Book: Ева



Ева

Артуро Перес-Реверте

Ева

© Богдановский А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Хорхе Фернандесу Диасу, головорезу из Буэнос-Айреса.

Братство и честь.

Помни – проникая в душу женщины, ты начинаешь опасное путешествие.

Ганс Гельмут Кирст «Зорге, которого мы не знали»

– Еще какое-нибудь оружие при вас имеется?

– Только мои руки. Но ни один таможенник на свете не возразит против этого.

Сомерсет Моэм «Эшенден, или Британский агент»

Роман основан на исторических событиях, но сюжет и все персонажи вымышлены. Следуя законам беллетристики, автор позволил себе изменить некоторые второстепенные исторические детали.

1. «Норддейчер Ллойд, Бремен»

Не хочу, чтобы меня убили сегодня вечером, подумал Лоренсо Фалько.

Тем более – так.

Однако перспектива погибнуть была вполне реальна. Шаги за спиной звучали все ближе, делались все торопливей. Несомненно, гнались за ним. Пять минут назад он услышал, как позади вскрикнул курьер, падая в темноту со смотровой площадки Санта-Лузия, как с высоты пятнадцати-двадцати метров его тело ударилось о мостовую неосвещенной улочки в квартале Алфама. Теперь преследовали самого Фалько – доделывали работу.

Дорога шла под уклон, позволяя прибавить ходу, но это же обстоятельство играло на руку преследователям. Их было двое: он заметил это, когда курьер – в тусклом свете далекого фонаря Фалько успел разглядеть лишь усы и надвинутую на глаза шляпу – протянул ему, как было условлено, конверт, а через минуту, увидев незнакомцев, подал сигнал тревоги. Они бросились в разные стороны: курьер – вдоль балюстрады смотровой площадки (оттого и попался преследователям первым), а Фалько – по улице, туда, где далеко внизу смутно мерцал огнями Лиссабон, раскинувшийся у подножия этого вознесенного над городом квартала, и где еще дальше под безлунным звездным небом сливалась с ночной тьмой широкая черная лента Тежу.

Путь отхода вел налево, в темноту. Готовясь к этой встрече, Фалько еще утром обследовал местность. Каждый профессионал свято соблюдает старое верное правило – прежде чем войти куда-нибудь, узнай, как оттуда выйти. Фалько вспомнил изразцовую табличку-азулежу на углу – «Калсадинья да Фигейра». На эту узенькую, круто уходящую вниз улочку вела каменная двухпролетная лестница с железными перилами. И Фалько, стремительно рванувшийся влево, схватился за них, чтобы не упасть в темноте, и слетел вниз. Улочка под прямым углом заворачивала направо и упиралась в арку – такую узкую, что двоим не разойтись.

Но шаги за спиной не стихали, а напротив – приближались. И звучали уже на первых ступенях лестницы. Сегодня я не умру, повторил про себя Фалько. У меня другие планы на вечер – с женщиной переспать, сигаретку выкурить, в ресторане посидеть. Что-то в этом роде. Так что лучше пусть помрет еще кто-нибудь. В этом пункте своих рассуждений он снял шляпу и достал из-под ленты спрятанное там лезвие «жиллетт» в бумажном конвертике. На ходу, уже возле самой арки, сорвал конвертик, вытащил из нагрудного кармана платок и, обернув им руку, зажал лезвие между большим и указательным пальцем. Заскочил в арку, там резко принял вправо, прижался к стене и замер, вслушиваясь сквозь гулкий стук крови в висках в нарастающий шум шагов.

Когда в просвете арки возник первый силуэт, Фалько проворно шагнул навстречу преследователю и справа налево чиркнул его по горлу. На темном пятне лица возникла на миг светлая полоска – это блеснули зубы в разинутом от неожиданности рте, и немедленно вслед за тем удивленный вскрик сменился предсмертным хрипом, и воздух, забулькав, вырвался наружу вместе с хлынувшей из перерезанной трахеи кровью. Тело сейчас же обмякло и мешковато осело, а потом распласталось по земле под аркой. Вторая тень, двигавшаяся чуть позади, держа дистанцию, резко остановилась.

– Что ж ты застрял там, паскуда? – сказал Фалько. – Иди ко мне.

Три секунды неподвижности. Может быть, пять. Фалько и преследователь замерли, а лежавший на земле продолжал влажно похрипывать. Наконец его спутник решился и осторожно, медленно попятился.

– Ну, где же ты? – продолжал куражиться Фалько. – Не оставляй меня так, не покидай, я вся горю…

Шаги, удаляясь, застучали чаще по мостовой и потом вверх по лестнице, пока не смолкли совсем. Тогда Фалько, по-прежнему не трогаясь с места, перевел дух, дожидаясь, чтобы кровь перестала барабанить в висках. Потом, когда унялась легкая дрожь в пальцах, тщательно оттер с них липкую, еще теплую влагу и выбросил платок вместе с лезвием.

Он склонился, обшаривая тело наконец-то затихшего человека на мостовой – пристегнутый к поясу нож в чехле, табак, спички, пригоршня мелочи. Найденный во внутреннем кармане пиджака бумажник переложил к себе. Потом выпрямился и огляделся. Вокруг не было ни души, и почти все соседние дома тонули в темноте. Лишь из нескольких окон пробивались полоски света, да откуда-то звучало приглушенное расстоянием радио: женский голос пел фадо. Доносился отдаленный собачий лай. Черное небо, как и раньше, было усыпано таким множеством звезд, что казалось, будто над Лиссабоном висят полчища светлячков.

На миг он подумал, не поискать ли тело курьера, упавшего или сброшенного со смотровой площадки, но тотчас отогнал эту мысль. Ибо любопытство, как гласит старая поговорка, кошку сгубило. Жив ли курьер, слетевший с пятнадцатиметровой высоты, или – что вероятней – мертв, Фалько уже не касалось. Он знал лишь, что это португалец, по убеждениям или за деньги работавший на франкистов, и что его сообщение надо передать в генштаб, в Саламанку. Так что лучше не усложнять себе жизнь. На улице может появиться случайный прохожий, ночной сторож или местный житель, второй преследователь может по здравом размышлении двинуться по следам Фалько и расквитаться за убитого напарника. Тут ведь наперед не угадаешь. Ремесло Фалько непредсказуемо: он играет в шахматы риска и вероятностей. Тем паче что конверт, ради которого и устроили эту ночную встречу, лежит у него в кармане. Ничем больше не интересен ему этот солдат, безымянный и безликий – Фалько и в самом деле не разглядел ничего, кроме усов, – участник грязной войны, которая идет и на полях Европы, и в тылах воюющих армий, но также и в таких вот темных и грязных закоулках заграницы, как эта улочка. Бойцы гнусной армии, столь годные для гнусного дела, за которое сражаются. Шпионы, столь же безликие, как этот республиканец, что с перерезанным горлом валяется под аркой, или его товарищ, благоразумно давший деру с места происшествия, дабы не разделить участь своего напарника. Пешки на шахматной доске, которые двигают другие.

Фалько, время от времени оборачиваясь и проверяя, не идет ли кто следом, спустился до улицы Сан-Педро. Правый висок дергало пульсирующей болью – можно не сомневаться, что подскочило давление, – и он машинально нащупал в кармане трубочку с кофе-аспирином: мигрени, от которых порой лежал пластом, теряя способность двигаться и соображать и дыша, как выброшенная на берег рыба, были его ахиллесовой пятой. Чем-нибудь бы запить таблетку, но, впрочем, это может подождать. Главное сейчас – уйти как можно дальше. И как можно скорее.

Он выбирал улицы пошире, чтобы избежать неожиданностей. Наконец оставил Алфаму позади и в мутноватом свете фонаря на улице Бакальюейруш, в сыром тумане, поднимавшемся от недалекой уже реки, достал из кармана конверт, разорвал по краю, заглянул внутрь. И удивился, увидев сложенную вдвое рекламную листовку пароходной компании «Норддейчер Ллойд, Бремен». И больше ничего. Четвертушку бумаги с текстом на одной стороне. Изображение трансатлантического лайнера, а под ним – список судов и расписание рейсов в Америку и в Восточное Средиземноморье. Он снова сунул листок в конверт, конверт – в карман и открыл бумажник убитого. Там было немного денег в португальских эскудо (их Фалько без колебаний переложил к себе), проездной билет на лиссабонский трамвай, фотокарточка молодой женщины, два удостоверения личности на разные имена, но с одинаковой фотографией, запечатлевшей худощавое лицо с черными, кудрявыми, редеющими волосами. Одно удостоверение – несомненно, поддельное – было на имя Жуана Нунеса, торгового агента. Другое, с грифом Службы военной разведки, с печатью Испанской республики, было выписано на имя Хуана Ортиса Идальго; его Фалько сунул себе в карман. Все прочее швырнул в мусорный бак и пошел прочь – быстро, но не торопливо, чтобы не привлекать к себе внимания.


Открывая дверь в «Мартиньо да Аркада» – маленькое кафе-ресторан с безыскусно выбеленными стенами, помещавшееся на первом этаже одного из домов на площади Комерсио, – Фалько заметил, что правая манжета у него выпачкана кровью. Вошел и, здороваясь с официантом, увидел в глубине зала, за крайним столиком у окна, Бриту Моуру, сидевшую спиной к нему. Он двинулся прямо в туалетную комнату, заперся, пустил воду и, сложив ладони ковшиком, запил наконец таблетку. Потом снял пиджак, расстегнул золотую запонку и принялся оттирать пятнышко на крахмальной манжете, покуда оно почти не исчезло. Высушил ее полотенцем, застегнул, надел пиджак. «Патек Филипп» на левом запястье показывали, что он опаздывает уже на одиннадцать минут. Это было еще терпимо, и ожидавшая его женщина не должна была пока рассвирепеть. А если все же рассвирепеет, то ненадолго.

Ощупал внутренний карман, убеждаясь, что конверт на месте. Потом обстоятельно оглядел свое отражение, отыскивая еще какие-нибудь следы недавней схватки, однако из зеркала на него смотрел привлекательный мужчина тридцати шести лет: черные, блестящие от бриллиантина волосы зачесаны наверх, темный, идеально сшитый костюм. Он поправил и без того безупречный пробор, подтянул узел галстука. Тем временем его лицо теряло жесткость, приобретенную от многолетнего напряжения и опасностей, смягчалось, освещаясь ласково-насмешливой улыбкой, какой знающий себе цену мужчина, опаздывая на свидание, показывает, что наверняка сумеет оправдаться.


– Где тебя черти носят?! – возмущенно воскликнула женщина. – Полчаса торчу здесь одна, как дура последняя, жду тебя!

– Извини, пожалуйста, – ответил Фалько. – Задержался – срочное дело было.

– Нашел время для своих дел! А я сижу в этой дыре…

Фалько с безмятежной улыбкой обвел кафе взглядом:

– Чем тебе тут плохо?

– Да это харчевня какая-то!.. Могли бы найти что-нибудь поприличней… с музыкой…

– Мне нравится это заведение. Обслуга симпатичная.

– Что за чушь!

Брита Моура не привыкла, что мужчины опаздывают к ней на свидание. Темноволосая, с чувственным крупным ртом, с умопомрачительной фигурой, ради которой главным образом и заполнялся партер театра «Эдем» – шедшее там музыкальное ревю называлось «Не замужем и независима», – с накладными ресницами, с ярко накрашенными губами a lá Джоан Кроуфорд, она, как и Фалько, зачесывала свою гриву кверху и скрепляла фиксатуаром, открывая лоб, и, казалось, сошла с рекламной афиши или страниц иллюстрированного еженедельника. Родившаяся двадцать семь лет назад в деревушке провинции Алентежу, Брита относилась к числу тех женщин, из-за которых молодые теряют голову, а старые – деньги. Она прошла тернистый путь, прежде чем достичь своего нынешнего положения звезды, и без колебаний потрошила тех, кому посчастливилось подойти к ней достаточно близко. Фалько, однако, был ее слабостью. Они познакомились пять недель назад в эшторильском казино у стола, где играли в рулетку, и с тех пор время от времени встречались.

– Ну, чего бы тебе хотелось? – с полнейшей естественностью осведомился Фалько, изучая меню.

Она капризно сморщила носик – злость еще не прошла:

– Мне вообще уже ничего не хочется.

– Я, пожалуй, закажу треску на углях… Вина выпьешь?

– Ты бесчувственная скотина.

– Вовсе нет. Я просто проголодался. – Официант невозмутимо ждал. – Давай тебе тоже закажем рыбу?

Фалько говорил неправду: он совершенно не проголодался, но этот обыденный обеденный обряд помогал ему успокоиться. Заслониться банальной болтовней с красивой женщиной. Это приводило в порядок его мысли, проясняло намерения, отгоняло свежие воспоминания.

– Тогда какой-нибудь легкий супчик, – сказала Брита. – Я и так растолстела.

– Что ты такое говоришь?! Ты в идеальной форме.

– Правда?

– Не сомневайся. Ты – само совершенство.

Лицо ее смягчилось. Она ощупала свои бедра:

– А эти… из журнала «Илуштрасан» уверяют, будто я отяжелела.

Фалько лучезарно улыбнулся. Вытащил черепаховый портсигар и предложил Брите сигарету.

– А эти, из журнала «Илуштрасан», – просто идиоты.

Брита наклонилась над столом, потянулась сигаретой к огоньку серебряной зажигалки «Паркер-Бикон».

– Смотри, ты где-то намочил рукав, – сказала она.

– Да, – Фалько закурил сам. – Забрызгал, когда руки мыл.

– Вот недотепа…

– Что есть, то есть.


Они курили в ожидании заказа. Мигрень у Фалько прошла. Брита говорила о своей работе, о том, какие прекрасные сборы делает ее ревю, о контракте на участие в новом спектакле, который поставят через два месяца. О предложении сняться в кино. Фалько внимал ей заинтересованно и сердечно, постоянно глядя в глаза и всем своим видом показывая, что ловит каждое ее слово, вовремя, словно по сценарию – а в сущности, так оно и было, – подавая уместные реплики и задавая нужные вопросы. В числе твоих самых гнусных дарований, сказал ему однажды адмирал, – умение слушать так, будто от того, что ты услышишь, зависит твое будущее и сама жизнь. И нет на свете ничего важней. А когда жертва раскусит трюк, будет поздно – уже сперли бумажник или всадили клинок в пах. А если женщина – затащили в постель.

– Куда двинем отсюда? – поинтересовалась Брита.

– Не думал еще об этом.

Фалько не соврал. Голова его была занята другим – мыслями о конверте в кармане, о погибшем связнике, о республиканском агенте и его сбежавшем напарнике, который сейчас, наверно, уже ввел начальство в курс дела. О том, что предпримет лиссабонская полиция. О проспекте «Норддейчер Ллойд, Бремен» и об отношении перечисленных там судов к точным данным, которые надлежит сперва расшифровать, а потом передать в Национальную информационно-оперативную службу. В сущности, можно особенно не торопиться, сеанс связи назначен на завтра, но даже красота женщины, сидевшей напротив, не могла унять обуявшее Фалько беспокойство. Что-то в содержимом этого конверта и в том, что случилось полчаса назад в Алфаме, было не то… Не то, чем хотело казаться. Концы с концами не сходились, и Фалько знал, что не успокоится, пока их не сведет.

– Еще налить?

Он наклонил горлышко бутылки к ее бокалу. Улыбка Бриты показала, что последние тучки рассеялись. Лед растаял. Все в порядке.

– Спасибо, любимый.

В порядке-то в порядке, но Фалько уже несколько раз с ней переспал. Четыре раза, если быть точным: один в отеле «Паласио до Эшторил» и три – в ее роскошной квартире на проезде Салитре. Он не ждал какой-то ошеломительной новизны, кроме очередного, пусть недолгого обладания этим великолепным телом, которое, хоть хозяйка его и не отличалась особой изобретательностью или богатым воображением, легко, обильно и, можно сказать, отзывчиво отворяло все свои сокровенные шлюзы. И значит, речь о том, стоит ли ради двух-трех приятных часов возвращаться, подняв воротник пиджака, сунув руки в карманы, в отель на рассвете, когда дворники уже начнут поливать мостовые: Фалько не любил рисковать, ночуя в чужих квартирах. Вот, значит, какое возникает неудобство. Да и вообще перспектива – не из самых лучезарных.

– Можем пойти потанцевать, – предложила она. – В Байро-Алто. Возле Тавареса открылся новый дансинг, его очень хвалят… Играет негритянский джаз-банд.

– Что же, давай туда.

Брита снова подалась вперед. Облокотилась о стол, задержав на весу испачканную помадой сигарету. Объемистая грудь касалась скатерти – женщина была одновременно изысканна и вульгарна.

– Угадай, что у меня там… внизу.

Она многообещающе улыбалась. Фалько с учтивым любопытством рассматривал ее лиловое креповое платье от Баленсиаги. Когда они виделись в последний раз, она уже шутила насчет нижнего белья, так что ответ подразумевался сам собой.

– Черный шелк?

– Ничего. – Она понизила голос. – На мне ничего нет.

– Уточни, пожалуйста, – улыбнулся Фалько.

– Ничего – значит ничего, глупый. Совсем ничего.

– Совсем-совсем?

– Именно. Ни рубашки, ни трусиков.

– Ах-х.


Он смог убедиться в этом через час, когда они танцевали в новом джаз-клубе и он оглаживал бедра Бриты Моура. В самом деле, ничего не было между тканью платья и телом, движения которого – чувственные сообразно обстоятельствам – в должной мере вдохновили Фалько, позволив отвлечься от профессиональных тревог, занимавших его. Может быть, и в самом деле, заключил он, это неплохая идея – провести сколько-то времени в ее квартире, все расставить по местам без особых затей – как говорится, ай, здравствуй и прощай – в приятном обмене микробами. В конце концов, ночь долгая, конверт лежит в кармане, а в Саламанке, где в эту пору уже спят – святое дело национального спасения все настойчивей внедряло в среду новых испанцев нормы благопристойной умеренности, – и не ждут от него донесения раньше следующего утра. К тому же у него будет весомое алиби, если португальская полиция начнет раскапывать происшествие на Алфаме.



– Мне ужасно нравится здесь, – повторила Брита.

Заведение называлось «Бандит» и было в Лиссабоне в большой моде. Официанты усердно сновали меж столиками, разнося лед, бокалы шампанского, стаканы с виски, коктейли с невозможными названиями. Оркестр, состоявший из чернокожих американцев – или тех, кто прикидывался таковыми, – играл в глубине зала на небольшой эстраде, и взмокшая от пота толпа танцующих, где преобладали вечерние туалеты и смокинги, казалось, вот-вот захлестнет и ее; и все были бесконечно, как-то почти демонстративно чужды тому, что в нескольких сотнях километров отсюда, по другую сторону границы, жестокая война заполняет дороги беженцами, тюрьмы – несчастными, а траншеи, обочины дорог и задворки кладбищ – трупами. Со злобно-насмешливой гримасой Фалько, вдруг на мгновение вспомнив, как встречали последний перед войной новый год – сам он с подругой танцевал в гриль-руме мадридского отеля «Палас», – спросил себя: сколько тех, кто бросал тогда ленточки серпантина и чокался под звон курантов за новый, 1936-й год, уже погибли или вот-вот погибнут?

– О господи, опять… – сказала Брита. – Не оборачивайся. Здесь этот болван Мануэл Лоуриньо.

Фалько тем не менее обернулся. За столиком среди друзей сидел загорелый красавец в смокинге. Все смеялись и пили.

– А-а, это здешняя звезда, дамский любимец?

– Он самый… Вы знакомы?

– Вроде бы…

– Он играет в водное поло, время от времени упоминается в светской хронике…

– А-а. Ну так и что с того?

– Это настоящий кошмар. У нас с ним была история – совсем коротенькая, но он принял это все чересчур близко к сердцу и не оставляет меня в покое… Помимо прочего, он еще и женат.

– Я тоже, – пошутил Фалько.

Брита вонзила ноготки ему в руки.

– Врун противный! Да кому в голову взбредет связаться с таким повесой!

Они направились к своему столику. Лоуриньо заметил их и уже не сводил глаз с Бриты. Фалько вытащил из ведерка со льдом бутылку «Боллинже» и обнаружил, что она почти пуста.

– Заказать еще?

– Нет, не стоит… – Брита открыла сумочку и стала пудриться. – Как только увижу его, мне уже вообще ничего не хочется.

– Так-таки и ничего?

Она захлопнула пудреницу и устремила на него взгляд женщины, уверенной в своем моральном превосходстве:

– Ты совсем дурачок или как?

Фалько посмотрел на часы. Потом руки его вспомнили ощущение ее тела под тканью платья.

– Ну что – мы уходим?

– И поскорей, пока этот идиот не испортил нам вечер.

Фалько подозвал официанта и расплатился, прибавив щедрые чаевые. Брита поднялась. В тот же миг встал и Мануэл Лоуриньо – он оказался высок и крепок – и направился к ним. Брита прошла вперед, не удостоив его взглядом. В отличие от Фалько, который чуть было на ходу не подмигнул ему в том смысле, что «не унывай, приятель, сегодня я, а завтра ты», но все же сдержался, потому что ему не понравилось, как смотрит на него португалец. А смотрел он так свирепо, будто во всем винил Фалько.

– Эй, – раздалось у него за спиной.

Запахло перегаром хорошего английского виски, а в перспективе – большими неприятностями. Фалько замедлил шаги, обернулся. Лоуриньо был почти на полголовы выше его.

– Слушаю вас, друг мой.

– Я тебе не друг, – процедил тот. – И я разобью тебе рожу.

Фалько вздохнул, покоряясь судьбе. И едва ли не примирительно.

– Вы меня, право, пугаете, – сказал он.

И двинулся следом за удалявшейся Бритой. В гардеробе получили ее пальто и его шляпу – сам Фалько был без верхней одежды – и вышли на улицу. Напротив подъезда стояли два такси и три фиакра. Фалько уже хотел было попросить швейцара, чтобы подозвал извозчика, но тут не столько услышал, сколько почувствовал за спиной шаги. Обернулся и в свете фонаря над входом увидел Лоуриньо.

– Ты даже не поздоровалась со мной, Брита.

Ах, чтоб тебя, подумал Фалько. Только этого не хватало сегодня вечером.

– Не желаю с тобой здороваться, – ответила она.

– Это неучтиво с твоей стороны.

– Оставь меня в покое.

Она крепче вцепилась в руку Фалько. В правую. Но он предусмотрительно высвободился.

– Я несколько раз тебе звонил, – настойчиво продолжал Лоуриньо.

– Мне много кто звонит.

Фиакр уже стоял у тротуара – швейцар расстарался. Но Лоуриньо опередил Бриту и ее спутника и преградил им путь.

– С-сука, – будто выплюнул он.

Фалько поморщился. Это, конечно, уже чересчур.

– Позвольте пройти, – сказал он, намереваясь проводить Бриту к экипажу.

– Он назвал меня сукой! – скандально воскликнула та. – Ты смолчишь?

– Садись в коляску. Едем.

Но тут опять вмешался Лоуриньо. Он стоял перед ними, опустив и чуть разведя руки, как готовый к схватке борец.

– Я тебя убью, – сказал он Фалько.

Тот тяжело вздохнул и выпустил руку Бриты. Твердо взглянул в нависавшее над ним лицо противника и проговорил раздельно:

– Ты в своей жизни еще никого не убил.

То ли тон, то ли выражение лица. То ли взгляд. Но в глазах Лоуриньо мелькнуло сначала удивление, потом осознание, потом опасение. Он отступил на шаг. Что-то он здесь не предусмотрел, и затуманенный алкоголем мозг пытался постичь – что же именно? Но продолжались его раздумья всего две секунды: больше времени Фалько ему не дал, сделав шаг вперед – тот самый, что уступил ему португалец, и с улыбкой широко раскинул руки, словно для дружеского объятия, устраняющего любые недоразумения. И одновременно, не переставая улыбаться – улыбка притупляет бдительность противника, – ударил его коленом в пах, отчего Лоуриньо сложился вдвое от неожиданности, а потом от боли. Тем не менее Фалько знал, что настоящее сокрушительное действие удары такого рода оказывают лишь через секунды три-четыре, а потому срезал путь к победе, ткнув португальца локтем в лицо. Тот упал на колени и со всхлипом втянул воздух, одну руку держа перед глазами, другой зажимая пах.

Фалько обернулся к швейцару и протянул ему сложенную вдвое купюру.

– Вы подтвердите, что этому сеньору стало нехорошо, – сказал он очень спокойно. – Потерял равновесие и упал. Вы ведь видели, не правда ли?

Швейцар прятал бумажку в карман своей тужурки с галунами. До этого он был возмущен до глубины души, но теперь улыбался от уха до уха:

– Святая правда, сударь!

Фалько в ответ послал ему заговорщицкую улыбку. Улыбку того, кто неколебимо убежден в жестокости, глупости и жадности двуногих тварей земных.

– Немного перебрал виски.

– Совершенно верно.


За окнами еще была ночь. В щель между неплотно задернутыми шторами проникал свет – на фасаде дома напротив горела неоновая реклама портвейна «Сандеман». Фалько в наброшенном на голое тело халате Бриты Моура сидел в кресле и курил, рассматривая спящую женщину. Радиаторы поддерживали приятное тепло, и Брита спала крепким сном, отбросив одеяло. Фалько слышал ее глубокое и ровное дыхание. Она лежала на спине, разметавшись, в позе, которая для всякой другой, не такой красивой женщины, не с таким точеным телом показалась бы вульгарной. Слабый свет, словно просеянный сквозь лиловатую кисею, обрисовывал его великолепный рельеф, что-то выделяя, что-то оставляя в тени. Под темной порослью лобка открывалась меж раскинутых бедер головокружительно влекущая лощина. Прежде чем подняться с кровати и закурить, Фалько мягко погрузил в нее пальцы правой руки и извлек их наружу увлажненными его собственной спермой.

Он холодно размышлял о человеке, которого убил на Алфаме. Размышлял – в силу привычки и по профессиональной необходимости – о веществах текучих и жидких. О том, как булькает воздух, смешиваясь с кровью, хлынувшей из рассеченного горла. О том, с какой ужасающей легкостью опорожняется человеческое тело, с какой необратимой стремительностью выплескиваются из него пять с лишним литров крови – и унять этот поток, зажав рану, затампонировав ее, стянув жгутом из подручных средств, не получится. И в очередной раз спросил себя, как удается выживать всем, кто пытается жить, не обращая внимания на это – на тот непреложный факт, что одним взмахом клинка, перехватывающего глотку, можно превратить великолепное тело женщины, спящей в нескольких шагах отсюда, в окровавленную мясную тушу.

Он раздавил в пепельнице недокуренную сигарету и поднялся, потирая ноющую поясницу, – Брита Моура, надо ей отдать должное, была женщина энергичная. Очень энергичная. Завязав пояс халата, босиком дошлепал по паркету к стулу, на спинке которого висел его пиджак. Вытащил из кармана конверт и пошел в ванную, зажег свет. Мгновение разглядывал в зеркале квадратный подбородок, где за ночь уже проступила щетина, черные растрепанные волосы, упавшие на лоб, серые жесткие глаза с еще расширенными зрачками – Брита часа два назад угостила его кокаином. Во рту было сухо и гадко.

Он пустил воду, с жадностью сделал большой глоток и после этого достал из конверта проспект «Норддейчер Ллойд, Бремен». Восьми часов не прошло, как два человека уже поплатились жизнью за этот документ – на первый взгляд такой малозначимый. Довольно долго и очень тщательно Фалько изучал названия судов и расписание маршрутов, но так и не заметил какой-то особой отметки или значка. Потом поднес к носу и понюхал бумагу. Результат исследования вызвал у него улыбку.

Взяв подсвечник со свечой и коробок спичек, аккуратно положил листок на стеклянную полочку и принялся плавно водить под нею зажженной свечой. Пламя медленно нагревало бумагу через стекло и не сжигало. Наконец, примерно через полминуты, сначала розовато-охристыми черточками, а потом отчетливыми крупными буквами, выведенными лимонным соком, или мочой, или другой бесцветной жидкостью, на полях печатного текста проступили слова:

«Маунт-Касл», капитан Кирос.

Судовая компания «Норенья и Кo»,

Картахена – Одесса, четверг 9-е.

В 9:15 утра щуплый низкорослый черноусый человечек в коричневом полосатом костюме (пиджак был немного великоват) вошел, не сняв шляпу, в стеклянную дверь, ведущую в ресторан отеля «Авенида Палас». Переговорил с метрдотелем, обвел зал пытливым взглядом и направился туда, где неподалеку от окна с видом на площадь Рестаурадорес за столиком под большой хрустальной люстрой, разложив на скатерти газеты «Секуло» и «Жорнал де Нотисиас», сидел Фалько.

– Какой сюрприз, – отодвигая их, сказал он при виде вошедшего.

Тот, не отвечая, взглянул на заголовок – «Интенсивные бомбардировки Мадрида», потом перевел взгляд на Фалько и лишь после этого снял шляпу и положил на стол. Голое загорелое темя. Отросшая щетина на щеках и подбородке. Усталый вид.

– Умеешь ты устроиться со вкусом, – сказал он, усевшись наконец за стол и оглядевшись. – Номера по сто двадцать эскудо в сутки?

– По сто сорок.

Собеседник кивнул, принимая это как должное.

– Кофе бы мне, а… – проговорил он вяло. – Всю ночь не спал.

Фалько подозвал официанта. Сам он в отличие от новоприбывшего, приняв в номере душ и побрившись в гостиничной парикмахерской, а предварительно сделав, как каждое утро, тридцать отжиманий от пола, выглядел свежо. Зачесанные назад волосы, безупречный пробор, свинцового цвета костюм-тройка от «Андерсон & Шеппард», как гласила этикетка на подкладке пиджака, шелковый галстук. Серые глаза спокойно всматривались в собеседника – капитана Васко Алмейду из грозной ПИДЕ – португальской тайной полиции. Они были давно знакомы. А дружили или, вернее, приятельствовали с тех времен, когда Фалько, работая на Василия Захарова, занимался контрабандой оружия, в том числе и через лиссабонский порт: деревянные ящики без маркировки, значившиеся в накладных как промышленное оборудование, грузились и сгружались в этом угрюмом мире портальных кранов, пакгаузов, закоулков с выщербленными изразцами по стенам, моряцких кабаков, пароходов, пришвартованных у причалов, которые тянулись от Алкантары к самой Каиш-ду-Содре. «Живи и жить давай другим» – так формулировался здешний принцип. Алмейда и Фалько несколько раз вместе обтяпывали темные делишки, полюбовно делясь секретными сведениями, взятками и прибылями. Португалия, как любил повторять капитан, страна маленькая и бедная. Платят там мало.

– Два трупа. В Алфаме.

Он смотрел не на Фалько, а на дымящийся серебряный кофейник, который официант только что поставил на стол.

– Один испанец, другой наш, – добавил Алмейда после первого глотка.

Фалько промолчал. Он сидел, чинно, одними запястьями опираясь о ребро стола, на котором стояли тарелка со скромными остатками поджаренного тоста с маслом и стакан из-под молока – кофе давно уже исчез из его рациона. Сидел и ждал. Наконец Алмейда, еще раза два раздумчиво отхлебнув из чашки, вытер усы и поднял глаза на собеседника:

– Скажи-ка, друг мой, где ты был вчера вечером?

Фалько выдержал его взгляд. И слегка вздернул брови, демонстрируя искреннее удивление:

– Ужинал.

– А потом?

– В кабаре сидел.

– Один?

– Нет.

Алмейда очень медленно кивнул с таким видом, словно услышал именно то, что ожидал. Провел ладонью по небритому лицу.

– Испанец и португалец, – повторил он резко. – Первого зарезали, как кабанчика.

– И?..

– Документы все забрали, но вскоре его опознал человек из посольства. Погибший был республиканским агентом. А второй, португалец, сверзился с большой высоты. То ли сам упал, то ли помогли. Некий Алвес. Служил в транспортной компании на улице Комерсио.

– А мне-то зачем об этом рассказываешь?

– Алвес работал на твоих.

Фалько захлопал глазами:

– Каких «моих»?

– Дурака не валяй.

Последовала пауза. Долгая. Алмейда мелкими глоточками допивал свой кофе. Потом взял сигарету из пачки, протянутой Фалько. Тот обладал довольно редким даром – возобновлять дружеские отношения с того самого места, где они были прерваны сколько-то месяцев или лет назад… Мимолетно улыбнуться, похлопать по руке или плечу, припомнить былое… С Алмейдой достаточно было просто покурить вместе.

– И ты можешь доказать, что вчера вечером был не один? – спросил капитан, выпуская дым.

– Конечно.

– И кто с тобой был? Мужчина или женщина?

– Женщина.

– Известная?

– Довольно-таки, – Фалько улыбнулся. – А потому буду тебе очень признателен, если обойдешься без огласки.

– Тогда скажи, где вы были.

– Сначала в «Мартиньо да Аркада», потом в «Бандите».

– А потом?

– Потом у нее дома. Почти четыре часа.

– И где же это?

– Да почти там же. Проезд Салитре, рядом с отелем «Тиволи».

Алмейда минуту осмыслял услышанное.

– А ты знал этого испанца? Ортис его звали.

– В глаза не видал.

– А португальца?

– Еще того меньше.

– Ты хоть признался ей в любви? – глумливо улыбнулся капитан. – Не рекомендуется проводить ночь с женщиной, которая может подтвердить твое алиби, не сказав ей несколько раз: «Я люблю тебя».

– Ничего, с этой можно.

– Тебе неизменно везет…

– Это бесспорно.

Они поглядели друг другу в глаза, как смотрели, бывало, за партией бильярда в кафе «Шаве д’Оуро» в более спокойные времена. Потом Фалько показал на газеты:

– «Бенфика» выиграла у «Спортинга».

– И что с того?

– Разве ты не болеешь за «Бенфику»?

Они опять помолчали, разглядывая друг друга.

– Сколько мы с тобой знакомы? – сказал наконец Алмейда. – Шесть лет?

– Восемь.

– Бывало, что я тебя вытаскивал из неприятных историй.

– А я – тебя.

– Всему свой предел положен.

– Не знаю, где намерен остановиться ты.

– Убитые сильно осложняют жизнь.

– Пусть полиция ими занимается. Это не твоя печаль, Васко.

– Да нет, как раз моя, если речь идет об иностранных агентах, о португальских гражданах, разбившихся всмятку, и об испанских шпионах с перерезанной от уха до уха глоткой. Понимаешь? Начальство требует результатов. И тут уж ни друзья, ни приятели не в счет.

– Но ведь ваш Салазар симпатизирует националистам.

Алмейда устремил на него свирепый взгляд. Наверно, подумал Фалько, так смотрел неистовый антикоммунист Васко Алмейда на тех, кого допрашивал, а из них, по слухам, каждый десятый либо погибал от пыток, либо вдруг выбрасывался в окно. Потом португалец мрачно огляделся по сторонам.

– После ночных событий видал я нашего Салазара… сказать – где? – проговорил он, понизив голос.

Он сделал паузу и так глубоко затянулся сигаретой, что сжег ее едва ли не наполовину.

– Кроме того, – прибавил он, – мое правительство не признает твое.

Фалько бровью не повел и не шевельнулся, глядя на него с дружелюбным вниманием.

– От меня-то что хочешь?

– Гражданская война за то, чтоб изменить цвет знамени, – жуткая война. Вы, испанцы, уже всех допекли своей сварой. Мед с бритвы лижете.

– Я тут вроде один, – улыбнулся Фалько. – О чем, собственно, речь?

– О красных и о фашистах. – Капитан со вздохом взглянул на сигарету, досадуя, словно кто-то оспаривал очевидное. – Португальцев дрючить больше не можете, так взялись друг за друга. А не дрючить, видно, нельзя.

– Ты так и не сказал, чему я обязан честью видеть тебя за завтраком. В твоем прекрасном Лиссабоне.

Алмейда скривил губы:

– Ты ведь не в отпуск сюда пожаловал.

– Нет, по делам, знаешь ли. Импорт-экспорт.



– Ну, разумеется… – Алмейда раздавил окурок в пустой чашке. – Расскажи еще кому.

– Докажи.

– Я ведь могу тебя задержать. Устроить тебе веселую жизнь. И тебе, и женщине, с которой ты якобы провел ночь. Так что не нарывайся.

– И чего добьешься? Только того, что мы раздружимся.

Капитан утомленно вздохнул:

– Вот не люблю, когда меня считают идиотом…

– Да я и не думал…

Алмейда вскинул руку, не давая перебить себя.

– Я не имею ничего против того, – проговорил он сухо, – чтобы вы, испанцы, выпускали кишки друг другу по ту сторону границы или чтобы в лиссабонском порту контрабандой получали оружие от немцев и итальянцев, пока платите кому следует… До поры до времени ПИДЕ это не касается. Но сводить свои счеты у нас не позволим. И гадить здесь не дадим.

Фалько позволил себе проявить легкое нетерпение:

– Слушай… Зря ты затеял этот разговор… Я не имею никакого касательства к тому, что случилось в Алфаме, если речь об этом.

– Я уверен – кое-что ты все же знаешь. Дай кончик ниточки – и я размотаю весь клубок. Хоть что-нибудь, хоть малую малость… И мы разойдемся с миром.

– Если ты о внедренных агентах Франко, то это не я. Клянусь, что об этом я – ни сном ни духом…

– Да неужели?

– Ноль информации. Ровный круглый нолик.

– Дай честное слово.

– Бери.

Алмейда несколько секунд пристально рассматривал его. Потом расхохотался:

– Сукин ты сын!

2. Золото республики

Две недели спустя, в Севилье, Фалько допил вторую порцию вермута, взглянул на часы, оставил на столике пять песет – бар в отеле «Андалусия Палас» был очень дорогой, – взял с соседнего стула свою шляпу и поднялся. Седовласый официант почтительно наблюдал за его манипуляциями.

– Сдачи не надо.

– Премного благодарен, сеньор.

– И – «да здравствует Испания!».

Официант взглянул на него в растерянности, силясь понять, провокация это или просто шутка. Посетитель по виду никак не принадлежал к тем, кто ходил по городу с портупеей через плечо и кобурой на боку, в голубой рубашке или в красном берете, брал под козырек или вскидывал руку в фалангистском приветствии. Глаз у официанта был наметанный: этот импозантный господин в элегантном коричневом костюме, в шелковом галстуке, с платочком, торчащим из верхнего кармана, никак не вписывался в образ современного патриота.

– Ну, да, разумеется, да здравствует… – осторожно, с легкой запинкой отозвался он.

Должно быть, он видел, как арестовывают или расстреливают на месте тех, кто оказался неосторожен. Пуганая ворона, подумал Фалько, куста боится. И при виде такого благоразумия спросил себя, какая же, наверно, неимоверная классовая ненависть скопилась под белой курткой этого пожилого официанта, столько лет подававшего вермут молодым севильским хлыщам. И не потому ли восемь месяцев назад, после военного мятежа, он сохранил работу и жизнь, что вовремя разорвал свой профсоюзный билет и благоразумно кричал «ура!» победившей стороне. Может быть, даже на кого-то донес, поскольку это был самый простой способ обезопасить себя в этом городе, где националисты особо свирепствовали в рабочих кварталах и в кругах республиканцев: с 18 июля было расстреляно три тысячи человек. И Фалько никак не удавалось отделаться от этой мысли, и всякий раз, встречая выжившего (откуда бы и кем бы он ни был), спрашивал себя, какую именно гнусность совершил тот, чтобы уцелеть.

Он улыбнулся официанту, как сообщнику, поправил узел галстука и вдоль красивых изразцовых стен двинулся к вестибюлю через центральный двор, в окна которого щедро лились потоки солнечного света. И он окутал Фалько, и вдохнул в него какую-то радость жизни. Впрочем, Севилья неизменно грела ему душу смесью прошлого, настоящего и будущего. Он прибыл сюда только сегодня утром, подчиняясь телеграмме адмирала, выдернувшей его из Лиссабона: «Спешно завершите начатое. Срочно требуется ваше присутствие Саламанке». Однако проведя целый день в машине и примчавшись в Саламанку, Фалько узнал от Марили Грангер, секретарши адмирала, что неотложные дела вызвали того в Севилью. Сказал, что встретится с тобой там, добавила Марили. И как можно скорей. Велел остановиться в отеле «Инглатерра» и ждать указаний.

– А зачем, не знаешь? – спросил Фалько.

– Понятия не имею. Сообщат, когда шеф сочтет нужным.

Фалько послал Марили свою лучшую улыбку – и без малейшего отклика. Адмиральская секретарша, образцовая жена и мать, миловидная, хоть и бесцветная, была замужем за морским офицером, поднявшим с националистами мятеж на «Ферроле», и ко всему, что не касалось неукоснительного исполнения долга – патриотического, служебного и супружеского, оставалась совершенно нечувствительна. Даже чары Фалько на нее не действовали. А точнее, именно к нему она была подчеркнуто безразлична.

– И ты мне ничего не расскажешь? – допытывался он.

– Ни словечка, – она продолжала стучать по клавишам пишущей машинки, словно не замечая его. – А теперь убирайся и не мешай мне работать.

– Послушай… Когда же мы пойдем пить чай с пирожными?

– Если не забудешь позвать моего мужа – как только захочешь.

– Злючка-колючка.

– А ты прощелыга.

– Горько мне слышать такое, Марили.

– Да что ты говоришь?

– Я безобидней плюшевого мишки.

– Другим вкручивай.

…Когда Фалько прибыл в Севилью, отель «Инглатерра», где на фасаде еще виднелись отметины прошлогодних уличных боев, был переполнен постояльцами. Мест не было ни в «Мажестике», ни в «Кристине». И воспользовавшись этим, он остановился в «Андалусия Палас», самом дорогом и роскошном в городе: здесь за номер брали 120 песет в сутки, а клиентуру составляли высшие офицеры франкистской армии, германского легиона «Кондор» и итальянских добровольческих частей, воевавших на стороне националистов, крупные бизнесмены – среди них было много немцев, интересующихся железной рудой и вольфрамом, – а также люди, связанные с местной олигархией.

В конце концов, его расходы оплачивает НИОС, и адмирал (особенно если будет в духе) его прикроет. «Забыли, с кем дело имеете? – скажет он, как не раз уж бывало, начальнику финансовой службы – щуплому, близорукому и неподкупному лейтенанту Домингесу, когда тот в очередной раз начнет возмущенно потрясать пачкой счетов. – Его ж, пижона, хлебом не корми, только дай повыпендриваться, пыль в глаза пустить. Но в своем деле – он гений! Величина! А мне главное – эффективность! А этот прохвост эффективен, как наточенная и направленная бритва, наделенная разумом! А потому будем считать, что предоставляем ему беспроцентный безвозвратный кредит, или, говоря вашим языком, субвенцию. И прошу вас, лейтенант, смените выражение лица и не делайте вид, что оглохли! А если даже так – читайте по губам! Это мой приказ».

Фалько улыбался, вспоминая адмирала, покуда шел к лестнице из вестибюля, где небрежно кивнул портье, которого подкармливал щедрыми чаевыми, не в последнюю очередь и потому, что тот был осведомителем Фаланги. Он уже спускался по ступеням парадного входа, как вдруг лицом к лицу столкнулся с парой, которая только что вылезла из «линкольна-зефир» и теперь шла ему навстречу.

Почти машинально он сперва обратил внимание на женщину, оглядывая ее снизу вверх: отличного качества туфли… стройные ноги в шелковых чулках… дорогая сумочка… темное платье, прекрасно сидевшее на статном теле. Нитка бирюзы на шее. И вот наконец из-под узких полей шляпки с фазаньим перышком на него с удивлением взглянули зеленые глаза Чески Прието.

– Доброе утро, – благожелательно-нейтральным тоном произнес Фалько, прикоснувшись к собственной шляпе.

И собрался уж, не останавливаясь, идти дальше, как заметил, что кавалер – он был в военной форме – обратил внимание на глубокую растерянность своей дамы. Тогда Фалько вгляделся повнимательней и узнал Пепина Горгеля Менендеса де ла Вегу, мужа Чески. Это меняло дело.

– Какой сюрприз.

Фалько снял шляпу и уверенно принял затянутую в душистую лайку руку женщины. Потом обернулся к мужу и представился:

– Лоренсо Фалько. Мы, кажется, встречались с вами.

Он учтиво улыбался. Это была лучшая его улыбка из арсенала адюльтерного лицемерия, хотя в данном случае плод был еще так зелен, что снимать урожай предстояло не скоро. Пепин Горгель, поколебавшись минуту, кивнул и без особой приветливости протянул руку.

– Не помню.

Сказано было сухо и высокомерно, в свойственной этому господину манере. Граф де ла Мигалота, испанский гранд, вспомнил Фалько. Родом из Хереса, как и он сам: их родители владели на паях одним и тем же казино и стрелковым клубом. Человек влиятельный. Надменный мерзавец в мундире, под ручку прогуливающий по Севилье заветный трофей – супругу. До войны Фалько пересекался с ним то в клубах фламенко, то в казино, то в дорогих борделях и знал, что Горгель – распущенный, порочный и жестокий богач – совершенно не заслуживает женщину, которую сейчас ведет под руку. Бог даст, утешил себя Фалько, кто-нибудь всадит ему пулю в лоб, если война продлится еще немного. Бац – и все. Регуларес – это ударные части, пушечное мясо. Ческе исключительно пойдет траур, подумал он и по-мальчишески возбудился, представив, как будет раздевать ее, как вслед за рубашкой темного шелка стянет черные чулки с длинных стройных ног. И эта цепочка с крестиком в ложбинке меж грудей… Черт побери, чего там валандаются красные – палят много да все без толку, олухи. Мазилы.

– Я учился в колледже вместе с вашим братом Хайме, – сказал Фалько. – А с вами как-то раз встретились в Мадриде, в ресторане «Ор-Компон». И потом еще в Чикоте.

– Вполне возможно.

Горгель, укрывшись за своим лаконизмом, как за бруствером окопа, с подозрением рассматривал Фалько. Наверняка до него доходили слухи о связи Чески с этим красавчиком, у которого улыбка – хоть сейчас на рекламу зубной пасты «Марфиль». Горгель был очень высок ростом, худощав, с элегантными манерами, носил усы, кокетливо подстриженные, как у Кларка Гейбла. Загорелое лицо, нашивка с тремя капитанскими звездочками на груди, фуражка с красным околышем, мундир зеленовато-защитного цвета и высокие сапоги, начищенные до такого ослепительного блеска, что казались антрацитовыми. «Будь с ней поосторожней, – еще в Саламанке предупреждал Фалько адмирал, имея в виду Ческу. – Дамочка очень разборчивая: любовников у ней мало и все – птицы высокого полета. Это кое о чем говорит в нашей нынешней католической Испании, где так трясутся над приличиями и даже развод почитают смертным грехом. Кроме того, муж при пистолете, так что умерь свою склонность утешать томящихся в разлуке офицерских жен. Это может тебе выйти боком или еще откуда-нибудь».

– Имел честь познакомиться с вашей супругой в Саламанке, – спокойно произнес Фалько, краем глаза перехватив ее предостерегающий взгляд. – Меня представил ей ваш брат Хайме. Как он, кстати, поживает?

Лицо Горгеля немного смягчилось. Жив-здоров, ответил он. По крайней мере, если судить по его последним письмам. Его перевели из-под Мадрида в окрестности Теруэля.

– А вы? – осведомился Фалько. – В отпуске сейчас?

– Мне дали неделю по семейным делам. После Харамы.

Фалько заинтересованно вздернул бровь. В Хараме произошло едва ли не самое кровопролитное сражение этой войны. Добровольцам из коммунистических интербригад под началом испанских офицеров противостояли мавры-регуларес, вынесшие основную тяжесть боев. Потери были огромны.

– Вы были под Харамой?

Горгель с непомерной заносчивостью дернул усом:

– Был.

– И что же – там в самом деле так ужасно, как об этом пишут газеты?

– Может, еще и похуже.

– Вот как… Рад, что вы можете рассказать об этом.

– Спасибо. – Искра недоверия мелькнула в глазах Горгеля. – Я вижу, вы в штатском… Вы что – не в армии?

Фалько почувствовал на себе взгляд Чески.

– Нет, я другими делами занят… Бизнесом.

Недоверчивость сменилась неприязнью.

– Да уж вижу.

– Импорт-экспорт… – Фалько намеренно подпустил цинизма. – Продукция самого высокого спроса и всякое такое… Поверьте, не только в окопах защищают Испанию от моровой язвы марксизма.

– Понимаю.

Горгель источал презрение такой густоты, что оно казалось физически ощутимым. Он удовлетворенно повернулся к жене, как бы говоря: «Видишь, каков?» Это означало, что испытание пройдено, и Фалько решил, что теперь может смотреть на женщину с более естественным видом. Светлые глаза заскользили по ней, всматриваясь оценивающе, но осторожно, однако она уже полностью овладела собой. Выдержка Фалько дала ей для этого достаточно времени, и все внешние приличия были соблюдены. Еще он отметил как некую особенность, что Ческа, хоть между ними явно уже существовало нечто серьезное, демонстрирует технически безупречную холодность. Женщина – тем более замужняя, – которая должна скрывать серьезное чувство, ведет себя, как правило, хладнокровней, чем та, кому надо маскировать невинное увлечение. И потому Фалько наградил Ческу одобрительным взглядом и еще одной улыбкой.

– Поздравляю вас, – сказал он. – Вы можете гордиться своим мужем.

– Я и горжусь.

И с этими словами сильнее сжала руку Горгеля. Если бы не сплетни о ее любовниках, цинично подумал Фалько, меня бы тронула такая супружеская близость. Воин и его надушенный трофей. Не выходя за границы приличий, Фалько с удовольствием обвел быстрым взглядом смуглое породистое лицо. От Чески, как и в прошлый раз, пахло «Амоком», и губы были ярко накрашены. Все так же ошеломительно хороша, подумал он, испытывая от этого почти физическое страдание. Как же некстати случился тут этот Пепин. По счастливой случайности встретиться с Ческой в Севилье – и нарваться на мужа… Она совсем близко – и совершенно недоступна. Несколько месяцев назад протянулась между ними какая-то ниточка, но продолжения не последовало. Впрочем, жизнь вертится почище всякой карусели.

Отведя наконец глаза от Чески, он встретил задумчивый взгляд Пепина Горгеля. Тот сумрачно рассматривал его, будто недоумевая, зачем они втроем стоят тут на середине лестницы в отеле «Андалусия Палас». Пора убираться, подумал Фалько.

– Рад был вас видеть, – сказал он и надел шляпу.


Улица Сьерпес бурлила. Витрины обувных, шляпных, ювелирных магазинов, лавок с литографиями и фигурками святых были так изобильны, словно жизнь в городе текла по прежнему руслу. Разница чувствовалась лишь в том, что в толпе стало больше людей в военной форме, чаще встречались женщины в трауре и мужчины с креповыми повязками на рукаве, да еще в том, что перед плетеными креслами вместо прежних чистильщиков обуви – средних лет цыганистых севильянцев с мозолистыми руками – теперь возле своих ящиков с гуталином стояли на коленях мальчишки. Причина была проста: их отцы и дядья лежали в земле или сидели по тюрьмам с тех пор, как легионеры генерала Кейпо де Льяно[1] предали огню и мечу квартал Триана на другом берегу Гвадалквивира – последний оплот Республики, оказавший вооруженное сопротивление мятежу 18 июля. Минуло почти восемь месяцев, но и сейчас каждое утро на кладбище Сан-Фернандо и у стен арабской крепости Макарена гремят залпы расстрельных команд. Гремят и будут греметь. Как написано было на первой полосе газеты «АБС» (Фалько перелистывал ее в ожидании завтрака): ампутировать пораженную часть тела, чтобы спасти весь организм, – мера болезненная, но необходимая. Что-то в этом роде.

Фалько вошел в «Сиркуло Меркантиль» и, миновав гостиную, где пахло кофе, коньяком и навощенным деревом паркета и где несколько элегантных членов клуба беседовали о ценах на пшеницу, а другие играли в домино или читали газеты, проследовал в указанный ему швейцаром маленький салон с развешанными по стенам рыцарскими доспехами и ржавыми рапирами. Из мебели здесь были только старинный стол красного дерева и несколько кожаных кресел, два из которых были заняты.

– Опаздываешь, – буркнул адмирал.

Шеф НИОС был, как всегда, в штатском; на столе перед ним лежал старый, толстой кожи портфель. Фалько, немного отогнув манжету, взглянул на часы. Он только на две минуты не поспел к сроку.

– Виноват, – сказал он.

Из-под седых усов донеслось нечленораздельное ворчание. Адмирал вытащил из кармана пакет табаку и трубку и принялся ее набивать, но прежде показал черенком на того, кто сидел по другую сторону стола.

– Узнаешь? Полагаю, видел на фотографиях.

Фалько кивнул. Трудно было не узнать этого господина средних лет, с редкими волосами, в круглых роговых очках, одетого в элегантный двубортный костюм – темно-синий, в тонкую полоску, который Фалько, завсегдатай лондонских ателье на Сэвил-Роу, поместил в разряд запредельно дорогих. Под узлом лимонного галстука золотая булавка скрепляла углы воротничка.

– Кажется, узнаю.

Адмирал в третий раз заурчал – теперь уже как-то по-кабаньи. Сегодня, подумал Фалько, он особенно не расположен к любезностям.

– Кажется? Креститься надо, когда кажется! Теряешь навык!

Не вставая и не протягивая руку, тот, о ком шла речь, рассматривал Фалько с холодным любопытством. От него вообще веяло чем-то ледяным, и даже самая его элегантность казалась будто подмороженной. Из-за толстых стекол глаза смотрели пронизывающе и спокойно. Так смотрят люди, уверенные в себе и в том, что могут купить все, что потребуется или захочется. Фалько видел фотографии этого человека в газетах, в светской хронике иллюстрированных журналов, а однажды, еще до революции, – рядом с королем Альфонсом XIII в репортаже, посвященном не то автомобильным гонкам, не то скачкам или бегам. Но вживую и вблизи – никогда, и потому даже немного смутился, хотя никак это не обнаружил.

– Томас Ферриоль, – сказал он.

Адмирал продолжал набивать трубку и проговорил, не поднимая головы:

– Ответ правильный. Теперь забудь это имя и садись.

Фалько, гадая, что все это значит, повиновался. Томас Ферриоль, ни больше ни меньше. Ультрароялист, наживший колоссальные деньги благодаря фальшивым банкротствам и контрабанде в огромных размерах, пират в белом воротничке, наделенный британской сдержанностью и тевтонским хладнокровием, был главным спонсором мятежников. Это он арендовал самолет «Драгон Рапид» и нанял английского пилота, который 18 июля доставил с Канарских островов в Тетуан генерала Франко, взявшего командование над взбунтовавшимися в Марокко войсками. Это он за миллион фунтов стерлингов купил в Италии двенадцать самолетов «Савойя», это он сделал так, что пять танкеров, зафрахтованных одной из его фирм и нагруженных горючим для государственной компании «Кампса», изменили курс в Средиземном море и направились в зону, которую контролировали мятежники. По-прежнему держась в тени, Томас Ферриоль был официальным банкиром националистской Испании.

– Вот он – человек, о котором я вам говорил в Саламанке.

Адмирал обращался к Ферриолю. Оба теперь смотрели на Фалько.

– И вы, помнится, сказали, что ему можно доверять.

– Всецело, хоть он не без причуд.

– И что вы ручаетесь за его действенность.

– В полной мере.

– И что у него обширные связи.

– Весьма обширные… Он не из тех, кто будет жалостно скрестись в дверь. Таких много развелось в последнее время. – Адмирал критически оглядывал Фалько, словно говорил обидные для него слова. – Зовет по именам всех швейцаров, барменов и крупье в лучших отелях и казино Европы и Восточного Средиземноморья. Из хорошей, как говорится, семьи, хоть и отбившийся от рук.

– А-а, я знаю этот тип.

Наступило молчание. Потом Ферриоль слегка кивнул, и адмирал положил так и не раскуренную трубку на стол, открыл портфель и достал оттуда несколько картонных папок. Сунул Фалько чистый лист бумаги.

– Сюда можешь записывать, что сочтешь нужным, но без имен, дат и адресов. Потом вернешь мне. Выносить отсюда ничего нельзя.

– Ладно.

– Я предпочел бы услышать «Так точно!». А то сеньор Ферриоль решит, что ты меня в грош не ставишь.

Фалько улыбнулся:

– Так точно, господин адмирал.

– Когда в последний раз был в Танжере?

– Два с лишним года назад. Зимой тридцать четвертого.

Адмирал сделал вид, что вспоминает. Свет в гостиной падал так, что глаза – вставной и настоящий – казались разного цвета.

– По нашим делам?

– Да. – Фалько с сомнением покосился на Ферриоля, но адмирал кивнул, разрешая говорить. – По делу Коллинза.

– А-а, помню-помню.

Помнил и Фалько. Поезд из Сеуты в Тетуан, одиннадцать дней томительной скуки, когда он валялся на кровати в отеле «Регина», ожидая приказ отправляться в Танжер и ликвидировать там британского инженера, затеявшего двойную игру. И продававшего республиканские военные секреты нацистской Германии. Дело, впрочем, решилось благополучно для всех, кроме инженера.

– А раньше бывал? – допытывался адмирал.

– Бывал. Несколько раз.

– Город хорошо знаешь?

– Прилично.

– Связи остались?

– По всей видимости…

– А поточней?

– Не могу, господин адмирал. При всем моем… Это мои контакты и это – хорошие контакты.

Адмирал снова взял трубку, достал из кармана коробок, откинулся на спинку, чиркнул спичкой и поднес огонек к чашечке. Все эти действия призваны были скрыть, что он доволен ответом. Потом, выпустив несколько клубов дыма, взглянул на Томаса Ферриоля, как бы предоставляя слово ему. Финансист во все время этого диалога сидел молча и неподвижно и не сводил глаз с Фалько, которому стало не по себе от такого пристального взгляда. Взгляда рыбы в аквариуме. Точнее – акулы.

– Вам известна история с золотом из Банка Испании?

Фалько удивленно заморгал. Это был неожиданный вопрос.

– Известно то же, что и всем.

– А что известно всем?

– Что республиканское правительство в конце прошлого года отправило в Россию свой золотой запас, чтобы он, во-первых, не попал в руки франкистов, если Мадрид сдадут, а во-вторых, в обеспечение военных поставок. По крайней мере, так говорили.

– Верно говорили.

Фалько чуть скривился:

– Я рад за русских.

Ему не понравилось, как сухо и безразлично собеседник воспринял эту реплику. Зато адмирал метнул в него убийственный взгляд:

– Нам плевать, что тебя тут радует или печалит! Понял?

Трубка яростно пыхнула дымом.

– Изволь извиниться!

– Виноват. Прошу извинить.

За стеклами очков Ферриоля сверкнула искорка – диалог явно позабавил его. Фалько обратил внимание, какие у него тонкие и бледные губы. Будь он женщиной, подумалось ему, я бы с такой целоваться не стал.

– Золото несколькими партиями в строжайшей тайне под сильной охраной отправляли с начала сентября. Небольшую часть доставили самолетом во французские банки… А почти все остальное – десять тысяч ящиков с золотом в слитках и в старинных монетах – сложили в пороховых складах в Альгамеке, под Картахеной, а там перегрузили на русские корабли, отплывшие в Черное море.

Фалько с видом первого ученика поднял руку:

– Можно спросить?

– Разумеется, можно, – отозвался Ферриоль.

– Только по делу! – добавил адмирал.

– О каком количестве золота мы говорим?

Ферриоль увлеченно рассматривал свои ногти.

– По нашим подсчетам, от шестисот до семисот тонн самое малое.

– И сколько же это потянет по нынешнему курсу?

– Больше двух миллиардов песет.

– Ого! – восхитился Фалько. – Сталину теперь будет на что водки себе купить.

Ферриоль обернулся к адмиралу, изобразив улыбку столь ледяную, что ее и улыбкой назвать было трудно:

– Он у вас всегда такой наглый?

– У него есть достоинства, уравновешивающие этот порок.

– Вы меня успокоили. И какие же?

Адмирал на миг задумался.

– Обаяние. Второе главное свойство его натуры.

– А первое какое?

– Верность.

– Кому?

– Самому себе. И мне.

– Именно в таком порядке?

– В таком… Но обе уживаются в нем мирно.

Пауза. Облачко дыма и негромкое причмокивание адмирала, посасывающего трубку. Казалось, что Ферриоль молча сопоставляет верность, дерзость и действенность, но по его бесстрастному лицу не угадать было, к какому выводу он придет.

– Вернемся к золоту, – предложил адмирал.

– Не все золото пошло в Россию, – сказал финансист, снова обращаясь к Фалько. – Нам известно, что пятая часть отправлена в Марсель, где ляжет на счета как Республики, так и частных лиц. В частности – министра финансов Негрина и некоего Прието, который приходится сыном главе морского ведомства… Как видите, кое-кто подстелил себе соломки на тот случай, если все рухнет.

– «Если есть икорка – не черства и корка», – с безразличным видом заметил Фалько.

– И даже после этого, – продолжал Ферриоль, – в Альгамеке остается весьма порядочный куш. По самым скромным подсчетам – тонн тридцать. Недурно.

Фалько достал из внутреннего кармана вечное перо «Шиффер» в яшмовом корпусе. Отвинтил колпачок и быстро произвел подсчет на лежавшем перед ним листке.

– Сто миллионов, – объявил он.

– Да, в песетах, – подтвердил финансист. – Или около четырех миллионов фунтов стерлингов.

– Немало. И до сих пор лежат в Альгамеке?

– Нет.

Опять повисла пауза. На этот раз Ферриоль взглянул на адмирала.

– Десять дней назад, – сказал тот, – ночью, соблюдая все меры секретности, эти последние ящики погрузили на борт торгового судна.

– Русского? – поинтересовался Фалько.

– Испанского.

– А позволено ли будет узнать, что это за судно?

– «Маунт-Касл», – правый глаз заискрился насмешкой. – Тебе это о чем-нибудь говорит?

Фалько вспомнил симпатические чернила на проспекте «Норддейчер Ллойд, Бремен». Зарезанного им человека и сброшенного с балюстрады португальца. Мир тесен, подумалось ему.

– Первоначально – английское, – сказал Ферриоль. – Я сам успел зафрахтовать его незадолго до войны.

Теперь «Маунт-Касл» действует в интересах Республики, пояснил адмирал. Ходит под панамским флагом, принадлежит какой-то астурийской компании и долгое время дурачил франкистов, пытавшихся перерезать морские пути. Просто какой-то «Летучий Голландец». НИОС насчитала за ним несколько рейсов с оружием и боеприпасами между Валенсией, Барселоной, Одессой, Ораном и Марселем. До сих пор ему неизменно удавалось ускользнуть и от надводного флота франкистов, и от итальянских субмарин, помогавших им в Средиземном море.

– Экипаж испанский?

– Скорей всего. По крайней мере, бо́льшая его часть.

– Вооружение?

– Легкое.

– А это точно, что он везет золото?

– Точно. Но на этот раз он пойдет не в СССР. Обстоятельства заставили его двинуться противоположным курсом – к Гибралтарскому проливу.

«Маунт-Касл», объяснил адмирал, вышел из Картахены под конвоем республиканского миноносца «Лепанто», однако красный флот, которым после того, как перебили всех офицеров, командуют кочегары и комендоры, как боевая сила гроша ломаного не стоит. С этими словами адмирал раскрыл папку и вытащил оттуда уменьшенную копию морской карты.

– Он прошел вдоль побережья до мыса Гата, а там взял курс на Алжир. Мы полагаем, намерен держаться во французских территориальных водах и идти на восток.

Фалько рассматривал карту, разложенную на столе. Вот Гибралтарский пролив. Узкий клин – в самой своей широкой части не больше пятнадцати километров. Гибралтар и Танжер были обведены красным карандашом.

– И чего же его понесло в противоположном направлении?

– Наткнулся на наш корабль. И тут ему перестало везти.

Уже ближе к ночи «Мартин Альварес», один из двух миноносцев, имеющихся в составе франкистского флота, заметил сухогруз с провожатым восточней Альборана. Начался скоротечный бой, «Лепанто» получил два попадания и предпочел благоразумно улепетнуть. Однако все же дал «Маунт-Касл» время и возможность уйти к западу. На следующий день тот решил выдать себя за англичанина, поднял «Юнион Джек» и лег на прежний курс, однако миноносец, патрулировавший зону, в обман не дался и отрезал «Маунт-Касл» путь в Гибралтар, куда тот попытался юркнуть. Пользуясь темнотой, сухогруз дал полный ход и все же ускользнул.

– Так они всю ночь играли в «кошки-мышки», продвигаясь все западней, а на рассвете «купец», видя, что деваться некуда, зашел в Танжер.

– А Танжер – город с международным статусом, – добавил Ферриоль.

– И это самое главное, – подтвердил адмирал. – Ни вашим, ни нашим.

Фалько быстро оценивал ситуацию. Довольно деликатную. Танжер держит нейтралитет, там ничего нельзя предпринять, пока «Маунт-Касл» вновь не выйдет в открытое море. Убежище – и одновременно ловушка. Мышеловка.

– И сейчас он в Танжере?

– Да. Стоит в порту. А миноносец караулит его на выходе из гавани. И уж конечно, удрать ему больше не даст. Я знаю командира – это капитан второго ранга Антонио Навиа. Моряк старой школы, к сантиментам не склонен, цепкий и умелый.

– Сколько времени красный сможет провести там?

– Идет перетягивание каната, – сказал Ферриоль. – Кто кого переупрямит. Они требуют, чтобы им дали гарантии или конвой и позволили выйти. Мы заявляем, что судно и груз принадлежат нам на правах законной добычи. Так что пусть добром отдадут ее нам прямо в порту, или мы дождемся выхода и возьмем силой.

– Есть еще вариант, – добавил адмирал. – «Маунт-Касл» интернируют и после победы в войне – вернут. Но победы придется подождать малость.

Он вытащил изо рта трубку и ткнул мундштуком в красную линию, окружавшую Танжер на карте.

– А ты войдешь отсюда.

Слишком давно Фалько знал адмирала, чтобы не заметить, какое удовольствие тому доставляет все это – финансист, ситуация и нагловато-почтительный тон, которым к нему обращается его подчиненный. Этот непринужденный стиль общения, принятый в Группе Грязных Дел как неписаный закон, должен был шокировать людей посторонних и непричастных. Фалько по глазам адмирала понял его замысел: «Я-то не могу себе позволить дурачества с этим субъектом, а вот у тебя есть простор для маневра. Небольшой, но есть».

– Я плохо разбираюсь в кораблях и в морском праве.

Адмирал молча извлек из портфеля конверт и какую-то книгу и по столу подтолкнул их к Фалько. В конверте лежало триста фунтов стерлингов в дорожных чеках. Книга называлась «Судно как объект международного права». Конверт Фалько спрятал в карман, взглянул на заглавие книги и с большим апломбом вскинул глаза на адмирала:

– Вы ведь знаете, что меня отчислили из Морской академии?

Адмирал не моргнул глазом (единственным):

– Выперли с позором.

– Да.

Ферриоль пытливо взглянул на адмирала:

– Мне только не известна истинная причина.

– Я соблазнил жену преподавателя, – сказал Фалько.

– Вот как?

– Под покровом ночи и с заранее обдуманным намерением.

– Да что вы говорите?

– А потом еще дал оплеуху мужу прямо на лекции.

– Быть не может.

– Может, не может, однако ж было. – Окутанный клубами дыма адмирал без утайки поделился подробностями его биографии. – Вы не смотрите, что он такой скромник, – этот элегантный красавчик запросто продаст инвалидное кресло своей обезножевшей матушки.

Ферриоль теперь всматривался в лицо Фалько с бо́льшим интересом.

– Какие бездны тут разверзаются, подумать только… – заметил он.

Адмирал отчетливо исполнил финальную полуверонику:

– Господь иногда пишет ровно даже по кривым строчкам.

– Даже так?

– А вы не знали?

– Теперь буду знать. Хочу только напомнить, что на карту поставлено очень многое. И генштаб каудильо…

– Мы поручаем это дело самому достойному, – безапелляционно прервал его адмирал.

Понять подоплеку было нетрудно. Ферриоль близок к генералу Франко, поставившему своего брата Николаса во главе всех спецслужб, включая НИОС, которой руководит адмирал. Теперь понятно, откуда ветер дует. Каудильо, вечно нуждающемуся в финансировании, очень хочется заполучить золото Республики. Не говоря уж о мощном пропагандистском эффекте, на него можно накупить много германских и итальянских самолетов, танков и орудий.

– Мой человек, – адмирал показал черенком трубки на Фалько, – точен, как швейцарские часы. А в случае надобности – смертоносен, как коса.

Финансист хохотнул коротко и сухо. И холод этого смешка был под стать выражению его лица.

– Верю вам.

Он пристально смотрел в глаза Фалько. Смотрел пронизывающе. Редко-редко опускались и поднимались веки за толстыми стеклами очков. Ферриоль явно привык оценивать людей. И покупать их, не переплачивая.

– Опасный субъект, – раздумчиво подвел он итог своим наблюдениям.

Адмирал поддержал этот вывод.

– В мирное время очень неудобен, – сказал он. – Зато для нынешнего подходит как нельзя лучше.

Фалько переводил глаза с одного на другого, словно следил за теннисной партией, где мячиком служил сам. Его это стало раздражать, и он поднял руку:

– Можно мне высказаться по этому вопросу?

– Нет, нельзя, – словно закрыв скобки, адмирал вновь стал серьезен. – Твое мнение никого не… э-э… не интересует. Сейчас не до него.

Фалько подобрался в кресле.

– Как бы то ни было, настаиваю – морская дипломатия мне не по зубам.

– Это мне решать, что по зубам, а что по шее. Не забудь, что пока ты – мой подчиненный в звании капитан-лейтенанта.

– Номинально.

– А это мне безразлично. Ты – флотский офицер и носишь знаки различия, пусть даже фальшивые, а форму надеваешь раз в год. Именно это тебя кормит. Понял?

– Ну да.

– Не слышу!

– Так точно, господин адмирал, понял!

– В любом случае, – заметил Ферриоль, – операция в Танжере будет скорее сухопутная, нежели морская… Это будет неким сочетанием кнута и пряника. Левая рука не будет знать, что творит правая… – бескровные губы дрогнули в крайне неприятной улыбке. – Поначалу косить никого не придется.

Фалько пожал плечами. Взглянул на книгу, лежавшую перед ним на столе.

– И чего же от меня ждут?

– Тебе коротенечко изложить или в подробностях? – спросил адмирал.

– Самую суть, если можно, а то у нас и так эмоций через край.

– А суть такова: надо съездить в Танжер и взять эти тридцать тонн золота.

Фалько некоторое время посидел с открытым ртом.

– Прямо вот так взять – и взять? И привезти? – наконец спросил он.

– Прямо ли, криво – это уж на твое усмотрение.


В дверях кинотеатра «Салон Империаль» афиши возвещали о премьере «Танго Бара» с Карлосом Гарделем и «Пути на Каир» с Мигелем Лихеро. На улице Сьерпес пахло кофе с молоком. На террасах завтракали военные и штатские, а у журнального киоска мальчишки выкрикивали названия газет и последние сводки с фронта: националисты после взятия Малаги и сражения под Харамой укрепили свои позиции… и т. д. «Наша авиация господствует в воздухе на бискайском участке фронта», – гласил один заголовок. «Красные вандалы разрушают церкви и уничтожают произведения искусства», – кричал другой. Война идет вширь и вглубь, подумал Фалько. Распрощавшись с Ферриолем, они с адмиралом неторопливо шагали в густой толпе. Под мышкой Фалько держал книгу о морском праве.

– Для Ферриоля это личное дело, – говорил адмирал. – Он следит за «Маунт-Касл» очень внимательно, как и за всем, что имеет отношение к финансам. На днях у нас тут было совещание на высоком уровне… Каудильо сейчас в Севилье, а мы – как бы в его свите.

– Много ль народу знает про Танжер?

