она была так недовольна моим браком.

– Я знаю, что она этого очень хочет. Ей, может, трудно об этом сказать вслух, но я уверена, что это так. Я этого очень хочу.

– Что ж, можно спросить Яна.

– Так я получила разрешение сделать это?

– Не стоит ли сначала спросить у бабушки?

Я покачала головой.

– Я ее хорошо знаю. Если я вернусь домой с Яном, она обрадуется. Она полюбит его, как только увидит. Он так похож на Филиппа… Такой же запальчивый… Так же влюблен в карты. Это ей очень поможет. Это нам обеим очень поможет. И Яну тоже… Он мог бы пожить у нас немного, побывать в мастерской, познакомиться с Бенджамином Даркином. Филипп все время проводил в мастерской, и я вместе с ним. Ян как будто один из нас.

– Нужно его осторожно порасспрашивать. Убедиться, что он действительно этого хочет.

Я нисколько не сомневалась, что Ян воспримет такое предложение с радостью, но решила, как предлагал отец, подходить к этому постепенно.

Когда я передала этот разговор Реймонду, он был доволен.

– Судьба на нашей стороне, – сказал он. – Но у меня появилась другая идея. Почему бы вам не предложить Яну присоединиться к нам? Я уверен, ему хочется поездить, повидать мир. И тогда… Тогда нам не пришлось бы разлучаться с вами.

– Реймонд! – удивленно воскликнула я. – Вам в голову приходят чудесные идеи!

Реймонд скромно улыбнулся.

– Я не слишком быстро меняю планы?

– Конечно, нет. В скорости всегда заключается преимущество.

– Пожалуй, почти всегда, – поправил он меня с улыбкой.

Когда я спросила отца, может ли Ян присоединиться к нам, он заколебался и сказал, что поговорит с Маргаретой.

Я считала ее умной женщиной, понимающей, в каком направлении развиваются события. Наверное, она знала, что Ян хочет поехать в Англию. Но я была несколько не уверена в своей мачехе. Отца я понимала. Он был очень привязан к своим детям, но к жене пылал страстью. Таким он был с моей матерью и по этой причине смог оставить меня и Филиппа бабушке. Хоть он и любил детей и желал им только добра, высшая любовь его принадлежала Маргарете. Многое будет зависеть от нее.

Маргарета была в семье хранительницей очага, я видела это, и у меня вызывало большие сомнения, что она разрешит сыну покинуть дом, пусть даже на короткое время.

И все же, я думаю, после продолжительной внутренней борьбы она пришла к выводу, что, раз уж Ян так намерен посвятить себя картографии, для него будет лучше, если это возможно, влиться в семейное дело. И она, должно быть, решила, что небольшое заграничное путешествие станет для него неоценимым опытом. Разрешение было дано, и, когда я сказала ему, что он может поехать с нами, радости его не было предела.

Думая, что я скоро уеду, он загрустил. Но известие о том, что он поедет с нами, что сможет увидеть леса Германии, замки на берегах Рейна, швейцарские озера и большие города других стран, ослепило его.

Провожало нас все семейство.

– Скоро увидимся! – кричали они нам вслед, поскольку мы договорились, что на обратном пути, прежде чем вернуться в Англию, я проведу с ними еще три дня.

Было восхитительно видеть восторг Яна, вести с ним долгие беседы, переплывать озера, карабкаться по поросшим травой склонам вокруг шале в Шварцвальде, в котором мы провели две ночи.

Сидя на горном склоне, слушая редкое позвякивание колокольчика на шее коровы, ощущая смолистый запах сосен, я была почти счастлива. Если бы только Филипп был рядом! Я резко оборвала свои мысли и сказала:

– Ян, ты хочешь поехать в Англию?

– В Англию? Ты это серьезно, Анналиса?

– Серьезно. Ты мог бы поехать с нами, посмотреть, понравится ли тебе там. Я бы показала тебе мастерскую. Там карты, печатные станки – очень интересно. Главным там прекрасный человек, его зовут Бенджамин Даркин. Он считается одним из лучших картографов в Англии. Он бы показал тебе, как делают карты. Это правда ужасно интересно.

Ян молчал. Я затаила дыхание, глядя на него.

Потом он повернулся ко мне, и я увидела, что его глаза сияют.

– Родители меня не отпустят, – с сожалением в голосе произнес он.

– Думаю, отпустят.

– Отец, может, и отпустит.

– Мать тоже отпустит.

– Ты не знаешь ее, Анналиса.

– Знаю. Вообще-то, я с ними уже поговорила. Я подумала, будет лучше поговорить сначала с ними, а потом уже с тобой. Они согласны, так что решать тебе.

Он снова замолчал, но я понимала, что он просто ошарашен моим предложением.


То были восхитительные дни. Я никогда не забуду суровое величие швейцарских гор и умиротворенную красоту озер, восторг спуска по Рейну и сказочные замки, прилепившиеся высоко наверху к утесам. Мы останавливались в маленьких городках, в которых меня не покидало ощущение, что в любую секунду из-за угла может показаться крысолов, уводящий крыс под звуки волшебной флейты; мы путешествовали через леса, как будто сошедшие со страниц сказок братьев Гримм.

Мужчины занимались делами, а Грейс, Ян и я были предоставлены сами себе. Мы изучали храмы, рынки, узкие мощеные улочки и широкие дороги. Видя, какими жадными глазами Ян смотрит на все вокруг, я чуть не решила, что снова стала маленькой и со мной был Филипп.

Однажды, когда мы скакали по горному склону, он поравнялся со мной и сказал:

– Найти взрослую сестру – это лучшее, что может случиться с человеком в жизни.

– Нет, – возразила я. – Лучшее, что может случиться, это найти брата.

Мы посмеялись, но я очень боялась, что выдам свои чувства.

Наверное, он стал так много для меня значить, потому что появился в моей жизни, когда я была одержима исчезновением Филиппа. Тогда мне нужна была помощь… И помочь мне мог только он.

Мы вернулись в дом на Принсенграхте – это была большая радость.

– Маргарета приготовила жирного теленка, – объявил отец, и весь вечер мы провели, рассказывая о своих приключениях. Засиделись допоздна, и мне показалось, что отец и Маргарета немного загрустили, думая об отъезде Яна.

Я сказала:

– Так хорошо, что вы его отпускаете! Но помните, что мы будем не так уж далеко. Мы не на край света уезжаем.

Маргарета вздохнула.

– Нам очень не хочется, чтобы он уезжал, но птенцы должны покидать гнездо, чтобы научиться летать. И когда это случается, они, бывает, улетают очень далеко.

– По нему видно, что он горит желанием заниматься картами, – произнесла я.

Отец согласился.

– Я узнаю это желание, – сказал он.

– Бабушка полюбит его. Поверьте, он нужен ей. А ему нужно находиться там, где он может научиться делу, которое ему так нравится.

– Ты права, конечно, – сказал отец, посмотрел на жену, и та кивнула, грустно улыбнувшись.

– Знаете, вам очень повезло в жизни. Гостя у вас, я почувствовала гармонию и счастье, которыми наполнен этот дом. Вы есть друг у друга, у вас есть Карл и Вильгельмина. И Ян будет рядом, всего лишь за каким-то небольшим отрезком воды.

– Верно, – сказал отец. – По правде говоря, мы часто думали о Яне. Я хотел найти кого-то в городе, кто мог бы его научить тому, чем он хочет заниматься. Ему уже пятнадцать, и настало время об этом подумать.

– А если уж у него есть желание, которое идет из сердца, на него нельзя не обращать внимания, – прибавила Маргарета.

– Вы ведь хотите, чтобы ему было как можно лучше, – сказала я.

– Да. Мы не должны думать о себе, – согласилась Маргарета. – Мне бы хотелось, чтобы дети были рядом…

– Увы, время не стоит на месте. Может быть, вы как-нибудь приедете к нам в гости? Все вы. Бабушка обрадуется. Нужно просто сломать лед, забыть глупые распри.

– Похоже, ты уже это сделала, Анналиса, – вставил отец.

– В этом нужно убедиться.

– И вы уезжаете завтра, – сказала Маргарета. – Твои друзья – очаровательные люди.

Отец улыбнулся и посмотрел на нее. Я знала, о чем они думали. Они уже решили, что я собираюсь выйти за Реймонда.

Я промолчала. Но, видя, как они счастливы вместе, я вновь почувствовала, что поступаю глупо, оттягивая решение.

Я все время думала о том, что для меня сделал Реймонд. Да, то, что происходило теперь, было его заслугой. Если бы не он, я бы сейчас тосковала дома в усадьбе в ожидании новостей, которые не приходят.

Все считали, что мне ужасно повезло быть любимой Реймондом Биллингтоном. Не может же быть, чтобы все ошибались.


Наша затея, как я и ожидала, закончилась успехом. Когда я вернулась домой со своим единокровным братом, бабушка изумилась и, кажется, немного обиделась на то, что все это было организовано без ее ведома, но очень скоро счастье затмило остальные чувства.

Ян мигом завоевал ее сердце. Его сходство с Филиппом одновременно и печалило, и грело сердце.

– Он настоящий Мэллори, – сказала мне бабушка. – В нем ничего голландского и в помине нет.

Я сказала:

– Вам бы понравилась его мать, бабушка. Она милый, скромный, любящий человек.

– Я вижу, они тебя там совсем околдовали.

Она была очень тронута и не смогла, как обычно, скрыть этого.

– А ты, оказывается, себе на уме, Анналиса, – в голосе ее звучали сердитые нотки. – Тайком поехала туда и устроила все это. Я думаю, ты задумала это с самого начала.

– Бабушка, мне всегда это казалось немного глупым. Семейные распри обычно такие. Не забывайте, это моя семья… И ваша тоже.

– Я вижу, мне надо за тобой присматривать, иначе скоро ты станешь всеми нами тут командовать.

Но она была довольна и, я думаю, гордилась мной за то, что я сделала.

Я сказала:

– Давайте пригласим их к нам на Рождество. Правда, будет весело?

– Не уверена. Посмотрим, как Яну у нас понравится.

– Ему нравится! Бенджамин говорит, он так напоминает…

– Знаю. Я это и сама вижу. В нем это есть. Бог знает, почему его отец таким уродился.

– Ян, была бы его воля, не выходил бы из мастерской. Ему все интересно. Бенджамин говорит, он от него только и слышит: «А что это такое?» да «А для чего это?».

– Я знаю. И ты ему явно нравишься. Да и бабушка ему, кажется, не совсем противна.

– Он мне рассказывал, что всегда мечтал побывать в Англии и что отец рассказывал о нас и об усадьбе. Он считает Англию своим домом.

– Разумный мальчик.

Нам его присутствие тоже шло на пользу. Приходилось скрывать от него свою печаль, и при нем мы не разговаривали о Филиппе.


В начале мая мы снова съездили к Биллингтонам. Яна мы взяли с собой. Он освоился у нас на удивление хорошо. Да, со временем он начал с грустью вспоминать о своей семье, но, когда я спросила, не тянет ли его вернуться, мальчик уверенно ответил, что хочет остаться.

Почти все время он проводил в мастерской.

Бабушка и раньше вела переписку с моим отцом, а теперь они стали переписываться постоянно. Он хотел знать об успехах Яна, и бабушка была счастлива, что между ними снова установился мир. Некоторое волнение вызвало общее образование Яна, но бабушка наняла учителя-словесника, который был не прочь заработать, и они стали заниматься по утрам, пока велись прочие приготовления. Бабушка говорила, что, если он собирается становиться профессиональным картографом, начинать можно уже сейчас, тем более что семейное предприятие создало для этого идеальные условия.

Отец согласился с этим, но было решено, что Ян пока будет продолжать заниматься с учителем.

– Видишь ли, – сказала мне бабушка, – когда люди принимают решения в спешке, они склонны забывать о практической стороне дела.

– Что, – напомнила я ей, – всегда можно исправить попозже.

Она кивнула и посмотрела на меня со смешанным чувством любви и недовольства.

Она все еще считала, что я поступаю неразумно, продолжая отказывать Реймонду Биллингтону.

Я по-прежнему ходила в ту комнату и проводила там время, думая об Анне Алисе. Мне было уже почти двадцать и меня не оставляло странное ощущение того, что наши жизни связаны. Поговорить об этом с кем-нибудь я не могла. Бабушка посчитала бы это вздором, о чем и не замедлила бы заявить. Реймонд мог с ней согласиться, но, вероятно, постарался бы понять.

– У нас гости, – сообщил нам Реймонд, встречая нас. – Давние знакомые. Мисс Фелисити Дерринг и ее тетя мисс Картрайт. Они вам понравятся.

Он спросил Яна, как дела, и тот охотно стал рассказывать.

– О, Ян весь в делах. Днем мастерская, утром занятия с мистером Глисоном.

Ян поморщился.

– Необходимое зло, – напомнила я ему.

– Я бы хотел весь день проводить в мастерской, – сказал он.

– Бенджамину Даркину нужно же когда-нибудь от тебя отдыхать, – заметила я.

– Значит, все хорошо. Я рад.

Реймонд, помогая мне выйти из экипажа, на котором мы приехали со станции, шепнул мне на ухо:

– Наш маленький план сработал.

– Вам следовало стать генералом.

– Вести войны труднее, чем устанавливать мир в семье.

Мы вошли в дом, где были встречены семьей и представлены мисс Фелисити Дерринг и ее тете.

Фелисити, как мне показалось, была приблизительно одного возраста со мной и имела довольно приятную наружность: мягкие коричневые волосы, большие карие глаза, миниатюрная, невысокого роста, очень грациозная, с женственной осанкой. Рядом с ней я казалась рослой и довольно неуклюжей. Тетя ее была ей под стать: такая же маленькая, только отличалась суетливостью.

– Фелисити и мисс Картрайт – старинные друзья нашей семьи, – сообщила миссис Биллингтон. – Я наслышана о ваших приключениях в Европе. А это, должно быть, Ян. Здравствуй, Ян, рада с тобой познакомиться. Как славно, что ты приехал.

Нас с порога окружили тем теплом, которое всегда внушало мне ощущение умиротворенного покоя.

Однако на этот раз из-за гостей чувствовалась разница. За обедом я кое-что узнала о них.

– Вы все еще собираетесь присоединиться к своему жениху? – спросила у Фелисити миссис Биллингтон.

– О да, – ответила Фелисити. – Планирую ехать в сентябре. Если поехать в начале месяца, можно успеть, пока погода еще не совсем испортится. Путь туда неблизкий. К тому времени как я доберусь, у них там будет лето.

– Надо же, – заинтересованно промолвила Грейс.

– Мне бы очень хотелось побывать в Австралии, – добавил Бэзил. – Вам повезло, Фелисити.

– О да, повезло, – согласилась Фелисити и опустила глаза.

Реймонд пояснил мне:

– Жених Фелисити сейчас в Австралии, и она хочет присоединиться к нему.

– Как интересно! – воскликнула я.

– Мне немножко страшно, – призналась Фелисити. – Когда я думаю об огромном океане, который придется пересекать, о том, что попаду в незнакомую страну…

– Я поплыву с тобой, племянница, – произнесла мисс Картрайт так, будто ее присутствие исключало какие бы то ни было неприятности. Такой она была женщиной.

– Без сопровождающего никак, – сказала Грейс. – Почему мужчины могут сами путешествовать, а женщины нет?

– Моя дорогая, – ответила ее мать, – наверное, потому, что мужчина может за себя постоять лучше, чем женщина.

– Бывают слабые мужчины и бывают очень сильные женщины, – заметила Грейс и посмотрела сначала на мисс Картрайт, а потом на меня.

Я сказала:

– В нашем обществе к женщинам относятся как к чему-то второстепенному.

– Ну нет, – заявил Реймонд. – Если мы бываем слишком уж заботливыми, то только потому, что ценим вас и не хотим, чтобы с вами случилось что-то плохое.

– И все равно я думаю, что нас ущемляют в правах.

Все внимательно прислушивались, и я поняла, что разговор переходит в обсуждение положения женщин в современном обществе, что было типично для обедов с Биллингтонами.

Я не ошиблась. Разговор оживился. Бабушка М с азартом присоединилась к дискуссии, я тоже отмалчиваться не стала.

Фелисити говорила мало. Я пришла к выводу, что она – очень скромное создание.

Позже я попросила Реймонда рассказать о ней.

– Это было не ухаживание, а настоящий ураган, – сказал он. – Уильям Грэнвилл приехал сюда на несколько месяцев, я полагаю, специально, чтобы подыскать себе невесту, и нашел Фелисити. Но она не из тех людей, кто приспособлен к жизни на лоне природы. Если бы Уильям жил в Сиднее или Мельбурне, это другое дело, но я не думаю, что он живет в городе. Я не представляю себе Фелисити живущей на какой-то огромной ферме и борющейся с засухами, лесными пожарами и прочими бедствиями, которые, как говорят, там случаются сплошь и рядом.

– Да, вряд ли она для этого приспособлена. И она уезжает в сентябре?

– Так она говорит. Мисс Картрайт поедет с ней. Фелисити сирота и живет с тетей, после того как несколько лет назад потеряла отца. Мисс Картрайт – дама довольно сурового нрава, как вы, несомненно, уже успели заметить, поэтому хорошо, что Фелисити будет с ней.

– Надо полагать, мисс Картрайт одобряет союз?

– Уильям Грэнвилл – могущественный человек. Он не так уж молод. Думаю, он на добрых пятнадцать лет старше Фелисити. Но это не помешало ему покорить ее своим напором. Все это выглядело очень романтично. Надеюсь, там ей понравится… Я вижу, Ян неплохо ладит с вашей бабушкой.

– Она им очень гордится. Бенджамин не нахвалится его успехами, и можете представить, как это ей приятно. На днях я слышала, как она в разговоре с кем-то несколько раз повторила «мой внук», и надо было слышать, сколько гордости было в ее голосе. Привезти его к нам было чудесной идеей.

– Когда вы покинете свой дом, ей будет очень одиноко. Когда вы едете, Анналиса? Мои хотят знать. Они думают, что это невозможно, и не понимают, чего мы ждем.

– Они знают… про Филиппа?

– Конечно.

– И не понимают?

Он покачал головой.

– Они считают, что я должен быть рядом с вами, чтобы утешить вас, если…

– Вы говорите «если». Но теперь это кажется почти фактом. Где он? Почему не пишет?

– Я не знаю.

– Незнание для меня пытка.

– Выходите за меня… и я отвезу вас туда. Я брошу все, и мы поплывем вместе.

На какой-то миг я была готова поддаться искушению. Ведь я хотела этого. Мысль о том, что я поплыву туда, где пропал Филипп, ослепила меня.

Не знаю, почему я колебалась. Я словно бы слышала голос Анны Алисы: «Нет. Так неправильно. Когда придет время выйти за Реймонда, ты узнаешь».

– Почему нет, Анналиса? – Он обнял меня за талию и привлек к себе. Это было так приятно. Я повернулась и зарылась лицом в его сюртук.

– Мы скажем им сегодня вечером.

Я отстранилась.

– Нет, Реймонд. Это не выход. Вы не можете просто так взять и оставить дела… Кто знает, может, мне придется пробыть там очень долго. Подумайте о самом путешествии…

– Это может быть медовым месяцем.

– Медовым месяцем, который, наверное, откроет трагедию. Я знаю, это не выход.

– Подумайте об этом.

– Да, – ответила я. – Я подумаю.


Не знаю, что навело меня на мысль о том, что Фелисити влюблена в Реймонда. То, как она на него смотрела? То, как изменялся ее голос, когда она обращалась к нему?

Реймонд был, конечно, видным мужчиной. Любая гордилась бы таким. Я так и не смогла понять окончательно, что меня сдерживало, не давая принять его предложение. Это было как-то связано с дневником. Я по-прежнему хранила его в комоде за перчатками и платками, следуя примеру Анны Алисы. Мною руководили какие-то внутренние порывы, инстинкты, словно она направляла меня.

И теперь этот инстинкт не давал мне сказать «да» Реймонду.

Я много думала о Фелисити. Я искала ее общества. Разговаривать с ней было непросто. Она прочно замкнулась в себе, и это указывало на то, что ей было что скрывать.

Я узнала, что ее семья дружила с Биллингтонами годами. Мать Фелисити умерла от лихорадки, когда Фелисити было три года, и мисс Картрайт, сестра матери, стала помогать им вести хозяйство. Она заботилась о Фелисити чуть ли не с рождения и, когда умер отец, окончательно заняла место опекунши.

Постепенно я начала понимать, что Фелисити очень боится предстоящего путешествия. Потом она призналась мне в этом.

– Но это же так интересно! – воскликнула я. – Так романтично! Ураганные ухаживания… помолвка и путешествие к мужу.

– Он еще не муж мне, – заметила Фелисити, и тон, которым были произнесены эти слова, многое мне сказал о ее чувствах.

Я спросила, как давно она знает мистера Грэнвилла, и она ответила, что они познакомились всего лишь за месяц до помолвки.

– Не так уж долго, – произнесла я.

– Все это произошло так стремительно. Наше решение тогда казалось совершенно правильным.

– Я думаю, все у вас будет чудесно.

– А я в этом не уверена.

– С вами поплывет мисс Картрайт, так что рядом будет кто-то из домашних.

Она кивнула.

– А вы… – произнесла она и на миг замолчала. – Вы, вероятно, выйдете за Реймонда.

– О, пока еще ничего не решено.

– Но он этого хочет, и вы наверняка…

– Я не думаю, что в таких вещах стоит спешить. – Она немного покраснела, и я поняла бестактность своего замечания. – Разве что когда нет никаких сомнений.

– О да, – согласилась она, – когда нет никаких сомнений.

Я бы еще очень многое хотела узнать о мисс Фелисити Дерринг, но ее чувства хранились от посторонних глаз под замком, как будто она боялась, что о них узнают.


Реймонд сказал мне:

– Есть идея. Почему бы вам не поплыть с Фелисити и мисс Картрайт?

– Что? – воскликнула я.

– Это шанс. Одну вас никогда не отпустят. Вы можете добраться до Австралии. Можете там что-то выяснить. Мисс Картрайт будет главной. Она немного побудет там, а потом вы с ней вернетесь вместе.

– О Реймонд, – восхитилась я, – откуда только вы берете такие замечательные идеи?

– Я знаю, что вы не успокоитесь, пока не выясните, что случилось с братом. Может быть, вам удастся что-то прояснить на месте. Он был в Австралии. Можно предположить, что в Сиднее кто-то что-то слышал о нем. Можете попытаться разыскать того молодого человека, с которым он путешествовал. Дэвид Гатридж, кажется. Если он в те края приплыл в экспедицию, он может все еще быть там. Вы будете на месте. Да и Фелисити компанию составите. Мне кажется, она начинает волноваться, и ей полезно будет иметь рядом с собой подругу. Тогда она не будет чувствовать себя потерянной в новой стране.

– Это великолепная идея. Интересно, что на это скажет Фелисити. Она меня почти не знает.

– Она будет счастлива, если с ней поплывет кто-нибудь. Мисс Картрайт тоже. Ей же нужно будет с кем-то потом возвращаться.

– Я уже говорила это раньше и повторю еще раз: вы коварный человек, Реймонд.

– Может быть, и мне удастся вырваться туда ненадолго. Я бы помог вам с поисками.

– В самом деле?

– Единственный способ плыть нам вместе – брак. Мы не можем наплевать на все традиции и отправиться туда вместе, не поженившись.

– Не знаю, что бы я без вас делала, Реймонд. Когда я думаю, как все изменилось с того дня, когда мы впервые встретились на конференции, я могу только удивляться.

– Нас свела судьба, – сказал он и нежно поцеловал меня в лоб.

– А бабушка? Что скажет она о таком плане?

– Да, убедить ее будет не так-то просто.

Я рассмеялась.

– В этом можно не сомневаться.

– Ее нужно подвести к этому постепенно. Она вас прекрасно знает и любит. Она хочет вам счастья и знает, насколько тяжелым грузом лежит на вас исчезновение брата. К тому же она считает, что вы можете сами о себе позаботиться. Пара осторожных намеков… Пусть она привыкнет к идее. Сделайте так, чтобы она сама считала, что вам нужно отправиться в Австралию с мисс Картрайт. Пусть она будет уверена, что, как только мисс Картрайт устроит свою племянницу, вы вернетесь вместе. Как по мне, это звучит очень правдоподобно.

– Мне все это представляется все более и более разумным, – сказала я. – Хотя, если честно, поначалу этот план показался мне сумасшедшим.

– Что ж, работайте постепенно.

– О, Реймонд, я в самом деле вас люблю.

– Значит, меняем план. Женимся и едем вместе.

Я покачала головой.

– Когда я узнаю, что случилось с Филиппом, я вернусь, и тогда мы поженимся.

– Ловлю вас на слове, – улыбнулся он.

В открытом море

В яркий сентябрьский день вместе с Фелисити Дерринг и мисс Картрайт я взошла на борт «Южного креста». Последние недели пронеслись столь стремительно, что у меня даже не было времени обдумать то, что происходило со мной. Когда я оглядывалась назад, появление Яна, а теперь и мой отъезд казались мне чем-то невероятным. Еще год назад я бы не поверила, что подобное может когда-либо случиться со мной.

В душе у меня была неразбериха. С одной стороны, я делала то, что страстно желала сделать, что должна была сделать, если хотела когда-нибудь обрести покой. Но с другой стороны, я затеяла предприятие, которое имело все шансы закончиться жестоким разочарованием.

Бабушку М уговорить оказалось непросто.

– Сумасбродная затея! – провозгласила она. – Что ты будешь делать, когда попадешь туда?

Я ответила:

– Буду ждать развития событий. Но я сердцем чувствую, что узнаю правду.

– Реймонд меня удивляет. Это он тебя подстрекает, да? Я-то думала, он сделает все, чтобы задержать тебя здесь.

– Реймонд понимает меня. Он знает, что я не смогу быть счастлива, пока не узнаю правду. Филипп – часть меня. Вы должны понять это, бабушка. Мы всегда были вместе. Я не могу просто выбросить его из своей жизни, не зная, где он, что с ним.

– А ты не думаешь, что я чувствую то же самое? Или только у тебя есть чувства?

– Я знаю, бабушка, – сказала я. – Но я выясню, я вернусь, и, когда я вернусь, мы с Реймондом поженимся. Он все понимает. Поэтому и помогает мне.

– Я не хочу потерять вас обоих.

– Не потеряете, бабушка. Я вернусь. Может, еще Филиппа с собой привезу.

– По-твоему, он что, прячется от нас?

– Я не знаю, бабушка. Но собираюсь выяснить. Попытайтесь понять. У вас теперь есть Ян…

– Хм. Как видно, теперь следующей придется мне в Австралию отправляться. Как я узнаю, случись вдруг что-то с тобой?

– Бабушка, это всего лишь путешествие. Множество людей их совершает. Я буду с Фелисити и мисс Картрайт. И мне придется вернуться домой, когда мисс Картрайт будет возвращаться.

Не могу сказать, что бабушка М всецело одобрила этот прожект, но по крайней мере она смирилась.

После первой встречи я стала чаще видеться с Фелисити и мисс Картрайт и, мне казалось, неплохо изучила мисс Картрайт. Она была из тех прямолинейных, самоуверенных женщин, которые столь колоритны, что превращаются в некий комический персонаж. Я даже догадывалась, что она скажет, до того как та открывала рот.

С Фелисити дело обстояло иначе. На первый взгляд она казалась смирной и довольно скучной. Но я не была уверена, что это впечатление соответствует действительности. Я чувствовала, что она скрывает какие-то тайны. Хотелось бы мне знать, какие.

Я размышляла о том, что мне делать, когда я окажусь в Сиднее. Вероятно, мне пришлось бы сопровождать их до того места, которое они называли в разговорах «хозяйством» и которое, как я вскоре узнала, находилось в Новом Южном Уэльсе, в нескольких милях от Сиднея. Там, очевидно, мне пришлось бы пожить какое-то время, до тех пор, пока мисс Картрайт не будет готова возвращаться. Но что я там могла найти? Очень маловероятно, чтобы жених Фелисити знал Филиппа. На такое совпадение можно было не рассчитывать.

И все же я плыла в Австралию, охваченная непоколебимой уверенностью, что что-нибудь меня направит. Я все еще думала об Анне Алисе, и меня не покидало странное ощущение, что она наблюдает за мной, помогает в пути, хочет, чтобы я туда приплыла.

Бабушка с Реймондом и Яном приехали в Тильбюри проводить нас. Было приятно видеть, как Ян обнял бабушку, словно утешая. Губы ее были плотно сжаты, неодобрительно и одновременно чтобы не выдать волнения. Но в душе я знала, что она все понимает и что в моем возрасте, если бы подвернулась такая возможность, она бы поступила так же, как я.

У меня ни на миг не возникло мысли, что она верит в успех моего предприятия, но она понимала, что я должна была что-то делать. Я не могла бездействовать. Я должна была попытаться, и если я не преуспею, то вернусь домой и уж потом, если и не смогу обо всем забыть, то по крайней мере буду знать, что сделала все, что в моих силах, и должна принять данность.

