Book: Теория противоположностей



Теория противоположностей

Элисон Винн Скотч

Теория противоположностей

Роман

Посвящается Т.К.

Люк: «Я не могу поверить».

Йода: «Вот и неудачи»[1].

* * *

Allison Winn Scotch

The Theory of Opposites


Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.


Copyright © 2013 by Allison Winn Scotch

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Э“», 2018

1

Если вы верите моему отцу – а многие верят, – вам придется признать тот факт, что совпадений не существует. Что жизнь – череда предначертанных событий, что она ведет нас от одного к другому, толкает, как мяч для пинг-понга, от одной неизбежности к другой, и мы плывем по течению вплоть до неминуемой смерти.

В двух словах: мой отец исключает идею свободы воли как таковую и полагает, что все мы в руках судьбы. Как говорит нудная вековечная пословица, ничего не случается просто так. (Кавычки закрываются.)

Мой папа – человек-легенда, по крайней мере, был таковым, пока не проиграл Нобелевку за математические исследования Пенджабу Шарме, своему протеже, ныне возглавляющему конкурирующую лабораторию в Университете Калифорнии. Статья о церемонии вручения заняла главную страницу «Нью-Йорк таймс», но не ввиду значимости Пенджаба, а потому что приблизительно через десять секунд после объявления премии мой отец метнулся на трибуну, сорвал с себя пиджак и галстук и швырнул их на стол, заорав при этом: «Вы, мать вашу, не увидите гения, хоть он влезет вам в самый мозг!» А потом, прежде чем его вывели охранники – вывели, фигурально выражаясь, на самом деле они просто плюхнули его животом на пол, – он изловчился ухватить бокал шампанского и запустить им в голову доктора Бартона Мериуэзера, порезав таким образом левую бровь высокочтимого доктора.

Когда мама пришла забрать отца (она давно уже перестала посещать церемонии награждения, считая их «сборищем чокнутых, которые только меряются фигуральными пиписками» – удивительно меткое замечание), она лишь сухо спросила:

– Полагаю, ты и это считаешь предначертанным судьбой? Годы напрасной работы и репутация, рухнувшая в один миг, – все это было предопределено?

Отец прикусил губу и, надувшись, стал смотреть в окно автомобиля.

Так вот, если верить моему отцу, тот день – день, когда все и началось, – тоже был назначен судьбой. Ведь случайных совпадений не бывает, и он построил всю свою жизнь, доказывая это утверждение. Вам придется поверить – прошлым вечером у меня в метро вытащили кошелек совсем не просто так. И тот факт, что я заметила пропажу лишь утром, уже выйдя из дома, – тоже часть божественного замысла. А когда я это заметила, я как раз размышляла о том, что через час ко мне в кабинет заявятся чуть ли не самые важные клиенты моей фирмы, а я, будучи исполнительным креативным директором, до сих пор не придумала, как сделать эротичными подгузники для взрослых. И поскольку я была слишком поглощена своими мыслями, я не сразу сообразила заблокировать кредитные карты или заявить о пропаже. Вместо этого я понеслась в ванную, где все еще мылся Шон, потому что он – тоже не случайно! – проспал, и закричала, что возьму у него сорок баксов и проездной. А когда я полезла за этими сорока баксами, я увидела вчерашний чек из нового бара на Сикстин-стрит – «Виноград», – хотя Шон вчера сказал мне, будто собирается к своим компьютерным гениям. А когда я изучала этот чек, попутно засовывая деньги в карман (кошелька-то не было), мне на телефон пришло оповещение о том, что Теодор Брэкстон – мой бойфренд времен колледжа, которого я гуглила как раз вчера вечером, – хочет стать моим другом. Я запаниковала – ненадолго, но сильно, – вдруг он почувствовал, как я на него таращусь с безопасного расстояния, которое может обеспечить лишь анонимный IP-адрес? Так вот, я пытаюсь осознать тот факт, что Теодор Брэкстон в свою очередь тоже может за мной следить – не говоря уже о моих размышлениях относительно чека, бара и пропавшей кредитки, – но тут жужжит телефон и приходит сообщение от моей начальницы:

Уилле Чендлер-Голден от Ханны Бернетт.

Желудочный грипп. Не могу ногой шевельнуть. Не приду. С подгузниками сама разбирайся. Стяни со всех штаны! (В прямом смысле.)

Я тяжело вздыхаю и кричу Шону, чтобы он заблокировал мою кредитку. Потом запихиваю чек в набитый деньгами карман и несусь к двери, забыв, что домработница опять натерла полы маслом Мерфи, хотя я сто раз просила этого не делать. Каблук новых туфель не выдерживает, я пытаюсь бороться с силой притяжения – выворачиваю руки, сжимаю сухожилия, – но все тщетно. Я приземляюсь точно на задницу, и тут – несмотря на положительный тест четыре дня назад – начинается менструация.

Да, мой отец сказал бы, что все это не случайно, так и должно было быть, и неважно, что я делала тем утром или что Шон делал прошлой ночью, в любом случае я лежала бы сейчас на жирном полу, растянув сухожилие и провалив очередную попытку зачатия. Он принялся бы рассказывать про земную ось, и гравитацию, и человеческую психологию, и всевозможные алгоритмы, про которые я давно уже перестала слушать (ограничившись лишь его бестселлером «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля»). Мой отец заявил бы, что все это – часть грандиозного плана, и мудрее всего просто подчиниться обстоятельствам. Миллионы его читателей так и делают. (Он уже говорил вам, что этот самый бестселлер сорок две недели возглавлял список продаж? Нет? Не говорил?)

Я поднимаюсь, привожу в порядок юбку, и мне приходит в голову мудрая мысль: несмотря ни на что, Нобелевку отец не получил.

Но мудрой я стала не сразу. Это случилось потом. Поэтому продолжу свой рассказ.

2

Видел твоего папу вчера вечером на шоу Пирса Моргана, – говорит мне в лифте Алан Алверсон.

– Хммм… – отвечаю я и продолжаю делать вид, будто читаю СМС, хотя мы оба знаем – в лифте нет связи.

– Он настоящий гений нашего времени.

Я выразительно смотрю на Алана, который настаивает, чтобы его звали Ален, будто бы он француз и не провел всю жизнь в Ливингстоне, штат Нью-Джерси.

– Ты понял это до или после того, как Пирс зачитал распоряжение о задержании?

– Ну, непохоже, чтобы он сильно переживал из-за премии.

У Алана очень своеобразное, очень сильно действующее на нервы слишком хорошее произношение. На моем виске дергается жилка, но я не знаю, виноваты в этом его доводы защиты моего отца или же его манера выщелкивать «Т» и округлять «Р».

Лифт звякает, и мы выходим прежде, чем я могу что-то возразить. Никогда не понимала, как реагировать на эти чрезмерные восхваления моего отца несведущими людьми; наши с ним отношения были смесью почитания и недоверия, тоски и пустоты. Для своих читателей и любителей шоу Пирса Моргана он был богом. Для меня – смертным (но порой, в его счастливые и в мои тяжелые времена, я тоже считала его богом).

– Удачи с «Надежными», – бурчит Алан, прежде чем свернуть перпендикулярно своему кубу.

Я лезу в карман за жвачкой и вспоминаю про чек. И про деньги. И про кошелек. И про заявку в друзья от Теодора. И про менструацию.

– Вот дерьмо, – говорю я в никуда, но Изабелла, моя ассистентка, слышит и сочувственно смотрит на меня, а потом протягивает чашечку латте.

– Подгузники прибудут в три. Powerpoint в режиме ожидания. Круассаны, маффины и фрукты уже на столе переговоров.

– Иззи, сколько… – я делаю шаг в сторону и пристально смотрю на нее.

– Я вешу? Килограмма… – она задумывается, – пятьдесят четыре. Ты уверена, что это приличный вопрос?

– Нет, я хотела узнать, сколько тебе лет.

– А-а-а. Двадцать четыре.

– Ты живешь в центре?

Она кивает.

– У тебя есть молодой человек?

– Хочешь меня с кем-нибудь познакомить? Только не обижайся, Уилла, но я видела почти всех друзей Шона на «Фейсбуке» и не особо впечатлилась.

– Он у тебя в друзьях?

– У меня две тысячи триста друзей, – она пожимает плечами. – Шон… сам-то он, конечно, ничего такой. Как… не знаю, – она обводит взглядом мою криво сидящую юбку и шелковую блузку, которую не мешало бы погладить. – Да, он шикарный. Чем он сейчас занимается?

– Он программист.

– Ого! Как Марк Цукерберг? Шон, конечно, куда круче Цукерберга, но Цукерберг придумал «Фейсбук», так что, может, я и дала бы ему шанс. Но друзья Шона… они похожи на Цукерберга, только не придумали «Фейсбук». Так что никаких свиданий, спасибо.

– Хорошо-о-о. Да, Шон классный, – говорю я, не уверенная, стоит ли считать удачным ее сомнительный комплимент. – Скажи, а ты была в новом баре на Сикстин-стрит? Про него еще писали в «ТаймАут»? – вообще-то я только потому и знала про этот бар, что на прошлой неделе листала «ТаймАут» в очереди к гинекологу.

– Ты про «Виноград»? Конечно, несколько месяцев назад.

– Разве его не на прошлой неделе открыли?

– А я по особому приглашению.

– А, ну да.

Я молчу и смотрю на нее пристально, внимательно. Она легко двигается, обутая в байкерские ботинки. Она молода, она красива, она, наверное, никогда не задумывалась о судьбе, и совпадениях, и разочарованиях, и чеке из бара, найденном в кошельке мужа, который якобы отправился играть в компьютерные игры с другими молодыми интернет-гениями (по меньшей мере четверо из них попали в «Топ-сорок: кому под сорок» журнала «Программист». Трое из них были тощие и лысые, но это не важно). Иззи пока еще не беспокоит матка, усыхающая, как чернослив, и текучесть вагинальной жидкости, и максимальная температура во время овуляции, и потеря интереса к сексу оттого, что он, кажется, стал восприниматься лишь как попытки зачать. («Секс – отличный пример моей теории», – сказал бы мой отец. Если вы совокупились бы не в ту ночь и не в тот момент, то в результате получился бы совершенно другой ребенок! Он заявил бы это с таким важным видом, как будто ни один родитель никогда об этом не задумывался. О том, что если бы жена не взгромоздилась на мужа, который почти уснул под кулинарное шоу, рассчитанное на женщин, но в глубине души им любимое, и не настояла бы, что это самый подходящий момент для зачатия, то вместо их рослого мальчика получилась бы совсем не такая рослая девочка. Или близнецы. Или выкидыш. Или еще одна неудачная попытка вызвать вторую полоску. Кто скажет? Конечно, мой отец, если вы его спросите.)

– Иззи, как ты думаешь, что женатому мужчине тридцати шести лет делать в «Винограде»?

– Выпивать? – Она смотрит на часы за моей спиной. – Еще двенадцать минут, и приедут подгузники.

– Выпивать. Ну да, конечно. Наверное, они после игры пошли выпить.

– Ну, может, еще баб снимать, – продолжает она между делом, просматривая сайт Gilt.com, не задумываясь о разрушительном действии своих слов, не вдаваясь в смысл сказанного. – Хотя эти парни, конечно, никуда не годятся. Я бы в жизни с таким не замутила. Но – не говори никому – моя подруга Кэндис докатилась. На прошлой неделе переспала с кем-то из приятелей Голдмана, а потом он ей рассказал про жену.

– Хм… спасибо, – отвечаю я на это. – Ты мне очень помогла. – Я допиваю латте и направляюсь к своему кабинету.

– Ой, смотри-ка, Уилла! Только я об этом подумала, как мне прислали приглашение. Вчера же вторник был? По вторникам у них женщинам скидки. Они хотят, чтоб я пришла, так что, если соберешься со мной на следующей неделе, буду только за!

Я стою в дверном проеме кабинета. Конечно, ей прислали приглашение. Конечно, вчера женщинам были скидки. Конечно, Шон пошел туда не выпивать с друзьями после игры. Совпадений не бывает. Ненавижу, когда отец прав.

* * *

Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

SOS! Торчу битый час на ахтунге с «Надежными». Секси-синоним к «внезапному мочеиспусканию», быстро!


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Райский нектар?


Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

Слишком религиозно. Представь – Харрисон Форд в подгузниках. Первая мысль?


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Фу!


Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

Очень помогло! Как ты бестселлер накатала?


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Повезло.


Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

А мне – нет.


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Хреново.


Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

Кто-то предложил «нечаянную влагу». Пристрели меня.


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Ищи другую работу. Где Ханна?


Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

Болеет. Какой-то кретин сказал – «неожиданная сырость».


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Кого-то щас уволят. Ничо она не болеет, у нее ломка.

* * *

Шон встречает меня – впервые за почти две недели, – когда я приползаю домой с эпического семичасового совещания, где, к неудовольствию заказчиков, сделала мрачный вывод, что подгузники для взрослых эротичными сделать невозможно.

– Привет! Рада, что ты дома, – говорю я.

Шон отхлебывает большой глоток пива и выдвигает вперед подбородок – в знак приветствия.

– Привет, – отвечает он. – Блин, я так устал сегодня.

Когда мы только начали жить вместе, мы каждый вечер шли в минимаркет за углом, или в китайскую забегаловку в конце улицы, или в дешевый ресторанчик в соседнем районе. Мы все думали и думали, что заказать, пока наконец не решили заказывать блюда, которые можно разделить на двоих. Мы делали так каждые выходные – ни одного не пропустили! – мы всегда сидели бок о бок на диванчике или жались друг к другу за крошечным столиком у стены, мы были новенькими, сияющими, немного важными от осознания значимости нашей совместной жизни – и люди вокруг нас улыбались, заражаясь нашей эйфорией. Люси, кассирша в китайском ресторанчике, бывало, подкладывала нам яичный ролл за счет заведения, говоря при этом: «Вы такие счастливые. Я такая счастливая».

Но понемногу эйфория сходила на нет, и проводить пять вечеров в неделю в ресторанчике в соседнем квартале стало нерационально. Карьера Шона пошла вверх, за этим последовало неизбежное самодовольство; мы уже не пытались впечатлить друг друга поцелуями длиной в двадцать минут, чтобы заработать лишний яичный ролл; секс стал скучным, потому что важнее всего теперь было рассчитать дни овуляции. Ну вот мы и достигли апогея: я прихожу домой с работы, а он выдвигает мне навстречу подбородок, крепче сжимает стакан с пивом и говорит «привет».

Это естественное течение вещей, сказал бы мой отец. Нельзя же всегда быть такими чокнутыми (в переносном смысле, но и в прямом тоже). Наши мозги устроены иначе, добавил бы он. Подумаешь, выбираемся поужинать всего два раза в неделю. Ничего страшного нет. Ну, во всяком случае, не было до «Винограда».

Поглощенная этой мыслью (чокнутыми! Побудем-ка чокнутыми), я говорю полусонному Шону:

– Может, смотаемся в Hop Lee? Узнаем, заслуживаем ли еще бесплатные роллы от Люси?

– Я так устал. Сил не хватит с дивана встать, не то что выйти из квартиры, – отвечает Шон. – Может, закажем на дом?

– Ладно. – Я чувствую себя шариком, из которого выкачали воздух, но делаю вид, будто ничего не случилось, будто я не слишком и хочу, чтобы мы помчались в Hop Lee и целовались там, пока нам не принесут дополнительную порцию.

И – то ли он ощутил мое недовольство, то ли услышал мой разочарованный вздох, но он говорит: «Ну, хрен с ним», со стуком ставит стакан на столик, встает с дивана и притягивает меня к себе за талию, как Астер притянул бы Роджерс[2].

– Так мы пойдем в Hop Lee? – интересуюсь я. Моя голова откинута назад; хорошо, что Шон меня придерживает. Он тычется в мою шею и позволяет выпрямиться.

– Это был максимальный расход энергии на сегодня. Но теперь ты видишь, что я хотя бы попытался.

– Принято к сведению, – я улыбаюсь и закусываю губу. Мне нравится его игривое настроение – словно он читает мои мысли. – Хорошо день прошел?

Он снова плюхается на диван.

– Не то чтобы ужасно. Tech2Co дали мне работу. Платят, как в «Майкрософте». Что там с подгузниками?

– Все в дерьме.

– Ха! – Он склоняется ко мне так, чтобы я видела – он искренне смеется. В последнее время мне нечасто приходилось слышать, как он хохочет взахлеб. Он всегда либо слишком устал, либо занят, либо согнулся за каким-нибудь из бесчисленных ноутбуков или других гаджетов, которые важнее, чем я. Представьте – у вас сорок семь сообщений, которые требуют срочного ответа, а иначе телефон взорвется у вас в руке, как граната! А жена… ну, жена и утром будет дома.

– Классный ты, когда смеешься.

– Смех – лучшее лекарство, – отвечает он, переключая каналы. Я ищу в кухонном шкафчике меню Hop Lee.

– Ой, а деньги у тебя есть? Ты ведь заблокировал мои кредитки, да?

– Я звонил. Оказалось, с них не списывали деньги. Видимо, их не украли, ты сама потеряла.

Я ищу в его голосе осуждение: Шон никогда в жизни не терял кредитные карты, он вообще никогда в жизни не потерял бы их. Он такой правильный, такой педантичный. Его родители – профессора Массачусетского технологического института. Его воспитывали в любви к порядку, с постоянной оглядкой на планы и список задач, обеспечивающий беспроблемный переход с одного уровня (колледж Чоут Розмари Холл) на другой (Гарвард). Он никогда бы не оставил сумку полурасстегнутой, никогда бы в метро, включив плеер, не потерял связь с реальностью – а я, как известно, делаю так время от времени, но только из-за тайного увлечения металл-группами восьмидесятых, которые я не стесняюсь слушать лишь среди незнакомцев. Да, Шон – человек надежный, предсказуемый, и поэтому он никогда, никогда бы не потерял свои кредитки.



Я смотрю на него, лежащего на диване, уже вновь поглощенного какой-то передачей об африканских племенах, и тут вспоминаю: «Виноград»! Может, не такой уж он зануда, как я думала, не так уж боится рисковать? Если он и его друзья, короли высоких технологий, инвестируют выплаты, основанные на акциях IPO[3], в стройных красоток в слишком тесных майках? Конечно, это не похоже на Шона – но чек-то я видела.

Я смотрю в потолок, больше всего на свете желая все-таки пойти в Hop Lee зарабатывать эти несчастные яичные роллы. Наконец я говорю – может быть, немного резко:

– Я не теряла кошелек. Его украли.

– Уилла, ты сама знаешь, что ты его потеряла.

Он прав; с тех пор, как мы вместе, я теряла кошелек трижды. Но прежде чем я могу возразить что-то в свое оправдание, телефон Шона с привычным жужжанием оживает (слышен ли звук рухнувшего сайта, если никто не сообщил о рухнувшем сайте?), и Шон погружается в чтение, а затем в переписку. Эй, приятель, но ведь мы не договорили! Почему твой телефон важнее яичных роллов?

– Аманда спрашивает, можно ли оставить Никки нам на выходные.

– Но мы… ну… хмм…

Он уже пишет ответ.

– Шон! – говорю я более сурово, чем хотела, а может быть, именно так сурово, как хотела. Его скользящие пальцы замирают, и он выпрямляется. Я продолжаю уже ласковее:

– У нас уже месяц не было нормальных выходных. Не то чтобы я против спиногрыза, но…

– Уилла, у Аманды никого нет, кроме нас. И потом, ты же любишь Никки.

– Люблю, – соглашаюсь я, про себя думая: но меньше, чем раньше. Все-таки пубертатные двенадцать не так прекрасны, как очаровательные семь. А потом я злюсь на себя, что вообще могу сомневаться по поводу этой любви; хорошо ли это характеризует меня в целом как личность и, в частности, как будущую мать?

– Мастер. Карт. Вызывает. Мастер. Карт. Вызывает.

– Кто такой мистер Карт? – спрашивает Шон.

– Мастер Карт, – говорю я, опустив глаза, но в душе ликуя: я знала, что кошелек украли! Я знала! Я его не потеряла!

Я хватаю трубку.

– Уведомление о мошеннических действиях. Это Уилла Голден?

Вообще-то Голден – фамилия Шона. Когда мы поженились три года назад, я была до смерти рада сменить свою фамилию Чендлер, прилипшую ко мне как тень – отцовскую тень. Но хотя я знала, что Шон – моя судьба, мой суженый, я так и не смогла привыкнуть к этой перемене. Голден. Я так хотела слиться с этой фамилией, но, по правде говоря, все еще не сразу отвечала, когда в ресторане меня окликали «миссис Голден», и несколько раз смотрела на водительские права, чтобы убедиться – это действительно моя фамилия. Но Шон принадлежал мне, а я – ему. Уилла Голден. Словно часть моей жизни, обозначенная «Чендлер», была лишь промежуточной стадией.

– Да, – отвечаю я доверенному лицу. – Это Уилла Голден.

– Мы обнаружили подозрительную активность и хотели бы перевести ваши деньги на другую карту.

Я смотрю на Шона и сжимаю руку в кулак (карту украли! Я знала!), он смотрит на меня в ответ и пожимает плечами. Я вновь поворачиваюсь к телефону, думая: да, я была права, я победила. Но вскоре это чувство проходит, и я вспоминаю, как сильно люблю Шона, и чек из «Винограда» – конечно, это не то, о чем я подумала, и мне кажется, вряд ли мой отец признал бы это победой. Нет, возможно, даже счел бы поражением.

* * *

Вечер четверга у нас с Шоном проходит как обычно: китайская еда и мегапопулярное реалити-шоу «Рискни», где противники и ведущая, блондинка по имени Слэк Джонс, известная своей массивной челюстью и бесконечным ржаньем, подстрекают участников делать разные глупости. Кто пройдет все испытания, тот получит сто тысяч долларов. (Небольшая часть населения посвятила свою жизнь подготовке к участию в этом шоу. Погуглите. Увидите форумы. Это очень странно, но бывают и еще более странные навязчивые идеи.)

Никому об этом не говорила, но я смотрю шоу, желая узнать, что может пойти не так из-за силы притяжения, законов природы, частоты вращения двигателя, слишком слабого каната; вместе с тем я вижу, что может пойти не так из-за человеческих слабостей: смогут ли участники сохранять достаточное хладнокровие, чтобы, когда они ползут по натянутому тросу, руки не дрожали? Останутся ли спокойными, выполняя задание, в котором не приспособленный для таких целей партнер должен втащить их на вулкан? Пройдут ли достаточно тихо, чтобы не потревожить горных львов, сдержат ли рвотный рефлекс, когда им придется выпить коктейль с мочой?

Эта двухтактная система – то, что люди способны держать под контролем, и то, что не способны, – и привлекает меня в шоу «Рискни»; но подавляющее большинство просто любит смотреть, как разные глупые люди делают разные глупые вещи.

– Послушай, – говорит мне Шон во время рекламной паузы. Он хватает яичный ролл из коробки на чайном столике и откусывает верхушку; крошки, все в жире, падают ему на грудь. – Я знаю, у Никки сейчас непростой период. Я знаю, ты хочешь побыть вдвоем…

– А ты не хочешь побыть вдвоем? Я думала, тебе нравится проводить со мной выходные.

– Я не то хотел сказать. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Вряд ли я вообще хоть что-нибудь понимаю, думаю я. «Виноград»! Это самое идиотское название бара за всю историю человечества!

– Но я заглажу свою вину, ладно? Я придумаю что-нибудь классное, романтичное и сексуальное, и ты не сможешь устоять, – он улыбается, и я улыбаюсь в ответ, больше оттого, что хочу ему верить. В конце концов, это всего лишь один-единственный чек, одна незначительная мелочь, одно свидетельство того, где он был. В «Винограде»! Да это почти ничего не значит. (Тут мой отец непременно напомнил бы, что ничто не значит ничего, и все что-нибудь да значит, и все дороги ведут сюда, и прочее и прочее.) Я стараюсь не вспоминать, что Шон уже по меньшей мере год не придумывал чего-нибудь романтичного или сексуального (считаю, виной всему работа в «Майкрософте» – скажи, Билл Гейтс, ты-то как радуешь свою жену?), да если уж на то пошло, и раньше не особенно старался. Но это даже хорошо, потому что я не в восторге от бурных проявлений страсти. Мы любим китайскую еду. Любим смотреть «Рискни». Любим сидеть на диване по вечерам. Я, конечно, была бы не против пойти в ресторан и там целоваться, но Шону не нужно доказывать свою любовь путешествиями на Бали или куда там еще. Хотя, конечно, зависать в ночных клубах, а потом врать мне – явно не лучшее доказательство.

Он сжимает мою лодыжку, и на экране вновь появляется Слэк Джонс, чтобы объявить первое задание. На этот раз участников будут попарно опускать в яму, полную гадюк. Если они смогут держать себя в руках, гадюки их не тронут. А если не смогут… на этот случай поблизости есть медицинская палатка. (В прошлом году, однако, один из участников погиб, проиграв в неравном бою с гризли, но судебных разбирательств не возникло, потому что организаторы упорно стояли на своем: он добровольно отказался от оказания медпомощи.)

– Разве такого еще не было? – спрашивает Шон, засунув в рот остатки ролла. Его щеки раздулись. Он улыбается, но не виновато. Я уже видела его в роли бурундука – на нашем втором свидании – и так смеялась, что вино потекло у меня по подбородку. Иззи права. Шон – исключение из правил мира компьютерных технологий; у него зеленые глаза, золотистая щетина и подбородок не хуже, чем у Слэк Джонс, и он слишком красив, чтобы целый день пялиться в экран.

– В тот раз были гремучие змеи, – отвечаю я, любуясь изгибом его подбородка и ясными глазами. Он – красавец, не то что я. Никогда не понимала, почему он выбрал именно меня; единственно потому, что так было назначено судьбой. Ванесса часто говорила, что мне не мешало бы сходить к психологу и поработать над самооценкой, но мне и так неплохо. Просто он выбрал меня, и значит, того хотела вселенная. Подруга даже скинула мне контакты своего любимого мозгоправа, но это сообщение две недели провалялось во входящих, а потом автоматически удалилось.

Я засасываю макаронину ло мейн, и, не успев вовремя остановиться, потому что всего две минуты назад поклялась себе не спрашивать, я спрашиваю:

– Ну, как вчера поиграли?

– Хорошо, – отвечает он, глядя в телевизор. – Вот блин, баба в красном сейчас все испортит.

– Кто выиграл?

– В смысле? Шоу только началось.

– Я про вас.

– А-а, – секунду он смотрит на меня, а потом снова в телевизор. Женщину в красном трясет так, что впору вызывать сейсмолога.

– Да мы не то чтобы следили за счетом. Просто решили поразвлечься. Несколько ребят заболело, так что мы всего лишь немного отдохнули.

– Хмм… ясно.

Я хочу сказать еще больше, я хочу поймать его в сети своего понимания происходящего. Я хочу поднести чек к его носу и закричать: ага! Но… ничего этого я не делаю. Потому что иначе слишком многое станет явным, а порой – что бы там ни говорил мой отец – лучше знать не обо всем. С некоторыми знаниями очень тяжело жить.

– Вот дерьмо! – кричит Шон. Женщина в красном визжит, не в силах справиться с ужасом, и невозможно понять, что произошло раньше – то ли гадюки почуяли ее слабость и напали, то ли она сама своим страхом все испортила, не успев даже попытаться.

– Круто! – вопит Шон. – Дай пять!

Я хлопаю его ладонь, изображая радость и думая про себя, что страшнее: придуманная реальность по ту строну экрана или реальность настоящая, которая уже, может быть, начала набирать обороты.

3

Потом Шон засыпает на диване, по-прежнему сжимая в руке мобильный, то и дело вздрагивающий от нового сообщения, оповещения или еще какого-нибудь сигнала из интернет-мира, который никогда не спит. Я смотрю на него – вдох, выдох. Дело не только в том, что он красивый. Это ерунда. На красоту падки девчонки вроде Иззи. Он притягивает к себе, как суперзвезда. Его красота ничего не значит по сравнению с тем, что Ванесса называет «комбо»: сексапильностью, умом и некоей изюминкой. Хотя Ванессе он нравится гораздо меньше, чем должен был бы нравиться моей лучшей подруге. Дело в том, как он смотрит: сразу ясно, какой он серьезный, какой основательный.

Телефон снова жужжит, Шон шевелится, и я немного смущена, что рассматриваю его так откровенно, что моя потребность в нем так сильна, что я восхищаюсь волнами его волос и стройным телом, вытянутым во всю длину дивана. Я придвигаюсь поближе и касаюсь его плеча.

– Шон, пойдем в кровать. Уже поздно.

Он ворчит и утыкается лицом в подушку, все еще не в силах проснуться.

– Давай, Шон. Иди в кровать.

Он хлопает глазами, стараясь сфокусировать взгляд.

– А какой сегодня день? Мы разве… – он тянется к телефону, чтобы посмотреть в календарь.

Тут до меня доходит. Он думает, я бужу его ради зачатия. Неужели я похожа на жену, которая будит мужа только ради зачатия?

– Да нет, я не к тому… пошли спать.

– Пять минут, – говорит он, опять проваливаясь в сон.

Я еще немного жду, надеясь, что он вернется ко мне, но тщетно. Я гашу свет в гостиной и говорю себе: побыть наедине с собой не так уж и плохо. Спать одной в кровати – не самое худшее, что может случиться. Прежде чем пойти в спальню, останавливаюсь в дверном проеме и снова смотрю на Шона, надеясь, что это чувство – не начало конца.

Мы с Шоном уже семь месяцев пытаемся зачать ребенка. Когда мы поженились, мы составили план – составлял в основном Шон, а я слушала и поддерживала; мы даже составили схему, потому что в глубине души мы оба любим схемы, мы оба ценим во всем порядок. Мы решили пару-тройку лет пожить для себя, устояться как семейная пара, а потом завести ребенка, а потом, может быть, еще одного, и, наверное, еще собаку, и построить дом с белой оградкой, и жить долго и счастливо, или как-то так.

План Шона имел смысл; он продумал, с какими серьезными фирмами работать по контракту, решил откладывать деньги, чтобы потом не пришлось мучиться, и я, когда придет время, могла бы уйти с работы (конечно, если сама того захочу, добавил он) и сидеть дома с детьми, или заниматься волонтерской деятельностью, или устроиться в библиотеку, или еще что-нибудь. Я согласно кивала в ответ на все его предложения. Я всегда любила детей, и, хотя не была одержима материнским инстинктом (эта черта досталась мне от хладнокровных, рационально мыслящих родителей), всегда полагала, что смысл семьи, по крайней мере наполовину, – в детях. К тому же Шон был отличным дядей для Никки; он мог бы восполнить все пробелы в воспитании, которые допустила бы я.

Так что все шло по плану, все по графику. Только моя матка не желала сотрудничать. Семь месяцев неудач. Семь месяцев насмарку. Семь месяцев ожидания, надежд и неизбежных менструаций. Я сказала Ванессе, что подумываю принимать кломид[4], но она рассказала мне массу жутких историй про женщин, у которых от кломида начали расти волосы на лице. «Представляешь, настоящая борода», – заявила она, но я на девяносто девять процентов уверена, что она все выдумывает; Ванесса пока предпочитает необременительные свободные отношения, и, хотя к моим проблемам относится доброжелательно, все же она немного эгоистична, как полагается лучшей подруге. Я посоветовалась с мамой; она вздохнула и сказала то, что я и предполагала, потому что отец всем нам промыл мозги: «Может быть, так и должно быть».

Но четыре дня назад я наконец увидела бледно-розовую вторую полосочку. Во мне что-то щелкнуло – словно я уже чувствовала своего малыша, ощущала, как во мне растет крошечное тельце. А потом, сегодня утром – неужели это было лишь сегодня утром? – опять началась менструация, и я поняла, какой же я была глупой, торопя события, торопя жизнь, и судьбу, и все эти идиотские необъяснимые вещи, заполняющие пространство между тем и другим.

Вот дерьмо. Как же я ненавижу, когда мой отец прав.

Я закрываю дверь спальни, достаю ноутбук. Он оживает, я поуютнее укладываю подушки на кровати и сама укладываюсь между ними, потом быстро пробегаю список закладок. Захожу на «Фейсбук». Мой пульс учащается, словно я совершаю не такое заурядное действие, а нечто недозволенное, словно мне следовало бы подумать дважды, прежде чем это сделать. Может быть, так оно и было.

Вверху страницы всплывает заявка в друзья от Теодора Брэкстона, горит как фейерверк, как ядерная бомба. Конечно, Шон – моя судьба, но все-таки иногда я думаю (и в последнее время все чаще), что судьба могла бы быть иной. Будто я могла неправильно прочитать послание звезд, будто они могли выстроиться иначе, будто все могло бы быть по-другому. Рука с зажатой мышью повисает в воздухе.

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Я слышу, как Шон ворочается в гостиной. Выключает телевизор, судя по тому, что шум на заднем фоне сменяет тишина.

– Шон?

Ответа нет.

Я хочу попытаться еще раз. Хочу позвать его в постель. Но «Фейсбук» манит, и к тому же мое недоверие к Шону, мои подозрения тоже играют роль. Я вспоминаю невинные замечания Иззи: «Ну, может, еще баб снимать… Я дала бы Марку Цукербергу шанс…», и в моей голове всплывает ни к чему не относящаяся мысль – есть ли на «Фейсбуке» жена Марка Цукерберга, и если есть – можно ли написать ей и спросить, как бы она поступила в моей ситуации.

Я смотрю в окно на уличные фонари.

Да, Шон всегда был хорошим мужем, не давал мне поводов для ревности, это верно. И еще верно то, что надо было говорить прямо, надо было взять и спросить, зачем он пошел в «Виноград», а не пытаться докопаться до истины путем косвенных вопросов, когда он к тому же был увлечен шоу «Рискни». Но наш брак не был противостоянием, скорее его можно было назвать браком по расчету (звучит очень по-русски, но я не это имею в виду). Я хочу сказать – я могу рассчитывать на Шона. Он для меня – как стрелка, которая указывает на Северный полюс, и я не задаю ему вопросов, потому что воспитывалась человеком, учившим меня, что этими вопросами ничего не добьешься, ответы будут малопонятны и приведут к неверным выводам, а то, чему суждено произойти, все равно произойдет. Так к чему выяснять отношения? Я ничего не пыталась выяснить у Шона – ведь он был моим. Вот мой ответ. Единственный вопрос, интересовавший меня: может быть, я его недостойна, такого красивого, такого невероятно успешного, такого лидирующего в списке «Топ-сорок: кому под сорок», – к делу не относится. Ванесса указала бы (и она указывала!) вескую причину пойти к психотерапевту, но сеансы для меня то же самое, что и вопросы, – лишь отвлекают от происходящего. Я уже выбрала свой путь. Зачем думать, каким все могло бы быть?

Мы с Шоном познакомились на Match.com[5] шесть лет назад, когда он еще не стал звездой интернет-мира, когда мы были просто Шоном и Уиллой. Он прислал мне сообщение: «Ну и что тут делают два нормальных человека?», я посмеялась и подумала: может быть, интернет-знакомства – не только для извращенцев и чокнутых, так что написала ему в ответ: «Испытывают судьбу». Мне казалось, это очень умно, принимая во внимание папочкины теории о том, что судьба сама решает, какой ей быть, и мы не в силах на нее повлиять. Я нажала кнопку «отправить» и задумалась, почему впутываю папочку с его теориями в свою личную жизнь. Шон пропустил намек мимо ушей (или не стал гуглить информацию обо мне) и ответил раньше чем через час.



Я просмотрела его профиль и увидела, почему он решил, что из нас может получиться хорошая пара. Мы оба были в семьях средними детьми, оба любили классическую литературу, оба указали ответственность и уверенность в себе в списке желательных качеств потенциального партнера и любовь к спорам ради споров в списке нежелательных. На вопрос, с какой страной мы себя отождествляем (на Match.com нужно заполнить два листа анкеты, чтобы «дать понять, какие качества делают вас собой», и вряд ли кто-то захочет, чтобы вторая половинка не заметила их лишь потому, что они пропустили пункт и не дали понять, что делает их собой, поэтому все заполняют эти два листа), он ответил – Швейцария. И тут я подумала – вау! Я ведь тоже настоящая Швейцария!

И он – Швейцария. И я – Швейцария. А вместе мы стали комбо-Швейцарией, турбо-Швейцарией, что хорошо сказывается на браке, пока кое-кто не нашел чек из «Винограда», а кое-кто другой не начал вести себя как Северная Корея или что похуже.

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Мой палец дергается, и я с трудом подавляю в себе инстинкт нажать на какую-нибудь из опций. («Инстинкт – ничего, кроме заблуждения человека, обманчивого впечатления, будто бы он способен управлять собой», – бестселлер «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля», с. 33.) Может быть, от моего выбора не так уж много зависит – я прожила всю жизнь с этим утверждением. И все-таки передо мной маячили перспективы:

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

С каких пор «Фейсбук» стал подобием нашей жизни?

* * *

В четыре двенадцать утра я вздрагиваю и просыпаюсь. Свет все еще горит, ноутбук все еще покоится на моем животе. Шон, я подозреваю, так и спит на диване. Раньше мы никогда не засыпали друг без друга, и, выключая прикроватный светильник, я думаю, когда наши привычки успели измениться.

Он просто устал, успокаиваю я себя. Столько работы! Черт возьми, ведь он попал в «Топ-сорок: кому под сорок»! Нельзя же требовать от человека всего и всегда. Готова поспорить, Марк Цукерберг тоже нет-нет да и уснет у себя в кабинете.

Свет с щелчком выключается, я крепко зажмуриваю глаза, надеясь уснуть, надеясь, что усталость возьмет верх над нервозностью. Но прежде чем мне удается хоть немного погрузиться в сон, телефон дважды пищит.

Бип-бип. Бип-бип.

Провожу пальцем по экрану и вижу сообщение от своей начальницы Ханны. Она прислала фотографию. Во всяком случае, я думаю, что это она. На фото крупным планом снят ее бюст – две огромные, потные, перезрелые дыни с расщелиной между ними. Конечно, такой бюст может принадлежать кому угодно, у кого хватит на него денег, но владелицу выдает подвеска – четырехлистный клевер, который Ханна никогда не снимает.

В первую минуту мне кажется, что она таким образом решила наказать меня за проваленные переговоры с «Надежными». Я уже собираюсь написать что-нибудь в свое оправдание, скажем, вот такой текст: «В подгузниках для взрослых нет ничего соблазнительного! Они должны быть надежными и удобными, а не сексуальными!»

Я смотрю в потолок в темноте и внезапно понимаю, что моя семейная жизнь чем-то похожа на эти подгузники.

Но я пугаюсь раньше, чем начинаю печатать сообщение. Никогда не умела пререкаться и огрызаться. Может быть, Ханна не знает, насколько плохо все прошло. Может быть, она в загуле. Лучше уж не будить лихо. Поэтому я набираю вот что:

«Это точно мне?»

И молюсь про себя, чтобы она ошиблась адресатом. Такое ведь может произойти случайно. Мой отец в ответ на любой вопрос ссылается на свою всеобъемлющую теорию: все происходит так, как нужно. Но кому нужно, чтобы моя начальница по ошибке посылала мне сообщения сексуального характера? А если отец прав, с чего начинается цепочка событий? С заявки в друзья на «Фейсбуке», на которую я не ответила? С ошибочно положительного теста на беременность?

Я провожу пальцами по ноутбуку, и он оживает.

Гугл: экспресс-тест на беременность ошибка.

Результаты:

Lifestrong: как сделать тест на беременность.

Amazon.com: скидка 20% на экспресс-тесты!

Шоу Венди Вильямс: Я не знала, что беременна!

Бэбицентр. com: три ошибочных теста! Что за бледная полоска?

Бинго.


Пользователь ЛюблюБуБу пишет: Вот в чем штука: я каждый день с пятого дня секса мочила тест, и каждый раз он полосатился. Но, может, это полоска от мочи? Как мне понять, из-за мочи он полосатый или из-за малыша? Помогите!!!


Пользователь мамамишка пишет: Та же фигня! Сраный экспресс-тест! Ненавижу экспресс-тесты! Все мечты накрылись задницей! Каждый раз ведешься на эту хрень, и каждый раз месюки! Ненавижу месюки еще больше, чем экспресс-тесты!!!


Пользователь хочудеток пишет: Дамы, давайте организуем петицию против экспресс-тестов. Толку их мочить? Лучше замочить того, кто их придумал.


Пользователь ЛюблюБуБу пишет: Я ЗА!!!!!! Где подписать?


Пользователь ДокторЭллен пишет: Дорогая Люблюбубу, экспресс-тесты редко дают ошибочные результаты. Думаю, вам стоит проконсультироваться у врача. Или, может быть, это часть божественного замысла.


Пользователь ЛюблюБуБу пишет: Дорогая ДокторЭллен, идите в задницу и божественный замысел прихватите.

Я пытаюсь войти в свой профиль, чтобы поддержать эту ЛюблюБуБу. Написать что-нибудь простое, вроде: держись, детка! Или: откуда нам знать божественный замысел? Или: разве только от божественного замысла получаются дети?

Я пробую разные ники: УиллаГолден, УиллаЧендлер, УиллаЧендлерГолден – но все это не подходит. Простите, пользователя с таким именем не существует. И это очень кстати – когда я оставляю свои попытки, приходит сообщение от Ханны:

Упс. Прости. Не тебе.

«Вот! – думаю я, – случайности возможны. Может быть, папа не всегда прав».

* * *

Мой отец не был настолько одержим своими теориями относительно судьбы и ее неизбежности, пока не погиб его брат-близнец. Судя по всем рассказам и выцветшим, словно с эффектом сепии, старым фотографиям моей бабушки, в детстве папа был совершенно нормальным мальчиком; можно даже сказать, совершенным совершенством; до трагедии он не был склонен к безнадежному фатализму. По мнению отца, смерть Уильяма стала самым что ни на есть случайным происшествием, стечением обстоятельств, которые привели к катастрофе – в прямом и переносном смысле. Путешествие во Флориду, внезапный ураган, упавшая пальма, пробившая крышу паршивого придорожного отеля. Ствол дерева рухнул на кровать у правой стены, кровать Уильяма, и раздробил ему грудную клетку; смерть наступила мгновенно. Мой отец проснулся в кровати у левой стены и увидел, что такое граница между жизнью и смертью; останешься ли ты целым и невредимым, или же твое сердце будет смято – зависит лишь от того, с какой стороны двери положить матрас.

Он целыми днями, неделями, месяцами спрашивал себя: что, если? Что, если бы они выбрали другой отель? Если бы поехали через Тампа, а не через Майами? Если бы остановились поесть куриного супа с лапшой, а потом решили в тот день дальше не ехать?

Но все эти мысли не могли вернуть Уильяма. Все равно ничего бы не изменилось.

Так что мой отец засел за докторскую диссертацию и сначала все пытался выяснить, когда, как и почему он мог поступить иначе, а потом пришел к выводу, что поступить иначе все равно бы не получилось. С каждым годом его все глубже и глубже засасывала эта трясина.

Мама любит вспоминать историю моего рождения. Когда я появилась на свет, вопящая, пунцовая и окровавленная, доктор поднял меня и закричал: у вас девочка! А мама застонала: быть того не может, мы ждали мальчика! – и разрыдалась от избытка гормонов, присущего только роженицам, – ведь она же уже выкрасила детскую в голубой цвет и накупила голубых ползунков и шапочек.

А что же отец? Он совсем не удивился. Он как раз писал третью статью в научный журнал, готовясь стать новым Эйнштейном. Он посмотрел на меня, пожал плечами и сказал: ну и ладно, все равно мы назовем ее Уильям. Такова жизнь. Если бы я и хотел, я не смог бы ее изменить.

Мама запротестовала – они еще могли все изменить, свидетельство о рождении не было получено, открытки близким не были напечатаны. Но отец стоял на своем, и поскольку мама тоже могла бы отождествлять себя со Швейцарией, долгие годы прожив с мужчиной, временами совершенно слетающим с катушек, но, возможно, самым гениальным из ныне живущих, – она согласилась. Когда я пошла в детский сад, они все же решили звать меня Уиллой, потому что все принимали меня за мальчика, любившего носить девчачьи платьица. Я была маленькой, но я помню радость от нового имени; какое облегчение – не зваться Уильямом!

4

Нужно придумать что-то очень классное. Хочу удивить Никки, когда он приедет, – говорю я Ванессе следующим утром. Июньский воздух, плотный от влажности, закупоривает наши поры; волосы липнут к вискам.

– Вызови ему проститутку.

– Ему двенадцать!

– Ладно, тогда на будущий год.

– Хорошо. Отложим на время.

– В тринадцать он станет мужчиной! – Ванесса вскидывает руки вверх, изображая бурный восторг, и таксист кричит ей из окна машины:

– Классная задница!

Она посылает ему воздушный поцелуй, и мы поворачиваем направо, в Централ-парк. Ванесса яростно работает локтями, давая понять, как активно она старается.

– Это не спортивная ходьба, – говорю я. – Спортивная ходьба предполагает скорость и учащенное сердцебиение. Могла бы хоть попытаться.

– Я и так пытаюсь, – отвечает она. – Почему ты не можешь радоваться тому, что я вылезла из кровати, чтобы проводить тебя на работу?

– Ты каждую пятницу так говоришь!

Когда мы с Шоном только поженились, Ванесса заставила меня поклясться, что я не стану похожа на всех этих женщин, полностью растворившихся в своем супруге. Которые говорят о себе «мы», которые согласовывают все свои планы со второй половиной. (Хотя вынуждена признать, наш план – тот самый, с детьми и белой оградкой и чудесной работой в библиотеке – как раз был согласованным.) Нет, она, конечно, была рада за меня – но все-таки взяла с меня эту клятву. Я пообещала никогда с ней не разлучаться, хотя не могла знать, что готовит нам будущее; оно поджидало впереди. И вот из чувства долга каждое утро пятницы мы вместе шли через весь город: я на работу, а она – за идеями для новой книги, которые черпала из окружающего мира.

– Ну вот, у меня есть работа, – говорит она, когда мы проходим мимо «Земляничных полян»[6], сквозь толщу туристов с камерами на шеях, уже образовавших затор в аллее, хотя день только начался.

– Работа? – спрашиваю я.

– Помнишь шоу «Рискни»? Я пишу для них руководство! «Найди в себе силы начать новую жизнь: Несколько простых шагов, которые приведут к счастью». – Ее движению препятствует японец, не уверенный, вправо ему двигаться или влево. – Конечно, за эту книгу не дадут премию Пулитцера – только огромный гонорар с очень симпатичным бонусом.

Я начинаю вспоминать. Мне нравится идея этой книги – отважиться переступить черту и в корне изменить свою жизнь, – но на практике она нравится мне гораздо меньше. К тому же я во все это не верю. Но тем не менее.

– По-моему, круто, – говорю я. – Кому вообще нужна премия Пулитцера?

– Твоему отцу, – напоминает Ванесса, и мы обе улыбаемся.

Мы доходим до мостика, ждем, пока лошадь протащит по нему карету.

– Тео добавился ко мне в друзья два дня назад, – говорю я, поскольку надо же ей что-нибудь рассказать.

– И ты только сейчас об этом сказала? – Сняв толстовку, она завязывает ее на талии, распускает волосы и заново собирает в хвост.

– Мне было не до того. Я все думала про эти чертовы подгузники. Ханна сегодня будет явно не в форме.

– Все из-за кокаина.

– Не только. Но и он тоже виноват. В четыре утра она прислала мне эротическое фото.

Ванесса громко хохочет, до колик в животе.

– Господи, да это ужас какой-то!

– Но еще она будет не в духе, потому что переговоры прошли хуже некуда. Как будто все вокруг сговорились портить мне жизнь.

– Ничего и не все, только Ханна. Нельзя думать, что все будет замечательно, втягивая каждый вечер по полкило кокса.

– Ну, может, она не в силах противостоять…

Ванесса резко останавливается и поднимает вверх руку, давая мне знак замолчать.

– Хватит, Уилла. Хватит. Опять начнешь нести всю эту чушь, вбитую тебе в голову папочкой. Ни у кого нет выбора, мы живем, как нам суждено… Ну что за бред, Уилла? Просто бред собачий. У Ханны есть выбор – взять и завязать с кокаином. Она просто не хочет.

Если вы недостаточно хорошо знаете Ванессу, вы можете решить, что она читает эти мантры, желая создать себе позитивную установку, необходимую эксперту по улучшению жизни. Но, сколько я ее помню, она всегда была такой. Делай свой выбор! Живи своей жизнью! Будь смелым! Будь наглым! Она повесила логотип компании «Найк» – «Просто сделай это» – в комнате общежития в колледже. Зачем я буду с ней спорить, если не знаю, какие аргументы противопоставить? Ванесса уверена в своей правоте, а я не знаю, во что верить. Я ничего не знаю о свободе воли, и судьбе, и неизбежности, и папином бестселлере, хотя меня с детства пичкали всей этой лабудой, так усердно пичкали, что временами мне нечем было дышать, и мне казалось – если я сейчас же не глотну воздуха полной грудью, я задохнусь. Однако в этой теории было много разумных мыслей. Конечно, можно не оставить от нее камня на камне, но…

Но если я во всем этом сейчас признаюсь, Ванесса скажет: ну вот, опять ты за свое, опять мелешь чепуху про отсутствие выбора.

– Ну, в общем, – продолжаю я, стараясь идти с ней в ногу, – сегодня будет ликвидация последствий, и вечером притащится Никки, и у меня опять не получилось забеременеть, так что я совсем забыла про Тео.

– Мне так жаль, что у тебя опять не получилось забеременеть, – с искренним сочувствием говорит подруга.

– Угу, – я грожу кулаком в небо. – Черт бы тебя побрал, мироздание!

Мамаша, волочащая за собой чумазое чучело, бросает на меня сердитый взгляд и резко сворачивает на перпендикулярную от нас дорожку. Ванесса качает головой и ухмыляется, я опускаю голову.

– По правде сказать… я даже не сильно расстраиваюсь. Надо бы, конечно, но… – Я смотрю, как мамаша широким шагом идет по тропинке, проходит под мостом и теряется из вида. – Но… может быть, не всем дано стать родителями.

Может быть, ДокторЭллен права, думаю я.

– Тебя послушать, так все становятся только теми, кем им суждено стать, – говорит Ванесса. С этой точки зрения мысль кажется очень глупой.

– Ладно, ты права, – отвечаю я. У меня развязался шнурок, я нагибаюсь, чтобы его завязать. – И еще я подозреваю, что Шон мне изменяет. Но это, наверное, просто глупость. Это просто чепуха. Я слишком остро все восприняла, только и всего. – Я старательно отвожу взгляд. Наконец Ванесса сама пристально смотрит мне в глаза, затем берет за руку и тащит за собой.

– Солнышко, ты ничего не можешь остро воспринимать. У тебя генетически не заложена эта функция.

Я выдыхаю и некоторое время молчу, глядя на здания передо мной – стальная, прочная, безукоризненная архитектура. Такой и должна быть жизнь, думаю я, уверенная, что именно эту мысль всегда доказывал отец; кирпич на кирпиче, каждый на своем месте, у каждого – своя цель. И лишь добравшись до вершины, можно увидеть, что к чему.

Так что я вновь соглашаюсь с отцом. Иногда приходится это признать, даже когда не хочется.

* * *

Ханна так тепло одета, что мне становится не по себе, когда я захожу в ее кабинет. На ней синий свитер с высоким воротником, который скорее годился бы для февраля. Щеки у нее ярко-розовые, как пузо свиньи; на секунду я представляю Ханну ветчиной. Волосы приклеены к вискам при помощи смеси из пота и какого-то засохшего не то геля, не то мусса – если только сейчас кто-нибудь вообще использует мусс.

Она обводит меня взглядом с ног до головы и снова утыкается в бумаги, разложенные на столе.

– Фото обсуждать не будем, – говорит она сухо.

– Конечно, конечно, о нем ни слова.

Руки меня не слушаются; я думаю, что бы мне такое сказать, чтобы сгладить неловкость, возникшую в результате уже сказанного. Но я не успеваю ничего придумать – разговор заводит Ханна:

– Я тебе велела стянуть со всех штаны, а ты сама в штаны наложила!

– Это каламбур?

Она щурит глаза.

– Прошу прощения, не лучшее время. Просто Шон шутил на эту тему вчера вечером, – я беру стул, который стоит у нее за столом, сажусь и тут замечаю кучу пустых коробок в углу.

– Мы переезжаем?

– Если можно это назвать переездом.

Она хватает плакат, который до этого в спешке сорвала и швырнула на пол без лишних церемоний. Куски скотча бессильно свисают со стены, как спущенные флаги.

– Сюда смотри, Уилла! Сюда смотри! – Она тычет в меня плакатом, на котором изображена гора Вашингтон в Нью-Гэмпшире. Плакат весь истерся и выцвел, да к тому же она трясет им, поэтому трудно разобрать, что там написано, но я понимаю – нужно кивнуть и согласиться. Потому что я знаю, что там написано; этот плакат висел у нее в кабинете, еще когда я только сюда устроилась. Она еще яростнее трясет им.

– Свобода или смерть, Уилла! Свобода или смерть!

Внезапно она вновь швыряет плакат на пол, для пущей убедительности наступает на него ногой.

– Простите, Ханна, но я не понимаю… – Может быть, у нее психическое расстройство? («В психотерапии не существует понятия расстройства. Наша психика способна переносить любые психологические и эмоциональные потрясения. Не позволяйте никому ввести вас в заблуждение! Все, что признается психическим расстройством, на самом деле – лишь неспособность адекватно воспринимать реальность. Но реальность – именно то, что мы должны воспринимать, – бестселлер „Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля“», с. 33.)

– Ну еще бы ты понимала! Я тебе сказала – стяни с них штаны, а ты сделала ровно наоборот, и вот из-за тебя у нас проблемы! – вопит она.

– У нас проблемы? – робко переспрашиваю я.

– Ты лишила нас заказчиков, Уилла. Уилла-Уилли-шпили-вили. А я тебя назначила ответственной! – Она поднимает с пола плакат, который затолкала в угол, и начинает рвать на мелкие-мелкие кусочки, разбрасывая их по всему кабинету как конфетти.

– Я, простите… мне кажется, это не так… я имею в виду, вы даже не…

– Это именно так! Мне сказали – ты во время переговоров писала СМС, черт бы их побрал!

В соседних кабинетах воцаряется тишина. Я слышу ее – я чувствую, как весь персонал обратился в слух. Ханна пытается швырнуть в меня обрывками плаката, но промахивается, и они падают на пол, ударившись о стеклянную перегородку за моей спиной.

– А если это и не так, тем хуже для тебя! Потому что меня уволили! И значит, тебя уволили тоже!

Выдохнув, она плюхается на стул с таким видом, словно из нее только что изгнали демона.

– Подождите, – до меня только теперь доходит. – Я уволена?

– На мое место сегодня назначили Алана.

– Алана Адверсона?

– Свобода или смерть, Уилли. Свобода или смерть, мать твою.

– Но я не хотела… – Я вовремя замолкаю, потому что никак не могу даже уловить нить разговора, не то что поддержать его. Она поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

– Да, – говорит она медленно. – Ты не хотела. Ты никогда ничего не хочешь.

* * *

Когда я захожу в квартиру, телевизор орет вовсю – очень странно, потому что Шон должен быть на совещании программистов. Я ставлю на пол полупустую картонную коробку. За пять лет усердной работы вещей скопилось не так много: несколько незначительных наград (шампунь от перхоти, рекламу которого я делала, номинировался на премию, но получил ее «Хербал Эссенсес»), фотография в рамочке, на которой я с Дэвидом Хассельхоффом (он рекламировал для нас машинное масло), несколько документов, к которым я, скорее всего, больше пальцем не притронусь.

Я достаю бумаги из коробки. Просто чтобы окончательно удостовериться, что больше никогда, никогда больше их не увижу, я мну их в комок, бросаю в мусорное ведро и громко хлопаю по крышке, но поскольку крышка автоматическая и должна закрываться сама, она повисает в воздухе, а потом медленно начинает опускаться. Я наблюдаю за ее печальным спуском, пока шум из соседней комнаты не возвращает меня к реальности.

Почему телевизор так орет?

Я направляюсь к дивану, роюсь в подушках, ища пульт, а потом понимаю: вот дерьмо! Вдруг здесь Шон, и вдруг он не один?!! Моя жизнь кончена, и мозг пытается переварить эту информацию: вселенная подарила мне Шона, а потом забрала назад. Я падаю на диван, потому что так делают в фильмах, и не знаю, что делать дальше. Крепко зажмуриваюсь, запоздало сожалею – зря не пошла к тому мозгоправу.

Шон здесь, и не один! «Виноград»! Не важно, что я – его Швейцария! Он может предать любимую страну.

Кто-то спускает воду в туалете, я глубже вжимаюсь в диван, словно это поможет мне стать невидимкой. Еще крепче зажмуриваюсь. Слышу шаги (одна пара ног или две?), потом диван прогибается, потому что на него кто-то сел.

Внезапно сверху доносится голос – уж точно не Шона.

– Привет.

– Твою мать! – визжу я и спрыгиваю с дивана. Никки громко ржет, сворачиваясь от смеха в клубок, и понемногу ржание переходит в вой.

– Господи, видели б вы свое лицо!

Моя грудная клетка, кажется, вот-вот взорвется.

– Блин, Никки, напугал до смерти. Что ты тут делаешь? Ты разве сегодня не учишься?

Он пожимает плечами, как будто это и есть ответ на вопрос.

– Мама знает, что ты тут?

– Знает, что я приезжаю сегодня вечером, – найдя пульт, он прибавляет громкость – явно хочет, чтобы мои барабанные перепонки лопнули.

– Сделай потише! – кричу я.

– Что? – вопит он в ответ и продолжает пялиться в экран. Он смотрит документальный фильм о ядовитых пауках; в данный момент крупным планом показывают волосатого склизкого тарантула. Мама Никки предупредила нас, что у мальчика непростой период и он особенно интересуется темой смерти, особенно смерти отца – почему так получилось и что значила эта смерть в системе вещей. Но Аманда не может сказать, почему погиб Кайл, так же как остальные три тысячи человек не могут сказать своим детям правду. Как вы объясните ребенку, что его отец пошел на работу однажды утром, самым обычным утром, а восемнадцать террористов сочли это утро самым подходящим, чтобы направить авиалайнер в здание, где он работал, – и Кайл погиб, вскоре после того, как его жена забеременела и жизнь, можно сказать, только началась?

