Book: Полуостров сокровищ



Полуостров сокровищ

Татьяна Зимина Дмитрий Зимин

Распыление 2

Полуостров сокровищ

Глава 1

Иван

— А ничего так они похороны справляют. Даже карусель есть, — сказала Машка, оглядывая пляж.

— Странная штука жизнь, — согласился Лумумба. — Сегодня мы наслаждаемся её дарами, а завтра…

— А завтра расследуем убийствоб — отрезала Гамаюн. — И советую поторопиться. Время уже пошло… О! Вон, блины продают, — ворона перескочила с моего плеча к наставнику, умильно заглядывая в глаза. — Купи птичке блинка!

— Сытое брюхо ум притупляет, — отомстил ей учитель, отворачиваясь от снеди и устремляя взгляд на плот, пришвартованный к берегу.

— Не знал, что вы были женаты, — не обращая внимания на вороньи вопли, я тоже смотрел на плот. Костер еще не запалили и на поленнице, на самом верху, можно было разглядеть тело князя, укрытое до подбородка. — Почему вы никогда об этом не говорили?

— Давно это было. Чего теперь вспоминать, — вяло махнул рукой Лумумба.

— Пошли, а то всё сожрут, а нам не достанется, — горячилась птица. — И рыбьих деток возьми. Вон тех, черненьких.

— Да вы-то никогда и не забывали, — хлюпнула распухшим носом Маха. — То-то кинулись, как на пожар, стоило ей пальчиком поманить.

— При всем уважении, мадемуазель, это не ваше щенячье дело, — спокойно так, даже добродушно, ответствовал Лумумба, всё-таки направляясь к лотку с блинами. — И впредь, раз уж вы пристали к нашей компании, советую испытывать к моей особе приличествующие статусу ученика трепет и пиетет.

— А то что? В лягушку превратите?

— Хуже. В червяка. Желтого земляного червяка.


Блинами торговала румяная тетенька в цветастом платочке, завязанном на лбу наподобие медвежьих ушек.

— Почем блины, красавица? — спросил учитель, доставая кошелек.

— За три копейки — канарейку, а блинок — за алтын, — улыбнулась продавщица.

— А давай на рубль, — учитель бросил в блюдце золотую монетку.

Тетка посмотрела с уважением и, протягивая пухлую кипу завернутых в бумагу блинов, добавила пластиковый стаканчик с медом.

— Почин дороже рубля, — сказала она, пряча монетку в карман обширного фартука.

Достав из жилетного кармана петушка на палочке, Лумумба протянул его тетке.

— Долг платежом красен.

— Да пошли уже… — взмолилась Маша. — Есть очень хочется.

— Прально, — согласилась птица Гамаюн. — Правда, чего тут есть-то? Разве что червячка заморить… — и ловко увернулась от Машкиного пинка.


Усевшись прямо на нагретые солнцем камни, мы принялись за еду. Вредная птица добилась, чтобы ей, в благотворительных целях, пожертвовали всю икру, и теперь радостно склевывала черные шарики.

— Вообще мне здесь нравится, — сказала Маха, макая свернутый блин в мед. — И весело и вкусно…

— Пиры, или тризны, в погребении умерших имеют важное, можно сказать, стратегическое значение, — назидательно прокаркала птица Гамаюн. — Как напоминание живым, они символизируют… — незаметно протянув руку, Машка выдернула из хвоста вороны перо. Та подскочила.

— Ай! Чего дерешься?

— Перестань нудить. Аппетит только портишь, — моя напарница потрогала кончик стержня пальцем, и слизнула выступившую каплю крови.

— Отдай! — подскочила к ней птица, забыв про икру.

— Фиг тебе, — Машка спрятала перо за спину. — Было ваше, стало наше. Я из него дротик сделаю.

— Какой такой дротик… — Гамаюн, грозно встопорщив оставшиеся перья, пошла на Маху, но Лумумба, выхватив из кармана еще один леденец, сунул его вороне в клюв. Закатив глаза, я отвернулся. Как дети малые, честное слово…


Невдалеке от нас, отгородившись лоскутной занавеской, выступали скоморохи: длинноносый Петрушка с шутками и прибаутками дубасил толстого боярина в высокой шапке. Публика, лузгая семечки и прихлебывая пивко, с удовольствием ржала. С другой стороны силач в полосатом трико жонглировал гирями — вокруг него народу было заметно больше. Еще дальше, под парусиновым тентом, выстроились игровые автоматы. Оттуда доносились «Пиу, Пиу» морского боя и «Бах! Бах!» танковой атаки.

— Уважаемые граждане! Не забудьте почтить память князя, выпив его любимого пива «Княжеского»! Ларек купца Сальникова, главного поставщика двора, находится возле пирса, с левой стороны…

В небе медленно и вальяжно проплывал воздушный шар веселенькой красно-желтой расцветки. Из корзины торчал раструб громадного громкоговорителя.


— Не похоже, чтобы по князю кто-нибудь скучал, — Машка, задрав голову, любовалась шаром.

— Всяк волен выражать скорбь по своему, — ответил Лумумба, вытирая пальцы платочком. — Не обязательно драть ногтями лицо и посыпать голову пеплом.

— Особенно, если на этом можно заработать, — птица Гамаюн, доклевав последние икринки, взгромоздилась мне на плечо. Я невольно поморщился: весила она килограмм десять, не меньше.

— На шею не дави… — попенял я вороне, но та только переступила лапами, прорывая железными когтями рубаху.

— А что еще вы заметили, кроме веселья? — строго спросил учитель. — Клюв скотчем замотаю, — пригрозил он птице, которая уже раззявила варежку для очередной скучной лекции. Та вопросительно покосилась на меня. Я сурово кивнул.

— Стражники, — сказала Маша. — Слишком много стражников.

— Здесь их зовут дружинниками, — поправил Лумумба.

Я внимательно оглядел цепочку людей в форме. Среди пестрой толпы они были единственными, кто вел себя соответственно печальному моменту. Черные броники, каски, высокие шнурованные берцы, неподвижные, суровые лица… На груди каждого, дулом в песок, новенький АК.

— Стена вдоль берега мощнее и выше, чем с другой стороны, — сообщила Маха. — И пушки.

— Посмотрела бы я, как вы обойдетесь без пушек, когда из воды гигантские Кайдзю попрут, — проворчала Гамаюн.

— Кайдзю?

— И левиафан, и кракен, а еще этот… — она посмотрела в небо, будто там была подсказка. — Лиоплевродон. Такой водный динозавр, зубастый — просто ужас. После гибели Мурманска тут много кого расплодилось. Только успевай отстреливаться… О!Тухлая рыбка! — спрыгнув на песок, ворона хищным подскоком ринулась на какую-то дрянь и, разогнав мух, принялась с энтузиазмом клевать.

— А там кто?

Взобравшись на камушек и приставив руку козырьком к глазам, моя новая напарница рассматривала группу на помосте под красивым тентом, на полотнище которого светились громадные золотые буквы МОZК.

— Вероятно, бояре, — не глядя ответил Лумумба. — Члены правления золотодобывающего концерна.

— Покупайте футболки с портретом Князя Игоря! — вдруг заревело над головой. — Купите, и лик Великого Вождя не покинет вас никогда!

В воздухе развернулось гигантское полотнище. С него, как непокоренный Че Гевара на революционеров, взирал, вестимо, сам покойный. Машка мстительно прищурилась на воздушный шар:

— Интересно, а нельзя его как-то сбить? — а потом вздохнула. — Разве что из РПГ… Да где ж его взять-то?


Ветер принес густой, низко вибрирующий гудок: в порт, расположенный дальше по берегу, входил сухогруз. Даже отсюда было видно, что в доках работа не прекращается ни на миг. Кивали длинными шеями краны, по воздуху летали многотонные контейнеры, то и дело слышался лязг опускаемых цепей и скрип лебедок. По разгрузочным пирсам сновали грузчики. Автомобильные шины, мешки, ящики, пакеты… Обед, как говориться, обедом, а война — по расписанию.


Со стены грохнула пушка. Звук покатился над заливом, оставляя за собой гулкое эхо.

— Плот отбывает, — сказал я. — Эх, жалко, тело осмотреть не удалось.

— Нас бы всё равно не подпустили, — Лумумба поднялся и приставил ладони трубочкой к глазу, на манер подзорной трубы. — Черт, ничего не видно… Может, это вообще не князь. Выставили на всеобщее обозрение куклу…

Мы поднялись и пошли к берегу. Свинцово-серые тяжелые волны накатывали на серый прибрежный песок, в их серой масляной глубине отражалось тоскливое серое небо… М-да, поэтом лучше мне не быть.


Тот берег еле виднелся — просто темная полоска скал. Но над ними парило что-то громадное. Я попытался всмотреться, но глаза заслезились.

— А вы были знакомы с князем? — лично меня бы не удивило знакомство Лумумбы даже с чертом. Хотя с чертом, по правде говоря, он действительно знаком.

— Виделись пару раз, в Москве. Мы с Ольгой входили в комиссию по выработке монетарной политики. Игорь лично приезжал на переговоры.

— Так вы знали, что ваша бывшая вновь выскочила замуж? — Маша, хлюпнув, вытерла нос рукавом. Лумумба закатил глаза, и, достав из кармана платок, протянул ей.

— Что за манеры, мадемуазель. Вы же девушка…

— Монстрам обычно по барабану мои манеры. Так что с вашей бывшей?

— Зато мне — нет. А с бывшей… То есть, с Ольгой, — разумеется, знал. Мы же были коллегами. Пока она в Великие Княгини не подалась.

— Ясно. Обиду, значит, всё-таки держите.

— И ничего я не… — Лумумба замолчал, наконец-то сообразив, что Маха его троллит.

— Вы тут стоите, а гроб, то есть, плот, уплывает, — засуетилась птица Гамаюн. — Как блины жрать — так вы первые, а как убийство расследовать…

— Ты же сама верещала, что жрать хочешь! — не выдержал я. Да если б не ты, мы бы уже давно…

— Не ссорьтесь, дети. Щас всё будет, — Лумумба повернулся и критически оглядел меня с ног до головы, бормоча про себя: — Юпитер в доме Сатурна, Стрелец ушел в тень…

— Но-но, — предчувствуя недоброе, я спрятался за Машку. — Вы мне это прекратите. Не люблю. Пусть Гамаюн слетает.

— Она слишком заметная. Тут тонкота нужна…

— Тогда Машку превращайте. А меня после ковра-самолета до сих пор тошнит.

— А вот это… — Лумумба поднял руки, готовясь произнести заклинание. — Совершенно никого не колышет.

ЭРЕК. УЮ. ЧОРС!

В следующий миг в моем теле образовалась необыкновенная легкость. Глаза свободно, не испытывая никакого неудобства, развернулись назад и я увидел собственную спинку, покрытую жесткой черной с прозеленью, щетиной. Меж лопаток расправились и загудели радужные крылышки. Гамаюн, став вдруг железной громадиной, подскочила и уставила на меня круглый бездонный глаз.

Показав ей неприличный жест сразу четырьмя лапками, я поспешно взлетел. Ветер тут же меня подхватил и понес наверх, в сияющее чистое небо.

— Рассмотри там всё хорошенько, — напутствовал Лумумба. — Да побыстрее. Одна лапка здесь… — остальное унес ветер.

Подо мной опрокинулась синяя широкая река, и я сообразил, что это и есть Кольский залив. На берегу, в узкой полосе между тайгой и водой, приютился город — деревянные терема, мощеные дубовыми плашками улицы… В центре, как одинокий палец в неприличном жесте, высилась стальная башня, поблескивающая зеркальными окнами. Венчала башню золотая корона с ослепительными, сверкающими на солнце буквами: МОZК.


…Весь город, как в лукошке, уютно умещался внутри высокой железной стены. Приноравливаясь к ветряным потокам, я понесся над её краем. Перед глазами мелькали то грубые сварные швы, то круглые, похожие на шляпки грибов заклепки, то дула разнокалиберных пушек и пулеметов, направленных на залив…

Наконец, разобравшись с крыльями и воздушными потоками, я нашел казавшийся крохотной точкой погребальный плот и спикировал. Плот состоял из гигантских кедровых стволов — меня окружили запахи душистой смолы и бензина, которым полили бревна. На них возлежало неподвижное, укрытое пеленами тело. Голову охватывает золотой венец, глаза плотно закрыты, но борода упрямо торчит вверх. От тела исходит головокружительный, сладкий и манящий запах тления…


Опустившись на лоб князя, я приступил к осмотру, лапками ощущая восковую плотность кожи, а хоботом, как щупом, фиксируя малейшие нюансы.

Тело было омыто каким-то мылом — остались следы антисептика. Но в глубине ноздрей, среди волосков, сохранились запекшиеся сгустки крови. Я взял кусочек на пробу. Клетки эпителия, мертвые кровяные тельца, чуток сивушных масел, и… всё. Я разочарованно вздохнул: как было бы хорошо обнаружить следы яда, например. Раз, два — и дело закрыто.

Поползав у губ и взяв пробы слюны, не поленившись сползать даже в ухо, я мог уже сказать наверняка: в теле князя посторонних примесей нет. Хотелось над этим поразмыслить, но мушиные инстинкты не позволяли долго оставаться на одном месте.

Скрывшись под покрывалом, я попытался найти следы внешнего воздействия: удары кинжалом, например, или пулевое отверстие… Тоже ничего. Только длинный, грубо схваченный суровой ниткой шов через всю грудину и живот: вскрытие, значит, всё-таки делали. Надо будет запросить результаты… Напоследок проверил ногти на руках: если князь перед смертью дрался, под ними могли сохраниться частички чужой кожи, волос или одежды. Пусто. Или Игорь был дотошным чистюлей, или тот, кто обмывал тело, отличался скрупулезной аккуратностью… Ну ничего. Как говорит бвана, отсутствие результата — тоже результат.

И только под конец… я лихорадочно забегал вокруг одного места на бедре. Всего лишь слабая эманация, след чего-то металлического. Точнее, механического. Может, князь носил оружие? Надо будет уточнить, как пахнет оружейная смазка…

Со стены вновь грохнула пушка. Звук, распугивая птиц, покатился над заливом. Не успел он стихнуть, как в бревно рядом со мной впилась горящая стрела. Рядом с ней воткнулись вторая, третья. Политое бензином дерево занялось сразу, повалил черный удушливый дым. Стрелы посыпались, как огненный дождь, я в панике заметался. Огонь. Опять огонь…

Наконец, почти одурев от угарного газа, я сообразил подняться повыше и вылетел из облака дыма. Плот превратился в гудящий костер. Языки пламени, раздуваемые ветром, возносились на гигантскую высоту и от них в небо поднимался плотный столб жара.

Я, натужно гудя крылышками, устремился к берегу.


Фух, еле долетел. О чем только думал драгоценный учитель? Слабое мушиное тельце не приспособлено для длительных перелетов! Просто повезло, что на полпути оказался сигнальный буй, на нем-то я и передохнул. Но всё равно. К берегу подлетел уже на последнем издыхании, и без сил рухнул на крышу белого тента с золотыми буквами. Нужно подкрепиться. Желательно, чем-нибудь сладеньким… Отдышавшись, нашел в парусине дырочку и переполз на внутреннюю сторону крыши.

За накрытыми белоснежными скатертями столиками, с бокалами в руках, сидело человек двадцать-тридцать. Высота помоста давала им возможность наблюдать как за толпой на берегу, так и за морем, где догорал, удаляясь от берега, погребальный костер.

Бояре, вспомнились слова Лумумбы. Члены какого-то там правления. Что ж, стоит посмотреть на них поближе.

Собирался изящно спикировать на край стола, поближе к тортику, умопомрачительно-ванильный запах которого будоражил мушиное сознание, но промахнулся и с шумом плюхнулся в чей-то бокал. Бокал оказался с шампанским. И, смею сказать, весьма неплохим…

Ух ты! Никогда не принимал ванну из вина. Перевернувшись на спину и праздно заложив верхние лапки за голову, я закачался на янтарной волне. В голове приятно загудело. А жизнь, ребята, таки удалась!

— …если не запустим в ближайшее время — хана компании, — я живо перевернулся и обратился в слух.

— А как же накопления?

— Какие какие накопления? Зарплату шестой месяц не даем, всё в уплату долга идет…

Надо мной нависла громадная рожа. Поры были что твои кратеры, а нос походил на рыхлую, в синих прожилках, картофелину.

— Ерш твою медь, чертова муха! — проревело над головой и меня, вместе с содержимым бокала, плеснуло на пол.

Хорошенько приложившись о доски, я на мгновение отключился. Бр-р-р… Интересно, мухи умеют блевать? Бяк… Оказывается, умеют.

Придя в себя и просушив крылышки, я попытался вновь взлететь на стол, да не тут-то было: то ли ветер крепчал, то ли навигационные навыки после ванны с шампанским сильно ухудшились, но меня отнесло довольно далеко от тента. Пришлось покрутиться, чтобы поймать встречный попутный поток…

— Еще пара дней простоя — и старатели взбунтуются.

Остального не расслышал — вновь промахнулся мимо стола. Развернувшись и упрямо гудя крылышками, взял курс на боярина с короткой косой, заплетенной на затылке, и серьгой в ухе. Того, что выплеснул шампанское.

— Игорь заключил с ними договор, — послышалось слева.

— Но теперь его нет, и нойды не хотят даже разговаривать, — ответил мой боярин.

— Золото пробовали предложить?

— Смеются.

— По договору, председателем правления должна стать Ольга…

Меня опять отнесло ветром.

Пока развернулся, пока подлетел поближе…

— Сварог об этом и слышать не хочет.

— Тогда пусть сам разбирается.

— Он предлагает просто выжечь всё к свиням.

Уцепившись за громадную золотую серьгу в красном, с торчащими волосками ухе, я попытался перевести дух.

— Может, это и выход. Нет недовольных — нет проблемы. А пожары по летнему времени частенько случаются…



И только я решил, что наконец-то занял выгодную позицию, гигантская рука бесцеремонно смахнула меня на скатерть. Затем стремительно и неумолимо стал опускаться похожий на бревно палец… Фух! Еле увернулся. Повезло спрятаться за блюдом с тортиком, удачно оказавшимся рядом. С края как раз свисала аппетитная капля крема…

— Может, проще другое месторождение найти?

— Ага… А кто искать будет?

— Ну, Игорь же как-то нашел.

— Дак он геологом был. В той, прошлой жизни… Да и то в тайге чуть не загнулся.

— Но есть же карта…

— Только княгиня знает, где он её прятал. Но хрен она нам что скажет.

— Пообещаем свободу…

— А Сварог вместо нее нас посадит. Игорь его лучшим другом был…

Исследуя крошки на скатерти, я неосторожно подобрался к краю стола, и сильный порыв смахнул меня к самой воде. Пенные брызги намочили крылышки, я плюхнулся в ледяной прибой и чуть не захлебнулся.

Наконец, изрядно попотев, удалось выбраться из воды и устроиться вниз головой с обратной стороны помоста. Здесь было относительно тихо, порывы ветра почти не чувствовались. Песок внизу сплошь усыпан окурками, мятыми бумажками и пустыми бутылками.

Почистив крылышки и переведя дух, я споро пополз к тому месту, где сидели мои бояре. Женские голоса, обсуждают какую-то тощую Катьку… Не то. Мужской голос, рассказывает что-то похабное, затем — громовой гогот… Еще мужские голоса, как ни странно, говорят о той же тощей Катьке… Вот! Знакомый запах: копченая рыба и дорогой одеколон.

Голоса звучали глухо, сквозь скрип половиц и плеск волн, но кое-что всё же можно было расслышать. И тут…


Место было глухое, темное, у самого края помоста. В углу, возле сваи, скопилась какая-то пыль, или паутина. И в этой паутине… Вам приходилось когда-нибудь видеть, как в полной темноте вдруг загораются электрические фары? Примерно это и случилось. Только загорелись не фары, а глаза.

Сначала вспыхнули два больших. Затем, один за другим — еще четыре, поменьше. И наконец, далеко по краям, еще два. Они загорались по очереди, в совершенном безмолвии. Я с интересом подполз поближе, пытаясь рассмотреть их обладателя.

И тут заработал человеческий мозг. Он спросил: кто может похвастаться сразу восемью глазами?

Мушиное тельце замерло. Лапки прилипли к доскам. Крылышки бессильно обвисли. Паук, маму вашу мушиную за ногу, вот у кого целых восемь глаз! ПАУК!

Почуяв добычу, громадный как кабан, черный, покрытый плотной толстой щетиной арахнид проснулся. Неторопливо, будто в замедленной киносъемке, он расправил длинные мощные конечности… На конце каждой был острый коготь — это я заметил уже в полуобмороке. Движения паучьих ног завораживали. Они двигались совершенно независимо от толстого, с красным крестом на спине, тела, они плясали, гипнотизировали… Они подбирались всё ближе…

Я попробовал собраться. Отключить мушиные инстинкты, на которые воздействовал паук. Я же человек! У меня есть крылья! Нужно просто улететь, только и всего. Так… А как это делается? Я попробовал напрячь спину. Пожужжать крылышками. Ничего не получается.

Дилемма: как муха, я не могу пошевелиться от страха, а как человек — не знаю, как управлять крыльями. Оставалось одно, самое распоследнее средство: закрыв глаза, я упал в обморок. И шлепнулся на песок под помостом.

Пришел в себя, отдышался… Далеко вверху растерянный хищник не мог понять, куда делась муха, которую он уже считал своей законной собственностью. Грозно шевеля хилицерами, он сердито топотал по доскам и бурчал что-то ругательное. Жаль, я паучиного не понимаю…


— Пссс… — я вздрогнул и подскочил. — Эй ты, мухоподобное!

Мушиные инстинкты включились сами собой и крылышки радостно зажужжали. Подлетев, я увидел птицу Гамаюн. Она сидела на свае, вбитой в прибрежный песок.

— Как ты меня нашла? — она только отмахнулась.

— Хватит прохлаждаться, хозяин зовет.

Я сердито зажужжал. Только избавился от страшной гибели — и сразу куда-то лети, что-то делай…

Как донести до этой недалекой пернатой, что я вовсе не прохлаждаюсь, а занимаюсь важным делом? И вообще. Кто кому еще хозяин…

— Ну-ну, хватит выпендриваться. А то склюю, — пригрозила ворона, нацелив на меня острый клюв.

Показав ей язык, я отлетел подальше. Хрен она меня поймает!

Я от пламени ушел, и от паука ушел, а от тебя, дирижаблиха неповоротливая, и подавно уйду!

— Я серьезно.,- ворона подскочила, и облетела вокруг помоста. — Ты что, последние мозги в мушином облике утратил? Бвана зовет, у него созрел план. Давай, полетели. Не в клюве же тебя нести…

Глава 2

Иван

— А нас пустят? — спросила Машка, когда мы подошли к высокому, с наглухо закрытыми воротами, терему.

— Скажешь, что ты — племянница. Приехала проведать тетушку.

— Так мне и поверят.

— А ты прикинься бедной родственницей, — посоветовал я. — Ну типа, Крошечка-Хаврошечка…

— Может сработать, — кивнул Лумумба.

— Ладно… — Машка критически оглядела свою курточку. — Базиль, у вас не найдется старенького платочка? А лучше — двух.

— Как не найтись… — учитель запустил пальцы в жилетный карман. — Годится?

Одним платочком — ветхим, с размухренными концами, — она повязала голову, спрятав волосы и плотно обмотав шею. Из второго соорудила узелок, напихав в него какой-то ерунды из рюкзачка. Затем, прижав узелок к груди худыми бледными лапками, посмотрела на нас несчастными, полными слез глазами и пролепетала:

— Пропустите, дяденьки, с тетушкой проститься. Одна она у меня, сиротинушки… — и шмыгнула носом.

— Гениально! — похвалил учитель. — Сейчас, сейчас… — скинул свой любимый плащ, вывернул его наизнанку, швами наружу, и снова надел.

Изнутри кожа василиска была покрыта налезающими одна на другую заплатами, жженными проплешинами и бесчисленными карманами. Из некоторых торчали непонятные предметы. В других, плотно застегнутых на пуговицы, что-то шебуршало и пыталось выбраться. Из одного даже показался глаз на стебельке, но Лумумба прихлопнул его ладонью, и глаз спрятался.


Затем, зачерпнув под забором горсть белесой пыли, наставник стал втирать её в щеки, в бакенбарды, в руки… Машка уже тащила откуда-то сучковатую палку. Взяв её, бвана совершенно преобразился. Плечи сгорбились, колени ослабли, ноги скрючились колесом, в руках появилась неуверенная дрожь, а глаза закатились, явив миру одни белки.

— Подайте на пропитание слепому страннику Василию… — загундосил Лумумба, выбивая палкой частую дробь по мостовой.

Я невольно улыбнулся.

— И я! И я горазд!

Минутку подумав, я расслабился. Убрал из глаз малейший проблеск мыслей. Приподняв брови, сделал взгляд наивным и чистым, как весенняя лужица. Потом выправил из штанов рубаху, скосолапил ступни, а указательный палец засунул в рот, пустив из уголка слюну.

Рядом с нами остановилась толстая, в белом переднике, тетка. Подмышкой у нее была зажата корзина, в которой негромко гоготал откормленный гусь.

— Откуда идете, калики перехожие?

— С Урала, — тоненьким детским голоском пропищала Машка. — Слышали, в Мангазее молочные реки текут, между кисельных берегов. Вот, пришли своими глазами убедиться. А тятенька наощупь осознает, — она, склонив голову в платочке, трогательно прижалась к Лумумбе. — Тятенька от злого колдуна пострадал. Зрения лишился и кожа вся, как есть, почернела… А братца моего ребеночком с печки уронили. С тех пор ум у него напрочь отшибло, на одних базовых рефлексах существует.

Икнув, я подпустил слюны и возвестил басом, смачно обсасывая палец:

— Жрать. Срать, спать, драть…

— Тихо, тихо, Иванушка, — Маша погладила меня по плечу. — Вот пойдем сейчас на площадь, я куплеты буду петь, а тятенька Илиаду на память почитает. Денежку заработаем — купим тебе пирожок. А пока, братик, камешек поглодай. Авось, голод и утихнет…

Тетка всхлипнула и утерев слезу могучим кулаком, полезла в недра обширных юбок. Затем протянула Машке монетку.

— Спасибо, добрая женщина. — поклонился в пояс бвана, забыв, что недавно ослеп. — Воздастся тебе доброта по заслугам…

Утирая слёзы, тётка потопала дальше. Гусь, высунув голову из-за её плеча, смотрел на нас с укоризной.


— Не перегнуть бы, — обеспокоился учитель, когда на нас стали задерживать взгляды и другие прохожие.

— Фигня. — Машка цинично подкинула подаренный теткой грошик. — На Руси убогих любят.

Вид домашней птицы пробудил во мне смутную тревогу, которая наконец-то вылилась в конкретные опасения.

— А где Гамаюн?

Только что она крутилась рядом, выпрашивая у Лумумбы петушка на палочке, а сейчас — ни слуху ни духу.

— Я её с поручением услал, — пояснил наставник, шаркающей походкой направляясь к воротам. — Острог — место защищенное. С магическим существом туда лучше не соваться…


Машка оказалась права. Растроганные её щенячьим взглядом дружинники без звука пропустили нас в крепость.

Проблемы начались чуток попозже. Когда выяснилось, что пресловутая Машкина родственница — сама Великая Княгиня, запертая до суда в отдельных палатах на самом верху башни. Заминка грозила перерасти в нудное разбирательство, и здесь Машкин длинный язык мог сыграть совершенно противоположную роль…

Переглянувшись с Лумумбой, мы уже собирались ретироваться, чтобы изобрести другой способ увидеться с княгиней, когда из той башни, где держали Ольгу, вышла группа военных. Все в черной отглаженной форме, брониках и при оружии. Заметив нас, один остановился. У меня сердце ушло в пятки: сейчас нас погонят поганой метлой, и накроется расследование медным тазиком…

Дружинник был молодой, лет тридцати, высокий, чернобровый и чернобородый, с волевой складкой рта и цепким прищуром. Постояв мгновение, он бросил своим несколько слов, а сам пошел через двор. Машка зыркнула на меня вопросительно, я чуть заметно пожал плечами. В конце концов, чего мы боимся? Ну, достанем мы с бваной, в крайнем случае, удостоверения. Работать, конечно, придется в этом случае официально: посылать запрос о разрешении действовать на территории другого государства, то, сё… И здесь как повезет: захотят нам помочь — разрешение будет уже завтра, а не захотят — бюрократическая машина затянет с выдачей настолько, что Ольгу раньше казнят…

Я покосился на Лумумбу, но тот стоял спокойно, по пыльному усталому лицу ничего не читалось.

Дружинник подошел и внимательно оглядел нашу троицу, сложив губы трубочкой. Мы с Машкой постарались выглядеть как можно более невинно. Насмотревшись вдоволь, коротко спросил дежурного:

— Кто такие?

Тот ответил. Дружинник задумчиво покачался с носка на пятку, с каким-то ироничным доброжелательством глядя на Лумумбу, коротко насвистел бодрый мотивчик, и приказал:

— Пропустить.

Затем развернулся и исчез за воротами. Мы даже вякнуть не успели.


Хорошо, что барахло оставили в неприметном тупичке, сложив под камушек: на входе в острожный терем стояла самая настоящая пропускная рама. И если б Лумумба не настоял, чтобы Маха оставила снаружи всё, до последнего ножичка — грош цена нашим личинам.

Рядом с рамой, без всякого намордника или там поводка, стояла собака. Одна, без какого-либо хозяина. Некрупная, пепельной масти, с длинной мордой и умными, совершенно не собачьими глазами. Вообще-то, собак я люблю. И никакого вреда от них, окромя пользы, не вижу. Но здесь я реально перетрухал. Потому что у псины этой был такой взгляд, что становилось совершенно ясно: если что не так, она откусит сразу и всё. Даже захотелось прикрыться руками, на всякий случай, но я сдержался.

Когда мы благополучно миновали раму, псина обнюхала меня и Машку, позволив моей напарнице почесать себя за ушами, но задержалась возле бваны. На Пыльцу обучена, понял я. Слышал о таком: ищеек с хорошим нюхом натаскивают на корицу, а потом заставляют выслеживать Запыленных… Лумумба не долго думая достал из жилетного кармашка громадную мозговую кость и протянул собаке. Та, обнюхав и аккуратно взяв подношение зубами, милостиво моргнула и отошла.

— Любовь приходит и уходит, — продекламировал шепотом бвана, — а кушать хочется всегда…


К светелке княгини вела узкая, с несколькими крутыми поворотами, лестница. На каждой площадке прохаживался дружинник с АК.

— У вас пять минут. — напомнил охранник, отпирая внушительный замок на толстой двери.


Кроме двери, вход перегораживает решетка, которую отпирать никто и не думал. А за решеткой находится обыкновенная комната. Как в дешевой гостинице, например. Светлые голые стены, чисто выметенный пол, маленькое, тоже забранное решеткой, окошко. В дальнем конце — узкая, застеленная лоскутным одеялом кровать, рядом — скромный коврик с лебедем, тумбочка с водой в графине и геранью в горшке.

У противоположной стены притулился рабочий столик с придвинутым к нему жестким стулом. На стуле, к нам спиной, сидит женщина. Видны заплетенные в толстую косу бледные волосы и темное, прямых очертаний, платье. Женщина пишет.

Лумумба, взявшись обеими руками за решетку, глядит молча на её спину. Глядит долго, может, минуту, или две. Просвисти между ними в этот момент пуля, она расплавится: взгляд бваны имеет напряжение киловольт в пятьсот, но женщина только продолжает водить пером по бумаге. В свете из окна рука её кажется прозрачной, даже стеклянной.

Дружинник, который нас привел, наконец понимает, что ничего интересного не будет, вздыхает и топает по ступенькам вниз, пробурчав, что осталось минуты три. И только тогда женщина, будто почувствовав его уход, стремительно встает и в один миг оказывается у решетки. А потом сплетает свои пальцы с пальцами Лумумбы.

— Ты… — говорит она так, будто не верит своим глазам.

— Я, — грустно и обреченно отвечает наставник.

Так они стоят еще секунд тридцать, вглядываясь в лица друг друга. Ни она, ни он, не шевелятся.

Первой всё-таки отводит взгляд Ольга. Отступив, окидывает взглядом нашу кампанию, задержавшись на мне, потом на Маше. Чуть улыбается, кивая на наши наряды.

— Остроумно.

— Рано себя выдавать, — пожимает плечами Лумумба. Он старается говорить как обычно, но голос его подводит. Он становится низким и хрипловатым, будто с похмелья. — Как ты?

— Почти закончила, — она оборачивается на стол, а потом улыбается уже по-настоящему.

— Это то твоё исследование? Всё не сдаешься?

— Оно самое. Ты даже не представляешь, чего я добилась! У тебя волосы распрямятся, когда…

— Послушай, у нас мало времени. Ты должна рассказать всё, что знаешь. Почему все думают, что это ты убила Игоря?

— Поздно… — Ольга досадливо вздыхает. — Всё здесь против меня, буквально всё. Так что не стоит и пытаться.

— Но тогда зачем ты меня позвала? — Лумумба пытается дотянуться до её руки сквозь решетку, но Ольга отступает.

— Вот это! — она тыкает пальцем в тетрадь, лежащую на столе. — Это спасение для всех магов, как ты не понимаешь? Дело всей моей жизни. Ты должен забрать тетрадь, увезти в Москву, показать Седому. Дальше вы и без меня разберетесь…

— Ты с ума сошла? — Лумумба отворачивается, но через мгновение не выдерживает и вновь подступает к решетке. — Через семь дней тебя…

— Не будем об этом говорить, Вася, — в уголках её рта прорезались жесткие складки. — Что сделано, то сделано. Мы с Игорем мечтали… — в глазах сверкнули слезинки, и она отвернулась. Затем вновь подошла к решетке и страстно зашептала: — Знаешь, почему я вышла за него? Игорь умел мечтать! И умел заразить своей верой остальных. Весь этот город… — княгиня оглядела стены крепости так, будто смотрела сквозь них, на дома и улицы. — Этот город возник только благодаря его мечте… Почти совершенный город. Еще немного, и мы бы… — она опустила глаза. — Теперь он мертв, и всё кончено. Мне всё равно, что со мной будет.

— Может, хватит уже мечтать? — жестко спросил Лумумба. — Ты до сих пор не поняла, что жизнь — это не воздушные замки.

— А ты всё такой же приземленный прагматик, — казалось, они продолжают какой-то давний, но неоконченный спор. — И веришь только в то, что можно пощупать.

— Разумеется. И считаю, что убийца, кто бы он ни был, должен быть наказан. И… — тон и взгляд его смягчился, — Очевидно же, что это не ты. Кому-то выгодна твоя смерть, ты это знаешь. Кому?


На лестнице вновь появился охранник. Он выглядел почти виновато, но, громко позвенев ключами, сказал:

— Свидание окончено.

Убрав руки от решетки, Ольга отступила вглубь комнаты.

— Я буду писать до самого конца, — сказала она. — Хвала судьбе, этого мне делать не запрещают. Ты должен обязательно дождаться казни, — она напряженно смотрела на Лумумбу. — И потом обязательно забери бумаги. Это — твоя миссия. Я тебя позвала именно за этим. Не подведи хотя бы на этот раз, — резко отвернувшись, она вновь подошла к столу и раскрыла тетрадь.

— Я тебя вытащу, — крикнул ей в спину Лумумба. — Слышишь, Оля! Не сдавайся. Даже не думай о казни. Я вытащу тебя не смотря ни на что.



Она даже не повернулась. Охранник молча указал дулом автомата на лестницу.


Оттерев лица и приняв свой обычный облик, мы шли по улице. Бвана был тих и задумчив, я тоже молчал: как-то не очень всё складывается… Одна Машка вела себя как обычно. Независимо задрав нос, вертела головой, изучая вывески, разглядывала прохожих, прыгала на одной ножке по камушкам мостовой…

— И почему вы разошлись? — спросила вдруг она, заглянув в лицо Лумумбе.

— Оля считала меня неромантичным, — коротко буркнул бвана. Но потом вздохнул, и пояснил. — Пятнадцать лет назад, сразу после Распыления, мне казалось более важным помочь людям обустроиться в новом мире. Защитить, наладить поступление продуктов. Отыскать брошенных детей, изъять из обращения запасы Пыльцы… А ей… Не только ей, но многим магам, хотелось строить будущее. Своё, магическое будущее. И они с пылом и жаром, отбросив, как им казалось, всё лишнее, принялись его строить.

— И как? Получилось? — спросила Машка.

— Кое-что получилось. Открыть академию, например.

— А вам — агентство борьбы с маганомалиями? Оказались по разные стороны баррикад, значит. — ехидно заметила Машка.

— Это потому что надо защищать людей от всяких горе-мечтателей. — встал я на защиту бваны.

Смахнув пыль с лица и волос, переодевшись, он вроде бы стал тем самым учителем, которого я знал и любил. Но что-то изменилось. То ли волосы серебрились больше обычного, то ли у глаз образовалось несколько новых морщинок…

— Вот вы где! — на плечо, как мешок с песком, плюхнулась ученая птица Гамаюн. Рука привычно заныла, я обреченно поморщился, — Ну, куда без меня успели вляпаться?

— Не твоего ума дело, — показала ей язык Машка. — Будешь много знать — заржавеешь.

— Да не больно-то и хотелось! — птица лязгнула над моим ухом клювом. Звук получился, будто железный гвоздь лопнул. — Утонете — домой не приходите…

— Ты всё сделала, милая? — прервал перепалку Лумумба.

— Как велено было, — Гамаюн перешла на деловой тон. — Комнаты чистые, светлые. Сдает старая ведьма. Бельё хорошее, кормежка по требованию. Жаль только, клопов нет. И тараканов…

— Молодец, — погладил её по хохолку учитель.

— Спасибом сыт не будешь. Мне бы орешков…

— Ой, глядите!

Моя напарница указывала на строгую вывеску, расположенную над одним из домов. Дом по здешним меркам был солидный: добротный каменный цоколь, верхний этаж собран из цельный бревен. Окна, крыльцо, петушок на коньке крыши, украшены затейливой резьбой.

На вывеске крупным шрифтом значилось: Купцы Кулибины, Тульский оружейный завод. И, более мелким шрифтом: Дробовики. Самозарядные ружья. Винтовки. Еще ниже, курсивом: Сабли. Мечи. Боевые ножи.

В витрине, на красивых подставках, были выставлены вещи, с помощью которых люди очень быстро и эффективно уничтожают друг друга. Что характерно, без всякой магии.

— Базиль, давайте зайдем! Ну пожалуйста… — Машка смотрела на всё это железо, как голодный ребенок на витрину с пирожными. — Только одним глазком, честно-честно.

Я уже закатил глаза, собираясь прочитать лекцию о пагубной любви к оружию массового поражения, но бвана меня опередил.

— Отчего же не зайти, если ребенок просит, — пожал он плечами. — Других дел у нас нет, так что можно и прогуляться.

— Ура! — подпрыгивая, как счастливый воздушный шарик, напарница рванула к дверям лавки.

Конечно, на провинциальную барышню ассортимент Тульского оружейного завода производил впечатление чрезвычайное. Видал я, чем они там в своём городе воюют. А здесь… Охотничьи ружья, винтовки, дробовики с инкрустацией по ложу и без оной, пистолеты с магазинами на десять, двадцать, тридцать пуль. Отдельно к ним, как новогодние подарки, коробки с патронами. Дальше — упакованные в лотки, наподобие куриных яиц, гранаты.

В отдельной витрине, за толстым стеклом — мечи. Светлая японская сталь, голубая дамасская, с характерным волнистым узором, и, конечно же, знаменитый русский булат. Машка, увидев эти сокровища, так и застыла. Его макароннейшее святейшество, она бы еще ручки, как для молитвы, сложила…

А потом Машенька увидела его. Черного, масляно поблескивающего, властно попирающего ногами постамент, высунувшего сытый длинный язык заостренных пуль… Внизу поблескивала скромная надпись: KORD.

— Вот бы нам бы такой, когда с Матерью Драконов бились… — благоговейно прошептала Машка, не отрывая от чудища влюбленного взгляда. — Денег заработаю — обязательно такой куплю. Таракану в подарок.

— Так за чем же дело стало? — к нам подошел учитель и тоже посмотрел на пулемет. — Красавец, правда? — Машка только кивнула, сглатывая слюну. — Ну, так и бери! Эй, любезнейший… — и Лумумба щелкнул пальцами приказчику за прилавком.

— Бвана, вы что, с глузду двинулись, от перенесенных страданий? — спросил я уголком рта. — Нафига нам пулемет?

— Тебе же ясно сказали: в подарок, — в глазах учителя загорелся безумный огонек, которого раньше не наблюдалось.

— И правда Базиль, не нужно, — смутилась Маша. — Это же я так, помечтать… Да и дорогущий он, наверное…

— Что деньги? Тлен, — махнул рукой бвана. — Любезнейший, вы принимаете аккредитивы Московского банка?

— Конечно-с. Никаких проблем-с, — склонил аккуратный пробор приказчик.

— А доставить покупку в другой город?

— В течении недели-с. У нас как в аптеке.

— Тогда заверните этого красавца! — наставник барски махнул в сторону пулемета. — Ну, и что там к нему полагается. Боеприпасы, то, сё…

— Не извольте беспокоится. — взяв у Лумумбы карточку и поклонившись, приказчик убежал, а наставник добро улыбнулся Машке:

— И себе что-нибудь присмотри, милая. Я же вижу, тебе хочется…

Та убежала, а Лумумба повернулся ко мне.

— Ну, а ты, падаван? Чего желает твоя душа?

— Побыстрее проснуться, — признаться, учитель меня уже просто пугал. Он что, вообразил себя добрым джинном? Стариком Хоттабычем?

— Я вдруг осознал… — обняв за плечи одной рукой, наставник повел меня к широкому, во всю стену, окну. — Вот что ты видишь? — я закатил глаза.

— Улица. Народ мельтешит. Машины едут. Жизнь бьет ключом, одним словом.

— Вот именно. Жизнь, — он покатал слово на языке, как леденец. — Я вдруг понял, Ванюша, что человек смертен. Более того, смертен до неприличия внезапно. А значит, не стоит отказывать себе в маленьких удовольствиях и радостях. Тем более, что деньги в могилу не заберешь…

— Это из-за княгини, да? — догадался я. — Так вы же обещали её вытащить! Сейчас разберемся, что к чему, найдем настоящего убийцу… Чего температурить-то раньше времени? В первый раз, что ли?

— Ты не понимаешь, Вань, — он пригорюнился и кажется, даже смахнул слезу. — Оля — дама исключительно умная. К сожалению, гораздо умнее меня… Если она говорит, что всё бесполезно, значит, так оно и есть. Она уже просчитала все варианты — а у нее на руках все козыри, согласись, — и пришла к выводу, что проиграла.

— Базиль, а можно мне вот это? — к нам подскочила Машка с какой-то внушительной железной трубой.

— Всё, что захочешь, детка… — светло улыбнувшись, бвана ласково погладил её по голове, и подтолкнул обратно к витринам. — Беги, малыш. Играй, пока играется… Присмотри за ней, падаван, — попросил он, задумчиво глядя Машке в спину. — Мы в ответе за тех, кого приручили…

Меня чуть удар не хватил. Папа Огу, Хозяин огня, Повелитель Кладбищ — и вдруг такое.


— Присмотрю. Обязательно присмотрю, — я громко всхлипнул и утер нос рукавом. А потом деловито спросил: — На могилку крестик хотите, али памятник? Только скажите, ради вас, бвана, живота не пожалею. Вот представьте… — я мечтательно простер руку вдаль. — Черный как ночь, осколок метеорита. А на полированной панели вытравленные золотом письмена: — Он жил как безумец. Он умер, как жил… Дальше еще не сочинил. Как вы думаете, что лучше: про сверхновую магического небосклона, или про черный бриллиант отечественной магии? О, о, придумал! — я в упоении закатил глаза:

Он жил как безумец,

Он умер, как жил.

Он стал властелином вселенной.

— А что? — я подмигнул. — Простенько и со вкусом. Соглашайтесь. Людям понравится.

Наставник смотрел на меня долгую минуту, а затем плюнул на пол и выпрямился.

— Шалишь, падаван. Совсем нюх потерял? Вот превращу тебя сейчас в кота. Или, еще лучше, в мокрицу.

У меня отлегло от сердца. Японский городовой! Мы чуть его не потеряли…

— Закругляйтесь, мадемуазель, — гаркнул учитель, более не обращая на меня никакого внимания и бодро направляясь к выходу. — Нас ждут великие дела!

Глава 3

Иван

Покинуть гостеприимную лавку купцов Кулибиных сразу мы не смогли: пришлось дожидаться, пока упакуют всё, приобретенное Машей. А когда наконец дождались…

Мы удивленно, я бы даже сказал с благоговением, уставились на маленькую девочку с игрушечным медведем в руках. Медведя ей, кстати сказать, дали там же, в лавке, на пристрелочном стенде. Как приз за поражение абсолютно всех целей.

За девочкой выстроились четверо дюжих носильщиков, навьюченных, я так понимаю, покупками. Тут было два продолговатых кейса, в каких богатые господа хранят винтовки. Три баула, набитые чем-то угловатым и, судя по позам носильщиков, невероятно тяжелым. Одна крупного калибра труба, чертовски смахивающая на гранатомет…

— А пулемет они сами доставят, с почтовым дилижансом, — скромно пояснила Маша, прижимая медведя к груди. — Таракан описается от счастья.

Лумумба только хрюкнул, пробежав взглядом длинную ведомость, но подмахнул и царским жестом отпустил приказчика. Тот, скривившись всем телом в подобострастном поклоне, протянул визитку.

— Скидочка-с, двадцать процентов… В любом филиале нашей фирмы…

Маха проворно выхватила квадратный клочок и сунула в карман курточки, любовно застегнув его на пуговку.

— Зачем тебе всё это? — зачарованный масштабами девичьего шоппинга, только и мог спросить я.

— Патронов много не бывает, — в глазах напарницы светилось совершенно детское, ничем не замутненное счастье.

Что характерно: сразу на квартиру мы не пошли. Лумумба, хоть и грозился тут же, не сходя с места, наворотить великих дел, сначала решил пройтись по магазинам — благо, что заведение купцов Кулибиных находилось аккурат в начале здешнего Променада.

— У нас же все вещи в прошлой кампании сгорели. К тому же, послушаем, о чем в городе судачат…

В одной лавке наставник приобрел себе дюжину шелковых белых рубашек. В другой — черный шелковый цилиндр и трость с собачьей головой вместо набалдашника, в третьей — узконосые, с белым верхом, штиблеты… Я только хмыкал. Всегда так: накупит барахла, а я сундуки таскай. К тому же, чисто по опыту: ни один, купленный в дороге гардероб еще де дожил до размещения в шкафу Московской квартиры.

Потом бвана взялся за меня. Оглядев подгоревшие по краям джинсы и мою самую любимую ковбойку, он решительно приказал всё это выбросить, и тут же, не отходя от кассы, переодеться во всё новое. Новое состояло из колючих чесучовых брюк, бумазейной рубахи и приличного пиджака в ёлочку. Безропотно переодевшись, я даже в зеркало смотреть не стал: по Машкиному хихиканью догадался, что выгляжу чучелом огородным. Пиджак, кстати, мгновенно треснул на спине… А потом понеслась: мы заходили в каждую лавчонку, не пропуская даже те, в которые вели узкие, пахнущие кошками лестницы. И в каждой, недолго поговорив с хозяином, что-то покупали. В крупных магазинах Лумумба обязательно примерял новый наряд, беседуя в это время с приказчиками или управляющим на самые разные темы: почем нынче хлеб и сахар, трудно ли купить в Мангазее жилье, сколько было приезжих в этом году по отношению к прошлому, чем славятся народные ремесла и много ли выловили рыбы в Заливе… Нам оставалось только зевать в кулачок да бессмысленно пялиться на витрины: систему учителя создавать впечатление о новом городе я еще не постиг. У меня всё базируется на подсознательных впечатлениях…

Машка, кстати сказать, ни к каким девичьим увлечениям интереса не проявляла. Ни воздушные бальные платья, ни туфли на высоких шпильках, ни шеренги флаконов духов и помад не вызвали у нее даже слабенького вздоха восхищения. Зато от витрины с армейским обмундированием девочку пришлось отрывать силой…

Лично моё внимание привлекла только одна лавка. На затейливой вывеске значилось: «Джон Серебро. Заморские редкости.» Я еще подумал: в городе, набитом, как мешок крупой, золотым песком, довольно смело заявлять о его, так сказать, антагонистичной ипостаси…

— Зайдем? — спросил я у бваны.

— Пожалуй, — кивнул тот.

В витрине крутилось небольшое, метра полтора, колесо обозрения. В гондолы были усажены крохотные люди. Выглядели они совсем как живые: тонкие личики, шелковистые волосы, модная одежда… Дамы держали сумочки и крошечных собачек, кавалеры курили трубки и читали газеты. Машка с восторженным писком кинулась рассматривать кукол, я облегченно вздохнул: хоть что-то человеческое ей не чуждо…

Я пошел вдоль полок. Больше всего это было похоже на старинные супермаркеты, которые я видел в кино. Длинные ряды ярких упаковок с чаем, кофе, сахаром, шоколадками в ярких фантиках… За рядами с продуктами — бытовая техника. Тут я побродил с искренним удовольствием и восхищением. Электрические кофемолки, пылесосы, кухонные комбайны… Поразил настенный телевизор. Толщиной в палец, шириной экрана он превышал размах моих рук.

У нас в Москве тоже продавалась уцелевшая техника. Но, пожалуй, на весь город её набралось бы меньше, чем в этом магазине — электричества в столице было мало, и, как это ни смешно, стоило оно на вес золота.

Я восхищенно потрогал гладкую пластиковую панель холодильника с сенсорным управлением. Неужели есть люди, которые запросто покупают и пользуются такими вещами? Мы с Лумумбой, например, зимой устраивали морозильную камеру за окном, на подоконнике. А летом просто старались не покупать скоропортящихся продуктов… Да и вообще, если подумать: зачем нам такие роскошества? Появляемся дома пару раз в год.

В самом конце была запертая на замок витрина с мелкими диковинами. Я опознал только крошечные, с пуговку, видеокамеры и подслушивающие устройства — их мы проходили в академии. Остальное, в мешанине проводов, с блескучими экранчиками и множеством кнопочек, мне было незнакомо. На отдельной полке, как бриллианты в короне, сияли яркими красками детские игрушки. Там были красная радиоуправляемая «Феррари» и почти что самый настоящий вертолет. От этой витрины я отошел, только сделав над собой усилие. Не уподобляться же Машке…


По улице слона водили… — это точно про нас. Вообразите: впереди, отмахивая полированной тросточкой, шествуют господин наставник. В шелковом, расшитом золотыми рыбками жилете, цилиндре и жемчужного цвета фраке, он похож на знаменитого певца или циркового распорядителя. Дальше я, в новом порванном пиджаке и с железной птицей на плече. Птица, кстати сказать, даже не думает прикидываться ветошью. Она активно скачет по моему плечу, комментируя всё происходящее вокруг громким лязгающим голосом и задирает прохожих.

Дальше, держа мишку за лапку, идет Марья-искусница. Вот она: гордая владелица винтовок, пистолетов, боевых метательных ножей и даже одного гранатомета. Идет ни на кого не глядя, задрав нос так, что иногда даже спотыкается…

За Машкой следует целая вереница носильщиков из разных лавок и мануфактур. Они, как ломовые лошади, нагружены сумками, коробками, пакетами и корзинами. Такое чувство, что мы прибыли в Мангазею с одной-единственной целью: обогатить местных купцов.

Вспоминая слова бваны о том, что не стоит привлекать к себе внимание раньше времени, хочется заметить, что он добился абсолютно противоположного эффекта. Лавочники, завидев длинную вереницу носильщиков, теряли голову: такие клиенты бывают раз в год, а то и реже. Нам сигналили автомобили: переходя улицу, наш кортеж останавливал движение. Нам свистели и улюлюкали мальчишки — когда еще на такую развлекуху нарвешься? Словом, когда мы наконец-то добрались до квартиры, которую нашла для нас умная птица Гамаюн, у меня все нервы кончились и восемь потов сошло, а жрать хотелось так, что еще чуть-чуть, и я действительно начну глодать камни…


— Что, хороша фатера? — хвастливо встопорщилась птица Гамаюн, важно входя в предназначенную для нас комнату.

Просторная. Стены белены известью, как и печка, которая занимает весь дальний угол. На окнах расшитые крестиком занавески, обширная кровать застелена пуховым одеялом, изголовье её украшено пирамидой из подушек. На полу — вязаные полосатые коврики, а сами доски пола чисто вымыты и даже блестят.

Ворона, тяжело подпрыгнув, устроилась на спинке кровати.

— Тут и ванная с горячей водой есть! — похвасталась она так, будто лично проектировала здание.

— Тебе-то зачем вода? — спросила Машка, проходя мимо и, как бы невзначай, толкая птичку локотком. — В воду упадешь — язык заржавеет.

— Куда ставить-то? — натужно возопил первый из носильщиков, втаскивая в комнату гору коробок. Моя напарница, спохватившись, принялась распоряжаться.


Я устало плюхнулся на диван. Был он добротный, обтянутый настоящей кожей, с подлокотниками красного дерева. Ажурную полочку над диваном украшали деревянные резные слоники.

Задрав ноги, чтобы не мешать ходить грузчикам, я принялся смотреть в окно. Рама была распахнута, и со двора доносились голоса Лумумбы и нашей новой хозяйки. Старуха говорила сильно окая, глубоким, чуть надтреснутым басом.

— Постель два целковых: электричество подорожало, а воду грей, стиральную машину заводи… Харчи — полтора за всех.

— Девушке — отдельную комнату… — тоном ниже басил наставник.

— На раскладушке поспит, за шторкой. Пятьдесят копеек будет. А ежели колдовать надумаете…

— Не надумаем. Говорю же: Пыльцы нет.

— Дак и я об том. Надумаете — обращайтесь.

Возникла пауза.

— Вы серьезно? — наконец переспросил Лумумба.

— А чего? Наш товар — ваш купец. Продукт чистый, лицензионный. Все налоги уплочены. А ежели вам экзотики какой — Бразилия, Гуанчьжоу, остров Пасхи… — тогда только к завтрему ожидайте. На доставку время требуется. Желаете дегустировать?

— А то! — оживился наставник.

Я вздохнул. Знаю я его: сам вмажется, а мне, как обычно, фигу с маслом…

— Тогда пройдемте в лабораторию, — деловито предложила старуха, и голоса стали удаляться. — Соглашение о ненападении подпишем…


Старик со старухой ушли, но во дворе было еще много чего интересного. Например, дуб. Кряжистый, расщепленный молнией и обмотанный в несколько рядов якорной цепью — видать, чтобы совсем не развалился… Цепь толстенная, не от какой-нибудь там мелкотравчатой яхты, а, по меньшей мере, от сухогруза. Она тянулась через весь двор от дуба до громадного, выше меня, камня, валявшегося здесь, судя по всему, со времен ледникового периода. Цепь крепилась к массивному кольцу, наполовину погруженному в камень, и была увешана чистыми выстиранными рубахами и подштанниками.

Еще был колодец. Высокий, срубленный из толстенных почерневших бревен. Вот вы мне скажите: городу от силы пятнадцать лет, а колодец выглядит так, будто стоит тут не меньше двухсот… Колодезный сруб был накрыт железной, в потеках ржавчины, крышкой, придавленной сверху мельничным жерновом.

Птица Гамаюн, неожиданно снявшись со спинки кровати, левитировала через комнату и устроилась рядом со мной, на подлокотнике дивана.

— Теперешняя Мангазея выстроена на месте староверского хутора Белокаменка, — произнесла она лекторским тоном. Наверное задумавшись, про колодец я спросил вслух, и птица приняла вопрос на свой счет. — Великий Князь, тогда еще простой геолог Игорь Романов, умирая, вышел на скит из тайги. Жители хутора выходили его и выкормили…

— А почему крышка придавлена? — проводив наконец грузчиков, Машка устало рухнула рядом со мной.

— А чтобы не лазил никто. Ни туда, ни обратно. — на пороге стояла старуха. Высокая, с абсолютно белыми, собранными в пучок на затылке волосами, в белом же, с кружевной стойкой вокруг горла, кисейном платье. Лицо у старухи было суровое, коричневое, со множеством мелких морщинок, а синие, без белков и радужки глаза сверкали совершенно по-бесовски. Зато руки у нее были молодые, изящные, с длинными, как у пианистки, пальцами.

— Вот, дети… Прошу любить и жаловать: наша хозяйка. Арина Родионовна Горыныч, — Лумумба бочком протиснулся мимо старухи в комнату. Глаза его светились точно так же, как и у хозяйки. Я обиженно отвернулся: на двоих, значит, вмазались. Ладно-ладно… — Арина Родионовна, — продолжил учитель светским тоном, повернувшись к хозяйке, — Познакомьтесь с моими…

— А не надо, — старуха сложила руки на животе, под фартуком. — Сама вижу: Иван да Марья. По лугам, по полянам, дружат Марья с Иваном. Тут любовь без обмана…

— Скажете тоже! — преувеличенно громко фыркнула Маха, отворачиваясь. — Какая еще любовь-морковь?

— Без дружка, без Ивана, жить и Марья не станет, а зачахнет, завянет, — упрямо закончила старуха.

Было это похоже на детский стишок или считалочку, но я всё равно почувствовал, как от шеи на щеки переползает душный жар. Только хотел уточнить, что же она всё-таки имеет в виду под «зачахнет-завянет», но тут раздался душераздирающий крик.

— Убивают! Режут! Хулиганы зрения лишают!

Мы с Махой оживились.

На подоконнике, обернув лапки в белых носочках толстым, как полено, хвостом, сидел кот и лениво изучал нашу птичку.

— Че орешь, дурында? Не боись, сегодня я уже завтракал, — сказал кот и вальяжно спрыгнул на пол. Один глаз мурзика пылал неугасимым синим пламенем, другой был черен и пуст.

— О! Говорящий котик! — Маха плюхнулась на пол и запустила пальчики в шерсть. — Котик ты мой котик, тёпленький животик. Бархатная спинка, шелкова шерстинка… — кот затарахтел, как хорошо смазанный дизельный движок, подставляя под её руки пухлые хомячьи щеки.

Я закатил глаза. Нужно как-нибудь научить её различать магических животных. Наша птичка, например — безобидный вестник. Одушевленное письмо, ходячая энциклопедия. А вот бабкин кот…

— Мотя, на стол пора подавать, — строго напомнила старуха.

Дернув хвостом, котофей удалился, по пути ненавязчиво обтершись сначала о мои ноги, потом о ноги наставника. Ростом он был мне по колено. В холке.

— Поаккуратнее с ним, — предупредила Арина Родионовна. — Тот еще проказник.

По-моему, она его немного приревновала…

Я прыснул в кулак, чем заработал неодобрительный взгляд наставника.


Освежившись, мы наконец-то уселись пить чай. Чай у Арины Родионовны состоял из огромного пирога с осетриной, миски маринованных с луком груздей, вареной, исходящей паром, молодой картошечки, заправленной топленым маслом и посыпанной зеленым лучком, ватрушек с творогом и изюмом, халвы, двух видов меда — цветочного и гречишного, и морошкового варенья.

Распоряжался кот. Как заправский официант, он вкатил в комнату двухэтажную, нагруженную снедью, тележку, затем внес на вытянутых лапах раскаленный самовар. Споро расставил блюда, чашки, тарелки, разложил салфетки и приборы, обмахнул полотенцем табуретки и уселся рядом, скроив умильную рожу.

— Отведайте, гости дорогие, чего хозяйка послала, со мной переслала… И обо мне, служивом, не забудьте. Мур.

— Садись, коль не шутишь, — пригласил кота бвана. Тот проворно вскочил на табурет, и, придвинув ближайшую чашку, принялся наливать чай.

Птица Гамаюн, спрыгнувшая было на стол и уже цапнувшая ватрушку, ретировалась за печку и оттуда возмущенно закаркала:

— Эй, чего вы этого хищника за стол пускаете! Да он родную маму за пятачок на базаре продаст! Ему верить — себя не уважать…

— На маму наговаривать не позволю, — строго одернул ворону кот. — Я сирота. С тех пор, как дорогая родительница в осьмнадцатый раз замуж выскочили.

— Бедненький… — пожалела кота Маха, усаживаясь рядом. — А какой работящий! Не то, что некоторые, — она кинула уничтожающий взгляд на птицу Гамаюн.

— Я еще крестиком вышиваю, — потупился пушистый хвастун. — И на машинке… тоже… — Машка вовсю чесала ему шею.

— Тук, тук! Можно к вам? — на пороге материализовался старичок в косоворотке, лаптях и с румяной лысиной, по краям опушенной седыми волосками.

— Просим! — махнул рукой подобревший после вмазки бвана. — Будьте, как дома… Матвей, не сочтите за труд, поставьте гостю чашку.

Кот, приподняв одну бровь, зыркнул на стол и на скатерти материализовался новый чайный прибор. Красный, в крупный белый горох. Лумумба уважительно присвистнул, Машка взвизгнула от восторга. Я фыркнул и отвернулся, но тут же подумал, что становлюсь слишком похож на ворону, и сделал вид, что закашлялся.

— Просыпаюсь после дежурства, чувствую — русским духом запахло. Дай, думаю, зайду, узнаю у новых постояльцев: от дела лытают, или правду пытают… — тарахтел старичок, влезая на лавку между мной и Машкой. — Агасфер Моисеевич. — он протянул узкую, но крепкую ладошку сначала учителю, потом нам. — Можно деда Фира.

— А мы… — начала Маша.

— Слухами земля полнится, — отмахнулся дедок, вгрызаясь в здоровенный кус пирога, подсунутый котом. Зубы у него, кстати, были как у молодого. Здоровенные и белые, будто из Мейсенского фарфора.

— А откуда? — не выдержал я. — Вот и Арина Родионовна…

Дедок, осторожно дуя на горячий чай, только флегматично пожал плечами.

— Хозяйка пасьянс раскладывала. — пояснил кот, а потом многозначительно покосился на бвану и процитировал: — «И Придет Сатана: ликом черен и прекрасен».

— Согласно книге пророка Захарии, — высунулась из-за печки неугомонная птица Гамаюн, — Сатана выступает обвинителем на небесном суде…

Машка запустила в неё кренделем, а Лумумба поспешно сменил тему, обратившись к Агасферу Моисеевичу:

— Вы говорили, что вернулись с дежурства. Что за служба у вас в Мангазее, если не секрет?

— Воздушный дозор, — фыркнула птица Гамаюн, споро проглотив угощение. — Тоже мне, летучие отряды выискались.

— Ты там на печь случайно не какни, от избытка чувств, — поддел её кот. — Завидуй молча…

— Это те, которые на воздушном шаре? — перебила кота Маха. У нее горели глаза. — Я на пляже видела, и еще над городом…

— Глазок-смотрок у красавицы, — усмехнулся дед. — Они самые и есть. В каждом дозоре — три боевые единицы.

— И для чего такие нужны?

— А для всего. За болотами да тайгой приглядывать. За приисками — худой народец на караваны засады устраивает, так сверху-то всё-ё-ё видать. За морем следим — какие корабли в гавань входят, какие на рейд становятся. По-над городом, опять же… Воздушный дозор князь Игорь учредил, — дед тяжело вздохнул. — Больших талантов человек был.