Надо сказать, я была рада, когда прозвучали последние прощальные слова. Расставание всегда рождает боль. Отправляясь в путь, ты чувствуешь, какое настроение создают все те, кто находится вокруг тебя – родители, сыновья, дочери, любимые. И ты чувствуешь волнение тех, кто покидает дом и отправляется в неизвестность… Даже если они сами избрали этот путь.

Реймонд крепко сжал мои руки и сказал:

– Когда вы вернетесь…

– Да, когда я вернусь, – повторила я.

– Это будет скоро.

– Кто знает, может, и не очень.

– Я буду встречать.

– Да… Пожалуйста, встретьте меня. И спасибо вам, Реймонд. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

Я прижалась к нему на миг, потом снова поцеловала бабушку и Яна и, не оборачиваясь, поднялась по трапу на борт.

Ну и шум! Какая суматоха повсюду! Матросы бегали по всему кораблю как будто совершенно беспорядочно. Доносились приказы, гудели сирены.

Фелисити и мисс Картрайт заняли одну каюту. Я поселилась в соседней вместе с молодой австралийкой, путешествовавшей с родителями.

Осмотрев маленькое помещение, которое должно было стать моим домом на несколько недель, я попыталась представить, как здесь будут проходить мои дни. Из мебели в каюте имелось две койки, туалетный столик, несколько полок и шкаф. Вскоре появилась моя попутчица, рослая девица, загорелая, с густыми и жесткими волосами, примерно моего возраста и довольно свободная в общении.

Она сказала:

– Здравствуйте. Так мы, значит, соседями будем, да? Тесновато здесь, да, но что поделать, будем обживаться. Не против, если я займу верхнюю койку? Не люблю я, когда через меня кто-то карабкается наверх.

Я сказала, что совершенно не против.

– Надеюсь, у вас багажа не много, – прибавила она. – Тут и так развернуться негде. Меня зовут Мэйзи Уинчелл. Папа с мамой поселились дальше по коридору в нескольких каютах от нас. Мы торгуем шерстью. А вы зачем плывете? Дайте угадаю. Собираетесь выйти замуж. Угадала? Какой-то австралиец приплыл в Англию подыскать жену и нашел вас.

– Абсолютно неправильно, – ответила я. – Хотя я путешествую с подругой, которая в самом деле плывет с этой целью. Меня зовут Анналиса Мэллори.

– Ух ты, мне нравится! Анналиса! Зовите меня Мэйзи. Меня все так называют, и вам придется научиться обходиться со мной без всяких глупых церемоний.

– Я готова к этому, Мэйзи.

Она одобрительно кивнула, и мы разделили между собой место в комоде, на полках и в шкафу.

После этого я пошла в соседнюю каюту проверить, как дела у Фелисити с мисс Картрайт.

Мисс Картрайт жаловалась на тесноту, но Фелисити сказала, что это даже удобно, потому что так ее чемоданы, набитые нужными вещами, будут всегда под рукой.

В столовую мы вышли вместе.

Людей там было немного. Капитана мы не увидели, что неудивительно, рассудила я, потому что он в ту минуту наверняка находился на мостике и выводил корабль из порта. Мы были слишком взволнованны, чтобы есть, хотя суп выглядел очень аппетитно.

Я заметила, что один из сидевших рядом с нами мужчин наблюдает за нами. Мужчина обращал на себя внимание своим ростом. Он был наверняка выше шести футов и имел соответствующей ширины плечи. В его взгляде читалась до поры до времени сдерживаемая дерзость, что мне не понравилось, поскольку он явно заинтересовался нашей компанией. Его очень светлые волосы имели оттенок, который бывает у людей, проводящих много времени на открытом воздухе. На смуглом лице неожиданно ярко горели голубые глаза. Когда я натыкалась на его взгляд (чего невозможно было избежать, потому что каждый раз, поднимая глаза, я видела, что он смотрит прямо на меня), он улыбался.

Мне приходилось опускать глаза или смотреть в сторону.

Мисс Картрайт сказала, что суп недостаточно теплый и остается только надеяться, что мы тут не отравимся. Она слышала, что на кораблях всегда плохо готовят.

Фелисити разговаривала мало. Она была очень бледна. Несомненно, приготовления к путешествию отняли у нее много сил, и то, что она покинула дом ради человека, с которым была знакома всего месяц до того, как решила выйти за него замуж, для нее было серьезным шагом.

Когда мы уходили из столовой, здоровяк все еще сидел на своем месте, и нам пришлось пройти рядом с ним.

Он сказал:

– До свидания.

Не оставалось ничего другого, кроме как ответить, и я произнесла:

– До свидания.

– А я думал, нам предстоит веселая ночка, – прибавил он.

Я кивнула и поспешила уйти.

– Какая дерзость! – возмутилась мисс Картрайт, когда мы оказались в коридоре. – Обращаться к нам таким тоном! Да еще говорить о какой-то веселой ночке!

– Может быть, он просто хотел показаться приветливым, – заметила я.

– Думаю, капитан или кто-то из офицеров должен представить нас тем, кого мы должны знать.

– Вряд ли это будет так официально, – ответила я. – Но поживем – увидим.

Попрощавшись с ними, я сказала, что хочу пойти в свою каюту разбирать вещи.

Что я и сделала. Пока я возилась с чемоданом, вернулась Мэйзи. Она подтвердила всеобщее мнение, что море будет неспокойным.

– Подождите, мы еще выйдем в залив, – усмехнулась она.

– Вы, должно быть, опытный путешественник.

– Папа плавает каждые два года или около того. Я уже говорила, мы шерстью занимаемся. У нас хозяйство к югу от Мельбурна. Мама плавает с ним, и я не разрешаю им оставлять меня одну. Я люблю бывать на нашей родине.

– Вам нравится путешествовать?

– Да. Но домой возвращаться тоже неплохо… Там можно расслабиться и почувствовать себя свободно.

– Вы находите нас слишком чопорными?

Мэйзи посмотрела на меня и рассмеялась.

– А вы-то сами как думаете?

Потом она начала рассказывать про их «собственность» у Мельбурна.

Я сказала:

– Я должна познакомить вас с мисс Дерринг. Я путешествую с ней и с ее тетей. Так вот, она собирается выйти замуж за владельца одного такого хозяйства недалеко от Сиднея.

– О, это в Новом Южном Уэльсе, а мы в Виктории.

Я рассмеялась вместе с ней.

– Что правда, то правда, – сказала я. – В гостях хорошо, но дома лучше.

Я подумала, что мы с ней прекрасно поладим.

Они были правы, ночь оказалась бурной. Я проснулась оттого, что чуть не вылетела из койки.

– Это еще ничего, бывает и похуже, – раздался сверху веселый голос Мэйзи. – Жаль, что так рано началось. Те, кто первый раз, еще не успели научиться бороться с морской болезнью.

– А оно приходит в определенное время… это умение?

– Для кого-то да, а кто-то так и не может научиться. Кому-то дано быть моряком, а кому-то нет. Надеюсь, вы из первых. Просто попробуйте забыть о качке. Вот и весь секрет. Свежий воздух тоже помогает… Я устала. Спокойной ночи. Сегодня нашу колыбельку хорошо качает.

Я какое-то время лежала, прислушиваясь к скрипу дерева и свисту ветра, под глухие удары волн в бока корабля. Мэйзи была права. Качка убаюкала меня, и я заснула.

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила, что ветер не стих. В каюте было трудно удержаться на ногах, но я сумела добрести до ванны и переодеться. Морская болезнь не коснулась меня, но эти операции отняли достаточно много времени из-за постоянного движения корабля.

Мэйзи подала голос с верхней койки:

– Я встану, когда вы уйдете. Давайте и на будущее так договоримся. Здесь не хватит места нам обеим одеваться одновременно. Завтракать хотите?

– Разве что кофе с бутербродом.

– Это хорошо. Потом я бы на вашем месте вышла подышать свежим воздухом. Если вы можете принимать пищу, значит, все в порядке. Еда и свежий воздух.

Я сходила в соседнюю каюту к Фелисити и мисс Картрайт.

Обеим было дурно, и у них было только одно желание – чтобы их никто не трогал, поэтому я направилась в столовую. Там не было ни души. Я выпила кофе, съела бутерброд и, следуя совету Фелисити, вышла на палубу.

Волны перекатывались через нее, и я с трудом удерживалась на ногах. Обнаружив сухое местечко под спасательной шлюпкой, я закуталась в плед, который нашла здесь же, в ящике, села и стала смотреть на бушующее море.

Думала я о прибытии в Сидней. «Сумасбродная затея», представился мне голос бабушки. Так ли?

Вдруг я заметила фигуру, идущую по палубе, и сразу поняла, что это тот здоровяк из столовой. К вспыхнувшему ощущению раздражения неожиданно примешалось любопытство. Меня бы не удивило, если бы я узнала, что он специально пришел сюда следом за мной.

Мужчина подошел ко мне и сел рядом.

– Вот так встреча, – сказал он. – А вы отважная юная леди, если не побоялись бросить вызов силам природы.

– Мне сказали, это полезно.

– Если хватает мужества. Девяносто процентов наших пассажиров стонут по своим каютам. Вы это знаете?

– Не слышала о таком и не думаю, что ваша цифра соответствует действительности.

– Сколько человек вы увидели в столовой? Сколько здесь, на палубе? К счастью, только двое, что гораздо интереснее, чем толпа.

– Вы так считаете?

– Я уверен. Однако я совсем забыл о манерах. Нужно было, прежде чем садиться, спросить разрешения.

– Не поздно ли спрашивать разрешения?

– Это, как говорится, fait accompli[5]. Где еще тут можно сесть? Это единственное сухое место… здесь, под спасательной шлюпкой. Разрешение получено?

– Что вы станете делать, если вам будет отказано?

– Все равно останусь сидеть с вами.

– В таком случае, ваш вопрос был излишним, вы не находите?

– Я вижу, вы весьма последовательная юная леди. Позвольте представиться. Мильтон Харрингтон. Благородное имя, вы подумаете. «О Мильтон, должен жить ты в эти годы…»[6] и все такое. Я вам расскажу, почему меня так назвали. Моя матушка была очень красивой женщиной (о чем вы, несомненно, можете судить по моему очарованию, унаследованному от нее), и, прежде чем явить себя свету, я, признаться, доставил ей массу неприятных минут. Она на время утратила возможность предаваться светским развлечениям, что, надо сказать, составляло смысл ее существования. Потерянный рай, понимаете? И как только меня, прекраснейшего из херувимчиков, вложили ей в руки, она воскликнула: «Возвращенный рай». После этого я уже не мог стать никем другим, кроме Мильтона.

Я рассмеялась, позабыв волнение, вызванное неистовством погоды. Я перестала думать о цели своего почти безнадежного путешествия. Мне просто стало весело. Он был так уверен в себе, так настойчив в своем желании познакомиться!

– А теперь, – сказал он, – ваша очередь.

– Анналиса Мэллори, – ответила я. – Анна и Алиса – имена, которые переходили в нашем роду из поколения в поколение. И моя бабушка, перед которой встала задача меня назвать, просто соединила их вместе, вот и получилась Анналиса.

– Анналиса, – повторил он. – Мне нравится. Необычное имя. Оно вам подходит.

– Спасибо за комплимент… Если это был комплимент. «Необычное» может означать и «необычно неприятное».

– В вашем случае это означает совершенно противоположное.

– В таком случае я повторю благодарность. Вы часто путешествуете? Как долго продержится такая погода?

– Погоду невозможно предсказать. Плавание может быть тяжелым, а может быть легким. Все в руках Божьих. Ответ на ваш первый вопрос: да, я часто путешествую. Домой я попадаю в среднем раз в году.

– В Англию?

– Да. Мне принадлежит сахарная плантация. Время от времени я наезжаю в Лондон по торговым делам. А вы почему плывете в Австралию?

– Я путешествую с подругой и ее тетей. Она собирается выйти замуж.

– Еще ни разу я не плавал, чтобы на корабле со мной не плыла хотя бы одна юная леди, собирающаяся выйти замуж. Когда мужчинам вдали от дома становится одиноко, они едут домой, находят невесту и везут к себе, чтобы та разделила их одиночество. Поначалу я решил, что вы собираетесь присоединиться к какому-то одинокому мужчине.

– Вы очень ошибаетесь.

– И я рад этому.

– В самом деле?

Он рассмеялся.

– О да, в самом деле. Я не мог думать о том, что такая юная леди стала бы заниматься всем тем, чем приходится заниматься в хозяйстве где-нибудь посреди саванны. Безжалостное солнце испортит прекрасную английскую кожу. Вы и не представляете, как вам повезло в вашей дождливой стране, где солнце не иссушает урожаи и не убивает скот, где ураганы не сдувают плоды многолетней работы, где не бывает нашествий саранчи…

– Вы как будто говорите о казнях египетских.

– Так оно и есть.

– Почему же люди остаются там?

– Не так-то просто собраться и двинуться в Землю обетованную.

– Вы поэтому там живете?

– Я живу не в австралийской саванне. Я живу на Карибе. Это остров более чем в ста милях от Австралии. Там обосновался еще мой отец, и я от него унаследовал плантацию. На Карибе сахарный тростник хорошо растет. Но однажды я продам плантацию и уеду домой. Куплю большое поместье с усадьбой… ферму и все такое… и стану английским сквайром.

– У сквайров на их земле обычно жили поколения предков.

– Ничего, я обойдусь без этого, – сказал он. – Скажите, чем вы будете заниматься, когда окажетесь в Австралии?

– Я собираюсь побывать на свадьбе подруги, задержаться еще на какое-то время, а потом, очевидно, вернусь домой с ее тетей.

– Я часто бываю в Сиднее. Мы станем друзьями?

– Откуда же мне знать? Дружба это не то, что решается при короткой встрече. Ее нужно взрастить, она появляется постепенно.

– Так взрастим ее.

– Я не хочу принимать поспешных решений, – ответила я. – Мы только вчера сели на корабль и до этого виделись один раз в столовой.

– Когда я повел себя довольно самоуверенно. Когда наша дружба начнет взращиваться, вы узнаете, что это моя отличительная особенность. Вам такое нравится?

– Это зависит от того, в каких случаях такая особенность проявляется.

– Мы с вами поладим. У нас много общего.

– Вы считаете меня самоуверенной?

– Самоуверенность прячется за утонченными манерами совершенной леди. Я вижу, как она выглядывает. К примеру, что вы делаете здесь, на палубе, с мужчиной, который вам не был представлен?

– У меня есть смягчающие обстоятельства. Погода заставила меня спрятаться здесь, а поскольку это единственное место, где можно укрыться, вы неизбежно должны были тоже оказаться здесь. Корабль мне не принадлежит, поэтому я не могу приказать вам оставить меня.

– Логично. Но я все равно думаю, что прав насчет самоуверенности. Время покажет, вот увидите.

– Кажется, ветер немного утих.

– Похоже… Совсем чуть-чуть.

– Пойду в каюту, проверю, как там мои попутчицы.

– Не могут встать с коек?

– Боюсь, что да.

– Они, наверное, еще не скоро придут в себя.

– Ничего, я все равно схожу к ним.

Я встала и в ту же секунду упала бы, если бы не успела схватиться за ограждение палубы. Он тут же бросился ко мне и подхватил меня, его лицо оказалось совсем рядом с моим. Никогда еще я не видела столько тревоги в глазах мужчины.

– Осторожнее, – воскликнул он. – Вас может смыть за борт любой случайной волной. Не подходите близко к борту. Позвольте, я проведу вас вниз.

Он обвил меня рукой и крепко прижал к себе. Мы не пошли, а скорее покатились по палубе. У меня перехватило дыхание, и я обрадовалась, что меня держит эта сильная рука.

– Покидая Англию, я думал: «Ах, потерянный рай», – сказал он. – Но теперь я думаю о возвращенном рае. Видите, не зря меня назвали Мильтоном.

Я снова засмеялась. Новое знакомство к этому располагало.

Кое-как я доковыляла до каюты. Мисс Картрайт выглядела изможденной, Фелисити – не намного лучше.

Она простонала:

– Это ужасно! Сколько еще нам это терпеть? Я думала, что умру.

– По-моему, погода налаживается.

– Хвала небесам!

– Где вы были? – подала голос мисс Картрайт.

– На палубе. Моя соседка по каюте сказала, что дышать свежим воздухом полезно.

– Вы так раскраснелись, как будто вам там даже понравилось, – заметила Фелисити.

Я улыбнулась и подумала: «А ведь мне и в самом деле понравилось».


Спустя два дня погода наладилась. Мисс Картрайт была измождена. Она страдала сильнее Фелисити и, должно быть, прокляла тот день, когда решила ввязаться в это опасное предприятие. Мы только три дня находились в море, а она уже не могла дождаться его окончания. Мысль о предстоящих неделях плавания приводила ее в ужас.

Я же к этому времени уже довольно близко познакомилась с Мильтоном Харрингтоном, который появлялся, как джинн из лампы, везде, где бы я ни была.

Не стану кривить душой, мне нравилось такое внимание, тем более со стороны мужчины, к которому на корабле относились с большим уважением. Оказалось, что он состоит в дружбе с капитаном и вся команда его прекрасно знает. У меня создалось впечатление, что он находится здесь на особом положении.

Когда мы достигли Мадейры, нашей первой остановки, он спросил, не будем ли мы сходить на берег. Я ответила, что да, конечно, но мисс Картрайт стальным голосом возразила, что леди не должны гулять по незнакомому месту без сопровождения.

Он серьезно посмотрел на нее и сказал:

– Вы совершенно правы, сударыня. Леди не подобает гулять одним, поэтому я прошу у вас разрешения сопроводить их.

– Но, мистер Харрингтон, я не могу вам дать такое разрешение. Мы с вами почти не знакомы.

Однако я не без удивления заметила, как восторженно заблестели ее глаза. Странно. Я-то думала, что его типично мужская заносчивость, его выставляемая напоказ самоуверенность не найдут отклика в сердце старой девы. Все вышло с точностью до наоборот. Она решила, что он, как она это называла, «настоящий мужчина», и уважала его за это.

Она как будто заколебалась, но возможность прогуляться в его компании оказалась слишком заманчивой.

– Что ж, мистер Харрингтон, если мы оба пойдем…

– Предоставьте это мне. Я покажу вам остров. Он прекрасен. Это идеальное место для первой остановки. Для меня это давно самый любимый порт. Теперь я могу поделиться с кем-то своим восторгом.

То был поистине счастливый день. Он взялся руководить нами и был так обходителен с мисс Картрайт, всегда заботясь в первую очередь о ее удобстве, что она прямо расцвела. Я подумала, что ее муки первых дней плавания были оправданы, раз привели к этому.

Он нанял запряженную волом повозку, и мы поехали осматривать город. Мы побывали на рынке, где насладились великолепным зрелищем цветочного изобилия, осмотрели красный каменный собор, проехали мимо дворца губернатора, увидели старую крепость Сан-Лоренсу и прекрасные сады, разбитые во дворе старинного францисканского монастыря.

Мильтону Харрингтону захотелось посмотреть на сахарный тростник, который рос здесь в изобилии, поэтому мы выехали из города.

Он много и со знанием дела рассказывал о производстве сахара, о том, как из срезанных стеблей специальными прессами выдавливают сок, который потом выпаривают. Рассказ его был таким захватывающим, что мне захотелось побывать на его острове и все увидеть своими глазами.

– Тростник сюда завезли с Сицилии, Кипра и Крита еще в пятнадцатом веке, и в то же время добыча сахара стала одной из основных отраслей производства на острове. Сейчас, конечно, остров знаменит своим вином. Кто не слышал о мадере? Знаете что, мисс Картрайт, сейчас я буду очень бестактен. Вы позволите?

– О, мистер Харрингтон, – ответила мисс Картрайт со смешком, – если вы настаиваете, разве могу я вас остановить?

– Разумеется, я буду всецело подчиняться вашим указаниям, но я хотел сказать, что у меня здесь есть хороший друг. Он держит винный погреб и с удовольствием покажет вам, как делается вино. Он может даже предложить вам выпить стаканчик.

– Боже мой, мистер Харрингтон, это совершенно недопустимо!

– Вам нечего бояться, мисс Картрайт, у вас есть защитник.

Итак, мы оставили нашу воловью повозку у домика винодела и спустились в погреб, где нас приветствовал смуглый мужчина в большом кожаном фартуке, разговаривавший по-португальски и очень быстро. Время от времени он переходил на ломаный английский и был явно весьма рад видеть Мильтона Харрингтона.

После небольшой экскурсии по винным погребам нам предложили сесть на стулья в форме бочек, расставленные вокруг круглого стола, после чего были принесены несколько бутылок мадеры.

Мы дружно признали вино восхитительным. Быть может, под воздействием мадеры, быть может, по какой-то иной причине, но Фелисити стала очень разговорчивой. Она явно наслаждалась нашей экскурсией и сказала, что остров ее буквально очаровал, и она хотела бы провести здесь какое-то время.

– Но это задержит наше прибытие в Австралию, – заметил Мильтон. – Я уверен, вам всем не терпится до нее добраться.

Секундная задержка с ответом сказала мне – и, я не сомневаюсь, Мильтону Харрингтону – очень многое. Фелисити была испуганной маленькой женщиной, и сейчас, приближаясь к новой жизни, она начинала задумываться, не совершила ли ошибку.

– Ах, да… да, конечно же, – произнесла она чересчур порывисто и оттого неубедительно. Но я никогда не забуду, каким жалостным сделался ее взгляд.

– Где находится хозяйство, куда вам нужно попасть? – спросил Мильтон Харрингтон.

– В нескольких милях от Сиднея.

– Как оно называется? Возможно, я его знаю.

– «Хозяйство Грэнвилла». Грэнвилл – это фамилия моего жениха.

– Ваш жених Уильям Грэнвилл? – довольно холодным голосом произнес Мильтон Харрингтон.

– Да.

– Вы его знаете? – быстро спросила я.

– Можно сказать, шапочное знакомство. Я в Сиднее бываю в среднем раз в месяц. Я встречал его в гостинице, где собираются скотоводы и торговцы со всего мира.

– Какое странное совпадение! – удивилась мисс Картрайт.

– На самом деле, не такое уж странное, – ответил ей Мильтон Харрингтон. – Видите ли, жизнь там не такая, как в Лондоне. Возможно, вы этого не знаете, но во всей Австралии людей живет гораздо меньше, чем в Лондоне, Бирмингеме, Манчестере или в любом большом городе. Население там рассеяно на огромных территориях. Люди едут за многие мили, чтобы собраться в одной гостинице. Нет ничего странного в том, что происходят такие встречи.

– Да, конечно, – сказала я, но меня начало охватывать беспокойство.

Мисс Картрайт удалось убедить выпить еще один стакан вина, и после этого она начала много смеяться.

Попрощавшись с виноделом, мы сели на повозку и вернулись на корабль.


Беспокойство не прошло. Я была уверена, что Мильтону Харрингтону что-то известно об Уильяме Грэнвилле и что он не все рассказал в домике винодела, поскольку знал, что его рассказ будет неприятен.

Я решила спросить его об этом напрямую, как только мы останемся одни. Горькую правду лучше узнать сразу. Я начала относиться к Фелисити покровительственно. Наверное, эта ее беспомощность заставила меня почувствовать себя в ответе за нее, и я решила, что, если нас ждет не то, на что мы рассчитывали, мы должны это знать.

Подстеречь его было несложно, и я сразу перешла к делу.

– Я бы хотела поговорить с вами, – сказала я. – Где-нибудь, где нам никто не помешает.

Он удивленно поднял брови и ответил:

– Разумеется. С удовольствием.

Мы сели в уединенном уголке на палубе.

– Дело скорее не в том, что вы сказали, а в том, как вы это сказали, – начала я. – Я имею в виду разговор у винодела, когда было упомянуто имя Уильяма Грэнвилла. Вам ведь что-то о нем известно, правда?

– Да, немного.

– Что вы знаете?

– Что у него есть хозяйство недалеко от Сиднея.

– Это мы все знаем. Что-то особенное вам известно?

– Что вас интересует? Рост? Цвет волос? Глаз?

– Будьте серьезнее. Мисс Дерринг собирается выйти за него замуж. Если с ним что-то не так, мы должны быть готовы. Пожалуйста, расскажите.

– И что вы сделаете, если узнаете о чем-то, по вашему мнению, плохом?

– Расскажу об этом ей. Мы могли бы решить…

– Мнение другого человека всегда нужно преподносить осторожно. Каждый может ошибаться.

– Почему же вы тогда сказали…

– Дорогая мисс Анналиса, я ничего не говорил.

– Не говорили, но дали понять. Вы его знаете, но, похоже, скрываете что-то… Что-то такое, о чем вы предпочли умолчать.

– Лично я с ним почти не знаком. Так, кое-какие слухи… разговоры. В небольших сообществах люди часто обсуждают друг друга. И не всегда с лучшей стороны.

– Может, прекратите ходить вокруг да около и скажете прямо, о чем слухи?

– Ничего особенного. Он намного старше мисс Дерринг.

– Она это знает. И при большой разнице в возрасте бывают вполне удачные браки. Дело в другом, верно?

– Вы так настойчивы. Я скажу, что слышал: он пьет. Такое с людьми бывает в этих одиноких местах.

– Понятно. И это заставило вас так себя вести?

– Я никак себя не вел.

– Ваше молчание было слишком красноречивым.

– Я прошу прощения, если заставил мисс Дерринг волноваться.

– Она этого не заметила. Но по ней видно, что она не уверена. Если бы она доверилась мне, я бы смогла ей помочь.

– Она познакомилась с ним в Лондоне?

– Да. Когда он приехал подыскивать жену.

– Что ж, она сама согласилась выйти за него. Ее никто не заставлял.

– Я очень волнуюсь за нее.

Он накрыл мою руку своей.

– Вы такая милая, – сказал он.

Я тотчас вырвала руку.

– Что еще вам о нем известно?

Он пожал плечами и промолчал. Однако у меня создалось впечатление, что он не договаривает.

Я встала, он тоже поднялся.

– Не хотите ли пройтись по палубе и присоединиться ко мне за аперитивом?

– Спасибо, нет. Я возвращаюсь в свою каюту.

Он не уменьшил мое беспокойство, даже, наоборот, усилил.


Покинув Мадейру, мы снова попали в плохую погоду. Теперь Фелисити переносила качку гораздо лучше, чем в прошлый раз, но мисс Картрайт сделалось совсем худо. Два дня она не вставала с койки и даже после, когда море успокоилось, продолжала хворать и была очень слаба.

Мы уже проплывали по теплым водам вдоль западного побережья Африки, и теперь сидеть на палубе было сплошным удовольствием. Мисс Картрайт поднялась к нам и села в одно из кресел. Вид у нее был болезненный, и Фелисити призналась мне, что очень волнуется.

– Я уверена, ничто не заставило бы ее отправиться в это путешествие, даже долг передо мной, если бы она знала, как на нее будет воздействовать неспокойное море, – сказала она. – Если погода снова испортится, боюсь, для нее это добром не кончится.

Пробыв на палубе совсем недолго, мисс Картрайт пожелала вернуться в каюту. Мы с Фелисити отвели ее вниз и остались бы с ней, но она сказала, что хочет заснуть, если получится.

Когда мы вернулись на палубу, Мильтон Харрингтон подошел к нам и сел рядом.

– Мисс Картрайт совсем плохо выглядит, – заметил он, и Фелисити призналась, что очень боится за нее и думает, что она может быть действительно очень больна.

– Мы снова можем попасть в плохую погоду, когда будем огибать мыс, – сообщил он. – Этот мыс так и называется – Мыс Штормов.

– О боже! – вздохнула Фелисити.

– Есть такие люди, которые не переносят море, и мисс Картрайт, боюсь, из таких. А когда она доберется до Австралии… Ее будет ждать обратное плавание.

– Жаль, что она не может вернуться домой, – сказала Фелисити.

– Это достаточно просто сделать.

– Как?

– Она может высадиться и поехать обратно из Кейптауна.

– Одна! – в ужасе воскликнула Фелисити. – Нет, на это мы не можем пойти.

– Она настолько плоха, что нужно что-то придумать, – сказал Мильтон Харрингтон. – Я хорошо знаю Кейптаун. У меня там есть друзья.

– Похоже, у вас повсюду есть друзья, – заметила я.

– Я много путешествую, бываю в разных местах и повсюду завожу знакомства.

– Коллекционируете друзей, как сувениры? – поинтересовалась я.

– Можно и так сказать. Я могу что-нибудь организовать.

Фелисити смотрела в море. Думала ли она о том, чтобы самой высадиться в Кейптауне и отправиться в обратный путь?

– Я поговорю с мисс Картрайт, – сказал Мильтон Харрингтон.

– Вы? – воскликнула я.

