Book: Групповая психотерапия



Групповая психотерапия

Глава 1. Лечебные факторы в групповой терапии

Как действует групповая терапия? Если мы сможем достаточно точно и определенно ответить на этот «простой» вопрос, в нашем распоряжении окажется ключ к наиболее волнующим и спорным проблемам психотерапии. Если выделить те факторы, которые имеют решающее значение в процессе терапии, это может дать терапевтам рациональную основу для выработки своей тактики и стратегии.

Я полагаю, что терапевтические изменения являются в высшей степени сложным процессом и что он происходит через непростое взаимодействие различных компонентов жизненного опыта человека, которые я буду рассматривать как «лечебные факторы». Как известно, сложное состоит из простого, а целостный феномен — из составляющих его процессов, поэтому я начну с описания и обсуждения этих фундаментальных факторов.

С моей точки зрения, лечебные факторы делятся на одиннадцать базовых категорий:

   1. Внушение надежды.

   2. Универсальность.

   3. Сообщение информации.

   4. Альтруизм.

   5. Корректирующий анализ влияния родительской семьи.

   6. Развитие социализирующих техник.

   7. Имитационное поведение.

   8. Интерперсональное влияние.

   9. Групповая сплоченность.

   10. Катарсис.

   11. Экзистенциальные факторы.

В этой главе мы обсудим первые семь факторов. Факторы «интерперсональное влияние» и «групповая сплоченность» являются настолько важными и сложными, что мы рассмотрим их отдельно. Об «экзистенциальных факторах» речь пойдет в четвертой главе, в контексте изложения соответствующего материала. Поскольку «катарсис» неразрывно связан с другими лечебными факторами, он также будет освещен в четвертой главе. Надо иметь в виду, что, хотя мы и рассматриваем все эти факторы по отдельности, они взаимосвязаны друг с другом: ни один из них не существует и не действует сам по себе. Некоторые из этих факторов относятся к самому процессу лечения, в то время как другие могут рассматриваться как его условия. Хотя отдельные лечебные факторы действуют в терапевтических группах всех типов, их взаимодействие в разных группах может протекать по-разному; факторы, являющиеся второстепенными или скрытыми в одних группах, могут оказаться первостепенными или открытыми наблюдению в других. К тому же на пациентов в одних и тех же группах могут воздействовать совершенно разные наборы лечебных факторов. По существу, терапия затрагивает сферу глубинных человеческих переживаний и, следовательно, может осуществляться бесчисленным количеством способов (подробнее об этом я пишу в четвертой главе).

Предложенный мной список лечебных факторов основывается на моей клинической практике, на опыте других терапевтов, на впечатлениях пациентов, успешно завершивших курс лечения в группе, на соответствующих системных исследованиях. В то же время надо признать, что ни одно из этих оснований нельзя считать бесспорным, а свидетельства руководителей группы и ее членов достаточно объективными, равно как нельзя считать нашу исследовательскую методику совершенной и применимой для всех случаев.

Групповые терапевты предлагают разнообразные и внутренне противоречивые перечни лечебных факторов (см. главу 4). Без всякого сомнения, их можно считать бескорыстными и неангажированными обозревателями. Все они потратили время и силы на то, чтобы добиться определенных терапевтических результатов, и их мнения по тому или иному вопросу в большей степени определяются их собственным опытом. Даже среди терапевтов, разделяющих одни и те же убеждения и употребляющих одни и те же термины, может не быть единого мнения о том, почему у пациентов наступает улучшение. Недавно я и мои коллеги, изучая группы встреч, обратили внимание на то, что многие руководители групп, добившиеся успеха, объясняют его факторами, не имеющими никакого отношения к терапевтическому процессу; например, техникой «горячего стула», или невербальными упражнениями, или непосредственным влиянием своей личности (см. главу 14). Но это нас не удивляет — история психотерапии изобилует врачами, которые могли эффективно лечить, но не могли объяснить причины этого. Иной раз у нас, терапевтов, «опускаются руки», настолько остро мы чувствуем, что зашли в тупик. У кого из нас не было пациента, у которого совершенно необъяснимым образом наступало общее улучшение состояния?

Опрашивая пациентов групповой терапии в конце курса лечения, мы можем получить данные о том, какие лечебные факторы, с их точки зрения, оказали на них наиболее позитивное воздействие, а какие наименее; кроме того, в течение самого курса лечения пациенты могут сообщать нам на каждом занятии о тех моментах, которые показались им наиболее важными. Для получения этих сведений можно использовать метод интервью или любой другой метод сбора данных. Но надо иметь в виду, что оценки пациентов — это субъективные оценки. Разве не будут пациенты отмечать факторы, лежащие на поверхности, и естественным образом, игнорировать запредельные для их понимания сущностные факторы лечения? Разве на их ответы не будут влиять факторы, не поддающиеся нашему контролю? Например, сообщаемые им сведения могут носить печать личного отношения к терапевту или к группе. (Исследования показали, что через четыре года после окончания курса лечения бывшие пациенты оказались способными более трезво рассуждать о негативных моментах своего пребывания в группе, чем будучи опрошенными сразу после окончания курса.)

Поиски лечебных факторов, которые могли бы стать общепризнанными, затруднены еще и тем обстоятельством, что переживания, которые испытывает пациент в группе, носят весьма личный характер; исследования показали, что одни и те же события, происходящие в группе, разные люди воспринимают и переживают очень по-разному. Какой-либо опыт может быть важным и полезным для одних членов группы, но в то же время бесполезным и даже вредным для других.

Несмотря на это, сообщения пациентов представляют собой богатый и сравнительно неразработанный источник информации. В конце концов, этот опыт принадлежит им и только им, и чем дальше мы отойдем от переживаний пациента, тем более выхолощенными будут наши выводы. Да, существуют факторы, несомненно влияющие на процесс лечения пациента, которые он не в состоянии познать, но из этого не следует, что мы не должны не брать в расчет то, что говорят пациенты. По своему опыту я знаю, что информативность и точность сообщения пациента во многом зависят от того, как его спрашивают. Чем глубже спрашивающий способен войти во внутренний мир переживаний пациента, тем более ясным и осмысленным становится его (пациента) сообщение. Чем больше спрашивающий способен на время «забыть» о своем исследовательском интересе, тем большего доверия пациента он добьется и сможет, более чем кто-либо, понять его внутренний мир.

Кроме мнения терапевта и сообщений пациента существует третий важный подход к определению лечебных факторов: метод систематических исследований. Обычная исследовательская стратегия состоит в соотнесении серий вводимых в терапию переменных факторов и тем, что происходит с пациентом «на выходе». Устанавливая соответствия между вводимыми в терапию переменными факторами и успешным результатом, можно проявить причинно-следственные зависимости и начать описывать лечебные факторы. Но как бы то ни было, исследовательский подход не безупречен. В нем много своих проблем: измерение того, что происходит «на выходе», не имеет четких критериев, равно проблематичен отбор и измерение вводимых в терапию переменных факторов (обычно точность измерения прямо пропорциональна тривиальности переменного фактора).

Я использовал все эти методы, чтобы определить лечебные факторы, обсуждаемые в этой книге. Я не представляю эти факторы как окончательные; скорее, я предлагаю их как некие заготовки, некие направляющие, которые могут быть проверены и развиты другими исследователями. Со своей стороны я удовлетворен тем, что вывел их на основании лучших из имеющихся в моем распоряжении доказательств и создал основания для эффективного подхода к терапевтическому процессу.

Внушение надежды

Внушение надежды и укрепление в ней является решающим лечебным фактором во всех психотерапевтических системах; не только потому, что это позволяет удерживать пациента в группе и, следовательно, лечить его, но еще и потому, что сама вера в исцеление может быть терапевтически эффективной. Исследования показали — чем больше пациент надеется на то, что ему помогут, тем результативнее терапия. Масса задокументированных данных свидетельствуют о том, что эффективность лечения напрямую связана с надеждой пациента на исцеление и его убежденностью в том, что ему помогут.

В каждой терапевтической группе есть люди, стоящие на разных ступенях на пути к выздоровлению. Пациенты длительное время контактируют с членами группы, у которых произошло улучшение. Они также часто сталкиваются с пациентами, имеющими сходные проблемы и достигшими больших успехов в их преодолении. Хадден в своем описании работы с группой гомосексуалистов доказывает, что в группе обязательно должны присутствовать люди, находящиеся на разных стадиях выздоровления. Мне часто приходилось слышать, как пациенты, закончившие курс лечения, говорили о том, насколько важно для них было видеть улучшения, происходившие у других. Групповые терапевты ни в коем случае не должны упускать возможность опираться на этот фактор, периодически обращая внимание пациентов на те улучшения, которые произошли у других членов группы. Нередко бывает так, что участники терапевтической группы сами начинают свидетельствовать перед новыми ее членами о пользе занятий.

Не менее важной является вера терапевта в себя и в эффективность своей группы. Я убежден, что смогу помочь любому пациенту, который обратится ко мне за лечением и останется в группе, по крайней мере, в течение шести месяцев. Во время первой встречи с пациентом я стремлюсь поделиться с ним своей уверенностью и стараюсь передать ему свой оптимизм.

Некоторые из групповых терапевтов специально акцентируют внимание на моменте внушения надежды. Большая часть собраний Общества Реабилитации и общества Анонимных Алкоголиков посвящена свидетельствам их членов. Члены Общества Реабилитации отчитываются о тех случаях, когда им в стрессовых ситуациях удалось избежать нервного перенапряжения, применив разработанные в этом сообществе методы. Достигшие успеха члены общества Анонимных Алкоголиков на каждом собрании рассказывают истории своего падения и своего спасения. Очень сильным фактором воздействия в обществе Анонимных Алкоголиков является то обстоятельство, что все его руководители — бывшие алкоголики. Синанон также поддерживает надежду своих пациентов, привлекая к руководству тех, кто смог преодолеть свою тягу к наркотикам. У пациентов развито убеждение, что их может понять только тот, кто прошел той же дорожкой и смог найти дорогу назад.

Универсальность

Многие пациенты приходят к терапевту очень обеспокоенные мыслями о том, что никто больше не мучается так, как они, что только они одни испытывают страхи, страдают от проблем и неприемлемых мыслей, порывов и фантазий. В этом, конечно, есть доля правды, поскольку многие пациенты имеют свои собственные «наборы» воздействующих на них стрессовых факторов и того, что скрыто у них в подсознании. Их чувство собственной уникальности тесно связано с социальной изоляцией, с трудностями, испытываемыми в межличностном общении, с недостижимостью искренности и раскрепощенности в интимных отношениях. В групповой терапии, особенно на ранних ее стадиях, разубеждение пациента в уникальности его проблем является мощным фактором, способным улучшить его состояние. После того как пациент выслушивает других членов группы и обнаруживает, что он не одинок в своих страданиях, он открывается для окружающего мира, и начинается процесс, который можно назвать «Добро пожаловать к людям», или «Мы все в одной лодке», или — более клинически — «Страдание любит компанию».

Ни один поступок, ни одна мысль не могут быть совсем недоступны опыту других людей. Я слышал, как члены группы признавались в таких действиях, как инцест, воровство, растрата, убийство, попытка к самоубийству и даже в более ужасных вещах. Но я видел, что остальные члены группы не зарекались от этого. Еще Фрейд отмечал, что стойкие табу (против отцеубийства и инцеста) были созданы именно потому, что подобные импульсы свойственны глубинной природе человека.

Этот фактор помощи не ограничивается рамками групповой терапии. Универсальность играет роль и в индивидуальной терапии, несмотря на то что здесь существует меньше возможностей для консенсуса. Однажды я обсуждал с пациентом его шестьсотчасовой опыт индивидуального анализа с другим терапевтом. Когда я спросил его о наиболее важном событии, происшедшем за это время, он вспомнил эпизод, когда он был глубоко огорчен своими чувствами по отношению к матери. Несмотря на противодействие сильных позитивных чувств, его преследовало навязчивое желание ее смерти, поскольку в этом случае он получал очень крупное наследство. Его аналитик прокомментировал это просто: «Похоже, это то, что мы создали». Такое утверждение не только принесло пациенту существенное облегчение, но в будущем дало ему возможность использовать свою амбивалентность для творчества.

Несмотря на сложность человеческих проблем, определенные общие знаменатели, несомненно, существуют, и члены терапевтической группы достаточно быстро находят «товарищей по несчастью». Проиллюстрирую это на примере: в течение многих лет я приглашал участников Т-групп (см. главу 14), чтобы привлечь их к задаче «высшей секретности». Членов группы просили анонимно написать на листочке свой главный секрет, — то, чем они совершенно не хотели бы делиться с группой. Секреты оказывались поразительно похожими друг на друга: все они относились к одной из двух доминирующих тем. Самый распространенный секрет — глубокое убеждение в своей неадекватности, — ощущение того, что если бы другие знали автора секрета по-настоящему, то им открылись бы его некомпетентность и интеллектуальная несостоятельность. Чуть реже встречается глубокое чувство отчуждения, люди сообщают, что они не могут по-настоящему заботиться о других людях или любить их. На третьем месте, среди наиболее популярных секретов, стоят различного рода сексуальные секреты, например страх перед гомосексуальными наклонностями. Та же картина наблюдается у тех, кто относится к категории пациентов. Почти всегда переживания пациентов связаны с глубоким беспокойством по поводу чувства собственного достоинства и межличностных отношений.

Универсальность, подобно другим лечебным факторам, не может рассматриваться сама по себе. Поскольку пациенты осознают свое сходство с остальными и разделяют их глубинные переживания, они получают пользу от их поддержки и переживают катарсис (см. главу 3, «Групповая сплоченность»).



Сообщение информации

В этот раздел я включил дидактическое обучение, касающееся психического здоровья, психических заболеваний и общей психодинамики, полученной от терапевтов, а также советы, внушения, помощь в решении жизненных проблем, предлагаемую как терапевтом, так и другими пациентами. Вообще, когда терапевты или пациенты оглядываются на путь, пройденный ими в группе терапии, они не очень высоко оценивают этот лечебный фактор.

Большинство пациентов к концу успешно пройденного курса интеракционной групповой терапии очень многое узнают о функционировании психики, значении симптомов, о межличностной и групповой динамике и самом процессе психотерапии. Тем не менее такое образование представляет собой достаточно скрытый процесс. Большинство групповых терапевтов не включают направленное дидактическое обучение в процесс интеракционной групповой терапии. Но существует несколько направлений групповой терапии, в которых обучение как таковое представляет собой важную часть программы. Например, Максвелл Джонс в своей ранней работе с большими группами посвящал три часа в неделю лекциям, в которых информировал пациентов о структуре и функциях центральной нервной системы и о том, какое это имеет отношение к психиатрическим симптомам и расстройствам. Клапмен развивал форму дидактической групповой терапии для пациентов, завершивших курс лечения, в которой использовал лекции и учебники. Марш создавал на основе терапевтических групп классы и вносил в них учебную атмосферу, читая лекции, задавая домашние задания и переводя пациентов из класса в класс.

Общество Реабилитации изначально было создано в соответствии с учебными подразделениями. Эта независимая организация была основана в 1937 году покойным доктором медицины Абрахамом Лоу и к началу семидесятых годов включала в себя более 1000 действующих групп, которые регулярно посещали свыше 12 000 человек. Членство в этой организации полностью добровольное, туда приходят люди, жалующиеся на всякие психологические проблемы. Руководители набираются из числа членов групп, и, хотя в этой организации профессиональное руководство формально отсутствует, доктор Лоу заложил традицию проведения собраний, на которых вслух зачитываются и обсуждаются отрывки из его учебника «К психическому здоровью через тренировку воли». Психические заболевания объясняются при помощи нескольких простых принципов, которые должны помнить члены подобных групп. Например, невротические симптомы причиняют страдания, но они не опасны; нервное напряжение усиливает и закрепляет симптомы, поэтому его надо избегать; при помощи свободной воли пациент избавляется от проблем, связанных с нервной системой и т. д.

Маламуд и Маховер сообщают о создании великолепного, новаторского подхода, созданного на основе обучения. Они организовали «мастерские самопонимания», состоящие в среднем из двенадцати пациентов, набранных из числа пациентов психиатрических клиник, ожидающих выписки. Основной целью занятий в мастерских была подготовка пациентов к групповой психотерапии. Курс состоял из пятнадцати двухчасовых встреч, во время которых в соответствии с подробно разработанным планом разъяснялись причины психологических расстройств, что являлось своеобразным методом самопознания. Техника была настолько успешной, что пациенты не только оказывались подготовленными к последующему лечению, но многим из них не потребовалось никакого дополнительного лечения.

Группы в пренатальных клиниках и группы в обучающих центрах Корпуса мира также используют дидактическое обучение. Будущим матерям разъясняют психологические основы происходящих у них физических и психологических изменений, объясняют, как проходят роды, стараются рассеять иррациональные страхи и предрассудки и показать, что они беспричинны. Т-группы Корпуса мира часто используют метод «предвосхищающего руководства», когда вероятные стрессы и конфликты, с которыми членам групп придется иметь дело в новой для них культуре, заранее предсказываются и прорабатываются. В своей работе с Корпусом мира я нашел полезным включать в состав персонала представителя той страны, в которую готовилась поездка. Он, используя дидактические средства, давал реальные сведения о культуре страны и показывал добровольцам подготовки всю беспочвенность их страхов.

Я и мои коллеги использовали аналогичный тип предвосхищающего руководства для психиатрических пациентов, когда готовили их к вступлению в «новую культуру» — в группу психотерапии. Предупреждая страхи пациентов, формируя у них необходимые когнитивные структуры, мы помогли им более эффективно бороться с первоначальным «культурным шоком». (Эта процедура в деталях описывается в девятой главе). Таким образом, дидактическое обучение используется в различных видах групповой терапии: для сообщения информации, для структурирования групп, для объяснения того, как протекает заболевание. Часто дидактическое обучение служит фактором первоначального объединения людей в группе, пока «не включились» остальные лечебные факторы. В частности, объяснение и разъяснение действуют как полноправные и эффективные лечебные силы. Человек всегда страдал от неопределенности и во все века старался упорядочить свой мир, давая объяснения, прежде всего, религиозные или научные. Объяснение явления — это первый шаг к контролю над ним. Если извержение вулкана имеет причиной неудовольствие бога вулкана, значит, существуют методы, позволяющие умилостивить его и в конечном счете взять под контроль. Фрида Фромм-Райхман подчеркивает ту роль, которую играет неопределенность в возникновении тревожности. Она отмечает, что самоосознание человеком того, что он не подвластен самому себе, что его восприятие и поведение находятся под контролем иррациональных сил, является важной причиной тревожности. Джером Франк, изучая реакцию американцев на неизвестную болезнь (ши-стосомоз), возникшую в южной части Тихого океана, показывает, что вторичная тревожность, возникающая из состояния неизвестности, часто вредит сильнее, чем первичная болезнь. Сходным образом обстоит дело с психиатрическими пациентами: страх и тревожность, произрастающие неизвестно откуда, значимость и серьезность психиатрических симптомов могут настолько осложнить общую картину, что эффективное исследование становится чрезвычайно затрудненным. Таким образом, дидактическое обучение, обеспечивая структурное понимание явления и объяснение, имеет самоценное значение и занимает достойное место в списке инструментов терапии (см. пятую главу, в которой приводится более полное рассуждение по данному вопросу).

В отличие от эксплицитного дидактического обучения (которое может давать терапевт) в любой без исключения терапевтической группе, ее участники дают свои советы. В динамике интеракционной групповой терапии это обстоятельство настолько неизменно присутствует на ранней стадии существования группы, что по нему можно определять ее возраст. Если я просматриваю или прослушиваю записи работы группы, в которой пациенты регулярно говорят: «Я думаю, вы должны...», или «То, что вы делаете — это...», или «Почему бы вам...», — я могу быть уверен, что это молодая группа или это старшая группа, которая столкнулась в своем развитии с определенными трудностями и испытывает временный регресс. Несмотря на тот факт, что наличие советов характерно для ранней стадии развития интеракционной терапевтической группы, я могу припомнить несколько случаев, когда некоторые советы по определенным проблемам оказывались полезными пациентам. Как бы то ни было, когда пациенты что-то советуют друг другу, — не важно что, — у них возникает взаимный интерес и забота, это служит достижению цели. Иными словами, важен не сам совет, а важно то, что его дали.

Такое поведение, когда активно дают советы или просят их, часто является важным ключом для понимания патологии межличностных отношений. Например, пациент, который постоянно берет у окружающих советы только для того, чтобы отвергнуть их и расстроить при этом других людей, хорошо известен групповым терапевтам как «отвергающий помощь нытик» или «да... но» пациент (см. главу 12). Другие пациенты могут спрашивать советы по проблемам, которые в принципе не разрешимы или уже разрешены. Третьи впитывают в себя советы с неутолимой жадностью, но никогда при этом не отзываются на сходные проблемы у других. Некоторые члены группы, претендуя на сохранение своего высокого ролевого статуса в группе или сохраняя маску холодной самодостаточности, никогда впрямую не просят о помощи; некоторые несдержанны в выражении своей благодарности; другие никогда сразу не открывают подарок, но утаскивают его, как кость, домой, чтобы разгрызть ее в одиночестве.

В группах другого типа, не ориентированных на интерактивность открыто и эффективно, используются советы и руководство. Например, в группах, где пациенты готовятся к выписке из больницы, Общество Реабилитации и общество Анонимных Алкоголиков предпочитают давать прямые советы. В группах, готовящих пациентов к выписке, могут обсуждаться возможные испытания, поджидающие их дома, и варианты оптимального поведения в таких ситуациях. Общество Анонимных Алкоголиков пользуется специальными советами и короткими запоминающимися лозунгами, например, пациентов просят сохранять абстиненцию только на следующие двадцать четыре часа, только на один день. Общество Реабилитации учит своих членов как «отмечать симптомы», как «исправлять и отслеживать», «повторять и оборачивать», как эффективно применять силу воли.

Альтруизм

Существует древняя хасидическая история о Рабби, который беседовал с Господом о небесах и аде. «Я покажу тебе ад», — сказал Господь и привел Рабби в комнату, посреди которой стоял очень большой круглый стол. Сидящие за столом люди были голодны до отчаяния. В середине стола стоял большой горшок тушеного мяса, его было достаточно, чтобы насытить каждого. Мясо пахло очень вкусно, и у Рабби потекли слюнки. Сидящие за столом люди держали в руках ложки с очень длинными ручками. Каждый из них мог дотянуться ложкой до горшка и зачерпнуть мясо, но, поскольку ручка у ложки была длиннее, чем человеческая рука, никто не мог положить это мясо себе в рот. Рабби увидел, что страдания этих людей были ужасны. «Сейчас я покажу тебе небеса», — сказал Господь, и они прошли в следующую комнату, точно такую же, как первая. Там стоял такой же большой круглый стол с таким же горшком мяса. У людей, сидящих за столом, были те же ложки с длинными ручками, но они были сыты и упитанны, они смеялись и разговаривали. Вначале Рабби ничего не понял. «Это просто, но требует известного умения, — сказал Господь — Как видишь, они научились кормить друг друга».

В терапевтических группах происходит то же самое — пациенты получают, отдавая, причем не только в процессе прямого обмена, но также от самого акта «отдавания». Психиатрические пациенты, которые только начинают курс лечения, деморализованы и глубоко убеждены в том, что они не могут предложить окружающим ничего ценного. В течение длительного времени они считали себя обузой, и когда они обнаруживают, что могут делать для других что-то важное, это восстанавливает и поддерживает их самоуважение.

Несомненно, пациенты в процессе групповой терапии приносят друг другу огромную пользу. Нередко они с большей готовностью слушают и запоминают что-то, исходящее от другого пациента, чем от группового терапевта. Для многих терапевт остается просто тем, кому оплачивают его профессиональные услуги, но другие члены группы, как им кажется, более подходят для спонтанного и искреннего общения, для выражения поддержки. Когда пациент оглядывается на пройденный курс терапии, он всегда высоко оценивает других членов группы, как тех, кто многое сделал для улучшения его состояния, — если не в роли друзей и советчиков, то, по крайней мере, тех, кто позволил пациенту познать свой внутренний мир через их отношение к себе.

Данный лечебный фактор использовался и в других психотерапевтических системах. В первобытных культурах, например, пациенту давали задание приготовить кушанье или сделать что-нибудь другое для сообщества. Альтруизм является важной частью процесса исцеления в католических храмах и святых местах, таких как Лурдес, где пациент молится не только за себя, но и за других. Говорят, что Уорден Даффи утверждал: лучший способ помочь человеку — это дать ему возможность помочь вам. Людям необходимо чувствовать себя нужными. Я знал бывших алкоголиков, которые продолжали свои контакты с обществом Анонимных Алкоголиков годы спустя после излечения; один рабочий сообщил, что он рассказывал историю своего падения и последующей реабилитации, по крайней мере, тысячу раз.

Пациенты не могут сразу оценить этот источник помощи. Совсем наоборот. Многие из них сопротивляются терапевтическому воздействию группы, задавая вопрос: «Как может слепой вести слепого?» Или же они спрашивают: «Что я могут получить от других, так же запутавшихся, как и я? Мы утопим друг друга». Исследования показывают, что пациент в этих случаях на самом деле говорит: «Чем же я таким обладаю, чтобы предложить это кому-либо?» Причина подобного противодействия воздействию групповой терапии заключается в критической самооценке пациента.

Есть и другая, более тонкая, выгода, заключенная в альтруистическом акте. Множество пациентов увязли в болезненном самоедстве, которое приобретает форму навязчивой интроспекции или попыток, скрежеща зубами, «реализовать» себя. Но самореализацию или смысл жизни нельзя обрести внутри себя, своего самосознания. Я, как и Франкл, считаю, что эти качества появляются как следствие выхода человека за свои пределы, когда мы забываем самих себя и отдаем себя кому-то или чему-то вне нас. В терапевтических группах этому ненавязчиво обучают и открывают перед ее участниками контрсолипсистские перспективы.

Корректирующий анализ влияния родительской семьи

Все без исключения пациенты приходят в групповую терапию с историей в высшей степени негативного опыта, приобретенного ими в своей первой и наиболее важной группе — в родительской семье. Группа имеет сходство с семьей во многих аспектах, и многие группы возглавляет дуэт, состоящий из мужчины и женщины, чтобы еще более приблизить конфигурацию группы к родительской семье. Будучи зависимыми от своего искусственно созданного, мира (сформированного в основном в родительской семье), члены группы взаимодействуют с ее руководителями и другими участниками так, как они взаимодействовали когда-то с родителями и другими родственниками. Существуют бесчисленные варианты моделей взаимодействия: пациенты могут быть безнадежно зависимы от руководителей, которых они наделяют сверхзнаниями и силой; они могут на каждом шагу бороться с лидерами, утверждая, что они препятствуют их росту или лишают индивидуальности; они могут попытаться внести раскол между ко-терапевтами, провоцируя споры или несогласие между ними; они могут жестоко конкурировать с другими участниками, пытаясь сосредоточить все внимание и заботу терапевтов на себе. Они могут искать союзников, чтобы попытаться «скинуть» терапевтов; они могут отказаться от своих собственных интересов, якобы бескорыстно заботясь о других членах группы.

Очевидно, что тот же самый принцип действует в индивидуальной терапии. Отличие заключается лишь в том, что группа обеспечивает гораздо больше возможностей для анализа. В одной из моих групп находилась пациентка, которая молча дулась в течение двух занятий, расстраиваясь из-за того, что не проходила терапию «один-на-один». Группа не смогла удовлетворить ее нужд, и она считала невозможным для себя разговаривать на занятиях, попросив принять во внимание то, что свободно она могла разговаривать только с терапевтом или находясь наедине с каким-либо членом группы. Уступив моим требованиям, пациентка объяснила свой гнев тем, что на недавнем занятии другой член группы вернулся после каникул и был очень тепло встречен всеми. Она тоже недавно вернулась с каникул, но группа не встретила ее с той же теплотой, что и другого члена группы.

После этого случая один пациент получил похвалу за то, что предложил интерпретацию, важную для одного из членов группы, а пациентка, о которой идет речь, еще несколько недель назад сделала сходное заявление, и оно прошло незамеченным. Через некоторое время она также обратила внимание на то, что в ней растет негодование, связанное с распределением времени в группе: она не могла терпеливо ждать своей очереди выступить и раздражалась, когда внимание перемещалось на других. Все эти переживания, очевидно, имели долгую историю и коренились в ее ранних взаимоотношениях с близкими. Все эти обстоятельства не могут свидетельствовать против метода групповой терапии, совсем наоборот: условия группы оказались особенно полезными для пациентки, поскольку позволили сделать заметными ее зависть и страстное желание привлечь к себе внимание. В индивидуальной терапии эти специфические конфликты проявляются очень вяло, если проявляются вообще, ведь все время терапевта в этом случае безраздельно принадлежит одному-единственному пациенту.



Важно не только проанализировать детские семейные конфликты, но и корректно освободить пациента от их влияния. Нельзя допускать, чтобы взаимоотношения в семье становились все более сдержанными, иначе они превратятся в ригидную непроницаемую систему, столь характерную для многих семей. Прежние стереотипы поведения должны постоянно ставиться под сомнение с точки зрения соответствия их реальности, они должны вовремя заменяться на новые, соответствующие реальности, стереотипы. Для многих пациентов работа над своими проблемами совместно с терапевтами и другими членами группы во многом связана с незавершенными в прошлом делами и отношениями. (Насколько работа с прошлым должна быть представлена в групповой психотерапии — это сложный и спорный вопрос, которым мы займемся в пятой главе).

Развитие социализирующих техник

Социальное научение — развитие базовых навыков общения — это лечебный фактор, который действует во всех терапевтических группах, хотя то, какое именно общение эксплицируется, зависит от типа терапевтической группы.

В некоторых группах, например, в группах, готовящих к выписке тех, кто долгое время провел в больнице, а также в юношеских группах, может быть сделан явный акцент на развитии навыков общения. Разыгрываются роли — как подойти к будущему работодателю по поводу работы, как пригласить девушку на танец. В группах динамической терапии вместе с основными правилами поведения пациенты могут получить важную информацию о неприемлемом поведении в обществе. К примеру, они могут узнать о своей дезориентирующей привычке не смотреть в глаза человеку, с которым они беседуют; или они узнают о том впечатлении, какое производит на окружающих их высокомерие, «царская позиция», а также о множестве других социальных привычек, которые, если о них не знать, подрывают их социальные взаимоотношения. Для людей, которым не хватает интимных отношений, группа предоставляет первую возможность вступить в полноценное межличностное общение. Например, один пациент, который постоянно включал в свои разговоры бесконечные, сиюминутные, не относящиеся к делу детали, оказавшись в терапевтической группе, понял происходящее с ним с первого раза. Много лет он видел только то, что другие люди или избегали его, или всячески сокращали свои контакты с ним. Очевидно, что терапия включает в себя гораздо больше, чем простое опознание и выработку изменений в социальном поведении, но, как мы покажем в главе 3, они приносят очень много пользы и имеют решающее значение в инициировании лечебных фаз.

Нередко отмечают, что более опытные участники члены терапевтических групп очень хорошо владеют навыками общения. Они настроены (см. главу 5) на помощь другим людям, они владеют методами разрешения конфликтов, они не расположены судить, но гораздо больше сопереживают и выражают эмпатию. Эти навыки пригодятся им в будущих социальных взаимодействиях.

Имитационное поведение

Курящие трубку терапевты часто порождают курящих трубку пациентов. Пациенты во время психотерапии могут сидеть, прогуливаться, разговаривать и даже думать так, как это делают их терапевты. В группе имитационные процессы более смазаны, поскольку пациенты могут брать пример не только с терапевта, но и с других членов группы. Важность имитационного поведения в терапевтическом процессе трудно переоценить, но недавние социально психологические исследования показали, что мы все же недооцениваем из значимость. Бандура, который долгое время утверждал, что социальное обучение не может адекватно объясняться на основании непосредственного подкрепления, экспериментально продемонстрировал, что подражание — это эффективная терапевтическая сила. Например, он успешно вылечил множество людей, страдавших боязнью змей, только тем, что просил их наблюдать за своим терапевтом, держащим в руке змею. В групповой терапии для пациента является вполне естественным получать пользу, наблюдая за лечением другого пациента со сходным сочетанием проблем, — этот феномен называется «замещающей» терапией, или терапией «наблюдения». Даже если специфическое имитационное поведение вскоре прекращается, оно может помочь человеку «разморозиться», экспериментируя с новыми формами поведения. Дело в том, что для пациентов нормально примерять к себе при помощи терапии что-то от других людей и затем отбрасывать это как то, что вызывает болезнь. Этот процесс может иметь сильное терапевтическое воздействие и облегчать переход от понимания того, что мы несовершенны, к открытию того, какие мы есть на самом деле.

Глава 2. Интерперсональное влияние

Интерперсональное влияние, как я определяю его, является общим и сложным лечебным фактором, который, будучи представлен в групповой терапии, является аналогом таких лечебных факторов в индивидуальной терапии, как инсайт, воздействие через перенос, корректный эмоциональный опыт, к нему относятся также процессы, специфические для групповой работы. Чтобы дать определение интерперсональному влиянию и описать, как оно способствует терапевтическим изменениям в индивиде, я должен сперва рассмотреть следующие моменты:

   1. Значимость межличностных отношений.

   2. Коррективный эмоциональный опыт.

   3. Группа как социальный микрокосм.

Значение межличностных отношений

Изучая человеческое общество, мы приходим к тому, что межличностные отношения играют в нем решающую роль. Просматриваем ли мы историю эволюции человека в широком плане или сосредотачиваемся на развитии отдельного человека, в любом случае мы обязаны рассматривать его через призму межличностных отношений. Как отмечал Гамбург, существуют убедительные данные, полученные в ходе изучения первобытных человеческих культур и человекообразных приматов, что чело век всегда жил в группах, которые отличались интенсивными и постоянными межличностными контактами. Социальное взаимодействие человека с другими людьми с точки зрения эволюции имело чисто адаптационный смысл — без интенсивных, позитивных и взаимных межличностных связей не было бы возможным выживание как индивида, так и вида в целом. Боулби, изучив взаимоотношения матери и маленького ребенка, заключает, что привязанность свойственна нашей внутренней природе. Если разлучить мать и ребенка, то оба начинают испытывать состояние тревожности, сопровождающееся стремлением друг к другу. Если разлука продлевается, то серьезность последствий будет пропорционально возрастать. Голдсмит на основании исчерпывающего обзора этнографических фактов утверждает:

Человеку самой природой положено жить в обществе, поэтому он неизбежно сталкивается с противоречием между желанием служить своим собственным интересам и признанием той группы, к которой он принадлежит. Поскольку эта дилемма разрешима, ключевым является тот факт, что личные интересы человека могут быть лучше всего удовлетворены другими людьми... Потребность в позитивных переживаниях означает, что каждый человек жаждет взаимности от окружающих его людей. Это похоже на голод, только не в отношении пищи, а в более широком смысле. В разных случаях это может выражаться в желании общаться, в потребности признания и принятия, одобрения, уважения или власти... Исследуя человеческое поведение, мы находим, что все люди не только живут в объединяющих их социальных системах, но и стараются добиться одобрения от окружающих.

Восемь лет назад Уильям Джемс выдвинул сходное утверждение: «Мы не только общительные животные, которые любят находиться на виду у своих сородичей, у нас есть внутренняя потребность быть ими благосклонно замеченными. Если бы это было физически возможно, то самым жестоким наказанием для человека стало бы затеряться в обществе и быть при этом абсолютно незаметным для всех его членов».

Хотя все современные направления психиатрической мысли интерперсональны, ни одно из них не является столь же эксплицитным и систематичным, как интерперсональная психотерапия Гарри Салливана. Формулировки Салливана в высшей степени полезны для понимания группового терапевтического процесса. Всестороннее обсуждение его интерперсональной теории, безусловно, выходит за рамки данной книги, и я отсылаю читателя к работам Салливана или (из-за малопонятного языка, которым они написаны) к ясному обзору его учеников. Но упомянуть несколько ключевых понятий его теории просто необходимо. Салливан утверждает, что личность почти полностью является продуктом взаимодействия с другими людьми. Человек нуждается в том, чтобы быть рядом с другими людьми, — это его биологическая потребность, а учитывая продолжительность периода его беспомощного детства, — это в равной мере необходимо для его выживания. В процессе своего развития ребенок стремится к безопасности и поэтому старается проявлять те черты своего характера, которые встречают одобрение у значимых для него окружающих, и не делать того, что вызывает у них отрицательную реакцию. В конечном счете индивид развивает образ самого себя (самодинамизм), который определяется воспринимаемыми индивидом оценками.

Можно сказать, что «я» человека собрано из отраженных оценок. Если человека унижают, как бывает в случае с нежеланным и нелюбимым ребенком или с ребенком, попавшим к приемным родителям, которым он не нужен, то это будет способствовать формированию в ребенке враждебных, унижающих оценок как в отношении других людей, так и к самому себе.

Салливан использовал термин «паратаксическое искажение» для описания склонности индивида к искажению восприятия окружающих. Паратаксическое искажение происходит в такой ситуации межличностного взаимодействия, когда один человек строит свое отношение к другому не на основании свойств, реально присущих его личности, но целиком или преимущественно на основе своей собственной фантазии. Паратаксическое искажение сходно с понятием переноса, но шире по объему. Оно основывается не только на терапевтическом взаимодействии, а на всем многообразии межличностных отношений. Оно включает в себя не только простой перенос позиций действующих в реальной жизни людей, но также искажение межличностной реальности в зависимости от внутриличностных желаний.

Искажения в межличностных отношениях имеют свойство самозакрепляться. Индивид, избирательно обращая внимание на определенные вещи, может искажать свое восприятие окружающих таким образом, что человек, воображающий себя униженным, может ошибочно воспринимать окружающих как жестоких, отвергающих его людей. Более того, этот процесс в принципе самодостаточен, потому что у такого человека, как правило, развивается манерность, подобострастие, защитный антагонизм или презрение, которые в конечном счете заставляют других относиться к нему так, как он ожидает. Термин «самоисполняющееся пророчество» был применен по отношению именно к этому феномену.

Паратаксические искажения, с точки зрения Салливана, могут модифицироваться прежде всего через достижение соглашения, через сравнивание интерперсональных оценок одного с оценками других. Это приводит нас к точке зрения Салливана на терапевтический процесс. «Психиатрия — это учение о процессах, которые зарождаются или продолжаются между людьми». Психические расстройства и психиатрическая симптоматика во всех своих проявлениях переводятся на язык терминов интерперсональной теории и интерпретируются соответствующим образом. «Понятие "психическое расстройство" означает межличностный процесс, протекающий или неадекватно ситуации, в которой задействованы люди, или чрезмерно сложный, когда в ситуацию вовлечены нереальные персонажи. Иногда это приводит к еще большей неадекватности поведения, посредством которого человек пытается получить удовлетворение». Соответственно, психиатрическое лечение должно быть направлено на коррекцию подобных искажений для того, чтобы дать индивиду возможность вести более разнообразную жизнь, сотрудничать с другими людьми, достигать удовлетворения в межличностных отношениях в контексте реалистичности и взаимности. «Психическое здоровье является продолжением здоровых межличностных отношений». Психиатрическая помощь есть «устремление «я» на такой конечный результат, при котором пациент становится собой тем больше, чем лучше ведет себя с окружающими».

Таким образом, терапия интерперсональна, — и в своих целях, и в своих средствах. Пациенты, проходящие групповую терапию, где-то между третьим и шестым месяцем часто изменяют первоначальные терапевтические цели. Изначальная цель — ослабление страданий — преобразуется и в конце концов заменяется новыми целями, обычно интерперсональными по своей природе. Эти цели изменяются — от искомого ослабления тревожности или депрессии к желанию учиться общению с окружающими, к стремлению научиться доверять и самому быть честным с ними, к желанию научиться любить. Одна из первых задач терапевта — облегчить перевод симптомов в интерперсональные конструкты. В девятой главе описывается систематическая подготовка пациентов новой терапевтической группы.

Утверждения Салливана об общем процессе и целях терапии в полной мере отражены в принципах интерперсональной групповой терапии. Как бы то ни было, акцентирование внимания на понимании пациентом прошлого, на генетических истоках дезадаптации может не иметь в групповой терапии того значения, какое ему придается в индивидуальной терапии, в которой и работал Салливан (см. главу 5).

Профессиональная судьба Салливана похожа на судьбы других новаторов. Консервативное сообщество сначала ответило на его идеи холодным молчанием, затем нападками, а под конец ассимилировало их, при этом инновационная природа этих идей была забыта. Теория межличностных отношений стала сегодня настолько привычной частью фабрики психиатрической мысли, что вряд ли стоит об этом говорить. Эмпирические данные, свидетельствующие о той решающей роли, которую играют социальные потребности в жизни человека, занимают очень большой объем. Упомянем, например, изучение ситуаций тяжелых утрат, когда страдания выживших супругов усиливались в результате физических недомоганий, психических заболеваний и повышения вероятности наступления смерти.

Людям нужны люди, чтобы выживать, и вначале, и потом. Они нужны для успешной социализации, нужны для достижения удовлетворения. Никто не может преодолеть потребности в человеческом общении — ни умирающий, ни изгнанник, ни царь.

Недавно я вел группу пациентов, которые страдали запущенной формой рака. Время от времени я ловил себя на мысли о том, что перед лицом смерти наш ужас небытия, равно как и ужас перед ничто, не так велик, как тот, что сопутствует полному одиночеству. Умирающие пациенты часто более всего бывают озабочены отношениями друг с другом. Пациент страдает, если чувствует себя покинутым и даже изгнанным из мира живущих. Одна пациентка, например, планировала дать большой ужин, а утром узнала, что ее раковая опухоль — до этого она верила, что опухоль заблокирована — дала метастазы. Она никому об этом не рассказала и дала ужин. Все это время ее не покидала страшная мысль, что боль от ее заболевания будет так нестерпима, что она не сможет быть человеком в полном смысле этого слова, и в конце концов станет неприемлемой для окружающих.

Я согласен с Кюблер-Россом, что вопрос не в том, говорить пациенту о его состоянии или нет, но в том, как сказать об этом открыто и честно; пациент всегда втайне догадывается о том, что он умирает, — свой приговор он видит в поведении окружающих, в том, как они шарахаются от него.

Умирание часто отдаляет людей от тех, кому они наиболее близки. Они покровительственным тоном или с веселым видом подбадривают своих друзей. Они избегают разговоров на тему болезни и между ними и «живущими» образуется широкая пропасть. Доктора часто держат пациентов с запущенными формами рака на психологической дистанции, возможно, пытаясь справиться со страхом своей собственной смерти, с чувством вины, беспомощности и пониманием ограниченности своих возможностей. В конце концов, они ничего не могут поделать. А для пациента, это и то время, когда он нуждается во враче больше, чем когда-либо, и даже не в его лечении, а просто в его присутствии.

У меня перед глазами стоит ужасающее одиночество умирающих. Оно очень ярко изображено в фильме Бергмана «Крики и шепот», в котором дух недавно умершей женщины обращается к живущему с просьбой остаться с ней. Все, что им нужно — это общение, возможность потрогать других, разговаривать с ними вслух, напомнить себе, что они не только «вне», но также и «в».

Изгои. Люди часто думают, что их души огрубели, и они привыкли обходиться без полноценного человеческого общения, но это не так, у них тоже есть социальные потребности. Недавние наблюдения, проведенные в тюрьме, еще раз убедили меня во всепроникающей природе социальной потребности.

Неопытный специалист-психиатр попросил у меня консультации для своей группы, состоящей из двенадцати заключенных. Все члены этой группы были закоренелыми рецидивистами, спектр их преступлений складывался от насилия несовершеннолетних до убийства. Группа, на которую он жаловался, была медлительной и упорно сосредотачивалась на постороннем, не относящемся к группе материале. Я согласился посмотреть его группу и для начала предложил собрать социометрическую информацию путем опроса в частном порядке каждого члена группы о том, какое место с его точки зрения занимает каждый член группы по «общей популярности». (Я надеялся, что обсуждение этого вопроса заставит группу обратить внимание на самих себя.) И хотя мы планировали предварительно обсудить эти результаты друг с другом перед следующим занятием группы, неожиданные обстоятельства помешали нам сделать это. На следующем занятии терапевт, будучи энтузиастом, но по-прежнему оставаясь человеком неопытным и нечувствительным к социальным потребностям пациентов, решил просто зачитать результаты опроса. Группа, почувствовав опасность, сразу же начала возбуждаться и очень скоро дала понять, что не желает знать результаты опроса. Несколько членов группы стали настолько горячо выступать из-за того, что могли оказаться в конце листа популярности, что терапевту пришлось отказаться от своего намерения зачитать этот документ вслух. Я предложил другой план: каждого члена группы попросили указать, чей голос в группе для него наиболее значим, и объяснить свой выбор. Это также показалось группе небезопасным, и только треть ее членов отважились сделать выбор. Тем не менее группа вышла на интерактивный уровень и проявила ту степень внимания, вовлеченности и оживления, которая раньше была недостижима. Эти люди были отвергнуты обществом, они были заключены в тюрьму, изолированы, стали изгоями. Кому-то они могли показаться бесчувственными, безжалостными и невосприимчивыми к одобрению и неодобрению других, но даже для них социальная оценка была очень значима.

Потребность в одобрении и общении с другими людьми так же характерна для тех людей, которые находятся на противоположном полюсе человеческой удачи, — для тех, кто занимает места в царстве власти, известности или богатства. Как-то мне пришлось работать в течение трех лет с очень богатой пациенткой. Главной темой для обсуждения было богатство, вбившее клин между ней и остальными людьми. Кто-нибудь ценил ее саму больше, чем ее деньги? Была ли она из тех, кого постоянно используют? Кому она могла пожаловаться на бремя счастья в двадцать миллионов долларов? Если она скрывалась или скрывала свое богатство от остальных, она чувствовала себя обманщицей. Как она могла дарить кому-то подарки, не вызывая чувства разочарования или благоговения? Нет нужды долго говорить об этом, одиночество знакомо каждому из нас. (Подобные переживания характерны и для группового терапевта. В шестой главе мы обсудим одиночество, связанное с ролью руководителя группы.)

Я уверен, что каждый групповой терапевт сталкивается с пациентами, демонстрирующими свою индифферентность по отношению к группе или свою обособленность от нее. Они говорят примерно так: «Мне все равно, что они думают или чувствуют в отношении меня. Они для меня ничто. Я не уважаю других участников». Мой опыт показывает, что, если удается удержать таких людей в группе достаточно долго, они неизбежно начинают проявлять совсем другое отношение. Они оказываются в высшей степени заинтересованными в группе. Они могут мечтать о группе, испытывать тревожность перед занятиями, а после них чувствовать такое возбуждение, которое не дает им поехать домой или заснуть ночью. Одну пациентку, сохранявшую позу индифферентности в течение многих месяцев, попросили задать группе свой заветный вопрос — вопрос, ответ на который она хотела бы получить больше всего. К удивлению присутствующих, она задала вопрос: «Как вы можете существовать со мной?» Люди недолго чувствуют свою индифферентность по отношению к другим членам группы. Пациентам скучать не приходится. Верьте в то, что они испытывают презрение, пренебрежение, страх, уныние, стыд, панику, ненависть, но не верьте в то, что они испытывают безразличие!

Подводя итог, скажем, что мы рассмотрели некоторые аспекты личностного развития, психопатологии и психиатрического лечения с точки зрения интерперсональной теории. Многие вопросы, которые мы затронули, имеют жизненно важное значение для процесса лечения в групповой терапии: понимание того, что психические заболевания являются следствием нарушений в межличностных отношениях, роли согласования оценок в лечении межличностных искажений, определение терапевтического процесса как адаптирующего преобразования межличностных отношений, всеохватность социальных потребностей человека.

Коррективный эмоциональный опыт

В 1946 году Франц Александер, описывая механизм психоаналитического лечения, ввел понятие «коррективного эмоционального опыта». Он утверждал, что основным принципом лечения является то, чтобы «ставить пациента в наиболее благоприятные условия такой эмоциональной ситуации, в которой он не был в прошлом. Пациент, чтобы выздороветь, должен подвергнуться воздействию такого коррективного эмоционального опыта, который нейтрализовал бы травмирующее влияние переживания, имевшего место в прошлом». Александер показывает важность эмоционального переживания — само по себе интеллектуальное прозрение недостаточно. Далее, сущность механизма лечения заключается в сопровождении взаимодействия пациента с реальностью. Пациент, проявивший аффектированное поведение в отношении аналитика вследствие переноса (или паратаксического искажения), постепенно узнает о том, что «данные реакции не соответствуют реакциям аналитика не только потому, что он (аналитик) объективен, но также потому, что он есть то, что он есть, личность со всеми своими правами. Данные реакции недопустимы во взаимоотношениях пациента и терапевта, равно как и в повседневных взаимоотношениях с другими людьми».

Эти базовые принципы терапии — важность эмоционального опыта и открытие пациентом неприемлемости своих интерперсональных реакций через проверку реальности — имеют в равной степени решающее значение для успешного течения групповой терапии. Фактически группа предлагает гораздо больше возможностей для выработки коррективного эмоционального опыта в индивидуальной терапии коррективный эмоциональный опыт, значимый сам по себе, с трудом переживается из-за узости и нереалистичности взаимоотношений между пациентом и терапевтом. Александер предлагает аналитику стать актером и играть роль, чтобы создать требуемую эмоциональную атмосферу. Франк и Ашер описали два случая коррективного эмоционального опыта, которые существенно изменили курс лечения пациентов, участвовавших в этом. В каждом из этих случаев появление критического события сопровождалось тремя терапевтическими факторами: поддержкой, эмоциональной стимуляцией и проверкой реальности. Пациенты должны были получать достаточную поддержку в группе, чтобы у них могло возникнуть желание честно выражать себя и впоследствии пройти через инцидент. Группа может существенно стимулировать проявление таких негативных позиций, как: «конкуренция за доктора, борьба за статус, разногласия среди пациентов в «теневых» и «выступающих» позициях, реакции переноса на остальных членов группы и т. д». Далее, группа, основываясь на правилах искреннего выражения своих мыслей и чувств, предлагает достаточно возможностей для согласованной оценки ситуации.

В недавно проведенном исследовании двадцати пациентов, успешно завершивших курс групповой терапии, я просил каждого вспомнить тот самый критический инцидент в терапии, который показался ему поворотным пунктом или стал для него наиболее полезным событием. И хотя критический инцидент не является синонимом «лечебному фактору», двое смогли найти это событие и достаточно подробно рассмотреть его. Таким образом из двадцати пациентов только двое смогли вспомнить критический инцидент, остальные восемнадцать вспомнили двадцать девять подобных инцидентов. Такой инцидент почти всегда затрагивает некоторых других членов группы, реже терапевта, и является весьма нагруженным эмоционально.

Наиболее распространенным из описанных типов инцидента, к которому относятся два описанных Франком и Ашером, является тот, когда пациент неожиданно выражает сильные чувства гнева и ненависти по отношению к другому участнику. В каждом случае отношения были восстановлены, шторм успокаивался и пациент испытывал чувство освобождения от того, что подавлялось им и долгое время не находило выхода; кроме этого, у него возрастали возможности для проведения более глубокого исследования своих взаимоотношений с другими людьми.

Общими для этих критических инцидентов были следующие моменты:

   1. Пациент выразил сильный негативное чувство.

   2. Это выражение чувств было для него непривычным или новым переживанием.

   3. Никакой катастрофы не произошло, никто не умер, крыша не обрушилась.

   4. В ходе последовавшей проверки реальности пациент понимал, что выраженный им аффект неприемлем по своей интенсивности или направлению или что предшествовавшая блокировка аффекта иррациональна по своей природе; он может получить, а может и не получить знание о причине искажения или первоначального избегания выражения своих чувств.

   5. Пациент получал возможность взаимодействовать с другими более свободно и исследовать свои межличностные отношения более глубоко.

Другой наиболее распространенный тип критического инцидента также влечет за собой сильный, но, в данных случаях, позитивный аффект.

Например, шизоидный пациент выбежал из комнаты, где проходили групповые занятия, вслед за пациентом, которому было очень плохо, и успокоил его; позже он рассказывал, как во время занятий он разволновался, поняв, что кто-то нуждается в его помощи. Другие сходным образом говорили о своем «оживании» или о чувстве контакта с самим собой.

Эти инциденты имели следующие общие характеристики:

   1. Пациент выразил сильный позитивный аффект, который был необычным для него.

   2. Ожидаемой катастрофы не произошло: пациента не отвергли, не высмеяли, не подавили, его забота не причинила никому никакого вреда.

   3. Пациент открыл прежде неизвестную ему часть самого себя, что сделало возможным для него открыть новое измерение в отношении к другим людям.

Третья, наиболее распространенная, категория критического инцидента похожа на вторую. Пациенты вспомнили инциденты, повлекшие их само раскрытие, которое способствовало еще большей вовлеченности в группу. Например, те молчаливые пациенты, которые раньше предпочитали убегать с занятий, теперь, пропустив пару занятий, не скрывали от группы, как отчаянно они хотели услышать от нее, что их не хватало, когда они отсутствовали. Другие также, в той или иной форме, открыто просили группу о помощи.

Суммируя, можно сказать, что коррективный эмоциональный опыт в групповой терапии может иметь несколько составляющих:

   1. Выражение сильных эмоций, которые направлены на других, представляет риск для некоторых пациентов.

   2. Групповая поддержка, достаточная для снятия фактора риска.

   3. Проверка реальности, которая позволяет пациенту исследовать инцидент при помощи согласованной проверки со стороны остальных членов группы.

   4. Признание неприемлемости определенных интерперсональных чувств и форм поведения или неприемлемости избегания определенного интерперсонального поведения.

   5. Конечное усиление способности индивида общаться с другими людьми легко, глубоко и честно.

Эта дуальная природа терапевтического процесса является основной, и мы снова и снова будем возвращаться к ней в дальнейшем. Терапия — это и есть эмоциональный и коррективный опыт. Мы должны что-то сильно переживать, нам также необходимо разумом понимать следствия этого эмоционального переживания. Данная формулировка имеет прямое отношение к понятию «здесь-и-сейчас», — ключевому понятию групповой терапии, которое мы обсудим в середине пятой главы. А сейчас я дам только базовую предпосылку: в той же степени, в которой терапевтическая группа сосредоточивается на происходящем «здесь-и-сейчас», она расширяет свою действенность и эффективность. Но сосредоточение на «здесь-и-сейчас» (на том, что происходит в этой комнате в данное время) имеет двойное значение: члены группы по возможности самопроизвольно и открыто познают друг друга, но они еще и рефлексируют над этим познанием. Петля саморефлексии является решающей, и тогда опыт становится терапевтическим. Как мы покажем при обсуждении задач, стоящих перед терапевтом (см. главу 5), большинство групп не имеет больших затруднений, чтобы войти в эмоциональный поток «здесь-и-сейчас»; работа терапевта заключается в том, чтобы направить группу в сторону саморефлексии.

Допущение, что сильное эмоциональное переживание само по себе достаточно сильно для того, чтобы вызвать изменения, ошибочно и имеет весьма почтенный возраст. Современная динамическая психотерапия началась с этой самой ошибки, — достаточно прочесть книгу Фрейда и Брейера 1895 года по истерии, в которой они описали свой метод катарсического лечения. Они были убеждены, что истерия начинается с травмирующего события, на которое индивид никогда не отвечает полноценным эмоциональным переживанием. С тех пор как причиной болезни стали считать удушающий аффект, лечение стало состоять в том, чтобы дать голос мертворожденной эмоции. Это произошло незадолго до того, как Фрейд признал, что выражение эмоций хотя и необходимо, но все же не является достаточным условием для изменений. Идеи, беспечно отброшенные Фрейдом, сегодня проросли в большом количестве культовых психотерапевтических движений. В середине 1870-х, например, венское, характерное для 19 века, катарсисное лечение продолжает существовать со своими примитивными недоумками, практикующими гештальт-терапию, и несчетными групповыми лидерами.

Мои коллеги и я недавно провели интенсивное исследование процесса лечения и полученных результатов многих ультрасовременных техник (см. гл. 14 с полным описанием этих исследований), и наши находки свидетельствуют в пользу дуальных, эмоционально-интеллектуальных компонентов психотерапевтического процесса.

Мы разными способами изучали отношения между опытом, приобретенным пациентом в группе, и конечным результатом лечения. Например, мы просили каждого члена ретроспективно отразить те аспекты его группового опыта, которые он считает наиболее повлиявшими на происшедшие в нем изменения. Мы также просили его во время прохождения курса в групповой терапии (в конце каждой встречи) описывать наиболее важное для него событие, происшедшее с ним на этом занятии. Когда мы сопоставили тип события с результатом, мы получили удивительные данные, которые опровергают многие бытующие стереотипы относительно главных составляющих успешного группового опыта. Хотя эмоциональные опыты (выражение и переживание сильного аффекта, самораскрытие, коммуникативный процесс) были признаны членами группы чрезвычайно важными, по этому критерию невозможно различить успешных и неуспешных членов группы. Другими словами, те члены группы, у которых не произошли позитивные изменения или даже произошли деструктивные изменения, были склонны так же высоко оценивать эмоциональные инциденты в группе, как и успешные члены группы.

Почему именно тип приобретенного опыта отличал успешных членов от неуспешных? В исследованиях выявилось ясное свидетельство того, что когнитивный компонент является основным, — успешные пациенты усвоили информацию или смогли дойти до нее самостоятельно. То обстоятельство, что все эти находки имели место в группах, возглавляемых руководителями, которые никогда не придавали большого значения интеллектуальной компоненте, говорит об их серьезности.

Группа как социальный микрокосм

Свободная интерактивная группа с несколькими структурными ограничениями становится со временем микрокосмом для ее участников. Я имею в виду то, что через какое-то время пациенты начинают взаимодействовать с членами группы так же, как они взаимодействуют с другими людьми в своем окружении, чтобы создать в группе такой же межличностный универсум, к которому они привыкли.

Другими словами, пациенты начинают проявлять свое дезадаптивное поведение в группе; им нет нужды описывать свою патологию — рано или поздно они выносят ее на всеобщее обозрение.

Такое понимание в высшей степени важно для групповой терапии и образует краеугольный камень, на котором основывается все наше учение. Оно хорошо известно клиницистам, хотя у каждого терапевта выработано свое восприятие и своя интерпретация групповых событий, собственное описание, соответствующее той школе, к которой они относятся. Фрейдисты могут видеть у пациентов проявление их оральных, садистских или мазохистских потребностей по отношению к другим членам; коррекционные работники могут увидеть «хитрость», эксплуативное поведение; некоторые социальные психологи могут увидеть многочисленные выражения доминирования, аффектации или включения; студенты К. Хорни могут увидеть замкнутую, покорную обстоятельствам личность, старающуюся во всем занимать уклончивую и индефферентную позицию, или высокомерно-мстительную личность, всегда и всем доказывающую свою правоту и неправоту окружающих; адлерианцы могут говорить о компенсаторном поведении больше и склонны оценивать ролевые позиции (младшая сестра, старший брат и т. д.).

Важно то, что независимо от концептуальной позиции терапевта в протоколах занятий его группы в конце концов появляются характеристики стиля социального поведения каждого ее участника. Некоторые жизненные стили заключают в себе больше возможностей для трений в межличностных отношениях и в группе проявляются быстрее других. Например, люди сердитые, жестокие, с резкими суждениями, самоустраняющиеся, склонные к кокетству, очень быстро проявляют свои характерные черты, утверждая тем самым свой статус в группе. Их дезадаптивные социальные стереотипы поведения проявятся раньше, чем они или еще более больные пациенты смогут, например, начать использовать других, или добиваться интимных отношений, или в панике убегать. Первым делом группа работает с теми, у кого патология проявляется наиболее ярко. Некоторые стили межличностного поведения проявляются при первом же взаимодействии, другие — на первом занятии группы, в то время как третьи можно понять только через месяцы наблюдений. Развитие возможностей идентификации и лечения проявлений дезадаптивного интерперсонального поведения в пределах малой группы, рассматриваемой как микрокосм, является одной из главных задач в программе подготовки групповых психотерапевтов. Несколько клинических примеров могут сделать эти принципы более наглядными.

Знатная дама

Миссис Кейп, двадцатисемилетняя музыкантша, начала терапию, прежде всего, из-за серьезных супружеских разногласий, которые продолжались в течение семи лет. Она уже прошла длительный, но бесполезный индивидуальный курс гипнотерапии. Ее муж, как она о нем говорила, был алкоголиком, который не имел желания удовлетворять ее социально, интеллектуально или сексуально. Сейчас она ходила в группу, в которой, как и в других подобных группах, бесконечно обсуждался ее брак. Группа получила полную историю периода ухаживания, развития разногласий в семье, узнали о патологии ее мужа, о причинах, по которым она вышла за него замуж, о ее роли в этом конфликте; ей давали советы о том, как себя вести, обращаться ли в суд или временно расстаться — все было тщетным. Такой подход не только нивелирует уникальный потенциал групповой терапии, но также основывается на в высшей степени спорной предпосылке, что женитьба пациента как-то рационально оправданна. Группы, функционирующие в такой манере, не только терпят неудачу в попытке помочь герою подобных историй, но и сами оказываются деморализованными из-за своей беспомощности.

В результате анализа того, как миссис Кейп ведет себя в своей группе, открылись интересные вещи. Во-первых, обратило на себя внимание ее величественное появление с опозданием на пять или десять минут. Украшенная цветастым нарядом, она прошелестела в комнату, отпуская воздушные поцелуи, и немедленно начала говорить, игнорируя саму возможность того, что кто-то из присутствовавших мог быть прерван на середине фразы или на середине слова. Это был нарциссизм в чистом виде! Ее мировоззрение было настолько солипсистским, что она не допускала того, что жизнь в группе могла начаться до ее прибытия.

После очень небольшого количества групповых занятий миссис Кейп начала дарить в группе подарки: полной женщине она подарила перепечатку с диетой Майо; женщине, у которой были проблемы со зрением, она дала имя хорошего офтальмолога; мужчине гомосексуальной ориентации — подписку на журнал «Field and Stream» (чтобы повысить в нем мускулинность); двадцатичетырехлетней девушке — адрес разведенного приятеля. Постепенно стало ясно, что подарки просто так не дарились. Например, она вторглась во взаимоотношения между мужчиной, являющимся членом группы, и своим разведенным приятелем, устроив бесплатную вечеринку. Поступая так, она стремилась установить жесткий контроль над обоими индивидами.

Ее попытки доминирования вскоре окрасили все ее взаимодействия в группе. Наличие терапевта она воспринимала как вызов и открыто попыталась подчинить его себе. Терапевт случайно увидел ее сестру в консультации и отослал ее к компетентному терапевту, клиническому психологу.

В группе миссис Кейп поздравила его за «блестящую тактику» — на правление ее сестры к психологу, поскольку он «согласился с ее укоренившимся отрицательным отношением к врачам». Сходным образом в другом случае терапевт сделал ей замечание, в ответ на которое услышал: «Как вы внимательны, что заметили тремор моих рук». Итак, терапевт вовсе не разделял предубеждений ее сестры в отношении врачей, он всего лишь отослал ее к лучшему терапевту, которого знал; он также не обращал внимания ни на какой тремор рук. Тем не менее он попал в ловушку: если он молчаливо примет посылки своей пациентки, то он и миссис Кейп станут соучастниками; с другой стороны, если он сделает заявление о том, что вовсе не был чувствителен к какому-то там дрожанию рук или к негативизму сестры, он все равно окажется в дурацком положении. В такой ситуации терапевт должен сконцентрироваться на самом процессе происходящего и прокомментировать значение и смысл попытки заманить его в психологическую ловушку (мы подробнее расскажем об адекватной технике работы терапевта в пятой главе).