— А почему три? — не унималась Машка.

— Двое дружинников и маг. Мы, звезда моя, сугубые индивидуалисты. Только по-одному и можем.

— А почему тогда вы напарники? — живо повернулась она ко мне.

— Темных всегда двое, — опять встряла птица Гамаюн. — Ворон ворону, как говорится…

— Кто постоянно на Тот свет ходит, да с душами людскими дело имеет, обязательно в страховке нуждается, — пояснил деда Фира. — Это не то, что мы, светлые: магия слова, фокусы-покусы с психополями…

— Ученик клятву на крови дает, что учителя в спину не ударит, — ехидно прокаркала птица, а я поморщился: без этих подробностей можно было спокойно обойтись…

— Это правда? — Машка пытливо уставилась на Лумумбу. — вы вместе только из-за какой-то клятвы?

— Неправда, — вместо учителя ответил я. — Я за бвану горло кому хошь перегрызу.

— Вот и я об чем, — беззлобно хихикнул деда Фира. — Маги — что твои хищники. Агрессия у нас в крови. Или, по науке этологии, врожденная высокоранговость вкупе с высокопримативностью…


Все замолчали. Видимо, задумались, каким местом этология стыкуется с магией.

— А вы? Давно служите? — наконец нарушил молчание Лумумба.

— Да с месяц, наверное, — старик, скривившись, помассировал поясницу. — И если в скором времени перемен не будет, как есть все кости выстужу. Верхние ветра — не чета поземельным. Иной раз так дунет, душа в теле еле держится. Чертов Душегубец… — он передал пустую чашку коту и тот мигом её наполнил. Чай, кстати, был индийский, байховый. Такой и в Москве не вдруг купишь. — Таланты у меня не совсем в боевой области лежат, — продолжил дед Агасфер. — Раньше-то я при порте служил, на таможне. Суда на контрабанду проверял… Но пришлось мобилизоваться, учитывая прошлый, до Распыления, военный опыт. Пехота — матушка пехота… — глаза его мечтательно затуманились.

— А что случилось в городе? — спросил я. Подумал: может, таким образом и об убийстве Игоря разузнать удасться…

— Серийный убийца случился, — вместо него ответил кот, шумно отхлебнув из блюдца. — Вот Сварог и ярится. Дружина три месяца под ружьем, маги нервное истощение в вине топят… Сыщики доморощенные.

— Сварог своё дело знает, — одернул кота дед Агасфер. — За то время, что облава идет, десятка два малин накрыли. Почитай, всех воров да разбойников извели.

— Главный-то упырь на свободе, — не сдавался кот. — На той неделе свежий труп был.

— Труп? — как бы невзначай уточнил Лумумба, намазывая медом булочку.

— Да и не труп вовсе, а так… недоразумение сплошное, — махнул рукой дед. — Кусочек уха, клок волос… Ну, и кровищи ведра три. Почерк у него такой: на всех местах преступлений — только кусочки. В одном тереме даже отрезанная коса нашлась.

— Это где дочка купца Толстопузова пропала? — уточнил кот. Агасфер кивнул, а кот непочтительно фыркнул. — Пусть на Веселой улице поспрашивают.

— Что ты мелешь, рыжий? — насторожился дед.

— А то, что жадничать меньше надо. Дуньку Толстопузову проезжий немец свел. Косу отрезал, да в свиной крови вымочил, чтобы на Душегубца похоже было. Дурища по воле папеньки, в девках засиделась, выгодного жениха дожидаючись. Вот и бросилась на шею первому, кто пальцем поманил. Немец ею натешился да и продал в веселый дом. Хорошие деньги взял: купцова дочка налитая да гладенькая, на чистом сливочном масле воспитанная… Не чета приблудным кошкам с торговых кораблей.

Дед ухватил кота за ухо. Раздался звериный мяв.

— Ах ты паскуда! Ты почему об том, что знаешь, раньше не сказывал?

— А кто меня спрашивает? — кот вырвался и уполз под стол. — Моё дело маленькое: хозяйке угождать, да ушки на макушке востро держать!

Машка сунула ему под скатерть кусок пирога.


Возникла неловкая пауза. Было только слышно, как птица Гамаюн возится на печи, негромко лязгая железными перышками, да на стене отсчитывают секунды ходики. Часы, кстати, были прелюбопытные: над циферблатом у них были настоящие живые глаза, которые внимательно следили за всем в комнате.

— А вы ведь… из служивых будете? — кашлянув в кулачок, вдруг спросил дед.

— Есть такое дело, — кивнул наставник, предупреждающе выстрелив взглядом в Машку. Та мигом захлопнула рот и разочарованно засопела. — Только мы по дипломатической части.

— А сыскным делом, значить, никогда не увлекались? — Агасфер хитро прищурился, и Лумумба покаянно склонил голову.

— От вас ничего не утаить.

— И к нам тоже неспроста прибыли, — утвердил дед.

— Что хитро, то и просто, — вздохнул учитель. В глазах его мелькнула печаль.

— А раз так — пошли в кабак, — подвел неожиданный итог дедуля и бодро вскочил, оправляя косоворотку. Кот заинтересованно высунул морду из-под скатерти.

— В кабак? — переспросила Машка, глядя в окно. — Так день на дворе.

Лумумба достал часы, а затем удивленно причмокнул.

— Однако. Девять часов уже.

— А светло…

— Скажите мне, что может быть прекрасней майской белой ночи? — продекламировал Агасфер Моисеевич и подмигнул. — Уважьте, господа, не побрезгуйте. Я вас с нашими познакомлю. Заждались поди…

Глава 4

Иван

К ночи похолодало. Солнце бултыхалось у самого горизонта, как замороженный желток в мутном бульоне. По красному небу, радужными перьями исполинской жар-птицы, расходились облака. Сквозь них просвечивала лиловая изнанка. У меня с недосыпу и усталости все контакты в мозгу переклинило, но местных эта постъядерная расцветка, походу, не напрягала: город, несмотря на поздний час, бурлил. Лавки наперебой зазывали покупателей, по мостовым, гудя клаксонами, грохотали автомобили, а по тротуарам фланировали зеваки.

Агасфер Моисеевич, в кипе, чуть потертом на локтях черном лапсердаке поверх косоворотки и кирзовых, смазанных салом сапогах, важно выступал впереди. За ним шел Лумумба, помахивая новой тросточкой. Наставник, игнорируя обновки, напялил любимый кожаный плащ, мне пришлось влезть в тесный пиджак, починенный заботливым бабкиным котом, а Машка не захотела расстаться с любимой джинсовой курточкой, протертой в самых стратегических местах. Она и медведя с собой прихватила. В качестве талисмана, наверное.

Птица Гамаюн, уютно устроившись на плече Лумумбы, интимно ворковала ему на ушко, я не прислушивался. Сначала птицу брать не хотели, но кот так плотоядно ей подмигивал, что сжалились все, даже Машка.

Никто на нас внимания не обращал, не то что днем. Я удивился: драгоценный учитель, в белых перчатках, длиннополом плаще и бакенбардах, имел внушительный вид даже без толпы носильщиков за спиной, но потом дорогу нам перешла толпа викингов — при кольчугах, рогатых шлемах, топорах и моргенштернах, и я успокоился. Портовый город, дикие нравы…

Как бы в подтверждение Маша, толкнув в бок, указала на одну из лавчонок. На вывеске значилось: «Пыльца. Первосортный продукт. Лаборатория Жоржа Милославского».

— У них что, Запыленных совсем не боятся? — спросила она шепотом.

— Не знаю. Я бы боялся.

Вспомнить того же Пеннивайза. Десятка два детей пропало, пока он не спылился… Я тогда еще маленьким был, и у нас, беспризорников, это самая ужасная страшилка была: не прячься, мол, в канализации, к безумному клоуну попадешь…

— На такой халяве наркоманов должно быть, как грязи. Разве это правильно?

— Здесь так не говорят, — птица Гамаюн, услышав наш разговор, слетела с Лумумбиного плеча и приземлилась на моё. Я привычно уже крякнул от тяжести. — Альтернативно зависимые — так мы их зовем в Мангазее.

Машка скептически хмыкнула, и на этот раз я с ней согласился: как не называй, а наркоманы — они и в Африке наркоманы…


Ветер дул так, словно хотел сорвать скальп с черепа. — И это еще низовой, — припомнил я слова деда Агасфера. Страшно подумать, что наверху делается… Задрав голову, я посмотрел на воздушный шар, маячивший над Железной стеной. От него к земле тянулся толстенный канат, напряженный, как струна.

— Они же сгорают, как свечки, — не унималась Маха. — Две-три вмазки и всё, спылились. Какие из них маги?

— Сколько жить — личное дело каждого, — нахохлилась, закрываясь от ветра железным крылом, птица. — А казне прибыток.

— Ясно всё с вами, — презрительно скривилась моя напарница. — Жадность — второе счастье. А с маганомалиями кто борется?

— А сами маги и борются, — присоединился к беседе дед Агасфер. — И волки, как говориться, сыты, и овцы целы.

— Это как? — тут уж и я удивился. — Как Мюнгхаузен, который себя из болота за волосы тащил? И еще деньги за это платят?

— Всех такой порядок устраивает, — пожал плечами деда Фира и остановился. — А вот мы и пришли.

Оказались мы перед сплошным, в рост человека, деревянным забором. Состоял он из заточенных и обожженных наверху кольев, не имея в себе ни щелочки, ни лаза, ни дверки. Я вспомнил про гигантских Кайдзю. Такой забор, пожалуй, даже их бы остановил. Ненадолго.

— Куда пришли? — спросила Машка, осторожно трогая почерневшие, вековой давности бревна.

— Глаза разуй, — лязгнула клювом птица Гамаюн.

А чего тут разувать? Частокол как частокол, высокий да крепкий. Такие на Руси еще со времен татаро-монгольского ига любят… Ворона закатила глаза, и я наконец додумался протянуть руку и чуток приоткрыть Завесу.

— Ох ты ж… оперный бабай!

Вход в магический кабак находился в Нави и выглядел, как древняя замшелая изба на куриных ногах. За избой произрастал сумрачный лес: могучие заплесневелые стволы, склонившиеся под тяжестью игл ветки, папоротники с закрученными в спиральки листьями… Меж еловых стволов поблескивала толстая, как бельевая веревка, паутина. Я передернулся от отвращения: до сих пор, как вспомню чуть не сожравшего меня паука, живот болеть начинает.

От леса тянуло стылой могильной сыростью, а из темноты доносились такие звуки… Будто кто-то что-то раздирал, отрывал и проглатывал.

При нашем приближении избушка издала утробное «Ко-о-о…» и, покачиваясь, переступила с ноги на ногу. Ноги у нее были мощные, в желтой бугристой шелушащейся коже, с громадными загнутыми когтями и твердыми беговыми мозолями. К двери мимо них вели высокие ступеньки, огороженные перильцами с резными балясинами.

Дверь была наглухо закрыта, а по обеим сторонам её застыли рыжей масти ифриты с кривыми ятаганами, в чалмах, крошечных жилетках и широченных шароварах.


Старик Агасфер, поманив нас за собой, стал подниматься по ступеням, меняясь с каждым шагом. Лысину его прикрыла черная треуголка, отороченная серебряным позументом, из-под неё воинственно встопорщилась просмоленная косичка. Спина выпрямилась, с плеч упал бархатный, чуть траченный молью плащ, а у бедра тяжко качнулся эфес длинной шпаги. Серебряные шпоры негромко зазвенели…

— Пароль! — громыхнули ифриты.

— План по валу, — прокричал Агасфер.

— Вал по плану. Проходи, — хором ответили стражники.

Дверь сама собой распахнулась.

— Ух ты! — Маха даже рот раскрыла. — Я раньше такое только в кино видала. Как это вообще возможно? Пятое измерение, да?

Изнутри изба выглядела, как обыкновенный пивняк, только расположенный в просторном фойе научно-исследовательского института. Столики были высокие, за которыми принято стоять, а не сидеть. Сходство с институтом придавали еще и развешанные по стенам графики и диаграммы, нарисованные от руки на листах ватмана.

Зал был украшен высокими мраморными колоннами, капители которых были увешаны гроздьями нетопырей. Время от времени кто-нибудь из них расправлял крылья, отрывался от насеста и плавно, описывая круги, опускался до уровня столиков, подхватывал сухарик или рыбью голову, и взмывал к потолку. В дальнем конце угадывались две лестницы, завинченные друг вокруг друга, как цепи молекулы ДНК. Они уходили ввысь, где совершенно терялись в облаках.

Посреди зала возвышалась круглая хромированная стойка, утыканная кранами. Их рычагами орудовало существо, больше всего смахивающее на огромную крысу. Нет, я серьезно: у него были красные бусинки-глазки, острый нос с торчащими усами, покрытая шерстью грудь и аккуратные лапки с черными когтями… Присмотревшись, я уважительно и восхищенно присвистнул: это был древнешумерский демон-рапаит. Насколько я помню из курса истории, в его обязанности входит совращение рода людского всякими излишествами нехорошими… А местные маги, получается, обернули это его свойство себе на пользу, обязав бесконечно поставлять спиртное. Причем, бесплатно…

«Использование магического существа в корыстных целях», — вспомнилось совершенно автоматически. Статья двадцать шестая Магического кодекса… Чтобы не показаться деревенщиной, я сделал вид, что всё пучком.

Зал густо пропах копченой рыбой, дым от сигарет клубился такими плотными облаками, что на них можно спать. Столики почти все заняты, вокруг кучкуются по двое, четверо и даже шестеро человек. Стоит негромкий равномерный гул голосов.


Дверь, поддав мне пониже спины, наконец с грохотом захлопнулась. Обернулись все. Лумумба замер, давая себя рассмотреть, и я почувствовал, как над столиками взвихрились потоки силы. Будто мальки на мелководье, они легонько касались язычками меня и наставника, равнодушно обходя Машу.

— Спокойно, падаван, — негромко сказал Лумумба, я кивнул.

Была у нас в общаге такая игра: два мага вытягивали по ложноножке силы, упирали одна в другую и старались передавить. Как в армреслинге, только без рук. Здесь было похоже.

Удивляло другое: среди магов, как будто так и надо, сидело довольно много дружинников. На фоне вычурных плащей, треуголок, шелковых цилиндров и широкополых, с перьями, шляп, люди в вороного цвета комбезах с золотыми нашивками выделялись, как акулы среди тропических рыб. Что характерно: ни один дружинник и ухом не повел, когда у собутыльников, как болотные огни, повспыхивали глаза…

Когда из-за плеча Лумумбы выдвинулся деда Фира и подал рукой какой-то знак, вспышки синевы поутихли, ложноножки силы попрятались, а их хозяева вернулись к пиву и прерванным разговорам.

— Чего стоите? — спросил дед, подталкивая нас в спины. — Вон, наши ждут…

Лавируя между столиками, я вдруг увидел знакомое лицо. Сначала удивился: познакомиться-то вроде ни с кем не успели. А потом вспомнил: это был тот человек из острога, который нас к Ольге пропустил.

— Вань… — Машка незаметно взяла меня за руку.

— Ты чего?

— Да так. Не нравится мне здесь. Столько магов — и на свободе.

— Это в тебе охотничьи инстинкты говорят. Расслабься.

Хотя… Я прекрасно понимал, что последовать моему совету невозможно. От инстинктов просто так не отвернешься.

— Того военного видел? — спросила она. — Как думаешь, узнает он нас?

— Нас может и не узнает… — я многозначительно покосился на наставника.

— То-то и оно, — кивнула напарница.


…представили друзьям Агасфера Моисеевича. Имен я не запомнил — голова была забита опасениями по поводу разоблачения. В памяти остались только черный аккуратный пробор, нервные ухоженные руки, перебирающие колоду карт, тонкие усики да одинокая, повисшая в воздухе улыбка. И еще чей-то простуженный голос за спиной, постоянно перхающий и пытающийся втолковать, что на воздушные дежурства власти обязаны выдавать зипуны и валенки за казенный счет…

Лумумба, сопровождаемый Агасфером, органично влился в магический коллектив и тут же затеял какой-то профессиональный спор, а мы с Махой робко пристроились в сторонке, у пустого столика. Нам было неудобно: Машке он был слишком высок, а мне — низок. Попытался опереться о столешницу локтями — оказалась она вся в мокрых пятнах от пролитого пива и с присохшими рыбьими костями… Правда, к нам тут же подоспела девица с блокнотиком и полотенцем вместо фартука. Она вытерла стол, а затем принесла Машке складную скамеечку.

— Только попробуй что-нибудь ляпнуть, — пригрозила она, взгромождаясь на табурет.

— И в мыслях не было…

Хотя, конечно, было. Но лучше я воздержусь.

Спросили клюквенного морсу. Вернее, Машка и спросила. Я-то пива хотел — подавальщицы в красных сарафанах разносили симпатичные кружечки с пенными шапками, но моя новая напарница, больно ткнув в бок острым кулачком, прошипела:

— Обойдесся. Мало ли что…

В целом, она была права.

Кроме морса, нам принесли корзинку с чесночными хлебцами, блюдо с жареной корюшкой и целую миску грецких орехов. Мы ничего такого не заказывали, но деда Фира, на мгновение возникнув за плечом, протарахтел:

— Угощайтесь, детки. За счёт заведения.

Маха тут же потянулась к рыбе.

— Ну, и что ты обо всем этом думаешь? — спросила она, засовывая в рот целую рыбку. На щеки и подбородок ей брызнуло масло. Я, вздохнув, тоже взялся за вилку. — Княгиню и вправду казнят? Спросила она это очень громко, совершенно не скрываясь. Я нервно огляделся.

— Не знаю. Бвана после встречи совсем духом упал.

— А тебе не кажется, что это она так его подзуживала? Ну, типа… на слабо?

— С чего ты взяла?

— Женская интуиция. — игнорируя салфетку, она облизала пальцы и шумно приложилась к высокому стакану с красным, как кровь, морсом.

— Это у тебя-то?

— А чего? По-моему, всё понятно.

— Это ты по собственному опыту?

Машка на мой сарказм только закатила глаза, и упрямо продолжила:

— Базиль — её бывший, так? Но обратилась она именно к нему, а не к кому-то другому.

— Бвана — лучший. Если он не сможет помочь — никто не сможет.

— Вот то-то и оно. Ольга — магичка. Кто ей мешал… ну, обернуться птицей, например, и улететь? В Москву, под крылышко товарища Седого? Но она осталась. Она хочет, чтобы Лумумба во всём разобрался.

— У нее там какое-то исследование, — вспомнил я. — Дело всей её жизни…

— Это — предлог. Она не может признаться, что ждет спасения от бывшего мужа, да еще и другого мага. Помнишь, что деда Фира говорил? Маг магу — волк…

На стол, громыхая крыльями как ангел страшного суда, пала птица Гамаюн. С места в карьер она ткнулась клювом в орехи, оловянная миска зазвенела, посыпались искры. Ворона, смешно растопырив ноги, шмякнулась на пол.

— Ты что, наклюкалась? — я помог ей взобраться обратно. Птица со скрипом повертела головой, на мгновение её глаза потухли и затем, как две лампочки, вспыхнули вновь.

— Я думала, это глазные яблоки.

— А то, что они твердые и коричневые, тебя не насторожило? — буркнула Маха.

— А может, они сушеные. — не сдавалась ворона. — О! Жареная рыбка!

— Она же железная, почему тогда столько жрет? — повернулась ко мне напарница.

— Для энергетической подпитки, — подкинув рыбку в воздух, птица Гамаюн заглотнула её вместе с головой и плавниками, как червяка. Затем, схватив клювом орех, принялась долбить им о край стола. Звук был, будто огромным молотом лупят по наковальне…

Вздохнув, я взял горсть орехов и сдавил их в ладони, а потом высыпал обратно в миску. Ворона, благодарно каркнув, принялась выклевывать ядрышки.

— Тебя же княгиня сотворила. Ты питаешься от её сил. — укорила Маша.

— Вам что, дармовой еды жалко? — огрызнулась Гамаюн. — Сами-то жрете и не краснеете. — Маха собралась сказать еще что-то обидное, но тут хлопнула входная дверь. Вбежал молодой дружинник. Он тяжело дышал, забытый автомат сбился на спину, а бронежилет расстегнулся и скособочился. Светлый чуб у парнишки прилип ко лбу.

— Беда, батюшка сыскной воевода! — вскричал он. — Не вели казнить…

К нему быстрым шагом направился наш знакомый незнакомец, а в зале, как давеча, вновь завихрилась сила.

— Вот, выпей.

Взяв со чужого стола, мужчина протянул дружиннику полную кружку. Тот опрокинул её залпом, прижал на мгновение рукав ко рту, а потом выдохнул:

— Душегубец, батюшка сыскной воевода. Опять.

— Где?

— На Веселой улице. В доме госпожи Лады. Мы мимо дозором шли, а она как выскочит, как выпрыгнет… Мы — туда. Я, как увидел… — дружинник судорожно вздохнул. — Я, как увидел… — повторил он, поперхнулся, но справился и закончил: — Меня старший наряда сюда и послал. Беги, говорит, и без сыскного воеводы не возвращайся.

— Подожди.

Воевода обернулся к залу и стал вглядываться в присутствующих. Будто взвешивал каждого, и, приняв решение не в его пользу, искал дальше.

Народ реагировал разнообразно: кто-то с готовностью поднимал голову, кто-то, уткнувшись в кружку, делал вид, что его это не касается, а кто-то и вовсе демонстративно отворачивался. Дружинники, все как один, вскидывались, но воевода лишь скользил по ним взглядом, а маги… Деда Фира, например, демонстративно отвернулся, как и его собеседник, который ратовал за выдачу бесплатных валенок. А вот их сосед быстро и размашисто шагнул вперед, но воевода, благодарно кивнув, только покачал головой.

Когда очередь дошла до нас, мы с Машкой, не сговариваясь, вытянулись в струнку. Не знаю, почему. Может по привычке, или взгляд воеводы обладал такой, знаете, двигательной силой. Завидев нас, воевода удивленно поднял бровь, а затем кивнул вороне, как старой знакомой. Та ответила, уважительно тряхнув хохолком. Когда очередь дошла до Лумумбы… Поймав взгляд воеводы, наставник на него ответил и… удержал. Честно говоря, на другое я и не рассчитывал: чтобы бвана отказался от какого-то дела, пусть даже напрямую оно его и не касается — такого еще не случалось. К тому же, мы у этого человека в долгу…

Воевода явно такой реакции обрадовался, потому что широко улыбнулся, подошел к столу и протянул руку.

— Сыскной воевода Олег, — сказал он просто. — А вас я узнал. Вы — сыщик из Москвы.

Я тихо вздохнул: не удивлюсь, если завтра с нами уличные шавки здороваться начнут.

— Значит, наш маскарад в остроге… — начал Луумба, отвечая на рукопожатие.

— Мы вас ждали, — пояснил воевода. — Княгиня не скрывала, что обратилась за помощью… — он замялся, и учитель быстро кивнул.

— Ясно. Чем могу помочь?

— Может, по дороге поговорим?

— Разумеется. Только со мной помощники.

— Буду рад любой помощи.


— Сейчас я понимаю, что начались убийства еще полгода назад. Но связать их воедино мы смогли лишь недавно.

Олег вел нас по пустым сумеречным улицам. Я удивился: буквально час назад они просто кишели народом. Неужели слух об очередном убийстве разогнал людей по домам?

— Уголовщины у нас всегда хватало. Молодой, богатый портовый город… Авантюристов всех мастей такие места притягивают, как коровья лепешка навозных мух. А хватились мы не сразу еще и потому, что жертвами были люди, состоявшие, так сказать, в группе риска. Побродяжка, шлюха из портового кружала, мелкий воришка, про которого все думали, что его подельники замочили… А потом проявилась система. Или, как еще говорят, почерк. Всегда это люди подозрительные. Где-то нечистые на руку, или просто замешанные в чем-то. И еще одно: само место преступления. Всё в кровище, а вокруг — никаких следов. Будто убийца по воздуху прилетел и таким же манером скрылся.

— Была у нас как-то банда скоморохов, — сказал Лумумба. — Так они на ходулях передвигались, трехметровыми шагами.

— Вот и я о том же, — оживился Олег. — Серийный убийца — не наш уровень. Мы же, если по-честному, не сыскари, а военные. Даже с основами криминалистики не знакомы, действуем, почитай, наугад. Как те слепцы, что на ощупь воображают слона… А люди гибнут. Когда княгиня сказала, что обратилась за помощью к вам… В общем, я обрадовался. Авось, подскажете что-то дельное.

— Только не говорите, что поэтому вы княгиню и повинтили, — брякнула Машка. Я споткнулся, Лумумба неопределенно хрюкнул. По-моему, он подавил смешок.

— Не скажу, — покладисто согласился Олег. — Однако напомню, что у нас еще поруб свободен.

— Поруб, — ласково пояснил наставник, — Это холодная землянка с крепкой дубовой дверью. Обычно используется для хранения разнообразной снеди.

— Горячие головы тоже неплохо остужает, — дополнил лекцию воевода.

Машка, как всегда, только фыркнула.


…Он всё спланировал, — заключил Лумумба, глядя на отрезанный женский палец, лежащий на белоснежной подушке. Ноготок был выкрашен в ярко-красный свет. Точно такой же, как и небольшое пятно, расплывшееся по белой наволочке.

— А деда Фира говорил, кровищи ведра три… — повторила Машка уже в третий раз. Она стояла, прикипев взглядом к подушке, стиснув плюшевого медведя так, что голова у того почти отвалилась. — Он говорил, что обычно на месте преступления кровищи…

— Да, мы помним, — обняв за плечи, я насильно отвёл её от кровати.

— Больше ничего не было, — утирая глаза кружевным платочком, ответила хозяйка заведения. — Вечером девочки спускаются в общую залу. Играет музыка, можно потанцевать… — она себя оборвала. — А Лидочка не появилась. Я отправила за ней прислугу, думала, совсем обнаглела парш… девушка. А тут — вот это… — губы хозяйки безобразно распялились.

— И никто ничего не слышал? — резко спросил Олег. Госпожа Лада вздрогнула и затрясла кудряшками. Обширные телеса, выпирающие из декольте, заколыхались, и я отвел взгляд. — Но ведь… когда отрезают палец, это очень больно, — продолжил воевода. — Неужели девушка не кричала?

— Палец могли отрезать у мертвого тела, — задумчиво пробормотал Лумумба. — Больше никаких следов?

— Нет. Мы всё обыскали, — женщина перестала плакать и сжала губы в тонкую линию. — Найму мага в охрану, — сообщила она. — Это ж какие убытки, когда лучших девочек…

И тут послышалось тяжелое кап… кап… Все автоматически посмотрели на потолок. Тот был, если можно так выразиться в подобном заведении, девственно чист. Дождя сегодня тоже не наблюдалось, только ветер.

Машка, отбросив медведя, как загипнотизированная потянулась к кровати. Я хотел её остановить, но Лумумба отрицательно качнул головой.

Взяв за уголки, Маша сначала приподняла, а затем полностью откинула покрывало. По комнате поплыл сладковатый, железистый, такой знакомый запах…

— М-мать-перемать. — конструктивно высказался воевода.

Глава 5

Иван

— Правду деда Фира говорил, — нервно сглотнула Маша. — Я столько кровищи в жизни не видела. В смысле — человеческой…

Она стояла, затолкав кулачки в карманы куртки. Лицо бледное, каждую веснушку сосчитать можно, но в голосе уже прорезалась привычная ершистость.

Когда Машка подняла покрывало и мы увидели озеро крови, пропитавшее и одеяло и перину, всем стало не по себе. Но когда наставник, сунув в центр багрового, со свернувшимися сгустками месива палец, затем его невозмутимо облизал, к горлу неудержимо подкатило. Машка так сразу бросилась на улицу, да и я, пользуясь моментом, рванул за ней: воздух вдруг обрел ватную плотность и стал горячим, как в бане.

— Брр… И этот человек запрещал мне сопли рукавом вытирать, — сев на крылечко, Машка уткнула лицо в ладони. — Никогда этого развидеть не смогу…

Я сел рядом. Страшно, почти до судорог, хотелось водки. И еще: я теперь прекрасно понимал магов, которые не хотели идти с воеводой.

— На первом месте преступления все блюют.

— Правда?

— Об этом в Академии специально предупреждают. Естественно, все думают: ну, уж это точно не про меня! А потом блюют.

— Слабаки. — фыркнула Маха и отвернулась, задрав нос.

— Эй, а сама-то, чего за угол бегала?

— Да ничего, — она независимо дернула плечом. — Писать захотелось.

— Врешь. Тоже блевала. Представила, какова на вкус холодная, свернувшаяся кровь… Скользкая, чуть солоноватая… А пахнет она ржавчиной и… — Машка засопела и судорожно сглотнула.

— Замолчи, — еле выдавила она, вцепившись мне в руку.

— Вот то-то же.

— Ну извини, что я место преступления в первый раз вижу… — отпустив меня, она уставилась себе под ноги.

— А вот я не блевал, даже в первый раз. А ты сама слабачка и есть!

— Ах ты… — прянув как барракуда, она больно ущипнула меня за бок. Я вскочил. Уже размахнулся, чтобы отвесить леща, но в последний миг удержался. Ладно она меня стукнет — что слону дробина? А если я, да еще и не рассчитаю…

Машка неожиданно хихикнула.

— Ты чего?

— Хорошо, что птичку с собой не взяли. С её любовью к глазным яблокам.

Умную птицу Гамаюн по настоянию Машки мы оставили в кабаке, на попечении деда Фиры. Ворона, правда, пыталась возмущаться, но напарница пригрозила скормить её коту. Что-то у них с птичкой не заладилось, пока не пойму.

— Ну… — поднявшись, она взялась за ручку двери. — Идем назад.

— Ты можешь не ходить.

Машка перестала улыбаться, и посмотрела на меня огромными, темными из-за расширившихся зрачков, глазами.

— Она была совсем молоденькая, верно? Моя ровесница, может, чуть старше. Красивая. Он её заставил молчать. Ну, когда палец резал. Как-то он её заставил. Может, пригрозил родственникам навредить, или еще что…

— Какие могут быть родственники у шлюхи из борделя? — пожал я плечами.

— А шлюхи что, не люди? — Машка вытянулась передо мной во весь рост. — Любая может оказаться в таком месте. Ласточка, например.

— Ну, а ты?

— Меня бы не взяли. — у нее чуть дернулся уголок рта. — Я некрасивая.

Резко повернувшись, она взбежала на крыльцо и потянула дверь на себя. Я пошел следом, пытаясь придумать, как ей объяснить, что мне её внешность даже очень нравится…

— Она могла быть беженкой, — сказал я, догнав Машку в коридоре. — Ну, знаешь, многие стремятся сюда на заработки. В порту так вообще вертеп на вертепе…

Она только дернула плечом и прибавила шагу.

Кроме Лумумбы и Олега в комнате никого не было. Окровавленные матрасы и одеяла вынесли, и кровать темнела голой панцирной сеткой. Из фиолетовых сумерек, которые здесь считали ночью, через распахнутое настежь окно доносились пение соловьев и запах жасмина. А еще почему-то каши и щей.

— Надо узнать, как она жила, — с места в карьер подступила Машка к Лумумбе. — Может, у ней родственники есть, или еще кто. Ну, и вообще… Девочек расспросить.

— Вот и займись, — меланхолично кивнул наставник.

— Я? — даже приятно сделалось от того, что она растерялась.

— Инициатива наказуема исполнением. Не Ивана же по девичьим светелкам посылать.

Представив, как допрашиваю веселых девиц в так называемых «светелках», я почувствовал, что краснею и отвернулся.

Не дождавшись других указаний от наставника, моя напарница повернулась к двери, но её остановил Олег.

— Подожди. Расспроси девушек еще вот о чем: кто где был, что делал. Может, всё-таки что-то слышали… Шум, падение чего-то тяжелого, что угодно. И во сколько. Хозяйке велено не препятствовать. — Маша вопросительно глянула на Лумумбу. Тот, всё так же рассеянно, но ласково кивнул, и она убежала.

— Может, вы и другие случаи изучить желаете? Мы всё, что можно, записали, — обратился сыскной воевода к Лумумбе.

— Лучше расскажите своими словами, — учитель прохаживался по комнате, заложив руки за спину, изредка наклоняясь, чтобы рассмотреть щетку для волос на зеркальном столике или косынку, небрежно брошенную на спинку стула. — Каким было первое убийство?

Комната была небольшая, темноватая, с одним окошком. На полу — яркий половичок, в углу — мутное, с облезшей амальгамой зеркало, убранное кружевной накидкой. За раму заткнуто несколько бумажных цветков. Почему-то они живо напомнили о кладбище…

На столике под зеркалом — баночки, скляночки, шкатулочки — всё дешёвенькое, простенькое, но какое-то аккуратно-симпатичное. На керосиновую лампу наброшен шелковый цветастый платок. Дверцы высокого, под потолок, шкафа залеплены открытками, этикетками и картинками, вырезанными из журналов. Сплошь броско разодетые дамы в окружении дорогих автомобилей, яхт и прочих атрибутов красивой жизни…

— Первое убийство случилось еще зимой, — начал Олег. — Дружинник Данила Кручинин. Нашли его под Железной стеной, с нашей, городской стороны. Я до сих пор не уверен, что он имеет к остальным какое-то отношение. Просто… Видите ли, он был весь переломан. Значит, падал с самого верха, метров с двадцати. Но случайно со стены упасть нельзя: там высокие зубцы, чтобы бойцы не оставались на виду во время атак. Значит, самоубийство? Но смущало вот что: парень собирался жениться. Напарники говорили, Данила все уши про невесту прожужжал. Мечтал, как они станут жить-поживать, да сколько деток народят. В дружине на хорошем счету был, повышение по службе к свадьбе готовили… С чего ему со стены вниз головой сигать?

— Причины могли быть иного свойства, — заметил Лумумба, опускаясь на колени. Из кармана он достал лупу, и стал водить ею над полом, изучая одному ему заметные следы. — Например, его могли сбросить… Магов спрашивали?

— Пытались. Молчат, как рыбы об лед, эгоисты хреновы. Извините.

— Ничего, — забравшись под кровать, наставник чем-то там погромыхивал. — Я привык.

— У нас, в Мангазее, ведь как? — сыскной воевода разгорячился. — Каждый сам за себя. Приезжают за свободой, да за длинным рублем… А где деньги — там и наркотики. Игорь вот решил Пыльцу легализовать. Говорил, пылиться всё равно будут, ничего с этим не поделаешь, пускай хоть налоги платят. Маги к нам и хлынули, как лосось на нерест. Тогда он, помимо налогов, еще и общественную повинность ввел: каждый обязан сколько-то часов в неделю работать на город. Ходить в дозоры, дежурить на таможне, в госпитале, на атомной станции…

— Умно, — глухо похвалил из-под кровати наставник. — Поставили, значит, магию на службу обществу.

— У вас в Москве и научились.

Лумумба вылез из-под кровати, держа в руке портняжные ножницы, вымазанные в подсохшей крови. Сразу вспомнился отрезанный палец… Наставник протянул ножницы мне.

— Это по твоей части, падаван. А у меня голова что-то разболелась.

Усевшись на стуле у окна, учитель принялся обмахиваться носовым платком.

Я осторожно взял ножницы за кольцо, стараясь не касаться окровавленных лезвий. Сосредоточился и произнес про себя формулу поиска.

…Бездна голодных глаз. Они смотрят, они ждут, они жаждут… А сзади уже поднимается тень. Заносит руку… Острая боль, удивление, а затем — отчаянное желание жить.

Под окном, с уличной стороны, заворочалось, заворчало глухо, тоскливо, пахнуло землей и трупной вонью, и за доску подоконника ухватилась рука. Мы, все втроем, дружно отшатнулись: рука была синяя, с черными длинными ногтями. Они шелушились и отслаивались, по пальцам сочились слизью белесые гнойные пузыри.

Хищно скрючив пальцы, рука царапнула штукатурку, а потом бессильно разжалась и исчезла. Что характерно: на этой мертвой страшной руке не хватало указательного пальца…

— Эвона как! — первым пришел в себя Лумумба и, придерживая шляпу, сиганул через окно в сад.

Мы с воеводой одновременно ринулись за ним, но, столкнувшись плечами, застряли. Кое-как выпроставшись, ринулись опять. Вновь застряли. Посмотрели друг на друга. Я приглашающе махнул рукой и Олег, не касаясь подоконника, перемахнул подоконник. Я — за ним.

Продираясь через густые кусты шиповника, я мельком отметил неглубокую, развороченную яму: из нее-то и выкопался труп.

Калитка выходила в узкий, заросший крапивой и лопухами переулок. По нему, припадая на обе ноги и по-обезьяньи загребая клешнями, бодро чесал мертвяк. Следом, забыв о головной боли, скакал мой наставник.

— Вперед! — крикнул Олег, и мы тоже поскакали. — Еще не хватало, чтобы по моему городу мертвецы разгуливали! Это твой учитель постарался?

— Да вроде нет… — мы на рысях донеслись до поворота, но Лумумба с мертвяком уже скрылись. — Сам не знаю, как это случилось.

— В Мангазее быстро приучаешься чувствовать магию, — бросил Олег, оглядывая окрестности.

— Я всего лишь пытался прощупать орудие убийства… Ножницы, то есть.

С чьего-то двора послышались истеричные вопли кур, лай собак, и мы припустили туда.

— И что? Узнал что-нибудь? — на бегу спросил Олег.

— Да как сказать… — мы перемахнули через широкую, полную черной воды и ряски, канаву. — Я же только начал. Почувствовал жадные взгляды, а потом — боль.

— То есть, убийцу ты не видел.

— Да так его и не увидишь… Это скорее эмпатический образ, чем картинка. Интересно, почему он убежал?

— Не поверишь, но мне тоже, — прорычал Олег. Из-за длинного деревянного сарая опять послышался собачий лай и мы прибавили прыти.

Мертвяк повис на заборе, перекинув одну ногу на другую сторону. Лумумба держал его за другую, а в полу его плаща вцепился громадный пес. Он задушенно рычал и тянул наставника назад.

— Плащ сбросьте, — издали посоветовал Олег.

— Вот еще… — проворчал наставник. Сверкнула синяя вспышка, пес покатился кубарем, а мертвяк с наставником грузно перевалились на ту сторону.

Выругавшись, Олег сиганул следом, я же, обдирая ладони, перелез с трудом — наверное, сказывалась усталость последних дней. Сердце в груди трепыхалось, как жаба, застрявшая в бутылке.

Следующий забор дался еще тяжелее. Устроили строевую подготовку, закопай их комар…

— И почему он не бежит по улице? — посетовал я Олегу, уперев руки в колени. — Там ровно, ни собак, ни заборов…

Водички бы. В горле совсем пересохло.

— Он движется к какой-то одному ему ведомой цели, — предположил воевода. — По кратчайшему пути.

Следующий забор был особенно высок: каменный, с битым стеклом по верху. У меня упало сердце. Через эту махину я точно не переберусь…

— Тут лаз. — сказал Олег, раздвинув крапиву. Мертвец с твоим наставником тоже по нему лезли — вон, лохмотья прилипли и след от каблука… Заглянув внутрь, он поморщился и помахал рукой перед носом. — Может, всё-таки через верх?

Я представил, как карабкаюсь опять на верхотуру, переваливаюсь, разодрав ладони и пузо, через стекло, а потом, как мешок с картошкой — вниз.

— Не. Лучше так, — я скинул пиджак.

Кряхтя, опустился на брюхо и сунул голову в дыру. Темно. Воняет мертвечиной. Но протиснуться можно.

Лаз оказался узким и длинным, как кроличья нора. Вытянув руки, я начал извиваться и отталкиваться, и сначала всё шло хорошо, а потом… Сжав зубы, я рванулся изо всех сил. Плечи заткнули проем, как притертая пробка бутыль с шампанским.

— Ты чего валандаешься? — попинал меня по пятке Олег.

Я в ответ только брыкнул ногой. Говорить не мог — грудь сдавило, дыхание сперло. Вдалеке, кажется, на другом краю вселенной, приветливо подмигивал выход из норы, перед глазами переплетались какие-то корни, тонкими струйками осыпалась земля и мелькали хвосты червей…

— Эй! Ты что, застрял? — раздалось от моего северного конца.

Нет блин, устал. Отдохнуть прилег. Ну что за идиотский вопрос! Я опять дернул ногой.


— Ваня? — это послышалось уже с другой стороны. Видно, Олегу надоело ждать, и он перемахнул через забор.

— Бя… — задушенно выдал я. Перед глазами уже всё плыло.

— Хватайся, — вытянутых рук коснулась веревка. — Держись, я тебя вытащу.

Ага, щас. Тут тягач нужен, или ломовая лошадь на худой конец. В крайнем случае — лаз расширить, дак для этого лучше киркомотыга подойдет… Но веревку я взял. Обмотал слабину вокруг запястий и крепко схватился обеими руками.

— Готов?

— Хрю…

Рвануло так, что хрустнули плечи, но меня чуток сдвинуло. И только я вздохнул, как рвануло опять. Пуговицы от рубахи поотлетали, на спине тоже лопнуло, хребет ободрало, но голова выскочила на белый свет. Брезжило утро. Серенькое, мутное, но всё равно чудесное. Я подслеповато прищурился на Олега. Тот, молодецки подбоченясь, только усмехался в усы.

Почувствовав дуновение свежего воздуха, я завозился и задрыгал ногами.

— Давай, вытаскивай скорей!

Отбросив веревку и взяв меня за руки борцовским хватом, воевода покрепче уперся ногами, крякнул, и рванул. Вылетел я, как та самая пробка. Остановил только забор, на другой стороне улицы.

— Спаси-бо…

— Цел? — Олег вытер рукавом трудовой пот.

— Главное цело, — я потряс головой. — Остальное нарастет. Спасибо еще раз, что не бросил.

— Время себе сэкономил. — ответил воевода.

— В смысле?

— Обглодали бы тебя к утру псы, а на мне — еще один труп. Вноси тебя в отчет, да рапорт пиши…

Я непроизвольно поёжился. А потом накатило такое облегчение, какого я, наверное, еще никогда не испытывал. Будет время — поставлю Олегу четвертную. А Его Святейшеству Летучему Макаронному монстру сварю целую кастрюлю пасты а-ля болоньезе. С фрикадельками.

С проспекта донесся визг тормозов и глухой удар, будто столкнулись две железные цистерны.

— Т-твою дивизию, — воевода вновь перешел на рысь. — Ни на минуту оставить нельзя…

Я поковылял за ним.

Перед Олегом расступались. И комментировали.

— Поглянь, сам сыскной воевода пожаловали.

— Где, где?

— Да не мельтеши. Не видишь, человек на работе. Отступи в стороночку, мы на него с заду полюбуемся. Ну, видишь?

— Вижу, конечно. Я ж не слепая, когда такой видный мужчинка прет. И всё при нем: и усы, и пистолеты…

— Вот дура баба. При чем здесь усы?

— Усы всегда причем. Верное средство знаю: если усы торчком, то и всё остальное…

Я зашелся кашлем.

— А как выступает… Смотри, Матрена, у него не только усы, а еще и грудь колесом. Бронежилет-то как завлекательно топорщится…

— Красавец-мужчина, что есть, то есть. Весь в отца… — где-то за спиной сладко вздохнули.

Столкнулись черный, с лоснящимися боками Геллендваген и раскоряченный, как черепаха в случке, пятнистый Хаммер. Я вздохнул от зависти. Кучеряво живут господа Мангазейские золотопромышленники. Сколько такие движки топлива жрут…

Перед машинами топтались владельцы. Пузатые дядьки в кожаных куртках, кепках и с такими здоровенными цепями на бычьих шеях, что могли бы выдержать вес небольшой яхты. Дядьки были похожи, как двое из ларца. Да, и самое главное: они крепко держали за руки Лумумбу.

Под глазом учителя рдел синяк, щека была ободрана. На пыльные бакенбарды капали густые капельки крови. Я уже навострился рыбкой нырнуть в драку, чтоб, хотя и ценой собственной жизни, отбить драгоценного учителя…

— Спокойно, Ваня, я разберусь, — поймал меня за шиворот воевода и сам шагнул в центр композиции. — Нарушаем? — обратился он к мужикам.

— Прикинь, сыскной воевода, мы Душегубца словили. — радостно осклабился первый.

Вот это поворот! За преступника бвану еще никто не принимал…

— А… с чего вы взяли, что он и есть душегубец? — осторожно спросил Олег.

— А кто же еще? — ощерился золотыми зубами второй. — Черный, одет не по-нашему, воняет мертвечиной. И денег у него нет…

Как последний аргумент работал в пользу Душегубца, я не представлял.

— Схватили, можно сказать, на месте преступления. — подключился первый.

Бвана молчал. И не удивительно: как только наставник порывался что-то сказать, бдительные стражи встряхивали его так, что лязг зубов слышался в последних рядах толпы.

— Докладывайте, — приказал Олег.

— Он мертвяка тащил.

— Ага, прямо посредь дороги. Совсем офонарел, маньячина.

— Ну. Еду, смотрю: прет через перекресток, и мертвяк на шее…

— Я его как увидел, так и дал по тормозам.

— И я дал. Чудом не зашибли, аккурат меж бамперов проскочил. Так что вот: бери его тепленького, сыскной воевода, да чтоб живого места на ём не осталось.

— Столько народу сгубил, ирод. — подхватили в толпе.

— Ничего, отольются кошке мышкины слезки! Уж сокол наш ясный, батюшка сыскной воевода, постарается, приложит ручку свою белую…

— А плечи-то какие широкие… И профиль мужественный.

— У Душегубца чтоль?

— Тьфу, дура! У воеводы. Как у Феба…

— Эт кто такой? Почему не знаю?

— Потому, что Феб — это латинянский бог любви. Где б ты о нем слыхала, темнота подзаборная?

— А ты где?

— А мне кузнец наш, дядь Филип, сказывал, когда на сеновал водил. Амор, говорит. И глазами зырк…

Пытаясь вытрясти из ушей бабскую брехню, я перебрался поближе к Олегу. Тот деловито осматривал поврежденные автомобили, на Лумумбу пока не обращая никакого внимания.

— Протокол составим? — спросил он владельцев.

— Да на хрена козе баян? — махнул рукой первый. — Я такие тачки — пачками, паромом из Европы…

— Не будем бакланить, — кивнул второй, звякнув пудовой цепью. — Ты лучше этого черного чисто — конкретно разъясни. Ну и нас не забудь, когда дело состряпаешь. Медаль там какую, или грамоту… В рамку повешу, братаны обзавидуются. А если помощь нужна… Прижать кого, или язык развязать, ты только свистни.

— Разберемся.

Лумумбу торжественно передали с рук на руки.

— Расходитесь, граждане. — повысил голос воевода. — Больше ничего интересного не будет.

— А ведь воевода-то еще не женат… — да что, преследуют меня эти сплетницы, что ли?

— Эт кто говорит-то? Ты, что ли?

— А хоть бы и я. Мне ихняя ключница сказывала: подыскал папаня невесту, да сынок заупрямился. Не хочу, говорит, на купцовой дочке жениться, а хочу прынцессу заморскую, магии обученную…

— Ага. Чтобы и его в гроб свела. Как князя…

Я поспешил за Олегом, ненавязчиво уводящим наставника в ближайший темный переулок.

— Извините, господин сыщик. Народец у нас темный, столичных методов поимки преступников не разумеет… — говорил воевода с совершенно каменным лицом, даже не моргая.

— И вы на меня не серчайте, — ровно в таком же тоне отвечал наставник. — Увлекся, вспомнил молодость… — он осторожно потрогал разбитую скулу. — Жаль, мертвец сбежал.

— Ничего, найдем. — пообещал Олег.

— Вряд ли. — Лумумба достал платок, и принялся вытирать руки. — Скорее всего, он уже далеко.

— Значит, мы о нем так ничего и не знаем? — спросил я, наконец-то отдышавшись.

— Ну отчего же? — поднял брови учитель. — При жизни это был мужчина лет сорока. Лысеющий, с бородой и солидным брюшком. Авантюрист и неудачник, но в последнее время дела его шли на лад. Скорее всего, был артистом. Смею предположить — певцом. Насколько я знаю, князь Игорь учредил в городе оперный театр, так что остается сходить и узнать, не пропадал ли у них сотрудник.

— Откуда вы всё это взяли? — удивился Олег.

— Дедуктивный метод. Возраст я узнал по зубам. Зубы у него так себе, кривоватые и мелкие, но на левых коренных — новые золотые коронки. Множество шрамов и травм позволяют заключить, что жизнь покойный вел бурную и беспорядочную. Одним словом — авантюрную. В Мангазею подался, как и все — за счастьем, и здесь ему наконец-то повезло. В момент смерти одет был во фрак, пластрон, хорошие кожаные туфли… Вечерние фраки в будние дни носят или артисты, или официанты, но, судя по возрасту — он скорее артист. Так как актеры обычно держат себя в форме и не разъедаются между гастролями, заключаю, что покойный был певцом — для их братии солидный вес только на пользу…

— Круто. Я тоже так научусь, — кивнул воевода. — Хотя, я думал, вы его магическими методами допросите.

— Магическому допросу, к сожалению, помешали обстоятельства непреодолимой силы. — Лумумба вновь потрогал скулу. Шишка была уже заметно меньше. — На шее с левой стороны — глубокая колющая рана, — продолжил он отчет. — Повредили яремную вену, человек скончался от потери крови. И палец: его отрезали уже после смерти… Зачем — пока сказать не могу. Зарыли неглубоко — или сил не хватило, или торопились. Он потому и проснулся: почуял заклятье поиска, которое применил мой помощник.

— Можно спросить мадам и девочек, — вставил я. — Ходили ли к ним артисты… — вспомнился образ, который я мельком уловил от ножниц.

— Спросим. — кивнул Олег.

— И откуда под кроватью орудие убийства, — напомнил я.

— Это еще доказать надо, — возразил Лумумба. — Чья кровь была на ножницах, мы не знаем.

— Вопрос в другом. — воевода глубокомысленно взялся за подбородок. — каким местом этот старый мертвец соотносится со свежим трупом, который, кстати, тоже пропал?

Глава 6

Иван

Приснилось, что я снова в учебке. Сплю на своей койке, и тут влетает наш инструктор, Сан-Саныч, и, пронзительно дуя в свисток, объявляет побудку…

Скатившись с лавки, я ощупью надел штаны, пятерней приглаживая волосы, вытянулся по стойке смирно, и только после этого проснулся. Оказалось, это не Сан-Саныч, а бабкин петух. Мелкий тиран гаремных кур, в перспективе — суп с лапшой. Взлетев на подоконник, он орал так, будто началось Второе Пришествие Марсиан. Я запустил в него тапком. Пернатый паршивец с достоинством удалился, а в комнате раздался громовой хохот.

Визгливо каркала Гамаюн, устроившая гнездо на полатях, подальше от кота. Смеялся кот — он нашел пристанище в ногах кровати Лумумбы, и теперь совершал утренний туалет с помощью собственных слюны и лапы. Ржала Машка. Сидя на своей раскладушке и разложив вокруг разнообразные железные детальки и промасленные тряпочки, она чистила пистолет.

Пылая праведным негодованием, я набрал воздуха, чтобы отчитать супостатов, испортивших такой хороший сон, но в лицо прилетела подушка. Не удержавшись на ногах, я плюхнулся обратно на лавку, а она, коварная, вывернулась, встала на дыбы и огрела меня по кумполу. Из глаз посыпались искры.

Под грудой одеял, где по идее, должен был почивать драгоценный наставник, раздался драконий рык. На столе, прикрытые вышитым полотенцем, зазвенели чашки и блюдца.

Из подушек возникла встрепанная голова. Свирепо оглядев единственным здоровым глазом комнату, она оскалилась и гаркнула:

— А-а-а, черти полосатые, покою от вас ни днем ни ночью! Лейтенант Спаситель! Паччему личный состав бьет баклуши? Назначаю приказ: марш на улицу, делать зарядку, а не то… — не в силах продолжать, голова рухнула обратно в подушки и вновь накрылась одеялом.

Хулиганы притихли. Машка юркнула к себе за шторку, птица Гамаюн, остекленев глазами, прикинулась чучелом, кот быстренько вымелся за дверь, а я, согласно приказу, пошел во двор. Во-первых, добежал до нужника, устроенного в дальнем конце огорода. Санитарное сооружение радовало свежей зеленой краской, в дверце, на уровне глаз, было прорезано окошко в виде виноградной грозди. Внутри царили уют и благолепие: пауки таращились без привычного плотоядного блеска в глазах, на стульчаке, обмотанном несколькими слоями тряпок, сидеть было тепло и мягко, а в пределах досягаемости, на гвоздике, нашелся толстенный календарь-ежегодник за тысяча девятьсот семьдесят пятый год, с мягкими страничками и напечатанными на другой стороне анекдотами.


Потом я решил умыться. В комнате был рукомойник, но я подумал, раз во дворе имеется колодец, лучше не беспокоить наставника. К тому же, всегда приятно поплескаться в чистой ледяной воде…

Пробираться к колодезному срубу пришлось с боем. Плети колючей ежевики царапали руки, исполинский репейник цеплялся за штаны и рубаху, на голову сыпалась тонкая пыльца с каких-то желтых цветов, от нее свербело в носу и хотелось чихать. Бадейка отыскалась и вовсе случайно — я об нее, затерянную в кушарях, споткнулся.

Когда начал поднимать железную крышку, всю в кружевах ржавчины, бока прошило острой болью, и я вспомнил весь вчерашний день. Похороны князя, суровую княгиню, знакомство с пестрым населением старухиной избы, кабак и погоню за мертвяком. Ах да, был еще шоппинг… Зубы заныли от дурного предчувствия: во что всё это выльется?

Привязав к бадейке оборванную веревку, я сбросил её в колодец, наклонился, чтобы удобнее было тащить, и… Из колодца на меня уставились звезды. Они колыхались в далекой черной воде и негромко пели. Потом, став светлячками, сорвались с мест и закружились в хороводе, меня начало затягивать в этот хоровод, в голове создался вихрь, я понял, что падаю…

Очнулся весь мокрый на траве. Надо мной склонились три морды. Точнее, две морды — кота и вороны, и одно любопытное веснушчатое лицо.

— Кажись, пришел в себя, — сказала Машка, нежно пиная меня в бок.

— Хто? Што? — я ничего не понимал. — Почему я мокрый? Что случилось?

— Еще немного, и искали б тебя на реке Смородине, у камня Алатыря, — промурлыкал кот.

— Меня благодари, — каркнула Гамаюн. — Если бы я тебя в окно не заметила…

— Остались бы, как говориться, от козлика рожки да ножки, — заключила Маха, помогая мне сесть. — В последний момент успели, — похвасталась ворона. — Машка тебя за пояс ухватила, кот за Машку уцепился, я — за кота. Ну, и петух помог. Надо будет наведаться к нему в курятник, отблагодарить… — ворона кокетливо оправила перышки, а Машка прыснула. Птица Гамаюн тут же оскорбленно напыжилась. — А что смешного? Петух, между прочим, мужчина хоть куда. В полном расцвете сил…

— Хорошо, хозяйки нет, — шепнул кот, заботливо обмахивая меня лапками. — Вчерась еще на Лысую гору отбыла… Путь-то неблизкий, туда да обратно — больше ста верст. А была бы дома — сама бы голову тебе отвинтила. За то, что к Водокруту полез.

— Чего? — спросили мы с Машкой в один голос.

— Водяной. Живет он там, в колодце… — пояснил кот и постучал меня по лбу. — Мозг иногда включать надо!

— Я умыться хотел.

— Так на этот случай в доме водопровод есть. Набрал ванну — и плещись сколько влезет! А закаляться вздумал — так холодной напусти и вся недолга. А то могу баньку истопить, только скажи… — раскипятился пушистый домохозяин.

— И правда, Вань, чего ты к колодцу полез? — Маха выдрала у меня из волос репей. — Я, например, в душ сходила. Красотища!

— Ты теперь от водоемов подальше держись, — предупредил кот. — Водокрут на тебя глаз положил.

— Ну, что вы там прохлаждаетесь? — в окне, всё такой же встрёпанный, возник Лумумба. — Завтрак стынет.

— Бабке не говори, — попросил я кота, взбираясь на крыльцо.

— Всё одно, узнает, — вздохнул тот. — Попадет мне.

— Тебе-то за что?

— Не углядел за порядком да за гостями. Три шкуры спустит.

Кот задумчиво почесал спину.

— Тогда я сам скажу. Объясню, что ты ни в чем не виноват, а это меня бес попутал.

У кота на глаза навернулись благодарные слёзы. Встав на задние лапы, он пожал мне руку и промурлыкал:

— Спасибо, друг. Век не забуду…

Когда мы ввалились в горницу, громко обсуждая приключение, Лумумба любовался своим отражением в боку самовара, время от времени прикладывая к синяку под глазом холодную ложку.

— А, явились, не запылились.

Мы с Машкой молча проскользнули за стол, ворона, цапнув ватрушку, убралась на полати, и только кот, как ни в чем ни бывало, принялся разливать чай.

— Я вот всё думаю, — завел я издалека. — Должно же у всех убийств быть что-то общее? Если Душегуб — серийный убийца…

— Напарники называются, — вдруг буркнула Маха, погрузив нос в чашку с чаем.

И только сейчас я заметил на её веснушчатой щечке глубокие царапины. Запястье, перевязанное чистой тряпочкой, свежий кровоподтек над локтем… Стало стыдно.

— Слушай, Маш, ты извини, — начал я. — Там такое дело… А как ты вообще дома оказалась?

— Меня благодарите, — каркнула ворона с печи, расклевывая булочку. — Отыскала сиротку, привела домой за ручку…

— Ага, щас, — ощерилась Машка. — Деду Фире скажите спасибо. Послал эту бестию прожорливую узнать, как у нас дела. А «нас» — то уже и нету…

— От бестии слышу! — возмутилась птица Гамаюн. — И чужим куском меня попрекать не надо!

— Бестия, — нравоучительным тоном процитировала Машка, — Животное, не существующее на самом деле. Крылатые кони, говорящие птицы и рыбы — всё это выдумки досужих умов. Геродот, трактат «Физиолог». - она торжествующе посмотрела на птицу. — Тебя не бывает. А значит, и кормить тебя не нужно.

— Много ты понимаешь…

Ворона, угрожающе лязгнув крыльями, спорхнула на лавку.

— Молчать! — рявкнул учитель, стукнув по столу кулаком.

Ворона брыкнулась на пол, однако Машка сдаваться не собиралась. Выпятив челюсть и сжав кулаки, она свирепо уставилась в глаза наставнику. Мы с котом прикрылись, как щитом, серебряным подносом. Даже гадать не берусь, во что он её превратит: когда я, будучи молодым и зеленым, вздумал перечить пребывающему не в духе учителю, на неделю стал ужом. Сидел тихонько в банке из-под огурцов и перебивался случайными мухами. Килограмм на пять похудел…

Минуты через две Лумумба сдался.

— Ладно, — сказал он, и как ни в чем ни бывало подвинул к себе чашку с горячим чаем. — Рассказывай, что узнала.

Я восхищенно выдохнул. Переглядеть наставника еще никому не удавалось. Как в городе буду, надо ей что-нибудь купить. Гребешок красивый или конфет шоколадных…

— Покойная была странная, — не тая более зла, начала моя напарница. — Ну, так считали остальные девчонки. Не очень-то они её любили.

— Почему?

— Скрытная. Прижимистая. Они заработки на сласти да украшения тратят, а Лидочка — в кубышку прятала.

— Так может, просто бережливая, — предположил я.

— Задавалась много, — продолжила перечислять Маха. — Вела себя так, будто лучше других. Ну, это опять же со слов девушек. Нос, говорят, задирала, и ни с кем дружить не хотела. Хвасталась, что в скором времени уйдет от них, а веселый дом забудет, как страшный сон. С клиентами переборчивая была…

— А что хозяйка? — перебил её Лумумба.

— А ничего, — Машка насупилась. — Найду, говорит, чертовку живой, сама глаза выцарапаю… Уж больно, говорит, доходная девка была. В последнее время, правда, не так уж много от нее того доходу… После того, как её артист бросил. Тихая стала, да печальная — клиенты таких не любят.

— Артист? — переспросил наставник.

— Певец один, итальянец. Энрико Базилика. Каждый день к ней шлялся. Лидочка про него и хвасталась, что он её в театр заберет и артисткой сделает. А девки дразнили: никуда её итальяшка не заберет, уж больно жаден: цветы с концертов да дармовое шампанское — вот и весь с него гешефт… А недавно он к ней ходить перестал. Наверное, другую себе нашел, или уехал куда…

— А ты-то почему вся поцарапанная? — спросил я.

— Пусть сами не лезут, — буркнула напарница и уткнулась в чашку.

— Она уличных девок пыталась феминизму учить, — встряла птица Гамаюн. — Когда я за ней прилетела, учение полным ходом шло…

— Это как? — уточнил наставник. Мне тоже стало любопытно.

— Я им всего лишь сказала, что промискуитет — не выход. Осыпая их деньгами и драгоценностями, мужчины заявляют своё право на гендерное превосходство, а значит, в широком социо-психологическом смысле, и на женщин. Как на собственность. Я просто им объяснила: чтобы освободиться, нужно перестать спать с мужиками за деньги.

Мы немного помолчали, переваривая концепцию Машкиного феминизма.

— Ну, а у вас-то какое важное дело было, что даже про меня забыли? — спросила она, допив чай.

— Да так… — рассеянно ответил Лумумба, потирая фингал. — То, да сё…

— Ясно, — вздохнула напарница с завистью. — Весело, поди, было?

Постучав, в горницу шагнул батюшка сыскной воевода.

— По-здорову ли, гости дорогие? Всем ли довольны? Хорошо ли о вас тетушка заботится?

— А ты её откуда знаешь? — вчера мы с Олегом как-то незаметно и легко перешли на «ты».

— Дак кормилица моя бывшая, Арина свет Родионовна… Вырос, можно сказать, у нее на руках. — пройдя в комнату, Олег по-хозяйски уселся на лавку. Кот подскочил с новой чашкой. — Не надо, милый, — остановил кота воевода. — Дела у нас.

— Что за дела? — вскинулась Машка, но тут же притихла. Олега она немного робела.

— Воевода обещал нас с бваной в княжеский терем свести. — объяснил я. — Осмотреть место преступления…

— А я? — глаза у напарницы сузились, как у ястреба, вообразившего, что его вот-вот лишат законной добычи.

— А ты, — пожал плечами наставник, — Работай дальше по Лидочке. Сходи в театр, попробуй найти этого певца — как единственную пока зацепку…

Я хотел напомнить, что певец, скорее всего, и есть тот самый мертвяк, но вовремя захлопнул варежку: раз бвана так себя ведет — значит, свой расчет имеет.

— Но… я города не знаю, — от перспективы самостоятельного расследования Машка растерялась.

— А мы тебе проводницу дадим, — ласково улыбнулся наставник. — Гамаюша, милая, иди сюда…

Фыркнув, ворона отвернулась.

— Да я лучше с котом пойду! — взбрыкнула Машка, а сам кот тяжело вздохнул и скрылся под скатертью.

— Матвей — каргоруша, — сказал Олег. — Со двора уйти не может.