– Да. Почему бы нет? Я уверен, она меня послушает.

– Наверняка мнение мужчины для нее будет гораздо ценнее мнения любой представительницы ее пола.

– Да, я всегда считал ее умной женщиной. – Он посмотрел на меня и рассмеялся. – Жаль, что вы не разделяете ее мнения, мисс Анналиса.

– Нельзя ли быть посерьезнее?

– Конечно, можно. Ей нужно вернуться. В этом я не сомневаюсь и могу легко устроить. Я мог бы пересадить ее на другой корабль. Там даже мог бы оказаться кто-то из моих знакомых, кто присмотрел бы за ней в пути. Людям с ее здоровьем лучше оставаться дома.

Я посмотрела на Фелисити, та кивнула:

– Она ни за что не согласится оставить нас одних.

– Я скажу ей, что присмотрю за вами.

– Вы! – снова воскликнула я. – Она посчитает, что это совершенно недопустимо. Ведь мы даже не знали вас до того, как сели на корабль.

– Дружба быстро крепнет, когда люди живут бок о бок. Ей, конечно, предстоит обратный путь, но с каждым днем она будет ближе к дому. Вы не представляете, как это порой помогает.

– Дома нам разрешили плыть только потому, что мисс Картрайт вызвалась нас сопровождать, – рассказала я ему. – Они считают, что молодым женщинам не пристало отправляться на другой конец света одним.

– Это только лишний раз доказывает, как могут ошибаться люди. Вы вдвоем здесь сами заботитесь о мисс Картрайт. Оставьте это мне. При следующей встрече я осторожно намекну ей на такой выход.

Так он и сделал.

На следующий день погода вновь наладилась, и мисс Картрайт вышла на палубу. Фелисити села с одной стороны от нее, я – с другой. Она выглядела очень нездоровой, и яркое солнце выжелтило ее кожу.

Мильтона Харрингтона долго ждать не пришлось. Проходя по палубе, он заметил нас и подошел.

– Мисс Картрайт! Какое удовольствие видеть вас! – Он подтянул кресло. – Позволите к вам присоединиться?

– Если хотите, – ответила мисс Картрайт с довольным видом.

– Я очень расстроился, когда услышал, что вам нездоровилось, – обратился он к ней. – Море иногда делает такое с людьми. Некоторым лучше вообще никогда не плавать.

– И я одна из них, – сказала мисс Картрайт. – Поверьте, мистер Харрингтон, покончив с этим, я никогда в жизни больше не сяду на корабль.

– Вы правы, лучше вам держаться от моря подальше. Жаль только, что путь впереди неблизкий. А потом еще вам предстоит долго плыть обратно.

– Умоляю, не говорите этого. Меня бросает в дрожь, когда я думаю об этом.

– Вы, конечно, могли бы сократить путешествие.

– Сократить? Каким образом?

– Вернувшись домой из Кейптауна.

Я увидела, как в ее глазах загорелся огонь, но потом погас.

– Но, мистер Харрингтон, я должна доставить племянницу к ее будущему мужу. Я отвечаю за нее и за мисс Мэллори.

– И вы исполняете свои обязанности в самом лучшем виде. Но, мисс Картрайт, если вы заболеете, кто заменит вас?

– Мне нужно преодолеть эту слабость.

– Даже такая самоотверженная и мужественная леди, как вы, не сможет преодолеть море.

– Я должна постараться.

– Если вы решите вернуться домой из Кейптауна, мне будет несложно это устроить.

– Как это? Что вы имеете в виду?

– Я мог бы вас пересадить на корабль, идущий обратным курсом. У меня есть друзья, которые постоянно плавают этим маршрутом, и я мог бы представить вас кому-нибудь из них, чтобы вам не пришлось плыть одной.

– Мистер Харрингтон, вы так добры, но я нахожусь здесь ради того, чтобы присматривать за племянницей.

– Будущий муж ждет ее в Сиднее. Когда они встретятся, он возьмет на себя заботу о ней.

Какое-то время она молчала. Щек ее коснулся едва заметный румянец. Возможность скорого возвращения на родную английскую землю не оставила ее равнодушной.

– Это, конечно, будет довольно хлопотно, но ничего невозможного в этом нет. Я бы даже сказал, это будет совсем нетрудно.

– Но эти две…

– Они вполне благоразумные юные леди. К тому же я прослежу, чтобы с ними ничего не случилось. Вы можете смело доверить их мне.

Я слушала наглеца и только диву давалась. Он буквально подталкивал ее к согласию. Почему? Я много о нем думала. Его интерес ко мне, конечно, не мог не заинтриговать меня. Чувствовалась в нем какая-то энергия, сила, напористость. Он разительно отличался от Реймонда и, бесспорно, был из тех мужчин, которые способны на все. Я все больше и больше начинала понимать, каким надежным и каким предсказуемым был Реймонд.

– Но, мистер Харрингтон… – пробормотала мисс Картрайт.

– Я знаю, вы думаете о том, что мы знакомы совсем недавно. Но мы за это короткое время видели друг друга чаще, чем иные друзья видятся за годы. Неважно, сколько дней мы знакомы, важно, сколько времени мы провели вместе. Подумайте вот о чем, мисс Картрайт. Нам предстоит пересечь огромный океан. Да, вам придется совершить плавание в обратную сторону из Кейптауна, но к тому времени, когда мы доплывем до Австралии, вы уже будете дома. А там ваше здоровье очень быстро восстановится.

– Послушать вас, так это все просто.

– Во всяком случае, помните, что это возможно.

После этого он заговорил о другом, стал рассказывать, в каких местах ему приходилось бывать во время многочисленных путешествий. И, по его признанию, он всегда мечтал о возвращении в Англию. Он пообещал себе, что когда-нибудь осядет там навсегда.

О Кейптауне он больше не вспоминал, но в этом не было необходимости, потому что зерно сомнения уже было посеяно.

Я прекрасно видела, что мисс Картрайт постоянно думала о его предложении. Внутри нее происходила борьба. Она пыталась понять, сможет ли примириться со своей совестью, если позволит нам закончить путешествие без нее. Совесть, как видно, играла очень большую роль в жизни мисс Картрайт. Но предложение было таким заманчивым. По тому, что она говорила, я поняла, как она скучает по своему дому и по саду. Жара была для нее почти таким же испытанием, как ветер и качка. Она не была рождена для путешествий по миру.

Прошло несколько дней. Мильтон Харрингтон, уже сделавшийся нашим постоянным компаньоном, ненавязчиво соблазнял мисс Картрайт медовыми речами о возвращении домой. Я поражалась, видя, какое умение он проявил. Он никогда не уговаривал, но каждое его замечание указывало на целесообразность ее возвращения. Прежде чем мы достигнем Кейптауна, ничего сделать было нельзя, но к тому времени ему необходимо знать ее решение. В Кейптауне мы пробудем три дня, и все это время нужно будет посвятить организации ее пересадки.

Я очень много думала о нем. Он был человеком, который ничего не делает просто так, не имея на то достаточно веской причины. И его интерес ко мне мог означать только одно. Я была не настолько проста, чтобы не понимать этого. О жене он не упоминал, и я не знала, женат ли он. Мильтон Харрингтон производил впечатление взрослого мужчины, и мне он представлялся человеком, не считавшим нужным отказывать себе в желаниях. Я не сомневалась, что он знал многих женщин. От него исходило очарование многоопытности. Он заинтриговал меня, и я часто думала, как далеко зашла бы наша дружба, если бы я ответила на его авансы.

Он возвращался на свою плантацию из Англии и в разговоре упоминал, что многие мужчины ездят в Англию в поисках жен. Нужно ли это понимать так, что он был одним из них? Если да, то он, похоже, не преуспел в поисках, а я не могла представить себе его потерпевшим в чем-то неудачу, и меньше всего – в отношениях с женщинами.

Мне еще многое предстояло о нем узнать.

Тогда мне казалось, будто я должна держать его на расстоянии, что было нелегко, поскольку он постоянно находился где-то поблизости. Я знала, что остальные пассажиры уже начали обращать на нас внимание. Было известно, что Фелисити плывет в Австралию, чтобы выйти замуж, в связи с чем был сделан вывод, что это я являюсь объектом внимания Мильтона Харрингтона.

Должна признаться, мне доставляло немалое удовольствие быть втянутой, хоть и заочно, в столь романтические отношения. Это, безусловно, придавало остроты моему пребыванию на «Южном кресте».

Как он и предсказывал, когда мы приблизились к мысу, погода снова испортилась, и на этот раз мисс Картрайт решилась. Она призналась, что волнуется обо мне, потому что в то время, как о Фелисити будет заботиться ее муж, мне предстояло совершить путешествие обратно в Англию одной.

Мильтон Харрингтон заверил ее, что, когда придет время, поможет мне вернуться и позаботится о том, чтобы я возвращалась не одна, а в компании его друзей, которым тоже предстоит отправиться в Англию. Да ей вообще по большому счету не о чем было волноваться, и его заверения вместе с погодой заставили ее принять решение.

Если это можно организовать, она вернется домой, потому что в нынешнем состоянии она не сможет исполнять обязанности сопровождающего лица… Только превратится в обузу.

Мильтон Харрингтон заверил ее, что, как только мы причалим, он сразу же займется приготовлениями.


Наше пребывание в Кейптауне было полностью посвящено отъезду мисс Картрайт. Нам постоянно приходилось повторять ей, что без нее с нами ничего не случится.

В Сиднее нас встретит Уильям Грэнвилл. Я останусь с Фелисити до ее свадьбы, а потом мистер Харрингтон поможет мне организовать обратное путешествие, познакомит меня с капитаном судна и кое с кем из его многочисленных друзей, которые наверняка будут плыть этим же рейсом, потому что он знает великое множество людей, которые плавают в Англию и обратно постоянно.

В его умелых руках все получится в лучшем виде.

А они действительно были умелыми. Он решал все вопросы, он был везде и все успевал. Мисс Картрайт была поселена на неделю в одну из лучших гостиниц. Он представил ее своим друзьям, которые собирались плыть в Англию. Они должны были держаться вместе, и бояться было решительно нечего.

Что касалось затрат, тут она может не волноваться, заверил он ее, потому что его друзья знают, что ради них он будет стараться так же, как он старался ради нее.

Меня поражало, что она до такой степени доверилась человеку, которого еще пару недель назад даже не знала. Я приписала это силе его личности. Да, сила – правильное слово. Он излучал силу, и до тех пор, пока сила эта была благожелательной, это было очень приятно. Однако я не могла не думать о том, что должны чувствовать его враги.

Я понимала, что всю глубину этого человека мне еще только предстоит узнать.

Наполненные заботами дни в Кейптауне пролетели стремительно. Лишь совсем короткое время осталось у нас на то, чтобы осмотреть, возможно, красивейшее место из всех, которые мы посетим в пути. Никогда не забуду величественную Столовую гору, накрытую тем, что они называли «Скатертью». Пушистые белые облака наверху уходящего в небо огромного плато в самом деле очень напоминали скатерть. Погода держалась теплая, но не слишком жаркая, цветы поражали разнообразием и яркостью, виды были волшебными.

Когда пришла пора расставаться, мисс Картрайт заметно нервничала. В последнюю минуту мне даже показалось, что она готова отменить свое решение и вернуться на корабль. Бедная мисс Картрайт постоянно повторяла, что не выполнила свой долг, и я понимала, что в эти дни внутри нее происходила страшная борьба между совестью и страхом перед морем. Совесть потерпела поражение, и от Кейптауна мы отплыли без мисс Картрайт.


У меня создалось впечатление, что Мильтон Харрингтон был доволен тем, что мы с ней расстались. Более того, мне иногда начинало казаться, что он хотел отстранить ее от нас и искусно все обставил так, чтобы казалось, будто это произошло само собой. Для чего?

Наверняка у него имелись на это причины. Этот человек ничего не делает, не имея на то оснований. Он завладел моими мыслями. Я думала: «Он несколько дерзок, довольно заносчив и в высшей степени самоуверен».

На Фелисити он произвел сильное впечатление. Я заметила, что в его присутствии она всегда нервничает.

Теперь, когда мисс Картрайт покинула нас, нам показалось разумным, чтобы я переместилась к Фелисити, оставив свою каюту в полное распоряжение моей австралийской попутчице.

Так я и поступила. Соседство с Фелисити сблизило нас, и в результате наши отношения немного изменились.

Вечерами мы, бывало, разговаривали, лежа в койках, она наверху, я внизу, пока не засыпали. Я обнаружила, что дремота и размеренное покачивание корабля располагают к откровенности больше, чем сидение на палубе при солнечном свете.

Наконец Фелисити заговорила и о своих страхах.

– Мне бы хотелось, чтобы это плавание никогда не закончилось, – сказала она.

– Вам оно так нравится?

– Да… Стало нравиться после того, как я привыкла к морю. Вначале было что-то ужасное. Мне хотелось умереть.

– Как и бедной мисс Картрайт.

– Я так удивилась, что она нас оставила. Никогда бы не подумала, что она способна на это. Она никогда не оставляла меня одну.

– Думаю, Мильтон Харрингтон убедил ее.

– Да, он ей очень нравился. Что вы думаете о нем, Анналиса?

– О, я не выношу поспешных суждений.

– Но у вас же должно быть какое-то мнение.

– Ну, мне он кажется занятным… Человеком, с которым интересно находиться рядом… недолго… на корабле. Приплывем в Сидней… попрощаемся с ним… и через пару месяцев будем говорить: «Как там звали того мужчину, с которым мы познакомились в пути?»

– Вы, верно, шутите. Он же обещал тете, что отправит вас домой.

– Ну хорошо, не через пару месяцев, а, скажем, через пару лет.

– Наверное, я никогда его не забуду. Из-за того, как он избавился от моей тети.

– Избавился?

– О да… Он же хотел, чтобы она нас оставила, ведь так?

– Зачем ему это?

– Компаньонки часто ограничивают своих подопечных во всем.

Я рассмеялась.

– Лежа почти все время у себя в каюте, она вряд ли могла вас так уж сильно ограничивать.

– Само ее присутствие ограничивало. А теперь мы – две молодые женщины, путешествующие одни.

– Фелисити, вы чего-то боитесь?

Она промолчала, и я продолжила:

– Боитесь, я же вижу. Поделитесь со мной.

– Жаль, что я не осталась с тетей.

– Фелисити, вы же плывете к человеку, которого любите! – Она снова замолчала, и я сказала: – Я вижу, что вы взволнованы. Не хотите об этом поговорить?

– Все произошло так быстро.

– Вас, что называется, захватило, да?

– Наверное, мне хотелось, чтобы что-то произошло… потому что…

– Почему?

– Ах нет, ничего… Я познакомилась с Уильямом, когда пошла на чай к соседям. Мы разговорились, и я ему явно понравилась. Потом мы стали часто видеться, и он сделал мне предложение. Тогда мне казалось, что ничего лучше быть не может…

– А теперь вы сомневаетесь.

– Я просто думаю, что почти не знаю его. И до дома так далеко. Это все равно что ехать к незнакомым людям.

Я молчала, пытаясь подобрать для нее нужные слова. Мне вспомнилось, что говорил Мильтон Харрингтон о его пристрастии к выпивке. Бедная Фелисити! Она была слишком слаба, слишком беспомощна для положения, в которое сама себя поставила.

– Я сама виновата, – сказала она. – Но это не помогает. Становится только хуже, когда понимаешь, что всего этого можно было избежать. Так мне и надо…

– Да, это не помогает, – согласилась я. – Но вы настраиваете себя на худшее. Вполне может быть, что вам там очень понравится, когда вы попадете туда. Ведь он любит вас, иначе не сделал бы предложения… И вам он наверняка нравится.

– Думаю, все было немного не так. Он приплыл в Англию, чтобы найти себе жену. Многие бы ему подошли, он просто встретил меня.

– Это жизнь. В жизни все происходит случайно, главное – оказаться в нужном месте в нужное время. Такова природа судьбы.

– Вы не понимаете. Мне польстило, что на меня обратили внимание. Мне было приятно, что кто-то захотел взять меня в жены. Теперь я вижу, какой глупой была. Но, понимаете, есть еще один человек. Я люблю его, понимаете? Я всегда его любила.

– А он?

– А он влюблен… не в меня.

– О! Бедная Фелисити!

– Тетя думала, я должна была выйти за него. Они все думали, что я должна выйти за него, но, когда он полюбил другую, все закончилось. С четырнадцати лет я думала… Мы дружили. То есть, наши семьи дружили. Мы часто встречались. А когда он полюбил другую… и не скрывал этого… Я почувствовала себя такой одинокой. Мне было так горько. И когда Уильям сказал: «Вы выйдете за меня? Вернетесь со мной в Австралию?», я подумала, что это хороший выход… И думала так, пока не поняла, что это означает.

– Теперь я все понимаю, Фелисити, – сказала я. – Я знала, что вас что-то гложет.

– И скоро я попаду туда… И останусь совсем одна.

– С мужем.

– Этого я и боюсь.

Я попыталась утешить ее.

– Наверное, многие невесты так себя чувствуют накануне свадьбы.

– Правда?

– Я в этом уверена.

– Я так рада, что вы со мной, Анналиса.

– Вы знаете, для чего я плыву.

– Да. Ради брата.

Немного помолчали.

– Фелисити, вы спите?

– Нет.

– Все будет хорошо, – пообещала я ей.

Она не ответила.


Пока мы пересекали Индийский океан, дни стояли жаркие и нашим постоянным компаньоном был Мильтон Харрингтон.

– Не забывайте, что я дал мисс Картрайт слово не спускать с вас глаз, – напомнил он. – Сейчас бедняжка уже почти дома. Я рад, что смог помочь приуменьшить ее страдания.

– Вы были на удивление усердны в желании помочь ей, – сказала я.

– Я очень гуманный человек.

– Правда, не очень скромный.

– Не люблю скромность. Она почти всегда фальшива. Я предпочитаю игру в открытую. Если я о себе невысокого мнения, почему остальные должны представлять меня другим?

– Потому что в вашем случае вы считаете, что всегда правы. Следовательно, если бы вы были скромны – что почти невозможно вообразить, – на то имелась бы какая-то причина. И поскольку это почти так же невозможно, вы никогда не сможете быть скромным.

– Мне кажется, вы несколько все усложнили, но в целом ваши рассуждения верны, мисс Анналиса. Когда доберемся до Сиднея, а ждать осталось уже совсем немного, я бы хотел, чтобы вы побывали со мной на Карибе.

– Но я собираюсь какое-то время пожить с Фелисити.

– Вы же знаете, я обещал глубокоуважаемой мисс Картрайт позаботиться о вас. Я должен буду посадить вас на корабль и проследить, чтобы вы вернулись домой с подходящими компаньонами.

– О поездке на Карибу не было сказано ни слова.

– Я хочу показать вам плантацию. Почему вы так неприветливы? Вы – снежная королева, вот вы кто. Но я знаю, как растопить лед, и, поскольку даже королевы – это всего лишь женщины, если лишить их королевских регалий, они превращаются в обычных живых людей.

– Я удивлена, что вы находите меня такой холодной. Мне казалось, я веду себя очень приветливо.

– О да, вы проявили благодарность за то, что я сделал для мисс Картрайт. Иногда, встречая вас на палубе или где-нибудь еще, я, кажется, даже замечаю искорку тепла в ваших глазах… Как будто вы рады меня видеть.

– Вы мне кажетесь забавным.

– Вот как? Сказать вам, какой вы кажетесь мне?

– Не сомневаюсь, вы скажете это и без моего разрешения.

– Вы снова правы. Вы мне кажетесь очаровательной.

Когда я ничего не ответила, он взял мою руку и поцеловал.

– Я хочу, чтобы вы побывали на Карибе и пожили там какое-то время, – сказал он. – Я не собираюсь вас терять. В этом я уверен.

– Что вы имеете в виду?

– То, что я постоянно думаю о вас. Мне нравится в вас все. Как вы смотрите, как разговариваете… даже ваша холодность со мной. Это самое приятное и восхитительное путешествие из всех, в которых мне доводилось бывать, а путешествовал я немало. Но почему, спросите вы. Ответ очевиден. Из-за вас, мисс Анналиса Мэллори.

– Кажется, я должна вам признаться, что подумываю о браке с одним человеком в Англии.

– В таком случае вам нужно перестать об этом подумывать.

Я не удержалась и рассмеялась.

– Вы слишком самонадеянны.

– Это вам во мне и нравится.

– Кто вам сказал, что вы мне нравитесь?

– Вы. Тысячей разных способов. Слова не всегда нужны. Вы и я… вместе… Так должно быть. Я отвезу вас на плантацию. Мы чудесно проведем время вместе. Не думайте о том человеке в Англии. Разве может он вас любить? Да если бы он вас любил, никогда бы не позволил плыть одной на другой конец света. Где он? Я бы не отпустил вас от себя.

– Какие страстные слова, мистер Харрингтон! Я думаю, на острове вас дома ждет жена, и все это – прелюдия к соблазнению.

– Я не женат… пока что. Но собираюсь исправить это.

– Это что, предложение?

– Вам кажется, я могу предложить что-то другое леди вашего воспитания и нрава?

– Это нелепо.

– На этом корабле можно сойти с ума. Здесь повсюду люди. Мне хочется остаться с вами наедине, но здесь некуда идти. Я хочу показать вам, что такое быть любимой по-настоящему.

– Я уже сказала вам, что очень хорошо знаю, каково это – быть любимой. Всю жизнь меня окружали люди, которые любили меня и которых любила я. И повторяю, дома меня ждет человек, который очень дорог мне. Вернувшись, я выйду за него.

– Я не верю, – сказал он.

Я пожала плечами.

– Ваши вера или неверие ничего не изменят.

– Я вас не отпущу, вы же знаете. Я не тот человек, чтобы встретить единственную женщину на земле, на которой я хочу жениться, и потом дать ей уйти.

– Вы очень напористый человек, привыкший добиваться своего, в этом я не сомневаюсь. Но это тот единственный случай, когда выйдет не по-вашему. Услышав сейчас эти ваши слова, я думаю, отныне нам надо видеться реже.

Он рассмеялся.

– Временами вы можете быть настоящей английской мисс. Мне это нравится. Но на самом деле это не вы.

Вдруг совершенно неожиданно он повернулся ко мне, обнял меня и впился своими губами в мои. Никогда прежде меня так не целовали. Я попыталась его оттолкнуть и тут же почувствовала его неимоверную силу. Я задохнулась, пришла в ярость и все же испытала какой-то сумасшедший восторг.

Наконец он отпустил меня.

– Ну вот, – сказал он. – Жаль, что мы сейчас не одни.

– Неужели вы не можете понять, что в этом мире есть люди, готовые воспротивиться вашим, как вы считаете, неотразимым чарам?

– Не могу. Для меня это слишком сложно, – согласился он.

И я вдруг рассмеялась вместе с ним. Но должна-то была рассердиться, я знала это, поэтому попыталась изобразить сердитость.

Говоря по правде, мне это все доставляло немалое удовольствие. Разумеется, мне льстило, что он на меня обратил внимание. Чутье подсказывало мне, что у него было множество романов и до меня, и я не могла или не должна была обманывать себя и думать, будто в его глазах я чем-то отличаюсь от его предыдущих побед. То, как он сейчас себя вел, несомненно, являлось хорошо отработанным, многократно проверенным методом.

Однако, хоть я и не верила в его искренность, меня влекло к нему, влекло так, как не влекло еще ни к кому. Это было что-то исключительно физическое, или телесное, чего я никогда не испытывала к Реймонду, хотя не сомневалась, что как человек Реймонд достойнее.

Я сказала:

– Надеюсь, вы не станете повторять этого.

– Вы меня плохо знаете, если надеетесь, что я могу… Но, конечно же, вы на это не надеетесь. А возможно, даже надеетесь на обратное.

– Мистер Харрингтон, я вынуждена просить вас прекратить нести это вздор.

– Вы говорите так строго.

– Я и хочу говорить строго.

– Должен заметить, это у вас получается очень даже очаровательно. Когда вы наконец признаетесь себе в своих истинных чувствах, я услышу от вас другое. Вы скажете: «Я люблю вас, мистер Харрингтон».

– Этого вы не услышите никогда.

– Использовать слово «никогда» не очень разумно. Иногда людям приходится брать свои слова назад, что будет и с вами.

– Вы большой оптимист, если так думаете.

– Все-таки вы очень резки со мной. Но мне это нравится.

– У вас довольно странные вкусы, мистер Харрингтон.

– У меня лучшие вкусы в мире. Я выбрал королеву среди женщин. Она пока холодна, но лед ее я растоплю и подо льдом этим найду прекрасную страстную женщину. Единственную во всем мире, достойную стать моей супругой.

Меня снова разобрал смех.

– Похоже, вы действительно находите меня забавным, – сказал он. – Что ж, хоть какое-то начало.

– Если бы вы не были забавны, я бы сочла ваше поведение в высшей степени бестактным.

– Нет, любовь моя. Вам оно очень даже по вкусу.

Я увидела Фелисити, которая шла к нам через палубу.

Он сказал:

– Мгновения волшебства подошли к концу. Но не расстраивайтесь, будут еще.


Все изменилось. Я думала о нем постоянно. Поведение его было, конечно же, возмутительным. Мудрая женщина не поверила бы ни единому его слову. Все знают, что за «дорожными романами» ничего не стоит.

Неужели он принимал меня за такую женщину, которая может завести на несколько недель страстный роман, с тем чтобы по прибытии в порт сказать «до свидания»?

Но он говорил о браке. И я не могла заставить себя перестать думать о свадьбе и о поездке на его плантацию. Мы бы раз в год возвращались в Лондон. Мы бы регулярно наведывались в Сидней. Но не это было важно. Я думала о нем… об этом большом человеке с незабываемой внешностью… о его манере говорить, о том, как он околдовал мисс Картрайт. Другого слова невозможно было подобрать. Она смиренно позволила отправить себя обратно домой и оставила племянницу в руках незнакомого человека… его.

Только колдовством можно было заставить ее так поступить. И все же он сделал это.

А теперь я порой начинала думать, что он принялся опутывать чарами меня. Бывало, я лежала в своей койке, притворяясь спящей, чтобы Фелисити не вторглась в мои мечты… Потому что они в основном были о нем. Его поцелуй, то, как он прижал меня к себе, – вот что заставляло меня думать о том, каково это – познать страсть такого мужчины.

Я пыталась думать о Реймонде, таком спокойном, таком нежном, таком сдержанном. Он был полной противоположностью Мильтона Харрингтона. Мне казалось, что я предавала его, думая о другом, но ничего не могла с собой поделать. Он постоянно вторгался в мои мысли.

Скоро мы окажемся в Сиднее. Нужно ли мне там расстаться с ним навсегда? Эта встреча на корабле останется в моей памяти мимолетным увлечением. Лишь потому, что мы находились на корабле и остальной мир казался таким отдаленным, это смогло произойти. Само понятие нормальности казалось далеким и призрачным. Вот в чем причина. Он был властной натурой, он излучал силу и с самого начала выделил меня, что льстило. Что поделать, в конце концов я ведь живой человек из плоти и крови. Мне нравилось внимание, нравилось думать, что я привлекаю внимание. Все это было вполне понятно. Значит… я должна прекратить думать о нем и сосредоточиться на цели своего путешествия, которое милый Реймонд помог устроить.

Реймонд! Я должна почаще думать о Реймонде. Должна заниматься тем, ради чего покинула дом. Должна сделать все возможное и невозможное, чтобы выяснить, что произошло с Филиппом. Выяснив это, я вернусь к Реймонду.

Мы стремительно приближались к завершению путешествия. Еще два дня, и мы будем в Сиднее.

Фелисити от волнения не находила себе места.

Она попросила:

– Пообещайте, что останетесь со мной хоть ненадолго.

Мне захотелось напомнить ей, что целью моего путешествия был пропавший брат, но могла ли я? В минуту слабости, охваченная чувством жалости, я пообещала, что останусь на какое-то время.

И все же я напомнила ей, что собиралась в Сиднее, если это возможно, найти ботаника, в экспедиции которого участвовал Филипп. Он мог рассказать что-нибудь о том, чем занимался брат, и, если бы наметился какой-нибудь след, я должна была пойти по нему. Но я все равно останусь с ней на время. После свадьбы я поживу в ее новом доме… недельку или около того. Ее это, похоже, удовлетворило.

Наше путешествие близилось к концу. Всем не терпелось сойти на берег. Тягучие дни наполнились суматохой сборов и нетерпеливым ожиданием.

В предпоследний день я встретилась с Мильтоном Харрингтоном наедине. Была теплая бархатная ночь, безветренная и звездная. На темноте полуночного неба отчетливо выделялся Южный Крест.

– Осталось совсем недолго, – сказал он.

– Всем уже хочется побыстрее сойти на берег.

– Только не мне, – возразил он. – Я бы хотел плавать с вами вечно.

– Это очень романтично, но вряд ли выполнимо.