Она соперничала с терапевтом и другими способами. Будучи интуитивно и интеллектуально одаренной, она стала групповым экспертом по интерпретации снов и фантазий. Между прочим, она подошла к терапевту в перерыве между занятиями, чтобы спросить, не возьмет ли он для нее книгу на свое имя в медицинской библиотеке. С одной стороны, просьба была разумной: книга (по музыкальной терапии) имела отношение к ее профессии; с другой стороны, она была лишена права пользоваться библиотекой. Как бы то ни было, в контексте того, что происходило в группе, данная просьба имела двоякий смысл: во-первых, она тем самым определяла для себя границы дозволенного, а, во-вторых, если бы добилась своего, это означало бы подтверждение того, что отныне она занимает в группе «особое место» по отношению к терапевту и другим ее участникам. Терапевт объяснил ей свои соображения и предложил обсудить их на следующем занятии. Получив отказ, она пригласила троих мужчин — членов группы — к себе домой и, заставив их дать слово держать все в тайне, организовала стриптиз и вступила в сексуальные отношения с двумя из них. С третьим, как она ни старалась, у нее ничего не получилось, потому что он оказался гомосексуалистом.

Следующее занятие было ужасным. Оно было очень напряженным, непродуктивным и демонстрировало аксиому (она будет рассмотрена нами в дальнейшем), что если обсуждение какой-то темы в группе активно избегается, значит, в ней не о чем больше разговаривать. Два дня спустя, миссис Кейп, охваченная чувством тревожности и вины, захотела увидеться с терапевтом, которому во всем призналась. Было решено, что это дело должно быть обсуждено на следующем занятии группы. Это занятие открыла миссис Кейп, заявив: «Это день исповеди! Вперед, Чарльз!» и потом: «Твой ход, Луис!». Мужчины рассказали, как она совратила их, а позже, на этом же занятии, получили от нее критическую оценку своих сексуальных возможностей! Позже миссис Кейп неожиданно рассказала обо всем мужу, с которым не жила, и вскоре он стал угрожать мужчинам в группе, которые решили, что они больше не доверяют миссис Кейп, после чего группа голосованием исключила ее из своих рядов, — это был единственный случай в своем роде. (Она продолжила лечение с другой группой.) Сага на этом не заканчивается, но, пожалуй, мы зашли достаточно далеко, иллюстрируя группу как социальный микрокосм.

В заключение можно сказать, что миссис Кейп в полной мере проявила свою личностную патологию в групповом контексте. Проявился ее нарциссизм, потребность в лести, желание господствовать, ее садистское отношение к мужчинам — весь скорбный список ее поведенческих черт. В конце концов она стала получать отпор от мужчин, которые стали говорить о своих чувствах унижения и гнева оттого, что им пришлось ради нее «прыгать через обруч» и после этого выслушать от нее характеристику своих собственных сексуальных возможностей. Они начали говорить ей: «Неудивительно, что вас бросил муж!», «Кто хочет переспать со своей матерью?» и т. д. Женская часть группы и терапевт также разделяли их чувства о ее в высшей степени деструктивном поведении как для группы, так и для нее самой. Важнее всего для нее было бы понять, что она начала заниматься в группе людей больных, для которых помощь друг другу вызывала чувство тревожности и которым она внушила чувство расположенности и уважения к себе, а затем, в течение одного года, она причинила столько вреда окружающим, что против своего желания она стала парией, отверженной в группе, члены которой могли бы стать близкими друзьями. Ей пришлось осознать все это и отработать в ходе дальнейшей терапии, которая дала ей возможность измениться и позитивно использовать свой потенциал во взаимоотношениях с людьми.

Робкий гомосексуалист

Мистер Фледж, двадцативосьмилетний клерк, начал лечиться, потому что почувствовал, что его жизнь «стала однообразной и застыла»; раз за разом он оказывался втянутым в «больные», не удовлетворяющие его гомосексуальные отношения; на работе он подвергался эксплуатации, но был слишком робок, чтобы отстаивать собственные интересы, и слишком тревожен и неуверен в себе, чтобы поискать работу где-нибудь еще. Его сексуальная ориентация была исключительно гомосексуальной, и он не выражал желания изменить ее.

Его участие в группе вскоре выявило характерные для него паттерны поведения. Он оживленно участвовал в обсуждении сексуальных тем и достаточно свободно рассказывал о своей сексуальной жизни, однако часто исчезал и подолгу не появлялся на занятиях группы. Мистер Фледж никогда не задавал вопросов другим пациентам и, когда появлялся на занятиях, не разделял их радости и боли; один только разговор о сексе делал его оживленным, зажигал его, заставляя забывать о скуке. Группа, встречаясь с мистером Фледжем в течение многих недель, поняла это, и однажды один из членов группы сказал ему: «Ты, во-первых, — гомосексуалист, а во-вторых, — человек». Другие члены группы согласились и в разных формах стали высказываться против примитивной, ограниченной жизни, которую мистер Фледж создал для себя. В своих отношениях с друзьями, своих беседах, своем чувстве жизни, своей шкале интересов он изолировал себя от всего, оставив только тонкую ленту человеческих переживаний.

Однажды один из членов группы сделал мистеру Фледжу унизительное замечание относительно его приятеля, с которым он видел его прогуливающимся в течение недели; после этого он сделал несколько оскорбительных выпадов о «чудаках» вообще. Мистер Фледж покраснел и ничего не ответил, инцидент был забыт, как только группа переключилась на обсуждение другой темы. Как бы то ни было, мистер Фледж пропустил следующее занятие, а во время очередной встречи сообщил, что впервые за долгие месяцы он почувствовал сильное сексуальное возбуждение и с момента последнего группового занятия был в загуле по мужским барам, паркам, турецким баням и общественным туалетам. Более того, он описал группе во всех деталях тот тип «больного» секса, которым он занимался, включая такие извращения, как копрофагия и эксцентричный садомазохистский опыт. Несмотря на то, что в группе находились взрослые опытные люди, этого они вынести не смогли и ответили ему неприязнью и отторжением. Когда мы начали анализировать происходящее, прояснились некоторые поведенческие паттерны. Мистер Фледж, вместо того, чтобы выразить свой гнев другим членам группы (допустимая цель), среагировал характерным образом. Он пустился в похождения, которые сам определил как деградацию, а затем он наказал себя еще больше, когда повел себя в группе так, что вызвал в свой адрес отторжение и презрение присутствующих. Это прозрение оказалось для мистера Фледжа решающим и было в высшей степени полезным для осознания им своей проблемы: его неспособности постоять за себя, потребовать уважения к своим правам, не дать себя эксплуатировать. Он так боялся выражать свой гнев, что стал искать символической безопасности в самодеградации. Кто будет пугать или причинять вред человеку, находящемуся на дне общества? В конце концов мистер Фледж все-таки выплеснул свой гнев в группе, направив его в нужную сторону, и выжил. Инцидент оказался решающим для него, и он смог наконец открыть новую страницу своей жизни в окружающем мире. Таким образом, основные трудности во взаимоотношениях с людьми проявились у мистера Фледжа в его взаимоотношениях с членами группы. Его отстраненность, переоценивание сексуальной стороны человеческих отношений, его боязнь самоутверждения и его саморазрушающая тенденция обращать гнев на себя самого — все это отскрылось в группе и стало доступно для анализа и лечения.

Мужчины, которые не могли чувствовать

Мистер Стилл пришел лечиться из-за одной, четко обрисованной проблемы: «Я хочу научиться ощутить сексуальные переживания, возбуждаемые женщиной». Заинтригованная этой драмой группа попыталась ему помочь. Они расспросили его о детстве, сексуальных привычках, фанта зиях и, в конце концов, озадаченные, оставили его в покое. Но жизнь в группе продолжалась, а мистер Стилл, регулярно посещающий ее, казался особенно бесстрастным. Разговаривал он монотонно и казался полностью невосприимчивым к чужой боли. Однажды, например, одна паци ентка в глубоком горе сообщила, рыдая, о своей скрываемой беременности и о том, что собирается делать криминальный аборт. Между прочим она сообщила, что попала в наркотическую зависимость. Мистер Стилл, который никак не прореагировал на ее слезы, стал подробно расспрашивать о том, какой эффект вызывает употребление марихуаны, и был озадачен, когда группа остановила его, как человека, неспособного к сочувствию. Подобных случаев было столько, что группа решила, что у него вообще нет чувств. Когда его напрямик спросили о его чувствах, он среагировал так, как если бы к нему обратились на иностранном языке. После нескольких месяцев группа сформулировала новый ответ на его часто повторяемый вопрос: «Почему я не испытываю сексуальных чувств по отношению к женщинам?» Они ответили ему тем же вопросом, но с существенной поправкой, — почему он не может испытывать хоть какие-нибудь чувства по отношению к мужчине или женщине.

Изменения в его поведении происходили очень медленно и посредством исследования его автономных выражений аффекта. Группа удивлялась частому покраснению его лица, — он описал свои желудочные спазмы, наступающие во время эмоционально нагруженных эпизодов в группе. Однажды одна очень ветреная девушка из группы назвала его «чертовым пнем» сказала, что не желает иметь дела с «душевно глухим или черствым» человеком, и пригрозила покинуть группу. Мистер Стилл сохранил бесстрастное выражение лица, сказав, что не собирается «опускаться до ее уровня». Однако на следующей неделе он рассказал группе, что после того занятия он пришел домой и заплакал как ребенок. Когда он оглядывается на пройденный курс терапии, этот момент представляется ему поворотным пунктом, постепенно он приобрел способность чувствовать и выражать сожаление, страх, гнев, как и все остальные. Его групповая роль изменилась от вежливой маски до приятного компаньона.

В другой группе Эд, сорокасемилетний инженер, пришел лечиться от одиночества и своей неспособности подружиться с кем-либо. У него не было друзей среди мужчин, были только короткие сношения с женщинами, которых он не уважал и которые неизменно отвергали его. Эд имел хорошие навыки общения, приятное чувство юмора и вначале был высоко оценен другими членами группы. Но прошло время, группа познакомилась получше, и Эд остался в одиночестве, поскольку вел себя в группе точно так же, как вел себя за ее пределами. Поведение Эда сильнее всего отличал до обидного ограниченный подход к женщинам. Его пристальный взгляд был чаще всего направлен на их груди, его внимание было целиком сосредоточено на сексуальной жизни, его советы были характерно примитивны и касались только секса. Другие мужчины в группе были для него нежеланными соперниками, он игнорировал их, месяцами не вступал с ними в общение.

Он не мог отдать кому-либо предпочтения, для него большинство людей были взаимозаменяемы. Например, одна женщина описала свою навязчивую фантазию, в которой ее приятель не приходит к ней, поскольку погибает в автомобильной катастрофе. Его реакция была следующей: он попытался убедить ее в том, что она молода и привлекательна И без труда сможет найти себе другого мужчину, по крайней мере, того же качества. Его всегда озадачивало, когда члены группы волновались по поводу временного отсутствия одного из терапевтов или, позднее, угрозы ухода терапевта. Ведь, несомненно, даже среди студентов был терапевт того же уровня компетенции. (На самом деле, он заметил перед этим стоявшую в холле женщину-психолога, которую желал бы видеть в качестве терапевта.)

Он изложил это более сжато, когда написал свои МЕТ (минимальные ежедневные требования) для любви; в свое время для группы стало ясно, что личность, к которой были бы применимы его минимальные ежедневные требования, можно считать не более релевантной, чем считать поток упорядоченным.

Таким образом была пройдена первая фаза группового терапевтического поведения: группа выявила характерные для Эда паттерны поведения. Он не относился к окружающим иначе, как к снаряжению, как к объектам для удовлетворения своих потребностей. Вскоре он в полной мере проявил в группе свою обычную одинокую социальную вселенную: оказался совершенно изолированным в группе, мужчины отвечали ему его же общей индифферентностью, женщины не возбуждались от перспективы обслуживания его МЕТ. Тех, в ком Эд нуждался более всего, он оттолкнул своим суженным сексуализированным восприятием.

Личность и ее групповое окружение: динамическое взаимодействие

Между членом группы и его групповым окружением происходит многообразное и скрытое взаимодействие. Он формирует свой социальный микрокосм и одновременно формируется им. Чем более спонтанно взаимодействует каждый член группы, тем более многообразным будет его окружение и тем более вероятным станет проявление его проблем.

Например, Эндрю, молодой пациент, находящийся в пограничном состоянии, поступил в группу вследствие лишающей трудоспособности депрессии и субъективного чувства дезинтеграции. Симптомы его заболевания усиливались угрозой распада маленькой коммуны, в которой он жил. Эндрю регулярно испытывал большую тревожность, когда оставался один. Долгое время он очень чувствительно воспринимал распад ядра своей семьи; годами он чувствовал свою ответственность за сохранение взрывоопасного союза. Он долго лелеял фантазию, что его свадьба повлечет за собой обновление и примирение различных семейных фракций.

В группе Эндрю иногда неделями непрерывно работал, спокойно и с комфортом, над важной, но небольшой конфликтной областью. Периодически определенные события в группе превращали его озабоченность в настоящий пожар тревоги. Эндрю очень расстраивался, когда члены группы отсутствовали. В конце курса терапии, оглядываясь назад, он вспоминал, что испытывал настолько ошеломляющее чувство, когда кто-либо отсутствовал, что нередко не находил для себя возможности присутствовать на всей встрече целиком. Когда член группы задумывался об окончании курса, это тоже задевало Эндрю, можно было предсказать, что он окажет максимальное давление на члена группы, чтобы тот остался в ней: реальные интересы этого человека Эндрю никак не учитывал. Когда некоторые члены группы объединились и установили контакты друг с другом вне занятий группы, Эндрю встревожился за целостность группы. Он страстно желал однообразия и безопасности, но на самом деле случилось так, что именно появление незапланированных превратностей позволило проявить его конфликтную зону и войти в поток терапевтической работы.

Неверно было бы считать, что только сама малая группа составляет тот микрокосм, в котором дезадаптивное поведение членов группы ясно прослеживается, так как, кроме этого, она становится лабораторией, в которой индивид может, часто с большой ясностью, понять динамику своего поведения. Терапевт видит не только поведение, но также события, которые инициируют его, и иногда, что более важно, реакции окружающих.

Леонард вступил в группу с большой проблемой — он откладывал дела со дня на день. Это явление рассматривалось и как проблема, и как ее объяснение. Она «объяснила» его неудачи — профессиональные и социальные, она «объяснила» его обескураженность, депрессию и алкоголизм. А еще она была объяснением, которое затемняло настоящее объяснение. В группе мы хорошо познакомились с пассивностью Леонарда. Она служила ему главным способом сопротивления, когда все другие способы не действовали. Когда члены группы хорошо поработали с Леонардом и когда открылось, что часть его невротического характера созрела для коррекции, Леонард нашел способы задержать работу группы. «Я не хочу, чтобы группа меня сегодня волновала. Эта новая работа для меня — или пан, или пропал. Я распят. Не надо раскачивать лодку. После последнего занятия это моя первая выпивка за месяцы» и т. д. Вариаций было очень много, но тема была одной и той же.

Однажды Леонард объявил о своем решительном шаге, к которому долго готовился, он оставил одну работу и устроился на другую, — учителем. Оставалось сделать всего лишь одно усилие — получить удостоверение учителя, а для этого надо было заполнить форму заявления, что заняло бы часа два. И он не мог сделать это! Он тянул до последнего, пока время для этого практически не истекло; оставался всего один день, когда он сообщил группе о крайнем сроке и начал жаловаться на жестокость своего личного демона — медлительности. Каждый человек в группе, включая терапевтов, почувствовал сильное желание усадить Леонарда на чьи-нибудь колени, вложить ему в пальцы ручку и водить его рукой, заполняя форму заявления. И одна пациентка, наиболее склонная к опеке, сделала в точности следующее: она забрала его домой, покормила и, как в школе, вместе с ним заполнила форму заявления. Когда мы проанализировали случившееся, мы увидели в его медлительности то, что за ней скрывалось: жалобная мольба о потерянной матери. Многое стало на свои места: депрессии Леонарда (другой вид мольбы о любви, даже более отчаянный), его алкоголизм и обжорство.

Главная мысль, я думаю, достаточно ясна: если группа является на столько опекающей, что ее члены бессознательно могут вести себя вполне беспечно, они будут весьма быстро распространять свою патологию на группу. Кроме этого, в проявлении жизненных драм на групповых занятиях подготовленный наблюдатель имеет уникальную возможность понять динамику поведения пациентов.

Узнавание моделей поведения в социальном микрокосме

Заметим, что в случае с Леонардо поворотным моментом стала эмоциональная реакция членов группы и ее руководителей. Эти эмоциональные отклики правильны и необходимы: их нельзя упускать, или недооценивать. Когда терапевт или другие члены группы сердиты на пациента или чувствуют, что их используют, высасывают из них соки, или, что они плывут по течению, или испуганы, или скучают, или готовы заплакать, или испытывают какое-либо другое чувство из бесконечного списка того, что один человек может чувствовать по отношению к другому, это —. факты, это — частички правды о других личностях, и относиться к этому надо самым серьезным образом. Если чувства, вызванные в других, являются сильно несоответствующими тем, которые пациент хотел бы вызвать в окружающих, или если чувства, даже желаемые, как в случае с Леонардо, все больше подавляются, значит, в этой области лежит важная часть проблем пациента и именно на этот феномен терапевт должен обратить свое внимание.

В этом тезисе много внутренних противоречий. Наиболее очевидной является то, что сильный эмоциональный ответ часто связан не с патологией субъекта, но с патологией респондента. Если, например, Джон, самоуверенный, настойчивый мужчина, пробуждает сильные чувства зависти, или горького негодования, или какие-то иные ощущения в Эдварде, едва ли можно сделать заключение, что такой ответ является отражением патологии Джона. Таким образом терапевт ищет подтверждающие свидетельства, смотрит на реакцию других членов группы, отмечает повторяющиеся в течение определенного периода времени модели, и, что существенно, терапевт проверяет свои собственные эмоциональные реакции.

Нельзя не учитывать реакции даже очень больных пациентов. Во-первых, их реакции по-прежнему содержат важную информацию о субъекте: даже в выраженном иррациональном ответе содержится реальное зерно. Далее, больной пациент может быть ценным, точным источником ответных реакций в любое время (ни один индивид не может быть сверхконфликтным во всех сферах). И последнее, идиосинкратическая реакция содержит много информации о респонденте. Этот последний пункт очень важен, поскольку приводит к основному постулату в работе — аксиоме — группового терапевта: в широком смысле каждый в группе поставлен в условия одних и тех же раздражителей, поэтому различие реакций среди членов группы должно объясняться разным значением этих раздражителей для каждой личности. Например, каждый в группе может предстать перед одной и той же личностью, склонной к единоличному нераздельному господству. Члены группы, сообразно своему характеру, будут очень по-разному реагировать на эту личность в диапазоне от раболепной покорности до бессильной ярости и далее — до эффективного сопротивления. Итак, относительно определенных структурных аспектов групповых занятий можно сказать члены группы совершенно по-разному реагируют на разделение группы, на внимание терапевта, на самораскрытие или на помощь остальным. Не правда ли, здесь это более очевидно, чем в явлении переноса, в реакциях на терапевта; один и тот же терапевт будет восприниматься разными членами группы как теплый, холодный, отвергающий или принимающий. Понимание того, на чем основываются эти разнообразные реакции, всегда дает богатый материал для терапевтического процесса.

Нередко концепция социального микрокосма вызывает у пациентов протест. Они могут утверждать, что, хотя они и ведут себя в группе в определенной манере, такое поведение нетипично для них и даже в малой степени не отражает их обычного поведения. Или что данная группа необычайно настойчиво пытается представить его странным субъектом. Или даже, что групповая терапия нереальна, что это искусственный, выдуманный опыт, больше искажающий, чем отражающий их реальное поведение. Для вновь испеченных терапевтов эти аргументы могут показаться неопровержимыми и даже убедительными, но на самом деле они неверны. Только в одном смысле группа является «искусственной»: участники не ищут здесь себе друзей, ни один из них не является более значимым, чем другие; они не живут, не работают, не едят вместе; они встречаются в специализированном служебном помещении на девяносто минут раз или два раза в неделю; конец их взаимоотношений заложен в социальным соглашении, заключаемом в самом начале.

Говоря об этом, я часто вспоминаю Ерла и Маргариту, двух пациентов, когда-то занимавшихся у меня в группе. Ерл уже четыре месяца был членом группы, когда в группе появилась Маргарита. Им было стыдно смотреть друг на друга с тех пор, как они, месяц назад, случайно встретившись в поездке, организованной Клубом Сиерры, вступили в «близкие» отношения друг с другом. Теперь они не хотели быть в одной группе. Для Ерла Маргарита была глупой пустой девчонкой, «бестолковой задницей», как он позднее сказал об этом в группе. Для Маргариты Ерл был тупым ничтожеством, тем, чей пенис она использовала, чтобы досадить своему мужу. Они проработали вместе в группе около года, встречаясь на занятиях раз в неделю. В течение этого времени они узнали друг друга действительно близко, в полном смысле этого слова; они делились своими самыми глубокими чувствами, они выдержали несколько свирепых, ожесточенных сражений, они помогли друг другу избавиться от суицидной депрессии, не раз плакались друг другу. И какой мир был «реальным», а какой искусственным?

Парадоксально, но группа может быть гораздо более «реальной», чем внешний мир. В группе нет социальных, престижных или сексуальных игр; участники вместе проходят через жизненно важный опыт; искажающие реальность маски снимаются, как только члены группы становятся честны друг с другом. Много раз я слышал, как члены группы говорили: «Я никогда никому раньше не рассказывал об этом». Они не остаются чужими друг другу, совсем наоборот, — эти люди, проработав в группе, глубоко и полно понимают друг друга. Психологическая реальность это не то же самое, что физическая реальность. Психологически они провели друг с другом бесконечно больше времени, чем одна-две встречи в неделю, когда их физические тела находились в одной и той же комнате для занятий.

Обзор

Давайте теперь вернемся к первоначальной задаче этой главы: определению и описанию лечебного фактора «интерперсональное влияние». Все необходимые предпосылки были сформулированы и описаны нами в подразделах:

   1. Значимость межличностных отношений.

   2. Коррективный эмоциональный опыт.

   3. Группа как социальный микрокосм.

Если эти принципы организовать в логическую последовательность, механизм интерперсонального влияния, как лечебный фактор, станет более очевиден.

   1. Учение о человеческом поведении есть учение о межличностных отношениях. Психиатрическая симптоматика имеет свое происхождение и свое современное выражение в нарушениях межличностных отношений.

   2. Психотерапевтическая группа, защищенная строгими структурными ограничениями, эволюционирует в социальный микрокосм, уменьшенную модель социальной вселенной каждого пациента, и обеспечивает его развитие.

   3. Члены группы через совместную проверку и самонаблюдение познают важные аспекты своего социального поведения: свои силы, свои пределы, свои паратаксические искажения и свое дезадаптивное поведение, вызывающее отрицательную реакцию окружающих. В прошлом пациент участвовал в сериях ужасных групповых опытов, в которых он подвергался отторжению и, вследствие этого, постепенно формировал в себе заниженную самооценку. Он не мог извлечь урока из этих опытов, потому что другие члены группы, чувствуя его общую незащищенность и действуя в соответствии с правилами этикета, управляющими социальными взаимодействиями, не могли с ним общаться по причине его отторжения. Он не мог научиться находить различие между объективизированными аспектами своего поведения и образом себя самого в объективной целостности. Группа терапии, поддерживая постоянную обратную связь с пациентом, делает такое различение возможным.

   4. Имеет место следующая последовательность развития межличностных отношений:

      a) Член группы актуализирует свои поведенческие паттерны.

      b) Через взаимодействие и самонаблюдение он:

         1. оценивает природу своего поведения;

         2. оценивает воздействие своего поведения на:

            a) чувства окружающих;

            b) мнение других о нем;

            c) свое мнение о себе.

   5. Полностью осознав эти следствия, он начинает понимать, что он ответственен за это, что он — автор своего социального мира.

   6. Когда он полностью и глубоко осознает свою ответственность за свой мир взаимоотношений, он может приступать к достижению того, что венчает это открытие: с тех пор как он создал свой мир, только он один может и должен изменить его.

   7. Глубина и значимость такого осознания прямо пропорциональна совокупности аффектов, ассоциирующихся с этой последовательностью. Чем более реален и эмоционально насыщен опыт, тем более сильным является воздействие; чем более объективизирован и интеллектуализирован опыт, тем менее эффективно его изучение.

   8. В результате этого осознания пациент может постепенно менять или резко принять новые формы поведения и самовыражения. Вероятность, что перемены наступят, зависит от:

      a) мотивации пациента к переменам, величины дискомфорта и неудовлетворенности, связанные с имеющими у него место моделями поведения;

      b) степени вовлеченности пациента в группу, его потребности в одобрении со стороны группы, его уважения к другим членам группы, их приятия;

      c) ригидности структуры характера пациента и его социального стиля.

   9. Изменение поведения может породить новый цикл интерперсонального познания через самонаблюдение и ответную реакцию других членов группы. Кроме этого, пациент начинает осознавать, что страх несчастий, который до сих пор не давал ему вести себя по-новому, был иррационален; его новое поведение не влечет за собой таких несчастий, как смерть, разрушение, потери, высмеивание или подавление.

   10. Концепция социального микрокосма является двунаправленной: поведение пациента вне группы постепенно начинает проявляться в группе, а поведение, к которому он в конце концов приходит в группе, начинает выноситься им в социальное окружение, и изменения начинают проявляться в его межличностном поведении вне группы.

   11. Постепенно в изменениях начинает проявляться адаптивная спираль, сперва внутри группы, а затем и вне нее. По мере того как межличностные нарушения у пациента уменьшаются, его возможности формировать нормальные взаимоотношения растут. Социальная тревожность становится меньше, самооценка поднимается, у пациента более нет нужды заниматься самоугнетением; окружающие отвечают позитивно на такое поведение и все больше показывают пациенту свое одобрение и приятие, которые в свою очередь увеличивают самооценку и стимулируют дальнейшие изменения. В конце концов, адаптивная спираль становится настолько автономной и эффективной, что профессиональная терапия оказывается больше не нужна.

Каждый из этих шагов требует конкретного участия терапевта. От терапевта здесь требуются различные поведенческие установки: предложение специфического общения, поощрение самонаблюдения, прояснение понятия ответственности, поощрение предприимчивости, избавление от фантазий на тему несчастных последствий, подкрепление переноса учебы в социальное окружение вне группы и т. д. Каждая из этих задач и техник будет полностью рассмотрена в пятой главе.

Перед тем как завершить исследование интерперсонального влияния в качестве лечебного фактора, я хочу обратить внимание на два понятия, которые достойны следующего обсуждения. «Перенос» и «инсайт» играют слишком важную роль в большинстве формулировок терапевтического процесса, чтобы не прояснить их специально. Я очень доверяю этим понятиям в моей терапевтической работе и не собираюсь их игнорировать. Все, что я сделал в этой главе, так это ввел их в механизм интерперсонального влияния.

Перенос — это специфическая форма искажения межличностного восприятия. В индивидуальной психотерапии выявление этого искажения и работа над ним имеет сверхважное значение. В групповой терапии работа над межличностными искажениями имеет, как мы видели, не меньшее значение; уровень искажений здесь существенно выше, их разнообразие — больше. Работа над искажениями в восприятии пациента личности терапевта становится всего лишь одной из целой серии искажений, которые должны быть проработаны пациентом.

Для многих пациентов, возможно для большинства, то отношение — самое главное для проработки с той поры, как терапевт становится живой персонификацией всех родительских образов, учителей, властей и установленных традиций. Но для большинства пациентов этим дело не ограничивается. Пациенты могут исследовать свои соревновательные усилия в направлении равных себе, их конфликтов в сферах утверждения, интимности, сексуальности, щедрости, алчности, зависти. В скудных исследованиях по данной теме отмечается, что многие члены группы ставят проработку своих отношений с другими участниками выше, чем проработку отношений с лидерами. Мы опишем это более подробно в шестой главе.

Инсайт отрицает точное описание, это не целостное понятие. Я предпочитаю использовать его в наиболее общем смысле, включающем в себя прояснение, объяснение и освобождение. Инсайт происходит, когда индивид открывает что-то важное о самом себе — о своем поведении, системе мотивации, мире фантазий или о своем бессознательном.

В процессе групповой терапии, у пациентов может произойти инсайт, по крайней мере, на четырех разных уровнях:

   1. Пациенты могут получить более объективную картину своего социального поведения. Они могут для первого раза узнать — как они выглядят в глазах других людей, как проявляют себя в межличностных отношениях. Выглядят ли они напряженными, теплыми, отчужденными, обольстительными, резкими и т. д.?

   2. Перед пациентами может открыться некое понимание того, что они делают с другими людьми. Если на первом уровне они узнают как окружающие видят отдельные моменты их отчаянного поведения, то на втором уровне инсайта они изучают свое воздействие на окружающих в течение длительного периода времени. Может быть, они эксплуатируют других, отвергают других, требуют постоянного восхищения от окружающих, соблазняют, а затем избегают других, всегда соревнуются с окружающими? Так ли им нужно одобрение и любовь, если их отстраненное поведение вызывает противоположную реакцию у окружающих? Что они хотят от терапевта? От других мужчин и женщин в группе?

   3. Третий уровень инсайта может быть назван мотивационным инсайтом. Пациенты могут узнать, почему они делают то, что они делают с другими людьми. Отчужденные, одинокие пациенты могут начать узнавать, чего они так сильно боятся в интимных отношениях. Склонные к соревновательности, мстительные, контролирующие пациенты могут узнать о своей потребности в том, чтобы о них заботились, воспитывали их. Соблазняюще - отвергающие индивиды могут узнать больше о своей враждебности и своих подсознательных страхах. Обычной формой инсайта является открытие: некто ведет себя определенным образом из-за убеждения в том, что если бы он вел себя иначе, то случилась бы какая - нибудь катастрофа: он был бы унижен, осмеян, уничтожен, покинут, подавлен, отвергнут или, возможно, сам бы стал убийцей или сумасшедшим.

   4. Четвертый уровень инсайта, генетический инсайт. Через исследование истории своего развития, пациент понимает генезис своих паттернов поведения в настоящем. Теоретическая формулировка и язык, на котором сделано генетическое объяснение, во многом зависят от школы, к которой относится терапевт. Эти четыре уровня были перечислены в порядке их появления. К несчастью, долго существовавшая концептуальная ошибка явилась результатом тенденции уравнять последовательность «поверхностный - глубокий» с последовательностью «ступеней вывода». Более того, понятие «глубокий» отождествлялось с понятием «полный» или «хороший», а понятие «поверхностный» — с понятиями «плохой», «очевидный» и «не последовательный». Многие поверили в то, что наиболее мудрый терапевт — тот, кто глубже интерпретирует (с точки зрения генетической перспективы) и у кого более совершенное лечение; как бы то ни было, это не свидетельство в пользу данного спора. На самом деле существует серьезный вопрос обоснованности еще более распространенных допущений о том, как детский опыт соотносится со взрослым поведением и структурой характера.

Более полное обсуждение причинности уведет нас слишком далеко от «интерперсонального влияния», но мы вернемся к более глубокому анализу этого предмета в пятой главе. Сейчас достаточно подчеркнуть, что в том, как происходит инсайт, наиболее важным является инсайт в его общем, а не генетическом смысле. На мой взгляд, интеллектуальное понимание — это один из тех смазочных материалов, который облегчает движение машины изменений. В групповой терапии «поверхностный - глубокий» (поведенческий - генетический; низкая ступень вывода — высокая ступень вывода) континуум, вне всякого сомнения, совместим с «менее лечебным — более лечебным» континуумом. В терминах степени значимости и полезности для пациента существует резкий спад между интерпретациями третьего уровня («мотивационными») и интерпретациями четвертого уровня («генетическими»). Более того, все терапевты сталкивались с пациентом, который овладел высокой степенью генетического инсайта, основанного на некоторых теориях детского развития, — фрейдовской, кляйнианской, салливановской и т. д. — и при этом не прогрессировал в терапии.

С другой стороны, очень часто клинические изменения происходят в отсутствии генетического инсайта; нет также проявленной зависимости между владением генетическим инсайтом и устойчивостью изменений. В групповой терапии мы не должны употреблять термин «глубокий» или «полный» во временном контексте: что-то, что глубоко прочувствовано или имеет большое значение или важность для пациента, может не относиться к пониманию генезиса раннего поведения.

Глава 3. Групповая сплоченность

Начиная рассматривать гипотезу, что сплоченность в терапевтической группе является аналогом «отношения» в индивидуальной терапии, мы в этой главе будем иметь дело с убедительными свидетельствами того, что групповая сплоченность представляет собой лечебный фактор и что существует много способов, посредством которых групповая сплоченность оказывает свое терапевтическое влияние.

В течение десятилетий клиницисты были убеждены в том, что успешность индивидуальной терапии зависит от природы отношений между терапевтом и пациентом, пока в ходе недавних исследований не выяснилось, что эта точка зрения не подтверждается. В самом деле, Айзенк и др. уже давно заявили, что сомневаются в эффективности психотерапии вообще, поскольку их данные показывают, что между состоянием пациентов, которых лечили, и состоянием пациентов, которых не лечили, нет существенной разницы. Поэтому они видят мало смысла в определении пределов изменчивости в так называемой успешной терапии.

В течение последних нескольких лет Берджин и Труакс с Каркхаффом привели данные о том, что «пациенты, проходящие психотерапию, показывают существенно большее разнообразие в индексе личностных изменений в конце терапии, чем это допускается контролем отрицательных результатов... Другими словами, терапия может приводить к улучшению или к ухудшению». Некоторые психотерапевты помогают своим пациентам, в то время как остальные фактически вредят. Если усреднить случаи выздоровления у эффективно и неэффективно действующих терапевтов, получится, что только две трети пациентов получают помощь, — те же данные приводит Айзенк в отношении невротиков.

Труакс и Каркхафф продолжили эти разработки в поисках критических различий между успешными и неуспешными терапевтами. Проведя серии строго контролируемых занятий, они нашли, что успешные терапевты устанавливают такие отношения со своими пациентами, которые дают им «высокие уровни эмпатии, ненавязчивой теплоты и искренности». Другие исследования показали: пациенты, которые нравились или думали, что нравятся терапевту, имели больше шансов добиться улучшений в терапии.

Далее, было установлено, что качество отношений не зависит от того, к какому направлению относится убеждения индивидуального терапевта. Фидлер, проведя серию исследований, утверждает, что эксперты - клиницисты, относящиеся к разным школам (адлерианской, фрейдистской или какой - либо другой), сходны друг с другом (и отличаются от неэкспертов в своих собственных школах) в своем понимании идеальных терапевтических отношений и в понимании природы взаимоотношений, устанавливаемых между ними и пациентами.

Таким образом, успешные терапевты вырабатывают специфический тип терапевтических взаимоотношений со своими пациентами. Более того, пациенты относят улучшение своего состояния на счет характера этих взаимоотношений. Свидетельства решающей роли взаимоотношений в индивидуальной терапии настолько очевидны, что это заставляет нас задаться вопросом — играют ли «отношения» столь же решающую роль в групповой терапии. Очевидно, что аналог взаимоотношений пациент - терапевт в групповой терапии представляет собой более широкое понятие, включающее в себя отношение пациента к своему групповому терапевту, к другим членам группы и к группе в целом. Рискуя потерпеть семантическую неудачу, я буду рассматривать все эти факторы в рамках термина «групповая сплоченность».

Определение сплоченности

Сплоченность — это много раз исследованная, но недопонятая основополагающая характеристика группы. На тему сплоченности были написаны сотни статей, во многих из них давались весьма разные определения. Как бы то ни было, существует соглашение — различать группы по совокупности имеющей место «сплоченности». Те, кто пришел к ней, с большим чувством солидарности или «чувством «мы» ценят группу более высоко и будут защищать ее от внутренних и внешних угроз; сознательное достижение, участие, взаимная помощь, защита групповых стандартов — в таких группах просматривается лучше, чем в тех, где менее развит боевой дух. Существует много методов определения сплоченности группы, где точность определения зависит от используемого метода. В данной книге сплоченность в широком смысле определяется как «результирующая всех сил, воздействующих на всех членов группы, направленная на сохранение их в группе», или проще, как «привлекательность группы для ее членов». Существует различие между общей групповой сплоченностью и сплоченностью отдельных ее участников (или, более точно, привлекательностью индивидов для группы). Эти виды сплоченности, конечно же, взаимозависимы, и групповая сплоченность часто вычисляется сложением уровней индивидуальной привлекательности участников для всей группы ее членов; тем не менее мы должны иметь в виду, что члены группы по-разному привлекательны для нее. В свое время мы будем ссылаться на облегчающие терапию эффекты сплоченности на уровне всей группы, в других случаях мы будем ссылаться на эффекты привлекательности отдельного участника для группы в процессе его личной терапии.

Перед тем как закончить с определениями, полезно вспомнить, что «групповая сплоченность» сама по себе не является лечебным фактором, но представляет собой предпосылку, необходимую для осуществления эффективной терапии. Когда в индивидуальной терапии мы говорим, что «отношение лечит», мы не имеем в виду того, что любви или любовного принятия достаточно, мы имеем в виду, что идеальные взаимоотношения терапевта и пациента создают условия, в которых может произойти необходимое самораскрытие пациента, его интра- и интерперсональной проверки и изучения. Подобным образом групповая сплоченность в групповой терапии усиливает развитие других важных явлений. Связь, к примеру, это не синоним взаимной привязанности и взаимопонимания, но она взаимосвязана с этими факторами. Сплоченность является тем, что определяется взаимной привязанностью участников, и тем, что в свою очередь определяет ее; члены терапевтической группы с высокой сплоченностью станут взаимодействовать друг с другом чаще, чем члены группы с низкой сплоченностью; группы, члены которых показывают высокий уровень взаимопонимания и привязанности, являются, по определению, сплоченными.

Сплоченность как лечебный фактор в групповой психотерапии

Хотя мы и обсуждали лечебные факторы по отдельности, они в большой степени взаимозависимы. Катарсис и универсальность, например, являются частями единого процесса. Выводы, сделанные в процессе обсуждения того, что считать важным, не могут быть абсолютными — это только открытие того, что проблемы других сходны с нашими собственными, важно, что в своих проблемах мы не одиноки; проявление аффективной части чьего - то внутреннего мира и только затем принятие его окружающими, по-видимому, имеет огромное значение. На суд окружающих выносится вопрос веры пациента в то, что он отвратителен, неприемлем или нелюбим. Его защищают правовые нормы группы, группа примет индивида безотносительно к его прошлой жизни, преступлениям, или неудачам в его социальной вселенной. Девиантные (отклоняющийся от нормы. — Прим. ред.) стили жизни, история проституции, сексуальных извращений, отвратительные преступные оскорбления — все может быть принято терапевтической группой, — это подкрепляется нормами, прежде установленными в группе.

Очень часто психиатрические пациенты должны иметь несколько возможностей, чтобы разделить с кем - то свои аффекты и рассчитывать на принятие себя другими людьми. Сокращение этих возможностей может проистекать из того, что вследствие нарушений межличностного общения они мало с кем имеют близкие отношения. Далее, убежденность в отвратительности своих импульсов и фантазий делает признание еще более затруднительным. Я знал многих одиноких пациентов, которые только в группе могли установить глубокий личный контакт. Проходило всего несколько встреч, и они начинали чувствовать себя в группе «как дома» больше, чем где бы то ни было. Они могли помнить чувство принадлежности и приятия годы спустя, когда большая часть других воспоминаний стиралась из памяти. Как сказал один успешный пациент, оглядываясь на прошедшие два с половиной года терапевтической работы: Наиболее важно было иметь группу людей, с которыми всегда можно было поговорить и которые никогда не отказали бы мне в этом. Я был частью группы, в которой было так много заботы, ненависти и любви. Мне сейчас лучше, и у меня своя жизнь, но грустно думать, что моей группы больше нет».

Некоторые пациенты описывают группу как гавань, защищающую от жизненных стрессов, как источник силы для них. Одной из причин, по которой американским военнопленным было очень плохо во время корейского конфликта, была та, что у них отняли этот источник стабильности. Китайские захватчики разрушали групповую сплоченность, методично устраняя возникающих групповых лидеров. Турки, с другой стороны, поддерживали свой дух и групповую структуру. Лидерство среди них определялось исключительно на основании военного звания и старшинства: как только устранялся один лидер, его роль тут же автоматически переходила к старшему по званию среди оставшихся.

Пациенты могут интериоризировать группу. «Как будто группа сидит за моими плечами и наблюдает за мной. Я всегда спрашиваю: «Что бы сказала группа об этом или о том?» — часто терапевтические изменения сохраняются и упрочняются из-за того, что члены группы не хотят ей навредить.

Членство в группе, приятие и одобрение являются наиболее важными в развитии индивида. Важность принадлежности к детским компаниям сверстников, компаниям взрослых, общинам, социальной группе едва ли возможно переоценить. Нет ничего более важного для юноши, чем быть включенным в определенную социальную группу, быть принятым в ней, и нет ничего более угнетающего, чем исключение из нее. Вспоминаются происходившие в Соединенных Штатах самоубийства «забаллотированных» членов, исключенных из некоторых сообществ, или имевшие место в Вест - Индии смерти изгнанников, отмеченных знаками вуду, которые незадолго до смерти были полностью исключены из сообщества и объявлены «умершими» вследствие наложения на них чар. Большинство психиатрических пациентов имеют обедненную групповую историю; никогда прежде они не были полноценными, неотъемлемыми, активными членами группы. Для этих пациентов само успешное общение в группе может быть лечебным.

Мы опираемся на других не только для одобрения и приятия, но также для постоянного утверждения важности нашей системы ценностей. «Когда предсказания не сбываются» — это учение о религиозном культе, который предсказывал конец света. Когда судный день прошел без инцидентов, представители культа не только не испытали кризиса сомнений, но наоборот, расширили привлечение новых членов; система групповой веры для борьбы с сомнениями, по-видимому, потребовала увеличения степени интерперсонального утверждения.

Таким образом, разными путями члены терапевтической группы приходят к пониманию того огромного значения, которое они имеют друг для друга. Терапевтическая группа, воспринимавшаяся сперва как искусственная группа, которую не принимали в расчет, фактически, стала очень быстро играть важную роль. Я знаю группы, которые собирались, чтобы пережить вместе тяжелые депрессии, психозы, женитьбу, развод, аборты, самоубийство, повороты карьеры, разделить наиболее сокровенные мысли и инцест (сексуальную активность среди членов группы). Я видел, как группа оплакивала смерть одного из участников и как другая группа донесла на руках одного из членов собственной группы до больницы. Взаимоотношения часто закрепляются совместным участием в рискованных предприятиях. Как много взаимоотношений в жизни было заключено в доспехи жизненных переживаний?

Факты

Поиск свидетельств важности групповой сплоченности в терапевтическом процессе обычно сводится к поиску документов, подтверждающих важность «отношений» в индивидуальной психотерапии. Тем не менее, существует несколько серьезных исследований, зафиксированных в литературе по групповой терапии и по испытуемым группам (см. главу 14, в которой обсуждаются группы встреч и утверждается прикладное использование их опыта для терапевтических групп).

Дикофф и Лакин, изучая пациентов бывшей психотерапевтической группы, обнаружили, что с точки зрения пациентов, групповая сплоченность является главной терапевтической ценностью. Они обработали и категоризировали понимание пациентами лечебных факторов в их групповом опыте. Исследователи нашли, что «более половины бывших пациентов показали, что самым главным способом помощи в групповой терапии, является взаимная поддержка». Пациенты, отвергнувшие группу, чаще жаловались на отсутствие значимого социального контакта с другими членами. Те пациенты, которые сообщили об улучшениях, происшедших с ними, или выразили сожаление о необходимости расставания с группой, прежде всего склонны были:

   1. Почувствовать себя принятыми другими членами группы;

   2. Осознать сходство определенного рода между пациентами в группе;

   3. В процессе опроса о пережитом групповом опыте сделать специфические ссылки на конкретных людей.

Авторы заключают, что групповая сплоченность сама по себе является терапевтической ценностью и существенна для увековечивания группы. '' Капп и др. приходят к сходному выводу после исследования сорока семи пациентов, которые занимались в двенадцати разных психотерапевтических группах в течение, по крайней, мере тринадцати месяцев. Они раздали анкеты, чтобы измерить самовосприятие личностных изменений и индивидуальных оценок степени сплоченности среди членов группы. Результаты показывают, что самовосприятие личностных изменений существенно коррелирует как с чувством вовлеченности в группу ее участников, так и с их оценками общей групповой сплоченности. Авторы заключают, что осознанное групповое единство (сплоченность) может быть важным фактором в стимулировании личностных изменений.

Мои коллеги и я провели две серии исследований, которые свидетельствовали о важности сплоченности в групповом терапевтическом процессе. В одном проекте (Ялом, Тинкленберг, Гилула), были исследованы двадцать успешных пациентов групповой терапии, и все лечебные факторы, описанные в этой книге, получили достаточно высокую оценку. Этот проект будет рассмотрен в деталях в следующей главе. Сейчас необходимо подчеркнуть, что пациенты ретроспективно оценивают сплоченность, как имевшую серьезное значение.

Ялом, Хоутс, Зимерберг и Ренд протестировали в конце года всех пациентов (сорок человек), которые начали терапию в пяти амбулаторных группах. Степень улучшений — симптоматичских, функциональных и межличностных — получила оценку, как в ходе интервьюирования терапевтов командой оценщиков, так и по самооценочной шкале. Затем выводы были сопоставлены с множеством переменных, которые были выведены в первые три месяца терапии. Позитивные результаты в терапии коррелировали только с двумя переменными — «групповой сплоченностью» и «общей популярностью».

Сплоченность была измерена на послегрупповом анкетировании каждым пациентом на седьмой и двенадцатой встречах; анкета состояла из одиннадцати вопросов (каждый отвечал по пятибальной шкале.

   1. Как часто, на ваш взгляд, должна встречаться группа?

   2. Насколько вам нравится ваша группа?

   3. Если большинство членов вашей группы решит прекратить существование группы, покинув ее, воспользуетесь ли вы возможностью разубедить их?

   4. Чувствуете ли вы, что работая с группой, вы в будущем достигнете поставленных в терапии целей?

   5. Если бы вы могли заменить членов вашей группы на других, «идеальных», скольких бы вы заменили (кроме группового терапевта)?

   6. Как вы чувствуете, до какой степени вы включены группой в групповую активность?

   7. Как вы воспринимаете ваше участие и ваш вклад в групповую работу?

   8. Как вы воспринимаете продолжительность групповых встреч?

   9. Какие чувства вызывают у вас групповой терапевт (ты)?

   10. Испытываете ли вы стыд, принимая участие в групповой терапии?

   11. Насколько хорошо, по сравнению с другими терапевтическими группами, ваша группа работает вместе?

Те пациенты, которые были наиболее привлекательны для группы (сильная сплоченность), и которые были отмечены, как наиболее популярные, другими членами группы на шестой и двенадцатой неделях, подучили лучший терапевтический результат на пятнадцатой неделе. В этом исследовании результаты об обретении популярности были соотнесены с результатами, которые давала сплоченность, что является, как мы вкратце покажем, вполне соответствующим групповой сплоченности и проливает свет на механизм, посредством которого групповая сплоченность производит изменения.

Заслуживают обсуждения и два примечательных исследования испытуемых групп. Исследование, строго проведенное Кларком и Калбертом, демонстрирует, что качество взаимоотношений между членами группы взаимосвязано с результатами в Т-группе, состоявшей из одиннадцати субъектов, которые встречались дважды в неделю для проведения шестидесятичетырехчасового курса. Они соотнесли результаты членов группы с отношениями между ними. Их результаты продемонстрировали, что участники, чаще всех вступавшие в двусторонние взаимно излечивающие отношения, показали наибольшие улучшения, происшедшие за время группового курса. При этом, уровень отношений, достигнутых с руководителем группы, оказался не связан со степенью улучшений. Авторы делают вывод, что качество отношений между членами группы является детерминантой индивидуальных изменений в групповом опыте.

Большое исследование 210 субъектов в восемнадцати взаимодействующих группах с участием десяти школ (гештальта, трансакционного анализа, НЛТ (национальная лаборатория тренинга) Т- групп, Синанон, личностного роста, Эсалена, психоанализа, марафона, психодрамы, — список неполный) было проведено Либерманом, Яломом и Майлзом (см. главу 14 для детального ознакомления с этим проектом). Сплоченность оценивалась при помощи опросников тремя способами:

   1. Определением критического события. Каждого участника группы просили после каждого занятия описать наиболее важное событие встречи. Все события, относящиеся к групповой аттракции, сообществу, принадлежности и т. д., просили не называть.

   2. Определением сплоченности, — похожий способ описан Яломом, Хоутсом и др., — опрос был организован в начале и в конце группового курса.

   3. Определением «лечебного фактора», включающего измерение сплоченности, организованного в конце групповых занятий.

Результаты показали, что привлекательность для группы действительно является сильной лечебной детерминантой. Все методы продемонстрировали позитивную корреляцию между сплоченностью и результатом. Если индивид видел мало смысла в принадлежности к группе, своей привлекательности для нее, — даже если это проявлялось вначале группового курса, — было мало надежды на то, что он получит пользу от групповых занятий, и высока вероятность того, что конечный результат будет отрицательным. Более того, группы с высоким уровнем сплоченности имеют существенно более высокие результаты, чем группы со слабой сплоченностью.

Резюме

Мы ссылались на свидетельства пациентов групповой терапии, считающих групповую сплоченность главным фактором, определяющим приобретение позитивного опыта в группе. Существуют попытки доказать, что самосознаваемый позитивный терапевтический результат связан с привлекательностью индивида для группы. Индивиды с позитивным результатом имели больше взаимно удовлетворяющих межличностных отношений в группе. Позитивный результат у пациента связан с привлекательностью индивида для группы, а также с его популярностью в группе, т. е. факторами, относящимися к групповой поддержке и принятию. Сплоченные группы в любом случае показывают лучшие результаты. И хотя еще нужны контрольные исследования, все эти открытия, собранные вместе, подтверждают идею, что групповая сплоченность является важной детерминантой позитивного терапевтического результата.

И наконец, кроме этих прямых доказательств, имеются весомые косвенные свидетельства, полученные в результате исследований других типов групп. Эти исследования показывают, что при решении лабораторных задач, группы, повысившие свою сплоченность, получают результаты, которые можно рассматривать как факторы, существенно влияющие на итог лечения. Например, групповая сплоченность проявляется в лучших групповых достижениях, активном участии членов группы, развитой сензитивности участников и многом другом. Мы рассмотрим эти факты в деталях, чтобы определить механизм, через который повышение сплоченности способствует терапевтическим изменениям.

Механизм действия

Вступление

В оставшейся части этой главы мы обсудим различные пути воздействия сплоченности на перемены в группе. Как принятие в группу, групповая поддержка, интерперсоанльное групповое доверие и приятие помогают больному? Безусловно, для этого нужно больше, чем простая поддержка или приятие; терапевты уже в начале своей карьеры узнают, что любви недостаточно, что терапия не заключается просто в формировании условий для проявления аффектов у пациента. И хотя, отношение играет решающую роль, терапия состоит не только в том, чтобы честно и дружелюбно относиться к пациенту. Отношение создает благоприятные условия для других процессов, которые должны быть приведены в движение. Что это за процессы? И насколько они важны? Мы исследуем эти вопросы с разных точек зрения, все или некоторые из которых могут быть актуальны для данного пациента.

Возможно, никто так глубоко не исследовал терапевтические отношения, как Карл Роджерс. Давайте начнем наше исследование с рассмотрения его взглядов о способе действия терапевтических отношений в индивидуальной терапии. В своем наиболее систематическом описании процесса терапии Роджерс утверждает, что когда созданы условия для построения идеальных отношений между терапевтом и пациентом, приводится в действие следующий процесс: — Пациент все больше раскрепощается в выражении своих чувств. — Он начинает оценивать реальность и становится более разборчивым в своих чувствах и восприятии своего окружения, себя самого, других людей и своих переживаний. — Он все больше осознает несоответствие между своим опытом и пониманием своего «я». — Он начинает воспринимать то, что прежде отрицалось или искажалось его сознанием. — Его понимание себя, которое теперь включает ранее искажаемые или отрицаемые аспекты, становится более соответствующим его опыту. — Он без всяких опасений становится более способным к восприятию безусловно позитивной оценки терапевта и к восприятию безусловно позитивной самооценки. — Он все больше ощущает себя в центре настоящей оценки, достойным внимания или переживаний. — Он начинает воспринимать свой опыт не с точки зрения оценки его окружающими, а прежде всего с точки зрения того, насколько эффективно этот опыт ускоряет его собственное развитие.

Центральной в воззрениях Роджерса является формулировка «актуализирующей тенденции», — внутреннего стремления организма к расширению и саморазвитию. Терапевт в индивидуальной и групповой терапии действует как персона, которая облегчает саморасширение, помогает создавать благоприятные для нее условия. Первой задачей индивида является самопознание; он должен осознать те чувства и опыт, которые раньше не были осознаны. Эта задача является всеобщей в динамической психотерапии. Хорни, например, подчеркивает потребность индивида в самопознании и самореализации, утверждая, что задачей терапевта является устранение препятствий, лежащих на пути этих автономных процессов. Существуют некоторые экспериментальные доказательства того, что хороший контакт в индивидуальной терапии и сплоченность в групповой терапии побуждают индивида к дальнейшему самопознанию. Например, Труакс, изучая сорок пять госпитализированных пациентов в трех гетерогенных группах, показал, что пациенты в сплоченных группах наиболее склонны участвовать в глубоком и расширяющемся самопознании (измерено по шкале Роджерса-Раблена).

Последние несколько лет Роджерс все больше интересовался групповым опытом как терапевтическим фактором и, хотя, его видение факторов, стимулирующих развитие в группах, сходно с его пониманием факторов в индивидуальной терапии, он отмечал, что существуют дополнительные сильнодействующие факторы, связанные с образованием групп. Он подчеркивает, например, что приятие друг друга членами группы, их взаимопонимание может иметь более сильное лечебное воздействие, чем приятие и понимание со стороны терапевта. Ведь другие участники группы не должны заботиться, не должны понимать, им не платят за это, это не является их работой. Приятие «на равных» регулярно происходит в детстве, но многие пациенты воспринимают оценку себя другими членами группы как жизненно важную. В современном американском обществе мы протянули иерархию потребностей от потребностей, связанных с выживанием, к эмоциональным потребностям. Современный человек, утонувший в роскоши, задает вопрос: «С кем лично я могу быть?» С крушением развитой семейной ячейки, личной изоляцией в современной жизни, эта проблема становится очень серьезной. Близкие отношения, развиваемые в группе, могут рассматриваться как форпост противодействия культуре, «которая склонна с дегуманизации индивида и дегуманизации наших человеческих отношений». Роджерс считает, что глубоко прочувствованные человеческие переживания в группе могут иметь огромное значение для пациента; даже если нет видимого улучшения, и отсутствуют заметные изменения в поведении, пациент может ощущать, что становится человечнее, богаче на личностном уровне и что в нем развивается внутренняя диалогичность.

Взаимное приятие друг друга членами группы является решающим в групповом терапевтическом процессе, но может развиваться достаточно медленно. Приятие другими и самоприятие взаимозависимы: если самоприятие существенно зависит от приятия окружающими, то и приятие окружающих возможно только после того, как индивид сможет принять самого себя. Члены терапевтической группы могут испытывать презрение к самому себе и глубокое презрение к другим. Проявление этого можно увидеть в изначальном отказе пациента присоединиться к «сборищу придурков», или в его нежелании быть вовлеченным в группу из-за страха оказаться в водовороте несчастий. Важность самоприятия для приятия остальных была продемонстрирована в работах Рубина, который изучил пятьдесят пациентов до и после интенсивной двухнедельной жизни в лаборатории Т-группы и обнаружил, что увеличение степени самоприятия существенно коррелировало с увеличением степени приятия других. Эти результаты созвучны с утверждением Фромма, сделанном много лет назад, что только после того, как человек оказывается в состоянии любить себя самого, он получает возможность любить других. Я только добавлю, что только после того, как он испытает, что значит быть любимым, он сможет любить себя самого.

Хотя, мы еще не ввели сам термин, тем не менее уже начали обсуждение «самооценки» — центрального понятия в любом подходе к личностным изменениям. Гамбург утверждает, что все индивиды, стремящиеся к психическому здоровью, сталкиваются с двумя очень важными проблемами: 1) трудностями в установлении и поддерживании значимых межличностных отношений; 2) трудностями поддержания чувства личностной ценности (самооценки). Трудно обсуждать эти две взаимозависимые сферы, как отдельные, но поскольку мы в предыдущей главе останавливались достаточно подробно на установлении межличностных отношений, то сейчас мы сконцентрируемся на самооценке.

В научном обозрении и анализе идентичности и оценки, которое мы взяли за основу, Миллер подчеркивает взаимную зависимость между самооценкой (оценкой индивидом своего идентичности) и публичной оценкой (групповой оценкой достоинства того аспекта его самоопределения, который имеет отношение к данной конкретной группе). Самооценка соотносится с пониманием индивида того, что он на самом деле любит, что он по-настоящему ценит, и неразрывно связана переживанием социальных отношений. Вспомним утверждение Салливана: «Я», можно сказать, сделано из отраженных оценок». Индивид рассматривает и оценивает себя так, как его рассматривают и оценивают другие. Вследствие соотнесенности жизненных переживаний индивида, он интериоризирует определенные отношения и учится оценивать себя в какой-то степени независимо. Но он всегда более или менее озабочен тем, как общество оценивает его, и подвержен влиянию общественной оценки — оценки, даваемой ему группами, к которым он принадлежит. Насколько человек подвержен влиянию общественной оценки в группе и насколько он склонен пользоваться предложенными групповыми рамками и оценками, зависит от нескольких факторов: значимости группы для него, частоты и специфичности воздействия на него группы в аспекте его общественной оценки, и от того, насколько его задевают неудобные вопросы. (Вероятно, в терапевтических группах намеки являются очень действенным средством, поскольку могут задевать ядро идентичности пациента). Другими словами, чем больше группа взаимодействует с ним, тем более он подписывается под групповыми ценностями, тем более он будет склонен соглашаться с суждениями группы.

Система: самооценка — общественная оценка, таким образом, близко соотносится с понятием групповой сплоченности. Мы говорили, что степень группового влияния на самооценку является производной от их взаимозависимости. Чем привлекательнее индивид для группы, тем более он уважает суждения группы и стремится к ней, тем ближе к сердцу он будет принимать любые противоречия между полученной общественной оценкой и своей самооценкой. Эти противоречия будут вызывать у индивида состояние диссонанса, и он будет предпринимать шаги, чтобы устранить его.

Если это противоречие влияет негативно, если группа оценивает его менее высоко, чем он сам оценивает себя, то как он может разрешить это противоречие? Индивид может попытаться невоспринимать, отрицать или искажать групповую оценку. В терапевтических группах такое развитие событий ведет к замкнутому кругу. Низкая общественная оценка индивида человека, связанная с его отказом от участия в выполнении групповой задачи, его готовность обороняться и любое усугубление проблем общения приведут к еще большему снижению общественной оценки. В конце концов, групповое воздействие окажет свое влияние, если только он не будет использовать психотические механизмы, искажающие реальность.

Другой, более распространенный метод разрешения противоречия — обесценивание группы. Например, индивид может вообразить, что это искусственная группа, или, что она состоит из очень больных людей, и попытается сравнить ее с другой группой (например, социальной, или профессиональной группой), которая может оценивать его иначе. Эта последовательность, характеризующая историю «групповых девиантов», описываемую в главе 7, обычно приводит к выходу из группы. Последний и терапевтический метод разрешения противоречия для индивида заключается в том, чтобы попытаться поднять полученную общественную оценку, изменив то, что подвергалось критике со стороны группы. Этот метод разрешения противоречия более вероятен, если человек очень привлекателен для группы и если противоречие между низкой общественной оценкой и более высокой самооценкой не так велико. Является ли этот последний подход — использование группового давления для изменения поведения индивида или его позиций — формой обусловливания? Не является ли он механическим, отрицающим более глубокие уровни интеграции и, поэтому, преходящим подходом? В самом деле, групповая терапия использует обусловливающие принципы; фактически, психотерапия представляет собой во всех своих вариантах, в основном, форму обучения. Даже самые недерективные подходы используют обусловливающие техники, которые не всегда сознательно применяют терапевты. Пациенты узнают через открытые утверждения или через более тонкие намеки то, чего хотят от них терапевты. Как бы то ни было эти замечания ни в коей мере не подразумевают более поверхностного подхода к поведенческим изменениям, или достижения менее стойких результатов, и они не означают дегуманизации терапевтического процесса. Нежелательное обусловливание поведения и позиций не является, на мой взгляд, ни возможным, ни эффективным, когда применяется само по себе. Как я постоянно подчеркивал, все лечебные факторы, на самом деле, внутренне взаимосвязаны и должны рассматриваться как части сложного спиралевидного процесса. Поведенческие изменения и изменения позиций, независимо от их причины, вызывают другие изменения. Группа изменяет свою оценку пациента, он чувствует большее удовлетворение собой в группе и удовлетворение группой как таковой, и адаптивная спираль, описанная в предыдущей главе, начинает действовать.

Гораздо более распространенным в терапевтических группах случаем является обратное противоречие: группа оценивает индивида более высоко, чем он оценивает себя. И снова пациент, оказавшись перед лицом противоречия, будет пытаться его разрешить. В некоторых группах он может стремиться к снижению общественной оценки, проявляя неадекватное поведение. Как бы то ни было, в терапевтических группах это поведение приводит к противоположному результату — подъема общественной оценки еще выше, если проявление неадекватного поведения является искомой групповой нормой, и в дальнейшем вызывает приятие пациента группой. В ответ на это индивид может начать пересматривать и переоценивать свой заниженный уровень самооценки. Клиническая история болезни в качестве иллюстрации поможет высветить структуру этого процесса.

Миссис Энд, тридцатичетырехлетняя домохозяйка с низким эмоциональным фоном, пришла лечиться из-за чувства тревожности и вины, преследовавших ее из-за осложнившихся супружеских отношений. С клинической точки зрения ее самооценка была чрезвычайно низкой; она занимала позицию самоуничижения в отношении своего внешнего вида и в отношении своей деятельности как матери и жены. Она получила некоторое утешение от своего вступления в религиозную организацию, хотя никогда не полагала себя достаточно хорошей, чтобы общаться с «церковнослужителями» в своей общине. Она вышла замуж за мужчину, которого она считала невыносимым, но тем не менее, хорошим человеком, и определенно хорошим для нее. Только в своих сексуальных делах и, особенно, в организации, в которой она имела сексуальные контакты с несколькими мужчинами сразу, она, кажется, ожила. Только здесь она чувствовала себя привлекательной, желанной и способной дать что-то, что другим казалось ценным. Но это поведение вошло в конфликт с ее религиозными убеждениями и привело к чувству тревожности и самоуничижения.