– На совещании присутствовали Николас Франко, Ферриоль, Лисардо Керальт и я.

При упоминании последнего имени Фалько замутило. Полковник Гражданской гвардии, давний знакомец. Он уставился на мостовую у себя под ногами и гадливо скривился.

– Наш пострел и тут поспел?

– Поспел. – Адмирал взглянул на него искоса. – После той истории в Саламанке ваши дорожки не пересекались?

– Нет.

Они остановились у витрины филателиста. Адмирал наклонился, наметанным, хоть и единственным глазом рассматривая выставленные марки. Одна привлекла его внимание.

– Гляди-ка… Мальтийская, десятишиллинговая…

– У вас нет такой?

– Нет.

– Разрешите вам подарить. Один раз живем.

– Да ты сбрендил, что ли? Не дури! Видишь, сколько она стоит?! Сейчас не время.

И, еще немного поглядев на витрину, поднял голову.

– Тебе лучше бы не переходить дорогу Керальту. И тем, что он умом не блещет, не надо обманываться… Он никогда не простит, что ты вырвал у него из когтей эту русскую. И ухлопал при этом троих его людей.

– Ничего такого не было, сеньор.

Адмирал отвернулся от витрины, и они двинулись дальше.

– Я не расположен сейчас к шуткам, сынок.

– А я не понимаю, о чем вы говорите, – Фалько беспечно поднес руку к полям шляпы. – Ей-богу, в толк не возьму.

– От души надеюсь, что, когда Керальт возьмет тебя за одно место и не спеша приступит к расспросам в подвале, ты будешь стоять на своем, даже валяясь на полу, – едко сказал адмирал.

– Это мое дело.

– Ну да. Хочешь сказать – меня не касается. Или почти не касается. Я ведь хорошо тебя знаю. Слишком хорошо. Лучше, чем надо бы.

С этими словами он снова остановился, на этот раз – у витрины книжной лавки, и рассеянно повел глазом по переплетам. С безразличным видом взглянул и Фалько. Он не слишком любил серьезную литературу. И отдавал явное предпочтение детективам и печатавшимся в иллюстрированных журналах романам с продолжением о международных авантюристках Марго и Эдит с непокорными челками. И лишь изредка – обычно в длительных поездках, чтобы убить время, – брался за Бласко-Ибаньеса или Сомерсета Моэма, да и то – скорее отдавая дань приличиям. И все на этом.

– На самом деле, – сказал адмирал, продолжая рассматривать корешки, – Керальт предпочел бы осуществить эту операцию своими силами, но у Николаса Франко были сомнения на его счет. Мне удалось сыграть на этом. Но пришлось пообещать Ферриолю, что поручу это дело моему лучшему агенту. То есть тебе.

– Маленький мальчик мамочке мил[2].

– Не верь, я блефовал. Ты же знаешь – я к этому склонен.

– Все равно! Родной отец не сделал бы для меня больше!

– Пошел к черту.

На Кампане перед баром «Тропикаль» гремела воинственная медь оркестра, игравшего «Мою кобылку», и народ, собравшись в кружок, внимал. Прошел мимо трамвай с огромным плакатом, рекламирующим инсектицид «Флит»: «Освободим Испанию от всякой нечисти!» – гласила патриотическая надпись на борту.

– И как же воспринял это Керальт?

Адмирал почесал усы:

– Как обычно. Крайне неодобрительно. Разозлился до ужаса. Мы должны теперь держать ухо востро, потому что эта скотина трехрогая способна сорвать нам операцию – лишь бы только насолить конкурентам. По этой причине Ферриоль и хотел увидеться с тобой утром.

– И сфотографироваться на память.

– Конечно. А еще – увидеть, кого распинать на кресте, если затея провалится.

– Пару гвоздиков он прибережет для вас.

– Можешь не сомневаться. А Керальт будет забивать. – Адмирал мрачно фыркнул. – Тут все клевещут, стучат, интригуют и строят козни… Этак мы войну не выиграем.

– На той стороне все еще хуже… Социалисты, коммунисты, анархисты поедом друг друга едят.

– Да уж, мы друг друга стоим… А в выигрыше останутся русские. Республика, где каждый мнит себя ее отцом, а заодно и матерью… Нет, либералом можно быть только в Англии, а республиканцем – в Швеции. Если у нас тут разыгрывается драма, то у красных – типичный водевиль. Сайнета из-под пера Арничеса[3].

– Зато они расстреливают направо и налево. Без разбору. Мы, по крайней мере, священников даем для спасения души, а уж потом к стенке ставим.

– Границы не переходи, – адмирал взглянул на него свирепо. – Язык прикуси.

– Слушаюсь.

– У меня вот где уже шуточки твои. До самых до печенок достали.

– Прошу принять, господин адмирал, мое искреннее сочувствие.

– Сочувствием сыт не будешь. – Адмирал достал из жилетного кармана часы. – Пригласи-ка меня лучше на аперитив, самое время. Не жмись!

– Когда это я отказывался?! – запротестовал Фалько.

– Я тебе хорошо плачу, так отчего бы по крайней мере не поставить начальнику бокал мансанильи?

– При всем уважении, господин адмирал, на аперитивы вы тратите меньше, чем русские – на закон божий.

– Не вижу связи.

– Это была метафора.

– Засунь себе свои метафоры… знаешь куда?

– Есть засунуть!

– Мне скоро в отставку, а ты еще молод. – Адмирал рассмеялся сквозь зубы. – И потом, очень вероятно, ты в отставку не выйдешь. Тебя пристукнут раньше.

– Не согласен, господин адмирал! Постараюсь не допустить.

– Да все стараются, однако же… сам видишь.

Сказавши это, адмирал фальцетом спел:

А житуха у бандита – не житуха, брат, а мед:

Делу – время, час – попойкам, по чужим ночует койкам,

Тянет срок второй и третий и в тюремном лазарете Богу душу отдает.

– Я глубоко тронут вашим душевным участием, – сказал Фалько. – Повторяю: вы не начальник мне, а отец родной!

Адмирал в ответ на это зашелся глумливым хохотком:

– Давай-давай, приглашай-угощай. Это приказ. «Поедим и выпьем, чтобы было с чем к червям в утробу». Даром, что ли, я умасливаю Домингеса всякий раз, как ты подаешь отчет о расходах?!

– Складно у вас вышло. Это галисийское присловье? Из вашего Бетансоса?

– Да почем мне знать? Я его только что сочинил.

Они уже подошли к веранде «Кафе де Пари». После 18 июля, когда Франция повела себя так гадко, а Муссолини проявил солидарность с делом национального возрождения, хозяева переименовали заведение в «Кафе Рома». Адмирал и Фалько уселись на плетеные стулья под полосатой маркизой. Адмирал поставил портфель на пол и жестом отклонил услуги приблизившегося было чистильщика обуви.

– Дело это в Танжере надо сделать так, чтобы комар носу не подточил. Слышишь? Николас Франко по-прежнему мечтает объединить все спецслужбы, и мы с тобой окажемся в полнейшей заднице, если новую структуру возглавит Керальт. Со своими методами.

– Да мы с вами ведь тоже не монашки.

– Не придуривайся, хорошо? И не сравнивай. На фоне мясника Керальта мы – настоящие рыцари. – Адмирал с сомнением оглядел Фалько. – Ладно, насчет тебя я загнул… А вот я – рыцарь. Ну, или был.

Появился официант в белой куртке, и адмирал сделал заказ – два бокала мансанильи из Санлукара. Похолоднее. Фалько следил глазами за красивой дамой в трауре, только что вышедшей из соседней аптеки. Твердо стучит каблучками, рассеянно подумал он, качает бедрами. А задница – из разряда тех, над которыми никогда не заходит солнце. Могучая и бескрайняя, как Испанская империя эпохи расцвета.

– Впрочем, на самом деле в нашей профессии рыцарей не бывает, – добавил адмирал.

Он задумчиво посасывал пустую трубку. Фалько незаметно рассматривал его. Человек, с которым он сидел за одним столиком, несколько лет назад едва не отправил его на тот свет – Фалько в ту пору промышлял контрабандой оружия и попал в поле зрения спецслужб, действовавших в Восточном Средиземноморье. Однажды утром в Стамбуле на оживленной улице, продвигаясь в толпе менял и оборванных русских эмигрантов, торговавших вразнос бумажными цветами, сластями и всякой дребеденью, он заметил за собой слежку, и это спасло его от гибели: при входе в красный и роскошный холл отеля «Пера Палас» турецкий наемник, который оказался не очень, как видно, большим мастером своего дела, попытался ткнуть его ножом в печень. С тех пор Фалько, не желая больше предоставлять врагу удобный случай, стал гораздо осмотрительней. Адмирал же был человек практический, беспристрастный ценитель профессионального мастерства. Так что после их первой, довольно напряженной беседы на террасе стамбульского ресторана «Таксим» – на столе была икра, рыба-меч и пиво – и второго, уже более непринужденного свидания в румынском порту Констанца, Фалько начал работать на юную испанскую Республику. Так же усердно, как теперь – на тех, кто с ней борется.

– В пять часов вечера на аэродроме в Табладе тебя будет ждать авиетка «Пусс Мос». Пилот – англичанин. Если все пройдет гладко, к вечеру будешь в Тетуане, в аэропорту Сания Рамель. А к утру – в Танжере… Ты все запомнил?

– Кажется, все.

– Плевать мне на то, что тебе кажется! Перечисли все, что знаешь точно.

Фалько вытащил портсигар и достал оттуда сигарету.

– Приеду в Танжер, не привлекая к себе внимания. Я – обычный, заурядный коммерсант. Войду в контакт с нашим агентом… – Фалько сунул сигарету в рот. – А, кстати, кто он?

– Наш человек? Каталонец, зовут Рексач. Хорошо устроен. Нормальный, я думаю…

– Доверять ему можно, я имею в виду?

– Как всем в нашем ремесле… Ну, дальше давай. Что будешь делать по прибытии?

– Свяжусь с нашим банкиром – его зовут Серуйа: он предоставит в мое распоряжение средства, отпущенные Ферриолем. С их помощью постараюсь подкупить капитана «Маунт-Касл». Не выйдет с ним – прощупаю его офицеров… – Он взглянул на адмирала, как смотрит отличник на учителя: – Правильно?

– Слушай внимательно, – адмирал воздел руку с трубкой. – На борту имеется политкомиссар. По фамилии Трехо. Опасный субъект. Коммунист, разумеется. Сволочь первостатейная. Представится удобный случай – в расход его.

Фалько, который, склонив голову, подносил огонек зажигалки к сигарете, улыбнулся равнодушно и жестоко. Шляпу он снял и положил на соседний стул, и солнце отблескивало на глянце его черных волос, посверкивало в серо-стальных глазах. В Группе Грязных Дел, как и во всей НИОС, «списать в расход» значило ликвидировать, так же как «выпотрошить» – подвергнуть пыткам. Ни то, ни другое не было ему неведомо и чуждо.

– Ладно, – сказал он, вольнее раскидываясь на стуле и с удовольствием выпуская дым. – Надо будет – спишу. А на подкрепление в случае чего я могу рассчитывать?

– Разумеется. В течение двадцати четырех часов с момента запроса. Доставят по воздуху.

– Мы не обговорили каналы связи.

– Я не хотел при Ферриоле. В Танжере есть английские, французские и наши телеграфно-телефонные станции. Но это не для тебя. Я пришлю тебе радиста из Тетуана. Все важное будешь передавать через это, – он показал на книгу, которую Фалько положил на стол. – Будем использовать как таблицу кодов.

Адмирал помолчал в задумчивости. Подали два бокала мансанильи и тарелку с двумя крокетами на закуску. Адмирал, спрятав трубку, взял один и откусил кусочек, но тотчас выплюнул, обжегшись:

– О, дьявол…

Он торопливо глотнул вина. Фалько хмыкнул сквозь зубы.

– Ничего смешного, – сказал адмирал.

Отпил еще, взглянул на улицу. Двое мавров-регуларес в тюрбанах и альпаргатах торговались с бродячим продавцом всякой галантереи. На том месте, где несколько месяцев назад, во время мятежа против Республики, погиб фалангист, стоял деревянный крест с висящими на перекладине четками и букетом сухих цветов у подножия.

– В ту же графу, может статься, – словно раздумывая вслух и чуть понизив голос, проговорил адмирал, – придется занести и капитана «Маунт-Касл», если он не согласится сотрудничать с нами.

Фалько взглянул на него поверх бокала:

– В самом деле?

– В самом, в самом. Даю тебе полную волю в этом отношении, но все же убедительная просьба – не заваливать город трупами.

– Понял. – Фалько сделал еще глоток. – Постараюсь обуздывать себя.

– Ну, смотри. – Адмирал подул на крокет и предпринял вторую попытку с ним совладать. – И помни, что у города – международный статус, а в Международной комиссии, кроме Испании и прочих, состоят еще Франция, Великобритания и представитель султана Марокко… Дипломатические скандалы нам не нужны. У каудильо от них изжога.

– Учту.

– Учти. Потому что ты мухлюешь и передергиваешь, даже когда раскладываешь пасьянс.

И взглянул на Фалько с какой-то непривычной для себя серьезностью. Тот спросил, что случилось, и адмирал неопределенно повел рукой. Потом как-то странновато улыбнулся.

– В том мире, где мы с тобой живем – довольно суровом, надо признать, – не могу представить себе, кто бы еще мог совершать жестокости и низости так естественно, как ты. Ты превосходный актер, отъявленный жулик и опасный преступник… Кажется даже, что кровь скатывается с тебя, как с навощенной поверхности, следов не оставляя.

Он надолго замолчал, словно осмысливая только что сказанное, и добавил:

– Естественность такая, что вызывает даже симпатию.

В голосе его звучала нотка восхищения. И даже нежности.

– Живешь в свое удовольствие, – договорил адмирал. – И начисто лишен того, что было так ненавистно древним грекам, – колебаний и неуверенности.

Фалько с безразличным видом рассматривал свой бокал. Подобного рода размышления он оставлял адмиралу. Где-то он вычитал или, может быть, услышал от кого-то, что чрезмерно дотошный анализ изменяет или даже уничтожает его объект. Начнешь раздумывать, убивать или не убивать, умирать или жить дальше, – и в конце концов будешь пользоваться презервативами в общении с такими женщинами, как Брита Моура. А это и само по себе, и в смысле стиля жизни – совершенно непростительно. В глазах Фалько мир был устроен незамысловато – естественное равновесие адреналина, риска, провалов и побед. Долгая и возбуждающая схватка. Короткое приключение между двумя вечными ночами.

– Ты мне напоминаешь сына.

Шеф НИОС не впервые упоминал его. Фалько щелчком выбросил недокуренную сигарету. Прохожий – небритый, в истрепанном пиджаке, с мешком за плечами, с лиловатым кровоподтеком на скуле – наклонился и подобрал дымящийся окурок. На мгновение они встретились глазами, и Фалько, почувствовав неловкость, первым отвел взгляд.

– А что еще известно о капитане «Маунт-Касл»?

– Зовут Фернандо Кирос, родом из Астурии. Опытный моряк. Я пошлю тебе подробную справку – все, чем мы располагаем и что удалось раздобыть о судне и команде. В самолете изучишь. Да… – Адмирал показал на книгу. – И это тоже почитай. Машина заберет тебя из отеля в четыре. Так что отправляйся, собирай вещички. Но сначала доешь этот крокет. Очень вкусно.

Фалько послушно взялся за еду. Человек, подобравший окурок, не сводил с него глаз, и Фалько сделал знак официанту. Он хотел послать нищему бокал вина и чего-нибудь поесть, но тот уже повернулся спиной и двинулся вниз по улице, удаляясь от оркестра, гремевшего маршем. Прежде чем забыть о нем, Фалько подумал, что так уходят те, кто унижен и побежден.

– Что-нибудь еще?

– Да, еще одно, – правый глаз сверкнул едва ли не злорадно. – Эта самая Неретва сейчас в Танжере. И… ты не поверишь – эта большевистская тварь находится на борту «Маунт-Касл».

3. Чай с пирожными

Он думал о ней, когда, возвращаясь в отель «Андалусия Палас», прошел мимо нескольких германских офицеров, разговаривавших в холле; думал, когда поднялся на лифте на второй этаж и, машинально оглядевшись по сторонам, бесшумно направился по ковровой дорожке к своему номеру.

«Мы с тобой в мире».

Так сказал он Еве при последнем свидании, и она ответила: «В мире».

Меня раньше никогда не обманывали, думал он рассеянно. Ни одна женщина, да еще так. Ева Неретва, она же Ева Ренхель, она же – черт знает кто еще. Она выказала бесспорное мастерство в той запутанной и рискованной игре, в которую играли оба. И истинно советское хладнокровие, граничащее с бесчеловечностью.

На миг – и безо всякого усилия с его стороны, потому что картины эти часто возникали в памяти, – он увидел, как высветила ее лицо вспышка, когда она выстрелила в затылок фалангисту Хуану Портеле. И как в Картахене они, полуголые, стояли у окна, и площадь то и дело озарялась разрывами бомб, а небо над Арсеналом – трассами зенитного огня. И как в ту ночь, когда все покатилось к черту, Ева, припав на колено у ближайшей к морю дюны, стреляла из «люгера», с невозмутимым спокойствием прикрывая отход.

Он думал о ней и пока собирал вещи – туалетные принадлежности, плащ «бёрберри», шляпу-панаму, два костюма, шесть крахмальных сорочек и нижнее белье, три галстука, серебряные запонки, пару башмаков и пару спортивных туфель на резиновом ходу. Собрав наконец свой потрепанный чемодан «вюиттон», Фалько закурил и застыл в неподвижности, предаваясь воспоминаниям под бьющим из окна снопом света. И лишь через мгновение осознал, что пальцы, сжимающие сигарету, слегка подрагивают. И это вызвало у него сперва недовольство, а потом злобу – мягкую, спокойную, смутную.

Он тряхнул головой, погасил сигарету в пепельнице и выгреб из ящиков бюро предметы, составлявшие прочее его снаряжение, – две трубочки с кофе-аспирином (в одной пряталась ампулка с цианистым калием), жестяную коробку сигарет «Плейерс», 9-мм «браунинг FN», две обоймы к нему и глушитель, выменянный у сотрудника гестапо на кокаин, пачку патронов. Достаточно, чтобы покосить немало народу, как сказал бы адмирал. Орудия его труда. Завернутый в кусок материи, вычищенный и смазанный пистолет приятной тяжестью лег в руку. Взгляд Фалько в эту минуту стал жёсток, и уголок рта саркастически-жестокой усмешкой вдруг пополз в сторону, словно его бескровно рассекли ножом. Четыре месяца назад в Саламанке из этого пистолета он, спасая жизнь Неретве, застрелил троих.

«Мы с тобой в мире», – повторил он.

Тут в дверь постучали, и мир вокруг вновь двинулся прежним курсом. Бой принес запечатанный конверт, где значилось имя Фалько. Тот сунул чаевые, закрыл дверь, вскрыл конверт, и серый свинец глаз вдруг смягчился и потеплел.


Сегодня буду в гостях у моей подруги Луизы Сангран на улице Рафаэля де Косара, 8. Может быть, после шести вы захотите выпить там чаю или кофе.


Письмо было без подписи, но Фалько не составило труда установить автора: синие чернила, явно женский почерк, уверенное, изящное и аккуратное начертание букв, выведенных на английский манер, без отрыва пера от бумаги. Такой каллиграфии учат в очень дорогих монастырских колледжах. Так что Ева Неретва вместе с прошлым и обозримым будущим, сосредоточенным в Танжере, на миг отступила назад, или в сторону, или вообще сошла со сцены – медленно заскользила прочь, как кораблик по течению. Фалько убедился, что Ческа Прието не сумела отказаться от клише – романы и фильмы портят даже умных женщин – и капнула духами на лист бумаги, прежде чем сложить его и спрятать в конверт. «Амок», судя по всему. «Безумие Востока».

От этой мысли он улыбнулся. Улыбка стала шире, когда он вспомнил, как утром встретил Ческу с мужем у входа в отель. Пепин Горгель в сияющих сапогах, фуражке с капитанскими звездочками на красном околыше. Вот же кретин! Холодный, надменный, злобный, постоянно опасающийся подвоха и ожидающий угрозы. И не без оснований. Его можно понять: с такой красавицей в женах – адмирал уверял, что за ней числились две громкие связи, но Фалько в этом был не уверен – поневоле завертишь головой. Особенно если бо́льшую часть времени проводишь на фронте, спасая отчизну от безбожных орд, пока над Испанией занимается рассвет новой жизни… и прочая лирика.

Ход размышлений исторг из груди Фалько вздох, насмешливый и одновременно меланхолический. Теперь, когда муж под боком, приглашение становилось еще желанней. А сияющая Севилья, где так много подруг с квартирами и всякого другого полезного, подходит куда лучше, чем серая, узколобая, ханжески-постная Саламанка, где самому каудильо пришлось разместить свою штаб-квартиру в епископском дворце. Впрочем, к сожалению, сейчас в полном смысле слова – не до шуток. Через три часа, в шесть, он должен быть в самолете, который помчит его на север Африки. Как в танго: «Прощайте, милые друзья, когда ж увижусь с вами я?» Уже во второй раз ускользает у него эта женщина меж пальцев. Что за собачья жизнь…

Почти машинально, повинуясь профессиональной привычке, он зашел в туалет, вытащил из кармана зажигалку и сжег письмецо. Глядя, как пепел исчезает в унитазе, подумал, что на него с Ческой будто кривым глазом кто-то глянул. И вспомнив следом про стеклянный глаз адмирала, сам расхохотался своей неудачной поговорке. Посмотрелся в зеркало, показав язык своему отражению. Как бы приемля все, что есть, а заодно – и все, чего нет. Как сказал кто-то – а кто, он не помнил, да и неважно, – то, чего не может быть, быть не может, и более того – невозможно.

Завершив сборы, Фалько спустился чего-нибудь поесть. Плохо лететь на пустой желудок, тем более над проливом. Время у него еще было, погода благоприятствовала, и потому он прогулялся до улицы Альбареда, где помещался «Дом Вдовы». Под рекламным плакатом «Всегда и всюду требуйте напитки “Домек”» (он улыбнулся: Домеки приходились ему двоюродными братьями) и объявлением, оповещавшим о штрафах за нарушение новых политических правил: «За неотдание салюта знамени – 30 песет», почистил башмаки и съел хамона с сыром, тушеную куропатку, выпил два бокала красного вина и медленно побрел назад через мост, но сначала предъявил документы караульным.

Солдаты, вооруженные винтовками Маузера с примкнутыми штыками – и молоденькие новобранцы в пилотках с кисточками, и бородатые волонтеры-рекетé в красных беретах и с распятиями на груди – вели себя вежливо. Все можно, сказали они, нельзя только входить в квартал Триана и выходить из него без специального разрешения военных властей. Фалько двинулся дальше, наслаждаясь погожим днем и великолепным видом на противоположный берег. Он насвистывал «Кумпарситу» и пребывал в хорошем настроении. Сегодня он будет ночевать в Тетуане, а утром будет уже в Танжере заниматься «Маунт-Касл» и золотом Республики.

Он подумал о Еве Неретве и тотчас почувствовал, что сердце забилось чаще – никак не обычные его шестьдесят ударов в минуту. Как всегда, близость действия будто впрыснула ему в жилы ощущение особой, напряженной и отрадной ясности. И нетерпеливого желания действовать. В мире происходят захватывающие события – и это он, Фалько, делает так, чтобы они происходили. Более того, сам становится частью этих событий. Он шел, заложив руки в карманы, сдвинув шляпу на затылок, с рассеянной улыбкой на губах, и ложившаяся от его башмаков тень напоминала силуэт волка. Волка спокойного, волка опасного, волка счастливого.


– Сеньор Фалько, вас ожидают в баре.

Он поблагодарил портье и зашагал по указанному адресу. Шел пятый час. За стеклянной стеной, окружавшей центральное патио, пили и гомонили иностранные журналисты, жалуясь, что цензура дохнуть не дает и что не разрешают ездить на фронт. Он мельком отметил знакомые лица – Кардозо из «Дейли мейл» и англичанина по фамилии Филби. Тот помахал приветственно – они познакомились несколько месяцев назад в баре «Баск» в Сан-Хуан-де-Люс, – но Фалько проследовал дальше, не задерживаясь. В глубине за столиком беседовал с тремя штатскими адмирал. При виде Фалько он поднялся и пошел навстречу.

– Неприятность с твоей авиеткой. Двигатель вышел из строя.

– Что-нибудь серьезное?

– Да что-то там требует замены, а до завтра не подвезут.

– Это сильно осложнит мое задание?

– Нет, не думаю… Несколько часов роли не играют.

– А мне что делать?

– Ждать. Сидеть у себя в номере и ждать, когда за тобой придут.

Фалько, тотчас вспомнив о Ческе Прието, принялся подсчитывать и прикидывать «за» и «против». Неожиданная отсрочка открывала привлекательные перспективы.

– А выйти-то ненадолго можно?

Адмирал на несколько секунд уперся в него подозрительным взглядом. Потом слегка обмяк:

– Можно. Однако сторонись очень уж людных мест и будь в пределах досягаемости. По Аламеде не шляйся.

Фалько улыбнулся. Залитая, невзирая на войну, неоновым сиянием Аламеда, где на ста метрах размещались девять дансингов и казино, была в Севилье главным центром вечерних развлечений: там новая католическая Испания еще не до конца вытеснила старую.

Все было строго регламентировано: во «Флориду» ходили солдаты, в «Майпу» – унтер-офицеры, тогда как немцы из «Андалусия Палас», итальянцы из «Кристины», барчуки-фалангисты в голубых рубашках и с кобурами на боку, офицеры из частей рекетé и регуларес пили шампанское и танцевали пасодобли и танго в «Эксельсиоре».

– Не беспокойтесь, господин адмирал. Аламеда – не мой выпас.

– Гора с плеч! – Адмирал взглянул на него с любопытством. – В Херес не собираешься, повидаться с родными? Полчаса на машине.

Фалько бесстрастно поправил узел галстука.

– Не входит в мои намерения.

– Ладно-ладно, я знаю, что это не мое дело… И все же – как давно ты не виделся с матерью?

– При всем моем к вам, господин адмирал… Не могу не согласиться с вами – это не ваше дело.

Адмирал довольно долго смотрел на него. Потом махнул рукой:

– Ты прав. – И передал ему конверт с документами. – Здесь все материалы по «Маунт-Касл» и пропуска на аэродром в Табладе. По дороге туда – три контрольных поста… Новый срок вылета – в семь ноль-ноль.

– Не опоздаю.

– Уж будь так добр.

Фалько уложил конверт во внутренний карман. Адмирал, оглядевшись, взял его под руку и отвел в пустой угол бара.

– Только что стало известно, – сказал он, понизив голос. – Республиканское правительство выторговало для «Маунт-Касл» еще пять суток. В течение этого времени, покуда дипломаты будут договариваться, он может стоять у причальной стенки.

– Под неусыпным надзором, вероятно?

– Ну разумеется. Под присмотром международной полиции. Пикантная подробность – мы тоже сумели добиться разрешения для «Мартина Альвареса». Так что они ошвартуются рядышком, в нескольких метрах друг от друга – наш миноносец и красный «купец»… Команды будут присматривать друг за другом, покуда грузополучатели, консулы и агенты решают их судьбу.

Замысел республиканцев, продолжал объяснять адмирал, состоит в том, чтобы заключить международное соглашение – сухогруз продолжает путь в качестве нейтрального судна и под защитой британского миноносца, отправленного к нему навстречу из Гибралтара, либо республиканских кораблей, которые поспеют к этому времени для эскорта. Дело тут в том еще, что красная эскадра не склонна рисковать, выходя из портов. На кораблях не хватает умелых офицеров, потому что большую часть их расстреляли – Фалько знал, что в их числе оказался в свое время и сын адмирала, – да и тем, кто остался, матросня не доверяет. На кораблях все решения принимаются на митингах, сходках и голосованиях, и доверить им судьбу золота, предназначенного русским, просто страшно.

– Если все же решатся отправить эскадру, мы можем выслать крейсер «Балеарес» – он неподалеку, в Сеуте. Мало не будет.

– Полагаете, они пойдут на такое в открытом море? – осведомился Фалько.

– Все возможно. А по правде говоря – понятия не имею. Затем тебя и посылаем, помимо прочего. Наш консул в Танжере и командир «Мартина Альвареса» предупреждены о твоем приезде.

Фалько беспокойно сдвинул брови:

– Подробно?

– Да нет, конечно. В общих чертах. Они знают тот минимум, который нужен, чтобы дать тебе работать.

– А кто руководит операцией? Главный морской штаб или мы?

– Мы. Потому ты будешь совершенно волен в своих действиях.

– А командир миноносца?

– Он получил инструкции, будет оказывать всяческое содействие… Но и ты меру знай. У каждого – свой круг обязанностей, своя компетенция… И своя гордость. Едва ли ему очень понравится появление чужака на мостике, однако приказ он исполнит. А ты уж, будь добр, не зарывайся. Постарайся с ним поладить. Ясно?

– Ясно.

Адмирал снова оглянулся по сторонам. Он явно сомневался, добавлять ли еще что-то, но наконец решился:

– Утром я сказал тебе, что операцию рвался провести Лисардо Керальт, но Николас Франко поручил ее нам… Помнишь?

– Разумеется, помню.

– Ну так вот – произошли изменения. Этот хряк добился, чтобы ему позволили отправить в Танжер своего наблюдателя.

– И что это значит?

– А то, что радист, который тебе выделен, не наш, а Керальта. Его агент.

– То есть они будут знать все, что я передаю?

– Да, в том и состоит их замысел, – адмирал развел руками, как бы расписываясь в своем бессилии. – Керальт предпочитает не вмешиваться в ход операции, но выговорил себе право быть в полном курсе дела. … Ну, нечего так на меня смотреть! Я тоже человек подневольный!

– И кого же мне дадут в радисты?

– Парня из Тетуана.

Фалько скривил губы:

– Полицейского?

– Да. Но меня заверили, что он – лучший специалист во всей зоне.

Фалько некоторое время раздумывал над непредвиденными последствиями и наконец сказал:

– Мне это не нравится.

– Да и мне тоже, однако ничего не попишешь.

– И Томас Ферриоль не возражал?

– А он в наши дела вообще не лезет. Ему, как говорится, что чума, что холера.

Фалько, все больше мрачнея, стремительно перебирал варианты:

– А Керальт в самом деле может все порушить?

Адмирал пощипал кончик уса:

– Вряд ли. Каудильо очень нужно это золото, и Керальт не решится сделать так, чтобы мы его лишились. Напрямую, по крайней мере. Это не значит, что он не постарается нагадить нам, где только сможет. Насчет этого можешь быть спокоен.

– А что из себя представляет этот малый из Тетуана?

– Опять же понятия не имею. Вот он войдет с тобой в контакт – сам и увидишь.

Оба помолчали, глядя друг на друга, словно оставалось еще что-то невысказанное. Свет, преломляясь через стеклянную стену, падал так, что казалось, будто искусственный глаз адмирала слегка косит.

– Еще кое-что… – выговорил адмирал. – Насчет этой женщины… Евы Как-Ее-Там…

И замолчал, дожидаясь реакции Фалько. Но тот держал паузу и выдерживал взгляд собеседника так бесстрастно, словно следил за вращением рулетки или не знал, о ком, собственно говоря, речь.

– Она сошла на берег и принимает участие во всех этих игрищах вокруг «Маунт-Касл». Сняла номер в отеле «Мажестик»… Ты где остановишься?

– В «Континентале», как всегда. У самого порта.

Адмирал метнул быстрый взгляд на двоих мужчин, сидевших в креслах в глубине.

– Судя по всему, она в этой истории играет едва ли не первую скрипку. Павел Коваленко, резидент НКВД в Испании, посылал ее как свое доверенное лицо в Одессу, контролировать передачу золота… Как нам удалось выяснить, после Португалии она вернулась в республиканскую зону и теперь занимает важный пост в Управлении специальных операций. Известно, что принимала активное участие в поимке, допросах и ликвидации троцкистов. Иными словами – опасна по-прежнему.

Он опять помолчал, пытливо всматриваясь в лицо Фалько:

– Что ты мне скажешь на это?

– Ничего не скажу.

– А надо бы!

– Не вижу оснований.

– Ты отпустил на свободу исключительно подлую тварь.

– Никого я не отпускал.

Правый глаз адмирала сверкнул откровенной злостью:

– Я сейчас не склонен ни к шуткам, ни к забавам. Слышишь?

– Ну, слышу. Поневоле.

– …господин адмирал.

– Господин адмирал.

Тот с меланхолическим вздохом в очередной раз оглянулся по сторонам и через минуту добавил:

– Совру, если скажу, что мне не любопытно. Отдал бы что угодно, лишь бы увидеть, как вы встретитесь нос к носу.

Он снова поднял глаза на Фалько, но тот был совершенно невозмутим. И бесстрастен. Стоял навытяжку, руки по швам. Адмирал язвительно хмыкнул.

– Будь осторожен. Ты, главное, помни – после той истории в Саламанке Керальт и вся его братия глаз с тебя не спускают. Трех покойников тебе не простят. Чуть зазеваешься – сожрут.

– А вы, господин адмирал?

Тот уже направился было к людям, ждавшим его в креслах, но остановился и взглянул на Фалько через плечо, почти не оборачиваясь:

– Я? Я тебя cдам, разумеется. Говорил уже и еще повторю. С душевной болью брошу тебя львам, не раздумывая. В этой игре я – слон, а ты – простая пешка. Таковы правила, и ты их знаешь.


Все происходило в соответствии со строгими нормами хорошего тона. Фалько вытащил ложечку из чашки с английским чаем, отхлебнул, закурил сигарету и спокойным взором окинул обеих женщин. Они сидели втроем в плетеных креслах под застекленной крышей севильского патио с выложенными плиткой стенами, вдоль которых стояли кадки с геранями и папоротниками. В Андалусии был час визитов. В три минуты седьмого свежевыбритый и безупречно элегантный Фалько поправил узел галстука, снял шляпу и, пригладив после этого волосы, позвонил у ажурной металлической калитки.

– Вы сказали, что завтра уезжаете? – спросила Луиза Сангран.

– Да. Дела.

– И наверно, связанные с этой ужасной войной?

– Разумеется.

Хозяйке было около сорока. Не красавица, не дурнушка, оценил ее Фалько, но изысканна и изящна. Хороший дом с ценными полотнами по стенам и множеством антикварных вещиц. Муж Луизы был видный адвокат, крепко связанный с националистами. Отца, преуспевающего импресарио, расстреляли красные вскоре после начала мятежа. По этому поводу Луиза носила красивое платье из черного крепа, дымчатые чулки и туфли на высоких каблуках. Скромный макияж. Над сердцем была приколота золотая брошь с миниатюрным портретом девятнадцатилетнего сына.

– Мой муж тоже постоянно в разъездах.

– Сочувствую вам, – сказал Фалько, уловив тайный смысл этой фразы. – Трудные времена.

– Мне совершенно не надо сочувствовать – напротив: так хорошо время от времени отдохнуть от мужа.

Все трое рассмеялись, и глаза Фалько встретились с зелеными глазами Чески Прието, смотревшими задумчиво и пристально. На ней был элегантный темный tailleur[4] в сине-зеленую полоску, и юбка, плотно облегая бедра, подчеркивала все великолепие длинных стройных ног, сейчас закинутых одна на другую, и открывала их на ладонь ниже колена, то есть именно насколько нужно. Лихие каблуки и черные чулки. Ноги безупречные, совершенно идеальные ноги – к такому выводу пришел Фалько, коротко и незаметно скользнув по ним взглядом. Такие и должны быть у роскошной бабы.

– Еще чаю?

– Нет, благодарю вас.

Не было ни церемонных процедур знакомства, ни пространных объяснений. Добрый день… спасибо, что приняли приглашение… помилуйте, это честь для меня… Ческа говорит, что вы знаете много интересного о последних событиях… и что вы много путешествуете. Все шло своим естественным чередом – визит вежливости, близкие подруги, верно выбранное время, безупречное поведение людей из хорошего общества. Элегантный кабальеро и две дамы, подруги еще со школьной скамьи, желавшие разузнать за чашкой чая, что же происходит в Испании, раздираемой войной. Не придерешься.

– Так вы одноклассницы?

– Да. Учились в колледже Сердца Христова. Вышивание крестиком, дисциплина и «Месяц Марии»[5]

– Чудесно.

– А вы?

– Я учился в иезуитском колледже в Хересе. Пока меня не выгнали.

– Да неужели? – Луиза улыбнулась с явным интересом. – И вы так походя об этом говорите… Вас что – много откуда выгоняли?

– Да… Случалось.

– Почти отовсюду, – сказала Ческа.

Все трое опять рассмеялись. Время от времени Фалько перехватывал взгляды, которыми обменивались женщины, – особенные взгляды сообщниц, принадлежащих к воинству одного пола. Он недурен, этот твой знакомый. Понимаю, чем ты рискуешь, но на твоем месте я бы поступила так же. И прочая, и прочая. Впрочем, не так или не совсем так. Фалько достаточно знал женщин, чтобы ясно понимать – никогда Луиза Сангран не решилась бы на такое. Не ее это был регистр, и тональность не ее. Это именно что сообщничество – и то по случаю. Хотя и типично женское. Что-то вроде радиоспектаклей с бесконечными продолжениями. Возможность пожить чужими страстями и получить от них удовольствие. Приязнь, воспоминания детства и ранней юности, женская солидарность, старинные правила, выкованные столетиями горьких семейных разочарований и безмолвных печалей. Женщины неизменно становятся на сторону женщин – вековечных заложниц воинов, жрецов и тиранов – и наслаждаются этим тайным возмездием миру мужчин. И восхищаются отвагой подруги, способной совершить то, на что сами они не решатся никогда.

Фалько не сомневался, что обе они долго еще будут шептаться об этом в сокровенных беседах.

– Так вы родом из Хереса? Из тамошних Фалько?

– Более или менее.

– Я знавала некоего Альфонсо Фалько… Вам это имя ничего не говорит?

Медленная глубокая затяжка. Взгляд, рассеянно следящий за кольцами голубоватого дыма. Альфонсо – это его старший брат. По смерти отца он вел семейное дело – коньяк «Император», сухой херес «Дядюшка Маноло», сеть винных погребков и прочее. Он же заботился об овдовевшей матери. После мятежа, когда бежали или были расстреляны синдикалисты, превратившие налаженный бизнес в хаотическое народное предприятие, он вернул себе свою собственность. Лоренсо больше десяти лет не виделся ни с кем из родных. Не виделся и не переписывался. Притча о блудном сыне – или брате – не универсальна: есть овцы, которые, раз отбившись от стада, никогда не возвращаются назад. И не всякий Каин сцепится с Авелем. Иной Каин просто соберет вещички и скажет: забирай, братец, стада-отары с полями-огородами, кушай на здоровье.

– Говорит. Но негромко.

– У Альфонсо две сестры – Лолита и Питуса. Жена у него – урожденная Гордон.

– Очень может быть.

– Он в самом деле вам не родня?

– Нет. – Фалько выиграл бы конкурс на самую искреннюю физиономию. – Совсем не родня.

– Он обманывает тебя, – сказала Ческа.

– Да что ты говоришь?

– Я тебе говорю – обманывает!

Еще минут десять текла приятная беседа о пустяках. Фалько смешил дам, рассказывая придуманные с ходу забавные истории – о моде и кино, о путешествиях, отелях, городах и весях и людях. В этом жанре он не знал себе равных. Время от времени, не прерывая рассказ, он взглядывал на Ческу попристальней, и та отводила глаза. Иногда он чувствовал ее взгляд на себе. Текучий изумруд глаз. Будто сошла с полотна Хулио Ромеро де Торреса, снова подумал он. Смугловатый оттенок шелковистой кожи напоминал, что какая-то прабабка-цыганка смешала свою кровь и разделила свою судьбу с художником, писавшим ее обнаженной. Нежданное воспоминание о муже в начищенных сапогах и с пистолетом на боку заставило Фалько внутренне усмехнуться. По лицу скользнула злорадно-шкодливая гримаса.

В этот миг Луиза Сангран взглянула на часы, которые носила на правом запястье, и сказала:

– Боже мой, я совсем забыла, что должна сейчас быть в церкви Спасителя. Мы с дамами собрали пожертвование в пользу сироток, надо отдать его настоятелю.


– В Саламанке я сказала тебе, что ты негодяй.

– А я ответил – да, что есть, то есть.

Придет день, и я умру, подумал Фалько, или состарюсь, и такого больше никогда не будет. А потому надо как можно крепче запечатлеть это в памяти, сберечь перед неизбежным пришествием дряхлости и распада. Сунув руки в карманы, не расстегнув и верхнюю пуговицу на пиджаке, зажав дымящийся окурок последней сигареты в углу рта, он стоял неподвижно и смотрел на Ческу. В спальне, где было полутемно от задернутых штор, она, не давая ему прикоснуться к себе, сама едва ли не с вызовом сбросила с себя одежду. И сейчас оставалась в одних туфлях на высоких каблуках: между черными чулками и поясом с уже отстегнутыми подвязками как-то беззащитно открывался кусочек тела. Торчали вперед небольшие вздернутые груди, плотные и тугие, как и все ее тело, будто подсвеченное в полумраке гипнотическим мерцанием зеленых глаз. И Фалько ощущал огромную, совершенно искреннюю жалость к тем миллионам мужчин, которым никогда не было и не будет дано насладиться близостью такой женщины.

– Оставайся на месте, – услышал он.

Фалько медленно приходил в себя. Не сразу, с трудом он вновь почувствовал собственное тело, вернул себе власть над ним. Он испытывал не возбуждение, а скорее выжидательное любопытство. Не вожделение, а восхищение. Ни одно зрелище в мире не может сравниться с этим, промелькнуло у него в голове. Нет ничего совершеннее. Великолепнее.

– Боюсь, что не смогу, – ответил он мягко.

И улыбнулся в спокойном сознании собственной силы. Женщина снова приказала не шевелиться, и тогда он, слегка тряхнув головой, погасил сигарету, растер ее подошвой о глазурованную плитку пола и сделал шаг вперед. Ческа, не отступив, хлестнула его по щеке. Бац. Ударила сильно – так, что голова его мотнулась в сторону. Сильно и больно – длинные ногти слегка оцарапали ему щеку. Когда Фалько вновь посмотрел на Ческу, изумруды ее глаз затуманились, а рот полуоткрылся, показывая почти фосфоресцирующие в темноте белейшие зубы. До него доносились ее глубокое размеренное дыхание и удары сердца. Они звучали совсем близко. Бум… бум… бум. Тогда он перехватил руку, занесенную для нового удара, и медленно развернул женщину так, что она оказалась лицом к застеленной, с неснятым покрывалом кровати, согнул, заставив упереться в него обеими руками.

– Сумасшедший.

Над черными чулками и поясом чередой волнисто-плавных изгибов простерлось шелковистое тепло ее бедер, талии, спины, шеи. Фалько так неспешно, словно в запасе у него была вечность, промял пальцами теплую цепочку позвонков и остановился у последнего. Потом уже на коленях, не раздеваясь, а только ослабив узел галстука, прильнул к нему губами.

– Любовь моя… – пробормотала она.

Фалько, не отрываясь от своего занятия, усмехнулся про себя. Он не ошибся. Женщины предусмотрительны и неизменно сперва влюбляются.


В начале одиннадцатого он, насвистывая, возвращался в отель. Перед этим слегка закусил, не присаживаясь, у стойки таверны, и теперь неторопливо шагал по улице. Вечер был холодный, от близкой реки тянуло сыростью, и он озяб. Пройдя собор и Алькасар, поднял воротник пиджака. Фалько устал и хотел спать. Чемодан был собран, и в обозримом будущем Фалько собирался принять горячую ванну и лечь спать, пока за ним не приехали и не повезли на аэродром.

Уличное освещение было скудно – боялись налетов республиканской авиации. Молодая луна висела еще так низко, что вокруг царила полутьма, а улица Рейес-Католикос и вовсе тонула во мраке. Фалько миновал кирпичный, отделанный изразцами портик отеля и направился ко входу, где единственная лампочка освещала ступени крыльца. И в тот же миг хлопнула дверца почти невидимой в темноте машины, и два темных силуэта загородили ему дорогу. Луч фонаря ударил в лицо и ослепил.

– Лоренсо Фалько?

В первую минуту он ничего не ответил. Но насвистывать ему расхотелось. Он подобрался, напрягся, приготовился отбиваться, если обнаружатся враждебные намерения. Никак не успокаивало, что в темноте прозвучало его имя. Особенно в Севилье. Тот, кто держал фонарь, теперь осветил отогнутый лацкан своего пиджака. Под отворотом оказался полицейский значок.

– Что вам угодно?

– Придется проехать с нами. Уладить кое-какие формальности.

– Вы шутите?

– Нисколько.

Фалько показал на вход в отель:

– Я бы предпочел уладить формальности внутри. При свете. Видя ваши лица.

– Времени нет.

Тем временем второй зашел Фалько за спину и упер ствол пистолета ему в поясницу.

– Садитесь в машину.

– Вы не имеете права!

Второй рассмеялся. Первый погасил фонарь и повел Фалько к машине, подхватив его под руку. Крепко, но не грубо.

– Имеем, имеем, – приговаривал он убедительно.

Фалько перестал упираться. Что было делать? Судя по ощущению, ему тыкали в спину пистолетом изрядного калибра, способным в клочья разнести печень. 45-й, вероятней всего. Его усадили назад, слева, а человек с пистолетом устроился рядом, не опуская оружие. Второй сел за руль, включил зажигание.

– Сиди смирно, – сказал человек с пистолетом. – Чтоб не хлопнуть тебя ненароком.

Переход на «ты» ничего хорошего не сулил. Фалько снял шляпу и принялся незаметно нащупывать за лентой бритвенное лезвие, но сосед шляпу у него вырвал и швырнул ее на переднее сиденье, рядом с водителем.

– Замри.

Фалько медленно перевел дыхание, а соображать попытался поскорей. Логично было представить за полицейскими фигуру полковника Керальта. Он был не только шефом Гражданской Гвардии, но и главой полиции безопасности. Или тайной полиции, как ее чаще называли. В руках у него была власть почти абсолютная – такая же, какую по ту сторону фронта имела ЧК: слежка, допросы, избиения, пытки. Обычные методы. Разница лишь в том, что у республиканцев каждая партия, фракция, секция действует на свой страх и риск, никому не давая отчета, а у франкистов все централизовано и подчинено неумолимой военной дисциплине. Керальт – человек, а человек, как известно, это стиль, или, быть может, стиль непременно находит себе подходящего человека. Естественно, как сказал агент с пистолетом, случается кого-то и хлопнуть ненароком. И не одного. Без суда и следствия и бумажной волокиты. Так очищается возрожденная Испания.

– Куда вы меня везете?

– В участок.

– В какой?

Ответа не последовало. По словам адмирала, Керальт сейчас в Севилье и осведомлен об операции с «Маунт-Касл». Фалько продолжал размышлять. Маловероятно, что Керальт сорвет операцию – это значит вступить в открытое противостояние с НИОС и вызвать ярость Николаса Франко и самого каудильо; в конце концов, сто миллионов песет золотом – это серьезно. И все же Керальт коварен и жесток. Нельзя исключать такой комбинации с его стороны. Тем более что он не забыл историю с Евой Неретвой. И это сильней всего тревожило Фалько. Четыре месяца назад, в Саламанке, чтобы освободить Еву и переправить ее через португальскую границу, он перебил людей Керальта. И тот поклялся, что рано или поздно спустит с него шкуру.

– В какой участок вы меня везете? – повторил Фалько. – Тут уже выселки какие-то.

– Пасть закрой.

Мелькавшие в свете фар домишки становились все меньше. Появились первые пустыри, и Фалько встревожился по-настоящему. Убьют, похоже, подумал он. Вывезли погулять, как у них принято выражаться.

– Много на себя берете, – сказал он. – Да вы знаете, с кем…

Ствол пистолета больно ткнул его под ребро.

– Заткнись, сказано.

Он повиновался. Попытался выстроить эмоции по ранжиру – от страха до упрямой уверенности в себе – и сделать так, чтобы она возобладала. Происходило бы дело не в машине, он бы скорей всего резко развернулся и попробовал выбить оружие. По принципу «была не была». Он владел такими штуками и сейчас горько жалел, что не применил свое умение у дверей отеля. Но здесь, в машине, когда ты втиснут в узкое пространство между дверцей и передним сиденьем, об этом нечего даже и думать. Чистое самоубийство.

– Сиди, не рыпайся, – сказал водитель. – Недолго осталось.

– Что «недолго»?

Второй снова издал неприятный смешок. Переехали мост и двинулись по автостраде на Херес, но уже довольно скоро свернули на грунтовую дорогу, петлявшую между зарослей тростника. Луна поднялась чуть выше и теперь, когда крыши больше не загораживали ее, лила млечное сияние на угрюмый пейзаж. Фалько прикидывал, сумеет ли распахнуть дверцу и выброситься из машины на всем ходу, но прикидки эти увели его не слишком далеко. Было ясно, что он может сломать себе руку или ногу и окажется таким образом беззащитным. Кроме того, ему под ребро по-прежнему упирался ствол пистолета. И не было возможности ни отпрянуть, ни нанести удар, потому что при малейшем движении будет спущен курок, и тогда – здравствуйте, ангелы небесные. Ну, или – бесы преисподней. Парень этот, по всему судя, дело свое знал. И ни на миг не отвлекался.

– Приехали, – сказал водитель.

Фалько поглядел на дорогу. В подрагивающем свете фар виднелись полуразрушенная стена, ветви олив, крыша с выщербленной черепицей. Заброшенный, полуразвалившийся дом. У стены стоял «бентли-спид-сикс» с погашенными фарами. Какой-то человек полусидел на капоте.

– Вылезай.

Затормозили, не глуша мотор. Водитель был уже снаружи и открывал дверцу. Фалько послушно выбрался из машины, чувствуя меж лопаток ствол.

– Будешь шалить – завалю.

Это напоминало бы реплику из гангстерского боевика, но зажатый в руке огромный американский кольт был явно не из реквизита. Все трое двинулись по освещенному фарами пустырю к человеку, ожидавшему возле «бентли». Двойной горизонтальный луч удлинял их тени, ложившиеся на каменистую неровную землю. Фалько споткнулся, на миг потерял равновесие и тотчас получил рукоятью пистолета по спине:

– Под ноги смотри, придурок.

Подойдя поближе, Фалько узнал того, кто стоял возле «бентли», и понял: все, что он воображал себе до этого, можно выбросить из головы. Действительность превзошла все ожидания и перекрыла любую игру воображения. Этот человек был в штатском, одну руку он элегантно держал в кармане, а другую козырьком приставил ко лбу, защищая глаза от слепящих фар. Под тонкими выстриженными усиками змеилась улыбка жестокая и многообещающая. Фалько подумал, что так улыбался бы шакал – если бы шакалы улыбались, в чем он не был уверен, – оказавшись перед легкой и вожделенной добычей.

Это был капитан регуларес Пепин Горгель, граф де ла Мигалота. Супруг Чески Прието.


– Десятую заповедь помните?

– Смутно.

– Не пожелай жены ближнего своего.

– И?

– Ческа – моя жена.

Фалько пожал плечами с большим хладнокровием, но выглядело это не очень убедительно.

– А мне до этого какое дело?

Горгель смотрел на него с бесконечной ненавистью, кривя губы пренебрежительной усмешкой. Они стояли в конусе света, образованном фарами второго автомобиля.

– Знаете, почему пощечина так оскорбительна?

– Понятия не имею.

– Потому что в Средние века ее давали тем, кто не носил шлем… Мерзавцу, который не был рыцарем.

С этими словами он открытой ладонью хлестнул Фалько по лицу. Звук пощечины вышел сильным и резким. Фалько стиснул зубы, напрягся всем телом, чувствуя, как ствол пистолета крепче прижимается к спине.

– Я знаю, свинья, где ты был сегодня вечером.

Опять на «ты». Нехорошо. Сначала становятся рогоносцами, потом теряют манеры. Воспитанность улетучивается. Кажется, ночка выдалась не из самых удачных.

– Сегодня днем я не сделал ничего, что задело бы вашу честь.

– Ты сам себя перехитрил… Что ты делал в доме Луизы Сангран?

– Я давно знаком с ней, – сымпровизировал Фалько. – Мы друзья с ее мужем.

Горгель на миг растерялся и потерял уверенность. Потом мотнул головой:

– Врешь.

– Вовсе нет. Я был у нее в гостях.

– А что там делала моя жена?

– Она подруга Луизы.

– Сам знаю, что подруга. Я спрашиваю, что ты там делал?

– Чай с ними пил. Разговаривал… Рассказывал…

Вторая оплеуха, сильней первой, перебила его. В левом ухе загудело, словно к нему поднесли камертон. Лицо горело.

– Ты меня за дурачка принимаешь? – брызгая слюной, вскричал Горгель. – За слабоумного?

– Это какая-то чушь… Вы, похоже, сошли с ума.

Горгель взглянул на своих приспешников, словно призывая их в свидетели, и занес руку для нового удара.

– Кто ты такой? Какого дьявола ты тут ошиваешься?

– Я уже ответил вам утром. У меня тут дела.

– Я сейчас устрою тебе дела, мерзавец! – Горгель, по-прежнему держа руку на весу, сжал кулак. – Я оторву тебе яйца и засуну в рот, как поступают мои мавры с красными.

– Да послушайте… Это недоразумение. Отпустите меня. Говорю же: я сто лет знаю Луизу и ее мужа…

– Ах вот как? И как же этого мужа зовут?

Фалько колебался лишь секунду:

– Сангран.

– Имя его как?

Фалько замялся, пытаясь выиграть время. Однако оно стремительно истекало. Выхода не было. На этот раз последовала не оплеуха – Горгель сделал знак своим людям. Тот, что был с пистолетом, ударил Фалько рукоятью в шею чуть ниже затылка. От пронзившей все тело боли перехватило дух, подкосились ноги. Он упал на колени, ударившись ими о крупную гальку, и не сдержал стон. Это, кажется, понравилось Горгелю.

– Ну-ка принесите касторки, – приказал он.

Один из его людей полез в «бентли» и стал шарить там. Второй по-прежнему держал Фалько под прицелом.

– Кости тебе переломаем, – посулил Горгель. – Будешь у нас гуттаперчевый мальчик. А потом что останется, на жидкое дерьмо изойдет.

– Умоляю вас, сжальтесь… – раболепно простонал Фалько.

Всем своим видом он выражал униженность и страх. Предел падения. И от этого на губах Горгеля заиграла довольная улыбка. Со смехом он подался вперед:

– Ну-ка повтори.

– Пощадите…

По-прежнему стоя на коленях, он потянулся обхватить сапоги Горгеля.

– Нет, вы посмотрите… – сказал тот, спесиво встопорщив ус. – Глазам своим не верю… Начисто лишен стыда…

– Я ни в чем не виноват, – продолжал умолять Фалько. – Клянусь вам – ничего не сделал. И в мыслях даже не было…

– Погань… Жалкая, трусливая мразь.

Горгель пнул его в грудь сапогом. Фалько ползал у его ног, хныча, молил о пощаде. Водитель вытащил из «бентли» бутылку с касторкой.

– Поднимите его и откройте ему рот.

Чтобы взять Фалько за шиворот, стоявшему сзади пришлось отвести пистолет и наклониться. Фалько в тот же миг ухватил облюбованный камень – большой, корявый, тяжелый – и, воспользовавшись тем, что его рывком вздернули вверх, пружинисто распрямился и с разворота ударил заднего в лицо. Хрустнули кости и зубы, тот выронил пистолет и опрокинулся навзничь, не успев даже вскрикнуть, а Фалько уже швырнул камень в голову второму. Все произошло очень стремительно. Водитель схватился за рассеченный лоб, выронил бутылку, и та разбилась у его ног. Фалько ударом кулака свалил ошеломленного Горгеля и сразу же обернулся к водителю, который показался ему более опасным противником – он, хоть и шатался и не отрывал руки от залитого маслом и кровью лица, но устоял на ногах. Фалько ударил его ногой в пах, а когда тот с воем покатился наземь, для верности пнул вторично. На всякий случай. Предусмотрительность – добродетель и мать… чего она там мать? Мудрости, кажется.

– Сволочь… – процедил Горгель.

Отброшенный к заднему колесу «бентли», он силился подняться. Теперь уже Фалько рассмеялся сквозь зубы. Он начал получать удовольствие от всего этого.

– В этом можешь не сомневаться.

У него было в запасе еще примерно полминуты. Времени для отступления больше чем достаточно. Потирая ноющую руку, он оглядел место действия: в свете фар видны были те двое, что привезли его сюда, – один лежал неподвижно, лицом вверх, второй еще корчился от боли. Этого Фалько обшарил и обнаружил пистолет. Убедившись, что он на предохранителе и, значит, не выстрелит, Фалько несколько раз с силой ударил лежавшего рукоятью по голове, и когда тот затих, отбросил пистолет во тьму. Потом подобрал валявшийся на земле кольт второго и спокойно направился к Горгелю. Тот, еще оглушенный ударом, сумел все же подняться на ноги и запустил руку в задний карман. Фалько опередил его, вырвал оттуда маленький никелированный пистолет и тоже отшвырнул подальше. Потом, разжав Горгелю рот, всунул туда ствол. И заметил при этом, что бессмысленное выражение в его глазах сменилось страхом. Теперь, подумал Фалько со свирепой радостью, твой черед. Герой недоделанный.

– Слушай, кретин. Я видел твою жену три раза в жизни и ни разу пальцем до нее не дотронулся. Хотя был бы и не прочь. Да не сложилось. Понял?

Горгель смотрел на него не моргая, не отводя глаз. Фалько заметил, что левая сторона его лица отекла. Из открытого и заткнутого стволом рта бежала слюна и вырывался утробный хрип. Зубы лязгали о вороненую сталь. Граф де ла Мигалота сейчас был не так элегантен, как в капитанском мундире или в непринужденной позе у крыла «бентли» с бутылкой касторки в руке. Он был растрепан, перепачкан землей, узел галстука съехал куда-то под ухо. Фалько придвинулся вплотную и проговорил тихо, словно по секрету:

– Не попадайся мне больше на дороге. А попадешься – убью. А когда твоя жена овдовеет, я ее с большим удовольствием… И ее, и мамашу твою, и сестер, если есть. А сперва обоссу твое надгробье.

С этими словами он вытащил ствол у него изо рта. Намереваясь на этом со всем и покончить, однако Горгель рассудил иначе. В конце концов, он, ветеран Харамы, был совсем не трус, а ярость придала ему сил. В следующую минуту он кинулся на противника – или только хотел кинуться, ибо Фалько был настороже и ждал этого. С холодным любопытством естествоиспытателя. Интересно же – особенно если меж лопаток не уткнут ствол – наблюдать все это: реакцию мужей, ревность, задетую честь и всякое такое прочее. Это интересно. Это познавательно.

Первый удар стволом пистолета пришелся в висок. Когда Горгель упал, Фалько три раза, спокойно и размеренно, пнул его в голову, и тот наконец перестал шевелиться. Кровь текла у него из носа и из уха, полуоткрытые глаза остекленели.

– Клоун, – процедил Фалько.

И ударил еще раз – чтобы уж точно не осталось ни одного целого зуба. Потом наклонился к лежащему узнать, дышит ли он. Дышит. И это хорошо, подумал Фалько. Дыши. Хотелось бы посмотреть, в каком виде будешь ты ходить по Севилье, прежде чем вернуться на фронт. Когда сможешь вернуться, разумеется. С рожей, расписанной, как географическая карта. И послушать, что скажут твои друзья. И твоя благоверная, когда увидит тебя.

Он подхватил Горгеля под мышки и оттащил подальше от машины. Развязал и сдернул у него с шеи галстук и с ним в руке вернулся к «бентли», отвинтил крышку бензобака, сунул туда галстук, оставив конец снаружи, и поджег.

Потом сел за руль второго автомобиля и, прежде чем развернуться и тронуться в обратный путь, в Севилью, бросил прощальный взгляд на три неподвижных тела.

Последнее, что отразилось в зеркале заднего вида, был запылавший как факел «бентли». И удалявшееся красноватое свечение накрыло лицо Фалько, словно маской, сквозь прорези которой смотрели серые жесткие глаза.

Голова болит, мрачно отметил он. И рука. Хотелось только поскорее добраться до отеля, обложить руку льдом, а потом принять горячую ванну и выпить коньяку с двумя таблетками кофе-аспирина.

4. Белый город

Фалько, сидя на балконе своего номера в отеле «Континенталь», созерцал панораму танжерского порта. Внизу ветер-левантинец развевал бурнусы мужчин, трепал подолы женских одеяний. Покачивались кроны пальм, а за ними и за зданием таможни, за бетонно-каменной громадой волнореза на темно-синей глади, тянувшейся до серой линии испанского побережья, посверкивали белизной пенные барашки. Стоявшие в бухте корабли, натягивая якорные цепи, смотрели носом к ветру.

– Еще дня два задувать будет.

Эти слова с заметным каталанским выговором произнес стоявший за спиной Фалько тучный мужчина. По имени Антон Рексач, по легенде – торговый агент. Весил он, должно быть, не меньше ста килограммов. Носил белый костюм – очень измятый и несвежий. Казалось, что его светлые волосы приклеены к черепу и что таких студенистых, белесо-голубоватых глаз у людей не бывает. Он как-то по-особенному двигал руками, как будто они помогали ему сохранять равновесие при ходьбе, а правильней было бы сказать – при перемещении в пространстве. Рядом на стуле лежала его видавшая виды соломенная шляпа.

– Нашей затее это, полагаю, никак не помешает, – отозвался Фалько.

– Совершенно не помешает. «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес» ошвартованы у причала, команды сошли на берег. – Рексач подошел к железным перилам, протянул Фалько маленький театральный бинокль и показал в сторону порта: – Вон они, полюбопытствуйте.

Фалько взглянул через окуляры. У республиканского сухогруза корпус и надстройка были темные, а очень высокая труба – черная, без герба. Чуть поодаль, на краю причала, у последних кнехтов зловещим часовым застыл франкистский миноносец. Стальной пес сторожил свою жертву.

– Наряд международной полиции глаз не спускает с судна, – продолжал Рексач. – Близко не подпускает никого, кроме членов экипажа.

– На берегу столкновений не было?

– Нет, насколько я знаю. Время от времени матросы оказываются в одних барах, кабаре и кафе. Разумеется, братания не происходит. Поглядывают враждебно, могут отпустить какую-нибудь шпильку… Не более того. Могут, конечно, помянуть чью-нибудь мать. Это в порядке вещей. Но им даны строгие инструкции, а те и другие – ребята дисциплинированные. Понимают, что к чему, и стараются вести себя прилично.

Фалько вернул ему бинокль.

– Общая ситуация никак не изменилась за это время?

– Никак. У нас и у них тут имеется по консулу. Республиканский беспрерывно хлопочет, наш – блокирует все его усилия. Все застыло в мертвой точке. Самое большее, чего нам удалось добиться, – им сейчас не разрешают грузить уголь.

– И что произойдет, если все останется по-прежнему?

– По истечении срока «Маунт-Касл» должен будет выйти в море, иначе его интернируют. А если выйдет – наш миноносец перехватит. В обоих случаях мы остаемся в выигрыше. Теоретически.

– От чего же зависит окончательное решение?

– От Контрольной комиссии. Международный статус Танжера гарантируют консулы Испании, Франции, Италии, Англии и другие. Комиссия следит за налоговым режимом, за юстицией и за полицией… От местных – губернатор, или по-здешнему – мендуб, представляющий султана Марокко, и во всем слушающийся своего французского советника.

– Больно уж мудрёно все… Кто тут решает?

– Франция и Англия, разумеется. Еще Италия, выступающая как наш союзник. Французы имеют большое влияние на международную жандармерию. В настоящее время официально они поддерживают красных, вкачавших сюда большие деньги… Это я к тому, что враждебности со стороны властей ожидать не стоит, но даром ничего не получите.

– А если платить, то в песетах?

Рексач взглянул на него предостерегающе. Поскреб скверно выбритые брылы, закрывавшие узел галстука.

– У вас их что – много?

– Мало.

– Тогда забудьте о них. Здесь сейчас объясняются франками. Из-за войны песетами этими – только подтереться.

– Ну, а как там наши? Я хочу сказать – «те, что на нашей стороне»?

При слове «сторона» Рексач, словно охваченный законным недоумением, вздернул бровь. И оглядел Фалько с оценивающим любопытством. Явно пытаясь понять, куда его отнести – к фанатикам или к наемникам. Вероятно, к окончательному выводу он не пришел и, скрывая замешательство, с чрезмерной медлительностью потащил из нагрудного кармана гаванскую сигару.

– Мы крепнем все больше и больше, – наконец выговорил он. – Мы с каждым днем обретаем все больше влияния, хоть по-прежнему официально не существуем. Церковь, конечно, за нас: епископу Танжера осталось только спеть «Лицом к солнцу»[6]. И денег мы вкладываем меньше, чем красные, но зато прицельней и, стало быть, эффективней.

Не затрудняя себя приличиями, он отгрыз кончик сигары и выплюнул его через перила. Испанская колония, добавил он через минуту, расколота. Из шестидесяти тысяч жителей Танжера половина – европейцы, а из них – четырнадцать тысяч испанцев. К ним еще прибавились сейчас беженцы из Сеуты и Испанского Марокко. Испанцы облюбовали себе квартал Соко-Чико и ходят там в два кафе: сторонники Франко – в кафе «Сентраль», республиканцы – к «Фуэнтесу».

– Серьезных конфликтов пока не случалось. Все это знают, и сейчас кое-как научились уживаться друг с другом. Кроме того, в изобилии шпионов, перебежчиков, доносчиков, торговцев оружием и наркотиками. Люди, пришедшие извне, и люди, купленные внутри. – Он снова окинул Фалько испытующим взглядом. – И это уже другой мир.

– Наш.

– Именно. Там шпионят даже чистильщики ботинок и шлюхи.

Они многозначительно переглянулись. Затем Рексач, по-прежнему покачивая руками, словно для баланса, отодвинулся в глубину номера, где не было ветра, чиркнул спичкой и раскурил сигару. Несколько секунд вдумчиво посасывал ее, оценивая вкус.

Фалько глядел туда, где между кронами пальм стояли у пирса два корабля.

– Испанской почте доверять не стоит, – посоветовал Рексач. – Ее служащие верны Республике. Пользуйтесь лучше французской или английской… – Он словно припоминал что-то. – Под каким именем предпочитаете работать здесь?

– Под тем, какое записано в книге регистрации этого отеля и значится у меня в паспорте, – Педро Рамос.

– Ладно.

Фалько не сводил глаз с двух кораблей.

– Что из себя представляет командир нашего миноносца? Мне бы надо с ним поговорить.

– На борту?

– Да нет, лучше на берегу. Незачем привлекать к себе внимание.

Рексач, устроившись в углу, выпустил облачко дыма.

– Фамилия – Навиа, звание – капитан второго ранга, производит впечатление человека понимающего, хотя тут вот какая примечательная штука: с тех пор как пришвартовались здесь, с «Маунт-Касл» не дезертировал ни один человек. А с нашего миноносца исчезли трое – двое палубных матросов и кочегар. Тем не менее Навиа не запрещает команде увольнения на берег. Такой вот своеобразный господин.

Последние слова он произнес, вынув сигару изо рта, скривившегося в осудительной усмешке. Было ясно, что такие своеобразные господа одобрения у него не снищут.

– Мне надо повидаться с ним, – сказал Фалько.

– Это нетрудно устроить.

Фалько отошел от перил.

– А каков капитан «Маунт-Касл»?

– Фамилия его Киро́с. Астуриец…

– Это мне известно. Пока летел в Тетуан, прочел его досье.

– Ну, тогда вам полезно будет узнать, что он каким-то колдовским образом долго ускользал от наших кораблей. От нас и от наших итальянских кузенов. Покуда удача ему не изменила… Он живет на борту своего «купца», на берег сходит редко. Только чтобы пошевелить республиканского консула.

В памяти Фалько свежи еще были сведения о «Маунт-Касл» и о капитане Фернандо Киросе. Он успел выучить все это наизусть на пути из Севильи в Тетуан, когда читал справку, чтобы не вступать в разговоры с чересчур словоохотливым английским пилотом. Семь месяцев «купец» и его экипаж играли в Средиземном море в прятки с гидросамолетами, базировавшимися на Майорке, с франкистскими крейсерами и итальянскими субмаринами, уходя от них в безлунные ночи и туманные дни, вывязывая затейливые кружева между Валенсией, Барселоной, Одессой, Ораном и Марселем. Шли под трехцветным флагом Республики, маскировались под англичан, норвежцев или панамцев, доставляя по назначению уголь, продовольствие, технику, оружие. А теперь везли в трюмах последнее золото из государственного банка Испании.

– Упрям как баран, – добавил Рексач. – Упрямства больше, чем соображения. Но – хороший моряк.

– Что известно о красных агентах?

– Они сошли на берег и живут в отеле «Мажестик» неподалеку от берега. Тамошний директор мне знаком – от него и знаю. Их трое – политкомиссар-испанец и двое иностранцев, мужчина и женщина.

– Что это еще за мужчина? – поинтересовался Фалько: раньше о нем речи не было.

– Мы думаем, русский, хотя по виду больше смахивает на англичанина или американца. Фамилия – Гаррисон. Представляется журналистом, но этим никого не обманешь. Женщина, вероятно, русская. Блондинка, на вид тридцати нет.

Фалько секунд пять помедлил, прежде чем задать новый вопрос:

– Что о ней известно?

– Мало… Паспорт на имя Луизы Гомес, по-испански говорит безупречно. – Рексач сигарой нарисовал в воздухе дугу. – Ночует у себя в номере, много заказывает.

– Почему они сошли на берег?

– По международному регламенту судам воюющих государств в нейтральных водах запрещено передавать и принимать сообщения по радио… Ну и потом, на суше легче действовать. Больше свободы движений.

Фалько машинально дотронулся до кармана, где лежал портсигар, но доставать его не стал. В голове шла сейчас напряженная работа – во всеоружии опыта и здравого смысла он сортировал по значимости, расставлял по степени важности воспоминания, чувства, задачи, угрозы. Ошибки убивают, холодно подумал он. Впрочем, одни ошибки убивают чаще и легче, нежели другие. А Танжер при всем своем космополитическом облике и атмосфере, при обилии чужестранцев, сидящих за столиками его кафе, только кажется нейтральным: это территория противника. Здесь лучше бы не ошибаться.

– Полагаю, они у вас под постоянным наблюдением? – спросил он спокойно.

Рексач прижмурил белесый студенистый глаз:

– Как вы можете сомневаться? Обидно даже… Хотя они, в свою очередь, тоже пытаются следить за мной. Рассчитывают на помощь моего коллеги с той стороны, резидента республиканской разведки по имени Истурис: он красный до самых потрохов, но малый неплохой. И доктор приличный. Мы с ним отлично ладим – до определенных пределов, разумеется. – Он меланхолично уставился на столбик наросшего пепла, припоминая былые славные времена. – Глаз с них не спускаем.

– А те трое как себя ведут?

– Тихо и скромно. Но не прячутся. Разговаривают с капитаном Киросом, с Истурисом и консулом. С редакторами местных газет. Посылают телеграммы в Валенсию, в Париж, в Москву… временами кто-нибудь ужинает в «Бараке», шикарном ресторане возле большой мечети. Гудят, как теперь принято говорить, в баре отеля «Минзах» напротив моего офиса, а одного из них видели вечером в казино. Хоть и марксисты, а деньги швыряют без счета: каждый номер в «Мажестик» стоит восемьдесят долларов в сутки… И совершенно точно известно – этот самый испанец, политкомиссар Хуан Трехо, пьет как лошадь.

– Вы перехватываете их депеши?

Рексач улыбнулся, как лис, уже просунувший лапу в дверь курятника:

– Бывало, но они используют коды, к которым у нас пока нет ключей… Трехо открытым текстом направил несколько донесений в главный штаб республиканского флота и правительству в Валенсии, однако там не было ничего заслуживающего внимания.

Фалько удовлетворенно кивнул:

– Вы многое успели за несколько дней.

– Надо же понимать, откуда ноги растут. Я живу в Танжере и знаю, кому следует сунуть несколько франков. – Он снова сощурил глаз. – Понимаете, о чем я?

– Чего уж тут не понять…

Рексач выбрался из-под прикрытия двери и протянул Фалько визитную карточку с номером телефона.

– Не злоупотребляйте этим и лишнего не говорите, – сказал он. – Линия не защищена. Во всем прочем я в полном вашем распоряжении… Такие мне даны инструкции.

Он попыхтел сигарой и взглянул на нее недовольно, потому что ветер слишком быстро рассеивал дым.

– Попробуете прощупать капитана «Маунт-Касл»?

Фалько не разомкнул уста. Рексач скорчил лукавую гримасу:

– Господи боже… Чего бы я не отдал, чтоб поприсутствовать при этом…

Он расхохотался и, зажав сигару в зубах, оперся обеими руками о перила.

– Чудесно будет, если выгорит эта затея с пароходом и содержимым его трюмов… – добавил он чуть погодя. – Надеюсь, вам выделили на это средства… Если капитан согласится, то возьмет за это очень дорого, – в белесых глазах сверкнула искорка алчности. – Вы уже решили, где будете с ним встречаться? Я мог бы вам посодействовать…

Фалько качнул головой. На потайном дне его чемодана лежала шифровка Томаса Ферриоля. Пять часов назад, едва лишь он приземлился в Тетуане, ее вручил ему полковник Бегбедер, верховный комиссар испанского Марокко. Платежное поручение на полмиллиона франков.

– Не обижайтесь, но вас я бы предпочел не впутывать в это дело.

Рексач сморщил лоб. Он был явно обескуражен.

– Хотите сказать, я слишком заметная фигура?

– Что-то в этом роде.

– Ну, ясно, – лицо Рексача разгладилось. – Понимаю.

– Я сам найду подходы.

Агент глядел на него с любопытством:

– У вас на примете есть кто-то подходящий?

– Есть. – Фалько опять принялся рассматривать корабли. – Кое-кто есть.


Бисмиллях аль Рахман аль Рахим. С ближайшего минарета, разлетаясь по лабиринту Касбы, доносился голос муэдзина. Крутой склон упирался в узкую ухабистую улицу Зайтун. По улочкам, похожим на крытые галерейки, Фалько прошел с особой осторожностью: опасно, когда темнота чередуется с ярким светом, – такие внезапные перепады могут ослепить.

Пахло здесь, как в каждом старом берберском городе, – грязью, подгнившими фруктами, свежемолотым кофе. Не обращая внимания на босых детей, клянчивших подаяние, он миновал последний отрезок и остановился под витой аркой у выкрашенной в синий цвет двери. Прежде чем постучать, платком вытер изнутри свою шляпу-панаму. Здесь, где ветра не было, ему сразу стало жарко даже в легком льняном костюме.

– Меня зовут Фалько. Доложите обо мне хозяйке.

Подождав минут пять в просторной, устланной коврами прихожей, он следом за старой горничной-мавританкой зашагал по длинному коридору на террасу. Жилище производило обманчивое впечатление – то, что снаружи казалось еще одной неказистой частицей убогой и пестрой топографии верхнего города, внутри оказалось поместительными, дорого обставленными покоями, где вдоль стен стояли шкафы с английскими, французскими, испанскими книгами, а в простенках висели хорошие картины.

– Не верю глазам своим, – прозвучал в этот миг женский голос.

В гамаке полусидела хозяйка, которую защищала от левантинца увитая бугенвиллеями стена из камня и тростника. Рядом покачивались еще два пустых гамака и стоял столик с бутылками и сигаретами. С террасы, уставленной по периметру горшками с геранями, открывался великолепный вид на море и на другой берег залива, уже тронутый золотистой предзакатной дымкой. На соседних террасах ветер неистово трепал вывешенное на веревках белье.

Фалько улыбнулся:

– Давно не виделись.

– Слишком давно. Чертов плут. Мерзкий прощелыга.

Фалько подошел и склонился к протянутой ему руке – очень смуглой, с мавританскими перстнями на пальцах и мягко позванивающими серебряными браслетами на запястье. Длинные выхоленные ногти покрывал красный лак. Собранные в конский хвост волосы были цвета темной меди. Черные, очень живые глаза – сильно подведены. Лицо, еще хранившее следы былой красоты, по скулам покрывала татуировка.

– Садись скорей. И расскажи, кой черт занес тебя в Танжер.

Она показала левой – единственной своей – рукой на гамак. Обрубленная по локоть правая пряталась в рукаве просторного одеяния из лилового шелка. Ноги были босы, и ногти на них выкрашены в тот же цвет, что и на руке, и на лодыжках тоже блестели серебряные браслеты.

Фалько повиновался.

– Тебя хотел повидать, – сказал он. – Соскучился.

– Врать-то не надо, – в ее голосе появилась легкая хрипотца. – Сто лет глаз не казал.

– Это не так, – с благонравным видом ответил Фалько. – Я тебе из Афин открытку послал.

– Из Бейрута, глупый! Я ее вклеила в альбом. А с тех пор прошло уже почти два года.

– Полтора.

– Два! – Она показала на столик и спросила: – Хочешь чего-нибудь? Я пью абсент.

– Я тогда тоже.

– С сахаром?

– Ну конечно.

Она показала свой бокал, где было на полпальца зеленоватой жидкости:

– А я теперь пью чистый. По-мужски.

Фалько изобразил на лице покорность и смирение.

– Мне все же добавь воды. Я недостаточно мужествен.

Женщина рассмеялась:

– Рассказывай…

– Эх, если бы я тебе рассказал…

– Расскажешь. Куда ты денешься?

Она взяла стакан и графин, положила кусочек сахару в ложку и по каплям принялась вливать воду. И Фалько, наблюдая, как медленно мутнеет влага, подумал, что эта необыкновенная женщина, сколько бы лет ни прошло, остается прежней. Утонченной, независимой и уверенной в себе.

– Держи, мой мальчик.

– Спасибо.

Они чокнулись, и Фалько пригубил горькое питье.

– Ну, рассказывай, что ты тут забыл… Мне не терпится.

– Дай-ка я сначала на тебя посмотрю. Порадую глаз.

– Льстец!

В свои пятьдесят четыре года Мойра Николаос все еще не потеряла привлекательности. Она была гречанкой родом из Смирны. Познакомились они в 1922 году, когда турки сожгли этот город. Фалько, стоя на палубе «Магдалы», увидел, как с баркаса, переполненного беженцами, поднимается на борт женщина с забинтованной рукой (ее потом пришлось ампутировать во избежание гангрены). Тогда тысячи земляков этой женщины были замучены, изнасилованы, убиты. Фалько, привезший туда партию винтовок «энфилд» (половина – бракованных) для греческой армии, проникся сочувствием к несчастной, раненой, измученной женщине, потерявшей в этом бегстве мужа и сына, и за толику долларов добился, чтобы ее устроили на судне лучше, чем остальных беженцев, вповалку лежавших на палубе. В Афинах, когда Мойра выписалась из больницы, где ей ампутировали руку, они сблизились. Потом она вышла замуж за англичанина Клайва Нейпира, а после его смерти унаследовала приличное состояние и этот дом в Танжере, охотно посещаемый писателями, художниками и разного рода путешественниками. Мойра знала весь город и вполне сознательно поддерживала свою репутацию экстравагантной дамы. Заводила романы с молодыми маврами, читала, писала картины и смотрела на море. И пила абсент.


– …Я могу этим заняться, – сказала Мойра минут через десять после начала разговора.

– А твой выход на пляж все еще открыт?

– Ну разумеется.

Речь шла о глубоком и узком проходе, соединявшем дом с нижней частью стены на берегу. В былые времена он служил танжерским контрабандистам. Фалько давно знал о его существовании. Мойра пользовалась им только летом, когда хотела выкупаться, поплавать, а потом подняться на террасу, раздеться и принимать солнечные ванны под французские песенки на граммофоне.

– Отлично, – сказал Фалько. – В нужное время надо сделать так, чтобы человек мог войти сюда, а с улицы его не видели. Прямо снизу.

– Нет ничего проще. У подножия стены – высокая трава и кустарник. Любой может незаметно подобраться и воспользоваться проходом, если мы откроем дверь.

– Замечательно.

В наступившей тишине Фалько сделал два глотка абсента, оценивая анисовый вкус. Мойра наблюдала за ним с любопытством.

– А этот твой… визитер… кто бы он ни был, точно придет?

– Не то чтобы точно, но вероятно. И мне нужно для него надежное незаметное место.

– Это опасно?

– Нет. По крайней мере, не для тебя.

– Я про тебя, дурачок.

– Не очень. Это скорее бизнес, нежели еще что-то.

Мойра, казалось, была озадачена столь растяжимым понятием.

– Бизнес, говоришь?

– Да. Тихий и мирный бизнес.

– Никогда ты не занимался тихим бизнесом, мой милый. И уж тем более мирным… – Она протянула руку. – А ну-ка… Дай-ка…

– Оставь… – со смехом отстранился Фалько.

– Что это «оставь»… Ты ведь с пистолетом?

– Нет.

– Как это «нет»? А это что?

– Оставь, я сказал!

Но она уже приподнялась и ощупывала его бок, пока не наткнулась на выпуклость браунинга. И торжествующе расхохоталась. Потом обхватила Фалько ниже затылка, притянула к себе и звучно чмокнула в переносицу.

– Ты все такой же, разбойник! И пират!

– Куда уж мне… Я выдохся.

– И по-прежнему красавчик! Так и не женат?

– Нет, конечно. Сердце мое разбито. Ты со своим английским художником и разбила. Я больше не способен полюбить.

– Был мерзавцем и остался.

Она открыла деревянную, отделанную перламутром шкатулку. Внутри лежали книжечка курительной бумаги, табак, зажигалка и шарик с гашишем. Очень ловко действуя одной рукой, она смешала несколько зернышек гашиша с табаком и свернула сигарету.

– Бизнес твой, надо полагать, связан с теми двумя кораблями у пирса?

Фалько взглянул на нее так, словно они играли в покер:

– Что ты знаешь об этом?

Мойра лизнула бумагу и заклеила самокрутку.

– Что в газетах написано, то и знаю. – Теперь она вертела готовую сигаретку между указательным и большим пальцем. – Что везут золото… «Порвенир», как рупор республиканцев, клеймит пиратство франкистов. «Депеш», наоборот, требует, чтобы второе судно убрали отсюда. А нейтральная «Танжье газетт» восхищается, какая сплелась интрига.

– И все по-своему правы.

– А ты? Ты-то на чьей стороне, мой мальчик?

Фалько не ответил. Он достал из шкатулки зажигалку и дал Мойре прикурить. С самокруткой во рту она наклонилась к вспыхнувшему огоньку.

– Когда ты в последний раз был в Танжере, то работал на испанское правительство.

– Да. Но сейчас понятие «правительство» стало весьма относительным.

Мойра глубоко затянулась и с наслаждением выпустила дым через ноздри.

– Эйнштейн нынче в моде.

Раскинувшись в гамаке, она вновь почмокала губами, затягиваясь.

– У меня есть чем заплатить тебе, – сказал Фалько осторожно.

– Не говори глупостей! – Она выпрямилась и взглянула в ответ. – Не нужны мне твои деньги.

– Я говорю серьезно… И это не мои деньги.

Она взглянула в сторону испанского побережья, где золотистая дымка становилась тем гуще, чем ниже опускалось солнце над морем. Ветер раскачивал герани в кадках.

– Ну ладно, – сказала она после недолгого молчания. – Нелишним будет кое-что добавить к наследству бедного Клайва. О какой сумме речь?

– Шесть тысяч франков. Как тебе?

– Недурно.

– Или эквивалент в английских фунтах.

– Лучше в фунтах, если тебе все равно.

Она протянула ему сигарету, выкуренную уже до половины. Фалько взял и глубоко затянулся. Зелье, проникнув в легкие, оказало мгновенное и приятное действие. Он давно уже не курил такого, и оно тотчас привело на память другие места, другие мгновения – предвоенный Танжер, Стамбул, Алжир, Бейрут… Поездки, границы и таможни, взятки, поезда, кафешки, отели и рестораны с видом на Босфор, парки Сен-Жорж или Плас-де-Канон. Череда удач и провалов, бессонных ночей, темные улицы, переговоры в сопровождении уклончивых или угрожающих улыбок – а чаще и таких и этаких одновременно, причем угрозу порой источал и он сам. Двадцатилетний опыт обострил его инстинкты, отточил его клинок. Как говаривал адмирал, перефразируя Библию: «Когда пойдешь долиной смертной тени, не убоишься никакого зла, ибо ты злей всех, кто идет этой долиной».

– Ты по-прежнему в добрых отношениях с британским консулом? – спросил Фалько.

– С Говардом? В превосходных. Он ведь был близким другом покойного Клайва и захаживает сюда время от времени.

– Окажи-ка мне услугу… Передай ему письмецо так, чтобы никто не видел.

Мойра глянула с любопытством:

– Какого рода письмецо?

– Приглашение к тебе в гости… Поужинать, выпить кофе…

– А консул при чем?

– Он – фигура заметная и к тому же нейтральная. Его уважат.

– А кого же я должна буду пригласить?

– Капитана «Маунт-Касл».

– А-ах, вот оно что… – От восхищения Мойра широко раскрыла глаза. – Вот, значит, куда ты гнешь…

– Именно. И дело это срочное.

Фалько еще раз затянулся и вернул ей сигарету. Мойра засмотрелась на дымящийся уголек, подползающий к самым ее ногтям.

– Ты мне так и не сказал, мой милый, на чьей ты стороне.

– На стороне разума и справедливости. Как всегда.

Мойра рассмеялась:

– А если серьезно? Зачем ты это делаешь?

Улыбка Фалько растопила бы лед в стакане виски.

– Ты же меня знаешь, – сказал он. – Я сам выбираю себе дорогу.

– И куда же на этот раз она тебя ведет?

– В крестовый поход против марксизма. За Бога и Испанию.

– Правда?

– Клянусь.

– Жулик ты, – сказала она, с наслаждением и глубоко затянувшись. – Как не совестно?

– Да вот нисколько не совестно.

– Это же банда преступников, стакнувшихся с лицемерными святошами.

– Именно так. Такие же бандиты, как и их противники. Только у тех вместо попов – комиссары. Ничего нового: все это мы с тобой видели раньше… И греков они, когда представился случай, перебили не меньше, чем турки. Разве не так?

Мойра передала ему крошечный окурочек.

– Ты был там, да?

Не отвечая, Фалько сделал последнюю затяжку, уже обжигавшую губы, и отшвырнул самокрутку, тотчас подхваченную ветром.

– Там правда было так ужасно, как об этом рассказывают?

– Еще хуже, – сказал он, помолчав мгновение. – Разнуздавшиеся вконец ополченцы, демагогия, оппортунизм, террор, разброд и звериная ненависть среди своих же. Убивали друг друга по любому поводу.

– А те?

– Те, по крайней мере, убивали по плану, – голос Фалько был лишен всякого выражения. – Это был террор хладнокровный, практичный. Более рациональный, что ли.

– Хочу, чтобы ты знал: сердцем я с вашей Республикой.

– Да плевать… – Он безразлично пожал плечами. – Кто бы ни победил в итоге, появится диктатор. Не все ли равно – красный или голубой?

– Ты циник, мой мальчик.

– Да нет… Просто я хорошо осведомлен.

– Пусть все так, как ты сказал, но они мне нравятся больше, чем этот карликовый генерал с Гитлером и Муссолини в друзьях.

Фалько старательно изобразил пренебрежительную гримасу:

– Когда кто-нибудь понравится мне, я немедля сообщу. А покуда я просто смотрю.

– Сюда ты пришел не смотреть.

– Ошибаешься. Я смотрю и здесь.

– Что ж, тогда взгляни вон туда, – Мойра показала куда-то вдаль. – Правда, нет на свете пейзажа красивее? Когда Клайв писал его, никто не верил, что такое существует на самом деле.

Фалько кивнул. На западе солнце почти коснулось моря, а испанское побережье на горизонте пылало гармоническим красно-оранжевым великолепием. Цвета сотворения мира, подумал он. Или конца света.


Самые узкие улочки уже скрывались в полумраке, а вокруг Соко-Чико вспыхивали первые огни. Фалько шел вниз по улице Христиан, поглядывая на слабо освещенные изнутри арабские и еврейские лавки кожевников, галантерейщиков, менял. Когда он проходил мимо кабаре, две ярко накрашенные женщины – мавританка и христианка, – которые стояли в дверях под керосиновым фонарем, бросавшем маслянистые блики на кожу их оголенных рук и ног, завлекательно прищелкнули языками.

На площади клубилась густая толпа – деловито сновали и праздно фланировали прохожие, уличные торговцы, длиннобородые евреи, арабы в чалмах и бурнусах, а за столиками кафе под все еще лиловым небом среди множества европейцев обоего пола выделялись своими красными фесками люди в костюмах с галстуками. Разноязыкий говор сливался в ровный гул.

Добравшись до кафе «Сентраль», Фалько оглядел веранду. Там за одним из столиков ждал его толстяк Рексач в сдвинутой на затылок потрепанной соломенной шляпе и с бокалом в руке. Заметив Фалько и не подавая виду, что они знакомы, поставил бокал, поднялся и пошел через площадь, в своей странной манере загребая руками так, будто они влекли вперед его грузное тело. Фалько следовал за ним на расстоянии. Они миновали кафе «Фуэнтес», тоже переполненное посетителями, и свернули за угол на узкую, круто забирающую вверх улочку. Наверху Рексач дождался Фалько и сказал, едва справляясь с одышкой и обмахиваясь шляпой:

– Куда мне по таким кручам лазать.

Потом показал на дверь в магазин ковров. Фалько машинально тронул на поясе кожаную кобуру с пистолетом на боевом взводе и следом за Рексачем вошел внутрь. Там, как и во всех заведениях, торгующих таким товаром, пахло застарелой, въевшейся в густой ворс пылью. Хозяин – пожилой мавр – поклонился им и отдернул занавеску в глубине. Там обнаружилась комнатка, и с кожаных подушек поднялся при их появлении человек в европейском костюме, но без галстука. Рексач наскоро представил их друг другу:

– Капитан второго ранга Антонио Навиа, командир миноносца «Мартин Альварес». Сеньор Рамос. Теперь позвольте откланяться.

Он вышел и задернул за собой занавеску, хотя, по предположениям Фалько, остался где-то поблизости, чтобы слышать разговор. Обменявшись рукопожатием, новые знакомые мгновение рассматривали друг друга. Моряк – на вид лет пятидесяти – был черноволос, высок, худощав, с твердой складкой губ и резко очерченным, тщательно выбритым лицом.

– Спасибо, что пришли, – сказал Фалько.

– Я получил приказ.

Он был корректен и суховат. Со строгими, даже несколько чопорными манерами. Штатское платье сидело на нем неловко, как на всех, кто привык носить военную форму. Пиджак был слегка широковат в плечах. В расстегнутом вороте сорочки поблескивала золотая цепочка. Когда же они уселись напротив друг друга, Фалько по тому, как оттопырился правый карман пиджака, понял, что и Навиа на встречу пришел не с пустыми руками.

– Полагаю, – сказал Фалько, – вы в курсе дела.

– Да. Я знаю даже, как вас зовут по-настоящему и в каком вы звании.

Фалько усмехнулся про себя. Флот есть флот: морякам, прежде чем перейти к делу, непременно надо установить субординацию. Определить место каждого.

– Забудьте вы об этом, – сказал он, попробовав взять доверительный тон. – Звания – всего лишь формальность. Не принимайте их в расчет.

Отклика по этому поводу не последовало. Ноль градусов. Офицер ограничился тем лишь, что взглянул на Фалько с исконной, хотя и затаенной благодаря дисциплине и воспитанию, неприязнью военного моряка к сухопутному шпаку. И с ожиданием, что собеседник расскажет все, что должен рассказать.

– Ситуация мне известна, – заговорил Фалько. – И потому ограничусь всего несколькими вопросами. Если не ошибаюсь, приказ у вас прежний – держать под наблюдением «Маунт-Касл». Если выйдет в море – перехватить. Верно?

– Точно так.

Фалько покосился на занавеску и понизил голос:

– Общались с капитаном?

– Не вижу необходимости. Он, надо полагать, выполняет свои приказы. А я – свои.

Какой бесстрастный тон, отметил Фалько. Холодно доносит информацию, ничего более. Судя по всему, не слишком доволен, что приходится торчать на берегу и давать объяснения гражданским, чин себе не выслужившим, а получившим в силу особых обстоятельств.

– Дипломаты до чего-нибудь договорились?

– Нет, насколько мне известно. Контрольная комиссия подтвердила срок, по истечении которого «Маунт-Касл» обязан покинуть Танжер. Осталось четыре дня.

– Не продлят?

– Не знаю… – Моряк задумался на минуту. – Не думаю, потому что идет сильное и разнообразное давление. Так или иначе, за несколько часов до срока выйду в море и там буду ждать «Маунт-Касл».

– А если он не захочет сдаться?

– Буду топить.

– Он не безоружен.

– Это так. Под кормовой надстройкой замаскирована трехдюймовая пушка «викерс». Но против моего миноносца у него нет шансов.

Фалько послал ему улыбку сообщника, оставшуюся безответной.

– Сознает ли это капитан «Маунт-Касл»?

– Разумеется. Любой моряк это понимает. Мы с ним стоим бок о бок у стенки. Можно было рассмотреть в подробностях. А он, по слухам, капитан знающий и умелый.

– И кажется, астуриец, как и вы? И фамилия у вас многозначительная[7].

– Ничего удивительного. Астурия – край моряков и шахтеров.

Сказано было все так же холодно и сухо. Фалько с любопытством рассматривал собеседника. Потом, упершись руками в колени, подался к нему:

– И вы в самом деле готовы пустить его на дно вместе с золотом в трюмах?

– Не сомневайтесь.

– Но ведь ваше задание – завладеть грузом?

– Получится – захвачу. А если вне танжерских территориальных вод подам сигнал остановиться, а он не выполнит приказ и окажет сопротивление, потоплю. И мне все равно – золото у него в трюме или печатные иконки.

– Красные добиваются, чтобы его эскортировал британский военный корабль.

– Это невозможно. Ройял Нейви[8] никогда не вмешивается в подобные дела так грубо.

– А если пришлют эскорт из Испании?

Навиа презрительно скривился:

– Сомневаюсь, они не любят рисковать. Боятся подходить к Гибралтарскому проливу – у Сеуты стоит наш крейсер.

Последовало молчание: моряк вопросительно глядел на Фалько, как бы молча спрашивая: «Что еще?» Фалько вытащил и открыл перед ним портсигар, предлагая закурить, но Навиа только качнул головой.

– Мне сказали, что экипажи время от времени встречаются на берегу, но обходится без столкновений.

– Так и есть. У меня люди дисциплинированные, а красные не хотят неприятностей.

Фалько закрыл портсигар, так и не достав сигарету.

– Но при этом у вас – трое дезертиров.

– Я не слежу за своими матросами, – сказал Навиа, и в глазах его блеснула злая искорка. – Я командир корабля, а не надзиратель. Если сбежали – значит, по идейным соображениям или потому, что у республиканцев остались их семьи. У каждого свои причины поступать так, а не иначе.

– Похвально. Но не все отличаются такой широтой взглядов.

– Они и кораблем моим не командуют.

Фалько попробовал снискать его симпатию:

– Сразу после мятежа почти на всех кораблях матросня перебила офицеров. Как вы уцелели?

– Самых буйных удержали их товарищи. Я сказал, что мы поддерживаем восставших, и отпустил на берег тех, кто остался верен Республике. И у меня на корабле никто никого не убил.

– Редчайший случай и на той, и на этой стороне.

– Для моего корабля – в порядке вещей. Команда верит моему слову. Меня уважали раньше, уважают и сейчас… Мы участвовали в двух серьезных боях, причем один был – с неприятельскими крейсерами, и все вели себя как должно.

– Вы сообщили о дезертирах в танжерскую жандармерию?

– Сутки спустя. Когда убедился, что они уже плывут в Марсель.

Он сказал это с гордостью и даже не без вызова. И впервые его отчужденно-холодный тон стал другим. Фалько заметил эту трещинку в стене и решил бить в нее.

– Зачем вы мне все это рассказываете?

Удивление на лице Навиа не казалось наигранным.

– За тем, что вы меня спросили. С какой стати мне это скрывать?

Фалько улыбкой обозначил предостережение:

– Ваше начальство в Главном морском штабе может расценить это иначе.

– Уже расценили, – сказал Навиа, выделив голосом первое слово. – И поэтому я не знаю, сколько мне осталось командовать моим кораблем. Но я моряк, я католик, я люблю Испанию. Я поддержал мятеж против республиканского хаоса и воевать пошел, чтобы исполнить свой долг, а не за тем, чтобы потрафить начальству.

Вот ты и раскрылся, подумал Фалько. Теперь я знаю, кто ты и чем можешь быть полезен. Это уж моя территория, мои угодья. Герои вообще гораздо прозрачней, чем подонки. Сколько раз я видел, как они отправляются в забвение или на кладбище, не оставив позади ничего, кроме барабанной дроби, которая им одним только и слышна.

– Вы позволите высказать одно суждение – быть может, немного бестактное?

– Разумеется.

– Дорожка, по которой вы идете, в адмиралы не выведет.

В ответ грянул хохот. Командир «Мартина Альвареса» смеялся от души, собрав вокруг глаз множество мелких морщинок.

– Я тоже так думаю, – сказал он через минуту, все еще смеясь.

Фалько снова открыл портсигар, и на этот раз Навиа согласился закурить.

– У меня есть план, командир. Я привез в Танжер план операции, – сказал Фалько, дав ему огонька.

Моряк поглядел на него внимательно:

– Он не идет вразрез с моими инструкциями?

– Наоборот, прекрасно согласуется с ними. План двойной: первую часть я попробую выполнить сам, а для второй мне потребуется ваша помощь.

– Начнем с начала?

– Я попытаюсь переманить капитана «Маунт-Касл» на нашу сторону – вместе с судном, разумеется.

– Черт возьми… И каким же образом вы собираетесь это сделать?

– Образом? Подкупом.

Навиа принялся рассматривать носки своих ботинок. Фалько показалось, что он слышит, как ворочаются мысли у моряка в голове.

– Может выйти, а может и не выйти, – наконец произнес тот. – А вдруг он окажется порядочным человеком? Не все ведь продаются.

– Это предусмотрено. Тогда вступает в действие «план Б». Сколько людей на «Маунт-Касл»?

– Человек тридцать с небольшим.

– Ночуют на судне или на берегу?

– Обычно на берегу, но возвращаются на рассвете или под утро. На борту остается полдесятка вахтенных.

– Вооружены?

– Карабины… пистолеты.

Фалько снова покосился на занавеску и понизил голос:

– А сможете ли вы мне предоставить нескольких надежных и умелых парней? Что-то наподобие абордажной команды? Причем мы представим дело так, что они не ваши, а действуют с берега… Ну, фалангисты или что-то вроде…

Навиа взглянул на него с удивлением:

– На причале постоянно дежурит наряд танжерской жандармерии.

– А мы зайдем с другой стороны, с моря.

Удивление перешло в изумление. Навиа глядел на Фалько так, словно тот на его глазах сошел с ума.

– Вы что – толкаете меня на вооруженный захват торгового судна?

– Именно так.

– В порту?!

– Ну да, ночью. А потом полным ходом убраться оттуда.

– Это не мгновенно делается, – сказал моряк, чуть подумав. – Надо развести пары, поднять давление в котлах…

– И сколько же на это нужно времени? Часа два хватит?

– Шесть.

– Ну хорошо. Успеем, если начнем немедля. Главное – сняться со швартовов до утра.

Навиа покуривал, все еще пребывая в сомнениях. Привыкая мало-помалу к этой идее. Было видно, что от «плана Б» глаза у него заблестели. Но в душе притягательность дерзкой затеи явно боролась со святостью устава.

– В то, что на судно напали фалангисты, никто не поверит, – сказал он наконец. – И будет серьезнейший международный инцидент – пиратство. И громкий дипломатический скандал.

На лице Фалько заиграла улыбка – но не та, которую он обычно посылал женщинам. Так плотоядно улыбается обжора перед банкой тунца или акула – под двумя жертвами кораблекрушения.

– Не исключено. Но это, командир, уже не наша печаль.

5. Глаза, как кофейные чашки

Из лавки они вышли уже под вечер: сначала Навиа, следом Фалько. В дверях ждал Рексач. Темнел у косяка его силуэт, светился красным кончик сигары.

– Все в порядке?

– Все в порядке. Позвоните мне завтра в отель.

– Хорошо.

Тут они и распрощались. Довольный Фалько надел шляпу и пошел вниз, к ярким огням Соко-Чико. Лавки большей частью были открыты и освещены электричеством и керосиновыми лампами. Прохожих стало меньше, но в кафе «Фуэнтес» и «Сентраль» жизнь кипела еще оживленней.

Он уже совсем было собрался идти своей дорогой в отель, как вдруг внимание его привлекли пять-шесть человек, занявших два столика в кафе «Фуэнтес». Одни были в гражданской одежде, другие носили круглые шапки и черные бушлаты, свидетельствовавшие об их принадлежности к флоту. Говорили все по-испански. В этот миг рядом с этой компанией освободился столик, и Фалько, движимый любопытством, проворно устремился к нему наперерез хорошо одетой, переговаривавшейся по-французски паре, которая тоже намеревалась занять его. Фалько плюхнулся на стул у них под самым носом.

– Простите… – сказал он даме. – Долго стоять не могу… Старая рана… Верден, шестнадцатый год… Я проливал кровь пур ля Франс[9].

Не обращая внимания на ее спутника, сперва сбитого с толку, а потом взбешенного, он сел нога на ногу, сдвинул панаму на затылок, спросил инжирной водки и принялся наблюдать за соседями.

Да, это оказались матросы. И через несколько минут выяснилось, что не просто матросы, а члены экипажа «Маунт-Касл». Все они подшучивали над курчавым седым крепышом, светлоглазым и темнолицым, обращаясь к нему «Негус»: тут он явно был старшим, а по судовой роли, вероятней всего, боцманом. Ни положение, в которое попало их судно, ни опасность, подстерегавшая его в море, их вроде бы совсем не беспокоили: никто ни разу даже не упомянул об этом. Все были в превосходном расположении духа и беззаботны, как свойственно морякам, сошедшим на берег в иностранном порту. Говорили о спиртном, о еде, о женщинах и намеревались немедленно обследовать ближайшие кабаре.

– Ну что, после ужина – в «Тропикану»?

– Возражений нет.

– Лучше уж в этот вертеп… в «Хамрух».

– Да брось ты! Там самые грязные шкуры…

– И что? Зато пиво или коньяк подают в непочатой бутылке.

– Вот это верно. И девчонку, и бутылку приятней распечатать самому…

Фалько уже собирался уходить, но тут заметил такое, что застыл на месте: по улице Марин приближалась кучка людей в морской форме – темно-синие блузы с отложными полосатыми воротниками и клеши, а золотые буквы на лентах белых бескозырок, не оставляя места сомнениям, складывались в слова «Мартин Альварес».

Фалько с интересом следил, как они подошли к террасе кафе и остановились в нерешительности, тщетно высматривая незанятый столик. Все были очень молоды, и только двое – постарше годами и званием. А из этих двоих один носил на голове фуражку с козырьком, а на рукаве – артиллерийскую эмблему и нашивки унтер-офицера.

– Гляди, фашисты приперлись! – крикнул один из соседей Фалько. – Чего вылупились?

– Я высматриваю, нет ли тут мамаши твоей, чтоб обслужила, – ответил матрос с миноносца.

Торгаш начал было вылезать из-за стола, но боцман по прозвищу Негус удержал его за руку.

– Не заводись… не будем вечер портить, – сказал он спокойно.

Старшина-артиллерист в свою очередь отпихнул товарища:

– Мамашу, паренек, сюда не впутывай.

С обеих сторон сжались кулаки, засверкали глаза. Один из сидевших звучно отхаркнулся и сплюнул на пол. Еще немного – и началась бы свалка.

– Не надо бы здесь собачиться, – сказал старшина, поворачиваясь к боцману с «Маунт-Касл».

Сказал как равному, пусть и с легким упреком, и Негус принял этот тон. Выдержал его взгляд и слегка кивнул. Матрос, который задирался первым, начал было еще что-то говорить, но боцман, резко обернувшись, велел ему заткнуться:

– Здесь не место.

– Да плевать я хотел с высокой колокольни…

– Я сказал: здесь не место, черт возьми!

Теперь старшина чуть заметно кивнул боцману. Как мужчина мужчине. Фалько заметил, как старшина почти инстинктивно начал поднимать руку к козырьку, но оборвал движение на середине. Собирался уже проследовать со своими людьми дальше, когда Негус сделал ему знак.

– Куда ты их ведешь? – спокойно спросил он, не вставая со своего стула.

Тот после недолго колебания оглядел своих и вновь перевел взгляд на боцмана. Сунул руки в карманы.

– А тебе что?

– Чтоб опять не перехлестнуться… Сам видишь – добра не будет…

Старшина задумался на миг.

– Собирались в кабаре «Пигаль».

Кое-кто из сидящих встрепенулся при этих словах.

– Советую «Тропикану», – сказал боцман. – Она тут рядышком, на улице Христиан: шагов сто будет… Мимо не проско́чите – там красный фонарь над входом и две шлюхи в дверях.

– А вы куда? – спросил артиллерист.

– В «Хамрух», это чуть подальше. Завтра можете и туда подгрести.

Еще мгновение они молча смотрели в глаза друг другу.

– Если завтра еще будем здесь, – сказал наконец артиллерист.

– Само собой.

Теперь уже Негус, будто по рассеянности, поднес руку к козырьку.

– Спасибо.

– Да не за что.

– Слава Испании.

Оба чуть заметно улыбнулись. Насмешливо и зло.

– Да здравствует Республика, – вскинув кулак к плечу, сказал боцман.


Фалько неторопливо, наслаждаясь прогулкой, возвращался к себе в отель. Ему было хорошо в Танжере. Он любил такие города – с размытыми границами. И атмосфера здесь была такая же, как между Мексикой и США или в постоянно бурлящем пространстве между СССР и Балканами. Чувствовалась меж этими местами явственная связь, был у них какой-то общий знаменатель. То ли случайно, то ли по технической необходимости, то ли для собственного удовольствия – Фалько сам не собирался определять точнее – он полжизни провел в подобных городах: в тавернах Южной Америки, в пивных Центральной Европы, в харчевнях и на рынках Северной Африки и Ближнего Востока. Внимательно всматривался в выражения лиц, вслушивался в разговоры вокруг. Усваивал уроки, полезные для жизни и для выживания. И потому так легко чувствовал себя и в парижском «Ритце», и в нью-йоркской «Плазе», и в китайском квартале Сан-Франциско, и в кишащем тараканами пансионе Веракруса, и в борделях Александрии. Были среди них и такие, где, прежде чем войти, надо было узнать, как выйти, а выпивая – поглядывать по сторонам.

Проходя вдоль стены огромной мечети, Фалько понял, что за ним кто-то идет.

Поначалу возникло лишь безотчетное ощущение, свойственное истинному профессионалу, но через несколько шагов появилось и подтверждение. Кто-то шел за ним, держась в отдалении и стараясь оставаться незамеченным. На улице еще встречались прохожие, так что Фалько, будто ненароком проскочив между ними, остановился купить у лоточника связку палочек лакрицы, краем глаза заметил, что за ним и впрямь идет человек в европейском костюме, и двинулся дальше. У Фалько был богатый опыт нештатных ситуаций, а кроме того, курс специальной боевой подготовки, пройденный в Румынии, и трехнедельное обучение разным полицейским тонкостям в гестапо довели его навыки до совершенства и автоматизма.

В конце улицы, уже почти на берегу черной бухты, где поблескивали огни судов, стоявших на якоре, ветер чуть не сорвал с Фалько шляпу. И он снял ее, понес в руке и повернул не налево, как собирался, а направо, двинувшись по проспекту под пальмами, стонавшими от порывов яростного левантинца.

Уличные фонари не горели. От шума ветра и рокота близкого прибоя шаги за спиной были почти не слышны, но, обернувшись, Фалько в самой гуще тьмы, шагах в двадцати позади, угадал присутствие преследователя. И постарался соображать скорее. Стрелять нельзя – слишком громко получится, а объяснения с полицией сейчас явно не ко времени. Да и потом, все же нужно выяснить, кто это и какого черта ему нужно.

И Фалько продолжил путь вдоль фасадов домов напротив площади, на которую кое-где падал свет из их окон. И наконец нашел подходящий уголок – достаточно темный, чтобы своим светлым костюмом не очень выделяться там. Вздохнул с сожалением, выпустив из пальцев шляпу – «монтекристи» за десять долларов, которую сейчас же подхватил и понес ветер, – а сам снял пиджак, обмотал им левую руку и прижался спиной к стене.

«Внезапность – половина победы», – часто повторял адмирал.

Фалько не знал, что́ там держит его преследователь в руке или в кармане, но что бы ни было, проку от этого немного. Ткнуть ножом под ребро или полоснуть по бедру, где проходит артерия, – «удар тореро», как говорят знатоки этого дела, – и никаким жгутом не перехватишь, ничем не заткнешь. Ай, как говорится, здравствуй и прощай. Но это не самый его излюбленный финал.

Совсем неподалеку от угла, за которым он притаился, раздались шаги. Три метра… два… один. Шарик прыгает по секторам рулетки. Сейчас остановится, и ясно станет, что выпало – черное или красное, чет или нечет. Привычные ощущения. Когда-нибудь, наверно, проиграю, в этом казино все спущу, а с меня безжалостно спустят шкуру, мелькнуло у Фалько в голове, прежде чем он отбросил эту картину и сосредоточился на том, что делает. Лучше не отвлекаться.

Он сжал кулаки, защитил живот пиджаком и замер в ожидании, застыл как статуя, а напряжение от предстоящего билось у него в висках в унисон с частыми ударами сердца.

Мне бы сейчас не повредила таблеточка кофе-аспирина, подумал он. Авось, дело не затянется.

Он уже почти оглох от шума крови в ушах – вечная история, когда приходится хранить молчание и неподвижность, – но сейчас это уже не имело особого значения, поскольку преследователь вывернул наконец из-за угла, прошел мимо, не заметив Фалько, и заторопился вперед в растерянности, потому что никого не видел перед собой. Вот он остановился, не зная, что делать, и только хотел обернуться – почуял, наверно, недоброе, – как Фалько сильно ударил его по затылку.


Когда преследователь пришел в себя, Фалько уже затащил его за угол, оберегая от ветра и посторонних взглядов. При свете зажигалки обшарил карманы – сложенный во много раз план города, два презерватива, пистолет «Стар» калибра 6,35 и бумажник с франками и песетами. Паспорт на имя Рамона Валенсии Эрнандеса, удостоверение сотрудника ИССА с такой же фотографией, но на имя Рамона Вильяррубии Маркеса. ИССА – Информационная служба Северной Африки – была одной из франкистских разведывательных структур, которыми руководил из Саламанки шеф полиции Лисардо Керальт.

Раздался стон. Потом кашель и снова стон, на этот раз – протяжнее. Лежавший приподнялся на локте, другой рукой потирая затылок. Присев рядом на корточки, Фалько, прежде чем погасить зажигалку, в последний раз взглянул на него: на вид – меньше тридцати, подстриженные жидкие усики, белокурые волосы, утром расчесанные на прямой пробор, а теперь взлохмаченные. Его шляпу тоже унес ветер.

Увидев нависшую над ним тень, человек судорожно дернулся. Фалько схватил его за горло, крепко сжал и приложил затылком о мостовую. Для усиления эффекта приставил ко лбу ствол пистолета.

– Выкладывай все.

Фалько не видел его лица в темноте, но чувствовал дрожь, сотрясавшую все тело. Из стиснутого пальцами горла рвался и не мог вырваться звук. Фалько выждал еще несколько секунд, чтобы усилить эффект, и слегка ослабил хватку. Тогда послышался прерывистый стон.

– Давай, рассказывай, – повторил Фалько.

И сильнее надавил стволом – настолько, что опять раздался стон.

– Ра-а-аз… – начал он очень медленный отсчет. – Два-а…

Лежащий задергал руками.

– Погоди, – полузадушенно прохрипел он.

– Годить не стану, – ответил Фалько. – А считать буду только до пяти. Три. Четыре…

Лежащий снова взмахнул руками, силясь приподняться.

– Подожди, ради бога… Подожди… Я свой.

– Очень сомневаюсь.

– Я из службы безопасности…

– Откуда-откуда?

– Я твой радист. Прибыл из нашего североафриканского центра в Тетуане… Мне сказали, что тебя предупредили… Что с тобой связывались… ввели в курс дела.

Фалько мрачно фыркнул. Он почти забыл об этом, а вернее – ждал не такого. Издалека протянулась к нему зловещая тень Лисардо Керальта.

– Меня предупреждали, – ответил он, – только забыли сказать, что ты будешь красться за мной по улице, как в гангстерском боевике. И как последний дуболом, появишься глубокой ночью.

– Я искал способ подойти незаметно.

– Ага… Искал способ, а нашел бы пулю куда не надо…

Они помолчали. Фалько отвел в сторону ствол. Человек на земле все еще с трудом переводил дыхание.

– Ох, мать… Как же ты меня саданул…

Фалько немного отступил назад и сел, привалившись спиной к стене. Радист, покряхтывая от боли, подполз к нему и сделал то же самое. Так они какое-то время сидели в темноте рядом.

– Меня зовут Рамон Вильяррубия…

– Я знаю, как тебя зовут.

– Забрал мои документы?

– Разумеется.

– Верни.

Фалько послушался, заметив, что тот ощупывает себя.

– Это мой пистолет.

– Может быть.

– Отдай.

– Подберешь, когда я уйду. А может, и не подберешь.

– Слушай, ты не имеешь права…

– На что? Треснуть по затылку кретина, который за мной увязался?

Сказав это, Фалько раскатился сухим, жестоким и злорадным смехом. Очень ему свойственным.

– Я доложу начальству, что ты на меня напал… Посмотрим, что ты тогда запоешь…

– Послушай, иди-ка ты… Отстань.

На миг его собеседник смешался. Фалько пошарил в кармане и убедился – трубочка с лекарством на месте, но во рту так сухо, что проглотить таблетку не удастся. Нужен стакан воды, и немедля. Будь все проклято. В правом виске боль пульсировала так нестерпимо, что подступала дурнота.

– Все это чушь какая-то, – сказал радист. – Я прибыл в Танжер в твое распоряжение.

– Но для начала сел в лужу. «Сел» – это еще мягко сказано.

– Мне очень жаль, поверь… Ей-богу, я думал, так будет лучше…

– Нет, не лучше. И потом, твое начальство очень меня не любит. Прямо ужас как не любит.

– Я просто выполняю приказы. Делаю, что мне говорят. Я ведь даже не оперативник, а всего лишь радист.

Фалько встал, отряхиваясь.

– Вот что я скажу тебе, Вильяррубия… или как тебя…

– Вильяррубия – моя настоящая фамилия.

Он оставался на земле. Фалько не видел в темноте его лица и придвинулся вплотную.

– Да плевать мне сто раз, как твоя настоящая фамилия, – очень холодно сказал он. – Мне нужен радист, а ты, кажется, он и есть. Но я хочу тебя предупредить… Если я тебя увижу, где не должен видеть, если попадешься мне на дороге, провалишь задание или хоть раз ослушаешься приказа, я, богом клянусь, оторву тебе голову и в корзинке пошлю в Тетуан… Хорошо объяснил, доступно?

– Уж куда лучше.

– Тогда забирай свой пистолет и проваливай. Где остановился?

– На бульваре Пастера, в европейской части города. На конспиративной квартире нашей службы. Там моя радиостанция.

– Надежная?

– Еще бы! «Телефункен», не хвост собачий! И помещается в большой чемодан.

– Квартира, спрашиваю, надежная?

– Надеюсь.

– Номер? Этаж?

– Двадцать восемь. Второй этаж, налево.

– Я свяжусь с тобой, когда будет что передавать. В доказательство того, что все в порядке, каждый день в три и в шесть ты должен сидеть в «Кафе де Пари». Понял? И не вздумай появиться в моем отеле. Если вдруг что-нибудь важное – позвони и жди в кафе. Увидишь меня – в разговоры не вступай, иди на явку, а я пойду следом.

– Ладно. Какие коды используешь?

– Это тебя не касается. Новый. У красных его еще нет.

Растирая пальцами правый висок, Фалько посмотрел по сторонам. Тут неподалеку, на площади, стоит отель «Сесиль», а в нем имеется бар. А в баре – вода, которой он запьет таблетку. В нескольких шагах от себя у стены он разглядел светлое пятно своей шляпы. Повезло. Ветер унес недалеко. Он двинулся к ней, а обернувшись, увидел чернеющий на фоне стены силуэт – Вильяррубия наконец поднялся.

– Говорили мне… – жалобно произнес он. – Предупреждали меня, что ты – редкая сволочь.

– Ну, вот ты и убедился, – Фалько со шляпой в руке прошел мимо, удаляясь во тьму. – Доля истины в этом, конечно, есть. И немалая.


Лекарство подействовало.

Хватило десяти минут в баре «Сесиль», двух таблеток, а чуть погодя – сэндвича с сыром, сигареты и рюмки коньяку. Времени в избытке, чтобы поразмыслить о случившемся и обстоятельно взвесить все «за» и «против» работы с человеком Лисардо Керальта, будь он хоть радист-разрадист. И теперь, когда унялась наконец головная боль, Фалько продолжал спокойно все это обдумывать. Он немного прогулялся по проспекту Испании и под рокот прибоя выкурил вторую сигарету, укрывшись от ветра за киоском с прохладительными напитками. Фонари не горели, ветер с пронзительным и зловещим свистом мотал в вышине темные пятна пальмовых крон.

Он стоял теперь перед отелем «Мажестик», хотя делать ему здесь было, в сущности, нечего. Возвращаясь от «Континенталя», прошел, собираясь – опять же ради спасения от злого ветра – свернуть на одну из боковых улочек, однако внезапно передумал и остановился.

Толстяк Рексач сказал, что Ева Неретва живет здесь. Вместе со своими товарищами – испанцем Трехо и английским – или американским? – коммунистом по фамилии Гаррисон. Живет и, надо полагать, будет жить, пока «Маунт-Касл» остается в порту. И Фалько знал, что рано или поздно он снова встретится с этой женщиной.

Он думал о ней с редким для себя чувством. Светлой печали. С которой не вполне вязались воспоминания: о том, как шли рука об руку с ней по Картахене вместе с Каридад Монтеро – бедной девочкой, расстрелянной потом вместе с другими, с теми, кого они с Евой предали, – или как увидел ее саму, истерзанную и изнасилованную, похабно распятую на топчане в том доме в Саламанке, где он, поправ все правила, вопреки всякой осторожности и здравому смыслу убил, чтобы спасти ее, троих агентов Керальта. Еще вспоминал – и чаще всего – тот взгляд, которым она одарила его, когда в Коимбре он отпустил ее к своим. Отпустил в уверенности, что их дороги никогда больше не пересекутся.

Он поглядел на окна нескольких номеров, где еще горел свет. Быть может, она сейчас в одном из них – Фалько всмотрелся, не мелькнет ли где-нибудь тень, – или ужинает с компанией друзей в городе в дорогом ресторане, о котором говорил Рексач, обдумывает, как выполнить задание, которое дала ей Москва, а обстоятельства так усложнили. И это еще не считая Фалько, который усложнит его еще больше.

Поставив себя на место противника – или партнера по игре, на которую так похожа их жизнь, – он стал думать, что будет, если Ева не справится. О Павле Коваленко, советнике республиканского правительства, представителе управления специальных операций НКВД, шла слава беспощадного и безжалостного преступника. Про него мрачно шутили, что он перебил больше республиканцев в тылу, чем франкисты – на фронте. Известно было, что он недрогнувшей рукой расстреливал и собственных агентов, и бойцов интербригад, и испанцев – всех, заподозренных в троцкизме, отклонении от генеральной линии партии или имевших несчастье навлечь на себя гнев его кремлевских хозяев. Если же речь шла о впавших в немилость видных коммунистах, которые, в отличие от простых смертных, не могли просто так бесследно сгинуть на рассвете, то их вызывали в Москву и там пускали им пулю в затылок в лучших традициях лубянских подвалов. Все зависело от того, кто стоял за каждым из них. И от влияния, каким пользовались они в аппарате советских спецслужб.

Фалько с любопытством – скорее технического свойства – прикидывал, на какой ступени в этой иерархии стоит Ева Неретва. Если Коваленко доверил ей доставку золота на «Маунт-Касл», вероятно, забралась довольно высоко. Трехо, испанский комиссар, едва ли важная птица. Операцию проводят Ева и этот самый Гаррисон. Но, по словам Рексача, вертит всем она.

Он едва справился с мгновенным неудержимым порывом скорым шагом пересечь проспект, войти в «Мажестик», за десять франков узнать у портье, в каком номере остановилась сеньора донья Луиза Гомес, постучать в дверь и оказаться с Евой лицом к лицу. И будь что будет. Но нет – в том мире, где живут и он, и она, такое невозможно. И потому он потряс головой, избавляясь от нелепой идеи, бросил окурок, надел шляпу и двинулся под встречным ветром к себе в отель.

Интересно, знает ли уже Ева, что он в Танжере? И если нет, как скоро узнает?

Шагая в темноте, он спросил себя, как она вспоминает о нем.


Когда он проснулся на следующее утро, ветер стих. Шквалистый левантинец сменился слабым бризом. Море было спокойно, небо сияло лазурью, а для этого времени года температура была приятная.

Сидя в пижаме и халате, Фалько выкурил сигарету на террасе, откуда открывался вид на порт – «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес» по-прежнему стояли неподалеку друг от друга, – потом сделал гимнастику, тщательно побрился, принял ванну. И еще не завершил свой туалет и был еще без галстука, когда раздался стук в дверь. Он открыл и увидел горничную-мавританку, спросившую, можно ли ей убрать номер. Рядом стояли тележка с чистым бельем и ведро с водой и щетками. Горничная – женщина средних лет, с татуировкой на лбу, с убранными под платок волосами – была привлекательна. Глаза большие и черные, как чашки с кофе. Увидев Фалько на пороге, она улыбнулась ему любезно и застенчиво.

– Заходите, – сказал Фалько. – Я иду завтракать.

Спустившись по устланной коврами лестнице, он выбрал себе столик так, чтобы оказаться спиной к стене и держать под наблюдением вход в ресторан, где, кроме него, было лишь двое клиентов – чета пожилых супругов, вполголоса споривших по-итальянски. Заказал официанту-испанцу тосты, яйцо всмятку, стакан молока и принялся просматривать «Танжье газетт» с заголовком на первой полосе: «Тупиковая ситуация. Республиканский сухогруз по-прежнему ожидает решения своей участи».

Позавтракав, он поднялся к себе. Мавританка наводила последний глянец. Окно было открыто, чтобы проветрить номер, и занавески чуть подрагивали от ветерка. При виде постояльца горничная улыбнулась все так же робко, словно извиняясь, что не уложилась в срок. Она как раз постелила постель и теперь натягивала покрывало.

– Ничего, – ответил Фалько. – Продолжайте, пожалуйста.

Он подошел к бюро взять с подзеркальника кое-какие мелочи и завязать галстук перед зеркалом. Потом достал из бумажника двадцатифранковую купюру и протянул горничной.

– Ой… – сказала она по-арабски. – Это слишком много.

Фалько с улыбкой все же сунул ей бумажку в карман халата.

– У нас говорят: «Да не оскудеет рука дающего».

Она еще немного поупиралась, но все же наконец согласилась.

– Спасибо большое…

У нее были мясистые пухлые губы, гладкая смуглая кожа. Правильные черты лица. На лбу – давняя татуировка в виде Южного Креста. Глаза, темные и круглые, как чашки кофе, смотрели на Фалько с любопытством. Под нижними веками – едва заметные круги, какие бывают от утомления.

– Шукрам, спасибо… Назрани, – пробормотала она. – Мзивен…

Фалько рассмеялся. Он достаточно знал арабский язык, чтобы понять ее: «Красавчик христианин».

– Это ты красивая, – ответил он.

Он продолжал рассматривать ее, а она, поборов недолгое замешательство, вновь принялась оправлять и разглаживать покрывало. При этом ей пришлось нагнуться, и халат задрался до подколенных ямок, обнажив две широкие полосы смуглого тела. Фалько подумал, что сделано это было намеренно.

– Истек? – спросил он. – Как твое имя?

– Карима, – отвечала она, не оборачиваясь.

Больше он не произнес ни слова, застыв посреди номера и глядя, как она завершает свое дело. Любопытно, что за жизнь у этой горничной. Незавидная, надо полагать, жизнь. Не такая, как у элегантных танжерских дам за столиками городских кафе.

Застелив постель, горничная обернулась к нему с каким-то растерянным выражением на лице. Оправила халат, глядя на свои тряпки и ведро. Фалько вытащил из бумажника двести франков и всунул ей в руку. Вероятно, это было больше ее месячного заработка. Она смотрела на него задумчиво и подозрительно. Он улыбнулся шире, протянул руку и погладил ее шею, почувствовав теплоту ее тела. Она сначала как будто хотела отстраниться, но остановилась.

– Беслама, Карима… Прощай.

Он не рассчитывал на продолжение. И уже собирался выйти из номера, когда горничная неожиданно удержала его за руку, перевернула ее ладонью вверх и поцеловала. Тогда Фалько придвинулся почти вплотную.

От нее веяло запахом утомленной самки. И она была по-настоящему хороша. Он положил ей руку на талию, и от этого прикосновения Карима тотчас изогнулась с какой-то животной грацией.

– Назрани ульд каахба, – услышал он.

И улыбнулся. В примерном переводе это значило – «негодяй-христианин». И это был не худший способ дать ему определение – особенно при таком, прямо скажем, не христианском поведении. Он мягко толкнул женщину на кровать, и Карима, чувствуя его возбуждение, повиновалась с извечной покорностью восточных женщин. И тем не менее казалось, что все происходящее словно бы забавляет ее. Большие черные-черные глаза наблюдали за ним внимательно и насмешливо, и Фалько читал ее мысли: есть минуты, когда мужчиной, каким бы он ни был – богатым или бедным, изысканным или вульгарным, приверженцем Пророка или неверным, – становится так легко управлять…

– Карима.

– Что?

– Ты настоящая дама.

Поняла она его или нет, но засмеялась польщенно и снисходительно, покуда Фалько снизу вверх расстегивал ее халат, мало-помалу открывая смуглую плоть ляжек, куда скользнула его рука, чтобы насладиться шелковистым прикосновением. Ее тело источало жар. А его пальцы в конце экскурсии, не встречая сопротивления, наткнулись на истертые хлопчатобумажные трусики и мягко стянули их, открыв доступ к уже правильно увлажненному входу в густом черном руне вокруг. Потом пришел черед верхних пуговиц, и когда расстегнулась последняя, показались свободно колышущиеся, ничем не стесненные груди с крупными шоколадными ареолами и темными вздернутыми сосками.

Фалько сбросил пиджак и начал расстегивать пряжку ремня.

– Аафак… Пожалуйста… – попросила мавританка. – Не в меня.


Остаток утра прошел без приключений. Фалько отправился в европейскую часть города, на улицу Рембрандта, в банкирскую контору Мойзеса Серуйа, призванного обеспечивать операцию, и вручил ему шифровку от Томаса Ферриоля, которую получил при посадке в самолет в Тетуане.

– Педро Рамос, – представился он.

– А-а, да-да, конечно… Рад познакомиться.

Банкир – молодой, приятного вида, подвижный еврей – представлял третье поколение танжерских Серуйа и только что вступил в управление семейным бизнесом. Посетителя он принимал с исключительным радушием – провел в свой современный кабинет, обставленный в стиле «баухаус», и открыл перед ним коробку гаванских «Партагас», от которых Фалько учтиво отказался.

– Спасибо, я предпочитаю свои сигареты.

– Как угодно. – Банкир показал на элегантный стульчик из стали и кожи. – Располагайтесь. Прошу извинить… Одну минуточку.

Усевшись за свой письменный стол, он положил телеграмму на папку тисненого сафьяна, достал из сейфа шифроблокнот и минуты три сосредоточенно расшифровывал послание. Потом обратил к посетителю лицо, просиявшее улыбкой, которую Фалько счел лучшей в его коммерческом арсенале.

– Все в порядке, – сказал Серуйа. – С этой минуты в моем банке вам открыт кредит на полмиллиона французских франков.

– С конвертацией в доллары или фунты?

– Ну разумеется.

– Вероятней всего, мне потребуются фунты стерлингов… Какой у вас сейчас курс?

– Один к пяти. Это в долларах.

– А в песетах?

Банкир в минутном раздумье чуть мотнул головой:

– Каких именно? Республиканских или…

– Или.

– По шестьдесят песет за фунт, то есть по восемьдесят шесть франков за 100 песет. – Серуйа скорчил многозначительную гримасу. – Республиканские песеты сейчас втрое дешевле валюты генерала Франко.

С этими словами он приподнял над столом обе руки ладонями вверх. Жест красноречиво указывал, кого считают победителем банкиры и международные биржи.

– Как мне получать в случае надобности? – спросил Фалько.

– Достаточно собственноручно написанного требования – и через час деньги будут в руках у вас или у человека, которого вы назовете. Надо лишь указать, сколько и в какой валюте. – Он взял четвертушку бумаги и положил ее перед Фалько. Потом любезно придвинул чернильницу и перо. – Пожалуйста, напишите что-нибудь – все равно что. И поставьте подпись. Когда придет требование, я смогу удостовериться, что это ваш почерк.

Фалько обмакнул перо и вывел: «Милое письмецо, лети с приветом, вернись с ответом». Подписался «Педро Рамос» и сделал простой росчерк. Дождавшись, когда высохнут чернила, протянул листок банкиру. Тот прочел и улыбнулся.

– Так мне бабушка в детстве говорила, – пояснил Фалько.

– Очень трогательно, – еще лучезарней улыбнулся банкир.

– Очень.

Серуйа убрал листок в ящик стола и переплел пальцы над папкой.

– Могу ли я еще чем-нибудь быть вам полезен?

Фалько на минутку задумался.

– Да, – ответил он, вспомнив Мойру Николаос. – Мне нужно шесть тысяч франков в фунтах стерлингов.

– Сейчас?

– Да.

– Чек или наличными?

– Лучше чек. На предъявителя.

– Нет ничего проще. – Банкир открыл чековую книжку и толчком двинул по столешнице еще один листок бумаги. – Но мне нужно ваше поручение. – И снова улыбнулся: – На этот раз, если вам не трудно, прозой.

Фалько снова обмакнул перо в чернильницу.

– Разумеется.


Опершись о подоконник в портовой конторе, Фалько выглянул наружу.

Этот кабинет, принадлежавший транспортной компании, Рексач взял в аренду два года назад. Из окна прекрасно были видены причал и оба корабля: «Маунт-Касл» с его высокой черной трубой и метрах в тридцати от него – серый хищный силуэт двухтрубного пятиорудийного миноносца.

– Сегодня на рассвете в Танжер вошел британский эсминец, – сказал Рексач. – «Борей». Прислан из Гибралтара. Отсюда его не видно: стоит на рейде.

– Да, я утром видел из окна отеля, – ответил Фалько. – Не думаю, что он ввяжется в это дело всерьез.

– И я не думаю. Речь идет о том, чтобы, как всегда, соблюсти приличия. Англичане ни за что не нарушат регламент невмешательства, но гарантировать готовы все, что угодно. Типичное англосаксонское двуличие.

Фалько продолжал смотреть на корабли. Рексач протянул ему массивный цейсовский бинокль.

– Возьмите-ка. Это получше, чем театральная фитюлька, которой вы пользовались вчера.

Фалько поднес к глазам мощные окуляры и подкрутил колесико регулировки. И теперь перед ним с удивительной четкостью и в мельчайших деталях предстали оба корабля. «Маунт-Касл» был пришвартован левым бортом. Уродливый и какой-то приплюснутый, с облезшей краской и огромными пятнами ржавчины на корпусе, он являл собой неприглядное зрелище.

– Спущен на воду в девятьсот десятом году на шотландской верфи в Глен-Ярд, – сказал у него за спиной Рексач. – Девяносто четыре метра длиной, две с половиной тысячи тонн валовой регистрации… Мал и дряхл, но в умелых руках способен послужить еще. Кажется, это тот самый случай.

– Какую скорость может развить?

– На самом полном ходу – одиннадцать узлов. Неплохо, но совершенно недостаточно, чтобы уйти от миноносца, который дает больше тридцати. Если уж погонится, то догонит.

Фалько продолжал рассматривать судно в бинокль. На носу под белыми буквами нынешнего названия проступали почти неразличимые следы прежних, соскобленных, затертых и закрашенных. Понятно было, что с начала войны «Маунт-Касл» несколько раз менял имя, документы и защитный окрас. По словам Рексача, в Танжер судно вошло под названием «Клан Маккинкли», а собственное имя вернуло себе, лишь став на якорь на рейде, за несколько часов до того, как пришвартоваться у причала.

– Сколько там народу?

– В судовую роль вписаны тридцать два человека. Насколько я знаю, все – моряки торгового флота, кроме четырех морских артиллеристов, которые обслуживают орудие, – он показал на корму. – Вон оно, взгляните. Чуть выше, под тентом. Спрятано под той надстройкой – видите, такой как бы домик?

Фалько перевел бинокль на нее. Он так и не разглядел 76-мм «викерс» на корме «Маунт-Касл», но нельзя было не заметить пять 120-мм орудий его противника – два на баке, одно между трубами, одно за торпедными аппаратами и последнее – на юте. Видны были и зенитные автоматические пушки. О схватке с боевым кораблем в открытом море торговому судну нечего и думать. И десяти минут не продержится на плаву.

Он взглянул на причал. Место стоянки «Маунт-Касл» было огорожено рогатками и колючей проволокой; там же стояла караульная будка и похаживали часовые с винтовками.

Рексач понял, куда он смотрит.

– Стационарный жандармский пост. Восьмичасовой наряд, – сказал он. – Никому, кроме членов команды, прохода нет.

– Чьи это жандармы?

– Вроде бы французы. Международную полицию в Танжере возглавляет испанец, но на деле все зависит от французского капитана. И это хорошо, потому что испанец верен Республике, а этот… Ну, француз – он француз и есть.

Фалько отвел бинокль в сторону.

– Берет?

Рексач раскатился циничным смешком:

– Разумеется. Я же говорю – француз… Не то чтоб прямо вот так стал сотрудничать, но отвернуться в нужную минуту – отвернется. – Он сделал многозначительную паузу. – А есть чем его подогреть?

– Найдется.

Рексан облизнулся:

– Замечательно. Но лучше будет, если это дело проверну я сам. Лично. – В студенистых глазах промелькнула искорка алчности, уже знакомая Фалько. – Дело мне знакомое.

– Ладно. Только зарываться не следует – ни ему, ни вам.

– Мне?! – Рексач приложил руку к тому месту, где находится сердце – или бумажник. – За кого вы меня принимаете?

Фалько снова приставил к глазам два круглых окуляра. Мощные линзы словно придвинули к нему «Маунт-Касл». С палубы на берег были переброшены сходни, а наверху у борта стояли двое. Несомненно, собственная корабельная охрана. Еще одного моряка Фалько заметил на баке, а четвертого – на юте. Надо полагать, часовой был выставлен и на правом, дальнем, борту. Наверняка все вооружены, подумал Фалько и признал, что капитан Кирос – не только искусный, как все говорят, судоводитель, но и на стоянке показывает себя человеком весьма предусмотрительным.

– Ну, и о какой же сумме может идти речь? – осведомился Рексач, озабоченный прежде всего своей выгодой.

– Мы еще поговорим об этом.

– Ладно. Как скажете.

Фалько продолжал рассматривать в бинокль надстройку с капитанским мостиком, грибы вентиляционных отдушин, две спасательные шлюпки по бортам, высокую черную трубу. Ему показалось, что на мостике началась какая-то суета, и он навел туда окуляры. Несколько человек вышли, переговариваясь, к ограждению левого борта, и теперь в бинокль он различал их лица.

Четверо мужчин и одна женщина.


У Лоренсо Фалько прожитые годы, опасности, непредсказуемость, приобретенное мастерство сцементировались в один плотный блок полезных реакций и отработанных средств защиты. Мир его был прост по форме и сложен по устройству – хитроумный часовой механизм, состоящий из автоматических реакций, деятельного и живого себялюбия, умения трезво видеть суть, мрачного и фаталистического юмора, уверенности в том, что обитает он во враждебной среде, где правят неумолимые законы и живут двуногие хищники, где, если есть воля и толика дарований, можно стать существом не менее опасным. Все это придало его характеру жестокую и равнодушную устойчивость, которую его шеф-адмирал третьим лицам объяснял как отточенную технику. Ты, однажды сказал он Фалько наедине, за хупа-хупа и виски в баре «Гранд Отеля» в Саламанке, ты – как пистолет, вмороженный в брусок льда.

Именно все это, а точнее – практический результат всего этого, позволил Фалько спокойно вернуться из порта в отель «Континенталь», подняться по ступенькам парадной лестницы, получить из рук портье записку, медленно прочесть ее, позвонить из холла Мойре Николаос, чтобы подтвердить, что принимает ее приглашение на ужин, – а после этого отправиться в бар, заказать «чинзано» с газированной водой и в ожидании официанта сесть за столик у окна, откуда открывался вид на порт и бухту.

И лишь пригубив принесенный вермут, наконец поразмышлять о том, что увидел в призматический бинокль. Что – и, главное, кого.

Он сразу узнал женщину, которая непринужденно беседовала с четырьмя спутниками. Опершись о плашкоут, жестикулировала, то кивала, то качала головой. Кожаная тужурка, косынка на шее, узкополая шляпа, из-под которой виднелись белокурые волосы. Видно, теперь она уже не стриглась так коротко, под мальчика. То ли из-за мощных линз показалось, то ли в самом деле – прошло ведь немало времени – фигура ее потеряла прежнюю тонкость, и это меняло запомнившийся Фалько образ: искаженное унижением и болью лицо с разбитыми губами и мутными страдальческими глазами в набрякших от усталости веках – лицо женщины, которой можно было дать и двадцать лет, и тридцать. Сейчас скулы были очерчены не так резко, лицо округлилось и словно дышало здоровьем и силой. Нет, она не раздалась, но стала как будто плотнее. Под тужуркой угадывалось атлетическое тело.

Мы с тобой в мире, вспомнилось ему. Эти слова прозвучали четыре месяца назад, когда он докуривал последнюю сигарету у машины, стоявшей на обочине шоссе, уже на португальской территории. Фалько вел машину всю ночь, уложив истерзанную Еву на заднее сиденье и укутав пальто, снятым с одного из агентов, которого он убил, чтобы освободить ее. Да. Мы с тобой в мире.

Боюсь, что нет. Здесь, у окна, за которым расстилалась панорама порта, он, заставляя себя потягивать вермут мелкими медленными глотками, понял со всей определенностью: нет, не в мире – новые обстоятельства, иные персонажи. Не в мире, сделав еще глоток, решил он. Не здесь и не сейчас. И спросил себя: интересно, как же все случившиеся за это время события и пролегшее между ними расстояние изменили ее память о нем? И еще спросил: сохранила ли она свою жгуче-ледяную убежденность, возогнанную до степени религиозного фанатизма, свою коммунистическую веру в дело, которому посвятила жизнь? Все ли еще стойко сражается на той войне, которую сама же определила как неизбежную, праведную и всеохватную. Воспряньте, парии, берись за оружие, легион голодных, иди в бой за человека против человека и ради освобождения человека – пусть даже вопреки его воле. Дело всей жизни – дело жестокое, кровавое, безжалостное, не признающее ни компромиссов, ни сантиментов.

Он взглянул на часы, допил вермут, взял шляпу и поднялся, застегивая пиджак. Прежде чем выйти из бара, в последний раз посмотрел на корабли у стенки и вспомнил, что совсем недавно, когда он наблюдал за «Маунт-Касл» из окна конторы, женщина у борта обернулась и устремила в его сторону пронизывающий и долгий взгляд. Он знал, что на таком расстоянии и за оконным стеклом она не может его видеть. Однако ощущение было столь сильно и столь неприятно, что он невольно и резко отвел, вернее, отдернул от глаз бинокль.

Я знаю, ты здесь, в Танжере, сказал ему этот взгляд. Знаю, ты где-то близко и, может быть, сейчас смотришь на меня. И еще знаю – скоро мы поглядим друг другу в глаза.

6. Кабаре «Хамрух»

Проверившись и убедившись, что слежки нет, Лоренсо Фалько остановился у дома № 28 по бульвару Пастера, расположенному в современной части Танжера.

Был еще белый день, но солнце клонилось к закату, и верхние этажи домов окрасились красным. Фалько несколько минут посидел в мельтешне, сигаретном дыму и разноязыком говоре «Кафе де Пари» – ровно столько времени, чтобы успеть выпить мятного чаю и дать радисту Вильяррубия возможность встать из-за столика и направиться на явочную квартиру. Затем и сам поднялся и неторопливо зашагал по правой стороне улицы в потоке прохожих – кто в европейском платье, кто в бурнусе, – бдительно поглядывая на припаркованные вдоль тротуаров экипажи и машины, ибо знал, что надо быть готовым к сюрпризам, которые они могут таить в своем нутре. В этой части города пиджаки и галстуки, шляпы, туфельки на каблуках встречались чаще, чем фески, чалмы и бурнусы.

В просторной прихожей с лестницей в глубине было полутемно.

Фалько, входя, насторожил все свои пять чувств, машинально ощупал пристегнутую к поясу кожаную кобуру. Со дня приезда в Танжер он носил поставленный на предохранитель браунинг, дослав в ствол патрон, – и никак иначе. И сейчас знакомая тяжесть оружия – пятьсот семьдесят весомых граммов при снаряженной обойме – и уверенность, что в нужный момент оно само впрыгнет в руку, произвели свое обычное успокаивающее действие: сегодня Фалько слишком много ходил по Танжеру. Мелькал. Маячил. Светился. Слишком со многими разговаривал, а город этот – идеальное место для разоблачений и доносов, для шпионажа и грязных дел. Здесь почти каждый работал на какую-нибудь спецслужбу, а порою – и не на одну. Такое положение вещей вредно для здоровья шпиона.

А небрежность может сильно сократить ему жизнь.

Поднимаясь по ступеням, Фалько вспоминал, как впервые убил человека. Застрелил – и не из такого вот маленького удобного пистолетика, а из тяжелого армейского револьвера «уэбли-смит», табельного оружия британских офицеров. Он тогда еще не работал на испанскую разведку, а дело было тринадцать лет назад, на окраине Сьюдад-Хуареса. Сделка была весьма сомнительная: он передавал груз – тысячу винтовок «ремингтон» и полмиллиона патронов – покупателю, звероподобному полковнику Ромеро, который при виде относительной молодости посредника решил, что с помощью парочки грязных трюков сможет одурачить его, не выплатив целиком оговоренную сумму. Критическое расхождение в оценке блестяще выявилось на рассвете, когда два грузовика и две легковые машины затормозили на пыльном шоссе и началась дискуссия, очень скоро перешедшая в угрозы со стороны полковника Ромеро и длившаяся, покуда его широкую, хищную и самоуверенную улыбку, хорошо заметную в свете фар, не погасила пуля, которую не по возрасту предусмотрительный Фалько – ему было в ту пору лишь двадцать четыре года, – рассудив, что кто рано встает, тому бог подает, выпустил в мексиканца с десяти шагов, едва тот сунул руку за борт пиджака. Колени у полковника вдруг подогнулись, словно от нестерпимой усталости, и он без единого звука рухнул навзничь. Позже удалось выяснить, что полковник намеревался извлечь из внутреннего кармана всего лишь гаванскую сигару, но к этому времени Фалько и его помощники – четверо бывших американских военных, работавших, как и он, на Василия Захарова, – уже пребывали в безопасности по ту сторону границы. В маленьком отелишке в Эль-Пасо, где Фалько завершил вечер в компании мулатки с достопримечательной грудью, он проснулся посреди ночи, потому что ему приснилось, будто застрелили его самого. Это было неприятно – но не более того. И когда ему удалось наконец заснуть снова, сон его был крепок и спокоен. Из того эпизода Фалько извлек урок, которым руководствовался всю жизнь: в сомнении, вопреки пословице, не воздержись, а действуй на опережение. Лучше самому грохнуть кого-нибудь на всякий случай, чем предоставить случай грохнуть тебя.

Вильяррубия оставил дверь незапертой, и Фалько недовольно сморщился. Непростительная небрежность новичка – особенно если не уверен, враг за тобой следует или друг. Или то и другое вместе. Он вошел и задвинул засов.

Явочная квартира помещалась в современном доме окнами на бульвар. Меблирована она была до крайности скудно, что не самым лестным образом говорило о том, сколь щедро Лисардо Керальт обеспечивал комфорт своих агентов. Вильяррубия, протянув антенну от стены до стены и перекинув через люстру, поставил рацию в открытом чемодане на стол в гостиной. Рядом пристроил аппарат Морзе, шифровальные блокноты и тетради с записями.

– Какая дальность? – поинтересовался Фалько.

– Достаточно, чтобы приняли в Тетуане. Оттуда перегонят в Саламанку.

При дневном свете, без пиджака и галстука радист выглядел совсем юным. Чистенький, гладко выбритый, с аккуратным прямым пробором. Несмотря на треугольник усиков, он больше походил на студента, чем на действующего агента. Фалько заметил у него на шее лиловатый кровоподтек – след от удара. Впрочем, Вильяррубия вроде бы не затаил зла. А если и затаил, то совсем немного. В самую меру. И смотрел на Фалько со смесью любопытства, уважения и опаски.

– Когда начнем передавать? – осведомился тот.

– Через три минуты, – ответил радист, глянув на часы.

Фалько протянул ему текст, который зашифровал заранее, используя как ключ справочник по морскому праву, и юноша внимательно вгляделся в колонки букв и цифр.

– Сложный?

Вильяррубия позволил себе улыбку уверенного в себе профессионала:

– Нет, нисколько. Я знаю систему кодировки Си-8. Новая, ты правильно сказал. И у красных ее еще нет.

– Я старался, чтобы в группах было не больше десяти знаков.

– Еще лучше.

Юноша присел перед аппаратом Морзе и надел наушники. Фалько отметил его спорую уверенность и понял, что ему не соврали насчет его квалификации. При всей своей молодости он производил впечатление знающего и умелого радиста.

– Полминуты, – сказал Вильяррубия.

Он снял часы с запястья и положил их перед собой. Фалько стоял рядом и наблюдал за ним.

– Время!

Ти, ти-ти. Ти, ти-ти. Ти, ти, ти-ти… Точка-тире. Точка-тире. Точка-точка-тире. Вильяррубия проворно стучал ключом, и звук шел быстрыми короткими отрезками. Он сосредоточенно водил пальцем по столбикам цифр, превращая их в механически передаваемые телеграфные знаки, для него лишенные значения и смысла. Однако Фалько знал, что, когда они дойдут до Тетуана и будут расшифрованы и вручены адмиралу – а также ведомству Лисардо Керальта, – те прочтут следующее сообщение:


Средства получил. Контакт партнером высшего уровня предполагаю сегодня вечером. Враждебным туристам может понадобиться кофе. Сообщу завтра час дня.


– Все?

Вильяррубия поднял голову. Фалько кивнул, и юноша выстучал точку – тире – три точки, после чего перевел коммутатор на прием. Он чуть подкручивал ручки настройки, ловя сигнал. До Фалько донесся слабенький писк ответной морзянки: три точки – тире – точка – тире. Конец связи. У Тетуана не было для них сообщения.

– Все, – сказал радист.

Он снял наушники и взглянул на Фалько, словно ожидая оценки. Тот снова кивнул:

– Хорошо сработано. Быстро и четко.

– Спасибо.

– Где тебя так поднатаскали?

Радист чуть помедлил с ответом:

– В Сеуте.

– Ваша база там или в Тетуане?

На этот раз пауза была продолжительней. Потом Вильяррубия качнул головой:

– Я не могу ответить на этот вопрос. Не имею права.

– Ну да, ну да… – Фалько покивал понимающе. Потом вытащил портсигар. – Будешь? Английские.

– Не курю.

Щелкнула зажигалка «Паркер-Бикон».

– Какого дьявола тебя понесло в полицию?

– Что плохого в полиции?

Фалько выпустил дым и скорчил гримасу:

– Вопрос в том, кто там служит и для чего.

Радист взглянул на него недоверчиво.

– Мне кажется, – сказал он, немного поразмыслив, – что такие, как ты, не имеют права кому-то читать лекции.

– А я – какой?

– А ты – шпион.

– Как и ты. По крайней мере, в настоящее время.

– Это не одно и то же. Я знаю, чем занимается Группа Грязных Дел.

– Да? И чем же?

Вильяррубия явно хотел что-то ответить, но промолчал.

– Ну, так чем же мы занимаемся? – не отставал Фалько.

Радист скривил губы – презрительно и почти вызывающе:

– Я ведь сказал тебе вчера, как о тебе отзываются.

– Редкая сволочь? – рассмеялся Фалько.

– Вот именно.

– Лекций тебе читать я не собирался, – улыбчиво и дружелюбно сказал Фалько. – Просто так уж получилось, что я не привык работать с полицейскими… Как правило, твои коллеги работают не со мной, а против меня.

Юноша задумался над его словами.

– У меня отец был комиссар полиции, – сказал он наконец.

– Был?

– Его расстреляли красные. В Малаге.

– Соболезную тебе.

– Он был полицейский и хороший человек.

– Ну ясно. Не сомневаюсь.

Вильяррубия поднялся, выключил рацию, отсоединил антенну. Фалько положил руку ему на плечо. Пришла пора погладить его по шерстке, подумал он. Заслужить преданность и благодарность. В том, что касается доверия, он привык действовать не приказами, а убеждением. Осечки не случалось почти никогда, а юнца непременно надо бы привлечь на свою сторону. Впрочем, Фалько владел искусством вызывать к себе симпатию. Этот тысячекратно проверенный инструмент в его беспокойном ремесле был просто незаменим.

– Отлично справляешься со своим делом, дружище, – сказал он едва ли не торжественно. – Меня не обманули. Ты и впрямь молодчина.

Машинально потирая затылок, юноша благодарно улыбнулся. Внезапно и простодушно. Фалько он сейчас напомнил щенка, которого приласкали.


Было четверть десятого вечера.

Фалько подумал, что капитан Кирос – приземистый, плотный, широкоплечий и приплюснутый, как кирпич, – похож на свое судно и столь же непривлекателен. На нем были очень мятые полотняные брюки, серый пиджак, не сходившийся на животе, и белые парусиновые туфли. Совершенно голый загорелый череп уравновешивался рыжевато-седой бородой. По лбу и кистям шла густая россыпь веснушек, а глаза были голубые, как у викинга. Рот он открывал лишь в случаях крайней необходимости, а если все же говорил, то с отсутствующим видом и глядел при этом сквозь собеседника, словно обращаясь к кому-то невидимому у того за спиной. Всякий раз, как Фалько отваживался задать вопрос, капитан «Маунт-Касл» отвечал не сразу, а после такой паузы, что можно было подумать – он не услышал сказанное.

– Возможно, – сказал он.

Фалько, теряя терпение, поморщился. Они разговаривали уже минут десять в гостиной Мойры Николаос – хозяйка сразу после прихода капитана оставила их наедине, – и он успел заметить, что Кирос питает пристрастие к обособленным наречиям, и казалось, что каждое из них заключает или, напротив, предваряет долгое безмолвное размышление, которое на неуклюжих колесах медленно проехало или вот-вот пустится в путь где-то внутри его головы.

– Возможно, – повторил Кирос, сдвинув брови так, что вертикальная морщина меж ними стала похожа на шрам от ножа, а Фалько с беспокойством подумал, что орешек ему попался крепкий. Он видел, как капитан поднимался по лестнице от подножия стены, раскачиваясь на ходу, словно не доверял подозрительной земной тверди и ожидал, что вот-вот предательский удар волны в борт заставит его потерять равновесие.

– Война будет долгая и тяжкая, – настойчиво сказал Фалько, предложив ему закурить. – И Республику разорвут в клочья поражения на фронтах и внутренние распри.

Капитан Кирос бесстрастно смотрел в одну точку, находящуюся чуть выше макушки Фалько.

– Может быть, – пробормотал он. – А может быть, и нет.

Из открытого перед ним портсигара он наконец выцепил сигарету. И не наугад, не первую попавшуюся, а ту, что выбирал и облюбовывал – такое складывалось впечатление – по крайней мере, пять секунд. Потом откинулся на спинку кресла, обитого тисненой кожей, и, достав собственные спички, закурил.

– А ваше судно ждет та же участь, что и Республику, – продолжал Фалько. – У него тоже нет шансов.

– Это не мое дело.

Фалько не смог скрыть удивление:

– Вы про «Маунт-Касл»?

– Я про шансы Республики.

– Но ведь вы ей служите… Ходите на ее корабле…

– Разумеется.

Фалько воззрился на собеседника так, словно тот предстал ему в новом свете – или словно во тьме неожиданно замерцал огонек. Ах вот, значит, как, подумал он. Летя из Севильи в Тетуан, он изучил досье на капитана, подготовленное департаментом информации НИОС. «Маунт-Касл», ходивший под панамским флагом, принадлежал астурийской судоходной компании «Норенья и Ко», и капитан служил в ней чуть не с детства, начав с юнги. А с тех пор, как получил под команду свое первое судно – танкер, который потом, во время Великой войны, пошел ко дну от германской торпеды, – служба его заключалась в том, чтобы к удовлетворению арматора возить из порта в порт что скажут – бананы с Канарских островов, железную руду, оружие для Республики или золотые слитки для России. Неукоснительно следуя международным морским правилам в мирное время или играя с противником в кошки-мышки – в военное. Молчун, не одаренный богатым воображением и, быть может, даже туповатый во всем, что не касалось судовождения, Кирос вопросов не задавал, ответов на них не искал и ограничивался лишь исполнением своих профессиональных обязанностей. Без своего судна он был никто, а судном владел, естественно, судовладелец. Все сводилось к этой удобной простоте.

– Миноносец франкистов потопит вас, едва лишь вы покинете порт… И никто не придет на помощь. И стоять у причала вам больше не позволят. Попросят отдать концы… Насовсем отдать, капитан… Навсегда.

Кирос следил глазами за спиралями голубоватого дыма, словно проверяя, хорошо ли делают свою работу микроскопические кочегары у котлов.

– Само собой, – прозвучал его голос, лишенный интонаций.

– Если выйдете в море – погибнете. И вы, и ваши люди.

Капитан затянулся и после долгой паузы наконец перевел глаза прямо на Фалько. Их прятавшаяся в глубоких морщинах голубизна будто выцвела от солнца и ветра. Эти глаза сорок шесть лет созерцали море с палубы или ходового мостика. Вместе с табачным дымом он выпустил изо рта два слова. Все те же:

– Само собой.

Потом снова надолго замолчал и нахмурился. Он словно задал нелегкую работу своему воображению.

– Наверняка, – наконец уронил он, как бы не желая объяснять нечто совершенно очевидное.

И слегка склонился к низкому мавританскому столику, где Мойра перед тем, как выйти из комнаты, оставила бутылку голландского джина, пепельницу, два пустых стакана, две чашки с мятным чаем.

– Мне пора, – сказал он очень просто.

– Умирать?

Фалько сказал это и тотчас пожалел. Прозвучало мелодраматично. Но капитан, наверно, не заметил пафоса. Во взгляде его не появилось ни любопытства, ни осуждения. Он хранил молчание – каменное, выдержанное в бурях, кораблекрушениях и на неведомо куда ведущих путях.

– Даже не рассматриваете возможность сдаться, когда вас догонит «Мартин Альварес»?

Капитан продолжал смотреть на него, но теперь – с легким, даже чуть наивным удивлением:

– Разумеется, рассматривал… – Тут он помедлил, уставившись на сигарету, и пожал широкими плечами. – Я обдумал все варианты.

– И что же решили?

Моряк протянул руку к чашке с чаем, поднес ее ко рту. Лишь пригубил и поставил на место. Фалько ждал ответа, но так и не дождался. Кирос молчал и курил. Потом потушил сигарету в пепельнице и снова отхлебнул чаю – на этот раз чуть побольше. Тем и ограничился.

– Мы знаем о вашей семье, – решил рискнуть Фалько.

Кирос ограничился тем, что движением век показал – он принимает сообщение к сведению. Моргнул один раз. Чашка чая по-прежнему была у него в руке.

– Кажется, с ней все в порядке, – вымолвил он наконец.

– Да. Она в Луарке. На нашей территории. Ваша жена и дочери.

В досье НИОС было указано и это: Луиза Мартинес, сорока двух лет. Дочери – Ана и София, соответственно четырнадцати и двенадцати. До сих пор никто не беспокоил их. Ну, почти не беспокоил. Жена, до войны школьная учительница, сейчас лишилась работы и моет полы в маленьком отеле. Живут в семейном доме, у моря. Родственник, связанный с Фалангой, оказывает им кое-какое покровительство.

– Есть один вариант, который мог бы вас заинтересовать, – сказал Фалько.

Капитан с бесстрастным видом продолжал созерцать чашку. И будто не слышал.

– Вариант, – повторил Фалько с напором. – Мне разрешили предложить его вам. Вариант, затрагивающий, так сказать, две сферы – семейную и материальную.

Кирос медленно поднял голову. И посмотрел на него внимательно и недоверчиво, как смотрел, наверно, на большую черную тучу, невесть откуда возникшую с наветренного борта. Но Фалько не совершил ошибку, ибо хорошо знал природу человеческую.

– Успокойтесь. Я говорю без задней мысли. Ваша семья не пострадает, как бы вы ни поступили. Никаких репрессий…

– Репрессий.

Кирос произнес это слово так, словно читал на рекламном щите название товара. Фалько улыбнулся шире, но не чересчур широко.

– Забудьте это слово. Выбросьте его из головы. Вам могут гарантировать встречу с женой и дочками. Где скажете. Хотите – в Испании, хотите – в любом месте по вашему выбору.

– Что значит «в любом месте»?

– Не знаю. Это вам решать. Франция, Мексика… Если надо, они смогут свободно перемещаться по свету. Паспортами их обеспечат.

Последовала новая пауза.

– А материальная сторона?

– Да-да. Речь о вознаграждении. Я располагаю кое-какими средствами… Вот прямо сейчас, сию минуту, могу из рук в руки передать вам пятьсот тысяч песет. Франкистских. То есть в пересчете на республиканские – полтора миллиона.

– В обмен на «Маунт-Касл», как я понимаю.

– Правильно понимаете.

Кирос с невозмутимостью, способной довести до бешенства, поскреб подбородок.

– И особенно – на его груз.

Фалько не счел необходимым отвечать на это. А только взглянул на моряка, ожидая, когда у него в голове провернутся неуклюжие колесики. И слова возымеют эффект.

– Я у себя на судне не один, – резко сказал тот.

Слова «у себя на судне» были произнесены как-то по-особенному, и Фалько понял, что речь идет о территории, на которую сухопутная юрисдикция, чья бы она ни была, не распространяется. Ясно было, что дело тут не в гордыне и не в тщеславии, – он просто констатировал объективный факт: «Маунт-Касл» – это его судно, и он, Фернандо Кирос, капитан торгового флота, – единственный хозяин на борту, первый после бога. А сейчас стерва-Республика покусилась на его власть.

– А что будет, если мои люди не согласятся?

– Мы могли бы помочь вам… в их нейтрализации.

– «Мы»?

– Ну, и я, как вы, наверно, догадываетесь, в Танжере не один. А у стенки рядом с вами стоит «Мартин Альварес». – Фалько помолчал немного, чтобы образ миноносца и его орудий предстал более зримо. – Может, вам стоило бы поговорить с его командиром… Хороший моряк. И тоже астуриец, как и вы.

– Как я, – эхом откликнулся Кирос.

– Да.

– И хороший моряк.

– Вот именно.

– Насколько же он хорош?

– Достаточно, чтобы потопить вас на выходе из гавани. Достаточно, чтобы сначала объяснить, как это будет, если согласитесь выслушать.

Капитан долго смотрел на свою чашку, где оставались только влажные листочки мяты.

– Ну что ж, – проговорил он.

И протянул руку за бутылкой джина. Неоткупоренного «Болса». Кирос вскрыл его, вытащил пробку и наполнил на три пальца стакан, стоявший ближе. Фалько не предложил.

– У меня на борту не только команда, – сказал Кирос.

Фалько осторожно улыбнулся. Они вступали на зыбкую почву. Улыбкой он любезно давал понять, что согласен будет помочь в этом деликатном вопросе.

– Я знаю… мы в курсе дела… Двое мужчин и дама: политкомиссар республиканского флота по фамилии Трехо и двое агентов-иностранцев. Клички – Гаррисон и Луиза Гомес.

Если Кирос и удивился тому, как эффективно работают вражеские шпионы, то виду не подал. А продолжал пристальным, ничего не выражающим взглядом смотреть на Фалько – или сквозь него.

– И этих тоже надеетесь… – он помедлил, подыскивая подходящее слово, – …убедить?

– И этих тоже. Я – человек настойчивый.

Капитан поднес к губам стакан и сделал хороший глоток.

– Не сомневаюсь.

Сказано это было тем же каменно-нейтральным тоном, что и все остальное. Фалько, нагнувшись к столику, взял бутылку и налил немного джина себе.

– Что-нибудь расскажете об этой троице?

– Нет. – Лишенные выражения глаза передвинулись на Фалько. – Но они часто гуляют по городу. Если интересно, можно обратиться прямо к ним.

Фалько решил эту тему больше не трогать.

– Как скоро, капитан, вы сможете принять решение?

– Не могу сказать.

– Я к тому, что времени у нас немного. Как ни старается ваш консул, наш нажим на Контрольную комиссию усиливается. Не думаю, что вам продлят срок пребывания…

– И я не думаю, – сказал Кирос.

– Стало быть, против встречи с командиром миноносца возражать не будете?

Капитан с заметным усилием перевел взгляд голубых глаз на Фалько.

– Наверно, нет.

– Я могу устроить вам свидание здесь же, завтра утром.

От этих слов Кирос погрузился в раздумья.

– Утром я должен быть в консульстве, – сказал он. – А потом у меня дела на судне. Погрузка.

Какие еще у тебя там дела, подумал Фалько. Как отвалишь от причальной стенки, и часа до залпа не пройдет. Бабах, буль-буль – и конец, делам твоим венец.

– Ну, тогда днем, – сказал он вслух. – Годится?

Капитан еще немного подумал и наконец кивнул. Потом поднялся. Встал и Фалько, протягивая ему руку. После краткого колебания Кирос стиснул его ладонь. Пожатие было крепким, твердым. Пальцы – короткие, с квадратными широкими ногтями. Ударом такого кулака, подумал Фалько, лошадь можно свалить.

Вместе и молча оба вышли в коридор, к тайной лестнице. Потом капитан, больше не разомкнув уста, скрылся в полумраке. Когда Фалько закрыл за ним дверь и вернулся в комнату, на месте Кироса сидела и курила Мойра Николаос.

– Ну как? – осведомилась она.

Фалько пожал плечами.

– Не знаю, – сказал он, не скрывая того, что озадачен. – В том-то все дело, что – не знаю.


Он шел вниз по улице Христиан, чутко прислушиваясь, не вторят ли звуку его шагов еще чьи-нибудь, но не уловил ничего. Наверху было темно и пустынно, но по мере приближения к Соко-Чико на улицах становилось все светлей. Кое-какие кафе и харчевни были еще открыты, а в дверях сапожной мастерской двое болтали по-еврейски. Фалько остановился у освещенной витрины взглянуть на часы, а потом продолжил путь.

Трижды он проверялся, но никого не обнаруживал.

Как всегда, тяжесть кобуры на поясе успокаивала. Он знал, что, открыв карты капитану «Маунт-Касл», автоматически становится самой вероятной целью для красных, так что с этой минуты следовало проявлять особую осторожность. Пропорция тут прямая: чем ближе время акции, тем ниже безопасность агента. И Фалько знал, что для выживания в столь неблагоприятных и опасных условиях надо из неподвижной мишени стать бегущим кабаном. Остановишься, заметив, что тебя заметили, – пропал, считай себя покойником, любил говорить его румынский инструктор в Тыргу-Муреш. И Фалько припомнил старинное правило: «Гляди медленно, жаль быстро, а смывайся еще быстрей». Ну да, кодекс скорпиона. В обстоятельствах, где охотник и дичь с такой необыкновенной легкостью меняются местами, беспечность или благодушие, заставляющие не оглядываться лишний раз через плечо, не прислушиваться к шагам за спиной, могут быть смертоносны, как яд, пуля или клинок.

Из темной подворотни прищелкнула языком женщина, одетая по-европейски.

– Разок за восемь франков, – сказала она по-испански.

Фалько рассеянно улыбнулся ей:

– Не сегодня.

– Много теряешь.

– Да я знаю.

Ему нужно было подумать. Нужно было спокойно выпить и со стаканом в руке поразмышлять о том разговоре, что вели они с плотным, твердым и лаконичным капитаном Киросом. Истолковать для себя его слова и его молчание. Взвесить все «за» и «против» в ситуации, где оказались они все.

Эти мысли текли у него в голове, когда он проходил мимо открытых дверей, над которыми горел красный фонарь. «Хамрух» – возвещали крупные буквы над крыльцом. Пахло карболкой. Шкафоподобный мавр, в европейской одежде похожий на парижского апаша, болтал у входа с французским легионером.

– Хорошие девочки, приятная музыка… – произнес мавр затверженные английские слова, улыбаясь при этом до ушей.

– А как со спиртным и прочими зельями?

Легионер подмигнул ему по-свойски. Рябоватое лицо с грубыми чертами, белое кепи на светловолосой голове. Капральские нашивки на рукаве защитной куртки. Блестящие глаза и широкая улыбка, какие бывают у тех, кто накурился марихуаны.

– Самые лучшие в Танжере, – сказал он по-французски с сильным немецким выговором.

– Невозможно, – ответил Фалько, останавливаясь, – усомниться в ваших словах.


В кабаре «Хамрух» было шумно и многолюдно. Просторный зал, отделанный морскими раковинами и раскрашенными гипсовыми арабесками, освещали лампы без абажуров, которые свисали с потолка вокруг двух вентиляторов, впустую гонявших воздух. Один из тех танжерских притонов, где можно получить все, что душе угодно, – порцию спиртного, женщину, мальчика и, конечно, фальшивый паспорт или возможность нелегально перебраться ночью на ту сторону пролива и оказаться в любом укромном уголке испанского побережья.

Фалько начал обмахиваться шляпой. Было жарко. От испарений кофе по-турецки, смешанных с табачным – и не только – дымом, воздух был так плотен, что его можно было резать ножом. Под оркестр, разместившийся на эстраде, танцевали на пятачке посреди зала три девицы – две мавританки и белая, одетые крайне скудно.

Посетители разных рас и сословий сидели у стойки бара или за двумя десятками столиков, расположенных амфитеатром. Все женщины, наметанным глазом определил Фалько, были на работе. Шлюхи среднего уровня и ниже. И потому, движением головы отклонив услуги крашеной блондинки, устремившейся было к нему чуть не с порога, он переложил бумажник из внутреннего кармана пиджака в брючный – старая тактическая предосторожность – и уселся у самого края стойки.

– Виски, сэр?

Бармен – уж такой мавр, что дальше некуда, – плутовато улыбался ему. Он был очень похож на громилу у входа, и Фалько спросил себя, не братья ли они.

– Чистого.

В подобных заведениях лед – вернейший способ заполучить заворот кишок. Глоток пойла, которое бармен нацедил ему в стакан из бутылки с этикеткой «Four Roses», прокатился по пищеводу, и Фалько сморщился. Самые лучшие в Танжере, заверили его апаш и легионер. Ага, как же! Твари бесстыжие.

– Пива, – сказал он, когда вновь обрел дар речи. – Только, будьте добры, бутылочного.

– Сию минуту.

И поставил перед ним только что откупоренную бутылку «Кингсбери». Судя по тому, что коричневая этикетка, отпотев, почти отклеилась, держали пиво в леднике, но было оно тепловатое. Смирившись, Фалько поднес горлышко ко рту и сделал глоток. Чуть выждал и удовлетворенно стал пить. Оказалось, хорошее.

С бутылкой в руке развернулся и, опираясь спиной о стойку, взглянул на танцующих девиц. Молоденьких и, что называется, фигуристых. В коротеньких туниках, глубоко вырезанных сверху и мало что прикрывающих снизу, в браслетах, цепочках и серьгах, тройным перезвоном вторивших ритму танца. Они вращали бедрами, бездарно имитируя соитие, а посетители подзадоривали их одобрительными возгласами и совали им смятые купюры в декольте. Иногда деньги вываливались, падали на пол, и танцовщицы топтали их босыми ногами. Потели клиенты, потели девицы – бедра и груди под светом голых ламп блестели, как лакированные.

– Ça va, mon ami?[10]

Давешний легионер уселся рядом с ним за стойку.

– Без femmes?[11] Один скучаешь? – добавил он дружелюбно.

Фалько кивнул:

– Как видишь… Один… наедине с воспоминаниями.

Француз вопросительно глянул на бутылку. Поиздержался, наверно, понял Фалько и сделал знак бармену.

– Er ist ein richtiger Gentleman[12].

Фалько улыбнулся. Нечасто услышишь такие отзывы от капрала Иностранного легиона.

– Danke![13] – шутовски прищелкнув каблуками, ответил он.

– Так ты говоришь по-немецки?

– Как видишь.

Капрал одним долгим глотком ополовинил бутылку.

– Хороший ты парень, – сказал он удовлетворенно. – Sympathisch[14].

И после этого оставил его в покое. У танцевального пятачка Фалько увидел тех самых моряков с «Мартина Альвареса», накануне повстречавшихся ему на Соко-Чико. Он и узнал всю компанию благодаря артиллерийскому старшине, которого заприметил еще вчера вечером. Они сидели за двумя сдвинутыми столами. Все курили и пили, всем видом своим показывая – «мы гуляем». Время от времени вызывающе или зло посматривали на ту сторону площадочки, туда, где расположились матросы с «Маунт-Касл» – их Фалько узнал благодаря загорелому бритоголовому боцману, отзывавшемуся на прозвище Негус. Обе компании были явно навеселе и разгорячены. По недобрым взглядам Фалько, на собственном опыте знавший, как действие спиртного и близость женщины разжигают давнюю рознь, предвидел стычку.

– Расселась, мразь краснозадая, – пробормотал, проходя мимо стойки по пути в сортир, один из военных моряков.

Танцовщицы скрылись, и оркестр стал наяривать диковатую вереницу фокстротов, танго и пасодоблей. Ремеслом во всей группе владел один только трубач, и Фалько невольно заслушался и засмотрелся, потому что немного знал, что это такое – игра на трубе. В молодости он учился играть в доме приятеля, мечтавшего создать в Хересе первый джаз-банд. Затея провалилась после того, как Фалько ненароком обрюхатил горничную, служившую в этой семье: девушка отправилась в свою деревню, произошел большой скандал, тем все и кончилось. Имени горничной он не помнил, но каждый раз при звуке трубы в памяти воскресали его неискушенный нетерпеливый пыл и первое прикосновение к ее смуглой шелковистой наготе. Это – да еще две фразы: одна – перед тем как все случилось: «Мы с тобой, видать, с ума сошли», а вторая – после: «Поклянись, что всегда будешь меня любить».

Танцы продолжались. На пятачок выходили девицы со своими кавалерами: среди них были и матросы-испанцы с обоих кораблей. Топчась в тесноте площадки, пары постоянно задевали друг друга. От этого напряжение только возрастало, и Фалько заметил, что даже вожаки – боцман и старшина-артиллерист – поглядывают друг на друга враждебно.

– Марксисты вонючие, – снова пробормотал матрос, который выходил в уборную.

Сейчас он, отхаркнувшись, с удивительной меткостью сплюнул в урну.

Сейчас начнется, подумал Фалько. Не в море, а тут. Это так же точно, как то, что у меня нет бабушки. Сейчас искры полетят, а за ними – и клочья. Придя к этому выводу, он спросил еще два пива – себе и легионеру, который прочувствованно его поблагодарил, – и, привалясь спиной к стойке, сел поудобней, чтобы не пропустить зрелище. Еще он пытался просчитать, как последствия драки между франкистами и республиканцами могут повлиять на его миссию.

– А-а, черт, вот только их и не хватало! – сказал легионер, взглянув на дверь.

Фалько посмотрел туда же. В этот миг в заведение гурьбой ввалились английские матросы с эсминца «Борей», стоявшего на рейде. Рослые, румяные, татуированные, горластые, они явились с намерением устроить загул, и было очевидно, что по дороге уже успели заглянуть в несколько баров и кабаре. Разместились за стойкой, куда к ним тотчас подсели две незанятые девицы – мавританка и та самая блондинка, от услуг которой отказался Фалько. Англичане встретили их шумно и радостно, заказали им выпить, облапили. Потом двое вытащили их на площадку, где и так было не повернуться, и пустились в пляс, ухватив своих партнерш за бедра и обливаясь по́том. Один из матросов – широкоплечий белобрысый верзила – явно перепил и в танце выкидывал какие-то неуклюжие коленца, задевая и толкая остальных. Когда это произошло во второй или третий раз, моряк с «Маунт-Касл» в ярости обернулся к нему. Фалько не слышал их диалога, зато прекрасно видел, как англичанин кулаком врезал республиканцу по лицу.

– Колоссаль! – одобрительно воскликнул легионер.


Лишь позже, когда все уже было позади, сумел Фалько восстановить канву событий, сменявших друг друга с ошеломительной быстротой.

После зуботычины англичанина моряки с «Маунт-Касл» взвились как на пружинах, бросили своих дам и кинулись на обидчика, а к нему на помощь, в свою очередь, подоспели от стойки товарищи. Тогда, повскакав из-за столиков, устремились на выручку и Негус и его люди. Завизжали девицы, непричастные к конфликту мужчины поспешили убраться подальше. Полетели бутылки и стулья, и танцевальная площадка превратилась в поле битвы. На оголтелый пьяный напор, подхлестнутый скверным, туманившим мозги вином, англичане ответили своим обычным презрительным умением – точно, жестоко и наверняка били чернявых, жилистых, остервенело-упорных испанцев, которые в слепом, почти самоубийственном бешенстве, со страшной бранью и божбой лезли на них.

Англичане были и здоровей, и многочисленней. Негус получил удар, от которого упал на колени, кто-то-то из его людей, которому засветили бутылкой по черепу, рухнул на пол. Матросы с «Борея», уверившись в своем превосходстве, подбадривали друг друга молодецкими возгласами.

Девицы из кабаре и посетители кольцом обступили дерущихся. Фалько, с флегматичным интересом наблюдая за происходящим, заказал еще два пива, угостил легионера сигаретой и закурил сам. Поглядев на матросов с «Мартина Альвареса», убедился, что они, оставшись за столиками, явно чувствуют себя неловко, переглядываются и что-то горячо втолковывают старшине. А тот мотает головой в знак отказа и продолжает бесстрастно взирать на побоище. Но вот он встретился глазами с боцманом Негусом, который, пошатываясь, с трудом поднимался на ноги и явно собирался вновь броситься в свалку. От Фалько не укрылось, с каким безмолвным осуждением и упреком Негус взглянул на своего соотечественника и врага, прежде чем ринуться на ближайшего англичанина.

– Бей испанцев вшивых! – завопили матросы с эсминца.

Эти слова, вдруг прорезав шум схватки, прозвучали отчетливо и ясно. Тогда старшина, вероятно, понимавший по-английски, что-то сказал своим, а что – Фалько не расслышал. Потом снова – дважды – мотнул головой, но теперь уже сверху вниз, словно соглашаясь со своими мыслями. Сквозили в этом движении покорность судьбе и внезапное понимание, что ничего иного не остается и выбора нет. Он поднялся из-за стола – почти неохотно, чуть ли не с глубоким вздохом сожаления. Потом ухватил за горлышко бутылку, разбил ее о ребро стола и во главе своих людей кинулся на англичан.


Потом Фалько увидел моряков на улице, где их допросили, сделали строгое внушение и отпустили восвояси. До этого в кабаре, крутя дубинками над головами в красных фесках и истошно свистя, влетели местные жандармы. Прекратить драку и навести порядок им удалось далеко не сразу.

Командовавший жандармами французский лейтенант, как видно, поднаторел в делах такого рода. Уладил все – переписал имена участников, включая англичан, приказал немедленно отправляться по своим кораблям, вызвал «скорую помощь» для пострадавших. Их оказалось немного – одному испанцу с «Маунт-Касл» разбили голову бутылкой, а прочие отделались ушибами разной степени тяжести, но все могли держаться на ногах. Что касается британцев, то им превосходящие испанские силы нанесли больший ущерб – двоих пырнули ножом, одному осколком бутылки распороли щеку так глубоко, что стал виден язык, нескольким сломали челюсть и причинили еще кое-какие увечья.

Испания наконец стяжала себе победу. А побежденных мелкими стежками зашьют хирурги, подумал Фалько.

Англичане уже ушли. Испанцы из обеих партий, перемешавшись, вывалились на улицу под суровые взгляды жандармов и любопытные – припозднившихся прохожих. Вышедший следом Фалько наблюдал за земляками.

Зрелище было любопытное. Они стояли, опустив головы, демонстрируя сбитые кулаки и окровавленные лица, а кое-кого пришлось поддерживать под руки. Военные моряки с «Мартина Альвареса» и члены экипажа «Маунт-Касл» перемешались. Шло сдержанное обсуждение недавней схватки. Негус и артиллерийский старшина сначала оглядели своих, словно на вечерней поверке, потом исподлобья, как мальчишки, которым после потасовки в школьном дворе велели помириться, посмотрели друг на друга. Враждебности в этих взглядах уже не было, отметил Фалько, а любопытство – присутствовало. Как и взаимная признательность, безмолвная и спокойная. Они изучали друг друга так, будто впервые видели и собирались запомнить навсегда.

Тут из дверей кабаре вышел седоусый французский офицер и суровым тоном предупредил всех: тому, кто через пятнадцать минут не будет на борту, ночевку обеспечат в тюрьме. Он дунул в свисток, отдал несколько громогласных команд, и моряков рассортировали: республиканцев направо, франкистов – налево. Фалько заметил, что расходились они неохотно. Явно подчиняясь силе. Многие улыбались, позабыв недавнюю неприязнь, а иные даже пожимали друг другу руки.

Негус и старшина переглянулись в последний раз. Оба так и не произнесли за все это время ни слова. Республиканец чуть наклонил голову, едва заметно улыбнулся, и то же сделал франкист. Потом по разным улицам две группы отправились на корабли.

Появившийся на улице легионер заметил Фалько в дверях кафе, откуда тот наблюдал за этой сценой, и подошел. Куртка расстегнута, кепи сбито на затылок, руки в карманах. Стал рядом и, глядя вслед морякам, уже скрывавшимся в конце крутого спуска, сказал:

– Überraschend![15] Voilà des mecs bizarres, nicht whar? Вот ведь чудаки эти испанцы, а?

7. Два капитана

Занимался туманный рассвет, моросил дождик. Чайки вяло кружили над свинцовым полукругом Танжерской бухты, где в сероватой дымке угадывались силуэты кораблей.

Накатывая на берег, тихо рокотал прилив. Фалько сидел на бульваре, под пальмами, рядом с отелем «Мажестик». Внизу, в нескольких шагах от заасфальтированной аллеи, в мокром от прилива песке рылся пес. Вот он отскочил от набегающей волны, замер и уставился на Фалько большими грустными глазами. Тощий, грязный, облезлый, с висячими ушами и взъерошенной влажной шерстью. Бродяга, в это утро решивший поискать себе компанию.

– Отстань, а, – сказал Фалько негрубо.

Пес увязался за ним полчаса назад, едва Фалько вышел из отеля. Спал он плохо, мучился от мигрени, которую не смогли унять две таблетки кофе-аспирина. Едва рассвело, он поднялся, оделся, накинул плащ, вышел на улицу и, оставляя за спиной порт, медленно побрел по проспекту, окаймлявшему полоску пляжа. Он шел с непокрытой головой, потому что панама не спасла бы от дождя. Ходьба немного облегчила головную боль. И дала возможность поразмыслить. Наверно, потому он неожиданно для себя и оказался перед отелем «Мажестик». И пес следовал за ним неотступно.

– Отстань, – повторил Фалько настойчивей.

Но пес поступил наоборот. Короткой рысцой поднялся на бульвар, вывалив язык, собрался потереться боком о брючину. Фалько после краткого раздумья опустил ладонь ему на темя и почувствовал влажное тепло. Пес поднял морду и благодарно эту руку лизнул.

– Не любишь, когда командуют?.. Надеюсь, ты хоть не из этих шелудивых дворняг-анархистов?

Пес в ответ лишь вильнул хвостом, не выдав партийную принадлежность. Тогда Фалько поднял воротник плаща и перевел взгляд на трехэтажный фасад «Мажестика». На окна номеров.

Ему не нравилось сидеть здесь. Быть может, к тому, что он ощущал сейчас, не очень подходило слово «растерянность», но оно с каждым мигом все больше соответствовало истине. Ева Неретва, она же Ева Ренхель, она же Луиза Гомес, она же – еще черт знает кто. Он вспоминал ее тело в полутьме постели и это же тело – распятым и истерзанным на топчане. Вот что осталось. Жалость и странная верность, вожделение вперемешку с нежностью. И с полным отсутствием того, что определяется понятием «завтра». Остались, короче говоря, чувства.

Тем не менее Фалько огорчало, когда к работе холодного механизма, управлявшего и мыслями его, и поступками, к суховатому – «циничному», уточнил бы адмирал, – безразличию к добру и злу, примешивались чувства, контролю не поддававшиеся. Все, что нельзя было разложить по полочкам в итоге здравого размышления в компании с сигаретой и рюмкой или с несколькими миллиграммами ацетилсалициловой кислоты и кофеина, томило беспокойством, пригибало к земле ненужным и даже опасным бременем, которое приходилось волочь, проходя пустыней своей жизни. А она у него, между прочим, одна – другой не будет. В битвах определенного рода на небеса попадают только мученики, а он, хоть, может быть, в один далеко не прекрасный день и будет замучен насмерть и погибнет, воя от непереносимой боли, если не успеет принять цианид или еще какое-нибудь эффективное и быстрое средство, – все равно в мученики не годится. Ну никак.

Его дело – вести игру, понимаемую как цель, а не как средство. И не рассчитывать на приз в конце. В райские чертоги, забронированные для героев, ему хода нет. Доступа не будет.

– Проваливай, Бакунин.

Чувствуя, как текут дождевые капли по волосам и по лицу, он сунул руки в карманы и через засаженную кустарником эспланаду двинулся в сторону европейской части города. Пес постоял минутку и пошел следом, по пятам.

– Уйди, я сказал.

На этот раз пес опустил уши и немного отстал. Посреди эспланады Фалько остановился – и пес тоже: присел метрах в трех-четырех, печально постукивая хвостом о землю.

Фалько наклонился, подобрал камень и стал медленно выпрямляться, не сводя глаз с пса: тот – одинокий, промокший, с большими печальными глазами, с высунутым меж клыков языком, подергивающимся от частого дыхания, – в эту минуту отчетливо напоминал его самого.

– Сочувствую тебе, товарищ.

Швырнул камень и, пройдя шагов двадцать, оглянулся. Пес не трогался с места и глядел ему вслед.

В отдалении под темным небом вырисовывались в тумане мачты яхт рядом с портальными кранами и крышами пакгаузов. Яхты класса «люкс», подумал Фалько. Безобидные, белоснежно-стерильные, они резко отличались от серых боевых кораблей и облупленных грязных сухогрузов – те и другие бросали вызов морской стихии и людям не просто так, а во имя какого-то дела и шли навстречу своей судьбе сквозь штормы и орудийный огонь. «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес», дичь и охотник, честно исполняли свой долг. Что общего у них с этими белыми, стильными, вылощенными эфемерностями, которые рискуют выходить в открытое море, только если небо безоблачно, а безопасность гарантирована? Фалько злорадно представил, как налетает гигантская волна и в щепки расшибает о бетонный причал отделанные красным и тиковым деревом каюты. Недалек тот день, с жестокой улыбкой подумал он, когда люди своими руками совершат то, на что пока не решается застенчивая природа. Да-да. Они усердно работают над этим.

Сегодня я мог бы без разговоров убить ближнего своего, сказал себе Фалько, уходя. Ни за что, просто так. Душу отвести.


Антон Рексач ждал его в своем офисе напротив отеля «Минзах». Фалько по пути заглянул в шляпный магазин, купил себе серый фетровый непромокаемый «стетсон» и, помяв его немного в руках, чтобы выглядел хоть чуточку поношенным, сунул за ленту бритвенное лезвие. Потом оглядел в оба конца блестящую от дождя улицу, разминулся с медленно катившим автомобилем и вошел в здание.

Дверь ему открыл сам Рексач. Он был один в душном кабинете, обставленном более чем скромно – стол, два стула и картотечный шкаф. Пахло застарелым табачным перегаром. Войдя, Фалько стряхнул дождевые капли с плаща на покрытый линолеумом пол. На стенах висели аэрофотоснимок Танжера, рекламный календарь пароходной компании и швейцарские часы с кукушкой. Рексач указал на стул, а свои сто с лишним килограммов разместил за письменным столом.

– Красные выторговали себе еще двое суток, – начал он.

– Это точно?

– Мне только что сообщил Фрагела де Сото, наш консул. Добились все же своего…

– А предлог?

– Ссылаются на неисправность в турбине низкого давления. Впрочем, Контрольная комиссия особо подчеркнула, что это – последний срок. Больше уступать не намерены.

– Итак, у нас есть еще четыре дня.

– Да. В субботу в восемь утра «Маунт-Касл» должен покинуть порт. В противном случае будет интернирован. С грузом вместе.

Фалько ненадолго задумался.

– Ну что ж… Не так уж плохо. Больше пространства для маневра.

– Наш консул показал себя молодцом, – сказал Рексач. – Опираясь на положения международного морского права, сумел добиться, чтобы «Маунт-Касл» признали военным кораблем.

– Хотя это торговое судно?

Рексач плутовато улыбнулся:

– Однако на борту несет артиллерийское орудие. И помимо этого – раз он снаряжен за счет Республики и зафрахтован государством для перевозки принадлежащего ему груза, то автоматически становится участником боевых действий. Так что к нему применимо положение французского морского права – военный корабль не может находиться в нейтральном порту больше двух недель.

– Стало быть, это хорошая новость.

– Конечно, хорошая! – Рексач перегнулся через стол и поднес зажженную спичку к сигарете Фалько. – Сейчас все мы, включая капитана «Маунт-Касл», знаем, чего ждать. – Он нахмурился. – Вот разве что…

Фалько выпустил дым:

– Возникли сложности?

– Прошел слух, будто красная эскадра выдвинется к Танжеру, чтобы прикрыть выход «Маунт-Касл». Есть данные, что из Картахены курсом на юг вышли крейсер и несколько эсминцев.

– Однако в Сеуте стоит «Балеарес».

– Стоит. Возможно столкновение, и хотя красные – далеко не морские волки, исход его предсказать не берусь. В любом случае – это еще одна причина не медлить… Успехи есть?

– Кое-какие.

Рексач замер, а потом с подозрением проговорил:

– Надеюсь, вы меня введете в курс дела.

– Разумеется.

Рексач окинул его оценивающим взглядом. Потом принялся поглаживать и слегка постукивать себя пальцами по животу. Я не завтракал еще, сказал он Фалько, вас поджидал. В брюхе пусто, как и в кармане.

– Здесь напротив, в «Минзахе», прекрасно кормят. У меня там кредит – я их давний клиент… Пригласил бы вас позавтракать, но нехорошо будет нам вместе показываться на людях. Здесь все знают, на кого я работаю.

– Теперь уже и про меня всем все известно, – кривя губы злой насмешкой, ответил Фалько. Он поднялся, взял плащ и шляпу. – Так что я вам составлю компанию.

Они под дождем перешли улицу, причем Рексач влек анатомическое диво своей туши, как всегда, загребая на ходу руками. Толкнув вращающуюся дверь, спустились по лестнице в патио и заняли столик подальше от других.

В ресторане было еще несколько человек, все – европейцы. Рексач сделал обширный заказ, а Фалько ограничился тостами с оливковым маслом и стаканом молока.

– Вы не любите кофе? – спросил Рексач, поглядев на него с любопытством.

– Я и так принимаю слишком много аспирина.

– А-а, понятно. Отсюда и молоко… Да, говорят, аспирин губителен для слизистой желудка.

– Говорят.

Последовало недолгое молчание. Рексач в раздумье кусал губу.

– Я вчера выпивал с Истурисом – это мой коллега из того лагеря… – сказал он наконец. – Я ведь вам говорил, помнится, что мы с ним в добрых отношениях, да?

– Говорили. А я ответил, что это разумно.

Щеки Рексача раздвинулись в медовой улыбке.

– У вас отличная память.

– Стараюсь, чтобы хоть какая-нибудь была.

– Так вот, мы с этим самым Истурисом исповедуем принцип «живи и жить давай другим». Я ему кое-что рассказываю, он – мне… Так, пустяки, ничего важного, но вам это может быть интересно.

– Так о чем же шла речь?

– О троих коммунистах, прибывших на «Маунт-Касл». Красный комиссар, американец и женщина… Мой коллега, по всему судя, обижен на них – они обошлись с ним крайне скверно.

– Это он вам сказал?

– Прямо не сказал, но смысл был именно таков. Мы давно с ним знакомы.

Принесли заказ. Рексач с видимым удовольствием уничтожил яичницу с беконом и выпил чашку кофе. Фалько, прихлебывая молоко, покропил оливковым маслом и съел свои тосты.

– По всему судя, этот самый комиссар Трехо – большая гадина, – сообщил Рексач.

И, подливая себе в чашку из кофейника, поведал подробности. Узнать о комиссаре удалось многое. Служил трюмным машинистом на линкоре «Хайме I», в гору пошел после августовских расправ над офицерами. Но выполнить нынешнее поручение – не вполне то же, что стрелять безоружным в затылок. Машинист не из героев и, кажется, рад, что сошел на берег, – на «Маунт-Касл» не рвется. Кроме того, он много пьет. Слишком много.

– Весьма сомнительно, что он вернется на судно, которое будет перехвачено миноносцем, чуть только оно выйдет в море, – завершил Рексач. – А попадется нашим – совершенно точно будет расстрелян.

– А что он вообще делает на «Маунт-Касл»?

– Ничего не делает. Это, что называется, отмазка. Формальный предлог… Официально ведь золото отправляют в Россию на хранение, пока война не кончится, и он якобы контролирует это как должностное лицо… Делает вид, что грузом в трюме распоряжается Республика.

– А она уже не распоряжается?

– Нет, конечно. Чистейшей воды обман. И золото в Испанию не вернется, и Трехо ничего не решает. Капитан Кирос – не тот человек, чтобы безропотно выполнять приказы этого прохвоста. Всем вертят двое остальных – Гаррисон и эта дамочка… Сеньора или сеньорита Луиза Гомес.

– А что известно о них?

– Ежедневно наведываются в консульство Республики за инструкциями, и я не знаю, получают они их или дают. Мы подозреваем, это они диктуют консулу, что и как говорить в Контрольной комиссии.

– Радиосвязь у них есть? Вы проверяли?

– С «Маунт-Касл» в эфир не выходили: это точно. Как и нашему миноносцу, ему запрещено пользоваться радио в нейтральном порту.

– Местные власти следят за этим?

– Пеленгуют. И подтвердили мне полное радиомолчание.

– Как же те связываются со своим центром, интересно бы знать?

– Либо через консульство, либо у них есть связь помимо радио. Мы знаем, что капитан Кирос и красные агенты передают и получают сообщения по телеграфу – в испанской и французской почтовых конторах. Трехо и эти двое почти постоянно сидят в своих номерах в «Мажестике»…

– Полагаете, у них там передатчик? Там или где-то в городе?

– Вполне возможно. Так или иначе, они соблюдают все предосторожности. Гаррисон и эта дамочка ведут себя очень профессионально.

Рексач завершил трапезу и, скусив предварительно кончик, сунул в рот сигару. Какое-то время вдумчиво ее раскуривал. Потом с довольным видом выпустил несколько клубочков дыма.

– Трехо – слабое звено в этой троице, – сказал он. – Вы его разглядели тогда на мостике?

– Плюгавый такой? Черноволосый, бритый, носатый… Волосы зачесаны наверх.

– Да, это он. И в городе он появляется чаще остальных. Каждый вечер играет во французском курзале. Проигрывает большие суммы. Как видно, обеспечили его прилично. Двое остальных ведут себя скромней – или осторожней.

– Удалось выяснить личность Гаррисона?

– Это его настоящее имя. Он американец. Уильям Гаррисон, коммунист, до последнего времени работал под прикрытием. В Испанию приехал как корреспондент нескольких изданий. Отъявленный мерзавец. Служил в барселонской ЧК, как они любят называть эту организацию…

С этими словами Рексач уставился на Фалько в ожидании его реакции. Однако тот хранил молчание и безразличное выражение лица. В голове у него шла напряженная работа – он пытался собрать воедино части этой головоломки. Дать каждой название и определить ее назначение.

– Их спутницу установить было трудней всего, – продолжал Рексач. – Неизвестно, подлинное ли это имя – Луиза Гомес. Она может быть русской, как я уже сказал. Несомненно одно – красные ей доверяют безгранично, в отличие от Трехо, который влияния на нее не имеет. Напротив, впечатление такое, что решения принимает именно она – и через голову американца.

Фалько оставался невозмутим.

– Как полагаете, они взойдут на борт перед тем, как «Маунт-Касл» отдаст концы – и в буквальном смысле, и в переносном?

Рексач на миг задумался.

– Не думаю, что капитан Кирос отдаст концы. Экипаж воспротивится.

– А вот мы полагаем, что он выйдет в море. Или хотя бы попытается.

– Ну-у, тогда не знаю. – Рексач выпустил колечко дыма, медленно растаявшее в воздухе. – Зависит от того, как сильно эта троица желает покончить с собой. Ни я этого не знаю, ни мой партнер. Так, по крайней мере, он мне говорит.

– Что вы даете ему взамен?

Рексач от неожиданности заморгал:

– Не понимаю.

– Вы же сами сказали, что он исповедует принцип «живи и жить давай другим». А из него вытекает другой – «рука руку моет». Вот я и спрашиваю – вы-то что ему рассказываете?

Рексач откинулся на спинку стула. Улыбка сползла с его лица: он явно встревожился.

– Ах, да ничего такого особенного!.. Ход дипломатических переговоров, кое-какие подробности о «Маунт-Касл»… – Он запнулся на миг и продолжал с запинкой: – Вы знаете о ночной потасовке в кабаре?

– Да я-то знаю. Но я ведь вас спрашиваю – что вы рассказывали своему партнеру?

– Уверяю вас, ничего существенного, – Рексач с дымящейся сигарой меж пальцев смотрел на него опасливо. – Ничего, что хоть как-то могло вам повредить…

– Очень надеюсь. А обо мне говорили?

– Боже упаси.

Врет, подумал Фалько. Но повторять это вслух не стал – ни к чему. И спросил себя, много ли информации слил Рексач этому республиканскому агенту, с которым у него такие задушевные отношения.

– Меня уже установили?

Рексач вздрогнул, огляделся по сторонам и ответил, понизив голос:

– Не исключено. Но это не потому, что я…

– Мне бы очень хотелось знать, – сухо перебил его Фалько, – будут ли на борту «Маунт-Касл» Гаррисон и эта дама в том случае, если капитан Кирос решит выйти в море.

– Мы не перехватывали никаких сведений на этот счет. Но вы же знаете, как дисциплинированны коммунисты… Будет приказ – выполнят. Беда в том, что мы не знаем, какой им отдадут приказ.

Фалько осмысливал услышанное. Потом улыбнулся на манер бодрого волка, который нагулял аппетит и выходит из лесу.

– Не знаем, так узнаем, – сказал он.

Белесые глаза уставились на него удивленно. Фалько опасался, что Рексач, как человек очень неглупый, отгадает мысль, только начавшую зарождаться в голове. Но появившийся в этот миг официант переключил внимание на себя. Рексач тщательно изучил счет, поднял брови, попыхтел сигарой и взглянул на Фалько.

– Я сказал вам, что у меня здесь кредит, и сказал правду. Но вы… – он пододвинул Фалько подносик со счетом. – Вас ведь не затруднит…

– Да нет, – ответил Фалько, смиряясь со своей участью, и вытащил бумажник. – Не затруднит.


Из двойного арочного окна в мавританском стиле лился меркнущий сероватый свет.

Фалько, положив ногу на ногу, сидел чуть поодаль и размыкал губы лишь для того, чтобы левой рукой поднести к ним сигарету. По мере того как слабел вечерний свет, глубже становились тени на лицах двух мужчин перед ним.

– Естественно, – сказал Кирос.

Он произнес это слово безразличным тоном, но против обыкновения смотрел на собеседника прямо и пристально. Сидевший по другую сторону низкого столика с бутылками и бокалами капитан 2-го ранга Навиа, командир миноносца «Мартин Альварес», медленно наклонил голову, как бы давая понять, что понял скрытый смысл сказанного.

– Если так, мне добавить нечего, – сказал он значительно.

Оба моряка были в штатском. В верхний город они явились без опоздания, с интервалом в пять минут. Первым – высокий сухопарый Навиа, державшийся настороженно и не вынимавший правую руку из кармана плаща, оттянутого чем-то тяжелым, – Фалько мог бы поклясться, что пистолетом. Потом вразвалку, почти простодушно взирая на мир голубыми глазами, косолапо переставляя ноги в морских башмаках из белой парусины, пришел Кирос все в том же тесноватом пиджаке.

Прежде чем усесться в кожаные кресла, они не пожали друг другу руки. Мойра Николаос вместе с прислугой-мавританкой вскоре удалилась на другую половину дома. Хозяйничать пришлось Фалько, который поставил на инкрустированный столик коробку сигар, бутылку трехзвездочного «Хеннесcи», сифон и стаканы. Однако моряки ни к чему не притронулись. Они рассматривали друг друга скорее с любопытством, нежели враждебно.

– Ну да, – ответил Кирос после довольно длительного раздумья. – Мало что можно добавить.

Они уставились друг на друга так, словно каждый ждал, что другой свернет разговор, и Фалько подумал было, что нужно вмешаться, пока капитаны не встали и не разошлись. Однако инстинкт посоветовал ему молчать и не шевелиться. Любое несвоевременное движение или слово могло окончательно разрушить все.

– В последние семь месяцев у вас было много тяжелой работы, – вдруг сказал Навиа.

Кирос опять задумался на миг.

– Не без того, – сказал он.

– И, как я понял, справлялись вы с ней отлично. Показали просто чудеса изворотливости. Маневрировать здесь сложно.

– Сложно, – кивнул Кирос, как бы признавая объективную правоту собеседника.

– В Средиземном море простора мало.

– Слишком мало.

– Франкисты житья не дают? Дозоры шныряют?

– Не только франкисты. – Капитан сморщил лоб, словно припоминая. – Еще итальянские корабли и субмарины.

– Понимаю…

Несколько секунд Навиа сидел молча и неподвижно. Потом показал куда-то за окно, в сторону невидимого отсюда моря.

– Я вас как-то раз чуть было не поймал, к западу от Гибралтара. Но вы тогда блестяще улизнули прямо из-под носа… Я остался в дураках…

Капитан поскреб в бороде:

– Повезло.

– Да нет, простым везеньем такого не объяснишь. Помню, мы сутками не сходили с мостика, рыскали за вами как подорванные… Казалось, вот еще чуть-чуть – и схватим. И тут мой помощник покрутил головой и выдал пророчество: «Этот лис опять ускользнет у нас между пальцев». Так оно и оказалось.

– Вы были упорны, – Кирос снова запустил пальцы в бороду. – Рассчитали верно. И в конце концов мы оказались там, где оказались.

– Учитывая, какую скорость можете развить вы, а какую – мы, просто чудо, что вы прорвались в Танжер. Когда я разгадал ваше намерение, вы уже юркнули сюда. Сколько вы даете при «самом полном»? Узлов десять-одиннадцать? В три раза меньше, чем я.

Он постучал пальцем по виску. Этот жест обозначал недоверчивость и вынужденное признание чуда.

– Просто чудо, – повторил он негромко.

– Республика не верит в чудеса.

Эти слова звучали бы как злая насмешка, если бы их произнес не капитан Кирос. А так в них почудилась двусмысленность. Навиа взглянул на коллегу с неожиданным интересом.

– Вы в Бога веруете? – рубанул он напрямик.

– Более или менее.

– Вот и я тоже. Более или менее. – Навиа говорил совершенно серьезно. – Попробуй-ка не взглянуть в небеса, когда море ярится.

Капитан кивнул – одновременно с пониманием и скептически.

– Каждый смотрит, куда может.

– Да, конечно.

На скудно освещенной террасе стало почти темно. Половина ее уже скрылась во мраке.

– Эта стычка наших команд на берегу… – начал Навиа. – Ну, вы знаете – с англичанами… Я за это дело получил замечательный фитиль от начальства и от британского консула.

Кирос кивнул, что заняло у него добрых пять секунд.

– А я – из Валенсии. Ну, и от консула тоже, само собой.

– Пришлось даже увидеться с командиром «Борея» и поплясать перед ним вприсядку. Надменный Альбион принял мордобой близко к сердцу… «Я полагал, что вы воюете с Республикой», – сказал он мне очень злобно.

Фалько заметил на лицах обоих моряков улыбку. Пусть едва заметную, лишь чуть обозначенную, но несомненную. Сначала она скользнула по губам Навиа, при его последних словах. Потом, спустя миг, показавшийся очень долгим, пришел черед и Кироса. Потом – еще на миг – она задержалась у обоих. Потом, словно бы случайно, хотя Фалько знал, что это не так, взгляды их сошлись в одной точке, и точкой этой была бутылка коньяка на столе. Тем не менее никто к ней не потянулся. Первым нарушил молчание Навиа:

– Полагаю, вы оставили всю команду «без берега», как и я – свою.

– Точно так.

– Братание ни к чему хорошему не приведет. А после этого побоища оно вполне реально. Как ни крути, мы все же враги. Идет война – не следует об этом забывать.

Улыбки погасли. Кирос молча провел ладонью по голому загорелому темени в крапинках веснушек. Навиа продолжал с печалью во взоре созерцать коньяк.

– Хотелось бы прояснить ближайшее будущее, – сказал он вдруг.

Кирос, не говоря ни слова, медленно кивнул.

– Что думают обо всем этом ваши люди? У вас ведь судовые комитеты и всякое прочее… Что они там обсуждают?

– Мои люди ничего не думают. Чтоб думать, у них капитан есть.

– На корабле демократии быть не может, – улыбнулся Навиа.

– Конечно, не может.

– Приятно слышать такое.

– Мне приятно, что вам приятно.

Навиа взглянул в окно.

– Из Танжера вам не выбраться, – сказал он. – Делайте, что хотите, но я буду ждать вас на выходе или догоню в море. Едва лишь вы покинете трехмильную зону нейтральных вод, я вас остановлю.

– Республика считает нейтральными водами шестимильную зону.

– Для такого случая мы применим британскую доктрину: три мили – а дальше начинаются международные воды.

Издалека донесся протяжный крик муэдзина, сзывающего правоверных на вечернюю молитву.

– Как только выйдете за пределы нейтральных вод, я догоню, – настойчиво сказал Навиа. – Подам сигнал «Застопорить ход, лечь в дрейф!». Если не подчинитесь…

– Откроете огонь.

Кирос произнес эти два слова без нажима, спокойно и задумчиво.

– Мне случалось терять судно, – продолжал он, словно про себя. – Танкер. Назывался «Пунта Аталайя».

Офицер поглядел на него с интересом, но промолчал. Кирос снова рассеянно потеребил бороду.

– Германская торпеда. В двадцати трех милях к северо-западу от Финистерры…

Он словно хотел сказать что-то еще, но передумал. И поставил здесь точку в своем рассказе. Объективном и бесстрастном. Навиа кивнул с явным огорчением:

– Месяц назад мне довелось видеть, как горит танкер. На большом удалении… В черном небе встает красный гриб. Горит, будто зажженную спичку бросили в коробок.

Во взгляде Кироса обнаружился смутный интерес:

– Ваша работа?

– Нет. Крейсер «Сервера» постарался.

– У меня было такое… Я про этот гриб в небе. Из двадцати двух человек экипажа я потерял семнадцать.

– Понимаю.

– Да… Думаю, понимаете.

Напев муэдзина за окном оборвался. Навиа повернулся к Фалько. Я свои аргументы исчерпал, сказали его глаза. Попробуйте теперь и вы сделать ход.

– Всего этого можно избежать, – сказал Фалько, чуть подавшись вперед. – Можно сделать так, что никому не надо будет погибать.

Навиа кивнул и вновь повернулся к Киросу:

– Этот господин сделал вам отличное предложение.

– Вы находите?

– Вы же сами не верите, что республиканский флот подоспеет к вам на помощь. И сами знаете, чего он стоит в бою. Стоит одному из наших крейсеров открыть огонь, республиканцы дадут «полный назад».

Капитан слегка прикоснулся к коробке сигар на столике, но не стал ее открывать. Потом извлек из кармана кожаный кисет, а из него – заранее свернутую самокрутку. Сунул ее в рот, и Фалько, приподнявшись, дал ему прикурить.

– Помните, – продолжал Навиа, – как повел себя «Лепанто», когда эскортировал ваш «Маунт-Касл» и у Альборана наткнулся на наших?

Кирос откинулся на спинку кресла и проговорил, не вынимая самокрутки, которая подрагивала у него во рту:

– Вроде помню.

– Чуть только началась заваруха, после первых же залпов он вас бросил – поставил дымовую завесу и удрал.

Капитан слушал, не шевелясь. Молча. Красный огонек сигареты то разгорался, то тускнел, а лицо теперь уже было неразличимо – в комнате стало совсем темно.

– Вас и сейчас оставят одного, капитан, – прибавил Навиа.

Огонек чуть шевельнулся.

– Вероятно.

Звучали голоса двух теней. Мрак сгустился, но Фалько не решался зажечь керосиновую лампу на комоде, чтобы не нарушить ненароком тон и ток беседы.

– Скажите мне вот что, – сказал Навиа. – Вы сдадите «Маунт-Касл»?

Ответа не последовало.

– Сдадите?

Красная точка отделилась от темного пятна и пошла вниз – Кирос вынул сигарету изо рта и теперь держал ее в руке.

– А вот если бы вы, – сказал он наконец, – стояли в нейтральном порту и республиканцы предложили вам деньги и безопасность, вы бы согласились?

– Я – другое дело. Я – офицер флота. Участвую в войне, которую считаю необходимой. В войне против марксизма, против всякой мрази, высасывающей из Испании кровь… Простите. Вы знаете, что я не вас имел в виду.

– Знаю.

– И я верю в то, что делаю.

В глубоком мраке виднелся теперь только уголек капитановой сигареты, время от времени становившийся ярче. Фалько поднялся и почти ощупью двинулся за лампой.

– Откуда вам знать, во что я верю или перестал верить? – спросил Кирос.

Фалько снял стеклянный колпак, поднес огонек своей зажигалки к фитилю и, подкрутив колесико, отрегулировал высоту пламени.

– Мы знаем, что вы верны своему арматору, который предоставил суда Республике, – сказал он, вернувшись к столику с лампой. – Что касается политических взглядов…

– Мои политические взгляды – мое личное дело. Я здесь как моряк, а не как политик. И мои взгляды сводятся к тому, чтобы исполнять свой долг.

Фалько поставил лампу. Маслянистый отблеск заиграл на лицах сидевших, резче обозначил скулы и надбровные дуги.

– Вот, кстати, насчет вашего долга, капитан… – сказал Фалько. – Ознакомьтесь. Получено вчера из надежного источника. – Он достал из кармана листок и протянул его Киросу.

Тот снова сунул сигарету в рот и вытащил из нагрудного кармана очки. Придвинул листок к свету и прочел вслух:


Посольство Республики в Лондоне и наше консульство в Биаррице подтверждают. Арматор Норенья получил убежище в Великобритании. Серьезные разногласия между партией басков и центральным правительством.


– Мне кажется, это освобождает вас от любых моральных обязательств перед судовладельцем, – сказал Фалько.

По неподвижному лицу моряка метались тени. Он перечел телеграмму.

– А их и не было, – сказал Кирос. – Сразу после франкистского мятежа Республика конфисковала весь флот Нореньи. Он был номинальным владельцем.

– Вот именно – был. И перестал.

Капитан спрятал очки и положил листок на стол.

– Разумеется.

– Ну, и к чему теперь приложить вашу верность?

Моряк впервые за все это время был озадачен. Он покосился на офицера, словно от него ожидая понимания или подсказки. Однако Навиа хранил молчание. Все шло так, как хотел Фалько: он вел игру. В доброго и злого полицейского. Но границ не переходил.

– Я исполняю свои обязанности, – повторил Кирос.

Фалько поморщился, показывая свое несогласие:

– У вас есть обязанности и перед вашими людьми, которых вы собираетесь вести на верную смерть. Или – если спустите флаг – в плен. – Он помолчал перед тем, как высказать самое главное. – Но скорей всего, как только они окажутся на берегу, их поставят к стенке. Не впервые пленных республиканских моряков расстреливают.

Он старался, чтобы эти слова не показались угрозой, но прозвучали они именно так.

– Расстреливают почти всегда, – пробормотал Кирос.

Гася сигарету, он ткнул ее в пепельницу с несвойственной ему резкостью, не укрывшейся от внимания Фалько. Не такой уж он и каменный. Да и кто бы не дрогнул на его месте? Слишком много жизней поставлено на кон, включая и его собственную. А в Луарке ждут жена и две дочки.

– В Танжере у ваших людей есть шанс выжить. И у вас тоже.

Кирос снова взглянул на военного моряка, словно отодвинувшегося на второй план.

– Как вы знаете, у меня в трюме груз, порученный мне Республикой. Я за него отвечаю.

– У вас в трюме испанское золото, – поправил Фалько. – Которое достанется русским и никогда не вернется в Испанию. Вы ведь знаете, как действует Сталин.

Повисло молчание. Кирос немного наклонил голову. Голубые глаза сейчас были неотрывно устремлены на лампу.

– На борту не только члены экипажа, – выговорил он наконец. – И эти люди мне не подчиняются.

– Мы знаем. Три коммуниста… Один – испанец. Хуан Трехо, комиссар флота.

– С ним дело иметь затруднительно, – пробормотал Кирос, словно размышляя вслух.

– Им можем заняться мы.

Фалько произнес эти слова с полнейшей непринужденностью. Кирос взглянул на него не без растерянности, словно не вполне поняв:

– Заняться?

– Ну да. Им и двумя другими.

Кирос сделал странное движение – чуть подался назад. Как будто вдруг понял, что дело зашло слишком далеко.

– Несомненно, – проговорил он задумчиво.

Фалько решил завершать представление. Все уже сказано. Они с Навиа переглянулись, молча придя к согласию.

– Мое предложение остается в силе. Капитан второго ранга также намерения свои обозначил ясно. Что три мили, что шесть – разницы никакой. Судьба «Маунт-Касл» решена.

Бегло взглянув в сторону Навиа, он как бы предоставил слово ему. Тот чуть наклонился над столом:

– Поверьте, капитан, я этого не хочу. По крайней мере – так… И особенно после того, как повели себя наши с вами люди.

Звучит чертовски искренне, подумал Фалько. И честно. И наверно, не только звучит, а так оно и есть. А вот я здесь – посторонний, осенило его. Два моряка, два профессионала толкуют о своем. И они столкуются независимо от того, какой флаг кого осеняет.

– Гарантии? – спросил Кирос.

– Сто процентов. Даю вам слово, – ответил Фалько.

– Не обижайтесь, но ваше слово ничего для меня не значит. – Кирос повернулся к офицеру: – Вы – даете слово?

– Даю.

Капитан «Маунт-Касл» поднялся. Поглядел сквозь темное окно в ночь.

– Мне нужны сутки на размышление.

8. Там не будет вечно здесь

– Получилось? – спросила Мойра Николаос.

– Лучше не бывает.

– Тогда поди сюда и составь мне компанию. Вы что-то там засиделись… Как по-твоему, я честно отработала свои деньги?

– Полностью.

– Ну, вот и присядь здесь. Сядь, кому сказано? Выпей чего-нибудь. Покури чего-нибудь.

Из раструба граммофона, автоматически меняющего пластинки, лился приятный голос Жана Саблона. Мойра – босая, с заплетенными в толстую косу медными волосами – лежала на турецком диване под еврейским семисвечником, оставлявшим большую часть комнаты в полумраке. На ней было кимоно с пустым от локтя правым рукавом. Перед диваном стоял низенький столик с графином воды, бутылкой абсента и еще чем-то. Подойдя ближе, Фалько увидел серебряный подносик, на котором лежали шприц и пустая ампула.

– Ближе, ближе, не бойся.

Он послушно опустился на край дивана. Мойра смотрела на него расширенными, помутневшими глазами. Он взглядом показал на шприц:

– Это что-то новенькое.

Она ответила рассеянной медлительной улыбкой: слова доходили до нее точно из дальней дали.

– Я становлюсь старше, мой мальчик. Годы идут и свое берут. И где же прошлогодний снег?[16] Кокаин помогает справляться кое с чем.

– И давно?

– Какая разница?

Фалько налил абсента в тот же стакан, из которого пила хозяйка, добавил немного воды. Сделал первый глоток, сразу же произведший желанное действие. Достал из коробки уже скрученную сигарету с марихуаной, прикурил и глубоко затянулся. Мойра за ним наблюдала.

– Все еще красавчик, будь ты неладен… – произнесла она хрипловато.

Фалько привычным жестом дал понять, что это ему безразлично. Он невольно вспомнил прошлое. Как хороша была Мойра пятнадцать лет назад, как прекрасно было ее горячее, гладкое смуглое тело, которое почти не портил обрубок правой руки. Ее низкий голос, ее большие черные глаза, смотревшие на него в упор, покуда они обменивались стонами и вздохами, нежностями и скабрезностями. Афины и Бейрут были вполне подходящими сценами этого действа. Для Фалько это было время юности. Для Мойры – пора великолепной зрелости.

– Дай потянуть, – сказала она.

Мойра вдохнула дым, когда Фалько вложил ей сигарету в рот и кончиками пальцев стал водить по ее татуированным скулам. Эти берберские наколки она сделала себе, когда обосновалась с мужем-художником в Танжере. Сейчас они были такими же метками прожитого, как морщины вокруг глаз.

– Это ты красотка и с годами все лучше.

Задержав во рту и потом выпустив дым, она замурлыкала, как разнеживавшаяся кошка, которой почесали за ухом. Распахнувшееся кимоно открывало бедра. Ноги были все еще хороши, и их стройное изящество подчеркивали серебряные браслеты на щиколотках. Ногти покрыты ярко-красным лаком. Ноги одалиски, любил говорить он в прежние времена, когда она в себялюбивом неистовстве стискивала его ляжками, наслаждаясь его по́том, его силой.

– Лгун… – сказала она чуть погодя. – Лживый, льстивый поросенок.

Она отдала ему сигарету, и он снова затянулся. Раньше ему никогда не хотелось перемешивать реальность с тем миром, который открывают наркотики. При его сомнительной профессии такие пристрастия могли оказаться гибельны. Укатанная дорожка к неприятностям и в могилу.

– Вдыхай, вдыхай поглубже… Это мне привозят с гор Кетамы.

– Хорош.

– Еще бы.

Фалько обычно предавался подобным забавам не один, а за компанию с кем-нибудь еще: чаще всего с женщинами, с которыми на какое-то время сводила его судьба, а потому он поневоле усваивал их привычки и склонности. Лет десять назад жена французского дипломата, торгового советника в Стамбуле, армянка по имени Клара Петракян, привела его на припортовую улицу Кара-Кёй в притон, где курили опиум. Кокаин он попробовал только однажды – в берлинском отеле «Адлон» в обществе Хильды Бунцель, модели и актрисы, известной по фильму Фрица Ланга «М»: она его таскала по самым грязным кабакам этого бесстыдного и обольстительного города, в ту пору еще сопротивлявшегося – недолго, как оказалось, – топоту сапог на своих улицах и коричневым рубашкам, заполонившим его.

– Приляг рядышком… – Мойра похлопала единственной рукой по дивану. – Иди сюда.

– Мне хорошо и здесь, – с улыбкой отказался он. – Дай мне полюбоваться на тебя.

– Тебя уже не влекут мои увядающие прелести?

Он взял ее руку и перецеловал пальцы в серебряных перстнях.

– Глупости не говори.

Он спросил себя, с кем она спит теперь, после смерти Клайва Нейпира. Наверно, ее навещают старые друзья, художники или актеры, проездом оказавшиеся в Танжере, и наверняка – горячие юные мавры, которым она хорошо платит. Мойра уже не молода, к пятидесяти четырем годам ее красота обрела иное качество и, утратив былую яркость, стала насыщеннее, а взамен свежести обрела теплоту. Тем не менее она по-своему была еще привлекательна. И разумеется, незримый, но смутно ощущаемый след от многих и таких разных жизней, вместившихся в ее бытие, делал ее женщиной совершенно особенной.

Oui, je revois les beaux matins d’avril[17].

Жан Саблон исполнял теперь «Vous qui passez sans me voir»[18], а марихуана начала оказывать свое действие. Фалько освежил рот глотком абсента и сел поудобней и поглубже. Но прежде вытащил из кобуры браунинг, положил под диван. Когда пьешь или балуешься с травой или чем почище – никакого оружия под рукой. Святой закон.

Мойра прикоснулась к его руке.

– У меня остались о тебе чудные воспоминания, мой мальчик, – сонно пробормотала она.

– А у меня – о тебе.

Они какое-то время сидели молча, слушали музыку и по очереди затягивались самокруткой.

– Ты не устал от такой жизни? – спросила она.

– Какой?

– Сам знаешь какой. Опасной. Непредсказуемой.

Фалько качнул головой:

– Разве бывает другая? Кто-то верит, конечно, что бывает. А это не так. Но ты-то знаешь, что она всегда такая.

– Да мы с тобой знаем, а вот другие – нет. В этом вся разница.

– Верно.

Мойра вытянула вперед прикрытый рукавом обрубок.

– Мы познакомились в двадцать втором году.

Фалько улыбнулся – прошлое оживало.

– Город пылал до самой гавани. Ты поднялась на борт вся в черном… рука на перевязи… Оглядывалась по сторонам с каким-то вызовом… Больная, в сильном жару… Смертельно бледная и божественно красивая…

– Это была другая Мойра. – Левой рукой она сжала его запястье. – Das Dort ist niemals Hier… Ты читал Шиллера?

– Нет.

– «Там не будет вечно здесь»[19].

– Да я понял. Чтобы догадаться, не надо быть Шерлоком Холмсом.

– Любишь ты прикидываться дикарем.

– Клянусь, я не знаю, кто такой был этот Шиллер… Композитор?

– Молчи, идиот!

Самокрутка догорела.

Фалько затянулся в последний раз и погасил крошечный окурок. Потом налил себе в стакан еще абсента и воды.

– Мне понравилось тогда, как ты на меня смотрел, – Мойра говорила врастяжку, разделяя слова долгими паузами, словно засыпая. – И как подошел с такой детской улыбкой… предложил помочь… Потом я узнала, что ты дал денег морякам, чтоб устроили меня получше… А в Афинах пришел навестить меня в больнице.

– Я хотел тебя.

– Ну и получил, чего хотел. И тебя не смутило, что у меня нет руки… Ну, или ты притворился, что тебя это не смущает. Когда мы разделись и легли, я думала, тебе будет неприятно касаться моего изувеченного тела.

– Есть рука или нет – неважно. Ты была божественно красива.

– А как я завывала, помнишь? Как сука в поре… Ты заткнул мне рот ладонью, как кляпом, чтобы не переполошить соседей, а я искусала твою руку до крови.

– А ночью плакала. Думала, я сплю.

– Это не из-за тебя.

– Знаю. Потому и не стал тебя утешать. Притворился спящим.

– Я вспоминала Смирну… Всех, кто там погиб… Мужа. Сына.

– Понимаю.

Граммофон замолчал, но Мойра ничего не сказала и не шевельнулась. Не хотелось вставать и Фалько. Он впал в истомное, блаженное оцепенение, и казалось, любое движение происходит замедленно. Чтобы продлить это ощущение, он протянул руку к столику и нащупал еще одну сигарету.

– Ты был совсем юным тогда, но и у тебя на сетчатке глаз отпечатались твои собственные горящие Смирны… Я слышала, как ты вставал ночью, ходил по комнате, курил, искал аспирин, когда у тебя совсем нестерпимо болела голова… – Она взглянула на него и спросила как бы вскользь: – Это продолжается?

– Да.

– Я думаю, тогда тебе не стоило бы курить это…

– Да я отлично себя чувствую.

Пламя зажигалки осветило суровое лицо. Повседневную маску. Он глубоко затянулся – заполнил легкие дымом, который далеко-далеко отодвигал мир и его самого.

– Ты – человек бессовестный и причудливый, – сказала она через секунду. – Но даже твои собственные подлости не делают тебя подлецом. …И эта наглая улыбочка, и этот опасный взгляд.

Фалько хотел было, не отвечая, передать ей сигарету, но Мойра качнула головой. Расширенные зрачки будто впивались в его лицо.

– Не довольно ли? Неужели не боишься, что тебя убьют?

Он улыбнулся молча и снова втянул дым.

– Нет, не боишься, – заключила Мойра. – Ты ведь из тех, кто уверен, что сами знают, когда бросить женщину, когда пить, а когда и жить. Но ведь и вы иногда ошибаетесь.

– Хорошо сказано.

– Вычитала эту фразу где-то, не помню где… А может, и не вычитала… Ее бы мог произнести и мой Клайв. И я. И ты.

Слова ее доходили до Фалько будто издали. Звучали приглушенно и медленно. Она так говорит – или я так слышу, подумал он.

– Я никогда не спрашивала, случалось ли тебе убивать, – вдруг с неожиданной живостью проговорила она.

Она подвинулась чуть ближе, приникла к нему. Сквозь тонкий шелк он ощутил тепло ее тела. Полы кимоно разошлись, открывая лобок. Выбритый, отметил Фалько.

– Ты мне сказала как-то… – припомнил он. – «Мне нравится, что ты делаешь то, о чем другие лишь мечтают».

Мойра не сводила с него затуманенных ошалелых глаз.

– Я согласен с этим, – сказал он, чувствуя, что слова даются ему с трудом. – Я много думал… Потому я и любил тебя какое-то время… Если я вообще способен кого-то любить… По крайней мере, мне казалось, что это любовь.

Шевельнув рукой, он осторожно прикрыл ее наготу тканью кимоно.

– Что толку вспоминать… Что было, то прошло.

Притихшая было Мойра чуть слышно засмеялась.

– Когда-нибудь ты состаришься, друг мой.

– Вполне возможно.

– А если повезет – не доживешь… Потому что не могу представить тебя стариком, который смотрит, как скатываются дождевые капли по стеклу.

– Во всяком случае, вспоминать буду тебя. Ты – одна такая.

Не успел он договорить, как почувствовал удар в бок.

– Лгун… Был мошенником – и останешься.

Фалько захохотал и, подавившись дымом, закашлялся. Сигарета уже обжигала ему кончики пальцев. Он сунул ее в пепельницу.

– Самая заветная мечта одной такой женщины – пережить самое себя. – Она осторожно прикасалась к его лицу. – Ну, и сам видишь… Обороняешь крепость, где нечего больше защищать.

Она снова чуть подвинулась, освобождая ему место. Голова у Фалько медленно кружилась, унося его в те края, куда звуки доходили с промедлением, где движения казались нескончаемыми. Он лег на диване ничком, положив голову на живот Мойре.

– Я тоже не представляю, – сказал он. – Но жизнь порой такие шутки шутит…

– Нам бы надо умереть так же, как жили, – Мойра погладила его волосы. – Не веришь в это?

– Верю. Но это случается так редко.

– Ну, расскажи… Расскажи мне, пожалуйста… À l’ombre de nos amours… Под сенью нашей давней любви. Давней, милой, нежной любви – и нынешней меланхолической дружбы.

– Да какой из меня рассказчик…

– Ну, прошу тебя…

Здесь хорошо, подумал Фалько, прижимаясь щекой к ее животу. Удобно и уютно… как у матери на руках. Он заставил свое блаженное оцепенение прерваться словами.

– Знать, что жизнь… – начал он очень медленно, – это шутка дурного тона, полная случайностей, врагов и чертиков, выскакивающих из коробочки, – это единственное, что дает возможность шутить над всем. – Он повернул к ней голову. – Как тебе?

– Шутить с такой чудесной и губительной улыбкой, как у тебя?

– Например.

– Я бы похлопала тебе – да нечем.

Она продолжала перебирать его волосы, пропуская пряди меж пальцами.

– Только идиоты заглушают духами то, чем разит от жизни.

Фалько закрыл глаза, в самозабвении уплывая в тихом сером потоке.

– В детстве я мечтал уйти… Куриное перо в волосах превращало меня в индейца, отцовская трость становилась мушкетом, а взгляд девочки заставлял трепетать от любви.

– Да… Я так и думала, что ты был весь – мечты. И предвкушения… И сладкая тоска по еще не познанному.

– Может быть.

– И однажды ты решил познать его, удостовериться… На острове пиратов.

Три последние слова вдруг встряхнули Фалько. Засиделся, с неожиданной ясностью мысли сказал он себе. Разоткровенничался. Подобное недопустимо. Скоро на улицу, а там ночь. Четверть часа идти в одиночку до отеля. Изображать мишень неподвижную или движущуюся.

Эта мысль обожгла его, как меткий удар хлыста. Меня ничего не стоит убить, подумал он. От внезапного страха, от прилива тревоги засосало где-то внизу живота.

– Может быть…

Прежде чем подняться на подгибающиеся ноги, вытащил из-под дивана пистолет, помотал головой, силясь очнуться. Стараясь, чтобы движения были уверенными, сунул оружие в кобуру.

Мойра смотрела на него из дальней дали.

– Я вижу, ты все еще стремишься туда… К твоим пиратам. В те места, откуда не возвращаются.


Между отелем «Континенталь» и черным провалом бухты расплывались в тумане огоньки, и кроны пальм, сникшие от дождя, темнели в вышине неподвижными пятнами.

Фалько, поднимаясь по наружной лестнице к террасе, испытал наконец настоящее облегчение. Только теперь пришло это чувство. А до этого от сырости и темноты, от собственного одурения он остро ощущал разлитые вокруг враждебность и угрозу.

Выйдя из дома Мойры Николаос, он по скользкой и полутемной улице спустился к Дар-Баруд: подозрительно вглядывался в каждую тень, в каждое темное пятно, постоянно чувствовал твердое прикосновение браунинга, а после того как на углу в свете фонаря над маленьким кафе разглядел двоих европейцев и потом еще целый квартал ему мерещились шаги за спиной, даже переложил пистолет в карман плаща.

Снял оружие с предохранителя и замер, постаравшись слиться с темнотой в арке, ведущей на узенькую улочку: сквозь пульсирующие в ушах удары сердца напряженно ловил каждый шорох, пока не убедился, что никто не идет следом.

Ходьба и дождь привели его в чувство: в голове прояснилось. Фалько злился на себя. Нельзя вести себя на операции так опрометчиво, думал он. Так, как сегодня ночью. Небрежность убивает, а небрежные – погибают.

Когда он вошел в отель, портье по имени Юсуф протянул ему ключ от номера и сложенный листок. Записка. Уже на лестнице Фалько остановился и прочитал:


Привез кофе и привет от Вепря. Сижу в «Рифе».


Он замер на миг, глядя на бумагу. Потом повернулся налево кругом, вышел на улицу, миновал бастион со старинными пушками и двинулся по короткому проулку.

«Рифом» называлась маленькая харчевня, где готовили на виду у посетителей. Внутри пахло специями и жаренным на гриле мясом. Выбеленные стены, нарисованная над притолокой «рука Фатимы»[20], пустые столы. И только за одним спиной к стене сидел посетитель. Пакито Паук.


Усевшись напротив, Фалько вдохнул знакомый запах фиксатуара и розовой воды.

– Добрый вечер, котик, – сказал Паук.

Глаза, выпуклые, точно у какой-то хищной земноводной твари, смотрели внимательно. Перед ним стоял керамический горшок с куриным таджином[21], которым он, судя по всему, увлеченно занимался до прихода Фалько.

– Покушаешь?

– Не хочу.

Волосы у Пакито были тщательно расчесаны на косой пробор и прилизаны ко лбу, чтобы скрыть начинающуюся лысину. На спинке соседнего стула висели непромокаемый плащ болотного цвета и габардиновая шляпа. На нем был легкий костюм-тройка, полосатая, с белым воротничком сорочка и красный в синюю крапинку галстук-бабочка. Салфетку он заткнул за вырез жилета, чтобы не испачкаться.

– Ну, скажи скорей, что ты рад меня видеть, милый…

Фалько улыбнулся. Поглядел на дверь и улыбнулся снова:

– Я рад тебя видеть.

Паук проследил направление его взгляда и скорчил гримасу, скривив губы:

– Неприятности?

– В близкой перспективе.

– Ну, так не сейчас же… Не грусти. Ты позвал меня – и вот он я.

– Спасибо.

– Спасибом не отделаешься. Путешествие было не из приятных: самолет болтало и швыряло, а я сидел на полу среди мешков с почтой… И потом еще на машине из Тетуана пыль глотал…

Он оглядел остатки жаркого, нацепил на вилку немного хлебного мякиша и утопил его в соусе.

– А знаешь, Танжер мне понравился. Эти смуглые мальчики с черными глазищами… И всем прочим… Будоражит, признаюсь тебе, заводит… Так что поручение меня радует.

– Боюсь, времени на развлечения у тебя не будет.

Паук положил хлеб в рот и принялся жевать медленно и вдумчиво.

– Как знать…

– Где ты остановился?

– Здесь неподалеку, в неприметном пансионе… – Он очертил вилкой круг. – Скромненько, как всегда. Убого. Конечно, где уж нам в пятизвездных отелях жить… Мы-то не звезды… у адмиралов в любимчиках не ходим.

– Что он тебе сказал, кстати?

– Буквально?

– Ну да.

– «Этот шалопай жить без тебя не может», – вот что он сказал.

– Я спрашиваю о задании.

Паук принялся рассматривать свои ногти – розовые, отполированные и подпиленные. Руки у него были тонкие, с бледной кожей, и он ежедневно холил их изысканными и дорогими кремами и притираниями. С этими самыми почти по-женски изящными руками Паук, в котором едва ли было больше ста шестидесяти сантиметров росту, одиннадцать лет назад начал в Барселоне карьеру наемного убийцы. Первой его жертвой – потом было еще много других, пока адмирал по рекомендации не взял его в Группу Грязных Дел, – стал Чике дель Раваль, телохранитель лидера анархистов Анхеля Пестаньи: выходя из клуба, Чике получил три пули в голову и одну в спину. Все выстрелы были произведены в упор, все ранения несовместимы с жизнью, как написала газета «Вангуардия» под фотографией человека, лежащего ничком на мостовой в окружении зевак.

– Да ничего особенного. Общие слова – судно с золотом из Банка Испании в трюме… Поедешь, говорит, будешь делать, что Фалько скажет. И вот я здесь, перед тобой. Опять буду тебе и нянькой, и мамкой, и чем захочешь.

Он покончил с жарким и откинулся на спинку стула, вытирая салфеткой розовые губы с жестокой складкой.

– Так что… – добавил он. – Слушаю и повинуюсь, о мой властелин.

Фалько взглянул в сторону кухни. Там стояли мавританка в платке, завязанном на затылке, и молоденький официант. Перехватив этот взгляд, юноша устремился было к столику, но Фалько жестом показал – не надо.

– Детали – потом. Сейчас самое главное. И самое спешное.

– Я повесил уши на гвоздь внимания.

– Расплатись и пошли отсюда. Договорим на улице.

Он поднялся. Его только что осенило. Мгновенно родился план – и недурной, по всему судя. Чистая импровизация, конечно, но кое-что может и получиться. Взглянул на часы. Марихуана и абсент рассеялись окончательно, но не исключено, что именно им обязан он неожиданно отчетливой и ясной мыслью, которой вдруг выстрелило его воображение.

– Эй, погоди, не гони… – взмолился Паук. – Что за спешка? Я хотел еще чаю выпить…

– Некогда.

Фалько для верности еще раз взглянул на часы. Без десяти четыре, прикинул он. До рассвета еще далеко, так что возможностей много, если, конечно, пошевеливаться пошустрей. Audaces fortuna… – как там дальше в том латинском изречении, которые любит поминать адмирал? Отважным судьба помогает.

– Я схожу в отель позвонить и вернусь через десять минут.

Паук провел пальцем по выщипанным в ниточку бровям и, покорившись своей участи, позвал официанта:

– Неси счет, прелесть моя.


Позвонив Антону Рексачу, который, к счастью, снял трубку, и дав ему точные инструкции, Фалько вернулся за Пакито Пауком. Тот уже в плаще и нахлобученной на глаза шляпе ждал на улице.

– Тебя за смертью посылать! – встретил он Фалько. – Заждался.

Фалько показал на бастион:

– Дождь перестал. Давай пройдемся.

Они дошли до бастиона. Мокрые стволы старинных орудий блестели в полумраке, как спины китов.

– Вот сейчас расскажу тебе все в подробностях, – сказал Фалько. – После твоего появления многое сошлось. Но времени на подготовку у нас немного.

Он показал вдаль:

– Видишь небольшой дом на площади? Весь в огнях?

– Ну, вижу.

– Это казино, курзал… Через четверть часа двинем туда.

– Чего? – скрежещуще рассмеялся Паук. – В рулетку сыграть захотелось?

– Считай, что так. Поставить на красное. Предпринять неожиданную атаку.

Паук осмыслял услышанное.

– Это в каком же смысле?

– Зависит от того, как пойдет.

Паук недоверчиво посопел, ощупывая живот:

– Убивать? В такую рань? В такую мокредь?

– Не знаю пока, – безразлично пожал плечами Фалько. – Поймем на месте. Говорю же – меня как озарило…

– Надоел ты мне со своими озарениями. – Киллер поковырял ногтем в зубах. – Тебя озаряет, а разгребать мне. Как тогда, в Нарбонне… Помнишь?

– Ничего я не помню.

– Женщина в купе.

– Память дырявая.

– Да ладно тебе! Ну, женщина! Каталанка с документами компартии…

Фалько смотрел на казино, отрешившись от всего, что не имело отношения к мелькавшим в голове мыслям.

– Не помню, что там было, так что займемся тем, что есть.

– Удивительно даже – такой красавчик, дамочки по тебе обмирают… А душа убийцы. Тварь последняя…

– …сказал чугунок котелку, – ответил Фалько старой поговоркой.

Он оперся о холодный влажный металл пушечных стволов.

– Есть такой коммунист, Хуан Трехо, комиссар красного флота. Любит выпить, любит погулять ночь напролет и еще любит зеленое сукно. Приходит в казино каждый вечер.

– И сейчас там?

– Возможно. Я за этим и ходил звонить. Скоро узнаем.

– Так этим, значит, тебя осенило недавно?

– Более или менее.

– О господи…

Фалько хлопнул его по плечу, и они отошли от бастиона. Паук шагал, опустив голову, сунув руки в карманы. Вид у него был задумчивый.

– А что он представляет из себя, этот твой Трехо? – спросил он, пройдя несколько шагов. – Силен? Обучен-подготовлен? К мужчинам не тяготеет? Отец семейства?

– Как изящно выражаются в народе, «соплей перешибешь».

– Ходит с охраной?

– Ответ отрицательный.

– Оружие у него есть?

– Понятия не имею.

– И что мы будем с этим самоцветом делать?

Они снова прошли мимо «Рифа». Запиравший двери официант помахал им на прощанье. Они спускались по Дар-Баруд к скудно освещенной улице Марин. Навстречу им никто не попался.

– Тут два аспекта, – продолжал объяснять Фалько. – Во-первых, он может сильно помешать в этой истории с «Маунт-Касл». Станет препятствием, так что, с одной стороны, хорошо бы его убрать.

– Это нетрудно. А с другой?

– А с другой – он знает такое, что полезно знать и нам.

Из-под габардиновых полей шляпы глаза Пакито вспыхнули, как у гиены, учуявшей запах падали, и столь же благодушно.

– Значит, он должен остаться жив? Так?

– Ну да… На какое-то время.

– А есть тихое место, где его можно будет обстоятельно расспросить?

– Ищут.

Паук на миг остановился, и Фалько услышал, как он сопит от негодования:

– Знаешь что, мой милый… Это уж просто за гранью. Не успел я приехать, как ты пикируешь на меня посреди ужина и тащишь танцевать! – Он потер живот. – Даже переварить не даешь.


Антон Рексач ждал их у дверей кожевенной лавки. Фалько и Паук издали разглядели в полумраке объемистое темное пятно.

– Когда вы позвонили, я как раз собирался спать, – сказал Рексач.

Он был как-то встревожен и взвинчен. Фалько тихо и злорадно рассмеялся:

– На алтарь отчизны еще и не такие жертвы принесешь.

Рексач, увидев, что Фалько не один, взволновался еще больше.

– Кто это с вами? – спросил он, так и не дождавшись, что Фалько представит своего спутника.

– Свой. Ему надо где-нибудь переночевать.

– А-а… Понятно.

Теперь уже втроем они зашагали в полутьме вдоль стены к склону, поднимавшемуся в европейскую часть города.

– Он там, – сообщил Рексач. – Видел своими глазами. Выпил в баре, поиграл в рулетку. Сейчас засел в «железку».

– Один?

– Вроде бы. Его отель рядом – шагов двести.

Они остановились на склоне. Под навесом стояла запряженная мулом повозка. Фалько взглянул на «Мажестик», освещенный двумя фонарями. Наверху сияло огнями и казино. Однако весь откос с поворотом посередине тонул в темноте. Подходяще.

– Хорошее место, – сказал он. – Машину достали?

Рексач показал на телегу, и Фалько затряс головой:

– Да вы что?.. Ничего лучше не нашли?

– В такой час и в такой спешке – нет. Скажите спасибо и за это.

– У вас же есть автомобиль!

– Мой – нельзя. Это риск – меня установят. Вы через несколько дней уедете, а мне-то в Танжере жить еще.

Фалько обернулся к Пауку, но тот хранил молчание. Рядом с безбрежной тушей Рексача он казался особенно щуплым.

– Но нужен, по крайней мере, тот, кто умеет править…

– Разумеется.

Рексач негромко свистнул, и с телеги соскочил человек в бурнусе. Молодой, насколько можно было разглядеть в темноте, и крепкий.

– Ну так где это место? – спросил Фалько.

– Он знает и доставит. Зовут его Кассем.

– Салам, Кассем, – сказал Фалько.

– Салам алейкум, – ответил араб.

– Доверять можно? – Фалько повернулся к Рексачу.

– Всецело, – кивнул тот.

– Говоришь по-нашему, Кассем?

– Немного. Я сам из Шавена[22].

– У него два родных, три двоюродных брата и дядя воюют в полку регуларес на Полуострове. Я пообещал хорошо заплатить. Он вас доставит куда надо, в тихое место на берегу.

Фалько взглянул на него с любопытством:

– А вы что же – не собираетесь составить нам компанию?

– Мне благоразумней не лезть в это дело.

Голос его звучал угрюмо и неуверенно. Было видно, что Рексач не одобряет затею Фалько. А тот улыбнулся ему не без пренебрежения:

– Да ведь уже влезли по уши. Дальше некуда.

– Я имею в виду конкретную ситуацию.

Фалько взглянул на часы, но было слишком темно, чтобы различить стрелки. Да и времени обсуждать соображения Рексача уже не оставалось.

– Окончательно удостоверимся, – сказал он. – Я ведь видел его только издали и в бинокль. Не хотелось бы ошибиться. И не исключено, что он видел меня.

– Это возможно, – согласился Рексач.

Фалько показал на Паука, который все это время молчал как каменный.

– Моего товарища здесь никто не знает. Так что войдете с ним в казино и незаметно покажете ему интересующую нас личность. Чтоб ошибки не было. Согласны?

Паук флегматично кивнул. Рексач, казалось, продолжал колебаться.

– Вы хорошо подумали? – спросил он все так же озабоченно. – Это ведь может ускорить события.

– Может, – беспечно подтвердил Фалько.

– Поймите же, я не могу прямо так вот… непосредственно встревать… И потом, я не знаю даже, каковы ваши планы…

– Не беспокойтесь. В свое время узнаете.

– В том-то и дело… – Рексач недоверчиво взглянул на безмолвного Паука. – В том-то и дело, что я не уверен, надо ли мне знать.


Не прошло и десяти минут, как Фалько выбросил на мокрую землю недокуренную сигарету. Пакито Паук и Рексач торопливо спускались по склону, рискуя поскользнуться и сломать себе шею.

– Идет, – с трудом переводя дух, сказал Рексач. – Он выходил, мы почти столкнулись с ним в дверях.

Фалько взглянул наверх. И в свете самого ближнего к дверям казино фонаря увидел мужскую фигуру, двигавшуюся по гребню откоса.

– Точно?

Рексач все еще не мог отдышаться:

– Без сомнений.

– Он с непокрытой головой, под мышкой сложенный зонтик, – показал Паук.

Фалько обернулся к Кассему, курившему сигарету, которой Фалько его угостил.

– Бисмиллях. Ну, с богом.

В полумраке блеснули зубы – мавр улыбнулся. Ему, кажется, понравилось, что Фалько отдал приказ именем Всевышнего. Он затоптал окурок и не торопясь направился к своей повозке.

– Я пойду, пожалуй, – беспокойно проговорил Рексач. – Не вижу необходимости…

И не стал договаривать. Возражений не последовало, а времени оставалось мало. Фалько и Паук смотрели, как исчезает во тьме светлое пятно плаща.

– Ну и фрукт этот толстяк, – высказался Паук.

– Каждый занимается своим делом. Нам пора браться за наше.

– Да, пора… Вон он идет…

Слева по откосу спускался человек. Как раз в этот миг он делал поворот. Уже слышны стали его шаги и позвякиванье металлического наконечника зонта.

– С двух сторон, – сказал Фалько. – Ты сверху, я снизу… Дай ему подойти.

Паук полез по склону вверх так, чтобы оказаться справа. Фалько стоял неподвижно, прижавшись к стене. Человек – при таком освещении виднелся лишь темный бесформенный силуэт – шел вперед, ничего не подозревая. Когда до него оставалось шагов десять, Фалько расстегнул пуговицы плаща и пиджака, чтобы не сковывали движения. Нащупал кобуру на поясе, хотя не тот был случай, чтобы стрелять. Тем не менее браунинг мог понадобиться. Удар рукояткой по темени – аргумент не хуже прочих. Не слишком сильно, не очень слабо. А как раз в меру, так, чтобы избежать неприятностей. Бац. Приятных снов, товарищ комиссар.

В пяти шагах от Фалько человек вдруг остановился. Заметил подозрительную фигуру, застывшую у стены. Быстрым взглядом окинув место действия, Фалько убедился, что Паук наверху уже обогнал объект и сейчас зайдет к нему сзади.

Ну, к черту предосторожности, подумал он. Момент настал.

Он кинулся вверх, навстречу человеку, который, по-видимому, растерялся, а потому не подал голос. Кинулся, чтобы оказаться рядом, прежде чем тот придет в себя. Он еще успел заметить у человека за спиной тень и понять, что Паук уже рядом.

И тут поскользнулся на влажной земле.

Со свистом проехался по ней подошвами башмаков и с размаху грохнулся навзничь.

Растянулся во весь рост, как последний олух, прямо у ног предполагаемой жертвы. Мало того – ударился так больно, что звон пошел по всему телу и заныли кости.

Я что-то сломал себе, подумал он. О черт… Что-то сломал.

Еще ошеломленный падением, он снизу заметил кое-что. Во-первых, что объект повел себя следующим образом – шарахнулся по-заячьи, в сторону, потом треснул упавшего зонтиком, перескочил через него и кинулся бежать, как грешная душа от дьявола. Во-вторых, что Паука в прыжке по инерции пронесло дальше, чем нужно, и он споткнулся о распростертое тело Фалько и в свою очередь свалился.

– На помощь! – кричал на бегу человек. – Помогите!

Он уже достиг края эспланады, когда Фалько поднялся – левое запястье дергало острой болью – и бросился вдогонку.

– Караул! На помощь! – продолжал вопить убегающий.

Фалько прибавил ходу. За спиной он слышал шаги Паука.

– На помощь!

Фалько на миг подумал, не бросить ли это. Если убежит – все пропало. Если все же сцапаем, но кто-нибудь – полицейский, скажем, – придет на выручку, будет еще хуже. Самое что ни на есть «на месте преступления». Размышляя таким образом, он продолжал нестись во весь дух: легкие резало от напряжения и от ушиба, но тут беглец поравнялся с повозкой, и оттуда проворно спрыгнула и загородила ему дорогу чья-то тень.

– На по…

Когда Фалько подоспел, человек барахтался на земле, а Кассем одной рукой держал его за шею, а другой зажимал рот.

Задыхаясь, Фалько остановился, согнулся, упер руки в бедра. Рядом он слышал свистящее дыхание Паука. Через несколько секунд, немного оправившись, Фалько вытащил пистолет, наклонился, ощупью определил, кто где – не хватало только садануть мавра, – и ударил беглеца по голове. Тот захрипел под пальцами Кассема и обмяк.

– Очень надеюсь, что он и впрямь красный комиссар, – сказал Фалько, пряча оружие.

– Он и есть, – подтвердил Паук между двумя глубокими вздохами.

Мавр поднялся, и Фалько потрепал его по плечу:

– Молодец.

На смуглом лице вновь вспыхнула улыбка.

– Аль хамду ли-лях. К вашим услугам.

Фалько огляделся. Каким-то чудом вокруг никого не оказалось. Ни здесь, ни наверху. Ни одного неудобного свидетеля. Паук хлопал себя по плечам, стряхивая дождевую воду.

– Как мы с тобой кувыркнулись-то… Акробатический этюд… – сказал он.

– Ох, и не говори.

Фалько потер поясницу и кисть, глядя на неподвижное тело у своих ног.

– Здоров бегать, сволочь… – он наклонился и обшарил его.

– Да тут забегаешь…

Фалько выпрямился, держа в руках бумажник. Красный оказался безоружен – в карманах у него был только перочинный ножичек. Его Фалько выбросил, а бумажник сунул к себе в карман.

– Хорошо еще, без ствола… Мы с тобой могли бы по лишней дырке схлопотать.

Паук язвительно рассмеялся сквозь зубы:

– Расскажу в Саламанке – все лопнут со смеху… Любимчик и баловень адмирала, неустрашимый шпион – плюх наземь! А этот сукин сын хрясь его зонтиком, а потом скок через него, как через колоду, и – деру… Незабываемая картина, ей-богу! Редкое зрелище! Спешите видеть! Помирать буду – не забуду этот танжерский цирк.

– Заткнись, а?

Втроем они подняли бесчувственное тело и перевалили на телегу. Фалько сел рядом с Кассемом, который отвязал мула и разобрал вожжи.

– Куда повезешь? – спросил Фалько.

– Твой спокойна будь, – ответил мавр. – Тут близко.

– Ты молодец, – повторил Фалько, оделяя его еще одной сигаретой. – Если бы не ты, упустили бы.

Он дал ему прикурить и в свете пламени увидел, что тот снова улыбается.

– Твоя спокойна будь… Знаю куда… Коммунисты – плохо… Франко прав: убить всех красных… В бога не верят.

9. По оперативной необходимости

Когда Фалько – без пиджака, в одной сорочке, прилипшей к телу от пота, – вышел на крыльцо передохнуть, выяснилось, что опять полило. Половина пятого утра. Он устал.

Закурил еще одну и постоял неподвижно, прислонившись к стене, глядя, как вдалеке горят редкие в такой час городские огни. С берега доносился мягкий рокот прибоя.

Время от времени из дома – лачуги, кое-как слепленной из кирпича и самана и стоявшей на дороге в Танджа-эль-Балия, за старой табачной фабрикой, – доносились крики боли. Пронзительные и резкие, они почти неизменно обрывались каким-то взвизгом и полузадушенным хрипом.

Пытка – дело хлопотное, подумал Фалько, затягиваясь.

И он это не любил. По собственному опыту знал процедуру с обеих сторон, и палачом ему быть не нравилось, хотя роль жертвы, несомненно, еще менее приятна.

Он снова затянулся, выпустив дым через ноздри, чтобы отбить застрявший там другой запах. Все, кого допрашивают, смердят – от всех исходит едкий запах отчаянья и страха. Фалько больше всего ненавидел физиологию этого дела, низводящую человека до уровня животного, и ее непосредственные проявления и следствия – истерзанную плоть, боль, слезы, мольбы, неудержимую дрожь. И крики вроде тех, что долетают сейчас изнутри. Вопли, раздирающие человеку гортань так, что он вскоре срывает себе голос.

Иным, вроде Пакито Паука, мучительство доставляет наслаждение. Паук использует свое извращенное чувство юмора для эффективного выполнения задачи. С Фалько дело обстоит иначе. Он по природе своей не жесток, хотя и ведет себя порой бесчеловечно. Но для него это всего лишь оперативная необходимость, техническое средство. При его работе, в значительной своей части нацеленной на выживание, быть жестоким так же практично, как иметь пистолет или уметь убивать голыми руками. Это оружие, которое пускают в ход без угрызений совести, но и не ради удовольствия и не повинуясь инстинкту. Простая техническая необходимость.

Предполагаемая – как и многое другое, впрочем, – правилами игры.

Он выбросил окурок и вернулся в дом. Потолок единственной комнаты поддерживала массивная деревянная балка. Керосиновая лампа на полу бросала тусклый свет. Хуан Трехо, раздетый догола, был подвешен на балке за руки так, что едва касался пальцами ног пола.

– Ну как? – спросил Фалько.

– Хорошо, – ответил Паук.

Его аккуратно свернутый пиджак лежал в углу, жилет был расстегнут. Паук держал в руке хлыст из бычьей кожи, и багрово-лиловые следы его ударов в строгом, освященном веками порядке пересекали тело Трехо во всех направлениях: допрос длился уже четыре часа. Полсотни примерно рубцов горели на груди, ногах, спине, на животе и между ног.

Комиссар напоминал боксерскую грушу, на которой несколько часов упражнялся осатаневший боец.

– Сказал что-нибудь интересное?

– Нет пока. Вырубился, едва ты вышел за дверь. Но вот начал очухиваться.

Фалько перевел взгляд на Кассема. Тот неподвижно сидел в углу на корточках и внимательно наблюдал. Интересное, должно быть, зрелище – двое неверных дерут кожу с третьего.

Фалько подошел к висящему. У Трехо было худое безмускульное тело. Крючковатый нос, впалые щеки в темном налете отросшей щетины, черные волосы, слипшиеся от пота и крови, – удар пистолетной рукоятью разбил ему голову. От того, что руки его были связаны сзади и он висел, как на дыбе, туловище его выгнулось, и под исполосованной кожей, принявшей желтоватый оттенок, резче проступили ребра. В немощи своей наготы он казался особенно жалким и слабым.

Все мы становимся такими, попадая в подобный переплет, подумал Фалько. Недавно я сам был таким, а теперь его черед пришел.

– Говорить можешь, товарищ комиссар? – спросил он.

Трехо, чуть шевельнув уроненной на грудь головой, поднял на него измученные глаза, обведенные темно-лиловыми кругами. В дрожащем свете лампы лицо его выглядело еще изможденнее.

– Мне кажется, тебе попало достаточно… Давай кончать с этим. Расскажи нам, что знаешь, и мы все пойдем спать.

Говорил Фалько дружелюбно и участливо. В продолжение всей процедуры они с Пауком довольно искусно вели партии доброго и злого следователя. Фалько сегодня был добрым. Тем, кому жертва должна или может поверить. Кто лаской сломит сопротивление. И защитит ее – или сделает вид, что защищает, – от бешенства своего напарника.

– Ну что толку запираться? Ты ведь и так уже выложил все… – продолжил он свой мягкий натиск. – Остались сущие пустяки… Понимаешь, что я говорю?

Трехо очень слабо кивнул. Он стойко продержался тридцать минут, перейдя от первоначального возмущения к страху, а от него – к нынешнему изнеможению. Своего рода геройство. Поначалу – высокомерие и спесь, угрозы похитителям, убежденные или, по крайней мере, громогласные декларации насчет того, что борьба за народное дело – свята и справедлива, что агрессия против Республики – недопустима, что за фашистскую выходку на нейтральной территории им придется очень дорого заплатить. Потом постепенно его бравада и брань уступили место бессвязным воплям и стонам, а те – мольбам о пощаде, а потом он начал выкладывать маловажные сведения, становившиеся все значительнее по мере того, как Паук наращивал дозы, а Фалько в нужный момент вмешивался и как бы сдерживал его, одновременно взывая к разуму и здравомыслию пленника и призывая его не мучить больше ни себя, ни их.

– Я… сказал… все, что знал, – слабым голосом, шедшим, казалось, из самого нутра, произнес Трехо.

Фалько с выражением бесконечного терпения на лице покачал головой:

– Нет, товарищ. Не все. Кое-что осталось. В каком номере ты живешь?

– Триста восьмой. На третьем этаже.

– А остальные? Ты еще нам не поведал о своих спутниках. О мужчине и о женщине.

Так оно и было. За четыре часа допроса Трехо рассказал о дипломатических маневрах республиканского правительства перед Контрольной комиссией и о «Маунт-Касл»: подробно описал его устройство, вооружение, экипаж и груз в трюме – 512 деревянных запечатанных ящиков с золотыми слитками и старинными монетами общим весом 30 649 кг и один – с драгоценностями и деньгами. Все это было загружено в Картахене под наблюдением советских агентов. Роль самого Трехо в операции сводится всего лишь к тому, что он официально представляет Республику и должен засвидетельствовать, что золото передано русским. Еще он сообщил точный маршрут «Маунт-Касл» – достичь алжирских территориальных вод и дальше двигаться вдоль североафриканского побережья на восток, потом пройти Босфором и прибыть в Одессу. Капитан Кирос, по словам Трехо, формально был подчинен ему и двоим советским агентам, но на самом деле не обращал на них никакого внимания. То же самое происходило и с экипажем, который повиновался капитану беспрекословно, хотя в составе команды было несколько коммунистов и анархистов. С той минуты, как миноносец националистов обнаружил «Маунт-Касл» возле Альборана, капитан Кирос принимал решения сам и единолично. Однако при заходе в Танжер все изменилось: Кирос выполняет все распоряжения и вообще стремится все уладить дипломатическими средствами, занимаясь исключительно поисками гарантий для своего судна и команды.

– Гаррисон – ниже этажом, в двести первом. А она…

Он смолк – перехватило дыхание или просто устал, но в тот же миг от жгучего удара хлыстом болезненно вскрикнул. Фалько взглядом приказал Пауку прекратить. Они находились сейчас в другой фазе допроса – действовать следовало лаской.

– Мужчина и женщина, – напомнил он почти нежно. – В каком она номере, товарищ?

– В двести десятом. В другом конце коридора, окна выходят на улицу. Но ни там, ни у Гаррисона нет ничего, что могло бы вас заинтересовать. Оба очень осторожны.

– А в твоем?

– Тоже нет… Кое-какие документы. И деньги.

– Что за документы?

– Накладные, которые русские должны будут подписать при передаче груза. Там все указано в подробностях.

– Ну прекрасно. Теперь потолкуем о твоих коллегах. Давай, пора уж кончать эту бодягу… Кто такой Гаррисон?

Слабым голосом, то и дело замолкая и осекаясь, но все же не давая Пауку возможности пустить в ход хлыст, Трехо рассказал, что знал: Уильям Гаррисон, гражданин США, твердокаменный коммунист, прибыл в Испанию в августе прошлого года в качестве журналиста, но на самом деле был направлен туда Коминтерном из Парижа. Высокий, светловолосый, близорукий. Носит очки в роговой оправе. Три месяца провел в интербригадах, вычищая оттуда троцкистов, подозрительных и недостаточно рьяных, а потом участвовал в допросах и казнях в Барселоне. Человек, что называется, дела и малосимпатичный. Ко всему испанскому относится с предубеждением. С капитаном Киросом отношения корректные, но не более того.

Фалько дал ему передохнуть и спросил:

– А что насчет нее?

Трехо глядел непонимающе.

– Ну, женщина эта что из себя представляет?

Трехо провел языком по пересохшим растрескавшимся губам.

– Она ладит с Киросом, – проговорил он с трудом. – Уважает его, и он платит ей тем же. Когда появился фашистский миноносец, она была на мостике… Сохраняла, говорят, полное спокойствие.

– Говорят?

– Меня там не было… Я поднимал боевой дух экипажа.

– Понятно. Дух поднимал…

– Это моя обязанность. Я комиссар флота.

И не герой, подумал Фалько. Драться с врагом – не вполне то же самое, что расстреливать безоружных офицеров. Жалкий вид пленного, его истерзанное тело не вызывали у Фалько злорадного удовлетворения, но и сочувствия не пробуждали. Он вспомнил, что рассказывал ему Антон Рексач: семь месяцев назад Хуан Трехо, в ту пору трюмный машинист на линкоре «Хайме I», принимал участие в расправе над ста сорока семью армейскими и флотскими офицерами, содержавшимися на транспорте «Эспанья», который превратили в плавучую тюрьму. Их по одному выводили из трюма и с привязанным к ногам грузом сбрасывали за борт, выстрелив в затылок. А кое-кого топили живыми.

– Ну, расскажи мне про эту женщину.

– Я мало что знаю… Зовут ее Луиза Гомес…

Хлопнул хлыст. Пленник дернулся от удара и взвыл. На укоризненный взгляд Паук ответил наглой улыбкой. Фалько придержал Трехо, который от удара медленно завертелся на веревке. Прикоснувшись, почувствовал под пальцами ледяную испарину и удивился, что в этом теле еще осталась какая-то влага.

– А тебе надо бы знать больше, товарищ комиссар.

Трехо широко, словно ему не хватало воздуха, открыл рот, но оттуда донеслось лишь невнятное надсадное сипение. Фалько кивнул Кассему, и тот, поднявшись, наполнил водой из бутыли жестяную кружку. Фалько поднес ее к растрескавшимся губам пленника, который стал с жадностью пить.

– На самом деле ее зовут не Луиза, а Ева, – сказал он через мгновение, с трудом обретя дар речи. – Фамилию не знаю. Она тоже не испанка, а русская.

Фалько сделал вид, что не заметил, с каким удивлением уставился на него Паук.

– Опытная?

– Да. Очень. И с большими полномочиями. Гаррисон – всего лишь ее подчиненный. Решения принимает она.

– Через твою голову?

– Ее назначили сверху. И за операцию отвечает она.

– И кто же там наверху?

В ответ раздался еле слышный шепот. Фалько подставил ухо:

– Кто, я спрашиваю?

– Какой-то важный русский… Велел называть себя Пабло.

Фалько кивнул. Сходится. Пабло – это, скорей всего, Павел Коваленко, резидент НКВД в Испании.

– Ты видел его когда-нибудь?

– Видел. Он наблюдал за погрузкой. Крепкий, лысый, усатый. Они с Евой стояли в стороне и разговаривали. Наедине. Даже Гаррисон к ним не подходил.

– Как она связывается с центром?

– Через консульство… С парохода сгрузили шифровальную машину в чемодане. Еще пользуются французским и английским телеграфом.

– А Гаррисон?

– Он ни с кем не связывается, насколько я знаю. Всем крутит Луиза – она же Ева.

– Она знает, что я в Танжере? Меня опознали?

Трехо замешкался с ответом, и Фалько пришлось знаком остановить своего подручного, уже занесшего хлыст. Паук, стоявший за спиной у пленника, скорчил разочарованную гримасу.

– Да, – сказал наконец Трехо. – Уже два дня. Она знает даже твое настоящее имя – Лоренсо Фалько.

– Говорила про меня что-нибудь? Упоминала?

– Говорила, что ты агент франкистов. И очень опасен.

– Она так сказала?

– Этими самыми словами. Приказала Гаррисону заниматься тобой, но я не знаю, насколько плотно и кого для этого привлекут.

– А еще что-нибудь она говорила?

– Да… Говорила, что, наверно, тебя придется убрать.


Дождь не прекращался. Фалько стоял у двери и смотрел в ночную темноту. Он уже надел пиджак и докуривал вторую сигарету. Из дома вышел Пакито Паук.

– Интересное дело с этой русской, – сказал он. – Ты знал?

– Знал.

– Мир в самом деле тесен.

Они помолчали.

– Ну, что делать-то будем с ним? – спросил Пакито.

– Я как раз об этом и думаю.

– Оставлять нельзя. Если доберется до больницы или полиции, нас с тобой возьмут за…

– Знаю.

– Дальше-то что?

Вопрос был лишний. Профессионалам ли не знать, что дальше?

– На такой войне пленных не берут, – добавил Паук спустя минуту.

Прежде чем ответить, Фалько затянулся сигаретой:

– Надо так устроить, чтобы все подумали – он сбежал. Исчез бесследно.

– Могу это взять на себя, – предложил Паук.

– А тело куда?

– Я уже потолковал с Кассемом – он займется. Говорит, тут поблизости есть пересохший колодец.

Фалько кивнул, глядя на огонек сигареты. Потом поднес ее ко рту, в последний раз глубоко вдохнул дым и бросил окурок на мокрую землю.

– Отвяжи его… Пусть отдохнет.

– Ладно.

Паук ушел в дом, а Фалько долго смотрел на скудную россыпь далеких городских огней. Светящиеся точки виднелись и в бухте: вышли на промысел рыбаки.

Таковы правила игры, подумал он.

Они одни для всех. Ибо иных в природе не существует. Вся разница в том, что кто-то эти правила принимает, а кто-то нет, особенно когда приходит время расплачиваться за проигрыш. Удивительно даже, сколько на свете несостоятельных должников.

Он тоже вошел внутрь. Паук и Кессам уже спустили Трехо с балки. Тот сидел на полу со связанными за спиной руками – голый, бледный, избитый, сломленный и обессиленный – и сипловато, жалобно подвывал, как животное на бойне.

Фалько остановился перед ним, и Трехо поднял голову. В водянистых глазах блеснула искорка постижения.

– Ты ведь не убьешь меня? Нет ведь?.. Я же сказал вам все, что знал, сволочи… – моляще бормотал он, едва сдерживая рыдания. – Подумайте… Живой я буду вам полезней. Я уеду во Францию… Я никогда больше не ввяжусь в эту свалку…

Паук, стоявший сзади, нагнулся к нему, сунул руку в карман брюк. Улыбнулся.

– Прошу вас… не надо… не убивайте… У меня семья…

У каждого что-нибудь да есть, подумал Фалько, – дети, жена, мать. Каждому есть ради чего жить. Каждый хочет быть нужным и оттого становится особенно уязвим. В конце концов, это редкая привилегия – пройти по жизни без привязанностей. Без страха что-либо потерять. Вот как я иду и буду идти, пока не придет час некоему Пакито Пауку – как бы его ни звали – склониться и ко мне из-за спины. А до тех пор идти мне до темного берега налегке, неся с собой только самое необходимое для выживания на территории противника. Не имея иного добра, кроме коня и сабли.

В ранней юности Фалько вычитал эту фразу в каком-то авантюрном романе, и она ему понравилась. Он уже никогда не забывал ее. …Коня и сабли.

– Подождите… Ради бога!..

В правой руке Паука блеснул клинок. Чуть поодаль, скрестив руки на груди, стоял мавр Кассем и взирал на происходящее с боязливым любопытством.

Фалько завороженно наблюдал за лицом Пакито. За лицом человека, совершающего убийство. На лице этом не было ни удовольствия, ни гадливости – вообще никаких чувств. Улыбка исчезла. Была только сосредоточенность человека, которому предстоит важное дело. Свет лампы оставлял верхнюю часть лица в тени, и в ней мерцали жабьи глаза – очень блестящие и очень пристальные.

Не сводя их с жертвы, Паук ухватил Трехо за волосы, закинул ему голову назад и одним точным движением слева направо полоснул его по горлу в трех сантиметрах ниже подбородка.

Фалько сделал шаг назад, чтобы ударившая струей кровь не попала на башмаки.


Без двадцати восемь он непринужденно вошел в вестибюль «Мажестика», улыбнулся портье и проследовал в читальню. Там уселся на диван с таким расчетом, чтобы держать в поле зрения лестницу и выход на улицу, и минут десять прилежно притворялся, будто читает иллюстрированные журналы. Наконец, в последний раз скользнув рассеянным взглядом по странице со статьей Эдуардо Самакойса «Высокочтимый сеньор», а потом оглядев холл, поднялся и направился к лестнице.

Обошлось без неприятных встреч. На втором этаже две горничных, мавританка и белая, мыли площадку лестницы, коридор на третьем оказался безмолвен и пуст, если не считать только что начищенных ботинок и туфель перед дверями номеров. Триста восьмой находился в конце коридора, в той части здания, которая фасадом была обращена к морю. Умело и быстро действуя маленькой отмычкой, Фалько отпер замок. Оглядевшись и убедившись, что никого в коридоре нет, проскользнул в номер и закрыл за собой дверь.

В номере стоял тяжелый дух – спертый воздух пропах несвежей одеждой и табачным перегаром. Балкон с железными перилами выходил на море. Возле кровати Фалько заметил пепельницу с горкой окурков, два чемодана – большой и поменьше. На разворошенной постели валялись рубашка и грязные трусы. В шкафу висел непромокаемый плащ, и Фалько тщательно прощупал все его швы. Потом подошел к бюро и выдвинул ящики. Обнаружил документы с печатями Республики, и среди них – грузовой манифест на партию золота из Банка Испании. Эту бумагу он сунул в маленький чемодан. Туда же положил умывальные принадлежности, бритву, чистую сорочку, белье, плащ – словом, все, что политкомиссар взял бы с собой в случае срочного отъезда. Или бегства.

На допросе Трехо рассказал, где хранит деньги и паспорт. Фалько без труда нашел их в указанном месте – деньги на бюро, а паспорта (один французский, на вымышленную фамилию) – за зеркалом на шкафу. Там же был и билет на пароход «Маршал Лиоте», через два дня отправляющийся из Танжера в Марсель. Фалько невольно удивился количеству денег – две толстенные пачки франков и фунтов стерлингов составляли очень значительную сумму. Прекрасный задел на будущее.

Рассовывая деньги по карманам, Фалько саркастически усмехнулся. Трехо перед смертью наговорил много, но вот в одном сказал правду: политкомиссар республиканского флота явно не собирался возвращаться на «Маунт-Касл» и разделять с ним уготованную ему судьбу. И явно не желал мученической гибели во имя народа, но и дезертировать – тоже: это он наврал своим палачам в попытке их умилостивить. А на самом деле намеревался, по известному присловью, «одеться по моде Вильядиего»[23], то есть укрыться в безопасном месте. И это ему чуть было не удалось. Что же, судьба распорядилась иначе.

Фалько захлопнул крышку чемодана, бросил мусор и окурки в корзину, постаравшись создать впечатление, будто постоялец покинул номер добровольно и незаметно. Потом подумал о том, сколько времени займет путь отсюда на улицу и удастся ли избежать нежелательных встреч. И что будет, если на лестнице он столкнется с этим самым Гаррисоном и тот его узнает, – или, что вовсе не исключено, с самой Евой Неретвой. У обоих номера на втором этаже. С мыслями об этом он проверил, дослан ли патрон в ствол браунинга, и вышел в коридор, подхватив чемодан.

Держа его в левой руке, направился к лестнице. Уборщицы еще не дошли до площадки второго этажа. Стараясь ступать бесшумно, Фалько спустился и взглянул в сторону номеров 201 и 210. Без сомнения, она в последнем, подумал он. Еще спит или только что проснулась.

Он почувствовал странную боль в сердце – то ли от воспоминаний, то ли от предчувствий. А может, это были и сами чувства – вопреки утверждению адмирала, что у него, у Фалько, не злые чувства превалируют над добрыми, а вообще отсутствуют чувства как таковые. И теперь, в коридоре, рядом с 210-м номером эти странные ощущения чересчур разволновали его – чересчур или в самую меру? Лишили столь необходимого в такую минуту душевного равновесия. И заставили мышцы напрячься, а мозг – заработать быстрее, ибо он знал, что это волнение делает его уязвимым. Ставит его под удар. И подвергает опасности.

Как ни странно, слово «опасность» вернуло ему спокойствие. И способность к хладнокровному расчету. Внезапно ему в голову пришло, что, раз уж он здесь и у него с собой глушитель, может быть, стоило бы воспользоваться случаем – зайти в номер Гаррисона и застрелить его. Тут-тук, вам записка. А потом негромкий хлопок – и одной проблемой меньше, и горизонт чище. Двое врагов за краткий срок выведены из игры. Однако что-то подсказывало ему, что с американцем так легко может не получиться. Фортуна, конечно, помогает отважным, но все же импровизации порой если выходят, то боком. И не надо так уж часто – дважды за двенадцать часов – испытывать судьбу.

Он спустился в холл, сжимая в кармане стофранковую купюру – оружие, которое порой предпочитал любому другому, – на тот случай, если портье примется задавать вопросы. И точно.

– Прошу прощения, мосье… Вы живете в нашем отеле?

Портье был другой. В восемь произошла пересменка. Фалько опустил забрало своей лучшей улыбки и подошел к стойке. Напряжение захлестнуло его невидимой петлей. Нет, это дело стрельбой не решишь.

– Мой приятель, господин Трехо, попросил меня забрать из его номера кое-какие вещи, – он показал чемоданчик. – И я их несу.

Портье был тщедушный лысоватый француз средних лет в потрепанном пиджаке с двумя скрещенными золотыми ключиками на лацканах.

– Какой номер?

– Триста восьмой.

Портье убедился, что ключ висит на крючке в своем гнезде.

– Ваш сменщик утром открыл мне номер, – объяснил Фалько, продолжая улыбаться.

Портье взглянул на чемоданчик с зарождающимся подозрением, которому, впрочем, ловко сунутая стофранковая бумажка не дала окрепнуть и развиться.

– Передайте ему это, как увидите. Он оказал мне большую услугу.

Сто франков исчезли в кармане.

– Большое спасибо, мосье.

– Да нет уж, любезный, – улыбка Фалько стала еще шире. – Это вам большое спасибо.

Он забросил чемодан на мусорную свалку неподалеку от ограды порта и отправился в свой «Континенталь». Начиналась мигрень, и прежде всего он зашел в ресторан и попросил кувшин горячего молока, поджаренный хлеб и масло, а в ожидании заказа принял таблетку кофе-аспирина. Потом неторопливо позавтракал, листая газеты.

ПОСЛЕДНИЕ ДНИ РЕСПУБЛИКАНСКОГО СУХОГРУЗА. ТРАГЕДИЯ КАЖЕТСЯ НЕИЗБЕЖНОЙ.

Так гласил заголовок на первой полосе «Эко де Танжер», и остальные газеты писали нечто подобное. «Порвенир» и «Депеш» упоминали, кроме того, дипломатический нажим, которому подвергается Контрольная комиссия со стороны Республики и Франко. Фалько отложил газеты и закурил, благо болеутоляющее начало действовать.

Он раздумывал о том, что следует предпринять теперь. Перебирал варианты – наиболее вероятные, самые рискованные, наступления и защиты. Надо послать донесение адмиралу обо всем, что произошло этой ночью, и запланировать встречу с Рексачем и командиром миноносца «Мартин Альварес», чтобы предусмотреть дальнейшие действия, включая штурм судна в том случае, если, во-первых, что-нибудь пойдет не так или команда «Маунт-Касл» окажет сопротивление. И во-вторых, разумеется, если капитан Кирос вообще решится сдать судно. А это еще тоже под вопросом.

Следует также приготовиться к реакции Евы и Гаррисона. Узнав об исчезновении Трехо, они сколько-то времени – да, сколько-то времени, а точней, несколько часов – будут отрабатывать ложный след, версию дезертирства, но рано или поздно сложат два и два и установят истину. И портье из «Мажестика» очень скоро расскажет о некоем приятеле Трехо, которого тот послал в отель за своими вещами. И опишет внешность этого приятеля, вынесшего из отеля чемоданчик.

Ева. Лицо, которое возникло в линзах бинокля, стояло у Фалько перед глазами. Он снова и снова видел, как непринужденно и уверенно она разговаривает со своими спутниками у борта «Маунт-Касл». И посылает взгляд в ту сторону, откуда он за ней наблюдает. Пронизывающий взгляд, продиктованный то ли наитием, то ли твердой уверенностью, что Фалько невдалеке и смотрит на нее.

По словам Трехо, она сказала, что его, наверно, придется убить. И Фалько знал, что она постарается.


Наказав портье Юсуфу разбудить себя в полдень, Фалько проспал почти три часа. Прежде чем лечь, заблокировал дверь стулом и положил под подушку пистолет, поскольку начались военные действия и расслабляться совсем уж не приходилось.

Умылся и довольно долго работал со справочником по морскому праву, который служил ему дешифратором. Потом надел свежую сорочку и серый костюм взамен того, который вывозил в грязи, слетев с эспланады, спрятал деньги Трехо за шкафом, сунул пистолет в кобуру, взял плащ и шляпу и спустился по лестнице.

В холле сидел Пакито Паук и полировал ногти. Он был так свеж, чист и гладко выбрит, словно только что вышел из парикмахерской. Лишь под глазами от усталости лежали круги. На этот раз от него не пахло ни фиксатуаром, ни розовой водой. При виде Фалько он встал и пошел ему навстречу.

– Сделано, – сказал он.

– Колодец?

Пакито растянул губы в улыбке, бесконечно далекой от милосердия.

– Славный паренек этот Кассем, – он провел языком по губам. – Дельный и неробкий.

Фалько смотрел на его набрякшие от недосыпа подглазья:

– Отдохнуть, вижу, не получилось?

Паук пожал плечами:

– Да я заскочил к себе в пансион малость освежиться. Если больше не нужен тебе, пойду спать.

– Иди, конечно. Я ведь тебе вздохнуть не давал с прошлой ночи.

Паук скорчил зловещую гримасу:

– Но дело того стоило. И потом, я получил удовольствие, обрабатывая этого красного задохлика. – Он посмотрел на Фалько с любопытством. – В Саламанку доложил?

– Вот как раз иду докладывать. У нас тут радист… некто Вильяррубия.

– Мне сказали.

– Человек Лисардо Керальта.

– А вот этого – не сказали.

– Как бы то ни было, радиограммы пишу я.

– Ну да, – кивнул Паук, лукаво щуря глаз. – Ты же у нас главный! Начальство. Тебе – честь или позор.

Они распрощались на улице Дар-Баруд. Дождя не было, но пепельное небо хмурилось. Фалько взглянул на часы и зашел в «Риф», где неторопливо съел рыбу на гриле. Выкурив сигарету, уплатил по счету, дошел до Соко-Чико, а оттуда, срезав путь через мясные и овощные ряды, – до европейской части города. Дважды останавливался, проверяя, нет ли слежки, а потом, уже рядом с консульством Франции, метров двадцать шел, вглядываясь в лица тех, кто двигался навстречу. Наконец, успокоившись на этот счет, пересек улицу, пропустил трамвай, обогнул полицейского, регулировавшего поток машин и экипажей, и, войдя в «Кафе де Пари», сразу направился к стойке, как бы намереваясь позвонить.


Вильяррубия сидел за одним из первых столиков. В рубашке-апаш и брюках-гольф он казался еще моложе и походил на студента. Едва завидев Фалько, он поднялся и вышел из кафе, а тот тронулся следом. На расстоянии друг от друга они зашагали по левой стороне бульвара Пастера. Когда возле дома № 28 радист перешел на правую, Фалько, оглядевшись, сделал то же самое.

На лестнице он догнал юношу, и у дверей они оказались одновременно.

– Все в порядке? – спросил тот.

– Все.

Вильяррубия повернул ключ в замке, открыл дверь и учтиво пропустил Фалько первым.

– Вечером ужинал в чудесном заведении, – сказал он беспечно. – «Бретань» называется, недалеко от пляжа… Очень рекомендую.

– Учту.

Вильяррубия сегодня явно хотелось поговорить. И чем-нибудь порадовать Фалько.

– Замечательная атмосфера здесь, в Танжере… Не верится, что это Африка, а? В Тетуане по сравнению с ним скучно, как на кладбище. А какие тут барышни, слушай…

– Да.

Они прошли в столовую. Рация, как всегда, стояла на столе, и провод антенны, прикрепленной к люстре, пересекал потолок. Вильяррубия повесил пиджак на спинку стула, подсоединил блок питания.

– Я на всякий случай каждый раз снимаю его и храню отдельно… – Он взглянул на Фалько: – Что у нас сегодня?

И окинул взглядом профессионала протянутую ему шифровку. Для него это были всего лишь столбцы букв и цифр, и ему было безразлично, содержат ли они обычную информацию или известие о гибели человека. Другие узнают об этом, когда превратят в слова. Радиста содержание шифровки не касалось.

– Две минуты.

Он снял часы, положил их перед собой. Присел у рации, надел наушники.

– Тридцать секунд.

Годится, подумал Фалько. Дисциплинированный, почтительный, дело свое знает. Соображает, что к чему, что куда и зачем. Интересно, какие же сведения попадают от него в ведомство Лисардо Керальта? Что содержат личные сообщения, которые он, без сомнения, передает? В конце концов, его послали в Танжер не просто обеспечивать связь с НИОС в операции с золотом. Нет – еще и для того, чтоб держал начальство в Саламанке в курсе всего происходящего, и Фалько не питал иллюзий на этот счет. И ни минуты не сомневался, что донесение, которое они сейчас отправят, попадет одновременно в руки и адмирала, и его политического соперника. Таков уж этот грязный шпионский мир, и симпатичный паренек-радист так же опасен, как и любой другой.

– Есть связь, – сказал Вильяррубия. – Поехали.

Ти, ти-ти. Ти, ти, ти, ти, ти… Точка, тире. Точка, точка, тире, точка. Он застучал ключом, а Фалько мысленно следил за тем, как уходят в эфир зашифрованные слова:


Оперативной необходимости вынужден был дать кофе третьему пассажиру. Получен важный материал. Возможна смена караула. Ответ неизбежен. Координирую возможности местных сил.


– Добавить что-нибудь? – спросил радист.

– Нет.

Вильяррубия выстучал точка – тире – три точки. В наступившей тишине оба не сводили глаз с передатчика.

– Не отвечают, – сказал юноша через минуту.

Три точки, тире, точка, тире. Конец связи. Потом снял наушники, взял свои часы и выключил рацию.

Фалько достал зажигалку и сжег листок с шифровкой.

– Завтра сиди в «Кафе де Пари», – приказал он. – Можешь мне понадобиться в любую минуту.

Радист улыбнулся застенчиво и радостно:

– Дело идет к развязке?

Фалько тщательно растер пепел.

– Почти.

Он достал портсигар и закурил. Вильяррубия спросил, указывая на сигарету:

– Можно спросить?

– Смотря о чем.

– Почему ты всегда закуриваешь с другой стороны?

– Чтобы нельзя было по окурку определить марку. По сорту сигарет можно выйти и на курильщика.

Юноша глядел на него с восхищением:

– Обалдеть!


В отеле портье вместе с ключом вручил ему запечатанный конверт. В нем лежала записка, подписанная инициалами Мойры Николаос:


Моряк свяжется с тобой сегодня вечером от восьми до девяти. Просит быть у телефона.


Было всего четверть восьмого. Фалько вошел в телефонную кабинку, позвонил Антону Рексачу и обиняками ввел его в курс дела. Надо заранее принять меры и на тот случай, если капитан Кирос согласится на наше предложение и сдаст судно, и – если откажется. Еще попросил предупредить командира «Мартина Альвареса» и назначить ему встречу завтра с утра пораньше, чтобы выработать план действий на оба варианта – орел ли выпадет или решка. Неплохо, добавил он, чуть подумав, если во встрече примет участие и консул. Рексач заверил, что все сделает и подготовит к часу дня.

Повесив трубку, Фалько сказал портье Юсуфу, что будет в мавританском баре. Сел там на диван, заказал джин-физз и принялся листать довоенные номера «Вуаля» и «Эстампы» – «Новости Голливуда: Клодетт Кольбер сочетает исторические фильмы с психологической комедией». Ненадолго зачитался статьей о мужской моде Лондона, включавшей новый фасон остроносых башмаков, который улыбавшийся модельер – его снимок был помещен тут же – назвал «испанским сапогом». Дочитав, Фалько отложил журнал и подумал, что человек, в 1937 году назвавший мужские ботинки «испанским сапогом», заслуживает участи, постигшей политкомиссара Трехо. Включая в качестве финального аккорда и пересохший колодец.

В десять минут девятого в дверях бара возник Юсуф. Фалько еще мгновение посидел неподвижно, освобождая голову от всего, что не имело отношения к предстоящему в ближайшие минуты разговору. Потом поднялся и пошел в вестибюль. Прежде чем закрыть дверь застекленной кабинки, убедился, что портье на коммутаторе переключил звонок на него.

– Слушаю.

– Я обдумал ваше предложение. Оно в силе? Особенно в части, касающейся моей семьи?

Голос капитана Кироса долетал словно издалека и звучал устало. Последние дни выдались нелегкими для всех, а для него – стократ тяжелее.

– Полностью подтверждаю.

– И… материальная сторона?

– Само собой.

Последовала пауза. В душе моряка, судя по всему, происходила какая-то борьба.

– Предпочитаю наличные.

– Разумеется, – ответил Фалько, которому хотелось завопить от радости. – В какой валюте?

– Британские фунты, – ответил капитан после кратчайшего раздумья.

– У вас там… на вашей территории… никаких препятствий не возникло?

– Неодолимых – пока нет.

– Помощь нужна?

Пауза на этот раз была дольше.

– Может потребоваться.

В голосе капитана угадывалось беспокойство. Фалько пытался представить, с какими проблемами предстоит столкнуться, но список их выходил непомерным. И непредсказуемым. Как угадать настроение команды, например, когда она узнает о происходящем?

– Может быть, чуть поподробней?

– Не по телефону.

Фалько провел ладонью по лбу. Он лихорадочно соображал. Самое главное – не наделать ошибок. И не спугнуть дичь.

– Самое позднее к завтрашнему вечеру все будет готово… Годится?

– Вполне.

– В порту?

– Лучше в городе. – Похоже, Кирос обдумал это загодя. – В том доме… наверху?

Теперь задумался Фалько. Сейчас, когда варево вот-вот закипит, Мойру Николаос хотелось бы оставить в стороне. Хватит с нее и того, что она уже для него сделала.

– Недалеко от Соко-Чико есть магазин ковров. Эта улица за углом от французской почтовой конторы. Хозяина зовут Абдель… В десять вам удобно?

– Вполне, – помолчав, сказал Кирос.

– Какие-нибудь особые пожелания?

– Да… Постарайтесь привести того, с кем я беседовал в прошлый раз.

Он имеет в виду Навиа, понял Фалько, не сумев сдержать улыбки. Ясное дело, Кирос и это обдумал заранее. Морякам легче договориться друг с другом. Что же, это может облегчить дело.

– Рассчитывайте твердо. Вы тоже собираетесь кого-то взять с собой?

– Вероятно. Надежного человека.

– Как вам будет угодно.

– Нет… Уверяю вас, не в угоде дело.

В трубке щелкнуло, и разговор прервался. Фалько еще несколько секунд смотрел на телефонную трубку и лишь потом медленно положил ее на рычаг. Он продолжал улыбаться – криво, презрительно и жестоко. У каждого из нас своя цена, думал он. Высокая или низкая, хотя не всегда речь идет о деньгах. И как ни печально, есть она и у старых моряков, упрямых, но усталых.


Было холодно. Фалько без пиджака и в расстегнутом жилете, ослабив узел галстука, стоял на балконе и смотрел на слабые огни порта и пульсирующий свет маяка за волнорезом, а потом вернулся в номер и закрыл стеклянную дверь. В голове у него проносились, скрещиваясь, сталкиваясь и обгоняя друг друга, все варианты того, как будут развиваться события следующих суток. Вспыхивали вероятности и возможности их осуществления.

Как любил повторять румынский инструктор, прежде чем разворошить осиное гнездо, сообрази, где спрятаться. А в Танжере уже очень скоро послышится жужжание.

Его познабливало. Чтобы согреться, он взял бутылку «Фундадора» и плеснул немного в стакан. Медленно, перекатывая во рту, выпил. Почувствовал, как разливается по телу тепло. Вкус коньяка в сочетании с ознобом навеял неприятные воспоминания – двенадцать лет назад он пять суток маялся от лихорадки в вонючем номере гостинички в Мухитаре, городке во французском Ливане: в этом номере ночью по кровати бегали тараканы, а у Фалько в качестве лекарства и компании имелись только аспирин и бутылка коньяка. Он продавал тогда партию пистолетов «астра» ополчению друзов, но сделка сорвалась. А затеял ее Василий Захаров.

Фалько улыбнулся, вспомнив старину Захарова. Его остроконечную седую бородку и жесткий взгляд умных глаз за стеклами очков. Их встречу на пароходе, шедшем из Гибралтара в Нью-Йорк, – встречу, перевернувшую жизнь Фалько. После того как непутевого Лоренсо выгнали из Морской академии, родители отправили его за границу, снабдив кратким рекомендательным письмом к одному нью-йоркскому бизнесмену, имевшему с ними деловые связи, и однажды за партией в покер в курительном салоне лайнера он оказался рядом с Захаровым, который в свои семьдесят был еще в прекрасной форме. Старому контрабандисту понравился этот юноша – привлекательный, веселый и беззаботный, он с улыбкой бросался в пучину игры, знал языки, одевался с неброской, изысканной элегантностью и умудрялся не теряться под перекрестным сосредоточенным огнем дамских взглядов. В этом путешествии Захарова сопровождала его любовница – испанка Пилар де Мугиро, на которой он впоследствии женился. Фалько приглянулся и ей, так что лайнер еще не причалил к пристани Нью-Йорка, а юноша уже получил новую профессию и двенадцать лет занимался контрабандой оружия в Восточном Средиземноморье, на Балканах, в Северной Африке, в Центральной Америке – и продолжалось это до тех пор, пока адмирал не завербовал его в республиканскую разведслужбу.

Эдипов комплекс, насмешливо подумал Фалько, отхлебнув еще глоток. Доктор Фрейд, о котором так много разговоров в последнее время, наверно, мог бы сообщить по этому поводу кое-что интересное. Василий Захаров и адмирал заменили ему всех близких – и отца, с которым до самой его смерти у Фалько были нелады, и мать, истово набожную и опутанную предрассудками, и сестер, вышедших замуж за тупоумных скотов, и старшего брата, наследника семейного дела – херес «Дядюшка Маноло», коньяк «Император»: от его жертвенника дым поднимался прямо к небесам, а от жертвенника Фалько стелился по земле. Лоренсо с самого детства был для родных то ли тем самым уродом, без которого в семье не обходится никогда, то ли паршивой овцой, от которой следует держаться подальше. А вот сделанные из другого теста Захаров и адмирал сразу распознали в нем своего и общались с ним как с сообщником, проявляя снисходительно-терпеливое любопытство, с каким проницательный учитель относится к яркому и непохожему на своих одноклассников подростку. Фалько отвечал им на это преданностью, чуравшейся громких слов и внешне проявлявшейся своеобразно: уважительное послушание было завернуто в обертку нагловатой непринужденности, которая не только не досаждала, но скорее даже нравилась им.

Он как раз собирался закурить, когда в дверь постучали. Удивленный, он взглянул на часы – почти полночь.

– Кто там?

Ответа не было.

Мозг его моментально отбросил все поверхностное и второстепенное, сосредоточившись на самом главном и насущном – ночь, стук в дверь, Танжер, территория противника, опасность.

Осиное гнездо, снова подумал он. И уже слышно, как гудит взбудораженный рой.

Сердце заколотилось, и Фалько застыл на месте, дыша глубоко и ровно, пока не восстановился прежний ритм. Потом бесшумно открыл стеклянную дверь на балкон, готовя путь отхода, вытащил из-под шкафа браунинг, снял с предохранителя. Ступая на пятки, хотя толстый ковер все равно глушил шаги, подошел к двери. Поднял пистолет на уровень глаз, положил указательный палец правой руки на спусковой крючок, а левой открыл дверь.

Перед ним, освещенная сзади, из коридора, в пяди от смотрящего ей в лоб пистолетного дула стояла Ева Неретва.

10. Последняя карта

Когда Фалько закрыл дверь, Ева сделала несколько шагов по номеру, разглядывая его, и остановилась у балкона. Все это – очень медленно. Потом, так и не повернувшись к Фалько, уставилась на панораму ночного порта. Оба не произносили ни звука.

– Я спрашивал себя… – начал наконец Фалько.

– А я – нет. Ни о чем, – перебила она.

Снова замолчали. Ева наконец обернулась к нему и задумчиво повторила:

– Ни о чем.

Номер, освещенный единственной лампой в изголовье кровати, тонул в полумраке. На измятом покрывале были разложены документы и записи – кое-что принадлежало Хуану Трехо, – которые Фалько просматривал до этого. Свет падал на Еву со спины, оставляя половину фигуры в темноте и обводя контуром ее профиль под узкополой шляпой мужского фасона. Глаза с ненакрашенными ресницами и рот без следа губной помады выдавали славянское происхождение. За эти четыре месяца волосы у нее отросли. На ней были кожаный жакет и серая юбка. Шелковая косынка на шее, туфли на низком каблуке.

– Это должно было случиться, – сказала она.

– Конечно.

– Рано или поздно.

– Да.

Она посмотрела на пистолет, который Фалько все еще держал в руке.

– Я не собираюсь тебя убивать.

Если это была шутка, то произнесла она ее без улыбки.

– Пока, – добавила Ева через минуту.

Она была очень серьезна, как человек, уверенный в себе и знающий себе цену. Обстоятельно и изучающе осмотрела Фалько с головы до ног, а теперь взглянула ему в глаза. Тот вытащил из браунинга обойму и патрон из ствола и все это положил в ящик – и вовсе не для демонстрации доверия, а чтобы не оставлять у нее на виду заряженный пистолет. Она, кажется, поняла – по губам ее скользнула едва заметная в полутьме улыбка. Фалько спросил себя, при оружии ли она.

– Тот же самый браунинг, что был у тебя тогда?

– Тот же, – ответил он, чуть помедлив.

– И часто ли приходилось пускать его в ход с тех пор?

Он промолчал. Они стояли лицом к лицу и не сводили друг с друга глаз. Между ними было не больше трех шагов.

– С тех пор много всякого приключилось, – сказала она.

– Ты все это время была в Испании?

Она ответила не сразу. Склонила голову к плечу, как бы раздумывая, стоит ли отвечать. Потом как-то безразлично пожала плечами:

– Да, почти все время.

– Я кое-что узнал о тебе: Коваленко, управление специальных операций… «Маунт-Касл» и все прочее.

– Я тоже кое-что знаю про тебя.

Теперь улыбнулся Фалько – впервые за все это время:

– Немудрено… Маленький театр военных действий… Театрик.

– Крошечный.

Ева перевела взгляд на бутылку:

– Налей чуточку.

Фалько подошел к бюро, взял чистый бокал и наполнил его на два пальца от дна.

– Сифона нет.

– Нет – и не надо.

Он протянул ей бокал, и руки их соприкоснулись. Ногти у нее остались такими же, как он их запомнил, – короткие, обкусанные, без маникюра и лака, в пятнышках никотина.

– Хочешь присесть? – Фалько показал на стул.

– Нет.

Она сняла шляпу – в свете лампы на столике золотые блики заметались по белокурым прямым волосам, уже почти закрывавшим уши и шею. Под жакетом, как прежде, угадывались крепкие плечи. Фигура пловчихи, вспомнил он.

Ему показалось, что она не похожа на ту женщину – измученную, лихорадящую и затравленную, – которую он вез на машине в Португалию. Ева снова стала такой, как в Картахене, когда живы еще были брат и сестра Монтеро, которых потом – по разным причинам – предали и обрекли на смерть вместе с двадцатью другими людьми. Ева Неретва, Ева Ренхель. Внедренный агент, пустивший пулю в голову Хуану Портеле, чтобы избежать разоблачения. Женщина, которая отстреливалась на берегу от преследователей, прикрывала отход Фалько в ту ночь, когда все покатилось к черту в зубы и ничто уже не могло спасти Хосе Антонио Примо де Риверу.

– Зачем тебе в Россию?

Она посмотрела на него с легким удивлением, словно он допустил бестактность:

– Получила задание. Точно так же, как ты.

– Я кое-что знаю об этих поездках. И говорю не о золоте.

Она взглянула на него не без издевки. И даже придержала руку, подносившую бокал ко рту.

– В самом деле?

– Да. Не все, кто уехал, вернулись.

Фалько знал, о чем говорил. Адмирал рассказал ему, что НКВД чистит ряды своих агентов в Испании и в других странах. Их вызывают в Москву, и некоторые, подписав все, что от них требуют, и признавшись, что стали пособниками империализма, оказываются в лубянских подвалах.

– Я тоже знаю о вас, – сказала она, сделав глоток. – И о том, что у вас творится. О тюрьмах, о трупах в придорожных канавах и у кладбищенских оград… И об агрессии франкистов и ваших друзей из Берлина и Рима.

Фалько глядел на нее едва ли не в изумлении:

– Немыслимо… Ты все еще веришь…

– Разумеется, верю, но сюда пришла не за тем, чтобы это обсуждать.

– А зачем?

Она коротко глянула на свой бокал, а потом с вызовом вскинула глаза на Фалько:

– Сама не знаю…

И снова понесла было бокал к губам, но и на этот раз не донесла:

– Наверно, есть между нами какая-то связь…

– Странно слышать это от тебя.

Ева поставила бокал.

– Я думала, мы никогда больше не увидимся.

– Я тоже. Там, на вокзале Коимбры, когда ты взглянула на меня в последний раз… Куда тебя увезли оттуда?

Она несколько мгновений колебалась, отвечать или нет. Потом кивнула, как бы приняв решение:

– На пароход – и во Францию. Там я приходила в себя. Потом вернулась в Испанию.

– И вижу, продвинулась по службе. Высоко взлетела, да? Операцию с золотом кому попало не поручат. Как я понял, руководишь этим делом ты.

Теперь Ева взглянула на него настороженно:

– Ты откуда это взял?

– Не помню… Отовсюду понемножку…

Она склонила голову набок, словно разглядывая узор на ковре.

– Не исключено, что меня отзовут в Москву, обвинят в контрреволюционной деятельности и отступничестве… Мы ведь не можем этого не учитывать, так?

– Ты серьезно? – искренне удивился Фалько.

Она молчала, глядя на него насмешливо и недоверчиво.

– Такое в самом деле происходит? – допытывался он. – Это не выдумки? Чистки? Истребление старой гвардии большевиков?

– Может быть… Не знаю.

– А ты-то в чем провинилась?

– Может быть, в том, что все еще не освободилась от буржуазных предрассудков и ставлю чувства выше идеи, способной сплотить человечество.

Фалько жестом попросил ее остановиться, чтобы он успел осмыслить сказанное.

– А что же тут плохого? – спросил он наконец.

– Тот, кто так поступает, виновен.

– Да в чем же?

– Он допускает ошибки, представляющие опасность для мировой революции… И объективно играет на руку фашизму.

Фалько не верил своим ушам:

– И ты что же – допускала такие ошибки?

Она негромко рассмеялась:

– Бывало… Вот тебя оставила в живых…

– Ты шутишь?

– Ну разумеется.

Она засмеялась, но тон был далеко не шутливый.

– О каких же ошибках ты говоришь? – спросил сбитый с толку Фалько.

– Я предоставляю партии определять это.

– И если придется, ты покорно поедешь в Москву?

Она окинула его долгим и пристальным взглядом. Как будто раздумывала, стоит ли продолжать этот разговор.

– Демократия – это одно из замаскированных проявлений капитализма, а фашизм – явное и очевидное, – сказала она наконец. – Чтобы бороться с ними, надо жить среди них, такой вот парадокс. Понимаешь?

– Более или менее.

– А эта среда заразна.

– Я вижу.

– Старый мир должен быть уничтожен. А если я заразилась его тлетворными идеями, справедливо будет, если я исчезну с ним вместе.

– Справедливо, по-твоему?

– Да.

– Ты ведь о смерти говоришь.

– Поверь, это не так уж страшно. Род человеческий умирает тысячелетиями.

– А твоя жизнь? Твое счастье?

– Жизнь – не более чем буржуазная забота, – ответила она так, словно его слова были ей оскорбительны. – А счастьем займется социальная инженерия.

Тут она сделала паузу. А когда заговорила вновь, в голосе ее звучало жесткое высокомерие:

– Ты вот упомянул веру… Я верую. И вера моя включает понимание той роли, какая отведена мне в сложном механизме. И требует безропотного исполнения приказов.

– Любых?

– Любых.

– И ты готова к тому, что, если надо будет, твои же принесут тебя в жертву?

Ева поглядела на него, как на неразумное дитя или на слабоумного.

– Это совсем не жертва. Это формирование чего-то столь же непреложного, неизбежного и очевидного, как геометрия Евклида.


В таком ключе их беседа продолжалась уже минут пятнадцать. Оба говорили спокойно и устало, будто заранее зная, что все равно ничего не удастся втолковать собеседнику. Немного поразмыслив, Фалько пришел к выводу, что они пребывают в разных мирах, и мудрено ли, что по-разному понимают жизнь, смерть и нерасторжимую связь одного с другим. Ледяная методичность и вера с одной стороны, спокойный и трезвый эгоизм – с другой. Найти нечто общее не представлялось возможным. Тем не менее он знал – и не сомневался, что и она знает: между ними существует связь странная, но прочная, основанная на давнем сообщничестве, на извращенном уважении к тому, что словами определить нельзя. Причудливая смесь воспоминаний, вожделения, пережитой опасности, нежности. Последнее слово плохо, прямо скажем, вязалось с этой немногословной строгой женщиной, сидевшей сейчас перед Фалько, зато превосходно подходило к той, которую он сжимал в объятиях в ночь, когда итальянские бомбы рвались над Арсеналом в Картахене. Хотя, подумал он через мгновение, точнее было бы назвать это верностью. Диковинной верностью двух смертельных врагов, готовых убить друг друга, едва противник хоть на миг ослабит бдительность.

– У тебя есть сигареты? – спросила Ева.

Он открыл и протянул ей портсигар, а она улыбнулась:

– Все еще куришь этот дорогой буржуйский табак?

– Да… Терпеть не могу ваши пролетарские петарды.

Он щелкнул зажигалкой, поднеся огонек к ее сигарете. В свете красноватого пламени на миг стали видны ее темные глаза, наблюдавшие за ним с настороженным любопытством.

– Ты не очень изменился, – сказала Ева.

– А вот ты – очень… – в свой черед широко улыбнулся Фалько. – К лучшему. Особенно с нашей последней встречи.

Тень накрыла ее лицо – и не только потому, что погасла зажигалка. Не сводя с него глаз, она медленно выпускала дым. Потом повернулась и вышла на балкон. Фалько, чуть поколебавшись, собрал разложенные на кровати бумаги, сунул их под матрас. Ева смотрела на него с балкона и не отвела глаз, когда он тоже закурил и присоединился к ней.

– Мы такие, как есть, – сказала она не ему, а куда-то в пространство.

Фалько молча кивнул. Они стояли рядом и курили, глядя, как во тьме помаргивают огни – маяка за волнорезом, фонарей в порту и кораблей в бухте. Было сыро, но не очень холодно.

– Не все поддается расчету, – сказал он внезапно.

– Знаю.

Фалько тряхнул головой. Ему стало не по себе. Неприятна была какая-то тяжесть, внезапно поднявшаяся из желудка к сердцу, – накатывала странная слабость, от которой хотелось поднять руку и мягко коснуться кончиками пальцев ее шеи в том месте, где мерно и тихо пульсировала жизнь. В том месте, куда он воткнул бы клинок, если бы должен был убить Еву, – в сонную артерию.

– Я довольно долго приходила в себя после этого.

Она говорила негромко, и он был благодарен за эти слова, которые избавили его от неприятного ощущения собственной слабости.

– Наверно, это было нелегко.

– Нелегко.

Фалько оперся о железные перила и глядел на нее. Лицо ее оставалось в полумраке, и лишь изредка по нему пробегали отсветы далеких огней да время от времени ярче разгорался красный уголек сигареты.

– Судно потопят или захватят, – сказал Фалько.

– Вероятно.

– Быть на борту «Маунт-Касл» – безумие.

– У меня приказ.

– Да к дьяволу твои приказы.

Лицо по-прежнему было плохо различимо, но в глазах полыхнуло презрение, объемлющее все человечество. Весь род людской, включая и ее самое. В конце концов, сказал ему этот взгляд, самопожертвование тысяч людей удостаивается лишь двух строчек в учебниках истории.

– Дьявола не существует, – услышал Фалько и раздраженно фыркнул:

– Сама не можешь принять решение?

– Я однажды уже приняла. Однажды – и на всю жизнь. К нему приходишь не через отрицание, а через обоснованное устранение всех прочих возможных вариантов. Я действую не по наитию.

– О господи… – Фалько смотрел на нее с непритворным изумлением. – Это в Москве тебя обучили такой премудрости?

После краткой паузы она спросила:

– Ты говоришь по-немецки?

– Немного.

– Die letzte Karte spielt der Tod.

– Последней картой играет Смерть?

– Да.

– А сколько у нас еще в колоде?

– Вот это я и хочу выяснить.

Она снова замолчала. Уголек сигареты в последний раз разгорелся ярче, и окурок полетел за перила. Фалько увидел, как красная точка прочертила в воздухе дугу и исчезла в темноте.

– После Португалии меня отвезли в санаторий на юге Франции, – продолжала Ева. – Три недели я ничего не делала – даже не читала и ни с кем не разговаривала. Сидела в парке и смотрела на ивы у пруда. На птиц, пивших из фонтана. И все.

Она помедлила немного и повторила:

– И все.

И снова замолчала так надолго, что Фалько решил – больше она уже ничего не скажет. Но нет.

– Однажды меня приехал проведать один человек. Мой начальник.

Фалько весь подобрался, насторожился от этих слов – сработал инстинкт:

– Коваленко?

– Неважно, как его зовут. Он спросил, готова ли я вернуться в Испанию. Я сказала – готова. Думала, что меня отправят тотчас же, но перед этим мне дали другое задание – обнаружился агент-провокатор, внедренный в республиканские круги во Франции. Подозревали, что он работает на вас. Мы уже потеряли троих наших – двоих мужчин и женщину, заброшенных на вашу территорию, где их вскоре разоблачили и казнили.

Фалько скривился с видом прожженного профессионала:

– Издержки ремесла.

– Они самые. Я сумела подобраться к этому человеку, сблизиться с ним и передать ложную информацию о предполагаемой встрече в Бургосе, которой на самом деле не было. Он клюнул, повелся. Его схватили, привезли на явочную квартиру, а там – скорый суд и казнь…

– Все как всегда, а? Тут и сказке конец?

– Не совсем. Это я его застрелила. В висок.

Фалько выбросил и свою сигарету, проводив взглядом красную искорку.

– Как того фалангиста, – напомнил он.

– Да… Это мог бы взять на себя другой товарищ, но вызвалась я.

Ева вздрогнула, словно только сейчас почувствовала ночной холод.

– После этой истории меня сочли годной для возвращения, – добавила она.

– И где же ты была?

– Да какая разница где. Там. Там, где твои соотечественники-республиканцы грызутся друг с другом вместо того, чтобы выиграть войну.

– Хорошо еще, что у них есть такие, как ты, а? Стальная когорта русских большевиков.

– Ты издеваешься, а меж тем это так и есть. Если бы не наша военная помощь, не наши советники, не наша дисциплина, дела шли бы еще хуже… С этими болванами-анархистами, мечтающими о революции, а не о победе, с бюрократами, которые зубами держатся за свои новые привилегии и просят оружия, чтобы за них воевали другие, и бросают в тюрьмы своих соперников.

Она замолчала и снова вздрогнула от озноба.

– Я бы выпила глоток твоего коньяка.

– Ну, пойдем, – предложил Фалько.

– Лучше здесь, – сказала она, продолжая смотреть во тьму.

Он зашел в номер, взял бокал, который Ева оставила на столе, допил остатки и налил еще немного. Потом вернулся на балкон.

– Когда я сумела подобраться к вашему агенту, он принялся меня соблазнять.

– Я бы на его месте поступил так же, – мягко заметил Фалько, протягивая ей бокал.

– Но не сумел добиться своего, – продолжала она. – Я не позволила… И не в том было дело, что он не понравился мне… Привлекательный мужчина.

Она держала бокал у самых губ.

– Я даже думать об этом не могла.

С этими словами она сделала крупный глоток. Потом передала бокал Фалько, и тот тоже выпил.

– После Саламанки ко мне не прикасался ни один мужчина… От одной мысли о физической близости меня передергивает, словно мне на свежую рану сыпанули соли.

На этот раз молчание затянулось надолго, и Фалько не мог не вспомнить тот дом, где застрелил троих людей и собаку, чтобы освободить Еву – изнасилованную и истерзанную, распятую на топчане в похабной и одновременно беззащитной позе. Еву, смотревшую на него помраченным взглядом, не выражавшим ничего, кроме ужаса и отчаяния. От этого взгляда, навсегда оставшегося в памяти Фалько, ему стало стыдно за мужчин.

– Мне холодно.

Он почувствовал, что она вся дрожит, словно его воспоминание передалось и ей. Осторожно взяв ее за руку, чтобы увести с балкона, почувствовал, что рука эта – совершенно ледяная. И принялся растирать и ее, и другую, и Ева не противилась. Она повернулась, и в свете лампы из номера стало видно ее лицо. В застывших глазах было мало человеческого.

– Ты был последним, с кем я… Ну, до того, как…

Она еще на мгновение задержала на нем взгляд: таким суровым молчанием женщины обычно проверяют, что́ там за душой у мужчины. И редкий мужчина, как бы ни был он преисполнен самоуважения, способен не дрогнуть под этим взглядом. Однако Фалько сумел – и без особого ущерба для себя. Сумел, потому что помнил, как с пересохшим ртом шел, сжимая пистолет, по этому полутемному дому, где убил одного за другим троих агентов Лисардо Керальта.

– Потому что потом были только тьма и ужас, – договорила она.

Он приблизил свое лицо к ее лицу, и она не отстранилась. Поцеловал. Легко и осторожно, чуть прикоснувшись губами к ее губам, холодным, как у покойницы. В прежние времена Фалько случалось целовать женщин на простынях, которые были теплей их тел, но такого никогда еще прежде не чувствовал. Он вытянул руку и прижал два пальца к ее шее, туда, где бился пульс. Вот здесь никакого холода не было.

Ева по-прежнему смотрела на него безмолвно и бесстрастно. Тогда он снова взял ее за руки и очень медленно повел к кровати. На самом деле он не испытывал желания. И сам удивлялся, что предстоящее его не возбуждало. А чувствовал он лишь странную потребность приласкать ее.

– Будь осторожен… – сказала она.


И он был осторожен. Или, по крайней мере, пытался. Странное чувство испытывал он, лаская простершееся рядом тело – напряженное так, словно все мышцы были сведены болезненной судорогой. Фалько не спешил и был терпелив, но от каждого его прикосновения к этому беззащитно открытому, лишенному запахов телу Ева инстинктивно вздрагивала, словно от легкого удара током. Фалько больше не трогал ее, а перевернулся на спину и пристроил голову Евы себе на плечо. Она не противилась и лежала неподвижно, а он чувствовал ее дыхание – очень слабое и очень редкое. Он поглаживал ее волосы.

– Так лучше?

Она не ответила и не шевельнулась. Уткнувшись в лощину между его плечом и подмышкой, дышала так же неглубоко и редко. Тогда он перенес руку и осторожно обхватил ее за спину. Тугое тело Евы вновь обрело – а может быть, никогда и не теряло – свою мускулистую, почти атлетическую соразмерность.

– Трудно, – почти неслышно произнесла она.

– Понимаю.

– Едва переношу, когда ты дотрагиваешься…

– Я могу перестать, если хочешь.

– Нет. Продолжай.

Терпеливыми и нежными прикосновениями Фалько постепенно все же добился того, что оледенелое тело Евы будто оттаяло. Тогда он почувствовал первый укол вожделения, хоть и понял сейчас же, что это не тот случай. Не к месту и не ко времени. Но продолжал поглаживать ее по спине и волосам. Настольная лампа была включена, и в свете ее он видел – неотчетливо, оттого что смотрел в упор, – лоб, светлые дуги бровей, нос. Чуть отодвинувшись, чтобы видеть глаза, перехватил ее взгляд.

– Мне очень жаль, – сказал он.

И был искренен в этот миг. Ему действительно было очень жаль и хотелось, чтобы она это понимала. И простила его заранее. Он полагал, что имеет право рассчитывать на это, потому что правила ей давно и хорошо известны. И она не хуже самого Фалько знает, сколько стоит стезя, которую оба выбрали себе сколько-то лет назад. Во что обходится путь в гибельном краю, населенном людьми и, следовательно, изобилующем злом. Которого не чужды были ни эта женщина, ни обнимавший ее сейчас мужчина.

– Да, – произнесла она, не сводя с него темных неподвижных глаз.

И Фалько понимал, что она верит ему. Верит и не сомневается, что в эту минуту он говорит правду.


Он протянул руку к выключателю, а еще через какое-то время дыхание Евы стало глубже и ровней. Она казалась спящей. Фалько, не решаясь высвободить руку, чтобы не разбудить, еще долго с открытыми глазами лежал в темноте, не шевелясь.

Сострадание, нежность, желание медленно проплывали в его мозгу, соседствуя с тактическими схемами, не дававшими ему покоя. Он попытался было отрешиться от присутствия Евы здесь, в 108-м номере отеля «Континенталь», отделить ее от всего, что произошло в последние часы, – но тщетно. Его методичный ум, привыкший расставлять гипотезы по степени риска и угрозы, оказался не в силах отвести Еве подобающее место в этом раскладе: в схему она не вписывалась. Но дрожь, сотрясавшая тело женщины, которая сейчас спала рядом, была неподдельной – такой же, как давняя боль, горевшая в ее душе разверстой раной. Как сводившее мышцы напряжение, как отчаяние.

Ева Неретва даже во сне, даже сейчас – голая, беззащитная, уязвимая – оставалась загадкой. И Фалько, собрав жизненно важный эгоизм, целебную мнительность, свойственную лишь тем, кто знает, как трудно оставаться в живых, вдруг с непреложной ясностью понял, что все это не уменьшает, а увеличивает опасность. Пробудившийся инстинкт вышколенного профессионала настойчиво требовал действий обдуманных и точно рассчитанных. Предписывал устранить вмешательство чувств, в данных обстоятельствах почти гибельное. Начальство из уважения к ним и принимая во внимание их важность, уж его-то в Москву не отзовет, а вот в Танжере потерять из-за них голову очень даже можно.

Он осторожно поднялся, дошел до бюро и закурил. Стоя босиком, голый, он курил и смотрел на темный силуэт неподвижной женщины на простынях. Потом отправился в ванную, почистил зубы, прополоскал рот «Листерином», вернулся в спальню и осторожно, чтобы не разбудить Еву, улегся в постель. Еще осторожней примостился так, чтобы повторять изгибы ее тела, которое наконец расслабилось и согрелось. И наконец, отыскав удобное положение, заснул.


Ему снились незнакомые города, такси, которые никогда не останавливаются, отели, которые надо покинуть как можно скорей, поезда и пароходы, которые отправляются без него. Эти сны довольно часто повторялись в последнее время, и в них он неизменно чувствовал себя одиноким и бесприютным и просыпался, как от толчка, с нестерпимым ощущением неудачи и провала. Где бы ни происходило их действие, всегда повторялось одно и то же: он идет по незнакомым улицам, а люди с враждебными или безразличными лицами изредка проходят мимо, не глядя, словно его не существует вовсе. И молчание их только усиливает невыносимо гнетущую тревогу, от которой он просыпался, задыхаясь, весь в поту, с судорожно сведенными мышцами. Готовый к отпору.

Сегодня его разбудила Ева. Она трепетала в странном полусне, еще не вполне вернувшись к яви. И постанывала жалобно и слабо, как раненое животное. Фалько снова обнял ее, и она подалась к нему. Все тело ее – теперь пылавшее, как в жару, – била крупная дрожь.

– Что с тобой? – шепнул ей Фалько.

Ответа не было. Все еще дрожа, Ева прижалась к нему плотнее, словно боялась, что их разлучат, или словно кто-то уже отрывал ее от него в эту минуту. Фалько успокаивающе погладил ее по волосам. Поцеловал в лоб, и она подняла к нему лицо. Тогда он поцеловал ее снова – теперь уже в губы, почувствовав, как раскрылась под бережным натиском его губ влажная теплая брешь. Его вновь пробило внезапное желание, властное и неодолимое, и он приник к ней, и Ева, задохнувшись на миг и словно проснувшись, скользнула рукой вдоль груди и живота вниз, к уже напрягшейся плоти, окрепшей и чуть подрагивающей, и тогда Фалько потребовалось все его хладнокровие, чтобы не перевернуть Еву на спину и не вонзиться безудержно и безоглядно в это тело, которое внезапно раскрылось перед ним, источая влажный жар. Тем не менее он не сделал этого, а, сдерживаясь, вновь принялся покрывать поцелуями ее рот, подбородок и шею, чувствуя губами тихую ритмичную пульсацию – биение крови в сонной артерии, которую он не перережет ни сегодняшней, ни, наверно, никакой другой ночью.

– Прошу тебя… – чуть слышно взмолилась она. – Будь осторожен… Пожалуйста.

Так все и было. Медленно и очень осторожно. Фалько чутко прислушивался к ее ощущениям и старался не причинить ей боли или неудобства. Терпеливо, собрав всю нежность, на какую только был способен, он обладал этим телом, столь похожим на не до конца еще затянувшуюся рану.

– Остановись, прошу тебя… Хватит… Слишком долго… Остановись.

Фалько кивнул в темноте и замер. Потом все так же деликатно подался назад, высвободился. И наконец в спокойном молчании излился на ее гладкий живот.


Фалько делал вид, что спит, когда на рассвете Ева медленно поднялась с кровати, собрала свои вещи и оделась. Он слышал, как она прошла по номеру в ванную, потом вернулась и потом так надолго застыла в неподвижности, что ему даже показалось – ушла. Чтобы не выдать себя, он не решался поднять голову и взглянуть, что она делает.

Но вот опять послышались ее шаги, а потом негромко и медленно притворилась входная дверь. Тогда Фалько зажег свет и встал. Все на первый взгляд оставалось по-прежнему и на своих местах: бумажник – в кармане пиджака, пистолет – в ящике бюро. Ева ни к чему не прикоснулась, но на листке бумаги ручкой Фалько написала ему лаконичную записку – то ли прощаясь, а то ли предупреждая, какой именно будет их следующая встреча. Записка была в одну строчку, по-немецки, и вызвала у Фалько печальную улыбку.


Последней картой играет Смерть.

11. Новая шляпа

– Республиканская эскадра повернула назад, – сказал консул.

Его звали Луис Фрахела де Сото. Лет пятидесяти, с загорелым лицом, одетый элегантно, с легким привкусом британской чопорности. Седеющий, с подстриженными усами, тонкими руками, которые принято называть «нервными», с умными глазами. Инженер-гидростроитель по образованию, во время диктатуры Примо де Риверы он строил плотины и шлюзы. А теперь вот уже пять месяцев официально представлял в Танжере правительство генерала Франко.

– Их бросили, – добавил он.

Фалько закинул ногу на ногу и отхлебнул глоток мятного чая, обжегшего ему губы. Держа чашку двумя пальцами, поставил ее обратно на стол.

– Дошло до драки?

– Нет. «Балеарес» вышел им на перехват южнее Малаги. Заметив его, они – крейсер и два эсминца – поставили дымовую завесу и ретировались.

Фалько взглянул на улицу. Они с консулом сидели на втором этаже «Кафе Сентраль», а Рексач на тротуаре следил, чтобы им никто не мешал. С балкона между кадками с базиликом и папоротником виднелась кипящая утренней толчеей Соко-Чико. Посетители за столиками стоявшего напротив «Кафе Фуэнтес». Афиша фильма «Жизнь бенгальского улана»[24] и реклама оливкового масла «Хиральда».

– Не всегда, значит, Испания рождает львов, – пошутил консул.

Не следовало, пожалуй, говорить этого при капитане 2-го ранга Навиа, который тоже присутствовал здесь. Судя по тому, как надолго задержал он взгляд на консуле, шутка ему не понравилась. Во взгляде читалось учтивое осуждение.

– У них нет офицеров, – заметил он. – Сами перебили всех.

– Конечно.

– И эскадрой командуют сейчас приспособленцы и невежды.

– Разумеется.

– И преступники.

Командир миноносца и сегодня пришел в штатском платье, сидевшем так нескладно, что невольно выдавало привычку своего владельца носить военную форму. Галстук в крапинку. Как и в прошлый раз, правый карман мешковатого пиджака оттопыривался сильнее левого. Моряк, значит, тоже свои меры принял, усмехнулся про себя Фалько.

– Как бы то ни было, нам это на руку, – заметил консул. – Помощи им теперь ждать неоткуда. Рассчитывать «Маунт-Касл» может лишь на собственные ресурсы.

– А есть они у него? – спросил Навиа.

– Практически нет. В оперативном отношении капитан загнал себя в мышеловку. В дипломатическом – путь назад отрезан: он должен покинуть Танжер послезавтра, иначе будет интернирован вместе со всем грузом.

– А что в этом случае произойдет с золотом?

– Поступит на хранение в банк до конца войны. Контрольная комиссия будет обеспечивать его сохранность.

– А потом рано или поздно передадут нам, – сказал Фалько.

– Разумеется, – повторил консул, глядя на него с торжествующе-лукавой улыбкой. – И это будет великолепный пропагандистский удар по Советам. Чудесный скандал.

Он пригубил свой кофе. Потом, вертя ложечку, добавил:

– Однако удар будет тем сильней, чем раньше мы его нанесем. Война не завтра кончится – Франко не спешит. Он действует, как удав, удушая жертву понемножку и постепенно… Вы же видели, что было под Харамой… Хотя краснопузые и драпают…

Фалько, как то было вполне ему свойственно, захотелось ответить дерзостью.

– Красные, – поправил он.

– Что, простите?

– Красные, а не краснопузые. И под Харамой они не драпали. Храбро дрались, гибли сотнями, как и наши. И под Мадридом тоже держатся, не отступают.

Сбитый с толку консул взглянул на моряка, словно ожидая от него поддержки, но тот промолчал. Было заметно, впрочем, что он оценил реплику Фалько.

– Мы отклонились от темы, – не без раздражения сказал консул.

– Что ж, вернемся к ней.

Консул кивнул не слишком уверенно. Он не сразу нашел утерянную нить.

– По поводу судна… – сказал он наконец. – Каудильо желает продемонстрировать твердость и дать понять, что золото – это еще не все и не главное. Для нас, в конце концов, честь превыше всего. Мы – люди чести.

– Испанские идальго, – нейтральным тоном отозвался Фалько.

Консул покосился на него, пытаясь распознать иронию. Потом снова взялся вертеть в пальцах ложечку.

– Республика уповает на то, что в Европе грянет большая война, но ведь она не грянет, пока не кончится наша. Мы – превосходный аперитив для обеих сторон. А вот потом подадут обед.

– Смогли перехватить донесения капитана? – поинтересовался моряк.

Нет, ответил консул. Удалось лишь узнать, что в Валенсии кипели горячие споры. Республиканское правительство ужасала возможность захвата. Они бы предпочли, чтобы судно интернировали в Танжере. Однако русские настоятельно требуют, чтобы оно вышло в море: для них это вопрос престижа. На золото они уже не рассчитывают. Теперь надеются, что произойдет прямая агрессия, – тогда можно будет раздуть международный скандал. Их агентам на борту отдан приказ во что бы то ни стало добиться выхода и поддерживать дисциплину.

– То есть совершить самоубийство, – подытожил моряк.

Консул пренебрежительно скривил губы:

– Если попадут к нам в руки за пределами Танжера, все трое, боюсь, будут расстреляны. – Было видно, что подобной перспективы он совершенно не боится, а совсем наоборот. – Включая, конечно, и русскую. – Он взглянул на Фалько, словно у того был ключ к этой загадке: – Какого дьявола влезла в наши дела женщина?

– Тамошние бабы непредсказуемы, – холодно ответил тот. – Может, и ей надоело стирать и гладить.

Консул взглянул на него, открыл было рот, чтобы ответить, но передумал и решил поразмыслить над этим. Зато подал реплику Навиа:

– Если накрою «Маунт-Касл» залпом, команда, скорей всего, потонет вместе с ним.

Фалько помедлил три секунды, прежде чем спросить:

– А с теми, кто выживет и кого выловите из моря, что будет?

– У меня приказ. Команду взять под арест, потом отправить в тюрьму. Их будут судить. Этих троих – расстрелять.

– И вы этот приказ выполните, если доведется?

Моряк уперся в него тяжелым взглядом:

– Вас это не касается.

Консул покачал головой с преувеличенной скорбью по поводу предстоящего.

– Не хотел бы я оказаться на месте тех троих, – сказал он, обращаясь к Фалько. – А вы уверены, что они намерены до конца разделить судьбу «Маунт-Касл»?

Фалько на миг призадумался. Или изобразил раздумье. В открытое окно долетал уличный шум.

– Уверен, – кивнул он наконец. – Как бы то ни было, американец и русская – агенты НКВД. Люди дисциплинированные и твердые. И выполняют приказы, какими бы они ни были.

– Иными словами, вы считаете, что, если вечером наш план провалится, они заставят капитана Кироса выйти в море?

– Уверен.

– Ну, а что с третьим? С этим комиссаром? Трехо, кажется?..

Фалько откинулся на спинку стула, стряхнул с брючины пылинку и устремил безмятежный взгляд за окно. Потом опустил веки, как ястреб, оставивший внизу расклеванные останки своей добычи.

– А-а, этого можно в расчет не брать, – ответил он осторожно. – По моим сведениям, он сошел на берег и не рвется назад. Не удивлюсь, если откажется вернуться на судно или вообще дезертирует, прежде чем развязка станет неизбежной.

– Дезертирует? Гм… В самом деле?..

– Все может быть.

Ложечка запорхала в пальцах консула.

– Располагаете конкретной информацией на этот счет?

– Нет.

– Значит, просто предположения?

– Вот именно.

После мысленного поиска доказательств консул повернулся к Навиа:

– Отданные вам приказы остались прежними, не так ли? И надеюсь, ваши намерения тоже не изменились?

– Нет, – ответил моряк. – Когда «Маунт-Касл» выйдет за пределы трехмильной зоны, я подниму сигнал «Застопорить ход». Не подчинится – обстреляю. Ответит огнем – потоплю.

Все варианты он перечислил с профессиональным спокойствием. Без уверток. Консул наконец оставил в покое ложечку и подался к нему:

– А какая там глубина?

– По лоции – сорок-шестьдесят метров. Надо, чтобы он затонул там, где потом им смогут заняться водолазы.

У консула заблестели глаза. Все распрекрасно-хорошо, говорило его довольное лицо, и никакого риска для него лично. В порту ли, в открытом ли море – ответственность ляжет на других. И он сможет по-прежнему посещать кантри-клуб, не опасаясь косых взглядов своих коллег-дипломатов.

– У нас все козыри, – сказал он оживленно. – И красный капитан это знает. Сегодня вечером сорвем банк. Причем мирно и разумно.

Фалько кивнул в сторону Навиа:

– Кирос требует, чтобы присутствовал и наш командир.

– Ну разумеется, – обаятельно улыбнулся консул. – Моряку с моряком всегда проще договориться. Не так ли?

– Может быть, – уронил Навиа.

– Твердо рассчитывайте на мое содействие. На самую заинтересованную поддержку. Но поймите – я не могу влезать в это дело открыто… Если, не дай бог, оно не выгорит и произойдет скандал, наше консульство должно оказаться ни при чем. Это ведь ваше задание, сеньоры? – Он взглянул на Фалько с надеждой и недоверием: – И в первую очередь – ваше? Полагаю, вы всё предусмотрели.

– Всё.

– А для гарантии успеха, – кивнул Навиа, – выделена абордажная группа.

Консул в явной растерянности поднял брови:

– Абордажная?

– Ну, или штурмовая.

– О боже… Будет перестрелка?

– Не обязательно.

Вслед за тем моряк рассказал о предстоящем в подробностях. Как только капитан Кирос подпишет документ о добровольной сдаче судна Армаде, двадцать человек с оружием под командой надежного офицера проникнут на «Маунт-Касл» с моря. Кирос уже составил список самых опасных членов экипажа, которых надо будет нейтрализовать. Тех, кто не захочет оставаться на судне, отпустят на берег – и на все четыре стороны.

– Дальнейшая их судьба – забота консульства, – пояснил Фалько.

Консул, немного успокоившись, кивнул. Он смотрел на свои руки, словно желал убедиться, что они у него чистые.

– Да-да, конечно. На этом этапе мы сможем вмешаться совершенно открыто. Это уже будет гуманитарная акция.

– А особый гуманизм проявите по отношению к Киросу.

– Разумеется. Сделаем все, что в наших силах.

– Вы получили инструкции относительно его семьи?

– Мы этим занимаемся. Капитан может воссоединиться с женой и дочерьми в Португалии или во Франции. Где захочет.

Фалько кивнул:

– Я скажу ему.

– Готовим паспорт. А деньги?

– Получит, как только подпишет бумагу.

Консул явно хотел сказать что-то еще, но не решался. Снова взял и принялся вертеть ложечку. Фалько поборол искушение вырвать ее и выбросить в окно.

– А если подпишет, как вы думаете поступить с коммунистическими агентами? – спросил консул, выделив слово «вы». – Они будут на борту?

– Вряд ли. Обычно они ночуют в отеле.

– И что вы намереваетесь с ними делать?

Фалько переглянулся с Навиа, который остался непроницаем и безмолвен. Выпутывайся сам как знаешь, прочел Фалько в этом молчании. Мокрые дела – это по твоей части. Мне в море и без того мокро. Мое дело – кораблем командовать.

– Пока еще не знаю. – Фалько сделал вид, что размышляет. – Или не всё знаю.

– Ликвидировать их, – брякнул консул, словно приняв трудное решение. – Ну, или что-то в этом роде.

Он произнес эти слова вполголоса, со стыдливым восторгом старой девы строгих правил, оказавшейся в руках умелого соблазнителя. Фалько задержал на нем взгляд, а потом взял со стола свою чашку с чаем. Он вспоминал ледяное бесстрастие Пакито Паука, струю крови, хлынувшую из перерезанного горла Хуана Трехо и едва не забрызгавшую ему башмаки, сонную артерию Евы, пульсировавшую под его губами.

– Ну, ясно, – пробормотал он. – В этом роде…

Чай, оказалось, остыл. И отдавал горечью.


День выдался нежаркий и пасмурный. Распрощавшись с консулом и Навиа, Фалько направился к дому своего радиста по крытым узким улочкам рынка. В этот час там было людно – лоточники в бурнусах зычно предлагали свой товар, европейские дамы в шляпах и мавританки с закрытыми лицами несли корзины с покупками. Пахло сырым мясом, рыбой, свежей зеленью, зрелыми финиками, арабскими специями.

Проходя мимо прилавка, он увидел, как торговец, по просьбе покупателя отрубив голову курице, придерживает за лапы ее бившуюся в судорогах тушку, покуда кровь стекает в подставленный лоток. Фалько не нуждался в ассоциациях такого рода, но все же при виде этой сцены инстинктивно огляделся. Он не питал особенных иллюзий по поводу визита Евы и того, как сложится в дальнейшем этот день. Он обещал быть тяжелым, а в его мире трудные дни неизменно оказывались днями опасными.

При моей профессии, ухмыльнулся он про себя, спокойным будет только день моих похорон.

Но для него это было вовсе не плохо. Напротив, ему нравилась такая жизнь. Когда адреналин выбрасывается в кровь и пересыхает рот перед каждым новым вызовом, когда совершенно неизвестно, дойдешь ли до цели, блуждая в тех краях, где на кону стоит жизнь или смерть, – все это необычайно просветляло ум и вызывало блаженство, схожее с тем, как после действия анальгетиков стихает боль, смолкает барабанная дробь в висках, и можно вдруг взглянуть на мир из безмятежного далека.

Как ни странно, риск, напряжение, страх наполняли Фалько жизненной силой, спасали личность от распада. Контрабанда оружия через Черное или Эгейское море, полицейские облавы в Софии, Белграде или Барселоне, фальшивые документы, ночные переходы границ во взбаламученной Европе… Это пробуждало в нем чувство, близкое к счастью, несопоставимое с обыденными удовольствиями вроде комфорта, отдыха, вкусной еды или секса. Любопытные синонимы находил Фалько для слова «опасность». И ничто на свете не окрыляло его так, как погружение в нее и необходимость собрать свои лучшие свойства – характер, инстинкт, навык, без которых не выживешь. Ничто не даровало ему столь полного, столь острого удовлетворения, как осознание того, что его хотят убить, хотят – и не могут.

И вот, приведя в боевое положение это чувство, насторожившись, действуя автоматически, как приучила его давняя привычка к опасности, впечатанная во все органы чувств, он вышел на Соко-Гранде, остановился у газетного киоска, купил «Депеш» и, делая вид, что просматривает ее, оглядел вереницу экипажей и такси вдоль тротуара, людей у мангалов, где готовились на углях мясо и сардины, бродячих торговцев, сидевших на корточках в тени деревьев и под навесами. Он высматривал притаившихся врагов, которые подтвердили бы, что жизнь его именно такова.

Прошлым летом, по возвращении из красного Мадрида, где он оказался на волосок от смерти – ему поручили ликвидировать двоих, и он выполнил задание, хотя и сам едва не погиб, – адмирал сказал ему: «Тебе поразительно подходит слово, которое сейчас в большой моде и употребляется к месту и не к месту, – “психопат”. Так что даже не сомневайся, мой мальчик, это именно ты. Поверь моему галисийскому глазу – самый что ни на есть натуральный психопат. На всех войнах люди убивали себе подобных, но такого зверства, как на этой, не было никогда. И с той стороны, и с нашей. И буквально в мгновение ока палач превращается в жертву. А жертва – в палача. Вот и выходит, что эта война будто нарочно придумана для нас, испанцев, и особенно – для тебя. Совершенно идеально подходит для преступных личностей – бессовестных, бесчестных и бесславных».


Не обнаружив Вильяррубию в «Кафе де Пари», Фалько удивился. Радист был юноша дисциплинированный и раньше никогда не опаздывал. Фалько снял шляпу, присел за столик, прислонившись спиной к стене, так, чтобы держать в поле зрения вход и улицу, спросил стакан молока и некоторое время провел в ожидании, покуда чистильщик обуви наводил глянец на его башмаки. Через десять минут поднялся и покинул кафе. Что-то явно пошло не так.

Он медленно брел по правой стороне бульвара, держась как можно дальше от бордюра и проезжавших мимо автомобилей. И размышлял об этой новости. Инстинкт советовал быть настороже, а вернее, это происходило само собой, на уровне рефлексов. Он не знал, нет ли за ним слежки, и потому тот непринужденный и беззаботный вид, с каким он шел к дому № 28, был чистейшим притворством: на самом деле с едва ли не кошачьей чуткостью Фалько ловил малейший признак опасности, самый ничтожный намек на угрозу. На полдороге повернул обратно – якобы затем, чтобы взглянуть на витрину агентства Кука, где заманивали в казино Монте-Карло и к египетским пирамидам, – и сумел незаметно, но внимательно оглядеть и улицу, оставшуюся позади, и ее отразившуюся в стекле противоположную сторону. Но ничего подозрительного не заметил.

Войдя в полутемный подъезд, он, как всегда, проверил, дослан ли патрон, и снова спрятал браунинг в кобуру. Потом осторожно поднялся по лестнице к двери – она оказалась заперта. Пошел наверх, на последний этаж, убедился, что там никого нет, и вернулся к квартире. Стараясь действовать бесшумно, достал собственный ключ, вставил его в замочную скважину. С пистолетом в правой руке левой плавно потянул дверь на себя, переступил порог и шаг за шагом обследовал квартиру. Никого.

Пряча пистолет, Фалько заметил нечто необычное. На столе не стояла рация, и антенна не была перекинута через люстру, хотя Вильяррубия каждый раз перед встречей в «Кафе де Пари» загодя готовил оборудование к работе. Тем не менее Фалько, открыв шкаф, обнаружил там чемодан со всем оборудованием. Постель в спальне была аккуратно застелена, на кухне не обнаружилось остатков завтрака. Это указывало на то, что юноша, по всей видимости, отсутствовал дома с вечера. Фалько снова и очень внимательно осмотрел квартиру, отыскивая признаки хоть чего-то, – и ничего не нашел. Прячась за жалюзи, оглядел улицу из окна. И там тоже не было ничего подозрительного.

Нет, это уже не «что-то явно пошло не так», сказал он. Это внятный сигнал тревоги. На мгновение Фалько замер, стараясь спокойно разобрать возникшую ситуацию. Понять, что надлежит делать. Ева Неретва провела ночь с ним, в номере отеля «Континенталь». Радист дома не ночевал. Какое забавное совпадение – особенно если учесть, что в этой работе совпадений не бывает, а успокаивать себя, объясняя дело случайностями, которые неизменно образуют ничтожнейшую часть интриги, могут только слабоумные.

Сделав такой вывод, не доставивший ему особой отрады, Фалько направился к двери, открыл ее и вышел на площадку. Он продолжал напряженно осмысливать ситуацию и, наверно, поэтому допустил небрежность. Совершил ошибку.

Потому что в следующую минуту на него напали.


Их двое, понял Фалько, получив первый удар. И они собираются не убить его, а взять живым. Или, по крайней мере, попытаться. Это можно было счесть первой удачей, сколь незавидно ни было его положение в целом. А второй – то, что, получив первый удар и инстинктивно предчувствуя следующий, он с отчаянным проворством отпрянул, оступился и, потеряв равновесие, покатился по ступеням. Теперь его и нападавших разделяло метра три: достаточно, чтобы он – помятый и кривящийся от боли, потому что ушибся довольно сильно, но высвободившийся и готовый к схватке – разглядел на площадке нависавшие над ним фигуры.

Один показался ему похожим на мавра, другой был европейцем. Такой вот парный конферанс.

Подоспевшего первым мавра – здоровенного, с черными курчавыми волосами – Фалько встретил таким грамотным ударом в солнечное сплетение, что тот – боксер, судя по расплющенному носу и телосложению, – в иных обстоятельствах наверняка бы оценил. Но сейчас лишь утробно всхлипнул, остановился и осел на пол, словно у него разом иссякли воздух и силы. Фалько полез было за пистолетом, но не успел – второй с удивительным проворством обогнул напарника и кинулся вперед.

Этот был светловолосый, долговязый и тонкий, но крепкий. Хорошо тренированный и до краев налитый злобой. Почти на голову выше Фалько, с длинными руками. Он умело пустил в ход кулаки, так врезав Фалько с правой, что того отбросило к стене. Ему показалось, что удар встряхнул мозги в черепной коробке, а сама она загудела, как кожа на барабане. Кроме того, после падения с лестницы онемели ноги. Неважные дела, подумал он.

Еще одну такую навесит – уложит, пронеслось в голове. Выведет из боя.

Фалько ничего не оставалось, как обхватить долговязого и попытаться ударить коленом в пах. Он чувствовал, как пахнет от одежды табаком и нафталином, слышал у самого уха частое прерывистое дыхание, ощущал, как сильные руки подбираются к горлу. Эта тварь дело свое знает, подумал он.

Нет, свернуть себе шею я не дам.

Прижавшись спиной к стене, он снова и снова пробовал нанести удар коленом. Раз, другой и третий. Но противник ловко уворачивался. Краем глаза Фалько заметил, что мавр поднимается на ноги, и понял, что если сейчас не справится с белым, его песня спета.

Бац.

На этот раз удар попал в цель, и это придало Фалько и силы, и ожесточения.

Бац. Бац. Бац.

От четвертого удара верзила ослабил хватку, колени его подогнулись. Он выпустил весь запас воздуха, что имелся в легких, согнулся вдвое, прижав руки к животу. Фалько успел рассмотреть наконец его глаза – светлые и, кажется, близорукие, светлокожее лицо, внезапно покрывшееся по́том так обильно, словно его облили водой. На миг Фалько забыл о нем, чтобы заняться мавром.

Тот уже сумел подняться, и в правой руке у него что-то блеснуло.

Всякий раз, оказываясь в пределах досягаемости клинка, Фалько ощущал холод внизу живота. Так повелось с самого детства – это было неизбежно и неприятно. Однако не вгоняло в столбняк, не вызывало оторопи, а совсем наоборот. Побуждало действовать стремительно и точно. Защищаться или нападать – в зависимости от обстоятельств. Памятуя прежде всего, что медицина рекомендует избегать попадания закаленной стали под ребро или еще куда во избежание кровотечений и всякого такого прочего.

Азбука выживания.

Фалько тысячу раз отрабатывал приемы защиты в лагере Тыргу-Муреш.

Сейчас он находился на достаточном расстоянии и потому мог выбирать образ действия, а вернее – противодействия, тем паче что долгим навыком довел это до автоматизма. Напряг мускулы. Развернулся боком, защищая живот, чуть согнул ноги в коленях, левой рукой сделал обманное движение, а правой перехватил выше локтя, почти под мышкой руку с ножом. Услышал шелест разрезаемой ткани, но до кожи лезвие не дошло. В этот миг он уже перебросил мавра через спину, и тот полетел вниз по ступенькам.

Неподалеку, выравнивая тяжелое дыхание, медленно поднимался долговязый. Фалько сначала хотел вытащить пистолет, но выстрел испортил бы все удовольствие. В полной мере заслуженное, так что лишиться его было бы просто несправедливо. Ну, не получить наслаждение, так хоть попытаться. Секунду он рассматривал противника. Хорош собой, ничего не скажешь. Лицо немного лошадиное, но с правильными чертами. Соломенные волосы, растрепавшиеся в пылу схватки, падают на лоб. Спортивная рубашка под пиджаком, белые теннисные туфли, широкие, по моде, брюки. На испанца совсем не похож. Скорее англосакс.

Так это же Гаррисон, осенило его. Большевистский агент. Американский соратник Евы Неретвы.

Долговязый полез в карман. Тоже, конечно, не с пустыми руками, подумал Фалько, который не собирался ждать, когда тот пустит в ход еще какие-нибудь вредные для здоровья железки. И потому пнул его ногой в грудь, так что отброшенный к стене американец вскрикнул от боли. Фалько сделал шаг вперед, намереваясь ударить в лицо, но Гаррисон отреагировал на удивление живо и хладнокровно – ушел с линии и принял стойку, выставив кулаки. Ну, молодец, что тут скажешь. Такой молодец, что у Фалько, еще не успевшего придумать, как действовать дальше, вдруг посыпались искры из глаз.

Он обругал себя за то, что не выхватил пистолет, пока еще можно было, набрал в грудь воздуха, каким-то чудом увернулся от летящего в лицо кулака, но вопреки ожиданиям Гаррисона не попятился, а снова крепко его обхватил. Какое-то время они возились, и каждый пытался свалить другого, и под конец покатились по ступеням, свалившись рядом с мавром, который, по счастью, был нем и недвижим. Только тогда Фалько удалось завести левую руку за шею Гаррисона, нажать и, высвободив правую, несколько раз двинуть его кулаком в лицо, целясь в переносицу и глаза.

Хрипение и кровь из обеих ноздрей.

Хрясь. Хрясь.

Стон и новые потоки крови.

Хрясь-хрясь – слышалось, когда кулак врезался в лицевые кости.

Фалько уже очень устал, но дело шло.

Хрясь.

Гаррисон – или как его там – сплюнул выбитый зуб. Руки, державшие Фалько, ослабели. Лицо с каждым ударом делалось все более дряблым, теряло четкие твердые очертания.

Хрясь, хрясь.

Фалько молотил методично. Но внезапно Гаррисон как-то не по-человечески взвыл, собрал, вероятно, последние силы, изогнулся, боднул противника, у которого снова запрыгали перед глазами разноцветные огоньки, и, перекатившись вбок, вскочил.

Ладно же, подумал Фалько. Пожалеешь.

Он схватился за кобуру и рывком вытащил наконец пистолет. Но когда навел его на противника, на лестнице уже никого не было. Прямоугольник света в подъезде подрагивал, как задернутая занавеска под сквозняком.

Славное утречко выдалось, сказал себе Фалько.

Медленно, с трудом поднялся, благо торопиться было уже некуда. Болело все – от корней волос до кончиков ногтей на ногах. Мавр по-прежнему валялся на полу лицом вверх. Но вот он слегка пошевелился, приходя в себя. Тихо, хрипловато простонал.

Нож лежал на полу, в нескольких шагах. Хороший клинок, дюймов девять в длину. Обоюдоострый. Фалько, вспомнив, с каким звуком разошлась ткань, сунул под пиджак руку, ощупывая левый бок, и вытащил ее всю в крови. Однако не болело и не жгло. Разрез, по всему судя, был неглубокий. Царапина.

Шляпа его тоже слетела вниз по ступеням. Мавр упал как раз на нее и расплющил. Фалько сдвинул его немного в сторону и вытащил из-под тяжелого тела свой стетсон за 87,50 франков – безнадежно измятый и вообще являвший собой плачевное зрелище.

Мавр продолжал постанывать. Глаза его были полузакрыты, и всем своим видом он напоминал боксера, получившего нокаут. Фалько склонился над ним, сунул под нос испорченную шляпу. И сказал, глядя в упор серыми жесткими глазами:

– Новая была, понимаешь ты, тварь?

После чего наискось полоснул его ножом по лицу.


Поправив одежду и постаравшись вернуть пристойный вид шляпе, Фалько надел ее и выбрался на улицу. Неподалеку стоял бар. Фалько зашел в туалетную комнату и взглянул на себя в зеркало.

И убедился, что могло быть хуже.

Помимо нестерпимой ломоты во всем теле – впрочем, в зеркале она не отражалась – имелся синяк под глазом и несколько кровоподтеков на шее. А также сбитые костяшки пальцев, вымазанных своей и чужой кровью, кровяные брызги на рукавах пиджака. Ничего особенного. Белки глаз все еще налиты кровью, лицо до сих пор сведено судорогой недавнего напряжения. Он умылся холодной водой и пригладил волосы, придавая себе более или менее благопристойный вид. Потом снял пиджак, галстук и сорочку, чтобы оглядеть свои ушибы и рану – как он и думал, совсем неглубокую царапину на левом боку. Она отлично подсохла и лишь немного зудела. И прореха на борту пиджака была невелика. Смоченным платком он стер с пиджака кровь, снова надел рубашку, завязал галстук. Прежде чем выйти из туалета, вытащил из ампулки две таблетки кофе-аспирина, проглотил и, подставив рот под струю из крана, запил.

Кассиршей в баре оказалась бойкая француженка зрелых лет с вытравленными перекисью волосами. Когда Фалько попросил у нее жетон для телефона-автомата, она с любопытством взглянула на подбитый глаз посетителя, однако чарующая улыбка, полученная в ответ, разогнала ее подозрения.

– Невеста больно ревнивая… – сказал Фалько, подмигнув.

– Я бы на ее месте тоже покоя не знала… – заметила она.

– Когда такая рядом, не будешь шарить взглядом.

Она была явно польщена и смотрела ему вслед, пока он не зашел в кабинку, где бросил в щель жетон и набрал номер Антона Рексача.

– Где вы? – первым делом спросил тот.

По тревожному голосу Фалько понял, что и здесь что-то пошло не так.

– Рядом с домом друга, которого обычно навещаю в это время.

Рексач ответил не сразу, и молчание это было напряженным.

– Какая-нибудь неприятность? – спросил он наконец.

Эта фраза не внушала оптимизма. Фалько с неприкуренной сигаретой во рту почуял, что ближайшее будущее затемнено какой-то тенью. Подумал о белобрысом, которого счел Гаррисоном, и о мавре с располосованным лицом.

– Кое-какая есть… Вы почему спросили?

– Потому что у вашего друга тоже не все благополучно.

Язык у Фалько присох к нёбу, и во рту стало сухо, точно туда насыпали песку. Он с такой силой стиснул телефонную трубку, что побелели костяшки.

– Что-нибудь серьезное?

– В известной степени – да.

Мысль заработала с бешеной скоростью, отыскивая причину провала – где и что он сделал не так? И все, что он представил себе, ему очень не понравилось. Ну то есть совсем. Вопрос в том, действовали ли коммунисты на свой страх и риск или нападение связано с предстоящей вечером встречей с капитаном. В первом случае дело касалось одного Фалько. Во втором – грозило крахом всей затее.

– Нам надо увидеться сейчас же, – сказал он.

Рексач, кажется, вздохнул с облегчением.

– Я как раз намеревался предложить вам это.

– Скажите где.

– Через десять минут, напротив французского консульства.

Фалько дал отбой, вышел из кабинки и успел послать кассирше еще одну улыбку. Но на улице ощутил безмерную усталость. Даже постоял минутку, надвинув шляпу на глаза, стиснув углом губ незажженную сигарету. Хоть бы скорей подействовали таблетки, сказал он себе. Боюсь, что на сегодня – не последние.

12. Око за око

В длинном и холодном коридоре, облицованном белой плиткой, шаги троих людей разносились гулко, доходя, казалось, до самых его потаенных уголков, зловещих и невидимых.

– Несчастье, несчастье… – бормотал Рексач.

Он вместе с полицейским посторонился, пропуская Фалько. В комнате стояло шесть мраморных столов, и на четырех лежали накрытые простынями тела. Небольшой человечек в сером халате, что-то читавший за конторкой, при появлении посетителей поднялся, пошел навстречу. Полицейский указал на стол:

– Этот.

Седой и курчавый испанец-сержант из международной жандармерии держал фуражку под мышкой и курил сигарету с золотым ободком. Он остался у двери, а Рексач и Фалько прошли за серым человечком.

– Вы единственный, кто может его опознать, – тихо, словно извиняясь, сказал Рексач.

– А что полицейский? – вполголоса спросил Фалько.

– С ним проблем не будет. Я его хорошо знаю и еще лучше подмазываю. Все сохранит в тайне.

– И то хлеб…

– Да-да-да, не беспокойтесь.

Служитель откинул простыню.

– Матерь божья… – сдавленно ахнул Рексач.

Фалько был мало склонен к сантиментам, но сейчас не смог побороть в душе острого сострадания. Он был почти потрясен открывшимся ему зрелищем. Или даже не «почти». Радисту Вильяррубия перед смертью пришлось очень несладко. И умирал он долго и тяжко. С ним позанимались обстоятельно и неторопливо.

– Посмотрите только, во что его превратили… – дрожащим голосом произнес Рексач.

Фалько и так смотрел. Ляжки, соски и половые органы прижигали сигаретой, на груди виднелись кровоподтеки и разрезы. Желтовато-бледная кожа на уровне сердца была взрезана в трех местах – лиловатые следы колотых ран располагались очень близко друг к другу. Три удара острием поставили точку в том аду, где юному радисту пришлось побывать еще при жизни.

– Он? – спросил Рексач.

– Он, конечно.

Рексач кивнул полицейскому, и тот подошел.

– Этот господин не может опознать труп. Покойный ему совершенно неизвестен.

Сержант походя мазнул безразличным взглядом по лицу Фалько:

– Это так, сеньор? Вы его не знаете?

– Никогда в жизни не видел.

Сержант еще на миг задержал на нем немигающий взгляд. Потом поднес к губам сигарету, затянулся и медленно выпустил дым.

– Понятно…

– Да-да, – сказал Рексач. – Очень жаль…

– Понятно, – повторил сержант и обернулся к серому человечку: – Запиши как «неопознанный труп мужчины белой расы».

Тот кивнул и вернулся за конторку. Полицейский снова взглянул на Фалько:

– Ну, если так, больше не задерживаю.

– Спасибо.

– Да не за что. Можете идти.

С этими словами он вновь привалился к косяку. Было очевидно, что Рексач сумел приобрести – а за сколько, неизвестно – его доверие и расположение. «Я в Танжере живу», – сказал он несколько дней назад. В самом деле, есть ли доказательство убедительней…

– Где его нашли? – спросил Фалько.

Рексач, покосившись на полицейского и на человечка за конторкой, убедился, что они не прислушиваются.

– У ограды еврейского кладбища, – ответил он еле слышно. – Замотали кое-как в мешковину. По всему судя, прикончили на рассвете, а пытали всю ночь. Даже не дали себе труда одеть его.

Фалько склонился над телом. От него пахло какими-то химикатами. В полуоткрытых светлых глазах застыло странное умиротворение. И равнодушие. Вильяррубия выглядел тщедушнее и моложе, чем при жизни. Мертвые, подумал Фалько, всегда выглядят хрупкими и маленькими.

– Боюсь, это месть за Трехо, – добавил Рексач осуждающим тоном, как бы говоря: «Я предупреждал!» Око за око.

Да нет, подумал Фалько. Не только это. Это еще и послание лично ему. Когда Ева Неретва пришла к нему в отель, ее напарник уже похитил радиста. И она это знала. И весьма вероятно, сама и организовала. И покуда она спала с Фалько, Гаррисон с помощью этого здоровяка с наружностью боксера занимался бедным малым. Три колотые раны в области сердца напомнили Фалько о том, как после схватки он полоснул мавра поперек лица ножом.

– Полагаю, – промямлил Рексач, – он им много чего рассказал перед смертью.

С этими словами он вытащил платок и прикоснулся им к бровям, словно они у него взмокли от пота. Фалько посмотрел на него как на слабоумного:

– Разумеется, рассказал. – Он показал на следы пыток. – И кто бы не рассказал?

– Он многое знал?

– Не очень.

– Важное?

– Не слишком.

Рексач покосился на сержанта у дверей, потом на служителя за конторкой. Понизил голос:

– И насчет операции, назначенной на сегодняшнюю ночь, был осведомлен?

– Нет. – Фалько задумался, припоминая, не обронил ли чего-нибудь лишнего в разговорах, и качнул головой: – Нет, он был не в курсе.

– Точно?

– Вполне.

– Ну хорошо… – Рексач вздохнул с облегчением. – А ведь все могло бы рухнуть, если бы…

– Он всего лишь передавал шифровки, содержание которых было ему неизвестно.

– Это хорошо… Это очень хорошо… Не представляете, как вы меня успокоили… Это значит, что главного из него не вытянули.

Фалько снова показал на ожоги и порезы:

– В том-то и была его беда… Ему нечего было рассказывать, а они считали, что есть. И потратили целую ночь, чтобы убедиться в его правоте.

– Ах, бедняга…

Фалько взглянул на неплотно сомкнутые веки радиста, на его умиротворенное лицо и пробормотал:

– Хороший был парень.

– Да-да, конечно… – Рексач значительно покивал. – Хороший.

Такова была эпитафия, которой удостоился радист Вильяррубия.


Следующие полтора часа Фалько провел в беспрерывной суете. Передохнуть некогда – время поджимало, а дел невпроворот.

Лишившись радиосвязи, не доверяя телефону в отеле – на коммутаторе могли подслушивать, Фалько мог рассчитывать только на телеграф. Испанское отделение связи по очевидным причинам не годилось, французское вызывало сомнения, и потому оставалось только британское. Он отправился туда и довольно долго сидел за столом, обмакивая перо в чернильницу и тщательно сочиняя адмиралу телеграммы, состоявшие большей частью из намеков и иносказаний.

Прошло немало времени, прежде чем он остался доволен результатом и начал переписывать набело текст, сводившийся к сообщению о гибели радиста и о скором завершении операции с капитаном Киросом, которого удалось подкупить. Ответа он не ждал и потому, передав бланки в окошечко – его обслуживал безразличный и четкий клерк, ни разу не поднявший на него глаз, – расплатился и вышел на улицу.

Едва ли после налета на бульвар Пастера красные решат напасть и на него тоже – по крайней мере, не сейчас. Он был уверен в этом, но, как известно, уверенностями вымощена дорога на кладбище. А потому он не расслаблялся и соблюдал все мыслимые меры предосторожности, кружил по городу, путая следы, проверялся, следил за прихотливой геометрией углов и кривых, прикидывая возможные секторы обстрела, намечал пути отступления на случай опасности, обходил подозрительные закоулки, где так легко получить нож в бок или пулю в упор.

В животе было пусто, но он отказался от идеи остановиться и перекусить где-нибудь. Незачем подставлять себя как неподвижную мишень. Лучше продолжать неспешно двигаться, сберегая силы, чтобы в нужный момент использовать их, шагать со спокойным видом, но зорко поглядывая по сторонам. Руки он держал в карманах, а взглядом из-под шляпы, стремительным, как у ловчего сокола, обшаривал лица прохожих, оценивая детали, выстраивая сценарии, ибо в конце концов речь шла о разнице меж тем, чтобы продолжать дышать или лечь куском мяса на мраморный стол в морге.

Город всегда нейтрален, вспомнилось ему. Как ночь или джунгли. Так говорил ему Руди Крайзер, один из гестаповских инструкторов, когда он проходил в Берлине курс современной техники безопасности. И в какую сторону склонится город, наставлял его Крайзер, зависит от тебя. Фалько знал: так оно и есть. Такой многолюдный город, как Танжер, сам по себе – никакой. Пространство, которое может стать твоим союзником или врагом – в зависимости от твоей выучки и от тех намерений, с какими ты передвигаешься по нему.

Уже возле отеля он остановился на миг и обернулся. Никто не шел за ним по пятам. Потом свернул на узкую улочку, крытую в мавританском стиле, и прикоснулся к рукояти браунинга, когда совсем рядом, едва не задев его, прошел мавр в бурнусе и феске. В этот миг вспомнилась пословица, услышанная на Балканах: «Когда переходишь опасный мост, возьми в попутчики дьявола».

Фалько, однако, знал, что еще более надежный способ перейти мост – это стать дьяволом самому.


Пакито Паук, как всегда пунктуальный, разглядывал кустарные марокканские товары в холле «Континенталя». В данный миг его заинтересовали бабуши. На ногах у него красовались остроносые двухцветные туфли, на шее – желтая бабочка, в руках он держал элегантную широкополую панаму. Веявшие от него ароматы помады и духов перешибали запахи сыромятной кожи и старой меди, витавшие у прилавка.

– Моего радиста кокнули, – сообщил ему Фалько.

Паук вскинул выщипанные брови:

– Да что ты говоришь?

– То, что слышишь.

– Ну-ка, ну-ка, поподробней.

Когда они вышли наружу, Фалько сообщил все, что знал. Пакито слушал не перебивая и лишь по окончании рассказа отозвался:

– Такое бывает.

– Бывает.

Они дошли до чугунных пушек бастиона. Остановились, оглядывая порт под синим небом с перламутровыми низкими облаками. Отсюда за навесами пакгаузов и портальными кранами как на ладони видны были два корабля у причала – «Маунт-Касл» и «Мартин Альварес».

– Сегодня ночью к нам перейдет капитан Кирос, – сказал Фалько. – По крайней мере, я надеюсь.

– Вместе с судном?

– Ну разумеется.

– А история с твоим радистом ничего не меняет?

– Нет… Ничего не меняет и ни на что не влияет.

– А мне ты какую роль отводишь?

– Спину мне прикрывать. Понесу большую сумму.

– Наличными?

– Да. А на месте убедиться еще раз, что нас не облапошат.

– А если так, то что?

– Тогда, как выражаются в определенных кругах, надо будет делать ноги.

– Какова вероятность?

– Пятьдесят на пятьдесят, – ответил Фалько, минутку подумав.

– Как всегда, а? Орел или решка?

– Ну, может, на этот раз шансов немного побольше.

– Скажи мне, котик, как ты собираешься это обтяпать, а? Когда команда «Маунт-Касл» узнает о решении своего капитана, едва ли все скушают это безропотно.

– Чуть только на борту окажутся матросы с миноносца, никто даже не шевельнется.

– Ты полагаешь?

– Я почти уверен.

– Всего лишь «почти»?

– Да. Всего лишь.

– В таком случае расскажи мне об этой затее – хочу видеть все в совокупности. Операцию и то, что ей предшествовало.

И Фалько рассказал все в подробностях. Утаив только ночной визит Евы Неретвы, он ввел Паука в курс дела – все, что знал и что предвидел. И про то, как попал в засаду на бульваре Пастера.

– Расквитались с тобой за Трехо, – сказал Паук.

Он потер ногти о рукав пиджака и полюбовался эффектом. Казалось, его забавляет, что Фалько – в шаге от того, чтобы занять стол в танжерском морге.

– Так, говоришь, это был Гаррисон, американский коммунист?

– Твердо знаю.

– И он ушел от тебя живым? Ты всего лишь расписал рожу мавру? – Паук с брезгливой насмешкой скривил губы. – Кажется, ты теряешь квалификацию.

– Может быть.

– Это от вольготной жизни. Расслабляет.

– Прямо снял, что называется, с языка.

Пакито выпустил сквозь зубы пренебрежительный смешок.

– Кстати, о языке… Как там эта бабенка? Что ж ты ничего не рассказываешь о своей большевичке?

– Нечего рассказывать. Она всем вертит.

Паук взглянул с любопытством:

– И значит, радиста убрали по ее приказу?

– Похоже на то.

– Хорошо же она, сучка, тебе отплатила за Саламанку. Ах, тварь позорная…

Фалько промолчал. Он смотрел на порт и бухту. Пакито снял шляпу, пригладил крашеные волосы и снова надел ее не без кокетства.

– Ты иногда так мудришь чего-то… – заметил он со вздохом.

– Возможно.

– И когда-нибудь ты проснешься на том свете…

– Шел бы ты на… – сказал Фалько, поднося к сигарете спрятанный в ладонях огонек зажигалки.

Пакито взглянул на часы, словно и впрямь обдумывал это предложение.

– Не сейчас, котик. Еще слишком рано. Чуть погодя.


Испокон веку, снова подумал он, мужчины готовятся к бою. Исполняют ритуал – точат секиры, правят клинки, надевают доспехи. Где-то – скорей всего в романчике, купленном в киоске на вокзале, или в журнале – он вычитал, а впрочем, может быть, еще в гимназии узнал, что под Фермопилами триста спартанских воинов тщательно причесывались и чистили латы, медленно и тщательно собираясь на свою последнюю битву с персами.

Это вдруг пришло ему в голову и там застряло, когда он оказался в схожей ситуации и изготавливался к бою. Никакого надрывного драматизма – Фалько был уверен, что и спартанцы думать не думали о бренности и о прочих высоких материях. Мужчины определенного сорта не склонны принимать героические позы и произносить речи, адресованные грядущим поколениям. И потому ему нравилось представлять, что спартанцы накануне дня, который неизвестно чем кончится, молча бродили по темному берегу, подобно многим из тех, кого он знал и кто сражался во исполнение долга или в силу профессии. Он знал их – спокойных, ко всему готовых, работающих на результат. В преддверии пока еще неведомой судьбы, в жизни и смерти их всех – а понятие «их» включало и самого Фалько – жить или умереть было всего лишь бюрократической формальностью. Предусмотренной правилами игры.

Вот какие мысли проплывали у него в голове, пока он в своем номере отеля готовился к выходу.

Принял горячую ванну, побрился с особой тщательностью, зачесал волосы наверх и смазал фиксатуаром, проведя слева высокий, безупречно ровный пробор. Царапина на боку еще немного зудела, но не воспалилась. Он заклеил ее пластырем, надел серо-голубую сорочку с мягким воротником, плотные полотняные брюки, английские кеды, затянул коричневый кожаный пояс с кобурой и принялся медленно и аккуратно завязывать галстук в красно-синюю полоску, точно вымерив расстояние от кончика до пряжки ремня.

Взглянул на часы. Пора отправляться.

В приемнике звучала песенка Эдит Пиаф «Мой легионер». Подпевая чуть слышно, Фалько натянул пиджак и стал рассовывать по карманам все необходимое – трубочку с кофе-аспирином, зажигалку, портсигар с двадцатью «плейерз», блокнот, бумажник, чистый платок и документ об официальной передаче судна, который предстояло подписать капитану Киросу.

Ушел он в первом свете дня,

Судьбе моей отдав меня.

Покончив с этим, он взял с бюро недавно вычищенный браунинг. Взвесил его на руке, убедился, что следов ружейного масла не осталось, большим пальцем сдвинул флажок предохранителя и, семь раз передернув кожух, выщелкнул на покрывало кровати семь патронов. Потом вытащил обойму, снарядил ее и со щелчком вогнал в рукоять. Снова оттянул и отпустил затвор, чтобы патрон ушел в ствол, а еще один вставил в обойму на освободившееся место.

Но я не решилась сказать ничего —

Боялась увидеть усмешку его.

Поставил браунинг на предохранитель и спрятал в кобуру. Потом достал из шкафа черный кожаный саквояж – вроде докторского, где лежало восемь тысяч фунтов стерлингов и паспорт на имя капитана Кироса. Снял часы с левого запястья, надел на правое и пристегнул саквояж полицейскими наручниками к кисти. После двойного щелчка проверил в кармане ключик, взял шляпу, убедился, что бритвенное лезвие спрятано за лентой, и напоследок оглядел весь номер.

Фалько, от природы человек педантичный, отправляясь на задание, старался оставлять свое обиталище в безупречном порядке – постель застлана, одежда аккуратно повешена в шкаф, грязное белье собрано в корзину для прачечной, умывальные принадлежности лежат в кожаном итальянском несессере, пистолетный глушитель, деньги и документы спрятаны за бюро, все ненужные бумаги сожжены в ванной комнате. Замысел в том, чтобы по возможности подчистить все следы своего пребывания и помочь человеку, который, если дела пойдут скверно, явится сюда все это забрать.

Фалько нравилось, как безличны номера и в фешенебельных, и в самых дешевых отелях. Их бытие начиналось с его присутствия и кончалось с его уходом. Длилось несколько дней и исчезало бесследно, будто начисто стиралось появлением новых постояльцев.

Но я не решилась сказать ничего —

Боялась увидеть усмешку его.

Тихонько напевая себе под нос, он запер дверь и пошел по коридору. И так вот, безмятежно оставив позади ненужное, отрешившись от всего наносного, унося с собой все, что понадобится для боя с неясным исходом, Лоренсо Фалько спустился со ступеней отеля и двинулся через полутемный город.

Жесткие спокойные глаза, будто созданные для того, чтобы глядеть из-под бронзового шлема или стальной каски, зорко всматривались в ночь.


Пакито Паука он заметил на улице Марин возле мечети. Тот стоял перед витриной ювелирной лавки, делая вид, что рассматривает выставленный там товар.

Фалько прошел мимо: он, и не оборачиваясь, знал, что Пакито следует за ним в нескольких шагах и прикрывает тыл. Оба они были люди весьма умелые и опытные. Интересно, подумал Фалько, Пакито вышел на дело с одним ножом, которым владел со смертоносным мастерством, или же по такому случаю озаботился чем-нибудь посущественнее? Наверно, все же взял с собой «астру-9», длинноствольный пистолет, к которому проникся теплыми чувствами еще с тех времен, когда отстреливал в Барселоне синдикалистов. Мощное оружие, способное свалить несущегося быка.

Уже совсем стемнело, и лавки освещались масляными плошками или керосиновыми лампами. Уличные фонари еще не зажглись, и улицы превратились в чередование полной тьмы, полумрака и слабого света, доходившего с террас кафе «Сентраль» и «Фуэнтес», где посетителей в этот час было немного. Фалько дошел до Соко-Чико, свернул налево и по узкой крутой улочке зашагал, минуя французскую почтовую контору, к магазину ковров, где была назначена встреча.

На середине подъема он задержался, чтобы оглядеться и прислушаться. И удостовериться, что непосредственной угрозы нет и можно идти дальше. Убедившись, что так и есть, выпустил пуговицу, за которую взялся было с намерением расстегнуть пиджак, локтем притронулся к рукояти браунинга на поясе и неспешно продолжил путь.

Над входом горел керосиновый фонарь. Фалько остановился и заглянул в дверь лавки. Появился хозяин – вернее, его силуэт – и приблизился к посетителю. Они поздоровались по-арабски, хозяин отступил в сторону, пропуская Фалько. В конце коридорчика, заваленного тюками свернутых ковров, за шторой, в комнатушке с замазанным окном в свете трехсвечника он увидел двоих мужчин, сидевших на кожаных подушках. При его появлении оба поднялись.

Капитан Кирос на этот раз пришел не в штатском, а в синей морской тужурке с пятью золотыми галунами на обшлагах. В его спутнике – рослом и широкоплечем, с дочерна загорелым бритым черепом – Фалько узнал боцмана с «Маунт-Касл», которого остальные члены экипажа называли Негусом.

– Честно говоря, не ожидал, что вас будут сопровождать, – удивился Фалько.

– Он пользуется моим доверием. И посвящен в наше дело, – спокойно отвечал капитан. – Его зовут Форнос, он мой боцман.

Фалько взглянул на него. У Форноса-Негуса были грубые черты лица, а глаза смотрели без малейшей приязни. Взгляд был жесткий, если не враждебный.

– И как далеко простирается ваше доверие?

– Я полностью ему доверяю.

– А что насчет вашего помощника? Ему, кажется, – нет?

– Не беспокойтесь. Это мое дело.

Трое, не присаживаясь, переглянулись настороженно. В этот миг вошел хозяин c подносом, на котором стояли три стакана чая. Опустил его на столик и исчез за шторой.

Фалько бросил взгляд на кожаные подушки, но не сел. Он оказался бы в невыгодном положении по сравнению с этими двумя, если бы им пришло в голову броситься на него. Кирос, словно прочитав его мысли, переглянулся с боцманом, и оба сели первыми. Тогда их примеру последовал и Фалько – причем постаравшись высвободить ту полу пиджака, под которой висела кобура.

Оба моряка не сводили глаз с саквояжа, пристегнутого наручниками к левому запястью Фалько.

– Где командир миноносца? – спросил Кирос, почесывая в полуседой бороде.

Фалько почудилось в этих словах беспокойное нетерпение, но тем все и кончилось. Капитан сохранил свое бесстрастие.

Фалько взял стакан, пригубил обжигающего настоя и отставил.

– Сейчас прибудет.

Краем глаза он следил за боцманом. На том были рабочие брюки, сандалии, а из-под распахнутого на груди черного бушлата виднелась несвежая фуфайка. Фалько подумал, что у него может быть оружие, и удвоил внимание, вглядываясь, не оттопыривается ли карман бушлата.

– Бумаги при вас? – спросил Кирос.

Спросил отрывисто и почти резко. С неожиданным и необъяснимым нетерпением. При этом он смотрел на занавеску, и было видно, что опоздание Навиа тревожит его. Фалько встречался с капитаном уже в третий раз, но никогда еще не видел его таким. Его каменное бесстрастие в эту ночь, казалось, пошло трещинами.

Фалько молча вытащил из внутреннего кармана отпечатанный на машинке листок, развернул его и протянул моряку. Тот надел очки и принялся обстоятельно изучать текст:


Я, Фернандо Кирос Галан, капитан «Маунт-Касл», настоящим заявляю, что добровольно передаю вверенное мне судно в распоряжение Национального Военно-морского флота Испании при соблюдении нижеследующих условий…


Он медленно водил глазами по строчкам и шевелил губами, словно читал самому себе вслух. Негус, стоявший рядом, интереса к документу не выказывал. И продолжал неотрывно смотреть на Фалько.

– Кажется, все в порядке, – сказал Кирос, кладя бумагу на стол.

– В таком случае – подписывайте.

– Дождемся командира миноносца.

Опоздание было намеренным. Фалько попросил Навиа задержаться на несколько минут с тем, чтобы сам он мог оценить ситуацию до его появления.

– Ну разумеется, – сказал он.

Потом вытащил портсигар и, открыв, протянул морякам, но оба отказались. Тогда взял сигарету сам, щелкнул зажигалкой, прикурил, держа саквояж на коленях и стараясь, чтобы правая рука оставалась свободна.

– А паспорта для меня и моей семьи? – спросил Кирос.

Фалько похлопал по саквояжу:

– Все здесь. И деньги и паспорта. – Он посмотрел на Негуса и извиняющимся тоном добавил: – Вы больше ни о ком не упоминали.

– Да не беспокойтесь… Я же сказал, что команда – это мое дело.

– И он тоже? – спросил Фалько, кивнув в сторону Негуса.

Ответа он не получил. Капитан и боцман глядели на него в молчании.

Что-то тут не так, подумал Фалько. Что-то тут не то.

Он собирался поразмышлять об этом, но отдернулась занавеска, появился Навиа, и все трое поднялись ему навстречу.

Капитан 2-го ранга был в гражданском, без шляпы, в том же самом мешковатом костюме, что и прежде. Он тоже как будто удивился, увидев, что Кирос не один, и машинально потянулся за пистолетом в кармане пиджака. Все замерли на миг, не сводя глаз друг с друга. Потом Негус взглянул на капитана, как смотрит, ожидая команды, верный пес на своего хозяина. Голубые глаза моргнули, и тут в голове Фалько, словно от поворота рубильника, мгновенно ожили давние навыки, натренированные жизнью и профессией.

– Западня, – сказал он холодно.

За две секунды он успел увидеть, как офицер сделал шаг назад, а Кирос выхватил из кармана свисток.

– Ну да, она самая, – проговорил капитан. – Вы ошиблись на мой счет. Не за того приняли.

Он поднес свисток к губам, а Негус кинулся на Фалько и яростно рванул саквояж к себе, едва не вывихнув Фалько кисть, но цели, разумеется, не достигнув.

Дальше события понеслись вскачь.

Фалько, встретив нападавшего ударом в лицо, быстро глянул на Кироса, заливавшегося пронзительной долгой трелью, и в тот же миг повернулся к офицеру:

– Бегите отсюда! Живо!

И лишь потом позаботился о себе – очень вовремя, надо сказать. Негус, оправясь от удара, возобновил атаку и отрезал Фалько путь к занавеске, в лавку и на улицу. Меж тем оттуда уже доносился топот, и Фалько понял, что это матросы с «Маунт-Касл», прятавшиеся где-то поблизости в ожидании сигнала, мчатся на помощь своим. А может быть, это полиция.

Ну, делать тут нечего, решил он. Только смываться.

Он посмотрел на замазанное стекло, вскинул руку, защищая лицо, и прыгнул в окно, выходящее на улицу.


Он упал, успев сгруппироваться, чтобы смягчить падение, но все равно довольно сильно ушибся. Морщась от боли, ощупал себя, убедился, что не изрезался осколками стекол и не повредил части тела, нужные для того, чтобы удрать отсюда во весь дух.

В темном ущелье улицы стремительно мелькали какие-то тени. Внизу звучали голоса, слышались крики и топот. Наверху и позади, за разбитым окном, внезапно оборвалась трель свистка. Фалько мельком подумал о Навиа и пожелал ему выбраться из ловушки. Но теперь это его уже не касалось. Теперь надо спасать собственную шкуру. А это не так-то просто.

В окне возник чей-то силуэт.

– Держите его! Он уходит!

Голос, кажется, принадлежал не капитану, а Негусу, пустившему собак по свежему следу. И словно в ответ на приказ, снизу послышались торопливые шаги. По всей видимости, бежали несколько человек. Но времени пересчитывать их не было.

– Хватай фашиста! Вон он, сволочь!

Фалько вскочил на ноги и бросился бегом вниз по темной улице. Куда, к дьяволу, запропастился Пакито Паук? В этот самый миг перед ним внезапно выросла темная фигура.

– Пригнись, красавчик!

В руке у Пакито сверкнуло пламя: гулким эхом отражаясь от стен, грохнул выстрел, над головой у Фалько, успевшего броситься наземь, прожужжала пуля.

– Ходу, ходу! – почти одновременно услышал он крик Паука. – Беги!

Фалько не надо было повторять дважды. Он снова вскочил, метнулся мимо Пакито, выстрелившего еще раз, и краем глаза успел заметить, как внизу, у подножия крутого подъема, засверкали вспышки и захлопали один за другим несколько выстрелов. Свинцовый шмель прогудел мимо уха, а две пули ударились в стену. Слишком близко. Снова выстрелил Паук, целясь в разбитое окно, и темный силуэт исчез.

Фалько рванулся вверх по склону, чувствуя, как режет у него легкие. Саквояж он прижал к груди, а свободной рукой рвал из кобуры браунинг. Сейчас он слышал за спиной шаги Паука. Темно, как у мавра в заднице, подумал он, но, по счастью, при дневном свете успел обследовать место действия – именно на случай таких вот непредвиденных осложнений. И знал, что через несколько метров будет развилка и более удобный путь пойдет налево.

– Влево давай! – задыхаясь, крикнул он Пакито.

Он остановился, пропуская его, а сам припал на колено и выпустил четыре пули вниз, к подножию склона. Гулкие хлопки – пумба-пумба-пумба-пумба – больно ударили по ушам. Однако снизу больше не стреляли. Тогда он вскочил и кинулся дальше.

Добежав до угла, увидел темный силуэт Паука, изготовившегося к стрельбе.

– Твои! – бросил он на бегу.

Фалько метнулся направо, слыша, как за спиной опять затрещали выстрелы. Молодец Паук, с расстановкой подумал он, еле переводя дух. Вот ведь как – растленный тип, извращенец, пробы ставить некуда, а опасен, как гремучая змея. Хорошо, когда такая смертоносная тварь – на твоей стороне.

Улица теперь пошла вниз, и Фалько мог бы ускориться, однако юркнул в подворотню и, взяв на мушку оставшийся позади перекресток, дождался Паука. Через мгновение тот вынырнул из темноты. Короткие быстрые шажки, запах одеколона и помады, но теперь еще – с оттенком пороховой гари.

Что ж, аромат под стать личности.

– Все, – сказал Паук, который тоже дышал тяжело и с присвистом. – Кажется, пронесло.

Так или иначе, проверять эту версию они не стали. И вновь бросились бежать, на этот раз – держась рядом. После множества поворотов остановились наконец на маленькой темной площадке, втиснутой меж двух арок и завешенной бельем на веревках. Узкая лестница вела туда, где светились портовые и береговые огни. Они настороженно ловили каждый подозрительный звук, но все было тихо, если не считать отдаленный шум прибоя.

– На волосок были… – сказал Фалько, пряча пистолет.

– Деньги-то при тебе или успел вручить?

Фалько в ответ позвенел наручником:

– Тут.

– И то хорошо.

После этого краткого диалога они постояли молча, выравнивая дыхание. Колыхавшееся под ночным бризом белье казалось толпой призраков, размахивающих руками.

– Ну, давай рассказывай, – проговорил наконец Пакито.

Достав портсигар, Фалько заметил на пальцах кровь. Ощупал левое запястье и обнаружил там рану.

– Черт бы тебя…

– Что такое? – спросил Паук.

Фалько поддернул рукав пиджака и завернул манжет сорочки. Теплые капли стекали по ладони.

– Порезался, когда окно вышибал.

– Сильно?

– Вроде бы не очень.

– Ну-ка покажи… – Паук в темноте ощупал разрез. – Неглубоко, но мог бы и вену себе перехватить или сухожилие. Чистый платок есть?

Фалько вытянул платок из верхнего кармана. И вспомнил в этот миг, что забыл шляпу в лавке. И не пожалел о ней. Эта шляпа приносила ему несчастья.

– У собачки боли, у кошечки боли… – приговаривал Паук: он уже перевязал ему запястье и теперь затягивал узел. – Потом обработаешь толком, не запускай… Ну, так ты не рассказал, что там приключилось.

– Да что рассказывать… – вздохнул Фалько, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе. – Кирос нас провел. Он и не думал отдавать судно.

– И его нельзя за это осуждать. Каждый ведет свою игру…

– Да кто осуждает? Просто они меня чуть не ухлопали… Сволочи эти – боцман и прочие…

– Как считаешь – без русской не обошлось?

В голосе Паука звучала издевка. Фалько дотронулся до повязки и пожал плечами. От этого движения заломило шею и спину и припомнился прыжок из окна.

– Может, и не обошлось. Не исключаю, что она это все и организовала.

Паук негромко присвистнул сквозь зубы.

– Какого же маху ты с ней дал тогда… Ну и ну…

Фалько промолчал. Он смотрел на огни порта и прикидывал дальнейшие действия. Нужно было время, чтобы успокоиться и все обдумать.

– Ну, а с этим… с офицером что? – спросил Паук. – Сумел уйти?

– Понятия не имею.

– Вот же он влип-то, а? Стрельба, беготня, весь этот кавардак… По головке не погладят за такое…

– Это его дело, – досадливо сморщившись, сказал Фалько. – У меня своих по горло.

– Да еще бы, черт возьми… Я понимаю. План твой псу под хвост.

Фалько взял в рот сигарету.

– Похоже на то.

– Интересно, что скажут в Саламанке.

– Самому интересно.

Укрывшись среди простынь, спрятав в ладонях огонек, Фалько прикурил. И закашлялся, когда дым проник в раздраженные легкие.

– Ты бы поберег здоровье, – засмеялся в темноте Паук. – Курить, говорят, вредно.

13. Меж волком и собакой

Фалько провел ночь у Мойры Николаос, потому что отелю не доверял – там его могли прищучить и красные, и международная полиция. Но в комнатке, которую Мойра ему предоставила, предварительно промыв и смазав йодом его порез, он почти не спал. Коротал время в компании бутылки коньяка, в прошлый раз так и не тронутого моряками, курил одну сигарету за другой, держа под рукой пистолет и саквояж с деньгами.

Пепельный свет падал на усталое, небритое лицо Фалько, который у окна смотрел на серую поверхность моря, где на горизонте уже мало-помалу начинала проступать темная линия испанского побережья. В этот час неизменно посещали его только безотрадные воспоминания – унылые причалы, железнодорожные станции, перестук колес у тонущих в тумане перронов, мокрые от дождя шоссе и грохот приклада об пол в тот миг, когда пограничники проверяют фальшивые документы. Неуверенность, опасения… Порой даже страх.

А потом провал делает все совершенно невыносимым.

Он подумал об адмирале, и сейчас же занимающийся день стал еще серей и угрюмей.

Лишь когда первые лучи позолотили далекий берег, Фалько оторвался от окна и пошел в гостевую ванную. Мойра сохранила там все туалетные принадлежности покойного мужа, так что можно было вымыться и выбрить квадратный подбородок, покрытый синеватой щетиной. Фалько зачесал назад блестящие черные волосы и долго рассматривал в зеркале обведенные кругами глаза. Ни одна женщина не назвала бы меня в это утро красавчиком, подумалось ему. Да уж, случались в моей жизни рассветы повеселее. Потом Фалько сменил повязку, надел сорочку, завязал галстук. И через минуту был готов к выходу.

В коридоре пошел на запах свежесваренного кофе и оказался в гостиной, где за обильным и разнообразным завтраком сидела ненакрашенная Мойра. Волосы ее были спрятаны под тюрбан, голые загорелые ноги выглядывали из-под кимоно. Фалько, не произнося ни слова, присел к столу и налил себе стакан теплого молока.

– Что теперь будешь делать? – спросила женщина.

Он помедлил с ответом, вытаскивая из кармана свой кофе-аспирин. Тем более что ответа у него не было.

– Не знаю. – Он сунул таблетку в рот, разжевал, морщась от горечи, и запил глотком молока. – Задание провалено.

– Совсем?

Фалько откусил кусочек подогретого хлеба:

– Почти.

Мойра смотрела на саквояж, который Фалько снова пристегнул к забинтованному запястью.

– Что-нибудь можешь мне рассказать?

– Немного. – Он отхлебнул еще молока. – Разве что не раскусил одного морячка… И он оказался совсем не таким, как казался.

– Ты про этого бородача?

– В том числе и про него…

– Вот как… Что же, сочувствую тебе.

– Я с ним перемудрил.

Мойра поверх ободка чашки глядела на него с интересом:

– На всякого мудреца, как известно…

– Это верно.

– Выкрутишься. Тебе не привыкать.

– И это верно.

– Вернуть тебе деньги?

– Глупости не говори.

Мойра поставила чашку и, освободив руку, подала ему запечатанный конверт.

– Тут заходил этот жутковатый человечек, с которым ты вчера явился… Вот – оставил тебе.

Фалько ножом вскрыл конверт. Четким, почти по-женски изящным почерком Пакито Паука, в английской манере, когда пишут, не отрывая пера от бумаги, на листке бумаги было выведено всего несколько слов:


Интересные новости. Жду тебя в моем пансионе. Поторопись.


Мойра наблюдала за Фалько. Когда он спрятал листок в карман, чуть улыбнулась:

– Знаю-знаю, что значит, когда у тебя такое лицо, мой милый.

Теперь пришел черед улыбнуться и ему. Впервые за сегодняшнее утро.

– Ну, и что оно означает?

– А то, что в конечном счете тебе безразлично, выиграл ты или продулся. И сейчас, и раньше так было. А важно тебе на самом деле одно – регулярно получать такие вот конвертики.

– Входи, не заперто, – сказал из-за двери Паук.

Стиль номера вполне соответствовал испанскому названию пансиона – «Карменсита», – стоявшему на улице Таннери возле туннеля, прорытого от порта к центру города, и невдалеке от «Континенталя», где жил Фалько. Сменив костюм на халат цвета бордо с перламутровыми пуговицами и шелковым воротником, Паук лакировал ногти, сидя на кровати между яркой жестью печенья «Кроуфорд» и вороненой сталью длинноствольной «астры-9». При виде Фалько он произнес только одно слово:

– Рексач.

– Что с ним?

Паук аккуратно пристроил пузырек с лаком возле пистолета.

– Кое-что.

Заинтригованный, Фалько присел на подоконник. В открытое окно виднелись стена, клочок синего неба, кусочек порта. Паук взглянул на левое запястье, уже не стянутое наручником.

– А деньги?

– Перед тем как прийти к тебе, я их вернул в банк. Не стоит разгуливать с такой суммой по городу.

– Разумно.

– Ну, так что Рексач?

– Рексач твой играет двумя колодами.

– Не двумя, думаю, а больше. Работа у него такая.

– Так-то оно так… Однако попахивает не очень хорошо…

Фалько, достававший портсигар, застыл:

– Что значит «не очень хорошо»?

– Да я бы даже сказал – воняет.

– Ну-ка давай в подробностях.

И Паук выдал подробности. После истории с Хуаном Трехо он поддерживал отношения с Кассемом – тем самым мавром, который так пригодился им в ту ночь. Отношения эти смазывались деньгами – в достаточном количестве, чтобы хотя бы на время проведения операции обеспечить его преданность. Кассем был парень способный и бойкий, и Паук, надеясь с его помощью прикрыть, так сказать, тыл, поручил ему слежку. И много о чем его спрашивал, помимо этого. И получал кое-какие ответы.

– Ну, к примеру, ты знаешь, что Рексач контактирует с резидентом красной разведки в Танжере?

Фалько кивнул. Врач по фамилии Истурис. Сам же Рексач ему и рассказал. Оба действуют по принципу «ты мне, я – тебе» и хорошо ладят.

– Даже слишком хорошо, – вставил Паук.

Фалько, прикуривая, настороженно глянул на него:

– Что ты имеешь в виду?

– Кассем порассказал мне насчет этого принципа много интересного. И потому, например, вчера, когда мы готовили сделку с Киросом, я сказал себе: «С толстяка глаз нельзя спускать».

Фалько очень медленно выпустил дым.

– Мог бы сказать и мне.

– Да у тебя и так хватало вчера головной боли. Но мне стало любопытно… Помнишь, Рексач говорил, что не хочет спалиться и потому постоит в сторонке. А верней, будет безвыходно сидеть дома в ожидании вестей.

– Помню.

С мефистофельской улыбкой Паук осторожно, чтобы не смазать еще не просохший лак на ногтях, вытащил из коробки печенье и сказал:

– Так вот, мой котик, ничего подобного! А совсем даже наоборот! Он развил необыкновенно бурную деятельность. Вышел на улицу – и мало того, дважды виделся с этим Истурисом.

– Ты уверен?

– Не я, а Кассем. – Паук откусил кусочек печенья и провел языком по губам. – А я этому берберу склонен пока доверять… Плачу ему достаточно.

Фалько наскоро прикинул в уме выплаты и компенсации. Его, впрочем, это не касалось. А вот полученная информация – самым непосредственным образом. Паук не даст водить себя за нос кому бы то ни было – хоть мавру, хоть кентавру. Не таков был Пакито Паук.

– Но Рексач мог увидеться с ним, чтобы потолковать о чем-то другом.

– Мог, конечно. А заодно – о нашем дельце тоже.

– Не очень, честно сказать, вяжется с тем, что было ночью… По моим ощущениям, Истуриса не подпускают близко к этому делу…

Пакито захлопал своими лягушачьими глазами:

– Хочешь сказать, все устроили эта красная потаскуха и американец?

– Да.

Паук задумался на миг.

– Считаешь, что вчера вместе с людьми Кироса была и эта парочка?

– Не знаю. Исключать нельзя.

– Стреляли, по крайней мере, неплохо.

Фалько пожал плечами:

– Мог быть американец.

– Ну да. Или она.

Паук с задумчивым видом поднялся, взял с кровати пистолет и сунул его в кобуру, висевшую на вешалке. Потом тоже подошел к окну и, став рядом с Фалько, приподнялся на цыпочках, чтобы лучше видеть панораму порта.

– Я тут кое-чего проверил, – сказал он. – Навиа вернулся на корабль целым и невредимым. Дело, стало быть, не в нем.

– А что полиция?

– Когда она подоспела, там уже никого не было.

Они молча переглянулись – знакомы были давно, и ход мыслей у них был одинаковый.

– Возможно, Рексач что-то знает, – сказал Фалько. – Или, по крайней мере, подкармливает Истуриса из своих средств и получает от него информацию.

Снова помолчали.

– Думаешь, он замешан? Думаешь, знал, что меня заманивают в ловушку? – Фалько не столько спрашивал, сколько размышлял вслух.

Паук, держа руки в карманах халата, свирепо улыбнулся:

– Я думаю, что надо бы у него самого спросить.


Понаблюдав некоторое время за окнами офиса, Фалько прошел мимо отеля «Минзах» и пересек улицу Статут. Краем глаза он видел, как по тротуару, подделываясь под обычного прохожего, шагает Пакито Паук, а когда вошел в подъезд, услышал позади короткие торопливые шаги своего напарника. По лестнице они поднимались уже вместе – и молча. Все уже было сказано.

Когда Рексач открыл дверь, в его студенистых глазах мелькнула растерянность. То, что они оказались у него вдвоем и в этот час, явно нарушало правила безопасности. В следующее мгновение он отступил, давая им пройти. В пальцах у него дымилась сигара.

– Насколько я знаю, вчера вышла большая неприятность, – сказал он со скорбью в голосе.

– Вышла.

Поглядев на Паука с опаской, Рексач перевел взгляд на Фалько:

– Я надеялся, что вы все расскажете в подробностях, но не ожидал, что вы придете вместе.

– Возникла необходимость.

– Ах вот как…

В кабинете все так же пахло сигарными окурками, словно хозяин не открывал окно с тех пор, как Фалько побывал тут в последний раз. Он поглядел на аэрофотоснимок Танжера, на календарь пароходного агентства, на часы с кукушкой и уселся на стул, предложенный Рексачем. Паук, оставшись на ногах, прислонился к дверному косяку.

– Так что там все же стряслось? Вам устроили засаду?

– А как вы узнали?

После краткого колебания Рексач, еще раз удивленно покосившись на Паука, сел за свой стол. Он был без пиджака, в подтяжках. Обширные брыла спускались на воротник, закрывая узел галстука едва ли не наполовину.

– У меня в жандармерии свои люди. Они и сказали. Да уже весь город знает.

– И что именно он знает?

– Что вечером на Соко-Чико была перестрелка между франкистами и республиканцами.

– Это как-то связывают с «Маунт-Касл»?

– Официально – нет, насколько мне известно. И красные историю не раздувают. Не в их интересах усложнять ситуацию.

– Капитан Кирос с нами играл, – проговорил Фалько. – Со мной, если быть точным. Он и не помышлял о том, чтобы передать нам судно.

Рексач спросил, как было дело, и Фалько рассказал. Начиная от встречи в коверной лавке и кончая побегом и перестрелкой.

– Могло быть хуже, – вынес суждение Рексач. – Донеси они в международную полицию о попытке подкупа, сидеть бы вам сейчас с Навиа за решеткой. Но они решили действовать частным порядком.

– А заодно и присвоить деньги.

– Само собой.

– Что известно про Навиа?

– Цел и невредим. Не пострадал. Это, знаете ли, себе дороже – увечить командира боевого корабля, пусть даже неприятельского, да еще в нейтральном порту. Кирос отнесся к нему с полным уважением… Отпустил. Но, правда, без обмена резкими словами не обошлось, насколько я знаю. Им были нужны вы. Вы и ваши деньги.

– И откуда вы все это знаете?

– Я сразу же увиделся с капитаном второго ранга… Вместе с нашим консулом. Пытались притушить эту историю… Спрашивали про вас, очень беспокоились. Я им сказал, что новостей нет – и это хорошие новости. Что, скорей всего, вам удалось ускользнуть и вы где-то скрываетесь.

Он замолк и уставился на них, очевидно, ожидая ответа. Однако Фалько не проронил ни слова, как и Паук, который невозмутимо стоял у двери и разглядывал свои ногти. Рексач, посасывая сигару, взглянул на него не без растерянности.

– Навиа хотел бы с вами увидеться, – сказал он немного погодя. – Завтра в восемь истекает срок пребывания «Маунт-Касл» в Танжере, а миноносец выйдет в море раньше, чтобы дождаться его в нейтральных водах.

– Какие новости с «Маунт-Касл»?

Рексач пожал плечами:

– Да никаких, в сущности… Я как раз собирался в порт, хотел взглянуть на судно. Знаю, что сегодня грузят уголь и последние припасы.

– Собираются выйти в море? Надеются прорваться?

– Похоже на то. В проливе обещают туман, вот они и хотят воспользоваться… Капитан Кирос – человек упрямый, а республиканское правительство приказало ему любыми средствами не допустить интернирования. Что ему остается?

– А что слышно об этой русской и втором?

– О них ничего не знаю.

С этими словами он вдруг взглянул на Фалько так внимательно, словно пытался понять, что кроется за его молчанием и его непроницаемой миной. А тот намеренно длил паузу. Готовил следующую фазу разговора.

– Теперь побеседуем о вашем друге Истурисе, – сказал он наконец.

Рексач удивленно заморгал. Рука с сигарой замерла в воздухе.

– Он мне не друг… Он…

– Да я знаю, кто он, – с обманчивой мягкостью прервал его Фалько. – Расскажите лучше, о чем вы с ним вчера беседовали. Вчера и в последние дни.

– Это просто нелепо… Я…

И осекся, потому что Фалько вдруг поднялся и боком присел на край письменного стола, оказавшись вплотную к Рексачу. Тот уронил себе на живот пепел с сигары.

– Вот что, Рексач, я человек понимающий. И мой товарищ, – он показал на Пакито Паука, – тоже способен проявить понимание, если в настроении… И мы можем понять, что вам надо упрочить свои позиции в Танжере. Каждый устраивается как может. Однако есть в вашей манере устраиваться такое, что нас задевает… Ну, ладно – не нас, а меня.

Побледнев, Рексач подался назад. Снова моргнул. Трижды. Было очевидно, что случались в его жизни и более счастливые минуты.

– Не понимаю, о чем вы…

– О том, что вы распустили язык. И подозреваю, что чересчур.

Рексач вытаращил на него глаза:

– Чушь какая-то!.. Я никогда…

Приглушенно хлопнула оплеуха, обрушившись на щеку Рексача, и голова его мотнулась в сторону. Сигара вылетела из пальцев и упала на пол. Когда Рексач поднял полные ужаса глаза на Фалько, тот ударил его еще раз. И перешел на «ты»:

– Слушай меня, кретин… О том, где живет мой радист, и о том, что он вообще есть на свете, знали два человека – я и ты. Его похитили, пытали и убили. А вскоре на бульваре Пастер мне устроили засаду, из которой я еле ноги унес. Я уж не говорю о том, что было прошлой ночью.

Рексач – щеки его горели – взглянул на ящик своего стола. Фалько, перехватив этот взгляд, плотоядно ухмыльнулся и отвел в сторону полу пиджака так, что стала видна кобура на боку.

– Вот только дернись, – сказал он ледяным тоном. – Пришибу на месте.

Рексач сжался, как устрица, на которую выдавили половинку лимона.

– К тому, что случилось ночью, я не имею отношения… – забормотал он. – Клянусь вам…

– В это я более или менее могу поверить. Расскажи-ка о том, во что я не верю.

В наступившей паузе Фалько быстро переглянулся с Пауком. Оба знали – подчас сильнее оплеухи действует тыканье. То, как говоришь с сидящим перед тобой человеком, унижая его, и как на него смотришь.

– Мы с Истурисом иногда встречались и беседовали… – слабым голосом произнес Рексач.

– Рассказывай то, чего я не знаю.

Рексач понуро глядел на свою сигару, которая дымила на полу, прожигая линолеум.

– Может быть, мне случалось сболтнуть лишнее… И ему тоже… Информация от красных, оказавшаяся полезной для нас…

– Не сомневаюсь. Дальше.

– Не исключаю, что допустил оплошность… Ошибку… Но ведь мы в Танжере.

Гримаса, перекосившая лицо Фалько, могла выражать все, что угодно, кроме сочувствия и участия.

– Понимаю тебя. Еще что?

– Больше ничего. – Мясистый подбородок слегка задрожал. – Обменивались маловажными сведениями… Пустяками…

– А он их передавал коммунистам. И эти пустяки стоили радисту жизни.

Рексач яростно замотал головой:

– Я не мог этого знать! Истурис тоже за это не отвечает! Он рассказал – да и дело с концом… Он не из тех, кто склонен осложнять жизнь другим.

– Ты, я знаю, любишь деньги.

– А кто не любит? Но я не получил ни гроша.

– Сколько тебе заплатил твой красный дружок?

– Нисколько… Не платил он мне… И я ему не платил, клянусь вам!

– Слишком много клянешься.

Хлопнула очередная пощечина, и Рексач испустил тоскливый стонущий вопль. Увлажнившиеся глаза вращались в орбитах, как у быка на бойне. Фалько снова переглянулся с Пауком. Не врет, прочел он в его взгляде и согласился с этим. Слез со стола, подошел к окну и, закуривая, выглянул на улицу.

– Если об этом проведают в Саламанке, ты – труп. Понимаешь?

Рексач молчал, опустив голову. Пухлые ладони упирались в столешницу. Щеки пылали румянцем, хотя покрытый испариной лоб оставался бледным.

– Мало того, – добавил Фалько. – Нам ничего не стоит самим исполнить приговор. При оперативной необходимости мне даны такие полномочия.

Рексач вскинул голову. Страх неожиданно зарядил его энергией.

– Не верю вам, – сказал он довольно твердо. – Я все еще нужен здесь и особенно – в эти дни. И вы не…

Фалько вновь придвинулся к нему почти вплотную.

– Ну-ка посмотри на меня. – Сигаретой, зажатой в пальцах, он показал на Паука: – И вот на этого господина. Ты в самом деле не веришь, что можешь сию минуту сдохнуть?

Подбородок затрясся сильней. От обильного пота вымок воротник сорочки и даже узел галстука. В этот миг швейцарские часы на стене щелкнули, из окошечка выглянула кукушка с актуальным сообщением.

– Что вам нужно?

Голос Рексача, в полной мере соответствовавший понятию «замогильный», звучал будто издали и подрагивал от страха. Фалько зловеще улыбнулся:

– А нужен нам твой приятель Истурис.

– Зачем?

– Ты поделишься с этой красной мразью еще кое-чем сокровенным.

– Чем? – ошеломленно спросил Рексач.

– Расскажешь, как товарисчи легко и просто смогут взять меня сегодня ночью.


Сгущались сумерки: в этот час глубже ложатся тени, и все, что было вблизи, отдаляется, а потом и вовсе тонет в полумраке. Французы называют это время суток «пора между волком и собакой». А Коран предписывает начать молитву, когда едва можно отличить белую нить от черной.

Фалько стоял спиной к крепостной стене, под башней форта Дар-Баруд, и в нарастающем мраке смотрел, как на дальнем конце бухты, за портом, на мысе Малабата вспыхивает и гаснет маяк. Воздух был влажен и неподвижен. Судя по расплывчатым ореолам, подрагивающим вокруг маячного огня и сощуренного янтарного глаза луны, спускался туман.

Фалько показалось, что бледный лик луны кривится не то гримасой, не то угрожающей усмешкой.

Поодаль, под горкой, при мутном свете керосинового фонаря хозяин сколоченного из досок и жести ларька, где торговали жареными сардинами и мясом на шпажках, собирал посуду, протирал на столах засаленные клеенчатые скатерти. Этот беззубый старик-мавр в бурнусе потерял к Фалько всякий интерес, когда в ответ на предложение подать что-нибудь тот только качнул головой. Но вот он окончил свои труды, погасил фонарь и побрел вниз по склону к порту.

Фалько ткнул окурок в подошву башмака, расстегнул пиджак для большей свободы движений, снял галстук. Облегчился у стены. Он всегда так поступал перед операцией, потому что одно дело – получить пулю или удар ножа в живот, когда мочевой пузырь полон, и другое – когда пуст. От инфекции спасает. Или что-то в этом роде.

Он посмотрел по сторонам, обвел взглядом темные пятна бугенвиллей, вцепившихся корнями в каменную кладку стены, едва различимые в полутьме опунции, стройные стволы пальм, темневших на фоне неба, еще только набухавшего чернотой. Все замерло, стояло полное безветрие. С берега доносился отдаленный рокот прибоя.

Сверху, от белевших в полутьме домов над стеной донесся лай какой-то одинокой собаки. Вот он смолк, и слышны стали только отдаленные удары волн.

Фалько потер веки и всмотрелся, отыскивая признаки близкой угрозы. Он ничего не увидел, но знал: враги здесь, враги выжидают. Действуют, как предписано правилами профессии и законами жизни, сообразно своим обязанностям и судьбе. Из кобуры он вытащил пистолет, из кармана пиджака – германский глушитель и, делая первые шаги вверх по склону, в три оборота привинтил его к стволу. Потом снял пиджак и перебросил его через руку, спрятав под ним оружие. Впрочем, браунинг и так было не видно – быстро темнело, – но лучше не рисковать. И предполагать худшее.

На середине подъема он осторожно сдвинул предохранитель и снял палец со спускового крючка. От привычной тяжести оружия в руке, от напряжения всех мускулов, от предельной настороженности всех органов чувств в душу вселилось нечто вроде тихого счастья. Осознанного, безмятежного спокойствия. Ощущения, что ничего не оставлено позади и ничего не ждет впереди, на дальнем конце пути.

Он шел в одиночку сквозь пустой мир.


Прошла в тишине та минута, на которую дали ему отсрочку от смерти. Он слышал только собственные шаги и рокот прибоя.

До калитки, откуда начиналась лестница в дом Мойры Николаос, было метров тридцать. Стремительно сгущался мрак, но еще можно было различить предметы. Фалько краем глаза, но очень внимательно оглядывал кусты и скалы, остававшиеся справа, всматривался в тени между стеной и морем, которые с каждой минутой теряли четкость очертаний. Можно не сомневаться – гости явятся оттуда.

И постараются взять живым, подумал он. Хотелось бы надеяться.

Он вытащил сигареты и прикурил, действуя одной рукой. Курить не хотелось, но надо было продемонстрировать беззаботность. Даже приостановился и не сразу погасил зажигалку, освещавшую ему лицо, вполне по виду спокойное. Потом зашагал дальше.

Чтобы обманывать противника, вспомнил он, важно помнить, что ему известно. По крайней мере, несколько часов Еве и Гаррисону живой он будет нужнее, чем мертвый. Ему есть что им поведать, если удастся, с позволения сказать, разговорить его, и всякий, находящийся в здравом рассудке, как бы ни сжигала этого всякого слепая ярость и жажда мести, не упустит возможности сначала задать ему несколько вопросов, а уж потом перерезать глотку или продырявить голову пулей. Таков был козырь Фалько в начинавшейся игре. Его шанс на жизнь. Страховочная сетка, которая подталкивает к головокружительным трюкам, а если руки соскользнут с поручня трапеции, не даст разбиться насмерть.

Если же он рассчитал неверно, они ограничатся тем, что застрелят его. Бац – и все. Конец истории, и всем проблемам – тоже конец. Настанет время погрузиться в беспробудный сон.

Будь осторожен, сказала ему тогда Ева. И он улыбнулся про себя, прежде чем полностью отрешиться от мыслей об этой женщине и направить их совсем в другую сторону. А именно – туда, где он сейчас мог потерять жизнь.


На него набросились в десяти шагах от калитки.

Да. По всей видимости, хотели взять живым. Никакой стрельбы, чтобы не устраивать переполох и не привлекать на место действия посторонних лиц. Камерное, глубоко личное сведение счетов.

Он отбросил сигарету, когда из серовато-синей полутьмы, еще позволявшей различать очертания, вдруг стремительно и бесшумно вынырнуло несколько фигур, сзади подсвеченных луной и ее отражением в далеком море.

Угасающий день померк еще не окончательно, и в его слабом свечении Фалько насчитал шесть силуэтов, которые выдвигались к нему из-за кустов и камней, а через две секунды услышал и звук крадущихся – пока что – шагов.

Один из шестерых, одетый в бурнус, негромко произнес «Иалах», словно подбадривая своих. По крайней мере один мавр, подумал Фалько. Потом разглядел еще две-три такие же фигуры. Недорогие наемники – вроде того, которому на бульваре Пастера он располосовал лицо. Сброд, не знающий, что за двадцать песет в день придется умереть. И умирающий.

Фалько бросил пиджак, поднял браунинг и почти в упор выстрелил в мавра. Пистолет дернулся в его руке, издав звук, похожий на тот, с каким вылетает пробка из бутылки шампанского, если ее как следует потрясти. Вспышка, погашенная глушителем, была почти не видна, выброшенная гильза звякнула о камни, и мавр в косоватом свете луны без вскрика рухнул навзничь. Фалько прицелился в сторону остальных – на ногах было еще пятеро, – но тут у него за спиной от калитки простучала дробь коротеньких торопливых шажков, и он понял, что на сцену вышел Пакито Паук.

Кассем, подумал он, тоже сейчас подоспеет. По крайней мере, хотелось бы. Это была его последняя мысль перед тем, как мысли исчезли вовсе. Вскинув пистолет, он выцеливал следующего: мавр, мавр, долговязый европеец, мавр, женщина. Сомнений не было – женщина, хоть и одета по-мужски. Заставив себя отвести от нее глаза, он взял на мушку долговязого европейца, хотя это был никакой не европеец, а американец и отзывался на имя Гаррисон. Фалько целил ему в грудь и, прежде чем нажать на спуск, заметил двойной отблеск очков у него на лице, которое в полумраке казалось тоньше и резче очерченным, чем на лестнице дома № 28 по бульвару Пастера, и оценил синяки и царапины, еще не сошедшие после той драки. Перед этой Гаррисон очки не снял. Может, плохо видел в полутьме.

В этот миг вмешался второй мавр. Фалько, прежде чем всадить ему в живот пулю, предназначенную для Гаррисона, успел заметить, что он одет по-европейски и в руках у него блестит нож. Мавр выронил его, упал вперед, прямо под ноги Фалько, и тот споткнулся. Воспользовавшись этим, американец бросился вперед. Рожа распухшая, подумал Фалько, но формы не потерял, сволочь, молотит, как хорошо отлаженная машина. Впрочем, он и сам был не хуже. Сцепившись, они катались по земле, а вокруг дрались остальные.

Никто не стрелял. Удары кулаками, поножовщина, стоны. Всё молча – слишком много дела, чтобы тратить слюну на слова.

На таком близком расстоянии пистолет, да еще с глушителем, становился никчемной железкой, а проку от него было – как от деревяшки. Фалько бросил его и, освободив руку, схватил Гаррисона за волосы. Тот зарычал, изогнувшись, попытался впиться зубами ему в запястье. Фалько совсем не был расположен к повторению пройденного и потому собрал силы для удара, который бы все расставил по своим местам. Жаль, конечно, что очки уже слетели с Гаррисона, – недурно было бы ослепить его осколками стекол. Но ничего не попишешь: раз так, надо попытаться сделать что можно. Сжал кулак, выставив костяшку среднего пальца, и нанес зверский удар Гаррисону в глаз.

Один миг драки, любил говорить адмирал, лучше выявит суть человеческой природы, нежели века образования, культуры и мира.

И, наверно, был прав.

Гаррисон утробно взвыл, словно внутри у него сработал заводской гудок, и схватился за лицо. Этого хватило Фалько, чтобы навалиться на него сверху, перевернуть лицом вниз, упереть колено в позвоночник и, преодолевая сопротивление противника, который тщетно пытался высвободиться, одной рукой крепко схватить за подбородок, другой – ниже затылка и резко крутануть его голову вбок.

Зловеще хрустнули позвонки, как сухая толстая ветка под ногой. Гаррисон издал короткий хрип, вытянулся и замер в напряженной позе. Вот и молодец, подумал Фалько, лежи тихо. Он три раза глубоко вдохнул, справился с одышкой и поднялся над неподвижным телом американца, ища глазами пистолет – тщетно.

– Стерва краснозадая, – услышал он голос Паука.

Смерклось окончательно, но луна, в мутном ореоле выкатившаяся уже на середину неба, глядела сверху неподвижным янтарным глазом мертвеца и давала достаточно света, чтобы разглядеть лежащие на земле тела. На фоне лунного сияния вырисовывались силуэты еще двух человек: тот, что был поменьше, полусидел, а другой стоял перед ним.

– Тварь, – уточнил Паук, сохраняя стилевое единство.

Вторая фигура молча вскинула руку, из которой вырвалось пламя, и грохот выстрела – хотя калибр был не больше 6,35 – оглушил всех. Финал получился хоть и шумный, но скромный и благопристойный. Пакито Паук то ли упал сам, то ли был сбит пулей. Не узнаешь. А проверять – времени не было, потому что темная тень теперь повернулась к Фалько, который явственно почувствовал, как леденит загривок такое знакомое дыхание Парки. В жизни неотвратимо наступают моменты, сводящиеся к вопросу, продолжится она, эта самая жизнь, или оборвется, но и здесь бывают порой недоразумения, особенно когда заинтересованное лицо выбирает первый вариант. Это был именно его случай. И потому, прежде чем Ева Неретва успела во второй раз спустить курок, Фалько кинулся на нее.


Вспышку грохнувшего выстрела он воспринял уже боковым зрением, пуля прошла у него под левой рукой. Прошла и пропала во тьме, чиркнув по рубашке и обдав неприятным жаром, в тот миг, когда он уже столкнулся с Евой.

Оба не удержались на ногах.

Фалько с разгону налетел на неподатливо-плотное, мускулистое препятствие, облаченное в брюки и куртку-канадку. Плечи пловчихи, вспомнилось ему. Ничего общего с той нагой нежной плотью, которую двое суток назад он чувствовал рядом с собой в номере 108 отеля «Континенталь». Теперь это было тренированное сильное тело. Созданное для боя и готовое к нему.

И к тому, чтобы убивать.

Первый удар Фалько получил, когда поднимался после болезненного падения на гальку. Руку и колено саднило, а потому он и потерял две-три драгоценные секунды, когда, вставая, потянулся растереть их, но не успел завершить движение. От яростного, хлесткого, как бич, удара, обрушившегося на левый висок, в полумраке началась безумная пляска светлячков. Перед тем как получить второй удар, в бледном лунном свете он еще увидел глаза Евы – очень широко открытые и блестящие. На этот раз она метила в горло – и нанесла удар с такой силой, что, придись он чуть правее, в кадык, перебила бы гортань. Задохнувшись, Фалько схватился за шею.

Она собирается убить меня, мелькнула растерянная мысль. Она меня уничтожит.

Фалько, широко разинув рот, ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. И был почти беспомощен. Стоял на коленях, а над ним возвышалась могучая и спокойная Ева. Будто плавая в тумане, он удивился, что она не стреляет, и тут сообразил, что, наверно, обронила пистолет в свалке. Она шла на него с голыми руками. И одной, сжатой в кулак, ударила в третий раз – снова по виску. Фалько покачнулся – от удушья он ослабел, – но все же собрал силы и выпрямился. И сумел наконец ответить так, что она, захрипев от ярости, отлетела на три шага и едва устояла на ногах.

Теперь мой черед, подумал Фалько. Теперь ты у меня в руках.

Да черта с два. Став тенью в туманном лунном сиянии, она ударила его коленом в пах и остановила на полном ходу. От боли и неожиданности он согнулся вдвое, тщетно пытаясь вдохнуть поглубже и видя, как Ева медленно обходит его кругом и методично выбирает, куда именно нанести новый удар. Вот, кажется, решилась, коротко и глуховато вскрикнула, прыгнула вперед, и Фалько от удара ногой по почкам показалось, что он вдыхает не воздух, а густые чернила. В тот же миг его пронзила и парализовала нечеловеческая боль. Он плашмя упал на спину, всем телом тяжко и больно ударившись о землю, и показалось, что сотни иголок впились в мозг и в спинной хребет. Потом почувствовал, как Ева оседлала его, навалилась, стараясь обездвижить.

Она хорошо это делает, проплыла в отуманенной голове безразличная мысль. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как по всему телу разливается непривычная и очень грозная в такой ситуации вялость. Эта сволочь отлично делает свое дело.

У него никогда прежде не бывало такого в драке. Никогда не овладевало им такое равнодушное смирение. Такая усталая покорность. Хотелось только лежать и лежать, хоть до скончания века, лежать и не шевелиться.

Наверно, вот так и бывает перед смертью, подумал он.

Цепкие и твердые, как клещи, руки Евы сомкнулись у него на горле и сжимали его неумолимо. Лица мужчины и женщины были очень близко друг к другу, и в нескольких миллиметрах от себя Фалько ощущал бурное, прерывистое дыхание Евы, слышал, как она покряхтывает от яростных усилий, неизбежных, когда убиваешь человека голыми руками.

И в этот миг он испытал возбуждение.

Он сам бы не поверил, однако сомневаться не приходилось. В тот миг, когда он, распластанный на земле, прижатый к ней телом женщины, пытавшейся его задушить, совсем уж было стал уплывать на дальний темный берег, внезапно окрепшая плоть недвусмысленно устремилась к вершине тупого угла, образованного бедрами, которыми она стискивала его.

Кажется, сказал он себе, смерть откладывается.

Он бы рассмеялся, будь у него на это время и запас воздуха. Но вместо того вспомнил, что одно из самых уязвимых мест у женщины – ее грудь. Сиськи, выражаясь вульгарно.

Имелись они и у Евы. В количестве двух.

Он выбрал правую, оказавшуюся чуть ближе, и, собрав последние силы, стал яростно бить по ней до тех пор, пока не почувствовал, что пальцы, стискивавшие его горло, чуть ослабли. Тогда он ударил Еву головой в лицо – целясь в нос, но угодил в подбородок. Однако что-то все же хрустнуло, и вскрикнувшая от боли Ева наконец разжала хватку. Пнув коленом, Фалько сбросил ее с себя, перекатился и сумел подняться на ноги. Но и женщина, оказавшаяся совсем близко, опомнилась почти мгновенно и распрямилась как пружина, однако Фалько уже владел собой и наконец-то управлял хореографией схватки.

– Брось, – сказал он устало и почти примирительно.

Он видел только, как сверкают глаза на ее невидимом в темноте лице. Она вдруг замерла, застыла, словно пыталась впустить в сознание смысл этого слова. Понять услышанное. Через мгновение ее тень со сдавленным хрипловатым криком вновь ринулась в атаку.

Фалько встретил ее ударом в скулу, потом в солнечное сплетение и вновь в скулу. Ева упала на колени, а Фалько, перед новым ударом желавший немного отдышаться, провел по лицу и почувствовал на ладони кровь. Свою – или ее. В такой тьме не определишь.

– Ну хватит уже, хватит… – предложил он.

Ева, хрипя от ярости, ворочалась на земле в попытке подняться. Но от пинка в голову повалилась наземь и осталась неподвижна.

14. Погляди мне в глаза

Пора убираться отсюда, подумал Фалько, оглядевшись. Слишком много стрельбы, слишком много шуму. Слишком много внимания к себе привлекли. В любую минуту может нагрянуть международная полиция, а картина им предстанет такая, что и спрашивать ни о чем не будут. Уже совсем стемнело, но все же в туманном лунном сиянии кое-что можно было разглядеть. Вдалеке пульсировал маяк на мысе Малабата, а за стеной и фортом еще светились редкие огоньки в порту.

Шесть или семь распростертых на земле тел. Но вот один из лежащих медленно пополз вперед, постанывая протяжно и сипло. Фалько, подойдя, увидел косматого и курчавого человека в европейском платье – судя по всему, одного из мавров, которых привели с собой Ева и Гаррисон. В мутноватом косом свете поблескивала кровь у него на лице. Фалько подумал, что это сделано ножом Паука или Кассема. Хорошие солдаты: стараясь не поднимать шума, они действовали холодным оружием. Их противники, впрочем, тоже. Только Ева под конец смешала карты. Так поступают все женщины.

– Лежи тихо, – сказал он по-арабски раненому. – Успокойся. Сейчас тебя полечат.

Говорил он с трудом, потому что все еще болели горло и поясница. Среди валявшихся на земле он вскоре отыскал Кассема. Тот лежал вверх лицом, придавленный трупом врага. Фалько приложил два пальца к шее, но пульса не было. Мавр уже начал остывать. Поблизости Фалько увидел и Гаррисона – его он обыскал, спрятал бумажник и какие-то бумаги к себе в карман. Пошарив, совсем рядом нашел свой браунинг с глушителем. Поднял его и обернулся к Еве, которая по-прежнему не подавала признаков жизни. Потом подошел к раненому мавру и выстрелил ему в голову.

– Не вздумай и меня так полечить, – услышал он голос Паука.

Слабый, болезненный голос. Фалько увидел напарника метрах в двух: тот сидел на земле, привалясь к большому камню.

– Вот же пакость какая… – пробормотал Паук.

– Как ты?

– Хреново, «как»! Поздравила меня эта стерва с добрым утром, нечего сказать…

Фалько присел на корточки и осторожно его ощупал. Под пиджаком в плечевой кобуре у Паука висел пистолет, который он, выполняя приказ, не пустил в ход. Открытый складной нож лежал на земле. Фалько закрыл его и сунул в карман.

– Куда тебя угораздило?

– В грудь, слева… Прямо над кобурой… Хорошо хоть, не очень болит. Дышать могу, и крови немного.

– Малый калибр. Тебе повезло.

– По сравнению с остальными – конечно… – Паук взглянул на неподвижные тела. – Как там Кассем?

– Убит.

– Точно?

– Точней не бывает. И мертвей тоже.

– Жаль… Хороший был парень.

Фалько приподнял его, нащупывая рану. Паук закряхтел от боли.

– Сквозное, навылет, выходное отверстие под лопаткой, – сказал Фалько. – В мякоть. Легкое не задето вроде, и ребра целы. Больно?

– Не знаю, котик… Вроде бы нет, но точно не скажу.

– Ну-ка покашляй.

– Кхе-кхе.

– Так больней?

– Нет.

– Значит, легкое в порядке. Если не нагноится, помрешь не в этот раз.

Из двух носовых платков, своего и Паука, он наложил повязку и выпрямился.

– Надо нам отсюда убираться поскорей. Идти в силах?

– Наверно… Если поможешь.

– Помогу только подняться. – Фалько показал на тела. – Мне же ее придется нести.

– Ты что – оставил эту тварь в живых?

– Оставил.

– Так добей. Чего ждешь?

– Ответ неверный. Мы ее унесем.

Паук тоже поднялся на ноги, прижимая платки к продырявленной груди.

– И куда? – спросил он удивленно.

– Вон туда, наверх. – Фалько показал на тропинку, которая вела к калитке под стеной. – К Мойре.

– Да ты спятил!

– Может быть.

– На наших войнах, котик, пленных не берут.

– Сегодня будет иначе.

Он подобрал с земли и надел пиджак. Потом подошел к Еве, которая уже очнулась. Наклонился, слушая ее слабый стон. Дышит нормально, с облегчением понял он, пульс замедленный, но ровный. Ощупал ей голову и обнаружил под волосами большую шишку. Из носа шла кровь.

Паук тоже подобрался поближе и встал рядом, но не слишком близко. Дотронулся до лежащей ногой.

– Я видел, как она тебя обрабатывала. Чума, а не баба. Настоящая чума.

– Чуть не убила.

– Ага…

– Помоги-ка мне ее приподнять, – попросил Фалько.

– Еще чего. Да черт бы с ней, пошли. Пристрелить эту тварь – и вся недолга. Пристрели, я тебе говорю.

– А я говорю – помоги.

Отдуваясь, брюзжа и жалуясь на боль в груди, Пакито все же помог Фалько взвалить Еву на плечи. Ноша была тяжела.

– Что ты с ней сделал? – спросил Паук, покуда они ковыляли вверх по склону, залитому лунным светом.

– Трахнул по башке.

– При чем тут башка, спрашивается? – ухмыльнулся Паук.


Бросалось в глаза, что Мойра Николаос не очень обрадовалась ночному визиту. Едва переводя дух после подъема по крутым ступеням, перед ней предстал Фалько с какой-то женщиной на спине да в сопровождении раненого, причем все трое были вымазаны грязью и кровью, своей и чужой. Впрочем, незваных гостей Мойра все же не прогнала. Рука, так сказать, не поднялась. Старая любовь не ржавеет, Фалько это знал. И учитывал. Как человек предусмотрительный, он еще накануне днем уведомил Мойру – напрямик и без экивоков. Его порывы точно выверенной искренности неизменно приносили успех в общении и с мужчинами, и особенно с женщинами. Он всю жизнь продолжал оттачивать это мастерство. Мне наверняка потребуется твоя помощь, сказал он вчера в продолжение своего краткого визита, сидя рядом с Мойрой на террасе с сигаретой в одной руке и бокалом перно в другой. По мере сил изображая мальчика-паиньку. Если вдруг что пойдет не так, твой дом будет единственным местом в Танжере, где я смогу найти убежище, сказал он. Другого нет. Ты мое единственное спасение – и дальше в таком вот роде.

– Об этом ты ничего мне не говорил, – сказала она сейчас, увидев их.

Это был не столько упрек, сколько удивление. Логичное, надо признать. Едва позвонили у калитки, она сошла в вышитом бурнусе, позванивая серебряными браслетами на щиколотках босых ног. На столике стояла пепельница, заполненная окурками самокруток, и наполовину полный стакан желтовато-зеленой жидкости. Из раструба граммофона летел голос Эдит Пиаф. Мойра давно сидит здесь в ожидании новостей, сообразил Фалько. Она верный и добрый друг. И относится к нему с материнской нежностью, приправленной чувственностью. Или наоборот. Помня Смирну и Афины, прежние времена и все такое.

– Откуда же мне было знать, чем дело кончится, – сказал он.

Мойра глядела на троицу с удивлением.

– Кто это? – спросила она, показав на Еву.

– Русская. Республиканская шпионка.

– Я вижу, ты спятил.

– Да. Но ничего, скоро пройдет.

– Это что – связано как-то с пароходом?

– Связано. Но не только с ним. – Фалько все еще держал Еву: голова ее бессильно склонялась к его виску. – Мне нужна комната, где она посидит под замком и под присмотром моего приятеля.

– Здесь?! У меня в доме?!

– Больше мне идти некуда.

Мойра от удивления, перешедшего в ошеломление, раскрыла рот чуть ли не на полпяди:

– Ты ее похитил, что ли?

– В общем, да. В тот миг, когда она пыталась похитить меня.

У его правого уха послышался очень тихий стон. Ева была отнюдь не перышком, и Фалько хотелось сгрузить ее куда-нибудь, потому что силы его были на исходе. Он огляделся и без особенных предосторожностей свалил ее на турецкий диван – глаза ее были закрыты, выше левого виска набухла огромная шишка, полускрытая светлыми, забитыми землей волосами, а засохшая кровь из носа покрывала бурой коркой губы и подбородок. Ева, еще не до конца придя в себя, все так же еле слышно постанывала.

Подошла Мойра, положила ей ладонь на лоб. Потом обернулась к Фалько:

– Да, ты и в самом деле спятил, мой мальчик.

Фалько растирал ноющую поясницу и шею.

– Так оно и есть, – снова признал он.

– Ее бы врачу показать.

– Да нам бы всем не помешало. – С этими словами он взял со столика ополовиненный стакан и выпил единым духом, отметив, как перно обожгло гортань. – Но момент неподходящий.

– Ей разбили голову? Кто это сделал?

– Это сделал я, – ответил Фалько. – После того как она ранила моего напарника.

Мойра критическим взглядом окинула Паука. Тот выдержал осмотр, в свою очередь шныряя выпуклыми покрасневшими глазами по комнате. Куда девалась его щеголеватая опрятность! Он был в безобразном виде – маленький, грязный, с прижатыми к ране окровавленными носовыми платками под пиджаком, наброшенным на одно плечо, с измятой бабочкой, с всклокоченными крашеными волосами. Заморенный и понурый, он напоминал предателя, который появляется в фильме незадолго до титра «Конец». Помесь Адольфа Менжу с Петером Лорре.

– А это еще кто?

Мойра искалеченной рукой в рукаве халата показала на Паука. Фалько устало улыбнулся, доставая из кармана трубочку с кофе-аспирином:

– Это мой друг, и он тоже не танцует.


Струя мочи, лившаяся в унитаз, была розоватого цвета – с кровью. Ничего особо серьезного, подумал Фалько, хотя пройдет и не скоро. Кроме того, было больно глотать. Ева, конечно, отделала его на славу. Высочайший поражающий эффект у этой барышни, что уж тут говорить. А он на этот раз чуть-чуть не сыграл в ящик. Люди чаще всего не знают, какое ничтожное расстояние отделяет жизнь от смерти. Всего несколько миллиметров.

Из зеркала на него смотрело измученное, усталое лицо в каплях воды – он только что смыл с себя грязь. Глубоко и редко дыша, несколько мгновений вглядывался в свое отражение, стараясь узнать в этих чертах себя и мало-помалу обретая обычный облик. Рот был сжат так крепко, что губы морщились, зрачки, подобные стальным опилкам, не утеряли твердости. И на лице застыла суровая отчужденность, свойственная тем, кто минуту назад глядел в глаза дьяволу и мимоходом помог ему в его трудах.

Он неподвижно постоял так еще немного. Потом потряс головой, словно избавляясь от чего-то очень неприятного, и стал вытираться. Вышел в коридор и побрел в гостиную. Мойра лежала на диване с бутылкой и самокруткой, которую протянула Фалько, когда тот присел рядом. Он затянулся только раз и вернул. И закашлялся, когда дым проник в раздраженное горло.

– Ее здесь оставлять нельзя, – сказала Мойра.

Ему понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чем она. И это было непросто. Он очень медленно возвращался из какого-то далекого и опасного места.

– Мне нужен только час, – сказал он наконец.

Хрипловатый голос Мойры звучал холодней, чем обычно:

– У меня тут не тюрьма… Это мой дом. Я не желаю таких сложностей.

– Потерпи еще немножко. Это недолго, обещаю тебе.

Он попытался прикрыться своей чарующей улыбкой примерного мальчика, но Мойра взглянула на него с недоверием:

– Ты меня вынуждаешь одним махом отдавать тебе все долги.

– Знаю.

– Я живу в Танжере.

– Это будет тебе возмещено.

Теперь в ее глазах появилось презрение.

– Пошел к дьяволу!

– Знаешь, я был невдалеке. Только что оттуда.

– Мальчик мой, не надо фраз. Со мной это не проходит.

– Я ведь сказал, что возмещу тебе все неудобства…

– Ничего мне не надо возмещать! – В полупустом рукаве нетерпеливо дернулся обрубок руки. – Мне надо только, чтобы ты убрал отсюда эту шайку. И поскорей!

– Хорошо.

– И не тяни с этим, будь так добр.

Мойра отхлебнула перно, допив стакан. Потом снова предложила Фалько сигарету, но он качнул головой.

– Что ты собираешься делать с этой женщиной?

– Да ничего не собираюсь. Вернее, пока не решил еще. – Он помолчал. – Поговорю для начала.

Мойра закатилась очень недобрым смехом:

– Неужели еще не наговорились?

Она продолжала лукаво посмеиваться, явно угадав подоплеку. Только женщина, подумал Фалько, может смеяться так, говоря о другой женщине. Только тут давняя приязнь и преданность утыкаются в некий предел.

– И это она так отделала тебя и этого недомерка с жабьими глазами?

Фалько не ответил. Он припомнил, как сверкали в полутьме глаза Евы, когда они дрались под стеной. Припомнил, как, обдавая его лицо прерывистым дыханием, фыркая и урча, как львица, она душила его.

– Крепенькая девушка, – заметила Мойра. – Если ее вымыть и переодеть, наверно, будет вполне даже ничего себе.

Фалько промолчал и на этот раз. Мойра, держа в пальцах дымящуюся сигарету, смотрела на него с откровенным любопытством:

– Ты что, знал ее раньше?

Фалько продолжал молчать. Мойра с задумчивым видом затянулась в последний раз и погасила крошечный окурок в пепельнице.

– Почему я не удивлена, мой милый, а? Мне кажется, что всех нас – всех женщин, чьи жизни пересекались с твоей, – ты знавал раньше.

Фалько поднялся.

– Пойду поговорю с ней.

Мойра, не глядя на него, взяла бутылку и снова наполнила стакан.

– Пойди-пойди, поговори… А как поговоришь – убери ее из моего дома, пока я не вызвала полицию.


Ева Неретва лежала на кровати в гостевой спальне. Лежала вниз лицом, а руки ее были скручены за спиной тремя витками проволоки. Фалько этого не делал и потому вопросительно поглядел на Пакито Паука. Полуголый, набросив пиджак на плечи – грудь была свежезабинтована, – тот сидел в кресле с пистолетом на коленях.

– Не доверяю я ей, – ответил он на безмолвный вопрос Фалько.

Тот хотел было приказать, чтобы Паук освободил Еве руки, но передумал. Потому что доверчивыми людьми кладбища полны, а в Испании – обочины дорог. Он молча подошел к кровати.

Ева по-прежнему была в куртке-канадке, мятых брюках, вымазанных грязью и кровью, как и парусиновые башмаки. Фалько осторожно перевернул ее на бок. Перепачканные в земле, спутанные волосы прилипли к мокрому от пота лбу, лезли в глаза. Она уже очнулась и смотрела на Фалько сквозь завесу золотистых прядей.

– Оставь-ка нас вдвоем, – сказал он Пауку.

– Ты уверен?

– Да.

– Ладно. Побуду за дверью. Зови, если что. – Паук помедлил, взявшись за ручку двери. – Смотри за ней в оба.

И вышел, прикрыв за собой дверь. Фалько присел на край кровати, рассматривая следы побоев на лице Евы – шишка выше виска продолжала наливаться, скулы и левая часть нижней челюсти отекли от лиловатых кровоподтеков, один глаз полузакрыт, а от носа до подбородка все покрыто сплошной бурой коркой засохшей крови. Но глаза, как и прежде, горели лютой убийственной ненавистью.

– Как ты? – спросил Фалько.

Она не ответила. И не сводила с него тяжелого взгляда. И резко отдернула голову, когда Фалько протянул руку, чтобы убрать волосы, закрывавшие ей глаза. Он слышал, как она дышит – глубоко и медленно.

– У тебя почти получилось.

Она все смотрела на него, молча и очень пристально. Потом моргнула и снова уставилась. Потом наконец пробормотала:

– Где остальные?

Голос звучал надтреснуто, болезненно. Фалько пожал плечами:

– Перебиты.

– И Гаррисон?

– И он тоже. Все.

Он заметил, как глаза ее на миг словно расфокусировались, как будто она ушла мыслями куда-то далеко – в ту даль, которая называется «внутренний мир». Он вновь потянулся убрать ей волосы со лба, и на этот раз она позволила к себе прикоснуться. Подушечками пальцев, очень осторожно Фалько дотронулся до кровоподтеков на скулах.

– Ничего серьезного, – заключил он.

– Челюсть болит.

Фалько вспомнил, как боднул ее лбом. Бережно ощупал челюсть – кости вроде целы.

– Здорово ты мне дал…

– А ты мне. Благо оба знаем, как это делается.

Наклонившись, он взглянул на ее руки. Они были туго скручены. Паук сработал на совесть. Фалько немного ослабил натяжение, чтобы кровь циркулировала свободней.

Ева все смотрела на него.

– Что со мной будет?

– Пока не знаю.

– Мне надо вернуться на «Маунт-Касл».

– Даже не мечтай.

– У меня приказ.

– Накрылся твой приказ.

Она вдруг презрительно рассмеялась и сказала с торжеством:

– Обломались вы с Киросом. Не вышло его подкупить.

– Не вышло, – кивнул Фалько. – Твоя работа?

– Нет. Он сказал, что это касается только его и вас и что сам справится. И ему хватит его людей – боцмана и нескольких еще.

– Кто стрелял в меня, когда я выпрыгнул в окно? Ты?

– Мой товарищ.

– Гаррисон?

– Да. Мы были внизу, в конце улицы – подстраховывали на всякий случай. Кирос очень злился… Говорил: это мое судно! И заниматься им мне самому. Собирался взять вас и передать полиции за попытку подкупа.

– Только-то? – теперь уже Фалько издал неприятный металлический смешок. – Как все же сильны еще буржуазные предрассудки… Уж вы-то церемониться с ним и ему подобными не будете – расстреляете, когда станут не нужны. А? Как тех, кого вы пытаете и убиваете по приказу вашего усатого.

– Как и вы, – эти слова она словно выплюнула.

– Мы? Не надо множественного числа! Я лично не верю ни в освобождение пролетариата от цепей, ни в товарищей по борьбе – в отличие от тебя.

– Зато веришь фашистским генералам и попам, которые кропят святой водой расстрельные команды… И маврам, которые бесчестят женщин. Веришь нацистам и итальянцам-чернорубашечникам.

Фалько посмотрел на нее насмешливо:

– А должен бы – вашей ЧК, пристроившейся в тылу? Русским истребителям и танкистам? Вашей идиллической Республике, перебившей больше троцкистов и анархистов, чем солдат Франко? Не говори пошлости. Я охочусь в одиночку, и мне это нравится.

– Ты просто грязный убийца.

– Ну да.

– И никогда не будешь хорошим коммунистом.

– Мне и плохим не бывать.

Они помолчали. Ева неловко завозилась на кровати, пытаясь устроиться поудобней. Фалько наблюдал, не вмешиваясь.

– «Маунт-Касл» выйдет в море? – спросил он.

Она смотрела на него с прежней ненавистью. Потом отвела глаза, закусила губу, покрытую запекшейся кровью, и вновь взглянула.

– Можешь не сомневаться, – наконец произнесла она. – И потому я должна быть там.

– Это же чистое самоубийство. Миноносец пустит его на дно. Ускользнуть невозможно.

– Кирос, как ты мог заметить, человек редкостного упрямства. И потом, у него приказ избежать интернирования.

– А команда?

– Команда пойдет за ним хоть в геенну огненную, если он прикажет. А он – прикажет.

– Все? Целый экипаж героев? Плохо верится.

– Ты не знаешь, кто такой Кирос, – ответила она, чуть помедлив. – И как относится к нему экипаж.

На борту «Маунт-Касл» Республика вроде бы и не присутствовала. Все, от боцмана и до последнего кочегара – а там имелись даже коммунисты и анархисты, – повиновались капитану слепо. Бурное время, плавания и опасности связали их всех особыми узами – и связали накрепко. Идеологию – побоку, речь идет о безоговорочной верности. Есть порода людей, способных внушать это чувство, и капитан Кирос принадлежит к ней.

– Кроме всего прочего, – добавила она, – тем, кто захочет остаться в Танжере, он разрешит сойти на берег.

– И много таких?

– Не знаю. Но тех двадцати человек, которые останутся, будет вполне достаточно.

Фалько слушал внимательно и прикидывал возможные варианты.

– А в чем смысл? – спросил он наконец. – Сама знаешь, что «Маунт-Касл» в Черное море не войдет никогда.

– Я тебе уже сказала, в чем смысл. Мне отдали приказ.

– Кто? Коминтерн? НКВД? Павел Коваленко?

Она не отвечала. И еще больше помрачнела. Хотя куда уж больше.

Фалько неодобрительно покачал головой. Он думал о политических процессах, начавшихся в прошлом году в Москве: Сталин с их помощью хотел упрочить свою власть. Едва ли не всех так называемых «старых большевиков из ленинской гвардии» судили и казнили, обвинив в контрреволюции и уклонении от курса партии. Советский Союз стал настоящим адом, где шли беспрерывные аресты и нескончаемые пытки, где каждый доносил на каждого в надежде выжить. И все, кто попадал в опалу, тащили с собой подчиненных, родственников, друзей. На Лубянке уже негде было размещать арестованных.

– Не представляешь, что ждет тебя в России, если даже и доберешься до нее, – сказал он. – Или не хочешь представлять. Под топор попадают даже закордонные разведчики. Их вызывают домой под каким-нибудь предлогом, а возвращаются немногие. Те, кто работает в Испании, – не исключение.

– Ты не знаешь, что говоришь.

– Ошибаешься. Знаю – и очень хорошо. Вне партии ничего не существует, так ведь? Партия – она и семья, и духовный очаг для верующих в освобождение голодных и рабов. Ну, скажи мне, скажи, что я не прав. Скажи.

– Ты ничего не понимаешь. И вообще – как у тебя язык поворачивается?

– И вам кажется, что немыслимо отрешиться от этой убежденности, – продолжал он, будто не слыша. – Ибо в этом случае потеряли бы смысл все ваши страдания и деяния. И вот вы, люди, столько раз рисковавшие своей шкурой, изведавшие тюрьмы всей Европы, пересекшие сто границ, признаётесь в вымышленных преступлениях, безропотно и покорно, как автоматы, берете на себя вину за то, в чем не виноваты, а те, кто отсиделся в тылу, приносят вас в жертву.

– Что за чушь!

– Да нет, напротив. Это логично – хоть и отвратительно – вытекает из той миссии, которую и ты готова взять на себя… Подобно тому, как первые христиане соглашались принять цирки и львов. Ты и пулю в затылок примешь, если надо будет… Согласна же ты потонуть вместе с «Маунт-Касл»? На все пойдете, лишь бы не противоречить воцарившемуся порядку вещей… Разве не так?

– Берешься рассуждать о том, чего не понимаешь.

– И опять ты ошибаешься. Понимаю. Может быть, я – грубая скотина, лишенная веры и идеалов, но я проникал в тебя, я был в тебе. И я не постель имею в виду.

– Сукин сын.

Они молча глядели друг на друга. Она – с вызовом. Он – с задумчивым восхищением. Невольным.

– Никогда еще не встречал такой героической трусости, – пробормотал он.

На это она не ответила. Еще помолчали, не отводя глаз. Потом Фалько качнул головой:

– Ты не пойдешь на «Маунт-Касл».

– Намереваешься убить меня?

Он не услышал насмешки в ее вопросе. Ева смотрела на него строго и серьезно.

– Пока не знаю. Есть промежуточные варианты.

Ева снова заворочалась на кровати, силясь приподняться. Фалько не препятствовал ей и не пришел на помощь.

– Скажи-ка мне вот что… Когда ты спала у меня в номере, ты уже знала, что твои люди в это время пытают моего радиста?

Ответа не последовало. Еве удалось все же сесть на кровати, так что ее лицо оказалось вровень с лицом Фалько. Взгляд ее был тяжел.

– Понимаю, – сказал он. – Ты и приказала.

– Сомневаюсь, что понимаешь хоть сколько-нибудь.

Она попыталась пошевелить связанными за спиной руками, но cморщилась от боли.

– Освободи мне руки, – попросила она. – Больно.

– Не освобожу.

Фалько никак не ожидал, что Ева так стремительно и резко боднет его головой. Она сломала бы ему нос, придись удар не в лоб, а чуть ниже. Фалько едва усидел на краю кровати, но тут Ева, сильно толкнув его плечом, сбила на пол. И хотя руки у нее были скручены сзади, сумела прыгнуть следом – навалилась всем телом, стараясь попасть головой в лицо и коленями в пах. Она была подобна дикому зверю, сражающемуся за свою жизнь. Фалько отбивался, но она упала на него, норовя впиться зубами в щеку или шею.

Ну, хватит, подумал он. Пора кончать.

Ухватив ее за волосы и резко дернув назад, отчего она зарычала от боли, другой рукой ударил так, что ее подкинуло кверху. Вывернулся, высвободился и через мгновение оказался сверху. Снова ткнул ее кулаком в лицо, свалил на спину, прижимая к полу ее бьющееся тело.

Ева не сдавалась и продолжала сопротивляться. Упорно и яростно.

Он остановился на миг, глядя ей в глаза, мечущие искры из-под растрепанных волос, на искаженное яростью лицо в засохшей крови. На ноги, которыми она с пола пыталась его лягнуть.

Черт возьми, с восхищением подумал он. Будь она коровой, телилась бы только боевыми быками.

Он склонился к ней, предусмотрительно сохраняя дистанцию – не слишком низко, только чтобы звонкой оплеухой опрокинуть на бок. Потом оседлал, сильно стиснул ладонями ее шею так, что большие пальцы пришлись на то место, насчет которого инструктор из Тыргу-Муреш просветил его когда-то, что оно называется glomus caroticum: прижмешь на пятнадцать секунд – будет обморок, на минуту – смерть. Когда Фалько досчитал до пятнадцати и разжал руки, Ева была без чувств.

За спиной он услышал, как открылась дверь. На пороге с пистолетом в руке стоял Пакито Паук.

– На минуту не оставишь, – сказал он с насмешливым удивлением. – Что ж ты за размазня такая, а?

Фалько поднялся, потирая ушибленный лоб.

– Побудь-ка с ней… Можешь попросить себе кофе, если захочешь, но глаз с нее не спускай, пока не вернусь. У меня тут дела кое-какие.

– Что за чушь ты мелешь?! – замотал головой Паук. – С ней надо кончать. Если самому не с руки – давай я все сделаю. И с большим удовольствием.

Фалько очень медленно подошел к нему и очень медленно же произнес – раздельно и сухо:

– Если с ней что-нибудь случится – убью. Понял? Погляди мне в глаза. Убью.

15. Каждый делает, что может

Туман, плотневший с каждой минутой, обволакивал нижнюю часть города и сгущал сумерки. Фалько миновал улицу Дар-Баруд и прошел под аркой стены, разделявшей медину и порт.

Предъявил документы часовым из международной полиции и двинулся к причалам. Пропитывающая воздух влага оседала крошечными каплями на лице и волосах. Янтарные огни редких фонарей отблескивали на мокрой мостовой, и в их расплывающемся туманном свете виднелись пакгаузы, краны и смутные силуэты пришвартованных у стенки кораблей.

Еще двое жандармов заступили ему дорогу и осветили лицо электрическим фонариком.

– Куда направляетесь?

– На «Мартин Альварес». – Он снова предъявил документы. – У меня есть разрешение подняться на борт.

Миноносец стоял у причала крайним, и Фалько должен был пройти мимо «Маунт-Касл». Республиканский сухогруз, пришвартованный левым бортом, был погружен в темноту и огорожен рогатками с колючей проволокой. У керосинового фонаря на земле, освещавшего проход к трапу, топтались три-четыре фигуры с винтовками.

Зато миноносец с берега не охранял никто. Корабль – тоже левым бортом к тому же причалу – стоял чуть поодаль, шагах в тридцати от «Маунт-Касл». Можно было различить очертания мостика, надстройки и грозные стволы 120-мм орудий. Из трубы шел черный дым, исчезая в ночной туманной тьме.

Едва лишь Фалько ступил на сходни, сверху ударил луч фонаря и характерно клацнул затвор маузеровской винтовки.

– Стой, кто идет?

– Да здравствует Испания, – ответил он.

Через мгновение он уже был прижат спиной к переборке, и, покуда одна пара рук вертела его документы, другая проворно обшаривала его.

– При нем пистолет, – произнес чей-то голос.

– Забери, – ответил другой и позвал: – Вахтенного начальника к трапу!

По настилу палубы простучали шаги, и в свете лампы в стеклянном колпаке, помутневшем от морской соли, Фалько увидел белую фуражку и темную тужурку с двумя рядами золотых пуговиц.

– Меня зовут Педро Рамос. Ваш командир разрешил мне в случае надобности подняться на борт, – сказал он. – И надобность пришла. Мне необходимо с ним увидеться. Срочно.

Вахтенный офицер – юный худощавый лейтенант – при свете фонаря проглядел документы, которые передали ему матросы. Потом меланхолично оглядел новоприбывшего сверху донизу.

– Следуйте за мной.

– Пусть мне вернут мой пистолет.

– Вернут, когда будете уходить.

Фалько, ощущая запах краски и слабое подрагивание палубы и переборок, пошел за вахтенным. Попадавшиеся навстречу матросы в серых робах вежливо уступали им дорогу. Чистота и дисциплина на корабле были образцовые.

Старшина в белых гетрах и с тесаком на боку, стоявший у дверей в кают-компанию, пропустил Фалько и его провожатого. За большим столом, над картой, окруженной пепельницами, чашками с кофе и рюмками с анисовой, сидели несколько человек в морской форме. Было накурено. На стене между портретом каудильо и литографическим изображением Пречистой Девы дель Кармен висел на красно-желтом флаге с названием корабля деревянный щиток с ярмом и стрелами.

– К вам сеньор Рамос, – доложил лейтенант.

Все встали. Повинуясь безмолвному взгляду командира, который не счел нужным отрекомендовать гостя, офицеры – один был седой, а другой, помоложе, лысый и грузный – вышли. Фалько остался наедине с Навиа.

– Через два часа снимаемся со швартовов, – сказал тот.

Фалько бросил взгляд на часы, привинченные к переборке. Без нескольких минут час ночи.

– А «Маунт-Касл»?

– Срок его пребывания в порту истекает в восемь. К этому времени он должен будет тоже выйти в море.

– Они готовятся к выходу?

– Погрузили уголь, раскочегарили котлы, как и мы.

– Намереваетесь ждать их в открытом море?

Навиа поглядел на него так, словно только что услышал несусветную глупость:

– Разумеется.

Он потер ладонью усталое лицо. На обшлаге блеснули золотом три галуна с завитком сверху. Белая сорочка, черный галстук, темно-синяя двубортная тужурка. Фалько подумал, что темные круги у Навиа под глазами – не от одной только усталости. Капитана 2-го ранга, надо полагать, сильно угнетала ответственность за судьбу его корабля и за участь противника. Этот выход в море, вероятно, кончится боем. И победой, которая не принесет славы.

– Что известно о красном капитане? – спросил Фалько.

Навиа посмотрел на него как-то странно. Пристально и пытливо. Потом показал на бутылку анисовой, но Фалько качнул головой.

– Вскоре увижусь с ним.

– С Киросом? – ошеломленно спросил Фалько.

– С ним.

– А зачем?

– Не знаю пока. Он попросил о встрече.

– У себя на судне?

– Нет. – Навиа неопределенно махнул рукой в сторону той переборки, что ближе к берегу. – Там… в конторе порта. На нейтральной территории.

– Лавка ковров тоже была нейтральной территорией, а вы помните, что там произошло. Нас дурачат, мне кажется.

– А мне кажется, на этот раз будет иначе.

Фалько тяжело вздохнул:

– Знаете, а вот теперь я, пожалуй, выпил бы чего-нибудь.

Навиа взял бутылку, наполнил чистую рюмку и протянул ее Фалько. Тот пригубил прозрачную сладкую жидкость.

– И полагаете, он пойдет на попятный? Согласится, чтобы судно интернировали в Танжере?

– Я бы очень удивился, случись такое.

– Так чего же он хочет добиться?

– Не имею ни малейшего представления. Полчаса назад получил от него записку. – Он достал из кармана листок. – Вот, прочтите сами.


Сеньор Навиа, сожалею, что наша последняя встреча завершилась так, как завершилась, однако надеюсь, что Вы войдете в мое положение. Виной тому – военные действия, которые я, как, надеюсь, и Вы, обязаны вести против своей воли. Я был бы Вам весьма признателен, если бы согласились встретиться со мной в последний раз. Через час я буду в конторе моего консигнатора, расположенной в порту прямо напротив причала, где стоят наши корабли. Ручаюсь Вам своим честным словом, что на этой встрече с моей стороны к Вам будет проявлено должное уважение, как, опять же надеюсь, и с Вашей – ко мне.

Фернандо Кирос Галан, капитан п/х «Маунт-Касл».

Фалько вернул листок и закурил.

– Как принято у порядочных людей, – заметил он саркастически.

– Да, в этом роде.

– Звучит убедительно.

Навиа, нахмурясь, перечел записку.

– Да. Звучит и выглядит… – Он сложил листок и спрятал в карман. – Поэтому я решил принять приглашение.

Они помолчали. Фалько сделал еще глоток. Моряк поглядел на карту и ткнул пальцем в какую-то точку на ней. Вероятно, там он собирался перехватить «Маунт-Касл».

– Туман может помочь ему скрыться?

– Да, рассеется не скоро… Может быть, продержится весь день. Видимость сократится до двухсот-трехсот метров, и судно трудно будет найти.

– И?..

– Но ведь и они увидят не больше, чем мы. Так что мы притаимся в тумане и будем искать их по звуку машины.

Повисла пауза. Навиа снова уставился в карту. Потом постучал ногтем по той же самой точке.

– Это шанс для них. И они не преминут им воспользоваться.

Он снял карту со стола, свернул в трубку и сунул под мышку. Потом взглянул на Фалько с любопытством:

– Хотите пойти со мной?

– На встречу с Киросом? – удивился Фалько – Полагаете, он согласится, чтобы я присутствовал?

– Едва ли будет возражать. А вам это может быть небезынтересно. Да и ему тоже. Обоим капитанам недурно бы иметь свидетеля.

– Вероятно, – согласился Фалько. – Чем бы дело ни кончилось, объяснений придется давать много.

Офицер глянул на часы и взял фуражку.

– Тогда идемте.

Они вышли в коридор, где Навиа отдал карту старшине в гетрах, и тот ее унес. По гудевшему под ногами металлическому трапу спустились на палубу.

– Вот только неизвестно, чем заняты сейчас большевистские агенты, которые были на борту у Кироса, – сказал офицер. – Ничего о них не знаю.

– Пусть вас это не беспокоит. С ними вопрос улажен.

После этих слов Навиа, остановившись, пытливо посмотрел на Фалько, благо в этот миг они оказались как раз под лампой в стеклянном колпаке, густо покрытом налетом морской соли.

– Улажен, – бесстрастно повторил Фалько.

Офицер еще посмотрел на него. Потом вздернул бровь:

– Когда мне вас рекомендовали, оказывается, не преувеличивали.

Фалько затянулся напоследок и швырнул окурок за борт.

– Каждый делает, что может.


– Прежде всего, – сказал Кирос, как бы подводя итог долгим размышлениям. – Прежде всего я – моряк.

Это утверждение выглядело неуместным или ненужным. Адресовано оно было Навиа, и тот кивнул. Славно как спелись, подумал Фалько. И решил, что станет невидимкой. Вернее – останется.

Оба капитана, держа фуражки на коленях, сидели в креслах напротив друг друга. В темно-синих форменных тужурках с золотыми галунами на обшлагах: у франкиста – поверх белой сорочки и галстука, у республиканца – поверх тонкого свитера с высоким воротом. За окном по-прежнему царствовали туман и тьма. Керосиновая лампа освещала лица моряков, оставляя в тени тот угол кабинета, где, прислонившись к стене, стоял Фалько. Он уже десять минут стоял так, молча и неподвижно, слушая диалог людей, которым спустя несколько часов предстояла схватка в открытом море.

– Прежде всего, – повторил Кирос.

Голубые глаза смотрели на собеседника с редкостным простодушием. Можно было подумать, что он ждет какого-то одобрения или признания того, что это весомый аргумент в его пользу.

Навиа пошевелился в кресле и упер ладони в подлокотники.

– Полагаю, – ответил он, – что никак иначе вы поступить и не могли.

Кирос энергично и резко двинул сверху вниз лысую загорелую голову. В рыже-седых зарослях бороды мелькнула печальная усмешка.

– Я знал, что вы поймете, – сказал он.

Навиа развел руками:

– Понять – это все, что я могу сделать для вас и для «Маунт-Касл».

– Ясно.

Кирос произнес это слово очень просто, спокойно и с покорностью судьбе, уставившись на свои веснушчатые руки, поглаживавшие козырек фуражки. Потом поднял глаза:

– По-прежнему намерены выйти в море раньше, чем я?

– Ну разумеется.

– А вы знаете, что тем самым нарушите международную конвенцию девятьсот седьмого года? – Кирос вытянул руку, словно держал невидимый текст. – Торговое судно, нашедшее убежище в нейтральном порту, имеет право сняться со швартовов на двадцать четыре часа раньше, чем боевой корабль, идущий под флагом враждебного государства.

– Мое правительство не распространяет положения конвенции на флот Республики.

– Ах вот как? Правительство?

– Именно так.

– И вы, стало быть, выйдете из Танжера первым?

Навиа взглянул на часы:

– Выйду через один час восемнадцать минут, – холодно сказал он. Потом повернул голову туда, где за окном тянулись причалы. – Часть команды отпустите на берег или все останутся на борту?

– Нескольких оставлю тут, – ответил Кирос, поколебавшись немного. – Но людей у меня хватит.

– Чтобы управляться в машинном отделении и маневрировать, я полагаю?

– Разумеется.

– И обслуживать орудие?

– И для этого тоже.

– Единственное, кстати, орудие.

На это Кирос ничего не сказал, и Навиа, выждав несколько секунд, добавил:

– У вас мало шансов. И вы сами это знаете.

Кирос задумчиво погладил бороду. Потом тряхнул головой, словно избавляясь от назойливых мыслей.

– А что бы вы сделали на моем месте? – спросил он вдруг.

Навиа откинул голову на спинку кресла. Он явно хотел выиграть время. Обдумать вопрос.

– Я не на вашем месте, – проговорил он сухо.

– А если бы все же оказались?

Ответом ему было молчание. Вновь заговорил Кирос:

– «Маунт-Касл» – хорошее судно.

Навиа едва сдержал улыбку.

– Что у тебя под командой, то и хорошо, – отозвался он.

– Вы надеетесь на туман, – сказал Кирос. – Мы тоже.

– Опять кошки-мышки.

– Разумеется.

– Туман рано или поздно рассеется, а путь в Черное море долог… И на пути этом рыщут итальянцы, а у меня на борту – хорошее радио. Так что у кошки на этот раз отросли длинные когти.

– Знаю.

Опять помолчали. Кирос задумчиво рассматривал свои руки. А может быть, сказал себе Фалько, ни о чем он особенно не думал. Разве что о скорости в узлах, о морских картах, о румбах и всяком таком-прочем. Он был на вид так спокоен, словно речь шла о самом заурядном плавании.

– Вы за этим меня позвали? – не без раздражения спросил Навиа. – Спросить, что бы я делал, если бы командовал «Маунт-Касл»?

– Нет, не за этим. – Вопрос показался Киросу обидным. – Я и так знаю, что бы вы сделали.

Он посмотрел на Фалько, немо и неподвижно стоявшего в углу. И как будто припомнив что-то, сказал офицеру:

– Надеюсь, вы не держите на меня зла за тот случай. Мой долг…

– Да вы не беспокойтесь, – сказал Навиа. – Каждый воюет в меру своего умения и разумения.

Кирос поднялся, подошел к нему. Навиа смотрел на него внимательно.

– У меня к вам просьба… Кхм. На самом деле – две просьбы… – Он вытащил из кармана конверт. – На территории, которую контролирует Франко, остались моя жена и две дочери. В Луарке, насколько мне известно. И… И мне бы хотелось… Ну, если судьба окажется благосклонна к вам, а не ко мне… передать им это письмо.

Навиа после краткого раздумья протянул руку:

– Постараюсь.

– Благодарю. Второе касается моих людей… Экипажа «Маунт-Касл». Если вы нас найдете… В общем, флаг я спускать не стану. Приму бой.

Навиа спросил с видимым сожалением:

– Твердо решили?

– Куда уж тверже…

– Тогда я окажусь перед необходимостью…

– Знаю. О том и речь. Весьма вероятно, для нас там все и кончится, но если все же будут выжившие… Полагаю, что по морским законам вы примете меры по их спасению.

– Не сомневайтесь. Сделаю для этого все, что будет в моих силах.

– Даже в тумане? Будете искать, сколько потребуется?

– До тех пор, пока не возникнет угрозы моему кораблю.

Капитан Кирос сунул руки в карманы. Он словно привинчен к полу, подумал Фалько, – ноги чуть расставлены, как будто под ними не твердь земная, а зыбкая палуба, и весь он – как кирпич: плотный, прочный, неподатливо-упрямый.

– Сеньор Навиа, вы можете ответить мне на один вопрос?

– Задайте – и узнаете.

– Есть ли приказ расстреливать тех, кого выловите из моря?

– На вашу команду он не распространяется, – ответил Навиа, не дрогнув ни единым мускулом на лице.

Кирос чуть наклонился к нему:

– Дайте честное слово.

– Даю. Полученные мной приказы касаются пленных вообще. Предписано в первом же нашем порту спускать пленных на берег и передавать местным властям. А те…

– А те их расстреливают.

– Это обычная практика. Как вы с нашими, так и мы с вашими. Но это уже не мое дело.

Кирос в три шага оказался у окна. Глядя в темноту, достал из кармана пачку сигарет и сунул одну в рот.

– Они хорошие ребята, понимаете? Обычные моряки, которые волей судьбы оказались на «Маунт-Касл», а могли бы – на вашем миноносце. Человек пять-шесть – с радикальными взглядами, а прочие просто хранят верность своему кораблю, своему капитану и Республике. Служат ей и стараются делать это как можно лучше… Вот и все.

– От меня вы чего ждете? – спросил Навиа.

Кирос обернулся к нему от окна:

– Жду, что проявите человечность и не высадите выживших на франкистской территории.

– Это невозможно.

Кирос чиркнул спичкой. Покуда он прикуривал, огонек освещал его выцветшие за века штормов, кораблекрушений и рискованных путей глаза викинга.

– Но ведь можно найти множество причин, – проговорил он спокойно. – Можно сказать, что их состояние требует медицинской помощи на суше. Что вы сами и ваш миноносец должны непременно вернуться сюда… Придумайте что-нибудь. Все что угодно. Но я прошу вас – доставьте их назад, в Танжер.

– Не могу.

– Можете.

– Да почему же я должен? – спросил Навиа как-то растерянно.

– Потому что они моряки – такие же как мы с вами. И отважные люди, не запятнавшие себя кровью.

– Этого я не знаю.

– Это я вам гарантирую. – Кирос прошелся по кабинету и вновь остановился у своего кресла, но не присел. – Я видел, как они молча и безропотно исполняли свой долг, когда мы искали брешь в вашей блокаде, когда мы рисковали жизнью, – и все потому, что доверяли мне. И когда туго приходилось, смотрели на меня как на бога…

Он вдруг осекся, словно не знал, стоит ли продолжать. Потом поднес к губам сигарету и медленно затянулся. Свет керосиновой лампы окружал его сероватым ореолом.

– Не за что их расстреливать, – договорил он угрюмо.

– А вы? – спросил Навиа. – Вас-то мне как спасти?

Кирос ничего не сказал в ответ, только по губам его медленно скользнула грустная улыбка. Навиа вздохнул. Кивнул и опять вздохнул.

– Даю вам слово, – сказал он наконец. – Сделаю для них все, что смогу.

И поднялся. Словно только что вспомнив нечто важное, Кирос впервые за все это время обратился к Фалько:

– Пропали мои пассажиры – двое мужчин и женщина. Я о них не знаю ничего. Может быть, вам что-то известно?

– Да. Кое-что известно.

– Я полагаю, ждать их возвращения не стоит?

Фалько ограничился безмолвным взглядом. Кирос кивнул:

– Понятно.

Потом взял с кресла и надел фуражку. Светлые глаза из-под козырька смотрели отчужденно и безразлично. На самом деле, подумал Фалько, капитан «Маунт-Касл» только что оставил твердую землю позади.

– Ну, вроде бы я все сказал, – пробормотал Кирос словно про себя.

Он раздавил в пепельнице окурок и снова выпрямился. Он стоял рядом с Навиа, который был выше его на полголовы. Фалько заметил, что оба как бы пребывают в нерешительности. Наконец Кирос едва ли не застенчиво протянул руку, и офицер ее пожал. Они смотрели друг другу в глаза.

– Желаю удачи, капитан, – сказал Навиа. – Увидимся там…

Кирос кивнул задумчиво. Мыслями он был уже в туманной полутьме.

– Да. Вероятно.


Туман окружал дрожащими нимбами огни редких фонарей в порту, и отблески ложились на влажный асфальт. Остальное тонуло в сером сумраке, к которому подступало кольцо настоящей непроглядной тьмы.

Сунув руки в карманы, подняв воротник плаща, Фалько с мокрыми от измороси волосами и лицом стоял возле портального крана и смотрел, как снимается со швартовов «Мартин Альварес» – с миноносца, на котором уже зажгли ходовые огни, долетало негромкое гудение машин. Свинцово-серый силуэт медленно отдалялся от причала: из-за безветрия и влажности черный дым из труб неподвижно висел в воздухе, сливаясь с ночной темнотой. Корабль разворачивался левым бортом к морю, открывая глазам Фалько орудие на юте и набухшее влагой, вяло свисающее красно-желтое полотнище кормового флага.

Фалько был тут не один. За выходом «Мартина Альвареса» наблюдали караульные жандармы, собравшиеся у кнехтов и за колючей проволокой, которая оцепляла место швартовки. Стояли поблизости и человек десять моряков с «Маунт-Касл», которые сошли на берег поглазеть на такое зрелище: остальные столпились на носу у якорной лебедки. Под фонарями, едва справлявшимися с туманом, виднелись неподвижные фигуры в беретах и фуражках: матросы – кто в темных бушлатах, кто в свитерах – покуривали мрачно и молча. Смотрели, как отваливает от стенки вражеский корабль, который через несколько часов встретит их в открытом море и приведет в исполнение смертный приговор.

Чуть раньше Фалько увидел, как в последний раз переглянулись моряки с миноносца и с «Маунт-Касл»: первые суетились на палубе, подгоняемые командными выкриками и трелями боцманских дудок, вторые наблюдали, как убирают сходни и отдают швартовы, с которых струями лилась вода. Ни те, ни эти не произносили ни слова, только посматривали время от времени друг на друга да взмахивали порой руками, и Фалько издали не мог понять, прощаются они или грозят. Но вот – это он видел ясно – двое матросов с миноносца, обернувшись к «Маунт-Касл», торопливо и едва ли не воровато вскинули ладони к околышам. Но никто не отдал им честь в ответ.

Еще Фалько видел, как Навиа прошел вдоль борта, обращенного к берегу, до надстройки и оттуда устремил взгляд на мостик «Маунт-Касл», где стоял, опершись обеими руками о леер, капитан Кирос. Навиа, не шевелясь, какое-то время смотрел на него. Потом подошедший офицер что-то ему доложил, и командир, повернувшись спиной к «купцу», вернулся на бак.

На «Мартине Альваресе» взвыл ревун, и этот тоскливый вой, разрывая пелену тумана, прощался, предупреждал и грозил. Вот наконец отвалили и развернулись, содрогание машин сделалось явственнее и ощутимее, винты вспенили черную воду, и красный огонь по левому борту стал быстро удаляться, пока на виду не остались только расплывчатые нимбы над сигнальными фонарями: красный – топовый, белый – кормовой. Покуда миноносец, как призрак, истаивал в туманной тьме, моряки с «Маунт-Касл» ушли с бака, а их товарищи, стоявшие на молу, медленно двинулись на свое судно.

– Теперь наш черед, – раздался голос, принадлежавший, по всей видимости, боцману Негусу.

Тогда и Фалько направился в город. Проходя мимо сухогруза, он заметил, что Кирос по-прежнему стоит на мостике спиной к молу и всматривается в темную даль, уже поглотившую миноносец, и что моряки, поднимаясь по трапу, снизу вверх взирают на своего капитана с молчаливым почтением.

«Отважные люди… – вспомнилось Фалько. – Смотрят на меня как на бога».

16. Последняя карта – у смерти

Войдя, Фалько убедился: Пакито Паук выполнил все, что было велено, на «отлично». Тот сидел у кровати, к которой была привязана Ева, с одеялом на плечах, пистолетом под рукой и кофейником на столике рядом. Читал древний номер «Мари Клэр», время от времени сонно поглядывая на пленницу, лежавшую на боку, – руки у нее были, как и раньше, скручены за спиной, белокурые грязные пряди облепили половину лица.

– Как она вела себя? – спросил Фалько.

– Идеально. Ты, наверно, хорошо ей врезал – не пошевелилась ни разу и рта не открывала.

Фалько показал на кофейник:

– И ее угощал?

– Ее? Я бы ее ножом по горлу угостил, да ты не разрешаешь…

Фалько рассмеялся:

– Сварливый ты, как бабка старая.

– Ладно, я бабка сварливая, а вот ты – безответственная, хоть и хорошенькая личность. Втравил меня и чуть не угробил, как бедного Кассема.

Фалько дотронулся до повязки у Пакито на груди. Следов крови не было ни там, ни на плече – хороший знак. Малокалиберная пуля не затронула крупные сосуды, и рана быстро перестала кровоточить. Повезло Пауку, ничего не скажешь.

– Очень болит?

– Не очень. Твоя подруга Мойра вколола мне какой-то дряни.

– Поди поспи. Я позову, если понадобишься.

Паук вздохнул, осторожно выбираясь из кресла. Взял свой пистолет и поднялся на ноги.

– Давно пора дать мне роздых. Караулить большевистских сучек – не мое это… – Он взглянул на Еву со смесью злости и любопытства. – Что намерен с ней делать?

– Заберу с собой.

Пакито вздернул выщипанные бровки:

– Куда?

– Потом скажу.

Лягушачьи глаза стали еще подозрительней и зашныряли по лицу Фалько:

– Ты уверен, что справишься один?

– Уверен.

– Слушай, котик, я опасаюсь за тебя… ты любишь рисковать, но эта тварь очень опасна. Поосторожней с ней.

– Не беспокойся.

– Не лучше ли ее того… А?

– Ответ отрицательный.

– Не торопись, поразмысли. Она отдаст жизнь за правое дело, а мы избавимся от докуки.

– Иди-иди, – Фалько успокоил его улыбкой. – Поспи немного.

Паук наконец удалился, продолжая сомневаться. А Фалько подошел к кровати. Сквозь спутанные светлые пряди глаза Евы Неретвы смотрели на него пристально и яростно. Когда Фалько отвел волосы с ее лица, она резко дернула головой. От нее кисло несло грязью, по́том и мочой – на брюках в промежности и по ляжкам расплылось влажное пятно. На скулах, на лбу, на подбородке лиловели кровоподтеки. Лицо покрыто коркой засохшей крови, левый глаз полузакрыт и обезображен синеватой опухолью. Хороша, короче говоря, на загляденье.

– Миноносец только что вышел из гавани, – сообщил Фалько. – Через три часа снимется и «Маунт-Касл».

Ева молчала, не сводя с него пристального взгляда убийцы. Поначалу она не понимала. Потом моргнула и хрипло простонала, как загнанный зверь.

Фалько убедился, что в кофейнике еще остался кофе, и наполнил чашку Паука. Достал из своей упаковки две таблетки кофе-аспирина и вернулся к кровати.

– Прими, – сказал он, когда она вновь отвернула лицо. – Легче станет.

И после нескольких попыток ему удалось настоять на своем. Ева позволила Фалько всунуть таблетки в рот – он сделал это осторожно, с ладони, оберегая пальцы, – и запила лекарство большим глотком кофе. Фалько вышел на минутку и, вернувшись с кувшином воды и полотенцем, присел на край кровати.

– Давай-ка я тебя умою. А то смотреть жутко.

Намочив полотенце, очень осторожно он стер запекшуюся кровь и грязь. Потом обработал кровоподтеки.

– Могло быть хуже.

Ева не разжимала губы. Молчание длилось довольно долго. Фалько поставил кувшин на пол.

– Сигарету?

Она качнула головой. Не сводя с него глаз, дыша медленно и трудно. Потом спросила:

– Что ты сделаешь со мной?

Голос ее был таким же хрипловатым, как недавний стон. Севшим от страданий и усталости. Фалько пожал плечами:

– Да ничего такого особенного.

И окинул ее долгим задумчивым взглядом. Фалько тоже устал.

– Все уже сделано. И переменить ничего нельзя.

Он протянул руку, чтобы отвести в сторону слипшиеся пряди, закрывавшие ей глаза. На этот раз Ева не отстранилась.

– А я? – вымолвила наконец она.

Фалько, не убирая руку, рассматривал лежавшую перед ним женщину.

– Не знаю, – сказал он. Потом подумал и повторил: – Не знаю.

Ева перекатилась на спину, легла, уставилась в потолок.

– Кирос спрашивал о тебе, – сказал Фалько. – О вас троих.

– Ты говорил с ним?

– Не так давно.

– И рассказал, что случилось ночью?

– Ничего я не рассказал. Он и сам все понял.

Ева по-прежнему смотрела в потолок.

– По крайней мере, не будет думать, что я дезертировала.

– Да он и не думал. Ты не из тех.

– Как я жалею, что не смогла убить тебя ночью.

– Да, я знаю… Знаю, что жалеешь.

Фалько поднялся. Ему стало жарко в плаще, который он так и не снял. Внезапно он понял, что будет делать, и ухмыльнулся про себя. Снова наклонился над Евой, перекатил ее на бок и освободил ей руки. Она глядела на него с удивлением.

– Не составишь ли мне компанию?

– Куда ты собрался?

– В порт.

Ева вставала медленно, с трудом. Потерла занемевшие кисти и запястья с глубокими следами от проволоки. Фалько отступил на шаг, покуда она старалась и не могла подняться – это усилие оказалось непосильно для омертвевших мышц. И Фалько снова приблизился, подхватил ее. Она не противилась.

– Идти можешь?

– Могу.

И брюки, и куртка после ночной схватки были порваны и выпачканы в грязи. Фалько переложил пистолет в карман пиджака, а плащ накинул на плечи Еве, поглядевшей на него недоуменно.


Нижнюю часть медины по-прежнему окутывал туман. Ева и Фалько шли рядом, слушая сдвоенное эхо шагов, и не произнесли ни слова, пока не добрались до улицы Марин вдоль той части стены, которая шла к порту. На самых узких улочках они иногда соприкасались локтями, и тогда Ева тотчас резко и напряженно отдергивала руку. Рукава застегнутого доверху плаща она подвернула, а на голову набросила шелковую косынку, завязав концы под подбородком.

Над входом в здание таможни горел фонарь, и при его свете Ева обернулась к Фалько:

– Чего ты хочешь?

Она все замедляла шаги и вот совсем остановилась. Фалько стало холодно. Он поднял воротник пиджака, сунул руки в карманы.

– Любопытство свое тешу.

Она смотрела на него выжидающе.

– Мне любопытно.

– Что любопытно?

– Не что, а кто. Ты.

Она на миг смешалась. Хотя, похоже, растерянность не покидала ее с той минуты, как Фалько размотал проволоку, стягивавшую ее кисти.

– Ты что – дашь мне подняться на борт «Маунт-Касл»?

Она была явно ошеломлена, словно до нее только что дошел смысл происходящего. И она ожидала чего угодно, но не этого. Фалько в ответ лишь молча взглянул на нее.

– Зачем ты это делаешь? Чего ради?

Тут Фалько смастерил одну из своих фирменных улыбок, где в равных долях содержались лукавство, милота и неприкрытая жестокость. Улыбку, благодаря долгому навыку доведенную до полного совершенства. Одну из тех, за которую иные – и даже многие – мужчины отдали бы жизнь, а иные – и даже многие – женщины отдались бы не сходя с места.

– Die letzte Karte, – сказал он. – Помнишь? Потому что последней картой играет Смерть.


От того, что туман окружил фонари в порту радужными нимбами, полумрак приобрел сероватый оттенок. Фалько и Ева медленно шли по влажному молу к «Маунт-Касл» – на фоне более светлого неба темнели его очертания, обозначенные бортовыми огнями. Наконец оба остановились у рогаток, перекрывавших проход. В двадцати шагах, возле деревянной караульной будки прохаживались жандармы международной полиции в шинелях и с винтовками на ремне.

– Вот он, твой корабль, – сказал Фалько.

Ева смотрела на него в полумраке. Точнее говоря, изучала так пытливо, словно видела впервые.

– Дашь мне подняться на борт? – все еще не веря, спросила она.

– Дам все, что захочешь. Что еще мне с тобой делать?

Она, кажется, всерьез задумалась над его вопросом:

– Можешь еще убить, как предлагал твой подручный.

Фалько рассмеялся сквозь зубы почти весело:

– Ничего от этого не выиграю.

– А от того, что отпустишь на свободу врага? Не надо считать меня буржуазной дамочкой, которую случайно занесло в ряды рабочих. Я сотрудник советской разведки: гляди, как бы твое начальство не потребовало с тебя отчета.

– С моей преступной фашистской кликой я легко договорюсь. Сама знаешь…

Лицо ее было угрюмо и непроницаемо. Она склонила голову набок. Потом снова вскинула:

– Зачем ты это делаешь?

– Я уже сказал. Какой прок от того, что ты умрешь?

– Кто не умер сегодня, завтра пойдет в бой.

– Это допустимый риск. Но маловероятный. Если взойдешь на борт, сомневаюсь, что увидишь рассвет.

При этих словах Ева замкнулась в молчании, но через минуту вдруг проговорила:

– Знаешь… По сравнению с тем, что представляет собой этот мир, ты еще ничего.

Фалько засмеялся негромко, словно про себя. Ева повела плечами, будто ей что-то мешало, и сказала:

– У меня приказ.

– Ага, вернуться в Россию. Но на «Маунт-Касл» ты никуда не вернешься. Путь твой окончится в нескольких милях от берега.

Ева молчала, и через минуту вновь заговорил Фалько:

– Оставайся.

Она взглянула на него с особенным вниманием. Казалось, отыскивает какой-то тайный и важный смысл в его словах – прежних и только что произнесенных.

– А что сделаешь со мной, если останусь?

Он снова рассмеялся – весело, но как бы и с безрадостной готовностью покориться обстоятельствам:

– Ничего не сделаю. Моя работа кончается здесь. И притом неудачей.

– Я тоже провалилась, – тихо и горько рассмеялась она. – В этом что-то есть, а? Два провалившихся агента стоят в нескольких шагах от тридцати тонн золота, которое очень скоро окажется на дне морском.

– Когда кончится эта война, победитель сможет его достать.

– Кто бы ни победил, мы с тобой проиграли.

– А как же твой пролетарский рай? – насмешливо спросил он.

– Настанет когда-нибудь, не сомневайся.

Ева отвечала очень серьезно. И смотрела на влажный причал, блестевший в тумане отсветами далеких фонарей.

– Другие, – добавила она спокойно, – пройдут по моему следу.

Потом прошла несколько шагов и снова остановилась:

– Как по-твоему: мы любили друг друга?

Фалько пожал плечами. Воротник пиджака был по-прежнему поднят до ушей, руки спрятаны в карманы. Слишком много тумана, подумал он, оглядевшись. Слишком много серого в этих ореолах мутноватого света, ставшего взвесью в мириадах крошечных капель, которыми пропитан воздух. Фалько глубоко вдохнул его влагу.

– Оставайся на берегу, – сказал он мягко. – «Маунт-Касл» пусть идет себе, а ты оставайся тут. Даже кое-кто из экипажа сойдет на берег или уже сошел. Кирос оставит ровно столько, сколько нужно, чтобы держать курс, ход и вести огонь.

Ева еще помолчала.

– Я могу драться, – пробормотала она.

– Никакой драки не будет… У миноносца против пушчонки «виккерс» – пять крупнокалиберных орудий. Когда он отыщет «Маунт-Касл» – туман, не туман, сегодня или суток через двое, – тот и десяти минут не продержится на плаву.

– Но ведь, возможно…

– Нет. Невозможно. Ничего больше не возможно. И Кирос это знает.

Ева словно не слушала его, повернувшись лицом к черному силуэту «Маунт-Касл».

– Я должна с ним поговорить.

Фалько вздохнул обескураженно.

– Да, наверно. Наверно, должна.

Она недоверчиво и внимательно покосилась на его руку, которую он держал в кармане пиджака.

– Ты меня отпускаешь?

– Конечно.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Потом Ева решительно направилась к караулке, а Фалько после недолгого колебания – следом. Вместе прошли мимо часовых, которым Ева предъявила пропуск. Только тут она заметила, что Фалько идет позади.

– Это со мной, – сухо сказала она.

Бок о бок в молчании дошли до трапа. Темная туша парохода высилась у причала – швартовы еще не отдали. Рокотала машина, темный пар шел из трубы, несколько матросов сновали по шканцам. Сверху с любопытством смотрели на гостей двое моряков с пистолетами на боку.

Ева сняла косынку, откинула голову, чтобы волосы не лезли в глаза, и снова завязала концы под подбородком.

– Можно я останусь в твоем плаще?

– Разумеется.

– Я вся в грязи… Не хочу показываться им в таком виде.

– Конечно.

Они стояли лицом к лицу под влажным светом горевших наверху судовых фонарей. И от их сероватого сияния глаза Евы обрели особенный неяркий, приглушенный блеск. Словно сквозь тьму и туман она глядела куда-то вдаль, в некое несуществующее будущее.

– Я побуду здесь, – сказал Фалько.

Склонив голову набок, она рассматривала борт судна.

– Думаю, что останусь там.

– Надеюсь, ты этого не сделаешь.

Она не ответила. Повернулась и пошла по трапу, гудевшему под ее ногами. Светлое пятно плаща удалялось и наконец исчезло в полукруглом проеме люка.

Последняя карта, вспомнил Фалько. И закурил.


Близилось утро, но свет зари пробивался с трудом. Наконец смутно забрезжило в восточной части небосклона, потом в смешении свинцово-серого и розового призрачно обозначились силуэты портальных кранов и навесов. Слышались только крики чаек, паривших над причалом.

Фалько ждал, присев на какие-то ящики. Он уже очень замерз, но все не решался уйти. Неподалеку, у пирса, на фоне светлеющего с каждой секундой неба все яснее проступали две мачты «Маунт-Касл», труба, отдушины вентиляторов. Безлюдная прежде палуба ожила – сновали матросы, готовясь сниматься со швартовов.

Перед заграждениями стали собираться зеваки – портовой народ и горожане, которые пришли поглазеть на выход «Маунт-Касл», – и жандармы сдерживали их напор. Было в толпе и несколько женщин. От здания таможни подъехали экипажи и один автомобиль. Весь город знал, что должно произойти, и ранние пташки желали всё видеть собственными глазами. Иные шли вдоль волнореза до самой оконечности пристани, откуда все представало как на ладони, но сегодня из-за тумана видимость сократилась до двухсот метров.

Фалько потер окоченевшие ладони. Пропитанный влагой воздух вымочил ему пиджак, волосы и лицо. Хотелось курить, но болела голова – в правый висок все сильней било невидимым молотком. Он с детства знал эти симптомы. Если так и оставить, череп будет просто разламываться, начнется тошнота. И потому он поднялся и поглядел по сторонам. Наверняка в караулке найдется глоток воды запить кофе-аспирин, подумал он. И двинулся к жандармам.

Начальник караула, состоявшего из местных и европейцев, усатый здоровяк-капрал, оказался испанцем. Воды у него не было, а вот бурдюк с вином он охотно предоставил Фалько. Тот разжевал таблетку, закинул голову и струей терпкого до едкости вина, пущенного прямо в глотку, смыл горечь. Потом вернул бурдюк и предложил капралу сигарету, которую тот с удовольствием взял. Прикуривая от зажигалки Фалько, показал на тех, кто толпился за проволокой:

– Вот ведь неймется людям… Не могут пропустить такое зрелище… Сходили бы лучше в кино.

– Чужие трагедии завораживают, – возразил Фалько.

– Вот и я про то. – Капрал выпустил дым и с удовольствием взглянул на сигарету, потом кивнул на «Маунт-Касл»: – Бедолаги, а? Вот влипли…

– Да уж.

– Большая отвага нужна, чтоб так вот готовиться к выходу… И знать при том, что в море тебя уже караулят.

– Может, туман их прикроет, – сказал Фалько.

– Дай-то бог. – Капрал метнул глазом на своих подчиненных и понизил голос: – Знаете, мне до политики дела нет. Мне хорошо здесь, и я этому рад. Но Республике все же симпатизирую больше, чем этим взбунтовавшимся воякам. Насмотрелся я на них в Мелилье вдосталь… Послужил у них под началом, спасибо… И больше ничего не скажу.

Фалько кивнул, порадовавшись за этого везучего парня, который оказался так далеко от небритых людей в альпаргатах и с одеялом на плече, от стрельбы, от криков тех, кто убивал и умирал далеко-далеко к северу отсюда. От всех своих соотечественников – измученных, побежденных, безоружных, – которые с поднятыми руками и с фатализмом, столь свойственным их племени, идут, куда ведут, – до какой-нибудь канавы или рва, и у нее на краю докуривают последнюю самокрутку, неизменно тлеющую во рту у испанцев перед расстрелом, и кажется, что горький привкус во рту – не от табака, а от жизни… Или вот – нынешним туманным утром выходят в море, чтобы погибнуть там.

– Да… – сказал он вслух. – Танжер – дело другое.

– И не говорите! Здесь живут и другим жить дают. Поглядим, надолго ли этого хватит.

Фалько простился с ним и вернулся к ящикам. Собирался снова присесть, как вдруг заметил на палубе необычное оживление. Появилось человек десять матросов с сундучками и баулами. Сгрудились у люка, а потом один за другим вереницей пошли по трапу на пирс, а там вновь сбились в кучку – сосредоточенные, безмолвные и угрюмые. Понурые и словно бы пристыженные. Сверху в молчании смотрела на них остальная команда.

Фалько все понял. Капитан Кирос разрешил сойти на берег тем, кто попросил их отпустить. Не все захотели героической смерти.

Среди стоявших на борту он узнал и боцмана по прозвищу Негус. Тот был в бушлате и в шерстяной вязаной шапке. Опершись о планширь, смотрел на своих товарищей, покинувших судно. Никто не произнес ни слова. Внезапно, качнувшись всем телом вперед и вытянув шею, Негус сплюнул и попал в полоску воды – причал, в который он, наверно, метил, оказался слишком далеко. И разом, словно это был условный знак, или приказ, или оскорбление, сошедшие на берег подхватили свои сундучки и медленно пошли прочь.


Откуда-то из-за высокой трубы отрывисто и истошно провыла, распугивая чаек, корабельная сирена. Рассвело окончательно, туманная дымка рассеялась, лишь вдалеке оставшись густой и плотной, но в пепельно-сером печальном воздухе предметы еще не обрели четкость очертаний. На корме и на носу «Маунт-Касл» готовились убрать швартовы. От равномерного гула паровых котлов подрагивал корпус судна, над которым вился столб черного дыма из трубы.

За проволокой у караулки и на волнорезе собралось уже много народу. Фалько сделал два шага к судну. Трап должны были вот-вот убрать, и Фалько остановился у первых ступенек, и задрал голову кверху. Он искал глазами Еву, но видел только моряков, занятых на палубе, да Негуса, который с каким-то свертком под мышкой прошествовал на корму. Там он прикрепил к флагштоку и поднял красно-желто-лиловое полотнище. Стояло полное безветрие, флаг не зареял, а вяло повис, но кое-кто из испанцев, французов и мавров, на берегу помогавших снять чалки с кнехтов, встретили его дружными радостными возгласами.

Тогда Фалько перевел взгляд на сходни. За миг до того, как их начали убирать, на пирсе оказалась Ева.


Заставляя себя умерять шаг, он медленно направился к ней. Чувство облегчения переполняло его. Ева по-прежнему была в плаще – рукава подвернуты, руки в карманах. Волосы, как и раньше, прикрывала завязанная под подбородком косынка. В печальном утреннем свете женщина, замершая на мокром пирсе, казалась очень одинокой, усталой и непривычно хрупкой. Она смотрела на мостик и не отвела глаз, когда Фалько стал рядом.

– Он не разрешил мне остаться, – сказала она, все так же глядя вверх.

Фалько ничего не ответил. Они стояли, соприкасаясь плечами. Боковым зрением он видел лицо Евы – осунувшееся от усталости, с кругами бессонницы под глазами.

Швартовщики на пирсе сбросили с причальных тумб канаты, с громким плеском упавшие в воду. Оставался еще один носовой – самый толстый, который удерживал судно у кранцев причала, позволяя отвести корму.

– Знаешь, я с ним чуть не подралась…

Снова трижды прогудела сирена. С медленно отдалявшегося борта матросы смотрели на толпу зевак, а те наблюдали за ними из-за проволоки и с волнореза. Взлетел одинокий ободряющий возглас, потом кто-то крикнул «Да здравствует Республика!», но большинство хранило молчание. И вообще, признал Фалько, в том, как вели себя люди, да и вообще во всем этом, было нечто торжественное и величавое.

– Он выкрутил мне руки… Буквально. Я ему сказала: у меня приказ. Я должна идти с вами в Одессу. Он оторвался от морской карты, поднял глаза и посмотрел без всякого выражения, словно думал о чем-то своем, а меня вообще не слышал. И повторил тихо с отсутствующим видом: «Одесса…» Ясно стало, что он в эту минуту далек от меня, как от луны. И вдруг очень крепко взял меня за руку. И сказал спокойно и твердо: «На моем судне распоряжаюсь я. Так что уходите». И не слушая ничего больше, провел меня по палубе до люка. Почти волоком протащил.

– Он только что спас тебе жизнь, – сказал Фалько.

Ева чуть помедлила с ответом:

– Очень может быть.

– А ты этого хотела?

Он смотрел на нее пристально и видел, что она колеблется, прежде чем ответить:

– Сама не знаю, – и обхватила себя руками, словно ей внезапно стало холодно. – Не знаю.

– Ты должна быть ему благодарна.

– Никто его не просил.

Отрывистый и краткий вой сирены с «Маунт-Касл» в последний раз прорезал туманный воздух. Судно развернулось носом к выходу из гавани и двинулось вперед. Несмотря на туман, шло оно без огней.

– Вот он, – сказала Ева. – Наверху. Гляди.

Фалько взглянул туда, куда она показывала. На крыло ходового мостика только что поднялся широкоплечий человек в синей тужурке и фуражке с белым верхом. По рыжей бороде с густой проседью легко было узнать, кто это.

– Бесстрастный, как камень, – пробормотала Ева.

Капитан Кирос на мгновение застыл, повернувшись лицом к городу и к толпе, провожавшей «Маунт-Касл». Потом вроде бы перевел глаза туда, где стояли Ева Неретва и Фалько. Девушка вскинула руку, прощаясь.

– Сумасшедший… – прошептала она восхищенно.

Фалько завороженно созерцал ее невозмутимый профиль, плотно сжатые губы, глаза, неотрывно устремленные к этой коренастой фигуре на мостике. И потеряв дар речи, заметил, как скатилась слеза по щеке Евы, сжавшей поднятую руку в кулак. Капитан вернулся в рубку, а «Маунт-Касл» исчез в тумане.

– Пойдем отсюда, – сказала Ева.

И они молча двинулись прочь от порта и от людей. Пройдя немного, под аркой, ведущей на улицу Марин, Фалько вытащил портсигар и раскурил две сигареты. Молча, глядя друг на друга, постояли в полумраке. В нашей жизни такое уже бывало, подумал Фалько. И у нее, и у меня. Какая, однако, печальная, повторяющаяся и нескончаемая история.

– Что намерена делать теперь? – спросил он наконец.

Спросил главным образом затем, чтобы нарушить молчание. Ева затянулась и медленно выпустила дым из ноздрей и изо рта.

– Попрошу дать мне новое задание.

Она ничего не прибавила больше: оба знали, что в этом и нет необходимости. Ну разумеется, сказал про себя Фалько. Вернется в Москву, или в Валенсию, или куда там еще пошлют ее начальство и собственная вера – холодная, рациональная и несгибаемая. Вооруженные ею люди не станут тратить свои последние минуты, спрашивая Отца, за что Он их оставил. Они – эти сироты под небом, где нет богов, – стиснут зубы, глядя в землю, и, как сделала только что Ева на пирсе, вскинут кулак, прежде чем задергаться в петле палача или упасть под залпом расстрельной команды. Тайные сходки в харчевнях, пропахших дымом и по́том, рабочие, бегущие под пулеметным огнем, замученные, заточенные или убитые товарищи – и все это для того, чтобы звери в голубых, черных или коричневых рубашках знали, что человечность не побеждена, и борьба продолжается, и близок последний и решительный бой. Так видит мир Ева Неретва, и никто не заставит ее взглянуть на него иначе. Никто и никогда. Она будет нести эту идею, как несут старый ободранный чемодан, который тем не менее нельзя выбросить, – до последнего своего часа. До последней карты Смерти.

– Тебе надо вымыться… Привести себя в порядок, обработать синяки и ссадины… На тебя без слез не взглянешь.

Ему почудилась улыбка у нее на губах. Чуть заметная.

– Да и ты выглядишь не лучшим образом.

– Ты же меня чуть не убила ночью.

– А ты – меня.

– Знаешь, ты застала меня врасплох. Проявила свой страх, как это бывает у храбрецов, – была напряжена и спокойна, ожидала удара и готова была нанести ответный.

Ева ничего ему на это не ответила. Оба продолжали курить, словно оттягивая миг расставания.

– Мой отель недалеко, – сказал наконец Фалько.

– И мой тоже.

Последовало недолгое молчание.

– Стало быть, каждый сам по себе.

– Выходит, что так.

С деланым безразличием они бросили окурки и двинулись дальше, вверх по склону. А дойдя до медины, снова остановились напоследок. Далеко за портом и волнорезом горизонт заволакивало туманом, окутывало низкой, грузной свинцовой тучей.

– Не верю, что мы и вправду любили друг друга, – пробормотала Ева.

Фалько задумался на секунду – или сделал вид.

– И я не верю.

Он смотрел на ее усталое лицо, на глаза, в которых было что-то неуловимо славянское, на выбившуюся из-под косынки прядь золотистых волос. Ему хотелось прикоснуться к ним, но вместо этого он поглубже засунул руки в карманы.

– Слышишь? – вздрогнув, сказала она.

Он обернулся лицом к морю и, затаив дыхание, прислушался. И услышал раскаты орудийных выстрелов. Повторяемый эхом грохот звучал монотонно и зловеще, будто кто-то бил в исполинский барабан, сделанный из человеческой плоти. И где-то далеко в открытом море вспыхивали, еле одолевая туман, огненные зарницы.

17. Эпилог

Лоренсо Фалько пересек вестибюль саламанкского «Гранд Отеля», поздоровался со швейцаром и с портье, назвав обоих по именам, и мимо людей в голубых рубашках, в защитных френчах, в высоких сверкающих сапогах прошел в бар.

На улице вот-вот должен был начаться военный парад. Фалько с трудом протиснулся сквозь густую толпу, которая намеревалась фашистским салютом или иным способом, сообразным обстоятельствам, приветствовать войска, маршировавшие к пласа Майор под балконами, откуда свисали флаги – национальные, карлистские и Фаланги. Ожидалось, что каудильо произнесет речь с балкона ратуши. Праздновали победу (относительную) под Харамой, чтобы скрыть поражение (полное) под Гвадалахарой. Войне шел восьмой месяц, война шла вширь и вглубь.

Фалько остановился в дверях американского бара, у витрины с яркими кольцами серег, украшенной тремя скрещенными флажками – нацистским, испанским и португальским. Благоухающий бриллиантином и лосьоном – десять минут назад его побрили в парикмахерской, – он словно сошел со страницы британского мужского журнала или каталога голливудских красавцев. Фалько был выдержан сегодня в элегантной серой гамме: с серой шляпой в руке, в сером костюме-тройке – галстук, носки и платочек в верхнем кармане пиджака были чуть светлее тоном – и в замшевых башмаках.

Оглядывая посетителей за стойкой, он вытащил из кармана портсигар, а из него сигарету и осторожно постучал ею по стеклышку наручных часов, прежде чем поднести к губам. С дальнего конца стойки адмирал сделал ему знак и, когда Фалько сел рядом, спросил:

– Как относишься к Биаррицу?

Адмирал посасывал погасшую трубку. Он был, как всегда, в штатском, а свою фетровую шляпу положил рядом, на потертый портфель. Фалько взглянул на него с интересом:

– Бывал я в местах и похуже.

– Ага… Что будешь пить?

Бармен уже приблизился и застыл в почтительном ожидании.

– По-прежнему обходимся без водки, Леандро?

Рябоватое лицо бармена оставалось бесстрастным, но глаза насмешливо заблестели.

– Только галисийский орухо[25], дон Лоренсо. – Он придвинул Фалько пепельницу. – Патриотический напиток. Сами понимаете.

– Проклятые марксисты.

Бармен покосился на адмирала.

– И не говорите, сеньор! Воистину так.

– Тогда сделай мне хупа-хупа[26] по-испански. Мне и этому сеньору.

– Тысячу раз тебе говорил, что в рот не беру этих бабских крюшончиков, – сказал адмирал.

– Ладно. Скотч или коньяк?

– Коньяк.

– Тогда подай французского, Леандро. Если есть.

– Арманьяк, сеньор? – спросил тот.

– Ну, например.

– С содовой, – вмешался адмирал.

– Добавлять в арманьяк воду из сифона – кощунство.

– С содовой, я сказал! Мать вашу.

Когда бармен отошел, Фалько вопросительно взглянул на своего шефа. А тот критически воззрился на него единственным глазом.

– Так что же там с Биаррицем, господин адмирал?

– Там? Там тебе придется кое-что сделать. Есть один субъект, националист-баск, зовут Тасио Сологастуа. Гадина, каких поискать. Говорит тебе что-нибудь это имя?

– Миллионер?

Адмирал покосился на бармена, трясшего шейкером, и понизил голос:

– Он самый. Не все люди с деньгами примкнули к Франко.

– И не все, у кого их нет, борются с ним. Вот хоть меня взять для примера.

– Тебе что Франко, что Грета Гарбо – один черт.

– Один черт и четыре дуро.

– Сам ты дуро! Тебе платят четыре тысячи песет плюс на оперативные расходы. Не всякий генерал столько получает.

– Я пошутил.

– С мамашей своей шути.

Покуда Леандро ставил перед адмиралом бокал коньяка и сифон, а стакан Фалько наполнял содержимым шейкера, они молчали.

– Сологастуа, – продолжал адмирал, когда бармен отошел, – сильно поспособствовал тому, что дерьмо сепаратизма забурлило, а когда запахло жареным и стало припекать, дал деру со всей семьей вместе, желая наслаждаться корридой из-за барьера. Живет вольготно-весело: жена ездит за покупками на лимузине с шофером, дочери пьют коктейли и танцуют на балах в Мирамаре. А он разжигает смуту, сидя за границей в безопасности, покуда его героические земляки костьми тут ложатся… Ну, или мы их укладываем.

– В чем заключается задание?

Адмирал завертел в пальцах трубку, внимательно ее разглядывая. Потом спрятал в карман, взял сифон и, к ужасу Фалько, нацедил шипящей воды в бокал с коньяком.

– Его надо сграбастать и переправить сюда. Мы желаем поговорить с ним.

– То есть похитить?

– Называй как хочешь.

Блеснули хищные, влажные от хупа-хупа клыки.

– А когда отправляться?

– Вчера!

– Я два дня как в Саламанке.

– Я и говорю – засиделся! – Адмирал попробовал коньяк с содовой и, кажется, остался доволен. – После твоего провала в Танжере вообще удивляюсь, как у тебя наглости хватает разгуливать тут.

– Все вышло не так уж и плохо, господин адмирал. И я сделал все, что смог.

– Значит, смог ты мало.

– «Ах, житейская рулетка…», как сказано в одном танго. – Фалько осторожно постучал пальцем по сигарете, стряхивая пепел. – То продуешься, то банк сорвешь.

– Танго, говоришь?

– Ну да. Это Гардель.

Он промычал несколько первых тактов. Здоровый глаз адмирала вонзился в него, как клинок.

– Вот я тебе когда-нибудь устрою танго. Как поспишь в окопе под Мадридом, с винтовкой в обнимку и под одеялом, полным вшей, – научишься отличать танго от войны.

– Позвольте, господин адмирал… Гардель – это же…

– Не позволю. Пасть закрой.

– Есть пасть закрыть!

– Вот так-то лучше.

С этими словами адмирал достал из-под шляпы портфель. Открыл его и вытащил машинописный листок – отпечатанный под копирку экземпляр.

– Вот рапорт Антонио Навиа о «Маунт-Касл». Получили вчера днем, – он положил листок на стойку перед Фалько. – Подумал, что тебе будет приятно почитать такое… По крайней мере, эту часть.

Фалько прочел:


По обнаружении красного сухогруза в 2 милях к западу-северо-западу от мыса Малабата и в связи с неподчинением моему требованию застопорить ход и лечь в дрейф принял решение из-за ограниченной видимости сблизиться с ним на предельную дистанцию и обстрелять его. В ответ на залп, произведенный главным калибром, противник открыл очень частый и постоянный огонь из своего единственного кормового орудия среднего калибра, одновременно пытаясь под прикрытием тумана уйти к северо-востоку. Несмотря на пожар, возникший на «Маунт-Касл» в результате не менее десяти прямых попаданий, противник продолжал вести интенсивный огонь, а когда его орудие было подавлено моей артиллерией, быстро затонул, не спустив флаг, в точке с координатами 60 47’ западной долготы и 350 50’ северной широты. В ходе спасательных работ, затруднявшихся плохой видимостью, на борт было поднято 11 человек, в том числе несколько тяжелораненых. Среди выживших не был обнаружен капитан сухогруза «Маунт-Касл»: по свидетельствам спасенных, в последний раз его видели на мостике, когда он отдавал команду покинуть судно. Учитывая бедственное положение раненых, принял решение вернуться в порт Танжер для оказания медицинской помощи как им, так и пятерым матросам моего экипажа, также получившим ранения и травмы разной степени тяжести в результате прямого попадания трех снарядов противника. По прибытии в порт по требованию местных властей и в связи с пребыванием в международной зоне был вынужден освободить пленных.


Фалько поднял глаза.

– А на какой глубине затонул «Маунт-Касл»?

– Плюс-минус шестьдесят метров, – с довольным видом хмыкнул адмирал. – Когда все кончится, наши водолазы вполне смогут до него добраться.

– Ну что же, благополучный финал. Все хорошо, что хорошо кончается.

– Пусть сначала эта война кончится.

– Само собой.

Фалько положил бумагу на стойку и поднес к губам свой стакан.

– А что известно про командира миноносца?

Адмирал ответил не сразу. Поглядел на портреты кинозвезд, украшавшие стены бара, и издал нечто среднее между вздохом и урчанием.

– Его сняли с должности, – сказал он наконец. – Думаю, переведут в Ферроль. В Главном морском штабе очень косо посмотрели на то, что он отпустил пленных в Танжере.

Фалько пригубил свой коктейль. Адмирал смотрел на него строго и терпеливо ждал неизбежный вопрос.

– А она? – спросил Фалько наконец и, в последний раз затянувшись, ткнул окурок в пепельницу.

Адмирал спрятал листок в портфель.

– Знаем лишь, что она села на пароход «Маршал Лиоте», отходивший в Марсель. Могла вернуться на территорию Республики по суше, могла доплыть до Барселоны или Валенсии. Больше ничего о ней не известно. Не исключено, что направилась в Москву.

– Правда ли, что там идут аресты людей, побывавших в Испании?

– Правда. Многих отзывают отсюда. Кажется, даже Павла Коваленко, здешнего резидента. Пришла пора представить отчет. Московские процессы изменили пейзаж. И сильно нервируют людей.

– И?..

– И этого довольно. Одни после допросов возвращаются, другие исчезают в подвалах Лубянки. Ты ведь знаешь методы тамошней братии.

Фалько представил себе, как Ева Неретва стоит перед своими руководителями, как играет с ними в орлянку по правилам, принятым в этом ведомстве, где идет беспощадная закулисная борьба. Потом представил, что ей повезло и она осталась на свободе.

Вернулась к активной деятельности в Испании или еще где-нибудь.

Не верю, сказала она, что мы и вправду любили друг друга.

– Господин адмирал, если что-нибудь узнаете о ней, скажете мне?

Стеклянный глаз и глаз здоровый прочертили траекторию взгляда, выражавшего подозрение и осуждение.

– Даже не подумаю! – последовал раздраженный ответ. – Эта женщина тебя больше не касается.

Адмирал сделал знак бармену и вытащил было бумажник, намереваясь расплатиться, но по здравом размышлении и после краткого колебания спрятал обратно.

– Давай раскошеливайся.

– Как всегда…

– Отвечать следует: «Слушаюсь, господин адмирал».

– Слушаюсь, господин адмирал.

Адмирал провел пальцем по седым усам. С задумчивым видом.

– Тем более я сильно сомневаюсь, что мы услышим о ней снова, – сказал он и добавил, помолчав: – В Танжере она осрамилась еще почище тебя. Если вернулась в Москву…

И снова замолчал. С улицы донесся гром духового оркестра. Посетители гурьбой потянулись на улицу. В дверях отеля послышались аплодисменты.

– Прибыл каудильо, – сказал адмирал, оборачиваясь к двери. – Мне надо быть на трибуне. Скромненько так постоять, в сторонке, но чтобы те, кому положено, видели. Ты не пойдешь смотреть парад?

Фалько ответил ему выразительным взглядом. Адмирал сунул портфель под мышку и взялся за шляпу.

– Запомни: Биарриц. Ты должен быть там через два дня.

– Слушаюсь, господин адмирал.

– Так-то лучше. Вот и слушайся.

Фалько, потягивая коктейль, остался наедине с барменом в почти пустом баре. Появившаяся пара – красивая дама в трауре и ее тучный спутник – села на диван в глубине. У дамы были впечатляющие формы, а юбка, которая кончалась чуть ниже колена, открывала красивые ноги в темных чулках.

– Ты, Леандро, я вижу, тоже на парад не пошел? – спросил Фалько.

– Не пошел, дон Лоренсо, не пошел… – Глаза на меланхолическом лице по-прежнему искрились лукавством. – Каждый должен быть на своем посту. Я служу отчизне здесь.

– Отчизне и мне. С шейкером наперевес сражаешься с гидрой марксизма и дрянным пролетарским пойлом.

– Вот просто сняли у меня с языка…

– Тогда сделай мне еще одну хупа-хупу.

– С орухо?

Фалько посмотрел на даму, которая задержала на нем взгляд пятью секундами дольше, чем допускали правила благопристойности. Поправил галстук и пригладил волосы. На лице его заиграла плотоядно-озорная улыбка волка, увидевшего в лунном свете овчарню, заполненную разнообразными деликатесами.

– Ну, что ж поделаешь, Леандро? Валяй с чем есть.


Ева

Примечания

1

Гонсало Кейпо де Льяно (1875–1951) – испанский генерал, один из организаторов и руководителей восстания 1936 г. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

В оригинале – «Mi mamá me mima» (исп.), «Мамочка меня нежит», фраза, с которой в Испании начинают обучение письму, аналог «Мама мыла раму».

3

Сайнета – одноактное драматическое произведение с малым числом персонажей, как правило, «легкого жанра», который можно определить как «музыкальный скетч». Карлос Арничес (1863–1943) был признанным мастером этого жанра.

4

Костюм (фр.).

5

В католической церкви май традиционно посвящается Пречистой Деве: в ее честь служатся мессы, устраиваются шествия.

6

«Лицом к солнцу» (Cara al sol, 1935) – франкистский гимн Хуана Тельериа на стихи, написанные в основном вождем Фаланги Хосе Антонио Примо де Риверой.

7

Navia (исп.) – женский род от слова «navio», обозначающего любое крупное судно или корабль.

8

Royal Navy (англ.) – официальное название британского ВМФ.

9

За Францию (искаж. фр.).

10

Как дела, дружище? (Фр.)

11

Женщин (фр.).

12

Ты настоящий джентльмен (нем., англ.).

13

Спасибо! (Нем.).

14

Симпатичный (нем.).

15

Поразительно! (Нем.)

16

Цитата из «Баллады о дамах прошлых времен» (Ballade des dames du temps jadis) Франсуа Вийона, пер. Н. Гумилева.

17

«И дни погожие апреля вновь предо мною предстают» (фр.).

18

«Вы проходите, меня не замечая» (1936) – одна из самых известных композиций французского актера и шансонье Жана Саблона (1906–1994).

19

Цитата из баллады Фридриха Шиллера «Путешественник» (Der Pilgrim, 1803), пер. В. Жуковского.

20

«Рука Фатимы» («хамса») – распространенный у ближневосточных евреев и арабов амулет в форме ладони с двумя симметричными большими пальцами.

21

Таджин – популярное в странах Магриба кушанье из тушеного мяса или курицы и овощей.

22

Шавен – город на севере Марокко, до 1956 г. находившийся под протекторатом Испании.

23

В 1255 г. король Альфонс Х Мудрый предоставил евреям особые права. Город Вильядиего считался самым безопасным городом для евреев, которые в знак своего привилегированного положения обязаны были круглый год носить желтые штаны.

24

«Жизнь бенгальского улана» (The Lives of a Bengal Lancer, 1935) – приключенческий фильм Генри Хэтэуэя по мотивам воспоминаний британского офицера Фрэнсиса Йейтса-Брауна с Гэри Купером в главной роли.

25

Орухо – крепкий алкогольный напиток, по типу напоминающий граппу или чачу.

26

Хупа-хупа – коктейль из мартини, водки, вермута с добавлением апельсинового сока.


home | my bookshelf | | Ева |     цвет текста