– Рядом с вами я чувствую себя романтиком.

– А я думала, вам неизвестно это чувство.

– Вы меня считаете слишком приземленным?

– Возможно.

– Вам еще долго придется меня изучать.

– Любого человека нужно изучать долго.

– И иногда это превращается в скучнейшее занятие. С нами будет иначе.

– Вы уже готовы сходить на берег? Собрали вещи?

– Я не готов расставаться с вами.

– Какое же небо красивое! Звезды как будто совсем рядом.

– На Карибе небо удивительное. Вам понравится. Вам многое понравится на Карибе.

– Наверное, вам очень хочется вернуться в ваш рай.

– Любой земной рай несовершенен. Всегда чего-то не хватает. Но я нашел ту…

– И она согласилась ехать с вами?

– Словами этого не было сказано. Но я могу прочитать это в ее мыслях.

– Так вы ясновидец? Очередное ваше достоинство?

Он взял меня за руку.

– Она хочет быть со мной так же сильно, как я хочу быть с ней… Ну или почти так же. Иногда она хочет казаться чопорной дамой. Но это воспитание. Вы же знаете эти старые английские семьи. Только меня ей не провести.

– Но, может быть, вы сами себя обманываете. Разве что вы говорите о ком-то, кого я не знаю.

– Вы знаете, о ком я говорю. Она одна. Другой нет и не может быть.

– Я удивлена, что вы посчитали ее достойной себя.

– И я никогда не думал, что найду такую.

– Но вы не смиряетесь с невозможным.

– Никогда. Надо же, как точно вы подметили!

– Давайте рассуждать здраво.

– Я всегда рассуждаю здраво.

– Это бессмысленное преследование меня… Оно должно было стать просто интересным приключением, верно? Чтобы скрасить однообразие жизни на корабле. Путешествие почти закончилось. Вам не удалось меня соблазнить, что, я уверена, и было вашей целью. Признайте это.

– Я этого не отрицаю.

– Вы бессовестный человек.

– Соблазнение должно было стать первым шагом к роману длиною в жизнь.

– Ваши слова так же бессмысленны, как и ваши идеи.

– Мы можем поговорить серьезно?

– С удовольствием.

– В таком случае я буду говорить с величайшей серьезностью. Я не могу распрощаться с вами в Сиднее. Я хочу, чтобы вы увидели мой остров. Кариба – изумительное место. Вы наверняка представляете себе его эдаким островком с пальмами, песчаным берегом и аборигенами в каноэ. Там все это есть, но, кроме того, на острове находится процветающая коммуна. Мы построили деревню на деньги, вырученные от продажи сахара. Мы подчинили себе природу острова. Он не такой уж маленький. Даже довольно большой, как и все подобные острова. Он самый крупный из четырех островов в группе. У нас есть пристани и сносная гостиница. Сахар обогатил остров, и живущие на нем люди достаточно умны, чтобы это понимать. Я хочу, чтобы вы наведались к нам.

Я колебалась.

– У меня на плантации большой дом. Вы можете остановиться в нем. Но, если для вас это неприемлемо, как я сказал, на острове есть неплохая гостиница. Пообещайте, что приедете.

– Я не могу давать никаких обещаний.

– Какая же вы упрямая женщина!

– Теперь вы видите, что я на самом деле совсем не идеал.

– Нет. Мне даже нравится ваше упрямство. Я так ослеплен любовью к вам, что все в вас мне кажется идеальным.

– Я пообещала Фелисити, что поживу с ней какое-то время.

Он кивнул.

– Думаю, вы не захотите у нее надолго задерживаться. А знаете, вы ведь почти ничего не рассказывали о себе… О вашей семье. Я знаю только, что вы путешествуете компаньонкой с мисс Фелисити.

– Вы тоже о себе не рассказывали.

– Расскажу на Карибе. Мне известно, что вы живете с бабушкой и догадываюсь, что ваши родители умерли.

– Мать умерла. Отец женился снова и уехал в Голландию.

– Я хочу узнать о вас все. В мыслях я всегда называю вас Анналиса… Моя Анналиса. Необычная женщина с необычным именем. Анналиса Мэллори. Есть одна очень известная фирма картографов с такой же фамилией – Мэллори.

– Это моя семья.

– Что же, выходит, вы…

– Да?

– На Карибу приплывал один молодой человек из этой семьи… Только что об этом вспомнил. Было это около двух лет назад. Как его звали…? Фамилия – Мэллори, это точно, и он был связан с картами.

Мне показалось, что сердце у меня в груди остановилось, а потом забилось как сумасшедшее. Слова застревали в горле, но я сумела произнести:

– Филипп… Его звали Филипп?

– Филипп Мэллори… Да, кажется, так его звали.

– И он приплывал на Карибу?

– Да…. Он провел на острове какое-то время.

В горле у меня пересохло. Подумать только, он видел Филиппа после того, как видела его в последний раз я, и все эти дни, тратя время на легкомысленную болтовню, он мог сообщить мне эту важнейшую новость.

– Что с ним случилось? – спросила я.

– Не знаю. Он пробыл на острове очень недолго.

– Это мой брат, – сказала я.

– Ваш брат? Ну конечно же! Мэллори… Я совершенно о нем забыл и вспомнил только что.

– Пожалуйста, расскажите все, что вам о нем известно.

– Вам-то о нем наверняка известно больше, чем мне.

– Он не вернулся домой. Что с ним случилось? Чем он занимался? Что делал на острове?

– Постойте-ка. Кажется, начинаю вспоминать… Кажется, у него была какая-то карта и он разыскивал место, о котором никто и не слышал. С трудом вспоминается. Он меня не заинтересовал. На острове бывает много разных людей.

– Пожалуйста, постарайтесь вспомнить о нем все. Для меня это очень важно.

– Я встречался с ним лишь однажды. Наверное, в гостинице. Надо полагать, он в ней поселился. После того я его не видел. Вот все, что я знаю.

– Так, значит, он побывал на Карибе?

– Да, он совершенно точно был там.

Известие это меня потрясло. Это была зацепка, хоть и слабая. У меня не укладывалось в голове, что Мильтон Харрингтон, с которым я поддерживала такие близкие отношения последние недели, мог сообщить мне все это, а я узнала об этом только сейчас.

Значит, Филипп остановился в гостинице на Карибе. Возможно, кто-то из гостиничных служащих запомнил его и может что-то рассказать.

Меня всю колотило. Я еще не добралась до Сиднея и уже сделала такое открытие.

– Вы приплывете на Карибу? – спросил Мильтон Харрингтон.

– Да, – твердо сказала я. – Я приплыву на Карибу.


Когда корабль входил в гавань, я вместе со всеми пассажирами приникла к ограждению палубы. Какое изумительное зрелище открылось нашим глазам! Я не могла не согласиться с первым тамошним губернатором, который провозгласил эту гавань «красивейшей в мире». С одной стороны от меня стояла Фелисити, с другой – Мильтон Харрингтон. Он взял мою руку и прижал к себе. Я хотела возразить, но почувствовала, что не стоит привлекать к себе внимание, когда вокруг столько людей. Наверняка он это понимал, и моя беспомощность, похоже, порядком его забавляла.

Фелисити заметно нервничала, я же думала не столько о роскошных прибрежных скалах, песчаных отмелях и живописных зарослях, сколько о прибытии Филиппа сюда с ботанической экспедицией, и пыталась представить, что мне откроют следующие недели.

Я уже убедила себя, что в гостинице на Карибе должны быть люди, которые запомнили его. Я должна встретиться с ними и поговорить. Как только Фелисити выйдет замуж и мое обещание побыть с ней неделю будет исполнено, я отправлюсь на Карибу.

Насколько я знала, на остров каждую среду ходит корабль. Когда я приплыву, Мильтон Харрингтон меня встретит. Разумеется, я не должна принимать его предложение остановиться у него в доме. К счастью, там была гостиница, к тому же гостиница, которая меня так интересовала из-за того, что в ней останавливался Филипп.

Мы уже подплывали к причалу. Очень скоро мы почувствуем под ногами твердую землю.

– Какая красота! – прошептал Мильтон. – Вам нравится?

– Разве может это не понравиться?

– Вы еще не видели Карибу. Я буду ждать вас там.

– Вы говорите, там есть гостиница.

– Вам будет удобнее в Харрингтон-холле. Как звучит, а?

– «Аллитерации уместной вспоможение», – процитировала я Чарльза Черчилля.

– О да. Это похоже на название какой-нибудь старинной английской усадьбы. Когда мы наконец вернемся на родину и купим собственное поместье, давайте его так и назовем.

На причале собралась группа встречающих.

Я посмотрела на Фелисити.

– Вашего Уильяма видите?

Она напряженно всмотрелась в толпу:

– Слишком далеко. Не могу рассмотреть.

– Я думаю, он должен вас встречать.

Фелисити вздрогнула.

Пассажиры повалили в каюты забирать ручную кладь.

– Нужно идти, – сказала я, и мы покинули палубу.


К нам со шляпой в руке и улыбкой на лице приближался мужчина.

Фелисити обронила вполголоса:

– Это Уильям.

– Фелисити! Наконец-то! – Он заключил ее в объятия. – Я уж думал, вы никогда не доберетесь до нас.

– Уильям, это мисс Анналиса Мэллори, – представила меня Фелисити.

Он схватил мою руку так сильно, что мне стало больно.

– Я столько о вас слышал! Добро пожаловать в Сидней.

Я заметила мешки у него под красноватыми глазами. Он окинул меня таким оценивающим взглядом, что мне стало немного не по себе. Уильям Грэнвилл был довольно грузным, но рослым и произвел на меня впечатление человека, склонного потворствовать своим желаниям.

Фелисити пояснила:

– Тетя Эмили сошла в Кейптауне. Она так заболела, что ей пришлось вернуться домой.

– Бедная тетя Эмили!

– А это мистер Мильтон Харрингтон. Он нам очень помогал в пути.

– Мы встречались, – сказал Мильтон.

– Конечно… В гостинице… На съезде скотоводов. Вы, кажется, с островов? Сахар?

– Да. Я плавал в Англию по делам и имел удовольствие встретиться и познакомиться с этими леди на борту. Вы, вероятно, скоро покинете Сидней и вернетесь в хозяйство?

– Да, задержимся здесь, чтобы сыграть свадьбу. Так проще. Я снял нам номер в «Короне». Мне показалось, так будет удобнее всего.

– Да.

– А наш багаж? – поинтересовалась Фелисити.

– У вас, очевидно, чемоданы?

– Естественно. Нужно было столько всего с собой взять.

– Разумеется. Не беспокойтесь. Я распоряжусь, чтобы их, когда выгрузят, направили прямиком в мое хозяйство. Пока мы будем в Сиднее, вам придется обходиться тем, что у вас при себе, а когда приедете в свой новый дом, ваши вещи будут вас там ждать. – Он повернулся к Мильтону. – Вам, наверное, придется дождаться среды. Судно на Карибу, кажется, ходит по средам?

– Да. Но я могу задержаться в Сиднее немного дольше. – Он улыбнулся мне. – Нужно кое-чем заняться.

– Возьмите экипаж до гостиницы, – посоветовал Уильям Грэнвилл. – Это недалеко.

Я была слишком взволнована тогда, чтобы обращать внимание на город. Мысли лезли в голову одна тревожнее другой. Что нашло на Фелисити, когда она принимала предложение этого толстяка? Для меня было очевидно, что она не любила его. Но это было ее решение и не моего ума дело. Она согласилась на это, так что, вероятно, ей этого хотелось. Я думала и о том, что скоро мне предстоит попрощаться с Мильтоном Харрингтоном, и я не вполне представляла, какие чувства это у меня вызовет. Мне будет не хватать возможности встречаться с ним запросто, не боясь косых взглядов, я буду скучать по словесным баталиям, которые, я уверена, были приятны нам обоим. Будущее наших отношений виделось мне туманным.

Но я вернусь в Сидней и сяду на корабль до Карибы. Там, пока я буду пытаться что-то узнать о Филиппе, вероятно, увижу и Мильтона Харрингтона. Я призналась себе, что буду ждать этого с нетерпением.

И все же меня одолевали тревожные мысли о Фелисити. Она была в шаге от брака с мужчиной, который был ей безразличен, и теперь, увидев его, я поняла почему. Какая невообразимая сила заставила ее согласиться на этот брак? Почему она посчитала, что, если ее отверг тот, другой мужчина, нужно согласиться на первого, кто подвернется? Может быть, она испугалась, что повторит судьбу мисс Картрайт и останется старой девой? В любом случае, ее решение было безумием, и у меня создалось очень сильное впечатление, что теперь она сожалеет о нем. Но даже сейчас было не поздно все исправить. Она еще не вышла замуж.

Мы вышли через лабиринт узких улочек на оживленный проспект и в скором времени уже были в гостинице с алыми бархатными портьерами, богатыми красными коврами и обилием начищенной меди.

Я обратила внимание, что к Мильтону Харрингтону служащие гостиницы относились с большим почтением. Кажется, они его хорошо знали.

– Я для них выгодный клиент. Всегда здесь останавливаюсь, когда бываю в Сиднее, – шепнул он мне и добавил обычным голосом: – Давайте соберемся все вместе перед обедом на аперитив.

Уильям Грэнвилл сказал, что это замечательная мысль.

Договорившись о встрече, мы разошлись по номерам. У нас с Фелисити оказались соседние номера.

Зайдя к себе, я осмотрелась. Высокие потолки, массивная мебель, окно, выходящее на улицу. Убранство не отличалось от зала: тяжелые красные шторы, перехваченные толстыми медными кольцами. Здесь пахло чистотой, и это было приятно.

Я несколько растерялась, ведь я оказалась в невообразимой дали от дома, преследуя довольно туманные цели, и, похоже, была близка к их достижению, хотя это оставалось под вопросом. Сначала нужно было разобраться с Фелисити. Брак был неизбежен, и я не могла без содрогания думать о том, чем это могло для нее обернуться. Ее жених сразу мне не понравился. Слишком многое в нем настораживало. Он был похож… Какое бы слово подобрать?.. На пропойцу? Нет, это слишком сильно, но что-то около того. Для меня взгляд, которым он окинул меня в порту, был оскорбительным… Но лишь немного. Внешне он был довольно любезен. Встреча с Фелисити, кажется, действительно его обрадовала. Не ошиблась ли я? Неразумно судить о людях по одной встрече! Так что главные мои опасения были вызваны самой Фелисити… и, разумеется, Мильтоном Харрингтоном. Меня начало порядком раздражать, что этот человек постоянно вторгался в мои мысли. Умение появляться там, где его не ждут, похоже, было его характерной особенностью. Или все же его ждали? Почему я чувствую на сердце тяжесть, когда думаю о том, что он скоро, в среду, сядет на корабль и уплывет?

Нужно выбросить из головы все эти второстепенной важности вопросы и сосредоточиться на главной цели. Я нахожусь здесь для того, чтобы выяснить, что произошло с Филиппом. Когда ответ появится, я вернусь домой, выйду за Реймонда и буду жить счастливо.

Я разобрала маленький чемодан, умылась и переоделась. Как только я покончила с этим, в дверь постучала Фелисити.

– О, простите… Вы готовы?

– Да, входите. Как ваш номер?

– Такой же, как этот.

– По-моему, здесь довольно уютно.

Этот разговор ни о чем нужен был, чтобы скрыть неловкость. Мы обе боялись заговорить о том, что на самом деле было у нас на уме.

– Уильям, кажется, был очень рад вас видеть, – наконец просто сказала я.

– Да, – ответила она.

– Наверняка вам все это покажется захватывающе интересным.

Она неуверенно кивнула.

Я обняла ее и поцеловала. Она на миг прижалась ко мне.

– Вы же поедете с нами в хозяйство?

– Если вы этого хотите… ненадолго. Но, мне кажется, Уильям не захочет в свой медовый месяц видеть дома постороннего человека.

– Вы обещали приехать.

– Я знаю, и приеду… на недельку. За это время вы освоитесь.

Это, кажется, ее утешило.

В дверь постучали. Вошла горничная и сообщила, что ее прислали проводить нас вниз к джентльменам.


На следующее утро, проснувшись, я увидела искрящиеся лучи солнечного света, бьющие в номер через окно.

Несколько секунд я лежала неподвижно, напоминая себе, что нахожусь в Сиднее и что поиски начались. Сегодня я попытаюсь разыскать Дэвида Гатриджа. Я вспомнила, что слышала какие-то разговоры об Австралийской ботанической ассоциации. Дэвид наверняка был связан с ними. Кто знает, вдруг мне неслыханно повезет и я найду его там прямо сейчас.

Как бы то ни было, с чего-то нужно начинать.

Мои мысли вернулись ко вчерашнему вечеру. Мы выпили аперитив, после чего нам подали обед – огромные куски жареного мяса, которые понравились мужчинам, но нам с Фелисити показались слишком большими.

– У нас в Австралии у всех хороший аппетит, – сказал Уильям Грэнвилл. – Это из-за того, что мы много бываем на свежем воздухе.

Я заметила, что пил он со смаком, а когда выпил, в нем произошла перемена. Он взял руку Фелисити, похлопал по ней и положил себе на бедро. Фелисити было крайне неловко.

Мильтон Харрингтон взял на себя ведение разговора и стал рассказывать про Австралию. Говорил он долго, и я узнала, что Уильям Грэнвилл жил здесь уже двадцать лет. Насколько я поняла, ему было около тридцати восьми, хотя выглядел он значительно старше.

– Завтра утром, милые леди, первым делом вам нужно будет купить большие широкополые шляпы, – сказал Мильтон. – Не так ли, Грэнвилл? Нельзя допустить, чтобы их нежная кожа обгорела в первый же день. Поверьте, австралийское солнце может натворить больших бед.

– Завтра пойдем в магазин, Анналиса, – сказала Фелисити.

Вечер мне показался испорченным, и Мильтон Харрингтон понял это. С великим удовольствием я вернулась в свой номер. Я думала, Фелисити зайдет ко мне, когда все лягут спать, но она не пришла. Впрочем, я даже обрадовалась. Мне, конечно, хотелось ее утешить, но на самом деле я ничего не могла для нее сделать, кроме как посоветовать вернуться со мной в Англию.

Но как я могла? Это было ее решение.

Тем не менее я находилась в Сиднее, куда мечтала попасть. Я отругала себя за то, что чуть не забыла о цели своего путешествия и начала отвлекаться на другие вопросы.

Утром, одевшись, я постучалась к Фелисити.

Она еще не встала.

– У меня болит голова, – сказала она. – Наверное, я полежу еще немного.

– Я могу сходить распорядиться, чтобы вам прислали что-нибудь.

Она с мольбой во взгляде посмотрела на меня, и я решила, что она сейчас скажет что-либо насчет того, что передумала. Я не торопила ее, понимая, что она должна это сделать по своей воле.

Я спустилась в столовую, попросила послать наверх кофе с бутербродами и заказала то же самое себе. Официант, кажется, был разочарован, что я не заказала бифштекс, похоже, излюбленное местное блюдо.

Позавтракав, я спросила у управляющего, не знает ли он, где найти Австралийскую ботаническую ассоциацию, и тот, не задумываясь, ответил, что это на Джордж-стрит.

Я поинтересовалась, как туда добраться. Придется ли ехать? Нет, объяснил он мне, это в десяти минутах ходьбы от гостиницы.

Выяснив, как туда пройти, я вернулась в номер, надеясь, что не встречу ни Уильяма Грэнвилла, ни Мильтона Харрингтона. Мне совершенно не хотелось объяснять им свои намерения. Теперь, когда я вышла на след, меня охватила жажда действий.

Хоть утренний воздух был бодрящим, я не сомневалась, что днем наступит жара. Мне вспомнился совет Мильтона купить широкополые шляпы для защиты от солнца. От наших городских шляпок здесь и впрямь было мало толку.

«Позже, – подумала я. – Сперва Дэвид Гатридж».

Найти ботаническую ассоциацию не составило труда. Увидев на двери соответствующую табличку, я вошла. Вахтер посмотрел на меня с приветливой улыбкой.

– Доброе утро, – поздоровалась я. – Не могли бы вы мне помочь? Я ищу мистера Дэвида Гатриджа.

Он озадаченно поднял брови.

– Думаю, у нас нет никого с таким именем.

– Правильно. Он из Англии, был здесь почти два года назад. Мистер Гатридж ботаник, и я решила, что он должен был связываться с вами. Я надеялась на то, что вы поможете мне его найти.

– Английская экспедиция два года назад, говорите? Подождите минутку, я посмотрю, нет ли кого-нибудь, кто мог бы вам помочь. Прошу, присаживайтесь.

Я села и принялась ждать. От волнения у меня закружилась голова. Неужели я на краю открытия?

Через некоторое время молодой человек вернулся.

– Пройдемте с мной.

Я встала и последовала за ним. Остановившись у стеклянной двери, он открыл ее и отошел в сторонку, пропуская меня.

Из-за письменного стола мне навстречу поднялся человек.

– Доброе утро.

Мы пожали руки.

– Насколько я понял, вы спрашиваете о мистере Дэвиде Гатридже.

– Да. Мне известно, что он прибыл сюда с экспедицией некоторое время назад.

– Года два назад.

– Да. Я подумала, у него здесь мог быть кабинет, и решила, что вы, наверное, сможете указать его адрес.

– Почта на его имя действительно приходит сюда, но сейчас он не в Сиднее.

– Вы знаете, где он? – взволнованно спросила я.

– Мы не знаем, куда попадают люди в экспедициях. Они планируют исследовать одно место, потом что-то их отвлекает, и они уходят совсем в другом направлении. Я знаю, что он одно время собирался в Квинсленд, а оттуда – на Барьерный риф. На некоторых из этих островов есть такие растения, которых вы не найдете больше нигде в мире.

– Вот как. – Я была разочарована.

– Он уехал полгода назад, – продолжил он. – Недавно мы узнали, что он на Большой Земле, так что может в скором времени вернуться в Сидней.

– Что означает «в скором времени»? Через неделю? Две?

– О, это вряд ли. Я думаю, через месяц, и это самое меньшее.

– Месяц! – У меня словно выбили землю из-под ног. И все же они знали его. Это маленький шажок вперед. – Когда он вернется, сообщите ему, пожалуйста, что я его искала. И попросите со мной связаться. Найти меня можно будет в этом хозяйстве… Это в нескольких милях от Сиднея, я пока погощу там у друзей. Если сменю адрес, я вам сообщу.

– Разумеется.

– Меня зовут мисс Мэллори.

– О… Вы не имеете отношения к семье картографов?

– Да, это моя семья.

– К нам приезжал один Мэллори из Англии… Ну конечно, с Дэвидом Гатриджем!

– Это мой брат. Я его пытаюсь разыскать. Вы не знаете, где он останавливался в Сиднее или когда уехал?

– Боюсь, что нет. Он заглядывал к нам пару раз с мистером Гатриджем, но больше мы его не видели.

– Благодарю вас, – сказала я. – Вы очень любезны.

– Я сообщу мистеру Гатриджу, что вы приходили… Как только он вернется. И ваш адрес. Я запишу… Готово. Он получит записку сразу же, как окажется в Сиднее.

Я вышла на залитую светом улицу.

Начало не слишком многообещающее. Но это начало!


Первым, кого я встретила, возвратившись в гостиницу, был Мильтон Харрингтон.

– Вы выходили, – воскликнул он, увидев меня. – Вы лишили нас прогулки.

– С утра погода приятная. Днем будет жарко.

Мильтон пристально посмотрел на меня.

– Вы что-то задумали, – сказал он. – Расскажите. Быть может, я смогу помочь.

Я покачала головой.

– Ничего особенного. А где остальные?

– Жених, надо полагать, еще спит. Невеста тоже. Так что мы с вами свободны. Предлагаю небольшую прогулку по городу. Я люблю это место. Здесь многое изменилось с тех пор, когда сюда приплыли первые корабли, уж поверьте. Идемте. Возьмем экипаж.

Я позволила ему усадить меня в экипаж, но продолжала думать о Дэвиде Гатридже. Он вернется и, кто знает, может быть, что-то расскажет. Я заметила, что рядом с Мильтоном Харрингтоном я становлюсь оптимисткой. Мне передавалась его уверенность в том, что нет ничего невозможного. Какая-то часть его кипучей натуры вливалась в меня.

Мы остановились у магазина и купили мне шляпу. Я выбрала шляпу и для Фелисити. Мне показалось, ей пойдет бледно-лиловый.

– Наконец-то я могу усмирить свои страхи, – провозгласил Мильтон. – Теперь ваше прекрасное личико защищено от врага.

– Странное отношение к солнцу… Давшему жизнь всему на этой планете.

– Ах, солнце может быть и добрым другом, и злейшим врагом. Такова природа жизни. Подумайте, море и огонь такие же.

– Не слишком-то это хорошая дружба, если она способна на такие превращения.

– Скажите на милость, мисс Анналиса Мэллори, почему любой наш разговор, даже самый отвлеченный, вы всегда превращаете в психологический диспут?

– Прошу прощения, – сказала я. – Наверное, я бываю ужасно скучной.

– Вы можете быть только очаровательной. Как скоро я увижу вас на Карибе?

– Не знаю. У Грэнвилла я долго не задержусь.

– Да, уверен, вам этого не захочется.

– Я немного беспокоюсь о Фелисити. Если вам известно что-то нехорошее об этом человеке, я думаю, она должна это знать.

Он помолчал, как будто борясь с собой, что было крайне необычно для него. Он всегда вел себя очень уверенно.

– Она сама его видит, – наконец произнес он.

– Вчера вечером он немало выпил, но, кажется, остался трезв.

– Для него это привычное дело. Как здесь говорят, он умеет пить. Как на него это воздействует, я не знаю. Сомневаюсь, что он перестал пить, когда мы его оставили. Я думаю, он продолжил у себя в номере.

– Не стоит ли рассказать об этом Фелисити?

– В таких обстоятельствах всегда трудно понять, стоит или не стоит рассказывать. Я полагаю, Фелисити сама все видит. Хотя, может быть, она влюблена в него, а любовь, как мы знаем, слепа. Все мы сами должны строить свою жизнь.

– Когда они поженятся, будет уже поздно. Я чувствую, что она губит свою жизнь.

– Моя дорогая Анналиса, это решать ей.

– Вы не думаете, что…

– Я думаю, что вам нужно прекратить волноваться. Пусть она сама принимает решение. У каждого есть на это право. Поезжайте с ней, посмотрите, как она устроится. Подумайте немного о себе… О нас. И поскорее приезжайте на Карибу. Корабль ходит каждую среду… А я буду ждать.

Я рассмеялась. Но, удивительное дело, от этих слов мне вдруг стало спокойно и тепло.

Интерлюдия в мрачном доме

Мы ехали в хозяйство Грэнвилла. События развивались стремительно, и сейчас я сидела в одном из дилижансов знаменитой фирмы «Кобб энд Компани», уносвших меня прочь от города в местность, которую здесь было принято называть саванной.

Фелисити стала миссис Грэнвилл. Она замкнулась в себе после свадьбы, состоявшейся несколько дней назад. Трудно было понять, что она чувствовала. Более того, Мильтон Харрингтон вернулся на свой сахарный остров, оставив после себя ощущение пустоты. Пока он был рядом, мое беспокойство немного стихало. Но в среду, когда отплыл корабль на Карибу, я ощутила его в полной мере.

Свадьба прошла тихо и быстро. Для Сиднея такие свадьбы были не редкостью. Главной заботой жениха и невесты во время церемонии было скорейшее ее завершение.

Прежде всего, на свадьбу не собирались родственники. Присутствовали разве что несколько друзей. Пышная церемония с белым платьем, флердоранжем и букетами здесь была бы неуместна.

И теперь я тряслась в экипаже с мистером Грэнвиллом, его женой и еще шестью пассажирами. Возницей у нас был маленький веселый человечек.

Покинув город, мы оставили позади великолепную гавань и теперь ехали по грубой дороге, протянувшейся через широкую равнину. Я с любопытством смотрела на высокие эвкалипты, к виду которых уже начала привыкать, и думала о том, как давно они простояли там. Вполне возможно, что они росли здесь еще до капитана Кука. Экипаж подпрыгивал и опасно кренился то на одну сторону, то на другую, но все пассажиры, кроме Фелисити, кажется, и в ус не дули.

Лицо Фелисити хранило печать покорной отстраненности, как будто ее уже ничто не могло удивить, и я никак не могла понять, что это означало. Мне бы очень хотелось, чтобы она поговорила со мной, как тогда, до свадьбы, для нее это было бы полезно.

Хозяйство Грэнвилла находилось в дне езды от Сиднея, и в Лалонг Крик мы прибыли засветло. Трактир, пара магазинов, несколько разбросанных вдоль наезженной дороги домов – вот и весь Лалонг Крик. Они называли это поселком. Экипаж остановился у трактира, где должны были сменить лошадей, и здесь наше путешествие закончилось.