— Ну тогда… тогда я сама. — Машка упрямо сжала губы. — Она же на каждого червяка кидаться будет, меня люди засмеют…

— Я бы всё ж не отпускал девушку одну, — посоветовал воевода, не обращая на Машкино бахвальство никакого внимания. — Не ровен час, обидят.

Ох, зря он это сказал.

Машка, громко топая, прошла в свой отгороженный шторкой угол и, пыхтя, выволокла из-под раскладушки одну из сумок с вчерашними покупками. Демонстративно достала здоровенный пистолет, щелчком вогнала обойму, дослала патрон, и, прокрутив на пальце, убрала в кобуру. Проделала всю процедуру еще раз, со вторым пистолетом. За спину, в длинные ножны, вставила тесак с тусклым зазубренным лезвием. К лодыжке прикрепила еще одну кобуру, поменьше, а к другой — выкидной ножик на липучке. В свой любимый рюкзачок упихала несколько запасных магазинов, и, улыбнувшись особенно нежно, связку гранат.

У Олега отвалилась челюсть. А я поразился: как она стоять-то может под всей этой тяжестью? Но ничего не сказал. Себе дороже. Еще и отвернулся, чтобы она, не дай Макаронный монстр, не увидела, как я смеюсь… Но где-то в затылке трепыхалась ревнивая мысль: а ведь напарница хочет произвести впечатление на Олега!

— Этого хватит? — невинно спросила она, хлопнув ресничками и мило улыбнувшись. — А то у меня еще гранатомет есть.

— Хватит, — с каменным лицом одобрил Лумумба.

— Когда город взлетит на воздух, мы хотя бы будем спокойны: ты сделала всё, что могла, — добавил я. — А потом тихо соберем вещички и слиняем, так как в противном случае нас вываляют в смоле и перьях. — я покосился на Олега. — А потом сбросят в Кольский залив, на корм Левиафану…

— Вообще-то, носить оружие у нас не запрещено, — пожал плечами воевода. — А за порядком следят дружинники. Всё просто: бузотеров помещают в поруб, дают несколько дней на осознание пригрешений, а когда они хорошенько заколдобятся — казнят, назначают штраф или отправляют на прииски. В зависимости от ущерба…

— Тоже неплохо, — согласился наставник. — Мы будем вести расследование, а ты, пока суть да дело, золотишка намоешь. В возмещение убытков.

Машка, не глядя на нас, вытащила из-за спины нож и с грохотом бросила его на пол. Затем сняла одну кобуру, но бросать не стала, а аккуратно положила на раскладушку. Посмотрела на наставника, вздохнула, сняла вторую кобуру, положила к первой, а затем вытащила из рюкзака гранаты. Опять посмотрела на Лумумбу. Тот милостиво кивнул и глазами указал на птицу.

— Отправляете голую и босую на смерть лютую…

— Но-но. Слезливое нытье — Ванькина прерогатива. Что-нибудь другое придумай, — безжалостно оборвал её наставник.

— Ладно, — сдалась напарница. — Только я её таскать не буду. Сама пусть ходит.

— Да как ты… — взвилась ворона.

— Суп сварю, — флегматично сообщил учитель. Ворона сорвалась с печи, приземлилась на пол рядом с Машей и важно прошлась туда-сюда.

— Птица Гамаюн отличается умом и сообразительностью. — возвестила она. — Умом, — многозначительно покосилась на мою напарницу, — И сообразительностью.

— Топай уже, горе луковое, — Машка, подхватив рюкзак, вышла за дверь.

— Это кто тут горе? — донесся до нас возмущенный вопль. — Нет, подожди, давай разберемся…

— Ох, натерпимся мы еще от этой парочки, — посетовал учитель и тоже пошел собираться.

Жизнь на центральном проспекте, у терема князя, била ключом. Ревели автомобили, воняли солярой тяжело груженые фуры, переругивались грузчики и водители, им не уступали торговки с тяжелыми корзинами овощей и тележками яблок. В голове с недосыпу тихонько позванивало, а действительность временами растворялась в зыбком мареве.

Один раз меня спас Олег, дернув буквально из-под колес выскочившего из-за угла гоночного «Мазерати». В другой я чуть не прошел сквозь громадное стекло, которое тащили по тротуару двое неприветливых дядек… Чувствовал себя деревенщиной, честное слово. Куда до Мангазеи нашей Москве, с её распахнутыми во все стороны улицами, неспешным течением жизни и высоким, темнеющим по ночам, как ему и положено, небом…

Лумумба тоже был не в форме. Под глазами у него набрякли мешки, а настроение так и не улучшилось.

— Вы плохо выглядите, — придержал наставника Олег, когда тот споткнулся на ровном месте. — Не удалось отдохнуть?

— Чертово солнце, — буркнул учитель.

— Скажите тетушке, — посоветовал воевода. — Она вам сон-травы даст.

Не знаю. Мне, после вчерашних приключений, отдыхать ничего не мешало: спал, как младенец. Только мало.

Терем был большой, возведенный по старинной технологии без единого гвоздя, из золотистых кедровых бревен. Напротив, через площадь, высилось здание из стекла и металла, которое я видел в день нашего приезда.

— Что сие? — спросил, опережая меня, наставник, тыкая в здание пальцем.

— Офис золотодобывающей компании. Там сейчас бояре.

— Ясно. Надо будет заглянуть… — учитель оглядел высотку так, будто она угрожала чем-то лично ему.

…Заходите, не стесняйтесь. — пригласил Олег, отпирая дверь. — Здесь никого нет, даже охрану сняли. Можно начать с кабинета…

Внутри терема было прохладно, пусто и гулко. Воевода щелкнул выключателем, под потолком зажглась цепь электрических лампочек. Я посмотрел на них с интересом: у старухи Арины и на Веселой улице пользовались керосиновыми лампами…

— Игорь сумел запустить плавучую атомную электростанцию, — пояснил Олег, перехватив мой взгляд, и открыл очередную дверь. За нею обнаружилось большое, похожее на библиотеку помещение. — Её собрали в Мурманске, как раз перед Распылением. Мы запитали деловой центр, жилые многоэтажки, но на частный сектор не хватает — население с каждым годом растет.

— Князь, я так понимаю, был лидером харизматичным, — заметил Лумумба, рассматривая огромную карту, занимающую всю северную стену кабинета.

— Если учитывать то, что без него здесь было бы одно болото, — усмехнулся Олег, — То да.

— Но как так получилось? — спросил я. — Как он умудрился поднять город за неполные пятнадцать лет?

— Игорь знал, где залегает золото, — ответил Олег, раздвигая бархатные зеленые шторы. С тяжелых складок взлетело облачко пыли. — Он просто приходил и тыкал пальцем, в этом месте и обнаруживалась главная жила. А уж золото… — он пожал плечами, — Открывает все двери и служит отменным стимулом для привлечения людей. После разрушения Мурманска многие остались не только без работы, но и без крова. Можно сказать, он нас спас. Всех нас. Мой отец, как и другие, служил на военной базе в Североморске. Вы должны знать эту историю…

— Разумеется, — буркнул Лумумба, не отвлекаясь от изучения карты. — После смерти князя… Кто-нибудь владеет информацией о месторождениях?

— Ходили слухи, что у Игоря была карта, но её никто не видел. Князь создал Компанию, он же был председателем правления и держателем основного концессионного пая.

— Стало быть, после его смерти… — небрежно заметил наставник.

— По брачному договору все его полномочия отошли к Оль… к Великой Княгине. — сказал Олег.

Задумчиво кивнув, Лумумба поджал губы, а затем, кивнув сам себе, неторопливо вышел в коридор.

— А где нашли князя? — спросил он.

— Вот здесь. — воевода распахнул двустворчатые двери, за которыми угадывалась богато обставленная комната в голубых с серебром тонах. — Выходя из спальни, он почувствовал себя плохо. Схватился за сердце… а потом упал. Когда прибежал дежурный, было уже поздно.

Супружеское ложе, утопавшее в ненормальном количестве вышитых подушек, высилось в алькове. Там же, рядом с кроватью, на подзеркальном столике лежали ноутбук с надкушенным яблочком на крышке и часы «Ролекс» в золотом корпусе.

— Вещи князя, — пояснил Олег. — Пока что ни у кого не хватает духу их забрать.

Лумумба, достав неизменное увеличительное стекло, приступил к осмотру. Думаю, он еще перед выходом закинулся Пыльцой, и сейчас применял заклинание «рентген», собственного изобретения, а лупу достал только для вида, чтобы не смущать Олега. Встав на колени, он тщательно обследовал пространство под кроватью, прощупал плинтуса, обнюхал, и даже лизнул обои, усыпанные легкомысленными розочками, выдвинул поочередно ящики тумбочек, комода, открыл дверцы большого платяного шкафа; надолго скрылся в ванной, скрытой за матовой стеклянной перегородкой, затем, вернувшись, задумчиво пролевитировал к потолку и всесторонне изучил люстру…

Такой вдумчивый и тщательный осмотр я проводил всего один раз: на выпускных экзаменах. Обычно, чтобы найти улики, много времени не требовалось — что-то всегда было. Но здесь… У меня родилось две версии: или комната была абсолютно стерильна, и бвана рыл носом землю в тщетном поиске хоть какой-то мелочи, или он давно всё нашел, а своей деятельностью пытался сбить с толку воеводу.

Обычно всё происходило наоборот: я проводил осмотр места преступления, пока бвана опрашивал свидетелей, но сейчас, по понятным причинам, говорить предстояло мне.

— Ты сказал, что кто-то видел, как князь вышел из спальни и схватился за сердце, напомнил я Олегу. — Но потом добавил, что дежурный прибежал не сразу.

— Камеры наблюдения, — пояснил воевода. — Собственно, на видео и строится всё обвинение против Ольги.

— Внутри камер нет?

— Как можно! На записи видно, как князь с княгиней идут по коридору, о чем-то беседуя, затем входят в опочивальню. А через полтора часа Игорь распахивает двери, хватается за сердце и падает.

— А Ольга, надо думать, в это время спала, как подстреленная, — невесело усмехнулся наставник, краем уха слушающий наш разговор.

— Да, — воевода кинул на учителя быстрый взгляд. — Оль… Княгиня славилась богатырским сном. Её разбудил дежурный.

— Ты ей веришь? — спросил я.

— Иначе бы не помогал, — кивнул Олег.

— А враги? У нее были враги?

— У княгини было не так уж много друзей. Сами понимаете: пришлая, да еще и магичка… Многие хотели, чтобы князь женился на местной девушке.

— Дочери какого-нибудь концессионера, не так ли?

— Одно время, — Олег отвернулся, — Игорь ухаживал за моей сестрой. А потом поехал в Москву на переговоры, и там…

— Встретил Ольгу, — закончил за него я.

— Сердцу не прикажешь, — сказал Олег, всё так же глядя в сторону. — К тому же, моя сестрица…

— Ясно, — я кивнул, не желая продолжать эту тему. — А что, князь не болел? Сердце? Сосуды? Нервы?

— Об этом лучше спросить его лечащего врача. Доктор Борменталь… Он же констатировал смерть и делал вскрытие.

— А Ольгу, значит, сразу арестовали, — задумчиво сказал наставник, подходя к нам и стаскивая резиновые перчатки. — Скажите, Олег… Вот вы — сыскарь. Вам в этом деле ничего не странно?

— У нее были все возможности. И веский мотив. К тому же: хочешь найти убийцу, ищи в самом близком окружении…

— Ольга по натуре не лидер, а ученый. Ей до лампочки власть и неизбежно связанные с нею интриги. Кому еще была выгодна смерть Игоря?

— Да никому! Боюсь, без него тут вообще всё развалится. Или, по меньшей мере, придется очень туго. Все переговоры — с торговцами, иностранными послами, Игорь вел сам, многие шли на уступки лично ему, под его честное слово… Золотодобычу, например, после его смерти пришлось сразу остановить: местные, на землях которых расположены прииски, отказываются вести дела с кем-то другим. А того запаса, что есть, надолго не хватит. Бояре рвут и мечут…

— Надо же, какая досада, — посочувствовал Лумумба.

Олег хотел еще что-то сказать, но за дверьми спальни послышались тяжелые шаги, а потом дверь открылась. Воевода нервно дернулся, но быстро овладел собой.

Проем заслонил огромный мужчина. Волосы его были белы и коротко подстрижены, как и строгая щетка усов под носом. Внимательные глаза утопали в сетке морщин. С правой стороны всю щеку и часть брови, доходя до кромки волос, занимал старый ожог. Грудь прикрывал бронежилет, надетый поверх черного, как у дружинников, комбинезона. Руки покоились на ремне с ярко начищенной пряжкой.

Передвинув зубочистку с одного уголка рта в другой, мужчина сказал:

— Иду мимо, вижу — свет в покоях горит. Решил посмотреть, кто это хозяйничает без спросу…

— Познакомьтесь. — тихо сказал Олег. — Мой отец, главнокомандующий дружиной Сварог.

Глава 7

Иван

Олег на фоне папы как-то стушевался, поблек. Оно и понятно: родитель у сыскного воеводы был хоть куда, всем отцам отец. Громовержец.

Войдя в комнату, он заполнил собой всё пространство. Я и сам не заметил, что вытянулся по стойке смирно, как на параде в День Независимости Москвы. Во время представления я невольно втянул живот и выкатил глаза. Сварог нехотя кивнул, пережевывая свою зубочистку, но руки не подал. Да я особо и не рассчитывал…

Лумумба, пока Олег объяснял, кто мы и что, флегматично рассматривал вышитые крестиком подушки на кровати, но когда прозвучало его имя, подошел.

— Так и не бросила своего увлечения, — кивнул он за спину, на княжеское ложе. — У меня дома тоже парочка сохранилась. Майор М'бванга М'бвеле, к вашим услугам.

— Наслышан, — пожимая руку наставнику, буркнул Сварог. — Князь о вас рассказывал. — путешествие зубочистки в другой угол рта. — Вы были хорошо знакомы?

— В рамках составления экономического договора.

— Великая Княгиня в своё время была… вашей женой.

— У всех свои недостатки.

От уголков глаз главнокомандующего пошли лучики морщинок, придав лицу добродушное выражение. Но сами глаза остались холодными. Я бы даже сказал, ледяными. Вдобавок он оскалился, что, наверное, должно было означать улыбку. Я поспешно отвел взгляд. Даже не знаю, как теперь засну… Сон-травы придется у бабки просить.

— Так что вы конкретно хотите? — спросил Сварог. Он демонстративно развернулся к Лумумбе, как бы оставляя нас с Олегом за кадром.

— Разобраться, — мило улыбнулся наставник. — Мою жену, хоть и бывшую, собираются казнить. Дабы не испытывать в дальнейшем угрызений совести, я решил убедиться в э… справедливости и правомочности сего мероприятия. Да и товарищ Седой проявляет живейший интерес. Ольга — его, можно сказать, любимица…

— Нам скрывать нечего, — нетерпеливо перебил Сварог. — Можете прочесть заключение доктора. Я распоряжусь.

— Но… нам казалось, что сыск — вотчина вашего сына, — невинно заметил учитель, как бы невзначай придвигаясь к Олегу.

— Убийство Великого Князя — не обычная уголовщина. Это дело политическое. Да и княгиня — не пьяный варнак.

У Олега дернулся уголок рта, но он смолчал.

— Понимаю, — наклонил голову Лумумба. — Буду благодарен за любые предоставленные сведения. Товарищ Седой, смею заверить, тоже в долгу не останется.

Наставник, многозначительно глядя на Сварога, постучал себя по носу. Тот только хрюкнул, повернулся и пошел, не оглядываясь, по коридору.


…Вот здесь, — Сварог обвел рукой новое помещение, — всё и пишется. Каждая минута, каждый час.

У нас в академии тоже был компьютерный зал и даже небольшая сеть. Машины собирали со всей Москвы, и допуск к ним имели далеко не все.

— Оборудование установили по приказу князя Игоря? — спросил Лумумба.

— В британской фирме заказывали, — кивнул Олег.

— Они наладили сборку системных блоков? — поднял бровь наставник.

— Скорее, старые запасы распродают.

— Баловство всё это, — рыкнул Сварог. — И денег потрачено, и от беды не уберегли. По мне — поставить по дружиннику на каждый угол, и то больше толку. Но «некоторые» настаивали на личном пространстве. Воздуху им, видите ли, не хватало…

Олег коротко вздохнул, подавляя раздражение.

— Однако именно камеры предоставили вам так называемые доказательства виновности Ольги, — заметил Лумумба, потирая переносицу. Выглядел он не лучшим образом. Подбитый глаз набряк, синяк под ним стал фиолетовым. Остальная кожа, наоборот, слегка посерела. В бакенбардах стало больше седины…

— Не «так называемые», а железобетонные доказательства. На камерах видно, что никого другого рядом с Игорем попросту не было. Не сам же он себя убил.

— А вы точно уверены, что это убийство, а не несчастный случай?

— Уверены. Другой вопрос: как она это провернула? Игорь был далеко не дурак, и не дал бы себя травануть просто так, за здорово живешь. Даже если распылить яд на стены, или отравить листы книги, пропитать фитили ламп… Она бы пострадала сама. Остается магия.

— Вы думаете, князя заколдовали? — живо спросил наставник.

— Другого варианта просто нет, — отрезал Сварог. — Ольга была колдуньей.

— Была?

— Ну, есть. Пока…

— В городе полно и других магов, — заметил Лумумба.

— Но никто из них не имел доступа к князю, — отрезал Сварог. — Признается. Деваться-то ей некуда… Так что, будете смотреть записи? А то мне недосуг.

— Включайте.


Звука не было, только картинка. Вот князь с княгиней, о чем-то беседуя, идут по коридору, открывают дверь в покои, но остановившись на пороге, начинают оживленно жестикулировать. Видно, что Князь пытается в чем-то убедить Ольгу, но та упрямо качает головой.

— Мать волнуется, — долетело из-за спины. Сварог, пользуясь случаем, негромко отчитывал сына. — Якшаешься с разной швалью… А маньяка третий месяц поймать не можете… Что сложного-то? Выследили, устроили засаду, схватили.

— Прикажешь хватать кого попало?

— Народ успокоить-то надо.

— Нельзя сажать невиновных.

— Все в чем-то да виноваты, — тон родителя немного смягчился. — На ужин придешь? Мать пирогов напекла.

— Опять смотрины устроите?

— Внуков не в капусте находят.

— А сыновей не для забавы растят.

— Не шлындрай допоздна. Завтра важный день.

— У меня каждый день — важный.

— О нас с матерью подумай. Перед людьми стыдно…

— Никогда и не переставал.

М-да. Вот страдаю я от того, что сирота. Нет, мол, у меня ни папы ни мамы…


Лумумба, просмотрев всю пленку, кадр за кадром, устало потер переносицу. Главнокомандующий Сварог дожидаться окончания просмотра не стал, наказав сыну докладывать о расследовании лично. У меня сложилось впечатление, что учитель специально тянул, цепляясь к каждой мелочи.

— Напоследок, хотелось бы еще раз осмотреть спальню, — обратился наставник к Олегу, выходя из тесной смотровой и потягиваясь.

Мне осталось только тяжело вздохнуть. То ли вчерашние приключения не позволили восстановить силы до конца, то ли уже сегодняшние подействовали столь утомляюще, но глаза слипались. Бока, поврежденные во вчерашней гонке, болели всё сильнее, мозги будто поджарили в масле, и там и забыли. Масло постепенно застыло, схоронив крошечную шкварку разума в своих жирных глубинах…

Реактивный рев проник в уши не сразу, исподволь набирая обороты и громкость. Мы с Олегом, не сговариваясь, опрокинули стол и нырнули за мраморную столешницу. Стекло разбилось мелкими брызгами и в терем влетел снаряд. Черный, отливающий металлом, размером с мою руку. С громким дзеньканьем воткнувшись в деревянный пол, он завибрировал, постепенно уменьшая колебания. Взрыва так и не последовало.

Я осторожно выглянул из укрытия: Лумумба, не сдвинувшись с места, терпеливо массировал виски кончиками пальцев.

— Кто-нибудь, помогите ей, — сказал он, тяжело вздохнув.

В «боевом» состоянии птица Гамаюн формой напоминала подкалиберный снаряд. Железные крылья плотно обхватывали тело, голова и железный клюв представляли собой острие. Клюв на добрых десять сантиметров ушел в дубовую доску. Нервно кося круглым глазом, ворона издавала горловое кулдыканье и слабо подергивала торчащими в воздухе лапками.

Совместными усилиями мы с Олегом выдернули её из паркетины, в наборных плашках осталась здоровенная дыра. Лязгнув на пробу клювом, птица хотела заговорить, но красноречие её покинуло.

— Там… Там… — прижав крыло к сердцу, она пыталась одновременно говорить и дышать, но не получалось ни то, ни другое. — Они её ножом, а она ногой, ногой!

Нехорошо засосало под ложечкой. Если она о Машке…

— Говори толком, что случилось! — схватив ворону за горло, я затряс её в воздухе. У птицы закатились глаза.

Олег, осторожно высвободив из моих пальцев, посадил вестницу на перевернутый стол и сунул под клюв стакан воды. Ворона, благодарно прикрыв глаза, запрокинула голову — по горлу запрыгал шарик…

— Да говори уже! — взорвался я. — Сил больше нет твой цирк терпеть…

— Цирк? — возмутилась птица. — Рискуя жизнью, лечу на всех парах, кидаюсь, как камикадзе, головой в окно, а вам — цирк? Не буду говорить, — и она демонстративно отвернулась.

Мои пальцы скрючились и самопроизвольно потянулись к тонкому птичьему горлышку…

— Говори, Гамаюша, — учитель подставил ей руку. Взобравшись по ней к Лумумбе на плечо, вредная тварь еще секунд тридцать изображала судорогу, и только потом соизволила выдать:

— Машку похитили викинги.

Не слушая больше ничего, я рванул на выход. И грохнулся во весь рост о подставленную ногу учителя.

— За что, бвана? — взревел я нечеловеческим голосом, потирая коленки и лоб.

— Ты куда собрался? — спокойствие Лумумбы можно было заворачивать в бумагу, порционно, и продавать в психбольницы, для особо буйных пациентов.

— Ну как же! Машка! Наша девочка…

— Во-первых: она сама кого хочешь в рогалик свернет. Еще во-первых: ты знаешь, куда нужно бежать? — я с надеждой уставился на птицу Гамаюн, та сразу надулась от важности.

— Драккар из Исландии стоит в порту, — сказал Олег. — Скорее всего, её потащили туда… Викинги — что сороки. Прут всё, что блестит, — он снял с пояса рацию. — Не беспокойтесь. Из дока их не выпустят.

— Но они могут… — дыхание перехватило. Как представил: Машка. На лице ужас, глаза огромные, в бледных лапках прижатый к груди плюшевый медвежонок…

— Успеем, — отдав распоряжения, Олег повел нас к выходу из терема. — Я вызвал транспорт, доедем с ветерком.


— Вечно с Машкой что-нибудь случается, — посетовал я, запрыгивая в кузов лендровера.

— Натура такая, — буркнул Лумумба. — Сначала наплодить проблем, а потом мужественно их решать… — драгоценный учитель менялся на глазах. Синяк исчез, во взоре появилась молодецкая удаль, плечи расправились, жилетка засверкала новыми красками. — Гамаюша, ты сможешь пробраться на корабль? — птица неожиданно смутилась.

— Да как вам сказать… Я же… Они там вроде того… А я сразу к вам…

— Трусиха, — осудил я птицу.

— Агасфер Моисеевич упоминал, что раньше работал в порту, на таможне, — вспомнил Лумумба. — Он может помочь советом.

Ворона с готовностью взяла низкий старт, но её опередил Олег.

— Он, насколько я помню, состоит в отряде «три шестерки». Скажу, чтобы они подошли к порту. На всякий случай… — и он вновь взялся за рацию.


Собрались в офисе начальника порта. «Офис» представлял собой громадный стакан, поднятый на металлической штанге над скопищем морских контейнеров. Из контейнеров образовался целый город: здесь были свои площади, улицы, оживленные перекрестки и глухие закоулки. Воздух заполняли мачты кранов, с ловкостью жонглеров перебрасывающих грузы с кораблей на сушу и обратно. Начальник, сидя в стакане, мог видеть все окрестности: причалы, доки, корабли, стоящие на рейде и большую часть Кольского залива в придачу.

— Вон он, супостат, — кивнула подбородком Зинаида Карловна, начальница порта и старинная, как оказалось, подруга деды Фиры. — В последний момент успели док перекрыть, иначе улетела бы ваша девчуля, аки лебедь перелетная.

Я уставился на корабль. Казался он довольно большим, с высокой, выкрашенной в красное кормой, несколькими подъемными кранами, торчащими прямо из палубы, и огромной лебедкой.

Борта при этом были увешаны кожаными щитами, а бушприт украшала голова дракона. На боку, готическими буквами, было начертано: «Молот Дьюрина». На парусе красовался герб: молот, наковальня и корона, увенчанная семью звездами.

— Может, просто пойти и потребовать, чтобы её вернули? — спросил Олег. — Я могу вызвать дружинников.

— Эх, вы, крысы сухопутные… — пыхнула трубкой начальница. — Это ж траулер.

— Простите пожалуйста, — нарушил молчание Лумумба. — Объясните мне, как сухопутной крысе, почему нельзя пойти на траулер с отрядом дружинников?

— Траулер — это автономный завод, — подал голос деда Фира. — Холодильники, трюмы, конвейеры по разделке рыбы… Если они там спрячут девчонку — вовек не сыщем.

— Там что-то происходит, — сообщил Олег, глядя в морской бинокль.

У меня бинокля не было, и я стал смотреть просто так, прижавшись носом к стеклу.


На корабле шла какая-то бурная, но пока непонятная деятельность. Толпа полуголых мужиков в рогатых шлемах носилась туда-сюда, передвигая и перемещая объемистые тюки. Кое-кто, не принимая участия в общей беготне, готовил оружие — я заметил острый блеск топориных лезвий и секир. Может, парни собираются с боем взять выход в море?

— Опять игрища затевают, — глядя в антикварную подзорную трубу, развеял мои опасения деда Фира. — О прошлом годе два морских крана сломали, охальники. А потом почти весь груз отдали, чтобы убытки возместить…

— Вы это о чем?

— Скучно им, варварам. Подвига в жизни не хватает. Вот и устраивают молодецкие забавы по каждому поводу и без. Видать, девчюлю вашу делить надумали… — пояснила Зинаида Карловна. — Кто победит — тот и сорвет цветок, так сказать… — дальше слушать я не стал, а рванул к выходу. И снова грохнулся на пол. Из глаз посыпались самые настоящие искры, а вокруг головы замельтешили мелкие чирикающие воробушки. Не иначе, драгоценный учитель постарался.

— Что-то ты совсем думать разучился, падаван, — ласково пожурил он, помогая встать. — Дважды за день на одни грабли наступить — это надо сильно постараться.

— А он в Машку втюрился! — не к месту встряла птица Гамаюн. — Тили-тили тесто, Иван да Марья, жених и… — не глядя протянув руку, я сдавил ей клюв. — М-ме… м-ме..

— Отпусти птичку.

— Грррр…

— Отпусти говорю, олух, — меня грубо оттащили в угол и загородили от других. — Перед людьми стыдно, право слово, — забубнил учитель над ухом. — Не оперативники, а театр античной комедии на гастролях. Успокойся! — последнее слово хлестнуло, будто бичом, и я начал приходить в себя. Перед глазами развеялась стылая муть, нос прочистился и задышал, мышцы одна за другой расслабились. — Пока они будут топорами меряться, ей ничего не грозит, так?

Я подумал, и кивнул, но сразу спросил:

— А потом что?

— Потом? — наставник нехорошо улыбнулся. — Мы всё продумаем. Подготовимся. А потом пойдем и…

— Нужно взять корабль штурмом! — я опять рванулся.

— Подожди, — с нажимом сказал наставник, придерживая меня за пояс. — Ты когда-нибудь на кораблях бывал? Куда бежать, где искать, знаешь?

— Да я… Да их… Да я там всё разнесу!

— Не пойдет, — к нашей маленькой беседе присоединился Олег. — Ссориться с исландцами мы не можем. Слишком выгодные партнеры.

— Всё о деньгах думаете, а там человек пропадает.

— Викинги — основные поставщики рыбы в Мангазею. Поссоримся — и на город обрушится голод.

— Но Машка же!

— Нужно действовать с умом, — подкатился подвижный, как ртуть, деда Фира. — Соберем магов, применим заклинание усыпления…

— Да не, тут нужно по-другому: заслать казачка, предложить выкуп… — внесла предложение Зинаида Карловна.

Закатив глаза, я ушел, от греха подальше. Пока они там судить да рядить будут, Машку, может быть, уже…

— Идем, — я не заметил, что вслед за мной из стакана спустился Олег.

— Куда?

— К викингам, конечно. Заберемся на корабль, а там по обстоятельствам, — на ходу воевода обернулся, кинув на меня критический взгляд. — Ты насчет подраться, вообще как?

— Гррр…

— Только без смертоубийства. Нам с викингами ссориться не с руки…


Воевода бодро трусил меж контейнеров, ориентируясь по номерам. Я и сам уже примерно представлял, куда идти: высмотрел с верхотуры. И собирался этот самый план осуществлять в одиночку. Просто Олег меня немножко опередил.

— Слушай, а у тебя же завтра какие-то важные дела… — вспомнил я слова Сварога. — Может, лучше я сам? А ты на причале постоишь, покараулишь.

Сказав это, сам понял, какую сморозил глупость. Предложили бы мне постоять на шухере, пока самая развлекуха где-то в другом месте…

— Завтра не какие-то там дела, а Суперкубок Мангазеи. В честь Князя Игоря. Я участвую.

— Ну тем более… Тебе же, наверное, готовиться надо… В форму себя привести…

Нудил я так, для очистки совести. Очень не хотелось лезть к викингам в одиночку.

— Я всегда готов, — подмигнул на ходу Олег. — Да и вообще… Первейшая обязанность воеводы — защищать гостей города. Так что всё путем. Щас быстренько заберемся на корабль, отыщем твою девчонку, еще и время на отдых останется.


Вблизи корабль был куда больше, чем из офиса начальницы порта. Бок его возвышался над пристанью как громадная, ржавая, вся в потеках и проплешинах, скала. Пахло мокрым железом и водорослями.

— И как мы на него заберемся? — признаться, я впервые видел такую махину. Куда до нее драконам!

— Как все пираты, — ухмыльнулся Олег. — По якорной цепи.

Он споро снял с себя обмундирование: броник, форменный китель с нашивками, портупею с тяжелым, черным и грозным на вид пистолетом. Потом отстегнул ножны с большим ножом, из-за голенища ботинка вытащил пару маленьких…

— Ты прямо как Машка, — подивился я. — И чего вам без этих плюющихся смертью штук не живется?

— Ну, дак мы же не наркоманы. Огненными стрелами, чуть что, пулять не привыкли… Извини. Я не хотел тебя обидеть.

— Ничего, — я постарался расслабить челюсти. — Я привык.

— Нет, правда… — протянув руку, Олег коснулся моего плеча. — У меня младший брат — маг. Так что я…

— Проехали, — через силу улыбнулся я. — Ты зачем оружие снял?

— Корабль — суверенная территория другого государства. А я — представитель власти. Когда в мундире…

— Ясно. Значит, будем изображать забулдыг, перепутавших корабли?

— А это мысль, — оживился Олег. — Поймают — скажем, что мы кочегары с «Броненосца Потемкина», во-о-он его флаг виднеется. Полезли!

— Подожди. А барахло? Так и бросишь посредь дороги?

— Точно, — взяв в охапку всё сразу, Олег подошел к какому-то выступу и аккуратно сложил на него сначала броник и куртку, затем оружие, а поверх всего — бляху воеводы. — Вот так никто не споткнется… — и он опять подмигнул.


Чуть всё не полетело к чертям, когда я не смог пролезть в дыру, в которую уходила якорная цепь. Олег, извернувшись ужом, как-то просочился, а я опять застрял.

— У кого-то слишком узкие двери… — я сердито дергался, обдираясь о железо, но плечи никак не хотели пролезать.

— Нет, это кто-то слишком много ест… — в ответ пробурчал Олег, подтягивая меня за руки.

Наконец, почти сломав пару ребер и истратив все крепкие выражения, я вывалился на палубу. Откуда-то из-под нее шел равномерный глухой гул. Будто кто-то со всей дури лупит в огромный барабан… Да чем они тут занимаются?

— Идем, — Олег, пригибаясь, подбежал к овальной, утопленной в металлическую стену двери. — Пора преподать урок толпе северных варваров.


Честно говоря, могли бы не мучиться, а спокойно зайти через парадный вход. Внутри, в кубрике или кают-компании — не знаю, как правильно, дым стоял коромыслом. В прямом смысле.

Из громадных, во всю стену, динамиков ревела музыка. Что-то очень тяжелое, лязгающее, прерываемое утробными драконьими взрыкиваниями и высокими гитарными запилами. Басы глухо и ритмично резонировали с железными переборками. Бородатые мускулистые ребята, одетые в основном в кожаные штаны и рогатые шлемы, ревели в такт, потрясая над головами разнообразным оружием. Мышцы на их голых и потных торсах перекатывались, как вареники в сметане.

У дальней стены высилась раскрашенная разноцветными кругами мишень, утыканная топорами, ножами и горящими стрелами. Вот откуда дым. Как им вообще пришло в голову стрелять в помещении?

— Поджига-а-ай! — услышав знакомый голос, я тут же вскинулся, как охотничий спаниель.

Глазам своим не поверил, честное слово. Пришлось протереть хорошенько, и всё равно в голове не укладывалась картина… Я узнал её только по волосам. Охристо-рыжие, они расплескались по плечам, прикрытым тонкой серебристой кольчугой. На голове — рогатый шлем, в руках — громадный лук. На лук натянута горящая стрела…

Вот тренькает тетива, и стрела вонзается в самый центр, расщепив древко предыдущей. Восторженные крики перекрывают рев музыки. Машку подхватывают на руки и, как богиню, несут по кругу, скандируя: Брюнхильд! Брюнхильд! Брюнхильд!

Она же, гордо улыбаясь, посылает воздушные поцелуи…

Глава 8

Маша

Конечно, я знала, что Ванька прибежит на помощь, как только узнает, что меня похитили. Надеялась правда, что случится это несколько позже… Чертова птица. Хотя нет, это я сама виновата: испугалась, когда они меня схватили. Запаниковала, принялась брыкаться, кричать… Потом конечно успокоилась, сообразив, что прямо сейчас меня не убьют. А корабль викингов интересно посмотреть.

В целом они оказались совсем неплохими ребятами, даром, что в дурацких рогатых шлемах, да еще и с ног до головы татуированные. Чего только на этих татуировках не было! И косматые рыбы, и зубастые мечи… По-нашему ребята болтали довольно сносно, только смешно коверкали слова, будто говорить их учили на каком-то хуторе, близ Диканьки. И шепелявили немилосердно.

Как сказал их Набольший, Сигурд Длинные Руки, в первую очередь викинги славны битьем. Дерутся с любым, кого видят, а если все уже разбежались — между собой. Чтобы навык не терять. Второе, чем гордятся викинги — это бухлом. А так как в море пить им не дают, то остается мутузить друг дружку — вот зубы-то и повыбивали… Еще они любят воровать. Тащат всё, что не прибито гвоздями. Особенно девушек. Их не очень часто прибивают гвоздями, поэтому и воровать легко — так Сигурд и сказал…

Ну, а в промежутках между бухлом, битьем и ворьем они ловят рыбу. Потому что викинги — самые лучшие рыбаки. Лучшие рыбаки, лучшие мореплаватели, лучшие воины, лучшие любовники… Словом, выйти замуж за викинга — мечта любой здравомыслящей девушки. А значит, и моя. Доказывать обратное бесполезно.

Когда меня привезут в Кеблавик, сообщил Сигурд, то устроят настоящую Большую Драку. Соберутся парни со всего острова. Но он, Сигурд, всё равно победит, потому что вот уже ровно полчаса, как влюблен без памяти. А еще ему очень скучно, потому что второй день в порту, а подраться не с кем.

Я презрительно фыркнула: не надо опережать события, — это по поводу любви; а вот насчет подраться — пожалуйста, со всем нашим удовольствием. На берегу — куча дружинников. Давай пойдем и начистим им рыла.

А я под шумок улизну…

Сигурд понурился. Оказывается, в прошлую навигацию они уже чистили рыла дружинникам. Но тех оказалось больше, они скрутили доблестных викингов и посадили в поруб, на неделю. А еще такой штраф наложили, что пришлось пол-улова отдать. Второй раз без богатой добычи плыть домой стремно, другие капитаны засмеют, а то и корабль отнимут, за долги… И вообще: я должна выйти за него, Сигурда, прямо сейчас, не дожидаясь Больших Игр. Потому что он — самый лучший кормчий, и знает тайный путь в Гардарику прямо через поля ручных айсбергов, которых пасут Йотуны…

— А как же остальные? Разве честно будет оставить их без законного развлечения?

— Это фигня, — машет рукой Сигурд. — Еще одну дивчину покрадем. Потому что викинги славны ворьем…

— Да да, я помню. Но видишь ли, друг сердешный, выйти за тебя просто так я не могу, потому как и сама родом из племени боевых амазонок. У нас замуж выходят только за того, кто победит девушку в честном поединке.

— О! Так то ж гарно! — радуется наивный исландский вьюнош. — Будем как Зигфрид и Брюнхильд! Он смог победить прекрасную деву в честном бою, и она отдалась ему той же ночью!

— Повторяю: не будем опережать события. Но имей в виду: победа должна быть честной. Надеюсь, ты учитываешь, что на кулачках я с тобой драться не стану.

— А что тогда? — светлые бровки над синими, как арктический лед, глазами ползут вверх по синему от татуировок лбу…

— Как что? Будем соревноваться в стрельбе. Из чего хочешь, хоть из базуки, если найдется такая на твоей дырявой лоханке…

— «Молот Дьюрина» не лоханка! Это самый быстроходный траулер в трех морях…

— Конечно, дорогой, извини. Просто я в роль вхожу. Как берсерк.

— О да! Берсерки — славномогучие воины… А ты что, одна из них?

— Да нет, что ты, милый. Я белая и пушистая.

— Белая? — и щупает двумя пальцами мои волосы.

Молча закатываю глаза.

В общем, поединок решили организовать прямо на корабле — чтобы администрация порта не придиралась.

Из самого большого трюма убрали тюки и контейнеры, временно вытащив всё добро на палубу. Кто-то приволок громадный бочонок с пивом — ну какой праздник без бухла? Затем установили громадные, до потолка, колонки — больше всего викинги любят громкую музыку. Опять же, кто бы сомневался? Вишенкой на торте была жареная свиная туша. От нее так вкусно пахло, что пришлось оторваться от трудов праведных и быстренько заморить червячка… Когда от жаркого остались одни косточки, а от пива — пустой бочонок, всё было готово.

Соревноваться решили в трех видах единоборств: метании ножей, швырянии топоров и стрельбе из лука. Из огнестрельного оружия внутри железного трюма, по здравом размышлении, решили не палить…

Под вопли «Брюнхильд!» и «Зигфрид» мы с Сигурдом медленно сошлись в противоположном от мишени конце трюма.

— Если я выиграю, ты меня отпустишь, — сказала я очень громко.

— Айе. Если выиграшь… — Сигурд оглядывается на толпу собратьев, и многозначительно подмигивает, — Я тя отпущу. Нахрена мне жинка, котора более, чем я, горазда? — команда разражается подобострастным смехом.

Ах так?

— Если ты, редиска, проиграешь, то не только отпустишь меня на берег, но и отдашь половину улова.

Следует задумчивое чесание под шлемом и потягивание за косички бороды.

— На хренашь?

— В соревнованиях положен приз. Если выигрываешь ты — получаешь жену, правильно? Она будет тебе готовить, приносить пиво, а ты сможешь её бить, унижать, ну и заниматься сексом, конечно… — синеглазое лицо озаряется сладкими мечтами. — Но ведь я тоже должна что-то получить, если выиграю, — повернувшись к толпе, я громко спрашиваю: — Верно, ребята? Ведь будет только честно, если я, победив Сигурда, получу приз?

Громкий скрип мозгов, вкупе с волной почесываний и похмыкиваний. Потом вперед выходит еще один викинг, с круглым, как бочонок, пузом и длинными рыжими косами. Подкручивая сивый, свисающий до пояса ус, он оглядывает меня с ног до головы, а затем снимает рогатый шлем и бьет в него кулаком. Звук получается, как если лупануть черпаком по пустой кастрюле.

— Я, Боб Квадратные Штаны, считаю, что мальца велика дивчинка тоже достойна приза, потому как при поимке дралась, как морской черт.

— Айе, Боб!

— Всех рва-порва!

— Даешь призы!

— Но должно к энтому решению внести у-точне-ния: если дивчинка выиграшь, ты, Сигурд Длинные Руки, отдашь ей СВОЮ часть улова.

— Айе!

— Всё точь!

— Красава, Боб!

Капитану отступать некуда. Клан высказал свою волю.

— Кривенс, — бормочет себе под нос Сигурд, я презрительно поднимаю бровь.

— Ну, если ты испугался…

Тогда он тоже снимает шлем и бьет в него кулаком.

— Айе! Если ты выиграшь, я тя отпускашь и отдашь свою часть улова.

Под общие радостные клики мы скрепляем сделку, лизнув большие пальцы и приставив их к друг другу. Сделка большого пальца среди викингов нерушима.

Пока готовится оружие, я нахожу совсем молодого парнишку в шлеме, похожем на слишком большую для его головы миску.

— Тебя как звать?

— Слегка Чокнутый Мыш, хозяйка.

— Очень приятно… А скажи-ка мне, Слегка Чокнутый Мыш, доля Набольшего — это сколько?

Тот закатывает глаза, затем что-то прикидывает на пальцах и наконец называет сумму в золотых Мангазейских монетах. Я долго хлопаю ресницами, затем мелкими шажками отодвигаюсь к стеночке и опускаюсь на лавку. Это надо как-то переварить… Сколько, например, это будет в пулеметах? Ну, не так уж и много, с такой суммой я как-нибудь справлюсь. Ласточке свадебный подарок надо будет сделать. Ваньке, Базилю… Да, а это, на самом деле, проблема. Что подарить всемогучему чародею, который всё, что захочет, достает из кармана жилетки? Ладно, раздумья оставим на потом. Сначала нужно победить.


…Когда, торжественно пронеся три круга по залу, меня опустили на пол прямо перед обалдевшим Ванькой, из-за спины которого совсем неожиданно таращился сыскной воевода, я так растерялась, что сболтнула первое, что скакнуло на язык:

— О, привет. А вы что здесь делаете?

— Так так… — прокурорским тоном начал мой напарник. — Развлекаемся? Мы с бваной с ног сбились, все глаза себе выплакали, все руки до локтей стерли, сыскного воеводу вот в помощь привлекли, а ты…

— Кривенс.

Это сорвалось само собой. Наверное, успела от викингов нахвататься…

— Чего? — не понял Ванька.

— Ничего, — извинилась я. — Ладно, пошли отсюда.

И только я повернулась к двери, как на плечо опустилась рука. Тяжелая и твердая, выражающая намерение никуда меня не отпускать. На другом конце руки был Набольший Сигурд. Сдвинув брови, он развернул меня к себе и сурово покачал головой.

Честно говоря, мне просто очень хотелось в туалет. А спрашивать у бородатых дяденек, где тут у них гальюн, я не стала бы и на краю гибели.

— Ну что еще? Я же выиграла!

Капитан вытащил из-за спины вторую руку, в которой была зажата бутылка. Этикетка гласила: «Рагнарёк» и шрифтом поменьше: «Русская водка». Понятно. Победу, значит, непременно нужно спрыснуть. А то не засчитают…

Повернувшись к собратьям, Сигурд воздел руку с бутылкой к потолку.

— Чем славны викинги? — заорал он так, будто его режут.

— Битьем! — дружно закричали мужики в рогатых шлемах.

— А еще чем?

— Ворьем!

— А ЕЩЕ ЧЕМ?

— БУХЛОМ!!!

— А еще чем?

Это заставило их задуматься.

— НУ! — подбодрил Набольший.

— Кривенс!

— Всех рва-порва!

— ЧЕМ ЕЩЕ СЛАВНЫ ВИКИНГИ?

— БИТЬЕМ, ВОРЬЕМ И БУХЛОМ!!!

— Бух-лом! Бух-лом! Бух-лом! — начали скандировать славные исландские парни, ударяя в шлемы, как в барабаны.

Оппаньки. А пить-то я не умею. Может, и удачно Ванька с воеводой за мной зашли…

— Вань, а Вань? А у тебя случайно нет такого заклинания, чтобы пить и не пьянеть? — и я мило, как только могла в подобных обстоятельствах, улыбнулась.

— Ты с ума сошла?

— Победу обмыть нужно. А то меня на берег не отпустят, — про денежный приз я решила пока ничего не говорить. Сюрприз будет.

— Как так не отпустят? — переспросил Ванька. — А вот мы и спрашивать не станем… — и он цепко оглядел веселящихся викингов.

Беря во внимание то, что их было где-то человек по тридцать на каждого из моих защитников, бой представлялся многообещающим.

— Вообще-то мы с Сигурдом поспорили, — сказала я, ковыряя носком ботинка палубу. — И я выиграла. Так что всё путём. Только вот… — я подбородком мотнула на толпу.

— Вор-ьем!

— Бить-ем!

— Бух-лом…

— Придется пить. — вынес вердикт Олег.

— Чего? — тупо спросили мы с Ванькой хором.

— Нам с викингами драться не с руки, — объяснил сыскной воевода. — Так что придется перепить.

— У тебя завтра соревнования, — напомнил Ванька. — А сегодня к ужину мама с папой ждут…

— Они очередную боярскую дочку притащат, — пожаловался Олег.

— Ладно, — мой напарник всем своим видом старательно подчеркнул, что делает нам ПРОСТО ОГРОМНОЕ одолжение. — Значит, будем пить.

Посидев с ними немножко и аккуратно выливая водку на пол, я незаметно ушла. Веселье было в самом разгаре: Сигурд, обняв Олега за плечи, учил его настоящей варяжской песне, а Ванька развлекал ребят тем, что, оживив шахматные фигурки, заставлял их драться между собой…

Воспользовавшись якорной цепью, я спустилась на причал.

— Опрометчиво с твоей стороны оставлять старшего падавана одного, — послышалось над самым ухом.

Я так и подскочила. Только что никого не было, разве что муха какая-то жужжала, раз — и рядом стоит Лумумба. Шляпа набекрень, бакенбарды взбиты, на жилетке вышитые золотые рыбки так и машут хвостами.

— Он там не один, а с сыскным воеводой.

— О, ну тогда всё в порядке. Будет кому этого олуха до дому дотащить.

— Откуда вы знаете, что они там делают? Подглядывали, да?

— Побольше почтения к начальству, девушка. Идем. У нас много работы.

Крепко схватив за локоть, наставник повлек меня от пирса. Честно говоря, устала я, как собака. Хотелось просто посидеть где-нибудь в тишине, перевести дух. В конце концов, меня чуть замуж не выдали!

— А Ванька? — спросила я, углядев в этом аргументе призрачную надежду.

— Как ты правильно заметила, он там занят. А у меня бессонница, так что почетная обязанность ассистента временно переходит к тебе, младший падаван, — и наставник, не обращая внимания на моё сопротивление, резво зашагал в сторону города.

У меня-то никакой бессонницы нет…

— А птица где? — даже непривычно было без её комментариев, по поводу и без. — Это она вам про меня наябедничала, да?

— Скажи спасибо. А то была бы уже на выходе из Кольского залива в Белое море…

— Будет пугать-то. Я с ними сделку заключила. Точнее, с капитаном. Выиграла всю его долю… Так что смогу с вами рассчитаться.

— За что?

— Ну, за вчерашнее, — чтобы успевать за учителем, приходилось бежать вприпрыжку. — Честно говоря, я как тот магазин увидела — крышу снесло напрочь. А вы, Базиль, были такой добрый… Я потом поняла, что это из-за бывшей.

— Перестань. Всё уже в прошлом.

— Ага, как же. Развела, как маленького…

— Что ты несешь?

— Вертит вами как хочет, а вы и рады…

Базиль остановился. Осоловело на меня посмотрел — белки глаз у него были в синих прожилках, и очень походили на вареные, слегка залежалые яйца.

— Что ты сказала?

Закатив глаза, я приготовилась объяснить еще раз, но он только махнул рукой.

— Ладно, идем. Надо выпить.

— Да не пью я!

— Чай. Я говорил о чае.

Чайная нашлась неподалеку от порта. Называлась просто и без затей: «Три Медведя». Я заказала себе кофе с шоколадом и взбитыми сливками, а Лумумба взял стакан крепкого чаю. Выпив, спросил еще один, а затем — еще. После третьего он откинулся на спинку стула и приказал:

— Рассказывай, что узнала про убитую.

— А почему вы не хотите поговорить о своей бывшей жене?

— Потому что не о чем говорить.

— Стесняетесь, да? А вы её, между прочим, до сих пор любите…

— Это не твоё дело.

— А вот и моё.

Закрыв глаза, Лумумба устало потер виски, несколько раз вздохнул, а потом строго на меня посмотрел:

— Я начинаю думать, что ты специально тянешь время.

Блин. Быстро он меня выкупил.

— Да ничего я не тяну… Чего рассказывать-то?

— Ты же в театр отправилась, верно? Чтобы разузнать, что за певец к ней ходил.

На столе вдруг оказалось много очень интересных царапинок.

— Ну… На самом деле, до театра я не дошла… Гамаюн вам разве не сказала?

— Представь себе, нет. Только, что тебя похитили.

Я тяжело вздохнула.

— В поисках театра мы с Гамаюн вышли на площадь. Такую большую, в центре города, знаете? Красивую такую… Там еще здание это, на небоскреб похожее. С буквами МОZК наверху…

— Ближе к делу, сударыня.

— Я увидела огромный шатер в сине-белую полосочку, и решила посмотреть, что это… Оказалось, цирк, представляете? С клоунами, красным манежем и настоящим львом в клетке!

— Значит, вместо работы вы, сударыня, отправились развлекаться. Не ожидал… Ладно бы, Ваня. От его неокрепшего рассудка всего можно ожидать, но вы…

Я уже поняла, что Лумумба переходит на «вы» в крайней степени раздражения. В такие моменты он становится предельно вежлив. Наверное, чтобы не навредить никому, ненароком.

— Сами-то хороши. Вздумали за зомби посреди города гоняться.

Упс. Сейчас он меня точно превратит.

— Я тебе этого не рассказывал, — вкрадчиво произнес наставник.

— Кот проболтался. Он о том, что в городе творится, всё-всё знает.

Лумумба несколько секунд смотрел на меня, как удав на цыпленка, а потом встряхнулся и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

— И как ты оказалась на корабле викингов?

— Они тоже были в цирке.

— Ну конечно. И как я сразу не догадался?

— Там был метатель ножей. Он попросил кого-нибудь из публики подняться на сцену… Я и пошла.

— Так он метал в тебя ножи?

— Вот еще! Что я, дура, давать незнакомому фраеру кидать в себя острые штуки? Это я в него метала. С завязанными глазами. Причем ножи, при ближайшем рассмотрении оказались тупые, и по-настоящему фраер их не кидал, а только делал вид — из доски в нужных местах выскакивали лезвия, стоило нажать на рычажок… Совсем неинтересно. Так что я свои взяла, из рюкзака. Представляете, как он удивился, когда его вместо меня привязали? — я вспомнила бледное, в тон с манишкой, лицо метателя, и засмеялась. — Жалко, что Ласточки не было. Вот она бы показала настоящий класс…

— А привязывали, видно, викинги?

— Ну да. Им тоже не понравилось, что ножи тупые. А когда представление закончилось, я пошла еще раз посмотреть на льва…

Дальше рассказывать не хотелось. Глупо же я выглядела: визжащая, брыкающаяся, и с мешком на голове.

— Ясно всё с тобой, — Базиль поднялся и бросил на стол несколько мелких монеток. — Значит, заглянем в театр сейчас.

Но в театр мы снова не попали, потому что, выйдя на злополучную площадь, увидели отряд дружинников. Они пронеслись мимо, бряцая оружием и грохоча ботинками по брусчатке.

— Ходу! — подхватив меня под локоть, наставник ускорил шаг.

— Думаете, опять что-то случилось?

— Уверен.

Переулок, в который втянулись дружинники, с обеих сторон огораживали шикарные заборы. Тут были и кованные решетки, и розовый, с искрой, камень, и филигранные, с копьями по верху, ворота. За заборами угадывались новенькие, буквально с иголочки, особняки. Под красными черепичными крышами сверкали свежевымытые окна с кружевными занавесками, с горшками герани на подоконниках, с гортензиями в палисадниках и ровными, как футбольное поле, стриженными лужайками. Я даже удивилась: что могло случиться в таком красивом месте?

За оцепление нас не пустили. Дружинники стояли намертво, окружив место происшествия высокими щитами. Толпа перед оцеплением волновалась, высказывая разные версии и соображения, но видеть — ничего не видела. Я уже высматривала лазейку в оцеплении, но Лумумба поймал меня за шиворот и стал пробираться сквозь толпу назад.

— Вы что, вот так просто уйдете?

— Помолчи, — повернув за угол, он оглянулся, проверяя, что нас никто не видит. — Сыскной воевода сейчас где?

— С Ванькой, у викингов. Вы же сами…

— Правильно. И никто об этом не знает.

— Так может, сбегать за ним? Тут же явно что-то серьезное…

— Мы ему потом всё расскажем.

— О… — я, кажется, поняла, что он хочет сделать. — Но… вам не кажется, что это неправильно?

Наставник, взяв меня за плечи, заглянул в лицо.

— Подумай сама: это по нашей вине сыскной воевода не на работе?

— И если узнают, что он там веселится… — я кивнула. — А что со мной?

— Подождешь тут.

— Ни за что. Куда вы — туда и я.

— Ты слишком приметная.

— Ну, так замаскируйте и меня тоже. Или превратите.

— А не испугаешься?

— Ванька же не боится.

Посмотрев на наставника в очередной раз, я вздрогнула. Передо мной стоял Олег — точно такой, каким я его помнила: темные волосы зачесаны назад и спускаются кольцами почти до плеч, глаза под густыми бровями смотрят ласково и чуть насмешливо, тонкая линия бороды оттеняет волевой подбородок… Пришлось напомнить себе, что это вовсе не он.

— Готова? — и Олег, вытянув руку, коснулся моего лба.

Я чихнула. Очень сильно, будто всем телом. Земля приблизилась, а забор, кусты сирени и наставник стали гораздо выше. Нос вдруг сделался главным: запахи обрели цвет и заколыхались в воздухе, как северное сияние. Самый густой, плотный и осязаемый широкой полосой тянулся сквозь толпу, цепь дружинников и уходил за щиты. Насторожив уши, я посмотрела в ту сторону и негромко тявкнула. Звук получился смешной: щекоткой прокатившись по горлу, он лягушкой соскочил с языка. Для собственного удовольствия я тявкнула еще несколько раз, а потом, от избытка чувств, завиляла хвостом. Тоже интересные ощущения…

Подпрыгнув, я ткнулась передними лапами в грудь наставнику и лизнула ему щеку. Ух ты! Как интересно-то! Выглядит как Олег, а пахнет, как Лумумба: земляничным мылом, кремом для бритья и табаком. Затем — легкий запах пота, металла и пороха. А поверх всего — запах корицы. Стойкий и густой, как патока. Он буквально сочился из его пор, пропитывая окружающий воздух и развеваясь длинным шлейфом позади. Наверное, пользуясь только этим запахом, я могла бы проследить все перемещения Лумумбы по городу, с самого нашего приезда.

Подул легкий ветерок. Он принес запах горящих дров, сдобной выпечки, горького дыма и теплого цыплячьего пуха… Забыв обо всем, я забегала кругами, наслаждаясь своим гибким телом, сильными лапами и острым нюхом. О дивный новый мир! О прекрасная и удивительная жизнь! Почуяв совсем рядом, под корнями молодого дубка, мышиную нору, я бросилась самозабвенно рыть, в стремлении добраться до горячих и вкусных комочков жизни…

— Ко мне, девочка, — позвал наставник. — А теперь успокойся, — голос подействовал просто магически. Сердце перестало подпрыгивать, восторженные взвизги, поднимающиеся из живота, как юркие пузырьки, утихли, а голова прояснилась. Я вспомнила, кто я на самом деле. — Идем. Держись рядом и не отвлекайся.

Напоследок он протянул руку и почесал мне за ушами. Такого экстаза, такого чистого животного наслаждения, я не испытывала никогда. Язык сам собой вывалился из пасти, глаза закатились, изо рта закапала слюна…

— Манюня! Приди в себя! — голос хлестнул, как кнут. — Мы же на работе.

Помотав головой, я всем телом выразила готовность слушаться и повиноваться…

Из-за щитов истекал ужас. Он имел багровый, набитый острыми колючками запах и вкус старого железа. Я застыла. Лапы просто не хотели идти дальше, а нос почти уткнулся в пыль.

— Батюшка сыскной воевода… — голос дружинника был голубым от облегчения. — Тут такое…

— Спокойно, боец. Разберемся.

Взяв за ошейник, Лумумба провел, или скорее, протащил меня за щиты. Чувствуя его уверенность, я тоже успокоилась. Подошла к огромной черной луже и принюхалась.

Запахи ударили в нос с новой силой. Мясо, костный мозг, свернувшиеся сгустки крови… И удивление. У него был цвет ледяного серебра. Оно переливалось, как следы слизней на росистой траве, а по краям темнело и дымилось. А еще была боль. Она была прозрачная и пахла снегом. Из горла вырвался скулеж, переходящий в тонкий визг, но рука наставника, легшая на голову, придала уверенности.

Глубоко вдохнув, я вобрала в себя всё, что было. Разум запоминал и сортировал детали, не разделяя их на важные и не важные. Всё: кто здесь находится сейчас, сколько народу побывало раньше, когда случилось несчастье… Личность убитого, точнее, убитой. Снова молодая девушка. Она красными вспышками проявлялась повсюду. Но было еще что-то… Что-то мимолетное, почти незаметное. Легкий ветерок сознания, которое испытывало бесконечную жалость и глубокую, безысходную печаль.

Кто-то очень сожалел, что ему пришлось здесь находиться и делать то, что он делает… Меня поразило, как громом. Так это же убийца! Это тот, кто убил девушку! И при этом не испытывал ничего, кроме печали и жалости… Ни единой нотки кровожадности, торжества или просто удовлетворения. Только горечь.

А еще пахло кашей и щами. Рассыпчатой гречневой кашей, заправленной топленым маслом и грибами, и супом из кислой капусты, который я терпеть не могла, а Ванька, например, считал изысканным деликатесом…

Лумумба где-то над головой разговаривал с людьми, и стараясь не наступать на следы, ходил вокруг лужи — его мысли имели задумчивый фиолетовый оттенок, а слова сочились синим и оранжевым. К нему обращались, как к сыскному воеводе.

Наконец, взяв за ошейник, он повел меня назад, сквозь оцепление и толпу. Отойдя на достаточное расстояние, учитель завел меня в какую-то подворотню и в последний раз положил руку на макушку… Я вновь чихнула всем телом.

И почувствовала голой кожей колючий ветер, а босыми ступнями — мелкие камешки. Пошатнувшись, схватилась рукой за стену, но всё равно упала на колени. Мир стал холодным, серым и пустым. Из него исчезла жизнь.

— Одевайся.

Передо мной упал тючок с курткой, штанами и ботинками. Наставник стоял, повернувшись ко мне спиной, и это снова был он, Лумумба, а не Олег. Стуча зубами, я натянула джинсы, майку, зашнуровала берцы, кое-как собрала спутавшиеся волосы в резинку и застегнула куртку до подбородка. Холод не отступал.

— Вот, выпей, — Базиль протянул фляжку. — Метаморфоза отнимает много сил, так что нужно тебя накормить. — я, неловко стукаясь зубами о горлышко, сделала глоток и закашлялась. По-моему, это был чистый спирт. — Но сначала… Расскажи, что запомнила.

Глава 9

Маша

Чуть отдышавшись и глотнув еще разок из Лумумбиной фляжки, я попыталась вспомнить, что видела, когда была собакой. Закрыла глаза, сосредоточилась… Образы хлынули, как горный поток. В стробоскопических вспышках замелькали бледные испуганные лица, судорожно сжатые кулаки, вибрирующие высокие голоса…

— Не торопись, — подсказал Базиль. — Не пытайся объять необъятное. Сосредоточься на деталях.

Мысленно я постаралась восстановить то, что запомнила на месте преступления. Жирная, с черным отливом и белесой пеной на поверхности, громадная лужа крови. Она успела частично впитаться в дорожную пыль, но по размерам пятна можно догадаться, сколь много её было. Посреди этой лужи лаково блестит тёмный холмик. В сознании собаки он выглядел довольно аппетитно и пах соответственно, но, переведя собачье восприятие на человеческий язык, я зажала рот рукой и, добежав до ближайшего куста, согнулась пополам.

Тёмный холмик посреди лужи был ногой. Человеческой ногой, только лежащей отдельно, без всего остального человека. И нога была девичья: различался изящный изгиб стопы, маленькая круглая пятка, небольшое колено… Пышное бедро заканчивалось четким, как в мясной лавке, срезом, посреди которого белело круглое колечко кости, окруженное какими-то синими, на вид резиновыми, трубочками…

Мир завертелся и ушел куда-то в бок, рот вновь наполнился горькой, едкой слюной…

— Вот поэтому лучше вспоминать на голодный желудок, — Базиль сочувственно похлопал меня по спине. — Ну, ничего, ничего… Сейчас пройдет.

— Не пройдет, — сев на землю, я уткнулась лицом в колени. — Я больше никогда не буду есть, — опять мелькнуло видение трубочек, к горлу подкатил новый спазм, но в желудке ничего не осталось. Даже слюна кончилась.

— Всё проходит. Привыкнешь.

— Ага. Посидите голым задом на раскаленной сковородке. Может, тоже привыкнете.

— Думай об этом, как о головоломке, которую нужно решить.

— Тогда я — Алиса, а вы — Безумный Шляпник. Мы попали в Зазеркалье, и должны найти дорогу назад.

— Скорее, отыскать Червовую королеву.

Вдохнув запах влажной земли, я подняла голову. Попыталась думать отстраненно. Не охватывая всю картину целиком, а вспоминая отдельные детали, как советовал наставник.

— Это какой должен быть нож, чтобы так ровно отрезать?

— Циркулярная пила, например.

Я представила: привязанная к доске девушка медленно подъезжает к бешено вращающимся зубьям пилы… Нет. Не отвлекаться. Думать только по делу.

— Были запахи. Боль, например, пахла, как снег.

— Всё имеет запах. Нищета. Горе. Радость…

— А еще — гречневая каша. И кислые щи со сметаной, — перебила я.

— Прямо на улице? Может, из ближайшего кафе занесло?

— Такой же запах был в борделе у госпожи Лады, — вспомнила я. — Когда мы с Ванькой зашли в комнату Лидочки, пахло кашей.

Солнце, как потерявшийся воздушный шарик, трепыхалось над горизонтом. Небо было очень белым, просто ослепительным. От него резало глаза и постоянно наворачивались слезы.

Лумумба верно подметил: этот город никогда не спит. По деревянным мостовым, ревом клаксонов разгоняя зазевавшихся прохожих, грохочут автомобили, магазины с огромными, во всю стену, витринами, предлагают такое море разных товаров, что разбегаются глаза, по тротуарам шныряют лоточники, от них пахнет жареной рыбой, пирожками и пивом.

Внимание привлекло яркое изумрудное пятно, и я подошла поближе, чтобы рассмотреть. Оказалось, это модный магазин, а в витрине красуются платья. Пышные, похожие на бутоны роз, юбки, расшитые жемчугом лифы… Я вздохнула. С теми деньгами, что я выиграла у Сигурда, я могу купить хоть десять. Только кого я обманываю? Надев даже самое дорогое платье, красивой не станешь.

— Кто-то сказал, что уже такое видел. — сказала я, отворачиваясь от витрины. — Вы слышали?

— Да. Один из дружинников. Пару месяцев назад мальчишка упал под поезд, и ему отрезало ноги. Что характерно… — взявшись пятерней за подбородок, Лумумба завис.

— Что характерно? — переспросила я, устав ждать.

Мы медленно брели по деревянному тротуару, на витрины я уже не обращала внимания. Привыкла, наверное.

— Ногу опознала одна из женщин. По шраму возле колена… Она сказала, что нога принадлежала их домработнице, Глаше. Девушка как раз сегодня не вышла на работу. Кстати, Глаша была немая. А мальчик, которого нашли на путях — сын этой самой женщины, ему тогда было двенадцать лет.

— То есть, всё сходится на этой тетке? Попавший под поезд сын, теперь — домработница. Так может, это она…

— Рано делать выводы, — оборвал наставник. — Нужно всё хорошенько разведать. Связь между этими событиями есть, я это чувствую. Вопрос — какая?

— Кому могли помешать молодые девушки? — спросила я. — Сначала — Лидочка, теперь — Глаша…

Обе они были… как бы это сказать? Незначительными. Не представляющими ценности. Шлюха и немая уборщица. И в то же время — не из тех, чьей пропажи никто и не заметит…

— А что вы узнали в княжеском тереме? — спросила я Лумумбу.

Захотелось отвлечься, переключить внимание. А то на каждом углу начнут мертвые девушки мерещиться.

— Одновременно довольно много, и ничего конкретного, — поморщился наставник. — Терем оборудован видеокамерами, на которых видно: в спальню, кроме княжеской четы никто не заходил. И в тереме тоже: никаких следов постороннего, а тем более, враждебного присутствия.

— Может, его всё-таки отравили? Бывают же яды, которые действуют не сразу. Подсунули в каком-то другом месте, князь спокойно пришел домой, и только потом почувствовал себя плохо…

— Они сделали анализы. И вскрытие. Яда не обнаружили.

— Я читала, бывают такие яды, которые имитируют сердечный приступ, например. Или спазм сосудов головного мозга. Нельзя это проверить?

— Тело сожгли, ты же помнишь.

— Но был же кто-то, кто делал это самое вскрытие? Его-то не сожгли…

Лумумба остановился и посмотрел на меня со странным выражением.

— Я как раз думал, не навестить ли мне доктора, который давал заключение о смерти. Есть его адрес…

— Нам. Не навестить ли НАМ доктора, который давал заключение. Я ваша ассистентка, не забыли?

— Тебе нужно отдохнуть. Поесть, выспаться… грешно эксплуатировать детей круглые сутки. Так что беги домой, под крылышко к коту, он о тебе позаботится.

— Ни есть, ни спать я теперь дней сто не смогу. И вообще… Бабуля всегда говорил: от душевных страданий лучше всего помогает работа. Так что ходимте, господин начальник. Где живет этот ваш доктор?

Лумумба достал из кармана бумажку, а следом за ней — очки с круглыми прозрачными стеклышками. Очки он нацепил на нос и попытался прочитать, что написано в бумажке. Собрал брови домиком, наморщил лоб, пошевелил губами…

— Дайте, я.

Нетерпеливо выхватив у него листок, я отвернулась.

— Почерк у сыскного воеводы… — смущенно пробормотала через минуту.

— М-да. Я б сказал, у него вообще нет почерка.

Повертев бумажку, я бессильно пожала плечами.

— Поступим проще, — взяв листок, Лумумба остановил прохожего. — Любезнейший! Как пройти по этому адресу?

Прохожий, толстый усатый мужчина в сером лапсердаке и картузе, сначала тоже нахмурился, но тут же просветлел лицом.

— А! Это ж адмиралтейский госпиталь! — выдохнул он с облегчением. — Во-он шпиль, видите? Это он и есть. Вот по этой улице, квартала два. Не заблудитесь.


Госпиталь был построен из камня. Как айсберг возвышался он над деревянными теремами, а покрытая золотой жестью крыша, отражая солнечные лучи, создавала впечатление нимба.

— Очень похоже на церковь, — задрав голову, я пыталась рассмотреть фигурку на шпиле.

— Скорее, собор. Или храм, — Лумумба задумчиво читал выгравированные на бронзовой доске письмена. — Основан в год тринадцатый от Распыления Великой Княгиней Ольгой Романовой. — произнес он вслух.

Взяв за руку, я потянула наставника в ворота.

За воротами оказался тенистый парк. По нему неспешно прогуливались люди в серых теплых халатах — видать, больные. Само здание стояло в глубине, к нему вели высокое крыльцо и гладкий бетонный пандус. Рядом с пандусом стоял грузовик с красным крестом на боку, из нее выгружали кого-то, привязанного ремнями к каталке, с кровавым, быстро расплывающимся пятном на груди. Из-под простыни виднелись ноги в черных форменных штанинах и берцах. К раненому бежали люди в зеленых халатах, таких же чепчиках и штанах. На нас никто не обращал внимания. Единственным, кто стоял неподвижно, был водитель скорой. Прислонившись к дверце машины, он неторопливо курил.

— Что с ним случилось? — спросила я, кивая на раненого. Каталка как раз скрылась за двустворчатыми дверьми.

— Поножовщина в тринадцатом доке, — водитель равнодушно сплюнул в пыль. — Грузчики взбунтовались.

— Взбунтовались?

— В тринадцатом доке загружают галеоны, — я всё еще не понимала. — Сухогрузы, которые возят золото. А докерам шестой месяц зарплату не дают.

Вспомнились платья с центрального проспекта. Жемчуг, бриллианты, золотая канитель…

— А где найти доктора Борменталя, не подскажете?

— Главврача? — подбородком он указал на здание. — Внутри пошукайте…

Кабинет главврача был совершенно не похож на остальную больницу. Там, в освященных белым электрическим светом коридорах кипела шумная, но упорядоченная деятельность. Здесь же, за тяжелыми дубовыми дверьми, было тихо. Звуки глушили толстый ковер на полу и бархатные занавески. Свет, льющийся из-под зеленого абажура настольной лампы, создавал камерную, почти интимную атмосферу.

За столом, устроившись головой на бумагах, мирно спал человек. Лумумба громко кашлянул. Спящий не пошевелился. Пахло спиртом и почему-то йодом.

Пока мы осматривались, мужчина всхрапнул, приподнял голову и попытался устроиться на другой щеке. Блеснули стекла очков. Лумумба кашлянул еще раз. Храп прекратился. Затем голова поднялась и доктор, поспешно поправив съехавший на бок колпак, поспешно сел прямо. На первый взгляд он показался совсем молодым, едва ли старше Ваньки, и только когда снял очки, стали видны лучики морщинок у глаз и глубокие складки, избороздившие лоб.

— Ч-чем могу служить? — подслеповато прищурившись, он принялся протирать очки куском марли, извлеченной из кармана белого накрахмаленного халата.

— Нам нужен доктор Борменталь, — вежливо произнес Лумумба. Доктор пристально посмотрел на наставника.

— Вы — сыщик из Москвы, — сказал он. — Не думал, что вам будет интересна моя персона… Впрочем, присаживайтесь.

Я, конечно, удивилась, но потом сообразила: наверное доктор, как и сыскной воевода, пообщался с княгиней Ольгой. А она не скрывала, что отправила в Москву за помощью. Базиль, по-моему, тоже так решил.

— Моя помощница, — коротко бросил наставник в мою сторону, устраиваясь в гостевом кресле.

Что мне нравилось в Лумумбе, так это то, что он чувствовал себя свободно в любой обстановке. Не то, что я… Вечно ляпаю невпопад, и не знаю, куда деть руки.

— Итак… Чем могу? — встав из-за стола, доктор направился к ширме и скрылся за нею.

— Я хотел бы поговорить о результатах вскрытия Великого князя, — повысил голос Лумумба в направлении ширмы. Там зашумела вода.

Шло время. Наконец доктор вышел, вытирая обнаженные до локтя руки вафельным полотенцем.

— Простите, не могли бы вы повторить? Я ничего не слышал, — но, только Базиль открыл рот, доктор вновь заговорил сам: — Вторые сутки на дежурстве. То одно, то другое… Рубашку сменить некогда.

Бросив полотенце, он направился к шкафу на другом конце комнаты, открыл его и стал громыхать чем-то стеклянным. Базиль, сложив ладони домиком перед подбородком, терпеливо ждал. Доктор вернулся за стол, держа в руках трехлитровую банку и две небольшие колбы.

— Выпьем? — спросил он так буднично, словно такое предложение было здесь в порядке вещей. — Простите, о чем мы говорили?

Не дожидаясь ответа Лумумбы, он наклонил банку над колбой.

— Самогон тройной очистки, — пояснил доктор. — Крепость такая, что волосы на груди кучерявится начинают. Так что вам, барышня, не предлагаю… — и подмигнул, хотя до этого не обращал на меня никакого внимания.

Приподняв свой сосуд, он опрокинул его в рот. Проглотил, смачно зажмурился, а потом потянулся к блюдцу, накрытому бумажной салфеткой. Снял её, тщательно осмотрел два засохших бутерброда с сыром, и брезгливо отставил. Поискал глазами по столу, обнаружил пузырек с йодом, и, свинтив крышечку, длинно и глубоко вдохнул.

Лумумба, понюхав из пробирки, осторожно поставил её на стол, так и не пригубив.

— Приходится гнать в медицинских целях, — объяснил доктор чуть севшим голосом. — Нормального спирта нет, а то, что они выдают за водку, даже не горит, — и он налил снова. Самогон был таким прозрачным, что банка казалась пустой. — Вообще-то я не пью, — пояснил он, опрокинув в себя вторую колбу. — Точнее, не пил. Но этот город… Эти белые ночи… Вот вы — африканец.

— Я москвич, — мрачно поправил Лумумба.

— Это всё равно. Я имею в виду, что полгода тьмы — это слишком.

— Зато потом полгода свет.

— Ваша правда, — доктор налил третью как бы уже между делом, хлопнул, занюхал йодом и продолжил, как ни в чем ни бывало: — Но оказывается, сплошной свет — еще хуже, чем тьма. Человек — животное упорядоченное. Ему нужно, чтобы солнце всходило каждое утро, и заходило, по возможности, каждый вечер. Я схожу с ума, — глаза его посоловели, язык уже чуть заплетался.

— Давно вы здесь? — спросил Лумумба, всё так же глядя на доктора поверх кончиков сложенных домиком пальцев.

По-моему, он Базилю не нравился. А вот мне доктора было жалко: спит на рабочем месте, питается какими-то столовскими бутербродами, еще и прибухивать начал. Душу вот взялся изливать совершенно незнакомым людям…

— Приехал, как и все, за мечтой. Новый город в новом мире, — Борменталь налил себе новую порцию, поднес ко рту, подержал, а затем аккуратно вылил самогон назад в банку. Закупорил капроновой крышкой и отставил на край стола. — Думал, может, здесь будет по-другому, — он впервые посмотрел в глаза Лумумбе. — Но знаете… Люди не меняются. Меняются времена, условия, но люди? Мы только при-спо-сабливаемся, — сказал он по слогам. — Но не меняемся.

— Чтобы что-то изменить, нужно приложить усилия, — как-бы нехотя ответил Лумумба.

— Вы правы. Но…

Соскучившись, я потихоньку отошла от Базиля, и стала рассматривать корешки книг за стеклянными дверцами шкафа. «Практическая Анатомия». «Введение в физиологию». «Органическая химия».

В следующем шкафу, на специальных подсвеченных полочках, лежали довольно странные вещи. Мне стало интересно. Потемневший от времени огрызок на блюдечке с голубой каемочкой. Под ним, на бумажке, написано: «Яблоко молодильное». Под банкой, внутри которой в прозрачной жидкости плавала пластиковая фигурка супермена, раскрашенная в красное и синее: «Гоммункулус обыкновенный». Большая прозрачная бутылка, внутри — будто бы небоскребы, башни… На бумажке написано: «Город Кандор в миниатюре», и в скобках: пл. Криптон.

— В микроскоп можно увидеть улицы и даже жителей. — доктор, стоя у меня за спиной, тоже смотрел на бутылку. Пахнуло самогоном.

— Что это?

— Артефакты нового времени. Их продают с развалов в переулке Последних Вздохов. Я, знаете ли, коллекционер.

— Так они — магические? — к нам подошел Лумумба. — Странно, я не чувствую эманаций.

— Большей частью, они нет, — щелкнув тумблером, доктор выключил свет в шкафу и вернулся за стол. Казалось, он уже протрезвел. По крайней мере, язык не заплетался.

— Так почему вы не хотите говорить о князе? — спросил Лумумба. Борменталь загрохотал ящиками стола. — Бросьте, доктор. Вы же знаете, без ответов я не уйду.

Тот вздохнул, с надеждой посмотрел на банку с самогоном, затем на дверь…

— Черт с ним, в крайнем случае, наймусь судовым врачом на китобой, — пробормотал он и вновь открыл банку. — Выпьем?

— А давайте, — решился Базиль. — Завьем волосы на груди… — я фыркнула.

Они чокнулись колбами, выпили, и на несколько секунд воцарилась тишина. Мне даже показалось, что на глазах наставника выступили слезы.

— Рассказывайте, — сказал он наконец очень мягко, почти по-отечески.

— Стыдно, — потупился доктор. — По Фрейду: удар по самолюбию для мужчины является самой болезненной из психологических травм.

— И что у вас за травма?

— Я, дипломированный патологоанатом с докторской степенью НГУ, не смог распознать, отчего скончался пациент. Вы ведь читали отчет?

— Ни в коем случае, — качнул головой наставник. — Мне нужны свежие впечатления.

— Впечатления… — взяв ланцет за концы, доктор поднял его на уровень глаз. — А впечатления таковы, что князь скончался «по щучьему велению».

— То есть, вы хотите сказать…

— Я — не хочу. Но другого объяснения просто не вижу. Князь был здоров, как бык. Я сам обследовал его не далее, чем месяц назад. У нас — очень продвинутая клиника. Самая лучшая в этой части Европы. МРТ, УЗИ, электронные микроскопы, зонды, рентгены, черти лысые… У него был организм двадцатилетнего. Гемоглобин — сто сорок, давление — сто двадцать на восемьдесят. В прежние времена сказали бы, что с таким здоровьем надо в космонавты.

— Аллергия? Яд? Опухоль мозга?

— Цитология, гистология, биопсия… Ничего. Был человек — и нет его.

— И поэтому вы решили, что Игорь умер от магии?

— Если отбросить всё невозможное, то, что останется…

— Ясно. Значит, вы тоже думаете, что его убила княгиня.

— Не я! — доктор вскинулся, как цепной пес. — Ольга просто не могла… Вы бы видели, какой они были парой! Ой, простите. Кажется, я сморозил бестактность. Она же ваша бывшая…

— Ничего. Я привык, — оборвал Лумумба.

— Кроме того, по образованию Ольга тоже была медиком. Клятва Гиппократа.

— Есть такие болевые точки… — и доктор, и Лумумба, одновременно уставились на меня. — Ну знаете, как акупунктурный массаж, только наоборот. Я читала.

Борменталь, вздохнув, поднялся из-за стола и подошел к окну. Резким движением отбросил портьеру. В кабинет проник слабенький серый свет.

— Когда человек умирает… — взяв лейку, он стал поливать фиалки на подоконнике, — Остаются следы. Изношенность или рубцы сердечной мышцы. Спавшиеся альвеолы в легких. Заворот печеночной вены, аневризма, оторвавшийся тромб, в конце концов. Я проверил ВСЁ. Послойные срезы — томограф позволяет делать снимки толщиной в микрон…

— То есть, любые физические э… аномалии, можно исключить. — констатировал Лумумба.

— Абсолютно.

— Подведем итоги: князь умер от неизвестных науке причин, а рядом с ним в этот момент была только его супруга. Магичка.

— Или, как принято говорить в Мангазее, ведьма. — закончил доктор, стоя к нам спиной и глядя в окно.

— И всё-таки я не понимаю… — давно стемнело. Это выражалось в том, что свет солнца стал сумрачным, тусклым, а на проспектах зажглись фонари. — Почему тело князя сожгли так поспешно? Буквально на следующий день. Конечно, напрашивается вывод, — Лумумба шагал очень быстро, я еле за ним успевала, — Что кому-то было не выгодно оставлять его э… во плоти. Может, кто-то знал о ваших способностях, и боялся, что вы допросите труп?

— Это было бы слишком просто, — отмахнулся наставник. — К тому же, не всякий труп знает, от чего умер.

— Думаете, они это из-за Ольги? Чтобы вы доказательств не нашли?

— Ничего я не думаю. Я спать хочу, — огрызнулся Лумумба.

Пер он, как таран, почти не разбирая дороги. Прохожие разбегались с его пути, как цыплята от кошки, а позади раздавались невнятные ругательства.

— Хотя нет… — продолжила я рассуждать вслух. — Им бы только на руку, если б вы тоже подтвердили её виновность…

— Перестань болтать. Зубы ноют.

Я опешила. И что я такого сказала?

Остальной путь до дому проделали молча. Молча свернули в наш переулок, сдавленный высокими, почерневшими от времени заборами, молча вошли во двор, подметенный и побрызганный водичкой заботливым котом. Раздраженно топоча взобрались на крыльцо, вошли в сени, отворили дверь в нашу комнату, и… Застыли на пороге, аки каменные статуи. За столом, в рядок на одной лавке, сидели Ванька, сыскной воевода и Сигурд. Все трое — пьяные в дым.

Глава 10

Маша

Такого мне еще видеть не приходилось. Они походили на картину Айвазовского «После бури»: сломанные мачты, разорванные и унесенные ветром паруса, пробоины в корпусе…

— Что случилось? — спросила я, когда прошел ступор.

— Да ничего особенного, — прошамкал Ванька. Здоровенная гуля под глазом наливалась фиолетовым, а челюсть, свороченная на бок, была трогательно подвязана косынкой в цветочек. — Мы там поборолись немножко…

Олег попытался сфокусировать на мне съехавшиеся к переносице глаза, но не смог и бессильно уронил голову на руки. Сигурд радостно оскалился. Двух передних зубов у него не было, и от этого его простецкая круглая рожа стала совсем как у младенца. Только погремушки и не хватает.

— Где Гамаюн? — прогремел Лумумба. Кажется, он нашел выход для своего дурного настроения. Ванька попытался ответить но, схватившись за челюсть, просто указал на печку. Оттуда доносился богатырский храп.

— Я же велел ей следить за вами, оболтусами! Что вы с ней сделали?

— Напилась, — подняв голову, лаконично сообщил сыскной воевода и опять рухнул вниз лицом.

— Чего? — это мы с наставником спросили хором.

— Споили ироды птичку, — в комнату вошел кот. В лапах у него был тазик с водой, а на шее — банное полотенце. — Вестник существо волшебное, нежное. Мозгов, опять же, как у курицы… А они ей — самогону, — поставив тазик на лавку, он смочил конец полотенца и принялся осторожными движениями промокать Ванькино лицо. Тот пыхтел, но терпел.

— Как вы здесь оказались? — по моему скромному разумению, они не то что ходить, а и сидеть толком не могли.

— Воевода приволок, — пояснял кот, не прерывая благотворительной деятельности. — Этих двоих, и птицу в придачу. А потом уж и сам свалился, сердешный, — отвлекшись от Ваньки, он нежно погладил Олега по голове. — За птичку не волнуйтесь! Проспится и будет как новенькая, — обратился он к наставнику. — Я ей с утра огуречного рассолу подам. А вот воевода…

— Но что здесь делает Сигурд? — перебила я.

— Говорит, какой-то долг отдать хочет, — викинг вновь улыбнулся. Будто включили щербатую лампочку.

Я закатила глаза. Как дети, честное слово. Ни на минуту оставить нельзя. И Лумумба тоже хорош: отправил присматривать за попойкой Гамаюн: существо, хронически неспособное устоять перед халявным угощением.

Разрываясь между праведным гневом и жалостью, я подошла к Ваньке. Погладила его по здоровой щеке.

— Бедненький… С ним всё будет в порядке? — я посмотрела на кота. Кажется, он единственный понимал, что делать.

— С ним-то что, а вот воевода…

— Да что ты всё заладил: воевода, да воевода! Он что, умирает?

Умирающим сыскной воевода не выглядел. Так, полумертвым разве что.

— Через два часа начинаются соревнования, — трагическим голосом возвестил кот. — Олег должен возглавить заплыв.

— Ага, — кивнул Ванька, попытавшись улыбнуться одной половинкой рта. — И мы с Сигурдом тож.

— Всемогущие лоа! — из-за печки появился Лумумба с храпящей вороной на руках. — Про гонку-то я совсем забыл.

Походу, все, кроме меня, были в курсе, об чем речь.


Когда мне всё объяснили, я тоже рухнула на лавку и уткнулась лицом в ладони. Это ж надо! Переплыть Кольский залив туда и обратно, попутно сражаясь с встречным течением, ветром, ледяной водой и множеством населяющих эту воду чудовищ. Магией пользоваться запрещено, а Ванька больше ничего не умеет…

Даже если бы он находился на пике формы, я бы сочла это особо изощренным способом самоубийства, а теперь…

— Базиль, запретите ему! Это же верный Смерть.

— А вот и нет, — возразил Ванька, придерживая челюсть. — Олежик уже три раза плавал, и ничего.

— Так он получается, привычный. Хотя… В нынешнем состоянии, я бы и ему запретила.

— Мне запретить нельзя. Я там главный, — простонал Олег и вновь уронил голову. Сыскной воевода был пьян в дрезину.

— Слышь, красава, мы теперь кровные братки, айе. И поплывешь всем скопом, айе. А если встретишь какую брюкву-редиску — кирдык её по кумполу! Всех рва-порва! Гэтьски на соревнова!

Кривенс. Ну что тут еще скажешь?

— Базиль, что вы молчите? Запретите им!

— Кто я такой, чтобы запрещать, если душа стремится к подвигу? — пожал плечами Лумумба. Птицу он укачивал на руках, как младенца.

— И сказали мне, что эта дорога приведет к океану смерти. И с полпути я повернула обратно. С тех пор тянутся передо мною кривые глухие окольные тропы… — проскрежетала Гамаюн, не открывая подернутых белесой пленкой глаз.

— Да он же там ласты склеит, дубина! Он же, наверное, и плавать не умеет…

— Всё я умею, — промычал Ванька. — Меня бвана научил.

— Ну хватит! — громыхнув тазиком, кот соскочил с лавки. — Кончилось моё терпение. Я пошел за хозяйкой.

Арины Родионовны я побаивалась. При первом знакомстве она показалась старушкой суровой и неумолимой. Кот, например, уважал её до судорог, и даже Лумумба выказывал известную долю почтения. Только чем она могла помочь прямо сейчас?


— Так так… — когда она возникла на пороге, высокая, с поджатыми губками, одетая в черный китайский халат с белыми иероглифами и платок с мандалой на лбу, даже Олег попытался выпрямится. — И что тут у нас?

— Нае проблемо, хозяйка, — расплылся в улыбке Сигурд. — Энто — он указал на свои синяки, — Нью-Аннсы. Всех рва-порва!

— Маттушка… — пробасил Олег. — Я…

— Ясно всё с вами, — она подошла ближе. — Опять развлекались? — расстрельная команда покаянно свесила головы. — Теперь помолчите, все, — приказала строгая бабушка и забормотала, вроде бы себе под нос, но довольно громко: — А здесь что? — глядя на Сигурда, — Переломы? Прэлэстно, прэлэстно… Два ребра, одно в уме… Колено? Колено мы вправим, нае проблемо, а вот почки… Почки придется поднимать, — она перевела взгляд на Олега. — Гематома в лобной доле, батюшки мои, как замечательно! Ну ничего, это мы высосем, а это — подтянем… растяжение связок устраним, вывих плечевого сустава… Ай, с вывихом всё просто. Дальше! — старуха повернулась к Ваньке. — Челюсть на место, ручку — повыше, грудинку вправим, а в целом — ничего, заживет, как на собаке… Итак, ребятки, — она укоризненно оглядела в всех троих. Выношу вердикт: вы слишком много пьете.

Отойдя на пару метров, старушка покрепче уперлась в пол ногами в изящных лаптях и резко двинула руками, как каратист, ломающий кирпич.

— ИЧИ! НИ! САН, — провозгласила она громко, и пошла мыть руки.

Заполоскалась вода в рукомойнике, кот подскочил к бабке с вышитым петухами полотенцем. Я оглядела нашу расстрельную команду… Ничего, никаких следов побоев — даже зубы у Сигурда были на месте, краше и белее прежних.

— Ну, теперь можно и на соревнования, — сказал Олег, поднимаясь из-за стола. — Спасибо тебе, Арина свет Родионовна! Век благодарен буду.

— С голодным брюхом не отпущу, — пробасила старуха, не поворачиваясь, и кивнула коту: — Матвей! Распорядись.

— Сей момент…

Распушив хвост, кот пулей вылетел за дверь. Вернулся, неся подмышкой свернутую скатерть.

— Готовить некогда, так что не обессудьте, гости дорогие, — деловито пробормотал он. — Раз хозяйка разрешает… ЭЙН! ЦВЕЙН! ДРЕЙН. - и, как фокусник, взмахнул лапками.

Скатерть белым облаком взмыла над столом, а потом опустилась, разгладившись до последней морщинки. Млея от восторга, я смотрела, как возникают на ней огромная миска с пельменями, блюдо с жареными пирожками, кастрюля с дымящимся огненным борщом, судки со сметаной, маслом, горчицей и медом, салатники с сопливыми, как детские носы, маслятами, маринованной капустой, мочёной морошкой, вазочки с вареньем и даже баночка сгущеного молока… Рот наполнился слюной, в желудке нестройно забурчало.

— А говорила, что год теперь есть не будешь, — съехидничала ожившая ворона. Подскакав к квашенной капусте, она запустила в нее клюв.

— Ты-то откуда знаешь, пьянь подзаборная?

— Это кто пьянь? Кто пьянь? И всего-то пригубила на посошок…


Сразу после завтрака мы отправились к морю. На пляже завывал пронзительный и кусучий, как голодный пес, ветер. Он лез под куртку, шебуршал загребущими лапами в карманах и громко хлопал штанинами джинс. С неба провисло трухлявое одеяло туч. Вода под ними казалась тяжелой и маслянистой, как ртуть.

— М-да… Самая погодка, чтобы искупаться, правда, Вань? А загар-то как хорошо липнет!

Он даже не повернулся. Так и стоял, ковыряя носком ботинка песок.

— Я тут узнала… — сделала я еще один заход. — В одну сторону плыть два с лишним километра. А потом обратно. Выходит, пять. А еще говорят, на том берегу — Зона.

— Кто говорит? — буркнул он, не отрываясь от своего занятия.

— Гамаюн.

— Всякой пьяни верить.

— И кот. И Арина Родионовна.

— Что мы, зон не видали?

К нам подошел Олег. То, что он всю ночь бухал и дрался, выдавали только глаза. В остальном сыскной воевода был орел-десантник. Брови вразлет, складками на форменных брюках можно колбасу резать…

— Готов? Сейчас будет первый заплыв, это недолго. А потом — мы.

— И что это всё значит? — спросила я.

— В первом заплыве участвуют выпускники Академии, победителей ждут места в княжеской дружине.

— Победителей? Их будет больше одного?

— Очень на это надеюсь, — серьезно кивнул Олег.

— Мой сын имеет в виду тех, кто останется в живых.

К нам подошел внушительных размеров дяденька, тоже в отглаженной военной форме и лихо заломленном на одну выгоревшую бровь берете.

— Знакомьтесь. Мой отец, главнокомандующий Сварог, — сухо сказал Олег.

— А что значит остаться в живых? — спросила я у Сварога. Мне он показался вполне симпатичным: седые короткие волосы, такие же усы, спокойные серые глаза. Чем-то он напоминал Таракана. Не внешностью, а, скорее, манерой держаться. Выправкой, что ли…

— Кандидаты должны продемонстрировать профессиональные качества. Доказать, что потратили время в академии не зря.

— А второй заплыв? — нетерпеливо спросила я.

— Чемпионы прошлых лет. Те, кто не боится схлестнуться со стихией вторично. Они могут плыть с оружием, усмехнулся Сварог. — Если захотят…

— Кто записался в этом году? — тихо спросил Олег.

— Мог бы и сам узнать, если б не шлялся всю ночь…

— Отец.

— Буба записался. Григорьев, Кошкин — это из наших.

— Коротышка Брюс?

— И Конан с ним, сожри его кракен. Скала тоже не опоздал. Я говорил тебе готовиться…

— Не беспокойся. Я готов.

— Вы сказали, им можно плыть с оружием… — я решила прервать чтение нотаций.

— Чемпионы должны не только переплыть залив, но и совершить марш-бросок по Зоне, — как-то слишком небрежно сообщил Сварог. Я красноречиво посмотрела на Ваньку, но он, отойдя подальше, что-то тихо обсуждал с Лумумбой.

Наставник вел себя странно. Такой же сумрачный и нахохленный, как птица на его плече, он созерцал набегающие волны и почти не шевелился. Может, он так переживает? Своим, унганским способом. Я же знаю: он Ваньку любит, как родного сына…


На берегу, вдоль всего пляжа, установили трибуны. Их плотно заполняла толпа: казалось, поглазеть на соревнования, невзирая на плохую погоду, собрался весь город. Играла громкая музыка, небо бороздили воздушные шары. По пляжу с горячими пирожками и пивом носились лоточники, от них, клянча монетки шутками и прибаутками, не отставали циркачи и скоморохи.

Весело у них тут, в Мангазее. Что ни день, то праздник. Все мельтешат, продают и покупают, даже дети не отстают от взрослых: разносят бутылки с пивом и лимонадом, вяленую рыбу, семечки, смешные шапки с плюшевыми рогами и махалки в виде огромных ладоней.

Я вспомнила своё детство. Если б мы, беспризорники, вздумали появиться на каком-то людном сборище, народ бы тут же позвал охотников. А здесь? Вон, идет пацан, с виду — тот еще плут, весь в рванине, и глаза как у голодного крысеныша… Походя, как-то лениво, мальчишка запустил лапку в карман прохожего, блеснуло что-то яркое, но никто даже не почесался. Эх, люди! Слишком кучеряво живут. Вот в нашем городе… И я себя оборвала. А может, это и неплохо, что все стремятся заработать? По крайней мере, искать выгоду — лучше, чем охотиться на бродяг.

Раздался вой противотуманной сирены, а в воздухе, прямо над заливом, вдруг развернулся громадный экран. На экране, увеличенные в несколько раз, плескались волны, среди них перекатывались, жирно поблескивая, черные щупальца.

— Морские змеи, — пояснил воевода Сварог. О тварях он говорил так ласково, будто чудовища — его любимые домашние зверушки.

— А если они кого-нибудь сожрут?

— На то и состязание.

Ладно, не хрен со своим самоваром в чужой огород лезть…

— А что это за экран? На чем он держится?

— Синтез магии и технологии… — командующий сварливо кивнул на помост, три дня назад занятый боярами. Там сидели несколько человек в надвинутых на глаза очках, больше всего похожих на приборы ночного видения.

— Это что, они наколдовали?

— Ну.

— Круто.

— Круче всего то, что удалось заставить этих дармоедов работать, — фыркнул Сварог. — Смотри: сейчас объявят первую двадцатку.


На воздушном шаре прокашлялся громкоговоритель.

— Итак! Мы начинаем! — проревело сверху. — В первом заплыве участвуют…

На пирс вышла толпа парней, одетых только в плавки. Все, как один, здоровенные, накачанные, с бритыми затылками. На спинах черной краской нарисованы номера. Парни улыбались и махали публике — «магические глаза» выхватывали крупным планом то одно, то другое счастливое лицо.

…«Цвет военной академии, лучшие из лучших»… — долетело с воздушного шара. Парни по очереди подходили к краю пирса и, махнув на прощанье, без всплеска уходили в воду.

Над головой оглушительно тарахтел комментатор, но я его не слушала, прикипев взглядом к экрану. Вот, возле одного быстро взмахивающего руками пловца появился белый бурун, он раскрылся широкой, усаженной двойным рядом зубов, пастью. Пловец заработал руками еще быстрее. Волны вспухли черными кольцами, обвили парнишку… Экран дал максимальное увеличение. Мелькнуло лицо: расширенные глаза, распяленный в крике рот, потом тело ушло в глубину а на поверхности расплылось большое красное пятно. Трибуны взвыли.

— Кандидат Петренко выбыл из соревнований! — прокричал комментатор. — Третий номер выбыл.

Я повернулась к Сварогу.

— Как же так? Никто не придет ему на помощь?

— Участие в заплыве — дело добровольное. Можно отучиться в академии и уйти на вольные хлеба. Уехать в другой город, стать охранником при богатом купце… Но чтобы получить место в княжеской дружине — нужно переплыть залив, — сказал Сварог. Он, щуря глаза, следил за пловцами.

— А как вы относитесь к тому, что в этих… гладиаторских боях участвует ваш сын?

— Впервые Олег переплыл залив в восемнадцать. Монстры чуют слабаков. А мой сын — не слабак.

— И вам… совсем за него не страшно?

Оторвавшись от экрана, Сварог посмотрел на меня долгим непроницаемым взглядом, а потом медленно, будто нехотя, произнес:

— У нас здесь всегда страшно.


Пловцы добрались до противоположного берега. Там не было пляжа, только длинные плоские камни, о которые бился прибой. В узких промоинах меж ними громоздились кучи плавника, водорослей и дохлой рыбы. Мальчишки по одному выбирались на камни. Кому-то повезло проскочить полосу прибоя сразу, на высокой волне, кого-то отбрасывало назад. Те, кто выбрался, помогали остальным. Но не все. Некоторые сразу отходили, размахивая руками, делая наклоны, и не обращали никакого внимания на тех, кто еще бултыхался в воде. Цифры на мускулистых спинах влажно блестели.

Сварог, бросая короткие взгляды на ребят, помечал что-то в блокноте.

— Кто вам больше нравится? — спросила я. — Те, кто помогает, или те, кто сами по себе?

— Иногда, чтобы победить, нужно кем-то пожертвовать, — протянул командующий. Меж его губ из угла в угол непрерывно передвигалась зубочистка. — Но в иных случаях бывает важнее спасти людей. Главное — выжить. А каким образом, личное дело каждого.

— Вы же их всех знаете, да? Учили в этой своей академии, воспитывали… А теперь они гибнут на ваших глазах.

— В одной древней книге было сказано, что слабые наследуют Землю, — после долгой паузы сказал Сварог, почти не разжимая губ. — Но книга ошибалась. Нам нужны только сильные.


Пловцы вновь попрыгали в воду и рванули назад. Вокруг них кружило гораздо больше черных блестящих тел. Возможно, многие поранились о скалы, а хищников, как известно, привлекает кровь… Появились быстрые узкие тени. Они как серебристые стрелы пронзали воду вокруг беззащитных тел. Вот одна стрела прошила мальчишку насквозь. Тот дернулся, попытался плыть дальше, но вода вокруг буквально вскипела. Невольно вскрикнув, я прижала ладонь ко рту.

— Остановите их! Так же нельзя…

Я видела много плохих смертей, что правда, то правда. Но сейчас было особенно паршиво: ребят будто специально бросали в пасть чудовищам на потеху толпе, и ничего с этим нельзя было сделать.

— Они чуют страх… — глядя, как завороженный на экран, прошептал Сварог. — Просто не надо бояться.


На торжественное награждение кандидатов я смотреть не стала. Не хотелось знать, сколько из них уцелело: перед глазами стояли недавние счастливые лица, машущие толпе, а потом — расширенные глаза того, первого погибшего мальчика… Я пошла к Ваньке. Они с Лумумбой вместе смотрели на экран.

— Вань… — я взяла его за руку. Она была большая и теплая. — Мне не удасться тебя отговорить?

— Почему ты не веришь, что у меня получится?

Я не знала, что на это ответить. Вся эта затея — большая глупость. В мире и так много смерти, и рисковать собой понапрасну — непростительное расточительство… Надо же иногда думать не только о себе, но и о близких, которые тебя любят.

— Хотя бы скажи, зачем ты это делаешь.

Ванька покраснел. Как всегда, когда он очень сильно смущался, шею и уши залило малиновым, кончик носа побелел, а глаза стали словно зеркальца, в которых отражается небо…

К нам подошел Олег.

— Пора готовиться, — сказал он. — Вода холодная, нужно как следует разогреться.

Ванька посмотрел на меня, перевел взгляд на Лумумбу…

— Ну, я пошел, — сказал он так буднично, будто собрался в магазин сбегать, за хлебушком.

Базиль коротко кивнул. А потом не удержался и обнял. Похлопал по спине…

— Удачи, — сказал наставник. Отвернулся и пошел вдоль берега. Гамаюн, тяжело взмахивая крыльями, полетела за ним.

Мне вдруг стало страшно-страшно. Будто, если я не сделаю сейчас чего-то очень важного, никогда больше не увижу этого увальня.

— Вань, подожди! — я вновь поймала его руку, обхватила двумя своими. — Я в тебя верю. Нет, правда… Я просто очень боюсь. Ты… возвращайся, ладно?

— Не переживай, всё путем.

Чмокнув меня в нос, он улыбнулся и побежал догонять Олега. А я вздохнула, вытерла набежавшие от ветра слёзы и уселась на песок.

Вдруг вспомнился Бабуля. Как он смотрел, когда я уходила в ночной патруль…


С воздушного шара объявили готовность ко второму заплыву, в небе опять развернули экран. Крупным планом дали причал, на котором выстроились участники. Я сразу увидела Ваньку и Сигурда, снова надевшего рогатый шлем. В руке викинга был громадный, почти с него ростом, топор.

Дальше, важно выпятив грудь, стоял белокожий и беловолосый великан в красном плаще. Под кожей у него перекатывались мускулы, похожие на пушечные ядра. Великан довольно скалился и махал могучей рукой.

Еще дальше подпрыгивал на месте и вел бой с тенью обычный на вид дружинник — я уже научилась различать их по специфическому выражению лица… За ним, сложив руки на широкой груди, высился смуглый татуированный мужик с черными, собранными в хвост, волосами. Он никому не махал, а мрачно и пристально пялился в воду. К спине его был привязан громадных размеров ассегай.

Еще дальше топтался лысый коротышка. Про таких еще говорят: «легче перепрыгнуть, чем обойти». На нем были простые, неровно обрезанные джинсовые шорты. Коротышка небрежно поигрывал армейским обоюдоострым ножом, на шее небрежно болталась штурмовая винтовка Хеклера и Коха.

Остальных я рассмотреть не успела, потому что раздался сигнал к старту, и все подошли к краю причала. Всего участников, включая наших, было девять.


Выстрелила пушка. Олег ушел в воду красиво, по пологой дуге, Сигурд поднял огромный фонтан брызг, а Ванька плюхнулся, как кирпич, но тут же всплыл и принялся бодро работать руками. Я не отрывала взгляда от его облепленной светлыми волосами головы.

Греб он сильно, размеренно, поворачивая лицо то на одну сторону, то на другую. Обогнал великана, в последний момент скинувшего свой красный плащ, затем — Сигурда, гребущего топором так, словно он был продолжением руки, поравнялся с Олегом, и уже не отставал.

Где-то наверху надрывался комментатор, но я не воспринимала ни единого слова. Смутно помню, как он выкрикивал имена участников, что-то лопотал об их достоинствах и недостатках, будто речь шла о призовых лошадях.

Смотрела я только на Ваньку. Когда к нему приближались черные маслянистые змеи, у меня в животе кишки сворачивались в тугой жгут, и я начинала шептать: — Я не должна бояться. Страх убивает разум. Страх это маленькая смерть…

Однажды прямо перед Ванькой из воды вспучилось толстое, покрытое белесыми пятнами и розовыми присосками щупальце, но Сигурд ловко рубанул по нему топором. По воде расплылось чернильное пятно, вокруг замелькали челюсти, зубы, хвосты… Ванька улыбнулся прямо в экран, и я подумала что это он передает мне привет…

Наконец пловцы начали выбираться на берег. У коротышки через всю спину алел ожог, а у гиганта с ассегаем кровь текла по ноге. Ванька на вид был целехонек.

Почти сразу они побежали: Сварог говорил, что чемпионы должны пересечь зону. Экран показывал мшистые валуны, острую на вид траву, похожую на «Щучий хвост», только гораздо выше; темные бочаги с громадными, неземной красоты бело-розовыми лилиями… Когда такую лилию перепрыгивал беловолосый, из цветка выстрелила зубастая пасть и выхватила из его ноги, чуть ниже колена, здоровенный кусок плоти. Я вскрикнула. Великан даже не споткнулся.

Остальные убежали, а Олег с Ванькой всё еще топтались на берегу. Сварог, глядя на сына, рычал от нетерпения, подпрыгивал и даже грозил экрану кулаком. Сигурда ждут, поняла я. Правильно, втроем шансов больше.

Наконец викинг появился, таща за собой голову гигантской черной пиявки, последовала небольшая перепалка и наконец ребята, во главе с Олегом, тоже припустили вдоль берега.


В первые минут двадцать ничего не происходило: всё те же болота, хищные цветы и другие мелкие твари. Викинг стриг их топором прямо в воздухе. Затем появился туман. Он стелился по земле, скрывая опасности. Туман загустел, поднялся и стал похож на вал мокрой ваты. В нём скрылись коротышка, гигант с ассегаем, за ними — белогривый великан…


Перед Ванькой из тумана неожиданно выскочил монстр. Черный, будто облитый нефтью, и с хвостом, похожим на бич. Ванька пригнулся, внимательно глядя на зверя. А потом… Глаз выключился. На экране появились большие цифры, отсчитывающие время.

Я беспомощно огляделась. Сзади стоял Лумумба и тоже ничего не понимал.

— Что происходит? Почему больше ничего не показывают?

— Туман, — доходчиво пояснила птица Гамаюн. — «Магические глаза» в нем не видят.

— Что ты мелешь? — подскочила я к птице.

— Это ж Зона, едрен батон. Чего ты хочешь?

— Я хочу знать, что с ним всё в порядке! — я посмотрела на Лумумбу. — Что будем делать? — тот пожал плечами.

— Пойдем, чайку пошвыркаем.

— Чайку?

— От нас сейчас ничего не зависит, — Лумумба примиряюще протянул руку. — Пойдем, Марья-Искусница. Глядишь, и время быстрей пролетит.

Глава 11

Иван

Как переплыли залив, я не запомнил. Почему-то казалось, что всё важное ждет на том берегу, поэтому ни морские змеи, ни кракен, ни мелкие зубастые твари, похожие на иглы или стрелы, меня не впечатлили.

Зачем я решил участвовать? Хрен его знает. Правильно сказал бвана: душа иногда просит подвига. Сигурд, вон, вообще не заморачивался. Безумное и отчаянное приключение? Полное опасностей и риска? Потребуются невероятные сила и храбрость? Кривенс, канечна хачу!

А если честно… Стыдно стало перед Машкой. Она такая боевая, даже викингов зашугала — парней, в три раза больше себя! А я? Правильно Олег тогда сказал: по синьке любой крутым станет. И захотелось попробовать без ничего. Без Пыльцы, без бваны…

Когда выбрались на берег, каменистый и скользкий, весь в мокрых водорослях и ракушках, кожу жгло, как от укусов пчел. Оказалось, это и вправду укусы — кровь, смешиваясь с морской водой, сочилась из миллиона крошечных ранок. На кровь тут же начал собираться гнус. Мошкара была не такая уж и мелкая, размером со среднюю муху. Басовито гудя, она пикировала на плечи, спину, макушку… Я было примерился швырнуть в насекомых заклятье отвращения, но вспомнил, что выжат досуха. Магии не было ни в одном глазу — на это специально проверяли перед заплывом. Ладно, придется, как все. Сам же хотел, верно?

Чуть отряхнувшись, я хотел бежать, но заметил, что Сигурда еще нет. Олег, стоя рядом, пристально вглядывался в воду.

— А разве скорость тут не главное? Может, тебе нас лучше не ждать? — спросил я воеводу.

— Я за вас вроде как вписался, — ответил тот. — Так что будем держаться вместе.

Волны, разбиваясь на мелкие брызги, замерзали и падали на камни ледяной крошкой. Невдалеке от берега возник мощный бурун. Воду взрезало стальное лезвие, затем показалось топорище, а вслед за ним — довольная рожа викинга. Выбираясь на камни, он тащил за собой отрубленную голову морского змея.

— Ну и гарна ж охота! — поделился он через плечо, выволакивая монстра на камни.

— Сигурд, брось её, — сказал Олег усталым тоном.

— Ага, щас. Брюква всхотела полакомиться моей ногой…

— Сигурд. Брось. Её. Сейчас же.

— Да ни в жисть.

— А как же медвед? — спросил я, тронув Олега за руку и подмигнув.

— Какой такой медвед? — викинг сделал охотничью стойку.

— Вооот такой! — я попытался показать зверя метров четырех в холке, не меньше. Что ты, змей никогда не видел? Зато голова медведа… Ух!

И почему, когда надо, ничего умного вспомнить не можешь?

— Обещаешь? — на меня уставились голубые, совершенно круглые от восторга, глаза.

— Спрашиваешь!

Хороший парень, Сигурд…


— Бежим по кромке берега, — инструктировал Олег. — Вдоль губы, на соседний мыс — залив уходит вглубь зоны на три километра. Североморск остается справа, туда лучше не соваться. Если повезет, обойдем Зону по самому краю.

— А что там?

— Ничего хорошего, — говорили уже на ходу, долго стоять на ветру, в ледяных брызгах, было невозможно. — Туда только нойды заходят, из местных. Ну, и князь Игорь. Пока жив был…

— Так он тоже в соревнованиях участвовал?

— Игорь ходил договариваться с шаманами, чтобы позволили устроить прииск. В Зоне — самые богатые месторождения.


Тропы никакой не было. Мы просто бежали друг за другом, Олег — впереди. Он предупредил, чтобы мы следовали точно за ним, желательно след в след. Я старался, хотя получалось не очень — как у человека городского, навыка ходьбы по пересеченной местности, да еще и босиком, у меня не было. Сигурд вообще плевать хотел на препятствия. Сзади то и дело доносились цветистые ругательства, включающие далеко не только овощной ассортимент.

— А кто такие нойды?

— Местные колдуны из саамов.

Туман, до этого стелющийся всё больше понизу, начал подниматься выше. Сейчас он доходил до пояса, и мы будто плыли в молочной реке. Чтобы не чувствовать себя совсем уж безоружным, я вырвал с корнем небольшую рябинку и сделал из нее копье, обстругав Олеговым ножом.

— Так местные тоже на Пыльце сидят? И где берут?

— Сами выращивают, на болотах.

Я поставил мысленную зарубку: надо будет рассказать о неизвестном источнике Пыльцы Лумумбе.

— Интересно было бы взглянуть… Ай!

Увлекшись, я не заметил, как наступил на трухлявое бревно. Из него тут же выскочила зубастая пасть и нацелилась на мою пятку. Успел вовремя подставить древко, и пасть, обломав зубы, исчезла в норке.

— Что там у тебя? — не оглядываясь спросил Олег.

— Да тут паршивец один сидит, кусается.

— Тут всё кусается.

Как бы в подтверждение его слов, из плотной стены тумана выскочила тварь. Олег ловко отскочил, и образина оказалась прямо передо мной. Пасть у твари была побольше, чем у паршивца из бревна… Отдаленно оно походило на помесь волка с удавом. Только черного и как бы лысого, резинового. Хвост его, узкий и гибкий, непрерывно хлестал по бокам, вызывая негромкий, завораживающий свист.

— Ах ты ондатра! — мимо меня как молния пролетел викинг и опустил лезвие топора на шею твари. Голова отвалилась с влажным хлюпом, викинг тут же поставил на нее ногу. — Кривенс! Всех рва-порва!

Бросив равнодушный взгляд, Олег повернулся к туману.

— Ну всё. Побежали.

Я обошел черного волка боком, и только Сигурд на минутку задержался, чтобы вырвать у зверя клыки.

— Сильно нас обогнали? — на ровном участке я догнал Олега и пошел рядом. Туман колыхался вокруг, противный и липкий, как остывшая манная каша.

— Это не важно, — сказал Олег. — Здесь каждый движется со своей скоростью.

— Но твой отец хочет…

— Он ни разу здесь не бывал. С тех пор, как разрушили Мурманск. Он думает, здесь всё по-старому.

Сзади доносились радостные вопли, свист топора и щедро раздаваемые «брюквы» и «редиски».

— Нам об этом в Академии рассказывали… — начал я, но впереди что-то протяжно загудело и заухало. Было очень похоже на противотуманную сирену, но звук был более… живым, что-ли. Органическим.

— СТОЙ! — крик пронесся сквозь туман, как копьё.

Олег предупреждающе выбросил руку со сжатым кулаком, я застыл на одной ноге. Рядом шепотом чертыхался Сигурд — крик застиг его посреди небольшого озерца, населённого здоровыми, как удавы, пиявками.

Вновь заухала сирена, её сопровождали глухие удары в почву. На нас надвинулась тень. Пахнуло прелой шерстью, скошенной травой и еловыми шишками. Тень надвинулась совсем близко и, подняв хобот, издала тот самый рев. Я зажмурился, чувствуя, как в лицо летят щепки, обрывки травы, мелкие камешки… «Только бы Сигурд не решил, что мамонт — хорошая добыча,» — пронеслось в голове, но викинг, слава Макаронному Монстру, был не настолько безумен. Сотрясая влажную зыбкую почву, мамонт прошествовал дальше. Следы его ног, круглые как тарелки, на глазах заполнялись мутной коричневатой водой.

— Кто нас предупредил? — спросил я Олега шепотом. Шуметь, и вообще вести себя вызывающе как-то расхотелось.

— Не знаю, — ответил воевода, вглядываясь в туман.

— Наверняка, кто-то из тех, кто ушел вперед, — предположил я с надеждой.

— Возможно.

В голосе его не слышалось ни грамма убежденности.


— Ты знаешь, где мы находимся? — спросил я через какое-то время.

Солнца не было, вообще ничего видно не было, кроме того, что неожиданно выступая из тумана, коварно било по лбу, в живот или по ногам. От берега мы давно отдалились — не слышно было даже прибоя. Последние пять минут блуждали меж каких-то слякучих деревьев, на макушку постоянно капало — и это была никакая не вода, отовсюду раздавались еле слышные писки, визги и смачный хруст чего-то пережевываемого. А может быть, и кого-то…

— Мы не заблудились? — спросил я еще раз, потому что в первый Олег только сердито отмахнулся.

— Ну, долго вы тут? — подтолкнул в бок возникший за плечом Сигурд. — Зыко-то как! — и он, размахивая топором, вновь скрылся в тумане.

Как он нас находит? Я был уверен: стоит отстать от Олега хоть на полшага, и я точно потеряюсь.

— Я не помню этого места, — вдруг сказал Олег. — Когда мы проходили здесь в прошлый раз, деревьев не было.

— Ты уверен?

— Море там, — вытянул руку вправо Олег. — Военная база там, — он вытянул другую руку. — Даже сюда пахнет старым бетоном и ржавым железом. Но, даже зная это, я почему-то не могу из этой рощи выбраться…

— Откуда ты знаешь, где море?

— Я его чувствую, — серьезно сказал воевода. — Я же здесь родился. Прибой всегда бьется в моей груди… — выхватив нож, он рубанул где-то у меня над ухом. На плечо пролилась теплая жидкость, а на землю упали две половинки чего-то, могущего быть как летучей мышью, так и облысевшей птицей.

— Почему здесь всё… такое? — спросил я, в то время как Олег внимательно осматривал скользкую кору одного из деревьев. — Последствия Мурманской катастрофы?

— И это тоже, — теперь он, опустившись на корточки, изучал каких-то черных слизняков, поднося их к самому носу. Одного даже лизнул. Я содрогнулся. — Но в-основном, это порождения зоны. Нойды развлекаются: ходят слухи, что где-то в центре они прячут сокровище. И, чтобы чужие к нему не шастали, населили окружающие земли чудовищами.

— И что за сокровище?

— А пес его знает.

— Ну, вы скоро? — из тумана, как чертик из табакерки, вынырнул Сигурд. — Давайте уже гэтьски. Скучно здесь.


— Мы заблудились, — сообщил я. — Олег не знает, куда идти.

— Ха! А я думал, вы нарочно.

— Что нарочно?

— Мабудь, ищете чего…

— Хочешь сказать, что ты с самого начала знал, что мы ходим кругами? — аккуратно подходя к нему, спросил Олег.

— Ох, айе.

— То есть, ты можешь отсюда выбраться?

— Нае проблемо.


Викинг пер напролом. Малые препятствия в виде пней, оврагов и луж он перепрыгивал, через большие — перелезал или переплывал, как придется. Но скорость наша существенно возросла. Олег бежал легко, повторяя путь, пройденный Сигурдом, мне же приходилось постоянно уворачиваться от лиан, корней, хвостов, челюстей и когтей. Посетила мысль, что заблудились мы из-за меня: Олег специально выбирал более щадящий маршрут. М-да, незадача. Если б я был под Пыльцой, я бы просто проложил просеку отсюда и до самого финиша…

Из тумана донесся протяжный вой. Было в нем столько тоски и голода, что у меня все волосы на теле встали торчком.

— Ходу! — закричал Олег и прибавил скорости.

Вой раздался снова, но уже с другой стороны. Потом — с третьей и с четвертой. Мы замерли, прижавшись друг к другу спинами.

— Черт его знает, где они на самом деле… — пробормотал Олег.

— Кто?

— Электроволки. Говорят, они сводят людей с ума. Насылают галлюцинации.

— Так они телепаты?

Вой раздавался со всех сторон, в тумане замелькали светящиеся глаза.

— Надо гэтьски, — перехватив топор поудобнее, Сигурд сделал несколько пробных взмахов. — Этих брюкв слишком дофига.

— От электроволков так просто не убежать. Тем более, нас окружили.

— Почему они не нападают? — спросил я. Светящиеся синим глаза были совсем близко, перемигиваясь, как болотные огоньки. И было их пар пятьдесят, не меньше.

— Ждут, пока их побольше не наберется.

— Очешуеть. И что делать?

— Они не ходят на базу. Ну, на бывшую Североморскую… Говорят, они железо не любят.

— Но туда еще нужно добраться. А потом выбраться.

— Об этом можно вообще не думать, — совершенно нормальным голосом, без всякого акцента сказал Сигурд. — Скорее всего, мы и туда не попадем.

— То есть, можно считать, наше соревнование окончено? — спросил я. — Добегались?

— Добегались, — согласился Олег. — Простите, ребята. Электроволки — твари редкие. Я вообще не слышал, чтобы они в стаи сбивались. Нам просто не повезло.

Самая смелая тварь наконец прыгнула. Сигурд, хекнув, перерубил её одним ударом, но волков прорвало. Одного Олег принял на нож, двоих я отшвырнул копьем… А потом, улучив момент, достал таблетку Пыльцы, и закинул её под язык. Одно дело — спорт. Совсем другое — выживание. Если я не вернусь, Лумумба с меня шкуру спустит.


Мир привычно разделился на Навь и Правь, Завеса, как старое покрывало, заколыхалась перед глазами, я протянул руку и сдвинул её в сторону. Тумана на Том свете не было, а над головой, в черном бархатном небе, сияли звезды. Электроволки больше напоминали поджарых тонконогих собак, только совершенно слепых, с заросшими диким мясом глазницами. То, что мы приняли за светящиеся глаза, было металлическими антеннами со светодиодами, что торчали из их макушек.

Просунув руку поглубже в Навь, я нашарил световой меч и, ухватив за рукоять, потащил к себе. На самом деле, простейший фокус: Лумумба постоянно это проделывает с карманом жилетки…


Двухметровое лезвие негромко гудело и плевалось искрами. Олег тихо хмыкнул, Сигурд издал боевой клич. Я на пробу взмахнул мечом. Непривычно без инерции, но привыкнуть можно.

— Пойду впереди, вы прикрывайте.

И ринулся в самую гущу электроволков.

Твари мечу поддавались неохотно, будто рубишь старые автопокрышки, набитые камнями. Через какое-то время мы с ног до головы покрылись смердящей слизью, кровью и ошметками мокрой шерсти. В воздухе висела плотная взвесь жирных капель, через которую ничего не было видно. Ладони скользили по рукояти, вытираться было нечем.

Плечи занемели, меч поднимался всё медленнее. Всё сложнее стало протыкать кожу тварей, всё чаще идущий сзади Сигурд пропускал удары…

— Далеко ещё до этой базы?

Олег был рядом, за левым плечом, я слышал его дыхание.

— Мы прошли треть пути. Примерно.

Кривенс. Казалось, волков, с каждым взмахом меча становилось не меньше, а больше…

— Нужно тормознуть.

Напрягшись, я установил силовой купол. Небольшой, метра три в диаметре. На несколько минут его хватит…

— Я думашь, для каргования дурь надобна, — пробормотал Сигурд. Он отдыхал, опершись на рукоять топора. Олег тоже тяжело дышал, уперев руки в колени. Дальше, за чуть опалесцирующим барьером, бесновались электроволки. Когда они бросались на силовую стену, их антенны начинали искрить.

— Я и принял «дурь», раз мы больше не соревнуемся. Помирать-то какой смысл? — я пожал плечами и почувствовал, как по позвоночнику проскочила искра боли.

— И… Где ты её пронес? — осторожно, с непередаваемым выражением лица, спросил Олег. Я сплюнул.

— В плавках, конечно! Там специальный кармашек есть. Непромокаемый… А вы что подумали, раздолбаи?


— Укажи как можно точнее, в каком направлении эта военная база, — попросил я, когда чуток отдышался. Ни на себя, ни на товарищей смотреть не хотелось. Сплошная пленка грязи и крови, только глаза и блестят.

Олег, не обращая внимания на волков, подошел к самому краю защитного поля и потянул носом воздух. Затем послюнил палец, и поднял его над головой.

— Туда, — наконец указал он направление. — Кажись туда…

Туман клубился вокруг, как кипящее молоко, оставалось только надеяться, что он не ошибся. И тут меня посетила гениальная идея. Протянув руку, я дотронулся до Олегова плеча, одновременно сдвигая Завесу.

— Ёшкин кот! — подскочил воевода, — Что это за бабуйня?!

В Нави никакого тумана не было. Равнина, кое-где вспучиваясь небольшими холмами, уходила к далекому темному горизонту, у самой кромки которого полыхало оранжевое зарево. Оно пульсировало, то раскрываясь павлиньим хвостом, то превращаясь в тонкую ослепительную полосу и пуская искры по небосводу.

— Ориентируйся. У нас будет всего одна попытка.

— Остатний мир! — рядом появился Сигурд, держась за плечо Олега. — Ох и гарная здеся охота, хлопчики…

— Ты откуда знаешь?

— Наша карга водила. Чтобы стать стоящим воином, каждый отрок должон спуститься в остатний мир и приволочь главу своего кровного врага.

— То есть, ты хочешь сказать… Викинги регулярно отправляются в Навь, чтобы поохотиться?

— Ох, айе. Айслэнд — очень красивое место, но скучное. Всех драконов переловили давным-давно. А ведь викинги в перву очередь славны битьем…

— Извини, Сигурд, потом расскажешь. Олег, ты понял, куда нам надо двигаться?

— А тут и понимать не надо, — воевода вытянул руку. — Вон те две колонны видишь? — в паре километров от нас в небо поднимались высокие тонкие столбы. — Так это вход на базу и есть…


Заклинанием «аэродинамической трубы» я владел не то, чтобы хорошо. Изобрел его один парень из нашей Академии, он потом погиб. Изучали «трубу» в порядке ознакомления, теоретически, потому что сил она отнимала много, а результат был не всегда предсказуем. Но сейчас ничего лучше я придумать не смог.

— Вы должны мне довериться, — сказал я, опустив Завесу. Купол стал не толще, чем пленка мыльного пузыря, еще пара минут, и лопнет. — Я постараюсь перенести нас как можно ближе к воротам. Это будет… Как будто мы попадем в плотный вихрь. Нужно крепко схватиться друг за друга и не отпускать. Я не знаю, что будет с тем, кто вывалится из вихря…

— Нае проблемо! — оскалился Сигурд. Подтолкнув нас с Олегом друг к другу, как цыплят, он взялся за концы топорища, и мы с воеводой оказались как бы в кольце его рук. — То гарно?

— При вращении нас будет растаскивать в разные стороны, как в центрифуге. Так что держи крепко.

— Как любимую жинку, — серьезно кивнул викинг.

— Ну… — я в последний раз прикинул расстояние, направление и скорость. — Тогда поехали.

РАЗ. ДВА. ТРИ!


Растаскивало в стороны не только тела. Казалось, глаза продавливаются внутрь черепа, чтобы проклюнуться в затылке и отправиться в самостоятельный полет, кишки влипают в позвоночник, а вся кровь перетекает на спину.

ЁРШ ТВОЮ МЕ-Е-Е-ЕДЬ… — раздалось над седой равниной, а потом мы вывалились из воронки, хряснувшись со всей дури в небольшое, но зверски ледяное озеро.

Хорошо, что не на камни. А то останки пришлось бы веничком в кучку сметать…


База сильно заросла. За пятнадцать лет вокруг самолетных ангаров вымахали тополя, меж ними всё сплошь заплели шиповник и ежевика. Даже бетон взлетных полос взломали стебли могучих одуванчиков, цветки у них были величиной с суповую тарелку. Зато тварей никаких не наблюдалось Даже в озерке, в которое мы плюхнулись, не водилось ни кусачих тритонов, ни даже завалящих пиявок. Ветер пробирал до костей и горько пах полынью.

— А ты случайно какой-никакой одежи наколдовать не можешь? — спросил Олег.

— Она греть не будет, — ноги подгибались, и я сел на бордюр, ограждающий старую асфальтированную дорогу. В голове гудело. — Но я могу сделать огонь. Нужно только найти что-то сухое, что будет гореть…

Тумана здесь не было и в помине, и, что характерно, у горизонта наблюдалось самое что ни на есть настоящее солнце. И оно садилось.

— Эт справно? — Сигурд приволок откуда-то ветхую лавочку из горбылей, вместе с чугунным основанием.

Я вытянул указательный палец. С ногтя соскочила жалкая искра и тут же погасла. Поднапрягшись, я собрал последние крохи. По позвоночнику пробежала волна, будто оголенные нервы опустили в кипяток… Горбыли вспыхнули.

— Дальше сами, — и свернулся клубком прямо на земле, рядом с живительным огнем. — А мне надо поспать…


…Открыв глаза, я тут же сел. Костер почти прогорел, и только угли багрово тлели из-под седой шубы пепла. Олег и Сигурд спали. Олег — на земле, вытянувшись во весь рост, а викинг — сидя на корточках, держась за свой верный топор, упертый топорищем в землю… Напротив, через костер, сидел еще кто-то.

Сидел тоже на корточках и смотрел на меня узкими, ярко-голубыми, без радужки, глазами. Волосы у незнакомца были белые и стриженные, как говориться, «под горшок». А лицо непонятное: ни молодое ни старое, ни злое ни доброе. Одет в штаны и рубаху из кожи, коротким мехом наружу. Пустые руки покойно лежат на коленях.

— Привет, — сказал я тихо, боясь разбудить парней. — Ты кто?

Незнакомец не пошевелился, и ничего не сказал. Сидел он близко, буквально в полутора метрах. Я взял камушек, и кинул его через костер: было подозрение, что это глюк. От усталости. Но камушек от незнакомца отскочил и упал в пыль. Незнакомец улыбнулся, подобрал его и кинул в меня. Попал.

— Может, ты нойда? — вспомнилось, что говорил о местных Олег.

— Я-то нойда, а ты кто? — неожиданно громко, квакающим голосом ответил незнакомец. — Сижу, никого не трогаю, протыкаю мозгом вселенную, а тут валятся на голову, мешают… — и он кинул в меня еще один камешек.

— Я Иван. И… извини, мы не хотели. На голову. Там были электроволки…

— Бегают, копают, грязь разводят… — будто не слыша, продолжил ворчать нойда. — Вот Горь — хороший. Не шумел, не копал… Пришел, попросил по-хорошему.

— Игорь? Вы говорите о князе? — нойда кивнул. — Он умер несколько дней назад.

— Так я и говорю: попросил — мы дали… А вам чего надо? Бел-Горюч камень ищете?

— Нет. Мы тут случайно. У нас соревнования…

— Знаем мы ваши соревнования. Только и думаете, как бы сунуть нос куда не следует. Вынюхиваете да высматриваете.

— Да ничего мы не вынюхиваем! — незнакомец стал меня раздражать. — Нам бы выбраться отсюда живыми…

— Как, говоришь, тебя зовут, Иван?

— Как слышал.


— Ван-Иван, Иван-Ван… Получается Нав. Раз Нав, два Нав… — он забавлялся с моим именем, будто с детской считалочкой. — Пришел один, ушел другой… — чувак был, что называется, без обратной связи: лопочет что-то своё, а собеседник ему в общем-то и не нужен.

Сигурд вдруг заворчал во сне, как пес, и нойда тут же поднялся.

Уже выйдя за пределы светового круга, он обернулся.

— Ну, ты заходи… Если что.


…Почувствовав вкусный запах, я проснулся. Над костром, на самодельном вертеле, жарилась тушка зайца. Жир капал на угли и аппетитно шипел. Рядом сидел Олег и улыбался сквозь усы. Сигурда не было.

— Долго я спал? — кряхтя, я начал распрямлять затекшие конечности. Спина гудела, по почкам будто слоны пробежались.

— Часа три, — ответил воевода.

— А вы?

— Мы решили подождать, пока ты проснешься. Мало ли что… Сигурд дозором ходит.

— То есть, вы не спали.

— Честно говоря, как-то не хочется. Уж больно здесь тихо, — отрезав от тушки кусочек, Олег взял его губами прямо с ножа, задумчиво пожевал и кивнул. — Сойдет. Горячее сырым не бывает.

Приставив руки ко рту, он издал крик, похожий на совиный, и принялся снимать мясо. У меня потекли слюнки.


Утром солнце взошло как положено. То есть: был рассвет, затем — восход и только потом наступил день. Я даже спрашивать не стал, почему так. Зона…

Взобравшись на пригорок, воевода осматривал окрестности в бинокль. Одет он был в летный комбез, такой же, как и у нас с Сигурдом. Викинг еще ночью нашел самолетный ангар и приволок кучу всякого полезного добра. Там был даже сухпаек, которым мы и закусили неведомую жареную тварь. Словом, жизнь удалась.

Только вот… Вся местность вокруг базы так и кишела электроволками. Их были тысячи. Казалось, что землю покрывает живой ковер, по которому время от времени проскакивают синие искры.

— Нойда сказал, с базы уходить нельзя, — произнес я, пытаясь найти в сплошном море голов хоть какой-то просвет.

— Какой нойда? — Олег посмотрел на меня, как на больного.

— Откуда я знаю, какой? Он Игоря знает, и то, что князь помер, тоже…

— Ваня, окстись, не было никого. Мы бы заметили. Может, ты переутомился? Или Пыльца…

— Может, — легко согласился я. — Что угодно может быть. Может, я обдолбавшийся наркоман, а может, нойда не хотел, чтобы вы его видели… Для меня, например, такой фокус — раз плюнуть.

— Да ты не обижайся. Это я так, в порядке самообороны. Мы понимаем, что это ты наши жопы спас.

— Ага. Чтобы в новую безвыходную ситуацию загнать.

Пыльца у меня кончилась. Говорил мудрый Лумумба, чтобы я больше брал. Надо было слушать…

— Безвыходных ситуаций не бывает. Идем. Кажется, есть идея, — и мы начали спускаться с горки.


Я понимал, что, как всегда после употребления Пыльцы, у меня откат. Похмелье. Абстинентный синдром. Старался сдерживаться, но раздражение нет-нет, да и прорывалось.

Бвана вот тоже всегда говорил, что безвыходных ситуаций не бывает. Точнее, бывают, но тем интереснее этот самый выход искать…


Олег привел меня к дальнему, не очень большому ангару. Ворота его были распахнуты настежь, а внутри стоял небольшой самолет, покрашенный в красно-белый цвет. Кукурузник АН-2, я такие видел в Москве. Доносились негромкие постукивания вперемешку с ругательствами, а потом из-за шасси выглянул перемазанный мазутом и безмерно счастливый Сигурд.

— Ну, как дела? — по-хозяйски спросил Олег.

— Всё зыко! Тильки одну хвилиночку погодить треба. Топлива залить.

— Вы что, и летать умеете? — меня всё больше удивляли эти северные парни. Казалось, что ни придумай — им всё по плечу. И мамонту хобот оторвать, и самолет в небо запустить…

— Ох, нае проблемо, трохи способны, — кивнул Сигурд, размахивая громадным разводным ключом, словно это его любимый боевой топор. — Тянешь одни хреновины, отпускаешь другие… Главное, чтобы стрелочки на малых блескучих тарельцах ниже красной черточки не спадали, и всё будет в аж-журе.

Я беспомощно посмотрел на Олега.

— Я умею управлять самолетом, — успокоил тот. — Учился на тренажерах.

Значит, у нас есть обученный на тренажерах пилот и первый помощник, для которого циферблаты — блескучие тарельца… Всё зыко, всё в ажуре.


Из ангара катили самолет на руках — не настолько Олег крутой пилот, чтобы развернуться в тесном пространстве и вырулить на взлетную полосу. Бетонка была неровная, в трещинах и ямах, во многих местах пробитая кустами и травой, но кукурузник легкий, ему много не надо.

— Поехали? — спросил Олег и нажал какую-то кнопку. Винт негромко загудел.

— Погодь, — я взял его за плечо. Воевода и Сигурд устроились в креслах, а я на приставном, сразу за сиденьем пилота. — На полосе кто-то стоит.

— Опять твой нойда?

— Не… — Сигурд наклонился к самому колпаку. — Ентот мутнец поболе будет.

Винт остановился. Мы молча пялились на перегородившего взлетную полосу саблезубого тигра. Тот вольготно развалился поперек дороги, вытянув толстый, как бревно, хвост в оду сторону, а голову — в другую. Не обращая никакого внимания на самолет, он томно вылизывал подушечку передней лапы, которой спокойно можно было ушатать матерого медведя.

— Что делать будем? — повернулся Олег к Сигурду. Тот покосился на топор, прислоненный к переборке здесь же, рядом с сиденьем.

— Жалко убивать. Уж больно зверь красивый, — сказал я.

— Он нас проглотит вместе с самолетом. Толко колесики выплюнет, — сказал Олег.

— Ты же говорил, зверье к зоне не ходит.

— Я много чего говорил, — пожал плечами воевода.

Ну конечно: Зона. Самое простое и действенное объяснение всех аномалий. Эх, отряд магзачистки бы сюда, во главе с товарищем Седым… Но мечтать не вредно.

— Олег, а ты не мог бы… — я не договорил. Викинга в кабине уже не было.


— Чирик-чирик! Кар-кар! Ах я бедна мальца птаха, подбила крылышко!

На бетонке перед самолетом был Сигурд. Напялив пеструю плащ-палатку с капюшоном, он пригнулся и неловко взмахивая полами, скакал в сторону тигра.

— Кар-кар, чирик-чирик! Ах, нет ли тута великуча тигра, что споймает меня за больную лапку? Ах, я несчастна небесна ласточка, что не может улететь к малым детушкам! Чирик-чирик, порхи-порх…

Тигр увидел Сигурда. Перелившись внутри шкуры, он потек к нему, мягко вытягивая лапы, расползаясь по земле, как сгущенка… Потом прыгнул на маленького человечка, накрыв его своим телом. Но викинга уже не было на земле. Перекувырнувшись в воздухе и сбросив с себя палатку, он карабкался по передней лапе к морде зверя. Встав на нос и ухватив по уху в каждую руку, викинг треснул тигра между глаз своей головой.

— Вот те, брюква полосатая! И еще, на коня! А теперь на посошок! Геть тя в дышло!

У тигра глаза сошлись к переносице. Он попытался смахнуть досаждающую козявку, но только огрел себя лапой по морде и замотал головой. Сигурд повис, ухватив обеими руками за усы. Раскачавшись на них, он пнул тигра в подбородок, а потом прямо в розовый мягкий нос. Тот взвизгнул.

— Ага! Не нравишься, ондатра! Геть с дороги, пока шубу не отняли!

Зверь завертелся на месте и где-то на третьем витке Сигурд легко соскочил на землю, а потом бросился бегом к самолету. Зверь помчался в другую сторону.

— Гетьски теперя, швыдче! — викинг запрыгнул в кабину. — Он скоро очухается и захочет кого-нить выпотрошить… Зыко будет, если это будем не мы.


Разогнавшись, самолет оторвался от бетона. Чуть покачав крыльями, он набрал высоту и пошел в обход базы.

— Здорово ты его! — восхитился я, когда викинг устроился в кресле второго пилота. — Как это тебе удалось?

— В управе со зверьми нужна ласка, — улыбнулся тот. — Ну, и небольшой кусок живодерства.

— Ты очень смелый человек, Сигурд, — сказал я совершенно искренне. — Мы у тебя в долгу.

— Ох, нае проблемо. То не страшно, если вже помер.

— Как так?

— Мы же в Вальгалле, чувак, ты не знашь? В раю, если по-вашему, — и он улыбнулся мне ласково, как ребенку.

— Да с чего ты взял, Сигурд?

— Гарная охота, сколь угодно битья и бухла — всё, как в книжках обещано. Так что неча трухать. Второй раз помирать не страшно.


Над Мангазеей плыли черные облака. Я не сразу понял, что это дым. Густыми клубами поднимался он откуда-то из центра, но было не видно, что горит.

— Приземляемся на пляже, — решил Олег. — Держитесь, посадка будет жесткой.

Глава 12

Маша

Оказалось, нервы для еды не помеха. Даже наоборот: несмотря на плотный завтрак, стоило носу учуять запах жареных пирожков, желудок ожил и возбужденно заурчал.

— Зайдем внутрь, или на свежем воздухе? — спросил Лумумба, когда мы подошли к столовому шатру.

Я поёжилась. Ветер не только вышибал слезу из глаз, а еще и сопли из носа и серу из ушей.

— Давайте лучше внутри, — попросила я. — Лето называется. Даром, что бесконечный день — холодрыга такая, что я уже последнюю задницу отморозила.

Наставник, скорбно вздохнув, отодвинул передо мной полотнище входа. Птица Гамаюн соскочила с его плеча.

— Вы идите, — она смущенно ковырнула песок когтистой лапкой. — А у меня дела…

— Какие у тебя могут быть дела, Гамаюша? — удивился Базиль.

— Да она помойку столовскую учуяла, — хихикнула я. — Вороны — они такие. Хлебом не корми, дай в каком гнилье поковыряться.

Действительно, ветер временами приносил запахи тухлой капусты и гнилых костей — что, на мой взгляд, резко понижало рейтинг заведения. Но, с другой стороны, мне ли привередничать?

— Ну и что, что помойка? — взвилась Гамаюн. — Да если б вы только знали, какие замечательные, прекрасные вещи выбрасывают…

— Стоп. Избавь нас от подробностей. А то аппетит пропадет.

— Да тебе, чтобы аппетит пропал, надо… — я не стала слушать и нырнула внутрь.

А ничего так, уютненько… Шатер был высокий, из красно-белого брезента. Одну сторону занимает длинный прилавок, на нем радуют глаз горы румяных куличей, ромовых баб, фаршированных блинов и пирожков. В углу пыхтят сразу несколько самоваров, каждый на ведро воды. В отдельной стойке поблескивают бутылки с горячительными напитками. Я улыбнулась, приметив знакомую этикетку: «Герцог Алайский», собственной персоной. Сказать им, что ли, что за раритет они по бросовой цене отдают?

Стоило усесться за чистенький столик с букетом ландышей в вазочке и выжидательно оглядеться, как к нам подлетел половой — конопатый мальчишка с расчесанными на пробор волосами и в белом, до самого полу фартуке.

Базиль заказал пять стаканов крепкого черного чаю с сахаром, и ржаных сухарей. А я спросила котлет по-киевски. Слышала, что очень вкусно, но ни разу не пробовала.

— Кучеряво живут, — озвучила я давешнюю, высказанную еще Ванькой мысль, придвигая к себе один из стаканов с чаем. Учитель глянул сумрачно, но только вздохнул. Чай был крепкий, душистый, в стакане с серебряным подстаканником. — Я имею в виду, всё у них есть: и чай вот настоящий, а не морковный, и сахар не комковой, а рафинад…

— Торговый порт, — коротко бросил Лумумба.

— Ага. У нас вот тоже порт. Да только возят почему-то исключительно Пыльцу да бухло.

— Спрос решает предложение.

— Конечно, тут еще и денег полно. Ну, в смысле, золота… — не унималась я. — За золото, поди, что угодно можно купить.

Выпив мелкими глотками раскаленный, только что не кипящий чай, Лумумба крякнул, вытянулся на стуле и прикрыл глаза шляпой.

— Есть непреходящие ценности, — пробубнил он напоследок.

— Ну да. Конечно. Скажите это грузчикам золотых слитков, которым зарплату по полгода не платят.

— И с каких это пор тебя волнуют нужды грузчиков?

— Просто мне это кажется несправедливым.

— Вопиющее богатство рядом с вопиющей бедностью — признак цивилизованности общества, — изрек Лумумба, сел нормально и взялся за второй стакан. А мне как раз принесли котлетки. В золотистой корочке, вкусно пахнущие печеной курицей и истекающие прозрачным соком. У меня потекли слюнки. Вот я сейчас как откушу…

Прямо над ухом раздался крик. Истошный, на пределе человеческих сил, когда крик продирает до печенок, до донышка легких, до подошв башмаков… От неожиданности я подскочила, опрокинув оба оставшихся стакана с чаем, так что Лумумбе тоже пришлось вскочить, чтобы спасти брюки от кипятка.

Кричали не у нас, а за тонким полотнищем шатра, на улице.

— Идем, посмотрим, в чем дело, — наставник, бросив на стол монетку, бодро поскакал к выходу.

— Чичас… — я вгрызлась в котлету. Язык обожгло, сок потек по подбородку.

Учитель недоуменно задрал брови.

— Маша, брось жевать. Время не ждет.

— Мясо бросать глупо, — прочавкала я, запихивая в рот последние куски первой котлеты.

Закатив глаза, он ухватил меня за локоть и потащил. Я только и успела, что ухватить оставшиеся две котлетки за косточки, обернутые фольгой. Эх, запить бы еще…

По ярмарке концентрическими кругами расходилась паника. Мужики носились, как куры с отрубленными головами, тетки визгливо голосили, дети ревели.

— Чего случилось-то? — спросила я рысящего мимо лоточника, бодро откусывая от второй котлеты. Она уже чуток остыла, и жевать было куда как приятнее. Лоточник, мотнув головой куда-то в бок, поскакал дальше.

— У-Б-И-И-И-ЛИ!!! — послышался тот же истошный крик, только теперь членораздельный.

Народ ломанулся к будочке, на которой было скромно написано: «Ме» и «Жо». Будочка была переносная, пластиковая, явно из прошлых времен. Неужели какого-то бедолагу замочили прямо… Нет. Это было бы слишком ужасно.

Я снова откусила от котлеты. Ням-ням, очень даже неплохо, если не обращать внимания на обожженный язык и поцарапанное нёбо…

— Прекрати, — бросил Лумумба, таща меня к будочке. Это, в конце концов, негигиенично.

— Щас…

— Я сказал, прекрати.

Третью котлету пришлось запихать в карман.


Вокруг сортира собралась здоровенная толпа, так что к эпицентру пришлось проталкиваться. Состав толпы был разномастным: гуляки и лоточники, мальчишки-карманники, дворники, вездесущие бабы с корзинами… Присутствовало также несколько «черносотенцев» — так я прозвала дружинников.

У самой будки пребывала крупная тетенька в замызганном голубом халате с серыми от времени манжетами. Тетенька рыдала, сидя на складном стульчике. Толстые её щеки мокро блестели, хлюпающий нос походил на раздавленный помидор, вокруг губ размазалась помада. Никто не спешил тетеньку успокаивать. Публика только переминалась с ноги на ногу и обменивалась впечатлениями. Из долетавших оттуда-отсюда шепотков выходило, что никто толком не понимает, отчего подняли такой шум.

— В чем дело, гражданочка? — строго спросил Лумумба, мелькнув перед глазами тетки коричневыми корочками — удостоверением, между прочим, оперуполномоченного агента АББА. Только Москвы, а не Мангазеи. Здесь, как я поняла, никакой организации, следящей за магами, и в помине не было.

Гражданочка, вместо того, чтобы ответить, заревела совсем белугою и драматично ткнула пухлым пальцем в туалетную будку.

Коротко кивнув мне, чтобы держалась ближе, наставник мужественно распахнул дверь… На полу стояла кожаная сумка. Большая такая, объемистая. Не дешёвая — это было заметно по золоченым замочкам, заграничным лейблам и общей ауре крутости, которой обычно окружены дорогие вещи.

При виде сумки тетенька взревела басом, а потом впала в кому. Не обращая на неё внимания, Луумумба осмотрел улику со всех сторон, а потом наклонился и медленно потянул замочек. Края сумки разошлись и изнутри на нас глянуло бледное бородатое лицо. Глаза походили на брюшки вареных раков, нос провалился, синюшные губы натянулись, обнажив крупные и ровные, хотя и желтоватые зубы. Базиль быстро застегнул замок и выпрямился.

— Так… сказал он.

Было заметно, что мой бесстрашный наставник пытается собраться с мыслями. И я его нисколько не виню: кто угодно растеряется, увидев отрезанную голову в обыкновенной спортивной сумке…

— Приведи дружинника, — бросил он мне. — Лучше из сыскного ведомства.

Ага. У сыскарей, как у воеводы Олега, должны быть специальные нашивки: щит и меч. Сейчас поищу…

Как ни быстро Лумумба застегнул сумку, некоторые любопытные успели углядеть голову. Вокруг тут же началось брожение. Чаще всего произносилось слово «убили» — то же самое, что кричала тетенька в самом начале. Понятное дело, несчастным случаем такое не назовешь. Следующим словом было «боярин». Тоже очевидно. Боярами здесь звали тех, кто одевался в дорогие костюмы и ездил на крутых тачках. Третьим часто повторяемым словом было «Душегубец». Вестимо, преступление, ничтоже сумняшеся, приписали серийному убийце.


Немного потолкавшись, я отыскала дружинника, которого видела рядом с сыскным воеводой. Схватив его за руку, притащила к сортиру. Парень, заглянув в сумку, сбледнул с лица и выматерился шепотом.

— Это Жадин. Финдиректор, — объяснил он. — Что теперь будет…

Лумумба, поджав губы, мрачно кивнул.

— Нужно сообщить Сварогу, — тоскливо вздохнул дружинник. — Сыскного воеводы-то нет…

— Вот и сообщите, — согласился наставник. — Только сообразите быстренько, куда можно это — он покосился на сумку — убрать.

— Слухи-то всё равно пошли. Что теперь начнется…


— Нда-с, загадали вы мне загадку… — бормотал доктор Борменталь, завязывая тесемки длинного клеенчатого фартука. — Отрезанную голову пришивать приходилось, но чтобы вот так, по кусочкам, всё тело… — подняв брови, он что-то поискал в шкафчике, и не найдя, задумчиво вышел, прикрыв за собой дверь.

В прозекторской Адмиралтейского госпиталя было холодно и пахло чем-то жгуче-противным. Напротив сумки, помещенной на металлический стол, стояли Лумумба, воевода Сварог и двое незнакомых бояр. Я пристроилась сбоку, нацепив оставленный кем-то на спинке стула халат — авось примут за ассистентку доктора и не прогонят…

— Главный был претендент на должность председателя правления, — сказал Сварог с каким-то остервенелым удовлетворением, кивая на сумку. — А ведь так хорошо всё начиналось…

— Вы имеете в виду сегодняшний праздник? — спросил один из бояр.

— Нет блин, собственные похороны, — буркнул Сварог. — Только народ успокаиваться начал, жизнь вошла в привычное русло. А теперь черт-те что начнется…

Примечательно то, что он почти повторил слова того молоденького дружинника…

— Сами-то, небось, рады-радешеньки, — поддел Сварога один из бояр.

— Скупердяев, не заводись, — бросил второй. — Только междоусобицы нам и не хватало.

— А она будет, хотите вы того, или нет! — не унимался первый. — Жадин был единственным, на кого соглашались все. Он обещал с нойдами договориться. Вот вам, воевода, слабо в Зону пойти? После того, что они сделали с приисками, лично я ни за что не отвечаю…

— Да ты никогда ни за что не отвечаешь, — огрызнулся второй. — Только почему-то всегда всё имеешь. Вообще-то, если подумать, именно тебе смерть Жадина ой как выгодна. Он же как раз твоё ведомство инспектировать собирался… — нехорошо улыбнулся боярин.

— Это очередной заход Душегубца, — повысив голос, сказал Сварог. — Ясно же, как белый день.

— Правильная мысль. Продолжайте в том же духе, — высокомерно бросил Скупердяев. — Нам новые убийцы не нужны…

— Сомневаюсь, что это был серийный убийца, — впервые подал голос Лумумба. — Не его почерк.

— А вы, собственно, кто? — спросил боярин так, будто только что заметил наставника.

— Это сыщик из Москвы, — процедил Сварог. — Именно он обнаружил тело Жадина.

Я уже открыла рот, чтобы уточнить, что вообще-то это был не учитель, а тетенька, но почувствовав взгляд наставника, захлопнула варежку.

— Как интересно, — поднял бровь второй боярин. — А вы чем же, э… занимаетесь здесь, у нас в Мангазее?

— Отпуск, — кратко ответствовал наставник.

— Ясно, ясно… — покивал боярин. — Послушайте! — преувеличенно бодро воскликнул он вдруг. — А ведь вы можете заняться князем! — он повернулся к Скупердяеву. — Верно, Витюша? Пусть он расследует, как там всё на самом деле…

— Со смертью князя и так всё ясно, — отрезал Сварог.

— Да, да, конечно. Но для рекламы, а? Пусть будет, как у цивилизованных людей: улики, доказательства, адвокат… Этот, как его, прокурор. А? Пригласим прессу, иностранных послов… Сделаем всё красиво.

От его последнего высказывания у Сварога чуть дернулся шрам под глазом.

— Ой, да ладно вам, — продолжил убеждать боярин. — До суда осталось четверо суток. Пусть походит, поспрашивает — людям это нравится. Отвлечет от финдиректора…

— Его смерть ты тоже хочешь расследовать? — мрачно спросил Скупердяев. — Не боишься, Мощнов?

— Ну-с, приступим, — в прозекторскую наконец-то вернулся Борменталь. Шел он чуть покачиваясь и распространяя запах дорогих клопов.

Не обращая внимания на присутствующих, доктор взмахнул скальпелем, сумка разошлась вдоль, и на столе, в быстро увеличивающейся луже крови, стала медленно расползаться гора мяса. Голова, бывшая сверху, смотрела с какой-то скорбной укоризной — никто так и не удосужился закрыть ей глаза…

— Вы с ума сошли, Борменталь! — вскричал Скупердяев. — Здесь же люди! Мы же беседуем, в конце концов… а вы скальпелем размахиваете.

Несмотря на холод, из сумки шел тяжелый сладковатый смрад, и оба боярина прижали к напомаженным усам платки. Возмущенно пыхтя, они устремились к выходу. Только от двери второй боярин обернулся и крикнул Лумумбе:

— Так значит, мы договорились, насчет расследования! Гонорар обсудим позже…


Доктор, натянув перчатки и что-то напевая, принялся раскладывать куски тела на соседнем, пустом столе.

— Почему вы не сказали боярам, что я уже занимаюсь расследованием смерти князя? — спросил наставник у Сварога.

— Это ничего бы не изменило.

— Они слишком заняты своими проблемами, — не оборачиваясь, заметил доктор. — Нойды не желают сотрудничать ни с кем, кроме Игоря.

— Занимайтесь своим делом, Борменталь, — рявкнул Сварог.

Доктор медленно повернулся. В его правой руке, в окровавленной зеленой перчатке, был зажат скальпель.

— Я-то как раз и занимаюсь исключительно своим делом, — отчетливо выговаривая каждое слово, произнес он. — Вопрос в том, чем занимаетесь вы? — постоял, глядя Сварогу в глаза, а затем отвернулся к трупу и продолжил будничным голосом: — Рубили чем-то вроде поварского тесака — мышцы расходятся чисто, но на костях и суставах видны засечки. Включая голову, я насчитал дюжину кусков…

Мне стало грустно. Нет, честно, разве можно о смерти человека говорить таким тоном? Да кем бы ни был этот Жадин, такой смерти он не заслужил. Никто не заслуживает такой смерти.

Снаружи донесся вой сирен. Из-за толстых стен морга он звучал глухо, но становился всё громче. Я вопросительно посмотрела на Лумумбу, а тот, в свою очередь, на Сварога.

— Это не морская сирена, — определил тот. — Это полиция. — не говоря больше ни слова, он бросился к выходу. Мы — за ним. Борменталь даже не повернулся. Прочувствованно напевая, по-моему, что-то из «Кармен», он склонился над трупом, зажав в пальцах большую гнутую иглу.


По улице шла колонна людей. Одеты они были празднично, рукава у многих повязаны красными ленточками. На лицах при этом читалась угрюмая решимость. Там и сям в колонне мелькали топоры, колья и дубины. Кроме того, я заметила несколько пистолетов и даже один автомат Калашникова. Вспомнилось, что говорил Олег: в городе не возбраняется носить оружие…

Где-то совсем недалеко, может, на соседней улице, всё еще завывала сирена.

— Что происходит? — спросил наставник.

— Я знаю не больше вашего… — Сварог потянулся к рации.

Прибор зашипел, командующий бросил в микрофон короткий позывной, а затем стал слушать. На лице его, коричневом от загара, чуть подрагивала только полоска белых усов. Дослушав, он быстрым шагом пошел в сторону центра. Лумумба, махнув мне рукой, бросился следом.

— Боярин на джипе сбил ребенка, — искоса бросив взгляд на наставника, нехотя сообщил Сварог. — Очко сыграло, когда Жадина грохнули, чтобы им всем в ад въехать голым задом верхом на ёжике… Только о своих шкурах и думают, бога их душу мать… Любовница покойного устроила вой на весь пляж… Ну, все и перепугались. Решили, что Душегубец по их души пришел… Ломанулись со смотровой площадки, расселись по тачкам и дунули в МОZК. Думали, никто там до них не доберется… — Сварог говорил так, будто давно держал эти мысли под спудом, и вот наконец они вырвались. Слушатели ему, по большому счету, были не нужны… — И кто-то из этих разинь сбил девочку, едрить его через два ребра в дырку с зубами… Ребенок стал последней каплей. Грузчикам зарплату четыре месяца не платили, долбаны жадные… А когда встали прииски — прекратили платить и старателям. А у людей семьи, дети… Эти каплуны жареные уперлись: пока прииски не работают, никто зарплаты не получит. Жадность — второе счастье… Ха! Монетный двор скоро по швам лопнет и золото само на улицы потечет… Спокойно можно было раздать, но нет. Все активы, говорят, заморожены, пока нового председателя не выберем… А с нойдами кто договариваться будет? Один вот пришел на прииск, на промприбор только глянул — у того цепь полетела.


Тем временем мы вышли на площадь. Ту самую, где с одной стороны был княжеский терем, с другой — острог за высоким забором, а с третьей — единственное здание в городе из стекла и металла. Мангазейская Объединенная Золотодобывающая Компания.

— Скажите, а Монетный двор тоже здесь? — задумчиво спросил Лумумба, глядя, как высотку окружают толпы народа.

— Где же еще? — глумливо усмехнулся Сварог. — И банк, и сейфы, и квартиры этих каплунов недорезанных… Холодильники, джакузи, рояли…

В здание полетела бутылка, из которой торчал зажженный тряпочный фитиль. Горючая жидкость расплескалась по бетонной стене.

— Окна там пуленепробиваемые, — Сварог, прищурившись, обозревал площадь. — Какое-то время они продержатся.

— А потом? — не выдержала я. В некоторых окнах виднелись бледные, едва различимые лица.

Пожав плечами, командующий надел гарнитуру и вставил в ухо наушник.

— Говорит Сварог, — произнес он в пустоту. — Внимание! Говорит главнокомандующий дружиной Всеволод Сварог. Приказ всем частям. Площадь — в оцепление. Народ — пропускать. Толпу не разгонять, пожары не тушить.

Глава 13

Иван

Вместо того чтобы сразу приземляться, Олег повел машину над городом.

— Сделаем кружок, оглядимся, — бросил он через плечо.

На площади, как перевернутая многоножка, колыхалась толпа. Она окружала высотку, черную и закопченную, но целую. На крыше догорал раскуроченный вертолет.

— Всё-таки не удержали, — прокричал Олег, и взял курс обратно за городскую стену, на пляж. Сесть можно было только там.

— Что не удержали? — спросил я.

— Людей не удержали. Не нужно было праздник устраивать. После смерти князя прииски встали, а старатели в город подались. В порту докеры вторую неделю бунтуют… Я предупреждал отца, что надо подождать.


Самолет коснулся песка, ткнулся колесами во что-то твердое, подпрыгнул и пошел вдоль прибоя, медленно забирая к стене. Остановился метрах в полутора от ржавой громадины. Выскочив из самолета я, не стесняясь парней, рухнул на колени и прижался лбом к Земле-матушке. С Лумумбой, на ковре-вертолете, и то безопасней было…

На плечо, лязгая железными крыльями, рухнула Гамаюн. Угнездившись, она нежно прижалась к моей щеке и обняла крыльями, больно сдавив уши.

— Откинулся, родимый! Уж и ждать перестали, и слёзы выплакали, одна я, горемычная, вторые сутки дозором, глаз не смыкая, крыльев не покладая, сладкий кус не доедая…

— Постой, как вторые сутки? — осторожно сняв ворону с плеча, я поставил её на песок. — Нас не было одну ночь.

— Для кого одну, а для кого и вечность прошла.

— Наши целы?

— Да целы, целы, что им сделается… — ворона, откопав в песке какую-то дрянь, уже трепала её клювом.

— А в городе что творится?

— Всё хорошо, прекрасная маркиза. Народ взбунтовался, бояре бежали, власть перешла к военному правительству. О, почти целый пирожок!

Олег вдруг как-то сдулся. Плечи его поникли, глаза запали, а кончики усов опустились. Он сел на песок и уткнул голову в руки.

— Я должен был это предвидеть, — сказал воевода глухо. — Батя еще Игорю всю плешь проел… Ну, о том, что нельзя отдавать власть в руки Маммоны.

— Маммона — это демон наживы, — прокаркала Гамаюн с набитым клювом.

— О, я знашь, — кивнул Сигурд. — Наша карга так же речет. Не можно, чтобы в жилах вместо крови золото булькало…

— Когда народ окружил высотку и полез за золотом, боярам ничего не оставалось, как бежать.

— А Сварог? — спросил Олег.

— Дал сутки. На грабеж и разгул. А в остальном, прекрасная маркиза…

— Ты говорила, нас два дня не было, — перебил Олег.

— А на второй день, — она покосилась на нас и отскочила подальше, — Он отдыхал. Вывел патрули, на площади танки поставил… Ну, и виселицу, конечно. Какое ж народное гулянье без виселицы?


…Пока мы с Олегом шли к центру, Гамаюн летала над головами и вещала:

— Когда люди пошли на приступ, Сварог приказал дружине не вмешиваться. «Они не возьмут больше, чем им уже должны». Когда взломали ворота Монетного двора, на улицу в буквальном смысле потекли золотые реки… Да, к слову: «Молот Дьюрина» принял горячее участие в путче, — добавила птица.

— Викинги пошли на баррикады? — переспросил Олег.

— А чего удивляться? Они же за любой кипишь, кроме голодовки. Как услыхали, что золото можно из канавы прямо ковшом черпать, соскочили со своего траулера и всем скопом ринулись помогать восстанавливать справедливость. Ну, а в остальном, прекрасная маркиза…

— Но почему бояре сбежали? У них же охрана, маги, в конце концов…

— Не надо было детей под джипы бросать. Но в остальном, прекрасная…

— Погоди, каких детей? Ты что несешь?

— Один из бояр во время паники сбил ребенка.

— А с чего паника-то началась?

— Так Жадина замочили. Прямо в сортире, ей богу не вру. А в остальном…

— Убили финдиректора? — быстро переспросил Олег. — Кто?

— Кабы знать… Половина думает на Душегубца, другая — на самих бояр. Кое-кто, мол, устраняет конкурентов… С этого путч и начался: не остановить гнев народный, за детушек своих, за кровиночек…

— Дальше рассказывай!

— Нагрузившись золотом, народ решил линчевать бояр — а что, виселицу зря строили? Те — ноги в руки и айда. Нагрузили вертолеты… Да только жадность фраера сгубила: один даже в воздух подняться не смог, так и опрокинулся на крышу вверх колесами. Это его уже потом подожгли, когда выпотрошили…

— Гамаюн. Ближе к делу.

— В порту как раз «Король Георг» стоял, так они на него и перепорхнули. Выпросили политическое убежище у английского посланника, за мешок золота… Теперь в Европу подадутся, из тамошнего народа кровь пить станут. Так что Сварог-батюшка власть вовсе не захватывал, а взял то, что плохо лежало. А в остальном…

— А что маги? — перебил я.

— Маги… — Гамаюн как-то замялась. — Да, собственно, никак. Сначала встали на защиту башни — зарплату им, в отличие от докеров, выплачивали исправно. Окружили её силовым кольцом… Но потом почему-то разбежались.

— Папаня вмешался? — хмуро спросил Олег.

— Через дружину. Точнее, через патрульных. Они с магами долго щи одним лаптем хлебали… Этим воевода и воспользовался. Надавил на одних, чтобы повлиять на других. А в остальном, прекрасная маркиза, всё хорошо!

Олег выругался. Отвернувшись, он остановился, и задрав голову, стал смотреть в белесое небо. Там, на почти неразличимой высоте, медленно летела стая птиц. С земли не было видно, что это за птицы, различались только черные крестики, идущие друг за другом.


Улица, ведущая к площади, была пуста. Стояла тишина, но призрак тревоги витал в воздухе. Среди бела дня закрытые ставни, крепко запертые двери — в их неподвижном безмолвии чувствовалась настороженная готовность. Миг — и ощетинятся стволами…

Я потряс головой. Возможно, ничего такого и нет, просто беспорядок. Поваленная скамейка, большая ветка дуба, упавшая на дорогу, и никем не убранная, машина с разбитыми стеклами, кривобоко притулившаяся у обочины… И мусор. Груды мусора — я такого здесь еще не видел. Пустые коробки, упаковочный пенопласт, гоняемый ветром вместо сухой листвы, хрустящее под ногами стекло, какое-то тряпье, наваленное под забором… Поравнявшись с этой бесформенной кучей, я остановился. Сердце подпрыгнуло и провалилось куда-то в желудок. Никакой это не мусор — в тени забора лежал мертвый человек. Лица я не видел, но зато видел глубокую вдавленную рану на затылке. Кровь давно засохла, над ней деловито жужжали крупные зеленые мухи…

— Это не последний труп, который мы сегодня увидим, — я не заметил, как подошел Олег. — Так уж повелось… — не договорив, он пошел дальше.

Чуть приоткрыв завесу, я извлек из Нави огненного мотылька. Посадив на ладонь, подул на него, давая разгореться, и направил к погибшему. Магическое пламя перескочило на тело, разрослось, вспыхнуло, и погасло, оставив только хрупкие очертания пепельной фигуры. Чешуйки пепла тут же подхватил ветер.

Издалека доносился мерный глухой гомон, похожий на рев прибоя.

— Если переворот свершился, почему на площади до сих пор буянят? — спросил Олег Гамаюн, вновь вцепившуюся в моё плечо.

— А кто сказал, что буянят? Митингуют. Вот, как утречком зенки залили, так и митингуют. Решают, кого бы повесить…


— Мой отец — не злой человек, — Олег говорил, резко отмахивая рукой. В пятнистом десантном комбезе, с всклокоченной бородой и волосами и перемазанным лицом, он был похож на Че Гевару со старинных плакатов. — Отец любит Мангазею. И хочет для неё только самого лучшего. Только лучшего — как ОН это понимает.

Воевода повернулся ко мне:

— Вам с майором М'бвеле лучше покинуть город как можно быстрее. Отец не даст вам вести расследование. После того, как он захватил власть…

— Я понял. Княгиня Ольга — главная претендентка на престол, Сварогу она не нужна. Но знаешь, бвана не уйдет. Он никогда не бежал с тонущего корабля. Тем более, тебе понадобится наша помощь.

— С чего ты так решил?

— Слепому видно, что у вас с батей «непростые» — я сделал кавычки в воздухе — отношения. Он потребует от тебя официального признания его власти. Захочет, чтобы ты публично ему подчинился. Но ты не подчинишься.

— Я не буду провоцировать гражданскую войну.

— М-да, ситуация, — встряла птица Гамаюн. — Как удачно батя тебя в Зону сбагрил, не находишь?

— Слушай, а это идея, — я приободрился. — Ты можешь где-нибудь спрятаться, а? Ну, хотя бы у старухи Арины… Пока не выяснится, что к чему. А мы с Сигурдом скажем, что ты в Зоне…

— Никогда не любил крыс.

— Ну разумеется. Все мы принципиальные… Предлагать Ольге сбежать в Москву тоже бесполезно? — покосившись на меня, Олег усмехнулся. — Ясненько… Ну, тогда я домой. Мои, наверное, от беспокойства с ума сходят.

— Спокуха, хрящ, болото наше, — буркнула ворона, ковыряя железным когтем в клюве. — Я их предупредила.

— И каким образом, если ты всё время с нами была? Может, у тебя встроенный радиопередатчик имеется? Или видеокамера? — что-то я устал от сногсшибательных новостей. Запарился.

— Никакого радио. Обыкновенная телепатия, — фыркнула ворона и, оттолкнувшись от моего плеча, с лязгом расправила крылья. — Блудный сын вернулся! — прокаркала ворона, поднимаясь над крышами.

Поди разбери, о ком это она…


— Ванька! Живой!

Повиснув на шее, Маха принялась слюнявить мне щеки. Я осторожно обнял её в ответ. В животе разлилось приятное тепло.

— Я вас на площади искал, — сумел вставить я промеж её телячьих нежностей. — Знал бы, что вы дома, давно бы прибежал.

За столом, как в старые добрые времена, сидели кот и деда Фира. Гамаюн, гордо встопорщив хохолок, гордо прохаживалась по столу.

— А где бвана? — спросил я. — Нашел Душегубца?

Кот отвел глаза. Машка сделала вид, что лихорадочно увлечена ощупыванием меня на предмет ранений и не совместимых с жизнью травм. Дед Агасфер меланхолично дул на чай, налитый в блюдце.

— Да ты садись, служивый, — пригласил он, шумно отхлебнув. — В ногах правды нету.

И точно. Ноги подкосились, будто меня сильно шибанули под коленки, и я плюхнулся на край лавки. Другой край тут же вздыбился, я рухнул на пол, а лавка — сверху. Послышался треск, с каким обычно раскалывается грецкий орех. В потолке отразилось звездное небо…

— Это могло бы стать трагедией, достойной Царя Эдипа, если б не было так смешно, — услышал я голос нашей не в меру умной птицы. — Пройти Зону без единой царапины, а дома скончаться от черепно-мозговой… Но! Были бы мозги — было б и сотрясение. А так — полежит чуток, да и оклемается. Вот я на него чаем побрызгаю…

Я сел. Содрал с головы рушник, отбросил лавку и повторил громовым голосом:

— Спрашиваю в последний раз: где Лумумба?

— Пьет, — вздохнув ответил кот. Я не поверил ушам и повернулся за разъяснением к Машке. Она-то уж врать не будет, правда? Не про учителя же?

— Помнишь, когда ты решил участвовать в соревнованиях, наставник сказал: нельзя мешать человеку, если душа подвига просит, — сказал кот, забирая у меня рушник и помогая подняться. Усадил, придерживая за локоток, погладил мягкой лапкой по шишке и пододвинул чашку с горячим чаем. — А еще нельзя мешать человеку, когда душа горит. Понимаешь?

— Вчера, пока тебя не было, он к княгине Ольге ходил, — тихо сказала Машка. — А как пришел, спросил у Арины Родионовны самогону, заперся в бане и с тех пор…

— Не беспокойся, всё путем, — утешил кот. — Я с банником договорился: тот ему компанию составляет и закуску подсовывает.

— Ну вы блин даете, — не глядя, я хватил стакан раскаленного чаю, и ничего не почувствовал. — Стоило на минутку отвернуться…


На моей памяти Лумумба уходил в запой два раза. Первый — когда с женой развелся, а второй — когда мы с ним Умруна проморгали. Бвана тогда уверен был, что мы идем за ним по пятам и вот-вот схватим, а Умрун в это время, совсем в другом месте, целую деревню в плесень превратил. До сих пор иногда снятся мягкие и ноздреватые, как сыр, дома. С коньков крыш капает слизь, из окон текут зеленые сопли, деревья, как травинки под дождем, льнут к земле, а уж люди… Давно это было, года три тому. Когда мы его наконец убили, наставник заперся в номере на постоялом дворе и никого к себе неделю не подпускал.

Но сейчас-то дело еще не окончено, так ведь? Ведь так? До суда еще три дня, да и Душегубца пока не поймали…

Сбил с мысли кот, насильно запихавший мне в рот ватрушку. Чтобы не подавиться, пришлось начать жевать. Творог с изюмом… Вкусно однако.

— А вы почему не на работе? — спросил я деда Фиру. Получилось как-то не так. Хотел вежливо поинтересоваться делами, а получилось, будто я чем-то недоволен. — Я хотел сказать…

— Да понял, не в обиде, — махнул рукой Агасфер Моисеевич. — Расформировали наши Летучие отряды, Ванюша. Котлеты, как говориться, отдельно, а мухи — отдельно. А еще ввели комендантский час: после семи вечера из дому не выйдешь. Так что кабак тоже отменяется, — деда Фира тяжело вздохнул. — И Пыльцу не продают…

Ватрушка во рту вдруг стала напоминать мокрую вату. Проглотить смог, только отхлебнув чаю.

— Получается, это такие намеки, чтобы магов из города попросить? — опередив меня, спросила Маха. Она всегда быстро схватывала.

— Даже не намеки, а конкретный указ: в семь дней собрать манатки и на выселки. За сто первый километр, — тихо пожаловался кот. — Причем, не только пришлым, а и коренным. Мы с хозяйкой на этом самом месте двести сорок лет обитаем. Пережили и норманнских пиратов, и разбойничков Емельяна Ивановича, и голландских купцов… А теперь вот, будем голь перекатная, — соскочив с лавки, он принялся убирать со стола. — Но ничего… Отольются кошке мышкины слёзки. Уйдем — с Водокрутом сами пусть разбираются. Да и еще много с чем.

— Сварог собирается на тот берег бомбу сбросить, — вдруг сказала Машка.


Я чувствовал себя Алисой, нежданно-негаданно угодившей в Зазеркалье. Только и оставалось сказать: — Всё страньше и страньше.

— Какую бомбу, Машунь?

— Точно не знаю. Но Сварог прямо с трибуны объявил, что бомба у него есть, и он не постесняется её применить. Если нойды не откроют прииски…

— Нойдам бомба по барабану, — вздохнул Агасфер, устало потирая уши ладонями. — Тут другое: как бы они её обраткой на город не отправили…

— Так объяснить это надо Сварогу! Не совсем же он сбрендил, в конце концов.

— Великий Князь Сварог прекрасно знает, что делает. Точнее, думает, что знает. Нойды в Зоне выращивают Пыльцу. Он решил, если припугнет их лишением источника силы, они подчинятся.

— А как же Бел-Горюч камень?

Установилась неподвижная, совершенно мертвая тишина. Даже муха, пролетавшая над столом, вдруг замерла, будто попала в каплю меда…

— Где ты про него слышал, касатик? — откуда ни возьмись, нарисовалась Арина Родионовна. Стоя в дверях, она глядела на меня совершенно черными и круглыми, как у совы, глазами.

— Дак… В Зоне и слышал, — не стал отпираться я. — Наверное. Я уснул, и увидел во сне нойду. Он сказал, что многие хотят до Бел-Горюч камня добраться, да немногим это удается. Сказал, что именно он, камень, охраняет их владения… Как-то так.

— Во сне, говоришь? — скептически поднял бровь деда Фира.

— Я думал, что не сплю. Но Олег с Сигурдом никакого нойды не видели, и тогда я подумал…

Они рассмеялись. Старуха даже как-то обмякла и подобрела. Подойдя, она ласково погладила меня по голове, и уселась рядом.

— Дурак ты, Ванюша, — пробасила ведьма. — И не лечишься… Ежели видел его только ты — значит, только тебе в том нужда и была… Что еще припомнишь?

Я наморщил лоб. События прошлой ночи казались далеким фантасмагорическим сном. Электроволки, гигантский тигр, спящие чутким сном самолеты в ангарах… Нойда. Невысокий узкоглазый паренек с льняными волосами, стриженными под горшок.

— Он сказал, что Игорь к ним приходил. Ну, после своей смерти… И они ему что-то дали.

Старуха неторопливо взяла ватрушку, разломила пополам и стала крошить творог в блюдце. Тут же подскочила ворона и стала выклевывать у нее из-под рук распухшие в выпечке изюмины.

— Ясно дело, — кивнул Агасфер. — Куда ж ему, сердешному, податься было?

— А раз он на том свете… — встряла Машка, — Нельзя ли у Игоря напрямую спросить, кто его убил? Ну, как Лумумба у нас в городе, на кладбище, спрашивал…

Я живо повернулся к старухе.

— Он уже далеко, — вместо нее ответил маг. — До того берега не всякий докричаться сможет.

Ну, может, и не всякий… Я вскочил. Возбуждение распирало изнутри, как крылья созревшей бабочки распирают тесную клетку куколки.

— Мне нужен наставник. Покажите, где баня.

Кот с готовностью соскочил с лавки.

— Сиди, Бегемот. Я сама, — Арина Родионовна тяжело поднялась. — Идем, дурачок.

— Я с вами! — подхватилась Маха, но старуха властно повела рукой.

— Сиди, девка. То будет мажий базар. Других не касаемый.

Глава 14

Иван

Гром гремел не переставая. Над головой, казалось, опрокинули еще один океан, и он падает, падает на меня, и всё никак не кончится. Под ледяными струями дождя вода в заливе казалась почти теплой.

Вдох-выдох…

Руки устали, глаза щипало от соли. Меня окружала кромешная тьма, которую принесла с собою буря. Оставалось надеяться что магический компас, подаренный Ариной Родионовной, продолжает показывать верное направление. Его иногда засвечивали молнии, но ярко-синяя стрелка упорно пробивалась сквозь волны и брызги.

Вдох-выдох…

Когда я впервые плыл через Кольский залив, было легко. Рядом был Олег, рядом был Сигурд… С Лумумбой, моим первым и единственным наставником, тоже было легко. И в горе и в радости, как говорится. Когда в Москве, на разборках со шпаной я схлопотал пулю в живот, он не отходил от меня ни на шаг. Поил своими унганскими зельями, помогал ходить до ветру, ночевал рядом с моей постелью… Я тогда выжил только благодаря ему.

А потом, когда Лумумба, разругавшись в пух и прах с тогдашним руководством, с треском вылетел из АББА, причем без права применения магии в Москве, я ушел вместе с ним.

Мне предлагали остаться. Поступить к любому из практикующих наставников, на выбор, и жить не тужить… Но я даже не раздумывал. Полтора года мы с бваной перебивались случайными заказами на воспитание полтергейстов и расшалившихся домовых. Чуть не загнулись на голодном пайке от абстиненции. Для нас, бывших штатных сотрудников, оказалось неприятным сюрпризом, что Пыльца на черном рынке стоит сумасшедших денег, а найти чистый продукт почти невозможно… Так бы и сгинули под каким-нибудь Смоленском, если б не товарищ Седой. Возглавив Агентство, он первым делом нашел Лумумбу и попросил вернуться.


Вдох — выдох… Дождь перешел в противную морось, но плыть от этого не легче.


…Увидев наставника сейчас, я натурально испугался: поначалу он меня даже не узнал. Сидел в жарко натопленной бане — она ему, видите ли, напоминала родную Африку — пил самогон и разговаривал с лоа. Банник, добрая душа, всё пытался сунуть ему соленый огурец…

Если останусь жив, никогда не буду вспоминать того, что мы с наставником друг другу наговорили. Но самое страшное было вот что: Лумумба поверил в виновность Ольги.

Пока меня не было, он перебрал все способы, которыми могли умертвить князя Игоря и пришел к заключению, что был применен магический яд. Доза микроскопическая, укол почти незаметен, поэтому добрый доктор Борменталь ничего не заметил. Будучи безупречным профессионалом, он оказался элементарно подслеповат.

— Нельзя бежать с тонущего корабля, — сказал я бване, вспомнив давешний разговор с Олегом.

— Я вовсе не бегу, — Лумумба, попытавшись сфокусировать на мне взгляд, чуть не свалился с лавки. — Как преданный капитан, я тону вместе с ним.

— Никто не верит в виновность Ольги.

— Вера в невиновность — это катахреза, — глотая, как воду, самогон из граненого стакана, возразил наставник. — Существуют факты. Если отбросить всё невероятное — то, что останется и будет истиной.

— Мы можем вернуть душу Игоря…

— Пусть мертвые сами говорят со своими мертвецами.

Лумумба, унган в шестом поколении, отказался говорить с духом мертвого князя. А как это было бы красиво! Игорь, собственной призрачной персоной, является в суд и заявляет, что любимая супруга невиновна. И, конечно же, называет настоящего убийцу…

Впрочем, убийцу мы отыщем и сами: следователи мы, или где?


Вдох-выдох. Вода становится медленной и тягучей, как кисель. В её глянцевой поверхности отражается луна…


Надо мной нависает громадная оскаленная пасть, но я только цыкаю зубом, и она скрывается в пучине: запрет на Пыльцу в моем личном заплыве отсутствует. Бабка расстаралась. Намекнула, конечно, что из своих кровных запасов отрывает, но ведь ради правого дела… Я, конечно же, обещал не остаться в долгу.

В Москве, найдя частную точку торговли Пыльцой, я был бы обязан доложить куда следует, и бабку бы замели. Но здесь, в Мангазее, слава Макаронному монстру, были иные законы. То есть, раньше были…


— Вот эта, — говорила старуха, выдвигая ящик комода, разбитый на аккуратные ячейки, — С Гоа. Очень хорошая. Действует быстро, не оставляет послевкусия и почти не дает отката…

Комнатка её, сплошь заставленная фарфоровыми пастушками, глупого вида собачками и кошками, помахивающими поднятой передней лапкой, корицей пропахла необычайно. От этого казалось, что Завесу можно даже не сдвинуть, а просто сдуть.

На деревянных полочках вдоль стен красовались валенки. Расписные, с вышивкой, с меховой оторочкой…

— А вот эта, — ведьма достала следующий мешочек, перетянутый современным пластиковым зажимом, — из Индонезии. Не такая, как с Гоа, но тоже очень, очень хорошая. А это, — следующий пакетик с ярко-синим порошком, — Сырец из Китая. Бьет, как паровой молот, возможности — уровня Дарта Вейдера. На время, конечно, да и откат — только держись. К сырцу нужно загодя привыкнуть, так что не предлагаю.

— Мне нужно переплыть залив.

За окном сверкнуло, на миг высветив на лице бабки каждую морщинку. Затем громыхнуло так, что не только стекла задрожали, а и половицы приподнялись.

— Охо-хо… — старуха подошла к окну и задернула занавески. — Не часто в наши широты гроза приходит, ой как нечасто. Разок лет в пятьдесят. Свезло тебе, дурачок. Как утопленнику.

— Не каркайте.

— А я и не каркаю. В грозу Океан — чистая смерть. Волна такая — танкеры опрокидывает. А ты говоришь, переплыть…

— И сколько она продлится?

— Гроза-то? Да кто ж его знает. Может, к завтрему стихнет, а может — на седмицу зарядит.

— Я всё равно поплыву.

А что мне остается? Ковры-Вертолеты, как бвана, я еще не умею…

Бабка пожевала губами.

— Не вместно мне спрашивать, но всё-таки: на хрена тебе, касатик, на тот берег? Подвиг ты уже совершил, силу молодецкую показал…

Я вздохнул.

— Не вместно мне отвечать, но всё-таки: — ключ к нашим проблемам надо искать там. Нутром чую.

— Ах, нутром… — старуха понимающе кивнула. Ну… тогда сырец — то, что доктор прописал.

— А как же обратка?

Я помнил, что такое закинуться Синькой — так у нас называли сырую, необработанную Пыльцу. Возможности она и вправду давала исполинские. И так же быстро выжигала мозги. Как порохом.

— Есть один способ. Но об этом — молчок. Рот на замок, замок — в огород. Поклянись.

Я ударил себя в грудь.

— Могила.


Усадив меня в изножье застеленной белым кружевным покрывалом кровати, бабка достала из комода потертый кожаный нессесер, гнутую, закопченную снизу ложку и зажигалку «Зиппо». Затем протянула руку и щелкнула кнопкой старенького кассетного магнитофона «Романтик».

— Это так, для настроения. Муж-покойник любил говорить: блюз — это такая музыка, когда хорошему человеку плохо… — она подмигнула. — Расслабься, дурачок, я не сделаю тебе больно.

В нессесере, как гильзы в газырях, лежали стеклянные шприцы и иглы с канюлями старинного литья. Достав один, старуха аккуратно нацепила иглу и затянула покрепче.

— От мужа инструмент остался. Он ведь доктором был, Михайло свет Афанасьевич… Уж восемьдесят лет скоро, как помер, пусть земля ему будет пухом, а всё в гости ко мне, старой, захаживает… Не ссы, касатик. Всё стерильно.

Кинув мне резиновый жгут, приказала перетянуть руку, а сама, отмерив на электронных весах дозу, высыпала её в ложку и щелкнула зажигалкой…


Вдох-выдох. Вдох…..Выдох. Холода я уже не чувствовал. И не потому, что привык, а просто руки-ноги онемели. Я еще мог ими как-то шевелить, но ощущение того, что это не мои конечности, а деревянные колоды, всё усиливалось.

Вдох… Выдох.


Из воды, прямо передо мной, воздвигся голый бородатый мужчина. От пояса он был покрыт крупной чешуей и стоял на хвосте, как дельфин. В руке мужчина держал трезубец. Отплевываясь от соленой воды, я перевернулся на спину, выпучив глаза на новое морское чудо.

— Ну вот мы и встретились, красавчик. Долгонько же тебя ждать пришлось, — трубно проревел мужик и махнул трезубцем. Сверкнула молния, небо, как фарфоровое блюдце, раскололось пополам.

— Ты Водокрут! — догадался я и схватился за запястье. Оберега, подаренного котом после приключения у колодца, не оказалось. Потерял, растяпа.

— Я на тебя сразу глаз положил. Уж больно пригож ты, молодой маг.

Морской царь, призывно поведя могучим голым плечом, подмигнул и подкрутил усы. Я чуть не захлебнулся. Нет, честно! Всякого можно было ожидать: и магического поединка, и игры в загадки, и требования отдать того сам не знаю чего… Но заигрываний?

— Пойдем ко мне, на дно морское, — томно пел Водокрут. — Там ложе мягкое, шампанского три бочонка, а еще икра заморская, баклажанная…

Ветер нес ледяную крошку и она намерзала в бороде и усах хвостатого мужчины.

— Окстись, морской царь, — выкрикнул я, отчаянно работая руками и ногами. — Парней любить — себя не уважать. И вообще… Я в такие игры не играю. Просто мимо плыву.

— Ну, давай хоть водки выпьем, да в картишки перекинемся, — совсем другим тоном попросил Водокрут. — Скучно мне. Русалки — дуры набитые, только о женихах и думают.

— Прости, морской царь, дело у меня. На тот берег надо…

Вода превратилась в снежную кашу. Еще немного — и схватится ледяными глыбами.

— Если водки со мной выпьешь, я тебя куда хошь в один миг доставлю. Время так и сяк сэкономишь.

Я задумался. На самом деле, согреться бы не помешало, но…

Ногу свело судорогой.

— А приставать не будешь?

— Слово Морского Царя.


…Когда я открыл глаза, в небе сияло солнце, а в ушах звучала музыка. В спину больно впивались острые камешки, и я сел. Синие волны с белыми гребешками накатывали на идиллический берег, сверкая, как бриллианты в короне Морской Царевны…

Этот образ потянул за собой цепочку воспоминаний: дно залива сплошь усыпано песком. Да не простым, а золотым. Кое-где из песка торчат якоря, сундуки с распахнутыми крышками и разбитые кили кораблей. Сломанные мачты с истрепанными парусами колышутся над ними, как диковинные водоросли.

А еще была она. Морская Царевна. Русалочка. Сидя на крышке старинного сундука, из которого свешивалась нитка крупных, как орехи, жемчужин, она расчесывала зеленые волосы, призывно улыбалась и пела:

Если хочешь быть богатым,

Если хочешь быть счастливым,

Оставайся, мальчик, с нами,

Будешь нашим королем…

Словом, Водокрута можно понять: дочка — в самом соку. Брачного, что ни на есть, возраста. По ночам выползает на берег и песнями заманивает любого, кто окажется рядом. Сколько народу утопила — страсть, уже слухи пошли, воевода на берег гарпунную пушку поставил… Вот папаня и решил лично озаботиться счастьем дочери: подыскать зятя не на одну ночь, а как бы на подольше. С перспективой. Чтобы не подстрелили дуру хвостатую…

Чего мне стоило отмазаться — лучше не спрашивайте. В какой-то момент пожалел, что сходу отмел намеки на нетрадиционную ориентацию… Потом вспомнил, что являюсь правоверным адептом Его Пастафарианского Святейшества, приплел обет безбрачия и это решило дело в мою пользу. Обеты Морской Царь уважал.

В результате мы с Водокрутом так накидались — он с горя, что упустил жениха, я — с радости, что отвертелся от почетной участи, — что перебаламутили к морскому дьяволу всё дно и утопили корабль. Я сначала расстроился — всё-таки невинные люди, а потом понял, что это тот самый, на котором бояре в заграницу намылились. И отошел. Бог шельму метит, как говорится.

Йо-хо-хо! И бутылка рому…

Придя в себя, я вытряхнул воду из ушей, проверил, на месте ли руки-ноги, нож на поясе, подарки для нойд в непромокаемом пакете, примотанном к пузу скотчем — бабка строго-настрого велела первым делом гостинцы отдать…

Затем прокричал, приставив ладони рупором ко рту:

— Спасибо, Водокрут! Большое спасибо!

Развернулся и побежал прочь от берега.


Сначала боялся, что вновь набегут электроволки и не дадут пройти. Но вокруг было пусто. Точнее, жизнь вокруг била ключом, но жизнь безобидная: пересвистывались, сидя рядом с норками толстые сурки, в озерках заливисто квакали лягушки и плескала рыба, а высоко в небе, зависнув прямо над моей головой, пел жаворонок.

Я ничего не узнавал. Возможно потому, что сейчас не было никакого тумана и равнина, лишь кое-где вздыбленная холмами, просматривалась до самого горизонта. Далеко, на самом пределе видимости, чернели столбы — вход на Североморскую базу. Они-то и служили единственным знакомым ориентиром.

Где искать нойду, я не представлял. Надеялся, что как в прошлый раз, он сам меня найдёт.


К вечеру — здесь по-прежнему солнце садилось нормально — я вышел к обрыву, за которым как язва чернел развороченный котлован. В центре его булькало грязевое озеро, по краям громоздились ярко-желтые экскаваторы, утопшие по самое брюхо гигантские самосвалы и рабочие вагончики.

Никогда не думал, что добыча драгоценного металла выглядит так отвратительно. Наверное, даже после того, как жила иссякнет и машины уберутся, здесь уже никогда и ничего не будет расти.

Золото. Единственный металл, который нельзя создать магически. Кровь и слава Мангазеи… В то, что князь Сварог, крутой, как отвесный склон и скорый на расправу, как вскипевшее молоко, спокойно сбросит на Зону бомбу, почему-то верилось. Сбросит, подождет пока осядет пыль, а потом явится и установит над сурками диктатуру пролетариата.


— Здравствуй, Нав.

Тот же узкий прищур, светлая челка, добрая, несколько растерянная улыбка… В первый раз я не понял, сколько ему лет, но сейчас сразу увидел, что нойда — совсем молодой пацан. Младше Машки наверное…

Рядом чуть дымил костерок, на прутиках жарилось несколько карасей и крупные, с мясистыми шляпками, подберезовики. Чуть дальше, почти не выделяясь на фоне зеленой травы, притулился шалашик из еловых веточек.

Пару минут назад я здесь проходил. Вот лужа, в грязи темнеет отпечаток моей ноги. Вот примятый стебель Иван-Чая, сдвинутый с тропинки камушек… Стукнув себя по лбу, я закрыл глаза и посмотрел на Завесу. Она была прозрачная, будто саван из белесой кисеи или тумана.

— Я уж думал, ты никогда не прочухаешь, — хитро прищурился старый знакомый. — Меня, кстати, Куксой звать.

— Очень приятно… — взявшись за твердую ладошку пацана, я шагнул в Навь.

Здесь было тепло. Это первое, что я почувствовал. Ветер, мягкий и ласковый, дул в лицо, принося запахи меда, душистых трав и свежевыпеченного хлеба. Больше всего это напоминало стойбище оленеводов, которое я видел на картинке в старой энциклопедии: высокие, покрытые шкурами шатры, в центре — громадное, выложенное камнями костровище. Вокруг суетятся беловолосые женщины, одетые в платья из оленьих шкур и бегают дети в одних рубашонках.

Я посмотрел на Куксу.

— Вы даете Пыльцу младенцам?

— Они не те, кем кажутся.

— Но вы живете на Том свете! Как это возможно?

— Здесь никто не живет.

— Тогда что это? Галлюцинация? Морок?

— Видит горы и леса, облака и небеса, а не видит ничего, что под носом у него… — словно детский стишок, продекламировал недомерок, шурудя в костре прутиком.

Я сел прямо на землю и почувствовал под собой твердь. Протянув руку, провел ею сквозь пламя, и ощутил жар: волоски на руке скрутились и осыпались. Принюхался — в ноздри проник вкусный дух жареной рыбы. В животе забурчало.

— Это не похоже на Навь, — сказал я. — Как вы это делаете?

— Просто смотри…

Мимо прошел дух. Он был одет в кухлянку и широкие кожаные штаны, и выглядел бы как любой нормальный человек, если б не был прозрачным. На одном плече духа покоилась такая же призрачная, как и он сам удочка, а в другой он нес ведро, из которого свешивался щучий хвост. Хвост был вполне реальный: от него пахло тиной и мокрой чешуёй. Поравнявшись с нашим костерком, дух приветливо кивнул, бросил что-то нойде на почти понятном, но вывернутом языке, и пошел дальше. Дети, игравшие у большого костровища, завидев духа, начали свистеть и кричать что-то, похожее на дразнилку: — «Немец-перец-колбаса»…

— Видит горы и леса… — пробормотал я про себя, глядя на духа.

Кукса снял с распорок прутик с карасем и грибами, улыбнулся и протянул его мне. Я замер. Первое правило посещения Нави: не брать ничего у тамошних жителей. Ничего не пить и не есть. Иначе не вернешься.

Желудок раздраженно забурчал, в носу засвербело. Рыбка выглядела аппетитно, грибы истекали соком, от них шел такой запах… А, какого черта! У Водокрута я уже и ел и пил, и — ничего, остался жив…

Взяв из рук мальчишки прутик, я откусил кусочек гриба и начал жевать.

— Пойдем к авторитету. Он с тобой базарить хочет, — сказал Кукса, когда мы съели всех карасей. Нойда задул костер, снял с пояса веревку и примотав один конец к моему запястью, другим обернул свой кулак.

— Я что, арестованный?

— Ты глупый. Ходить не умеешь. Можешь ненароком за горизонт шагнуть, как богатырь Ляйне.

— Да я вроде как не первый раз замужем…

— Не выпендривайся, Нав. Потом спасибо скажешь.

Мелкий совсем пацан. А ва-ажный…


Шли мы и вправду интересно: оглянувшись на следы, я заметил, что правой ногой иду нормально, а пальцы левой вывернулись и смотрят назад. Тощие стволики северных березок, шатры, даже детей, будто специально встающих на нашем пути, мы проходили насквозь, но споткнувшись о камень, я рассадил палец до крови. Больно адски.

Стойбище оказалось довольно большим, шатров на тридцать. На натянутых меж ними веревках сушилась рыба, колыхались оленьи шкуры и пучки трав, от запаха которых кружилась голова. Запах трав кое о чем.

— Говорят, вы тут Пыльцу выращиваете.

— Трохи, тильки для сэбэ… — подражая говорку Сигурда сказал Кукса и захихикал. Нет, ну на редкость противный пацан! Так и просится на воспитательный подзатыльник… — Кто живет в Нави, и питается от Нави. Но на экспорт — держим. Плантации там… — он махнул рукой куда-то за горизонт.

— Ух ты! Покажешь?

— Сам увидишь. Если сможешь.

— А оленей вы тоже в Нави пасете? — припомнились шкуры, растянутые для просушки.

— Саамы — оленный народ однако.

— И как это вас угораздило?

— Не мы такие, жизнь такая…


Шли довольно долго, во всяком случае, я опять проголодался. Да и ноги устали. Но Кукса брел и брел меж холмов, да по-над берегом озер, круглых, как монетки, и чистых, как зеркальца. Иногда мы натыкались на шатры, детей и костровища. Через некоторое время я стал подозревать, что нойда водит меня по кругу. Вспомнилось наше приключение с Олегом и Сигурдом: здесь что, мода такая — по кругу ходить?

Намеренно споткнувшись, я наклонился, подобрал камешек и положил его на другой. Камень, покачавшись, встал вертикально, острым концом вниз. Кукса забеспокоился. Сбросил ногой маленький камешек с большого и строго покачал тощим пальцем перед моим носом.

— Нельзя так делать, — противным голосом, как маленькому, попенял он.

— Да я и не знаю, как так вышло. Просто хотел дорогу отметить. На всякий случай.

— Больше не отмечай. А то приканают по кривой дорожке злые вертухаи, и будет нам всем кирдык.

— А это тогда что? — я указал на громадный валун, стоящий на маленьких камнях, как на коротких ножках. Он был похож на горбатого, обросшего моховой шерстью мамонта. Только без бивней.

— Это Сейд, — сплюнув себе под ноги, пояснил пацан. — Закрывает дырку в старший мир. Его поставил Шаи-Хулуд, когда вертухаи прорвались впервые. Были они серые, обожженные, и всё время хотели мяса…

— А что такое Бел-Горюч камень?

— Он — Алатырь, всем камням камень.

— Что, закрывает самую большую дырку?

— Можно и так сказать однако. Такую, что если его убрать — весь мир наизнанку вывернет. И станем мы тогда карликами, и будем жить на внутренней поверхности полой Земли…

— Ты что, серьезно?

— А ты как думаешь? — Кукса с каменным лицом подмигнул.

— Слушай… — через какое-то время спросил я. — А может, ты мне его покажешь? Алатырь?

— Ты его уже видел.

— Когда?

— Да мы раз пять мимо прошли. Я уже заманался, в натуре, меж трех сосен тебя водить, а ты так и не просёк.

— Что не просёк?

— Да камень, котелок ты дырявый, — грубо дернув меня за запястье, нойда содрал веревку и опустил её за пазуху. — Хожу тут, как вертухай голодный, голова уже кругом идет, а ты всё на месте топчешься.

— Но… Зачем? — у меня самого уже шарики за ролики от этих загадок заехали.

— Ты должен увидеть камень. Сам. Горь вот его видел. И жена его, когда знакомиться приходила…

Отвернувшись от меня, Кукса сказал в сторону, будто невидимому собеседнику:

— Он не Тот. Ты ошибся, Старший.

— Да Тот он, Тот, — раздалось рядом с нойдой. — Ты сам виноват, Мелкий. Не понял, что парень с железом ходит. Оно-то ему взор и застит… — я посмотрел на своё пузо. Мать-перемать! Гостинцы от Арины Родионовны. Совсем о них забыл.

Морщась, оторвал приклеенный намертво пакет и с поклоном, как было велено бабкой, протянул его пацану.

— Вот. Гостинец вам с Той стороны.

Хмыкнув, Кукса развернул подарок. В нем оказалась запаянная стеклянная ампула и россыпь стальных иголок. Самых разных: от громадных цыганских, до тоненьких, едва заметных.

— Ну вот, теперь другое дело.

Повернувшись теперь на голос, я увидел мужика. Невысокий, но очень крепкий и плотный. Круглая бритая голова на короткой шее, покатые могучие плечи, бочкообразное туловище, затянутое в старый, много раз штопанный тельник… На ногах старые, седые от времени кирзачи.

— Здарова, гость потусторонний! — широко улыбнулся мужик и протянул сплошь исколотую татуировками руку. — Илюха я. Мурманский. Авторитет здешний.

— А я Иван. Э… Спаситель. Очень приятно, — пожав твердую и теплую, даже горячую руку, я почувствовал себя значительно лучше. Слава Макаронному монстру, хоть один нормальный мужик попался.

— Ну вот! Даже погоняло у тебя подходящее: Спаситель, — осклабился Илюха. — Нам как раз такой и нужен.

— Да это не погоняло. Фамилия у меня такая.

— А это, друг Ванюха, абсолютно фиолетово. Главное, ты здесь.

И он вновь улыбнулся. Лицо Мурманского, покрытое множеством морщинок, стало похоже на добродушное печеное яблоко.

Глава 15

Маша

«У каждого додика своя методика», — говаривал Таракан, отправляясь на охоту за очередным монстром. Сейчас его теория проявила себя как нельзя лучше: Ванька за своим монстром ушел в Зону, а Лумумба — в запой. Обидно то, что никто из них не подумал обо мне. Друзья называются.

Чуть с ума не сошла от скуки, честное слово. Чтобы отвлечься, попыталась сунуться на улицу, но не вышло: ливень такой, что ничего не видно — сплошная стена воды. А ветер — я вообще молчу. Не ветер, а чугунная баба какая-то.

К тому времени, как гроза стихла, у меня уже свербело во всех местах. От отчаяния даже попробовала подружиться с птицей Гамаюн — ничего не вышло. От сырости железная бестия совсем заржавела и только поскрипывала, как сломанный пулемет. Кот предложил вышивать крестиком — чтобы руки занять, но я лучше оружие чистить буду с утра до ночи, чем иголку в руки возьму. Найдя на подоконнике книжку, сперва обрадовалась — книжки я с детства люблю, но через пять минут захлопнула, положила обратно, а сверху еще чугунный утюг поставила. Оказалось, это какой-то бабкин гримуар: буквы, как жучки, то и дело перебегали с места на место, составляясь в неприличные ругательства, и пытались царапаться. А еще мне показалось, что книжка пытается читать меня…

Словом, когда гроза наконец стихла, я вздохнула с облегчением и поспешила на улицу. Одолжив у бабки красные сапожки на резиновом ходу и древнюю, оставшуюся с Великой Отечественной плащ-палатку. В пронизанном электричеством воздухе витали запахи влажной земли, травы и сирени, на заборе возбужденно чирикали воробьи, а над головой сияло умытое солнышко. Впервые здесь, в Мангазее, показалось голубое небо. Оно было такое чистое, такое голубое, что захотелось забыть все свои печали, обернуться маленькой птичкой и взмыть в его прозрачные выси.

Но даже умиротворяющая картина счастливой природы не позволила моему мятущемуся духу принять неопределенное будущее с кротостью и смирением. И, выражая протест против безоблачного, но поистине унылого существования, я разбежалась и обеими ногами плюхнула в не успевшую высохнуть лужу. Брызги взметнулись выше головы, окатив проходившего мимо кота, кучку воробьев и случившегося рядом совершенно постороннего петуха. Переполох поднялся до небес: петух орал, как оглашенный, воробьи выражались так пронзительно и ёмко, что захотелось запомнить парочку ругательств на будущее, и только кот отряхнулся молча, всего лишь покрутив лапкой у виска.

А мне как-то полегчало. Решив не останавливаться на достигнутом, я хищно оглядела бабкин двор в поисках приключений, но тут за спиной послышался ехидный кашель.

На завалинке перед баней сидел Лумумба. В новых белых кальсонах и исподней рубахе, сунув босые ноги в стоптанные калоши, он щурился на солнце, затягиваясь от исполинской козьей ноги, свернутой из вчерашней газеты. Глаза тонут в сеточке морщинок, пальцы, отмытые до розового блеска, чуть подрагивают, а суточная щетина покрывает щеки налетом белого одуванчикового пуха. Не погрешив против истины, можно смело сказать: Базиль выглядел как старик, который, проболев всю зиму, впервые выполз погреться на весеннее солнышко.

— Привет алкоголикам и тунеядцам, — поздоровалась я. А что? Им можно, а мне нельзя? Может, у меня тоже склонность к самоубийству прорезалась.

Не ответив, Лумумба бросил бычок, поднялся и вновь скрылся в бане.

Ну привет. Даже в лягушку не превратил… Значит, совсем плохи наши дела.

К моему удивлению, из предбанника великий сыщик вышел буквально через минуту: кудрявая шевелюра уложена волосок к волоску, гладко выбритые щеки лоснятся, а голубой, под цвет неба, вышитый золотыми рыбками жилет играет новыми красками.

Я восхищенно вздохнула: вот бы и мне так научиться! Отбоя от кавалеров не будет…

— За мной! — бвана, проходя мимо, едва удостоил взглядом. Что характерно: никакого перегара, только земляничное мыло и французский одеколон. — Докладывай, что у нас плохого?

— От Ваньки до сих пор никаких вестей.

— В смысле? — наставник резко затормозил, я ткнулась ему в спину.

— А то вы не в курсе, что он опять в Зону побег, доказательства для вашей бывшей искать. Или с перепою не помните? — невинно задрав бровки, спросила я, подпустив в голос побольше ехидства. Видно, демон раздора во мне соскучился за время грозы, и теперь собирался взять реванш за бесцельно прожитые сутки.

— Я помню, что запретил своему ученику предпринимать какие-либо опасные для жизни действия.

— Ну да. Конечно. И подтвердили личным примером беспробудного пьянства.

— Но-но! Тебе по рангу начальство критиковать не положено.

— А начальству положено посреди дела в запой уходить? А подчиненных без присмотра бросать?

— Это был не запой, — высокомерно бросил Лумумба, взбираясь на высокое крыльцо. — А творческий поиск.

— Белочек или маленьких зеленых человечков?

Остановившись, он посмотрел на меня со ступеней. Зрачки в желтых глазах, вдруг став вертикальными, то сжимались в булавочную головку, то расширялись на всю радужку.

— Шалишь, младший падаван. Может, превратить тебя в обезьянку? Продадим бродячему шарманщику, а он тебя фокусам обучит и на ярмарках показывать станет…

Покраснев, я ковырнула носком сапожка асфальт:

— О, товарищ майор, вы столько обещаете… — а потом отскочила на безопасное расстояние и показала язык. — Черта с два вы меня превратите! Пыльцы-то не в одном глазу… А продавать её теперь запретили, так что хренушки.

Лумумба хитро прищурился.

— Ты в этом абсолютно уверена?

— По глазам вижу.

Вытянув шею, и став похожим на седого удава, Лумумба приблизил свою голову к моей, заглянул в глаза и плотоядно улыбнулся, облизав губы раздвоенным языком.

Я сглотнула сухим горлом.

— Ладно, прощаю на первый раз, — став прежним, он подмигнул.

— А в запой уходить больше не будете?

— Постараюсь.

— Тогда я вас тоже прощаю.

— Премного благодарен, — с совершенно серьезным лицом поклонился наставник. — Век воли не видать. По гроб жизни…

— Да поняла я уже, поняла.

— Где Гамаюн? — как ни в чем ни бывало спросил он, бодро вбегая в сени.

— На печи дрыхнет, без задних лапок. Заржавела уже от лени.

— Ничего. Сейчас мы её разбудим. Гамаюша! Ко мне! — распахнув дверь в нашу комнату, Лумумба застыл на пороге, победительно оглядывая плацдарм.

Птица, заслышав голос хозяина, осторожно выглянула из-за вьюшки. Затем бочком вышла, встопорщила перья — послышался тихий железный шорох, — и только после этого неуклюже спорхнула на стол.

Кот уже разводил пары под самоваром.

— Чего изволите, хозяин? — как-то невесело спросила птица.

— А найди-ка ты мне Ивана-молодца! — распорядился наставник, усаживаясь к столу. — Где он, что делает…

— Не могу знать, хозяин. Не вижу я его.

Лумумба отставил только что наполненный чаем стакан.

— То есть как не видишь? Ослепла?

— Вы же знаете, хозяин: я только живых зрить способная.

До меня не сразу дошел смысл сказанного. А когда дошел…

— Что ты несешь, железяка ржавая?

Схватив ворону за жесткую сегментированную шею, я принялась её душить. Гамаюн не сопротивлялась. Как тряпочка, провисла она в моих руках, раскинув крылья, и только горько, закатывая глазки, вздыхала.

— Отставить экзекуцию! — гаркнул Лумумба, отнимая у меня птицу и пристраивая её обратно на стол. — Гамаюша, вдруг я чего не понял: где Иван? — попросил он так ласково, что у меня мурашки по всему телу забегали.

— Я не вижу его среди живых. А это значит, что он…

— Не каркай, — поднял руку бвана. — Не надо делать поспешных выводов. Иван — мой ученик. А я, как ты знаешь…

— Унган, Великий и Ужасный, — покорно кивнула Гамаюн. — Но и вы, хозяин, должны помнить, что мои глаза открыты день и ночь, и видят всё, что творится на белом свете, если я чего не вижу, значит этого больше…

— Клюв скотчем замотаю, — флегматично предупредил Лумумба. Птица захлопнулась. — То, что ты его не видишь, ничего не значит. Я верю в своего ученика.

— Кто-то недавно говорил, что вера — это катахреза, — съехидничала ворона.

— Вера вере рознь, — отрезал наставник.

В ушах было ватно и глухо. Ноги дрожали. Если я правильно всё понимаю, Ванька… Стоп. Фигушки. Я тоже верю. Даже мысли не буду допускать, что он…


По лесам, по полянам, дружат Марья с Иваном… Тут любовь без обмана…

Без дружка, без Ивана, жить и Марья не станет, а зачахнет, завянет…


Я помотала головой, чтобы вытряхнуть из ушей назойливый голос. Свой собственный, между прочим.

— Извините, господин начальник. Не объясните ли насчет веры?

— Вот ты, падаван… — он отхлебнул черного, тягучего, как кофе чаю, и зажмурился. — Ты веришь в чудеса?

— Конечно верю, — я даже удивилась. — Потому что сама неоднократно становилась свидетельницей, и даже объектом…

— А зря. На самом деле, чудес на свете не бывает.

— Как вы можете так говорить? Вы же маг.

— Магия — это всего лишь продукт человеческой воли, усиленной наркотическим стимулятором. Верить надо в факты.

И тут до меня кое-что дошло. Вцепившись в раскаленный стакан и крепко зажмурившись, я выпалила:

— Вы не верите, что Ольга невиновна! Вы и бухали, потому что убедили себя в том, что ваша бывшая — убийца!

Повисла тишина. Только старинные бабкины ходики на стене негромко, но отчетливо, выплевывали бисеринки секунд. Вокруг лица воздух сгустился и стал горячим, я не выдержала и приоткрыла один глаз. От кота над столом торчали одни уши. Ворона, схоронившись за самоваром, подавала безмолвные знаки: беги, мол, спасайся…

Лумумба, в первый миг показавшийся спокойным и собранным, гнул взглядом ложки. Когда очередная, покорная его воле, сгибалась буквой «зю», он откладывал её на скатерть и брался за следующую. После шестой посмотрел на меня и спросил:

— И откуда ты взялась, такая умная?

— А что, не правда?

Наставник вздохнул и отвернулся. Кот вылез из-под стола, ворона, выкатившись из-за самовара, принялась чистить клюв. Я поняла, что пронесло.

— У меня нет доказательств, — не поворачиваясь, угрюмо сказал наставник. — А на суде, как ты понимаешь…

— Ванька отправился на тот берег за духом Игоря, — напомнила я.

— Духа к присяге не призовешь.

— Да какая разница? Если Игорь сам, при всем честном народе, скажет, кто его убил… Помните, как вы допрашивали Ядвигу Карловну?

— Дух — это не зомби. Как ученица угнана, ты должна знать разницу.

— Да как я могу что-то узнать, если вы мне ничего не говорите? Ваньки нет, вы в бане штаны просиживаете, ворона на печи ржавеет… А мне что остается?

Вздохнув, Лумумба поднялся и потянулся за плащом.

— Вы куда? — спросили мы хором с Гамаюн и котом.

— Как куда, а Душегуб? Хотела расследование вести? Идем, младший падаван, буду учить тебя уму-разуму…

Не помня себя от радости, я вскочила. Наконец-то! Наконец-то мы собираемся что-то делать! Ура!!!

Уже возле калитки нас догнал взъерошенный кот. Шаркнув лапкой, он протянул небольшой узелок, связанный из косынки в мелкий красный горошек.

— Вот, извольте. Хозяйка кланяется, просит передать: всё исполнено, как велели…


Выйдя за калитку, Лумумба развязал узелок. Я думала, там какие-нибудь ватрушки или сухари на худой конец — позавтракать-то так и не успели, но это оказалась ромашка. Крупная, с желтой бархатной серединкой и почему-то разноцветными лепестками.

— Цветик — Семицветик, — удовлетворенно кивнул Базиль, осторожно вынимая ромашку из узелка. — Спасибо Арине Родионовне, постаралась голубушка…

— Это как в детской книжке, да? — спросила я. — Шесть глупых желаний, а седьмое — чтобы отменить всё, что натворили первые? — не внушал мне доверия этот лукавый цветочек. Уж больно хитёр на вид.

— Не совсем, — не обиделся моему недоверию наставник, рассматривая сквозь лепестки, как сквозь стеклышки, солнечные лучи. Он поворачивал цветок по кругу, как зонтик, и зеленые, желтые и синие блики плясали в еще не просохших лужах. — Он конечно выполняет желания, но не те, что ты произносишь вслух. Хороший Цветик угадывает, в чем ты по-настоящему нуждаешься. А получишь это или нет — зависит только от тебя…

Сорвав желтый лепесток, он подкинул его в воздух, подул, а потом пропел:

Лети, лети лепесток, лети на запад, восток,

Лети на север, на юг, лети, наматывай круг.

Во след сплошной полосе, над незнакомым шоссе,

По черно-белым полям, вдоль земляничных полян…

Лепесток закружился, его подхватил ветер, а меня подхватил Лумумба и мы понеслись…


Временами он походил на листок, сорванный с дерева, на золотую искорку, на конфетный фантик из фольги, на мятую, никому не нужную бумажку… Ветер гнал его над деревянными мостовыми, над узкими, прижатыми к заборам тротуарами, над проходными дворами и заросшими бурьяном огородами. Дважды мы перелезали через плетни, первый раз — безнаказанно, а на втором меня чуть не съел громадный злющий кобель. Задыхаясь от ярости и брызжа слюной, он прыгнул и ухватил резиновый бабкин сапог. Взвизгнув, я дернула ногой и, босая, свалилась на ту сторону. Лумумба только фыркнул и припустил дальше.

Нас исхлестала крапива, исцарапали крепкие, как проволока, ежевичные побеги, босая нога тут же замерзла и онемела, а еще я больно порезала пятку осколком стекла…

Наконец мы оказались на Веселой улице, прямо перед борделем Мадам Лады. Я принялась хохотать. Аж задохнулась, честное слово, до того было смешно.

— Ничего забавного не вижу, — буркнул наставник.

— Вы сказали, лепесток тайные желания исполняет. И он привел нас на улицу красных фонарей…

— Набрал стендап-комиков на свою голову, — возведя очи горе проворчал Лумумба, а потом сиганул через низкий заборчик в палисадник борделя.

Лепесток попетлял меж кустов сирени и жасмина, над дорожками, засыпанными мокрыми лепестками, над белесой от дождевых капель травой, а затем, покружившись на одном месте, как собачонка, опустился на взрыхленный, расчищенный от травы и листьев пятачок. Вспыхнул в последний раз и исчез.

— Однако, — протянул Лумумба. — Ты понимаешь, где мы находимся?

— Чего ж тут непонятного, — буркнула я, балансируя на одной ноге, и пытаясь согреть вторую руками. — Это то самое место, где убили Лидочку. Пойдемте отсюда, бвана, а то на нас из окон уже пялятся… Еще подумают, что вы извращенец.

— Что ты скачешь? — раздраженно спросил он в ответ. — Не мельтеши, я сосредоточиться не могу.

— Сложно, знаете ли, не скакать, когда сапог в зубах у собаки остался. У меня, может, обморожение сделалось. Теперь пальцы отвалятся и замуж никто не возьмет…

— Так лучше? — на моих ногах оказались кроссовки. Новенькие, с белоснежными шнурками и подошвами. Как раз мой размер! Они были такие чистые и блестящие, что ходить в них по сырой грязи казалось кощунством.

— Ой, спасибо, я даже не знаю…

— А не знаешь, так и не говори, — отмахнулся Базиль и, встав на четвереньки, принялся обнюхивать землю. — Здесь он и лежал, голубчик, — пробормотал наставник, водя носом над прелой листвой. Затем немного разгреб грязь и приложил ухо. Закрыл глаза…

— Это тот мертвяк, из-за которого вас в милицию замели?

Приоткрыв один глаз, Лумумба пренебрежительно фыркнул и поднялся. Отряхнул мокрые насквозь, заляпанные грязью брюки…

— Это еще кто кого замел, — буркнул он и полез за пазуху. Достал Цветик, оторвал еще один лепесток, на этот раз — зеленый, и вновь на него подул.

Лети, лети лепесток, лети на Дальний Восток,

Лети за ближний острог, лети, наматывай срок.

Быстрей тугих парусов, над острой кромкой лесов,

Над ровной гладью морей, чужой ракеты быстрей…

На этот раз лепесток полетел над центральным проспектом. Кувыркаясь и кружась, он опускался будто принюхиваясь, к крышам автомобилей, к шляпам прохожих, к фонарным столбам и афишным тумбам — никто, кроме нас с Лумумбой, его не замечал.

На улицах царили тишина, покой и воля. Граждане, благолепно улыбаясь, уступали друг другу дорогу. Гордо выступали, придерживая за ручки румяных деток с леденцами на палочках, хорошо одетые дамы. Вежливые, как архангелы на небесах, военные цепко следили за прохожими.

Архангелов в черном было довольно много. Они кучковались на перекрестках, бродили парами по тротуарам, усмехаясь, жевали сигареты и переговаривались по рациям. Дула автоматов скромно смотрели вниз.

Кое-где меж домами зияли провалы, и там, за растянутой на шестах мешковиной, шла бурная деятельность: споро растаскивались сгоревшие терема, заново стеклились витрины — почитай, каждые две из трех были разбиты. Красились свежей побелкой уцелевшие стены…

Быстро князь Сварог навел порядок, подозрительно быстро. Как по мне, получившие наконец-то зарплату докеры и старатели должны непросыхать еще, как минимум, неделю — пока не спустят в городскую казну половину заработка… Но всё было тихо. Разве что в подворотнях угадывались тяжелые махины БТР-ов, а над головой то и дело проносились, шелестя винтами, беспилотники.

Вспомнились первые дни, когда мимо распахнутых дверей кабаков и казино спокойно нельзя было пройти. Теперь совсем другое дело: никто не орал, высунувшись из окон, похабных песен, не поливал мостовую и головы прохожих прокисшим пивом. Никто, хвастаясь молодецкой удалью и широтой бродяжьей души, не посыпал дорожки золотым песком и не бегали, визжа, дамы легкого поведения в одном неглиже…

— Вот! Здесь он от меня вырвался, — сказал Лумумба. Вокруг ревели клаксонами автомобили и надрывались, поливая нас бранью, водители.

Оказалось, мы стоим прямо на перекрестке, мешая движению.

— Бвана, давайте уйдем с перекрестка. А то нас опять заметут, за создание аварийной ситуации.

Наставник, недовольно покрутив носом, всё же послушался: к нам приближался патруль из троих толстомордых вояк с бритыми затылками. На нашивках их красовался знак, которого я еще не видела: отрезанная собачья голова.

— Предъявите документики. — сказал один, для внушительности качнув дулом автомата. Базиль полез за пазуху и достал удостоверение.

Мазнув глазами по корочке и уважительно притронувшись к козырьку фуражки, мужик повернулся ко мне. Я растерялась. Не было у меня никаких документов, отродясь не водилось. Откуда?

— Она со мной, — высокомерно бросил Базиль. — Ученица.

— Без документов нельзя, — развел руками дружинник. — Если нет бумаги, удостоверяющей личность — депортация за пределы периметра. Приказ князя Сварога. Пройдемте, гражданочка, — он вежливо, но крепко взял меня за локоть.

Лумумба махнул рукой у него перед глазами.

— Всё в порядке. Вам не нужно смотреть её документы, — тихо и властно сказал он. Мужик повернулся к остальным.

— Всё в порядке. Нам не нужно смотреть её документы, — повторил он слова наставника. Вся троица заморгала, посмотрела на нас, как на пустое место и пошла дальше.

Я облегченно выдохнула, а бвана уже доставал ромашку.

Лети, лети лепесток, лети скорей, со всех ног,

Лети с большой высоты, минуя все блок-посты,

Не нарушая рядов, не оставляя следов,

Пока дымятся угли, лети, пока не сожгли…

Теперь я по-настоящему устала. Мы пробежали весь город, притормозив только у железной стены. Лепесток сиганул сквозь распахнутые ворота и был таков.

— Что будем делать? — спросила я, уперев руки в коленки. Бегать в кроссовках было гораздо удобней, чем в резиновых сапогах, но ноги всё равно гудели.

Ворота охранялись. Проход загораживала черно-желтая перекладина, а рядом стояла будочка, в которой сидел дружинник. Завидев нас, он вышел. В одной руке — надкусанный бутерброд, в другой — автомат Калашникова.

— Выход из города запрещен до семи ноль-ноль утра, — сообщил он казенным голосом.

— А нельзя сделать исключение? — вежливо спросил Лумумба. Мы ненадолго: за грибочками только, и назад… Дождик-то какой был, жалко грибочки упускать.

— Не велено, говорю же. Завтра приходите.

— Ну дяденька… — заканючила я.

Охранник вскинул автомат.

— Скопление перед охранной зоной запрещено! — гавкнул он и махнул стволом.

— Послушайте, милейший… — попытался еще раз Лумумба.

— Ска-а-апление больше одного прекратить! — истерично закричал дядька, а потом добавил нормальным голосом: — Ну отойдите вы, христа ради. Беспилотники так и шныряют, увидят — и мне и вам на орехи достанется. Утречком приходите за своими грибами. Пропущу.

Мы отошли.


— Что будем делать? — повторила я вопрос, но Лумумба меня не слушал.

Сняв свой любимый плащ, он аккуратно его свернул и спрятал под камушек. Выглянул из-за угла и убедился, что охранник вновь скрылся в будочке. Потом повернулся ко мне.

— Ничему не удивляйся. Дыши спокойно, и делай то же самое, что и я… — и дотронулся до моей макушки.

Земля приблизилась, а деревья, заборы и дома вдруг стали значительно выше. Вновь обрушилась волна цветных запахов, а тело налилось новой силой.

— Гав! Гав, гав, гав!!!

— Ко…

Я села на хвост и вывалила от удивления язык. Вместо наставника передо мной стоял громадный, черный, с налитым гребнем и радужным хвостом, петух. Ростом выше меня!

— Ко! — строго повторил петух, подмигнул желтым, как у бваны, глазом, и гордо пошел к воротам.

И шествуя важно, походкою чинной, рыжая собака и черный петух спокойно миновали блокпост.

Охранник подавился колбасой и уронил автомат себе на ногу.


Лепесток, оказывается, нас ждал. «Завидев» Лумумбу, он подпрыгнул, сделал радостное сальто и устремился в ближайшую березовую рощу.

…И вот мы на кладбище. О том, что это именно кладбище, я поняла задолго до того, как увидела первую могилу — к запаху влажной земли и травы примешался запах тления. Он не был неприятным. Скорее, сладковатым, с нотками поедаемого древоточцами дерева и ветхих тряпок.

Лепесток, сделав широкий круг по поляне, рассыпался золотыми искрами, а рядом со мной возник наставник, в своём собственном облике, и одетый, как обычно. Я с готовностью подставила голову, но он только почесал мне за ушами.

— Извини, дружок. Одежка-то твоя осталась там, в городе, так что иди, погуляй пока…

И я пока погуляла: погналась за бабочкой. Потом еще пока погуляла, охотясь за кузнечиком, за толстой, как блюдце, лягушкой… А потом спустились сумерки.

Ну, не то, чтобы сумерки… Учитывая местные географические особенности, небо просто затянула белесая мгла, а мутный желток солнца завис над самым горизонтом. Но всё равно чувствовалось, что уже вечер: наверное, собаки, в отличие от людей, в таких вещах разбираются. Жучки-козявки попрятались — кто под листики, кто в щели в коре деревьев; мелкая живность затихла, готовясь ко сну. Зато поблизости обнаружились несколько хищников, сладко потягивающихся в предвкушении ночной охоты… И как-то сразу стало неуютно. Тоскливо как-то стало, неинтересно.

Со всех лап я побежала назад, к бване. Сначала угодила в болотце — просто очередная кочка ушла из-под ног, и я оказалась по брюхо в зеленой густой жиже. Затем заплутала в поле режущей осоки, вспугнув нескольких устроившихся на ночлег уток, а затем… Я поняла, что нужно просто сосредоточиться. Поймать запах наставника — мыло, табак и немножко куриных перьев, и тогда бежать.

Лумумба сидел на пригорке посреди кладбища, а вокруг колыхались призраки. Уверена, что, будучи человеком, ни за что бы не заметила зыбкие, похожие на невыстиранные полотенца, тени. Они толпились вокруг наставника, простирая в его сторону лохматые рукава. В том месте, где у них должны быть головы, были только сгустки тьмы, в которых едва угадывались слабые искорки глаз.

— Все ли собрались, уважаемые? — спросил бвана, поигрывая прутиком.

— Все… — прошелестело в ответ.

— Видели ли вы неупокоенного, у которого не хватает одного пальца на правой руке?

— Не видели…

— Не видели…

Будто ветер пронесся, играя длинными березовыми ветками.

— Я видел, — вперед вышел мальчик. Он был маленький, лет семи, с замурзанной мордашкой и очень бледный. Я не сразу поняла, что с ним не так: у мальчика ниже бедер не было ног. Он просто висел в воздухе, слегка колеблясь, и изредка шмыгал носом.

— Ну, говори, милый, — ласково кивнул ему бвана.

— Он пришел сюда недавно, — пояснил мальчик. — И был совсем глупый, ничего не понимал. Сначала ходил вокруг и пытался влезть в чужую могилу, но его никто к себе не пустил. Тогда он попытался вырыть свою, но пальцы были мягкие, и ничего не получилось… И он ушел.

— Куда?

— Обратно, в город. Там дальше есть лаз под стеной — он махнул рукой, — так он через него пролез.

— Что ты хочешь за свою помощь? — Лумумба присел на корточки рядом с мальчиком.

— Хочу Глашке отомстить, — твердо сказал мальчик, но потом заколыхался и заплакал. — К мамке хочу. Хочу вернуться домой, в свою постельку, и чтобы ножки не болели…

Наставник вздохнул. Погладил мальчика по голове — или по тому месту, где должна быть голова, и подул. Дух развеялся и впитался в землю.

— Спи, малыш, — сказал тихо бвана. — Ни о чем больше не помни, и просто спи…

На обратном пути в город Лумумба был задумчив, и даже забыл превратиться обратно в петуха. Когда из будочки выскочил охранник, наставник не глядя достал из кармана горсть сияющей пыли и выдул её в глаза мужику. Тот сразу улегся под шлагбаумом и захрапел. Я обошла серебристое облачко стороной.


…Пока я, пережидая попеременно накатывающие волны жара и холода одевалась, Лумумба, оторвав красный лепесток, пел:

Лети под музыку рок, под стук железных дорог,

Лети под музыку джаз, лети и помни всех нас,

И вместе с пением птиц, едва достигнув границ,

Скажи, что с той стороны никто не хочет войны…

— Зачем нас гоняли на кладбище? — спросила я, завязывая шнурки на кроссовках. — Если мертвяк вернулся в город, зачем…

— Цветик — штука неразумная, — ответил Лумумба, следя за лепестком. — Учуяв моё желание найти мертвеца, он просто шел по следу… Не переживай, — сказал он уже на ходу. — Осталось недолго.


Мы нашли его в канаве — так или иначе, мертвяк обрел упокоение. Дождь намыл на него ила, нанес веток, прелых листьев и размокшей травы, так что уже трудно было узнать в этой куче мусора мертвого человека. Маленькие звездочки разрыв-травы усыпали могилу, придавая ей вид обыкновенного холма.

Лумумба, прикрыв глаза, простер руки над его последним пристанищем. А потом удовлетворенно кивнул.

— Ну, вот я тебя и нашел, — сказал он ласково. — Теперь ты всё мне расскажешь.

Глава 16

Иван

И тут я увидел Бел-Горюч камень. Он был совершенно не похож на другие сейды: камень Алатырь сверкал, как маленькое солнце. От него исходили вполне ощутимые волны света и тепла, а на макушке рос молодой ясень, корни которого, оплетая трещины, уходили в землю.

Подступив к самому камню, я положил на него руки — не знаю почему, просто очень захотелось это сделать. Когда отнял, на ладонях остались светящиеся золотые следы, а на камне, напротив, отпечатались мои ладони.

— Ну, видишь, Кукса? Принял камень нашего Спасителя, — довольно проворчал Илюха.

— Принял? — переспросил я.

— Если б ты ему не понравился, камень бы тебя сжег. И пепла бы не осталось, — пояснил нойда и жизнерадостно улыбнулся.

— А предупредить? — я разозлился. В самом деле: а если б я чертову камню не понравился?

— Дак обошлось же, чего зря базарить? — похлопал меня по голому плечу Илюха и обратился к нойде: — Кукса, найди ему барахло. Не гоже новому Привратнику голым гузном отсвечивать, — и снова повернулся ко мне: — Идем, Спаситель, народ ждет.


«Народ» ждал у большого костра посреди стойбища. Что характерно: раньше, когда мы бродили здесь с Куксой, я никого не видел.

Было их человек двадцать — и мужчин и женщин, старых и молодых. Некоторые разглядывали меня недоверчиво, как неожиданную диковину, другие — дружелюбно, третьи — с затаенной надеждой. Женщины обрадовались иголкам, а один из мужчин, молодой парень по имени Миха, с дредами и в джинсах, прижал к сердцу ампулу. Объяснил, что это — новые штаммы Пыльцы, специально заказанные через нашу бабку из Бразилии, и теперь можно вывести гибрид, устойчивый к повышенной влажности…

По поведению нойд, по их взглядам, по намекам, бросаемым Авторитетом, я понимал: что-то им от меня надо, но не мог понять что. А они не говорили. После трапезы — все как один, пристально наблюдали, как я глодаю кусок сушеного оленьего мяса.

— Спасибо за гостеприимство, — подсев к авторитету, я поплотнее закутался в толстовку с капюшоном, только чуть траченную на локтях и по вороту.

На тыльной стороне ладони Мурманского была вытатуирована половинка солнечного круга с бегущим внутри оленем и надписью «Север». На пальцах, коротких и покрытых седым волосом, тоже что-то синело, но слишком мелкое, не разобрать. Дальше, до закатанного по локоть рукава тельника, была женщина, ноги которой оплетала змея.

— А тебе уважуха за грев, — Илюха вновь улыбнулся и похлопал меня по плечу. — Наш ботаник твоему хабару больше всех рад. Что-то он там химичит, я не в теме, но Зоне с этого прибыток капает. Так что всё путем.

— Но сами вы не употребляете.

— А у нас своей дури хватает, — Илюха постучал себя пальцем по лбу. — Когда камень убивает, он же делает тебя сильнее. Ты это очень скоро поймешь.

— Вообще-то… Я к вам по делу.

— Ну ясен пень, не с зайцами в футбол играть. Спокуха хрящ, болото наше. Поживешь, осмотришься…

— Да не могу я у вас тут жить! Мне назад, на тот берег как можно быстрей надо.

Глаза Илюхи, похожие на два прозрачных голубых буравчика, вдруг сощурились.

— А… как же камень?

— Да к черту ваш камень! — я вскочил. — Я о вашем Алатыре в первый раз слышу, а вы заладили…

— Но Камень тебя принял, — к нам подошла женщина. Лицо её, тёмное и обветренное, было будто высечено из твердого, как гранит, куска дерева. — И тебя впустила Зона — это верный знак. Ты принимал подарки, ел нашу пищу и не обеспамятел. Ты — Привратник.

— Кто-кто?

— Таможня, — охотно пояснил Илюха. — Между Тем светом и Этим. Сечешь? Чтобы обмен шел беспрепятственно, нужен на воротах человечек с понятием. Зона без грева загнется, а воля не получит рыжевья. Так что привыкай, Ванюха.

— Князь Игорь! — до меня только дошло. — Он был вашим человечком, то есть, Привратником. А теперь он мертв и вы думаете, что я его заменю, — я горько рассмеялся. — Но вы опоздали. Князем стал воевода Сварог, а ему на зону начхать.

— Привратнику не обязательно быть князем, — сказала женщина с твердым лицом, которую все звали Наст. — Это так, приятный бонус. Таможенником стать может кто угодно, хоть кладбищенский сторож. Что, по правде говоря, было бы даже удобней.

— Ага. Тело закопал, а душу сюда, на поселение…

Я засмеялся, думая, что они оценят: хорошая ведь шутка вышла! Но почему-то никто даже не улыбнулся. Все смотрели строго и выжидающе, только Кукса, тяжко вздохнув, покачал головой. Осекшись, я по очереди заглянул в глаза Илюхе, Наст, Михе… Нет, они точно не смеялись.

— То есть… Вы серьезно насчет души.

— А ты думал, мы тут так просто сидим, для собственного удовольствия, — наконец хмыкнул Миха. Затем взял прутик, растопырил пальцы и вонзил его себе в ладонь. Прутик прошел насквозь, не оставив никакого следа, не говоря уже о крови.

Сев на бревно, заменяющее лавку, я обхватил голову руками. Спаси и помилуй, Твоё Макароннейшее святейшество! Так они реально все до единого мертвые. Но… Как они тогда здесь живут? Выращивают оленей, растят детей… Я вспомнил ребятишек, играющих возле большого костра. Вечно им бегать в рубашонках, с соплями до пояса. Никогда они уже не вырастут, пусть земля им будет пухом…


— Но я же вас трогал! — я поднял глаза на Илюху. — Вы не призраки, не духи бестелесные!

— Я ж тебе талдычу: камень Алатырь дает силу. Благодаря ему мы здесь и живем.

— Ты ел нашу еду, тебя принял камень, а это значит, теперь ты наш. Нет тебе дороги назад, — вставила Наст.

— Нечего меня раньше времени хоронить, — буркнул я, уставившись в землю. А затем вскинулся: — Игорь жил в Мангазее! Он даже в Москву ездил…

— Коли в Закон войдешь — и тебя отпустит. Алатырь камень добрый, с понятием. А Мангазея? Город специально построили на границе миров, для пущего удобства, — сказал Илюха. — Так что, Ванюха-Спаситель, быть тебе таможенником.

— Но я не могу! Я не хочу жить в Мангазее, у меня другие дела. И… Я ведь из-за Ольги пришел! — я вновь вскочил. — Через два дня жену Игоря казнят. Сварог думает, что это она князя убила. Нас с учителем вызвали расследовать, правда ли это. Вот я и пришел к вам, чтобы расспросить князя, потому что Кукса сказал, что он где-то здесь. Я сыщик, понимаете? Мне бы только со свидетелем поговорить и — сразу назад. На тот берег.

— Тут мы тебе помочь ничем не можем, уж извини, — ласково улыбнулся Илюха.

— А я у вас помощи и не прошу, — удивился я. Я вам просто объяснить пытаюсь, почему остаться не могу. Я же Завесу — в любой момент… — а Муромский всё смотрел на меня, и продолжал улыбаться. Добро так, с пониманием. — Что, не верите?

Протянув руку, я нащупал Завесу. Ну конечно, она была здесь — куда ей деться? Облегчение накатило волной: признаться, на какой-то миг я и вправду поверил Илюхе. Ухватил покрепче, дернул, и… Ничего. Будто рыба по самым кончикам пальцев чешуей мазнула. Я сосредоточился. Сдвинув Навь обеими руками, занес ногу и уже почувствовал, как пахнуло ледяным морским ветром…

— Что, геморно? Рыбку в мутной воде, да голыми ручками, — посочувствовал Илюха. И это сочувствие меня окончательно добило.

Достав из кармашка последнюю, рассчитанную на возвращение заначку, я выстелил дорожку на тыльной стороне ладони и вдохнул. Ноздри опалила пряная волна, в ней проскакивали незнакомые оранжевые искорки.

Закрыв глаза, я подождал, пока мир привычно не разделится на Правь и Навь, увидел Завесу, рассмотрел её во всех подробностях, прочувствовал, проникся, так сказать, моментом, и… Она подалась, открылась, как старая штопаная занавеска, но за ней ничего не было. С Той, мирской стороны, была пустота. Ни тумана, ни тьмы, ни холода — только бестелесная безмолвная пустота.


Плюхнувшись на траву рядом с Мурманским, я застыл. Так вот он какой, значит, Смерть. Один шаг — и всё. Приехали.

В отчаянии я шибанул кулаком по земле. Раз, другой, третий, понял, что кулак никакой боли не чувствует. И в землю уходит на полвершка…

— Вот так и мы, — понимающе кивнул Илюха. Взгляд у него был ласковый-ласковый. — Всё время должны думать. О том, чтобы не проваливаться в землю, о том, что мясо оленя надо жевать, затем глотать, а затем, переварив… ну, ты понял. Думать, а скорее, помнить о том, как выглядишь, — он растопырил перед моим лицом татуированные руки с короткими пальцами. — Какой у тебя голос, какие любишь словечки… Без Привратника, без грева, поступающего с воли, мы теряем себя.

— Я теперь тоже потеряю?

— Если не согласишься служить камню — уж извини.

Я поднялся. Хотелось убежать. Куда-нибудь где никого нет, где на меня никто не будет смотреть. Сделал пару шагов…

— И последний момент, — сказал Илюха уже в спину. — Ты — не мы. Тебя Шаи-Хулуд не спасал. Ты потеряешь память очень быстро и уйдешь за реку.

— И сколько у меня времени? — спросил я через плечо.

— От тебя зависит, — Илюха поднялся и почесал пузо под драной телняшкой.

— Но с Игорем-то можно поговорить? Весточку на Тот свет отправить…

— А вот это — со всем нашим удовольствием.

Достав из кармана выцветших, с оттянутыми коленками треников телефон, Илюха выдвинул антенну и нажал несколько кнопок. Послышались гудки, а затем авторитет расплылся в своей фирменной улыбке.

— Але! Хай, Горь! Мурманский на проводе. Как сам? Да тоже всё путем. Тут у нас человечек с воли нарисовался, с тобой побазарить хочет. Балакает, жену твою знает… Замётано, — картинно хлопнув крышечкой телефона, он посмотрел на меня. — Скоро будет. А ты погуляй пока. Подумай.


— А почему Игорь живет не с вами?

Мы с Куксой отправились навстречу князю. Сидеть на месте не было мочи и Илюха послал пацана проводить меня до Смородины.

— Горь живет в Беловодье, шибко-шибко далеко. К нам только в гости наведывается.

— Потому что он остался без тела, да?

— Потому что он умер, дурья твоя башка.

— Но… Я думал, вы тоже… Вы же сами говорили…

— Мы — тоже, — с умным видом кивнул Кукса.

— Так в чем разница?

— Нет никакой разницы. Просто мы живем на этом берегу, а он — на том.

Нет, ну ведь ему только на пользу будет парочка хороших, крепких лещей… Совсем пацан берегов не чует. Разговаривает, как с дитём.


Чем дальше мы шли, тем больше вокруг становилось признаков знакомой мне Нави. Исчезли зеленая трава и пушистые зверьки, да и птички-бабочки больше не порхали над былинками. Деревья почернели, на стволах, в складках коры, прорезались суровые лица, неотрывно наблюдающие за нами гнилушечными глазками. С веток колючих кустов сочилась склизкая капость, мясистые цветы хищно облизывались неприятно скользкими языками, а вдалеке, за пригорком, кто-то громко и тоскливо ухал. Словом, лепота Зоны сменилась своеобычной Навьей хмарью.

— Как она получилась? — спросил я, чтобы не молчать. — Ну, Зона?

— Я ж тебе уже говорил: в Мурманске шибко большой кирдык был. Мы жили в эпицентре катаклизма, сечешь? Никогда не приходилось видеть, как реальность медленно, со скрипом, сворачивается в трубочку, как блин? А начинкой в этом блине — ты? Не приходилось чувствовать, что вместе с реальностью тебя всего скручивает в тугой жгут? А ты при этом живой, а время останавливается, и ты уже понимаешь, что так будет продолжаться вечность… — пацан хитро подмигнул. — Хорошо, что Шаи-Хулуд сумел остановить свертку и сделать всё, как было. А тех, кто уже умер, привел сюда, — Кукса беспечно улыбнулся. — Он сделал так, что в Зоне всегда весна. Рыба сама в садки прыгает, оленей даже пасти не надо… И это тоже продолжается целую вечность.

— Только получается, чтобы у вас тут рай был, нужно иметь человечка на той стороне, который грев гнать будет.

— Равновесие надо соблюдать однако.

Дальше шли молча. Тоже мне: дети цветов. Устроились в теплом месте, дырки сейдами позатыкали, чтобы сквознячок, не дай бог, не продул, и радуются. А что они здесь видят? Три холма на краю света, да глупых сурков у норок? Ни забот, ни хлопот. Не жизнь, а нежить…

Вспомнилась Машка — перед тем, как мне уходить. Бледная до синевы, с огромными, в пол-лица глазищами и тонкими, вытянутыми в струнку губами.

— Я с тобой, — говорит, едва ворочая языком от страха, от злости, от обиды на судьбу нашу хромоногую. — Я твоя напарница и должна прикрывать тебе спину. Без себя не отпущу.

Как ей объяснить, что и мне, здоровому мужику, переплыть залив — уже подвиг, а уж ей, пигалице мелкой… Котик, дай ему боги здоровья, расстарался, наслал на девку сон необоримый. Камикадзе: когда Маха проснется и поймет, что случилось… Словом, лучше я — здесь, чем он — там.


А как же наставник?

Представилось: в обвисшей шляпе, в тяжелом истертом плаще, бредет мой учитель один, позабыт-позаброшен, по раскисшему тракту. Сапоги увязают и скользят в липкой грязи, и некому даже поддержать старика… От столь трогательно-безутешной картины навернулись слёзы. Но я не дал себе раскиснуть. Мужественно вытер сопли, втянул живот и потопал вслед за пацаном.

Лумумба сам виноват. Тоже мне, настоящий русский мужик: сидит в бане, вспоминает родину и хлещет водку…

Я ведь до последнего надеялся, что он меня догонит. Даже здесь, на берегу, после встречи с Водокрутом, всё ждал: вот оглянусь, а рядом — бвана стоит. Усмехается хитро, как он один это умеет, и говорит:

— Шалишь, стажер. Поперед батьки в Пекло лезть…


А вообще… что-то день сегодня урожайный. То царскую дочку в жены сулят — даром, что дура, зато красивая и с хвостом… То сытую спокойную жизнь — бери и черпай полными горстями… Что-то здесь не так. Обычно судьба-мачеха исключительно пинками да подзатыльниками потчует, а не пряниками медовыми. Однако шибко-шибко ей что-то от меня надо…


Незаметно дошли до реки. С крутояра спускалась пыльная тропинка и я решил ополоснуться. Тормозя о кочки, поросшие сухой травой, спрыгнул на берег, закатал рукава и опустил руки в темную, будто чернильную воду. Тут же, заорав нечеловеческим голосом, отскочил. В первый миг показалось что в реке кипяток, но всё было наоборот: температура воды приближалась к абсолютному нулю. Кожа на руках побелела и покрылась синими цыпками.

Рядом раздался ехидный смешок.

— Однако мозгом думай. Зачерпнуть воды из Стикса — большую силу надо иметь. Как у Шаи-Хулуда, например.

Минут десять пришлось растирать ладони и стучать ими друг о друга, пока наконец не обрел надежду на выздоровление: ощутил слабенькое покалывание в кончиках пальцев.

— Что означает это имя? Ну, Шаи-Хулуд?

— Большой Червяк, — сказал Кукса, равнодушно пожав плечами.

— Всего-то?

Нойда немного подумал.

— Шибко-шибко большой. И толстый.


С того берега послышалось ровное тарахтение, а через минуту показалась ядовито-желтая резиновая моторка. На корме, налегая на рулевое весло, сидел человек. Голову его покрывала пушистая соболья шапка, плечи укутывала такая же шуба. Борода и изгиб носа показались знакомыми. Ну конечно: я видел их на высокой кипарисовой поленнице, сложенной на плоту.

Причалив, Игорь ловко выскочил на берег и глубоко, полной грудью вздохнул. Затем скинул шубу и шапку и направился к нам.

— Только здесь и можно погреться! — улыбнулся покойный князь и протянул руку. Ладонь была жесткая, с наслоениями трудовых мозолей. — У нас в Беловодье пурга. Дороги занесло, так что не обессудьте. Пока до Смородины добрался — последние кости выморозил.

Я взглянул на тот берег. Река была неширокая, метров пятнадцать-двадцать, а за ней шел пологий плёс, поросший зеленой травкой. Качали коричневыми головками камыши, в них негромко крякали утки.

— Да ты не смотри. Из предбанника и баня меньше кажется.

Был он какой-то ненастоящий. Как актер, которому досталась роль Великого князя, но играть которого он совершенно не умеет. Раскатистый голос, барские замашки, эта картинность, с которой он сбросил дорогую шубу прямо в песок… Ему бы очки — подумал я, — твидовый пиджак с такими кружками на локтях… И джинсы.

— Что закручинился, Иван-воин? Али не люба тебе Зона?

Я поморщился. Все играют роли. Лумумба играет роль великого сыщика. Илюха — крутого Авторитета. Кукса — загадочного нойды, Игорь — Великого князя… А я? Мне-то какая роль досталась? Главного дурака?

— Извините. Устал я что-то. Заманался, как у вас тут модно говорить.

Игорь поскучнел. Исчез налет наигранности, куража, в глазах мелькнуло сочувствие. Властно кивнув пацану, князь приказал:

— А ну-ка, Стрефил-птица, лети-ка ты границу охранять. Нам поговорить надо.

Кукса, ничего не сказав, полез на обрыв. Мы молча смотрели, как он карабкается, пуская из-под подошв ручейки рыжей пыли, а когда беловолосая голова показалась наверху, я сказал:

— У меня к вам дело, Великий князь. Вы должны…

— Я ведь тоже был мертв, — перебил меня Игорь. Сложив руки на груди, он смотрел в черную воду. — Заблудился в тайге. После Распыления решил попытать удачу: разворошил старые архивы о богатых Кольских месторождениях, нарисовал по ним карту и пошел. Я еще тогда смекнул, что в мире Пыльцы золото будет самой твердой валютой. Вот и придумал, как в этом новом мире устроиться — магией я владеть не мог, не судьба. Оставался презренный металл… Пока собирался, зима началась. Никаких поверхностных россыпей не нашел, заблудился, потом еще ногу сломал… Ну, и замерз насмерть. Оказался у Алатыря, Бел-Горюч камня. Он предложил сделку, я согласился. Оттаял по весне, целый и невредимый, вышел к поселку староверов, а потом… После Мурманской катастрофы таких же неприкаянных как я, без роду без крова, много было. Вот мы и решили город отстроить…

— Предлагаете мне тоже заключить сделку? — перебил я. Игорь вздохнул.

— Хочешь вернуться — другого выхода нет. Иди к камню, поклонись да попроси службу твою принять.

— Золото — это плата, — догадался я. — Ты с Алатыря за службу золото стребовал.

— Не плата, а награда. И я ничего не требовал. Он просто показал. Я же — геолог. Алатырь показал мне недра Кольские, со всеми их сокровищами и тайнами. А я построил город. Замечательный город, в котором всем рады.

— Теперь уже не всем, — буркнул я. Игорь вопросительно поднял бровь. — Сварог устроил военный переворот. Выгнал бояр, а всех магов обязал покинуть пределы Мангазеи. Пыльцу продавать запретил… Нет больше замечательного гостеприимного города.

Князь отвернулся. Подошел к лодке, задумчиво попинал тугой борт… А затем вернулся и, глядя в сторону, спросил:

— А Ольга?

— В остроге сидит. Завтра, если я не сбился со счета, казнь. За твоё, между прочим, убийство.

Игорь переменился в лице. Казалось, он хочет бежать сразу во все стороны: на свою лодку, к камню, прямо в реку…

— Мы знали, что рано или поздно Сварог попытается захватить власть. Он ведь был комендантом Североморской крепости, когда Распыление грянуло. Он много сделал для Мурманска. Почти навел порядок: наладил отопление, подвоз продуктов — здесь, на Севере, без Большой земли не выжить… А потом грянула Катастрофа. Сварог после нее так и не оправился. Когда узнал, что его младший сын, Владимир, хочет стать магом, выгнал из дома.

— И как вы с ним договорились?

— Карту золотых месторождений только я знал. Поэтому мы четко поделили сферы влияния: я управляю городом, он отвечает за безопасность. Я ведь и завещание написал — так, на всякий случай… Ввёл Ольгу в правление компании, сделав так, что только она может занять кресло председателя в случае моей смерти…

— Нет больше ни кресла, ни компании. Финдиректора убили, а на бояр Сварог напустил оставшихся без зарплаты докеров и старателей. То, что прииск с вашей смерти стоит, вы знаете?

— Это и было гарантией. Прииск должен заработать, как только Ольга встанет у власти. Нойды…

— Если прииск не запустят в ближайшие дни, Сварог скинет на Зону бомбу, — перебил я. — Если не врет о том, что она есть.

— Погоди, — Игорь уставился в воды Смородины. Постояв так минуты три, посмотрел на меня и кивнул: — Он может это сделать. Помимо прочего, с Североморской базы мы вывезли несколько тактических ядерных зарядов… Можно всю Зону накрыть, как медным тазиком.

— Вы же и так все мертвые, — напомнил я. — Зоне за Завесой ничего не будет, меня больше Правь волнует. Экологическая катастрофа.

— При взрыве Алатырь, скорее всего, уйдет под землю, — сказал Игорь. — А без камня не будет ни Зоны, ни золота. Да и Навь пострадает, ты не обольщайся. Никогда не бывал на Припяти, возле реактора?

— Тогда срочно нужно запустить прииск. Что вам, золота жалко? Пускай себе роют, зато Зону в покое оставят.

— Ты так ничего и не понял, — загрустил князь. — Прииск не мы остановили, а камень. Там сейчас нет золота, ни крупинки. Всё в глубину ушло.

— Экий меркантильный минерал. Баш на баш, значит. По вашему выходит, что Алатырь — чуть ли не одушевленное существо…

— Пойдем, — сказал князь. — Сам увидишь.


Взобравшись на крутояр, мы вновь окунулись в теплый, пахнущий медом и хлебом мир. До самого горизонта раскинулись алые, подернутые голубоватой дымкой поля. В них, мерно взмахивая косами, кто-то трудился. И только подойдя ближе, я понял, что это и есть плантации. Маки, над которыми висел густой туман из голубой пыльцы, косили зайцы…

— Ух ты! А у нас Пыльцу из микоризы выращивают, — восхитился я.

— Экспериментируем помаленьку, — кивнул Игорь. — Гибриды создаем… Представляешь, сколько в мире живых стоит Пыльца, принесенная с Того света?

— Всё о прибылях думаете?

— О будущем.

Проведя над травой рукою, Игорь поднес ладонь, сплошь облепленную голубой пыльцой, к моему лицу. Запах был одновременно очень знакомый, и слишком чужой.


Смеркалось. Камень в вечерних лучах светился мягким теплым светом, совсем как электрическая лампочка.

— Смотри внимательно, — приказал Игорь.

Я послушался. Глаза, при взгляде на Алатырь больше не болели, даже приятно было обстоятельно, вершок за вершком, исследовать шероховатую поверхность, испещренную выпуклостями, бороздами и выемками. При определенной доле фантазии они начали складываться в…

— Ёрш твою медь! — не знаю, когда я начал так ругаться. Наверное, Машкино дурное влияние сказывается… — Это же голова. Игорь, закопай тебя комар, это же гигантская голова!

Бугры надбровных дуг были покрыты кудлатым седым мхом, он же рос вместо усов и бороды. Каменные веки были плотно зажмурены, зато ноздри равномерно раздувались и опадали, а губы издавали негромкие, рокочущие звуки. Гигантская голова спала.

— Он хотел повернуть время вспять, — задумчиво сказал Игорь. — Вернуться туда, где еще не изобрели Пыльцу. Возмечтал стать Атлантом.

— Иногда мечты превосходят возможности, — заметил я. — Мы с учителем этого добра тоже навидались.

Я уже понял: это и есть Шаи-Хулуд. Маг, погубивший Мурманск и спасший племя саамов.

— Он думал, что всё получится, — тихо, будто боясь разбудить великана, сказал князь. — Всё произошло очень быстро: столько требуется, чтобы капля дождя сорвалась с травинки на землю. Он стал великим, он осознал, что может совершить любое чудо и решил это самое чудо воплотить в жизнь. Избавить мир от Пыльцы… Но ведь всегда есть условия, верно? Чудо не должно было причинить вреда ни одному существу во вселенной. А такого чуда, как ты сам понимаешь, не существует… Не выдержав противоречий, мир стал схлопываться: нельзя породить новую вселенную, не уничтожив старой. Но он остановил этот взрыв, заперев его в бесконечном миге своего сна. Если голову разрушить…

— Вселенная схлопнется, — договорил я. — Но откуда ты всё это знаешь?

— Он сам показал. Нашел мой дух, скитающийся по пустоши рядом со Смородиной, и предложил сделку.

— То есть, настоящая работа состоит не в том, чтобы гнать грев, а в том, чтобы охранять камень?


Присев на корточки, Игорь протянул руку и притронулся к щеке спящего великана. Рука, точнее, кончики пальцев, прошли насквозь, не встречая никакого сопротивления. Когда камня коснулся я, всё было на месте: теплая шероховатая поверхность, чуть заметно подрагивающая от храпа.

— Постепенно ты развоплотишься, — пояснил Игорь, глядя на меня снизу верх. — Станешь духом. Тебя будут глодать невыполненные обещания…

— Что от меня требуется? — буркнул я.

— Ничего. Просто будь. Следи, чтобы в Зону не шлялся кто попало… Здесь о камне заботятся Нойды, твоя забота — Правь. Не давай Сварогу зарываться.

— Если я стану привратником… Мне придется отказаться от своей жизни, так?

— Посмотри на это с другой стороны: «своей», как ты говоришь, жизни у тебя уже нет. Ты умер. Так что теперь получаешь как бы двух тузов на прикупе.

— Кто тебя убил, князь? — спросил я. Игорь вздрогнул и отвернулся.

— Я не хочу об этом говорить. Я… не помню.

— Неправда. Умершие не своей смертью всегда помнят. И знают, кто их убил, уж поверь.

— Я правда не знаю! — вскинулся князь. — Хочешь верь, хочешь — нет, но я не знаю. Помню, как мы легли спать, как я заснул… а потом проснулся от того, что сердце разрывалось от боли. Оля была рядом. Я не хотел её будить, встал, думал попить воды, умыться, открыл дверь и…

— Тебя нашли на пороге спальни. Неужели в княжеских покоях, как в дешевой гостинице, «удобства дальше по коридору»? Ты шел не в ванную, ты хотел позвать на помощь. Потому что не доверял жене. Ты ей рассказал о завещании, верно? И думал, что она хочет захватить власть. Что княгиня отравила своим колдовским снадобьем.

— У нас не всё было гладко в последние месяцы. Мы много спорили и мало соглашались.

— Она любила тебя, — сказал я. — Она позвала своего бывшего мужа, чтобы он нашел настоящего убийцу.

— И что? — холодно спросил Игорь. — У него получилось?


«По лугам, по полянам, дружат Марья с Иваном. Тут любовь без обмана.

Без дружка, без Ивана, жить и Марья не станет, а зачахнет, завянет…»

Это был Машкин голос, честное слово! Будто я проходил мимо чужого окна и подслушал посторонний разговор или радиопередачу. Но голос был точно Машкин, его я ни с чем не спутаю.


— Ладно, — сказал я. — Я буду охранять камень. Что нужно делать?

Игорь живо вскочил. Снял с шеи гайтан, на котором болтался небольшой золотой ключик, и протянул мне.

— Значит, всё? Я никогда больше не смогу стать собой?

— Нужды многих важнее нужд нескольких. Или одного, — сказал Игорь, надел мне на шею гайтан, а затем повернулся и быстро пошел в сторону реки. Он не оглядывался.

Я остался один. Не считая головы, которая, чуть накренясь, негромко похрапывала. Губами она время от времени издавала рокочущий звук «пуфф». На макушке в такт дыханию подрагивали веточки ясеня с небольшими аккуратными листочками.

— Я согласен, — сказал я голове, чувствуя себя ужасно глупо. — Эй, уважаемый… Есть кто дома?

Голова сладко причмокнула во сне, приподняв брови — на меня посыпалась каменная пыль — и, оглушительно свистнув ноздрей, захрапела с новой силой.

Вот те на. Столько уговоров, страданий, терзаний — а ей и дела нет. Может, Илюха с князем ошиблись? Игорь сказал, что его Алатырь нашел сам. Рассказал о себе, пригласил на службу…

В растерянности я посмотрел под ноги и только сейчас заметил, что через ступни, обутые в старые разношенные кроссовки без шнурков, просвечивает трава. Странно. Раньше такого не было. В животе неприятно засосало, к горлу подкатил комок. Попытался сорвать круглую головку дикого лука — рука прошла сквозь стебель, хотя я и почувствовал некоторое сопротивление.

Вместе с тем вокруг меня начали сгущаться какие-то прозрачные тени. Они колыхались в воздухе, как вывешенные на просушку рубахи, и я вдруг понял, что это призраки тех, кто умер окончательно, а не остался на краю Завесы. Они обступили меня плотной толпой, и каждый что-то говорил. Будто негромко гудел спящий пчелиный улей. Я стал прислушиваться. Постепенно из общего гудения проступили слова, они слились в связный рассказ…

Я схватился за голову. Ну конечно! И как мы с бваной сами не догадались! Это же так элементарно…

Духи через какое-то время разбрелись по своим делам, и я опять остался один. Похолодало. Задул жесткий пронизывающий ветер — казалось, он проходит через меня, как сквозь решето. Посмотрел вверх. С пустого неба, кружась и сверкая, летели снежинки. Я подставил ладонь — снежинки её не замечали.

Чует моё нежелание, паршивец, — подумал я, нарезая круги вокруг камня. Тот продолжал светиться, но тепла больше не давал. — Насильно мил не будешь, так ведь? Заманили хитростью, вынудили согласиться на службу… А теперь вот поняли, что я — не Тот.

Сжимая в кулаке ключ, я подошел к голове. Вот засуну сейчас этот золотой ключик ей в ухо. Или в ноздрю… Чтобы тоже жизнь медом не казалась. Ишь, разоспалась…

Снег густел. Теперь он валил целыми хлопьями, на плечах и голове у меня уже скопились небольшие сугробы. Ноги в расхлябанных кроссовках провалились по колено, но холода я не чувствовал, только оцепенение. И еще страшно хотелось спать — впервые с тех пор, как оказался в Зоне. Веки отяжелели и не хотели открываться. Ноги передвигались всё более неохотно. Я каменел.

Попытавшись взбодриться, нагреб полную горсть снега и растер по лицу. Кожу приятно закололо и это придало уверенности: я чувствую — значит, еще существую. Надо просто собраться с мыслями. Привратник стоит у врат. А ключ, как это ни банально, нужен, чтобы эти самые врата открывать. Я с надеждой огляделся. М-да… С вратами на заснеженной, продуваемой ветром пустоши, была напряжёнка. Но… Я же маг! И, как говаривал бвана, не самый плохой.

Вспомнился смешной нойда Кукса, его тощий строгий палец и наказ:

— Не делай так больше…

Усмехнувшись, я нашарил под снегом пару камней и положил один на другой. Верхний тут же встал торчком. Притащив еще пару, я соединил их таким же образом. Затем, меж камнями, небрежно очертил в воздухе прямоугольник — там, где я провел рукой, вспыхнула синяя полоса, похожая на дверь. Отлично. Осталось вставить ключ, повернуть и толкнуть.

Глава 17

Маша

Как я ни старалась, слышала лишь невнятное бормотание да ворчание. А Лумумба только бросил вскользь: мертвяк мол, почти разложился, к тому же был совершенно не в себе, так что говорить с ним пришлось на специальном унганском языке… Я понимающе кивнула: ну конечно, унганский, мать его, язык, кто ж его не знает? Проще простого.

А потом мы пошли домой. Настроение — хуже некуда. Последний день промелькнул в дурацкой беготне за старым разложившимся мертвецом, с которым так и не случилось ничего интересного. Господин учитель сделались необыкновенно задумчивы и мрачны, на мои вопросы только отмахивались. До казни одна ночь. Когда я об этом напомнила, учитель рассвирепел окончательно, пообещал превратить в муху и отдать на растерзание почтенному крестоносцу, обитавшему в сенях у Арины Родионовны.

Плавали, знаем… В первый раз что-ли? Но я всё-таки решила немножко помолчать. Поберечь нервы наставника.

Пришедши домой, Лумумба бросил сапоги, шляпу и плащ в дальний угол и спросил чаю. Кот робко намекнул, что неплохо бы повечерять — он как раз пирогов напек, с вязигой и грибами… Базиль отмахнулся. Всё, что нужно — это пять стаканов крепкого черного чаю и кусковой сахар. Вприкуску. И не мешать: не дышать, не пукать, и вообще не отсвечивать. Ему, бване, подумать надо.

Я обиделась. В конце концов! Без меня он бы этого мертвяка ни в жисть не отыскал, и вообще до сих пор бы в бане сидел, пьяный и несчастный… Но кто оценит? Кто, ласково погладив по голове, подарит вкусный медовый пряник? Кто похвалит за неоценимую помощь в расследовании и скажет, что я — единственный лучик света в темном царстве… Никто. Ноль внимания, фунт презрения. А Ваньки всё нет… Даже ворона куда-то подевалась.

С горя я решила перебрать и привести в порядок свой арсенал: руки заняты — и голове легче. Но Лумумба, каким-то седьмым чувством учуяв мою осторожную возню, схватил за ухо и приказал убираться с глаз долой. Я, надувшись, потащилась в сени.

И тут мне в голову пришла гениальная мысль: а чего это я буду тут сидеть сложа руки, с пауком в гляделки играть? Ваньки нет, наставник пьет, и от того, что он пьет чай, общий смысл не меняется: Ольгу спасать никто не намерен. Нет, видите ли, доказательств. Ну и что? Вот возьму, и спасу её сама. Уж тогда-то они поймут, тогда оценят! И пусть им потом будет стыдно…

Эти и всякие сопутствующие мысли я додумывала, упаковывая в рюкзачок пистолеты, запасные магазины и гранаты. Эх, жалко РПГ под куртку не спрячешь. Но ничего: пристрою в кустах у заборчика, где потемнее, и сбегаю еще раз. От острога до бабкиного дома не так уж и далеко.

Затянув все лямки и попрыгав для верности, я бесшумно выскользнула во двор. Ну, это я только в мечтах двигалась, как черный призрак на крыльях ночи, а на самом деле под тяжестью рюкзака топала, как беременная черепаха. Но ничего. Нам бы день простоять, да ночь продержаться…

Главной задачей было не нарваться на патрули. Хорошо что я мелкая — за камушек присяду и не видно. А еще я умела исчезать. Меня Таракан научил: нужно застыть, почти перестав дышать, и убрать себя из окружающей действительности. Заставить мир поверить, что тебя нет. Это не магия, просто надо так вписаться в тени, чтобы рука стала продолжением ветки дерева, нога — корневищем, лицо — отблеском луны на кирпичной кладке…

Луны сегодня не было, зато на город опустился туман, что только облегчало задачу: не то, что патрулей, собственных рук и ног не видно. Один раз всего прятаться пришлось, когда мимо проскакала возбужденная толпа магов. Заслышав бодрый говорок Агасфера Моисеевича, я решила перестраховаться: вдруг дедуля начнет проявлять отеческую заботу? Или, чего доброго, нажалуется Лумумбе, что видел его ученицу совсем не там, где ей полагается быть… Хорошо, что к новому рюкзаку прилагалась тактическая накидка «под камень». Садишься, накрываешься с головой — и красота.

Когда я увидела у причала «Молот Дьюрина», отлегло от сердца. Была подленькая мыслишка, что ребята смотались к себе в Кеблавик, испугавшись нового режима…

На борт пришлось карабкаться по якорной цепи — все мостки были убраны, а орать, стоя на берегу, не хотелось. Чуть не сорвалась пару раз в темную, покрытую мелкими льдинками воду. Преимущество действий в одиночку: никто не читает нотаций, никто не зудит над ухом что у тебя, мол, ничего не выйдет, что падать в воду обвешанной железом с ног до головы — верный Смерть… Так. Не думать. Делать.

Перевалившись на палубу, я не успела даже пикнуть. Навалилось что-то тяжелое, жесткое, пахнущее оружейной смазкой и перегаром, сорвало рюкзак, а рот зажало грубой заскорузлой ладонью. Я тут же впилась в нее зубами — всё равно что кусать старый кирзовый сапог. Над головой зашипели, выругались по-исландски, и я получила такой шлепок по мягкому месту, что мозги едва не вылетели, с противоположного конца… Руку пришлось отпустить.

Негромко переговариваясь меня подняли, закинули на плечо и потащили в трюм. Дураки! Я же своя…

Когда меня поставили, одернули курточку и убрали волосы с глаз оказалось, что мы находимся в том же зале, где давеча проходили соревнования. Прямо передо мной, сложив руки на груди, стоял Сигурд. В одной руке он сжимал жареную ногу исполинской курицы, а в другой — любимый топор.

— Ну конечно, — буркнула я. — Бухаете, как суслики.

— Брюнхильд, что ты здесь делаешь? — глупо спросил Набольший. — Ты передумала, и хочешь выйти за меня замуж? — в глазах его плескался детский пьяный восторг.

— Ага, сплю и вижу, — подпрыгнув, я врезала ему по морде — а чего он?

Капитан зарычал. Глаза его налились красным. Ой. Кажется, переборщила…

— Прости, дорогой! — еще раз подпрыгнув, я звонко чмокнула его в другую щеку. — Я так по тебе соскучилась, а ты не звонишь…

Сигурд уставил на меня круглые от удивления голубые глаза и, кажется, протрезвел.

— Что-то не так? — тихо спросил он, инстинктивно заслоняясь топором.

— Надо поговорить, — шепотом ответила я, многозначительно пошевелив бровями.

Когда я заявилась на корабль, попойка, видать, была в самом разгаре. Лыка уже никто не вязал, хотя на ногах некоторые еще держались. Популярный исландский бард Лютик, взгромоздившись на стол, исполнял эпическую сагу о любви ёжиков. Ему вторил ритмичный грохот глиняных кружек. Исландского я не знала, но скабрезные ужимки и подмигивания сказителя недвусмысленно намекали, что с половой жизнью у героев саги всё не так просто, как им бы хотелось…

Отойдя в уголок, мы с Сигурдом присели на какие-то ящики. Набольший махнул рукой и нам тут же принесли пива, еще одну жареную курицу и краюху хлеба, так что дальнейший разговор я вела с набитым ртом. Со вчерашнего дня в животе маковой росинки не было.

— Ты в курсе, что Олега посадили? — спросила я, отламывая горбушку.

— Ох, айе, — понурился капитан. — Отец Дружин сказашь, если мы возбухать вздумаем, и нас упечет.

— И вы испугались? — кусок курицы застрял в горле.

— Мы — торговцы и рыбаки. Мы должны соблюдать законы.

Я икнула.

— А как же бухло, битье и ворье?

— То зыко. Но… — не договорив, он виновато отвел глаза.

— Трусы, — сказала я громко. Так, чтобы слышало как можно больше народу. — И ты, Сигурд Длинные Руки, самый гнусный и паршивый трус из всех! Стыдно должно быть, Набольший клана Дьюрина за то, что оставил друга в кутузке гнить.

Музыка стихла. Викинги, побросав забавы, с интересом столпились вокруг нас.

— Твоего кровника заковали в кандалы, а ты тут веселишься!

Сигурд взревел. Вскочил, пнул пару ящиков, а потом, схватив кружку, разбил её о свою голову. По лицу его потекло пиво.

— Не можно нам на берег сходить, хозяйка, — раздался рядом с плечом молодой ломкий голосок. Я прищурилась.

— Слегка Чокнутый Арни, не так ли?

— Айе, хозяйка. Эт я, — в широкой улыбке паренька уже недоставало значительного количества зубов.

— И почему это вам нельзя сходить на берег?

— Из-за того битья, ворья и бухла, что мы учинишь, — по-моему, он единственный из всех оставался трезвым. — Отец Дружин наложил на нас ковы, хозяйка, и заарестовал весь груз. Сказал отдаст, когда всё уляжется, тогда и выпишет путевую грамоту…

— И вы ему поверили?

— Ох, айе. Нерушимо слово Отца Дружин.

За нашими спинами пронеслась волна энергичных кивков. Из всклокоченных волос викингов посыпались припрятанные на потом бычки, ножики и другие полезные вещи.

— Но Олег — его сын! А он посадил его в острог… — я чувствовала, что теряю инициативу. — Стойте! Ваш груз принадлежит мне! Помните? — я повернулась к Сигурду. — Ты дал слово, Набольший. Я выиграла спор и твоя доля отошла ко мне. Ты не имел права отдавать её Сварогу, — в моем голосе чувствовалась неуверенность, но может, пьяные викинги не заметят… — Нужно пойти, освободить Олега, и потребовать вернуть вашу собственность.

Про княгиню я им пока говорить не стала. Что им дел до чужой тетки? Зато там, на месте, можно будет убить двух зайцев: пока ребята пойдут за Олегом, я быстренько сбегаю за ней. Думаю, накануне казни Ольга Батьковна будет несколько сговорчивей, чем неделю назад, и поймет, что живая собака таки лучше мертвого льва…

— Ну что? — я обвела викингов горящим взором, — Пойдете отстаивать свои права? — капитан отвел глаза, остальные тоже заворчали что-то невразумительное по-исландски, ковыряя палубу носками тяжелых подкованных ботинок.

— Ну и ладно. Тогда я пойду одна, — я подняла рюкзак и закинула лямку на плечо. От неожиданной тяжести повело. Я зашаталась, Сигурд протянул руку, чтобы помочь, но я вырвалась.

— Позор на оба ваших дома. Вот спасу Олега сама, в одиночку, а вы сидите и завидуйте.

Сигурд взревел, как раненый бизон.

— Мабудь… Мабудь я знаю выход из создав-шейся экс-тремальной ситуац-ции, — подал голос Слегка Чокнутый Арни. Сигурд закатил глаза.

— Помнишь братишка, я сказывал, что бывает такое время, когда нужно молчать в тряпочку и не отсвечивать?

— Айе, Набольший, я помнишь.

— Так вот прямо сейчас то самое время, — назидательно изрек Сигурд и вновь повернулся ко мне. Юнга подергал его за рукав.

— Не серчай, Набольший, но всё ж я разумею, ты должон дать мне высказаться. Из-за приз-унции.

Сигурд с тяжелым вздохом оглядел своё воинство.

— У кого-нить остались пилюли из сушеных лягушек? — спросил он. — Слегка Чокнутый Арни, походу, стал Чокнутым на Всю Голову, раз смеет возражать капитану…

— Никак нет, Набольший! — юнга вытянулся в струнку и отдал честь. Всё было бы хорошо, если б в этой же руке не был зажат шлем… Придя в себя, поднявшись и помотав головой, он упрямо продолжил: — Ты должон меня выслушать, потому как если нет, это будет нарушением моих прав. Есть такая приз-унция, из-за которой, если ты ничего не сделал, то и не виноват. Это значит, пока я не скажу, чего хотел, ты не можешь меня ругать.

Сигурд закатил глаза.

— Ладно, Слегка чокнутый Арни. Тока знай: если это опять твоя обычная бредятина насчет демократических выборов в капитаны, я законопачу тебя в бочку из-под палтуса и выкину за борт. И это будет моя приз-унция.

— Айе, Набольший. Я согласный.

— Тогда реки.

Все затаили дыхание.

— Не можно нам, бла-ародным викингам, отпускать девушку одну, ночью, с цельным мешком оружья. Наш долг — пред-отвратить кото-строфу, — на лице Сигурда появились признаки глубокого раздумья. — То есть то, что может из-за энтого случиться, — пояснил Слегка Чокнутый Арни для непонятливых.

Я, кажется, ухватила суть.

— Ваш юнга прав, — всхлипнув, я опустила рюкзак на пол. В нем отчетливо-металлически громыхнуло. — Я бедная слабая девушка. Не могут же такие доблестные воины, любимцы валькирий, отпустить меня одну в тёмный страшный город, полный злодеев… Вот уйду сейчас, и случусь с кем-нибудь. А вы будете виноваты, что не проследили, не уберегли…

Сигурд просветлел лицом.

— Значит, мы не воры и дезертиры, а охранники!

— Да!

— Имеем бла-ародную цель: охраняем город от беззащитной девушки!

— Да!!!

— Наоборот, — шепнула я.

— Айе?

— Это меня нужно охранять.

Подлец подмигнул и постучал по носу указательным пальцем.

Чтобы избежать эскалации напряжения, — еще одно выражение из лексикона Слегка Чокнутого Арни, — Сигурд приказал подтягиваться к острогу мелкими группами. Через час в канаве перед воротами собралась вся команда, вооруженная до зубов. Стоит ли говорить, что мой любимый рюкзачок тоже был здесь — его, в качестве почетной обязанности, нес юнга. Кроме того, пока войска собирались, я сбегала до дома Арины Родионовны и прихватила спрятанный в кустах у забора РПГ. Так, на всякий пожарный.

— Чертов Тупица Джони, Жирный Вилли и Вонючка Сэм идут со мной, — шепотом командовал Сигурд. — Проникаем на территорию острога, находим камеру Олега, открываем, и…

Я толкнула Набольшего в бок.

— Ничего не забыл?

— ???

— Это я вас сюда привела. И тоже должна попасть внутрь.

Сигурд упрямо помотал головой.

— Помнишь, я сказывал, что мы особливо хороши в ворье? — я кивнула. — Так вот: Жирный Вилли как-то раз стащил подушку из-под задницы любимой наложницы шейха Кадрама, и та ничего не заметила. А Чертов Тупица Джонни в это же время скрал кальян у самого шейха, в то время, как тот его курил… Сечешь, об чем я реку?

— Вы хотите не освободить Олега, а… украсть.

— Айе, молоток. Верно рубишь политику партии. Ну, мы пошли, — он начал подниматься из канавы.

— Я всё равно должна пойти с вами, — Сигурд замер в весьма угрожающей позе. — Если не возьмете — закричу.

Набольший заскрежетал зубами.

— Айе, ладушки. Брюнхильд идет с нами братва, и вы все отвечаете своими яйцами за её голову. — Набольший обвел викингов таким суровым взглядом, что никто не посмел возразить. Или рассмеяться.

И всё бы прокатило как по маслу, если б не один ма-аленький, просто крошечный прокол: когда мы, для соблюдения ритуала вымазав лица жженной пробкой, вылезли наконец из канавы, сразу нарвались на патруль. Трое дружинников как раз обходили дозором площадь… На викингов тут же наставили автоматы, те в ответ ощетинились топорами, слово за слово, кто-то кому-то врезал в глаз, из канавы на выручку полезла остальная братва, а я потихоньку отступила. Укусить или пнуть под коленку — вот и всё, на что я способна в толпе здоровых мужиков…

Когда, узрев численный перевес, начальник конвоя дал свисток, Сигурд скомандовал «На абордаж». Останавливать викингов, вышедших на тропу войны, всё равно, что сдерживать ленточкой несущееся на всех парах стадо бизонов. Кроме прочего, ребята захватили с собой громадные стальные крюки на цепях и теперь с воем и улюлюканьем карабкались на стены. Зрелище, я вам скажу, еще то: рогатые шлемы, закинутые за спины круглые черные щиты, мечи и секиры — прямо как в фильме «Властелин Колец», который мы с Ласточкой смотрели в видеосалоне…

Со сторожевой вышки кто-то закричал «Тревога!», к острогу со всех сторон кинулись дружинники, и вот тут всё стало взаправду и всерьез. Автоматные очереди, вой сирен, топот, крики, зверские оскаленные рожи в стробоскопических фонарных вспышках… Не помня себя, я скатилась в канаву и стала расчехлять РПГ. Руки тряслись. Если из-за меня их перебьют… Если, из-за моей дурости, пострадает хоть кто-нибудь…

Подняв гранатомет на плечо, я встала во весь рост, и заорала: — Побереги-и-ись!!! А потом пальнула поверх голов. Но второпях не сделала поправку на свой рост, и снаряд влетел аккурат в запертые ворота. Викинги, обрадовавшись неожиданной удаче, ломанулись в черный обугленный проём.

Я не помню, куда бросила РПГ, не помню, как оказалась в самой гуще атакующих — после выстрела в голове звенело, а перед глазами прыгали синие зайчики. Помню только, что рядом бежал Слегка Чокнутый Арни, так и не бросивший мой рюкзак… Умирать — так с музыкой. Я завлекла ребят в эту бессмысленную бойню, значит, огребать будем вместе.

Влетев во двор, мы затормозили, сбившись в кучу: внутренняя площадь крепости была не такой уж и большой, и окружали её высокие срубы с узкими бойницами. Из бойниц, со стен, из каждого окна в нас целились из автоматов.

— Допрыгались, Набольший, — сказал Жирный Вилли. — Теперь нам точно капец.

Сказал-то он по-исландски, но и так всё было понятно.

— Нае проблемо, — сказал Сигурд. — Гэтьски швыдче на корабль и — в открытое море.

Но, как только все развернулись к разбитым воротам, проход загородил здоровенный БТР. Его башня целилась точно в нас. Я первая подняла руки.

Обшмонав и забрав всё, вплоть до шнурков, нас заперли в длинном и сыром подвале. В дальнем его углу высилась громадная куча прелой, с проросшими глазками, картошки. Я вздохнула: жалко, что не яблоки… А потом еще раз вздохнула. Вот если б с нами был Ванька, он бы в два счета снес стену. Как тогда, на винзаводе… Стало совсем грустно.

Я подошла к Сигурду и села на пол рядом с ним. Пол был холодным, и чуть сыроватым, но больше сидеть было не на чем.

— Прости, что так вышло. Я честно-честно думала, что у нас получится.

— О, нае проблемо, — достав откуда-то горбушку хлеба, он разломал её, половину протянул мне, а сам впился в другую.

Я оглядела нашу расстрельную команду. Походу, кроме меня, никто особо не переживал: некоторые, усевшись в кружок, резались в карты, другие, надвинув шлемы на глаза, улеглись подремать, а Жирный Вилли, например, сложив ноги по-турецки, спокойно зашивал порванную рубаху. М-да, многому еще предстоит учиться…

— А вы не боитесь, что Сварог вас за ослушание казнит? — робко спросила я, прожевав хлеб. После боя, после всех треволнений он был очень кстати. — Говорят, на площади строят большую виселицу…

— Ну, энто просто: мы вернемся домой немножко раньше, чем задумали.

— Не поняла… Как вы попадете домой, если умрете?

— Вальгалла — наш отчий дом, — добро улыбнулся Сигурд.

Я замолчала. Во что только не верят взрослые, и на первый взгляд, почти разумные люди…

— Ты тоже не бойся, — он по-братски обнял меня за плечи. — Смерть — это не так уж и страшно. Чик — и ты уже дома… Ты тоже этого достойна, Брюнхильд. Не меньше, чем мы…

— Спасибо, Сигурд. Ты настоящий пятачок.

Я была тронута. Нет, правда. Если такие крутые вояки считают меня своей… А что мозгов у них на всех — один котелок, да и тот не варит, дак и я — не самая умная на свете. Как показывает практика.

Меня сморил сон. Несмотря на холод, на страх, глаза закрывались сами собой. Снилось, что мы с Ванькой гуляем по зеленым холмам, вокруг цветочки, бабочки… Точнее, не бабочки, а ночные мотыльки с истлевшими крылышками. Затем мы оказались на борту ковра-вертолета. Сидели рядышком и смотрели мультики по телевизору, а вертолет негромко так гудел, гудел… От этого гула я и проснулась. Доносился он из-под пола, словно там работал бур. Я огляделась. В углу тихо светится гнилушками картофельная куча, викинги равнодушно спят или режутся в карты. Я одна его слышу?

Через пару минут стало ясно, что не одна. Звук всё больше напоминал жужжание дрели, земля мелко задрожала, а потом вспучилась, как кротовая нора и из нее показался знакомый железный клюв.

Плотно прижав крылья к телу и вращаясь, как сверло, Гамаюн вывинтилась из дыры, отряхнулась, сплюнула набившуюся в клюв землю, и каркнула:

— Ванька с того света вернулся!

Где-то в животе разжалась туго взведенная пружина. Накатило такое облегчение, такая радость, что я не говоря ни слова вскочила и прижала ворону сердцу, а потом ещё и поцеловала в слегка запыленную, горячую макушку.

— Но-но! Телячьи нежности… — вырвалась вредная птица. Но видно было, что ей приятно.

Викинги, негромко перешептываясь, собирались вокруг. Они глазели на Гамаюн, как дети на чудесную заводную игрушку. Еще миг — и кинуться разбирать на винтики, чтобы узнать, как она работает…

— Как он? — спросила я, вставая и отгоняя от Гамаюн самых ретивых исследователей.

— Всё хорошо, прекрасная маркиза…

— Он узнал, кто убил князя?

— Со мной не поделился.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы до меня дошло.

— То есть, суд всё-таки состоится?

— Похоже на то, — буркнула ворона и понурилась. Глаза её потухли.

Гамаюн — порождение Ольгиной магии. Как только магичка умрет, умная птица тоже перестанет существовать… Но не время предаваться рефлексии. Ванька вернулся и он меня ждет! Я же его напарница…

— Мы сможем расширить проход? — спросила я ребят, заглядывая в нору. — Сбежим отсюда к чертовой бабушке…

Но сделать мы ничего не успели. Только викинги принялись вынимать землю шлемами, дверь загромыхала и отворилась. На пороге стоял Сварог.

Глава 18

Маша

…Он был серьезен. Он был суров. Он был снисходителен: сообщил, что викингов, как представителей дружественного королевства, не расстреляют на месте, но подвергнув справедливому суду, выберут наказание.

Меня Великий Князь Сварог попросту не заметил. Ну конечно: курица не птица, женщина не человек. А ничего, что ворота острога разнесла хрупкая девушка, собственными руками? Ну, с помощью гранатомета, конечно… Хотела возмутиться такому вопиющему небрежению, но Сигурд очень больно наступил на ногу.


Прорычав что-то об антиобщественном поведении, Сварог приказал заковать всю честную кампанию в кандалы и препроводить на площадь. Что характерно: несмотря на игнор со стороны начальства, на хрупкую девушку навесить кандалы не постеснялись. И это были не какие-то там легкомысленные наручники, а настоящие, чугунные вериги, тяжелые, как гири у циркового силача. Один из наивняг-дружинников даже попытался подступить с кандалами к Гамаюн. То-то радости: птичка в наручниках! Или, в её случае, наножниках? Но ворона так щелкнула стальным клювом, что охранник сдулся. И я его очень понимаю: птичка у нас не промах, откусит все выступающие из тела части, съест, а потом скажет, что так и было…

Так нас и вывели на белый свет: впереди, с гордо поднятой головой, Набольший клана, Сигурд Длинные Руки, за ним тридцать три похмельных и побитых богатыря, все красавцы удалые, великаны молодые… А уж в конце, еле передвигая ноги, мы с Гамаюн. Кандалы были тяжелые и противно звякали на ходу, так что изображать гордую поступь валькирий изобразить не получилось. Гамаюн, летая над головой, громко кричала лозунги о пролетариате, которому нечего терять, кроме своих цепей… Пробовали сбить её камнем, так он, отскочив от бронированных перьев, попал в лоб кидавшему.

Когда выходили из обугленных ворот, увидели Олега. Его тоже вели на площадь. Правда, не лишив оружия и не в кандалах, но всё-таки под охраной. Увидев меня, он сначала удивился, затем, судя по выражению лица, хотел что-то сказать, но нас уже растащили в разные стороны…


На площади не то, что яблоку негде было упасть — косточка от вишни не проскочит. Собрался натурально весь город. По периметру установили амфитеатром длинные скамейки, получился вполне современный стадион. Но и за ним — из окон домов, с балконов, крыш и окрестных деревьев люди свисали гроздьями. Казалось, топни хорошенько ногой и посыпятся, как спелые персики…

В центре находился эшафот с виселицей и лавка с присяжными, солидными дяденьками в бородах и бобровых шапках. Цвет нации: купцы, менялы да вышибалы, — пояснила скрипучим шепотом Гамаюн.


Нам отвели место на возвышении рядом с виселицей, на огороженном стальной решеткой пятачке. Видать, чтобы любовались пейзажем и проникались моментом. Олег был тут же, а кроме него — трое хорошо одетых, но почему-то с синяками на мордах, дяденек, сидевших особняком. Когда все заняли места и немного утихомирились, привели Ольгу. В деловом костюме, в черных туфлях-лодочках, она будто явилась не на собственную казнь, а на совещание совета директоров. На лице Великой Княгини не отражалось ничего, кроме легкой скуки.

Её посадили слева от меня, за толстое, наверняка бронированное стекло. Словно муху в стакан. Судя по мявшемуся рядом с виселицей палачу — толстому дядьке в надвинутом на самый лоб красном капюшоне — вздернуть её собирались сразу же после суда. А она и бровью не ведет! Мазнула взглядом по мне, по Олегу, кивнула доктору Борменталю — он, как неприкаянный воздушный шарик, маялся рядом с присяжными, и уткнулась в тетрадочку с записями.


Первым слушалось дело тех самых дядек с синяками. Оказалось, это были купцы, а поймали их на мухлеже. Один поставлял для дружины побитое молью сукно, другой привез в Мангазею партию гнилой муки, третий — просроченные консервы.

— Где их носит? — спросила я Гамаюн. — Когда они уже явятся, и всех спасут? Надоело здесь сидеть, и есть хочется…

Вредная птица только встопорщила с мягким шорохом железные перышки.

— А ты почему скрипишь? Заржавела, что ли? — я дружески толкнула Гамаюн локотком, но ворона только буркнула:

— Заржавеешь тут, сутки без продыху над океаном летать.

До меня наконец дошло, почему она валялась на печи без задних лапок.

Придвинувшись поближе, я тихо спросила:

— Так ты всё это время Ваньку искала? — птица потупилась. — Ты же сама сказала, что не видишь его среди живых…

— Я много чего говорю.

Обняв вредную птицу, я погладила её по хохолку.

— Ты молодец. Спасибо тебе. Не терять надежды — это самое главное. Я вот тоже не верила, что он умер.

— А кто взахлеб в подушку рыдал? — ядовито осведомилась ворона, глядя на меня снизу вверх. — А кого кот валерьянкой с корвалолом пичкал?

Отпихнув птицу, я искоса посмотрела на викингов. Вроде, никто не слышал…

— Сказала — верила, значит, верила. А плакать девушка и по другому поводу может.

— И по какому же?

— Живот болел. От зеленых яблок.


Пока мы препирались, дело купцов, всесторонне рассмотренное неподкупными присяжными, близилось к завершению. Каждому присудили штраф в форме добровольного пожертвования и конфискацию имущества в придачу. А кроме прочего, в качестве воспитательного элемента, вломить по двадцать плетей.

Палач споро распластал мужиков на дыбе, заголил и, под шутки и прибаутки веселящегося на трибунах рабочего класса, отстегал хворостиной по мягким местам. Работал дядька не за страх, а за совесть, аж вспотел весь — на красной рубахе и колпаке, закрывающем всю голову, проступили темные пятна…


Следующим слушалось дело о разбое и вандализме, учиненном в городе и остроге. То есть, наше. Я оживилась: охота посмотреть, как у лавочников, разжиревших на халявном золоте, получится отстегать хворостиной викингов…

К «позорному столбу», то есть к виселице, вызвали Сигурда — он представлял всех обвиняемых, скопом. Пока Сварог, прохаживаясь по эшафоту, зачитывал обвинение, присяжные важно кивали каждому его слову. Наверное, подсчитывали, сколько добровольных пожертвований можно содрать с исландской команды…

Список, громогласно зачитываемый Сварогом, никак не кончался. Походу, орда пьяных варваров успела изрядно накуролесить. К примеру, у купца Первача они «экспроприировали на народные нужды» десять ящиков шампанского. Часть тут же выпили, а остальное раздали страждущим и поколотили о стены и сопредельные витрины. — А гарно это сладко шипуче бабско пойло оказалось! Дюже веселяще… — закивали дружно викинги. Народ на трибунах заржал, Сварог ударил молотком.

У кабатчика Вторицкого стащили пять, нет, десять копченых кабаньих окороков, прихватив для ровного счета десять бочонков пива… Парни оживились: — то истинна правда, доброе было пивко. Только ошибочка вышла, господа хорошие: копченых окороков было не десять, а одиннадцать…

У ювелира Третьяка мальчики разгрохали все стёкла. — То были соревнования по метанию бутылок с шампанским, а вовсе не вандализм, — громко и доходчиво объяснил Слегка Чокнутый Арни.

У владельца мануфактуры Четверного уперли сколько-то там штук добротного парусного шелка, причем, огненно-красного, самого дорогого; владельца сети уличных лоточников Пяточкина окунули головой в отхожее место — видите ли, у него сосиски на палочках невкусные оказались…

И вот в таком духе продолжалось довольно долго. Я начала подозревать, что отыскать купца, не пострадавшего от нашествия викингов, просто не удастся. С каждым новым пунктом обвинения мальчики лыбились всё шире и гордо кивали, сопровождая речь обвинения комментариями:

— Айе, то были гарны кумачовы тряпицы… Жинке на ночнушку.

— А я первый в ту блескучу цацку попал!

— Ага. И в карман притырил.

— Эх, кабанчик-то скусен попался…

— Да то не кабанчик был, а гусь.

— Сам ты гусь. Лапчатый…

Только у Набольшего клана Сигурда Длинные Руки лицо делалось всё мрачнее и мрачнее. Наверняка прикидывал, сколько лет на рудниках кайлом махать придется. Мне было очень стыдно: если б не безумная идея вызволить Ольгу, сидели бы мальчики на своем кораблике, доедали краденые окорока, запивая халявным шампанским, и ждали хорошей погоды. А теперь — даже не знаю, что с ними будет…

Дочитав список, Сварог промокнул лоб белым платочком, а потом очень добро оглядел всю честную компанию. Компания ответила честными взглядами порядочных людей, через минуту собирающихся нарушить все обещания.

— Ну, что с вами делать? — князь демонстративно почесал в седом затылке. На присяжных он даже не взглянул. — Груз я и так конфисковал, и взять с вас, кроме анализов, больше нечего. На прииски не отправишь — стоят прииски, и неизвестно, когда заработают. А вас — корми, пои, спать укладывай — и всё за счет казны… Забрать в счет долгов корабль — того хуже: вы ж тогда в Мангазее насовсем пропишетесь. А мне только орды одичавших варваров и не хватало для полного счастья.

Услышав, что плавсредство отбирать не будут, Сигурд приободрился. Для него потерять корабль — хуже, чем расстаться с жизнью. Остальные капитаны уважать перестанут…

— Выношу приговор, — наконец объявил Сварог. Викинги притихли: ну надо же, им стало интересно… — Убраться из города в двадцать четыре часа.

Сигурд, судя по виду, сначала не поверил своим ушам, а затем облегченно выдохнул. Видать, на такой расклад он совершенно не рассчитывал. Народ на трибунах загомонил. Особенно возмущались пострадавшие купцы, уже пристроившиеся в длинную очередь за компенсацией…

— Дополнение! — повысил голос Сварог. — Следующие пять навигаций — скидка для города сорок процентов. — Набольший взвыл. — И призовая доля в придачу, — тут уже взвыли все викинги.

— Отец Дружин… Туточки ослобонить надобно, — робко промолвил капитан, прижимая к сердцу шлем. — Если призовая часть у вас останется — ко мне матросы не пойдут.

— Не будете платить — чтобы духу вашего в Мангазее не было. И остальным передай: пока долг не выплатишь, с другими кланами тоже дела иметь не буду. Всё. Я сказал.

И стукнул молотком.


— Легко отделался, — шепнула я Сигурду, когда того усадили на прежнее место. — Так уж и быть, не буду требовать свою долю. Прямо сейчас не буду, потом как-нибудь отдашь, — поспешно уточнила я. — Набольший пронзил меня взглядом. Я так и не поняла: то ли он расцеловать меня хочет, то ли убить особо жестоким способом…


— Следующим слушается дело некой Брунгильды, — громко возвестил Сварог. — Стража, привести обвиняемую.

Я принялась высматривать эту самую Брунгильду, гадая, чего же она такого натворила, раз удостоилась судилища на площади. А вот когда подошли ко мне… Я просто онемела. Ворона, кстати сказать, тоже. Сидела, захлопнув железную варежку, и хоть бы каркнула…

На ватных ногах я спустилась на площадь, а затем поднялась на эшафот. Страшно было — жуть. Меня еще никогда не судили. В прошлый раз до суда дело не дошло — мы с Ванькой успели смыться…

Эшафот, виселица — я каждый волосок на веревке разглядела, пока шла, — и двенадцать абсолютно чужих мне людей. Ах да, еще Великий Князь. Который так на меня ни разу и не взглянул…

Судили девушку одну,

Она юна была годами…

С надеждой во взоре я оглядела площадь: самое время появиться наставнику и другу! Но фигушки: мои напарники блистали своим отсутствием.

Зачитали список преступлений. Первым шло разрушение из крупнокалиберного оружия ворот острога. Вторым — использование этого самого оружия в пределах города. Третьим — подстрекательство к бунту граждан дружественного государства. Я так поняла, здесь речь шла о викингах. И последнее: сношение с неблагонадежными лицами. Под неблагонадежными лицами подразумевались маги, а на слово «сношение» я решила не обижаться — наверняка они его используют не в том смысле, что и я… Нет, как-то это всё нечестно: я ведь ничего не сделала! Я была милой, отзывчивой, и только хотела всем помочь…

Вердикт: шпионаж, государственная измена и подстрекательство к бунту.

Приговор: казнь через повешение.


У меня язык прилип к нёбу. В ушах зазвенело, стало жарко, как в бане. Нечеловеческим усилием сдержалась, чтобы не разреветься, не повалиться в ноги присяжным с криками: — простите дяденьки, я больше не буду…

Как Жанна Д' Арк, распрямив плечи и гордо подняв голову, я сошла с эшафота и, под крики беснующейся толпы, проследовала к своему месту за решеткой… Интересно, будет очень больно?

Следующим слушалось дело Олега. Я, чтобы отвлечься, попыталась вникнуть. Его тоже вывели к столу присяжных, но на эшафот забраться не предложили. Одет сыскной воевода был в свою форму, только без нашивок, стоял прямо, смотрел на отца открыто и чуть насмешливо. Так и чудилось, что под этим честным взглядом новоявленный князь застесняется и признает, что всё судилище — чистый фарс, что он всех отпускает с миром и ни на кого не сердится…

А правду говорят, что при удушении все сфинктеры расслабляются? То-то позорище…


Сварог задвинул очередную речь. О чести и бесчестии, о долге перед родиной и родителями, о том, что жить надо так, чтобы не было мучительно больно…

— Псс…

Я не сразу поняла, что это меня.

— Псс… Голову опусти. И сделай вид, что плачешь.

— Гамаюн? Ты где?

— Под помостом. Когда тебя увели, меня дружинники поймать пытались. Ну, как дела-то?

— Очешуенно. Умираю со смеху.

— Спокуха, хрящ. Всё под контролем.

— И что ты сделаешь? Веревку переклюешь, или Сварогу на голову какнешь?

— Будем тянуть время: пока разберутся с княжичем, пока выслушают дело Ольги…

— Кривенс. Жить мне ровно столько, сколько будут другую тетку судить.

— В крайнем случае, организуем еще один бунт. Решительный и беспощадный. А теперь мне пора… Не скучай тут!


Пока мы с птичкой беседовали, Сварог закончил читать Олегу нотации, приказал развязать и поставить рядом с собой. На плечи княжичу тут же накинули новый китель, с большой собачьей головой на рукаве — какой-то новый знак, таких я еще не видела.

Князь повернулся к народу.

— Мой сын, осознав свои ошибки, просит прощения и теперь готов принять присягу! — торжественно возвестил он. — Воевода Сварог снова на посту!

Народ разразился приветственными кликами, в воздух полетели шапки.

— Нет! — Олег демонстративно сбросил обновку. — Я не буду давать присягу тебе.

Ответ княжича очень удачно попал в паузу между криками и голос его, уверенный, спокойный, разнесся по площади. Все заткнулись.

М-да, Олежик — княжий сын… Походу, на шаткой табуретке вместе отплясывать будем.

— Что ты сказал? — Сварог явно не поверил своим ушам.

— До тех пор, пока ты будешь единолично судить кому жить, а кому умереть; что является ложью, а что — истиной, я не присягну тебе на верность. У нас — свободная страна, а ты — тиран и диктатор.

— Окстись, сынок, — тихо попросил Сварог. Губы его тряслись, ожог на щеке побелел. — Ты что, синьки налопался?

— Прости, отец. Я готов служить, но не тебе. У города есть законная правительница.

— Она находится под судом.

— Это несправедливый суд. Княгиня ни в чем не виновата! Она не убивала своего мужа…

Он кричал что-то еще, но народ ревел так, что слов было не разобрать. Кое-где в людском море образовались водовороты, в воздух взметнулись кулаки, палки, полетели камни…

Я посмотрела на Ольгу. Она сидела так близко, что можно было дотронуться — если б не пуленепробиваемое стекло. Княгиня, почувствовав мой взгляд, подняла голову от тетради. Я открыла рот, намереваясь что-нибудь сказать, но так и не придумала, что. Подождав несколько секунд, княгиня вежливо приподняла уголки губ и снова принялась быстро писать.


— Мой сын — изменник! — вдруг прорвалось сквозь крики толпы. — Он не признает действующей власти, а значит, должен быть казнен. — вдруг совершенно спокойно, даже отрешенно, сказал Сварог. Где-то на краю площади послышался женский вскрик. Повисла ледяная тишина. Только свист ветра и неодобрительный гул множества голосов. Негромкий, но неумолимый, как прибой. В этой тишине Олега взяли под стражу, сковали за спиной руки и подвели к скамье подсудимых. Ни на кого не глядя, бывший сыскной воевода уселся рядом со мной.


— Осталось последнее дело, — как ни в чем ни бывало возвестил Сварог. — Дело княгини Ольги, вдовы Великого Князя Игоря.

Что характерно: Ольгу на эшафот не повели. Она так и осталась сидеть в своем стакане, не поднимая головы. На её медовых волосах играли блики света, а безупречный костюм походил на сгусток бархатной тьмы.

Вдруг неимоверно захотелось спать. Глаза просто слипались, будто в них насыпали волшебного песку… Удивительно, как разум перескакивает с мысли на мысль, пытаясь объять необъятное за оставшееся невеликое время. Сижу тут, смотрю может быть, в последний раз на солнышко, ради разнообразия выглянувшее из-за туч, радуюсь воробышку, бесстрашно прыгающему по скамейке совсем рядом со мной, выклевывая хлебные крошки…

На глаза сами собой навернулись слёзы, и я отвесила себе мысленного пинка, а для верности больно ущипнула за руку. Что-то я совсем расклеилась. Ерунда всё это… Молодые смерти не боятся.


…Вызвали дружинников, стоявших в карауле в ту ночь. Парни рассказали то, что и так уже было известно всему городу: князь показался из спальни, попытался позвать на помощь, схватился за грудь, упал…

Затем вызвали доктора Борменталя. Доктор взошел на помост так, будто вешать собирались его самого. Вопреки обыкновению, эскулап был кристально трезв. На вопрос Сварога, он ли являлся семейным доктором княжеской четы, ответил утвердительно. На вопрос, болел ли князь сердечными, желудочными или какими другими заболеваниями — отрицательно.

Затем было спрошено, он ли делал вскрытие, и что при этом обнаружил. Тут Борменталь замялся. Посмотрел на Ольгу. Та, словно почувствовав, подняла голову, спокойно выдержала взгляд доктора и вернулась к писанине. Борменталь набрал полную грудь воздуха.

— Вскрытие показало, что Великий князь скончался от острой сердечной недостаточности! А значит, княгиня не имеет к его смерти никакого отношения.

По толпе прокатился негромкий шелест, будто ветер гнал сухие листья… Наверное, тишине способствовала плотная цепь дружинников с собачьими нашивками, незаметно окружившая площадь.

— Мог ли сердечный приступ быть вызван каким-либо ядом? — спросил, не смущаясь, Сварог. На присяжных он не обращал никакого внимания. Будто их и не было.

Доктор вздохнул и пожал плечами.

— Например, яд черной гадюки. Или некоторых лягушек и пауков… Есть еще нейротоксины. Но все они легко обнаруживаются в тканях! Могу сказать точно, — твердо и громко закончил доктор. — Князь не был отравлен ни одним из известных науке ядов.

— Не известным науке, — повторил задумчиво Сварог. — Значит, нужно искать в другой области, так? — отвернувшись от доктора, он стал прохаживаться взад-вперед по эшафоту. Толпа ловила каждое слово. — Учебники по сыскному делу учат: ищи убийцу в ближнем круге. А кто имел доступ в спальню, кроме самого князя? Жена. Кто должен занять его место после смерти, стать Великой Княгиней? Жена. Кто сядет в кресло председателя совета директоров? Жена… А ведь княгиня, к тому же, магичка… — народ забыл, как дышать. Если б над площадью сейчас пролетела стая коров, гадя всем на головы, никто бы не почесался.

Сварог подошел к самому краю.

— Ольга отравила мужа магическим ядом! — неожиданно рявкнул он. Людское море заволновалось, но он вскинул руки, призывая к тишине. — Мы знаем, как действует магия. Все… Все помнят, что маги сотворили с Мурманском. — Сварог простер руку в сторону Кольского залива. — У кого там не остался муж, сын, мать? Или… вся семья, — он замолчал. Народ больше не шептался, не переговаривался. Все взгляды были обращены к обвинителю. — Я терпел магов, сколько мог, — сказал он через минуту. — Я предоставил им равные права. Я разрешил им работать в городских службах. И вот результат: они восстали против нас. Князя Игоря, построившего наш любимый город, давшего нам всем кров, спасшего нас от гибели, убила ведьма. А знаете, зачем? — народ молчал. — Все помнят, что Ольга — пришлая. Она охмурила князя, чтобы проникнуть в руководство нашим городом и сделать Мангазею придатком Москвы! Игорь был просто человеком, он не мог противиться её чарам. А она… Она с самого начала хотела разрушить всё, что он построил. И забрать нашу с вами свободу. Я давно это подозревал: в новом мире маги возжелают управлять такими, как мы. Они построят свои башни и будут навязывать простым людям свою волю. Наша с вами задача — не допустить этого. Не допустить гегемонии магов! Противостоять им где угодно, силой и правдой, огнем и мечом…

Отвернувшись от толпы, будто не в силах справится с чувствами, Сварог простоял секунд тридцать. Затем посмотрел на присяжных. Впервые. Было видно, что бедным дядькам очень неуютно от оказанной высокой чести.

— Я всё сказал. Теперь решать вам. Как постановите — так и будет, — и пошел к ступенькам.

Палач, будто всё уже решено, принялся одергивать веревку на виселице и проверять, хорошо ли завязана петля…

— Минут-точку! — доктор Борменталь, спотыкаясь и путаясь в ногах, вновь полез на эшафот. Несколько минут назад трезвый, как стеклышко, сейчас он выглядел так, будто искупался в самогоне: запах шибал до самых трибун. Галстук у него съехал за ухо, манжеты рубашки успели посереть и размокнуть, штиблеты и брюки по колено вымазаны в грязи… — Минут-точку! — возвестил он, кое-как взгромоздившись на эшафот и громко икнул. Затем пошатнулся, чтобы не упасть, вытянул руку и схватился за веревку. Ноги эскулапа подкосились и он так и повис, неторопливо покачиваясь и задумчиво глядя под ноги. Трибуны взорвались хохотом. Кто-то заливисто свистел, на эшафот полетели огрызки яблок.

Сварог молча ждал, глядя на доктора, как на мокрицу: придавить бы, да пачкаться неохота…

Наконец, совладав с веревкой, собственными ногами и руками, доктор выпрямился, поправил пенсне и заявил:

— Обвиняемой требуется защитник. Чтобы по справедливости: раз есть нападение, должна быть и защита… Так ведь, товарищи? — он опять икнул и, чуть покачиваясь, подслеповато оглядел толпу. Сварог усмехнулся.

— И кто же будет этим защитником? Может быть вы, доктор?

— Я. - на глазах у изумленной публики прямо из воздуха соткался Лумумба. — Я буду защищать княгиню.

Глава 19

Иван

Конечно же, мы договорились обо всём заранее. Предупредили Гамаюн, доброго доктора Борменталя — ему одному бвана посчитал безопасным довериться. Жалко, что нельзя было подать весточку Машке. Наставник сказал, что её мы поставим в известность в самую последнюю очередь, а иначе секретность можно и вовсе не разводить — она тут же всё выболтает.

Время. На подготовку требовалось изрядное его количество, а вернулся я, почитай, в самый последний момент, так что пришлось пропустить судилище над Олегом и моей напарницей. Жалко было Машку — сил нет, даже Гамаюн не хотела её за решеткой бросать. Но Лумумба, заявив, что некоторая психологическая встряска пойдет ей только на пользу — начнет думать прежде, чем сотворить очередную глупость — пригрозил вороне намертво склеить клюв суперклеем, если она вякнет хоть слово.

На эшафот мы пробрались пользуясь моим новым талантом ходить по Нави, как у себя дома, без всякой Пыльцы и других прибамбасов. Даже бвана так не мог! Аккуратненько приоткрыв Завесу, я провел наставника по самому краю. Мы взобрались на эшафот, представляющий из себя пологий холмик, а уж затем, в самый драматический момент, вышли из сумрака. То-то переполоху наделали!

Нам-то невдомек было, что Сварог успел настропалить горожан против магов, и до погрома не хватало, можно сказать, последней искры — нашего появления из воздуха. Так что впечатление мы произвели, кто бы сомневался. Только не то, на которое рассчитывали…

Как только Лумумба заявил, что намерен защищать княгиню, в нас полетели гнилые помидоры.

— Магов долой! — кричали из толпы недружелюбными голосами.

— К стенке их через одного и стрелять по очереди!

— Перевешать всех на одной березе, как курей!

— Не дадим в обиду Мангазею-матушку и Сварога — батюшку!

— Катитесь из города колбаской!

— Без сопливых скользко!

Лумумба слушал, слушал, а затем, дождавшись паузы, как заорет:

— Я НАШЕЛ ДУШЕГУБЦА! — голос наставника прозвенел над площадью, как иерихонские трубы в день страшного суда.

От неожиданности толпа притихла. Только где-то рядом, у самого эшафота, ревел, как резаный, чей-то младенец. Его плачу вторили вороний грай и поднявшийся вдруг ветер.

Насладившись как следует моментом, учитель продолжил:

— ХОТИТЕ ЗНАТЬ, КТО УБИВАЛ ВАШИХ БЛИЗКИХ? КТО НАГОНЯЛ СТРАХУ НА ВЕСЬ ГОРОД? ИЛИ ПРЕДПОЧТЕТЕ, ЧТОБЫ ВАС И ДАЛЬШЕ ОБМАНЫВАЛИ?

— Никто нас не обманывает! Мы сами кого хочешь, обманем!

— Не учите вора воровать!

— Сами с усами!

— Мы свои права знаем!

— Пусть говорит! Пусть расскажет про Душегубца!

— Не позволим магам нашим мозгом думать!

На эшафот нет-нет, да и залетали отдельные огрызки. Бвану они почему-то миновали, хотя мне присвистело разок яблоком по затылку, а помидором — в глаз. Хорошо, что овощ был гнилой да мягкий…

Сварог стоял гордо, как одинокий капитан на палубе тонущего корабля. Только взгляд его всё время цепко шарил по толпе, перескакивая с одного разверстого в крике лица на другое и ни на миг не останавливался.

— Я НЕ ТОЛЬКО НАЗОВУ УБИЙЦУ, НО И ПРЕДОСТАВЛЮ ЕГО ВАМ НА СУД!

Заявление наставника вызвало новую волну полемики.

— Сами разберемся!

— И Дущегубца отыщем!

— Мажья сила — вражья сила!

— А всё же любопытственно про маньяка-то послушать… Когда еще такой развлекухи сподобимся?

— Повесить его вместе с остальными! Нечего нам, честным гражданам, указывать, что делать…

— Это ты, что-ль, честные граждане?

— Я!

— Вот умора, держите меня семеро… Вор и пьяница Филька — честный гражданин!

— Фильку маги сколько раз на домушничестве за руку ловили, да всё на поруки отпускали.

— Вот она где, благодарность человеческая…

— А всё одно! Не след нам магов слушать. Своим умом проживем, без супостатов.

— Дядь Семён, не наседай. Они такие же люди, как и мы. У меня сосед — маг. Нормальный мужик…

— А кто мне крышу сглазил? Текёт крыша-то! Новый шифер положил, а он текёт!

— Ты б, дядь Семён, за воротник поменьше закладывал, так и крыша не текла бы.

Кое-где послышались смешки. Я вопросительно посмотрел на Лумумбу, тот в ответ чуть заметно двинул бровью.

— А ежели они нас всех продадут?! Купят, а потом еще раз продадут?

— Да кому ты нужен, трепло беспросветное.

— Сам ты трепло, а я, по новым законам, честный гражданин в своём праве!

— Хочим знать, кто есть Душегуб!

— Прально, повесить его и потом можно. Пущай говорит.

— Говори, маг!

— Только думай наперед, что говорить.

— А мы подумаем, верить тебе, или нет…

Еще пару минут продолжались дебаты, но фракция, ратующая за выявление Душегубца, победила. Лумумба вышел вперед.

— Собственно, говорить буду не я, — заявил наставник своим нормальным голосом, который благодаря небольшому заклинанию долетал до самых дальних закоулков. — Как я уже говорил, мы с помощниками отыскали серийного маньяка, прозванного Душегубцем. Ему-то и предоставим слово.

— А сам-то ты кто таков? — странно, что этот вопрос не прозвучал раньше. — Чтой-то не припомню, чтобы в нашей сыскной дружине такие физиономии наблюдались.

— Я — частный сыщик. Приехал из Москвы, чтобы расследовать убийство Великого Князя Игоря. Доказать или опровергнуть причастность к его смерти княгини Ольги. И, самое главное, найти настоящего убийцу.

По толпе прошелестел удивленный гомон. В ходе прений о князе как-то забыли…

— Хочешь сказать, что знаешь, кто убил Игоря? И можешь это доказать?

Все замолчали, уставившись на Лумумбу. Доктор, присяжные, князь Сварог, все прикипели к нему взглядами.

Наставник, выдержав паузу, подошел к самому краю эшафота и сказал тихо, но отчетливо:

— Я знаю, кто убил князя Игоря. Я знаю секрет Мангазейского золота. Знаю, почему встали прииски и почему князь Сварог не любит магов.

— Князя Игоря убила Ольга! — выкрикнул Сварог, но его уже никто не слушал.

Людское море колыхалось, со всех сторон летели голоса:

— Мы хотим знать!

— Говори, заезжий маг!

— Расскажи нам всё!

— Прав-ду! Прав-ду!

Аккуратно, не поворачивая головы, я бросил косой взгляд на скамью подсудимых. Машка стояла с совершенно круглыми глазами, засунув в рот кулак. Олег повесил голову и закрыл руками лицо. А вот Ольга, спокойно сидя в своём стакане — надо понимать, служащим защитой от её магии — улыбалась.

Надо же, а улыбка ей очень идет…

— Вернемся к Душегубцу, — объявил Лумумба. — С него всё началось, им должно и закончится, — он стал прохаживаться по эшафоту, заложив руки за спину, как обычно это делал в учебном классе. — Невинные жертвы маньяка, смерть Игоря, остановка приисков — всё это звенья одной цепи. Признаться, еще вчера вечером я не видел всей картины преступления. А обвинение нельзя строить прежде, чем появятся факты: неизбежно начинаешь подгонять улики под свою теорию, а не строить теорию на основе улик. К счастью, сегодня утром удалось добыть самую последнюю деталь. И добыл её мой коллега, Иван Спаситель.

Я вздрогнул. Вот уж не думал, что наставник захочет говорить об этом прямо сейчас…

— За последним, ключевым доказательством Ване пришлось плыть на тот берег, в так называемую Зону. В одиночку. — Лумумба помолчал, давая народу проникнуться величием момента. — Фактически, чтобы добыть улики, ему пришлось умереть. А затем воскреснуть, вернуться и передать их мне…

Наставник бросил короткий взгляд на Сварога. Было видно, что князь еле сдерживается — на скулах его играли желваки, кулаки сжимались, а серые глаза покрылись тонкой корочкой льда. И лед этот начинал потихоньку таять…

— Но хватит о нас, — поднял руку наставник, призывая к тишине. А потом отчетливо сказал: — Для дачи показаний я вызываю главного свидетеля, а также убийцу, прозванного в народе Душегубом.

По площади пронесся единый вздох. Народ завертел головами, боясь пропустить появление преступника…

— Внимание! — бвана принял эффектную позу «Мартихор». — МЕНЕ. ТЕКЕЛ. УПАРСИН!

Я незаметно сдвинул завесу и протянул руку ждущему с Той стороны…

— Всем общий привет!

По эшафоту запрыгал, как резиновый мячик, световой шар. Отскакивая от досок, столба виселицы, тонких перилец, он всё время рос в размерах, пока не достиг роста нормального человека. Тогда он остановился, улыбнулся, притопнул каблучками, простер руки к толпе и поклонился.

— Привет, привет! Здравствуйте! Не ждали? А это зря, зря… Надежда, как говорится, должна умирать последней.

— Да это же Данила! — закричали со всех сторон. — Эгей, Данила, как жизнь?

— Для кого жизнь, а для кого — посмертное существование, — отшутился мой подопечный и выкинул коленце, будто сказал что-то очень смешное.

— Ну точно Кручинин! Он же о прошлом годе еще с Железной стены сверзился…

— Ей-ей, куманек! — ответствовал дух, кривляясь. — Коли тебя по затылку стукнуть и в спину пихнуть, и ты свалишься.

— Чур меня, чур…

— И кто это тебя? Указать можешь?

— Отчего не мочь-то, куманек, могу…

Данила прошелся колесом вокруг виселицы и заплясал вприсядку. То, что музыки не было, его совсем не смущало.

— Эх, соскучился я по воле-волюшке, по земле-матушке да солнышку ясному! Застоялись ручки-ноженьки без работы, без забав молодецких! А тра-та-та, а тра-та-та, а вышла кошка за кота… — и он отбил беззвучную дробь по призрачной груди.

— Ну точно, Данька. Тот еще хохмач был…

— Данила, а ты знаешь, что Ганя твоя утонула?

На миг дух поскучнел. Вытянувшись во весь рост, он сложил руки у груди и закатил глаза, будто молился. Но в следующий миг перекувырнулся через себя и вновь отмочил коленце.

— Твоя правда, куманек! Как не знать, коли это я сам её под воду утащил… — воцарилась гробовая тишина. Дух, внимательно оглядев публику, усмехнулся. Да так широко, что в воздухе осталась одна улыбка. — Да не бойтесь, я за дело… Изменяла она мне, еще когда я жив был. С Яшкой Кнышем… Вот я и восстановил справедливость, — сказал рот, вокруг которого постепенно материализовался весь дух. — А вышла кошка за кота, за Кота-Котовича… Я и Генку Смурыкина прибил — нечего было у вдовы последние копейки воровать и детишек её по миру пускать… Вдова-то опосля покражи удавилась, а деток её, Саньку да Серёжку, в работный дом отдали… Так что Генке поделом! — с «казачка» дух перешел к танцу, похожему на «канкан» и ну прыгать по эшафоту, высоко вскидывая ноги. — И Лидке-шлюшке за убийство певца, и Глашке-воровке за то, что пацана на рельсы толкнула… Малец увидал, как она у его мамки брошку воровала, а немая за то его под поезд… Ать-два, левой-правой, идет солдат по городу-у, по незнакомой улице-е… А Афоньку Шмата помните? Полового из Свиньи и Свистульки? Так он наводчиком был! По иностранцам шабашил. Как богатенького заприметит — бегом к Мурке-клофелинщице, клиента вдвоем обдирают, как липку, а самого в прорубь, пока в себя не пришел…

— Так ты, значит, роль правосудия на себя принял?

— Верным курсом идете, товарищи! — дух вдруг принял вид скелета, над черепом его замигала лампочка. — Коли власти мышей не ловят — чего еще остается? Покой душе моей обрести удасться только тогда, когда супостат наказан будет. Пришлось подтолкнуть в нужном направлении — не век же мне на грехи ваши земные любоваться… Вот вы мне скажите… — Данила, перестав крутиться волчком, подлетел к самому краю помоста, — Заслужил я, чтобы моего убийцу нашли? Заслужил?

— Ты, Кручина, хорошим мужиком был!

— Конечно заслужил!

— Ты уж поведай, кто это такой есть, а уж мы отомстим, не сумлевайся.

— Ага. Догоним, и еще раз отомстим…

— Вот то-то и оно! — на мгновение дух развоплотился, но тут же сгустился вновь. — А кто за меня отомстил? Кто нашел супостата, кто восстановил справедливость? — он оглядел толпу. — Никто! Никто не отомстил за маленького Лёньку, которому поездом ноги отрезало. Никто и не подумал, что это Лидка сама своего хахаля зарезала — прямо в шею ножницы воткнула мерзавка, а потом и зарыла у себя же под окнами… А самое главное: палец, палец-то ему отрубила, да себе на шею и повесила! На память! Ну не дура ли девка?

— Палец — это была подсказка! — вдруг выкрикнул всеми забытый Олег. — И ноги…

— Радуйтесь, куманьки! У сыскного воеводы просветление в мозгах сделалось! — Данила совершил победный круг по эшафоту. — Держитесь его, ребята. Каких-нибудь десять-пятнадцать лет, и Сварожич дельным сыскарем сделается. Если не казнят, конечно, — дух глумливо хихикнул. — Я уж и так, и эдак намекал. Один запах чего стоил!

— Какой запах? — удивился Олег.

— Каша! Да Щи! — дух взвился юлой. — Что выходит? Ну? Кумекай… Ка-щей! — Олег молча хлопал глазами. Тогда дух повернулся к толпе: — Какое у меня погоняло в Академии было?

— Кащей!

— Точно! Даньку Кащеем за торчащие ребра прозвали!

Дух прищурился.

— Это кто там такой памятливый нашелся? Ты, Юрка Хлыст?

— Я, братан, я!

— А помнишь, как ты мне промеж пальцев горящие спички втыкал, пока я спал?

— Помню. Только это, ничего личного: ты ж дух был, а я — дембель.

— Дак я и сейчас дух! — Кручинин вывернулся внутрь себя, сделался похож на простыню, с нарисованным на ней сажей скелетом, вытянул рукава и взмыл над толпой. — У… Угу… — стал вздыхать он, прядая то к одной голове, то к другой. Народ в страхе приседал, держать за картузы и шляпы. Налетавшись, он вернулся на эшафот, предстал огромным восклицательным знаком, а затем — игрушечным ружьем и выстрелил с нарисованным в пузыре «БАЦ». — Саечка за испуг! Кто старое помянет… Если б ты Кольку тогда на своём горбу не вытащил — бродить бы тебе по берегу Пучай-реки. Всё, всё про всех знаю… — он зорко оглядел толпу. Народ подался от помоста, насколько это было возможно. — Кто кого, когда и как… Попомните на будущее, когда вновь грешить станете. Нам, духам, с Того света всё-ё-ё видать.

— Так кто тебя убил, Данила? — выкрикнул кто-то смелый.

— Скажу, дайте время. Одна закавыка: как только убийца будет назван — отлетит моя душенька на смертные пажити, и не гулять ей больше по волюшке, не наказывать супостатов да врагов рода человеческого. А хотите, я вам сказочку расскажу? Хорошую, правдивую. Сказка-ложь, да в ней намек, как говориться.

— Давай!

— Говори, Данилка!

— Ну, тогда слушайте, — народ молча ждал. — Жил-был добрый молодец, и захотелось ему жениться. Привели к нему красавиц: и дочек купцов-торговцев, и военных-генералов, и даже простых девушек. Да только не понравились они молодцу. Уехал он в дальние страны, и встретил там магичку. Влюбился, предложил выйти за него замуж, она и согласилась. Привез молодец новую жену домой… И жить бы им поживать, да добра наживать, только не по нраву пришлась молодая жена приспешникам добра молодца. Те-то хотели за него своих дебелых дочек пристроить, и через это дело на молодца вилять… Думали-думали приспешники, как быть, и решили извести молодую жену. Купили заморскую машинку, да и пристроили её молодым в опочивальню: машинка должна была до молодой добраться, да и вколоть той смертельный яд. Но машинка — не божья тварь, а порождение злой воли человека. Ошиблась машинка. Вместо женушки достался яд добру молодцу…

Дух, приняв наконец-то вид Данилы Кручинина, в парадной форме, лихо заломленной на одно ухо фуражке с выпущенным на лоб кудрявым чубом, в белых перчатках и начищенных сапогах, вытянулся во фрунт и взял под козырек.

— Смекайте, товарищи, об ком в сказке речь велась, — пропел он замогильным голосом, лицо его вновь приняло вид черепа, и весь образ бравого офицера рассыпался. — А если не смекнете, я вам помогу. Слушайте! Игоря убил…

Со стороны залива ветер донес истеричный набат корабельной рынды. Народ начал оглядываться, пытаясь увидеть, что делается за пределами площади. И тут включился противотуманный ревун. За ним еще один и так — по всей Железной стене.

Глава 20

Иван

Со стороны залива ветер донес истеричный набат корабельной рынды. Народ начал оглядываться, пытаясь увидеть, что делается за пределами площади. И тут включился противотуманный ревун. За ним — еще один и так по всей Железной стене, протянувшейся вдоль пляжа.

Первым сорвался с места Сварог. Соскочив с эшафота, он понесся через площадь в сторону залива. Народ перед ним растерянно расступался. За Сварогом чесанул Олег. Забыв, что руки скованы, он перемахнул через перила и выкрикивая по пути команды, устремился к порту. Следом бежали черные цепочки дружинников. Суд, арестанты, присяжные — всё это вдруг потеряло смысл.

На площади стала происходить кипучая, но упорядоченная деятельность: люди разбегались, кто куда, но не в страхе, а зная, где кому надлежит быть и что делать. Мне с высоты эшафота было видно, как заползают и растекаются по стене вооруженные люди, издалека похожие на муравьев.

Рядом с помостом вдруг возник дед Агасфер. Пронзительно свистнув, он закричал:

— Маги! Из боевых, кто еще в городе остался? Подходи! Вот он я, рядом с виселицей. Стройся по одному!

К нему протолкалась Арина Родионовна. На шее у нее, как у заправского лоточника, висел короб, доверху набитый разноцветными пакетиками. Через секунду я понял, что это — Пыльца…

— А ну, налетай, торопись! — выкрикнула она. — Первая доза бесплатно, вторая — за спасибо!

Сирены продолжали рвать воздух и казалось, что всё: люди, ветер, даже облака, подчиняются их ритму. Пронзительный, заунывный вой ввинчивался в мозги и вымораживал нутро, не позволяя задуматься ни на секунду.

Немного придя в себя и сообразив, что никаких «мессершмиттов» всё-таки не наблюдается и бомбить нас прямо сейчас никто не будет, я потянулся к Завесе, чтобы водворить на место дух Данилы, пока тот не сбежал и не учинил еще какое-нибудь безобразие. Но, отодвинув полог, окаменел.

В Нави на месте города простирался рыхлый мелкосопочник. Сам Кольский залив был как на ладони. Из залива, медленно поднимаясь над водой, к берегу приближались чудовища. Они были громадными, метров по пятьдесят, и совершенно разными. Один — темный, шершавый, покрытый как бы акульей чешуей или асфальтом, с костяным топором, вырастающим прямо из черепа. Другой — сплошь утыканный иглами, как дикобраз, но иглами прозрачными, будто сосульки. Третий напоминал человека, но почему-то без кожи — будто её содрали живьем, оставив только кровоточащее мясо. У него была крошечная, вырастающая прямо из плеч голова, больше похожая на прыщ, только разорванный поперек широкой пастью с острыми сверкающими зубами… Они шли безмолвно, медленно загребая воду клешнями, словно уставшие пловцы. Но по бело-бурунному следу можно было догадаться, что двигаются Колоссы очень быстро.

Водворив духа на место, я с содроганием задернул Завесу.

— ТРЕВОГА! КАЙДЗЮ! ТРЕВОГА! КАЙДЗЮ! — над крышами, тяжело взмахивая крыльями, кружила птица Гамаюн.

Площадь быстро пустела. В переулки, ведущие к заливу, втягивались последние колонны ополченцев, за ними, шелестя гусеницами, тихо погромыхивал БМП.


Раздался треск, стакан вокруг княгини осыпался мелкими стеклянными брызгами. Ольга, спотыкаясь на высоких каблуках, неловко спустилась с помоста. Лумумба устремился к ней.

— Оля! Как ты… Что ты собира…

— Некогда! — рявкнула та в ответ. — Ты что, не слышал? Кайдзю! Давай за мной.

Она побежала, но тут же споткнулась. Тогда княгиня скинула туфли, задрала повыше узкую юбку, и более не оглядываясь, припустила за последним дружинником. Бвана, не долго думая, помчался за ней.

Ко мне подскочила Машка и повисла на шее. Я прижал её к себе, втянул носом родной запах теплого воробушка, и поражаясь своей смелости, влепил в губы жаркий поцелуй. А потом поставил на ноги, присел рядом на колени и заглянул в глаза.

— Маша. Ты сейчас же должна бежать домой. Запрись там, и сиди, пока всё не закончится. Ты всё поняла? — и посмотрел своим самым строгим взглядом. Тогда она улыбнулась и сказала:

— Конечно, Вань. Что ж тут непонятного? Бежать домой и залезть под кровать.

— Я не говорил, чтобы под кровать. Я сказал…

— Ты совсем рехнулся? — она подскочила, как ужаленная. — Думаешь, я буду отсиживаться дома, пока тут самое интересное твориться?

— Маша, — я постарался говорить спокойно. — Это не игрушки. Кайдзю — тот самый медный таз, который может накрыть весь город. И у меня должны быть развязаны руки… Я не могу, сражаясь с тварями, отвлекаться на мысли о тебе. Понимаешь? Это — не твоя битва. Ты будешь только путаться под ногами…

Глаза у нее сузились до крошечных щелочек, губы вытянулись в струнку, а на щеках проступили белые пятна.

— Ах вот, значит как? Мешать, значит? Ты забыл, что я — охотник, и сражаться с тварями — моя работа?

— Маша…

— Я, между прочим, завалила дракона. И не одного.

— Послушай…

И тут ревуны смолкли. Тишина рухнула неожиданно, как полог, в ушах зазвенело.

— Ты не имеешь права указывать мне, что делать! Ты мне не учитель!

— Я хочу тебя защитить!

Наши голоса разнеслись по опустевшей площади, и эхом отразились от домов.

— Я тоже хочу тебя защитить. Но не привязываю же за ногу к батарее, — сказала она нормальным голосом.

— Как ты не поймешь? Я должен быть на стене, вместе с Лумумбой и остальными. А ты — не маг. Тебе там просто нечего делать.

— Ну и ладно! — она толкнула меня в грудь, от неожиданности я упал. — Иди, воюй! А обо мне больше не беспокойся. Никогда! — и она пустилась от меня прочь, как сумасшедшая.

Я хотел её догнать, но тут со стороны залива долетел утробный рёв. Начавшись на низких нотах, он набрал силу, завибрировал, поднялся до немыслимых высот, до комариного писка, а затем рухнул, уходя в инфразвук, от которого загудела грудная клетка и запузырилось в ушах.

К берегу я подоспел, наверное, последним. Чудовища уже выбрались из воды. Точнее, почти выбрались. И в Прави они выглядели ничуть не лучше, чем через Завесу.

По самому ближнему, с топором на морде, велась прицельная стрельба из пушек, расположенных на стене. Было видно, как снаряды вырывают из его серой шкуры целые куски. По плечам и торсу исполина текла зеленая густая жижа, но это его почти не тормозило. Выбравшись на песок, он отряхнулся, как собака, и долбанул башкой в железную стену. По стальным листам, как по воде, пошла мелкая рябь.

Иглобраз, похожий на помесь ежа и черепахи, гигантским прыжком преодолев прибой, выскочил вперед. Его окружили, паля из автоматов, дружинники. Растопырив все четыре лапы, Кайдзю задрал голову и махнул длинным хвостом. Полетел дождь ледяных игл. Они прошивали всё, что оказывалось на их пути.

Со стены на иглобраза пала огненная сеть, сверху, как горох из банки, посыпались файерболы. Гигант под сетью тяжело заворочался, заревел, и стал драть огненные веревки лапами. От игл его летели искры и шел смрадный черный дым.

Оставался третий монстр. Он всё еще мотылялся в воде. Вокруг него, не давая подойти к берегу, кружил водоворот — в волнах мелькала корона морского царя, в её зубцах потрескивали электрические разряды. Водоворот набирал мощь, затягивая в себя случайные катера и лодчонки, в голову гиганта одна за другой били ветвистые молнии, но тот стоял несокрушимо, только раззевал пасть, обнажая острые зубы, и вопил. Его крик-то я и услышал на площади…


Оценив обстановку, я решил не подниматься на стену, к магам. Зачем? Они и так неплохо справляются… Приоткрыв Завесу ровно настолько, чтобы одной ногой быть здесь, а другой — там, я посмотрел на камень Алатырь. Вот он, родимый. Сияет, как ни в чем ни бывало. Ну… — обратился я мысленно к камню, — Давай, выполняй свою часть сделки.

И я начал расти.

С каждым вздохом плечи ширились, руки и ноги увеличивались, голова поднималась всё выше… Я вошел в залив. Вода закипела вокруг ступней, поднялась до колен, до бедер, и выше уже не поднималась.

Тогда я разогнался и бросился на кайдзю. Сходу попытался обхватить его руками за шею — не тут-то было. Кожа его, багровая и скользкая, как свиная шкурка, не давала пальцам уцепиться. Пнул его между ног — только ногу отбил. Кто его знает, где у этих тварей жизненно-важные органы… И есть ли они вообще. Зубы у него в пасти двигались, как лезвия циркулярной пилы…

Раздался еще один удар — топороголовый продолжал упорно долбить стену. Грохот пушек сливался с ревом твари и гулом Железной стены.

Сцепившись как борцы, мы с чудовищем топтались по дну, стараясь свалить друг друга, поднимая муть и уходя всё дальше от берега. Кайдзю всё время щелкал челюстями рядом с моим горлом, да еще пытался зацепить хвостом — опутать ноги и повалить.

Наша борьба подняла гигантскую волну, перевернув случившуюся неподалеку баржу. Она была пуста — люди, к счастью, успели эвакуироваться. Выпростав из хватки одну руку, я ухватил баржу за корму. А потом размахнулся и грохнул тварь прямо по кумполу. Потекла зеленая слизь. Приободрившись, я огрел чудовище еще раз, и еще. Череп лопнул, как дыня, а корабль вдруг развалился и стал тонуть. Я даже на миг растерялся. Этим воспользовался кайдзю, и подставив ножку, макнул меня в воду.

Сквозь взбаламученный песок я разглядел медленно падающие на дно обломки баржи, две темные шипастые колонны — ноги исполина, и крошечную золотую искорку. Надув щеки и стараясь не выпустить остатки кислорода, я мог только наблюдать, как искорка, проплыв прямо перед глазами, взмахнула трезубцем и вонзила его в лапу твари. Хватка разжалась, я смог выпрямится и глотнуть воздуха. И только задним умом понял, что искоркой была морская царевна с папиным трезубцем наперевес…

За спиной кричали люди, грохотали пушки, трещало рвущееся железо. Сквозь гарь и дым прорвался равномерный гул движка. Самолет! Неужели Олег? Но на нем же совсем нет оружия! Надо его остановить. Нельзя позволить Олегу… Я повернул к берегу.

Проломив стену, исполин пытался расширить проход, отрывая лапами огромные стальные листы. Если он пробьется в город… У меня потемнело в глазах. Но тут над головой раздался пронзительный визг: набирая обороты, самолет вошел в пике. Ревя всё громче, он промчался над пляжем и врубился в спину твари. Грохнуло, громадным ярким клубком вспучился огонь, а потом покатилась взрывная волна… От самолета не осталось ничего.

Топороголовый стоял еще миг, затем его передние лапы подогнулись и он завалился вперед, в пролом.


И тут передо мной вновь вынырнул кайдзю. Подняв вверх лапы и заревев, как Кинг-Конг, он обрушился на меня всей тяжестью. Я упал. Поднырнув под чудовище, ухватил одной рукой за голову, а другой за основание хвоста, поднял на плечах, как коромысло, а потом поднатужился и сломал хребет. Хвост заметался, как высоковольтный провод. Не удержав, я выпустил хвост, но продолжал крепко держать его за голову. Руку вместе с головой твари я опустил под воду, и упав на колени, придавил его ко дну. Мелькнула мысль: если кайдзю окажется амфибией — все труды водяному под хвост…

Тварь продолжала дергаться но, кажется, всё ленивей. Хвост уже не метался, а просто бился, как отрезанное щупальце осьминога. Я стискивал зубы и продолжал давить. Вокруг заклубились черные тени — морские змеи слетались к добыче. За ними угадывался мускулистый силуэт с трезубцем и короной на голове… От кайдзю полетели ошметки. Руки я уже не чувствовал, так что оставалось только надеяться, что мясо волшебной твари покажется змеям более деликатесным, чем моё.

Через несколько минут, поняв что держать уже в общем-то нечего, я разжал руку и начал подниматься. Плечо взорвалось болью — кто-то выстрелил по мне из пушки.

— Эй, вы что, с ума посходили, по своим лупить? — голос мой разнесся по воде не хуже противотуманного ревуна.

Упс. Я и забыл, что стал величиной с Колосса Родосского. А теперь, покрытый собственной кровью и зеленой слизью походил, верно, на одно из чудовищ, когда вдруг поднялся из пены морской… Я засемафорил здоровой рукой, но стрельцы и так уже поняли свою ошибку. Скосив глаза, я посмотрел на рану. Пустяки. До свадьбы заживет.


На берегу был полный разгром. Часть стены, зияя рваными краями, провалилась внутрь. Рядом лежал, уткнувшись в пролом головой, дохлый кайдзю. Чуть дальше по берегу горел БМП, а за ним возвышалась туша иглобраза, от нее до сих пор шел дым. Прибрежная полоса была усеяна обломками — чудовища, пробираясь к берегу, потопили несколько судов.

Рваные спасательные жилеты колыхались на поверхности, как дохлые медузы. Среди обломков на песке я не сразу признал обугленное крыло самолета. Затем — второе. Приметил сломанную, с выбитыми стеклами, клетку кабины, оторванные шасси…

Обретя прежние, более привычные габариты, я стал лихорадочно бегать от одной кучи к другой, пытаясь найти тело, выпавшее из кабины. На меня никто не обращал внимания — многие помогали выжившим выбираться из воды, оказывали первую помощь — делали искусственное дыхание, перевязывали, давали напиться… Другие, так же как и я, растаскивали обломки и искали тела.

Отдельно, под стеной, складывали тех, кому помощь уже не понадобится. Бросив взгляд на них, я почувствовал, как закололо ладони. Это ведь моя обязанность — помогать тем, кого ждет последний путь.

Заглянув в Навь, я увидев нестройные ряды теней. Они колыхались перед Завесой, не в силах преодолеть порог. Теней было довольно много… У меня засосало под ложечкой. Вдруг открылась новая грань работы Привратником. Такая, о которой я раньше не думал. Далеко не все умирают своей смертью, в глубокой старости, в окружении любящих потомков. Будут младенцы, дети, мужчины и женщины, погибшие в бою — таком, как сегодня. И, самое главное: среди теней нередко будут и те, кого я хорошо знал…

Я вдруг по-новому увидел Князя Игоря. Он ведь был знаком со многими в городе, да почти со всеми! И провожал каждого.


Откинув Завесу, я взмахом руки пригласил умерших внутрь. Тени, одна за другой, устремились за порог, и там, в Нави вновь приобрели свой привычный человеческий облик. Они оглядывались, кто — с удивлением, кто — со страхом, затем прощались взмахом руки и… исчезали.

Последняя тень уходить не спешила. Она стояла отдельно ото всех, так и не переступив порога, и смотрела на меня.

Решив, что этот дух не против подождать, я закрыл Завесу.


Вернувшись в Правь, увидел круг настороженный глаз.

— Нечистый! — донесся до меня чей-то шепот.

— Как есть нечистый! Давно тут ковыряется — я думал, помогает обломки растаскивать, а он возьми, да и уполовинься — правая рука с ногой нормальные, а левые вдруг сделались черными, плоскими, а затем и вовсе исчезли…

— Может, он маг?

— Держи карман шире. Те-то хоть с виду люди.

— Маги на стене кучковались, пока иглобрюха не завалили, а затем в город ушли, пожары тушить… Самолет-то тротилом под завязку нагрузили, я и сам помогал грузить…

— Не маг он, а Нечистый. Черт. Потому что из моря, как кайдзю, вышел… Вон, мокрый весь какой.

— Ты тоже мокрый.

— Так я-то от воды, меня волной сколько раз накрывало, а этот весь в зеленой кровище…

— Стойте! Я, кажись, его видел, — вперед вышел мужик в снятом по-пояс камуфляжном комбезе. Под ним была тельняшка, а рукава комбеза были завязаны вокруг талии. — Это ты репоголового завалил? — обратился он ко мне, кивком указывая на середину залива. Вокруг тела кайдзю вновь закручивался водоворот — на этот раз Морскому царю никто не помешает…


— Это сделал я. Вот. Такие дела… — еле ворочая языком, подтвердил я и утер лицо.

На глаза всё время капало, я думал вода, а отняв руку и посмотрев на ладонь, понял, что кровь. Красная. Не зеленая. Интересно, чья она? Голос был чужим. В голове бухали волны и меня изрядно пошатывало.

Это откат, подумал я. От Пыльцы… Но Пыльцу-то я не принимал… всё сделал камень.

Усмехнувшись, я медленно опустился на мокрый песок, и чтобы не упасть, оперся рукой в обломок самолета. Вокруг мельтешили чьи-то лица, кто-то хлопал меня по щекам — это воспринималось как далекое постукивание, а в глазах темнело. Я хотел махнуть рукой, улыбнуться и сказать, что всё путем, но не мог — губы онемели, глаза сами собой закрылись и я провалился во тьму.

Глава 21

Маша

Спал Ванька мертвецким сном. Когда ему чистили рану в плече и зашивали длинную царапину на лбу, он только страдальчески вздернул бровки, как ребенок, которому приснилось страшное, но глаз так и не открыл. Я даже начала бояться — целые сутки прошли, столько всего случилось за это время, а он…

— Богатырские подвиги требуют богатырского отдыха… — вскользь, проведя рукой по его волосам, заметила Ольга.

После битвы, после того, как княгиня практически в одиночку завалила иглобрюха, о том, чтобы её казнить, никто и не заикался. Как-то так получилось, что она вдруг стала всем руководить и распоряжаться, и слушались её при этом беспрекословно и шпаки и дружина. А уж как был рад доктор Борменталь — словами не передать. Так с улыбкой и проработал всю ночь и весь следующий день, по локоть в крови, в одной руке — скальпель, в другой — игла… И — ни в одном глазу. В миг трезвенником сделался.

Лумумба на какое-то время выпал из моего поля зрения: сначала он со всеми магами отражал атаки кайдзю со стены, затем ушел в город — тушить пожары и гасить вспышки вандализма.

А я всё это время, после ссоры с Ванькой, провела с Сигурдом. Когда собственный напарник попытался отправить меня домой, подальше от военных действий, я так разозлилась, что соображать перестала, и просто побежала, не разбирая куда. Вот ноги и принесли меня на пристань, к «Молоту Дьюрина».

Ребята как раз пересчитывали боеприпасы. Пропустить битву с кайдзю они не согласились бы ни за какие коврижки, даже если б им пообещали набить полный трюм рыбы и вдобавок подарить каждому по девушке.

Сигурд был счастлив: морские чудовища обеспечивали его парням все тридцать три удовольствия: битье, бухло — после битвы, разумеется, и ворье — на черном рынке кости, зубы и шкура кайдзю стоили баснословных денег. Не знаю, какой смысл покупать части дохлых магических тварей, ведь они существуют ровно до тех пор, пока не завалят создавшего их мага, но — у богатых свои причуды.

В общем, собрав всё имеющееся оружие, викинги построились и бодрой рысью рванули на пляж — отстаивать высокое звание первых на деревне драчунов. Мне Набольший вручил ручной пулемет — вот кто не считал меня обузой, которая только путается под ногами! На мгновение даже подумалось: бросить всё и уговорить ребят податься в пираты. Стать грозой морей, как капитан Блад. Но я эти мысли мужественно отринула. Как раз накануне, когда еще в порубе сидели, Толстый Вилли показывал мне фотокарточки семерых белоголовых пацанов и могучей тетки с косой вокруг головы — своей ненаглядной женушки… И тут я подумала: а ведь у меня тоже есть семья. Причем не маленькая. Бабуля и Ласточка с Обрезом, Таракан, Ванька С Лумумбой… Что мы поругались — это ерунда, с Ласточкой мы постоянно ссорились, и даже дрались, а потом, когда мирились, только ближе и родней делались.

Сейчас, сидя в походной палатке красного креста и дожидаясь Ванькиного пробуждения, я всё же немного побаивалась: а вдруг он мириться не захочет? Окатит равнодушным взглядом и отвернется… Я этого не переживу. Тогда точно придется в пираты уходить. А что еще остается?

Я потихоньку взяла его за руку. Вот Базиль на суде сказал, что Ваньке пришлось умереть, чтобы попасть к реке Смородине, пообщаться с князем Игорем и добыть доказательства невиновности Ольги. Точнее, найти свидетеля, который знает, кто убил князя и даже сам всё видел. А словам духа, как я уже успела убедиться, можно верить железобетонно: мертвые не врут.

И всё же надо у Базиля провентилировать, что он имел в виду, насчет Ванькиной смерти… Я беспокойно заглянула ему в лицо: на вид — такой же бугай, как обычно. Ну, чуть глаза провалились, да рот стал пожестче, скулы заострились, подбородок отвердел — как будто в один день ушло из него всё жеребячье веселье, вся юношеская пухлость, и напарник стал окончательно взрослым. Разве что седых волос не видать…

А вот Лумумба поседел окончательно. Раньше его роскошная шевелюра была только слегка мукой присыпана. Перец с солью, как говорится. А сейчас — сплошная сахарная вата. Но это, на мой взгляд, его ни чуточки не портит, а только придает импозантности. Жалко, что Ольга этого не замечает.

Мне кажется, они друг другу очень подходят. Но Ольга теперь совсем важная — весь город к ней за советом бежит: что с дохлыми кайдзю делать, да как стену чинить, кто в дозоры ходить должен, какое имя младенцу дать, и чью траву отвязавшаяся коза съела… Сразу после битвы княгиня вернула летучие отряды на воздушных шарах — сказала, если б они всё время в воздухе были, кайдзю бы заметили намного раньше, а к городу и вовсе б не подпустили… А деда Фира обещал меня с собой в дозор взять и на воздушном шаре покатать — правда здорово?!

Сидя на краю кровати, я от нечего делать болтала ногами. Решила во что бы то ни стало первым делом с Ванькой помириться, а значит, должна быть здесь, когда он проснется.

Я правда на него очень злилась. Но увидев кайдзю, обо всем забыла. Они были не просто громадными — что я, драконов не видала? Морские чудовища поражали своей инородностью, и поэтому пугали до чертиков. Зачем они здесь? Кто их сотворил? И, самое главное, как их убить?

А потом я увидела Ваньку, как он бредет по воде, и залив в самом глубоком месте ему по колено…

Осознав всё его величие и мощь, я вдруг поняла, что являюсь крошечным мышонком, песчинкой, оказавшейся в водовороте стихий. Что я могу, по сравнению с такими исполинами духа, как Ванька и Лумумба? Когда напарник просил меня остаться дома, он не хотел обидеть. Он просто за меня боялся. А значит… Впрочем, об остальном я пока думать не буду. Других проблем хватает.


Я вновь поболтала ногами. Скучно так просто сидеть, когда все остальные делом заняты. Даже Гамаюн со мной не пошла: она теперь неотрывно рядом с княгиней, сидит у той на плече, а на всякую мелочь вроде простых людей и внимания не обращает. Удивляюсь, как хрупкая на вид тетенька выдерживает эдакую тяжесть.

Вам наверное хочется узнать, почему всем распоряжается княгиня Ольга, а не Сварог? М-да… В общем, тут такое дело…

— Маша?

— Ванька! Ты проснулся! Ты…

Забыв обо всём, я бросилась напарнику на шею, стараясь, чтобы он не увидел моего лица. Слёзы брызнули сами собой, я даже разозлилась: как кисейная барышня, право слово… Но я была так рада, так счастлива, что он наконец проснулся! Но… почему он молчит? Обижается?

— Вань, ты чего молчишь?

— Ты меня душишь.

— О.

Чинно присев рядом на кровать, я взяла его за руку.

— Вань… Прости меня, ладно?

Он посмотрел черными, без зрачков глазами, а потом медленно, будто позабыл, как это делать, улыбнулся.

— Ты меня тоже. Я там на площади глупостей наговорил, никакая ты не…

— Ладно, проехали. Мир?

— Мир.

Он спустил ноги с кровати и растерянно оглядел себя: кроме больничной распашонки в веселенькую надпись «Минздрав», на нем ничего не было. Ванька моргнул, провел рукой по ногам — на них тут же оказались зашнурованные берцы и плотные армейские штаны с настоящим кожаным ремнем и квадратной пряжкой. Провел по забинтованной груди — и та покрылась камуфляжной курткой. Провел по лицу — и трехдневной щетины как не бывало, только щеки остались такими же бледными, как и были.

— Ух ты! А я думала, ты так еще не умеешь. Тем более, без Пыльцы…

Ванька смущенно потупился и вздохнул.

— Это как раз та часть, которую я должен тебе рассказать.

— Ладно. Идем, там столы накрыли, прямо на пляже. Пожрем, заодно и расскажешь.

Я вскочила. Во всем теле будто булькали пузырьки. Ванька проснулся, и нисколько на меня не сердится. Мы помирились, и больше не поссоримся. Никогда-никогда!

— Давай лучше здесь, — поймав за руку, он посадил меня рядом и обнял за плечи. А потом, глядя в пол, поведал свою историю.


Пока я ревела, беззвучно глотая слёзы и только чуть шмыгая носом, он сидел рядом и держал меня за руку. Не лез с утешениями, не пытался что-то сказать, а просто сидел и ждал, когда я успокоюсь. За что я ему очень благодарна. А еще мне ни капельки не было стыдно. Бабуля, между прочим, всегда говорил: иногда не грех и поплакать, если уж очень хреново… А мне так хреново наверное, никогда не было.

— Так ты всё-таки умер, — сказала я, успокоившись и подтерев сопли. Идти никуда не хотелось. И есть не хотелось. Да и вообще ничего больше не хотелось.

— Похоже на то, — вытянутая Ванькина рука вдруг стала прозрачной. Стали видны вены, сухожилия, кости… а потом она и вовсе исчезла. Я взвизгнула.

— Извини, я не подумал, — в руке, ставшей вновь нормальной, появился носовой платок. Белый, в синюю клеточку. — На вот, возьми.

— А он не укусит?

— Да нет конечно, — рассмеялся напарник. — Просто через Навь удобнее. Ну там, вещи всякие доставать… Или угол срезать…

Мне было не по себе от его черных, будто дырки в земле, глаз. Казалось, сквозь Ваньку смотрит кто-то другой…

— И Пыльца тебе тоже не нужна?

— Не-а. Могу сколько хочешь колдовать, и ничего мне не сделается!

— Круто. Будешь теперь, как лампа Аладдина.

— Я не виноват, — он понурился. — Просто так получилось.

Мы помолчали, сидя рядышком на походной койке. От нечего делать я ковыряла пальцем поролоновый матрас.

— Останешься в Мангазее?

— Наверное. Сторожем на кладбище устроюсь…

— То есть, будешь жить даже немножко лучше, чем князь?

— Типа того.

— Я тогда тоже здесь останусь, — я неожиданно поняла, что это — офигенный выход. К чему страдать и плакать, когда проблему так легко решить? Жили же Ольга с Игорем… — А чего? Нормальный город. Устроюсь в Летучий отряд к деду Фире…

— Они девок в дружину не берут.

— Меня точно возьмут. Олег уже обещал…

— Когда это?

В его голосе и вправду ревность, или мне послышалось?

— Ну… — я скромно опустила глазки. — Когда мы с викингами завалили того топороголового… Олег сказал, что лично меня хоть сейчас бы в дружину взял. Он пока временно дружиной командует, потому что Сварог…

— Да, — кивнул Ванька. — Я знаю.

— Он, наверное, всех нас спас. Весь город, в смысле. Еще немного, и Кайдзю пролез бы за городскую стену, а там…

Я приободрилась. Ничего, и в Мангазее проживем. Будем к Ласточке в гости ездить — Игорь же в Москву ездил ненадолго, значит, и Ванька сможет…

— Вот бы и Лумумбу уговорить, — сказала я вслух, продолжая свою мысль. — Стал бы новым сыскным воеводой, женился снова на княгине…

— Нельзя тебе оставаться, — вдруг сказал Ванька. Я не поверила своим ушам, а он зачастил: — Бвана ни за что не согласится на одном месте осесть, тем более, рядом с Ольгой. А без напарника ему никак нельзя. Кто за ним присмотрит? Кто спину прикроет? Он ведь только делает вид, что крутой, как вареное яйцо, а на самом деле…

— Лысый черт тебя подери! Опять всё за меня решил, да? — разозлившись, я соскочила с кровати. — Думаешь, мне нянька нужна? Думаешь, гвоздь тебе в пузо, я сама не справлюсь? Да если хочешь знать… — и тут я замолчала. Вдавила ногти в ладони что было сил, и зажмурилась. Нет. Лучше промолчу. Слишком часто приходится жалеть о том, что я говорю…

— Знаешь, не обязательно решать прямо сейчас, — примирительно сказал Ванька и поднялся. — Идем лучше покушаем. А то в брюхе так бурчит, аж переночевать негде… Слона бы съел.

— Всего бы не съел. Подавился бы.

— Ну, не съел — так покусал бы.

— Ты же мертвый. А мертвые не кусаются.

— Это ты зомби не видела. А еще охотница…

— Сам ты не видел! Да я этих зомби, может, побольше твоего видела, — я шутливо толкнула его в плечо, и случайно попала прямо по ране. Ванька взвыл. — Ой, прости, прости. Я не нарочно.

— Жить буду, — он потер плечо и принюхался. — Шашлыки, что-ли, жарят?

— Сегодня общая тризна. Похоронили всех еще вчера, пока ты тут храпака давал, а сегодня Ольга распорядилась накрыть столы прямо на пляже. Ну, на том месте, где битва была…

Выходя из палатки, я взяла напарника за руку. Обычная теплая рука. Вся в царапинах и ногти обломаны. Всё, как у людей…


Море было тихое-тихое. Будто устало за эти дни бузить и буянить и тоже прилегло отдохнуть. Мы шли по самой кромке прибоя, по пенному следу. В прозрачной воде колыхались зонтики медуз, похожие на скопления выброшенных полиэтиленовых пакетов, а плотный песок был усыпан ракушками. Среди них попадались и плоские, и круглые, и закрученные спиралью. Вот бы взять и отыскать жемчужину!

— А откуда ты про Сварога узнал? — спросила я, вспомнив недавнюю перепалку.

— Я его видел. На Той стороне, когда помогал теням сквозь Завесу пройти.

По спине пробежали мурашки. Никак не могла привыкнуть к его новым талантам. А еще, когда Ванька говорил о Том свете, у него делался ТАКОЙ голос…

— Ольга распорядилась его со всеми не хоронить. Сварог теперь — народный герой, и его похоронят в море, как князя Игоря.


Берег выглядел совсем, как в наш первый день в Мангазее. И праздничная толпа и лоточники и воздушные шары с матюгальниками. Имели также место карусель и высокий плот из кедровых поленьев, с телом на самом верху… Не верилось, что прошла всего лишь неделя.

Седую голову Лумумбы и светлую косу княгини я заприметила издалека, они сидели за накрытым столом, прямо как простые смертные. Рядом, подперев голову локтем, блаженно щурился на солнце доктор Борменталь. Дальше сидели Олег и Сигурд — отодвинув тарелки и чашки, краснея лицами и надувая жилы на шее, они мерились силами в армреслинге. Иногда почти побеждал Сигурд, иногда — Олег. Гамаюн, в своём репертуаре, молотила свежие огурцы как патентованная овощерезка.

Завидев нас, все оживились. Олег и Сигурд бросили свои игрища, подбежали к Ваньке и давай мять ему бока и хлопать по спине. Ольга, поднявшись из-за стола, звонко расцеловала напарника в обе щеки, доктор пощупал пульс и заглянул в зрачки, и только Лумумба, повернувшись ко всем спиной, даже не думал радоваться. Наверное сокрушается, что если б не сидел пьяный в бане, а пошел в Зону вместе с Ванькой, всё могло повернуться по-другому… Но я, по здравом размышлении, его простила. От судьбы не уйдешь, будь ты простой человек или маг в законе…

После всех охов и ахов Ваньку наконец-то подпустили к столу. Как он ел! Гамаюн, оставив в покое черную икру, подскочила поближе и стала провожать завистливым взглядом каждый кусок.

— Вот бы и мне вместо клюва такую пасть иметь… — пробормотала она. — Остановите его, кто-нибудь! Эдак он весь стол сожрет, вместе со скатертью… Нет, не могу больше на это смотреть, — сложив крылья на груди, птица отвернулась. Ты б хоть запивал, что-ли… — посоветовала она через плечо.

— Угм… — Ванька, заглотив гигантский кусок пирога с рыбой, запил его целым кувшином клюквенного морсу. — С самой смерти ничего не ел.

— Расскажите голубчик, как вы этого духа отыскали, — попросил доктор Борменталь, когда напарник, сыто отдуваясь, откинулся на лавке.

— Это не я его отыскал, а можно сказать, он меня, — объяснил он. — Когда Игорь отдал мне ключ — выпростав из-под рубахи веревочку, Ванька продемонстрировал всем желающим небольшой золотой ключик, — вокруг стали собираться духи, скопившиеся за то время, пока Зона была без Привратника. Все новенькие, без году неделя. И только один — постарше, месяцев шести. Увидев его смерть, я сразу всё понял.

— Так кто это был? — жадно спросил Олег. — После объявления тревоги всё это вылетело из головы, но сейчас неплохо бы расставить все точки, — он многозначительно покосился на княгиню.

— Данилу Кручинина, так же, как и князя Игоря и финдиректора Жадина, убил Сварог… — тихо, ни на кого не глядя, ответил Лумумба. Все окаменели. Учитель, протянув руку к середине стола, взял самую пышную ватрушку и принялся крошить её вороне. Та благодарно заурчала. — Я это понял довольно давно, еще после убийства Жадина.

— Так почему вы никого не поставили в известность? — доктор был вне себя. Так же, как и я. И Олег. Одна княгиня сидела спокойно, будто её это всё не касалось.

— У меня не было доказательств, — пожал плечами Лумумба, и улыбнулся. — А что стоят обвинения без улик?

— Вы же маг! — воскликнула я. — Вы могли бы сотворить какие угодно улики, главное — наказать виновного! — на меня посмотрели с осуждением все. Даже Гамаюн. — Ну ладно, не сотворить. Но поискать-то можно было!

— Чем мы с тобой и занимались, младший падаван, — устало закатив глаза, ответил наставник. — Всё оставшееся нам время…

— Но… Зачем? — бурно пожал плечами доктор. Опять у него пенсне болталось где-то за ухом, а галстук развязался и вымок в мясной подливке. — Зачем было Сварогу всех убивать?

— По разным причинам… — начал говорить Лумумба, но его опередил Олег.

— Отец ненавидел магов. Он с трудом согласился на то, чтобы включить магов в Летучие отряды, был против легализации продажи Пыльцы, а уж к дружине не подпускал их и на пушечный выстрел. А Данила страстно желал стать магом. И даже потихоньку учился… Отец просто не мог стерпеть, что дружинник, солдат, переметнулся. Он счел Данилу предателем, и, понимая, что общественность его не поддержит… Он и брата из дому выгнал, — воевода отвернулся. — Матери сердце разбил, но на своём настоял. — Под моей крышей мажьей погани места нет, — так он всегда говорил. А уж когда Игорь на магичке жениться вздумал…

— Игоря он убивать не хотел, — прервала его княгиня, ласково взяв за руку. — Сварог целил в меня. Использовал он какой-то инструмент, механическую машинку, заряженную магическим ядом…

— Ты всё знала, — на Лумумбу было страшно смотреть. Он будто постарел сразу лет на двадцать. — Ты всё знала, и всё равно заставила меня пройти через это…

— Нет, на самом деле нет, — тряхнула кудрями Ольга. — Просто во время суда, в тот момент, когда он предъявил склянку с магическим ядом… Я видела точно такие в лавке Джона Сильвера, в отделе заморских диковинок. И еще вспомнила, что Сварог, как раз накануне смерти Игоря, приобрел через Джона крупную партию дронов… Среди них вполне могла оказаться крошечная игрушка, которой можно управлять дистанционно. Командующий просто ошибся. Волею случая яд попал не в ту задницу — улыбка княгини скривилась, по щеке её скользнула одинокая слеза.

— Почему ты мне не сказала? — мягко спросил Лумумба.

— Просто не успела. Я знала, что ты всё распутал, что ты всё про него понял… — она посмотрела на Базиля виновато и ласково. — Но ведь у нас не было времени. Тревога, бой с кайдзю… А потом это стало неважно.

— Почему мстительный дух не прикончил отца? — спросил Олег. — Он же добрался до остальных убийц, почему тогда не тронул его?

— Скорее всего, Сварог носил амулет, защищающий от потусторонних сил, — объяснила Ольга. — В магических лавках такого добра — по пучку за денежку. — Он не знал про мстительного духа, просто, по своей подозрительности, страховался от магических атак.

— Но зачем было убивать финдиректора? — спросил доктор Борменталь. — Ведь Жадин не был магом.

— Зато управлял крупнейшим золотопромышленным концерном по эту сторону пролива, — кивнул Лумумба. — Мешал захвату власти. Во-первых, Жадин был против казни Ольги: он прекрасно знал, что без неё прииски не заработают и золота не будет. Но Сварог считал иначе. Он думал, что став князем, сможет переломить нойд, вынудит их отступить от рудников и не станет зависеть от их благоволения… Когда в доках начались беспорядки он счел, что удача сама плывет в руки. В тех обстоятельствах убить Жадина было отличным ходом — с его, разумеется, точки зрения. С одной стороны — он убирал главного конкурента, с другой — обеспечивал себе поддержку народных масс.

— Каким образом? — спросил доктор.

— Он распустил слух, что Душегуб взялся за бояр. Те перепугались, запаниковали…

— После того, как отец открыл Монетный двор, люди сами попросили его стать князем, — криво усмехнулся Олег. Все знают: больше всего на свете он любил Мангазею, и хотел для города только самого лучшего.

— И он это доказал, отдав жизнь, — твердо закончила княгиня. — Так что пусть так и остается.

Это же нечестно, — подумала я, глядя в скатерть. — Нечестно, чтобы все думали, что он герой.

Но он и вправду пожертвовал жизнью, направив самолет на кайдзю… И это, безусловно, героический поступок. Его и будут помнить. А остальное…

— Князь Сварог пожертвовал жизнью, чтобы спасти город, — отчеканила Ольга. — Помните об этом.

— Ты стала совсем другой, Оля, — грустно заметил Лумумба.

— Я всегда была другой, — улыбнулась княгиня. — Просто ты не хотел этого замечать.

Ванька, посмотрев на меня, подмигнул и поднялся.

— Пойдем, погуляем? А то города толком так и не видели…

— Да что там смотреть? После беспорядков и пожаров не так уж много и осталось, — вместо меня ответила Гамаюн, но, оставив булку, спрыгнула на песок.

— Вообще-то я Машу звал, — Ванька протянул мне руку. — Извини… — ворона сразу надулась.

— Ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось. Тили-тили тесто…

Но мы не стали обращать на нее внимания.

Эпилог

Маша

Мы брели по пляжу, постепенно оставляя позади накрытые столы и толпу. Веселье было в самом разгаре: плот с телом князя плыл уже где-то на середине залива, карусель катала очередную ватагу детишек, лоточники разносили пирожки и сушеную корюшку, а с воздушного шара рекламировали сорт нового пива. На этот раз марки «Сварог».

Домой идти не хотелось, потому что оба понимали: там нас ждут только сборы и проводы. Мы с Лумумбой — куда-нибудь на запад, а Ванька останется здесь, в Мангазее… Может, так и будет снимать комнату у Арины Родионовны, а может, ему княгиня новый терем подарит — как особо ценному сотруднику…

После пляжа еще погуляли по городу. Зашли в несколько лавочек, не побоявшихся открыться после путча, прикупили подарков. Всё, что я успела приобрести в самом начале, в лавке купцов Кулибиных, сама же и потратила, так что теперь, хорошенько подумав, я купила Ласточке несколько отрезов мягкой ткани, теплое одеяльце и парочку погремушек — что-то подсказывало, что ей это всё очень скоро пригодиться. А Ванька неожиданно сделал подарок мне: купил чудесную джинсовую курточку на меху, с кучей карманов и настоящими железными пуговицами.

А вот магазин Джона Сильвера был закрыт. Разбитые витрины заколочены досками, вывеска сбита…


Домой доплелись уже под вечер. Грустно было — сил нет. Понимая, что внутри наедине уже побыть не удасться, я остановилась перед калиткой, прорезанной в глухом бабкином заборе.

— Вань…

— Чего?

— Да ничего. Так просто, — я по привычке взяла его за большую теплую ладонь и сморщила нос, чтобы не заплакать. — Как ты тут один, без нас будешь?

— Вообще не представляю. Бвана мне как отец, а ты…

— А я?

Долгий миг мы смотрели друг другу в глаза, понимая всё-всё, до самого донышка души, до самой тайной мысли, а потом загромыхал тяжелый засов и калитка со зловещим скрипом приоткрылась.

— Ну, где вас носит? — раздраженно спросил кот. — Шампанское выдохлось, канапе заветрились, сыр протухнуть успел. Заходите давайте! Все уже собрались, только вас ждем.


Стол накрыли прямо во дворе — тесная бабкина изба не вместила бы такого количества народу. Здесь были и княгиня Ольга, в клетчатой, завязанной на поясе рубахе и джинсах почти похожая на настоящую живую тетку, и доктор Борменталь, не изменивший привычке сразу же макать галстук в самую жирную подливку. Рядом с ними, обнявшись как родные братья, восседали Олег и Сигурд, у каждого в одной руке — крошечная рюмочка, в другой — наколотый на вилку соленый гриб. Принять они уже успели изрядно, но держались огурцами. Деда Фира щеголял красной, как гребень петуха, косовороткой и новеньким картузом с лаковым козырьком.

Сам властитель куриных душ был тут же: прохаживался вокруг с важным видом, распушив роскошный радужный хвост. Гамаюн, растопырив железный хохолок, демонстративно делала вид, что не обращает на крылатого сердцееда никакого внимания.

Хозяйка Арина свет Родионовна, наряженная, вопреки обыкновению не в черное вдовье платье, а в яркую вышитую кацавейку и роскошный оренбургский платок, сидела во главе стола под могучим, обмотанным цепью дубом. Не стесняясь единственного зуба, она румяно и по-доброму улыбалась, как родная бабушка.

По другую сторону стола сидел громадных размеров дяденька, одетый в одни мокрые штаны. Могучие мускулы так и перекатывались на плечах, когда он поднимал руку, чтобы подкрутить ус… Рядом хлопала глазками хрупкая девушка с длинными зелеными волосами и немного рыбьим личиком. Я великодушно решила, что огромные глаза, придающие сходство с золотой рыбкой, девицу ничуть не портят, но тут она принялась так откровенно подмигивать Ваньке, что я сразу переменила мнение.

— Ва-а-ань? Это она что-ли, морская царевна?

— Ага.

— Ты смотри у меня… Если что, всю чешую ей из хвоста повыдергаю.

— Ну, чего вылупились? — рядом возник кот. — Топайте к столу, гости дорогие.

— А где учитель? — уперся Ванька.

И точно. Лумумбы за столом не было… Я украдкой покосилась на баню. Та стояла, сиротливо поскрипывая открытой дверью и слепо щурясь единственным темным окошком.

— Задерживается. Но скоро будет, — солидно ответил кот и подтолкнул нас к столу. — Не ерепеньтесь, люди ждут.

— Вот всегда он так, — закручинился Ванька. — Опять бвана что-то интересное затеял, а мне не сказал…

— Что за шум, а драки нету? — за спиной раздался знакомый голос. — Старший падаван! Пач-чему личный состав до сих пор не принимает пищу?

— Бвана! — повернувшись, Ванька облапил наставника, да так крепко, что ноги того оторвались от земли. У моего напарника сделалось такое лицо, будто он расстается с любовью всей жизни. Или с очень нужной конечностью. Он мял Лумумбе бока, хлопал его по спине так, что по двору шел гулкий звон, как от медного таза, тряс, как молодую яблоню, и ревел при этом что-то невразумительное, ни капельки не стесняясь.

— Отпусти ирод, задушишь… — запросил пощады Лумумба через пару минут и был наконец выпущен на волю.

— Бвана… А я… А вы…

Мой красноречивый напарник тер покрасневшие глаза кулачищами и шмыгал носом. Глядя на него, я тоже начала шмыгать носом. Кот, стоящий рядом, принялся подозрительно быстро умываться лапкой и даже ворона, сидя на спинке стула княгини Ольги, бросив прихорашиваться перед петухом, пригорюнилась и смахнула крылом каплю смазки с кончика клюва.

— Надо выпить! — будто святую истину, возвестил Лумумба. А потом, обняв нас с Ванькой за плечи и оглядев всех присутствующих, добавил: — Всем нам.

— Пожалуйте, гости дорогие! — засуетился кот, обмахивая лавку пушистым хвостом, — Вот пирожки с грибами, студень говяжий, морошка моченая… Икра баклажанная заморская и белужья — наша, отечественная. Приятного аппетита!

Сев за стол, мы с Ванькой на какое-то время забыли обо всех своих горестях. Кот только успевал новые блюда подтаскивать. Драгоценный наставник от нас не отставал. Как ни в чем ни бывало, он орудовал ножом и вилкой, громко хохотал над шутками деды Фиры и рассказывал смешные случаи из их общей с Ванькой жизни. Я вздохнула: вот так и должны проходить прощания. Легко и весело, чтобы потом было, что вспомнить…

Когда все наелись, слово взяла Ольга. Изящно придерживая двумя пальчиками рюмку с водкой, она поблагодарила всех за службу и преданность. Отвесила низкий поклон Арине Родионовне и деду Фире. Тут же, не сходя с места, возвела Олега в ранг Главнокомандующего всеми военными силами Мангазеи, а Сигурду пообещала пять лет беспошлинной торговли. И в качестве особого приза «за отвагу», право один раз за навигацию напиваться вдрызг и буянить вместе с дружинниками по всему городу. Такой вот себе «День ВДВ».


Затем, переведя взгляд прекрасных глаз на Лумумбу, робко улыбнулась и спросила:

— Чем же мне тебя отдарить, мой благородный рыцарь? — и иронии в её словах была лишь самая чуточка.

— Твое доверие — и есть лучший подарок, — в тон княгине скромно ответил наставник.

— Тогда возьми хоть это, — и Ольга протянула ему крошечный ключик, только не золотой, а серебряный… Флэшка! — не сразу догадалась я. — Здесь — все мои исследования, все записи, — подтвердила догадку княгиня. — Вернешься в Москву — прочти. Обязательно. И товарищу Седому покажи.

— А как же ты? — спросил Лумумба, но флэшку взял, и сунул в жилетный карман.

— У меня теперь другие интересы, — пожала плечами княгиня Ольга.

— А что же вы тогда писали в блокнотике? — не смогла удержаться я. — Там, в камере, и на суде тоже… — Ольга улыбнулась и подмигнула, и вдруг сделавшись похожей на озорную девчонку не старше меня.

— Я рисовала чертиков, — пояснила она. — Чтобы отвлечься…

Расхохоталась, увидев мою реакцию, коротко приобняла за плечи и чмокнула в щеку.

— Ну, а ты чего хочешь, красавица?

Я смутилась.

— Скажете тоже… Какая из меня красавица?

— А взгляни!

И княгиня протянула мне зеркальце. Самое обычное, у Ласточки такое в косметичке лежало… Но, посмотревшись в это, я себя не узнала. Откуда взялись соболиные брови и зеленые, как прудовая вода в жаркий полдень глаза, и точеный носик, и пухлые алые губки… От неожиданности я ойкнула и уронила подарок. Хорошо, что на колени… А потом взглянула на княгиню.

— Это зеркало отражает истинную суть вещей. И людей, разумеется. Будешь сомневаться — смело глядись, — пояснила та.

— Спасибо.

Я смущенно убрала зеркальце в карман новой курточки.


— Ну, а тебя чем наградить Иван-Воин? — лукаво улыбаясь, спросила Ольга. — Хотя знаю: — «По лугам, по полянам, ходят Марья с Иваном. Тут любовь без обмана. Без дружка, без Ивана, жить и Марья не станет, а зачахнет, завянет…»

Мы с Ванькой не сговариваясь запылали ушами, а княгиня почему-то многозначительно посмотрела на Лумумбу. Тот еще секунду сидел, делая вид, что поглощен крабовым салатом, а потом как бы спохватился и вскочил.

— Ах да, я забыл, — сказал он, беря Ваньку за руку и вытаскивая с лавки. — Всё заботы, дела, пообедать некогда… Подведя его к Ольге, он приказал ученику: — Доставай свой золотой ключик.

Ванька достал.

— Теперь отдай его княгине.

— Бвана…

— Делай, как я сказал.

Ольга улыбнулась и протянула руку.


Когда их руки соприкоснулись на ключе, мир моргнул и мы, со всей честной компанией, оказались на обширной цветущей поляне. Посреди поляны спала громадная каменная голова. Она мягко светилась, а листочки на ясене, растущем из макушки, подрагивали от богатырского храпа.

Рядом с головой стоял высокий черноусый субъект в собольей шапке и такой же шубе. Ольга, увидав его, вскрикнула и бросилась мужчине на шею. Я почему-то сразу поняла, что это — князь Игорь… Обнявшись, они стали целоваться и бормотать друг дружке что-то ласковое. Мы все смущенно отвернулись.

Из тумана вышел седоусый человек в парадном мундире и сверкающей золотым галуном фуражке. С другой стороны шел Данила Кручинин, тоже в парадном мундире, только чуть попроще. Ванька сразу вышел вперед и встал между ними, а все остальные замерли в отдалении.

— ВОЕВОДА СВАРОГ? — спросил напарник гулким, как колокол, голосом.

— Так точно, — ответил мужчина.

Данила только улыбнулся нам, как старым знакомым, но промолчал. Ванька взял их обоих за руки.

— ВАМ ПОРА.

Сварог нашел взглядом Игоря и Ольгу, долго смотрел на них, потом повернулся к Даниле.

— Я не мог поступить иначе, сказал он.

— Я знаю, — кивнул Данила.

Сварог оглядел всех, по очереди, даже на миг задержался на мне. Потом повернулся к Ваньке.

— Я хотел как лучше, — сказал он.

— Я ЗНАЮ.

Ванька открыл за ручку возникшую в воздухе дверь, и Сварог, а за ним и Данила, исчезли в темном проеме. Закрывшись, пропала и дверь.


— Ну… Вот и всё! — бодро воскликнул Лумумба, и потер руки с видом человека, только что проделавшего отличную работенку.

— Что всё? — переспросили мы с Ванькой хором.

— Ты свою работу исполнил, а дальше… — учитель легкомысленно пожал плечами. Мы всё еще не понимали.

— Привратником может стать любой, кого примет камень, пояснил он, закатив глаза. — А Ольгу Игорь водил к нему сразу после свадьбы. Тебе об этом даже говорили, а ты, дурья башка, забыл. И чему я тебя учил все эти годы?

Мы онемели.

— Значит, всё это время вы знали, что мне не обязательно оставаться в Мангазее? — спросил Ванька.

— Значит, мы с Ванькой зря страдали, думая, что расстаемся? — возмутилась я. — Да вы… Да я…

— Но-но, полегче, — Лумумба отвесил нам по легкому подзатыльнику. — Не забывайте о субординации. И вообще, впредь вам обоим уроком будет… — он подбоченился и посмотрел на нас, нахмурив брови: — Не след поперед батьки в пекло лезть! Усвоили?

Не веря своему счастью, мы дружно кивнули.


Поприветствовать нового Привратника собрались все жители Зоны. Ванька нас тут же и познакомил… Илюха Мурманский галантно поцеловал княгине ручку, Наст, обняв за плечи, что-то сказала на ушко и обе захихикали, как подружки, затем подошли остальные, окружили их с Игорем плотным кольцом… Миха, парень с дредами, тут же отвел в сторону бабку, и о чем-то начал с ней шептаться.

А к нам подошел Кукса.

— Значит, не будешь больше Привратником? — спросил нойда у Ваньки, жуя травинку.

Странный мальчишка: с виду — лет не больше четырнадцати, а по мудрым глазам, от которых разбегались лучики морщинок, — так больше сорока…

— Не буду.

— Жалко. Я к тебе привык. Вот, возьми, — неловко, как бы стесняясь, он протянул на ладошке небольшой камушек. — Это сейд. Чтобы дырки затыкать.

— Спасибо, — Ванька взял подарок. У того в середине оказалась небольшая дырочка, и напарник тут же поднес камень к глазу, чтобы посмотреть на солнце.

— Нельзя так делать… — противным голосом проквакал Кукса и захихикал.

Ванька, прижав к себе, взъерошил пацану челку.

— Я буду по тебе скучать, — сказал он.

— Заскучаешь — приходи, — пригласил Кукса. — Рыбки поедим…


Вернувшись, все пригорюнились. Казалось бы: радоваться надо, особенно нам с Ванькой, но почему-то наворачивались слёзы. То ли от мыслей о том что, как ни крути, а прощаться придется… Поникшие, сидели мы за столом. Водокрут опустил голову на руки, Ванька о чем-то тихо разговаривал с Олегом и Сигурдом, Гамаюн вообще пропала — наверное, отправилась с петухом шашни крутить… Деда Фира, подперев кулачком румяную щечку, что-то напевал про себя… И тут по столу кулаком стукнула бабка.

— Эх, что это за проводы такие? Бегемот! Тащи гармонь.

Кот, задрав хвост трубой, сиганул прямо в открытое окно, а через секунду появился на пороге с гармошкой через плечо. Бока её лаково блестели, а сложенная серединка отливала малиновым бархатом. Музыкальный инструмент с подобающим поклоном был вручен Агасферу Моисеевичу. Тот растянул меха…

— Из-за острова на стрежень, на простор речной волны… — неожиданно грянул Водокрут. Бас у водяного был глубокий, бархатный, что называется, шаляпинский.

— Выплыва-а-ают расписные Стеньки Ра-а-азина челны… — грохнули все хором.


Потом его дочка спела про «В море ветер, в море буря, в море дуют ураганы…» На припеве она опять так завлекательно поглядывала на Ваньку, что пришлось показать ей украдкой кулак.

Хозяйка Арина Родионовна тоже решила тряхнуть. Подбоченившись, она сбацала очень смешные частушки:

Шла лесною стороной, увязался чёрт за мной,

плюнула на плешь ему и послала к Лешему!

— и затем:

Самый вредный из людей, это сказочник-злодей.

Вот уж врун искусный, жаль, что он невкусный!

И-э-х!

Взмахнув платком, она подбоченилась и пошла по кругу, поводя плечами и отстукивая каблучками залихватскую чечетку.


Веселье покатилось колесом.

Кот ходил по цепи, как цирковой акробат. Деда Фира отмочил камаринскую. Олег на пару с Сигурдом — матросский танец «Яблочко».

Даже баня пустилась вприсядку, выпростав из-под фундамента голенастые курьи ноги… Лумумба с Ольгой показали класс, станцевав танго на мотив «Подмосковных Вечеров».

Одни мы с Ванькой сидели на лавке, как приклеенные: оказалось, что ни я, ни он не умеем танцевать. Драгоценный учитель, проносясь мимо в лихой кадрили крикнул, что непременно восполнит этот пробел в нашем образовании, причем в самом скором времени…


Когда наплясавшись, красные и упаренные, все вновь собрались за столом, веселье продолжилось, разбившись на мелкие группки. Княгиня о чем-то договаривалась с бабкой и дедом Агасфером, Ванька ушел к парням — Сигурду и Олегу, а Водокрут, подсев к Лумумбе, выспрашивал, как в Москве обстоят дела с эстрадой.

— Дочку хочу пристроить, — пояснял он, прижимая здоровенную лапу с вытатуированным якорем к груди. — Ну их, женихов! Пусть лучше певицей станет. И респект, и уважуха… — Лумумба, наморщив лоб, честно пытался давать советы.


И только я подумала, как это у нас всё замечательно складывается, посреди двора стукнуло, грюкнуло, взорвалась будто бы шутиха или бенгальский огонь и воздвиглась из искр пламенных фигура высокая, черная, в плаще и с длинной, выше головы, острой на вид косой. Из-под капюшона просвечивали белым кости черепа…

От неожиданности все повскакали и чуть не опрокинули стол. Княгиня вскинула руки — по наманикюренным ноготкам забегали синие искры, Сигурд выхватил откуда-то из-под лавки свою любимую секиру, Олег — боевой молот, Водокрут — громадный трезубец, и даже царевна, скрючив когти, зашипела, как змея.


Но пока мы, всяк на свой лад, готовились отражать очередного супостата, искры потухли, тьма в глазах рассеялась и вместо черного скелета с косой пред нами встал одетый в пижонский фрак и кружевную манишку дяденька. Широко улыбнувшись, он изящно перекинул трость из одной затянутой в белую перчатку руки в другую, притопнул лаковыми штиблетами и приподнял цилиндр. На его тёмно-кофейных щеках заиграли ямочки.

Лумумба подошел к незнакомцу. Встав лицом к лицу, внимательно оглядел его с ног до головы, а потом в обратном порядке. Кудрявая шевелюра, черный фрак, белоснежная рубашка, брюки с шелковым галуном… Да они были как близнецы! Только у бваны волосы белые, а у незнакомца — черные.

— Геде? — наконец, чуть ли не обнюхав франта, спросил Лумумба. — Мой младший братишка Геде?

Франт широко улыбнулся.

— А кто же еще! — и полез обниматься.

Мы все, вплоть до старухи Арины, онемели и сидели на местах, как пришитые. Бвана преобразился. Глаза засияли, в движениях вновь прорезалась молодецкая удаль. Было видно, что он искренне рад родственнику.

— Это мой братишка, Самеди! — сияя, как новый пятак, обратился к нам Лумумба. — Прибыл из самой Африки, чтобы повидать старшего брата! — умилился он, а потом вдруг посуровел лицом. — А кстати! Почему раньше не навестил?

— Ты же знаешь, как это бывает, — потупился братик. — То одно, то другое… Папа Огу сделки устраивает, я за кладбищами приглядываю, у Мамы Бриджит тоже дел по горло…

— Значит у вас что-то случилось, — констатировал Лумумба.

— Скорее, это у вас случилось, — поправил Самеди. — А я согласился оказать услугу товарищу Седому, поработав вестником.

— Но… Почему ты? У Седого и своих вестников хватает!

— Уже нет.

— И что же случилось?

— Мертвое Сердце.

— И что с ним? — Лумумба легкомысленно пожал плечами.

— Оно пробудилось и жаждет крови. А у меня прибавилось работы.

Слова Самеди упали, как тяжелые камни в омут.


Наставник сделал охотничью стойку, хищно оскалившись и раздув ноздри.

— И что предлагает товарищ Седой? — спросил он.

— Бросить Сердце в пасть вулкану. Он думает, Килиманджаро сможет его переварить.

Лумумба победоносно улыбнулся, а потом, посмотрев на Ваньку, гаркнул:

— Старший падаван! Поставить младший состав под ружье, собрать вещи и приготовиться к отбытию, — внимательно оглядев наши куртки, джинсы и ботинки, он усмехнулся: — Хотя вещи можно не собирать. Там, куда мы отправляемся, теплая одежда не нужна.

— А как мы туда попадем? — спросила я.

Наставник полез в жилетный карман и достал крошечную модель чайного клипера, упрятанную в стеклянную бутылочку.

— Вот, берег для особого случая, — пояснил он.

Вытряхнул кораблик на ладонь и подул на него, как на одуванчик. Клипер принялся расти, как на дрожжах. Увеличиваясь, он поднимался над двором всё выше и выше, и наконец закачался над верхушками деревьев во всей красе.

— Свистать всех наверх! — скомандовал Лумумба. — Нас ждут великие дела!

Алма-Ата 2018 г.

home | my bookshelf | | Полуостров сокровищ |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу