Book: «Антика. 100 шедевров о любви». Том 3



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

АНТИКА

Том 3

ФОТОАЛЬБОМ

Древнегреческие герои в живописи


«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Эдип и Антигона





«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Антигона у тела Полиника




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Андромаха,оплкивающая Гектора



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Антигона




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Антигона и Эдип покидают Фивы




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Антигона у мёртвого тела Полиника




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Гермес велит Калипсо отпустить Одиссея




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Антигона выводит слепого Эдипа из Фив




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Амур и Психея




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Исмена и Антигона




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Гектор и Андромаха




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Нимфа




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Эдип и Антигона




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Эдип и Антигона


Застывшие в веках. Античная скульптура


«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Калипсо



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Ганимед, похищаемый орлом




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Гермес с младенцем Дионисом



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Гермес



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Диана Габийская, римская копия со статуи Артемиды



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Диана, античная скульптура древенгреческого скульптора Леохара



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Дирсея




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Амур и Психея, фрагмент



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Амур и Психея



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Лаокоон



«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Венера и Купидон




«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Титан, держащий сферу


Еврипид

АЛЬКЕСТА

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Аполлон

Адмет

Демон Смерти

Евмел

Хор

Геракл

Служанка

Ферет

Алькеста

Слуга

Действие происходит в Фессалии, близ города Фер.

ПРОЛОГ

Сцена представляет фасад дворца в дорийском стиле. Раннее утро. Из дворца выходит Аполлон. На нем поверх одежды колчан, в руках лук.

ЯВЛЕНИЕ ПЕРВОЕ

Аполлон

Вот дом царя Адмета, где, бессмертный,

Я трапезу поденщиков делил

По Зевсовой вине. Когда перуном

Асклепия сразил он, злою долей

Сыновнею разгневанный, в ответ

Я перебил киклопов, ковачей

Его перуна грозного; карая,

Быть батраком у смертного отец

Мне положил: и вот, на эту землю

Сойдя, поднесь стада на ней я пас

И дом стерег. Слуга благочестивый,

Благочестивому царю я жизнь,

Осилив дев судьбы, сберег коварством:

Мне обещали Мойры, что Адмет,

Ферета сын, приспевшего Аида

Избавится, коль жертвою иной

Поддонных сил он утолит желанья;

Царь испытал всех присных: ни отца,

Ни матери не миновал он старой,

Но друга здесь в одной жене обрел,

Кто б возлюбил Аидов мрак за друга.

Царицу там теперь в разлуке с жизнью

И ноги уж не носят. Подошла

Преставиться ей тяжкая година…

Пора и мне излюбленную сень

Покинуть – вежд да не коснется скверна.

На сцену появляется Демон Смерти, огромный, в развевающейся черной одежде, с ярко-красными губами и большим черным мечом.

Уж вот он, смерти демон, этот жрец

Над трупами. В чертог Аидов он

Ее повлечь готов. Как сторож зоркий,

Пройти не даст он роковому дню.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Аполлон и Демон Смерти

Демон Смерти

(не приближаясь к Аполлону)

А!.. Ты… опять… Аполлон?

Что забыл? Ты зачем у чертога

Бродишь, Феб, и опять

У поддонных дары

Отнимаешь, обидчик, зачем?

Или мало тебе, что Адмету

Умереть помешал, что искусством

Дев судьбы осилил коварным?

Что рукою за лук берешься?

Разве Пелия дочь не сама

Умереть желала за мужа?

Аполлон

Дерзай: со мной лишь истина и слава.

Демон

Лишь истина? А этот лук зачем?

Аполлон

Его носить велит привычка, демон.

Демон

Чтобы домам, как этот, помогать,

Хотя бы против правды, бог, не так ли?

Аполлон

Мне тягостно несчастие друзей.

Демон

И ты лишишь меня второго трупа?

Аполлон

Я силою и первого не брал.

Демон

Он на земле, однако ж, не в могиле.

Аполлон

Сменен женой… И ты пришел за ней.

Демон

Да, чтоб увлечь ее в земные недра.

Аполлон

Что ж? Уноси ее… Разубедить

Едва ли я тебя сумею, демон.

Демон

Не для того ль, державный Аполлон,

И призван я, чтоб убивать мне данных?

Аполлон

На медлящих оковы налагай…

Демон

О, я для них всегда к твоим услугам.

Аполлон

(помолчав)

До старости ты ей не дашь дожить?

Демон

И смерти мил бывает дар почетный.

Аполлон

Но жизнь одну, не больше ж ты возьмешь.

Демон

Нам жизни дар отраднее цветущей.

Аполлон

А у старухи роскошь похорон?

Демон

Иль твой закон рассчитан на богатых?

Аполлон

(иронически)

Вот тонкий ум… Кто мог бы ожидать?

Демон

(продолжая)

До старости от Смерти откупаться…

Аполлон

(помолчав)

Итак, Алькесты мне ты не отдашь?

Демон

Да, не отдам. Ты мой характер знаешь…

Аполлон

Для смертных яд, остуда для богов.

Демон

Недолжного с меня не взять словами.

Аполлон

Как ни жесток ты, Демон, ты уступишь…

Такой сюда от Еврисфея муж

Дорогою зайдет, за колесницей

К фракийцам направляясь, чтоб коней

Царю добыть, из края зим суровых.

И, принят здесь, в Адметовом дому,

Он у тебя царицу силой вырвет.

Бессмертному ты отказал. А все ж

По-моему ты сделаешь. И прибыль

Тебе одна – мое негодованье…

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Демон

(один)

Так много слов и даром… И жена

В Аидов дом сойдет… Я к ней приближусь

И до нее мечом коснусь… а чьих

Мой черный меч волос коснется, ада

Уж посвящен властительным богам.

(Входит в дом.)

Во дворце воцаряется полная и зловещая тишина. На орхестру спускается хор ферейских граждан. Сначала немая сцена. Ферейцы сходятся в группы, расходятся и, глядя на дворец, знаками высказывают друг другу свои недоумения. В их движении чувствуется сдержанная тревога.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ ХОРА

На орхестру вступает хор.

Хор

Какой тишиною чертог объят!..

Как немы палаты Адмета.

Нигде… ни души… Скажите ж:

Мне оплакать ли Пелия дочерь,

Иль царица Алькеста жива еще

И лучи еще видят солнца

Ту, которой из жен для мужа

Благородней в мире не знаю?..

Первое полухорие

Строфа I

В чертоге не внемлешь ли стонам?

Иль скорби ударам глухим?..

Пауза: прислушиваются, потом тихо:

Там стон не сказал ли: «Свершилось?»

Второе полухорие

Слуги у ворот

На страже не вижу… Безвестьем

Томлюсь я… Но бедствия волны

Не ты ль, о Пеан, рассечешь?

Первое полухорие

Над мертвой бы там не молчали…

Второе полухорие

Она умерла…

Первое полухорие

Ее унести не могли же.

Второе полухорие

Как знать?.. Сомневаюсь и страшно…

Но что ж ободряет тебя?

Первое полухорие

Ужели б Адмет

Безлюдным бы выносом тело

Любимой жены опозорил?

Второе полухорие

Антистрофа I

В воротах чертога не вижу

Обряда воды ключевой.

Покойника не было в доме.

Первое полухорие

Я сбритых волос,

Что в скорби с голов упадают,

Не вижу… Там юные руки

О перси в печали не бьют…

Второе полухорие

Но день роковой не свершился.

Первое полухорие

Какие слова!

Второе полухорие

Землей ей сегодня покрыться.

Первое полухорие

По сердцу и мыслям провел ты

Мне скорби тяжелым смычком.

Второе полухорие

Коль смертью, кто благ

И людям всегда был полезен,

Терзается, как же не плакать?

Первое полухорие

Строфа II

Куда бы ни слать корабли

С дарами по влажному лону,

К святыням ликийской земли,

К безводному ль Аммона трону,

Напрасно бы длился их путь…

Уж к солнцу души не вернуть

Со скал неприступно-отвесных…

Какого ж мне бога молить

И крови овечьей полить

Кому на алтарь из небесных?

Второе полухорие

Антистрофа II

О, если бы солнца лучи

Рожденному Фебом светили,

Алькесту из адской ночи

Ворота б теперь отпустили.

Имел воскресителя дар

Асклепий… Но тяжкий удар

Перуна небес огневого

Уносит и мощь и красу…

К кому же теперь вознесу

С надеждой молящее слово?

Эпод Все было сделано царем…

Тут были жертвы без числа,

И кровь пред каждым алтарем

Без меры чистая текла,

Но исцеленья нет от зла.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Те же, и из дворца выходит служанка. Она не в трауре, но в слезах. Пока она спускается в орхестру.

Корифей

Постойте. Вот выходит из чертога

Прислужница в слезах… Какую весть

Она несет? Печалию облечься

Простительно пред царскою бедой.

Хор окружает служанку со знаками живейшего внимания.

Жива ль она, царица, или смертью

Осилена?.. Мы бы хотели знать…

Служанка

Считай ее живущей и умершей…

Корифей

Иль человек умерший видит свет?

Служанка

Она томится расставаньем с жизнью.

Корифей

Адмет, Адмет! Кого теряешь ты?

Служанка

Лишь мертвую ее Адмет оценит.

Корифей

Спасти ее надежды больше нет?

Служанка

Сужденный день творит над ней насилье.

Корифей

Как? Иль на смерть ее сбирают там…

Служанка

Уж и наряд готов, в чем муж схоронит.

Корифей

О, славная решимость умереть,

О, лучшая из жен под солнцем дальним!

Служанка

Да, лучшая. Кто станет возражать?

Иль что же сделать надо, чтобы лучшей

Из женщин быть? И если кто умрет

За мужа, разве можно предпочтенье

Ему ясней воздать?.. Но это весь

Уж город знает… Ты ж послушай лучше

И подивись, что было в доме, старец…

Когда свой день последний между дней

Она узнала, то водой проточной

Умыла кожу белую… Потом

Из сундука кедрового достала

Одежду и убор и убралась

Так хорошо. И, став у очага,

Взмолилася владычице: «Богиня,

Меня Аид в свой темный дом берет.

И я теперь в последний раз припала

К тебе: храни моих сирот, молю.

Ты сыну дай жену по мысли, мужа

Дай дочери достойного, и пусть

Не так, как мать, без времени, а в счастье,

Свершивши путь житейский и вкусив

Его услад, в земле почиют отчей».

И сколько есть в чертоге алтарей,

Все обошла с молитвой и листвою

Венчала их зеленою она

И свежею от мирта! Но ни стона,

Ни плача бог не принял, и над ней

Нависшая гроза не омрачила

Ее красы сиянья благородной…

От алтарей в венчальный свой покой

Она вошла, и здесь, увидев ложе,

Заплакала царица и сказала:

«О ложе, ты, что брачный пояс мой

Распущенным увидело, – прости!

Я не сержусь, хоть только ты сгубило

Меня: тебе и мужу изменить

Боялась я, и видишь – умираю.

Другой жене послужишь ты – она

Верней меня не будет, разве только

Счастливее». И, на постель припав,

Лобзаньями ее царица кроет,

И реки слез сбегают на постель.

Потом уж ей и плач насытил сердце,

А с ложем все расстаться не могла.

За дверь уйдет, оглянется и снова

И снова в спальню кинется. А тут

За пеплос ей цеплялись дети с плачем,

И на руки брала Алькеста их:

То дочь она, то целовала сына,

Благословляя их, – и сколько нас

В Адметовом чертоге, каждый плакал,

Царицу провожая. А она

Нам каждому протягивала руку;

Последнего поденщика приветом

Не обошла, прощаясь, и словам

Внимала каждого. Вот повесть зол

Адметовых. Когда бы сам он умер,

От горя бы ушел он, но, от смерти

Спасенный, мук уж не избудет он.

Корифей

О, сколько слез сегодня им прольется!

Легко ль жену такую потерять?

Служанка

Из рук ее, любимую, не хочет

Он выпустить. И на руках его,

Томимая недугом, тихо тает

Алькеста – сил у ней уж больше нет,

А все-таки, пока еще дыханье

В груди не прекратилось, поглядеть

Ей хочется на солнце. Но вернусь

И расскажу, что ты пришел, владыкам.

Увы! не все так близки, чтоб в беде

Сочувствие высказывать, – ты ж верный

И давний друг моих господ, – я знаю.

(Уходит в дом.)

ПЕРВЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ

Первое полухорие

Строфа

Где ж выход, о Зевс, из этого зла, где выход найду я?

И царскому дому узла

Ужель не развяжешь ты, бог?

Второе полухорие

Но выйдет ли кто? Не время ль ножу

Коснуться волос и черным

Мне скорби одеться покровом?

Первое полухорие

Близок уж, близок конец:

Все же молиться, друзья,

Будем молиться:

Сила безмерна богов.

Хор

О владыка Пеан,

Ты защиту царю обрети.

И подай ее, боже, подай…

Будь и ныне, Пеан, как тогда,

Избавителем наших царей,

И да сгибнет кровавый Аид

Перед силой твоею, Пеан.

Второе полухорие

Антистрофа

Увы!

Как будет сын Ферета жить?

С ним нет благородной жены.

Первое полухорие

Не нож ли его достойно прервет

Удел, иль в воздухе петля

Адметову шею обымет?

Второе полухорие

Не дорогую жену,

Ту, коей нету дороже,

В день этот тяжкий

Мертвой увидит Адмет.

Двери чертога открываются широко, и оттуда показывается шествие. Среди заплаканных, но сдержанных служанок и нескольких старых рабов идет Адмет, он несет на руках Алькесту. Позади старый и хромой раб-педагог ведет за руку Евмела и его сестру. В толпе, которая следует за ними, есть жрец и доктор.

Второе полухорие

О, гляди же, гляди:

Из чертога выходят… идут…

О, стенай: возопи, о земля,

Вы оплачьте, ферейцы, жену,

Что, недугом томимая злым,

Из чертогов царя перейдет

В подземелье Аидово днесь.

Шествие останавливается на авансцене. Суета. Движение в толпе слуг. Приносят в орхестру низкое ложе. При последних словах хора Адмет осторожно кладет Алькесту, бледную и слабую, на ложе и становится в ногах, а служанка в головах царицы.

Хоревты приветствуют царскую семью поклонами.

Хор

(сдержанно)

Нет, никогда не сочту

Радостей брака сильнее

Тяжкой его печали.

Участь царя Адмета

Ярче, чем старый опыт…

Как, о, как будет жить он

В этих пустых чертогах?



ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Адмет, Алькеста, дети, свита. Все затихло. Все взоры обращены на Алькесту.

Алькеста

(приподнимаясь на ложе)

Строфа I

Солнце веселое, здравствуй!

В вихре эфирном и ты,

Облако вольное, здравствуй!

Адмет

Пусть видит нас обоих несчастливцев:

Богов ничем не оскорбили мы.

Алькеста

Антистрофа I

Ты, о земля, и чертог наш,

Девичий терем и ты,

Город мой отчий… простите!..

(В изнеможении опускается на ложе.)

Адмет

Приободрись, несчастная, не выдай!..

Властителей небесных умоляй!..

Пауза.

Алькеста (с изменившимся от ужаса лицом молчит с минуту, только перебирая губами. Потом поднимает к небу тонкие, белые руки, приподнимается сама, глаза ее расширяются. Она указывает вдаль)

Строфа II

Уж вот они… вот… на воде…

Челнок двухвесельный, и там

Меж трупов Харон-перевозчик,

На весло налегая, зовет…

«Что медлишь?

Что медлишь? – кричит. – Торопись…

Тебя только ждем мы… Скорее!»

Из толпы служанок вырывается рыдание.

Адмет

О, горе нам! Печальный этот путь

Зачем себе сулишь? О, горе, горе!

Алькеста

(встает и берет Адмета за руку)

Антистрофа II

Уводит… Уводит меня.

Не видишь ты разве? Туда,

Где мертвые… Пламенем синим

Сверкают глаза… Он – крылатый.

Ай… Что ты?

Оставь нас! В какой это путь

Меня снаряжаешь?.. Мне страшно…

Рыданья усиливаются, переходя в истерический плач. Плачущих выталкивают, уводят по знаку Адмета.

Адмет

То скорбный путь… О, как теперь он детям

И мне тяжел!.. Печаль одна у нас…

Пауза.

Алькеста под влиянием своих болезненных видений покинула ложе. Теперь, когда галлюцинации оставляют ее, ослабелая, она глазами ищет опоры. И наконец, вся бледная, припадает к Адмету, который держит ее прислонив к своей груди и

молча ласкает ей волосы. Молчаливая сцена, потом

Алькеста

(тихо)

Эпод Оставьте, оставьте… меня…

Стоять не могу… Положите…

Аид надо мною…

Ночь облаком глаза мои покрыла…

Внезапная вспышка силы.

О, дайте мне детей моих, детей… (Порывисто ласкает детей, которые с громким плачем прижимаются к ней, сидя на ложе, на которое Адмет ее посадил.)

Нет матери у вас, нет больше мамы…

Прощайте… Пусть вам солнце светит, дети…

(Отстраняя детей, откидывается на ложе.)

Адмет

(склоняясь над нею)

Увы мне! Увы мне… Слова

Такие мне смерти больнее…

О нет, дорогая, о нет…

Ты нас не оставишь…

Ну, ради детей…

Неужто сирот ты покинешь?

О, будь же добрее… Тебя

Не станет… и я не жилец ведь,

В тебе наша жизнь, наша смерть.

Любовь твоя – это алтарь мой.

Алькеста (мало-помалу приходит в себя и начинает говорить, сначала тихо, с остановками; потом речь идет свободнее)

Еще живу, Адмет… Ты видишь, как?

Последнюю пора поведать волю:

Я жизнь твою достойнее своей

Сочла, Адмет, и чтобы мог ты видеть

Лучи небес, я душу отдала.

О, жить еще могла бы я и мужа

В Фессалии избрать себе по мысли,

С ним царский дом и радости делить.

Но мне не надо жизни без Адмета

С сиротами… И юности услад

Я не хочу, с тобой не разделенных…

Пауза.

Отцом и матерью ты предан… А они

До старости уж дожили в довольстве,

Ты был один у них.

И умереть

Они могли бы честно, уступивши

Тебе сиянье солнца: на других

Детей у стариков ведь нет надежды…

И я могла бы жить, да и тебе

Оплакивать жены б не приходилось,

С сиротами вдовея… Видно, так

Кто из богов судил… Да будет воля

Его… А мне одно ты обещай.

О мзде прошу неравной: ведь ценнее,

Чем жизни дар, у человека нет…

Ты скажешь сам, Адмет, что справедливо

Желание мое… Люби детей (лаская детей),

Как я люблю их! Ты ж их любишь? Правда?

Ведь не безумец ты… О, сохрани

Для них мой дом! Ты мачехи к сиротам

Не приводи, чтоб в зависти детей

Моих она, Адмет, не затолкала,

Не запугала слабых… И змея

Для пасынков ее не будет злее.

Пусть сын в отце защитника найдет.

Но ты (привлекает с ласкою дочь), дитя, когда

невестой будешь,

В жене отца найдешь ли мать? Тебя

Убережет ли чистой?.. Доброй славы

Твоей не опорочит ли и брак

Не сгубит ли надежду целой жизни?

Увы! Не мне невестой жениху

Тебя вручать, и в муках материнства

Не мать тебя поддержит, – а милей

Нет никого родимой в этих муках.

Пауза.

Она молча ласкает дочь. Евмел стоит молча с опущенной головой, вырвав руку у дядьки.

Я умереть должна… И смерть придет

Не завтра… мне и дней считать не надо…

Минута, и Алькесту назовут

Средь тех, кто жил…

(Приподнимается и воздевает руки с благословением сначала над Адметом, потом над детьми.)

Да будет счастье с вами!

С тобой, Адмет: ты добрую жену

Имел, – гордись. Вы ж, дети, материнской

Живите славой, светлы на земле…

Корифей

Спокойна будь, царица. Если разум

В нем есть, жены исполнит волю царь.

Адмет

О да, о да! Все сделаю, не бойся!

Ты мне была женою на земле

И под землей схоронишь это имя.

Нет, ни одна из фессалийских дев

Не назовет меня супругом. Разве

Рождением иль красотою кто

Из них дерзнет с тобою спорить? Дети

Довольно их с меня. О них богам

Молиться мне, коль не сберег тебя я.

А по тебе я траур и не год,

Всю жизнь носить, Алькеста, буду, сколько

Пошлют мне боги дней; отца ж и мать

Родимую век ненавидеть буду.

Их на словах любовь была, а ты,

Ты жертвою великой сберегла

Душе моей отрадное дыханье…

О, мне ли, мне ль не плакать, потеряв

Любовь такой жены?.. Пиры и шутки,

Веселый круг друзей забуду я

Увенчанных, и Муз, царивших в доме…

И никогда до струн уже рукой

Я не коснусь… души ливийской флейтой

Не облегчу унылой, – ты взяла

Из этой жизни радость…

Мастерам же

Я закажу, чтоб статую твою

Мне сделали, и на постель с собою

Ее возьму, чтоб ночью обнимать,

Звать именем твоим, воображая,

Что это ты, Алькеста, что тебя

Я к сердцу прижимаю… Это – радость

Холодная, конечно, все же сердцу

С ней будет легче. В грезах, может быть,

Ко мне сойдешь ты, утешая.

Сладко

Увидеться друзьям, хотя бы в сонном

Мечтании, и каждая минута

Им дорога свидания. О, если б

Орфея мне слова и голос нежный,

Чтоб умолить я Персефону мог

И, гимнами Аида услаждая,

Тебя вернуть. Клянусь, ни Кербер адский,

Ни на весло налегший там Харон

Желаний бы во мне не охладили,

Пока б тебя я солнцу не вернул…

Пауза.

Адмет ласкает волосы Алькесты. Алькеста все время лежала с закрытыми глазами. Она закрыла их после того, как Адмет перестал говорить о детях.

Теперь она снова их открывает.

Адмет

(после слез, с которыми он справился)

Ты будешь ждать меня? Не так ли? Дом ты

Для нас там приготовишь, чтоб его

Делить со мной, когда умру? А в мире

В один кедровый гроб похоронить

Обоих нас велю я. С милой рядом

В нем лягу я, и смерть не разлучит

С подругою меня неизменившей…

Корифей

И я с тобой покойную, и я

Оплачу, царь: она достойна плача.

Алькеста (к детям)

Вы слышали, о дети, ваш отец

Не женится. Он женщине над вами

Чужой не даст хозяйничать – меня

Не обесчестит он, – он обещал мне…

Адмет

И повторю: я выполню, о да!..

Алькеста

(Адмету)

Детей из рук моих прими – я верю.

Адмет (обнимая детей)

О! Милый дар и из любимых рук.

Алькеста

Ты замени им мать отныне, бедным.

Адмет

Придется быть… без матери… за мать.

Алькеста

О дети, жить хочу… Темна могила.

Адмет

А я, увы! Как буду жить… теперь?

Алькеста

Года залечат рану, – что нам мертвый?

Адмет (с возрастающим чувством)

Возьми меня с собой, молю, возьми…

Алькеста

Довольно с них одной меня, с подземных.

Адмет

Кого от нас, кого берешь ты, бог!

Алькеста (ложится и больше уже не приподнимается)

Глаза мои под игом ночи тяжкой…

Адмет

Погиб тобой покинутый, погиб…

Алькеста

Меня уж нет… Ничто я… Нет Алькесты.

Адмет

Приподними лицо, хоть для детей.

Алькеста

Я не могу, Адмет. Прощайте, дети!

Адмет

Взгляни на них, взгляни…

Алькеста

Алькесты нет.

Адмет

Что делаешь? Уходишь?

Алькеста

Да.

Адмет

О, горе!

Корифей

Нет меж живых Адметовой жены.

Минутная пауза.

Все молча склоняются перед Алькестой. Адмет закрыл лицо руками. Молчание прерывает Евмел, порывисто бросаясь к телу матери.

Евмел

Строфа

Горе, о, горе мое!

В землю родная ушла.

В темной могиле, отец,

Солнцу ее не согреть.

Сыну ж зачем сиротой,

Злая, велела ты жить?

(К отцу.)

О, посмотри на нее:

Веки запали, и рук

Страшен холодный покой.

(Снова к матери, тихо касаясь ее руки.)

Мать, послушай меня,

Сына послушай, молю.

(Целуя ее.)

Это к холодным губам

Твой детеныш припал.

Адмет

Не слышит нас она, не видит, дети…

Мы тяжкою поражены бедой.

Евмел (приближаясь к отцу)

Антистрофа

Рано я стану, отец,

В доме твоем сиротой,

Я ведь один у тебя…

Сколько я видел уже

Страшного в жизни, отец. (Прижимается к нему и рукой ищет взять руку сестры, которая молча смотрит на мать.)

Бедствия вместе со мной

Ты выносила, сестра,

О, не на радость себе

Сватал жену ты, отец;

Старости вместе достичь

Вам не пришлось, и теперь

С той, что покинула нас,

Гибнет старинный наш дом.

Корифей (подходя к Адмету)

Адмет, терпеть злосчастье нам неволя:

Не первый ты и не последний ты

Достойнейшей лишаешься супруги:

Держи в уме, что мы и все умрем.

Адмет (с достоинством)

О, это зло обрушилось не сразу.

Я знал о нем и раньше и давно.

Терзался я, к нему готовя мысли.

Но мертвой мне устроить вынос надо,

Останьтесь здесь. И богу адских сил

Сухой пеан воспойте, чередуясь.

(Обращаясь к окружающим, причем слуги отступают.)

Я подданных в Фессалии моих

Сим разделить прошу со мною траур:

Отрежьте кудри, черное наденьте,

Четверкам же и одиночкам гривы

Прошу скосить железом, – и ни флейт,

Ни лиры шум да не наполнит улиц,

Двенадцать лун покуда протечет…

Покойника милее не придется

Мне хоронить… Не заслужил никто

Передо мной почета высшей жертвой.

Слуги наскоро обряжают покойницу. Адмет уходит в дом.

ВТОРОЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ

Строфа I

О Пелиада, радость

В дом принеси Аида,

Лика не зревший солнца,

Ты же, Аид черновласый,

Бог и старый кормчий,

Мертвых в ладье еловой

Тяжким веслом влекущий,

Знайте: волна Ахеронта

Лучшей жены не видала.

Антистрофа I

Часто тебя любимцы

Муз семиструнной лирой,

Часто безлирным гимном

В Спарте восславят в Карнейский

Ярко-лунный месяц.

Будут тебя и Афины

Ясноблаженные славить.

Сколько певцам благородных

Песен Алькеста оставит!

Строфа II

О, если бы мог я, о боги!

К свету вернуть царицу

Из теремов Аида,

От стонущих струй Кокита.

Нет тебе равной в женах,

Нет той любви больше,

Если в юдоль мрака,

Мужа сменив, сойдешь ты…

Да будет легка над тобою

Земля, царица, а муж твой,

Коль ложе возьмет иное,

Как детям твоим, он будет

И нам всегда ненавистен.

Антистрофа II

Ни матери не было воли

Сына спасти, в землю

Кости свои сложивши,

Ни воли на то отцовской

Смертью спасти родного.

А ведь как лунь седы.

Ты же, как цвет вешний,

В землю пошла за мужа.

Вот если б такою подругой

Украсить мог бы я век свой.

Увы! То не частая доля,

Не знали бы с ней мы горя,

Покуда бы дни делили.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Со стороны чужестранцев входит Геракл. Львиная шкура, палица и лук с колчаном.

Он не сходит в орхестру.

Геракл

Почтенному ферейскому гражданству…

Застану ль я Адмета во дворце?

Обмениваются поклонами.

Корифей

Он дома, сын Феретов. У Геракла ж

В Фессалии, конечно, дело есть,

Коль к городу ферейскому подходит?

Геракл

Да, от царя тиринфского наказ.

Корифей

Куда ж, Геракл, в какой ты путь снаряжен?

Геракл

За четверней иду я, что царю

Фракийскому покорна, Диомеду.

Корифей

Но как возьмешь? Скажи, фракийца знаешь?

Геракл

Нет, не видал. В стране бистонской нам

Еще побыть не доводилось, люди.

Корифей

Без боя там коней тебе не взять.

Геракл

Но как же мне от дела отказаться?

Корифей

Убьешь его иль мертвый ляжешь сам…

Геракл

Не в первый раз в глаза глядеть и смерти.

Корифей

Но и царя убьешь… Что пользы в том?

Геракл

Его коней отдам я Еврисфею.

Корифей

Узду на них накинуть не легко.

Геракл

Не пламенем они ж, надеюсь, дышат?

Корифей

Их челюсти жуют мужей, Геракл.

Геракл

(с недоверием)

О хищниках ты говоришь нам горных?

Корифей

Я говорю о стойлах их, герой;

Увидишь сам: они покрыты кровью.

Геракл

Но чей же сын их вырастил, скажи?

Корифей

Арея сын, златых щитов державец.

Геракл

Да, такова судьба моя, – суров

Геракла путь, все круче путь мой тяжкий.

Ужели ж бой со всеми на роду

Написан мне, рожденными Ареем?

То Ликаон, то Кикн, а вот еще

И третий сын, коневладыка этот,

Которого я должен одолеть.

Но не видать лучам, чтоб сын Алкмены

От вражеской десницы убегал…

ЯВЛЕНИЕ ВОСЬМОЕ

Те же и Адмет, в трауре, обритый, заплаканный.

Корифей

А вот и сам хозяин, из чертога

Выходит царь Адмет, наш повелитель.

Адмет

(кланяясь Гераклу)

О, радуйся, сын Зевса, Персеид.

Геракл

(возвращая поклон)

Ты радуйся, владыка фессалийский!

Адмет

О, пусть бы так, товарищ, пусть бы так.

Геракл

(оглядывая его)

Ты в трауре… Острижен… Что причиной?

Небольшая пауза.

Адмет

(собравшись с силами)

Сегодня мне придется хоронить…

Геракл

Не из детей кого? Избави боже…

Адмет

Рожденные Адметом живы все.

Геракл

Отец для смерти зрелый… Уж не он ли?

Адмет

И он, и мать моя еще живут.

Геракл

Но не жена, конечно ж, не Алькеста.

Адмет

(с усилием)

Я надвое могу сказать о ней.

Геракл

Жива она иль умерла, скажи мне?

Адмет

Жива и нет – печалит – это так…

Геракл

(подумав)

Я ничего из слов твоих не понял.

Адмет

(помолчав)

Ты о судьбе ее, скажи, слыхал?

Геракл

Что за тебя на смерть решилась? Слышал.

Адмет

Тогда могу ль сказать: «Она живет»?

Геракл

Оплакивать как будто все же рано.

Адмет

Кто смерть принять готов, уж не жилец.

Геракл

Но быть или не быть одно ль и то же?

Адмет

Ты судишь так, я иначе, герой.

Пауза.

Геракл

Но плачешь ты? Иль ты утратил друга?

Адмет

Жену, Геракл, и только что притом.

Геракл

Она была чужая иль из кровных?

Адмет

Чужая, да! Но близкая семье.

Геракл

Но здесь, у вас, как дни пришлось ей кончить?

Адмет

Нам от отца досталась сиротой.

Пауза.

Геракл

Ты в трауре… Мне очень жаль, Адмет…

Адмет

(с живостью)

К чему, скажи, ты эту речь склоняешь?

Геракл

Пойду искать другого очага.

Адмет

О, это – нет… Недоставало горя…

Геракл

Печальному, Адмет, не сладок гость.

Адмет

Усопшему – земля, а дом – для друга…

Геракл

Средь плачущих зазорно пировать…

Адмет

Покой тебе особый отведу.

Геракл

Уйти мне дай – навек меня обяжешь…

Адмет

Нет, не бывать тому, чтоб очага

Ты шел искать другого.

(Слуге.)

Чужестранца

На тот конец проводишь, дальний зал

Ему открыв гостиный, ты прикажешь

Служителям пришельца угостить

По-царски, раб. Да двери затворите

Срединные. Стенанья портят пир,

А огорчать не подобает гостя…

Раб сначала идет вперед неохотно, но под влиянием строгого взгляда Адмета, забежав вперед, с поклоном открывает Гераклу двери.

ЯВЛЕНИЕ ДЕВЯТОЕ

Без Геракла.

Корифей

Что ты творишь, Адмет? В такой беде

И принимать гостей – ты помешался?

Адмет

(без злобы, но нетерпеливо)

Спрошу и я: а прогонять гостей

Из дома и из города похвальней?

Иль, может быть, тем горе облегчу,

Что я к гостям черствее сердцем буду

И к бедствию домашнему придам

Молву о том, что в Ферах нравы дики?

Небось судьба в безводную когда

Меня страну аргосскую приводит,

Мне ласковый хозяин тоже мил.

Корифей

Но для чего ж, коль это друг надежный,

От пришлеца ты горе утаил?

Адмет

Как для чего? Да если б бед моих

Хоть часть он знал, ужели б он порога

Переступил черту? Я знаю сам,

Что он безумным так же, как и ты,

Меня бы счел, но дом Адметов гостя

Ни выживать, ни оскорблять не даст.

(Поспешно входит в дом.)

ТРЕТИЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ

Хор

Строфа I

Слава, слава тебе, о свободных мужей чертог открытый!