У меня упало сердце. Это был наш ближайший городок, и я не могла представить, чтобы нам захотелось приезжать сюда часто.

Когда экипаж подъехал к трактиру, со скамейки у входа лениво поднялся и сплюнул в пыль пережеванный табак человек в соломенной шляпе, плисовых штанах и коричневой рубахе.

Я посмотрела на Фелисити. На лице ее не отразилось ничего. Она по-прежнему всем своим видом давала понять, что ей совершенно безразлично, что происходит вокруг.

– Вот и Слим, – сказал Уильям Грэнвилл. – Пригнал коляску, Слим?

– Да, хозяин. Уже час как вас дожидается.

– Хорошо. Подавай сразу.

Мы вышли из экипажа, разминая затекшие за время долгой езды ноги.

Слим ушел и вернулся на том, что они называли коляской. Это был легкий четырехколесный экипаж, запряженный серой лошадью.

– Уже немного осталось, – сказал Уильям Грэнвилл. – Миль пять пути.

Он помог нам сесть в коляску и уложил ручную кладь, которую мы привезли с собой. Потом сел напротив меня рядом с Фелисити. Мне это было довольно неприятно, потому что каждый раз, поднимая взгляд, я натыкалась на его устремленные на меня глаза, в которых замечала какое-то насмешливое выражение. Думаю, он почувствовал мою нерасположенность к нему.

Затем мы покинули поселок, чтобы окончить путешествие в хозяйстве Грэнвилла.

Края, по которым мы проезжали, казались суровыми и не похожими на привычный английский ландшафт. Если у нас деревья и луга выглядят так, будто за ними ухаживают садовники, то здесь повсюду ощущалась сила дикой природы. У некоторых высоких деревьев была серая кора, что придавало им потусторонний вид.

– Эти деревья похожи на призраков, – заметила я, почувствовав, что нужен какой-нибудь комментарий.

– Мы называем их «призрачные эвкалипты», или просто «призраки», – отозвался Уильям Грэнвилл. – Аборигены боятся подходить к ним в темноте. Они думают, что это призраки людей, умерших не своей смертью, которые так и не обрели покой. Вы думаете, как здесь все не похоже на дом, да? – Он обвил рукой Фелисити и прижал ее к себе. Она, кажется, даже не вздрогнула.

– Мне кажется, вы, леди, хорошие наездницы.

– Я люблю ездить верхом, – сказала я. – Фелисити тоже.

Фелисити кивнула.

– В конюшне вас ждут прекрасные лошади. Только вам нужно быть осторожнее, чтобы не заблудиться. Можно выехать в саванну и ездить по ней кругами. Здесь проще всего заблудиться.

После этого он затих. Я посмотрела на равнину, на заросли кустарников, местами покрытые похожими на пух цветками, и почувствовала их запах. Дома мы называем их «акация», и даже потом, улавливая этот необычный аромат, я всегда вспоминала о той поездке.

– Давай-ка поживее, Слим, – сказал Уильям Грэнвилл нашему вознице. – Хочу вернуться, пока светло.

– Да, хозяин, – ответил Слим и пустил лошадь рысью.

Меня бросило вперед, и Уильям Грэнвилл выставил руки, чтобы поймать меня. Несколько секунд он держал меня так, что мое лицо находилось очень близко к его лицу. Я почувствовала запах виски, и мне стало противно.

Я поспешно высвободилась.

– Дорога здесь неровная, – заметил он. – Слим, ну-ка придержи лошадь немного, а то леди неудобно.

Он посмотрел на меня и осклабился. Я промолчала.

Мы проехали через какую-то лужу, и мне на платье попало несколько капель грязи. Я вытерла их носовым платком.

– Тише, Слим. Теперь ты заляпал леди грязью.

Я почувствовала, что он надо мной насмехается, что я ему не нравлюсь, что ему доставляет особое удовольствие унижать меня, и решила, как только представится возможность, я отсюда уеду.

Начало темнеть. Солнце как-то стремительно склонилось к горизонту, и я подумала, что в этой части света долгих сумерек не бывает. Темнота наступила быстро и неожиданно.

Было что-то величественное в этом ландшафте, которым я могла бы насладиться в иных обстоятельствах, но, чем больше мы отдалялись от Сиднея, тем тревожнее становилось у меня на душе.

Он объявил:

– Мы уже находимся на моей земле. Все это мое, на многие акры вокруг. Единственное, что здесь дешево, так это земля… Земля и труд. Толпы приезжали сюда в надежде заработать, когда началась золотая лихорадка. Теперь здесь есть шерсть… и вся эта земля. Люди приезжают сюда за удачей, но часто остаются ни с чем. Вот откуда берется дешевая рабочая сила.

Продолжали ехать. Уже почти совсем стемнело, когда мы наконец оказались на месте.

– Ну вот. Твой новый дом, моя невеста. Что скажешь? Не похоже на твои родные пенаты, верно? Ни тебе красивой усадьбы, простоявшей сотни лет, ни тебе окон со ставнями, ни тебе колонн. Здесь дома строят, чтобы в них жить, а не для того, чтобы они простояли пять сотен лет. Ничего, привыкнешь.

Остановились перед домом. Он помог нам выйти из коляски, и мы встали, глядя на новый дом Фелисити.

К двухэтажному зданию, сложенному из бревен грязно-серого цвета, с разных сторон примыкали несколько пристроек. На старой облупленной двери темнели пятна. Над порогом нависал балкон, и я сразу заметила, что в его ограждении не хватает нескольких балясин. На балкон вела стеклянная дверь.

Дверь отворилась, и на пороге появилась женщина. Я решила, что ей немного за тридцать. Очень густые черные волосы ее были собраны высоко на голове в довольно сложный узел; узкие, вытянутые и чуть раскосые глаза придавали ей почти восточный вид. Высокий рост, широкие бедра и пышный бюст – она была яркой женщиной, но я почему-то сразу прониклась неприязнью к ней. Глаза ее остановились на мне, и я инстинктивно почувствовала, что она приняла меня за новую миссис Грэнвилл. Во взгляде ее сквозило то ли злорадство, то ли злоба.

Мне захотелось указать ей на ошибку.

– Вот наконец и мы, миссис Макен, – обратился к ней Уильям Грэнвилл. – Это миссис Грэнвилл, а это ее подруга мисс Мэллори. Миссис Макен следит здесь за порядком, не так ли, Милли? Ну и помогает мне во всем.

Последняя фраза показалась мне важной, и, исходя из того, что мне в последнее время открывалось в муже Фелисити, что-то во взгляде, которым они обменялись, подсказало мне: его с экономкой связывают очень близкие отношения.

– Что ж, входите, – сказал он.

Миссис Макен произнесла:

– Добро пожаловать в хозяйство Грэнвилла.

– Спасибо, – ответила я, а Фелисити кивнула. Она как будто утратила способность говорить. Теперь внимание миссис Макен обратилось на Фелисити, и я уже не сомневалась, что чутье меня не подвело.

Мы вошли в небольшую переднюю. Через открытую дверь я увидела большую кухню, в которой, несмотря на жару, ярко пылал камин.

– Первым делом поедим, – сказал Уильям Грэнвилл. – Мы умираем с голоду. Весь день тряслись в экипаже. Леди еще не привыкли к нашим дорогам, Милли. Они только что из Англии.

Я добавила:

– Это еще ничего по сравнению с тем, как нас качало на корабле.

– Зато подготовились, – сказал мистер Грэнвилл. – Так что с едой, Милли?

– Все готово.

– Может, умоемся с дороги? – предложила я.

– Ты слышишь, Милли? Леди хотят умыться.

– Горячая вода нужна, – сказала она. – Я скажу Сал, она принесет. Мне провести их в комнаты?

– Я сам проведу. А ты займись едой.

Мы прошли в просторную, но довольно скудно меблированную комнату. Помещение это казалось холодным и неприветливым, возможно, из-за тростниковых циновок на деревянных полах. Уильям Грэнвилл зажег масляную лампу, и ее свет рассеял сгущавшуюся темноту.

– Ты впервые видишь свой новый дом в темноте, – сказал он. – Ты молчишь, любовь моя.

Фелисити произнесла:

– Я очень устала.

– Конечно, конечно. Но не беда. Ты теперь дома.

Мы поднялись по лестнице на второй этаж.

– Это брачная комната, – сказал он. Я увидела стеклянную дверь на балкон. – Окна приходится держать закрытыми. Москиты здесь настоящее бедствие… И не только москиты. Здесь, в саванне, тебе ко многому придется привыкать. Теперь покажу вам комнату мисс Анналисы.

Располагалась она в конце коридора, чему я даже обрадовалась: мне хотелось быть от них как можно дальше.

Комнату мне выделили маленькую, с голым деревянным полом, тростниковой циновкой и кроватью с медным остовом. Обстановку дополняли стул, шкаф и умывальник.

– Вот, – сказал он, – здесь вы будете спать, пока мы будем иметь честь принимать вас.

– Спасибо. – Мой тон свидетельствовал о том, что я хочу остаться одна.

Он заколебался, бросив на меня тот самый взгляд, которого я боялась и который ненавидела.

Я выглянула в окно. Было слишком темно, чтобы что-нибудь рассмотреть, но я различила какие-то надворные постройки и кусты в отдалении. Вошла горничная, очень молоденькая, с кувшином горячей воды. Ей было не больше четырнадцати, и она очень испугалась, увидев Уильяма Грэнвилла, а в том, что испугалась она не меня, я не сомневалась.

– Спасибо, – поблагодарила я, взяла воду и повернулась к Уильяму Грэнвиллу спиной. Когда он ушел, я с облегчением вздохнула, снова подумав: «Уеду отсюда при первой же возможности».

Но позже мысль о том, что Фелисити останется здесь, поколебала мою решительность. В голове завертелось: «Как она могла? Она же видела, что он за человек! Или в Англии он был другим?» У меня создалось впечатление, что он был непорядочным человеком.

Умывшись, я вышла в коридор. Снизу доносились голоса. Я быстро подошла к комнате, которую он назвал «брачной», и постучала.

– Кто там? – раздался нервный голос Фелисити.

– Это я. Анналиса.

– О, входите.

Я вошла. Она посмотрела на меня, и мне на миг показалось, что она сейчас разрыдается.

Но она вдруг бросилась мне на грудь, я обняла ее и прижала к себе.

– Будет, будет, – сказала я. – Сейчас темно, а дома в темноте всегда кажутся другими. Утром вам здесь все покажется иным.

– Я так рада, что вы со мной, – сказала она.

Мне захотелось закричать: «Но я уеду. Я не могу остаться здесь, в этом доме…»

Я промолчала. Я поняла, что Фелисити должна была чувствовать в эту минуту. Она была в ловушке.

Я ласково похлопала ее по плечу и с облегчением увидела, что она не плачет. Я подумала: «Интересно, что бы он сказал, если бы увидел ее в слезах? Наверное, она помнит, что должна предстать перед ним и той женщиной».

Спустились мы вместе.

Миссис Макен стояла в передней. Она провела нас на кухню.

– Здесь мы едим, – пояснила она. – Иногда на обед выходим во двор… Иногда там и готовим.

На плите стояли кастрюли и чайник. Уильям Грэнвилл уже сидел за столом, стоявшим в дальнем конце помещения, как можно дальше от огня.

Миссис Макен половником разлила по тарелкам суп. Он оказался очень неплохим и нам явно был нужен, потому что у меня сразу немного поднялось настроение. За супом последовало мясо. Уильям Грэнвилл уплетал за обе щеки и посмеивался над нашим, как он выразился, «девичьим аппетитом».

– Ничего, саванна это все исправит, – сказал он и посмотрел на Фелисити.

Я с трудом дождалась окончания трапезы.

– Ну что, – сказал Уильям Грэнвилл, – теперь спать. Думаю, никто голодным не остался.

Он положил руку на плечо Фелисити и улыбнулся мне.

– Удаляемся.

Лежа в кровати, я смотрела на окно. Оно было темным, но яркие звезды наполняли спальню тусклым светом.

Я с тоской вспомнила свою спальню дома и попыталась прогнать нарастающее беспокойство.

Я не могла выбросить Фелисити из головы. Что сейчас с ней происходило? Я содрогнулась. Как же она изменилась! Я вспомнила, какой увидела ее впервые у Биллингтонов. Тогда она мечтала о свадьбе. Наверное, морское путешествие через полмира тогда казалось ей, как и любой юной особе, захватывающим приключением. Но теперь она столкнулась с действительностью. Она как будто утратила все душевные силы. Возможно, единственным способом, который мог помочь выдержать это испытание, было заглушить все свои чувства. Я вполне могла представить, почему это было необходимо.

Но что здесь делала я? Если бы только мисс Картрайт осталась с нами, она смогла бы принести с собой ощущение нормальности. Интересно, что бы она подумала об этом месте, об обеде на кухне, о красавице экономке?

Я должна была покинуть это место. Мне это было несложно. Можно было бы съездить в поселок и узнать, в какое время отходит следующий дилижанс в Сидней. Я бы поселилась в гостинице и в ближайшую же среду…

Как же я буду рада снова увидеть Мильтона Харрингтона! В ту минуту ничего другого мне не хотелось.

Мне казалось, что я никогда не засну, но, должно быть, я очень устала, потому что все же заснула.

Проснувшись рано утром, я какое-то время не могла сообразить, где нахожусь. Но, когда я обвела взглядом комнату, начали возвращаться воспоминания, а с ними и ощущение страха.

При дневном свете все казалось не таким мрачным.

Он сказал нам, что в конюшне есть верховые лошади. Я могла бы осмотреть окрестности. Природа вокруг выглядела довольно однообразно, и не очень внимательному человеку здесь ничего не стоило заблудиться. Главное – не забывать замечать ориентиры. Приятно будет снова покататься верхом.

Возможно, если поговорить с Фелисити, она тоже захочет сбежать, и мы могли бы это сделать вместе.

Я заметила, что в кувшине еще осталось немного вчерашней воды, и умылась ею. Мне стало понятно, что здесь придется позабыть о прелестях комфортной жизни. Одевшись, я пошла вниз. Никого не встретив, я открыла дверь, вышла на порог и с удовольствием вдохнула свежий утренний воздух. Я обошла дом, рассматривая стены. Взгляд остановился на деревянном балконе с поломанным ограждением, и я попыталась отогнать мысли о том, каково это – быть замужем за таким человеком.

Рассматривая балкон, я вдруг почувствовала, что за мной кто-то стоит. Я резко развернулась и увидела миссис Макен. Наверное, она заметила, как я вышла из дома, и подошла так тихо, что я не услышала ее шагов.

– Решили подышать свежим воздухом?

– Да, утром такой чудесный воздух.

– Пока не начнется жара, – сказала она, оценивающе обводя меня глазами. Затем она взглянула на балкон и загадочно покосилась на меня.

А потом я услышала смех. Резкий, глумливый, почти безумный хохот. Никогда прежде я не слышала ничего подобного.

Я потрясенно посмотрела по сторонам.

Миссис Макен усмехнулась.

– Кукабара, – сказала она. – Это птица. Вот опять, слушайте. Их двое. Они часто парами летают.

– Они как будто смеются над нами.

– Возможно, так и есть. Пойдемте в дом, я приготовлю завтрак. Есть кофе, если хотите. Есть готовые лепешки.

Я села за обеденный стол.

– Когда горит печь, здесь как в топке, – сказала миссис Макен. – Но мы же не можем не готовить. Мистер Грэнвилл любит поесть.

– Наверное, жара здесь непереносимая.

– Ненамного жарче, чем снаружи. Иногда мы выходим во двор готовить. Перед закатом самое лучшее время. Мухи не так докучают… Но все равно летят на запах еды.

Она села, положила руки на стол и посмотрела на меня.

– Здесь конные прогулки не такое приятное занятие, как в Англии, – она ядовито улыбнулась.

«Да, – подумала я. – Я непременно съезжу в поселок и узнаю, в какое время отправляется дилижанс».


Днем я почувствовала себя немного лучше. Выйдя из кухни, я пошла гулять, а когда вернулась (примерно через три четверти часа), увидела Фелисити и Уильяма Грэнвилла, который как раз собирался уезжать. Он сказал, что вернется поздно вечером.

– У вас, леди, будет время прихорошиться. Милли покажет вам, где тут что, не так ли, Милли?

Миссис Макен ответила, что с удовольствием.

Как только Уильям Грэнвилл уехал, Фелисити немного ожила. Как видно, возможность провести день без него принесла ей громадное облегчение.

Я предложила сходить посмотреть, есть ли свободные лошади, и, может, даже покататься.

Фелисити не возражала.

Мы нашли лошадей и очень скоро уже отъезжали от дома. Я подумала, что в других обстоятельствах с удовольствием исследовала бы эти места. Нам открывались виды один красивее другого. Мне нравились акации и громадные эвкалипты, дикость этого края захватила меня.

– Я бы скакала и скакала, – сказала я Фелисити.

– Вы имеете в виду, подальше от этого дома?

Я бросила на нее быстрый взгляд.

– Вы привыкнете, – заверила я ее. – Просто поначалу все кажется незнакомым. Давайте попробуем найти тот поселок.

– Там, где гостиница?

– Да. Он не может быть слишком далеко.

– Думаете, мы сможем его найти?

– Думаю, сможем. Здесь же есть что-то вроде дороги. Поедем по ней и попытаемся вспомнить, откуда приехали вчера вечером. Я запомнила одно дерево выше остальных. Еще несколько растущих вместе серых деревьев. Давайте попробуем. Будем надеяться, что не заблудимся.

Фелисити посмотрела на меня так, словно ей было все равно, заблудимся мы или нет. Я хотела заговорить о своем отъезде, но решила, что это может и подождать.

– Наверное, здесь вокруг много людей работает, – предположила я.

– Да, пожалуй. Хозяйство очень большое. Некоторые из них живут очень далеко отсюда. Чтобы объехать все, нужно несколько дней.

– Я думаю, ваш муж займется этим. Его же так давно не было дома.

Она промолчала.

Мне хотелось, чтобы она поговорила со мной. Я чувствовала, что это помогло бы ей.

Мимо нас проехал всадник.

Он бросил на ходу:

– Здравствуйте.

Я узнала Слима.

– Доброе утро, Слим. Это дорога в поселок?

– Да. Езжайте прямо, мимо призраков.

– Я их помню. Вчера вечером мы мимо них проезжали. Спасибо.

Он поскакал дальше.

– Вежливый человек, – заметила я. – Наверное, они все ничего, когда поближе с ними познакомишься.

Фелисити ничего не ответила, и какое-то время мы ехали молча.

– Смотрите! – воскликнула я, завидев дома. – Это поселок.

– Что мы там будем делать? – спросила она.

– Разузнаем, что и как.

Мы подъехали к трактиру и остановились у шеста для привязывания лошадей.

– Вы хотите войти? – спросила Фелисити.

– Да.

– Зачем? Освежиться?

– Нет, хочу кое-что спросить.

Я открыла дверь. В трактире несколько мужчин сидели за столами и пили из высоких кружек. Когда мы вошли, все посмотрели на нас.

Не обращая на них внимания, я направилась прямиком к стойке.

– Скажите, пожалуйста, во сколько отправляется дилижанс до Сиднея? – спросила я.

Кто-то из мужчин у меня за спиной крикнул:

– В десять, самое раннее… А так может и в одиннадцать… Или в полдень… Мало ли что в дороге может приключиться.

Мужчины засмеялись.

– Колесо может поломаться, – подхватил один из них. – А можно призрака Неда Келли встретить.

Кажется, им всем показалось, что это удачная шутка, и они засмеялись еще громче.

– Но в воскресенье можно не приезжать, – сказал один из них. – По воскресеньям дилижанс не ходит. По вторникам тоже. А по понедельникам ходит, еще по средам и субботам.

– Спасибо. Вы очень помогли.

Они снова чему-то рассмеялись.

Мы вышли к лошадям. Фелисити заговорила, только когда мы отъехали от трактира.

– Вы уезжаете, да?

– Я ведь и не должна была остаться, верно?

– Я не думала, что вы уедете так скоро.

– Я еще не уехала. Просто хотела узнать, когда ходят дилижансы.

– В доме об этом знают.

– Я подумала, что лучше сама разузнаю.

– Эти ужасные мужчины… – начала она.

– Не такие уж они плохие, правда. Они же рассказали о том, что нас интересовало. Я думаю, вы со временем привыкнете к ним. Просто у них другие манеры, вот и все.

– Никогда я не привыкну к этому.

– Ну что вы, привыкнете.

– Анналиса, вы же не уедете домой… пока что?

Я заколебалась.

– Кто знает, вдруг они не захотят, чтобы я у них надолго оставалась. Я же, в конце концов, просто гость.

– Мне показалось… мой муж… Вы ему нравитесь.

– Да? Я ничего такого не заметила. Он все равно не захочет, чтобы я злоупотребляла гостеприимством.

– Пообещайте, что не уедете… пока.

Я не ответила.

– Вы же знаете, что я приехала сюда, чтобы узнать судьбу брата.

– Да, знаю.

– Здесь я ничего о нем не узнаю.

– Останьтесь, хоть немножечко… И вы же не уедете, не попрощавшись со мной, правда? Я не переживу, если однажды проснусь утром и… окажусь одна.

– Обещаю, я не уеду, не попрощавшись с вами.

На этом разговор закончился. Фелисити подтвердила мои опасения: она очень напугана.

Прошло несколько дней. Я начала понемногу понимать, какие люди меня окружают. И чем больше я узнавала, тем сильнее мне хотелось уехать.

Много раз я уже собиралась сказать Фелисити, что должна ехать. Но потом вспоминала, что сама воспользовалась ее путешествием, чтобы попасть в Австралию, и понимала, что не могу оставить ее, когда так нужна ей. Только не знала, что могу сделать, чтобы освободить ее от человека, за которого она вышла замуж. Мне лишь оставалось проводить с ней время днем.

Я начала привыкать к горячему полуденному солнцу, к тучам мух, слетавшихся отовсюду как будто специально, чтобы докучать нам, к запаху жарящегося мяса. Можно было подумать, что они питаются одним мясом. Мясо было неотъемлемой частью этого места вместе с кухонным жаром, дрожжевыми лепешками, пекущимися на углях, и голодными собаками, которые бродили по двору и посматривали на нас свирепыми глазами, пока не привыкли к нашему присутствию. Я их все время подкармливала объедками, и через какое-то время они уже бросались ко мне и радостно виляли хвостами, стоило мне выйти на порог. Вокруг было много мужчин. У всех были загорелые лица, все носили соломенные шляпы, некоторые – с сеточками против вездесущих мух. Иногда они заходили в дом или сидели во дворе, или играли в карты и пили эль на кухне. В хозяйстве было великое множество овец, казалось, миллионы, потому что Уильям Грэнвилл «занимался шерстью».

Часто, как и говорила миссис Макен, еду готовили во дворе. Они набивали большие металлические ведра бумагой, поджигали ее и жарили на огне мясо. Жир, стекающий с мяса, поддерживал огонь, но все равно они предпочитали есть мясо наполовину сырым. Они распевали песни, «Ботани-Бей» и что-то про кенгуру, а увидев нас, принимали насмешливый вид, за которым, как мне представлялось, скрывалось восхищение пополам с возмущением.

Уильям Грэнвилл часто проводил время с ними. Вечерами они сидели во дворе, и мне через окно были слышны их разговоры. Они смеялись, громко говорили, часто затягивали песни… и все время пили.

Я, лежа на кровати, слушала их и обещала себе, что уеду в Сидней ближайшим дилижансом. Поселюсь в гостинице до среды и потом поплыву на Карибу.

Но наступало утро, я видела Фелисити и понимала, что пока еще не смогу ее оставить.

Неделя, которую я там провела, показалась мне месяцем. Я часто выезжала верхом на прогулку. Фелисити всегда каталась со мной. Несколько раз мне казалось, что она готова довериться мне, но откровенного разговора так и не случилось. Я уже решила, что, когда буду прощаться с ней, скажу ей: «Если эта жизнь так ненавистна вам, едемте со мной».

Впрочем, у меня возникали некоторые сомнения относительно того, правильно ли советовать жене бросить мужа.

Тем временем меня все больше захватывала здешняя природа. Она была полна контрастов. Здесь столько всего прекрасного! У меня захватывало дух от удовольствия, когда я видела огненные деревья с яркими кораллово-красными цветками или наблюдала за полетом серокрылых розовых какаду, которых здесь называли «гела». Это была настоящая, первозданная красота. Но были здесь и многие мили зарослей непроходимого кустарника, болота, кишащие насекомыми, не похожими ни на что из того, с чем мы сталкивались дома, где уже привыкли к волосатым паукам, маленьким сороконожкам, заползающим в дом, и, естественно, к мухам. Не доставляло мне удовольствия видеть и Милли Макен, которая бесшумно ходила по дому и бросала на нас настороженные взгляды, полные затаенной злобы. Но больше всего мне не нравилось присутствие Уильяма Грэнвилла.

Была ночь седьмого дня моего пребывания в этом доме. Мужчины сидели во дворе, пили и разговаривали. Время от времени раздавались взрывы хохота. Близилась полночь.

Я всегда ощущала определенное беспокойство до тех пор, пока Уильям Грэнвилл не уходил в спальню, которую делил с Фелисити, и лишь после того как за ними захлопывалась дверь, я начинала чувствовать себя в безопасности и засыпала. У моей двери ключа не было, и я опасалась, что он может зайти ко мне.

Наконец на лестнице раздались грузные шаги. Он поднимался, что-то бормоча, и я догадалась, что он выпил больше обычного.

Потом я услышала, как закрылась дверь спальни. Я лежала, в очередной раз убеждая себя, что теперь уже наверняка можно начинать планировать отъезд, и решила, что утром обязательно поговорю с Фелисити.

Размышляя о том, что буду говорить, я услышала, как открылась дверь. Тут же насторожившись, я встала с постели и замерла, прислушиваясь.

В моей спальне дверь была подогнана плохо и через щели сбоку я могла наблюдать за тем, что происходит в коридоре.

Сердце у меня ушло в пятки. По коридору в ночной сорочке до колен шел Уильям Грэнвилл. Меня бросило в дрожь от недобрых предчувствий. Приготовившись защищаться, я сказала себе: «Все, этим утром я уеду».

Он остановился и открыл двери в середине коридора. Это была дверь спальни миссис Макен.

Он вошел.

Я прислонилась к двери, тяжело дыша от облегчения. Это лишь подтвердило то, о чем я и так догадывалась. Слава Богу, он хоть не пытался идти ко мне.

Значит… миссис Макен – его любовница. Вот чем объясняется ее недовольство появлением в доме его жены. Это отвратительно! Под одной крышей, в двух шагах от комнаты, где лежит жена!

– Этот человек – чудовище! – прошептала я.

Пытаться заснуть было бесполезно. Я накинула пеньюар и села у окна.

В ярком свете звезд все вокруг казалось каким-то неестественным и причудливым. Вдали призрачными стражами замерли серые эвкалипты.

«Нужно что-то делать, – думала я. – Бежать отсюда как можно скорее, но я не могу бросить Фелисити».

И вдруг у меня возникла идея.

Я взяла бумагу и перо и при свете звезд начала писать.


«Дорогой Реймонд!

Я очень волнуюсь. Всё не так. Этот брак был большой ошибкой. И дело не только в новой жизни и в незнакомой стране. Фелисити напугана. И я понимаю почему.

Жизнь здесь груба. Фелисити будет очень трудно приспособиться к ней, даже если бы у нее был хороший муж. Но Уильям Грэнвилл – чудовище. Я знаю, это звучит как преувеличение, но я уверена, что так оно и есть. Он неверен ей. В доме живет экономка, которая, без сомнения, была и остается его любовницей. Она ненавидит Фелисити, и сейчас, когда я пишу эти строки (сейчас, должно быть, около часа ночи), он с экономкой. Я хочу уехать, но Фелисити умоляет меня остаться. Я не представляю, как смогу здесь остаться, но, когда заговариваю об отъезде, она почти впадает в истерику. Она сильно изменилась.

Я думаю, нужно что-то делать. Реймонд, вы были так добры ко мне, так часто помогали. Что делать? К сожалению, мисс Картрайт пришлось вернуться домой. Вам это уже наверняка известно. Но вы должны знать, что Фелисити некому защитить от человека, за которого она вышла. Пожалуйста, помогите ей. Ей нужен человек, который окружит ее заботой.

Я останусь здесь, пока смогу, но для меня жизнь в этом доме – сплошная мука. Мне не по себе, когда я вижу ее мужа. Мне он кажется гнусным типом.

Прошу вас, Реймонд, это cri de coeur[7]. Посоветуйте, что мне делать. Я хочу, чтобы она уехала, но сильное чувство долга заставляет ее остаться. В конце концов, он ведь ее муж.

Я пишу это в своей комнате почти в полной темноте. Света звезд (а здесь они сверкают) едва хватает, чтобы различать написанное.

Я в отчаянии. Быть может, утром я почувствую себя по-другому, но думаю, что отправлю это письмо, каким бы ни было мое настроение, потому что знаю: когда придет ночь, я буду жалеть, что не отправила его. Я хочу, чтобы вы знали, каково здесь.

Вот я пишу вам, и мне становится легче. Это все равно что разговаривать с вами.

Мои поиски немного продвинулись вперед. Кажется, я уже упоминала в том письме, которое отправила вам из Сиднея, что мы познакомились с человеком по имени Мильтон Харрингтон. Я думаю, мисс Картрайт расскажет вам о нем. Это он помог ей сесть на обратный рейс в Кейптауне. Так вот, он помнит, как Филипп останавливался в гостинице на острове, на котором у него, у Мильтона, сахарная плантация. Это место называется Кариба. Думаю, я побываю там, когда выберусь отсюда, но сперва повидаюсь с Дэвидом Гатриджем, если это будет возможно. Это ботаник, с которым Филипп отправился в экспедицию. Я зашла в ботаническую ассоциацию в Сиднее, и мне там рассказали, где приблизительно находится мистер Гатридж и что его возвращение ожидается примерно через месяц. Мне бы очень хотелось поговорить с ним перед тем, как я отправлюсь на Карибу. Если верить мистеру Харрингтону, Филипп останавливался на Карибе в гостинице. Наверняка кто-то там его помнит. Так что я продвигаюсь… Хоть и довольно медленно.

Больше всего меня тревожит Фелисити. Как жаль, что вы сейчас не с нами! Вы бы точно знали, что делать.

Как было бы славно увидеться и поговорить с вами! Тогда все перестало бы казаться безумным и ненормальным.

Надеюсь, написанное мной не похоже на истерику. Но я в самом деле очень волнуюсь.

Ваша любящая Анналиса».


Я запечатала письмо.

Завтра среда. Один из дней отправления дилижанса. Я пошлю письмо дилижансом в Сидней, а оттуда оно уйдет в Англию.

Письмо достигнет Реймонда очень не скоро, но отправить его нужно обязательно завтра, и мне необходимо быть у трактира в десять, чтобы не пропустить дилижанс.

Обычно кто-то из пастухов относил письма из дома в поселок. Но это письмо я не собиралась никому доверять. Вдруг Уильям Грэнвилл захочет узнать, о чем я пишу. Я подозревала, что он мог вскрывать письма и читать их, ведь он способен на все.

Я вернулась в постель. Пока я писала письмо, из коридора не донеслось ни звука. Было очевидно, что Уильям Грэнвилл проводит ночь со своей экономкой.

Наконец я заснула.

Проснулась рано. Должно быть, события прошлой ночи не давали мне покоя и во сне.

Я спустилась вниз и немного удивилась, не застав на кухне миссис Макен. Огонь не горел. На спиртовке я заварила кофе, взяла вчерашнюю лепешку и намазала на нее масло.

Мне этого достаточно.

Ко мне присоединилась Фелисити. Мне показалось, что она выглядела немного посвежевшей. Этой ночью она была освобождена от внимания мужа, что, вероятно, стало для нее большим облегчением. Мне подумалось, что она была бы счастлива, если бы он стал все ночи проводить с услужливой экономкой.

Я сказала:

– Хочу пораньше выехать. Я написала письмо, его нужно отвезти в поселок. Сегодня среда, и я отправлю его с дилижансом.

– Я поеду с вами, – предложила она.

– Хорошо. Тогда переодевайтесь, и побыстрее.

Когда она переоделась, мы отправились в путь.

– Почему вы не отправили письмо с кем-то из работников?

– Я хочу успеть застать дилижанс. Бог знает, когда еще будет возможность.

– Следующий дилижанс будет в субботу.

– Я хочу, чтобы мое письмо отправилось как можно скорее.

Она вошла в трактир со мной. На стойке имелось специальное место, где принимали и выдавали письма и прочую корреспонденцию. Фелисити посмотрела на письмо, когда я протянула его. Адрес она не могла не заметить, значит, теперь она знала, что я написала Реймонду. Что ж, в этом не было ничего необычного. В конце концов, я же была помолвлена с ним… неофициально, так что для меня писать ему было совершенно естественным занятием. Интересно, что сказала бы она, если бы узнала, о чем это письмо.


Отправив письмо, я почувствовала облегчение. Как будто с меня сняли какую-то часть ответственности, хоть я и знала, что пройдет несколько недель, прежде чем мое послание попадет в руки Реймонда, и еще несколько недель, прежде чем я получу ответ. Но все же я что-то сделала. Я предприняла шаг, а от этого я всегда чувствовала себя лучше.

В тот день удача была на нашей стороне. В полдень в дом вернулся один животновод. Это был молодой колонист, изучавший, как в Австралии разводят овец (таких здесь называли «джекеру»), и главной его задачей было объезжать хозяйство и проверять, не случилось ли чего-нибудь с овцами, ибо пастбища здесь были огромными, а овец великое множество.

Молодой человек со свежим лицом лишь недавно прибыл из Англии и был очень усерден в познании науки овцеводства, очевидно, питая надежду когда-нибудь заиметь собственное хозяйство. Еще до нашего приезда он выехал на очередной осмотр в компании с Уалу, аборигеном, которому было поручено заниматься обучением молодого человека. Уалу, как я узнала позже, считался одним из самых надежных работников и проработал в хозяйстве уже три года, что для аборигена срок немалый. Говорили, что все аборигены были наделены врожденной тягой к странствиям. Они называли это «прогулками» и имели привычку неожиданно бросать все свои дела и уходить неведомо куда, с тем чтобы вернуться через несколько месяцев, а то и вовсе безвозвратно.

Уалу уехал с молодым овцеводом и неожиданно решил «погулять». Он оставил молодого человека в незнакомом месте, предоставив ему самому о себе позаботиться. Поэтому он так долго не возвращался.

Уильяма Грэнвилла очень встревожил его рассказ. Молодой джекеру мог не ориентироваться на местности, но прекрасно знал овец. Он обнаружил, что некоторым животным нужна срочная помощь, без которой те попросту издохнут, более того, в некоторых местах ограда требовала серьезной починки, чего он в одиночку не мог сделать.

Это обернулось для нас неожиданным везением, потому что Уильям Грэнвилл собрался ехать с тремя своими людьми и молодым овцеводом восстанавливать ограду и спасать овец и посчитал, что домой вернется не ранее, чем через неделю.

Я обрадовалась. Неделю без него! Значит, ненадолго можно отложить принятие мучительного решения. А тем временем мое письмо будет все ближе и ближе к Реймонду.

Уильям Грэнвилл уехал в тот же день, я провела глазами небольшую группу со счастливым замиранием в груди.

С Фелисити произошла удивительная перемена. Она словно ожила, и я только сейчас поняла, какой страх она испытывала. Я с ужасом думала о том, что ей приходится терпеть в браке.

Той ночью я спала как убитая. Не нужно было ждать, пока он уйдет в свою спальню. Не нужно было бояться.

На следующее утро мы поехали кататься. День выдался чудесный. Обогнув поселок, мы направились к недавно открытому нами оврагу. Это было прекрасное место, оазис посреди широких зарослей невысокого кустарника. Журчащий ручеек поблескивал на солнце, в отдалении в мерцающем солнечном свете потусторонне темнели призрачные эвкалипты.

– Можно было бы любоваться этой красотой, но… – не подумав, сказала я.

Фелисити прибавила:

– Но не те обстоятельства.

Я помолчала, а потом продолжила:

– А мне бы хотелось исследовать. Хотелось бы найти Голубые горы и исследовать их. Я слышала, когда-то давно местные жители верили, что в горах живут злые духи, которые не позволят никому из людей пересечь их. А с другой стороны гор находится Батерст… и волшебная страна овец.

– Да, – сказала Фелисити. – Я бы тоже хотела их исследовать.

Она с тоской посмотрела на горизонт. Я собиралась заговорить с ней о своем отъезде, когда она будет более-менее спокойна, но сейчас поняла, что не смогу испортить этот прекрасный день… День, когда мы впервые оказались свободны. И у нас впереди была целая неделя.

– Может, когда-нибудь мы это сделаем, – произнесла я.

– Но вы собираетесь уезжать.

Она сама затронула эту тему, поэтому разговор откладывать было бессмысленно.

– Ну, когда-нибудь мне все равно придется уехать, правда же? Это не мой дом.

– Наверное, вы вернетесь в Англию и выйдете за Реймонда. Я думаю, вы самый счастливый человек на земле.

– Кто знает, как все сложится?

– Анналиса, что мне делать?

– С чем?

– Со всем. С жизнью. Я больше не смогу здесь находиться. Я больше не вынесу… его. Я не знала, что жизнь в браке такая. Не знала…

– Хотите поговорить об этом? – мягко спросила я.

– Я не могу себя заставить говорить об этом. Это ужасно… Каждую ночь…

– Прошлой ночью… – начала я.

– Прошлой ночью? – быстро переспросила она.

Я продолжила:

– Я знаю. Я слышала, как он выходил из вашей комнаты. Он был у миссис Макен.

Фелисити кивнула.

– А я обрадовалась. Я благодарила Господа. Анналиса, вы не представляете…

– Думаю, представляю.

– Я никогда не думала, что…

– Это было как пробуждение ото сна.

– Если бы я знала! Я думала, это прекрасно… романтично… Но я никогда не хотела Уильяма.

– Я знаю. Вы говорили, что любили другого человека.

– Он бы никогда такого не сделал. Иногда мне кажется, что я сойду с ума. Я просто не выдержу этого.

– Попытайтесь успокоиться. У нас есть недельная передышка. Давайте подумаем, что можно сделать. Завтра мы можем поехать в поселок. Мы можем сесть на дилижанс до Сиднея… Мы можем уехать из этого места.

– Он мой муж, Анналиса. Я вышла за него замуж.

– Это не означает, что вы должны терпеть унижения.

– Но я его жена.

– Хорошо, и что вы намерены делать? Оставаться здесь и терпеть?

– У меня нет другого выхода. Иногда я думаю, что привыкну… И есть еще миссис Макен.

– Неужели вы готовы это принять?

– Мне придется.

– Я бы не стала с таким мириться. Я ушла бы. В первый же день.

– Он не отпустит меня.

– Я бы не сказала, что он обезумел от любви.

– Меня он презирает. Думаю, презирал с самого начала.

– Тогда почему…

– Он приплыл в Англию, чтобы найти жену. Ему была нужна женщина покорная и с деньгами. Думаю, я просто подошла ему.

– Деньги! – воскликнула я.

– Отец оставил мне довольно большое состояние. До сих пор я особо не задумывалась о деньгах. Уильям хочет получить мои деньги. Он планирует развивать свое хозяйство. Вся эта земля принадлежит ему. Я не знаю, где проходит граница. Он хочет вырубить кустарник. Он думает, что здесь есть золото и хочет разбогатеть на нем. Видите, я могу быть полезна в некоторых отношениях… Хотя в других я полная невежда.

– О, бедная Фелисити! Теперь я совершенно уверена, вам нужно отсюда выбраться. Вам нужна помощь!

«Слава Богу, что я отправила письмо Реймонду, – подумала я. – Это станет началом. Жаль, что я не знала этого раньше, можно было бы и об этом упомянуть. Я бы написала совсем другое письмо, еще более тревожное».

– Фелисити, нам остается одно. Едем в поселок прямо сейчас и садимся на дилижанс.

– Я не могу, Анналиса. Я знаю, он меня найдет. Тогда будет еще хуже. Он не простит меня за то, что я сбежала, и сделает так, чтобы я не сделала этого снова. Я превращусь в пленницу.

– Все не так безнадежно. Я могу помочь. Мы уедем вместе.

– Вам легко говорить. Вас он не тронет. Ох, Анналиса, вы не представляете, какой это человек. Когда он заходит в спальню, я молюсь, чтобы случилось что-нибудь страшное. Пожар, может быть… Что угодно, лишь бы спастись от него.

– Милая Фелисити, это ужасно! Придите в себя. Я увезу вас отсюда. Вы можете оставаться со мной, и, когда я найду то, что ищу, мы вернемся домой вместе.

– В ваших устах все звучит так просто. Вам так просто живется. Вам так повезло. Реймонд любит вас…

То, как она это сказала, меня насторожило.

Я спросила:

– Это Реймонд – тот мужчина, которого вы любите?

Она молчала несколько секунд, потом продолжила:

– Наш брак был решенным делом. Все говорили, что он просто ждал, когда я вырасту. Мы всегда были вместе. Между нами было что-то, какая-то особенная связь. И все получилось бы так, как все ожидали, но… он встретил вас. Он полюбил вас. Вы так не похожи на меня. Вы умная, а я дуреха. Но… Реймонду я нравилась такая. Он всегда был таким нежным, таким заботливым. Казалось, все у нас будет хорошо, но потом… он встретил вас.

Мне все стало понятно. Все сошлось! Ну конечно! Бедная, бедная Фелисити! И это я стала причиной ее несчастья.

– О Фелисити, – сказала я. – Простите меня! Простите!

По ее щекам покатились слезы.

– Вы не виноваты, – сказала она. – Я думаю, просто его чувства ко мне были недостаточно сильны. Это были даже не чувства, а скорее привычка… И, встретив вас, он это понял. Если бы только… Все было бы совсем по-другому. Потом все пошло не так, и теперь появился… Уильям.

– Вы вышли за него из-за меня и Реймонда, – сказала я. – Ох, Фелисити, как вы могли!

– Я хотела сбежать от всего этого. Если бы я осталась там, мне бы пришлось видеть вас и Реймонда вместе, а этого я бы не выдержала.

– Это безумие!

– Вы были так добры ко мне. Без вас я, наверное, не вынесла бы всего этого. Я бы села на лошадь, ускакала в саванну, чтобы никогда не вернуться… Или утопилась бы в ручье… Сделала бы что угодно, лишь бы не видеть этого.

– Мы должны бежать. Сейчас я в этом уверена как никогда.

– Он найдет меня.

– Не найдет. Мир слишком велик. А когда мы вернемся в Англию, там нам помогут. Реймонд поможет.

– Я не могу встречаться с Реймондом.

– Что за вздор! Он ваш друг. Вы ему не безразличны.

– Он любит вас.

– Он и вас любит. Вас дома ждет новая жизнь. Вы прошли через настоящий ад, но это не конец. Вы молоды. У вас вся жизнь впереди.

– Анналиса, останьтесь со мной. Я без вас не смогу.

– Послушайте, давайте успокоимся немного. У нас есть неделя, чтобы все продумать. Решаться нужно сейчас, другой такой возможности не будет. Давайте поедем в поселок и закажем места на первый же дилижанс. Доберемся до Сиднея и следующим кораблем поплывем на Карибу. Мильтон Харрингтон поможет нам, я уверена. Он поймет, что нужно делать.

– Он тоже в вас влюблен.

– Вы слишком легко рассуждаете о любви, Фелисити. Мильтон Харрингтон любит только себя самого. И я боюсь, что это слишком сильное чувство, чтобы разделить его с кем-то еще.

– Он любит вас.

– Он помогал нам. Он хочет помочь. Он наверняка знает, как лучше всего поступить. Я знаю одно: то, что происходит с вами, ужасно. И вы не должны мириться с этим.

– Когда я разговариваю с вами, мне становится спокойнее.

– Будет еще спокойнее, если мы что-то предпримем. Едем в трактир.

– Нет, не сегодня. Анналиса, прошу, не сегодня. Может быть, завтра…

– Я считаю, места на дилижансе нужно заказывать как можно скорее. Вдруг уехать на ближайшем не удастся. В конце концов, он же берет только восемь пассажиров, что, если нам не хватит мест?

– Я не могу решиться… Умоляю, разрешите подумать до завтра.

– Хорошо, значит, до завтра. Едем. У нас неделя свободы, давайте наслаждаться.


Мне бы стоило догадаться, что она будет продолжать сомневаться. Она все время умоляла дать ей время. Не было никакого сомнения, что она испытывала ужас перед своим мужем. Ее смирение и готовность принимать его скотство меня поражали. Я представляла себя на ее месте. Я бы не стала такого терпеть. Хотя я бы и не вышла никогда за него, потому что его грубость и вульгарность поразили меня с первой встречи. Можно было не сомневаться, что в Англии он вел себя иначе. Возможно, он родился и вырос примерно в таких же условиях, что и Фелисити, и знал, чего от него ждали. Но меня обмануть ему не удалось бы никогда, в этом я не сомневалась.

Его отсутствие вселило в Фелисити ложное чувство безопасности. Она стала хорошо спать и уже не дрожала каждый вечер в постели, ожидая его прихода. Но на нее нашло какое-то оцепенение, она была не в состоянии действовать.

Я поняла, что он просто так ее не отпустит. Он привез ее сюда с определенной целью: заиметь наследников и развить свое хозяйство. И он был намерен добиваться от нее выполнения предназначения.

Возможно, она утешала себя мыслью, что беременность позволит ей на время оставить его. У него всегда была рядом экономка, готовая «помочь ему во всем», как он выражался. Вероятно, были и другие. Я видела нескольких женщин в доме.

Положение создалось невыносимое, и Фелисити поступала неразумно, продолжая мириться с ним.

Я постоянно с ней разговаривала. Снова и снова объясняла, как легко будет поехать в Сидней, сесть на корабль до Карибы и обратиться за советом к Мильтону Харрингтону. Он подскажет, как лучше поступить. Если бы она захотела, мы могли бы отправить ее на корабле в Англию. И там бы ей уже ничто не угрожало. Я здесь находилась ради брата, поэтому я бы осталась. Но у меня не было причин бояться Уильяма Грэнвилла.

Иногда казалось, что она слушает и соглашается, но ответ я неизменно слышала один: «Он найдет меня».

Дни шли. Три… четыре… пять… а потом я поняла, что она не согласится бежать. Я бы с превеликой радостью уехала одна, но она умоляла меня остаться, и, после того что я узнала о Реймонде, я не могла ее оставить.

И вот в один из дней, под вечер, он вернулся. Миссис Макен к его приезду приготовила баранью ногу и напекла пирогов. И тогда все изменилось. Как будто в дом вернулось зло.

В тот вечер у дома собралось много работников. Они ели и пили.

Я зашла в свою комнату и стала ждать… Ждать, когда он поднимется.

Было уже за полночь, когда это случилось.

Я услышала, как он с трудом поднялся по лестнице и ввалился в спальню с балконом.

Я не могла заснуть. Я все время думала о Фелисити, которой не хватило мужества сбежать, когда была такая возможность.

Что с ней будет дальше?

Я подумала, что однажды она может действительно уехать в саванну или утопиться.

Да, до этого может дойти, но, скорее всего, она низведет себя до полного безволия, будет безропотно рожать ему ребенка за ребенком, увянет, потускнеет, обрюзгнет, лишится огня, будет молча принимать за должное жестокую жизнь, в которую ее ввергли.


Миновала еще одна неделя. То была третья неделя моего пребывания в доме Уильяма Грэнвилла. Кажется невероятным, что я выдержала там так долго. «Что, если Дэвид Гатридж уже вернулся в Сидней? – думала я. – Что бы ни случилось, скоро я отсюда уеду». Я буду настаивать. Я скажу Фелисити, что либо она едет со мной, либо мы прощаемся.

Однажды в воскресенье утром я услышала внизу громкий шум. Выглянув в окно, я увидела толпу возбужденно разговаривающих мужчин.

К ним вышел Уильям Грэнвилл. Я смогла разобрать лишь обрывки разговора:

– У Пикеринга… беглые каторжники… Вот так… Там только женщины. Все мужчины на работе… Миссис Пикеринг и обе ее дочери…

– Они же еще дети. Тринадцать и пятнадцать лет, кажется.

– Изверги, – крикнул кто-то из мужчин.

– Говорят, их было пятеро.

– Пятеро и три женщины… Господи Боже!

– Ограбили дом… забрали все до последнего пенни… и другие вещи. Они не знают, выживет ли миссис Пикеринг. Бедная женщина… Эти подонки… на ее глазах… ее дочерей…

– Кто эти нелюди? Кто-нибудь знает?

– Неизвестно. Предполагается, что это банда, и она орудует в нашей округе. Ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности. Вот и все, что мы знаем.

Я отошла от окна. Какая страшная история! Нужно сказать Фелисити, что больше откладывать побег нельзя.

Все говорили об ужасном происшествии у Пикеринга. Уильям Грэнвилл поскакал в поселок. Вернувшись, крикнул Фелисити и мне, чтобы мы спустились в гостиную.

Гостиной называлась большая комната рядом с кухней, где мужчины играли в карты вечерами, когда не сидели на кухне.

На столе лежало несколько пистолетов.

Насмешливо посмотрев на меня, он спросил:

– Вы хорошо стреляете?

– Я? Я никогда не держала в руках оружия.

– Что ж, значит, придется научиться.

Он положил руку на плечо Фелисити. Я заметила, как она вся напряглась, чтобы не вздрогнуть. Он, похоже, это тоже заметил, потому что засунул пальцы под ворот ее платья, как будто чтобы наказать. Она стояла неподвижно.

– А ты, любовь моя, как хорошо ты стреляешь?

– Я не умею стрелять.

– Может, тебя это удивит, но я и не думал, что ты умеешь! – Вдруг он перешел на крик: – Так вам придется научиться! Вы слышали, что случилось у Пикеринга? Вокруг полно бандитов. Это беглые каторжники, они ищут, что бы украсть, и питают слабость к таким, как вы… Но только они вам не понравятся. Поэтому вы научитесь стрелять! И если кто-нибудь из них к вам приблизится, вы выстрелите. Сейчас не до щепетильности. Если они придут, то днем. Ночью здесь много людей, и они не сунутся. Они приходят, когда думают, что остались только женщины. Вы покажете оружие и, если будет нужно, начнете стрелять. Все понятно?

– Да, – ответила я. – Все понятно.

Он кивнул и осклабился.

– Вот и славно, – сказал он. – А теперь я сделаю вот что: я научу вас пользоваться пистолетом. Я знаю, моя дорогая жена не научится. Она скорее на себя его направит. Вот это, любовь моя, ствол… Отсюда вылетают пули.

Фелисити продолжала стоять неподвижно.

– Теперь мы потренируемся. Да, прямо сейчас. Возьмите пистолеты. Теперь они ваши. Они должны быть при вас всегда. И когда вы едете на лошади, и дома. И придется надеть ремни, чтобы их носить. Никогда не забывайте про них, пока этих людей не поймают. Да и потом кто-нибудь другой может объявиться. Вы должны быть всегда настороже. А теперь идемте. Нечего откладывать дело в долгий ящик. Начнем урок.

Во дворе недалеко от дома на куст повесили кусок металла, и начались стрельбы.

С нами была миссис Макен. Она оказалась очень неплохим стрелком. Всем женщинам выдали пистолеты.

Я постигла это искусство довольно быстро. Возможно, я не выбивала яблочко, но все мои пули попадали в металл.

Уильям Грэнвилл сказал мне:

– Недурно. Совсем недурно. Держите пистолет вот так, крепче. – Его пальцы сомкнулись на моих. Он знал, что мне это неприятно, и наверняка наслаждался этим. В нем было садистское начало.

У Фелисити получалось совсем плохо. Он сказал презрительно:

– Когда моя женушка берет в руки оружие, нам всем лучше прятаться.

После первого урока я хотя бы научилась заряжать и держать пистолет.

– Можете тренироваться каждый день, – сказал мне Уильям Грэнвилл. – Из вас выйдет неплохой стрелок.

– Спасибо, – холодно ответила я.

И мы вернулись в дом. Несчастная Фелисити выглядела униженной. Ему доставляло удовольствие доводить ее до такого состояния, и я не сомневалась, что мужа она боялась больше, чем беглых каторжников.


Мне понравилось тренироваться. Я стала неразлучна со своим пистолетом. Даже ночью он всегда лежал под рукой. Выезжая на прогулку, я носила его в кобуре на ремне. Поразительно, какое ощущение защищенности давал этот небольшой предмет.

Я чувствовала, что становлюсь хорошим стрелком. Я могла выхватить пистолет из кобуры и выстрелить несколько раз в цель за секунды. Фелисити была безнадежна. Она боялась пистолетов точно так же, как боялась всего здесь.

Через два дня после первого урока я вышла потренироваться. В доме было тихо, и я решила, что Фелисити спит. Она часто отдыхала днем, изнуренная не столько жарой, сколько присутствием мужа.

Кто-то подошел ко мне сзади. Я знала, что это был Уильям Грэнвилл, поэтому продолжала стрелять, не оборачиваясь.

– Недурно, – сказал он. – Недурно. Вы стали отличным стрелком. Но оно и понятно.

Я сунула пистолет в кобуру.

– Славная вы женщина, мисс Анналиса, – сказал он. – И буквально созданы для жизни здесь.

– Не согласна, – ответила я.

– А мне казалось, вы уже прижились у нас.

– Вовсе нет. Я собираюсь скоро уезжать.

– Моя дорогая жена умоляет вас остаться, не так ли?

– Она очень гостеприимна.

– Надеюсь, я тоже. Это ведь, знаете ли, мой дом. Я бы не хотел, чтобы вы уезжали. Мне нравится принимать вас у себя.

– Спасибо, – сказала я и шагнула в сторону дома.

Уильям Грэнвилл встал передо мной, загораживая путь.

– Жаль, что я не встретил вас первой, – сказал он.

Я вскинула брови, делая вид, что не поняла.

– До моей дорогой жены, – уточнил он. – Я бы сделал предложение вам первой.

– Это было бы бесполезно.

– Не знаю, не знаю. У нас много общего.

– Мне кажется, совершенно ничего.

– Вы нравитесь мне. Вы сильный человек.

Я сделала еще один шаг, но он поймал мою руку и приблизил ко мне лицо. От резкого запаха виски мне едва не сделалось дурно.

Наверное, мои чувства отразились у меня на лице, потому что он так сжал мою руку, что мне стало больно.

– Пожалуйста, отпустите меня, – ледяным голосом произнесла я.

Он чуть ослабил хватку, но не отпустил руку.

– Знаете, а нам вместе было бы весело, – сказал он.

– Я презираю вас, – процедила я. – И при первой же возможности покину ваш дом.

Он рассмеялся.

– Ну нет, не покинете. Вы это сами знаете. Когда маленькая Фелисити придет к вам в слезах, вы останетесь… еще на денек… а потом еще на один… Да и я не против. Меня это устраивает. Я о вас много думаю. Есть много разных вещей, которые я хотел бы вам показать.

– Оставьте их для своих друзей, – сказала я, вырвала руку и направилась к дому.

Несмотря на внешнее спокойствие, внутри меня всю трясло.

Завтра, пообещала я себе. Завтра я поеду в поселок и закажу место на дилижанс.

Мне было не по себе. Я давно заметила, какими похотливыми глазами он смотрит на меня, но в первый раз он заговорил со мной о своих чувствах.

Настало время действовать.

Той ночью, пока я ждала, когда он поднимется в свою спальню, мой пистолет был наготове. Я решила, что отныне не расстанусь с ним.

Наконец раздались шаги, потом открылась и громко захлопнулась дверь.

Я облегченно перевела дух. Потом приставила стул к двери, чтобы проснуться сразу, если он попытается войти в мою комнату. По крайней мере, это меня предупредит, а там… у меня был пистолет. Я решила, что буду стрелять в ногу. Нужно быть готовой.

Я услышала, как снова открылась дверь. Схватив пистолет, я выпрыгнула из кровати и выглянула через щель в двери.

В коридоре кто-то был. Нет. Это был не Уильям Грэнвилл. Это была миссис Макен. Она бесшумно подошла к комнате с балконом, открыла дверь и вошла.

Что это означает?

Я стала ждать. Прошло пять минут. Десять.

А потом я поняла. Она была там… с ним и с Фелисити. Какая мерзость! Это нельзя терпеть. Какие еще оргии он замышляет? Этот человек похотлив, извращен и ненасытен.

Я должна покинуть этот дом. И Фелисити должна уйти со мной.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз. Что бы ни случилось, завтра я поеду в поселок заказывать места на дилижансе.


На следующее утро Фелисити держалась отстраненно, как будто не принадлежала этому миру. Мне кажется, сознание ее было затуманено. У меня не хватало воображения представить, что могло происходить в той спальне прошлой ночью.

Она не может продолжать жить с таким человеком. Она должна понимать это.

Я обратилась к ней:

– Я собираюсь покататься. Хотите со мной?

Она кивнула.

Когда мы отъехали от дома, я сказала:

– Фелисити, я уезжаю. Я больше не могу здесь оставаться.

– Я понимаю, что вы чувствуете.

– Вы едете со мной?

– Не могу, Анналиса. Я не осмелюсь.

– Вы знаете, я должна уехать. Но не могу оставить вас здесь.

– Я должна остаться. Я сама виновата в том, что случилось со мной, и мне расхлебывать.

– Но вы не обязаны это терпеть. Вы можете разорвать этот брак.

– Не могу. Я в ловушке. Выхода нет.

– Выход всегда есть. Едемте со мной. Я сегодня же закажу места, и мы уедем, как только появится возможность.

– Не могу.

– Скажу честно, я знаю, что здесь происходит. Сейчас не время для отговорок. Я видела, как он заходил в спальню миссис Макен, а прошлой ночью…

– Ох, Анналиса…

– Да, и прошлой ночью я видела. Она пришла к вам. Она осталась в вашей спальне. О Фелисити, это ужасно! Вы не должны этого терпеть. Вы можете развестись. Я спрошу у Мильтона Харрингтона, что можно сделать. Никто не обязан мириться с тем, что творится в этом доме. Это чудовищно. Любой с этим согласится.

– Я не хочу никого видеть, – жалобно произнесла она. – Я ни с кем не смогу об этом говорить… Даже с вами.

– Это должно прекратиться, – твердо заявила я. – Я не верю ему. Я сама его боюсь и не проведу в его доме даже одной ночью больше, чем необходимо. Я заказываю место на дилижансе. Будьте разумны, Фелисити. Позвольте заказать место и вам.

– Не могу. Не смею. Он убьет меня.

– Он не осмелится.

– За деньги он на многое осмелится.

– Вы обрекаете себя на такую жизнь? Мильтон Харрингтон предупреждал меня на его счет. Можно только догадываться, какая у него дурная слава, если даже такие далекие от него люди о нем слышали.

– Мне ужасно страшно. Но еще больше мне придется бояться, если он узнает, что я собираюсь сбежать.

– Да как же он узнает?

– Люди могут ему рассказать.

– Стоит пойти на этот риск, если вы хотите спастись.

– Я не могу, не могу!

– Тогда, Фелисити, я вынуждена буду уехать без вас.

– О Анналиса, умоляю…

– Я и так слишком долго здесь задержалась. Пришло время с этим покончить. Я больше не могу здесь оставаться и уеду.

Она закрыла глаза. На ее лице снова появилось выражение покорности. Я почувствовала раздражение. Наверное, потому, что это было так несвойственно моей природе. Я бы никогда не смирилась с тем, что мне отвратительно. Я бы сражалась.

Фелисити не была бойцом.

Но я не могла снова уступить. Этот человек не шел у меня из головы… Его налитые кровью глаза… Его отдающее виски дыхание. Я знала, что рано или поздно он обратит свое внимание на меня. Я была шустра. Я была сообразительна. Я была сильна. Но он сильнее.

Преисполнившись решительности, я поскакала в поселок.

На Фелисити я не смотрела, чтобы не поддаться слабости. Мы привязали лошадей и вошли в трактир.

У стойки я спросила, можно ли заказать места на ближайший дилижанс.

На субботу все места были раскуплены. Уехать можно было только в понедельник.

– Что берем, мисс? Два места?

Я посмотрела на Фелисити. Она покачала головой.

– Одно, – сказала я. – одно место на понедельник.

Выйдя из трактира, я испытала огромное облегчение. Но чувство это было пронизано грустью и волнением, потому что, спасаясь сама, я оставляла Фелисити.


Еще два дня – и я буду свободна! Суббота, воскресенье, а потом и понедельник. Нужно будет приехать в поселок пораньше, чтобы не опоздать на дилижанс.

Из-за багажа придется просить Слима, чтобы он меня отвез. Он не откажет.

На Фелисити лица не было. Я попыталась ее утешить, но она только произнесла:

– Вы уезжаете. Как же я без вас?

– Еще не поздно, – сказала я ей. – На дилижансе пока есть места.

Но она отказалась.

Я заранее занялась сборами и спросила Слима, сможет ли он в понедельник утром отвезти меня в поселок. Он ответил, что сделает.

Миссис Макен сказала:

– Так, значит, вы покидаете нас.

Я не была уверена, что смогу с ней разговаривать после того как увидела, что она заходила в комнату с балконом. За то, что он ходил к ней по ночам, я ее почти не винила, поскольку давно поняла, какие их связывают отношения. Но то, что она приходила к нему, когда в той же комнате находилась Фелисити, вызывало у меня отвращение.

Я холодным тоном ответила:

– Да. Я и не собиралась здесь надолго задерживаться.

– Миссис Грэнвилл, несомненно, уговорила вас остаться.

– Разумеется, я осталась, чтобы быть с ней.

– Она такое робкое существо.

– Здесь все слишком не похоже на то, к чему она привыкла.

– Саванна не место для леди.

Я поднялась к себе, чтобы продолжить собирать вещи. После сегодняшней ночи останется всего одна, повторяла я себе. Мне очень хотелось вернуться в Сидней. Приеду я вечером и на следующее же утро пойду в ботаническую ассоциацию, а прямиком оттуда оправлюсь покупать билет на корабль до Карибы.

Должна признаться, мысль о встрече с Мильтоном Харрингтоном заставляла мое сердце трепетать от волнения. Нужно будет рассказать ему о том, что здесь происходит. Я не собиралась забывать о Фелисити. Я должна была помочь ей, даже если она сама отказывалась помогать себе, а в том, что Мильтон Харрингтон что-нибудь придумает, я не сомневалась.

Тот воскресный вечер не отличался от предыдущих, разве что веселье за окном было более шумным, чем обычно. Уже перевалило за полночь, когда гуляки наконец разошлись. Я, как всегда, дождалась, когда Уильям Грэнвилл ушел в свою комнату.

Когда его дверь закрылась, я вздохнула свободно. Я решила, что подожду еще немного, пока он успокоится, и буду ложиться спать, не забыв приставить к двери стул.

Прошло десять минут.

Я легла в кровать.

Прошло еще, должно быть, минут пятнадцать, когда я услышала крадущиеся шаги в коридоре. Я села, сжала пистолет и приготовилась.

Сердце колотилось. Шаги остановились за моей дверью.

Стул немного сдвинулся. Раздался скрежет, и стул упал. Он вошел в мою комнату. Свет звезд озарил его лицо, жуткое, похотливое и непреклонное.

Я вскочила с кровати, встала с другой ее стороны и наставила на него пистолет.

– Если подойдете хоть на шаг, я выстрелю, – заявила я.

Он удивленно уставился на меня.

– Черт возьми, а вы меня ждали, – сказал он.

– Я слишком многое о вас знаю, – выпалила я в ответ. – Убирайтесь, если не хотите получить пулю.

– Бешеная, – прошипел он.

– Да. И запомните это. Вы пожалеете, если сделаете еще один шаг.

– Вы не сможете в меня выстрелить.

– Смогу. И выстрелю.

– Вы готовы хладнокровно убить меня? В моем собственном доме?

– В вашем доме, но не хладнокровно. Кровь у меня кипит от ненависти к вам. Я презираю вас. Я не верю вам. Вы не человек. Вы самая низкая форма животного. Думаете, я не знаю, что здесь происходит? Я хотела забрать с собой Фелисити, но она отказалась из-за какого-то извращенного чувства долга. Долга перед кем? Перед вами! Перед тем, кто называет себя мужчиной. Отойдите, или я выстрелю.

Он уже справился с первым удивлением.

– Ну, будет, будет, – сказал он. – Я просто зашел справиться, как вы. Мне показалось, я услышал шум… Как будто кто-то крался по коридору.

– Наверное, это ваша любовница к вам шла.

– Я подумал, это каторжники…

– Это не каторжники. Уходите, если вы еще хотя бы одной ногой ступите в эту комнату, пока я здесь, я буду стрелять без предупреждения.

– Бешеная. Дикая кошка. Вы – тигрица. Я бы не обидел вас. Вы нравитесь мне. Я бы мог даже полюбить вас. Мне нравятся женщины с характером. Если бы вы только захотели узнать меня получше…

– Я знаю все, что нужно знать, и, чем больше я вас узнаю, тем сильнее презираю.

– Дайте шанс.

– Уходите.

– Вы же это не серьезно, правда?

Он стал перемещаться в сторону, надеясь обойти кровать.

– Серьезно. Еще один шаг, и я стреляю. Я не промахнусь. Вы сами сказали, что я хороший стрелок.

– Но вы станете убийцей.

– Я прострелю вам ногу. И это будет самообороной. Я всем расскажу, что вы явились в мою комнату, намереваясь изнасиловать меня. Я расскажу, что вы свою экономку укладывали в кровать со своей женой. Немного у вас останется друзей, даже здесь, на этой дикой земле, после того как я расскажу все, что о вас знаю.

И вдруг в одну секунду я поняла, что победила. Он посмотрел на меня с ненавистью и зашипел:

– Ну хорошо, сука, волчица. Думаете, вы такая драгоценная? Убирайтесь прочь из моего дома. Немедленно.

– Утром я сразу же уеду.

– И куда вы поедете? Будете спать под открытым небом? Вряд ли это устроит вашу светлость.

– Я поеду в трактир. В понедельник я на дилижансе поеду в Сидней. Если у них не окажется свободной комнаты, я буду спать где угодно, хоть на скамейке. Мне все равно. Лишь бы подальше от этого места.

– И езжайте, – бросил он. – Скатертью дорога.

С этими словами он вышел из моей комнаты, отбросив ногой стул и грохнув за собой дверью. Ноги у меня подкосились, и я опустилась на кровать. Теперь, когда уже не надо было держать себя в напряжении, руки мои затряслись так, что я выронила пистолет. Зубы застучали. Я подумала, что, если он сейчас вернется, я не смогу ему противостоять.

Я лежала ни жива ни мертва, но все мои чувства насторожились. Я услышала, что он спустился вниз, и стала ждать его возвращения, пытаясь унять дрожь. Завтра я должна уехать. Я поскачу в трактир и попрошусь переночевать. Наверняка кто-нибудь приютит меня, ведь всего-то на одну ночь. А в понедельник утром я уеду. Этот отвратительный кошмар закончится.

Что он делал там внизу? Я услышала какой-то звук.

Прошел час. Руки и ноги перестали дрожать. Пистолет из рук я уже не выпускала.

А потом я снова услышала его шаги. Он поднимался по лестнице. Я прильнула к щели в двери. Мне было слышно, что он что-то бормочет себе под нос, а потом показалась его высокая фигура. Он шел, немного покачиваясь. Наверное, он был сильно пьян.

На верхней ступеньке лестницы он остановился, постоял, как будто собираясь с мыслями, и пошел в комнату с балконом.

Прошло не больше пяти минут, я все еще стояла, прислушиваясь, у двери, когда грянул выстрел.

Сразу сообразив, где стреляли, я с пистолетом в руке бросилась в коридор и распахнула дверь их спальни.

Стеклянная балконная дверь была открыта. Я увидела Фелисити. Она стояла на балконе, вцепившись в поломанные перила.

– Фелисити! – закричала я. – Что случилось?

Она хотела что-то сказать, но из открытого рта не вылетело ни звука. Покачав головой, она указала на балкон.

Я увидела, что в перилах выломанных балясин стало больше, а передняя их часть почти полностью провалилась. Я вышла на балкон и посмотрела вниз. На земле под балконом лежал Уильям Грэнвилл. Рядом валялся пистолет.

Он лежал неподвижно, в какой-то неестественной позе, похожий на большую сорвавшуюся с нитей марионетку.

Я инстинктивно поняла, что он мертв.


В тот понедельник я не уехала на дилижансе. Я осталась с Фелисити. Я забрала ее из той комнаты дурных воспоминаний и уложила на свою кровать, которая была достаточно широка для двух человек. Фелисити была не в том состоянии, чтобы оставаться одной.

Она оцепенела. Остекленевшие глаза смотрели прямо вперед. Я начала волноваться о ее разуме.

Моя память не сохранила четких воспоминаний о последовавших днях. Я помню, что дом наполнился людьми, они то входили, то выходили. Тело Уильяма Грэнвилла унесли. Умер он от выстрела в голову.

Потом из Сиднея приехали полицейские и стали задавать вопросы, много вопросов.

Они хотели знать, как он упал.

Он прислонился к перилам балкона, и те провалились.

Я держалась спокойно. Фелисити не рассказала мне, что произошло, а я боялась спрашивать. Я чувствовала, что у нее может начаться истерика, и я не знала, что она будет говорить, если это случится.

Где-то в глубине моего сознания тлела тревожная мысль, что терпение Фелисити дошло до предела и что это она сделала роковой выстрел. Я прекрасно понимала, как это могло случиться. Я сама была готова выстрелить в него. Существуют границы, за которые лучше не выводить даже самого кроткого из людей.

Больше чем чего бы то ни было, мне хотелось покинуть это место. И я хотела забрать Фелисити с собой. Что бы ни произошло в той комнате, это осталось в прошлом. Я хотела успокоить ее, утешить. Я понимала, через что она прошла.

Согласно главной версии, Уильяма Грэнвилла убили беглые каторжники. История Пикеринга была у всех на устах, и все знали, на что способны эти люди.

Я рассказала, что покойный чуть раньше заходил в мою комнату, что он говорил, будто слышал крадущиеся шаги, и подозревал, что это каторжники.

По большому счету, я не сказала ни слова лжи.

Многие заметили, что после случая с Пикерингом он постоянно остерегался каторжников. Да их все боялись.

Посчитали, что он услышал шаги во дворе, взял пистолет и вышел на балкон. Всем было известно, что балкон давно нуждался в ремонте. Одной балясины не хватало уже несколько месяцев. Нетрудно представить, как все могло произойти. С пистолетом в руке он вскочил на балкон, забыв, что деревянные перила прогнили, оперся о них и, падая, случайно выстрелил в себя. При падении пистолет выбило у него из руки, поэтому он оказался в нескольких футах от тела.

Саванна забрала еще одну жизнь.

Думаю, что дома это дело стали бы расследовать более тщательно. Но здесь человеческая жизнь ценилась дешевле. Все здесь были, можно сказать, первооткрывателями, новая страна только начинала создаваться, поэтому их подстерегало больше опасностей. Внезапная смерть не была здесь редкостью.

Миссис Макен рассказала о том, что нам всем выдали пистолеты после налета каторжников на дом Пикеринга. Мистер Грэнвилл, она знала это, не хотел, чтобы женщины были беззащитными.

– Этим каторжникам за многое придется ответить! – сказал один из полицейских.

Однако я не была так уж уверена, что им придется отвечать за смерть Уильяма Грэнвилла.

Я сказала, что хочу уехать как можно скорее. Миссис Грэнвилл пребывала в прострации, и, похоже, прийти в себя смогла бы, только покинув этот злополучный дом.

Однако сперва еще предстояло пережить похороны.

Рядом с поселком находилось маленькое кладбище, и его могила оказалась рядом с могилой миссис Пикеринг, которая все-таки умерла после нападения каторжников.

Мы встали вокруг могилы, Фелисити, миссис Макен, я и еще несколько человек. Много людей приехало на похороны издалека. Фелисити все сочувствовали, я же внимательно следила за ней, думая, не утратит ли она спокойствия и не выдаст ли своих истинных чувств.

Здешняя церемония прощания отличалась от английской: никаких пышных убранств, ни гробовщиков в черных одеждах, ни лошадей в изысканных попонах. Мы собрали всю черную одежду, какая оказалась под рукой, но купить что-то новое возможности у нас не было.

– Бедолага, – сказала одна из наблюдательниц. – Я бы этих каторжников сама поубивала. Когда их найдут, их линчуют, вот увидите. Бедняжка миссис Пикеринг… Как она мучилась! А теперь вот мистер Грэнвилл.

Наше молчание было истолковано как проявление горя, и Слим отвез нас домой в коляске, точно так же, как в день нашего прибытия.

Обнаружилось, что Уильям Грэнвилл, прикрываясь женитьбой на богатой женщине, успел наделать нешуточных долгов. Расплатиться с кредиторами можно было, только лишь продав хозяйство, и то хватило бы с трудом. Фелисити безразлично соглашалась со всем, что предлагалось, и была рада, что все это можно устроить без ее участия. Она призналась мне, что ей не нужно ничего из вещей покойного мужа. У нее было одно желание: уехать отсюда и жить так, будто этого никогда не было.

Я собрала вещи и все приготовила к отъезду.

Фелисити не хотела оставаться в доме одна и ехать в поселок тоже не хотела. Соболезнования были ей противны, она находилась в очень нервном состоянии.

Я заказала места на дилижанс на среду, которая была одиннадцатым после смерти Уильяма Грэнвилла днем.

Фелисити совсем обессилела, чему я была даже рада, поскольку это означало, что она будет крепко спать по ночам. Бывало, я садилась у окна, смотрела на нее, спящую, и пыталась не думать о всей той гадости, которая, вероятно, творилась в ее прежней спальне.

Балкон починили. Я однажды зашла в ту комнату. Мне она представлялась пронизанной злом из-за того, что здесь произошло. Я содрогнулась, когда посмотрела на коричневатые гардины, занавешивавшие стеклянную балконную дверь, на большой шкаф, туалетный столик и два стула. Потом взгляд мой наткнулся на кровать и меня снова бросило в дрожь.

Я вышла на балкон и глянула вниз. Новые чистые балясины сверкали среди старых, поросших грязью.

Интересно, как это все случилось? Быть может, Фелисити все же расскажет мне когда-нибудь.

Расспрашивать ее об этом не стоит.

В доме ощущалась незримая угроза и сосредоточена она была в спальне с балконом. Здесь Фелисити подвергалась самым страшным унижениям.

Мне вдруг стало холодно. Кожа на голове как будто натянулась. Это то, что называют «волосы встают дыбом»?

Я была не одна.

Схватившись за перила, как, наверное, хватался он, я быстро развернулась. В ту секунду я была готова увидеть его, стоящего у меня за спиной с похотливой улыбкой на лице.

Но увидела я не его, а нацеленные на меня таинственные глаза миссис Макен.

– Решили взглянуть в последний раз? – спросила она.

– Балкон теперь выглядит прочным, – высоким, неестественным голосом ответила я.

– Это ужасно, – сказала она. – Но ничего, эти каторжники за все ответят.

Я кивнула.

– Я здесь все поменяю.

– Что планируете делать, миссис Макен?

– Адвокаты попросили меня оставаться здесь, пока они не решат все вопросы. Дом нельзя оставлять без присмотра… А поскольку миссис Грэнвилл…

– Это замечательно, но я имела в виду, что будет потом?

– Мне уже сделал предложение один очень милый джентльмен из Сиднея. Буду у него экономкой и вообще по хозяйству помогать.

Она довольно улыбнулась.

– Я рада за вас, – сказала я.

– А вы уедете. Что ж, для миссис Грэнвилл так, пожалуй, и лучше. Она никогда не привыкнет к нашей жизни здесь.

Она обвела взглядом комнату, как будто стараясь ее запомнить получше, но я видела, что в мыслях она уже пребывает с милым джентльменом из Сиднея.

– Они поймают этих негодяев, – заверила она. – Это убийство подняло большой шум. Люди настроены решительно как никогда. Подумайте только, если бы мистер Грэнвилл не слышал, как они крадутся, он бы сейчас был с нами. А вы скоро уезжаете… Собирались еще в тот понедельник… А потом вам пришлось остаться, когда это стряслось… Если бы не эти негодяи…

Я подтвердила:

– Да, действительно. – Я вошла обратно в комнату и должна была пройти мимо миссис Макен, чтобы попасть к двери. Мне представилась она в этой комнате с Фелисити и Уильямом Грэнвиллом.

Миссис Макен посмотрела на меня с сардонической улыбкой, и мне вдруг показалось, что она каким-то образом прочитала мои мысли.

Находиться рядом с этой женщиной было неприятно. Но в среду мы покинем этот дом.


Наша последняя ночь. Фелисити лежала в кровати, но не спала.

Я, сидя на стуле, наблюдала за ней. Кровать была не такой уж большой, поэтому я обычно ложилась на самый краешек, чтобы не потревожить ее.

К тому времени, когда я ложилась, она обычно уже спала. Думаю, страх и душевные волнения подточили ее здоровье и выпили из нее все силы. Иногда я засиживалась за полночь, глядя во двор и размышляя о проведенных здесь днях. После смерти Уильяма Грэнвилла все приобрело какой-то потусторонний оттенок. Я надеялась, что с отъездом воспоминания об этом месте утратят отчетливость, покроются туманом, превратятся в ночной кошмар, гротескный и ужасающий, пока снится, но ускользающий из памяти при свете дня, когда ты возвращаешься к нормальной жизни.

По крайней мере я на это надеялась.

Чемоданы Фелисити уже отправили в Сидней, где они должны были храниться в доках до ее отплытия в Англию. Мой багаж и мелкие вещи Фелисити были перевезены в поселок, с тем чтобы мы забрали их с собой, когда будем садиться на дилижанс. Нам осталось взять с собой только по одной вместительной сумке.

Я подошла к окну и села. Спать я не собиралась, думала выспаться, когда наконец покину это место.

Неожиданно раздался голос Фелисити:

– Почему вы сидите у окна, Анналиса?

– Спать не хочется. Это наша последняя ночь здесь, Фелисити. Я так рада, что мы уезжаем вместе!

– Ох, Анналиса, мне было так страшно, когда вы хотели уехать без меня.

– Я знаю. Но мне нужно было это сделать.

– Понимаю.

Какое-то время мы молчали, потом она сказала:

– Все закончилось. Даже не верится.

– Осталось только завтрашнее утро. Поедем пораньше, лучше подождем дилижанс на месте.

– И попрощаемся с этим местом навсегда.

– Навсегда. Мы сразу же выбросим это из головы.

– Думаете, мы сможем это сделать?

– Я уж хорошенько постараюсь.

– Вам это будет легко.

– Со временем и вам станет нетрудно.

– Я никогда не забуду, Анналиса.

– Воспоминания, наверное, будут возвращаться, но с каждым разом они будут становиться все тусклее, все отдаленнее.

– Нет. Я не верю в это. Я ничего не забуду. Особенно то, что случилось той ночью.

– Какое-то время конечно, но потом, когда вы будете далеко отсюда, все забудется. Забудется, я обещаю.

– Только не та ночь. Она навсегда… врезалась в память. Я никогда ее не забуду.

Я молчала, и она продолжила:

– Все было не так, как они говорят, Анналиса.

– Не так?

– Не так. Я должна кому-то рассказать. Не могу держать это в себе.

– Если вам нужно это кому-то рассказать, пусть лучше это буду я.

– Той ночью… он пришел… он смеялся сам с собой. Он выпил много виски, но не был пьян… Не то что позже. Потом он вышел… Я подумала, он пошел к миссис Макен. Он часто у нее бывал…

– Да, я знаю.

– Он всегда говорил, насколько она лучше, чем я в… Я вам не могу рассказывать об этих вещах.

– Так не рассказывайте.

– Я должна. Мне кажется, когда выговорюсь, я смогу перестать думать об этом… По крайней мере не буду думать так много.

– Тогда говорите.

– Его не было долго. Я решила, он останется там на всю ночь. Обычно так и бывало. И для меня это было в радость. Было чудесно, когда он пропадал всю ночь. Я была благодарна миссис Макен за то, что она настолько лучше… в таких вещах… чем я.

– О, Фелисити, – воскликнула я. – Мне все равно, что вам помогло… Но я рада, что это случилось.

– Я тоже рада. Это неправильно, но я рада, что он умер.

– Мир стал лучше без него. Хорошо, что его больше нет.

Она содрогнулась и вдруг села, направив взгляд на дверь.

Я сказала:

– Он не войдет. Он умер. Вы же не боитесь его призрака?

– Он появится. Один из эвкалиптов посереет, и он в него вселится.

– Я бы не стала из-за этого волноваться. Вы будете далеко от этого места. Со временем вы забудете и о самом его существовании.

– Дом, – мечтательно произнесла она. – Это как другой мир.

– Ждать осталось уже недолго. Вы сядете на корабль и очень скоро окажетесь дома. Но я пока останусь. У меня есть здесь дела.

– Я знаю. И я останавливала вас, правда? Я хочу остаться с вами, Анналиса.

– Хорошо. Будем вместе. Это будет здорово. Мы поплывем на Карибу.

– Да… да… Мы будем вместе. А потом вместе поплывем домой.

Она легла и улыбнулась.

Потом снова заговорила:

– Но я должна рассказать вам про ту ночь.

– Так рассказывайте же.

– Я не успокоюсь, пока не расскажу. Я хочу, чтобы вы убедили меня в том, что я не преступница.

– Конечно, вы не преступница. Что бы ни случилось там, он это заслужил.

– Так вот. Он вернулся в спальню… Это было намного позже… Наверное, через час, не меньше. Он был очень пьян и выглядел ужасно. Он закричал: «Просыпайся! Придется тобой обойтись». Да, он так и сказал. У меня мелькнула мысль, что он поссорился с миссис Макен. А потом внутри меня как будто что-то щелкнуло. Я вдруг совершенно отчетливо поняла, что больше не вынесу этого. Я оттолкнула его. Я на это решилась только потому, что он был пьян. Потом я вскочила с кровати и схватила пистолет, тот самый, который должна была всегда иметь при себе. Я крикнула ему: «Если прикоснетесь ко мне, я выстрелю».

– О нет, Фелисити!

– Да… Да… Но он только рассмеялся. Я не знала, что сделаю. Я бы убила себя из-за того, что у меня больше не осталось сил терпеть все это. Это было слишком унизительно. Я ненавидела все. Я ненавидела его и из-за этого ненавидела себя. Я чувствовала себя грязной… недостойной того, чтобы жить. Он ринулся на меня, и я выбежала на балкон. Там он поймал меня и, хохоча, стал вырывать пистолет. Он был очень пьян. А потом вдруг… Может быть, это я его толкнула. Не знаю. Не помню. Балкон подался… пистолет вылетел из рук и упал на землю… И в следующую секунду он уже лежал рядом… весь в крови. Я закричала… И тогда вошли вы.

– Я понимаю, – промолвила я.

– Понимаете? Мне кажется, это я выстрелила.

– Вы боролись, пистолет вылетел из рук. Перестаньте об этом думать. Все закончилось. Вы не виноваты в том, что случилось.

– Виновата.

– Нет, нет! Не виноваты и должны это запомнить.

– Я запомню. Теперь, когда я рассказала, мне стало намного легче. Может быть, нужно было рассказать тем людям, но мне пришлось бы объяснять им вещи, о которых я не хочу говорить.

– И хорошо, что так все сложилось. Его больше нет. Всё. Вы свободны, Фелисити. Восхитительно свободны. Вот о чем вам нужно думать.

– Спасибо, Анналиса. Как же я рада, что вы рядом!

– Мы будем вместе… И со временем вместе вернемся домой.

– Это было бы чудесно! Дом… Как я жалею, что покинула его тогда!

– Когда вернетесь, он вам покажется еще милее. Только подумайте: завтра мы уедем отсюда и уже никогда не вернемся.

– Это чудесно. Я постараюсь думать об этом. Я попытаюсь забыть. Разговор с вами в самом деле помог.

Она замолчала и через некоторое время заснула. Я не стала ложиться и задремала на стуле. Я видела, как начался рассвет, восхитительное начало дня нашего отъезда.


Пока мы тряслись в дилижансе по дороге на Сидней, с каждой минутой на сердце у меня становилось все легче. «Кошмар окончен, – думала я. – Теперь можно продолжать жить».

Приехали вечером, и, к счастью, в «Короне» оказались свободные номера. Мы обе с аппетитом поели и хорошенько выспались. Утром проснулись посвежевшими и полными сил.

Первым делом мне нужно было сходить в ботаническую ассоциацию. Фелисити я оставила в гостинице.

Меня ждали хорошие новости. Дэвид Гатридж вернулся из экспедиции и пребывал в Сиднее. Они сообщили ему обо мне, и он попросил дать мне его адрес, если я еще буду его спрашивать. Радости моей не было предела.

Он снимал номер в небольшой гостинице недалеко от «Короны», и я, не теряя времени, отправилась к нему. И снова мне сопутствовала удача. Он оказался дома.

Встретил он меня очень тепло. Я однажды встречалась с ним, когда они с Филиппом только готовились к экспедиции, так что совсем незнакомыми мы не были.

Он провел меня в небольшую комнату, и мы стали беседовать.

Я сказала:

– Мы не имели вестей от Филиппа и не слышали о нем уже очень давно.

– Странно, – сказал он. – Я о нем тоже ничего не слышал. Я как-то спрашивал о нем, но никто ничего не мог сказать.

– Где вы спрашивали?

– В гостинице на одном из островов…. На самом большом из группы.

– Да, я слышала, что он был там.

– Судя по всему, он там на какое-то время устроил базу.

– И что? – нетерпеливо спросила я.

– Он же собирался найти какой-то остров, верно? Я помню, у него была загадочная карта с островом, которого не существовало там, где он должен был существовать. Этого острова не было ни на одной другой карте. Но Филипп не сомневался, что остров этот существует… И хотел его найти.

– Что вы последнее о нем слышали?

– Это было на острове Кариба. На нем и, кажется, еще на одном острове есть сахарная плантация. Да, он был там, когда я последний раз о нем слышал. Мне говорили, он уезжал оттуда поспешно.

– Уезжал из гостиницы, вы хотите сказать?

– Да… Из гостиницы. Это все, что мне известно. Он поселился на Карибе в гостинице, поскольку полагал, что его остров находится где-то поблизости. Потом он покинул в спешке гостиницу, и никто больше о нем ничего не слышал.

– Понятно.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

– Боюсь, что не смогу вам помочь. Это все, что мне известно. Прошло уже много времени.

– Больше двух лет.

– И за все это время он не объявлялся?

– Да. Лишь однажды написал. Больше мы о нем не слышали. Я решила приехать сюда и попытаться узнать, что с ним произошло.

– И пока недалеко ушли.

– Нет. Единственное, что я узнала, это то, что он жил на Карибе. Об этом мне рассказал один человек, с которым я сюда плыла на корабле.

– Я не так давно был на Карибе. Практически всем островом владеет один человек, владелец плантации. Он там всем заправляет.

– Да, это и есть мой попутчик. Мильтон Харрингтон.

– Да, так его зовут.

– Он очень помог мне и дамам, с которыми я путешествовала.

– Выходит, Кариба – последнее место, где видели Филиппа.

– И вы не знаете, куда он мог отправиться оттуда?

– Боюсь, что нет. Если он поплыл куда-то на лодке… В этой части света шквалы налетают стремительно, и у лодки… У лодки в такую погоду почти нет шансов.

– Если все было так, довольно странно, что он никому не сообщил, куда отправляется.

– Может, и сообщил.

– Я думала, кто-нибудь в отеле прольет свет на его исчезновение.

– Вполне возможно. Если я что-нибудь узнаю, мисс Мэллори, я с вами свяжусь. Вы ведь собираетесь на Карибу? Остановитесь в гостинице. Она там одна. Если я что-нибудь услышу или у меня возникнет какая-нибудь идея, я вам напишу.

– Спасибо, это очень любезно.

Он как-то странно посмотрел на меня.

– Боюсь, вам предстоит непростая задача.

– Я готова к этому. Но я все равно узнаю, что произошло с моим братом.

– Что ж, пусть вам сопутствует удача, – тепло произнес он.

Пожав мне руку, он сказал, что проведет меня до «Короны», что и сделал.

В ближайшую среду мы с Фелисити отплыли на Карибу.

Остров Кариба

К острову мы подплыли в четверг рано утром.

Мы с Фелисити всю ночь дремали на палубе. В последний раз я чувствовала себя так спокойно еще до того, как начался кошмар. Время от времени на гладкой поверхности моря я замечала фосфорическое свечение, это было странно, но красиво. Южный Крест над головой, окруженный мириадами звезд, напоминал мне, как далеко мы от дома… Но мы плыли на Карибу. А там я надеялась узнать что-то о Филиппе и… встретить Мильтона Харрингтона.

Моя жизнь наполнилась приключениями – иногда страшными, но я не сомневалась, что со мной уже не может случиться чего-то хуже того, через что я уже прошла.

Я посмотрела на Фелисити. Глаза ее были закрыты. После того как она рассказала мне, что случилось в ту ночь, в ней произошла перемена. Бедная Фелисити! Невозможно себе представить, что она пережила. Я могла только благодарить Бога за то, что все это закончилось… И не важно, каким способом мы этого добились.

Теперь же нас ждали остров Кариба и Мильтон Харрингтон.

Солнце взошло так же стремительно, как прошлым вечером скрылось за горизонтом, вода утратила таинственную темноту и в утреннем свете обрела молочную переливчатость.

А потом я увидела острова. Их было несколько. Я насчитала четыре… и да, еще один, в некотором отдалении от остальных. Различить в море острова – одно из самых захватывающих ощущений, и я могу представить, какое возбуждение испытывали мореплаватели былых времен, бороздя незнакомые моря.

Когда мы подплыли ближе, я разбудила Фелисити.

– Смотрите, Фелисити, мы почти приплыли.

Мы встали у ограждения палубы. Я повернулась и посмотрела на свою подругу. Она улыбалась. Я положила ладонь на ее руку.

– Вы намного лучше выглядите.

– На душе так спокойно. Когда я сейчас дремала, мне даже не снились сны. Я просто… чувствовала покой.

– Отныне так будет всегда.

– Спасибо, – сказала она. – Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Мне подумалось: «Если бы не я, этого никогда бы не случилось. Вы бы вышли за Реймонда, если бы я не перешла вам дорогу».

Вся жизнь Фелисити могла сложиться иначе. Я представила, как они зажили бы с Реймондом. Она стала бы доброй женой и заботливой мамой, жила бы тихой жизнью и никогда даже не догадывалась бы, что в мире есть такие люди, как Уильям Грэнвилл.

Тогда мне впервые пришло в голову, как удивительно они подходили друг другу, она и Реймонд, и что, если бы не я, их отношения обязательно вылились бы в брак. Реймонд мог стать прекрасным мужем… для любой женщины, на которой бы женился.

Как странно, что я, которая сама хотела выйти за него замуж и так часто откладывала исполнение этого желания, думала о его женитьбе на другой.

Но перед нами лежала Кариба. Начиналось новое приключение, и я дала себе слово, что на этот раз все будет замечательно. Я сделаю то, ради чего сюда приплыла.

Над раскаленными, покрытыми пышной зеленью островами висела туманная дымка.

Фелисити прикрыла ладонью глаза от солнца.

– Этот остров, кажется, отстоит от остальных, – сказала она.

– Да, остальные стоят тесной группкой. Как думаете, сколько между ними? Наверное, не больше полумили. Интересно, как они называются? Живут ли на них люди?

Мы приближались к самому крупному из них, Карибе, цели нашего путешествия. В небольшой гавани на воде покачивались несколько лодок. На берегу суетились люди. Мы бросили якорь. Как я и ожидала, здесь было слишком мелко, чтобы корабль мог подойти к самому берегу, и нам придется плыть к нему на яликах.

К нам от берега поплыли лодки. На них сидели мальчишки. Подплыв к нам, они, улыбаясь, на ломаном английском закричали, чтобы мы бросали в воду монетки – они их будут доставать. Порывшись в сумочках, мы нашли несколько пенни и бросили монетки в воду, такую чистую, что было видно дно. Смеясь, мы наблюдали за тем, как гибкие коричневые тела ныряют и подобно рыбам извиваются в воде. Поднимая со дна монетки, они торжествующе показывали их нам, бросали в лодки и кричали: «Еще! Еще!». Так продолжалось какое-то время, пока нам не сказали собираться внизу, чтобы плыть на берег.

Рискуя сорваться, мы спустились по неудобной веревочной лестнице в ялик и в несколько ударов веслами нас доставили на берег.

Сердце у меня заходилось от волнения. Здесь, на этом острове, Филиппа видели в последний раз. Кто-нибудь здесь обязательно должен что-то знать.

Солнце уже поднялось выше в небо, и жара стала намного ощутимее. Среди сияющих белизной домов на берегу я выбрала взглядом самый большой, решив, что это гостиница. Это место было не похоже на уединенный тропический островок, который представлялся мне. Должно быть, на нем существовала процветающая коммуна. Весь причал был заставлен ящиками с зелеными бананами и фруктами, названий которых я не знала. Там было множество людей самых разных цветов: черные, коричневые, белые. Все суетились, что-то кричали и вообще производили много шума.

Я сказала Фелисити:

– Пойдем прямо в гостиницу. Кто-нибудь из этих людей укажет дорогу.

Ялик уже почти подплыл к берегу. Один из наших двух чернокожих гребцов спрыгнул в воду и вытянул лодку на берег. Потом перенес нас на руках, чтобы мы не замочили ноги.

Я услышала крик и в следующий миг увидела его. Он пробирался к нам сквозь толпу. Я заметила сияние белоснежных зубов на загорелом лице.

– Я думал, вы никогда не приедете, – сказал он.

Меня вдруг переполнило странное ощущение всеохватывающего счастья, в голову пришла нелепая мысль, что теперь все беды позади.


Он раздавал команды направо и налево. Спрашивал, где наш багаж, и обещал сам заняться им… Все прислушивались к его зычному голосу.

Я рассмеялась, испытывая головокружительное счастье, и сказала:

– Да вы и правда всеми верховодите.

– По-другому здесь нельзя.

Он взял меня и Фелисити за руки.

– Бедные, представляю, как вас вымотало плавание. Да и ночью, наверное, глаз не сомкнули.

– Это правда, не так ли, Фелисити?

– На палубе было спокойно, ночь была такая приятная.

– Вам повезло. Все могло быть наоборот. Я займусь вашим багажом и распоряжусь, чтобы его доставили в дом.

– Какой дом?

– Мой дом, конечно же. Вы же мои гости.

– Нет-нет, – воскликнула я. – Мы остановимся в гостинице.

– Я этого не допущу!

– Я настаиваю. Спасибо за гостеприимство, но мы должны остановиться в гостинице. У меня очень много дел, и мне необходимо находиться там.

– Каждый раз, когда на остров прибывал корабль из Сиднея, я вас ждал. Я приготовил вам комнату. Я не знал, что и вы приплывете, миссис Грэнвилл.

– Это долгая история, и пока не время ее рассказывать, – отрезала я. – Мы остановимся в гостинице.

Он посмотрел на меня с улыбкой.

– Коль не удается убедить вас поехать ко мне домой, похоже, не остается ничего другого, кроме как отправить вас в гостиницу.

– Совершенно ничего другого.

– Быть может, я сумею убедить вас позже.

– Благодарю вас. И, пожалуйста, не считайте меня неблагодарной. Я правда очень ценю вашу доброту и помощь, которую вы нам оказали прежде… Но я должна находиться в гостинице. Пока что мы не хотим жить в доме. Кое-что ужасное произошло с мистером Грэнвиллом.

Он опешил. Выходит, новость еще не добралась до Карибы. Я не сомневалась, что это произойдет, но пока что на это не было времени.

– Произошел несчастный случай, – сказала я, взглядом моля его не говорить об этом в присутствии Фелисити.

– Соболезную, – сказал он Фелисити.

– Было бы чудесно, если бы вы помогли нам устроиться в гостинице, – поспешно вставила я. – Мне кажется, одного вашего слова хватит, чтобы нас приняли по высшему разряду.

– Хорошо. Это ваша ручная кладь, верно? – Он крикнул одному из своих людей: – Отнесешь это в гостиницу.

– Будет сделано, хозяин, – ответил работник.

– А теперь идемте. Она здесь недалеко, прямо на берегу.

– Большое белое здание с балконами? – спросила я и тут же остановилась, посмотрев на Фелисити. Та резко побледнела.

– Верно, – ответил он. – Там скромно, но уютно. Внутри там прохладнее. Я прослежу, чтобы вам выделили лучшие номера.

Она взял нас с Фелисити за руки и повел. Со стороны это выглядело почти как королевская процессия. Люди почтительно расступались, освобождая путь.

– Вы похожи на короля этого острова, – прокомментировала я.

– Я монарх всего, что вокруг. – Он покосился на меня и скорчил гримасу. – Вернее, почти всего.

Мы поднялись по трем ступенькам до двери, маленький чернокожий мальчик кинулся открывать ее, и мы вошли.

За стойкой администратора сидела почти белая женщина. Квартеронка, догадалась я.

– Доброе утро, хозяин, – бодро произнесла она.

– Я привел вам двух гостей, Роза, – сказал он, – и хочу, чтоб их поселили в лучших номерах. С балконами и видом на море. – Он повернулся к нам. – Вам это будет интересно. У нас оживленная гавань. Там постоянно что-то происходит.

– Сейчас только один из этих номеров свободен, хозяин.

– Значит, мы займем его и соседний с ним.

– В соседнем нет такого балкона.

Я спросила Фелисити:

– Мы согласны, да?

– Да, да, – быстро ответила она.

– Вам понравится бывать на балконе вечерами, когда спадает жара, – сказал мне Мильтон. – Во время заката температура резко меняется.

– Фелисити может пожить со мной, если захочет. Мы согласны на эти два номера.

– Решено, – сказал он. – Леди, сегодня обедать вы будете у меня дома. Я выделяю вам весь день на отдых. После плавания вам это нужно. Я зайду за вами в семь часов. Тем временем отдохните, наберитесь сил. Я схожу проверю номера, все ли готово.

– Да, хозяин, – ответила молодая квартеронка и жестом подозвала человека в ливрее.

– Доброе утро, хозяин, – сказал он.

– Доброе утро.

Пока поднимались по лестнице, я сказала:

– Кажется, вы управляете всем на этом острове.

– При таком благоприятном случае – да.

– Это поразительно, – заметила я.

– Я люблю это делать… поражать. От этого у меня поднимается настроение… Но еще радостнее на душе у меня из-за того, что вы наконец здесь.

Нас отвели в номера, просторные комнаты с большими двуспальными кроватями, занавесками, спасающими от солнца, и тростниковыми циновками на полированных полах. Кровати были прикрыты сетками.

– Не забывайте ими пользоваться, – предупредил нас Мильтон Харрингтон, – а то к утру вас съедят заживо. Вам наверняка понравится флора, но местная фауна – это разговор особый. И в жару задергивайте занавески, это спасает.

Он открыл стеклянную балконную дверь.

– Вот, взгляните. Отсюда открывается прекрасный вид на гавань. За ней особенно интересно наблюдать вечером, когда солнце уже зашло. Можете садиться здесь. Вам понравится.

Я вышла на балкон. Фелисити заколебалась, но я взяла ее за руку и вывела за собой.

Мы взялись за железные перила. Они были прочными, основательными, но я почувствовала, что Фелисити дрожит, и мы вернулись в комнату.

– Вам нужно подкрепиться, – сказал Мильтон. – Я велю вам что-нибудь принести.

– Обо всем вы подумали, – сказала я.

– Я очень давно ждал этого дня, так что у меня было полно времени, чтобы все продумать. Что вас задержало?

– Я как-нибудь расскажу вам, – значительно произнесла я.

И он понял.

– Что ж, – сказал он, – теперь я оставлю вас. В семь часов я приду за вами, и мы пойдем ко мне. Если вам что-нибудь нужно, говорите. Я дал указание заботиться о вас.

– Как удобно иметь такого могущественного друга.

– Я хочу, чтобы пребывание на моем острове вам понравилось.

– Спасибо. Вы очень добры.

Он на прощание крепко пожал мою руку. Глаза его блестели. Не было никакого сомнения, что мой приезд стал для него радостным событием.

Когда он ушел, я посмотрела на Фелисити и сказала:

– Вот мы наконец и здесь.

– Он такой добрый.

– И на корабле он нам помог, правда? Помните, что он сделал для вашей тети?

Она кивнула.

– Мне всегда казалось, что он хотел от нее избавиться.

– Зачем бы ему?

– Чтобы иметь возможность видеть вас чаще. Тетя Эмили всегда была рядом… Мешала ему.

– Она сама захотела вернуться.

– Иногда мне кажется, что это он заставил ее захотеть.

Я рассмеялась.

– Да, он может быть очень убедительным.

– Хорошо, что он на нашей стороне. Не хотела бы я иметь такого врага.

Пока я готовила ответную реплику, в комнату вошла высокая негритянка с подносом. На подносе лежали булочки и стояло блюдо с фруктами: манго, бананами и ананасами. Было там и молоко, как оказалось, кокосовое.

Все было очень аппетитно, как раз то, что нам требовалось.

Когда мы поели, я спросила Фелисити, не хочет ли она разобрать чемоданы, которые начали вносить в комнату.

– Разберем чемоданы и ляжем спать, – предложила я.

Она согласилась.

Мы пошли вместе в ее номер. Занавески на окнах были задернуты, и я с радостью увидела, что балкона не было.

– Как я устала, – пожаловалась она.

– Так сразу же ложитесь спать, – порекомендовала я. – Разобрать вещи можно и потом.

– А вы будете в соседнем номере?

– Конечно.

– Вы же не уйдете, не сказав мне?

– Обещаю. Если я вам буду нужна, приходите.

Поцеловав ее, я ушла.

Вернувшись в свой номер, я вышла на балкон. Весь берег гавани был усыпан копошащимися людьми. В отдалении стоял на якоре наш корабль. Я знала, что он простоит там еще некоторое время, пока идет погрузка, и вернется в Сидней, чтобы в следующую среду отправиться в обратный путь.

Я слушала шум и деловитые крики грузчиков, смотрела на женщин в длинных свободных платьях, от одного взгляда на которые захватывало дух. У некоторых на шее висели гирлянды из цветов, почти у всех были длинные черные волосы. Все они были прекрасны и двигались с удивительным изяществом. Мужчины же, напротив, были почти неодеты и не так привлекательны. У некоторых из одежды имелась только набедренная повязка. Они занимались погрузкой.

Яркая, захватывающая картина.

Я вернулась в комнату и распаковала кое-что из вещей. Но усталость давала о себе знать. Я легла на кровать и почти сразу провалилась в сон.

Проснулась я около пяти часов. Вспомнив, что Мильтон Харрингтон обещал зайти за нами в семь, я встала с кровати и пошла к Фелисити. Она еще спала, и меня поразило, каким спокойным было ее лицо. Неожиданно на меня нахлынуло счастье. Теперь она забудет, сказала я себе. Этот остров – лучшее место, чтобы забывать.

Я присела рядом с ней и тихонько позвала ее.

– Это Анналиса. Вы помните, который час?

Она открыла глаза, и я увидела, как они наполнились ужасом. Должно быть, на какой-то миг ей показалось, что она вернулась в спальню, которую делила с мужем.

– Все хорошо, – быстро сказала я. – Мы на Карибе. Вы хорошо спали. Я тоже. Нам нужно было выспаться.

Она села.

– Который час?

– Около пяти.

– Он придет в семь.

– Да, нужно приготовиться. Вы приготовили какое-нибудь платье?

– Да, голубое. Я ни разу не надевала его в…

– Там это было бы ни к чему. Но вы уже не там…

– Почти все, что я там носила, я не стала брать с собой. Не хочу ничего видеть из этих вещей.

– А где голубое платье? Да, вижу. Чудесно!

– Но он на меня и не посмотрит. Он будет смотреть на вас.

– Я думаю, он все замечает.

– Кажется, он здесь большой человек.

– Это его остров. Ему принадлежит плантация, и я думаю, что это здесь главное предприятие, так что все они зависят от него.

– А вы что наденете?

– Свое красное.

– Оно яркое. Здесь все носят яркую одежду.

– Да, подходит под цветы и вообще…

– Как долго мы здесь пробудем, Анналиса?

– Хотите побыстрее вернуться домой?

– Мне кажется, я не буду чувствовать себя в безопасности, пока не окажусь дома.

– Вы же знаете, для чего я здесь. Как только я узнаю судьбу своего брата, я буду готова вернуться. Но, если вы хотите вернуться раньше…

– Нет. Я не смогу возвращаться в Сидней, садиться на корабль…

– Вы видите, как работает мистер Харрингтон. Думаю, он без труда устроит ваше возвращение…

– Нет-нет, я хочу быть с вами… И, по-моему, мне здесь понравится. Наверное, мне нужно время… чтобы забыть… чтобы немного прийти в себя… прежде, чем возвращаться домой.

– У вас впереди длительное морское путешествие.

– Я хочу, чтобы вы были со мной. Я останусь с вами и буду надеяться, что вы скоро все узнаете о своем брате.

– Я тоже на это надеюсь. А теперь пойду готовиться, и вы готовьтесь. Нам нужна горячая вода. Схожу попрошу.

– Анналиса…

– Да?

– Как же хорошо вырваться… освободиться от всего этого.

Я согласилась.

Он, как и обещал, пришел в семь и отвез нас к себе домой на экипаже, очень похожем на коляски, которые мы видели в Сиднее, только намного роскошнее. Каждая его деталь сверкала полировкой, и запряжен он был двумя великолепными лошадьми.

– Я им очень редко пользуюсь. Здесь проще передвигаться верхом. Вам тоже понадобятся лошади. Я пришлю двух в гостиницу.

– Вы нас просто ошеломили, – сказала я.

– Для меня большая честь принимать вас на моем острове.

День близился к концу, в полвосьмого солнце склонилось к горизонту. Я решила, что так здесь бывает круглый год. Здесь не существовало времен года, к которым мы привыкли дома. Здесь не было ни зимы, ни лета – просто сезон жары и сезон дождей. Я была рада, что последний еще не начался.

Миновав широко раскрытые ворота, мы выехали на длинную прямую дорогу с высокими зарослями тростника по обеим сторонам. Это была плантация. А потом я увидела дом, большой, белый, красивый. Вся картина была тронута багрянцем заката. Повсюду, куда хватало глаз, рос сахарный тростник.

От восхищения у меня перехватило дыхание.

– Вам нравится? – спросил он.

– Это… великолепно.

– А вы чего ждали?

– Чего-то грандиозного… но не такого. Никогда прежде не видела ничего подобного.

– Вы первый раз на сахарной плантации. Но хорошо, что мельницы и кипятилен не видно. Они не такие живописные.

Мы остановились на гравийной дорожке.

– Приехали. – Он выпрыгнул из экипажа, и словно по волшебству появившийся слуга принял лошадей. Взяв меня и Фелисити под руку, он повел нас в дом.

Мы оказались в просторном холле, построенном в стиле английской усадьбы. Он чем-то напомнил мне мой родной дом. Окна прикрывали легкие шелковые занавески. Тяжелые бархатные шторы в таком климате были бы неуместны. В зале стоял длинный стол с элегантными стульями. Судя по виду, это была мебель восемнадцатого века.

– Надеюсь, вам у меня понравится, – сказал Мильтон Харрингтон. – Если желаете, мы можем до обеда посидеть здесь, я прикажу принести прохладительные напитки.

– Здесь совсем как дома, – промолвила Фелисити.

Он улыбнулся, довольный.

Напитки принесла девушка в длинном свободном платье с красными и белыми розами на голубом фоне. Шею и запястья ее украшали красные бусы.

– Это местный прохладительный напиток, – пояснил Мильтон. – Он не пьянит, по крайней мере, не сильно. Этот напиток лучше всего подходит для жаркого климата.

На вкус он оказался восхитительным.

Мильтон расспросил нас о нашем путешествии. Он уже знал о случившейся трагедии. Новости сюда попадали с кораблем.

– О том, что происходит во внешнем мире, мы узнаем, когда приходит корабль. Новостей всегда много. И здесь хватает людей, которые разносят их по всему острову. Вы пережили что-то страшное. Беглые каторжники становятся все наглее и опаснее. Но здесь вам нечего бояться. Мы – законопослушный остров. У нас такие наказания, что никому не хочется их испытывать.

– Здесь преступников ловить, вероятно, легче, чем в Австралии, – заметила я.

– Это верно. Поэтому можете забыть о страхе.

Он много рассказывал нам об острове, о том, как выращивают тростник, как добывают и продают сахар.

Мильтон привел нас в красивую столовую, очень похожую на нашу дома. Одну из стен здесь даже украшал гобелен. Высокие стеклянные двери вели во двор.

– После обеда можно будет посидеть там, – предложил он. – Там очень приятно после заката. Я дам вам веер отмахиваться от насекомых. Днем, когда жарко, тоже без веера нельзя.

Еда для нас была непривычной. Было много рыбы, которой я никогда раньше не пробовала. И впервые я познакомилась с печеными плодами хлебного дерева.

– К этому вкусу нужно привыкнуть, – сказал Мильтон Харрингтон. – Со временем он вам даже понравится.

Угощали нас также разными фруктами и местным напитком. То была лучшая трапеза за все время моего путешествия.

Поев, мы вышли во двор, где нам принесли веера, красивые, с ручками из слоновой кости и выкрашенные в насыщенные цвета. Мне попался синий с зеленым, Фелисити – красный с белым.

Увидев их, мы ахнули от восхищения.

– Они напомнят вам обо мне, когда вам станет жарко, – сказал Мильтон Харрингтон.

И мы сели во дворе, вдыхая ароматы вечера. Двор утопал в цветах: красные гибискусы, розовый жасмин, гладиолусы.

Расслабившись, я почувствовала, что начинаю пьянеть от запахов и напитка, который, пожалуй, был покрепче, чем нам сказали.

Однако причиной этого сонливого удовольствия могло быть и осознание того, что я вырвалась из кошмара жизни в доме Уильяма Грэнвилла и стала на шаг ближе к достижению своей цели; того, что все это так непривычно, так красиво, и того, что мне нравится находиться рядом с этим человеком.


В тот вечер я лежала в кровати, сонливо вспоминая события дня. Я все еще чувствовала запах плюмерии, слышала жужжание летящих на свет лампы насекомых.

– Это летающие жуки, – говорил Мильтон. – Их не нужно бояться. Они часто сюда прилетают. Это совершенно безобидные создания, и вы скоро привыкнете к ним. Здесь вам очень многое покажется незнакомым.

Наслаждаясь ароматным бархатным вечером, я не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, как здесь хорошо.

Обратно в гостиницу он нас привез в десять, напомнив, что нам нужно хорошенько выспаться.

Я возразила, сказав, что мы проспали почти весь день, но он твердо повторил:

– Вам нужно выспаться.

И он отвез нас домой по дороге, утопающей в зарослях тростника, которая вела к гавани. Когда мы выехали на небольшой спуск, я услышала стук лошадиных подков, увидела покачивающиеся на воде лодки и корабль, который уже был полностью загружен к завтрашнему отплытию.

Лежа в кровати, я изо всех сил отгоняла сон, потому что хотела все хорошо запомнить.

Проснулась я посвежевшей и отдохнувшей. Откинув москитную сетку, я встала с кровати, раздвинула занавески и вышла на балкон. Гавань подо мной уже пробуждалась. Съезжались телеги, запряженные волами, наверное, с видневшихся в отдалении гор. Торговцы раскладывали товары.

Недалеко от берега плавало несколько лодок, очевидно, рыбацких.

Мне принесли воды, я умылась, оделась, направилась к Фелисити, постучала в дверь и, не услышав ответа, вошла.

Она лежала на кровати, глядя в потолок. Подойдя ближе, я увидела слезы на ее щеках.

– Фелисити! – в тревоге воскликнула я. – Что случилось?

Она ответила:

– Он приходил… приходил ночью… Он вернулся… Он был здесь… как тогда, в той ужасной комнате.

– Вам это приснилось, – сказала я. – Это был просто сон. Вы здесь, на Карибе. Вчера вам здесь понравилось. Там, внизу, гавань. Здесь так интересно!

Она задрожала.

– Никогда мне от него не сбежать, – пролепетала она.

– Фелисити, послушайте, он умер. Он уже не тронет вас. Все кончено. Мы начинаем новую жизнь.

Она покачала головой, зубы ее застучали, глаза остекленели. Я поняла, что она меня не слушает.

Я испугалась и растерялась. Что делать?

Сначала я решила, что ей приснился дурной сон, который, хоть и сказался на ее состоянии, развеется при свете дня. Но все оказалось сложнее. Она лежала неподвижно и, кажется, не слышала, когда я к ней обращалась.

Я волновалась все больше и больше. Мне стало понятно, что я все упростила, когда решила, что, если увезти ее из страшного места, она все позабудет. Она прошла через страшные испытания, окончившиеся неожиданной смертью мужа. Неправильно было надеяться, что ее можно вернуть к прежней жизни, просто увезя с места испытаний.

Я сразу подумала о Мильтоне. Мне была нужна помощь, и он мог помочь.

Я спустилась вниз и обратилась к квартеронке за стойкой:

– Моя подруга заболела. Я очень волнуюсь за нее. Нельзя ли сообщить мистеру Харрингтону?

– Конечно, я сейчас же кого-нибудь пошлю.

– Большое спасибо.

Она призвала кого-то из работников, и тот без промедления отправился за помощью.

– Бедная леди больна, – сказала квартеронка. – Она, кажется, очень слаба.

– Да, – согласилась я.

– Доктор быстро поставит ее на ноги.

Темные глаза осмотрели меня с любопытством. Наверное, мы были им особенно интересны из-за того, что Мильтон Харрингтон так заботился о нас. Более того, если им стало известно о неожиданной смерти Уильяма Грэнвилла, они должны были знать и то, что Фелисити – его вдова. И следовательно, они бы не стали так уж удивляться тому, что ее здоровье пострадало.

Я вернулась к Фелисити. Она все так же лежала на спине, глядя в никуда и не шевелясь.

Я села на краешек кровати и взяла ее за руку.

– Все хорошо, Фелисити, – тихо произнесла я. – Я здесь, с вами, я о вас позабочусь.

Она не ответила, но по тому, как сжались ее пальцы, я поняла, что мои слова ее немного успокоили.

В скором времени прискакал Мильтон.

Он поднялся прямиком к моему номеру. Услышав его приближающиеся шаги, я вышла к нему навстречу.

– Это Фелисити, – сказала я. – Она какая-то странная. Она, кажется, не понимает… Ей приснился… плохой сон… Но это не все.