Book: Ханская дочь. Любовь в неволе



Ханская дочь. Любовь в неволе

Ине Лоренс

Ханская дочь. Любовь в неволе

Часть 1

Заложница

1

Скалы возвышались прямо посреди неоглядной степи — казалось, какой-то сказочный великан, забавляясь, забросил их сюда. Едва завидев их, татары пришпорили измученных коней, надеясь укрыться там раньше, чем их настигнут преследователи.

Лицо старого казака, скакавшего рядом с Сергеем Васильевичем Тарловым, растянулось в широкой улыбке:

— Я же говорил вам вчера, капитан… Все идет так, как я предсказывал. Тут-то они нам и попадутся!

Тарлов согласно кивнул, хотя и не был еще окончательно уверен, что маневр удастся.

— Ну, будем надеяться, что Ваня со своими людьми уже там, иначе чертовы повстанцы укрепятся между скал, а мы останемся с носом. Еще чуть-чуть — и солнце сядет, тогда они уйдут.

— Пожалуй, у нас найдется кое-что, чтобы задержать их. Поглядите, вон и условный знак! — Казак показал на расщелину в скалах, где на мгновение показался человек и помахал им, сжимая что-то в руке.

Тарлов не мог разглядеть, что именно, но надеялся, что это треуголка его вахмистра. Он придержал горячего гнедого, которого называл Мошкой, и отдал казакам приказ рассыпаться цепью.

— И глядите, чтобы татары не прорвались! Мы загнали их в угол, как крыс, и они будут сопротивляться.

Взяв ружья на изготовку, казаки пошли на татар, оттесняя их к скалам.

Сергей Тарлов, капитан Его величества, наблюдал за действиями своих людей. Они наступали уверенно, и Сергей был доволен: если с ним будут такие люди, восстание скоро будет подавлено. Сейчас они преследовали последних мятежников, не пожелавших сложить оружие. Он надеялся, что покончит с этим отрядом еще до вечера.

А в это время Монгур-хан, предводитель татарского отряда, оглянувшись, увидел, что казаки начали отставать.

Растянув ряды, они, видимо, стремились взять татар в окружение. Хан улыбнулся — скалы были иссечены ущельями, и места там было достаточно, чтобы все его люди могли свободно укрыться. Тогда они выстоят и против вдвое большего отряда, а уж ночью точно уйдут от казаков. Он отдал приказ следовать за ним и направил лошадь к узкой расщелине между двумя скалами. Внезапно воздух разрезал решительный крик:

— Стоять! — Дюжина вооруженных людей поднялись из укрытия, они прицелились в хана и его людей.

Монгур так резко осадил лошадь, что она чуть не сбросила его, а скачущий следом Кицак, его шурин и приближенный, не успел остановиться. Кицак тотчас вырвал стрелу из колчана и прицелился, но на него сразу оказались направлены несколько ружей.

— Бросай оружие! — выкрикнул кто-то из русских. Кицак повторил эту фразу на своем языке, многие воины не знали русского.

Татары остановились, проклиная русских солдат. Казаки были надежно укрыты между скалами и оказались неуязвимыми. Время от времени кто-нибудь из татар пускал стрелу, целясь в остальных казаков, приближавшихся к окруженному отряду. Особенно пытались попасть в русского капитана, выделявшегося среди казаков, пестревших кафтанами и шароварами, высокой треуголкой и зеленой формой офицера царской армии.

Офицер куда больше, чем солдаты, олицетворял собой ненавистную власть русского царя.

Один из казаков показал на стрелу, которая шлепнулась в траву прямо перед Тарловым:

— Капитан, не отойти ли вам назад? Вы рискуете!

Тарлов покачал головой. Он хотел покончить с повстанцами, на этом самом месте, чтобы убраться наконец из проклятой Сибири. На Западе назревала война гораздо более грозная, чем какое-то восстание, — подумаешь, пара тысяч буйных вогулов, остяков и татар. С содроганием вспомнил он поражение русской армии под Нарвой семь лет назад[1]. С тех пор Петру Алексеевичу удалось вернуть часть Ингерманландии[2], захваченной шведами, но сражался он там против маленького рассеянного гарнизона. Основные силы шведов тогда действовали в Польше и Саксонии, обратив в бегство не столь сильное войско Августа. Но каждому было понятно, что шведский король хочет только одного: захватить Россию, свергнуть царя и силой постричь его в монахи.

Как бы Тарлову хотелось выступить вместе со своим полком, а не бороться здесь с этими дикими сибирскими племенами. Их планы были понятны: использовав войну на западных границах, освободиться от русского владычества. Долго раздумывать царю было некогда, шведы стояли у северо-западной границы. На восток был направлен Павел Николаевич Горовцев, один из лучших генералов, — именно он должен был призвать восставших к порядку, ему это почти удалось, но конца операции генерал не дождался. Из столицы были получены плохие известия, и Горовцев с большей частью подчиненных ему войск выступил на запад, предоставив завершать кампанию трем оставшимся ротам и местным казакам.

Стрела просвистела мимо головы Тарлова, и он решил завершить дело немедленно — иначе все его достижения развеются как дым. Он привстал на стременах и выстрелил в воздух, чтобы привлечь внимание татар.

— Вы в ловушке! Сдавайтесь, или вам не жить!

Наступила мучительная тишина, и он спросил себя: не будут ли татары столь безумны, что решат сражаться до последнего? И вообще — понимают ли они его, ведь эти дикие люди могут и не говорить по-русски? Тарлов уже собрался подозвать к себе кого-нибудь, кто мог перевести, но тут услышал вопрос:

— Поклянешься ли ты пощадить мой народ, если мы сложим оружие?

Этот вопрос не был неожиданностью. Отдельные отряды казаков, словно вихрь, налетали на селения инородцев и не щадя рубили всех, кто попадался им на пути.

До сих пор Тарлову удавалось держать людей в подчинении, вот и теперь он совершенно не хотел устраивать бойню.

— Если ты поклянешься в верности царю, заплатишь ясак[3] и выдашь заложником своего старшего сына, я не трону твоих людей!

От слов русского офицера Монгур-хан пришел в замешательство. Его жены родили ему много дочерей, он и сам не мог сосчитать сколько, но только два сына было у него: старший, Бахадур, два года назад погиб во время распри между племенами, а младшему было только четыре года. Выдать ребенка врагу значило обречь его на верную смерть от дорожных тягот. А если сын и выживет — они превратят его в русского, заставят забыть Аллаха, научат становиться на колени перед попами в золотых одеждах и лизать им руку, как собака.

Монгур беспомощно повернулся к родичу:

— Дай совет, как мне быть!

Кицак еще раз поглядел на казаков, каждое мгновение их ружья могли разразиться градом смертоносных пуль. Он понял, что осталась единственная возможность спасти свою жизнь и жизнь соплеменников.

— Ты должен согласиться, Монгур. Аллах справедлив, он защитит Угура или подарит тебе другого сына.

— Аллах не помог нам победить в этой войне, разве он поможет нам теперь?! — яростно выкрикнул Монгур и сам испугался своих дерзких слов. В глубине души он знал, что Кицак прав: ему не оставалось ничего другого, как испить до дна чашу бедствий. Монгур покорно склонил голову.

— Мы сдаемся, казак! — тихо проговорил хан, с сожалением бросил на землю ружье, которое выменял у русского купца за связку собольих шкурок, и, подняв руки, медленно пошел к русскому офицеру.

Когда прочие татары последовали примеру предводителя, Тарлов облегченно выдохнул. От их отряда осталось едва ли восемьдесят человек, но они доставили ему и его людям больше проблем, чем все остальные мятежники, вместе взятые. И хотя казачий отряд превосходил их числом, преследовать татар пришлось несколько дней, да и загнать их в ловушку удалось с трудом.

Торжествуя, он вглядывался в посеревшие от разочарования лица мятежников. Многие из них были ранены, но в глазах горела нескрываемая ярость: русские победили хитростью, а это было унизительно.

Сергей чувствовал себя почти таким же изнуренным и обессиленным, как и пленники, но показать свою слабость не мог. По-военному прямо сидя в седле, он приказал казакам связать пленников, дав им возможность промыть и перевязать раны. Затем спешился и шагнул навстречу своему вахмистру, коренастому мужчине невысокого роста. Он был почти вдвое старше Тарлова, грубое лицо его казалось вырубленным из цельного куска дерева, а светлые волосы свалялись и потемнели.

— Хорошо, что вы не пригнали сюда этих проклятых татар чуть раньше, капитан. Когда мы подъехали к скалам, эти дикари уже маячили на горизонте. Если бы они больше смотрели на то, что находится впереди, и меньше обращали внимания на вас, они бы точно нас заприметили, — доложил Иван Добрович, которого все в отряде называли просто Ваней. Он был страшно доволен, что план командира удался и что в этом была и его заслуга.

Сергей хлопнул его по плечу:

— Ты и твои ребята славно поработали! Мы захватили их, не потеряв ни одного человека. Генерал Горовцев будет рад услышать это.

Ваня отмахнулся:

— Да откуда ему узнать? Он возвращается назад, и вряд ли его заботят эти непокорные дикари, зато комендант Мендарчук водочки не пожалеет! — И Ваня облизнул губы, предвкушая застолье в честь победы. Тут он вспомнил, что в седельной сумке у него еще осталось полфляги водки.

— Может, хлебнем по глоточку, Сергей Васильевич? — И, не дожидаясь ответа, побежал к скалам, где были оставлены лошади.

Тарлов не думал о водке — его мысли занимал пленный хан, которого уже вели к нему двое казаков. Тарлов вытянулся и попытался принять грозный вид.

— Было большим просчетом с твоей стороны поднимать оружие против русского царя, но ты уже поплатился за это, потеряв своих людей! — сказал Тарлов.

Монгур, прищурившись, рассматривал молодого офицера. Русский был почти на голову выше его, но выглядел куда стройнее и изящнее. Широкие плечи были плотно обтянуты зеленым сукном мундира, в светло-голубых глазах светилось любопытство, а лицо было по-юношески привлекательным, но, пожалуй, слишком мягким. «Молокосос, — думал хан в ярости, — он сумел провести меня!» Этот русский обманул его, опытного воина и предводителя татарских племен, заманил в ловушку. Монгур почти слышал, как смеются над ним старейшины других племен. Ему хотелось схватить мальчишку и переломить ему хребет, но хан понимал, что от него сейчас зависела судьба всего племени. Один неверный шаг, и его народ будет уничтожен: псы русского царя не знают жалости. Все в нем противилось тому, чтобы покориться этому русскому, но выбора не оставалось. Хан склонил голову и принял смиренный вид.

— Ты победил, великий воин, и теперь я прошу лишь о милости. Наши жены и дети голодают в степи, а наши враги рыщут вокруг, словно волки возле овечьего стада. Отпусти нас, и мы до скончания времен будем возносить имя твое.

— Ты меня не проведешь, хан! Вы поднялись против царя и должны быть наказаны!

Тарлов пристально взглянул на Монгура. Степняки, которых он встречал до этого времени, если и пытались говорить по-русски, то страшно коверкали речь, понять их было почти невозможно, но этот татарин говорил почти чисто, он годами жил в Москве, хотя земли его племени не принадлежали русскому царству. Последнее и было тем обстоятельством, которое Сергей намеревался изменить.

— Ты слышал мои слова, татарин! Ты поклянешься в верности государю и выдашь заложником старшего сына, чтобы подтвердить свои мирные намерения.

Монгур тихо зарычал, как волк, попавший в ловушку.

— Мое племя признает царя господином и заплатит ясак, но сына я не отдам!

— Тогда у меня нет выбора. Придется отдать приказ расстрелять всех.

Тарлов поднял руку. По этому сигналу казаки подняли ружья и прицелились. Когда они взвели курки, татарин упал на колени и умоляюще протянул к Сергею руки:

— Смилуйся, господин! Мы будем верными слугами твоему царю, только оставь мне сына. Ты можешь взять всех овец и лошадей, всех, что у меня есть, и много драгоценных мехов! У меня есть золото, монеты из твоей России и из Персии и золотые самородки, которые приносит Обь. Все это будет твоим, пощади только сына!

Монгур презирал себя в эту минуту, но речь шла о спасении его единственного сына, а ради этого он был готов заплатить любую цену.

— Возьми мою жену, мою дочь, поедем со мной — ты выберешь себе самую красивую!

На мгновение хану показалось, что офицер согласится на это предложение. Отделаться дешевле он и не мечтал: дочерей у него было больше, чем лошадей, и ежегодно рождались новые девочки.

Тарлов почувствовал жалость к хану, который, кажется, действительно был привязан к своему сыну, но приказ генерала Горовцева обсуждению не подлежал.

— Мне очень жаль, татарин, но ты выдашь мне сына, либо вы останетесь нашими пленниками.

Некоторые татары, стоявшие поблизости, выдохнули — последняя фраза звучала куда лучше, чем угроза расстрелять всех на месте.

Кицак, ободренный обращенными к нему с надеждой взглядами, решил воспользоваться замешательством хана:

— Ты сам сказал, что наши жены и дети теперь беззащитны. Неужели ради одного маленького ребенка ты хочешь ввергнуть в несчастье все племя?

Монгур услышал согласный ропот своих людей и понял, что его судьба балансирует на клинке сабли. Если он откажется выдать сына, люди не подчинятся ему и выберут своим предводителем Кицака. У того нет своих сыновей, и он прикажет выдать русским племянника — так или иначе Угур станет заложником. Он должен решиться на это, если хочет остаться ханом.

Монгур бросил на шурина свирепый взгляд и выдавил из себя нужные слова. Еще минуту назад он был готов скорее откусить собственный язык, но теперь он твердо сказал:

— Да будет так, русский. Я отдам сына!

— Хорошо! Выбери одного из своих людей, который привезет его ко мне. С ним поедут четыре казака и мой вахмистр. Если они не вернутся вовремя, мы расстреляем оставшихся!

Хан испуганно вздрогнул.

— А что будет с нами, пока твои люди будут ездить в орду?

— Мы отведем вас в Карасук[4], — холодно ответил Сергей. — Там вы поклянетесь в верности царю. А теперь укажи мне своего посла.

«А офицер не так прост, хотя и молод», — подумал Монгур и невольно почувствовал уважение к русскому. Затем он повернулся к шурину:

— Скачи в орду! Зейна послушает тебя!

Монгура охватил страх, что его любимая жена откажется отдать сына, но и тайная радость появилась: если Кицак вынудит сестру отдать русским Угура, Зейна никогда не простит ему этого и постарается сделать так, что племя никогда не выберет Кицака ханом.

Кицак понял это, как только услышал приказ, — он хорошо знал свою сестру и больше всего желал бы перепоручить другому эту миссию, но он был единственным из приближенных Монгура, кто мог заставить Зейну повиноваться.

Сумерки крались с востока, набрасывая на землю дымчато-серый платок. Отправляться в путь было уже слишком поздно. Тарлов приказал своим людям разбить лагерь и не спускать глаз с татар.

Ночь прошла спокойно. После завтрака люди разбились на две группы, большая часть казаков и пленники направились в сторону Карасука, а вахмистр Ваня с четырьмя казаками и татарином поскакали на восток, в орду.



2

Селение хана Монгура лежало на возвышенности над пологим берегом мелководной речушки Бурлы, несколькими верстами далее впадавшей в Обь. Его окружали вспаханные поля — жители уже не были просто кочевниками и все лето жили на одном месте. Для защиты от врагов селение было обнесено частоколом высотой в человеческий рост, толстые бревна, были переплетены нарубленными ветвями. За частоколом виднелись плоские круглые войлочные юрты, посредине возвышалась деревянная изба на русский манер — ханский дворец. Снаружи, перед частоколом, то тут, то там тоже стояли юрты — большие и поменьше. Проворно сновавшие между ними женщины отличались нарядом и украшением — они принадлежали к разным родам, которые объединяли свои силы только в случае войны.

Ваня прикинул на глазок — жителей в селении было около пяти сотен, может быть, чуть больше. Сначала он увидел только женщин, детей и стариков, но как только приближение их маленького отряда заметили, из юрт показались воины. Все они были наспех перевязаны — вероятно, среди них были те, кому, в отличие от Монгура, все же удалось уйти от русских.

Когда Ваня подъехал к ближайшим воротам, рука его невольно потянулась ослабить ворот, он глубоко вдохнул и украдкой огляделся. Было видно, что казакам ситуация тоже не нравится. Одной рукой ухватив повод, второй — взявшись за карабины, они приближались к селению медленно, как к спящему зверю, который в любой момент может проснуться и напасть.

Татары еще не знали о пленении хана, поэтому встречали казаков мирно, и только косые недобрые взгляды давали понять, что в русских здесь видят врагов, а не гостей.

Ваня пришпорил коня и бросил Кицаку, нахмурив брови:

— Следи, чтобы твои люди не делали глупостей!

Кицак коротко кивнул и привстал на стременах, чтобы сородичи могли видеть его:

— У меня новости от Монгура.

— Что с ханом? — крикнул один из стариков с волнением в голосе.

— Мы попали в ловушку к русским, и они взяли нас в плен! — громко крикнул Кицак, так что голос его услышали в каждой юрте. Глухой стон пролетел над селением. Молодые воины, бежавшие с поля боя и возвратившиеся в орду, съежились под косыми взглядами сородичей — на них смотрели так, будто в пленении хана была и их вина.

Кицак властно поднял руку:

— Впустите нас и дайте моим спутникам еды и кумыса. Я буду говорить с Зейной.

Мужчины расступились перед ними, но Кицак не успел сделать и шага — Ваня покачал головой:

— Мы останемся снаружи. Кумыс оставьте себе, нам достаточно будет мяса и чистой воды.

Казаки недовольно заворчали. Они не имели ничего против кумыса — конечно, это не водка, но перебродившее молоко татарских кобылиц, если выпить его достаточно, ударяло в голову хмелем степной свободы. Ваня знал об этом, потому и отдал такой приказ. Напившись, казаки могли начать буянить, а то и потянуться к татарским женщинам — а у него не было охоты сложить здесь голову, утихомиривая пьяную драку.

— Пару дней вы продержитесь и без выпивки, дурачье! — бросил он казакам. — Вернемся в Карасук, и тогда уж пейте сколько хотите, щупайте девок, забавляйтесь как душе угодно!

Один из казаков зло сказал:

— Ты сначала заплати нам обещанное жалованье! На выпивку нужны деньги.

— Я поговорю об этом с Сергеем Васильевичем, — пообещал Ваня, не скрывая возникшего раздражения.

Казак виновато произнес:

— Да мы ничего плохого не хотели, командир. К тому же это татарское пойло и впрямь не сравнишь с нашей беленькой.

Ваня не спускал глаз с Кицака: тот оставался стоять на том же месте, разговаривая с сородичами.

— Шевелись, татарин! Приведи нам сына Монгура! Мы не собираемся стоять возле вашей паршивой деревни вечно!

Татарин кивком указал на заходящее солнце, которое висело над горизонтом едва ли не на высоте ладони.

— Вам придется переночевать здесь! Или ты предпочитаешь разбить лагерь в нескольких верстах от селения?

Насмешка Кицака разозлила вахмистра. Он втянул голову в плечи и нахмурился, но Кицак, видимо, понял это как согласие. Кликнув старую татарку, он приказал ей позаботиться о русских. Старуха указала Ване и другим казакам юрту, стоявшую вне частокола, принесла им воды и немного жареной козлятины, затем поплелась в селение, пробурчав что-то напоследок.

Кицак радовался возможности рассказать новости соплеменникам — это позволяло хоть на какое-то время отсрочить разговор с сестрой.

Когда он рассказал, что должен отвезти Угура к русским, на него стали поглядывать как на тяжелобольного, в выздоровление которого уже не верится. Кицаку стало ясно, что на поддержку со стороны мужчин рассчитывать не придется. Он глубоко вдохнул и внутренне весь подобрался, как дикий зверь, входя к старшей жене хана.

Зейна, любимая жена Монгура, встретила брата в деревянном доме, где хан хранил свои сокровища. Внутри дом был устроен на манер юрты. В середине темнел большой очаг, обложенный камнями, вдоль стен стояли сундуки, сверху на них лежали ковры, на которые садились гости, на стенах было развешано оружие — особая гордость хана, отдельно была помещена роскошная сабля, подаренная Монгуру великим эмиром — по слухам, из самой Караганды. Только большой стол в углу странно не сочетался с убранством жилища этих кочевников, его сделал для Монгура ученик одного русского купца, и хан всегда садился во главе стола, принимая важных послов. На полированной крышке стояло множество стаканов всех цветов и размеров, латунные тарелки, начищенные до золотого блеска, пара медных мисок и Коран, который, как гласила выцветшая надпись, был переписан в Мекке. Выставляя напоказ все сокровища, Монгур демонстрировал свое величие…

Именно в этой хижине Зейна узнала о несчастье, постигшем ее и ее народ, и здесь искала мужества. Старшей жене хана было около тридцати лет. Невысокая, плотная, с круглым лицом, пухлыми губами, приплюснутым носом и большими агатово-черными глазами, она считалась в племени красавицей. Об этом говорила и ее прическа, носить которую могли только уважаемые замужние женщины, — волосы были подняты и закручены наподобие двух рогов.

Кицак понимал, что страх за Монгура и любопытство мучают его сестру, но, не подавая виду, она окликнула пробегавшую мимо женщину, приказав принести кумыс для брата. Терпеливо выждав, пока Кицак выпьет первую кружку, Зейна отослала рабыню и потребовала рассказать ей все известия, которые он привез. О самом плохом он решил пока умолчать и начал с рассказа о неудачном походе и пленении хана.

Зейна слушала спокойно, надеясь, что все еще можно изменить к лучшему. Когда же Кицак, заикаясь, попытался объяснить ей, с чем послал его хан, она прервала его, зашипев змеей:

— Угура не возьмешь!

Кицак прижал к груди кулаки:

— Пойми, сестра, ты должна подчиниться. Или ты хочешь, чтобы русские убили твоего мужа и других пленников?

— Русские — проклятые псы, Аллах покарает их! — сверкнула глазами Зейна. — Разбейте головы тем, что пришли с вами, и отправляйтесь назад. Освободите Монгура и пленников!

Кицак только усмехнулся:

— Как ты это себе представляешь? Монгура и других людей отвели в Карасук, в крепость, их охраняет больше тысячи солдат русского царя! Любая попытка захватить город обречена на неудачу.

— Я не отдам Угура! — сказала Зейна с твердой решительностью.

Кицаку стало ясно — она не послушает ни его, ни муллу. Оставался один выход — объяснить сестре всю тяжесть положения, в котором оказался Монгур.

Не успел он произнести и двух слов, как Зейна, сжав кулаки, заметалась по юрте. Подойдя к окну, она увидела, как кто-то въезжает в селение через задние ворота, и пренебрежительно поджала губы:

— Дочка этой русской опять начнет любопытничать…

Она хотела еще что-то сказать, но внезапно застыла изваянием — она глядела, как девушка подскакала ближе и спрыгнула с лошади. Затем Зейна ударила кулаком по ладони и подозвала рабыню:

— Бишла, приведи ко мне Сирин, только проследи, чтобы никто из этих проклятых русских не увидел ее.

Рабыня кивнула и молча вышла.

Кицак недоверчиво глянул на сестру:

— Что ты задумала, Зейна?

— Я отдам русским заложника, который им понравится.

Кицак резко поднялся:

— Только не Сирин! Ты не безумна ли, сестра?

Зейна громко расхохоталась:

— О нет! Русские — неверные псы, и любая хитрость хороша против них. Главное, чтобы Монгур и другие пленники были свободны.

— Но она же женщина! Что мы будем делать, если это откроется?

— Не думаю, чтобы она разделась перед ними в первый же день, — усмехнулась Зейна. — А что с ней будет потом — не мое дело.

— Это станет нашим общим делом, если они, разгадав обман, придут сюда мстить. — Кицаку хотелось схватить сестру за плечи и трясти ее, пока безумный план не вылетит из ее глупой головы.

— У русских есть поговорка: до Бога высоко, до царя далеко. Ничего не случится, а если и случится — Монгур будет уже с нами, а он знает, что делать.

Во взгляде, который Зейна бросила на брата, читалось, кем она считает его, — трусом и предателем. Кицак стиснул зубы и уже собирался сказать сестре все, что о ней думает, но тут дверь распахнулась и вошла Сирин.

Девушка носила короткие сапоги с загнутыми носами, длинные штаны и кафтан, скрывавший очертания фигуры. Она была похожа на миловидного подростка, хотя и необычной для татар внешности — с узким ртом, правильно очерченным носом и серо-зелеными глазами, в которых играли золотые искры. Единственное, что выдавало в ней девушку — спадавшие ниже талии косы, цвет которых напоминал об осенних листьях и степной траве. На правой руке Сирин была надета широкая рукавица, на которой, нахохлившись, восседал сокол, в левой она несла убитых куропаток. Сирин держалась настороженно и отчужденно, гадая, зачем она понадобилась старшей жене отца.

Зейна смерила девушку взглядом, каким мулла окидывает жертвенную овцу перед праздником. Затем она крепко ухватила ее за края кафтана на груди.

— Она подойдет для нашего плана! Там, где женщина должна быть мягка и полна, она суха и ровна, как степь. К тому же она так высока, что сойдет за мужчину.

Кицак молчал, но Зейну его мнение не интересовало.

— Твоего отца схватили русские псы. Они освободят его только тогда, когда он выдаст им заложником своего сына. Угур еще слишком мал, чтобы выжить на чужбине, а других сыновей у хана нет. Монгур приказал тебе переодеться мальчиком и ехать с русскими.

Против воли Кицак восхитился умом и хитростью сестры.

По ее словам выходило, что план придумал Монгур, — Сирин не ослушается приказа отца. Нет, мысль выдать ее русским в качестве заложника была не столь уж плоха — ростом Сирин выше многих мужчин племени и так худощава, что в подходящей одежде легко сойдет за мальчика.

Сирин пыталась привести в порядок свои разбегающиеся мысли. До сего времени отец ни разу не проявил к ней внимания — впрочем, в этом она не была исключением среди своих сестер. Но эти болтливые и суетливые девушки были довольны своей жизнью — Сирин же всегда мечтала родиться мальчиком, чтобы и на нее упал хоть один луч того нежного чувства, которое Монгур питал к своим сыновьям — Угуру, а еще раньше — Бахадуру. Страх оказаться в плену у русских варваров уже прополз в ее сердце и свернулся там серой змейкой — девушки рассказывали о них такие вещи, что кровь стыла в жилах, однако гордость переполняла ее. Она и впрямь сможет оказать важную услугу отцу и всему племени, и если пленники снова вернутся домой, они, возможно, забудут, что она дочь проклятой русской. И отец заметит ее, Сирин.

Мысль на мгновение скользнула в прошлое. Мать Сирин ушла из жизни, когда девочке было всего двенадцать лет. Эту уже немолодую женщину Монгур купил, чтобы она научила его русскому языку, ведь ловкие купцы безбожно обманывали татар. А позже он привел ее в свою юрту и подарил ей дочь. До последнего дня мать Сирин испытывала отвращение к татарам, с дочерью же была очень нежна и делала все, чтобы воспитать ее как русскую. Втайне от прочих она дала дочери имя Татьяна, научила девочку читать и писать по-русски и рассказала ей о дивных святых, мужчинах и женщинах, которым молятся люди в ее стране.

В истории о множестве святых Сирин не очень верила, так как не было бога, кроме Аллаха, который создал мир, и молиться еще кому-то бесполезно. После смерти матери она совсем отвернулась от этой чуждой веры, и теперь ее ужасала мысль, что в плену ей придется молиться христианскому богу и бесчисленным святым и чудодеям, а значит, она будет проклята перед лицом Аллаха.

Молчание Сирин начинало сердить Зейну, и она тряхнула девушку:

— Ты меня поняла? Ты поедешь с русскими как старший сын Монгура, чтобы спасти отца. Во имя Аллаха, ты не должна выдать истинную свою сущность, иначе казаки набросятся на тебя, как дикие звери, обесчестят, а потом перережут глотку.

Слова Зейны упали на благодатную почву. Юная дочь хана ясно осознала, что в русском плену она будет в опасности каждый день и каждый час. Она испугалась и готова была уже молить Зейну о милости — послать вместо нее кого-нибудь другого. Почему бы одному из молодых мужчин племени не выдать себя за старшего сына Монгура? Но в глазах Зейны она заранее читала отказ. Каждый воин в племени был на счету, поэтому отец и решил пожертвовать дочерью. Эта мысль была острой и болезненной, но Сирин уже приняла решение, которое не разочарует отца:

— Я готова отправиться к русским!

«А эта девочка не просто отчаянно смела, она готова пожертвовать собой», — подумал Кицак и даже устыдился двойной игры, которую вела его сестра. Но если это поможет вызволить Монгура и других воинов племени — жертва оправдана.

Он подошел к девушке и коснулся ее волос.

— Не забывай, ты делаешь это ради всего племени. Будь стойкой и полагайся на волю Аллаха!

Его сестра кивнула в знак согласия.

— Ступай, Кицак, и пришли ко мне женщин. Мы должны подготовить Сирин к ее новой жизни, и у нас много дел. Скажи русским псам, которые прибежали с тобой, что сын хана выйдет к ним завтра на рассвете.

Кицак уже направился к выходу, но вдруг оглянулся:

— А какое имя назвать, если они спросят?

Зейна подумала о Бахадуре — он был сыном другой жены хана. Когда-то его смерть сделала Зейну матерью первенца и старшей женой. Теперь она должна вновь воскресить его — такая мысль заставила Зейну довольно улыбнуться.

— Скажи им, что мы выдадим старшего сына, Бахадура.

3

Ваня и его казаки провели ночь в отведенной для них юрте, поочередно неся стражу — татарам они не доверяли. Но, кроме время от времени лающих собак, никто не тревожил эту ночь. Рано утром та же старуха принесла им на завтрак горшок супа с жирной бараниной и лепешек. Похлебка показалась Ване на редкость неаппетитной, но его спутники с жадностью набросились на суп. Вахмистр выплюнул особенно жесткий кусок баранины, который безуспешно пытался прожевать уже несколько минут, и только головой покачал, глядя на казаков. По чести, он их не считал настоящими русскими, так, полуазиатами. Но, видимо, именно на них придется опираться государю, если он хочет мира на востоке страны, в землях варваров.

Вскоре татары привели к вахмистру ханского сына. У Вани чуть глаза не вылезли на лоб, когда он увидел перед собой симпатичного юношу со светлыми глазами, русыми волосами и овальным лицом европейца. Наверняка мать его была одной из тех, кого татары захватили в качестве добычи, нападая на русские села. По всей видимости, юноша был любимчиком хана, он был больше похож на правителя, чем на степного разбойника.

Зейна разодела Сирин роскошно. На ней были надеты мягкие голубые сапожки из козьей шкуры и длинные штаны из красного шелка. Рубашка тоже была шелковой — такого цвета, какой принимает солнце незадолго до заката, поверх рубахи на девушку надели голубой бархатный кафтан, а от утренней прохлады ее защищал широкий плотный плащ, отороченный соболем. Кожа была выделана особым образом — казалось, плащ покрыт китайским лаком, лучшую защиту от дождя было трудно придумать. Шапочка из собольего меха была лихо сдвинута набок, за поясом, расшитым топазами и тигровым глазом, торчал прямой кинжал с серебряной рукоятью, слева свисала сабля.

Один из казаков ухмыльнулся, обернувшись к Ване:

— Привези только этого разряженного петуха к царю, и государь наверняка примет его за важного князя и отблагодарит тебя по-царски.

Подойдя к Сирин, Ваня поклонился и отдал честь:

— Вахмистр Иван Добрович, ваше благородие, начальник вашего эскорта.

Ответный поклон уверил Ваню в том, что юноша понимает русский язык. Это облегчало задачу — вахмистр недостаточно полагался на вольный перевод казаков.

Для Сирин Ваня был первым живым русским, которого она увидела так близко; купцы, заезжавшие в селение, были либо полукровками, либо азиатами. Вахмистр был ростом еще выше, чем девушка, а уж шире — по крайней мере втрое, у него было широкое грубое лицо, толстый нос и маленькие, почти бесцветные глазки. Больше всего ее восхищала одежда, которой Ваня отличался от прочих казаков. Вместо кафтана он носил облегающую куртку зеленого сукна с двумя рядами пуговиц, один из которых нашивался только для украшения, и узкие серые штаны, которые были заправлены в высокие, по колено, сапоги, не слишком-то удобные на первый взгляд. Странный головной убор был треугольной формы, и казалось, будто его вот-вот сорвет порывом ветра. Из оружия у русского была длинная сабля в простых кожаных ножнах и пистолет, за который любой из воинов племени не задумываясь отдал бы три связки собольих шкурок — и это без пороха и пуль, которые тоже пришлось бы покупать.



Пока Сирин разглядывала Ваню, ей подвели коня — высокого лоснящегося жеребца, его шерсть в лучах солнца отливала красным золотом. Счастье ездить на таком скакуне выпадало только хану. Ванино уважение к ханскому сыну сразу возросло. Подойдя ближе, вахмистр поклонился:

— Если вы не возражаете, ваше высокоблагородие, нам пора отправляться в путь.

Но высокомерный мальчишка ничего не ответил. Тогда Ваня повернулся к Кицаку, который должен был сопровождать всех до Карасука, и бросил коротко:

— Нам пора.

Кицак хотел помочь Сирин забраться на лошадь, но она одним прыжком оказалась в седле. Жеребец нервно всхрапнул. Как и все женщины племени, Сирин была неплохой наездницей, но и ей доставило немалого труда подчинить себе буйного жеребца. Пока она боролась с Златогривым, татары привели еще одну лошадь, к спине которой был привязан огромный тюк, там лежала запасная одежда и прочие вещи — так Зейна надеялась сделать обман убедительнее.

Ваня сел на своего жеребца и кивком указал Бахадуру нужное направление. Казаки последовали за вахмистром, бросив вьючную лошадь, и Кицаку не оставалось ничего другого, как самому вести ее. Обычно это было обязанностью едва-едва оперившихся мальчишек, и он хотел уже сделать Сирин выговор. Но, повернувшись к ней, он удивился — с каким высокомерием и гордостью смотрела она. Ему показалось, что джинны и впрямь превратили ее в мужчину.

Кицак вспомнил, что эта девушка еще ребенком пыталась победить мальчишек одного с нею возраста, а то и старше, и все племя забавлялось выходками спятившей дочери русской пленницы. Сирин хорошо управлялась с луком и стрелами, иногда юноши позволяли ей поупражняться вместе с ними, поэтому саблей она тоже владела неплохо. Нет, Зейна молодец. Сирин будет лучшим из возможных заложников, а уход ее не станет потерей для племени — беспокойный дух девушки делал ее вечной разжигательницей скандалов. Она постоянно пыталась протестовать против незыблемых устоев, определявших положение татарской женщины.

Настроение Сирин было вовсе не радужным. Когда селение скрылось вдалеке, она изо всех сил сдерживала себя, чтобы не расплакаться — Сирин ни на мгновение не забывала, что выдает себя за мужчину. Лицо ее застыло в невозмутимой гримасе, она глядела прямо перед собой, чтобы не потерять самообладание при виде родного селения. Напротив, русские все время оглядывались, будто опасаясь засады, но час проходил за часом, а все было по-прежнему тихо. Постепенно казаки расслабились, начав отпускать шуточки о глупых татарах, которых в любое время можно связать попарно и гнать, словно блеющих овец. В конце концов один из них в запале смелости хлестнул жеребца Сирин кнутом по крупу. Жеребец испуганно заржал и шарахнулся в сторону, так что всадница с трудом удержалась в седле. Рука у нее была твердой, а посадка крепкой, но успокоить Златогривого было не так-то просто, а проклятый казак скалил зубы, осыпая Сирин крепкими шуточками. Забывшись, она схватилась за саблю, желая только одного — наказать обидчика.

Тут, на ее счастье, подскакал вахмистр, еще издали грозя солдату кулаком:

— Да что ж ты делаешь, мерзавец! Если с заложником что-нибудь случится, Сергей Васильевич тебе кишки выпустит!

Угроза подействовала. Ухмылка на лице солдата стянулась в гримасу растерянности, он пришпорил лошадь и вскоре догнал остальных.

Сирин медленно выдохнула и сняла руку с эфеса сабли. Да, она знала, как обращаться с оружием, но против опытного казака ей было не выстоять. Она подняла голову, стараясь принять более высокомерный вид, и пробормотала что-то вроде: «В следующий раз я снесу тебе голову!» Из этого маленького происшествия Сирин вынесла урок: надо держать себя в руках. Какую пользу принесет она племени, если будет валяться мертвая в пыли? К тому же русские узнают, что столь ценный заложник в действительности был всего-навсего обычной девчонкой.

Никогда прежде Сирин не чувствовала такого пронзительного одиночества, даже после смерти матери тоска была приглушеннее. Ее не все любили, но даже ругань Зейны, вечно недовольной другими женами и дочерьми хана, звучала бы сейчас для Сирин музыкой. Как было бы сладко сейчас сидеть в юрте, выделывая из козьей шкуры полоски тонкой кожи. Она всегда ненавидела эту работу, но даже это было лучше, чем ее нынешнее положение. Русские гнали ее через всю страну, как украденную лошадь.

Она знала, чего можно ждать от этого народа. Они все были неверными, разбойниками и убийцами, а их великий хан, называемый «царь», каждое утро съедал жареную человечью голову на завтрак, запивая ее кровью убитого пленника, а из мяса пленника царю готовили на обед кебаб. Сирин тряслась от ужаса, когда купцы, приезжавшие в орду, начинали рассказывать такие истории, и молилась про себя о том, чтобы не попасть в пасть этому чудовищу.

4

Но уже через несколько часов она забыла об этом, столкнувшись с новой проблемой — мочевой пузырь был полон, и она уже хотела крикнуть Ване, что нужно остановиться. Но тут ей пришло в голову, что мужчине не позволят отойти в сторону. Она тоскливо огляделась, вокруг была степь, гладкая и абсолютно ровная, без единой ложбины или куста, где можно было бы укрыться. Они всё ехали и ехали, и казалось, что терпеть ей придется до вечера, и она мысленно проклинала русских, Зейну и даже отца, который был причиной всего этого. Через некоторое время показалась ложбина, поросшая чахлым кустарником. К великой радости Сирин, Ваня приказал спешиться на отдых. Со всем возможным проворством она спрыгнула с лошади и бросилась в сторону.

— Эй, малый, ты куда это? — крикнул один из казаков.

— Оставь парня в покое, — со смехом остановил его Ваня, — без коня он далеко не убежит.

Однако сам вахмистр остался стоять на краю ложбины. Наконец появился Бахадур и поплелся в сторону лагеря. Ваня довольно отметил, что заложник даже не сделал попытки убежать.

После этого казаки уже не следили за Сирин так пристально, и проблем с отправлением потребностей не возникало. По ночам она закутывалась в плащ с головой и ложилась возле огня, по-прежнему держа руку на эфесе сабли, хотя вблизи не пробегало даже мыши. Днем маленький отряд ехал по бесконечной, тягуче однообразной степи, монотонность которой лишь изредка нарушали колючие кустарники или тощий лесок.

Поначалу Сирин еще считала, сколько ручьев осталось позади, но с тех пор как они ушли с пастбищ, принадлежащих ее народу, она отгоняла прочь всякие мысли о родине, но иногда ей не удавалось отрешиться полностью, и тогда жгучие слезы начинали гореть в глазах. Чтобы справиться с собой, она начинала думать, что может ждать ее в чужой стороне.

Когда она пристала к Кицаку с расспросами о русских, он смог рассказать ей совсем немного: уже давно они посылали казачьи отряды, чтобы взимать с племен ясак. Царские люди обращались с жителями сибирских племен как с рабами. Неудивительно, что в ответ они видели страх и ненависть. Племени Монгура до сих пор удавалось оставаться в стороне от этого — но теперь, конечно, все менялось.

После рассказов Кицака Сирин еще пристальнее наблюдала за казаками, которые пугали ее грубыми голосами и громким хохотом.

Приглядывалась она и к вахмистру, пытаясь понять, насколько он опаснее этих царских псов, вздрагивая и сжимаясь каждый раз, когда он напускался на своих людей, наводя порядок. Она отваживалась заговорить, только если без этого было не обойтись, и была счастлива, когда они наконец достигли Карасука, маленькой крепости на берегу почти высохшего озера. Этот городок отличался и от ее родного селения, и от всех, где она бывала раньше. Дома здесь были деревянными, а саму крепость окружал высокий укрепленный частокол, он охватывал дома ровным треугольником, по углам которого возвышались деревянные же башни, оттуда была видна степь на много верст вокруг. Внутри городка тоже стояла башня, но не такая, как караульные, — выше и уже, ее увенчивал купол в форме луковицы и странное сооружение из трех жердей — одной вертикальной и двух поперечных. Сирин вспомнила, как мать тайком чертила такую же фигуру на песке и объясняла, что это крест, символ ее религии. Потом, незадолго до смерти матери, одна из женщин услышала их беседу и нашептала об этом Монгуру, и их жестоко наказали.

Отряд приблизился к воротам, возле которых стояло несколько солдат. У них на головах были смешные круглые шапки, а вместо кафтанов они носили короткие зеленые куртки. Каждый держал в руках ружье — такое же, как то, что отец однажды выменял у русского купца, только у этих на конце был приделан заостренный клинок, так что чем-то они походили на копья. Сирин удивилась — неужели эти русские настолько дикие, что не знают, для чего нужны ружья, но, подъехав ближе, увидела, что клинки не выходят прямо из стволов, а прикреплены к ним. Она с трудом представляла себе, как они умудряются обращаться с таким оружием, не задевая друг друга, и решила, что русские — очень странный народ.

Один из солдат вышел им навстречу, приветствуя Ваню: — Добро пожаловать! Капитан уже вас заждался.

Ваня кивнул с облегчением.

— Надеюсь, Сергей Васильевич с казаками добрались удачно. С пленными никаких проблем?

— Все в порядке — как иначе? Позавчера они прибыли, в три часа пополудни. Разрешите, я ему доложу о вас.

— Давно пора!

Ваня приказал солдатам разойтись и пропустить прибывших, желая как можно раньше доставить заложника. Этот Бахадур выглядел почти как цивилизованный человек, только в глазах его таилась глухая тоска, и пожилой вахмистр про себя пожалел мальчишку.

Часовой поспешил в город со всех ног, отряд следовал за ним не торопясь, так что у Сирин было время оглядеться по сторонам. Карасук казался ей огромным — столько домов она не видела ни разу в жизни. Самые большие были выстроены из толстых, гладко оструганных бревен, положенных одно на другое, те же, что поменьше, казалось, были сколочены из тоненьких досок, у некоторых из них даже откидывалась вперед часть стены, и выходило что-то вроде стола, на котором были навалены пестрые товары. Рядом топтались продавцы — не только русские, но и инородцы, мужчины и женщины, — и громко зазывали покупателей. Все поражало Сирин — обилие выставленных на продажу вещей, разнообразие костюмов, количество людей. Чаще всего им встречались солдаты: казаки в шароварах и длинных кафтанах, в меховых шапках на голове и с саблями на боку и другие, одетые как Ваня и часовые — в короткие куртки и странные шапки. Здесь было достаточно воинов, чтобы покорить и ее племя, и соседние, поэтому Сирин уже не казалось странным, что они схватили ее отца, мудрого и сильного предводителя.

Когда отряд проезжал мимо высокого здания с зарешеченными окнами, Сирин заметила мужчин своего племени, которые ошеломленно глядели на нее, к счастью, никто из них не сказал ничего, что могло бы выдать ее. Один из них отпрянул от окна, и через пару мгновений она увидела за решеткой отца. На его лице отразилось удивление, которое тут же сменилось широкой радостной улыбкой. Сирин так хотелось подъехать к нему, но в этот момент отряд свернул на боковую улицу, и тюрьма осталась позади.

5

Полковник Борис Михайлович Мендарчук медленно оглядел офицеров, сражавшихся в последние недели под его командованием, и поднял стакан:

— За государя Петра Алексеича!

— За царя! — Мужчины выпили и со стуком опустили стаканы. Наконец-то, к всеобщему облегчению, восстание было подавлено.

Впрочем, Олег Федорович Кирилин, капитан роты Устюжского полка, которым командовал полковник Озеров, был, как всегда, недоволен.

— Ну, по крайней мере водка тут хороша, Борис Михайлович, а о прочей сибирской еде я помолчу, — сказал он таким тоном, будто до того ему подавали одни помои.

Мендарчук поджал губы и посмотрел на стол, который просто ломился от блюд: рыба, жареная и копченая, дичь, кебаб со сметаной, икра, острая жирная солянка и пирожки. Только этот высокомерный хлыщ Кирилин мог воротить нос от такого изобилия.

Полковник только покачал головой, ничего не сказав. Молодой Кирилин не по чину задирал нос и вел себя так, будто был командиром Преображенского гвардейского полка.

Полковник физически ощущал нарастающее раздражение и уже не в первый раз порадовался тому, что Кирилину недолго осталось служить под его командованием. О расставании с остальными офицерами он, пожалуй, даже сожалел, особенно ценил он Сергея Тарлова. Этот молодой драгун умел найти подход к сибирякам — шла ли речь о казаках или о туземных племенах, кто еще так ловко и без потерь смог бы взять в плен самого Монгур-хана? Но увы — и этого многообещающего офицера скоро переведут на запад, на войну, о которой Мендарчук мало что знал.

Полковник задумчиво разглядывал новую офицерскую форму: облегающие мундиры с яркими обшлагами и подкладкой, которые доходили лишь до середины бедер, штаны тоже были узкими и обрисовывали ноги. Да, в его молодости все было иначе. Перевернулось, переменилось все на Руси в последние годы — к лучшему ли, непонятно. Пару лет назад и ему выдали такой же мундир, как у этих молодых офицеров, — полковник бросил его в сундук и продолжал ходить в старом кафтане, летом укрывавшем его от пыли, а зимой от пронизывающего ветра.

Теперь же ему было немного неловко в своем старомодном облачении — в окружении юных, румяных, свежих лиц он чувствовал себя корягой, приметой старого времени. В каком-то смысле он и был таким — служить полковник начал при Федоре Алексеевиче, брате нынешнего государя. Тогда он мечтал быть зачисленным в Стрелецкий полк, но попасть туда было непросто, и в конце концов Бориса Михайловича отослали на границу. Сегодня он был рад, что тогда все сложилось именно таким образом — стрельцы, восставшие против нового царя, в полной мене испытали на себе государев гнев. Если верить слухам, дошедшим до этих глухих мест, царь Петр Алексеевич лично рубил головы бунтовщикам и будто казнил двадцать сотен человек, а остальных отдал своим палачам. Не лучше ли в такое время служить в Сибири, пусть и на самой окраине государства, получать свои сто шестьдесят рублей в год и командовать гарнизоном крепости? Богатств здесь не наживешь, но и забот немного, если бы не проклятые бунтовщики.

— За царя и за его превосходительство Бориса Михайловича! — Возглас Тарлова вернул Мендарчука к действительности, он кивнул в ответ и высоко поднял рюмку, которую уже успели наполнить.

— За царя и наше славное войско!

— Которое не так давно славно бежало от шведов, — едко заметил Кирилин.

Капитан Игорь Шобрин, заместитель Мендарчука и единственный коренной сибиряк среди присутствующих, с любопытством глянул на Тарлова.

— А что, шведы действительно столь ужасны, как доходят слухи? Вы, как я слышал, встречались с ними под Нарвой?

Лицо Тарлова скривилось, как от сильной зубной боли, — он не знал, как ответить.

— Да, встречался… В тот день была сильнейшая метель, и когда они внезапно появились возле нашего лагеря, мы были не готовы к отпору. Стреляли они вдвое быстрее наших людей и попадали, казалось, втрое чаще. Но что о том… Семь лет прошло… Теперь наше войско прошло выучку, солдаты лучше вооружены, а шведы пополнили свои потери лишь за счет покоренных саксонцев и поляков, но те сражаются далеко не так отчаянно, как шведы. И, скажу я вам, если дело дойдет до решающего сражения, победа будет за нами.

Кирилин снова усмехнулся, дерзко и нагло.

— «За нами» — это где? В Москве, у ворот которой мы будем сражаться? Или, говоря «за нами», вы имеете в виду Сибирь у нас за спиной? Вынужден разочаровать — шведский король не пойдет так далеко.

Ответом ему были только злые взгляды — соперничать с ним в остроумии не решился никто.

Мендарчук выпрямился на стуле и посмотрел на Тарлова с изумлением:

— Вы сражались под Нарвой? Но вы же были почти ребенком в то время!

— Мне только-только исполнилось семнадцать, и я служил прапорщиком в Рязанском драгунском полку. — Тарлов мог бы рассказать ему и больше. Например, что сам государь отметил храбрость молодого офицера перед лицом неприятеля. Но говорить об этом было бы непростительным хвастовством: единственная его заслуга была в том, что он, в отличие от других прапорщиков, не бросил при бегстве доверенного ему знамени — такая мысль даже не пришла ему в голову, наполненную только страхом. После битвы под Нарвой уцелело только несколько знамен — одно из них спас Тарлов.

В комнату вошел караульный унтер-офицер, и разговор прервался. Отдав честь, он обратился к Тарлову:

— Ваше благородие, извините за беспокойство, но там прибыл ваш вахмистр вместе с татарским заложником.

Полковник одобрительно посмотрел на Сергея:

— Отличная работа! Пускай заложника приведут! — И он про себя облегченно выдохнул. Прибытие ханского сына означало полное подавление восстания, и теперь полковник мог с чистой совестью доложить в Москву, что еще одно татарское племя приведено под руку царя.

Караульный вышел, а через несколько минут в комнату вошел Ваня:

— Приказание выполнено, Сергей Васильевич! Сын хана в наших руках.

Тут из-за его спины появилась Сирин. Офицеры замолчали, увидев юношу, в лице которого Запад и Восток слились в нерушимой гармонии.

Шобрин не сдержал изумленного возгласа:

— Какой же это татарин?

— Истинный князь! — воскликнул полковник.

Тарлов не мог не согласиться. Он-то ожидал увидеть паршивого мальчишку в грязном кафтане, но никак не этого гордого юношу, в сравнении с которым и он, и другие молодые офицеры как-то поблекли. Невольно он почувствовал зависть к красавцу заложнику и смутное раздражение, причину которого он не сумел себе объяснить.

— Это и правда сын Монгура? — недоверчиво спросил он у Вани.

Однако ответила ему сама Сирин:

— Монгур-хан мой отец.

Ее голос, пусть и немного высокий для юноши, звучал чисто и звонко, а по-русски она говорила почти без акцента.

Возраст юного татарина по оценке Тарлова, был четырнадцать, самое большее пятнадцать лет. Судя по одежде, мальчишка был отцовским любимчиком, тем более странно было то, что выдали его татары без сопротивления.

На мгновение Тарлова охватила гордость: именно ему удалось захватить в заложники этого красавца — и капитан, широко улыбаясь, оглядел присутствующих. Кирилин просто исходил завистью, хотя ему тоже удалось взять ценного заложника, Ильгура, сына эмира Айсары. Тарлов начал допрашивать юного заложника:

— Как получилось, что ты так хорошо говоришь на нашем языке?

Сирин пожала плечами. Ей пришло в голову, что сначала нужно решить главную задачу, и она враждебно глянула на офицера:

— Я здесь, освободи теперь моего отца. Тогда будем говорить.

— А парень привык приказывать! — добродушно усмехнулся полковник.

Кирилин с проклятиями сорвался с места:

— Ты, грязная собака! Да кем ты себя мнишь? Новым Чингисханом?

Тарлов тоже был ошарашен напором Сирин и обернулся к Мендарчуку, ища поддержки. Полковник кивнул:

— Если Монгур и его люди поклялись в верности царю, они могут идти восвояси хоть сегодня, к тому же тогда нам не придется кормить их.

Кирилин часто закивал, будто ему приходилось оплачивать прокорм заключенных из собственного жалованья, затем прищурился и с ехидством сказал:

— Только пусть сначала татарчонок выпьет рюмку за здравие русского царя!

Он налил рюмку до краев и с силой всунул ее в руку Сирин, она недоверчиво поглядела на прозрачную жидкость и наморщила нос, почувствовав резкий запах. Кирилин и несколько других офицеров смотрели на нее выжидающе — но тут с места поднялся полковник, отобрав у Сирин рюмку, он гневно посмотрел на Кирилина:

— Мальчик мусульманин, и закон Мухаммеда запрещает ему пить водку. Вам, офицер, стыдно быть невеждой, не знающим этого.

— Это всего лишь шутка! — оправдывался, смеясь, Кирилин.

Мендарчук раздраженно покачал головой:

— Хороша шутка! Если мальчик верит всерьез, то из-за этой шутки вы стали бы его кровным врагом. А это повод к новому восстанию, подавлять которое пришлось бы и вам в том числе.

Он сделал татарскому князю знак следовать за собой и вывел его на плац. Полковник отдал приказ, и вскоре на плацу уже стояло более двух сотен драгун, казаков и гренадер, сюда же вывели людей Монгур-хана. Кицак, шагавший в нетерпении туда-сюда возле комендатуры, подбежал к свояку:

— Я привез Бахадура, твоего сына, Монгур, как приказали мне ты и твоя жена.

Монгур бесстрастно кивнул. Некоторые из его людей бросали на Сирин любопытные взгляды, но никто не выдал удивления ни жестом, ни словом. Полковник прошел вдоль татарского отряда, остановился перед ханом и проницательно взглянул ему в глаза.

— Теперь ты поклянешься в верности царю, а потом можешь убираться со своими людьми на все четыре стороны!

Монгуру стоило труда выглядеть спокойным — больше всего ему хотелось рассмеяться русским в лицо. Однажды мулла сказал ему, что клятва, принесенная неверному, — не более чем собачья брехня. А что касается заложника, которого он должен был оставить… русские могли забрать десяток его дочерей, и это не встревожило бы покоя хана. Поэтому он спокойно повторял слова клятвы, которую читал ему полковник. Клятва обязывала его признать царя Петра Алексеевича государем и повелителем и уплачивать ему подать. Еще прежде чем произнести клятву, он уже решил, что русские не возьмут ясак с его племени. Велика и безбрежна степь, и у хана есть там надежные друзья, которые помогут ему уйти с русских земель.

Мендарчук был вполне доволен. Как только клятва была произнесена, он приказал выдать татарам лошадей. Привели едва ли половину тех, что были захвачены, так что ехать степнякам пришлось по двое. Царской армии не хватало лошадей, поэтому такой штраф полковник считал вполне справедливым. Но это было меньшим из унижений, с которым пришлось смириться татарам. Гораздо оскорбительнее было то, что русские оставили у себя большую часть захваченного оружия. Монгур мельком глянул на свою почетную саблю, висевшую на поясе у Сирин, — ему пришла в голову мысль забрать оружие, но это могло насторожить русских — с тяжелым сердцем хан отвернулся, мысленно прощаясь с драгоценным клинком. Он молча сел на лошадь, но тут полковник окликнул его:

— Разве ты не оставишь слуги своему сыну, хан?

Монгур недобро усмехнулся:

— К чему? Бахадур сам может позаботиться о себе. Пускай теперь ему служат ваши люди.

Но тут ему в голову пришла мысль, что он может выдать себя, не попрощавшись с Сирин. Он спешился, бросил повод Кицаку и подошел к дочери. С неприятным удивлением хан обнаружил, что ему приходится смотреть на девчонку снизу вверх.

— Что бы ни случилось, сын мой, помни: ты живешь во имя своего народа! — произнес он торжественно.

Сирин покорно кивнула, стараясь сглотнуть комок в горле и унять сердце, трепещущее в груди как птичка.

— Я не посрамлю чести нашего народа, отец!

Ее голос срывался и дрожал, и Монгур был доволен:

— Я знаю. Да хранит тебя Аллах, сын мой!

Разыгранная сцена должна была поразить русских, Монгур был в этом уверен. Довольный, он вспрыгнул на лошадь и едва сдержался, чтобы тут же не пустить ее галопом.

— За мной! — раздался его отрывистый приказ.

Сирин глядела вслед воинам своего племени, которые один за другим выезжали из крепости, — теперь она была одинока, как только может быть одинок человек в голой степи. Казалось, земля качнулась под ногами, и она испуганно оглянулась, ища Сергея Тарлова, которому передал ее русский по имени Ваня.

Он беседовал с полковником, не обращая никакого внимания на юного татарина. Затем он окликнул Ваню и приказал:

— Отведи татарина к другим заложникам!

С этими словами он отвернулся и направился к комендатуре вместе с полковником и другими офицерами.


Из грубо сделанного шкафа, который вместе со стульями и столом составлял всю обстановку комнаты, полковник достал папку, повернувшись к иконам, он положил на грудь крестное знамение, а затем обратился к офицерам:

— Вчера пришел приказ, он касается многих из вас, господа. Думаю, он будет последним, который вы получите от меня. — В голосе полковника печаль мешалась с облегчением. С войной на западе нельзя было не считаться — царю требовался каждый, способный держать в руках оружие, и прежде всего офицеры. Побывавшие в сражениях, знакомые с горьким запахом порохового дыма, они не дрогнут и не прикажут трубить отступление, едва завидев вдали чужое знамя. Приказано было отправить офицеров, заместителя коменданта и обоих поручиков, служивших под началом Мендарчука уже немало лет.

Мысли эти нагнали на полковника меланхолию, молодые же офицеры, напротив, оживились. Кирилин был просто счастлив, ему давно уже не терпелось вернуться в столицу, где только и можно было сделать карьеру. Сергей же до сих пор считал позорным свое бесславное отступление под Нарвой, а потому всей душой стремился сойтись со шведами в бою еще раз. По обычаю, прежде чем полковник зачитает приказ, положено было поднять рюмки.

Мендарчук взглядом обвел офицеров:

— Ну, за матушку Россию, которая одолеет всех врагов!

— За Россию! — дружным хором отозвались офицерье, выпили и грянули рюмки о пол.

— И за то, чтобы мы наконец-то разбили проклятых шведов, — вполголоса прибавил Тарлов.

Полковник достал из папки два листа.

— Царь требует отправить в армию всех, кто не участвует в борьбе с неприятелем, и сделать это следует как можно быстрее. Кирилин, вы с вашими гренадерами завтра же отправляетесь маршем на Москву, дабы воссоединиться там с основными силами полка. То же касается Войчинского, которому отдаются под командование драгуны Тарлова.

Сергей сжал кулаки так, что пальцы побелели. На время сражения с восставшими он передал свою роту Войчинскому, ему же под начало поставлен был казачий отряд. Но он не терял надежды самому вести свою роту на запад. Теперь же его охватил страх — он мог остаться в Сибири, тогда как центральная часть России полыхает пожаром войны.

Дальнейшие слова Мендарчука только усилили его тревогу.

— Восстание подавлено, а потому и в крепости мне не нужно больше ста двадцати казаков и тридцати солдат царской армии. С остальными вы, Игорь Никитич, выступите на Москву послезавтра, вас будут сопровождать поручики Борзов и Челпаев.

Тарлов не мог долее сдерживать волнение:

— А что в отношении меня, Борис Михайлович?

Кирилин насмешливо глянул на него и хотел уже съязвить, что Сергей останется в крепости заместителем Мендарчука, но полковник сказал:

— А вам, Сергей Васильевич, поручено доставить в Москву заложников и проследить, чтобы в пути все было благополучно.

С удовлетворением Мендарчук заметил, как у Кирилина заиграли желваки, а насмешка уступила место откровенной зависти. Это почетное поручение полковник приберег именно для Тарлова — юный офицер внес самый значительный вклад в подавление восстания, во многом благодаря ему дело закончилось быстро и обошлось почти бескровно. И если Тарлов достигнет столицы в срок, представив царю всех заложников в добром здравии, его ожидает повышение. В отличие от Кирилина, выходца из знатного рода, Тарлову приходилось рассчитывать лишь на свои способности.

Ослушаться приказа Сергей не мог, но досада его была заметна, ему было противно выступать в роли няньки для кучки дикарей, пока товарищи воевали на поле боя.

Но приказ есть приказ, и он требовал подчинения. Кирилин заметил разочарование Тарлова и охотно предложил бы ему поменяться поручениями, но командир драгун никак не мог принять командование гренадерской ротой, а потому идея была невыполнима.

6

Пока офицеры получали приказы, Ваня проводил Сирин до дверей постройки, стоявшей позади комендатуры. На окнах избы чернели решетки, у дверей стояли двое караульных.

— О, еще один гость к нам пожаловал! — ухмыльнулся один охранник, доставая из кармана потертого мундира большой ключ.

— Этот последний, — ответил Ваня с заметным облегчением: теперь можно возвращаться в настоящую Россию.

Оба часовых только усмехнулись. Уже не первый год они несли службу в крепости и не имели ни малейшего желания отправляться неизвестно куда, чтобы пасть на поле боя от шведской пули. К тому же рассказывают, что эти шведы — настоящие чудовища и в одиночку побеждают дюжину русских.

Ваня распахнул дверь и подтолкнул Бахадура вперед:

— Ну что, татарин, вот твой новый дом, обживайся.

Караульные за его спиной взяли ружья на изготовку, на случай если заложник в последний момент попытается дать деру. Сирин расправила плечи и сделала шаг в темноту. Когда глаза привыкли к полумраку, она огляделась: стены были сооружены из грубо отесанных бревен, которые, как и решетки на окнах, могли, казалось, выдержать натиск целого отряда. По всем четырем стенам стояли нары в три яруса, в углу темнела здоровая бадья — судя по запаху, это было отхожее место.

Сидеть было негде, заключенные — всего около двадцати человек — помещались на кроватях или прямо на полу. На новичка глядели с жадным любопытством. Большинство из них взрослые мужчины, но были и подростки — разной внешности из различных племен. Сирин глядела на их полусочувствующие-полуиспуганные лица, поражаясь изношенной и грязной одежде. Среди них она выглядела как пестрый фазан в стае невзрачных перепелок. Кто-то смотрел на яркий наряд с изумлением, а кто-то качал головой. Из глубины комнаты, растолкав остальных, выступил высокий юноша с узким лицом, орлиным носом и глубоко посаженными угольно-черными глазами — он столь же походил на азиата, как и сама Сирин. По всему было видно, что он привык к совсем другой одежде, нежели надетые на нем грязные штаны и кафтан из овечьей шерсти. Впившись в новичка пронзительным взглядом, юноша указал на себя:

— Я Ильгур, сын эмира Айсары.

Произнес он это так, будто его родина была центром мира. Но Сирин было не так-то легко запугать. Высокомерно вздернув голову, она медленно произнесла:

— Я Бахадур, сын Монгур-хана.

Кончиками пальцев Ильгур презрительно коснулся ее расшитого кафтана.

— Любимый сын, как я погляжу.

— Моя мать — старшая жена хана. — Сирин не задумываясь назвалась дочерью Зейны — иначе объяснить свой щеголеватый вид она не могла.

— Когда те, кто собирает ясак для царя, увеличат его, увидев твой наряд, твоя мать поймет, как глупа она была. — Ильгур сделал брезгливую гримасу, но Сирин не поняла, было ли это презрением к ее матери или к русским. Увидев саблю у нее на поясе, он нахмурился:

— Почему они оставили тебе оружие?

— Они знают почему, — ответила Сирин, желая на самом деле испытывать ту уверенность, с которой она говорила.

Поняла она и то, что ее ждут новые трудности, гораздо серьезнее, чем до этого часа, — свою женскую сущность придется скрывать не только от русских, но и от других заложников. Под их цепкими взглядами ей придется вести себя как мужчина, не выдав себя ни словом, ни жестом. Невольно она все время поглядывала на бадью в углу. Как жаль, что нельзя совсем отказаться от этих потребностей — придется терпеть, пока не наступит ночь. Еще одной заботой, кажется, был Ильгур — он явно считал себя предводителем среди заложников и желал, чтобы и Сирин признала это. Она спросила себя, как ответил бы на этот скрытый вызов погибший сводный брат, чье имя она носила. Нет, сдаться сразу она не могла — иначе и прочие заложники станут относиться к ней с презрением. Но что она в состоянии противопоставить мужчине, который больше, тяжелее и уж конечно сильнее ее?

Тем временем Ильгур выискивал, как еще задеть новичка.

— Спать будешь на верхних нарах! — скомандовал он.

Видимо, место это считалось из худших, но Сирин и не думала сопротивляться — там будет спокойнее, а в случае чего и безопаснее. Она с содроганием подумала о том, как распалятся мужчины, если ее истинная природа будет раскрыта, и решила быть начеку каждую минуту, избегая любой неосторожности. Не удостоив Ильгура даже словом, Сирин ловко вскарабкалась наверх по грубым доскам нижних нар. Юноша почувствовал, что успех уходит из рук, с досадой отметив, что, если возникнет ссора, сверху отбиваться новичку будет куда ловчее. Стало ясно — титул негласного предводителя придется отстаивать. Начал Ильгур немедленно, отвесив подзатыльник одному из самых юных пленников, который из любопытства подошел слишком близко. Частично выплеснув свой гнев, он отошел в сторону.

На какое-то время в камере повисла гнетущая тишина, но постепенно пленники начали подтягиваться к нарам новичка, пытаясь завести беседу. Рассказывали они о себе. Сирин узнала, что не все из них были заложниками, за тремя самыми младшими из пленников ходили опекуны — взрослые мужчины племени, а при Ильгуре находился раб, плосколицый немой калмык по имени Бедр. Беседа помогла Сирин забыться, заслонила тоску по дому и разогнала страх — легче стало и противиться телесным надобностям. От мужчин, сидевших в заточении уже не первую неделю, она узнала, что вскоре всех пленников собираются угнать на запад, так далеко, что побег будет невозможен. Может быть, их уведут на край мира, до самой Москвы, где правит русский хан — тот самый царь, которому на завтрак подают человеческую голову. Сирин надеялась только, что царю она покажется слишком тощей, чтобы съесть ее, но на всякий случай решила есть поменьше.

Как будто в ответ на ее мысли дверь заскрипела, и на пороге появились солдаты. Они внесли огромный поднос, на котором были навалены кебабы, гора лепешек и стояли два кувшина с водой и кислым молоком. Сирин еще больше укрепилась в своих подозрениях, что их откармливают, чтобы потом отдать на съедение русскому царю. Поэтому она ограничилась несколькими кусочками мяса и одной лепешкой. Прочие же без колебаний набросились на еду, уминая ее со всем возможным проворством.

Один из казаков достал из кармана пузатую флягу и подмигнул заложникам:

— Эй, ребята, желаете пропустить по стаканчику?

Ильгур схватил флягу, вырвал пробку и потянул носом. Сирин наблюдала, как лицо его исказилось — видимо, юноша боролся с собой. Наконец, решившись, он запрокинул флягу, сделал большой глоток и, шумно выдохнув, отдал ее соседу, тот повторил его действия. Наконец фляга дошла и до Сирин, она понюхала и сразу поняла, что это та же жидкость, которую ей предлагал русский офицер, но его начальник сказал, что закон пророка Мухаммеда запрещает пить такое, а потому Сирин поставила флягу на пол, даже не прикоснувшись к ней. Остап, самый младший из заложников, рванулся к ней под улюлюканье и хохот остальных и жадно высосал остатки до последней капли.

— Что, вкусно? — спросил казак, усмехаясь, и многозначительно потер друг о друга подушечки большого и указательного пальцев. — Давайте денежки, ребята, и завтра будет еще водочка.

Все стали лихорадочно рыться по карманам в поисках монет, хихикая и повизгивая, как девчонки. Когда они говорили, голоса их срывались, звучали неуверенно и чересчур громко.

— Как вы только можете пить эту гадость? Она превращает вас в глупцов и свиней! — прошипела Сирин разозленно.

Ильгур вздрогнул, как укушенный тарантулом, и бросился к ней:

— Заткни пасть, иначе я заставлю тебя молчать! — Он был в бешенстве, собираясь уже наброситься на Сирин, но тут на его плечо легла тяжелая рука казака:

— Тише, тише, братец. Коменданту это не понравится.

Ильгур постепенно успокоился и сел на нары. Сирин стало легче, однако взгляды, которые он метал на девушку, не сулили ей ничего хорошего. Его придется остерегаться не меньше, чем русских. Пока она размышляла об этом, Ильгур отвлекся, и вскоре до Сирин уже долетали обрывки горячего спора — можно ли доверять русским или нет. Ей это было безразлично, но возможности навестить бадью в углу она не упустила. Довольная, Сирин влезла наверх и растянулась на нарах.

7

Остаток дня и ночь прошли спокойно, и все же заснуть не получалось. Многие пленники храпели во сне — это заставило Сирин с тоской вспомнить юрту в орде, которую она делила с младшими женами отца и несколькими сводными сестрами. Это было беспокойное, шумное и заполошное соседство, но по сравнению с тюрьмой — просто рай. Следующий день не принес ничего, кроме скуки, прерываемой время от времени выходками Ильгура. Когда на следующее утро дверь в тюрьму распахнулась, за ней еще синел рассветный сумрак, в камеру вошел Ваня с полудюжиной казаков.

— Собирайтесь, вы уходите отсюда!

Многие заложники, вопреки всему, надеялись в конце концов вернуться к своему народу, они утверждали, что захватили их по ошибке и скоро отпустят. Маленький Остап, едва сдерживая слезы, уставился на Ваню большими испуганными глазами:

— Куда вы нас поведете?

— Ну уж точно не к папе, — усмехнулся Ильгур, невзлюбивший мальчика за то, что тот стал льнуть к Бахадуру.

Насмешка показалась Сирин неуместной — все они теперь были неразрывно связаны, и не было резона осложнять друг другу жизнь. С языка ее уже были готовы слететь несколько резких слов, но ограничилась она только гневным взглядом. Впрочем, Ильгур уже, казалось, забыл о «маменькином сынке», как он прозвал Бахадура, и первым прошел в дверь вслед за Ваней. Сирин успокаивающе погладила Остапа по плечу и повела его к выходу. На улице, перед комендатурой, уже лежал завтрак — как обычно, кебаб, лепешки и странные хлеба, заостренные с обоих концов, которые Ваня называл «пироги».

Сирин взяла один из них и осторожно надкусила. Внутри «мешка» из теста оказалось резаное мясо и овощи. Едва начав есть, она задумалась: нет ли там свинины, запрещенной пророком, и решила отказаться от пирогов, хотя на вкус они ей очень понравились.

Пока заложники ели, казаки привели им лошадей. Ильгур сразу же приметил красавца Златогривого, коня Сирин, и ноздри сына эмира жадно затрепетали, он сделал шаг вперед, решив потребовать этого коня для себя. Но прежде чем он успел протянуть руку к поводу, Сирин уже сидела в седле, глядя на него с насмешкой.

— Это мой конь, братец. — Она постаралась повторить Ванину интонацию, отчего Ильгур разозлился еще сильнее, однако он понимал, что преимущество сейчас не на его стороне, круто развернулся и зашагал прочь, впечатывая в землю каждый шаг. Он отыскал своего конька — тучного и коротконогого, как и большинство лошадок, принадлежащих кочевникам.

Тарлов заметил эту маленькую стычку и уже приготовился было утихомирить забияку, однако он был доволен, когда дело разрешилось миром. Тарлов понимал, что его слово для заложников значит сейчас немного, и желал сначала получше приглядеться к ним.

Бахадур и Ильгур уже сидели верхом, остальные пленники медлили садиться на коней, и драгунам приходилось подгонять их. В конце концов без всадника осталась только вьючная лошадь, пригнанная с Бахадуром. Животное смирно стояло, ожидая, пока его возьмут под уздцы. Сергей вспомнил фразу Монгура, высокомерно бросившего, что русские теперь будут прислуживать его сыну, и ощутил тихое раздражение. Этот Бахадур восседал на своем золотисто-рыжем жеребце, свысока поглядывая на остальных, будто он был здесь главным, а все прочие — его слуги. Тарлов вскочил в седло своего гнедого, схватил повод вьючной лошади и сунул его в руки Бахадуру:

— Держи крепче, или ты считаешь, мы будем за тобой ходить как за дитем?

Еще не произнеся последнее слово, Сергей уже пожалел о своей несдержанности и с удовольствием загладил бы ее примирительным замечанием, но было уже поздно.

Сирин тронула коня и двинулась вслед за Ваней, ведя вьючную лошадь. За ней в легком замешательстве ехали четверо драгун — приказом им было предписано двигаться впереди заложников, следом — остальные пленники, яростно понукая лошадей, арьергард же образовывали прочие драгуны с ружьями на изготовку. Тарлов не думал, что кто-то из заложников решится на побег еще в крепости, но на всякий случай решил остеречься.

Полковник Мендарчук вышел на крыльцо комендатуры, поглядел вслед удаляющимся заложникам и драгунам. Наконец-то сюда вернется покой, подумал он с облегчением и грустью. Хотя, черт возьми, иногда приятно вырваться из каждодневной рутины. А такого человека, как Тарлов, он с радостью оставил бы в крепости.

Мендарчук шагнул вперед и отдал честь на новый манер, как делали молодые офицеры. Тарлов заметил, что на полковнике темно-зеленый мундир и черная с золотом треуголка — форма, предписанная царем для офицеров пограничных гарнизонов; он понял, что Мендарчук старается достойно проводить их.

Подъехав, он соскочил с лошади и протянул полковнику руку:

— Бог даст, свидимся еще, Борис Михайлович.

Мендарчук, улыбнувшись, посмотрел ему в глаза:

— Дай бог, Сергей. Поезжай, и да хранит тебя Матерь Божья. А придется сойтись со шведами — задай им и от моего имени!

— Постараюсь. Ну, прощайте.

Сергею тяжело было прощаться с полковником, который стал ему близок почти как отец за эти несколько месяцев. Он вскочил на коня и, не оборачиваясь, поскакал вдогон отряда.

Казалось, некоторые из заложников только сейчас поняли, что путь их действительно лежит на запад. Они всё сдерживали лошадей, думая, видно, не решиться ли на побег, пока не поздно.

Тарлову пришлось поторопить пленников:

— Скорее, скорее. Сегодня мы должны добраться до Купина. И если мы будем там слишком поздно, вы останетесь без ужина.

Увидев их присмиревшие лица, он почувствовал себя уверенней. В уме он просчитал путь до Урала и нашел, что кратчайшей дорогой они достигнут его через двенадцать — пятнадцать дней. Да еще столько же потребуется, чтобы преодолеть горы и добраться до Москвы.

Сообщая об этом вахмистру, Сергей не удержался подпустить шпильку:

— Нам с тобой, дружок, целый месяц придется обихаживать этих диких степняков. Право, лучше бы мы бились со шведами.

— В любом случае путь до Москвы занял бы не меньше четырех недель, Сергей Васильевич, с заложниками или нет, — рассудил Ваня, покачав головой. — А шведы от вас, чай, не сбегут.

— Ты, как обычно, прав, — рассмеялся Тарлов.

В конце концов, их путь действительно лежал на запад, а уж о том, чтобы пленники не задерживали движение отряда, он позаботится. В сущности, Кирилин и его гренадеры были в худшем положении: до Москвы им придется шагать самое меньшее вдвое дольше, да притом стирая ноги на разбитых сибирских дорогах. Вообразив себе эту картину, Тарлов пришпорил своего гнедого и занял место во главе отряда. Теперь все равнялись на него, и приходилось то и дело оборачиваться, проверяя, не отстали ли люди. Бахадур не отставал, несмотря на то что вьючная лошадка замедляла ход его жеребца. Ильгур тоже держался неподалеку, а вот Остапу, самому маленькому из них, приходилось несладко, и драгуны арьергарда то и дело подгоняли его. Вскоре Тарловым овладели мысли о войне со шведами, и он перестал обращать внимание на заложников.

Сирин все болезненнее ощущала одиночество, в котором придется провести остаток жизни, каждый шаг жеребца уносил ее все дальше от родных земель, на край мира, к новой судьбе, думать о которой было задачей непосильной. Она тихонько молилась, чтобы Аллах дал сил победить боль и страх, охватившие ее.

Маленького Остапа будущее пугало не меньше Сирин. Отчаянно пришпорив свою лошадку, он обогнал не только других заложников, но и группу из четвертых драгун. Наконец, догнав Бахадура, теперь он ехал совсем рядом и заглядывал Сирин в глаза с дрожащей улыбкой, за которой притаились готовые хлынуть слезы.

— Хочешь, я поведу твою лошадку? — спросил он робко.

Сирин поняла, что мальчик ищет любого дела, чтобы только отвлечься и не расплакаться, пусть даже такого пустячного, как забота о ее второй лошади. Она бросила ему повод и с улыбкой похлопала по плечу:

— Спасибо, мне и впрямь непросто управляться сразу с двумя лошадьми так долго, но только обещай вернуть мне ее, если устанешь.

— Непременно, — ответил Остап и какое-то время еще молча ехал рядом со своим старшим другом. Внезапно он поднял голову и бросил на Сирин вопрошающий взгляд.

— А как ты думаешь, Бахадур, что русские сделают с нами?

— По крайней мере, не убьют — мы же едем в залог дружбы между нашими народами.

Сирин сама не верила в эти слова, но не хотела пугать мальчика, которому и так было несладко. Остап начал говорить — оказалось, про русских ему рассказывали истории куда страшнее, чем довелось слышать Сирин, и вот теперь он стремился выговориться. Сирин слушала его едва вполуха, размышляя о русском офицере, что ехал впереди иногда оглядываясь.

Он не был похож ни на одного знакомого ей человека — ни на людей ее племени, ни на русских купцов, ни на других путешественников, гостивших в орде. В тюрьме заложники рассказали, что именно этот офицер победил и взял в плен ее отца, однако ненависти к нему она не чувствовала — только любопытство.

Он не выглядел достаточно хитрым и настолько решительным, чтобы взять верх над хитроумным и опытным ханом, а уж когда русский улыбался, то и вовсе походил на ребенка — никак не на воина. Его нос не был плоским и широким, как у людей ее племени, не был загнут по-орлиному — он был прямым и узким, а губы изгибались нежно, как у женщины. В светло-голубых глазах русского, казалось, светилась вселенская невинность.

Сирин вспомнила, сколько бед причинил он ее народу, и разозлилась на себя, поняв, что русский ей нравится. Внезапно она вздрогнула и подобралась, вспомнив, что говорил мулла, — шайтан часто принимает приятное обличье, чтобы сманивать и искушать людей.

Непроизвольно она опустила ладонь на эфес сабли. Русские относились к ней как к безобидному ребенку, а потому не сделали даже попытки разоружить, и она рассуждала, не будет ли это делом, угодным Аллаху, — воткнуть русскому клинок между ребер. Этот человек пленил отца, привел племя под руку русского царя и прервал спокойное течение ее жизни — конечно, он был джинном и заслуживал смерти.

Сирин спросила себя, сразу ли ее принесут в жертву русскому царю, если она убьет офицера? Подумав об этом, она отдернула руку от эфеса, будто он был раскален докрасна, судорожно вцепилась в повод и решила, что лучше будет изображать безобидного подростка и выжидать.

Остап не обратил внимания на отсутствующий вид Сирин и продолжал болтать об истинных и придуманных ужасах, которые творили русские, а ей становилось все яснее, что скрывать свой пол долго не удастся. Русские теперь не выпустят из виду ни ее, ни прочих заложников, кто-нибудь из них непременно застигнет ее в щекотливой ситуации, и уж тогда она на собственной шкуре испытает все те зверства, о которых рассказывал Остап. От этих мыслей девушку стало буквально колотить, и она твердо решила предпочесть позору смерть от собственной руки. Сирин нащупала рукоятку кинжала, но решила повременить, пока неизбежность не подступит вплотную. Может быть, ей представится случай прихватить с собой в могилу одного из своих мучителей.

Сирин глянула на русского офицера и крепко сжала губы. Это был враг ее народа, и его смерть смоет позор хана и прочих воинов. Но тут ей в голову пришла мысль — что если русские не откроют ее женской сущности за время пути и привезут ее в далекую Москву, где живут истинные угнетатели ее народа? Она представила себя стоящей перед царем, и от этой мысли ее бросило в жар. Как велика будет ее слава, если она убьет не просто воина, а самого русского царя! Это было бы деянием, о котором степные певцы будут слагать легенды столетиями. То и дело она мыслями возвращалась к идее цареубийства и скоро полностью утвердилась в ней.

8

Отряд продвигался все дальше. Как бусины на нитку, были нанизаны на дорогу русские поселения. В большинстве своем это были деревянные крепости, вмещавшие едва ли две дюжины казаков, но чем дальше на запад, тем больше они становились, олицетворяя собой новую власть на только что завоеванных землях. Здесь среди жителей преобладали русские — мужчины с длинными бородами, в широких длинных кафтанах и теплых шапках. У самых богатых из них одежда была оторочена мехом. Женщины были облачены в похожие одежды, но без рукавов, называемые «сарафан», и надевали на себя столько юбок, что становились почти круглыми.

Над этими людьми Ваня посмеивался. Он рассказывал, что они затем только перебрались за Урал, чтобы продолжать жить, как их предки, а все потому, что царь запретил носить такую одежду и тем более — бороды.

Сирин невдомек было, зачем это нужно, но она давно уже поняла, что русские — странный народ. Они не могли найти между собой согласия даже в платье.

Когда отряд миновал Казанское и Курган и достиг Урала, им начали попадаться люди, которые брили лицо, как Сергей и Ваня, и так же носили короткие кафтаны и узкие штаны. Сирин заметила, что они куда деятельнее и оживленнее, чем их сородичи в длинных кафтанах. Некоторые женщины носили платья, низко вырезанные сверху, так что грудь их наполовину высовывалась наружу. Сирин рассудила, что это должно быть, нечистые женщины, которых мулла называл истоком всякого зла. К подобным созданиям она испытывала лишь презрение. Столкнувшись на дороге с одной из бесстыдно оголенных женщин, Сирин невольно дотронулась до собственной груди, та едва ощущалась под ладонью, и уж конечно, далеко было Сирин до столь женственной полноты. Даже Зейна, особенно хвалившаяся своей полной грудью, умерла бы от зависти. Да, русские женщины были сильнее и крепче, чем старшая жена хана.

Ваня приметил, как оценивающе приглядывается Бахадур к женщинам, и направил лошадь в его сторону.

— Вот это штучки, не правда ли, сынок! Тут у каждого сердце заноет — да и кое-что еще…

Лицо Сирин мгновенно превратилось в невыразительную маску — она всегда принимала подобный вид, когда приходилось общаться со своими тюремщиками.

— Я не знаю, о чем ты! — сказала она холодно и решила в будущем сдерживать любопытство и поменьше глазеть по сторонам.

Ваня пожал плечами и снова вернулся к Сергею.

— Высокомерный малый этот Бахадур, холера его возьми! Скажешь ему слово, а он на тебя глянет как на червяка какого. Нет, другие мне больше по душе, с ними хоть перемолвиться можно.

Тарлов украдкой оглянулся на Бахадура. Малый действительно вел себя так, будто был царевичем, не диким степняком. Не раз пытался он завязать с сыном Монгур-хана беседу, но тот чаще всего просто смотрел мимо офицера, поглаживая эфес сабли. Тарлову казалось, что Бахадур куда охотнее распорол бы ему живот, и прикидывал — не стоит ли раздразнить парня, с тем чтобы тот потерял терпение и начал говорить начистоту. Его так и подмывало проучить татарина, но он говорил себе, что связываться с мальчишкой — ниже его достоинства, к тому же Бахадур был особенно ценным заложником, за которого Сергей отвечал головой.

— Оставь парня в покое, Ваня. Какое нам дело, что он думает? В Москве его научат хорошим манерам!

— Да не в том дело, что ему обходительности не хватает. Он благодарит, когда ему еду даешь, и маленького Остапа вон под крыло взял — тот бы иначе нас извел своим нытьем, да и вежливый он со всеми.

— Ну да, и с нами тоже, хотел ты сказать, — усмехнулся капитан.

— Можно сказать и так, Сергей Васильевич. Вы ведь отца его в плен взяли, да и самого мальчишку из дому увезли, неужели ждать, что он нам спасибо скажет?

Ваниного сочувствия к участи Бахадура Тарлов не разделял. На его взгляд, это было просто глупостью со стороны татарина — так открыто проявлять свою ненависть. В конце концов, других заложников тоже вырвали из их домов, но те выказывали должное уважение и старались облегчить свою участь насколько возможно.

Он смотрел на дорогу, уходившую вдаль, но лицо татарского князя снова и снова вставало у него перед глазами. Сергей испытывал непреодолимое желание поставить татарина на место, чтобы заглушить в себе эту тягу, он яростно выругался и решил с этого дня следить за Бахадуром.

Едва отряд остановился на ночлег, Сирин отделилась от остальных и пошла к ручью — умыть лицо и руки. Вид журчащей воды напомнил ей, что со дня на день придут месячные кровотечения. Она стала размышлять, как скрыть это от глаз остальных. Больше всего ее пугал острый взгляд Тарлова, да и Ильгур не должен ничего заподозрить. Да поможет ей в этом Аллах! Сирин огляделась и заметила неподалеку, в подлеске, заросли сухого мха, это было как нельзя кстати! Насобирав достаточно, чтобы хватило на ближайшие дни, она спрятала его под рубаху и направилась обратно к постоялому двору. Тут ее заметил Ваня.

— Вон ты где, малый! А я уж думал, ты до дому подался!

Сирин насмешливо изогнула бровь.

— Пешком? Без коня?

— Ах да, я и забыл. Для татарина конь ближе жены! — И Ваня громко расхохотался.

В словах его была правда, быстроногий конь в пути мог спасти воину жизнь, тогда как жена ему только мешала. Но Сирин ничего не ответила.

Постоялый двор представлял собой огромное унылое деревянное сооружение. Внизу помещались кухня, общая зала для путников, каморки слуг и конюшня, комнаты отдыха для проезжих находились на втором этаже.

В зале уже был накрыт стол, но Сирин посмотрела на него с неприкрытым отвращением. Столешница была уставлена деревянными тарелками с наваленными кусками жареного мяса, которое буквально исходило жиром. Еще не приметив зажаренной целиком свиной головы, лежавшей на одной из тарелок, Сирин уже поняла, что это за мясо, — за время пути она научилась различать запахи. В гневе она обернулась к хозяину, который семенил мимо, крепко обняв полупустую водочную бутыль, и схватила его за грудки:

— Разве у тебя ничего больше нет, кроме этой гадости?

— Как ты назвал мое угощение? Гадостью? Да лучшего свиного жаркого ты не найдешь до самой Москвы… — Старик сверкнул глазами на нахального татарина, но, увидев саблю, поспешил прочь.

Едва войдя в помещение, Ваня сразу заметил взгляд Бахадура, полный злости и презрения, и быстро встал между татарином и тарелками с мясом, ему показалось, что Бахадур готов смахнуть их на пол:

— Успокойся, сынок. Хозяин ничего плохого не хотел, у него наверняка найдется для тебя чем перекусить.

— Я не твой сын, — рассерженно выдохнула Сирин.

— Благодарение Богу, что не мой! — Ваня со вздохом перекрестился и вышел вслед за хозяином, чтобы принести «чертову татарскому невеже», как он окрестил Бахадура, рыбы или козлятины на ужин. Хорошо хоть другие заложники не такие привереды, подумал он. Им вахмистр объяснил, что зачастую в России, кроме свинины, другого мяса нет. А их пророк наверняка не захочет, чтобы все они умерли с голоду. Некоторым пленникам жаркое показалось настолько приятным на вкус, что теперь они с недоумением спрашивали Ваню, за что пророк запретил им такое лакомство. «Ваш пророк никогда не пробовал настоящей русской поджарки», — отвечал Ваня, а вокруг непременно раздавался хохот. Но Бахадур был непреклонен, он брезговал водкой, которая сама по себе была напитком нечистым, и держался подальше от всего, что хоть немного отдавало свининой.

С большим трудом Ваня вытребовал у хозяина кусок копченой рыбы и молча бросил его Бахадуру, затем уселся рядом с капитаном и глубоко вздохнул:

— Хорошо бы, Сергей Васильевич, поскорее Москва, иначе я этого чистенького татарчонка просто придушу.

Тарлов улыбнулся ему и подмигнул:

— Оставь это, Ваня. Ты сам сказал, что тому, кто тронет этого парня, я выпущу кишки.

— Да, никогда я не умел вовремя рот захлопнуть, — жалостливо протянул старый вахмистр. Впрочем, злость его продержалась ровно до той поры, пока он не выпил здоровую чарку водки и не закусил сочным куском свинины. Драгуны и большая часть заложников последовали его примеру, поэтому, когда пришло время отходить ко сну, трезвых не было.

Никто, исключая Сирин, не дал себе труда подняться наверх, а потому общая зала представляла собой зрелище дикое и странное. Повсюду валялись спящие люди — караульные, заложники и немногочисленные проезжие, поначалу державшиеся в стороне, — из-под столов доносились храп и бормотание.

Когда Сирин вышла из залы, ей пришло в голову, что сейчас никто не помешает ей оседлать коня и вернуться в орду. Но эту идею она отбросила — побег мог разозлить русских, тогда они ополчатся на ее народ и наверняка накажут его, а Монгур в ней разочаруется. Видимо, придется принять свою судьбу и попытаться перед грядущей, неотвратимо жестокой смертью сделать большое дело. С едва слышным вздохом Сирин поднялась по лестнице, приказала служанке принести в комнату ведро с водой и миску. Совсем недавно она умывалась в ручье, но теперь наконец осталась одна и решила использовать эту редкую возможность и вымыться с головы до ног. Так привыкли купаться женщины ее племени — на берегу озера или речушки — в душные, тяжелые летние ночи. Получив требуемое, Сирин сунула девчонке в руку копейку и шикнула, чтобы та убиралась. Служанка надулась, но подчинилась, и весь остаток ночи увивалась вокруг Тарлова. Тот внезапно проснулся, поднялся и потребовал еще бутылку водки, но, к великому сожалению девчонки, военный не обратил никакого внимания на ее смазливое личико и повалился обратно. Во сне он время от времени сжимал кулаки, точно желая придушить кого-то, — ему снился юный татарин, который крепко засел в его мыслях.

9

До сей поры Сирин знала только степь, ровную и бескрайнюю, поэтому вид Уральских гор поразил ее. Путь сразу стал заметно сложнее, отряд ехал по извилистым узким дорогам, часто рядом с дорогой открывалась глубокая пропасть или же, наоборот, сверху нависала отвесная скалистая стена. Тогда Сирин прикрывала глаза, чувствуя, как открывающееся ущелье затягивает ее вниз, и благодарила Аллаха, что конь ее был увереннее на ходу, чем лошади большинства других заложников. Постоялые дворы, где они ночевали, постепенно становились все более убогими и грязными. Отдельные комнаты полагались только богатым гостям или офицерам. Сирин ютилась вместе с остальными заложниками в общей зале или на лежанке у печи. Уборная зачастую представляла собой несколько бревен на краю ущелья и канат, за который надо было держаться, если не хочешь упасть в пропасть. В эти дни Ваня зорко следил, чтобы никто не напивался, помня множество рассказов о том, как путники, злоупотребившие водочкой, выходили «до ветра» и оканчивали свою жизнь на дне ущелья.

Зато им не приходилось бояться волков, медведей и разбойников, составлявших немалую опасность для купцов и простых путников. Даже отъявленные головорезы остерегались встречаться с солдатами царской армии, а любой волк, подкравшийся ночью к развалюхе, которую хозяин именовал постоялым двором, рисковал познакомиться с пулей из драгунского ружья. Но до серьезных неприятностей дело, слава богу, не дошло.

Отряд уже успел достичь западных склонов гор, когда Тарлов увидел карету, запряженную тройкой лошадей, которая стояла в стороне от дороги, накренившись, кузов наполовину нависал над скалистым берегом реки. Каждую минуту она могла сорваться вниз. Немолодой кучер в поношенном кафтане из овечьей шерсти и облезлой меховой шапке суетился вокруг, пытаясь не дать повозке рухнуть с обрыва. Другой мужчина, еще старше, в парчовом кафтане с беличьим воротником, помогал ему. Из недр кареты доносился перепуганный девичий визг.

— Машенька, доченька, успокойся. Возьми себя в руки, не шевелись, — ласково увещевал тот, что был одет побогаче.

Тарлов пришпорил гнедого и уже через несколько секунд был возле повозки, чуть ли не на ходу соскочив с коня. Сирин оказалась там через несколько мгновений. Объединив усилия, им удалось вытащить карету.

Господин в парчовом кафтане схватил руку Тарлова и крепко поцеловал ее, затем подошел к Сирин и поступил так же.

— Благодарю вас, господа, от всей души. Вы спасли жизнь моей дочери, отрады моего сердца, единственного ребенка.

Сергей предупреждающе поднял руку:

— Не стоит. Выручить вас — наш христианский долг. — Пока он говорил, ему вдруг пришло в голову, что Бахадур не христианин, и все же он помог путешественникам. Капитан глянул на юношу и отметил, что лицо татарина снова приняло привычное высокомерное выражение. И все же Сергей хотел высказать свою признательность, но отвлекся, увидев хорошенькую девушку, вышедшую из кареты. Темно-красный сарафан до земли, вышитая голубая рубаха с длинными рукавами и множество нижних юбок делали ее фигуру пышнее, чем это, по-видимому, было на самом деле. Платок с золотыми нитями оставлял открытым только миловидное лицо. Она подняла на Тарлова огромные темные глаза, и он отметил, что губы у девушки сочные, алые, а нос прямой, хотя несколько коротковатый.

— Я обязана вам жизнью, офицер, — прошептала она, смущаясь.

— Благодарите Бога и Пресвятую Богородицу, я не заслужил этого, — сказал Тарлов.

Тут вмешался отец девушки:

— О, нет! Мы должны благодарить именно вас. Мое имя Юрий Гаврилович, я купец из Тобольска, а это моя дочь Мария. Мы направляемся в Нижний Новгород, на ярмарку. Хочу вот там кое-что продать и… — он конфузливо кашлянул, — женишка Машеньке подыскать. — Купец мельком оглядел офицера, прикидывая, не сгодится ли он в зятья.

Сергей вопросительно посмотрел на купца:

— Разве вы без сопровождающего едете, Юрий Гаврилович? Для вас это может быть небезопасным — двигаться по этим диким местам в одиночестве, тем паче с такой прелестной дочерью.

Молодая девушка не пропустила мимо комплимент, глаза ее радостно блеснули. Купец же предупредительно поднял ладонь:

— Нет, отчего же, с нами отправились вооруженные слуги. Но в последней деревне старухи стали рассказывать сказки про медведя, бродящего в окрестностях. Зверь уже задрал у местного помещика нескольких овец, и тот обещал двадцать рублей тому, кто убьет медведя. Сначала дерзнули двое из моих слуг, а там и все поднялись, желая получить хоть часть награды. Я надеялся нанять в Сатке новых людей, но этот паршивец, — Юрий Гаврилович бросил недобрый взгляд на кучера, который пытался поймать испуганных лошадей, — не справился с лошадьми и едва не погубил мою дочь.

Купец поспешно перекрестился двоеперстием — видимо, втайне он все еще держался старой веры и вот теперь, в волнении, позабыл о недавнем указе.

Сергею это бросилось в глаза, но он знал и то, что многие из его товарищей офицеров не были согласны с реформой Никона, считая церковную службу на прежний манер единственно верной. Они презирали нововведения, пришедшие от греков, предпочитая слушать тех, кто исповедовал старую веру. Новых же обрядов пока что придерживались лишь священники, да и то не все по доброй воле.

По уставу Тарлову полагалось сдать купца властям, но он притворился, что ничего не заметил:

— Если вам будет это удобно, Юрий Гаврилович, вы можете продолжить путь с нами.

Купец заметно повеселел:

— Господин офицер, вы снимаете с моей души камень величиной с эту гору. Последние несколько часов я думал в страхе, что медведь покинет свое лесное укрытие и разорвет нас с дочерью или нападут разбойники — меня убьют и ограбят, а о Машиной судьбе и помыслить страшно. — Он оценивающе поглядел на драгун.

Солдаты тем временем догнали своего командира и остановились на дороге, ожидая дальнейших указаний.

Сергей заметил, какого труда стоит кучеру успокоить лошадей и вновь запрячь их, и приказал двум драгунам помочь. Солдаты подчинились со всем усердием — купец, по виду, не бедствовал, а значит, можно было разжиться стаканчиком водки или парой копеек награды.

Сергей кивнул купцу и направил коня к тому месту, где восседала на Златогривом Сирин.

— Я не поблагодарил тебя за помощь, спасибо. Без тебя я бы не вытащил карету.

В ответ Сирин лишь пожала плечами:

— Да я сам не пойму, зачем это сделал. Там внутри была женщина, русская, она нарожает солдат, которые будут сражаться с моим народом.

От тона, каким это было сказано, Сергей вздрогнул, как от пощечины. Он надеялся, что Бахадур смирил свою гордость и с ним можно будет общаться дружески, но татарин в упор глядел серо-зелеными глазами, и в них не было ничего, кроме ненависти к нему и другим русским.

— Ты просто упрямый дурак! Мне следовало бы заковать тебя в кандалы и так доставить в Москву! — вырвалось у Сергея.

Сирин протянула руки вперед:

— Ну так заковывай, если боишься.

Насмешка Сирин задела Сергея еще сильнее, чем открытая ненависть в ее глазах. Несколько мгновений казалось, он готов приказать в самом деле заковать дерзкого заложника, но это только укрепит мальчишку в ненависти к русским.

— Еще одна такая выходка, и я сделаю это! — отрезал Сергей и повернулся к Бахадуру спиной. Но он не мог избавиться от чувства, что потерпел поражение. И это жгло его почти так же сильно, как бегство в бою под Нарвой.

Кучер купца не щадил лошадей, и все же продвижение отряда ощутимо замедлилось. Тарлов спешил, а потому решил отделаться от новых попутчиков самое позднее в Уфе.

Но Юрий Гаврилович рассуждал иначе, и уже на следующей ночевке было заметно, что он намерен двигаться с отрядом до самого Новгорода. Ему выходило дешевле платить за достойный обед для офицера и ставить по стакану водки его солдатам, чем искать новых слуг. К тому же его терзал страх нарваться на головорезов, которые оберут его до нитки, а то и убьют.

— Может, последний раз на ярмарку еду… — со вздохом говорил Юрий Гаврилович Сергею. — Кто знает, как оно сложится с этими проклятыми шведами. Если они возьмут Москву, то и до Нижнего недалеко. Слава богу, до Сибири они вряд ли доберутся, через Урал, во всяком случае, не пойдут, это точно.

Тарлова разозлили эти слова — Юрий Гаврилович говорил так, словно царская армия уже разбита, тогда как до решительного сражения дело еще не дошло, поэтому капитан был не слишком вежлив с ним:

— Если вы намерены и дальше ехать с нами, вам стоит поторопиться. Мне приказано не медлить — царь собирает войско, чтобы показать шведам, что русских можно одолеть один раз, два раза, но нельзя захватить Россию.

— Я бы на вашем месте не стал спешить в Москву, капитан. На войне можно получить пулю в голову. Жалко, если такого замечательного человека подстрелят где-нибудь в псковских болотах. — Юрий Гаврилович посмотрел на Тарлова с сочувствием. Ему нравился молодой офицер, из него вышел бы хороший зять, а потому он настойчиво просил позволения продолжить путь вместе с отрядом. Купец обещал сделать все возможное, чтобы достать лошадей порезвее.

Сергей понял, что так легко от него не отделаться. А после нескольких выпитых рюмок он сдался и позволил себя уговорить. В конце концов, от того, что они прибудут в Москву на день-другой позже, Россия не погибнет.

10

Двумя днями позже Ваня показал на очертания домов Уфы, которые резко чернели на фоне заходящего солнца:

— Ну вот, наконец-то настоящая Россия. Дай бог никогда больше не забираться восточнее этих мест!

Сирин вздрогнула. Они ехали уже так долго, бесконечно долго… Она начинала бояться, что никогда не найдет дорогу назад, к своему народу, а ведь это была едва половина пути до Москвы, куда они направлялись. Она с испугом смотрела на город, который был гораздо больше, чем все поселения, где она бывала. Впервые она увидела настоящие крепостные стены — не составленные из заостренных бревен, а сложенные из грубого серого камня. Над ними возвышались здания, тоже, видимо, сложенные из камня, а выше золотом горели в лучах закатного солнца купола церквей.

Остап, ехавший рядом с ней, раскрыл рот от изумления:

— Во имя Аллаха, погляди только на эти золотые крыши! Русские, должно быть, ужасно богаты! — Глаза мальчика горели от восторга.

Ильгур, казалось, не замечавший до этого Остапа, направил к нему лошадь и кивнул мальчику:

— Говорят, что на этих башнях не так много золота, русские расплющивают тонкие золотые пластинки и кладут их сверху. Но таких башен много, за них стоит сражаться. А за этими стенами скрыто куда больше сокровищ. О Аллах, если бы у меня было войско, я мог бы захватить этот город и стал бы самым богатым и могущественным ханом степи.

Сирин невольно улыбнулась. В ее глазах Ильгур был хвастливым мальчишкой и не удержал бы даже отряда, достаточного, чтобы ограбить караван, а уж тем более войска для захвата целого города. Ильгур был только одним из многих сынов эмира Айсары, к тому же сыном младшей жены. Вряд ли ему приходилось рассчитывать на большее, чем быть одним из военачальников при старшем брате, а в худшем случае его бы просто убили после смерти отца. Поэтому решение эмира послать Ильгура заложником в каком-то смысле спасло юноше жизнь.

Но размышляла Сирин недолго — внезапно Тарлов осадил коня и приказал своим спутникам остановиться и спешиться. Из ворот выехал поручик и приветствовал их, обнажив саблю. Он заметно волновался. Тарлов встревожился:

— Что случилось? Можно подумать, вас осаждают шведы.

— Ваши бумаги! — поручик требовательно протянул руку.

Тарлов молча извлек из-за пазухи предписание и протянул военному.

Тот бегло просмотрел документ и отсалютовал с видимым облегчением:

— Поручик Радов к вашим услугам, капитан. Приношу извинения, если я доставил вам неудобства, но мне приказано удвоить бдительность.

Тарлову показалось, что кровь у него в жилах заструилась быстрее.

— Готовитесь к войне?

Радов покачал головой:

— Никакой войны, всего лишь восстание. В Астрахани поднялись последние стрельцы, переселившиеся туда по царской милости, ну и казачество опять неспокойно.

Тарлова эти новости не обрадовали. Сейчас, когда вот-вот начнут наступать шведы, для него было бы наказанием, даже пыткой отправиться на подавление еще одного восстания. Он мечтал наконец-то биться с солдатами Карла XII, от которых ему в свое время пришлось удирать, словно зайцу от собак.

— Думаю, причин для беспокойства нет, — царской армии не составит особого труда справиться с восставшими. Не так давно мы призвали к порядку мятежных вогулов и татар в Сибири, — Тарлов попытался приободрить поручика, но попутно убеждал в этом и самого себя.

Караульный офицер на въезде в город пропустил отряд без лишних вопросов. Обрадованный Юрий Гаврилович приказал кучеру распрягать лошадей. Сам не замечая того, он потирал руки, довольный, что его не остановили на заставе, как обычно поступали с купцами. Проезд им разрешался только после досмотра и подробного опроса. Впрочем, на радостях он не забыл порекомендовать Тарлову приличный постоялый двор с чистыми постелями и хорошей едой.

По лицу Юрия Гавриловича Тарлов заметил, что известие о восстании напугало купца и тот надеялся продолжить путь под защитой солдат. Пускай даже гнездо заговорщиков находилось далеко на юге — отдельные банды мародеров вполне могли добраться и до этих мест. Разумеется, с отрядом солдат ни одна шайка не захотела бы иметь дела, а вот одиноко путешествующий купец представлял для них лакомый кусочек.

Тарлов колебался: с одной стороны, он охотно избавился бы от купца — в конце концов, в его обязанности сопровождение частных лиц не входило, с другой — он спас жизнь девушке, и теперь бросить ее с отцом на произвол судьбы было бы жестоко.

— Выходит, нам и далее лучше будет ехать вместе, — со вздохом сказал он купцу, в душе ругая себя за слабость и мягкосердечие.

Юрий Гаврилович закивал и пообещал поставить свечку иконе Казанской Божьей Матери за здравие Сергея и его спутников. Он даже вызвался проводить их до постоялого двора, где сразу поднялся шум и суматоха — обычно хозяин предоставлял ночлег только купцам и их слугам, особого расположения к солдатам он не выказывал, опасаясь их буйного нрава и не зная, смогут ли они расплатиться. Но Юрий Гаврилович был ему знаком, а потому он впустил отряд, приказав слугам вести себя смирно и получше накормить прибывших.

На постоялом дворе не нашлось необходимого числа комнат. Каморку, в которой помещались всего две кровати, Сирин пришлось разделить с Остапом и еще четырьмя заложниками. К ее радости, слуги принесли туда еще четыре соломенных тюфяка. Не желая спорить из-за места на кровати, Сирин кинула одеяло на тот, что лежал в самом темном углу. Остап устроился рядом, и угроза разоблачения уже не так пугала ее. Остальные четверо бросили свои пожитки и голодные, направились вниз. Вскоре последовал за ними и Остап, так что Сирин удалось вымыться, даже вымыть голову: она попросила слугу принести ведро воды. И вскоре Сирин уже приглаживала мокрые торчащие вихры. Дома она часто досадовала на необходимость заплетать и расчесывать длинные косы, но без них, остриженная почти наголо, Сирин казалась себе чужой.

Когда она пришла в общий зал, заложники уже давно ужинали, жадно уплетая за обе щеки. Столы ломились от деревянных мисок с вареной свининой, между которыми то тут, то там возвышались бутылки с водкой. Сирин настороженно огляделась и попыталась найти место подальше от остальных, но везде сидели люди большей частью незнакомые, поэтому ей пришлось присоединиться к другим членам отряда. Как назло, свободен был только один стул — рядом с Тарловым.

— Эй, парень, как насчет ребрышек? — Сергей и сам не понимал, почему ему так хотелось подразнить Бахадура. Он поводил перед его носом костью с остатками мяса. Драгуны раскатисто захохотали — отвращение на лице пленника позабавило их. Сирин так и подмывало вырвать кость из рук офицера и засунуть ему в глотку, но в схватке с русским она неминуемо проиграла бы, рискуя к тому же быть разоблаченной. Поэтому она надменно отвела его руку и отвернулась, подзывая хозяина:

— Эй, послушай. У тебя есть рыба?

Хозяин уже был тут как тут, угодливо сгибаясь в поклоне:

— Как будет угодно господам. Вам должно быть известно, что город наш стоит на реке Белой, так что рыбой Господь не обидел. Желаете жареной или копченой, а может быть, ухи?

— Жареной, — ответила Сирин и не прогадала. Рыба, которую ей подали, была длиной с ее предплечье, а нежное мясо буквально таяло во рту.

— Я тоже хочу рыбы! — крикнул Остап, у которого при одном взгляде на нее потекли слюнки.

— Это недёшево обойдётся, — предостерег его хозяин. В отличие от Сирин, мальчик был одет бедно, да к тому же обносился в дороге.

Сирин пренебрежительно махнула рукой:

— Запиши на счет русского царя, он же не захочет, чтобы его пленники умерли с голоду.

Это неприятно задело Тарлова, и ему нестерпимо захотелось влепить наглому татарину пару пощечин. Он уже размышлял, как заткнуть рот дерзкому князьку, не переломав ему все кости, но тут до его ушей донеслись обрывки разговора, заставившие Сергея прислушаться.

Война со шведами, которая в последние месяцы стала для Сергея настолько далекой, будто шла на другом краю земли, интересовала и местных жителей. Большинство из проезжающих были купцами, которые, как и Юрий Гаврилович, торопились на ярмарку в Нижний Новгород. Некоторые везли туда товар, другие — деньги, третьи рассчитывали, что партнеры предоставят им кредит до тех пор, пока война со шведами не закончится и в городе не пройдет следующая ярмарка.

То, что услышал Сергей, подтверждало его худшие опасения: по словам некоторых купцов, шведы уже несколько месяцев назад перешли границы России. Один из них клялся, что они скоро подойдут к Смоленску или, по крайней мере, к Могилеву или Минску.

— Я говорю вам, царю недолго осталось сидеть на троне! — кричал пожилой мужчина с длинной окладистой седой бородой, закрывавшей грудь, кричал так решительно, будто сам лично угрожал Петру Алексеевичу смертью.

— Замолчи! Там сидит царский офицер. Хочешь, чтобы тебя арестовали? — увещевал его один из собутыльников.

Время от времени они опасливо поглядывали на Сергея, и тогда разговор их становился тише, но у капитана был хороший слух, и ему удалось услышать еще кое-что, что ему совсем не понравилось. Сирин прислушивалась так же внимательно, да и по лицу Ильгура было видно, что он не упускал ни слова. Драгуны рассказали сыну эмира, что многие знатные русские роды пошли от татарских корней. Основатели их находились на службе у князей и царей, и теперь он прикидывал, не сможет ли он стать таковым. Его отец выдал Ильгура русским взамен своего старшего сына и наследника. В мечтах он уже возвращался на родину во главе отряда казаков, а отец и братья покорно склоняли перед ним головы, но известия, которые он слышал, сбивали его с мыслей о карьере при царском дворе.

Сирин же поняла только, что русский царь попал в беду. Ей приходилось сдерживаться, чтобы не закричать от радости. Даже если люди вокруг нее говорили лишь половину правды, русским несдобровать. Она не знала, кто такие эти шведы, но приветствовала бы их с радостью — враг ее врага был ей если не другом, то уж, во всяком случае, союзником. Довольная услышанным, она повернулась к Тарлову:

— Я вижу, вы напрасно шли так далеко на запад, офицер. Если шведы побьют русских, нам придется вернуться на мою родину.

— Сначала я заткну твою паршивую глотку! — Вне себя от ярости, Сергей схватил Бахадура за плечи и тряс его, так что голова болталась туда-сюда на тонкой шее. — Послушай, ты, маленькая татарская сволочь! Матушка Россия выстояла против половцев, волжских булгар, монголов, поляков… Выстоит она и против шведов и поднимется в новом блеске!

Впервые Сирин ощутила настоящий страх. На лице русского офицера появилось жесткое и решительное выражение, а голубые глаза, казалось, прожгут ее насквозь. Она была в таком ужасе, что позабыла и о кинжале, и о сабле. Даже не думая защищаться, Сирин, обмякнув, как придушенный зверек, болталась в его руках.

Заметив, что татарин в самом деле перепугался, Тарлов довольно улыбнулся, но уже через несколько мгновений сожалел о своей несдержанности. Сейчас Бахадур был всего лишь мальчишкой, которого легко запугать, а через пару лет он всадит Тарлову кинжал в живот. Плечи офицера поникли, и он оттолкнул Бахадура прочь.

— Не зли меня больше, татарин, это может плохо кончиться! — сказал он угрожающе, отвернулся и громко потребовал водки.

Но выпивка не помогла. Ночью Сергею снились шведские солдаты в серо-голубой форме, сомкнутой цепью идущие в атаку прямо на него. Он пытался сражаться, но руки ослабели от страха. А передняя линия врагов уже опустила мушкеты и прицелилась. Сразу же он увидел себя бегущим, как тогда, под Нарвой, но на этот раз удача была к нему не столь благосклонна. Когда он достиг реки, мост был уже разрушен, а лодку, на которой он и его товарищи переправились в тот раз, унесло. Он в ужасе проснулся в тот самый миг, когда юный швед с лицом Бахадура занес над ним пику.

Сергей почувствовал руку на плече и напрягся, готовый вскочить, но, узнав голос Вани, понял, что сражение ему приснилось.

— Успокойтесь, Сергей Васильевич. Все хорошо.

— Что-то произошло? — спросил Сергей непонимающе.

Ваня зажег масляную лампу, висевшую у двери.

— Вы сегодня вечером чересчур много выпили, капитан. Перебрали, стало быть, и я помог вам добраться до комнаты. Так вы упали и заснули, ровно ребенок, а потом вдруг начали стонать и кричать, точно вас черти душат. Ну я-то не хотел, чтобы они забрали вашу душу, вот и начал будить. Теперь лучше?

— Дурной сон приснился. — Тарлов старался говорить как можно более равнодушно.

Ваня понимающе кивнул:

— Снова шведы?

— Откуда ты знаешь? — удивился Сергей.

Невеселая улыбка появилась на лице вахмистра:

— Да ну, Сергей Васильевич! Они же вам все время снятся, вы и не помните порой. Сколько уж раз мы вместе ночевали — вы во сне только об одном и говорите.

Слова его стали для Тарлова неожиданностью, он и не подозревал, что позорное бегство под Нарвой так больно отзывается в нем до сих пор — все же больше семи лет прошло. Сергей недоверчиво покачал головой, но тут же лицо его перекосилось от боли — казалось, его ударили по голове молотом. Он вцепился пальцами в виски и не удержал стона:

— Боже мой! Хозяина, мерзавца, стоило бы высечь. Здешняя водка — самое гнусное пойло, какое мне доводилось пить!

— Ну, Сергей Васильевич, неправда ваша. Водка-то была хороша, да вот выпили вы многовато. Даже мне, выпей я столько, тяжеленько было бы остаться на ногах. — В Ванином голосе проскользнула нотка восхищения. До сих пор ему не встречался еще человек, способный его перепить.

Тарлов, не слушая его, продолжал сжимать руками голову, точно она вот-вот готова была расколоться на куски.

— А с Бахадура, если он вздумает меня сердить, спущу портки и вытяну кнутом по заднице!

— Только вы, Сергей Васильевич, сначала оружие у него заберите, а то я уж боялся вчера, что парень за кинжалом потянется. Пришлось бы тогда ему брюхо распороть, а царю бы это ой как не понравилось! — произнес Ваня с таким прямодушием, что Тарлов сквозь боль все же расхохотался.

— Ничего, дружище, мы еще выдубим эту татарскую шкуру. По чести сказать, меня так и подмывает намять ему бока. Отец с матерью здорово избаловали его.

— Татары избаловали? — Ваня недоверчиво покачал головой. Для него татары были чем-то вроде диких животных, с которых, если хочешь уцелеть, нельзя спускать глаз, а Бахадур был не более чем упрямой тварью.

11

Сирин мучили свинцовые, лихорадочные сны. Ей снова привиделось, как Тарлов в ярости хватает ее за плечи и трясет так, что, кажется, сейчас переломится позвоночник. Но во сне все было не так, как наяву, во сне она выхватывала саблю и одним ударом сносила ему голову. Медленно падала голова, катилась по странной кривой, оставляя кровавую полосу, и наконец останавливалась у ног Сирин. Лицо русского было бледно, голубые глаза глядели на нее с укором. В ужасе она отвернулась, попыталась бежать и очнулась, поняв, что лежит вплотную к Остапу и пытается его оттолкнуть.

Мальчика, кажется, тоже душили кошмары.

— Хочу домой! — стонал он жалобно и все повторял имена матери и сестер. В пути он то и дело говорил о них, терзая сердце рассказами о доме. Сирин казалось жестокостью отрывать от семьи совсем еще мальчишку и тащить за столько верст. Уснуть ей не удавалось, и она лежала молча, рисуя себе картины мести — всем русским вообще, а в особенности Тарлову. На ум приходили все более жестокие и изощренные пытки. Тут в дверь начали колотить:

— Вставайте, дьяволовы отродья!

Это был тот самый драгун, который в первый день марша ударил лошадь Сирин кнутом, ему, казалось, доставляло особенное удовольствие издеваться над заложниками. Пленники побрели вниз, где Ваня всем объявил, что они остаются на этом постоялом дворе еще на сутки. После завтрака драгуны загнали пленников по комнатам и заперли снаружи, что, конечно, избавляло караул от хлопот. Окна были зарешечены, ставни не открывались, вскоре выгорело и масло в глиняных светильниках — пленники сидели во мраке, не видя даже лица соседа.

Бедр, раб Ильгура, сумел в конце концов выбить одну ставню, но света сквозь отверстие проникало так мало, что Сирин при желании могла даже раздеться, не рискуя быть разоблаченной.

Заложники сидели в комнатах кто скучая, кто в тревоге, а Тарлов в это время направлялся к крепости. По уставу, ему следовало доложить о себе сразу по прибытии, но уж чересчур велик был соблазн переночевать на постоялом дворе и нормально поужинать. Слишком хорошо ему было известно, чем кормят полковые кухни царской армии.

Яковлев, комендант крепости, худой и плохо выбритый, встретил Сергея таким густым запахом перегара, что того начало мутить — сказывалось, конечно, и похмелье после вчерашних «подвигов». Но принял он юного капитана радушно, будто Тарлов был его старым приятелем. Об опоздании речи не зашло. Яковлев похвалил поваров на постоялом дворе, поинтересовался численностью отряда. Сергей назвал число людей, присовокупив к ним Юрия Гавриловича, его дочь и кучера. Все это Яковлев записал, записал и имена, несколько секунд сосредоточенно смотрел в свои записи, затем непроизвольно сделал странный жест, будто считает деньги. Сергей удивился, но потом сообразил, что Яковлев решил записать его отряд на постой за счет полковой кассы, деньги, естественно, пойдут в карман коменданту. Это было обыкновенным делом, и все же Сергей разозлился: в военное время лишним не был ни один рубль.

Записав последнее имя, Яковлев расплылся в улыбке:

— Так вы, значит, служили под началом славного Горовцева в Сибири, а теперь домой, в Москву? Так, Сергей Васильевич?

Тарлов кивнул:

— Такой приказ я получил в Карасуке. Но если вам пришел другой… — Сергей не договорил, но в голосе его прозвучала надежда. Что, если обстоятельства изменились и он сможет вернуться в полк? Но ответ коменданта вернул его на землю:

— Новых приказов для вас не поступало, так что продолжайте выполнять то, что было поручено в Сибири. Кстати, не могли бы вы оказать мне небольшую услугу, когда прибудете в Москву? — Яковлев нагнулся к Сергею и заговорщицки ему подмигнул. Такая его манера была молодому капитану неприятна, но просьба высшего чина приравнивалась к приказу, и отказаться можно было только тогда, когда это противоречило уставу или когда дело касалось офицерской чести.

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил он. Яковлев довольно кивнул:

— Не передадите ли письмо одному моему приятелю? Я бы не хотел, чтобы оно попало в посторонние руки. — Комендант поднялся и хлопнул Тарлова по плечу. — А что, дружище, не выпить ли нам по рюмочке за матушку Россию и за нашу дружбу?

«Избави нас боже от таких друзей», — пронеслось у Сергея в голове.

Комендант же, не дожидаясь ответа, отворил маленький пестро расписанный деревянный шкафчик и достал оттуда рюмку для Сергея. Его собственная, не совсем чистая и захватанная пальцами, уже стояла на столе. Откуда-то он извлек глиняную бутылку, вместимости которой было достаточно, чтобы напоить полроты, и нетвердой рукой разлил водку. Видимо, уйти от Яковлева было не так-то легко.

— За Русь-матушку, Сергей Васильевич! — рявкнул он первый тост.

— За Россию! — Тарлов поднял рюмку и осторожно выпил, водка обожгла горло, он почувствовал, как взбунтовался желудок, поморщился, ощутив спазм, и шумно выдохнул.

Яковлев, видимо, счел это за комплимент и немедленно налил по новой. Сергей ждал, что следующий тост будет за царя, но комендант медлил, грея рюмку в руке, как бы размышляя, что сказать.

— За царевича и за то, чтобы он правил разумнее, чем его отец!

Слова эти вполне могли быть расценены как государственная измена, но Тарлов сделал вид, что ничего не заметил.

— За царя и царевича! — отозвался он с улыбкой и опрокинул рюмку с такой быстротой, что водка попала не в то горло. Сергей зашелся в кашле.

Яковлев бросил на него снисходительный взгляд.

— Ваша верность царю, Сергей Васильевич, делает вам честь. Петр недостоин этого — вина за позорную войну на нем одном. Он вступил в соглашение с поляками, этим проклятым Богом народом, и тем самым подтолкнул шведов к нападению. Царь еще поплатится за этот просчет. Карл сровняет с землей этот свинарник, построенный в финских болотах, который царь назвал в свою честь — да еще и на проклятом наречии, которым говорят только иноземные еретики. Санкт-Петербург! Ха!

Яковлев презрительно выплюнул это название и снова наполнил рюмки. Вместо того чтобы сказать тост, он продолжал:

— Шведский король пострижет Петра в монахи и отправит его в монастырь на Север, на острова, а на трон посадит Алексея Петровича. Царевич истинно русский человек, не то что его отец, веру православную чтит. Ему тоже не по душе все эти новомодные обычаи и обряды. Вот за кого надо выпить, Сергей Васильевич, а не за царя-еретика! Бог отвернулся от него!

Эта речь не просто граничила с изменой, она изобличала в Яковлеве государственного преступника, опасного заговорщика. Более всего Сергея поразил тот факт, что комендант выражал свои идеи столь открыто. Что такого должно было произойти в России за те два года, что он провел в Сибири, если офицер считает возможным произносить подобные речи?

Яковлев заметил, как смешался Сергей, и покровительственно похлопал его по плечу:

— Поверьте мне, Сергей Васильевич, звезда удачи нашего царя клонится к закату, вся надежда только на царевича, и не замечать этого — величайшая глупость.

Комендант протянул ему рюмку, которую Тарлов схватил почти с жадностью. Водка опалила внутренности, но сейчас ему просто необходима была подобная встряска. Яковлев же продолжал с большим самодовольством рассказ о восстании на юге. Если верить ему, мятеж разгорелся из-за непомерных налогов, которыми обложил своих подданных царь-язычник. Деньги требовались на ведение войны, которую сам же царь и спровоцировал.

— Царь больше не хозяин в собственной стране, он не в силах удержать ее! Каким образом он надеется выстоять против шведов, лучшей армии, какую только видел свет? Солдаты Карла побьют наши полки, как град пшеницу. Господи Иисусе, Спаситель наш, благодарю тебя, что мне не придется сражаться против шведов! Мне приказано оставаться в Уфе. А вы послушайте моего совета, задержитесь сколько можно в Москве, поближе к царевичу. Когда царь будет низвергнут, Алексею Петровичу понадобятся верные солдаты и офицеры, а его благодарность не заставит себя ждать, Сергей Васильевич. Считайте, что вы уже майор, а возможно, и полковник.

В первый момент Тарлова охватило желание доказать свою верность царю с помощью сабли, но, поразмыслив, он решил, что слова коменданта — только пьяная болтовня, которую и всерьез-то принимать негоже.

— Вы хотели передать со мной письмо в Москву, комендант, — напомнил он, чтобы покончить с разговором на щекотливую тему.

Поспешно кивнув, Яковлев вернулся за стол и достал из ящика лист бумаги, написал несколько строк, затем, дождавшись, пока высохнут чернила, сложил его и запечатал.

— Прошу вас, передайте письмо моему другу, майору Григорию Ивановичу Лопухину, он несет службу в лейб-гвардии царевича. Григорий Иванович весьма гостеприимен и будет счастлив видеть вас у себя. — Говоря последние слова, комендант неторопливо разливал остатки водки. Свою рюмку он налил по края, Тарлову осталось едва ли половина.

— За нашего друга и командира Павла Николаевича Горовцева, боевого генерала, за царевича и Русь-матушку, за нас и за то, чтобы мне наконец принесли новую бутылку водки, потому как эта совсем пуста! — Как бы пьян ни был Яковлев, он ухитрился донести до рта полную рюмку, не пролив ни капли.

Тарлов выпил, со стуком поставил рюмку на стол на стол и распрощался — так, будто перед ним был достойный офицер, а не пьяный изменник.

— Если вы позволите, я хотел бы вернуться на постоялый двор. Завтра мы отправляемся, и мне следовало бы проследить за приготовлениями.

— Хорошо бы вы, Сергей Васильевич, как вернетесь, прислали мне еще бутылочку. Я уж послал за ней, но этот лентяй, мой слуга, куда-то запропастился. — Яковлев попытался встать и отдать честь, но покачнулся, навалившись животом на стол, и сбил с головы треуголку.

Тарлов откланялся. На обратном пути он подумал, насколько милее ему Мендарчук, несущий свою службу на самой границе государства. Несколько минут он размышлял, не должен ли он сжечь полученное от коменданта письмо и забыть этот эпизод, но любопытство заставило его отказаться от этой идеи. Если он волею судеб должен участвовать в заговоре, царь узнает об этом всю правду.

12

Пока Сергей ходил к коменданту, Ваня разыскивал своего приятеля, чей полк был расквартирован в Уфе. Заложники же остались под надзором драгун, истолковавших фразу «день отдыха» в своих интересах. Татар заперли, не позволив им выйти даже на обед. Не долго думая, драгуны поставили в каждую комнату по подносу с пирогами и лепешками, есть приходилось при тусклом свете единственной масляной лампы. Казалось, вернулось время их заключения в Карасуке. Все были разозлены, атмосфера накалялась, стычки уже не раз грозили перерасти в потасовку. Вместе с Сирин в комнате было заперто еще пятеро заложников — теснота едва позволяла повернуться. Остап недостаточно быстро освободил место Ильгуру, пожелавшему выглянуть в окно, и тут же получил такую оплеуху, что у него кровь хлынула носом.

— Это научит тебя быть попроворнее, — зло усмехнулся Ильгур.

Прочие заложники протестовать не осмелились, Сирин тоже смолчала. Отыскав относительно чистое полотенце, она попыталась остановить кровотечение.

— Когда-нибудь я зарежу этого подлого пса, — горячо прошептал Остап ей на ухо и украдкой погладил кинжал, висевший у Сирин за поясом. Она мягко убрала его руку:

— Сначала тебе надо вырасти!

Мальчик недовольно пробормотал что-то, но притих. Сирин терпеливо ждала, пока у него не перестанет идти кровь, спрашивая себя, оставят ли русские Остапу хоть один шанс повзрослеть. В этом она сомневалась, впрочем, как и в том, что сама проживет еще хотя бы год.

Этой ночью Сирин спала еще хуже, чем предыдущей. Ей казалось, что стены смыкаются, чтобы раздавить ее. Все ее существо кричало, требуя возвращения домой, не заботясь о том, какие беды принесет этот побег ее народу. Сирин была уверена, что ей удастся перехитрить Тарлова, вахмистра и драгун, но догадывалась и о том, что далеко ей не уйти. Златогривый был гораздо резвее солдатских лошадей, но одежда выдавала ее с головой, каждый русский, встреченный на пути, тотчас сдаст ее преследователям. А если и нет — она рухнет с обрыва где-нибудь в Уральских горах. Нет, позорное бегство и позорная смерть были ей не по нраву, к тому же если ее поймают, то закуют в кандалы — Тарлов уже угрожал этим, — и тогда исчезнет даже тень надежды убить царя. Если она желает, чтобы смерть ее была не напрасной, она должна сделать вид, что покорилась, а потом, в решительный момент, действовать. Сирин решила следовать своему плану, а — что будет дальше — безразлично. Нельзя сказать, однако же, чтобы это решение доставляло ей радость. Сирин печалилась о себе — она должна была погибнуть в семнадцатое лето своей жизни.

Эти мрачные видения и предчувствия не покинули Сирин даже на рассвете, когда солдаты распахнули двери и погнали заложников наружу, точно стадо овец. Она безрадостно жевала свой завтрак и вздрогнула, услышав веселое приветствие. Это, без сомнения, был голос Юрия Гавриловича, однако стоявший рядом мужчина на него мало походил. На нем был узкий коричневый сюртук до колена, светлый жилет и странные кожаные башмаки с медными застежками. Штанов Сирин не разглядела — ей были видны только икры мужчины, обтянутые чулками телесного цвета. Щеки незнакомца были гладко выбриты, и лишь на верхней губе курчавились усы. На голове же вообще громоздилось что-то диковинное из конского волоса со свисавшей позади косицей. Сирин еще ни разу не видела париков, поэтому облик мужчины поверг ее в недоумение.

— Не веришь своим глазам, сынок? — спросил мужчина вновь голосом Юрия Гавриловича, опустился рядом с ней и приказал слуге принести еще один стул — для дочери. В этот момент в комнату вошла Маша — и тут уж от изумления челюсть отвисла не только у Сирин. Дочь купца была в темно-красном платье, вырезанном так глубоко, что ее полная грудь обнажалась почти до непристойности. Лицо было сильно напудрено, а на щеке девушки вдруг обнаружилось маленькое темное пятнышко, которого Сирин раньше не замечала. Она тоже закрыла свои волосы чем-то вроде шапки из белых волос, закрученных в замысловатую прическу. В руках девушка держала раскрашенный предмет, похожий на маленькую ширму, которой она частично прикрывала лицо. Сирин заметила, что жадные мужские взгляды Маша принимает не без удовольствия.

Юрий Гаврилович покосился на Бахадура и усмехнулся:

— Ну что, удивлен?

Сирин, казалось, проглотила язык — она кивнула, не в силах сказать ни слова.

Юрий Гаврилович ткнул себя кулаком в грудь:

— Это царский указ. Совсем забыл Петр Алексеич русские обычаи, велел носить платья на манер поляков да немцев. А если захочет русский одеться как подобает русскому, придется заплатить налог, и немалый. Да и то — царские слуги всегда могут его оскорбить, избить, а то и в темницу бросить. А уж теперь, когда у нас война, дело еще хуже. Если бы я западнее Урала решился одеваться так, как наши отцы и деды, пришлось бы в каждом городе налог платить — на бороду и платье, так что в карман царским сборщикам перешло бы куда больше денег, чем я в Новгороде выручу. Но меня так просто не возьмешь! Вот и оделись с дочкой в новомодные платья, приятные царскому сердцу, в таком виде мы хоть сейчас перед ним показаться можем.

Сирин ничего не было известно ни о царе, ни о его пристрастиях, а потому она опять промолчала. Впрочем, Юрий Гаврилович, кажется, ответа и не ожидал и продолжал свою речь:

— Буря, родившаяся в Москве, для нас, простых людей, чересчур сурова. Но ты плохо знаешь русских, сынок, — мы как береза под ветром, гнемся, но не ломаемся. И наш пресветлый царь тоже скоро узнает об этом.

Тут слуга опустил на стол перед Юрием Гавриловичем кружку кваса и кусок холодного жаркого, и купец жадно принялся за еду. Закусив, он поднял голову и отметил задумчивый взгляд Тарлова. Офицер разглядывал Юрия Гавриловича, будто что-то решая в уме. Разговор на скользкую тему вспыхнул с новой силой:

— Что же, Сергей Васильевич, решили вы, как дальше путь продолжать будем? Что до моего мнения, я советовал бы нанять плот или судно. Так мы могли бы по Белой доплыть до Камы, там — до Волги, а там уж поднялись бы до Нижнего Новгорода.

Сергей устало зажмурил глаза и затряс головой, будто желая отогнать ненужные мысли:

— Нет, Юрий Гаврилович, так путь будет слишком долог. Нам следует торопиться, поедем верхом. Если хочешь — езжай с нами.

Купец, явно предпочел бы неторопливое плавание по реке разбитым русским дорогам, но по лицу капитана он понял, что принятого решения Тарлов не изменит.

Уже во второй раз за утро он рассердился на молодого офицера. Первой же причиной для недовольства было то, что Тарлов, единственный из всех мужчин, удостоил сегодня красавицу Машу лишь мимолетным взглядом. Его надежда взять молодого капитана в зятья рушилась на глазах, и это было прискорбно. В Сибири выбиться в люди можно было, только имея собственную голову на плечах и умение отдавать приказы, но для Сергея, по видимости, кровопролитная битва была соблазнительнее молодой жены. Разумеется, так легко отказываться от своих планов Юрий Гаврилович не собирался. Но даже если предприятие его провалится, он, по меньшей мере, доберется до Нижнего в целости и сохранности. Само собой, кое-что из денег и ценностей он приказал накрепко зашить в новое платье, но при встрече с разбойниками это вряд ли поможет — они давно изучили подобные уловки и раздевали своих жертв до исподнего в поисках наживы. Офицер и его драгуны послужат более надежной защитой, чем молитва Пресвятой Богородице, и отказываться от этой защиты было бы неразумно.

Сергей, казалось, позабыл про купца, ему не терпелось поскорее покинуть город. Приказав своим людям поторопиться, он прикрикнул и на заложников, пригрозив некоторым испробовать на них свою плеть. Сирин поняла, что сказать сейчас хоть слово поперек — верный способ нажить себе неприятности. Она не желала своему надсмотрщику ничего хорошего, но решила наблюдать за ним повнимательнее, — возможно, его затруднения обернутся для нее преимуществом.

Часть 2

Золотые купола

1

Отряд все ехал и ехал через бесконечные, казалось, леса. Они подавляли, и Сирин начинала задыхаться. Большей частью дорогу обступали березы с бледными стволами и светло-зелеными листьями — в полумраке они казались выходцами с того света, поджидающими запоздалых путников. За ними вздымали макушки ели, суровые и мрачные, стонущие от ветра, они будто жаловались на судьбу, приковавшую их к этому месту. Деревья казались Сирин чужими и недобрыми. Выросшая на широкой ладони степи, где даже кустарники встречались нечасто, она не знала их названий. Сирин верила, что от духов можно защититься, назвав их по имени, но ни драгун, ни Ваню, ни тем более Тарлова спрашивать не хотелось.

После стычки в Уфе она не перебросилась с капитаном и словом, а каждый раз, когда ловила на себе его взгляд, рука невольно тянулась к сабле. Более всего прочего в этой стране Сергей стал для нее олицетворением врага. Неприятно было даже то, что он выглядел вполне счастливым среди этих мертвенно-белых деревьев. Если в Уфе его, казалось, что-то угнетало, то теперь он повеселел, а в голосе появились уверенность и твердость.

Сергей сорвал несколько листьев, растер их в пальцах и с видимой жадностью вдохнул острый запах.

— Это прочищает легкие, сынок. — Ваня заметил, куда направлен взгляд Сирин, снова забыв свое решение не заводить разговора с этим заносчивым татарином.

— У меня чистые легкие! — бросила Сирин, решив презирать и ругать все русское, чтобы избежать искушения смириться со своим положением. Резко отвернувшись от Вани, она осадила жеребца, чтобы дать вахмистру проехать вперед, из-за этого ехавший позади драгун столкнулся с Сирин и, не стесняясь, высказал все, что он думает.

— Собака русская! — прошипела Сирин едва слышно. Она была женщиной, а не воином который с легкостью поставил бы этих мужланов на место, хотя иногда Сирин забывала об этом. Ей было нелегко обуздывать свой бешеный темперамент, так что порой приходила мысль просто-напросто зарезать Тарлова и бежать. Так она хотя бы погибнет свободной, от честной пули. Но снова и снова она приказывала себе сдержаться до той поры, пока не встретится с царем. Чтобы укрепить дух, Сирин воображала, как снесет голову или распорет живот великому Петру, Самодержцу всея Руси, и ей слышалась песня, в которой степные сказители воспоют ее подвиг.

Сергей уловил вызывающий ответ Бахадура и украдкой бросил на него взгляд. Все же офицер не мог не любоваться гармонией лица своего пленника, его мягко изогнутым ртом. Сергей постоянно ощущал на себе взгляд его огромных глаз, странно светлых для татарина, казалось, светящихся — и это пугало капитана. «Этот мальчик слишком красив для татарина, — крутилось у него в голове, — будь он русским, все девушки вокруг умирали бы от желания принадлежать ему». Впрочем, недооценивать татарина Сергей не был склонен, такие юнцы, как этот Бахадур, способны порой на то, на что не хватает мужества у опытного воина.

За время пути он уже успел заметить, что парень держится за эфес своей сабли даже во сне, будто каждую минуту ожидает нападения.

Сергей радовался, что Москва уже совсем рядом, едва ли на расстоянии дневного перехода, а там можно будет переложить ответственность за пленников на чужие плечи. С другой стороны, он слегка сожалел, что у него так и не хватило времени как следует щелкнуть по носу заносчивого мальчишку-татарина. С другими заложниками он так или иначе нашел общий язык, даже с Ильгуром, который втайне замахивался на то, чтобы стать предводителем всей Сибири, но по мере движения на запад становился все более неуверенным в себе. Но Бахадур остался таким же замкнутым и нелюдимым, как и в первый день.

Возможно даже, враждебность его усилилась, подумал Сергей с легким вздохом. С минуты стычки в Уфе его не покидало ощущение, что дело до столкновения еще дойдет. Это мешало ему проучить татарина как следует — всякая вспышка мгновенно разгорится в пожар. Ему вдруг представилось: молодой татарин, весь в крови, с выколотыми глазами, лежит перед ним в пыли — Сергей яростно замотал головой, отгоняя эту картину. Он был воином и видел на своем веку немало мертвецов, но никогда еще так остро не ощущал реальность и неотвратимость смерти. И выкинуть из головы эту картину оказалось не так-то легко.

Чтобы прогнать дурное настроение, Сергей начал вспоминать последний этап путешествия. Из Уфы они выехали со всей скоростью, какую только могли развить лошади. Юрий Гаврилович протестовал — его карета не выдерживала столь быстрой езды и могла развалиться в любой момент. Сергей решил ехать через Казань, дабы напомнить пленникам о том, что и там жили татары, однако когда-то цепкие руки Москвы дотянулись и туда. Он говорил им о царе Иване IV, взявшем город и присоединившем его к Руси.

Сергей сердился на дерзкого и замкнутого в себе Бахадура, сердился на Юрия Гавриловича, назойливо пытавшегося завязать дружбу, поэтому в Казани они только переночевали и выехали сразу, как рассвело. Недолго задержались они и в Нижнем Новгороде, не вняв уговорам Юрия Гавриловича, буквально осаждавшего их просьбами остаться. Тобольский купец и его миловидная дочка никак не могли поверить, что капитан так легко сможет расстаться с ними. Юрий Гаврилович пытался улестить его деньгами и обещанием взять в зятья, Маша же пригласила на разговор в свою комнату, где уже предупредительно были задернуты занавески. Тарлов сделал вид, что намека не понимает, и демонстративно стал ухаживать за аппетитной толстозадой служанкой, чье лицо он уже позабыл. От этого эпизода у него в памяти сохранилось только лицо Бахадура, заметившего, как Сергей покидает чулан прислуги, в выражении его лица переплелись смущение, злость и брезгливость.

Припомнив это, Сергей зло усмехнулся и обозвал себя болваном — отправившись позабавиться с девчонкой, он не взял с собой оружия. Если бы Бахадур его застал, то легко бы воткнул кинжал в спину. Впрочем, вряд ли Бахадур способен на это — скорее уж стоило опасаться ревнивого ухажера из деревенских парней. Сергей провел рукой по лбу, будто желая стереть неприятные мысли — в случае чего татарину пришлось бы убить и девчонку, а на подобную жестокость этот полуребенок не пошел бы. По крайней мере, в это хотелось верить.

Раздумья его прервал Ваня — он отчаялся разговорить Бахадура и искал себе другого собеседника:

— Не знаю, в чем дело, Сергей Васильевич, но ваш вид мне вовсе не нравится.

— Заботы, Ваня, заботы… — ответил Сергей с глубоким вздохом и сорвал еще пару березовых листочков.

— Что за заботы такие? От заложников мы избавимся не сегодня-завтра, а что до матушки России, так об этом у царя голова забот полна. Это уж не ваша беда. — Ваня попытался приободрить командира, и поначалу ему как будто это удалось: сведенные брови разошлись, Сергей вдохнул аромат березового леса, но тут взгляд его упал на Бахадура, и лицо снова приняло недовольное выражение. Ваня заметил эту перемену.

— Да неужто сердитесь на мальчишку? Бросьте, у него ж молоко на губах не обсохло.

Сергей так резко осадил коня, что Мошка протестующе заржал.

— Что значит — сержусь? Просто за ним надо приглядывать, этот дикий степняк способен на что угодно.

— Тогда отнимите у него оружие и прикажите заковать в кандалы. Я удивляюсь, почему вы этого еще в Уфе не сделали. У парня такое лицо, будто его больше всего на свете интересует цвет моих кишок. — Ваня говорил самым серьезным тоном, но Сергей невольно улыбнулся:

— Ну, что касается моих внутренностей — это мое дело, уж никак не Бахадура.

— То есть вы мне позволите его разоружить и связать? — живо спросил Ваня, и глаза его загорелись.

К его сожалению, Сергей покачал головой:

— И какая у тебя для этого найдется причина, кроме его заносчивости? Полковник Мендарчук стоял за то, чтобы доставить этого красавчика царю в том виде, в каком он прибыл, так мы и сделаем.

Вахмистр недоуменно пожал плечами, но предмет разговора сменил:

— А вы как считаете, Сергей Васильевич, мы царя в Москве увидим?

Сергей склонил голову:

— Никто сейчас не может сказать, куда царь направится завтра. Это один Бог знает, а может, и Бог того не знает.

— Да… Петр Алексеевич по стране идет как ураган. Это хорошо, конечно, все-то он видит, только вот ни один царь так часто и так надолго из Москвы не уезжал. Как же его увидишь, если неизвестно, где искать-то? Был бы он в Москве, тут все просто — иди к Кремлю, и все дела, — неодобрительно качал головой Ваня.

Во всех сказках и песнях, которые он слышал в детстве, князья и цари стольный град не покидали — разве что святому поклониться или когда враг войной шел. Петр же не появлялся в Москве месяцами, а тут еще построил новый город на болотах, и шли слухи, что там будет новая столица. Все эти перемены пугали простых людей, каковым был и Ваня, и многие другие, он тосковал по тихим, спокойным годам своей юности, когда царь был только посредником между народом и Богом.

Размышляя, Ваня ехал дальше, рассеянно вслушиваясь в шум листвы, она шелестела точно так же, как в те годы — и все же иначе. Он снова взглянул на Сергея, и тоска о прошедшем развеялась. В молодом капитане он видел почти что младшего брата, которого нужно оберегать от неприятностей и чьими достижениями можно гордиться. При этой мысли вахмистр улыбнулся и глубоко втянул в себя воздух. Это был настоящий русский воздух, пряный от запаха леса. Несмотря на теплую осеннюю погоду, в нем, однако ж, таилось предчувствие зимы. Пройдет не так много времени, и земля будет укрыта толстым слоем снега.

Ваня представил себе эту же дорогу зимой, снег, поскрипывающий под ногами и сыпко валящийся с потревоженных деревьев.

Он так погрузился в эту красоту, что едва услышал, что ответил ему Тарлов:

— А что скажешь против царских поездок? Не его ли это долг — следить за всем, что творится в стране, и блюсти закон? До него цари не слишком-то заботились об этом, потому у нас и шло все по-старому, а в Европе тем временем искали новых знаний, шли вперед.

— Но стоит ли во всем идти за ними, Сергей Васильевич? Слишком уж от многого придется отказаться, многое утратится.

— Россия — не остров, и вокруг много желающих поживиться за наш счет. Должны ли мы склонить голову в ответ на удар, нанесенный шведами? И все потому, что у нас нет оружия для защиты? Неужели можно спокойно смотреть, как лютеранские язычники грабят наши храмы и тащат в свои страны золотую утварь, чтобы переплавить ее на слитки? Неужели папские ставленники придут на святую Русь и вера наша падет? Ты этого хочешь, Ваня? Ответь!

Вахмистр опешил и только вскинул ладонь, будто защищаясь:

— Вы правы, Сергей Васильевич! Если бы царь так говорил, как вы, народ по всей земле славил бы его и не отступился бы! Тут уж самый большой скупец и тот отдал бы свои сокровища на войну против язычников, каждая девушка принесла бы золотое колечко, которое ей милый подарил. Ах, был бы царь таков, как вы!

Но Сергей только покачал головой в ответ на эти воздыхания:

— Нет, Ваня, это платье мне не по плечу. Я офицер, а это уже больше, чем то, на что мог рассчитывать в прежние времена человек моего происхождения. Мой отец в детстве топил печи в Преображенском, да вот угодил в потешный царский полк, а уж потом Петр сделал его поручиком Преображенского полка.

Но этим Ваню было не удивить. Он только усмехнулся:

— А ведь из низов и побольше люди вышли, чем капитан Рязанского драгунского полка, Сергей Васильевич. Вот хоть Меншиков… В детстве пирожками торговал, а кем стал теперь!

Сергей знал ближайшего друга царя, роскошно одетого и даже в летнюю жару не снимавшего своего парика, походившего на львиную гриву. Но Меншиков был выдающимся полководцем, и царь неизменно обращался к нему в делах, от которых зависела судьба государства. Сейчас Меншиков находился на юге, подавлял восстание в Астрахани, утихомиривая мятежных казаков. Сергей надеялся, что он справится с ними прежде, чем шведы подойдут к Москве, когда царю будет не обойтись без своего лучшего генерала.

2

Последняя ночевка перед вступлением отряда в Москву еще сильнее укрепила Сирин в ее нелюбви к России. Единственным плюсом в пользу постоялого двора было то, что Сирин удалось вытребовать себе отдельную каморку, в которой не было ни блох, ни клопов. Но еда, по ее мнению, была отвратительна: во все блюда либо добавляли свинину, либо жарили их на свином сале. Даже курица, которую ей подали после перепалки с хозяином, пахла свининой. За водой пришлось тащиться к колодцу во дворе — на стол поставили только квас и водку.

Ей было противно видеть, как остальные пленники нарушают закон Аллаха и пьют водку, стараясь не отставать от своих сторожей. К потехе остальных гостей, они скоро свалились под стол и захрапели, не в силах подняться. Без сомнения, хитрые русские хотели таким образом заглушить в пленниках волю и сделать их лакомым блюдом для своего царя. Но с ней это не пройдет, поклялась себе Сирин. Она бросила последний уничтожающий взгляд на Сергея и вышла, направившись в свою каморку.

Посреди ночи она проснулась от странного плеска, быстро спрыгнула с кровати, отворила маленький ставень и выглянула наружу. Шел проливной дождь, и водосточный желоб не справлялся с потоками воды, прямо перед ее окном на землю обрушивался маленький водопад. Небо было обложено тучами, плотный сумрак не позволял даже примерно определить, сколько времени, ни на постоялом дворе, ни в соседних домах не было видно света. Люди тоже не показывались, и Сирин забралась обратно в постель. Но заснуть все никак не удавалось. Через какое-то время Сирин все же поднялась, умылась принесенной с вечера водой и оделась. Не забыла она и о главном — стянуть грудь полосой ткани, чтобы замаскировать ее, затем уселась на кровать и уставилась угрюмо в одну точку, ожидая, когда проснутся остальные. Они, видно, так оглушили себя водкой с вечера, что шум дождя не разбудил их.

Тьма за окном стала понемногу сереть, когда Сирин услышала внизу голос Тарлова. Его приказы разносились по всему зданию — как всегда, капитан торопил солдат и пленников. О ней он, казалось, позабыл, запамятовал, что она разместилась отдельно. На минуту ей представилось, как были бы чудесно остаться сидеть здесь и дождаться, пока драгуны с остальными пленниками уберутся прочь. Но сразу же стало ясно, что затея эта нелепа — ее будут искать, а если даже и нет — уведут коня, а без него вернуться домой казалось невозможным. Да и немыслимо это для мужчины ее народа — по доброй воле отдать коня в руки врага или того, кто не сможет как следует о нем позаботиться.

Она отворила дверь и сошла вниз. Все уже сидели за завтраком — как обычно: хлеб, холодное мясо, большие кружки с квасом и водка «для аппетита». Свой квас и стакан водки она устало пододвинула к рабу Ильгура — Бедру, тот с видимым удовольствием осушил обе емкости. Сирин же пришлось довольствоваться куском хлеба и водой из колодца во дворе.

Вслед за ней вышел и Ваня. Глядя на Сирин, жадно пившую воду, он только головой покачал. Все же редкостно неразумным парнем был этот Бахадур — до сих пор сопротивлялся своей участи, хотя все остальные уже смирились. И это при том, что между Москвой и его родиной лежало столько верст. Вахмистр понимал, что татарин не вскочит на своего рыжего жеребца и не помчится на восток — он знал, что его племя поплатится за это.

Но все же Ваню не покидало чувство, что от этого мальчишки можно ожидать чего угодно. Поэтому он успокоился только тогда, когда во двор вышел Сергей, а за ним заложники и солдаты.

— Сегодня вечером вы поужинаете в Москве, стольном граде, Третьем Риме! — радостно выкрикнул вахмистр.

Большая часть заложников глянули на него с недоумением — никто из них слыхом не слыхивал о первом Риме, что уж говорить о третьем. Для них Москва была только опасным местом, где должна решиться их судьба. Только двое проявили интерес к его словам: Сирин надеялась увидеть в Москве русского царя, чтобы, убив его, исполнить свое предназначение; Ильгур же надеялся поступить на царскую службу, сделаться могущественным визирем и отомстить отцу и братьям.

— Довольно речей, Ваня! Лучше позаботься, чтобы все собрались поскорее, иначе к вечеру мы в лучшем случае увидим купола вдали.

Брошенное вскользь замечание Сергея заставило поторопиться не только вахмистра, но и прочих драгун. Солдаты, казалось, были недовольны тем, что видят пленников последний день, ведь они теряли прекрасную возможность позабавиться. Они подгоняли заложников прикладами ружей так безжалостно, будто ночью получили на этот счет особые распоряжения. Маленький Остап поскользнулся на мокром булыжнике и замешкался сесть в седло — тут же увесистая оплеуха чуть не свалила его с ног вторично.

Увидев это, Сирин вскипела и потянулась к сабле, но тут кто-то крепко сжал ее плечо. Она подняла глаза.

По лицу татарина Тарлов тотчас угадал взыгравшую в нем ярость и потому поторопился вовремя оказаться рядом. Парень был, как говорится, пойман на горячем, теперь Тарлов с полным правом мог сделать то, о чем мечтал еще в Карасуке.

— Отдай мне саблю и кинжал! Не хватало еще, чтобы ты въехал в Москву в полном вооружении. Ты не завоеватель, а пленник! — Голос его звучал жестко, и Сирин поняла, что оружие он возьмет добром или силой. Ее охватила паника — возможность убить царя таяла на глазах. Сирин подумала: «Может, стоит использовать этот момент и зарубить офицера прямо здесь?» Но тут же она заметила, что в нее целятся двое драгун, и плечи ее безвольно поникли. Пуля, без сомнения, окажется быстрее руки, а погибнуть столь бездарно Сирин не желала.

Сергей ожидал сопротивления и даже слегка удивился такому смирению. Он вытащил саблю и кинжал Сирин из ножен и протянул их Ване:

— Это дорогое оружие. Следи за ним хорошенько — не хватало еще, чтобы татары сочли нас ворами.

Вахмистр осторожно завернул оба клинка в тряпицу и заботливо спрятал в тюках.

До Москвы они добрались без особых происшествий — все были полны своими думами. Весь день беспрерывно лил дождь, дорогу размыло, ноги лошадей уходили в чавкающую грязь почти по бабки, животные казались такими же измотанными, как и всадники. Одежда большинства членов отряда не защищала от дождя. Единственной, кто не совсем промок, оказалась Сирин — она, как улитка в раковину, с головой спряталась в толстый плащ из овечьей шерсти, спиной девушка ощущала завистливые взгляды своих спутников. Непогода и дурная дорога напрочь отбивали желание вести разговоры, все молчали даже во время полуденного привала, равнодушно поглощая свой скромный обед. Сирин проглотила пару кусков хлеба и мрачно подумала, что здесь, в России, она либо умрет с голоду, либо начнет все же есть свинину. Ни то, ни другое ее не привлекало. В конце концов она в досаде выбранила себя за малодушие — вряд ли она проживет достаточно долго, чтобы умереть с голоду. Сирин настолько ушла в эти мрачные мысли, что отвлечь ее не удалось даже Остапу. Бедный мальчик трясся от холода и от ужаса перед тем, что ждало их в Москве, и пытался найти поддержку и утешение у старшего друга — напрасно.

Они ехали по холмистой местности. Внезапно дождь прекратился, а набежавший ветер разорвал пелену туч. Солнце, уже клонившееся к западу, блеснуло золотом, дивно озарив окрестность. Восклицания спутников, полные благоговения и восхищения, заставили Сирин выглянуть из своего плаща. Перед ней предстала Москва. Над крышами домов возвышались дюжины золотых шаров, сверкающих в свете солнца, русские называли их куполами. Ярче всего блестели те, что вздымались над храмами в центре города, на холме, там, видимо, располагалась главная крепость — Кремль.

На мгновение Сирин забыла о том, что решила презирать все русское, — вид этой чужой, но возвышенной красоты поразил ее. Москва была невероятно огромна, и все же ее окружала защитная стена с бесчисленными караульными башнями. Сирин не в силах была поверить, что люди в состоянии захватить этот город. Они продолжили путь, и дорога привела их к воротам, которые охраняла добрая дюжина солдат. Когда к ним подъехал Тарлов, солдаты отдали честь, а затем с изумлением уставились на заложников, особенно их внимание привлек роскошно одетый татарин — за долгий путь пленники поизносились, и на их фоне мальчишка выделялся еще сильнее.

Седобородый унтер-офицер приветствовал Сергея и усмехнулся:

— Кого это вы нам привезли, батюшка? Неужто сам сибирский хан со своей свитой?

Сирин в который уже раз изумилась странным приветствиям, принятым у русских.

Караульный был старше Тарлова почти вдвое, однако называл его «батюшка». Так же нелепо было слышать это от Вани, а в устах Юрия Гавриловича подобное обращение звучало на редкость подобострастно.

— Это все сыновья ханов и эмиров, выданные в качестве заложников, мне приказано доставить их к царю, — не без гордости ответил Тарлов.

Караульный озадаченно почесал в затылке:

— Царя вам в Москве не найти. Его уже несколько месяцев здесь не видать, а где он сейчас — Бог знает. Может быть, в Смоленске, пытается сдержать шведов, может быть, в Санкт-Петербурге или еще где.

Сергей склонился с седла к караульному, глядя тому прямо в глаза:

— Как обстоят дела со шведами? Они уже направляются сюда?

— Говорят, они группируются в Польше, чтобы двинуться на Москву. Но когда они начнут наступать, никто не знает. Это вам надо спросить кого-нибудь чином повыше. — Во взгляде унтер-офицера было сожаление. Он приказал пропустить отряд Сергея в город.

Сергей отдал приказ следовать за ним и въехал в Москву с высоко поднятой головой. Сирин терять было больше нечего, и она первой последовала за ним, с любопытством оглядываясь по сторонам. Вблизи роскошный облик города сильно потускнел. Как и в Карасуке, и в других городах, которые они проезжали, дома здесь были деревянные, далеко не каждый выглядел новым и ухоженным, иные и вовсе наполовину сгнили. Узкие улочки, извивавшиеся между домами, были вымощены деревянными брусками, на которых растекались вонючие липкие лужи и валялись отбросы, пахло здесь еще гаже, чем в маленьких городах, — видимо, ветер и вода были не в силах победить городские нечистоты. Вонь била в нос, и когда она становилась особенно невыносимой, Сирин приходилось задерживать дыхание.

Дуновение свежего ветра стало ощущаться только тогда, когда они выехали на широкую площадь перед Кремлем, запах развеялся, дышать стало легче. Эта часть Москвы была построена на холме и возвышалась над густо застроенным улочками, а золотой блеск куполов придавал ей сказочную роскошь. Высокая каменная стена наполовину скрывала роскошные здания, а ворота были хорошо укреплены. Здесь караул несли солдаты в несвежих, потертых мундирах — особенно это бросалось в глаза в сравнении с унтер-офицерами на заставе.

Начальник караула резко окликнул отряд, приказав всем остановиться. Вместо того чтобы отдать честь, он потребовал от Тарлова письменный приказ и пропуск.

— Мы им не понравились, — прошептал, наклонившись к Сирин, испуганный Остап.

Ваня услышал это, и лицо его недовольно скривилось:

— Это гвардейцы Преображенского полка, сынок. Черт знает что они тут делают. Я-то думал, полк давно стоит у западных границ, чтобы задать перцу шведам.

Из того, что Сирин удалось подслушать по пути, она знала, что Преображенские гвардейцы — это личная охрана царя. И снова русские обычаи показались ей непонятными. Люди, которые охраняли ее отца, не отходили от хана ни на шаг, здесь же стояли те, кто должен был хранить жизнь русского царя. Не похоже было, чтобы они были заняты важным делом, а их господин в это время находился неизвестно где. Наверное, надо привыкать к тому, что все русские безумны, сказала себе Сирин. Отсутствие царя позволяло надеяться, что ее жизнь продлится еще немного. Однако возрастала и угроза быть разоблаченной. Надо было использовать отпущенное ей время, чтобы раздобыть оружие, иначе ей никогда не исполнить того, что она сама себе назначила.

Сирин укоряла себя, что своим поведением подала Тарлову повод к недоверию. Наверное, надо было быть приветливее к нему и смеяться вместе с остальными над его шутками, из которых Сирин, по чести сказать, не понимала и десятой доли.

Караульный гвардеец тем временем счел, что Тарлов прибыл с действительно важным поручением, и это заставило его изменить тон разговора.

— Не обижайтесь! Но в наше время слишком уж много дезертиров. Не каждый, позвольте сказать, солдат, и даже офицер, горит желанием помериться силой со шведами.

Сергею сразу вспомнился полковник Яковлев в Уфе — вот уж кто явно не желал бы выйти на поле боя, — и капитан согласно кивнул:

— Я понимаю. Но поверьте, я не из таких. У меня свои счеты со шведами, еще с Нарвы. Даром что их называют северными львами.

На губах офицера заиграла ехидная усмешка:

— Значит, вы из тех, кто тогда успел взять ноги в руки и драпал, будто его черти гнали?

— Раз я стою перед вами живой и здоровый, видимо, я уже тогда бегал достаточно быстро. — Сергей твердо решил пропустить насмешку мимо ушей и сменил тему разговора. Он осведомился, где можно расквартировать отряд — не только драгун, но и заложников.

— Почти все войска, согласно царскому приказу, покинули Москву и вышли навстречу шведам, так что место найдется. Но лучше, думаю, вам с заложниками остаться на территории Кремля. Сейчас дам сопровождающего — будете стоять вместе с караульным полком. — Офицер уже повернулся, чтобы отдать приказ, но тут Сергей вспомнил о письме Яковлева, которое он обещал передать:

— Еще один вопрос, поручик. Вы случайно не знаете, в Москве ли сейчас майор Григорий Иванович Лопухин?

Лицо офицера преобразилась в мгновение ока — недовольная гримаса сменилась приветливой улыбкой.

Можно было подумать, что капитан был его давнишним и драгоценнейшим другом.

— Разумеется, он в Москве, Сергей Васильевич! Это же наш командир. Если скажете, какое у вас дело, я непременно передам.

Сергей покачал головой, не желая, чтобы о письме для майора знали слишком многие. Из того, что ему довелось слышать, Григорий Иванович был на стороне тех, кто желал свергнуть царя и посадить на царство Алексея. К тому же он был родственником царицы — или, вернее сказать, бывшей царицы: Евдокия Лопухина давно уже была пострижена в монахини. С той поры влияние Лопухиных при царском дворе пошатнулось, но они, несомненно, опять наберут силу, если на троне окажется Алексей.

— Передайте, пожалуйста, майору, что мне необходимо на днях повидаться с ним. — Сергей кивком поблагодарил поручика и послал вперед своего гнедого.

Отряд последовал за капитаном. Сирин с любопытством оглядывалась по сторонам — так вот оно, сердце и святыня Русской земли! Но они следовали не к дворцам и храмам с золотыми куполами, а к вытянутым приземистым зданиям — конюшням и казармам, где размещались гвардейцы.

Суетливый квартирмейстер семенящим шагом выбежал навстречу отряду, он без возражений принял приказ разместить всех, но затем покачал головой, внимательнее приглядевшись к заложникам.

— Его высочество царевич Алексей наверняка пожелают взглянуть на них. Однако их невозможно привести во дворец в таком виде. Всем надлежит выдать новое платье, да и вымыть было бы неплохо, от них вонь, прошу прощения, как от стада козлов.

Последнее замечание Сирин не сочла прямым оскорблением — кто-кто, а уж она в пути старалась держать себя в чистоте. Разумеется, ее примеру следовали не все заложники.

Сергей устало потянулся:

— Да! Я и сам не против хорошей баньки. Погода сегодня отвратительная.

— И банька истоплена, и венички есть, — зачастил от усердия квартирмейстер и приказал нескольким слугам принять у прибывших коней. Но Сирин вовсе не хотелось отдавать своего Златогривого в чужие руки. Она вырвала у конюха повод:

— О своем коне я позабочусь сам, — бросила она резко. Слуга никак не отреагировал. Тогда Сирин оттолкнула его и крикнула Тарлову: — Скажи ему, чтобы он убрал руки от моей лошади!

Сергей только пожал плечами и отпустил конюха:

— Если татарин желает сам кормить свою скотину — это его дело, — добавил он, повернулся к Сирин спиной и удалился вслед за квартирмейстером.

— Дивной красоты у вас конь! Бьюсь об заклад, даже царь-батюшка на таком не ездит! — Конюх завороженно смотрел на скакуна.

Он проводил Сирин до конюшни и показал место для жеребца. Это было мрачное каменное здание, разгороженное на отдельные стойла, разве тут было место жеребцу, выросшему на степном приволье, привыкшему ночью видеть над головой звезды и вдыхать горьковатый ветер? Но Сирин понимала, что ей так или иначе придется подчиниться местным обычаям. Она лишь приказала конюху поставить ее жеребца и вьючную лошадку в соседние стойла, затем вычистила обеих лошадей и накормила их. Ее забота тронула сердце конюха.

— У вас и правда великолепный конь, — повторил он, — я за ним ходить буду, как за дитем, не сомневайтесь.

— Он не привык к чужим. Я сам о нем позабочусь, — возразила Сирин.

Конюх поспешно кивнул:

— Конечно-конечно. Только если случится, что вас задержат дела или еще что, так я вас подменю, не беспокойтесь. Он будет в надежных руках, мне ведь и с царскими лошадьми обращаться доводилось.

Сирин испытующе посмотрела на конюха и сочла, что ему можно доверять.

— Хорошо. Ты можешь ухаживать за ним, но запомни — я буду каждый день приходить и проверять.

— Ну это без сомнения. — Конюх согнулся в глубоком поклоне.

Сирин вытащила кошелек и сунула ему в руку золотую монету. Глаза конюха блеснули, он снова начал кланяться, уверяя, что без присмотра жеребец не останется ни на минуту.

— Я надеюсь. — Сирин еще раз кивнула слуге и вышла из конюшни.

Часовой возле казармы указал ей дорогу к зданию, где разместились остальные заложники. Там царила тишина, помещение было пусто, и только по оставленным вещам Сирин поняла, что пришла правильно.

Она еще искала место для своих вьюков, когда появился солдат:

— Эй, татарин! Твой командир велел отвести тебя в баню, вошек повытрясти.

Сирин до боли сжала кулаки. Солдат был сердит, казалось, одно слово — и он даст волю рукам. Внутренне чертыхаясь, что ей не хватает сил справиться с мужчиной, она отвернулась и стала искать свободную кровать, чтобы пристроить вещи. Не выдержав напряжения, она обернулась:

— Чего тебе надо?

— Ступай со мной! — рявкнул солдат.

Сирин было ясно, что допускать подобную грубость по отношению к себе не стоит, иначе солдаты продолжат шпынять ее и после, но сделать ничего не могла. Девушка понимала, что солдат у Тарлова достаточно и они, если понадобится, притащат ее силой. Поэтому она покорно подошла к русскому:

— Веди меня к капитану Тарлову.

Сирин понимала, что каждый шаг приближает ее к разоблачению. Она слышала, что в русских банях моются почти так же, как это принято у ее народа. Там, в степи, женщины и девочки шли к реке еще до рассвета, в утренних сумерках или при свете полной луны. Они смывали с себя грязь и спешили одеться до того, как солнце покажется над горизонтом, а при свете солнца к реке спускались мужчины. Если у русских принято мыться всем вместе, секрет будет раскрыт сразу же. И наверняка все не преминут этим воспользоваться, а первым будет Тарлов как командир.

«Нет, нельзя этого допустить, лучше убить себя, пока не поздно». Сирин потянулась к кинжалу и, нащупав пустые ножны, ощутила, как отчаяние накрыло ее безысходной волной. Сирин стиснула зубы и попыталась прогнать это чувство. Пусть у нее нет оружия, но у солдат оно наверняка найдется. Главное — успеть схватить саблю или кинжал, пока не скрутили руки. А что, если ей посчастливится убить самого Тарлова, забрав с собой и его жизнь?

Солдат открыл дверь в баню — оттуда вырвался тяжелый пар, а вслед ему — громкие голоса и мужской смех. Кто-то потешался над недостатками соседа, в ответ ему неслась брань. Пар был такой густой, что на расстоянии вытянутой руки все терялось. Сирин растерянно замерла на пороге, но солдат втолкнул ее внутрь и захлопнул дверь.

Тут же из клубов пара вынырнуло улыбающееся лицо Остапа:

— Иди сюда, Бахадур! Тут теплая вода, это хорошо после такой длинной дороги.

Остап привлек к ней внимание. Сердце Сирин билось в груди, казалось, готовое выскочить, она дрожала, как детеныш сайгака в окружении стаи волков. Откуда-то из глубины помещения послышался голос Вани:

— Иди сюда, татарин, вымойся, выгони блошек!

— У меня нет блох! — фыркнула она. — Я не русский.

— Горячая вода еще никому не вредила. Раздевайся и ступай сюда. — Голос Тарлова звучал так, словно он собирался собственноручно стащить с татарина одежду и запихнуть его в чан с водой.

Сирин попробовала сориентироваться, но в маленькой и не слишком хорошо освещенной комнате стоял такой густой пар, что она не могла разглядеть ни мужчин, ни оружия. Девушка пришла к мысли, что и остальные видят только ее расплывчатый силуэт. Она поспешно сорвала с себя платье, повесила на крюк, который нащупала рядом с дверью, и залезла в чан с водой, стоявший рядом с Остапом. Ко всем Сирин старалась поворачиваться спиной, впопыхах поскользнулась и ушла в чан с головой. Кашляя и задыхаясь, она высунула голову на поверхность и скрестила руки перед собой, чтобы прикрыть свою едва, впрочем, обозначившуюся грудь. К ее ужасу, пар постепенно рассеивался. Сирин стала различать лица мужчин.

Огромный деревянный чан вместил бы дюжину человек, но сейчас в нем сидели только Ваня, Тарлов, Остап, Ильгур и еще двое заложников. Она инстинктивно опасалась сына эмира, хотя рассудок больше предостерегал ее против русского капитана. Сергей, довольный и распаренный, походил сейчас на большого ребенка, но Сирин ни на минуту не оставляла мысль, что именно он захватил в плен ее отца.

— Возьми, это мыло. Отмоешь грязь. — Сергей бросил ей странный темный предмет. Сирин попыталась схватить его, но предмет выскользнул из рук и упал на дно чана.

Все захохотали, а Остап тем временем, словно выдра, нырнул в чан и вылез снова уже с куском мыла в руке:

— Возьми, Бахадур. Только осторожнее, от этой штуки щиплет глаза.

Сирин была знакома с мылом. Женщины ее племени готовили его из козьего жира и золы, специально сжигая определенные травы. Это мыло отличалось от того, к которому привыкла Сирин, оно было шершавым и неприятно щипало кожу, зато пены оно давало гораздо больше, чем девушка не преминула воспользоваться.

Остап с легкой завистью поглядел на груду пены, в которой утонул его старший друг.

— Хочешь, Бахадур, я тебе спину помою?

Сирин не желала, чтобы к ней прикасался кто-то еще, но чрезмерная стыдливость могла бы ее выдать, поэтому она протянула мальчику мыло и отвернулась лицом к краю чана. Остап успел всего пару раз провести мылом по ее спине, как его уже нетерпеливо окликнули. Сирин было обрадовалась, но тут же поняла, что вся пена с нее смыта. Пар тем временем тоже разошелся, стало видно, что в помещении стоит еще несколько таких же громадных чанов. Кто-то уже вылез из воды и расхаживал по бане голым. Сирин ни разу не видела так близко обнаженного мужчину и заставляла себя не разглядывать окружающих слишком пристально. Однако положение ее тем временем становилось все более щекотливым: вода в чане делалась все мутнее из-за грязи и мыльной пены, рано или поздно ей придется вылезти, и тогда женское естество скрыть не удастся. Теперь было видно, что по стенам устроено множество крюков, на которых мужчины развесили одежду и оружие, однако до ближайшего кинжала все равно было не достать.

Помогла ей случайность. Мужчина, вертевшийся в одном из чанов поблизости, недовольно заорал, что вода остыла. Видимо, он был знатным господином, так как к нему немедленно заторопились слуги, тащившие ведра с горячей водой, и помещение тут же заволокло густым паром. Сирин дождалась, пока все стало неразличимым уже на расстоянии вытянутой руки, и поспешно выбралась из воды. Она заранее приметила, где лежит тряпье для вытирания, и через мгновение уже нащупала толстую ткань. Когда пар снова улегся, Сирин стояла полностью одетой, оправляя кафтан.

Тарлов тоже выбрался из воды, но одеваться не спешил, блуждающим взглядом обводя своих подопечных:

— Ну, кто еще хочет со мной попариться?

— Я уже чистый, — быстро выкрикнул Остап. Ему, еще почти мальчишке, было неловко среди взрослых могучих мужчин, подтрунивавших друг над другом и хваставшихся своей мужественностью.

— Не сейчас, я уже оделся, — покачала головой Сирин.

Другие заложники отказывались один за другим. Тарлов широко улыбнулся:

— Вы просто не представляете, отчего отказываетесь.

— Баня человека промывает до самых кишок. Тогда и водочка лучше пьется, — попытался убедить их Ваня.

— Это потому русские столько пьют? — ехидно поинтересовалась Сирин.

Тарлов, еще не одетый, подошел к ней и сгреб за плечи:

— Для тебя Россия состоит только из водки и свинины! Раскрой глаза, мальчишка! Погляди на наши города, на церкви с золотыми куполами, на дворцы! Послушай песни, которые здесь поют! Может быть, тогда ты хоть немного поймешь настоящую Россию.

Сирин поняла, что Тарлов действительно любит свою родину. Но он отнял у нее ее дом, отнял семью, и она уже хотела прошипеть ему в лицо какую-нибудь дерзость. Однако тут же вспомнила, что решила быть дружелюбнее и покорнее, чтобы снова войти в доверие к капитану и вернуть оружие. Но еще прежде, чем она нашла достойный ответ, вмешался Остап. Мальчик явно говорил от чистого сердца:

— Россия действительно красивая и такая огромная! Ты ведь тоже так думаешь, Бахадур?

Сирин кивнула и наконец подобрала достойные слова, стараясь вложить в них побольше восхищения:

— Я никогда не думал, что Москва — такой большой, могущественный город. Когда мы ехали, золотые купола показались мне воротами на небо. — Она с трудом говорила, ощущая, как все внутри противится таким словам. Однако лицо Тарлова прояснилось, а в глазах блеснула гордость.

— Москва — самый прекрасный город на земле, ты прав. А наши церкви на самом деле — ворота в Царствие Небесное. Я рад, что они тебе нравятся. — Он отошел на пару шагов, взял тряпицу и начал вытираться, при этом нисколько не скрываясь, так что Сирин могла разглядеть его привлекательное в своей гармонии тело. У нее перехватило дыхание — так сильно какая-то часть ее сущности отозвалась на этого мужчину, больше всего ей сейчас захотелось обнять его, прижаться к груди. «Он сын шайтана, — сказала она себе, — посланный, чтобы соблазнять женщин, сбивать их с дороги». И все же от сравнения его с другими мужчинами удержаться не могла — пришлось признать, что молодой капитан приятен ей больше остальных. Рассердившись, она отвернулась и увидела Ильгура, который, горделиво выпячивая бедра вперед, втолковывал что-то одному из заложников. Сирин не могла не усмехнуться — даже калмык Бедр имел больше оснований гордиться своей мужественностью, хотя и ему до Тарлова было далеко.

Устыдившись своих нечистых мыслей, она поспешила к двери. Проходя мимо Вани, который из неизвестно где усвоенных приличий замотал бедра тряпицей, насколько смогла по-мужски ухмыльнулась ему:

— Где тут можно поесть? Я голоден как волк.

— Я тоже! — Остап, все еще сражаясь со штаниной, подпрыгнул на одной ноге. Сирин помогла ему надеть штаны, протянула рубаху.

Ваня вопрошающе поглядел на капитана:

— Нам бы перед едой еще попариться, да, Сергей Васильевич?

Тарлов горделиво выставил вперед подбородок:

— А то как же! Придется нашим татарским друзьям обождать.

У Сирин уже вертелось на языке, что они не друзья и друзьями никогда не будут, но она смиренно спросила:

— Может быть, для нас найдется хоть по куску хлеба, пока вы не закончите мыться?

Сергей кивнул и подозвал к себе слугу:

— Эй, сбегай, принеси каравай хлеба и бутылку водки.

— Да, водка будет очень кстати, чтобы уж всю грязь с потом выгнать, — засмеялся Ваня.

Слуга кивнул и исчез. Через пару минут он вернулся с хлебом и несколькими бутылками. Тарлов выхватил у него одну, зубами откупорил ее и выпил глоток, затем бутылка перешла к Ване. Тотчас вокруг них столпились и все остальные, даже маленький Остап пытался урвать себе немного. Презрительно глянув на них, Сирин взяла у слуги хлеб, каравай был огромным и пах совсем иначе, чем лепешки, которые женщины ее народа пекли на горячих камнях. Такой хлеб она уже ела в дороге, и он показался Сирин очень вкусным. Порой она задумывалась — не кладут ли туда кроме муки и воды еще и свиной жир, но отказаться от него было выше ее сил. Она оторвала кусок и начала жадно жевать.

Глядя на нее, Тарлов, видимо, передумал. Он натянул одежду и подозвал к себе Ваню.

— Бахадур прав. Пора поесть — уже поздно, и кто знает, будет ли еда горячей, когда мы вернемся.

— Как скажете, капитан, — отозвался Ваня, не скрывая разочарования, без доброй баньки с вениками какой отдых после дороги? Но приказ Тарлова был законом. Недовольный, Ваня покрикивал на заложников, подгоняя их одеваться быстрее.

3

Из тех ужасов, которые Сирин и прочие пленники воображали себе по дороге, пока не сбылось ничего. Их запирали в помещении, где стояли кровати, выпускали на воздух дважды в день, чтобы размять ноги во дворике. К радости Сирин, в течение этих двух часов им разрешалось пользоваться солдатским отхожим местом. В родной степи ветер сразу же развеивал мерзкие запахи, здесь же приходилось задерживать дыхание, а глаза начинали слезиться, и все же это было лучше и безопаснее, чем поганая кадка в их первой тюрьме. Все же Сирин приходилось быть осторожной — дверь имелась только в нужнике для офицеров, от этого там стоял еще более едкий запах. Сирин казалось, что это наказание, посланное ей Аллахом за то, что она дерзко выдает себя за мужчину.

Долгое скучное ожидание, полная неизвестность и страх за свою участь туманили разум, и все же заложники оставались на удивление спокойными, существуя словно в полусне. Даже Ильгур, вспыхивавший раньше из-за любой жужжащей мухи, ограничивался руганью. Сирин не могла не радоваться этому — без оружия ей трудно было бы противостоять ему в случае чего. Большую часть времени она сидела в углу и рассказывала сказки и степные легенды маленькому Остапу, мальчик боялся еще больше, чем она сама, и эти рассказы хоть немного успокаивали его. Для самой же Сирин они были тяжким испытанием — легенды будили воспоминания о доме, о родной степи, хотелось прыгнуть на коня и скакать, мчаться в бескрайнюю даль. Несколько раз она просила у караульных позволения пойти посмотреть на Златогривого, но солдаты, казалось, воспринимали пленников как скот и на просьбы не реагировали. Когда же Сирин попыталась ускользнуть от них, чтобы пробраться в конюшню, один из караульных ударил ее по спине прикладом и толкнул назад, к остальным. С каждым днем таяла решимость Сирин сдерживать себя и вернуть доверие Тарлова. Однако возможности выплеснуть на него свой гнев тоже не представлялось — капитан как сквозь землю провалился; дни шли за днями, а он все не появлялся.

Разумеется, Тарлов помнил о заложниках, которые официально до сих пор находились на его попечении. А уж лицо Бахадура появлялось в его мыслях чаще, чем он сам того желал. Однако приказ посадить их под замок был отдан сверху, и не выполнить его капитан права не имел. Иных приказов не поступало, и Тарлову оставалось только ждать, скучать и следить, чтобы его драгуны не выходили из рамок дозволенного. К счастью, особых хлопот пленники не доставляли. Мысли Тарлова занимало письмо, которое передал Яковлев для майора Лопухина, которое все еще валялось в сумке. Порой ему нестерпимо хотелось сорвать печать и удостовериться, содержатся ли там сведения о заговоре. Если готовится измена, он должен сообщить об этом кому-то из приближенных царя, но кому? В Москве у него не было ни одного человека, которому можно было бы полностью довериться, зная, что он верен царю и никому более. Если же письмо окажется невинным дружеским посланием, хлопот все равно не избежать — майор заметит, что письмо вскрывали, а это несмываемое пятно на чести офицера. Был и простейший выход — преодолеть любопытство и передать письмо адресату. Не мог же Сергей выдвинуть обвинение против Яковлева на основании лишь подозрений и смутных догадок.

Жизнь простого человека стоит недорого, и капитан не простил бы себе, если бы Яковлев, Лопухин, а возможно, и другие люди испытали всю тяжесть царского гнева лишь оттого, что правление царевича служило бы к их выгоде.

На четвертый день пребывания в Москве Тарлов принял решение. Надев новый мундир, он отправился на поиски майора Лопухина. Это показалось ему вернее, чем оставаться в казарме, терзая себя нерешительностью. Если содержание письма безобидно, он не уронит своего достоинства в глазах майора, если же речь действительно идет о заговоре — помоги ему бог раскрыть его и доказать свою преданность царю.

Майор Лопухин размещался со своими гвардейцами в старейшей части Кремля, неподалеку от храма Покрова, или собора Василия Блаженного, как называли его в народе. Когда Сергей постучал в дверь, колокола как раз звонили к обедне. Поначалу за дверью не было слышно ни звука — Тарлов даже начал думать, что из-за колокольного звона стук его остался незамеченным. Он хотел уже постучать вновь, но тут дверь приоткрылась и показался слуга:

— Кому угодно беспокоить господина майора? — В голосе его слышалась тревога. Сергея это насторожило.

— Передай майору, его хочет видеть капитан Сергей Васильевич Тарлов, — ответил он, весь подбираясь.

Слуга исчез, но через некоторое время его лохматая голова снова выглянула:

— Григорий Иванович просят войти.

Тарлов прошел через темные сени в комнату — там, впрочем, было немногим светлее. Но слуге это, видимо, ничуть не мешало, он ловко нашарил в полумраке бутылку водки, наполнил рюмку и протянул Сергею:

— Господин майор угощают!

Водка была крепче и пилась легче, чем любая, что Сергею доводилось пробовать, он даже крякнул от удовольствия. Слуга кивнул — очевидно, слышать похвалу в адрес напитка ему было не впервой.

— Водка из запасов царевича. Одно из немногих преимуществ быть с ним в родстве.

Сергей не заметил, как майор Лопухин подошел к нему со спины. Тотчас слуга зажег лампу и повесил ее на крюк, что позволило Тарлову разглядеть хозяина. Долговязый и сухопарый, с жидкими волосами и резкими чертами лица, серые глаза казались ледяными.

Тарлову он сразу показался весьма несимпатичным, как и Яковлев в Уфе; пришлось сделать над собой усилие, чтобы изобразить на лице приветливую улыбку:

— Рад познакомиться с вами, Григорий Иванович.

— Мне доложили, что вам угодно меня видеть. Любопытно бы знать — зачем. Павел, налей! — обратился он к слуге, который тут же повиновался.

Сергею пришлось выпить еще рюмку и почти сразу же следующую — майор, шумно дохнув, промолвил без улыбки: «На одной ноге стоять — свалишься».

— Третью, боюсь, мне уже не осилить! — попытался было возразить Сергей.

Майор, видимо, решил не отставать от гостя и выпил в одиночестве.

— Прошу прощения, Сергей Васильевич, что вас не дождался, — люблю пить на равных. Дальше можем снова выпить вместе.

«Господи, по-моему, и так уж достаточно. Я же свалюсь еще прежде, чем успею отдать письмо», — подумал Сергей.

Внезапно Лопухин улыбнулся ему и взял за плечо:

— Впрочем, не лучше ли выпить в кругу надежных друзей?

Он почти втолкнул Сергея в соседнюю комнату, гораздо большую, освещенную множеством ламп.

Вокруг стола, словно собравшись на военный совет, сидело около полудюжины офицеров. Лопухин начал поочередно представлять их, но Сергей уже разглядел знакомое лицо — Кирилин. Тарлов был немало удивлен — по всем его расчетам, Кирилин должен был быть еще в пути. Понял он и то, зачем Лопухин привел его сюда — ему требовались свидетели, которые в случае чего смогут показать против Сергея. Если заговор против царя действительно существует, все эти люди без зазрения совести удостоверят его причастность.

Сергей подумал, что следовало не пить с хозяином, а сразу отдать Лопухину письмо и покинуть квартиру, хотя это и было бы вопиющим нарушением всяких законов вежливости. Сейчас же надо было решать, как выпутаться из этой западни.

— Докладываю, Григорий Иванович, что сибирские заложники доставлены в Москву в целости и сохранности.

На лице Лопухина прочиталось, что он ожидал совсем других слов. Он вопрошающе глянул на Сергея, нахмурив брови:

— Это мне уже известно.

— Буду рад получить дальнейшие указания, желаю поскорее окончить данное мне поручение и вернуться в полк, — без запинки продолжал Сергей.

Лопухин недовольно отмахнулся:

— Всему свое время, Сергей Васильевич. Сначала о прибытии заложников следует доложить царю. Это займет немало времени, возможно, несколько недель. Петра Алексеевича нет в Москве, и до его прибытия вы останетесь тут.

Сергей вновь отдал честь, хотя больше всего ему сейчас хотелось выругаться. Остаться здесь, в Москве, — значит, возможно, пропустить решающую битву со шведами.

— Прошу прощения, Григорий Иванович, полковник Яковлев, комендант Уфимской крепости, поручил мне передать вам это письмо. — С этими словами он вынул послание из-за отворота мундира и вручил его Лопухину.

Майор жадно схватил письмо, сломал печать и взглянул на листок. Лицо его озарилось улыбкой, внезапной и холодной, как молния. Лопухин обернулся к сидящим офицерам:

— Наш общий друг Дмитрий Николаевич пишет, что дела его идут хорошо и в Уфе все под контролем.

— За это стоит выпить! — крикнул Кирилин. Сергею еще в Сибири казалось, что тот пьет слишком много, и он ничуть не удивился, когда Кирилин, вместо того, чтобы кликнуть слугу, налил себе сам и провозгласил: — За Дмитрия Николаевича Яковлева, нашего верного друга!

— За Алексея Петровича, будущего царя! — отозвался Лопухин.

Сам по себе тост был вполне обыкновенным — кто, как не царевич, когда-нибудь сменит на троне своего отца? Однако, по обычаю, сначала полагалось пить за здоровье царя. Без сомнения, дело пахло изменой, и Сергей снова почувствовал себя в ловушке.

Кирилин, вероятно, уже основательно выпил сегодня — лицо его покраснело, мутные глаза слезились, он посмотрел на Тарлова и усмехнулся:

— Что, не ожидал меня тут увидеть, драгун? Батюшка генерал Горовцев сделал милость — я больше не командую гренадерами, теперь я зачислен в гвардию царевича.

Чин гвардейского офицера был гораздо выше, чем капитана драгун, и Кирилин пытался уязвить этим Тарлова, но Сергея эта новость не поразила, — Кирилин был отпрыском старинного боярского рода, располагавшего достаточным количеством денег, чтобы спрямить своему сыну дорогу к высшим чинам. Завидовать этому было так же глупо, как обижаться на дождь или ветер.

— Поздравляю, Олег Федорович! — Сергей нарочито дружески протянул ему руку.

Несколько мгновений Кирилин мешкал, но тут Лопухин негромко откашлялся, и новоиспеченный гвардеец, вздрогнув, ответил на рукопожатие:

— Благодарю, Сергей Васильевич! Видишь, зачлось… зачлось мне сидение в Сибири. Как там заложники? Надеюсь, ты их приодел? Мы их на днях представим царевичу.

Сергей почувствовал горечь во рту. Очевидно, Кирилин не просто хвалился производством в новый чин, он желал присвоить себе славу за подавленное восстание.

— Через пять дней заложники должны быть готовы предстать перед царевичем, Сергей Васильевич.

Слова Лопухина удержали Сергея от резкого ответа. Он лишь поинтересовался, где можно получить платье для заложников.

— Этим займется Шишкин. — Лопухин кивком указал на молодого, совсем мальчишеского вида поручика, ему не довелось еще понюхать порохового дыма, кроме как во время муштры, и лишь однажды он встречал человека, выстоявшего в битве против ужасных шведов, а потому на Тарлова поручик глядел с нескрываемым восхищением.

— Конечно, я позабочусь об этом, — обернулся он к Лопухину.

Сергей кивнул и счел наконец возможным откланяться:

— С вашего разрешения я вернусь к себе на квартиру, Григорий Иванович!

— Сначала на посошок! — ответил ему Лопухин, приказав слуге снова наполнить стакан, но Кирилин его опередил. Сергей мельком глянул на него и подумал, что офицер и командующий из Кирилина никудышный, зато трактирщик мог бы выйти неплохой: ему удавалось налить стакан до краев, не пролив при этом ни капли. Уместнее всего было бы сейчас произнести тост за царя и русскую армию. Лопухин, однако, поднял стакан за Россию: — За то, чтобы все стало так, как было когда-то!

Остальные с восторгом поддержали его, Сергей же произнес просто: «За Россию!» Он выпил и, откланявшись, вышел.

У него болели кулаки — так сильно сжимал он их в течение последнего часа.

Едва Тарлов вышел, Кирилин налил себе еще водки и покачал головой:

— Яковлеву стоило бы передать письмо с кем-нибудь познатнее, Тарлов же из низов, его отец во дворце печи топил.

На губах Лопухина заиграла ироническая усмешка:

— Если бы вы, Олег Федорович, так не торопились в Москву, могли бы сделать остановку в Уфе и сами позаботиться о том, чтобы передать письмо. Но не беспокойтесь, обмануть этот наивный ум не составит труда. Встретимся с ним в следующий раз — выпьем за победу царя, не забывая о наших истинных целях.

4

На пятый день Сирин не выдержала. Она подошла к двери и со всех сил начала стучать, а когда часовой отворил, гордо выпрямилась и поглядела с вызовом:

— Мне нужно поговорить с Сергеем Васильевичем Тарловым.

На лице солдата отразилось напряженное раздумье. Ему было приказано дважды в день выпускать заложников на прогулку и предотвращать возможные попытки к бегству, но у него не было никаких предписаний, где значилось бы, как реагировать на желание пленника поговорить с офицером. Конечно, он мог пропустить просьбу мимо ушей и загнать этого татарина обратно в комнату, но что, если у этого парня важные сведения? Тогда капитан, конечно, накажет за невнимание к ним, а то и побьет.

— Я извещу капитана. Но только после того, как сменюсь с поста, — ответил наконец солдат. Дальше уже не его дело. Если капитану не понравятся слова татарина, мальчишка заработает порку. Все лучше, чем рисковать собственной шкурой.

Сирин поняла, что большего она не добьется, но вдруг вспомнила рассказы о том, какую власть над человеческим сердцем имеют деньги. Она достала из кошелька, привязанного у нее на поясе, несколько монет и сунула их солдату:

— Возьми. Это тебе за работу.

Лицо солдата просияло, и на минуту у него даже мелькнула мысль оставить свой пост и отправиться искать Тарлова. Однако если унтер-офицер заметит его отсутствие, он получит немалую трепку, поэтому солдат решил все же дождаться смены.

Сирин не заметила, что Ильгур подкрался поближе, желая проследить, о чем Бахадур собирается говорить с часовым, и, увидев, как монетки перешли из рук в руки, понял, что кошелек Бахадура полнехонек. Как и прочие заложники, Ильгур давно растратил все свои деньги на водку и теперь вынужден был обходиться без нее. А между тем водка стала для пленников единственным средством, позволяющим хоть как-то скрасить скуку плена и снять раздражение. Перед Ильгуром замаячила прекрасная возможность достать денег на выпивку, он дождался, когда дверь закроется, и подошел к Бахадуру:

— Скажи, разве мы не договаривались делиться друг с другом всем, начиная с кебаба и заканчивая водкой и деньгами?

Заложники смотрели на него с удивлением, но быстро поняли, в чем дело:

— Ты прав, Ильгур, мы делились всем по-братски.

— Мы — да! Но есть среди нас один, кто нарушает закон степи и прячет свои деньги, пока остальные умирают от жажды и голода.

— Прежде всего от жажды. — Йемек, один из его приятелей, подошел к Сирин и толкнул в плечо: — Ты слышал, Бахадур? Твои деньги — это и наши деньги, так что выкладывай — и мы разрешим тебе первому приложиться к бутылочке.

Вокруг раздались смешки — об отвращении Бахадура к водке известно было каждому.

Сирин оглядела ухмыляющихся собратьев по неволе, проклиная себя за оплошность. Здравый рассудок советовал ей достать кошелек и бросить к ногам Йемека, но гордость не позволяла сделать этого. Если сейчас она сдастся, все заложники перестанут уважать ее и будут держать на побегушках. Ни разу она не сожалела так об отсутствии оружия, как сейчас, — теперь предстояло защищаться голыми руками. Вот и появился у нее шанс заработать уважение. Она старалась не думать о том, что ее могут разоблачить.

— Если тебе нужны деньги, чтобы купить лошадь или новый кафтан, я буду говорить с тобой, но на водку не дам ничего! — Она надеялась, что ее страх не заметен, и приготовилась к драке.

— Чего ты ждешь, Йемек? — подзадоривал Ильгур приятеля.

Йемек схватил Сирин за пояс, но тут же, взвыв, осел на пол — колено девушки угодило ему точно в пах.

Сирин попятилась, встав в углу, чтобы прикрыть спину, и сжала кулаки. Ее лицо было бледным, но в глазах полыхал безумный огонь.

Ильгур выругался и подтолкнул вперед двух парней:

— Ну что, друзья? Хотите выпить или как?

Этот вопрос решил все. Семь или восемь человек пошли на Сирин, пытаясь скрутить, но с таким же успехом можно было попробовать удержать дикую кошку. Она бешено молотила кулаками, защищаясь от протянутых рук, — в спешке нападающие мешали друг другу. Она не сдалась даже тогда, когда ее взяли в клещи и вытащили на середину комнаты: в ход пошли ноги, ногти и даже зубы. Одному из нападавших она рассекла щеку, кровь потекла по подбородку, он с диким криком отскочил назад и натолкнулся на приятеля, который немедленно отпустил Сирин и ответил товарищу тем же. И вот уже оба позабыли о Бахадуре, самозабвенно избивая друг друга. Прочие заложники не могли остаться в стороне, и заварилась общая свалка.

Двое заложников держались особняком и теперь пытались образумить остальных. Остап же героически помогал Сирин, пиная нападавших и путаясь у них под ногами. Сирин краем глаза успела заметить, как слуга Остапа выдернул мальчика из схватки и отвесил ему затрещину — тяга к водке оказалась сильнее чувства долга, — но помочь мальчику ничем не могла. Двое заложников скрутили ей руки, еще двое держали ноги, а Ильгур искал кошелек. Он перерезал веревку, на которой тот висел, и хотел было уже спрятать, но в этот момент дверь распахнулась и в комнату ввалился часовой:

— Прекратить! — крикнул он, хватаясь за саблю. Его крик привлек внимание других солдат, и уже через несколько мгновений в помещение набился целый отряд. Солдаты начали разнимать дерущихся. Ильгуру досталось по спине прикладом, так что кошелек Сирин вывалился у него из рук, он потянулся за ним, но прямо перед лицом у него возник штык:

— Спокойно, татарин, иначе я распорю тебе брюхо. Хочешь поглядеть на свои кишки? — ухмыльнулся солдат ему в лицо.

Тарлов услышал крики и тут же бросился к казарме, однако когда он добежал, все уже успокоилось. Некоторые из заложников выглядели так, будто повстречались с диким зверем. Один держался за разорванную щеку, его взгляд не предвещал Сирин ничего хорошего, Ильгур скрежетал зубами от ярости, Остап проклинал предателя слугу.

— Всем успокоиться! — крикнул Сергей, а солдаты подкрепили этот приказ ударами прикладом.

Капитан мрачно огляделся и указал на Остапа:

— Ты! Рассказывай, что тут случилось!

— Ильгур и Йемек хотели отнять у Бахадура деньги, чтобы купить водки, — ответил мальчик, пытаясь сдержать слезы.

Тарлов посмотрел на зачинщиков:

— Да уж, степные разбойники всегда остаются разбойниками. Нет другой жертвы, так ограбят своего же товарища. Скажите спасибо, что я не заковал вас в колодки. Вы того заслуживаете!

Он повернулся к Ване, стоявшему в дверях с плеткой в руке:

— Позаботься, чтобы Бахадура и этого мальчика разместили в другом месте, иначе еще до убийства дойдет. Вижу, нашего маленького татарского князя здесь не очень-то любят.

— Да, Бахадур знатный воин! — со смехом возразил Ваня, указывая на некоторых пленников, — на их лицах алели следы кулаков, зубов и ногтей Сирин.

Ваня подмигнул Сергею:

— Лучше и правда убрать отсюда этого парня. Если он и дальше продолжит в том же духе, мы предоставим царевичу одних калек и инвалидов.

Пленникам эта шутка по вкусу не пришлась — у Ильгура было такое лицо, будто он вот-вот бросится на Ваню, не обращая внимания на штык перед носом. Вместо этого Ильгур отступил назад и, отвернувшись, прошипел:

— Ничего, Бахадур, я с тобой еще посчитаюсь!

Сирин казалось, что с лица и рук содрали кожу, и она отчаянно сжимала зубы, чтобы не закричать от боли. Она посмотрела на двух приятелей Ильгура — лица их были исцарапаны в кровь, между царапинами наливались синяки — и подумала, что и сама выглядит не лучше. Больше всего ей хотелось разреветься, но показывать слабость было нельзя, поэтому Сирин стала незаметно поправлять одежду, изрядно пострадавшую, но все же не настолько, чтобы оголить ее. Подобрав с грязного пола кошелек, она обратилась к Ване:

— Ты слышал, что сказал капитан? Ты должен увести отсюда меня и Остапа и дать нам новое жилье!

С каким удовольствием она осталась бы сейчас в одиночестве! Но оставлять мальчика было нельзя — его замучили бы до смерти. Между тем двое заложников, державшихся в стороне от потасовки, теперь отчаянно пытались привлечь внимание Сергея:

— Простите, офицер, а можете забрать с собой и нас?.. Я не боюсь, но… — начал, заикаясь, один из них.

— …Но живым тебе нравится быть больше, чем мертвым, — усмехнулся Ваня. — Что скажете, Сергей Васильевич? Этих тоже увести?

Тарлов кивнул:

— Отведи всех четверых в маленькую комнату в конце коридора, думаю, места там достаточно. — Он хотел уже уйти, но тут к нему подошла Сирин.

— Капитан, подождите. Прошу вашей милости не только для себя, но и для своего коня. Он привык к движению и не может стоять в конюшне несколько дней подряд, конюхи с ним не справятся.

— Хорошо, можешь прогуливать его, но с одним условием: наши лошади тоже застоялись, так что придется тебе смириться с тем, что ездить будешь в сопровождении меня либо Вани. И не пытайся сбежать, иначе я отдам тебя назад твоим друзьям, — он жестом указал на дрожащего от ярости Ильгура и приказал солдатам увести четверых заложников. Сам же медленно пошел следом, с удивлением спрашивая себя, что заставило его согласиться на просьбу юного татарина.

История о драке между заложниками разошлась среди солдат как забавный анекдот. Вскоре об этом узнал и Кирилин. Не медля ни минуты, он поспешил в казарму, где были заперты заложники, и завел беседу с часовыми:

— Я слышал, у вас тут были неприятности?

— Да, но нынче все снова спокойно. Сергей Васильевич все сразу уладил, — поспешил ответить один из солдат.

— Значит, Тарлов! — Это прозвучало как ругательство. Проклятый Тарлов снова обошел его — Кирилина это взбесило. Он и сам был бы не прочь показать всем, кто здесь главный, а заодно и доказать, что Тарлов не в состоянии удержать ситуацию в своих руках.

Кирилин приказал часовым пропустить его внутрь, сопровождавшему его солдату с заряженным мушкетом он велел идти следом. Войдя в помещение, Кирилин презрительно оглядел сбившихся в кучу заложников, все молчали. Кирилин отыскал Ильгура, который, как он смутно помнил, был здесь за главного:

— Что тут случилось? Из-за чего была драка?

— Мы хотели отобрать у Бахадура деньги, офицер, чтобы купить водки, свои мы уже потратили. — Ильгур доверительно подмигнул Кирилину. Русского он видел раньше и помнил, что тот не прочь выпить, да и залезть в чужой карман момента не упустит. Но он забыл, что находится уже не в Сибири, а в Москве.

Выхватив плетку, Кирилин размахнулся, будто желая наказать Ильгура за дерзость, но внезапно остановился, как бы пораженный пришедшей мыслью, и опустил плеть.

— Да, понимаю, без водки тут и впрямь невесело, но этому можно помочь. Эй, часовой, принеси пару бутылок водки из дворцовых подвалов, все же наши сибирские друзья — царские гости и должны получить все, в чем у них есть нужда.

Йемек просиял и украдкой толкнул Ильгура в бок:

— Ну, что скажешь? Водка из кладовой царя! Если так пойдет и дальше, я, пожалуй, стану русским.

Ильгуру было понятно, что приятель говорит это в шутку — в то время как сам он подумывал об этом всерьез, потому и старался попасться на глаза офицеру. Кирилин заметил, как на обычно непроницаемом лице татарина отразилась работа мысли, и усмехнулся. Через пару дней заложники предстанут перед царевичем. Было бы неплохо, если бы в качестве самого опасного своего врага и величайшего воина они назвали его, Кирилина, а не сына истопника.

5

Ветер свистел в ушах, хлестал по лицу, но Сирин радостно улыбалась. Впервые с того момента, как попала к русским, она чувствовала себя почти счастливой. Прогулка удалась на славу, хотя застоявшийся жеребец пошаливал и Сирин с трудом удерживала его.

С момента схватки с Ильгуром и его компанией прошли сутки. К счастью, она отделалась ушибами и ссадинами, даже глаз не был подбит. Ваня проболтался, что у ее противников дела обстояли не так хорошо — переусердствовав, они щедро отвешивали удары не только Сирин, но и друг другу. Вахмистру показалось, что никто из них не испытывает особенного желания встретиться с Бахадуром еще раз. Сирин улыбалась про себя: если бы заложники были русскими, они, возможно, и бежали бы от нее, как трусы, но люди степи мстительны и используют для мести любую возможность. Теперь ей следовало быть еще внимательней, она совсем не хотела еще раз схватиться с Ильгуром и его приспешниками.

Из размышлений ее вырвал резкий свист. Сирин оглянулась и увидела гнедого коня Тарлова далеко позади. Ваниной лошади и вовсе след простыл. Сбежать от своих сопровождающих сейчас было бы легче легкого. Но шансы найти обратный путь домой были ничтожно малы; даже если бы Сирин вернулась, вряд ли ее приняли бы с распростертыми объятиями. К тому же обмануть Тарлова или навлечь на него неприятности ей не позволяла честь, именно ему она обязана возможностью сегодняшней прогулки. Будучи ответственным за заложников, он шел на большой риск — ведь если бы Сирин удрала, его несомненно ждало тяжкое наказание. Еще пару дней назад она была бы только рада этому, но платить за добро предательством было не в ее правилах. Она рысью пустила Златогривого по направлению к его гнедому, при этом конь Сирин лишь чуть сильнее раздувал грудь, чем обычно, у Мошки же бока блестели от пота, а с губ падали клочья пены. И это при том, что гнедой был достаточно быстр. Многие юноши ее племени пришли бы в восторг от такого коня.

Тарлов вздохнул с облегчением, увидев, что пленник не собирается бежать, хотя и постарался не показать виду:

— Твой конь резвее любого, которого я видел.

Сирин ласково похлопала жеребца по шее:

— Да, он потрясающее создание! Любит быструю скачку и мог бы скакать еще много верст, не уставая.

— Охотно верю. Я знаю своего Мошку — он мог бы поспорить со многими лошадьми, но тут, боюсь, у него нет шансов. Скажи, Бахадур, отчего же ты не воспользовался возможностью сбежать? — В голосе Тарлова еще звучали тревожные нотки.

Сирин выпятила нижнюю губу:

— Закон степи не позволяет платить злом за добро.

— Я считал тебя человеком чести, Бахадур, и очень рад, что ты оправдал доверие. Из-за твоих приятелей я не стал бы так рисковать. — Сергей протянул руку Бахадуру.

Сирин несколько мгновений с удивлением смотрела на нее, затем осторожно подала руку, ответом было крепкое рукопожатие.

— Спасибо, — сказал Сергей.

Сирин почувствовала, что он был совсем не так уверен в себе, как казалось.

Между тем к ним приблизился и Ваня, он выглядел не менее измученным, чем его лошадь, и был явно рад видеть своего капитана и заложника вместе.

— Все в порядке, Сергей Васильевич, просто мой старенький Бурок не может скакать, как ваш Мошка или эта татарская животина. Парень умчался с такой скоростью!

— Бахадур не только благородный и честный человек, он знает цену данному слову. — Сергей весело расхохотался и показал вперед — город виднелся менее чем в двух верстах от них. — После такой прогулки не мешало бы перекусить.

Ваня немедленно приободрился:

— Да, против миски борща и парочки пирогов я бы не возражал. Ну а против стаканчика водочки — тем более.

— А ты, Бахадур? — спросил Сергей.

Сирин кивнула:

— Да, не откажусь, только не свинину и не водку.

— Бахадур, ты сам не знаешь, что теряешь! — воскликнул с чувством Ваня.

— Ничего, там всем найдется что пожевать. Вы еще удивитесь.

Тарлов махнул рукой и пустил Мошку рысью.

Когда они въехали в город, Сирин заметила, что он не похож на те, что она видела раньше. Церкви оканчивались шпилем, а единственный купол был не позолочен, а выложен медными пластинками, и крест на нем был с одной перекладиной, а не с двумя. Дома построены из камня, крыши на них не соломенные, а из красной черепицы, почти к каждой двери надо было подниматься по высокому крыльцу, а застекленные окна были занавешены изнутри. Самым же необычным была дорога, которая вела в город — вымощенная камнями величиной с кулак.

Встречные люди были одеты в платье, похожее на то, что носили в последние дни путешествия Юрий Гаврилович и Маша. На мужчинах — штаны по колено, куртки и узкие жилеты, на женщинах — длинные, узкие в талии платья, стянутые шнуровкой, а сверху глубоко вырезанные, и шляпки всевозможных цветов и видов.

Сергей забавлялся изумлением Бахадура:

— Ну что, приятель, нравится тебе местечко?

— Что это за город?

— Это Кукуй, Немецкая слобода, окраина Москвы. Русские цари, начиная с Ивана IV, приглашали на службу иностранцев — тут вот они и селились.

Сирин почти ничего не поняла, и, вероятно, по лицу ее это было заметно. Тогда Сергей махнул рукой в сторону вывески над одной из лавок, слова там были написаны на неизвестном Сирин языке:

— Это вот лавка французского шляпника, а вон там, подальше, — голландский торговец щепетильным товаром, а мы едем в немецкий кабак — вон там, видишь? Там уж точно найдется что-нибудь тебе по вкусу.

Сергей направил гнедого к высокому зданию неподалеку. Первый его этаж был сложен из кирпича, а два верхних были, видимо, глиняные, наружу проступали, чернея, толстые балки. В узорные переплеты на окнах были вставлены разноцветные стеклышки, они переливались, поблескивали, играли на солнце, разбрасывая зайчики всех цветов радуги. Двор содержался в такой чистоте, будто его мели пять раз на дню. Еще прежде чем прибывшие спешились, к ним уже торопились двое слуг. Русскому офицеру они не удивились — он был здесь частым гостем — но, увидев Сирин, залопотали между собой на непонятном наречии, удивленно переглядываясь. Сергей спешился и бросил поводья конюху, Сирин сделала то же самое. Жеребец с неохотой пошел в чужие руки, однако все же подчинился. Ваня же остался сидеть верхом.

— Вряд ли смогу вам составить компанию, Сергей Васильевич. В кошельке у меня нынче негусто. Я, конечно, не мужик, который копейки за щекой носит, но все же немецкий кабак для меня дороговат, хотя заведение неплохое, спору нет. Вернусь, когда стану офицером, войду, звеня шпорами, и тогда уж погуляю.

Сергей со смехом покачал головой:

— Ну ты и упрямец, Ваня! Я тебя силой тянуть не буду, можешь смотреть голодными глазами, но сегодня я угощаю — и тебя, и Бахадура!

— Я и сам могу заплатить! — сразу же вскинулась Сирин.

— Может быть. Но я, в отличие от тебя, жалованье получаю регулярно, так что побереги денежки. — Чтобы не продолжать спор, Тарлов повернулся и пошел ко входу в кабак.

Сирин в раздражении поглядела на него и еще раз обратилась к конюху, который уводил лошадей:

— Эй ты! Ты можешь вычистить жеребца и напоить его?

Конюх торопливо уверил ее, что уход за лошадьми будет самый лучший. Сергей остановился и тоже приказал позаботиться о своей и Ваниной лошади, бросив конюху монетку. Та, не долетев, упала на землю и покатилась, звеня и подпрыгивая. Парень проворно нагнулся, подобрал монету и тут же снова склонился в глубоком поклоне, будто перед ним князь, а то и сам царь:

— Все сделаю, как приказали, ваше благородие! — и повел лошадей в конюшню, на ходу болтая с приятелем.

Сирин направилась вслед за Тарловым. Они прошли несколько дверей, миновали прохладный коридор, наполненный ароматом незнакомой еды. Сирин потянула носом, решила, что запах ей нравится, и вошла в зал. Комната тоже отличалась от всех, что Сирин видела в России. Стены были украшены резными деревянными панелями и оленьими рогами. На деревянных полочках были расставлены чучела фазанов, зайцев и даже соболя, звери выглядели совсем как живые — казалось, их заколдовал злой волшебник. Над массивными столами с резными ножками с потолка спускались стеклянные люстры — свечи в них, видимо, зажигались вечером; стулья с высокими спинками и мягкими сиденьями так и манили присесть, отдохнуть, выпить в приятной компании. Около буфета хлопотал хозяин в белой рубахе, красной куртке без рукавов и бежевых штанах до колен, под штанами были надеты вышитые чулки, на ногах — черные ботинки. Голова хозяина была покрыта маленькой красной шапочкой — дочери и жены Монгура носили похожие.

Увидев Сергея, хозяин услужливо подбежал и согнулся в поклоне:

— Какая честь, что вы к нам пожаловали! Выпить, вкусно покушать, комнату на ночь — чего изволите? Перины из мягчайшего пуха! — Он говорил по-русски со странным акцентом, и понять его Сирин было нелегко.

Сергей поднял руку, пытаясь прервать этот словесный поток:

— Только поесть и выпить! До наступления ночи нам надо быть в Москве.

Радость хозяина заметно угасла, видимо, больше чем одну-две кружки пива и жаркое, гости не закажут. Он поглядел на деревянный ящичек, висевший под оленьими рогами, на нем по кругу были обозначены цифры от одного до двенадцати, а в середине круга прикреплены две медные палочки, которые указывали на цифры. Сирин проследила его взгляд и вздрогнула, когда длинная палочка, как по волшебству, передвинулась. Уже не в первый раз она решила ничему не удивляться.

— Сейчас начало третьего часа, господа. У вас еще достаточно времени, чтобы поесть не торопясь и быть в Москве вовремя. — Хозяин проводил их к столу возле окна, где было светлее всего, очевидно, желая получше разглядеть нового гостя. «Странная компания», — подумал немец.

— Здешние жители, почти все без исключения, — подданные западных держав. Тот слуга с длинной трубкой — голландец, его приятель — англичанин, а наш хозяин — саксонец. — Сергей объяснял Бахадуру, как различать иностранцев по платью и выговору. Его забавляло удивление, написанное на лице молодого татарина, и то, с каким вниманием он слушал. Бахадур утратил всю свою спесь и жадно впитывал все, что ему говорилось. При первой встрече Сергей оценил его возраст в пятнадцать лет, но сейчас татарин казался моложе, был даже как-то по-девичьи наивен. Надо сказать, что таким Бахадур ему нравился куда больше.

Когда Тарлов выпил первую кружку пива и приказал принести еще, к столу подошел один из посетителей:

— Как фы тумаете, господин капитан, как скоро шветы войти в Москву? — спросил он на ломаном русском.

— Так далеко им не продвинуться! Но не волнуйтесь, ваше любопытство будет удовлетворено. После победы по улицам наверняка проведут пленных шведов, и тогда их смогут увидеть все желающие, — в полный голос ответил Тарлов.

Большинство присутствующих расхохотались. Один из гостей, низко склонив голову, заговорил:

— Что до меня, не желаю видеть здесь шведов. Мой дедушка — да дарует ему Господь вечный покой! — рассказывал мне, как эти чудовища свирепствовали на моей земле. Они не останавливались на том, что просто рубили головы, они убивали людей так, что те проклинали час своего рождения и мать, которая их произвела на свет.

— Старые байки! С нами они такого не сотворят. В конце концов, мы же не русские! — со смехом ответил ему другой.

Мнение это, очевидно, было не всеобщим. Наконец кто-то решил возразить, высказав общую мысль:

— Если даже шведы и оставят нас в живых, они отнимут последние талеры, уведут наших лошадей, а сыновей заберут в солдаты. И хорошо, если они пощадят наших жен и дочерей и обойдутся служанками.

— А я боюсь русских еще больше, чем шведов, — подхватил третий. — Людишки взбудоражены и вне себя от страха. Вчера я ездил в Москву, и на улицах в меня бросали комья грязи и камни, и так забавлялись вовсе не одни только уличные мальчишки.

Хозяин, до сих пор молчавший, счел нужным вмешаться в разговор:

— Для русских любой иностранец — тайный союзник шведов. Они считают нас всех шпионами и язычниками. Если бы попы не боялись царя, они давно уже натравили бы на нас весь этот сброд. Честное слово, я каждый день дрожу от страха при мысли, что царь Петр может погибнуть на войне. Царевич же падает на колени перед монахами и митрополитом, и если они прикажут — нас не пощадят… — Он прервал монолог и тряхнул головой, будто желая прогнать картину, которая ему рисовалась, потом налил еще пива и высоко поднял кружку:

— За Петра, русского царя! Да дарует ему Господь победу!

— За царя Петра и его победу! — дружно отозвались гости.

Резкий запах, исходивший из рюмки с темной жидкостью, показался Сирин похожим на водочный, и она пододвинула ее Ване. Вахмистр довольно засопел:

— Священники говорят, что с иноземными язычниками грешно водиться, не говоря уж о том, чтобы пить и есть вместе, но если они так верны нашему царю, отказываться глупо! Правильно я говорю, Сергей Васильевич?

— Особенно если у них такие великолепные настойки, как тут, это ты имеешь в виду, старая лиса? — Сергей толкнул вахмистра в бок и с видимым удовольствием опустошил свою рюмку. — Жаль, что ты не пьешь, Бахадур, эта настойка получше водки.

— Для русского, может, и получше, но не для татарина… — Сирин запнулась, вспомнив, как заложники хотели отобрать у нее деньги, чтобы купить водки. Было, очевидно, в этом напитке что-то, что делало людей дураками, заставляло их забывать о чести, достоинстве и приличиях. Сирин опустошила стоявшую перед ней кружку с каким-то напитком и отдала ее хозяину, тот с готовностью снова наполнил ее. Вскоре появилась молодая девушка с большим подносом, на котором стояли тарелки с едой.

Сирин принесли рыбу — вкуснейшая, с острыми приправами, она просто таяла во рту. Сергею еда тоже понравилась, и он заказал четвертую кружку пива. Ваня в это время управлялся с третьей. От жгучих специй Сирин хотелось пить, поэтому свою кружку она опустошила так быстро, словно в ней была вода. Когда она подняла голову, чтобы отыскать хозяина, то с удивлением поняла, что чувствует себя как-то странно — она будто оторвалась, отрешилась от самой себя и всех своих забот. Это был совсем другой Бахадур, заливисто хохотавший над Ваниными солеными шуточками, — и совсем другая, незнакомая Сирин, которой Сергей казался таким милым и симпатичным, что хотелось его обнять. Когда она встала, чтобы найти отхожее место, то почувствовала, что ноги ее не держат. Пытаясь удержаться, Сирин схватилась за край стола. В один момент ее хорошее настроение рассеялось как дым и накатила ярость. Сирин ткнула пальцем в грудь капитану:

— Что мы пили? Что это за напиток?

— Хорошее немецкое пиво. А в чем дело? — Ее раздражение захватило Сергея врасплох.

Сирин зашипела, как кошка:

— Это опьяняет!

— Да, немного, но для этого надо выпить куда больше, чем выпили мы.

— Ты меня одурачил! За такое тебя стоило бы выпороть до крови! — Сирин выдернула из-за пояса плетку, но тут сама испугалась своего гнева, хлестнула по столу и опустила плеть. От резкого звука посетители, мирно обедавшие за соседними столиками, всполошились. Сергей же только удивленно смотрел на юного татарина, даже не делая попыток отнять у него плетку.

Овладев собой, Сирин развернулась и выбежала из помещения, бормоча на ходу все известные ей проклятия, затем ее голос послышался с улицы — она требовала немедленно привести жеребца.

Тарлов бросил трактирщику несколько монет, переплатив более чем вдвое, и выбежал вслед за своим подопечным, но увидел только, как Бахадур выехал за ворота и пришпорил коня, жеребец мгновенно перешел на галоп и вскоре скрылся из виду.

Когда Сергей на взмыленном гнедом достиг Москвы, караульные сообщили ему, что молодой татарин на рыжем жеребце уже въехал в город. Он вихрем промчался по улицам. Заводя Мошку на конюшню, увидел там и Златогривого, тот, опустив голову в ясли, мягкими губами подбирал последние зерна овса. Тарлов решил поговорить с татарином, чувствуя свою невольную вину, он желал разъяснить, что не хотел обманом заставить Бахадура нарушить закон его пророка. Однако когда он вошел в комнату, то увидел мальчика, лежащим на койке лицом к стене. Сергей решил, что парень просто притворяется, выждал несколько минут, но Бахадур не шевелился. Рассердившись, капитан повернулся на каблуках и вышел вон, проклиная себя за оплошность, — надо же было налить татарину пива! Замечательная прогулка, дружеское расположение этого странного юноши — все пошло прахом из-за этой глупости.

6

На следующий день Сирин собиралась всеми возможными способами демонстрировать русскому капитану презрение, но времени разжигать свой гнев у нее не оказалось. После обеда появился поручик Шишкин и известил, что царевич желает видеть заложников, за ним следовали слуги, волочившие тюки с платьем. Это были в основном костюмы крымских татар, захваченных в плен во время прошедшей войны. Предназначены они были лишь для того, чтобы придать пышности неброскому виду пленников — так полагалось при аудиенции. Единственной, кому это не потребовалось, была Сирин. Зейна опасалась, что русские не поверят в то, что им действительно выдали любимого сына хана, а потому одета Сирин была даже чрезмерно роскошно. До этого дня Сирин даже не вспоминала об имуществе, положенном в седельные сумки, но теперь приказала принести свои вещи.

Шишкину тоже хотелось представить царевичу татарского князя во всем великолепии. Вид Бахадура его не разочаровал: голубой шелк, алый бархат, драгоценное шитье. Бахадур вновь выделялся из толпы заложников — к явному неудовольствию Ильгура, который выглядел совсем не воинственно, облачившись в длинный турецкий кафтан и тюрбан величиной с тыкву.

Тарлов вошел в комнату в полном вооружении, в свежевычищенном мундире, но рядом с Бахадуром капитан почувствовал себя серой мышью. Он рассердился на себя, но избавиться от этой мысли уже не мог. А появление Кирилина окончательно испортило день.

Сергей доставил заложников в Москву, а потому именно за ним было право предъявить их царевичу, но Кирилин свой шанс уступать не собирался. Новоиспеченный капитан гвардии внезапно появился в казарме. На нем был новый мундир, сшитый, впрочем, на манер допетровского времени. Желтые сапоги, клюквенный кафтан, серый колпак, отороченный мехом, повторяли форму стрелецкого полка. Этот полк был знаменит тем, что участвовал в двух восстаниях против Петра. Появись Кирилин в таком наряде перед царем — он был бы немедленно разжалован в солдаты, а то и сослан в ссылку, и хорошо еще, если царю под горячую руку не попадешь!

То, что он решился в этом мундире показаться на аудиенции у царевича, говорило о положении дел в Москве более чем красноречиво. Чужеземцы в Немецкой слободе желали царю победы, которая обеспечила бы им процветание, а приближенные царевича, казалось, рассчитывали на поражение русских и надеялись на смерть царя. Не по душе им было то, как железной рукой царь вырвал Россию из Азии и присоединил к Европе.

— Все готово? — спросил Шишкин и поглядел при этом на Кирилина.

— Мы готовы. — Тарлов тоже не намеревался оставаться в тени гвардейского капитана.

Кирилин кивнул и сделал знак следовать за собой. Шишкин шел сразу вслед за ним, оттеснив Тарлова в ряды караульных. Ваня с несколькими солдатами, следуя для надежности позади пленников, все видел и буквально сверлил взглядом спину Кирилина, но тот не обращал внимания ни на вахмистра, ни на его явное нерасположение. С гордо поднятой головой он шагал впереди группы с таким видом, будто был царем, а остальные — свитой, которым милостиво разрешено увидеть древнее сердце государства.

Кремль подлинно был городом в городе. Храмы, бастионы и палаты, а между ними проходы, улочки, переулки, площади.

Кирилов и Шишкин, казалось, решили обойти их все, прежде чем пришли с заложниками к Грановитой палате. Больше двух сотен лет великие князья и русские цари принимали в этих стенах послов и просителей. Нынешний царь Москву не жаловал, отдавая предпочтение Санкт-Петербургу, и все же обмершие от страха заложники не могли не чувствовать, какая сила берет начало здесь, в Кремле.

Перед входом в палату караул несли шестеро солдат в мундирах Преображенского полка, командовал ими лично Григорий Лопухин. Увидев заложников и сопровождающих их офицеров, он приказал отдать честь:

— Его высочество царевич Алексей просит подождать, он молится за победу русского оружия и своего отца, царя Петра Алексеевича.

Ожидание томило и сердило Тарлова, но делать было нечего, оставалось стоять перед дверью. Лопухин тем временем завел учтивый разговор, стараясь вовлечь в него и Тарлова, и Кирилина, и поручика.

— Наш друг Олег Федорович, — Лопухин мельком глянул на Кирилина, — рассказывал нам о последней схватке с татарами. Да уж, нелегко вам удалось усмирить этих ребят!

Сергей пожал плечами:

— Это было вовсе не так тяжело. Мы потеряли всего двух человек ранеными — татары сдались почти без боя.

Сирин сейчас больше всего хотелось вцепиться ему в лицо. Да как он смеет так пренебрежительно говорить о ее отце и других воинах племени!

Кирилин же, напротив, высоким слогом хвалил мужество и воинственность эмира Айсары, описывая, с каким трудом удалось взять город.

От прочих заложников Сирин слышала, что воины эмира бросили оружие, едва завидев русских. Похвальба Кирилина лишний раз доказывала ей, что все русские заслуживают только презрения.

— И для чего только ваших гренадеров послали в Сибирь, Олег Федорович! Усмирение степняков — дело кавалерии и казаков, — сказал Шишкин, сокрушенно качая головой.

Кирилин пылко ударил кулаком в грудь:

— Генерал Горовцев приказал нам прибыть для усиления пограничного гарнизона. Восстание угрожало разгореться и принять гигантские масштабы. Под его командованием мы отражали атаки на нашу крепость, а потом перешли в наступление. Степных разбойников, с которыми довелось сразиться Сергею Васильевичу, мы, разумеется, не могли преследовать, а вот со штурмом столь укрепленного города, как Айсары, мои бравые гренадеры справились как нельзя лучше.

Сирин, как и Сергей, почувствовала в его словах немало скрытого яда. Назвав ее народ шайкой степных разбойников, он оскорбил ее отца, а вместе с тем и принизил заслуги капитана Тарлова. Этот изнеженный человек в подметки не годился ни Монгур-хану, ни даже Кицаку. В своем разноцветном платье он больше напоминал крикливого трусливого торговца, которые приходили к ним в селение со сладкими обещаниями на губах и ложью в сердце. Поняв, что невольно встала на сторону Тарлова, Сирин выругала себя.

Загудели колокола Успенского собора, и Лопухин, будто подчиняясь тайному знаку, распахнул перед ними дверь. Вслед за Сергеем Сирин вошла в длинный коридор, дальний конец которого терялся в полумраке. Несмотря на золотой блеск балок и опорных столбов, выглядел коридор довольно мрачно. Не успели они пройти и нескольких шагов, как сбоку отворилась дверь, и Лопухин повел их сквозь череду комнат с низкими потолками, отделанными деревом. Писанные по золоту иконы отражали мерцающий свет лучины, и лица святых казались живыми. На всем пути им встретилось несколько человек: солдаты караула, попы в золотых одеяниях, с длинными бородами и несколько бояр. Знатные мужи, пользуясь отсутствием царя, вновь достали из сундуков длиннорукавные кафтаны и меховые шапки, какие носили еще их отцы и деды.

Поначалу Сирин пыталась считать, сколько покоев они миновали, но вскоре оставила это и только спрашивала себя, не попали ли они в заколдованный дом, где будут блуждать теперь до конца жизни. Наконец они подошли к очередной двери, на этот раз позолоченной, она распахнулась, и за ней оказалась большая зала. Внутри было светло — горели бесчисленные восковые свечи, стены были обиты бархатом и блистали золоченой резьбой, на них красовались картины на священные сюжеты, а потолок был так высок, что у Сирин захватило дух. Зала была пуста, лишь посредине, на маленьком возвышении, стоял позолоченный стул. Лопухин шепотом пояснил, что это царский трон и занять его — значит оскорбить царя и вызвать неминуемо его гнев.

Чуть в стороне от трона стояли двое мужчин: тощий юноша в бежевых штанах до колен и темно-коричневой куртке и священник в черной рясе. Неприметная одежда была обманчива: юноша был царевичем Алексеем, а священник, как пояснил шепотом Шишкин, — его духовный отец.

Оба были так увлечены беседой, что поначалу не обратили внимания на вошедших. Лопухин предупредительно откашлялся — только тогда Алексей Петрович повернулся к нему.

Сирин увидела бледное неподвижное лицо, на котором застыло отсутствующее выражение, царевич, казалось, не очень-то знал, что ему делать с заложниками, и взглядом искал помощи священника. Тот поднял руку для благословения — Сирин уже видела этот жест. Солдаты и офицеры поспешно перекрестились.

Лопухин отдал честь на новый манер, но затем вышел вперед, взял руку царевича и поднес ее к губам:

— Ваше высочество, позвольте представить храбрых воинов, подавивших восстание в Сибири. Это Олег Федорович Кирилин, капитан вашей лейб-гвардии, а там — драгунский офицер Сергей Васильевич Тарлов.

Лопухин произнес имя Сергея мимоходом, так, что это граничило с оскорблением. Майор изо всех сил старался возвысить заслуги своего приятеля Кирилина, и это еще больше разозлило Сирин. Тарлов победил ее отца и покорил племя — такое под силу только герою. С негодяем, подобным Кирилину, отец справился бы без труда.

Усмехаясь, она наблюдала, как Кирилин подобострастно кланялся и целовал руку царевичу. Шишкин тоже согнулся перед этим бледным вялым юношей. Тарлов, выпрямившись, отдал честь так, как предписал солдатам царь. Яков Игнатьев, духовный наставник царевича, наградил его уничтожающим взглядом.

Царевич кивнул, и к нему подвели заложников. Издали он казался высокомерным, но когда Сирин подвели ближе, она заметила, что наследник русского трона дрожит от страха, а водкой от него пахнет так, словно он в ней купался.

Сын царя и будущий повелитель русских, размышляла Сирин, должен быть гордым, благородным и возвышенным, вождем, которого подданные будут уважать от всего сердца. Извинить его могло только то, что русским сейчас угрожают шведы, в таких условиях, думала Сирин, царевич опасается не за державу, а за собственную жизнь. Эта мысль занимала ее и позже, когда закончилась короткая аудиенция и Шишкин отвел заложников обратно в казарму.

Тарлову страх царевича тоже бросился в глаза, но мысли его приняли иное направление. Яковлев, Кирилин и Лопухин сказали и сделали достаточно, чтобы вызвать подозрение, скорее всего, это преступный заговор против царя. Он вспомнил слухи о том, что царь презирает наследника и считает его неспособным управлять страной. Капитан не мог себе представить, что Алексей Петрович своими силами способен подняться против отца. По всей видимости, царевич находился под сильным влиянием духовника, протопопа Игнатьева, а уж этот точно способен спланировать и организовать заговор против царя. Возможно, именно он собрал вокруг царевича офицеров, подобных Лопухину и Кирилину, чтобы с их помощью захватить власть в государстве. Сергей не знал, как ответить на большинство возникших вопросов, но одно было несомненно: следует оставаться начеку и сделать все, чтобы предотвратить любую угрозу России.

Он попытался оценить свои возможности и грустно усмехнулся. Что может сделать простой капитан драгунского полка против таких людей, как Яковлев, Лопухин, Игнатьев, а уж тем паче против самого царевича?

Часть 3

Царь

1

Сирин то и дело вспоминала о блеске золотых куполов, которым встречала их Москва, пока они пробирались по грязной дороге вперед, где, как утверждал Ваня, лежит Санкт-Петербург.

Здесь не было ничего, кроме тумана, он лежал плотной пеленой, позволяя разглядеть, самое большее, голову собственной лошади. Дороги в новый царский город было не видно, ее едва можно было отличить от болота, не спасали даже связки хвороста, обозначавшие путь и закрывающие самые большие выбоины. Сирин надеялась, что Тарлов, возглавляющий колонну, знает путь. Не дай Аллах сбиться с него — эта зыбкая почва поглотит их всех, и никто никогда не отыщет и следа!

Настроение Сирин ухудшилось, когда Златогривый провалился передней ногой в особенно глубокую лужу, теперь она была по уши забрызгана жидкой грязью, вонявшей гнилью и конским навозом. Яростно отплевываясь, она вытирала рот рукавом, но мерзкий привкус во рту не желал исчезать. Желудок подвело.

Сирин жалобно глянула на Ваню, ехавшего рядом с ней:

— Ради Аллаха, ответь, зачем вы потащили нас в эту жалкую землю? Эта земля для демонов, не для людей.

— Ну, людей тут тоже немало. Царь-батюшка об этом позаботился, — ответил вахмистр с такой гордостью, словно сам совершил это чудо, но затем снова нахмурился. — В такую непогоду да по такой грязи спасет только водка! Но все, что было, мы уже выпили, больше до самого Петербурга взять ее негде.

«Если мы вообще до него доберемся», — подумала Сирин, но говорить это вслух не стала, чтобы не привлечь духов. Известно же — стоит только испугаться, и духи тут же собьют тебя с дороги.

Ваня заметил, насколько Бахадуру не по себе, и попытался его успокоить:

— Летом здесь очень красиво, но теперь, осенью, нужно обладать поистине ангельским характером, чтобы чувствовать себя хорошо. — Ваня надеялся, что Бахадур хоть чуть-чуть улыбнется, но тот только грустно усмехнулся в ответ.

Когда еще в Москве Сирин узнала, в какой компании ей предстоит продолжить свой путь, она решила заключить с Ваней и капитаном негласное перемирие. Солдаты, сопровождавшие отряд, ничуть не тревожили ее, но гвардейские офицеры — Кирилин, Лопухин, Шишкин и некоторые другие — пришлись ей не по сердцу. Эти напыщенные грубияны относились к заложникам как к зверям, которым Господь по неисповедимым причинам решил даровать речь. Однако царевичу они прислуживали как рабы, а перед его духовником чуть ли не на брюхе ползали. Сирин твердо была убеждена: ни один татарин так себя вести не стал бы.

Где-то позади вновь послышалась ругань кучера и его помощников, сопровождавших карету наследника русского престола. Роскошная карета, запряженная шестеркой лошадей, то и дело увязала в грязи, так что слугам вновь и вновь приходилось вытаскивать ее. Сирин считала это недостойным воина — вождь должен сидеть в седле и вести своих людей. Но Алексей Петрович вел себя как балованный ребенок, в пути ему все было не так, все не по нраву.

На четвертый день он заболел. Всему отряду пришлось задержаться в какой-то убогой деревушке, ожидая выздоровления царевича. Причиной же нездоровья, полагала Сирин, могла быть только водка — уж чем царевич точно превосходил всех своих спутников, так это количеством водки, которое он ежедневно выпивал. Когда по утрам он поднимался и садился в карету, лицо его было зеленоватым, а вокруг стоял кислый запах перегара.

Ваня указал вперед:

— Если глаза меня не обманывают, то мы уже до парома добрались.

Солдаты авангарда начали останавливаться и спешиваться, из тумана показались черные бревенчатые постройки.

— Драгуны и заложники, ко мне! — В напоенном влагой воздухе голос Тарлова звучал как-то странно.

Когда Сирин подъехала ближе, он все еще сидел верхом, размахивая шляпой, чтобы его легче было заметить, тем не менее собрались заложники не сразу.

— Хотя тут и есть мосты, но во время последнего наводнения почти все их снесло, поэтому лошадей оставим и переправимся на пароме. Не беспокойтесь, за животными уход будет хороший. — Последние слова Тарлов сказал прежде всего Бахадуру. Он единственный из всех заложников продолжал путь на собственном коне и сам о нем заботился, хотя конюхи всегда были наготове.

Кирилин, снова облачившийся в скромный мундир офицера царской армии, крикнул:

— Твой сброд подождет, Тарлов! Сначала переправится царевич и его свита! — Он махнул рукой, чтобы отогнать назад жеребца Сирин.

Конь, расширив ноздри, жадно нюхал темную воду и шарахнулся в сторону при виде Кирилина. Сирин потянулась к плетке, но Тарлов, к тому моменту уже спешившийся, быстро встал между ними.

— Мы вас не задерживаем, Олег Федорович. — Сергей холодно улыбнулся и подтолкнул Кирилина к парому, который как раз показался из тумана.

Сирин с недоверием посмотрела на судно. В степи она переправлялась через реки вплавь или на плоту, но на это громоздкое, бесформенное, полусгнившее творение рук человеческих забираться ей совсем не хотелось. Паром сидел глубоко в воде, казалось, он вот-вот потонет.

— И на этом мы все будем переправляться через реку? — спросила она, наморщив нос.

— А что нам делать? Или ты настаиваешь, чтобы царь прислал за нами один из своих кораблей? — улыбнулся Тарлов.

Сирин обиженно отвернулась, отвела в сторону жеребца и молча смотрела, как к берегу подкатила карета наследника.

Полный сомнения и ужаса взгляд, которым царевич оглядел паром, развеселил ее, послужив хоть малым вознаграждением за все неприятности последних дней. Наследник русского престола, покачиваясь, вылез из кареты, заслонил глаза рукой и закричал пронзительным голосом, что на паром он не пойдет. Судно, по его словам, послал сам царь специально, чтобы утопить сына.

Духовник взял царевича за руку и попытался бережно и осторожно ввести его на борт:

— Ваше высочество, идемте сюда! Я с вами. Батюшка изволит сердиться, если вы к нему не явитесь. Идемте же, не то он сошлет вас туда, где Петербург покажется раем!

— Для чего понадобилось отцу строить город в таком гиблом месте? Когда я стану царем, я велю разобрать его по камню и побросать эти камни в Неву! — Голос царевича звучал все громче, так что теперь его слышали уже все.

Игнатьев извивался всем телом, как раздавленный червяк:

— Не говорите так, ваше высочество! Мне страшно даже представить, в каком гневе будет ваш батюшка, если ему донесут эти слова. Санкт-Петербург для него — святыня.

— То-то и оно, что Петр Алексеевич — антихрист. Кому еще захочется сидеть в этом болоте! — вполголоса проговорил Кирилин.

Сергей решил перевести эти слова в шутку:

— Для ада тут, пожалуй, холодновато!

Кирилин уничтожающе посмотрел на него и зашагал вперед, чтобы уговорить царевича взойти-таки на паром. В лучшие свои дни судно перевозило человек тридцать, сейчас же — едва половину, еще один-два человека, и паром мог перевернуться, да и гребцы были на вид худыми и слабыми. Поэтому свита царевича, в которую входили только самые близкие придворные (вместе с гвардейцами она составляла около полутора сотен человек), переправлялась не один час. Драгунам и сибирским заложникам оставалось только стоять на берегу и ждать — вблизи переправы не было ни гостиницы, ни кабака.

Когда начало темнеть, Ваня подозвал мальчишку, который уже несколько часов крутился неподалеку, разглядывая солдат:

— Эй, сынок, ты, случаем, не знаешь, где тут поблизости можно купить бутылку водки?

Лицо мальчишки расплылось в улыбке:

— У нас дома есть водка, господин. За пару копеек… — Мальчик, не договорив, протянул ладонь. Ваня отсчитал монеты, и тот, довольно кивнув, исчез в зарослях.

Сергей укоризненно покачал головой, глядя на своего вахмистра:

— Не слишком ли ты торопишься, друг мой? Что мешает этому малому сбежать, забрав деньги?

— Пусть только попробует! — угрожающе сказал Ваня, хотя понимал, что найти мальчишку в таком месте нет ни единого шанса. Но он не разочаровался — мальчик вернулся с кувшином и пузатой кружкой, которую он умело наполнил. Вахмистр недоверчиво принюхался, опрокинул кружку в себя и зашелся в приступе кашля.

— Вот это вещь, черт бы ее побрал! Хотите глоточек, Сергей Васильевич?

Сергей тоже понюхал жидкость, но покачал головой:

— Нет! И даже не уговаривай меня это пить — такой отравой даже сибирские казаки побрезгуют!

— Я думал, вы смелее, капитан! — Ваня налил себе еще кружку, выпил и передал посуду следующему драгуну. Солдаты были не столь щепетильны, как их командир, и от водки не отказывались. Посудина оказалась вместительной — драгуны выпили уже по две кружки, а на дне еще что-то плескалось, остатки решили отдать заложникам. Ильгур и его друзья успели здесь первыми — прочим досталось только по маленькому глоточку. Один из заложников, чтобы не делиться с последними, жадно схватил кружку и сделал огромный глоток. На мгновение он вытянулся и застыл, словно аршин проглотил, потом захрипел, закашлялся, словно задыхаясь, и наконец выплюнул что-то темное. Это оказался кусок воблы, который, видимо, упал в кружку, пока мальчик наливал водку.

Ваня хохотал так, что на глазах у него выступили слезы.

— А ты не жадничай! Тебе мама разве не говорила в детстве: сначала откуси, потом запивай.

— Не забудь еще прожевать! — ехидно прибавила Сирин. Ей случившееся казалось естественной расплатой за жадность, она жалела лишь о том, что не каждый, кто прикладывался к водке, тут же давился рыбой.

— Эй, друзья, паром подходит, скоро мы увидим царя! — Тарлов указывал на судно, неуклюже причаливавшее к топкому берегу. Вместе с Ваней, двумя драгунами и большей частью заложников он взошел на борт, остальные остались ждать следующего рейса под охраной нескольких солдат.

Отплыв от берега, паром окунулся в густой туман. Сирин с содроганием спросила себя, как рулевой собирается ориентироваться. На суше дорогу в грязи намечали вязанки хвороста, теперь же мир состоял только из воды под днищем парома и сырого мутного воздуха вокруг. Перевозчик же, однако, ловко работал рулем, выбирая путь в сгущающихся сумерках, успевал еще и пошучивать, пока двое парней на веслах упирались, выбиваясь из сил:

— Когда бы не туман да не ночь, вы бы уже и Петропавловскую крепость увидели — вон там, слева. А впереди — дворец, который князь Меншиков для себя единолично выстроил — на отдельном острове. А неподалеку и царский домик! — Он сказал это таким странным тоном, что Сирин встрепенулась и подвинулась поближе к носу суденышка, она жадно уставилась на огонек, вспыхнувший высоко в воздухе и расколовший сгустившуюся тьму. Впереди показался берег, на котором ютился небольшой домик. Сирин сама не знала, что ожидала увидеть — может быть, дворец, как в Кремле, или что-то подобное, но уж, во всяком случае, никак не обычный деревянный дом, похожий скорее на постройки Немецкой слободы, чем на русские избы.

Паром причалил, крепко ударившись о покосившиеся мостки, так что Сирин едва не полетела кувырком, но Тарлов крепко схватил ее за плечо — только благодаря этому девушка не свалилась в холодную серую воду. Он с улыбкой кивнул на паром:

— Эта штука порой брыкается, как норовистая лошадь. Нужно держаться крепче.

— Или позаботиться, чтобы тебя кто-нибудь держал, — добавил Ваня.

— Спасибо, — пробормотала Сирин. Прозвучало это недружелюбно, и она пожалела, что так вышло. Сергей Тарлов оказался хорошим попутчиком: он всегда заботился, чтобы заложников в пути хорошо кормили, однако Сирин ничего не могла с собой поделать — туман, сырость, постоянно хмурое небо и грязь под ногами не улучшали настроение. Она взглянула на Ильгура и прочих заложников — подхватить их было некому, и от толчка они повалились прямо на скользкие палубные доски. Сирин перелезла через борт и по шатким мосткам пошла к берегу, радуясь, что переправа на неверном суденышке все же завершилась успешно. Ощутив под ногами твердую почву, она поклялась себе никогда в жизни больше не ступать на борт парома. Царь выстроил себе дом на острове — он, наверное, был еще большим безумцем, чем его подданные. Конечно, Москва не была лучшим местом на земле, но там все же можно было жить — не то что в этом краю сплошных болот, куда и верхом-то не доехать.

На берегу горел огромный костер, вокруг него стояло несколько скамеек. Двое солдат, гревших руки над огнем, подозрительно оглядели прибывших. Немного помедлив, один вскочил, побежал к дому и забарабанил в дверь:

— Матушка, сибирские заложники прибыли!

Вскоре дверь распахнулась, и на крыльце показалась высокая статная женщина в широком платье и длинном шерстяном плаще. Хоть и не красавица, она была довольно видной, разве что, на взгляд Сирин, чересчур полногруда.

— Подложи дров, Иван! Гости наверняка захотят погреться! — приказала она солдату и повернулась к Сергею: — Простите, капитан, если вам придется подождать немного. У царя важная беседа с сыном. Думаю, вы не откажетесь от рюмочки водки и миски супа?

При слове «водка» Ваня до ушей расплылся в улыбке:

— Да уж, против глоточка беленькой и тарелки борща мы ничего не имеем. Да, Сергей Васильевич?

Женщина усмехнулась и пригласила гостей к огню, сама же ушла в дом.

Сирин, как обычно, села поодаль, Остап примостился рядом. Ваня, надеявшийся, что ему перепадет лишний стаканчик водки, от которого Бахадур наверняка откажется, тоже уселся поблизости.

— Что это за женщина? — спросила Сирин негромко.

Ваня наморщил лоб — объяснять татарину, кем приходится царю Марта Скавронская, казалось ему делом непростым. Не так давно царь дал ей имя Екатерина и сделал своей любовницей.

— Ну, это, так сказать… одним словом, она царю вроде как жена…

— Русская царица? — Сирин она представлялась совсем другой, полной достоинства, в роскошном наряде. А эта женщина была похожа на крестьянку.

— Ну, не совсем чтобы царица… — Ваня сморщился, будто у него внезапно заболел зуб.

Но представления Сирин о дозволенном отличались от идей русских:

— Значит, одна из младших жен?

— Единственная младшая жена. — Ваня откашлялся и вспомнил о царице Евдокии. Она уже несколько лет, пусть и не по доброй воле, жила в монастыре, так что Петр и впрямь мог считаться кем-то вроде холостяка или вдовца. Сирин хотела продолжить свои расспросы, но тут на крыльце опять показалась Екатерина, она несла большой кувшин и несколько стаканов, которые у нее тут же разобрали.

Екатерина подошла к скамье, где сидели Сирин, Остап и Ваня.

— В твоем возрасте водки не полагается, — строго сказала она Остапу, который сразу расстроился. — Да и тебе, — обратилась она к Сирин, — лучше бы не наливать.

— Стаканчик только, матушка! — взвыл жалобно Ваня, надежды которого на лишний стакан таяли на глазах. Екатерина оценивающе глянула на Сирин и усмехнулась, догадавшись, почему так хлопочет старый вахмистр:

— Ну разве что стаканчик. Но больше ни-ни! — Она налила два стакана и поставила их перед Ваней. — А у этого мальчика ума больше, чем у большинства из вас.

— Вот-вот, я тоже всегда это говорю! — поддакнул Ваня, разом опрокинув в себя оба стакана. Водка горячо прошлась по его внутренностям, он шумно выдохнул и сказал с признательностью:

— Вот это водка у тебя, матушка! Ой, как хороша, мертвого подымет!

— Твоими бы устами… Столько солдат проклятые шведы положили, а нам сейчас так людей не хватает.

Сирин почувствовала неподдельную заботу Екатерины и о русском государстве, и о своем возлюбленном. Царица налила Ване еще стаканчик:

— Выпей за здоровье царя, милый!

— Матушка, да если б ты тысячу стаканов налила, я бы их все за Петра Алексеича выпил! Да пребудет с ним Господь и все святые! — Ваня поднялся, вытянулся по стойке «смирно», одним глотком выпил и со всей силы швырнул стакан в огонь.

— За царя, ребята, и за город Санкт-Петербург! — Возглас его прокатился над островом, в ответ из тумана отозвалось множество голосов.

В это время две служанки приволокли с кухни огромный котел супа и начали раздавать миски. Надзирала за ними приземистая полноватая женщина лет сорока, довольно еще привлекательная. Сирин получила похлебку и недоверчиво принюхалась к ней.

Екатерина, стоявшая невдалеке, заметила это и улыбнулась понимающе:

— Поешь, это не борщ, а уха — суп из рыбы. Попробуй, не бойся, это вкусно.

Сирин взяла ложку, которую сунула ей одна из служанок, и начала есть. Суп был горячим и очень вкусным, а кроме того, наверняка там не было свинины. Она жадно принялась за еду, но тут заметила, что старшая служанка пристально смотрит на нее. Сирин перестала есть и поглядела на женщину, та сразу же отвернулась, подошла к Сергею и спросила тихонько:

— Простите, капитан, давно ли вы знаете того вон молоденького татарина?

Сергей покачал головой:

— Пару месяцев всего. Я взял его отца в плен, и мальчишку выдали заложником.

— И что вы о нем знаете? — Женщина говорила тихо, но со страшным напряжением, умоляюще сложив руки.

— Да ничего почти. Зовут его Бахадур, сын Монгур-хана, парень себе на уме.

— А мать его кто? Судя по лицу мальчика, она наверняка русская.

Сергей пожал плечами:

— О матери мне ничего не известно. Кажется, она любимая жена хана, а ее брат — правая рука Монгура.

Женщина с досадой ударила кулаком по ладони.

— Простой татарчонок. А я уж надеялась… Он так похож на русского, хоть и одет не по-нашему. Не обращайте внимания, капитан, забудьте мой вопрос!

Она вернулась к котлу и привычно оглядела гостей — все ли сыты. Тарлов заметил, что взгляд ее то и дело останавливался на Бахадуре, так что и сам он невольно принялся его разглядывать. Парень и правда не совсем похож на азиата, да и вообще очень пригож даже для русского. Еще года два-три — и девки ему прохода не дадут, за одно приветливое слово такого красавчика любая чем угодно пожертвует. Мысль эта Сергея почему-то рассердила, и он едва подавил желание встать и заговорить с мальчишкой. Больше всего ему хотелось сломать ту неприступную стену, которой окружил себя Бахадур. Насколько мог, он попытался отогнать от себя это глупое чувство и попросил у Екатерины еще водки.

Царская фаворитка проницательно глянула на него:

— Что-то неладно, капитан?

Сергей покачал головой:

— Это пройдет, матушка. Единственная забота — слишком уж мало мне известно о передвижениях шведов. Я долго был в Сибири, да и в Москве никто ничего не знает. Войска Карла, может, всего в нескольких верстах отсюда, а мы и не знаем ничего.

— Ну так близко они точно не подойдут. Но может случиться, что они уже у самых границ государства. Даже если и так — у царя есть такие люди, как вы.

Похвала Сергею польстила, глаза его воинственно блеснули:

— Шведы дойдут до Москвы только по нашим трупам, матушка. В этом я клянусь!

— Поклянитесь лучше, что вы их разобьете и вернетесь невредимым, — возразила она.

Сергей кивнул и посмотрел на женщину, которая завела расспросы про Бахадура:

— Прошу прощения, не скажешь ли, матушка, кто эта женщина?

Екатерина недоверчиво прищурилась:

— Признаю, Марфа Алексеевна и впрямь еще довольно хороша. Однако ж для вас, капитан, думается мне, старовата. Или надеетесь стать родственником царя? Хотите сделать карьеру?

Сергей залился краской:

— Неправда твоя, матушка! Я о таком и не помышлял! Я потому спросил… А, ладно, забудь! — Он так сжал стакан, будто хотел раздавить его, и выпил одним глотком. Екатерина с охотой осталась бы еще поговорить с молодым офицером, он был хорош собой, а в разговоре учтив, но в эту минуту в доме раздался громовой голос царя, призывавшего свою милую. Петр любил ее от всего сердца, но в нынешнем расположении духа все казались царю врагами, так что давать ему лишнего повода для ревности не стоило. Екатерина вскочила и быстро заговорила, то и дело поглядывая на дверь домика:

— Марфа — дальняя родственница Натальи Нарышкиной, матери царя. Во время восстания стрельцы убили почти всю ее семью, а тех, кто уцелел, они увезли в Сибирь и там уж покончили с ними.

Сергей почувствовал, что Екатерина не простит ни сводной сестре царя, ни ее окружению того, как когда-то обходились они с Петром и его родными. Такая же судьба, как Марфу Алексеевну и ее родных, постигла тогда и многих других людей, оказавшихся на пути Софьи. Но и нынешний царь, сев на престол, ссылал своих недругов на восток, за Урал, и следующий будет делать то же самое.

Но думать об этом Сергею не хотелось, и он снова взглянул на Екатерину:

— Спасибо, матушка! Жалко мне эту женщину, она понадеялась на чудо, но чудеса в наше опасное время случаются нечасто.

Екатерина задумчиво поглядела на Сирин:

— Думаете, этот татарин ей кого-то напомнил? Мальчик и впрямь не похож на дикого кочевника, на вид — вполне цивилизованный человек. Из-за этого, видно, Марфе и почудилось что-то.

Напоследок она плеснула ему еще водки и торопливо удалилась. Тарлов доел суп и направился к Бахадуру, но присел рядом с Ваней:

— Дивный вечер-то какой. Да, дружище, сколько раз мы так с тобой сидели, со стаканами в руке, под звездами…

— Которых нам из-за проклятого тумана сегодня не увидеть, — хмыкнул вахмистр.

— И в этом городе наступят времена, когда небо будет ясным. Знаешь, я ведь иногда даже по степям тоскую… — Сергей глубоко вздохнул и снова помрачнел. Говорить никому не хотелось, но все четверо чувствовали какие-то внезапно возникшие невидимые узы, соединявшие их. Сирин вынуждена была признаться себе, что пленение принесло ей не только горести, но и радостные минуты — вот как сейчас. Она смотрела на огонь, с треском пожиравший сухие поленья, вдыхала ароматный дым и чувствовала себя на удивление спокойно.

Яростный крик, донесшийся из-за стены домика, нарушил воцарившуюся тишину:

— Я хочу, чтобы мой сын оправдал мои надежды и помог мне спасти Россию! А ты идешь на поводу у первого встречного и малодушен настолько, что готов отдать эту землю шведам! Кто наплел тебе, что эти территории захвачены незаконно? Это древние русские земли, ими владел еще Рюрик! Потом Ингерманландия отошла к Новгороду, после — Московскому княжеству, шведы появились здесь во времена смуты, никак не раньше.

Ответа Сирин не разобрала, но поняла, что царю с сыном вместе не ужиться.

2

Лицо царя было красным от гнева. С проклятьями выгнав из дома сына, он едва перевел дух и приказал Екатерине позвать проклятых татар. Сирин оказалась в самой середине толпы перепуганных заложников, сбившихся в кучу, словно овцы. Перед ними возвышался высоченный мужчина с удивительно маленькой головой, глазами навыкате и поджатыми губами. В запятнанном темно-коричневом кафтане с кожаными нашлепками на локтях, болтающихся панталонах и грязных туфлях Петр похож был на кого угодно, только не на владыку Руси. На руках его бугрились мышцы, как у крестьянина, в перепачканных пальцах царь сжимал кисточку, сзади виднелась размалеванная деревянная доска. Щека его была измазана в краске — казалось, царя наискось ударили саблей. Сергей отдал честь:

— Ваше величество, Сергей Васильевич Тарлов прибыл в ваше распоряжение! Со мной — сибирские заложники. Готов выполнить любое приказание.

Царь раздраженно кивнул:

— Свои речи прибереги для генералов, нет у меня времени для такой чепухи. Так вот они, сибиряки, которых вы изловили? Хорошая работа! — Он зашагал перед кучкой заложников, внимательно изучая их лица. В руке царь по-прежнему держал кисточку. Остап прижался к Бахадуру как можно теснее, стараясь укрыться от царского взора. Ильгур, обычно не скупившийся на рассказы о своих подвигах, прикрыл лицо рукой и попятился от Петра, как испуганный зверек. Сирин же, напротив, вид русского царя показался скорее любопытным, а не пугающим.

Петр Алексеевич был самым высоким человеком, которого она видела. Когда он остановился перед ней, Сирин пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо. Его взгляд буквально парализовал ее; даже будь у нее кинжал, она не смогла бы вытащить его, не то что ударить.

— Они надолго обеспечат мне мир с азиатами. Но у меня нет никакой охоты кормить бездельников, этим парням придется отработать стол и кров. Мы запишем их в солдаты, Тарлов, сражаться им не привыкать.

Царь говорил так быстро, что за ним не поспевала даже Сирин. Прочие заложники, говорившие по-русски хуже ее, и вовсе разбирали только отдельные слова, но смысл дошел до каждого. Им придется сражаться на стороне того, кто разлучил их с семьями и народом. А опасался царь только одного врага — шведов. Значит, им придется встретиться с этими северными чудовищами, про которых драгуны рассказывали всякие ужасы. По рассказам, шведы захватили уже целые страны и покорили не один народ.

Сирин так разозлилась, что оцепенение ее прошло и вернулось былое мужество, ей хотелось крикнуть царю в лицо, чтобы тот отправлялся воевать сам, если ему так хочется, а ее и других заложников отпустил бы с миром. Но один взгляд на Петра заставил девушку проглотить тираду: его рот был перекошен от ярости, а правое веко нервно подергивалось.

Прежде чем Петр вымолвил еще хоть слово, к нему подбежала Екатерина. Обняв царя, она горячо зашептала:

— Успокойся, батюшка! Распалил тебя недостойный сын, но не срывай гнев на этих несчастных.

Петр Алексеевич опустил голову ей на плечо и тяжело вздохнул. Нервная судорога утихла.

— И то правда! Знаешь ли, ноша, которая лежит на моих плечах, порой пригибает к земле. Что будет с Русью, если оставить ее и дальше прозябать в болоте дедовских обычаев? А в это время Швеция, Англия, Франция увенчают чело победным лавром.

— И ты однажды окажешься увенчанным венком победителя. Поверь мне! — продолжала Екатерина.

Слова ее, казалось, мгновенно улучшили настроение царя. Петр расхохотался:

— Знаю я, зачем взял тебя к себе, Катенька! Ты не только радуешь меня по ночам, но и днем поднимаешь мне настроение, когда я падаю духом. — Он бесстыдно и сочно поцеловал ее, потянувшись рукой к аппетитной груди.

— Иди ложись, милая! Я скоро приду, готовься. — С этими словами царь снова повернулся к заложникам. Взгляд его сохранял еще строгость, но уже без гнева, а насмешливая улыбка смягчилась. — Ваши отцы отдали вас мне, так что теперь я ваш господин и волен решать о вашей жизни. Служите мне хорошо, и вы не пожалеете! — Он замолчал, словно ожидая ответа, но заложники молчали. Тогда царь посмотрел на Тарлова, который оставался стоять навытяжку, не отваживаясь двинуться с места: — Парней этих мы разделим и припишем к разным полкам, отныне они не заложники, а солдаты русской армии. Вон тот, — он указал на Остапа, который продолжал прятаться за спиной Сирин, — отправится в Кадетское училище. Мальчишку надо сначала научить читать и писать. У меня в армии и так чересчур темного мужичья. Хоть один из вас умеет читать?

Один из заложников несмело поднял руку:

— Прости, великий хан, я выучен разбирать письмена Корана.

— Но не русский! — Это прозвучало как ружейный выстрел. Татарин сокрушенно покачал головой. А царь продолжал: — Кто-нибудь знает хоть какие-то русские буквы? Кто скажет, что значит эта надпись? — Он указал на доску, над которой работал.

Заложники в страхе подались назад, так что Сирин внезапно оказалась перед царем лицом к лицу. Петр усмехнулся:

— Хочешь сказать, что ты умеешь читать?

Сирин передернуло от испуга и негодования. Мать когда-то показывала ей письмена своего народа, но со времени ее смерти прошло столько лет. Сирин почти все забыла. Но от страха внутри у девушки будто что-то щелкнуло, и неведомые знаки вдруг обрели смысл. Она начала читать, слегка запинаясь:

— Святой Никодим, изготовил Петр Романов.

Если бы даже Сирин отвесила царю добрую пощечину, он не мог бы выглядеть удивленнее. Петр уставился на нее, озадаченно почесывая коротко стриженный затылок, а затем расхохотался:

— Клянусь всеми святыми, парень не дурак! Катенька, принеси водки! Я хочу с ним выпить!

Сирин с отвращением наморщила нос:

— Я не пью водки!

Ваня пораженно крякнул и зашипел у нее над ухом:

— Господи, Бахадур, ты спятил, не иначе! Если царь обращается к тебе лично, это приказ!

Вместо ответа Сирин скрестила руки на груди и воинственно поглядела на Петра. В ту же секунду она почувствовала, как кто-то дотронулся до ее руки. Сирин обернулась и увидела пожилую женщину, которая надзирала за служанками во дворе.

— Сынок, выпей хоть стаканчик! Царю нельзя отказать! — прошептала она испуганно.

Уверенность Сирин таяла, и она уже начала подумывать, не стоит ли и в самом деле уступить, но гордость не позволила ей сделать этого. Она даже не посмотрела на стакан, который поднесла ей Екатерина, и вернулась назад, к остальным заложникам, жадно пожиравшим стакан глазами, но царь и не подумал оделить всех. Он мрачно глянул на задиристого татарина и выпил оба принесенных стакана, затем кивнул, точно соглашаясь с какой-то пришедшей ему на ум мыслью:

— Ты первый человек, который отказался выпить со мной, парень! Посмотрим, будешь ли ты так же смел и завтра. Уведи его, Тарлов. Завтра утром я хочу видеть вас у причала, где пришвартован «Святой Никодим». — Царь захихикал как мальчишка, который подсыпал сестре в постель настриженного конского волоса и теперь подглядывает, как девчонка ерзает и ворочается от нестерпимого зуда.

3

После бессонной ночи и завтрака, за которым Сирин пришлось выслушать немало упреков, ее вместе с другими заложниками усадили в лодку и повезли вниз по Неве. Ночевали они в огромном, пока еще недостроенном, каменном здании — дворце князя Меншикова. Там не было даже крыши, а сырость и холод не делали ночевку приятной: к утру одеяла оказались совсем влажными, и все же по дороге к реке Сирин поняла, что они еще хорошо устроились по сравнению с рабочими. Бедолаги, возводившие дворец Меншикова, ютились в землянках, кое-как прикрытых ветками, во время дождя их нещадно заливало водой. Они надрывались, работая голыми руками, таскали землю в плетеных корзинах, а то и в полах своих ветхих кафтанов. Теперь Сирин ничуть не удивлялась, что люди эти не желали сменить свою одежду на платье нового покроя, как велел им царь, в таком они много бы не унесли.

Пока они плыли по Неве, им навстречу попался остров, где суетилось несколько сотен рабочих. Ваня, который и сегодня сидел рядом с Бахадуром, махнул рукой в сторону уже почти готового сооружения:

— Это Петропавловская крепость.

Сирин кивнула, не в силах оторвать взгляд от крепости, которая большей частью состояла из земляных валов, укрепленных толстыми бревнами, а пушки на стенах, уставившиеся в небо, выглядели устрашающе.

Одна из четырех угловых башен была достроена только наполовину, и Сирин с удивлением разглядывала массивные каменные блоки, из которых та была сложена. И здесь сотни, а то и тысячи людей ютились в нечеловеческих условиях. Она содрогнулась, когда представила, что царь с легкостью может отправить ее и остальных заложников на подобные работы. В сто раз лучше быть солдатом, даже если в душе все переворачивается при мысли о том, чтобы сражаться на стороне русских.

— Ты, кажется, все же боишься того, что там задумал на твой счет царь? — усмехнулся Ваня. — Тогда не надо было вчера отказываться от водки! От одного стаканчика ты бы не умер, а батюшка Петр Алексеич остался бы доволен. Кто знает, глядишь, и тебя бы послал в Кадетский корпус, стал бы ты царским офицером, поручиком, а то и капитаном, как Сергей Васильевич.

Сирин только фыркнула в ответ, но Ваня, ничуть не смутившись, продолжал. Бахадур в его фантазиях дорос уже до генерала, когда рулевой неожиданно круто заложил руль, так что лодка вильнула в сторону, едва не черпнув бортом воды. Остап испуганно вскрикнул, Ильгур тут же отпустил язвительную шуточку на его счет, хотя и сам побелел как полотно.

Сирин почти не обращала внимания на то, что творится вокруг, она не могла оторвать взгляда от кораблей, показавшихся вдали. Они похожи были на дворцы, покачивавшиеся на волнах, и высоко возносили мачты, упиравшиеся, казалось, прямо в небо. Над самыми большими развевались знамена с крестом из четырех пересекавшихся полос на темном фоне, над другими реяли бело-сине-красные флаги или разноцветные вымпелы.

Вдалеке за ними виднелись парусники поменьше, на которых подняты были белые знамена с голубым косым крестом.

— Это царский флот! Самые большие — фрегаты и корветы, а там вдалеке — галеры. — Сирин следила за Ваней, указывавшим на длинные и узкие корабли с низкими бортами, невысокой мачтой и множеством весел, которые щетинились по бокам. По крайней мере, тут с первого взгляда было видно, как корабли приводятся в движение. Толстобрюхие фрегаты, казалось, перемещались по волшебству.

Лодка их причалила к кораблю с двумя мачтами. Сирин с нескрываемым любопытством разглядывала беспорядочную путаницу канатов, с обеих сторон тянувшихся к верхушке мачты, и перекладины, возвышавшиеся над палубой.

Царь уже стоял наверху, на палубе. Он, казалось, немало забавлялся, видя напуганных степняков, которым возвышавшийся корабль казался воротами в ад.

На носовой части корабля, сбоку, Сирин заметила доску, которую вчера разрисовывал царь, он, наверное, хотел дать имя кораблю и поселить на нем доброго духа, который защитил бы судно.

Петр бросил вниз конец веревочной лестницы и, довольный, наблюдал, как неуклюже и опасливо преодолевали заложники высоту в полтора человеческих роста. Когда наступила очередь Сирин, царь внезапно нагнулся и резко дернул за верхний конец лестницы, от неожиданности она чуть было не сорвалась и судорожно вцепилась в скользкое дерево перекладины. Отдышавшись, Сирин снова медленно полезла вверх. Когда она добралась до поручней, царь протянул ей руку. В первый момент Сирин испугалась, что он собрался столкнуть ее в воду, но Петр крепко ухватил ее за руку и втащил на борт.

— У тебя нервы, как просмоленные канаты, парень! Посмотрим, что ты скажешь, когда в лицо подует морской ветер. — За ночь настроение царя переменилось к лучшему. Он помог взобраться на корабль маленькому Остапу и приказал матросам позаботиться, чтобы заложники поднялись на корабль как можно быстрее. Но нетерпение Петра было еще сильнее: он приказал отдать швартовы, когда последний из заложников, Йемек, только начал подниматься наверх.

Оторвавшись от берега, парусник закачался на волнах. Остап и еще некоторые из заложников, не удержавшись, повалились на палубу. Матросы, у которых татары только путались под ногами, не скупились на ругательства, так что вскоре все пассажиры столпились в кучу на носу корабля. На Сирин матросы тоже покрикивали, но ее оттеснили к корме, где стоял царь. Он был ее главным врагом, и если Сирин хотела исполнить свою миссию, следовало подобраться к нему как можно ближе.

Петр Алексеевич, улыбаясь, встал у руля и прикрикнул на своих людей:

— Ставьте фок, лентяи! Да поживей!

Несколько матросов бросились к передней мачте и ослабили веревки, которыми были обвязаны обе поперечины и какие-то тюки грубого полотна, другие по команде офицера натягивали толстый канат. На какое-то время Сирин забыла о планах цареубийства, завороженная происходящим. Верхнее бревно, оставаясь строго горизонтальным, заскользило ввысь, за ним тянулась трепещущая, наполнявшаяся ветром стена паруса. Корабль побежал быстрее, совсем как маленькие речные суда, когда они плывут вниз по течению. Теперь Сирин поняла: чтобы двигать даже такой большой корабль, не нужно помощи злых духов. Сила ветра, который дул здесь сильнее, чем на суше, несла корабль вперед. Гребцов для этого не требовалось вовсе.

Берега Невы остались позади, корабль вырвался на простор пенистых волн Финского залива. Матросы подняли еще один парус, куда больше первого, который они называли «грот», и еще несколько на самом верху мачты. «Святой Никодим» наклонился набок, так что палуба встала косо и ходить по ней было небезопасно. Сирин удавалось скрывать свой страх, хотя это и стоило ей немалых усилий. Впрочем, когда она увидела, в каком восторге пребывает царь, то поняла, что опасность им не угрожает. Это успокаивало.

Петр, казалось, наслаждался ветром, бившим в лицо и свистевшим в ушах. Заметив взгляд юного татарина, он весело подмигнул ему:

— Такого ты еще не видел, да, малыш?

Сирин покачала головой:

— Ни разу. Это похоже на волшебство.

— Оно и есть! Когда я стал царем, в России не было ни одного корабля, а нынче я готов помериться силами со шведами на море. — Царь явно радовался детскому удивлению Бахадура и восторгу на лице юноши. Когда «Святой Никодим» вышел в открытое море, Петр с живостью стал рассказывать о своих первых опытах на Плещеевом озере, о голландцах Бранде и Тиммерманне, которые обучали его кораблестроению и навигацкому делу. Говоря, он ни на минуту не выпускал из виду обстановку на море. Петр будто помолодел сразу на несколько лет и сбросил с себя груз забот.

Сирин понимала, что в море мысли царя яснеют, он набирается сил.

Когда Петр замолчал, Сирин начала шаг за шагом продвигаться к поручням на корме и наконец ухватилась за них. Из-за качки корабль то поднимался вверх, вырастая над ней, то опускался вниз. Сирин начало слегка мутить. Чтобы отвлечься, она уставилась в серо-зеленую глубину моря. Воздух был прозрачен, и в первый момент Сирин показалось, что она видит землю на горизонте, но потом убедилась, что за берег она принимала далекие облака.

Чуть позже она снова увидела вдали темную полоску, это была земля. Матросы изменили постановку парусов, «Святой Никодим» перевалился на другой борт и прошел мимо маленького скалистого островка.

Сирин немного пугали необъятные морские просторы, и все же путешествием она наслаждалась. Но большинство заложников восторга ее не разделяли, они вздыхали, стонали и ныли. В конце концов несколько дюжих матросов оттеснили их к поручням:

— Будете блевать, так, по крайней мере, кормите рыб. Нечего палубу пачкать! — ворчал один из них, нисколько не проявляя сочувствия к кучке скорчившихся степняков.

— Кто опоганит палубу, сам ее драить будет! — предупреждал другой.

Невольные пассажиры, имевшие самый жалкий вид, даже не реагировали на угрозы. Ваня и оба драгуна, направленные на корабль для охраны пленников, тоже повисли на поручнях с зелеными лицами, проклиная каждый кусок, съеденный за завтраком. Тарлов слегка побледнел, однако при взгляде на Бахадура, очевидно наслаждавшегося качкой, он заставил свой желудок подчиниться. Не мог же он в самом деле потерять лицо перед этим татарским мальчишкой.

Сирин несказанно радовалась тому, что на завтрак ограничилась только хлебом и водой — тошнота быстро прошла. «Святой Никодим» оставлял позади версту за верстой, и Сирин чувствовала себя все уверенней. Она уже без труда держалась на ногах и вскоре отважилась даже пройти на нос, не цепляясь руками за поручни. Глядя на пенящиеся волны, она с наслаждением подставила лицо соленым брызгам. Царь и матросы довольно перемигивались: до сих пор ни одна из сухопутных крыс, впервые попавших на корабль, не держалась лучше, чем этот молодой татарин.

Какое-то время Сирин наблюдала за чайками: жирные белые птицы выписывали круги в небе, а их пронзительные вопли резали уши. Вдруг она заметила на горизонте странное облако: оно то показывалось, то вновь пропадало из виду. Когда нос корабля в очередной раз поднялся на высокой волне, Сирин поняла, что «облако» на самом деле не что иное, как парус такого же корабля. Она обратилась к офицеру:

— А вон там, впереди, тоже корабль царского флота?

Офицер прищурился — бившее в глаза солнце мешало — и начал пристально всматриваться вперед по курсу. Внезапно он обернулся в испуге и бросился к царю:

— Батюшка Петр Алексеич, прямо по курсу парус. Черт меня дери, коли это не проклятые шведы!

— Прими руль! — крикнул в ответ царь. Через несколько мгновений он был уже у передней мачты и проворно карабкался по вантам; забравшись на маленькую площадку на самом верху, он выпрямился и уставился вдаль.

Прямо по курсу виднелись три корабля — расстояние не позволяло еще разглядеть флаги на мачтах. Но видно было, что «Святой Никодим» замечен — корабли взяли курс на сближение. Петр, удерживаясь одной рукой за мачту, другой нервно тер глаза. Отказаться от вооруженного корабля сопровождения было все же неразумно. Царь не знал, на что сильнее досадовать — на свое легкомыслие или на дерзость шведов, осмелившихся появиться в такой близости от Санкт-Петербурга. Он закричал сверху:

— Все по местам! Поворачиваем! Пассажиров загнать в трюм, чтобы не путались под ногами!

Матросы начали сгонять заложников вниз, словно стадо овец. Сирин же, ускользнув потихоньку, добралась до кормы, она не желала быть помехой, но и отсиживаться в темноте и сырости охоты никакой не было. Один из матросов свирепо глянул на нее, но тут его позвал на помощь рулевой — оба всей тяжестью навалились на спицы штурвала, и нос корабля, сначала медленно, а потом все быстрее, стал отворачивать в сторону от вражеских кораблей. Тем временем те подошли настолько близко, что можно было уже различить флаги с желтым крестом на голубом поле. Сирин невольно перевела взгляд на мачты «Святого Никодима», где развевался белый флаг с косым синим крестом. Во время маневра корабль потерял ветер, и флаг беспомощно повис, Сирин это показалось дурным знаком.

Петр Алексеевич, казалось, вовсе не испытывал страха: он торопливо спустился на палубу и взялся за дело, его решительное и яростное лицо подстегнуло матросов лучше всякой ругани. Гафель[5] фок-мачты развернулся, и парус вновь наполнился ветром, но грот по-прежнему полоскался на ветру, как тряпка, — один из матросов в спешке забыл отвязать канат. Офицер бросился исправлять упущение, но парус так резко поймал ветер, что канат просто вырвало у него из рук, свободный гафель повело в сторону.

Царь все свое внимание сосредоточил на неприятеле, и опасность заметила только Сирин. Забыв обо всем, она закричала в голос:

— Ложись, государь, ложись!

Петр инстинктивно среагировал, бросившись ничком, в то же мгновение конец бруса просвистел над его головой так низко, что сбил и шляпу, и парик.

Через секунду царь снова был на ногах. Схватив гафельный канат, он обмотал его вокруг кофель-нагеля[6].

— Эй! Помоги мне выровнять парус! — крикнул он Сирин.

Она словно завороженная подчинилась его приказу. И только когда парус снова наполнился ветром и корабль набрал ход, Сирин вспомнила, что хотела убить царя, а вместо этого она спасла его от нелепой смерти. Но сейчас не время было для препирательств с собой — шведские корабли подошли уже так близко, что можно было разглядеть людей на борту, Сирин кожей чувствовала опасность. Конечно, шведы могли стать ее невольными союзниками, но что-то подсказывало девушке, что на освобождение сейчас рассчитывать не приходилось, в схватке шведы вряд ли будут разбирать, кто русский, а кто татарин, а уж пушкам точно нет разницы.

Раздался громовой взрыв, возле носа первого парусника показалось облачко дыма, ветер быстро развеивал его. Ядро шлепнулось в воду совсем неподалеку от «Святого Никодима», подняв фонтан брызг.

— Привести корабль к ветру! — крикнул Петр матросам, стоявшим на руле, и сам же поспешил на помощь.

В этот момент на палубе показался Тарлов — оставаться внизу было выше его сил. Сжав кулаки, он прищурился на приближавшиеся парусники:

— Эти дьяволы идут к нам! Если не произойдет чуда, дело дойдет до драки!

— Ты чертовски прав, Тарлов! Готовьтесь к абордажу! — крикнул Петр.

На своем корабле Сергей насчитал три дюжины матросов и попытался оценить силы противника, результат не радовал — на любом из трех парусников команда была больше, чем на «Святом Никодиме».

— Ваше величество, заложников тоже придется вооружить, — отрапортовал он.

— Ну так вооружи, — раздраженно кивнул царь. Сергей вновь поспешил вниз. Шведы в это время успели выстрелить еще два раза, но неспокойное море пока оберегало их корабль от повреждений. Одно ядро упало в воду совсем рядом с судном, другое просвистело над палубой, напугав выбиравшихся наверх татар.

Сергей подошел к Сирин и с виноватой усмешкой протянул ей старую саблю:

— Возьми, ничего лучше я не нашел. — По его лицу было видно, что он вспомнил об оружии Бахадура, оставшемся в Санкт-Петербурге.

— Ничего, и это сгодится! — Сирин несколько раз со свистом рассекла воздух, приноравливаясь к незнакомому оружию, и сделала выпад в сторону первого из шведских парусников. На нем хорошо видны были бронзовые жерла пушек, вокруг которых суетились матросы. В любой момент мог прозвучать роковой залп — и «Святой Никодим» пошел бы ко дну.

Вдруг кто-то сзади схватил Сирин за плечи и толкнул ее в сторону штурвала:

— Помоги рулевым! — бросил царь и, не дожидаясь, пока она поднимется на ноги, бросился к одной из шести стоящих на палубе пушек, поспешно зарядил ее и направил в сторону переднего парусника.

Шведы заметили суету на русском паруснике. Ветер донес их хохот и непонятную грубую речь, один из офицеров встал на носу и закричал на ломаном русском:

— Эй, Иван! Кого ты хотеть напугать?! Сдавайся, и тебе не будут страшны ни война, ни твой царь!

Петр сжал губы, прицелился и выстрелил, выстрел был негромким, но с палубы шведского парусника послышались крики. Сирин видела, как фок-мачта вражеского корабля медленно наклонилась, как один за другим рвались удерживавшие ее тросы. Выглядело это так, будто по вражескому такелажу прошлась секира, реи и канаты начали валиться за борт, корабль потерял ход и отстал. Русские ликовали, удачный выстрел царя вселил в них надежду. Однако залп двух других шведских фрегатов охладил всеобщую радость. Затрещало дерево, посыпались щепки, и в парусе образовалась дыра, быстро увеличивающаяся в размерах. «Святой Никодим» замедлил ход. Шведы начали обходить шхуну с обеих сторон, намереваясь, как видно, взять ее в клещи. Петр дал еще один залп, снова целясь в мачту, но промахнулся. Пострадали несколько шведских матросов, которые, держа оружие на изготовку, уже столпились у бортов, готовясь к абордажу. Не обращая внимания на смерть товарищей, остальные моряки стали метать абордажные крючья, пока «Святой Никодим» не оказался крепко привязан к двум шведским парусникам. Тогда матросы гурьбой ринулись на палубу.

Сирин не заметила, как очутилась в самой гуще сражения. Сталь ударялась о сталь, воздух сгустился от проклятий, криков ярости и боли. Порой возгласы обрывались внезапно. Шведы были явно не настроены брать пленных: раненых, даже моливших о пощаде, добивали или выбрасывали за борт. Долговязый матрос с топором в руках пробился к Сирин и размахнулся широко, словно намереваясь срубить дерево. Как во сне, Сирин поднырнула под его руку и сделала выпад. Клинок легко проткнул напрягшиеся мышцы и, видимо, вошел в сердце. В первый момент ярость на лице шведа сменилась удивлением, затем на губах показалась кровь, и он рухнул назад. Сирин застыла над телом, не в силах пошевелиться, — ни разу прежде ей не доводилось убивать человека.

Краем глаза она заметила еще одного шведа, уже заносящего саблю, чтобы раскроить ей череп, но вдруг он медленно осел на палубу. Сзади стоял Тарлов с окровавленным клинком в руках, он безрадостно усмехнулся и вновь ринулся в схватку. Только теперь Сирин осознала, что находилась на волосок от смерти. Собрав остатки мужества, она подняла саблю, чтобы встретить следующего врага.

Силы были явно неравны. Немногочисленных уцелевших защитников «Святого Никодима» шведы загнали на ют, жить им оставалось, по всей видимости, не дольше нескольких минут. Внезапно раздался пушечный залп, заглушивший шум схватки. Сирин услышала, как просвистели в воздухе разлетавшиеся щепки, и обреченно подумала, что «Святой Никодим» вот-вот пойдет ко дну. Но тут высоко над головой она различила обрывки шведского паруса. Вслед за первым выстрелом последовало еще несколько, наконец стало ясно, что приходятся они в корпус шведского корабля.

Команде парусника, фок-мачту которого поразил сам царь, удалось наконец обрезать завалившийся такелаж и перебросить его за борт, но прийти на помощь товарищам они не успели, раздались пушечные выстрелы. Едва глянув на нового противника, рулевой принялся столь отчаянно крутить штурвал, что паруса фрегата заполоскались по ветру.

Шведы на борту «Святого Никодима» оглянулись и окаменели от ужаса: к месту боя приближалась флотилия, насчитывавшая не меньше дюжины галер. Но защитники корабля были так измучены, что даже не попытались воспользоваться заминкой. Шведы стали перебираться обратно на свои суда, матросы резали абордажные канаты, ставили паруса, торопясь отойти подальше от «Святого Никодима».

Петр Алексеевич, весь в крови, стоял на скользкой палубе и наблюдал за врагами, которые спешили воспользоваться попутным ветром, чтобы ускользнуть от галер.

Русские гребцы что было сил налегли на весла, надеясь догнать неприятеля, но царю было видно, сколь безрассудны эти попытки. Он скомандовал прекратить преследование. Оторвав лоскут от рубахи зарубленного шведского матроса, царь вытер саблю и убрал клинок в ножны.

— Это было чертовски тяжело, — подытожил он.

— И то, батюшка. Ничего, с божьей помощью справились! — воскликнул один из матросов и перекрестился. Моряки, кто мог стоять, опустились на колени и с жаром начали благодарственную молитву. Особенно пылко, с напором произносил слова царь — Петр понимал, что сегодня война со Швецией могла завершиться в одночасье. Холодный пот пробирал царя при мысли о том, как торжествовали бы в Стокгольме, узнав о его смерти или пленении. А сын, подумал он, стиснув зубы, подписал бы любой договор о мире, на какие бы уступки ни пришлось идти.

Петр взглянул на небо и истово перекрестился:

— Я знаю, мы победим в этой войне! Господь уготовил России великое будущее!

Он обошел своих людей, похлопал каждого по плечу, поговорил с ранеными, стараясь ободрить их. Затем он приказал скинуть за борт трупы шведских моряков и тех из нападавших, кто был ранен слишком тяжело и не имел шансов выжить. Двоих шведов, которые не успели сбежать, связали и спустили в трюм, они вольются в армаду безымянных рабочих, которые в невских болотах воплощали в жизнь его мечту — Санкт-Петербург.

Сирин чудом избежала серьезных ранений, дело обошлось парой царапин, но от ударов, толчков и столкновений тело у нее ныло, словно в нем не осталось ни одной целой косточки.

От слабости ее колотила дрожь, а оглядев себя, она с ужасом заметила, что вся одежда ее залита чужой кровью. Желудок, так хорошо переносивший морское путешествие, скрутило винтом, и ей пришлось собрать все силы, чтобы сохранить вид победителя. Больше всего она мечтала забиться куда-нибудь, где нет ни души, смыть с себя грязь и пот и поскорее забыть ужас схватки. Сирин вцепилась в поручни и уставилась на серые волны, где время от времени, ударяясь о борт, покачивались трупы, над ними с криками носились чайки. По щекам Сирин побежали слезы. Тут кто-то заслонил солнце — повернув голову, она увидела рядом с собой Сергея. Он тоже был весь в крови, а левая рука его располосована ударом сабли.

— Надо перевязать рану, Сергей Васильевич. — Сирин сама не понимала, откуда взялись у нее силы говорить так спокойно.

— Сейчас перевяжут. Сначала я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

Он протянул руку, коснувшись длинной прорехи, которую вражеский клинок проделал в кожаном рукаве ее кафтана. Рука его находилась в опасной близости от груди Сирин, и девушка резко отстранилась:

— Все хорошо!

Это прозвучало так сердито, что Сергей отдернул руку и вздрогнул. Заметив это, Сирин тут же попыталась как-то смягчить свою резкость:

— Я еще не поблагодарил тебя. Ты спас мне жизнь.

— Как и ты — мне, — прозвучал у нее над ухом голос царя.

Царь обнял ее за плечи, развернул к себе лицом и прижал к груди, потом звучно расцеловал юного татарина в обе щеки.

4

Царь умел использовать драматизм ситуации: чудесное спасение от шведов в последний момент он намеревался отпраздновать как триумф русского флота. Петр приказал не приводить их доблестный корабль в парадный вид, а прибыть в порт как есть — с пробитыми бортами, порванными парусами и палубой, залитой кровью. Уже на подходе к устью Невы корабль в честь победы украсили флагами. Когда шхуна причалила к деревянному пирсу, русские военные суда, голландские и английские корабли, пришвартованные в Санкт-Петербурге, дали залп из пушек, приветствуя царя.

Петр сбежал по сходням в окровавленной одежде, с обнаженной саблей в руке. За ним следовали несколько матросов, они волокли связанных шведов — символ одержанной победы. Князь Федор Апраксин, губернатор Санкт-Петербурга и гросс-адмирал Российского флота, встречал царя на пирсе.

Сирин ожидала увидеть, что боярин поклонится царю, а то и вовсе падет на землю, но все происходило иначе. Царь остановился перед Апраксиным, вытянулся по стойке «смирно» и салютовал клинком, на котором темнела засохшая кровь:

— Ваша милость! Капитан Петр Романов честь имеет доложить: шхуна Его величества «Святой Никодим» приняла участие в схватке. При поддержке первой северной галерной эскадры три шведских фрегата обращены в бегство.

— Отличная работа, Петр Романов! За это вы будете награждены. — Апраксин похлопал Петра по плечу, будто тот был простой офицер, а затем приказал подвести пленников.

Сирин повернулась к Тарлову:

— Что это значит?

Сергей положил ей руку на плечо:

— Царь любит выступать в роли подчиненного, любит, когда эти якобы командиры отмечают его успехи.

Это на первый взгляд странно, но с другой стороны, понятно — если Петр Алексеич совершит действительно великий подвиг, как наградит он сам себя?

Сирин почти не слышала слов Тарлова — его прикосновение будто приковало ее, пришлось взять себя в руки, чтобы не оттолкнуть капитана. После схватки со шведами Тарлов явно считал Бахадура боевым товарищем, и Сирин понимала, насколько она перед ним в долгу. А тихий голос в голове все время нашептывал, что лучше было бы ей пасть от руки шведа, тогда русские похоронили бы и Бахадура, и его тайну, сохранив память о нем как о доблестном воине. Но судьба была к ней не так милостива.

Царь вытолкнул Бахадура вперед:

— Обратите внимание на этого юного татарина, ваша милость! Именно он первым заметил врага, а его осмотрительность и хладнокровие спасли мне жизнь. Не могу выразить, как я ему обязан.

Глаза Апраксина расширились от ужаса. Несмотря на залитую кровью одежду Петра и повязку на предплечье, он даже представить не мог, что царь был близок к гибели.

— Смелый парень! — наконец произнес он и пожал Бахадуру руку.

После этого царь подтолкнул вперед и Тарлова:

— Осмелюсь доложить, этот драгунский офицер тоже сражался весьма отчаянно. Ваша милость наверняка вспомнит его. Это тот самый юный прапорщик, который после битвы под Нарвой добрался до лагеря под Новгородом, стоптав сапоги, но не бросив полкового знамени.

Сергей покраснел от гордости, что царь после стольких лет еще помнит его, и от стыда — позорное бегство и отступление почти без боя не давали ему покоя с того самого дня. Он отдал честь Апраксину, хотя благодарность его более относилась к царю, и лукаво улыбнулся:

— Если ваша милость еще раз увидит, как я возвращаюсь со знаменем, будьте уверены — это захваченное знамя врага.

— Если бы нам повезло сегодня чуть больше, мы захватили бы и знамя. Наши галеры подошли к одному из фрегатов чуть ли не вплотную. — Царь похлопал Сергея по плечу и выжидательно поглядел на Апраксина: — Что ж, ваша милость, разве наша победа — не повод для праздника? Когда еще найдется столько резонов поднять по рюмке с водкой и выпить за здоровье Его царского величества!

Сирин устала размышлять над тем, почему русский царь ведет себя так странно, вот и сейчас говорит о себе, словно о другом человеке. Однако она вынуждена была признать, что против воли восхищается Петром. Ей захотелось расспросить Тарлова о русском царе, но вдруг она вспомнила, что царь собирался записать ее и прочих заложников в солдаты, а значит, Сирин придется распрощаться с Сергеем. От этой мысли сердце почему-то стало тяжелым и гулким. Так или иначе она привыкла к постоянному присутствию русского офицера, ей будет не хватать его. И, несмотря ни на что, он был той ниточкой, которая связывала ее с далекой родиной.

«Он всего лишь ненормальный русский, такой же, как все остальные», — убеждала себя Сирин, но истребить болезненное чувство в груди до конца так и не удавалось. Если бы это было возможно, она забилась бы в какой-нибудь темный уголок, погрузившись в свои невеселые раздумья, но Петр Алексеевич не отпускал ее от себя. Сирин сама не поняла, как это произошло, но вот она, едва приведя себя в порядок, сидит рядом с царем в лодке, направляющейся ко дворцу Меншикова. Во главе пестрой компании ее ввели в украшенный зал и посадили на почетное место — рядом с царем, занимать которое могли только его приближенные или хозяин дома.

Снаружи было еще светло, но в помещении пылали сотни свечей. Свет отражался в хрустальных люстрах, переливался на позолоченных стенах, играл в стеклянных кубках и графинах, стоявших на длинном столе. Золотые статуи в изукрашенных стенных нишах казались живыми, в основном это были скульптуры мальчиков или бородатых мужчин с выпуклыми мышцами.

Изображения были настолько реалистичными, что казалось, они вот-вот сойдут с постамента. В других нишах стояли женские фигуры с пышной грудью и округлыми бедрами, срам свой они прикрывали ладошкой или тканью, которая казалась прозрачной, хотя была высечена из камня. На стенах было развешано множество картин: портретов, выполненных с таким искусством, что изображения будто наблюдали за гостями, и батальных сцен, где до мельчайших деталей выписаны были доспехи и оружие.

Все это великолепие пугало Сирин, равно как и мысль о том, что она восседает по правую руку от царя. Свои запачканные кровью лохмотья Петр носил как парадное платье. Слева от него сидела Екатерина, сменив крестьянский наряд на белое шелковое платье, обнажавшее ее пышную грудь почти до неприличия. Царю это зрелище, видимо, доставляло удовольствие — ничуть не стесняясь, он нагнулся и сочно чмокнул ее прямо в волнительное декольте.

Среди гостей было немало дворян и офицеров, которых Сирин с интересом разглядывала.

— Ну, начинаем! — крикнул Петр.

В зале появилось множество слуг в одинаковых ливреях. На золотых подносах они вносили все новые и новые блюда, предлагая их сначала царю, затем Екатерине, а сразу после них — Сирин. Она недоверчиво разглядывала незнакомые кушанья, украдкой принюхиваясь к ним и жалея, что Сергея нет рядом, он рассказал бы, в какое блюдо кладут свинину или свиной жир. К сожалению, между ней и Тарловым села Марфа Алексеевна — как мимоходом узнала Сирин, она была дальней родственницей матери царя и наперсницей Екатерины.

По знаку Петра к столу приблизились слуги, которые откупорили стоявшие на столе бутылки и налили гостям водки. Сирин сморщилась и хотела уже отодвинуть бокал, но Марфа Алексеевна успела ее остановить.

— Пей без опаски. Я приказала налить тебе воды, — прошептала она.

Сирин на всякий случай осторожно понюхала налитую жидкость и действительно не почувствовала мерзкого водочного запаха, всегда вызывавшего у нее тошноту.

Царь рывком поднялся и высоко поднял бокал:

— За Россию! За то, чтобы эта война только укрепила наши силы! — провозгласил он.

С шумом встав, гости выпили.

Слуги заторопились снова наполнить бокалы.

Сирин с благодарностью кивнула своей соседке и тут же задала себе вопрос: известно ли царю об их маленьком секрете. По озорному взгляду Екатерины она заключила, что, по меньшей мере, младшая жена Петра причастна к «заговору».

Царь, князь Апраксин и прочие знатные русские мужи не скупились на речи. Дамы подхватывали тосты с тем же восторгом, что и матросы «Святого Никодима», и Ваня с отрядом драгун — их усадили на дальнем конце стола. Татары тоже не отставали в питье, однако сидели молча, разглядывая свежие повязки, у многих на тряпицах уже проступила кровь. Они сражались вовсе не так доблестно, как рассчитывали царь и Тарлов, и двоим из них никогда уже не увидеть родной степи. Смерть Йемека не тронула Сирин — он был трусом, способным при случае на предательство. О другом же она крепко сожалела — это был один из тех двоих, кто в Москве пытался защитить ее и Остапа. Сам Остап, по Ваниным рассказам, сражался весьма храбро: троих шведов он ранил, а одного убил. Мальчик светился от гордости и поднимал бокал при каждом тосте. В первый раз ему действительно дали водки, затем, по приказу Екатерины, наливали только разбавленное вино.

Вскоре воцарилось возбужденное веселье, гости славили удачу царя, которая даже в этой, казалось, безвыходной ситуации позволила ему уйти от шведов.

Сирин же ощущала себя все более жалкой и несчастной, ей хотелось спрятаться где-нибудь и побыть одной — ужас схватки и близкой смерти вновь проснулся в ней. Сирин пришлось облокотиться на стол, чтобы не показать своей слабости.

Марфа Алексеевна снова и снова пыталась втянуть ее в беседу, но Сирин отмалчивалась, опасаясь, что голос, от слабости звучащий чересчур по-женски, выдаст ее.

Мысленно она вновь возвращалась в родные степи. Сирин знала их правила и законы, писаные и неписаные, а потому никогда еще не оказывалась в такой близости от смерти, как в этот день. Если одно племя нападало на другое, победители, как правило, убивали только взрослых мужчин. Женщин и детей они уводили с собой в качестве добычи, мальчиков делали рабами, женщины попадали в шатры знатных воинов и часто становились любимыми и почитаемыми младшими женами. Сирин предпочла бы стать рабыней у себя на родине, только не оставаться в этой далекой стране, где она чувствовала себя как дикая птица, привязанная к жердочке.

С тех пор как Сирин покинула родное селение, она впервые вспомнила своего охотничьего сокола. Когда-то она отыскала его в степи раненого и долго выхаживала. К ее большому удивлению, сокола у нее не отобрали, хотя женщине не позволялось владеть охотничьей птицей. Конечно, Зейна и другие жены ругали девочку, а мужчины постоянно подшучивали над ней — до тех пор, пока она не вернулась с первой добычей. В ту ночь, когда Зейна превратила Сирин в мужчину и перевернула всю ее жизнь, девушка отпустила сокола. Можно было только надеяться, что он вернулся к себе подобным и сумел ужиться с ними. Ей же было в этом отказано, она останется в плену у русского царя и своей тайны, пока смерть в конце концов не освободит ее.

В этот вечер Сирин особенно не хватало человека, с которым можно было бы говорить открыто и на которого можно было бы опереться в этом непонятном, чужом мире. Но игра, затеянная Зейной, обрекала Сирин на полнейшее одиночество, несмотря на огромное количество людей вокруг.

Чтобы разогнать мрачные мысли, девушка начала прислушиваться к разговорам за столом и разглядывать окружающих. Она с интересом наблюдала за царем: Петр выпил уже более чем полбутылки водки, перемежая ее несколькими стаканами темного вина и по меньшей мере двумя кружками пива. Она припомнила, как кружилась у нее голова после одной кружки, и с ужасом задумалась, что творится у него в голове и в желудке. Лицом царь действительно раскраснелся, больше же опьянение никак не проявлялось. Он оживленно беседовал с придворными, голос Петра звучал так же ясно и отчетливо, как обычно. Сибирские же заложники уже после пары стаканов водки начали путаться в словах и хихикать.

Вдруг царь громко крикнул что-то пышно разодетому слуге — от неожиданности Сирин вздрогнула и невольно уставилась на дверь, куда выбежал мужчина. Скоро слуга вернулся, за ним следовал отряд дворцовой стражи, сопровождавший царевича и его духовного отца Игнатьева.

Царь ухмыльнулся:

— Сядь, Алексей, выпей за шведов, которым не удалось сегодня сделать тебя царем.

По знаку Петра слуга поднес царевичу стакан, до краев наполненный водкой.

— Выпей, сын!

Алексей посмотрел на стакан так, словно это был его смертельный враг, взял его дрожащими пальцами и поднял, глянув на отца:

— За твое здоровье и благополучное возвращение с этой прогулки!

Царевич выдавливал из себя каждое слово, чуть не плача от жалости к себе. Скорость, с которой он опустошил стакан, вызвала приглушенные возгласы удивления и одобрения.

Допив, царевич хотел уже отдать стакан слуге, но тут Петр заговорил вновь:

— За Россию, которая дождалась перемен! — Он выпил еще быстрее, чем его сын, и швырнул стакан в стену, так что тот разлетелся на мелкие кусочки.

Царевич понял, что отец и его приближенные ждут от наследника ответного тоста.

— За Россию! — повторил он глухим голосом и, выпив, с такой силой разбил стакан о стену, что осколки задели одну из картин. Сирин схватилась за голову, но тут же притворилась, что просто хочет откинуть упавшую на глаза прядь волос. Наверное, русские одержимы какими-то ужасными демонами, если не могут думать и поступать как нормальные люди. А самый сильный джинн, кажется, поселился в теле их царя. У Петра Алексеевича был огромный город с золотыми дворцами, а он ютится тут, в деревянной хибаре, посреди бескрайних болот между сушей и морем. И в этих ужасных землях рабы воздвигли сказочно украшенный зал в недостроенном дворце без крыши. А царь и его приближенные, вместо того чтобы беречь это диво, превращают его в свинарник.

Все помыслы Сирин были заняты только царем, так что она не обратила внимания на любопытные взгляды Марфы Алексеевны. Наперсница Екатерины утвердилась в своем мнении, что в жилах Бахадура течет не только татарская кровь, и снова пыталась втянуть замкнутого юношу в разговор.

— Нравится тебе здесь? — спросила она, когда слуги в очередной раз наполнили стакан Сирин водой.

Сирин пожала плечами:

— Мне больше нравится в юрте моего отца.

Марфа Алексеевна сделала вид, что не замечает, с какой холодностью отвечает татарин на ее вопросы.

— Этот зал построен французским архитектором, замечательным мастером. А картины на стенах — голландских, немецких и французских художников.

— Я вижу, как их ценят, — язвительно заметила Сирин.

— Конечно, это очень печально, если столь ценная вещь окажется повреждена, но в России есть художники, которые поправят дело. Так что когда князь Меншиков вернется в свой дворец, все будет как новенькое. Ну а если даже не удастся спасти картину — тоже не беда. У князя хватит денег купить себе десяток новых взамен. — Марфа Алексеевна сама не заметила, как принялась защищать привычный уклад жизни. Но при этом она не забывала внимательно присматриваться к собеседнику, ей казалось, что у нее получается пробить броню равнодушия юного татарина.

Бахадур указал на статуи в нишах:

— Многие картины очень хороши, но почему на них нарисованы голые люди? И эти истуканы тоже не одеты. Это же бесстыдство!

Марфа Алексеевна улыбнулась:

— Мне тоже не все здесь приятно видеть. Но Господь Бог создал человека таким, а потому нет ничего плохого, если Он вложил в художника дар запечатлеть красоту и привлекательность человеческого тела.

Сирин твердо знала, что изображение голого человека гневит Аллаха, но здешние люди, очевидно, не знали настоящего закона. Спорить ей сейчас не хотелось.

— Такие картины следовало бы рассматривать в одиночестве. Зачем показывать их другим людям?

Марфа Алексеевна ласково похлопала Бахадура по руке:

— Полностью согласна, сынок. Но батюшка царь хочет растормошить наш народ, а для этого надо разрушить старинные устои, потихоньку этого не сделать.

— Быть бы ему повнимательней! А то ведь можно разрушить так, что все рухнет! — На минуту Сирин позабыла, что царь сидит рядом с ней, и заговорила чересчур горячо.

Петр Алексеевич раздраженно фыркнул и смерил нахала строгим взглядом, но потом вдруг жестко усмехнулся:

— Я разрушу эти ветхие устои и построю Русь заново! — Его тон не терпел возражений.

Сирин искала взглядом царевича. Тот занял место рядом с Ваниными драгунами и теперь сидел там надутый и обиженный, вцепившись в край одежд духовного отца. Игнатьев сидел прямо, время от времени осенял себя крестом, словно желая защититься от нечистого, и тихо шептал молитву.

Царь махнул рукой в его сторону:

— Вот это и есть та старая Русь, которую я хочу разрушить, у меня кровь закипает в жилах от мысли, что мой сын слушает больше попов, нежели меня. Стоило бы взять этого попа, посадить на корабль, отвезти подальше от берега и сбросить в воду. Если он дойдет до берега по воде, как Христос на Генисаретском озере, то я, пожалуй, признаю, что старая Русь могущественнее, и сам склоню перед ним голову.

Царевич выглядел так, словно искал надежное укрытие, где отец не нашел бы его, а Игнатьев уставился на дверь, бледный как мел. Казалось, он опасался, как бы царь не принялся воплощать свои мысли в жизнь прямо сейчас. Поглядев на их перепуганные лица, Петр раскатисто захохотал, засмеялись и многие из гостей, на тех же, кто молчал, царь бросал сердитые взгляды. Сирин поняла, что царь разочаровался в сыне и надеется, что Екатерина родит ему нового наследника. Ей стало жаль царевича.

Не так-то легко, наверное, быть сыном нелюбимой жены и все время разрываться между любовью к матери и долгом перед отцом.

Царь встал и приказал налить. К ужасу Сирин, бутыль с водой рядом с ней опустела, и Петр сам налил ей из другой бутылки. Она с натянутой улыбкой слушала тост, думая о том, что теперь уж точно придется пить проклятый напиток. Но Марфа Алексеевна, заметив, что произошло, быстро пододвинула Сирин свой бокал.

— Пей, сынок, не бойся, — прошептала она Бахадуру и с тихим стоном, будто от боли, выпила водку, налитую царем.

Сирин послушалась и обнаружила, что ее соседка тоже пила воду.

— Надеюсь, это последний бокал, который налил тебе царь, — выдохнула она, затем взяла пустую бутылку и заторопилась из комнаты.

Царь рассерженно глянул ей вслед:

— Почему она пошла сама? У меня достаточно слуг.

Екатерина, улыбнувшись, взяла его за руку:

— За этой водкой Марфе лучше сходить самой. Ты же знаешь, у нее желудочная болезнь, и она переносит только ту водку, что сама настаивает.

Петр кивнул:

— Но уж наш юный татарский герой, думается, во время нынешнего приключения доказал, что у него достаточно крепкий желудок.

— Но все равно ему водка Марфы Алексеевны будет полезней твоей, он так еще юн и не привык пить много. Так-то ты хочешь отплатить ему за спасение жизни — чтобы завтра мальчик проснулся в собственной рвоте?

Голос Екатерины звучал мягко, но была в нем какая-то почти магическая власть.

Царь с любовью посмотрел на нее и рассмеялся:

— Ну ты и баба, Катенька! Ничего, нынче ночью я тебя так вздую — на весь Петербург кричать будешь!

— Ну, только если твоей специальной дубинкой! — Екатерина наклонилась вперед так, чтобы ее декольте оказалось у царя прямо перед глазами. Петр ухмыльнулся и жадно запустил туда руку.

— Черт меня возьми, я бы начал прямо сейчас! Эй, веселитесь дальше без нас! Мы с Катенькой кое-что задумали. Надеюсь, Меншиков успел закончить отделку спальни, иначе придется выгнать служанок из их чулана. — Он вскочил, схватил хихикающую Екатерину за руку и потащил прочь.

— Да, наш царь, он такой! Если уж ему приспичило, он времени не теряет, — усмехнулся князь Апраксин с пьяной откровенностью. Как и государь, выпить он любил, но был далеко не так стоек. Губернатор уже с трудом держался на стуле, но упорно пытался нашарить бокал с вином. Руки его уже не слушались, бокал опрокинулся, вино разлилось по столу. Апраксин огорченно уставился на темно-красную лужу:

— Жалко… хорошее вино! Значит, будем пить водку… — бормотал он. Бутыль рядом с ним была пуста, и князь налил себе из царской.

Все вокруг уже были пьяны, и Сирин чувствовала себя все неуютнее. Гости засыпали, уронив голову на стол, или же просто валились на пол. Из-под стола доносился нестройный храп. Царевич, хоть и пришел позже, выпил не меньше отца и заплетающимся языком рассказывал всем подряд, что в следующий раз его отцу повезет меньше и не удастся уйти от шведов живым.

— Пожалуйста, помолчите, ваше высочество, — шепотом увещевал его Игнатьев, его водка тоже уже валила с ног и туманила ум, но речи царя о хождении по воде отрезвляли. Петр Алексеевич славился тем, что с претворением в жизнь своих планов не медлил. Перед Игнатьевым стояло еще полбутылки водки, но сейчас он решил, что лучше будет быстрее исчезнуть. Сделав пару шагов, он обернулся, алчно посмотрел на бутылку и приказал слуге взять водку и следовать за ним.

— Мне нужно еще помолиться за победу царя, а трезвый я на это не способен! — Испуганный вырвавшимися словами, он быстро огляделся, но, за исключением Сирин и Марфы Алексеевны, перепившиеся гости были уже равнодушны ко всему.

5

Праздник затянулся до глубокой ночи, но накануне царь приказал ближайшим своим сподвижникам явиться к нему в восемь утра. Хмурые, невыспавшиеся, похмельные лица глаз не радовали. Только Петр выглядел как обычно — будто проспал всю ночь как младенец. Он помнил о каждой мелочи, приказания были четкими и продуманными — энергия била через край. Следить за его речью князю Апраксину и другим офицерам было мучительно тяжело, то и дело им приходилось переспрашивать, на лицах отражалась усиленная работа мысли.

Петр недобро ухмыльнулся:

— Гляжу я, вам не помешало бы утреннее купание в Неве.

— Мне достало бы ведра холодной воды и мокрой тряпки на голову… — хриплым голосом отвечал Апраксин, он был одним из немногих, кто осмеливался огрызаться на грубоватые шутки царя. Петр, в свою очередь, ценил старого боярина за верность, а потому слишком уж далеко тоже не заходил. Но на сей раз он понял просьбу Апраксина буквально и послал служанку за тряпками и холодной водой.

— Сейчас принесут вам чего-нибудь остудить голову. Да и по стаканчику не мешало бы пропустить. Это от похмелья куда лучше помогает, чем молитва, — расхохотался он и послал слуг за водкой.

Некоторых передернуло от одного только водочного запаха, но отказаться не посмел никто, выпив, кто-то закашлялся. Тут подоспели слуги с мокрыми полотенцами, и вскоре офицеры выглядели уже заметно посвежевшими.

Петр обошел их, заглядывая в глаза каждому, точно стараясь разглядеть их душу. На лицах придворных отразилось беспокойство, и царь ухмыльнулся:

— Сегодня ночью мне сообщили верные сведения, что шведы готовятся напасть на нас, как только кончится зима и немного потеплеет.

Кое-кто из присутствующих облегченно выдохнул: смутные слухи о том, что шведы чуть ли не завтра покажутся на горизонте, подтверждались.

— Карл времени не терял: армия его возросла и числом, и оружием. По моим сведениям, для наступления войско его разделится на три части.

Генерал Никита Репнин поднял руку:

— Ваши шпионы во время составления диспозиции заглядывали ему через плечо?

Петр с улыбкой покачал головой:

— Известия самые свежие, получены от двора немецкого императора. Там их узнали от одного из французских министров, который не стал отказываться от предложенного ему подобающего подношения. А министр, в свою очередь, подкупил секретаря самого Левенгаупта, так что о приказах Карла узнает раньше всех.

— И это называется сведениями из первых рук, — ядовито заметил Апраксин.

Но царь не позволил сбить себя с толку.

— Это все, чем мы располагаем, и я уверен, что информация верная. Шведы в последние годы жировали в Саксонии, а их королю не терпится увенчать себя славой. Война за испанское наследство в Европе его не слишком-то интересует: можно надеяться на поживу от французов, но новых земель там не приобретешь. Карл XII желает получить назад Ингерманландию, чтобы держать под рукой всю Прибалтику и Финляндию, а нас отрезать от моря.

От возмущения Петр задохнулся и свирепо глянул на своих подданных:

— Скорее Россия погибнет, чем я отдам Санкт-Петербург!

Прозвучало это как клятва и как угроза. Не все были вдохновлены этим заявлением, но никто не отважился задать вопрос, хотя у многих он и вертелся на языке: готова ли Россия к войне? В состоянии ли она вообще вести бои? Генерал Горовцев, прибывший в Петербург только этой ночью, а потому благополучно избежавший праздника, уже открыл было рот, но тут же отвернулся и с самым равнодушным видом уставился в окно.

Петр склонился над картой, расстеленной на столе, и продолжил:

— Карл, конечно, разместит свою армию в шестьдесят тысяч человек тут, в Польше, и отсюда уже начнет наступать. В Литве, — царь указал пальцем севернее, — стоит генерал Левенгаупт с двадцатью тысячами солдат. Согласно приказу, соединиться с армией короля он должен уже в пределах России.

— Иными словами, шведы идут на нас войском в восемьдесят тысяч человек! — вырвалось у генерала Горовцева. На лице его, как и у прочих, написан был страх перед величиной вражеских сил.

Царь медленно выдохнул, помолчал, затем заговорил опять:

— Это еще не все. В Финляндии, — он очертил побережье Финского залива, — генерал Любекер собрал тридцать тысяч солдат, чтобы вторгнуться в Ингерманландию и захватить Петербург. Этого нельзя допустить ни в коем случае!

— Узнаю Петра Алексеевича! Что будет с Россией, его не интересует, лишь бы с этим болотом ничего не случилось, — прошептал Горовцев сидевшему рядом офицеру.

Тот только головой покачал:

— Санкт-Петербург и для шведов, и для нас — символ этой войны. В чьих руках он останется по мирному договору, тот и выйдет победителем, прочие условия будут уже не так важны.

Горовцев почувствовал, что поддержки здесь не найдет, и рассерженно поджал губы. Петр, не обращая внимания на шепот, громко объяснял, как он собирается противостоять наступлению шведов:

— Если бы Карл смог разделиться и самолично встать во главе каждой из частей своего войска, положение и впрямь было бы безнадежным.

Большинство офицеров знали, что Карл настоящий гений полководческого искусства, он не раз доказал это во время сражений в Польше и Саксонии. Но его генералы вполне могли допускать промахи, а потому раздел шведской армии давал России шанс на победу.

Время уже близилось к вечеру, когда совет закончился. Петр пригласил офицеров отобедать с ним. Готовили Екатерина и Марфа Алексеевна самолично — сытный и плотный обед с супом и жарким. Не забыли и про огромные сыры каменной твердости, которые Петру присылали из Голландии. Для поднятия духа подавали водку и гамбургское пиво. Под конец обеда, закусывая сочной ароматной ветчиной, большинство присутствующих были вновь готовы встретиться со шведами.

— Да мы их наголову разобьем, батюшка, как иначе! — крикнул Репнин и по рукоять всадил нож в кусок ветчины.

— Ну если так, отрежь тогда и мне ветчины, — отозвался царь и повернулся к Екатерине: — Принеси хлеба, матушка! Или не видишь, что вышел весь?

Екатерина кивнула, и Марфа тотчас поспешно вышла, вернувшись вскоре с несколькими караваями душистого хлеба. Царь схватил один, отрезал себе толстый ломоть и с видимым удовольствием стал жевать.

— Итак, решено единодушно! Апраксина назначаю начальником гарнизона Санкт-Петербурга. А сам на этой неделе отбываю на юг, надо как можно быстрее отливать пушки — они пригодятся нам, когда нагрянут шведы.

— Карл поблагодарит нас за то, что мы беспокоимся, как бы обеспечить ему побольше добычи. Он уже сказал нам спасибо после битвы под Нарвой, — прошептал тихо Горовцев, ни к кому не обращаясь.

Иван Ильич Федоров, его сосед слева, услышал это и, в отличие от другого соседа, оказался более разговорчивым:

— Вы чертовски правы, Павел Николаевич. Выступать против такой огромной армии — безумие. Шведы разобьют нас в первом же сражении и преспокойно дойдут до Москвы, а то и до Урала. А на трон посадят того, кого им будет угодно.

— Правду вы говорите, Иван Ильич. Нам бы с вами попозже поговорить, подальше от посторонних ушей.

Предложение Горовцева было намеком на существование некоего заговора — Федоров нервно сглотнул, но представил стотысячное шведское войско, которое проходит Русь насквозь, сметая все на своем пути. И так действительно случится, если никто не попытается решить дело миром.

— Пожалуй.

Горовцев удовлетворенно кивнул. Федоров был только полковником, но он стал бы первым артиллерийским офицером на стороне царевича. Именно Федоров должен был помочь ему воплотить в жизнь разработанные планы — без пушек затевать восстание было бы самоубийством. Он также мог привлечь к заговору и других своих сослуживцев. Это не составит особого труда и не вызовет подозрений, если они сдадут свои орудия шведам.

— Пойдемте, Иван Ильич. Обед подходит к концу, а нам еще многое надо обсудить.

Оба офицера отсалютовали царю и попросили соизволения удалиться. Петр рассеянно кивнул — мысли его заняты были надвигавшейся с северо-запада угрозой — он водил пальцем по карте, изучая возможные пути наступления шведов.

6

Горовцев остановился и оглянулся на царский домик. Постройка, конечно, была побольше многих русских изб. Любой крестьянин, да и городской житель, не отказался бы жить там, и все же генерал не удержался и презрительно сплюнул:

— Что это за царь, если он поселился в такой халупе? Ничего, когда-нибудь это изменится! Пойдемте, Иван Ильич.

С этими словами генерал направился к отдыхающим паромщикам и приказал им поторапливаться, пригрозив бедолагам плетью. Они быстро отвязали швартовы и налегли на весла. Судно прошло мимо Петропавловской крепости — на постройке, как муравьи в гигантском муравейнике, суетились рабочие. Очертания и мощь будущей крепости были уже ясно различимы, но офицеров это зрелище, казалось, ничуть не впечатлило:

— Шведские пушки разнесут эту царскую игрушку в щепки! — ухмыльнулся Федоров и поинтересовался, куда они, собственно, направляются.

— К нашим хорошим друзьям, — загадочно ответил Горовцев и кивнул в сторону гребцов: — Нам на ту сторону.

Гребцы послушно направили судно к берегу и безучастно наблюдали, как офицеры спрыгивают на сушу, даже не сделав попытки выклянчить пару копеек на водку. Пока они мрачно гребли назад, Горовцев и Федоров пошли к маленькой деревянной церкви, зажатой между двумя темными монастырскими постройками. Горовцев постучал, через несколько мгновений дверь отворил молодой бородатый мужчина в черной шерстяной рясе.

— Что изволите, ваше благородие? — спросил он, сгибаясь в глубоком поклоне. По быстрому взгляду было ясно, что Горовцев ему знаком.

— Нам нужно к его высочеству, царевичу Алексею, — коротко бросил Горовцев. Федоров удивленно посмотрел на него.

На лице монаха отразилось сомнение. Горовцев сделал успокаивающий жест и указал на своего спутника:

— Этот человек — наш добрый друг, который желает засвидетельствовать царевичу свою преданность.

— Тогда добро пожаловать. — Монах посторонился, пропуская офицеров, и повел их длинным коридором. Вокруг царил мрак, лишь кое-где коптили тусклые сальные лампы, едва освещавшие стены на два шага вокруг, но Федорову все же удалось заметить, что стены сложены из едва оструганных бревен, на которых кое-где еще сохранились остатки коры. Комната, куда они вошли, выглядела не лучше: не было ни отделки листовым золотом, ни икон в окладах, усаженных самоцветами, — ничего, что украшало церкви в Москве, Суздале и других городах.

Горовцев заметил, что его спутник растерялся, и улыбнулся:

— Наши благочестивые монахи вынуждены жить здесь согласно царскому указу. Они утешаются тем только, что это не навсегда.

Монах кивнул, соглашаясь, перекрестился и вздохнул:

— Мы мечтаем о том дне, когда покинем эту трясину и вернемся в исконные русские земли.

— Да будет так! — послышался голос Игнатьева. Протопоп приказал зажечь остальные лампы, полумрак отступил. На грубо сколоченном стуле восседал царевич, рядом с ним стояли Игнатьев, Лопухин, Кирилин и Шишкин. Военные с интересом посматривали на Федорова.

— Познакомьтесь с нашим добрым другом, Иваном Ильичом Федоровым! — представил Горовцев гостя. Собравшиеся закивали, приветствуя новичка. Игнатьев выглядел словно кот возле мышиной норы:

— Ну, Павел Николаевич, и что вы узнали нового на совете у царя?

— Война проиграна еще до начала! Шведская армия насчитывает более ста тысяч человек, хорошо вымуштрованных и вооруженных. Они разобьют наше войско в два счета.

— Они разобьют царя! — Игнатьев воздел руки к небесам, словно призывая Бога ускорить появление врага.

Кирилин добавил:

— Против стотысячной армии любое сопротивление бесполезно!

Горовцев безрадостно рассмеялся:

— Царь считает по-другому. Он не бросит эту кучку жалких избушек, пока не зальет кровью всю землю. Мы должны действовать, иначе святой Руси придет конец.

— Вы правы, Павел Николаевич, вчерашнее происшествие лишний раз подтвердило, какое Петр Алексеевич, в сущности, дитя. Никто из его предшественников не был таким безумцем, чтобы в деревянной скорлупке выйти в море, кишащее врагами. Сие легкомыслие непростительно даже безусому мальчишке, не говоря уж о государе. Это ли не доказательство, что он не способен управлять страной?

Ответом на горячую речь Федорова были аплодисменты.

Горовцев посмотрел на царевича:

— Нужно что-то делать, ваше высочество, иначе Россия погибнет!

Алексей Петрович побледнел и, моргая, уставился в пол:

— Не забывайте, что царь — мой отец и я обязан повиноваться ему.

— Так писано в Библии. Но не падайте духом, ваше высочество, во власти святой церкви отпустить вам этот грех. Вы нужны России! — Голос Игнатьева звучал торжественно.

Царевич поглядел на попа как на святого и потянулся поцеловать его руку.

— Дай бог, чтобы мой отец попал в плен к шведам в первой же битве! — прошептал он обескровленными губами.

Григорий Лопухин топнул ногой:

— Вчера это почти удалось, но Петру, видно, сам черт помощник.

— Ваша правда! Без вмешательства нечистого тут не обошлось, иначе царь бы не спасся. — Молодой монах, сопровождавший Горовцева и Федорова, произнес эти слова презрительно, словно выплюнул.

— Если царю помогают силы ада, мы должны быть вдвое осторожнее и не поступать опрометчиво. — Шишкин передернул плечами, голос его дрожал.

Тут же к нему подступил монах и осенил военного крестом:

— Не бойся, сын мой! Власть святой православной церкви оградит тебя от сатаны и его прислужников.

Все, бывшие в помещении, перекрестились. Игнатьев начал молитву, призывая себе в защиту небесное воинство. Не успел он выговорить последнее слово, как заговорщики снова начали обсуждать свои планы. Большинство офицеров придерживались мнения, что война закончится вскоре после начала — смертью или пленением царя, таким образом, дорога мирным переговорам будет открыта. Но генералу Горовцеву эти рассуждения казались чересчур оптимистичными. Он наблюдал за царевичем: Алексей разрывался между сыновней преданностью отцу и надеждой вскоре занять престол и сделать Россию такой, какой мечтали видеть ее царевич и его духовный отец. Генералу Горовцеву было очевидно, что Алексей никогда не отважится на открытое выступление против отца. Они с Игнатьевым обменялись красноречивыми взглядами.

Протопоп знаком привлек внимание царевича и кивнул в сторону двери:

— Ваше высочество, простите, пожалуйста, не оставите ли вы нас на какое-то время наедине? Я вижу, Павел Николаевич желал бы беседы со мною для просветления души.

Царевичу стало ясно, что сейчас будут обсуждаться вещи, для его ушей не предназначенные, однако это ни капли его не волновало — Алексей придерживался пословицы «меньше знаешь — крепче спишь». Офицеры выстроились в шеренгу и поочередно целовали царевичу руку, затем Алексей удалился.

До тех пор, пока дверь за Алексеем не захлопнулась, в комнате царила мертвая тишина. Внезапно генерал Горовцев ударил кулаком по ладони:

— Невозможно сейчас сидеть сложа руки и ждать, когда небо освободит нас от Петра, пришла пора действовать.

— Уж не намекаете ли вы на цареубийство? — вспылил Федоров.

— Разумеется! — ответил генерал. — России необходим повелитель, который станет править в Москве, прислушиваясь к советам честных и верных ему людей.

— Алексей Петрович и станет таким царем! — елейным голосом пропел Игнатьев, подзывая заговорщиков поближе, дабы их, не дай бог, никто не подслушал.

7

Проснувшись утром после праздника, Сирин какое-то время не могла взять в толк, где она очутилась. Она лежала на большой мягкой кровати, сверху спускался темно-голубой балдахин, расшитый золотыми неизвестными гербами. Заснула она, как выяснилось, не раздеваясь. Раздавался разноголосый мужской храп, а едва Сирин пошевелилась, как рядом послышалось недовольное бурчание. Задохнувшись от ужаса, она медленно повернулась и увидела, что рядом с ней лежит Тарлов, разметавшись во сне, он сбросил с себя одеяло, так что торс его был совершенно обнажен. Сирин показалось, что он вот-вот проснется, но вскоре Сергей успокоился и задышал спокойно.

Сирин вспомнила, что уже далеко за полночь ее, Остапа, Ваню, Сергея и нескольких офицеров отвезли во дворец Апраксина.

Капитан был пьян настолько, что Ване пришлось раздеть его и уложить в постель, сам вахмистр выпил не меньше, но его организм еще противился одурманивающему хмелю.

— Тепленькое тебе достанется местечко — прям рядом с Сергеем Васильевичем, — проговорил он заплетающимся языком, после чего повалился на кушетку в углу и захрапел. Старый вояка заснул, не успев даже накрыться одеялом, как и Остап, который устроился рядом с ним, свернувшись клубочком. Никакой охоты спать на холодном и грязном полу у Сирин не было, поэтому после некоторых колебаний она осторожно прилегла на кровать, стараясь лечь как можно дальше от Сергея.

Во время путешествия от Карасука до Санкт-Петербурга Сирин не раз доводилось ночевать в одной комнате с другими людьми, но ни разу еще это не доставляло ей таких неудобств. Одно дело — забиться в угол и завернуться в одеяло и совсем другое — лежать бок о бок с почти раздетым мужчиной.

Она хотела отвернуться, но не могла оторвать взгляда от лица капитана. Спору нет, и во сне он оставался красавцем. В ее родной деревне женщины и девушки обязательно бы подглядывали за ним во время купания.

— Так же глупа, как и все бабы — позволяешь приманить себя красивым лицом! — Только услышав собственный голос, Сирин поняла, что рассуждает вслух. Она в ужасе огляделась — но все трое мужчин продолжали храпеть.

Сирин поняла, что ей срочно нужно по нужде, но где здесь отхожее место, она не имела ни малейшего представления. А может быть, его и не было вовсе, а хозяева обходились ночными горшками? На пути до Москвы Сирин уже встречала такие предметы. Обычно ночные горшки ставились под кроватью, но там ничего не обнаружилось. Тогда она натянула сапоги, осторожно, на цыпочках, вышла из комнаты и принялась за поиски. Пока она нашла отхожее место, прошло немало времени. Оно представляло собой деревянные скамейки с вырезанными отверстиями — не было ни дверей, ни перегородок между «местами». Сирин надеялась, что в этом доме они пробудут недолго — менять высушенный мох, прибереженный для женских дней, здесь было бы затруднительно, а уж блюсти чистоту — тем более.

На обратном пути она зашла на кухню и приказала служанке принести наверх воды. Девица лениво взяла ведро и пошла наверх, раскачивая бедрами с таким бесстыдством, что вряд ли какой мужчина устоял бы. Сирин презрительно поджала губы. За добродетель русских женщин она не дала бы и двух копеек. К разочарованию служанки, Сирин выгнала ее из комнаты. Взяв ведро, она пошла в пустую каморку, которую заметила, спускаясь вниз. Подперев дверь метлой, чтобы никто не вошел, Сирин скинула одежду и наконец вымылась.

На ее руках и лице еще оставались следы крови после вчерашней схватки — это была чужая кровь, и Сирин содрогалась от отвращения, смывая ее. Воспоминания о битве на «Святом Никодиме» снова воскресли в ее памяти, а вместе с ними и лица убитых, сердце ее колотилось, словно она вновь оказалась на борту атакованного корабля. Чтобы отогнать эти мысли и взять себя в руки, Сирин стала подсчитывать, надолго ли еще хватит ценного мха и когда придется пополнить запасы. Мытье и тщетные попытки отстирать одежду заняли немало времени. Когда она вернулась в спальню, остальные уже проснулись.

Тарлов, совершенно обнаженный, стоял посреди комнаты рядом с ведром воды, а Ваня растирал ему спину. Сирин вдруг захотелось обойти их и взглянуть на Сергея спереди; залившись краской, она отогнала навязчивую мысль. Сирин подосадовала на себя, что забыла достать из своих вещей, лежавших возле двери, последнюю свежую рубаху, когда отправлялась мыться. Если теперь она достанет ее, а потом вдруг выйдет переодеваться в другую комнату, это вызовет подозрения. Поэтому девушка ограничилась тем, что попыталась оттереть пятна на одежде при помощи мокрой тряпки. Овладев собой и приняв достаточно уверенный вид, она повернулась к Сергею — к ее облегчению, он успел уже одеться:

— Скажи, нас оставили тут умирать с голоду?

Прежде чем Сергей ответил, дверь распахнулась и показалась одна из служанок:

— Меня послали сказать господам, что еда уже готова.

— Если это свинина, я выкину ее в окно! — пригрозила Сирин.

Сергей улыбнулся:

— Прямо через закрытую раму?

Со вчерашнего дня юный татарин стал для него другом, на которого можно положиться. Кроме того, Бахадур от природы был воином, хотя выучки и силы ему недоставало, — парню удалось спасти царя от бесславной смерти и тем самым оказать государству неоценимую услугу. Сергея, как и Бахадура, немало чествовали вчера, и это была прекрасная возможность отличиться по службе. Офицеру, не имевшему за плечами древнего и знатного рода, чтобы подняться из низов, требовалось привлечь внимание кого-то из знатных особ. То, что отец его в детстве был товарищем царя в его играх и затеях, продвижению по службе не помогало. В пользу Сергея могли говорить только его поступки — то же было верно и в отношении Бахадура, который после вчерашних событий стал почетным гостем царя. Воспоминание это навело Сергея на одну мысль. Он пошел к своим вещам, которые слуги прошлой ночью свалили в углу, и нашел саблю и кинжал Бахадура и протянул татарину:

— Возьми. Ты вчера доказал, что оправдаешь оказанные тебе честь и доверие — носить оружие в присутствии царя.

Сирин уставилась на холодно поблескивающий клинок сабли, который она еще пару дней назад мечтала вонзить в живот Петру, и застыла, не зная, что ответить. Ей вдруг показалось бессмыслицей снова носить при себе оружие. Сергей смотрел на нее, выжидая, Сирин сунула саблю в ножны, а кинжал повесила на пояс.

— Ну что ж, теперь я смогу поквитаться с любым обидчиком!

Для нее собственные слова прозвучали чересчур напыщенно, однако Сергей кивнул, а затем рассмеялся:

— После вчерашнего вряд ли кто-то отважится скрестить с тобой клинки, — ты спас жизнь самому царю. Вот увидишь, молва завтра же разнесет, что ты силен как медведь, быстр как сокол, храбр как лев, а уж в сражении побьешь даже Илью Муромца.

Сирин недоверчиво переспросила:

— А кто такие эти Молва и Илья Муро-чего-то-там?

Сергей ухмыльнулся:

— «Молва» — это другое название слухов, то, что рассказывают повсюду, пока не узнает последний мужик. А Илья Муромец — великий герой, родом из Мурома, защитник Киевской Руси и всего русского народа.

— Если он великий герой, я бы о нем слышал, — пожала плечами Сирин и кивнула в сторону двери: — Что там с едой? Я умираю с голоду!

— Не только ты, сынок. У меня в животе кишка кишке бьет по башке — будто я вечность ничего в рот не брал, да не помешал бы и стаканчик беленькой. — Ваня открыл дверь, принюхался и уверенно направился вниз.

Сергей, улыбаясь, последовал за ним, Остап тоже поторопился. Сирин все еще не двигалась с места, в задумчивости уставившись в пустоту перед собой. Она немного трусила: ей стало ясно, что отныне русские будут обращать на нее куда более пристальное внимание, а значит, придется постоянно быть начеку. Но в животе уже урчало от голода. Ей пришлось взять себя в руки и последовать за Сергеем.

— А где мы? — спросил Остап.

— Во дворце князя Апраксина. Он хоть достроен полностью, а все не то, что дворец Меншикова. — Ваня стал рассказывать, какие хоромы воздвиг себе бывший торговец пирожками, а теперь ближайший соратник Петра. — И денег у него на это ушла уйма! Ну так он самый богатый человек в России — исключая царя, конечно!

Мальчик глянул на него с удивлением:

— Но почему тогда царь живет в таком маленьком домике, а его визири строят себе дворцы?

— Вот тем же вопросом мучается сейчас вся Россия, а ответ на него может дать только царь.

Ваня был рад, что они наконец дошли до столовой. Остап, казалось, готов был задавать вопросы бесконечно, а у вахмистра уже живот подводило от голода.

Князь Апраксин к обеду не вышел, но его повар не посрамил чести своего господина. Большинство блюд Сирин были незнакомы, хотя на всем пути до Москвы, длиной больше тысячи верст, она отведала больше разносолов, чем могла себе представить. Один только запах заставил ее сглотнуть слюну. Но брать в рот свинину она не желала, а потому приказала слуге рассказать ей подробно, из чего были приготовлены блюда.

Сначала подали густой суп из рябчиков, запеченную в тесте оленину и сырные лепешки. Сирин начала гадать, хватит ли этого на всех — все же двое взрослых мужчин ели гораздо больше нее, — но тут внесли жареного лосося, миску с какими-то похожими на камни предметами, называвшимися «устрицы», и тарелку с икрой. Сирин заметила, что и ее спутники смотрят на устрицы с подозрением. Не желая демонстрировать слугам свою неосведомленность, Тарлов взял одну из них и раскрыл ножом. Внутри находилась мягкая трясущаяся масса, которую он осторожно положил в рот и разжевал — сначала с недоверием, затем с явным удовольствием.

Сирин догадалась, что устрицы — это всего лишь большие ракушки, немного похожие на речные, которые Сирин с другими девочками когда-то собирала на мелководье в ближайших речушках. Она тоже попробовала одну устрицу и, вопреки ожиданию, нашла ее неплохой на вкус. Лосось был просто великолепен, а икра таяла во рту. Сирин наелась досыта вовремя — при следующей смене блюд принесли свиные котлеты.

Ваня, казалось Сирин, проглотил уже столько, что вот-вот должен был лопнуть. И все же он съел еще три котлеты, запивая каждую рюмкой водки. Только после этого он шумно откинулся на стуле и удовлетворенно сообщил:

— Нет, что ни говорите, а жизнь — неплохая штука.

— Ничего, скоро придется снова привыкать к армейскому пайку, — усмехнулся Тарлов.

Но даже это не испортило Ване Добровичу настроение:

— Теперь-то не страшно — этот славный обед я надолго запомню! Впрочем, вчера вечером все было не хуже, особенно водка.

Сирин тем временем с любопытством оглядывала залу. За длинным столом посредине могло усесться больше сотни человек, по стенам висели картины, хоть и не так много, как во дворце Меншикова, а вместо изображений голых людей в углу помещались иконы, тускло отсвечивавшие золотом, хрустальные люстры также не отличались роскошью, а статуи были достаточно пристойны. Сирин здесь нравилось, убранство не бросалось в глаза, и на минуту она замечталась, каково было бы поселиться в таком дворце. Но тут же прогнала эти мысли: она дитя степей и только в юрте может чувствовать себя хорошо.

— А что мы будем делать сегодня вечером? — спросил Остап, которому очень хотелось осмотреть этот странный город. В Москве заложникам не разрешалось покидать пределов Кремля, Санкт-Петербург же, с его островами и каналами, был полон воздуха и свободы.

Ваня похлопал себя по плотно набитому животу:

— Ну я бы сейчас поспал немножко, если никто не возражает.

— Что до меня — никаких возражений, — отозвался Сергей, раздумывая, не пригласить ли ему Бахадура и Остапа прогуляться с ним по городу. Но еще прежде, чем он успел решить, дверь отворилась, и вошел молодой офицер. Тарлову он был незнаком, но, судя по форме, это был моряк. Он остановился перед Сергеем и лихо отсалютовал:

— Лейтенант Прибоев в вашем распоряжении, капитан! Его величество желают видеть вас и сибирских гостей в самое ближайшее время.

— Что ж, не будем заставлять царя ждать. — Со вздохом Ваня попрощался с мечтой о послеобеденном сне и встал. Сергей кивнул и велел вахмистру привести остальных пленников.

Прибоев вновь отдал честь:

— Если позволите, в этом нет необходимости, капитан Кирилин уже доставил их к царю.

— Этот Кирилин чертовски много берет на себя, — пробурчал Ваня.

Та же мысль пришла и Сергею. В Сибири все считали Кирилина только забиякой и хвастуном, на которого не стоит обращать внимания, но с тех пор, как капитан оказался в личной гвардии царевича, он непереносимо начал задирать нос. Однако тут Тарлов ничего не мог поделать, а потому только пожал плечами и приказал Бахадуру и Остапу следовать за ним:

— И побыстрее! Царь не любит ждать.

Сирин расправила одежду, чтобы прорехи и пятна не слишком бросались в глаза, и положила руку на эфес сабли:

— Капитан Тарлов, я готов.

— Называй меня Сергеем, Бахадур, все же мы теперь боевые товарищи.

Слова его напомнили Сирин, что вчера Тарлов спас ей жизнь, и она сжала губы: теперь до конца дней своих она останется у него в долгу.

8

Петр Алексеевич ожидал их у переправы, где они несколько дней назад оставили лошадей.

Сирин увидела простую, но вместительную карету царя, маленький дамский экипаж и несколько повозок с вещами. Петр, высунувшись из кареты по пояс, что-то торопливо говорил Апраксину. Когда Сирин подошла ближе, царь как раз распрощался с губернатором и рассеянным движением стер пот со лба:

— Обстоятельства вынуждают меня покинуть Санкт-Петербург раньше, чем я рассчитывал. Но прежде я хочу отдать несколько приказов. Где остальные заложники?

Лейтенант Прибоев вытянулся:

— Капитан Кирилин уже в пути. Скоро они будут здесь.

— Ему стоило бы поторопиться!

Голос царя прозвучал так раздраженно, что Ваня тихонько толкнул Сергея в бок и ухмыльнулся:

— Так Кирилин попадет у батюшки Петра Алексеевича в немилость.

Сергей знаком призвал его к молчанию — царь вышел из кареты и как раз подошел к ним.

— Капитан Тарлов, полковник Мендарчук высоко отзывается о твоих талантах и умении обходиться и с казаками, и с татарами. Так что ты останешься здесь, подчиняться будешь непосредственно Апраксину, а потом примешь командование над отрядом степных конников, который я направлю сюда. Вахмистр может остаться при тебе.

Тарлов молча отдал честь, хотя больше всего ему хотелось рычать от ярости. Что он станет делать с дюжиной степных разбойников?

С таким отрядом ему вряд ли доведется выступить против шведов и поквитаться с ними за поражение под Нарвой. Но царь есть царь, и его слово — закон.

Петр Алексеевич не обратил никакого внимания на разочарованное лицо Сергея, а подозвал к себе Остапа и ласково потрепал его по черной макушке:

— На «Святом Никодиме» ты сражался храбрее многих взрослых, что ж, быть тебе моряком. А если будешь в службе исправен и отличишься перед командиром, станешь вскорости мичманом.

Не сказать, чтобы Остапу эта идея пришлась по душе, но инстинкт подсказывал ему, что царю перечить не стоит. Ему, сыну степей, море представлялось страшным врагом, которого теперь необходимо было одолеть.

Сирин заметила, что царь обратил внимание и на нее, окинув взглядом с ног до головы. Но он не успел сказать о своем решении — показался паром с остальными заложниками.

Кирилин стоял на носу судна; заметив рассерженное выражение на лице Петра, он чертыхнулся про себя. Он сбился с ног, стараясь вовремя доставить заложников к назначенному месту, но все равно опоздал. Тут мысли Кирилина вернулись к царевичу — вот кто умел ценить верных ему людей, не то что его отец, — и капитан успокоился.

Не успел паром причалить к берегу, как он уже спрыгнул на землю и вытянулся перед царем:

— По вашему приказу, Ваше величество, сибирские заложники доставлены.

— Гляжу, вы не торопились! — Все еще рассерженный, Петр отвернулся и положил Бахадуру руку на плечо: — Думаю, что и тебе стоит служить на флоте. Ты умен и хладнокровен. Такому человеку не понадобится много времени, чтобы получить под командование большой корабль.

Об этом моменте Сирин долго мечтала: она была при оружии, царь стоял прямо перед ней, и если она вытащит кинжал, царь падет мертвым, не успев даже позвать на помощь. Но Сирин чувствовала, что не в состоянии даже рукой пошевелить. Она молча слушала, что говорит царь, не понимая ни слова и только проклиная себя за свою слабость.

Тарлов заметил враждебность в глазах Бахадура и пытался понять, что происходит в душе у этого скрытного татарина. Внезапно он решился на то, на что русские люди отваживались нечасто — вступил в спор с царем:

— Простите, Ваше величество! Ваше решение — великая честь для Бахадура, но я думаю, что в море ему придется нелегко, к тому же он будет вынужден расстаться со своим конем, к которому Бахадур, как любой татарин, очень привязан.

Царь резко обернулся и уже открыл было рот для уничтожающего ответа, но вдруг ударил себя по лбу и расхохотался:

— Да уж, об этом коне я уже слышал! Это должен быть действительно великолепный зверь — пускай улучшает местную породу. Апраксин, позаботься, чтобы его допускали к лучшим кобылам нашей конюшни. А что касается тебя, — он ненадолго задумался, а затем хлопнул Бахадура по плечу, — я бы желал видеть тебя на борту корабля, но привязанность к другу, пусть и к четвероногому, уважать умею. Хорошо, останешься в Петербурге и поможешь капитану Тарлову в руководстве татарскими конниками, назначаю тебя прапорщиком русской армии. Только вот без фамилии тебе никак не обойтись. Что ж, будешь отныне Бахадур Бахадуров, прапорщик Его величества.

Царь повернулся к остальным заложникам. И Кирилин понял, что пришла его очередь докладывать:

— Ваше величество, раз уж вы оставили этого татарина под командованием капитана Тарлова, я прошу соизволения командовать остальным отрядом.

— Выбери троих из них, остальные отправятся в другие полки. — Голос Петра звучал отстраненно, словно мыслями он был уже где-то далеко.

Он сел в карету, но тут же выглянул и улыбнулся:

— И избавься от армии Любекера, Апраксин, иначе тебе несдобровать!

Губернатор Санкт-Петербурга кивнул и лениво отдал честь, на губах его играла самоуверенная улыбка. Царь хлопнул в ладоши, кучер занес кнут над спинами шестерки лошадей, хотя ни Екатерина, ни Марфа Алексеевна еще не сели в экипаж. Марфа внимательно взглянула на Бахадура и сделала шаг к нему, будто желая еще раз рассмотреть поближе. Екатерина удержала ее, положив руку на плечо:

— Пойдем, родненькая, нам пора ехать. Ты же знаешь, батюшка царь ждать не любит.

— Я так о многом хотела расспросить его, — прошептала Марфа, и глаза ее заблестели от внезапных слез. Екатерина знала, что, говоря «его», Марфа имела в виду юного татарина, глядевшего прямо перед собой с непроницаемым выражением лица и, казалось, не замечавшего их.

— Положись на Бога, Марфа Алексеевна, если Ему будет угодно, ты снова увидишь этого мальчика и выведаешь достоверно, может ли он приходиться тебе племянником. Сегодня у нас нет времени, да и он, кажется, не расположен к беседе. — Она ласково, но твердо повлекла свою спутницу к карете, они сели. Солдат отряда сопровождения проверил засов на дверце и махнул кучеру рукой. Царский кортеж тронулся.

Сирин так и осталась стоять в недоумении, терзаемая противоречивыми чувствами. Она не справилась с задачей и пощадила врага своего народа.

К тому же царь сделал из нее русского: «Бахадур Бахадуров»!

Остап дернул ее за рукав:

— Как ты думаешь, Бахадур, а царь когда-нибудь разрешит мне тоже называться Остап Остапов?

Сирин готова была выместить в ответе всю злобу и презрение, накипевшие у нее в душе, но сдержалась. Она не хотела потерять друга.

Часть 4

Санкт-Петербург

1

После отъезда царя жизнь в Петербурге потекла медленнее и спокойнее. Работы по возведению Петропавловской крепости и других сооружений, разумеется, продолжались, но уже не с такой поспешностью, как в те дни, когда за ними следил хищный взгляд Петра. Впрочем, слишком долгой волокиты Апраксин старался не допускать — если бы работы не проводились в срок, первым виновником царь счел бы его. Однако недостаток продовольствия, строительных материалов, трудности с жильем для рабочих, выбивавшихся из сил, чтобы воплотить в жизнь мечту своего царя, — все это не так волновало Апраксина, как недостаток солдат.

Согласно всем донесениям, генерал Любекер муштровал солдат в Финляндии, подготавливая наступление на Санкт-Петербург, а меж тем обещанные царем подкрепления не появлялись. С одной стороны, князь Апраксин был даже рад этому, не зная, как прокормить всех этих людей зимой, с другой стороны, с каждым днем все сильнее возрастала опасность, что шведы Любекера подойдут к городу быстрее, чем русские войска. Так что по прибытии генерал Горовцев может увидеть над Петропавловской крепостью не российский флаг, а голубое знамя с желтым крестом. Не лучшее приветствие, надо сказать.

В офицерских кругах заботы губернатора давно стали предметом ежедневного обсуждения. Сирин, вхожую теперь туда на правах новоявленного прапорщика, не слишком-то интересовали слухи и догадки, главной ее задачей было сохранить тайну. Остапу тоже некогда было думать о грозящей опасности — служба на фрегате «Алексей Романов» отнимала все время, так что даже Бахадура он навещал нечасто. Тарлов от участия в спорах не уклонялся, но в действительности умирал от скуки — оставаясь капитаном, он не имел в подчинении ни одного солдата, царь поставил его командовать кучкой дикарей. В отличие от своего командира, Ваня относился к такому обороту дел с завидным спокойствием, он радовался каждому дню, проведенному во дворце князя Апраксина, но когда им пришлось перебраться на новое место жительства — ничуть не расстроился. Вахмистр вообще склонен был принимать вещи такими, какие они есть, — в этом, полагал он, и заключена высшая мудрость.

За недостатком мест их разместили прямо в конюшне, где стояли их лошади. Передняя часть помещения была отделена наскоро сбитой дощатой перегородкой. Кроме простого глиняного очага и стола, устроенного из доски и двух камней, места оставалось ровно на то, чтобы бросить на пол пару соломенных тюфяков: не было ни шкафа, ни сундука — только пара вбитых в стену крюков, чтобы вешать одежду. Единственное преимущество представлял собой туалет, возведенный прямо рядом с конюшней — иначе, как выразился Ваня, они бы еще и задницы себе отморозили.

Поначалу Сирин опасалась, что в таких условиях сохранить свою тайну ей не удастся, но быстро смекнула, что недостаток места создает прекрасный повод переодеваться прямо в стойлах, прячась за круглые лошадиные бока. Тарлов время от времени поглядывал на это с удивлением, но молчал. Так как все они спали не раздеваясь, можно было не бояться, что мужчины увидят больше чем босую ступню или голую руку. Гораздо большим неудобством было то, что до ближайшего колодца идти было не меньше ста шагов. Ударили морозы, и поход за водой превратился в ежедневный подвиг, к тому же она была ледяной, вымывшись, Сирин еще долго тряслась от холода. Запас дров был невелик, греть воду для мытья каждый день было непозволительной роскошью. Вскоре она последовала примеру Сергея и Вани — те попросту растирались снегом или мокрыми полотенцами. Оба мечтали сходить в баню — но за срочностью других дел в Петербурге еще не построили ни одной. А Сирин и вовсе не хотелось еще раз оказаться в одном чане с обнаженными мужчинами.

Иногда случалось так, что Сергей и Ваня уходили куда-нибудь одновременно. Улучив момент, Сирин успевала нагреть немного воды и помыться как следует.

Вскоре Сергей теснее сблизился с другими офицерами, тоже ожидавшими своих подчиненных, а Ваня завел друзей среди унтер-офицеров. Сирин надеялась, что теперь-то она сможет побыть одна, но радость ее была недолгой. Теперь она была прапорщиком русской армии, а в скором будущем, полагали все, царь повысит звание до поручика. Молодые офицеры, заинтересовавшись странным татарином и прослышав о его подвигах, назойливо зазывали его в свой кружок.

Порой она сопровождала Сергея на офицерские попойки. Чаще всего путь их лежал в недостроенный дом одного боярина. Как и во многих домах Санкт-Петербурга, жилыми там были только несколько комнат. Семья боярина, несмотря на царский указ, отказалась покидать старое родовое гнездо, пока дом в Петербурге не будет полностью достроен. Младший же сын боярина, Степан Раскин, поручик и, как он выражался, мальчик на побегушках у Апраксина, облюбовал это жилище для встреч и дружеских попоек. Степан, которого приятели называли по созвучию имени и фамилии Стенькой Разиным, всегда всем был рад. Вот и на этот раз он встречал гостей еще на пороге, а слуга тем временем уже разливал по стаканам водку.

— Заходите, ребята, выпейте за здоровье моего старика. Папаша не желает, чтобы его запасы водки, вина и провизии попали в лапы шведов.

— Для этого им придется сначала захватить Санкт-Петербург, а этого мы не допустим, — отвечал Сергей, улыбаясь так, что шведам наверняка было бы не до смеха, имей они возможность это видеть.

Степан, как и другие, знал, что шведы снились Сергею почти каждую ночь.

— Ну тогда за нас, старый вояка! — Он сунул Сергею в руку стакан водки и чокнулся с ним. — И за ту трепку, которую мы зададим шведам!

— За победу! — Сергей выпил до дна и грохнул стакан о стену.

— За чью победу? За шведскую? — раздался голос Кирилина, он смотрел на Тарлова с неприкрытой насмешкой.

Царевич все еще оставался в Санкт-Петербурге, а потому офицеры его свиты считали должным появляться на любом вечере, происходило это, надо сказать, к немалой досаде всех остальных. Заносчивость Лопухина, Кирилина, Шишкина и других гвардейцев и их злые, непатриотичные высказывания отравляли атмосферу любой дружеской компании.

Сергей невольно потянулся к сабле — ему захотелось проучить наконец дерзкого капитана. Кирилин тотчас принял оборонительную стойку. Еще немного — и ссора переросла бы в драку. Степан, мигом сообразивший, куда клонится дело, попытался примирить забияк:

— Мы пьем за нашу победу, Олег Федорович! А за свою пусть шведы пьют сами.

Одобрительные смешки показали, что присутствующие — на его стороне. Кирилин, которому Горовцев перед отъездом велел вести себя тише воды ниже травы, тоже попытался улыбнуться:

— Что ж, выпьем за нашу победу!

Тарлов подозревал, что под словом «нашу» капитан имел в виду совсем не то, что их гостеприимный хозяин, но он не мог даже предположить, насколько высоко взлетал тот в своих мечтах. А Кирилин уже воображал на троне царевича Алексея и себя рядом, в качестве генерала и ближайшего советника.

Сергей неохотно убрал руку с эфеса и пожал плечами. Он понимал, что Кирилин насмехается и над ним, и над Раскиным, но затеять дуэль не мог — это означало бы пренебречь царским приказом. По его мнению, Кирилин, несомненно, заслуживал хорошей взбучки, но цена своеволия была слишком велика. Мысль быть заключенным в один из равелинов[7] Петропавловской крепости его вовсе не прельщала. Его товарищи будут сражаться со шведами, а он, в лучшем случае, узнает об этом от надзирателей.

— За победу нашего светлейшего царя! — поднял он ответный тост и осушил стакан одним глотком, при этом не переставая украдкой наблюдать за Кирилиным. Тот повторил здравицу с ехидной усмешкой и, выпив, махнул рукой в сторону Бахадура:

— Татарин-то, как я посмотрю, не желает выпить за великого Петра. Неужели мы так и закроем на это глаза? — Он с вызовом глянул на офицеров, стоявших вокруг.

Шишкин, его приятель, немедленно покачал головой:

— Господи, нет, конечно! Это оскорбление не только царя, но и всей русской армии.

Кирилин довольно оскалился, как хищник, почуявший добычу:

— Что ж, татарин, придется тебе выпить. Иначе клянусь — на рассвете я раскрою тебе череп.

Сирин сжала кулаки. По лицу Кирилина было видно — он не шутит.

Тарлов, стоявший рядом, тихо выругался и пожалел, что не может тотчас же проткнуть этого надутого индюка:

— До сих пор я полагал, что в Преображенском полку служат храбрые воины, но, должно быть, заблуждался. Только трус способен вызвать на дуэль подростка!

На какое-то мгновение показалось, что Кирилин не оставит вызывающие слова Сергея без ответа, но тут гвардеец неожиданно расхохотался и хлопнул Тарлова по плечу:

— Да, мальчик, вижу, для тебя не просто подчиненный. Не спорю, он весьма недурен, но меня лично сочная бабенка прельщает куда больше, чем костлявая задница этого парня.

Оскорбление достигло цели, а раздавшиеся смешки усугубили дело. Сергей стоял бледный как смерть, пытаясь задушить в себе желание выхватить саблю и прикончить подлеца на месте.

Кирилин откровенно забавлялся происходящим. Не дождавшись ответа, он продолжил:

— Да что там! Парню и нужно-то всего — выпить стаканчик за нашего светлейшего царя, вот и все, Сергей Васильевич. Это не так уж и трудно!

— И еще один за нашу славную армию! — смеясь, добавил Шишкин.

Сирин видела, с каким любопытством смотрят на нее окружающие, и понимала, что еще чуть-чуть — и крови не избежать. Если завяжется драка, в стороне она не останется, а значит, после наверняка будет брошена в тюрьму, тогда ей не миновать разоблачения и позорной смерти.

— Дружище, выпей хоть стаканчик, чтобы только не ссориться, — тихо прошептал Бахадуру Семен Тиренко, один из друзей Раскина.

Сирин передернуло от одной мысли — и не столько оттого, что она боялась нарушить запрет Аллаха, сколько потому, что она уже повидала немало пьяных и понимала, что ей будет достаточно одной рюмки.

По лицу Кирилина было видно, что он не успокоится, пока не напоит ее допьяна или не вызовет на дуэль. Она спрашивала себя, что имеет против нее этот человек, но потом поняла, что главная его мишень — Тарлов. Он был, казалось, убежден, что между ними существует постыдная связь. Сирин постаралась сдержать улыбку. Если бы Сергей и впрямь заинтересовался ею в определённом смысле, как подозревал Кирилин, он уже разоблачил бы ее. Но он был так же слеп, как и другие, — смотрел только на оболочку, не подозревая, что под ней скрывается. Однако сейчас все это не могло ей помочь. Предстояло либо сразиться с Кирилиным и, скорее всего, погибнуть, либо прогневить Аллаха. И она сделала выбор, стыдясь в душе, что так жадно цепляется за жизнь.

По улыбке Сирин не было заметно, сколько сил стоило ей взять стакан с водкой и поднять его «за царя Петра Алексеевича и его славную армию». Затем она глубоко вдохнула и проглотила жидкость, так же точно, как делал это Сергей и другие русские, у нее немедленно перехватило дыхание. Рот и гортань горели, словно она проглотила адское пламя, а желудок словно взорвался, она испуганно хватала ртом воздух, а окружающие в это время хохотали. Не смеялся только Сергей, хотя губы его и подергивались, изгибаясь в улыбку. Думая, что Бахадур поперхнулся, он хлопнул татарина по спине.

— Между первой и второй перерывчик небольшой! — крикнул Шишкин. Выхватив у Сирин стакан, он наполнил его и снова сунул ей с требованием выпить. Сирин была так потрясена действием напитка, что не смогла сопротивляться, и вот адский огонь вспыхнул у нее внутри еще раз.

— Ты пьешь, как женщина! — усмехнулся Кирилин. — Твои товарищи — те из другого теста. Вот Ильгур, выпивает целую бутылку, а после этого из лука попадает с пятнадцати шагов оленю в сердце. Эй, ребята, вот что я вам скажу! Этот Бахадур — просто переодетая баба!

В словах его не было ни умысла, ни подозрения, но Сирин они потрясли до глубины души.

— Я ничем не хуже других! — с вызовом воскликнула она и потребовала налить еще стакан водки.

— За нас, татар! — громко произнесла тост и опрокинула в себя стакан.

Это был не последний стакан в этот день — молодые офицеры старались перещеголять друг друга в стремлении напоить Бахадура.

Сирин чувствовала, как алкоголь постепенно овладевает сознанием, наполняя его безумным весельем. Голоса окружающих, ставшие вдруг чересчур громкими и резкими, больно отдавались в ушах. Она еще сознавала происходящее довольно ясно, но язык вдруг стал неповоротливым, а речь перешла в нечленораздельное бормотание. Потом Сирин почувствовала, как сводит желудок, и хотела дойти до отхожего места или, по крайней мере, выйти на воздух, прежде чем ей станет совсем плохо, но ноги не слушались. Сирин мотало из стороны в сторону, и она никак не могла отыскать дверь.

Сергей видел, что Бахадур уже с трудом держится на ногах, и подхватил его под руку:

— Пойдем, я отведу тебя домой.

Голос его долетал до Сирин словно издалека, а вместе с тем насмешки остальных звучали громко, словно колокола. Ее качнуло, мир вокруг закружился, а ноги окончательно подкосились.

Вдохнув свежего воздуха, Сирин немного пришла в себя и осознала, что Тарлов несет ее на плече, словно тюк тряпья.

— Отпусти меня! Я сам могу идти! — закричала она.

— Можешь, конечно, можешь, но так надежнее! — Не обращая внимания на протестующие стоны Бахадура, он донес его до берега канала и опустил на землю, держа так, чтобы голова приходилась над водой. Сирин тотчас же стошнило и рвало до тех пор, пока не стала выходить только желчь.

Сергей сочувственно смотрел, как мучается Бахадур, а на память ему приходил вечер, когда он сам впервые попробовал перепить взрослого мужчину, той ночью он проклинал маму и Господа Бога, мечтая только умереть. Поэтому, как было тяжело мальчику, которому не больше пятнадцати, он понимал хорошо.

Он попробовал приободрить Бахадура, но ответом ему был только жалобный стон. Мальчик выглядел настолько жалким и измученным, что у Сергея возникло желание вернуться во дворец Раскина и посчитаться с Кирилиным, сначала следовало бы дать ему пощечину, ну а потом не миновать и дуэли. Но он не мог бросить Бахадура в таком состоянии, а потому не оставалось ничего другого, как поднять мальчика на руки и отнести домой.

2

Когда на следующий день Сирин со стоном открыла глаза, у нее было ощущение, будто в голове копошится сотня маленьких чертей с раскаленными вилами, а еще парочка в это время лупит изнутри молотом по черепу. Во рту, казалось, что-то протухло, а желудок словно вывернули наизнанку. Она перекатилась на другой бок, но на большее сил не хватило.

— Что, сынок, проснулся наконец? — услышала она Ванин голос.

— Что случилось? — спросила она хрипло.

— Ты вчера, кажись, многовато выпил.

— Чушь! Я вообще не пью водки, Аллах запретил все, что опьяняет! — Но тут она припомнила, как Кирилин вынудил ее выпить, и не один стакан — иначе ей пришлось бы сразиться с ним на дуэли. Теперь она даже пожалела, что отказалась от поединка, — хуже, чем сейчас, ей бы точно не было, если бы она, конечно, выжила. Сирин постаралась отогнать от себя эту мысль. — Я убью этого мерзавца! — Охваченная яростью, она попыталась подняться, но застонала от боли — по голове словно ударили.

— Осторожней, сынок! Если выпить столько, сколько ты вчера выпил, голова будто стеклянная становится. Кажется, вот-вот разобьется.

Но Сирин не успокаивалась:

— Я убью его! — в бессилии повторила она несколько раз и заскрежетала зубами.

— И кого ты собрался убить? — спросил Ваня.

— Кирилина! — Это прозвучало как ругательство. Сергей уже успел рассказать вахмистру о том, что произошло вчера вечером, а потому при виде искаженного от ярости лица Бахадура Ваня слегка испугался. Этот маленький татарин, хоть и выглядел не слишком внушительно, казался способным исполнить угрозу. Ваня успокаивающе поднял руку и попытался улыбнуться:

— Только не сейчас, сынок, хорошо? Сначала тебе надо успокоиться и прийти в себя, а о мести подумаешь потом. У меня тут кое-что есть, это быстро тебя поднимет.

Сирин прислушалась к себе и решила, что по сравнению с головной болью и тошнотой любое лекарство покажется ей сладким, словно молоко. Она требовательно протянула руку:

— Давай сюда!

Ваня, шаркая, прошлепал к шаткому столику, на котором они хранили кухонную утварь, и вернулся со стаканом белесой жидкости, в которой плавала какая-то мелко нарезанная трава.

— Только выпить надо одним глотком, это довольно противная штука.

Сирин схватила стакан и опрокинула в себя содержимое — и тут же взвыла от ярости и обиды:

— Это же водка!

Но было поздно, она уже все проглотила.

— Не только, — пытался Ваня ее утихомирить, — там еще кое-какие травы, для желудка полезные. Тмин, например, а еще аир, немножко чеснока, черный перец, имбирь, ну и еще кое-что. Вот увидишь, тебе полегчает.

Но она продолжала кричать:

— Ты меня обманул! — Тут она рыгнула и осеклась.

— Ну вот видишь, сынок! Сейчас вся эта дрянь выйдет наружу и получше будет. — Ваня усмехнулся, но все же виновато посмотрел на мальчика. Бахадур выглядел так, словно все еще размышлял, чем бы раскроить вахмистру череп.

Сирин и впрямь с трудом удержалась от этого, но не успела она присмотреть для своей затеи что-либо подходящее, как желудок снова скрутило, но внезапно тошнота прошла, и боль в голове тоже утихла. Сирин сделала несколько глубоких вдохов и поняла, что опасность умереть прямо сейчас ей уже не грозит.

— Спасибо. Мне уже лучше. Но Кирилину я отомщу, он от меня не уйдет.

Она встала и прошлась туда-сюда, потом оглядела конюшню:

— А где Сергей Васильевич?

— Ему сегодня утром приказали прибыть во дворец Апраксина, и он велел мне позаботиться о тебе, пока его не будет. — Ваня почти пожалел, что поднял Бахадура на ноги — боевой петушок распушил перья и, казалось, уже готов был вцепиться Кирилину в глотку. — В следующий раз, сынок, пей поменьше. Понимаешь, выпить как следует может только русский человек, татарам это не по зубам.

Сказано это было с таким простодушием, что Сирин поневоле рассмеялась. Она не перестала злиться на Кирилина, но почувствовала, что после вчерашних приключений взяться за саблю просто не в состоянии, знала она и то, что ее воинское умение отнюдь не идеально — Кирилин наверняка умел обращаться с оружием гораздо лучше, иначе он не попал бы в гвардейский полк. Она осторожно опустилась обратно на тюфяк. Тем временем Ваня принес ей стакан чая с незнакомым пряным запахом. Со сдержанной гордостью в голосе он провозгласил, что добавил туда только травы и ни одного, даже самого маленького, глоточка водки. Выпив чай, Сирин поинтересовалась, для чего Апраксин вызвал Сергея.

— Скорее всего, наконец-то прибыли наши башкиры. Ну, теперь начнется дело, — пробормотал Ваня без энтузиазма.

Сирин задумчиво кивнула и спросила себя: а что теперь? Теперь она не заложница, а солдат царской армии. Перемена эта произошла не по ее воле, но не накладывает ли это особых обязательств перед царем?

Поразмыслив, она пришла к выводу, что это в конце концов ее жизнь. И никто, даже сам царь, не имеет права распоряжаться ею. Так не стоит ли использовать неожиданную свободу, оседлать жеребца и вернуться в Сибирь?

Сирин то так, то этак рисовала в воображении путь через Урал, когда наконец вернулся Сергей.

— Ого, ты уже поднялся! — удивился он, приметив сидящего в углу Бахадура.

Ваня самодовольно кивнул:

— Я влил в парня свое особенное лекарство, и ему помогло. Ну, Сергей Васильевич, и что губернатору от нас нужно?

Сергей только рукой махнул в ответ:

— С губернатором я так и не увиделся. Меня принял один из его советников и заявил, что у его превосходительства нет времени болтать попусту с людьми вроде меня. С завтрашнего дня мы поставлены надзирать за рабочими на строительстве укреплений, рабочие, видите ли, слишком нерадивы, их следует неустанно подгонять.

Ваня молча сплюнул в огонь:

— Я солдат, а не надсмотрщик!

— Думаешь, мне это нравится? Но так или иначе — это приказ губернатора. А он, как тебе известно, первый после царя. — На самом деле Сергей был вовсе не так раздосадован, а пожалуй что, даже немного рад, по крайней мере, новое занятие не оставляло времени бесцельно шататься по городу и размышлять о шведах.

Ваня безнадежно махнул рукой и заговорил о том, что его сейчас тревожило куда больше:

— Наш маленький забияка горит желанием отомстить Кирилину за его вчерашнюю проделку.

Сергей насмешливо поглядел на Бахадура:

— Ну, об этом забудь и думать! Я видел, как ты дрался на «Святом Никодиме». Для татарина это было вовсе неплохо, но против настоящего гвардейца тебе не выстоять, ты и ахнуть не успеешь, как Кирилин сделает из тебя шашлык.

Он был, несомненно, прав, и все же Сирин разозлилась не на шутку. Несмотря на головную боль, она резко вскочила:

— Ты, высокомерный русский осел! Я тебе покажу, как умеют драться татары! — Она выхватила саблю, отшвырнув ножны далеко в сторону.

Сергей покачал головой:

— Если бы речь шла о словесной схватке, я бы поставил на тебя, но сражение на саблях — совсем другое дело. Прежде чем ты сможешь помериться силой с Кирилиным, тебе нужно многому научиться, малыш.

— Я не малыш! — фыркнула в ответ Сирин, однако тон ее был уже менее вызывающим. — Но ты прав, выучки мне не хватает. Кто здесь может научить меня сражаться? Дома у меня были друзья, и мы могли упражняться вместе.

Сергей протянул ей руку:

— Здесь у тебя тоже есть друзья, например, Ваня и я. Думаю, мы вполне можем помочь тебе.

Ваня огорченно покачал головой:

— Полно, Сергей Васильевич, в драке я, может, и неплох, но для дуэли не гожусь. Тут нужна легкая рука и острый глаз.

— Не скромничай, старина! Ты совсем не так плох, но начну, пожалуй, я. Ты готов?

Сирин кивнула, зачарованно наблюдая, как он сбросил с себя мундир и обнажил саблю. Головная боль моментально утихла, будто ее и не было, желудок тоже перестал беспокоить. Сергей отсалютовал саблей на европейский манер.

— Повторяй за мной, иначе противник сразу поймет, что перед ним азиатский дикарь.

Его снисходительный тон раздражал Сирин, но она все же послушалась и повторила приветствие, движение вышло ловким и элегантным — Сергей удовлетворенно кивнул:

— Неплохо! Глядишь, из тебя и выйдет что хорошее. Теперь атакуй меня!

Повторять дважды было бы излишним. Сирин скользнула к нему с быстротой молнии и сделала резкий выпад, так что Сергею пришлось поспешно защищаться. Не успел он ответить контрвыпадом, как татарский клинок вновь рассек воздух совсем рядом. Помещение было тесным и, отступая, Сергей споткнулся о перегородку, отделявшую лошадиные стойла, и упал прямо под ноги Мошке. К счастью, его жеребец был не из пугливых и не принялся лягаться. Разозлившись на себя и на то, что он явно недооценил татарина, Сергей вскочил и бросился в атаку. Удары сыпались градом, так что Сирин чуть не выпустила саблю из рук, слабость — последствие вчерашней попойки — явно сказывалась, но она не намерена была сдаваться. Сирин ожесточенно защищалась, ловко используя малейшие прорехи в обороне противника, чтобы нанести ответный удар. Ваня наблюдал за поединком со все возрастающей тревогой — казалось, тренировка вот-вот перерастет в настоящую схватку. Наконец Тарлов хитрым приемом обезоружил ее и остановил острие клинка прямо у горла Сирин. Бой окончился. Сергей улыбнулся и облегченно выдохнул:

— Ну? Признаешь себя побежденным?

Сирин покосилась на свою саблю, дотянуться до которой не могла при всем желании, и опустила плечи.

— Ты победил, но ты намного сильнее меня.

— Поверь мне, малыш, Кирилин ничуть не слабее. Тебе придется немало заниматься, чтобы сразиться с ним на равных. Скорость реакции у тебя отменная, а технику боя я тебе еще преподам — тогда есть шанс, что он не изрубит тебя в куски. Положим, несколько раз тебе удалось меня потеснить, но давай договоримся, что в следующий раз ты умеришь свой пыл — мне было бы жаль ненароком задеть тебя. — В голосе Сергея прозвучало невольное уважение, для Сирин оно пролилась медом на сердце.

Ее радовало, что Сергей оценил способность ее народа сражаться. Монгур-хан, а тем более Кицак, владевший саблей еще ловчее ее отца, конечно, доказали бы Тарлову, что татары сражаются лучше, чем русские. Но в схватке насмерть капитан, пожалуй, оказался бы для обоих достойным противником. Она сама училась сражаться сначала с младшими мальчиками, которые удивлялись ее сноровке и в то же время радовались, что удар ее куда слабее, чем у старших товарищей, выглядевших уже почти мужчинами и порой преподносивших малышам болезненные уроки. Наконец она выучилась так владеть оружием, что отваживалась на поединки со сверстниками и даже один раз победила. Другой девчонке они не преминули бы отомстить, но поколотить дочь хана все же не осмеливались, пусть даже мать ее была жалкой рабыней.

Сергей откашлялся, напомнив, что все еще ждет ответа.

— Для начала неплохо, но в следующий раз будет лучше, — сказала Сирин таким тоном, будто это она была учителем, а он — учеником. Сергей и Ваня расхохотались.

Вахмистр, впрочем, быстро посерьезнел и дернул Сергея за рукав:

— Мастерство нашего юного князя — не единственная проблема, капитан. С тех пор как мы вернулись из Сибири, у вас нет денщика. Вернись мы в наш полк, вы могли бы взять прежнего или определить на эту должность кого другого. Но если нам действительно пришлют ораву степняков, тут вряд ли кто сгодится.

Сергей кивнул. Многое он уже привык делать сам, а если возникала острая нужда, на помощь приходил Ваня. Но в военное время им обоим будет не до хлопот по хозяйству.

— Значит, придется поискать кого-нибудь. В конце концов, не могу же я сам чистить сапоги.

Сирин чуть было не прыснула, как девчонка, но сдержалась. Именно этим Сергей занимался не далее чем вчера утром. Нет, все же русские — очень смешные люди, то, что можно спокойно делать дома, ни в коем случае нельзя делать прилюдно. А уж их забавные приветствия! Казалось, военного оценивали по тому, как он умеет щелкнуть каблуками, а не по его боевым заслугам. Она шутки ради попыталась повторить это приветствие и к немалому своему удивлению услышала похвалу:

— Браво, Бахадур! Извини, я все забывал научить тебя правильно отдавать честь, а это ведь главное.

Сирин поперхнулась:

— Ты имеешь в виду, я должна все время так делать?

— Конечно! Но я вижу, ты не осрамишься. Нет, все же замечательно, что у тебя такая светлая голова.

Сергей хлопнул своего прапорщика по плечу. Ваня смотрел на это с довольным видом.

— Да уж, сынок, в ловкости и изяществе тебе не откажешь — тут многие позавидовать могут. Через пару лет отпустишь усы и станешь образцовым офицером.

Сирин представила себя с усами и рассмеялась, мужчины тоже улыбнулись, а Ваня от полноты души сгреб татарина за плечи, притянул к себе и расцеловал в обе щеки:

— Рад знакомству с таким бравым молодчиком!

Он смотрел на нее с такой сердечной добротой, что Сирин растрогалась и глубоко вздохнула. Сейчас она могла только поблагодарить Аллаха за щедроты его — он послал ей знакомство с этими замечательными людьми. Попади она в распоряжение кого другого — хоть того же Кирилина, — и жизнь наверняка показалась бы ей адом. Подумав о нем, она поклялась, что не позволит ему во второй раз провести ее так же, как вчера.

3

Встреча с Кирилиным не заставила себя долго ждать.

Сирин вовсе не собиралась сопровождать Тарлова в дом Раскина, но в конце концов капитан убедил ее присоединиться. Едва она вошла в зал, как тут же заметила Кирилина, казалось, он только и поджидал ее, чтобы продолжить свои вчерашние издевательства. Увидев Бахадура, он оскалился и махнул в его сторону:

— Капитан Тарлов, я слышал, вашего татарина возвели в чин прапорщика. Почему же он не носит армейский мундир?

Шишкин, стоявший рядом, привычно подхватил:

— Да! Именно! Своим варварским нарядом этот дикарь оскорбляет честь нашей славной армии!

Сергей смерил обоих злым взглядом и повернулся к Бахадуру. В голубых сапогах из козьей кожи, красных шароварах, собольей шапочке и каракулевом плаще, взамен того, что пострадал в битве на «Святом Никодиме», татарин имел роскошный вид, но драгунского прапорщика он и в самом деле напоминал мало.

Раскин, хозяин дома, видимо, успел уже основательно набраться и говорил не совсем отчетливо:

— Не хочецца мне этт-та признавать, но К-к-кири-лин прав. Прав! Бахад-д-дуру срочно нужен мундир. В таком виде ему никак нельзя п-появиться перед царем и перед губернатором. Апраксин его в порошок сотрет, в порошок… если увидит, вот что я вам скажу!

Сирин застыла, рука легла на эфес сабли, но Сергей мертвой хваткой сжал ее локоть:

— Спокойно, друг мой! Тебе и в самом деле нужен мундир, жаль только, что я сам не позаботился об этом раньше.

Татарское платье было для Сирин частью ее самой, она носила его вовсе не для того, чтобы подчеркнуть свою принадлежность к одному из сибирских народов. А теперь русские хотят отобрать у нее последнее, что связывает ее с родиной. Сирин почувствовала, как ненавидит она эти самодовольные сытые лица вокруг, сердилась она и по другому поводу — зачем позволила уговорить себя прийти сюда.

— Я знаю од-д-ного француцского па-артного неподалеку, уж он-то сошьет нашему та-ра… татарину подходящий мундир, — заикаясь, предложил Раскин. Вокруг раздались возгласы одобрения.

Сергей покачал головой. Французы, конечно, шьют замечательно, но берут уж очень дорого, однако Раскин, отпрыск богатой семьи, как и его приятели, об этом не задумывался. Подхватив Бахадура под руки, они потащили его к двери. Через несколько минут они уже ввалились в мастерскую, оторвав портного от работы. Комната была настолько маленькой, что все они едва помещались в ней. Раскин протиснулся вперед и, надменно задрав голову, обратился к сердитому хозяину:

— Нам нужен мундир для нашего татарского друга, и побыстрее!

Портной увидел, что большинство его нежданных гостей пьяны и соображают с трудом, и испугался — попробуй он только сделать что-нибудь не так, и эти молодцы вмиг разнесут мастерскую, а то и всю квартиру.

— Я готов снять мерку с молодого господина и непременно пришлю мундир, как только он будет готов, — ответил он покорно в надежде, что эта шумная ватага наконец-то уберется из его дома.

Бахадура вытолкнули вперед, Тарлов попросил его снять плащ.

Внутренне содрогнувшись, Сирин послушалась и застыла перед портным, который, вооружившись меркой, принялся за работу. Сейчас ее мошенничество раскроется, думала Сирин и с ужасом ждала, что француз вот-вот произнесет что-нибудь неподходящее и выдаст ее.

Но все прошло гладко. Портной смерил ее затянутую грудь, не заметив ничего необычного. Он тщательно записал все цифры на грифельной дощечке, а затем поинтересовался именем заказчика. Сирин все еще пребывала в оцепенении, а потому ответил за нее Тарлов:

— Бахадур Бахадуров, прапорщик царской армии.

Француз от изумления выпучил глаза:

— Ах, так это вы тот молодой господин, который спас жизнь Его величеству? Это большая честь для меня! — Впрочем, на лице портного читалось, что одной честью сыт не будешь, а потому он решил осведомиться: — Желаете заплатить сейчас или прислать счет вместе с заказом?

— Заплатить? — Сирин нахмурилась. Она вовсе не собиралась тратить деньги, которыми ее когда-то снабдила Зейна, чтобы купить себе русское платье. Это золото предназначалось для возвращения на родину.

Сергей в задумчивости потер переносицу:

— Видите ли, это некоторая проблема сейчас… До сего дня Бахадур не получал ни копейки жалованья. Когда следует оплатить счет?

— У татарина должны быть деньги, иначе остальные заложники не напали бы на него! — выкрикнул Кирилин.

— Возможно, у него и найдется пара копеек на водку, но для того чтобы оплатить работу мастера, этого не хватит.

— Но он не может ходить без мундира! — Кирилин явно радовался тому, что Тарлов и его юный приятель оказались в таком щекотливом положении.

В глазах Степана Раскина заплясали чертики, он, как и остальные молодые офицеры, недолюбливал Кирилина, и вот теперь ему выпал замечательный случай уязвить гвардейца:

— Вы, Олег Федорович, несомненно, правы, Бахадур не может показаться нам на глаза без мундира.

Портной, чувствуя, что дело неладно, принялся причитать:

— Я не могу работать задаром! Ткань стоит дорого, знаете ли, особенно в нынешнее тяжелое время, когда все дорожает. Я уже не знаю, на что мне прокормить семью!

Раскин со смехом похлопал щуплого человечка по плечу:

— Не бойся, получишь ты свои деньги. — Окружающим на мгновение показалось, что Раскин готов заплатить из своего кармана, но тот с ехидной усмешкой повернулся к Кирилину: — Да это же была твоя идея — сшить Бахадуру мундир, тебе, выходит, и отдуваться…

— С чего бы это? — Кирилин посмотрел на Раскина с жалостью, как на душевнобольного.

Но те из офицеров, кто не служил в гвардии его высочества, поспешно ухватились за возможность подложить свинью самоуверенному капитану. Из толпы раздались выкрики в поддержку Раскина.

Кирилин, пылая яростью, уже повернулся и начал было проталкиваться к выходу, но Шишкин схватил его за рукав и зашептал на ухо:

— Не глупите, Олег Федорович! Неужто хотите, чтобы завтра над вами потешались все солдаты Петербургского гарнизона?

— Думаешь, меня заботят эти сплетни? — бросил Кирилин высокомерно, но вместе с тем чувствуя, что попался в яму, которую сам же вырыл Тарлову и татарину. Откажись он сейчас платить — молва об этом еще долго не утихнет, что может сорвать его планы на головокружительную карьеру. Лучше уж сделать хорошую мину при плохой игре и выложить-таки несколько рублей за мундир для чертова татарина — конечно, насмешек и тут не избежать, зато в нем будут видеть доброго малого.

Придя к такому выводу, Кирилин постарался улыбнуться как можно снисходительней и потянулся за кошельком:

— Ну что ж, татарин, думаю, в жизни своей не видел золотого рубля, не то что в руках держал. И вам, Сергей Васильевич, папенька-истопник, думается, тоже наследства не оставил. Так уж и быть, раскошелюсь на пару рублей — авось не обеднею.

Высокомерный тон его подстегнул Раскина. Он подмигнул приятелям и, скорчив озорную рожу, повернулся к Кирилину:

— С одним мундиром каши не сваришь, Олег Федорович. А как же Бахадур обойдется без парадной формы для приемов и смотров? А полевой мундир? — тут понадобится минимум два комплекта! Как вы считаете, друзья?

— Да, точно! Без этого никак! — с энтузиазмом поддакнул Семен Тиренко.

В ярости Кирилин не мог решиться — вызвать обоих на дуэль или для начала отвесить им по паре пощечин. Но офицеры перешептывались все громче, поглядывая на него злорадно и с ехидством. Кирилин понял, что в случае драки на его сторону не встанет никто — три гвардейца, затесавшихся в толпу, сделали вид, будто незнакомы с ним.

— Лучше будет заплатить, Олег Федорович, — настойчиво прошептал ему Шишкин.

Еще несколько мгновений Кирилин боролся с собой, затем отсчитал требуемую сумму, бросил на стол и вышел, кипя от злости. Шишкин кинулся за ним и догнал капитана уже на улице:

— Вы глупец, Олег Федорович! Ну зачем так злить людей? Теперь все будут убеждены, что вы решили отыграться на этом смешном татарском мальчике за то, что не удалось утереть нос Тарлову. Да если бы меня назвали мужелюбцем, я бы обнажил саблю прямо здесь, хоть это и запрещено!

— Да уж, в отличие от этого жалкого отпрыска какого-то истопника, ты, по крайней мере, человек благородный и понятие о чести имеешь. А что касается мальчишки… — Кирилин запнулся. — На татарина мне наплевать. Я рассчитывал задеть Тарлова и разозлить его, чтобы он сам напал на меня, тогда я буду вправе раскроить ему череп.

— Для чего? Неужели только из-за того, что он сын слуги? — с удивлением спросил Шишкин.

Кирилин яростно замотал головой:

— Не в том дело. Проклятое сибирское восстание! Он внушил этому бирюку степному, полковнику Мендарчуку, что он все сделал для подавления бунта, а я, дескать, только бездельничал и пьянствовал. Иначе почему, как ты думаешь, царь принял его в Петербурге, словно своего лучшего друга?

— При следующем царе все переменится! Алексей Петрович вас не забудет. Так стоит ли связываться с этой публикой? Подумайте о будущем — новая заря уже встает над горизонтом. Звезда Петра скоро закатится, а с нею вместе падут и Тарлов, и его дружок татарин.

— Однако эта свинья стоила мне изрядного количества денег! — с сожалением произнес Кирилин.

Шишкин со смехом обнял его за плечи:

— Когда Алексей Петрович станет царем, мы будем купаться в золоте. И что нам тогда эти несчастные несколько рублей?

— С этим не поспоришь. Но с Тарловым я еще посчитаюсь, и с татарчонком тоже, клянусь!

4

Впрочем, с осуществлением своих планов Кирилину пришлось повременить. На следующий день царевич внезапно выехал в Москву, несмотря на то что Петр приказал ему оставаться в Петербурге для оказания всевозможной поддержки князю Апраксину. Как сообщалось, на здоровье наследника очень дурно сказывался ледяной северо-восточный ветер — ненастье началось пару дней назад, и в городе сильно похолодало. Царевич не дал своей свите и двух часов на сборы, и все же Апраксину стало известно о намерениях Алексея, князь тут же отправил к царевичу посланника с просьбой об аудиенции. Алексей, позабыв, казалось, об отцовском наказе, сел в карету и велел кучеру трогать. Губернатору оставалось только отправиться следом. Когда Апраксин вернулся в Петербург, лицо его было бледно от ярости, но о своем разговоре с наследником он не рассказал никому.

Впрочем, с отъездом царевича в городе ничего не изменилось. Сирин, Сергей и Ваня по-прежнему жили в конюшне, по-прежнему им докучали мелкие повседневные неприятности. В ночь после отъезда царевича снег шел стеной. Открыв утром дверь, Ваня буквально застонал, денщика у Тарлова по-прежнему не было, а потому расчищать двор пришлось вахмистру. Он отыскал грубо оструганную деревянную лопату, какой в обычное время выгребали навоз из лошадиных стойл, и бросился на борьбу со снегом, будто перед ним был настоящий враг. Через некоторое время он заглянул в конюшню — в бороде у него намерзли сосульки, так что вид был несколько потешный:

— Сынок, разведи-ка пока огонь, я там вчера добыл пару яичек, в такую погоду, думается, это будет весьма кстати.

Сирин разгребла пепел в самодельном очаге и начала раздувать угли, подкинув соломы и мелких щепочек. Она продолжала терпеливо дуть, пока дерево не занялось. Дождавшись, пока огонь разгорится как следует и подкинув поленья посуше, она установила над костром треножник и водрузила на него тяжелую сковороду.

Сергей с удивлением наблюдал за тем, с какой ловкостью Бахадур управляется с кухонной утварью.

— Помочь тебе?

— Лучше помоги Ване расчищать двор, а тут я и сам справлюсь. — Она сказала это с улыбкой, чтобы слова не показались слишком грубыми.

Капитан выглянул в окно: Ваня с кислой миной продолжал убирать снег. Он уже почти закончил, и Сергей рассудил, что помощь здесь вряд ли потребуется, к тому же выходить лишний раз на холод у него желания не было, а потому он направился проведать лошадей. Чтобы не бродить без дела, Сергей покормил животных — овес и солому им выдавали как гарнизонное довольствие. Как раз когда он закончил, вернулся и Ваня, шумно сопя и бурча себе в усы, он топал, сбивая снег с сапог, и отряхивался так, что брызги летели во все стороны.

Раздевшись, вахмистр потянул носом и крякнул от удовольствия, почувствовав запах жарящейся яичницы.

— Вот это мне нравится! — с одобрением сказал он и достал три деревянные миски и два стакана.

— Вы ведь ничего не имеете против глоточка водочки в такой собачий мороз, Сергей Васильевич?

Сергей, смеясь, кивнул:

— Только за!

Когда он достал бутылку, Сирин тоже подошла к столу, на ее лице отражалось беспокойство.

— Сегодня так холодно. Я не привык к таким морозам, да и платье у меня чересчур тонкое.

— Не беспокойся, сынок, скоро готов будет твой мундир, и не один, — попытался успокоить его Ваня.

— Вряд ли это спасет, когда придет настоящая зима, — засомневался Сергей. — Бахадуру нужна хорошая шуба, и нам тоже, а то поизносились мы, старина. Сегодня же отправлюсь к интенданту и справлюсь насчет обмундирования, в конце концов, это не первая зима с начала времен.

— Может быть, вы и нового денщика поищете, Сергей Васильевич? А то сами видите, сколько работы — не успеваем! — Ванино чистосердечие и наивный взгляд рассмешили Сергея:

— Ты имеешь в виду кого-то, кто будет вместо тебя разгребать снег? Хорошо, я подумаю, что можно сделать.

Ваня с облегчением выдохнул и проглотил еще стакан водки.

Сирин, которая со времени попойки у Раскина относилась к водке с еще большим отвращением, обеспокоенно посмотрела на него:

— А тебе не кажется, что ты пьешь чересчур много?

Ваня посмотрел на нее с таким оскорбленным видом, словно она усомнилась в его мужественности:

— Сынок, это только третий стакан с утра! Чтоб ты знал — мой приятель Гриша Лаврич раньше пятого вообще из-за стола не подымается! Водка — это самый правильный русский завтрак, вот что я тебе скажу.

— Поэтому ты налил себе уже четвертый стакан. Ешь лучше яичницу — это куда лучше, чем проклятое питье.

Ваня искоса глянул на Бахадура:

— Куда уж тебе это понять, сынок, ты же нерусский!

К немалому удивлению, а пожалуй что, и испугу вахмистра, Сергей внезапно встал на сторону Бахадура и убрал бутылку со стола.

— Выпить стаканчик с утра и впрямь, пожалуй, не повредит, но не больше. Представь себе — вот сейчас нападают шведы, а ты слишком пьян, чтобы сражаться!

— Но Сергей Васильевич! Когда это я был слишком пьян, чтобы сражаться? — Теперь Ваня, казалось, был задет за живое.

Сергей, однако, на уговоры не поддался и спрятал бутылку за свой тюфяк — подальше от Ваниных могучих рук, а затем с признательностью кивнул Бахадуру:

— Яичница у тебя получилась замечательная, вкуснее даже, чем у Вани. Должен сказать, ты не перестаешь меня удивлять. Я думал, у вас, татар, пищу готовят только женщины.

Сирин внутренне сжалась от этих слов, но не замедлила с ответом:

— Конечно, у нас бабы готовят! Но во время походов о еде заботятся молодые воины, для сыновей хана исключений не делают.

— И во многих походах ты участвовал? — с любопытством спросил Ваня.

Сирин постаралась пренебрежительно отмахнуться:

— В нескольких.

— И почему тогда ты не участвовал в восстании против русских? — заинтересовался Сергей.

В душе Сирин уже проклинала себя за болтливость — подыскивать ответ становилось все труднее:

— Ну, моя мать не пустила меня… — Она запнулась и посмотрела на Сергея с натянутой улыбкой. — Я был сильно простужен, и она настояла, чтобы я завершил лечение, иначе это могло быть опасно: ночи в степи даже летом бывают чертовски холодными, знаешь ли. — Сирин надеялась, что Сергей не слишком знаком с татарскими обычаями. Воина, который из-за простуды пренебрегает походом за добычей, просто-напросто выгонят из племени.

Но Тарлова, видимо, здоровье его прапорщика не слишком интересовало:

— Скажи, Бахадур, у тебя в детстве была русская кормилица или нянька? Когда Кирилин напоил тебя, ты все время повторял во сне: «Мамочка!»

Вопрос этот был для Сирин громом среди ясного неба, она судорожно втянула воздух и несколько мгновений не знала, что ответить. С трудом взяв себя в руки, она постаралась отвечать как можно хладнокровнее:

— У нас в деревне была одна русская, она меня обожала и вечно нянчила. — Она хотела добавить пару колкостей, чтобы укрепить в сознании Сергея мысль о своем мальчишеском безразличии, но не смогла. Сирин увидела маму так явственно, будто она сидела рядом и вот-вот погладит по голове…

Сирин злилась на себя — мимолетным замечанием Сергей чуть было не раскрыл тайну ее происхождения. Он не должен знать, что она наполовину русская, иначе вся история, которую выдумала Зейна, рухнет в один миг. Девушка отломила хлеб, сверху положила яичницу и откусила большой кусок:

— Ну что, мы сегодня упражняемся? — спросила она, с трудом пережевывая.

Сергей покачал головой:

— Если у тебя и дальше будет такое же лицо — ни в коем случае. С куском хлеба за щекой вид у тебя чересчур кровожадный, мне голова еще дорога.

Ваня захихикал, Сирин обиженно выпятила губу и демонстративно отвернулась, чтобы спокойно дожевать. Сергей тем временем ушел позаботиться о теплых вещах, а Ваня принялся выгребать навоз из конюшни. Сирин оттерла сковороду, снегом отчистила миски, напоила лошадей и расчесала своему жеребцу гриву так, как он любит, сейчас ей особенно хотелось побаловать любимца. Погладив на прощание Златогривого и свою вьючную лошадку, она закуталась во все теплые вещи, какие только сумела отыскать, и вышла наружу.

Мороз леденил щеки, а руки и ноги через несколько шагов занемели от холода. Внезапно сквозь плотную завесу тяжелых туч прорвалось солнце — и занесенный снегом город волшебно преобразился. На минуту Сирин остро ощутила воздух свободы — такой радости она не испытывала с тех пор, как покинула родину.

В восторге она забралась в сугроб высотой чуть ли не по пояс и, когда Ваня вышел наружу, начала забрасывать его снежками. Он попытался было защититься, но преимущество явно было на стороне молодости. Она немедленно согрелась, и зимний день перестал пугать ее — холод прогнал туман и промозглую осеннюю сырость.

Когда они вернулись домой, Ваня немедленно откупорил водку и налил себе изрядное количество.

— Это только против простуды. Иначе я схвачу насморк, понял? А то, может, и тебе глоточек налить?

Сирин засмеялась:

— Нет уж, это чертово зелье не для меня, чтобы его пить, надо и впрямь быть русским.

Она говорила шутливо, а Ваня счел это комплиментом.

— Да уж, мы, русские, — это что-то особенное! Нет, я против татар ничего не имею! В конце концов, вы тоже подданные батюшки царя и куда нам роднее, чем эти проклятые шведы и прочая шваль, которая идет на нас. Ничего, Петр Алексеевич им покажет, что почем! И пускай немцы или там французы называют Карла новым Македонским — против него стоит русский царь, а не какой-то нехристь персидский.

Сирин совершенно запуталась в именах и потребовала разъяснений. После длинной и несвязной речи она поняла, что разговор шел о герое Искандере[8]. О нем рассказывали и степные легенды: задолго до времен Мухаммеда Искандер совершил немало подвигов и подчинил себе целые народы. Сравнивать живого человека с Искандером было, по ее мнению, кощунством, о чем она и сообщила Ване.

— Ты прав, сынок! Конечно, такой похвалы Карл не стоит. Да и чего он достиг? Ну хорошо, признаю, под Нарвой он нас побил, потом задавил Польшу и Саксонию. Но разве сумел он помешать Петру захватить Ингерманландию, которую потерял Алексей Михайлович? Нет! И Петербург — лучшее тому доказательство!

Пока он рассуждал, вернулся Сергей, застав окончание беседы.

— Ты решил прочесть Бахадуру краткий курс истории, дружище?

Ваня радостно кивнул:

— Ваша правда, Сергей Васильевич! В конце концов, должен же он понять, что такое быть русским, если уж носит царский мундир.

— Ты несомненно прав. Ну что ж, ступай к интенданту, пускай выдаст три шинели… нет, четыре. Надеюсь, скоро у нас будет денщик. — Сергей вытащил из-за обшлага бумагу со множеством подписей и печатей и вручил Ване. Едва тот глянул на нее, как на лбу у него собрались жалостные морщины:

— Сергей Васильевич, забыли вы добавить в требование пару бутылок водочки!

— Ну этого добра ты и без бумажки достанешь! — Сергей со смехом хлопнул его по плечу, потом взглянул на Бахадура: — Я по пути встретил Раскина, Стенька зовет к нему отобедать.

5

Одним обедом дело, конечно, не обошлось. Молодые офицеры весь вечер кутили в доме Раскина, выпивая за отъезд царевича и его напыщенных гвардейцев.

Раскин поднял тост за царя, а затем с заговорщицки довольной улыбкой начал рассказывать последние новости:

— Известно ли вам, господа, что Алексей Петрович и двадцати верст отъехать не успел, как попал в снежную бурю! Карета его застряла в снегу, так что Лопухину пришлось скакать назад и вымаливать у Апраксина несколько саней.

Семен Тиренко замахал руками, чтобы привлечь внимание:

— Это я тоже слышал! Апраксин не хотел сначала вообще ничего давать, но потом сжалился-таки и выделил сани. Нехорошо же, в конце концов, наследнику престола оставаться в таком комичном положении. Да и негоже с ним ссориться.

Один молоденький офицер глянул на Раскина с любопытством:

— И куда царевич так торопится? Неужели желает вместе с отцом следить за отливкой пушек? Или он решил отправиться на запад, в расположение войск?

Раскин насмешливо покачал головой:

— Не угадали, мой друг! Сиятельнейший отпрыск держит путь в Москву, чтобы, как он утверждает, наблюдать за постройкой укреплений, а я считаю, он повалится на колени в храме Покрова и будет день и ночь молить Бога, чтобы ни один швед не приблизился к нему и не повредил его драгоценную персону.

В его словах слышалось презрение к наследнику, который в такие тяжелые времена не проявляет ни патриотизма, ни заинтересованности в делах государства, а только бегает к монахам да попам.

— Алексей Петрович даром что царский сын, а все равно мать его — Евдокия Лопухина! — Этими словами Тиренко как будто вынес царевичу какой-то приговор. В зале, казалось, пронесся холодный ветер и словно тень сгустилась.

Раскин грохнул кулаком по столу, будто пытаясь прогнать видение:

— Неужели же мы позволим этому человеку испортить нам праздник? Он пока еще не стал царем! Наливайте, выпьем за Петра Алексеевича и порадуемся тому, что мы вместе!

Гости улыбнулись, кое-кто искренне, большинство — вымученно, но постепенно водка прогнала уныние, и офицеры развеселились. Тиренко принес балалайку и начал, сопя, настраивать инструмент:

— Ну что поем, друзья? Грустное или веселое?

— Веселое! — раздались выкрики.

— Нет, грустное! — тут же возразил кто-то.

— Ну что ж, тогда играю обе, поочередно.

Тиренко взял первый аккорд и запел песню крепким протяжным голосом. Первые же слова поразили Сирин в самое сердце, эту песню она не раз слышала от матери и знала наизусть. Когда матери не стало, порой напевала, если никто не слышал. Задумавшись, она, сама того не сознавая, начала вторить Тиренко. Только когда Семен закончил играть, Сирин заметила, что все удивленно смотрят на нее.

— Матерь Божья, так душевно эту песню еще никто не пел! — выговорил наконец Раскин.

— Никто и никогда, — согласился Тарлов.

Раскин сгреб татарина в охапку, прижал к груди и троекратно расцеловал, дыша в лицо перегаром.

— Ты настоящее чудо, сынок! Французы говорят: поскреби русского, и на свет проглянет татарин, а тут наоборот: сними с тебя это татарское платье — выйдет отличный русский малый.

— А другие песни знаешь, Бахадур? — спросил Тиренко нетерпеливо.

Сирин задумчиво потерла лоб:

— Еще одну знаю, в ней поется про березу. — Тиренко кивнул и тут же начал перебирать струны.

Его густой тенор мешался с мальчишески звенящим голосом Сирин, песня заполнила души слушателей. Музыка умолкла, а они все еще стояли не дыша, словно в оцепенении.

— Потрясающе! — произнес Раскин, мокрым ртом запечатлел на щеках татарина несколько поцелуев и подтолкнул его в сторону Сергея.

— Ты не устаешь меня удивлять, друг мой! — Сергей тоже расцеловал Бахадура и едва удержался, чтобы не поцеловать в губы. «Что за наваждение, — пронеслось у него в голове, — не хватало еще, чтобы Кирилин оказался прав в своих подозрениях!» Он резко отшатнулся от мальчика, повернулся к балалаечнику и громко чмокнул его в щеку. Нет, обнимая Тиренко, ему не показалось, что он держит в объятиях женщину.

— Еще! Еще! — просили гости.

— Я только одну песню могу вспомнить, но не уверен, что это будет уместно. Там об одном воине, который поднялся против царя, но в конце концов его все же убили.

— Знаем мы эту песню! — со смехом крикнул кто-то. — Что, ребята, споем в честь разлюбезного хозяина? Начинай, Степан Маркелыч! Это точно она самая.

Тиренко не заставил себя упрашивать. Пропустив несколько тактов, Сирин вступила. На этот раз Тиренко уже не подпевал ей, когда дело дошло до повтора строк, присутствующие так слаженно грянули «выплыва-али расписные…», что Сирин запнулась и умолкла.

— Продолжай, Бахадур! Дальше! — попросил Раскин. Она послушалась, голос еще дрожал, но с каждой нотой становился все тверже, так что к концу следующего куплета стало слышно, как звенит он над хором мужских голосов. Когда песня закончилась, раздались шумные аплодисменты, и по кругу пошли бутылки с водкой. Гости уже не давали себе труда отыскать стаканы. Наконец дошла бутылка и до Бахадура.

— Выпей, Бахадур, выпей! — кричали со всех сторон.

Сирин поняла уже, как неровно настроение у русских после выпитого, а потому послушно приложила бутылку к закрытым губам и сделала вид, что пьет. Несколько капель водки она все же проглотила и отчаянно закашлялась.

Окружающие засмеялись, но это был добрый смех, они хлопали Бахадура по плечу, отпускали похвалы его голосу и уверяли, что безмерно рады видеть его в своем кругу.

Раскин крикнул:

— Нет, что ни говорите, а Бахадур для нас и впрямь ценная находка! Не то что эти надутые гвардейские козыри Шишкин и Кирилин. Слава тебе господи, что царевич уехал и забрал их с собой!

— Выпьем за здоровье царя! — выкрикнули из толпы, и водка снова пошла по кругу. Сирин опять притворилась, что пьет, ей даже удалось незаметно пролить немного водки на землю, чтобы казалось, что она и впрямь сделала глоток. Раскин за один прием влил в себя по меньшей мере полстакана и задорно оглядел приятелей:

— Повеселимся сегодня вдвое против обычного, ребята! Во-первых, сегодня такой чудный день, и кто знает, когда еще мы сможем так беззаботно веселиться. А во-вторых, убрался весь этот сброд, который окружает царевича.

Сергей недоуменно уставился на него:

— А чем, хотел бы я знать, мы занимаемся тут весь вечер? Или тебе не весело?

— Торчать тут и пить водку стакан за стаканом — это разве веселье? Мне нужен простор! Разгула хочу, девок хочу! — Глаза Раскина маслено заблестели. Кто-то из приятелей поддержал его:

— Да, Степа! И впрямь без баб скучновато! Кто знает, когда еще представится такой случай.

— Кому-то, может, и никогда, если неудачно со шведами повстречается. Степа, не скупись, вели привести пару девчонок посмазливее! — Тиренко картинно встал перед Раскиным на колени и умоляюще сложил руки, заглядывая приятелю в глаза.

Раскин ухмыльнулся в ответ:

— Я вообще-то думал о заведении мадам Ревей.

Большинство присутствующих заулюлюкали от восторга, но кое у кого лица, напротив, разочарованно вытянулись. Мадам Ревей держала самый знаменитый в Петербурге бордель, которым не гнушался сам Апраксин.

Да и царь, наезжая в Петербург без Екатерины, не прочь был отведать ту или иную свеженькую девчонку. Но для простого офицера, располагавшего только невеликим жалованьем, да еще и выплачиваемым с задержкой, такие цены были непосильны. Сергей произвел подсчеты и понял, что даже одна девушка мадам Ревей заставит его выложить все накопления, да еще и придется просить в долг. Он уже открыл рот, чтобы отказаться, но тут взгляд его упал на Бахадура, и его вновь охватила эта странная, противоестественная тяга к мальчику.

«У меня слишком долго не было женщины, — говорил он себе, — иначе стал бы я так гореть при виде смазливого мальчишки? К чему жадничать? Почему бы не пойти, в конце концов! Кому пригодятся эти деньги, если какой-нибудь швед завтра перережет мне глотку?»

Приняв такое решение, Сергей громко расхохотался, вышло, впрочем, довольно искусственно. Он обнял Раскина за плечи, называя его добрым малым, который всегда знает, о чем думают его друзья.

Сирин не поняла, почему все вдруг пришли в такое волнение. Доносившиеся до нее фразы ни о чем ей не говорили — мать не научила ее таким словам. Но всеобщее лихорадочное возбуждение ей не понравилось, она спрашивала себя: в какую переделку угораздило ее попасть на этот раз?

Раскин глотнул напоследок водки и швырнул бутылку в окно, зазвенело разбитое стекло, на пол посыпались осколки. Мутным взглядом Раскин отыскал слугу, который тут же с мрачным лицом заторопился прочь. Надо было отыскать стекольщика, пока весь дом не вымерз — на улице все же стояла зима.

— Ну что, идем! — крикнул он и, пошатываясь, двинулся к двери.

Дорога до заведения мадам Ревей была неблизкой, но располагалось оно, к счастью, так, что можно было обойтись без парома. Иначе кое-кому из развеселых гостей не миновать было купания в ледяной Неве. Некоторые и без того то и дело оказывались в опасной близости от воды, так что Сирин приходилось оттаскивать их назад. Поскользнуться на раскисшей насыпи и угодить в не замерзшую еще реку было делом пустяковым. Нетрезвые офицеры награждали ее благодарными поцелуями, которые она старалась незаметно отереть. Нет, к дикому обычаю русских чуть что валиться друг другу в объятия и смачно целоваться она никогда не привыкнет!

Заведение мадам Ревей было одним из немногих полностью достроенных домов в городе. Раскин, покачиваясь и широко расставляя ноги для устойчивости, подошел к двери и постучал, дверное кольцо торчало из пасти огромной бронзовой львиноподобной головы. Наружу тотчас же выскочил привратник в яркой ливрее. Увидев такую ораву явно нетрезвых людей, он хотел было закрыть дверь, но, приглядевшись, решил, что с офицерами затевать ссору все же не стоит и, отойдя в сторону, поклонился, всем видом выражая почтение:

— Добро пожаловать, ваши сиятельства!

Раскин подмигнул приятелям и дал знак следовать за ним. Вслед за Тарловым Сирин вошла в широкий, освещенный множеством свечей коридор. На минуту она ощутила себя перенесенной в другой мир. Она уже побывала в нескольких русских домах — во дворцах Меншикова и Апраксина, в доме Раскина. Все они были роскошны, но такой сказочной красоты убранства она еще не видела. Краски, статуи и лепнина сливались воедино — казалось, на свет их произвела природа, а не рука человека. На картинах изображены были не охота и битва, а изящные женщины, нагие или едва одетые.

Статуи в нишах не прикрывались стыдливо листочками или ладошкой, а бесстыдно выставляли себя напоказ.

Ватага офицеров под предводительством Раскина прошла между двумя женскими фигурами в полный рост: нагие девушки держали над головами входящих лавровые венки. Они прошли в залу: изящные кушетки манили присесть, стены были отделаны алым шелком. На стульях искусной работы уже сидели несколько офицеров и штатских — судя по внешности, иноземцев. На коленях у каждого примостилась юная девица, а то и не одна. Платья на них были весьма откровенны, а декольте столь глубоки, что Сирин могла разглядеть их пышные груди чуть не целиком.

Навстречу им выплыла высокая дама средних лет с мелкими заостренными чертами лица и светлыми внимательными глазами, одета она была куда пристойнее девушек в зале.

Раскин непринужденно отдал ей честь, а затем отвесил глубокий поклон:

— Какой прекрасный вечер, мадам, не правда ли? Мы с друзьями хотели бы провести его здесь.

Мадам Ревей плавно повела рукой, указав в сторону буфета с напитками и закусками. Из-за дверей в другую залу тем временем уже выглядывали хихикающие девушки.

— В моем заведении есть все, что нужно благородному господину, чтобы скрасить досуг. Но это стоит денег, друг мой.

Раскин ухмыльнулся и сунул ей в ладонь плотно набитый кошелек. Мадам бросила на него быстрый взгляд:

— Я вижу, вы и впрямь человек небедный, но за всех этого будет маловато.

Не успела она произнести это, как офицеры зашевелились, выкладывая перед мадам свои сбережения. Сирин стояла в замешательстве, не зная, как быть. Внезапно она ощутила на своем плече тяжелую ладонь Раскина.

— Наш друг Бахадур — мой гость, мадам. Это татарский князь, храбрец и настоящий герой.

Хозяйка кивнула понимающе и хлопнула в ладоши:

— Нанетта, Бабетта, Сюзетта! Девочки, бегом сюда! Примите у господ шубы да налейте выпить!

Указания ее были исполнены незамедлительно, и вот уже офицеры уселись в кружок, а девушки запорхали вокруг, подливая им в бокалы вино и коньяк. Сергей увидел рядом пышную блондинку с голубыми глазами. Девушка с обольстительной улыбкой поднесла ему рюмку коньяка и устроилась рядом. Сергей ни разу еще не пробовал коньяк — на вкус темно-коричневая жидкость оказалась немногим лучше обычной водки, но ему не столько хотелось выпить, сколько отвлечься от будоражащих мыслей о татарине, забыться в нежных объятиях этой красотки. Он украдкой бросил взгляд на Бахадура: черноволосая девица, примостившись у того на коленях, изящно допивала отвергнутый татарином коньяк. На мгновение Сергей ощутил укол ревности, его охватило желание вскочить и броситься вон. Безумие, чистое безумие! Он отвернулся, притянул блондинку к себе и со злостью поцеловал ее в губы.

Когда он отпустил девушку, та едва отдышалась:

— Mon dieu[9], господин, как же вы нетерпеливы! Не пора ли нам подняться в мою комнату?

— И побыстрее! — Сергей запустил руку ей в декольте, погладив упругую грудь.

Девушка со смехом отстранилась, спрыгнула с колен и побежала к выходу в коридор, обернувшись на пороге:

— Ну идемте же, господин офицер!

Дважды повторять ей не пришлось. Уход его словно послужил знаком — один за другим офицеры вставали и удалялись наверх, сжимая во влажной руке мягкую лапку прелестницы. Зала пустела на глазах, так что в конце концов там остались только Сирин и черноволосая девушка.

Красотка призывно смотрела на Сирин:

— Ну что, милый, поднимемся наверх?

Сирин вскинула руку, словно защищаясь:

— И что мы там будем делать?

— Я вас научу, что нужно делать! — хихикнула девушка. Она схватила свою жертву за руку и потащила за собой. Сирин не успела опомниться, как оказалась в малюсенькой комнатке, где всей мебели было узенький шкафчик да кровать с разобранной периной; на стене висела картинка, изображавшая обнаженную женщину. Пока Сирин растерянно озиралась по сторонам, девушка ловко сбросила платье и осталась в чем мать родила.

— Теперь понятно, что нужно делать? — протяжно хрипловатым голосом спросила она.

Ситуация действительно выглядела недвусмысленной. Сирин втянула носом воздух, в голове у нее проносились варианты, как вырваться из этой западни. Рассуждению ее мешала мысль о Сергее: вот он поднимается наверх с этой полногрудой блондинкой, вот лежит с ней, сплетаясь ногами и делая то, что делает достойный мужчина со своей женой. Представив это, она почувствовала, как в ней закипает гнев. Как он мог предаваться таким мерзостям? Ей страстно захотелось выбежать из комнаты, отыскать Сергея и высказать ему все в лицо.

— Вы не разденетесь? — Девушка шарила руками по одежде татарина, желая, как видно, помочь робкому новичку, но не могла справиться с чужеземным нарядом.

Сирин схватила ее за локоть и оттолкнула, так что красотка упала на кровать:

— Пусти, я не хочу!

— Не хотите или не можете? — хитро спросила девушка, поглаживая себя по груди, чтобы пробудить желание в совсем еще юном чужеземце.

— Не могу, — сквозь зубы ответила Сирин, с ужасом думая, что почти выдала себя. Но девушка только понимающе кивнула.

— Ничего страшного, вы не первый, кому оружие отказало в бою, идите же сюда, садитесь поближе, пообщаемся, уверяю, пройдет немного времени — и вы снова будете в полной готовности.

С этими словами она потянула своего гостя к себе на кровать и поцеловала в губы:

— А так вам нравится?

Сирин ошарашенно уставилась на нее:

— Зачем ты это делаешь?

— Зачем целую? — хихикнула девушка.

— Нет, вот это все, с мужчинами, — Сирин широко повела рукой.

— Потому что мне за это платят, для чего же еще? Приятнее и легче подарить за вечер удовольствие двум-трем мужчинам, чем с рассвета и до темноты сидеть за шитьем, чтобы сгорбиться и ослепнуть через несколько лет. — Внутри девушки словно прорвалась какая-то плотина, и она быстро, запинаясь, начала рассказывать свою историю.

Черноволосую красотку звали Марион, родом она была из Франции, из Анжера. Когда-то родители отдали ее в ученицы модистке, которая и спровадила наивную девицу в парижский бордель.

— Оказывается, есть мужчины, которым нравятся совсем юные девочки, за свидание они готовы выложить кучу денег. Мне-то, конечно, не перепадало ничего, разве что побои, когда я отказалась отдаться своему первому гостю. Тогда мадам нарочно прислала ко мне самого грубого и отвратительного из ее клиентов, ему нравилось мучить меня. В конце концов он взял меня к себе в качестве любовницы и служанки. Но потом я повзрослела и перестала ему нравиться, и тогда он обменял меня на другую девушку мадам Ревей. Здесь мне живется неплохо, мадам мне как мать родная, она мне только хороших мужчин присылает. Пять лет назад она решила переселиться в Россию — здесь заработать можно куда лучше, и я поехала с ней. А теперь мне почти хватает денег, чтобы выкупиться у мадам. Еще год-два, и я оставлю эту профессию, вернусь домой. Скажусь вдовой, найду себе молодого красивого муженька, пускай он меня балует.

Марион заработала за этот вечер достаточно, чтобы не принимать больше сегодня гостей. К тому же у нее не было никакой охоты попасть в руки одного из подвыпивших офицеров, которые, если верить их пьяной болтовне, хотели перепробовать сегодня как можно больше девиц. Порой откуда-то доносились жалобные женские вскрики — видно, не все гости были ласковы со своими случайными подругами. Поэтому Марион не прогнала этого мальчика, почти еще ребенка, никогда не знавшего женщины, а продолжала болтать дальше.

Сирин, выпрямившись, сидела на краешке постели, чувствуя, как пальцы Марион крепко сжимают ее запястье. Девушка, очевидно, была счастлива найти благодарного слушателя, которому можно было бы поведать свои мечты, — слова лились потоком. Сирин узнала немало о жизни этих женщин и подумала мрачно, что грезам Марион вряд ли суждено осуществиться. Даже десять или пятнадцать лет спустя, когда она постареет и потеряет надежду окрутить богатенького гостя, она все так же будет мечтать о муже, детишках и домике на родине.

Сирин даже не прикоснулась к выпивке, стоявшей на столе в комнате, а потому Марион налегала на вино вдвое усерднее. Голос ее звучал все пронзительнее, а смех наверняка слышен был не только в соседних комнатах. Она снова и снова обнимала своего нелюдимого гостя, целовала его в щеки и пыталась прижаться мокрыми от вина губами к его рту, наконец она сделала последнюю попытку раззадорить юношу и тяжело навалилась на него.

— Не бойтесь, я не скажу вашим приятелям, что у вас такая вот слабина… Наоборот, расскажу, что вы меня оседлали, как истинный татарин свою кобылку… так что я не устояла. — Голос ее становился все тише, речь перешла в неразборчивое бормотание, голова клонилась, она повалилась на постель и тихо засопела.

Сирин поднялась, поглядев на спящую девицу со смешанным чувством презрения и жалости. Телесная любовь, считали люди ее племени, нужна для продолжения рода, Аллах повелел, чтобы мужчина изливал семя в женщину, а та приносила ему сыновей и дочерей. Во время набегов случалось, что женщин чужого племени насиловали и угоняли в рабство, но ни одна татарка не легла бы по доброй воле с чужим мужчиной. Сирин передернуло от мысли, что она могла бы вести такую же жизнь, как Марион, и ей захотелось покинуть эти стены как можно скорее. Она тихонько отворила дверь, дошла до залы, где спали двое пьяных офицеров, — страсть к выпивке оказалась сильнее страсти к женщинам. Невольно Сирин оглянулась в поисках Сергея, но его нигде не было, она поняла, что капитан по-прежнему берет приступом эту жирную белобрысую девку. Поджав губы, Сирин нашла свою шинель, накинула ее на плечи и вышла вон.

Ночной холод прояснил разум, так что прогулкой она, пожалуй, даже наслаждалась. Добравшись до дома, она поняла наконец, насколько ей уютнее в этой мрачной, пропахшей лошадьми конюшне, чем в надушенном борделе.

После того, что произошло сегодня вечером, Сирин больше всего хотелось завернуться в одеяло и завалиться спать, но тут она заметила, что в конюшне кто-то есть. В первый раз за несколько недель Остап выбрался навестить приятеля и был слегка обижен, когда не застал Бахадура дома. Сирин показалось, что задержался мальчик только потому, что Ваня не жалел водки, не то что боцман «Алексея Романова». Во всяком случае, когда Остап встал поздороваться, он здорово шатался, с немалым трудом мальчик подошел обняться с приятелем.

Как и все пьяные, он с гораздо большей охотой говорил, нежели слушал, а потому уже во второй раз за вечер начал подробный рассказ о своей жизни на фрегате. При этом Остап невольно старался выставить дело так, словно он уже бывалый моряк и на корабле как дома, на самом же деле море быстро покрывалось льдом, и за все это время «Алексей Романов» едва прошел две морские мили от места швартовки.

Остап то и дело говорил новые, незнакомые Сирин слова, рассказывал о новых друзьях — матросах. И Сирин чувствовала, что их прежняя душевная близость исчезла безвозвратно. Мальчик быстро привыкал к новой жизни, сбросив прошлое с плеч, словно изношенный кафтан. С каким-то непонятным раздражением Сирин напомнила Остапу, как он рвался домой, как не хотел уезжать из Карасука.

Остап со смехом отмахнулся:

— Что было, то прошло! Дома я был только одним из многих сыновей моего отца и никогда не стал бы военачальником. А здесь, в России, я могу стать большим человеком. Все офицеры меня любят и обещали скоро попросить для меня у капитана чин прапорщика. И это только первый шаг — когда-нибудь я стану капитаном, а то и адмиралом. Знаешь, Бахадур, море очень похоже на степь, оно так же бесконечно и опасно, и только настоящие мужчины могут покорить его. И я стану одним из них!

— Что ж, желаю, чтобы у тебя все получилось, — серьезно ответила Сирин и подумала с грустью, что вот сейчас, в этот момент она теряет друга. Остап думал и говорил только о море. В какой-то момент он, забывшись, назвал Сирин и Ваню сухопутными крысами, хоть это и была не больше чем шутка.

И все же Сирин испытала облегчение, когда мальчика окончательно разморило от водки и он заснул, свернувшись калачиком на ее тюфяке. Наконец-то и она могла подумать о сне.

Сирин начала раздеваться и тут заметила, что Сергея до сих пор нет. В неожиданном припадке ревности она представила себе, как он заснул пьяный в снегу и замерзает там, снаружи, в этой ледяной темноте. Она тут же выругала себя идиоткой — никакой причины проклинать Сергея у нее не было. Пусть даже он валяется где-то с этой девкой, она все же обязана ему жизнью.

Она отыскала страшного вида тулуп, лежавший у них про запас, — очень теплый, вместе с тем он делал своего владельца похожим на шелудивого медведя.

— Я выйду ненадолго, погляжу, не видно ли капитана, он был так пьян, что вполне мог упасть и замерзнуть до смерти.

Ваня почувствовал ожесточение и раздражение в голосе Бахадура и спросил себя, что могло между ними произойти. Но о Сергее он тоже беспокоился, а потому поднялся, кряхтя, накинул шинель и снял с крюка керосиновую лампу:

— Погоди, я с тобой!

Через некоторое время они вдвоем продирались сквозь сугробы, заслоняя глаза от метущего в лицо снега, ярко сверкавшего в свете керосинового фонаря. Странно, что в такой метели они сумели разглядеть Сергея, он был пьян и брел сквозь вьюгу не разбирая дороги, без шинели, в одном мундире. На вопросы он не отвечал. Ваня сокрушался и матерился одновременно, закутывая капитана в свою шинель. Поскольку Сергей с трудом держался на ногах, Сирин и Ване пришлось подхватить его под руки и тащить домой.

Когда они наконец-то добрались до дома, вахмистр опустил Сергея на тюфяк и глубоко вздохнул:

— Помоги-ка мне, Бахадур, его надо раздеть и растереть снегом, иначе он может отморозить пальцы на руках или ногах, а то и ступни!

Сирин помогла Ване стянуть с капитана мундир. Теперь он лежал перед ними обнаженный, и она опять вспомнила ту шлюху, и Сирин тайком пожелала, чтобы он отморозил себе все между ног. Она осторожно проверила, когда Ваня отвернулся, — нет, тут все было теплым.

Вахмистр тем временем притащил ведро снега и показал Бахадуру, как нужно растирать Сергея. Несмотря на усталость, Сирин терла ему снегом конечности до тех пор, пока сама не перестала чувствовать пальцы. И только когда уже начало светать, его бледные руки и ноги вновь порозовели. Сергей был пьян до бесчувствия, но начал жалобно стонать, когда отмороженные конечности начали зудеть и покалывать. Несмотря на то что Сирин всю свою злость вымещала в массаже, взгляд ее то и дело жадно обшаривал мужское тело, и она представляла себе, как он подминает под себя ту пышную блондинку. Мысли эти казались ей невыносимо постыдными, но в то же время она потихоньку ухмылялась: а вдруг у него ничего не вышло, потому что — как там говорила Марион? — его оружие не было готово к бою.

6

Когда поутру Сирин открыла глаза, Ваня уже заварил чай. Она налила себе большую кружку, с жадностью выпила и только потом заметила, что чай был сдобрен изрядным количеством водки. Недолго думая, Сирин размахнулась, целясь Ване в голову, но затем пожалела вахмистра и только угрожающе проговорила:

— Никогда так больше не делай!

— Но сынок! Так в чае никакой силы не будет! Россия — холодная страна, без водочки у нас кровь в жилах замерзает.

— По-моему, так она вас, наоборот, горячит сверх меры! — съехидничала Сирин, глянув на Сергея. Тот бесчувственно валялся на своем тюфяке и только тихий храп выдавал, что он все же жив.

Ваня с осуждением посмотрел на Сергея и покачал головой:

— Да, батюшка Сергей Васильевич вчера здорово нарезался. Таким я его еще не видел — он скорее выпьет на стакан меньше, чем перепьет.

— Так ведь можно и не рассчитать! — усмехнулась Сирин.

— Так или иначе, а сегодня ему надо быть бодрым, как жаворонок. Через час ему заступать на пост в крепости. И что скажет Апраксин, если наш капитан туда не явится? — Ваня вздохнул и возвел глаза к небесам, словно надеясь на помощь свыше.

Сирин снова бросила скептический взгляд на Сергея и сказала:

— Я пойду вместо него, а остальным объясню, что он заболел.

— Ничего не выйдет! Ты не можешь появиться там в татарском наряде. — Ваня задумался, но вдруг радостно хлопнул себя по лбу и рассмеялся. — Я и забыл, что портной вчера вечером прислал твой мундир. Прапорщик Рязанского драгунского полка вполне может показаться в крепости.

Он принес сверток, развернул и показал Сирин серо-зеленую форму.

— Сергей Васильевич приказал шить по образцу своего полка — он не теряет надежды, что мы все же вернемся к месту службы. — Ваня сказал это так, будто уже не первый год служил с Бахадуром бок о бок.

Сирин разглядывала мундир, который должен был окончательно превратить ее в прапорщика царской армии. Ее неудержимо тянуло рассмеяться — знали бы царь и Сергей, кого они зачислили в рады своего войска. Сирин сбросила кафтан и попыталась натянуть на себя странный чужеземный костюм. Но с первого раза это не удалось, так что Ване пришлось помочь ей. У Сирин сердце выпрыгивало из груди, так она боялась, что он что-нибудь заметит. Но вахмистр ничего не заподозрил. Сирин тем временем с сомнением оглядела новый наряд: мундир был достаточно просторным, чтобы она могла сойти в нем за мужчину, и все же она не была уверена, что в такой одежде будет удобно передвигаться, а тем более сражаться.

— Сидит как влитой! Не думаю, что в царской армии есть прапорщик привлекательнее, чем ты, сынок. Держи свою треуголку! — Ваня протянул Сирин какую-то смешную шляпу, которая прикрывала только макушку, не защищая от ветра ни лоб, ни затылок, ни уши.

Сирин недоверчиво взяла странный предмет:

— И это надо носить всегда, когда выходишь на улицу? И в непогоду?

— Если ты не на службе, можешь носить теплую шинель и меховую шапку. Кстати, надо еще поискать, где Сергей Васильевич вчера свои вещи оставил, жалко, если пропадут. — Ваня обеспокоенно поглядел на храпящего Сергея.

Сирин невесело усмехнулась:

— Сходи в заведение мадам Ревей, они наверняка там.

— Вы были там? Странно — приличное заведение и, пожалуй, чересчур дорогое для Сергея Васильевича.

— Не пойму, что приличного в том, если несколько подвыпивших девиц раздвигают ноги перед каждым, кто заплатит за это пару рублей. — Сирин не могла сдержать презрения и ничего не ответила, когда вахмистр хитро подмигнул и поинтересовался, как ей там понравилось. Вместо этого она показала на Остапа, спавшего тяжелым похмельным сном, и зло взглянула на Ваню:

— Не смей больше наливать мальчику водки, понял? — и быстро вышла из конюшни.

Паром привез Сирин к крепости. Она отыскала начальника караула и рассказала, что капитан Тарлов болен. Офицера такое объяснение удовлетворило, и он объяснил ей задачу. Дело было нетрудное: надзирать за рабочими, укреплявшими один из четырех угловых бастионов. Несмотря на пронизывающий холод, они трудились с утра до ночи, укладывая огромные тесаные камни. Мало кто из рабочих был одет достаточно тепло, а уж рукавиц не было ни на одном, некоторых постоянно бил кашель, так что несчастные едва дышали.

Сирин подошла к одному:

— Вы слишком больны, чтобы работать!

Мужик уронил камень, так что тот с хлюпающим звуком упал в грязь, но не выпрямился, а так и застыл с согнутой спиной:

— Прости, батюшка, но ежели мы работать не будем, так ведь и еды не получим. Все тогда перемрем, как бедный Ванятка нынче ночью, мы-то проснулись, а он совсем уж замерз, так и не отогрели.

— Не отогрели? Замерз? У вас что, нет даже костра или печки, чтобы погреться? — воскликнула Сирин с изумлением.

Мужик замотал головой:

— Нету, батюшка! Мы и живем-то как… Нору выроешь в земле да там и спишь, холод собачий, что правда, то правда. Но так батюшка царь приказал, мы не жалуемся.

Тут один из бригадиров прикрикнул на него. Мужик, поднатужившись, поднял камень из лужи и поволок дальше. Сирин бросилась к бригадиру:

— Как ты можешь так обращаться с этими бедными людьми? Разве могут они работать как следует, если ночуют в промерзших землянках и больны? Позаботься лучше, чтобы они существовали в нормальных условиях, хотя бы одеты были тепло!

Огромный грузный мужчина в шубе до пят и теплых рукавицах только прищурил глаза.

— Не твое дело, мальчишка! — бросил он высокомерно. — Ты пришел и ушел! Нам не нужны тут маменькины сынки вроде тебя, мы и сами справимся. Найди себе лучше шведа какого да с ним и потолкуй, а к Пантелею Африканычу не приставай — это я тоись. Я вообще-то мужик добрый, но могу и разозлиться, если что.

С этими словами он поднял увесистую палку, на которую опирался при ходьбе, а заодно и подгонял ею неповоротливых рабочих, и погрозил Сирин. Но тут вмешался один из товарищей Африканыча, он наблюдал издали за разгорающейся ссорой и тут счел за лучшее предостеречь приятеля:

— Тише, тише, братец. Это тот самый татарский князь, который батюшке царю жизнь спас. Ему стоит только слово сказать Апраксину — и ты живо отправишься в такую же землянку и будешь камни таскать.

Пантелей Африканыч в одно мгновение переменился в лице — со стороны это выглядело почти смешно. Он опустил палку и подобострастно склонился перед молоденьким прапорщиком:

— Простите, ваша милость, если чем вас разгневал! Я, разумеется, позабочусь, чтобы больных кормили получше и тотчас отыщу врача. И постараюсь переселить их в теплые бараки.

— Это не только тебя касается, но и других бригадиров, имей в виду. Царю сейчас каждый человек не лишний — чтобы работать на строительстве или оборонять страну от шведов. Если они умрут, не сгодятся ни на то, ни на другое, — Сирин была разозлена, а Африканыч продолжал угодливо ей поддакивать.

— Вы, конечно, правы, ваша милость. Мужик может работать только живой и здоровый — из мертвяка какой работник. Его еще и самого зарыть надо — тоже работа.

— Тогда позаботься о том, чтобы тебе не приходилось выполнять эту работу! — Сирин еще раз зло посмотрела на бригадира и зашагала к следующей группе рабочих.

7

Пробуждение оказалось для Сергея мучительным. Сначала ему показалось, что кто-то решил использовать его голову в качестве наковальни и положил на нее раскаленный кусок железа. Вместо языка во рту болталась какая-то вонючая тряпка, а желудок превратился в сгусток болезненно пульсирующей слизи. С невероятным трудом он разлепил заплывшие веки и увидел перед собой озабоченное лицо Вани.

— Ну что батюшка, победокурили вы вчера вечером? Да против вашего то, что было с Бахадуром, это игрушки. Да если б мы вас не нашли и не привели домой, замерзли бы, как пить дать!

Ванины стенания резали слух — Сергей закрыл глаза и жалобно застонал:

— Что случилось? Я ничего не помню.

— Вы были в доме французской мадам, развлекались там с девицами. Слишком это дорогое удовольствие для вас, кстати, хочу я сказать, у вас в кошельке ни копейки не осталось.

Пока он говорил, к Сергею постепенно возвращалась память, хотя о некоторых моментах вечера он все равно мог только догадываться. Смутно маячило воспоминание о какой-то непривлекательной голой девице, которую он обнимал, но дальнейшие события заволокло непроглядным туманом. Может быть, он вообще заснул? Вспоминалось только, что пил водку, очень много водки, а потом вино, коньяк…

— Ты сказал, вы с Бахадуром меня искали?

— Так точно, Сергей Васильевич. Мальчик весь извелся, заставил меня ночью, в метель, вылезти на улицу. Слава богу, что мы вас нашли, вы где-то потеряли шинель и замерзли чуть не до смерти. Мы вас до утра снегом растирали — скажите спасибо, что руки-ноги целы.

Ваня с удовлетворением отметил, что Сергей покраснел:

— Мне очень жаль, Ваня. Боже мой, а уж что обо мне думает Бахадур! Я его недосчитался, когда мы уходили от мадам Ревей, и решил поискать.

— Ну что ж, вы его нашли. Точнее, он вас. — Ваня ухмыльнулся и протянул Сергею кружку своего знаменитого чая: — Выпейте! Хуже, чем сейчас, уже не будет.

Сергей осторожно, стараясь шевелиться как можно меньше, выпил чай.

Тем временем пробудился и Остап. Вскочив, он начал дико озираться по сторонам, не обнаружив привычной обстановки палубы корабля, но быстро пришел в себя и подмигнул Ване:

— А не найдется ли у тебя еще глоточка водки?

Ваня покачал головой:

— Бахадур мне запретил наливать тебе водку.

— Бахадур? А где он? — Остап оглядел комнату и облегченно выдохнул, не увидев своего приятеля. — Ну что ты, старина, налей мне глоточек, пока Бахадур не видит.

Ваня поразмыслил минуту-другую и решил, что настоящего завтрака без водки в самом деле не бывает:

— Ну хорошо, сынок, но только глоточек, ты же не хочешь, чтобы он на меня рассердился?

Остап светло улыбнулся:

— Бахадур — рассердился? Да он душа-человек!

Губы Сергея растянулись в жалком подобии улыбки:

— Не обманывайся! Он так может посмотреть, что захочешь стать мышкой и залезть в нору.

— Налить вам водочки? — спросил у него Ваня с лукавой усмешкой.

От этих слов Сергея передернуло, а головная боль усилилась настолько, что он застонал и упал на тюфяк.

Ваня усмехнулся и принялся наконец готовить завтрак. Когда запах жареного мяса разнесся по конюшне, Сергей закашлялся от приступа тошноты. Остап же жадно втянул ноздрями воздух. Когда он, чавкая, принялся жевать, Сергей отвернулся — от этого зрелища мутило еще сильней.

Вахмистр наблюдал за ним, укоризненно покачивая головой:

— Это точно из-за мерзкого французского пойла, которым запасаются все шлюхи, пили бы вы добрую русскую водочку, было бы куда лучше.

Доев все и вылизав тарелку, Остап начал прощаться:

— Мне пора идти, меня ждут на корабле. Бахадуру передавайте поклон, когда вернется.

— Кстати, а где наш татарин? — полюбопытствовал Сергей.

Ваня укоризненно глянул на него:

— Он вместо вас отправился в Петропавловскую крепость.

Сергей глубоко вздохнул и закрыл лицо ладонями.

8

Дни складывались в недели, недели в месяцы, а зима все не кончалась. Впрочем, в этом году она выдалась на редкость хорошей: противная сырость сменилась крепким морозцем, а в конце декабря небо расщедрилось на снег, и землю укутало белым покровом. Днем на несколько часов появлялось солнце — тогда снег искрился всеми оттенками желтого, оранжевого и красного. Работы в крепости приостановились, мужикам было велено заняться отделкой дворцов и постройкой крепостных казематов.

Как и Сергей, и большинство других офицеров, Сирин не получала пока особых приказов. Молодые военные брались за что угодно, чтобы только не бездействовать: они катались на коньках и санях по льду Невы, катались с гор — забавлялись как дети. Вечерами собирались в доме Раскина. К такой жизни Сирин могла бы привыкнуть и даже полюбить ее, если бы не ежевечерние попойки. Они проходили в несколько этапов: первый — «не выпить ли нам?», второй — «а не повторить ли нам?» — и так далее. Ни одного из приятелей Сергея трезвым к вечеру застать было невозможно. Сам он, однако, со времени попойки у мадам Ревей возвращался домой разве что слегка выпившим.

Рождество отпраздновали с размахом, а вскоре после этого и Крещение — с купанием в проруби. Сирин держалась в стороне, ограничившись ролью наблюдателя.

Казалось, о шведах все уже забыли, но обманчивое спокойствие растаяло быстрее, чем снег. Зима еще крепко держала город в своих объятиях, когда Степа Раскин однажды ворвался на собрание с бледным перекошенным лицом:

— Водки сначала налейте, потом расскажу! — Его голос слегка дрожал.

Сергей бросил ему бутылку, Раскин поймал ее на лету и жадно припал к горлышку, словно там была вода. Оторвавшись, он глотнул воздуха и уронил бутылку на пол. Осколки с резким звоном разлетелись по мрамору, водка растеклась лужей. Кто-то ахнул.

— Шведы перешли границу! Они взяли Гродно. Наши едва успели уйти — почти бегство… Там хаос… Наверняка большие потери, точно никто не знает. Я только что от Апраксина.

Даже известие о смерти царя, пожалуй, не поразило бы собравшихся сильнее. Повисла гнетущая тишина — слышно было только, как кто-то переступает с ноги на ногу прямо по осколкам — стекло хрустнуло под сапогами.

И вдруг все заговорили разом. Проклятия и восклицания слились в неразборчивый гомон: кто-то пытался оценить возможные потери, кто-то спрашивал — готов ли обороняться Санкт-Петербург.

Сергей качал головой, прислушиваясь к этим беспомощным, опасливым разговорам, наконец он зло ударил кулаком по столу. Все обернулись к нему.

— Шведы в Гродно, говоришь? Что ж, сюда им не дойти!

Раскин поглядел на Тарлова так, словно тот избавил его от кошмара, подозвал слугу и потребовал принести карту. Тот вернулся уже через минуту, словно его тоже подгонял страх перед шведами.

Двое друзей Раскина смахнули стаканы и бутылки прямо на пол и помогли разложить на столе чертеж западных губерний, офицеры столпились вокруг и горячо заговорили о возможных планах шведов. Со стороны можно было подумать, что речь идет о плановых маневрах.

Тиренко, подкрепляя свои слова, тыкал в карту тонким пальцем:

— Я ждал, что Карл выступит вдоль побережья к Риге, там встретится с войсками Левенгаупта и вместе с армией Любекера возьмет Петербург в окружение. Тогда он имел бы возможность отвоевать обратно Нарву и берег Финского залива.

Раскин задумчиво покачал головой:

— Так он может пойти и от Гродно.

— Не думаю. Я склоняюсь к тому, что он двинется на Москву, — Сергей прочертил линию от Немана до Москвы.

— Он не такой дурак! — возразил Раскин. — Тут пути не меньше чем тысяча верст — без подкрепления, без обоза! Я бы на его месте сначала занял Балтику и Ингерманландию, а потом уже отсюда через Новгород и Тверь двигался на Москву.

— Это ты так думаешь, а он — шведский король, он рассчитывает на стремительный марш. Впрочем, наша армия так резво удирает, что ему, пожалуй, это удастся.

Сирин в споре не участвовала, но прислушивалась внимательно. Паника, охватившая офицеров, удивила ее, пусть большинство и пытались скрыть свой страх за громкими спорами.

«Что же за человек этот шведский король, если ему удалось навести такой страх на этих людей? Интересно, а царь тоже его боится? Очевидно, да, иначе разве позволил бы он оставить Гродно, когда шведы начали наступление». В первый раз за многие недели девушка вспомнила отца и спросила себя: не станет ли эта война удобной возможностью избавиться от русского ига? Пусть ее притащили на запад и одели в русский мундир — она по-прежнему оставалась татаркой и дочерью Монгур-хана. Мысль о том, что ее племя покорено и платит дань царю, приводила Сирин в ярость. Но тут ей в голову пришла еще одна мысль: ее привезли сюда, чтобы она служила залогом мира между ее народом и русскими, но теперь царь сделал ее русским солдатом — а значит, может казнить ее по любому другому поводу, к примеру, за бегство с поля боя.

Она отмахнулась от этой мысли и посмотрела на Семена Тиренко, который подносил ко рту полупустую бутылку водки. Он вылил в себя все остатки и глубоко вздохнул:

— Прошло наше доброе мирное время, скоро снова будем сидеть в седле вместо этих удобных кресел.

Сергей мрачно глянул на него и испытал горячее желание напиться, чтобы хоть немного разогнать уныние, но, посмотрев на Бахадура, он передумал. Татарин был чертовски прав: попытка утопить ум в водке ни к чему хорошему не приведет. Шведы продвигаются все дальше, а русская армия доблестно отступает.

9

На следующее утро в конюшне, где жили Сергей, Ваня и Сирин, появился вестовой[10] князя Апраксина с приказанием капитану Тарлову немедленно явиться. Он даже не дал Сергею переодеться в парадный мундир. Но спешка оказалась напрасной — во дворце Апраксина Сергей еще несколько часов ждал приема: вестовые, адъютанты и слуги сновали туда-сюда, вбегали и вновь выбегали. Никто не предложил ему стул, и Сергей, словно зверь в клетке, мерил шагами приемную, прислушиваясь к раздраженному голосу князя, доносившемуся из-за двери:

— Ради всего святого, куда подевался Горовцев?! Его армия уже должна быть здесь!

Как раз в этот момент один из вестовых распахнул дверь и застыл на пороге, поэтому Сергею удалось разобрать ответ:

— По последним сведениям, Горовцев находится возле Мологи. Сбор войск объявлен около Пестово.

Апраксин зарычал от злости:

— Он должен был сделать это еще осенью, когда выехал из Петербурга! Пестово? Матерь Божья! Войска Любекера уже недалеко, а шведы на марше будут попроворнее наших. Может быть, стоит просить подкрепления, пока не поздно? Шереметева, к примеру.

— Драгуны генерала Шереметева вместе с остальными нашими силами отступают от Гродно на восток.

Апраксин крепко и замысловато выругался — будь здесь священник, он не преминул бы укорить князя за богохульство.

— Скажи лучше, что они поджали хвосты и бегут от шведов сломя голову! Черт побери, и с такой армией наш царь думает победить? Да поставь на пути у шведов пару смазливых девчонок, они и то задержат их лучше, чем эти трусы!

Кто-то хихикнул, но тотчас же замолчал. Апраксин продолжил свою речь, и в голосе его зазвенел металл:

— Мы можем рассчитывать только на себя, помощи ждать неоткуда. Позовите сюда Тарлова. Прибыли его сибирские головорезы, а нам сейчас каждый человек важен.

Сергей уже подходил к двери, когда наружу выскочил адъютант и попросил его пройти в кабинет, через мгновение Сергей уже стоял навытяжку перед губернатором:

— Капитан Тарлов к вашим услугам.

Апраксин рассеянно кивнул:

— Хорошо. Идите сюда, Тарлов, узнаете, в каком дерьме мы все завязли по уши. Гарнизона хватит ровно на то, чтобы оборонять Шлиссельбург и Петропавловскую крепость. Все, что я могу выставить против Любекера, — это горстка драгун. Это невозможно! Если шведы дойдут до Петербурга, всем придется укрыться в крепости, можете себе представить, что станет тогда с городом! Если это случится, Петр Алексеевич четвертует нас всех!

— Если он тогда еще будет царем, — прошептал один из офицеров на ухо другому, к сожалению, недостаточно тихо.

— Кто это сказал? — вскинулся Апраксин, но никто не ответил. — Мы выиграем эту войну! Каждого, кто в этом усомнится, брошу в каземат Петропавловской крепости — камеры уже готовы! А что с ним после победы сделает царь — это уже не мое дело. Или напомнить вам, как Петр Алексеевич обошелся со стрельцами?

Некоторые из присутствующих побледнели. Но Сергея все эти разговоры не занимали, он молча стоял, ожидая приказа губернатора.

Апраксин мрачно уставился на карту Ингерманландии и Карелии. Наконец выдохнул, поднял голову и пронзительно посмотрел на Сергея:

— Пускай у меня нет войска — я не допущу, чтобы Любекер с триумфом вступил в Петербург. Мне сообщили, что азиатские конники, над которыми вам поручено командование, стоят у Крапивно. Сегодня же отправляйтесь туда и выдвигайтесь в Карелию. Солдатам Любекера противостоять насколько это возможно: уничтожайте патрули, не пропускайте подкрепление, перехватывайте обозы, делайте ночные вылазки — короче, сделайте все, чтобы их задержать. Нам нужно продержаться до прихода Горовцева.

Сергей едва удерживался, чтобы не сказать губернатору, что горсточка степняков — это не то войско, которое способно противостоять шведам, но промолчал. Апраксин как будто постарел на несколько лет, под глазами залегли тени — он отлично понимал всю безнадежность положения. Поэтому Сергей только отдал честь и сказал с уверенностью в голосе:

— Я сделаю все, что в моих силах, ваша милость!

Апраксин знал, что шайка степных разбойников, привычных разве что к грабежам и набегам, вряд ли способна защитить город, но считал своим долгом сделать все возможное. Резким движением руки, словно прогонял муху, он отослал Сергея и тотчас же подозвал одного из адъютантов:

— Послать вестового к Горовцеву, срочно! Он должен выступить как можно скорее!

Сергей вышел, охваченный противоречивыми чувствами. Он был рад наконец-то получить отряд в свое полное подчинение, но приказ Апраксина не оставлял надежды на успех. С какой стороны ни взгляни, это выглядело чистым самоубийством. Полный мрачных мыслей, он направился прочь из дворца, как вдруг кто-то схватил его за плечо. Тарлов обернулся — перед ним стоял Степа Раскин, непривычно трезвый, глаза его горели воодушевлением:

— Господи, Тарлов, если бы ты знал, как я тебе завидую! Ты, по крайней мере, сможешь хоть что-то сделать, а мы будем сидеть в городе, как мыши в ожидании кошки. Бахадуру передай поклон — пусть бережет себя, и ты тоже, разумеется. Да хранит тебя Матерь Божья! — С этими словами он отвернулся и быстро пошел прочь, но Сергей все же заметил, как в глазах у приятеля блеснули слезы.

Сергей посмотрел ему вслед, расправил плечи и двинулся дальше. Паром перевез его через Неву, дальше он пошел пешком и через несколько минут был уже дома. Привычный запах конюшни, в которой они жили последние несколько месяцев, разбудил в нем странное болезненное чувство. Неустроенный быт часто раздражал его, и он мечтал о лучшем, и все же теперь, когда пришлось так спешно и неожиданно срываться с места, Сергею показалось, что он прожил здесь лучшую часть своей жизни.

Он сжал зубы и хотел уже приказать вахмистру собирать вещи, но вдруг заметил, что Ваня и Бахадур уже все упаковали. Они сидели за столом и с тревогой глядели на него, ожидая новостей. Сергей, чувствуя свою вину, вспомнил, что так и не позаботился о денщике. После попойки в салоне мадам Ревей у него не осталось ни копейки, а жалованья до сих пор не выдали.

— Война, ребята! Сегодня мы должны быть в Крапивно и встретить там этих степных чертей. — Едва сказав это, он пожалел о неловком выражении.

На лице Бахадура удивленное выражение сменилось оскорбленным. Сергей хотел уже извиниться, но татарин молча поднялся и вышел из-за стола, не удостоив его ни словом, ни взглядом. Направившись к своей вьючной лошади, Бахадур стал возиться, увязывая седельные сумки. Сергей хотел было помочь, но натолкнулся на колючий взгляд и вернулся обратно к столу.

Ваня еще подсыпал соли ему на раны:

— Надо, Сергей Васильевич, найти хоть пару пистолетов для нашего татарского приятеля.

Сергей кивнул. Он совсем забыл об этом, а сейчас времени искать оружие для Бахадура уже не оставалось — одна надежда, что что-нибудь подходящее найдется в Крапивно. Сергей собрал личные вещи, запахнул шинель и оседлал Мошку.

— Нам пора! — сказал он скорее себе, чем своим спутникам, и вскочил в седло. Был конец февраля, холода стояли нешуточные. В такую погоду идти походом на Русь мог либо дурак, либо гений. Сергей задавал себе вопрос: кем был Карл XII? До сих пор о нем было известно, что он не проиграл ни одной битвы. Сергей надеялся только, что генерал Любекер окажется не столь удачлив, как его король.

10

Небольшая крепость в селе Крапивно могла вместить в обычное время едва ли полсотни человек. Русских там и сейчас было две-три дюжины, но вокруг стояли лагерем еще несколько сотен вооруженных людей. Потертые кафтаны, меховые шапки на головах, широкие лица с приплюснутыми носами, узкие глаза — все выдавало в них уроженцев степи. Они группками восседали на расстеленных шкурах или вязанках хвороста, брошенных прямо на снег, пили дымящийся чай из роговых чашек и передавали по кругу бутылки с водкой, жарили мясо на общем костре и ели его еще полусырым.

Деревянные дубины, копья, кинжалы, длинные ножи… Саблю имели далеко не все, но почти у каждого на седле висел лук и колчан стрел — вот и все их вооружение, ни пистолетов, ни тем более ружей видно не было.

Степняков было не больше пяти сотен, и, кажется, единственным их преимуществом были лошади. Вдобавок к верховым всадники привели с собой более сотни сменных лошадей, используя их в пути как вьючных. Тарлов задавался вопросом: что будет, если с этим отрядом ему придется выступить против шведов? Думается, что добрая половина этих воинственных сынов степей сбежит при первом же вражеском залпе.

Сирин тем временем тоже разглядывала азиатов — она различила среди них калмыков, башкир и нескольких татар. На нее воины произвели лучшее впечатление, чем на капитана. Эти всадники сражались, сохраняя холодную голову. И даже если они старались не допустить чрезмерных потерь, трусами они не были никогда. Манера русских вести войну была им глубоко чужда — организованному наступлению они предпочитали действие небольшими группами.

На вновь прибывших азиаты почти не обращали внимания. Солдаты в крепости реагировали куда живее — едва Сергей въехал за ограду, из ближайшей избы выскочил офицер и подбежал к нему:

— Надеюсь, вы прибыли избавить нас от этих разбойников?

Сергей в знак приветствия отдал честь:

— Сергей Васильевич Тарлов. Прибыл по поручению князя Апраксина принять командование вспомогательным отрядом.

— Слава богу, наконец-то вы их отсюда уведете! Их прислали сюда, не поставив меня в известность, и никакого снабжения, представьте себе! Это было ужасно! Эти разбойники увели всех коз у местных крестьян, а бабам пришлось укрываться от них по лесам — это теперь-то, посреди зимы. Я уже всерьез стал подумывать, не пустить ли в ход оружие, чтобы их утихомирить, но их вдесятеро больше!

Офицер, казалось, был счастлив наконец-то излить накопившуюся досаду, но Сергей сочувствия не проявил. В конце концов, именно начальнику местного гарнизона следовало бы позаботиться о продовольствии, а не позволять этим дикарям добывать еду самостоятельно. Крестьяне бы так или иначе лишились скота, но зато обошлось бы без крови и насилия.

Майор возмущенно засопел и принялся объяснять, что иметь дело со степняками не привык:

— Не знаю, о чем думал царь, когда пригнал на Русь этих дикарей. По мне, так уж лучше шведы.

— Могу себе представить! Если швед изнасилует русскую, так детишки все равно будут родные, а родится татарчонок или калмык — все узнают, что бабу осрамили. — Сергей недобро усмехнулся и посмотрел на Бахадура. А если он девку обрюхатит, никто и не догадается, что ребенок от татарина, пронеслось у него в голове.

В мундире Сирин выглядела совсем по-русски, так что о происхождении догадаться было почти невозможно. К тому же и говорила она чище и правильнее, чем большинство крестьян, разве что чужеземное имя выдавало в прапорщике царской армии уроженца степи.

Сергей спрыгнул с жеребца и направился вслед за офицером в грязную постройку, которую тот назвал штабом. Внутри, к счастью было достаточно темно, чтобы скрыть многолетнюю грязь, стол был настолько засаленным, что нему прилипли и бумаги, и тарелка недоеденного супа, которую офицер не без усилия переставил на подоконник. По углам поблескивали пустые бутылки — следы недавней попойки, а скверно пахнущий узел тряпья, видимо, заключал в себе весь офицерский гардероб.

Майор порылся в куче бумаг, сваленных на столе, вытянул оттуда помятый листок и вручил Сергею:

— Подпишите здесь, что вы забрали этих головорезов, и можете отправляться с богом.

Сергей взял документ, поднес к коптящему на столе светильнику и внимательно прочел.

— Здесь говорится о запасе продовольствия и грузе, который должны нам передать!

— Я не могу отдать того, чего у меня нет, — огрызнулся раздраженно майор, не в силах, однако же, скрыть некоторой неловкости: по-видимому, все уже было пущено в дело. Жалованье в последнее время выплачивали нерегулярно, а потому такие ситуации возникали нередко. Но Сергей не собирался сдаваться.

— Мы поглядим, что найдется у вас на складе, и возьмем все необходимое, — заявил он железным тоном.

Офицер пришел в ярость:

— Да с каких это пор нижестоящий чин будет мне указывать?

— Я ведь могу вернуться в Петербург и доложить князю Апраксину о том, что здесь происходит. — Сергей, разумеется, знал, что приближенные губернатора выставят его за дверь, если он в такое время решит сунуться с подобным делом, но надеялся, что майору петербургские порядки неизвестны.

Майор нервно кусал губы:

— Ну хорошо, возьмите все, что вам понадобится, и убирайтесь к черту. Нет, шведы и то лучше, право слово!

— Это вы уже говорили, не уверен, что царь разделяет ваше мнение.

— Ну так что ж! Дайте только время, Петра шведский король запрет в монастыре, а новым правителем станет царевич. Алексей Петрович вернет стране ее величие!

Сергей бросил скептический взгляд на грязь в помещении: если это та самая старая добрая Русь, о которой мечтают этот майор, Лопухин, Яковлев и Кирилин, — ему она не по душе.

11

Пока Тарлов разговаривал с майором, Сирин и Ваня стояли перед воротами, разглядывая новых солдат. Ваня, как и капитан Тарлов, смотрел на них с сомнением, пытаясь побороть древний ужас перед этими монгольскими лицами. Неизвестно, откуда брался у него этот безотчетный страх — словно предки сквозь столетия нашептывали ему, что степнякам нельзя доверять. Для Сирин же эти люди словно принесли с собой частичку родины, она направила Златогривого ближе к лагерю, разглядывая неподвижные лица с раскосыми глазами. Азиаты смотрели на нее внимательно, но холодно. Ей показалось, что им приходится нелегко в этой холодной враждебной стране, а потому они будут рады любым изменениям.

Внезапно один вскочил и подбежал к Сирин, потирая глаза от изумления. Он растерянно смотрел на нее, а затем упер руки в бока и расхохотался:

— Во имя Аллаха, всемогущего и милосердного, этот мир и вправду мал! Мои глаза могут обманывать меня, но если ты не джинн, то ты Си… Бахадур!

Сердце Сирин ухнуло куда-то вниз, и она уставилась на мужчину с ужасом, словно перед ней раскрылась адская пасть, готовая вот-вот поглотить ее. На мгновение одежда воина сбила ее с толку, но затем она разглядела лицо татарина:

— Кицак?!

Это и в самом деле был брат Зейны, правая рука ее отца, — он стоял перед ней, одетый в калмыцкий кафтан и огромную меховую шапку. Проговорись он о ее тайне хоть одним словом — и она погибла. Сирин попыталась скрыть бушевавшие внутри чувства, не выдав себя ни лицом, ни голосом:

— Да, я Бахадур Бахадуров, прапорщик царской армии. Как ты сюда попал?

Татарин обошел ее лошадь и остановился перед ней:

— Во всем виновата Зейна. После нашего поражения и первого ясака, который мы заплатили русским, в орде становилось все неспокойнее. Кое-кто упрекал твоего отца, что он плохой предводитель, зашла речь о новом хане. Мое влияние упало, сестра с каждым днем становилась неприветливей, ты ее знаешь! Ведь это именно она предложила отдать тебя русским вместо ее сына, а не я. Не успел я опомниться, а она уже распустила слух, что в нашей нынешней жалкой жизни виноват я. Оказалось, идея восстания против русских была моя, а не Монгура, и именно я подстрекал молодых воинов убить твоего отца. Зейна просто решила переложить на меня всю ответственность за ошибки Монгура. Я еще должен радоваться, что меня не убили, а лишь прогнали, пусть и с позором, — Кицак сплюнул. — Разрешили взять с собой старую клячу и негодную саблю, угрожая убить, если вздумаю вернуться. У меня все горело внутри, потушить это пламя могла только месть, но это было невозможно. Тогда я поехал на базар в Карасук, чтобы уйти в другое племя. Но ясак разорил людей, многие ушли. Там я узнал, что русский царь набирает народ на войну, и я направил лошадь на закат. В пути мне встретились другие изгнанники, они ехали за тем же и, как я, хотели заработать и начать новую жизнь. Когда мы пришли к русским, они определили нас вместе с калмыками и башкирами, собравшимися уже в бесчисленном количестве, и я обменял свои вещи на калмыцкое платье, чтобы не отличаться от них. Во имя Аллаха, я ждал чего угодно, только не встречи с тобой! — Кицак покачал головой, словно не в силах поверить в происходящее. — По тебе можно сказать, что жизнь у тебя идет на лад.

Сирин не поняла еще, как вести себя с родственником. Она беспокойно распахнула шинель, чтобы Кицак увидел русский мундир, затем застегнула обратно. Он часто-часто замигал глазами — увиденное его впечатлило.

— Царь не пожелал кормить нас задаром, — ответила Сирин на незаданный вопрос, — потому зачислил всех в свою армию. Я теперь прапорщик и заместитель офицера, который будет вами командовать, а значит, твой начальник.

Сирин старалась говорить решительно, но Кицак лишь рассмеялся вновь:

— Детские игры не прошли даром! Ты еще помнишь, как все время пытал… ся командовать мальчишками? — Кицак не забывал следить за собой, остерегаясь неловкого замечания. Он широко улыбнулся Сирин и похлопал ее жеребца по шее.

Сирин наконец поняла, что он рад видеть ее, и расслабилась. Улыбнувшись в ответ, она соскочила с лошади и обняла Кицака. Его внезапное появление на какое-то время выбило ее из привычной колеи, и все же славно было встретить старого знакомого.

Тем временем из «штаба» вышел Сергей, но, увидев на прежнем месте только Ваню, оглянулся в поисках Бахадура, — татарин обнимался с каким-то калмыком.

— Что нужно Бахадуру от этого кривоногого калмыка? — недовольно спросил он Ваню.

Вахмистр только плечами пожал:

— Ни малейшего понятия! Судя по всему, они давние знакомцы.

Сергей подошел ближе, чтобы разглядеть лицо загадочного азиата, и тут же узнал Кицака — того самого татарина, который привез Бахадура в Карасук. Бахадур приветствовал соплеменника с видимой радостью — Сергею это почему-то было неприятно, он страстно хотел стать другом Бахадуру, а теперь оказалось, что мальчику ближе этот оборванный дикарь, а не он, Сергей Тарлов.

12

Лабазы маленькой крепости почти пустовали. Всего оружия нашлось только три маленькие пушки, да и к тем почти не осталось пороху; ружья, пребывавшие в исправности, уже раздали солдатам гарнизона, но пуль все равно не было. Сергею удалось отыскать два небольших мешка овса и немного воблы, видимо, есть это никто не отважился, оттого и завалялись продукты в развалюхе, носившей гордое наименование арсенала. Можно было только надеяться, что калмыки окажутся менее привередливыми, чем русские солдаты. Оружия для своего отряда он тоже не добыл — найденную пару кремневых пистолетов решил подарить Бахадуру.

Татарин принял пистолеты с равнодушием и небрежно засунул их в седельную сумку. Это демонстративное пренебрежение рассердило Тарлова, обычно кочевники гордились таким оружием больше, чем офицер царской армии орденом. Он не мог знать, что его прапорщик в действительности был весьма напуган подарком.

Сирин вздрогнула, беря в руки пистолет. Дома отец или любой из его воинов сразу же отнимал у нее оружие, и она боялась, что Кицак, увидев пистолеты, потребует отдать их. Она размышляла, что ей в таком случае делать, пока не осознала наконец, как изменились их отношения с тех пор, как она уехала из племени. Как офицер русской армии она стояла куда выше, чем любой солдат вспомогательного отряда, и в любой момент могла отдать им приказ или наказать, по крайней мере по закону. Правда, Кицак не был русским, а потому вполне мог в ответ обнажить саблю, но права отнимать у нее оружия он не имел.

Сирин уселась на бревно, служившее часовым скамейкой, достала пистолет, мешочек с пулями, маленькую пороховницу и стала с любопытством изучать их. Тарлов, видимо, предполагал, что она умеет обращаться с подобным оружием, поэтому объяснений никаких не дал.

Она все еще сидела, беспомощно глядя на пистолеты, когда к ней осторожно подобрался Кицак:

— Хорошее оружие! Оно убивает человека за пятнадцать шагов, как молния, — сказал он, скрывая зависть.

Сирин растерянно посмотрела на него:

— Может быть, но я не знаю, как это действует.

— Дай сюда! Я тебе покажу! — Кицак взял пистолет и объяснил, как его следует заряжать. Когда все было готово, он направил оружие на часового, стоявшего перед частоколом. Внезапно выражение лица его стало жестким и решительным. Сирин перепугалась, но тут Кицак рассмеялся и протянул ей оружие:

— Пойдем! Поищем для тебя подходящую цель. Твой капитан уже заметил меня, смотрит так, словно сейчас бросится и отберет пистолет.

Сирин увидела Тарлова, который хмуро наблюдал за ней и Кицаком, и подумала, чем она успела заслужить его недовольство.

Кицак подвел ее к старому дереву: его расщепленный ствол, по-видимому, часто служил солдатам мишенью. Сирин подняла пистолет, руки сильно дрожали, и прицелиться удалось с трудом. Глубоко вдохнув, она замерла и нажала на спусковой крючок, раздался тихий щелчок, но ничего не произошло.

Кицак рассмеялся:

— Прежде чем стрелять, надо взвести курок. Я тебе показывал, как это делается. Вспоминай!

Сирин взвела курок и нажала на спуск, вздрогнув от неожиданности, когда отдача подкинула ствол вверх.

— Когда стреляешь, держи пистолет крепче. Иначе попадешь во что угодно, только не в цель, — объяснил Кицак, явно забавляясь ее испугом.

Сирин раздражали и эти насмешки, и обращение с ней, как с маленькой девочкой. Хватало ей и того, что Тарлов по-прежнему смотрел так, словно сожалел о своей щедрости. Сирин зарядила пистолет и снова выстрелила: в ветку, которую Кицак ей указал, она не попала, но, по крайней мере, попала в ствол.

Сергей с облегчением вздохнул и подумал, что ему стоило бы самому научить Бахадура стрельбе, тогда мальчику не пришлось бы обращаться за помощью к этому разбойнику. В конце концов он решил, что Бахадур сейчас представляет наименьшую из его проблем, и вновь задумался о делах.

Он объявил общий сбор своего странного отряда и оглядел новых солдат: отряд был слишком велик, чтобы они с Ваней вдвоем управились с ним. Тарлов шел вдоль строя, подзывая к себе тех, кто выглядел как возможный предводитель, и от всей души желал, чтобы Степа Раскин и остальные его друзья офицеры сейчас были здесь. Бахадур был еще слишком неопытен, а потому Сергей скрепя сердце назначил своими заместителями троих самых на вид благонадежных и опытных из этой оравы. Первым был Канг, предводитель калмыков, триста его конников представляли собой основу отряда. Вторым стал башкир Ишмет, который привел с собой сто двадцать человек. Начальником над остальными он поставил соплеменника Бахадура — Кицака, у него в подчинении оказалось около сотни всадников. Решение это далось ему нелегко — приятельские отношения между его прапорщиком и татарином раздражали Сергея. Но очень скоро он убедился в правильности своего решения — степняки сразу же признали этого уверенного в себе, властного человека с иссеченным шрамами лицом.

Нашлось дело и для Бахадура. Пускай маленькая армия Сергея состояла из горстки степняков, это были солдаты русского царя, и они имели право на собственное знамя. В одной из кладовых крепости, роясь в поисках припасов, Сергей наткнулся на флаг с изображением Святого Георгия, повергающего дракона. Он приказал Ване укрепить полотнище на древке.

— Бахадур, понесешь наше знамя. Теперь-то ты будешь настоящим прапорщиком! — объяснил он с большим энтузиазмом, чем сам при этом испытывал.

Сирин с недоверием посмотрела на пестрое полотнище:

— И что мне с этим делать?

— Это наш символ! Ваня сделает для тебя «стакан» — ну такую специальную петлю, чтобы тебе не приходилось все время держать знамя в руках. Когда мы пойдем в атаку, ты должен его поднять, развернуть и скакать во главе наших войск, немного позади меня.

В чем смысл этой затеи, Сирин не поняла, но согласилась.

Капитан подозвал к себе Канга, Ишмета и Кицака:

— Выступаем самое позднее через час. Позаботьтесь, чтобы все были готовы к маршу!

Кицак засмеялся:

— Скажи ты «идем сейчас», нам бы пришлось поторопиться. За час человек степи успеет поесть, навестить свою женщину, попрощаться с другом, набить суму и все же не опоздает.

Его солдаты рассмеялись, и Сергей, собиравшийся уже осадить дерзкого татарина, не удержался и присоединился к общему веселью:

— Ну тогда делай все, о чем ты тут рассказывал, но через час ты должен сидеть в седле. И твои люди тоже. Ясно?

— Через час мы будем готовы! — Канг, предводитель большей части отряда, не захотел отставать от Кицака. По-русски он говорил с сильным акцентом, и Сергей уже не в первый раз задался вопросом: отчего Бахадур, да и Кицак говорят бегло и чисто, как исконно русские? И это несмотря на то, что их племя, в отличие от калмыков, почти не встречалось с царскими подданными. Наверняка не последнюю роль сыграла в этом та русская рабыня, о которой упоминал Бахадур, явно она значила для него больше, чем татарин говорил.

Сергей отдал командирам отрядов еще несколько распоряжений, после чего и сам начал готовиться к маршу. Он с грустью смотрел на скудные припасы, собранные на складах и в амбарах крепости, когда ему пришло в голову, что о главном еще не было сказано: надо было настрого приказать старшим, чтобы они не допускали никаких столкновений между представителями разных племен. Если кому-то не терпится вцепиться соседу в глотку, пускай подождет до конца войны или убирается прочь. При мысли об этом Сергей вновь приуныл: отрядом в пятьсот всадников должен командовать полковник, а не капитан. С другой стороны, это было вспомогательное подразделение, и в обычное время оно подчинялось предводителям-инородцам. И кем он должен себя считать? Эта мысль рассмешила Сергея.

Его вахмистр с возмущением покачал головой:

— Не до смеха нам сейчас, Сергей Васильевич. А что, если эти ребята решат перерезать нам глотки и вернуться домой?

— Ну это вряд ли, они сюда явились, чтобы сражаться за жалованье да разжиться трофеями. Пока свои сумы не набьют, домой они не вернутся. — Сергей успокаивающе похлопал Ваню по плечу, но вахмистра его слова не убедили.

— Дай Бог, Сергей Васильевич, чтобы вы оказались правы, что до меня, так мне было б легче, если бы у меня за плечами скакали бравые русские драгуны. Тут не будешь бояться, что они не послушают приказа или еще что.

Ваня говорил то, что мучило и Тарлова, но он понимал, что сейчас не время думать о том, кто там бьется с тобой бок о бок или прикрывает твою спину. Не прошло и часа, как он уже сидел в седле и оглядывал своих всадников. Он заметил, что чуть ли не пятая часть их отсутствует, и почувствовал, как в душе у него закипает злость.

Тарлов подъехал к Кангу:

— Где остальные?

Канг с хитрецой глянул на него:

— Они скоро вернутся.

— Я надеюсь. — Сергей почувствовал себя беспомощным, как никогда в жизни. Как командовать войском, если подчиненные не выполняют его приказов? Он что, умолять их должен, на коленях ползать? Единственное, на что можно было рассчитывать — воззвать к их воинской чести. И ни в коем случае не показывать слабости! Разозленный, Сергей встал во главе отряда и тронул жеребца. Взглянув на ворота крепости, он не увидел ни одного человека, исключая двух караульных, — ни солдат, ни майора. И это несмотря на то, что в обязанности офицера входило наблюдать за отбытием отряда. Пожав плечами, Сергей проглотил и эту демонстративную выходку — от такой ничтожной персоны, как этот майор, ничего доброго ждать не стоило. Сергей повернулся, чтобы оглядеть свой отряд еще раз: за ним ехал Бахадур с такой непринужденной уверенностью, словно ему уже тысячу раз доверяли отрядное знамя, за Бахадуром следовали Ваня и Канг. Покачиваясь в седле, калмык всецело воплощал в себе того самого степного головореза, издавна наводившего ужас на русского крестьянина. Всадники ехали молча, на удивление плотно сомкнув ряды, и походили скорее на демонов, чем на живых людей.

Плохое настроение Сергея вмиг улетучилось, когда он увидел, что недостающие воины постепенно подтягиваются. Он даже ощутил некоторую гордость — в конце концов, ему действительно доверили немалый отряд. В Сибири он командовал казаками, проявлявшими не меньшее своеволие, чем эти азиаты, и все же он пользовался у них уважением — отчего теперь должно быть иначе? Взгляд Сергея упал на одного из отставших, который теперь ехал чуть позади своего командира, и не смог удержать улыбки, поняв причину краткого отсутствия: по обе стороны седла болтались две придушенные курицы, привязанные за ноги. Как видно, калмык и его приятели в последний раз навестили местных крестьян, забрав подчистую все остатки. Никаких угрызений совести капитан не испытывал — если уж снабженцы не позаботились о продовольствии, оставалось добывать пропитание самим где только возможно. Получить продовольствие на пять сотен человек и в ближайшие недели будет задачей нелегкой. Но это была не первостепенная проблема. Успех его предприятия зависел не столько от снабжения, сколько от выбора пути в Карелию.

Он мог обойти Ладожское озеро с запада и переправиться через Неву выше Санкт-Петербурга или же объехать его кругом, причем вторая дорога оказалась бы длиннее почти на неделю. Сергей пожалел, что рядом сейчас нет никого, с кем можно было бы посоветоваться. Ваня поддержит его в любом случае, а Бахадур все же был иноземцем и дорог не знал. Спросить же одного из азиатов возможным не представлялось, они должны быть убеждены в абсолютной безошибочности его действий.

При воспоминании о том, как полковник Мендарчук когда-то рассказывал ему и другим офицерам правила взаимодействия с иноземными войсками, Сергей усмехнулся. Любой человек может допустить ошибку, даже царь, но признаваться в этом нельзя ни в коем случае. Если он хочет добиться успеха, нужно помнить, что калмыки и башкиры не прочь пограбить, но склонны избегать жестокой схватки. Это определило дальнейший план действий — в чем он мог быть уверен, так это в том, что шведские шпионы наблюдают за переправами через Неву и о перемещении любых войск будет доложено Любекеру. Если же он пойдет в обход Ладоги, то доберется до Финляндии прежде, чем шведы об этом узнают, тогда можно будет зайти им в тыл, атаковать обозы и вспомогательные части. Приняв решение, Сергей повернул своего гнедого и повел отряд на северо-восток.

Земля была промерзшей, и отряд продвигался быстро. Но Сергей знал, что через несколько недель все раскиснет и превратится в болото, где пройти смогут только местные жители, знающие тайные охотничьи тропы. Шведский обоз тут не пройдет, к тому времени он и его люди будут уже в Финляндии и воткнут ядовитое жало прямо в сердце Любекеру.

Часть 5

Война

1

Зима сменилась весной, промозглой и сырой.

Сирин чувствовала себя несчастной, как никогда. Она смертельно устала, а грязная одежда постоянно была мокрой, хоть выжимай. Впрочем, это занимало ее куда меньше, чем события последних недель. Закрывая глаза, Сирин видела маленькие финские деревеньки, деревянные домики, крашенные в темно-красный цвет, и людей в пестрых иноземных костюмах, которые сначала со страхом смотрели на них, а потом в панике разбегались.

Степные всадники Сергея с улюлюканьем бросались в атаку, считая за счастье вонзить саблю в спину бегущего крестьянина или изнасиловать любую женщину — от совсем юной девицы до еле живой старухи. На месте деревень оставались пепелища и трупы, зато сумы степняков наполнялись все туже, а сменные лошади были нагружены так тяжело, что продвижение отряда замедлилось. Такой способ ведения войны был близок азиатам, и они явно показывали, что высоко ценят русского командира.

Тарлов считал, что эти набеги должны были нарушить снабжение армии Любекера и затормозить продвижение шведов, но время показало, что противника он недооценил: генерал не предпринял ни единой попытки принять сражение. Он еще больше ускорил приготовления и выступил на Петербург куда раньше, чем предполагалось. Самое позднее через месяц он должен был достичь города.

Сергей выслал вперед наблюдателей, которые исследовали местность, ища способ провести людей на юго-запад.

Но и без их донесений капитан понимал: чтобы остаться незамеченным шведами, ему придется сделать немалый крюк, опасно было при этом упустить врага из виду. Тяжелая дорога отнимала у людей и животных последние силы.

— Надо попробовать что-то еще! — сказал Тарлов однажды Ване.

Вахмистр выжидающе поглядел на него:

— И что же, Сергей Васильевич?

— Если мы хотим задержать шведов, пора впрямую столкнуться с войсками Любекера. — Сергей скептически оглядел свой отряд.

Шведские солдаты наверняка располагают оружием посерьезнее, чем вилы и цепы[11]. Но Тарлов должен был сделать все возможное, чтобы уберечь Петербург. Если город падет, дни Петра Алексеевича сочтены, да и его тоже. Стань царем Алексей Петрович, Сергею в армии места не найдется, такие, как Кирилин, позаботятся об этом.

Капитан подозвал к себе Канга:

— Надо выслать еще разведчиков для наблюдения за шведами. Если войско разделится на части, тотчас же поставить меня в известность!

Калмык выбрал из числа своих людей тех, чьи лошади были самыми выносливыми, и выслал их с заданием. Чтобы достичь шведского войска, им потребуется едва ли пара часов.

Неприятельский авангард день за днем прокладывал дорогу, настилая гать[12] для безопасности; войско тянулось по ней, словно гигантский червь. Возможности для неожиданного нападения в этом непролазном болоте не было никакой, а тем более для ночной атаки. Правда, местность принудила войско растянуться длинной и узкой колонной, но зато она же защищала шведов от внезапных конных набегов.

Тарлов понимал, что отряду необходимы опытные проводники, которые могли бы указать места, пригодные для быстрой атаки и такого же быстрого отступления, иначе лошади, увязшие в топкой почве, подставили бы всадников под неприятельские пули. Если он не хочет сгубить своих людей напрасно, нужно искать какой-то выход.

Сирин же в это время размышляла о вещах куда более прозаичных: переполненный мочевой пузырь настойчиво напоминал о себе, и она повернула жеребца в сторону. Каждый раз, уединяясь по естественной надобности, она испытывала смертельный ужас — судьба несчастных финских девушек наглядно демонстрировала, что ждет ее в случае разоблачения. Первого она успеет застрелить из пистолета, второго зарубит, но потом ей не поможет и сам капитан — если сочтет нужным вмешаться. Со времени их отъезда из Крапивно Сергей стал резок и угрюм, именуя ее не иначе как «чертов татарин».

Она забралась в кусты, огляделась и увидела, как Кицак, остановив свою лошадь рядом со Златогривым, приказывает всадникам проезжать дальше. Она почувствовала прилив благодарности — без помощи родича ей не удалось бы сохранить тайну в этом походе. Порой она задавалась вопросом: какую плату он однажды потребует за это? До сих пор Кицак довольствовался тем, что жадно набрасывался на добычу, собираясь, видимо, как и замышлял, вернуться в родную степь богатым человеком, но Сирин подозревала, что на уме у него было что-то иное. Закон чести велел Кицаку отомстить ее отцу и своей сестре, но путешествие на запад открыло ему, что в жизни есть и другой мир, помимо юрт и коз. С другой стороны, он, как и Сирин, навсегда останется чужаком в этой стране.

Несмотря на то что Сирин уже почти привыкла к жизни в окружении русских, она все же желала свержения царя. Девушка мечтала явиться к родному народу как вестница свободы.

Тихий свист вывел ее из задумчивости. Она огляделась по сторонам и увидела, что Кицак машет ей рукой, указывая на одного из всадников, который тоже спешился, чтобы облегчиться. Сирин забилась еще глубже в кусты, стянула штаны и завершила свои дела так быстро, как только могла. Вновь садясь в седло, Сирин размышляла о том, что скоро вновь начнутся месячные кровотечения, последние два раза они так и не пришли, поэтому не было нужды заботиться, как это скрыть. Но сейчас она почувствовала тянущую боль внизу живота — надо было снова запасаться мхом и берестой. Выкидывать пропитанный кровью мох было опасно: вдруг кто-то из отряда заметит? Но и сжигать в костре — не лучший вариант. Это значило, что ей нужно быть еще осторожнее, чем обычно.

Сирин провела рукой по волосам и отметила, насколько они отросли.

— Скоро тебе придется подстричь мне волосы, — сказала она Кицаку.

Татарин рассеянно кивнул — очевидно, в мыслях у него было что-то другое:

— Русский предводитель выглядит так, словно по-настоящему рвется в бой.

Она вспомнила напряженное лицо Сергея и кивнула. День ото дня груз ответственности все сильнее угнетал капитана, на лице его отражались только злость и усталость, но сочувствия к нему Сирин в себе не находила. Ее злило, что Сергей направляет своих солдат не против врага, а против беззащитных крестьян. Ее соплеменники тоже порой нападали на неприятельские деревни, но тамошние обитатели обходились с оружием не хуже воинов Монгура. И женщин степняки не насиловали на месте, порой их уводили в качестве добычи, но всегда давали место в юрте.

Для Кицака опасения Сирин были ясны:

— Выкинь лишние мысли из головы! Ты воин, а не сопливая девчонка!

Сирин вздрогнула, прочитав в его глазах беспокойство.

— Спасибо… — прошептала она и постаралась принять равнодушный вид.

Это удалось ей весьма неплохо: уже вечером она от души смеялась над Ваниными скабрезными шутками. Она насадила на отточенную палку кусок мяса, добытый в последней разграбленной деревне, поджарила и с аппетитом съела. Дрова были мокрыми, костер нещадно дымил, но ни Сирин, ни остальные не обращали на это внимания. Она изо всех сил пыталась поддерживать огонь, чтобы люди могли просушить одежду и одеяла. Дождь прекратился, и все немного повеселели. Когда солнце закатилось, Канг, Ишмет и Кицак назначили караульных, прочие же с шутками и смехом улеглись спать.

Сирин завернулась в одеяло с головой и улеглась, как обычно, между Ваней и Сергеем. Лежа с закрытыми глазами, она не засыпала, прислушиваясь к болтовне вахмистра, — он изо всех сил старался поднять своему капитану настроение.

— Спокойной ночи! — только и ответил Сергей. Прозвучало это как «заткнись!».

— Доброй ночи, Сергей Васильевич! Доброй ночи, Бахадур! — Ваня вольготно растянулся, раскинув руки, и тотчас раздался его громовой храп.

Вокруг храпели, сопели и кашляли — обычно Сирин не замечала этого, привыкнув спать рядом с мужчинами, но сегодня почему-то долго не могла заснуть. Она заметила, что Сергей тоже не спит, ворочаясь с боку на бок, и едва удержалась от того, чтобы заговорить с ним. Уж конечно, он думает о шведах и о сражении, которое ожидает их вскоре, решила она и почувствовала, как веки ее тяжелеют.

2

Сирин очнулась от тревожного фырканья лошади. Она посмотрела на небо — в просветах между тучами проглядывали редкие тусклые звезды, тьма стояла — хоть глаз выколи. Сергей спал, Ванино присутствие выдавал громкий храп. Казалось, все было мирно, и все же смутная тревога не покидала ее. Она попыталась разглядеть караульных, но никого не увидела, даже шагов слышно не было. Внезапно одну из звезд, сверкавшую низко над горизонтом, закрыла непонятная тень, — какой-то человек крался через лагерь, и крался он к тому месту, где спал Сергей.

В чем Сирин точно была убеждена — это не был друг. На мгновение она растерялась. Закричи она сейчас — Сергей все равно не сумеет моментально проснуться и сообразить, в чем дело. Сирин уже собиралась выхватить саблю и броситься на защиту капитана — жест сколь решительный, столь же и бесполезный, — но тут она вспомнила про пистолет. Вчера их отряд подошел к шведскому войску совсем близко, так что она решила положить заряженное оружие рядом, завернув его в шинель, чтобы не отсырел порох. Она вскинула пистолет, взвела курок и нажала спуск. Порох с шипением вспыхнул — выстрел!

В свете вспышки Сирин разглядела, как чужак резко остановился, точно наткнулся на невидимую стену, раздался странный клокочущий звук, а затем тяжелый удар о землю. В темноте кто-то громко выругался, а затем весь лагерь взорвался звуками. Сергей вскочил. Еще не поняв, в чем дело, он крикнул:

— Огня! Живо!

Кицак первым прыгнул к лагерному костру, разгреб угли и подбросил сухих листьев и хвороста. Поначалу казалось, что огонь погас вовсе, потом ветки неохотно занялись. Вскоре зажглись другие костры, и пламя осветило поляну. Всего в лагере схватили около тридцати чужаков, несколько калмыков лежали с перерезанным горлом. Кое-кто из пришельцев пытался бежать, но солдаты в ярости бросились на них. Тарлову с трудом удалость втолковать азиатам, что нужно оставить в живых хотя бы нескольких чужаков. К нему привели троих — двое были ранены, один, казалось, сошел с ума от страха.

Сергей бросил быстрый взгляд на мертвеца, валявшегося едва в двух шагах от его спального места, и невесело улыбнулся Бахадуру:

— Ты спас не только мою жизнь, но и жизни многих наших людей.

Сирин посмотрела на человека, навсегда унесшего в себе пулю от ее пистолета и вздрогнула от запоздалого страха. Руки и ноги противно тряслись, но она старалась собраться с силами:

— Ты спас мне жизнь в схватке на «Святом Никодиме», теперь мы квиты.

Голос Сирин звучал твердо, разве что слова она произносила медленнее, чем обычно, ей требовалась пауза, чтобы выдавить из себя следующее слово.

«Бахадур, кажется, счастлив заплатить мне такой долг», — подумал Сергей и обиженно отвернулся. С тех пор как мальчик встретил сородича, он словно преобразился. Сергей втайне мечтал, чтобы Кицак куда-нибудь исчез. Старый татарин показал себя осмотрительным командиром, не терял головы в критических ситуациях — вроде этой, и все же Сергей был несправедлив к нему, ведь именно Кицак спас от рук разъяренной толпы трех шведов.

Сергей отогнал от себя эти бесполезные мысли и начал размышлять, что следует теперь делать. Пленники были одеты в плотную охотничью одежду, позволяющую долгое время продержаться в лесу. Лица чужаков выражали решимость и упрямство, и все же Сергей почувствовал их страх.

— Кто вы и кто вас послал?! — рявкнул он. Один из них, раненый, сплюнул:

— Убирайся вон, проклятый русский, и забирай в свой ад чертова царя — ему там самое место.

Сергей на вызов не ответил и повторил вопрос.

— Русская свинья! Ты заплатишь за все бесчинства, что творили твои проклятые разбойники! — продолжал изливать душу пленник.

Некоторые из калмыков забеспокоились, и Сергей почувствовал, как стремительно рушится его авторитет. Он повернулся к Кангу:

— Заставь этого парня говорить!

Калмык согласно кивнул. Кроме трех караульных ночные гости вырезали еще около дюжины человек его племени, и сейчас был замечательный случай посчитаться с ними.

Через час упрямый чужак умер, ответив почти на все вопросы Сергея. Люди, убитые в лагере, были не шведами, а карелами, которых Любекер использовал в качестве проводников через болото. Их мечтой было отомстить за сожжение родных деревень.

Число шведских и финских солдат в войске Любекера пленнику было доподлинно неизвестно, приблизительно он называл цифру в тридцать тысяч человек, все отлично вооружены. Перебежчик описал даже обоз, состоящий из множества грузовых подвод и осадных пушек. Обоз создавал для Любекера наибольшие трудности при перемещении — раскисшая почва не выдерживала груза, телеги проваливались, поэтому он отдал приказ двигаться вперед по гатям, которые солдаты инженерных войск настилали ежедневно.

Таким манером он планировал дойти до Ингерманландии — несколько сотен телег с досками и сваями сопровождали войско. Минувшей осенью деревянная дорога была протянута до границ России. Если ничто не помешает работе солдат, Любекер доберется до Санкт-Петербурга через неделю.

Сергей понимал: чтобы оправдать доверие Апраксина, действовать придется быстро. Он обернулся к двум оставшимся пленникам:

— Вы пойдете с нами — покажете, где и как можно атаковать инженерный отряд!

— Мечтай! — со смехом ответил один из них. Его товарищ испуганно втянул голову в плечи.

Сергей подошел к пленнику, схватил за подбородок и задрал ему голову кверху:

— Вы сделаете это, иначе я отдам вас солдатам!

— Ты русская свинья, а солдаты твои — бешеные псы!

Пленник хотел плюнуть в лицо Тарлову, но не успел — кинжал калмыка перерезал ему горло.

Сергей заметил расширившиеся от ужаса глаза второго пленника и неприятно оскалился:

— Как тебя зовут?

— Пааво, — проскулил тот.

— Павел то есть! Слушай меня, Павлик, если хочешь выжить в этой войне, сделаешь то, что я скажу, понял? Иначе мои люди позабавятся с тобой.

Финн посмотрел на Тарлова так, словно перед ним внезапно возникли все духи и демоны, и нерешительно кивнул. Сергей хлопнул его по плечу:

— Молодчина, Павлик! Отдохни немного — скоро выступаем.

3

Когда Сергей отдал приказ выступать, только свежий холм влажной земли напоминал о том, что здесь нашли последний приют почти тридцать финнов и двадцать азиатов. Взяв в провожатые Пааво, капитан надеялся обогнать колонну финского войска и атаковать инженерный отряд авангарда. Местность, где они сейчас шли, была усеяна бесчисленными крошечными озерцами и лужами жидкой чавкающей грязи — без проводника он наверняка потерял бы в трясине не половину отряда. Быстрые косые взгляды вахмистра и некоторых солдат выдавали их убежденность в том, что финн приведет их к гибели. Но в Сергее жила уверенность, что воля Пааво сломлена, теперь финн будет верен ему как собака. Не верил капитан и в то, что Пааво воспользуется удобным случаем вернуться к шведам — они наверняка сочтут его предателем, а тогда судьба финна вряд ли будет лучше судьбы его товарищей, убитых калмыками.

Ближе к полудню они дошли до небольшого холма — время от времени подобные возвышенности нарушали монотонность болотистой равнины. Тарлов направил жеребца к подножию, намереваясь забраться на вершину и осмотреться. Вверху ему пришлось пригнуться и чуть ли не на брюхе ползти сквозь чахлый кустарник — менее чем в версте от себя он увидел войско шведов. Казалось, гигантская многоножка ползет по деревянному настилу дороги. Передовые отряды виднелись далеко на горизонте, обогнать их в этот же день не было никакой возможности.

Сергей уже намеревался вылить свою досаду в нескольких крепких выражениях, как внезапно заметил разрыв в колонне шведского войска. Инфантерия[13] с мушкетами и пиками продолжала свой путь, не заметив, что отряд артиллеристов остановился. Бомбардиры суетились вокруг одного из орудий — пушка соскользнула с гати и, повредив настил, увязла в болоте.

Тарлов дрожал от нетерпения, это был первый шанс нанести шведам чувствительный удар. Он оценил расстояние, отделявшее его отряд от войска шведов: если финн не заведет отряд в ловушку, им вполне удастся подскакать туда, напасть на артиллеристов и отступить прежде, чем подоспевшие шведы возьмут их в клещи. На счету была каждая минута. Сергей сполз с холма, вспрыгнул на Мошку и со всей возможной быстротой поскакал назад:

— Началось! Атакуем!

Ваня улыбнулся почти с облегчением и принялся заряжать ружье. Сирин глубоко вздохнула и попыталась принять вид отчаянного головореза, каким представлялся русским любой татарин, на самом же деле она желала оказаться как можно дальше отсюда. Сирин еще не до конца пережила ужас ночного нападения, а потому меньше всего на свете снова стремилась в бой. Но она должна быть Бахадуром, а это означало — ни малейшей слабости. Как и все остальные, не желая выдать противнику свое присутствие раньше времени, Сирин спешилась, ухватила жеребца под уздцы и повела его под защиту густого кустарника. Кицак подошел к Сирин, поглядывая на нее с любопытством:

— Когда мы разоряли деревни, кое-кто считал тебя трусом. Но сегодня ночью ты доказала, чего стоишь на самом деле. Эти финские собаки убили бы не только командира, но и многих из наших людей, а потом скрылись бы незаметно.

Сирин кивнула со всем возможным хладнокровием. Кицак был прав, и все же ее мутило от одной мысли о новых убийствах, пусть даже только для защиты своей жизни, как это порой было при набегах на деревни. Аллах создал женщину, чтобы она дарила миру новые жизни, а не затем, чтобы убивать. Она проклинала Зейну и отца, обрекших ее на столь противное природе существование, и спросила себя: отчего же она так тоскует по родине? Но ответа не было. И если бы не Кицак, ее тайна давно открылась бы и она разделила бы участь финских женщин. Сирин сглотнула и оскалилась в хищной улыбке:

— Мы покажем этим благородным шведам. Как ты думаешь, Кицак?

— А то как же, Бахадур! — рассмеялся татарин. Глаза его, однако, оставались серьезными. Сирин оказалась крепким орешком, он не понимал, как могла у трусливой русской рабыни родиться такая храбрая дочь. Мать Бахадура звали Наталья, она вздрагивала и сжималась от любого резкого слова, и даже дети презирали и шпыняли ее. Видно, в Сирин взяла верх добрая татарская кровь, кровь Монгура, чьи предки по материнской линии вели род от самого Тимурленга, русские называли его Тамерланом, а то и далее — от самого Чингисхана, покорителя земель. Пусть это звучало странно, но Кицак горд был сражаться на стороне этой женщины, ей не было еще и восемнадцати лет, но она уже стала бесстрашным воином, надежным, как скала.

Сергей услышал смех Кицака и стиснул зубы — ему отчаянно захотелось выругаться.

Пааво, шагавший рядом с ним, выбирал дорогу осмотрительно, и все же чем дальше, тем больше Тарлова охватывала неуверенность. Земля размокла настолько, что Мошка утопал в грязи по самые бабки — остановиться нельзя было ни на миг. Пустить коней в галоп было невозможно, если же атаковать в пешем строю, у шведов будет достаточно времени зарядить мушкеты, и атака захлебнется в крови. К тому же местность оказалась вовсе не столь ровной, как это виделось с вершины холма: равнину пересекали протяженные возвышенности, некоторые высотой в человеческий рост, словно нечистый внезапно заставил застыть бушующее море.

Солдатам снова и снова приходилось карабкаться по скользкому откосу на гребень «волны», а затем скользить в жидкую грязь на другой стороне. Азиаты использовали любую возможность укрыться, и все же Сергей с ужасом ждал, что вот-вот шведские горнисты заиграют сигнал тревоги. Но, к его удивлению, все было тихо — лишь брань и разговоры шведских артиллеристов, все еще возившихся с застрявшей пушкой, становились все громче и отчетливее.

Наконец солдаты Сергея подобрались к шведам на расстояние выстрела — сейчас они были укрыты от глаз неприятеля последней возвышенностью, громкое слово или конское ржание каждую секунду могло выдать их. Только бы ему удалось выстроить людей прежде, чем их заметят, тогда можно надеяться на успех. Участок гати длиной самое меньшее шагов в двадцать, был разрушен и задерживал продвижение войска. Последние отряды оторвавшейся передней колонны отошли уже на порядочное расстояние, когда заметили непорядок и остановились. Тарлов видел, как несколько человек возвращались — очевидно, чтобы выяснить причину задержки. На помощь своим товарищам уже подходили новые отряды, но они мало что могли сделать — нескольких человек не хватало, чтобы вытащить пушку, а как только в одном месте скапливалось много людей, настил уходил в топкую почву.

Наконец шведский офицер приказал пожертвовать пушкой и бросить все силы на восстановление дороги. Солдаты Тарлова собрались под прикрытием возвышенности и густого кустарника и приготовились к атаке. По знаку капитана они вскочили в седло, рысью преодолели оставшиеся пятнадцать шагов и бросилась на шведов. Те поначалу не поняли, что произошло. На небольшом расстоянии лук степняка был опаснее шведского мушкета — он не требовал долгой и сложной перезарядки, и через мгновение несколько артиллеристов уже лежали в грязи, сраженные калмыцкими стрелами. Сергей с обнаженной саблей налетел на шведского полковника — в грязном синем мундире тот застыл на месте, глядя на нападавших, Словно на демонов из преисподней. Клинок с хрустом разрубил плоть. Шведы явно были ошеломлены внезапной атакой. Очевидно, они не принимали степной отряд всерьез, считая, что русские удовольствуются набегами на деревни, но не посмеют атаковать настоящую армию. Сергей оглянулся и увидел Бахадура со знаменем в левой руке и пистолетом в правой. Сабля в такой ситуации была бы куда полезнее — после первого же выстрела пистолет превращался в бесполезную игрушку. Сергей хотел крикнуть об этом Бахадуру, но тут юный татарин поднял пистолет и выстрелил. Шведский канонир рухнул в двух шагах от Сергея. В руках он держал пушечный забойник, которым собирался проломить череп русскому капитану.

— Спасибо! — крикнул Сергей. «Молодец!» — подумал он, увидев, что мальчик заткнул еще дымящийся пистолет за пояс и выхватил саблю.

Сирин и не подозревала, как прекрасна была она, когда, пришпорив своего жеребца, направила его прямо на врагов, разящими сабельными ударами держа их на почтительном расстоянии. Кицак со своими всадниками пришел ей на помощь, оттеснив столпившихся шведов в сторону от твердой дороги. Люди Канга и Ишмета тоже одерживали верх над противником. Сергей решился отозвать часть солдат.

— Утопить чертовы пушки в болоте! — прокричал он.

Кицак первым понял замысел своего предводителя. Татарин спрыгнул с коня, схватился за один из канатов, которым шведы пытались вытянуть увязшую пушку, и с помощью своих людей опрокинул орудие, так что ствол погрузился в грязь. К нему присоединились и остальные. Спешиваясь, они сталкивали пушки с гатей в мшистую топь.

Тарлов удовлетворенно наблюдал, как гордость шведского фалунского литейного производства все глубже погружается в болото. В своем триумфе он забылся и тут же чуть не поплатился за это — мушкетная пуля, гудя, как рассерженный шмель, пробила его треуголку.

— Назад! Отступаем! — крикнул он своим людям. Всадники тут же вскочили в седла и помчались прочь, так быстро, как только позволяла топкая почва. Сергей подсадил в седло Пааво, вспрыгнул на Мошку и пришпорил жеребца. Мокрая земля проседала под копытами, и через несколько шагов ноги Мошки ушли в топь почти по колено, но несколько рывков — и конь вырвался из вязкого плена, унося от смерти всадников. Шведы попытались было преследовать нападавших, но их хватило ненадолго. Небольшой кавалерийский отряд оказался настойчивее — с яростными возгласами они преследовали отступающего противника, не замечая, как русские перегруппировываются под прикрытием возвышенности.

Не дожидаясь приказа, татарские всадники ударили с тыла, осыпав преследователей градом стрел. Когда они вновь вернулись в строй, у каждого в руках было новенькое шведское ружье, Канг, кроме того, разжился саблей, а Кицак набил седельную суму пулями и порохом. Еще несколько всадников принарядились и гарцевали теперь в трофейных треуголках.

Угроза преследования миновала — можно было перевести дух. Сергей неспешно подъехал к холму, с которого не так давно наблюдал за колонной шведского войска, и оглядел поле сражения. Неприятельские ряды смешались, и солдаты до сих пор метались в беспорядке. Офицерам стоило немалого труда восстановить спокойствие, но и они, казалось, не могли решить, как теперь поступить. По оживленной жестикуляции можно было догадаться: одни настаивают на преследовании противника, другие — на том, чтобы спасти пушки.

Орудия почти полностью исчезли в трясине, и практически не было шансов спасти хоть одно: для этого пришлось бы возводить стены до ближайшего сухого участка, а затем откачивать воду. По подсчетам Сергея, шведы потеряли не меньше шести орудий, а то и все восемь. Гордый достигнутым успехом, Сергей поблагодарил солдат, не забыл он и про Бахадура.

— Кажется, ты во второй раз спас мне жизнь. Неплохая работа! — Шутливым тоном Сергей надеялся пробить окружавшую Бахадура броню отчуждения, но татарин только плечами передернул. Рассерженный, Сергей развернулся и отошел.

Он и не догадывался, скольких усилий стоило Сирин выглядеть безучастно. Она благодарила Аллаха, что ей удалось сохранить Сергею жизнь. В ее глазах он был сейчас единственным, кто мог держать азиатов под своей рукой. Люди эти в большинстве случаев были изгнаны из племени за какое-то преступление, и терять им было нечего, но цена безопасности на мгновение показалась Сирин чрезмерной. Ей вновь пришлось убивать людей.

4

Первое удачное нападение на шведскую колонну положило начало целому ряду подобных набегов отряда Тарлова. Эти атаки стоили противнику еще трех пушек, несколько обозных телег и больше сотни убитых и раненых. Генерал Любекер, обеспокоенный происходящим, уже подумывал выставить фланговую защиту из тяжелой кавалерии, но в этом случае всадники продвигались бы вперед крайне медленно. С другой стороны, это сделает невозможным любое нападение, и русскому капитану придется считаться с тем, что шведы в любой момент могут обойти его отряд и взять в клещи.

Последняя атака оказалась неудачной — только благодаря везению конников Сергею удалось уйти от преследовавших их драгун. Капитан понял: пора разрабатывать новый план. Все его набеги до сих пор были для шведского войска булавочными уколами — они отнюдь не мешали противнику двигаться дальше на Петербург.

— Если нам в ближайшие пару дней не удастся задержать их или, по крайней мере, отвести в сторону от Санкт-Петербурга, городу пылать в огне, — сказал Сергей вечером Ване и Бахадуру.

— Было бы жаль… Такие красивые дома… — вздохнул Ваня.

Сирин только плечами пожала. Это была не ее война, так что не следовало и думать, как выиграть ее.

Сергей, впрочем, не замечал молчания вокруг, продолжая излагать свои мысли:

— Нужно, чтобы Любекер получил ложное донесение, где говорилось бы о ловушке возле Санкт-Петербурга, угрожающей потерей большей части войска.

Ваня взглянул на него с интересом, Сирин безучастно смотрела на огонь. Сергей подавил закипавшее раздражение, и стал размышлять. Немало кампаний провалилось из-за ошибок генерала — необходимо было вынудить Любекера совершить ошибку. Некоторое время Сергей просчитывал свои возможности. Лучше всего, если шведам в руки попадет письмо от имени Апраксина, а то и самого царя, но у него не было ни подобающей бумаги, ни печати — подлог мигом распознали бы. Единственное, что он мог сделать, чтобы обмануть неприятеля, — послать к шведам человека, который под видом перебежчика рассказал бы Любекеру правдоподобную легенду.

Сергей покачал головой, слишком уж безрассудной показалась ему поначалу эта идея, слишком уж велика вероятность на следующий день увидеть труп посла, раскачивающийся на придорожном дереве. С другой стороны, какая еще была возможность предотвратить взятие Санкт-Петербурга? Но кому Любекер поверит? Кому-то из его степняков? Вряд ли. Ваня никогда не отличался особым хладнокровием, к тому же он не выглядел человеком, которого мог бы отправить к вражескому генералу высокопоставленный предатель. А если он отправится сам — кто сможет держать в руках эту разнузданную ватагу азиатов? Солдаты ограничатся мародерством в ближайших деревнях, а потом подадутся на юг. Даже если он переживет встречу со шведами, это будет стоить ему чина, а то и головы. Единственный, кто оставался, — Бахадур.

Сергей внимательно поглядел на татарина и спросил себя: сможет ли этот мальчик перехитрить шведов? Бахадур был очень умен, да и хладнокровия ему не занимать. Он сумел бы выдать Любекеру и его генералам совершенно правдоподобную ложь. Но шведы были известными мастерами пыток, что они сделают с мальчиком, если затея Сергея провалится, лучше даже не думать. С другой стороны, Бахадур уже не раз доказал свою надежность, начиная с боя на «Святом Никодиме» и заканчивая нападением на колонну шведского войска, а его надменная и замкнутая манера могла ввести в заблуждение и Любекера.

С вымученной, виноватой улыбкой он повернулся к татарину:

— Бахадур, мне надо поговорить с тобой.

Сирин с удивлением взглянула на него.

— Мы не можем больше атаковать войска Любекера — его фланговые отряды перебьют нас. Нужно как-то заставить его повернуть. Ты сможешь отправиться в шведский лагерь и передать Любекеру ложные известия?

Сирин испугалась:

— То есть я должен так запросто прискакать к шведам и передать им письмо от тебя?

— Не письмо. Тебе придется передать им информацию на словах, и не от меня… — Сергей задумался, подыскивая правдоподобно звучащее имя, и ухмыльнулся, припомнив вероятных заговорщиков, с которыми ему пришлось познакомиться в Москве. Присутствовать на собраниях ему больше не доводилось, но имена высокопоставленных членов кружка он запомнил.

Сергей обнял Бахадура за плечи и привлек поближе к себе:

— Слушай меня внимательно. Твоя жизнь будет зависеть от того, поверят ли тебе шведы! Если они заподозрят обман, то наверняка примутся пытать тебя, чтобы вытрясти все, а уж замучить человека до смерти — на это они большие мастера.

У Сирин от страха свело мышцы спины, аж плечи заболели. Отчаянный замысел Сергея не вызывал у нее доверия, но она не имела права разрушить навязанный ей образ татарского воина, не боящегося ни шайтана, ни мук преисподней. Сирин смертельно побледнела, но ей ничего не оставалось, как согласно кивнуть.

— Что я должен рассказать шведам?

Голос прозвучал резко и хрипло, как воронье карканье, и она испугалась, что Сергей заметит ее страх, но он только кивнул и начал объяснять. Сирин внимательно вслушивалась, повторяла каждую мелочь и каждое имя, которое она должна будет упомянуть. Наконец она решила, что сумеет пересказать все, даже если ее разбудить среди ночи. Каждого из персонажей Сирин могла описать в подробностях, словно не пропускала мимо ушей ни одной светской сплетни. Кстати сказать, русские офицеры были не меньшими охотниками обсудить пикантную подробность из жизни ближнего своего, чем женщины ее племени, болтающие во время стирки.

— Яковлев, Лопухин, Кирилин, — повторяла она, когда Сергей наконец замолчал. Яковлев не был ей знаком, Лопухина Сирин тоже видела лишь издали. При имени Кирилина лицо Сирин перекосилось — вот уж кому она точно не желала ничего хорошего.

— Верно! У шведского короля шпионов на Руси предостаточно, а что они пропустят, то расскажут иноземные гости и посланники. Наверняка им известно и о замыслах генералов относительно войны. Некоторые европейские страны поддерживают шведов, передают им всю информацию. Хотя бы одно из имен, которые я назвал тебе, Любекеру должно быть знакомо.

Сергей глубоко вдохнул и покачал головой, словно желая еще раз обдумать свой план.

— Разумеется, солдаты Любекера не должны распознать в тебе прапорщика русской армии. Сменные вещи у тебя с собой? — Это был не столько вопрос, сколько утверждение, Сергей отлично знал, что вьючная лошадь Сирин изрядно нагружена.

Сирин согласно кивнула, хотя и не понимала пока, к чему он клонит.

— Надень парадный мундир — пускай шведы полюбуются, и возьми другую лошадь, твой жеребец чересчур приметен.

Сирин не хотелось оставлять коня — Златогривый превосходил резвостью любую шведскую лошадь и даже в таком болоте умудрялся отыскивать безопасную тропу. Но она понимала, что Сергей прав, и не собиралась спорить с ним. Пусть дружба их в последние недели несколько охладела, мнение Сергея значило для нее очень много, пожалуй, даже больше, чем того хотелось бы.

— Я все сделаю, Сергей Васильевич! — Это прозвучало почти клятвенно.

Неожиданно капитан улыбнулся ей, как мальчишка, провернувший удачную каверзу.

— Надеюсь! Если тебе не удастся заставить шведов свернуть и они разграбят и сожгут Петербург, царь нас всех побросает в этот костер.

Сирин невольно покачала головой:

— Если Санкт-Петербург так ему дорог, почему он не пошлет достаточно солдат для его защиты?

Сергей только горько рассмеялся:

— Петр Алексеевич — государь всея Руси, а не только Санкт-Петербурга. Необходимо перехватить основные силы шведов, прежде чем они дойдут до Москвы. Если столица падет, наша страна погибла. И большинство народов, которые сейчас находятся под рукой царя, не преминут этим воспользоваться. Начнутся восстания, мятежи, государство начнет разваливаться, а самый лакомый кусок заберут себе шведы.

Сирин уже была готова сказать, что ей все равно, что Россия чужая для нее страна, но она промолчала — почему-то не хотелось огорчать Сергея. Сирин ощущала неясную симпатию к этому человеку, которого должна была бы ненавидеть почти так же, как русского царя.

— Когда мне отправляться? — спросила она.

— Завтра утром. Придется тебе сделать крюк, чтобы появиться с другой стороны. Какую-то часть пути с тобой проедут Ваня, Кицак и кто-нибудь из солдат, но когда вы заметите, что шведы уже недалеко, им придется повернуть назад. — Сергей посмотрел на северо-запад, где солнце — тяжелый тусклый красный шар — грузно наваливалось на линию горизонта.

— Ты уверен, что хочешь пойти на это? — спросил он внезапно.

«Я уверена, что это последнее, чего мне хотелось бы», — пронеслось у Сирин в голове, но произнесла она совсем другие слова:

— Да, конечно! Надо же нам что-то делать, если не хотим, чтобы царь поджарил нас на углях Санкт-Петербурга!

Сергей сосредоточенно кивнул:

— Я на тебя полагаюсь, Бахадур! Тебе понадобится новое имя — что-нибудь звучное, что произведет впечатление на шведов. Какой-нибудь старинный боярский род вполне сгодится, а лучше даже кого-нибудь из Рюриковичей вспомнить. Сейчас подумаю… — Сергей задумался, внезапно лицо его озарила по-детски гордая и торжественная улыбка. — Бутурлин! То, что надо!

5

Сирин никогда еще не чувствовала себя такой напуганной и одинокой, как сегодня. Никогда, даже когда Зейна отдала ее русским. Как и в тот бесконечно далекий день, она ехала по дороге в пышном платье, пусть даже сейчас это был парадный мундир драгунского офицера, а не ее татарский наряд. Сможет ли она разыграть перед шведами русского офицера, да еще и предателя? Сирин была почти убеждена, что Любекер уличит ее во лжи и прикажет обойтись с ней соответственно. Чтобы отвлечься, Сирин разглядывала золотое кольцо на руке, из каких-то сентиментальных соображений Сергей возил эту вещицу с собой, хотя оно было ему мало. Продавать кольцо он не хотел, но сегодня расстался с ним без колебаний — украшение придавало Сирин солидности.

Девушка торопила ленивую лошадку туда, где шведские войска ждали, пока солдаты настилали гать. Она беззвучно шептала шведские слова, которым научил ее Пааво, впрочем, у финна и у самого выговор оставлял желать лучшего. Когда же Сирин пыталась поздороваться по-шведски, казалось, что у нее простужено горло. Она задалась вопросом: не обманул ли ее пленник, не научил ли словам, которые могут навлечь на нее подозрение или оскорбить шведского генерала?

Она настолько погрузилась в размышления, что не заметила отряд драгун, скрытый белыми гроздьями цветов какого-то кустарника. Шведы наблюдали за приближением всадника, держа ружья в боевой готовности.

Сирин подъехала совсем близко к зарослям, когда внезапно перед ней на тропинку выскочил бородатый офицер и крикнул:

— Стоять! Брось оружие!

Сирин, разумеется, не поняла ни слова, но интонация, а главное — направленное на нее ружье говорили сами за себя. Она осадила апатичную лошадку и подняла руки, с иронией наблюдая, как швед с опаской оглядывается по сторонам, чтобы проверить, одна ли она. Драгуны вышли из убежища, только когда окончательно убедились, что русский и в самом деле ехал в одиночестве. Они смотрели на нее с недоверием, с каким удовольствием они попросту пальнули бы в этого неизвестно откуда взявшегося всадника, не задавая лишних вопросов.

Лейтенант в линялом голубом мундире и старых штанах желтой кожи догадывался, впрочем, что убийству русского начальство не слишком обрадуется.

— Ты кто и чего тут ищешь?

По выражению его лица Сирин догадалась о смысле вопроса.

— Владимир Сафронович Бутурлин, мне необходимо срочно поговорить с генералом Любекером, — ответила она по-русски и прибавила несколько слов, услышанных от Пааво.

Лейтенант сморщил нос, словно заслышав тяжелый запах скотного двора, а затем холодно рассмеялся.

— Господин желает поговорить с генералом? Почему не с королем? — спросил он на сильно ломаном русском.

Сирин вздохнула — то, что швед хоть немного понимает русский, облегчало задачу.

— Потому что ваш король со своим войском находится в Белороссии!

— А что тебе нужно от нашего генерала? — спросил лейтенант уже несколько мягче.

— Приветствовать его от имени нескольких друзей, чьи имена мне не хотелось бы сейчас называть. — Показать облегчение было бы ошибкой, но тем не менее первая схватка осталась за ней. Швед потерял уверенность в себе и не осмелился дальше задавать вопросы.

Вместо этого он обратился к одному из подчиненных:

— Андерс, прими командование! Мне нужно сопровождать этого русского в штаб.

Затем лейтенант повернул коня и подал русскому знак следовать за ним. Офицер так и не смог решить — пленника он везет или гостя. Проехав две версты, они достигли наконец колонн шведского войска, которые по-прежнему неуклонно продвигались вперед. Разве что расстояние между отдельными отрядами стало меньше, а фланги охраняли гренадеры с ружьями.

Все смотрели на Сирин с удивлением и страхом — можно подумать, она была из племени людоедов — и пропускали их.

Теперь они ехали вдоль марширующей колонны. Внезапно к ним подошел богато одетый мужчина в темно-синем кафтане, щегольски повязанном шейном платке и в огромной шляпе, украшенной разноцветными перьями. На сапогах, доходивших почти до бедер, побрякивали серебряные шпоры, а на широком кожаном поясе висел кинжал, рукоятка была сделана из слоновой кости и украшена драгоценными камнями, но самым приметным в его внешности были кольца, которые он носил, надевая прямо поверх перчаток. В первый момент Сирин подумала, что это и есть генерал, и внутренне подобралась.

Мужчина недовольно оглядел лейтенанта:

— Что случилось, Нильсон? Почему вы не на посту?

Тот отсалютовал:

— Разрешите доложить, господин майор. Я схватил русского.

Мужчина, казалось, только что заметил Сирин:

— А почему ты ведешь его сюда, а не отдашь палачу?

Нильсон покачал головой:

— Это офицер. Он хочет говорить с генералом.

Майор, казалось, заинтересовался:

— И что такому, как ты, нужно от генерала Любекера? — По-русски он говорил чуть лучше, чем лейтенант.

Сирин сбросила с себя страх, словно грязное платье, и чувствовала только взвинченность. Она посмотрела на майора равнодушно и спокойно, как на докучливого караульного:

— Передать ему поклон от пары его добрых друзей… и предупредить генерала.

— О каких друзьях идет речь? И от чего ты хочешь предостеречь генерала?

— Об этом я буду говорить только с ним лично. — На мгновение Сирин испугалась, что зашла чересчур далеко, и поняла, что успех дела сейчас балансирует на лезвии ножа. Недовольный майор, казалось, готов прямо сейчас отдать ее палачу. Но он хмуро высморкался и ткнул пальцем в лейтенанта:

— Ты можешь возвращаться, Нильсон! А ты, русский, спешивайся.

Майор окликнул солдата в грязнейших штанах и приказал ему взять лошадь.

— Да хранит тебя Бог… — сказал швед пленнику, — если ты приехал только для того, чтобы отнимать время у генерала.

Сирин глубоко вздохнула, надеясь, что ее вскоре проведут к Любекеру, тогда не придется иметь дела с другими высокопоставленными офицерами. Майор отвел ее к месту, где расположился на привал авангард шведского войска.

Было видно, что топкая почва с трудом выдерживает гати даже без людей — опорные бревна на глазах уходили все глубже. Несколько офицеров, словно на острове, сгрудились на пятачке твердой земли — их окружала охрана из солдат с ружьями на изготовку. Командиры жарко говорили о чем-то, по всей видимости, обсуждали, стоит ли обогнуть этот участок болота или все дело только в том, чтобы взять более длинные сваи. Одеты они были почти так же роскошно, как и майор, сопровождавший ее. Впрочем, генерала Сирин отличила тотчас же — по его манере держаться, но главным образом по подобострастным лицам стоявших поблизости.

Одет Любекер был не столь нарядно, как ее конвоир, но все же генерал был весьма элегантен и подтянут. Синий мундир сидел на нем как влитой, кожаные, отблескивавшие лаком черные сапоги доходили до колен, на голове у него красовалась черная широкополая шляпа, украшенная единственным пером, на шее генерал носил толстую цепь с медальоном, через грудь наискосок шла широкая желтая перевязь, а на кожаном поясе покачивался кинжал.

Когда майор подошел к нему, генерал рассерженно обернулся, видимо, речь действительно шла о чем-то важном:

— Что случилось, Бергквист?

Майор отдал честь и угрожающе поглядел на Сирин — выражение его лица не сулило гостю ничего хорошего, если окажется, что генерала потревожили зря.

— Позвольте доложить, господин генерал. Этого русского взяли в плен здесь недалеко, он настаивает на разговоре с вами.

Любекер казался удивленным, все же прапорщик был не тот чин, который мог настаивать на встрече с генералом.

— Кто ты такой и чего тебе надо? — спросил он Сирин по-русски, говорил генерал с сильным акцентом, но довольно уверенно.

— Меня зовут Владимир Сафронович Бутурлин. Мне поручили приветствовать вас от имени людей, которых я могу назвать только наедине, — ответила Сирин, стараясь говорить как можно спокойнее.

Любекер некоторое время стоял в нерешительности, потом кивнул:

— Заберите у него оружие и обыщите — нет ли где спрятанного кинжала, — приказал он Бергквисту. Тот подозвал двух солдат, они забрали саблю Сирин и обыскали ее. Рука одного из них скользнула прямо по ее туго перевязанной груди, но солдат ничего не заметил. Сирин призвала на помощь все самообладание, чтобы не выдать себя неуместным испугом. Солдаты отрапортовали Бергквисту что-то, что должно было, по-видимому, означать, что оружия не найдено.

— Хорошо. Иди за мной, — Любекер отошел на несколько шагов в сторону. — Теперь говори, зачем ты прибыл.

Сирин быстро перебрала в уме имена, которые называл Сергей:

— Я… должен… должен передать вам поклон от майора Лопухина и полковника Яковлева, ваших добрых друзей.

Имена эти ничего не говорили генералу, но ему было известно, что в России далеко не все согласны с идеями Петра, в том числе и некоторые военные. Кроме того, о роде Бутурлиных он был наслышан. Этот боярский род утверждал, что ведет свое происхождение от Владимира Мономаха, а через него — от Рюрика, а значит, вполне может соперничать в знатности с Романовыми. А предки нынешнего царя были одной из боковых ветвей династии Рюриковичей, да и это родство находилось под сомнением.

Поэтому имя нежданного гостя пробудило в Любекере любопытство, несколько усыпив его постоянное недоверие.

— И чего же хотят эти господа?

— Предупредить вас, — ответила Сирин. — Если вы и дальше продолжите путь прямо на Петербург, то скоро попадете в засаду.

— В засаду? — Любекер скептически улыбнулся.

Сирин кивнула:

— Так точно! Царь, черт бы его побрал, приказал укрепить город. Он даже корабли для этого использовал.

— Корабли? — удивился генерал.

— Да! Царь называет их «плавучие бастионы» и утверждает, что их пушки заставят вашу милость отступить. В Санкт-Петербурге множество кораблей, которые способны за короткое время переместиться из одного конца города в другой — по Неве или каналам. Кроме того, эти иноземцы, голландцы, как они себя называют, прислали ему в помощь два очень больших корабля.

— Каналы? — Слово это, по-видимому, не очень понравилось Любекеру.

Сирин кивнула и объяснила генералу, что царь приказал князю Апраксину прорыть в определенных местах каналы такой ширины и глубины, чтобы там мог пройти корабль.

— А русская северная армия тем временем готовится обойти вас с тыла и не пустить назад — ловушка захлопнется, — закончила она.

На губах Любекера появилась задумчивая улыбка, будто он что-то знал о командующем этой северной армией, чего не знал Тарлов.

Но Сирин продолжала говорить, и улыбка тут же исчезла.

— Царь лично принял командование этой армией, чтобы защитить город, названный в честь его небесного покровителя.

— Что ты сказал? Разве командует ей не генерал Горовцев? — Голос Любекера прозвучал резко и громко, а фраза заставила близстоящих офицеров насторожиться.

Сирин повторила свои слова и продолжала рассказ о том, что царь велел построить на берегах Ладожского озера множество плотов и барж, чтобы затем спуститься на них вниз по Неве.

— Он хочет зайти вашей армии в тыл, понимаете? А если Петр разобьет армию и обратит ее в бегство, солдаты воспрянут духом и смогут помериться силами с вашим королем, — добавила она.

— Чертовски дурные вести! — пробормотал Любекер, не замечая, он продолжал говорить по-русски. Сирин разобрала его слова и мысленно потерла руки, кажется, рыбка все-таки клюнула. Генерал задал ей еще несколько вопросов, она отвечала частично со слов Сергея, частично по собственному разумению. Любекер, как и всякий европеец, не мог избавиться от некоторого презрения к русским, а зря, иначе он давно заметил бы, что разговаривает с ним не отпрыск старинного боярского рода, а мошенник и пройдоха. Но он тоже считал русских дикарями, наполовину татарами, а потому принял рассказ Сирин за чистую монету. Когда она закончила, Любекер уже взволнованно теребил свою небольшую бородку и, скривившись, кивал в такт словам лже-Бутурлина.

— Будешь моим гостем, пока все не прояснится. Бергквист, позаботьтесь, чтобы князя Бутурлина получше разместили и чтобы он ни в чем не нуждался, но надзор не снимайте, и лагерь он покидать не должен!

Майор подошел к лжекнязю и вежливо попросил следовать за ним.

Сирин поняла, что план Сергея удался только наполовину.

Как и он, Сирин была убеждена, что выбраться ночью из лагеря и побродить пару дней по незнакомой местности, пока солдаты их отряда не придут ей на помощь, — дело плевое. Но два высоченных гренадера, которых Бергквист приставил охранять ее, выглядели так, словно не дадут ей сходить одной даже в отхожее место, и это была вторая проблема. До того ей при помощи Кицака удавалось скрывать пол, но тут Сирин осталась совсем одна, в окружении вражеских солдат, от чьего недоверия просто воздух звенел. Ей почти удалось выполнить поручение Тарлова, но в результате она оказалась пленницей и не имела ни малейшего понятия, что теперь делать.

Любекер же тем временем вернулся к своим офицерам — те с любопытством и тревогой ждали, когда генерал расскажет им, о чем они говорили с этим странным русским.

Впрочем, беда не приходит одна. Майор инженерных войск, ответственный за прокладку гатей, подошел к ним и отдал честь:

— Прошу прощения, господин генерал, но я не советовал бы прокладывать дорогу напрямую через топь. Я проехал вперед и обнаружил, что впереди еще несколько миль трясины и озер. Боюсь, наших запасов досок, бревен и жердей не хватит.

— Содерстрем прав, — подтвердил офицер артиллерии. — Мы потеряли в трясине восемь боевых орудий во время набега проклятых русских татар и еще три в результате несчастного случая. Если мы и дальше будем так рисковать, то войдем в Петербург безоружные.

Любекер кивнул. Эта мысль несколько последних дней была и его кошмаром. Подойди они к Петербургу с недостаточным количеством артиллерии, и огонь крепостных пушек уничтожит их. А теперь надо было принимать в расчет еще и корабельные пушки, и два голландских корабля, о которых говорил этот Бутурлин. И пусть единственная их защита — сосновые борта, корабельная артиллерия скорострельна и разрушительна, в этом его орудия, конечно, уступают.

— Какого калибра[14] орудия на голландских линейных кораблях? — спросил он, не прислушиваясь к подчиненным. Офицеры ошарашенно смотрели на него, перетаптываясь с ноги на ногу. Любекер многозначительно кашлянул, и наконец кто-то решился ответить:

— Около тридцати двадцатичетырехфунтовых, почти столько же тридцатишестифунтовых и несколько малых орудий.

Любекера передернуло. При таком соотношении сил ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы войско попало под обстрел Балтийского флота, а уж тем паче оказалось в клещах между флотом и Северной армией, которой командует сам царь. Непроходимое болото, преграждавшее путь на Петербург, показалось ему сейчас знаком свыше. С каким облегчением он посоветовался бы с королем и получил от него новый приказ. Карл XII умел воевать с русскими, но сейчас вся ответственность лежала на Любекере, решение надо было принимать самому.

— Мы не пойдем дальше на Петербург. Придется повернуть на юг и захватить сначала Нотебург.

Чтобы показать свою уверенность в том, что крепость будет взята, генерал использовал старое шведское имя Шлиссельбурга[15].

Любекер приободрился, ему удалось даже улыбнуться:

— Русский царь попытался загнать нашу армию в ловушку, но, к счастью, нас предупредили. Сначала мы разобьем русскую Северную армию, а потом уже повернем к Санкт-Петербургу. Как вы думаете, нам следует переименовать город — Карлсбург или Карлсхамн?

Офицеры принужденно засмеялись, но по некоторым было заметно, что план генерала им не по вкусу.

6

Любекер изо всех сил торопил наступление на Шлиссельбург, но дело шло вовсе не так быстро, как он надеялся. Тяжелые обозы и огромные осадные пушки были не приспособлены для передвижения по русским дорогам, лишь кое-где укрепленным вязанками полусгнившего хвороста. Шведам приходилось перевозить больше бревен и досок, чем они рассчитывали. Хорошим деревом эта местность была небогата — иногда удавалось свалить одну-две сосны. К тому же войско продолжали преследовать степные всадники — дозоры время от времени натыкались на них. Поэтому каждая группа инженеров трудилась под охраной чуть ли не в десять раз большего отряда солдат. Так что когда разведчики доложили, что впереди показалась Нева, офицеры и солдаты вздохнули с облегчением, через несколько часов первые отряды шведского войска вышли на берег реки. Вдалеке виднелся остров, для них он по-прежнему был Нотебургом, русский же царь назвал его Шлиссельбург, Ключ-город. Петр считал его ключом к Балтийскому морю.

Офицеры, видавшие еще старую шведскую крепость, были изумлены — перед ними было укрепление, сооруженное по всем правилам современного фортификационного искусства, окруженное грозными бастионами — сам Вобан, гениальный военный инженер Людовика XIV, не построил бы лучше. Бесчисленные пушки разверзли черные пасти в сторону ошеломленных шведов, затаившиеся, но готовые в любую минуту извергнуть огонь и железо. По берегам догорали какие-то деревянные постройки — сараи, хлева, избы, у берегов острова чернели лодки и плоты.

Любекер скептически оглядел остров и приказал позвать к себе князя Бутурлина. Когда юный прапорщик предстал перед ним, генерал упер руки в бока и гневно посмотрел на него, стараясь подавить одним взглядом.

— Ни твоего царя, ни его армии не видно. Плотов и барж, о которых ты рассказывал, тоже нет. В чем дело?

Сирин постаралась высокомерно улыбнуться:

— Неужели вы думали, что Петр расположит свои войска прямо здесь, где ваши лазутчики могут обнаружить их в любой момент? Он отвел полки к Новгороду и спустился на плотах вниз по Волхову. Должно быть, они уже достигли Ладожского озера, выстроены у Новой Ладоги и готовы схватить вас за шиворот.

Она говорила так убедительно, что ни малейшего сомнения в истинности ее слов у Любекера не закралось. Генерал считался отличным офицером, но до сих пор все его успехи достигнуты были под командованием Карла. Теперь король находился далеко, а поблизости не было никого, кто подсказал бы ему, что делать. Любекер почувствовал, как у него похолодела спина при мысли о встрече с русской армией во главе с самим царем. Может быть, в штабе Карла Петр не считался бы хорошим командующим, но одно его присутствие необычайно воодушевляло русских солдат. Генерал резко повернулся, подошел к Бутурлину и схватил его за плечи:

— Сколько солдат у царя, ты знаешь?

— Северная армия Горовцева и все резервы, которые он смог изыскать в Москве. — Сирин специально не называла чисел, предоставив фантазии Любекера дорисовать их самостоятельно.

Как и в прошлый раз, когда генерал принимал решение не идти прямо на Санкт-Петербург, он снова физически ощутил лежащую на нем ответственность. Она, словно мельничный жернов, давила на плечи, страх отдать неверный приказ сдавливал горло. Генерал видел только одну возможность блокировать царскую армию прежде, чем она начнет угрожать его войскам, и для этого нужно было захватить Шлиссельбург как можно быстрее.

Пленника Любекер передал обратно на попечение Бергквиста, сам же прошелся вдоль берега. С острова раздалось несколько выстрелов, но все пули пролетели мимо. Крепостные пушки молчали — и в молчании их слышалось презрение, словно человек на берегу не стоил даже одного заряда пороха.

Любекер надеялся на быструю сдачу крепости, но она оказалась укреплена гораздо лучше, чем предполагал генерал. Вскоре он возвратился к своим людям — со всех сторон на него были направлены вопросительные взгляды офицеров.

— Отдать приказ разбивать лагерь, господин генерал? — поинтересовался его адъютант.

Любекер кивнул и указал место на берегу озера:

— Да, пожалуй. И прикажите укрепить берег в том месте, чтобы можно было выстроить пушки. Завтра утром я хочу проснуться под грохот орудий.

Адъютант улыбнулся, словно услышав удачную шутку, и исчез, через несколько минут послышались команды. Унтер-офицеры и квартирмейстеры группами бродили по берегу, подыскивая удачное место для палаток. Солдаты взялись за лопаты, топоры и кирки и начали возводить деревянные платформы возле одного из сожженных домов — так, чтобы они выдержали вес пушек и не разрушились от отдачи.

Перед ними были выстроены туры, защищавшие бомбардиров от мушкетного огня. Защите от крепостных пушек уделялось меньше внимания, всем было известно, что в подобных крепостях тяжелые орудия не ставят, они были настолько дороги, что оставлять их ржаветь в течение многих лет было в высшей степени неразумно. Но шведы плохо знали русского царя.

На рассвете следующего дня их разбудила канонада.

Сирин подскочила и хотела было выбежать из палатки — к ее большому облегчению, жилье ей отвели отдельное. Но в последний момент она вспомнила, что распустила перед сном ленту, стягивавшую грудь, ее ужасно беспокоило то, что за последние полгода грудь пополнела, так что скрыть ее удавалось с трудом. Затягивая повязку, Сирин гадала, что могло случиться. Она слышала растерянные крики и отрывистые неразборчивые команды. Сирин не терпелось узнать, в чем дело, и все же она тщательно оглядела себя, прежде чем выйти из палатки. Караул, охранявший ее, исчез, солдаты метались в панике. Сначала она решила использовать этот хаос, чтобы бежать, и уже начала незаметно пробираться к границе лагеря, но потом сообразила, что без лошади далеко не уйдет. Разочарованная, девушка возвратилась назад к палатке и увидела спешащего к ней Бергквиста.

— Что случилось? — спросила она майора.

— Эти чертовы русские начали стрелять еще в сумерках, нашим орудиям пришлось плохо. Мы потеряли почти половину тяжелых пушек и значительный запас пороха, на долгую осаду уже не хватит.

Сирин заставила себя принять озабоченный вид и выругаться в адрес царя, как и подобало бы предателю. Но внутренне она ликовала, позабыв, что еще совсем недавно русские казались ей врагами, а шведы — возможными союзниками. Сейчас она чувствовала себя частью русской армии.

— Это действительно ужасно, — сказала она.

Бергквист, выглядевший сейчас далеко не так роскошно, как обычно, погрозил кулаком в сторону крепости и извинился, что должен неотлучно находиться при своем отряде.

— Иди и делай, что должен, — отвечала Сирин с пониманием в голосе. Майор удалился, а она снова забралась в палатку. Старательно закрыв вход, она уселась на походную кровать и закрыла лицо ладонями, чтобы успокоиться и поразмыслить. План Сергея удался: у Любекера оставалось всего несколько осадных орудий, теперь он вряд ли отважится выступить на Санкт-Петербург, тем более что ему только что наглядно и весомо продемонстрировали, на что способна русская артиллерия. К тому же генерал наверняка знал, что Петропавловская крепость в Петербурге укреплена не хуже Шлиссельбургской, пугали его и пушки русского флота.

Сирин даже не догадывалась, что неожиданно упорное сопротивление русских доставило Любекеру еще больше хлопот, чем она ожидала. Его армия насчитывала двадцать четыре тысячи человек и готова была противостоять вдвое большему числу русских, если бы сражение состоялось в открытом поле. Генерал все еще был в состоянии осадить Санкт-Петербург и постепенно захватить его, и тогда вопрос взятия Петропавловской крепости был бы только делом времени, но в его мыслях снова и снова возникал русский флот, корабли, проходящие по рекам и каналам и внезапно появляющиеся там, где их не ждали. Он не задумался о том, что без подвоза продовольствия кораблям Петра останется только уйти к Нарве, а тогда крепость можно взять измором.

Любекер решил, что царь и его армия не станут караулить его поблизости, а обойдут Ладожское озеро и ударят ему в спину, как и тот отряд в Карелии, сражение с которым стоило ему нескольких пушек.

Любекеру казалось, что пути подвоза продовольствия — они же пути отступления — находятся под угрозой, и опасался, что войска царя окружат его и прижмут к Неве. А если русским удастся этот маневр, его кампания закончится катастрофой, по сравнению с которой поражение русских под Нарвой покажется просто досадным промахом. Любекера охватило искушение завершить поход и вернуться со своей армией в Финляндию, но после этого долго ему не жить, это ясно.

Наконец генерал созвал офицеров штаба и объявил им, что войско должно в кратчайшие сроки форсировать Неву и идти дальше, к Балтике.

— Нам нужно увеличить число осадных орудий и установить связь с флотом. Осенью, самое позднее — в начале следующего года, мы вернемся к Петербургу и захватим город, имея поддержку с моря. Тем временем Его величество разобьет мужицкие орды Петра и возьмет Москву. Говорю вам, в следующем году шведское знамя будет реять над Кремлем и Петропавловской крепостью.

Любекер оглядел присутствующих. На некоторых лицах отражалось облегчение, на других — сомнение. Большинство офицеров, по-видимому, надеялись на успех короля, так что взятие Петербурга окажется ненужным, но кое-кому хотелось попросту схватить генерала за ворот и встряхнуть, чтобы он наконец-то отдал приказ наступать на Петербург.

Однако привыкнув служить в армии, где приказывал один Карл XII, а остальные слепо подчинялись, они не осмелились противоречить генералу. В конце концов, сам король назначил Любекера командующим и доверил ему войско.

7

Отряд Сергея преследовал неприятеля, держась на отдалении. После того как Бахадур отправился в лагерь шведов, армия свернула на юго-запад, и Сергей гадал, означало ли это успех его плана или Любекер просто решил обойти болото. Но местность стала суше, топи кончились, а войско шведов по-прежнему двигалось к югу. Сергей облегченно выдохнул.

— Кажется, Бахадуру все удалось! — крикнул он Ване и Кицаку, ехавшим позади.

— Бахадур — светлая голова, он их запросто обведет вокруг пальца! — расхохотался в ответ Ваня.

— Да уж, что-что, а на это он способен, и даже лучше, чем ты думаешь, — ухмыльнулся Кицак.

Девица, которая почти год выдавала себя за мальчика перед таким справным офицером, как Сергей, — это действительно что-то особенное. Сирин находилась в руках врага, и если бы мнимого князя заподозрили в шпионстве, конец был бы только один: правду шведы предпочитали узнавать под пыткой.

— Но он же не джинн, — продолжал Кицак, — который, сделав свое дело, может раствориться в воздухе, что вы об этом думаете, капитан? Как ему вернуться обратно?

Вопрос Кицака задел Сергея за живое — он надеялся, что Бахадур найдет случай сбежать из шведского лагеря, но теперь понимал, насколько наивной была такая надежда.

Как и всякий разумный командир, Любекер задерживал у себя перебежчика, принесшего вести из вражеского лагеря, до тех пор, пока информация не подтвердится или не окажется ложной. А это означало, что Бахадуру грозит смертельная опасность.

Сергей уже не в первый раз обозвал себя безмозглым идиотом, поставившим на карту жизнь мальчика. И в то же время он сознавал, что другой на его месте пожертвовал бы Бахадуром не задумываясь, если таким образом можно было заставить шведов повернуть, а значит, спасти немало жизней. Однако Сергей считал своим долгом выручить его. Он виновато поглядел на Кицака:

— Нам нужно вытащить оттуда Бахадура. Ты поможешь?

Татарин кивнул:

— Конечно! В конце концов, вина за то, что мальчик оказался здесь, частично лежит и на мне, я не должен был соглашаться с идеей сестры отдать заложником именно его.

— Так Бахадур не старший сын Монгура? — удивился Сергей.

— Скажем так: он не тот, кого моя сестра любит сильнее остальных сыновей, — уклонился Кицак от прямого ответа.

— В любом случае, он мне нравится больше, чем вся их шайка, которую мы пригнали с собой из Сибири, — вмешался в разговор Ваня, забыв о раздражении, которое вызывал в нем упрямый и высокомерный мальчик. Парень оказался отличным товарищем, и ради него вахмистр готов был украсть водку из кремлевских царских подвалов.

— Будем держаться рядом со шведами насколько это возможно и караулить удобный случай, — сказал Сергей, хотя как вызволять Бахадура из двадцатитысячного лагеря неприятеля он представлял себе довольно смутно. Оставалось только положиться на удачу и быть готовым при возможности рискнуть.

— Ты храбрый воин, русский капитан, — похвалил его Кицак. Впрочем, по его голосу нельзя было разобрать, издевается он или говорит серьезно. Но татарин готов был пойти за Тарловым в пекло, чтобы выручить Бахадура.

8

Сергей и его люди успели как раз вовремя, чтобы понаблюдать за крахом шведов у Шлиссельбурга с безопасного расстояния. Несмотря на тревогу за судьбу Бахадура капитан не мог скрыть удовольствия, теперь те, что называли себя северными львами, наконец-то поймут — у русского медведя выросли крепкие клыки. Его так и подмывало воспользоваться суматохой в лагере неприятеля и освободить мальчика. Но его отряд не был готов к отвлекающему маневру, да и шведские офицеры быстро восстановили порядок в лагере и выстроили солдат оборонительным порядком, словно догадываясь, что за ними наблюдают.

Какое-то время ничего не происходило. Шведы пытались спасти еще годные пушки, починить лафеты и водрузить на них тяжелые стволы. Однако длинноствольные пушки бастионов Шлиссельбурга продолжали вести огонь, и ядра их вновь разбили батарею, восстановленную с немалым трудом, еще прежде, чем она успела произвести первый выстрел.

С возвышения Сергей наблюдал взрывы, видел солдат, которых разбрасывало, словно балаганных кукол. Вязанки хвороста, которыми были укреплены земляные насыпи, разлетались как стрелы, вонзаясь в тела людей, капитан слышал их отчаянные крики. Когда остатки укрепления сползли в Неву, шведы оставили попытки противостоять огню русских. Инженерные войска переправились через реку, чтобы добыть дерево в редком березовом леске на другой стороне Невы.

«Замечательная возможность для молниеносной атаки», — подумал Сергей, но приказа не отдал, иначе последняя возможность для спасения Бахадура была бы упущена. С недоверчивой улыбкой он наблюдал, как шведы на канатах перетаскивают поваленные деревья через Неву, обтесывают их и вяжут плоты, держась в отдалении от русских пушек. Через некоторое время первые группы шведов начали переправляться через реку. Однако силу течения они недооценили — из-за паводка река сильно поднялась, большинство плотов отнесло далеко в сторону, а некоторые и вовсе перевернулись на неверной весенней волне, распрощавшись со своим грузом. Лишь немногие счастливчики из упавших в холодную воду смогли добраться до спасительного берега, для большинства солдат тяжелая амуниция и тесный мундир оказались смертельными. Но столь неудачное начало, казалось, не стало для шведов уроком: они работали без передышки, спуская на воду все большие плоты, чтобы переправить обоз. Свежесрубленные северные деревья не могли вынести большого груза, а скреплявшие их канаты оказались чересчур тонкими. Несколько телег с провизией и вооружением, последние осадные орудия и часть полевой артиллерии тоже стали добычей черной и жадной весенней воды.

При виде того, как очередная пушка уходит под воду, Сергей радовался, как ребенок, и благодарил святых защитников Руси. Никогда еще он не слышал, чтобы войско переправлялось через реку с такими потерями (и это без всяких усилий со стороны противника), он не верил своим глазам. Любекер привел к Неве боеспособную армию, уходил же с кучкой деморализованных солдат, не нанеся русским никакого урона. Но, несмотря на эту радость, Сергей ни на минуту не забывал, зачем он здесь. До сих пор возможности освободить Бахадура ему не представлялось — на этой стороне Невы шведы были вполне уверены в себе. Речи о разгроме армии, который теперь вырисовывался все яснее, еще не шло.

Сергей внимательно вглядывался в каждый плот, отправлявшийся от берега, и наконец заметил то, чего так ждал. Чтобы быть окончательно уверенным, он заслонил глаза от солнца и поглядел еще раз, в самом деле, среди синих мундиров мелькнуло одно зеленое пятно. Это мог быть только Бахадур. У Сергея перехватило дыхание — казалось, выдохнул он только тогда, когда плот, невредимый, коснулся противоположного берега. Шведы начали спрыгивать на берег. Наконец он увидел и Бахадура — мальчик сошел с ненадежного суденышка живым и невредимым.

К нему подошел Кицак:

— После такой переправы шведы будут не в лучшем виде, не так внимательны. Нужно освобождать Бахадура сегодня ночью.

Сергей беспомощно развел руками:

— Для этого нам тоже придется переправляться через Неву, а я не уверен, что лодки вернутся из Шлиссельбурга, плоты мы тоже соорудить не можем — шведы услышат стук топоров. Придется добраться до Санкт-Петербурга и переправиться там.

— Зачем лодка? Зачем плот? Ступай, мы покажем тебе, как татары переплывают через реку.

Капитан закрыл глаза и спросил себя — да кто, собственно, командует этой оравой? Но этот вопрос был сейчас не самым насущным, Сергей махнул рукой и поспешил вслед за Кицаком. Они вернулись к своему отряду — всадники уже поджидали их с нетерпением. Сергей приказал спешиться, взять лошадей под уздцы и не показываться из укрытия. Шведы могли выставить дозорных наблюдать за рекой, и обнаружить им себя было никак нельзя. Кицаку капитан приказал держаться поблизости.

Татарин оглядел широкую ленту реки, увиденным он, казалось, остался недоволен. Внезапно Кицак остановился и поднял руку. Сергей приказал отряду собраться вокруг них.

Кицак довольно улыбнулся и встал на поваленный ствол дерева, чтобы его лучше было видно.

— Наш предводитель, — крикнул он всадникам, застывшим в напряженном ожидании, — решил, что надо переправляться через реку. Он хочет, чтобы через полчаса мы оказались на той стороне. Поторопитесь!

— Но как мы это сделаем? — тихо шепнул Сергей, когда татарин снова спрыгнул на землю.

— Делай то же, что и я, — ответил ему Кицак и начал раздеваться. Затем он вынул из седельных вьюков ружье, пули и порох, завернул это все в одежду и одеяло и привязал сверток на спину лошади так, чтобы верхняя его часть находилась как можно выше.

— Если порох намокнет, я добуду у шведов еще. — Прозвучало это как само собой разумеющееся, так, словно для этого нужно было просто зайти в лагерь и попросить.

Сергей последовал его примеру и тоже завязал вещи в высокий тюк — сверху лежали сабля, пистолеты и остальная амуниция. У Вани, как он ни пыхтел, сделать это никак не получалось — на помощь ему пришел один из калмыков.

Вахмистр с ужасом поглядел на противоположный берег, ему показалось, что плыть никак не меньше, чем от Петербурга до Финляндии.

— И что, вы и вправду прикажете людям переплывать реку?

Сергей только рассмеялся и показал на некоторых всадников — по знаку Кицака они уже вели лошадей к воде и бесстрашно входили в реку. Поначалу человек и лошадь ступали рядом, затем всадник держался за гриву животного, наконец, лошадь начинала плыть. В этот момент татары крепко хватали лошадей за хвосты, и животным не оставалось ничего другого, как тянуть всадников за собой. Это выглядело так забавно, что Ваня расхохотался, моментально забыв о своем страхе. Наконец очередь дошла и до него.

Вахмистр судорожно вцепился в хвост своего Бурка и помянул про себя Николая Чудотворца, покровителя моряков.

Татарский способ преодолевать реки был куда проще и быстрее шведского, — отряд при переправе не потерял ни одного человека, лошади тоже были в полном порядке. Единственной утратой оказалась часть Ваниного груза — на середине реки веревка развязалась, и весенняя Нева понесла вьюк к Санкт-Петербургу. Ворча, вахмистр разглядывал свою мокрую одежду, которая печально свисала с седла, затем развесил ее на прибрежных кустах, сам стал бродить по берегу, завернувшись в одеяло Сирин — ее вещи остались сухими.

— Бахадур наверняка не хотел бы, чтобы я заработал себе насморк, — объяснил он капитану.

— Я тоже так думаю, — Сергей похлопал его по плечу, а затем задумчиво поглядел на небо. Светло будет еще часа два-три, а шведы наверняка успели уже отойти на порядочное расстояние.

— Нам пора, — сказал он Кицаку.

Ваня испугался:

— Я-то думал, мы сейчас лагерь разобьем, отдохнем, обсушимся…

— Вы так и сделаете, — успокаивающе поднял руку Сергей. — А мы с Кицаком отправимся выручать Бахадура.

— Ну тогда я с вами! — Ваня сделал попытку сбросить с себя одеяло и натянуть мокрую одежду, но Кицак удержал его:

— Тебе лучше остаться здесь, присмотреть за людьми. Или ты хочешь, чтобы они похватали свое добро и отправились восвояси? Я Кангу не доверяю и Ишмету тоже.

Слова его были только полуправдой: и калмык, и башкир вполне управлялись с вверенными им людьми, но в отряде Кицака было несколько отчаянных головорезов, которым и впрямь могло взбрести в голову воспользоваться отсутствием командира.

— Да я этих ребят буду стеречь как зеницу ока, никто без разрешения никуда не уйдет. А вам — удачи, и чтобы без мальчика не возвращались! — Он обнял Сергея и Кицака. Одеяло свалилось у него с плеч, и татары, стоявшие поблизости, расхохотались.

Кицак ухмыльнулся, представив, какое лицо было бы сейчас у Сирин, и тут же посмеялся над собой, в этом походе девочка столько раз видела голые мужские задницы, и что-что, а краснеть при этом она отучилась.

9

Шведы всегда разбивали лагерь строго по предписанному уставу, но сегодня палатки стояли кое-как, вразнобой, закрывая одна другую, так что просматривать ряды насквозь караульные не могли. Как и подозревал Кицак, солдаты были измучены тяжелым днем, ужасом и тяготами переправы, поэтому часовые, едва заступив на пост, начали клевать носом и не заметили две темные фигуры, крадущиеся в темноте под защитой деревьев.

Всего в нескольких шагах от поста Кицак и Сергей спрятались и стали ждать. Слабые отблески сторожевого костра, дававшего больше чада, чем света, не достигали их, плотные тучи наглухо затянули небо, скрыв луну. Заметить их было невозможно, однако и они не в состоянии были найти палатку Бахадура. Сергей нервно кусал губы, Кицак же, казалось, сохранял полную невозмутимость. Когда пришла пора смены караула, татарин подполз поближе. Шведы, не замечая его, о чем-то говорили, затем один из солдат направился в глубину лагеря, второй же с завистью глядел ему вслед, забыв о бдительности. Кицак двигался бесшумно, швед заметил его только тогда, когда руки татарина мертвой хваткой сомкнулись на его горле. Он открыл было рот, чтобы закричать, но раздалось только бульканье и хрипение, через несколько мгновений солдат грузно осел на землю. Кицак опустился рядом с ним на колени и начал расстегивать мундир:

— Надевай на себя! Теперь можешь отправиться в лагерь и найти Бахадура.

Сергей вздрогнул, хотя ему, солдату, смерть была привычна. Он быстро взял себя в руки, стянул мундир и переоделся, затем хлопнул Кицака по плечу:

— Надень мое платье и возьми мушкет, чтобы на посту кто-то был. В темноте они не разглядят, какого цвета мундир.

Кицак что-то пробормотал в ответ, быстро переоделся и встал на место убитого шведа. Сергей тем временем отправился по тропинке, по которой только недавно ушел сменившийся часовой; едва дойдя до палаток, он свернул, завидев впереди костер, а возле него кучку людей — попадаться им на глаза Сергей вовсе не хотел. На всякий случай он прокручивал про себя несколько фраз по-шведски, которые узнал от Пааво. «Мне нужно в туалет» была, пожалуй, самой многообещающей. Сергей постарался выговорить ее без акцента.

Несмотря на большие потери, шведский лагерь был настолько большим, что Сергей уже начал паниковать. Пока он осмотрит все палатки, наступит утро, ему оставалось только надеяться, что нужную можно будет опознать по выставленному рядом караулу. Палатки стояли входом в разные стороны, между ними валялись какие-то вещи, но задачи это не облегчало, Сергею приходилось постоянно следить, чтобы не споткнуться. К тому же вокруг палаток тут и там бродили солдаты, вылезшие по нужде: на двоих он не наткнулся только потому, что вовремя услышал их разговор.

Он прислушался, чтобы определить, где они стояли, и осторожно подобрался ближе. Поначалу ему показалось, что он обнаружил то, что искал: перед ним была большая палатка, возле которой стояли двое часовых. Он уже задумался, как пробраться внутрь незамеченным, но после обругал себя дураком. Размер палатки и караул возле нее говорили скорее о том, что принадлежит она высокопоставленному офицеру, может быть, даже самому Любекеру. Рассердившись на задержку, он возобновил поиски и наконец достиг цели. Насколько ему удалось разглядеть в свете тусклого костерка, вход в небольшую палатку был застегнут снаружи, а стоявший поблизости караул иногда поглядывал на нее, словно следил, чтобы никто не пытался выбраться наружу.

Сергей задумался: неужели ему придется убить часового? Но сделать это с таким же хладнокровием, как Кицак, он бы не смог, а значит, скорее всего, просто потревожил бы лагерь. Поэтому он подкрался к палатке с неосвещенной стороны и осторожно прорезал в полотне дыру, достаточно большую, чтобы можно было пролезть внутрь, в палатке было темно, как в могиле. Сергей влез внутрь и попытался что-нибудь нащупать во мраке. Можно было только надеяться, что Бахадур не закричит от неожиданности и не выдаст его.

Сирин спала, ее разбудил негромкий шум. Судя по звуку, кто-то ощупывал палатку, она услышала сдавленное дыхание — человек явно пытался пробраться внутрь. Сердце у Сирин заколотилось, неужто кто-то из шведов понял, что она женщина, а теперь решил удостовериться в этом и насытить свою похоть? Сирин уже хотела закричать и позвать охрану, но ей пришло в голову, что караульные скорее всего присоединятся к товарищу. Она нащупала миску — единственное, что хоть как-то могло сойти за оружие, и подумала, что попытка тайно проникнуть в ее палатку вряд ли все же предпринимается с целью насилия.

Она затаилась и увидела, как неясная тень оказалась внутри. Это не мог быть Кицак, татарин был ниже ростом. Охваченная внезапным порывом, Сирин подалась вперед и положила незнакомцу на плечо левую руку, правой она потянулась к его поясу, чтобы в случае необходимости вырвать кинжал.

— Сергей, это ты? — прошептала она. Прежде чем ответить, Сергей глубоко вдохнул:

— Как же ты меня напугал, Бахадур. Я вижу, тебя не связали. Это неплохо — будь ты закован в кандалы, вытащить тебя отсюда было бы затруднительно.

— Давай-ка не будем болтать, нам надо убираться отсюда.

Сергей в который раз удивился хладнокровию мальчика. Если Бахадур не погибнет из-за какой-нибудь глупой случайности, он сможет стать одним из выдающихся царских генералов, а то и командующим. Он схватил Бахадура за рукав и потянул к боковой стенке палатки, пытаясь на ощупь найти дыру, через которую влез внутрь. Поначалу ему показалось, что она исчезла как по волшебству — Сергей по крайней мере трижды ощупал полотно, прежде чем рука провалилась в отверстие. Выбравшись наружу и вытянув следом Бахадура, он попытался сообразить, как им теперь найти Кицака.

Сирин услышала знакомый крик птицы — так подавали друг другу сигнал мужчины ее племени. Она тут же схватила Сергея за руку и потащила за собой. Сирин привыкла к жизни в селении, в юрте, и теперь легко находила дорогу в темноте, озаренной неверным светом костров.

Она умудрилась миновать все посты, и теперь они направлялись к последнему, на возвышенности.

Сергей, который продолжал молча идти за Бахадуром, схватился за кинжал, но тут услышал тихий смешок Кицака:

— Гляди-ка, русский, у тебя получилось!

Сергей выдохнул:

— С помощью Бахадура, если бы не он, я бы до сих пор бродил между этих чертовых палаток.

— Не время болтать! — прервала Сирин обмен любезностями.

— Что ж, великий воин, — Кицак стягивал с себя чужой мундир, — одевайся поскорее!

Сергей рассердился — слишком уж мало почтения было в насмешливом голосе татарина, — но он понимал, что Кицак прав. Пока он снова надевал свой мундир, татарин повесил шведскую форму на куст, застегнул ее и расправил, затем воткнул в землю палку. В темноте эта фигура почти не отличалась от часового с мушкетом. Сам же мушкет, пороховницу и патронную сумку Кицак забрал с собой.

— Я же говорил, что схожу к шведам за порохом и пулями, — прошептал он Сергею и поспешил вперед. В темноте татарин лучше различал дорогу к лошадям, которых они привязали в лесу примерно в версте от шведского лагеря. Они молча шли по болоту, кое-где поросшему низкими деревцами, наконец впереди послышалось конское фырканье.

Сирин была счастлива увидеть снова Златогривого, она бросилась к нему и обвила конскую шею руками. У Сергея появилась возможность отыграться за удивительное спокойствие Бахадура.

— Садись в седло, иначе мы отсюда не уедем! — приказал он своему прапорщику, сам будучи уже в седле. Но, как видно, Бахадура он этим не впечатлил. Когда они отъехали, луна на мгновение пробилась сквозь тучи, и стало видно, что мальчик задорно улыбается.

— Спасибо тебе, что вы меня оттуда вытащили! Я уже начал тревожиться — шведы ни на минуту не спускали с меня глаз.

Это смутило Сергея — в конце концов, именно он поначалу недооценил опасность, но виду не подал, разве что улыбка его была несколько вымученной. Он махнул рукой в сторону Кицака:

— Твой приятель и я ни минуты не сомневались, что сможем освободить тебя.

Кицак тихонько хихикнул себе под нос, странная нота в голосе Сирин дала ему знать, что к русскому капитану она была совсем не равнодушна — в чем, впрочем, сама себе не призналась бы и под пыткой. В конце концов, она была всего только девочкой, в глубине души тосковавшей по мужчине, которому она могла бы довериться. Сергей же, казалось, видит в Бахадуре младшего братишку, любимого, но непутевого. «Знал бы ты, кто на самом деле твой прапорщик», — думал Кицак, да, хотелось бы ему присутствовать при том, как Сергей узнает тайну Сирин.

Луна все еще светила, хоть и неярко, так что ехали они довольно быстро. Еще до рассвета они вернулись туда, где ждали солдаты. Их часовые, в отличие о шведских, были начеку. Внезапно трое всадников заметили, что они уже окружены, Ваня выхватил у одного из калмыков факел и сунул его чуть ли не в лицо Сергею.

— Ну наконец-то вернулись! Мы уже начали тревожиться. — Вахмистр сопел, пыхтел и глядел на Сирин с такой радостью, словно вместо нее с небес свалился добрый бочонок водки. — Ну что, сынок, все у тебя в порядке?

Сирин кивнула, Сергей же усмехнулся:

— Интересно, с чего это Ваня так радуется твоему возвращению? Он забрал твое одеяло, потому что свое ухитрился утопить при переправе через Неву. А теперь, когда ты тут, придется одеяло вернуть и мерзнуть по ночам.

— Ну, не так все плохо. Я отыскал запасное одеяло, Бахадур может его взять, оно почти новое и даже чистое.

— Так ты что, запачкал Бахадуру одеяло? Не пойти ли тебе еще раз в Неве окунуться! — весело предложил Сергей.

Ваня закатил глаза и сделал вид, что ничего не слышал:

— Рад, что ты вернулся от проклятых шведов, сынок. Они тебя не обижали?

— Вовсе нет. Наоборот, были весьма предупредительны: называли меня «ваше высочество» и «князь» и кормили неплохо. Я, правда, думаю, что мне пришлось-таки есть свинину. — Голос Сирин звучал не слишком радостно. Во время долгого похода она научилась есть все, что дают, и лишь время от времени злилась на себя за то, что вспоминала заповеди Аллаха все реже и реже.

— К счастью, хоть водки они мне не предлагали. Хотя она у них была, и еще какой-то напиток, они его называли аквавитом.

— Аквавит! — Ваня застонал. Он всего раз в жизни пробовал этот напиток, что-то вроде тминной водки, и считал его лучшей выпивкой в мире. Никакая коричневая французская жижа, именуемая коньяком, с ним не сравнится.

10

На следующий день Тарлов выступил с отрядом, намереваясь догнать шведов и убедиться, действительно ли они отходят или все еще собираются идти к Санкт-Петербургу. Но армия Любекера прошла в сорока верстах от города, не сделав даже попытки свернуть, они форсировали две небольшие речушки, Тосну и Суйду, впадающие в Неву, и двинулись дальше на запад. Санкт Петербург остался позади.

В пути Сергей спрашивал себя, как восприняли шведские офицеры внезапное исчезновение Бахадура. Опасение, что Любекер сочтет это обдуманным побегом и поймет, что его водили за нос, к счастью, не подтвердилось. Наоборот, генерал выслал на поиски нескольких драгун. Те, впрочем, заметив издали солдат Сергея, повернули назад и пустили коней во весь опор, точно за ними гнались черти. Никаких признаков того, что шведы продолжили поиски Владимира Сафроновича Бутурлина, больше не было. Существование мифического князя закончилось так же таинственно и внезапно, как и началось. Разве что Ваня еще несколько дней подшучивал над Бахадуром, обращаясь к нему «ваше высочество» или «ваше княжеское высочество», но и ему это быстро надоело, так что вахмистр вернулся к привычному «сынок».

Не прошло и недели, как один из калмыков, высланных в разведку, галопом подскакал к отряду и осадил коня перед Кангом. Слова родного языка так и сыпались у него с губ. Канг перевел кратко:

— Справа от нас всадники. Скоро наши дороги пересекутся.

Справа от них оставались главные силы шведов, а потому новость нельзя было назвать хорошей. Сергей стал размышлять, не стоит ли им повернуть обратно, когда Канг снова заговорил:

— Числом они меньше нас, и все в зеленых мундирах.

— Это, должно быть, наши! — выпалил Ваня. Сергей повернулся к Бахадуру:

— Скачи туда и проверь, в чем дело.

Сирин отсалютовала, коснувшись треуголки, и пришпорила жеребца, Кицак последовал за ней, хотя приказа не получил. Сергей рассерженно отметил это и спросил себя уже не в первый раз: как понять этих загадочных татар? Он ожидал от Бахадура хоть какой-то благодарности за спасение из шведского лагеря, но мальчик, кажется, принял это как само собой разумеющееся и по-прежнему держался ближе к своим соплеменникам.

— Да, надо поговорить с Бахадуром. Так он никогда не продвинется по службе, если будет искать общества этих дикарей, — пробормотал он себе под нос.

Однако Ваня услышал эти слова и с сомнением поглядел на своего капитана:

— Я бы обиделся на сынка, если бы он загордился, получив чин, и начал воротить нос от старых друзей. Кицак, как я понял, ему приходится дядей, если сестра Кицака — любимая жена хана.

— Да, но она не мать Бахадуру, — рассмеялся Сергей.

Ваня заморгал и схватился за голову:

— Вот это новость! Когда я забирал мальчика из деревни, она сказала мне, что он ее сын.

— Ложь. Если верить тому, что мне рассказал Кицак, Бахадур — сын одной из младших жен, которым решили пожертвовать, чтобы сохранить наследника. — Голос Сергея звучал раздраженно, и Ваня понял, как злится он, что дал татарам провести себя. Но он не знал о том, что капитан постоянно боролся со странными чувствами, которые пугали его. Он тосковал по дружбе с мальчиком, мечтал дождаться приятельского или даже нежного слова, а то и большего.

«Надо было и мне приложиться к этим финским бабенкам, — думал Сергей, — тогда бы не тянуло к мальчишке». О том, что визит в салон мадам Ревей облегчения не принес, он не вспоминал.

Пока капитан мучился сомнениями, Сирин уже подскакала к тому месту, где разведчик заметил неизвестных всадников, отряд тоже следовал за шведами, держась в стороне от дороги. Впрочем, незнакомцы оказались достаточно осторожны, чтобы выслать собственных разведчиков. Один из них увидел Сирин и Кицака, тотчас же повернул коня и скрылся. Сирин с первого взгляда определила, что солдат этот из числа русских драгун, а потому последовала за ним, не скрываясь. Когда она уже подъезжала к отряду, один из офицеров пустил коня галопом ей навстречу.

— Бахадур, дружище, это и вправду ты? — закричал он издалека. Еще через пару мгновений лошадь его поравнялась с жеребцом Сирин, и всадник широко заулыбался.

— Стенька Разин! — от растерянности Сирин выпалила кличку, которой наградили Раскина приятели.

Раскин пропустил это мимо ушей:

— Он самый, собственной персоной! Господи Иисусе, как же я рад тебя видеть! Скажи, как там дела у Сергея Васильевича? Он еще жив или зачах уже от злости на своих степняков?

Сирин насмешливо ответила:

— Я бы на твоем месте со словами обходилась поаккуратнее. Если ты помнишь, я ведь тоже из этих «степных чертей». А вдруг решу доказать это делом?

— Только не ты, Бахадур! Ты у нас стал наполовину русским, а то и совсем обрусел, — засмеялся Раскин.

Кицак фыркнул от удовольствия, наблюдая, как напряглось лицо Сирин. Мимоходное замечание Раскина напомнило ей, что она впрямь была наполовину русской. Долгие годы после смерти матери Сирин пыталась забыть об этом, но вздорные замечания Зейны и других женщин племени снова и снова напоминали ей об этом. Здесь, на родине матери, девушка чувствовала себя чистокровной татаркой, а тут появляется этот Раскин и вновь напоминает ей о прошлом.

— Думаю, наполовину татарин все же лучше, чем наполовину русский, — ответила она, но прозвучало это неуверенно.

Раскин не дал Сирин погрузиться в свои мысли, он соскочил с лошади и обнял ее, быстро и крепко.

— Скажи мне, как вам удалось заставить треклятых шведов обойти Петербург стороной? Мы слышали, они появились у Шлиссельбурга, но тут же прошли дальше, даже не попытавшись начать осаду.

— Это пускай тебе рассказывает капитан Тарлов. — С непроницаемым лицом она повернула Златогривого, чтобы вернуться к своему отряду.

— Стой! — крикнул ей вслед Раскин. — Дай мне, по крайней мере, поговорить с моими людьми, иначе они подумают еще, что вы двое увели меня с собой как пленника.

Этого, впрочем, опасаться не приходилось — драгуны тем временем подъехали ближе, как раз вовремя, чтобы наблюдать радостную встречу.

Раскин и поручик Тиренко вели за собой около пяти дюжин всадников. Балалайку Тиренко с собой не прихватил, зато на поясе его красовалась сабля, изогнутая полумесяцем, его отец, ходивший с Петром в Азовские походы, привез ее в качестве трофея. Тиренко, как и его приятелю Раскину, не было и двадцати, и в обычное время им вряд ли доверили бы командование таким отрядом, но Сирин не раз уже слышала, что царской армии недостает опытных офицеров.

Петр Алексеевич пытался восполнить это, приглашая иноземцев. Однако после постыдного поражения под Нарвой талантливые офицеры не желали идти на службу к русскому царю, немногие голландцы, немцы и шотландцы отваживались приехать в Россию. В их числе был и полковник Николаус Херинг, командир Рязанского драгунского полка, где все еще числился капитан Тарлов. Тиренко был так же рад видеть Бахадура, как и Раскин. Он восторженно глядел на молодого татарина большими темными глазами:

— До нас доходят только слухи о ваших подвигах. Кажется, вы и впрямь задали перцу этим чертовым шведам! Мы вам страшно завидуем. Это, наверное, была славная драка!

Сирин вспомнила горящие избы, испуганные лица женщин под железными руками калмыков… Ей пришлось приложить усилие, чтобы не наговорить Тиренко дерзостей, она небрежно пожала плечами и сказала:

— Ага.

Раскин толкнул друга кулаком в бок:

— Ты же знаешь Бахадура! Красноречием он никогда не отличался. Если мы хотим хоть что-то узнать, надо добраться до Тарлова.

К их разочарованию, капитан тоже оказался не особенно словоохотлив. В конце концов они прилипли к Ване, который охотно рассказывал им длинные истории, столь же ужасающие, сколь и неправдоподобные.

Молодые офицеры принимали его рассказы за чистую монету. Когда Ваня устал и замолк, Тиренко с горящими глазами воздел руки к небу:

— Потрясающе! Хотел бы я посмотреть, как Бахадур рассказывает шведам о засаде. Или как Сергей мужественно проникает в лагерь, чтобы освободить Бахадура! Черт меня возьми, если я слышал о такой беспримерной смелости!

— Будешь так повторять — и ведь верно заберет, — проворчал Сергей. Казалось, столь преувеличенная похвала была ему неприятна.

Оба его приятеля рассмеялись, и Раскин хлопнул Сергея по плечу:

— Поглядите-ка на этого старого вояку! Полгода он раз за разом задает шведам перца, так что они присесть не могут, а после делает вид, что это обычное дело. Спорим, батюшка Петр Алексеевич за спасение Петербурга сделает его графом.

Судя по выражению лица, Тарлова подмывало открутить Раскину голову, но он всего лишь пожал плечами:

— Город нашего царя еще далеко не в безопасности. Любекер в любой момент может развернуться и напасть на него.

Но его угрюмость не могла испортить приятелям настроения:

— Да ты и сам в это не веришь! Право, он потерял слишком много орудий и людей, чтобы решиться на такое. Пошли, Сергей, выпьем по глоточку за твои успехи! Это укрепляет боевой дух!

Тарлов снова пожал плечами и будто ссутулился. Ваня же, услышав это, глянул на Раскина умоляющим взглядом:

— Да мы бы совсем не прочь выпить, да только водки не видели уже не одну неделю.

— Ну это не беда! — воскликнул Раскин и подал знак одному из солдат, который вел вьючную лошадь. Сирин он показался знакомым. Тут юноша покорно кивнул, и она, несмотря на драгунский мундир, узнала в нем одного из слуг Раскина, по всей видимости, Степан взял его с собой в качестве денщика. Порывшись во вьюках, денщик извлек оттуда бутылку и несколько серебряных рюмок, наполнил их и протянул поручикам, Сергею и Ване, сунул он рюмку и Сирин. Она с тоской заглянула в нее.

Первый тост Раскин произнес за царя и требовательно глянул на Бахадура:

— Если ты сегодня откажешься с нами пить, я рассержусь.

— Тогда начинай, — пожала плечами Сирин. Раскин закатил глаза:

— Господи! Ну кто поймет этих татар!

— Ты же только что называл меня наполовину русским, — съязвила Сирин.

— Я ошибся. Жестоко ошибся! — Раскин поглядел на нее просительно. — Но по маленькой-то ты с нами выпьешь? Ну пожалуйста! Ради меня!

Сирин оглядела рюмку — явно поменьше размером, чем стаканы, из которых офицеры обычно пили, — и сказала себе, что в конце концов ради приятеля можно пойти и на жертву.

— Ну, за царя и за то, чтобы он наконец-то показал этим шведам, кто здесь хозяин! — Она опрокинула рюмку и не без отвращения проглотила обжигающую жидкость, вернула рюмку денщику и отошла к березке в нескольких шагах от них.

Сергею ужасно хотелось подойти к нему: сегодня, казалось, Бахадур был более разговорчив, чем обычно. У капитана немало накопилось на душе такого, о чем хотелось поговорить, но при первой же попытке встать жалобные возгласы Раскина и Тиренко заставили его вернуться и продолжить попойку.

Солнце двигалось к западу, а затем, после долгого дня, спряталось наконец за горизонт, а в березовом лесу все еще слышалось нестройное пение. Водка развязала Сергею язык, он повеселел и наконец-то поверил в твердый успех нынешней кампании. Он надеялся, что и вся война будет столь же успешна.

11

Через неделю Тарлов окончательно убедился в том, что Любекер не повернет назад к Петербургу, и оставил преследование. Он и его люди уже больше полугода провели на марше, терпели и снег, и стужу, и весенние дожди, распутицу и пронизывающую сырость. Настало северное лето с его бесконечно светлыми днями, солнце играло в зелени деревьев, на белых березовых стволах. Проезжать по лугам, усыпанным яркими цветами, было бы истинным наслаждением, если бы не комары и мошка. Бесчисленные насекомые не давали покоя ни людям, ни животным. «Дай им волю, они всю кровь из тебя высосут, не пройдет и минуты…» — бурчал Ваня.

Степные воины знали средство, способное испортить маленьким кровопийцам аппетит, но приготовить его было не так-то просто. Теперь каждый вечер все занимались тем, что перетирали различные растения, смешивая их с березовым соком, после смазывали этой кашицей руки, лицо и шею. Запах у этой мази был неприятный — Сергей и остальные русские демонстративно зажимали носы и отказывались прибегнуть к спасительному средству. Они были солдатами, привычными ко всему, но утверждали, что устойчивый запах татарской мази отбивает желание жить.

Сирин от средства не отказывалась, к запаху она привыкла еще с детства, а на брезгливость офицеров отвечала шутками. Она никак не могла взять в толк, почему русские предпочитают скорее ходить искусанными, чем немного потерпеть.

Через несколько дней отряд прибыл в Санкт-Петербург и сразу же был вызван на смотр к князю Апраксину — вот когда Сирин пожалела, что утром намазалась чудодейственным средством, но вымыться было уже негде, да и некогда.

Выстроив всадников, Сергей подошел к князю и отдал честь:

— Имею честь доложить: капитан Тарлов со своим подразделением ваше задание выполнили.

— Подразделение? — Апраксин непроизвольно поморщился: во-первых, из-за странного запаха, во-вторых, от вида солдат; некоторые были в шведских мундирах или с вражеской амуницией. В таком виде они больше напоминают шайку разбойников, чем вспомогательный отряд, подумал губернатор. Впрочем, спросил он себя, а чего добились русские драгуны в сравнении с этими плосколицыми, один вид которых будил воспоминания о временах татарского ига?

Он был губернатором, а значит, судить должен был прежде всего по тому, что эти люди сделали для города. Апраксин был доволен:

— Да уж, скажу я вам, задали вы жару этим шведам.

Сергей вновь отсалютовал:

— Мы всего лишь выполняли приказ, ваше благородие!

Апраксин, который от неустанной тревоги за судьбу города и вверенных ему людей, казалось, разучился улыбаться, ответил только коротким смешком:

— А если бы я приказал разбить армию Карла, вы бы и это сделали? — Но тут же лицо губернатора снова разгладилось, и он покровительственно похлопал Сергея по плечу, а потом внезапно обнял молодого капитана, трижды расцеловав его: — Хорошая работа, Тарлов! Расскажете мне подробно, как вам удалось заставить шведов повернуть.

Сергей хотел было начать рассказ, но Апраксин поднял руку:

— Не сейчас! Прибереги слова на потом, мы еще посидим за добрым обедом, пропустим пару стаканчиков. Позаботься пока о своих людях и прикажи им переодеться, да и помыться, я думаю, не помешает. — Он поглядел на Бахадура и едва заметно покачал головой.

Сирин от стыда хотелось провалиться сквозь землю, а вместе с тем опасность снова нависла над ней. Памятуя о русском обычае мыться всем вместе, она испугалась, лихорадочно подбирая слова, чтобы отклонить предложение Апраксина. Но не успела она ничего сказать, как губернатор, улыбнувшись напоследок Сергею, закрыл нос надушенным платком и удалился.

Сирин подумала, не стоит ли ей, пока не поздно, вскочить на жеребца и прогуляться пару часов — за это время все успеют хорошенько выпить и наверняка забудут про нее. Но Тарлов пресек эту попытку ретироваться, он попросту схватил маленького прапорщика за плечи и толкнул его прямо в руки слуги в ливрее, который повел Бахадура в баню. Кицак двинулся следом, словно это было привычным делом, негодующего лакея он своим вниманием не удостоил.

Сергей втолкнул сопротивляющегося Бахадура в комнату для мытья и отвесил ему шлепок:

— А ну-ка раздевайся! Пора сделать из тебя приличного человека!

Ноги и руки Сирин будто налились свинцом — в эту минуту она от всего сердца ненавидела Сергея. В ней начинал закипать гнев, но еще прежде, чем разразилась буря, вознегодовал Степа Раскин:

— Нет, Сергей! Ты же не хочешь, чтобы этот маленький грязнуля мылся вместе с нами? Я этого не вынесу!

— Я тоже! — поддержал его Тиренко. — Ничего против Бахадура лично я не имею, скорее наоборот, но рядом с ним у меня просто желудок наизнанку выворачивается. Я не хочу отдать обратно водку батюшки Апраксина, зря, что ли, я ее пил!

— То есть блевать не желаете? — язвительно поправил его Раскин. — Ну, тут мне нечего возразить. Пускай Бахадур сначала избавится от этой вони, а потом уже может присоединиться к нам.

Такая внезапная демонстрация утонченности разозлила Тарлова — из рук ускользала возможность увидеть наконец Бахадура без одежды, в отличие от всех остальных, мальчик никогда не обнажался прилюдно. Сергей спрашивал себя: может быть, он стесняется какого-то физического недостатка? Сложением Бахадур был строен и прям, как молодая сосенка. Разве что лицо его было чересчур округлым, как, впрочем, у любого симпатичного подростка, у которого еще не показался первый пушок на щеках.

Голос Раскина вырвал Сергея из этих раздумий:

— Бахадур, брысь отсюда, иначе мне и впрямь станет плохо! Ступай, и пускай тебе конюхи нальют корыто воды.

Сирин попыталась скрыть облегчение, напустив на себя оскорбленный вид, развернулась и вышла из комнаты.

— Я, пожалуй, тоже поищу себе лошадиное корыто, — невозмутимо произнес Кицак, не замечая, казалось, недовольных взглядов, и вышел вслед за Сирин. Ему пришлось приложить усилия, чтобы не рассмеяться, пока не отошел на приличное расстояние.

Содрогаясь от смеха, он догнал Сирин возле двери во двор. Она вела разговор с лакеем.

— Мы что, пока останемся здесь? — уточнила она. Слуга кивнул в ответ. — Тогда принеси мне чан и теплой воды. Да, еще воду и корыто на конюшню для татарина, я хочу, чтобы он тоже помылся.

Кицак опешил. Такого властного и высокомерного тона от Сирин он не ожидал, а предложение помыться на конюшне прозвучало как приказ. Он хотел было возразить, но поймал предостерегающий взгляд Сирин. Только тогда Кицак осознал, что Бахадур здесь — молодой офицер, а он сам — дикарь, которого, не выслушав, выставляют за дверь.

12

Вечером гости князя собрались на ужин в большой зале княжеского дворца. Сирин, чисто вымытая и пахнущая лавандовым мылом, сидела возле Сергея. Когда Раскин демонстративно повернулся к ней и потянул носом, она только иронически изогнула бровь. Слуги хотели поместить Кицака, занявшего место рядом с Сирин, вместе с Кангом и Ишметом, но она отогнала их, заявив, что это один из двух героев, которые спасли его из шведского плена. Отвесив почтительный поклон, слуги удалились.

Сирин не по душе было ни место между Сергеем и Кицаком, ни количество водки, наливаемое в ее стакан всякий раз, когда произносился тост. Она от всей души пожалела, что рядом с ней не посадили Ваню — тогда ей не пришлось бы выпить больше глотка. Вахмистр был большой мастер опустошать все стаканы в пределах досягаемости. Кицак же пил мало и неохотно и после каждого тоста ставил на стол почти полный стакан, не обращая внимания на недовольные взгляды окружающих. Сирин решила последовать его примеру, тем паче что хозяин задерживался, а вместе с ним и еда.

Апраксин появился лишь через полчаса, когда гости уже успели порядочно охмелеть.

— Господа, прошу извинить мое опоздание. Я писал срочное письмо царю, с тем чтобы уведомить его о благополучном исходе кампании и уверить, что Санкт-Петербург вне опасности. Не имея возможности сообщить ему точные сведения об обстоятельствах спасения Петербурга, я горячо желал бы представить ему участников и героев этой кампании, — он кивнул в сторону Сергея и Бахадура и приказал слугам подавать на стол. — Сегодня наша церковь предписывает блюсти пост, — продолжал он, — но ради такого радостного события, думаю, Бог и все святые могут закрыть глаза на маленькое чревоугодие. А из наших благочестивых попов здесь никого нет.

Гости разразились смехом и при виде столов, быстро заполнявшихся блюдами, тотчас утихли. Кое-кто из молодых офицеров, не удостаивавшихся до сих пор чести присутствовать на княжеском приеме, с любопытством смотрели на блюда, издавая удивленные возгласы, — таких лакомств они до сих пор никогда не видели. На первое подавали мясной суп с клецками, при изготовлении которого, насколько Сирин могла доверять своему носу, не обошлось без свинины. За ним последовал молочный поросенок, запеченный целиком и обильно политый пивом, жареный осетр и копченый лосось. В промежутке обносили пирогами с мелко нарубленными овощами и свининой, а под конец подали жареных цыплят, чему голодная Сирин немало обрадовалась. К ее большому сожалению, хозяин приказал не подавать десерт, а принести еще водки и закусок.

Когда остатки пира были убраны, Апраксин потребовал от Тарлова дать подробный отчет о его кампании. Молодой капитан в нескольких фразах рассказал о карельской тундре и сосредоточился на описании нападений на шведскую армию и роковой ошибке Любекера, которого Бахадур так ловко обвел вокруг пальца. При этом он всячески подчеркивал героическую роль Бахадура, свою же сводил к минимуму. Губернатор слушал его с натянутой улыбкой, то и дело вставляя вопросы. Когда Тарлов закончил рассказ, Апраксин казался полностью удовлетворенным, не удержавшись, впрочем, от замечания:

— Не скрывай своих талантов, Сергей Васильевич! Ты сделал большое дело, и теперь быть тебе в самом скором времени майором.

Апраксин похлопал его по плечу и взглянул наконец на того, кого Сергей называл главным героем всего похода:

— Это непросто, Бахадур, обмануть шведов так, как это сделал ты. Давайте выпьем за князя Владимира Сафроновича Бутурлина, в облике которого наш храбрый и умный прапорщик провел старого лиса Любекера!

Не выпить в этот раз Сирин не могла. Отчаянно пытаясь не раскашляться и проглотить водку, она сказала себе, что, пожалуй, предпочла бы меньше почестей и меньше выпивки.

Апраксин, казалось, забавлялся видом того, как жестокий приступ кашля выбил слезы у юного прапорщика и сказал:

— Ты еще чересчур юн, чтобы произвести тебя в поручики. Но будь уверен, орден, который ты получишь из рук царя, в глазах барышень не менее привлекателен, чем твое симпатичное личико.

Побрякушки, которые можно прикрепить на мундир, Сирин не слишком интересовали, она надеялась, что сможет отказаться от подобной чести.

Апраксин попросил Бахадура рассказать о произошедшем в шведском лагере, точно передав, что именно он говорил генералу Любекеру.

— Это было куда легче, чем я ожидал. Я назвал шведскому генералу имена нескольких офицеров, которых капитан Тарлов подозревал в заговоре против царя, и Любекер поверил, что именно они послали меня.

Апраксин вскинул брови и посмотрел на Сергея:

— А вот это более чем интересно! Не будете ли вы так любезны заодно и мне их назвать?

Сирин уже открыла было рот, но тут вмешался Сергей:

— Простите, ваше сиятельство, но я заставил Бахадура выучить эти фамилии просто для того, чтобы он мог упомянуть конкретных людей, я не думаю, чтобы кто-то из них был предателем. Да, они противники этой войны, полагающие, что царь развязал ее, движимый честолюбием и легкомыслием, а расплачиваться за это придется всем.

— Будь осторожен со словами, Тарлов, — князь бросил на него предостерегающий взгляд. — Иначе, чего доброго, и тебя сочтут предателем.

Сергей хотел было ответить, но князь успокаивающе поднял руку:

— Я знаю, что ты верен своему царю, но таких людей не следовало бы защищать. Пусть они и не выступают прямо против Петра Алексеевича, но они представляют угрозу и для армии, и для страны, вспомни о генерале Горовцеве! Я и по сей день ожидаю его армию, которая должна быть в Санкт-Петербурге еще полгода назад. Надеюсь, царю это войско понадобилось в другом месте, иначе мне придется серьезно задуматься о причинах такой нерешительности и промедления. Я понимаю, что упоминать фамилии изменников при всех ты не станешь, но надеюсь услышать их позже, с глазу на глаз!

В голосе Апраксина звенели металлические нотки, и все же Сергей отважился вступить в спор:

— Простите, ваша милость, но я и впрямь назвал их только затем, чтобы Бахадуру было чем подкрепить свои слова. Пока доказательства заговора не будут у меня в руках, прямо указать я ни на кого не могу.

Апраксин мрачно взглянул на него — казалось, еще минута, и он прикажет охране взять Тарлова под арест. Но это было бы плохой наградой за все, что сделал этот молодой капитан. Поэтому он только рассерженно проворчал:

— Ну как знаешь, Сергей Васильевич. Но не удивляйся, если царь окажется менее терпелив, чем я. Не поговорить ли нам о более приятных вещах? Этот храбрый татарин преданно помогал тебе и Бахадурову и не должен уйти без награды.

Апраксин приказал слугам принести кошелек и передал его Кицаку. Тот, развязав шнурок, с любопытством заглянул внутрь — там поблескивали новенькие золотые рубли. Никогда он не держал в руках столько денег, да и все его имущество явно оценивалось меньше. Подсчитывая монеты, Кицак размышлял, сколько лошадей он сможет купить на эти деньги. Да, он беглец, без родины и без племени, и это несколько отравляло его радость, но все же он не особенно огорчался. Калмыки Канга, да и башкиры тоже, уже предлагали ему уйти вместе с ними — их племена с радостью примут богатого и храброго воина. Еще один или два таких подарка, подумал он довольно, и он сможет купить в жены дочь хана и стать уважаемым воином в племени. В Карелии он уже награбил достаточно, чтобы считаться состоятельным человеком, и теперь подумывал, что, пожалуй, стоит еще какое-то время повоевать на стороне русских. Кицак решил, что сейчас он один держит в руках действительную награду за окончившийся поход, а Сергею и Сирин придется еще подождать, согласится ли царь на предложение Апраксина.

Офицеры и губернатор тем временем вновь принялись за водку, выпивая ее чуть ли не быстрее, чем слуги успевали подносить. Сергей держал себя в руках, помня, как презирает пьяных Бахадур. Водку он пил только тогда, когда тост не давал возможности уклониться, в остальном же ограничивался парой глотков вина.

Но его надежда таким образом расположить к себе Бахадура и завязать с ним разговор успехом не увенчалась. На все его вопросы татарин отвечал односложно, а когда Сергей поинтересовался, правда ли, что старшая жена Монгура Зейна не его мать, то и вовсе не получил ответа.

Тогда Сергей решил действовать напрямую — может быть, это поможет пробить стену неприступности, которой окружил себя маленький татарин.

— Поглядеть на тебя и Кицака, можно подумать, что твоя мать была русской. Скажи, это и есть та самая «мамочка», которую ты порой зовешь по ночам?

Бахадур побледнел, лицо его застыло. На мгновение Сергей испугался, что вот сейчас мальчик вскочит и выбежит из-за стола — вряд ли это пришлось бы Апраксину по душе. Но тут в залу ввалился грязный задыхающийся вестовой, и внимание присутствующих обратилось к нему. Он, пытаясь отдышаться, встал перед Апраксиным и протянул ему пакет:

— Наши войска проиграли битву при Головчине, но отступают, сохраняя боевой порядок, — задыхаясь выговорил он.

Более удручающего впечатления не могло бы произвести даже внезапное появление в зале драгун Любекера. Все разговоры тотчас смолкли, раскрасневшиеся от выпитого лица побледнели. Всем казалось, что повторяется трагедия под Нарвой — тогда царь потерял убитыми, ранеными и пленными больше половины войска. Уверениям курьера, что войска отступают организованно, никто не верил. Наконец Степан Раскин сказал то, что думали многие:

— Ну что ж, шведам открыта дорога на Москву. А если столица падет, то и Петербургу стоять недолго.

Он замысловато выругался и запустил в стену стаканом:

— Черт побери этих шведов! Непременно им надо испортить нам праздник.

Сергей готов был расплакаться от бессильного гнева, спасла его только дикая гордость:

— Карл может победить нас еще не раз, но последнее сражение останется за нами!

Он ловил на себе скептические взгляды, но спорить с ним никто из офицеров не осмелился, боясь навлечь на свою голову гнев Апраксина. Князь не раз уже угрожал заключить в Петропавловскую крепость тех, кто позволит себе пораженческие высказывания, и все присутствующие об этом помнили.

Меж тем Апраксин распечатал пакет и повернулся к гостям:

— Прошу простить, вынужден вас покинуть, мне необходимо срочно прочесть депешу. Шведы пока еще далеко отсюда, можете спокойно праздновать дальше, а если плохие известия испортили вам настроение — пейте, пока не свалитесь под стол. Все лучше, чем сходить с ума от страха, что Карл идет на Москву.

Смех, раздавшийся в ответ, был не слишком-то веселым. Большинство гостей так жадно потянулись к стаканам, словно собирались влить в себя столько водки, сколько успеют. Сирин собиралась ретироваться, заранее опасаясь того, что сейчас начнется, но умоляющий взгляд Сергея заставил ее повременить. Он наполнил свой стакан, но пить не стал, так и застыл, глядя невидящими глазами в пустоту:

— Ты думаешь, что узнал шведов, Бахадур, но на самом деле ты вовсе не знаешь их, по крайней мере так, как я. У нас была большая армия, победоносная и уверенная в себе, когда мы встали лагерем под Нарвой, недалеко от реки, во время жесточайшей метели шведы внезапно перешли в наступление, а мы оказались совершенно не готовы к этому. Они обрушились на нас со штыками и пиками, появились, казалось, из ниоткуда, а мы бежали, словно стадо овец при виде волка. Мужество, дружба, любовь к Отечеству — все это в тот момент не стоило ни гроша! Несколько полков доверились храбрости своих офицеров и попытались оказать сопротивление, но без прикрытия и поддержки они были обречены. Остальные спасались кто как может: взрослые мужчины, бывалые солдаты, бежали, словно дети, а шведы беспощадно кололи штыками всех встречных. Эта битва снова и снова снится мне вот уже несколько лет, поверь мне, там было страшнее,