Вы можете сколько угодно излагать факты и подбирать правильные слова, нужные прилагательные, вкладывая в них необходимое количество яда и отвращения, но, несмотря на все это, у вас все равно не будет объяснения, не будет ответа на его вопрос: «Почему?»

Мой отец сказал бы, конечно, что на этот вопрос и не может быть правильного ответа, потому что сам вопрос иррационален. Такова жизнь, сказал бы он с важным видом, словно сам придумал эту фразу; ее, конечно, придумал не он, хотя миллионы читателей, которым он промыл мозги, думают иначе.

Я забираю у Никки пульт и убавляю звук по меньшей мере на два тона. Тарантул уже одолел свою жертву – полевую мышь больше него по меньшей мере в два раза. Никки восхищенно следит за трапезой, широко распахнув глаза и разинув рот. Я сажусь рядом; он отрывается от телевизора и ехидно улыбается мне.

– Пипец, да?

– Да, – я вздыхаю. Мышь, не заметившая опасности, теперь мертвее всех мертвых, опутанная паутиной. – Да, – повторяю я и затем добавляю: – Пипец.

Выдержка из бестселлера «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля», с. 73.

В 1975 году мои коллеги из Австралийского университета г. Брисбена ставили опыты на четырехстах крысах. Они построили несколько лабиринтов (лабиринт – это метафора нашей жизни, дорогие читатели), и вдоль каждого расставили множество ловушек, приманок, преград. В конце лабиринта находился кусок пикантного сыра – ученые выбрали рокфор, и этот выбор был обусловлен ироничной отсылкой к любимому персонажу главного исследователя, детективу Рокфорду[7]. (Прекрасная игра слов; жаль, что не мной придумано!)

Приблизительно одна треть лабораторных крыс перед началом эксперимента получила крошечный кусочек сыра, так что они уже понимали (и чувствовали, в прямом и переносном смысле), за чем охотятся (вы и эту метафору уловили, верно, дорогие читатели? Они знали, какая у них конечная цель, подобно тому, как люди часто ставят для себя цели и стремятся воплотить свои амбиции. Что, как вы уже знаете из прочитанного, им неподвластно). Остальным крысам либо дали понюхать сыр, либо… ничего не дали. (Добро пожаловать в реальный мир, милые грызуны!)

Перед моими коллегами стояла задача выяснить, в самом ли деле крысы, знавшие, какая их ожидает награда, будут упорнее на пути к ней, не станут по пути отвлекаться, преодолеют ловушки, смогут противостоять, когда им навстречу покатятся стеклянные шарики, когда громкий шум испугает их так, что захочется бежать в противоположном направлении. Будут ли показатели у этих крыс выше, чем у тех, которые вообще не знают, за что им предстоит бороться, или у тех, которые ощутили только аромат счастья?

Вот что получилось, дорогие читатели: крыс выпустили и обнаружили, что не существует ни малейшей связи между пониманием конечной цели – и, как следствие, стремлением к ней, поскольку, откровенно говоря, крысы больше всего любят сыр – и показателями успеха относительно крыс, которые безучастно бродили по лабиринту и уворачивались от препятствий лишь из самосохранения, а не ради награды. Многие крысы из всех трех групп заблудились, свернули не туда, некоторые попались в последнюю и самую главную ловушку – клетку с защелкой. Лишь треть все же добралась до рокфора, большинство по воле случая и, конечно, потому что они просто продолжали двигаться. Некоторые достаточно быстро бегали, чтобы не попасться в ловушку, некоторые двигались слишком медленно, и ловушки закрывались раньше, чем крысы успевали до них добраться. Не было никаких причин, почему успеха добился именно тот, кто добился. Просто крысы, бегущие по лабиринту, следующие от перегородки к перегородке, действовали в своем ритме; их выбор, их инстинкты не имели значения.

Дорогие читатели, думаю, метафору в этом случае пояснять не нужно?

Аналогий с сыром можно не проводить.

5

В семь тридцать Шона все еще нет дома, так что я отправляю Никки в пиццерию за углом, а когда он спрашивает, нельзя ли ему заскочить в магазин и купить себе «Скиттлз», я думаю – черт возьми, я же не его мать! – и вручаю ему три лишних доллара. Я попросила бы его прихватить бутылку дешевого вина, но мне было бы неприятно узнать, что он подделал удостоверение личности. Нью-йоркские подростки и не на такое способны.

Впрочем, я в двенадцать совсем ничего собой не представляла. Моя старшая сестра Райна считалась уверенной в себе (теперь она работает в ведущей юридической компании, у нее идеальный муж и четверо детей); младшего брата Оливера считали творческой личностью (теперь он – учитель йоги в уединенной индийской обители, и его «твиттер» читают больше ста тысяч человек; как ни парадоксально, Райна, кажется, равнодушна к йоге, хотя откуда мне знать?).

Но что касается меня – я всегда была никем. Просто Уиллой, которой лучше было бы родиться Уильямом. Я не ходила, как Никки, за всеми по пятам и не засыпала их вопросами – но свои вопросы были и у меня. Я не была лидером, не была изгоем, не была умной, не была глупой. Я всегда была довольно симпатичной – темные волосы, большие глаза, – но недостаточно красивой, чтобы моя внешность что-то значила; у меня довольно поздно выросла грудь, так что девственности я лишилась только в первый год учебы в колледже, в ноябре. Еще раньше я познакомилась с Ванессой – она говорила мне, какой надо быть, и я ее слушалась. Я носила мартенсы (пока они не вышли из моды), я говорила, что пиво «Амстел» гораздо лучше слабоалкогольного напитка «Зима» (втайне предпочитая последний), я научилась танцевать под Принса и курить, не кашляя, я перецеловала достаточно парней, чтобы наконец переспать с одним из них.

Но в двенадцать? Кто знает, какой я была. В мой двенадцатый день рождения мы с мамой отправились в Диснейленд. Я была слишком взрослой для подобных развлечений, но она предложила, а я никогда там не была, и к тому же мы с мамой мало времени проводили вместе, поэтому я обрадовалась, захлопала в ладоши и крепко ее обняла, услышав такое предложение. Но в первый день путешествия, когда мы как раз собрались съехать с «Поющей горы», карусели сломались. Совершенно сломались. Нас даже показывали в местных новостях.

Мы висели над пропастью почти пять часов – ни вверх, ни вниз, только болтались из стороны в сторону. Где-то на четвертом часу пыток парень за нашей спиной, молодожен из Кентукки, начал вопить, что подаст в суд на Уолта Диснея. Его юная супруга визжала: «Да!» и «Покажи этим засранцам!»

Четверо пассажиров в машинке перед нами оказались довольно близко от бассейна, так что они решили рискнуть и прыгнуть туда. Трое сразу же выскочили из воды и вскарабкались на бортик, а четвертая все никак не появлялась, и я ждала, ждала, ждала, задержав дыхание, и думала: неужели такова судьба этой женщины, неужели ей на роду написано выпрыгнуть из машинки на «Поющей горе», сломавшейся из-за перегоревшего предохранителя, упасть в бассейн и утонуть? Наконец она показалась над водой и закричала, что сломала лодыжку, так что одному мужчине пришлось прыгать в воду, чтобы ее спасти. Мама наблюдала за всем этим с неизменным стоицизмом, который я унаследовала от нее, – отчасти завороженная неясной перспективой, отчасти неуверенная, можно ли быть этим завороженной; посмотрев на меня, мама пожала плечами.

– Прости за отстойный день рождения, – сказала она.

– Ты не виновата. Ты же не знала.

– Ну да, – ответила она. – Но день рождения все равно получился отстойным.

Пять часов спустя нас наконец вытащили; нам предложили купоны на посещение буфета и купон на свободное посещение аттракционов до конца наших дней. Но мы с мамой больше не были настроены на приключения, поэтому на следующее утро взяли такси до аэропорта и приехали домой. Отец смотрел сводки новостей, так что он лишь посмеялся и вручил мне скейтборд, перевязанный ленточкой. Как будто мне когда-нибудь хотелось скейтборд. Как будто его когда-нибудь интересовало, чего бы мне хотелось.

– Я – не Уильям, – сказала я ему. Он посмотрел на меня вполоборота, наморщив лоб; я вздохнула и направилась в свою спальню, чтобы там закрыться, по дороге подбросив скейтборд в комнату Оливера.

* * *

Никки возвращается с пиццей пепперони и пачкой «Тропических Скиттлз»; звучит ужасно, но здорово возбуждает аппетит, если он вам нужен.

– Круто, – говорит он. – Мама мне не разрешает есть всякое дерьмо. Она помешалась на биопродуктах.

– Надо бы и мне перейти на них, – отвечаю я. – Говорят, они продлевают жизнь на три года. – Я слизываю жир с пепперони и прижимаю кусок теста к нёбу. Может, это и не биопродукт, ну да какая разница.

– А вдруг вас завтра собьет автобус?

Я согласно киваю. Интересно, он думает о своем отце, как я думаю о его отце?

– Это даже хорошо, если собьет автобус, – продолжает он, вытягивая губами длинную нитку плавленого сыра. – Я имею в виду, неплохая смерть. Бум – и все.

– А меня сегодня уволили, – говорю я. Жир пиццы стекает мне в горло.

– Вот блин.

– Ты первый, кому я рассказала. Наверное, это неправильно.

– Да, – отвечает Никки. – А где дядя Шон?

Экран моего мобильника загорается. Я тянусь за телефоном, как собака Павлова.

– Это, наверное, он.


Уведомление.

Теодор Брэкстон прислал вам сообщение на Facebook.


– Вот дерьмо, – бурчу я и ловлю на себе взгляд Никки. – Ой, прости. Не надо так говорить. Я хотела сказать – дерево. Де-ре-во.

– Ну и что, я все время говорю «дерьмо».

– Так нельзя. Почему твоя мама меня не предупредила, что ты все время говоришь «дерьмо»? Представь – будешь ты поступать в колледж, скажешь на вступительных экзаменах «дерьмо» и не поступишь.

Я иду к холодильнику в надежде найти бутылочку вина. Должно же где-то в этом доме быть вино.

– Я сирота и жертва теракта. Я могу сказать экзаменатору: «Твоя мамаша настоящая сраная какашка», и меня все равно возьмут в Гарвард.

Я отрываюсь от раскопок в холодильнике и смотрю ему в глаза.

– Во-первых, нельзя говорить такие ужасные вещи. Во-вторых, вряд ли это правда. В-третьих, даже если это правда, все равно надо вести себя достойно.

– Я веду себя достойно, – говорит он. – Мой учитель английского говорит, у меня лучшее в классе воображение. Говорит, из меня получится писатель.

– Правда?

– Чему ты удивляешься?

– Я не удивляюсь. – Я переключаю внимание на нижнюю полку холодильника, вина там не нахожу, только бутылку пива, срок годности которой истек еще в позапрошлый чемпионат мира по футболу, но не все ли равно, черт возьми.

– Ни разу не видел, чтоб вы пили пиво. – Никки улыбается. – Вам больше подходит белое вино.

– Тебе двенадцать или тридцать семь? Очень уж ты рассудительный. И странный.

– Подобное притягивает подобное, – он смеется.

– Хочешь сказать, я тоже странная? Обо мне можно много чего сказать, но что я не странная – так это точно. Я настоящая Швейцария.

– Странные люди никогда не признают себя странными, – говорит он. – Меньше знаешь – лучше спишь.

– Да, так и есть. Твое здоровье, – я чокаюсь бутылкой с его банкой колы.

* * *

Теодор Брэкстон

Друзья: 321

Город: Сиэтл, Вашингтон

Семейное положение: все сложно


Заголовок: Можешь не обращать на меня внимания

Милая У.,

Я все думал, писать тебе или нет. Вот, пишу. Но не знаю, отправлять или нет. Смешно, правда? Нет, совсем не смешно. Разве что иронично. Но тем не менее. Меня затягивает в болото, и даже я не знаю, как оттуда выбраться. Кто бы мог подарок? (Я что, написал вместо «подумать» – «подарок»? Проклятый интеллектуальный ввод. Прости меня. Я просто не знаю, о чем писать. К тому же я нервничаю. И боюсь.)

Тебе покажется странным, что я вообще тебе пишу. Я имею в виду, в последний раз, когда мы виделись, все прошло далеко не идеально, и ты теперь, наверное, меня ненавидишь. Я понимаю почему.

Так вот, у меня недавно обнаружили рак яичка. Ты можешь в это поверить? Видимо, мои яйца разозлились, что у них слишком много работы, и решили мне отомстить. (Это шутка, ты же поняла? Никогда не умел шутить.) Все будет хорошо – ну, яйцом меньше, – но эта болезнь заставила меня о многом задуматься. Переосмыслить все, что было в моей жизни, и понять, что где-то, возможно, сделал неправильный выбор. Я понятно объясняю? Конечно, я уж никак не из тех, кто стал бы зацикливаться на чем бы то ни было, но несколько месяцев назад, когда меня начали готовить к операции, я думал лишь об одном: почему я порвал с Уиллой и что теперь делать?

Ну как-то так. Ух ты, какое длинное получилось сообщение. Я не то чтобы хочу сказать «пожалуйста, брось мужа» или «пожалуйста, пожалей меня», я просто… хочу, чтобы ты знала.

Целую,

Т.

* * *

Так и знала – лучше бы мне не читать.

Я повторяю эти слова снова и снова, лежа на полу ванной; живот сводит спазмами. Виной тому – нервы, и адреналин, и Теодор, и ящик Пандоры, обнаруженный на «Фейсбуке».

Зачем я это прочитала?

Нужно позвонить Ванессе, и она скажет – напиши ему ответ. Может быть, Райне, и она в любом случае назовет меня идиоткой несчастной. Оливер однажды показал мне, как дышать в случае панической атаки, так что я с трудом сажусь и заставляю диафрагму расширяться, затем сужаться, затем снова расширяться; воздух, проходя через нос, свистит, словно дразнит меня.

Я думаю о Теодоре – и сожалею о прошлом, хотя отец говорил, что сожаление – просто неверно понимаемая ностальгия. Можно сколько угодно смотреть в прошлое с любовью и даже с тоской, можно мучить себя бесконечными мыслями – а что, если бы… но ничего не изменится. Настоящее останется настоящим. Будущее будет таким, каким ему суждено быть.

Мой желудок снова сжимается, и я пытаюсь справиться с приступом ностальгии, не думать, что, возможно, надо было сказать Тео «да», возможно, он и был моей Швейцарией, просто я невнимательно смотрела на карту. Я знаю – это глупо, я все сделала правильно, мой суженый – Шон. Но от тоски, и ностальгии, и извечного вопроса «а что, если…» никуда не денешься, даже если сам все знаешь.

Я поднимаю крышку унитаза; меня тошнит. Подбегаю к раковине, плещу водой в лицо, рассматриваю свое отражение в зеркале, надеясь как можно надежнее отделить прошедшую часть моей жизни от той, которую проживаю сейчас. Дважды спускаю воду в туалете, чтобы убедиться – все смылось. Вроде бы да, но потом меня снова тошнит, и я понимаю – все не так, как кажется.

* * *

– Ты сегодня заработался, – говорю я Шону тем же вечером. Наконец придя домой, он проверяет почту с телефона, а Никки тем временем переключает платные каналы, просмотр, хотя ему уже давно пора спать.

– Угу. Загрузили.

– Новый проект?

Он обводит взглядом холодильник, слушая меня краем уха.

– Что? – поднимает взгляд вверх. – А, не. Ну вообще да, но сегодня мы с ребятами еще ходили играть в гольф.

– В гольф? Ты же не умеешь.

– Хочу научиться. – Он смотрит в телевизор, и его глаза расширяются. – Стой, стой, стой, стой! – кричит он Никки, – оставь «Крепкий орешек»!

«Виноград»! Гольф!

Шон перепрыгивает через спинку дивана и плюхается на него. Обычно он через диваны не прыгает. Хотя он довольно подтянутый, все-таки он верит в программистские мантры «чат сжигает калории» и «качай мозги, а не мышцы, чувак!» (Кто-то из его приятелей даже наклеил себе такой плакат на задний бампер.) Я смотрю, как Шон любуется Брюсом Уиллисом, и думаю: интересно, бегает ли он без меня (в наши планы входил забег на три мили по выходным, но потом мы решили, что забег на ноль миль – гораздо лучший отдых, а выходные ведь для того и нужны, чтобы отдыхать), и если да, то с кем. И ради кого.

– Этому мужику лет сто, – говорит Никки, – и вдобавок он лысый.

– Тебе нужно иметь перед глазами положительный пример, – заявляет на это Шон. – Джон Макклейн[8] рулит.

– Если уж говорить о положительных примерах, – говорю я, – не забудь, завтра мы ужинаем с моими родителями. Никки, ты в числе приглашенных.

– Мы же передумали? – интересуется Шон, не отрываясь от экрана.

– Было уже поздно, и ресторан отказался отменить заказ.

Немного помолчав, Шон говорит:

– Просто я, типа, купил билеты на бейсбол. Хотел сводить Никки.

– Ты, типа, купил или ты купил?

Теперь он наконец-то соизволил ко мне повернуться.

– Ну, купил, – и улыбается своей фирменной виноватой улыбкой плохого парня. Не будь «Винограда», гольфа, прыжков через диван и предательства родной Швейцарии, я, может, и улыбнулась бы в ответ. Теперь же я, ничего не ответив, достаю из холодильника брикет мороженого и бросаю его на стол. Открыть упаковку никак не получается, поэтому я тяну за край изо всех сил, сжав брикет бедрами. Раньше Шон не принимал серьезных решений, не посоветовавшись со мной; мы даже установили себе приложение «Список дел для двоих». (Вы добавляете новые задачи, и они сразу же появляются в списке вашего партнера; очень удобно, обратите внимание. Я говорю об этом не просто так – я делала рекламу его производителям.)

Я пытаюсь пробить ложкой твердый как камень брикет мороженого (добавить в список Шона: «отрегулируй температуру холодильника, мать твою!») и охаю; бицепс и предплечье болят от напряжения. Лоб покрывается испариной, но я все глубже и глубже проталкиваю ложку в шоколадное лакомство. Мне удается отломить крошечный кусочек, и следовало бы положить его в тарелку Шону, но вместо этого я кладу его в рот.

О да. Божественный вкус сахара и мести.

Я продолжаю ковырять ложкой мороженое, полностью погружаясь в это занятие, стараясь не думать о своей досаде, не думать о Теодоре и его письме – я очень хорошо умею не думать о плохом.

Но эта мысль – о Теодоре – точит и точит меня как червь.

Я выдыхаю, когда удается подцепить полноценную ложку мороженого.

Почему я порвал с Уиллой?

Я напоминаю себе: надо погуглить, что такое рак яичка, когда Шон уснет.

6

Райна согласна подвезти меня до ресторана. Ровно в шесть часов она заезжает за мной на своем «Кадиллаке», сажает меня на заднее сиденье, подает водителю знак ехать дальше. Потом, повернувшись, разглядывает меня.

– Пока ты не начала советовать мне сменить прическу или очистить кожу, сообщаю, что вчера меня уволили, – говорю я, пока мы стоим-едем-стоим-едем-стоим-едем по Третьей авеню.

– Клифф, поедем через парк, – говорит она водителю.

– Не рассказывай маме с папой, – добавляю я. Клифф слишком резко тормозит, и ремень безопасности впивается мне в ключицу.

– Неправда, я в жизни не критиковала твою прическу, – Райна улыбается, потом хмурится: – Тебя уволили? – Хотя она старается выразить сочувствие, ее брови слишком неподвижны. Я пристально смотрю на нее.

– Да, – сознается она. – Я вколола ботокс. Не рассказывай маме с папой.

– Мне бы не пришлось. Это же очеви…

– Заткнись, Уилла, – перебивает она, – пройдет.

– Извини.

– Хочешь, я расспрошу своих?

– Насчет ботокса?

– Насчет работы для тебя, Уилла. И хватит об этом. У меня четверо детей, им и семи еще нет, и я к тому же – одна из трех женщин нашей фирмы. Я не молодею. Ботокс – мой подарок самой себе.

– А я думала, подарок самой себе – твой тренер.

– И он тоже.

– Хм-м-м, – говорю я, – как нехорошо. А Джереми знает?

– Да заткнись ты уже. – Джип перед нами наконец вырывается вперед, и нам удается без остановок проехать два квартала. Потом она говорит, как будто все это время обдумывала свою реплику: – К тому же я уверена, что Николя – гей, – и вздыхает. – А что случилось с твоей работой? Может, тебе помочь?

– Случились подгузники для взрослых, вот что случилось.

– Че-го?

Я начинаю рассказывать о подгузниках, о сексуальности, о том, как писала сообщения Ванессе, потому что только Ванесса могла спасти ситуацию, но все это не имеет смысла, поскольку мобильник Райны пищит. Она бросает резкий взгляд на экран и отключает телефон.

– Джереми обещал, что справится со всеми четырьмя. Отлично справляется – с тем, чтобы засыпать меня глупыми вопросами. Милый муж, я уверена, что трусы Элоизы лежат в ящике с трусами Элоизы.

– А где же Глория?

– Я даю ей выходной по субботам. Два раза в месяц.

– Очень гуманно с твоей стороны.

– Господи, Уилла! Я и так все знаю. Я работающая молодая мама, дети которой все время с няней, я донельзя избалована, и как мне не стыдно, и все такое. Честное слово, я все понимаю! Но сегодня именно ты попросила меня подвезти тебя до ресторана, потому что твой супруг нарушил священный закон Шиллы.

Клифф смотрит в зеркало заднего вида, потом быстро отводит взгляд.

– Что за Шилла?

– Неужели ты не слышала? Так мы называем вас, ребята, – Шон и Уилла, получается Шилла. Вы же все делаете вместе, – она улыбается, понимая, что это довольно гадко, но вместе с тем достаточно верно.

– Шилла, – повторяю я. – Звучит как название эскимосского города где-нибудь на Аляске.

– Ну, все лучше Бранджелины.

– Мы могли бы стать Бранджелиной.

– Ну нет, ты не Энджи, – говорит она, но вовремя останавливается. – Ладно, прости, я просто завидую. Ты могла бы быть на месте Энджи.

Мы обе знаем, что я не могла бы быть на месте Энджи, но все равно это очень мило с ее стороны.

– Не поняла, а чему ты завидуешь?

– Тому, что вы, ребята, постоянно вместе. Помнишь, год назад или около того мы с тобой собрались пойти на маникюр, а Шон увязался с нами, потому что ему было совершенно нечем заняться в воскресный день?

– Да уж, если так смотреть на вещи – все довольно печально.

Почему он тогда потащился с нами? Потому что не нашлось занятия получше?

– Ну что ты, это очень мило. Так мило, что порой тошнит. – Райна смеется, потом, задумавшись, рассматривает свой маникюр. – Знаешь, когда Джереми в последний раз добровольно соглашался провести со мной время?

– Не говори так, – прошу я. – Он любит тебя. И к тому же сегодня Шона с нами нет, значит, мы не постоянно вместе.

Потому что у него много дел в баре «Виноград». Потому что он слишком устал, чтобы целоваться со мной в Hop Lee в ожидании роллов!

Мы стоим на светофоре; пробка кажется бесконечной, таксисты сигналят, пешеходы мечутся, лавируя между машинами и не обращая внимания на пешеходные дорожки, переходы и какие бы то ни было правила дорожного движения.

Я опускаю оконное стекло и кричу:

– Для кого правила придумали?

Сердитая девица лет двадцати с хвостиком, оторвавшись от дрянного журнальчика, который читает на ходу, показывает мне средний палец. Залившись краской, я тут же поднимаю стекло.

– Не знаю, зачем я это сделала, – мычу я.

– Не важно, – Райна вздыхает, – постарайся не скандалить. В моей жизни и без того достаточно дерьма. В твоей хотя бы есть Шилла.

– Прости, что раскритиковала твой ботокс, – говорю я, отчасти потому что мне и впрямь стыдно, отчасти потому, что я не люблю спорить. – Веду себя как стерва. Но это все потому, что меня уволили, и потому, что у Шона не то кризис среднего возраста, не то роман, и потому, что меня посещают странные фантазии о Теодоре Брэкстоне…

Я замолкаю. Клифф включает радио, чтобы заполнить неловкую паузу, и начинает играть какой-то отупляющий хип-хоп: бас ревет, слова не разобрать. Райна качает головой в такт – она наверняка слышала эту песню где-нибудь на фитнесе – и роется в кошельке.

– Вот, держи, – она протягивает мне пилюлю.

– Что это?

– Антидепрессант[9]. – Еще одна таблетка торчит у нее изо рта.

– Ты принимаешь таблетки?

– Господи, Уилла, уже давно, – она чешет переносицу. – Ты обо всем узнаешь последней.

* * *

Родители ждут нас в ресторане «Времена года». Я увидела их раньше, чем они нас: мама вытирает платочком уголки рта, отец изучает меню так внимательно, словно в первый раз его видит. Антидепрессант отупил меня, снял напряжение, и хотя я все еще слегка ощущаю – что я ощущаю? тревогу? напряжение? желание получить похвалу от отца? – все эти эмоции не волнуют меня, словно у меня против них иммунитет.

Мама машет мне рукой, потом замечает за моей спиной Райну, и ее улыбка из дружелюбной становится счастливой. Старшая дочь. Любимица. И я, дочь, которая должна была быть сыном.

Мы пробираемся сквозь толпу, мама встает и, сжав ладонями щеки Райны, крепко целует ее в одну, потом в другую.

– Вот так сюрприз! Явились оба ребенка!

– Вообще-то у тебя их трое, – напоминаю я. Официант пододвигает мне стул, и я сажусь.

– Ах да, Оливер… но о его жизни можно узнать разве что из этого, как его там… свитера.

– «Твиттера», – уточняю я.

– А, да, да! – мама реагирует слишком уж бурно.

– Привет, девочки, – отец целует мне руку. – Райна, что привело тебя сюда? Я думал, ты готовишься к заседанию.

– Шон с Никки пошли на бейсбол, – начинаю я, – выяснилось в последнюю минуту…

– Да, у меня заседание, но я нашла время, – перебивает меня Райна. Отец жестом подзывает официанта.

– Вот и хорошо, – говорит он. – Мы хотели обсудить с тобой кое-что личное.

– А со мной? – спрашиваю я. То ли мои мозги медленно соображают из-за антидепрессанта, то ли отец намеренно подчеркивает, что рад только Райне.

– С нашими детьми, – говорит мама и поджимает губы; морщинки над ними пачкаются ярко-красной помадой. Она выглядит усталой и гораздо более замученной, чем в нашу предыдущую встречу, которая состоялась всего месяц назад в этом же самом ресторане за этим же самым столом.

– Кто-то из вас умирает? – задает Райна насущный вопрос. Я уверена – она подсела на эти пилюли, они вошли у нее в привычку, как конфетка, как бокал белого вина. Взгляд у нее осмысленный, но она спокойна, во всяком случае, спокойнее, чем обычно.

– Никто из нас не умирает, – отвечает мама, вертя в руках вилку и не глядя на нас.

– Давайте сделаем заказ, – предлагает отец, – я ужасно проголодался. Целый день на Си-эн-эн, а их зеленая комната – на любителя.

– Как ты изящно сейчас выпендрился, – замечает Райна.

– Что? – Мама явно смущена. – Как ты сказала?

– Забудь, – говорит Райна.

– Не смей разговаривать со мной в таком тоне, юная леди, – рявкает отец. – Не знаю и знать не хочу, что значит «выпендрился», – он поднимает и опускает пальцы, показывая кавычки. Мне это кажется странным, словно отец строит из себя тинейджера, но потом я вспоминаю, что он просто любит ставить кавычки где ни попадя; он всегда так поступал, переписывая чужие рассказы. Он продолжает:

– В Бирме сегодня было землетрясение, многие расстались с жизнью, так что всем было не до меня. Я только и выступал в перерывах между новостями.

– Понимаю, папочка, – говорит Райна, чтобы его успокоить. Официант как раз принес вино, она берет бокал и делает большой глоток, давая понять – ее реплика закончена.

Я улыбаюсь перекошенной улыбкой, словно жертва лоботомии. Я уже и забыла, какой энергичной может быть Райна, которая в свое время отказалась верить в пророчества отца, которая смогла найти свой путь, приведший ее в юридический вуз; а потом она утонула в работе, воспитании двоих детей, воспитании четверых детей, благотворительности, «кадиллаках», и вот теперь уже нянечка безвылазно живет у них в доме, пока Райна ищет того, чего ищут все работающие мамы, – баланса. Да, и прибавьте к этому зависимость от таблеток. Но зато папочка не запудрил ей мозги, а значит, она поистине уникум. Если не считать за людей апелляционную комиссию, присуждавшую Нобелевскую премию, – а мой отец их за людей не считает, – а также Пенджаба Шарма.

– Слушайте, если кто-то из вас умирает, скажите лучше сейчас, – говорю я. Мои веки отяжелели, голова, наоборот, стала слишком легкой. Такая затуманенность сознания не так уж и плоха. Я думаю о Теодоре – наверное, стоило ответить ему на сообщение. Я хотела довериться своей интуиции, но сложность состояла в том, что я вообще разучилась себе доверять. Я всегда во всем сомневалась, и, хотя учитывала свою точку зрения как одну из возможных, никогда всерьез ее не рассматривала. Мой мозг был постоянно не в ладах сам с собой; виной тому было отчасти отцовское воспитание, отчасти паралич воли, мешавший мне идти против его философии.

Теодор знал об этом – потому что он вообще хорошо меня знал, хотя та женщина, которой я была в двадцать пять, сильно отличалась от меня нынешней, поэтому сейчас нельзя сказать, что он хорошо меня знает, – ведь прошло семь лет. Целая жизнь. Для собаки, например, полжизни.

Я закрываю глаза и слушаю стук вилок по тарелкам, отдаленные разговоры, звуки фортепиано, тихо плывущие над шумом голосов, и внезапно осознаю, что хотя я вышла замуж, и пять лет проработала в агентстве, и сменила квартиру, и стала тетей, и сделала целую кучу тестов на беременность, но, в сущности, я по-прежнему сижу с родителями в том же самом ресторане, что и всегда, и Райна все так же пререкается с ними, и отец все так же страдает манией величия, и мама по-прежнему это поощряет, а Шилла (это название нравится мне все больше), по большому счету, очень непрочный союз. Я понимаю, что, в общем-то, ничего не изменилось. Кем я была в двадцать пять, тем и осталась.

Мой отец всегда говорил: люди не меняются. Если по моим тридцати двум годам можно сделать такой вывод – он прав. Вот черт.

Я открываю глаза и вижу, как мама расстилает на коленях салфетку, а потом убирает ее.

– Давайте наслаждаться морским окунем, – говорит она. Я бы и рада наслаждаться морским окунем, но Райну скрутило, как штопор.

Так что я говорю:

– Мы не можем наслаждаться морским окунем, когда кто-то из вас умирает.

– Если бы кто-то из нас умирал, – отвечает отец, – надеюсь, вы бы к этому отнеслись серьезнее, чем сейчас. Даже учитывая тот факт, – тут он не может удержаться, – что так было бы назначено судьбой. Надеюсь, вы знаете, что если бы вашей матери или мне суждено было бы умереть, я не стал бы поднимать шумиху.

Мышцы челюсти Райны напрягаются, она клонит голову набок, и я отчетливо слышу: чпок!

– Тогда что случилось? – говорит она. – Узнаю – и буду наслаждаться морским окунем.

Мама откашливается, снова поджимает губы. Смотрит на отца, потом отводит взгляд – от него помощи никакой (разумеется).

– Я как раз и хотела сказать, – мама делает большой глоток вина, прежде чем продолжить. – У отца был… тяжелый год. Из-за Нобелевки…

– Папа, но ты же понимаешь – есть вещи и похуже, чем оказаться в списке кандидатов на Нобелевку? – спрашивает Райна.

– Его сильно ранило это событие, – перебивает мама. – И потом еще охранный ордер…

– Пенджаб не имел права! Претензии не принимаются! – кричит отец; изо рта у него вылетает кусок хлеба и бесцеремонно приземляется в мое блюдце, прямо в оливковое масло. Мама дергается в сторону, я пододвигаю блюдце поближе к середине стола.

– Так вот, из-за всех этих перипетий ваш отец пришел к некоторым решениям. Я не то чтобы с ними согласна, но… ну вы понимаете, – мама машет рукой, будто этот жест все объясняет. Хотя… все объясняет фраза «ну, вы понимаете», эвфемизм ничем не хуже прочих, существующих в любой семье. Отец отхаркивает слизь и выдает:

– Она пытается объяснить вам, что я намереваюсь завести любовницу.

От неожиданности Райна выплевывает вино обратно в бокал. И даже я, хотя моя голова мутная и соображает туго, ощущаю, как расширились мои глаза и вытянулось лицо.

– Господи, папа! – Райна опускает голову, закрывает лицо руками. – Ты серьезно? Господи Иисусе!

– Хорошо, что я не заказала окуня, – говорю я.

– Ну, девочки, будем откровенны, – предлагает мама, словно считает своим долгом защитить отца, словно, прожив с ним сорок лет, не сделала ему тем самым лучший подарок из всех. – Мы с папой женаты уже очень долго, и вполне нормально рассмотреть другие варианты. К тому же он объяснил мне все это с весьма разумной точки зрения, и теперь я тоже подумываю завести любовника!

Официант, намеренный принять наш заказ, внезапно останавливается, а затем поворачивается к соседнему столику.

– Мама! – вопит Райна. – О боже!

– Детка, тебе почти сорок. Мне кажется, тебе уже можно рассказать правду.

Райна лезет в сумочку за мобильным.

– Я должна идти к детям. Простите. И мне еще далеко до сорока.

Она резко встает и выходит; мы все молча провожаем ее взглядом.

– Она всегда была грубой. Не то что ты, Уилла, – говорит отец, не отводя взгляда от Райны, пока она не скрывается за дверью коридора. Вот что он имеет в виду: она никогда не могла понять его образ мысли, следовательно, она никогда не любила его так, как я.

– Перестаньте, прошу вас, – я слышать всего этого не могу. Ни один мускул не дрогнул на лице отца, но я вижу, как дергается жилка на его шее.

– Уилла, – мама накрывает мою ладонь своей.

– Мама, – отвечаю я, и внезапно мои глаза закрываются.

Она придвигается поближе; я чувствую аромат ее духов «Шанель», запах детства, и ощущаю некое подобие ностальгии, а потом она говорит:

– Не грусти. После сорока лет, проведенных вместе, это такое облегчение!

7

Шон готовит на завтрак яичницу. Это одна из наших традиций. Райна непременно добавила бы ее в «список Шиллы» наряду с совместными походами на маникюр, если бы она составила такой список (а она может).

Меня будит не запах топленого жира, а звонок в дверь. Благодаря антидепрессантам я провалилась в глубокий сон без сновидений и, проснувшись, не понимаю, что происходит. Мои веки не хотят открываться, губы слиплись, словно я наелась клея. В дверь спальни стучатся, а затем просовывается голова Ванессы.

– Очень мило, – говорит она, как будто я должна была ждать ее, готовиться к ее приходу, убрать квартиру и одеться во все лучшее.

– Что ты тут делаешь? Сейчас… восемь утра, а я – безработная. Так что чеши отсюда, я спать хочу.

– Сегодня воскресенье, так что нет разницы, безработная ты или нет. И кажется, мы во имя работы над книгой собирались совершить свободное падение?

Я совсем забыла. Чтобы привлечь в наш город туристов, городской совет решил провести так называемое «свободное падение» с Бруклинского моста. На самом деле это был самый обыкновенный прыжок с тарзанки, только разрекламированный, и если бы кто-то из представителей администрации отправился на Сорок вторую улицу, он увидел бы массовое бегство туристов, а отнюдь не приток. Но тем не менее. Продюсеры шоу «Рискни» решили использовать это событие, чтобы объявить о книге; рассылать информационные бюллетени им было явно не по душе. Куда лучше сбросить писателя с моста. Ванесса попросила меня составить ей компанию, потому что испытывала ужас, оказавшись на высоте пятого этажа; но этот ужас не мог заставить ее отказаться от работы или чего-нибудь еще. Никогда не мог.

Я добавила свободное падение в список дел на сегодня, но не заглянула туда, потому что мой мозг был затуманен антидепрессантами. Я беру с тумбочки телефон.

Список дел на сегодня:

Прыжок с тарзанки ради книги Ванессы!!!

– Уфф, – ворчу я, – ладно. Хорошо. Я сейчас. Десять минут.

Она аккуратно закрывает дверь; я вытягиваюсь на кровати – спина болит, мысли невеселые. Потом сижу на краю матраса, пока наконец не нахожу в себе силы подняться, доплестись до ванной, почистить зубы, брызнуть себе водой в лицо, поднять с пола спортивные штаны и майку, которые валялись там с прошлой недели. Смотрю в зеркало – вид у меня помятый, бледный и вообще какой-то нечеловеческий, – но делать нечего, кроме как встречать новый день.

– Тебя уволили? – Этой фразой встречает меня Шон. Я уже лежала в отключке, когда они с Никки вернулись с бейсбола. Видимо, он опять уснул на диване. На нем до сих пор толстовка с логотипом Джитера[10]. Я сердито смотрю на Ванессу.

– Это ты ему рассказала?

– Я никому ничего не рассказывала. Я просто делаю свое дело. Ем яичницу, – она взмахивает вилкой в воздухе и с чрезмерным усердием вновь принимается за еду, словно подтверждая свои слова.

– Мне рассказал Никки. Но ведь ты сама собиралась мне все рассказать?

– Собиралась, – я пододвигаю к себе стул. Шон ставит тарелку как раз напротив моей, как по линии сборки. Каждое воскресенье, с тех пор как мы стали жить вместе, он готовит яичницу. Когда мы только-только поженились, он клал туда кусок ветчины, вырезанный в форме улыбки, а сверху – две маленькие клубничины, и утром меня встречал радостный смайлик. Теперь – я недоверчиво смотрю на яичницу – это просто яичница, и больше ничего. Но нужно быть благодарной уже за то, что он соблюдает наш воскресный ритуал, что не предпочел ему поздний завтрак в какой-нибудь новомодной кафешке Уильямсберга, не купил блинницу или не придумал что-нибудь еще; однако сейчас я чувствую все меньше благодарности, она понемногу медленно покидает меня, словно просачиваясь через ситечко.

– Как раз вчера и собиралась, – говорю я наконец. – Просто мы с тобой почти не общались наедине с тех пор, как это случилось. Но теперь ты и сам все знаешь. Ханна была под коксом, и мне пришлось без нее проводить встречу с «Надежными», и все прошло хуже некуда – я уже говорила; заказчиков потеряли, поэтому Ханну уволили, ну и меня уволили тоже. В общем, сам знаешь – свобода или смерть, Шон! Вот что главное! Свобода или смерть, мать твою!

Теперь настал мой черед запихнуть себе в рот огромный кусок яичницы, подавиться им и закатить глаза – чем не эффектный финал рассказа.

– Что ты хочешь этим сказать? Ты о чем вообще?

– Это все вселенная, черт бы ее побрал! – рычу я.

– Ладно. От меня-то ты чего хочешь?

Ванесса громко вздыхает; Шон сердито смотрит на меня.

– Почему ты разговариваешь со мной в таком тоне? Я ни в чем не виноват.

Я судорожно сглатываю и опускаю голову. Потом снова смотрю на Шона.

– Прости. Надо было сразу тебе сказать. И за тон тоже прости. Я уже поняла – на тебя бесполезно злиться. Злостью делу не поможешь.

Ванесса корчит рожицу, словно ей попался кислый грейпфрут.

– Я и не понял, что ты на меня злилась, – отвечает Шон. Остатки яичницы он кладет в пустую тарелку – для Никки, который, увидев их, наверняка расхохочется и потребует на завтрак поп-рокс со спрайтом. И мы, конечно, ему дадим и то и другое (желудок этого любителя восьмидесятых от такой пищи не взорвется, я смотрела в Гугле; так что нечего критиковать наши воспитательные методы).

– Думаю, нам пора, – говорит Ванесса. – Там надо быть к девяти, потому что в девять приедет операторская группа, а я еще должна накраситься – это довольно глупо, потому что я все равно не дам снимать крупным планом свое перекошенное лицо с выпученными глазами, – она встает со стула. – И зачем я только наелась яичницы? Еще, чего доброго, стошнит перед прыжком. Знаете, как это бывает, – все возвращается на круги своя.

– Подожди, – говорит Шон мне (а не Ванессе, которая чересчур проворно заталкивает в рот последние куски), – почему ты злишься-то?

– С каких пор ты увлекся гольфом? – Мой тон слишком откровенен и недостаточно дружелюбен для обычного разговора.

– Ну… не знаю. Я пробую новое… Недавно.

– А эта куртка! – Я указываю на мотоциклетную куртку, которая лежит на диване и которую я заметила только что. – Зачем она тебе? Разве программисты такое носят?

– О-о, она клаааасная, – Ванесса уже тянет к ней лапы. – Просто шикарная. По-настоящему ценная вещь. Она же от Варватоса! Сколько заплатил?

– Господи, Ванесса, ты можешь на минуту заткнуться? – говорю я и тут же начинаю извиняться: – Прости. Блин, я не хотела. Не знаю, что на меня сегодня нашло.

– Ладно, разбирайтесь без меня. А я без вас прыгну. Позвоните, когда закончите, – может, зайду на кофе.

Она быстро целует меня в щеку и убегает раньше, чем я успеваю попросить ее не оставлять меня одну. Мы с Шоном в кухне один на один. Он молча наливает себе еще кофе, добавляет немного молока, и еще немного, и еще, так что это начинает сводить меня с ума. А я не хочу, чтобы мой муж сводил меня с ума, я хочу Шиллу! Но тут я вспоминаю про «Виноград» и понимаю, что не только я перед ним виновата.

Он всыпает в кофе примерно полпакета подсластителя, размешивает, отхлебывает, вздыхает. Потом отрывает кусок пищевой пленки и бережно, как новорожденного младенца, заворачивает тарелку Никки. Наконец поворачивается ко мне и говорит:

– Так почему ты на меня злишься?

– Я на тебя не злюсь.

– Нет, злишься. Ты сама сказала – цитирую: «На тебя бесполезно злиться».

Я уже готова закричать: «Виноград!» – но тут у него звонит телефон.

– Да, – говорит он, сев на спинку дивана. – А, да? Ладно. Хорошо. Надолго?

Следует довольно длительная пауза.

– Угу. Ладно. Нет, нет, все хорошо. Я хочу сказать – мне надо поговорить с Уиллой, – он умолкает.

Я чувствую, как напряжение спадает. Я не могу сейчас обсуждать с Шоном «Виноград». Этот разговор может все подорвать и вывести на поверхность то, к чему я еще не готова. И к тому же ему надо со мной поговорить. Мои мысли замирают. Я стараюсь успокоиться – вдыхаю и выдыхаю, как учил Оливер, – и не могу даже представить, о чем Шон хочет поговорить со мной – о любовнице, о разводе? С кем он сейчас разговаривает? Пожалуйста, вселенная, не причиняй мне боль. Пожалуйста, пусть Шон не окажется таким же, как тот приятель Голдмана, который переспал с Кэндис, подругой Иззи.

Шон говорит в телефон:

– Мы все обсудим. Конечно, конечно. Да, я понял. Уверен, Уилла будет только рада.

Я позволяю себе вдохнуть чуть больше воздуха – вряд ли он скажет шлюшке, которую встретил в «Винограде», на игре в гольф или где-то там еще, что я этому только рада. Я смотрю на него, но он внимательно разглядывает вид из окна. Кто знает, что он видит на горизонте. Но точно не меня.

– Он еще спит, – говорит Шон. – Скажу, чтобы позвонил тебе, когда проснется.

Снова пауза.

– Хорошо. Береги себя. Да, я понимаю.

Он нажимает на кнопку и какое-то время разглядывает пол, потом вспоминает, что я сижу как на иголках, что мы собирались кое-что обсудить и многого еще не сказали друг другу.

– Это Аманда, – он медленно поднимается, словно во время разговора потянул спину. – Ты ведь не против, чтобы Никки еще немного пожил у нас? – Не глядя мне в глаза, он тянется за чашкой.

– Ну хорошо. А немного – это сколько?

– Гм… большую часть лета.

– Большую часть лета?

– Она получила ту должность, в Танзании. Вообще-то это классно. Будет менять мир к лучшему.

– Никто и не отрицает, – интересно, не хочет ли он сказать, что я-то не меняю мир к лучшему, возясь с этими подгузниками. Господи, как будто я не знаю, что глупее их ничего и придумать нельзя! Иначе бы я не писала Ванессе сообщения на встрече с деловыми партнерами. Индиана Джонс, страдающий недержанием, – сексуальнее не придумаешь!

– Ну, ты понимаешь, – говорит Шон. – Там небезопасно, и Никки с собой не возьмешь, а эта работа очень важна для нее, и потом, ведь он поживет тут только до августа!

– Целое лето, Шон! Я думала, мы хотим завести ребенка!

– Да ладно тебе, Уилла! Разве Никки нам помешает над этим работать?

– Знаешь что, – говорю я рассерженно, – что-то мне уже и не хочется никакого ребенка.

Неадекватная реакция на такой пустяк, согласна. Но я испытываю облегчение. Сказав это, я ощущаю, как тяжелый груз, давивший на меня изнутри, вдруг отпускает меня. Может быть, ДокторЭллен права. Может быть, не мешало бы мысленно перед ней извиниться. Может быть, кому-то из нас просто не суждено стать родителями, и если таков божественный замысел, может быть, мы просто должны ему следовать.

– Что? – возмущается Шон.

– Что слышал!

– Ты не хочешь ребенка?

– Мы снимаем этот вопрос с повестки дня! Все равно ничего не получается, как бы мы ни старались! Если я все еще не беременна, значит, это знак свыше!

– Откуда такие выводы? Из-за того, что Никки будет спать в гостевой комнате?

– Нет! – кричу я еще громче. Вдыхаю, выдыхаю через носовой канал, как показывал Оливер (он сказал – это называется пранаяма, и он лично знал йога, получавшего от нее оргазм). Чувствуя, как замедляется мой пульс, я медленно и тихо говорю: – Из-за… гольфа… и… бейсбола… и…

Я пытаюсь сказать, я знаю – нужно быть решительной и посмотреть правде в глаза… но я не могу. Отец сказал бы – виной всему мой рассудок, слишком напуганный, чтобы давать ход чему-то нежелательному; еще он сказал бы – все это не имеет значения, и если катастрофа должна произойти, она произойдет. Но я скажу – все гораздо проще: я не могу произнести вслух слово «Виноград», потому что трушу и боюсь разрушить статус-кво.

– Что за чушь, Уилла? – отвечает Шон на слишком высокой ноте. – Ты не хочешь ребенка, потому что я увлекся гольфом? Что все это значит? Мы решили завести ребенка. Мы договорились, что заведем его сейчас. Это часть нашего плана!

– Ну раз это часть плана, тогда, конечно, давай сейчас же заведем ребенка! А лучше близнецов! – от пранаямы никакой пользы. Оргазм? В самом деле? Нет уж, далай-лама, я не куплюсь на твои разводки.

Дверь гостевой комнаты открывается, и выплывает Никки – на голове настоящее воронье гнездо, тощие ноги нелепо торчат из семейных трусов.

– Что за хрень у вас творится, ребята?

– Нельзя говорить «хрень», – замечаю я. Он пожимает плечами.

– Это мне? – вопрошает он, заметив тарелку с яичницей. Шон кивает, и парнишка, усевшись на стул, снимает пленку и начинает копаться в тарелке. Шон понимает – это его шанс уклониться от разговора со мной.

– Звонила твоя мама… нам надо кое-что обсудить, чувак.

По-моему, Шон впервые на моей памяти назвал кого-то чуваком. Надеюсь, он понимает, каким идиотом выглядит со стороны. Я тут же злюсь на себя за эти мысли и стараюсь раз и навсегда выбросить их из головы; не хватало еще думать, что мой муж выглядит идиотом, не хватало вообще видеть в нем идиота.

– Валяй, фиг с ним, – говорит Никки.

– Фиг с ним, – говорю я.

– Фиг с ним, – повторяет Шон; это совсем не тот белый флаг, который я надеялась увидеть.

Я хватаю сумочку и бегу в коридор, потом к двери. Она хлопает за моей спиной, щелкает задвижка, и вот я уже жду, когда придет лифт и заберет меня отсюда, но вместе с тем пытаюсь набраться смелости, чтобы вернуться и попросить прощения. Считаю про себя до двадцати.

Если лифт придет раньше, чем я успею досчитать, я поеду к Ванессе. Если нет – вернусь домой.

Я не успеваю дойти даже до одиннадцати. Дверь открывается, и я вхожу в лифт. Вселенная дала мне знак. Я просто ее слушаюсь.

* * *

Таксист высаживает меня как раз у Бруклинского моста, на котором висит огромный баннер: «Рискни изменить свою жизнь». Жирные ярко-красные буквы смотрят на меня как неизбежность; пешеходы останавливаются, глазеют и, может быть, думают, смогут ли они рискнуть и начать новую жизнь. Возможно, все так просто, и девушка слева подумает – рискну! – и наконец встретит парня, который перезвонит ей после секса. Может быть, это ответ на все вопросы, и толстый парень рядом с девушкой подумает – рискну! – и перестанет уплетать эклеры после полуночи, и сбросит десять килограммов, которые, по его мнению, мешают ему жить.

Я всматриваюсь и тут же вижу Ванессу, готовую к прыжку. Она немного медлит, и я знаю – она старается побороть страх; потом закрывает глаза, считает до трех и бросается вниз. Я слышу ее визг, а потом вопль: «Черт возьми, это офигенно!» Я смотрю, как она летит, парит, плывет вниз. Толпа взрывается нестройными аплодисментами, Ванесса в ответ поднимает вверх кулак. Потом дергается и хохочет, как гиена.

Я стою и смотрю на нее; сердце колотится в моем горле, дыхание становится резким и прерывистым, и я начинаю плакать. Я завидую ее смелости, ее прыжку. Я завидую тому, чего никогда не смогу.

Когда Ванессу на канате тянут наверх, она видит меня, даже из положения вверх тормашками, и вопит:

– Уилла Чендлер-Голден! Теперь ты рискни!

И мы обе смеемся, потому что знаем – я не рискну.

* * *

Ванесса убеждает меня пойти домой пешком, хотя придется тащиться больше пяти миль, а июльская аномальная жара по-прежнему не спадает. Я насквозь промокла; закручиваю волосы в узел, оттягиваю майку, чтобы не липла к груди, но уже поздно; маленькие пятна пота просочились сквозь нее.

– Скажи Ханне, чтоб прыгнула с тарзанки. Ее мозг просто взорвется!

Мы идем через Чайна-таун, слишком уж оживленный для воскресного утра. В окнах висят цыплята гриль, продавцы торгуют поддельными сумочками, туристы толкаются и пихаются, расчищая себе путь. Ванесса почти парит, все еще находясь под действием адреналина от прыжка. Кто-то пытается всучить мне фальшивый «Ролекс»; в ответ я корчу рожу и говорю Ванессе:

– С чего это я буду убеждать Ханну прыгать с тарзанки? Я с ней, скорее всего, больше и не увижусь.

– Потому что это совсем как кокаин, только без вреда для здоровья. И почему ты так уверена? Никогда не знаешь, что ждет впереди. Не надо сжигать мосты.

– Лучше уж с них прыгать?

– Очень смело! – говорит она.

Мы движемся на север, от Маленькой Италии к Сохо – демографическая ситуация меняется с каждым кварталом. На углу Бродвея и Хаустон-стрит открылась новая студия йоги – «Йогаголики», и ее окружила толпа тощих женщин в черных капри и костюмах для фитнеса от «Лулулемон». Они надевают черные очки и строят планы на поздний завтрак. Мы с Ванессой останавливаемся за углом, бок о бок с этой стайкой; самая высокая и тощая из них говорит:

– Господи, разве Оливер не лучший в мире тренер? Я балдею от его пранаямы!

Загорается зеленый, и они движутся вперед, хихикая и сплетничая. Они кажутся счастливыми, но как знать – может быть, они все, как Райна, сидят на антидепрессантах.

– Странно, – говорю я. – Тренера по йоге зовут Оливер. Ты знаешь много тренеров по йоге, которых зовут Оливер?

– А твой брат разве не в Индии? Я читала его «Твиттер» на прошлой неделе…

– Самый знаменитый в мире тренер по йоге зависим от «Твиттера». Глупо, – замечаю я довольно злобно. Ванесса хмурит брови.

– Даже если Оливер ведет себя глупо, ни к чему злиться на него так, будто он кому-то вредит.

– Ты права, – признаю я. Кровь приливает к щекам. – Просто у меня черная полоса в жизни, – и я рассказываю ей про Никки, и про любовницу отца, и про отвратительную яичницу Шона, и отвратительный кофе, и отвратительное слово «чувак». Не говоря уже о нашей ссоре, свидетельницей которой она была. – Мы с Шоном не ругаемся, – говорю я. – То есть я хочу сказать, у нас нет разлада в отношениях.

– А мне кажется, есть.

Я готова съездить ей по физиономии – потому что она права! – но вместо этого мычу:

– Ну… не знаю.

Она отвечает:

– Надо знать. Знания еще никого не убили.

Я парирую:

– Все же не стоило бы рисковать. Есть много других способов умереть.

– Конечно, есть. Но этот я не стала бы принимать во внимание.

* * *

Оливер Чендлер

Йог, жизнелюб, натуралист, веган, ученик, учитель, странник, ценитель прекрасного. Намасте![11]


Подписки:121

Подписчики: 104 523


Виньяса в «Йогаголиках» прошла офигенно! Спасибо, дамы, что раскрыли свое «ом!» (час назад).

Райна Чендлер-Фарли: Серьезно? Ты в Нью-Йорке, и я вот так об этом узнала? (три часа назад).

Синдром смены часовых поясов? Вам поможет зеленый смузи от компании «Джусриффик». Спасибо, «Джусриффик»! twitterphoto.com/oc.1842.

@умничка: Одна птичка мне напела – ты скоро будешь в городе! Сообщи (два дня назад).

@малышка_Элли: Ух ты! Жду не дождусь! Как в старые добрые времена! Будешь в «Бальтазаре» на этой неделе? (два дня назад).

Мы остаемся наедине с вселенной, когда позволяем вселенной остаться наедине с нами (три дня назад).

Иногда плохие новости – на самом деле хорошие. Просто нужно копнуть глубже. Респект моим фанатам! (пять дней назад).

Впитывайте, что вам говорят. Слушайте и услышите (неделю назад).

* * *

– Очевидно, он в Нью-Йорке, – говорит Ванесса, щелкая по экрану телефона.

– И, очевидно, все такой же засранец.

– Надо бы тебе завести «Твиттер», – предлагает она.

– Зачем? – отвечаю я. – Со мной не происходит ничего интересного.

Прошло два часа. Мы прошли пять миль. И вот я снова у дверей своей квартиры, но совсем не готова войти внутрь. Я знаю – ничего не изменится, если, войдя, я не найду в себе силы сказать: «Виноград». Чему быть, того не миновать – мы поругаемся (хотя мы никогда не ругаемся), наговорим друг другу гадостей (хотя мы никогда не говорим друг другу гадостей), будем без конца увиливать от честных ответов и все равно придем к тому, к чему должны прийти. Я верю в теории отца лишь наполовину, и это приводит к нежеланию действовать – зачем бороться, зачем говорить правду, если она ничего не значит. Может быть, сразу перенестись вперед, туда, где мы снова будем счастливы? Потому что, если мы должны быть счастливы, ничто не имеет значения.

Я вставляю ключ в замок, поворачиваю ручку. Ничто не имеет значения. Надо извиниться.

Шон лежит на диване в промокшей от пота одежде, вокруг шеи на футболке влажное пятно. Услышав, как дверь открылась, а потом закрылась, он показывает телевизору средний палец.

– Никки ушел к приятелю, – говорит он не поворачиваясь.

– Ты что, бегал? – Я стою в прихожей, не решаясь двинуться дальше.

– Я иногда бегаю, Уилла. Что такого?

– Да я просто спросила.

Шон вздыхает, словно мои слова действуют ему на нервы, и наконец смотрит на меня.

– Я не хочу с тобой ссориться.

– И я не хочу. – Я чувствую, как спазм напряжения наконец отпускает мое тело. Скрученный в узел желудок выпрямляется, пульс замедляется.

Ничто не имеет значения. Все вернется на круги своя. Конечно, все так и будет. Какой я была глупой, думая, что будет не так.

– Но… – продолжает он и тут же замолкает, потом вновь повторяет: – Но…

При всех своих достоинствах – а у него их много – Шон ничуть не лучше меня, когда нужно начать серьезный разговор. Моя уверенность тут же рушится. Здесь что-то не так, что-то совсем не так, и не знаю, верить ли своим инстинктам (отец, конечно, сказал бы – не верить), но чувствую – впереди очень резкий, очень опасный поворот к неизвестному.

Он опускает взгляд, рассматривает свои руки, мотает головой, а потом очень быстро, будто решительность вот-вот его покинет, говорит:

– Компания хочет, чтобы я летом поработал в Пало-Альто.

Я с облегчением выдыхаю. Это еще не так страшно. Это не опасный резкий поворот. Конечно, в схеме, которую мы составили три года назад, Пало-Альто не учитывался, но я вполне могу пережить такое событие.

– Прости, что не сказал раньше, – он извиняется небрежно, просто чтобы отвязаться, чтобы закончить этот разговор как положено.

Я говорю:

– Это, конечно, паршиво, но ты можешь прилетать домой на выходные. Или я буду прилетать к тебе. А может, даже с тобой туда поеду – все равно пока без работы, – я щурюсь и пытаюсь представить себя в Пало-Альто.

– Нет, я имею в виду другое. Я знал, что ты не будешь остро реагировать. – Он снова вздыхает, а потом смотрит на меня пристально, так пристально, словно видит меня в последний раз, словно хочет запомнить. Я хочу подойти ближе, но останавливаюсь, когда он произносит: – Уилла, у тебя никогда не возникало такого чувства, как будто ты… как будто твоя жизнь зашла в тупик?

– В тупик? Нет… вроде нет.

– А вот у меня, кажется, возникло.

– Ты имеешь в виду… нас? Наши отношения?

– Да, – отвечает он, потом поправляет себя: – Нет. Нет, нет, я не то хотел сказать.

Комната кружится, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

– Это все из-за «Винограда»? – шепчу я, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание.

– Винограда?

– «Винограда», да, «Винограда»! Того паршивого клуба, куда ты потащился, пока я думала, что ты тусишь со своими ботаниками, которые молятся на тебя, потому что тебе повезло родиться с красивыми скулами, но ты все равно волк в овечьей шкуре, – надеюсь, он не будет издеваться над этой глупой метафорой. Почему я вообще решила ее здесь применить?

– Но как ты… – он не договаривает, и я понимаю – не считает нужным.

– Ты мне изменяешь? Да? У тебя роман с девицей из «Винограда», у которой классные сиськи и фертильная матка, да?

– Что? Нет! – Он встает, но не подходит ближе. – Я просто… что?

Я повторяю свой вопрос уже тише, потому что наконец смогла все это сказать, и мне нужен честный ответ, а не первая попытка отрицания.

– Шон, просто скажи – ты мне изменяешь? У тебя есть кто-то другой?

– Нет! – огрызается он, и это окончательно выводит меня из себя. – Я просто… блин, Уилла, пойми, все не так просто.

– Что же тут сложного? Твоя любовница? Твоя дурацкая кожаная куртка? Твоя внезапная любовь к гольфу, твои воскресные забеги без меня? Что?

Он вновь садится на место.

– Черт. Не знаю.

Какое-то время мы молчим – он рассматривает свои руки, я прижимаюсь к стене в прихожей, не зная, какие подобрать слова, чтобы починить то, что рушится. Я слышу, как в кармане спортивных штанов Шона звонит телефон, но Шон не отвечает. Не в силах больше вынести это, я спрашиваю:

– Ну так что? Ты не ответил.

– Вот что я хочу сказать… – он хрустит пальцами. – Я просто хочу внести в свою жизнь немного разнообразия. Я тебе не изменяю, – тут его голос ломается, и я чувствую, как у меня внутри тоже что-то раскалывается, – я пошел в «Виноград», потому что это было необычно, потому что… это было весело. Парни захотели сходить, и я, черт возьми, тоже захотел. Куда-то выбраться, открыть для себя что-то новое. Я люблю тебя, я правда люблю тебя. Но я чувствую, как моя жизнь превращается в сплошной, мать его, «список дел». – Он вздыхает. – Я в тупике.

– Так выберись оттуда.

– Я и пытаюсь! Разве ты не видишь?

В тупике. Вот, значит, как – он в тупике.

– И как это связано с работой в Пало-Альто?

Он отвечает не сразу. Его телефон дважды пищит в тишине. Наконец он говорит:

– Я думал, чтобы… поехать туда одному. Может быть, прихватить Никки.

– Одному? – Желчь подступает к горлу, мой злосчастный рвотный рефлекс вот-вот сработает; я изо всех сил сглатываю, но тошнота не проходит.

– Ну да… сделать перерыв… отдохнуть…

– Сделать перерыв… отдохнуть? От… меня?

– Друг от друга. Нет, ничего такого. Я же тебя люблю, ты знаешь.

– Я не… почему все это? – Я сползаю на пол, скрещиваю ноги, низко опускаю голову, чтобы комната перестала кружиться. Таблетки. Успокоительные или антидепрессанты. Вот что мне нужно. Надо позвонить Райне, надо видеться с ней чаще. – Я научусь играть в гольф! Я… я буду ходить с тобой на бейсбол!

Я слышу его шаги, и вот он уже стоит, склонившись надо мной.

– Неужели ты правда хочешь, чтобы мы всегда были Шиллой?

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Ты знаешь про Шиллу?

– Да. Почему бы мне этого не знать?

– Я терпеть не могу бейсбол, но, честное слово, буду с тобой туда ходить, – я не могу сдержать слез, я вспоминаю, как несколько месяцев назад он купил мне сертификат на уроки гольфа, а я засунула его в какой-то ящик на работе и в конце концов потеряла. – Я научусь играть в гольф.

– Но тебе не надо никуда со мной ходить. Не надо ничему учиться, если ты не хочешь, – говорит он. – В этом все и дело. Мне иногда нужно куда-то ходить без тебя, но ты мне не позволяешь.

Я чувствую, как по верхней губе течет сопля.

– Чем тебе, черт возьми, не нравится Шилла?

– Мне нравится Шилла, – говорит он спокойно. – Но, может быть, мы немного поживем отдельно, чтобы снова стать Шоном и Уиллой? Мне нравилось, какими мы были раньше.

Я молчу, так что он продолжает:

– Я перечитал книгу твоего отца и счел ее весьма глубокомысленной, – он, как на духу, выпаливает оглавление. – Следуйте плану Вселенной. Смиритесь с бездействием. Закройте глаза и двигайтесь по карте. Будьте собой. Отпустите себя на свободу.

– О чем, черт возьми, ты говоришь? Эти слова – хорошенькая упаковка, в которую он заворачивает свои теории. Это просто слова. Они ничего не значат, – я так изумлена, что решаюсь подать голос: – И потом, разве ты таким образом миришься с бездействием? Ты все меняешь! Ты рушишь наш план!

– В эпиграфе сказано, – продолжает Шон, будто бы меня не слышал, – если любишь, отпусти. Если это твое, оно к тебе вернется. А если не вернется, значит, никогда не было твоим.

Я молчу.

– Может быть, это как раз тот случай. Может быть, это как раз наш с тобой случай.

– Значит, ты меня отпускаешь?

– Может быть, не навсегда.

– Не важно, навсегда или не навсегда. Сейчас важно лишь одно – отпускаешь или нет.

– Пока что – да, – говорит он.

И отпускает меня.

8

Правила псевдоразрыва отношений Шона и Уиллы

(действующие с 12 июня до позже согласованной даты августа)

1) Шон и Уилла обязуются не контактировать друг с другом – исключая чрезвычайные обстоятельства, такие, как смерть, – на протяжении вышеуказанного временного периода.

2) Если одна из сторон решит связаться с другой, это не обязывает отвечать на звонки/письма/сообщения на «Фейсбуке» и проч.

3) На протяжении вышеуказанного временного периода обе стороны имеют право вести себя так, будто не состоят в отношениях.

3 а) Это означает, что если у одной из сторон возникнет сексуальный контакт, это никак не отразится на решении сохранить брак.

3 б) Это также означает, что в случае сексуального контакта сексуально активная сторона обязана использовать средства контрацепции.

4) Хотя ни одна из сторон не лишена возможности просматривать страницу другой стороны в Гугле/на «Фейсбуке», такое поведение весьма не приветствуется.

4 а) При этом ни одна из сторон не имеет права менять свой статус на «все сложно», не проконсультировавшись с другой стороной.

Если возникнет необходимость связаться, но не острая, – например, по поводу местоположения Никки, – стороны имеют право использовать общий почтовый адрес: shawnandwilla@gmail.com.

Счастливо!

9

Шон уезжает в среду. Для кого угодно это самая обыкновенная среда – но только не для меня. Мы неловко попрощались, сказали друг другу: увидимся в августе, не делай глупостей, которых не буду делать я, ха-ха, – он пытается меня поцеловать, но я уворачиваюсь, и мы сталкиваемся носами, не соединив губ.

Никки стоит в гостиной, надувает и сдувает щеки, издавая звуки, которые должны изображать взрыв; потом он подключает руки и делает вид, что бросает гранаты. Шон говорит:

– Да ладно тебе, чувак, ну чего ты. Увидимся на следующей неделе в Пало-Альто. У нас классный офис. Можешь прыгать на тарзанке с одного этажа на другой. Тебе там понравится.

– Звучит клево, – отвечает Никки, уходит в комнату для гостей и запирается там.

– В комнате отдыха можно играть в «Пакман» и «Донки-конг»! – кричит Шон ему вслед. Потом чешет в затылке и говорит: – Блин, как будто ему оно надо.

– Еще одна жертва развода, – замечаю я сухо.

– Мы не разводимся, Уилла. А Никки жалко: – Он умолкает, и я думаю: может быть, он изменит свое решение, может быть, останется ради Никки и потом поймет, что ему нужна я? Надо было сказать это, надо было закричать: пожалуйста, не уходи! – но снова сказываются старые убеждения: зачем бороться, если все случится так, как должно случиться? Ненавидя себя за безвольность, я говорю:

– Никки тебя за такое разлюбит.

Шон смотрит так, будто я уколола его в самое сердце, – в общем-то я так и хотела.

– Я сделал для него все возможное.

Это правда; мы тогда не были знакомы, но я знаю, что Шон переехал к Аманде сразу после гибели Кайла. Он был с ней в родильной палате, он впервые повел Никки в детский сад, он ездил на все его матчи Малой лиги.

– И все-таки он тебя разлюбит, – знаю, так нечестно, но мне проще говорить о чувствах Никки, чем о своих.

– Тогда это мои проблемы, – сдержанно отвечает он, запирая сердце на замок.

Я открываю Шону дверь: пусть уходит, прежде чем он – или вселенная – причинят мне еще большую боль.

– Удачно долететь, – как будто кто-то может предсказать, удачно ли он долетит, а если нет, как будто кто-то может помочь. Тот рейс, когда наверняка все сказали своим вторым половинкам: удачно долететь, мягкой посадки, будь осторожен. Словно эти слова на что-то повлияли.

Шон выкатывает чемодан на колесиках за дверь и говорит:

– Постараюсь.

Не желая иной судьбы.

* * *

Двое старших детей Райны лето проводят в дневном лагере, а двое младших, однояйцевые близнецы Бобби и Грейсон, находятся под присмотром суперняни Глории. Все, кто знаком с этой парочкой, знают их как «близнецов», и Райна порой волнуется (когда у нее есть время волноваться о таких вещах), что они не смогут раскрыть в себе индивидуальность. На расстоянии и даже вблизи, честное слово, различить их невозможно: озорные, белобрысые, с россыпью веснушек на щеках, абсолютно одинакового роста, абсолютно одинакового телосложения… кажется, будто подсознание вас разыгрывает. Как будто у вас в глазах двоится – так оно и есть, но не в прямом смысле, а просто возникает такая иллюзия. Райна считает нужным по-разному их одевать, так что, когда я путаюсь, я вспоминаю, что Бобби носит яркие футболки, а Грей предпочитает сдержанную элегантность. К тому же Бобби четыре месяца назад свалился с гимнастического снаряда и выбил верхний зуб справа, так что, когда он улыбается, приходит момент истины – значит, это Бобби.

Однояйцевые близнецы меня пугают – не только потому что выглядят странно, но и потому, что являются наглядным подтверждением одной из теорий отца. Если бы яйцеклетка Райны не разделилась, на свет появился бы только один из них. Не было бы этой путаницы, не было бы и близнеца, который может читать мысли брата, знать, чего хочет брат, когда он еще сам того не знает. Был бы только один. Бобби. Или Грей. Кто бы это был?

Сегодня в метро Бобби безо всяких на то оснований взял да и заехал Грею по физиономии. Полагаю, Грей его раздражает самим своим присутствием. Грей пронзительно визжит, его бледные щеки становятся ярко-розовыми, а Бобби ухмыляется мне беззубой улыбкой, словно я на его стороне. Будто он хочет мне сказать: ну что, сучки, выкусите! Это я, Близнец-Который-Выжил.

Хотя Никки на восемь лет старше близнецов, это он предложил пригласить их на выставку «Наше тело» на Саус-Вест-стрит. Я дважды уточнила, точно ли он хочет провести целый день с двумя потными четырехлетками, потому что, честно говоря, лично я была совсем не уверена, что хочу провести целый день с двумя потными четырехлетками, но он посмотрел на меня так, будто у меня три головы, и сказал:

– Конечно хочу. Они же классные. Вы что, не любите детей?

Я не знала, что на это ответить: откуда, черт возьми, мне знать, люблю я детей или нет? Я себя-то почти не люблю. А теперь, когда я вынуждена проводить все больше времени с Никки, потому что мой супруг предпочел прыгать по офису на тарзанке, а не хранить верность клятве «пока смерть не разлучит нас», я не могу ручаться и в неугасающей любви к подросткам. Переходный возраст сильно повлиял на потовые железы Никки, и к тому же, будучи жертвой теракта, он слишком уж интересуется темой смерти. Поэтому мы и решили отправиться на выставку «Наше тело».

– Ну просто спросите, хотят они или нет, – упрашивает он.

– Не уверена, что эта выставка подходит для четырехлетних.

– Все умирают, тетя Уилла, – отвечает он. – Факт есть факт. Даже четырехлетние дети должны это понимать.

Я хочу возразить, но слишком устала, чтобы спорить, поэтому пишу Райне сообщение. Она немедленно отвечает:

Класс! Глория соберет мальчишек к трем.

Так что мы сидим в метро. Грей наконец перестает плакать, и печальное выражение его лица сменяется свирепым. Уставившись на запачканный пол, он кусает губу и раздувает ноздри.

– Он сегодня грустный, потому что утром умерла его рыбка, – Глория целует мальчика в макушку.

– Фрэнк умер, – безразлично подтверждает Бобби.

– Все умирают, – говорит Никки и поворачивается ко мне. – Я же говорил.

– Мы проснулись, а он кверху брюхом плавает, – объясняет Бобби; его тоненький голосок звенит на весь вагон. Он произносит «плавает» как «пвавает», и в глубине души мне в эту минуту хочется, чтобы он был моим ребенком. Райна говорит, что это и есть материнство – множество неповторимых моментов, из которых складывается огромная любовь, и множество моментов неверия, непонимания и трудностей, связанных воедино.

– Это очень грустно. Тебе грустно? – Я склоняюсь к нему.

Бобби пожимает плечами. Грей молчит; его ноздри по-прежнему раздуваются, губы поджаты. Я вижу – он затаил обиду, совсем как его дедушка на Пенджаба Шарма.

– Грей, ответь тете Уилле, – говорит Глория.

– Все хорошо, он может не отвечать. Я поняла, – я выпрямляюсь. Вагон трясется, и все инстинктивно (не верьте инстинктам!) хватаются кто за поручень, кто за плечо соседа. Грей тянется к Глории. Потом смотрит на меня:

– Фрэнк не умер, его Бобби убил.

– Неправда! – вопит Бобби.

– Правда! – вопит в ответ Грей, сжимая крошечный кулачок, весь бурля от гнева.

– Неправда!

Прежде чем Глория успевает остановить Грея, его рука взмывает в воздух, явно целясь в оставшийся верхний зуб Бобби. Но тут вмешивается судьба – или же это машинист слишком резко нажимает на тормоза, – и мы все падаем, кто куда. Бобби утыкается в колени Глории, а Грея, бедного Грея отбрасывает назад, и он приземляется на попу.

Кто знает, почему все сложилось именно так, почему Фрэнк умер, Бобби торжествует, а несчастный маленький Грей сидит на грязном полу вагона метро, где всевозможные бактерии могут напасть на него, пока мы разговариваем?

Я смотрю на его несчастное личико и протягиваю мальчику руку, помогая подняться.

– Все хорошо, – говорит он, хотя его выдают полные слез глаза и дрожащий подбородок.

– У меня тоже, – отвечаю я, хотя мое настроение тоже многое выдает.

* * *

Ванесса встречает нас у входа, жизнерадостная как никогда – по-моему, это неуважение к текущим событиям моей жизни, не говоря уже о мертвых телах на экране, которые мы собираемся рассматривать.

– У меня идея, – говорит она мне, когда мы заканчиваем разглядывать мышечную ткань какого-то бедолаги. – Очень классная идея.

– Как вам кажется, – говорю я, не обращая внимания на Ванессу, – знал ли этот человек, что, когда он умрет, его органы покажут тысячам посетителей? Как вы думаете, хотел ли он этого?

– Откуда ему знать, – отвечает Никки. – Он же мертвый.

– Ну ты и пессимист, – удивляется Ванесса. – Ты всегда такой?

– Мама говорит, всему виной переходный возраст, – Никки пожимает плечами. – Но, думаю, все дело в теракте, – и он переходит к следующему слайду.

– Офигеть, – говорит Ванесса.

– Ты мне будешь рассказывать? Во всяком случае, у него есть причины, – говорю я. Этот ребенок занимает все больше места в моей жизни.

Мы проходим мимо таблички с надписью «История анатомии», и Бобби мчится к следующему телу.

– Писька! – вопит он и начинает хохотать как ненормальный. Грей встает на цыпочки и показывает на соседнее тело.

– Сиськи! – и хохочет вслед за Бобби.

– Мальчики! – строго говорит Глория. Какая-то женщина, повернувшись к ней, замечает:

– Мальчики есть мальчики. Так было и так будет.

Глория кивает и улыбается, потому что понимает – это правда. Интерес к писькам и сиськам – еще не конец света. Достаточно посмотреть на Никки, чтобы понять, что же такое конец света. Глория слегка подталкивает близнецов в сторону от стекла, и они радостно бегут рядом с ней по коридору вслед за разочарованным Никки.

Я смотрю на них с надеждой. Оставайтесь четырехлетними, думаю я. Не становитесь двенадцатилетними. Подумав еще немного, я добавляю к этому – и тридцатидвухлетними тоже. Дальше жизнь становится еще сложнее.

– Прежде чем мы перейдем к моим грандиозным планам, – заявляет Ванесса, – я хочу поговорить о Шоне. Ты с самой среды уклоняешься от разговора.

– Я не уклоняюсь. Мне просто нечего сказать. Перерыв. Пауза. Он в Пало-Альто, а я здесь. О чем здесь говорить?

– О многом. О нем, например.

– Если ты мне скажешь, что он засранец, это не поможет. К тому же Шон никогда не был засранцем – вплоть до этого момента. Я его люблю, и ты это знаешь.

– Прости, Уилла, но он действительно настоящий засранец.

Мы плетемся за детьми, которые унеслись уже довольно далеко, но то и дело останавливаемся и смотрим, смотрим на куски плоти, на все те части человеческого тела, которые есть внутри каждого из нас, но все равно кажутся чужеродными. Почки. Печень. Поджелудочная железа. Легкие. Неужели все это есть и у меня?

– Хорошо, – продолжает Ванесса, – давай не будем говорить о Шоне. Давай поговорим о тебе, – она хватает меня за локоть, вынуждая сбавить скорость.

– Со мной все в порядке. Что должно случиться, то и случится.

– Уилла, но это же глупо!

– А что я должна сказать? Что мое сердце разбито? И что толку от разбитого сердца? Все образуется само собой. Я верю – в августе все само собой образуется.

– Это еще не показатель, что твое сердце не разбито, – замечает Ванесса. – И потом, сама-то ты чего хочешь? Дождаться, пока наступит август и все само собой образуется?

– Конечно. Именно этого я и хочу.

– Он просто взял и порвал с тобой безо всяких церемоний!

– Я знаю.

– Тогда зачем убеждать себя, что хочешь именно этого?

Я опускаю голову.

– Не знаю. Не знаю, что сказать.

– Почему же? – Она поворачивается, смотрит мне прямо в глаза. Мне нечего ответить, так что мы молча идем вслед за Глорией и мальчишками, пока не оказываемся позади группы франкоговорящих канадцев. Чтобы не проталкиваться сквозь толпу, решаем еще раз взглянуть на экспозицию.

Человеческое сердце.

Сердце весит в среднем от семи до пятнадцати унций (от двухсот до четырехсот двадцати пяти граммов) и чуть побольше кулака. За долгую жизнь человеческое сердце бьется (сжимается и разжимается) больше трех с половиной миллиардов раз.

Я выдыхаю, представляю себе кулачок Грея. Думаю, сколько раз сжалось и разжалось сердце Кайла, отца Никки. Явно меньше трех с половиной миллиардов.

– Так вот, у меня предложение, – говорит Ванесса. – Утром я встретилась с командой шоу «Рискни» и своим издателем.

– Если хочешь, чтобы я представилась твоей ближайшей родственницей и взяла на себя все обязательства, когда ты будешь прыгать без парашюта, то я пас.

– Нет, – говорит она, – ничего такого.

Подумав, подруга меняет свое мнение.

– Ну, почти ничего такого.

Франкоговорящие канадцы уже прошли через коридор, а мы все стоим и любуемся человеческим сердцем, его мощью, его способностью поддерживать и отнимать жизнь.

– А если я скажу тебе – у нас есть шанс доказать, что твой отец не прав? Что тебе совсем не нужно сидеть и ждать августа, чтобы начать жить?

– Мы можем не обсуждать август? Мне сейчас совсем не хочется касаться этой темы.

Она машет рукой, чтобы я замолчала.

– Ну хорошо, если я скажу: мы сами хозяева своей жизни и наша судьба в наших руках?

– Я тебе отвечу: комиссия, присуждавшая Нобелевскую премию, с тобой не согласится.

– Ой, да насрать на комиссию, присуждавшую Нобелевскую премию.

– Вообще-то мой отец всегда именно это и говорил.

Ванесса улыбается, и улыбка передается мне.

– Я рассказала издателям о своей идее. О классной идее. И она им понравилась. Я сказала им: в философии твоего отца есть брешь.

– Это не брешь, Ванесса. Его философия так прекрасна отчасти потому, что ты не можешь отрицать: все имеет свою цель. Никаких доказательств обратного ты привести не сможешь.

– Уверена, что смогу. Просто поверь мне.

– Вэ, – говорю я, – я тебе верю, но мне все это не слишком интересно.

Подруга сжимает мое запястье и смотрит мне прямо в глаза.

– Уилла, ты никогда не думала, что стало бы с твоей жизнью, не будь ты Уильямом, родись ты не у своего отца?

Постоянно думаю, хочу ответить я. Хотя это не совсем так. Иногда я слишком измотана, чтобы прокручивать в голове подобные альтернативы.

– Ну пожалуйста, соглашайся. Давай напишем эту книгу. Расскажем миру эту историю. По крайней мере, свою жизнь точно изменим.

Я чувствую, как бьется мое сердце – точно такое же, как билось когда-то сердце, которое стало теперь замороженным экспонатом, – как оно возвращается к жизни, нервно, испуганно колотится, колотится от ужаса при мысли о возможном решении, которое все изменит.

– Мне нравится моя жизнь, – говорю я наконец.

– Вообще-то нет, – напоминает Ванесса.

10

Поиск в Google: Теодор Брэкстон

Результаты: 17 192

Теодор Брэкстон – Википедия, свободная энциклопедия.

Теодор Брэкстон (род. 14 апреля, 1978) – успешный предприниматель, основатель фирмы В.А.У. (также известной как «Ваш Априорный Успех»). С момента ее открытия в 2008 году фирма Брэкстона помогает генеральным директорам и другим сильным мира сего принимать решения при помощи аналитического поиска, который журнал «Тайм» называет «лучшей проверкой бизнеса на вшивость». По слухам, сам президент Обама…

«Тайм» – Это лицо будущего?

Теодор Брэкстон сидит в своем кабинете офиса в Сиэтле, нависнув над столом переговоров, смотрит на тусклые лампочки на потолке, подбрасывает антистрессовый мячик и без усилий ловит его левой рукой, пока весь персонал стоит и ждет, глядя на Брэкстона и ленты новостей на экранах телевизоров с выключенным звуком. Внезапно, безо всякого предупреждения, Брэкстон выпрямляется и кричит: «Да! Нашел!» Что он нашел? Решение проблемы президента местной кинокомпании, которого обвиняют в сексуальных домогательствах…

«Сводки Сиэтла» – помолвка Теодора Брэкстона и Сони Нордстром.

Все сливки общества Сиэтла, все хипстеры, законодатели мод и высоких технологий прошлой ночью собрались в Ситауне, у Тома Дугласа. Город еще не видел события круче – все желали взглянуть на человека, которого журнал «Тайм» провозгласил «лицом будущего», и его будущую жену, исполнительного директора семейного бизнеса Нордстромов, дочь олигарха Джона Нордстрома. Молодые люди познакомились по стечению обстоятельств – она случайно заняла его место на матче «Маринерс»[12]. Они шутят, что, наверное, лишь они одни в целом мире благодарны команде за прескверную игру.

«Нью-Йорк пост», с. 6.

Судя по всему, «лицо будущего», самый популярный гендиректор, страстный в работе (и не только!), снова свободен. Недавние проблемы со здоровьем плохо сказались на нем, и теперь невеста не скажет «В.А.У.»! Полагаем, как бы он ни умолял, отец девушки не позволит Брэкстону вернуться, невзирая на свою весьма лояльную политику возврата.

* * *

– Вот чем мы займемся, – говорит Ванесса, когда мы уже сидим у меня дома, насмотревшись на чужие внутренности; я долго не могла отвести глаза от человеческого сердца, думая, сколько еще сердцебиений нам всем отпущено.

Пока она говорит, я тихонько закрываю ноутбук – я совсем не собиралась гуглить Теодора. Вообще я ловлю себя на том, что в последнее время слишком часто думаю о нем, о том, что он делает, думает ли обо мне, ждет ли, когда я отвечу на его письмо и восстановлю нашу прерванную связь. Я медленно подталкиваю ноутбук в угол, словно пытаясь спрятать, словно, убрав лицо будущего из поля зрения, я смогу выбросить его из головы. Ванесса встает со стула, насыпает себе в тарелку хлопья. Никки, полностью сосредоточенный на телевизоре, подает голос с дивана:

– Можно мне тоже?

– Вот чем мы займемся, – повторяет Ванесса, насыпая вторую тарелку. – У меня есть своя теория – теория противоположностей.

– Типа, противоположности притягиваются? Эдакий психоанализ моих взаимоотношений с Шоном? Тогда сразу же тебя огорчу. Мы – не противоположности.

– Мои мама с папой были противоположностями, – говорит Никки, оторвавшись от экрана. – Во всяком случае, она так говорит. Еще говорит, они всегда учились друг у друга, – он отводит взгляд; вспышка сентиментальности уходит так же быстро, как и пришла.

– Это очень мило, Никки, – говорю я. – Я не знала твоего отца, но, судя по всему, он был по уши влюблен в твою маму.

Он не отвечает, уже погруженный в какой-то фильм – персонаж на экране втягивает кокаин, а затем резко бьет в нос другого персонажа, который падает мертвым. Не сказать, чтобы этот фильм очень уж подходил Никки по возрасту.

– Нет, моя теория противоположностей не имеет ничего общего с тобой и Шоном. Она заключается вот в чем: что, если мы будем вести себя прямо противоположно советам твоего отца? Например, каждый раз, услышав внутренний голос, поступать наоборот?

– Ты знаешь, что мой внутренний голос просто ужасен.

– Я знаю. Поэтому из тебя получится идеальный соавтор. – Она протягивает мне коробку хлопьев, я беру небольшую горсть. – У тебя нет никаких исходных данных, ты не знаешь, на что способна. Тому виной, конечно, твой папочка. Но мне кажется… мне кажется, пора перестать во всем винить его.

– Я его не виню. Просто такова моя жизнь.

– Господи, вечно ты все портишь, – говорит Ванесса. Она имеет полное право это говорить, потому что знает меня с восемнадцати лет и потому что так оно и есть.

– Кстати, я читал книжку вашего отца, – заявляет Никки. – Неужели столько народу ведется на это дерьмо?

– Никки, не надо говорить «дерьмо», – замечаю я. – Ты читал его книгу?

Он отвечает не сразу – происходящее на экране интересует его значительно больше (наркобарон расстреливает семерых азиатов, ворвавшись в их поместье в Барбадосе), но когда все действующие лица уже барахтаются в лужах собственной крови, наконец говорит:

– Да. Мне психолог дал. Думал, поможет разобраться во всем этом дерьме – ну, по поводу моего папы.

Ванесса жует хлопья.

– И помогло? – спрашиваю я.

– Сами-то как думаете? Я же не совсем тупой, чтобы вестись на такую хрень.

– Многие умные люди верят в его теорию.

Ванесса закатывает глаза.

– По-моему, чем человек тупее, тем проще ему проглотить подобную философию.

– Да ладно вам! В его книге много научного. – Я наконец нахожу кружку, наливаю в нее воды и заказываю микроволновке чай; та пищит и оживает.

– Гораздо меньше, чем ты думаешь, – говорит Ванесса. – Ты давно ее читала? Смиритесь с бездействием! Следуйте плану Вселенной! Конечно, у него в подчинении находилось несколько лабораторных крыс, конечно, он на протяжении многих лет исследовал несколько несчастных крысиных поколений – но на этом все… я хочу сказать, трудно поспорить с тем, что никаких случайностей не существует.

– Потому что нельзя опровергать опровержимое, – говорит Никки. – Видите, я не тупой.

Ванесса подбегает к Никки и сжимает ему щеки.

– Ах ты мой маленький протеже! – Она тискает его, пока несчастный наконец не высвобождается, делая вид, что возражает против ее телячьих нежностей. – Никки прав, в этом и заключается моя идея. Книга твоего отца сводится к одному – плыть по течению, и пусть река жизни сама несет тебя.

– Не сворачивать влево, когда уже свернул вправо, – добавляет Никки.

– Так что давайте сворачивать вправо. Я буду говорить вам, когда куда повернуть, – предлагает Ванесса.

– Что-то я не понимаю… – по всей видимости, тупая тут я. Не могу не признать, что никогда особенно не вчитывалась в эту книгу. Какой смысл? Я жила с этой теорией, я на ней выросла. Книга не рассказала бы мне ничего нового.

– Теория противоположностей, – от волнения голос Ванессы набирает децибелы. – Мы опровергнем его теорию бездействия, докажем, что не «все будет так, как будет» и не «все имеет свои причины», потому что мы пойдем вразрез со всей этой философией. Мы будем идти по натянутой проволоке, по тонкой проволоке, и наша жизнь наконец станет полной жизнью!

Я покусываю нижнюю губу. Мне не очень нравится, когда жизнь становится полной жизнью. Я предпочитаю спокойствие, довольство, уют. Я же ведь Швейцария, в конце-то концов!

– Я знаю, ты хочешь сказать – нет, – говорит Ванесса. – Именно поэтому тебе нужно сказать – да. Начни опровергать его теорию. Рискни. Уилла Чендлер-Голден, рискни выйти за рамки, победить свои инстинкты, изменить свою жизнь, делая выбор, который ты в любом другом случае не сделала бы.

– Я не знаю… – я обгрызаю заусенец на большом пальце.

– Ты никогда ничего не знаешь, – она выдыхает. – Поэтому ты должна довериться мне. Я знаю все. Давай, Уилла! Я ведь твоя лучшая подруга. Все неожиданное случается, когда ты выходишь за пределы предсказуемости. Такова теория противоположностей. Ее мы и будем доказывать.

– Ты полагаешь, что мой отец не брал в расчет эту теорию?

– Нет, конечно. Он был так сосредоточен на проблеме заранее обусловленного выбора, что не рассматривал саму возможность какого-то иного выбора.

– Хм-м, – говорю я.

– Эта хрень гениальна, – вмешивается Никки. На этот раз я его не поправляю.

* * *

Уилле Чендлер-Голден; Оливеру Чендлеру от Райны Чендлер-Фарли.

Тема: Наши родители.

Полагаю, нам необходимо обсудить текущее психическое состояние наших родителей, не говоря уже об их гражданском состоянии. Я подозреваю, что у отца в конце концов случилось психическое расстройство, которое передалось и маме. Оливер, просмотрев твой «твиттер», я сделала вывод, что ты в Нью-Йорке. Я оставила тебе сообщение – ты его читал? Конечно, было бы приятно получить твой ответ, но я не особенно надеялась. Тем не менее, раз ты здесь и мы все трое оказались в одном городе, мы могли бы встретиться в понедельник в «Хлебе насущном»[13] на Мэдисон-авеню – офис закрыт, потому что проводится ремонт системы кондиционирования. Джереми присмотрит за детьми. Хотя они, конечно, тоже были бы рады увидеть дядю.

Сообщите мне о своем решении.

Райна Чендлер-Фарли, адвокат

«Партнер Уильямс, Расселл и Чанс»

E-mail фирмы: rcf@wrc.com


Уилле Чендлер-Голден; Райне Чендлер-Фарли от Оливера Чендлера.

Тема: Ответ на: Наши родители

Милые сестрички! Намасте! Чем вас радует в последнее время ваша чудесная жизнь? Надеюсь, в ней есть немного места красоте и очень много – любви. Я случайно оказался в городе ввиду неожиданной деловой встречи, но для меня не было бы ничего приятнее, чем разделить с вами трапезу в этот понедельник. Теперь я приверженец сыроедения (жду не дождусь, когда смогу рассказать вам, как оно повлияло на мое физическое и душевное состояние!), но уверен, что в «Хлебе насущном» и для меня что-нибудь найдется; мое приложение «Веганы за жизнь!» ставит этому ресторану три звездочки и называет его другом вегетарианцев. Я остановился в отеле «Трайбека Гранд» в деловом центре, но, полагаю, к двум часам смогу до вас добраться. Займите мне место под солнцем! Намасте!


Райне Чендлер-Фарли; Оливеру Чендлеру от Уиллы Чендлер-Голден

Тема: Ответ на: Ответ на: Наши родители

Райна, ты в «Твиттере»? Почему я обо всем узнаю последней?

11

Мы с Райной приходим вовремя (разумеется). Оливер вовремя не приходит (разумеется). Я рассчитывала, что в ресторане никого не будет в два часа дня в понедельник, но, оказывается, в мире есть и другие безработные. Я киваю им, проходя мимо.

Привет, я тоже лишилась работы.

Привет! А для вас «Шоу Эллен»[14] – тоже главное событие дня?

– Оливер живет по мировому времени, – говорю я Райне, когда мы садимся за столик в углу, выполненный в деревенском стиле. Она закатывает глаза и продолжает сердито набирать что-то на смартфоне. Я изучаю меню и думаю: интересно, понравятся мне семена киноа или просто пора начать ими питаться, потому что это тренд; потом смотрю на Райну. Суровое выражение лица, которому она была обязана действием ботокса, ушло, но все равно вид унылый, губы напряжены, подбородок вытянут. Будучи одной из трех женщин – партнеров своей фирмы, она, судя по всему, получает от своей работы не очень-то много удовольствия.

– Тебе нравится твоя работа?

– А? – спрашивает она, не отрываясь от смартфона.

– Твоя работа? Тебе нравится быть юристом?

– Что? – Она вскользь смотрит на меня. – Что? Ну, не знаю. Да, конечно. Хорошая работа, – и продолжает заниматься своим делом.

Я заказываю себе мятный лимонад (вроде бы неплохо сочетается с семенами киноа), а Райна – двойной эспрессо. В конце концов, оторвавшись от смартфона, она бросает его на стол.

– Можно подумать, мы тут жизни спасаем! – восклицает она.

– Кстати, о спасенных жизнях! – гремит за ее спиной голос, и мы обе поворачиваем головы. Вот он, легендарный Оливер Чендлер, гомеопат, веган, суперйог, кумир всех звезд, постоянный житель Мумбаи, собственной персоной. Он весь блестит – кажется, каждый миллиметр его кожи источает пот, но ему это даже к лицу, словно он непосредственным восприятием получил все сияние дня и его тело ему благодарно. Его русые волосы гуще моих, глаза – темнее. Господи, да он во всем лучше меня.

– Ты теперь спасаешь жизни? – интересуется Райна и встает, чтобы обнять брата.

– Проведи со мной всего час, милая сестричка, и твоя жизнь никогда не будет прежней, – он целует меня и садится. – Уильям, не обижайся, но вид у тебя хреновый.

– Я тоже рада тебя видеть, Олли.

– Слушай, если уж брат не может сказать сестре, что у нее хреновый вид, это значит – система сломана.

– От меня муж ушел.

– Тем более нужно быть красивой! В мире еще много мужчин.

Например, Теодор, думаю я. Потом мне становится стыдно за свои мысли, потому что я хочу, чтобы Шон, упав передо мной на колени, умолял меня вернуть все как было.

– Оливер, – перебивает его Райна, – мы целый год тебя не видели. Если бы не твой «твиттер», мы бы так и не узнали, что ты в городе.

– Я здесь оказался совершенно случайно, – он хватает меню. – Слышал много чепухи о салате из киноа. Гага велела мне их заказать, когда я пригласил ее сюда.

– Леди Гага занимается йогой? – Райна смотрит скептически.

Не знаю, чему я больше удивлена: тому, что Оливер занимается йогой с Леди Гагой, или тому, что Райна знает, кто это такая.

– Леди Гага чем только не занимается, – говорит Оливер, как будто мы должны понять тайный смысл этой фразы.

– Как там в Индии? – спрашиваю я, чтобы выбросить из головы Тео и Шона.

– Жарко, как в аду, – говорит он, жестом подзывая официантку. – Но, как говорится, постройте, и придут к вам.

– Не понимаю, что бы это значило, – говорит Райна и заказывает салат из тунца без майонеза, но с соусом песто и хлебом. Я заказываю салат из тунца с соусом песто, хлебом и майонезом. Семена киноа только на словах хороши. Пусть даже их оценила сама Леди Гага.

– Мой ашрам[15]. Вы знаете, что по версии журнала «Трэвел энд Лежер» он признан одной из трех лучших в мире обителей анахорета?

– Нет, – говорит Райна, – не знаем.

– Тем не менее это так, – он пожимает плечами. – Так вот, я его построил, и ко мне пришли.

– Тогда почему ты здесь? Почему не спасаешь души в какой-нибудь палатке, провонявшей ладаном или марихуаной? – Райна принюхивается. – Здесь точно не пахнет ни тем ни другим.

– Райна, сестричка, я не понимаю, откуда такая враждебность, – говорит Оливер тем ласковым тоном, который способен взбесить кого угодно. Должно быть, именно так он общается со своими учениками в самом конце занятия – весь этот оммм, и внутренний мир, и свет, который ведет меня, есть свет, который ведет вас. – И это никакая не марихуана, это масло пачули. Очень способствует пищеварению. Как-нибудь принесу немного для Джереми.

– Какая тут враждебность, – возражает Райна, хотя ее голос звучит отнюдь не дружелюбно. – Просто мы не виделись целый год, и на нас с Уильямом свалилась куча проблем, в частности мама и папа собрались заводить любовников, так что мы были бы очень признательны, если бы блудный сын тоже немного помог.

– Надеюсь, не завести любовников? Они и сами справятся, – он смеется. Ноздри Райны раздуваются.

– Почему вы вечно называете меня Уильямом?

Райна вздыхает и трет переносицу; в ту же секунду пищит ее смартфон.

– Господи! – вопит она, хватает несчастный гаджет и, на ходу печатая, направляется к выходу. Мы с Оливером какое-то время молчим, а потом я спрашиваю:

– Серьезно, Олли, что ты тут делаешь? Мы никак не ожидали. И потом – ну я не читаю твой «твиттер», уж прости. Ты мог хотя бы сообщить нам, что приедешь?

Он опускает голову.

– Я знаю, Уилла, но, блин…

Когда он снова смотрит на меня, я уже не вижу сияния; зато я вижу, как впали его красивые скулы, став совсем не такими красивыми.

– Просто у меня небольшие проблемы. Ну… я имею в виду, ничего страшного… То есть я хочу сказать… ну… ты только не говори родителям.

– Чего не говорить родителям? – интересуется Райна, уже разобравшись со своими трудностями. Порывшись в сумке, достает волшебную баночку, открывает крышку, глотает пилюлю за наше здоровье. Достает еще одну, протягивает мне.

– Самолечением занимаетесь? – спрашивает Оливер.

– Нет, – отвечает Райна. – Это способствует нашему пищеварению.

– Никого не хочу осуждать, – говорит Оливер; официантка приносит ему горячий напиток, судя по запаху, коктейль из травы и мочи. Оливер отхлебывает большой глоток и, по всей видимости, впадает в нирвану. – Уилл, никогда не пробовала? Он бы помог тебе решить проблему с кожей.

Я хочу ответить на обидные слова, но семья есть семья, так что я просто качаю головой. Ну и вонь – ни дать ни взять общественный сортир в Центральном парке.

– Не сбивай нас, Оливер. Что у тебя стряслось? – Райна непреклонна. – Все остальные, может быть, и поведутся на твою камасутру, но только не я.

– Я счел бы себя обделенным, если не мог бы вдохнуть божественную сущность. Я стараюсь сделать каждого, с кем общаюсь, немного лучше. Немного счастливее, Райна. Можешь ли ты сказать о себе то же самое? Сияет ли свет внутри тебя, как он сияет внутри меня?

– Кончай уже чушь пороть, Оливер.

– Ну ладно, – он опускает голову. – Учитель Дари попросил меня вложить деньги в постройку ашрама, потом найти еще инвесторов, чтобы те нашли еще инвесторов… – Он рисует в воздухе спираль, видимо, желая показать этим жестом – и так до бесконечности. Или, может быть, он хочет показать, что сошел с ума. Не могу сказать наверняка.

– Пирамида! – восклицает Райна. – Тебя втянули в пирамиду!

– Вот дерьмо, – говорю я и делаю большой глоток коктейля из мочи, потому что мне хочется пить, а лимонад, похоже, никогда не принесут.

– Я не виноват.

– Само собой, – Райна фыркает. – В этой семье ты никогда не будешь виноват.

* * *

Когда мы выходим из ресторана и таблетка только-только начинает действовать, мы натыкаемся на Алана Алверсона. Он представляется Райне и Оливеру как Ален, но я, само собой, все равно зову его Алан.

– Жаль, что мы так плохо ладим, Уилла, – говорит он, затем, обращаясь к Райне и Олли: – Я просто молюсь на вашего отца. Уилла знает. Я хотел бы пообщаться с вами поближе, узнать больше о человеке, который творит чудеса.

– Наш папа – не Иисус, – замечаю я.

– Не назвала бы это чудесами, – добавляет Райна.

– Дамы, – перебивает Олли, – не будьте такими гадкими. Папа классный.

Алан, ничуть не смущаясь, продолжает гнуть свое.

– Я понимаю, тебе сейчас хреново – тебя уволили, ну и все такое, но твой отец объяснил бы это вот как: если бы ты не писала СМС во время совещания, а Ханна не страдала бы от кокаиновой зависимости, а «Надежные» не ставили бы невыполнимых задач и все это не произошло бы в нужное время, то я не получил бы повышения. Все это – план мироздания, и он гениален!

– Весьма благородно с твоей стороны, Алан.

– Может, и не благородно, – говорит он, – но факты есть факты.

– Хм-м, – отвечает на это Райна.

– Классно, чувак! Я с тобой согласен, – радуется Оливер, – я того же мнения.

Он хлопает Алана по плечу, как будто они – лучшие друзья, как будто этот уродец не занял мое место.

– Была рада видеть тебя, Алан. – Я шагаю дальше по тротуару; мой мозг затуманен, конечности какие-то вялые.

– Ты слышала, что Ханна в центре реабилитации?

– Да ладно? – Я поворачиваюсь к нему.

– Да. В Коннектикуте, называется «Чистый воздух». Оказалось, все гораздо хуже, чем можно было себе представить.

– Кто такая Ханна? – интересуется Оливер.

– Моя бывшая начальница, – отвечаю я.

– «Чистый воздух» – хороший центр, – говорит мой брат с самым невозмутимым видом.

– Все равно ты ей напиши, – предлагает Алан, – или еще как-нибудь свяжись.

– А ты разве с ней общаешься?

– Я? Нет. Но я никогда не был ее другом, а ты – другое дело. Все ошибаются, сама понимаешь.

– Я думала, никто не ошибается. Ведь именно так говорит мой отец. – Я вспоминаю эротическое фото, которое мне отправила Ханна, и бракованный тест на беременность, и разрыв с Шоном.

Алан чешет в затылке и долго смотрит в небо, размышляя над моими словами. Затем снова переводит взгляд на нас.

– Господи, да откуда мне знать? Я просто тащусь от книжки твоего папаши.

12

Что ты ненавидишь больше всего на свете? – спрашивает Ванесса.

Снова пятница, и мы, как обычно, заняты спортивной ходьбой, как будто ничего не изменилось – хотя на самом деле изменилось все. Как будто Шон не ушел от меня, мы не оставили нашу идею завести детей, у моих родителей нет кризиса пожилого возраста, мой брат не стал властителем дум всех (непривычных думать) офисных клерков, а подгузники для взрослых не испортили мне жизнь.

Никки благополучно добрался до Пало-Альто два дня назад, и теперь я оказалась в полном одиночестве. В тишине просыпаюсь, в тишине варю кофе, в тишине просматриваю «Фейсбук».

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Я так и не ответила Теодору, хотя прочитала столько статей о раке яичек, что мне впору давать премию за изыскания в этой области.

Я предложила Оливеру занять пустующую комнату для гостей, но он только ухмыльнулся, очевидно, не слишком беспокоясь, что ФБР расследует дело о финансировании обители Калумдрали, и сказал, что ему уже забронировали номер в «Трайбека Гранд», как и всем друзьям Дженнифер. Я навскидку предположила, что речь идет о Лопес, но он сказал – Энистон, а Райна заявила – само собой.

Вчера Никки написал мне, что Пало-Альто «ничо так», но многие здесь строят из себя защитников природы, ездят на «Приусах»[16], в любое время суток носят дурацкие костюмы для йоги вместе с «Ролексами», и его «порядком затрахала вся эта хрень». Я, конечно, посоветовала ему выбирать выражения, на что он ответил лишь: «Тетя Уилла, а тарзанка в офисе дяди Шона просто охренительна!», и прислал фото, как он свисает с верхнего этажа благодаря открытой планировке. Я не стала отвечать на это сообщение и читать ему нотаций, потому что я, в конце концов, ему не мать.

– Эй, ты вообще слушаешь? – возмущается Ванесса, когда мы останавливаемся на переходе к западной части Центрального парка. Отвратительный июньский день. Облака висят низко, небо серое, влажный воздух окутывает жителей Нью-Йорка, торопящихся по своим делам. Но мне спешить некуда и не к кому. Краснолицый малыш бодрым шагом подходит ко мне и пинает в лодыжку.

– Ой!

Смотрю вниз и вижу его личико, выражение которого далеко от раскаяния. Он сузил глаза так, словно я его оскорбила, словно испортила всю его маленькую жизнь.

– Простите, – извиняется его мама, тоже, впрочем, не слишком раскаиваясь. – Вы же понимаете, это ребенок.

Светофор загорается, и прежде чем идти дальше, мальчонка еще раз как следует пинает меня по ноге.

– Джаспер! – Мать нехотя отчитывает его, а мы с Ванессой уходим. Прежде чем войти в парк, оглядываюсь назад и вижу, как маленький Джаспер визжит что есть мочи, а мама сжимает его в объятиях. Быть матерью трудно, думаю я. Можно убеждать ребенка не повторять без конца слово «хрень», но не факт, что нравоучения сильно на него повлияют, что он вообще будет их слушать.

– Ну правда, Уилл, что с тобой такое? Ты меня слушаешь или нет? Вообще-то это важно. – Ванесса опережает меня на полшага, волосы, стянутые в конский хвост, раскачиваются туда-сюда в такт ее быстрому движению.

– Что? Я что-то пропустила, прости.

Она резко останавливается; я наклоняюсь и растираю лодыжку.

– Уилла, я серьезно. Ты заинтересована в работе?

Еще бы не заинтересована, думаю я. Даже не прочь отправиться в «Чистый воздух» вслед за начальницей. У них найдется для меня местечко? Удобная кровать, чтобы улечься и проспать тысячу лет?

Вместо этого я спрашиваю:

– Ты имеешь в виду книгу?

– Ну конечно же, книгу. Постижение теории противоположностей. Ты готова пойти наперекор идеям отца, ты осмелишься вступить с ними в противоречие?

– Ну да, – говорю я, хотя, по-видимому, мы обе не верим в мои слова.

– Так что же ты ненавидишь больше всего на свете? – Она двигается дальше.

– Паштет. Прямо-таки отвращение испытываю к паштету. И еще к морскому окуню. Плохие ассоциации с интимными отношениями родителей.

Ванесса вновь останавливается, подбоченивается, опускает голову.

– Да, будет куда труднее, чем я ожидала.

– Что? Ну ты спросила, я ответила. Честное слово, я терпеть не могу паштет! И морского окуня!!!

– Я имела в виду не это! – Она щурится на солнце, блики играют на ее щеках, словно она греческая богиня. – Собирай чемоданы. К утру будь готова.

– Мы едем в Диснейленд? Преподносили мне как-то такой сюрприз. Он обрадовал меня куда меньше, чем ты думаешь.

– Нет, – она качает головой и улыбается. – Вперед! Наша книга не имеет ничего общего со сказками.

* * *

Выдержки из бестселлера «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля».

Содержание:

Шаг первый: Следуйте плану Вселенной.

Вкратце: В книге я буду много говорить о так называемом плане Вселенной. Кто-то назовет его божественным замыслом, планами высших сил или же просто скажет – чему быть, того не миновать. Однако я предпочитаю называть его именно так, и если вы решите подписаться на наш онлайн-курс «Познайте план Вселенной», вам следует использовать вышеуказанный термин; однако если вы, читая эту книгу, сочтете нужным употреблять другие, я ничего не имею против.

Шаг второй: Смиритесь с бездействием.

Вкратце: Не плывите против течения! Жизнь уже знает, к чему вас привести. Не нужно сопротивляться, когда она ведет вас в нужном направлении. Ничего хорошего из этой борьбы не выйдет. Все, что вы получите, спрыгнув со скалы, – разрушенные мечты и разбитое сердце (и смятые внутренности, конечно).

Шаг третий: Закройте глаза и двигайтесь по карте.

Вкратце: Как только вы поняли, что способны смириться с бездействием, что готовы быть ведомыми, куда бы жизнь вас ни вела, просто закройте глаза, и перспектива изменится – ваши чувства обострятся и вы больше не будете бояться так называемой темноты! Как только вы перестанете ждать перемен, перемены появятся сами. Вы станете спокойнее! Миролюбивее! Вам будет казаться, что вас несут река и ветер, и вы будете готовы оказаться там, где решат силы природы. Пусть вас ведет карта жизни… не нужно двигаться окружным путем, это бесполезно и только запутает вас.

Шаг четвертый: Будьте собой.

Вкратце: Мы – те, кто мы есть. Это очевидно. Я не имею в виду, что люди не способны эволюционировать, потому что мы выросли из подгузников и не швыряемся едой в стену, если она нам не нравится (хотя несколько моих коллег так и делают, дорогие читатели!), но, становясь старше, мы совсем не обязательно становимся умнее; мое исследование показало, что какими мы рождаемся, такими, по большому счету, и умираем. Выражаясь менее красноречиво, мне жаль вас расстраивать, но ваша упертая свекровь никогда не станет лучше.

Шаг пятый: Отпустите себя на свободу.

Вкратце: Вкратце ничего рассказать не смогу, потому что нет кратких путей к свободе. Читайте книгу (а также непременно купите рабочую тетрадь и CD-диск!), чтобы раскрыть свое собственное «я»!

* * *

– С этого-то мы и начнем, – говорит Ванесса, указывая на оглавление книги, которую написал мой отец. – С этими постулатами и пойдем вразрез, когда я наконец сумею убедить тебя жить иначе.

– Разве я когда-нибудь заставляла тебя менять свое мнение? С твоей стороны это как-то непорядочно. – Я кусаю щеку изнутри и думаю: «Даже весьма непорядочно».

– Как вы собираетесь пойти вразрез с идеей отпустить себя на свободу? – спрашивает Оливер. – Поймите меня правильно – я знаю, что ваш план гениален, но он… невыполним.

С большой неохотой Оливер все-таки согласился пожить у меня, пока мы с Ванессой путешествуем – на завтра она забронировала два билета в Сиэтл. Правда, пришлось позволить ему переставить мебель по фэншуй. Сейчас он приводит в порядок гостиную, передвигая кресло ближе к окну.

Я листаю меню еды на заказ и предпочитаю не спорить с Оливером. Он прав; отпустить себя на свободу – не самая глупая идея. Кто станет возражать? Понятно, почему миллионы людей оценили эту книгу. Даже Шон процитировал ее, когда решил от меня уйти. Не делайте ничего – никакой тяжелой работы, – и будете вознаграждены. Подписываюсь под каждым словом.

Оливер двигает кресло на двадцать градусов левее; оно скрипит так, будто гвоздями возят по доске. Потом отходит назад, склонив голову, любуется результатом и в знак одобрения щелкает языком.

– Ребята, что вы скажете о жене Марка Цукерберга?

– Она гениальна, – говорит Оливер.

– Как и твой ответ, – парирую я.

– Я знаком с ее знакомым по Стэнфорду. Зачем она тебе?

– Просто спросила, – я листаю меню. Не могу же я сказать, что Шон вчера выложил фото с ней на «Фейсбуке», хотя мне явно не следует заходить на его страницу на «Фейсбуке». Но раз он выложил это фото, я, вместо того чтобы читать его посты, погуглила эту женщину. Интересно, что жена Марка Цукерберга заказывает на обед?

– Так, не отходим от темы, – вмешивается Ванесса и выхватывает у меня из рук список блюд индийской кухни. – Все, выбор сделан.

Оливер всем своим видом выражает негодование.

– Ни за что. Я не ем индийскую еду, с тех пор как попробовал настоящую индийскую еду.

– Оливер, – говорит Ванесса, – ты сам-то понимаешь, какой ты болван?

Он глубоко вдыхает и выдыхает, прежде чем ответить.

– Ванесса, я сожалею, что внутри тебя скопилось так много гнева и теперь ты вынуждена выплескивать его на окружающих. Кроме того, к твоему сведению, меня разыскивает ФБР, и я предпочту отказаться от индийской еды, чтобы не вызывать воспоминаний о тех временах в Индии, из-за которых меня теперь несправедливо преследуют.

– Что? – спрашивает Ванесса.

– Финансовая пирамида. Мой учитель попросил меня вложиться, и я вложился! Потом он сказал, что, если я найду еще четырех инвесторов, чистая прибыль составит сто тысяч долларов! Я планировал перевести их на счет Гринписа – как видите, эти деньги должны были пойти на пользу общества. И потом, обитель Калумдрали – одна из трех лучших в мире обителей по версии журнала «Трэвел энд Лежер»! Она была создана, чтобы исцелять людей. Она была создана, чтобы спасать людей!

Оливер торжественно садится в кресло, наконец установленное в комнате по фэншуй, но тут же сникает.

– Может быть, просто закажем пиццу? – предлагаю я.

– Так вот, – гнет свое Ванесса, – мы напишем книгу, в которой планомерно разрушим все постулаты вашего отца. Вместо того чтобы смириться с бездействием, будем всячески ему противостоять. Да здравствует теория противоположностей!

Она подталкивает ко мне книгу. Я еще раз пробегаю глазами содержание и пожимаю плечами.

– По-моему, твоя идея ничего. Ну, не знаю.

Она смеется, потом трет переносицу.

– Ну, Уилла, раз ты ничего не знаешь, когда мы уже все решили, – тогда, может, твой отец и прав.

13

Первое, что вы увидите, прилетев в Сиэтл, – это горы. Целые мили тянутся горы в снеговых шапках, которые затем сменяются огромными, чудесными, причудливыми водоемами, бесконечной зеленью, городским пейзажем, идеальным даже издалека. Местные жители называют его Изумрудным городом – легко понять почему. Пролетая над ним, я чувствую, как мчусь в страну Оз.

– Напомни еще раз, – я сжимаю руку Ванессы, когда мы попадаем в воздушную яму, – почему Сиэтл?

– Потому что ты почти четыре года не выбиралась из Нью-Йорка, – говорит Ванесса.

– Неправда, – возражаю я. Не может быть, чтобы это было правдой. Как же так получилось? Мы с Шоном провели медовый месяц на Гавайях. А потом что? Мы выбираемся из ямы, мой пульс замедляется, и я пытаюсь вспомнить, какие приключения были в моей жизни после свадьбы. Наконец мне это удается.

– Мы с Шоном летали в Вашингтон, его пригласили туда на конференцию.

– Вашингтон не считается. Вашингтон – то же самое, что и Нью-Йорк, только все помешаны не на деньгах, а на политике.

– Ну ладно, – говорю я, – а все-таки почему Сиэтл?

Я хочу, чтобы она сказала – из-за Тео! – но она мотает головой и выражается значительно туманнее:

– Потому что, будь ты смелее, ты обязательно провела бы там свою жизнь, новую жизнь. Может быть, следующую.

Никогда бы не переехала в Сиэтл, думаю я. Там слишком много зелени. И кофе. И вторичной переработки отходов. И шмоток в клеточку. Во всяком случае, я так думаю. О Сиэтле я что-то знаю только благодаря сериалу «Анатомия страсти». Ну и Гуглу, конечно. Гуглила Сиэтл, гуглила Теодора, гуглила, куда он ходит, что делает, с какими компаниями общается (откровенно говоря, я только вчера вечером его гуглила, чтобы узнать, не пересекутся ли наши пути, но оказалось, что Теодор сейчас в Новом Орлеане, участвует в судебном процессе по делу рок-группы The Saints – кого-то из них обвиняют в сексуальных домогательствах).

Когда он основал В.А.У., он предложил мне уехать из Нью-Йорка, решив, что Сиэтл с его подающими большие надежды специалистами в области технологий и более достойным качеством жизни (если вам, конечно, нравится лазить по горам, гонять на мотоцикле, плавать на лодках, кататься на лыжах или заниматься еще какими-нибудь видами спорта, которые я не люблю) идеально нам подойдет. Мне тогда было двадцать четыре, и я не доверяла своим инстинктам. Сиэтл слишком пугал, находился слишком далеко от родителей и вообще от всего.

Я познакомилась с Теодором на следующий день после выпуска из колледжа, когда мы с Ванессой, выгрузив из автобуса вещи: коробки, книги, мартенсы, недопитые бутылки текилы – студенты колледжа скорее согласятся упаковать их, чем выбросить, – тащили их на четвертый этаж нашей новой квартиры на восточной стороне; он остановился и предложил помочь. Он, можно сказать, заботился о собственных интересах, потому что жил этажом ниже нас, поэтому имело смысл как можно скорее с нами подружиться; но тем не менее. Он остановил свой мотоцикл у обочины тротуара и, толкая его одной рукой, другой взял мою сумку, набитую грязной одеждой.

– Давай понесу, – предложил он.

Теодор мне сразу понравился, так что, когда он тем же вечером пригласил нас на обед, Ванесса отказалась и дала мне возможность пойти одной. Он приготовил изысканный омлет по кулинарной книге, и я сочла это очаровательным, пока не оказалась в больнице, потому что он добавил туда трюфельное масло, а я одна из пяти человек во всем мире, страдающих аллергией на трюфели.

Но я часто вспоминаю все это: как он отвез меня в пункт «Скорой помощи», когда мои губы раздулись; как он, ничего обо мне не зная, успокаивал меня, когда мне стало трудно дышать, и я не вызывала у него отвращения, даже когда мое лицо покрылось сыпью и стало похоже на внутренность плода граната. Я думаю об этом, и мне кажется – если бы он не приготовил для меня омлет, а предпочел бы спагетти, или разогретый суп, да просто закинул бы стейк в духовку, и если бы он не влил в омлет трюфельное масло, – я не оказалась бы в пункте «Скорой помощи» и не влюбилась бы в него именно там, именно тогда, когда мои губы разнесло до размера бананов, а лицо не покрылось язвами чумы наших дней. Сидя со мной в палате, он сказал:

– Может быть, это судьба.

– А ты веришь в судьбу? – спросила я, и он ответил:

– Вообще-то нет.

Тогда я сказала:

– Хмм… – и он ответил:

– Но зато я верю в силу омлетов с трюфельным маслом.

Тогда я рассмеялась (хотя это было непросто с такими-то губами) и сказала:

– Ну ты и гад!

Он тоже рассмеялся и ответил:

– Да, но все равно я тебе нравлюсь.

А три года спустя он переехал в Сиэтл, нашел средства для В.А.У. и предложил мне отправиться с ним. Но Теодор был взрослым, смелым, он мог рисковать, а я – нет. За три года я так и не согласилась прокатиться на его мотоцикле (максимум поехать на такси по правую сторону от него), не научилась готовить, потому что заказывать еду куда проще, не смогла поверить, что можно лишь сказать чему-то новому «вау!», и все изменится – а ведь Теодор всю свою жизнь подчинил этому принципу. Так что он предложил, я решила стоять на своем, и он, по-видимому, зная меня слишком хорошо, не стал за меня бороться. Так вот, он уехал, а два года спустя я встретила Шона на Match.com, а Тео собрался жениться, но потерял яичко и нашел меня на «Фейсбуке».

А теперь мы в Сиэтле. Как знать, может быть, судьбе захочется свести нас снова? Я смотрю в окно взятой напрокат машины. Тишину нарушает Ванесса:

– Ну, ты готова?

– К чему?

– Покорять горы!

– Ты же в переносном смысле, да? Сама знаешь, как я не люблю лазить по горам.

Ванесса жмет на газ.

– Поэтому мы этим и займемся.

* * *

Уилле Чендлер от Ричарда Чендлера.

Тема: Та самая книга.

Уилла, я перейду сразу к делу. До меня дошли слухи (точнее сказать, они дошли до Ланы, моего агента), что ты как-то связана с литературным проектом, призванным доказать ложность моих всемирно известных теорий и открытий. Что еще хуже, существует не только книга, но и одноименное реалити-шоу! Неужели это правда? Такого просто не может быть! Думаю, не нужно напоминать тебе, что меня пригласили на реалити-шоу Саймона Коуэлла, и после горячих споров я с негодованием отказался, потому что реалити-шоу – в этом я непреклонен! – худшее из зол нашего общества!

Я заверил Лану, что она ошибается, что мой ребенок, пусть даже порой ведущий себя подозрительно, согласится участвовать в реалити-шоу, не говоря уже о том, чтобы опровергать мои теории! (Ладно, Райна, пожалуй, еще могла бы так поступить, но не ты, не ты, Уильям!) Однако если я не прав и ты действительно собираешься опубликовать опровержение моих теорий, пожалуйста, подумай, какой вред твой поступок принесет мне и нашей семье. Возможно, в этом письме нет необходимости, потому что я знаю – все будет так, как должно быть, и ты, конечно, не разрушишь моей репутации (я уже говорил, что Си-эн-эн хочет видеть меня постоянным участником программ? Я очень рад, к тому же Коуэлл предложил Лане гораздо более выгодную должность, так что посмотрим; но я хотел бы письменно сообщить ту же информацию).

Твоя мать уехала в Палм-Бич на несколько недель, а я остаюсь в Нью-Йорке. Недавно зарегистрировался на Match.com, и мне так это нравится! Я думаю, должна быть целая Книга Встреч, посвященная тем, кому суждено встретить свою вторую половинку онлайн. Хотела бы ты заняться этой книгой? Знакомств по Интернету так много! У меня голова идет кругом от новых возможностей.

Твой отец, Ричард Чендлер.

Ричард Чендлер, автор бестселлера «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля»

Литературный агент: Лана Дилейни

E-mail сообщества авторов: planzhizni@vash_li_eto_vybor.com.

* * *

Продюсеры шоу «Рискни» предоставили нам уютный старомодный отель, который возвышается над побережьем Пьюджет-Саунд. Мы приезжаем как раз вовремя, чтобы увидеть, как солнце прячется за горную цепь на горизонте, и это самое яркое зрелище, которое мне доводилось наблюдать: все вокруг оранжевое, и алое, и фантастически красивое, и волшебное, и неземное, ну просто идеальное. Каждый день солнце всходит и заходит. Каждый день мы совершаем один и тот же путь, ходим по одной дороге, подвластные одной участи.

Мы с Ванессой молча стоим у окна, а солнце тем временем садится ниже, потом еще ниже, и еще, пока не уходит за зубчатые вершины гор, и я думаю о том, как сложно изменить все это – свой путь, свою судьбу, если вообще возможно. И пусть я теперь здесь, в Сиэтле, а не в Нью-Йорке, как день назад, и неделю назад, и месяц назад, – сколько нужно усилий, чтобы что-то всерьез изменилось?

– Надеюсь, ты занята не тем, о чем я подумала, – говорит Ванесса, выйдя из душа в туго затянутом белом халате и с полотенцем на голове, завернутым наподобие тюрбана. Я быстро захлопываю ноутбук.

– Не знаю, о чем ты подумала, поэтому не могу сказать.

– Ты смотрела страницу Шона на «Фейсбуке».

Я опускаю взгляд.

– Тебя выдал синий отблеск на лице.

– Ну и что? Я могла смотреть чью угодно страницу.

– Да, но смотрела страницу Шона.

– Он все-таки мой муж… ты знала, что он знаком с Цукербергами?

– Мне наплевать, с кем он знаком. У вас перерыв в отношениях.

– А может, я смотрела страницу Тео, – говорю я, как будто это намного лучше. Что бывший бойфренд, что муж, с которым перерыв в отношениях. Это уже мелочи, когда речь идет о шпионаже.

– Ну, может, ты и смотрела страницу Тео, но на его сообщение ты не ответила. Так что если ты смотришь его страницу и думаешь, написать ему или нет, то пора бы уже что-то предпринять. Сопротивляйся бездействию!

Я вздыхаю, падаю на кровать, кладу на лицо подушку.

– Можно, я кое-что тебе скажу? – спрашивает Ванесса.

– Валяй, – отвечаю я из-под подушки.

– Я знаю, этот перерыв в отношениях сильно испортил тебе жизнь.

– Еще бы, – говорю я; мой голос звучит глухо.

– Но точно ли испортил?

Я резко сажусь.

– Конечно!

– Ладно, ладно.

– Мы с Шоном все делали вместе!

– Угу.

– Что значит – угу?

– Это причина скучать о ком-то, да. Но совсем не причина вступать в брак.

– Что за чушь, Ванесса? Если я не рыдаю лицом в тарелку с хлопьями, это еще не значит, что у меня все хорошо, – я выпрямляюсь. – Он – мой муж, он, по сути, вся моя жизнь. Я всегда считала, что он предназначен мне судьбой.

– Может быть, ты просчиталась, – тихо говорит она, и, прислушавшись, я ощущаю опустошенность, которую приносят мне ее слова. Я ложусь поудобнее, откинувшись на спинку кровати, а она придвигается ко мне и устраивает ноутбук у себя на коленях.

– Это просто перерыв, – говорю я. – В августе все будет иначе.

– Ты права, – говорит она. – Но только в том случае, если ты откроешь глаза и нарисуешь свою карту, вместо того чтобы следовать уже готовой.

– Пункт третий в оглавлении папиной книги, я поняла. Но когда я сказала – все будет иначе, я имела в виду, что Шон передумает.

– Я знаю, что ты имела в виду, – она ставит ноутбук на стол, подальше от меня. – Но я хочу тебе сказать: если будешь сама строить свою судьбу, может быть, передумаешь именно ты.

* * *

Мои закладки

«Фейсбук»/логин: Шон Голден

Друзья: 2254

Город: Пало-Альто

Род занятий: менять мир к лучшему!

Семейное положение: женат

Религия: HTML[17]


Шон посетил Chipotle Mexican Grill [18] (21 минуту назад) – мой комментарий: отлично, пусть растолстеет!


Шон слушал Arcade Fire в списке Эрики Стоппард (три часа назад) – мой комментарий: Arcade Fire? Он же не любит хипстерскую музыку! И кто такая Эрика Стоппард?


Шон сменил свое местонахождение с: Нью-Йорк на: Пало-Альто (один день назад) – мой комментарий: это временно, иначе он нарушает правила соглашения!


Эрика Стоппард: Шон, я была так рада встретить компьютерного бога в «Вайн-Рум»!!! Не пропадай! Спасибо, что добавил в друзья! И спасибо Цилле, что нас познакомила! – мой комментарий: да что за хрень происходит?


Шон Голден добавил в друзья Эрику Стоппард и Джеймса Пикара.


Шон зарегистрировался на Jdate.com – сайте знакомств для евреев (четыре дня назад) – мой комментарий: вот дерьмо!


Поиск в Google: Эрика Стоппард.

14

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Шаг первый: Измените план Вселенной

Дорогие читатели! Мы так рады, что вы примете участие в нашем путешествии, полном риска и в корне меняющем нашу жизнь! Мы знаем – полки книжных магазинов ломятся от шедевров на тему «Помоги себе сам»; в отличие от их авторов мы не даем обещаний, что, как только вы прочитаете эту книгу, все тут же станет совсем другим. Нет. Не все так просто. Не ждите быстрого результата. Если вам нужен быстрый результат, отсылаем вас к книге, против положений которой выступаем: «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля» профессора Ричарда Чендлера. Да, мы в самом деле указали здесь нашего конкурента. Зачем? Потому что продолжать чтение имеет смысл, только если вы с нами. Такая уж это книга. Вам придется совершать сложный выбор. Вам придется переосмысливать свои взгляды. Вам придется мириться с неудобствами и, может быть, даже настоящими несчастьями. Если вы в таком положении вещей не заинтересованы, просим вас – отложите эту книгу немедленно и обратитесь к книге Чендлера, которую непременно увидите на выставочном стенде при входе в любой магазин (тем, кто приобретает книги через Barnes&Noble[19] или загружает через Интернет, даже не знаем, что и посоветовать).

Но если вы останетесь с нами, мы изменим вашу жизнь. Чендлер вам скажет, будто ее изменить невозможно. Не верьте ему. Если вы рискнете повернуть влево, хотя всегда намеревались повернуть вправо, если станете действовать, а не сидеть в стороне, если поступите прямо противоположно своим собственным ожиданиям, вы измените свой план Вселенной. Или, как мы предпочитаем его называть, ваш собственный план. А может быть, это просто… жизнь? Судьба – не то, что просто с вами случается, как сказал бы Чендлер. Судьба – то, что вы строите сами.

Вы нам не верите? Тогда узнайте, как мы изменили наши жизни, а потом возвращайтесь в книжный магазин или загружайте нужную интернет-страницу, рискните прочитать нашу книгу и начать свое путешествие.

* * *

Ванесса будит меня рано, очень рано, даже несмотря на то, что я все еще живу по нью-йоркскому времени. Я совершенно не выспалась, всю ночь мучаясь мыслями о Шоне, который бродит по еврейскому сайту знакомств, и охотясь на Эрику Стоппард, оставившую очень мало следов в истории – я ничего о ней не нашла в Гугле, как ни старалась. Вот что удалось выяснить: может быть, она из Чикаго (а может быть, и не из Чикаго), может быть, она работает в каком-нибудь компьютерном журнале (а может быть, и не работает) – в общем, тоненький пунктир, ничего по делу. Ей нравится выставлять хипстерские фото – плохое освещение, искаженная перспектива – на аватар, поэтому я не поняла даже, кто из нас красивее. И еще у нее в друзьях Цилла Ц., которую я благодаря моим детективным способностям идентифицировала как Присциллу Цукерберг, жену Марка. Неплохо.

Так я всю ночь переваривала всю эту псевдоинформацию, поэтому спала урывками. Часа в два мне наконец удалось как следует уснуть, но я тут же увидела кошмарный сон: Эрика Стоппард, одетая как последняя бруклинская хипстерша: криво натянутая вязаная шапочка, на гибкой талии болтается поношенная деревенская юбка, на запястье – четки, вокруг шеи вязаный шарф, – пыталась удушить меня подушкой.

– Уже полседьмого, – заявляет Ванесса, тряся меня за плечо. – Вставай. Ну же, вставай, нам пора!

– Полседьмого, – бормочу я. – Куда нам может быть пора в полседьмого?

– Мы отправляемся в горы!

Я слышу, как она шуршит кроссовками. Мой желудок скручивается в узел, и я прижимаю колени к груди. С детства я до оцепенения ненавижу снежные пики – с тех пор, как родители взяли меня восьмилетнюю в поход в Альпы, я сбилась с пути, заблудилась и не смогла разобраться с картой, потому что она была на французском. Три часа я проплакала, уверенная, что отец оставит меня здесь, потому что так хочет Вселенная. Наконец добрые немцы в национальных кожаных штанах нашли меня, и наша семья воссоединилась в кабинке на канатной дороге. Да, я была в безопасности, меня нашли, это верно. Но когда вам восемь лет, вы не можете забыть чувство, что вас покинули, вас оставили в одиночестве; вы не можете забыть свою растерянность и беспокойство, что родители могут не искать вас; свое отчаяние. Даже сейчас, закутанная в одеяло в уютном номере отеля с видом на Пьюджет-Саунд, я чувствую, как внутри меня поднимается паника, ощущаю ту же растерянность и то же чувство собственной ненужности, что и в восьмилетнем возрасте.

– Живее! – Ванесса бросает в меня подушкой. – Давай-ка, рискни и попробуй нарушить план Вселенной.

– При чем тут горы и план?

– Пла-а-н, – передразнивает Ванесса. – Блеет, как овца. Сейчас сама увидишь, при чем тут горы, – и она скрывается в ванной, щелкнув задвижкой.

Мне не хочется ей подчиняться – куда приятнее наслаждаться мягкостью египетских хлопковых простыней, – но спорить с Ванессой бесполезно. Так было всегда. Она принимала за меня решения раньше, чем я успевала сообразить, что к чему, и, по правде говоря, ее решительность даже облегчала жизнь мне, вечно мечущейся, вечно неуверенной.

Словно угадав мои мысли, она кричит из ванной:

– Послушай-ка, Уилла! У нас контракт с издательством «Рэндом-Хаус» и командой шоу «Рискни», и я все продумала. Это моя работа, и ты можешь уж хотя бы ради меня немного развлечься, не говоря уже о том, чтобы получить бесплатную терапию, если соизволишь поднять задницу.

Она права, поэтому я следую ее совету.

Движение в час пик просто убийственно. Я думала, раз в этом городе все так помешаны на здоровом образе жизни, то ходят на своих двоих, в крайнем случае подвозят друг друга. Не тут-то было. Несколько решительных байкеров проносятся вспышками неона и спандекса сквозь гущу машин, водители которых, уставившись в телефоны, без конца что-то набирают или с кем-то переписываются, пока мы медленно продвигаемся вперед.

– Не хочу я этим заниматься, – ворчу я, когда нам наконец удается хитрыми приемами обогнать ленивцев и вырваться на автомагистраль.

– А чем ты хочешь заниматься?

– Не знаю.

– В том-то и дело, – замечает Ванесса, и мы обе умолкаем, потому что перед нами выплывает Рейнир во всем своем величавом безмолвии: кристально голубое небо, белоснежный пик, легкие облака, проплывающие над горой; все это следует почтить молчанием. Некоторое время мы просто наслаждаемся красотой пейзажа, впитываем ее в себя, признавая, что это, черт возьми, великолепно, и этому великолепию еще по силам нас изумить. Легко забыть о красоте мира. Особенно пережив несколько таких недель, как у меня.

– И все-таки я не понимаю, зачем, доказывая, что мой отец не прав, лезть на гору, – говорю я полчаса спустя, когда радиосигналы затихают и все, что мы можем слушать, это новости по радио. – Терпеть не могу дикий туризм. Об этом я говорила тысячу раз. И горы я тоже терпеть не могу. Там холодно, и они придуманы не для того, чтобы на них лазить. Знаешь, сколько людей погибает в горах каждый год?

– А ты относишься к их числу?

– Ну… нет. Но это не важно.

– План Вселенной – это, как говорит твой отец, «божественный план». Тебе не приходило в голову, что боязнь, которая появилась у тебя в восьмилетнем возрасте, – боязнь гор – на самом деле боязнь чего-то большего? Что речь идет о метафоре? И ты позволила страху стать твоим планом Вселенной?

– Ух ты, – я вытягиваю руки вверх. – Слишком много информации за этот час. Мне было всего лишь восемь. Это была всего лишь гора.

Мы тащимся бок о бок с фургончиком, бампер которого украшает наклейка «Мамочки за марихуану».

– И все-таки ты так и не вернулась в горы, – она включает поворотник, сворачивая в сторону. – Я, конечно, не мозгоправ, но, по-моему, это очень символично.

– Хочешь сказать, то, как я бессознательно выстроила всю свою жизнь, связано с несчастным эпизодом из детства?

Не отвечая, она набирает скорость, перестраивается в другой ряд и показывает марихуановой мамочке средний палец.

* * *

Уже почти десять, когда мы наконец добираемся до национального парка. На парковке полным-полно трейлеров и автофургонов, а также туристов – как с семьями, так и одиноких хипстеров, которым явно не мешало бы помыться. Все они сверяются с картами, укладывают в рюкзаки мюсли. Одна беспокойная мамаша вытирает физиономию сынишки влажной салфеткой, а бедолага пытается выкрутиться и вопит: «Фу! Хватит! Какая гадость!»

Ванесса сбавляет скорость, я отстегиваю ремень безопасности. Остановиться по дороге она отказалась, заявив, что надо быть на месте к десяти, если мы хотим полноценный поход. Лоб и ладони у меня взмокли от напряжения, в желудке хлюпает, до того противно.

Как я позволила ей себя уболтать? Подумаешь, план Вселенной! Кому какое дело, если я не смогу его изменить? Он сам по себе – полнейшая глупость, неужели кто-то этого не знает? Если бы мне так сильно не хотелось по-маленькому, в жизни бы не вылезла из машины. Но природа требует свое.

– Мне нужно в туалет. Буду через пять минут, – я хлопаю дверью и убегаю, чтобы, если Ванесса и ответит, не услышать ее ответа. Туалет возле домика лесничего просто чудовищный – мыла нет, только обрывки туалетной бумаги да мутное зеркало, в котором я вижу измученное, помятое лицо, когда-то бывшее моим. Неужели я правда так выгляжу? Почему Ванесса молчит? Почему не скажет – рискни попробовать новый увлажняющий крем?

Я хочу распустить волосы и заново заплести в косичку, но потом решаю не заботиться о красоте – мы же просто идем в горы, и там я точно не встречу Шона или еще кого-нибудь. Можно рискнуть и не заморачиваться такими вещами, хотя на самом деле это не такой уж и риск, потому что я и прежде не слишком заморачивалась. Мое лицо в зеркале – наглядный тому пример.

Наглядный, потому что мое сердце замирает – по-настоящему замирает, – когда я, спотыкаясь, выхожу из туалета и вижу, как он, стоя у машины, болтает с Ванессой, будто ничего не изменилось, ничего не произошло.

Он – это не Шон, конечно. Шон слишком занят – слушает инди-музыку с Эрикой Стоппард и обедает с Цукербергами.

Нет.

Это Теодор.

Он ведь должен быть в Новом Орлеане! Я бы в жизни не полетела в Сиэтл, не будь Теодор в Новом Орлеане!

Он поворачивается и видит меня; инстинкт мне подсказывает – бежать. Но в моей крови слишком много адреналина, слишком много для моего мозга, поэтому я застываю на месте, парализованная, слишком потрясенная, чтобы что-то предпринять. Он машет мне рукой, и я должна помахать в ответ, потому что Ванесса кричит:

– Видишь? Это я и имела в виду. Теория противоположностей! Изменить план Вселенной! Ты не справилась, поэтому это сделала я.

* * *

Понемногу ко мне возвращается дыхание. Потом начинает работать мозг. И наконец я нахожу в себе силы удрать. Вверх по холму, мимо домика лесничего, мимо семьи с четырьмя детьми, которая и то в лучшей форме, чем я. Я слышу вопль Ванессы:

– Подожди! Стой!

Кто-то из четырех детей подхватывает:

– Подожди! Стой!

Все поворачиваются и смотрят на меня. Но мне наплевать. Я несусь вверх еще добрые две минуты, пока не чувствую, что меня вот-вот стошнит. Вот поэтому мы с Шоном и перестали бегать по воскресеньям.

Я обнимаю колени руками, голову зажимаю между бедрами.

По крайней мере мне удалось вырваться от них, думаю я, по крайней мере, у меня есть несколько минут, чтобы собраться с мыслями. Скажу Ванессе, что у нее нет права лезть не в свое дело, даже если я позволила ей лезть не в свое дело, но не до такой же степени! А Тео скажу, что он не понимает намеков и что если человек не хочет добавлять его в друзья, значит, не хочет с ним дружить.

Но прежде чем я успеваю что-либо сформулировать, я вижу у себя перед носом оранжевые «найки».

– Привет, – говорит он, стоя надо мной.

Я смотрю вниз, на грязь, и думаю: надо было выспаться, надо было причесаться, поправить косичку, чтоб не съезжала влево…

– Я думала, у меня есть хотя бы пять минут.

– Я привык, что ты убегаешь, – заявляет Тео. – Поэтому был готов тебя догнать.

* * *

– Ты должен быть в Новом Орлеане, – замечаю я, когда он протягивает мне руку, чтобы помочь подняться, и я принимаю его помощь.

– Ванесса позвонила мне, и я вернулся домой.

– Так просто?

– А почему должно быть сложно? – удивляется он.

– В жизни все сложно.

Особенно в моей, черт бы ее побрал.

– Только если ты сама все усложняешь, – говорит он. – Во всяком случае, я так думаю.

– Ну да. Писать своей бывшей сообщения на «Фейсбуке», чтобы известить ее о раке яичка, – это, конечно, никому не усложняет жизнь.

– Твоя взяла, – он улыбается.

– Мне-то что.

– Ванесса сказала – ты хочешь мне ответить, но сама не рискнешь, – какое-то время он любуется пейзажем, потом смеется. – Господи, когда я произношу эти слова вслух, они так банальны. Я бы никогда в таких выражениях не рекомендовал своим клиентам просчитывать риски.

– Так ты шел на риск?

Он долго молчит, прежде чем ответить. В конце концов пожимает плечами и заявляет:

– Нет. Но мы оба согласимся, что это афера.

* * *

Гора Рейнир – действующий вулкан, хотя он уже больше ста пятидесяти лет не извергался. Двадцать шесть ледников, тридцать шесть квадратных миль нескончаемых снежных полей; в ясные дни гору видно аж из Портленда.

Я все это узнала, увязавшись за семьей с четырьмя детьми; после выброса адреналина, заставившего меня удрать и придавшего смелости, чтобы поддержать беседу с Тео, я снова размякла и сбавила скорость до черепашьего шага; плетусь вся красная, надутая, пот стекает с ушей. Я слишком зла на Ванессу, чтоб разговаривать с ней, и слишком сбита с толку, чтобы продолжать разговор с Теодором, так что позволила им вырваться вперед; мы идем по лыжне в семь целых две десятых мили длиной, и мои шансы умереть от остановки сердца составляют примерно пятьдесят процентов.

Мать семейства – классная, бойкая, веселая и гораздо более терпеливая к четырем детям, чем я к Алану Алверсону, не говоря уже о моем собственном (воображаемом) отпрыске. Мы добираемся до плато, и мамаша запихивает брошюру, которую зачитывала вслух, в поясную сумку – такая мне сейчас очень бы пригодилась. На больших пальцах у меня образовались волдыри, и я готова убить за кусок плотной ткани. Почему я не догадалась взять с собой поясную сумку? Будь готов, всегда готов! Почему я не стала скаутом? Почему родители не записали меня в скауты? Добавить этот пункт в список обид. Будь я скаутом, многое сложилось бы иначе.

– Семейное фото! – ревет отец семейства и оглядывается в поисках того, кто мог бы их запечатлеть. Я отвожу глаза, но он не обязан знать о моих проблемах, так что жестом подзывает меня к себе.

– Конечно, – я скалюсь. – Рада помочь. Улыбаемся!

Дети ерзают и делают глупые лица; у родителей получаются идеальные улыбки даже при том, что приходится одновременно растягивать рот и умолять детишек постоять спокойно хоть одну минуту. Оуэн, если не улыбнешься по-человечески, не получишь леденец, который я обещала!

Я делаю два фото – просто из любезности.

– Стопудово он в любой день может рвануть, – ни с того ни с сего говорит мне Оуэн, указывая на вулкан. Как будто мы старые друзья, как будто у них заведено болтать с незнакомцами.

– Сомневаюсь.

– Сомневайтесь сколько влезет. Не может же он всегда так стоять. Просто однажды бух – и рванет.

– Ну не знаю, – отвечаю я уклончиво, стараясь вырваться из их окружения, хотя догонять Тео и Ванессу мне тоже не сильно хочется.

– Честное слово, вот-вот бабахнет. Все когда-нибудь взрывается. Остается только надеяться, что вас не будет рядом.

Я опускаю голову и вновь бегу вперед. Может быть, он прав – откуда мне знать? – А мне никогда не хотелось оказаться в центре катастрофы.

* * *

Час спустя я вновь натыкаюсь на Оуэна – уже во второй или третий раз. Я едва ползу, вся ссутулившись, внутренности все никак не успокоятся, и каждый спазм переходит в настоящее торнадо. Конечности горят огнем, щеки сожжены солнцем, а большие пальцы лучше бы кто-нибудь удалил хирургическим путем. Когда я размышляю о том, что умереть было бы куда лучше, чем пройти оставшиеся две мили, Оуэн пробегает мимо и вопит:

– Ну, живее! Не такая уж вы и старая!

Но я как раз такая старая. Мне тридцать два года. Мой муж меня не любит. Я бездетна и бесплодна. Я лишилась работы, потому что не смогла придумать нормальную рекламу подгузников для взрослых. Мой отец завел любовницу.

С меня хватит. Я выхожу из игры.

– Скажи моим друзьям – пусть поищут здесь мой гниющий труп! – кричу я в ответ. Слева от меня довольно унылый валун, и я пристраиваюсь на него.

– Поступайте как хотите! – заявляет он не оборачиваясь, уже почти скрывшись с моих глаз.

Поступлю как хочу, думаю я, хотя сама толком не знаю, чего хочу. Вот в чем премудрость влияния отцовской психологии: нет никакого смысла поступать как хочешь, быть собой, брать от жизни все, что нужно, поскольку в итоге все равно придешь к неминуемому, которое находится вне твоего контроля. План Вселенной! Нельзя противоречить планам Бога, потому что… это планы Бога, ради всего святого! Почему бы не подчиниться им? Полюбить их? Наслаждаться ими?

Я смотрю на линию горизонта. Где-то там, далеко, – Шон, и он поступает как хочет.

Оттолкнув ногой комок грязи, я достаю мобильный – вдруг Шон передумал и написал мне, но сеть здесь ловит плохо – все-таки высоко! Тем не менее я начинаю писать сообщение Никки – может быть, он расскажет Шону, что я в Сиэтле, Шон вспомнит, что в Сиэтле живет Тео, и сойдет с ума от ревности; но тут же я понимаю, что Шон никогда ни к кому меня не ревновал – с чего бы? И кроме того, вряд ли он вообще помнит о моих отношениях с Тео. Однажды я увидела статью о нем в «Таймс» и безо всякого умысла придвинула поближе к Шону, когда мы ели воскресную яичницу. Пробежав глазами статью, Шон повел плечами и произнес:

– Неплохой рекламный трюк придумал этот тип. Каким надо быть ослом, чтобы специально обученный человек решал за тебя, сказать «да» или «нет»?

Я засунула газету под свою салфетку и утаила от Шона, что этот человек постоянно решал за меня, сказать «да» или «нет».

Солнце, черт бы его побрал, так ярко сияет над этой чертовой горой. Я думала, в Сиэтле всегда дождь. Почему сегодня в Сиэтле не идет дождь?

Я закрываю лицо рукой, но ко мне движется мама Оуэна; опустившись на колени рядом со мной, протягивает мне мюсли. Я отмахиваюсь.

– Спасибо, не надо. Со мной все хорошо.

– Уверены? Вид у вас не очень.

Я киваю; она встает и фотографирует пейзаж, который я непременно оценила бы, не будь в таком состоянии.

– Отличная перспектива, – говорит она, вздыхая. Потом добавляет: – Вы уж извините, что Оуэн такой дерзкий.

– Все в порядке.

Она вручает мне несколько влажных салфеток, будто извиняясь за своего девятилетнего бунтаря, потом застегивает поясную сумку.

– Вы же знаете, что такое дети, – говорит она уходя. Почему все говорят мне эту фразу? Будто я обязана знать, что такое дети.

– Конечно, – отвечаю я, потому что именно так положено отвечать.

Я не знаю, что такое дети! Может быть, примерно представляю, что такое Никки. Но он никогда не был нормальным ребенком. Даже если я знаю, что он такое, все равно это не дает понимания, потому что он – ребенок, отца которого превратили в пыль террористы, пока сам этот ребенок еще созревал в матке. Склонив шею, я думаю: может быть, при помощи отрицательных тестов на беременность Вселенная пыталась показать мне, что муж скоро от меня уйдет и становиться матерью (сейчас? вообще?) – не лучшая идея. Может быть, это божественный план, план Вселенной. Я закрываю глаза и мечтаю: вот бы мне хватило сил догнать Ванессу и она назвала бы меня идиоткой за такие мысли.

Я снова смотрю в телефон, но он работает не лучше, чем тридцать секунд назад, так что я убираю его обратно в задний карман, жую миндаль с изюмом в йогурте, который растаял и оказался совсем не таким вкусным, как я думала. Выплюнув одну штучку, думаю о Никки. Интересно, как он там, с Шоном? Надеюсь, у Шона остается время на воспитание племянника; хотя, при всех недостатках Шона, его привязанность к племяннику не вызывает сомнений. Тут я понимаю, что никогда всерьез не задумывалась о недостатках Шона. Что до недавнего времени – пока он не обзавелся дурацкой кожаной курткой, не начал сверх меры лить на волосы гель и не счел нужным отправиться на поиски себя, – я никогда не видела их. Он был любящим (в последнее время на расстоянии), сексуальным (хотя с недавних пор слишком уставал для секса), умным (но его интеллектуальность граничила со снобизмом).

Я вновь беру телефон и начинаю печатать:


Недостатки Шона:

1) В спальне можно бы и побольше перца.

2) Предсказуемый (каждое воскресенье – яичница!).

3) Любит свои программы больше, чем людей.

4) Ведется на ужасную новую моду (кожаная куртка!).


Не так и много, но уже что-то. Небольшая, но все-таки трещина в Шилле. Мой муж – хороший человек, и краткий список недостатков – лучшее тому подтверждение. Многие жены укажут двадцать и больше пунктов, раздражающих их в мужьях. Но у меня набралось всего четыре. Пять, если считать гель. Шесть, если считать нелепое слово «чувак».

От сидения на камне моя спина начинает болеть, и я сползаю на землю, но лучше не становится. Стягиваю кроссовку, потом носок, рассматриваю чудовищную мозоль, занимающую всю площадь большого пальца. Символично, думаю я, понимая, что утрирую. Только что ваш палец был в полном порядке, а теперь невыносимо страдает. И все из-за маленького раздражения. Между нами с Шоном никогда не возникало раздражения. Очевидное доказательство: я даже никогда не задумывалась о его недостатках, лишь теперь, сидя посреди Рейнира, когда в двух милях от меня – лучшая подруга и экс-бойфренд, а в руках – лишь влажные салфетки и мюсли (вряд ли они помогут выжить).

Райна однажды сказала мне, что у нас с Шоном явно что-то не так, раз мы никогда не ссоримся.

– Вы чего-то избегаете, – сказала она однажды вечером в суши-баре два года назад.

– Разве что тебя с твоей критикой. Это тебе подсказал твой психолог? – спросила я, ухватив с ее тарелки ролл с тунцом и специями.

– Ну… да! Это мне подсказал мой психолог. Но тем не менее так и есть. К тому же, мне кажется, было бы неплохо и тебе записаться к нему на прием.

Наклонившись, я пытаюсь ногтем содрать волдырь. Он лишь надувается, как воздушный шарик, и начинает саднить еще сильнее, будто показывая, что злится. Прислоняюсь головой к камню – солнце нещадно обжигает щеки. Надо было взять защитный крем. Надо было надеть кроссовки получше. Надо было записаться в скауты. Надо было сказать Ванессе, что ничего хорошего не выйдет из затеи карабкаться на эту чертову гору. Надо было бороться за Шона. Или за Тео.

Последняя мысль меня пугает. Но раньше, чем я успеваю как следует ее осознать, он уже тут как тут, стоит надо мной. Сначала я вижу его тень, потом, прищурившись, его самого.

– Мальчонка сказал нам, что мы тебя найдем тут. У тебя все хорошо? – Он протягивает руку, чтобы помочь мне подняться.

– Еще бы, – отвечаю я, не отрываясь от земли. Раньше, чем увидеть Ванессу, я слышу ее голос:

– Ты что, сдаешься? Но ты даже не попыталась добраться до вершины!

– Я пыталась. Просто не добралась.

– Угу, – отвечает она.

Рука Теодора по-прежнему протянута ко мне. Он помахивает ею и ласково говорит:

– Ну, давай. Вставай.

Я тянусь за ней и чувствую, как он всем своим весом тащит меня наверх. Потом отступает в сторону и наваливается на меня, сомкнув объятия. Тео всегда умел обниматься, и сейчас это чувствовалось. Чуть помедлив, я упираюсь ладонями в его грудь, отталкивая его от себя. Интересуюсь у Ванессы:

– Вы что, убить меня решили?

– Нет, – отвечает она. – Не драматизируй. Если ты умрешь, книга получится очень короткой.

15

Пропущенных звонков: 17.

Голосовых сообщений: 3.

Голосовое сообщение от Райны Чендлер-Фарли:

Уилла! Ты где? Я тебе целый час звоню! Ты вообще в телефон не смотришь? Это входит в твои планы? Все равно позвони. У нас тут… проблема.


Голосовое сообщение от Райны Чендлер-Фарли:

Я серьезно! Уилла, ты где? Ты должна со мной связаться. Я понимаю, ты в поиске себя и все такое, но у нас тут ЧП, и мне надо знать, что делать. Если сообщение дойдет, позвони мне. Или… вот блин. Если я не отвечу, позвони Джереми. Он со мной свяжется.


Голосовое сообщение от Райны Чендлер-Фарли:

Черт с тобой, я не знаю, где ты, мать твою, находишься, но сообщаю – твой брат под следствием. Надеюсь, ты радуешься жизни в стране дураков или куда тебя там черт понес, потому что журнал путешествий ты мне не оставила, но тем не менее. Я звоню, чтобы сказать: сегодня утром Оливера арестовали фэбээровцы; они взяли его в твоей квартире (глубокий вздох). И может быть, ты слишком занята, не знаю, валяясь в спа, но вот что скажу: когда они пришли за ним, он курил анашу (ты знала, что он собирается курить анашу у тебя в квартире?), следовательно, они обыскали твою квартиру, а наш гениальный брат-идиот припрятал еще три горшка с марихуаной у тебя в шкафу. Чистейшая марихуана без всяких примесей – вот что курит наш брат. Это очень важно, если ты Оливер Чендлер, великий гуру.


Так что, если ты соизволишь найти хоть минуту и перезвонить мне, я бы очень хотела услышать твой совет, что теперь делать (глубокий вздох). И да, кстати, я пыталась дозвониться до твоего супруга, но его секретарша – нет, прошу прощения, его «придворная дама» – так, кажется, этим неудачницам полагается себя называть – сообщила мне, что он забирается на скальную стену и временно недоступен. Господи Иисусе.

* * *

«Пейдж Сикс», экстренные новости.

Йог-звезда Оливер Чендлер был сегодня арестован за мошенничество. Чендлер признан участником финансовой пирамиды, которая привлекла уже больше миллиона долларов. Источник получения доходов – знаменитая обитель Калумдрали в Мумбаи. Знаменитости, в частности Дженнифер Энистон, Леди Гага, Деми Мур и Холли Берри, – постоянные гости ашрама, который обещает «настоящий дзен, внутреннюю гармонию и свет, а также заботу о истинной, кармической душе». «Пейдж Сикс» уверен – миллион баксов лишним не будет.

Адвокат Чендлера, Райна Чендлер-Фарли, комментируя произошедшее, заявила: «Олли ни в чем не виноват. Он посвятил всю жизнь духовному воспитанию своих учеников и никогда не заботился о материальном». На обвинение в выращивании марихуаны Чендлер-Фарли ответила лаконично: «Без комментариев». («Пейдж Сикс» знает, как это интерпретировать: «Ах вы сукины дети!»)

Оба Чендлера – отпрыски легендарного Ричарда Чендлера, имя которого часто фигурировало в газетных заголовках в связи с прошлогодним скандалом на вручении Нобелевской премии. Мы не можем не поинтересоваться: считает ли Чендлер-старший это досадное происшествие как предначертанное судьбой или же пытается дозвониться до больших боссов, чтобы они спасли его младшего, блудного сына. Связаться с издателем Чендлера-старшего не удалось.

* * *

– Мне важно знать, – говорит Райна, когда мне наконец удается до нее дозвониться, – как быть с твоей квартирой.

– Что ты имеешь в виду? Они не могут просто вынести оттуда горшки с анашой?

– Могут, – отвечает она таким тоном, будто я задала ей глупейший в мире вопрос, – конечно, они не оставят их в твоем шкафу, ведь тебе же надо куда-то класть зимнюю обувь.

– Ну и замечательно.

– Ничего не замечательно. Поскольку дело Олли расследует ФБР, поскольку они сегодня арестовали его и поскольку он оказался настолько туп, что хранил в чужой квартире нелегальный наркотик, они считают твое жилище местом преступления.

– Преступления… как романтично, – мурлычет Ванесса, потому что мы едем в машине домой с Рейнира и у меня включена громкая связь.

– Что? – рычит Райна. – Кто там еще?

– Я не понимаю, что происходит, – говорю я.

– Это не семейка, а жуть кошмарная – вот что происходит. И мне в одиночку приходится все это расхлебывать, – телефон Райны дважды пищит, она бормочет: «Не бросай трубку», и умолкает.

– Господи, – Ванесса вздыхает. Мы снова нарушаем движение на пути к отелю. – Ты все это не разрулишь.

Я молчу, потому что еще злюсь на нее.

– Послушай, я знаю – ты бесишься из-за Теодора. Но в этом и есть суть путешествия! И книги. И нашей задачи. Если хочешь изменить план Вселенной, тебе придется выйти из зоны комфорта.

Я смотрю в окно и стараюсь сделать как можно более сердитый вид.

– Ну же, Уилли! Я – твоя лучшая подруга. Ты должна мне доверять.

Я сжимаю зубы. На связь снова выходит Райна.

– Извини. У Грея что-то с желудком. Конечно. Конечно, да, – она выдыхает. – Вот какие у тебя варианты. Первый – вернуться домой и разбираться со всем этим.

– Да мы только что приехали! – кричит Ванесса слишком громко, потом добавляет: – Привет, Райна, это Ванесса.

– Хозяин твоей квартиры говорит, что ты нарушаешь условия найма.

– Что? – говорю я. – Почему?

– Потому что нелегальное выращивание марихуаны в договор не входило.

Я чешу щеку.

– И что дальше?

– Вариант второй: тащи свои вещи куда-нибудь на хранение. Вариант третий: молись, чтобы твой брат на самом деле не натворил всего того дерьма, в котором обвиняется, – телефон снова пищит; вторая линия. – Блин. Не вешай трубку.

Связь по ошибке прерывается.

– Ой, смотри, – Ванесса указывает на машину впереди. – Марихуановая мамочка! Она бы поддержала Олли.

Еще бы. Фургон с наклейкой «Мамочки за марихуану» вырывается вперед. Мы увеличиваем скорость, пытаясь еще раз на него взглянуть.

– Уфф! Может, мне вернуться в Нью-Йорк и помочь?

– Ну уж нет! Какой вариант – самый легкий? – спрашивает Ванесса.

– Вернуться в Нью-Йорк и больше не видеть Тео.

– Интересный выбор, – говорит она. Затем, помолчав немного, добавляет: – Значит, как нужно поступить, чтобы изменить план Вселенной? Прямо противоположно самому легкому варианту.

Я вздыхаю. Ненавижу эти ее дурацкие упражнения. Они идут вразрез всем моим инстинктам, к которым я привыкла: вжимать голову в плечи, не делать резких движений, прятаться в тени. Хотя вынуждена признать – это ужасные инстинкты.

– Прямо противоположно самому легкому варианту – остаться.

– И?

Я знаю, что нужно сказать дальше.

– Мой новый план Вселенной велит мне остаться, – меня начинает тошнить от этих слов.

Ванесса смеется и пожимает мою руку.

– Ну вот мы и изменили твою судьбу.

16

Жители Сиэтла готовы божиться, что летом там не бывает дождя. На деле весь следующий день – дождливый и промозглый, и это очень хорошо, потому что я не в силах шевельнуться. Ванесса сидит в коридоре отеля и пишет свою книгу, а я валяюсь в постели, спрятавшись от звонков Райны в частности и жизни в целом.

Я узнала все, что могла узнать о деле Оливера, из TMZ и «Пейдж Сикс», и я не могу сказать, в чем дело – в том, что он мой брат и я ему доверяю, или в том, что он хорошо изображает детскую невинность («Намасте, друзья мои!»), или в том, что отец промыл мне мозги и теперь я верю – будет так, как должно быть, – но только я уверена, что Оливер совершил все эти преступления просто по наивности. Я верю ему, когда он, стоя между Райной и своим рекламным агентом, о существовании которого я даже не подозревала («У Олли есть рекламный агент?» – пишу я Райне), перед клубом «Йогаголики», где они решили привлечь внимание сочувствующих лиц, теребит свои четки и очень спокойным, но отнюдь не высокомерным тоном заявляет, что не верит в капитализм, и если кого-то здесь и можно считать жертвой, так только его самого, его единомышленников и других преданных ему людей, которых тоже одурачил учитель Дари, убедив вложиться в свою пирамиду.

Пожалуй, правильнее всего – а не только легче всего – было бы вернуться в Нью-Йорк. Лететь туда немедленно, хотя я и не смогу ничего посоветовать. Может быть, только морально поддержать брата и сестру, но, по правде говоря, они меня не очень-то поддерживали, когда моя жизнь рухнула. Когда я улетала в Сиэтл, Райна вручила мне упаковку успокоительного, а Оливер – лечебное ожерелье, которое так и лежит у меня в косметичке. Но все равно это не та поддержка, которой ждешь, оказавшись на самом дне.

В дверь моего номера стучат, и глухой голос говорит:

– Обслуживание в номера!

Ванесса обещала прислать для меня курьера с завтраком, так что я выползаю из кровати – сухожилия скрипят, поясница вот-вот взорвется, а между лопатками так вообще настоящее минное поле. Сначала я пытаюсь натянуть спортивные штаны, но стоит ли нагибаться и испытывать агонию? Так что я оборачиваю вокруг тела полотенце и волочусь к двери.

Не надо было отменять бег по воскресеньям с Шоном, думаю я. Может быть, начать сначала? Написать ему: давай снова бегать вместе. Давай вместе переписывать план Вселенной. Добавим в наш «Список дел» забег каждые три недели. Звучит неплохо. Классно звучит.

Я уже говорила, что мы вместе решили завязать с бегом по воскресеньям? Вообще-то так решила я. Мы ведь уже поженились, так зачем держать себя в форме? Не лучше ли наслаждаться воскресеньем, как завещал Господь? Выходной же! На мои слова Шон ответил, что до этого момента и знать не знал о моей религиозности, и поинтересовался, всегда я верю в Бога или только когда мне выгодно. Я уселась на диван и задумалась, не прав ли он. Но бегать все равно не хотела.

Вечером того же дня, когда мы отправились в Hop Lee, до меня дошло, что религия у меня своя собственная; все члены моей семьи были идеологически обработанными жертвами культа Ричарда Чендлера, и веры в него (или неверия, в случае Райны) уже хватало. Без этого достаточно трудно проводить дни напролет, рационализируя, теоретизируя и расставляя все на свои логические места, так что если я не верила в Бога – настоящего Бога, – кто стал бы меня за это винить? Богом был мой отец. Во всяком случае, все внушали мне именно это.

– Обслуживание в номера! – вновь повторяют за дверью.

– Иду, – отвечаю я в надежде на жирную яичницу, но так как она непременно напомнит мне о Шоне, я передумываю и молюсь, чтобы принесли бельгийские вафли.

Открываю дверь.

Ищу глазами тележку с едой, но никакой тележки не вижу, зато вижу Теодора (кто бы сомневался!).

– Прости, – говорит он. – Так надо.

– Ничего и не надо, – говорю я. – Даже совсем не надо.

Он протягивает руку, которую прятал за спиной. В руке тарелка с вафлями.

Я качаю головой (хотя он, на минуточку, основатель В.А.У.). Он улыбается.

– Ну, решайся. Дай хорошему парню шанс.

Я улыбаюсь в ответ.

– Хорошо. Но только потому, что я умираю от голода.

* * *

Однажды, когда мы с Шоном только начали встречаться, мы стояли в очереди за попкорном; в кино шел новый «Бэтмен». Шон знал автора нескольких спецэффектов, поэтому быстро и оживленно болтал о том, что нам предстоит увидеть. Две девицы позади нас услышали, заинтересовались и сказали: ух ты, как круто! Ты знаешь того, кто работал над фильмом?

И, пока очередь ползла вперед, Шон включил их в разговор и с радостью поведал все секреты; девицы придвинулись к нему ближе, а меня оттолкнули чуть в сторону.

В конце концов мы купили попкорн и газировку, девчонки – лакрицу и еще что-то, и по дороге в зал одна из них, посимпатичнее, сказала Шону, думая, будто я не слышу: «У тебя нет кольца; можешь как-нибудь мне позвонить».

Я повернулась в тот момент, когда она вручала ему бумажку с номером.

Шон замер как контуженный, потом улыбнулся дебильной улыбочкой, а потом заметил, что я все видела, и обвел меня трогательным взглядом – типа он вообще не понимает, что за хрень происходит; а потом смял бумажку и засунул в урну. Он поздно расцвел – в старших классах был кожа да кости, да еще прыщи и комплексы. Его подружка по колледжу, однако, была очень даже ничего – из Миссулы, немного скучноватая и не меньше Шона любившая читать «Популярную науку»; она порвала с ним, когда после выпуска переехала в Сент-Луис. Так что тогда, в кинотеатре, он был еще не привыкшим к своей привлекательности или простому факту, что программисты правят миром. Он все еще был ребенком, игравшим в «Подземелья и драконов» в подвале с соседскими ребятами.

В тот же вечер, чуть позже, я спросила, почему он выбрал именно меня – это прозвучало довольно самонадеянно, потому что мы еще не были помолвлены, у меня даже кольца не было.

– Не знаю, – сказал он, – мы подходим друг другу. Ты – Швейцария, я тоже.

Так и было. Поэтому я не стала спорить.

Видимо, я не заметила, как мы перестали подходить друг другу, как он перерос меня. Как неотесанный старшеклассник наконец обнаружил, что, придя на выпускной, заставит королев выпускного бала кусать с досады локти.

Но что такое досада?

Я думаю, она включает в себя многое. Но по большей части она – начало склизкой тоски, с которой смотришь в прошлое и спрашиваешь себя, почему не знал ответов на вопросы, когда они были так очевидны.

* * *

Теодор сидит у меня в номере, на стуле с подлокотником, а я неуклюже перебираюсь в кровать, на ходу потуже завязывая полотенце, чтобы не вывалилась грудь. Он аккуратно ставит тарелку с вафлями передо мной на подушку и возвращается на свое место – безопасное расстояние, с которого мне ничего не угрожает. Я знаю – он делает это не намеренно; такова вторая натура Тео. Вот что он делает: угадывает ваши инстинкты и действует согласно им раньше, чем вы сами их осознаете.

– Я в любой момент могу уйти, – заявляет он, устроившись поудобнее. Я смеюсь.

– Какое же ты трепло!

Он тоже смеется, потому что это не так, но порой бывает именно так. Потом говорит:

– Я просто хотел увидеть тебя, поговорить с тобой. Но не хотел причинять тебе неудобств.

Я беру вафлю и откусываю, тяну время, разглядываю его – сильно ли он изменился за эти восемь лет? Вообще-то не очень. Он по-прежнему по-мальчишески красив, по-прежнему носит очки в черной оправе, придающие ему очарование, по-прежнему худой, но достаточно сильный для велопробега на двадцать миль. Он стал увереннее, хотя уверенность всегда была ему присуща; он легко идет с ней по жизни, словно знает ответы на все вопросы. Довольно часто и в самом деле знает. Откинув темно-русые волосы со лба, он поправляет очки, и я ощущаю знакомое чувство, близкое чувство, подобное тому, что я ощущала, когда мне было двадцать один год и я влюбилась в него.

Стараясь не думать об этом, я говорю:

– Просто у меня сейчас много всего происходит, вот и все.

– Вот и все?

Некоторое время молча жую.

– Ну хорошо, не все.

– Ты же получила мое сообщение? На «Фейсбуке»?

– Ты знал, что жена Марка Цукерберга заставила его подписать контракт, прежде чем они начали жить вместе? – Я беру маленькую бутылочку сиропа и пытаюсь открыть.

– Я знал, – говорит Теодор.

– Ты знал?

Он забирает бутылочку, открывает и возвращает мне. Я окунаю край вафли в сироп.

– А мой муж не разрешает мне даже навещать его в Пало-Альто, не говоря уже о контрактах.

– Ванесса мне все рассказала, – говорит он. – Сочувствую.

Я перестаю жевать и смотрю на него. Мысли Тео всегда было нелегко прочесть, по большей части потому, что он был мастером говорить людям те слова, которые они хотят услышать, – даже если они сами не осознавали, что хотят услышать именно их.

– Я тебе честно скажу, – говорит он, и я чувствую, как горят мои уши. – Не буду лицемерить. Он сделал гадость. Это не брак, это не в богатстве и в бедности, не в болезни и здравии.

Я пожимаю плечами.

– Не надо. Не пожимай плечами. Так и есть. Очень подло, эгоистично вот так взять и уехать.

(Недостатки Шона, 5. Оказывается, он настоящий засранец!)

Потом Тео добавляет, уже мягче:

– Вот почему я решил разорвать помолвку. Я не знал, смогу ли вечно быть с ней. То есть сначала думал, что смогу. А потом – болезнь, и все изменилось. Я не хотел нарушать данные ей обещания.

– Мне так жаль, что тебе пришлось пережить эту болезнь, – я глажу его коленку. – Я по крайней мере могла бы написать, что сочувствую.

Он кусает губу.

– Я хотел поговорить с тобой, хотел, чтобы ты мне помогла.

– Вряд ли я помогла бы, – говорю я, убираю руку в безопасное место.

– Почему ты говоришь такие вещи? Зачем?

На этот вопрос нет ответа, поэтому я говорю:

– Даже не представляю, как ты со всем этим справился. Я бы не смогла.

– Смогла бы, если бы пришлось. Всем приходится. Все могут. Все справляются. Порой жизнь – полное дерьмо, но люди выбираются. Нельзя просто плыть по течению.

Я стараюсь найти другую тему для разговора. Потому что меня и мои недостатки можно обсуждать целую вечность.

– Как к этому отнеслась твоя невеста? – спрашиваю я.

– К раку яичка?

– К решению разорвать помолвку.

– Не так хорошо, как к раку яичка. Примерно так хорошо, как ты предполагаешь.

– Так хорошо или нет? – Я улыбаюсь.

– Смотря какой смысл ты вкладываешь в слово «хорошо», – отвечает он, тоже расплываясь в улыбке. Затем, уже серьезнее: – Но это было правильно. Закончить все одним махом. Короткое счастье не стоит долгих страданий. Моя… бизнес-модель основана как раз на этом.

– Уверена, мой отец сказал бы – так назначено судьбой.

– Разорвать помолвку или сидеть с тобой в отеле Сиэтла после того, как разорвал помолвку?

– Тео… – Но мне больше нечего добавить, так что ладно уж. Разрываю вафлю пополам, протягиваю ему кусочек. Он берет, но не ест.

– Значит, ты получила мое сообщение, – он не спрашивает, а утверждает.

– Ты же знаешь, что получила, – я вздыхаю. – Ванесса тебе сказала… и я сама тебе сказала, на Рейнире.

– Я не должен был его отправлять, да?

– Нет… да… я хочу сказать…

– Потому что обычно я веду себя куда пристойнее. Когда могу прочитать чужие мысли.

– А я читала о тебе в «Таймс».

– Так ты читаешь обо мне в «Таймс»? – Закинув руки за голову, он откидывается на стуле и подмигивает мне, и я его ненавижу (и люблю!), потому что он такой, мать его, неотразимый. Он всегда таким был.

– Я на нее подписана.

– Уверен, что не подписана, – говорит он и смеется. – На сто процентов.

Я тоже смеюсь, потому что он прав; не такая я женщина, чтоб подписываться на «Таймс». Мысленно я отмечаю, что неплохо хотя бы скачать приложение, когда Тео уйдет.

– Я рада, что ты написал мне, – признаюсь я наконец. – И да, знаю, что уже говорила… но, Тео, так и есть – сочувствую, что у тебя рак. Я могла хотя бы попытаться найти нужные слова и ответить тебе.

– Сочувствуй моему яичку, – говорит он. – У меня-то все хорошо.

– Оно было хорошим яичком.

– Да. И мне очень его не хватает.

– Ох, – я расправляю плечи; мои глаза блестят.

– Хреново быть мной, – он тоже расправляет плечи; его глаза блестят еще ярче.

– Да ну брось, у тебя все классно.

– Да сама брось. Моя жизнь могла сложиться куда лучше.

Телефон, лежащий рядом со мной на подушке, вибрирует, и чары рассеиваются.

– Надо ответить, – говорю я. – Семейная катастрофа.

– В ваше семье это обычное явление.

17

С Тео мы расстались по моей вине. Не знаю, видит ли и он причину в этом, но так и есть. Может быть, «вина» – не самое подходящее определение. Отношения заканчиваются. Люди расстаются. Такова жизнь. Не хочу цитировать отца, но так предопределено. Поэтому, когда мы с Тео расстались, я списала все на предопределенность, посчитала, что судьба приготовила мне нечто иное. А потом судьба подарила мне Шона, и я поняла все, что произошло между мной и Тео: его больше не было в моей жизни, это место занял Шон. Такой подход снял с меня ответственность и переложил вину на Вселенную.

Но в прошлых отношениях есть смысл. Увидев знакомое имя, всплывшее в старой переписке, вы, должно быть, подумаете: «Слава богу, что я избежала этой участи», или, например, «он неплохой парень, просто мне не подошел». Но я никогда не руководствовалась этой логикой, вспоминая Тео. Мы были вместе, а потом – сами по себе. Я могла бы сколько угодно верить в предопределенность, но, когда я была честной с самой собой, когда воспоминания и ностальгия вынуждали меня гуглить информацию о нем и думать – а вдруг? – я понимала, что дело не только в предопределенности. Я сама все разрушила, вот и ответ.

Шон и Тео; Тео и Шон. Возможно ли любить двоих одновременно? Ванесса, когда мы обсуждали с ней эту тему, сказала: по-настоящему двух людей одновременно любить нельзя, но две большие любви в жизни быть могут. У нее таких любовей было три, и, то и дело разбивая своим избранникам сердца, она тем не менее вызывала в них желание. Она не удалила их из друзей на «Фейсбуке», она по-прежнему время от времени спала с одним из них (Райаном), когда они оба оказывались пьяными в одно и то же время; потом он несколько дней писал ей сообщения, надеясь начать все сначала; я всегда думала, что раз им удалось сохранить такие хорошие, дружеские отношения, может быть, их связывала не любовь. Может быть, мужчины принимали за любовь какое-то иное чувство к Ванессе – можно ли находиться на одной орбите с человеком, который того и гляди перевернет планету?

Но тем не менее.

Мы с Тео встречались три года, прежде чем я все испортила. Сокращенная версия: он предложил мне переехать в Сиэтл, я отказалась. Этой версии приходилось держаться, потому что, начав вспоминать, что произошло на самом деле, я уже не простила бы себя за такой косяк. Разве все это не странно? Этот когнитивный диссонанс, который мы начинаем ощущать со временем? Мой отец выстроил целый мультинациональный конгломерат вокруг этого когнитивного диссонанса, как бы ни старался доказать прямо противоположное: будто план Вселенной – не рефлексии по поводу прошлого, не попытки рационализировать наш выбор и наши недостатки, а принятие этого выбора и отношение к недостаткам как этапам жизненного пути. Сдается мне, когда я разрушила наши с Тео отношения, я понадеялась на этот план: будет так, как должно быть, и если я все испортила, я получу, что заслужила – именно это сказал бы отец. Таков мой жизненный путь; хотя легче от этого не становилось.

Мой когнитивный диссонанс и мой идиотский план Вселенной не смогли изменить того, что произошло: со временем воспоминания стираются, но самые искренние все так же саднят.

После двух лет отношений Тео решил, что не верит в браки. Это признание не шокировало меня; он был единственным ребенком у родителей, державшихся вместе ради его счастья, которое, конечно, не было для него счастьем. Его одиночество вылилось в необходимость быть уверенным, что все в жизни должно иметь смысл; отсюда его навязчивая потребность в логике и порядке, которые привели его к успеху, сделали «лицом будущего». Во многом он был полной противоположностью моего отца: да здравствует рациональность, только доказательство делает реальное реальным. И хотя Тео время от времени общался с моим отцом и кивал, когда тот разглагольствовал по поводу предопределенности нашей встречи, на самом деле считал его мошенником.

Он не видел смысла в браке и очень быстро, честно и ласково рассказал мне о своих идеях. Мы как раз ехали домой со свадьбы Райны и Джереми, которая проходила в ресторане Центрального парка. Получилось грандиозное событие: пришли пятьсот самых близких друзей моих родителей, пригласили духовой оркестр, а ваз с тигровыми лилиями было больше, чем вы можете себе вообразить. Сейчас Райна уже ничего не помнит, но в тот день она была очень, очень счастлива. Когда ребе провозгласил, что Джереми может поцеловать невесту, она напрыгнула на жениха и повалила его на землю; когда же наконец Райна смогла от него оторваться, то торжественно подбросила вверх букет и завопила: «Теперь я Райна Фарли!»

Я думала, что свадьба получилась прекрасная, как и положено свадьбе, но Тео, очевидно, считал иначе. А поскольку Тео считал иначе, я тоже начала сомневаться. В конце концов, это он всегда принимал решения, он был экспертом по части того, как следует поступать. Когда я не была в чем-то уверена (то есть почти всегда), он был уверен во всем. Он настоял, чтобы я стала рекламщиком, помог съехать от зловредной соседки по общежитию, он советовал мне больше общаться с Райной, больше читать, найти для себя дело, которым хочу заниматься, и заниматься им (это мне так и не удалось).

Поэтому, когда мы с Тео, уже вернувшись со свадьбы, вытянулись на диване и он сообщил мне, что брак, по его мнению, бессмыслен, я не стала спорить. Он сказал – его родителей связывала необходимость, а не любовь. Он никогда не хотел идти праведным путем, так зачем теперь менять мнение? Он любит меня больше, чем кого бы то ни было до меня, но хорошо обдумал все факты экономики (несомненно, существует экономика брака) и пришел к выводу, что законный союз не имеет смысла.

Я кивала, пока он чесал мне пятки, и говорила: да, я понимаю, я вижу, почему брак не имеет смысла. Откуда мне было знать? Может, и впрямь не имеет.

А потом ему предложили должность в Сиэтле, и он захотел, чтобы я перебралась туда с ним. Мы ехали в машине из Саг-Харбора, где провели выходные, и он попросил меня об этом. Я любила его больше всех на свете и все же, не сомневаясь, сказала: нет.

Даже сейчас, когда я вспоминаю этот день, я чувствую тот же импульс, и то же чувство подступает к горлу. Нет. Это слово вырвалось у меня так резко, так неожиданно, что я не знала, как реагировать. Я никогда раньше не принимала поспешных решений.

Он выключил радио и на протяжении следующих двадцати миль обдумывал мои слова. Видимо, обдумывал план, как меня переубедить. У него всегда был план, как кого-нибудь переубедить. Откинувшись в кресле, я позволила ветру играть моими волосами и ждала, пока Тео начнет меня переубеждать. Но он лишь задал короткий вопрос:

– Почему?

И я, к своему удивлению, ответила:

– Потому что я верю в браки.

Тогда он сказал:

– Но ведь брак не имеет смысла.

Я не ответила, потому что не было никаких причин утверждать обратное; во всяком случае, я их не видела. Вряд ли мои родители могли служить примером, вряд ли я могла привести хоть один аргумент в свою пользу. И да, отчасти я в самом деле не хотела перечеркивать так называемое долго и счастливо, которое наступает после клятв в вечной любви, трехъярусного торта и самых дорогих людей в качестве свидетелей.

Он спросил:

– Почему ты раньше не сказала мне? Зачем было так долго ждать?

Я ответила:

– Не знаю.

Потом помолчала и добавила:

– Но ты же не думаешь о том, как заставить меня с тобой согласиться?

Он покачал головой; в его глазах стояли слезы.

– Не в этот раз. Нет. Не собираюсь.

18

Минни Чендлер от Уиллы Чендлер-Голден.

Тема: Где ты?

Привет, мам.

С тех пор как ты уехала в Палм-Бич, от тебя никаких новостей. У тебя все хорошо? Я знаю – Райна смогла с тобой связаться после того, как Оливера арестовали, она благодарна тебе за залог, но больше ты на связь не выходила, и мы волнуемся. Я, как ты знаешь, в Сиэтле, пишу книгу в соавторстве (может статься, писателем в нашей семье будет не только папа!), и все… хорошо. Мне так кажется. Не могу сказать точно. Я просто выполняю задания Ванессы, довольно глупые – например, подойти к двадцати незнакомцам и сделать им комплимент или освоить горный велосипед (по-моему, я вчера сломала мизинец, но все в порядке, я наложила на него шину из ватных палочек); она даже заставила меня подняться на Рейнир. Знаешь, что такое Рейнир? Это ад. Это ад на земле, мама. Сегодня дождь, поэтому у меня есть время на переписку.

Пожалуйста, свяжись со мной или Райной и сообщи нам, что не отправилась в Бали с каким-нибудь миллиардером в отставке. А если отправилась – по крайней мере не забудь вписать меня в завещание.

И, прежде чем ты спросишь, – с Шоном я не общаюсь, но надеюсь вскоре увидеть Никки. Квартиру мы потеряли, все вещи в гараже – это отлично символизирует нашу семейную жизнь.

Целую, Уилла.


P.S. Может быть, ты знаешь – Олли под домашним арестом и живет у Райны. Если ты в городе, остановишься у нее и последишь за ним, будем тебе благодарны.


Уилле Чендлер-Голден от Минни Чендлер.

Тема: Ответ на: Где ты?

Здравствуй, милая Уильям!

Прости, что целую неделю с вами не общалась. Время, проведенное без твоего отца и вообще без семьи, сильно меня изменило, и, когда я вносила залог за освобождение Олли (разве не об этом мечтает каждая мать?) три дня назад, ко мне пришло духовное просветление. Вот в чем оно заключается: я люблю свою семью, и все такое, но с меня хватит! Пора мне пожить для себя, моя милая. Мне уже шестьдесят шесть, и я хочу наслаждаться преклонными годами, не будучи втянутой во всякое дерьмо, в которое вечно вляпывается эта семейка. Я словно вырвалась на свободу! Попробуй, милая, скажи – пошло оно все на… Давай, попробуй! Ты всегда была похожа на меня, и твой отец, черт бы его побрал, непременно сказал бы тебе, что нет никакого смысла кричать во Вселенную «Да пошло оно все на!..», это ничего не изменит, но, черт возьми, это так прекрасно!!!

Я пришла к духовному просветлению с помощью новой подруги, Нэнси Барнс. Помнишь Нэнси? Ты видела ее много лет назад – пожалуй, двадцать, – когда мы все отдыхали в «Брейкерсе». С тех пор мы с ней не виделись, но внезапно столкнулись на медитации – она тааааак расслабляет! – и быстро сошлись. Нэнси по-новому раскрыла мои чувства, мои эмоции, и, если говорить начистоту, мой сексуальный потенциал, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой просветленной.

Я пока не вернусь в Нью-Йорк. Но продолжай писать мне, милая. Я знаю – у вас с Шоном все плохо, но в один прекрасный день ты обретешь то же счастье, что я обрела с Нэнси.

Целую, мама Минни.


P.S. Поскольку я пока не общаюсь с твоим отцом, он забрасывает меня письмами. Очень на тебя злится. Потом расскажу поподробнее. Мы с Нэнси идем на вечерний массаж.


Уилле Чендлер-Голден от Райны Чендлер-Фарли.

Тема: Какие планы?

Уилла, твой брат меня с ума сводит. Не только меня, но и Глорию. Джереми в Берлине, вне атмосферы безумия, и я совсем не расстраиваюсь по поводу его отъезда, потому что иначе пришлось бы еще и с ним возиться. Олли проводит у меня в гостиной мастер-классы по йоге. Да, честное слово. Сегодня утром Дженнифер Энистон попросила у Глории полотенце и чай с лимоном. Тем временем я усердно тружусь на благо брата. Не то чтобы я упрашивала тебя вернуться домой – я не осуждаю твой побег, – но тем не менее лучше бы ты вернулась. Через три недели мы идем в суд. Хорошо бы ты хоть тогда была с нами.

Райна Чендлер-Фарли, адвокат

«Партнер Уильямс, Расселл и Чанс»

E-mail фирмы: rcf@wrc.com


Николасу Абрамсу от Уиллы Чендлер-Голден.

Тема: Как ты там?

Никки, мы уже несколько дней не общались. Расскажи, как у тебя дела? Я написала дяде Шону письмо – ну хорошо, не одно, а три, – но не могу решиться их отправить. Как думаешь, надо? Или у него кто-то появился? Ты знаешь женщину по имени Эрика Стоппард? Она красивее меня? Не знаешь, зачем я спрашиваю советов у двенадцатилетнего парня? У тебя когда-нибудь была подружка? Мне бы пригодилась эта информация, прежде чем я продолжу с тобой советоваться. Знаешь что? Лучше не отвечай на мое письмо. По-хорошему, я должна ненавидеть твоего дядю, поэтому давай притворимся, что так и есть.


Уилле Чендлер-Голден от Николаса Абрамса.

Тема: Ответ на: Как ты там?

Дорогая тетя Уилла,

Может, мне и двенадцать, но я же слышу ваш крик о помощи. Я сказал дяде Шону, что он засранец и должен вам написать. У меня уже была девушка, Мара Голдштейн, но ей поставили брекеты, так что мне разонравилось целоваться с ней по-французски, и мы расстались. И кстати, если уж говорить о Голдштейнах, я открыл для себя иудаизм. Что скажете насчет идеи принять гиюр? Это обряд обращения, если вы не знаете.


Райне Чендлер-Фарли от Уиллы Чендлер.

Тема: Наша мама

Райна, я на 99% уверена, что мама стала лесбиянкой. Нам нужно это обсудить.

19

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Шаг второй: Боритесь с бездействием!

Вкратце: Должно быть, самое пугающее – отказаться плыть по течению, бросить якорь и сказать: с меня хватит! Хватит наблюдать, как жизнь проходит мимо, хватит сидеть в зоне комфорта, хватит отказываться от большего, чем вы можете себе позволить. Мириться с бездействием – черта, наиболее свойственная людям, и мы не ждем, что вы легко сможете этому противостоять. Но когда это случится, вы почувствуете в глубине души, в глубине сердца, что вы – старый добрый вы – обладаете способностью все изменить.

* * *

Написав Никки, я тут же об этом пожалела, но во всем виновата Ванесса – это она меня убедила… ну, в какой-то степени. Вторая глава книги обязывает.

– Рискни бороться с бездействием! – умоляла она сегодня, когда мы ехали болеть за «Маринерс» на Сэйфко-филд[20]. Она не требовала от меня писать Никки (то есть опосредованно Шону), но если бы она узнала про письмо (а я надеюсь, что она не узнала!) и стала надо мной глумиться, мой ответ был бы таков: я ни за что в своей жизни не боролась по-настоящему, поэтому если уж решила за что-то бороться, пусть это будет мой муж. Так я преодолеваю бездействие, так я переписываю свой план Вселенной; в конце концов, тогда я просто позволила Шону уйти. Я, даже не пикнув, дала ему возможность вывести идиотские правила псевдоразрыва отношений; не закатила скандал, не запустила в него какой-нибудь сковородкой, не заявила, что мы вообще-то давали друг другу клятвы и глупее его идеи я в жизни ничего не слышала. В конце концов, мы ведь были Шиллой! Может быть, сейчас для меня бороться с бездействием – значит пытаться вернуть мужа. Поэтому, когда Ванесса остановила машину в Пайонир-сквер, я нажала на «отправить».

Выкуси, бездействие!

Ванесса решила купить нам билеты, когда консьержка заявила: все неженатые люди соберутся в двести десятой секции. Очевидно, каждый холостяк поблизости будет в активном поиске. Я попыталась возразить, но Ванесса сказала: рискни, Уилла! Если ты несколько часов проведешь за поеданием попкорна в компании какого-нибудь красавчика, умрешь ли ты от остановки сердца?

Я втянула щеки и сказала: не думаю.

– Ну и прекрасно, а то я начала сомневаться.

– Но я лет десять не была в компании холостяков…

– В том-то и дело, – прервала она, – может, хоть повеселишься.

Теперь, на трибуне, Ванесса говорит мне:

– Черт возьми, как прекрасно смотреть бейсбол чудесным летним вечером. Арахис, и шум толпы, и пиво. И мужчины… Ты всех мужчин рассмотрела?

Я запускаю руку в стакан попкорна, а другой незаметно листаю почту – не так незаметно, как мне кажется, потому что Ванесса возмущается:

– Какого черта, Уильям? Можешь ты на секундочку оторваться от телефона? Кого ты там высматриваешь? Своего рыцаря в сияющих доспехах?

Что-то меня выдает – ладно, меня выдает мое лицо, потому что оно всегда меня выдает, – и Ванесса говорит:

– Пожалуйста, скажи – ты ведь не пишешь Шону?

Я отвечаю (честно):

– Нет, не пишу.

Тем временем на поле кто-то из «Маринерс» машет битой, мяч летит к трибунам, толпа встает, приветствуя его; мы тоже встаем, хотя и непонятно почему – мы ведь не следили за игрой; потом мяч приземляется, толпа утихает и садится.

Ванесса, развалившись на пластмассовом сиденье, разглагольствует:

– Не понимаю я, в чем штука. Зачем ты пишешь ему? Хочешь, чтобы он вернулся? Человек, который составил список правил вашего разрыва!

При этих словах какой-то крутой парень поворачивается ко мне и говорит:

– Я не хотел подслушивать, но не сукин ли сын?

– Я и говорю, – Ванесса протягивает ему руку. – Я – Ванесса, а это Уилла. Мы из Нью-Йорка.

Он говорит:

– Я боюсь девушек из Нью-Йорка.

А она отвечает:

– Мы не кусаемся.

Он наклоняется ко мне и заявляет:

– А я был бы не против, чтоб меня покусали.

Я закатываю глаза, смотрю на сумрачное небо и понимаю – мне никогда не стать такой, как Ванесса, потому что она вообще ничего не боится.

Я предлагаю крутому парню поменяться местами, и начинается неловкая возня; наши тела прижимаются друг к другу, хотя мы очень стараемся не прижимать их друг к другу, перемещаясь на соседнее место. Друг крутого парня склоняется ко мне так близко, что я чувствую исходящий от него запах пива, и говорит:

– Привет, я – Билл.

Прежде чем я успеваю ответить, на поле вновь раздается громкий треск.

Толпа вновь встает, на этот раз вопя еще громче, и еще громче, и волна адреналина проносится по двести десятой секции. Я смотрю вверх и вижу белую вспышку света, мяч, летящий прямо на меня. У меня нет с собой перчатки, и я понимаю – это глупо, это настоящий идиотизм – хватать мяч голой, незащищенной рукой, но я все равно его хватаю. Я борюсь с бездействием, борюсь с попытками крутого парня поймать мяч, использовать свой шанс. Я вытягиваю руку и чувствую его – горячий кожаный мяч в моей ладони.

– Охренеть! – визжит Ванесса.

– Это было круто! – кричит крутой парень.

Билл заключает меня в медвежьи объятия, а я, к обоюдному удивлению – поддавшись эйфории момента, – наклоняюсь к нему и целую.

Вся двести десятая секция вопит и показывает на меня пальцами; я отрываюсь от Билла и встаю, чтобы толпа могла увидеть меня, мое лицо на экране в тридцать метров шириной. Счастливое лицо, смелое лицо. Лицо человека, который не сплоховал, когда кто-нибудь другой точно отказался бы. Я машу рукой, и стадион вновь взрывается воплями.

– Извини, что поцеловала, – говорю я Биллу, когда мы садимся на место.

– Да я и не возражал, – отвечает он и смеется.

– Такого больше не повторится.

– Лучше один раз, чем ни одного.

Я киваю и понимаю, что он прав. Лучше один раз, чем ни одного.

Пятнадцать минут спустя боль наконец дает о себе знать. Я смотрю на свою руку и вижу – пальцы раздулись, как хот-доги, а ладонь стала красно-синей.

Я знала, говорю я себе, когда не получается сложить кулак. Из погони за звездами ничего хорошего не выйдет.

* * *

Тео встречает меня в пункте неотложной помощи госпиталя Харборвью.

– Свидания в медпунктах – наше хобби, – говорит он.

– Я просила Ванессу не звонить. Могла и без тебя обойтись, – отвечаю я.

На самом деле я не то что просила, я умоляла Ванессу не звонить Тео и вместо этого пойти куда-нибудь выпить с тем красавчиком – так меня достал ее проект, и я до смерти хотела хоть немного отдохнуть от всех этих психоэкспертиз, пусть даже в больнице.

– И потом, это не свидание. Если только ты не мазохист, – добавляю я.

– Приму к сведению, – заявляет он, придерживая для меня дверь, хотя она автоматическая и вполне в состоянии сама себя придерживать. – Что касается мазохизма, этим я не страдаю – сама знаешь.

Я знаю. Еще я знаю, что он отлично готовит, всегда приносит домой цветы, укроет одеялом, если заболеешь, и скажет – с большой долей юмора, так что не захочется после его слов покончить жизнь самоубийством, – когда тебе пора почистить зубы. Он не мазохист. Но он не захотел на мне жениться. Так что я стараюсь в свою очередь не заниматься мазохизмом и не считать нашу встречу свиданием. От боли я корчу гримасу, и Тео ее замечает.

– Пошли, я знаю главврача. Тебя пропустят без очереди, – он берет меня за здоровую руку безо всякой задней мысли, не замечая интимности момента, когда наши пальцы переплетаются, и ведет по коридору. Немедленно появляется врач, заключает Тео в объятия, хлопает по спине и говорит:

– Чем тебе помочь, приятель? Я приехал, как только увидел твое сообщение.

Потом смотрит на мои израненные пальцы цвета баклажана.

– Вы в самом деле поймали голой рукой бейсбольный мяч?

– Я, наверное, идиотка. Но я пыталась бороться с бездействием, и ничего у меня не вышло.

– Вышло, – говорит Тео и достает из моей сумочки мяч. – Рука пройдет, а он навсегда останется с тобой. Он будет воспоминанием о вечере, когда ты не испугалась поймать то, что шло к тебе в руки.

Антидепрессант, который дал мне врач, начинает действовать, и я понимаю метафору. Конечно, Тео имеет в виду нечто большее, чем мяч. Я глажу здоровой ладонью его щеку и говорю:

– Ты такой милый.

Хотя мне хочется добавить:

– Ты не захотел взять то, что шло к тебе в руки. Ты не веришь в брак.

Тео шепчет:

– Да ты под кайфом!

Они с доктором хихикают, и я тоже – ну точно, под кайфом. Медсестра накладывает гипсовую повязку, рядом сидит девочка лет шести – щеки мокрые от слез, тощие косички вяло свисают крысиными хвостиками.

– Что случилось, солнышко? – спрашивает Тео. Подбородок малышки дрожит, и за нее отвечает мама:

– Мы миллион раз ей говорили – не надо лазить на книжную полку, чтобы достать пульт. Вот полка и свалилась вместе с ней.

Из глаз девочки тихо катятся слезы.

– Все хорошо, малышка, – говорю я. – Я тоже никого никогда не слушаю.

– Правда? – спрашивает она очень тихо.

– Правда. Ты себе представить не можешь, сколько раз мне нужно говорить одно и то же, чтобы до меня дошло.

Я чувствую, как Тео легонько сжимает мое плечо.

– На моем гипсе будет радуга, – говорит девочка. – Они сказали – нарисуют мне радугу.

– Тогда я тоже хочу радугу. Это так мило – радуга на гипсе! – закрываю глаза, и комната плывет. Вновь открываю их и боюсь смотреть на Тео, хотя знаю – он рядом, он поддерживает меня.

– А ты веришь в лепреконов[21]? И в горшочки с золотом? – спрашивает она.

– Я во все верю.

Еще я верю, что, когда действие антидепрессанта пройдет, я разуверюсь во всем остальном.

* * *

Ванесса убеждает меня пойти на свидание с Тео.

– Рискни, – повторяет она, пока мы бродим по Пайк-Плейс-маркет[22], выбирая свежие нектарины.

– Меня это начинает раздражать, – отвечаю я. – Ты заставляешь меня делать только то, что мне не нравится.

– Совершенно верно. И в этом я права. Разве сейчас – худшее время в твоей жизни?

– Поход в горы уж точно был худшим воспоминанием. Но признаю – бейсбол оказался не так уж плох. Если не считать этого, – я машу перед ней рукой в радужном гипсе.

– Хм-м… Но зато мы изменили твой план Вселенной.

– Ну я не особо продвинулась. Не буду же я делать дреды и играть на барабане.

– Неплохая идея, – она записывает в телефон «играть на барабане». – Никто не говорит, что двигаться нужно в этом направлении, но по крайней мере у тебя сложилось представление, какой еще могла бы быть твоя жизнь. Какой она может стать. Ты открываешь новые перспективы.

– С Тео. Ты хочешь, чтобы я открывала новые перспективы с Тео.

– Нет, не с Тео! А может быть, и с Тео. Дело тут не в нем. Дело в том, чтобы позволить себе новые возможности! Хватит бояться неизведанного!

– Ты забыла – Тео не захотел на мне жениться. И потом, я собираюсь бороться за Шона.

– Хм-м-м, – мычит она в ответ.

– Хм-м-м, – передразниваю я.

– Да сходи уж, – выдает она наконец. – Что такого страшного может случиться?

* * *

Следующим вечером Тео ждет меня возле университета. Я не согласна на обед. Он пригласил меня на обед, думал, я скажу – В.А.У.; но обед для меня – нечто слишком уж рискованное… поскольку, хоть я и сказала Ванессе, что бороться с бездействием для меня – пытаться вернуть Шона, все же я не могу не думать о Тео. После посещения больницы я поминутно вспоминаю о нем: как его рука сжимала мое плечо, как он смеялся над моей неуклюжестью, как он всегда приходит мне на помощь, когда я и сама не осознаю, нуждаюсь ли в его помощи. Я не хочу думать о Тео – бороться с бездействием, думать о Шоне! – и потом, в моей-то ситуации и без Тео есть над чем задуматься.

О чем мне думать, кроме Тео:

1) О маме – лесбиянке преклонных лет.

2) О реакции Райны на эту новость – мы должны немедленно ехать за мамой в Палм-Бич и тащить ее домой!

3) О том, какие новости сообщила телепрограмма «Аксесс Голливуд»: известные любители йоги стали носить на шее серо-коричневые повязки, потому что серо-коричневый – цвет мира; так сказала Холли Берри Билли Бушу вчера вечером. Все это – в защиту Оливера.

4) О странице Шона на «Фейсбуке», которую я вчера снова просмотрела как следует, благо находилась под воздействием антидепрессантов. Я на девяносто девять процентов уверена – он не в курсе, что каждый раз, как он заходит на JDate.com, эта информация высвечивается в его профиле. Это странно по ряду причин: во-первых, Шон, такой технически продвинутый, не может этого не понимать; во-вторых, довольно глупо со стороны JDate.com не учитывать, что пользователей может смущать такой расклад. Но, может быть, они думают – одинокие люди увидят, что другие одинокие люди, причем нормальные, пользуются этим сервисом, и ничего. Отсюда вопрос – считает ли Шон себя одиноким, и если да, то думать нужно об этом, а не о своем бывшем парне. Я и правда много об этом думаю, но меньше, чем полагается. Уверена – Цилла Цукерберг нипочем не стала бы просматривать страницу Марка, если бы он ее бросил. Уж скорее взломала бы «Фейсбук» – в буквальном смысле взяла бы и взломала к чертям. Я много размышляла об этом вчера вечером и наконец вышла из Сети, но прежде проверила профиль Эрики Стоппард. Однако все ее фотографии скрыты от посторонних – вот дерьмо.

5) О Никки, который, находясь в Пало-Альто (или, как он выражается, Падло-Альто), открыл для себя Бога. Или свои еврейские корни. Все его письма начинаются и заканчиваются словом «Шалом» – вряд ли он шутит. Надо бы побольше почитать о психологии двенадцатилетних подростков и о том, нормален ли такой вариант развития событий. Еще надо бы написать его маме, но, надеюсь, это уже сделал Шон. Но Шона не спросишь, а сама поднимать панику я не хочу. Ну что я напишу Аманде? «Милая Аманда, твой сын уверовал в Бога. Наверное, нам следует вмешаться?» Нет. Это глупо.

* * *

Когда я замечаю Тео, он стоит напротив библиотеки и смотрит в телефон. На нем джинсы цвета хаки и голубая рубашка на пуговицах; он только что в качестве приглашенного гостя прочитал аспирантам лекцию «Искусство убеждения». Рукава он закатал и скорее напоминает студента, чем профессора. Начало июля в Сиэтле – чудесное время. Небо ясное, голубое, свежее; но все напоминает, что лето не продлится вечно. Не слишком жарко, не слишком холодно; воздух чист и заряжен оптимизмом. Деревья – словно из детской сказки; на территории студгородка они, полные жизни, склоняются над головой, укрывают от внешнего мира.

Я смотрю на Тео, пока он что-то рассматривает в телефоне, решает какую-то проблему, которая важнее меня, и я думаю: что случилось бы, скажи я ему «да» – тогда, в машине. Я, конечно, действовала импульсивно, но не могла же я взять свои слова обратно; а раз он не попытался меня убедить – я ждала, что он меня убедит, и тогда я соглашусь, – то не могла же я умолять об этом.

Увидев меня, он улыбается.

– Я был уверен, что ты придешь.

Я подхожу к нему.

– Честно говоря, я и сама была уверена.

На самом деле это не так. Я не была уверена вплоть до последнего момента. Я сказала бы ему правду, будь у меня достаточно смелости. Но ее недостаточно, поэтому я просто подхожу ближе и целую его в щеку. Он притягивает меня к себе.

– Хорошо выглядишь.

– Конечно, по сравнению с тем, как выглядела в походе… и на следующий день, завернутая в простыню. Ах да, еще в больнице.

– Тоже верно.

– Так что сейчас просто шикарно.

– Ты и раньше была классная, – он улыбается и поправляет очки.

– Ты врун несчастный, – замечаю я, и он улыбается еще шире.

– Красивый гипс.

– На нем радуга! – Я машу рукой у него перед носом.

– Здорово, – говорит он. – Пойдем.

– Куда? – интересуюсь я. – Я нигде не была.

– Давай пойдем куда глаза глядят, – он берет меня под локоть. – Давай заблудимся.

* * *

Существует секретный проход через студгородок – во всяком случае, так сказал Тео. Может быть, он просто пытается меня заинтриговать и закадрить, поэтому и ведет так называемой нехоженой тропой. Потому что никакой это не проход. Мы идем по пустынным дорогам, мимо административных зданий, мимо построек в изысканном готическом стиле – и наконец остаемся совсем одни. Изредка попадется студент или аспирант, кивнет – и нас снова только двое. Тео рассказывает мне, как обнаружил у себя рак – однажды утром, когда мылся в душе, а я ему рассказываю, что не знаю, куда катится моя жизнь (я и в самом деле не знаю, куда катится моя жизнь). Столько всего изменилось у него и, по сути, почти ничего не изменилось у меня. Мы не затрагиваем тему Шона, а я не смею спросить, как он сделал предложение своей бывшей невесте, если не верит в браки.

Я хочу спросить: «Значит, ты любил ее больше, чем меня? Значит, ты хотел жениться – только не на мне? Значит, ты думал, что не сможешь вечно любить одну женщину, а потом понял – сможешь, только не такую никчемную, не такую неуверенную в себе?»

Но я ни о чем этом не спрашиваю – так проще. Я все еще замужем, и мы просто выбрались на прогулку. Мы идем и идем, пока не оказываемся у озера Вашингтон. Уже смеркается, и солнце расцвечивает воду всеми цветами, какие только можно вообразить: розовым, алым, голубым, зеленым; они сливаются, и рождается волшебство. Проплывают две лодки, а следом – команда гребцов университета. Гремит голос тренера, слишком громкий для ее худенького тельца; весла и руки синхронно поднимаются и опускаются. Облокотившись на перила, мы смотрим на озеро и почти ничего не говорим – просто наслаждаемся прозрачным воздухом, солнечным теплом, радостной неопределенностью.

По каналу, ведущему в открытое русло, несется моторная лодка; три парня в ней пьют пиво и наслаждаются вечером. Заметив нас, один из них кричит:

– Эй, чувак! Чего завис? Целуй ее!

– Ну уж нет, – отвечает Тео.

– Давай-давай! – вопит парень.

– Думаешь?

– Вперед! – ревет другой.

– Да не надо! – кричу я. – Все хорошо!

– Можно и получше! – заявляет парень в лодке.

– Нет, правда хорошо! – Я чувствую, как краснеют мои щеки, а сердце начинает биться быстрее.

– Давай! Давай! Давай! – скандируют все трое в унисон. Тео пожимает плечами. Улыбается. И целует меня. А поскольку я стараюсь бороться с бездействием и, если уж совсем честно, – поскольку сама этого хочу, – я позволяю ему себя поцеловать.

* * *

Потом он проводит меня на стадион Хаски[23] – у него личное разрешение, потому что он как-то работал с командой, и мы вдвоем сидим на стадионе в пятьдесят ярдов, потому что можем себе это позволить. Стемнело, но огни горят, и я снова чувствую себя старшеклассницей, хотя, когда я была старшеклассницей, никто не водил меня на ночные стадионы. Я смотрю в небо, думаю о Шоне и вспоминаю правила нашего разрыва: никаких правил нет, и я могу вести себя как угодно, делать что захочу. Думаю о Ванессе и ее теории противоположностей, о том, как один порыв способен выразить наши желания и наши инстинкты – черт бы побрал философию отца! – именно то, чему нужно следовать.

Так вот, я сижу на стадионе в сорок пять метров и стараюсь не разрушить красоту момента.

Разговор сошел на нет, и Тео, опустив глаза, смотрит на свои руки; я тоже смотрю на его руки – узкие и очень красивые. Затем он приподнимает мой подбородок и говорит:

– Не знаю, был ли я когда-нибудь счастливее.

Я отвечаю:

– Не говори так. Я даже не знаю, что делаю.

Он опускает руку.

– А кто знает?

– Ты. Ты всегда знаешь, что делаешь. Поэтому у тебя так хорошо получается.

– Что получается?

– Жить. У тебя всегда хорошо получалось жить.

Он говорит:

– Не всегда.

Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понять – он имеет в виду свое трудное детство, безразличных родителей, холодный дом, бесконечные дни, проводимые за закрытой дверью, в ограниченном пространстве. В конце концов он научился заполнять это пространство – помогая пожилой соседке, в одиночку развозя по домам мороженое. Детство Теодора осталось далеко позади, теперь оно даже не мелькнет в зеркале заднего вида. Другое время, другой человек. Я даже удивляюсь, как он еще помнит свое детство и уж тем более рассказывает о нем. Но, наверное, наши детские воспоминания – семена, из которых мы все прорастаем, как бы далеко ни вытянулись. Сколько времени понадобится моим корням, чтобы ослабить хватку?

– К тому же, – продолжает Тео, – лучше всего у меня получалось жить, когда рядом была ты.

Мне нечего ответить, поэтому я просто повожу плечами, но Тео не принимает такой ответ – на то он и Тео. Он вкладывает мою ладонь в свою, заставляет меня подняться и говорит:

– Следуй за мной.

Это мне удается лучше всего, и я подчиняюсь.

* * *

Он живет в плавучем доме на озере Юнион. Нужно время, чтобы приспособиться к легкому, но постоянному движению, покачиванию туда-сюда, словно ты находишься на корабле, который вот-вот отчалит. Тео приносит нам пиво, мы сидим на палубе и смотрим, как моторные лодки медленно скользят по воде, плывя в сторону дома.

Я стараюсь не смотреть на Тео, потому что если посмотрю, то выдам себя. Я скажу все, что думаю, в частности:

– Здесь мы могли жить с тобой вместе? Здесь мог бы быть наш дом?

– Мне так здесь нравится… почему я не выбрала этот путь?

– Почему я не сказала В.А.У.?

Он ставит пиво на столик и берет меня за здоровую руку. Я делаю небольшой глоток пива, сжимаю его руку и позволяю вести меня, куда он захочет. Тео всегда так делал. Вставал напротив меня, так что мне никогда не приходилось идти лицом к ветру. Шон тоже иногда так делал, но очень редко и очень давно. Или, может быть, мы с Шоном оба повернулись спиной к ветру и пошли в противоположных направлениях. Мы проводили так много времени, стараясь укрыться от всех возможностей жизни, что сама жизнь, во всяком случае для него, стала слишком бесцветной, слишком спокойной.

Тео целует меня в гостиной, и у меня подгибаются колени. Я уже забыла, как он целуется. Так нежно, так интимно, словно читает все твои мысли и готов двигаться, куда ты захочешь.

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Да, – отвечаю я. Потом опасаюсь, что он неправильно понял. – Не просто хорошо, даже… лучше.

Он смеется и снова целует меня.

– Уилла, не нужно объяснений. Я все понял. Я тебя знаю.

– Ты не знаешь меня новую, – я не понимаю, зачем это сказала. Откинувшись назад, он внимательно изучает меня, потом его глаза начинают улыбаться, и губы вслед за ними тоже растягиваются в улыбке.

– Я хотел бы с ней познакомиться. С новой тобой. В радужном гипсе и все прочее.

Мы падаем на диван, и он целует меня в третий раз; я растворяюсь в нем, и мне мерещится жужжание – бесконечное, оно повторяется снова и снова, будто в кухню влетел рой рассерженных пчел. Наконец оторвавшись от меня, он говорит:

– Черт, твой телефон звонил уже раз двадцать. Может, ответишь?

Его губы распухли от поцелуев, мои щеки горят от прикосновений его щетины. Я не хочу останавливаться. Бороться с бездействием – значит не останавливаться.

Но злой пчелиный рой вновь жужжит; я неохотно поднимаюсь с дивана, открываю сумочку.

Да уж, я точно нарвалась на осиное гнездо. И это гнездо – мое семейство.

20

Пропущенных вызовов: 27.

Сообщений: 23.

Голосовых сообщений: 8.

Прижавшись спиной к кухонному столу, я собираюсь с духом, чтобы прослушать голосовые сообщения, и не знаю, выдержу ли. Что-то случилось. Что-то страшное. Хорошие новости так не сообщают. Если только номинантам на «Оскар». Но не простым смертным. Не мне.

Если до меня так усердно пытаются дозвониться, это значит только одно: катастрофу. Я выдыхаю, собираю волю в кулак и трясущейся рукой нажимаю «прослушать». Думаю о людях, которых люблю, людях, которые могут неожиданно попасть в беду. Ведь никто не застрахован от непредсказуемых и опасных капризов жизни.

Шон. Никки. Ванесса. Райна. Олли. Грей. Бобби. Мама.

Нет. Никто из вышеперечисленных, из тех, чьи имена первыми пришли мне в голову. Но тот, о ком я должна была подумать в первую очередь. Потому что он сам сказал бы мне именно это. Он предсказал бы.

Мой отец. Это мой отец. Ставший жертвой той самой силы, жертвой которой он всегда ожидал стать, – неизбежности.

* * *

Сообщение от Райны Чендлер-Фарли:

Уилла! Где тебя носит, мать твою! Ну это уже никуда не годится! Ты, блин, в Сиэтле! Не на сраной, мать ее, Луне! Ты вообще сообщения не читаешь? Мы с Джереми три часа, блин, пытаемся дозвониться! Сколько у вас там времени? Часов девять? Ты по клубам шляешься, что ли? Все продолжаешь искать себя? (Шуршание и звук падения.) Господи, Грей! Я же сказала – в спальне нельзя играть в футбол! Где Глория? Так пойди и приведи! Уилла! Ты тут? Ну не важно, как только увидишь сообщение – сейчас же позвони. Это насчет отца (тишина). Может быть, когда ты наконец соизволишь взять телефон, его уже не будет в живых. Но… блин… Господи… (Очень тихо) у папы инфаркт. Обширный. Похоже, недостаточность желудочка… закупорка артерий… не знаю. Я в этом не разбираюсь. Пожалуйста… позвони мне.

* * *

Мы с Ванессой встречаемся в Боинг-Филд[24]. У компании В.А.У. свой личный самолет; Тео кому-то позвонил, не прошло и часа, и мы уже ждем вылета.

– Не думай, что я смирилась с бездействием, – говорю я Ванессе. – Не обижайся на меня, пожалуйста. Просто… мне очень нужно быть там.

– Солнышко, ты моя лучшая подруга. Я никогда на тебя не обижаюсь, – она обнимает меня. – И потом, это по-настоящему серьезная неприятность. Это жизнь. Она не имеет ничего общего с книжками из серии «Помоги себе сам».

Я крепче прижимаю ее к себе; из глаз катятся слезы. Не знала, что буду так его оплакивать. Он ведь не умер, хотя может умереть. Никогда не представляла, что буду чувствовать, когда родителей не станет, – страдания, пустоту, глупое недоумение. Бью себя по щекам, пытаясь успокоиться. Мой папа не боится смерти! Она для него – часть плана Вселенной! Почему же я ее боюсь?

Ванесса протягивает мне упаковку носовых платочков.

– Тео полетит с нами?

– Да, потому что это его самолет. И потом, у него дела в Нью-Йорке.

– Угу, – мычит она.

– Это ни о чем не говорит, – я преуменьшаю значение того, что произошло, стараясь не думать о том, что могло произойти. Мы провели вместе всего один вечер на футбольном поле. И чуть-чуть целовались. Многие старшеклассники проводят так каждые выходные. Высморкавшись, отдаю Ванессе пачку платочков. Она закатывает глаза и говорит:

– Уилла, соберись! Я понимаю, тебе сейчас плохо, но немножко-то надо соображать! Кто пускает сопли, ты или я?

Я пытаюсь рассмеяться, но получается скорее шипение, поэтому Ванесса смеется за нас двоих, а я стараюсь успокоиться и осознать значимость события: я покидаю Сиэтл, я возвращаюсь туда, где ужас и катастрофа за катастрофой, и поэтому я благодарна Ванессе, заставившей меня покинуть зону комфорта. Заставившей меня переступить через себя; и не важно, что это продлилось всего десять дней, а через шесть часов я буду дома и все пойдет по-старому.

Когда мы поднимаемся на борт, Тео включает спутниковый телевизор, выбирает Си-эн-эн. На огромном экране – мой отец.

Ведущий № 1: С прискорбием сообщаем, что наш коллега, Ричард Чендлер, для многих из нас – учитель…

Ведущая № 2 (перебивает): Даже, можно сказать, бог…

Ведущий № 1: Ричард Чендлер стал жертвой инфаркта. Детали еще неизвестны, но местные источники сообщают, что Чендлер собирался совершить заплыв в спортивном клубе Нью-Йорка, но, идя по Сикстис-стрит, неожиданно упал в обморок.

Ведущая № 2: Да, Тим, так и было. Случайный прохожий узнал знаменитого писателя и сделал Ричарду искусственное дыхание. Может быть, это спасло ему жизнь. Как известно нашим телезрителям, Ричард – автор бестселлера: «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля»…

Ведущий № 1: Гениальная книга, Одри. Она изменила всю мою жизнь.

Ведущая № 2: Не могу не согласиться, Тим. Вот еще одно наглядное подтверждение теории Ричарда. Персонал службы экстренной помощи сообщает, что, если бы поклонник творчества Ричарда Чендлера не остановился и не сделал пострадавшему искусственное дыхание, Чендлера было бы уже не спасти. В самом деле, у всего есть свои причины.

Ведущий № 1: Невероятно, Одри. Просто невероятно. Ричард Чендлер никогда еще не был таким гением предсказаний, как сегодня.

Ведущая № 2: На данный момент Чендлер находится под наблюдением врачей в больнице Маунт-Синай. Информация о его состоянии самая противоречивая, но мы надеемся – он примет то, что ему назначено судьбой. Такова его жизненная позиция.

Ведущий № 1: Давайте помолимся за нашего коллегу.

Ведущая № 2: Думаю, нам следует молиться за его семью. Ричарду наши молитвы ни к чему.

Ведущий № 1 (перебивая): Ты права, Одри. Будем молиться за его семью. Им это нужнее.

21

Райна и Джереми сидят у реанимационного отделения, сжимая в руках стаканчики с кофе и глядя в телефоны. Я вижу их, входя в коридор: яркие вспышки, резкие контуры, на всем – печать тоски. Райна кладет голову на плечо Джереми, он гладит ее по щеке, целует в лоб.

– Ну, слава богу, – заметив меня, Райна резко поднимается и проливает кофе Джереми ему на брюки.

– Я прямо из аэропорта. Как он?

– Скорее всего, жить будет, – говорит она и обнимает меня – просто сжимает в объятиях.

– О господи, – вместе со слезами выходит напряжение.

– Они снова его прооперируют, это я знаю точно, но врачи говорят – шансы высокие, – она поправляет блузку, подтягивает ремень. Снова становится прежней Райной.

– Мне так стыдно, что я оставила тебя одну…

– Со мной был Олли, – говорит она. – Конечно, ему запрещено покидать квартиру, но он все равно меня успокаивал.

– Ты носишь серо-коричневую повязку? – спрашиваю я, придвинувшись и глядя на ее шею.

– Меня Олли заставил. – Она садится, и я тоже.

– Цвет мира, – замечает Джереми и целует меня.

– Вы дозвонились до мамы?

– Я дозвонилась до Нэнси, ее приятельницы. – Райна поднимает и опускает пальцы, показывая кавычки. – Мама на сутки ушла в медитацию…

– На Палм-Бич проходят медитации? – перебиваю я.

– Как видишь, да. Но Нэнси сказала – будет с ней на связи.

– Мама просто ищет себя, – говорю я мягко. – Прожить сорок лет с отцом и его философией… и впервые выйти за рамки…

– Да я понимаю, – говорит Райна. – И дело даже не в Нэнси. Ты же понимаешь, я ничего не имею против. Мы каждый год выделяем средства в поддержку однополых браков.

– Вот как? – удивляется Джереми.

– Мы много чего делаем, о чем ты не знаешь, – говорит Райна.

– Это уж точно, – Джереми вздыхает.

– Ты просто не любишь перемены, – говорю я Райне. – Вот и все. Я поняла.

– Ну, я верю в браки. Они прожили вместе сорок лет – неужели это не имеет значения?

Я тоже верю в браки. Но вот в своем начинаю сомневаться.

Райна достает из сумки, которой ей служит рюкзачок Бобби, баночку с пилюлями. Откручивает крышку, кладет в рот пилюльку, другую протягивает мне. Я кладу ее на язык.

– Девочки, ну вы же понимаете – это не конфетки? – спрашивает Джереми. Райна не обращает на него внимания.

– Я просто хочу сказать… у папы только что случился инфаркт. Мама могла хотя бы приехать.

– Если на то пошло, то папа первый послал ее подальше, – замечаю я. – Совсем как Шон меня.

Да, наверное, мне следует пересмотреть пункт пятый: Шон – настоящий засранец!

– Может быть, вам с Шоном тоже следует попытаться все исправить, – советует Райна. – Вы же давали друг другу клятвы!

– При чем тут я? – Горечь пилюли все еще ощущается на языке. – Он придумал эти правила. Никаких контактов друг с другом, секс с другими…

– Секс с другими? – перебивает Джереми. – Ого!

– Не завидуй, – Райна шлепает его по руке.

– Я и не завидую, – отвечает он, хотя вид у него немного завистливый. – Просто впечатлен.

– В Сиэтле я решила, что буду за него бороться, постараюсь его вернуть, но… – я умолкаю.

– Но? – интересуется Райна.

Но столько всего произошло! И Тео! И папа! И я поняла, что бейсбол – на самом деле круто, и, может быть, играть на барабане тоже круто, а ходить в горы… ну, это по-прежнему ужасно, но, по крайней мере, мозоли заживают.

– Но теперь… я не знаю. Наверное, если он приедет к папе, приедет меня поддержать, я попытаюсь.

– Хорошо, – Райна откидывает голову. Таблетка начинает действовать. Похоже, ее не слишком-то интересует наша семейная жизнь. Джереми говорит:

– Я писал ему, хотел выяснить, что у него происходит.

Я готова закричать: ты видел его страницу на «Фейсбуке»? Видел, что он безвылазно торчит на JDate? В курсе, что он вовсю кадрит Эрику Стоппард? И, раз уж зашла речь, можешь найти о ней хоть какую-то информацию – сдается мне, она единственный человек в истории, не оставивший никаких следов! Но вместо этого я мычу:

– Здорово. Ну, посмотрим, что будет.

Он говорит:

– Классный гипс.

Я отвечаю:

– Долгая история.

Райна открывает глаза и, указывая на мою руку, спрашивает:

– Что, черт возьми, с тобой случилось?

Но я не успеваю даже начать свою долгую историю, не успеваю рассказать, как рисковала, как исправляла план Вселенной, рассказать о бездействии, и попкорне, и большом экране, и Билле, и, может быть, даже Тео, – я слышу голос у себя за спиной.

– Привет, – говорит голос.

И внутри у меня все сжимается.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять – это он. Но я все же оборачиваюсь, чтобы убедиться – я не сошла с ума.

Сначала вижу Никки. На нем кипа; он складывает руки и приветствует нас поклоном. А за его спиной – в кожаной куртке, футболке с логотипом Wired2Go, с волосами, обильно политыми гелем, стоит мой муж.

Шон приехал.

* * *

– Как это произошло? – спрашивает он, указывая подбородком на мой гипс, когда мы сидим в больничном буфете.

Я хочу спросить: как ты познакомился с Эрикой Стоппард? – но поскольку хочу его вернуть, говорю:

– Дело было на Сэйфко.

– Сэйфко-филд? – Он поворачивается ко мне.

– Да, Сэйфко-филд, – говорю я, зная – он заинтригован. – Ходила на матч «Маринерс», – ставлю поднос, беру фруктовый коктейль, – меня показали на большом экране.

– На большом экране? – Шон замирает, недоумевая, что бы это значило; до него доходит, что он задерживает очередь. Он смотрит на меня, спрашивает:

– С каких это пор ты полюбила бейсбол?

Я пожимаю плечами, якобы из скромности, потому что не могу же я сказать: я не люблю бейсбол, меня Ванесса заставила! Глядя на что-то напоминающее запеченные макароны – с тем же успехом это может быть и цыпленок под пармезаном, и замороженные баклажаны, – я говорю:

– Да так. Вот, поймала мяч, руку повредила.

– Ты поймала мяч, – повторяет он изумленно. – И руку повредила.

Я хочу смеяться, и смеяться, и смеяться, но я молчу, противясь самому простому, противясь очевидному: он не должен понять, что мы оба можем играть в эту игру. Оба можем составить свой план. Оба можем придумать правила и жить по ним, не спрашивая разрешения друг у друга.

Я стараюсь не вспоминать вечер в больнице, когда Тео примчался мне на помощь, и шестилетнюю девочку, которой я соврала, что верю во все, и другой вечер – когда Тео поцеловал меня на мосту, а потом у себя дома, а потом полетел со мной в Нью-Йорк. Я рассматриваю воскообразный ассортимент буфета и делаю совершенно не то, чего хочет мой мозг, хотя иногда он хочет того, чего хочет. С этим даже отец согласился бы.

Я выбираю запеченные макароны (если это они) и иду мимо очереди к кассе. Шон касается моей руки.

– Эй, – говорит он, – похоже, ты счастлива. Рад за тебя. Я тоже счастлив.

У меня в животе что-то переворачивается. Судя по всему, мой гениальный план провалился.

– Я не знала, что ты в самом деле захочешь… совсем со мной не общаться, – говорю я. – Я… переписывалась с Никки.

Наклонив голову, он берет упаковку шоколадного пудинга, срывает крышку и облизывает, потом еще раз – довольно мерзко.

– Ну… ты счастлива, я счастлив… все как надо.

Я ничего не отвечаю, поворачиваюсь к кассиру и прошу раздельный счет.

– Уилла, ну хватит, – говорит он. – Тебе станет легче, если я скажу, что скучал по тебе?

Он смотрит на меня так, словно говорит правду, словно ему тоже нелегко быть без меня счастливым.

– Станет, – отвечаю я. – Я тоже по тебе скучала.

Резко дернувшись, он ставит пудинг на поднос.

– Все так сложно…

– Почему? – спрашиваю я. Не потому что была без него несчастна, а потому что несложное для меня – важнее, чем счастливое. Я ведь Швейцария, черт возьми! Мы ведь оба признали этот факт на Match.com. Усложнять и конфликтовать – не наше занятие, мы любим легких людей, мы любим, чтобы все было спокойно и мягко, как заячьи ушки, – так почему все внезапно так усложнилось?

– Не знаю, почему все так сложно, – он вздыхает и неосознанно гладит мои волосы. – Но сложно.

Собаку Циллы Цукерберг зовут Зверь. Вы знаете об этом? Вчера вечером я снова гуглила Циллу и добавила в подписки ее страницу на «Фейсбуке». Реши я завести собаку, я бы в жизни не рискнула выбрать такую, которая будет отзываться на кличку Зверь. Я бы предпочла, например, Барби или Принцессу, может быть, Макса – если уж совсем сошла бы с ума. Но Зверь – воплощение свирепости, а я никогда не была свирепой. А жаль. Так было бы лучше.

По ряду причин я назову свою будущую собаку Золушкой. Я ничего не говорю Шону. Я не говорю – слушай, ведь мы женаты, черт возьми! Хватит перерывов! Я не спрашиваю, что случилось с Шиллой? С выходными на диване? С массажем ступней? С китайской едой? С попытками зачатия? С нашим планом?

Я должна была сказать об этом месяц назад. Я должна была сказать об этом сейчас. Я клялась себе так и сделать. Но я до смерти устала, а Шон ни в чем не уверен, и поэтому (Ванесса бы меня убила, но никто из нас не совершенен, тем более я пока еще в процессе формирования) мне проще сказать:

– Ну, может быть, мы не нарушим правила, если когда-нибудь вместе выберемся на бейсбол?

Он обдумывает мое предложение. Он обдумывает его целую вечность. Я хочу сказать: разве ты не видишь, как я изменилась? Может быть, я сказала не то, что нужно, но я сказала хоть что-то! И гораздо больше, чем раньше! Наконец он отвечает:

– Да, конечно. Мне снова нужно уехать из города, но, может быть, когда я вернусь… посмотрим. Не будем давать обещаний.

Я думаю: а что такое обещания? Просто еще что-то, что можно нарушить в мире нарушенных правил и разрушенных ценностей.

* * *

Раз мы с Шоном теперь бездомные – спасибо брату-суперзвезде, которому вздумалось выращивать марихуану у нас в шкафу, – я перебираюсь в квартиру Райны в Верхнем Ист-Сайде. Шону компания предоставила ультрамодный отель в каком-то Мясоразделочном квартале – я сделала вид, что слышала о таком. Детей до шестнадцати туда не пускают, поэтому Никки мне приходится забрать с собой.

– Ничего страшного, – говорит мне Никки в такси по дороге из больницы. – Евреев угнетали миллионы лет. Подумаешь, очередное угнетение.

Я корчу ему гримасу. Вот чудной!

– Что? Неужели вы не слышали про Песах? И про разделение Мертвого моря?

– Ты имеешь в виду Красное море? – уточняю я.

– Хм-м… – он задумывается. – Да без разницы.

Какое-то время мы молчим.

– Дядя Шон говорил с твоей мамой?

– О чем? Разве плохо обрести Бога? Я еврей, тетя Уилла, и не стыжусь этого, – он водит пальцем перед моим носом, а я думаю: интересно, смотрит ли он «Клуб 700»[25]. Или что-нибудь наподобие него. «Еврейский клуб 700» – есть такой?

– Нет. Дело не в том, что ты еврей, – я вздыхаю. – Просто, наверное, надо рассказать ей, что происходит у нас с Шоном, с моим отцом. Вряд ли она это предвидела, когда решила привезти тебя к нам на лето.

– А-а, – говорит он с чисто подростковым безразличием ко всему не имеющему отношения к его личным проблемам.

– Хотя неплохо бы сообщить ей и о том, как ты обрел Бога, – замечаю я.

Взяв меня за здоровую руку, он проникновенно смотрит мне в глаза.

– Тетя Уилла, вам тоже не поздно Его обрести. Никогда не поздно следовать своему зову.

Машина быстро несется к квартире Райны, к центру событий. Никки не совсем прав. Но и не совсем далек от истины.

* * *

Мама и Нэнси проходят через парадный вход, а мы уже успели поесть, помыться и вновь собираемся нести ночную вахту у постели отца. Оливер тем временем провел в библиотеке Райны сеанс медитации.

– Не понимаю, почему мои ученики должны страдать из-за правительства, которому вздумалось устроить эту охоту на ведьм! И вообще, после такого стресса я просто обязан восстановить внутреннюю гармонию, – заявил он, запуская блендер с намерением приготовить пшеничный смузи. Теперь он, посвежевший, более спокойный, одетый в костюм от «Лулулемон», стоит в дверях, а я неожиданно вижу в коридоре маму.

– Мама! – кричу я. Как хорошо, что она приехала!

– Мама-медведица! – произносит Оливер.

– Привет, мам, – сухо говорит Райна.

Мы по очереди подходим ее обнять, и я, к своему удивлению, начинаю плакать. Шлепаю себя по носу, стараясь успокоиться.

– Не пойму, что со мной. Ты же знаешь, я не плакса.

– Ой, солнышко, – отвечает мама, – ты как бабочка, которая обрела крылья.

Я не знаю, как на это ответить, – похоже на рекламу тампонов, которую я могла бы разослать своим клиентам, если бы еще работала в агентстве. Мама вытирает мне глаза и говорит:

– Я все понимаю, солнышко. Твой отец в больнице, а муж – сукин сын.

Прежде чем я успеваю возразить, она делает шаг вперед, выводя на сцену свою спутницу. Размахивая руками, мама восклицает:

– Это Нэнси!

Нэнси вспыхивает и опускает голову, давая понять – она не заслуживает такого внимания; но мне сразу становится ясно – эта женщина точно знает, чего заслуживает. Ее лицо мне смутно знакомо – может быть, я помню его из детства, со времен «Брейкерса», а может быть, просто видела на страницах светской хроники. Она симпатичная – блестящая кожа, за которой явно ухаживают, каштанового цвета боб – прическа, вполне подходящая ее возрасту. На ней шикарные белые капри, вокруг шеи затейливо повязан шарф, и, честно говоря, я понимаю, чем она берет. Такой женщине не нужно переписывать план Вселенной или искать способы плыть по течению. Она просто знает, куда указывает ее стрелка, и уверенно продвигается на Северный полюс, не отклоняясь от курса.

– Нэнси! – кричу я и хлопаю в ладоши.

– Красотка Нэнси! – восклицает Оливер.

– Добрый день, Нэнси, – говорит Райна и, обращаясь к маме: – Я не знала, приедешь ты или нет. Никак не могла дозвониться.

– Просто теперь моя жизнь не крутится вокруг вашего отца, – поставив сумку на столик у стены, мама взбивает волосы. У нее здоровый, цветущий, энергичный и сияющий вид. – Простите, что не позвонила вам.

– Мам, – говорит Райна. – Мы все понимаем. Но… он чуть не умер!

– Вашему отцу хорошо известно, что смерть – часть жизни. Он не хотел шумихи по этому поводу. Смерть – неизменная составляющая плана Вселенной, божественного замысла, – она изображает пальцами кавычки, и в этот момент очень похожа на Райну.

– Кто-то сказал – божественный? – в комнату входит Никки с йогуртом в руках.

– Ты носишь кипу? – спрашивает Нэнси, в первый раз соизволив заговорить.

– Да, мэм.

Она поднимает брови, якобы впечатлившись, и, поскольку никому из нас сказать больше нечего, мы направляемся в кухню, где Глория жарит свиные ребрышки. Никки отказался их есть, поскольку они некошерны.

– Я слышала, у вас в семье проблемы, – говорит мне Нэнси, когда мы стоим у кухонной стойки и накладываем еду себе в тарелки. Райна наклоняется и помогает мне разрезать мясо, потому что моей рукой в гипсе нелегко орудовать ножом и вилкой.

Я смотрю на время, которое высвечивается на микроволновке, и думаю: скоро ли врачи сообщат нам, что отец пришел в себя? Вчера они нас прогнали – сказали, он отдыхает, сказали, до операции ничем нельзя помочь, но… его с нами нет, и это неправильно. Я оглядываю всех собравшихся. Почему только одна я думаю о том, как это неправильно?

– У Шона кризис среднего возраста, – говорю я Нэнси. – Там все сложно.

– Как и всегда в браке, – отвечает она.

Райна фыркает, потом говорит:

– Простите. Вы правы. Брак – это сложно.

Я смотрю на Джереми – интересно, как он отреагирует? Но он никак не реагирует. Просто пьет вино, молча признавая: брак – это сложно, хотя его должен был бы возмутить тот факт, что это сказала его собственная жена.

– Ну, вы не замужем, – говорю я Нэнси. Это же очевидно. Она – классная независимая лесбиянка!

– Я была замужем. За прекрасным человеком. Не таким, как ваш отец, – она обрывает себя. – Простите, я не то хотела сказать. Я знаю вашего отца только по рассказам вашей матери…

– Настоящий засранец, – заявляет мама, обгрызая кость.

– Мама! – кричу я. – Он при смерти! Прекрати сейчас же! – и смотрю на Оливера, ища поддержки, но он всем видом говорит: не буду вмешиваться, намасте! Или что-то вроде этого, черт его знает. В этой семье ни у кого не найти поддержки, понимаю я и вонзаю вилку в мясо.

– Я овдовела в пятьдесят семь, – продолжает Нэнси. – Рак поджелудочной.

– Ужасно, – говорю я.

– Мы очень долго любили друг друга. Ужасно, что его не стало. Но когда он был жив, мы были счастливы, а это уже многое.

– Я восхищаюсь таким отношением к жизни, – заявляет Оливер своим потусторонним голосом, призванным успокоить. – Этого ищут мои ученики. Может быть, вы выступите на моем мастер-классе?

– Мама! – перебивает Райна. – Ты сама знаешь, у нас с папой не лучшие отношения, но… у него…

– Все у него нормально! – отрезает мама. – Все будет нормально. Ты в самом деле думаешь, что несчастная недостаточность желудочка способна вывести его из строя?

– Я думаю, никто не может контролировать недостаточность желудочка, – говорит Райна.

– Если кто и может, так это твой отец. Доктора говорят, его состояние стабильно! И потом, ты помнишь, что он говорил – когда-нибудь мы все умрем.

Тут вмешивается Никки:

– Значит, я могу не гуглить, как правильно провести шива?[26]

И мы все кричим:

– Нет!

Он говорит:

– Ну ладно.

А потом:

– Лехаим.

И выходит из-за стола.

– Да уж, в этой семье ничего неизменного, – говорит Райна, и все смеются, просто чтобы снять напряжение, а потом пьют вино большими глотками. Я снова смотрю на часы и жду, когда же сообщат хорошие новости.

– Человек обретает устойчивость, лишь найдя почву для корней, – замечает Олли.

Нэнси искоса смотрит на него, но предпочитает промолчать. Все остальные просто не обращают на него внимания.

– Прекрасно, что вы так сильно любили мужа, – говорю я Нэнси, – невзирая на… особенности.

– Ты имеешь в виду, что теперь я с твоей мамой? – Она смеется и берет маму за руку. Райна бледнеет. – Но, послушай, жизнь коротка. Главное – быть счастливым. Вот и все.

Олли вздыхает так, словно в жизни ничего гениальнее не слышал. Райна подливает себе вина, Джереми чешет шею, а я, откинувшись на стуле, думаю: жизнь коротка. Главное – быть счастливым.

Это несложно.

* * *

Уилле Чендлер-Голден от Теодора Брэкстона.

Я тут неподалеку. Может, сходим куда-нибудь выпить?


Шону Голдену от Уиллы Чендлер-Голден.

Я знаю, тебе нельзя писать, но, может, сходим куда-нибудь выпить? Или на матч? Скажем, «Янки». Это ведь бейсбольная команда, верно? (ха, ха, ха)


Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Понимаю, у тебя кризис среднего возраста. Но, может, сходим куда-нибудь выпить?


Уилле Чендлер-Голден от Шона Голдена.

Завтра занят, восемнадцатого работаю. Спишемся во вторник.


Ванессе Пайнс от Теодора Брэкстона.

Я хочу выглядеть убедительным, но боюсь навязываться. Как думаешь, что мне делать?


Теодору Брэкстону от Ванессы Пайнс.

Когда это тебе требовались чужие советы? Ты сам основал В.А.У. Вот тебе совет из следующей главы: открой глаза и начни жить.


Ванессе Пайнс от Теодора Брэкстона.

Значит, нужно всегда говорить: В.А.У.?


Теодору Брэкстону от Ванессы Пайнс.

Солнышко, уж я-то на все скажу В.А.У. Нашел кого спросить!

22

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Шаг третий: откройте глаза и сами начертите карту

Вкратце: На первый взгляд ничего сложного, правда? Откройте глаза, посмотрите по сторонам, вдохните и следуйте зову сердца. Ричард Чендлер советует прямо противоположное. Закрыть глаза. Разве так хорошо закрываться и скрываться, разве это приведет к чему-нибудь хорошему? (Ну, может быть, ваш гадкий бывший парень, который продолжает напрашиваться на секс, и заслуживает остаться в прошлом, но, дорогие читатели, мы знаем, что вы умны и вам ясна разница – скрываться от сукиного сына или от целого мира.) Попробуйте. Попробуйте сейчас (после того, как дочитаете этот параграф). Закройте глаза. Сосредоточьтесь на других чувствах. Может быть, вы услышите больше. Может быть, вы вдохнете больше. Может быть, вы лучше уловите ритм происходящего вокруг. Но потом широко распахните глаза – и вы увидите, по-настоящему увидите всю красоту, и яркость цветов, и лица, и улыбки, и радость, и горе, и мудрость мира. Разглядывайте мир, учитесь у мира, станьте большим, сильным и прокладывайте свой курс.

Чертите собственную карту. Сбейтесь с пути. Потом вернитесь. Закрыть глаза – значит закрыть дверь. Никогда не закрывайте ее, если можете оставить открытой.

* * *

Папа приходит в себя два дня спустя, во вторник. Ванесса пишет книгу, а поскольку мне заняться совершенно нечем, я собираюсь заглядывать ей через плечо и не мешать. Но она говорит:

– Ты чего? Иди в больницу, Уилла, даже если не хочется. Не прячься от мира, потому что боишься. Открой глаза. Черти карту.

Я не хочу идти, это верно. Больницы напоминают мне о Тео, а я не хочу думать о Тео, и вообще все, на что я сейчас гожусь, – плакать, думая об отце и о том, какой станет жизнь без него.

Райна уехала на работу, чтобы подготовить дело Олли к слушанию; мама и Нэнси укатили в круиз, предоставленный компанией «Скайлайн Харбор» (только для лесбиянок, сообщает мне мама, целуя меня в дверях), поэтому у папиной кровати сижу только я. Пытаясь убить время, гуглю, как зарегистрироваться в «Твиттере», и тут отец приходит в себя; должно быть, он целую минуту на меня смотрел, прежде чем вернуться в мир сознательного.

Он как следует прокашливается. Взвизгнув, я роняю телефон.

– Уильям, – говорит он еле-еле, – я так хочу пить. Что случилось?

Я мчусь к нему, сжимаю его руку, но она висит в моей, слабая, безвольная, почти мертвая.

– У тебя был инфаркт, папочка, – говорю я и чувствую, что мои щеки стали мокрыми; слезы бегут по подбородку. – Но все будет хорошо. Мы так боялись тебя потерять. Но все обошлось.

Он чуть заметно качает головой; кажется, любое движение дается ему с трудом. У него бледная, тусклая кожа; волосы поредели, губы – как наждачная бумага.

– Я так рада, что ты пришел в себя, – говорю я. Можно обижаться на него за что угодно – за испорченное детство, за мой характер – неумение ставить цели, абсолютную потерю своего «я». Но здесь, у одра, только чудом не смертного, я не могу на него злиться. Злость требует эмоций, а у меня сейчас совсем нет сил.

Вбегает доктор с командой медсестер, и так же быстро, как приходит в себя отец, меня выпроваживают из комнаты, словно я использованный, отслуживший свое предмет. Я знаю – не нужно принимать их действия так близко к сердцу, они просто выполняют свою работу… но вот бы папа попросил их оставить меня в палате. Гладя в крошечное окошечко в двери, я думаю: почему он их не попросил об этом?

Медсестры бегают туда-сюда с всевозможными трубками, врач говорит отцу слова, которых я не могу разобрать. Потом одна из медсестер выходит, и в мире, где больше нет ни пространства, ни времени, между мной и папой возникает незримая связь. Я вся обращаюсь в слух, я хочу услышать, что все будет хорошо. Что они проведут операцию, и папа будет как новенький. И чтобы папа ответил – разумеется, он будет как новенький, ведь он же не хочет покидать нас, покидать меня; у нас еще много неоконченных дел.

Но слова отца наносят мне самый сильный в жизни удар.

Он чуть слышно говорит:

– Вы же знаете, что я подписал отказ от реанимации, верно? Не нужна она мне. Я не боюсь смерти. В конце концов, все умирают.

Врач отвечает:

– Все умирают, сэр. Но сегодня не тот случай.

* * *

Мои глаза распухли и болят от слез; я закрылась в туалетной кабинке возле палаты отца и сижу там уже целый час; я знаю – если просижу еще дольше, медсестры заподозрят, что у меня какая-нибудь эбола, и вывезут отсюда на каталке. Я хочу написать сообщение Тео, хочу спросить – может ли он меня найти и забрать отсюда, как раньше забирал откуда бы то ни было. Но я не могу так поступить с Тео; и, хотя не могу так поступить и с Шоном, все же пишу сообщение ему. В богатстве и в бедности. В болезни и в здравии.

Сейчас – в болезни. И он должен быть рядом.

Отправляю сообщение, глубоко вздыхаю, на ватных ногах выхожу из кабинки, выползаю на свет божий.

Возле стенда с сувенирами, где продаются пафосные плюшевые мишки и увядшие цветочки, вижу ее. Внимательно приглядываюсь, она тоже.

Сильно изменилась. Похудела. Побледнела. Кажется более здоровой. Чистые волосы. Явно как следует выспалась. Да она почти хорошенькая!

– Ханна?

– Бог ты мой! Привет!

Моя бывшая начальница Ханна. Ханна-наркоманка.

– Уилла Чендлер-Голден! Ни фига себе!

– Отлично выглядите, – говорю я. – Я слышала…

– Да ладно, не стесняйся. Ты слышала про мою реабилитацию.

– Да, – признаю я, потому что неловкости все равно не избежать. – Я слышала про вашу реабилитацию.

– А я слышала, что твой муж ушел, брат под арестом, а отец чуть не умер. – Она ненадолго замолкает. – Читала в «Пост».

– Ну хоть что-то оправдывает наше безработное состояние.

Она смеется, я тоже пытаюсь изобразить что-то отдаленно напоминающее смех. Интересно, она купила себе новый плакат с надписью «Свобода или смерть»? Вспоминаю тот день, когда она уволила меня без лишних церемоний, когда все в моей жизни пошло не по плану.

– Я тут пока прохожу всякие тесты, принимаю лекарства. – Она переводит дыхание. – Собираюсь по кусочкам.

– Это хорошо, – говорю я.

– Как будто у меня был выбор, – отвечает она. – А ты чем занята?

Я пожимаю плечами:

– Работаю над книгой. Довольно весело.

– Круто, – отвечает она. – Что за книга?

– Знаете шоу «Рискни»? Мы с подругой пишем для него книгу. Немножко похожа на книгу отца, мне кажется. Не знаю.

– Обожаю это шоу! – вопит она. – Просто пипец!

– Да, – говорю я, думая, почему раньше не замечала за ней такой любви. – Хорошее.

– Ох, Уилла Голден-Чендлер… вот что с тобой не так. Все-то у тебя хорошее, ничего-то ты не знаешь – хотя надо, мать твою, знать, что оно, мать твою, классное! Рискни и знаешь что сделай? Признай – твоя жизнь прекрасна!!!

– Это благодаря мужу, отцу и брату, – замечаю я; врубившись в шутку, она хохочет так, что ее лицо становится красным как помидор и визжит:

– Ой, не могу, сейчас описаюсь!

На прощание мы обнимаемся – будто она никогда не высыпала мне на голову обрывки плаката «Свобода или смерть».

– Ну, не пропадай. Пиши мне. Может, потом сама пойдешь на шоу – круто будет?

– Ой, – отмахиваюсь я, уже идя по коридору, – это вряд ли. Книга немного не об этом. Да даже если бы об этом, такое – не для меня.

Ханна качает головой и хихикает.

– Понятно, – говорит она наконец. – Кто-то смотрит, кто-то делает. Ну, по крайней мере, тебя медведь не сожрет.

* * *

Шон встречает меня у входа в Центральный парк. Ждет, когда я к нему подойду, хотя ему дойти из деловой части города было бы куда проще, чем мне от больницы. Он ест мороженое-сэндвич, и, глядя, как красный свет светофора сменяется зеленым, я думаю: интересно, а мне купил? Когда мы только начали встречаться и ходили в Hop Lee за бесплатными роллами, он всегда об этом заботился.

Он смотрит на меня; я машу рукой и неловко шагаю к нему, как бы доказывая, что постоянно нахожусь в движении, а не стою тут и не пялюсь на него.

– Привет, – он клюет меня в щеку. – Случайно оказался поблизости, вот как раз за углом.

– Разве ты работаешь не в другой части города?

Он согласно кивает головой.

– В другой. Но тут у меня были дела.

Я хочу спросить – какие дела? Дела с Эрикой Стоппард?

В списке Шиллы не могло быть «дел», не оговоренных заранее. Любое «дело» добавлялось в список, мобильное приложение, черт бы его побрал.

Вместо этого я говорю:

– Спасибо, что пришел. Я знаю, мы нарушаем правила и все такое. Но… одна я вряд ли справлюсь.

– Твоему отцу хуже?

– Нет. Ему… лучше.

Он морщит лоб и, судя по всему, недоумевает – зачем же он мне теперь, когда все хорошо. Наконец он выдает:

– Ну, это отличные новости, верно?

Я отвечаю:

– На первый взгляд да, но на самом деле нет.

Телефон Шона дважды пищит, и какое-то время он старается не обращать на него внимания, пристально смотрит на меня, но в конце концов поддается слабости и, выставив палец одной руки в мою сторону, другой быстро набирает текст. Раньше, чем успеваю подумать, я накрываю здоровой рукой экран его смартфона и говорю:

– Пожалуйста, не надо. Дай мне десять минут.

Он смотрит на меня – грустный, донельзя утомленный.

– Уилла, за десять минут мы ничего не обсудим.

– Я понимаю, почему тебе стало скучно, – не унимаюсь я. – Я понимаю, при чем тут гольф, и «Виноград», и гель, и кожаная куртка. – Он растерян, поэтому я уточняю: – Дурацкая кожаная куртка от Варватоса, какие носят только мальчики-модели.

Он говорит:

– Тебе не нравится моя куртка?

Я выпаливаю:

– Мне кажется, мы потеряли связь.

– В том-то и дело, – он кивает. – Поэтому я предложил расстаться. Начать все сначала.

– Мой отец чуть не умер, Шон! – Я поднимаюсь, уже злая оттого, что не могу теперь положиться на него как раньше, потому что у него хватает наглости так себя вести, когда и без него миллион проблем.

– Уилла… – начинает он, но тут же умолкает, потому что ему больше нечего сказать. Он зажмуривается, словно у него мигрень.

Я вновь сажусь рядом с ним. Говорю:

– Открой глаза, Шон. Посмотри на меня.

Он не смотрит. Я повторяю.

– Открой же глаза, Шон! Посмотри на меня!

На этот раз он подчиняется, и я вижу – его взгляд потерян, совсем как мой.

Ни у кого из нас нет карты.

23

Пытаюсь заглушить свои страдания таблеткой успокоительного; звонит швейцар. Дом Райны и Джереми – один из тех громоздких, навороченных, призванных вызывать зависть домов, которые вы можете увидеть в журнале «Архитектурал дайджест»; он достался им благодаря весьма мудрому вкладу Джереми в компанию, разработавшую GPS для айфонов. (На данный момент Джереми – режиссер-постановщик документальных фильмов; никогда не могла понять, что под этим подразумевается. Райну спрашивать бесполезно.) Двумя этажами выше живет Вера Вонг; по слухам, здесь же обитает любовница Трампа.

Я лежу на тахте в гостиной, хотя эта комната – только для понтов и ни в коем случае не для детей – ни при каких обстоятельствах! Райна так и говорит им – не играть в гостиной ни при каких обстоятельствах, ясно?

Входит Никки, на ходу читая очередной номер «Еврейской жизни», и говорит:

– Швейцар звонил. Там вас ждет какой-то тип.

Я резко сажусь, стены качаются туда-сюда, прежде чем наконец принять устойчивое положение; прекрасный, волшебный эффект отупляющей пилюли.

– Это Шон?

– Дядя Шон? – спрашивает он.

– А ты знаешь какого-то другого Шона? – в свою очередь спрашиваю я.

– Вообще-то знаю. Парень из класса, папаша у него – гендиректор клуба «Янки», поэтому он вечно продает нам всякую крутую хрень с автографами. Я все хотел разжиться мячом Джитера, но…

– По всей видимости, это не тот Шон, – перебиваю я.

– Само собой. Но вы же спросили! И кстати, вы можете отвезти меня в Иерусалим?

– В Израиль?

– Что-то мы с вами сегодня не гармонируем, – и он уходит. Я кричу ему вслед:

– Эй, так не подобает себя вести достойному еврею!

Он не отвечает; я слышу, как в конце коридора захлопнулась дверь. Надо, надо написать Аманде, потому что я плохо заменяю мать… но тут я слышу дверной звонок и забываю обо всем.

Тео протягивает мне гардении.

– Ты помнишь… – говорю я.

– Почему же я должен забыть? – отвечает он.

Когда мы с Тео только познакомились, я зарабатывала двадцать две тысячи долларов, будучи паршивым заместителем паршивого администратора. В Нью-Йорке на эти деньги можно снять комнату размером с ванную, а на сдачу питаться пиццей. Родители помогали мне, но не слишком. Папа, само собой, считал, что я сама найду выход, сама справлюсь, и в целом я справлялась.

В первый год нашего романа я не так-то много могла себе позволить. Единственной моей слабостью были гардении. Каждый месяц я покупала букет, даже когда следовало бы сэкономить. Но они были так роскошны, а запах напоминал мне о маме. После того как они увядали, они еще дня три стояли в вазе – я была не в силах выбросить такую красоту в мусорный бак, так что Тео делал это за меня.

Я забираю у него гардении, кладу на журнальный столик.

– Райна пригласила меня на салют, – говорит он, словно объясняясь, почему оказался здесь. Потом, указывая на цветы: – Их надо поставить в воду.

– Я знаю, – отвечаю я и снова сажусь на диван. Он не знает, куда деть руки, наконец прячет их в карманы и тоже садится. Входит Олли, босой, в майке из конопляной ткани и шортах.

– Ух ты, Тео! Класс! Привет!

Они бьются кулаками – эдакое мужское приветствие, – а потом сжимают друг друга в объятиях. Олли смотрит на меня, затем на Тео, затем снова на меня.

– Ну, я тут просто мимо проходил. Шел на кухню за смузи.

– Рад тебя видеть, Олли. Обращайся… если чем могу помочь.

– Все нормально, дружище. Все нормально. Но если повяжешь ленточку, мне будет приятно. Я тебе сейчас принесу из комнаты.

Тео сужает глаза, провожая взглядом Олли, потом качает головой и чуть слышно смеется.

– Некоторые люди не меняются. Помнишь, когда он приехал из Уэстлейской церкви? Про что он тогда рассказывал?

Я пытаюсь вспомнить, но то ли это было слишком давно, то ли из-за принятых таблеток мое сознание расплывается. Но наконец мозг включается:

– Про китайскую медицину. Он хотел изучать китайскую медицину.

Тео хохочет во весь голос.

– Точно! Не могу поверить, что Уэстлейская церковь так высоко ее ценит.

– А потом его выгнали, потому что папа отказался платить за такое обучение, – я тоже смеюсь, а потом разговор исчерпывается. Смотрю на Тео, отвожу взгляд.

Он стал красивее, чем восемь лет назад. Он всегда был классным, привлекательным в том смысле, что хотелось смотреть на него еще и еще, а его скулы наверняка оценили бы издатели журнала «Тайм». Но теперь, много лет спустя, вокруг его глаз появились морщинки, и они придают солидности. Теперь он красив не той мальчишеской красотой, какую не воспринимаешь всерьез. Лучше бы я не заметила эти перемены.

– Не помню, когда в последний раз нервничал, – говорит он.

– С чего бы тебе нервничать? – удивляюсь я. Уверена, я тоже нервничаю, просто не замечаю этого из-за успокоительного.

– Ну, во-первых, я отправил тебе два сообщения.

Я вздыхаю. Не то чтобы я не хотела ему отвечать, просто я не знала, как ответить. Получалось то слишком много, то недостаточно. Не знаю. По тем же причинам я не стала писать ему сообщений на «Фейсбуке».

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Черт бы побрал тебя, Марк Цукерберг! Как тебе удалось понять смысл жизни?

– Послушай, Уилла, ты однажды уже послала меня куда подальше, и если не хочешь, чтобы я появлялся в твоей жизни, просто пошли меня еще раз. Отправь меня в отставку.

– Я… – Пытаюсь сказать хоть что-то, но то ли мои чувства слишком притупились и я не могу составить осмысленного предложения, то ли вообще не знаю, что сказать.

– Я пришел выяснить… мне нужно спросить одну вещь. И если после того, как ответишь, ты больше не захочешь меня видеть, я уйду. Навсегда.

– Никто не знает, что такое навсегда, – откинувшись назад, закрываю глаза. – Как говорит мой отец, навсегда – всего-навсего слово.

– Кстати, с твоим папой все хорошо?

Я машу больной рукой и тыльной стороной гипса вытираю лоб.

– Да! Операция вчера прошла удачно. Теперь он почти как новенький. И еще совсем не против умереть и оставить нас одних, потому что на нас ему насрать.

– Извини, я не понимаю…

– Открой глаза и начерти свою карту, Тео!

– С тобой все в порядке?

Подняв голову, вижу его озабоченный взгляд.

– Извини, – говорю я. – Я приняла антидепрессант. Не знала, что ты придешь. Последние два дня были тяжелыми.

– Ой, – говорит он, дружелюбно улыбаясь, – давай тогда поговорим потом. Когда у тебя будет ясное сознание.

– Почему бы целыми днями не принимать таблетки? – говорю я, снова прижавшись спиной к подушкам и чувствуя, как меня окутывает блаженное тепло таблетки. – Жизнь гораздо лучше, когда ничего не имеет значения.

– Не говори так.

– Ладно, не буду.

– Все имеет значение. Я думал, ты пытаешься доказать именно это.

* * *

Танец фейерверков начинается около девяти. Райна разрешает детям лечь попозже, пусть даже завтра они превратятся в чудовищ. Тео с нами – когда он уже выходил из гостиной, не желая усиливать возникшее между нами напряжение, Джереми налил ему скотча и предложил остаться. Отчасти потому что собирался инвестировать деньги в новую кинокартину и «хотел задействовать мозги Тео».

Мы стоим на крыше дома Райны. Прекрасный манхэттенский вечер – довольно теплый, чтобы чувствовать его всей кожей, но не настолько жаркий, чтобы страдать от духоты. Небо ясное, несколько звездочек проглядывают сквозь яркие огни Нью-Йорка. Райна и Джереми болтают с соседями, которые открыли шампанское и теперь лакомятся оливками, дыней с ветчиной на шпажках и прочими фуршетными блюдами Ист-Энда. Свесившись с балкона, ощущаю, как бриз ласкает мои щеки, и удивленно смотрю на большой страшный мир, думая – как же получился такой кавардак? Впрочем, в моей жизни всегда был кавардак: в пять я наконец из Уильяма стала Уиллой, в двенадцать получила от отца скейтборд. Теперь мне тридцать два. Сколько же это будет продолжаться?

Я чувствую, как Тео гладит меня по спине; он рядом, ждет, когда начнется праздник фейерверков.

И он начинается.

Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум. Бум.

Желтые, розовые, алые. Звезды, цветы, в самом конце – флаг Америки.

– Никогда не понимал, как они это делают, – говорит Тео, задрав голову в небо. – Такие фигуры, такие линии…

– Я давно уже не пытаюсь понять, – отвечаю я.

Он переводит взгляд на меня, и долю секунды я вижу на его лице чувство, не свойственное Тео, – грусть.

– Продолжай пытаться, – говорит он, снова глядя в небо. – Всегда есть ответ, даже если ты уверена, что никакого ответа нет.

* * *

Потом, когда салют закончился и Тео вежливо пожелал всем спокойной ночи, я понимаю – он так и не спросил у меня, что хотел. Надо бы написать ему сообщение – да, я хочу написать ему сообщение:

Каким был твой вопрос и как все изменит мой ответ?

Здоровой рукой я начинаю набирать текст, но решимость покидает меня. Некоторых вопросов лучше не касаться. К тому же я теперь в здравом уме, а значит, вряд ли найду ответ.

24

На следующий день у папы пресс-конференция. Он сидит за кафедрой, медленно пьет воду из стакана и выглядит лет на двенадцать старше, чем в тот день, когда в ресторане «Времена года» сообщил нам о своем решении завести любовницу. Камеры снимают, чтобы разместить фото на первой странице веб-сайтов и газет. Репортеры – а их много – поднимают в воздух диктофоны, как будто мой отец сейчас сообщит им настолько важную информацию, что нельзя упустить ни слова.

Склонившись над микрофоном, папа рассказывает о судьбе, о смерти, о постижении того и другого. Глядя в камеры журналистов с Си-эн-эн, говорит, что надеется своими речами успокоить тех, кто умирает, и тех, кто потерял близких, и тех, кто просто боится неизбежного.

– Это неизбежно! – Он повышает голос. – Но почему мы не можем усвоить: чему быть, того не миновать? Мое время еще не вышло. Но если бы мне было суждено… я спокойно бы принял смерть, – и он с довольной ухмылкой садится обратно в кресло-каталку, будто в жизни не говорил ничего гениальнее. Я хочу поднять руку и сказать:

– Дурак ты старый! Ничего бы ты спокойно не принял, потому что ты бы умер.

Но это не мои слова. Не слова той роли, которую я играю в семье. Такое могла бы сказать Райна, но она, уверенно и высоко подняв голову, смотрит в никуда остекленевшим взглядом.

Медсестра подвозит папу к двери, репортеры набрасываются с вопросами на врачей. Я смотрю на отца и думаю: он ни слова не сказал о семье, о том, что думает о нас, через что нам пришлось пройти вместе. Ведь почти все говорят об этом на смертном одре, разве нет? «Увидев вдалеке белый свет, я подумал о своей любимой жене Роуз, которая останется одна…» Но мой отец иного мнения.

– Как думаете, ваш папа верит в Бога? – спрашивает меня Никки, когда мы идем из пресс-центра по коридору. Он останавливается, чтобы бросить монетку в автомат с газировкой.

– Честно говоря, не знаю… – честно говоря, я вообще ничего о нем не знаю. – Думаю… верит во что-нибудь.

В свои теории. В свою науку. Вот во что он верит.

– Думаете, он всерьез несет эту хрень? – Автомат выбрасывает баночку «Доктора Пеппера», Никки открывает крышку.

– Никки, сейчас десять утра. Как думаешь, можно тебе такое пить? – Я довольно неудачно изображаю заботливую приемную мать.

– Наверное, нет, – и он отхлебывает большой глоток. Я вздыхаю.

– Неужели он не понимает, что все это – полное дерьмо? – спрашивает он снова. – Вон что случилось с моим папой.

– Он вовсе не считает это полным дерьмом, – говорит мама у меня за спиной и целует меня в щеку. – Слава богу, вся эта пафосная пресс-конференция наконец закончилась. Это я к слову о дерьме.

– Ты знаешь, что он отказался от реанимации? – спрашиваю я.

– Ну конечно, солнышко, он отказался от реанимации. Кому охота быть овощем?

Я снова вздыхаю.

– Я не то имела в виду. Я просто…

Она сжимает мое плечо.

– Он верит в то, во что верит. И это никогда не изменится.

– Хочешь сказать, он знает про вас с Нэнси? И верит, что все образуется? – Я перебираю мелочь, надеясь спустить все свои сбережения на «Доктора Пеппера», но вспоминаю, что вчера Ванесса посоветовала мне держать себя в форме, поэтому все-таки выбираю воду.

– Про Нэнси он не знает, – говорит мама чуть слышно.

– А вы как думаете, Минни? Он верит в Бога? – спрашивает Никки.

– А ты сам веришь? – спрашивает она в свою очередь.

– Я обязан верить. Ведь я еврей, – лицо Никки становится торжественным.

– Это не ответ.

– Это ответ.

– Но не вполне, – заявляет мама.

– Вы спросили, я ответил, – он делает большой глоток «Доктора Пеппера» и подавляет отрыжку.

– Это заученный ответ, не требующий критического мышления.

Я искоса смотрю на маму. Она на новой территории, чужой для нее, для меня.

Прежде чем на свет появилась Райна, мама преподавала математику в старших классах. Я уже забыла, что в глубине души она была привязана к логике, к тому, что десять плюс десять равно двадцати, потому что это возможно доказать. Теперь же я смотрю на нее и думаю – она, наверное, ничего не забыла. Может быть, она сумеет объяснить мне, почему один плюс один больше не равняется Шилле.

– Не понял, – говорит Никки.

– Ты признаешь существование Бога, потому что ты еврей. Это прекрасно. Но ты не задаешься вопросом, почему признаешь его так легко, хотя есть множество причин его не признавать. Вот почему люди называют веру верой. Но я не вижу в тебе особой религиозности, – нагнувшись, она забирает у него банку «Доктора Пеппера». – И перестань ты пить это дерьмо. Оно тебя доконает.

Мама бросает банку в урну, и банка, звякнув, падает на дно.

– Ого, – изумляется Никки, когда мама продолжает свой путь по коридору. – Что это было?

Я улыбаюсь и, к своему удивлению, чувствую, как в носу щиплет, а на глаза вот-вот навернутся слезы.

– Это был материнский инстинкт. Я и не знала, что он у нее есть.

– Ха, – говорит Никки, – а я не просек.

– Что ж, – отвечаю я, – многие из нас не сразу все понимают.

* * *

Уилле Чендлер-Голден от Шона Голдена.

Тема: Твой отец

Уилл,

Видел вчерашнюю пресс-конференцию твоего отца и подумал – надо бы написать тебе. Рад, что он идет на поправку. Все хорошо, что хорошо кончается. Завтра мне нужно снова лететь в Пало-Альто. Я знаю, ты хотела поговорить, и до конца нашего договора остались считаные недели… может, созвонимся, когда приеду? Никки хочет остаться здесь, с тобой. Видимо, устал от тарзанки. Я же по-прежнему считаю ее классной. Этот ребенок… кто знает, что у него в голове?

Ш.


Уилле Чендлер-Голден от Теодора Брэкстона.

Тема: Привет

Ну вот, привет. Я постоянно думаю о тебе и о происходящем. Мне предложили летом поработать консультантом проекта «Голдман Сакс» (торговля внутренней информацией, я тебе еще не рассказывал), но я не соглашусь, если ты не хочешь, чтобы я был рядом. Я хочу поступить правильно, Уилла. Я знаю, насколько это для меня важно, но понятия не имею, важно ли хоть сколько-нибудь для тебя.


Уилле Чендлер-Голден от Райны Чендлер-Фарли.

Тема: Тео

Уилл, не убивай меня, но я только что попросила Тео помочь в деле Олли. Правительство жаждет крови и хочет отрубить кое-кому головы, ну и Олли попадает аккурат под топор. Тео говорит, он может остаться в городе на лето, и было бы круто его вовлечь. Я просто хочу спросить – ты не против?


Райне Чендлер-Фарли от Уиллы Чендлер-Голден.

Тема: Ответ на: Тео

Ты ведь уже ему позвонила, так зачем теперь спрашивать моего разрешения?


Уилле Чендлер-Голден от Райны Чендлер-Фарли.

Тема: Ответ на: Ответ на: Тео

Я просто хотела быть вежливой!


Уилле Чендлер-Голден. Райне Чендлер-Фарли от Минни Чендлер.

Тема: Ваш отец

Уилла (я пересылаю это письмо и Райне, но брату не показывайте, потому что у него и без того куча проблем), хочу, чтобы ты знала: когда я сегодня выходила из больницы, папа спросил, как там ваша с Ванессой книга. Он никак не может свыкнуться с мыслью, что собственное дитя его предало – это, кажется, точная цитата – и, когда он сидел там, в потасканном больничном халате, и редеющие волосы мотались туда-сюда, и изо рта у него пахло, и щеки от злости побагровели, и он шипел: «Не могу поверить, что наша дочь меня предала!»… знаете, что я вам скажу, девочки? Я в жизни не видела ничего противнее. Я понимаю, он только что победил в борьбе со смертью (что бы он ни говорил), а может быть, он просто стареет (приятного мало; лесбиянкам, пожалуй, в этом плане легче!), а может быть, я просто застала его в неудачный момент, но… здесь есть над чем задуматься. Он злится. Делайте с ним что хотите. Все знают, сколько я лет потратила, потакая его прихотям, а теперь мне, честно говоря, насрать.

Мы можем завтра пообедать вместе? Сегодня с Нэнси идем в оперу.

Целую, мама Минни.


Теодору Брэкстону от Уиллы Чендлер-Голден.

Тема: Ответ на: Привет

Я буду не против, если ты останешься. Если честно, я даже рада.

* * *

Этой ночью я не могу уснуть. У Райны закончились запасы снотворного, а от успокоительного, который я нашла в ее аптечке, куда полезла за кремом для век, никакого толку. Ворочаюсь с боку на бок, в голове – словно миллион взаимосвязанных электропроводов под высоким напряжением. Шон. Тео. Папа. Книга. Господи, насколько же было проще, когда существовала только Шилла, наш план и мысли о ребенке? Я не была уверена, что хочу именно материнства со всеми его сложностями, чувством вины, страхом, беспокойством, которые непременно появляются на свет вместе с двадцатью крошечными пальчиками. Но все же так было проще. Это было бездействием. Это должно было стать моим планом Вселенной. Должно было стать моей судьбой. Судьба – не всегда счастье. Судьба – то, что должно быть. То, что есть.

Мысли переключаются на Тео, изменения в моей судьбе и его вопрос. Что он может у меня спросить? Что он хочет узнать? Составляю список.

Вопросы, которые Тео может мне задать:

Хочу ли я переспать с ним после стольких лет? (Да)

Думала ли я о нем, когда не надо, даже будучи замужем? (Да)

Понимаю ли я, что это значит? (Нет)

Собираюсь ли я пустить все на самотек и дать ему шанс? (Пускать все на самотек – не лучшее мое качество)

Люблю ли я Шона? (Да)

Люблю ли я Тео? (Да)

Нормально ли это? (Откуда мне знать)

Я слышу, как Олли ворочается на соседней кровати, а потом он включает ночник и говорит:

– Я так понимаю, ты мне поспать сегодня не дашь?

– Извини. Бессонница.

– Пробовала мелатонин? Лучшее от природы…

– Заткнись, Олли.

– Ну прости, – по голосу чувствуется – он искренне просит прощения. – Ничем не могу помочь. Это все инстинкты.

– А папа не верит в инстинкты.

Мы молчим, но он не выключает свет. Я складываю из пальцев заячьи ушки, и маленькие зайчики прыгают по стене.

Он говорит:

– Не хочу навязываться, но, по-моему, тебе нужно больше физических упражнений. Они помогут справиться со стрессом.

– Я знаю. Ванесса мне то же самое говорит. Хочет, чтобы я могла пробежать пять миль. Видимо, готовит к участию в марафоне. Довольно подозрительно, что сама она всей этой фигней не занимается.

– Она родилась храброй, – замечает Олли.

Не могу не согласиться – по всей видимости, так и есть. Поэтому она слишком независимая, поэтому никогда не успокоится, никогда не остепенится. Но в храбрости нет ничего плохого.

– Ну все равно. Могла бы и пробежаться со мной за компанию.

– Бегай в одиночестве. Это время побыть в тишине. Мне удается во время занятий разрешить множество проблем.

– Но я ненавижу спорт!

– Дурацкое оправдание, Уилла. Ты и сама понимаешь. Тебе же не восемь лет.

– Никто из нас не эксперт в вопросах ответственности.

– Так, – говорит он, – у меня есть работа. Я несу за нее ответственность.

Я вздыхаю.

– Ты ведешь уроки йоги в гостиной Райны. И… я не то имела в виду. Не ту ответственность.

Он молчит; я продолжаю махать заячьими ушками в полумраке. Повисает тишина… и наконец Олли шепчет:

– Да, я впрямь какой-то фигней страдаю.

– Отличительная особенность семьи Чендлер.

– Ну а ты вообще по уши в дерьме, – заявляет он. – Замужем и запала на Тео.

Я резко сажусь в кровати, забыв о заячьих ушках.

– Я не запала на Тео!

– Я всю жизнь изучаю язык тел, Уилл. Ты думаешь, все это чушь, но я мастер по этой части.

Я снова шлепаюсь на подушку.

– Я совсем не считаю все это чушью. Просто у меня другие убеждения.

– Не могу не согласиться.

Я знаю, он вовсе не хочет грубить.

– А Райна знает, чем ты занимаешься?

– Ну так, более-менее представляет, – приподнявшись на локтях, он смотрит на меня. – Но я делаю это из лучших побуждений.

– Это короткий путь к пониманию, – подражая ему, я тоже приподнимаюсь на локтях.

– Долгий путь мне никогда не удавалось пройти, – замечает он. – Чувство ответственности никому из нас не свойственно.

– Уверена, впредь люди станут терпимее к твоим лучшим побуждениям.

Обсуждать больше нечего, поэтому мы оба вновь ложимся, и Олли гасит свет, а я понимаю, что спать мне хочется ничуть не больше, чем до этого разговора. Какое-то время мне кажется, что он спит – не двигается, тихо дышит. Но внезапно он говорит:

– Уилла, ты же понимаешь – еще не поздно.

– О чем это ты? – Я смотрю в темноту потолка.

– Об убеждениях. Ты сможешь их обрести. Если я смогу найти в себе чувство ответственности, может быть, ты сможешь найти свои убеждения.

– Ну, – говорю я, – не знаю.

– В этом твоя первая проблема, – говорит он. – Если не знаешь чего-то, просто спроси.

* * *

Тео отвечает на третий звонок. У него сонный голос, но я уверена, что не разбудила его. Тео никогда не спит. Бывало, я просыпалась посреди ночи, а его подушка была холодной. Тогда я шла в кухню и видела – он склонился над компьютером и чинит все, что в этом мире нужно починить. Я клала руки ему на плечи, пыталась помочь расслабиться, иногда поила чаем, но в конце концов он сам убеждал меня лечь спать, и я неохотно соглашалась, хотя мне совсем не нравилось оставлять его в кухне одного, ложиться в постель без любимого. Шон так никогда не делал. Он всегда был здесь, рядом со мной. А потом оказался где-то далеко. А потом оказался в «Винограде», в гольф-клубе или черт знает где с Эрикой Стоппард. Тео нуждался в личном пространстве, но не таком большом, чтобы не знать, где меня найти, чтобы не иметь возможности сократить его и вернуться в кровать. Шон никогда не нуждался в личном пространстве, пока ему внезапно не понадобился целый океан.

– Привет, – хриплым голосом говорит Тео.

– Я тебя не разбудила?

– Нет, – отвечает он, – ты же знаешь, я никогда не сплю.

– Можно я к тебе приду? – неуверенно спрашиваю я, хотя точно знаю, что хочу задать именно этот вопрос.

Какое-то время он молчит, размышляя, потом говорит:

– Да, конечно. У тебя все хорошо?

– Все хорошо, – говорю я, прежде чем разъединиться. – Я просто черчу свою карту.

* * *

Потом мы оба признаем – это ничего особенного не значило, хотя допускаем – это могло бы значить что-нибудь особенное. Но у меня столько проблем, что сейчас мне просто хочется ненадолго о них забыть; мы оба все понимаем и во всем соглашаемся.

Я говорю, что не принимаю таблеток, но у меня все равно пониженная фертильность, а он говорит, что проходил обследования и полностью здоров, к тому же у него всего одно яичко, но мы не хотим рисковать (потому что рисковать – глупо и только лишний раз доказывает правильность папиных теорий), и он надевает презерватив, который лежал у него в бумажнике.

Секс – прекрасный, удивительный, жаркий, немного странный и очень нежный, гораздо нежнее, чем когда-либо был у меня с Шоном. Когда все заканчивается, я закрываю глаза, но напоминаю себе – надо открыть их, и может быть, я увижу что-то, чего раньше не видела. Так и есть: я вижу его. И не могу понять, почему столько лет назад не сказала – В.А.У. Тогда вся моя жизнь была бы совсем другой. Я никогда не встретила бы Шона, я жила бы в Сиэтле, жарила бы на обед лосося на гриле, стала бы страстной поклонницей «Маринерс» и ездила бы на «Приусе» на рынок за органическими фруктами.

Скатившись с меня, Тео целует меня в лоб, как будто в самом деле придает всему этому большое значение.

– Я так рад, что ты позвонила.

– Да ладно, – говорю я, – ты просто рад, что со мной переспал.

Мы оба смеемся, и я чувствую себя героиней романтической комедии – зрители хлопают, плачут от умиления и проматывают видеозапись назад, чтобы пересмотреть эту восхитительную сцену снова и снова.

Я уверена – это чувство будет длиться вечно, или по крайней мере до тех пор, пока я не проснусь и не пойму, что переспала со своим бывшим, будучи замужем (формально; но ведь я следовала нашим правилам!), а Тео тем временем толкает меня локтем и говорит:

– Твою мать!

Мы оба смотрим вниз и понимаем – мы можем оказаться по уши в дерьме.

Судьба. Неизбежность. Рок. Чему быть, того не миновать.

Презерватив порвался. (Ну еще бы.)

25

Не хочу! – говорю я Ванессе.

– Ты ничего не хочешь, – отвечает она, – в том-то и дело.

С недовольным стоном я смотрю вниз. С почти километровой высоты слева от моста вижу съемочную группу «Рискни», камеры направлены на нас, как пулеметы. Продюсеры решили, что если приложить к книге DVD c видео, получится просто бомба, поэтому заставили нас обеих спрыгнуть с Бруклинского моста (для Ванессы это второй прыжок, ну а я – сама невинность) ради здоровой дозы безумия, окунаясь в которое мы молимся, чтобы дурацкая веревка, привязанная к поясу, могла нас спасти.

Забираюсь на перила, наполовину свешиваюсь с моста. Если вытянуть загипсованную руку вниз, сфотографировать и выложить в Инстаграм, можно написать что-нибудь остроумное, типа: «Радуга над Бруклинским мостом»! Но теперь мой гипс – печальное зрелище. Радуга поблекла, стала серой, а внутри, я уверена, завелась плесень; чешется так, что с ума можно сойти. Даже радуги не всегда совершенны.

– Напомни еще раз, почему мы это делаем?

– Потому что обязывает контракт. И еще потому что это классно.

– У нас с тобой весьма разные представления о классном, – говорю я. Начинает кружиться голова, и перед глазами все плывет; я быстро запрыгиваю обратно на пешеходную дорожку.

– Полагаю, сейчас не лучшее время для таких рассказов, но, кажется, это я стала причиной папиного инфаркта.

– Что?

– Такую версию предложила мама в письме.

– Господи Иисусе, – Ванесса вздыхает.

– Она меня не винит. Считает его болваном – сомнительное утешение.

– Значит, ты винишь себя?

Я вздыхаю. Жаркий июльский бриз окутывает меня. Может быть, подхватит и унесет навстречу другой, не такой сложной жизни?

– Я чувствую, что должна за это отвечать.

Подходит ассистент и затягивает подвесные ремни вокруг пояса так туго, что я чуть не теряю сознание.

– Готово, – он хлопает меня по спине, будто все нормально. Будто люди в здравом уме каждый день прыгают с мостов не раздумывая. – Наслаждайся! – бросает он через плечо.

– Ради всего святого, – говорит мне Ванесса, и я вижу, что она уже начинает терять терпение, – я тебя люблю, Уилла, но меня уже тошнит от того, как вся твоя жизнь вращается вокруг него. Это твоя жизнь, ну так и живи, мать твою!

– Так я и живу! Думаешь, мне хочется торчать тут на мосту, готовясь совершить самую большую глупость в моей жизни? Потому что ты заставляешь меня рисковать ради какого-то реалити-шоу?

– Это далеко не самая большая глупость в твоей жизни, – говорит она, а потом ассистент подходит к ней затягивать ремни, и мы обе умолкаем.

– Отлично, – заявляет он, а потом переводит взгляд с одной на другую. – Эй, нельзя злиться перед прыжком, – это разрушит всю ауру.

Он показывает нам козу, и я думаю, не приятель ли он Оливера, а потом резко поворачиваюсь к Ванессе.

– Ну, если ты решила составить список самых больших глупостей в моей жизни, я тебе сообщу, что два дня назад переспала с Тео.

Она таращит глаза и глупо улыбается, но прежде чем успевает ответить, появляется второй ассистент и визжит:

– Пора! Давайте сделаем это, дамы!!!

Мне хочется придушить этого энтузиаста, но выбора у меня нет. Я здесь, меня обязывает контракт, и я считаю себя худшей дочерью в мире, хотя мой отец – тоже худший отец в мире, но, думаю, он бы согласился (и посвятил бы этому целую главу), что яблоко от яблони недалеко падает.

Ванесса прыгает первой – она всегда все делает первой. А потом моя очередь. Уверена – меня вырвет. Я чувствую, как мои внутренности подпрыгивают вверх, и перед глазами пролетает вся жизнь – Альпы, и Диснейленд, и мартенсы, и Тео, и Шон, и все остальное. Я знаю, что сейчас умру. Такое случается с людьми, прежде чем они умрут. Интересно, увидел ли отец всю свою жизнь, как серию фотографий на «Полароиде», прежде чем его обнаружили распластанным на Сикстис-стрит без сознания.

Возвращается ассистент номер один и заявляет:

– Не забудьте улыбнуться! Сделаем фото и подарим вам!

А потом без предупреждения вопит:

– На старт, внимание, марш!

Я тихо прощаюсь с этой прекрасной жизнью. Но прежде чем умереть, пытаюсь понять, что я сделала бы по-другому, будь у меня шанс. Что могло бы все изменить? Я могу переписать свой план Вселенной, могу бороться с бездействием, могу открыть глаза. Но что мне по-настоящему нужно, чего у меня нет и что так же необходимо, как кислород, как кровоток, как воздух, – так это сила воли.

Сила воли.

Имей я хоть немного силы воли, проложить новую тропу было бы куда проще.

Я вдыхаю, потом еще глубже и, невзирая на панику, адреналин, извечный инстинкт, который велит бежать, я нахожу ее в себе.

Силу воли.

И прыгаю.

* * *

Уилле Чендлер-Голден от Rick@riskni.com.

Тема: Ты крута!

Уилла, привет! Я из команды «Рискни» и сегодня сделал эту фотку, когда ты прыгнула, – вот, прилагаю. Просто класс! Думаю, тебе пригодится фото на память о прыжке. Увидимся через несколько недель (рискни, ха-ха!). Рик.


Rick@riskni.com от Уиллы Чендлер-Голден.

Тема: Ответ на: Ты крута!

Привет, Рик, это Уилла. А что будет через несколько недель?

* * *

В день, когда отец выходит из больницы, мне снимают гипс. Ванесса видит в этом особый символизм, и я вроде бы понимаю, о чем она, но когда повязку разрезают пополам и на свет божий является мое запястье и пальцы, высушенные и в то же время сырые (самое гадкое в мире слово!), пахнущие так, что хуже не придумаешь, до меня по-настоящему доходит этот символизм. Повязку сняли, отец свободен! По законам транзитивности пора освободиться и от него!

Я все поняла, время действовать. Но у меня к нему еще много вопросов, оставшихся без ответа. Не то чтобы он вот так взял и перестал быть моим отцом. Не то чтобы я вот так взяла и перестала быть его дочерью.

– Так спроси его, о чем хочешь спросить, – сказала мне Ванесса по телефону тем утром, когда я собиралась в больницу. Она все еще была несколько раздражена, будто по-прежнему стояла там, на мосту.

– Я пытаюсь, – ответила я, – но это сложно. Меня тридцать два года программировали на другое.

– Я знаю, – сказала она, прежде чем повесить трубку. Мы все пришли на выписку в отделение кардиологии, даже мама. Журналисты тоже явились – отчасти потому что он сам их позвал. Монументальная брюнетка моего возраста вывозит каталку с отцом, выставив подбородок навстречу фотографам, откинув волосы назад, наклонив голову.

– Кто это? – спрашивает Никки с интересом чуть большим, чем свойственно подросткам.

– Главврач? – предполагаю я.

– Папина новая девушка, – заявляет мама. Райна удивляется.

– Что?

– Так он мне сказал. Думаю, слово «девушка» следует взять в кавычки, – мама двигает пальцами вверх-вниз.

– Шутишь, – бормочу я.

Мама поднимает брови, а потом улыбается в камеру, потому что она всегда улыбается, когда сопровождает отца. Но она верна своему новому плану Вселенной – резко сворачивает вправо и идет через дорогу к своей машине.

Я смотрю, как она уходит, и, должно быть, она читает мои мысли, потому что оборачивается и говорит:

– Ой, Уильям, да кому какое дело, что это за девица? Открой глаза и живи своей жизнью. Не заморачивайся. Твой отец всегда был тот еще засранец. Надо было раньше тебе об этом сказать.

26

Страница на «Фейсбуке»: Уилла Чендлер-Голден

Город: Нью-Йорк

Друзья: 261

Род занятий: уволена

Религиозные убеждения: в поиске

Семейное положение: замужем за Шоном Голденом

Новые уведомления на «Фейсбуке»: 2


Запись на стене от: спортзал «Точка равноденствия»

Дорогой новый участник! Спасибо, что лайкнули нашу страничку и подписались! Надеемся, вы посетите бесплатное занятие. Не откладывайте на потом! Фитнес – это жизнь. Жизнь – это фитнес (час назад).


Запись на стене от: Минни Чендлер

Уилла! Смотри! Нэнси научила меня пользоваться «Фейсбуком»! Добавишь меня в друзья? (я правильно сказала?) (пять часов назад).

Господи, думаю я, в моей жизни вообще ничего не происходит. Загружаю фотографию, которую прислал Рик, копирую на жесткий диск.

Уилла Чендлер-Голден обновила аватар.

«Я умею летать», – подписываю я под фото.

Смотрю на экран и жду, пока сверху замигают красные огоньки и покажут, скольким друзьям я нравлюсь. Правда-правда нравлюсь!

Просматриваю фото других людей. Людей, никогда особенно ничего для меня не значащих. Одноклассники. Знакомые по колледжу. Такие сияющие, довольные собой. Такие уверенные в своем маршруте. Глаза всегда открыты, всегда блестят, всегда прекрасны. Никто не выкладывает жуткие фотографии мужа на диване, засунувшего руку в штаны, и чтобы на заднем плане работал канал «Синемакс». Никто не решается разместить фото малыша, который вот-вот взорвется – щеки надуты, взгляд сердит, кулачки такие грязные, что мытье четыре дня подряд без перерыва вряд ли поможет.

Что – обман, а что нет? Может быть, у Мэнди из биолаборатории в самом деле «самый лучший, самый нежный и самый замечательный муж в целом мире!!!!». А может быть, она разведется к Рождеству. Этого никто не знает. Может быть, даже сама Мэнди. Знает только мой отец: чему быть, того не миновать. Даже если муж – засранец или ребенок внезапно окажется таким же засранцем, Мэнди найдет успокоение в трактатах отца, получив документы на развод.

На моей панели значков вспыхивает красный огонек. Я торопливо навожу на него мышку.

Шону Голдену нравится ваша фотография.

Шон Голден прокомментировал вашу фотографию.

«Это очень круто! Никогда не думал, что у тебя есть сила духа».

* * *

Вернувшись с первого занятия в спортзале, я вижу, что Райна, Тео и Олли столпились у кухонной стойки и едят что-то похожее на капустные чипсы, но с тем же успехом это может быть чипсами из любого другого овоща, фанаткой которых я никогда не была.

– Вернулась, – говорит Олли.

– Вся красная, – добавляет Райна.

– Очень смешно, – отвечаю я. – Я пробежала три мили, надо же мне прийти в себя.

– Я взял на себя ответственность ей помогать, – вмешивается Олли, чем очень меня раздражает. Я развязываю серо-коричневую ленточку, кладу на стол. Олли заставляет нас постоянно их носить, чтобы все знали, кто мы такие. Я пыталась ему объяснить, что в любом случае никто не знает, кто я такая, – на мой «твиттер» подписаны семнадцать человек, большинству из которых двенадцать лет и живут они в Индии, но он не стал меня слушать. Открываю банку диетической колы, пью большими глотками.

– Это отменяет результат, полученный в зале, – заявляет Олли. Я не обращаю на него никакого внимания. Тео перестает жевать то, что он жевал, и говорит:

– Привет.

И хотя я могу очень о многом у него спросить, очень о многом рассказать, я просто-напросто отвечаю:

– Привет.

Кровь приливает к моим без того флуоресцентно-розовым щекам. Надеюсь, он решит, что я красная от тренировок, а не от его присутствия.

– Ну-ка, выдай мне сотню скручиваний, – рявкает Оливер, будто мы ни с того ни с сего решили заняться военной подготовкой.

– Что?

– Что слышала. Сотню скручиваний.

– В кухне?

– А что, в кухне пола нет?

Я смотрю на него, разинув рот, пока до меня не доходит – он серьезно. Ползу к коврику, сворачиваюсь клубком и надеюсь, что он засчитает это как скручивание.

– Раз, – говорит он.

– Уфф, – отвечаю я.

– Продолжай. Осталось всего девяносто девять!

– Я тебя ненавижу.

– Ты ненавидишь все на свете.

Когда я дохожу до пятидесяти шести и становится ясно – меня никак не хватит еще на сорок четыре скручивания, Оливер шлепает меня по руке и говорит:

– Не хочу убивать тебя раньше, чем мы начнем заниматься. Свободна.

Вытянув конечности на кухонном полу, я закрываю глаза и пытаюсь дышать. Сверху слышу голос Райны:

– Олли предстанет перед судом на следующей неделе, в среду. Ты там будешь?

– Где мне еще быть? Я даже из кухни убежать не смогла.

– Мы хотим заключить сделку о признании вины обвиняемым, – говорит Райна. – Хочу, чтобы собралась вся семья для подтверждения, что мы верим в Олли, считаем его законопослушным гражданином, который просто взвалил на себя непосильную ношу.

Приподнявшись на локтях, говорю Тео:

– Ты тоже думаешь, ему надо признать вину?

Тео никогда не любил признавать вину.

– Я здесь, только чтобы дать дружеский совет. Это тяжелый выбор. Олли его сделал, и тому есть официальное подтверждение. Но это не сознательный выбор. Олли сделал его по просьбе… – он просматривает бумаги, лежащие на столе, – учителя Дари.

– А где сейчас учитель Дари? – Мне наконец удается встать на колени. Олли пожимает плечами.

– В Катманду? В Гонконге? Его твиттер-канал что-то совсем затих вот уже несколько недель…

– У учителя Дари есть твиттер-канал?

– Конечно! Гага то и дело его репостит.

Схватившись за кухонный стол, я поднимаюсь.

– Как бы то ни было, – говорит Тео, – иногда приходится признать, что мы нарушаем правила, пусть даже с добрыми намерениями. Эту позицию мы и озвучим перед лицом судьи. – Он задумчиво берет мою банку диетической колы и делает глоток. – Судьи должны слушаться закона, но также принимать во внимание тот факт, что людям не чуждо ничто человеческое, и даже самые благонамеренные граждане иногда совершают ошибки, порой даже не зная почему.

– Мне это нравится, – говорю я. – Даже самые благонамеренные граждане иногда совершают ошибки.

– Так и есть, – отвечает Тео. Повисает неловкое молчание, и все подозревают, что речь идет обо мне, а я думаю: господи, неужели он обо мне? Потом он продолжает, чтобы заполнить неловкую паузу:

– Я всегда стремился оказаться в максимальном выигрыше, бросался добить соперника, но иногда приходится просто признать то, как легли карты.

– Не говори так, – просит Райна, – ты совсем как наш отец.

– Нет, я совсем не как ваш отец. – Тео не таясь смотрит на меня.

– Хороший план, – говорю я, вспоминая, как все испортила, не сказав в свое время В.А.У. на предложение перебраться в Сиэтл. Не задавала нужных вопросов, говорила все что угодно, кроме нужных слов. Полное бездействие, планы Вселенной, закрытые глаза, отсутствие силы духа. Движение без карты. Тогда. Сейчас. Всегда.

– Я просто руководствуюсь инстинктом, – говорит Тео, – и он порой обманчив.

* * *

На следующий день мы с Райной навещаем отца в доме, где прошло наше детство.

– У меня все хорошо, – повторяет он, бледный, сморщенный, не вылезающий из постели. Он просматривает новые твиттер-каналы и веб-сайты, иногда бормоча себе под нос слова, в которые я не вслушиваюсь. Иногда говорит громко:

– Да это просто невыносимо! Хватит вести себя так, словно сейчас конец света.

Райна заказывает китайскую еду, хотя отцу прописана строжайшая диета, куда входит только легкая и здоровая пища. Он же продолжает питаться пельменями и свининой МуШу[27], и когда я спрашиваю у Райны, точно ли это хорошая идея, она говорит:

– Ну а что? Он-то не заморачивается, а я почему должна?

Райна слишком похудела; я говорю ей об этом каждый вечер, пытаясь ее соблазнить сэндвичами с мороженым, которые она всегда держит под рукой – для детей. Эффект ботокса уже сходит, хотя прошло не так много времени. Я застукала ее в ванной – она смотрелась в зеркало, щурясь и по-всякому затягивая волосы. Увидев меня, она сказала:

– Мне обещали, что он продержится четыре месяца! Во всем виновата эта семейка и стресс – только увеличивают мои расходы на косметолога!

– О чем ты думал, папа, когда твое сердце остановилось? – спрашиваю я, дожевав последний пельмень; ни у кого больше не осталось тем для обсуждения.

– Думал, что пришло мое время. Что я могу сыграть в ящик на Сикстис-стрит, и если так, то чем не вариант? В конце концов, я – сын Нью-Йорка.

Он совсем не понимает, о чем я.

– Ты не думал, что мы будем страдать? – продолжаю я гнуть свое. – Может, ты и готов умереть, но мы еще совсем не готовы тебя потерять.

– Уильям! – восклицает он. – Я понимаю, это тяжело признать, но все умирают!

– Господи, папа! – Я неосознанно ставлю на пол полупустую тарелку. – Если это высшая отцовская мудрость, на которую ты способен, то неудивительно, почему я прожила свою жизнь, уверенная, что жизнь эта будет полным дерьмом!

– Уилла, – Райна гладит мою руку, успокаивает меня, как своего ребенка.

– Так и есть, Райна! И ты прекрасно это понимаешь!

– Значит, вот что сподвигло тебя написать свою дурацкую книгу обо мне, – сухо замечает отец, – твоя ненависть.

– Я не чувствую к тебе ненависти! И книга не дурацкая! И она не о тебе!

– Разумеется, она обо мне! – Он повышает голос. – Вся твоя жизнь – дело моей жизни!

– Папа! – кричит Райна. – Тебе нельзя волноваться! Нельзя напрягать сердце!

– Если я умру, я умру! – вопит он. – И, судя по всему, это ты меня убьешь! – Он хватается за грудь, и Райна тут же вскакивает, но отец явно драматизирует, потому что ему хватает сил орать:

– Ты разбила мое сердце! В прямом смысле! Ты разбила мое сердце!

– Твое сердце страдает не из-за меня, а из-за дряни, которой ты питаешься! – кричу я в ответ. – И моя жизнь – не твоих рук дело!

– Твоя жизнь – только то, что тебе назначено судьбой, – говорит он спокойно, резко изменившись в лице, будто добился своего и я попалась в его ловушку.

И я, клянусь богом, я переписываю свой план Вселенной именно здесь и сейчас. Потому что все мои инстинкты подсказывают мне одно – запустить палочками для еды ему в голову. Прицелиться и попасть прямо в глаз, в самый зрачок. Но я вдыхаю и выдыхаю, открываю глаза и глубоко копаюсь в себе, пока не нахожу силу воли. И даже если это происходит лишь в моей голове, даже если все, на что я способна, – закрыться на кухне, чтобы отдохнуть от него несколько минут, я начинаю прокладывать новый маршрут – как можно дальше отсюда.

* * *

Но уйти мы не можем, пока не придет так называемая медсестра. Райна копается в смартфоне, так что я ухожу в свою комнату, где в свое время трансформировалась из Уильяма в Уиллу, а теперь хочу просто побыть собой. Когда я съехала отсюда, родители превратили ее в кабинет отца, хотя у него уже был кабинет и хотя я просила ее не трогать, пусть и довольно нерешительно.

Стены, когда-то ярко-красные, теперь оклеены плотными обоями в клетку. В углу, где стояла моя кровать, – книжная полка. Все остальные полки заставлены фотографиями отца с теми знаменитостями, чью жизнь он изменил: среди них Джордж Буш-старший, Брюс Спрингстин, Лиз Тейлор (!!). Усевшись в рабочее кресло, я пытаюсь вспомнить, каково в этих стенах быть пяти-, девяти-, шестнадцатилетней, держать так много в себе. Откинувшись в кресле, закрываю глаза, качаюсь туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда и слушаю, как скрипят ножки. Потом вспоминаю про шкафчик сбоку от ванной. Дверная ручка с минуту не поддается, но потом дверь открывается.

Я нахожу здесь все – все вещи своей прежней жизни, все воспоминания о том, кем я была и кем стала. Мартенсы так и стоят на полу, будто ждут те ноги, которые уйдут в них отсюда. Мои толстовки с эмблемой Бостонского университета аккуратно сложены в стопки.

Свадебное платье, бережно упакованное, висит сзади. Я медленно расстегиваю мешок для одежды, оттягиваю время, наслаждаюсь моментом, не зная, будет ли оно таким же красивым, как в моих воспоминаниях, не зная, была ли сама в тот день такой же восхитительной, какой помню себя в тот день. Потому что я помню себя красивой и восхитительной. Несмотря на то, что случилось, и на все, что между нами было.

Мы с Шоном поженились под хупой из свежего бамбука, зеленого винограда, кремовых роз, ветвей ивы, гортензий и дельфиниума. Как все еврейские новобрачные, я обошла вокруг Шона семь раз. Считается, что после этого обряда женщина принадлежит мужу. Сейчас это многими трактуется иначе: женщина принадлежит семье. И я почувствовала желание посвятить себя своей собственной семье, начать новую жизнь, хотя и любила родительскую семью трудной, запутанной любовью. Ребе объявил нас мужем и женой, Шон, подняв ногу, раздавил бокал вина, и все гости закричали:

– Мазл тов!

И мы целовались под этой хупой из бамбука, винограда, роз, ветвей ивы, гортензий и дельфиниума. Он чуть наклонил меня в сторону, а потом выпрямился. Я подумала: наконец-то. А он сказал:

– Я рад, что не накосячил.

Тогда мне и в голову не пришло, что надо бы ему сказать: я тебя люблю! Или: это лучший день в моей жизни! Или еще что-нибудь в том же духе. Но не: я рад, что не накосячил! И не: наконец-то! – пусть даже я произнесла это про себя.

Расстегнув мешок, затаив дыхание, достаю платье. Вот оно – все такое же прекрасное, как в моих воспоминаниях. Кружево так же безукоризненно, отделка ручной работы так же изящна, изгиб в талии подобен лебединой шее, ткань, богатая, великолепная – настоящее чудо. Пытаюсь собраться с силами и вновь застегнуть мешок, оставить воспоминания там, где их место, в неведении о том, что станет с Шоном и со мной, что ждет в будущем… Но мозг упорствует, пальцы дрожат. И я понимаю – я не смогу этого сделать. Нельзя так просто закрыть то, что я открыла.

Поэтому я делаю шаг назад, к двери, откуда вышла. Но далеко уйти не успеваю, потому что, споткнувшись обо что-то на своем пути, падаю на пол. Смотрю вниз и вижу скейтборд, который папа подарил мне на двенадцатилетие. Прежде я его не замечала. А может быть, он стал напоминанием, может быть, обладает своим собственным мнением по этому вопросу.

Забавно, думаю я, хотя здесь нет ничего забавного. Я могу притворяться, что все, чего я хочу, – быть Уиллой. Но, может быть, она – совсем не я. И даже никогда мной не была.

27

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Шаг четвертый: будьте самими собой!

(но измените масштаб).

Вкратце: Мы не станем советовать вам стать не собой, а кем-то еще. Вы один такой на свете, так зачем стараться стать другим? Но это не значит, что не нужно стараться сиять чуть ярче, ставить планку чуть выше, прыгать с Бруклинского моста (см. предыдущие главы). Чендлер полагает, что быть собой – это все, что вам нужно. И, конечно (да здравствует естественная красота!), так и есть. Но тем не менее нужно стремиться к тому, чтобы стать самой лучшей версией себя. Это проще, чем вы думаете, но вместе с тем и сложнее. Дальше мы расскажем, как мы мчались к самим себе, но в улучшенном варианте, зная, что путь наш может быть небезопасен, но если мы ухватимся за воздух, мы сможем дотянуться до звезд.

* * *

Избранные закладки

Facebook/login

Новости:

Оливер Чендлер приглашает вас в группу «Омм невиновен» (три часа назад).

Ханна Бернетт хочет добавить вас в друзья (пять часов назад).

Цилле Цукерберг нравится ваша запись «Девушки, которые идут в горы» (семь часов назад).

Шон Голден отмечен на двух фотографиях (двенадцать часов назад).

(просмотреть)

На обеих фотографиях Шона отметила неуловимая Эрика Стоппард, и я благодарна ей за то, что не додумалась изменить личные настройки для друзей своих друзей. Они учатся играть в гольф – впереди голубое небо, позади буйная зелень. Шон загорел и улыбается, он счастлив, как когда-то был счастлив со мной, – одной рукой обнимает ее за талию, другая на плече незнакомого мне парня, отмеченного как Питер Чин. Питер же в свою очередь обвил за талию некую Нэйбов Слоткин. Я смотрю на них, придвигаюсь к экрану вплотную и смотрю внимательнее. Эрика прекрасна – длинные ноги, роскошные почти черные волосы, блестящая кожа, ровные белые зубы. У нее ямочки на обеих щеках, и она улыбается в камеру, как будто точно знает – она сразит всех мужчин на площадке в восемнадцать лунок. Она уверена в себе. Она самоуверенна. Она совсем не похожа на меня.

В дверь стучится Никки, и я быстро захлопываю ноутбук.

– Порно смотрите? – интересуется он, шлепаясь на мою кровать.

– Что?

– Да ладно вам, тетя Уилла! Мне двенадцать, я знаю, что такое порно, – кувыркнувшись вперед, он кладет голову между руками, а локти растопыривает в стороны.

– Ну… мне кажется, тебе лучше обсуждать такие вещи с дядей.

– Нет, – говорит он, – порноэксперт мне не нужен.

Я заливаюсь краской.

– Я вовсе не хотела сказать, что твой дядя – порноэксперт.

Он пожимает плечами:

– Круто.

Потом, запинаясь, говорит:

– Можно задать вам пару вопросов? По поводу… что вообще такое происходит?

– Да, конечно, – я удивлена своей открытости и его открытости по отношению ко мне. Но чтобы не возникало конфуза, на всякий случай уточняю: – Только не по поводу порно. Это я с тобой обсуждать не хочу.

– Вы с дядей Шоном разводитесь?

Я улыбаюсь.

– Я думала, ты хочешь спросить что-нибудь… о себе или… о переходном возрасте, – про себя я молюсь, чтобы ему не захотелось говорить о переходном возрасте, но его мама где-то на Африканском континенте, и если ему понадобилось узнать, например, о менструальном цикле, надеюсь, я сумею объяснить ему все и не умереть от стыда. Хотя я и сама в таких делах не эксперт. Задумавшись, я стараюсь рассчитать, когда же должна прийти менструация, – это важно, учитывая порванный презерватив. Что-то не складывается; числа неясны. Я выбрасываю их из головы.

– Просто все спрашивают…

– Очень мило с их стороны.

– О’кей, тогда спрошу другое: бабушка Минни теперь лесбиянка? Класс!

– Никки! – возмущаюсь я.

– Ну ладно, – он садится, прислоняется к спинке кровати. – Я хотел спросить о своем отце, – он жует губу и внезапно становится очень похож на того ребенка, которого я впервые увидела семь лет назад, когда мы с Шоном только начали встречаться: куда более невинного, куда менее сложного.

– Постараюсь ответить, – говорю я тихо. – Я знаю, твоя мама далеко. Но, может быть, о папе лучше поговорить с ней? – Да уж, с обсуждением подростковых проблем я справилась бы гораздо лучше. Здесь же мне вряд ли хватит понимания чужих эмоций.

– Не знаю. Мама сама запуталась. Хочет спасать людей всего мира, ну а я-то здесь.

Я откидываю его челку назад. Он смотрит на меня огромными глазами, как смотрел, когда ему было пять.

– Ну спрашивай, – говорю я, надеясь, что ничего не испорчу, не испорчу навсегда.

– Я думаю… я просто… я не понимаю, почему это случилось. Почему он погиб. Тогда. Вот так.

– Ой, солнышко… – я беру его за руку.

– Вы верите в карму?

– Хм-м… – не знаю, что и сказать. – Сложный вопрос. Если ты имеешь в виду, не думаю ли я, что твой отец заслужил такую ужасную судьбу, – нет, конечно. Он был хорошим человеком. Дяде Шону он был… как брат. Дядя Шон рассказывал мне, как твой папа однажды взял его в поход, а ты же знаешь, что твой дядя не любит походы…

– Мы однажды ходили в поход с ночевкой, когда были в Пало-Альто, – перебивает Никки.

– Правда? – удивляюсь я и некоторое время молчу, но потом продолжаю разговор, потому что моя задача – помочь Никки, а не удивляться, какая пропасть образовалась между моим мужем и мной. – В общем… когда они ехали в лагерь, твой отец свернул с дороги, чтобы не задавить белку. Съехал в сторону и помял об дерево передний бампер. Дядя Шон испугался, стал проверять, целы ли кости и надо ли звонить в «неотложку», а первое, что сделал твой отец, – выпрыгнул из машины и пошел смотреть, все ли в порядке с белкой.

Я умолкаю. Надеюсь, это не очень глупая история. В моем пересказе она впрямь звучит глупо, хотя Шон в восхищении рассказывал мне ее снова и снова несколько недель подряд. Что Кайл – такой парень, который готов свернуть с дороги ради белочки. Шону тоже хотелось стать таким парнем, и, когда родился Никки, он понял, в чем дело, и нашел в себе силы сворачивать с дороги, если Никки грозила опасность, – а это с таким-то мальчишкой случалось нередко.

Никки, притихнув, шепчет:

– Я этого не знал, – глотает воздух, обдумывает. – Я пытаюсь все это понять. Ну там, Бог… и что Он хочет нам сказать… – Помолчав, продолжает: – Мне кажется, вот что главное у евреев.

Он запускает пальцы себе в волосы, и я внезапно понимаю – он больше не носит кипу.

– Это очень серьезные вопросы, – говорю я. – Я и сама пытаюсь найти на них ответ.

– Надо проще смотреть на вещи, как ваш папа, – говорит Никки. – На все есть свои причины, и в смерти моего отца есть какое-то огромное значение. Типа, я вырасту и стану президентом, потому что он умер. Но… это… я не хочу быть президентом. Все это дерьмо собачье. Я хочу, чтобы он в тот день пришел на работу на пять минут позже или опоздал на электричку. А президентом быть не хочу.

Он опускает глаза, рассматривает свои колени, но я вижу – по его щекам бегут слезы.

– Не знаю. Мне ведь только двенадцать, – он пожимает плечами, как бы извиняясь.

– Мне кажется, ты очень умный.

– Вовсе нет, – отвечает он. Я вздыхаю.

– Это тяжело признать: что случилось, того не изменить. Люди проводят всю жизнь, сожалея о своих ошибках. О тех самых пяти минутах.

– А вы о многом жалеете?

Я смеюсь и опускаю глаза.

– Я плохой пример для подражания. Я на хрен разрушила свою жизнь.

– Вы сказали «на хрен», – он ухмыляется.

– Мне кажется, ты уже достаточно взрослый, – говорю я, – что тут такого.

Он кивает, словно получил то, за чем пришел, и сползает с кровати, собираясь выйти из комнаты. Я уже собираюсь снова открыть ноутбук, но Никки, застыв в дверном проеме, грызет ноготь на большом пальце.

– Знаете, тетя Уилла, а у вас здорово получается заменять мне маму.

– Ничего подобного, – я хмурюсь.

– Получается, получается! Просто у вас нет времени это признать, потому что вы без конца во всем сомневаетесь.

28

Лежа в кровати, я снова высчитываю, задержка у меня или нет. Надо было, раз презерватив порвался, наутро принять таблетку, надо было обратиться к врачу, несмотря на нашу низкую фертильность – одно яичко, плохая матка, – и убедиться, что я не забеременела. Не то чтобы я не подумала о последствиях. Просто я не знала, чего хочу. Многого в жизни нельзя избежать, здесь я соглашусь с отцом. Не знаю, верю ли я в судьбу, но после отрицательных тестов из месяца в месяц я боялась окончательно убедиться, что верю. Тем более таким образом. Даже если сама не знала, чего хочу – Тео, Шона, ребенка.

Я перестала вести календарь менструаций с тех пор, как мы с Шоном оставили попытки, – сколько времени прошло? Восемь недель? Целая жизнь? Когда он сказал мне, что хочет свободы, когда составил список правил? У меня и так нерегулярный цикл, поэтому… не знаю. Почему я ничего не знаю? Вот Цилла Цукерберг знает все! Она, наверное, составила в Excel таблицу менструального цикла!

Может быть, она должна была начаться вчера. Или позавчера. А может, и завтра начнется. На следующий день рано утром иду в аптеку. Никки, сам того не зная, придал мне храбрости. Но хватит ли ее, чтобы допустить, что в этот раз все может быть другим – результат теста, моя уверенность в себе, сила духа? Я до сих пор не знаю, хочу ли стать матерью. В детстве мы все думаем, что, когда вырастем, обязательно женимся и заведем детей. Но что, если будет по-другому? Если мы не захотим? Как мы справимся с неловкостью, которую внесет в нашу жизнь это нежелание? Даже если мы сами признаем – материнство не для меня! – у окружающих останется так много вопросов! Почему? У нее проблемы со здоровьем? Физические? Психологические? Ее родители были чудовищами? У нее нет сердца? Почему эта женщина не хочет быть матерью, подарить другому человеку жизнь? Все это сложные вопросы, а я даже не смогла задать Тео простых. Увидев положительный тест, скажу ли я – В.А.У.? Откуда же мне знать? Но Олли убедил меня насчет ответственности и силы духа и был прав. Поэтому я покупаю в супермаркете два теста; если испугаюсь и порву один, у меня останется еще один. Такой подход все-таки говорит о моей ответственности, хотя и не слишком.

Так что я сижу на унитазе, спустив тренировочные штаны, и размышляю о судьбе, о том, как устроена Вселенная – и никто, ни мой отец, ни Ванесса, ни Пенджаб Шарма, главный соперник моего отца и лауреат Нобелевской премии, не в силах предсказать будущее. Есть некая неизбежность в слиянии яйцеклетки и сперматозоида, в случайности этого слияния, в невероятности того, что зигота растет внутри нас и становится новым человеком. Сейчас, когда я беззащитна в своем страхе и апатии, трудно сомневаться в словах моего отца, спрашивать, неизбежна ли неизбежность. Презерватив порвался. У него одно яичко. Моя репродуктивная система никуда не годится.

Пытаясь выиграть время, смотрю на пальцы ног, глажу ими плюшевый коврик в ванной Райны. Схожу на педикюр вне зависимости от результата. После суда над Олли. Порадую себя немного.

И, прежде чем потерять остатки мужества, прежде чем сила воли покинет меня окончательно, просовываю палочку между ног и мочусь.

Закончив, кладу тест на столешницу в ванной, сползаю по стене на пол и, как в те семь месяцев, когда я была частью Шиллы и ничего еще не изменилось, жду.

Что бы ни случилось, я не в силах изменить, не в силах повлиять на результат. Поэтому закрываю глаза и жду.

29

Обложка «Нью-Йорк пост»

Заголовок: «Собака мордой вниз»

Оливер Чендлер, сын Ричарда Чендлера, автора лучшего бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс», сегодня оказался в суде и был обвинен в финансовой махинации, куда был втянут своим учителем Дари, собиравшим деньги на убежище в Индии. Вы, наверное, подумаете, что это всего лишь семейная драма, но в зале судебного заседания сегодня творилось такое, что, надеемся, нью-йоркские режиссеры возьмут этот случай на вооружение. Кто-нибудь, снимите второй «Закон Лос-Анджелеса», основанный на сегодняшних событиях!

Молодой Чендлер явился в суд в сопровождении большой семьи, включавшей: адвоката и по совместительству сестру, Райну Чендлер-Фарли; мать в сопровождении новой возлюбленной, что породило немало слухов у сплетников Верхнего Ист-Сайда («Пейдж Сикс» завтра расскажет вам больше!) и знаменитого отца, которого привезла в кресле-каталке длинноногая медсестра, которую авторитетные источники полагают его любовницей. Многочисленные вопросы к агенту Чендлера по поводу семейного положения нашего героя остались без ответа.

Кроме того, выразить поддержку пришли небезызвестные личности: Холли Берри продемонстрировала наряд от Версаче; Дженнифер Энистон на шпильках ворвалась в мраморный зал; по некоторым версиям, туда пробралась и Леди Гага, но эта информация еще не подтверждена. Девяносто процентов собравшихся повязали извечные серо-коричневые ленточки, которые носят с тех пор, как известие об аресте Чендлера нарушило безмятежность их спа-процедур.

Когда вышеназванная миссис Чендлер-Фарли начала защищать подсудимого и дошла до заявления о невиновности, ее неожиданно перебил мужчина, громко окликнувший некоего Уильяма Чендлер-Голдена. Когда сестра Райны Чендлер-Фарли поднялась и объявила, что она и есть Уильям, мужчина подошел к ней и сообщил, что ей пришла повестка в суд. Миссис Чендлер-Голден открыла конверт, быстро просмотрела письмо и передала мистеру Теодору Брэкстону – он же «лицо будущего», – а потом, повернувшись к отцу, Ричарду Чендлеру, сказала:

– Навсегда прекратить свою деятельность? Папа, ты серьезно? В такой момент?

Мистер Чендлер неожиданно поднялся с кресла-каталки (поистине чудесное выздоровление!) и закричал:

– Видите! Видите! Это все – один большой круг! Это карма, от нее не уйти!

Холли Берри принялась вопить и стучать кулаком, пока молодой мистер Чендлер не смерил ее злобным взглядом. Судья ударил по столу молотком и закричал:

– Тишина в зале! Что происходит? Мистер Чендлер, о чем вы говорите?

Мистер Чендлер ответил:

– Я послал своей дочери эту повестку.

Судья сказал:

– Понимаю. Но сейчас не время и не место.

Мистер Чендлер возразил:

– При всем уважении, Ваша честь, – потому что я весьма уважаю нашу юридическую систему, – время и место не имеют значения. Моя дочь, Уильям, предала меня. И может быть, я должен был это предвидеть, потому что именно я всегда доказывал, что все дороги ведут сюда, но я не предвидел! Я не знал, что так получится! И я должен был послать ей эту повестку при любых обстоятельствах – вот как сейчас!

Свидетели сообщают, что после этих слов он побелел как привидение, и одна очевидица заметила: «Он упал в кресло-каталку с таким видом, словно из него только что изгнали дьявола!»

Медсестра/любовница и два охранника незамедлительно вывезли мистера Чендлера из зала суда. Когда закончилась вся эта шумиха, миссис Чендлер-Фарли устало поднялась на ноги и произнесла:

– Он невиновен, Ваша честь. Как видите, против Чендлеров-младших всегда играли краплеными картами. Так что, пожалуйста, проявите немного снисходительности.

Его честь почесал лоб, поправил очки и ответил:

– Удивительно, как вы вообще чего-то добились при таком отце.

* * *

Вечером Райна сидит в детской с бокалом вина и наблюдает, как Бобби и Грей собирают пазл из ста деталей. Она забралась в детское кресло, прижав колени к подбородку. Наклонившись, чешет Бобби спинку.

– Боб… нет, нет, ищи с прямым углом. Да, вот сюда. Попробуй эту.

Она не сразу замечает меня, и я топчусь в дверном проеме – наблюдаю, изучаю, впитываю. Бобби складывает два кусочка вместе и победно смотрит на маму. Она, наклонившись, целует его в макушку, потом замечает, что я вторглась на чужую территорию.

– Дай угадаю, – она улыбается, – ты по поводу папы.

– Ну, еще я настоящий гений по части пазлов.

Грей машет мне рукой и встает, чтобы усесться мне на колени. Я впихиваю себя в его мини-кресло, и он шлепается сверху.

– Это законно? – спрашиваю я. – Он в самом деле может заставить меня прекратить мою деятельность?

Райна смеется в голос.

– Господи, да нет, конечно. Ты что, никогда не слышала о первой поправке к Конституции[28]? Он придумал глупость. Материалы охраняются авторским правом. Начнем с того, и ты можешь легко обойти эту проблему, – она передает Бобби часть пазла. – Вот, попробуй сюда.

Он присоединяет часть, и внезапно планета обретает форму.

– Смотри, мама, Земля!

Она гладит его по щеке.

– Тогда зачем он это сделал? – спрашиваю я. – Прислал мне повестку?

– Потому что считает, это должно сработать.

– Но как? – Я замечаю нижний квадрат пазла и ставлю его на место.

– Потому что ты всегда прекращаешь свою деятельность, вот что ты делаешь. Ну, может быть, первое время плюешься или, как вчера, хочешь кидаться палочками для еды… но потом все равно прекращаешь свою деятельность. Уверена, он решил, что и на этот раз получится то же самое.

– Откуда ты знаешь, что я хотела кинуть в него палочками?

– Ты же моя маленькая сестричка, Уилла. Не сомневаюсь, папа тоже все понял.

– Ой… – я раздумываю над ее словами. – Видимо, мне надо выше целиться?

– Палочками?

– Не только.

– Конечно, – отвечает она. – Но по крайней мере постарайся попасть ему в ухо.

30

Утром льет как из ведра, и я едва ли не нахожу муссон отличным оправданием, чтобы никуда не идти, хотя вообще-то я сама пригласила Тео. Дождь хлещет стеной, тяжелый, очищающий, и никуда от него не скрыться.

– Я сделала тест, – говорю я, глядя в кружку с латте – мы сидим в «Кафе латте», где подают одни десерты. Зато он в двух кварталах от дома Райны, и я знаю – если встречусь с Тео где-нибудь подальше отсюда, откуда можно убежать, то убегу. Меня уже тошнило прямо перед выходом.

– Так, – он выжидательно смотрит на меня.

– Все хорошо, – выдыхаю я. – Одна полоска.

Тео занят лимонным пирогом. Бариста узнал лицо с обложки «Тайм» и решил угостить его бесплатно.

– Так, – повторяет он.

– Разве ты хотел, чтобы… – я отламываю корочку пирога.

– Это не имеет никакого значения, разве не так? Чего я хочу? Чего я хотел? – говорит он, оттолкнув от себя блюдце.

– Что, прости?

– Я написал тебе миллион сообщений, Уилла.

– Не миллион, – уточняю я, стараясь не воспринимать его слова всерьез.

– Я не шучу. Я понимаю, все сложно, и не ожидаю, что…

– Я замужем! – кричу я. Как будто это хорошее оправдание для бывшего бойфренда, с которым я только что переспала.

– Но ты могла хотя бы ответить. Сообщить, что у тебя все хорошо. Или поинтересоваться, все ли хорошо у меня.

– Ну… – только и могу выдавить я. Никогда его таким не видела – опустошен, выключен, словно его киловатты работают не на полную мощность. Потом я вспоминаю, когда еще видела его таким – в день, когда отказалась переезжать в Сиэтл.

– Почему ты не заставил меня согласиться? – спрашиваю я быстро, пока еще не успела слишком хорошо обдумать свой вопрос.

– На что? На переписку?

– На переезд в Сиэтл.

Он выдыхает – так долго, целую вечность. А потом, сосредоточившись на лимонном пироге, не хочет, не может успокоить меня, взглянув мне в глаза. Тихо говорит:

– Я не знал, что так надо. Заставлять тебя соглашаться.

– Но ведь ты всегда так делаешь! Заставляешь людей говорить «да»!

– Конечно, об этом мечтает любой парень – силой обязать свою девушку сделать что-то!

– Я была готова к обязательствам! Ты не можешь сказать, что я была не готова!

– Ты была готова к обязательствам в той же степени, в какой всегда готова к ним.

– Хватит вешать на меня собак! – шиплю я. – Это ты не веришь в браки!

– Я не верю в брак с человеком, который не доверяет сам себе, потому что он не сможет доверять и мне.

– Так, значит, дело во мне? – визжу я так громко, что официантка удивленно смотрит на меня. Он трет лицо.

– Уилла, презерватив порвался, а ты не доверяешь мне настолько, что даже не позволила тебе помочь. Не стала говорить со мной о возможных последствиях, о том, что в таком случае делать. Представь себе наш брак.

Мне не нужно представлять наш брак. Я уже в браке с Шоном.

– Значит, ты во мне разочарован?

Он улыбается грустной улыбкой, будто я вообще ничего не поняла.

– Забавно – у нас один и тот же вопрос друг к другу: почему ты не сказала «да», – он машет рукой официантке, собираясь расплатиться.

– Но мне кажется, я всегда знала ответ.

– И какой же?

Потому что он не верит в браки, думаю я. А потом… Нет. Дело не в этом. Дело совсем не в этом, дело в страхе, бездействии, полном отсутствии силы воли. Но я не могу признать, что дело не в нем и даже не во мне. Было бы намного проще, расскажи он мне, почему я не согласилась, и бог с ним.

Он качает головой.

– Ну вот опять. Ты надеешься, что кто-то другой заполнит за тебя твои пробелы, – он смотрит на меня. – Знаешь, Уилла, ты сама можешь заполнить свои пробелы. Не хочешь – не верь, но так и есть.

– Ну ладно, – говорю я. Потом он спрашивает:

– Ты когда-нибудь думала, что случилось бы, не будь у тебя аллергии на трюфели?

Постоянно, думаю я. Отвожу взгляд и говорю:

– Да.

Больше нам сказать нечего, поэтому мы оба смотрим из окна, как прохожие торопливо бегут под зонтиками. Интересно, какая у них жизнь, счастливы ли они, все ли их устраивает, знают ли они, в какой момент сказать В.А.У., – я этого совсем не знаю, а Тео знает почти всегда. Официантка безмолвно подает ему чек, он лезет в задний карман за кошельком и в конце концов заявляет:

– Видишь ли, Уилла, я уверен – я четко объяснил тебе, как себя чувствую и чего хочу. Но… понимаешь… мне не нужно, чтобы со мной общались так, между делом. Я не из тех, с кем можно общаться между делом. Просто не такой человек.

– Ну хорошо, – я киваю, будто он сообщил мне нечто приятное.

– Тебе тоже нужно выяснить самой для себя, кто ты такая. Что для тебя по-настоящему важно. И если это вдруг окажусь я – ты знаешь, как меня найти.

– На «Фейсбуке»? – Я вновь пытаюсь отшутиться.

– Здесь, – отвечает он, дотронувшись до своего сердца, – в человеческом сердце, которое дарит нам жизнь и так легко ее отнимает.

Потом он встает. А потом уходит.

* * *

Уилле Чендлер-Голден от Шона Голдена.

Почти закончил в Пало. Скоро приеду. Спишемся.

* * *

Я опять не могу уснуть, поэтому Олли выгоняет меня из комнаты. Завариваю себе чай, иду в кабинет, включаю телевизор, укрываю ноги одеялом, чтобы спастись от холода кондиционера.

В такое время суток выбор телепрограмм невелик – плохая инфореклама соковыжималок, средств против целлюлита и кап, которые положат конец храпу вашего мужа. Еще – повтор серий «Калифорнийского дорожного патруля», «Закона и порядка», и, если повезет, еще можно наткнуться на приличный эпизод «Сайнфелда». Но мне не везет.

Продолжаю переключать каналы, пока наконец не попадаю на «Гейм Шоу Нетворк» и не выясняю, что шоу «Рискни» с ним сотрудничает. Беру чашку чая в руки, подтыкаю одеяло.

Идет та самая серия, которую мы с Шоном смотрели в последний раз: про гадюк и женщину, которая не смогла держать под контролем свой страх. Сейчас я уже знаю – она будет трястись, пока змеи не нападут; и я хочу влезть в телевизор, чтобы спасти ее. Засунуть туда руки, затащить все тело и освободить несчастную. Но я не могу. Мы все это знаем. Нельзя спасти тех, кто сам не может спасти себя. Поэтому я сижу, смотрю в экран, хорошо зная, что судьба ее решена, и в тот самый момент, на котором Шон завопил: «Вот дерьмо», я начинаю плакать.

Искренние, трудные, очищающие, изнурительные слезы, от которых распухают глаза. К тому моменту, когда мне удается выплакаться, серия заканчивается. Женщину отвезли в больницу, лечат ее раны, вводят противоядие. Выключаю телевизор, сижу в темноте; тишина обволакивает меня, успокаивает.

Почему так трудно спасти себя? Дело не в том, что я не вижу приближение опасности, не в том, что я ничего не знаю наперед.

Некоторые люди, думаю я, просто не видят причин. А потом мне приходит иная мысль: может быть, пора начать чертить свою карту.

31

Мой ключ подходит к замку нашей квартиры, хотя я, можно сказать, уже и этого не ждала. Но он легко поворачивается в задвижке, дверь поддается, и вот я внутри. Квартира кажется совсем другой – голая, без мебели, без картин, без всей компьютерной фигни Шона, без угрожающих размеров телевизора в гостиной, без яичных брызг в кухне, где Шон постоянно готовил яичницу.

Владелец квартиры, мистер Дубровски, всего лишь за день сообщил нам о выселении. Вот и все, больше нас тут не будет. В то утро Райна отправила мне СМС, чтобы оповестить.

Поначалу я не хотела сюда переезжать. Шон мечтал сменить нашу уютную однушку на квартиру покруче, где найдется место для отдельного кабинета и для Никки, но я была довольна своим жилищем. У нас было множество причин переехать, например: отопление либо вообще не работало, либо работало на тысячу градусов; ванная была такой маленькой, что приходилось поворачиваться боком, сидя на унитазе; грохот близлежащего метро в час пик сотрясал гостиную (Ванесса однажды заметила, что она словно сидит на диване, поставленном на огромнейший вибратор). Но тем не менее. Мы сняли эту квартиру вскоре после свадьбы, и я любила ее со всеми недостатками.

Однако Шон все же уговорил меня переехать, без конца повторяя, что это просто необходимо сделать, поэтому я попрощалась со своей старой квартиркой, мы собрали вещи и покинули ее. И вот теперь все сначала: собрали вещи, уехали и из новой квартиры.

Хожу по пустым комнатам, слушаю, как шлепают мои шлепки. На стенах, где висели наши картины, теперь пятна, на полу, где лежали ковры – выцветший настил. Дом очищен от всего, что делало скучную старую квартиру нашей, не считая, конечно, воспоминаний, которые накладываются друг на друга. Провожу пальцами по подоконникам, иду в спальню, где нахожу две коробки, поставленные друг на друга и подписанные: «Барахло».

Барахло.

Подходящее определение для нас с Шоном. Ничего особенного, серединка на половинку. Пока не откроешь, и не догадаешься, что внутри.

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Мой телефон жужжит.

Оповещение с «Фейсбука»: Нэнси Томассон хочет добавить вас в друзья! (общий друг – Минни Чендлер).

Я нажимаю на приложение, но вместо того, чтобы ответить на заявку Нэнси, ни с того ни сего оказываюсь на странице Шона, выслеживаю, стараюсь разоблачить все тонкости жизни моего мужа на «Фейсбуке».

Веду пальцем по экрану, проматываю вниз, вниз, вниз. Потом быстро возвращаюсь вверх, вверх, вверх. И вижу, что Шон больше не отмечен на фотографиях Эрики Стоппард.

Проверяю его папку «Фото», чтобы удостовериться.

Так и есть, он удалил (или она сама удалила?) все, что связано с ней и с ее страницей. Мой пульс учащается, живот сводит от чувства, которое я принимаю за волнение, но в последнее время не уверена, что это оно. Как бы то ни было, я победоносно выкрикиваю: «Ха!», кладу телефон в задний карман и улыбаюсь.

И тут вспоминаю о коробках.

Барахло.

Кто знает, какое барахло там, внутри? Наверное, не очень важные вещи, раз мы подписали их вот так: «Барахло». Поэтому я не открываю коробки, а, наклонившись вперед, тащу их к входной двери. Согнувшись, обхватив руками нижнюю коробку, я продвигаюсь вперед и слышу, как в замке поворачивается ключ.

– Эй! – кричу я. – Мистер Дубровски! Я здесь, уношу коробки. Мне написала сестра, я знаю, что сегодня надо выехать.

Слышу шаги, а потом вижу кроссовки, и джинсы, и футболку с принтом Wired2Go.

– Это я, – говорит Шон. – Дубровски мне позвонил.

Шон стоит передо мной, на пороге нашей старой спальни, нашей старой жизни, хотя теперь все изменилось.

Это я, говорит он. Как будто я должна была его ждать, как будто в его сообщении было намерение переписывать правила снова и снова.

Он вытягивает руки и освобождает меня от тяжести коробок, легко водрузив их поверх своих, решив взять на себя ношу за нас двоих.

– Мой рейс отменили, – сообщает он. – Я должен был приехать раньше, чтобы помочь. Но, надеюсь, не слишком опоздал.

* * *

Мы идем в Hop Lee, как раньше, и заказываем слишком много китайской еды и яичных роллов, как раньше, разве что не целуемся в надежде заполучить бесплатный ролл. Просто сидим в углу у окна, и я думаю, как начать разговор с собственным мужем. Шон возится с телефоном, что-то быстро печатает, потом удаляет, потом печатает что-то еще, наконец откладывает телефон и говорит:

– Ну вот.

– Ну вот, – я нервно смеюсь, хотя смех скорее напоминает стоны мула в неволе. – Вообще-то я тебя не ждала. Твое сообщение было не очень-то информативным.

– Нет, – он молчит, как будто я должна понимать, о чем он хочет меня проинформировать. Открывает упаковку хрустящей лапши – упаковка шуршит в нависшей тишине; высыпает немного в руку и наконец заявляет:

– Я понял, это глупо. То, что мы делаем.

– А что мы делаем?

– Не знаю, – он рассматривает лапшу в руке, вместо чтобы есть.

– Я думала, ты этого и хотел.

– Да, хотел, – признает он. – Но я был идиотом.

– Тебя бросила Эрика Стоппард? – спрашиваю я внезапно, слишком внезапно, чтобы понять смысл моих слов и тайну, которую они выдали.

– Что? – У него изумленный вид, потом просто удивленный, потом довольный. – Ты следила за мной? На «Фейсбуке»?

– Ну… твоя страница по-прежнему у меня в закладках. Так что и следить не пришлось.

– Все нормально, – он машет рукой, – ничего страшного.

Я открываю свою упаковку лапши для супа и думаю: значит, он за моей страницей не следил? Затем он говорит:

– Нет… мы с Эрикой… просто работаем вместе. Ничего такого.

Его слова достаточно определенны, чтобы я почувствовала себя глупо, если стану задавать еще какие-нибудь вопросы, и недостаточно определенны, чтобы я вообще поняла, о чем он говорит. Эрика Стоппард – все равно что наша вышеупомянутая коробка с барахлом.

– Так ты вернулся, – говорю я наконец.

– Как видишь, я здесь, – отвечает он.

– Потому что сам того захотел или потому что позвонил Дубровски?

Он вздыхает:

– Дубровски позвонил… ну я и сам захотел. Вообще глупость я придумал – с этой паузой в отношениях.

Люси приносит яичные роллы и суп с кусочками яиц.

– Что это вы такие грустные? Вы же всегда такие влюбленные! Хочу посмотреть на вас влюбленных! – Она изображает поцелуи, мы оба неловко улыбаемся, и я посылаю Шону воздушный поцелуй, а он весьма глупым образом делает вид, что поймал его; Люси непонимающе смотрит на нас и произносит:

– МуШу будет через пять минут, – и уходит.

– Так ты говоришь, у нас все в порядке? – спрашиваю я, когда она уходит. – Просто ты заявляешь это ни с того ни с сего, и я порядком обескуражена.

– Видишь ли, Уилла, – он некоторое время рассматривает яичный ролл, а потом поливает его утиным соусом. – Я вел себя как засранец. Не знаю, зачем я это сделал… но я это сделал. Иногда нам случается натворить глупостей, и мы сами не понимаем зачем, верно? И думаем – вот если бы мы этого не сделали…

Я отказалась переезжать в Сиэтл.

– В общем, – продолжает Шон, – мне захотелось сделать что-то выходящее за рамки моей системы. Я не был уверен, что все в порядке, – он двигает пальцами, изображая кавычки. Почему все, кого я знаю, двигают пальцами, изображая кавычки? В одной руке он по-прежнему держит ролл. – Ну, знаешь, как это бывает: какой-нибудь сорокалетний тип бросает жену, покупает «Порше»… Это была моя мини-версия… не знаю чего. Мне казалось, я задыхаюсь.

– А теперь тебе что кажется?

– Кажется, я соскучился по семейной жизни. – Он засовывает в рот яичный ролл и становится похожим на бурундука – я так любила этот жест раньше.

Я улыбаюсь, но не могу выдавить из себя смех.

* * *

Wired2Go предоставила Шону номер люкс в «Трайбека Гранд». Он приглашает меня в свою комнату, чтобы выпить, и поскольку он мой муж, я соглашаюсь. Его комната – на последнем этаже, с видом на Гудзон и огни. Смотрю в окно, пока не вижу позади себя отражение Шона с бокалом рислинга – моего любимого вина.

– Нам принесут десерт, – говорит он.

– Да, компания тебя балует, – замечаю я. Он некоторое время молчит, прежде чем ответить.

– Вообще-то они сами упросили меня сюда перебраться. Просят помочь дать ход их глобальной инициативе.

– Ух ты, – говорю я. – Круто. Переписываешь свой план Вселенной.

Он наклоняет голову, будто ничего не понял, и я добавляю:

– Это из книги, которую мы пишем. Типа там… изменить судьбу, менять все в жизни, пока вся жизнь не изменится, ну и тому подобное.

Он улыбается мне; его улыбка чуть ранит мое сердце, но в то же время слегка раскрывает его. Видеть такую родную щетину на подбородке, ямочки на щеках, искреннюю просьбу о прощении… я читаю ее по лицу Шона, и мне хочется, чтобы прошедшие два месяца не напоминали мне, что жизнь изменилась и для меня, и теперь, наверное, нельзя вернуть все, как было. В июне, когда не было списка правил, и крушения всех планов, и книги, и бездействия, и силы духа, и – да, и Тео тоже! – мне хватило бы этого выражения абсолютного раскаяния.

– Я думал, ты не веришь в судьбу, – говорит Шон.

– Я никогда не знала, во что верить.

Он кивает.

– Верно. Полагаю, я и сам не знал, – он садится на диван, я устраиваюсь рядом, стараясь не пролить вино.

– Так мило, – говорит он. – Я скучал по всему этому. Я думал… может быть, мне стоит попробовать, – он поправляет сам себя, – ну то есть я хотел сказать, нам стоит попробовать. Сделать перезагрузку.

– Перезагрузку наших отношений?

– Да, – говорит он. – У нас нет жилья, в твоей семье бардак… почему бы не уехать? Почему бы не покончить со всем этим? Начать заново. Не самая плохая идея в мире. Мы по-прежнему будем собой. По-прежнему будем вместе. Как ты только что сказала, перепишем наш план Вселенной. Вместе.

– Мы могли бы, – говорю я и непонятно почему думаю о Тео.

– Я составил список, – Шон тянется за ноутбуком, который лежит на журнальном столике, – причин, по которым тебе стоит вернуться.

Порой в кино вокруг героинь все замирает, будто они нажали на кнопку паузы, и тогда они обращаются к зрителю и рассказывают ему о своих чувствах. Именно это я мысленно и делаю. Ставлю Шона на паузу, стараюсь быть спокойной, говорить в камеру и обращаться к зрителю. Думаю о теории противоположностей, которую вывела Ванесса. О том, что иногда нужно бежать прямо противоположно направлению, которое считаешь для себя важным. О том, что иногда бег-прыжок-полет способен изменить все.

Я стараюсь погасить внутреннее напряжение и прислушаться к тому, что мне скажет героиня фильма, но не могу добиться от нее ничего убедительного.

– Все хорошо, – говорю я Шону, снимая его с паузы. – Не надо зачитывать мне этот список.

Он морщит лоб. Прежняя я, прежняя Шилла, определенно предпочла бы список.

– Я просто хотел подготовиться. Провести изыскания. Убедить тебя, если нужно.

Убедить меня последовать за ним. Полная противоположность Тео.

* * *

Мы падаем на огромную кровать, покрытую египетскими простынями плотностью в шестьсот нитей, одетыми. Шон чмокает меня на ночь в щечку, и я поворачиваюсь на другой бок, уже отяжелевшая, сонная.

Утром, когда я просыпаюсь, солнце светит сквозь жалюзи, и мне требуется некоторое время, чтобы понять, где я нахожусь, и осознать – Шон рядом, и может быть, я еще смогу добиться, чего хотела.

Встаю; плеснув водой в лицо, иду в гостиную люкса. Он прижимает палец к мочке уха, потом говорит:

– Совещание по селектору!

Я киваю; он машет рукой в сторону тележки с едой и шепчет:

– Ешь!

Сняв серебряную крышку с блюда, обнаруживаю яичницу. Шон заказал мне яичницу-болтунью, пока я спала. Накрыв рукой динамик смартфона, он целует меня в макушку.

– Сегодня воскресенье. По воскресеньям мы всегда едим яичницу.

32

Сообщение

Уилле Чендлер-Голден от Ванессы Пайнс.

Привет. Звякни завтра, я заканчиваю черновик книги. Готовься к финальному заданию. Жду!


E-mail

Уилле Чендлер-Голден от Шона Голдена.

Тема: Список

Уилл, я знаю, тебе это не надо, но просто на всякий случай. Прикрепляю список причин. Не хочу, чтобы ты считала меня несерьезным. Работаю всю ночь. Поговорим завтра?


Голосовое сообщение от Минни Чендлер.

Уилла, солнышко, я не застала тебя у Райны. Сегодня мы с Нэнси летим обратно в Палм-Бич. Пожалуйста, свяжись с отцом. Думаю, его медсестричка в отпуске. Я волнуюсь за его самочувствие, но заниматься его делами не хочу – хватит с меня. Райна очень занята, а Олли нельзя выходить из дома – ой, я не говорила тебе, что утром встретила Дженнифер Энистон, и теперь она подписана на мой «твиттер»? Это круто! В общем, солнышко, я тебя люблю. Я знаю, это важный этап твоего взросления, и понимаю больше, чем ты думаешь. У тебя такое большое сердце. Убедись, что оно сияет достаточно ярко.

* * *

Когда я прихожу к папе, он курит на балконе. Швейцар готов меня впустить, но я открываю своим ключом, он был у меня с детства.

– Если мать прислала тебя убедиться, что я еще не отбросил коньки, можешь идти домой, – говорит он не поворачиваясь и выдыхает; его окутывают клубы дыма.

– Курение тебя убьет.

Он машет рукой, вместо того чтобы произнести свою коронную фразу: все умирают. Смирись с неизбежным, Уилла.

Отодвинув на несколько сантиметров раздвижную дверь, подхожу к нему.

– Да, меня мама прислала, – говорю я и машу ладонью перед лицом, отгоняя дым; при мысли о дальнейшем противоборстве меня внезапно начинает тошнить. Сглатываю, чтобы сдержать рвотный рефлекс, и становится легче. – Ты не мог бы выбросить сигарету?

Его челюсть дрожит, но он сминает окурок и бросает за окно; с технической точки зрения это, я считаю, загрязнение окружающей среды, но тут уж приходится расставлять приоритеты.

– У твоей матери теперь другая жизнь. С подружкой-лесбиянкой. Как ее там, Нанетта?

– Нэнси. Уверена, ты помнишь, что ее зовут Нэнси, – а потом, потому что я дочь своего отца и потому что ощущаю укол жалости к нему, я добавляю: – Мне кажется, у нее просто такой период.

– Это ее жизнь, – засунув руки в карманы халата, он шаркающей походкой возвращается в комнату. – Просто я думал, что ей хватит элементарной вежливости после сорока лет брака, когда у меня станет плохо с сердцем, просто прийти и помочь.

Он достает из бара бутылку скотча, но открыть не может, поэтому ставит ее обратно.

– Ты сам велел ей уйти.

– Ну, знаешь ли, завести любовницу и разрушить семью – разные вещи! – заявляет он. А потом: – Не думаю, что тебе стоит здесь находиться. Учитывая, какую повестку я тебе послал.

– Мы должны поговорить об этом. Не думаю, чтобы у этой бумаги имелись юридические основания. И еще, папа, мы же семья, – я стараюсь быть к нему добрее, сама не зная почему. Он такой слабый, такой беспомощный… он – мой отец.

– А как насчет моих собственных оснований? – восклицает он. – Представь, что скажут люди! Дочь Ричарда Чендлера издевается над трудом его жизни? Ты еще не написала труд своей жизни, Уилла! Ты не знаешь, что я чувствую! – Он вновь затевает борьбу с бутылкой скотча и на этот раз выходит победителем. – Разве я не так тебя воспитывал, Уильям? Разве я мало тебя любил? Это все из-за дурацкого скейтборда, который ты все ставила мне в укор?

Я даже не знала, что он помнит тот скейтборд. Я и не пытаюсь ничего ответить – просто стараюсь ровно дышать, сдерживая тошноту.

– Ну же, Уильям? В чем дело? Тебе нечего ответить? Это травма твоего ужасного детства, где были двое любящих родителей, любящие брат и сестра, самое лучшее образование, книжки, игрушки и все остальное?

Слезы приходят раньше, чем ответ. Потом внезапно говорю:

– Почему я не стала трудом твоей жизни?

Наконец-то задан вопрос, на который нужно дать ответ.

Отец смотрит на меня, будто никогда прежде об этом не задумывался, будто, несмотря на все свои теории, философии и раздумья, упустил что-то важное. Или, может быть, просто считает меня спятившей – разве можно ожидать такого отношения родителя к своему ребенку?

Он медленно садится, словно резкие движения могут в прямом смысле подорвать его сердце.

– Ты считаешь, что я обманул твои ожидания. Я не настолько тупой, чтобы не понимать – ты считаешь, что я обманул твои ожидания.

– Скажешь, это не так?

– Скажу, что это не имеет значения, – отвечает он сухо. – Но ты сама все знаешь. Все, что я скажу. Одного я не понимаю: если ты так твердо намерена унижать меня…

– Я не…

Он поднимает руку – молчи! – и я умолкаю.

– Я перефразирую свой вопрос, потому что ты меня унижаешь. Да, унижаешь. Но если это твоя цель, перестань добиваться моего одобрения. Ты его не получишь. Моего родительского благословения не будет. Совсем наоборот.

Теперь уже я чувствую боль в сердце. Я понимаю значимость слов отца, понимаю, что он хотел сказать, пусть даже он, совсем как его дочь, не очень хорошо подбирает выражения. После стольких лет я должна бы рассвирепеть, а не чувствовать себя подавленной от того, как он прячется, как быстро убегает от бескорыстной любви. Я думаю о своем материнском инстинкте – откуда мне знать, не сделаю ли я того же самого? Но, понимая его эгоизм, я не чувствую злости. Только пустоту. Я стою в доме, где прошло мое детство, я выпотрошена до глубины души. Сердце мое разбито. Мысленно я возвращаюсь на выставку «Тела», к табличке с надписью «Человеческое сердце». Существует так много способов его разбить.

Молчание длится вечность. Наконец я мямлю:

– Значит, если я напишу книгу… мы с тобой… я правильно понимаю, что из-за книги ты…

Я даже не могу подобрать слова. Я провела всю жизнь в тени отцовского авторитета и теперь выброшена им, только раз пожелав выйти на солнце.

Он садится в кресло и не моргая смотрит в потолок так долго, что я начинаю беспокоиться – вдруг его сердце снова остановилось? Наконец он произносит:

– Не знаю, как мы дальше будем общаться, Уильям. Ты – моя дочь, и кровь есть кровь. Но есть кое-что еще. Судьба. И она от меня не зависит.

* * *

Я стою на лестничной площадке, жду, пока слезы перестанут душить меня. Пока не отпустят чудовищные рвотные спазмы, выворачивающие меня наизнанку. А потом делаю шаг, и еще шаг, уходя от отца, потому что у меня нет выбора. Если выданная тебе карта внезапно оказывается недостоверной, приходится чертить свою собственную. Даже если ты потерян в пустоте пространства, даже если уверен, что оттуда нет выхода.

Когда лифт довозит меня до первого этажа, вижу – в коридоре затаился Шон.

– Что ты тут делаешь? – хриплю я.

– Райна сказала, ты здесь.

– Вот как, – отвечаю я. – Все в порядке? Мне нужно на свежий воздух, – выхожу сквозь вращающуюся дверь в ночь, не глядя, идет ли он за мной. И – да, он рядом, справа от меня.

– Я… ну… я думаю, что…

– Ну что? – измученно обрываю я.

– Я просто не знаю, как сказать…

– О господи! – рычу я. – Ты хочешь со мной порвать после того, как уже порвал? Это когда-нибудь кончится?

Женщина, выгуливающая пуделя, смотрит мне в глаза и, проходя мимо, бросает через плечо:

– Вот засранец! Не позволяй ему над собой издеваться. Все они предатели!

Шон наблюдает, как она, опустив голову, идет по улице и сворачивает за угол, потом смотрит на меня и говорит:

– Ну, кагбэ…

– Кагбэ?

Он опускает голову.

– Извини, дурацкое слово. От Никки подцепил. Я просто волнуюсь.

– Слушай, – говорю я, – у меня просто ужасный вечер, поэтому, если хочешь сообщить мне, что вернулся к Эрике Стоппард, потому что она, скажем, не такая предсказуемая, как я, или занимается триатлоном по воскресеньям, – очень тебя прошу, так и скажи. Хватит с меня предчувствия надвигающихся катастроф!

Наклонив голову, он хмурит лоб, будто и не знал, что я способна на такое. Потом говорит:

– Ух ты. Не знал, что ты способна на такое.

Я выдыхаю – приятно читать мысли своего мужа, даже если он собирается тебя прирезать за родительским домом на Парк-авеню. Выражение его лица становится мягче.

– И если на то пошло, я порвал с Эрикой. Она была слишком… не знаю, как сказать. Мы все время что-то делали – играли в гольф, охотились за скидками, торчали в боулинг-клубе. Охотились за скидками в боулинг-клубе. Это было так утомительно! Разве плохо воскресным вечером просто валяться на диване и смотреть канал «Старц»?

Прежде воскресный вечер на диване за просмотром канала «Старц» показался бы мне райским. Теперь я не уверена. Я поймала мяч на Сэйфко-филд. Я спрыгнула с Бруклинского моста и почувствовала, что умею летать. И все же, поджав губы, говорю:

– Неплохо. Совсем неплохо воскресным вечером смотреть канал «Старц». Но я уверена, что ты искал совсем другое, разве нет? Разве ты не хотел волнений, фейерверков и прочих джазовых движений?

– Не пойму, что ты подразумеваешь под джазовыми движениями, но, как бы то ни было, я пришел, чтобы пригласить тебя на свидание.

– На свидание?

– Да… туда ходят люди, когда нравятся друг другу; они выпивают и, если оба не против, могут закончить вечер в постели.

– Вот как, – говорю я, наконец забыв об отце, и внезапно икаю, но успеваю прикрыть ладонью рот. – Ой, прости. У меня что-то с желудком.

Он пожимает плечами, будто не раз такое наблюдал. Ну наблюдал, конечно. Я обдумываю его слова.

– Хорошо. Можем пойти на свидание.

– Я ожидал большего энтузиазма, – говорит он.

– Что поделать, Шон. Такова жизнь. Иногда приходится довольствоваться тем, что она предлагает.

Он искоса смотрит на меня.

– Цитата из книжки твоего отца?

– Нет, – говорю я, уже уходя. – Но, может быть, из моей.

33

Вчера Ванесса просила позвонить, а не заявляться к ней, но сейчас плюс тридцать пять, и если я сейчас же не найду, где укрыться от жары после забега на четыре мили, я просто умру от теплового удара.

– Ты издеваешься? Это еще что такое? – вопрошает она, указывая на серо-коричневую ленточку, привязанную к моей рубашке. – Ты тоже теперь этой фигней страдаешь?

Я встаю под ее кондиционер; рубашку раздувает искусственный ветер.

– Ну, это к вопросу об ответственности. И убеждениях. Не важно, – бормочу я. – К тому же Олли помогает мне прийти в себя… ведь именно ты сказала, что сейчас для меня это важнее всего.

– Совершенно верно. Скоро тебе понадобится физическая подготовка.

– Если предстоит марафон, я пас.

– Нет, не марафон, – она открывает коробку с шоколадными чипсами, протягивает мне штучку – словно это взятка. Или искупительная жертва за то, что случится дальше. – Продюсеры хотят, чтобы ты приняла участие в шоу «Рискни».

Я пронзительно, отрывисто смеюсь, пока до меня не доходит – она не шутит.

– Ни за что.

– Это входит в контракт.

– Я не смогу.

– Сможешь.

Я прокручиваю в голове миллион вариантов, которые меня ждут: смерть, публичное унижение, переломанные конечности, унижение отца своим участием в шоу.

– Если я соглашусь, отец меня вычеркнет, – говорю я тихо, двигаясь от кондиционера к дивану.

– Из завещания?

– Из жизни.

– О господи! – Ванесса закатывает глаза.

– Хватит меня недооценивать!

– Хватит себя недооценивать! – огрызается она.

– Мне так тяжело! – Слезы льются сами собой, как всегда в последнее время. – Моя жизнь… блин, она такая тяжелая! Как ты не понимаешь?

– Не такая она и тяжелая, – отвечает Ванесса, прежде чем скрыться от меня в спальне. – Но пока ты сама этого не поймешь, она, конечно, будет тяжелой.

* * *

Выхожу из дома Ванессы и бегу обратно к Райне, хотя конец июля, воздух плотный и влажный, и бегать в такую погоду – глупо. Но мне нужно правильно использовать инстинкт, подсказывающий, что мне нужно спасаться бегством, удирать как можно дальше от руин того, что я уже разбила, и будущих руин того, что еще предстоит разбить.

Может быть, это и есть мой план Вселенной, думаю я, сворачивая на север по Пятой авеню; ноги дрожат, бедра горят огнем, живот снова сводит спазм. Может быть, все книги из серии «Помоги себе сам», все их оглавления, и советы, и идеи, и что там еще все равно не дадут мне уклониться от курса (и значит, мой отец прав). Может быть, я просто торнадо, который движется от одного места катастрофы к другому. Катастрофы. Мой жизненный план – сеять катастрофы.

Я снова вымокла с головы до ног к тому времени, как дотащилась до лифта в доме Райны. Ткань рубашки прилипла к коже, волосы спутались и слиплись от пота, щеки – цвета пожарной машины. Фрэнки, швейцар, показывает на мою серо-коричневую ленточку и говорит:

– Скажи брату – правительство не заставит его опустить руки. Не грусти, Бог с тобой, – он поднимает вверх кулак, как Холли Берри.

– Бог со мной, – повторяю я вяло и молитвенно складываю ладони.

Тео сидит на кухне и что-то читает с айпада. Некоторое время я борюсь с желанием сбежать подальше, удрать, пока он еще меня не заметил, но вместо этого выдыхаю, собираюсь с духом и говорю:

– Ты нарочно попадаешься мне на глаза, когда я выгляжу хуже некуда? Если на то пошло, я пробежала четыре мили, а на улице плюс тридцать пять. Поэтому я, можно сказать, задала жару.

Он смотрит на меня, крепко жмет мне руку, говорит:

– Прости, не знал, что ты здесь. Ну, я пойду, – и резко встает.

– Можешь остаться.

– Я пришел не из-за тебя, не волнуйся. Райна едет с работы, Олли в душе, меня впустила Глория.

Я говорю:

– Оставайся, это не проблема. (Нет, кажется, проблема!)

– Слышал, Шон вернулся в город. Ну я и сам все понял – потому что ты не отвечаешь на мои сообщения.

– Ну, – говорю я. Потом: – Да, вернулся. Потом: – Не знаю.

Мобильный Тео жужжит в кармане; прижав телефон к уху, он идет в гостиную, на ходу обсуждая с кем-то сделки, и стратегии, и планы, и умение убеждать. Я недолго подслушиваю, втайне надеясь, что он вернется, но потом слышу голос Олли, дверь захлопывается, и я остаюсь одна.

Склонившись под углом в девяносто градусов, я кладу голову на холодную гранитную столешницу и смотрю на мир с новой точки зрения. Все кажется совсем другим. От огней приходится щуриться, углы становятся более резкими. Видимо, таким все выглядит для детей. Но во многом и для меня тоже. Некоторые люди всю жизнь остаются детьми. Думаю о Никки, молюсь, чтобы он не относился к их числу. Почему я не могу пожелать того же самой себе?

Выпрямляюсь, прислушиваюсь, не услышу ли шаги Тео в случае, если он решит ко мне вернуться, но в тишине звучит лишь голос Глории, зовущей мальчишек мыться.

Это больнее, чем я думала. Ощущать холодность Тео, его отчужденность… Хотя кто стал бы его осуждать? Я ведь ничем не доказала своей любви к нему. Он получил лишь несколько капель – вечер флирта в Сиэтле, телефонный звонок и секс несколько недель назад. Если это в самом деле так, я не так уж и сильно отличаюсь от отца – тоже вольна отдавать и забирать любовь, когда мне вздумается. И не сильно отличаюсь от Шона – тоже разгребаю дерьмо в моей жизни чужими руками, не обращая внимания на чувства других.

Я даже не добавила Тео в друзья. Даже этого не смогла.

Тео совсем не похож на меня. Мы оба это знаем. Он всегда целился высоко и никогда не гнулся низко. Он четко чертит линии жизни, мои же – с ним, с Шоном, с отцом – всегда размыты.

Я снова прижимаюсь головой к холодной столешнице – словно бальзам на душу.

Даже Ванесса не заставит меня рисковать дальше.

* * *

Ванессе Пайнс от Уиллы Чендлер-Голден.

Ну хорошо, я готова. Открыла глаза и высоко целюсь. Думаю, мне хватит силы духа. Полетели (думаю, продюсерам не нужно объяснять все так буквально).

* * *

Мы с Никки лежим в кровати, смотрим «Железного человека-2» и жуем попкорн. Заявляется Олли, плюхается у нас в ногах и говорит:

– Люблю этот фильм. Как-то случалось мне тренировать Робби. Очень одухотворенная личность, – потом, обращаясь ко мне: – Выглядишь хуже некуда. Без обид.

– Я совсем не сплю. А во вторник согласилась лететь обратно в Сиэтл.

– В Сиэтл? – Никки поворачивает ко мне голову. – Можно с вами?

– Думаю, нельзя, дружище. Побудешь с дядей Шоном. Напиши ему сообщение. Он точно придумает что-нибудь классное, – прикрывшись ладонью, я снова икаю. Это все от нервов.

– У дядя Шона слишком много работы. И мне больше нравится проводить время с вами. Но, конечно, я для вас обуза, с которой нужно возиться.

– Вовсе ты не обуза, с которой нужно возиться! Если хочешь знать, я к тебе привязалась.

– Ха, – отвечает он. – Ну, меня и мама никуда с собой не берет.

Я ставлю кино на паузу и сажусь ровнее.

– Ну хорошо. Это конфиденциальная информация, но… я не могу взять тебя с собой, потому что буду участвовать… барабанная дробь… в шоу «Рискни»! – пронзительно кричу я, сама того не желая. – Вряд ли двенадцатилетних туда пускают.

– Хватит врать-то! – Олли подпрыгивает.

– Хорош гнать! – Никки опрокидывает тарелку с попкорном.

– Это последнее условие моего контракта с продюсерами. Они приберегли его для меня как сюрприз, – я двигаю пальцами, изображая дурацкие кавычки, о чем тут же жалею. Да это просто эпидемия кавычек! – К тому же другой участник заболел малярией, и ему пришлось выйти из игры.

– Господи! – только и говорит Олли.

– Нет, малярию он подцепил не на шоу, – говорю я, собирая рассыпанный по простыням попкорн обратно в миску. – Просто неудачное стечение обстоятельств.

– Ну пожалуйста, ну возьмите меня, – умоляет Никки. – Помните тот эпизод, где десятилетний парень отличал ядовитые ягоды от неядовитых?

– Смутно, – говорю я, а потом вспоминаю: – А, ну да, но он был гением. Он знал все разновидности ягод в мире.

– Хотите сказать, я – не гений?

– Гений. Своего рода, – я смеюсь.

– Ну пожаааааалуйста! – Никки падает передо мной на колени и молитвенно складывает ладони.

– Хорошо, поговорю с ними, – уступаю я. – А тебе придется поговорить с мамой. Не забывай, вообще-то я не несу за тебя ответственность.

– Ураааааааа!

– Я в шоке от того, что в тебе таится, – говорит мне Олли. Потом добавляет: – Если папа узнает, он тебя убьет.

– Подумаешь, – я ухмыляюсь, стараясь как можно лучше изобразить отца, – все когда-нибудь умирают.

Он так хохочет, что падает с кровати.

* * *

Никки засыпает на моей подушке, и я его не бужу. Олли приглушает свет и погружается в свое вечернее чтиво: «Как сила ежедневной молитвы помогла мне восстать из пепла: путь звезды баскетбола от героина к героизму», а я слушаю, как дышит Никки. Я хочу погладить веснушки, бегущие от одной щеки к другой; хочу заправить ему за уши непослушные волосы; хочу крепко обнять его и сказать, что мир больше не поступит с ним так жестоко, как поступил когда-то. Но я знаю – такого нельзя обещать, и я не смогу отвести беду, как не смог его папа, как не смогла его мама; поэтому я, положив голову на локоть, просто смотрю, как его грудь поднимается и опускается.

Удивительно, как много может вынести душа. В этом, может быть, мы с папой согласились бы.

В жизни случается дерьмо, сказал бы он. Однажды июньским утром ваш муж может решить, что пора сделать перерыв в отношениях. Девушка, которую вы пригласили улететь с вами в другой город, может вам отказать. Ваш отец может пойти на работу, а с неба упадут четыре самолета, два здания рухнут, и он никогда не вернется домой.

В жизни случается дерьмо. Ваша жена уходит к женщине. Ваш учитель подставляет вас, когда приходят федералы. Не важно, есть ли на то причины. Потому что, наверное, это даже не имеет значения. Может быть, мой отец неправильно задал вопрос и построил карьеру на неправильных ответах.

Вот какая истина открывается мне, когда я слушаю дыхание Никки, его порывистую ярость, и после всего дерьма, которое случилось, я задаю себе такие вопросы: И что? Что дальше? Что теперь?

34

Психологическая анкета шоу «Рискни»

(заполняется участником)

1) Вам случалось наблюдаться у психотерапевта?

Нет. Но я начинаю думать, что это не такая уж и плохая идея. Если вы дадите мне направление, я с радостью соглашусь.

2) Ваша самая сильная сторона?

Я все еще работаю над собой.

3) Ваша самая слабая сторона?

Я все еще работаю над собой. (Еще я не умею оставаться в одиночестве. И принимать собственные решения. И вообще принимать решения. Но, к вопросу о работе над собой, – я стараюсь.)

4) Ваш главный страх?

Столкновение с чем бы то ни было. Одиночество. Столкновение с одиночеством по вине собственных неправильных решений (см. выше). Еще терпеть не могу горы (детская травма).

5) Как вы справляетесь со стрессом?

Обычно меня тошнит. Менее мерзкий способ – полный эмоциональный паралич. Бездействие умиротворяет меня – никаких резких движений, никаких потрясений, можно сделать вид, будто ничего не случилось, ничего и не изменится. (Но я тоже работаю над собой.)

6) Как вы описали бы свою жизненную философию?

В последнее время я задаю себе следующие вопросы: И что? Что дальше? Что теперь?

7) Если вы могли бы стать любым животным, то каким?

Господи, вы серьезно? И это – психологический тест? То есть если я, например, отвечу – птицей, вы все закатите глаза, а если отвечу – бабочкой, вы скажете – фу, какое клише! Не знаю. И птицей быть неплохо, и бабочкой тоже ничего. Но иногда мне кажется, было бы здорово сделаться черепахой. Медлительной, спокойной, всегда находящейся в безопасности в своем домике. Я знаю, правильный ответ – ястребом; может быть, в один прекрасный день именно так я и скажу… но разве не здорово ходить в панцире, который никто не расколет?

8) Вы понимаете, что некоторые задания очень опасны? Если вам достанется такое, вы готовы рисковать жизнью ради телешоу?

Понимаю. Но все когда-нибудь умирают.

9) Вы уверены, что адекватно ответили на предыдущий вопрос?

А что считать адекватным? Я – женщина по имени Уильям, дочь знаменитого и несколько ненормального отца, не верящего в свободу воли. Если вы ищете кого-нибудь адекватного, вы, наверное, не по адресу. Быть собой – вот это по мне.

35

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Шаг пятый: Отпустите себя на свободу

Вкратце: Ну вот, мы уже почти подошли к концу. Вы заставляли себя посещать места, где вам некомфортно, вы противоречили своим ожиданиям, вы прыгали, когда вам хотелось твердо стоять на земле. Что же осталось? Получить свою награду! Хватит слишком много думать, страдать, жить в тени теперь уже новых ожиданий. Будьте счастливы. Вы прошли такой долгий тоннель, почему бы теперь не увидеть свет в его конце, не поднять голову и не порадоваться солнцу, ласкающему ваши щеки, не стать благодарными себе за все, что получили, за новую жизнь, за новых себя. Прыгайте вверх снова и снова. Начните летать. Станьте свободными.

* * *

Утром в понедельник Шон приезжает за мной к дому Райны. Я нервничаю, но, может быть, меньше, чем следовало бы, учитывая, что значит это свидание и куда оно может нас привести. Назад к Шилле. Туда, где мы были, к тому, какими мы были. Я накладываю на веки тени, вспоминаю большой экран и поцелуй на стадионе, и мне кажется, что, может быть, вернуться к прежней жизни с Шоном – не совсем то, к чему я стремилась, может быть, даже не совсем то, чего я хотела все это время.

Шон встречает меня с букетом роз – он всегда дарил их мне по значимым поводам; я улыбаюсь и говорю, как они прекрасны. Они в самом деле прекрасны. Но это все те же розы, и они не имеют ничего общего с шоу «Рискни», если измерять его в цветочном эквиваленте. Это не гардении. Но я, прижав их к носу, вдыхаю их аромат, благодарная им за красоту, за то, что они – символ нашего прошлого.

Шон забронировал для нас столик в маленьком корейском ресторанчике Коритауна, где жарят барбекю и куда мы постоянно ходили, когда только поженились. Нас радушно встречают и отводят к столику в углу, посередине которого – круглый гриль, а по краям – розы и свечи, близость которых к барбекю, конечно, опасна возгоранием, но Шон только ухмыляется и говорит:

– Я попросил их предоставить нам самый романтический уголок.

– Это очень мило.

– Помнишь, как мы с тобой подсели на этот ресторан и восемь дней подряд ели здесь говядину?

Я смеюсь, потому что помню, и потому что сейчас мне кажется: восемь дней говядины по-корейски подряд – это уж слишком, и еще потому что мне кажется, это было уже очень, очень много лет назад.

Шон прочищает горло.

– Я в самом деле облажался. Прости меня. Я хотел, скажем так, выйти из привычной колеи. Мне казалось, я хотел чего-то нового. Видимо, кризис среднего возраста; но оказалось, что я совсем не такой. Мне не нужно ничего нового. Мне нравится все как есть.

Я обдумываю его слова, а потом киваю – мне понятны его слова. Это, как сказал бы Тео, имеет смысл. Шон хочет комфорта. Оцепенения, к которому приводит этот самый комфорт. Я его не виню – ведь до недавнего времени я и сама была такой же. Поэтому говорю:

– Извинения принимаются.

Официант приносит блюдо с говядиной, а к ней – сырые овощи, клецки, лапшу, бульон и хрустящий рис.

– Я заказал все, как ты любишь.

– Очень мило. Я тронута.

Он кладет вилкой кусочки говядины на гриль.

– Еще я подумал, нам нужны новые правила.

– Новые правила, – эхом повторяю я.

Он достает телефон, вновь прочищает горло и начинает читать:

Правила возвращения к семейной жизни

Никогда не вспоминать о прежних правилах.

Никогда не говорить, с кем мы были, что мы делали, что бы ни случилось. Все, что было в «перерыве», остается в «перерыве».

Удалить все свидетельства нашего разрыва на «Фейсбуке».

Давай заведем ребенка!

Давай переедем в Пало-Альто! Но если не хочешь, можем не переезжать.

Мы оба согласны вести такую жизнь, словно ничего не случилось.

Отложив телефон, он смотрит на меня, широко раскрыв глаза; смотрит с надеждой. Затем добавляет:

– Ну… я имею в виду, если ты согласна с правилами. Я бы не стал менять ни одной буквы в правилах нашего брака.

Я смотрю на открытое пламя круглого гриля, смотрю, как оно двигается, то разгорается, то затухает. Вести такую жизнь, словно ничего не случилось. Это не совсем соответствует моей книге. Это не совсем о борьбе с бездействием, открытых глазах и силе духа. Не о том, чтобы чертить свой план Вселенной.

Ну вот, опять сплошная Швейцария. Увязнуть в Швейцарии посреди Коритауна. Я думаю о том, о чем всегда думала ввиду теорий отца и своего прошлого: о судьбе, и карме, и неизбежности. О том, что все дороги ведут сюда, и наш разрыв был всего-навсего небольшой неисправностью, а Тео – всего-навсего маленькой слабостью.

А потом я нахожу в себе силу духа. И говорю:

– Мне нужно подумать.

Он берет меня за руку:

– Уилла, я думаю – мы созданы друг для друга. Так решила Вселенная.

Но я ничего не отвечаю.

* * *

Избранные закладки

Facebook/login

Группа «Омм невиновен» добавила ссылку на статью «Нью-Йорк пост»: «Йоу-йога поймали в Таиланде» (два часа назад).


Шон Голден сменил семейное положение с «Женат» на «Все сложно» (три часа назад).


Минни Чендлер добавила новый пост:

Внимание! Внимание! Если вы видите этот пост, значит, ваш компьютер заражен новым вирусом с Украины!!! Пожалуйста, удалите все куки-файлы и перезагрузите компьютер четыре раза, чтобы убедиться, что ваш жесткий диск в безопасности!!! (пять часов назад)


Райна Чендлер ответила Минни Чендлер:

Мам, это враки. Зайди на Snopes.com[29]


Оливер Чендлер отредактировал пост: «Счастливая жизнь – лучшее оправдание» – так считает мой дорогой учитель Дари. Однако информация о том, что УД скрывается на Пхукете, – тоже отличное оправдание!!! Пхукет, твою мать, УД! (Но, если серьезно, намасте. Спасибо всем за поддержку в эти два месяца!)


Холли Берри ответила Оливеру Чендлеру:

Класс, приятель! Молодчина! Я так и знала! Чмоки:)


Ванесса Пайнс прикрепила ссылку к странице Уиллы Чендлер-Голден в посте: «Спойлер – на этой неделе мы с самой лучшей подругой летим в Сиэтл участвовать в шоу „Рискни“»! (и может быть, пополним ряды самых крутых участников телешоу! То есть не я, а она. Я на камеру не работаю). Ей не очень туда хочется – давайте все ее поддержим! (семь часов назад)


Ханна Бернетт прокомментировала пост «Спойлер»: Эй! Уилли-шпили-вили! Это я! Твоя начальница! Я знала – ты сможешь, ты всем надерешь задницы! Свобода или смерть, сучки! (Но постарайтесь, чтоб вас не сожрал медведь.)

* * *

«Нью-Йорк пост»

Йоу-йога поймали в Таиланде

К изумлению агентов федеральной службы, упорно стремившихся завести дело на йог-звезду Оливера Чендлера, найден настоящий виновник. Он скрывался ото всех в Таиланде, на элитном пляже Пхукета. Представителям государственной власти дали наводку, когда один из ВИП-клиентов Чендлера, имя которого пока неизвестно, отдыхая на том же курорте, увидел учителя Дари (настоящее имя – Стэн Рейнолдс) и позвонил агентам.

Что же будет с любимцем Дженнифер Энистон? Его еще не сняли с крючка. Анонимные источники сообщают нам, что Чендлер все же может быть замешан в финансовой схеме, ограбившей инвесторов на сумму свыше миллиона долларов; но в какой мере – неизвестно. Адвокат (она же сестра) Чендлера Райна Чендлер-Фарли заявила репортерам: «ФБР изъяли компьютер мистера Рейнолдса, и мы уверены, что все свидетельства докажут абсолютную невиновность Оливера. Он просто хотел внести в мир чуть больше спокойствия и гармонии». Узнав новости, Леди Гага в «твиттере» сообщила десяти миллионам подписчиков: «Офигенный день, чудовища! Мой друг и учитель невиновен! Выкуси, ФБР!»

Чендлер от комментариев воздержался, но написал в своем «твиттере» «Намасте» и тут же получил свыше четырех тысяч репостов от друзей и поклонников.

Конечно, это отличные новости для клана Чендлеров; по секрету сообщаем вам, что напряжение между патриархом семейства, Ричардом Чендлером, и его дочерью Уильям все нарастает. В прошлом месяце Чендлер нарушил процедуру суда, прислав дочери повестку с требованием немедленно прекратить свою деятельность. По данным «Фейсбука», Уильям собирается участвовать в шоу «Рискни», для которого пишет книгу. Пока точно подтвердился лишь один слух – длинноногая медсестричка мистера Чендлера ушла от него и недавно была замечена в ресторане «Ник энд Тонис» в Ист-Хэмптоне не с кем иным, как с Дональдом Трампом. (Дональд, ты ничего не хочешь нам рассказать?)

36

Факс из: отель Хилтон, г. Лусака, Замбия

От: Аманды

Кому: Уилле Чендлер-Голден и всей команде «Рискни», кого это касается

Это письмо выступает в качестве документа, дающего моему сыну, Николасу Абрамсу, разрешение на участие в шоу «Рискни», с учетом того, что он несовершеннолетний и его жизнь не может подвергаться опасности. Если же она будет подвергаться опасности, я предъявлю компании иск на двадцать миллионов долларов.

Однако я знаю, что жизнь коротка и нужно прожить ее ярко, и когда мой сын позвонил и заявил о своем страстном желании участвовать в любимом шоу и, может быть, получше узнать себя, я поняла, что не имею права ему отказать. Мы можем лишь до известной меры опекать наших детей.

(Повторяю еще раз: если вы подвергнете его опасности, я прикрою вашу компанию.) Прикрепляю к письму нотариально заверенный отказ от ответственности. В лесах Замбии не так просто найти нотариуса, и, надеюсь, вы оцените, через какие трудности мне пришлось пройти ради доказательства того, что несовершеннолетний, который непременно в разы поднимет рейтинги (прежде чем посвятить жизнь благотворительности, я работала в сфере телерекламы, поэтому не могу назвать себя наивной), может участвовать в вашем шоу.

С наилучшими пожеланиями, Аманда Абрамс.

* * *

– Шон хочет вернуться, – говорю я Райне и Джереми во вторник вечером, когда дети уже спят, а Оливер отправился отмечать освобождение со своим агентом по рекламе и разными знаменитыми прихлебателями. Погружаю ложку в ванильное мороженое.

– Само собой. – Райна подталкивает ко мне вазочку, предлагая не есть прямо из контейнера. – Само собой.

– Так ты не удивлена?

Джереми хихикает и лезет в холодильник за пивом.

– Райна предсказывала, что это скоро случится.

– Я хорошо гадаю на кофейной гуще. Юристов учат понимать, когда люди говорят одно, а имеют в виду другое.

Я кладу ложку мороженого в рот, жду, когда растает.

– А еще я переспала с Тео.

– Ни хрена себе, – говорит Джереми.

– Ух ты! – восклицает Райна.

– Да знаю, – я вздыхаю, – хорошего мало.

– Нет, много! – говорит Райна.

– Ни хрена себе, – повторяет Джереми. Райна сурово смотрит на него; он, подняв брови, отхлебывает пиво.

– Теперь он меня ненавидит, – говорю я.

– Ничего подобного.

– Я не знаю, как быть. Я очень устала. Я не могу расслабить мозг и не знаю, какое принять решение.

– Не принимай решений, – советует Джереми. – Просто жди, что будет.

Райна шлепает его по плечу, и он ворчит:

– А что? Да все мужчины так делают.

– Я всю жизнь ждала, что будет, что готовит мне Вселенная, – говорю я, и Райна кивает, потому что ей все известно. – Не хочу больше ждать, но и выбор сделать не могу.

Райна, зачерпнув еще мороженого, кладет его в мою вазочку.

– Тогда бросай мужа, – Джереми пожимает плечами. Райна от неожиданности выплевывает мороженое обратно в вазочку.

– А что? Мне он никогда не нравился. Когда еще ты выложишь все начистоту?

Райна хохочет до слез. Когда ей вновь удается отдышаться, она говорит:

– Господи, ну какими же люди бывают идиотами!

– Ты про меня? – спрашиваю я. Джереми улыбается.

– Нет, она про меня.

– Пойми меня правильно, – Райна смотрит на меня, – он мой идиот.

– А про Шона что скажешь?

– Ох, солнышко. Все мужчины идиоты, – наклонившись, она треплет Джереми по щеке. – Нужно только решить, с какой разновидностью идиотизма ты сможешь смириться.

– Вот так и живем, – Джереми целует ее в макушку.

Потом, когда он уходит смотреть спортивный канал, Райна поворачивается ко мне и, сделав большие глаза, шепчет:

– Я не шучу!

* * *

Избранные закладки

Facebook/login

Заявка в друзья от: Теодора Брэкстона

Принять.

Отклонить.

Оставить в заявках.

Мышка повисает в воздухе лишь на долю секунды; раньше, чем успеваю слишком надолго задуматься, раньше, чем успеваю изменить свое решение, выбираю:

Принять.

37

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Глава последняя: Теория противоположностей

Сиэтл в этот раз кажется иным. Будто я в буквальном смысле вижу все вокруг более четко. Вода голубее, небо чище, и, хотя я постоянно думаю о Тео – вспоминаю его плавучий дом, и секретный проход через студгородок, и стадион в пятьдесят ярдов, – но все же стараюсь думать о нем как можно меньше. Во всяком случае, не как два месяца назад, в тот день, когда Ванесса впервые притащила меня сюда. Тогда я могла лишь задаваться вопросом – а что, если? Теперь, с учетом того, что я поняла и кем стала, я интересуюсь лишь одним: а что сейчас?

Шоу «Рискни» предоставило нам тот же старомодный отель неподалеку от Пайк-Плейс-маркет. Ванесса списалась с красавчиком с Сэйфко-филд и, помахав рукой на прощание, улизнула из отеля. Поэтому вечером мы с Никки вдвоем бродили по кривым улочкам, вымощенным булыжником; в воздухе резко пахло свежей рыбой, вечер был полон возможностей.

– Как думаете, что они с нами сделают? – спросил он, когда мы, сидя на скамейке, любовались проплывавшими мимо нас лодками.

– Не знаю, – ответила я, – но, наверное, будет не очень страшно.

– Видимо, вы давно не смотрели шоу, – сказал он на это.

Нас разбудили в убийственные пять утра – не знаю, может быть, Ванесса и вовсе не спала. Тэнди, наша режиссер-постановщик, которая вечно носит брюки карго, кожаные ботинки и камуфляжную куртку, обладательница бицепсов толщиной с мои бедра, согнала нас в фургончик с затемненными стеклами и сказала:

– Не хочу вас пугать, но вы даже не представляете, что будет. Игра начинается!

Никки широко раскрыл глаза и воскликнул:

– Пипец!

Я все еще сомневалась, стоит ли брать его с собой, и всю неделю пыталась его переубедить, но Аманда уже дала свое согласие, и ее тоже можно было понять. На долю Никки выпало больше страданий, чем может вынести ребенок; почему бы не подарить ему приятное воспоминание, не дать ему шанс? Ванесса заверила меня, что наше задание не будет смертельно опасным, и нельзя было отрицать очевидное: впервые с тех пор, как дал о себе знать переходный возраст, Никки выглядел по-настоящему счастливым. Не как раньше – когда открыл для себя иудаизм или когда ему удавалось выбесить окружающих взрослых, – а просто счастливым. Как и положено двенадцатилетнему. Большинство в двенадцать лет мечтает об игровых приставках. Судьба, или рок, или просто паршивая жизнь Никки были слишком трудными для таких простых радостей.

Так вот, Тэнди усадила нас в шпионскую машину, и не прошло и получаса, как я заблевала все переднее сиденье, а оператор снял этот эпизод очень крупным планом. Уверена, вы уже его видели. Простите.

Через несколько часов фургон остановился, и мы оказались у подножия той самой горы – горы Рейнир, – где Ванесса шокировала меня до глубины души, где вся история и началась. Два оператора выпрыгнули из машины, а Тэнди вручила мне карту, йод, аптечку, налобный фонарь и мюсли.

– Ты шутишь? – спросила я Ванессу. – Этого я точно делать не буду.

– Ты много чего делать не будешь, – ответила она, – у меня был сложный выбор.

– Да я для тебя спрыгнула с чертова моста!

– А я думала, ты для себя спрыгнула с чертова моста.

Я повернулась к Тэнди:

– Я же вам сказала – я терпеть не могу горы. Даже в анкете написала – ненавижу горы!

– А вы чего ожидали? Спа-сеанс? – съязвила она. – Проведете там тридцать шесть часов. Одна. Вот ваше задание.

– Я не смогу провести тридцать шесть часов совсем одна! – Я умоляюще посмотрела на Ванессу, которая лишь пожала плечами, уперев руки в бока.

– Вы не сможете провести тридцать шесть часов совсем одна, потому что не выносите одиночества, как написали в анкете, – сказала Тэнди (она весьма неглупа). – На карте отмечены места, где мы спрятали еду. Если вы будете достаточно внимательны – будете в полном порядке. Сытая. И не такая уж одинокая – ведь вас должен сопровождать оператор. А сутки спустя вы встретитесь с Никки и следующий день проведете вместе.

Никки кивнул.

– По-моему, круто. А Слэк Джонс я увижу?

Я кивать не стала. Я сказала:

– Черта с два.

А Ванесса ответила:

– Нет, рискни.

Я сказала:

– Это так банально!

А она ответила:

– В том-то и штука.

Тогда я закричала:

– Да что за дерьмо такое! Я на это не подписывалась!

А Никки сказал:

– Давайте, тетя Уилла! Будет весело!

И, поскольку я ощущала новое непонятное чувство, похожее на материнский инстинкт, а еще поскольку я не хотела его разочаровывать, показав себя неудачницей, я тяжело вздохнула, как вздыхают в мелодрамах, и ответила:

– Ну хорошо.

Полная противоположность тому, как я должна была себя повести. Ничего хорошего!

– Терпеть не могу твою теорию противоположностей, – сказала я Ванессе, когда она направилась к фургончику, чтобы унестись в нем прочь.

– Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет, – сказала она, прежде чем хлопнуть дверью. Как будто в ее словах был смысл, как будто они могли чем-то помочь…

Мы с Никки обнялись, и, сверившись с картой, он пошел налево, поднимаясь все выше, выше и выше; оператор отправился за ним по пятам, они становились все меньше и меньше, пока наконец не скрылись за горным хребтом и я не осталась одна (не считая оператора Рика, того самого, который прислал мне фото; но разговаривать с ним можно было лишь в чрезвычайной ситуации, поэтому я и говорю, что осталась одна).

Мне предстояло провести совсем одной тридцать шесть часов. В горах. Кто бы сомневался.

Но выбора у меня все равно не было, поэтому я поставила вперед одну ногу, потом другую и понемногу начала свой поход. Карта указывала ближайший тайник с едой примерно в трех милях – очень даже неплохо. Было жарче, чем я ожидала, но я, вытирая пот со лба, шла дальше. Я знала огромное количество всевозможных мотиваторов и приемов убеждений, поэтому решила сосредоточиться на дороге, на земле под ногами и думать только о своей силе духа – ни о чем другом. Ни о Тео, ни о папе, ни о Шоне. Я быстро поняла, в чем суть ловушки и как продюсеры дают участникам ложное чувство уверенности: гадюки, медведи и ядовитые ягоды не кажутся такими уж опасными, пока не подойдешь поближе и не начнутся настоящие проблемы. Все это убивает, лишь когда рядом. Первая миля далась легко.

Понемногу я дошла до скальной стены, спускавшейся вниз. Повернувшись к Рику, я спросила: вы издеваетесь? Но отвечать ему не дозволялось; я увидела, что его объектив направлен на мои огромные раскрытые поры, выделяющие целые реки пота, поэтому я быстро отвернулась, сказала: твою мать! – и стала читать инструкцию к парапланерной подвеске, а потом, закрепив вышеупомянутую подвеску на валуне, спустилась на ней вниз. Не то чтобы я была в плохой форме. Ванесса готовила меня к таким испытаниям, тренировала, как солдата, воспитывала, как ребенка, которому вскоре предстоит выйти в большой мир.

Но, хотя я и спрыгнула с Бруклинского моста, с горы на канате я никогда не спускалась. Я отскакивала, и отскакивала, и отскакивала от раскаленных камней, растопыривая конечности и выкрикивая непристойности. Локоть кровоточил, на левой щеке появилась чудовищная рана. На полпути к цели я посмотрела вниз и увидела, что творится: я болтаюсь в воздухе на высоте порядка ста футов, солнце сжигает мои плечи, а из пищи у меня с собой только мюсли; вот тут-то и началась паника. Я ощутила в горле слишком знакомый привкус желчи, но, вдыхая и выдыхая через нос весь остаток пути, все-таки справилась с задачей.

И что? Что теперь? Что дальше?

Напрягая трясущиеся руки, я спускалась, пока не коснулась ногами земли и не закричала: аллилуйя!

Рик уже ждал меня у подножия, что было довольно подозрительно, но когда я попыталась выяснить у него, как так получилось, он жестом показал мне – рот на замке! Это сильно меня разозлило, но я продолжила путь. Пройдя еще около двух миль, я добралась до первого тайника с едой и подумала: да я справлюсь! Ерунда это, а не задание!

Усевшись, я полакомилась «Гейторадом»[30], батончиком мюсли и бананами; подставив щеки солнцу, я на минуту ощутила, что я собой вполне довольна. Я думала о Никки – думала, что у него все здорово и он наверняка уже добрался до лагеря, – и чувствовала себя лучшей в мире тетей, заменяющей мать. Разве я не крута? Взяла с собой племянника на шоу «Рискни»! Да я просто невероятно крута! Я стану лучшей мамой во всей мировой истории.

Когда в горах садится солнце, температура снижается невероятно быстро. Вы вряд ли об этом знаете, если вы всю жизнь провели в городе, и весь ваш опыт, связанный с горами, заключается в недавней вылазке на Рейнир, семейном путешествии в Альпы, во время которого вы заблудились, и нескольких переходах по ссылкам с названием «Девушки, которые идут в горы» на странице «Фейсбука» Циллы Цукерберг.

Оглядываясь назад, скажу, что вела себя слишком самонадеянно. Я слишком долго просидела на привале. Светило солнышко, мне было хорошо, а как вы, дорогие читатели, уже хорошо знаете, мне, Уилле Чендлер, не особенно часто бывает хорошо, и я слишком долго наслаждалась «Гейторадом» (энергетические напитки «Гейторад» – спонсор шоу «Рискни»), не думая о времени (все равно нам не разрешалось брать с собой часы) и вообще ни о чем не думая.

Я здесь! Я на шоу «Рискни»! У меня есть сила духа!

Я пила «Гейторад», словно шампанское, и мечтала, как расскажу отцу о своих приключениях. Я забралась на гору; Альпы не напугали меня до конца дней! И, хотя я старалась думать об отце как можно меньше, все-таки не могла удержаться от мыслей о нем. По правде говоря, всем нам предстоит еще долго работать над собой, поэтому, признаюсь, – сидя на камне, я думала: выкуси, папочка! Тут тебе не сраные Альпы! Но потом пришла другая мысль: надеюсь, он меня простит; и долгое время размышляла над тем, почему всегда надеялась на его прощение и почему мне все еще важно, простит он меня или нет.

Потом я думала о судьбе, и о жизни, и о том, что, если бы Ванесса не заставила меня впервые пойти на риск – тогда, в июне, – я сидела бы сейчас дома с Шоном, а не здесь, в горах, и не ощущала бы вкус свободы на языке, ее пульсацию в венах. А потом вспомнила порвавшийся презерватив и поняла – от судьбы тоже много чего зависит. Но не все, как утверждает мой отец.

К тому времени, когда я наконец поднялась с насиженного места, солнце скрылось за верхушками соседних гор. Сверившись с картой, я увидела на пути развилку. Я повернулась к Рику, чтобы спросить совета, но он собирал вещи, намереваясь вернуться туда, откуда пришел.

– Ты меня тут одну оставишь?

– Повсюду натыканы камеры. Ты под присмотром.

– Вот как ты заговорил?

– Следую протоколу. Я должен пробыть здесь до заката. Увидимся утром!

– Ну ты и засранец, Рик!

– Работа у меня такая. Предпочел бы снимать фильмы Спилберга, если тебе от этого легче.

Сказав это, он ушел, и я осталась уже совсем одна.

Одна. У дорожной развилки. Два пути. Один выбор. Символ, понятный даже мне.

Я смотрела на карту, пока солнце окончательно не опустилось за горизонт. Какой путь выбрать? Я понятия не имела, что ждет слева, что справа. Вот когда философия отца успокоила бы меня: не важно, каким будет мой выбор, потому что обе дороги, по всей видимости, приведут меня к Никки, к жилью, пище и теплому душу. А может быть, и нет. Но тогда выбор был важен. Свернуть влево или вправо, свернуть верно или неверно, Шон или Тео, прежняя жизнь или новая? Если мы всегда выбираем путь наименьшего сопротивления, если мы поддаемся бездействию, если мы никогда не хотим брать ответственность за свой выбор, – как мы можем ощутить триумф победы или чувство вины из-за поражения?

И все же я не могла сделать выбор. Я смотрела и смотрела на карту, по большому счету ничего не видя, а потом подняла глаза и поняла, что стемнело. Тьма по обе стороны развилки.

Гора, окутанная тьмой, – совсем, совсем не то, что гора в лучах дневного света. У вас нет восприятия глубины, нет ориентации, нет видения предметов, на которые вы можете наступить и в которые можете провалиться. Жилка на моей шее забилась, и я изо всех сил старалась дышать, как учил меня Олли. Я вспомнила про налобный фонарь, включила его и инстинктивно полезла было за телефоном, чтобы экран лучше освещал мой путь. Но, конечно же, телефон у меня забрали, как и все остальное.

Налобный фонарь был паршивый и в лучшем случае освещал дорогу на шаг вперед. Пройдя шага три, я попала ногой в норку суслика и подвернула лодыжку. Звук был таким громким, что отдался эхом в каньоне.

– …твою мать! (Первое слово, которое пришлось запикать; на протяжении серии вы услышали еще много. Простите.)

Я села на землю, чтобы осмотреть травму; связки уже тянуло от боли. Вынув из аптечки эластичный бинт, я замотала ногу как могла, в почти полной темноте, в горах, без помощи медсестры, и поковыляла вправо, но поняла, что так и не решила, куда хочу свернуть – вправо или влево. Или вниз. Я подумала – ведь можно пойти вниз. Мне не впервой спускаться с горы. Я ухожу!!! – кричала я лишь несколько месяцев назад… Но, прежде чем я окончательно приняла решение, что-то в кустах зашуршало, и я отчетливо услышала лай. Вой. Визг. Потом кусты затрещали, листья зашелестели, и раздалось: хрусть-хрусть-хрусть.

Я забыла про свою лодыжку, я думала только о пуме, или рыси, или медведе – не знаю, кто там сидел в кустах, но уж точно не человек; и я побежала. Кое-как, но все-таки побежала.

Влево? Вправо? Влево? Вправо? Влево? Вправо?

Я уже не думала ни о чем – просто бежала. Я поняла то, к чему меня в конце концов привели теории отца: ничто не имеет значения, просто иди вперед. Беги. Выбери направление и оставь все остальное позади. Важно лишь то, где ты окажешься.

Шум у меня за спиной не смолкал – шорох кустов, бесконечное хрусть-хрусть-хрусть, треск веток, листьев, сухих кустарников. Откровенно говоря, я была не в такой уж хорошей форме – конечно, в лучшей, чем прежде, но очень далеко от того, какой меня хотел бы видеть Олли, – и я стала замедлять скорость. Я чувствовала, что отстаю, что существо у меня за спиной приближается. Я представляла, как умру в этих чертовых горах, как, полусъеденная, буду истекать кровью, и никто не опознает мой труп, потому что пума сожрет мое лицо. Я закричала:

– Я сдохну в этих сраных горах! Моя сестра, Райна Чендлер-Фарли, вас всех засудит! Надеюсь, ты меня слышишь, Ванесса Пайнс! Я разрешаю Райне испортить тебе жизнь!

Потом я вспомнила, как сильно сама испортила свою жизнь; моя нога снова провалилась в нору суслика, черт бы их побрал; я споткнулась, упала лицом вниз и рассекла правое веко. И, конечно же, меня вырвало, а потом я разревелась. Я выла, и скулила, и стонала, и грозила кулаками небу, и вопила:

– Это самая дерьмовая идея во всем сраном мире! Ты меня слышишь, мир? Самая! Дерьмовая! Идея! Во! Всей! Твоей! Сраной! Мировой! Истории!

Накричавшись наконец, я поняла, что хрусть-хрусть-хрусть прекратилось. Но ощущение, будто кто-то следит за мной, не отступало. Наверное, этот кто-то размышлял, как меня убить и хороший ли получится из меня обед. Я была уверена – это не глаза камер, которые повсюду натыкали операторы; шатаясь, я с трудом, на цыпочках подобралась к кустам и припала к земле; фонарь заменял мне глаза. Врать не стану: я чувствовала себя героиней фильма «Ведьма из Блэр», и на экране именно так и смотрелась, правда? Медленно, потом еще медленнее, я ползла по тропинке, ища того, кто охотился за мной.

А потом замерла. Меня парализовало.

Фонарь сиял; а напротив сияли, глядя прямо на меня, два глаза, такие же темные, как весь окружающий мир (но куда более голодные).

Мой крик эхом отозвался в каньонах; поднявшись на ноги, я рванула прочь. Боль в лодыжках бесследно исчезла, кровоточащий глаз больше не имел значения. Значение имело только одно: когда-нибудь мы все умрем, но именно сейчас, пока у меня еще был шанс исправить свою не такую уж и отвратительную жизнь, я совсем не была готова к тому, что мое время на этой земле подошло к концу.

* * *

Я бежала, пока не отказала правая лодыжка. Нога совершенно никуда не годилась. Рухнув на землю, я ударилась головой; холодный ветер окутал меня, боль охватила всю левую сторону тела, а потом – намеренно или нет, потому что, надо отдать должное моему отцу, мы не все можем держать под контролем, как бы ни старались, – я потеряла сознание.

* * *

Меня разбудило восходящее солнце. Первые лучи, коснувшиеся моего лица, были слишком яркими. Во рту стоял кислый вкус рвоты, кровь вокруг раздутого глаза запеклась, и он не открывался. Кое-как усевшись на корточки и зажав голову между коленями, я открыла мюсли и смогла проглотить три покрытых йогуртом изюмины.

И что? Что дальше? Что теперь?

– Кто-нибудь заберет меня отсюда? Пожалуйста! – закричала я. – Я знаю, вы здесь. Разве меня не пора доставить в больницу на вертолете?

Но никто не ответил. Меня, как я всегда и боялась, предоставили самой себе. Нужно было действовать в одиночку.

Я медленно поднялась на колени, затем на ноги, хотя лодыжки, агонизируя, молили этого не делать. Сверилась с картой и увидела наконец то, чего не заметила вчера вечером, ослепленная темнотой и, как оказалось, ложной уверенностью, будто мой выбор не имеет значения и все дороги ведут к Никки. Нет. Повнимательнее присмотревшись к карте (насколько позволял единственный здоровый глаз), я увидела, что дорога, которую я выбрала, оказалась тупиком. Перпендикулярно выбранному мной курсу шла тоненькая линия. Расщелина. Или горная стена. Не важно. Весь путь, пройденный за ночь, был пройден зря. Эта дорога не вывела бы меня домой.

– Твою мать! – кричала я. – Ванесса, я тебя ненавижу! – голосила я. – Мы так не договаривались! – визжала я в бешенстве. А потом, только потому что этого требовал инстинкт, я изо всех сил напрягла голосовые связки и завопила:

– Я ухожу!!!

Но все без толку – мои крики лишь эхом прокатились по окрестностям. Птицы пропели в ответ, деревья вздохнули, а пумы (теперь я знала – здесь есть пумы!) продолжали мирно спать.

Способ добраться домой, дорогие читатели, был только один – собраться с духом, встать и переписать свой план Вселенной. Подняться по холму вверх и двигаться вперед. У меня в прямом смысле не было другого пути. Вновь хлынули слезы, внезапные, горячие, мучительные. Они смывали засохшую кровь, жгли открытые раны за кровавыми сгустками.

Вытирая лицо грязной футболкой, я вдруг поняла то, что пыталась сказать мне Ванесса с самого начала нашей дружбы, когда нам было по восемнадцать; и то, о чем мы ночью говорили с Олли, пуская зайчиков по стене; и то, в чем меня без слов убеждал Тео: помимо написанного на роду, существует еще очень и очень многое.

Когда мы с Ванессой взялись за эту книгу, мы поставили целью опровергнуть теорию моего отца, доказать – не все имеет свои причины; решения человека, его выбор и характер тоже играют роль. В конце нашего путешествия я поняла – я не хочу противоречить отцу. Он – доктор наук, и во всем мире ему поклоняются. Меня никогда не будут так уважать; я не смогу при помощи физических и математических формул доказать, что он не прав. Но я знаю одно: я знаю, что случилось там, на горе. Я знаю, что случилось в моей жизни за последние несколько месяцев. И мы надеемся – вы поймете этот урок из нашей книги, дорогие читатели. Не то чтобы мой отец был не прав, но существует не только его правда. Та ночь в горах наконец прояснила все, наконец освободила меня: я научилась быть Уильямом, или, если еще проще, – быть собой.

Никто не знает наверняка, удача ли, стечение ли обстоятельств, судьба, рок, Вселенная или совокупность правильных выборов гарантируют хорошую, счастливую жизнь. Все, что мы можем, – понять наш выбор, не важно какой, уважать его и уважать самих себя. Все, что от нас зависит (а это далеко не все), – наше. Мое. Ответственность. Убеждения. Вот какие уроки я усвоила, глядя с горы вниз.

Звучит банально, и, может быть, не такое уж это и великое открытие. Но для многих из нас – открытие. Для многих из нас оно сводится вот к чему: самый лучший способ не заблудиться – самому стать своей собственной картой. В то утро я медленно продвигалась вперед. Как та самая чертова черепаха, которой я была не против стать на день. Или на всю жизнь. Я медленно продвигалась по тропинке назад к развилке, а потом, шаг за шагом, к верной дороге. Прошло одиннадцать часов, прежде чем я добралась до Никки. По телевизору мои движения показали в ускоренном режиме, потому что смотреть на мои страдания в масштабе реального времени было бы слишком мучительно.

Но страдания ли? Только в тот самый день. Когда я прошла последний поворот на карте и увидела Никки, который, подставив лицо лучам полуденного солнца, спал под рекламным баннером шоу «Рискни», который ждал меня и верил, что я смогу, я совсем не чувствовала страданий.

Только силу духа.

Только радость правильного выбора.

Только понимание – пусть я свернула на неправильную дорогу, все-таки я смогла вернуться обратно и найти свой путь.

– Свобода или смерть, Никки! – закричала я.

И он проснулся, и улыбнулся мне самой чудесной из всех улыбок, и я приковыляла к нему, как израненный воин – в общем-то это было недалеко от истины, – и он сжал меня в медвежьих объятиях, и мы оба смеялись до слез.

– Прошлой ночью я говорил с отцом. Мысленно, – сказал он, когда мы наконец смогли отдышаться. – Он сказал – не страшно, если я наконец его отпущу.

– Забавно, – ответила я. – До меня, можно сказать, дошло то же самое.

Свобода или смерть. Я была готова. Я наконец поняла. Поняла, что случится дальше.

38

Когда меня доставили обратно в отель, я проспала, кажется, тысячу часов. Врачи забинтовали мою лодыжку и зашили веко, так что, если не считать нескольких багровых рубцов – боевых шрамов, так сказать, – которые, по всей видимости, заживут через несколько недель, в целом я в порядке. Наконец проснувшись, я раздвигаю жалюзи, жмурюсь от солнечного света и, когда глаза привыкают к нему, наслаждаюсь красотой дня, бухты Сиэтла, ее бриллиантовыми переливами, возможностями, которые дарит жизнь. Все здесь, все – передо мной.

В животе снова спазм; я нахожу косметичку и роюсь в ней, чтобы найти ответ на вопрос, который все еще меня волнует.

Нахожу карман, нахожу кусачки, и бальзам для губ, и дезодорант, и таблетку успокоительного, о которой и не подозревала, и несколько ушных палочек, от которых пора избавиться. Тест лежит на самом дне, как я и думала. Я забыла и вспомнила только теперь, зачем в то утро купила в супермаркете второй тест – чтобы, если первый окажется положительным, проверить еще раз и убедиться наверняка. Потому что я еще рассматривала такую возможность, несмотря на отрицательные тесты на протяжении долгого, долгого времени.

Что там сказали про тесты на Бэбицентр. com? Что толку их мочить, лучше замочить того, кто их придумал? Ну, само собой, на единственный тест нельзя полагаться. Но потом я думаю: конечно, вряд ли это был знак Вселенной – теперь я умнее, чем тогда, и не стала бы слепо ей доверять. Но если бы я несколько недель назад увидела положительный результат, две полоски, я ни за что не согласилась бы участвовать в шоу «Рискни». Я никогда не узнала бы, что такое настоящая сила духа. Я никогда бы не вернулась на ту дорогу, которую не выбрала.

Я задерживаю дыхание и стараюсь не обращать внимания на внутренний голос, который все еще шепчет мне что-то о сомнениях, и материнском инстинкте, и о том, что я все сделала не так. Ничего подобного. Я глотаю воздух, и выталкиваю его из себя, и твердо сворачиваю влево, хотя всегда сворачивала вправо. Все просто. Все может быть иначе.

И, как восемь месяцев подряд, я сижу на унитазе, спустив трусы, и жду.

И двух минут не проходит. Вторая розовая полоска появляется одновременно с первой.

Отец сказал бы – это судьба; но теперь мне виднее. Я достаточно мудра, чтобы понять: это просто жизнь.

* * *

По дороге из аэропорта я прошу такси остановиться у квартиры отца. Никки ждет на лестничной площадке, а я быстро поднимаюсь наверх. Отец открывает – он в халате, волосы растрепаны, кожа слишком бледная и нездоровая. Вид у него грустный, измученный и удивленный оттого, что звонок зазвонил так неожиданно.

– А, Уильям, – говорит он, пошире распахивая дверь. – У меня нет времени. Я готовлюсь к встрече с Пирсом Морганом.

Я говорю:

– Я ненадолго. Я еду домой.

– Ну ладно. Что там у тебя?

– Я была на шоу. Я пишу книгу. Можешь никогда больше со мной не общаться, но я надеюсь – ты сделаешь другой выбор.

У него очень, очень сердитый вид; он похож на старую куклу Чаки, но это длится недолго; он машет рукой, его лицо расслабляется, и он говорит:

– Que sera, sera.

– Que sera, sera?

– Чему быть, того не миновать.

Я говорю:

– Ты в самом деле веришь в это дерьмо?

А он отвечает:

– Всем нужно во что-нибудь верить.

И я, прежде чем уйти, говорю:

– Безусловно.

* * *

В начале сентября серия шоу «Рискни» с моим участием выходит на экраны, и по этому поводу мы все собираемся у Райны. Заодно провожаем Олли – его приговорили к трем месяцам заключения. По большому счету, это не совсем заключение; во всяком случае, так нас заверила Райна.

– Это как тюрьма, где сидела Марта Стюарт[31], только для мужчин. Туда отправляются участники инсайдерских сделок. Считайте это спа-отелем для людей с сомнительной репутацией, – сказала она нам, когда судья огласил приговор. – Ну, послушай, Олли. Ты должен нести ответственность за свой поступок. Даже если не хотел ничего плохого.

Молитвенно сложив ладони, Олли прижал их к сердцу.

– Я все понял, – сказал он. – И мне разрешили вести уроки йоги в тюрьме. Это здорово! Будущие ученики…

Райна закатила глаза; Олли опустил руки и сказал ей:

– Я шучу. Никто не хочет быть похожим на папу, поэтому надо становиться ответственными, – и он крепко сжал мою руку, потому что знал – я тоже это поняла.

Мама и Нэнси прилетели на премьеру шоу; из Бруклина прибыли Аманда и Никки. Последний притащил с собой троих друзей, которые то и дело требуют у него «дать пять» и повторяют: ни хрена себе, дружище, не верю, что ты смог! Ну ты красава, бро!

Аманда смотрит в телефон и выдает:

– Простите. В Нигерии кризис. Не хочу показаться грубой, но…

Никки, кажется, не сильно расстроен – отчасти потому что уже привык, но еще потому что – мне нравится так думать – у него есть я. (И Шон, конечно, тоже.)

Нэнси пьет пелегрино, а мама наливает себе виски.

– Может быть, нам следовало бы заглянуть к вашему отцу?

– Да ладно тебе, мам, – говорит Райна. – Он сам выбрал такую позицию. Ведь это он не проявил лояльности к Уилле.

Мама вздыхает:

– Я знаю. Просто в последнее время беспокоюсь за него. Ведь его, по-моему, даже поддержать некому. Кто теперь на его стороне?

– Мне кажется, у него новая подружка, – отвечает Райна. – Я видела на «Фейсбуке»…

– Папа зарегистрировался на «Фейсбуке»? – перебиваю я. – Боже правый!

Олли говорит:

– Я на его стороне. Я всегда буду на его стороне. Хотя не думаю, чтобы нам следовало становиться по разные стороны, потому что тогда все распадется на инь и ян и не будет золотой середины…

Райна отвечает:

– Заткнись уже, Олли, – и смотрит на него; но, поскольку она недавно снова вколола ботокс, у нее не получается сердитый вид, который она пытается изобразить, поэтому она фыркает и идет к Джереми, комплектующему бар, а потом отправляется на поиски Глории, чтобы выяснить, все ли четверо детей приняли душ. Ванесса кружится, словно в танце, а потом крепко обнимает меня.

– Блин, я до сих пор не могу поверить, что ты это сделала. Я думала, у тебя кишка тонка пойти на шоу «Рискни»!

– Мы сделали это вместе.

– Согласна, – она целует меня в щеку. – Но все же ты сделала это сама.

В восемь вечера мой телефон жужжит.

Уилле Чендлер-Голден от Шона Голдена

Уда4и. Все будет о4 классно.

Я улыбаюсь – потому что он по-прежнему пишет четверки вместо буквы «Ч» и сокращает слова, вместо того чтобы потратить несколько лишних секунд на пару букв; а потом улыбаюсь еще шире, потому что знаю: он по-прежнему льет на волосы слишком много геля, и обращается к людям «чувак», и просто хочет быть старым добрым Шоном. Но без меня ему придется выяснить, каким же будет новый старый Шон.

Но, конечно, я ни в чем не уверена, поскольку не видела его страницу на «Фейсбуке» с тех пор, как он две недели назад снова улетел в Пало-Альто – улетел туда окончательно, когда я сообщила ему новости.

Вернувшись домой с шоу «Рискни», я пригласила Шона пообедать в Hop Lee (я даже добавила эту встречу в «Список дел», который потом сразу же удалила) и сообщила ему, что беременна. Сначала он обрадовался, но, произведя необходимые подсчеты, обрадовался гораздо меньше. Откусив кусочек яичного ролла, я объяснила ему: совсем не беременность стала причиной того, что Шиллы больше не будет. Будет Шон. И Уилла. Будем сами по себе, будем сами собой. И вот почему я сделала такой выбор. Приняла этот выбор. Открыла в себе силу духа, научилась целиться выше. Потому что с ним я всю жизнь по воскресеньям ела бы яичницу. И, продолжая убегать от всего на свете, никогда не начала бы бегать. Он явно запутался, и пришлось пояснить:

– Бегать на пять миль. Или ходить в горы.

Тогда он сказал:

– Но послушай, если ты хотела бегать или тебе надоела яичница, можно было просто сказать мне об этом. Не обязательно было беременеть от другого.

– Уверена, ты и сам понимаешь – дело не в этом.

– Такого никогда бы не случилось, не поведи я себя как идиот.

– Может быть. Но хорошо, что ты именно так себя повел.

После того как он ушел, я еще долго думала об этом. Как изменилась жизнь, удивив нас обоих. Но дело даже не в том, как изменилась жизнь, – такая точка зрения свойственна лишь моему отцу, – дело в том, как изменились мы оба, как мы сами изменили свою жизнь, отправившись исследовать дорожные развилки. Влево или вправо? Все решает выбор. Нет ничего предначертанного заранее – если только в сказке, а я никогда не считала себя принцессой.

Еще в Сиэтле я отправила Тео сообщение и предложила встретиться, когда я вернусь. Я многое должна была ему сказать. Я вообще многое была ему должна. Он был в департаменте, консультировал кого-то по поводу совершенно секретного проекта, но сел в скорый поезд, приехал в город, и мы встретились в больнице на следующее утро после того, как распалась Шилла. Я сказала ему, что прохожу медобследование после шоу, и попросила его выступить свидетелем в случае, если я решу подать на продюсеров в суд.

Он открыл мне дверь, потому что я с трудом шла на костылях, и провел пальцами по швам возле моего глаза.

– Все настолько плохо, как кажется?

Я ответила:

– Я уже усвоила – настолько плохо, как кажется, бывает довольно редко.

Он долго смотрел на меня, ожидая дальнейших объяснений, и я тоже смотрела на него, понимая – если он хорошо меня знает, он знает, что я здесь, смелая, полная силы духа, готовая к новому, и все слова будут здесь лишними.

Наконец он ответил:

– Это хорошо.

А я сказала:

– Пойдем, у нас обследование.

И он ответил:

– Это у тебя обследование. Я здесь только для того, чтобы дать совет. И выступить свидетелем, если решишь подать в суд.

– Нет, обследование у нас. Теперь нас трое.

– Нас… трое? У нас троих обследование?

– Иногда первый тест оказывается ошибочным, – я улыбаюсь.

– Что?

– Но второй тест, как и второй шанс, не оставляет никаких сомнений.

– Что?

Я сказала:

– Ты в курсе, что знаешь не все на свете?

Он сказал:

– Это то, о чем я думаю? О господи, это в самом деле то, о чем я думаю?

И я сказала?

– Да.

Тогда он ответил:

– В.А.У.

* * *

Рискни начать новую жизнь!

Ванесса Пайнс, Уилла Чендлер

Благодарственное слово

Мы благодарны за эту книгу очень многим людям, но в первую очередь – нашим читателям. Трудно поверить, что она переиздавалась двадцать раз! На первых полосах газет пишут о том, как мы обошли бестселлер доктора Ричарда Чендлера (моего отца). И все благодаря вам, наши поклонники, которые уже стали нашими друзьями, нашей семьей. На нашей страничке на «Фейсбуке» (Facebook.com/daringyourself) уже четыреста тысяч постов; ваши репосты, цитаты и размышления радуют нас каждый день. Да, мы сами вам отвечаем и сами лайкаем ваши рассказы о том, как вы решились рискнуть.

Кстати, именно благодаря вам и вашей поддержке нам удалось заключить партнерство с шоу «Рискни!» и основать фонд, организующий выезды на дикую природу для детей – жертв теракта 11 сентября, а также детей, потерявших родителей; так что мы меняем к лучшему не только свою жизнь, но и жизнь окружающих.

Но здесь место для благодарностей, поэтому в произвольном порядке я благодарю:

Ричарда Чендлера, недавно добавившего меня в друзья на «Фейсбуке». Я приняла заявку. Que sera sera, верно?

Кайли Чендлер-Брэкстон, которая появилась на свет после двадцати часов мучений (лишивших меня веры в Бога) и в свои восемь недель спокойно спит по ночам (так что я вновь уверовала во Всевышнего), а еще своим существованием убеждает и меня, и Ванессу в возможности счастливых случайностей.

Райну Чендлер-Фарли – живое воплощение силы духа; а также ее мужа Джереми, оказавшегося просто превосходной нянькой! (Кто бы мог подумать?)

Олли, заставившего меня обрести убеждения, а еще внутреннюю гармонию. Оказывается, я все это время неправильно дышала!

Теодора Брэкстона – за то, что нашел меня на «Фейсбуке» и изменил все.

Мою маму, которая объяснила мне, что изменить все не так уж страшно.

Никки, который ждал меня на безлюдной горе, потому что знал – я не сдамся.

Да здравствует сила духа!

Свобода или смерть. Что дальше? Мы готовы.

Примечания

1

Диалог персонажей «Звездных войн».

2

Фред Астер и Джинджер Роджерс – американские танцовщики, часто выступавшие в паре.

3

IPO (Initial Public Offering, англ.) – процедура публичного размещения акций акционерного общества для неограниченного круга инвесторов.

4

Препарат, увеличивающий фертильность.

5

Сайт знакомств.

6

Мемориал в Центральном парке Нью-Йорка, посвященный памяти Джона Леннона. Назван так по одноименной песне «Битлз».

7

Главный герой американского сериала «Досье детектива Рокфорда».

8

Джон Макклейн – герой серии фильмов «Крепкий орешек».

9

Транквилизатор.

10

Дерек Джитер – американский бейсболист.

11

Намасте́ – индийское и непальское приветствие и прощание, произошло от слов «намах» – поклон, «те» – тебе.

12

Бейсбольный клуб в Сиэтле.

13

Сеть ресторанов Le Pain Quotidien.

14

«Шоу Эллен Дедженерес».

15

Обитель мудрецов и отшельников, место духовных практик под руководством гуру, расположенное в уединенном месте.

16

«Тойота Приус» – легковой автомобиль, достоинство которого – низкий уровень вредных выхлопов.

17

В программировании – язык разметки гипертекста.

18

Сеть ресторанов, специализирующихся на приготовлении буррито и тако.

19

Американская компания, крупнейшая в США по продажам книг.

20

Бейсбольный стадион в Сиэтле.

21

В ирландском фольклоре – волшебники, исполняющие желания. Атрибут лепреконов – горшочки с золотом, которые они всегда носят с собой.

22

Рынок на побережье Сиэтла.

23

Открытый футбольный стадион, к собакам не имеет отношения.

24

Аэропорт.

25

Христианская передача.

26

В еврейской традиции – первая неделя траура, связанная со множеством традиций и ограничений.

27

Популярный китайский фастфуд.

28

Гарантирует свободу слова и печати.

29

Веб-сайт, специализирующийся на критическом изучении спорной информации.

30

Энергетический напиток.

31

Марта Хелен Стюарт (род. 1941) – американская бизнесвумен, телеведущая и писательница, получившая известность и состояние благодаря советам по домоводству. Государству удалось доказать незаконное использование Мартой инсайдерской информации, и она отправилась в тюрьму на пять месяцев.


home | my bookshelf | | Теория противоположностей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 2.0 из 5



Оцените эту книгу