Рассматривая группу как социальный микрокосм, терапевт вскоре заметил характерные тенденции, отразившиеся в ее поведении в группе. От нее исходили сильные сексуальные импульсы и в течение многих часов группа боролась со всеми возбуждающими поворотами, поднявшейся перед ней сексуальной дилеммы. В остальное время в группе она ни в чем не участвовала и ничего не предлагала. Она относилась к группе как к своему социальному окружению. Поскольку она не могла ассоциировать членов группы с хорошими братьями по церкви, то чувствовала, что ей нечего предложить, окружающим, кроме своих гениталий.

Ее курс терапии состоял, по большей части, в постепенном пересмотре и конечного развенчании ее веры в то, что у нее нет ничего ценного, чтобы она могла предложить окружающим. Как только она начала отвечать остальным, предлагать им свое тепло и поддержку, в обмен на их проблемы и чувства, она почувствовала себя нужной другим участникам. Противоречие между общественной оценкой и самооценкой в конце концов разрешилось повышением уровня ее самооценки. Ее поведение изменилось так, что стали возможны значимые несексуальные отношения в группе и вне нее, и они, в дальнейшем, повысили ее самооценку, тем самым, порождая адаптивную спираль.

Самооценка, общественная оценка и групповая сплоченность — факты

В работах по групповой терапии специально не исследовались отношения между общественной оценкой и изменениями в самооценке. Как бы то ни было, существует несколько интересных данных по групповой популярности, синонимически близкой к общественной оценке. В ранее описанном Исследовании сорока пациентов групповой терапии, мы показали, что пациенты, «избранные» остальными членами как наиболее популярные, на шестой и двенадцатой неделе терапии, имели существенно лучшие терапевтические результаты, чем другие члены группы в конце срока. Таким образом, пациенты, которые имеют высокую общественную оценку в начале группового курса, могут иметь лучшие терапевтические результаты.

Чтобы понять этот феномен, исследователи изучили детерминанты популярности. Какие факторы показались им ответственными за достижение популярности в терапевтических группах? Они выделили три фактора, которые сами по себе не коррелировали с результатом, но коррелировали с популярностью, а именно:

   1. Предварительное самораскрытие.

   2. Интерперсональная совместимость. Индивиды, которые имели (возможно, случайно) те межличностные потребности, которые хорошо сочетались с подобными потребностями других членов группы, стали популярными в группе.

   3. Прочие социометрические оценки: члены группы, которых выбрали в приятели или в качестве коллег по работе, стали популярны в группе.

Клиническое изучение наиболее популярных и наименее популярных участников, открыло, что члены группы, выбирая популярных пациентов, отдают предпочтение молодости, образованию, умственным способностям и способности к интроспекции. Все популярные пациенты взяли на себя лидерство в группах, помогая терапевту заполнить вакуум в недавно образовавшихся группах, когда терапевт отказывался взять на себя роль традиционного лидера.

Наименее популярные пациенты, согласно нашей выборке, были негибкими, моралистичными, неспособными к интроспекции, трудно вовлекаемыми в групповую задачу. Четверо были явно девиантными в группе и быстро добились своей изоляции. Они ответили на это агрессивно, атакуя группу, закрепляя, тем самым, свою изоляцию в ней. Другие, проявлявшие шизоидный страх перед групповым процессом, остались на периферии группы, никогда не выходя на волну взаимодействия в группе.

Либерман, Ялом и Майлз, исследуя группы встреч (23), подтвердили эти выводы. Из изучения социометрических данных (когда членов группы просили проранжировать всех участников, учитывая несколько признаков) стало ясно, что наиболее влиятельными членами группы были те, чье поведение соответствовало ценностям соревнующихся групп (предприимчивости, спонтанности, открытости, самораскрытию, экспрессивности, групповой поддержке). В дальнейшем, эти участниками достигли существенно более высокого результата.

Обобщая эти открытия, можно сказать, что члены группы добиваются популярности и влияния посредством своей активной сопричастности, самораскрытия, самоизучения, эмоциональной экспрессивности и лидерского поведения. Короче, мы можем сказать, что они получают одобрение (и в конечном счете, улучшения) в группе, максимально участвуя в групповой задаче.

В чем состоит задача терапевтической группы? Большинство терапевтических групп ценят:

   1. Принятие роли пациента;

   2. Самораскрытие;

   3. Честность в проявлении чувств, испытываемых к себе и к другим пациентам;

   4. Отсутствие оборонительной позиции;

   5. Интерес в приятии других;

   6. Поддержка группы;

   7. Личностное улучшение.

Верность этим принципам поведения поощряется группой. Как показал Хоманс , член группы, который остается верен групповым нормам, — это тот, кого оставшаяся часть группы считает наиболее популярным и наиболее влиятельным.

Важно отметить, что индивид, удовлетворяющий групповым нормам, поощряется не только повышением общественной оценки, но он также пожинает и другие плоды. Например, поведение, соответствующее групповым нормам, сослужит ему добрую службу и в его взаимоотношениях вне группы. Другими словами, навыки общения, используемые индивидом в группе для достижения популярности и удержания ее, вероятно, помогут ему действовать более эффективно, решая проблемы межличностного общения вне группы. Таким образом, растущая популярность в группе имеет двоякий терапевтический эффект: влияет на самооценку и усиливает адаптационные социальные навыки.

Групповая сплоченность и посещение группы

Очевидно, что продолжительное посещение группы необходимо, но оно не является достаточным для успешного лечения. Несколько исследований показывают, что интеракционная групповая терапия, — это долгосрочная терапия, и что пациенты рано прекратившие курс терапии, получают мало пользы. Более пятидесяти пациентов, из покинувших терапевтические группы в течение первых двенадцати занятий, сообщили, что они поступили так из-за стресса, который возник у них в группе. У них не было ни удовлетворения терапевтическим опытом, ни улучшения, а многие пациенты Нэша почувствовали ухудшение. Пациенты, остающиеся в группе, по крайней мере, в течение нескольких месяцев, с очень большой вероятностью (85 процентов в одном из исследований) получат пользу от терапии.

Чем привлекательнее пациент для группы, тем более он будет склонен продлевать участие в терапевтической группе, равно как в лаборатории и в испытательных группах. Например, Саги и др. нашли существенную корреляцию между посещением занятий и групповой сплоченностью в двадцати трех студенческих организациях колледжей. Ялом и Ренд исследовали связь среди сорока участников пяти терапевтических групп и обнаружили, что те, у кого связь с группой была представлена слабее всего, прекратили посещать занятия и ушли из групп в течение первых двенадцати встреч. В другом исследовании Ялом и др. обнаружили, что участники, у которых была наиболее сильная связь с группой (ее определяли на шестом и двенадцатом занятии), посещали намного больше занятий в течение года.

Либерман, Ялом и Майлз предприняли изучение группы и выявили высокую степень корреляции между слабой сплоченностью и конечным уходом из группы. У покинувших группу не было чувства принадлежности к ней и чаще всего они сделали это потому, что почувствовали себя отвергнутыми группой или подвергшимися нападению со стороны группы.

Зависимость между сплоченностью и сохранением членства в группе имеют следствия для всей группы в целом. Имеет значение не только то, что слабо связанные с группой участники вскоре покидают ее и не получают терапевтических результатов, но и то обстоятельство, что слабо сплоченные группы с высоким уровнем «текучки», оказываются терапевтически менее эффективными для оставшихся участников.

Стабильность членства является необходимым условием для эффективной групповой терапии. Большинство терапевтических групп в начале своего существования проходит через фазу нестабильности, когда некоторые уходят, а на их место приходят другие. Пройдя через это, группы часто вступают в длительную, стабильную фазу, во время которой и осуществляется большая часть серьезной работы. Некоторые группы приходят к этой фазе раньше, другие никогда не достигают ее. Уход из группы одних участников влечет за собой уход других, так некоторые пациенты покидают группу вскоре после того, как это сделает человек, ставший групповым лидером. В исследовании достижений групповой терапии, пациенты часто спонтанно начинали понимать важность стабильности состава. Исследование, проведенное в стационаре, с пациентами, чьи проблемы были связаны с сексуальным насилием, и которые проходили курс групповой терапии, показали также, что поворотным, критическим фактором существенного улучшения явились стабильные отношения между терапевтом и группой.

Групповая сплоченность и выражение враждебности было бы ошибкой отождествлять сплоченность с комфортом. И хотя, в группах с высокой сплоченностью может быть сильнее выражены приятие, близкие отношения, понимание, есть свидетельства того, что в них разрешается развивать и выражать враждебность и конфликтность.

Враждебность должна выражаться открыто, иначе, постоянные и ни с кем не разделяемые, переживания враждебности будут мешать пациентам эффективно изучать друг друга. Невыражаемая враждебность просто тлеет внутри и выползает наружу самыми разными путями, ни один из которых не облегчает группового терапевтического процесса. Это трудно — продолжать честно общаться с тем, кто тебе не нравится. Не смотря на то, что соблазн избавиться от нежелательного общения и порвать отношения очень велик, особенно когда каналы общения оказываются закрытыми, всегда есть надежда на разрешение конфликта, на личностный рост и изменение позиции. Франк напоминает нам, что это справедливо и для уровня национальных отношений, и отношений мегагрупп, и для общения отдельных людей. Рассмотрим данные, предложенное Шерифом из своего знаменитого эксперимента.

Лагерь одиннадцатилетних хорошо адаптировавшихся ребят был с самого начала поделен на две группы, которые были поставлены в условия постоянного соперничества друг с другом. Вскоре каждая группа достигла высокой сплоченности, и стала испытывать по отношению к другой группе чувство глубокой враждебности. Серьезное общение между двумя группами стало невозможным. Если, к примеру, они находились рядом в обеденном зале, групповые границы оставались непроницаемыми и члены групп просто обменивались насмешками, оскорбительными выходками и плевками.

В терапевтическом процессе общение не должно прерываться; соперники должны продолжать вместе работать над чем-то значимым, они должны нести ответственность за свои высказывания и это вынудит их быть выше прозвищ. В этом, конечно, состоит большое отличие терапевтических групп от групп социальных, в которых конфликты часто приводят к постоянным разрывам отношений. Описание пациентами критического инцидента в терапии (см. 2 главу) часто связано с эпизодом, в котором они испытали сильный негативный аффект. Как бы то ни было, в каждом случае они оказались способны утихомирить шторм продолжить отношения (часто даже в более удовлетворяющей их манере) с другим членом группы.

Основа этих событий заключена в условиях сплоченности. Группа и ее члены должны значить друг для друга достаточно много, чтобы они могли захотеть вынести дискомфорт совместного прорабатывания конфликта. Сплочение группы подобны семьям, в которых ведутся междоусобные войны, но для которых характерно сильное чувство преданности семье.

Если условия таковы, что конфликт может быть конструктивно разрешен с помощью группы, терапия может идти дальше разными путями. Мы уже упоминали значение катарсиса, предприимчивости, постепенного изучения, избегаемых прежде или неизвестных сторон самого себя, и признания того, что ожидавшаяся ужасная катастрофа, является химерой. Для многих пациентов важно иметь опыт того, на кого нападают. В борьбе, как полагает Франк, каждый может ближе познакомиться с причинами, по которым он занимает определенную позицию, и научиться противостоять давлению окружающих. Конфликт может способствовать самораскрытию, поскольку каждый стремится узнать себя получше, чтобы прояснить свою позицию. Как члены группы могут пойти дальше простого заявления о своей позиции, так они могут начать понимать прошлый и настоящий опыт других людей и видеть позицию других людей так, как ее видят эти люди; они могут начать понимать, что чья-то точка зрения может быть для них столь же приемлема, сколь приемлема для них их собственная точка зрения. Путь к рукопожатию, отработке, и в конечном счете, разрешению проблемы острой неприязни или ненависти к какой-либо личности представляет собой опыт огромной терапевтической силы.

Клиническая иллюстрация раскроет эти утверждения. Сьюзан, сорокашестилетняя руководительница частной школы, и Джин, незакончившая школу девушка, двадцати одного года, объявили друг другу жестокую войну. Сьюзан презирала Джин за ее свободный стиль жизни, за то, что она представлялась ей ленивой и легкомысленной. Джин приходила в бешенство от склонности Сьюзан ее осуждать, от ее ханжества, от ее замашек старой девы и позерства. К счастью, обе они были активными членами группы. (Здесь сыграли роль счастливые обстоятельства. Джин в течение года была одним из основных членов группы, затем вышла замуж и уехала на три месяца за границу. Как раз в это время Сьюзан вступила в группу и за время отсутствия Джин стала по-настояшему вовлечена в дела группы.)

У обоих в прошлом были проблемы с раздражительностью. В течение четырех месяцев они еле терпели друг друга, время от времени вступая в стычки (например, когда Сьюзан по-ханжески возмутилась, услышав что Джин употребляла марихуану, и когда Джин узнав о том, что Сьюзан девственница, высказала мнение, что Сьюзан — это несуразный пережиток прошлого). Была проделана большая групповая работа; они многое узнали друг о друге и, наконец, осознали жестокость взаимного осуждения. В конце концов они обе смогли понять как много они значили друг для друга и на личностном, и на символическом уровне. Джин отчаянно нуждалась в одобрении Сьюзан, Сьюзан испытывала глубокую зависть к свободе Джин, поскольку никогда не могла себе ее позволить. В процессе совместной работы обе полностью изучили природу своей ярости, они познали прежде неизвестные им стороны самих себя и приняли их, им удалось развить в себе способность к эмпатийному пониманию и приятию друг друга. Они не смогли бы вытерпеть крайне дискомфортное состояние, вызванное конфликтом, если бы не сильная сплоченность, которая, несмотря на болезненность ситуации, удержала их в группе.

Сплоченные группы не только более способны создать условия для выражения враждебности своих участников, но есть данные, что они даже больше способны выражать враждебность по отношению к своему лидеру. Безотносительно к личному стилю или мастерству лидера, терапевтическая группа приходит, часто в течение первой дюжины занятий, к чувству определенной степени враждебности и раздражения в его отношении. (См. главу 10, в которой дан полный отчет по этому вопросу.) Он не удовлетворяет их созданные в воображении ожидания, он недостаточно заботлив, недостаточно директивен, он не предлагает немедленного улучшения. Если группа не выражает эти чувства открыто, могут иметь место несколько вредоносных последствий. Члены группы могут выбрать какого-нибудь козла отпущения или другого члена группы, или институт — «психиатрию» или «докторов» как объект для критики; они могут подавлять гнев, переживая в группе только вялое раздражение; короче, они могут начать устанавливать нормы, отрицающие открытое выражение раздражения. С другой стороны, это очень полезно для группы, если ее участники в состоянии выражать свою враждебность и затем видеть, что никакой непоправимой беды не происходит. Гораздо лучше, если терапевт примет эту атаку на себя, вместо какого - то другого участника, которому будет гораздо сложнее выстоять и понять происходящее. Более того, этот процесс является самоусугубляющимся; согласованная, эффективная критика лидера, который не обороняется активно, служит дальнейшему усилению групповой сплоченности. Например, в одной группе во время восьмой встречи ее члены потратили много времени на отвлеченные темы, такие как политика, гипноз, отпуск и т. д. Как только некоторые участники явно выключились из процесса обсуждения, терапевт спросил, что делает группа. Он обратил внимание, что один из пациентов заявил, что скучает, и терапевт выразил удивление, - почему группа обсуждает скучные темы. Последовала атака нa терапевта: это был первый для группы случай его критики. Каждый стал утверждать, что дискуссия ему была очень интересна; члены группы выразили непонимание, — а в чем, собственно, состоят функции терапевта; его обвинили в том, что он задал всем одно и тоже направление до того, как они начали терапию; и под конец ему сообщили, что у группы была хорошая дискуссия перед тем, как он «вмешался и переменил тему».

Группа, в ходе продолжающегося исследования, заполняла анкету после каждого занятия. Большое значение имел тот факт, что члены группы оценили данное занятие по ряду параметров как лучшее, которое они имели.

Групповая сплоченность и терапия

Исследования, проведенные в лабораторных группах и диадах, показали, что групповая сплоченность ведет к многим другим важным последствиям. Многие из них имеют непосредственное отношение к групповому терапевтическому процессу, например, было показано, что члены сплоченных групп, в противоположность не сплоченным, будут:

   1. Пытаться сильнее повлиять на других членов группы;

   2. Более подвержены влиянию других участников;

   3. С большим желанием слушать окружающих и выражать больше приятия окружающим;

   4. Ощущать большую безопасность и меньшую напряженность в группе;

   5. С большей готовностью участвовать во встречах;

   6. Защищать групповые нормы и оказывать большее давление на индивидов, уклоняющихся от этих норм;

   7. Менее восприимчивыми к расколу, когда кто-то выходит из группы.

Резюме

По определению, сплоченность соотносится с привлекательностью участников для группы и для других участников. Члены сплоченных групп выражают большее приятие друг к другу, большую поддержку, более склонны к формированию значимых отношений в группе. Сплоченность представляется важным фактором в достижении успешного результата в групповой терапии. В условиях приятия и понимания, пациенты более склонны выражать и исследовать себя, осознавать и интегрировать прежде неприемлемые аспекты своего «я», и относиться к окружающим глубже. Самооценка в огромной степени зависит от роли пациента в группе со связью. Социальное поведение в огромной степени поддерживается сплоченной группой, и в конце концов, становится социально адаптированным для индивида — и в группе, и вне нее. Добавим, что сплоченные группы более стабильны, в них выше посещаемость и меньше выходящих из нее. Следующие данные показывает, насколько группе жизненно необходима стабильность: ранние уходы членов из группы мешают вовлеченным в нее членам получать пользу от занятий и задерживают прогресс других ее членов и группы как таковой сплоченность благоприятствует конструктивному выражению враждебности в группе, которое может облегчить успешную терапию в нескольких направлениях.

Нам еще осталось рассмотреть причины сплоченности. В чем причины сильных и слабых связей? Что должен делать терапевт, чтобы облегчить развитие группы с сильной сплоченностью? Эти важные вопросы будут обсуждаться в главах, посвященных рассмотрению задач и техник терапевта.

Глава 4. Лечебные факторы. обзор

Исследование лечебных факторов в групповой терапии началось с тезиса, что описание этих факторов приведет к созданию систематического руководства по тактике и стратегии терапевта. Совокупность лечебных факторов, представленная в первой главе, я считаю, имеет познавательное значение, но еще не является формой, которую можно было бы по-настоящему применять в клинической практике. Для ясности заметим, что эти факторы были взяты как отдельные элементы, в то время как на самом деле они внутренне взаимозависимы. Я рассмотрел терапевтический процесс по частям, чтобы исследовать его, и сейчас обязан снова собрать его вместе.

Один из вопросов данной главы будет сформулирован следующим образом: как действуют лечебные факторы, при условии, что они рассматриваются не по отдельности, а как составные части динамичного процесса? Другой вопрос для обсуждения — сравнительный потенциал лечебных факторов. Очевидно, что разные факторы обладают разной ценностью. Как бы то ни было, ни один из факторов не абсолютен. Нужно учитывать множество обстоятельств. Важность тех или иных лечебных факторов зависит от вида практикуемой групповой терапии. Некоторые важны на одной стадии развития группы, в то время как другие становятся доминирующими на следующих стадиях. Даже внутри одной и той же группы разные пациенты получают пользу от разных лечебных факторов. Некоторые факторы не являются причинами изменений, поскольку они представляют собой условия для изменений; например, в первой главе описывается как внушение надежды может предупреждать раннее разочарование пациентов и сохранять их в группе до тех пор, пока не начнут проявлять себя другие, более мощные силы, нацеленные на изменения.

Наши попытки оценить и интегрировать лечебные факторы, до некоторой степени всегда останутся лишь теоретическими предположениями. Существует немного действительно полных, исчерпывающих исследований, которые демонстрируют эффективность тех или иных лечебных факторов и еще меньше исследований, освещающих вопросы, : связанные с их сравнительной ценностью, или с тем, как эти факторы соотносятся друг с другом. Также и мы не можем рассчитывать, что достигнем высокой степени определенности. Я не придерживаюсь позиции исследовательского нигилизма, но считаю, что природа наших данных настолько субъективна, что это во многом делает научную методологию неприменимой. Мы должны научиться действовать эффективно несмотря на существование неопределенности, использовать все то лучшее, что дают нам исследования и клинические наблюдения и развивать обоснованную терапию, которая предлагает большую гибкость, необходимую, чтобы справляться с огромным количеством человеческих проблем.

Сравнительная ценность лечебных факторов: взгляд терапевта

Многие групповые терапевты представили на суд читателей свои мнения и взгляды, касающиеся лечебных факторов групповой терапии. Обширная литература такого рода содержит множество сведений непосредственно о лечебных факторах, но в ней очень мало говорится об их сравнительной ценности. Кроме того, нам представляется, что некоторые терапевтические школы недостаточно представлены в печати; роджерианская школа, например, ввиду ее академических корней и большого числа докторских диссертаций по философии, занимает непропорционально большое место.

Корзини и Розенберг, в широко цитируемом обозрении, выделили ряд лечебных факторов из числа тех, что упоминались в трехстах статьях по терапии, опубликованных до 1955 года; 175 факторов были отнесены к девяти главным категориям, которые частично совпадают с выделенными и описанными мною факторами. Их категории и мои аналоги таковы:

   1. Принятие (аналог «групповой сплоченности»).

   2. Универсализация («универсальность»).

   3. Проверка реальности (включает элементы «корректирующий анализ опыта родительской семьи» и «интерперсонального влияния»).

   4. Альтруизм.

   5. Перенос (включает элементы «интерперсональное влияние», «групповой сплоченности» и «имитационного поведения»)

   6. Наблюдение терапии («имитационное поведение»).

   7. Взаимодействие (включает элементы «интерперсонального влияния» и «сплоченности»).

   8. Интеллектуализация (включает элементы «сообщение информации»);

   9. Обсуждение («катарсис»).

Существенное совпадение между двумя группами лечебных факторов подтверждает, что изложенная в данной книге система факторов носит исчерпывающий характер.

Уместно задать вопрос, — считаются ли лечебные факторы (и релевантное поведение лидера) значимыми среди практикующих групповых терапевтов; возможно, что система убеждений терапевта, очень слабо соотносится с его реальным поведением. Существует несколько интересных исследований, проливающих свет на этот вопрос.

Исследование Фридлера, описанное в третьей главе, показывает, что специалисты, независимо от школы, к которой они принадлежат, очень схожи друг с другом в своих отношениях к пациенту. Гейне, который изучал пациентов, посещавших терапевтов разных направлений (психоаналитического, адлерианского, недирективного), обнаружил, что пациенты, успешно прошедшие лечение, относят свои улучшения на счет схожих факторов, независимо от направления, к которому принадлежит терапевт. В работе Труакса и Каркхаффа, обсуждавшейся в третьей главе, приводятся дополнительные свидетельства в поддержку того мнения, что успешные терапевты ведут себя аналогично, когда устанавливают с пациентами теплые, дружеские, понимающие отношения. Страпп, Фокс и Лесслер, в тщательном исследовании 166 пациентов в процессе индивидуальной терапии, пришли к следующему заключению: успешные пациенты подчеркивают, что их терапевты были внимательны, теплы, почтительны, и, прежде всего, «человечны».

В своем исследовании групп встреч, Либерман, Ялом и Майлз (см. главу 14) изучали лидеров из десяти разных идеологических школ. Они внимательно наблюдали реальное поведение лидеров и открыли, что идеологическая школа (во что лидеры верят, что они говорят, о том, что они делают) имеет мало отношения к их настоящему поведению. Например, два лидера, работающие в русле трансакционного анализа были похожи друг на друга ничуть не больше, чем на остальных шестнадцать лидеров. Исследователи предложили новую классификацию лидерских стилей, основанную на реальном поведении, и обнаружили, что это новое разделение лидерских стилей коррелирует с результатами; присутствовали и такие модели лидерского поведения (например, эк-стенсивное обеспечение поддержки и когнитивное структурирование), которые не относились к той или иной идеологической школе, но высокой вероятностью вели к успешному результату.

Эти исследования демонстрируют, что успешные терапевты очень схожи друг с другом в некоторых пунктах, обеспечивающих им одинаково успешные результаты, и что провозглашенные различия между школами, могут быть в большей мере кажущимися, чем реальными.

Два других исследования подходят к этой теме с другой позиции и сравнивают точки зрения успешного пациента и его терапевта на факторы, ответственные за наступление успешного результата. Фейфель и Эллз исследовали семьдесят три пациента и их двадцать восемь психоаналитически ориентированных терапевтов. Они нашли, что, хотя пациенты относили свое успешное лечение на счет взаимоотношений, их терапевты придали большее значение техническому мастерству и техникам. Блайн и Макартур провели детальное ретроспективное исследование психоаналитически орентированного лечения двух пациентов. Пациенты и их терапевты были проинтервьюированы и опрошены относительно факторов, которые можно было бы оценить как поворотный пункт лечения: значительные инсайты, выведение в сознание подавленного материала и т. д. Различия в мнениях пациентов и их терапевтов были поразительные. Больше всего различий касалось оценки бессознательных факторов, которые стали осознаваемыми и корреляции между детскими переживаниями и настоящими симптомами; терапевт придал большое значение этим факторам, в то время как пациент «отрицал, что эти идеи имеют отношение к терапии». Пациенты оценили личностные элементы взаимоотношений, — встречу с новым, принимающим, типом авторитарной фигуры, и изменившееся восприятие себя и других людей.

Поворотный пункт в лечении одного из пациентов ярко проиллюстрировал различия. Примерно в середине лечения у пациента обострилась тревожность и он обратился к терапевту с просьбой о немедленной встрече и получил ее. И терапевт, и пациент соглашаются, что это был критческий инцидент: терапевт понял, что во время этой экстренной встречи пациент осознал вытесненный материл, связанный с эпизодами инцестуозной сексуальной игры, последовавшее освобождение и проработка эдипового материала; пациент считал, что содержание встречи не было важным, важным для него был тот факт, что терапевт встретился с ним в полночь, был заботлив и внимателен, — вот что было самым ценным с точки зрения пациента.

Эти исследования демонстрируют, что эффективные терапевты разных направлений могут дискутировать о лечебных процессах в терапии, но они похожи друг с другом в своих действиях. Терапевты и пациенты могут иметь разные взгляды на существенные факторы терапии. Хотя, многие из этих открытий получены в результате исследований индивидуальной психотерапии, весьма вероятно, что они имеют то же значение и для групповой терапии. Важно заметить, что во всех этих исследованиях, столь подробно рассмотренных здесь, есть нечто общее, что пронизывает высказывания пациентов о терапии. Они постоянно подчеркивают важность отношений с терапевтом и личностные, человеческие качества своих терапевтов. А сейчас мы перейдем к рассмотрению нескольких учений, основанных на исследовании того, как психотерапевтические группы пациентов оценивают лечебные факторы в терапевтическом процессе.

Сравнительная оценка лечебных факторов: взгляд пациента

Я процитирую четыре исследования, из которых почерпнут материал для данного раздела: два исследования точек зрения пациентов в краткосрочной терапии, одно исследование членов групп встреч, и одно исследование пациентов после долгосрочной успешной групповой терапии.

Берзон и др. исследовали восемнадцать членов двух амбулаторных, ограниченных во времени, терапевтических групп, которые были собраны для пятнадцати сессий. После каждой встречи пациенты заполняли вопросник, в котором они описывали эпизод, который они сочли для себя наиболее значимым. Полученные в результате описания двухсот семидесяти девяти эпизодов были рассортированы экспертами по девяти категориям, перечисленными ниже в соответствии с частотой проявления:

   1. Возросшее сознание эмоциональной динамики — широкая категория, в которой субъекту «помогли обрести новые знания о себе самом, своей силе и слабости, своей модели межличностных отношений, своей мотивации и т.д.».

   2. Признание сходства с остальными.

   3. Чувство позитивной позиции, приятия, симпатии по отношению к другим.

   4. Видение себя таким каким видят тебя другие.

   5. Конгруэнтное, отчетливое или утверждающее самовыражение.

   6. Обнаружение честности, мужества, открытости и выражений эмоциональности в других.

   7. Чувство отзывчивости в других.

   8. Чувство теплоты и близости вообще в группе.

   9. Обсуждение эмоций.

Авторы отметили, что взаимодействие с другими членами группы — вот главный лечебный фактор с точки зрения респондентов; некоторые из них включили сюда и терапевтов. Межличностное общение сделало возможным для пациентов изменить образ самого себя и усвоить универсальность проблем.

Дикофф и Лакин исследовали двадцать восемь бывших членов из двух групп амбулаторного лечения, которые обслуживались одним и тем же психиатром. Пациенты посетили по крайней мере одиннадцать групповых встреч. Во время полуструктурированного интервью обсуждались ретроспективные взгляды пациентов, касающиеся лечебных факторов групповой терапии. Ответы были записаны, переформулированы и рассортированы двумя экспертами по категориям, созданным a priori, на основе данных:

   1. Поддержка (ослабление изоляции, универсальность, сочувствие, научение самовыражению);

   2. Вытеснение (вместе с катарсисом);

   3. Инструменты для действия (понимание проблем, инсайт межличностной и внутриличностной природы).

Результаты продемонстрировали, что социальная поддержка была оценена пациентами как главный терапевтический фактор. С точки зрения пациента, групповая сплоченность является не только необходимой для продолжения существования группы, но и сама по себе обладает большой терапевтической ценностью. Категория «инструменты для действия» была оценена пациентами как наименее значимая; как бы то ни было, было зафиксирована значительная корреляция между высоким вербальным IQ и выбором этой категории.

Исследование групп встреч, проведенное Либерманом, Яломом и Майлзом выяснило точки зрения членов групп на механизм изменений двумя Путями: 1) выделением наиболее существенного эпизода встречи (данные собирались в конце каждой встречи); 2) выявлением механизма изменений при помощи анкеты, заполняемой в конце групповых встреч. Данное исследование очень объемное и его данные сложны, поэтому мы обобщим его и приведем основные выводы.

Данные из анкет, касающихся важных эпизодов показали, что, хотя чаще всего пациенты и называли существенными свои переживания и выражения чувств, они как таковые не имели отношения к успешному результату (интересно, что участники, у которых результат был не очень хорошим, относили переживания и выражение чувств к значимым эпизодам так же часто, как и участники с высокими показателями изменений). Это не говорит о том, что переживания не имеют никакого значения, — это означает только то, что их самих по себе недостаточно. Эмоциональные переживания и выражения необходимы для группы, так как группа в их отсутствии чувствовала бы себя угнетенной, но их недостаточно. Нужно что-то еще. То же самое можно сказать о самораскрытии и наблюдении терапии (научение путем наблюдения за другими); и то и другое само по себе не было связано с результатом, но в комбинации с определенным типом когнитивного научения, они, как оказалось, несомненно имели отношение к успешному результату.

Удивительным открытием оказалась всеобщая значимость некоторых форм познания в процессе изменений (инсайт, сбор информации о ком-то и т. д.). Удивило еще и то, что группы встреч, как правило, старались избегать «мыслительных путешествий» и это при том, что, согласно полученным данным, познание проявляло себя как существенный момент в механизме изменений.

Данные, полученные из анкет относительно механизма научения, дали основание для аналогичных выводов. Ниже перечислены четырнадцать пунктов анкеты, расположенные соответственно тому, насколько часто на них ссылались участники, получившие позитивные результаты. (Отмеченные звездочками пункты выбирались гораздо более часто участниками с успешным результатом по сравнению с теми, у кого не было изменений):

   1. Обратная связь (я узнал о своем воздействии на окружающих);

   2. (2, 3, 4 совпадение) Универсальность; Полученный совет или внушения; Понимание — открытие прежде неизвестных сторон своего«я»;

   3. (2, 3, 4 совпадение)

   4. (2, 3, 4 совпадение)

   5. Сплоченность;

   6. (6, 7, 8, 9 совпадение) Корректирующий анализ опыта родительской семьи; Постижение через инсайт причин своей жалобы; Катарсис; Альтруизм;

   7. (6, 7, 8, 9 совпадение)

   8. (6, 7, 8, 9 совпадение)

   9. (6, 7, 8, 9 совпадение)

   10. Экспериментирование с новыми формами поведения;

   11. Имитационное поведение;

   12. Принятие меня другими, несмотря на обнаружение нелицеприятных фактов обо мне

   13. Экзистенциальное;

   14. Внушение надежды.

Эти данные мы обсудим позже. Сейчас достаточно обратить внимание на то, что обратную связь, универсальность и катарсис выбирали чаще всего и те, кто не достиг успешных результатов. Следовательно, мы можем сделать вывод, что обратная связь, универсальность и катарсис представляют собой необходимые, но недостаточные условия для изменения. Другие пункты, такие как «инсайт», получение совета, сплоченность, и корректирующий анализ семейного опыта, представляются явными механизмами изменения.

Мы должны подходить с известной долей осторожности к оценке открытий, сделанных в ходе этих трех исследований. Исследование Берзона и исследование Дикоффа и Лакина охватывают группы, находящиеся лишь нa ранней стадии развития (менее пятнадцати встреч), в то время как Либерман, Ялом и Майлз изучали группы встреч (или амбулаторных больных), существование которых ограничивалось тридцатью часами. Однако если мы сопоставим полученные в этих исследованиях данные, то мы обнаружим их значительную внутреннюю согласованность.

Ялом, Тинкленберг и Гилула исследовали лечебные факторы в работе с двенадцатью успешными долгосрочными терапевтическими группами пациентов. Это исследование будет описано более подробно, чем другие, поскольку ранее я никогда не сообщал о нем, и хочу представить его в данной книге. Это вполне вписывается в русло общего плана — обратить внимание читателя на сущность и происхождение данных, на основании которых делаются выводы.

Исследователи обратились с просьбой к определенному числу групповых терапевтов, которые вели группы, принадлежащие к среднему социально-экономическому классу с амбулаторными больными, испытывающие невротические или характерологические проблемы, выделить наиболее успешных пациентов, которые недавно прошли или должны вот-вот пройти групповую терапию. Эти люди должны были иметь опыт в групповой терапии не менее восьми месяцев. Продолжительность терапии составляла от восьми до двадцати двух месяцев, средняя продолжительность терапии составляла шестнадцать месяцев. Все выбранные пациенты (20 человек) выполнили Q-сортировку лечебных факторов и были проинтервьюированы тремя исследователями.

Лечебные факторы — Q-сортировка

Двенадцать категорий лечебных факторов, которые были выбраны из источников, упомянутых в данной книге, и пять пунктов, входящих в каждую категорию дали в целом шестьдесят пунктов, представленных в таблице 1. Каждый пункт был напечатан на карточке, размером 3x5, имеющей свой особый номер; каждому пациенту дали стопку перетасованных карточек и попросили их разложить, на семь групп, обозначенных следующим образом:

   1. Наиболее полезно для меня в группе (2 карточки);

   2. Чрезвычайно полезно (6 карточек);

   3. Очень полезно (12 карточек);

   4. Полезно (20 карточек);

   5. Едва ли полезно (12 карточек);

   6. Менее полезно (6 карточек);

   7. Менее всего полезно для меня в группе (2 карточки)

Таблица 1

Лечебные факторы

   I. Альтруизм Рейт.балл

      1. Помощь остальным повышает мое самоуважение. 40 Т

      2. Ставить потребности других выше собственных. 52 Т

      3. Пренебречь собой и думать о помощи другим. 37 Т

      4. Часть себя посвятить другим. 17

      5. Помогать другим и стать важным в их жизни. 33 Т

   II. Групповая сплоченность

      1. Принадлежность к группе и принятие группой. 16

      2. Продолжительные близкие контакты с другими.

      3. Принятие группой несмотря на открытие нелицеприятных фактов обо мне 11Т

      4. Не испытывать в дальнейшем чувств одиночества. 37 Т

      5. Принадлежать к группе людей, которые понимают и принимают меня. 20 Т

   III. Универсальность

      1. Познание того, что я не одинок в своих проблемах: «Мы все в одной лодке». 45 Т

      2. Осознание, что мне также «везло», как другим. 25 Т

      3. Открытие того, что у других могут быть такие же «нехорошие» мысли и чувства, как и у меня. 40Т

      4. Понимание того, что мне не повезло с родителями и родственниками и они мешают мне, точно также как другим людям. 31 Т

      5. Понимание того, что я не очень отличаюсь от других людей дало мне чувство общности с другими людьми. ЗЗТ

   IV. Интерперсональное влияние

А. Входящая информация

      1. Благодаря группе я понял, какое впечатление я произвожу на окружающих. 5 Т

      2. Осознание того, какое впечатление я произвожу на других. 8

      3. Другие участники честно высказываются о том, что они обо мне думают. 3

      4. Члены группы указывают мне на некоторые мои привычки или манеры, которые досаждают другим людям. 18 Т

      5. Осознание того, что я иногда сбиваю людей с толку, не говоря, что я думаю на самом деле. 13 Т

   V. Интерперсональное влияние.

Б. Исходящая информация

      1. Совершенствование умения ладить с людьми. 25 Т

      2. Чувство большего доверия к группам и другим людям. 10

      3. Понимание того, как я отношусь к другим членам группы. 13Т

      4. Группа дает мне возможность узнать, как сблизиться с другими. 27 Т

      5. Проработка моих проблем с одним из участников группы. ЗЗТ

   VI. Руководство

      1. Предложения и советы врача о том, что мне делать. 27 Т

      2. Предложения и советы участников группы о том, что мне делать. 55Т

      3. Члены группы говорят мне, что делать. 56Т

      4. Кто-нибудь в группе дает конкретные советы, касающиеся жизненных проблем. 48Т

      5. Члены группы советуют мне вести себя иначе с важным для меня человеком. 52Т

   VII. Катарсис

      1. Освободить, очистить свою душу. 31Т

      2. Выражение негативных и/или позитивных чувств по отношению к другому участнику. 5Т

      3. Выражение негативных и/или позитивных чувств по отношению к лидеру группы. 18Т

      4. Научение тому того как выражать свои чувства. 4

      5. Возможность высказать то, что беспокоило меня, вместо того, чтобы держать это в себе. 2

   VIII. Идентификация

      1. Стремление подражать в группе тому, кто адаптировался лучше меня. 58

      2. Наблюдение за тем, как другие смогли раскрыть компрометирующие их факты и пошли на риск, помогло мне сделать то же самое. 8

      3. Усвоение манер или стиля другого члена группы. 59

      4. Восхищение терапевтом и подражание ему. 57

      5. Встреча в группе с человеком, на которого я мог бы в дальнейшем равняться. 60

   IX. Воспроизведение семьи

      1. Пребывание в группе, по ощущению, подобно проживанию и пониманию моей жизни в семье, в которой я вырос. 51

      2. Пребывание в группе помогло мне понять мои старые проблемы, которые имели место в прошлых отношениях с моими родителями, братьями, сестрами и другими важными людьми. 30

      3. Пребывание в группе было, по ощущению, подобно пребыванию в семье, только на этот раз более принимающее и понимающее. 44

      4. Пребывание в группе помогло мне понять как произошло мое созревание в моей семье. 45 Т

      5. Группа была в чем-то похожа на мою семью — некоторые ее участники или терапевты были словно моими родителями, а другие - моими родственникам (братьям, сестрам и т. д.) 48Т

   X. Самопонимание

      1. Понимание того, что мои симпатии и антипатии к людям зависят не столько от них самих, сколько от моих собственных проблем, или переживаний, связанных с другими людьми, из моего прошлого. 15

      2. Понимание того, почему я думаю и чувствую именно так, как я это делаю (то есть изучение причин и источников моих проблем). 11 Т

      3. Открытие и принятие прежде неизвестных или непризнанных сторон самого себя. 1

      4. Осознание того, что я реагирую на некоторых людей или ситуации нереалистично (с чувствами, которые принадлежат более ранним периодам моей жизни). 20 Т

      5. Понимание того, что мои переживания и способы поведения связаны с моим детством и развитием (то, что я из себя представляю — есть следствие происходящего со мной в раннем детстве) 50

   XI. Внушение надежды

      1. Наблюдение за тем, как, что другим становилось лучше, вдохновляло меня. 42 Т

      2. Знание того, что другие справились с проблемами, сходными с моими собственными. 37 Т

      3. Наблюдение за тем, как другие решили проблемы, сходные с моими. 33 Т

      4. Наблюдение за тем, что у других членов группы произошли улучшения, ободрило меня. 27 Т

      5. Знание, что группа помогла другим справиться с проблемами, подобными моей, ободряет меня. 45 Т

   XII. Экзистенциальные факторы

      1. Признание того, что жизнь временами бывает жестокой и несправедливой. 54

      2. Признание того, что по большому счету, нельзя избежать боли, которую причиняет жизнь и осознание смерти. 42 Т

      3. Признание того, что независимо от моей открытости для других, я всегда могу столкнуться с одиночеством. 23 Т

      4. Столкновение с основной проблемой — проблемой жизни и смерти требует от меня большей честности и меньшей зависимости от мелочей 23Т

      5. Понимание того, что я должен взять на себя полную ответственность за жизнь, которой живу, независимо от того, в какой мере я буду зависеть от других и получать от них поддержку 5Т

Интервью

После Q-сортировки, которая заняла приблизительно от тридцати до сорока пяти минут, каждый пациент был опрошен тремя исследователями. В процессе интервью, которое длилось около часа, рассматривались причины, по которым пациенты выбирали наиболее и наименее полезные факторы, а также обсуждались другие вопросы, относящиеся к лечебным факторам (имеются в виду иные, не специальные терапевтические воздействия на жизнь пациентов, переполненные события в процессе терапии, смена целей, период улучшения, их собственное мнение относительно лечебных факторов).

Результаты

Данные шестидесятипунктной Q-сортировки, полученные от двадцати испытуемых, представляют собой сложную картину. Наверно самый простой способ, позволяющий вывести результат, — просто определить порядок распределения шестидесяти пунктов. Вернемся к списку из шестидесяти пунктов (таблица 1). Число, проставленное после каждого пункта представляет его рейтинговый балл. Так, пункт 48 («открытие и принятие ранее неизвестных или неприемлемых сторон самого себя»), был оценен как наиболее важный, согласно общему мнению пациентов, лечебный фактор; пункт 38 («усвоение манер или стиля другого члена группы») — как наименее важный и так далее. («Т» (tie) обозначает совпадение баллов)

Десять пунктов пациенты сочли наиболее полезными для себя (в порядке значимости):

48. Открытие и принятие ранее неизвестных или неприемлемых сторон самого себя.

35. Возможность высказать то, что беспокоило меня, вместо того, чтобы держать это в себе.

18. Другие участники честно рассказывают то, что они думаю обо мне.

34. Научение тому того как выражать свои чувства.

16. Благодаря группе я понял, какое впечатление я произвожу на окружающих.

32. Выражение негативных и/или позитивных чувств по отношению к другому участнику.

60. Понимание того, что я должен взять на себя полную ответственность за жизнь, которой живу, независимо от того, в какой мере я буду зависеть от других и получать от них поддержку.

17. Осознание того, какое впечатление я произвожу на других.

37. Наблюдение за тем, как другие смогли раскрыть компрометирующие их факты и пошли на риск, помогло мне сделать то же самое.

22. Чувство большего доверия к группам и другим людям.

Заметим, что первые семь пунктов представляют собой некоторые формы катарсиса или «инсайта». Я снова использую термин «инсайт» в наиболее широком смысле; пункты, по большей части, отражают первый уровень инсайта (дающего объективную перспективу чьего-либо межличностного поведения), описанного во второй главе. Это примечательное открытие придает существенный вес принципу, описанному там же, что терапия представляет собой дуальный процесс, состоящий из эмоциональных переживаний и размышлений о них. Подробнее на этом мы остановимся позже.

Если мы переведем наше внимание с отдельных пунктов на двенадцать общих категорий, мы увидим, что они расположены в порядке своей значимости.

   1. Входящая интерперсональная информация

   2. Катарсис

   3. Сплоченность

   4. Самопонимание

   5. Исходящая интерперсональная информация

   6. Экзистенциальные факторы

   7. Универсальность

   8. Внушение надежды

   9. Альтруизм

   10. Воспроизведение семьи

   11. Руководство

   12. Идентификация.

Прежде чем обсуждать данное исследование дальше, я включу эти открытия в более широкую дискуссию по вопросам, поставленным вначале этой главы, — о взаимоотношениях лечебных факторов и их сравнительного потенциала.

Катарсис

Катарсис, как всегда предполагалось, играет важную роль в терапевтическом процессе, хотя рациональные основания его использования существенно различались. Веками пациенты вынуждены были сами освобождаться от чрезмерной раздражительности, злых духов и инфекционных токсинов. Со времени выхода в 1895 году трактата Брейера и Фрейда, посвященного истерии, многие терапевты пытались помочь пациентам избавиться от вытесненного материала, подавляемых аффектов. То, что понял Фрейд, а впоследствии все психотерапевты динамического направления, так это то, что катарсиса недостаточно. В конце концов, мы испытываем эмоциональные переживания, иногда очень сильные, в течение всей нашей жизни и безо всяких последствий.

Факты подтверждают этот вывод. Исследования Либермана, Ялома и Майлза и исследование Берзона ясно иллюстрируют пределы катарсиса, как такового. Те члены групп, чей критический опыт состоял только из сильных эмоциональных выражений, не могли рассчитывать на позитивный результат; на самом деле, с большей вероятностью, они могли иметь возрастающие негативные последствия. В исследовании лечебных факторов в групповой терапии, наиболее выбираемыми пунктами в категории «катарсис», являются те, которые передают чувство нечто большего, чем просто акта разрядки напряжения через высказывание: «Возможность высказать то, что беспокоило меня» или «Научение тому, как выражать свои чувства», передают чувство освобождения, овладения навыками для будущего. «Выражение чувств по отношению к другому участнику» указывает на роль катарсиса в непрерывном межличностном процессе. Пункт (31), передающий чистое чувство разрядки, имел довольно низкий рейтинг. Обсуждение с пациентами в ходе интервью причин их выбора тех или иных пунктов, подтвердило этот взгляд. Катарсис — это часть межличностных взаимоотношений; еще никто не заявил о том, что получил стойкий положительный результат от выражения своих чувств в пустом туалете. Далее, как мы уже отмечали в третьей главе, сильное выражение эмоций влечет за собой развитие сплоченность; члены групп, которые выражали друг другу сильные чувства, и добросовестно работали с этими чувствами, разовьют сильные взаимные связи.

B заключение, таким образом, можно сказать, что открытое выражение аффекта, вне всякого сомнения, жизненно важно для группового терапевтического процесса; без аффектов группа дегенерирует до бесплодной праздной церемонии. Однако, это только один аспект процесса, который должен быть дополнен другими факторами.

И последнее, интенсивность эмоционального выражения в высшей степени относительна и должна оцениваться не с точки зрения лидера, а с точки зрения участника. Кажущееся безмолвным выражение эмоции, может в случае с крайне застенчивым человеком, представлять собой событие небывалой напряженности и интенсивности.

Экзистенциальные факторы

Категория «Экзистенциальные факторы», была введена последней. Первоначально Q-сортировка состояла из одиннадцати основных факторов. Она была лаконичной, точной, но неполной. Чего-то не хватало. Не представленными оказались глубинные чувства, выражаемые как пациентами, так и терапевтами, и мы с сознанием дела включили еще один фактор, состоящий из пяти пунктов:

   1. Признание того, что жизнь временами бывает жестокой и несправедливой.

   2. Признание того, что по большому счету, нельзя избежать боли, которую причиняет жизнь и осознание смерти.

   3. Признание того, что независимо от моей открытости для других, я всегда могу столкнуться с одиночеством.

   4. Столкновение с основной проблемой — проблемой жизни и смерти требует от меня большей честности и меньшей зависимости от мелочей.

   5. Понимание того, что я должен взять на себя полную ответственность за жизнь, которой живу, независимо от того, в какой мере я буду зависеть от других и получать от них поддержку.

В этом разделе представлено несколько тем: ответственность, базовое чувство одиночества, непредсказуемость, признание своей смертности и принятие ответственности за свою жизнь, заброшенность или непостоянство бытия. Как назвать эту категорию? В конце концов, мы, с некоторыми колебаниями, остановились на «экзистенциальных факторах». Я не люблю слово «экзистенциальный» — оно стало заложником собственной таинственности; для каждого оно означало нечто свое, но в целом ничего конкретного.

Несмотря на почти случайное возникновение данной категории, было ясно, что пункты с «экзистенциальной» формулировкой затронули некоторые очень важные для пациентов темы, и многие признали, что некоторые из этих пяти утверждений имеют для них крайне важное значение. Действительно, в целом категория «экзистенциальные факторы» была высоко оценена пациентами, она опередила такие высокоценимые методы изменений, как универсальность, альтруизм, корректирующий анализ опыта родительской семьи, руководство, идентификация и внушение надежды. Один из пунктов — «Понимание того, что я должен взять на себя полную ответственность за жизнь, которой живу, — независимо от того, в какой мере я буду зависеть от других и получать от них поддержку» — был очень высоко оценен пациентами и занял пятое место из шестидесяти! Очень важно прислушиваться к таким показателям; очевидно, экзистенциальные факторы в терапии заслуживают гораздо большего внимания, чем обычно получают.

То, что категория «Экзистенциальные факторы», будучи чрезвычайно важной для пациентов, была включена в последнюю очередь — больше, чем совпадение. Экзистенциальные факторы играют важную роль в психотерапии, но, как правило, их недооценивают. Только тогда, когда терапевты постигают всю глубину своей работы, а также человеческой природы они открывают, обычно к своему удивлению, что являются экзистенциально ориентированными. Большинство приверженцев динамической психотерапии, которые применяют аналитические техники, в душе не принимают или, в лучшем случае, не придерживаются строго основ механистической аналитической теории. Классическая психоаналитическая теория основывается, достаточно определенно на специфическом, в высшей степени материалистическом воззрении на природу человека.

Невозможно понять Фрейда до конца, не учитывая его преданность школе Гельмгольца, идеологической школе, которая господствовала в западноевропейских медицинских и фундаментальных исследованиях в конце девятнадцатого столетия. Основная доктрина Гельмгольца утверждала:

В организме нет других активно действующих сил, кроме физико - химических; в тех случаях, которые не могут быть сразу объяснены действием этих сил, исследователь должен найти специфический способ или форму их действия посредством физико - математического метода, или предположить, что новые силы равны по силе химико - физическим силам, внутренне присущим материи, сводимые к силе притяжения и отталкивания.

Фрейд никогда не изменял этим постулатам и их выводам относительно с человеческой натуры; многие из его наиболее громоздких, наиболее жестких формулировок (например, дуальность теории инстинкта, теория сохранения и трансформации энергии либидо) были результатом его усиленных попыток свести человека и человеческое поведение к правилам Гельмгольца. Эта доктрина утверждает, что человек есть не что иное, как сумма его частей; она детерминистична, безжизненна и материалистична поскольку пытается объяснить высшее через низшее. Манифест Гельмгольца дает негативное определение экзистенциальному подходу. Если такое определение человека сковывает вас, если вы чувствуете, что здесь чего-то не хватает, что эта доктрина неприменима для понимания некоторых базовых качеств, которые делают нас людьми, — таких, как целеполагание, ответственность, чувствитальность, воля, ценности, мужество — значит в определенном смысле вы являетесь экзистенциалистом.

Здесь не место для досконального исследования темы идеологического развития экзистенциального направления в психотерапии. Я писал на эту тему и отсылаю интересующегося читателя к этой публикации. Здесь достаточно заметить что современная экзистенциальная терапия коренится в двух, слившихся воедино, философских традициях. Первая, основополагающая, — Лебенс - философия (философия жизни, или философская антропология), и вторая, методологическая, — феноменология — более поздняя традиция, отцом которой был Эдмунд Гуссерль, который утверждал, что истинной областью изучения человека является сознание как таковое. Познание, таким образом, переключилось от физического мира к внутреннему опыту, который является творцом этого естественного мира. Экзистенциальный терапевтический подход, с его акцентом на выборе, свободе, ответственности, смысл жизни, возможности до недавнего времени был в гораздо большей степени приемлем для европейского терапевтического сообщества, чем для американского. Европейская философская традиция, географическая и этническая ограниченность, близкое знакомство с лишениями, войной, смертью и ненадежностью, нестабильностью существования, — все это способствовало распространению влияния экзистенциализма. Американский дух экспансивности, оптимизма, неогранченных горизонтов и прагматизма воспринял вместо этого научный позитивизм, предложенный механистической фрейдистской метафизикой или сверхрациональным, эмпирическим бихевиоризмом (страннoe соседство).

Как бы то ни было, с недавнего времени развитие американской психотерапии связано с появлением так называемой «третьей силой» в американской психологии (третья после психоанализа Фрейда и бихевиоризма Уотсона). Эта сила получила название «гуманистическая психология», и ее влияние на современную терапевтическую практику огромно. Заметим, что произошла американизация заимствованной из Европы экзистенциальной традиции. Оболочка европейская, но акцент, безусловно, новосветский. Европеец сосредоточен на трагических аспектах существования, его ограниченности, на обреченности и собственной незащищенности перед страхом неопределенности и небытия. Гуманистические психологи, с другой стороны, меньше рассуждают об ограничениях и непредсказуемости, а больше — о человеческом потенциале, меньше о принятии, больше — об осознании, меньше о тревожности, больше — о пик - переживаниях и общем сознании, меньше о смысле жизни, больше — о самореализации, меньше об обособленности и базовом одиночестве, больше — об отношениях Я—Ты и встрече.

Конечно, когда существует основополагающее учение с набором постулатов и акцент каждого постулата систематически меняется в определенном направлении, существует существенный риск мутации оригинальной доктрины. С некоторым допуском, можно сказать, что именно это и произошло, и некоторые гуманистические психологи потеряли связь со своими экзистенциальными корнями и признают только ограниченную, упрощенную цель «самоактуализации», сопутствующим набором техник быстрой реализации. Это пример наиболее неудачного развития, и очень важно помнить о том, что экзистенциальное направление в терапии представляет собой не просто собрание технических процедур, но в основном, позицию по отношению к человеку, его заботам, тревогам и его развитию.

Те пункты в Q-сортировки, которые затронули нечто важное в человеке, связаны с постижением ими важной, но болезненной истины об их существовании. Они поняли, что поддержка и помощь со стороны окружающих не может быть безграничной и постоянной, и что, в конечном счете, всю ответственность за свою жизнь они должны нести сами, в одиночку. Они познали также, что как бы они ни были близки и открыты окружающим, существует предел, за которым никто не сможет сопровождать их: это базовое одиночество существования, к которому надо относиться как к данности и которого невозможно избежать. Многие пациенты научились смотреть в лицо ограниченности существования и своей смертности с искренностью и мужеством.

Примирение с неизбежностью собственной смерти осознание всей глубины этой идеи, позволяет увидеть заботы и хлопоты повседневной жизни в ином свете, позволяет избавиться от всего пустого и никчемного в своей жизни.

Курс терапии Гейл, пациентки, находящейся на последней стадии лечения, которая указала на экзистенциальные пункты Q-сортировки, как на факторы, способствующие улучшению ее состояния, служит хорошей иллюстрацией многих из этих моментов. Гейл — двадцатипятилетняя студентка, — жаловалась на депрессию, одиночество, бессмысленность и на сильные желудочные боли, для которых не существовало органических причин. На своем первом занятии она горько жаловалась, постоянно повторяя: «Я не знаю, что происходит!» Я не мог понять, что именно она имеет в виду, и после того, как к этому прибавились постоянные самообвинения, я вскоре забыл об этом. Однако в группе она также не понимала, что с ней происходит: она не проявляют понять, почему другие не имеют к ней интереса, почему она оказалась неспособной что-либо изменить, почему в сексе она предпочитала мазохистские отношения, почему она так увлеклась терапевтом.

В группе Гейл была скучающей, подавленной и абсолютно предсказуемой. Перед тем, как высказаться, она смотрела на множество лиц вокруг нее, в поисках подсказки, что от нее хотят и чего ждут. Она была готова стать чем угодно, только бы не обидеть окружающих, и по возможности, заставить их убраться подальше от нее. (Конечно, результатом этого было то, что она отталкивала окружающих от себя, — не агрессией, но скукой.) Гейл хронически избегала жизни и группа предпринимала бесконечные попытки возвратить ее к ней, найти Гейл в коконе жалоб, который она сплела вокруг себя.

Как бы то ни было, никакого прогресса не происходило, до тех пор, пока группа не прекратила подталкивать Гейл, не прекратила попыток заставить ее социализироваться, учиться, писать бумаги, оплачивать счета, покупать одежду, ухаживать за собой, и не начала, вместо этого, побуждать ее анализировать свои неудачи. Что такого было в ее неудачах, что являлось столь соблазнительным и ценным для нее? Совсем чуть-чуть, как оказалось! Неудачи сохранили ее юность, давали ей покровительство, оберегали ее от принятия решений. Будучи увлеченной терапевтом, она преследовала те же цели. Помощь находилась «не там». Он знал ответы; ее работой на занятиях было ослаблять себя до того момента, когда терапевт, все понимая, не мог отказать ей в своем королевском прикосновении.

Критическое событие произошло тогда, когда оказалось, что у нее увеличился лимфатический узел и она сдала анализ на биопсию. Она боялась рака и пришла в группу в тот день, когда ей должны были сообщить результатов анализа (который, в конечном итоге, оказался для нее благоприятным). Никогда до этого она не была так близко от смерти, и мы помогли Гейл погрузиться в пугающее одиночество, которое она испытывала. Существует два вида одиночества, — экзистенциальное, базовое одиночество, которому противостояла Гейл, и социальное одиночество, невозможность «быть с». Второе, социальное одиночество, обычно легко прорабатывается в терапевтической группе. Базовое одиночество встречается реже: группы часто путают их друг с другом и пытаются устранить чье-то изначальное базовое одиночество. Но его нельзя устранить, его нельзя разрешить, о нем можно только знать.

Довольно быстро для Гейл многое изменилось. Кусочки мозаики встали на свои места. Она начала принимать решения и взяла в свои руки управление жизнью. Она прокомментировала это так: «Мне кажется, я знаю что происходит» (Я давно позабыл ее изначальную жалобу.) Более, чем чего-бы то ни было, она старалась избежать угрозы одиночества. Я думаю, она старалась избегать его, оставаясь ребенком, уклоняющимся от выбора и принятия решений, лелея мечту, миф о том, что всегда будет кто-то, кто будет способен сделать за нее выбор, будет сопровождать ее, всегда будет под рукой. Выбор и свобода неизбежно влекут за собой одиночество, и как сказал Фромм много лет назад, тирания нас пугает меньше, чем свобода.

Вспомним один из пунктов Q-сортировки, который так много пациентов сочли важным для себя: «Понимание, что я должен взять на себя полную ответственность за жизнь, которой я живу, — независимо от того, в какой мере я буду зависеть под руководством других и получать от них поддержку». По своему смыслу это обоюдоострый фактор в групповой терапии. Члены группы узнают, что они не могут ничего получить от других. Это неприятный урок и он может привести как и к отчаянию, так и к силе. Никто не может смотреть на солнце очень долго, и Гейл всякими способами пыталась отвести взгляд в сторону и избегала своего страха. Но она всегда возвращалась к нему и в конце терапии именно страх помог добиться ей внутренних изменений.

Терапевтические группы часто склонны сглаживать трагедию жизни. Они руководствуются интерперсональной теорией, и если осторожность не соблюдена, они допускают ошибку, переводя экзистенциальные проблемы в межличностные, которые гораздо легче понимаются в группе. Например, как это было в случае с Гейл, экзистенциальное одиночество может быть ошибочно переведено в социальное одиночество. Другой неверный перевод происходит, когда мы подменяем чувство беспомощности, возникающее из осознания окружающей нас непредсказуемости, чувством беспомощности, основывающимся на чувстве социальной неполноценности. Группа совершает еще большую ошибку, когда пытается бороться с первым, фундаментальным, чувством беспомощности, пытаясь усилить ощущение индивидом своей социальной адекватности.

Острое переживание, такое как у Гейл, столкнувшейся с угрозой образования злокачественной опухоли, резко возвращает нас к реальности и задает свою перспективу. Экстремальное переживание, как бы то ни было, во время курса групповой терапии, случается редко. Некоторые групповые лидеры пытаются вызвать экстремальное переживание, используя формы экзистенциальной шоковой терапии. При помощи разных техник они пытаются подвести пациента к краю бездны его существования. Я встречал лидеров начинающих групп, которые просили пациента сочинить эпитафию на своем надгробном камне. «Лаборатории предсказания судьбы» могут начать работу с пациентом, нарисовав линию его жизни и отмечать на ней его нынешнее положение: насколько далеки они от своего рождения и насколько близок к своей смерти? Но наша способность к отрицанию огромна и, вследствие этого, редкая группа добивается в подобной ситуации успеха и не сползает обратно, к менее угрожающей обстановке. Естественные события, происходящие во время работы группы, — болезнь, чья-то смерть, завершение и утрата — могут отбросить группу назад, но всегда лишь временно.

Некоторое время назад я начал занятия с группой, состоявшей из пациентов, жизнь которых постоянно проходила в экстремальных переживаниях. Все члены группы были смертельно больны, у всех была карцинома с метастазами, и все они знали о природе своего заболевания и его последствиях. Я узнал очень многое от этой группы; главным образом о фундаментальных, но скрытых проблемах жизни, которые так часто отрицаются традиционной психотерапией.

Члены группы значительно поддерживали друг друга, и это оказалось чрезвычайно важно для них — быть полезными друг другу. Непосредственное оказание помощи, так же, как и получение ее, было лишь одним и не самым важным позитивным аспектом в данной ситуации. Осознание того, что они еще могут быть полезными кому-то, выводило их из состояния болезненной самопоглощенности, и давало им цель и чувство собственной значимости. Почти все смертельно больные люди, с которыми я разговаривал, выражали глубокий страх перед состоянием беспомощной неподвижности — они не только не хотели быть бременем для других, и терять возможности обслуживать себя, но и быть бесполезными, не имеющими никакой ценности для других окружающих.Жизнь человека в такой ситуации оказывается сведенной к выживанию и попыткам найти смысл очень глубоко в своем внутреннем мире. Группа дала им возможность найти смысл за пределами их личности. В своей активности, предложении помощи другому человеку, заботе о других они находят ощущение цели, которая так часто ускользает от пассивно - интроспективного взгляда.

Поддержка, которую они оказывают друг другу, выражается в разных формах. Они, если это необходимо, обеспечивают доставку членов группы на встречи, они ночами разговаривают по телефону с отчаявшимися, они делятся своими методами борьбы с заболеванием и обретения сил: один из них, например, научил группу медитации, и после окончания занятий, при свечах медитирующие очищали свой разум от боли и страха. Различными способами группа давала участникам возможность переступить границы собственной личности, расширить их, включая в них других людей. Они приветствовали студентов, проводивших наблюдения, и интерес общественности. У них было сильное желание учить и делиться своим опытом.

Их группа началась с обычной связи, основанной на неприязни к медикам. Много времени было посвящено тому, чтобы распутать клубок этого гнева. Отчасти их гнев был замещающий и иррациональный характер — злость на судьбу, обида на живущих, гневом на докторов за то, что они не были всезнающими, всемогущими, и всемилостивыми. Отчасти их гнев был вполне обоснованным — это был гнев на бесчувственность докторов, их равнодушие, на их занятость и недостаточное внимание к пациентам, на их нежелание полностью информировать их и посвящать во все важные решения. Мы попытались понять иррациональный гнев и установить, на чем он основывался — на нашей изначальной заброшенности и непредсказуемости нашего существования. Мы сталкивались с гневом оправданным, и пытались справиться с ним, для эффективности приглашая, например, онкологов и студентов-медиков в группу, а также участвуя в занятиях медицинской школы и конференциях.

Все эти подходы, эти пути за пределы «Я», могут, при хорошем руководстве, привести к проявлению смысла и цели, также как к возрастанию способности выдержать то, что нельзя изменить. Ницше, очень давно, написал: «Тот, у кого есть «зачем» жить, может пере почти любое «как».

Для меня было ясно, что члены группы, которые наиболее глубоко погружались в себя, которые противостояли своей судьбе более открыто и решительно, перешли к такой модели существования, которая была богаче, чем до болезни. Их жизненная перспектива радикально изменилась; обыденные развлечения, пустые забавы, так называемый карнавал жизни они увидели таким, каков он есть на самом деле. Они стали больше ценить самые обычные события жизни: смену времен года, позднюю весну, листопад, преданность близких. Некоторые участники испытывали скорее огромное чувство свободы и автономии, чем покорность и ограниченность. Большинство же членов группы несли в себе бомбу замедленного действия; они поддерживали в себе жизнь, принимая лекарства, обычно, стероиды, и таким образом ежедневно принимали решение — жить или умереть. Никто не относился к своей жизни абсолютно серьезно до тех пор, пока полностью не примиряется с неизбежностью ее окончания.

Всем хорошо известно, какую большую роль играет качество терапевтических взаимоотношений в процессе роста. В групповой терапии здоровые, доверительные отношения между терапевтом и пациентами и между самими пациентами являются необходимыми условиями: они способствуют доверию, чувству защищенности и безопасности, самораскрытию, обратной связи, конструктивному конфликту, проработке интимных проблем и т. д. Но помимо этих промежуточных функций, базовая близкая встреча имеет внутреннюю ценность, — она ценна сама по себе. Что может сделать терапевт сталкиваясь с неизбежным: я думаю, что ответ кроется в глаголе «быть». Он воздействует на пациентов самим своим присутствием. «Присутствие» — самый сильный фактор помощи во всех формах терапии. Когда пациенты огладываются на пройденное, они вряд ли вспомнят какую-либо конкретную интерпретацию сделанную терапевтом, но они всегда помнят о его присутствии, о том, что он был там вместе с ними. Терапевт должен приложить значительные усилия, чтобы органично влиться в группу, но при этом избегать лицемерия и притворства, которые не позволят сделать этого - Групповая конфигурация не терапевт плюс «они», умирающие, это мы, мы — те, кто умирает, мы — те, кто объединились вместе перед лицом общих обстоятельств. Группа таким образом демонстрирует двойное значение слова «обособленность»: мы изолированные, одинокие, мы существуем «отдельно от», но в то же время, мы — часть чего-то. Одна из моих пациенток прибегла к элегантному образу, описав себя как одинокий корабль, плывущий в темноте. И даже если нет физической возможности причалить, чрезвычайно приятно, удобно устроившись, смотреть на огни других кораблей, плывущих в том же океане.

Самопонимание

Лечебные факторы, составляющие Q-сортировку, также подчеркивают важную роль, которую играет в терапевтическом процессе интеллектуальная составляющая. Из двенадцати категорий, две относятся к самопониманию («межличностный ввод» и «самопонимание»), у пациентов в рейтинге категорий они заняли первое и четвертое место, соответственно.

«Входящая интерперсональная информация» относится к пониманию того, как другие воспринимают того или иного члена группы, и что испытывают по отношению к нему. Это — первый терапевтический результат Учебного фактора «интерперсональное влияние», который обсуждался во второй главе.

Категория самопонимания более проблематична. Она была создана для исследования значения дерепрессии и интеллектуального понимания связи, существующей между прошлым и настоящим («генетический инсайт»). Когда мы изучаем первые пять пунктов этой категории (таблица 1), становится ясно, что она содержит очень разные элементы. Между ними существует низкая корреляция, некоторые из них получили высокую оценку, некоторые нет. Пункт 48 относится к открытию прежде неизвестных сторон индивида, он получил наивысшую оценку из всех шестидесяти пунктов. Два других пункта (46 и 47), которые относятся к пониманию источников своих проблем и к осознанию существования предвзятости, т. е. искаженности при восприятии окружающих, также были оценены высоко. Пункт (50) наиболее явно относящийся к генетическому инсайту, получил низкую оценку у пациентов.

Когда мы беседовали с пациентами, чтобы узнать больше о причинах их выбора, мы обнаружили, что наиболее популярный пункт (48 — «Открытие и принятие прежде неизвестных или непризнанных сторон самого себя») имел для них очень специфический смысл. Гораздо чаще они открывали позитивные черты самих себя — способность заботиться о других, относится с вниманием к окружающим, испытывать сострадание. В этом заключен важный урок. Слишком часто психотерапия, особенно, в наивных, популяризированных представлениях, видится как детективное следствие, как раскопки или разоблачение. Роджерс, Хорни, Маслоу и наши пациенты напоминают нам, что терапия — это кроме всего исследование, направленное горизонтально, а также и вверх, которое может обнажить наши богатства и сокровища в той же мере, что и постыдные, пугающие или примитивные аспекты нашей личности. Маслоу утверждает, что «раскрывающая психотерапия способствует росту любви, мужества, творчества и любознательности, если при этом снижает страх и враждебность. Такая способность терапии возникает не случайно; дело в том, что эти качества имеют здесь первостепенное значение».

Таким образом один из путей, которым самопонимание способствует позитивным изменениям, заключается в том, что оно побуждает индивидов признавать, интегрировать и давать свободное выражение ранее разобщенным частям личности. Когда мы отрицаем или подавляем в себе те или иные черты, мы платим большую цену — у нас возникает глубокое аморфное чувство ограниченности, мы всегда «на стороже», мы часто обеспокоены и озадачены внутренними, чуждыми импульсами, требующими выражения. Когда мы восстанавливаем эти разобщенные части, мы испытываем целостность и глубокое чувство освобождения. С этим все ясно. Но что можно сказать о других составляющих интеллектуальной задачи? Например, как «понимание того, почему я думаю и чувствую именно так, как я это делаю» (пункт 47) на процессе терапевтическим изменений?

Прежде всего, мы должны признать, что в психотерапии существует строгое требование интеллектуального понимания, — требование, исходящее как от пациента, так и от терапевта. Наши исследования понимания имеют глубокие корни. Маслоу в своем трактате о мотивации утверждал, что человеческая потребность познавать, является базовой, как и потребности в безопасности, любви и самоуважения. Обезьяны, находящиеся в закрытом помещении, многое сделают за вознаграждение, выражающееся в получении возможности посмотреть через окно лаборатории наружу; более того, они будут настойчиво работать над разрешением головоломок без всякой награды, кроме удовлетворения, заключенного в самом процессе их разгадывания. Большинство детей черезвычайно любознательны; фактически мы начинаем беспокоится, если они проявляют недостаточно любопытства к окружающему миру. Серьезные исследования и экспериментальные свидетельства показывают, что психологически здоровых индивидов притягивает таинственное и необъяснимое.

Что касается пациентов, они непроизвольно стремятся к познанию и терапевты, которые всегда ценят их интеллектуальные способности, объединяются с ними. Часто это все кажется настолько естественным, что мы упускаем из виду смысл терапии. В конце концов, цель терапии — изменение, не самопонимание. Или все же самопонимание? Или это синонимы? Или любой тип самопонимания ведет к изменениям автоматически? Или поиски самопонимания — это просто интересное, увлекательное упражнение для пациентов и терапевта, предназначенное для тогo, чтобы занять их делом, в то время как нечто иное, возможно, «отношение», и есть реальная изменяющая сила в терапии?

Поставить эти вопросы гораздо легче, чем ответить на них. Я приведу здесь некоторые предварительные соображения и в следующей главе, после изложения материала, касающегося интерпретации и терапевтических техник, я попытаюсь представить их более подробно.

Если мы рассмотрим мотивы нашей любознательности и нашей склонности исследовать свое окружение, мы прольем некоторый свет на процесс изменения. Эти мотивы включают эффективность (наше стремление к господству и власти), безопасность (наше стремление восполнить неоправданную беззащитность пониманием) и чистое познание (наше стремление к знаниям как таковым).

Обеспокоенный хозяин, который выясняет источник таинственного и пугающего шума в доме; молодой студент, который в первый раз смотрит в микроскоп и испытывает радостное возбуждение от увиденного; средневековый алхимик или исследователь Нового Света, разведывающий отсутствующие на картах регионы — все они получают соответствующие награды: безопасность, чувство собственной проницательности и удовлетворения, и господство под маской знаний и благосостояния.

Один из этих мотивов менее остальных имеет касательство к процессу изменения — это мотив чистого познания. Но здесь есть маленький вопрос, известно, что знание ради знания всегда стимулировало человека, «двигало» им; привлекательность запрещенного — необычайно популярный и вездесущий лейтмотив легенд и народных сказаний от сюжета об Адаме и Еве до саги о Любопытном Томе. Неудивительно, поэтому, что стремление к познанию проникает на психотерапевтическую арену; однако, пока мы имеем мало доказательств того, что понимание ради понимания способствует изменениям.

Но стремление к безопасности и власти играют важную и очевидную роль в психотерапии. Разумеется, они, как точно отметил Уайт (19), тесно переплетаются друг с другом. Неизвестное и, особенно, пугающее неизвестное невозможно долго выносить; все культуры, путем научной или религиозной интерпретации пытаются осмыслить хаотичные и угрожающие стимулы.

В психотерапевтической ситуации, получение информации снижает тревожность тем, что снимает неопределенность. Есть множество полученных в ходе исследований данных, подтверждающих это предположение. Приведем один известный эксперимент. Дибнер подверг сорок психиатрических больных для психиатрического интервью после того, как разделил их на две эмпирические группы для которых были созданы разные условия. Одна из групп была подготовлена к интервью, ее участники и получили некоторые указания относительно того, как они должны будут, в общем плане, вести себя, в то время как другую группу ни о чем не предупреждали (ситуация большой неопределенности). Результаты продемонстрировали, что испытуемые в условиях высокой степени неопрделенности испытывали во время интервью гораздо большую степень тревожности (что было зафиксировано и измерено некоторыми субъективными, объективными и физиологическими методами). В данном случае имеет место также и обратная последовательность: тревожность усиливает неопределенность тем, что негативно воздействует на точность восприятия. Тревожные испытуемые продемонстрировали нарушения организации визуального восприятия; их способность воспринимать зрительные стимулы, предъявляемые с помощью тахистоскопа, была значительно ниже и они были гораздо медлительнее в составлении и узнавании незаконченных картинок во время контрольного эксперимента. Таким образом, пока индивид не способен упорядочить свой мир, познавая его когнитивно, он может испытывать тревожность, которая, если она достаточно сильна, вредит механизму восприятия. Выходит, что тревожность порождает тревожность; вытекающая отсюда растерянность и очевидное или глубоко скрытое осознание перцептивных искажений становится само по себе сильным вторичным источником тревожности.

В психотерапии по твердому убеждению пациентов их хаотичный внутренний мир, их страдания и их запутанные межличностные отношения могут быть объяснены и таким образом, исправлены и отрегулированы. Терапевты, в свою очередь, также испытывают меньшую тревогу, если, столкнувшись с сильными страданиями и сложным, хаотичным материалом, они могут положиться на ряд принципов, которые позволят им найти объяснение. Часто терапевты упорно цепляются за свою систему, сталкиваясь с очень противоречивым материалом. Система убеждений ценна еще и тем, что она позволяет терапевту сохранять хладнокровие в условиях сильного аффекта. Аналитики работающие со взрослыми, которые выражают сильные и примитивные эмоции, сохраняют терпение, будучи убежденными, что их пациент регрессировал и демонстрирует паттерны детского поведения.

Маслоу в своем взгляде на значение и эффективность знаний для процесса изменений идет дальше таких факторов, как безопасность, снижение тревожности и власть. Он рассматривает психиатрическое заболевание как болезнь дефицита знаний. «Я убежден, что знание и действие часто являются синонимами, идентичными в сократовском смысле. Если наше знание является полным и совершенным, адекватное ситуации действие следует автоматически и рефлекторно. Выбор в таком случае осуществляется без конфликта, полностью спонтанно». Таким образом, мнение Маслоу согласуется с этико - философским утверждением, гласящим, что зная в чем добродетель, мы всегда будем действовать во благо; вероятно, из этого следует, если мы знаем, что является в конечном счете благом для нас, мы будем действовать в своих собственных наилучших интересах.

До сих пор это обсуждалось мало. Самопознание позволяет нам интегрировать все части личности, снизить неопределенность, дает чувство эффективности и власти и позволяет нам действовать в соответствии с нашими собственными интересами. Схема объяснений допускает обобщение генерализацию и перенос навыков, полученных в процессе терапии на новые ситуации во внешнем мире. Значительное разногласия возникают не тогда, когда мы обсуждаем процесс или цель или следствия объяснения, но когда мы обсуждаем содержание объяснения. В следующей главе я надеюсь прояснить неуместность этих споров. Если мы сосредоточиваемся большей частью на изменении, чем на самопонимании, мы не можем не согласиться с тем, что объяснение верное, если оно укрепляет волю пациента и, в конечном счете, его способность к изменению. Конечным общим результатом всех наших интеллектуальных усилий в терапии является изменение; каждое проясняющее, объясняющее или интерпретирующее действие терапевта в конечном счете направлено на укрепление воли пациента к изменению. Об остальном позже.

Имитационное поведение

Пациенты, успешно закончившие лечение оценили имитационное поведение как наименее полезное среди двенадцати лечебных факторов. Однако, ретроспективно, пять пунктов, связанных с имитационным поведением, по - видимому, охватывают лишь ограниченную область данного лечебного метода (см. Таблицу 1). Им не удалось провести различие между простой имитацией, которая имеет только ограниченную ценность для пациентов, и приобретением общих моделей поведения, которое может иметь особую ценность. Для пациентов сознательная имитация в качестве лечебного метода представляет собой особенно непопулярное понятие, так как оно внушает страх потери индивидуальности — базовый страх большинства участников групповой терапии. С другой стороны, пациенты могут получить от других общую стратегию, которая может быть использована в совершенно разных ситуациях. Они начинают подходить к решению проблем, учитывая, необязательно на сознательном уровне, что некоторые другие участники или терапевт подумали бы или сделали в такой ситуации. Например, Розенталь продемонстрировал, что успешные пациенты перенимают сложную систему ценностей терапевта. Салливан, много лет тому назад, в примечательном отрывке, описывая в общих чертах воззрения Лейнга по шизофрении, рассказывает об использовании имитационного поведения госпитализированными с диагнозом шизофрения пациентами, которое завершилось в форме «положение обязывает мыслить здраво».

Исследование «социальной реабилитации» в одной из наших крупнейших психиатрических больниц показало мне, что пациенты часто освобождались из-под надзора, поскольку они научились не проявлять симптомы перед окружающими людьми; другими словами, они интегрировались с окружением в достаточной степени, чтобы понять предубежденность, негативное отношение окружающих к их галлюцинациям. Это было похоже на то, как будто они поумнели достаточно, чтобы относиться терпимо к глупости окружающих, обнаружив в конце концов, что это именно глупость, а не злой умысел. Они могли после этого получать удовлетворение от контактов с другими, в то же время избавляясь частично от своих навязчивых желаний психотическими средствами.

Такой терапевтический результат имел место среди пациентов, прибегающих к психотическому решению своих жизненных проблем. Терапевтический механизм имитационного поведения в группах амбулаторного лечния существенно иной. Изначальная имитация представляет собой, в частности, попытку получить одобрение; однако, на этом дело не заканчивается. Некоторые пациенты сохраняют свою способность проверки реальности и гибкость и понимая, что изменения в их поведении, носят позитивный характер и ждут соответствующей реакции окружающих. Возрастающее принятие и одобрение может, затем, повлиять на изменение собственной самооценки и самоуважения так как это описано в третьей главе, и адаптивная спираль начинает действовать. Кроме того, человек может идентифицироваться в определенных аспектах с двумя или более индивидами, в результате чего образуется некое слияние. При этом имитация определенных сторон поведения других в результате слияния может создать совершенно новый паттерн поведения. А терапия наблюдением? Возможно ли, чтобы пациенты могли почерпнуть для себя нечто, наблюдая за решениями и достижениями других индивидов, имеющих схожие проблемы? У меня нет сомнений, что этот процесс имеет место в терапевтических группах. Это представляется даже более важным в краткосрочных группах встреч. В исследовании Либермана, Ялома, Майлза данные, касающиеся «значимых эпизодов» показали, что участники, достигшие, наибольших изменений, извлекли пользу из подобных эпизодов, в которых они были совершенно пассивными наблюдателями, но тем не менее, овладели определенного типа когнитивными сведениями (самопонимание, знание о законах человеческого взаимодействия и т. д.).

Пациенты обучаются не только, наблюдая за самостоятельной работой других, им подобных, они научаются также, наблюдая за процессом работы других. В этом смысле имитационное поведение представляет собой переходный лечебный фактор, который позволяет пациентам последовательно вовлекать более полно в другие аспекты терапии. Например, один из пяти пунктов имитационного поведения был расценен пациентами как восьмой (из шестидесяти) по важности лечебный фактор: «Наблюдение того, как другие смогли раскрыть компрометирующие их факты, и пошли на риск, помогло мне сделать то же самое».

Воспроизведение семьи

Воспроизведение семьи, или корректирующий анализ опыта родительской семьи, лечебный фактор, высоко оцененный многими терапевтами, не был признан полезным пациентами групповой терапии (см. Таблицу 1). Члены групп встреч также не удостоили этот фактор высокой оценки. (Интересно заметить, что только успешные члены групп встреч считают этот фактор важным. См. выше.)

То, что этот фактор не часто называется пациентами, нас не удивляет, поскольку этот фактор действует на уровнях понимания, отличных от тех, на которых действуют такие явные факторы, как катарсис или универсальность. Воспроизведение семьи становится частью общего фона, на котором действует группа. Некоторые терапевты будут отрицать, что родительская семья каждого члена группы является вездесущим духом, который непрерывно посещает комнату групповой терапии. Опыт пациента, связанный с родительской семьей, будет в значительной степени определять природу его паратаксических искажений, роль, которую он играет в группе, его взгляды по отношению к групповым лидерам и т. д. Другими словами, есть все основания полагать, что ранний опыт родительской семьи пациента влияет на природу его опыта в групповой терапии и наполняют его энергией.

У меня есть некоторое сомнение в том, что терапевтическая группа перевоплощает родительскую семью; создает дух, атмосферу, которая уносит пациента в прошлое на несколько десятилетий и вызывает старые воспоминания и старые чувства. Во время моей последней встречи с группой, перед уходом в отпуск, — перерабатывать эту книгу, пациент рассказал свой сон: «Мой отец собирался в длительную поездку. Я был с группой людей. Мой отец оставил нам тридцатифутовую лодку, но вместо тогo, чтобы доверить мне ее управление, он передал его одному из моих друзей, и я очень из-за этого рассердился».

Здесь не место обсуждать этот сон полностью. Достаточно сказать, что отец этого человека оставил семью, когда пациент был молодым, после отъезда отца он попал под тиранию старшего брата. Пациент сказал, что это впервые за долгие годы он подумал об отце. События в группе — отъезд терапевта, приход на его место другого терапевта, увлеченность ко-терапевтом — женщиной, его негодование по отношению к другому доминирующему пациенту, — все вместе пробудило долго дремавшие воспоминания.

Таким образом семья преследует группу. Групповые события, братское соперничество членов группы, переживающий соперничество, терапевт - родители и регрессивные фантазии группы, — все это погружает пациента в прошлое, к его детской жизни в семье. Он воспроизводит детские семейные сценарии в группе и, если терапия успешна, получает возможность экспериментировать с новым поведением, освободиться от замка, приковавшего его к семейной роли. Он заново переживает свое прошлое и, опять же, если терапия успешна, делает это, гораздо менее произвольно; фактически пациент изменяет прошлое, воссоздавая его.

Я считаю — это важные феномены в терапевтическом процессе, другой вопрос, — должна ли группа открыто фокусироваться на этих феноменах. Я думаю, что нет. Я думаю, что этот процесс должен являться внутренней, часто скрытой, домашней работы пациентов группы. Эти сдвиги нашей перспективы на прошлое происходят в следствии жизненной важности тех проблем, которые перерабатываются в настоящем; через легкомысленное взывание и расспрашивание духов прошлого изменения не происходят. В пятой главе мы более подробно остановимся на том, что существует множество важных соображений в пользу того, чтобы группа сохраняла неисторический фокус. Чрезмерная фокусировка на тех, кого нет в настоящем, на родителях и сиблингах, на эдиповых влечениях, на соперничестве с сиблингами, на желаниях кровосмешения или отцеубийства и т. п., значит отрицать реальность группы и остальных ее участников как живой опыт здесь и сейчас.

Лечебные факторы: модифицирующие силы

Невозможно построить абсолютную иерархию лечебных факторов; существует множество модифицирующих сил. На лечебные факторы оказывают влияние тип групповой терапии, стадия терапии, внегрупповые силы и индивидуальные различия.


Лечебные факторы в различных терапевтических группах

Различные типы терапевтических групп отдают предпочтение разным наборам лечебных факторов. Например, Анонимные Алкоголики и Общество Реабилитации главным образом предпочитают оперировать такими факторами, как внушение надежды, сообщение информации, универсальность, альтруизм и определенными аспектами групповой сплоченности. Группы готовящихся к выписке пациентов в психиатрических больницах могут использовать в большей мере «сообщение информации» и «развитие социализирующих техник». Групповая интенсивная интеракционная терапия основные терапевтические усилия направляет на «интерперсональное влияние» и «групповую сплоченность»; однако, другие лечебные факторы играют незаменимую роль в интенсивном терапевтическом процессе. Чтобы оценить взаимосвязанность лечебных факторов, мы должны рассмотреть терапевтический процесс в его последовательном развертывании.

Лечебные факторы и стадии терапии

Многие пациенты затруднились расположить лечебные факторы по порядку, поскольку они нашли разные факторы полезными на разных стадиях терапии. Факторы существенно важные на начальном этапе, могут позднее занять гораздо более скромное положение. На ранних стадиях развития группы главным образом имеют дело с адаптацией, с установлением границ и сохранением членства; на этой фазе такие факторы, как внушение надежды, руководство и универсальность кажутся особенно важными. Универсальность на ранней фазе развития группы неизбежна, так как участники обнаруживают сходства и сравнивают отдельные симптомы и сочетания проблем. Первые двенадцать групповых встреч представляют собой период высокого риска для потенциально готовых уйти из группы, и часто необходимо пробуждать надежду в пациентах, чтобы они продолжали посещать группу во время этой критической фазы. Такие факторы как альтруизм и групповая сплоченность действуют в течение всего курса терапии; но их суть изменяется на каждом этапе. В начале альтруизм принимает форму предложения помощи одного другому, разговоры на подходящие темы и внимание. Позднее он может принять форму более выраженной заботы и «совместного бытия». Групповая сплоченность действует как лечебный фактор сперва посредством групповой поддержки, принятия и создания атмосферы помощи и содействия, а позднее — посредством взаимосвязанности группового уважения самоуважения и через ее роль в интерперсональном влиянии. Только после развития групповой сплоченности пациенты могут включиться глубоко и конструктивно в самораскрытие, конфронтацию и конфликт, неизбежные в процессе интерперсонального влияния. Потребности и цели пациентов изменяются в течение курса терапии. Во второй главе я описал обычную последовательность, в которой пациенты сперва стремятся снять симптом, и затем, в течение первых месяцев терапии, формулируют новые цели, — часто межличностные: они хотят стать способными относиться к другим более глубоко, быть способными к любви, быть честными с другими. Если потребности и цели пациентов меняются в течение терапии, то необходимые терапевтические приемы должны также меняться. Современная психотерапия часто называется динамической психотерапией, поскольку она учитывает динамику, мотивационные аспекты поведения, многие из которых являются неосознаваемыми. Динамическая терапия может пониматься также как изменяющаяся, нестатичная, развивающаяся психотерапия; пациенты изменяются и группа проходит через предсказуемую последовательность этапов развития, и соответственно, значимость и влияние лечебных факторов изменяются в течении курса терапии.

Лечебные факторы за пределами группы

Хотя для главных изменений поведения и установок казалось бы необходимо наличие определенной степени интерперсонального влияния, нельзя сказать, что их можно постоянно наблюдать в терапевтической группе. Порой пациенты добивались существенных изменений, для которых не обнаруживалось соответствующих оснований в работе группы. Это приводит нас к важному принципу в терапии: терапевт или группа нe должны брать на себя всю работу. Реконструкция личности как терапевтическая цель настолько же нереалистична, насколько и самонадеянна. Наши пациенты обладают значительными адаптационными способностями, которые могли хорошо служить им в прошлом и, нередко, поддержка, осуществляемая в терапевтической группе, бывает достаточной, чтобы помочь пациенту начать борьбу за адаптацию. Мы ранее использовали понятие "адаптивной спирали» в отношении процесса, в котором одно изменение в пациенте порождает изменения в его межличностном пространстве, которые в свою очередь, влекут за собой дальнейшее изменение личности. Адаптивная спираль представляет собой разворот порочного круга, в который угодило так много пациентов, и которая выглядит следующим образом: ход событий при которых дисфория отражается на межперсональном уровне, что приводит к ослаблению или разрушению межперсональных связей, что в результате взывает дальнейшую дисфорию.

Документальное подтверждение этих тезисов мы получаем, когда спрашиваем пациентов о других терапевтических воздействиях или событиях их жизни, происходящих параллельно с терапевтическим курсом. В одной выборке из двадцати пациентов, восемь описали различные внегрупповые терапевтические факторы. Наиболее часто назывались новые или улучшившиеся межличностные отношения с одним индивидом или более (представители противоположного пола, родители, супруги, учителя, родительская семья или новые друзья). Двое пациентов заявили, что их состояние улучшилось в результате происшедшего развода, который назревал в течение длительного времени. Многие назвали успех на работе или в школе, который поднял их самоуважение, как только они нашли в себе реальное достоинство; другие включились в некие новые общественные структуры.

Конечно, возможно, что эти факторы были случайными, независимыми факторами, которые, наряду с групповой терапией, заслуживают доверия за успешный результат. При ближайшем рассмотрении, однако, очевидно, что внешние факторы играли вспомогательную, по отношению к групповой терапии, роль. Группа мобилизовала участников воспользоваться ресурсами окружающего мира, которые на самом деле были давно недоступны. В конце концов, супруги, родственники, потенциальные друзья, социальные организации, благоприятные возможности учебы или работы были всегда на месте, доступные, ожидающие пациента, чтобы увлечь его. Группа могла дать пациентам только импульс, необходимую легкую поддержку, чтобы позволить им задействовать прежде недоступные ресурсы. Часто члены группы и терапевт не осознают важности этих факторов и смотрят на улучшения пациента со скептицизмом или замешательством.

Изучение членов групп встреч, которые имели очень успешные результаты, принесло подтверждающие факты. Чаще всего участники не относили свои изменения к заслугам группы. Вместо этого они описывали полезные результаты новых отношений, в которые они вступили, новое социальное окружение, которое они открыли для себя, новые клубы отдыха, в которые они вступили, удовлетворение от работы, которое они получили.

Однако, ближайшее изучение показало, что взаимоотношения, социальное окружение, клубы отдыха и удовлетворение от работы не возникли вдруг из ничего. Они всегда находились в жизненном пространстве индивида и были ему доступны. Лишь когда групповой опыт мобилизовал их воспользоваться своими ресурсами, он оказался способен использовать их для своего удовлетворения и личностного роста.

Мы неоднократно упоминали в данной работы, как навыки, получаемые членами группы, помогают им в новых социальных ситуациях. Ими приобретаются не только внешние навыки, но в них освобождаются внутренние возможности; психотерапевты устраняют невротические препятствия, которые задерживают развитие собственных ресурсов пациента. Рискуя наскучить повторением очевидного, я вспоминаю одного начинающего терапию пациента, который описал свой уик-энд, проведенный за катанием на лыжах. То, что могло быть чрезвычайно приятным опытом (отличная, солнечная погода, хороший снег, приятные компаньоны), обернулось для него настоящим кошмаром. Его преследовали навязчивые мысли о том, что он может упасть на склоне, потерять свои лыжи и время, пока будет возиться с ними, и как после этого его приятели не захотят ждать его у подъемников. Он так боялся потеряться, чувство страха настолько проникло в него, что он не испытывал удовольствия ни от каких самостоятельных действий. Терапия была достаточно успешной, — сперва он испытал облегчение, а однажды его страх был полностью устранен, пациент расцвел и заново научился получать удовольствие от жизни. Если терапевт верит в терапию "устранения препятствий», его бремя облегчается, и он обретает уважение к богатым, никогда до конца не познаваемым способностям пациентов.

Индивидуальные различия и лечебные факторы

Среди двадцати пациентов, принимавших участие в исследовании, наблюдалось существенное расхождение в оценке лечебных факторов. Исследователи изучили несколько возможных причин этих различий. Отличаются ли пациенты одной группы от пациентов в другой группе? Зависят ли различия от возраста, сексуальной принадлежности, продолжительности времени лечения, степени улучшения, или от изначальных причин, которые привели пациента в группу? Статистический анализ продемонстрировал, что ни один из этих факторов не объяснял индивидуальных различий.

Очевидно, не всем подходят одни и те же условия и не все одинаково реагируют на один и, тот же вид групповой терапии; существует множество терапевтических путей. Например, ранее мы описали значение катарсиса; многие «зажатые» индивиды получили пользу от переживания и выражения сильного аффекта. Другие, с противоположной проблемой — недостатком контроля над импульсами и чрезмерной эмоциональной мобильностью, могут, напротив, изъять пользу, овладевая интеллектуальным структурированием и управлением эмоционального выражения. Некоторые нарциссические типы нуждаются в научении тому, как делиться и давать, в то время как другие, стремящиеся держаться в тени, должны научиться требовать свои права. Способ, которым пациент получает помощь в групповой терапии, является результатом взаимодействия нескольких факторов: его социальных потребностей, его силы и слабости, его внегрупповые ресурсы, композиция и культура его конкретной терапевтической группы.

Хотя эти соображения требуют серьезного исследования, определенные выводы представляются подкрепленными всеми доступными исследованиями. Эффективность групповой терапии основывается на ее межперсональных и групповых качествах. Фактором изменения по-видимому является цепь групповое — межперсональное влияние. Эффективный групповой терапевт должен прилагать все свои усилия в направлении максимального развития этих терапевтических ресурсов. В следующих главах будут рассмотрены роль и техники группового терапевта с точки зрения лечебных факторов, которые мы описали.

Глава 5. Терапевт: задачи и техники

Теперь, когда мы рассмотрели, как люди изменяются в ходе групповой терапии, настало время обратиться к терапевту и его роли в терапевтическом процессе. В этой главе мы рассмотрим основные задачи терапевта и техники, которыми он может их решать.

Предыдущие четыре главы посвящены идее, что терапия — сложный процесс, состоящий из сплетения множества факторов. Работа группового терапевта заключается в создании терапевтической машины, ее запуске и поддержании работы этого механизма с максимальной эффективностью. Иногда я думаю о групповом терапевтическом процессе как об огромном динамо; часто терапевт находится глубоко внутри, работает, экспериментирует, взаимодействует (и сам подвергается влиянию энергии поля); в другое время он надевает одежду механика и занимается внешним видом машины, смазывает, подтягивает гайки и болты, заменяет ее части.

Прежде чем перейти к конкретным задачам и техникам, я хочу подчеркнуть один момент, к которому буду обращаться снова и снова на следующих страницах. Необходимо помнить, что в основе любой техники должны быть последовательные, позитивные отношения между терапевтом и пациентами. Терапевт должен относиться к пациенту с заинтересованностью, приятием, искренностью, эмпатией. Никакая техника не может иметь большего значения. Могут быть ситуации, когда терапевт делает вызов пациенту, показывает ему свой гнев и фрустрацию, внушает, что если пациент не собирается работать, то он покинет группу. Но эти усилия (которые при соответствующих обстоятельствах приносят пользу) никогда не будут эффективны, если только они не будут осуществляться на фоне принимающего, заботливого отношения между терапевтом и пациентом.

Я избрал для обсуждения терапевтических техник три фундаментальных задачи, вокруг которых формируются эти техники: 1) создание и поддержание группы, 2) культурное строительство и 3) активация и разъяснение «здесь – и - сейчас». Мы должны отложить большую часть обсуждения первой задачи — создание и поддержание группы — до тех пор, пока в главах 7,8 и 9 не будет изложен наиболее существенный фундаментальный материал. В этой главе мы сосредоточимся прежде всего на культурном строительстве и активации и иллюминации здесь и сейчас.

Создание и поддержание группы

За создание и ведение группы, конечно, лично отвечает лидер группы. Его предложение профессиональной помощи служит как изначальное разумное основание, и он, естественно, назначает время и место для встреч. Существенная часть задачи поддержания решается до первой встречи, и, как мы покажем в следующих главах, искусность лидера в отборе и подготовке членов во многом определяет судьбу группы.

Сразу после начала работы группы терапевт должен принять на себя кураторские функции, особенно для предотвращения перенапряжения ее членов. Если неуспешный групповой опыт пациента провоцирует его преждевременный уход из группы, это может быть в каком-то смысле полезно для общей терапевтической «карьеры» пациента, поскольку, например, неудача или отверженность группой может настолько выбить его из колеи, что пациент может оказаться идеально подготовленным для работы со следующим терапевтом. Вообще говоря, пациент, покинувший на ранней стадии развития свою группу, конечно, должен оцениваться как потерпевший терапевтическую неудачу. В этом случае не только он не смог получить пользу, но и прогресс оставшихся в группе подвергается неблагоприятному воздействию. Стабильность членства представляется обязательным условием для успешной терапии. Если все же кто-то покидает группу, терапевту следует, несмотря на то что он ведет закрытую группу (см. главу 9), добавить новых участников.

В начале пациенты чужие друг другу и знают только терапевта, который, таким образом, выступает в роли проводника. Он — первичная объединяющая группу сила; сперва участники группы контактируют друг с другом через их совместное взаимодействие с ним.

Терапевт должен распознавать и контролировать любые силы, угрожающие групповому единству. Постоянные опоздания, отсутствия, раскол на фракции, разрушительная социализация вне группы, поиски козла отпущения — все это угрожает целостности группы и требует вмешательства терапевта. Каждый из этих вопросов будет в полной мере обсуждаться в следующих главах. Сейчас необходимо подчеркнуть ответственность терапевта в отношении надличностных сил. Его первой задачей является помочь создать социальную систему. Бывают периоды, когда ему приходится останавливаться с тем, чтобы заняться нуждами индивидуального пациента, и в действительности бывают периоды, когда необходимо жертвовать пациентом (удаляя его из группы) для блага группы. Более подробно об этом позже.

Культурное строительство

Раз группа обрела физическую реальность, терапевт направляет свою энергию на ее формирование как терапевтической социальной системы. Он стремится установить свод правил поведения или норм, которые будут руководить взаимодействиями в группе. Желательные требования для терапевтической группы следуют из обсуждения лечебных факторов.

Представим на мгновение, что в первых четырех главах ничего не говорилось о лечебных факторах. Кто будет обеспечивать поддержку, универсальность, совет, межличную обратную связь, тестирование, обучение, создавать условия для проявления альтруизма и надежды? Очевидно, остальные члены группы! Таким образом, нельзя сомневаться, что именно группа является движущей силой изменения.

Это позволяет говорить о решающем отличии основной роли индивидуального и группового терапевта. В индивидуальном формате терапевт действует как единалично предписанный директивный агент изменения; в групповом терапевтическом формате он действует гораздо менее директивно. Таким образом, если члены группы в своем взаимодействии между собой приводят в движение многие лечебные факторы, значит задача терапевта – создать внутригрупповую культуру, максимально соответствующую конкретному типу группового взаимодействия.

Для аналогии обратимся к шахматам. Опытный игрок в начале игры не стремится поставить мат или сразу же съесть фигуру, вместо этого он ставит себе целью – овладеть стратегическими позициями на доске и тем самым увеличить силу каждой из фигур. Поступая так, он обходными путями движется к конечной цели до того момента, пока его превосходство в стратегической позиции не позволит ему эффективно атаковать и добиться материального перевеса. Точно также групповой терапевт методично строит культуру, которая в конечном счете даст большую психотерапевтическую силу.

Джазовый пианист, участник одной из моих групп, однажды прокомментировал роль лидера, вспомнив, что в начале своей музыкальной карьеры он глубоко восхищался великими исполнителями - виртуозами. И только гораздо позже он понял, что действительно великими джазовыми музыкантами были те, кто знал, как усиливать звучание остальных, как играть тише, как обеспечить звучание ансамбля в целом.

Очевидно, что терапевтическая группа имеет нормы, которые резко отличаются от правил или этикета типичного социального общения. В отличие почти от любой другой группы участники этой должны свободно комментировать внезапные чувства, которые они испытывают по отношению к группе, другим ее членам, к терапевту. В группе должны поддерживаться честность и спонтанность. Если группа развивается в социальный микрокосм, ее участники должны свободно взаимодействовать друг с другом. Схематично способы взаимодействия, когда они только возникают, должны соответствовать первой диаграмме, а впоследствии — второй диаграмме, в которой акты взаимодействия направлены к терапевту или через него.

Групповая психотерапия

Другие желательные нормы включают в себя высокий уровень вовлеченности в группу, принятие других без осуждения, высокую степень самораскрытия, желание самопонимания, неудовлетворенность способами поведения в настоящем и стремление к изменениям. Нормы могут быть как предписаниями, так и запретами на определенные типы поведения. У них есть важный оценочный элемент — понимание того, следует ли быть или не быть поведению представленным. Нормы могут быть завуалированными, равно как и открытыми. В реальности вообще члены группы не формулируют сознательно групповые правила. Таким образом, чтобы узнать правила группы, исследователь вынужден просить членов перечислить неписаные правила группы. Проще всего предъявить участникам контрольный список типов поведения и просить их отметить, какие из них приемлемы в группе, а какие нет.

В любой группе, какой бы она ни была — социальная, профессиональная или терапевтическая, — правила всегда эволюционируют. Терапевтическая группа неизбежно будет развивать те нормы, которые облегчают терапевтический процесс. Систематическое наблюдение множества терапевтических групп показывает, что многие из них препятствуют развитию вредоносных правил. Они могут, например, так оценивать катарсис враждебности, что будут воздерживаться от позитивного отношения; они могут использовать сценарий «чередования», когда участники последовательно описывают свои проблемы группе, они могут иметь нормы, не разрешающие членам задавать вопросы или вызывать терапевта. Мы еще вернемся к конкретным нормам, которые затрудняют или облегчают терапию, но прежде рассмотрим их возникновение.

Конструирование норм

Нормы группы создаются как на основе ожиданий членов группы, так и на основе явных и неявных указаний лидера и наиболее влиятельных членов группы. Если ожидания членов группы не являются устойчивыми, то у лидера появляются дополнительные возможности для конструирования оптимально терапевтической, на его взгляд, групповой культуры. Очевидно, что он является изначальным источником влияния, и группа со своими участниками ждут от него указаний.

Псатас и Хардерт, проводя тщательный анализ вмешательств лидера в занятия группы, показали, что утверждения лидера играют большую, хотя обычно скрытую, роль в определении норм, устанавливаемых в группе. Шапиро и Бирк обратили внимание, что, «когда лидер делает какой-либо комментарий, связанный с только что произведенным кем-то действием, этот человек оказывается в центре внимания группы и часто обретает главную роль в последующих встречах». Если лидер делает такие комментарии сравнительно редко, это усиливает эффект от его вмешательства.

Обсуждая лидера как того, кто создает нормы, я не ставлю себе целью предложить новую или иную роль для терапевта. Важно то, что он должен осознавать эту свою функцию, потому что вольно или невольно лидер воздействует на нормы группы. Он не может не влиять на нормы; фактически все поведение его групп, находящихся на ранней стадии своего развития, подвержены его влиянию. Более того, то, что он не делает часто так же важно, как и то, что он делает; Дон Джексон недавно сказал, что «главное действующее лицо не может не сообщать». Однажды я наблюдал группу, ведомую британским групповым аналитиком: один ее участник, отсутствовавший на шести предыдущих занятиях, пришел на две минуты позже. Терапевт внешне не проявил никакой заинтересованности к прибывшему пациенту и после занятия объяснил наблюдателям, что он не хочет влиять на группу, поскольку предпочитает, чтобы они сами выработали свои правила в отношении опозданий и прогулов занятий. Как бы то ни было, для меня стало ясно, что отсутствие у него реакции на прибывшего было актом влияния и очень важным устанавливающим нормы сообщением. Его группа в результате многочисленных подобных директив стала той, в которой не принято было заботиться друг о друге, и не выполняющей функции защиты, но ищущей методы снискания расположения лидера.

Нормы создаются на более или менее ранней стадии развития группы и, будучи однажды установленными, меняются с трудом. Взять, например, небольшое промышленное объединение, которое формирует нормы, регулирующие индивидуальную производительность каждого ее члена, или преступную группировку, устанавливающую территориальный кодекс поведения, или психиатрическое отделение, которое формирует ожидаемые нормы ролевого поведения персонала и пациентов. Изменить принятые стандарты заведомо сложно, это требует массу времени и, часто, замены членов группы.

Интересный лабораторный эксперимент Джакомса и Кемпбелла иллюстрирует стойкость и прочность групповых норм. Участников группы, находившихся в темной комнате, просили оценить, сколько движущихся световых точек (которые, на самом деле, не двигались) они видели («автокинетическая реакция»; 4). Норма количества группы, от которой отдельные участники отклонялись только на самый минимум, была быстро восстановлена. Затем экспериментаторы стали последовательно заменять участников группы до тех пор, пока состав группы существенно не изменился, тем не менее норма, которая была установлена людьми задолго до их выведения из группы, осталась неизменной.

Суммируя сказанное, можно сделать следующие выводы: каждая группа развивает систему неписаных правил или норм, которые определяют поведенческие процедуры группы; идеальная терапевтическая группа обладает нормами, которые позволяют лечебным факторам действовать с максимальной эффективностью; нормы формируются как в связи с ожиданиями членов группы, так и благодаря поведению терапевта. Терапевт очень сильно влияет на установление норм — это функция, которой он не сможет избежать: нормы, установленные на ранней стадии существования группы, очень устойчивы. Терапевт, таким образом, будучи осмотрительным, осуществляет эту важную функцию взвешенно и на основании имеющейся информации.

Как лидер формирует нормы?

Существует две основные роли, которых может придерживаться терапевт при ведении группы: он может быть техническим экспертом или эталонным участником. В каждой из этих ролей он помогает формировать групповые нормы.

Технический специалист. Принимая эту роль, терапевт намеренно облачается в традиционный наряд эксперта. Он использует множество техник, чтобы продвинуть группу в направлении, которое считает желательным. Он в открытую предпринимает попытки, чтобы оформить нормы во время подготовки пациентов к групповой терапии. Эта процедура, полностью описанная в главе 9, точно инструктирует пациентов о правилах группы. Терапевт пытается утвердить эти инструкции двумя способами: подкрепляя их своим авторитетом и опытом и представляя рациональное основание для предложенного образа действий, благодаря чему он пытается заручиться поддержкой разума пациентов.

Когда начинаются групповые занятия, в распоряжении терапевта есть широкий набор техник, позволяющих формировать групповую культуру, — от детальных инструкций и внушений до более утонченных подкрепляющих приемов. Например, как мы писали ранее, лидер пытается создать интерактивную сеть, в которой члены группы свободно взаимодействуют друг с другом в большей мере, чем обращают свои комментарии к нему или через него. К тому же он может незаметно инструктировать участников во время собеседования с ними до начала группы или на первом занятии. Он может, каждый раз во время встреч, спрашивать у всех членов группы об их отношении к другим участникам или к проблеме, над которой работала группа; он может выражать удивление, почему беседа постоянно направлена на него; он может отказаться отвечать на вопросы или даже может закрыть глаза, когда его о чем-то спрашивают. Он может попросить группу сделать упражнение, которое научит пациентов общаться друг с другом: например, он может попросить каждого участника по очереди выразить свое первое впечатление о каждом члене группы; или он может ненавязчиво формировать поведение, подкрепляя участников, обращающихся друг к другу, — он может кивнуть или улыбнуться им, обращаться к ним с теплотой или изменить свою позицию на более восприимчивую. Точно такие же принципы применяются в отношении мириадов других правил, которые терапевт желает внедрить: самораскрытие, открытое выражение эмоций, быстрота, самоизучение и т. д. В своей работе терапевты используют разные стили. Хотя при формировании групповых норм многие отдают предпочтение эксплицитным методам, все терапевты в гораздо большей степени, чем они предполагают, ставят свои задачи, прибегая к утонченным техникам социального подкрепления. Человеческое поведение постоянно подвержено влиянию серий происходящих вокруг событий (положительных стимулов), которые могут иметь положительную или отрицательную валентность и которые распространяют свое влияние на сознательный или подсознательный уровень.

Реклама и политическая пропаганда представляют собой лишь два примерa систематического использования подкрепляющих средств. Психотерапия ничуть не в меньшей степени основывается на использовании изысканной, часто неосознаваемой социальной положительной стимуляции. И хотя ни один уважающий себя терапевт не согласится считать себя проводником социальной стимуляции, тем не менее он постоянно осуществляет влияние именно в этой манере — бессознательно или совершенно осознанно. Он может позитивно подкрепить чье-то поведение посредством много численных вербальных и невербальных актов, включая кивание головой, улыбку, подачу корпуса вперед, заинтересованное «ммм» или прямое требование предоставить ему больше информации. С другой стороны, он может отказываться подкреплять поведение, которое не считает приемлемым прибегая к таким приемам, отказывается от комментариев, не кивает, игнорирует поведение одного пациента, переводя свое внимание на другого, смотрит скептически, поднимает брови и т. д. Любые очевидные вербальные директивы терапевта — особенно эффективные стимулирующие средства по причине малочисленности его вмешательства и отказа структурировать группу. Любая форма психотерапии представляет собой процесс научения, частично основывающийся на оперантном научении. Я согласен с Шапиро, который утверждает, что «терапия без манипулирования — мираж, который исчезает при ближайшем рассмотрении». Мармор, выступая преимущественно с позиций психоанализа, утверждает: «То, что происходит при психотерапевтической «проработке», является разновидностью обусловливающего научения, в котором открытые и закрытые реакции терапевта являются реакциями на действия пациента в ключе «поощрения — наказания», который подкрепляет более зрелые паттерны поведения и подавляет менее зрелые». Существуют серьезные исследования, подтверждающие эффективность оперантных методов в процессе формирования группового поведения, Используя эти техники сознательно, можно уменьшить молчание или участить индивидуальные и групповые комментарии, выражения враждебности по отношению к лидеру или повысить межличностное приятие в группе. Хотя очевидно, что в своей эффективности эти техники во многом обязаны упомянутым принципам научения, психотерапевты часто избегают этой очевидности из-за необоснованной боязни, что такое механистическое видение, по сути, будет подрывать гуманистический компонент терапевтического опыта. Но как бы то ни было, факты упрямы, и понимание терапевта собственного поведения не лишает его самопроизвольности. Терапевт, который признает, что он оказывает большое влияние через социальное подкрепление, и который сформулировал для себя центральные организующие принципы терапии, будет более эффективен и последователен в своих терапевтических вмешательствах. Опытный терапевт не становится менее спонтанным, но действует по этим принципам, отдавая себе в этом отчет, поскольку они становятся интернализированной детерминантой его поведения.

Эталонный участник. Лидер формирует нормы не только через эксплицитные или имплицитные социальные приемы, но и при помощи примера, который он показывает своим личным групповым поведением. Культура терапевтической группы резко меняет социальные правила, к которым привык пациент. От пациента требуется отказаться от привычных ему норм общения, выработать новое поведение и пойти на большой риск. Как может терапевт показать пациенту, что новое поведение не приведет к ожидаемым неблагоприятным последствиям. Один из методов, на который опираются серьезные исследования, это моделирование: пациента побуждают изменить поведение при помощи наблюдения за терапевтом, который демонстрирует требуемое поведение, — свободно и без вреда для себя. В многочисленных хорошо спланированных исследованиях Бандуры показано, что на индивидов можно повлиять, вызвав у них более адаптивное поведение (например, преодоление определенных фобий) или менее адаптивное поведение (например, несдерживаемую агрессивность), предоставив им возможность наблюдать за поведением терапевта или помощника терапевта, а также имитировать его.

Лидер может, предлагая модель неосуждающего приятия и одобрения сильных, равно как и их проблемных сторон других людей, помочь сформировать ориентированную на оздоровление группу. Если, с другой стороны, он концептуализирует свою роль как детектива психопатологии, члены группы будут следовать его примеру. Например, одна пациентка группы месяцами активно работала над проблемами других членов, но упорно отказывалась раскрывать свои. В конце концов во время одной встречи она начала обсуждать собственные проблемы и «созналась», что за год до этого ей пришлось побывать в психиатрической больнице. Терапевт прореагировал в ответ: «Почему вы не рассказали нам об этом раньше?» Эта реплика, воспринятая пациенткой как осуждающая, вызвала только подкрепление ее страха и недоверия к окружающим. Очевидно, что одни вопросы и реплики подавляют людей, а другие — помогают им раскрыться. Терапевт, например, может прокомментировать, что эта пациентка сегодня, по-видимому, оказала группе достаточное доверие, чтобы поговорить о самой себе, а может сказать о том, как тяжело ей было раньше в группе, когда она хотела разделить с ней это признание и опасалась сделать это.

Лидер создает модель межличностной искренности и спонтанности; он держит в уме текущие потребности участников и демонстрирует поведение, когруэнтное стадии развития группы. Всеобщая несдержанность и неограниченность в выражении чувств в терапевтической группе является не более здоровой, чем в других формах человеческих взаимодействий, и, будучи проникновенно сыграна, ведет к безобразным, бесцельным и деструктивным взаимоотношениям, таким, какие Олби описал в пьесе «Кто боится Вирджинии Вульф». Терапевту необходимо создать модель, которая включала бы в себя как ответственность и определенные ограничения, так и искренность. Терапевта, который бы полностью все анализировал и не испытывал бы деструктивных чувств и фантазий по отношению к пациентам, не существует — знаю это по собственному опыту. Но разумное использование лидером собственных чувств является неоценимой частью его инструментария. Рассмотрим следующее терапевтически эффективное вмешательство:

Во время первой встречи не пациентской группы бизнес - администрации, отмечавшей пять дней существования Лаборатории человеческих отношений, один двадцатипятилетний, агрессивный, развязный член группы, изрядно выпивший, стал предпринимать настойчивые попытки доминировать на встрече, кроме этого он хотел подурачиться. Он хвастался своими достижениями, унижал группу, монополизировал встречу, перебивал, выкрикивал и оскорблял других участников. Все попытки что-то сделать закончились неудачей; обратная связь ограничивалась констатацией того, как он рассердил присутствовавших, оскорбил их чувства, и поиском интерпретации смысла и причины такого поведения. Затем мой коллега совершенно искренне сказал: «Вы знаете, что мне нравится в вас? Ваш страх и недостаток доверия. Вы испуганы также как и я; мы все испуганы тем, что может произойти на этой неделе». Такое утверждение позволило пациенту отбросить свою маску и в конце концов стать ценным членом группы. Далее лидер, моделируя эмпатический неосуждающий стиль, помог установить теплую, принимающую групповую атмосферу.

Взаимодействуя так, как требуется от члена группы, тот терапевт принял, не осуждая, его ошибки. Терапевт, который нуждается в выражении собственной непогрешимости, предлагает вниманию своих пациентов ошеломляющий и озадачивающий их пример. Он может настолько бояться допустить ошибку, что сдерживается или становится неискренним в своих отношениях с группой.

Пример: В одной группе терапевт, который хотел казаться всеведущим, должен был уехать из города во время следующей встречи. Он предложил группе, чтобы они встретились без него и записали встречу на магнитофон, обещая прослушать кассету перед следующей их встречей. Он забыл прослушать кассету, но, поскольку претендовал на непогрешимость, не смог признаться в этом группе. Вследствие этого, на очередной встрече он попытался блефовать, избегая упоминаний о предыдущей встрече, прошедшей в его отсутствие, но правда проявилась, и встреча стала бесцельной, путаной и разочаровывающей.

Другой пример привел новоиспеченный терапевт со схожими потребностями. Пациент стал критиковать его, обвиняя в том, что тот говорит слишком долго, сбивчиво и бессвязно. Поскольку это была первая конфронтация недавно созданной группы с терапевтом, ее участники были напряжены и уселись на спинки своих кресел. Терапевт ответил с удивлением: не напоминает ли он пациенту кого-то из его прошлого? Критикующий ухватился за это предположение и в качестве такого человека сам назвал своего отца; кризис миновал, и члены группы уселись на свои места. Как бы то ни было, так случилось, что ранее этот терапевт сам участвовал в групповой работе (в психиатрической клинике), и его коллеги постоянно обращали внимание на его склонность давать растянутые, скомканные, бессвязные комментарии. В реальности проявилось то, что пациент смотрел на терапевта вполне корректно, но оказался во власти своих впечатлений. Если одна из целей терапии — помогать пациенту проверять реальность и прояснять собственные отношения с другими людьми, то эта трансакция была явно антитерапевтической. (Это иллюстрация к тому, о чем мы говорили выше, — о «воспроизведение родительской семьи» как о лечебном факторе: слишком сильный акцент на прошлом может послужить отрицанием реальности группы в настоящем.)

Когда терапевт бывает слишком осторожен в своих высказываниях, из его потребности быть совершенным вытекают другие последствия. Чтобы не сделать ошибки, он взвешивает свои слова так тщательно, настолько контролирует свои взаимодействия, так однообразно распределяет время, что жертвует спонтанностью и может вести группу чопорно и скучно. Часто терапевт, претендующий на роль «всемогущего», говорит группе: «Делайте, что хотите, вы не можете ни повредить мне, ни научить меня». Такая позиция может вызвать у пациентов нежелательный эффект возрастающего чувства неспособности к действиям. Это, очевидно, только ухудшает положение, поскольку одной из важных норм эффективной групповой терапии является то, что пациенты воспринимают очень серьезно слова каждого о других.

В одной группе пациент по имени Лез, молодой мужчина, продвинулся очень мало за месяцы энергичных усилий лидера. Фактически каждую встречу лидер пытался втянуть Леза в обсуждение, но безуспешно. Вместо этого, Лез стал вести себя более вызывающе и еще больше замкнулся, в результате чего терапевт стал с ним еще более активным и настойчивым. В конце концов Джоан, другая участница группы, высказала терапевту свое мнение о том, что он ведет себя как упрямый отец, который воспитывает Леза, упрямого сына, и что он заставляет и вынуждает Леза изменяться. При этом Леза привлекала роль мятежного сына, судьбой которого была борьба с отцом. Терапевт воспринял это мнение как истинное; оно перекликались с его внутренним опытом, и он информировал об этом группу, поблагодарив Джоан за комментарии. Поведение терапевта в этом случае было чрезвычайно важным для группы. В добавление он сказал: «Я ценю вас (пациентов), эту группу и способ обучения». Более того, он подкрепил нормы самоизучения, способа интерпретации, искренности и конфронтации с терапевтом. Этот случай был полезен и для терапевта (терапевт, который не может узнать о себе нечто новое в процессе собственной терапевтической работы — неудачник), и для Леза, который сполна проанализировал то удовольствие, которое он получал от вызывающего и фрустрирующего терапевта поведения.

Так получается, что от терапевта требуется меньше моделей, если в гpуппe есть «идеальный» пациент, который выполняет эту функцию. Существуют исследования, в которых в группы намеренно вводились специально отобранные пациенты, создающие модели. Шварц и Хавкинс ввели пару пациентов с большим опытом групповой работы, которые использовались как модели для каждой из двух амбулаторных групп шизофреников. Из имеющегося опыта группового поведения этих пациентов было известно, что один из них, как правило, делал аффективно - перегруженные заявления, в то время как другой — обезличенные и бесстрастные. Дискуссия групп была записана на пленку и проанализирована. Результаты удостоверяют существенный объем имитационного поведения: группа с моделью, выражавшей аффект, показала активность в аффективных проявлениях, в то время как в другой группе чаще обычного звучали равнодушные, бесстрастные утверждения.

Гольдштейн и др. сообщают об исследовании, в котором они ввели конфедерата (студента - старшекурсника факультета психологии, не пациента) в две амбулаторные группы. «Шпионы» притворялись пациентами, но регулярно встречались с терапевтами и инспекторами. Их роль и поведение должны были способствовать, благодаря их собственному примеру, самораскрытию, свободному выражению аффекта, конфронтации с терапевтом, заглушению монополистов, разобщению альянсов и т. д. Две группы изучались (через цепочку пациент — администратор, опросники и социометрию) в течение двадцати занятий. Результаты показали, что подсадные участники, хотя и не были самыми популярными членами групп, были названы другими пациентами облегчающими терапию, более того, авторы сделали вывод (хотя там не было контрольных групп), что эти люди добились упрочения групповой сплоченности. И хотя подготовленные «осведомители» вносят элемент обмана, несовместимого с процессом долгосрочной терапии, использование таких людей имеет интригующее значение. В принципе возможно, например, «засадить» в новую терапевтическую группу «идеального» пациента из другой группы, который затем продолжает терапию и в той, и в другой группе. Или пациент, недавно успешно закончивший групповую терапию, может послужить в качестве эталонного помощника терапевта в течение формативного периода новой группы.

Несмотря на все эти провокационные возможности, терапевт, вольно или невольно, будет продолжать служить главной моделирующей фигурой для пациентов группы. Следовательно, чрезвычайно важно, чтобы терапевт имел достаточно уверенности в себе для выполнения этой функции. Чем менее уверенно чувствует себя терапевт, тем вероятнее он столкнется с трудностями в этом аспекте своей роли и будет переходить от одного обострения к другому, пока либо не передумает и не вернется к удобной и защищенной профессиональной роли, либо не уклонится от тревожности и ответственности, внутренне присущей роли лидера, отрекшись от нее и став просто «своим парнем». И та, и другая крайность несет в себе нежелательные последствия для развития групповых норм. Первая способствует созданию нормы осторожности и сдержанности. Вторая ведет к сильному ограничению роли терапевта: он оказывается неспособным использовать широкий спектр методов для формирования норм; более того, он создает в группе замешательство, и она, вероятнее всего, окажется неспособной плодотворно работать с важными проблемами переноса.

Проблема прозрачности терапевта имеет последствия, которые выходят далеко за рамки задачи установления норм. Когда терапевт открывает себя в группе, он не только создает модель поведения, но совершает акт, имеющий существенное значение для многих других путей развития терапевтического процесса. У многих пациентов формируются конфликтные и часто искаженные чувства к терапевту; прозрачность терапевта играет решающую роль в отработке переноса. Мы обсудим разновидности прозрачности терапевта во всех деталях в следующей главе, а сейчас давайте вернемся к некоторым специфическим примерам терапевтического установления норм.

Какие нормы? Примеры терапевтических групповых норм

Групповой самомониторинг. Очень важно, что группа начинает брать на себя ответственность за собственное функционирование. Когда эта норма не развивается, группа становится пассивной, ее члены чувствуют свою зависимость от лидера, неспособность двигаться без указаний, а лидер ощущает нарастающее утомление и раздражение из-за необходимости делать всю работу самому. Что-то пошло не так на стадии раннего развития такой группы. Когда я веду группу, подобную этой, часто воспринимаю членов группы зрителями. Они приходят в группу каждую неделю посмотреть, что происходит; если это кажется им интересным, они принимают участие в занятии. Моя задача в такой группе — помочь ее членам понять, что они сами себе кино: если они ничего не делают — экран пуст, на нем нет никакого изображения.

С самого начала существования группы я пытаюсь перенести ответственность группы на ее членов. Например, на одной из первых встреч группы я могу остановить обсуждение и сказать: «Я вижу, что прошел час и я бы хотел спросить, как прошло сегодняшнее занятие? Удовлетворены ли вы им? А по сравнению со встречей, которая была на прошлой неделе? Что было самым увлекательным сегодня? Наименее интересным? Главное, я пытаюсь перевести оценочную функцию с меня самого на пациентов. Я говорю им в результате: «Вы в состоянии определить, когда эта группа работает эффективно, а когда она теряет время».

Если участники жалуются, например, на то, что «только первые десять минут занятия были увлекательны, затем мы просто болтали в течение сорока пяти минут», моя ответная реакция такова: «В таком случае почему вы допустили это? Каким образом вы могли это остановить?» Или: «Кажется, вы все знали об этом. Что удержало вас от выступления? Почему я должен всегда делать то, что можете сделать вы сами?» Возникает понимание полезности достижения общего согласия в оценке продуктивности или непродуктивности работы группы. (И это почти всегда относится к присутствию или отсутствию сосредоточенности на происходящем здесь и сейчас, о чем мы расскажем очень коротко.) Если встреча оказалась особенно эффективной, я часто отмечаю это и помогаю пациентам сделать то же самое. Такие встречи служат отправным пунктом для сравнения с ними других встреч.

Самораскрытие. Самораскрытие является необходимым компонентом терапевтического процесса. Я предпочитаю вести группы, в нормах, которые признают, что самораскрытие — это важно, что это не опасно, и что это ускоряет работу группы. Во время догрупповых индивидуальных встреч я разъясняю эти моменты пациентам. Если у пациента есть важный «секрет», который затрагивает центральные аспекты его жизни, например, гомосексуальность, алкоголизм, или трансвестизм, — я сообщаю пациентам, что рано или поздно он должен будет поделиться этим с группой.

Как бы то ни было, из этого не следует, что интенсивное самораскрытие в любое время и всегда полезно в терапевтической группе. Группа это не вынуждающая исповедальня. Я предпочитаю такие нормы, которые позволяют, в определенных рамках, участникам устанавливать собственный темп самораскрытия. Если пациент зажат и молчалив на первых встречах, я пытаюсь пригласить его принять участие в общем обсуждении, а позже спрашиваю, что он почувствовал в отношении моего приглашения. Я делюсь с ним своей дилеммой между нежеланием быть слишком навязчивым и желанием продолжать подталкивать его к участию.

Часто самораскрытие может углубиться при помощи расспросов на тему метараскрытия — раскрытия о раскрытии. Например, я могу сказать: «Джон, вы рассказали нам сегодня о себе, о чем-то, что вам было очень трудно высказать вслух. Что вы чувствовали, когда рассказывали? О чем было труднее всего рассказать? Что вы почувствовали, восприняв реакцию группы? Если на пациента было оказано слишком сильное давление, вынудившее его пойти на самораскрытие, я, учитывая проблемы конкретного пациента и его терапевтический стаж, отвечаю, прибегая к одному из нескольких способов. Например, я могу ослабить напряжение, сказав: «Очевидно, существуют некоторые моменты, которыми Джон еще пока не готов поделиться; группа очень хочет принять Джона на борт, пока он еще не чувствует себя в безопасности или ощущает дискомфорт». (Слово «пока» важное, так как оно передает определенные ожидания.) В других случаях я могу сместить акцент группы с «выжимания» из пациента его раскрытия на исследование препятствий для этого. Чего он боится? Каковы последствия страшных предчувствий? От кого из группы может исходить неодобрение?

Пациент никогда не должен быть наказан за самораскрытие. Одним из самых деструктивных событий, которые могут случиться в группе, является то, когда кто-то из участников использует чей-то материал, ставший ему известным во время самораскрытия, во время конфликтных ситуаций. Терапевт должен жестко вмешаться, поскольку это не только является запрещенным приемом в борьбе, но и подрывает некоторые важные групповые нормы. Это «жесткое вмешательство» может иметь много форм. Тем или иным способом он должен привлечь внимание группы к насилию над доверием. Часто я просто останавливаю, прерываю конфликт и заявляю, что в группе произошло нечто важное. Я спрашиваю атакующего участника о его чувствах в отношении инцидента, спрашиваю других об их чувствах, спрашиваю, имеют ли другие участники сходные чувства, отмечаю, как это усложнит другим дорогу к самораскрытию, и т. д. Вся другая работа в группе временно откладывается; важной является трактовка данного инцидента, подкрепляющая норму самораскрытия как не только важную, но спасительную.

Процедурные нормы. Оптимальным процедурным форматом в группе является тот, который предполагает, что общение должно быть неструктурированным, спонтанным, основанном на свободном взаимодействии. Временами группы сползают к ограничивающей интерактивной модели. Например, группа может посвятить целую встречу каждому из ее членов по очереди. Встречи могут принять такой оборот, что, например, первый, кто должен говорить, будет в течение встречи добиваться того, чтобы поставить группу в тупик, или речь пойдет о ком-то, у кого произошел самый тяжелый кризис за прошедшую неделю. Некоторые группы испытывают большие затруднения при переводе внимания с одного участника на другого, вследствие некогда возникшей нормы, согласно которой изменение темы разговора расценивается как его прерывание, а такое поведение — плохое, грубое или слишком отвергающее. В этом случае члены группы могут впасть в молчание, чувствуя, что не осмеливаются спросить самих себя о времени и к тому же не желая задавать другому участнику дополнительные вопросы, и все молча надеются, что он скоро закончит свое выступление.

Такие модели мешают развитию потенциала группы и в конечном счете приводят к ее фрустрации и смятению. Я предпочитаю обсуждать такие антитерапевтические нормы, обращая на них внимание и отмечая, что раз их создала сама группа, то она во власти поменять их. Например, я могу сказать: «Я наблюдал в течение последних четырех недель, что целая встреча посвящалась только одному человеку, и часто тому, который заговорил в тот день первым, а другие, казалось, не хотели его прерывать, молчали и, шли к такой жизни и не желаете ли вы изменить подобную практику». Такой комментарий может освободить группу; терапевт не только вслух обращает внимание на то, что другие и так понимают, но и открывает возможности для введения других процедурных норм.

Важность группы. Чем более важной считают свою группу ее члены, тем более эффективной она становится. Я считаю, идеальной позицией терапевта для пациентов является та, что участие в терапевтической группе должно считаться наиважнейшим событием в их жизни. Терапевт хорошо подготовлен, чтобы подкрепить эту веру каким-либо доступным ему способом. Если ему приходится пропускать или отменять занятие, он информирует об этом группу заранее и выражает группе свою обеспокоенность собственным отсутствием. Он пунктуально приезжает на встречи. Если он думает о группе между занятиями, он должен делиться своими мыслями с членами группы. Он поддерживает участников, когда они свидетельствуют о пользе группы для них или когда они отмечают, что думали о других ее членах в течение недели.

Чем сильнее неразрывность между встречами, тем лучше. Хорошо функционирующие группы продолжают работать в промежутках от одной встречи до другой. (Это легче сделать, если группа встречается чаще, чем раз в неделю.) Терапевт поступает правильно, если поддерживает неразрывность; более чем кто-либо еще, он является «хранителем времени», соединяющим события и коррелирующим опыты во временную матрицу группы. «Это очень напоминает то, над чем Джон работал две недели тому назад», или «Ирен, я заметил, что с тех пор, как ты и Джилл встретились друг с другом три недели тому назад, ты стала более подавленной и отстраненной. Что ты чувствуешь сейчас по отношению к Джилл?» и т. д.

Важность группы возрастает, когда участники начинают воспринимать ее как богатый резервуар информации и поддержки. Когда члены группы выражают любознательность по отношению друг к другу, я так или иначе передаю убеждение, любая информация, которую члены группы хотели бы получить о самих себе, находится в групповой комнате вместе с инструкцией, как получить ее. Таким образом, когда Кен спрашивает, не является ли он слишком доминирующим и угрожающим другим, я отвечаю: «Кен, здесь есть много людей, которые знают тебя очень хорошо. Спроси их».

События, укрепляющие связи между членами группы, повышает групповой потенциал. Это можно предсказать, когда участники вместе выходят, чтобы выпить по чашечке кофе после занятий, ведут долгие дискуссии в парке или звонят друг другу в течение недели в случае кризиса. (Такой внегрупповой контакт не защищен от возможных осложнений. Эта тема сложна, и я буду обсуждать ее детально в главе 11.)

Участники как помогающий фактор. Группа функционирует лучше, если пациенты ценят чрезвычайно необходимую помощь, которую они могут оказать друг другу. Если группа продолжает воспринимать терапевта как единственный источник помощи, значит, она терпит неудачу в достижении оптимального уровня автономности и самоуважения. Чтобы подкрепить эту норму, терапевт может обращать внимание на инциденты, демонстрирующие взаимную полезность членов группы. Он может учить участников более эффективным методам содействия друг другу. Например, после того как пациент во время встречи в течение большого отрезка времени отработал с группой, терапевт может спросить: «Рейд, можешь ли ты проанализировать произошедшее в последние сорок пять минут? Какие комментарии были наиболее полезными для тебя, а какие менее?» Или: «Виктор, я вижу, вы хотели обстоятельно поговорить об этом в группе и до сегодняшнего дня не решались. Между тем Ева помогла вам в этом. Что она сделала? И что это было сегодня, когда Бен, как мне показалось, больше открывал вам возможности, чем закрывал?» и т. д.

Поведение, подрывающее нормы взаимной помощи, не должно пройти незамеченным. Если, например, один участник бросает вызов другому касательно обсуждения третьего, замечая: «Фред, какое ты имеешь право говорить об этом с Питером? В этом отношении ты в еще худшем состоянии, чем он», я могу вмешаться, прокомментировав: «Фил, я думаю, ты получил сегодня какие-то негативные впечатления о Фреде, поступившие из другого источника. Может быть, мы должны разобраться в них, Я не могу согласиться с тобой, когда ты говоришь, что, раз Фред подобен Петеру, он не может быть полезен. На самом деле в группе справедливо как раз обратное: поскольку мы подобны друг другу, мы можем быть особенно полезными друг другу».

Сейчас многие из этих примеров поведения терапевта могут показаться нарочитыми, педантичными и даже догматичными. Их нельзя отнести ни к неосуждающим, ни к недирективным, ни к отражающим или сопереживающим комментариям, которые так типичны для поведения терапевта, когда он вовлечен в решение других аспектов своей задачи в терапевтическом процессе. Как бы там ни было, терапевту жизненно важно обратить особое внимание, достаточно осмысленно, к своим устанавливающим нормы функциям. Это задача, которая лежит в основании и во многом обусловливает другую работу терапевта. Возможно, сейчас, однако, мы исследовали достаточно репрезентативный пример тех норм, которые необходимо установить и объединить с техниками терапевта, и сейчас время обратиться к другим базовым задачам терапевта, которые могут быть широко рассмотрены в терминах разъяснение активации и процесса здесь – и - сейчас.

Здесь-и-сейчас: разъяснение и активация процесса

Вступление

Главное отличие терапевтических групп, которые надеются осуществить обширные и продолжительные поведенческие и характерологические изменения, от таких групп, как «Анонимные Алкоголики», Общество Peaбилитации, группы будущих мам, группы снижения веса и других, заключается в том, что опыт терапевтических групп в значительной мер; переживается здесь – и - сейчас.

Как я уже говорил, фокусировка здесь – и - сейчас, чтобы быть эффективной, состоит из двух симбиотических рядов, каждый из которых не имеет терапевтической силы без другого. Члены группы должны фокусировать свое внимание на собственных чувствах в отношении других членов группы, терапевта и группы. Это означает, что групповая беседа не исторична: принимаются в расчет непосредственные события, происходящие во время встречи, а не происходящее где-то в других местах или имеющие место в отдаленном прошлом членов группы. Этот фокус намного облегчает развитие и появление социального микрокосма каждого члена группы; он облегчает обратную связь, катарсис, значимое самораскрытие и овладение социализирующими техниками. Группа становится более живой, и все ее члены (не только тот, кто «работает» в данной сессии) становятся интенсивно вовлеченными во встречу.

Но сосредоточенность на здесь – и - сейчас быстро достигает границ своей полезности без второй ступени, которая называется разъяснением процесса. Если сильнодействующий лечебный фактор интерперсональное влияние должен устанавливаться в процессе движения, группа должна увидеть, исследовать и понять процесс. Она должна исследовать себя, познать свои действия, переступить границы чистого опыта и посвятить себя интеграции этого опыта.

Таким образом, эффективное использование здесь – и - сейчас является дуалистичным: группа живет в здесь – и - сейчас, а также обращается к самой себе — это можно представить в виде саморефлексивной петли (см. рис. 1) — и исследует поведение здесь – и - сейчас, которое только что имело место.

Соответственно, терапевт выполняет две дискретные функции в здесь – и - сейчас: он должен вести группу в здесь – и - сейчас и формировать саморефлективную петлю (или «комментирование процесса»); много управляющих функций здесь – и - сейчас может быть разделено с членами группы, но по причинам, которые мы исследуем позже, комментирование процесса остается в большей мере задачей терапевта.

Рис. 1. Здесь – и - сейчас: саморефлексивная петля

Групповая психотерапия

Опыт здесь-и-сейчас

Определение «процесса». Термин «процесс», свободно используемый в данной книге, имеет в высшей степени специализированное значение во множестве других областей — закона, анатомии, социологии, антропологии, психоанализа и дескриптивной психиатрии. В интеракционной психотерапии «процесс» объясняет смысл соотношения межличностных трансакций. Терапевт, ориентированный на процесс, занимается не только вербальным содержанием выражений пациента, но и с «как» и «почему» этих выражений — это особенно важно, постольку «как» и «почему» объясняют некоторые аспекты отношения пациента к другим, с кем он взаимодействует. Таким образом, терапевт рассматривает метакоммуникационные аспекты сообщения: почему, имея отношения определенного характера, пациент строит сообщение в это время, обращается к данному человеку, в данной манере? Рассмотрим, например, такую ситуацию: во время лекции студент поднял руку и спросил: «Когда умер Фрейд?» Лектор ответил: «В 1938-м», имея в виду только ответ на заданный вопрос. «Но, сэр, не произошло ли это в 1939-м?» — студент задал вопрос, ответ на который он знал заранее, по причинам иного характера, чем желание получить информацию. («Вопрос не есть вопрос, если вы знаете ответ».) Мы можем предположить, что процесс взаимодействия заключался в том, что студент хотел продемонстрировать свои познания, или что он хотел унизить лектора, или выиграть у него. Нередко при установлении терапевтических групп понимание процесса осложняется; мы стремимся понять не только процесс, стоящий за простым сообщением, но также процесс, стоящий за последовательностью сообщений, сделанных пациентом или несколькими пациентами. Что говорит нам эта последовательность об отношениях между одним пациентом и другими членами группы, или между группами или альянсами участников, или между участниками и лидером, или, наконец, между группой в целом и ее главной задачей?

Некоторые клинические случаи смогут, далее, прояснить концепцию:

В начале курса групповой терапии, во время занятия, Барт, крепкий, с бульдожьим лицом студент - выпускник, воскликнул, обращаясь к группе в целом, и к Розе (простодушной, увлекающейся астрологией, девушке, косметологу), в частности, следующее: «Родительство деградирует!» Это провокационное сообщение вызвало бурную реакцию со стороны группы, все члены которой имели родителей и многие из которых сами были родителями, и последующий за этим базар израсходовал остаток сессии.

Давайте рассмотрим различные позиции, доступные терапевту и группе, с точки зрения которых можно было бы проанализировать утверждение Барта.

   1. Это утверждение можно рассмотреть в контексте реального содержания. Вот что на самом деле произошло в группе: члены группы вовлекли Барта в спор — добродетель против дегуманизирующих аспектов родительства — эмоционально насыщенную, но интеллектуализированную дискуссию, которая не приблизила никого из участников к достижению терапевтических целей. Вследствие этого, группа почувствовала обескураженность и гнев на себя самих и на Барта за потерю сессионного времени.

   2. С другой стороны, терапевт может рассмотреть процесс утверждения Барта с точки зрения одной из множества позиций.

      a) Почему Барт напал на Розу? Какой межличностный процесс произошел между ними? На самом деле у них был тлевший неделями конфликт, и на предыдущей встрече Роза спросила, почему, если Барт так великолепен, он в свои тридцать два года все еще студент. Барт увидел в Розе существо низшего порядка, действующее подобно воспаленной гланде; однажды в ее отсутствие он назвал ее грязной кобылой.

      b) Почему Барт склонен к осуждению и так нетерпим с людьми интеллектуально менее развитыми, чем он? Должен ли он всегда поддерживать свою самооценку, оставаясь на позиции берущего верх над противником или унижающего его?

      c) Почему, исходя из того, что Барт был, главным образом, настроен против Розы, он высказался так неопределенно? Характерно ли это для него при выражении агрессии? Может быть, то, что никто не смеет из-за каких-то непонятных причин впрямую нападать на Розу, связано с ней самой?

      d) Почему Барт, благодаря очевидно провокационному и агрессивному утверждению, поставил себя в позицию атакуемого всей группой? Хотя слова были каждый раз разными, для группы это была знакомая мелодия, как и для Барта, который и прежде много раз занимал такую позицию. Правильно ли предположение, что Барт чувствует себя наиболее комфортабельно, когда относится к окружающим подобным образом? Однажды он заявил, что всегда любил борьбу; и в самом деле он почти облизывался, когда в группе возникала ссора. Известно, что он рос в семье, которой была свойственна «боевая» атмосфера. В таком случае была ли борьба для Барта формой (возможно, единственно доступной) включенности?

      e) Процесс можно рассматривать с еще более общей позиции группы в целом. Для этого необходимо проанализировать все имеющие отношение к делу события в жизни группы. В течение последних двух месяцев на встречах доминировала участница с девиантным, подрывным поведением по имени Кэйт, которая была частично глухой. За две недели до этого она покинула группу с условием сохранения за собой места, если она получит слуховой аппарат. Может быть, группа нуждалась в Кэйт, и Барт просто почувствовал востребованность роли козла отпущения? А возможно, группа через создание конфликтного климата, через стремление потратить сессионное время, дискутируя на единственную тему с отстраненной позиции, избегала открытого обсуждения собственных чувств в отношении отвергнутой ею Кэйт, или своей вины, или боязни повторить ее судьбу? А может быть, они избегали предвкушаемую опасность самораскрытия и близости? Говорила ли что-нибудь группа терапевту через Барта (и через Кэйт)? Например, на Барта могла переместиться тяжесть враждебной критики, направленная на самом деле на ко - терапевтов. Терапевты — отчужденные фигуры с растительностью на лице и склонностью к раввиноподобному осуждению, что интересно, никогда прежде не подвергались критике или конфронтации со стороны группы (хотя пациенты, в частных беседах, называли группу «группа братьев Смит!» Наверняка группа испытывала к ним сильное чувство неприязни, которое могло усилиться их неудачной попыткой поддержать Кэйт и их пассивностью в решении вопроса ухода ее из группы.

Которое из этих толкований процесса является правильным? Которое из них терапевт мог бы использовать для эффективного вмешательства? В ответе на эти вопросы не приходится сомневаться — правильным может быть любое из этих толкований или же все они вместе взятые. Они не являются взаимоисключающими; каждое из них может быть верным, наряду с остальными. У каждого перед другими существует какое-то небольшое преимущество. Проясняя каждое из них по порядку, терапевт мог бы сосредоточить внимание группы на многообразных аспектах ее функционирования. В таком случае, которому из них терапевт должен отдать свое предпочтение?

Выбор терапевта должен опираться на главное соображение — потребностях группы. Где находилась группа в тот конкретный момент? Сосредоточила ли она свое внимание на Барте из-за остаточного чувства скуки, невовлеченности и выключенности? В этом случае терапевту лучше всего было вслух задать вопрос: чего избегает группа? Он мог напомнить группе предыдущие встречи, на которых время, потраченное на дискуссии, оставляло их неудовлетворенными, или же он мог помочь одному из участников вербализовать это, задав ему вопрос о причинах его пассивности или внешней непричастности к дискуссии. Если групповые коммуникации были слишком неопределенными, он мог обратить внимание группы на неопределенность критики Барта или попросить группу помочь, прибегнув к обратной связи, прояснить, что же произошло между Бартом и Розой. Если, как в случае этой группы, произошло важное событие, которого избегали (уход Кэйт), тогда следовало специально сосредоточить на нем всеобщее внимание. Короче, терапевт должен определить, в чем, с его точки зрения, более всего нуждается группа в данный момент, и помочь ей двигаться в этом направлении.

В Т-группе начинающих клинических психологов один из ее членов, Роберт, заявил, что он искренне считает, будто некоторые, чаще всего, молчащие члены группы, ничего ему не дали. Он обратился к двум или трем участникам с вопросом, могут ли они что-то сделать с тем, чтобы помочь им принимать более интенсивное участие в занятиях. Двое из них и остальные члены группы ответили ему уничтожающей критикой. Ему напомнили, что его собственный вклад не был очень богатым, что он сам часто молчал в течение целых занятий, что он никогда по-настоящему не выражал своих эмоций в группе, т. д.

Если данные трансакции рассматривать с содержательного уровня, они загоняют в тупик: Роберт выразил свою озабоченность молчаливыми членами группы и, к своему удивлению, получил активный отпор. Если на это посмотреть с уровня процесса, произошедшее может иметь совершенно ясный смысл: члены группы были сильно вовлечены в борьбу за доминирование, и их скрытый, непроизнесенный вслух ответ Робину имел такой смысл: «Кто ты такой, чтобы указывать нам, когда говорить? Ты здесь хозяин или лидер? Если мы разрешим тебе комментировать наше молчание и предлагать решения, то мы признаем тем самым твое доминирование над нами» и т. д.

В другой группе один руководящий работник с повышенным чувством превосходства, открыл встречу, обратившись к остальным членам группы — домохозяйкам, бухгалтерам юридических фирм и владельцам магазинов — за помощью в проблеме, стоявшей перед ним: он получил указание немедленно сократить свой штат на пятьдесят процентов, — уволить двадцать из сорока работников.

Содержание проблемы было интригующим, и группа потратила сорок пять минут на обсуждение сострадательного аспекта юриспруденции: должны ли остаться наиболее компетентные люди, или нельзя ли не трогать мужчин, имеющих большую семью или тех, кто столкнется с наибольшими трудностями при поиске новой работы. Несмотря на то что большинство участников приняло живое участие в обсуждении, которое было связано с важной проблемой человеческих взаимоотношений, у терапевта возникло сильное чувство непродуктивности встречи: члены группы оставались на «безопасной» территории, и такая дискуссия могла случиться на званом обеде или на любом другом социальном мероприятии; через некоторое время стало совершенно ясно, что Кевин уже истратил допустимое для обсуждения всех аспектов данной проблемы время, и никто уже не мог предложить ему посоветовать что-то новое.

Продолжительный анализ содержания был неутешительным, и даже фрустрирующим для группы. Каким был процесс этих трансакций? Терапевт должен был изучить доступные для него данные. В течение встречи Кевин дважды назвал размер своего жалованья (которое более чем в два раза превосходило жалованье любого другого члена группы); на самом деле целью всего устроенного Кевином представления было желание того, чтобы все узнали о его влиятельности и власти. Процесс стал еще более понятным, когда терапевт припомнил, что во время предыдущих встреч этот человек безуспешно пытался установить с ним особые отношения (он принec некую техническую информацию по проективному психологическому тесту для проекта, над которым работал терапевт). Кроме того, на предварительной встрече группа выступила против Кевина из-за его непримиримых религиозных убеждений и присвоила ему ярлык «лицемера» из-за его склонности к внесемейным связям и непременной лжи. Он также получил прозвище «толстокожий» из-за своей очевидной неспособности понимать других. Одной из особенностей его группового поведения было доминирование: почти всегда он становился самой активной, центральной фигурой групповых встреч.

Имея такие сведения о процессе, терапевт мог повести себя по-разному. Он мог сосредоточиться на стремлении Кевина к престижу, оттолкнувшись от факта утраты этого престижа Кевином на последних встречах. Терапевт мог, не обвиняя Кевина, помочь ему осознать его отчаянную потребность в том, чтобы члены группы уважали его и восхищались им. В то же время нельзя было не учесть самоуничижительных аспектов его поведения; несмотря на все усилия Кевина, группа стала выражать негодование в его адрес, а временами даже презрение. Возможно также, что Кевин пытался опровергнуть свое прозвище «толстокожего», поделившись с группой (в драматическом ключе) переживанием своей личностной агонии при принятии решения об увольнении части персонала. Стиль вмешательства в такой ситуации должен зависеть от жесткости оборонительных позиций Кевина; если бы он показался закрытым или колючим, то следовало подсчитать, сколько вреда ему нанесли на предыдущих встречах. Если бы он оказался более открыт, терапевт мог спросить его напрямик, какого ответа он ожидает от окружающих. Другие терапевты могли предпочесть прервать содержательную дискуссию и спросить группу, как поступила бы группа с вопросом Кевина на прошлом занятии неделю назад. Или терапевт мог избрать иной путь — привлечь внимание к совершенно иному аспекту процесса, акцентировав очевидное желание группы разрешать Кевину становиться центром группы неделю за неделей: подтолкнув членов группы к обсуждению их реакции на монополизацию Кевина, терапевт помог бы группе начать исследование своего отношения к Кевину.

Сосредоточенность на процессе— источник эффективности группы. Фокусирование процесса — это не только одно из многих возможных процедурных направлений; напротив, это один из необходимых и общих знаменателей для всех эффективных интерактивных групп. Часто приходится слышать: «Не имеет значения, что еще можно сказать об эмпирических группах (группах терапии, группах встреч и т. д.), нельзя отрицать одного — что они эффективны, что они предлагают уникальный для участников опыт». Сосредоточенность на процессе — элемент силы этих групп; это действительно так, поскольку группы поддерживают исследование процесса, в котором они эффективно участвуют. Сосредоточенность на процессе — это одно из действительно уникальных свойств эмпирической группы; в конце концов, существует много социально санкционированных акций, выполняя которые индивид может выражать эмоции, помогать другим, давать и получать советы, признавать и проявлять сходные черты между собой и другими. Но где позволительно обсуждать сущность поведения здесь – и - сейчас, характера текущих отношений между людьми? Наверно, только во взаимоотношениях между родителями и маленькими детьми, и даже этот поток размыт. Родителям позволительна критика процесса: «Не смотри в сторону, когда я разговариваю с тобой!», или «Молчи, когда кто-то еще говорит», или «Прекрати говорить «я не знаю»». Но критика процесса среди взрослых — табуированное социальное поведение; она считается грубой, дерзкой, шокирующей, навязчивой или кокетливой. Критика существует, как правило, в контексте крайнего конфликта; и когда появляется критика, когда люди начинают высказывать критические замечания о манерах, жестах, речи, внешнем виде других людей, можно с уверенностью сказать, что это суровая стычка, а возможность примирения проблематична.

Почему так происходит? Где источники этого табу? Майлз в своем глубокомысленном эссе предлагает следующие причины избегания процесса критики в социальных отношениях: социализация тревожности, социальные нормы, страхи возмездия и поддержка власти.

Социализация тревожности. Критика процесса пробуждает детские воспоминания и тревожность, связанные с родительской критикой поведения ребенка. Родительские высказывания в отношении поведения ребенка, несмотря на выделение некоторых позитивных черт, носят, по большей части, критический характер и служат контролю над поведением ребенка и его изменением. Комментарии процесса у взрослых часто пробуждают старую, основанную на социализации тревожность и воспринимаются как критические и контролирующие.

Социальные нормы. Если бы люди почувствовали свободу в любое время комментировать поведение окружающих, социальная жизнь стала бы невыносимо неудобной, сложной и конфликтной. В основе взаимодействия взрослых лежит контракт, согласно которому львиная доля актуального поведения считается невидимой для вовлеченных в него сторон. Представитель каждой стороны действует под защитой знания о том, что его поведение не замечается (не контролируется) другими; эта безопасность обеспечивает автономию и свободу, которые были бы невозможны, если бы каждый постоянно думал о том, что другие наблюдают его поведение и готовы высказаться о нем. В переписке Фрейда и Юнга содержится блестящая иллюстрация: ближе к завершению своих отношений обе стороны так тщательно наблюдают и анализируют каждый нюанс поведения друг друга, что отношения становятся невыносимыми. Даже читатель чувствует возрастающую тревожность и зажатость и желает освобождения в конечном разрешении. Таким образом, в дарвиновском смысле табу на процесс комментирования возник и сохраняется в целях выживания необходимого взаимодействия для поддержания нашего социального порядка.

Страхи возмездия. Мы не можем следить за другим человеком или смотреть на него, уставившись. Если отношения не являются по-настоящему близкими, то такая назойливость почти всегда опасна, она провоцирует тревожность, и мы можем рассчитывать на какую-нибудь форму расплаты: нас обвинят в грубости, кокетстве или агрессивности — это определенного рода возмездие, которого мы должны ожидать. Если мы делаем выбор в пользу критики чьего-то поведения, мы должны знать, что наше видение окружающих всегда неполное; существует риск того, что наша критика процесса может быть ошибочной, она оставляет нас уязвимыми для ответной реакции других, которая таким же образом будет несправедливой. За пределами интенциональных систем, таких как терапевтическая группа, не существует форума для взаимодействующих индивидов, который мог бы помочь им проявить и откорректировать друг друга.

Поддержка власти. Критика процесса подрывает деспотичные авторитарные структуры. Консультантам организационного развития производства давно известно, что, если социальная структура открыто исследует собственную структуру и процесс, имеет место уравнение власти. Лица, обладающие большой властью, более информированы не только технически, но также обладают организационной информацией, которая позволяет им влиять и манипулировать. Они обладают навыками, позволяющими им не только достичь позиции власти, но, заняв центральное место в потоке информации, укрепить свою позицию. Чем сильнее авторитарная структура какого-либо института, тем строже меры предосторожности к открытым комментариям процесса (служба безопасности, военное ведомство, церковь). Если индивид желает поддержать позицию произвольной авторитарности, ему надлежит сдерживать развитие каких-либо правил, разрешающих осуществление ответного процесса наблюдения и критики.

Задачи терапевта в здесь – и - сейчас

На первой стадии сосредоточенности на здесь – и - сейчас задачей терапевта является перевод группы в здесь – и - сейчас. С помощью различных техник, многие из которых мы кратко рассмотрим, он уводит членов группы от дискуссий на посторонние темы и сосредоточивает их энергию на взаимоотношениях между ними. В начале курса занятий он тратит на эту задачу больше времени и усилий, чем на каком-либо другом этапе. С развитием группы ее члены берут на себя большую часть выполнения этой задачи, концентрация внимания на здесь – и - сейчас перестает требовать от них больших усилий и становится естественной составляющей течения групповой жизни. На самом деле, многие из норм, описанных в последнем разделе, которые терапевту необходимо установить в группе, являются нормами, способствующими развитию сосредоточенности на здесь – и - сейчас. Например, когда лидер устанавливает нормы межличностной конфронтации, эмоциональной экспрессивности, самомониторинга, определения группы как важного источника информации, он в результате подкрепляет важность здесь – и - сейчас. Постепенно участники также приходят к тому, что начинают ценить сосредоточенность на здесь – и - сейчас работать в здесь – и - сейчас, и разными способами побуждают других членов группы поступить также, как они.

Разъяснение процесса представляет собой еще одну параллельную фазу курса здесь – и - сейчас. В этом случае есть причины для того, чтобы не позволить участникам полностью разделить выполнение этой задачи с терапевтом. Человек, комментирующий процесс, занимает отстраненную позицию; к нему относятся с подозрением в духе «он не один из нас». Когда какой - нибудь участник наблюдает за происходящим в группе, другие часто выражают негодование его самонадеянностью при отделении себя от других. Если он сообщает, например, что ничего сегодня не произошло, или что группа зашла в тупик, или что ни один не раскрыл себя, или что в отношении терапевта формируются такие сильные чувства, что это грозит ему опасностью, реакция других членов предсказуема: они потребуют от него сделать что-нибудь сегодня, или раскрыть себя, или рассказать о своих чувствах к терапевту. Только терапевт относительно свободен от таких обязанностей, только он имеет право высказываться о том, что другие "работают" или что другие раскрывают себя, не допуская своего личного вмешательства в действие, о котором он сообщает свое мнение.

В течение всей жизни в группе, ее члены вовлечены в борьбу за первые места в иерархии доминирования. Временами борьба за контроль и доминирование очень сильна, в другое время — едва заметна. Но она не прекращается никогда. Некоторые откровенно борются за власть, другие делают это скрытно, третьи желают ее, но боятся отстаивать свои права, остальные же всегда занимают угодливую, подчиненную позицию. Высказывания производят впечатление позиции «над» или отстраненности от группы, обычно вызывают реакции, которые проистекают из борьбы за доминирование, а не из самого содержания сообщения. Терапевты не обладают полным иммунитетом к подобным реакциям; некоторые пациенты чрезмерно чувствительны к процессу контроля и манипулирования со стороны терапевта. Они оказываются в парадоксальном положении: обратившись к терапевту за помощью, они не в состоянии эту помощь принять из-за того, что все суждения терапевта воспринимаются ими через призму недоверия. Это действие специфической патологии некоторых пациентов (и это, конечно, хорошее зерно для терапевтического помола), но такая реакция не является универсальной и свойственной всей группе целиком.

Точно так же терапевт обладает гораздо большей свободой, чем остальные участники, хранить информацию, делать обозрения последовательностей или циклов паттернов поведения, связывать события, имевшие место в течение длительного периода времени. Он — групповой историк, только ему разрешается сохранять временную перспективу, и он остается владельцем иммунитета от обвинения в том, что отстраняется от группы, возвышается над остальными. Это терапевт держит в голове цели пациента, с которыми тот вошел в группу, и отношения между этими целями и событиями, которые постепенно в ней проявляются.

Например, между пациентами Тимом и Маржори возникли сексуальные отношения, о которых в конце концов узнала вся группа. Члены группы отреагировали по-разному, но не с таким горячим осуждением, как Диана, сорокапятилетняя «новая моралистка», которая критиковала их обоих за несоблюдение правил группы: Тима за то, что он «слишком интеллигентный, чтобы вести себя как дурак», Маржори — за «ее безответственное пренебрежение своим мужем и детьми» и «Люцифера Терапевта», который «позволил этому случиться». Терапевт в конце концов заметил, что в ее потоке гневных моралистских разоблачений не было места какой бы то ни было индивидуальности, что Марджори и Тим со всей их борьбой, сомнениями и страхами, те, кого Диана знала столько времени, в одночасье были сведены ею к безличным одномерным стереотипам. Более того, только терапевт мог вспомнить причины, по которым Диана искала терапевтической помощи и которые она выразила на первой групповой встрече: именно она искала помощи в восстановлении отношений с собственной сексуально созревающей дочерью — неуправляемой девятнадцатилетней бунтаркой, ищущей идентичности и автономии! После этого группе, а затем и самой Диане, оставался лишь шаг к миру переживаний ее дочери и к ясному пониманию всей природы борьбы между матерью и дочерью.

Когда процесс достаточно очевиден для всех членов группы, существует много возможностей прокомментировать его, но участники не могут сделать этого просто потому, что ситуация слишком «горячая», они слишком вовлечены во взаимодействие, чтобы отделять себя от него. На самом деле часто даже на расстоянии терапевт горячо переживает происходящее и сам осторожен, говоря о возмутителе общественного спокойствия.

Один начинающий терапевт вел группу подготовки больничных медсестер. Через взгляды, которыми обменивались украдкой члены группы на первой встрече, он догадался, что в группе было молчаливое, но сильное противостояние между молодыми прогрессивными медсестрами и старшими консервативными медсестрами-методистами.

Терапевт почувствовал, что проблема — глубокое проникновение в табуированную область власти и руководства в сфере медобслуживания — слишком чувствительна и потенциально взрывоопасна, если ее затронуть. Супервизор сказал ему, что в сложившейся ситуации очень важно не довести ее до взрывоопасного состояния, что группе необходимо прояснить существующее положение и что кроме него вряд ли кто-нибудь в группе сможет это сделать. На следующей встрече терапевт сделал все так, как посоветовал ему супервизор: минимизировал возможность возникновения проявляющейся оборонительной позиции; он сказал группе, что почувствовал иерархическую борьбу между начинающими медсестрами и методистами, но что он сомневался, говорить ли ему об этом, из-за страха, что начинающие медсестры станут отрицать это или набросятся на старших медсестер, а те впадут в ярость или со злости покинут группу. Его комментарий оказался в высшей степени полезным и ввел группу в открытое и конструктивное исследование жизненно важной темы.

Я не хочу сказать, что только лидер должен комментировать процесс. Как я покажу позже, другие члены группы полностью способны выполнять эту функцию; на самом деле, часто их взгляды на процесс воспринимаются группой лучше, чем мнение терапевта. При этом важно, чтобы комментатор выполнял эту функцию не для уклонения от роли пациента или отчуждения либо возвышения себя над другими членами группы.

Настало время по педагогическим соображениям выделить два фундаментальных момента: 1) подход здесь – и - сейчас является неисторическим и 2) существует четкое разграничение между опытом здесь – и - сейчас и разъяснением процесса с позиции здесь – и - сейчас.

Строго говоря, неисторический подход невозможен: каждый комментарий процесса относится к действию, уже ставшему частью прошлого. (Сартр однажды сказал: «Интроспекция в ретроспекции».) Комментирование процесса затрагивает не только поведение, которое имело место только что, оно нередко относится к поведенческим циклам или повторяемым актам, которые происходят в группе неделями или месяцами. Таким образом, прошлое группы, события, в которых члены группы принимали участие, являются частью данных, на которых основывается комментирование процесса.

Мое ограничение неисторического подхода идет даже дальше. Как я расскажу позже в отдельном разделе, ни одна группа не может поддерживать абсолютный подход здесь – и - сейчас. Время от времени мы будем совершать экскурсы в личную историю и в актуальные жизненные ситуации. Фактически такой дискурс настолько неизбежен, что в его отсутствие возникает любопытство. Очень важно сделать акцент: решающая задача состоит не во вскрытии прошлого, не в сведении его кусков воедино и не в его понимании, но в использовании прошлого для помощи и предложений в понимании (и изменении) индивидуального способа относиться к другим в настоящем.

Разница между опытом здесь – и - сейчас и комментированием процесса не является резкой — они во многом совпадают. Например, постоянные умозаключающие комментарии («обратная связь») являются и опытом, и комментарием. Когда один участник замечает, что другой отказывается смотреть на него или что он приходит в бешенство, когда другой постоянно осуждает его, он в то же самое время комментирует процесс и вовлекает себя в аффективный здесь – и - сейчас опыт группы. Комментарий процесса подобен образующемуся кислороду — он существует очень недолго; он быстро распадается на поток группового опыта и становится частью данных, из которой будут вытекать дальнейшие комментарии процесса. Например, во время встречи в группе психического здоровья один участник начал занятие с жалобы на острое чувство депрессии и деперсонализации. Группа не стала разрабатывать тему его дисфории и вместо этого предложила ему более практический совет. Лидер прокомментировал процесс в отношении факта, что группа ушла в сторону от вопроса к этому участнику о его депрессии и деперсонализации, в результате произошло существенное повышение эмоциональной вовлеченности части группы и обнажение страхов самораскрытия. Однако вскоре после этого двое противодействующих членов стали возражать против вмешательства лидера; им показалось, что лидеру не понравилось их поведение в группе, что он критикует их и как обычно скрыто манипулирует группой, чтобы та подстроилась под его заранее подготовленное мнение о ведении занятия. Таким образом, комментарии лидера о процессе стали частью потока опыта группы, и критика лидера членами группы, вначале будучи комментированием процесса, вскоре переросла в опыт и сама стала предметом для комментария процесса, поскольку группа работает не только в отношении точных аспектов своих наблюдений, но также в отношении своей склонности делать лидеру вызов на каждом витке развития.

Резюме. Эффективное использование сосредоточенности на здесь – и - сейчас требует двух шагов: опыта здесь – и - сейчас и разъяснения процесса. (Процесс имеет отношение не к содержанию коммуникаций, а к последствиям коммуникаций в смысле характера взаимоотношений между коммуницирующими сторонами.) Комбинация этих двух шагов наполняет эмпирическую группу подобным непреодолимым потенциалом.

Существует жесткое предписание против использования комментирования процесса в повседневном социальном взаимодействии.

Терапевт имеет разные задачи на каждом этапе. Первое: он должен попытаться погрузить группу в опыт здесь – и - сейчас. Второе: он должен помочь группе наблюдать и понимать происходящий процесс.

Первый шаг становится частью структуры групповых норм, и члены группы в конечном счете начинают помогать терапевту.

Вторая задача в гораздо большей степени требует ответственности терапевта и состоит, как я коротко расскажу, из обширной и сложной классификации поведения: от обозначения единичных поведенческих актов до сопоставления нескольких актов, их комбинирования в течение времени в паттерны поведения, выделения нежелательных последствий поведенческих паттернов пациента, более сложных логически выстроенных объяснений или интерпретаций значения и мотивов такого поведения.

Активация здесь-и-сейчас: техники

В этом разделе я хочу описать, но не навязывать некоторые техники: каждый терапевт должен развивать техники, созвучные с его стилем. Гораздо важнее овладения новыми техниками является полное понимание стратегии и теоретических оснований, на которых должна основываться любая эффективная техника.

Я считаю, что терапевт «мыслит здесь и сейчас». Если его мышление работает в таком русле достаточно долго, он рефлекторно ведет группу в здесь – и - сейчас. Иногда я чувствую себя пастухом, сгоняющим стадо в вечно тесный загон; я перехватываю отклоняющиеся, исторические или «отвлеченные» суждения, как отбившихся от стада овец, и загоняю их обратно в стойло. Как только в группе поднимается какая-то тема, я думаю: «Как я могу отнести ее к главной задаче группы? Как я могу перевести ее в жизнь в здесь – и - сейчас?» Я делаю эти усилия постоянно и начинаю это с первого занятия группы.

Например, на первой встрече участники обычно представляются, рассказывают что-то о том, как они пришли к терапии, и, обычно с помощью терапевта, могут обсуждать свое самочувствие на тот конкретный день. Я обычно вмешиваюсь в удобный момент и отмечаю: «Много событий происходит сегодня; вы все постепенно становитесь частью группы, каждый рассказывает другим о себе. Но у меня есть ощущение, что происходит еще что-то, — вы примериваетесь друг к другу, составляете друг о друге впечатление, каждый задается вопросом, — как он будет ладить с окружающими. Предлагаю потратить некоторое время на обсуждение того, зачем каждый из нас пришел в группу».

Терапевт смещает фокус с внешнего на внутреннее, с абстрактного на конкретное, с обобщенного на личность. Если пациент описывает враждебную конфронтацию с супругом, терапевт может спросить: «Если бы вам пришлось рассердиться на кого-нибудь наподобие описанного вами, кем бы оказался этот человек в группе?» Или: «Кого в группе вы можете заранее выделить, с кем вы будете в такой же ссоре?» Если пациент сообщает, что одна из его проблем — его нечестность, или то, что он стереотипизирует людей, или что он ими манипулирует, терапевт может спросить у него: «Назовите самую большую ложь, которую вы сообщили группе до сего времени?», или «Можете ли вы описать способ, каким вы стереотипизировали кого-то из нас?», или «До какой степени вы манипулировали группой до сих пор?» Если пациент жалуется на необъяснимые вспышки гнева или суицидальные намерения, овладевающие им, терапевт подчеркивает, что для него важно сразу же сообщать группе, когда они случаются во время занятия, чтобы группа могла отследить их и связать с событиями, происходящими в группе.

Если член группы, описывая свои проблемы, говорит о собственной пассивности, подверженности влиянию других людей, терапевт может спросить, кто в группе будет оказывать на него наибольшее, а кто — наименьшее влияние. Если пациент сообщает, что группа слишком вежлива и тактична, терапевт может спросить: «Кто в группе главный миротворец и кто продвигает в группе тактичность?» Если член группы боится самораскрытия и унижений, терапевт может попросить его определить тех в группе, кто, на его взгляд, имеет наибольшее желание насмехаться над ним.

Во всех этих случаях терапевт может углубить взаимодействие, побуждая других давать ответы: «Что вы думаете о стереотипе?», «Можете ли вы вообразить себя насмехающимся над ним?», «Созвучно ли это с ощущением, что вы действительно влиятельны, рассержены, чрезмерно тактичны и т. д.?». Даже простые техники, когда пациентов просят поговорить друг с другом напрямую, используя местоимения второго, а не третьего лица, и смотреть друг другу в лицо, очень полезны.

Сказать легче, чем сделать! Эти советы не всегда применимы. Для некоторых пациентов использование таких приемов представляет реальную угрозу, и тогда терапевту, как всегда, приходится долго и упорно переживать то, что испытывает пациент. Ищите методы уменьшения ощущения угрозы. Начните с фокусирования на позитивном взаимодействии: «К кому в группе вы ощущаете наибольшее теплоту?», «Кто в группе больше всего похож на вас?» или «Видно, что в отношениях между вами и Джоном есть и позитивное, и негативное. Мне интересно, что в нем вызывает у вас наибольшую зависть? Какие стороны его личности вам труднее всего принять?». Сослагательная форма часто обеспечивает некоторую безопасность и дистанцию: «Если бы вы рассердились на кого-то в группе, кто бы это мог быть?» или «Если бы вы пошли на свидание с Альбертом (другой член группы), что бы вы испытали?».

Сопротивление имеет место в разных формах; часто оно появляется в обманчивом облике всеобщего равенства. Особенно в начале лечебного курса пациенты часто реагируют на продвижение терапевтом идеи здесь – и - сейчас заявлением, что они испытывают совершенно одинаковое отношение ко всем членам группы. Отвечая на вопрос терапевта, они объясняют, что чувствуют одинаковую теплоту ко всем участникам, или не испытывают раздражения ни к одному из них, или ощущают одинаковое влияние или угрозу со стороны всех членов группы. Не ошибайтесь на этот счет. Это все выдумки. Опираясь на собственное чувство времени, терапевт решает, когда ему повторять свои вопросы. Рано или поздно он должен помочь членам группы дифференцировать друг друга. В конце концов пациент обнаружит, что замечает в своих чувствах к некоторым членам группы даже едва заметную разницу. Такие мелкие отличия важны и часто приводят к полному погружению во взаимодействия. Я выясняю эти нюансы отношений (никто еще не говорил, что разница в чувствах должна быть колоссальной); иногда мне кажется, что участники держат в руках увеличительное стекло, через которое рассматривают эти отличия, и описывают, что они видят и чувствуют.

Если пациенты слишком боятся самораскрытия, терапевт может мягко подтолкнуть их вперед, задавая вопросы на тему метараскрытия, — раскрытия о раскрытии (см. выше). Например, если очень застенчивому, скрытному участнику другой член группы помог раскрыть некоторые из его секретов, терапевт может сказать: «Джо, что происходило в тебе, когда ты нам рассказывал все это?», или «О чем тебе было тяжелее всего сказать до сих пор?», или «Мэри попросила тебя рассказать о самом для тебя важном. Что ты почувствовал в связи с ее вопросами? Ты обрадовался этому? Вознегодовал? Ждал ли ты, что они возникнут раньше? Как мы можем узнать, когда подталкиваем вас слишком сильно и когда вы действительно хотите, чтобы мы сделали это?». Я помню один случай, который доказал пользу такого приема. Однажды в Т-группе психиатрических больных одна участница обошла всю группу, делясь своими впечатлениями о каждом из других участников. Когда она закончила, я попросил ее еще раз обойти группу, отмечая (по 10 - балльной шкале) степень ее раскрытия в отношении каждого из расчета соответствующей степени риска, через который ей приходится пройти. Второй круг ненамного, но существенно углубил ее вовлеченность в процесс.

Часто сопротивление имеет глубокие корни и достаточно изобретательно. Например, один пациент, Боб, сопротивлялся участию на уровне здесь – и - сейчас месяцами. (Не надо забывать, что «сопротивление» обычно не связано с нарушениями сознания. Оно чаще возникает из источников, далеких от сознания. Иногда задача здесь – и - сейчас настолько непривычна и неудобна для пациента, что напоминает изучение иностранного языка; до тех пор пока не достигнута максимальная концентрация, он сползает к привычному дистанцирующему способу) Типичным способом отношения Боба к группе было описание некоторых усложняющих жизнь текущих проблем. Часто проблема принимала критические пропорции, что сильно ограничивало группу. Во-первых, члены группы чувствовали себя обязанными немедленно принять участие в представленной им на рассмотрение проблеме, и, во-вторых, они должны были продвигаться в ее отношении осторожно в связи с тем, что Боб недвусмысленно информировал их, что ему понадобятся все его ресурсы, чтобы справиться с кризисом, и поэтому он не может позволить себе роскошь межличностной конфронтации. «Не создавайте сейчас проблем, я держусь из последних сил». Попытки изменить этот паттерн бывали безуспешными, и группа чувствовала себя зажатой и сбитой с толку делом Боба. Они старались угодить, когда он приходил на встречу с проблемами.

Однажды он начал занятие с типичного гамбита: после недель поиска он получил новую работу, но был убежден, что потерпит в ней неудачу, и его уволят. Группа добросовестно, но осторожно начала прояснять ситуацию. Исследование столкнулось с многочисленными хорошо знакомыми коварными препятствиями, которые заблокировали траекторию работы на поверхности проблемы. Казалось, что нет объективных данных в пользу того, что Боб потерпит неудачу на работе. Ему казалось, что, как бы то ни было, он очень сильно старается, работая по восемьдесят часов в неделю. Он настаивал, что никто из неработающих вместе с ним не сможет по достоинству оценить эти признаки: взгляды начальника, косвенные намеки, витающая вокруг него неудовлетворенность, общая атмосфера в офисе, неудачи в оправдании (возложенных на себя и нереалистичных) задач. Сверх того, Боб был крайне ненадежный наблюдатель, он всегда принижал себя и пренебрегал своими силами.

Терапевт перевел всю трансакцию на уровень здесь – и - сейчас, спросив: «Боб, как ты думаешь, какой оценки в группе ты заслуживаешь и каких окружающие?» Боб неожиданно поставил себе «два с минусом» и застолбил за собой право пребывания в группе, по меньшей мере, еще лет на восемь. Всем остальным членам группы он проставил существенно более высокие оценки. В ответ на это терапевт поставил Бобу «4» за его работу в группе и объяснил причины: Боб предан группе, постоянно посещает ее встречи, готов помогать другим, очень старается работать, несмотря на тревожность и частые депрессии. Боб посмеялся над этим; он расценил произошедшее как обман или как игру терапевта. Но терапевт оставался твердым и настаивал на своей полной серьезности. Боб стал убеждать терапевта, что тот ошибается, и перечислил свои неудачи в группе (одной из которых, по иронии судьбы, было названо избегание здесь – и - сейчас); как бы то ни было, его разногласие с терапевтом было совсем не похоже на то стойкое, часто проявляющееся тотальное доверие к терапевту. (Он часто считал несостоятельной обратную связь остальных пациентов группы, заявляя, что он не доверяет ни чьей критике, кроме критики терапевта).

Вмешательство терапевта оказалось в высшей степени полезным, оно вывело процесс самооценивания Боба из скрытых покоев, набитых кривыми зеркалами его самовосприятия, на открытую арену жизни в группе. Членам группы больше не нужно было принимать на веру пристальные взгляды и косвенные намеки босса Боба. «Босс» (терапевт) был здесь, в группе. Трансакция стала доступна группе во всей ее полноте.

Я никогда не переставал испытывать чувство благоговения перед богатыми залежами скрытых возможностей, которые существуют в каждой группе и на каждом занятии. За каждым выраженным чувством лежит невидимое и неслышимое. Как использовать эти богатства? Иногда во время длительного молчания, возникающего во время встречи, я выражаю следующую мысль: «Существует так много информации, которая сегодня смогла бы стать для нас ценной, если бы только мы смогли ее раскопать. Интересно, способны ли мы, каждый из нас, рассказать группе о некоторых мыслях, которые посетили нас во время этого молчания, когда мы обдумывали, что сказать, но не сказали». Упражнение бывает более эффективным, если терапевт сам его начнет или примет в нем участие. Например: «Во время паузы я весь издергался, мне хотелось прервать ее, не тратить время, но одновременно я ощутил раздражение, что за группу этим всегда приходится заниматься мне», или «Меня раздирает противоречивое желание вернуться к разногласиям между тобой и мной, Майк. Я чувствую себя некомфортно с этим сильным напряжением и злостью, но я пока не знаю, как помочь понять и разрешить это». Когда я чувствую, что на встрече осталось невысказанным что-то особое, я обычно успешно использую технику, подобную этой: «Сейчас шесть часов, и у нас осталось полчаса, но если представить себе, что уже шесть тридцать и вы на пути домой, то какое разочарование сегодняшней встречей вы испытаете?»

Терапевт должен помогать участникам обсуждать свои чувства о самой группе, равно как о ее членах. Например, я могу спросить новичка, как он воспринял предыдущую встречу. Если он сообщает, что она была продуктивной, я спрашиваю о наиболее и наименее продуктивных ее частях. Каждая техника направлена на оказание помощи пациенту в проникновении в интерактивный поток группы.

Многие из наблюдений терапевт может сделать только благодаря логическим заключениям. Объективная точность — это не проблема; поскольку терапевт настойчиво ведет группу от неуместного, наносного, от «тогда – и - там» к «здесь – и - сейчас», его действия являются оперативно корректными. Если группа тратит время на непродуктивном занятии, обсуждая пустые, скучные вечеринки, и терапевт вслух интересуется, не имеет ли их обсуждение косвенного отношения к текущей групповой сессии, то нет никакого способа выяснения с той или иной степенью определенности, был ли он корректен. «Корректность» в данном примере должна определяться соотносительно и прагматично. Переводя внимание группы с «тогда – и - там» на «здесь – и - сейчас», он оказывает группе услугу, — услугу, которая, постоянно повторяясь, в конечном счете приведет к результату — созданию связующей, интерактивной атмосферы, максимально благоприятной для терапии. Следуя этой модели, можно сказать, что эффективность вмешательства должна оцениваться его успехом в сосредоточенности группы на ней самой.

В соответствии с этим принципом у группы, которая сосредотачивает все свое внимание на теме плохого здоровья и чувстве вины из-за постельного режима во время болезни, можно спросить, «действительно ли группа не удивлена недавним отсутствием терапевта». Или группу, которую неожиданно посетила смерть и потери, в которой каждый член озабочен происшедшим, можно спросить, имеют ли к ним отношение также и надвигающиеся четырехнедельные летние каникулы. Одна психотерапевтическая группа в тюрьме, которую попросили провести встречу в другой комнате, позволяющей, чтобы за ними наблюдали приехавшие психиатры, начала свое занятие с продолжительной дискуссии о новых компьютерах в ФБР, которые при нажатии клавиши, в течение нескольких секунд, могут выдать полную информацию о любом человеке. Терапевт сделал полезную интерпретацию, что группа имеет дело с проблемой нахождения под наблюдением; он спросил, не рассержены ли и не разочарованы ли они им и не подозревают ли они его в том, что он, как компьютер, не беспокоится об их чувствах.

Очевидно, эти вмешательства были бы бессмысленны, если бы группа уже полностью проработала все последствия недавнего отсутствия терапевта, надвигающихся четырехнедельных летних каникул или разрешения наблюдать. Технически процедура не сильно отличается от аналитического процесса в любой традиционной психотерапии. Обнаруживая большие объемы беспорядочной информации, терапевт отбирает, подкрепляет и интерпретирует те аспекты, которые считает наиболее полезными для пациента в определенное время. Терапевт рассматривает не все сны и не все части сновидений; однако тема сновидений, которая проливает свет на отдельные вопросы и над которой пациенты легко работают, энергично поддерживается. Здесь подразумевается положение, что в конкретный момент терапевт знает самое подходящее направление для группы. Как мы видели, этому нельзя дать точного определения; самое главное здесь, что терапевт в конце концов формулирует для себя общие принципы направления помощи для группы и ее членов — это и есть именно та область, где способность быстро усваивать лечебные факторы является непременной. Часто, когда терапевт выполняет эту функцию активации, он выполниет два одновременно протекающих акта: он ведет группу в здесь-и-сейчас и в то же время прерывает поток поступающего содержания в группе. Нередко члены группы обижаются или чувствуют свою отвергнутость подобным прерыванием; терапевт должен обратиться к этим чувствам, показав, что они также являются составляющими здесь-и-сейчас. Этот момент часто осложняет терапевту процесс вмешательства. Ранее, в процессе социализации, мы приучились не прерывать, не менять резко тему разговора. Более того, в группе бывают периоды, когда каждый участник кажется захваченным обсуждаемой темой; и в таком случае, даже если терапевт убежден, что группа «не работает», ему нелегко противиться происходящему в группе. Социальные психологи, изучающие малые группы, имеют документальные свидетельства непреодолимой силы давления группы. Чтобы отстаивать позицию, противоречащую групповому консенсусу, требуется большое мужество и сильные убеждения.

Я пришел к тому, что терапевт, поставленный перед такого рода дилеммой, способен увеличить восприимчивость пациента, если выразит для группы и те и другие чувства. Например, «Мэри, я ощущаю сильное переутомление, когда ты говоришь. У меня сложилось два впечатления: одно — это то, что у тебя есть что-то очень важное и болезненное для тебя, и другое — то, что Эд (новичок) очень старается на протяжении последних нескольких занятий войти в группу, а группа этого не хочет. Такого не бывало, когда в группе появлялись другие новички. Как ты думаешь, почему сейчас это происходит?», или «Уоррен, у меня две реакции на твои слова: первая — я очень доволен, что ты чувствуешь себя в группе достаточно хорошо, чтобы участвовать в занятиях, а вторая — что группе будет сложно отреагировать на то, что ты говоришь, потому что это слишком абстрактно и далеко от твоего личного. Мне бы было гораздо интереснее, если бы ты рассказал, что произошло в тебе за прошедшие недели в группе, даже если бы ты молчал, я знаю, что ты вовлечен во многие вопросы».

Конечно, существует гораздо больше активизирующих процедур, но моей целью не является составление компендиума техник. Совсем наоборот, я описываю техники только для того, чтобы объяснить основные принципы активации здесь – и - сейчас. Эти техники, или «групповые трюки» — слуги, а не хозяева. Использовать их непродуманно, заполнять пустоту, делать группу более пестрой, молчаливо соглашаться с требованиями членов группы, что лидеры лидируют, соблазнительно, но не конструктивно для группы. При исследовании одной проблемы в энкаунтергруппе (см. главу 14) один лидер слишком сильно увлекся групповыми трюками, используя их без временных ограничений или ясной концепции своей роли в процессе изменений. Результат его группы был чрезвычайно бедным: не было ни одного члена, который бы получил существенную пользу от этого опыта.

Запомните, что одно лишь ускоренное развитие взаимодействий не является целью этих техник; если терапевт действует слишком поспешно, используя трюки для ускорения интерактивности, эмоциональной экспрессивности и облегчения самораскрытия, он упускает главное. Сопротивлению, страху, закрытости, недоверию — короче, всему, что мешает развитию удовлетворительных межличностных отношений, необходимо дать выход. Цель не в том, чтобы создать гладко функционирующую, хорошо налаженную социальную организацию, а выстроить структуру, вполне нормально функционирующую и вызывающую достаточное доверие для раскрытия социального микрокосма каждого участника. Преодоление сопротивления на пути к изменению является ключом к изменениям. Таким образом, терапевт не стремится обойти препятствия, а идет через них. (Как мы увидим в главе 14, это одно из существенных отличий между терапией и энкаунтер - группами.)

Разъяснение процесса: техники

Как только терапевт достигает успеха в приведении пациентов к паттерну взаимодействия здесь – и - сейчас, он должен позаботиться переводом этих взаимодействий к терапевтической выгоде. Это комплексная задача, и состоит она из нескольких стадий. Пациент должен вначале разобраться в том, что он делает вместе с другими людьми (постепенно переходя от простых актов до очень сложных паттернов, развивающихся в течение длительного промежутка времени); затем он должен оценить воздействие этого поведения на остальных; он должен понять влияние своего поведения мнение других людей о нем и, следовательно, на его самооценку; он должен решить, удовлетворен ли он собственным социальным стилем; и последнее, ему нужно помочь осуществить его желание измениться, Даже когда терапевт помогает пациенту преобразовать намерение в решение, а решение — в действие, его задача остается нерешенной. Он должен помочь пациенту закрепить изменения и спровоцировать генерализацию изменений — переход изменений пациента в группе к изменениям в более глобальном жизненном окружении.

Прохождение каждой из этих стадий терапевт может облегчить неким специфическим когнитивным вкладом, и я опишу каждый шаг в порядке очередности. Во-первых, существует несколько приоритетных базовых положений, которые я должен обсудить: как терапевт распознает процесс? Как он может помочь членам принять ориентацию на процесс? Как может терапевт повысить восприимчивость пациента к его комментариям процесса?

Распознавание процесса. Прежде чем терапевт начинает какую-либо фазу разъяснения процесса, он должен сам научиться распознавать процесс. Опытный терапевт делает это естественно и без усилий: он наблюдает групповые процессы с позиции, которая позволяет ему иметь продолженное видение процесса, лежащего в основе содержания групповой дискуссии. Он распознает процесс автоматически, он слушает не только то, что пациент рассказывает, но также и то, в связи с чем пациент это говорит.

Так, во время групповой встречи пациент Пит раскрывает много тяжелого, глубоко личного материала. Группа реагирует на сообщение Пита и в течение длительного времени слушает его, помогает ему детально отрабатывать материал и предлагает ему поддержку. Терапевт участвует во всем этом, но учитывает еще и другие соображения. Например, он может задаться вопросом: почему из всех участников именно Пит открывается первым и делает это достаточно полно? Почему Пит так часто принимает на себя роль группового пациента, которого все участники должны лечить? Почему он должен всегда показывать себя таким уязвимым? Почему сегодня? После конфликта в группе на прошлом занятии можно было ожидать, что Пит будет сердит; вместо этого, он «подставляет свою шею». Избегает ли он выражать свой гнев? И так далее.

В другой группе под конец встречи мистер Гласе, молодой, даже юный, пациент, смог на фоне эмоционального подъема впервые признаться в своих гомосексуальных наклонностях. На следующей встрече группа попросила его продолжить. Он попытался сделать это, но, почти задушенный эмоциями, зажался и засомневался. Сразу после этого с неприличной живостью миссис Плоф заполнила возникшую паузу: «У меня проблема». Миссис Плоф, сорокалетняя женщина, водитель такси, которая обратилась к терапии из-за социального одиночества и ожесточенности, продолжила обсуждение бесконечно сложной ситуации, в которую была вовлечена ее нежеланная тетка, периодически приезжающая к ней в гости. Для опытного, ориентированного на процесс терапевта фраза «У меня проблема» является вдвойне бестактной. Еще более остро, чем ее слова, поведение миссис Плоф говорило: «У меня проблема», и ее проблема проявилась в ее бесчувственности к мистеру Глассу, который после месяцев молчания в конце концов нашел в себе мужество заговорить.

Начинающему терапевту нелегко рассказать, как распознать процесс; овладение этим умением является одной из главных задач его подготовительного периода. И это бесконечная задача: на протяжении всей карьеры опытный терапевт совершенствует свою способность глубже проникать в субстрат групповой беседы. Это углубленное видение обостряет интерес терапевта к встрече. Обычно начинающие студенты, присутствующие на встречах, находят их гораздо менее значительными, сложными и интересными, чем опытный терапевт.

Существуют путеводные нити, которые могут облегчить начинающему терапевту распознавание процесса. Обратите внимание на простые невербальные, чувственно доступные данные: кто выбирает, где сесть? Какие участники садятся вместе? Кто выбирает место поближе к терапевту? Кто — подальше? Кто садится рядом с дверью? Кто приходит на встречу вовремя? Кто, как правило, опаздывает? Кто на кого смотрит, когда они говорят? Смотрит ли кто-нибудь из членов группы на терапевта, когда обращается к другому участнику? Если это так, то при обращении к другим вместо того, чтобы устанавливать контакт друг с другом, они устанавливают его с терапевтом? Посматривают ли члены группы на часы, ерзают ли на сиденьях или зевают? Отодвигаются ли кресла от стола, и выражается ли при этом в группе притворный вербальный интерес? Остаются ли одетыми куртки и пиджаки? Когда на отдельной встрече или в какой последовательности на встрече их снимают? Как быстро группа заполняет комнату? Как они покидают ее? Что можно пронаблюдать в отношении курения: кто курит и когда, в какой манере? (Бергер описал красивую, хладнокровную женщину, которая курила не в моменты напряжения, а только тогда, когда напряжение спадало настолько, что она была в состоянии зажечь сигарету и держать ее с апломбом.) Постоянная смена поз может означать дискомфорт; сгибание ноги, например, известный всем признак тревожности. Перемена в платье или ухоженности нередко отражает перемену в пациенте или в атмосфере целой группы. Первая вспышка возмущения в отношении лидера у зависимых с вкрадчивыми манерами мужчин может быть выражена сменой рубашки с галстуком на спортивную рубашку с открытой шеей. На самом деле известно, что невербальное повеление часто выражает чувства, о которых пациент еще не догадывается; терапевт через наблюдение и обучение группы замечать невербальное поведение может ускорить процесс самоизучения.

Иногда процесс проясняется, когда внимание терапевта обнаруживает не только то, для чего прозвучало сказанное, но и то, когда чем-то пренебрегают: пациентки, которые предлагают, советуют или производят обратную связь пациентам-мужчинам, но никогда другим женщинам в группе; группа, которая никогда не перечит терапевту и не задает ему вопросов; темы (секс, деньги, смерть), которые никогда не обсуждаются; пациент, которого никогда не критикуют, или пациент, кого никогда не поддерживают, — все эти упущения — составные части трансакционного процесса группы.

Физиологи обычно изучают действие гормона, устраняя выделяющую железу, которая производит его, и наблюдая изменения в лишенном поступления гормонов организме. Подобным образом в групповой терапии мы можем узнать очень многое о роли конкретного участника, наблюдая здесь – и - сейчас процесс группы в отсутствие этого человека. Например, если отсутствует агрессивный, соперничающий индивид, группа может испытать облегчение, и другие пациенты, которые чувствовали угрозу или зажатость в присутствии этого участника, могут неожиданно увеличить активность, раскрыться. Если, с другой стороны, группа зависима от отсутствующего участника, который нес бремя самораскрытия или уговаривал других членов говорить, она чувствует свою беспомощность и угрозу, когда его нет. Очень часто эти случаи проливают свет на межличностные отношения, которые прежде были полностью скрыты от членов группы, и терапевт может с пользой для дела предложить группе обсудить чувства в отношении этого участника, как во время его отсутствия, так и при нем. Точно так же богатые данные о чувствах к терапевту выдают группы в отсутствии лидера или на альтернативных встречах. Один лидер вел Т - гpyппy специалистов в области психического здоровья, состоящую из одной женщины и двенадцати мужчин. Женщина, хотя она, как правило, ставила свое кресло ближе к двери, чувствовала себя в группе сравнительно комфортно, до тех пор, пока терапевт не уехал из города и не была назначена встреча группы без лидера. На встрече группа обсуждала сексуальные опыт и чувства гораздо более откровенно, чем когда-либо до этого, и в ней зародились ужасные фантазии на тему группового изнасилования с участием группы. Она поняла, насколько присутствие терапевта поддерживало в ней чувство безопасности в отношении страха несдерживаемого сексуального неведения остальных участников и в отношении возникновения ее собственных сексуальных фантазий. (Она поняла также значение занимаемого ею кресла ближе к двери.)