Лиры нежно звучащей царь,

Сам тебя бог юдолью,

Бог избрал пифийский…

Здесь он, овцехранитель,

Пастырь меж скалоизломов,

Тешил тебя свирелью,

Стадо на луг сзывая.

Антистрофа I

Чар мелодии ждали пятнистые рыси там,

Офрис горный кидали львы;

Грив золотых султаны

Мерно к тебе склонялись.

Чащу елей зеленых

Пестрая лань покидала,

Звукам свирели рада,

Робкая, здесь резвилась.

Строфа II

Где овец бессчетных поят

Волны светлые Бебиды,

И до тех пределов дальних,

Где в эфирный мрак на отдых

Ставит Гелиос усталых,

Заморившихся коней,

Что ни вспаханное поле,

Что ни тучный луг зеленый

От Молосского предела

До Эгейского прибрежья,

Где ладьи не знают волны,

Где царит высокий Пелий,

Все – Адметово наследье.

Антистрофа II

И теперь пред гостем дальним

Распахнул он двери дома,

Хоть туманятся слезами

Над покойницей недавней,

Над Алькестой, сердцу милой,

Очи светлые царя.

Благородный дух и в горе

Чести голосу послушен.

Будьте добрыми – и мудрость

Вы найдете. Я дивлюся,

И надежда в сердце крепнет,

Что богов служитель верный

От богов заслужит милость.

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЯВЛЕНИЕ ДЕСЯТОЕ

Адмет в сопровождении траурной свиты показывается в дверях. Обращаясь к хору и толпе фессалийцев, он отходит к дверям, которые широко раскрываются для ожидаемой процессии, но не сходит в орхестру.

Адмет

(с приветом, полным царского достоинства)

Мужи ферейские! Вы все, кого

Сочувствие сзывает к скорби нашей!

Покойницу убрали и сейчас

Ее несут в могилу. Чтя обычай,

Последнее скажите ей «прости»

Перед ее последнею дорогой.

Хор молча кланяется. Пауза.

Корифей

(к Адмету)

Но посмотри – дрожащею стопой

Сюда отец спешит твой. Следом свита

Убор несет, усладу мертвецов.

ЯВЛЕНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Ферет в сопровождении небольшой траурной свиты и сам в глубоком трауре и выбритый приходит с домашней стороны. Слуги несут благовония, белую тонкую фату и ожерелье. Адмет выжидает молча, не кланяясь и не делая ни шага навстречу.

Ферет

Делить печаль твою, дитя, пришел я.



Покойница – возможны ль споры тут?

Была женой примерной, ты супруги

Лишился целомудренной. Увы,

Рабам судьбы не сбить упорством ига…

Прими убор

Рабы подносят Адмету дары по знаку Ферета. Адмет стоит, молча опустив руки.

вот этот – пусть идет

С усопшей в могилу. Как же праха

Той не почтить, которая твою

Ценою дней своих нам жизнь купила,

Дитя мое, которая дала

Остаток дней и мне прожить спокойно

В сознании, что я – отец? Средь жен

Славнейшее она оставит имя…

Адмет знаком отклоняет дары. В это время из ворот показывается процессия с высоко поднятыми носилками, где лежит мертвая Алькеста. Слышатся рыдания. Хоревты и слуги простирают руки навстречу Алькесте, Ферет делает несколько шагов по направлению навстречу телу, но по знаку Адмета слуги ставят тело Алькесты в отдалении от старика.

Ферет

(издали обращаясь к телу)

О спасшая Адмета и его

Родителей подъявшая из праха,

Привет тебе! Да благо снизойдет

На дивную в Аидовом чертоге.

(Склоняется глубоко и рукою касается земли; потом, поднявшись, к хору.)

Сокровище – в подобных: на иной,

Поверьте мне, не стоит и жениться…

Адмет

(заступая тело Алькесты)

Незваный гость на скорбном торжестве,

Среди друзей считать тебя не смею,

Возьми назад убор свой. Никогда

С покойницей он не сойдет в могилу.

С сочувствием ты опоздал. Когда

Над головой висела смерть моею,

Ты не пришел, старик, ты пожалел

Остатком дней пожертвовать.

Зачем же

Над юностью, загубленной тобою,

Теперь приходишь плакать? Обличен

Перед людьми достаточно, едва ли

Ты даже был моим отцом, старик.[1]

О, средь мужей запятнан ты навеки

Бездушием отныне. Осушить

Свой кубок и жалеть последней капли,

Чтобы спасти родного сына… Да,

Вы с матерью дозволили спокойно

Чужой жене вас заменить. Так пусть

Отца и мать в ней хороню сегодня.

Пауза.

Твой век так мал уж был. Какой бы мог

Ты совершить своею жертвой подвиг,

Приобрести какую славу…

Здесь

Ты испытал все счастье человека:

От молодых ногтей ты был царем,

Наследника имел ты. За тобою

Все не пошло бы прахом. Не дерзнешь

Ты утверждать, конечно, чтобы старость

Я оскорблял твою, что не был я

Почтителен. О, за мои заботы

Вы с матерью мне заплатили щедро…

Поторопись, пожалуйста, родить

Еще детей, старик, не то кто будет

Тебя кормить и, если наконец

Умрешь, твой труп кто уберет, кто вынос

Устроит твой? Не я же, не Адмет…

Он для тебя давно в земле. И если

Еще он видит солнце, то кормильцем

И сыном быть обязан не тебе…

О, старики так часто смерти просят,

А стоит ей приблизиться – никто

Уж умирать не хочет. Старость тотчас

Становится отрадною для них.

Корифей

Ну, будет же. Как будто мало горя

Того, что есть, – не раздражай отца!

Ферет

(после некоторого промедления, когда он, по-видимому, борется сам с охватившим его волнением)

Но что за тон, мой сын! Себе лидийца

Иль ты раба фригийского купил?

Советую припомнить: фессалиец,

Свободный сын свободного отца

Перед тобой. Слова ж твои ребячьи

Меня задеть не могут. Я родил

И воспитал тебя, чтоб дом отцовский

Тебе отдать, а вовсе не затем,

Чтоб выкупать тебя у смерти жизнью.

Обычая между отцовских я

Такого не припомню и как эллин

Всегда считал, что, счастлив кто иль нет,

Таков удел его.

Мой долг исполнен:

Над многими ты царь, твои поля

Умножились. Отцовское оставлю

Я полностью Адмету. Чем, скажи,

Обижен ты? Чего лишил тебя я?

Просил ли я, чтоб ты заменой был

Мне в доме том бессолнечном? Нимало.

И ты меня о том же не проси.

Сам любишь жизнь ты, кажется. В отце

Зачем признать любви не хочешь той же?

Пауза.

А право, как подумаешь, что век

В земле лежать, так этот промежуток

Короткий здесь еще дороже станет…

Тебя ль учить мне, впрочем? За него

В борьбе с судьбой Адмет, ожесточившись,

Не пощадил жены… Но как же он

Клянет мою, своей не видя, трусость,

Во цвете лет женою побежден.

Придумано отлично… хоть и вовсе

Не умирай, сменяя верных жен…

И у тебя других хватает духа

За то, в чем сам виновен, упрекать.

Молчи, дитя: жизнелюбивы все мы…

На брань твою – вот строгий мой ответ.

Корифей

Отец и сын, вы перешли границу.

Но перестань, старик, его бранить.

Адмет

Пусть говорит; отвечу я: коль правдой

Затронут он, зачем топтал ее?

Ферет

Я б растоптал ее, коль точно б жизнью

Своей купил тебе я жизнь, Адмет.

Адмет

Смерть старика и юноши равны ли?

Ферет

Жить всем нам раз приходится, не дважды.

Адмет

Переживи ж хоть Зевса, коли так…

Ферет

Но клясть отца за что же, не пойму я.

Адмет

В тебе желанье жизни – это все.

Ферет

(указывая на носилки, строго)

А там кого ж Алькеста заменила?

Адмет

Ты видишь там свою вину, старик.

Ферет

Иль за меня ее хоронят, скажешь?

Адмет

Увы! Увы!

(в сторону)

Когда б нужда ему во мне пришла.

Ферет

Почаще жен меняй, целее будешь.

Адмет

Тебе ж стыдней. Зачем себя щадил?

Ферет

О, этот факел бога так прекрасен.

Адмет

И это муж? Позор среди мужей…

Ферет

Ты в гроб меня насмешкой не уложишь.

Адмет

Но славы смерть тебе не принесет.

Ферет

До мертвого бесславье не доходит.

Адмет

Такой старик… И хоть бы тень стыда…

Ферет

(указывая на труп Алькесты)

Вот в этой был и стыд, да без рассудка.

Адмет

Уйди, молю. Дай схоронить ее.

Ферет

Не задержусь. А ты, женоубийца,

Алькестиной поплатишься семье:

Среди мужей Акаста хоть не числи,

Коль за сестру тебе не отомстит.

(Уходит со свитой и дарами.)

ЯВЛЕНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Без Ферета и свиты.

Адмет

(вослед уходящему)

Проклятье вам – тебе и сень с тобою

Делящей; пусть при сыне вы живом

Бездетными на старости слывете.

А мой чертог – отныне вам закрыт.

И если б чрез глашатаев пришлось мне

Порвать навек с отцовским очагом,

Не откажусь. Но горе нас торопит.

Почившую святить огнем пора.

Тело поднимают. Плач.

Корифей

Преступная дерзость. Увы!

А ты, между жен благородных

О лучшая, ныне прости нам,

Да благ тебе будет Гермес

И мрачный Аид, а если

Там добрым бывает награда,

Ты с дивной Аида воссядешь,

Дары разделяя, невестой.

Шествие медленно удаляется. Хор сопровождает гроб, покидая орхестру. Адмет идет за гробом понурившись.

ЯВЛЕНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Раб

(из дому, из боковой двери)

Гостей видал я многих. Приходили

Из разных стран к Адмету и за стол

За пировой садились. Но такого

Мне не пришлось еще у очага

Сажать… Царя он в трауре находит

И все-таки идет в его чертог.

Мы подали что есть: другой бы, скромный,

Уважив горе, голод утолил

Поставленным на стол… А этот просто

Нас загонял… Ну, кончился обед

Берет он кубок емкий: чистым даром

Земли его он наполняет черной

И пьет, пока огонь вина по жилам

Не побежал. Он миртовой потом

Там голову себе венчает веткой,

Сбираясь петь. То был какой-то лай…

И странно так мешались звуки: горя

Адметова чуждаясь, песню гость

Выкрикивал, мы ж, челядинцы, выли

По госпоже, не смея пришлецу

Глаз показать заплаканных – то воля

Адметова была. И вот теперь

Какого-то проныру, вора, плута,

Грабителя, быть может, угощать

Я должен, не почтив царицы мертвой

Ни плачем, ни руки благословеньем.

(Плачет.)

Ведь мать была покойная рабам

И сколько раз от тягостного гнева

Спасала нас Адметова. Ну что ж?

Иль я не прав, что этот гость не в пору?

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Слуга и Геракл, увенчанный миртом, с горящими глазами, без оружия.

Геракл

Ты! Что глядишь угрюмо, что тебя

Заботит, раб? Когда гостям ты служишь,

Печальным их лицом ты не смущай,

Приветлив будь. Перед тобой товарищ

Хозяина, а ты надул лицо,

Нахмурился – беда чужая мучит…

Щи сюда, учись, умнее будешь:

Ты знаешь ли, в чем наша жизнь?

Поди,

Не знаешь, раб? Да и никто не знает,

Жив будет ли наутро. Нам судьба

Путей не открывает: ни наукой,

Ни хитростью ее не купишь тайн.

Сообрази ж и веселись. За кубком

Хоть день, да твой, а завтра, чье-то завтра?

Ты из богов почти особо, друг,

Сладчайшую для смертного, Киприду.

И – в сторону все прочее! Моим

Словам, коль прав тебе кажусь я, следуй.

А, кажется, я прав…

Пойдем со мной,

(хлопает его по плечу)

Венками мы украсимся, и живо

От мрачных дум веселый плеск вина

О кубка борт тебя, поверь, отчалит.

Спесивому ж да хмурому, коль суд

Ты примешь мой, не жизнь, а только мука.

Слуга

Все это нам известно. Но теперь

Не до вина и не до смеху в доме.

Геракл

Но умерла чужая ведь. Чего ж

Вам горевать, когда свои-то целы?

Слуга

Кто цел? Беду-то нашу ты забыл?

Геракл

Скажи: не знал, коли Адмету верить…

Слуга

К гостям-то он не в меру добр, Адмет.

Геракл

Из-за чужих же мертвых нам не плакать!

Слуга

Чужих? Уж то-то очень не чужих.

Геракл

Он от меня не скрыл беды, надеюсь?

Слуга

Иди, пируй. Господ мы делим горе.

Геракл

Иль речь идет не о чужой беде?

Слуга

Когда бы так, ужли б я стал сердиться?

Геракл

Иль надо мной хозяин подшутил?

Слуга

В печальный дом ты б не вошел, пожалуй.[2]

Пауза.

Геракл

Старик отец иль из детей кто умер?

Слуга

Адметова жена скончалась, гость.

Минута молчания.

Геракл

Что говоришь? Я пировал у мертвой?

Слуга

Дверь от тебя стыдился он закрыть.

Геракл

Проклятие! Такой жены лишиться…

Слуга

Всех нас она сгубила в доме, всех.

Геракл

В глазах его, конечно, были слезы:

Печаль лица и стрижки он не скрыл…

Но объяснил, что в землю опускают

Чужого человека. И, прогнав

Сомнения, в распахнутые двери

Вошедши, пил под кровом друга я,

Пока он здесь стонал. И до сих пор я

В венке… И ты виновен в этом, раб!

(Срывает и ломает миртовую ветвь.)

Зачем беду таил? Но где ж царицу

Хоронят? Где найду ее, скажи?

Слуга

Дорога здесь прямая на Лариссу:

Как выйдешь из поселка, гроб ее

Ты отличишь по вытесанным камням.

(Уходит в дом.)

ЯВЛЕНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Геракл

(один)

Ты, сердце, что дерзало уж не раз,

Ты, мощная десница: вам сегодня

Придется показать, какого сына

Тиринфская Алкмена родила

Царю богов. Жену, что так недавно

В холодный гроб отсюда унесли,

Я в этот дом верну на радость другу.

Я в ризе черной демона, царя

Над мертвыми, выслеживать отправлюсь,

Его настичь надеюсь у могил,

До близкой жертвы жадного. Засаду

Покинув, пряну я и обовью

Руками Смерть. И нет руки на свете,

Чтоб вырвала могучую, пока

Мне не вернет жены. А коль охота

На демона не сладится и он

Кровавого вкусить не выйдет брашна,

Я опущусь в подземное жилье,

В тот мрачный дом царя глубин и Коры…

Я умолю, уговорю богов;

И мне дадут Алькесту, чтоб в объятья

Адметовы я мог ее вернуть.

Тяжелою десницей пораженный

Судьбы, меня он пира не лишил,

Он чтил во мне так благородно гостя.

В Фессалии, во всей Элладе кто

В радушии сравнится с ним? Но мужа

Не слабого, клянусь, и он ласкал.

(Уходит.)

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

КОММОС

(с новым вступлением хора)

Адмет и хор возвращаются в орхестру.

Адмет

Увы! Увы! О, ужас возвращенья!

О, вид постылый! В доме опустелом

Так страшно. Горе, горе надо мной.

Куда же пойду я? Где стану?

Что словом оплачу? Что молча?

На злую рожденный судьбину,

О, лучше б я умер!

Жребий почивших завиден,

Темный покой их так сладок.

Солнца мне тяжко сиянье,

Тошно мне двигать ногами.

Смертью в борьбе непосильной

Вырван из рук заложник;

Лучший заложник жизни

Там, в плену у Аида.

Хор

Строфа I

Пройди ж и затаися

В покое отдаленном.

Адмет

Ой, лихо мне!

Хор

Да, жребий твой достоин слез.

Адмет

О, тяжко мне!

Хор

Твой путь через страданье,

Я знаю это.

Адмет

Да, увы!

Хор

Но мертвой не поможешь ты.

Адмет

Увы! Увы!

Хор

Не видеть никогда

Черты лица любимого так горько…

Адмет

Сердце мое ты ранишь словами:

Мужу верной жены

Есть ли потеря ужасней?

Лучше бы с нею чертога

Мне не делить было,

Жребий безбрачных, жребий

Мне бездетных завиден.

Из-за души единой

Легче им скорби бремя.

Невыносимо видеть

Этих детей болящих,

Видеть на брачном ложе

Это насилие смерти.

Жизнь скоротать легче

Людям, коль брака чужды.

Хор

Антистрофа I

Судьбой необоримой

Настигнут ты, судьбою!

Адмет

Ой, тяжко мне!

Хор

И бедствиям предела нет.

Адмет

О, горе мне!

Хор

Но силы для терпенья

Нужны тебе.

Адмет

Увы! Увы!

Хор

Мужайся! Ты ль один терял…

Адмет

Увы! Увы!

Хор

Жену? Людей несчастье никогда

Не пощадит, но, настигая, душит.

Адмет

О, долгая скорбь о друге,

В землю от нас ушедшем!..

О, для чего ж ты мне не дал

С ней остаться в могиле?

Мертвому, хладное ложе

С лучшей из жен разделить мне?..

Вместо одной Аиду

Две бы досталось тени,

В лодке Харона дружных,

В доме его слитых…

Хор

Строфа II

Истинно слез достойный

Случай у нас был: умер

Юноша, был у отца он

Только один. Но стойко

Нес отец свое горе;

А сединою волос

Был у него подернут:

Жизнь уже шла к закату.

Адмет

В дом этот страшно войти мне.

Как буду жить в нем? Иная

Доля мне выпала. Помню,

Факелы с высей пелийских

Путь нам сюда озаряли,

Брачные песни помню…

За руку вел жену я,

Светлый шел хор следом,

Славил меня с Алькестой.

Знатны мы. Сколько было

Блеска в вельможной свите!

Плач погребальный лики

Брака сменяет… Черной

Ризою блеск покрылся.

И на пустое ложе

В дом одиноко влачусь я.

Хор

Антистрофа II

Мимо тебя покуда

Горе всегда проходило,

Слыл ты, Адмет, счастливцем,

Что ж? Ты сберег и ныне

Жизни дыханье. Нежно

Мертвой красу любил ты…

Но и других демон

Милой жены лишает!

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Адмет

Друзья мои! Почившая счастливей,

Чем муж ее. Что солнце? Что Аид?

Уж никогда и никакое горе

Алькесты не коснется: от забот

Свободная, она приемлет славу

Великую. А что дала Адмету

Такой ценой им купленная жизнь?

Вот я сейчас ступлю за эти двери…

И кто же мне навстречу выйдет? Кто

Мне на привет ответит? А куда же,

Коль не домой, идти? Войду, и дом

Меня сейчас назад погонит; кресло,

Кровать ее увижу, неметеный

Порог, детей, которые, ко мне

В колени прячась, мать зовут и плачут…

Я стоны слуг услышу, что такой

Им не видать царицы. Трудно дома,

Не веселей и в людях. Или брак,

Иль общество веселое, где жены

Напомнят мне Алькесту – и домой

Потянет, в этот дом?.. А то приятель

Какой, меня увидев, скажет: «Вот

Позором жизнь себе купивший! смерти

Он избежал, отдав свою жену

Аиду. Что ж родителей корит он,

Коль струсил сам?» О, новая молва,

Привесок к злу Адмета! Для чего ж,

Скажите, жить еще, когда ни счастья,

Ни славы мне уж доброй не вернуть?

ЧЕТВЕРТЫЙ МУЗЫКАЛЬНЫЙ АНТРАКТ

Хор

Строфа I

Музам послушный,

К звездным вздымался я высям,

Многих наук причастен,

Но ужасней Судьбы я

Силы не знаю, – средства

Нет от нее на досках,

Что покрыла для смертных

Вещая речь Орфея.

И от нее лекарства,

Фебу послушны, не крошат

Асклепиады прилежно.

Антистрофа I

Ни алтарями,

Ни в изваянье не чтима,

Жертвы она не просит.

Мне ж, царица, молю я,

Будь ты такой, как прежде.

То, что угодно Зевсу,

Через тебя ведь творится.

Ломишь железо даже

Славу, Судьба, халибов.

И сожаленье чуждо

Воле твоей холодной.

Строфа II

И тебя, о Адмет, захватила Судьба

В необорные руки свои.

Но дерзай – ведь плачем к солнцу

Ты усопшей не воротишь…

И богов сыны вкушают

Мрак могильный. Нам Алькеста

Здесь была всех жен милее.

Мы ее и в царстве мертвых

Чтим любовно. Благородней

Жен не знало ложе брака.

Антистрофа II

А могила ее не на смертную стать,

Как божественный будет алтарь…

Точно храм скитальцу будет,

Для нее с пути склоняясь,

Так иной промолвит путник:

«Умерла она за мужа,

А теперь среди блаженных

И сама богиней стала,

Дай нам счастья, Алькестида!»

Вот, Адмет, царицы слава.

Корифей

Но посмотри: как будто сын Алкмены

Сюда идет… к тебе, конечно, царь!

ИСХОД


ЯВЛЕНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Слева приходит Геракл. За ним нарядная и статная женщина, покрытая длинным покрывалом. Геракл и Адмет.

Геракл

Я не люблю, Адмет, гостя у друга,

Гнев на него в молчании копить.

Скажи мне, царь, иль я достоин не был

С тобой делить, как друг, твою печаль?

Ты от меня зачем-то скрыл, что в доме

Лежит Алькеста мертвая, сказав,

Что умерла чужая, и за пир

Заставил сесть, свершая возлиянье,

Увенчанным средь траурных палат…

Негодовать я должен бы, открывши

Обман, но зла к беде твоей, Адмет,

Не приложу. А для чего вернулся,

Узнайте все.

(Указывая на свою спутницу.)

Вот женщина – ее

Не откажись сберечь, пока обратно

Не буду я из Фракии, царя

Бистонского убийца и властитель

Его лихих коней. Избави бог,

Не ворочусь – а лучше бы вернуться,

Рабой тебе пусть остается, царь.

Больших трудов мне стоила. На играх,

Предложенных атлетам, получил

Я этот славный приз.

Сначала были

Там состязанья легкие, коней

Давали победителям, труднее

Была борьба и бой кулачный – тут

Осилившим стада быков давали.

Последний приз была жена. Не взять,

Раз случай есть, мне стыдно показалось

Такой награды дивной. Сбереги ж

Ее, Адмет, когда-нибудь потом

Сам, может быть, ты мне спасибо скажешь.

Адмет

(отстраняя рукой предложение)

И в помыслах Геракла оскорбить

Я не держал… Такой ли враг бывает?

Нет, если скрыл я смерть жены, так только

Чтоб нового страданья не принять,

Чужой очаг указывая другу.

Я не искал товарища беду

Домашнюю оплакивать.

Но эту

(указывая с некоторым страхом на женщину)

Другим отдай, пожалуйста, герой,

Которым жен сегодня хоронить

Не приходилось, между фессалийцев.

Не береди мне раны. На нее

Без слез глядеть не мог бы я… В чертоге

Несчастий мне довольно и своих…

Судьбой и так подавлен я…

И где ж бы

Я поместил ее? Так молода…

(Разглядывая рабу.)

О, молода, конечно… Что за пеплос!

Какой убор! Среди мужчин ее

Не поместишь… Да, между них вращаясь,

И чистой не остаться б ей. Ведь юных

Удержишь разве! Здесь я о тебе,

Конечно, думаю… Иль ей открыть

Покой жены? Но разве ж я дерзну

Алькестино отдать рабыне ложе?

Посыплются упреки на меня,

Пойдет молва, что, верно, изменяю

Я той, которая меня спасла…

Да и самой царицы память надо

Мне чистою среди людей хранить.

Ее ль забыть? О нет! А ты, рабыня,

Не знаю, кто ты? Но Алькесту мне

Напоминаешь. Тот же рост и стан.

О, горе мне!

(К Гераклу.)

Ради богов, скорее

С глаз уведи ее моих: того,

Кто уж убит, не убивай вторично.

Я будто тень Алькесты увидал:

Мутится ум, и слез бегут потоки,

И рана вновь открылась. Пожалей…

(Плачет.)

Корифей

Благословлять судьбу не предлагаю,

Но если бог что дал тебе – носи…

Геракл

О, если бы такую мощь имел я,

Чтоб из глубин земли на божий свет

Жену тебе, Адмет, вернуть на радость!

Адмет

Ты бы желал, я знаю. Только где ж?

Здесь, на Земле, людей не воскрешают…

Геракл

Смиряй себя и свой удел носи…

Адмет

Терпение, герой, трудней совета.

Геракл

Из слез нам, царь, не выковать судьбы.

Адмет

Конечно нет. Но их любовь рождает.

Геракл

Да, мертвого нельзя любить без слез…

Адмет

Нет слов, Геракл, обнять мою утрату.

Геракл

Ты потерял примерную жену…

Адмет

А с ней навек и радости супруга.

Геракл

Печаль твою смягчат года, Адмет:

Теперь она, конечно, в полной силе.

Адмет

Зачем года?.. Скажи короче – смерть…

Геракл

Тоски жена убавит молодая…

Адмет

Что говоришь? Молчи. Иль я женюсь?

Геракл

Не женишься? Вдоветь покинешь ложе?..

Адмет

Избранница моя не родилась…

Геракл

Что ж? Мертвую ты ублажаешь этим?

Адмет

Где б ни была, ее я должен чтить.

Геракл

Хвалю в тебе супруга, не безумца…

Адмет

Безумец, пусть. Но только не жених.

Геракл

Ты – верный друг покойной, очень верный.

Адмет

И смерть меня накажет, если я

Ей изменю, хотя она в могиле.

Пауза.

Геракл

Но в дом прими ее: будь добрый друг.

Адмет

Нет, нет, отцом тебя молю я Зевсом.

Геракл

Ты пожалеешь, царь, что отказал.

Адмет

Приняв ее, я сердцем истерзаюсь…

Геракл

Послушайся. Сам будешь рад потом.

Адмет

Увы! Зачем ты брал награду эту?

Геракл

Чтоб верный друг со мной ее делил.

Адмет

Хвалю тебя. Но удали добычу!

Геракл

Коль надобно. Но надо ли, скажи.

Адмет

Не гневайся. Я уверяю – надо.

Геракл

Упорствуя, я тоже ведь не слеп.

Адмет

Я уступлю тебе, но без желанья.

Геракл

Потом меня похвалишь: покорись.

Адмет

(слугам)

Эй! Проводить в чертоги эту гостью!

Геракл

Я бы рабам ее не поручал.

Адмет

Тогда введи ее хоть сам, пожалуй.

Геракл

(выразительно)

Тебе хочу с рук на руки отдать.

Адмет

(нетерпеливо)

Я не коснусь ее: сама пусть входит.

Геракл

Деснице я твоей ее вверял.

Адмет

Насилье, царь. Тут воли нет Адмета.

Геракл

Коснись до ней, ты только прикоснись.

Адмет

(протягивая руку)

Ну, вот моя рука. Но, право, будто

Мне голову рубить Горгоне надо.

Геракл

Взял за руку?

Адмет

Держу.

Геракл

(сдергивая покрывало)

И береги,

А Зевсова отныне числи сына

Ты благородным гостем. Погляди ж.

Что? На кого похожа? Вытри слезы.

Адмет

(после минутной паузы)

О боги… Нет… Иль это чудо? Нет…

Передо мной Алькеста. Не глумится ль

Над горьким бог какой-нибудь, скажи?

Геракл

Нет, точно здесь жена твоя, Алькеста.

Адмет

Не призрак ли ее, смотри, Геракл!

Геракл

Твой гость пока, а не Гермес с тобою.

Адмет

Не сам ли я Алькесту хоронил?

Геракл

Уверься, друг… Хоть, точно, это странно.

Адмет

Могу ль до ней коснуться и привет

К ней обратить?

Геракл

Пожалуйста, Адмет…

Чего желал, ты всем теперь владеешь.

Адмет

(обнимая неподвижную, бледную и безмолвную Алькесту)

О милые черты! О нежный стан…

Мечтал ли я, что вас опять увижу?

Геракл

Она – твоя. Богов, однако ж, бойся

Завистливых…

Адмет

О благородный сын

Великого Кронида, будь же счастлив.

Да сохранит тебя отец за то,

Что ты один и нас и дом восставил.

Но как же ты ее добился воли?

Геракл

Затеял бой я с демонским царем.

Адмет

Ты с демоном сражался смерти, точно?

Геракл

Над самою могилой оцепил

Его руками я, засаду кинув.

Адмет

Но отчего ж она молчит, скажи?

Геракл

Богам она посвящена подземным,

И, чтоб ее ты речи услыхал,

Очиститься ей надо, и три раза

Над ней должно, Адмет, смениться солнце.

Но в дом веди ее.

А сам всегда

Будь справедлив и гостя чти. Простимся.

Мне предстоит работа: для царя

Свершу ее, рожденного Сфенелом.

Адмет

Останься здесь: будь гостем дорогим.

Геракл

Нет, до другого раза. Дело ждет.

Адмет

Ну, добрый путь тебе, возврат счастливый!

Геракл уходит.

ЯВЛЕНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ,

и последнее

Без Геракла.

Адмет

Вы, граждане всех четырех концов

Фессалии, почтите хороводом

Счастливый день, и жир на алтарях

Пускай, дымясь, богам отраден будет!

Я зависти небесной не боюсь

И солнцу говорю: «Гляди – я счастлив».

(Уходит в дом с Алькестой среди радостных восклицаний.)

Последние лучи солнца.

Хор

(удаляется под мерные звуки анапестов)

Воли небесной различны явленья:

Смертный не может ее угадать.

Много проходит бесследно надежд,

Многое боги нежданно дают,

Драме ж на этом и славу поют…

Квинт Гораций Флакк

ОДЫ

КНИГА ПЕРВАЯ

1

Славный внук, Меценат, праотцев царственных,

О отрада моя, честь и прибежище!

Есть такие, кому высшее счастие

Пыль арены дает в беге увертливом

Раскаленных колес: пальма победная

Их возносит к богам, мира властителям.

Есть другие, кому любо избранником

Быть квиритов толпы, пылкой и ветреной.

Этот счастлив, когда с поля ливийского

Он собрал урожай в житницы бережно;

А того, кто привык плугом распахивать

Лишь отцовский удел, – даже и Аттала

Всем богатством, увы, в море не выманишь

Кораблем рассекать волны коварные.

А купца, если он, бури неистовой

Устрашася, начнет пылко расхваливать

Мир родимых полей, – вновь за починкою

Видим мы корабля в страхе пред бедностью.

Есть иные, кому с чашей вина сам-друг.

Любо день коротать, лежа под деревом

Земляничным, в тени ласковой зелени,

Или у родника вод заповеданных.

Многих лагерь манит, – зык перемешанный

И рогов, и трубы, и ненавистная

Матерям всем война. Зимнего холода

Не боясь, о жене нежной не думая,

Все охотник в лесу, – лань ли почуяла

Свора верных собак, сети ль кабан прорвал.

Но меня только плющ, славных отличие,

К вышним близит, меня роща прохладная,

Там, где Нимф хоровод легкий с Сатирами,

Ставит выше толпы, – только б Евтерпа лишь

В руки флейты взяла, и Полигимния

Мне наладить пришла лиру лесбийскую.

Если ж ты сопричтешь к лирным певцам меня,

Я до звезд вознесу гордую голову.

2

Вдосталь снега слал и зловещим градом

Землю бил Отец и смутил весь Город,

Ринув в кремль святой огневые стрелы

Гневной десницей.

Страх навел на все племена он, вновь бы

Грозный Пирры век не настал, смущенной

Чудом: вот Протей свое стадо гонит

К горным высотам;

Стаи рыб стоят на вершинах вязов,

Там, где был приют лишь голубкам ведом;

Вот плывут в волнах над залитым лесом

Робкие лани.

Так и нынче: прочь от брегов этрусских

Желтый Тибр, назад повернувши волны,

Шел дворец царя сокрушить и Весты

Храм заповедный,

Риму мстить грозя за печаль супруги,

Впавшей в скорбь, – хоть сам не велел Юпитер —

Волны мчал он, брег затопляя левый,

Илии предан.

Мало юных – грех то отцов – услышат

Весть, как деды их, заострив железо,

Друг на друга шли – лучше нес бы меч их

Гибель парфянам.

Звать каких богов мы должны, чтоб Рима

Гибель отвратить? Как молить богиню

Чистым девам тут, если мало внемлет

Веста молитвам?

Грех с нас жертвой смыть на кого возложит

Бог Юпитер? О Аполлон, прийди же,

Вещий бог, рамен твоих блеск прикрывши

Облаком темным.

Ты ль, Венера, к нам снизойдешь с улыбкой —

Смех и Пыл любви вкруг тебя витают:

Ты ль воззришь на нас, твой народ забытый,

Марс-прародитель?

Упоен игрой бесконечно долгой,

Любишь брани клик ты, сверканье шлемов,

Грозный марсов вид над залитым кровью

Вражеским трупом.

Ты ль, крылатый сын благодатной Майи,

Нас спасешь? Приняв человека образ,

Ты согласье дал ведь носить здесь имя

«Цезаря мститель».

В небо ты поздней возвратись, желанный;

Дольше будь меж нас: хоть злодейства наши

Гнев твой будят, ты не спеши умчаться,

Ветром стремимый,

Ввысь. И тешься здесь получать триумфы,

Зваться здесь отцом, гражданином первым.

Будь нам вождь, не дай без отмщенья грабить

Конным парфянам.

3

Пусть же правят тобой, корабль,

Мать-Киприда, лучи братьев Елены – звезд,

Ветров царь и отец – Эол,

Всех скрутив остальных, Япига лишь пустив.

Дан Вергилий тебе: твой долг

Сохранить его нам, берегу Аттики, —

Вняв мольбе, – невредимым сдать:

Вместе с ним ты спасешь часть и моей души.

Знать, из дуба иль меди грудь

Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн

Вверить грозным волнам: ему

Страх внушить не могли Африка злой порыв

В дни борьбы с Аквилоном, всход

Льющих ливни Гиад, ярости полный Нот —

Бурных Адрия вод судья:

Хочет – волны взметет, хочет – уложит вновь.

Поступь смерти страшна ль была

Для того, кто без слез чудищ морских видал.

Гребни вздувшихся грозно волн,

Скал ужасных гряды Акрокеравния?

Пользы нет, что премудрый бог

Свет на части рассек, их разобщил водой,

Раз безбожных людей ладьи

Смеют все ж проплывать вод заповедных ширь.

Дерзко рвется изведать все

Род людской и грешит, став на запретный путь:

Сын Напета дерзостный

Злой обман совершив, людям огонь принес;

После кражи огня с небес,

Вслед чахотка и с ней новых болезней полк

Вдруг на землю напал, и вот

Смерти день роковой, прежде медлительный,

Стал с тех пор ускорять свой шаг.

Высь небес испытал хитрый Дедал, надев

Крылья – дар не людей, а птиц;

Путь себе Геркулес чрез Ахеронт пробил.

Нет для смертного трудных дел:

Нас к самим небесам гонит безумье, – так,

Наших ради деяний злых,

Бог Юпитер не мог молний ослабить гнев.

4

Злая сдается зима, сменялся вешней лаской ветра;

Влекут на блоках высохшие днища;

Хлевы не радуют скот, а пахарю стал огонь не нужен;

Луга седой не убеляет иней,

И при сияньи луны Венера уж водит хороводы,

И Граций нежных среди Нимф фигуры

Такт отбивают ногой, пока еще не успел Циклопам

Вулкан, пылая, разогреть все кузни.

Надо теперь украшать нам головы свежим миртом, или

Цветам теми, что одели землю.

В роще тенистой теперь вновь надо нам принести в дар Фавну

Ягненка или козлика – на выбор.

Бледная ломится смерть одной все и тою же ногою

В лачуги бедных и в царей чертоги.

Сестий счастливый! Нам жизнь короткая возбраняет планы.

К тебе уж близки Ночь и теней царство,

Как и Плутона жилье унылое, где лишь водворишься,

Не будешь больше возглавлять пирушки,

Ни любоваться красой Ликида, что ныне восхищает

Всю юность, – вскоре ж дев зазнобой станет.

5

Кто тот юноша был, Пирра, признайся мне,

Что тебя обнимал в гроте приветливом,

Весь в цветах, раздушенный, —

Для кого не украсила

Ты и светлых кудрей? Сколько же раз потом

Веру в счастье свое будет оплакивать

И дивиться жестоким

Волнам, бурею вызванным,

Тот, кто полон тобой, кто так надеется

Вечно видеть тебя верной и любящей

И не ведает ветра

Перемен. О несчастные

Все, пред кем ты блестишь светом обманчивым!

Про меня же гласит надпись священная,

Что мной влажные ризы

Богу моря уж отданы.

6

Пусть тебя, храбреца многопобедного,

Варий славит – орел в песнях Меонии —

За дружины лихой подвиги на море

И на суше с тобой вождем.

Я ль, Агриппа, дерзну петь твои подвиги,

Гнев Ахиллэ, к врагам неумолимого,

Путь Улисса морской, хитролукавого,

И Пелоповы ужасы?

Стыд и Музы запрет, лировладычицы

Мирной, мне не велят, чуждому подвигов,

Что велик в мелочах, Цезаря славного

И тебя унижать хвалой.

Как достойно воспеть Марса в броне стальной,

Мериона, что крыт пылью троянскою,

И Тидида вождя, мощной Палладою

До богов вознесенного?

Я пою о пирах и о прелестницах,

Острый чей ноготок страшен для юношей,

Будь я страстью объят или не мучим ей,

Я – поэт легкомысленный.

7

Пусть кто хочет поет дивный Р_о_дос, иль Митилену,

Или Эфес, иль Коринф у двуморья,

Фивы, град Вакха, поет, иль поет Аполлоновы Дельфы

Славные, иль Фессалийскую Темпу.

Только заботы и есть у других, чтобы длинною песнью

Славить столицу безбрачной Паллады

И украшать чело отовсюду взятой оливой.

Кто восхвалением занят Юноны,

Конный пусть славит Аргос и с ним золотые Микены.

Мне же не так по душе терпеливый

Лакедемон и простор полей многоплодной Лариссы,

Как Албунеи чертог говорливой,

Быстрый Анио ток, и Тибурна рощи, и влажный

Берег зыбучий в садах плодовитых.

Как иногда ясный Нот гонит тучи с туманного неба

И не всегда он дожди порождает,

Так же и ты, мой Планк, и печали и тягости жизни

Нежным вином разгонять научайся,

Если владеет тобой значками блистающий лагерь,

Или Тибур приманил густотенный.

Тевкр, когда покидал Саламин и отца, как изгнанник,

Все же вином увлажнил свои кудри

И, возложивши на них венок из тополя веток,

Так обратился к друзьям огорченным:

«Нас куда бы ни мчала судьба, что родителя лучше,

В путь мы пойдем, о соратники-други, —

Где предводителем Тевкр, где боги за Тевкра, крушиться

Нечего: ведь Аполлон непреложно

Нам обещал на земле обрести Саламин неизвестный.

Вы, храбрецы, что со мною и раньше

Много горя снесли, вином отгоните заботы, —

Завтра опять в беспредельное море!»

8

Лидия, о, скажи мне,

Ради всех богов, для чего ты Сибариса губишь

Страстью своей? Зачем он

Стал чуждаться игр, не терпя пыли арены знойной,

И не гарцует больше

Он среди других молодцов, галльских коней смиряя

Прочной уздой зубчатой?

Иль зачем он стал желтых вод Тибра бояться, – точно

Яда змеи, елея

Избегать, и рук, к синякам прежде привычных, ныне

Не упражняет боем

Тот, кто ловко диск и копье раньше метал за знаки?

Что ж? Он быть спрятан хочет,

Как Фетиды сын, говорят, скрыт был под женским платьем,

Чтобы не пасть, с ликийцев

Ратями сойдясь, средь борьбы у обреченной Трои?

9

Смотри: глубоким снегом засыпанный,

Соракт белеет, и отягченные

Леса с трудом стоят, а реки

Скованы прочно морозом лютым.

Чтоб нам не зябнуть, нового топлива

В очаг подбрось и полною чашею

Черпни из амфоры сабинской

О Талиарх, нам вина постарше!

Богам оставь на волю все прочее:

Лишь захотят – и ветер бушующий

В морях спадет, и не качнутся

Ни кипарисы, ни старый ясень.

О том, что ждет нас, брось размышления,

Прими, как прибыль, день нам дарованный

Судьбой и не чуждайся, друг мой,

Ни хороводов, ни ласк любовных.

Пока далеко старость угрюмая,

И ты цветешь. Пусть ныне влекут тебя

И состязанья, и в урочный

Вечера час нежный лепет страсти;

И пусть порою слышится девичий

Предатель-смех, где милая спряталась,

И будет у тебя запястье

Или колечко любви залогом.

10

Вещий внук Атланта, Меркурий! Мудро

Ты смягчил людей первобытных нравы

Тем, что дал им речь и благой обычай

Ввел состязаний.

Вестник всех богов, я тебя прославлю

Песней. Ты творец криворогой лиры,

Мастер в шутку все своровать и спрятать,

Что бы ни вздумал.

Ты малюткой раз Аполлона стадо

Ловко скрыл, угнав. «Не отдашь коль…» – грозно

Тот стращал, – и вдруг рассмеялся: видит —

Нет и колчана.

Ты Приама вел незаметно ночью:

Выкуп ценный нес он за тело сына,

В вражий стан идя меж огней дозорных

Мимо Атридов.

В край блаженный ты беспорочных души

Вводишь; ты жезлом золотым смиряешь

Сонм бесплотный – мил и богам небесным,

Мил и подземным.

11

Не расспрашивай ты, ведать грешно, мне и тебе какой,

Левконоя, пошлют боги конец, и вавилонские

Числа ты не пытай. Лучше терпеть, что бы ни ждало нас, —

Дал Юпитер в удел много ль нам зим или последнюю,

Что в скалистых брегах ныне томит море Тирренское

Бурей. Будь же мудра, вина цеди. Долгой надежды нить

Кратким сроком урежь. Мы говорим, время ж завистное

Мчится. Пользуйся днем, меньше всего веря грядущему.

12

Мужа ты какого, героя ль, бога ль

Лирой хочешь петь или резкой флейтой,

Клио? Имя чье будет вторить всюду

Эхо шутливо?

Там, где тень дают Геликона рощи,

Там, где Пинда высь или Гем холодный,

Шли откуда вслед за певцом Орфеем

Рощи покорно?

Матерью учен, замедлял поток он

Бурных рек, ветр_о_в умерял порывы;

Шли за ним дубы по следам, внимая

Струнам певучим.

Что я смею петь до хвалы обычной

Всех Отцу? Людей и богов делами

Правит он во все времена, землею,

Морем и небом.

Выше, чем он сам, ничего нет в мире,

И ничто ему не равно по славе.

Ближе всех к нему занимает место

Дева Паллада,

Что смела в боях. Не пройду молчаньем

Вас: о Вакх! о ты, что зверям враждебна,

Дева! ты, о Феб, что внушаешь страх всем

Меткой стрелою!

В честь Алкида я буду петь и Леды —

Близнецов: один был кулачным боем

Славен, тот – ездой на конях. Блеснут лишь

Путникам оба,

Вод поток со скал, торопясь, стекает,

Ветры стихнут вдруг, разбегутся тучи,

Горы грозных волн – то богов веленье —

В море спадают.

Ромула ль затем, времена ли мира

В царство Нумы петь мне, не знаю, Приска ль

Гордые пучки, иль конец Катона,

Славы достойный.

Регула равн_о_ я и Скавров вспомню;

Павла, что лишил себя жизни, видя

Вражьих сил успех; как Фабриций чист был,

Вспомню я с Музой.

Как служить войне и косматый Курий

Должен был, равно и Камилл, суровой

Бедностью тесним и именьем скудным,

Дедов наследством.

Словно древа ствол у Марцеллов слава

С каждым днем растет, и средь них сверкает

Юлиев звезда, как в светилах меньших

Месяц сияет.

О отец и страж ты людского рода,

Сын Сатурна! Рок поручил охрану

Цезаря тебе: пусть вторым он правит,

Царствуй ты первым.

Все равно, триумф заслужив, кого он

В Рим введет: парфян ли смиренных, Лаций

Мнивших взять, вождей ли индийцев, серов

С края Востока, —

Пусть на радость всем он землею правит,

Ты ж Олимп тряси колесницей грозной,

Стрелы молний шли нечестивым рощам

Гневной десницей.

13

Как похвалишь ты, Лидия,

Розоватый ли цвет шеи у Т_е_лефа,

Руки ль белые Телефа, —

Желчью печень моя переполняется.

И тогда не владею я

Ни умом ни лицом: слезы украдкою

По щекам моим катятся,

Выдавая огонь, сердце сжигающий.

Я сгораю, когда тебе

Буйный хмель запятнал плечи прекрасные,

Или пламенный юноша

Зубом запечатлел след на губе твоей.

Не надейся любезною

Быть надолго тому, кто так неистово

Милый ротик уродует,

У Венеры самой нектар отведавший.

Те лишь много крат счастливы,

Кто связался навек прочными узами:

Им, не слушая жалобы,

Не изменит любовь раньше, чем смерть придет.

14

О корабль, отнесут в море опять тебя

Волны. Что ты? Постой! Якорь брось в гавани!

Неужель ты не видишь,

Что твой борт потерял уже

Весла, – бурей твоя мачта надломлена, —

Снасти жутко трещат, – скрепы все сорваны,

И едва уже днище

Может выдержать властную

Силу волн? У тебя нет уж ни паруса

Ни богов на корме, в бедах прибежища.

Хоть сосною понтийской —

Леса знатного дочерью —

Ты, как матерью, горд, – род ни причем уж твой:

На твой борт расписной можно ль надеяться

Моряку? Ведь ты будешь

Только ветра игралищем.

О недавний предмет помысла горького,

Пробудивший теперь чувства сыновние,

Не пускайся ты в море,

Что шумит меж Цикладами!

15

Хитрый в Трою когда на корабле пастух

Вез Елену с собой гостеприимную, —

Вверг в бездействие вдруг ветры Нерей, чтоб мог

Злые судьбы ему вещать:

«В дом родной при дурных знаменьях ты везешь

Ту, кого возвратить требует много войск

Греков, давших обет брак уничтожить твой

Вместе с царством Приама всем.

Сколько пота, увы, людям, коням грозит!

Роду Дардана ты сколько смертей везешь!

Вот Паллада уже шлем, колесницу, щит —

Все готовит в жестокий бой.

Пусть Венеры самой гордый защитой ты

Чешешь кудри свои, женам чаруешь слух

Песней, чуждой войне, нежной кифарой, – все

Тщетно. Тщетно от острых стрел,

Копий тяжких и всех брани тревог бежать

Мнишь ты в спальне; Аякс быстрый найдет тебя.

Пусть хоть поздно, увы, все ж, любодей, узнай:

Будут кудри твои в пыли.

Гибель роду троян – видишь ли ты – несут

Сын Лаэрта – Улисс, Нестро – Пилосский царь.

Здесь бежит за тобой Тевкр саламинец, там —

Сфенел, с битвой знаком: коней

Мастер он укрощать, он коневод лихой:

Их ничто не страшит. Вот Мерион – стрелок,

Вот, храбрейший отца, страстно Тидид, ярясь

Жаждет – грозный – найти тебя.

Ты же, словно олень, волка завидя вдруг

В дальнем луга краю, мчится, траву забыв —

Так и ты побежишь, трус, запыхавшийся,

Хоть не то обещал ты ей.

Пусть отсрочит конец Трои и жен ее

Гнев Ахилла и флот, битвы с врагом прервав, —

Все ж, когда протечет ряд неизбежных зим,

Греки град Илион сожгут».

16

О дочь, красою мать превзошедшая,

Сама придумай казнь надлежащую

Моим, злословья полным, ямбам

В волнах морских иль в огне, – где хочешь!

Ни Диндимена в древнем святилище,

Ни Феб, ни Либер не потрясают так

Души жрецов, ни Корибанты

Так не грохочут гремящей медью,

Как духи Гнева, коим не страшны ведь

Ни меч германца, ни грозный вал морской,

Ни ярый пламень, ни Юпитер,

С грохотом страшным разящий с неба.

Ведь Прометею, чтоб людей создать,

Пришлось сбирать все свойства частицами

И, по преданью, в наши недра

Злобы прилить и безумья львиных.

Лишь духи Гнева лютую вызвали

Судьбу Фиеста. Гнев был причиною,

Что города бесследно гибли,

После того как на месте стен их

Надменный недруг землю распахивал.

Уйми же гнев свой! В дни моей юности

Ведь и меня лишь пыл сердечный

В злобе толкнул написать поспешно

Те ямбы. Ныне горечь прошедшего

Стремлюсь сменить я дружбой и кротостью.

Мою вину мне в новых песнях

Дай искупить и верни мне душу!

17

Проворный Фавн привык свой Ликей менять

На мой Лукретил дивный и отводить от коз

Жар жгучий летнего полудня,

Или же ветер, дождем грозящий.

Сойдя с дороги, самки пахучего

Козла по лесу бродят бестрепетно,

Ища то тмин, то земляничник,

И не боясь ни змеи зеленой,

Ни злобы волка, коз похитителя,

Лишь, Тиндарида, нежной свирели звук

Долины огласит и горы

Устики с их некрутым подъемом.

Храним богами я, – моя набожность

И песнь им любы! – Здесь в изобилии

Прольются на тебя из рога

Щедрого сельских даров богатства.

В долине тихой здесь от жары уйдешь

И песню мне споешь на тесский лад

Про Пенелопу и Цирцею,

Что по Улиссу тоской томились.

В тени и в мире будешь лесбийское

Вино здесь пить: здесь с Марсом Семелы сын

Не заведет бранчивой ссоры;

Здесь перед Киром дрожать не будешь,

Боясь, чтоб дерзкий, в ревности, слабую

Тебя не тронул дланью несдержанной

И не сорвал с кудрей плетенья

Иль неповинных ни в чем покровов.

18

Вар, дерев никаких ты не сажай раньше священных лоз

В рыхлой почве, вблизи Тибура рощ, подле стен Катила;

Трудным делает Вакх тем, кто не пьет, жизненный путь; нельзя

Едких сердца тревог прочь отогнать, кроме вина, ничем.

Кто же службу в войсках станет, хмельной, иль свою бедность клясть?

Кто не славит тебя, Вакха-отца, сладкой Венеры чар?

Пусть никто не прейдет меры в питье: Либер блюдет предел.

Бой кентавров возник после вина с родом лапифов, – вот

Пьяным лучший урок; Вакх, не щадя, диким фрайкийцам мстит:

То, что можно свершать, то, что нельзя, узкой межой они

Делят, жадные пить. Я же тебя, бог, не дерзну пытать

Против воли твоей; таинств твоих, скрытых от всех плющом,

Я толпе не предам. Радостный бог! Грозных тимпанов звон,

Рог фригийский сдержи, – с ними идут рядом: Любовь к себе

И Тщеславье с пустой, поднятой вверх, меру презрев, главой,

И Болтливость, кому вверенных тайн, словно стеклу, не скрыть.

19

Мать страстей беспощадная,

Дионис молодой, с резвою Вольностью,

Душу вы повелели мне

Вновь доверить любви, было забытой мной.

Восхищен я Гликерою,

Что сияет светлей мрамора Пароса,

Восхищен и задором я

И опасной для глаз прелестью личика.

И бессилен пред натиском

Я Венеры: она с Кипром рассталася;

Про парфян ли, про скифов ли, —

Все, что чуждо любви, петь возбраняет мне.

Так подайте ж, прислужники,

Дерна мне, и ветвей свежих, и ладана,

И вина с чашей жертвенной;

Да богиня грядет, жертвой смиренная!

20

Будешь у меня ты вино простое

Пить из скромных чаш. Но его ведь сам я,

В амфору налив, засмолил в тот день, как

Рукоплескали

Дружно все тебе, лишь в театр вошел ты,

Всадник Меценат дорогой, и, вторя,

Разносил хвалу вдоль реки родимой

Холм Ватикана.

Ц_е_куба вино пей себе ты дома

И каленских лоз дорогую влагу, —

У меня ж фалерн, как и Формий лозы,

Чаш не наполнят.

21

Пой Диане хвалу, нежный хор девичий,

Вы же пойте хвалу Кинфию, юноши,

И Латоне, любезной

Зевсу, богу всевышнему!

Славьте, девы, ее, в реки влюбленную,

Как и в сени лесов хладного Алгида,

Бора на Эриманфе,

В кудри Крага зеленого.

Вы же, юноши, все славьте Темпейский дол,

Аполлону родной Делос и светлого

Бога, рамо чье лирой

И колчаном украшено.

Пусть он, жаркой мольбой вашею тронутый,

Горе войн отвратит с мором и голодом

От народа, направив

Их на персов с британцами!

22

Кто душою чист и незлобен в жизни,

Не нужны тому ни копье злых мавров,

Ни упругий лук, ни колчан с запасом

Стрел ядовитых,

Будет ли лежать его путь по знойным

Африки пескам, иль в глуши Кавказа,

Иль в стране чудес, где прибрежье лижут

Волны Гидаспа.

Так, когда брожу я в лесу Сабинском

Без забот, с одной только песней к милой

Палате моей, – с безоружным встречи

Волк избегает.

Равного ж ему не кормили зверя

Давний леса, не рождала даже

И пустыня та, что всех львов питает

Грудью сухою.

Брось меня в страну, где весны дыханье

Не способно жизнь возрождать деревьев,

В тот бесплодный край, что Юпитер гневно

Кроет туманом;

Брось меня туда, где бег солнца близкий

Знойностью лучей обезлюдил землю, —

Лалаги моей разлюблю ль я голос

Или улыбку?

23

Ты бежишь от меня, Хлоя, как юная

Лань, которая мать в г_о_рах утратила

И напрасно страшится

Леса легкого лепета.

Лист взметется ль сухой вешним дыханием,

Шелохнет ли слегка быстрый бег ящериц

Веточку ежевики, —

Вся она уже в трепете.

Ведь не тигр я, не лев, страшный сын Ливии,

Чтоб тебя растерзать, хищно набросившись.

Брось за матерью бегать:

Зреешь ты для супружества!

24

Можно ль меру иль стыд в чувстве знать горестном

При утрате такой? Скорбный напев в меня,

Мельпомена, вдохни, – ты, кому дал Отец

Звонкий голос с кифарою!

Так! Ужели ж навек обнял Квинтилия

Сон? Найдут ли ему в доблестях равного

Правосудья сестра – Честь неподкупная,

Совесть, Правда открытая?

Многим добрым сердцам смерть его горестна,

Но, Вергилий, тебе всех она горестней.

У богов ты, увы, с верой не вымолишь

Друга, что ты доверил им!

И хотя бы умел лучше Орфея ты

Сладкозвучной струной лес привораживать,

Оживишь ли черты лика бескровного,

Раз Меркурий, не знающий

Снисхожденья к мольбам, страшным жезлом своим

Уж коснулся его, чтоб приобщить к теням?

Тяжко! Но перенесть легче с покорностью

То, что нам изменить нельзя.

25

Реже по ночам в запертые ставни

Раздается стук молодежи дерзкой,

Чтоб прервать твой сон, и покой свой любит

Дверь на пороге,

Что она легко покидала прежде.

Стала слышать ты реже все и реже:

«Сна лишен тобой я, – ужель спокоен,

Лидия, сон твой?»

Увядая, ты по лихим повесам

В свой черед всплакнешь в уголке безлюдном

Под напев ветров, что ярятся пуще

Под новолунье;

И в тот час, когда любострастья пламень,

Что в обычный срок кобылицу бесит,

Распалит тебя, ты возропщешь, плача,

В горьком сознаньи,

Что и плющ и мирт лишь в красе зеленой

Ценит молодежь, предавая воле

Спутника зимы – ледяного ветра

Листья сухие.

26

Любимец Муз, я грусть и волнения

Отдам развеять ветрам стремительным

В Эгейском море. Безучастен

Стал я к тому, кто в стране полночной

Грозит другому, и Тиридата чт_о_

Страшит. О Муза, сердцу любезная!

Ключей ты любишь свежесть; свей же,

Свей же для Ламия цвет весенний

В венок душистый. Чт_о_ без тебя моя

Хвала? Достоин быть он прославленным

Тобой и сестрами твоими

Плектром лесбийским на струнах новых.

27

Пускать в ход кубки, что для веселия

Даны, – позорно! Нравы фракийские

Оставьте, и держите Вакха

Скромного дальше от ссор кровавых.

К вину, к лампадам, право, совсем нейдет

Кинжал мидийский. Вы, собутыльники,

Умерьте крик и гам безбожный

И возлежите, склонясь на локоть…

Я должен с вами крепость фалернского

Отведать вместе? Пусть не скрывает брат

Мегиллы Опунтийской, кто же

Ранил стрелою его, счастливца!

Охоты нет? Иначе не буду пить!

Любовь какая б ни увлекла тебя,

Палит она огнем не стыдным, —

Лишь в благородной любви ты грешен!

Что б ни таил, шепни-ка мне на ухо, —

Тебя не выдам. О злополучный мой,

Какою ты крушим Харибдой, —

Пламени лучшего ты достоин!

Какой ведун иль ведьма Фессалии

Тебя изымет зельями? Бог какой?

Триликой сжатого Химерой,

Вряд ли тебя и Пегас исторгнет!

28

Моря, земли и песков измеритель несчетных, Архита,

Скудные ныне тебя покрывают

Горсти ничтожного праха у брега Матинского мыса,

Пользы тебе никакой не приносит

То, что эфира обитель исследовал ты и все небо

Мыслью об_е_гал, на смерть обреченный.

Пал и Пелопа отец, хоть и был сотрапезник бессмертных,

Умер Тифон, к небесам вознесенный,

Умер Минос, посвященный Юпитером в тайны; владеет

Орк Пантоидом, вернувшимся в Тартар,

Хоть доказал он щитом, снятым в Герином храме, что жил он

В пору Троянской войны, утверждая,

Будто лишь кожа да жилы подвластны безжалостной смерти.

Сам же он был знатоком не последним

Истин, сокрытых в природе, по-твоему. Но по дороге

К Ночи уходим мы все и к могиле.

Фурии многих дают на потеху свирепому Марсу,

Губит пловцов ненасытное море,

Старых и юных гробы теснятся везде: Прозерпина

Злая ничьей головы не минует.

Так и меня потопил в Иллирийских волнах буреносный

Нот, Ориона сходящего спутник.

О мореплаватель, ты мне песку хоть летучею гордостью

Кости прикрой и главу, не скупися:

Я ведь могилы лишен. За это пускай все угрозы

Евр от Гесперии волн направляет

К рощам Венуэйи, ты ж невредим оставайся: награды

Пусть на тебя справедливый Юпитер

Щедро прольет и Нептун, святыни Тарента хранитель.

Грех совершить ни во что ты не ставишь?

Может ведь это и детям твоим повредить неповинным,

Суд по заслугам с возмездием строгим

Ждет и тебя: не пребудут мольбы мои без отмщенья,

Жертвы тебя не спасут никакие.

Пусть ты спешишь, – не долга ведь задержка: три горсти

Брось на могилу мою, – и в дорогу!

29

Мой Икций, ты ль счастливой Аравии

Сокровищ жаждешь, страшной войной грозишь

Царям непокоренной Савы,

Цепи куешь для ужасных мидян?

Какая дева иноплеменница,

Когда в бою падет ее суженый,

Тебе послужит? Что за отрок

Чашником будет твоим, кудрявым,

Из свиты царской, стрелы привыкнувший

Метать из лука _о_тчего? Можно ли

Сказать, что Тибр не возвратится,

Что не встечет вспять река на горы,

Коль ты, скупивший книги Панетия

И вместе с ними мудрость Сократову,

Нам посулив благое, хочешь

Их обменять на испанский панцирь?

30

Кипр любезный свой ты покинь и, внемля

В ладана волнах тихий зов Гликеры,

В дом ее явись, о Венера, Книда,

Пафа царица!

Пусть с тобой спешат и твой мальчик пылкий,

Грации в своих вольных тканях, Нимфы.

Без тебя тоской повитая Геба,

С ней и Меркурий.

31

Что просит в новом храме поэт себе

У Аполлона? И с возлиянием

О чем он молит? Не богатых

Просит он нив средь полей Сардинских,

Не стад обильных в жаркой Калабрии,

Не злата с костью белой из Индии,

Не тех угодий, что спокойным

Током живит молчаливый Лирис.

Пускай снимают гроздья каленские,

Кому Фортуна их предоставила;

Пусть пьет купец хоть золотыми

Чашами вина – свою наживу —

Богов любимец, ибо не раз в году

Простор он видит вод Атлантических

Без наказанья. Мне ж оливки,

Мне лишь цикорий, да мальвы – пища.

Так дай прожить мне тем, что имею я,

О сын Латоны! Дай мне, молю тебя,

Здоровья и с рассудком здравым

Светлую старость в союзе с лирой.

32

Лира! Нас зовут. Коль в тени мы пели

В час досуга песнь, что прожить достойна

Год иль больше лет, – то сложи теперь мне

Римскую песню.

Первым внял тебе гражданин лесбосский;

Был хотя свиреп на войне он, все же

Меж боев, корабль после бурь причалив

К берегу сырому,

Вакха, Муз он пел и Венеру с сыном,

Чт_о_ повсюду с ней неразлучен, Лика

Черных блеск очей воспевал, красавца,

Черные кудри.

Феба слава ты, на пирах Юпитер

Рад тебе внимать, от трудов ты сладкий

Отдых всем даешь, я к тебе взываю

Благоговейно!

33

Альбий, ты не тужи, в сердце злопамятно

Грех Гликеры нося, в грустных элегиях

Не пеняй, что она младшего возрастом

Предпочла тебе ветрено.

Ликорида, чей лоб сужен изысканно

К Киру страстью горит; Кир же Фолоею

Увлечен; но скорей, впрямь сочетаются,

Козы с волчьим отродием,

Чем Фолоя впадет в любодеяние.

Так Венере самой, видно, уж нравится,

Зло шутя, сопрягать тех, что не сходствуют

Ни душою ни внешностью.

Вот и мне довелось быть, когда лучшая

Улыбалась любовь, скованным с Мирталой,

Что бурливей была моря вдоль выступов

И изгибов Калабрии.

34

Богов поклонник редкий и ветренный,

Хотя безумной мудрости следуя,

Блуждаю, ныне вспять направить

Я принужден свой челнок и прежних

Путей держаться. Ибо Диеспитер,

Обычно тучи молнией режущий,

По небу чистому внезапно

Коней промчал с грохотаньем тяжким,

Что потрясает землю недвижную

И зыби рек, и Стикс, и ужасные

Врата Тенара, и Атланта

Крайний предел. Только бог сей властен

Высоким сделать низкое, славного

Низринуть сразу, выявив скрытое:

Судьба венец с тебя срывает,

Чтобы, ликуя, венчать другого.

35

Богиня! Ты, что царствуешь в Антии!

Ты властна смертных с низшей ступени ввысь

Вознесть, и гордые триумфы

В плач обратить похоронный можешь.

К тебе взывает, слезной мольбой томя,

Крестьянин бедный; вод госпожу, тебя

Зовет и тот, кто кораблями

Бурное море дразнить дерзает.

И дак свирепый, скифы, бродя в степях,

Тебя страшатся. Грады, народы все,

Суровый Лаций, властелинов

Матери, грозный тиран в порфире —

Трепещут, как бы дерзкой стопою ты

Их власть не свергла; как бы толпа, сойдясь,

«К оружью!» не звала, «к оружью!»

Медлящих граждан, чтоб власть низвергнуть.

И Неизбежность ходит с тобой везде,

В руке железной гвозди всегда неся,

Свинец расплавленный и клинья,

Скобы кривые – для глыб скрепленья.

Тебя Надежда, редкая Верность чтит,

Но, в белой ткани, вслед за тобой нейдет

В тот час, как в гневе ты оставишь

Взысканных домы, облекшись в траур.

Но, руша верность, с блудной женою чернь

Отходит прочь; и все разбегутся врозь

Друзья, допив вино с осадком:

Друга ярмо разделять не склонны.

Храни ж, богиня, Цезаря! – В бриттов край

Пойдет он дальний; юношей свежий рой

Храни, чтоб рос он, страх внушая

Красному морю, всему Востоку.

Увы! Нам стыдно ран и убийств своих

Граждан! Жестокий род, от каких мы дел

Ушли? Чего не запятнали

Мы, нечестивцы? Чего руками,

Богов страшася, юность не тронула?

Дала пощаду чьим алтарям?.. О пусть

Ты вновь мечи перековала б

Против арабов и скифов диких!

36

Фимиамом и струнами

И закланьем тельца, жертвою должною,

Ублажим мы богов за то,

Что Нумиду они к нам из Испании

Невредимым доставили.

Всех лобзая друзей, больше чем Ламия

Никого не лобзает он,

Помня, что при одном дядьке взросли они,

Вместе в тогу оделися.

Ныне белой чертой день сей отметим мы!

Пусть амфоры чредой идут,

Пляшут ноги пускай, словно у салиев.

Пусть в фракийском питье наш Басе

Дамалиде не сдаст, жадной до выпивки;

Пир украсят пусть груды роз,

Плющ живучий и с ним лилия бледная.

Все стремить взоры томные

К Дамалиде начнут, но Дамалида лишь

К полюбовнику новому

Будет жаться тесней, чем неотвязный плющ.

37

Нам пить пора, пора нам свободною

Стопою в землю бить, сотрапезники,

Пора для пышных яств салийских

Ложа богов разубрать богаче.

Грехом доселе было цекубское

Из погребов нам черпать, из дедовских,

Пока царица Капитолий

Мнила в безумье своем разрушить,

Грозя с толпой уродливых евнухов

Державе нашей смертью позорною.

Не зная для надежд предела,

Счастьем она опьянялась сладким.

Но спал задор, – всего лишь один корабль

Ушел огня, и ум, затуманенный

Вином у ней мареотийским,

В ужас неложный повергнул Цезарь,

За ней, бегущей вспять от Италии,

Гонясь на веслах… Как за голубкою

Несется коршун, иль за зайцем

Ловчий проворный по ниве снежной,

Так мчался Цезарь вслед за чудовищем,

Чтоб цепь накинуть. Но, хоть и женщина,

Меча она не убоялась,

Чуждых краев не искала с флотом, —

Нет, умереть желая царицею,

На павший дом взглянула с улыбкою

И злобных змей к груди прижала,

Чтобы всем телом впитать отраву:

Она решилась твердо на смерть идти

Из страха, что царицей развенчанной

Ее позорно для триумфа

Гордого вражья умчит либурна.

38

Персов роскошь мне ненавистна, мальчик,

Не люблю венков, заплетенных лыком.

Перестань отыскивать, где осталась

Поздняя роза.

Мирт простой ни с чем не сплетай прилежно,

Я прошу. Тебе он идет, прислужник,

Также мне пристал он, когда под сенью

Пью виноградной.

КНИГА ВТОРАЯ

1

Времен Метелла распри гражданские,

Причина войн, их ход, преступления,

Игра судьбы, вождей союзы,

Страшные гражданам, и оружье,

Неотомщенной кровью залитое, —

Об этом ныне с полной отвагою

Ты пишешь, по огню ступая,

Что под золою обманно тлеет.

Пусть не надолго мрачной трагедии

Примолкнет Муза, – лишь обработаешь

Дела людей, займись вновь делом

Важным, надевши котурн Кекропа, —

О Поллион, ты – щит обвиняемых,

При совещаньи – помощь для курии,

Тебя триумфом далматинским

Увековечил венок лавровый…

Слух оглушен рогов грозным ропотом,

Уже я слышу труб рокотание,

Уже доспехов блеск пугает

Всадников строй и коней ретивых.

Уже я слышу глас ободряющий

Вождей, покрытых пылью почетною,

И весть, что мир склонился долу,

Кроме упорной души Катона.

Кто из богов с Юноной был афрам друг

И, не отметив, в бессильи покинул их,

Тот победителей потомство

Ныне Югурте приносит в жертву.

Какое поле, кровью латинскою

Насытясь, нам не кажет могилами

Безбожность битв и гром паденья

Царства Гесперии, слышный персам?

Какой поток, пучина – не ведают

О мрачной брани? Море Давнийское

Разня какая не багрила?

Где не лилась наша кровь ручьями?

Но, чтоб, расставшись с песнью шутливою,

Не затянуть нам плача Кеосского,

Срывай, о Муза, легким плектром

В гроте Дионы иные звуки.

2

Крисп Саллюстий, «враг подлого металла,

Коль не блещет он в блеске умной траты»,

Пользы в деньгах нет, коли они зарыты

В землю скупцами.

Будет Прокулей жить в веках грядущих,

Нежного отца заменив для братьев,

Вознесет его на нетленных крыльях

Вечная слава.

Алчность обуздав, будешь ты скорее

На земле царем, чем к далеким Гадам

Ливию придав и рабами сделав

Два Карфагена.

Жажде волю дав, все растет водянка,

Теша блажь свою, коль болезни сущность

Не оставит жил и с ней вместе недуг

Бледного тела.

Пусть сидит Фраат на престоле Кира!

Отучая чернь от понятий ложных

И с ней врозь идя, не узрит счастливца

В нем Добродетель.

Ведь она и власть, и венец надежный,

И победный лавр лишь тому дарует, —

Кто бы ни был он, – кто глядит на злато

Взором бесстрастным.

3

Хранить старайся духа спокойствие

Во дни напасти; в дни же счастливые

Не опьяняйся ликованьем,

Смерти подвластный, как все мы, Деллий.

Печально ль жизни будет течение,

Иль часто будешь ты услаждать себя

Вином Фалерна лучшей метки,

Праздник на мягкой траве встречая.

Не для того ли тень сочетается

Сосны огромной с тополя белого

Отрадной тенью, не к тому ли

Резвой струею ручей играет,

Чтобы сюда ты вина подать велел,

Бальзам и розы, кратко цветущие,

Пока судьба, года, и Парок

Темная нить еще срок дают нам.

Ведь ты оставишь эти угодия,

Что Тибр волнами моет янтарными,

И дом с поместьем, и богатством

Всем завладеет твоим наследник.

Не все ль равно, ты Инаха ль древнего

Богатый отпрыск, рода ли низкого,

Влачащий дни под чистым небом, —

Ты беспощадного жертва Орка.

Мы все гонимы в царство подземное.

Вертится урна: рано ли, поздно ли —

Наш жребий выпадет, и вот он —

В вечность изгнанья челнок пред нами.

4

Ксантий, не стыдись, полюбив служанку!

Вспомни, что раба Брисеида также

Белизной своей покорила снежной

Гордость Ахилла.

Также и Аякс, Теламона отпрыск,

Пленной был склонен красотой Текмессы;

Вспыхнул и Атрид посреди триумфа

К деве плененной

Вслед за тем, как вождь фессалийцев славный

Разгромил врагов, и как смерть героя

Гектора дала утомленным грекам

Легче взять Трою.

Может быть, тебя осчастливит знатный

Род Филлиды вдруг; может быть, затмила

Царскую в ней кровь лишь судьбы немилость, —

Кто это знает?

Не могла бы быть, из презренной черни

Взятая, такой бескорыстной, верной,

Если бы была рождена Филлида

Матерью низкой.

Рук ее, лица, как и ног точеных

Красоту хвалю я без задней мысли;

Подозренья брось: ведь уже пошел мне

Пятый десяток!

5

Она покуда шеей покорною

Ярмо не в силах вынести тесное,

В труде равняясь паре, или

Тяжесть быка, что взъярен любовью.

Ее мечты – средь луга зеленого,

Где телке любо влагой проточною

Умерить зной или резвиться

В стаде телят в ивняке росистом.

К незрелым гроздьям брось вожделение:

Придет пора, и ягоды бледные

Лозы окрасит в цвет пурпурный

Пестрая осень в черед обычный.

Свое получишь: время жестокое

Бежит, и ей те годы придаст оно,

Что у тебя отнимет: скоро

Лалага будет искать супруга

И всех затмит; за робкой Фолоею

Хлориду даже, что ярче месяца

Сияет белыми плечами,

Споря красою с книдийцем Гигом,

Который, если он замешается

В девичий круг, то длинными кудрями

И ликом женственным обманет

Даже того, кто пытлив и зорок.

6

Ты готов со мной в Гады плыть, Септимий,

И к кантабрам плыть, непривычным к игу,

И в край диких Сирт где клокочут глухо

Маврские волны.

Лучше пусть меня приютит под старость

Тибур, что воздвиг гражданин Аргосский, —

Отдохну я там от тревог военных

Суши и моря.

Если ж злые в том мне откажут Парки,

Я пойду в тот край, для овец отрадный,

Где шумит Галез, где когда-то было

Царство Фаланта.

Этот уголок мне давно по сердцу,

Мед не хуже там, чем с Гиметтских склонов,

И оливы плод без труда поспорить

Может с венафрским.

Там весна долга, там дает Юпитер

Смену теплых зим, и Авлон, что Вакху

Плодоносцу люб, зависти не знает

К лозам Фалерна.

Тот блаженный край и его стремнины

Ждут меня с тобой, там слезою должной

Ты почтишь, скорбя, раскаленный пепел

Друга-поэта.

7

Помпей, со мной под Брута водительством

Не раз в глаза глядевший опасности,

Кто возвратил тебя квиритом

Небу Италии, отчим Ларам?

Мой друг любимый, часто с тобой вдвоем

Я сокращал день скучный пирушкою,

Чело венком увив, на кудри

Блеск наведя аравийским мирром.

С тобой Филиппы, бегство поспешное

Я вынес, кинув щит не по-ратному,

Когда, утратив доблесть, долу

Грозный позорно склонился воин.

Меня Меркурий быстро сквозь строй врагов

Провел, окутав тучей дрожащего,

Тебя ж волна вновь в бой втянула,

В жертву отдав разъяренным хлябям.

Ты, по обету, пиром Юпитера

Теперь почти – и, службой измученный,

Под лавром протянись и кубков

Ты не щади, для тебя готовых.

Наполни чашу скорбь отгоняющим

Массикским, миро лей из уемистых

Сосудов… Кто теперь из мирта

И сельдерея венок сготовит?

Кого Венера пира хозяином

Из нас назначит? Словно эдонянин,

Беситься буду, – друг вернулся,

Сладко мне с ним за вином забыться!

8

Если б как-нибудь за измену клятвам

Пострадать тебе привелось, Барина,

Почернел бы зуб у тебя, иль ноготь

Стал бы корявым.

Я поверить мог бы тебе, но только

Поклянешься ты и обманешь, тотчас

Ты пышней цветешь и с ума сводишь

Юношей т_о_лпы.

Материнский прах ничего не стоит

10 Обмануть тебе и ночное небо,

И безмолвье звезд, и богов лишенных

Смерти холодной.

Это все смежно для Венеры, Нимфы

С ней смеются тут, да и сам жестокий

Купидон, точа на бруске кровавом

Жгучие стрелы.

А тебе меж тем поколенье юных

Вновь растет рабов, и не могут бросить

Толпы старых дом госпожи безбожной,

20 Хоть и страдают.

В страхе мать дрожит пред тобой за сына

И старик скупой; молодые жены

За мужей своих пред твоим трепещут

Жадным дыханьем.

9

Не вечно дождь на жнивы колючие

Из низких льется туч, и до Каспия

Колышут бури гладь морскую,

Как и не вечно, – не каждый месяц, —

Друг Валгий, верь мне, – в дальней Армении

Недвижен лед иль рощи дубовые

Гаргана стонут от Борея,

Ясени ж наши листву теряют.

Лишь ты один о Мисте утраченном

Все горько стонешь, с памятью милою

Не расставаясь на восходе

Веспера ни на его закате.

Не все же годы Нестор оплакивал

Смерть Антилоха, сына любимого;

Не вечно слезы лили сестры

Или родители по Троиле.

Уйми же слезы, брось свои жалобы!

Не лучше ль спеть про новые Августа

Трофеи славные, поведав

О неприступных Нифата высях

И о реке, что в Мидии вольною

Не будет больше, вместе с подвластными

Отныне Риму племенами,

И о лишенных простора скифах.

10

Будешь жить ладней, не стремясь, Лициний,

Часто в даль морей и не жмяся робко,

Из боязни бурь, к берегам неровным

И ненадежным.

Тот, кто золотой середине верен,

Мудро избежит и убогой кровли,

И того, в других чт_о_ питает зависть, —

Дивных чертогов.

Чаще треплет вихрь великаны-сосны,

Тяжелей обвал всех высоких башен,

И громады гор привлекают чаще

Молний удары.

И в беде большой, ко всему готовый,

Жив надеждой, но средь удач опаслив;

Зиму лютую, приведя, сживает

Тот же Юпитер.

Плохо пусть сейчас, – ведь не все ж так будет:

Наступает миг – Аполлон кифарой

Музы будит сон: не всегда одним он

Занят все луком!

Силен духом будь, не клонись в напасти,

А когда во-всю дует ветер попутный,

Мудро сократи, подобрав немного,

Вздувшийся парус.

11

О том, что мыслит храбрый кантабр и скиф,

От нас пучиной Адрия, Квинт Гирпин,

Отъединенный, ты не думай

И не волнуйся о нуждах жизни,

Довольный малым… Юность нарядная

С красою вместе быстро уносится,

И старость высохшая гонит

Резвость любви, как и сон беспечный.

В цветах весенних вечной нет прелести;

Сияет разно лик луны пламенный.

Зачем же душу ты терзаешь

Думой, что ей не под силу будет?

Пока есть силы, здесь вот под пинией

Иль под чинарой стройной прилечь бы нам

В венках из роз душистых, нардом

Тело свое умастив сирийским,

И пить! Ведь Эввий думы гнетущие

Рассеет быстро. Отрок, проворнее

Фалерна огненную влагу

Ты обуздай ключевой водою!

А ты из дома, что в стороне стоит,

Красотку Лиду вызови, – пусть она

Спешит к нам с лирой, косы наспех

В узел связав на манер лаконский.

12

К мягким лирным ладам не приспособишь ты

Долголетней войны с дикой Нуманцией,

Ганнибалову ярь, море Сицилии,

От крови пунов алое;

Злых лапифов толпу, Г_и_лея буйного

И Земли сыновей, дланью Геракловой

Укрощенных, – от них светлый Сатурна дом,

Трепеща, ждал погибели.

Лучше ты, Меценат, речью обычною

Сказ о войнах веди Цезаря Августа

И о том, как, склонив выю, по городу

Шли цари, раньше грозные.

Я ж – так Муза велит – песни Ликимнии

Восхвалю, сладость их, блеск ее ясных глаз,

И про сердце скажу, что страсть ответная

Жжет его, тебе верное.

Ей к лицу выступать в танцах; веселые

Разговоры вести; в пляске, в Дианин день

В храме, полном людей, руки протягивать

К девам, пышно разряженным.

Мог ли б ты обменять кудри Ликимнии

На сокровища все Ахеменидовы,

На Мигдона казну, в Фригии славную,

Иль на злато арабское,

В миг, как шею она страстным лобзаниям

Отдает, иль тебя, в шутку упорствуя,

Отстранит, чтоб силком ты поцелуй сорвал —

Или чтобы самой сорвать?

13

Кто в день тяжелый, древо, садил тебя

И посадив, рукою преступною

Взрастил потомкам на погибель

И на позорище всей округе, —

Сломил тот, видно, шею родителя

И в час ночной Пенатов святилище

Залил невинной кровью гостя;

Изготовлял он и яд колхидский,

И делал все, что только есть низкого,

Раз им в моих пределах посажено

Ты, древо гадкое, чтоб рухнуть

Так, без причин, на главу владельца.

Предусмотреть не может никто из нас,

Чего беречься должен он в каждый миг,

Моряк-пуниец лишь Босфора

Трусит, других тайных бед не чуя.

А воин – стрел и парфов отбега вспять,

Цепей же – парфы и римской доблести.

Меж тем нежданная погибель

Схитила многих и многих схитит.

Я Прозерпины царство суровое

Чуть не узрел, Эака, что суд творит,

И край, блаженным отведенный…

Там на лесбийской играя лире,

На безразличье дев Сафо плачется,

Но ты, Алкей, ты с плектром из золота,

Поешь звончей тяготы моря,

Бегства тяготы, тяготы брани.

Обоим вам в священном молчании

Дивятся тени, с большею жадностью

Внимает все ж толпа густая

Песнь про бои, про царей сверженье.

Что дива в том, коль уши стоглавый пес

Забыл под эту песнь настораживать,

И жалами не водят змеи,

Что в волосах Евменид таятся,

Коль Прометей и с ним отец Пелопа

Забвенье муки в звуках тех черпают,

И Орион на боязливых

Рысей и львов не ведет охоты?

14

Увы, о Постум, Постум! летучие

Года уходят, и благочестие

Морщин и старости грозящей

Не отдалит ни всесильной смерти.

Хотя б на каждый день гекатомбою

Тройною, друг мой, немилосердого

Плутона ты смягчал, который

Тития и Гериона держит

За мрачным током, где без сомнения

Мы все, дарами почвы живущие,

Проплыть обречены: цари ли

Будем мы иль бедняки-крестьяне.

Вотще бежим мы Марса кровавого

И гулко в скалы бьющего Адрия;

Вотще беречься будем Австра,

Вредного телу порой осенней:

Должны Коцит мы видеть, блуждающий

Струею вялой, и обесславленный

Даная род и Эолида

Сизифа казнь – без конца работу.

Покинуть землю, дом и любезную

Жену, и сколько ты ни растил дерев,

За преходящим господином

Лишь кипарис побредет постылый.

Вин самых тонких за ста запорами

Запас наследник выпьет достойнейший

И штучный пол окрасит соком

Гордым, какой и жрецам на диво.

15

Земли уж мало плугу оставили

Дворцов громады; всюду виднеются

Пруды, лукринских вод обширней,

И вытесняет платан безбрачный

Лозы подспорье – вязы; душистыми

Цветов коврами с миртовой порослью

Заменены маслины рощи,

Столько плодов приносившей прежде;

И лавр густою перенял зеленью

Весь жар лучей… Не то заповедали

Нам Ромул и Катон суровый, —

Предки другой нам пример давали.

Немногим каждый лично владел тогда,

Но процветала общая собственность;

Не знали предки в жизни частной

Портиков длинных, лицом на север;

Не возбранялся прежде законами

Кирпич из дерна, и одобрялся лишь

Расход общественный на мрамор

Для городов и величья храмов.

16

Просит тишины у богов в молитве

Тот, кого в пути захватила буря,

Тучей скрыв над ним и луну и звезды.

В море Эгейском.

Просит тишины среди войн фракиец,

Просят тишины молодцы-мидийцы,

Но покоя, Гросф, не купить за пурпур,

Геммы иль злато.

Ведь не устранят у вельможи ликтор

И богатства все тех души волнений

И забот ума, что и под роскошной

Кровлей витают.

Хорошо подчас и тому живется,

У кого блестит на столе солонка

Отчая одна, но ни страх, ни страсти

Сна не тревожат.

Что ж стремимся мы в быстротечной жизни

К многому? Зачем мы меняем страны?

Разве может кто от себя сокрыться,

Родину бросив?

Лезет на корабль боевой забота,

За конями турм боевых стремится,

Легче чем олень и быстрей чем ветер,

Тучи несущий.

Будь доволен тем, что имеешь, в прочем

Беззаботен будь и улыбкой мудрой

Умеряй беду. Ведь не может счастье

Быть совершенным.

Быстро смерть, сгубив, унесла Ахилла,

Облик измельчал в долгий век Тифона,

Мне ж, быть может, то, в чем тебе откажет,

Время дарует.

У тебя скота много стад роскошных:

Кони только ждут, чтоб везти четверкой

Колесницу; ты носишь ткань, что пурпур

Дважды окрасил.

У меня – полей небольшой достаток,

Но зато даны мне нелживой Паркой

Эллинских Камен нежный дар и к злобной

Черни презренье.

17

Зачем мне сердце грустью своей томишь?

Не мило то ни вышним богам ни мне,

Чтоб жизнь вперед меня ты кончил,

Ты, моя гордость, краса, оплот мой!

Но если б раньше смерть унесла тебя,

Моей души часть, с частью другой зачем —

Себе не мил, уже калека —

Медлить я стал бы? Тот день обоим

Принес бы гибель. Дал ведь не ложно я

Святую клятву: «Вместе пойдем с тобой,

Куда ни поведешь, мы вместе

Путь и последний свершить готовы!»

Ничто не в силах нас разлучить с тобой:

Ни злой Химеры пламенный жар, ни сам

Гиант сторукий, вновь восставши, —

Правды могучей и Парк то воля.

И все равно, кто зрел, одержавши верх,

Мой час рожденья: иль Скорпион лихой,

Весов созвездье, Козерог ли,

Волн Гесперийских владыка мощный.

У нас обоих сходится дивно так

Светил влиянье. Злого Сатурна свет

Затмив, тебя Юпитер вырвал,

Спас от него и Судьбы крылатой

Полет замедлил: радости полн тогда

В театре трижды рукоплескал народ,

Меня ж, над головой обрушась,

Древо сгубило б, но Фавн, хранитель

Людей Гермеса, доброй рукой удар

Смягчил. Там жертвы надо тебе воздать

И храм построить по обету:

Я ж заколю только агнца скромно.

18

У меня ни золотом,

Ни белой костью потолки не блещут;

Нет из дальней Африки

Колонн, гиметтским мрамором венчанных;

Как наследник Аттала

Сомнительный, я не стяжал чертогов,

И одежд пурпуровых

Не ткут мне жены честные клиентов.

Но за то, что лирою

И песнопенья даром я владею, —

Мил я и богатому.

Ни от богов, ни от друзей не жду я

Блага в жизни большего:

Одним поместьем счастлив я в Сабинах.

Днями дни сменяются,

И нарождаясь, вечно тают луны;

Ты ж готовишь мраморы,

Чтоб строить новый дом, когда могила

Ждет тебя разверстая,

И, ненасытный, ты выносишь в Байях

Берег в море шумное, —

Как будто тесно для тебя на суше!

Что ж? Тебе и этого

Еще все мало, и, раздвинув грани,

Рад своих клиентов ты

Присвоить землю, – и чета несчастных

С грязными ребятами

Богов отцовских тащит, выселяясь…

А меж тем, вернее нет

Дворца, что ждет у жадного Плутона

Барина богатого

В конце дороги. Что ж еще ты бьешься?

Та ж ведь расступается

Земля пред бедным, как и пред царями;

Прометея хитрого

Не спас Харон за злато; Орком гордый

Танал, как и Тантала

Весь род обуздан; но Плутон, чтоб бремя

Снять с бедняги честного,

Готов на помощь, званый и незваный.

19

В горах пустынных Вакха увидел я.

Он песням – верь мне, племя грядущее! —

Учил и Нимф и козлоногих,

Настороживших свой слух Сатиров.

Эвое! Весь от страха недавнего

Дрожу, но Вакхом полный, я радуюсь

Душой. Эвое! Вакх, помилуй,

Тирсом грозящим меня не трогай.

Я петь могу Тийяд обезумевших,

Вином и млеком реки текущие,

И рассказать, как в изобильи

Мед из дуплистых дерев струился,

И про твоей супруги-владычицы

Венец, что стал звездой, про Пенфея дом,

Распавшийся в паденьи грозном,

И про погибель царя Ликурга.

Под власть свою ты реки и море гнешь,

Средь гор пустынных любишь, вина вкусив,

Вплетать ты Бистонидам в кудри

Змей, но они без вреда – не жалят.

Когда толпа Гигантов безбожная

Крутой дорогой к царству Юпитера

Взбиралась, отразил ты Рета

Львиною пастью, когтистой лапой,

Хоть шла молва, что больше пригоден ты

К веселой пляске, чем к бою ратному,

Однако ты остался тем же

И среди мирных забав и боя!

Став смирным, Цербер, лишь увидал тебя,

Твой рог златой, – хвостом стал повиливать,

Когда ж ты уходил, он ноги

Начал лизать и к лодыжкам жаться.

20

Взнесусь на крыльях мощных, невиданных,

Певец двуликий, в выси эфирные,

С землей расставшись, с городами,

Недосягаемый для злословья.

Я, чадо бедных, тот, кого дружески

Ты, Меценат, к себе, в свой чертог зовешь,

Я смерти непричастен, – волны

Стикса меня поглотить не могут.

Уже я чую, как утончаются

Под грубой кожей голени, по-пояс

Я белой птицей стал, и перья

Руки и плечи мои одели.

Мчась безопасней сына Дедалова,

Я, певчий лебедь, узрю шумящего

Босфора брег, гетулов Сирты,

Гиперборейских полей безбрежность.

Меня узнают даки, таящие

Свой страх пред строем марсов, Колхиды сын,

Гелон далекий, избериец,

Люди, что пьют из Родана воду.

Не надо плача в дни мнимых п_о_хорон,

Ни причитаний жалких и горести.

Сдержи свой глас, не воздавая

Почестей лишних пустой гробнице.

КНИГА ТРЕТЬЯ

1

Противна чернь мне, чуждая тайн моих,

Благоговейте молча: служитель муз —

Досель неслыханные песни

Девам и юношам я слагаю.

Цари внушают подданных стаду страх,

А бог Юпитер грозен самим царям:

Гигантов одолевший, все он

В трепет движеньем бровей приводит.

Один – бывает – шире других в бразды

Сажает лозы; родом знатней, другой

Сойдет искателем на поле;

В славе иль доблести тот поспорит;

Толпой клиентов будет мной сильней, —

Но без пристрастья жребьем решает Смерть

Судьбу и знатных и ничтожных:

Выкинет урна любое имя.

Над чьей безбожной шеей повиснул меч,

Изъят из ножен, вкус усладить тому

Не сможет пир и сицилийский:

Сна не вернут ему птичек песни

Иль звон кифары. Сон не гнушается

Лачугой скромной сельского жителя,

Реки тенистого прибрежья,

Зыблемых ветром лощин Темпейских.

А кто доволен только насущным, тем

Совсем не страшен бурного моря шум,

Когда свирепый вихрь нагонит

Гед, восходя, иль Арктур, склоняясь;

Иль град, побивший лоз виноградных цвет;

Земли обманы: ливень, – когда шумят

Деревья, – жгучий зной созвездий,

Холод чрезмерный зимы суровой.

Уж рыбы чуют – водный простор стеснен,

Камней громады ввергнуты в моря глубь;

И вновь рабы спускают глыбы:

Смотрит подрядчик и сам хозяин,

Земли гнушаясь. Сходит, однако, Страх

Тотчас туда же, злые Угрозы вслед

И черная за ним Забота,

В крепкой ладье ль он, верхом ли едет.

Итак, ни красный мрамор, ни – ярче звезд —

Одежды пупрур мук не смягчал моих,

Ни лучший виноград, ни также

Мазь Ахемена… Зачем же стану

Я в новом стиле ввысь громоздить мой зал

С будящей зависть дверью? Зачем менять

На хлопотливые богатства

Мирные нивы долин Сабинских?

2

Военным долгом призванный, юноша

Готов да будет к тяжким лишениям;

Да будет грозен он парфянам

В бешеной схватке копьем подъятным.

Без крова жить средь бранных опасностей

Он пусть привыкнет. Пусть, увидав его

Со стен твердыни вражьей, молвит

Дочке-невесте жена тирана:

«Ах, как бы зять наш будущий, царственный,

В искусстве ратном мало лишь сведущий,

Не раззадорил льва, что в сечу

Бурно кидается в яром гневе!»

Красна и сладка смерть за отечество:

А смерть разит ведь также бегущего

И не щадит у молодежи

Спин и поджилок затрепетавших.

Падений жалких в жизни не ведая,

Сияет доблесть славой немеркнущей

И ни приемлет ни слагает

Власти, по прихоти толп народных.

И, открывая небо достойному

Бессмертья, Доблесть рвется заказанным

Путем подняться, и на крыльях

Быстро летит от толпы и грязи.

Но есть награда также хранителям

И тайн. И если кто Элевзинские

Нарушит тайны, то его я

Не потерплю под одною кровлей

Иль в том же челне. Часто Ди_е_спитер

Карает в гневе с грешным невинного;

Но редко пред собой злодея

Кара упустит, хотя б хромая.

3

Кто прав и к цели твердо идет, того

Ни граждан гнев, что рушить закон велят,

Ни взор жестокого тирана

Ввек не откинут с пути; ни ветер,

Властитель грозный Адрия бурных вод,

Ни Громовержец дланью могучей, – нет:

Лишь если мир, распавшись, рухнет,

Чуждого страха сразят обломки.

И П_о_ллукс так и странник Геракл, взнесясь,

Достигли оба звездных твердынь небес:

Меж них возлегши, будет Август

Нектар пурпурными пить устами.

Тебя за то же, Вакх, наш отец, твои

Возили тигры, чуждому им ярму

Подставив шеи; так же Ромул

Орка избегнул на конях Марса,

Когда Юнона радость рекла богам,

Совет державшим: «Трою повергнул в прах

Судья бесчестный, злополучный,

Вместе с женой иноземной; Трою

С тех пор, как не дал Лаомедонт богам

Награды должной, – град, обреченный мной

И девой чистою Минервой,

Вместе с народом, с вождем лукавым.

Уже не блещет ныне бесславный гость

Лаконки блудной; клятвопреступный род

Приама Гектором могучий

Греков уже не разит отважных.

Война, что длилась нашим раздором лишь,

Уже затихла. Гнев свой отринув, я

Теперь помилую для Марса

Внука, что был, ненавистный, жрицей

Рожден троянской; в светлый чертог ему

Вступить дозволю; нектара сок вкушать

И приобщить его отныне

К сонмам блаженных богов дозволю.

И отделялся б только от Трои Рим

Шумящим морем – пусть беглецы царят

Счастливые в краю желанном;

Лишь бы Приама, Париса пепел

Стада топтали, звери без страха там

Щенят скрывали б, пусть Капитолий, блеск

Бросая вкруг, стоит, и грозный

Рим покоряет парфян законам.

Внушая страх, он пусть простирает власть

До граней дальних, там, где Европы край

От Африки пролив отрезал,

Вздувшись, где Нил орошает пашни;

Сильней пусть будет к злату презреньем он,

В земле покуда скрыто (и лучше так!),

Чем жаждой все собрать святое

Хищной рукой на потребу людям.

И где бы мира грань ни стояла, пусть

Ее оружьем тронет, стремясь достичь

Краев, где солнца зной ярится,

Стран, где туманы и ливни вечно.

Но так каиритам, войнолюбивым я

Вещаю с тем, чтоб, предков не в меру чтя,

Они не смели, вверясь счастью,

Дедовской Трои восставить стены.

Коль встанет Троя, с знаменьем мрачным птиц,

Судьба вернется с гибелью горькой вновь:

Юпитера сестра-супруга,

Двину сама я полки победно.

Пусть трижды встанет медных оград стена,

Пусть Феб сам строит, – трижды она падет:

Разрушат греки; трижды жены

Пленные мужа, детей оплачут».

Шутливой лире это совсем нейдет!

Куда ты, Муза? Брось же упорно так

Рассказывать бессмертных речи

И унижать величавость малым.

4

Сойди же с неба, о Каллиопа, дай,

Царица Муз, мне долгую песнь – пускай

То флейты ль звук, иль голос звонкий,

Дивные ль струны кифары Феба,

Вы слышите? Иль сладко безумье так

Прельщает слух и зренье мое?.. Брожу

Священной рощей, мнится: тихо

Веют зефиры, ручьи струятся.

На Вольтур часто мальчиком я ходил.

Когда вдали от грани родных полей,

Устав резвиться, раз заснул я,

Свежей листвою меня прикрыли

Голубки. Дивом вкруг то казалось всем, —

Чьи гнезда полнят высь Акерунтии,

Бантин тенистые дубравы,

Тучные пашни низин Форента, —

Что невредимым спал я средь черных змей,

Среди медведей, лавром священным скрыт

И миртовых ветвей листвою,

Мальчик бесстрашный, храним богами.

Я ваш, Камены, ваш, на вершины ль гор

Взойду Сабинских, хладной Пренесты ль высь

Меня приманит, Тибур горный,

Бай ли прозрачный и чистый воздух.

И друга ваших плясок у светлых вод —

Ни дуб проклятый, пав, не сгубил меня,

Ни пораженье при Филиппах,

Мыс Палинур в Сицилийском море.

Пока со мной вы, смело пущусь я в путь:

Средь волн Босфора бешеных буду, плыть,

На Ассирийском побережье

Странником в жгучих песках скитаться.

Узрю пришельцам грозный британцев край,

Конканов племя, пьющее кровь коней;

Узрю я невредимо дальний

Дон и носящих колчаны скифов.

Едва успеет Цезарь великий вновь,

В бою уставших, воинов в град вернуть,

Труды военные закончив,

В гроте у вас он находит отдых.

Вы кротость в мысли льете ему и, влив, —

Благие, – рады. Знаем мы, как толпу

Титанов страшных, нечестивых,

Молнии ринув, сразил Юпитер.

Смиряет землю твердою он, морей

Волненье, грады, мрачный подземный край;

Богами и толпами смертных

Правит один справедливой властью.

Ему внушило страх поколенье то

Младое, силой гордое рук своих,

И братья, на Олимп тенистый

Гору взвалить Пелион пытаясь.

Но что Тифей и мощный Мимант могли

Иль грозный видом Порфирион свершить,

И Рет и Энкелад, метавший

Груды исторгнутых с корнем вязов, —

Когда Паллада мощный простерла щит

Навстречу дерзким, пылкий Вулкан стоял

Вот здесь, а там Юнона-матерь,

Бог Аполлон, неразлучный с луком;

Кудрям дав волю, моет их влагой он

Кастальской чистой; любит он в рощах жить

Ликийских иль в лесу родимом,

В храме на Делосе, иль в Патарах.

Коль разум чужд ей, сила гнетет себя,

С умом же силу боги возносят ввысь;

Они же ненавидят сильных,

В сердце к делам беззаконным склонных.

Что это правда, могут примером быть

Гиант сторукий иль Орион: за то,

Что тщился обольстить Диану,

Был укрощен он стрелою Девы.

Земля страдает, чудищ своих сокрыв;

Скорбит, что дети ввергнуты в бледный Орк

Стрелами молний; пламень Этны

Быстрый горы сокрушить не может.

И вечно коршун Тития печень жрет

За невоздержность, сидя на нем как страж,

И Пирифоя, женолюбца,

Триста цепей в преисподней держат.

5

Юпитер, громы мечущий – верим мы —

Царит на небе: здесь на земле к богам

Причтется Август, покоривший

Риму британцев и персов грозных.

Ужели воин Красса, в постыдный брак

Вступив с парфянкой, в вражеской жил стране?

О курия! О порча нравов!

В доме состарились тестя, персов

Царю покорны, марс, апулиец там,

Забывши тогу, званье, священный щит,

Забыв огонь пред Вестой вечный,

Хоть невредимы твердыни Рима?

Опасность эту Регул предрек, когда

Не соглашался мира условья он

Принять и дать пример, что влек бы

Гибель для Рима в грядущем веке,

Коль без пощады, сдавшихся в плен, на смерть

Не обрекли бы: «Стяги я, – молвил он, —

Прибитые к пунийским храмам

Видел, доспехи, что с римлян сняты

Без боя; граждан римских я зрел, кому

К спине свободной руки скрутили; там

Ворота без запоров; пашут

Вновь, разоренные нами, нивы.

Храбрее разве, выкуплен златом, в бой

Вернется воин?.. Вы прибавляете

К стыду ущерб: слинявшей шерсти

Пурпур не может вернуть окраски;

И раз отпавши, истая доблесть вновь

Идти не хочет к тем, кто отверг ее.

Как лань, изъятая из сети,

Бросится в бой, так храбрей тот станет.

Кто, вероломный, вверил себя врагам,

Сотрет пунийцев в новой войне, кто мог

На скрученных руках покорно

Узы терпеть, убоявшись смерти.

Не зная, как бы жизнь сохранить свою,

С войной смешал он мир. О, какой позор!

О Карфаген великий, выше

Стал ты с паденьем постыдным Рима!»

Жены стыдливой он поцелуй отверг

И малых деток, ибо лишился прав;

И мужественно взор суровый

В землю вперил, укрепить желая,

Душой нетвердых, членов сената: сам

Им дал совет, не данный дотоль нигде,

Затем – изгнанник беспримерный —

Быстро прошел меж друзей печальных.

А что готовил варвар-палач ему,

Он знал, конечно. Все же раздвинул так

Друзей, что вкруг него стояли,

Всех, что пытались уход замедлить,

Как будто, тяжбы долгие он решив,

Клиентов споры, суд покидал, спеша,

Чтоб путь держать к полям Венафра

Или в спартанский Тарент на отдых.

6

За грех отцов ответчиком, римлянин,

Безвинным будешь, храмов пока богам,

Повергнутых, не восстановишь,

Статуй, запятнанных черным дымом.

Пред властью вышних, помни, бессилен ты:

От них начало, к ним и конец веди:

Как много бед за небреженье

Боги судили отчизне скорбной.

Мон_е_з и Пакро натиск отбили наш,

Веденный дважды с волей богов вразрез, —

Гордятся, пышную добычу

К пронизям скудным своим прибавив.

Объятый смутой, чуть не погиб наш град:

Уж близко были дак, эфиоп: один

Летучими стрелами сильный,

Флотом другой быстроходным грозный.

Злодейства полный, век осквернил сперва

Святыню брака, род и семью; затем,

Отсюда исходя, потоком

Хлынули беды в отчизну римлян.

Едва созревши, рада скорей плясать

Ионян танец дева, и с нежных лет

Искусно мажется, заране

Мысль устремляя к любви нечистой.

А там любовник, лишь бы моложе, ей

За пиром мужним сыщется: нет нужды

Искать тайком, кому преступно

Ласки дарить, удалив светильник;

При всех открыто – тайны от мужа нет —

Идет, велит ли следовать ей купец,

Зовет ли мореход испанский,

Срама ее покупатель щедрый.

Иных отцов был юношей род, что встарь

Окрасил море кровью пунийской, смерть

Принес лихому Антиоху,

Пирру-царю, Ганнибалу-зверю.

Сыны то были воинов пахарей,

Они умели глыбы земли копать

Сабинскою мотыгой, строгой

Матери волю творя, из леса

Таскать вязанки в час, когда тени гор

Растянет солнце, с выи ярмо волам

Усталым снимет и, скрываясь,

Ночи желанную пору близит.

Чего не портит пагубный бег времен?

Отцы, что были хуже, чем деды, – нас

Негодней вырастили; наше

Будет потомство еще порочней.

7

Астерида, зачем плачешь о Гигесе?

Ведь с весною его светлый Зефир примчит

Вновь с товаром вифинским,

Верность свято хранящего.

Лишь на небо взошла злобной Козы звезда,

К Орику отнесен Нотом, он там в слезах

Не одну, сна не зная,

Ночь провел одинокую,

Искушала хотя всячески хитрая

Няня Хлои его, гостеприимицы,

Говоря, что пылает

Так к нему, к твоей радости.

Сказ вела, как жена, вины облыжные

Вероломно взведя, Прета подвигнула

Против Беллерофонта,

Чтоб сгубить его, чистого;

Как чуть не был Пелей передан Тартару,

Ипполиту когда презрел, магнезянку,

И другие рассказы

О любовных грехах вела, —

Втуне, ибо пока глух он к ее речам,

Как Икара скала… Лишь бы тебя саму

К Энипею соседу

Не влекло больше должного.

Хоть и нет никого, кто б с той же ловкостью

Гарцовал на коне по полю Марсову

И чрез Тусскую реку

Переплыл с той же скоростью.

Ночь придет – дверь запри и не выглядывай

Из окна, услыхав флейты звук жалобный,

И хотя бы жестокой

Звали, будь непреклонною.

8

Ты смущен, знаток языков обоих! —

Мне, холостяку до Календ ли марта?

Для чего цветы? С фимиамом ящик?

Или из дерна

Сложенный алтарь и горящий уголь?

Белого козла и обед веселый

Вакху обещал я, когда чуть не был

Древом придавлен.

В этот светлый день, с возвращеньем года,

Снимут из коры просмоленной пробку

С амфоры, что дым впитывать училась

В консульство Тулла.

Выпей, Меценат, за здоровье друга

Кружек сотню ты, и пускай до света

Светочи горят, и да будут чужды

Крик нам и ссора.

Брось заботы все ты о граде нашем, —

Котизона-дака полки погибли,

Мидянин, наш враг, сам себя же губит

Слезным оружьем.

Стал рабом кантабр, старый друг испанский,

Укрощенный, пусть хоть и поздно, цепью,

И, оставя лук, уж готовы скифы

Край свой покинуть.

Брось заботы все: человек ты частный;

Не волнуйся ты за народ; текущим

Насладися днем и его дарами, —

Брось свои думы!

9

Прежде дорог я был тебе,

И руками никто больше из юношей

Шеи не обвивал твоей,

И счастливей царя был я персидского!

– Прежде страстью горел ко мне,

И для Хлои забыть Лидию мог ли ты,

Имя Лидии славилось,

И знатней я была римлянки Илии.

– Мной для Хлои забыто все,

Нежны песни ее, сладок кифары звон;

За нее умереть готов,

Лишь бы только судьба милой продлила век.

– Мне взаимным огнем зажег

Кровь туриец Калай, Орнита юный сын;

За него дважды смерть приму,

Лишь бы только судьба друга продлила век.

– Если ж прежняя страсть придет

И нас свяжет опять крепким, как медь, ярмом;

К русой Хлое остынет пыл,

И откроется дверь снова для Лидии.

– Хоть звезды он красивее,

Ты ж коры на волнах легче и вспыльчивей

Злого, мрачного Адрия,

Я с тобой хочу жить и умереть с тобой.

10

Если Дона струи, Лика, пила бы ты,

Став женой дикаря, все же, простертого

На ветру пред твоей дверью жестокою,

Ты меня пожалела бы!

Слышишь, как в темноте двери гремят твои,

Стонет как между вилл, ветру ответствуя,

Сад твой, как леденит Зевс с неба ясного

Стужей снег свеже-выпавший?

Брось же гордость свою ты, неприятную

Для Венеры, чтоб нить не оборвалась вдруг;

Ведь родил же тебя не Пенелопою

Твой отец из Этрурии!

И хотя бы была ты непреклонною

Пред дарами, мольбой, бледностью любящих

Между тем как твой муж юной гречанкою

Увлечен, все же смилуйся

Над молящим! Не будь дуба упорнее

И ужасней в душе змей Мавритании;

Ведь не вечно мой бок будет бесчувственен

И к порогу и к сырости!

11

О Меркурий-бог! Амфион искусный,

Обучен тобой, воздвигал ведь стены

Песней! Лира, ты семиструнным звоном

Слух услаждаешь!

Ты беззвучна встарь, нелюбима, – ныне

Всем мила: пирам богачей и храмам!..

Дайте ж песен мне, чтоб упрямой Лиды

Слух преклонил я,

Словно средь лугов кобылице юной,

Любо ей сказать; не дает коснуться;

Брак ей чужд; она холодна поныне

К дерзости мужа.

Тигров ты, леса за собою властна

Влечь и быстрых рек замедлять теченье;

Ласкам ведь твоим и привратник ада,

Грозный, поддался

Цербер-пес, хотя над его главою

Сотня страшных змей, угрожая, вьется;

Смрадный дух и гной треязычной пастью

Он извергает.

Вняв тебе, средь мук Иксион и Титий

Вдруг смеяться стал; без воды стояли

Урны в час, когда ты ласкала песней

Дщерей Даная.

Слышит Лида пусть о злодейках-девах,

Столь известных, пусть об их каре слышит!

Вечно вон вода из бездонной бочки

Льется, хоть поздно.

Все ж виновных ждет и в аду возмездье.

Так безбожно (что их греха ужасней?),

Так безбожно всех женихов убили

Острым железом!

Брачных свеч была лишь одна достойна.

Доблестно отца, что нарушил клятву,

Дева ввесть в обман приняла решенье,

Славная вечно.

«Встань, – она рекла жениху младому, —

Встань, чтоб вечный сон не постиг, откуда

Ты не ждешь. Беги от сестер-злодеек,

Скройся от тестя!

Словно львицы, вдруг на ягнят напавши,

Так мужей своих они все терзают;

Мягче их – тебя не убью, не стану

Дверь запирать я.

Пусть за то, что я пощадила мужа,

Злой отец меня закует хоть в цепи;

Взяв на судно, пусть отвезет в пустыню,

В край Нумидийский.

Ты ж иди, куда тебя ноги ль, ветры ль

Будут мчать: шлют ночь и Венера помощь.

В добрый час… А мне над могилой вырежь

Надпись на память…»

12

Дева бедная не может ни Амуру дать простора,

Ни вином прогнать кручину, но должна бояться дяди

Всебичующих упреков.

От тебя, о Необула, прочь уносят шерсть и прялку

Трудолюбицы Минервы сын крылатый Кифереи

И блестящий Гебр Липарский.

Лишь увидишь, как смывает масло с плеч он в водах Тибра,

Конник, что Беллерофонта краше, ни в бою кулачном

Не осиленный ни в беге.

В ланей, по полю бегущих целым стадом, он умеет

Дрот метнуть и, быстр в движеньи, вепря, что таится в чаще,

На рогатину взять смело.

13

О Бандузии ключ, ты хрусталя светлей,

Сладких вин и цветов дара достоин ты;

Завтра примешь козленка

В жертву – первыми рожками

Лоб опухший ему битвы, любовь сулит

Но напрасно: твои волны студеные

Красной кровью окрасит

Стада резвого первенец.

Не коснется тебя жаркой Каникулы

10 Знойный полдень; даешь свежесть отрадную

Ты бродячему стаду

И в_о_лу утомленному.

Через песни мои будешь прославлен ты:

Ясень в них воспою, скалы с пещерами,

Где струятся с журчаньем

Твои воды болтливые.

14

Цезарь, про кого шла молва в народе,

Будто, как Геракл, лавр купил он смертью,

От брегов испанских вернулся к Ларам

Победоносцем.

Радостно жена да встречает мужа,

Жертвы принеся справедливым Ларам,

И сестра вождя, и, чело украсив

Белой повязкой,

Матери юниц и сынов, не павших.

Дети же всех тех, что в бою погибли,

И вдовицы их, от словес печальных

Вы воздержитесь.

Мне же этот день будет в праздник, думы

Черные прогнав. Не боюсь я смуты,

Ни убитым быть, пока всей землею

Правит наш Цезарь.

Отрок, принеси и венков, и мирра,

И вина, времен войн с народом марсов,

Коль спаслось оно от бродивших всюду

Шаек Спартака.

И Неера пусть поспешит, певица,

В узел косы пусть, надушив, завяжет.

Если ж брань начнет негодяй привратник,

Прочь уходи ты.

Голова, седея, смягчает душу,

Жадную до ссор и до брани дерзкой.

Не смирился б я перед этим юный

В консульство Планка!

15

Женка бедного Ивика,

Перестань наконец ты сладострастничать,

И себя примолаживать!

Коль ногою одной ты уж в гробу стоишь,

Не резвись среди девушек,

Затеняя собой блеск лучезарных звезд.

Что Фолое идет к лицу,

То Хлориде нейдет! Дочь лучше матери

Осаждать будет юношей,

Как Вакханка, в тимпан бить наученная.

К Ноту страсть неуемная

Так и нудит ее прыгать, как козочку.

Ты ж, старушка, в Луцерии

Сядь за пряжу. Тебе ль быть кифаристкою,

Украшать себя алою

Розой и осушать чашу с вином до дна?

16

Башни медной замок, двери дубовые,

Караульных собак лай угрожающий

Для Данаи могли б верным оплотом быть

От ночных обольстителей.

Но над стражем ее, робким Акрисием,

Сам Юпитер-отец вместе с Венерою

Подшутил: путь найден верный, едва лишь бог

Превратил себя в золоте.

Злато так и плывет в руки прислужникам

И скорей, чем перун, может скалу разбить, —

Рухнул сразу и пал жертвою алчности

Дом пророка Аргивского.

В городских воротах муж-македонянин,

Разуверясь, свергал силою подкупа

Всех, кто метил на трон; и на морских вождей

Подкуп сети накидывал.

Рост богатства влечет приумножения

Жажду, кучу забот… А потому боюсь

Вверх подъятым челом взор привлекать к себе,

Меценат, краса всадников.

Больше будешь себя ты ограничивать,

Больше боги дадут! Стан богатеющих

Покидаю, бедняк, и перебежчиком

К неимущим держу свой путь, —

Я хозяин тех крох, что не в чести у всех,

Лучший, чем если б стал хлеб всей Апулии

Работящей таить без толку в житницах,

Нищий средь изобилия.

Но кто правит, как царь, плодною Африкой,

Не поймет, что мое лучше владение, —

Ключ прозрачный и лес в несколько югеров,

И полей жатва верная!

Правда, нет у меня меда калабрских пчел,

И в амфорах вино из Лестригонии

Не стареет, и мне выгоны гальские

Не ростят тучных овчих стад.

Но меня не гнетет бедность тяжелая

И от новых твоих я откажусь даров!

Сжав желанья свои, с прибылью малою

Буду жить я счастливее,

Чем к Мигдонским полям царство Лидийское

Прибавляя… Когда к многому тянешься,

Не хватает всегда многого. Тот блажен,

Бог кому, сколько надо, дал.

17

О Элий, отпрыск славного Лама ты, —

Того) что имя Ламиям первым дал

И остальным своим потокам —

Летопись память хранит об этом;

И ты от Лама род свой ведешь, – того,

Что первый власть над стенами Формий взял,

Над Лирисом, чьи волны в роще

Нимфы Марики безмолвно льются, —

Тиран могучий. Завтра ненастье Евр

Примчит, засыплет листьями рощу всю,

Устелет брег травой ненужной,

Если не лжет многолетний ворон,

Дождей предвестник. Дров наготовь сухих,

Пока возможно: завтра ведь ты вином

И поросенком малым будешь

Гения тешить с прислугой праздной.

18

Фавн, любовник Нимф, от тебя бегущих,

По межам моим и по знойным нивам

Ты пройди легко и к приплоду стада

Будь благосклонен.

Заклан в честь твою годовалый козлик;

Вволю для тебя, для Венеры друга,

В чашах есть вина, и алтарь старинный

Туком дымится.

При возврате Нон, в декабре, все стадо

Резво топчет луг травянистый всюду;

Празднует село, высыпая в поле,

Вместе с волами;

Бродит волк среди осмелевших ярок;

Сыплет в честь твою листья лес дубовый,

И о землю бьет, ей в отместку, пахарь

Трижды ногою.

19

Сколь позднее, чем царь Инах,

Кодр без страха принял ради отчизны смерть,

Ты твердишь, про Эака род,

Как сражались в боях близ Илиона стен;

Сколько ж стоит кувшин вина

Лоз хиосских и кто воду согреет нам,

Кто нам дом отведет, когда

Хлад пелигнов терпеть кончу я, – ты молчишь.

Дай же, мальчик, вина скорей

В честь полуночи, в честь новой луны, и дай

В честь Мурены: мешать с водой

Можно девять, иль три киафа взяв вина.

Тот, кто любит нечетных Муз,

Тот – в восторге поэт – требует девять влить;

Тронуть киафов больше трех,

Ссор боясь, не велят голые Грации,

Три, обнявшись всегда, сестры.

Рад безумствовать я: что ж берекинтских флейт

Звуки медлят еще свистеть?

Что, молчанье храня, с лирой висит свирель?

Рук скупых не терплю ведь я:

Сыпь же розы щедрей! С завистью старый Лик

Шум безумный услышит пусть,

Пусть строптивая с ним слышит соседка шум.

Вот уж взрослая, льнет к тебе

Рода, блещешь ты сам, Телеф, в кудрях густых,

Ясный, словно звезда, – меня ж

Иссушает, томя, к милой Гликере страсть.

20

Ты не видишь, Пирр, как тебе опасно

Трогать юных львят африканской львицы?

Вскоре ты сбежишь после жарких схваток,

Трус-похититель;

Вот, стремясь найти своего Неарха,

Юных круг прорвет лишь она, – и страшный

Бой решит тогда, за тобой, за ней ли

Будет добыча;

Ты спешишь достать из колчана стрелы,

Зубы та меж тем, угрожая, точит;

Сам судья борьбы наступил на пальму

Голой ногою;

Легкий ветр ему освежает плечи,

Кроют их кудрей надушенных волны —

Был таков Нирей, иль с дождливой Иды

На небо взятый.

21

О ты, с кем вместе свет мы узрели, знай:

Судьбе ль укоры, шутки ли ты несешь,

Раздоры иль любви безумье,

Легкий ли сон, – о скудель благая!

С какою целью ты ни хранила б сок

Массикский, – можно вскрыть тебя в добрый день.

Сойди ж – веленье то Корвина:

Требует вин он, стоявших долго.

Речей Сократа мудрых напился он,

Но все ж не презрит, сколь ни суров, тебя:

И доблесть древнего Катона

Часто, по слухам, вином калилась.

Ты легкой пыткой тем, кто угрюм всегда,

Язык развяжешь; трезвых людей печаль

И замыслы, что зреют втайне,

Вскрыть ты умеешь с шутливым Вакхом;

Вернуть надежду мнительным можешь ты,

Внушить задор и сил бедняку придать:

Испив тебя, он не страшится

Царских тиар и солдат оружья.

Пусть Вакх с Венерой благостной будут здесь,

И в хоре дружном Грации. Пусть тебя

При ярких лампах пьют до утра,

Как побегут перед Фебом звезды.

22

Страж окрестных гор и лесов, о Дева,

Ты, что, внемля зов троекратный юных

Жен-родильниц, их бережешь от смерти,

Ликом тройная!

Будет пусть твоей та сосна, что сенью

Дом венчает мой; да под ней тебя я

Кровью одарю кабана, что грозен

Сбоку ударом.

23

При новолуньи, если возденешь ты

Ладони к небу, честная Фидила,

И Ларов ублажишь плодами,

Ладана дымом, свиньей-обжорой,

Не тронет Африк пышной лозы твоей

Дыханьем вредным, ржа смертоносная

Не обесплодит нив, и стада

Вред не коснется поры осенней.

Тельцы, на жертву впредь обреченные,

Что ходят в дебрях снежного Алгида

Иль от албанских трав тучнеют,

Кровью пусть красят жрецов секиры.

Тебе не надо крошек-богов смягчать

Овец двухлетних жертвой обильною,

Тебе, что розмарина веткой

Их украшаешь и ломким миртом.

Когда коснется длань равнодушная

Плиты алтарной, Ларов разгневанных

Богатство жертв смягчит не лучше

Полбы святой и трескучей соли.

24

Хоть казною своей затмишь

Ты Аравию всю с Индией пышною,

Хоть займешь ты строеньями

Сушу всю и для всех море открытое,

Но едва Неминуемость

В крышу дома вобьет гвозди железные,

Не уйдешь ты от ужаса,

И главы из петли смертной не вызволишь.

Лучше жить, как равнинный скиф,

Чья повозка жилье тащит подвижное,

Или как непреклонный гет,

Где межою поля не разделенные

Хлеб родят на потребу всем;

Где не больше, чем год, заняты пашнею,

А затем утомленного

Заменяет другой, с долею равною;

Там безвредная мачеха

Не изводит сирот – пасынков, падчериц;

Жен-приданниц там гнета нет,

И не клонит жена слух к полюбовнику;

Там приданым для девушки

Служит доблесть отцов и целомудрие,

Что бежит от разлучника,

И грешить там нельзя: смерть за неверность ждет!

О, кто хочет безбожную

Брань и ярость пресечь междоусобицы,

Если он домогается,

Чтоб «Отец городов» было под статуей,

Пусть он сдержит распущенность,

И он будет почтен: только… потомками:

Мы завистливы, – доблесть нам

Ненавистна, но лишь скрылась, скорбим по ней!

Для чего втуне сетовать,

Коль проступок мечом не отсекается?

Что без нравов, без дедовских,

Значит тщетный закон, если ни дальние

Страны, зноем палимые,

Ни конечный предел Севера хладного,

Ни края, снегов крытые,

Не пугают купца? Если справляется

С грозным морем моряк лихой?

Это – бедность, презрев трудный путь доблести,

Все свершать, все сносить велит, —

Бедность, что за позор всеми считается.

Не снести ль в Капитолий нам,

Клик внимая толпы нам рукоплещущей,

Иль спустить в море ближнее

Жемчуг, камни и все злато бесплодное,

Зла источник великого,

Если только в грехах вправду мы каемся?

Надо страсть эту низкую

С корнем вырвать давно, и на суровый лад

Молодежь, слишком нежную,

Воспитать… На коня вряд ли сумеет сеть

Знатный отрок, охотою

Тяготится, зато с большею ловкостью

Обруч гнать тебе греческий

Будет он иль играть в кости запретные.

Вероломный отец, меж тем,

Надувает друзей или товарищей,

Чтоб для сына негодного

Больше денег собрать. Деньги бесчестные

Что ни день, то растут, и все ж

Недохват есть всегда у ненасытного!

25

Вакх, я полон тобой! Куда

Увлекаешь меня? Я возрожденный мчусь

В лес иль в грот? Где пещера та,

Что услышит, как я Цезаря славного

Блеск извечный стихом своим

Воздымаю к звездам, к трону Юпитера?

Небывалое буду петь

И доселе никем в мире не петое!

Как Вакханка, восстав от сна,

Видя Герб пред собой, снежную Фракию

И Родоп, что лишь варварской

Попираем стопой, диву дивуется,

Так, с пути своего сойдя,

Я на берег дивлюсь и на пустынный лес.

Вождь Наяд и Менад, легко

Дуб высокий рукой в миг исторгающих,

Петь ничтожное, дольнее

Больше я не могу! Сладко и боязно,

О Леней, за тобой идти,

За тобою, лозой лоб свой венчающим.

26

Девицам долго знал я, чем нравиться,

И долго службу нес не без славы я, —

Теперь оружие и лиру

После побед их стена та примет.

Что охраняет образ Венеры нам.

Сюда, сюда вы яркие факелы

Несите и воротам крепким,

Грозные ломы, а также луки.

О золотого Кипра владычица

И Мемфа, снега вечно лишенного,

Царица вышняя! Бичом ты

Раз хоть коснись непокорной Хлои!

27

Пусть злочестных в путь поведут приметы

Злые: крики сов или сук брюхатых,

Пусть на них лиса, что щенилась, мчится,

Или волчица;

Пусть змея им путь пресечет начатый

Сбоку, как стрела, устремясь, коней им

Вдруг спугнет. А я, за кого тревожусь,

Буду молиться;

Ворон пусть, вещун, от восхода солнца

С криком к ней летит перед тем, как птица,

Вестница дождей, возвратится к лону

Вод неподвижных.

Счастливо живи, Галатея, всюду,

Где тебе милей; и меня ты помни.

Пусть тебе в пути не грозит вор_о_на,

Дятел зловещий.

Все ж смотри: спешит Орион, спускаясь

С бурей, – знаю я, чего ст_о_ит темный

Адрия залив, как Иапиг ясный

Вред причиняет.

Жены пусть врагов и их дети взрывы

Ярости слепой испытают Австра,

Ропот черных волн и удары бури

В берег дрожащий.

Смело так быку-хитрецу доверив

Белое, как снег, свое тело, в страхе

Море вдруг узрев и зверей, – Европа

Вся побледнела.

Лишь вчера цветы на лугу сбирала,

Сплесть спеша венок, по обету, Нимфам, —

Ныне зрит вокруг в полусвете ночи

Звезды и волны.

Лишь ступив ногой на стоградный остров

Крит, она рекла: «О отец! Мне стало

Чуждо слово «дочь» – мою честь сгубило

Страсти безумье.

Где была? Куда я пришла? Ведь мало

Деве, павшей, раз умереть… Проступок

Гнусный, слезы – явь то иль мной, невинной,

Призрак бесплотный

Зло играл: за дверь из слоновой кости

Вырвясь, сон навел. Разве лучше было

Морем долго плыть, чем в зеленом поле

Рвать мне цветочки?

Будь сейчас он здесь, этот бык проклятый,

Я б его мечом изрубила в гневе,

Я б ему рога обломала, был хоть

Мил так недавно.

Стыд забыв, ушла от родных Пенатов;

Стад забыв, я в Орк не спешу. О, если

Внемлет бог какой, – среди львов я голой

Пусть бы блуждала.

Раньше, чем со щек худоба лихая

Сгонит красоту и добычи нежной

Выпьет соки все, – я прекрасной жажду

Тигров насытить.

Вот отец корит, хоть далек он: «Чт_о_ ж ты

Медлишь смерть избрать себе? Видишь – ясень?

Можешь ты на нем удавиться, – благо

Пояс с тобою.

Если же в скалах, на утесах острых

Смерть тебя прельстит, то свирепой буре

Вверь себя. Иль ты предпочтешь – царевна —

Долю наложниц?

Шерсти прясть урок для хозяйки, грубой

Варвара жены?..» Между тем Венера

Внемлет ей, смеясь вероломно с сыном —

Лук он ослабил.

Всласть натешась, ей говорит: «Сдержи ты

Гневный пыл и ссор избегай горячих —

Даст тебе рога ненавистный бык твой,

Даст изломать их.

Ты не знаешь: бог необорный – муж твой,

Сам Юпитер. Брось же роптать, великий

Жребий несть учись: ты ведь части света

Имя даруешь».

28

Что другое в Нептунов день

Делать мне? Ты достань, Лида, проворнее

Из подвала цекубское,

И конец положи думе назойливой.

Видишь: полдень склоняется,

Ты же, словно и впрямь день окрыленный спит,

Медлишь вынуть из погреба

В нем застрявший кувшин времени Бибула.

В сменной песне Нептуна я

Воспою, Нереид кудри зеленые.

Ты на лире изогнутой

Про Латону споешь, про Стреловержицу;

Под конец мы восславим ту,

Что над Книдом царит и над Цикладами,

И на Паф с лебедей глядит, —

По заслугам и Ночь будет восславлена.

29

Царей тирренских отпрыск! Тебе давно

Храню, не тронув, с легким вином кувшин

И роз цветы; и из орехов

Масло тебе, Меценат, на кудри

Уже отжато: вырвись из уз своих —

Не век же Тибур будешь ты зреть сырой,

Над полем Эфулы покатым

Зреть Телегона-злодея г_о_ры.

Покинь же роскошь ты ненавистную,

Чертог, достигший выси далеких туч;

В богатом Риме брось дивиться

Грохоту, дыму и пышным зданьям;

Богатым радость – жизни уклад сменять;

Под кровлей низкой скромный для них обед

Без багреца, без балдахина

Часто морщины со лба сгонял им.

Уж Андромеды светлый отец Кефей

Огнем блистает: Малый бушует Пес

И Льва безумного созвездье;

Знойные дни возвращает Солнце.

С бредущим вяло стадом уж в тень спеша,

Пастух усталый ищет ручей в кустах

Косматого Сильвана; смолкнул

Брег, ветерок перелетный замер.

Тебя заботит, лучше какой уклад

Для граждан: ты ведь полон тревог за Рим;

Готовят что нам серы, бактры,

Киру покорные встарь, и скифы.

Но мудро боги скрыли от нас исход

Времен грядущих мраком густым: для них

Смешно, коль то, что не дано им,

Смертных тревожит. Что есть, спокойно

Наладить надо; прочее мчится все,

Подобно Тибру: в русле сейчас своем

В Этрусское он море льется

Мирно, – а завтра, подъявши камни,

Деревья с корнем вырвав, дома и скот —

Все вместе катит: шум оглашает вкруг

Леса соседние и горы;

Дразнит и тихие реки дикий

Разлив. Проводит весело жизнь свою

Как хочет тот, кто может сказать: сей день

Я прожил, завтра – черной тучей

Пусть занимает Юпитер небо

Иль ясным солнцем, – все же не властен он,

Что раз свершилось, то повернуть назад;

Что время быстрое умчало,

То отменить иль не бывшим сделать.

Фортуна рада злую игру играть,

С упорством диким тешить жестокий нрав:

То мне даруя благосклонно

Почести шаткие, то – другому.

Ее хвалю я, если со мной; когда ж

Летит к другому, то, возвратив дары

И в добродетель облачившись,

Бедности рад я и бесприданной.

Ведь мне не нужно, если корабль трещит

От южной бури, жалкие слать мольбы

Богам, давать обеты, лишь бы

Жадному морю богатств не придал

Из Тира, с Кипра ценных товаров груз.

Нет! я отважно, в челн двухвесельный сев,

Доверясь Близнецам и ветру,

В бурю помчусь по волнам эгейским.

30

Создан памятник мной. Он вековечнее

Меди, и пирамид выше он царственных.

Не разрушит его дождь разъедающий,

Ни жестокий Борей, ни бесконечная

Цепь грядущих годов, в даль убегающих.

Нет, не весь я умру! Лучшая часть моя

Избежит похорон: буду я славиться

До тех пор, пока жрец с девой безмолвною

Всходит по ступеням в храм Капитолия.

Будет ведомо всем, что возвеличился

Сын страны, где шумит Ауфид стремительный,

Где безводный удел Давна – Апулия,

Эолийский напев в песнь италийскую

Перелив. Возгордись этою памятной

Ты заслугой моей и, благосклонная

Мельпомена, увей лавром чело мое!

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Ты, Венера, через долгий срок

Вновь войну начала? Сжалься, прошу, прошу!

Я не тот, что под игом был

У Цинары моей кроткой! Ты сладостных

Купидонов мать грозная,

Перестань гнуть меня, ныне бесстрастного,

Десять лустр пережившего,

Властью нежной! На зов юношей трепетный

Снизойди, – к Павлу Максиму

На крылах лебедей, пурпуром блещущих,

Ты взнесись с шумной свитою,

Если хочешь зажечь сердце достойное.

Знатен он и собой красив,

И готов постоять за обездоленных.

Всем искусствам обученный,

Далеко пронесет он твой победный стяг.

И когда над соперником

Верх возьмет, превзойдя щедрого щедростью.

У Албанского озера,

Под кедровым шатром, образ твой мраморный

Он воздвигнет, – ты будешь там

Дым курений вдыхать и веселить свой слух

Лирой и берекинтскою

Флейтой, к ним примешав звуки свирельные.

Дважды в день пред тобою там

В пляске будут ходить отроки с девами,

И во славу твою трикрат

Бить о землю стопой, бить, точно Салии.

Мне же девы и отроки

Чужды; больше надежд нет на взаимную

Силу страсти; пиры претят;

И чела не хочу я обвивать венком.

Но увы! почему слеза

По щеке, Лигурин, крадется робкая?

Почему среди слов язык

Так позорно молчит, он, что молчанью враг?

В грезах сонных тебя порой

Я в объятьях держу, или по Марсову

Полю вслед за тобой несусь,

Иль плыву по волнам, ты ж отлетаешь прочь!

2

Тот, держась на крыльях, скрепленных воском,

Морю имя дать обречен, как Икар,

Кто, о Юл, в стихах состязаться – дерзкий —

С Пиндаром тщится.

Как с горы поток, напоенный ливнем

Сверх своих брегов, устремляет воды,

Рвется так, кипит глубиной безмерной

Пиндара слово.

Стоит он всегда Аполлона лавров:

Новые ль слова в дифирамбах смело

Катит, мчится ль вдруг, отрешив законы,

Вольным размером;

Славит ли богов иль царей, героев,

Тех, что смерть несли поделом кентаврам,

Смерть Химере, всех приводившей в трепет

Огненной пастью;

Иль поет коня и борца, который

С игр элидских в дом возвратился в славе,

Песнью, в честь его, одарив, что сотни

Статуй ценнее;

С скорбною ль женой об утрате мужа

Плачет, ей до звезд его силу славит,

Нрав златой и доблесть, из тьмы забвенья

Вырвав у Смерти.

Полным ветром мчится диркейский лебедь

Всякий раз, как ввысь к облакам далеким

Держит путь он, я же пчеле подобен

Склонов Матина:

Как она, с трудом величайшим, сладкий

Мед с цветов берет ароматных, так же

Понемногу я среди рощ прибрежных

Песни слагаю.

Лучше ты, поэт, полнозвучным плектром

Нам споешь о том, как, украшен лавром,

Цезарь будет влечь через Холм священный

Диких сигамбров.

Выше, лучше здесь никого не дали

Боги нам и рок, не дадут и впредь нам,

Пусть хотя б назад времена вернулись

Века златого.

Будешь петь ты радость народа, игры,

Дни, когда от тяжб отрешится форум,

Если бог к мольбам снизойдет, чтоб храбрый

Август вернулся.

Вот тогда и я подпевать уж буду, —

Если ст_о_ит речь мою слушать, – счастлив

Тем, что Цезарь к нам возвращен: «О славься,

Красное солнце!»

Шествию его «о Триумф!» не раз мы

Возгласим тогда – «о Триумф!» Ликуя,

Государством всем благосклонным вышним

Ладан воскурим.

Твой обет – быков и коров по десять,

Мой обет – один лишь теленок; ныне,

Мать покинув, он на лугу цветущем

В возраст приходит,

И рога его подражают рожкам

В третий день луны молодой; примета

Есть на лбу – бела, как полоска снега, —

Сам же он рыжий.

3

Тот, кого, Мельпомена, ты

При рожденьи хоть раз взглядом приветила,

Не прославится в Истмиях

Знаменитым бойцом, и победителем

Не помчится на греческой

Колеснице. Его ратные подвиги

Не введут триумфатором

В Капитолий за то, что он надменные

Смел угрозы царей во прах.

Нет! Но воды, Тибур плодотворящие,

И дубравы тенистые

В эолийских стихах славу родят ему.

В Риме, городе царственном,

Молодежью включен быть удостоен я

В круг поэтов излюбленных,

И меня уж язвит меньше зуб Зависти.

О, на лире божественной

Звуки славные струн дивно родящая,

Муза, песнь лебединую

Рыбам властная дать, если восхочешь ты!

Это твой только дар благой —

Что прохожим знаком я становлюсь теперь,

Как хозяин родимых струн, —

Что живу и любим, если любим я стал.

4

Орлу царем быть птиц поручил Отец;

Царю богов он молниеносцем был;

При похищеньи Ганимеда

Верность его испытал Юпитер.

Птенца когда-то пылкость – отцовский дар —

Его толкнула вон из гнезд? лететь,

Труда незнавшим; ветер вешний

Робкого новым движеньям в небе

Учил, согнавши тучи. Затем его

К земле, к овчарням пылкий порыв увлек;

А ныне жажда пищи, брани

Гонит его на борьбу с драконом.

В лугу отрадном, тешась травой, коза

Вдруг видит львенка (в пору, как прогнан он

От груди матери) и чует —

Сгубят ее молодые зубы…

Такой же страх винд_е_ликам Друз внушил,

Когда в Ретийских Альпах он вел войну.

Откуда взяли те обычай

Всюду, как встарь амазонки, острый

Носить топорик в правой руке, – искать

Я бросил: право, все не дано нам знать.

Орды, победные доселе,

Все перед юношей мудрым пали,

Поняв, какая сила талант и ум,

Когда воспитан в доме, что люб богам,

И что отеческой заботой

Август для юных Неронов сделал.

Рождают храбрых храбрые; лишь отцов

Наследье – доблесть коней младых, быков;

Орлы жестокие не могут

Мирных на свет произвесть голубок.

Расти ученье силы врожденный дар,

Уход разумный доблесть в груди крепит;

Когда же нравственность слабеет,

Все благородное грех позорит.

Обязан чем ты роду Неронов, Рим,

Тому свидетель берег Метавра, там

Разбит был Газдрубал в тот чудный

День, что рассеявши мрак, впервые

Победы сладкой Лацию радость дал,

С тех пор как, словно пламя в сухом бору,

Иль Евр над морем Сицилийским,

Мчался верхом Ганнибал чрез грады.

В счастливых войнах римский народ тогда

Расти уж стал, и в храмах, безбожно так

Рукой пунийца разоренных,

Вновь водворились благие боги.

Коварный молвил враг Ганнибал тогда:

«Волков добыча хищных – олени мы

Идем на тех, кого избегнуть

Было бы высшим триумфом нашим.

Народ сей после Трои сожженья смог,

В волнах этрусских долго блуждав, донесть

Отважно до брегов авзонских

Отчих богов и детей, и старцев.

Как дуб секирой срезан, сильней растет

В густых дубравах Алгида, так и он

Средь тяжких битв и поражений

Дух укрепляет самим железом.

Росла не пуще Гидра, когда Геракл,

Томясь бесчестьем, головы ей рубил;

Не знали Фивы Эхиона

Чудищ грозней, иль народ Колхиды.

Утопишь глубже – выникнет краше он;

Поборешь – свергнет вдруг победителя

С великой славой и вступает

В битвы, что после восхвалят жены.

Гонцов мне гордых слать в Карфаген уже

Нельзя отныне: пали надежды все

С тех пор, как Газдрубал сражен был, —

Имени нашего счастья пало.

Все могут сделать Клавдия войск полки:

Их жизнь Юпитер сам, благосклонный к ним,

Хранит; их мудрые расчеты

В брани опаснейший миг спасают».

5

Сын блаженных богов, рода ты римского

Охранитель благой, мы заждались тебя!

Ты пред сонмом отцов нам обещал возврат

Скорый, – о, воротись скорей!

Вождь наш добрый, верни свет своей родине!

Лишь блеснет, как весна, лик лучезарный твой

Пред народом, для нас дни веселей пойдут,

Солнце ярче светить начнет.

Как по сыну скорбит мать, если злобный Нот

По карпатским волнам плыть не дает ему,

Не давая узреть дома родимого

Больше года; как мать, молясь,

Иль обеты творя, или гадаючи,

Не отводит очей от берегов крутых,

Так, тоской исходя, родина верная

Все томится по Цезарю.

Безопасно бредет ныне по пашне вол;

Сев Церера хранит и Изобилие;

Корабли по морям смело проносятся;

Ни пятна нет на честности;

Не бесчестит семьи любодеяние;

Добрый нрав и закон – цепь для распутников;

Матери родовым сходством детей горды;

За виной кара следует.

Кто боится парфян, кто скифа дерзкого?

Кто германской страны, диким отродием

Столь чреватой? На то Цезарь наш здравствует!

Кто войны с злой Иберией?

На холмах у себя день свой проводит всяк,

Сочетая с лозой дерево вдовое,

И, домой воротясь, пьет, на пиру к тебе,

Словно к богу, взываючи.

Он, с мольбою к тебе и с возлиянием

Обращаясь, твое чтит имя божие,

Приобщая его к Ларам, – так в Греции

Чтят Геракла и Кастора.

«О, продли, добрый вождь, ты для Гесперии

Счастья дни!» – по утрам так мы и трезвые

Молим, молим мы так и за вином, когда

Солнце к морю склоняется.

6

Бог, чью месть за дерзкий язык изведал

Род Ниобы весь, похититель Титий,

И Ахилл, едва не вошедший в Трою

Победоносно.

Воин всех сильней, но тебе не равный,

Хоть родился он от Фетиды-нимфы;

Хоть копьем своим приводил он в трепет

Башни дарданцев.

Словно гордый кедр, что секирой срублен,

Словно Евром вдруг кипарис сраженный,

Рухнул наземь он и главой уткнулся

В прах илионский.

Он в обман не ввел бы – в коне сокрытый,

В том, что ложно был посвящен Минерве —

Тевкров, как на грех, пировавших, двор весь

В радостной пляске;

Нет, он въявь гроза для плененных – ужас! —

Ввергнул бы в огонь и детей, не знавших

Речи; даже тех – о позор! – что скрыты

В матери чреве.

К счастью, Феб, твой глас и благой Венеры

Вняв, отец богов снизошел к Энею:

Стены дал ему возвести для града

С лучшей судьбою.

Мастер лиры, ты, обучивший Музу,

В Ксанфа ты струях омываешь кудри;

Будь защитой, Феб, Агиэй безусый,

Давна Камене!

Феб внушил мне дар вдохновенья, песни

Петь и имя мне даровал поэта.

Лучшие из дев и отцов славнейших

Отроки! Вас ведь

Всех берет под кров свой Диана-дева,

Чьи и рысь и лань поражают стрелы…

Вы блюдите такт, по ударам пальца,

Песни лесбийской.

Чинно пойте песнь вы Латоны сыну,

Пойте той, что свет возвращает ночью,

Рост дает плодам и движеньем быстрым

Месяцев правит.

Дева! Став женой, «Вознесла я» – скажешь

«Гимн богам во дни торжества, что Риму

Век протекший дал, а поэт Гораций

Дал мне размеры».

7

Снег последний сошел, зеленеют луга муравою,

Кудрями кроется лес;

В новом наряде земля, и стало не тесно уж рекам

Воды струить в берегах;

Грация с сестрами вновь среди Нимф уж дерзает, нагая,

Легкий водить хоровод.

Ты же бессмертья не жди, – это год прожитой нам вещает

Так же, как солнца закат.

Холод Зефиром сменен; весна поглощается летом,

С тем, чтоб и лето прошло;

И уже сыплет дары плодоносная осень, чтоб вскоре

Стала недвижно зима.

Месяца в небе ущерб возмещается быстро луною;

Мы же, когда низойдем

В вечный приют, где Эней, где Тулл велелепный и Марций, —

Будем лишь тени и прах.

Знает ли кто, подарят ли нам боги хоть день на придачу

К жизни, уже прожитой?

Пусть же минует все то рук наследника жадных, чем можешь

Жизнь ты свою усладить!

Стоит тебе умереть, лишь Минос приговор в преисподней

Свой над тобой изречет, —

Ни красноречье тебя, ни твое благочестье, ни знатность

К жизни, Торкват, не вернут.

Даже Дианой не мог Гипполит целомудренный к жизни

Взят быть из царства теней.

И не способен Тезей сокрушить цепи Леты, в которых

Страждет давно Пирифой.

8

Я б друзьям подарил с полной охотою

Чаши, мой Цензорин, медь, им желанную,

И треножники всем – греков почетные

Роздал я бы дары, не позабыв тебя,

Если б был я богат теми издельями,

Что Паррасий создал или создал Скопас, —

Этот в мраморе, тот краской текучею

Мастер изображать бога иль смертного.

Но нет средств у меня, и не нуждается

В дивах этих твой ум и обеспеченность.

В песне радость твоя, – песню ж могу я дать

И, даря, оценить всю ее стоимость…

Знаки, что на камнях врезаны волею

Граждан, дабы вернуть рати водителю

Жизнь по смерти и дух; бегство поспешное

Ганнибала; гроза, вспять обращенная

На него же; пожар града безбожного,

Карфагена, – вождя, имя кому дала

Покоренная им силою Африка,

Не прославят звончей песни калабрских Муз.

И, коль свиток хранить будет молчание,

За деянья свои ты не получишь мзды.

Чем бы стал славный сын Марса и Илии,

Если б зависть, сокрыв, подвиги Ромула

Обошла? А Эак? Милость, талант и глас

Всемогущих певцов перенесли его

В край блаженных, из вод выхватив Стиксовых,

Муза смерти не даст славы достойному:

К небу Муза ведет! И неустанного

Геркулеса на пир вводит к Юпитеру;

Тиндаридов звезда чуть не со дна морей

Извлекает корабль, бурей расшатанный,

И, лозою увит, Либер желаниям

Задушевным людей добрый исход дает.

9

Поверь, погибнуть рок не судил словам,

Чт_о_ я, рожденный там, где шумит Ауфид,

С досель неведомым искусством

Складывал в песни под звуки лиры.

Хотя Гомер и в первом ряду стоит,

Но все ж поэты: Пиндар, гроза-Алкей,

Степенный Стесихор, Кеосец

Скорбный, – еще не забыты славой.

Не стерло время песен, что пел, шутя,

Анакреонт, и дышит еще любовь,

И живы, вверенные струнам,

Пылкие песни Лесбийской девы.

Прельстясь кудрями пышными иль одежд

Златою тканью, роскошью царской, слуг

Числом, – из женщин не одна ведь

Страстью любовной зажглась Елена.

И Тевкр не первый стрелы умел пускать

Из луков критских; Троя была не раз

В осаде; не один сражались

Идоменей и Сфенел – герои.

В боях, достойных пения Муз; приял

Свирепый Гектор и Деифоб лихой

Не первым тяжкие удары —

Кару за юношей, жен стыдливых

Немало храбрых до Агамемнона

На свете жило, вечный, однако, мрак

Гнетет их всех, без слез, в забвеньи:

Вещего не дал им рок поэта.

Талант безвестный близок к бездарности,

Зарытой в землю. Лоллий! Мои стихи

Тебя без славы не оставят;

Подвигов столько твоих не дам я

Пожрать забвенью жадному без борьбы.

Тебе природой ум дальновидный дан,

Душою прям и тверд всегда ты

В благоприятных делах и трудных;

Каратель строгий жадных обманщиков —

Чуждался денег, всем столь желанных, ты;

Был консулом не год один лишь;

Добрый надежный судья, всегда ты

Превыше личной выгоды ставил честь,

Людей преступных прочь отметал дары

С презрением, и правосудья

Меч проносил сквозь толпу густую.

Не тот счастливым вправе назваться, кто

Владеет многим: имя счастливца тот

Носить достойней, кто умеет

Вышних даяньях вкушать разумно,

Привык суровой бедности гнет терпеть,

Боится пуще смерти постыдных дел,

Но за друзей и за отчизну

Смерти навстречу пойдет без страха.

10

Неприступный пока, мой Лигурин, щедро Венерою

Одаренный, когда первый пушок спесь пособьет твою,

И обрежут руно пышных кудрей, что по плечам бегут,

И ланиты, чей цвет розы нежней, грубой покроются

Бородою, тогда ты, Лигурин, в зеркало глянувши,

И не раз и не два скажешь с тоской, видя, что стал другим:

«Ах, зачем не имел, отроком быв, чувств я теперешних?

Не вернется, увы, свежесть ланит следом за чувствами!»

11

Бочка есть с вином у меня албанским, —

Девять лет ему; есть в саду, Филлида,

Сельдерей, венки чтобы вить; найдется

Плющ в изобилье, —

Он идет к твоим заплетенным косам!

Дом манит к себе, серебром смеется,

И алтарь, увитый вербеной, жаждет

Крови ягненка.

Все в руках кипит, и мелькают быстро

Там и сям, спеша, все служанки, слуги,

И огонь горит, и клубятся тучи

Черного дыма.

Но чтоб знала ты, на какую радость

Ты звана, скажу: мы справляем Иды, —

Тот апреля день, что Венерин месяц

Надвое делит.

Этот день – святей и дороже мне он,

Чем рожденья день, – Меценат желанный

От него ведет счет годам, что быстро

Все прибывают.

К Телефу ты льнешь всей душой, но Телеф,

Верь, не для тебя: он богатой девой

Занят и у ней, у резвушки милой,

Ныне в плену он.

Нас от жадных грез Фаэтон спаленный

Должен уберечь – он урок дал жуткий —

И Пегас, нести не хотев земного

Беллерофонта.

Дерево ты гни по себе, Филлида,

И, за грех сочтя о неровне грезить,

Не стремись к нему, а скорее эту

Выучи песню

И пропой ее голоском мне милым,

Страстью я к тебе увлечен последней,

Больше не влюблюсь ни в кого! – рассеет

Песня заботу.

12

Вот уж, спутник весны, веет фракийский ветр,

Гонит вдаль паруса, моря лаская гладь;

Льда уж нет на лугах; воды бесшумно мчат

Реки, талых снегов полны.

Вьет касатка гнездо; стонет она, скорбит;

Сердце бедной томит Итиса смерть; укор

Вечно К_е_кропу шлет, – зло ей пришлось царю

Мстить за дикую страсть его.

Вот пасут пастухи жирных овец стада;

Лежа в мягкой траве, тешат свирелью слух

Богу Пану, кому п_о_-сердцу скот хранить

В темных рощах Аркадских гор.

Будит жажду весна! Хочешь, Вергилий, пить

В Калах выжатый сок, Либера дар? Так знай:

Ты получишь вина, юношей знатных друг, —

Нарда только достань ты мне.

Нарда малый оникс выманит амфору,

Ту, что ныне лежит в складе Сульпиция.

Много новых надежд властно дарить вино,

Горечь тяжких забот смывать.

Жаждешь этих утех, так поспеши скорей

К нам с товаром своим: мысли такой я чужд —

Дать безмездно тебе мокнуть в моем вине,

Словно в пышном дому богач.

Право, медлить ты брось, всякий расчет забудь.

Помня мрачный костер, можно пока, дерзай

С трезвой мыслью мешать глупость на краткий срок:

Сладко мудрость забыть порой.

13

Вняли, Лика, моим боги желаниям,

Вняли, Лика! И вот ты уже старишься,

Но все хочешь казаться

Юной, – пляшешь, бесстыдница,

Пьешь и хочешь зазвать песнью дрожащею

Ты Эрота, а тот жертву ждет новую

На ланитах цветущей

Хии, цитры владычицы.

Он, порхая, дубов дряхлых сторонится

И тебя потому он обегает, что

У тебя уж морщины,

Зубы желты и снег в кудрях.

И ни косская ткань полупрозрачная,

Ни камней дорогих блеск не вернут тебе

Тех времен улетевших,

След которых лишь в записях.

Где же прелесть, увы, где же румянец твой.

Где движений краса? Облик где той-то, – той,

Что любовью дышала,

Сердце тайно в полон брала,

Состязаясь красой с юной Цинарою?

Но Цинаре судьба краткий лишь век дала,

Собираясь, вороне

Старой возрастом равную,

Лику долго хранить, чтоб этим зрелищем

Любоваться могли пылкие юноши,

Не без громкого смеха

Пред обугленным факелом.

14

Каким путем бы римский сенат, народ

Увековечить подвиги мог твои,

О Август, честь воздать заслугам,

Выбив на камне, вписав их в фасты?

Во всей вселенной, солнце какой бы край

Ни озаряло, ты – величайший вождь!

Винд_е_лики, кому латинян

Чужды законы, еще недавно

Твою узнали мощь на войне: народ

Генавнов дикий бревнов проворных Друз

Прогнал, двойное пораженье

Им нанеся и низвергнув башни,

Что враг в Альпийских грозных горах возвел.

А вскоре старший в доме Неронов дал

Жестокий бой свирепым ретам,

Волей богов обратил их в бегство.

В пылу сраженья стоило зреть его,

Как он без счета груди врагов дробил,

Что обрекли себя на гибель.

Словно бурливые воды ветер

Волнует южный, в пору, когда Плеяд

Созвездье тучи режет, полки врагов

Без устали теснил Тиберий,

В самую сечу с конем врываясь.

Как Ауфид бурный – туроподобный – вдруг

Чрез царство Давна волны свирепо мчит,

Полям и нивам апулийца

В гневе грозя наводненьем страшным,

Громил так Клавдий, ринувшись в смертный бой.

Одетых в латы варваров без потерь;

Кося и задних и передних,

Трупами землю устлал победно.

Ты войско, мудрость, милость богов ему

Сумел доставить. С той ведь поры, как порт

Тебе с мольбой Александрия

Вместе с дворцом, уж пустым, открыла,

Спустя пятнадцать лет тебе вновь дала

Фортуны милость добрый исход войны,

К деяньям, прежде совершенным.

Лавры прибавив и блеск желанный.

Узды не знавший прежде кантабр и перс,

Кочевник скиф и индус – дивятся все

Тебе, Италии и Рима

Здесь на земле, покровитель мощный!

Дивится Нил, что место рожденья вод

Таит, и Истр, и быстро текущий Тигр,

И Океан, чудовищ полный,

Ревом глушащий британцев дальних.

Тебе покорны: галлы, которым чужд

Пред смертью трепет; дикой земли сыны —

Испанцы; и тебя сигамбры

Чтят, кровожадные, сдав оружье.

15

Хотел я грады петь полоненные

И войны, но по лире ударил Феб,

Чтоб не дерзнул я слабый парус

Вверить простору зыбей тирренских.

Твой век, о Цезарь, нивам обилье дал;

Он возвратил Юпитеру нашему,

Сорвав со стен кичливых парфов,

Наши значки; он замкнул святыню

Квирина, без войны опустевшую;

Узду накинул на своеволие,

Губившее правопорядок;

И, обуздавши преступность, к жизни

Воззвал былую доблесть, простершую

Латинян имя, мощь италийскую

И власть и славу, от заката

Солнца в Гесперии до восхода.

Хранит нас Цезарь, и ни насилие

Мир не нарушит, ни межусобица,

Ни гнев, что меч кует и часто

Город на город враждой подъемлет.

Закон покорно вытерпит Юлия,

Кто воду пьет Дуная глубокого,

И сер, и гет, и перс лукавый,

Или же тот, кто близ Дона вырос.

А мы и в будний день и в день праздничный

Среди даров веселого Либера,

С детьми и с женами своими

Перед богами свершив моленье,

Петь будем по заветам по дедовским

Под звуки флейт про славных воителей,

Про Трою нашу, про Анхиза

И про потомка благой Венеры.

Софокл

АНТИГОНА

Трагедия

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Антигона, Исмена – дочери Эдипа

Креонт, фиванский царь

Евридика, его жена

Гемон, их сын

Тиресий, слепой старик – прорицатель

Страж

Вестник

Домочадец Креонта

Хор фиванских старцев

Без слов: слуги Креонта; прислужницы Евридики.

Действие происходит перед царским дворцом в Фивах.

Пролог

Антигона

(вызывая из дворца Исмену)

Сестра родная, общей крови отпрыск,

Исмена, слушай. Тяжелы проклятья

Над семенем Эдипа – и при нас

Им, видно, всем свершиться суждено.

Казалось бы, и горя, и бесчестья,

И скверны, и греха всю чашу мы

До дна с тобой испили? Нет, не всю!

Ты знаешь ли, какой приказ недавно

Всем объявил Креонт-военачальник?…

Не знаешь, вижу, – а беда грозит

Ужасная тому, кто мил обеим.

Исмена

О милых я не слышала вестей, —

Ни горького, ни радостного слова, —

С тех пор, как наши братья друг от друга

Смерть приняли в один и тот же день.

Но вот настала ночь, и рать аргивян

На родину бежала; я не знаю,

Сулит ли скорбь иль радость этот день.

Антигона

Я так и думала – и из дворца

Тебя велела вызвать, чтоб о деле

Поговорить с тобой наедине.

Исмена

Ты вся дрожишь… о, что случилось, молви!

Антигона

Вот что случилось. Одного лишь брата

Почтил Креонт, и даже свыше меры;

Другой последней милости лишен.

Могиле отдал прах он Этеокла?

По правде праведной и по закону,

И он велик среди теней в аду.

А Полиника труп несчастный в поле

Поруганный лежит; никто не волен

Его ни перстью, ни слезой почтить;

Без похорон, без дани плача должно

Его оставить, чтобы алчным птицам

Роскошной снедью стала плоть его.

Так приказал достойный наш Креонт

Всему народу, и тебе, и мне…

О да, и мне! А кто еще не знает,

Тому он здесь объявит свой приказ.

И не пустым считает он его:

Плащ каменный расправы всенародной

Ослушнику грозит. Вот весть моя.

Теперь решай: быть благородной хочешь,

Иль благородных дочерью дурной?

Исмена

Несчастная, возможно ль? Крепок узел;

Мне ни стянуть, ни развязать его.

Антигона

Согласна труд и кару разделить?

Исмена

Какую кару? В чем твое решенье?

Антигона

Своей рукою мертвого зарыть.

Исмена

Как, – хоронить запрету вопреки?

Антигена

Да – ибо это брат и мой и твой.

Не уличат меня[3] в измене долгу.

Исмена

О дерзкая! Наперекор Креонту?

Антигона

Меня моих он прав лишить не может.

Исмена

Сестра, сестра! Припомни, как отец наш

Погиб без славы, без любви народной;

Как, сам себя в злодействе уличив,

Он двух очей рукою самосудной

Себя лишил[4]. Припомни, как страдальца

Мать и жена – два слова, плоть одна! —

В петле висячей жизнь свою сгубила.

Еще припомни: оба наших брата,

Самоубийственной дыша отвагой,

Одной и той же смертью полегли.

Лишь мы теперь остались. Всех позорней

Погибнем мы, когда, поправ закон,

Нарушим власть и волю мы царя.

Опомнись! В женской родились мы доле;

Не нам с мужами враждовать, сестра.

Им власть дана, мы – в подданстве; хотя бы

И горшим словом оскорбил нас вождь —

Смириться надо. Помолюсь подземным,

Чтоб мне простили попранный завет,

Но власть имущим покорюсь: бороться

Превыше силы – безрассудный подвиг.

Антигона

Уж не прошу я ни о чем тебя,

И если б ты мне помощь предложила,

Я б неохотно приняла ее.

Храни же ум свой для себя, а брата

Я схороню. Прекрасна в деле этом

И смерть. В гробу лежать я буду, брату

Любимому любимая сестра,

Пав жертвою святого преступленья.

Дороже мне подземным угодить,

Чем здешним: не под властью ли подземных

Всю вечность мне придется провести?

Ты иначе решила – попирай же

В бесчестье то, что бог нам чтить велел.

Исмена

Я не бесчещу заповеди божьей,

Но гражданам перечить не могу.

Антигона

При том и оставайся. – Я же брата

Любимого могилою почту.

Исмена

Несчастная! Мне страшно за тебя.

Антигона

Меня оставь, – живи своею правдой.

Исмена

Храни же в тайне замысел опасный,

Не посвящай чужих! И я смолчу.

Антигона

Всем говори! Услугою молчанья

Ты лишь усилишь ненависть мою.

Исмена

Твой пламень сердца душу леденит!

Антигона

Но тем, кому служу я, он угоден.

Исмена

Несбыточны твои желанья, верь мне!

Антигона

Коль так – мой пыл остынет сам собой.

Исмена

И приступать к несбыточному праздно.

Антигона

Так продолжай – и ненавистна будешь

Усопшему навеки, как и мне.

Нет, пусть я буду вовсе безрассудна,

Пусть претерплю обещанный удар —

Но я не отрекусь от славной смерти.

Исмена

Прощай сестра! Мечта твоя, безумна,

Но для родных ты истинно родная.

(Расходятся.)

Парод

Со стороны города появляется Хор фиванских старцев.

Строфа I

Хор

Здравствуй, Солнца желанный луч!

Краше всех просиявших зорь

Над Диркейским святым руслом[5]

Ты сверкнул, золотого дня

Ясный взор, после долгой мглы

Свет неся семивратным Фивам!

Ты же, жгучей шпорой вонзясь,

Вражью рать о белых щитах,

Что к нам Аргос в бой снарядил,

В бегство двинул быстрее.

Корифей

Поднялась она гордо на нашу страну,

Под грозой Полиниковых гневных речей.

Как блистали доспехи, как веял султан!

Так парит над землею могучий орел:

Белоснежные крылья колышут его,

И угрозой с небес

Его яростный крик раздается.

Антистрофа I

Хор

Над чертогом повис орел;

Лесом гибельных копий он

Обложил семивратный вал.

Но вкусить не пришлось ему

Нашей крови, и смольный огнь

Не коснулся венца твердыни.

Вспять направил гордый он лет,

За спиной услышав своей

Гром оружий: хищник узнал

Силу бранную змея.

Корифей

Ненавидит надменных речей похвальбу[6]

Правосудный Зевес. Он заметил поток

Необорный мужей и бряцающих лат

Золоченую спесь – и у грани самой

Огневицей перуна врагов ниспроверг,

Уж разверзших уста

Для ликующей песни победы.

Строфа II

Хор

В гулком паденье поверженный огненосец[7]

Землю ударил. Дышал он безумной злобой:

Словно смерч-лиходей,

Мнил смести он державный град.

Такой ему жребий пал;

Смертью иной прочих сразил

Бурный Apec, наш покровитель

Благоусердный.

Корифей

И седмица вождей у ворот семерых,

Что доверилась удали в равном бою,

Свои латы оставила Зевсу побед.

Лишь они, нечестивцы, что, крови одной

По отцу и по матери, копья свои

Друг на друга направили, – смерти одной

Испытали совместную горечь.

Антистрофа II

Хор

Нам же дарует всеславный венец Победа,

Светлая гостья царицы ристаний[8] Фивы,

Чтоб забвения мглой

Войн годину покрыли мы.

Пусть пляски вихрь в тьме ночной

Радости мзду в храмы несет;

Ты ж, Дионис, будешь нам в Фивах

Царь хороводов!

Корифей

Но я вижу владыку родимой страны,

Менекеева сына Креонта: сам бог

Ему царство недавним решеньем вручил.

Он идет. Что за думы волнуют его?

Знать, не даром он старцам гонцов разослал

И в совет их державный на площадь зовет

Принуждением царского слова!

Эписодий Первый

Креонт

(выходит со стороны поля боя)

О, мужи Фив[9]! Божественною волей

Наш город вновь спасен из моря бед.

И вот я вас созвал – от всех отдельно,

Посланца гласом каждого – считая

Оплотом царского престола вас.

Так вы уж древней Лаия державе

Хранили верность; так, затем, Эдипу;

И наконец, по гибели отца,

Вы так же верно сыновьям служили.

Теперь двойная их скосила доля

В один и тот же день – убийцы оба,

Они ж и жертвы, юную десницу

Братоубийства скверной опорочив —

И унаследовал царей погибших

Престол, как родственник ближайший, я.

Я знаю: безрассудно полагать,

Что понял мысль и душу человека,

Покуда власти не отведал он.

Узнайте же, как я намерен править.

Кто, призванный царить над всем народом,

Не принимает лучшего решенья;

Кому позорный страх уста сжимает,

Того всегда считал негодным я.

И кто отчизны благо ценит меньше,

Чем близкого, – тот для меня ничто.

Я не таков. Да будет Зевс-всевидец

Свидетель мне! Молчать не стану я,

Когда пойму, что под личиной блага

Беда к моим согражданам крадется,

Не допущу подавно, чтобы дружбу

Мою снискал моей отчизны враг.

Отчизна – вот та крепкая ладья,

Что нас спасает: лишь на ней, счастливой,

И дружба место верное найдет.

Такой закон наш город вознесет,

И с ним согласен тот приказ, который

Я о сынах Эдипа объявил.

Гласит он так: героя Этеокла

За то, что пал он, за страну сражаясь,

Покрытый славой многих бранных дел, —

Почтить могилой и достойной тризной

С славнейшими мужами наравне;

Но брат его – о Полинике слово —

Кто, изгнанный, вернулся в край родной

Чтоб отчий град и отчие святыни

Огнем пожечь дотла, чтоб кровью граждан

Насытить месть, а тех, кто уцелел,

В ярмо неволи горькой впрячь, – о нем

Народу мой приказ: не хоронить,

Ни плачем почитать; непогребенный,

Оставлен на позор и на съеденье

Он алчным псам и хищникам небес.

Вот мысль моя, и никогда злодея

Не предпочту я доброму средь нас.

Кто ж верен родине, тому и в жизни

И в смерти я всегда воздам почет.

Корифей

Ты так решил, Креонт, сын Менекея,

И о враге отчизны, и о друге;

В твоих руках закон; и над умершим,

И над живыми – нами, – власть твоя.

Креонт

Так бдите же над исполненьем слова!

Корифей

Не молодых ли это плеч обуза?

Креонт

Конечно; к трупу стражу я приставил.

Корифей

А нам ты что приказываешь, царь?

Креонт

Ослушникам закона не мирволить.

Корифей

Кто ж в казнь влюблен? Таких безумцев нет.

Креонт

Наградой казнь ослушнику, ты прав;

Но многих и на смерть влечет корысть.

Страж

(появляясь со стороны поля)

По правде не могу я, государь,

Сказать, чтоб от чрезмерного усердья

Я запыхавшись прибежал сюда.

Нет: остановок на пути немало

Внушала мне забота, и не раз

Уж восвояси я хотел вернуться.

То так, то сяк душа мне говорила:

«Глупец! Куда спешишь? Ведь на расправу!

Несчастный! Что ты медлишь? Вдруг Креонт

Узнает от другого, – будет хуже!»

Так мысль свою ворочал я, досужий

Шаг замедляя, – а в таком раздумьи

И краткий путь способен долгим стать,

Но верх взяла решимость: я пришел.

Хоть и сказать мне нечего, а все же

Скажу: пришел сюда не без надежды

Не испытать, чего не заслужил.

Креонт

О чем же речь? Ты оробел, я вижу!

Страж

Узнай сначала про меня: то дело

Свершил не я, а кто свершил – не знаю.

Ответ держать поэтому не мне.

Креонт

Что за увертки, что за оговорки!

Не мешкай: что за новость, объяви!

Страж

Тут поневоле мешкать будешь: страшно!

Креонт

Так говори – и убирайся прочь!

Страж

Ну вот, скажу: похоронен тот труп.

Печальник скрылся. Слой песку сухого

На мертвеце и возлияний след.

Креонт

Что ты сказал? Кто мог дерзнуть? Ответствуй!

Страж

Почем мне знать? Ни рытвины кругом

От заступа или лопаты; почва

Тверда, суха ступне и колесу:

Кто здесь и был, тот не оставил следа.

Так вот, когда дневальщик первый дело

Нам показал – всем и чудно и жутко

Внезапно стало: мертвеца не видно!

Не то, чтоб в землю он ушел: лишь сверху

Был тонким слоем пыли он покрыт,

Как бог велит во избежанье скверны.

И ни от пса, ни от другого зверя

Следов не видно – ни зубов, ни лап.

Тут друг на друга мы с обидной бранью

Набросились, страж стража обвинял;

Вот-вот, казалось, до ручной расправы

Дойдет – кому же было нас унять?

На каждого вину взвалить пытались —

И каждый отрицал ее. Готов был

Всяк раскаленное держать в руках железо[10],

И сквозь огонь пройти, и бога в клятве

Свидетелем призвать, что он невинен,

Что он ни в замысле, ни в исполненьи

Не принимал участья. Спорим, спорим, —

Нет, не выходит ничего. Тут слово

Сказал один из нас – такое слово,

Что в страхе все поникли головой:

Перечить не могли, а что бедою

Оно чревато – было ясно всем.

Его же слово – вот оно: с повинной

К тебе прийти и обо всем сказать.

Что было делать? Покорились, жребий

Метнули – мне досталась благодать.

И вот я здесь, что враг во вражьем стане;

Еще бы! Всем противен вестник зла.

Корифей

Недоброе нам сердце ворожит;

Подумай, царь, не бог ли тут замешан.

Креонт

Умолкни! Гневом душу мне наполнишь.

Ужель с годами ум твой отупел?

Что за кощунство! Чтобы сами боги

Заботились об этом мертвеце!

Что ж, благодетеля они в нем чтили,

Что перстью упокоили его —

Его, пришедшего в наш край, чтоб храмы

В убранстве их колонн огнем разрушить,

Разграбить приношенья, разорить

Мать-землю, надругаться над законом?

А коль злодей он – видано ли дело,

Чтоб о злодее боги так пеклись?

Нет, нет, не то. – Уже давно средь граждан

Я ропот слышу[11]. Им мое решенье

Противно, видно, и строптивой вые

Претит ярмо. Нелюб им новый царь.

(Показывая на стража)

Они и их – я это ясно вижу —

Посулом мзды презренной обольстили,

Чтоб мой приказ нарушили они.

Да, деньги, деньги! Хуже нет соблазна

Для смертного. Они устои точат

Стен крепкозданных и из гнезд родных

Мужей уводят; их отрава в душу

Сочится добрых, страсть к дурным деяньям

Внушая ей; они уловкам учат,

Как благочестья грань переступать.

Но все же те, кого соблазн наживы

Заманит в грех такой – хоть и не сразу —

Добьются кары строгого судьи.

(Стражу)

Теперь заметь: как свят мне Зевса облик! —

Ты видишь, клятвой я связал себя —

Моим глазам представите вы вскоре

Виновника запретных похорон;

Не то – вам смерти не простой награда

Назначена: живые вы на дыбе

Заплатите за дерзновенье мне.

Я научу вас знать, где к месту алчность,

И воровать с разбором, твердо помня,

Что не везде подачка нам сладка.

Опасна гнусная корысть, и чаще

Ты с ней беду, чем прибыль наживешь.

Страж

Ответить дашь? Иль сразу уходить?

Креонт

Разгневал ты и так меня довольно!

Страж

Слух ли болит иль сердце у тебя?

Креонт

Еще искать ты вздумал место боли?

Страж

Я огорчил твой слух, виновник – сердце,

Креонт

Болтать на диво мастер, ты, я вижу!

Страж

Пусть так; но труп похоронил не я.

Креонт

Неправда, ты, продав за деньги душу.

Страж

Увы!

Беда, когда судья нездраво судит.

Креонт

Толкуй себе, что здраво, что нездраво,

Но отыщи виновника, – не то

Поймешь: корысть чревата злой невзгодой.

Уходит во дворец.

Страж

И я согласен, чтоб его поймали.

Но будет ли он пойман, или нет —

Ведь в этом властен бог один – с возвратом

Меня не жди. И то уж я не думал,

Что жизнь цела останется моя;

Спасибо, боги, вам за милость вашу!

(Поспешно уходит.)

Стасим Первый

Хор

Строфа I

Много в природе дивных сил[12],

Но сильней человека – нет.

Он под вьюги мятежный вой

Смело за море держит путь;

Кругом вздымаются волны —

Под ними струг плывет.

Почтенную в богинях, Землю,

Вечно обильную мать, утомляет он;

Из году в год в бороздах его пажити,

По ним плуг мул усердный тянет.

Антистрофа I

И беззаботных стаи птиц,

И породы зверей лесных,

И подводное племя рыб

Власти он подчинил своей:

На всех искусные сети

Плетет разумный муж.

Свирепый зверь пустыни дикой

Силе его покорился, и пойманный

Конь густогривый ярму повинуется,

И царь гор, тур неукротимый.

Строфа II

И речь, и воздушную мысль,

И жизни общественной дух

Себе он привил; он нашел охрану

От лютых стуж – ярый огнь,

От стрел дождя – прочный кров.

Благодолен! Бездолен не будет он в грозе

Грядущих зол; смерть одна

Неотвратна, как и встарь,

Недугов же томящих бич

Теперь уж не страшен.

Антистрофа II

Кто в мудрость искусство возвел,

Превыше бессильных надежд,

Тот путь проторил и к добру и к худу.

Кто Правды дщерь, Клятву, чтит,

Закон страны, власть богов, —

Благороден! Безроден в кругу сограждан тот[13],

Кого лихой Кривды путь

В сердце дерзостном пленил:

Ни в доме гость, ни в вече друг

Он мне да не будет!

Эписодий Второй

Со стороны поля появляется Страж, ведущий Антигону.

Корифей

Непонятное диво мне разум слепит.

Это ты, Антигона? Зачем не могу

Уличающих глаз я во лжи уличить!

О Эдипа-страдальца страдалица-дочь!

Чего ради, царевна, схватили тебя?

Неужели дерзнула ты царский закон

Неразумным деяньем нарушить?

Страж

Да, да, она виновница; ее мы

Застали хоронящей. Где Креонт?

Корифей

Он вовремя выходит из дворца.

Креонт

С какой потребностью совпал мой выход?

Страж

Да, государь; ни в чем не должен смертный

Давать зарок: на думу передума

Всегда найдется. Вот возьми меня:

Я ль не клялся, что ни за что на свете

Не возвращусь сюда? Такого страху

Твои угрозы на меня нагнали.

Но сам ты знаешь: всех утех сильнее

Нежданная-негаданная радость.

И вот я здесь, и клятвы все забыты,

И эту деву я привел: у трупа

Лелеяла покойника. Без жребья,

Без спора мне присуждена находка.

Ее тебе вручаю я: суди,

Допрашивай, меня же от опалы

Освободи и отпусти домой.

Креонт

Ее привел ты… как и где найдя?

Страж

Труп хоронящей – этим все сказал я.

Креонт

Ты понимаешь, что ты говоришь?

Страж

Сам видел, хоронила труп она,

Тебе наперекор. Ужель не ясно?

Креонт

Как ты увидел? Как схватил ее?

Страж

Так было дело. Я туда вернулся

Под гнетом яростных угроз твоих.

Смели мы пыль, что покрывала труп,

И обнажили преющее тело.

Затем расселись на хребте бугра,

Где ветер был покрепче – от жары ведь

Тлетворный запах издавал мертвец.

Чуть засыпал кто – руганью усердной

Его будил сосед – знай дело, значит.

Так время проходило. Вот уж неба

Средину занял яркий солнца круг,

И стал нас зной палить. Внезапно смерч

С земли поднялся, в небо упираясь

Своей верхушкой. Всю равнину вмиг

Собой наполнил он, весь беспредельный

Эфир; кругом посыпались с деревьев

Листва и ветви. Мы, глаза зажмурив,

Старались божью вынести напасть.

Прождали мы немало; наконец,

Все успокоилось. Глаза открыли —

И что же? Дева перед нами! Плачет

Она так горько, как лесная пташка,

Когда, вернувшись к птенчикам, застанет

Пустым гнездо, осиротелым ложе.

Так и она, увидев труп нагим,

Взрыдала, проклиная виноватых,

И тотчас пыли горстию сухой

И, высоко подняв кувшин узорный,

Трехкратным возлияньем труп почтила.

Увидев это, бросились мы к ней.

Она стоит бесстрашно. Мы схватили

Ее, и ну допрашивать: о прежнем

Обряде, о вторичном – и во всем

Она призналась. И отрадно мне,

И жалко стало. Да и впрямь: ведь сладко,

Что сам сухим ты вышел из беды;

А все же жаль, когда беду накличешь

Ты на людей хороших. – Ну, да что!

Всегда своя рубашка к телу ближе.

Креонт

(Антигоне)

Ты это! Ты!.. Зачем склоняешь взор?

Ты это совершила или нет?

Антигона

Да, это дело совершила я.

Креонт

(Стражу)

Теперь иди, куда душе угодно:

С тебя снимаю обвиненье я.

Страж уходит. Креонт обращается к Антигоне:

А ты мне ясно, без обиняков

Ответь: ты о моем запрете знала?

Антигона

Конечно, знала; всем он ведом был.

Креонт

Как же могла закон ты преступить?

Антигона

Затем могла, что не Зевес с Олимпа

Его издал, и не святая Правда,

Подземных сопрестольница богов.

А твой приказ-уж не такую силу

За ним я признавала, чтобы он,

Созданье человека, мог низвергнуть

Неписанный, незыблемый закон

Богов бессмертных. Этот не сегодня

Был ими к жизни призван, не вчера:

Живет он вечно, и никто не знает,

С каких он пор явился меж людей.

Вот за него ответить я боялась

Когда-нибудь пред божиим судом,

А смертного не страшен мне приказ.

Умру я, знаю. Смерти не избегнуть,

Хотя б и не грозил ты. Если жизнь

Я раньше срока кончу – лишь спасибо

Тебе скажу. Кто в горе беспросветном

Живет, как я, тому отрадой смерть.

Нет, не в досаду мне такая участь.

Но если б брата, что в одной утробе

Со мной зачат был – если б я его,

Умершего, без чести погребенья

Оставила – вот этой бы печали

Я никогда осилить не смогла.

Ты разума в словах моих не видишь;

Но я спрошу: не сам ли неразумен,

Кто в неразумии корит меня?

Корифей

Отца мятежного мятежный дух

В тебе живет: не сломлена ты горем.

Креонт

(Антигоне)

Ну, так узнай: чем круче кто в гордыне,

Тем ближе и падение его.

Пусть раскалится в огненном горниле

Железа сила: будет вдвое легче

Его ломать и разбивать тогда.

И пылкого коня лихую удаль

Узда смиряет малая: не след

Кичиться тем, кто сильному подвластен.

(К старцам)

Что ж нам о ней поведать? Провинилась

Уж в первый раз сознательно она,

Когда закон, известный всем, попрала;

Теперь же к той провинности вторую

Прибавила она, гордяся делом

Содеянным и надо мной глумясь.

Не мужем буду я – она им будет —

Коль власть мою ей в поруганье дам.

Нет; будь сестры она мне ближе, ближе

Нам всем родного домового Зевса[14]:

Они с Исменой не избегнут кары,

И кары строгой. Обе виноваты:

Они вдвоем обдумали тот шаг.

(Страже)

Вы, позовите мне сюда Исмену.

Я только что ее в покоях видел

Безумною от крайнего волненья.

Да, кто во тьме недоброе замыслит,

В своей душе предателя взрастит;

Но хуже тот, кто, пойманный с поличным,

Прикрасы слов наводит на вину.

Антигона

Ты кару ищешь мне сильнее смерти?

Креонт

Нет, этого достаточно за все.

Антигона

Зачем же ждать? Мне речь твоя противна;

Не примирюсь я с нею никогда.

Так и тебе не по сердцу мой подвиг. —

И все ж – могла ли я славнее славу

Стяжать, чем ныне? Я родного брата

Могилою почтила.

(Указывая на хор)

Если б страх

Язык им не сковал, они б признались

Что мыслями со мною заодно.

Завидна жизнь царей: они лишь могут

И говорить, и делать, что хотят.

Креонт

Ужели всех кадмейцев ты умнее?

Антигона

Спроси у них – пусть разомкнут уста.

Креонт

Не стыдно ль мыслить розно ото всех?

Антигона

Почтить родного брата – не позорно.

Креонт

А тот не брат, что с ним в бою сразился?

Антигона

О да, и он: одна и та же кровь.

Креонт

За что ж его ты оскорбила тень?

Антигона

Меня покойный не осудит, знаю.

Креонт

Как? Нечестивца ты сравняла с ним!

Антигона

Погиб мой брат, а не какой-то раб.

Креонт

Погиб врагом, а тот спасал наш город!

Антигона

И все ж Аида нерушим закон.

Креонт

Нельзя злодеев с добрыми равнять!

Антигона

Почем мы знаем, так ли там судили?

Креонт

Вражда живет и за вратами смерти!

Антигона

Делить любовь – удел мой, не вражду.

Креонт

(указывая на землю)

Ступай же к ним и их люби, коль надо;

Пока я жив, не покорюсь жене!

Из дворца выводят Исмену.

Корифей

Посмотрите: Исмена у входа, друзья!

Сердобольные слезы[15] текут из очей;

Ее щеки в крови; над бровями печаль,

Словно туча, нависла, горячей струей

Молодой ее лик орошая.

Креонт

(Исмене)

А, это ты в тени укромной дома

Змеей ползучей кровь мою точила,

И я не ведал, что рощу две язвы,

Две пагубы престола моего!

Скажи мне ныне: признаешь себя ты

Сообщницей в том деле похорон,

Иль клятву дашь, что ничего не знала?

Исмена

Коли она призналась – то и я.

Ее вину и участь разделяю.

Антигона

Нет, не разделишь – Правда не велит:

Ты не хотела – я тебя отвергла.

Исмена

Но ты несчастна – и в твоем несчастье

Я не стыжусь быть дольщицей беды.

Антигона

Любовь не словом дорога, а делом;

О деле ж знает царь теней, Аид.

Исмена

О, не отталкивай меня! Мы вместе

Умрем и смертью мертвого почтим.

Антигона

Ты не умрешь. Чего ты не коснулась,

Своим не ставь; за все отвечу я.

Исмена

Какая жизнь мне без тебя мила?

Антигона

Спроси Креонта: он тебе опора.

Исмена

К чему насмешки! Легче ли от них?

Антигона

Верь, горше слез нас мучит смех такой.

Исмена

Чем же утешу я тебя хоть ныне?

Антигона

Себя спаси; тебе я жить велю.

Исмена

О горе, горе! Жить с тобой в разлуке?

Антигона

Ты жизни путь избрала, смерти – я.

Исмена

Но я тебя отговорить пыталась.

Антигона

Кто прав из нас, пускай рассудят люди.

Исмена

Но в этом деле обе мы виновны.

Антигона

Нет. Ты жива, моя ж душа давно

Мертва; умерших чтит моя забота.

Креонт

Ума решились эти девы, вижу:

Одна – теперь, другая – с малых лет.

Исмена

Да, государь, ты прав; врожденный разум

Со счастьем вместе покидает нас.

Креонт

Впрямь, коли ты со злой влечешься к злу!

Исмена

Мне жизнь не в жизнь с ней розно, государь.

Креонт

Не говори ты «с ней»! Ее уж нет.

Исмена

И ты казнить решил невесту сына?

Креонт

Есть для посева и другие нивы!

Исмена

Нет, коли все давно сговорено!

Креонт

Дурной жены я сыну не желаю.

Исмена

О Гемон[16], как не дорог ты отцу!

Креонт

Его женитьба – не твоя забота.

Исмена

И сына ты лишишь такой невесты?

Креонт

Лишу не я: разлучница здесь смерть!

Корифей

Как видно, казни ей не избежать.

Креонт

Ты понял верно. Но довольно. Стража!

Домой их уведите… Да, еще:

Двух женщин этих под охраной верной

Держать, свободы не давать отнюдь:

И смельчаки не презирают бегства,

Коль сознают, что смерть недалека.

Стража уводит Антигону и Исмену.

Креонт остается на орхестре.

Стасим Второй

Хор

Строфа I

Блаженны вы, люди, чей век бедой не тронут!

Если ж дом твой дрогнул от божьего гнева,

Смена жизней лишь приумножит наследье кары.

Мятежится за валом вал,

Точно лютых вьюг разгул

Подводный ад на гладь лазурных волн извлек.

На свет ил дна всплывает черный,

Страждет скал прибрежных кряж,

Протяжным стоном вою бури вторя.

Антистрофа I

Я вижу растущую в роде Лабдакидов,

За бедой беду в череде поколений;

Не искупит жертва сыновняя[17] отчих бедствий, —

Сам бог в погибель дом ведет.

Рос последний в нем цветок,

Последний свет он лил на весь Эдипа дом.

Увы! Серп бога тьмы подземной

Срезать и его готов:

Безумье речи, – разума затменье.

Строфа II

Твою, Зевс, не осилит власть

Человечьей гордыни дерзость

И сон-чародей перед тобой бессилен,

И дней неустанный ход;

Старости чужд, вечно державен ты,

Вечно тебя Олимпа

Свет лучезарный нежит.

Человеку ж дан и в прошлом,

И ныне, и впредь закон:

Бди, борись – все тщетно;

В уделе Земном все под Бедой ходит.

Антистрофа II

Надежд сонм обольщает ум,

Но одним он бывает в пользу,

Другим – на беду легкообманной страсти.

Грядешь ты, не чуя зла, —

И в ярый огонь ступишь негаданно.

Видно, недаром предкам

Мудрость внушила слово:

Благодать во зле мы видим,

Когда ослепленный ум

В гибель бог ввергает;

Недолго нам ждать: близко Беда ходит.

Эписодий Третий

Со стороны города появляется Гемон.

Корифей

Но я Гемона вижу; в гнезде он твоем

Стал единственным ныне[18]… Как тускл его взор!

Знать, о доле невесты проведал жених;

Знать, не сладко с надеждой прощаться!

Креонт

Узнаем вскоре сами без пророков.

Мой сын, ужель ты гневен на отца,

Про приговор решительный невесте

Узнав? Иль, что бы я ни делал, прочен

Сыновнего почтения завет?

Гемон

Отец, я твой; ты путь мне указуешь

Решеньем благостным, и путь тот – мой.

Не так мне дорог брак мой, чтоб заветам

Твоим благим его я предпочел.

Креонт

Ты прав, мой милый. Пред отцовской волей

Все остальное отступать должно.

Затем и молим мы богов о детях,

Чтоб супостатов наших отражали

И другу честь умели воздавать.

А кто и в сыне не нашел опоры —

Что скажем мы о нем? Не ясно ль всем,

Что для себя он лишь кручину создал

И смех злорадный для врагов своих?

Нет, нет, дитя! Не допусти, чтоб нега

Твой ясный разум обуяла; женской

Не покоряйся прелести, мой сын!

Кто с лиходейкой делит ложе – верь мне,

Морозом веет от таких объятий!

Нет горше язвы, чем негодный друг.

Отринь и ты ее, презренья полный:

Она нам – враг. Пускай во тьме подземной

Себе другого ищет жениха!

Я уличил ее уликой явной

В том, что она, одна из сонма граждан,

Ослушалась приказа моего;

Лжецом не стану я пред сонмом граждан[19]:

Пойми меня, мой долг – ее казнить.

И пусть взывает к родственному Зевсу[20]:

Когда в родстве я зародиться дам

Крамоле тайной – вне родства бесспорно

Еще пышнее расцветет она.

Нет. Кто в кругу домашних безупречен,

Тот и гражданский долг исполнит свято;

Напротив, кто в безумном самомненье

Законы попирает, кто властям

Свою навязывает волю – мною

Такой гордец отвержен навсегда.

Кого народ начальником поставил,

Того и волю исполняй – и в малом,

И в справедливом деле, и в ином[21].

Кто так настроен[22], тот – уверен я —

Во власти так же тверд, как в подчиненье.

Он в буре брани на посту пребудет,

Соратник доблестный и справедливый.

А безначалье – худшее из зол.

Оно народы губит, им отрава

В глубь дома вносится, союзной рати

В позорном бегстве узы рвет оно.

Но где надежно воинство – его там

Ряды блюдет готовность послушанья.

Храни же свято стяг законной власти,

Не подчиняя женщине ума.

Уж если пасть нам суждено – от мужа

Падем, не в женской прелести сетях!

Корифей

Нам мнится, если возраст нам не враг,

Твоими разум говорит устами.

Гемон

Ах, разум, разум… Да, отец мой, высший

То дар богов для смертных, спору нет;

И что неправ ты – это доказать

Не в силах я – и не хочу быть в силах.

Но прав, быть может, также и другой?

Поверь, отец: что делает народ,

Что говорит и чем он недоволен,

Мне лучше видно. Страх простолюдину

Твой взор внушает[23], прерывает речи,

Что неугодны слуху твоему.

А я, в тени, и вижу все, и слышу.

Я слышу, да, как все ее жалеют,

Все говорят: «Ужель погибнет та,

Что гибели всех менее достойна? —

Ужель за подвиг столь прекрасный – кару

Столь жалостную понесет она? —

Ту, что, родного брата в луже крови

Найдя, непогребенным не снесла,

Не потерпела, чтоб от псов голодных

Он поруганье принял и от птиц —

Ее ль златым мы не почтим венком?»

Так глухо бродит темная молва.

Отец! Ведь мне всего добра на свете

Дороже благоденствие твое.

И быть не может иначе: ведь слава

Цветущего отца – величье сына,

Как и отцу отраден сына блеск.

Не будь же однодумен: не считай,

Что правда только в том, что ты сказал.

Кто лишь в себе высокий разум видит,

Иль чары слова, иль души величье —

Тот часто вдруг оказывался пуст.

Ты – человек, и как бы ни был мудр ты, —

Позора нет познать и уступить.

Когда поток весенних вод избыток

Стремит в долину – гибкие лишь лозы

Его выносят, а деревьев силу

Он, с корнем вырывая, истребляет.

Когда моряк натянет корабельный

Канат и не захочет отпустить —

Не миновать ладье перевернуться.

Нет, уступи, смири свой гордый дух!

Дозволь и мне, хоть я и молод, словом

Тебя правдивым вразумить, отец:

Всех совершенней я того считаю,

Кто сам в себе клад мудрости хранит.

Но он немногим достается; прочим —

И доброму совету внять хвала.

Корифей

Полезно обоюдное ученье,

Коль доля правды у обоих есть.

Креонт

Седые старцы мы; не время нам

У молодого разуму учиться!

Гемон

Одной лишь правде! Если ж молод я, —

Смотреть на дело должно, не на возраст.

Креонт

А дело ли ослушника почтить?

Гемон

Почтить дурных я не просил, отец.

Креонт

Ну, а ее ты к ним не причисляешь?

Гемон

Ни я, ни всенародный глас фивян.

Креонт

Народ ли мне свою навяжет волю?

Гемон

Ты ныне слово юное сказал.

Креонт

Своей мне волей править, иль чужою?

Гемон

Единый муж – не собственник народа,

Креонт

Как? «Мой народ» – так говорят цари!

Гемон

Попробуй самодержцем быть в пустыне!

Креонт

Жене ты покорился, вижу я!

Гемон

Коль ты – жена; я о тебе забочусь.

Креонт

Ты, негодяй[24]? И судишься с отцом?

Гемон

Так должно; Правды ты завет нарушил.

Креонт

Нарушил, если власть я чту свою?

Гемон

Хорош почет, коль ты богов бесчестишь!

Креонт

Презренный, женской прелести угодник!

Гемон

Все ж не дурному делу я служу.

Креонт

Ты в каждом слове лишь о ней радеешь!

Гемон

Нет; и о нас с тобой, и о богах.

Креонт

Живой ее ты не получишь в жены!

Гемон

Она умрет… пусть так! Но не одна.

Креонт

Еще угрозы? Вот венец дерзанью!

Гемон

Угрозы? Нет; тщете ответ бессильный.

Креонт

Тщеты питомец не учитель мне!

Гемон

Ты говорить лишь хочешь, а не слушать?

Креонт

Раб женщины, не раздражай меня!

Гемон

Отец!.. другого б я назвал безумцем.

Креонт

Что ж, называй! Но не на радость, верь мне,

К хуле и брань прибавил ты.

(Страже)

Эй вы!

Сюда преступницу ведите! Тотчас

На жениха глазах ее казню.

Гемон

Нет, этого не будет! Глаз моих

Уж не увидят боле ни невеста

В мученьях казни горестной, ни ты:

Других ищи союзников безумью!

Уходит.

Корифей

Его шаги торопит гнев, владыка —

Советник лютый в юных дней пылу.

Креонт

Что ж, в добрый час! Пускай в своей гордыне

И дерзости себя хоть богом мнит:

Их он и этим не спасет от казни.

Корифей

«Их», ты сказал? Ужель казнишь обеих?

Креонт

Ты прав: лишь ту, что прикоснулась к трупу.

Корифей

Какую ж ей ты приготовил казнь?

Креонт

За городом, в пустыне нелюдимой,

Врыт в землю склеп[25]; из камня свод его.

Туда живую заключу, немного

Ей пищи дав – так, как обряд велит,

Чтоб города не запятнать убийством,

Пусть там Аиду молится – его ведь

Она считает богом одного!

Быть может, он спасет ее от смерти.

А не спасет – на опыте узнает,

Что почитать подземных – праздный труд.

Уходит во дворец.

Стасим Третий

Хор

Строфа

Эрот, твой стяг[26] – знамя побед!

Эрот, ловец лучших добыч,

Ты и смертному сердце жжешь

С нежных щек миловидной девы.

Подводный мир чует твой лет; в чаще лесной гость ты;

Вся бессмертная рать воле твоей служит;

Всех покорил людей ты —

И, покорив, безумишь.

Антистрофа

Тобой не раз праведный ум

В неправды сеть был вовлечен;

Ты и ныне лихую рознь

В эти души вселил родные.

Преграды снес негой любви взор молодой девы —

Той любви, что в кругу высших держав судит.

Нет поражений играм

Царственной Афродиты!

Эписодий Четвертый

Из дворца выходит, окруженная стражей, Антигона.

Корифей

О, что вижу? И сам послушания долг

Позабыть я готов, и из старческих глаз

Неудержно струится горючий родник.

Антигону ведут – ах, не в дом жениха:

Ее ждет всеприемлющий терем!

Коммос

Строфа I

Антигона

В последний путь, старцы земли родимой[27],

Я собралась теперь.

Этот солнца лучистый круг,

Ах, в последний вижу я раз.

Все прошло: живую меня

В дом ведет свой мрачный Аид

К берегу плача.

Нет мне проводной песни,

Подруг игры не услышит мой

Свадебный терем,

О, нет: владыке невеста я мрака.

Корифей

Но ты чести стяжала нетленный венец,

С ним нисходишь ты славно в обитель теней.

Не ползучая хворь иссушила тебя,

Не жестокий булат твою грудь изрубил:

Ты нисходишь живая, одна среди жен,

Своему повинуясь закону.

Антистрофа I

Антигона

Погибла так в горя расцвете, молвят,

Гостья с фригийских гор[28]:

Где белеет Синила кряж,

Там живую камня побег,

Точно цепкий плющ, охватил,

Бурный дождь струится по ней,

Снег белеет, —

Так говорят сказанья.

Поныне там от бессонных слез

Камень влажнеет;

Такую гибель и мне судил демон.

Корифей

Не забудь: то богиня, бессмертных дитя[29],

Мы же смертные люди и дети людей;

А ведь грешен запретной гордынею тот,

Кто с богами[30] и в жизни равняет себя

И в загробной всесилии доли.

Строфа II

Антигона

Глумишься ты? Ради богов отчизны нашей!

Скоро меня не будет;

Долго ли ждать вам?

О мой родимый край,

О счастливое племя,

О волны Диркеи! О роща

Царицы ристаний, Фивы!

Я вас зову в свидетели,

В какой меня могильный склеп, в страшный плен

Ведут, поправ людской закон,

И нет слезы мне от друзей!

О, что ждет меня?

Уж не числюсь среди живых я,

Еще не став между мертвых мертвой.

Хор

Прейдя земной отваги грань,

К престолу Правды вековой[31]

Припала ты теперь, дитя.

Отца, знать, искупаешь горе.

Антистрофа II

Антигона

Коснулись вы самой больной моей кручины,

Той незабвенной смерти,

Рока – его же

Тяжесть несем мы все,

Славный род Лабдакидов.

О терем проклятья! О ложе!

О ласки родимой крови,

От матери сыну жаркий дар!

От них ведь я несчастных дней нить веду.

И вот безбрачной девой к ним

Меня проклятье гонит – в ад;

А ты, бедный брат,

Негу брака познал[32] – и ею

Живую, ах! мертвый к мертвым сводишь.

Хор

Почет богам – наш долг святой.

Но кто приемлет власти скиптр,

Тот власти должен честь блюсти.

Тебя ж дух гордой мысли губит.

Эпод

Антигона

Ах, без друзей, без песни брачной

Меня несчастную уводят

В последний, подневольный путь!

Этого ока святого сияние боле

Я не вправе видеть;

Боги! И никто меня почтить не хочет

Хоть слезой участья!

Креонт

(выходя из дворца)

Конечно! Дайте волю человеку

Пред смертью чувства изливать свои —

Конца не будет жалобам и плачу!

(Страже)

Теперь довольно. Уведите деву

Скорей под полого кургана сень,

Как я сказал вам, и одну оставьте.

Там полная ей воля будет. Хочет —

Пусть тотчас примет смерть; а то и дальше

Живет во мраке птицей гробовой.

Нам от нее не будет оскверненья:

Я крови родственной не пролил, только

От мира жизни отлучил ее.

Антигона

О склеп могильный! Терем обручальный!

О вечный мрак обители подземной!

Я к вам схожу – ко всем родным моим,

Которых столько, в лютой их кончине,

Приветила царица мглы ночной.

Теперь и я… Казалось, жизни этой

Конец далек, и что же? Злейшей смертью

Последовать за ними я должна.

И все ж – не каюсь я. Я верю, милой

Приду к отцу, к тебе, родная, милой,

К тебе желанной, брат родимый мой.

Родители, когда почили вы,

Своими я омыла вас руками,

Убрала вас и возлияний дань

Вам принесла. А за твою, о брат мой,

Своей я жизнью заплатила честь…

[33]

И вот меня схватили и ведут

На смерть – до брака, до веселья свадьбы,

Не дав изведать мне ни сладких уз

Супружества, ни неги материнства;

Нет, сирая, без дружеской слезы

Я в усыпальницу схожу умерших.

Но где ж тот бог, чью правду, горемыка,

Я преступила? Ах, могу ли я

Взирать с надеждой на богов, искать в них

Заступников? За благочестья подвиг

Нечестия я славу обрела!..

Что ж! Если боги – за царя, – то в смерти

Познаю я вину и искуплю.

Но если он виновен, – горя чашу

Мою – не более испить ему.

Корифей

Не стихает, я вижу, мятежный порыв

В Антигоны душе.

Креонт

Не стихает он, да, по ведущих вине,

И за медленность их наказание ждет.

Антигона

О бездушное слово! Уж в гибели пасть

Ты ввергаешь меня!

Креонт

Да, пожалуй. Совет мой – покончить совсем

С безрассудной надеждой на лучший исход.

Антигона

Что ж, идем; я готова. О боги отцов!

Вы простите – прости ты, родная земля!

О, смотрите, фиванцы! Царевна идет —

Остальная наследница древних владык.

Вот судья мой – и вот преступленье мое:

Благочестию честь воздала я!

Стасим Четвертый

Хор

Строфа I

И Данае-красе[34] светоч небесный —

Меднокованных врат тьмой заменить пришлось.

Терем могильный

Скрыл невесту от глаз людских в те дни.

А ведь рода почет был ей велик, дитя,

И ей лоно затем Зевса согрел дождь золотой.

Знать, могуча вовек рока над нами власть.

Над ней ни злато, ни булат,

Ни крепкий вал, ни легкий струг,

Забава волн, нам не даст победы.

Антистрофа I

Гневен был он и царь Фракии дикой,

Сын Дрианта, Ликург[35]; сам Дионис его

Смелость изведал.

Все ж в затворе и он окончил дни.

В хладном камне остыл гнева багровый жар;

Цвет дерзанья поблек; понял тщету мыслей своих

Царь, что бога хулил в злобе безумной он,

Громя вакханок грозный пыл,

Ретивых светочей восторг,

Святую песнь Муз поляны горной.

Строфа II

Там, где в каменных Врат голубеющем мареве[36]

Двум преграду морям положили бессмертные,

Где Босфора пловцов в мгле Салмидесс ждет,

Там видел сосед-Apec

Братьев-Финидов рану.

Лихая их мачеха сгубила.

Потух в зрачках страдальцев ясный солнца свет;

Их смял не меч – нет, руки кровавой

Коварный взмах, кознь иглы рабочей.

Антистрофа II

В склепе чахли они – и жестокую матери

Долю в плаче глухом вспоминали. Вела она

Славный род[37] от вельмож древледержавных,

Царевны афинской дочь.

Взрастила в пещере дальней

Крутой горы вьюг отцовских стая

Лихая Бореаду, легкую как вихрь.

Но брак приспел – и познала рока

Царица власть, о дитя родное[38]!

Во время исполнения стасима стража медленно уводит Антигону.

Эписодий Пятый

Тиресий

(входит, ведомый мальчиком)

Мы к вам пришли, фиванские вельможи,

Путем совместным. Двое нас, но пара

Очей одна – и зрячий вождь слепцу.