Стремитесь всеми возможными способами понять в любых коммуникациях сообщения об отношениях. Ищите несоответствия между вербальным и невербальным поведением. Обращайте особое внимание на то, когда есть что-то аритмичное во взаимодействии, когда, например, интенсивность реакции кажется непропорциональной стимулирующему сообщению, или если реакция окажется «не из той оперы», или бессмысленной. В этих случаях имейте в виду несколько возможностей: например, паратаксическое искажение (реагирующий воспринимает стимулирующего нереалистично), или метакоммуникации (реагирующий реагирует не на содержание самого сообщения, а на другой уровень коммуникации), или смещенность (реагирующий реагирует не на текущую трансакцию, а на чувства, вытекающие из предыдущих трансакций).

Общее групповое напряжение. Обратимся к тому, что определенная степень напряжения всегда имеет место в каждой терапевтической группе. Возьмем, к примеру, такие виды напряжения, как борьбу за доминирование, антагонизм между сознанием взаимной поддержки и соперничества, между алчностью и самопожертвованием в стремлении помочь остальным, между желанием кого-то погрузиться в комфортный океан группы и боязнью утраты собственной прежней индивидуальности, между желанием достижений и желанием остаться в группе, между желанием помогать другим и страхом остаться забытым. Иногда эта напряженность дремлет месяцами до тех пор, пока какое-нибудь событие не пробудит ее и она не извергнется в сильнейшей экспрессии.

Терапевт не должен забывать об этой напряженности; она всегда присутствует; слабая струя топлива всегда питает скрытый мотор группового взаимодействия. Знание этой напряженности часто облегчает терапевту распознавание процесса. Например, ранее в этой главе я описал вмешательство терапевта, когда он, пытаясь перевести пациента в здесь – и - сейчас, дал ему задание оценить свою работу в группе. Вмешательство было эффективным для этого пациента, но не было лишено давления на остальную часть группы. На следующей встрече два пациента попросили терапевта прояснить несколько замечаний, которые он сделал им на предыдущей встрече. Замечания были настолько поддерживающими и настолько четко сформулированными, что терапевт был озадачен просьбой о прояснении. Более глубокое исследование показало, что эти два пациента, а позже и другие, тоже получили от терапевта оценки. В другой группе, в которой участвовали специалисты по психическому здоровью, прошедшие несколько уровней подготовки, на лидера группы произвели глубокое впечатление групповые навыки Стюарта, одного из самых молодых, неопытных членов. Лидер высказал свою догадку о том, что Стюарт — подсадной участник, что он не может быть совсем начинающим, поскольку ведет себя как ветеран с десятилетним групповым стажем работы. Такой комментарий вызвал конкурентное напряжение; группе нелегко было забыть это, и спустя месяцы этот случай периодически всплывал и гневно обсуждался. Своим комментарием терапевт отметил чело Стюарта «поцелуем смерти», после чего группа систематически критиковала и унижала его. Когда терапевт делает позитивный комментарий или оценивает какого-то участника, он способен вызвать чувства братского соперничества. Когда, как в каждом из этих двух примеров, он делает комментарий, который имеет сравнительные оценочные оттенки, он может быть уверен, что сгребет тлеющие уголья братского соперничества в большой пожар.

Борьба за доминирование различается по интенсивности на протяжении всей работы группы. Это отчетливо видно на первых занятиях группы, когда участники всеми средствами добиваются выгодного положения в группе. Как только иерархия создана, все успокаиваются, но периодически вскипают, например, когда у какого-нибудь участника по мере его оздоровления начинает расти самоутверждение и он бросает вызов установленной иерархии. Если в группу приходят новые участники, особенно агрессивные пациенты, которые «не знают своего места» и не желают относиться с уважением к правилам группы, с высокой долей вероятности можно предсказать, что на занятиях группы на какое-то время главной станет тема борьбы за доминирование. Например, в одной группе Бетти почувствовала угрозу с приходом новой, агрессивной женщины, Рены. Несколько встреч спустя, когда Бетти обсуждала важный материал, касающийся ее неспособности к самоутверждению, Рена попыталась помочь, сказав на это, что она тоже была такой, а затем продемонстрировала различные приемы, которые она использовала, чтобы преодолеть это. Рена убеждала Бетти в том, что, если она продолжит открыто говорить об этом в группе, она также обретет значительную уверенность в себе. Реакцией Бетти стала молчаливое бешенство такой продолжительности, что несколько встреч прошло, прежде чем она смогла работать, переступив через свои чувства. Не информированного наблюдателя реакция Бетти могла озадачить, но если знать о старшинстве Бетти в группе и о решительном вызове этому старшинству со стороны Рены, то ее реакция совершенно предсказуема. Вместо того чтобы ответить на предложенную Реной помощь, она отреагировала на ее метасообщение: «Я продвинулась больше тебя, я более зрелая, в большей мере осведомлена о психотерапевтическом процессе и самая влиятельная в группе, несмотря на твое давнее присутствие здесь».

Исходная задача и вторичное удовлетворение. Понятия исходной задачи, вторичного удовлетворения и динамического напряжения между ними обеспечивают терапевту средства распознавания процесса (и, как я дальше покажу, средства, раскрывающие факторы, лежащие в основании сопротивления пациента комментарию процесса).

Сперва несколько определений. Исходная задача пациента, не сложно догадаться, — это то, ради чего он изначально стал искать помощи. Он может мечтать о смягчении страданий, улучшении отношений с другими или более продуктивной и полноценной жизни.

Ситуация может быть сложнее. Иногда видение пациентом собственной исходной задачи изменяется в соответствии с прогрессом в терапии. Пациент и терапевт могут иметь сильно отличающиеся взгляды на исходную задачу первого. Я знаю пациентов, которые называли целью избавление от боли (тревожности, депрессии, бессонницы и т. д.), но имели более глубокую и более проблемную цель иного характера; например, один пациент надеялся, что благодаря терапии он станет таким благополучным, что, вооружившись выдающимся психическим здоровьем, достигнет еще большего превосходства над своими неприятелями; второй желал научиться манипулировать другими еще более эффективно. Испытание пациента реальностью может быть достаточно хорошим, чтобы хранить эти цели в тайне. Они не выдвигаются как элементы исходного «контракта», который он заключает с терапевтом, кроме того, они оказывают постоянное влияние на его работу. На самом деле, прежде чем некоторые пациенты станут способными сформулировать эгоистичную исходную задачу, они должны пройти через большую часть терапии.

Пациент в общих чертах знает, чего он хочет достичь через терапию. При помощи техник, которые мы обсуждали, терапевт в период догрупповой подготовки пациента и на первых встречах группы дает пациенту понять, чем тот должен заниматься на занятиях, если хочет решить исходную задачу. Но как только начинаются групповые встречи, начинают происходить некоторые весьма странные вещи. Множество клинических историй иллюстрируют этот парадокс.

Молодая пациентка пользовалась вниманием трех мужчин в группе. Она утаила от группы информацию о том, что ей сделали предложение, хотя ее садомазохистские отношения с женихом были для нее большой проблемой. После того как она вышла замуж, она представила мужа группе в ложном свете как пассивного неудачника, а не успешного математика. Она боялась, что мужчины в группе разглядят в нем сильного конкурента, испугаются и отвернутся от нее. Обман продолжался несколько месяцев.

Билл, молодой человек в другой группе, повел себя аналогичным образом. Он был очень заинтересован в том, чтобы обольстить женщину из группы, и старался в своем поведении проявлять мягкость и обаяние. Он скрывал свое чувство неловкости и отчаянное желание быть «крутым», свою боязнь женщин и зависть к некоторым мужчинам в группе. Он никогда не обсуждал свои неизбежные мастурбации и вуайеризм. Когда другой мужчина представил на обсуждение группы свое надменное отношение к женщинам, Билл (желая избежать соперничества) похвалил его за честность. Когда выступил другой участник, страдающий тревожностью и гомосексуальными фантазиями, Билл сознательно не стал утешать его, хотя мог оказать ему поддержку, поделившись своими похожими фантазиями. Ничто не переступило через состояние «крутизны».

Следующая пациентка направляла всю свою энергию на достижение образа сообразительного и проницательного человека. Она постоянно, часто весьма утонченно, дискутировала с терапевтом. Она с презрением отнеслась к попыткам последнего помочь ей и проявила агрессию, когда тот попытался проинтерпретировать ее поведение. Когда терапевт отрефлексировал, что она хотела заставить его почувствовать, будто он не имеет ничего ценного, чего бы он мог ей предложить, она дала самый утонченный урок, выдав, что, по-видимому, ему самому нужно присоединиться к терапевтической группе, чтобы поработать собственные проблемы.

Еще один участник наслаждался завидным положением в группе благодаря своей любовнице, великолепной художнице, чьи картины он, довольный, показывал всей группе. Она была его лицом, живым доказательством его естественного превосходства. Когда однажды она внезапно и решительно ушла от него, он был слишком унижен в глазах группы и покинул терапию.

B этих примерах есть одна общая черта: в каждом случае пациенты отдавали приоритет не исходной задаче, а вторичному удовлетворению, которое дает группа: отношения с другими участниками, имидж, который они желают спроектировать, групповая роль, в которой они выступают как самые сексуально привлекательные, самые влиятельные, самые информированные, самые старшие. Во всех этих иллюстрациях патология пациента послужила препятствием для достижения исходной цели. И разве могло произойти как-то иначе, чем то, что произошло? Разве мы не подчеркивали так часто, что пациенты, как правило, воссоздают собственные интерперсональные миры в социальном микрокосме группы? Конечно, да! Но в описанных случаях патология приняла форму, которая на базовом уровне противоречила терапии. Пациенты направили свои усилия не на лечение, а на достижение определенных форм удовлетворения в группе. Если бы это здесь – и - сейчас поведение было пригодным для изучения, если бы пациенты смогли, как это было, выйдя за пределы групповой матрицы, увидеть в более беспристрастной манере свои действия, то весь цикл стал бы целиком частью терапевтической работы. Но во всех этих случаях удовлетворение взяло верх над работой, которую следовало осуществить. Пациенты скрывали информацию, представляли себя в ложном свете, отвергали помощь терапевта и отказывались помогать другим.

Это близкий к индивидуальной терапии феномен. Много лет назад Фрейд говорил о пациенте, чье желание остаться в терапии перевешивало его желание лечиться. Индивидуальный терапевт удовлетворяет желания своего пациента в том, чтобы помочь, услышать, убаюкать. Но есть большое, качественное отличие в этом отношении между индивидуальной и групповой терапией. Формат индивидуальной терапии гораздо более ограничен; групповая ситуация предлагает огромный перечень удовлетворений. Группа, как социальный микрокосм, содержит возможности удовлетворения практически любой социальной потребности в жизни индивида. Более того, предлагаемое удовлетворение часто является обязательным: наши социальные потребности в доминировании, в восхищении, в любви, в уважении, в самом деле, очень сильны.

Верно ли, что напряжение, которое существует между исходной задачей и вторичным удовлетворением, ничто иное, как еще один красивый способ отнесения на счет известных понятий «сопротивление» и, главным образом, «отреагирование»? В том смысле, что стремление к вторичному удовлетворению препятствует терапевтической работе, оно, в общем, может быть названо сопротивлением. Но здесь существует еще один нюанс, который я хочу подчеркнуть. Сопротивление обычно связано с избеганием страданий. Первоначальный взгляд Фрейда заключался в том, что те же самые психические энергии, которые отвечают за подавление пагубного опыта, защищают вход туда, где хранится подавленный материал и отражают угрозу вопросов, которые могут потревожить этот материал и выпустить на волю первичную дисфорию. С тех пор это толкование расширилось, но оно по-прежнему подразумевает феномен защиты. Очевидно, в этом смысле в групповой терапии имеет место значительный объем сопротивления как на индивидуальном, так и на групповом уровне, как мы покажем далее. Но я хочу обратить особое внимание на изобилие возможностей вторичного удовлетворения в терапевтической группе. Часто крушение терапевтической работы в группе происходит не из-за того, что пациент тревожен и защищается, а потому, что он не хочет лишиться удовлетворения.

Часто, когда терапевт бывает сбит с толку тем, как в группе разворачиваются события, проведение границы между исходной задачей и вторичным удовлетворением полезнее всего. Если терапевт спрашивает себя: «Работает ли пациент на свою исходную задачу?», он получает устойчивую исходную точку для нового направления работы. И когда замена вторичного удовлетворения исходной задачей весьма проблематична, терапевту ничего не остается, как напомнить пациенту его исходную задачу — изначальные причины, побудившие его прийти в терапию. Тот же принцип применим к группе в целом. Можно сказать, что у группы есть исходная задача, которая состоит в установлении и исследовании всех аспектов отношения каждого участника к каждому другому участнику, к терапевту и к группе в целом. Терапевт и, позднее, члены группы могут достаточно легко почувствовать, когда группа работает, когда она занята своей исходной задачей и когда она ее избегает. Лидер может не понимать, что делает группа, но он знает, что это не приводит к развитию и познанию отношений между членами. Если терапевт достигает успеха, помогая группе идентифицировать свою задачу, тогда он должен заключить, что она активно избегается как из-за того, что задача как таковая ассоциируется с дисфорией, так и из-за некоторых форм вторичного удовлетворения, достаточно приятных, чтобы заменить собой терапевтическую работу.

Обращайтесь к вашим чувствам. Все вышесказанное ведет к распознаванию и пониманию процесса, все это полезно. Но самые важные путеводные нити, которые имеются в распоряжении терапевта, — это его собственные переживания на встрече, чувства, которым он доверяет после многократных эпизодов согласованного подтверждения на основании предыдущих сходных инцидентов из его практики групповой терапии. Опытный терапевт учится слушать свои чувства; они для него так же полезны, как микроскоп для микробиолога. Если он чувствует нетерпение, фрустрацию, скуку, замешательство, обескураженность, — любое из полного спектра чувств, доступных каждому человеку, — он воспринимает это как ценную информацию и привлекает ее к работе, если в этом есть необходимость.

Никому не нужно разбираться в своих чувствах или регулировать и передавать их четкую интерпретативную линию. Часто бывает достаточно просто выразить чувства, чтобы помочь пациенту пойти дальше. Один терапевт, например, испытал сорокапятилетнюю женщину поддельной, сбивающей с толку манерой своего поведения из-за ее слишком неустойчивого способа самопредставления. В конце он сказал: «Шарон, у меня есть несколько чувств в вашем отношении, которыми я бы хотел с вами поделиться. По вашему разговору, вы часто мне представляетесь как опытная зрелая женщина, но иногда я вижу вас как очень юного, почти неполовозрелого ребенка, пристающего с объятиями и стремлением всем понравиться. Я не думаю, что сейчас могу продвинуться в этом дальше, но мне интересно, какие струны в вас это задело?» Наблюдатель затронул некоторые очень глубокие струны пациентки и помог ей исследовать свою противоречивую сексуальную идентичность и собственное тревожное расщепление.

Нередко бывает полезно делиться ощущением собственной отверженности. Рассмотрим следующий пример из сессии терапии множественного влияния (психотерапия обучающего формата, в которой один пациент встречается с несколькими терапевтами со схожими с нормами в групповой терапии процедурными принципами).

Во время своего четвертого занятия миссис Строу, пациентка с сильной наркотической зависимостью, у которой была отмечена неспособность вступать в прямые взаимодействия с другими (проблема, исследованная группой), стала увлеченно рассуждать о собственной семье. Она бесконечно долго перечисляла имена кузенов, теток и соседей, в результате чего терапевты были изгнаны из ее мира, по крайней мере, на час.

Наконец один из присутствующих сказал, что он чувствует нетерпение, фрустрацию и свою полную отверженность. Тогда она достала блокнот из своей сумочки и стала читать то, что, по ее словам, она заготовила для группы терапевтов. Это была длинная и достаточно пугающая аллегория о ее бесцельном плавании в компании детей, пытающихся плыть с грузом на ногах, которым их снабдили взрослые, чтобы те развивали свою силу. Она взывала о помощи к людям на берегу, но они лишь заставляли ее плыть быстрее, а потом положили ее в лодку, которая была совершенно худой и полной воды. Чувствуя, что неплохо было бы отдохнуть, она понимала, что никогда не сможет научиться плавать, находясь в лодке.

Аллегория была язвительной и загадочной, но терапевты, припомнив исходную задачу группы, еще раз выразили чувства отвергнутости и фрустрации. Чтение аллегории было совершенно аутистичным действием, удерживающим их на значительном расстоянии. Затем миссис Строу сказала, что должна сообщить группе, что она тонула. Терапевт ответил, что осознал ее ощущения утопающей еще на первом занятии, и спросил, почему она решила рассказать им об этом в красивой, но очень странной манере. В несвойственной ей вспышке откровенности она ответила, что хотела возбудить их интерес к себе, показав, насколько она чувствительна и умна. Остальные отметили, что в этом не было никакой необходимости, поскольку они действительно часто думали и разговаривали о ней в перерывах между занятиями. Они почувствовали, что ее стратегия была отчасти успешной (они были заинтригованы аллегорией, которая произвела на них впечатление), но, кроме этого, она вызвала ощущение досады и отчуждения; это произошло после того, как она торжественно раскрыла не только аллегорию, но и свою потребность произвести на них впечатление. И хотя поклонники литературных упражнений должны были содрогнуться от этого намека на увольнение в ее аллегории, как и от манифестации стремления быть – значительно – более - осмотрительной, лукавя в отношениях с другими, тем не менее была продемонстрирована хорошая медицина для пациентки, которая видела райскую долину слишком часто на своем затуманенном окольном пути через мир без людей.

Чтобы реагировать на собственные чувства в терапевтическом процессе, терапевт должен быть в разумной степени уверен в уместности своих чувств. Если ответ терапевта пациенту не соответствует его чувствам, он тоже важен, но в большей мере для него самого, чем для пациента. Чем дальше от реальности реакции терапевта на пациента (по причине контрпереноса или, может быть, из-за давления личных эмоциональных проблем), тем менее полезной, фактически более антитерапевтической, будет его передача этих чувств, как если бы они являлись проблемой пациента, а не его собственной. Терапевту нужно использовать деликатный инструмент своих чувств, и ему нужно их использовать часто и спонтанно. Исключительно важно, чтобы этот инструмент был настолько достоверным и точным, насколько это возможно. Именно по этой причине я считаю, что каждый терапевт должен обрести достаточно личную психотерапию. (Подробнее об этом в главе 15.)

Помощь членам группы в овладении ориентацией в процессе. Давно известно, что наблюдения, позиции, инсайты, усвоенные индивидом благодаря его собственным усилиям, являются наиболее ценными, чем те, которые берутся у других «взаймы». Опытный лидер сопротивляется соблазну давать блестящие виртуозные интерпретации; вместо этого, он ищет методы, которые бы позволили пациентам достигнуть самопознания через их собственные усилия. По словам Фулкса: «Временами терапевт должен мудро сохранять молчание, должен быть терпеливым в отношении несовершенных знаний и ждать, когда группа достигнет понимания». Таким образом, задача терапевта заключается в том, чтобы влиять на членов группы, которые вникают и оценивают все аспекты процесса.

Многие из действий лидера по установлению норм были описаны в этой главе ранее. Например, терапевт сосредоточивается на процессе, периодически выводя участников по ту сторону здесь – и - сейчас и приглашая их рассмотреть более объективно значение недавно происшедших взаимодействий. Хотя техники варьируются, будучи зависимыми от стиля терапевта, цель этих вмешательств — включить маяк саморефлексии. Терапевт может, например, прервать группу в нужный момент, чтобы прокомментировать: «Мы потратили на сегодняшнее занятие уже половину отведенного времени, и мне интересно, что вы чувствуете в отношении пройденной половины сегодняшнего занятия?»

Вне всякого сомнения, терапевт должен понимать, в какой форме просить участников делать анализ. Он может просто сказать: «Я не совсем понимаю того, что происходит на встрече, но я замечаю некоторые занятные вещи: например, Билл слишком молчалив, Джек отодвинул свое кресло метра на полтора, Мэри последние несколько минут стреляет в меня глазами. Что вы думаете о происходящем сегодня?»

Часто необходим обзор процесса «наиболее горячих» встреч. Для терапевта важно показать, что интенсивное эмоциональное выражение дает материал для важного исследования. Иногда терапевт может разделить такую встречу на две части: экспериментальную и аналитическую. В другой раз терапевт может что-то перенести на следующее занятие; он может спросить о чувствах, которые испытывали пациенты, придя домой после предыдущей встречи, или просто поинтересоваться мыслями, пришедшими в голову с того момента.

Очевидно, терапевт обучает пациентов через моделирование собственной ориентации в процессе. Разделяя с группой при любой возможности свои взгляды на процесс, терапевт ничего не теряет и может многое получить. Иногда он может повести себя так при попытке толкования встречи: «Я заметил несколько вещей, которые произошли в течение сегодняшней встречи...» Иногда он может прибегнуть к удобному приему — поручить подытожить встречу опоздавшему ко - терапевту или участнику.

В тринадцатой главе я описываю технику, которая, в крайней форме, делает причастными пациентов к наблюдениям терапевта о процессе. Внимательно наблюдая за каждой встречей, терапевт пишет подробный отчет о встрече, куда включает непрерывный поток высказанного и невысказанного им о наблюдаемом процессе, и раздает эти отчеты пациентам перед следующей встречей. В этом подходе терапевт, несмотря на свое личное и профессиональное разоблачение, по-видимому, не теряет своей эффективности. Совсем наоборот, среди множества путей терапевтическая работа, по-видимому, должна быть помогающей. Одним из конкретных эффектов было распространение восприимчивости пациентов на групповой процесс.

Облегчение принятия пациентами процессуально-разъясняющих комментариев. Ф. Скотт Фицджеральд однажды написал: «Меня заставляли думать. Господи, как это было тяжело! Все равно, что перетаскивать огромные загадочные сундуки». При помощи терапии пациентов просят думать, перестраивать внутренний мир, исследовать последствия своего поведения. Это тяжелая работа, часто неприятная и пугающая. Мало просто обеспечивать пациентов информацией или объяснениями, терапевт должен также облегчить усвоение новой информации. Он может использовать множество стратегий, чтобы помочь пациентам в этой работе. Обращайте внимание на подачу интерпретирующих комментариев. Ни один комментарий, даже самый блестящий, не может быть оценен, если предаваемое не принимается, если пациент отвергает мнение, не вникнув в него и не исследовав. Таким образом, взаимоотношения, стиль подачи сообщения и выбор времени для этого столь же важны, сколь и содержание самого сообщения. Берегитесь категоричных или ограничивающих апелляций; они разрушительны, угрожающи и пробуждают защитные реакции. Пациенты отвергают глобальные обвинения: зависимость, нарциссизм, эксплуатация, высокомерие. На это есть свои основания, поскольку мы всегда больше, чем любой ярлык или любая комбинация ярлыков. Гораздо более приемлемо (и гораздо более справедливо) говорить о чертах и состояниях человека. Например: «Я часто чувствую, что вы очень хотите сблизиться с остальными, предлагая помощь, как это было на прошлой неделе, когда вы обратились к Мики; но в другое время, как, например, сегодня, вы представляетесь мне отчужденной, почти презрительной к другим. Что вы знаете об этой вашей стороне?»

Часто посреди острейшего группового конфликта члены группы бросают в лицо друг другу важную правдивую информацию. В этих условиях в одиночку правду не узнать, это можно сделать только с помощью агрессора, таящего в себе угрозу в отношении противника. Если человек в состоянии сделать добытую в конфликте правду доступной для потребления, терапевт должен оценить и нейтрализовать боевой пыл ссорящихся. Он может, например, обратиться к высшей инстанции (желанию пациента познать себя), или он может повысить восприимчивость, прервав обвинения. Например:

«Фэррелл, я вижу вы сейчас скомкали и приготовились выбросить все, что сказала Джэми. Вы очень ловко отметили слабость ее аргументов, но происходящее — это то, что вы (и Джэми тоже) ничего не выносите из этого для себя. Скажите, могли бы вы, на время изменив задачу, спросить себя (и позже: «Джэми, я бы хотел попросить вас проделать то же самое...»): «Есть ли что-нибудь из сказанного Джэми, что могло бы оказаться справедливым для меня? Что задело мои внутренние струны? Могу ли я на время забыть несправедливые высказывания и остаться с правдивыми!»

Существуют устойчивые повторяющиеся паттерны, которые, если присвоить им четкое название, могут быть достаточно полезными при распознании и усвоении комментариев процесса. Эрик Берн описал, прибегнув к очень доступной и часто ироничной терминологии, подобный повторяющийся паттерн, или «игру». Для начала это бывает полезно, но, подобно любым другим «называющим» техникам, такой прием становится ограничивающим, коль скоро лидеры пытаются уместить все человеческие взаимодействия в несколько прокрустовых лож.

Иногда пациенты в минуты необычайного откровения выдают сообщение, которое может в дальнейшем обеспечить терапевта великолепным движущим средством. Успешные терапевты задерживают внимание группы на этих комментариях и хранят их для дальнейшего использования. Например, один пациент, который одновременно и гордился, и переживал из-за своей способности манипулировать группой благодаря своему шарму, во время одной встречи сказал: «Послушайте, в то время, как вы наблюдаете мою улыбку, как сейчас, я внутренне страдаю. Не дайте мне уйти с этим». Другая пациентка, тиранизирующая группу своими слезами, в один из дней заявила: «Когда я плачу, как сейчас, я сержусь, я не собираюсь развалиться на куски, поэтому перестаньте создавать мне комфортные условия, перестаньте уговаривать меня как ребенка». Эти моменты правды могут быть оценены очень высоко, если вспомнить о них в конструктивной, поддерживающей манере тогда, когда пациент закрыт и недружелюбен.

Комментарии процесса — теоретический обзор

Систематизацию существующей практики разъяснения процесса сделать не просто. Как может кто-то один предложить четкие, базовые ориентиры для процедуры такой сложности, такого уровня, требующей соблюдения такого деликатного подбора времени, заключающей в себе так много лингвистических нюансов? Существует соблазн уклониться от предмета обсуждения, заявив, что в этом заключается искусство психотерапии: это приходит к терапевту с опытом, он не сможет овладеть этим путем систематизации знаний. В какой-то степени я верю в это; но я также верю в то, что можно следовать новейшими путями, обеспечить клинициста общими принципами, которые повысят его образованность, не ограничив роста его мастерства.

Подход, который я избрал в этом разделе, близок подходу, использованному мною в начале этой книги для прояснения основных лечебных факторов в групповой терапии. Тогда я задал вопросы: как групповая терапия помогает пациентам? Что в групповом терапевтическом процессе является «ядром» и что «периферией»? Этот подход позволил сделать наброски множества основных лечебных факторов, и я думаю, не наложил каких-либо ограничений на выбор терапевтом методов применения этих факторов. В этом разделе я изложу материал, прибегнув к похожему стилю. Но здесь уже встанет не вопрос: «Как помогает групповая терапия?», а вопрос: "Как действие разъяснения процесса ведет к изменениям?» Несмотря на то что этот вопрос требует серьезного внимания вследствие своей сложности, в рамкax данного обсуждения нет необходимости в первоочередном рассмотрении интерпретирующей функции терапевта в ряду остальных его задач.

Во-первых, давайте рассмотрим с беспристрастной позиции весь диапазон интерпретирующих комментариев. В отношении каждого из них мы будем задавать простейший, но, по сути, фундаментальный вопрос: «Как данная интерпретация, данный процессуально - разъясняющий комментарий помогает пациенту измениться?» Такой подход, если ему постоянно следовать, приводит к открытию системы базовых операционных паттернов. Несмотря на безбрежность идеологической сложности клинических интерпретаций, все они ведут в конечном счете к очень ограниченному количеству способов, способствующих изменению. В данном разделе я опишу эти способы, но хочу подчеркнуть, что они являются продуктом системного анализа процесса; этот раздел не должен быть построен ни как рецепт, ни как схема потока интерпретаций. Как бы то ни было, я полагаю, что предложенный здесь анализ несет в себе точное и понятное представление отношений между комментированием процесса и установлением изменений и что неопытный терапевт может использовать эти базовые данные при создании собственного подхода к интерпретациям.

Давайте начнем с изучения серий комментариев процесса, которые терапевт сделал пациенту после нескольких месяцев групповой терапии.

   1. Вы перебиваете меня.

   2. Ваш голос напряжен и ваши кулаки сжаты.

   3. Когда бы вы ни обращались ко мне, вы задаете мне вопросы.

   4. Когда вы так поступаете, я чувствую свой гнев, угрозу и часто — страх.

   5. Я думаю, вы догадываетесь, что соперничаете со мной и пытаетесь

   6. Я заметил, что вы проделали одно и то же со всеми мужчинами в группе. Даже когда они старались помочь вам, вы отвернулись от них. Таким образом, они воспринимают вас как противника и как угрожающего.

   7. В течение трех встреч, когда женщины в группе отсутствовали, вы были более контактны.

   8. Я думаю, что вы настолько озабочены своей сексуальной привлекательностью для женщин, что в мужчинах вы видите только соперников. Вы лишаете себя возможности даже попытаться сблизиться с мужчиной.

   9. В том, что вы постоянно нападаете на меня, есть и другая сторона. Вы часто остаетесь после занятий перекинуться со мной парой слов; вы часто смотрите на меня во время занятий. И тот сон, который вы описали три недели тому назад, о нас двоих, — борющихся, а затем падающих в объятьях на землю. Я думаю, что вы очень хотите сблизиться со мной, но в какой-то момент вы путаете близость с гомосексуальностью и продолжаете сторониться меня.

   10. Вы одиноки здесь, чувствуете, что никому не нужны и некому заботиться о вас. Это отсутствие доброты питает так много ваших негативных чувств, связанных с низкой самооценкой.

   11. Итак, что же произошло сейчас в группе: вы закрылись, отстранились от всех здешних мужчин. Вы довольны этим? (Вспомните, что одной из главных ваших целей, когда вы начали заниматься в группе, было понять, почему у вас нет близких друзей среди мужчин, и что-нибудь с этим сделать.)

Обратите внимание на прогрессирующую форму комментариев от наблюдения единичного акта — к описанию чувств, вызванных этим актом, к сопоставлению различных актов, к рассуждениям о намерениях и мотивах пациента, к комментариям о неудачных реакциях на его поведение, к включению большего количества данных (сны, едва заметные жесты), позволяющих делать выводы, к акцентированию сходства между его поведенческими паттернами здесь – и - сейчас и паттернами в окружающем социальном мире.

В этой прогрессирующей последовательности комментарии чем дальше, тем больше основываются на логических заключениях. Они начинаются с наблюдений за чувственными данными и, постепенно видоизменяясь, переходят к более сложным обобщениям, основанным на поведенческих последовательностях, интерперсональных паттернах, фантазиях и материале сновидений. По мере того как комментарии усложняются и поднимаются до уровня логических построений, комментирующий все больше отстраняется от других людей, короче говоря, становится терапевтом, комментирующим процесс. Члены группы обмениваются друг с другом сообщениями, похожими на те, которые стоят в начале приведенного списка, но редко прибегают к последним из указанных в списке. Между четвертым и пятым комментариями существует явный рубеж. Первые четыре сообщения проистекают из чувственного опыта комментатора. Это его восприятие; их можно обесценить или игнорировать, но их нельзя отрицать, от них никуда не деться. Пятое сообщение («Я думаю, вы догадываетесь, что соперничаете со мной и пытаетесь меня обесценить») в гораздо большей степени способно вызвать защитную реакцию и перекрыть конструктивный межличностный поток. Данный стиль комментирования навязчив; это только догадки о намерениях и мотивах, и они часто отвергаются, несмотря на отношения доверия и поддержки, установленные ранее. Если члены недавно созданной группы обмениваются многочисленными комментариями, близкими 5, вряд ли они развивают конструктивный терапевтический климат.

Однако, как эта серия (или другие серии) комментариев процесса помогает пациентам измениться? Делая эти комментарии процесса, терапевт инициирует процесс изменений, ведя свою группу в следующей последовательности:

   1. Здесь можно узнать, на что похоже ваше поведение. Через обратную связь и позже — через самонаблюдение пациент учится видеть себя так, как другие видят его.

   2. Здесь можно узнать, какие чувства ваше поведение вызывает у других. Участники получают информацию о воздействии их поведения на чувства других участников.

   3. Здесь можно узнать, как ваше поведение влияет на мнение других о вас. Участники узнают, как в результате их поведения другие ценят их, испытывают к ним неприязнь, находят их неприятными, уважают их, избегают их и т. д.

   4. Здесь можно узнать, как ваше поведение влияет на ваше мнение о вас. Используя информацию, собранную на первых трех ступенях, пациенты вырабатывают самооценку; они судят о том, как они себя ценят и в какой мере способны нравиться. (Вспомним афоризм Салливана, что «я» - концепция во многом создается из отраженных самооценок.)

После того как эта последовательность пройдена и полностью усвоена пациентом, после того как у него возникает глубокое понимание, что его поведение не в полной мере отвечает его личным интересам, что его отношения к другим и к себе являются следствием его собственных действий, тогда он подходит к решающему моменту терапии — он вступает в предбанник изменений. Терапевт в этот момент занимает позицию готовности задать вопрос, который дает посыл реальному движению терапии. Вопрос, которому терапевт дает множество формулировок, подразумевает следующее: «Вы удовлетворены миром, который вы создали? Это то, что вы делаете ради других, ради мнения других о вас и ради вашего мнения о самом себе, — вы удовлетворены своими действиями?»

Когда звучит неизбежно отрицательный ответ, терапевт предпринимает многослойные попытки преобразовать чувство личной неудовлетворенности в решение измениться, а затем — в действие изменения. В том или другом виде интерпретирующие высказывания терапевта направлены на порождение действия изменения. Всего несколько психотерапевтов - теоретиков (Ранк, Мэй, Ариети, Фарбер) включили в свои разработки понятие «воля»; и все же, на мой взгляд, оно подразумевается в наиболее интерпретирующих системах. Внутренняя психическая сила, которая инициирует действие, которая трансформирует намерение и решение в действие, — это «воля». Воля является самым главным «надежным двигателем» в индивиде. Несмотря на то, что современная метапсихология предпочитает выделять «ненадежные двигатели» нашего поведения (неосознаваемые мотивы и влечения), трудно что-то предпринимать в отсутствие идеи «воли» в нашем понимании изменений. Мы не можем обойтись без нее под предлогом, что это слишком неясное и слишком иллюзорное понятие, и таким образом верить его черному ящику психического механизма, к которому у терапевта нет доступа.

Сознательно или несознательно любой терапевт допускает, что каждый пациент владеет внутренней способностью измениться через волевой выбор. Терапевт, используя различные стратегии и тактики, пытается довести пациента до перекрестка, где он может сделать выбор, выбор волевой, исходя из высших интересов его собственной целостности. Задачей терапевта не является ни создание воли, ни внедрение воли в пациента. Конечно, он не может так поступить. Все, что он может сделать, — помочь убрать помехи со сдерживаемой или подавленной воли пациента.

Концепция воли обеспечивает нас полезным инструментом понимания процедуры разъяснения процесса. Интерпретирующие замечания терапевта могут полностью рассматриваться с позиции — в какой мере они приближаются к воле пациента. Наиболее распространенный и простой терапевтический подход — это увещевание. «Ваше поведение, как вы уже знаете, противоречит вашим интересам. Вы не удовлетворены, это не то, что вы ищете для себя. Черт побери, изменяйтесь!» Ожидание, что пациент изменится, является просто следствием веры нравственной философии в то, что, если человек понимает, что такое хорошо (или, в глубинном смысле, в чем состоят его высшие интересы), он будет действовать в соответствии с этим. Как сказал Фома Аквинский: «Человек, постольку, поскольку действует нарочно, действует в соответствии с неким воображаемым благом». И в самом деле, для некоторых людей это знание и этот призыв достаточны для вырабатывания терапевтических изменений. Конечно же, это часто случается с индивидами, которые добились изменений в результате занятий в краткосрочной эмпирической группе. Как бы то ни было, пациентам с серьезными хроническими психопатологиями обычно требуется нечто гораздо больше. Терапевт через интерпретирующие комментарии продолжает разрабатывать один из нескольких оставшихся выборов, который поможет пациенту освободить его волю. Цель терапевта — довести пациента до той позиции, где он выбирает одну, несколько или все следующие базовые предпосылки:

   1. Только я могу изменить мир, который создал я сам.

   2. В изменениях нет никакой опасности.

   3. Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться.

   4. Я могу измениться, я сильный.

Каждая из этих предпосылок, будучи полностью принятой пациентом, может быть сильным стимулятором волевого акта. Каждый распространяет свое влияние по-своему. Хотя я буду рассматривать каждую из этих предпосылок поочередно, я не подразумеваю последовательность паттернов. Каждая, будучи зависимой от потребностей пациента и стиля терапевта, может быть эффективной независимо от других.

Только я могу изменить мир, который создал я сам

За простой последовательностью групповой терапии, которую я описал (видение собственного поведения и оценка его воздействия на других и на себя), стоит важное всеобъемлющее понятие, касающееся, так или иначе, каждого этапа терапевтического процесса. Это понятие ответственности, и, хотя оно редко обсуждается открыто, оно, тем не менее, вплетено в ткань большиHCTBO психотерапевтических систем. «Ответственность» имеет много значений: законное, религиозное, этическое. Я буду использовать его в том смысле, что кто-то является «ответственным за», будучи «основанием», "причиной», «автором» чего-то. Прелесть групповой терапии в том, что все рождаются заново, рождаются сообща в группе. Каждый участник стартует на равных основаниях. Каждый в глазах других (и, если терапевт делает свою работу, в собственных глазах) мало - помалу разгребает и формирует собственное жизненное пространство в группе. Каждый, в самом глубоком смысле этого понятия, является "ответственным" за это пространство и за последовательность событий, которые будут происходить с ним в группе. Однажды пациент действительно поймет это, и из этого последует, что он должен усвоить еще и то, что нельзя надеяться на изменения, если он не изменится. Другие не поменяют его за него самого, и это изменение не может произойти само собой. Он ответственен за свою прошлую и настоящую жизнь в группе (равно, как и во внешнем мире), и он также ответственен за собственное будущее.

Таким образом, терапевт помогает пациенту понять, что мир устроен, в общем, предсказуемо и последовательно, а он не то что бы не может измениться, он не хочет меняться, что он ответствен за создание собственного мира и поэтому ответствен за изменение этого мира.

В изменениях нет никакой опасности

Этих усилий может быть недостаточно. Терапевт может тянуть свой лечебный канат и узнавать, что пациент, даже если он просвещен, по-прежнему не делает никакого заметного терапевтического продвижения. Поэтому терапевт пытается применить дополнительный терапевтический рычаг. Он помогает пациенту увидеть парадокс, что тот продолжает действовать против своих базовых интересов. Прибегая к различным формулировкам, терапевт начинает интересоваться: «Как же так? Почему же вы продолжаете разрушать себя?»

Обычный способ рассуждений в ответ на «Как же так?» — это допустить, что существуют препятствия для осуществления пациентом своего волевого выбора, препятствия, которые не дают пациенту увидеть сколько-нибудь серьезные альтернативы своему поведению. Наличие препятствий подразумевается в общем смысле; терапевт прибегает к допущению «как будто»: «Вы ведете себя, как будто чувствуете, что существует некая серьезная опасность, с которой вы столкнетесь, если будете меняться. Вы боитесь вести себя по-другому, чтобы не столкнуться с неким несчастьем». Терапевт помогает пациенту понять природу воображаемой опасности и затем продолжает при помощи разнообразных способов обезвреживать эти страхи, демонстрировать их нереальность.

В качестве союзника может привлекаться разум пациента; процесс идентификации и развенчания воображаемых опасностей может сам по себе обеспечить пациента возможностью понять, насколько его страхи далеки от реальности. Другой подход — это побуждать пациента продуманно и постепенно производить действия, которых он опасается, в группе. Воображаемые несчастья, конечно, не случаются, и страх постепенно проходит. Например, пациент может избегать любого агрессивного поведения, потому что на самом глубинном уровне опасается, что обладает резервуаром со смертоносной яростью, и поэтому должен быть постоянно начеку, чтобы это хранилище не вскрылось и чтобы в конечном счете он не получил возмездия от окружающих. Терапевт помогает пациенту в малых дозах выражать в группе агрессию: свое неудовольствие тем, что его прервали, свое раздражение на тех, кто как правило, опаздывает, свой гнев на терапевта за необходимость платить ему и т. д. Постепенно пациент становится более открытым в отношениях с другими участниками и развенчивает свой образ изгоя и одержимого животного. Несмотря на отличие в терминологии, это в точности тот же метод изменения, который используется в десенсибилизации — ведущей технике бихевиоральной терапии.

Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться

Другой объясняющий подход, который многие терапевты используют для работы с парадоксальным положением, когда пациент упорствует в своем поведении, препятствующем его высшим интересам, касается вознаграждений его актуального поведения. Хотя поведение пациента делает невозможным удовлетворение многих его зрелых потребностей и целей, в то же время оно удовлетворяет другой тип потребностей и целей. Другими словами, пациент имеет конфликтующие мотивы, которые нельзя удовлетворить одновременно. Например, пациент может хотеть быть способным устанавливать зрелые гетеросексуальные отношения, но с другого, часто подсознательного уровня, он может желать, чтобы о нем заботились, без конца утешали, стремится смягчить страх кастрации путем идентификации с матерью или, если использовать другую терминологию, укрыться от пугающей свободы взрослости.

Очевидно, что он не может удовлетворить оба набора желаний: он не может устанавливать зрелые гетеросексуальные отношения с женщиной, если одновременно с этим заявляет (и значительно более вызывающе): «Заботься обо мне, защищай меня, корми меня, позволь мне быть частью тебя».

Терапевт пытается прояснить это пациенту: «Ваше поведение имеет смысл, если мы допустим, что вы хотите удовлетворять более глубинные, более примитивные, более инфантильные потребности». Он старается помочь пациенту понять природу его конфликтующих желаний, сделать между ними выбор, чтобы отделаться от тех, которые не могут быть удовлетворены кроме как ценой его целостности и автономии. Однажды пациент понимает, в чем он «на самом деле» нуждается (как взрослый) и что его поведение пока удовлетворяет потребности, препятствующие сделанному выбору, замедляющие его развитие. Он постепенно приходит к заключению: «Чтобы достигнуть того, что я действительно хочу, я должен измениться».

Я могу измениться, я сильный

Возможно, главный терапевтический подход к вопросу «Как же так?» («Почему же вы действуете вопреки своим высшим интересам?») это выдвинуть предположение, объясняя смысл поведения пациента. В сущности, терапевт прибегает к речевому построению наподобие: «Вы ведете себя так, потому что...», и это «потому что» обычно вовлекает мотивационный фактор, который лежит за пределами осознавания пациента. Справедливости ради нужно отметить, что предшествующие две категории я тоже рассматривал как предпочитаемые объяснения, но, если говорить коротко, во всех этих подходах цели объяснения совершенно разные.

Какой тип объяснения терапевт предлагает пациенту? И какие объяснения являются правильными, а какие ошибочными? Которое из них «глубокое»? Которое «поверхностное»? Именно на этом перекрестке возникают громадные метапсихологические расхождения, поскольку характер объяснений терапевта становится функцией идеологической школы, которой он принадлежит. Я думаю, мы можем обойти великий идеологический спор, удерживая пристальный взгляд на функции интерпретации, на отношении между объяснением и конечным продуктом — изменением. В конце концов, нашей целью является изменение. Самопознание, выведение в сознание вытесненного, анализ переноса и самоактуализация — все это полезные и прогрессивные устремления, все они имеют отношение к изменениям, предшествуют изменениям, сопровождают изменения, но не являются синонимами изменений.

Объяснение обеспечивает нас системой, при помощи которой мы можем привести события в нашей жизни в порядок нескольких типов согласованных и предсказуемых паттернов. Для того чтобы дать чему-то название, найти этому место в логической (или паралогической) причинной связи, необходимо столкнуться с этим, как с чем-то подконтрольным для нас. Наше поведение или наш внутренний пугающий, смутный опыт больше не бесконтрольны; вместо этого мы ведем себя (или имеем определенный внутренний опыт), потому что... «Потому что» предлагает нам власть (или ощущение власти, которое, феноменогически, равносильно власти). Оно предлагает нам свободу и возможность. Так как мы движемся от позиции мотивированных неизвестными силами к позиции идентичности и контроля над ними, мы движемся от пассивной, реактивной позиции к активной, действующей, изменяющей позиции.

Если мы примем за основу предпосылку, что главная функция объяснения в психотерапии — обеспечить пациента ощущением личной власти, тогда ценность объяснения может измеряться этим критерием. В той мере, в какой объяснение причин позволяет ощутить силу, оно является правильным, корректным или «истинным». Такое определение «истины» совершенно относительно и прагматично. Из этого следует, что ни одна объяснительная система не обладает гегемонией или исключительными правами; ни одна система не является более правильной, более основательной или более «глубокой» (и поэтому лучшей), чем другие. Терапевты могут предложить пациенту любое из возможных толкований для прояснения того или иного материала; каждое может быть подано в своей оболочке и каждое может быть «истинным». Фрейдовское, саливановское, хорнианское, экзистенциальное, трансакционное и адлерианское толкования — все они одновременно могут быть истинными. Ни одно из них, хотя горячие сторонники и утверждают обратное, не имеет исключительных прав на истину. В конце концов, все они основывются на воображаемых «как будто» -структурах. Все они говорят: «Вы ведете себя (или чувствуете), как будто то и то было правдой». Суперэго, ид, эго, архетипы, маскулинный протест, эго - состояния родителя, ребенка и взрослого — ни одна из этих реалий не существует; все они фикции, все представляют собой психологические конструкты, созданные для нашего семантического комфорта. Они оправдывают свое существование только достоинством объясняющей силы.

Означает ли это, что мы оставляем свои попытки создать точные, значимые интерпретации? Вовсе нет. Просто мы осознаем цели и функции интерпретации. Некоторые интерпретации могут превосходить другие не потому, что они «глубже», а потому, что они имеют больше объясняющей силы, более правдоподобны, обеспечивают большей властью, и поэтому более полезны. Очевидно, объяснения должны быть сшиты по меркам реципиента; вообще, они более эффективны, если заставляют понять, если логически подкреплены доказательной аргументацией, если опираются на эмпирические наблюдения, если созвучны с понятийным аппаратом пациента, если «воспринимаются» как справедливые, если они так или иначе «ладят» с внутренним опытом пациента и обобщаемы настолько, чтобы быть применимыми ко многим аналогичным ситуациям в жизни пациента. Интерпретации высшего порядка предлагают новое объяснение пациенту некоторых крупномасштабных паттернов поведения (в противоположность единичным свойствам или действиям). Новизна объяснения терапевта проистекает из его необычного понятийного аппарата, который позволяет ему обобщать данные о пациенте и его индивидуальности; в самом деле, часто данные являются материалом, который трудно заметить самому пациенту или который находится за пределами его осознания.

Будучи под давлением, до какой степени я готов отстаивать этот относительный тезис? Когда я представляю эту позицию студентам, они реагируют приблизительно следующими вопросами: означает ли это, что астрологическое толкование также имеет право на существование в психотерапии? Такие вопросы ставят меня в затруднительное положение, но я вынужден отвечать утвердительно. Если астрологическое, шаманское или магическое объяснение усиливает ощущение власти и ведет к внутренним личностным изменениям, это объяснение имеет право на существование. Есть много данных, полученных в кросскультурных психиатрических исследованиях, которые поддерживают это мнение; объяснение должно содержать ценности и соответствовать понятийному аппарату человеческого сообщества, в котором живет пациент. В более примитивных культурах часто приемлемыми являются только магическое или религиозное объяснения, а следовательно, они являются ценными и эффективными.

Интерпретация, даже наиболее изящная, бесполезна для пациента, который ее не воспринимает. Терапевт должен постараться рассмотреть кое - что из собственных данных вместе с пациентом и представить ему ясное объяснение. (Если он не может понять объяснений, значит, терапевт сам не понимает их; а не потому что, как считают некоторые, терапевт обращается непосредственно к подсознанию пациента.)

Не ждите всегда, что пациент примет объяснение. Иногда он должен прослушать одну и ту же интерпретацию много раз, прежде чем в один прекрасный день она в нем отзовется. Почему именно в этот день? Возможно, пациент получает необходимые подкрепляющие факты из каких-то новых событий или из фантазий и снов в качестве ранее неосознаваемого материала. Иногда пациент слышит интерпретацию от другого участника и принимает ее, несмотря на то, что из уст терапевта эту же интерпретацию он не принимал. (Пациенты явно способны интерпретировать с такой же пользой, как те терапевты и вообще другие участники, которые достаточно восприимчивы для таких интерпретаций, при условии, что другие участники признают роль пациента и не предлагают интерпретации ради обретения престижа, власти или положения фаворита в глазах лидера).

В конце концов, интерпретация находит иногда отклик у пациента, если взаимосвязь между ним и терапевтом просто является прямой. Вспомните, что реакция пациента на терапевта исходит из нескольких уровней. Пациент слышит слова терапевта как будто сквозь кодирующую систему, которая в соответствии со степенью тяжести его патологии скрывает содержание интерпретации и увеличивает его идиосинкразическое видение процесса, как - то: интерпретатор пытается его контролировать, чтобы показать свое превосходство над ним, чтобы поймать его в ловушку, чтобы выразить свое неодобрение, и так далее. Если отношения терапевта и пациента в чем - то нарушены, эти соображения становятся превалирующими, и тогда даже самая безупречная интерпретация не достигнет цели; интерпретация становится максимально эффективной, когда она передается в условиях приятия и доверия. Для более подробного обсуждения типов эффективных интерпретаций нет возможности; чтобы это сделать, потребуется описать огромное количество объясняющих школ. Как бы там ни было, существуют три достойных почитания понятия, настолько прочно связываемые с интерпретацией, что заслуживают здесь специального рассмотрения. Это использование прошлого, интерпретация групповой массы и перенос. К использованию прошлого я обращусь сейчас, к интерпретации групповой массы во второй части пятой главы. Так много интерпретирующих систем вращается вокруг оси переноса (в самом деле, традиционный анализ указывает, что эффективной может быть только интерпретация переноса), что теме переноса и прозрачности я посвящу целую главу.

Использование прошлого

Объяснение слишком часто путают с изучением происхождения. Мы уже обсуждали, что объяснительная система может успешно постулировать «причину» поведения с любой из многочисленных позиций. Многие терапевты по - прежнему продолжают верить, что для того, чтобы найти "реальные", «глубинные» причины поведения, необходимо обратиться к прошлому. Эту позицию твердо отстаивал Фрейд, признанный психосоциальный археолог. К концу жизни Фрейд не утратил веру в объяснительную силу первичных (самых ранних) событий, не отступил от своего убеждения, что успешная терапия зависит от разработки самых ранних пластов жизненных воспоминаний.

Сильные и неосознаваемые факторы, влияющие на наше поведение никоим образом не ограничиваются прошлым. Как я покажу, будущее также является важной детерминантой нашего поведения. В дополнение к прошлому и будущему в сиюминутном настоящем существует сфера неосознаваемых сил, которые постоянно влияют на наши чувства и действия. Прошлое может воздействовать на наше поведение через пути, всецело описанные в традиционном фрейдовском психоанализе и теории научения (странная брачная парочка!). Как бы то ни было, «еще не» будущее является не менее сильной детерминантой поведения, и концепция детерминизма будущего вполне способна постоять за себя. Внутренне мы все время к чему-то стремимся, к идеальному «я», ко множеству целей, за которые боремся. Эти факторы, как осознаваемые, так и неосознаваемые, целиком возводятся в будущее и основательно влияют на наше поведение. Быть отрезанным от будущего чрезвычайно неприятно: люди утрачивают целеустремленность или смысл жизни и испытывают глубокую эмоциональную анестезию или депрессию, безнадежное отчаяние. Естественно, знание нашей судьбы, нашего старения и, в конечном счете, смерти глубоко влияет на наше поведение и наш внутренний опыт. Хотя мы обычно не думаем о них, пугающие случайности нашего существования воздействуют на нас без конца. Мы пытаемся гнать их от себя, отвлекая себя многочисленными делами, или пытаемся победить смерть верой в жизнь после жизни, или боремся за символическое бессмертие в образе потомства, материальных памятников и творческого выражения.

Галилеево понятие причинности, которое выделяет значимость силового поля настоящего, имеет большой объясняющий потенциал. Мы пробираемся сквозь пространство, и на нашу поведенческую траекторию влияют не только природа и направление изначального толчка, а также характер цели, влекущей нас за собой. Но на нее тоже влияет все силовое поле настоящего, воздействующее на поведенческую траекторию. Таким образом, объяснение вытекает из исследования концентрических кругов сознательных и бессознательных мотивов, окружающих наших пациентов. Приведу только один пример: пациенты могут иметь потребность спорить, которая перекрывает пласт желаний зависимости, не проявляющейся из-за ожидания отвержения. Заметим, что у нас нет необходимости задаваться вопросом: «Как он дошел до такой зависимости?» Не нужно задействовать прошлое в объяснении потребности пациента спорить, будущее (ожидание, что его отвергнут) играет более центральную роль в интерпретации.

Клинический пример интерпретации, основанной на этой модели силового поля настоящего, произошел в группе, в которой две пациентки, Стефани и Луиза, выражали сильные сексуальные чувства к терапевту группы, мужчине. (Обе они, кстати, жаловались главным образом на мазохистский характер сексуального удовлетворения.) На одном из занятий они обсуждали ясное содержание своих сексуальных фантазий, включающих и его. Стефани представила, что ее мужа убили, а с ней произошел психотический срыв, терапевт ее госпитализировал и лично кормит, баюкает и ласкает, удовлетворяя все ее телесные потребности. У Луизы был другой фантазийный ряд. Она поинтересовалась, хорошо ли заботятся о терапевте дома. Она часто воображала, что что-то случилось с его женой и она заботится о нем, убирается в его доме и готовит ему еду. Похожее «половое» влечение (которое, как показывают фантазии, не было сексуально - генитальным) имело для Стефани и Луизы очень разный «подтекст». Терапевт обратил внимание Стефани на то, что она на протяжении всего группового курса страдала частыми физическими недомоганиями или тяжелыми психическими рецидивами. Она объяснила, что в глубине души ей казалось, будто она может добиться любви от членов группы только как жертва. Однако это никогда не срабатывало. Она никогда не добивалась той любви, которой хотела; гораздо чаще она обескураживала и фрустрировала других. Важнее всего было то, что в то время, пока ее поведение заставляло ее стыдиться, она не могла себе нравиться. Он подчеркнул, что для нее имеет решающее значение изменить этот паттерн, так как он действует на нее разрушительно: она боится улучшения, так как чувствует, что это повлечет неизбежную потерю любви и заботы. В своих комментариях к Луизе терапевт сопоставил несколько аспектов ее поведения; она всегда унижала себя, отказывалась от своих прав и всегда жаловалась, что не могла заинтересовать собой мужчин. Ее фантазии проявили ее мотивы: если бы она могла в достаточной мере пожертвовать собой, если бы она могла сделать терапевта своим должником, то тогда она бы в порядке ответного шага получила бы ту любовь, к которой стремилась. Однако ее поиски любви также не оправдались. Ее вечное желание понравиться, ее страх самоутверждения, ее продолжительное самопожертвование вели только к тому, что она выглядела глупой и бесцветной в глазах тех, кому хотела нравиться больше всего. Луиза, подобно Стефани, попала в порочный круг, который сама же сотворила: чем больше неудач она терпела в поисках любви, тем более неистово она повторяла тот же саморазрушающий паттерн — единственную модель поведения, которую она знала или осмеливалась воплощать.

Эти интерпретации предложили два объяснения для сходных поведенческих моделей: «половое» влечение к терапевту. Было показано два разных динамичных пути к мазохизму. В каждом случае терапевт собрал воедино несколько аспектов группового поведения пациенток, равно как и их фантазийный материал, и пришел к заключению, что, если сделать определенные допущения (что Стефани действовала, как будто бы она могла добиться любви терапевта, предлагая себя как тяжелобольную; что Луиза действовала, как будто бы она могла добиться его любви, обслуживая его, чтобы поставить в положение должника), тогда остальное поведение тоже «имело смысл». Обе интерпретации были сильными и имели существенное воздействие на поведение в будущем. Вопросы: «Как вы пришли к этому? Что произошло в вашем детстве, что повлияло на создание этого паттерна?» не задавались. Вместо этого, в обоих случаях речь шла о существующих сейчас, в настоящем, концентрических паттернах: поиск любви, убеждение, что ее можно добиться только определенными способами, жертва автономией, чувство стыда, как следствие, последующий рост потребности в знаках любви и т. д.

Объяснения, базирующиеся на отдаленном прошлом, связаны с труднопреодолимой проблемой: они содержат внутри себя семена терапевтического отчаяния. Чрезвычайно парадоксально: если мы всецело обусловлены прошлым, откуда появляется возможность измениться? Как это заметно в одной из последних работ Фрейда «Конечный и бесконечный анализ», бескомпромиссное детерминистское видение человека привело его к гордиеву узлу.

Прошлое не в большей мере определяет настоящее и будущее, чем оно определяется ими. «Реальное» прошлое существует для каждого из нас только постольку, поскольку мы констатируем его в настоящем на фоне будущего. Франк напоминает нам, что пациенты, даже в длительной терапии, припоминают только несущественные фрагменты своего прошлого опыта и могут выборочно вспомнить и синтезировать прошлое так, чтобы достичь согласования с их настоящим взглядом на самих себя. (Гоффман предлагает термин «апология» для такой реконструкции прошлого.) Поскольку пациент через терапию изменяет настоящий образ самого себя, он может переустроить или заново собрать свое прошлое; например, он может вспомнить давно забытые позитивные переживания со своими родителями. Он может гуманизировать их, а не воспринимать с позиции солипсизма (как фигуры, которые существовали ради того, чтобы обслуживать его) и начать их понимать как измученных, желающих добра людей, борющихся с теми же стрессогенными человеческими условиями, что и он сам. Когда кто-то реконституирует прошлое, новое прошлое может оказывать дальнейшее влияние на его самооценку; как бы то ни было, самое главное, что это переустройство прошлого, а не просто его раскопки.

Если объяснения не должны строиться с позиции изучения происхождения и если наиболее эффективным является неисторическая сосредоточенность группы, сосредоточенность на здесь – и - сейчас, не означает ли это, что в групповом терапевтическом процессе прошлое не играет никакой роли? Вовсе нет! Прошлое часто навещает группу и является еще более навязчивым визитером во внутреннем мире каждого члена группы в течение курса терапии. Нередко, например, прошлое играет важную роль в развитии групповой сплоченности, расширяя межличностное понимание и приятие. Прошлое часто бесценно в разрешении конфликтов. Взять, например, двух членов, сцепившихся в кажущейся неразрешимой борьбе, каждый из которых считает большинство качеств другого невыносимыми. Часто полное понимание корней происходящего и путей, по которым они дошли до своих конкретных воззрений, смягчает борьбу. Царственного вида человек, излучающий высокомерие и снисходительность, может неожиданно оказаться понимающим, даже обаятельным после того, как станет известно о его родителях - иммигрантах и его отчаянной борьбе с нищетой в трущобах детства. Для людей становится благом, когда другие участники узнают о них все и полностью их принимают; знание процесса становления другого — богатое и часто необходимое дополнение к знакомству с личностью.

Абсолютная неисторическая сосредоточенность в процессе взаимодействия на «здесь – и - сейчас» никогда недостижима. Будущие ожидания, и пугающие, и желанные, прошлое и текущий опыт — все это сплетается меж собой в человеческих рассуждениях. Часто опущение прошлого или чьей-то текущей внешней жизни является важным групповым материалом. Какой-то пациент часто говорит о своем отце, но никогда — о матери, или он никогда не упоминает своих детей в группе и на самом деле слабо вписывается в роль мужа или родителя, или он никогда не рассказывает об изменениях в своих отношений с другими людьми. Каждое из этих опущений проливает свет на актуальный мир переживаний пациента. То, что значимо, то выделяется; прошлое — служит, а не властвует. Важно именно то, что это объясняет актуальную реальность пациента, когда он раскрывает себя в отношениях с другими членами группы. Как говорил Райкрофт: «Правильнее будет сказать, что аналитик совершает экскурс в исторические исследования, чтобы понять что-то, что мешает его общению с пациентом в настоящем (точно так же, как переводчик может обратиться к истории, чтобы прояснить скрытый текст), чем говорить, что он контактирует с пациентом для того, чтобы получить доступ к биографическим сведениям».

Разработка прошлого в этом ключе требует привлечения техники воспоминаний, отличающейся от той, которая применяется в индивидуальной терапии. Вместо систематических скрупулезных исторических обзоров терапевт периодически пытается овладеть секторным анализом, в котором исследует развитие некоторых особых интерперсональных позиций. Таким образом, множество других аспектов прошлого пациента остаются вне обсуждения. Нисколько не удивительно, когда, например, завершив курс очень успешной терапии, групповые терапевты при этом так и не знакомятся с такими важными аспектами детской жизни пациента, как школьная история, физические болезни, совместная с родителями жизнь, переезды и т. д.

Открытое упоминание прошлого в групповой терапии не является точным отражением соображений о прошлом, которые рождаются внутри каждого пациента в течение терапии. Интенсивная сосредоточенность на отношениях между участниками, конечно, не имеет своей целью формирование длительных отношений между членами группы. Вместо этого, происходит подготовка, генеральная репетиция работы, которая будет проведена с по-настоящему важными персонами в его жизни. В конце терапии пациенты очень часто сообщают о важных дополнительных улучшениях во взаимоотношениях, которые редко открыто обсуждались в группе; многие из них, конечно, касаются членов семьи, с которыми у них сложились отношения корнями уходящие в далекое прошлое. Итак, прошлое является частью рабочего процесса, чаще скрытого, чем явного, терапевт должен осознавать эту умалчиваемую важную домашнюю работу. Он не использует групповые встречи для этого назначения, потому что не может позволить себе жертвовать терапевтической силой, которая вытекает из взаимоактивной сосредоточенности на здесь – и - сейчас.

Группа как организм. Комментарий процесса

Здесь будет обсуждаться особый тип разъяснения процесса. Некоторые лидеры преимущественно или полностью сосредоточиваются на феномене групповой массы. Они обращаются в своих утверждениях к таким понятиям, как «группа», или «мы», или «все мы»; они пытаются прояснить связь между группой как неким организмом и его главной задачей (исследование межличностных, включая терапевта, отношений в группе), или между группой и ее членами, подгруппой, лидером, или какой-то их комбинацией. Например, обратимся еще раз к описанному выше инциденту на тему «родительской деградации». В этом инциденте у терапевта было много вариантов выбора комментария процесса, некоторые из которых были объяснениями с позиции групповой массы. Он мог, например, поднять вопрос, нужен ли группе козел отпущения, и взял ли Билл на себя эту роль, когда Кэйт ушла; верно ли, что группа активно избегала важного вопроса, — своей виноватой удовлетворенности и страха в связи с уходом Кэйт.

Повсюду в тексте я вставлял комментарии, относящиеся к феномену групповой массы: например, задачи терапевта в конструировании социальных систем, установка норм, роль девиантных персонажей, поиск козла отпущения, эмоциональная заразительность, ролевое впитывание, образование подгрупп, групповая сплоченность, групповое давление, регрессивная зависимость, поощряемая групповым членством, групповая реакция на уход одних участников и приход других новичков, отсутствие лидера и т. д. Нет сомнений в важности феноменов группового уровня. Все групповые лидеры согласны с тем, что существуют внутренние силы в группe, которые оказывают существенное влияние на поведение; в группе люди ведут себя совсем иначе, чем в диадах (это один из факторов, который осложняет групповой отбор). Существует повсеместное единство мнений, что поведение индивида не может быть понято до конца без оценки его окружающими.

У лидеров нет единого мнения насчет применения этого знания в групповом терапевтическом процессе. Разногласия между лидерами, ориентированными на групповой процесс, и лидерами, придерживающимися интерперсональной позиции, стали более резкими и более полярными. Многие лидеры — например, Тавистокская школа, о которой я коротко расскажу, — настаивают, что каждое сообщение лидера состоит (или содержит) из интерпретации с позиции групповой массы. Вопрос достаточно спорный, чтобы требовать детальной дискуссии.

Рациональное обоснование комментария процесса с позиции групповой массы

Я начну с прояснения собственной позиции. В терапевтическом курсе терапевт постоянно использует феномены группового уровня: многие из главных лечебных факторов, таких как сплоченность, относятся к достояниям группового движения. Однако из этого не следует, что лидер должен делать комментарии группового уровня. Я поддерживаю терапевтическое вмешательство с позиции групповой массы только в малом проценте случаев. Группе надо помогать развивать сплоченность разными путями, начиная с отбора и подготовки пациентов. Терапевт может, например, подкреплять самораскрытие, поддерживать участников, рассказывающих группе свои сновидения, разъяснять, как групповые цели смыкаются с индивидуальными или побуждают выражение как позитивных, так и негативных межличностных аффектов в группе. Я покажу, что роль, в которой терапевт фокусирует внимание исключительно на феноменах группового уровня, ограничена жесткими рамками эффективности терапевта. Как бы то ни было, есть случаи, когда комментарий группового процесса необходим. Когда? Я предлагаю упрощенный принцип: целью интерпретации групповой массы является устранение некоторых препятствий, задерживающих прогресс всей группы. Вот два типа обычных препятствий: пугающая тематика и антитерапевтические групповые нормы.

Пугающая тематика. Часто некоторые темы, являются настолько угрожающими, что группа, как на сознательном, так и на подсознательном уровне отказывается смотреть в лицо проблеме и пытается уклониться от ее разрешения. Такое избегание принимает разные формы, все они обычно называются «групповым бегством». Клинический пример ухода от тревожной темы может прояснить следующий случай:

На шестьдесят пятой встрече группы присутствовали шесть ее участников; один участник, Джон, отсутствовал. Впервые и без предупреждения другая участница, Мэри, привела с собой на встречу собаку. Обычно оживленная группа, была необычайно подавлена и непродуктивна. Выступления ее членов были невнятными, в течение всего занятия они обсуждали безопасные темы на обезличенном уровне, уместном для больших общественных собраний. Речь шла в основном о студенческих привычках (три члена группы были студентами - выпускниками), об экзаменах и преподавателях (особенно об их ошибках и недоверии к ним). Более того, старейший член группы обсуждал ее прежних членов, долгое время отсутствовавших на занятиях, рассуждал «о старых добрых деньках». Собака (жалкая, измученная тварь, которая большую часть времени шумно лизала свои гениталии) в разговорах не упоминалась, и в конце занятия терапевт, обращаясь к группе, заговорил о Мэри, приведшей собаку на встречу. К его большому удивлению, Мэри — в высшей степени непопулярная, нарциссичная особа — была единодушно поддержана группой; каждый отрицал, что собака хоть как-то мешала работе, и терапевт остался в одиночестве со своим протестом.

Терапевт расценил всю встречу как «групповое бегство» и, соответственно, сделал определенные интерпретации групповой массы, которые мы обсудим. Но сперва, в чем свидетельство того, что эта встреча была «бегством»? Бегством от чего? Мы должны принять во внимание возраст группы; в недавно сформированной группе, собравшейся на встречу, скажем, в третий раз, такое событие могло быть не выражением сопротивления, а проявлением незнания группой своей главной задачи и процедурных норм. Однако группа встречалась уже четырнадцатый месяц, и предыдущие встречи резко отличались по характеру. Убедительное свидетельство тому, что это действительно было бегством, обнаружилось в произошедшем на предыдущем занятии. На этом занятии Джон — член группы, которого с тех пор на занятиях не было, — опоздал на двадцать минут и проходил по коридору мимо комнаты наблюдателей — смежной комнаты с той, где проходили занятия, — в тот самый момент, когда дверь оказалась открытой. Джон услышал голоса других членов группы и увидел, что смежная комната полна наблюдателей, рассматривающих группу; кроме этого, наблюдатели в этот самый момент засмеялись какой-то своей шутке. И хотя Джон, как и все остальные члены группы, был предупрежден, что группу будут наблюдать студенты, тем не менее, такое неожиданное шокирующее подтверждение этой информации ошеломило его. Когда Джон в конце занятия стал способен обсудить это с другими членами, они были так же ошеломлены. Джон, как мы видели, не пришел на следующее занятие. Это событие для группы оказалось крупномасштабной катастрофой. Та жe реакция была бы и у другой группы; происшествие вызвало у членов группы серьезные вопросы, касающиеся терапевтической ситуации. Можно ли доверять терапевту? Смеялся ли он про себя над ними, подобно его коллегам в комнате наблюдателей? Говорил ли он хоть что-то искренно? Была ли группа, атмосфера которой некогда воспринималась как гуманная, на самом деле стерильным, искусственно созданным лабораторным образцом, бесстрастно изучаемым терапевтом, который, вероятнее всего, чувствовал себя ближе к «ним» (другим наблюдателям), чем к группе? Несмотря на значимость, или лучше сказать, из-за значимости этого болезненного события, группа отказалась требовать объяснений. Вместо этого, они прибегли к поведению бегства, смысл которого сейчас уже можно понять. Перед лицом внешней угрозы группа сплотилась для обороны; они тепло общались на разные безопасные темы, чтобы не делиться информацией с теми, кто угрожает со стороны (наблюдатели и, по ассоциации, терапевт). Терапевта не поддержали, когда он спросил об очевидно отвлекающем поведении собаки; «старые добрые деньки» было ностальгической ссылкой на прошедшие времена, когда группа была настоящей и терапевту можно было доверять. Обсуждение экзаменов и недоверие к преподавателям также было выражением тонкой намекающей позиции в отношении терапевта.

Точное содержание вмешательства и выбор времени для него во многом зависят от индивидуального стиля терапевта. Некоторые терапевты, включая меня, стараются вмешиваться тогда, когда они ощущают происходящее групповое бегство, даже если они не понимают, в чем его причина. Терапевт может, например, сказать, что он озадачен занятием или скован, и спросить: «Есть ли что-нибудь, о чем группа сегодня умалчивает?», или «Не избегает ли чего-нибудь группа?», или, может быть, он должен спросить о «тайной повестке» собрания. Он сделает свои расспросы еще более выпуклыми, если приведет различные свидетельства: шепот, неожиданный переход на нейтральные темы и к неинтерактивному способу коммуникаций, его ощущение собственной отвергнутому и покинутости другими, как в случае с собакой. Далее он может добавить, что группа странным образом избегает всех разговоров о прошлой встрече и о сегодняшнем отсутствии Джона. В нашем клиническом примере не может быть никакой приемлемой цели, кроме возвращения группы в колею, обратно, к обсуждению самого значимого материала. Темы, которых группа избегает, слишком важны для нее, чтобы их затушевывать. Такая ситуация характерна в группе, члены которой недостаточно хорошо исследовали собственное отношение к терапевту. Поэтому терапевт должен постоянно возвращать внимание группы обратно к главной теме и не пропускать случаи замещающего поведения, — когда группе для обсуждения предлагается другая тема, возможно даже имеющая отношение к какому-либо обвинению. Его задача заключается в том, чтобы не просто расстроить планы сопротивления и снова направить группу в рабочее русло, но привести их к источнику сопротивления не в обход тревожности, а сквозь нее.

Другой ключ к разгадке наличия и силы сопротивления в группе лежит в ее реакции на ломающий сопротивление комментарий терапевта. Если его комментарий, даже повторный, ударяется о закрытые уши, если он чувствует, что игнорируется группой, если у него возникает ощущение, что будет чрезвычайно трудно повлиять на группу, то он понимает, что «группа», — а не несколько участников, — увлеклась и что лежащая в основании дисфория достаточно серьезна.

Другой типичный способ, которым группа демонстрирует свое бегство, — интеллектуализация. Например, после встречи, на которой двое участников признались в своей гомосексуальности, группа пустилась в дискуссию о предрассудках, которая продолжалась в течение двух занятий. Обсуждались предрассудки в отношении евреев, негров, азиатов и гомосексуалистов вообще. Что не обсуждалось, — так это рой глубоко личных чувств, разбуженных двумя пациентами - гомосексуалистами. Участники предпочли не обращать внимания на собственные презрительность, страхи, связанные с их скрытыми гомосексуальными чувствами, гнев, обращенный на терапевта за то, что он выбрал этих двоих, когда, как позже сказал один из участников, «группа так сильно нуждалась в мужчинах». Группа может также избегать работы, прибегая к более буквальному бегству, — через отсутствия или опоздания. Тем не менее, независимо от формы результат один и тот же: на языке групповой динамической теории, — продвижение в сторону достижения групповых целей затруднено, и группа более не участвует в решении своей главной задачи.

Нередко вопрос преодоления сопротивления обсуждается чисто символически. Обеспокоенность присутствием наблюдателей может рассматриваться группой метафорически, когда она пускается в длительную беседу о видах нарушений конфиденциальности, как-то: вывешивание для всеобщего обозрения отметок за школьный курс или ситуации, когда члены семьи вскрывают друг у друга почту. Скрытый гнев, спровоцированный отсутствием терапевта, вызывает дискуссию о родительских чувствах, а также о смерти или болезни. Итак, терапевт может узнать что-то, чему он встретил сопротивление, спросив себя: «Почему обсуждается эта частная (не имеющая отношения к терапевтическим целям) тема и почему сейчас?»

Антитерапевтические групповые нормы

Другой тип групповых препятствий, влияющих на интерпретацию группой массы, имеет место, когда группа вырабатывает антитерапевтические групповые нормы. Например, группа может, как я уже ранее говорил, установить очередность, согласно которой каждое занятие посвящается какому-то одному члену группы. Такой формат нежелателен, поскольку он вынуждает членов группы к преждевременному самораскрытию, сопровождающемуся чувством унижения, которое будет иметь место у раскрывшегося все последующие встречи. Более того, участники, у которых подходит «очередь», могут испытывать острейшую тревогу, приводящую порой к отказу пациента от терапии. Или группа может установить модель, при которой все занятие посвящается обсуждению первой из поднятых на нем тем; при этом против того, кто попытается изменить тему обсуждения, применяются строгие, незримые санкции. Или группа может установить формат «А круче можешь?», в котором члены группы вовлекаются в воронку оргии самораскрытия. Или группа может стать тесно сплоченным монолитом, который относится к вновь прибывающим участникам так неприветливо и с такой враждебностью, что те бывают вынуждены вскоре выходить из группы.

В этих случаях интерпретации терапевта феноменов групповой массы наиболее позитивны, если процессу дано ясное описание, названы вредные воздействия на участников или на группу, показаны последствия, — все это позволяет найти иные нормативные модели.

Часто бывает заметно, что группа в процессе своего развития обходит стороной определенные его фазы или никогда не включает определенных норм в свою культуру. Например, группа может развиваться без исследования своих воззрений на терапевта, без конфронтации с ним; или она может развиваться без ссор между ее членами, без оценивания статуса участников или борьбы за контроль; или группа может встречаться в течение года и более безо всякого намека на реальную интимность или близость между ее членами. Такое совместное уклонение является результатом коллективного создания членами группы норм, диктующих это уклонение. Если терапевт чувствует, что группа обеспечивает для своих членов приобретение однобокого или незаконченного опыта, он может обратить внимание участников на упущенные стороны групповой жизни. (Такого рода вмешательства предполагают, конечно, что они должны регулярно повторяться и терапевт должен очень хорошо знать предсказуемые фазы развития малой группы, — тема, которую я буду рассматривать в десятой главе.)

Интерпретация с позиции групповой массы — общие понятия

Выдвинутый ранее обобщающий принцип о том, что целью интерпретации групповой массы является устранение некоторых препятствий, затрудняющих развитие всей группы, выглядит обманчиво простым; и с теоретической, и с практической точек зрения все гораздо сложнее.

Понятие «группа»

Постепенно, в течение многих лет, создавался миф о «группе, который породил на этом поле большую путаницу. По мере того как психоаналитики вступали на поле групповой терапии, они привносили с собой проверенные временем психоаналитические идеи и техники.

Мы уже говорили, что в групповой терапии могут использоваться традиционные психоаналитические техники с некоторыми модификациями; как бы то ни было, теперь группа, а не индивид, стала рассматриваться как пациент, в связи с чем были сформулированы такие неясные понятия, как «групповое эго» и «групповое суперэго». Группа стала рассматриваться как автономный организм: «...группы имеют тенденцию говорить и реагировать на повседневные темы, как если бы это были живые существа, выражающие себя разными способами через множество ртов. Все ее составляющие являются вариациями единой темы, даже если группы не осознают этой темы и не знают, о чем они действительно говорят».

Сейчас очевидно, что концепция группы как системы с характерными свойствами является ценной; однако многие пытаются очеловечить группу. Так же, как нам постепенно внушают жизнь внутри биржевого рынка, который «пытается побороть волну продаж», или «отчаянно цепляется за уровень 700 Доу Джонса», нас заставляют концептуально одухотворять группу. Я не думаю, что так уж сложно заметить: группа не является живым организмом, она — абстракция, созданная для нашего семантического и концептуального удобства. Когда эта абстракция становится настолько очеловеченной, что уже способствует не ясности мысли, но ее затуманиванию, она перестает выполнять свою изначальную функцию.

В качестве примера того, как действует концептуальная ловушка, рассмотрим процесс диагносцирования состояния группы. Как мы понимаем, какова доминирующая культура группы, общее групповое напряжение или групповой разум? Как много участников должно войти в группу, прежде чем мы сможем сделать заключение, что перед нами «групповой» разговор? Этот последний вопрос, в частности, создал большую путаницу; Бион и Эзриел, как мы увидим, делают сомнительное допущение, что молчание членов группы означает сговор или соглашение с индивидами, «говорящими для группы». Это приводит к образованию интерпретаций «группового разума» или «групповой культуры», сделанных на основе малого процентного соотношения состава группы.

Выбор времени для группового вмешательства

По педагогическим причинам межперсональные феномены и феномены групповой массы обсуждались, как если бы они являлись совершенно независимыми; на практике, конечно, они во многом пересекаются, и терапевт стоит перед проблемой, когда ему акцентировать межперсональный аспект трансакции, а когда — аспект групповой массы. По проблеме вынесения клинического суждения нельзя дать никаких четких рекомендаций, поскольку при любом терапевтическом усилии суждение разрабатывается исходя из опыта (конкретного контролируемого опыта) и интуиции. Как говорила Мелани Кляйн: «Самое ценное в аналитике — способность в любую минуту улавливать момент крайней необходимости».

Момент крайней необходимости гораздо более иллюзорен в групповой терапии, чем в индивидуальном лечении. Однако общепринято, что критическая для существования или функционирования целостной группы проблема всегда занимает более приоритетное положение по сравнению с узкой проблемой межличностного характера. В качестве иллюстрации давайте вернемся к группе, в которой после того, как один из ее участников нечаянно обнаружил сторонних наблюдателей, занятие состояло из перешептывания, обсуждения нейтральных тем и других форм группового бегства. На следующее занятие Мэри (которой не было на предыдущем занятии) привела своего пса. Понятно, что в обычных условиях этот поступок стал бы важным событием: Мэри ни с кем не проконсультировалась и не проинформировала терапевта или других участников о своем намерении привести в группу собаку; из-за собственного нарциссизма она была непопулярным членом группы, и этот ее поступок отразил ее бесчувственность к остальным. На рассматриваемой нами встрече произошло событие гораздо большей важности, событие, грозившее самому существованию группы, и на собаку обратили внимание не в связи с проблемами Мэри, а чтобы использовать это для группового бегства. И только позже, после того, как препятствие, мешавшее прогрессу группы, было проработано и устранено, группа вернулась к содержательному рассмотрению своих чувств по отношению к Мэри, которая привела собаку.

Другие точки зрения на общегрупповые вмешательства

Другие групповые терапевты рассматривают общегрупповые вмешательства не как метод устранения препятствий, а как главную, или даже единственную, процедурную задачу терапевта. Систематические и влиятельные подходы к изучению феноменов групповой массы в терапевтических группах были разработаны Байоном, Эзриелом и Витакером совместно с Либерманом. Эти три подхода отличаются и от моего, и друг от друга: 1) по характеру описанных групповых феноменов и 2) по использованию и обоснованию этих феноменов в терапии.

Байон. Уилфред Байон, практикующий аналитик, представитель школы Мелани Кляйн, первым начал интересоваться групповой динамикой в начале сороковых, когда он совместно с Джоном Рикманом первым начал экспериментировать с большими и малыми группами на базе военного психиатрического госпиталя. Позже, с 1947 по 1949, Байон вел две группы терапии и семинары с обслуживающим персоналом в Тавистокской клинике. После 1949 года его интерес переместился к другим сферам, и он оставил постоянную практику групповой терапии.

Природа групповых феноменов. Байон изучал свои группы с позиций холицизма. Наблюдая за происходящими в группе событиями, он заметил, что необходимо время от времени рационально и эффективно направлять их в русло решения главной задачи группы. Байон назвал такую групповую культуру культурой «рабочей группы». Он отметил также, что в группе иногда возникает состояние, при котором ее нельзя заставить выполнять свою главную задачу; это состояние выражается в массовых эмоциональных выплесках, несовместимых с решением главной задачи. Байон описал три типа основных, повторяющихся эмоциональных состояний («констелляцию дискретных чувств, пронизывающих все групповые взаимодействия»): 1) агрессивность, враждебность и страх; 2) оптимизм и обнадеживающие ожидания; 3) беззащитность или благоговение.

Исходя из этих главных наблюдений, Байон утверждал, что в каждом из этих эмоциональных состояний группа действует, «как будто» у участников возникает некое единодушие, проявляющееся в соответствующих аффектах. Например, во время состояния оптимизма и обнадеживающего ожидания группа действует, «как будто» ее целью было самосохранение, находя силы или нового лидера из своих участников; если состоянием группы становится беззащитность или благоговение, она действует, «как будто» стремится обрести поддержку, заботу, силу от кого-то, находящегося вне группы, — обычно, от назначенного лидера. Когда группа находится в состоянии агрессивности или страха, она действует, «как будто» ее цель — избежать чего-то, прибегая к борьбе или бегству. Байон назвал каждое из этих эмоциональных состояний «базовой культурной предпосылкой» и, таким образом, стал говорить о трех типах базовых предпосылок групп: базовая предпосылка спаривания, базовая предпосылка зависимости и базовая предпосылка борьбы-бегства соответственно.

Таким образом, в любое заданное время группа может быть квалифицирована как рабочая, или как группа, имеющая одну из трех базовых предпосылок, или как группа, находящаяся в переходном состоянии.

Базовая предпосылка группы может иметь жизненный интервал, равный времени встречи, а может сохраняться и на несколько месяцев. Заметьте, что главным фактором является эмоциональное состояние. «Я считаю, что должно существовать эмоциональное состояние и из него должна выводиться базовая предпосылка». Это означает, что базовая культурная предпосылка не обязательно должна осознаваться членами группы или даже быть доступна наблюдению лидера, но если делается допущение в форме «как будто» (то есть группа действует, «как будто» она имеет цель...), то лидер должен быть в состоянии понять кажущееся нелогичным и бессвязным поведение части членов группы. Таким образом, гипотеза базового допущения является простым инструментом, позволяющим лидерам организовывать данные в согласованную модель.

Фокус Байона на отдельном члене группы сосредотачивается вокруг взаимоотношений этого участника с групповой культурой. Для того чтобы обозначить привлекательность данной групповой культуры для индивида, появилось понятие валентности. Эта привлекательность, аналогичная тропизму у растений, является силой, влекущей члена группы к состоянию ведущего спикера, или участника, или главного бунтаря в одной из базовых групповых культур.

Взгляд Байона на группы характеризуется центрированностью на лидере. Все три базовые предпосылки ориентированы на позицию лидера. Каждый тип группы ищет себе лидера, — того, кто бы занялся потребностями членов группы: группа с базовой предпосылкой зависимости пытается разными путями уговорить или заставить профессионального лидера взять на себя руководство ими; группа борьбы-бегства будет искать себе участника, который бы повел их в этом направлении; группы спаривания с оптимизмом и надеждой ожидают, что лидер «возникнет у них как продукт спаривания».

Терапевтические суждения. Взгляды Байона на технику групповой терапии в его работах не разъясняются и вследствие его самоустранения с этого поля уже никогда не будут выявлены. Прежде всего, можно сказать, что конечной целью Байона было помочь пациентам развить способность быть успешными членами рабочих групп. Все интерпретации Байона были интерпретациями групповой массы и делались сразу же после прояснения групповой ситуации. Он постоянно сталкивал группу с базовыми предпосылками ее поведения, особенно если оно имело отношение к терапевту. Такое поведение Байон описывал, как существенно нелогичное, импульсивное и не ориентированное на реальность. Сталкивая группу с базовыми предпосылками ее поведения, Байон пытался восстановить культуру рабочей группы. Он надеялся, что пациенты, осознав природу и неразумность своих нереалистичных требований, будут постепенно обучаться более реалистичным и адаптивным методам функционирования группы.

Байон описал три специфических типа конфликта, осложняющих функционирование группы: 1) желание индивида, с одной стороны, «ощущать свою энергичность, «ложась на дно» в группе», с другой стороны — «чувствовать индивидуальную независимость, полностью отказавшись подчиняться в группе»; 2) конфликт между группой и пациентом, чьи желания не соответствуют потребностям группы и 3) конфликт между проблемно - ориентированной рабочей группой и базовым допущением группы. В других случаях Байон предлагает терапевтические подходы, из которых следует, что он делает сильный акцент на проработке глубинного, бессознательного материала. Я должен подчеркнуть, что я считаю очень важным полную проработку исходной первичной сцены, когда она сама обнаруживается в группе. Это заметно отличается от первичной сцены в классической трактовке тем, что эта ситуация оказывается более эксцентричной допустим, участие одного из родителей, грудь или материнское тело, находящаяся среди других объектов отцовская часть тела... Групповой опыт, как мне кажется, дает обширный материал, который подтверждает, что эти фантазии очень важны для группы... Даже в «стабильных» группах при демонстрации глубоких психотических уровней тем не менее может возникнуть временное заметное усиление «болезненности» группы. Байон всегда предпочитал интерпретировать группу скорее с позиции целостной группы, чем с позиции индивида. Он считал, что, если интерпретации каждого индивида будут достаточно релевантны, это повысит результативность группы.

Обозрение подхода Байона. По-видимому, сам Байон гораздо больше интересовался динамикой групп, чем эффективной системой групповой терапии. Один из коллег Байона, работавший вместе с ним, когда он вел группы в клинике Тавистока (1947—1949), и который унаследовал его клинические группы, утверждал, что «групповая техника Байона, вероятно, более всего подходит к членам персонала, чьей целью было понять групповую динамику. Помощь таким пациентам эффективна, поскольку их уровень интеллекта достаточно высок и это позволяет им применять интерпретации групповой массы для решения собственных проблем. Пациенты с более низким уровнем интеллекта, занимавшиеся в данном типе формата групповой терапии, часто путались и смущались. У меня была возможность наблюдать в течение одного года две амбулаторные невротические группы, которые вели двое очень опытных тавистокских лидеров. У меня сложилось впечатление, что группы были чрезвычайно неэффективны. Казалось, что пациенты запутались в интерпретациях терапевтов. Действительно, сильно ограниченная роль терапевта (то есть его бесстрастность, его личная отстраненность, его интерпретации, касающиеся только группового процесса, и т. д.) позволяла, с моей точки зрения, скорее зафиксировать, чем увеличить терапевтический потенциал, внутренне присущий малым групповым образованиям. Недавнее исследование Малана подтверждает это впечатление. В тщательно проведенном исследовании результатов учебы пациентов в терапевтических группах Тавистока Малан и его коллеги обнаружили, что не было никакой разницы в результатах между пациентами, которые занимались в групповой терапии, по крайней мере, два года, и теми пациентами, которые ушли из терапии после нескольких групповых встреч. Более того, они сообщили, что оценки пациентов, касающиеся вклада терапевтов, были негативными. Пациенты объяснили, что терапевты были беспомощны, дистанцированны, легкомысленны и чудаковаты.

Еще недавно байоно - тавистокская модель имела сравнительно слабое влияние на практику терапевтических групп в Америке, возможно, отчасти из-за принадлежности Байона, скорее, к кляйнианской, чем к фрейдистской школе. Как бы то ни было, с экспансией в Америке кляйнианской мысли, а также с увеличением числа профессионалов, представленных в тавистокских лабораториях малых групп, данная модель групповой терапии стала использоваться все чаще. Это, на мой взгляд, негативный процесс, поскольку в данном подходе настолько ограничивается роль терапевта, что это сказывается на терапевтической эффективности; многочисленные психотерапевтические исследования (см. главу 3) ясно показывают решающее значение «взаимоотношений» в усилиях терапевта. Если терапевт остается бесстрастным, если он не поддерживает пациента, если он сводит свое поведение к одним только интерпретациям (а именно, к безличным интерпретациям групповой массы), то ему придется доказать, что он добивается успеха, несмотря на нарушение основных терапевтических законов. Исследования, подобные тем, которые провел Малан, показывают, что такие претензии являются в высшей степени необоснованными.

Даже если непосредственный вклад Байона в групповую психотерапию не является солидным, его влияние на эту сферу тем не менее, значительно. Его метод изучения группы как целостности, его сосредоточенность на здесь – и - сейчас, его попытки понять бессознательные силы, влияющие на группу и ее активность, действительно революционны. Его идеи пробудили существенный интерес к исследованиям по групповой динамикe. (В монографии Стока и Телена дается обзор множества работ, основанных на идеях Байона.)

Простая и весьма оригинальная концептуализация групповой динамики заинтересовала многих исследователей. Комплексная система позволяет индивиду чувствовать свою близость с другими, а групповому лидеру дает чувство власти; все многочисленные, зачастую запутанные аспекты групповой жизни здесь могут быть четко классифицированы. Такая неприступная цитадель нужна терапевту для того, чтобы в случае недоступных для классификации действий группы определить ее как имеющую «базовую предпосылку борьбы», которая сознательно пытается привести его в замешательство!

Несмотря на простоту системы, мы должны помнить о том, что она умозрительна и создана на основе интуитивных прозрений хоть и проницательного человека, но прекратившего исследования на основе наблюдений за группами. Шервуд в своем критическом исследовании групповой теории Байона утверждает, что с точки зрения логического и научного прогресса методология и выводы Байона совершенно несостоятельны. Конечно, многие феномены, описанные Байоном, обнаруживаются в группе без труда. Как бы то ни было, существует ограниченное число способов, с помощью которых индивиды могут реагировать на социальное и межперсональное давление. Хорни отмечала, что люди могут двигаться к окружающим (поиск любви), против окружающих (поиск власти), от окружающих (уход, поиск свободы) или совместно с окружающими (кооперативное, зрелое сотрудничество). Этот социальный репертуар, очевидно, аналогичен борьбе (против), бегству (отдалению), зависимости (сближению), работе (совместному действию с другими). Кроме этого, как отмечает Парлофф, секс (парные отношения), агрессия (борьба - побег) и зависимость представляют собой классификацию мотивационных состояний членов любой группы. Как бы то ни было, проявление этих феноменов, вне всякого сомнения, подтверждает систему Байона. Не требуется тщательно разработанной системы, чтобы объяснить, что члены группы могут чувствовать угрозу, исходящую от поставленной перед ними групповой задачи, и стремиться ее избежать. Степень ощущаемой угрозы и сила желания избежать ее зависят от того, в каких сферах проявляются конфликты между членами группы, какой стиль поведения они предпочитают и каковы законы групповой динамики.

Байон предложил систему, смысл которой заключался в том, чтобы представить базовую динамику всех групп, но независимые исследователи групп еще много раз окажутся не в состоянии классифицировать в соответствии с теорией Байона события, происходящие в их собственных группах.

Надо понимать, что Байон изучал групповые феномены в высшей степени специализированном типе групп, групп, которые противостояли амбициозной задаче и непроницаемому лидеру. Озабоченность его групп проявлениями лидерства может не иметь универсального значения.

Эзриель. Генри Эзриель, соратник Байона, наблюдатель некоторых ранних групп в Тавистокской клинике, рассматривал групповые феномены по - другому и развивал систему групповой терапии, в отличие от Байона опираясь на интерпретации целостных групп. Эзриель в своей индивидуальной аналитической работе был сторонником целостного здесь – и - сейчас видения терапевтической ситуации. Он обратил свое внимание на взаимоотношения терапевта и пациента, отметив, что от пациента требуется относиться к терапевту определенным образом {требуемое отношение), чтобы избежать отношений другого типа {избегаемые отношения). Пациент бессознательно пытается избегать этого второго типа отношений, поскольку его бессознательные фантазии заставляют его верить в то, что, если в реальности воплотится третий тип отношений, произойдет несчастье. Эзриель делает вывод, что признание этих трех отношений (требуемого, избегаемого и несчастливого) существенно для понимания динамики как индивидуальных, так и групповых занятий; кроме этого, для групп обязательны два понятия: общее групповое напряжение и общая структура группы.

На групповых занятиях каждый пациент выражает свои три типа отношений. (Он должен вести себя открыто в требуемой манере и проводить анализ своего восприятия: прежде всего, бессознательно избегаемых отношений и бессознательного страха несчастья.) Система трех отношений у каждого пациента своя, но, взаимодействуя с системами трех отношений других пациентов, она определяет напряжение в группе, общее групповое напряжение которое можно рассматривать как состоящее из множества неосознаваемых воздействий членов группы друг на друга и на терапевта, которые в свою очередь заставляют пациентов реагировать друг на друга, заставляют их отбирать, отвергать и искажать взаимные высказывания и модели вмешательств до тех пор, пока постепенно не сформируется определенная общая групповая структура. Общая групповая структура является, таким образом, результатом индивидуальных вкладов всех членов группы. Она содержит важные с точки зрения динамики черты трех отношений каждого пациента и поэтому может представляться в качестве их общего знаменателя.

Таким образом, Эзриель пытается представить общее групповое напряжение и общую групповую структуру в следующих терминах: требуемые, избегаемые и несчастливые отношения, которые он применяет как для всей группы в целом, так и для отдельных ее членов. В одной группе, например, участники могут соревноваться за внимание и благоприятные отношения, образуя общую групповую структуру серьезной межличностной конкуренции и рабской покорности лидеру. Если терапевт получает определенные данные из материала текущего занятия, он узнает, например, что группа озабочена тем, чтобы у него сложилось к ней благоприятное (требуемое) отношение для того, чтобы избежать нападения на него, вызванного их острой завистью к нему (избегаемое отношение), из-за страха, что, ответив, он может существенно навредить им или исключить их из группы (несчастье). После прояснения общей групповой структуры и трех групповых отношений терапевт может сосредоточить свое внимание на трех отношениях у отдельных членов группы. Например, некоторые пациенты мужского пола могут испытывать зависть и гнев из-за того, что терапевт имеет особые отношения с женщинами в группе; внутренне они были бы не прочь накинуться на терапевта или уничтожить его страх последующих несчастий удерживает их от этого. Пациентки могут испытывать зависть к пенису терапевта, которая может закончиться несчастьем потери терапевта, являющимся для них слишком привлекательной фигурой.

Терапевтические суждения. Взгляды Эзриеля на терапевтические механизмы и техники, хотя и являются спорными, тем не менее достаточно очевидны. Целью как индивидуальной, так и групповой терапии является «устранение бессознательных конфликтов и желаний (а значит и причин переноса)». Терапевт не должен быть «ничем иным, кроме как пассивно отражающим экраном, за исключением лишь одной активности — интерпретации». Терапевтический процесс, таким образом, заключается в терапевтической помощи пациенту через интерпретацию, позволяющую понять его искажения, перенесенные на терапевта. Форма интерпретации тройственна и достаточно понятна, она представляет собой последовательность из объясняющих друг друга утверждений: «Вы ведете себя таким образом, чтобы избежать другого поведения, из-за вашего страха...» Проверка реальности, вызываемая интерпретирующим процессом, является сущностью терапевтического процесса. Пациенты постепенно начинают понимать иррациональность страха несчастья в процессе совместной с терапевтом вербализации этого страха и противодействия ему. В групповой терапии, терапевт прежде всего идентифицирует общую групповую структуру и дает интерпретацию трем отношениям группы в целом; после чего он производит тройственные интерпретации для каждого из членов группы, отмечая по мере своего понимания их открытый вклад в групповую структуру (требуемое отношение), избегаемое отношение и ожидаемое несчастье. Таким образом, каждая интерпретация, сделанная терапевтом (Эзриель не допускает более никакого другого участия терапевта в жизни группы), является, одновременно, интерпретацией групповой массы и индивидуальной интерпретацией.

Обзор. Несмотря на привлекательность своей простоты и содержательности, этот подход к групповой терапии имеет несколько существенных недостатков. Главным среди них является ограниченность понимания роли терапевта, не дающая ему возможности выполнять многочисленные жизненно важные функции лидера. Эзриель настаивает на том, что, выполняя роль проекции на чистом экране, терапевт не должен делать ничего, кроме как переспрашивать пациентов, уточняя передаваемые ими сообщения, и интерпретировать их. В одной группе, большинство пациентов которой занималось в течение девяти лет, а трое — в течение одиннадцати лет, члены группы в конце курса терапии обсуждали происшедшие в каждом из них изменения; все они согласились, что за прошедший десяток лет помимо того, что доктор Эзриель стал старше, он не изменился совсем. «Вот это и есть хорошая техника», — заметил доктор Эзриель (41). Такая ригидность роли терапевта может быть слишком высокой ценой за сомнительные и несущественные преимущества чисто интерпретирующего подхода. Кроме этого, если Эзриель утверждает, что сущностью психоаналитического лечения является проверка реальности, то роль терапевта в виде «проецирующего экрана» может быть логически несостоятельной. Например, в одном случае Эзриель, давая пациенту интерпретацию, просто сказал: «Я знаю, вы хотите меня укусить»; не было необходимости говорить больше, поскольку оставшаяся часть интерпретации была невербальной: терапевт своей принимающей, понимающей манерой устранил воображаемый страх грядущего несчастья (41). Если это — центральный лечебный фактор, зачем так жестко ограничивать терапевта? Почему терапевт не может проявлять себя более открыто, чтобы таким образом стимулировать процесс проверки реальности? Разновидность пугающих несчастий ограничена; подавляюще большинство интерпретаций Эзриеля касается трех ожидаемых пациентом несчастий: 1) что терапевт будет уничтожен пациентом, 2) что он осуществит возмездие в отношении пациента или 3) что он отвергнет и забудет пациента. Понятно, что открытый, принимающий, ведущий себя совершенно естественно терапевт своими действиями продемонстрирует нереалистичную природу эти страхов быстрее, чем это сделает своими словами бесстрастный непроницаемый терапевт!

При таком подходе не только ограничивается роль терапевта, но роль группы тоже может стать ограниченной. Лидероцентристские интерпретации Эзриеля (и Байона) могут привести к образованию лидероцентристских групп с ограниченными межличностными взаимодействиями, слабой сплоченностью и неблагоприятными условиями для интерперсонального влияния. Следует заметить, что у меня нет претензий к выработанным Эзриелем аналитическим интерпретациям; тройственная формулировка (требуемые, избегаемые и несчастливые отношения) не вызывает сомнений и, на мой взгляд, логичный подход к одному из аспектов человеческих отношений. Для терапевтов, чьим мировоззрением не является фрейдовский психоанализ, содержание интерпретаций Эзриеля может быть неприемлемым; обычно он выражает избегаемые и несчастливые отношения исключительно на языке бессознательной эдиповой или доэдиповой детской сексуальности. Тем не менее тройственная формулировка адаптируема и к другой системе ссылок. Наши пациенты, чьи межличностные отношения не являются адекватными, обретают себя, добиваясь в силу внутренних причин установления отношений с другими людьми относительно постоянными способами; их стили общения детерминированы страхом различных несчастий (например, страхом стать отверженным, униженным, обсмеянным, подавленным и боязнью собственной неконтролируемой ярости), и к ним следует попытаться отнестись дифференцированно. Выбор языка интерпретации произволен и случаен.

Интерпретация групповой массы является для подхода Эзриеля центральной. Вспомним, что каждая из его интерпретаций прежде всего описывает групповую структуру, а затем — вклад каждого члена в эту структуру. Требование, чтобы терапевт ждал, пока не вникнет (или будет думать, что вник) в групповую структуру, очень осложняет ему жизнь; он не только ограничивается в своем участии в жизни группы, ему приходится к тому же нести на себе бремя диагностики групповой структуры, используя для этого весьма неясные критерии. Распознавание общей групповой структуры представляет собой не менее, чем в базовых культурных допущениях Байона, произвольный процесс. Эзриель, подобно Байону, предлагает рассматривать общий материал, наработанный всеми членами группы, как если бы он был наработан одним пациентом. При этом для того, чтобы терапевт мог говорить о том, что сейчас делает «группа», единодушие между членами группы необязательно. Эзриель может, например, диагностировать групповую структуру на основе вербального материала всего лишь трех из девяти членов группы. Молчаливые участники в расчет не берутся, их молчание расценивается как согласие с остальными («сообщение путем передачи голоса другим»). К чему это напрягаться выражать разногласия, разве непонятно?

Ознакомившись со всеми этими недостатками, почему же мы продолжаем возиться с проблемой интерпретации групповой массы? Какой цели она служит? Эзриель утверждает, что поведение одного участника нельзя понять вне контекста целостной группы. Более того, интерпретация целостной группы и вклада каждого участника пробуждает интерес всех членов группы. Однако важнее всего то, что, благодаря сосредоточенности на группе в целом, терапевт избегает погружения в бездны индивидуальной терапии с каждым из членов группы. Впрочем, это опасность в большей мере кажущаяся, чем реальная, если терапевт достаточно мобилен и гибок для роли, которая позволит ему иметь дело с вопросами предпочтения и конкуренции, когда они возникают.

Витакер и либерман. Витакер и Либерман применили теорию фокального конфликта Томаса Френча к терапевтическим группам. Их позиция ясно изложена в следующих утверждениях.

Утверждение 1: успешное поведение индивида ассоциативно связывается и соотносится с общим основным интересом к ситуации здесь – и - сейчас.

Высказывания и поступки, имеющие место на занятии групповой терапии, не могут носить отвлеченный характер, все вместе они привязаны к определенному общему контексту. Кажущиеся несвязанными действия достигают связности, если они допускают, что существует некий интерес, который разделяется участниками группы.

Утверждение 2: последовательность разобщенных событий, происходящих в группе, может осмысливаться как общий скрытый конфликт (групповой фокальный конфликт), состоящий из импульса или желания (побуждающий мотив), которому противодействует сопутствующий страх (реактивный мотив). Оба аспекта группового фокального конфликта имеют отношение к текущей обстановке.

Например, члены группы могут иметь общее желание оказаться выделенными терапевтом, стараются привлечь к себе его особое внимание (побуждающий мотив), но при этом они боятся, что такое желание вызовет неодобрение у терапевта и других членов группы (реактивный мотив). Взаимодействие между желанием и страхом составляет групповой фокальный конфликт.

Утверждение 3: Столкнувшись с групповым фокальным конфликтом, пациенты направляют свои усилия для принятия решения, которое уменьшило бы тревожность, смягчив остроту реактивных страхов, и в то же время способствовало бы достижению максимально возможной степени побуждающего импульса:

В вышеозначенной группе ее члены могут принять решение найти сходство среди себе подобных, как если бы каждый сказал: «Мы все похожи друг на друга, ни одному из нас не требуется особого отношения». Это решение, несмотря на то, что оно дает лишь временное ослабление напряженности, вне всякого сомнения, прогрессивно; напротив, побуждающее желание (стать особенным и обращать на себя внимание терапевта) просто подавляется. Другие решения, однако, могут в большей мере стимулировать групповой и личностный рост.

Утверждение 4: успешные решения обладают двумя свойствами. Во-первых, они обращены ко всем; с таким решением так или иначе связано поведение всех участников. Во-вторых, успешные решения уменьшают реактивные страхи; индивиды испытывают большую тревожность до принятия успешного решения и меньшую — после его принятия.

Утверждение 5: решения, по своему характеру, бывают ограничивающие или разрешающие. Ограничивающие решения направлены непосредственно на ослабление страхов за счет удовлетворения или выражения побуждающего мотива. Разрешающее решение направлено на ослабление страхов и в то же время оставляет место для удовлетворения или выражения побуждающего мотива.

Например, побуждающим мотивом в одной группе было желание выразить терапевту гневные деструктивные чувства. Реактивный мотив (страх) заключался в том, что терапевт накажет или разгонит членов группы. Решением группы было собраться вместе, чтобы выразить терапевту свой гнев на него. Во время следующей встречи они обсудили это и нашли в себе силы принять скрытое решение, чтобы каждый выразил терапевту свой гнев.

Однако конкретный групповой фокальный конфликт существует не только в сознании тех участников, которые вовлечены в него в большей мере, и его разрешение не планируется заранее, а он представляет собой вектор, курс действия, которое «включает» неосознаваемые желания и страхи каждого члена группы. Если очевидно, что принятое решение не удовлетворяет одного из участников, то возникает новая конфликтная ситуация, кульминацией которой становится модифицированное групповое решение. В этом случае реактивный страх ослабляется взаимной поддержкой членов группы и побуждающее желание получает свое выражение. Такое решение увеличит возможности пациентов на достаточно длительный срок, поскольку только постепенное проявление побуждающих мотивов может осуществить необходимую проверку реальности.

Как признают Витакер и Либерман, между их троичной схемой и системой Эзриеля есть что-то общее. Требуемое отношение у Эзриеля аналогично групповому решению, избегающее отношение — побуждающему мотиву и отношение несчастья — мотиву реакции. Однако Эзриель рассматривает требуемое отношение (групповое решение) как защищающую, ограничивающую позицию, в то время как теория фокального конфликта Витакера и Либермана включает решения, которые позволяют удовлетворять побуждающий мотив, одновременно притупляя чувство страха; таким образом, решение (требуемое отношение) может быть в большей мере разрешающим, чем просто защищающим, и поэтому подлежащим интерпретации.

Существует, конечно, большая разница между тем, как Эзриель и Витакер с Либерманом применяют свои теории в терапии. В терапевтическом подходе Витакера и Либермана авторов более всего интересует природа группового решения. Если групповое решение накладывает ограничения на группу и ее членов, требуется терапевтическое вмешательство. Кроме того, интерпретация, проясняющая конфигурацию групповой массы, является только одной из множества техник, которые могут быть использованы для воздействия на группу. Они предполагают, например, что терапевт может с успехом использовать ограничивающие решения, моделируя для пациентов различные формы поведения. Таким образом, роль терапевта гибка: он может задавать вопросы, он может сообщать о своих личных реакциях, он может сосредоточиться на идиосинкратическом способе действия индивида внутри группы, или, как мы видели, он может сконцентрировать свое внимание на групповом движении.

Витакер и Либерман понимают, что троичная система (побуждающий мотив, реактивный мотив и решение) представляет собой абстракцию, а не некую живую сущность. Ее цель — прояснить значение и происхождение поведенческих паттернов, которые накладывают на группы ограничения. Таким образом, в своих воззрениях на феномены групповой массы и в своем применении этой информации к терапевтическому процессу Витакер и Либерман создали подход, который, несмотря на семантические отличия, по существу совпадает с подходом, который я описывал в этой главе ранее.

Подводя итоги, мы можем сказать, что проблема ориентации терапевта в групповой массе в большей мере является проблемой упущений, чем проблемой полномочий. Я ничего не имею против того, что феномены групповой массы важны для поведения членов группы и их опыта. Но с чем я категорически не согласен, так это с ограничениями роли терапевта. Интерпретация, как я показывал, играет важную роль в терапии, но это отнюдь не единственный ингредиент в успешной терапии. Большинство лечебных факторов посредничают при помощи различных видов деятельности терапевта, особенно его деятельности по установлению групповых норм.

Изучение недавно сделанного сообщения Горвица, одного из ведущих представителей подхода, ориентированного на групповую массу, может пролить некоторый свет на эти моменты. Он перечисляет несколько преимуществ подхода, центрированного на группе:

   1. Он помогает избежать ловушки «скрипучего колеса, требующего смазки». Терапевт избегает риска выделения одного пациента за счет других; он ищет общие элементы, разделяемые всеми.

   2. Воззрения терапевта на поведение индивида являются частью целого, имеют место в групповом контексте.

   3. Пациент имеет поддержку, его убеждают в том, что состояние тревожности и конфликтов входит в число условий существования человека, и что его разделяют остальные члены группы.

   4. Техника интерпретирования группы – как - целого создает благоприятные условия для терапевтического использования регрессии. Давайте рассмотрим каждое из этих утверждений. Я надеюсь, они нам знакомы, каждое из них я уже не раз рассматривал по ходу изложения текста. Хотя они представлены как оправдания подхода, основанного на интерпретации групповой массы, я считаю, что ни одно из них не требует значительного комментария процесса групповой массы и не сводит роль терапевта к интерпретации. В интеракционном подходе, который я описывал, вероятность того, что какой - либо пациент будет сильно выделен за счет остальных не велика, поскольку терапевт всегда отслеживает процесс взаимодействия; если пациент говорит, терапевт задает интеракционный контекст действия: «Почему сейчас? Что по его действию мы можем сказать о том, как он относится к остальным? Почему другие молчат после его высказываний?» Для интеракционального терапевта поведение каждого члена группы всегда вплетено в групповой контекст. Мы достаточно много писали об универсальности, как факторе, открывающем общность проблем, стоящих перед пациентами. Последний пункт, о создании благоприятных условий для регрессии, более сложен. Мой опыт показывает, что в интерактивной группе регрессия происходит неизбежно; подход, побуждающий участников проявлять интерперсональное поведение, основывающееся на глубинных предпосылках, всегда способствует регрессии. Наиболее искаженные интерперсональные стороны поведения всегда всплывают в контексте, в котором разрешается проявлять непривычные аффекты и поведенческую экспрессию. Никакой сколько - нибудь намеренной мистификации, никакого бесстрастного поведения терапевта не нужно, чтобы поддерживать регрессию как на уровне общения между членами группы, так и на уровне взаимодействия член группы — терапевт. Регрессию чаще всего можно увидеть в искаженном восприятии пациентом терапевта. Как мы покажем в следующей главе, в жизни не надо добиваться переноса: в групповой терапии это вездесущий феномен. Задача групповой терапии, на самом деле, заключается прежде всего в решении проблем, а не в пробуждении воспоминаний.

Глава 6. Терапевт: перенос и прозрачность

В первых пяти главах мы обсуждали механизмы терапевтических изменений в групповой терапии, задачи терапевта и техники, при помощи которых решаются эти задачи. В этой главе мы перейдем от рассмотрения того, что терапевт должен делать в группе, к тому, каким он должен быть. Должен ли он играть какую-нибудь роль? В какой степени он волен быть самим собой? Насколько «искренним» он может быть? Насколько он может позволить себе быть «прозрачным»?

Любое обсуждение «свободы» терапевта лучше всего начинать с переноса, который может быть как эффективным орудием для терапевта, так и кандалами, затрудняющими каждое его движение. В своем первом и самом важном эссе по психотерапии (последняя глава «Исследования истерии» (1895)) Фрейд отметил несколько возможных препятствий для формирования хороших рабочих отношений между пациентом и терапевтом. Большинство из них можно легко устранить, но одно из них коренится глубоко и сопротивляется попыткам избавить от него терапевтическую работу. Фрейд назвал это препятствие «переносом», поскольку оно заключается в установках к терапевту, которые, как считается, пациент «перенес» из своих более ранних впечатлений, касающихся важных людей в его жизни. Такие чувства пациента по отношению к терапевту искажены, они представляют собой новые проявления старых импульсов.

Прошло несколько лет, прежде чем Фрейд понял, что перенос — это гораздо больше, чем просто препятствие, стоящее на пути терапии, что перенос, собственно говоря, может быть самым эффективным орудием терапевта. Разве есть лучший способ помочь пациенту вновь пережить свое прошлое, чем позволить ему заново испытать и проиграть прежние чувства по отношению к родителям в своих текущих взаимоотношениях с терапевтом? Более того, конфликтные отношения с терапевтом, невротичный перенос подходят для проверки реальности; терапевт может лечить его, и такое лечение будет одновременно и разрешением детских конфликтов пациента. За последние пятьдесят лет в развитии психоаналитической техники произошел значительный прогресс, но до недавнего времени определенные базовые принципы, связанные с ролью переноса в психоаналитической терапии, с небольшими изменениями оставались неизменными:

   1. Анализ переноса является главной терапевтической задачей терапевта;

   2. Поскольку раскрытие (и затем анализ) переноса играет решающую роль, терапевт облегчает его раскрытие, нейтрализуя настоящее «я» пациента так, что он может использовать перенос так же легко, как одевать платье на манекен (это, конечно, рационализация, лежащая в основе традиционного представления о роли аналитика, как о «чистом экране».)

   3. Наиболее важным типом интерпретации, который производит терапевт, это интерпретация, проясняющая некоторые аспекты переноса («изменяющаяся интерпретация» Стречера).

Однако за последние пять лет многие аналитики заметно изменили свою позицию, признав важность других факторов терапевтического процесса. Например, в передовице Американского журнала психиатрии, написанной одним выдающимся аналитиком, утверждается: «Психоаналитики в целом начали чувствовать большую свободу, вступая в активные коммуникативные диалоги с пациентами, вместо того, чтобы продолжать следовать модели безличного «нейтрального зеркала», в той или иной мере сохраняя молчание и пассивность». Он продолжает, отмечая, что терапия представляет собой процесс обучения, в рамках которого пациенты осваивают новые модели мышления, восприятия и поведения.

Эти новые модели не всегда достигаются когнитивными и сознательными путями; столь же часто ими овладевают не впрямую, а в результате открытого или скрытого внушения, неосознаваемой идентификации с терапевтом, корректирующих эмоциональных переживаний во взаимодействии с ним и при помощи оперантного научения через скрытые или открытые выражения своего одобрения или неодобрения. Успешность этого процесса обучения сильно зависит от характера и качества взаимодействия пациента с терапевтом, от реальных личностей пациента и доктора, а также от степени веры, надежды, доверия и мотивации, с которыми пациент приходит в терапию.

Мало кто будет оспаривать важность проявления, оценки и анализа переноса в индивидуальной динамической терапии. Вопрос заключается в приоритетности работы с переносом по отношению к другими лечебным факторам терапевтического процесса. Проблема значительна не только потому, что такая работа дается терапевту достаточно нелегко, но и потому, что терапевт не может фокусировать свое внимание на переносе и одновременно надеяться использовать большое количество других потенциально лечебных факторов.

Эти проблемы беспокоят индивидуального терапевта, но в еще большей степени они важны для группового терапевта, перед которым, как мы видели на протяжении многих страниц, стоит так много разнообразных задач, что он не может позволить себе ограничить свою деятельность исследованием переноса.

Отличие терапевтов, которые рассматривают анализ переноса пациента как самый главный лечебный фактор, от терапевтов, которые придают равное значение интерперсональному влиянию, характерному для отношений между членами группы и связанному с множеством других лечебных факторов, заключается не только в теоретических разногласиях — на практике они отличаются используемыми техниками. Следующие две истории, взятые из группы, которую вел центрирующийся на интерпретации лидер, иллюстрируют этот момент.

Во время своей двенадцатой встречи члены группы на протяжении длительного времени рассуждали о том, что не помнят крестильных имен друг друга. Затем они стали разговаривать на тему близости, рассуждая, например, о том, как сегодня трудно встретить и по - настоящему узнать человека. Как может кто-то стать по - настоящему близким другом? В ходе дискуссии члены группы дважды исказили или забыли фамилии тех, с кем разговаривали. Это послужило основанием для терапевта сделать интерпретацию переноса, а именно: в том, что члены группы забывали фамилии других участников, проявлялись их желания устранения всех других членов группы с целью привлечения к себе безраздельного внимания терапевта.

В другой группе во время занятия, на котором отсутствовало двое мужчин, четыре женщины беспощадно критиковали одного присутствовавшего мужчину гомосексуалиста за его отчужденность и нарциссизм, который ему мешал интересоваться жизнью и проблемами других людей. Терапевт высказал мысль, что женщины атаковали мужчину за то, что он не испытывал к ним сексуального влечения; более того, он не был реальной мишенью, — на самом деле женщины таким образом нападали на терапевта за его отказ вступать с ними в сексуальные отношения. В каждом случае терапевт использовал выборочные данные и с позиции главного в его теории лечебного фактора давал интерпретацию, которая была прагматически верной, поскольку он привлек внимание членов группы к их взаимоотношениям с лидером. Но в каждом случае интерпретация была неполной, поскольку в ней не учитывалась важная реальность отношений между членами группы; на самом деле, члены первой группы по проблеме близости друг с другом находились в состоянии конфликта и не только желали владеть вниманием терапевта единолично, они также хотели и боялись сблизиться друг с другом. Во второй группе пациент - гомосексуалист действительно вел себя нарциссично и отчужденно по отношению к женщинам в группе, и для него было чрезвычайно важно признать и понять свое поведение.

Любая установка, которая делает группового терапевта менее гибким, снижает его эффективность. Я видел терапевтов, которые ставили себя в затруднительное положение, будучи убежденными, что они все время должны быть абсолютно «искренними» и «прозрачными», и других, которые авторитетно заявляли, что они должны заниматься только переносом, или только интерпретациями групповой массы, или, что еще хуже, делать только интерпретации переноса групповой массы.

В этой главе я пытаюсь прояснить следующие вопросы, имеющие отношение к переносу:

   1. Явление переноса существует в группах терапии; оно вездесуще и способно радикально влиять на характер групповой дискуссии.

   2. Без учета переноса и его проявлений терапевт часто оказывается не в состоянии понять происходящие в группе процессы.

   3. Если терапевт не учитывает перенос в своих отношениях с пациентами, он может неправильно понять некоторые взаимодействия и запутать их; если он видит только аспекты переноса в своих отношениях с пациентами, он посягает на их автономию.

   4. Существуют пациенты, чьи терапевтические результаты заставляют усомниться в действенности анализа искажений переноса; есть и другие, чьи улучшения связаны с «интерперсональным влиянием», которое они получают не от работы с терапевтом, а от работы с другими участниками; найдется много пациентов, которые выберут альтернативные терапевтические пути в группе и получат пользу, главным образом, от других лечебных факторов.

   5. Далеко не все мнения о терапевте основаны на переносе: многие соответствуют реальности, а остальные — иррациональны, но проистекают из других источников иррационального, внутренне присущего групповой динамике. (Так, Фрейд знал, что не все групповые феномены могут объясняться на основе индивидуальной психологии.)

   6. Если терапевт сохраняет свою гибкость, он сможет использовать в терапевтических целях эти иррациональные мнения о нем самом, в то же время не пренебрегая другими своими многочисленными функциями в группе.

Пepeнoc в терапевтической группе

Каждый пациент в большей или меньшей степени неверно воспринимает терапевта из - за искажений переноса. Очень немногие свободны от конфликтов в отношении таких тем, как родительское влияние, зависимость, Бог, автономия и бунт — все, что обычно переносится на личность терапевта. Эти искажения постоянно влияют на занятия, скрываясь под покровом группового обсуждения; в самом деле, не проходит встречи, на которой бы не шла речь о сильных чувствах, включающих в себя терапевта. Когда в помещение, где собралась группа, входит терапевт, это вызывает определенные изменения. Оживленная беседа в группе, когда входит терапевт, моментально прекращается. (Кто-то однажды сказал, что занятия в группе терапии официально начинаются тогда, когда все происходящее неожиданно обрывается!) Появление терапевта не только напоминает группе о ее задаче, но также пробуждает детские чувства по отношению к взрослому, учителю, тому, кто оценивает. Без него группа может развлекаться; его присутствие воспринимается как суровое напоминание об ответственности взрослого.

Наблюдения за тем, кто как сидит, часто помогают заметить некоторые сложные и сильные чувства в отношении лидера. Часто члены группы пытаются усесться как можно дальше от терапевта; параноидальные пациенты часто садятся непосредственно напротив него, возможно, чтобы наблюдать за ним с более близкого расстояния; зависимые пациенты обычно садятся поближе к терапевту. Если ко – терапевты сидят близко друг к другу и свободным остается только одно место между ними, члены группы могут не быть склонными занять его. Один участник спустя восемнадцать месяцев групповой терапии по - прежнему испытывал ужасную подавленность если сидел между терапевтами.

В течение ряда лет я для исследовательских целей просил членов группы во время занятий заполнять анкету. Одной из задач было дать оценку по порядку возрастания или убывания каждому члену группы согласно их активности (в соответствии с общим числом сказанных слов). Рейтинги членов группы были абсолютно достоверны, чего нельзя сказать о рейтингах группового терапевта. Во время одних и тех же занятий некоторые пациенты оценили терапевта как наиболее активного участника, в то время как остальные расценили его как наименее активного. Сильные и нереалистичные чувства членов группы по отношению к терапевту не позволяют дать ему точную оценку даже в таком, относительно объективном, измерении. Одна бесхитростная, но эффективная процедура заключалась в оценивании членами группы суммы денег, находящейся в карманах у группового лидера. Оценки чрезвычайно сильно варьировались, но в целом они показали соответствие с установкой переноса.

Один пациент, когда его спросили о том, какие чувства он испытывает по отношению ко мне, сказал, что очень не любит меня из-за того, что я холоден и равнодушен. При этом он немедленно среагировал на свою откровенность, испытав сильное чувство дискомфорта. Он вообразил себе множество возможных последствий своего заявления: я мог слишком расстроиться из-за его критики, чтобы в дальнейшем продолжать вести групповые занятия, я мог удалить его из группы, я мог начать унижать его, насмехаясь над теми гомосексуальными фантазиями, которыми он поделился с группой, или же я мог использовать свое психиатрическое «колдовство», чтобы навредить ему в будущем. В другой раз группа обратила внимание на напульсники медного цвета, которые были на мне. Когда они узнали, что это для занятия теннисом, их реакция была чрезвычайно сильной. В гневе они обвинили меня в шарлатанстве. (Они месяцами ругали меня за недостаточную человечность!) Некоторые сделали вывод, что, если бы я тратил больше времени на своих пациентов и меньше на теннисный корт, для всех было бы лучше. Одна пациентка, которая всегда идеализировала меня, сказала, что видела рекламу таких напульсников в Sunset Magazine, но полагает, что мои — более профессиональные и что, возможно, я купил их в Швейцарии!

Некоторые участники характерным образом адресуют все свои реплики к терапевту, или, если они обращаются к другим членам, то обязательно украдкой поглядывают на терапевта. Они разговаривают с остальными, пытаясь обратить внимание терапевта на себя, ожидая с его стороны знаков одобрения или неодобрения всем своим мыслям и действиям. Они забывают причины, по которым пришли в терапию, когда постоянно ищут тайного зрительного контакта с терапевтом, стремятся последними покинуть занятие, прибегают к многочисленным уловкам, чтобы стать его любимым ребенком. Одна женщина средних лет описала группе свой сон, в котором помещение групповой терапии преобразилось в гостиную терапевта, выглядевшую довольно убого и не имеющую меблировки. Вместо членов группы, комната была наполнена семьей терапевта, которая состояла из нескольких его сыновей. Он представил ее им, и она испытала очень сильнoe удовольствие и прилив энтузиазма. Ее собственной ассоциацией на сон была радость от мысли, что для нее нашлось место в доме терапевта. Она могла не только меблировать и декорировать его дом (она была профессиональным декоратором интерьера), но, поскольку он имел только сыновей, занять комнату для дочери.

В последней главе мы рассматривали, насколько остро группа реагирует на какой-нибудь признак того, что лидер своим вниманием выделяет кого - то из группы, делает его любимчиком. В Т - группе психиатрических больных один из членов группы, Стюарт, был так шокирован напряженной групповой встречей, что, как только остальные члены покинули комнату, лидер предложил ему позвонить, если тот захочет поговорить о том, что случилось (как раз начинались двухнедельные рождественские каникулы). Стюарт позвонил для короткой беседы с лидером, который, когда группа вновь собралась спустя три недели, забыл упомянуть об этом другим членам. Прошли недели, и, когда группа стала критиковать лидера за его неприступность, Стюарт высказался в защиту лидера, упомянув о том телефонном звонке. Реакция группы была беспощадной: ее члены почувствовали себя преданными, они высмеяли оправдательную реплику лидера о том, что приглашение Стюарта к телефонному разговору было всего лишь естественным человеческим жестом без всякого особого значения и что он просто забыл сообщить об этом группе. «Где ваше бессознательное?» — глумились они. «Невинные» внезапно обнаруженные действия лидера часто имеют глубинное значение для членов группы, и скрытый от поверхности нервный кабель может без промедления заискриться аффектом.

Перенос настолько силен и настолько вездесущ, что принцип «лидер не должен иметь любимчиков» представляется очень важным для стабильности каждой рабочей группы. Фрейд сказал, что групповая сплоченность, по странному стечению обстоятельств, возникает из общего желания стать любимчиком лидера. Прототипом человеческой группы является детская семейная группа. Каждый ребенок желает стать любимчиком и конкурирует с другими, требуя материнской любви. Старший ребенок хочет отобрать у младшего его привилегии или устранить его вовсе. И еще каждый понимает, что его соперник в равной степени любим родителями; поэтому он не может уничтожить того, кто рядом, не избежав при этом родительского гнева и тем самым не уничтожив самого себя. Единственное возможное решение — настаивать на равноправии: если один не может стать любимчиком, значит, не должно быть любимчика вообще. Каждому предоставляются равные права во взаимоотношениях с лидером, и из этого требования равенства рождается то, что мы называем групповым духом. (Фрейд в этом месте заботливо напоминает нам, что требование равенства применяется только к другим участникам. Каждый из них не желает быть равным с остальными в глазах лидера, совсем наоборот: они жаждут быть покорными и хотят, чтобы ими управляли. Мы еще вернемся к этому.)

Фрейд был очень чувствителен к той влиятельной и иррациональной манере, в которой члены группы воспринимают своего лидера, и сделал большой вклад, систематически анализируя этот феномен и применяя его к психотерапии. Как бы там ни было, очевидно, что психология членов группы и лидера существовала с тех пор, как древнейшие люди стали образовывать группы, и Фрейд не был первым, кто заметил это. Приведу только один пример: Толстой в девятнадцатом веке остро осознавал хитросплетение взаимоотношений между рядовым членом и лидером в двух наиболее важных группировках своего времени — церковной и военной. Его способность проникновения в природу сверхоценки лидера наполнило «Войну и мир» пафосом и великолепием. Возьмем отношение Ростова к царю:

Он был полностью поглощен ощущением счастья от того, что Царь был рядом. Его присутствие рядом уже само по себе компенсировало ему потерю целого дня. Он был счастлив так, как влюбленный бывает счастлив, когда наступает момент долгожданного свиданья. Не смея оглянуться с передней линии, он в экстазе почувствовал его приближение. И он почувствовал его не только по топоту копыт приближающейся кавалькады, он почувствовал это потому, что с приближением царя все вокруг становилось светлее, веселее и значительнее, все становилось праздничным. Ближе и ближе становилось это солнце, как казалось Ростову, заливая все вокруг него мягкими лучами величественного света, и вот он сам почувствовал себя объятым этим излучением, он услышал его голос, этот голос, — ласкающий, твердый, величественный и такой простой... И Ростов встал и вышел, как будто что-то хотел спросить у лагерных огней, мечтая о том, каким счастьем было бы умереть, — не спасая Императору жизнь (об этом он не смел мечтать), — но просто умереть на глазах у Императора. Он действительно любил царя и славу русского оружия, и грядущую победу. И он был не одинок в своих чувствах в те памятные дни, предшествовавшие сражению под Аустерлицем: каждые девять из десяти человек в русской армии в тот момент чувствовали любовь, может быть с меньшим экстазом к царю и славе русского оружия.

(В самом деле создается впечатление, что всепоглощающая любовь к лидеру является, по-видимому, почти обязательным условием для войны. Какая ирония: вероятно, гораздо больше убийств было совершено под эгидой любви, чем под флагом ненависти!)

Наполеон, лидер в полном смысле этого слова, согласно Толстому, по - своему не был невеждой в отношении феномена переноса, он без колебаний использовал его для достижения победы. В «Войне и мире» Толстой так передает его речь перед войсками накануне битвы:

Солдаты! Я сам поведу ваши батальоны. Я не пойду под огонь, если вы с вашей привычной храбростью ударите и смешаете вражеский строй. Но если в какой-то момент победа окажется под сомнением, вы увидите своегo Императора на линии самой сильной вражеской атаки, потому что альтернативы победе быть не может, особенно в этот день, когда поставлена на карту честь французской пехоты, на которой основывается достоинство нашей нации.

В результате переноса терапевтическая группа может наделить лидера сверхчеловеческими возможностями. Его словам придают больше веса и мудрости, чем они содержат. Соответственно, вклад других членов группы игнорируется или искажается. Весь прогресс, достигнутый в группе, относится на его счет. Ошибки, ложные шаги и отсутствие терапевта рассматриваются как технические приемы, при помощи которых он стимулирует или провоцирует группу на совершение благих дел. Группы, включая группы профессиональных терапевтов, переоценивают его присутствие и его знания. Они верят в то, что каждое его вмешательство глубоко просчитано, что он переосмысливает и контролирует все события в группе. Даже когда он признается в том, что озадачен или неосведомлен, это также воспринимается как часть его техники, специально разработанной для достижения особенного эффекта в группе. Кто станет любимым сыном лидера? Для многих членов группы это сильное желание выступает как внутренний фон, на котором возникают силуэты всех остальных событий в группе. Неважно, в какой степени каждый член группы внимателен к другим, неважно, насколько каждому нравится видеть работу других и принимать помощь, — то, что он не становится в глазах лидера единственным, является основанием для зависти и разочарований. Желание единоличного обладания лидером и вытекающая отсюда зависть и жадность глубоко коренятся в подструктуре каждой группы. Когда-то в отношении гениталий было в ходу выражение «интимный орган». Как бы то ни было, сегодня терапевтические группы с большой легкостью, даже развязностью, обсуждают темы гениталий и сексуальности. Теперь «интимным» для группы является то, как в ней пациенты платят деньги, потому что часто деньги и оплата действуют как электроды, на которых конденсируются чувства по отношению к лидеру. Структура оплаты во многих клиниках психического здоровья является предметом особого отношения, поскольку то, сколько платит каждый член группы, зависит от его экономических возможностей. Информация о том, кто сколько платит, держится в строгом секрете, поскольку разница в оплате между членами группы (то, что молчаливо и коварно влечет за собой разницу в правах, в правах собственности) угрожает самой объединяющей основе группы: равенству всех участников.

Члены группы часто надеются, что лидер чувствует их потребности; это становится для них наиболее очевидным, когда группа проводит альтернативную (без лидера) встречу (см. главу 13), во время которой участники могут почувствовать себя заброшенными и никому не нужными; нет ни одного, кто бы без наводящего вопроса знал, что он чувствует и чего хочет от группы. Один член группы написал список вопросов, которые больше всего беспокоили его; он принес его на встречу, после которой подождал терапевта, чтобы попросить его прочесть этот список. Очевидно, содержание списка мало что значило. Если бы он по-настоящему хотел поработать над перечисленными проблемами, он должен был выступить и представить их группе. Он этого не сделал, важнее всего было присутствие терапевта и его забота. Его перенос заключался в том, что он не в полной мере отделял себя от терапевта; границы их эго размылись; если он что-то понимал или чувствовал, это было равносильно тому, что терапевт понимал и чувствовал то же самое. Пациенты постоянно хранят в голове образ терапевта, он внутри них, он наблюдает за их действиями, он вступает в воображаемые беседы с ними.

Когда несколько членов группы разделяют такое ожидание лидерского всеведения, лидерской заботы обо всех, встречи приобретают характерный оттенок. Группа кажется беспомощной и зависимой. Ее члены теряют навыки общения и не могут помочь ни самим себе, ни окружающим. Потеря навыков общения особенно драматична в группе, состоящей из профессиональных терапевтов, которые неожиданно оказываются не в состоянии задать друг другу даже простейших вопросов. Например, на одной из встреч группа разговаривала о потерях. Один участник впервые упомянул, что у него недавно умерла мать. Последовало молчание. Это — неожиданная групповая афазия. Ни один не был в состоянии произнести даже: «Расскажи нам об этом». Все они ждали — ждали действий терапевта. Ни один не нашел в себе мужества сказать что-нибудь из-за страха уменьшить свой шанс получить одобрение лидера.

Случается, конечно, и обратное. Тогда члены группы постоянно ведут себя вызывающе в отношении к лидеру. Ему не доверяют, его мотивы искажаются, его третируют, как врага. Примеры такого негативного переноса довольно распространены. Один пациент, только начавший заниматься в группе, потратил много энергии, пытаясь доминировать над остальными членами группы. Когда терапевт попытался обратить на это внимание, пациент отнесся к этому вмешательству как к умышленному: терапевт препятствовал его росту, угрожал его индивидуальности, пытаясь его покорить, и, наконец, терапевт сознательно тормозил прогресс, чтобы улучшения не происходили слишком быстро и, следовательно, не ударили ему по карману. Другая параноидальная пациентка, имевшая длинную историю, связанную с расторжением договоров об аренде и судебными процессами, которые начали против нее разгневанные владельцы земли, стала сутяжничать в группе. Она отказалась оплачивать свой небольшой клинический счет, заявив, что в расчетах произошла ошибка. У нее не нашлось времени придти объясниться с администратором клиники. Когда терапевт по нескольким причинам напомнил ей об этом, неблагодарная молодая женщина сравнила его с евреем, владельцем трущоб, или с жадным капиталистом, наносящим такой же вред ее здоровью, как если бы она рабски трудилась по двадцать четыре часа в сутки на угольной шахте. Еще у одной пациентки, как правило, появлялись симптомы гриппа, как только усиливалась ее депрессия. Работа терапевта неизбежно сопровождалась ее подозрениями, что он обвиняет ее в симуляции заболевания точно так же, как это делали ее родители. Один терапевт пару раз взял сигарету у участницы группы; другой член группы осудил это, обвинив его как в «попрошайничестве», так и в эксплуатации женщин группы.

Существует много причин для нереалистичной критики терапевта, иногда она проистекает из того же чувства беспомощной зависимости, которое приводит к послушному поклонению, описанному выше. Некоторые пациенты («борющиеся за независимость») пытаются демонстрировать свою независимость, постоянно бросая лидеру вызов. Есть другие, которые утверждаются в своей целостности или силе, пытаясь достичь триумфа в борьбе с сильным противником; они испытывают приятное возбуждение и ощущают силу, стремясь завязать хвост тигру и остаться при этом невредимым.

Наиболее распространенное обвинение, которое члены группы выдвигают против лидера, касается его излишней холодности, отчужденности, бесчеловечности. Отчасти это соответствует действительности. По причинам как профессиональным, так и личным, о которых мы коротко скажем, многие терапевты отгораживаются от группы. Их роль комментатора процесса требует от них определенной дистанцированности от группы. Но существует кое-что еще. Хотя члены группы настаивают на том, что хотели бы, чтобы терапевт был более человечным, у них есть еще одно желание, противоречащее первому, — чтобы он был более чем человек. Фрейд часто отмечал этот феномен и в конце концов в работе «Будущее одной иллюзии» построил свои объяснения, опираясь не на религиозную веру, а на жажду сверхсущества. По его мнению, групповая целостность зависит от существования некоего сверхчеловека, который, как мы видели, создает иллюзию, что одинаково любит всех членов группы. Прочные групповые связи при потере лидера превращаются в оковы времени. Если генерал гибнет в сражении, вступает в действие закон, по которому эта новость держится в тайне, чтобы не вызвать панику. То же самое справедливо и для главы церкви. Фрейду очень понравилась вышедшая в 1903 году новелла «Когда наступила тьма» (When It Was Dark), в которой божественность Христа была подвергнута сомнению и в конечном счете опровергнута. В работе описывались катастрофические последствия, которые это опровержение повлекло за собой: прежде стабильные социальные институты развалились, как детали модели аэроплана, когда клей, которым они были склеены, вдруг перестал держать.

Итак, мы обратили внимание на амбивалентность ожиданий членов группы, касающихся человечности терапевта. Они заявляют, что он ничего не рассказывает им о себе, и в то же время они редко откровенно просят об этом. Они требуют от него быть более человечным и в то же время разносят его за ношение напульсников, за желание стрельнуть сигаретку или за то, что он забыл сообщить группе о своем телефонном разговоре с одним из членов группы. Они предпочитают не верить ему, если он выражает свою озадаченность или говорит о своей неосведомленности. Болезнь или слабоволие терапевта всегда пробуждают у участников сильный дискомфорт, как будто терапевт должен быть выше биологических законов. Если лидер оставляет свою роль, его ученики страдают. Когда шекспировский Ричард жалуется на свою «пустую корону» и, нуждаясь в друзьях, не скрывает своего уныния, его суд приказывает ему хранить молчание.

Группа психиатрических стационарных больных, которую я однажды вел, совершенно четко встала перед дилеммой. Они часто обсуждали «больших людей», существующих за пределами клиники, — своих врачей, групповых лидеров, инспекторов и представителей общества старших практикующих психиатров. Чем ближе подходил срок окончания их тренинга, тем более насущной становилась тематика «больших людей». Я поинтересовался, можно ли предположить, что они вскоре тоже станут кем-то из больших людей? Может быть, даже у меня есть свои большие люди? У них существовали два противоположных взгляда в отношении больших людей, и оба были пугающими. Первый: большие люди были реальны, они обладали сверхмудростью и сверхзнаниями и воздавали по заслугам молодым наглым обманщикам, пытающимся влезть в их ряды, и их справедливость была пугающей; или второй: большие люди сами были обманщиками, а все члены группы оказывались в роли Дороти перед лицом волшебника страны Оз. Вторая возможность имела больше пугающих последствий, чем первая: она ставила их перед лицом их внутреннего одиночества и изоляции так, будто иллюзии жизни на короткое время отбрасывались прочь, обнажая эшафот бытия, — устрашающий вид, один из тех, которые мы прячем от себя за самыми темными шторами. «Большие люди» это очень темные шторы: можно их бояться в той мере, в какой пугающими могут быть их приговоры, — это гораздо менее ужасающая альтернатива, чем та, что никаких больших людей нет, а есть только конечное и абсолютное одиночество. Таким образом, члены группы нереалистично воспринимают лидера по многим причинам, среди которых: истинный перенос или замещение аффекта, полученного от некоего, существующего ранее объекта; конфликтные мнения относительно власти, зависимости, автономии, бунта и т. д., которые воплощаются в лице терапевта; стремление наделить терапевта качествами сверхчеловека, чтобы использовать его как щит против экзистенциального (или онтологического) страха. Еще один источник нереалистичного восприятия терапевта кроется в открытом или интуитивном понимании членов группы большой влиятельной силы группового терапевта. Его присутствие и его участие, как мы уже говорили, имеет существенное значение для выживания группы и стабильности ее существования. Его нельзя сместить; в его распоряжении неограниченная власть; он может исключать участников, добавлять новых, мобилизовывать давление группы против любого по своему усмотрению.

На самом деле, источники сильных, иррациональных чувств по отношению к терапевту настолько разнообразны и так сильны, что перенос произойдет, что бы мы не предпринимали. Я не думаю, что терапевту нужно озадачивать себя созданием переносов или облегчением их развития. Лучше, если он потратит время, пытаясь использовать перенос в терапевтических целях. Ясная иллюстрация переноса приходит на ум в связи с пациентом, который часто критиковал меня за мою отчужденность, загадочное поведение и скрытность. Он обвинял меня в манипуляциях: будто бы я управлял поведением каждого члена группы, держа их всех на поводке. Я не был прозрачен и искренен. Я никогда не говорил группе, как конкретно я собираюсь их лечить. Самым потрясающим в этой иллюстрации является то, что этот пациент был членом группы, в которой в экспериментальных целях (см. главу 13) я очень доступно, очень честно, очень прозрачно записывал тезисы групповых занятий и рассылал их участникам перед каждым следующим занятием. Я думаю, еще ни один терапевт не делал более серьезной попытки демистифицировать терапевтический процесс. На той самой встрече, на которой пациент критиковал меня, он заявил во всеуслышание, что не читал тезисов и на его столе их накопилась уже целая стопка!

Перенос существует столько же времени, сколько существует лидерство. Я никогда не видел группы без богатого и сложного контекста переноса. Проблема, таким образом, состоит не в том, как избежать, а, напротив, как использовать перенос. Если терапевт хочет использовать перенос в терапевтических целях, он должен помочь пациенту распознать, понять и изменить искаженное мнение по отношению к лидеру.

Существует два главных подхода, облегчающих использование переноса в групповой терапии: совместная оценка и увеличение степени прозрачности терапевта. Терапевт может побудить пациента сравнить свои впечатления о терапевте с впечатлениями других участников. Если мнение большинства или всех членов группы совпадает с мнением пациента и его чувствами в отношении терапевта, можно предположить, что либо реакция на терапевта основывается на общих групповых силах, имеющих отношение к его роли в группе, либо реакция вовсе не является нереалистичной, и пациенты воспринимают его верно. Если же один участник из всей группы имеет свое, особое, видение терапевта, то ему следует помочь исследовать возможность того, что он видит терапевта, а может быть, и других, сквозь внутреннюю искажающую призму.

Таким образом, один метод облегчения проверки реальности — это стимулировать пациентов с тем, чтобы они сверяли свои восприятия с восприятиями других членов. Другой ведущий метод требует для своего применения личность терапевта; он разрешает пациенту утверждать или отрицать впечатления о нем, постепенно проникая в себя все глубже и глубже. Терапевт настаивает на том, чтобы пациент имел дело с ним, как с реальной личностью, такой, какой она есть здесь и сейчас. Он отвечает пациенту, разделяет его чувства, признает или отвергает мотивы или чувства, приписываемые ему, проверяет собственные слепые пятна, демонстрирует уважение к обратной связи, которую ему предлагают члены группы. По мере возрастания объема сведений о терапевте пациенту становится все труднее поддерживать ложную систему взглядов в его отношении. Групповой терапевт постепенно испытывает метаморфозы: в начале он выполняет многочисленные функции, необходимые для создания группы, развития социальной системы, в которой могут действовать многие лечебные факторы, а также для активации и прояснения здесь – и - сейчас. Постепенно терапевт начинает взаимодействовать с каждым из членов группы; со временем он переходит к более личным отношениям с ними, и пациентам становится все труднее поддерживать прежде сформированные стереотипы восприятия терапевта. Этот процесс, происходящий между терапевтом и каждым членом группы качественно не отличается от интерперсонального влияния, которое возникает как результат взаимоотношений между каждым членом группы с другими участниками. В конце концов, терапевт не монополизирует власть, доминирование, проницательность или отчужденность, и многие участники прорабатывают свои конфликты в этих сферах не с терапевтом (или не только с терапевтом), а с другими участниками, обладающими этими атрибутами. Эти изменения в степени открытости терапевта, вне всякого сомнения, ограничены групповой терапией; однажды кто-то сказал, что, если аналитик рассказывает пациенту анекдот, можно с уверенностью сказать, что аналитик приближает свой конец. Как бы то ни было, этап, уровень, характер прозрачности терапевта и отношения между этой его деятельностью и другими задачами в группе проблематичны и заслуживают тщательного рассмотрения. Характер и уровень прозрачности терапевта рассматриваются в различных школах групповой терапии по-разному, и степень расхождения в этом вопросе сильнее, чем в отношении других интересующих нас сейчас характеристик.

Психотерапевт и прозрачность

Главные «устойчивые» психотерапевтические инновации появляются и исчезают со сбивающей с толку быстротой; только по - настоящему смелый обозреватель может отважиться отличить тенденции мимолетные от потенциально важных на пестрой, неортодоксальной американской психотерапевтической сцене. Тем не менее в широком спектре установок кажется становится заметной волна изменения базовой самопрезентации терапевта. Рассмотрим следующую историю.

Персонал и шестьдесят острых и хронических больных, пациентов государственного госпиталя, встретились на общем собрании, на котором обсуждались проблемы как отдельных пациентов, так и объединения в целом. Вслед за этим администрация, профессиональный персонал (психиатры, психологи, медсестры, социальные работники) и вспомогательный персонал (профессиональные и восстановительные терапевты и т. д.) встретились на час, чтобы обсудить свои профессиональные отношения. Прозвучали и личные жалобы, например, связанные с тем, что авторитарность отдельной медсестры или доктора подрывает авторитет других сотрудников в глазах пациентов, или например, что члены персонала озабочен тем, чтобы понравиться пациентам, привлечь их внимание, что они соперничают в этом с другими членами персонала. Они имели возможность дополнительно обсудить коллективные чувства фрустрации, озадаченности или обескураженности в отношении конкретного пациента, состояния пациентов или же ситуацию в целом. Такие встречи персонала уже не редкость; специальный персонал, включающий подготовленных психотерапевтов, с тех пор как были опубликованы работы Максвела Джонса, Стентона и Шварца, признал необходимость проработки внутренних трений. Необычным было только присутствие шестидесяти пациентов, рассаженных вокруг, слушающих обсуждение, происходящее в группе персонала, и наблюдающих за ней.

Терапевты, ведущие группы, за которыми производилось наблюдение через одностороннее зеркало, в конце встречи менялись ролями с пациентами. Последним позволялось наблюдать за тем, как терапевт и студенты обсуждали или «проговаривали» встречу.

В университетском тренинговом центре была разработана техника, в которой четыре стационарных психиатрических больных регулярно встречались с опытным клиницистом, который проводил беседы перед односторонним зеркалом. Пациенты обычно приглашались понаблюдать за проводившимся после этого обсуждением.

Сходным образом в течение многих лет я использовал в качестве обучающего средства технику множественного терапевтического влияния, в котором один пациент проходил курс лечения с несколькими терапевтами одновременно (обычно участвовали четыре пациента и двое опытных клиницистов). Одним из самых важных базовых правил здесь является то, что не нужно проводить никакой работы после встречи; все, что говорится, должно быть сказано в присутствии пациента, включая споры, связанные с постановкой диагноза, с собственно планом терапии, равно как и взаимную критику терапевтов.

Групповой терапевт начал встречу, спросив пациента, испытавшего на предыдущей встрече сильное потрясение, как он себя чувствует сегодня и было ли терапевтическое занятие полезным для него. Затем его ко - терапевт сказал ведущему: «Том, я думаю, что ты сейчас делаешь то, что я делал пару недель назад, — побуждал пациента, чтобы он рассказал мне о том, как эффективна моя терапия. По - видимому, мы оба постоянно стремимся добиться утешения. Я думаю, что на нас с тобой влияет общее смущение группы. Мне интересно, чувствуют ли члены группы давление в связи с тем, что они должны улучшать свое состояние, чтобы вдохновлять нас».

В нескольких группах амбулаторного лечения терапевты писали подробные тезисы (см. главу 13) после каждой встречи и рассылали их пациентам перед следующей встречей. Тезисы содержали информацию о задачах встречи, комментарий процесса, мнение о вкладе, сделанном каждым членом группы в занятие, но, кроме этого, там содержалось многое из самораскрытия терапевта — его мысли о том, что должно произойти с каждым участником во время групповой встречи; соответствующее занятию изложение теории групповой терапии; точный план того, что он собирается делать на встрече; описание ощущения собственной озадаченности или непонимания, которое он испытывает в отношении некоторых событий, происходящих в группе; его личные чувства, как те, о которых он говорил, так и те, о которых он не говорил во время занятия. Эти тезисы практически не отличались от тех, которые терапевт до этого писал исключительно для себя самого.

Не вдаваясь в обсуждение сильных и слабых сторон продемонстрированных в этих примерах подходов, можно сказать, что нет никаких свидетельств тому, что терапевтическое отношение или ситуация пострадали. Пациенты в учебных и в терапевтических группах, вместо того, чтобы потерять веру во всех слишком человечных терапевтов, обрели веру в процecc, в который были вовлечены сами личности терапевтов. Пациенты, наблюдавшие за дискуссиями терапевтов, узнали, что, хотя «не существует ни одного истинного пути», терапевты все равно стараются найти способы помощи своим пациентам.

В каждой из этих историй терапевты изменили своей традиционной роли и разделили собственную неуверенность со своими пациентами. Постепенно терапевт лишался священного сана, терапевтический процесс демистифицировался. Последнее десятилетие засвидетельствовало конец концепции психотерапии как исключительно психиатрической сферы. Некоторое время назад терапия в самом деле была частным и закрытым делом. Психологи находились под надзором, чтобы вместо ведения «консультаций» они не пытались практиковать «терапию»; социальные работники имели право делать «бумажную работу», но не лечить. Эра терапии зачаточного состояния, когда считалось, что пациенты такие хрупкие, а тайны техники такие глубокие, что только индивид с дипломом высшего образования может посметь их применить, прошла навсегда. Взамен этого оказалось, что в последние несколько лет разрабатываются различные программы обучения непрофессионалов (многие из этих программ финансируются Национальным институтом психического здоровья), которые смогут выполнять психотерапевтическую работу. Например, Райох при Вашингтонской школе психиатрии организовал курсы подготовки домохозяек как для индивидуальной, так и для групповой терапии. Специалистов по применению психиатрических техник готовят на интенсивных курсах, финансируемых Национальным институтом психического здоровья, по окончании которых выпускники становятся групповыми терапевтами в психиатрических больницах. Хорошо адаптированные студенты колледжей успешно использовались в качестве психотерапевтов для страдающих психическими расстройствами подростков как в Стэнфордском университете, так и в Беркли. Бывшие наркоманы, прошедшие лишь короткую подготовку, широко используются как терапевты в группах страдающих наркотической зависимостью.

Недавний подспудно надвигающийся интерес к группам без лидеров, или пациентским группам, является следующим моментом, на котором мы остановимся. За последние несколько лет многие публикации были посвящены описанию рациональной основы этих самонаправляемых интерактивных групп (не смешивать с непрофессиональными группами, такими, как общество Анонимных Алкоголиков или Общество Реабилитации, которые носят преимущественно подавляющий и вдохновляющий характер). Наиболее полное и систематическое изложение подхода к возглавляемым пациентами группам было сделано Берзоном, который в течение нескольких лет пытался внедрить в группу программу осуществления лидерских функций, при помощи записанного на магнитофонной кассете учебника, содержащего инструкции для каждого занятия. (Эта работа представляет интерес и имеет значение, поэтому я в деталях разберу ее в главе 13). Хотя у нас есть немного достоверной информации о процессах, происходящих в безлидерских женских группах, мы можем смело сказать, что они распространились повсеместно, имеют существенное влияние на большинство женщин и, возможно, в будущем получат широкое распространение.

Подобная переоценка роли терапевта возникла не сейчас. Среди самых ранних динамических терапевтов уже были те, кто работал в этом направлении. Ференци, например, из-за своей неудовлетворенности терапевтическими результатами психоанализа постоянно сомневался в оправданности отчужденной и, по определению, роли всезнайки классического психоаналитика. В течение последних нескольких лет он открыто признал, что неспособен помочь пациенту, и, отвечая на критику, почувствовал себя достаточно свободным, чтобы сказать: «Я думаю, что вы, наверно, затронули сферу, в которой я не чувствую себя свободно. Возможно, вы сможете помочь мне понять, что во мне не так». Фулкс тридцать лет назад утверждал, что зрелый групповой терапевт всегда сдержан, он может искренне сказать своей группе: «Итак, мы вместе с вами находимся перед лицом реальности и базовых проблем человеческогo существования. Я один из вас, не больше, но и не меньше». Все эти подходы подтверждают, что терапия является рациональным, объяснимым процессом. В них признается гуманистический взгляд на терапию, при котором пациент рассматривается как полноправный сотрудник в терапевтическом предприятии. Нет необходимости окружать терапевта и терапевтические процедуры завесой таинственности; кроме тех улучшений, которые приносят ожидания магической помощи, здесь терять нечего, но можно многое получить, если демистифицировать процесс терапии. Терапия, основанная на действительном союзе между терапевтом и просвещенным пациентом, свидетельствует о больших способностях пациента, а также о возросшей возможности опираться на свое самосознание более, чем на легкий, но очень ненадежный комфорт самообмана.

Наибольшая прозрачность терапевта — это отчасти его противодействие старому авторитарному медицинскому целителю, который в течение многих столетий вступал в сговор с желанием страдающего человека получать помощь от высших сил. Целители во всю использовали и культивировали эту потребность в качестве мощного средства для лечения. Бесчисленными способами они возбуждали и поддерживали веру в свое всеведение: рецепты на латыни, специализированный язык, секретные школы с длительным и строгим обучением, импозантные представители и пирамиды дипломов — все это создавало целителю имидж сильной, тайной и вездесущей фигуры.

Освобождая себя от доставшейся ему по наследству роли, современный терапевт готов порой пожертвовать эффективностью, принеся ее на алтарь самораскрытия. Как бы то ни было, опасности, связанные с прозрачностью терапевта (которые мы вкратце рассмотрим), не отвратят нас от исследования и разумного использования самораскрытия терапевта.

Прозрачность терапевта и ее воздействие на терапевтическую группу

Первоначальное устранение препятствий, стоящих на пути прозрачности терапевта, касается, как мы уже обсуждали, традиционной аналитической веры в то, что высшим лечебным фактором является разрешение проблемы переноса между пациентом и терапевтом. С этой точки зрения, терапевту необходимо в той или иной мере оставаться безликим или непрозрачным, чтобы создать условия для развития нереалистических чувств в его отношении. Однако моя позиция заключается в том, что другие лечебные факторы, по крайней мере, не менее значимы и что терапевт, который разумно использует собственную личность, увеличивает терапевтическую эффективность группы, побуждая ее развивать эти факторы. Он выигрывает существенную ролевую гибкость и маневренность, он может, не задумываясь о том, какие роли для него не подходят, напрямую достичь групповой поддержки, заняться формированием групповых норм, перейти к активации здесь – и - сейчас и к объяснению процесса. Через децентрализацию своей позиции в группе терапевт ускоряет развитие групповой автономии и сплоченности.

Одним из возражений против самораскрытия терапевта, которое я считаю беспочвенным, является страх эскалации, опасение, что после того, как терапевт что-то раскроет, группа будет жадно требовать еще и еще. Вспомните, что в группе существуют мощные силы, которые препятствуют этой тенденции. Члены группы чрезвычайно любознательны в отношении терапевта, но в то же время они хотят, чтобы он оставался неизведанным и властным. Моя собственная клиническая работа временами осложнялась тем, что мне приходилось вести лаборатории человеческого развития (интенсивные Т - группы). «Феномен возвращения» (описанный в главе 14) часто приводит к резким, но кратковременным изменениям моей роли как лидера; кроме этого, я нахожу, что мои терапевтические группы никогда не смущались и никогда впоследствии не требовали моего раскрытия.

В качестве клинической иллюстрации этого момента рассмотрим занятие групповой терапии, которое я провел сразу после возвращения из недельной стационарной лаборатории человеческих отношений.

Четверо участников, Дон, Чарлз, Дженис и Марта, присутствовали на двадцать девятой встрече группы. Один член группы и ко - терапевт отсутствовали; другой ее член, Питер, на предыдущем занятии покинул группу. Первой темой обсуждения была реакция группы на уход Питера. Группа обсуждала это событие очень возбужденно, явно дистанцируясь при этом от Питера, и я прокомментировал, что мне кажется, мы никогда честно не обсуждали своих чувств к Питеру, когда он присутствовал на занятиях, и что мы избегаем этого даже сейчас, после его ухода. Среди ответивших мне была Марта, которая сказала, что рада его уходу, что она чувствовала, что никогда не сможет понять его, да и вряд ли он был достоин таких попыток. Затем она обратила внимание на невысокий уровень его образования, сообщила, что даже удивилась тому, что его включили в группу, — едва скрытый выпад в сторону терапевтов. Я почувствовал, что категоричность Марты и то, что она немедленно отвергала других, никогда открыто не обсуждались в группе, и я подумал, что мог бы помочь Марте и группе выступить против данной позиции, попросив ее обойти группу и описать те аспекты каждой личности, которые она считает неприемлемыми для себя. Это оказалось для нее очень сложным, и она, вообще говоря, попыталась уйти от задачи, перефразировав свои возражения в прошедшем времени, то есть она сказала: «Мне когда - то не понравились некоторые его черты, но сейчас это не так». Когда она обошла всех пациентов, я отметил, что она забыла про меня; в самом деле, она никогда не выражала своих чувств ко мне, за исключением предпринимаемых ею скрытых атак. Она начала сравнивать меня с моим ко - терапевтом, и сравнение это было не в мою пользу, поскольку я, с ее точки зрения, был слишком уклончив и неэффективен; вслед за этим она стала быстро опровергать сделанные ею замечания, сказав, что «в тихом омуте черти водятся», и напомнив множество примеров моей чувствительности в ее отношению. Другие участники неожиданно заявили, что они бы хотели выполнить то же задание, что и она, и сделали его; в процессе выполнения ими данной задачи, вскрылись многие групповые секреты, имевшие длинную историю, такие, как женственность Дона, неряшливость и асексуальность Дженис, слабая эмпатия Чарлза к женщинам в группе. Марту сравнили с «мячом для гольфа, покрытым эмалью». Я подвергся критике со стороны Дона за свое таинственное поведение и недостаточный интерес к нему. Затем группа попросила меня также обойти всех участников с той же целью; будучи посвежевшим после семидневной Т - группы и не испытывая восхищения от герцога Плайа Торо, который завел свою армию в западню, я согласился. Я сказал Марте, что ее быстрота, с которой она осуждала и выносила приговор остальным, не способствовала моему желанию раскрыться ради нее: я не хотел, чтобы меня тоже осудили и нашли недостатки. Я согласился с метафорой мяча для гольфа и добавил, что ее склонность осуждать не давала мне возможности приблизиться к ней, помочь в качестве технического эксперта. Я сказал Дону, что постоянно чувствовал на себе его пристальный взгляд; что знал, как он отчаянно хотел чего-то от меня, что сила его желания и отсутствие у меня возможности удовлетворить ее часто заставляли меня чувствовать сильный дискомфорт. Я сказал Дженис, что не заметил в ней дух оппозиции; она производила впечатление принимающей и возвышающей все, что я говорил настолько некритично, что мне было сложно порой относиться к ней как к независимому взрослому. Встреча продолжилась на уровне интенсивной вовлеченности, и после ее окончания наблюдатели выразили свое авторитетное мнение о моем поведении. Они почувствовали, что я безвозвратно оставил свою лидерскую роль и стал членом группы, что группа теперь никогда не будет той же самой и что я подставил своего ко - терапевта, который вернется на следующей неделе и попадет в затруднительное положение.

На самом деле ни одно из этих предсказаний не сбылось. На следующих занятиях группа углубилась в работу; потребовалась несколько недель, чтобы осознать материал, полученный на той единственной встрече. Вдобавок члены группы, взявшие на вооружение модель терапевта, стали относиться друг к другу гораздо более открыто, чем раньше, и не требовали от терапевта еще большего самораскрытия.

Существует много разных типов прозрачности терапевта, зависящих от его личного стиля и его конкретных целей в группе на данное время. Пытается ли он облегчить разрешение переноса? Является ли его эталонность попыткой установить терапевтические нормы? Пытается ли он помочь интерперсональному влиянию пациентов, прорабатывая установленные между ними и им самим взаимоотношения? Пытается ли он поддержать и продемонстрировать свое приятие членов группы, фактически говоря им: «Я ценю и уважаю вас и демонстрирую это, жертвуя собой?»

На встрече, на которой все три члена группы женского пола обсуждали то, что они своей сексуальностью привлекли к себе внимание одного из групповых терапевтов, произошел случай самораскрытия терапевта, ставший чрезвычайно полезным для группы. В данной ситуации была проделана большая работа по разным аспектам переноса женщин, сделавших все, чтобы стать привлекательными для мужчины, который был, очевидно, недостижим для них, старше возрастом, положением и т. д. Терапевт затем отметил, что у этого инцидента есть еще другая сторона. Никто из женщин не выражал аналогичных чувств в отношении другого терапевта (тоже мужчине), более того, другие пациентки, занимавшиеся в группе раньше, испытывали похожие чувства. Он не мог отрицать, что ему нравилось слышать комплименты в свой адрес. Терапевт попросил их помочь ему обнаружить свои слепые пятна, то есть понять, что он сделал такого неизвестного ему самому, чтобы спровоцировать это? Его просьба породила длительную и плодотворную дискуссию о важных чувствах, которые испытывали члены группы в отношении обоих терапевтов. Многие согласились с тем, что эти двое сильно различались между собой: один, который был объектом женской аффектации, был более самодовольным, гораздо больше заботился о своей внешности и одежде, его суждения всегда были точны и конкретны, что создало ему привлекательную ауру вежливой безупречности. Другой терапевт был более небрежен в своем внешнем виде и поведении: он говорил гораздо чаще, когда не был уверен в том, что именно он хотел сказать, он больше рисковал, хотел ошибаться и, делая все это, был более помогающим, чем другой терапевт. Обратная связь провозгласила правоту терапевта, который задал вопрос; он уже слышал подобное и раньше, о чем информировал группу. Он думал над сделанными rpyпповой комментариями в течение недели и на следующей встрече поблагодарил группу и сказал им, что они помогли ему.

Терапевт может облегчить работу группы, реагируя на видение пациентов самого себя, просто сообщая о том, что реплики пациентов заставляют его переживать, или он может сообщить, совпадают ли сообщения пациентов с тем, что есть на самом деле, и отзывается ли на услышанное его внутренний опыт: «Время от времени во мне возникает раздражение на вас, но я никогда не стремился сдерживать ваш рост, или воспринимать вашу работу в черном цвете, или замедлять вашу терапию, чтобы заработать на вас больше денег. Мое раздражение к вам не относится". Или: «Я чувствую сильный дискомфорт, когда вы смотрите на меня почтительным уважением, — я всегда чувствую, что вы ставите себя в слишком низкое положение и смотрите на меня снизу вверх». Или: "Я никогда раньше не слышал, чтобы вы так недвусмысленно бросали мне вызов. Если хоть что-то задевает меня, это всегда придает мне силы".

Или: «Я чувствую себя с вами ограниченным и очень зажатым, потому что вы дали мне власть над собой. Я чувствую, что должен перепроверять каждое свое слово, потому что вы придаете слишком большое значение моим утверждениям».

Заметьте, что все эти терапевтические самораскрытия составляют часть здесь – и - сейчас группы. В каждом самораскрытии терапевта присутствует что - то из его внутреннего мира, что он пережил в группе. Большинство терапевтов предпочитают не раскрывать аспекты своей личной жизни в группе, но некоторые делают это, подавая пациентам личный пример. Например, Бергер утверждает: «Есть случаи, когда терапевту очень полезно поделиться некоторыми прошлыми или текущими жизненными проблемами и позволить себе стать моделью для идентификации, со своей способностью решать подобные проблемы конструктивно».

Многие терапевты уклоняются от самораскрытия по неизвестным для себя причинам. Наверно, терапевты слишком часто через свои paционализации маскируют под профессиональными одеждами собственные наклонности. Я не сомневаюсь, что личные качества терапевта оказывают влияние как на его профессиональный стиль, так и на выбор им идеологической школы.

Инцидент, рассматриваемый на семинаре терапевтической группы, надлежащим образом проиллюстрирует некоторые из поставленных вопросов. Опытный, квалифицированный групповой терапевт встал перед следующей дилеммой. Через несколько месяцев после завершения курса терапии пациент пригласил его на обед к себе домой. Он хотел познакомить терапевта со своей новой женой; он много рассказывал о ней, пока занимался в группе, и женился на ней почти сразу после окончания занятий. Терапевт чувствовал, что для этого пациента курс терапии оказался очень успешным: он беспрерывно и много работал и разрешил многие важные проблемы (включая искажения, вызванные переносом); действительно, терапевт не мог припомнить кого - то, чьи результаты были бы лучше, чем у него. Более того, ему нравился пациент, он был бы рад повидать его, ему было любопытно посмотреть на его жену.

Тем не менее, он отклонил приглашение. Он посчитал, что это было бы неверно и недальновидно с профессиональной точки зрения, кроме этого, были еще трудности, более очевидные, чем эти. Во время дискуссии на семинаре возникло несколько тем. Может быть, это не подорвало бы терапевтических взаимоотношений? А если пациенту вновь понадобился терапевт? Не должен ли терапевт находиться на профессиональной орбите неподалеку от пациента, чтобы быть доступным для его прямого обращения? (При том, что пациент успешно закончил курс терапии, и нет причин ожидать, что потребуется новое лечение.) Не вызовет ли это при некоторых заболеваниях ретроспективное уничтожение результатов терапевтической работы? Не будет ли вредным для пациента увидеть терапевта в ином свете? (При том, что пациент проработал и разрешил для себя вопросы переноса, и суггестивный метод в его отношении не применялся — не было ни «трансферентного», ни «искаженного лечения» во фрейдовском смысле.) Если терапевт продолжает видеться с пациентом, не означает ли это, что терапевт отрицает факт завершения занятий для пациента? (Часто это бывает именно так. Но этот пациент работал долго и успешно, чтобы завершить курс.) Не является ли это плохой практикой с точки зрения остальных членов группы? Разве выделение любимчиков не вносит раскол? (Довольно справедливо, однако, что данный пациент закончил курс терапии много месяцев назад, и с тех пор, как многие другие члены группы спустя несколько месяцев тоже закончили свой курс, группа уже прекратила свое существование.) Разве терапевт не мог распоряжаться своим свободным временем? Может быть, не стоит безмерно усложнять жизнь и терапию, смешивая социальную и профессиональную роли? (Скорее всего. Ведь пациент больше не пациент, а терапевт хотел пообедать с ним.)

По-видимому, каждая «профессиональная» причина поведения терапевта рационализируется. Истину помог раскрыть другой терапевт, близкий друг первого. Он сказал, что чувствовал бы сильный дискомфорт, если бы ему пришлось есть на глазах пациента или вести с ним светскую беседу, не производя привычного «введения» и «заключения». Истина была в том, что терапевт хотел защитить не пациента, а самого себя! Защитить себя от одиозного обвинения в человечности, в том, что он ест и вовсе не уверен в себе, — короче, в том, что он не Бог.

Многие терапевты отказываются раскрывать себя группе из-за страха неизвестности, незнания, куда это может его завести. Какую информацию могут потребовать у него пациенты? Я часто задавал этот вопрос пациентам, успешно закончившим курс лечения. Большинство выразили желание, чтобы терапевт был более открыт, чтобы он лично участвовал в делах группы. Никто не захотел в группе обсуждать его личную жизнь или личные проблемы. Терапевту, я думаю, не стоит бояться, что его разденут и попросят, дрожащего, предстать перед группой обнаженным.

Реальный страх лежит где-то в другом месте. Одной пациентке (той, что уподобила терапевта еврею, владеющему трущобами) приснилось: "Мы все /группа/ сидели вокруг длинного стола, который возглавлял терапевт. В руке он держал листок бумаги, на котором было что-то написано. Я попыталась выхватить его, но терапевт был слишком далеко». Через несколько месяцев, когда она переживала кризис и поворотный пункт своей терапии, она вспомнила сон и добавила, что она знала все, что было написано на том листе, но не хотела говорить об этом перед группой. Это был его ответ на вопрос: «Ты меня любишь?» Я думаю, это тот вопрос, который действительно угрожает терапевту. Еще более угрожающе он звучит в своем групповом варианте: «Как сильно вы любите каждого из нас?» Эти вопросы угрожают самим рамкам психотерапевтического контракта. Они бросают вызов некоторым принципам, которые обе стороны согласились не проявлять. Они находятся в стороне от модели под названием «покупка дружбы». «Если вы действительно заботитесь о нас, будете ли вы видеть нас, если у нac не будет денег?» Они опасно близки к последнему, ужасному секрету психотерапевта, который заключается в том, что напряженная драма, разыгрывающаяся в групповой комнате, на самом деле играет очень малую роль в его жизни. Подобно тому, как Розенкранц и Гилденстерн, ключевые фигуры одноименной драмы, мгновенно превращаются в призраков, так же и терапевт стремительно перемещается на сцену другой драмы.

Только однажды я в какой - то мере богохульно обнажил проблему перед группой. Терапевтическая группа стационарных психиатрических больных оставалась в течение нескольких месяцев без меня. Сам я в течение этого времени находился в состоянии прощания со множеством пациентов и несколькими группами, некоторые из которых эмоционально были мне более близки, чем амбулаторные группы. Завершающий этап работы оказался трудным, и члены группы отнесли многие трудности на счет того, что я оказался настолько вовлеченным в группу, что мне трудно было попрощаться с ней. Я признал это, но представил им факт, который они знали, но отказывались признавать, а именно, что я был намного более важен для них, чем они для меня. Они очень хорошо понимали эту несбалансированную псевдовзаимность терапевта с его пациентами, но не могли применить ее к себе самим. В комнате стало трудно дышать, как только эта истина, это опровержение избранности, эта внутренняя жестокость психотерапии вернулись к ним.

Означает ли все вышесказанное, что в терапии нет места тайне? Что наиболее помогающие терапевты — это те, которые наиболее последовательно и полно раскрывают себя? Давайте теперь рассмотрим границы прозрачности терапевта.

Ловушки прозрачности терапевта

Некоторое время назад я наблюдал группу, которую вели два неопытных групповых терапевта, увлекшиеся в то время идеями прозрачности лидера. Они сформировали амбулаторную группу и вели ее в непоколебимо открытом стиле, с первых же встреч открыто выражая собственные сомнения относительно групповой терапии, самих себя и раскрывая личную тревожность. Однако функция поддерживания группы осталась за бортом; большинство членов группы разбежалось в первые же шесть занятий.

Распространенные в последнее время «группы марафона» (см. главу 9), в которых встречи продолжаются от двадцати четырех до сорока восьми часов подряд, ставят самый сильный акцент на самораскрытии. Крайнее физическое утомление лишает способности сопротивляться и провоцирует на максимальное раскрытие как членов группы, так и терапевтов. Тайны тех, кто еще не раскрепостился, взламываются физически и психологически. Многие психотерапевты с энтузиазмом провозглашали об «обнажающей групповой терапии», и средства массовой информации (например, «Time Magazine») сообщали, что всю Южную Калифорнию охватили нудистские марафоны. И в самом деле, на съезде Американской психиатрической ассоциации в аудиторию, в которой сидели тысяча семьсот человек, пыталась прорваться полуторатысячная толпа, для того чтобы посмотреть запись нудистской марафонской терапии. В таких группах использовались специальные методы (чуть ли не ректоскопия), которые вели к предельному раскрытию члена группы (так, например, группа могла растянуть человека в позе «расправившего крылья орла», чтобы добиться максимального раскрытия гениталий).

Многие неподготовленные лидеры возглавили группы, взяв на вооружение в качестве центрального организующего принципа единственное кредо «Будь собой», вокруг которого формировалась вся техника и стратегия. То, что происходило, было не свободой, но тиранией. Парадокс в том, что узкая и ограниченная роль лидера может привести к крайней форме свободы и спонтанности, как и в случае традиционного лидера в образе «чистого экрана». Под современным лозунгом «все сойдет, если это истинно» (в любое время, вплоть до любой степени) лидер жертвует гибкостью своей роли. Рассмотрим вопрос времени. В первом примере неопытные, совершенно откровенные терапевты не поняли, что лидерское поведение, которое может быть подходящим для одной стадии терапии, может совершенно не подходить для других стадий. Если пациентам требуется исходная опора и структура, чтобы сохранить группу, эта терапевтическая задача должна быть выполнена. Это ситуации, о которых Маслоу сказал так: «Хороший лидер должен держать свои чувства при себе, пусть даже они выжигают все его внутренности; он не должен пытаться получить облегчение, поделившись ими с учениками, которым он, будучи сомневающимся, не может сразу же помочь».

Лидер, который старается создать мистический эгалитаризм между участником и им самим, может в конечном счете не обеспечить функций лидерства вообще. Наивно и ошибочно думать, что ролевое поведение лидера является эффективным, если оно неизменно; по мере развития и созревания группы требуются все новые и новые формы руководства. Более того, «откровенным» комментарием увлеченного лидера может оказаться прагматически корректная реакция, а не огульное выражение, возможно, искаженного или ошибочного восприятия терапевта. В конце концов, как утверждает Парлофф: «Честный терапевт — это тот терапевт, который стремится обеспечить пациента тем, что тот способен ассимилировать, верифицировать и использовать». Несколько лет назад Ференци доказал необходимость адекватного подбора времени. Аналитик, говорил он, не должен проявлять свою неуверенность и нерешительность слишком рано. Прежде всего, пациент должен почувствовать достаточную уверенность в своих возможностях, прежде чем он будет поставлен перед лицом недостатков того, на кого опирался.

В некотором смысле может произойти так, что прозрачность лидера станет настолько заветной и настолько надуманной, что достигнет состояния независимости; тогда она рассматривается как конец, а не как средство достижения конца. В работах Моурера и Столлера предпринята попытка возвысить эту трансформацию. Авторы представляют самораскрытие как краеугольный камень слишком упрощенного подхода к психопатологии и терапии. Джурард, например, утверждает, что «люди становятся клиентами потому, что не раскрываются до некоторой оптимальной степени перед другими людьми в своем окружении». В итоге психотерапия должна полностью перевернуть этот процесс до того, что терапевт будет ведомым своим личным примером.

Итак, нам пытаются доказать, что терапевт, полностью самораскрываясь, устанавливает бесценную для пациентов поведенческую модель. Да кто сказал, что полное раскрытие возможно или желаемо в терапевтической группе или где-то еще? Напротив, личное и межличностное утаивание и обман представляются неотъемлемыми ингредиентами любого функционирующего социального порядка. О'Нил показал это в драматичной форме в пьесе «Разносчик льда грядет» («Iceman Cometh»). В этой пьесе группа изгоев живет, как она есть, в течение двадцати лет, в комнате позади бара. Это в высшей степени стабильная группа с многочисленными, хорошо разработанными групповыми нормами. Каждый человек поддерживает себя набором иллюзий (О'Нил называет их «мечтами из трубки»). Одна из наиболее глубоко разработанных групповых норм — ни один член группы не должен сомневаться в «мечтах из трубки» другого. Затем появляется Хики, разносчик льда, странствующий торговец, абсолютно просвещенный и просвещающий терапевт, лжепророк, который верит в то, что станет причиной исполнения желаний и прочного мира для каждого человека, заставив его отбросить иллюзии и неотрывно и честно глядеть на солнце своей жизни. Хирургия Хики искусна. Он заставляет Джимми Завтра (чьей «мечтой из трубки» было забрать костюм из ломбарда, протрезветь и устроиться на работу «завтра») действовать сейчас. Он дает ему одежду и отсылает его, а затем и остальных из бара, посмотреть в лицо дня. Это производит ужасающий эффект на каждого из нИХ и на группу в целом. Один совершает самоубийство, другие впадают в жестокую депрессию, «жизнь выходит из-под контроля», члены группы критикуют иллюзии других, групповые связи рушатся, и группа начинает распадаться. Неожиданно, в последнюю минуту судорожной активности, группа обзывает Хики психом, прогоняет его и постепенно восстанавливает свои старые нормы и сплоченность. Эти «мечты из трубки» или «обманы жизни», как называл их Ибсен, нередко важны для личной и социальной целостности. Их нельзя развенчивать и импульсивно отбрасывать в угоду честности.

Комментируя социальные проблемы США, Виктор Франкл однажды предложил уравновесить статую Свободы на восточном побережье статуей Ответственности на Западном побережье. В терапевтической группе свобода становится возможной и конструктивной только тогда, когда она сочетается с ответственностью. Никто из нас не свободен от импульсов и желаний, которые, будучи выраженными, могут оказаться разрушительными для других. Я бы сказал, что мы побуждаем пациентов и терапевтов говорить свободно, устранять всех внутренних цензоров, все фильтры, кроме одного, — фильтра ответственности.

Это не значит, что ни одно неприятное чувство не будет выражено; в реальности рост не может происходить в отсутствие конфликта. Однако это означает, что по значимости впереди стоит принцип ответственности — не свободы. Терапевт несет конкретный тип ответственности — ответственность перед своим пациентом и перед своей терапевтической задачей. Пациенты несут человеческую ответственность по отношению друг к другу, а по мере терапевтического прогресса, с уменьшением солипсизма, с увеличением эмпатии, они приходят к тому, что начинают нести ответственность за свои взаимодействия друг с другом.

Таким образом, главной задачей терапевта не является откровенность или аутентичность. В моменты, когда терапевт не знает, как себя вести, он может ненадолго вернуться назад и вспомнить свою главную задачу в группе. Самораскрытие терапевта представляет собой содействие группе, потому что оно задает модель для пациентов и потому что оно помогает некоторым пациентам проверить свои чувства к терапевту с помощью тестирования реальности. Терапевт может спросить себя: на какой стадии сейчас находится группа? Является ли она скрытной, осторожной группой, которой пойдет на пользу лидер, моделирующий свое самораскрытие? Или это группа, которая уже установила четкие нормы самораскрытия и нуждается в помощи другого рода? Терапевт должен, как мы сказали, решить, не помешает ли его поведение ему же самому выполнять функцию поддержания группы. Он должен знать, когда отступать на задний план. В отличие от индивидуального терапевта групповой терапевт не должен быть стержнем терапии. Отчасти, он является повивальной бабкой группы: он может ориентировать терапевтический процесс на движение и может, если он настаивает на централизме, сдерживать прогресс группы.

Чрезмерно ограниченное определение роли группового терапевта, основывается ли она на прозрачности или, как было показано выше, на других критериях, может привести к тому, что лидер упустит из виду индивидуальные потребности каждого пациента. То же самое относится к безлидерским группам, или группам, в которых пытаются создать автоматизированного лидера. Вне зависимости от своей групповой ориентации лидер должен сохранять определенный индивидуальный фокус: не всем пациентам требуется одно и то же. Некоторым — возможно, они составляют большинство — необходимо снизить самоконтроль, им нужно научиться выражать свои аффекты — ярость, любовь, нежность, ненависть. Остальным требуется обратное, им нужно научиться контролировать свои импульсы, потому что их жизнь уже наполнена неустойчивостью и несдержанностью аффектов, сопровождающих действия.

И наконец, есть еще одно последствие более или менее неограниченной прозрачности терапевта: когнитивные аспекты терапии могут оказаться совершенно заброшенными. Как мы отметили ранее, катарсис сам по себе не является корректирующим опытом. Когнитивное познание или переструктурирование (которое по большей части обеспечивает терапевт), по-видимому, необходимо пациенту для того, чтобы он был в состоянии распространять собственный групповой опыт на свою внешнюю жизнь; без этого переноса мы сможем преуспеть только в создании лучших, добрейших участников групповой терапии. Без приобретения некоторых знаний об общих паттернах в его межличностных взаимоотношениях пациенту придется каждый раз заново изобретать колесо в последующих межперсональных трансакциях.

Глава 7. Отбор пациентов

Судьба пациентов групповой терапии и терапевтической группы по большей мере может определиться еще перед первой групповой встречей. Несмотря на использование критерия тщательного отбора, большинство пациентов, записавшихся в групповую терапию, могут покинуть терапию в унынии, не получив никакой пользы. Исследование малых групп, которое будет описано в восьмой главе, покажет, что первичная композиция группы оказывает сильное влияние на конечный результат целой группы.

В этой главе я буду рассматривать клинический консенсус и исследовать данные, касающиеся отбора пациентов групповой терапии. Как может терапевт определить, пригоден ли данный пациент для групповой терапии? В следующей главе мы рассмотрим задачу составления групповой композиции. Если принимается решение, что пациент может быть кандидатом в групповую терапию, к какой конкретной группе его определить? Некоторые из исследований, изложенных в главах седьмой и восьмой, не имеют непосредственного клинического значения; они так же не являются точными. И все же, я обращаюсь к исследованию, потому что отбор и композиция — это сферы, которые благодаря им могут существенно обогатиться, кроме того многие исследовательские методы, используемые в лабораторных работах и работах Т - групп, явно применимы и к изучению терапевтических групп.

Первое, на что следует обратить внимание при определении наиболее подходящей группы для пациента — это тип доступной групповой терапии. Отборочные критерии могут варьироваться в широких пределах, в зависимости от структуры, процедуры и целей терапевтической группы. В наиболее закрытых учреждениях, в которых малые группы являются важными лечебными подразделениями, все пациенты записываются (часто случайно) в малые группы. Пациенты с серьезными нарушениями обычно туда не допускаются до тех пор, пока их поведение не изменится с той точки зрения, что оно не более не является угрожающим групповой целостности. Для терапевтических групп со специальными целями, отбор пациентов не вызывает особых затруднений; критерием допуска здесь может быть просто существующие симптомы, подлежащие терапии, например, полнота, алкоголизм, или наркотическая зависимость.

Для терапевтов, имеющих дело с интенсивными, динамичными, амбулаторными терапевтическими группами, этот вопрос несколько усложняется и для них критерии отбора будут менее очевидными. Некоторые сложности возникают даже при простом ознакомлении с отборочными критериями, приведенных в клинической литературе. Во - первых, отметим, что расхождение описывающей терминологии настолько велико, что создается впечатление, будто прийти к какому-нибудь консенсусу довольно сложно. К нежелательным кандидатам относятся: шизоиды, люди с хаотичным и несформированным эго, страдающие эмоциональными расстройствами, депрессией, монополисты, настоящие истерики и психопаты. Это сборная солянка из симптомов, характеристик, относящейся к поведению и бытовой терминологии свидетельствует о необходимости системы классификации, которая сможет передать адекватную, предсказуемую информацию об интерперсональном поведении.

Во - вторых, нам будут мешать противоречивая информация, которая изобилует в клинической литературе. Существует совсем немного состояний, называемых противопоказанными для групповой терапии, для которых нельзя отыскать опровергающего мнения или анекдотичной оценки. Гомосексуальность, или психосоматические состояния, например, неприемлемые для некоторых опытных групповых терапевтов, с успехом лечатся в групповой терапии другими терапевтами. Такие противоречия не удивительны, поскольку отражают многообразие в подготовке, профессиональном мировоззрении и теоретической ориентации терапевтов; все эти факторы будут, конечно, приводить к большой вариативности в диагностике и терапевтическом стиле. В условиях наличия противоположных клинических трактовок и недостатке адекватных, проверенных исследований, неопытным групповым терапевтам, особенно относящимся в профессиональном плане к агностикам, будет не хватать четких критериев для отбора пациентов.

И наконец, отмечается, что за небольшим исключением при отборе следует делать акцент на тех критериях, которые исключают непригодных пациентов из групповой терапии. Легче идентифицировать характеристики тех, кто не сможет стать пациентами терапевтической группы, чем установить ясные показатели для тех, кому такое лечение показано.

Исключающие критерии

Клинический консенсус

Клиницисты пришли к единому мнению о том, что пациенты являются плохими кандидатами на участие в амбулаторных группах интенсивной терапии, если у них обнаруживаются: мозговые травмы, паранойя, выраженный нарциссизм, ипохондрия, суицидальные попытки. наркотическая и алкогольная зависимость, острые психозы или социопатия.

Эти пациенты в групповой терапии обречены на неудачу из - за невозможности их участия в решении главной задачи группы; они вскоре выстраивают интерперсональную роль, которая вредна как для них самих, так и для группы. Возьмем социопатичного пациента, участие которого в амбулаторной интерактивной группе, является в высшей степени рискованным. Такие пациенты по определению в группе становятся деструктивными. Хотя в начале терапии они могут стать активными и важными участниками, в конце концов, они демонстрируют свою базовую неспособность строить социальные отношения часто с драматичными и деструктивными последствиями. Вот клинический пример.

Мистер Глеб, тридцатипятилетний в высшей степени сообразительный пациент с историей алкогольной зависимости, которому были свойственны чрезвычайная непостоянность и утрата межличностных связей, был введен вместе с двумя другими пациентами в действующую группу, которая перед этим сократилась до трех человек, так как несколько ее участников завершили свой курс лечения. Ко - терапевты понимали, что его присутствие на занятиях рискованно, но поскольку группа была обучающей и находилась под наблюдением, им было важно восстановить ее размер; он же был одним из нескольких потенциально подходящих пациентов. Вдобавок, они были несколько заинтригованы его намерением изменить свой стиль жизни. Классический социопат бесконечно добивается поворотного пункта в своей жизни. Мистер Глеб к третьей встрече стал явным социально - эмоциональным лидером группы — казалось, он был способен чувствовать острее и страдать глубже остальных членов группы. Он представил группе, так же как представлял терапевту, большей частью выдуманный отчет о своей истории и текущей жизненной ситуации. К четвертой встрече, как терапевты узнали позже, он соблазнил одну из участниц группы и к пятой возглавил дискуссию на тему неудовлетворенности группы краткосрочностью встреч. Он предложил группе, с разрешения терапевта или без него встречаться чаще, возможно, в доме у кого - то из членов группы и без терапевта. К шестой встрече он, безо всякого предупреждения, исчез. Терапевты узнали потом, что он неожиданно решил предпринять велосипедное путешествие на две тысячи миль, надеясь продать записи путешествия в журнал.

Этот достаточно яркий пример демонстрирует причины, по которым включение социопатичного индивида в гетерогенную амбулаторную группу вредоносно: его социальное «лицо» обманчиво; он часто растрачивает необычайно много энергии группы, так много, что его уход оставляет группу истощенной, озадаченной и обескураженной; он редко ассимилирует терапевтические нормы и вместо этого часто эксплуатирует других членов группы и группу в целом для получения немедленного удовлетворения. Это не означает, что терапевтические группы противопоказана этим пациентам. На самом деле специализированная форма групповой терапии с более гомогенным составом и разумным использованием сильной группы с постоянным давлением может быть верным выбором лечения. Этот принцип также применим к другим сложным случаям, перечисленным выше. Таким образом, применительно к людям, страдающих тяжелыми нарушениями психического здоровья, гораздо правильнее было бы говорить о пользе терапевтических групп специфического типа. Например, специализированные группы показали себя достаточно эффективными для умственно отсталых пациентов, хронических пациентов восстановительного периода, и пациентов с алкогольной и наркотической зависимостью.

Систематические исследования причин неудач в групповой терапии

Почти все систематические исследования отбора в групповой терапии пытаются выработать исключающие критерии; они сосредоточены на неудачах в групповой терапии больше, чем на успехах. С точки зрения исследовательской методологии проще установить критерии неудач, чем критерии успеха.

Изучение одного очевидного критерия неудачи — досрочного ухода из терапии, имеет богатый источник информации, касающийся процесса отбора. Известно, что преждевременно покидающий группу пациент не получает пользы от своего кратковременного пребывания в ней. При исследовании тридцати пяти пациентов, покинувших группу в пределах двенадцати встреч, только трое сообщили о своих улучшениях, и даже эти три человека присудили себе лишь незначительные симптоматические улучшения. В каждом случае терапия прерывалась, потому что пациенты избегали группового давления, а не по причине естественного вывода об успешности терапии. Преждевременные уходы, вдобавок, оказывают неблагоприятное воздействие на оставшихся в группе, которые чувствуют себя подавленными и дезорганизованными. Рабочая фаза группы, требующая членской стабильности, может быть отложена на месяцы. Преждевременные уходы из группы означают, таким образом, неудачу для пациента и вред для терапии оставшихся в группе. Это очень распространенный феномен. Согласно опубликованным сообщениям, отказавшиеся от терапии имеют следующие рейтинги: 57% (три или меньшее количество встреч — университетская амбулаторная клиника); 51% (девять или меньшее количество встреч — амбулаторная клиника ветеранов-руководителей); 35% (двенадцать или меньшее количество встреч — университетская амбулаторная клиника); 30% (три или меньшее количество встреч — клиника и частные амбулаторные группы); 25% (двенадцать или меньшее количество встреч); 35% (двенадцать месяцев или меньше — долговременная аналитическая групповая терапия).

Исследование этих преждевременных уходов может помочь установить разумный исключающий критерий и в дальнейшем поможет сформулировать важную цель для процесса отбора. Усовершенствование отборочного процесса, основанное на анализе рейтингов преждевременных уходов, станет весомым достижением. Заметим, что хотя не все из преждевременных уходов связаны с неудачами в групповой терапии, по большому счету в итоге все они оказываются именно неудачами. (Мы можем, я думаю, отбросить, как неправдоподобную, вероятность того, что покинувшие группу на ранней стадии пациенты получили что - либо позитивное, которое проявило бы себя позже. Результаты недавних исследований участников групп - встреч, показали, что лица, получившие в группе негативный опыт, будучи опрошенными шестью месяцами позднее, не стали «мешать все в кучу» и не имели отсроченной пользы от своего группового опыта. Если они покинули группу потрясенные или обескураженные они остались при своем негативном опыте.) Напомню, что изучение уходов из группы ничего не говорит нам о тех, кто продолжает заниматься в группе; продолжение групповых занятий является необходимым, но не достаточным фактором для успешной терапии. Как бы то ни было, такая исследовательская стратегия обходит стороной некоторые сложные проблемы методологии, особенно, решающую проблему определения и измерения успеха в психотерапии. Давайте сейчас рассмотрим некоторые причины, по которым пациенты досрочно отказываются от терапии и которое имеют отношение к процессу отбора.

Котков сравнил двадцать восемь пациентов, продолжающих занятия в группе и двадцать восемь пациентов, отказавшихся заниматься (семь встреч или меньше) в амбулаторной Клинике руководителей - ветеранов на основе данных, собранных в ходе самого первого интервью. В некоторых отношениях «отказавшиеся» отличались от «продолживших». Первые в своем первом интервью были либо более «стихийно сдерживающимися» и более враждебными, либо, с другой стороны, более умиротворенными и нуждающимися в стимулировании. Они реже жаловались на напряженность и чаще демонстрировали соматизацию конфликтов, а не на «эмоциональную реактивность». Они жаловались на головные боли, постоянную бессонницу и демонстрировали моторную возбудимость. Часто они оказывались менее мотивированными в отношении лечения и менее психологически озабоченными.

В других исследованиях, проведенных также в амбулаторной Клинике руководителей - ветеранов, отказавшихся пациентов испытали при помощи проективного теста Роршаха. Они оказались мене