Креонт

Что нового мне скажешь, друг Тиресий?

Тиресий

Скажу; а ты послушайся пророка!

Креонт

Не в первый раз тебе я повинуюсь.

Тиресий

И оттого ты прямо правишь город[39].

Креонт

Недавний опыт говорит: ты прав.

Тиресий

Так знай: опять по лезвию идешь!

Креонт

Тревожит сердце речь твоя; в чем дело?

Тиресий

Внемли, все скажут знаки ведовства.

На древнем сидя волхвовском престоле,

Где вещей птицы гавань[40] для меня,

Неведомые клики я услышал,

Разящий, непривычный слуху глас.

Ударами когтей окровавленных

Друг друга в злобе вещуны терзали —

Таков был шум их мечущихся крыл.

Мне страшно стало; огненную жертву

На всепалящем алтаре решил

Я принести. И что ж? Гефеста пламя

Не вспыхнуло из тучных бедр овцы;

Лишь на золу сочилась прелой влаги

Струя густая и, дымясь, шипела;

Вверх брызгала из лопнувшей плевы

Желчь черная; покровы тука жижей

Стекали долу, обнажая мяса

Куски кровавые. – Все это мне

Вот этот отрок указал, как мглою

Покрылся свет[41] пророческих вещаний.

Ведь он – вожатый мне, народу ж – я.

И в этой мгле, что над страной нависла,

Твой замысел виновен, государь.

И очаги, и алтари святые

Осквернены заразой мертвечины:

Недаром псы и птицы разнесли

Царевича несчастного останки.

Вот почему ни жертвенных молений

От нас, ни бедр воспламененных дани

Бог не приемлет; птица не издаст[42]

Понятных звуков в вещей перекличке,

Вкусив отравы человечьей крови.

Мой сын, опомнись. Не в позор ошибка —

Нет, это общий всех людей удел.

Но раз ошибся человек – не будет

Он ни безумным, ни бессчастным, если

Путь к исцеленью из беды найдет.

Убожества примета – гордый нрав.

Нет, уступи усопшему; кто станет

Лежачего колоть? Какая доблесть —

Второю смертью мертвого казнить?

Совет мой благ, благой внушенный мыслью,

И радостно его принять ты можешь —

Полезный дар от любящей души.

Креонт

О старче, старче! Все вы, как стрелки,

Себе мишенью грудь мою избрали.

Теперь и ведовством меня донять вы

Пытаетесь, и племенем пророков

Уж расценен, распродан я давно.

Торгуйте, наживайтесь; пусть к вам в дом

Из Сард[43] электр стекается, и злато

Из Индии, – его же скрыть в могиле

Не дам! Хотя бы Зевсовы орлы

К престолу бога самого примчали

Его растерзанную плоть – и этой

Не испугаюсь скверны я, Тиресий:

Не властен смертный бога осквернить!

Нет, нет, не быть царевичу в могиле!

И мудрецов крушенье терпит мудрость,

Когда прикрыть неправду дела дымкой

Красивых слов внушает им – корысть.

Тиресий

О, люди!

Кто точно взвесит, кто из вас рассудит…

Креонт

О чем вещаешь снова ты, старик?

Тиресий

Насколько лучший дар – благоразумье?

Креонт

Насколько худший – неразумье, мнится,

Тиресий

Своей болезни сущность ты назвал!

Креонт

Не стану бранью отвечать пророку.

Тиресий

А кто сказал, что я в вещаньях – лжец?

Креонт

Волхвам стяжанье свойственно бывает,

Тиресий

А произвол разнузданный царям!

Креонт

Ты с государем говоришь! Забыл?

Тиресий

Нет, помню: мне же царством ты обязан[44].

Креонт

О, мудр ты, мудр: когда б и честен был…

Тиресий

Не вынуждай сокрытое открыть!

Креонт

Что ж, открывай! Но не корысти ради.

Тиресий

Моя корысть на пользу лишь тебе.

Креонт

Свое решенье я не продаю!

Тиресий

Запомни же. Немного вех ристальных

Минуют в горних Солнца бегуны —

И будет отдан отпрыск царской крови

Ответной данью мертвецам – мертвец.

Ты провинился дважды перед ними:

Живую душу, дщерь дневного света,

В гробницу ты безбожно заключил,

А Тьмы подземной должника под солнцем

Удерживаешь, не предав могиле

Нагой, несчастный, полный скверны труп.

Он не тебе подвластен и не вышним —

Ты заставляешь их его терпеть!

И вот, покорный Аду и богам,

Уж стелет сеть нещадного возмездья

Эриний сонм – и ты падешь в нее,

Равняя кары и обиды чаши.

Корысть вещанье мне внушила, да?

Дай срок: ответят из твоих покоев

Мужчин и женщин стоны за меня.

И города соседние возропщут

В бурливых сходах на тебя, в чьих стогнах

Голодный пес, иль дикий зверь, иль птица

Тлетворной плоти клочья схоронили,

Бесчестя смрадом чистый двор богов.

Стрелком меня назвал ты. Верно; в гневе —

Его ж ты вызвал – много горьких стрел

Пустил я в грудь твою. Не промахнулся

Мой лук: от их ты жара не уйдешь.

(Мальчику)

Меня же, сын мой, в путь веди обратный.

Пусть терпят спесь его, кто помоложе.

Язык ему полезно обуздать

И мысль направить по пути благому.

Уходят.

Корифей

Пророк ушел; пророчество осталось

Ужасное. Прошло не мало лет

С тех пор, как кудри черные мои

Засеребрились; но вещаний лживых

Я не запомню от него, мой царь.

Креонт

Сказал ты правду; я и сам смущен.

Что ж, уступить?… Ах, больно!.. Но больнее

В несчастья цепи душу заковать.

Корифей

Благоразумью следуй, государь!

Креонт

Что делать? Молви! Я на все согласен.

Корифей

Освободи из подземелья деву;

Погибшего могилою почти.

Креонт

Так должен поступить я? Вправду так?

Корифей

Да, государь, не медля. Божьи Кары

Стремительно виновных настигают,

Креонт

Ах, трудно побороть души упорство,

Но с Неизвестным в спор вступать – безумье.

Корифей

За дело, царь – не доверяй другим!

Креонт

Пойду немедленно. Скорее, слуги!

И те, что здесь, и прочие: секиры

Возьмите, и вперед – на скорбный холм.

И я, – коль так решил теперь, – то узел

Сам затянув, – сам развяжу его.

Боюсь, что лучше доживать нам век свой,

Храня давно завещанный закон.

Уходит вместе со слугами по направленью к полю.

Стасим Пятый

Хор

Строфа I

Многозванный[45], краса и любовь Кадмейской девы,

Зевса семя, молнии сын!

Тобой Италия полна[46],

Ты Элевсина славишь

Луг святой, народов приют,

На лоне Деметры сияя.

Ты в нашей живешь земле,

Где вакханки поют,

Брег влажнит Исмена струя,

И сев взошел змеиный[47].

Антистрофа I

Средь багрового дыма, поверх скалы двуглавой,

Где журчит Касталии ключ[48],

Под звон кимвалов реешь ты

В нимф хороводе горных.

В плющ убрал ты Нисы услон[49],

В лоз винных и пурпур и зелень —

И все ж ты стремишься к нам,

Чтоб при крике твоих

Слуг бессмертных снова познать

Веселье стогн фиванских.

Строфа II

Бог, взлюбивший Фивы,

Где родила тебя мать,

Молнией сраженная, —

О, гряди! Болен град: тяжек недуг!

Ты очистить властен его.

С высот Парнасских чистой стопой к нам гряди,

Презри гнев рокочущих волн пролива!

Антистрофа II

В твою честь пылает

Алмазных звезд хоровод;

Ты ночных веселий царь!

О, явись! Светлый бог, Зевса дитя!

Пусть наш град вакханок твоих

Неистовый восторг огласит в тьме ночной,

Твою славя честь, Дионис-владыка!

Эксод

Со стороны поля показывается Вестник – слуга Креонта.

Вестник

Соседи дома Кадмова! по правде

Мы не должны ни горькой, ни счастливой

Жизнь человека называть – до смерти.

Вот счастья баловень – вот горя сын —

И что ж? Случайность манием единым

Того низвергнет, этого возвысит,

А как – того не скажет и пророк.

Доселе думал я: чья жизнь завидней

Креонтовой! Он город от врагов

Освободил, он в блеске самодержца

Им управлял, среди детей цветущих.

А ныне – все погибло. Ведь когда

Свет радости угас для человека —

Он не живой уж, он – бродячий труп.

Сбирай в чертог свой все богатства мира,

Венчай чело властителя венцом:

Коль радости лишен ты – за величье

И тени дыма[50] я не дам твое.

Корифей

Каким же горем взыскан царский дом?

Вестник

Кто умер… а живой – виновник смерти.

Корифей

О, кто убийца, кто убитый? Молви!

Вестник

Смерть принял Гемон – от своей руки.

Корифей

Своей, сказал ты? Сына, иль отца?

Вестник

Он сам себя убил, отцу в укор.

Корифей

О вещий старец! Правду молвил ты.

Вестник

Пока свершилось все, как он сказал.

Корифей

Но вот царица Евридика здесь.

Несчастная! Случайность ли из дома

Ее к нам вызвала? Иль весть о сыне

Коснулась слуха чуткого ее?

Евридика

(выходя из дворца)

Да, граждане, я слышала ее.

В путь собралась я, чтоб Палладе грозной

Смиренной дань молитвы принести.

И только дверь я притянула, чтобы

Засовы сдвинуть – как в мой слух стрелою

Вонзилось слово горя моего.

Упала навзничь я; прислужниц руки

Беспамятную подхватили. Ныне

Я вышла к вам; молю, скажите все.

Удар не первый от судьбы терплю я.

Вестник

Царица дорогая, все я видел

И все, как есть, по правде расскажу.

К чему утайкой робкой вызывать

Ближайшей обличение минуты?

Надежно ведь лишь истина стоит.

Слуга царя, последовал за ним я

На край долины, где лежал в позоре

Труп Полиника; псами был жестоко

Истерзан он. С молитвой мы воззвали

К царю теней и к девственной Гекате[51],

Распутий бдительной богине, гнев свой

Чтоб милостиво отпустили нам.

Затем, омыв в струях купели чистой

Все то, что от царевича осталось,

На свежих отпрысках маслины дикой

Мы упокоили в огне его.

Крутой насыпав холм земли родимой

Покойнику, мы поспешили дальше,

В могильный терем, где на ложе камня

Невеста Ада жениха ждала.

Вдруг, издали еще, один из нас

Услышал громкий вопль – из той гробницы

Заброшенной он доносился. Тотчас

Обратно устремился он к царю.

Прибавил шагу тот. Вторично вопль

Раздался, жалкий и протяжный. Вскрикнул

Несчастный царь: «О боги! Что за звуки?

Недоброе вещает сердце мне!

О безотрадный путь! То голос сына

Ласкает слух мне – лаской смертоносной!

Бегите, слуги[52]! В устье подземелья

Раздвиньте камни и скорей взгляните,

Не Гемона ль то голос был, иль боги

Меня морочат». Так сказал он нам,

Едва живой от страха. Мы приказ

Исполнили. И вот, в глуби гробницы

Пред нами оба – Гемон, Антигона.

Она висит, повязки крепкотканной

Петлею шею нежную обвив;

Он, как прильнул к ее груди, так держит

Ее в объятьях, проклиная свадьбы

Подземной ужас, и надежды гибель,

И суд суровый своего отца.

За нами и Креонт его увидел —

И с криком раздирающим к нему

Помчался в склеп. «Несчастный, – возопил он, —

Зачем ты здесь? Иль помрачен твой разум?

Какой безумья вихрь тебя принес?

Дитя мое, богами заклинаю,

Оставь могилу!» Гемон дикий взор

В него вперил и, меч за рукоятку

Схвативши, замахнулся на него.

Царь отступил, и в воздухе повис

Отце убийственный удар. Тогда лишь

Пришел в себя он – и в порыве новом

Отчаянья, внезапно в грудь свою

Свои меч вонзил… Еще сознанья искра

В нем тлела, видно: слабою рукою

Лежащий труп невесты обнял он,

Прильнул к устам – и, испуская дух,

Умершей девы бледную ланиту

Румянцем жаркой крови обагрил.

Труп возле трупа – так они лежали;

Союз их брачный Ад благословил.

Да будет же их участь всем наукой,

Что неразумье – злейшее из зол.

Евридика, выслушав, молча уходит во дворец.

Корифей

Что это значит? В гробовом молчанье

Ушла царица: это ли – ответ?

Вестник

Дивлюсь и я; но все ж меня ласкает

Надежды луч: знать, не велит душа

При всем народе о несчастье сына

Плач поднимать; ей хочется скорее

В кругу домашних сердце облегчить.

Она разумна – не поступит криво[53].

Корифей

Не знаю. Мне ее уход немой

Сильнее грудь щемит, чем если б в крике

Она безумном горе излила.

Вестник

Узнаем тотчас. Если вправду рану

Души больной молчания покров

У ней таит… Да, я войду; ты прав:

Страшнее слез молчание такое.

Уходит во дворец.

Коммос

Со стороны поля возвращается Креонт, неся тело Гемона.

Корифей

Приближается царь; что несет он в руках?

Ах, то явственный след, незабвенный навек —

Хоть и больно сказать – не чужой вины,

А своей необузданной воли.

Строфа I

Креонт

Груз ты разума неразумного,

Груз упорства ты смертоносного!

Крови родственной, други, видите

И убийцу вы, и убитого!

О несчастный плод замыслов моих!

Юной смертью ты, юный сын, почил.

О дитя!

Не своей руки пал ты жертвою,

А моим сражен неразумием.

Корифей

О Правда! Поздно ты узнал ее!

Креонт

О да!

Ее познал я – явственно познал.

Видно, бог тогда, бог тогда главу

Тяжкою тяжестью поразил мою,

На безумья путь мысль мою увлек,

Растоптать велел жизни радости.

Вот он, смертных труд – безотрадный труд!

Домочадец

(выходит из дворца)

О царь, тяжелый груз в руках твоих.

Пришел ты с горем не последним, нет, —

Ждет горе новое тебя в чертоге.

Креонт

Какое горе? Есть ли хуже худа?

Домочадец

Лежит в крови царица Евридика,

Младого сына истинная мать.

Антистрофа I

Креонт

Где ты, Адова гавань мутная!

Смертью быстрою упокой меня!

Весть несчастную возвестивший мне,

Снявший тьмы покров с горя лютого,

О зачем терзать сердце мертвое,

Посылать на казнь труп безжизненный?

О жена!

Ах, ужели там жертвой новою

Жертвы прежней боль ты усилила?

Открываются двери дворца.

В глубине видно тело Евридики.

Домочадец

Раскрылась дверь[54]; царица пред тобой.

Креонт

Увы!

Какую бездну горя вижу я!

О, чего ж еще, о, чего мне ждать?

Сына труп в руках я держу своих —

Очи ранит вид трупа нового;

Отовсюду смерть на меня глядит.

Мать несчастная! Бедное дитя!

Домочадец

На алтаре она ножом священным

Желанный мрак на очи навела,

Оплакав славный жребий Мегарея[55],

Рок Гемона – и в третьем, смертном вопле

Детоубийцу-мужа проклиная.

Строфа II

Креонт

Увы!

Ужас сердце жмет. Кто из вас, друзья,

Меч отточенный в грудь мою вонзит?

О несчастный я! О постылый день!

Приросла к душе горесть лютая.

Домочадец

Да, государь: виновником обеих

Тебя смертей царица назвала.

Креонт

Но как исторгла жизнь свою она?

Домочадец

Ударом в печень роковым – услышав

О смерти сына жалостную весть.

Креонт

Жалостную весть о моей вине!

Да, никто другой не виновен в том.

И тебя, мой друг, я один убил,

Я, – один лишь я. Слуги верные,

Уведите в глушь поскорей меня —

Вознесен был я, – стал ничем теперь.

Корифей

Уйти бы лучше – если лучшим вправе

Назвать мы зло: страданью люб конец.

Антистрофа II

Креонт

Явись,

Жребий мой, явись! Милость высшую,

Дар прекраснейший принесешь ты мне, —

День предельный мой! О, явись, явись,

Чтоб не видеть мне завтрашней зари!

Корифей

Он не замедлит.

(Показывая на трупы)

Ты лишь долг насущный

Исполни свой – а в прочем властен бог.

Креонт

О том молюсь, чего я страстно жажду.

Корифей

Оставь мольбы; нет смертному спасенья

От бед, что предначертаны судьбой.

Креонт

Да, ведите в глушь безрассудного,

Что и сыну дал смерть невольную,

И тебе, жена! О несчастный я!

Здесь – убитый мной, там – убитая!

Страшной тяжестью, нестерпимою

На главу мою рок обрушился.

Уходит во дворец в сопровождении слуг,

несущих тело Гемона.

Корифей

Человеку сознание долга[56] всегда —

Благоденствия первый и высший залог.

Не дерзайте ж заветы богов преступать!

А надменных речей беспощадная спесь,

Беспощадным ударом спесивцу воздав,

Хоть на старости долгу научит.

Хор покидает орхестру.


«Антика. 100 шедевров о любви». Том 3

Примечания

1

Едва ль и та, что матерью слывет, // Родами похваляясь, в самом деле // Мне мать; дитя рабыни назвала // Своим она и приняла на лоно.

2

Стихи 818–819: // Слуга // Не вовремя пришел ты к нам. Над домом // Нависло горе. Ты ведь видишь? В черном // Мы все, остригли кудри…

3

Не уличат меня… – По сообщению схолиаста, античный грамматик Дидим (2-я пол. I в. до н. э.) считал этот стих неподлинным, ссылаясь на своих предшественников, комментаторов Софокла. Те из современных издателей, которые придерживаются атетезы, указывают, главным образом, на то, что реплика в два стиха нарушает однострочную стихомифию, хотя подобные случаи встречаются у Софокла и в АН. (401–406), и в других трагедиях: ЦЭ 356–369, 1000–1046; ЭК 579606.

4

Он двух очей… себя лишил. – Ср. Эсх. Сем. 778–784.

5

Над Диркейским… руслом… – Дирка – река на запад от Фив.

6

…Надменных речей похвальбу… – Образ осаждающих Фивы как надменных насильников навеян Эсхилом: Сем. 375–676.

7

…Поверженный огненосец… – Капаней. Ср. Эсх. Сем. 422–446; Евр. Финик. 1172–1186: Соф. ЭК. 1318 сл.

8

…Царицы ристаний… – Собственно, «славной многими колесницами»: ср. Ил IV, 391; Пинд. Од. VI, 85; Истм. VII, 20.

9

О, мужи Фив! – Обращение Креонта к старцам (ἄνδρες) Зелинский перевел «сограждане», что более соответствует греческому πολῖται; однако так Креонт никогда к ним не обращается, и это характерно для его представления об отношениях между царем и подданными.

10

…Раскаленное держать в руках железо… – В доказательство своей невиновности.

11

Я ропот слышу. – См. ЭК. 1029 сл. и прим.

12

Много в природе дивных сил… – См. «Трагический театр Софокла», с. 497.

13

Благороден! Безроден… тот… – В подлиннике противопоставляются ὑψίπολις – «высоко вознесенный в городе», «пользующийся высоким уважением в государстве» и ἄπολις – «лишенный государства», «отвергнутый государством».

14

…Домового Зевса… – В подлиннике речь идет о Зевсе ἑρκεῖος – покровителе очага, стоящего посреди двора, обнесенного оградой. Почитание такого «приочажного» Зевса было символом прочности семейных связей.

15

Сердобольные слезы… – Как видно, Исмена появлялась в другой маске, чем та в которой она выступала в прологе. Теперь на маске были обозначены кровавые полосы – знак того, что, горюя о сестре, она ногтями разодрала в кровь щеки.

16

О Гемон… – Ркп. традиция отдает этот стих и 574 Исмене; в первопечатном издании Альда Мануция ст. 572 был отдан Антигоне, и так поступают с тех пор многие издатели, движимые романтическими представлениями о любви Гемона и Антигоны; между тем, сама Антигона на протяжении трагедии об этом ни слова не говорит и, на наш взгляд, нет оснований менять ркп. атрибуцию реплик ни в 572, ни в 574 который отдают то хору, то все той же Антигоне. См. подробнее: Ярхо В. Н. Трагедия Софокла «Антигона». С. 77 сл.

17

Не искупит жертва сыновняя… – Такой перевод имеет в виду скорее всего гибель обоих сыновей Эдипа, наиболее близкую по времени к событиям, изображаемым в трагедии. В оригинале – более общая мысль: каждое предыдущее поколение не освобождает от бед следующее за ним.

18

Стал единственным ныне… – Старший сын Креонта Мегарей погиб раньше (см. 1303) при осаде Фив. У Эсхила (Сем. 474–477) он назван среди защитников Фив и предсказывается его смерть, к которой Эсхил, впрочем, больше не возвращается. Еврипид (Финик. 930—1018) выводит первенца Креонта под именем Менекея и повествует о его самопожертвовании ради спасения родного города.

19

…Из сонма граждан… пред сонмом граждан… – Попытка переводчика передать перекликающиеся между собой в оригинале πόλεμς в начале 656 и πόλει – в конце следующего стиха.

20

…К родственному Зевсу… – В оригинале Δία ξύναιμον, «покровителю кровнородственных связей».

21

И в справедливом деле, и в ином. – Креонт требует от своих подданных повиновения и справедливому, и несправедливому приказу. Между тем, древние греки считали такого рода нерассуждающую покорность уделом раба, а не свободного человека. Ср. поговорку:

22

Кто так настроен… – Доу принимает конъектуру Зайдлера, предложившего перенести эти стихи после 662, – этим и в самом деле достигается усиление положительной характеристики хорошего гражданина, которой затем противопоставляется описание свойств плохого, с точки зрения Креонта, подданного. Однако с сомнениями Доу в подлинности 666 сл. и 672–680 едва ли можно согласиться. Во-первых, пропали бы очень важные для образа Креонта претензии на непогрешимость его приказов (666 сл.); во-вторых, нарушилось бы равенство в объеме между речами Креонта и Гемона и как следствие – симметрия в построении всей сцены. Сейчас два монолога занимают соответственно 42 и 41 стих, – почти столько же, сколько и следующая за ними стихомифия (726–765=40 стихов). К каждому из этих отрезков примыкают по два триметра, произносимые корифеем; перед монологом Креонта – 13 стихов, после реплики корифея, заключающей стихомифию, – тоже 13. Атетеза, предлагаемая Доу, разрушает эту очевидную симметрию (13: 42: 2: 41: 2: 40: 2: 13).

23

Страх простолюдину Твой взор внушает… – Ср. ЦЭ. 597 сл. После этого стиха Доу вслед за Диндорфом, постулирует лакуну в 1-й стих, поскольку в оригинале переход от 690 к 691 создает известные трудности грамматического порядка. Зелинский, как видно, либо не признавал этих трудностей (как Джебб и многие другие издатели), либо счел возможным обойти их в переводе.

24

Ты, негодяй? – Ст. 742–757 вызвали различные попытки перестановок. Доу считает, что их ркп. порядок нарушен актерами во время посмертных постановок «Антигоны», и печатает их в такой последовательности: 741, 748, 749, 756, 755, 742–747, 750–754, 757, 758 и далее в обычном порядке. См. Studies. V. 2. Р. 109–111. Зелинский ограничился перестановкой, отмеченной в русском тексте.

25

Врыт в землю склеп… – Речь идет, вероятно, о какой-нибудь из заброшенных гробниц микенского времени. Ср. 1215–1218.

26

Эрот, твой стяг… – Неодолимость любовного влечения – общее место в греческой литературе. Ср. Тр. 443, 497–503; фр. 160, 563.

27

…Старцы земли родимой… – В оригинале πολῖται – «граждане». См. 162 и примеч.

28

Гостья с фригийских гор… – Ниоба, дочь Тантала, потеряв всех своих детей, окаменела от горя, и только из глаз ее продолжали литься слезы. В таком виде она была перенесена богами на вершину горы Синил в Лидии, где ее окаменевшее тело секут дожди и засыпает снег.

29

…То богиня, бессмертных дитя… – Тантал был сыном Зевса; матерью Ниобы счиТJ талась обычно одна из плеяд – Тегета.

30

Кто с богами… – После этого стиха, вероятно, утерян один стих, – в анапестах, симметрично завершающих строфу, насчитывается 6 стихов.

31

К престолу Правды вековой… – Реплика хора вызвала многочисленные толкования, противоречивость которых объясняется неясностью высказывания. Наиболее вероятный перевод: «…Ты тяжело обрушилась, дитя, на высокий алтарь Правды». Значит ли это, что Антигона нарушила заветы Правды? Но с этим не согласуются ни доводы Антигоны (451), ни ее недоумение (921). Или у Правды она ищет защиты? Тогда почему она «искупает горе отца»?

32

Негу брака познал… – Имеется в виду женитьба Полиника на Аргии, дочери Адраста, которая дала ему возможность собрать войско против родного города.

33

И все ж – не каюсь я.[57] Разумный скажет,

Что и тебя почтила я разумно.

Да, будь детей я матерью – вдовою

Убитого супруга – я б за них

Не преступила государства воли;

Вам ведом крови родственной закон?

Ведь мужа и другого бы нашла я,

И сына возместила бы утрату,

Будь и вдовой я, от другого мужа.

Но раз в аду отец и мать мои —

Другого брата не найти мне боле.

Таков закон. Ему в угоду честью

Тебя великою почтила я.

Тень братняя! Виной зовет Креонт

Поступок мой и дерзкою отвагой.

34

И Данае-красе… – Аргосскому дарю Акрисию была предсказана смерть от руки внука. Поэтому он заключил свою, еще незамужнюю дочь Данаю в окованную медью башню. Сюда, однако, под видом золотого дождя проник Зевс, оплодотворивший Данаю.

35

Сын Дрианта, Ликург… – Оказал сопротивление культу Диониса и был за это заключен богом в расселину скалы, с которой он сросся. Согласно Ил. VI, 130–140, Дионис, спасаясь от Ликурга, бросился в море, где его приняла Фетида, а Ликург был ослеплен Зевсом.

36

Там, где в каменных врат …мареве… – Финей, царь Салмидесса (на западном берегу Босфора) имел двух сыновей (братьев-Финидов) от первой жены Клеопатры, которую он впоследствии заточил в тюрьму; а его вторая жена (лихая. мачеха) ослепила пасынков и заключила в склеп (979). Вся эта строфа, текст которой в нескольких местах испорчен, служит введением в судьбу Клеопатры и ее сыновей, напоминающую долю Антигоны.

37

Вела она… род… – Отцом Клеопатры был бог северного ветра Борей, матерью – афинская царевна Орифия, похищенная Бореем… вьюг отцовских стая… – северные вихри; Бореада – Клеопатра, дочь Борея.

38

…О дитя родное! – Обращение хора к Антигоне показывает, что во время исполнения стасима она еще находилась на орхестре, и примеры пострадавших в далеком прошлом (Даная, Ликург, Клеопатра и ее сыновья) должны были несколько смягчить ее участь.

39

…Прямо правишь город. – Перевод Зелинского сделан по ркп. чтению τήνδε ναυκληρεῖς; многие издатели, в том числе Джебб и Дэн, предпочитают конъектуру τήνδ᾽ ἐναυκληρεις – «ты правил»: Тиресий имеет в виду достаточно длительный период, когда Креонт выступал в качестве регента (ср. ЦЭ, 1418); теперь же, отказав Полинику в похоронах, он как раз правит плохо, от чего его и хочет предостеречь прорицатель.

40

Где вещей птицы гавань… – См. ЦЭ. 395 и прим.

41

…Как мглою Покрылся свет… – Доу считает этот стих поздней вставкой: Тиресий ослеп в юности, и сейчас ему не время вспоминать о давней потере зрения.

42

…Птица не издаст… – Доу принимает атетезу и этого стиха, для чего имеется и смысловое, и формальное основание: 1) о птицах речь уже была выше; 2) множественное число причастия βεβρῶτες («наевшиеся») в ст. 1022, которое Зелинский переводит нейтральным «вкусив», в оригинале согласовано с подлежащим во множественном числе ϑεοί («боги»): «Боги не принимают от нас ни молитв, ни жертвенного пламени, отведав крови убитого человека». В 1021 подлежащее ὄρνις («птица») не может быть формально согласовано с βεβρῶτες.

43

Сарды. – В VI в. столица сказочно богатого лидийского царя Креза.

44

…Мне же царством ты обязан. – Вероятно, Тиресий хочет сказать, что Креонту удалось спасти Фивы в закончившейся войне только потому, что он, вняв совету прорицателя, принес в жертву своего сына. См. 628 и прим.

45

Многозванный… – Начинающийся здесь стасим по своему тону и назначению соответствует гипорхеме.

46

Тобой Италия полна… – Южное и западное побережье Италии с давних времен было опоясано древнегреческими колониями, а в середине 40-х годов V в., незадолго до постановки «Антигоны», на месте разоренного г. Сибариса по инициативе Перикла был заложен новый город Фурии. Греческие переселенцы привезли с собой, естественно, и культуру винограда и виноделие, покровителем которых являлся Дионис.

47

…Сев… змеиный. – Богатыри, выросшие из зубов дракона, убитого Кадмом. См. ЭК. 1534 и прим.

48

…Скалы двуглавой… – Парнаса; …Касталии ключ… – Протекает у ее подножия близ Дельфов.

49

…Нисы услон. – Под названием Нисы было известно свыше десятка гор на территории Греции, Малой Азии, Индии и Африки. Здесь имеется в виду Ниса на о-ве Евбее, откуда бог переправляется в расположенную через пролив Беотию.

50

Тень дыма – в древнегреческом поговорочное выражение, обозначающее ничтожную малость. Ср. Ф. 946.

51

К царю теней и к девственной Гекате… – Креонт провинился перед владыкой царства мертвых тем, что не отдал принадлежащего тому покойника (ср. 1070), а перед покровительницей перекрестков Гекатой («распутий бдительной богиней») – тем, что разносимые хищными зверями и птицами куски мертвой плоти осквернили дороги и придорожные алтари (ср. 1016–1018).

52

Бегите, слуги! – В дальнейшем рассказе Вестника не все понятно и с точки зрения археологии, и с точки зрения значения отдельных слов. Поэтому Доу предполагает между 1216 и 1220 три лакуны. См. Studies. V. 2. Р. 117–119. Зелинский представлял себе дело таким образом, что слуги Креонта сдвинули в сторону камень, закрывавший вершину купольной гробницы, и увидели сверху повесившуюся Антигону и прильнувшего к ней Гемона. Догнавший их Креонт, увидев эту картину, бросился вниз и через дверь, ведущую в дромос (коридор, соединяющий вход с круглым залом, перекрытым куполом) и уже выломанную Гемоном, побежал в глубь гробницы, где и произошли остальные события. При этом, правда, остается непонятным, почему Креонт не сразу обнаружил выломанную дверь, чтобы войти в склеп, и может ли слово «устье» обозначать верх купола, а не вход в гробницу на уровне земли? Другое объяснение исходит из того, что Креонт велел слугам отодвинуть камни, которыми был завален вход в склеп, и по дромосу достичь круглого зала, – тогда устьем более естественно будет названо то место, где дромос вливается в зал. Конечно, при этом возникнут другие вопросы: как удалось Гемону проникнуть в склеп, если раздвинуть камни под силу только нескольким людям, и что мог различить Креонт и слуги почти в кромешной темноте (света, проникавшего из дромоса, было явно недостаточно, чтобы осветить глубину склепа)? Но эти вопросы, вероятно, мало волновали аудиторию Софокла.

53

…Не поступит криво. – Ближе к оригиналу: «не совершит ошибки», «не поддастся заблуждению».

54

Раскрылась дверь… – Через раскрытую дверь выдвигалась на орхестру эккиклема с телом Евридики, распростертым у алтаря (ср. 1301). После 1346 эккиклему убирали обратно.

55

Оплакав… Мегарея… – См. 628 и прим.

56

…Сознание долга… – Здесь и в 1353 Зелинский переводит словом «долг» греческое τὸ φρονεῖν – «способность здравого размышления».

57

И все ж – не каюсь я. – 904–920 вызывают в течение многих десятилетий ожесточенную полемику среди исследователей. Доводы Антигоны, 905–912, близко напоминают рассуждения жены знатного перса Интаферна у Геродота (III, 119), а поскольку поэт и историк были близкими друзьями, то защитники этих стихов усматривают в них желание Софокла польстить своему другу. Однако аргументы жены Интаферна используются совсем в иной обстановке. Затем, было бы странно, если бы Антигона, до сих пор объяснявшая нарушение запрета Креонта долгом перед святыми законами Правды, теперь, когда судьба ее решена, стала бы приводить достаточно прагматические доводы в свою защиту. Таким образом, по содержанию по меньшей мере 904–915 надо признать вставкой, сделанной по образцу Геродота, но без достаточного понимания хода мысли Софокла. Поскольку Аристотель ссылается на 909–912 в «Реторике» (III, 16, 9), следует сделать вывод, что подозрительные стихи вставлены еще в начале или в первой половине IV в. и вошли затем во все рукописи.


home | my bookshelf | | «Антика. 100 шедевров о любви». Том 3 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу