Book: Королевский лес. Роман об Англии



Королевский лес. Роман об Англии

Эдвард Резерфорд

Королевский лес. Роман об Англии

Edward Rutherfurd

THE FOREST

Copyright © 2000 by Edward Rutherfurd

All rights reserved


© А. К. Смирнов, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

* * *

Эта книга посвящена музею Нью-Фореста[1].

Вдохновение и восторг

Королевский лес. Роман об Англии

Королевский лес. Роман об Англии

Королевский лес. Роман об Англии

Предисловие

«Королевский лес» – это роман. Семейства, чьи судьбы в нем прослеживаются, вымышлены, как и их роли в описанных исторических событиях. Однако я неизменно старался помещать своих героев среди реальных людей и встраивать эти истории в события, которые либо произошли, либо могли произойти.

Альбион-Хаус, Альбион-Парк и деревушка Оукли – плоды авторского воображения. Все прочие места существуют в действительности. За тысячу лет топонимика Нью-Фореста в основном осталась прежней; в случаях, когда она изменилась, я использовал современные названия. Таким же образом, хотя я старался избегать анахронизмов, мне приходилось порой употреблять современный термин там, где исторический мог лишь запутать читателя.

Семейство Альбион вымышлено, однако Кола Егерь существовал на самом деле, а вот кузины Аделы у Вальтера Тирелла не было. Фамилия Сигалл[2] – чистый вымысел; Тоттон и Фурзи образованы от названий деревень. В Южной Англии много мест, в название которых входит слово «пак»[3], и я произвел от него фамилию Пакл. Мартелл – это фамилия, присутствующая в средневековых записях и указывающая на рыцарское звание. «Грокл» – уничижительное слово, которым в Нью-Форесте называют невежественного чужака, и я образовал от него фамилию Гроклтон. И наконец, фамилия Прайд[4], хотя и широко распространена в Англии, была выбрана мной, исходя из ее этимологии, поскольку мне хотелось подчеркнуть чувство гордости и собственного достоинства, присущее старинным семьям Нью-Фореста. Описание Годвина Прайда, архетипичного простолюдина из Королевского леса, подсказано фотографией покойного мистера Фрэнка Китчера, но те же черты заметны и в портретах представителей многих известных семейств Нью-Фореста, включая Мэнсбриджей, Смитов, Страйдов и Перкиссов. Я подозреваю, что эти кланы уходят корнями в доримские времена.

Уместно привести несколько исторических справок.

КОРОЛЬ ВИЛЬГЕЛЬМ РУФУС[5]. Никто и никогда не узнает правды об убийстве Руфуса, но нам, вероятно, известно, где оно произошло. Я изучил доказательства почтенного историка из Нью-Фореста мистера Артура Ллойда, который считает, что убийство произошло не там, где установлен Камень Руфуса, а в Трухэме. Что касается роли семьи Перкисс, то я последовал за мистером Ллойдом и мистером Дэвидом Стэггом в предположении, что легенда о Перкиссе, вывезшем труп, сложилась позднее. Беседа Перкисса с королем Карлом – мой вымысел; деятельность этого старинного рода аттестуется ныне знаменитым продовольственным рынком в Брокенхерсте, без посещения которого никакое знакомство с Нью-Форестом не будет полным.

КОЛДОВСТВО. В воображении многих Королевский лес издавна связывается с колдовскими обрядами. Нам неоткуда узнать, какие формы они принимали. У меня нет ни личного опыта колдовства, ни желания его приобрести, но сейчас о викке, или ведьмовстве, написано столько, что я сложил о нем историю, которая, надеюсь, покажется правдоподобной. Я с интересом отмечаю, что многие ингредиенты того, что находилось в ведьминском котле, по своей сути – галлюциногены.

БИСТЕРНСКИЙ ДРАКОН. Я крайне признателен генерал-майору Дж. Х. Миллсу за разъяснения, чем был на самом деле этот дракон.

АЛИСА ЛАЙЛ. Этот знаменитый процесс хорошо описан. Для развития фабулы романа я позволил себе на этом этапе повествования смешать вымышленных Альбионов и Мартеллов с историческими фигурами Лайла и Пенраддока, но так, чтобы не погрешить против исторической правды. Исследования также выявили несоответствия в общепринятой версии этой легенды. В действительности Джон Лайл не выносил приговор полковнику Пенраддоку; кроме того, в легенде перепутаны две ветви Пенраддоков, проживавших в тех местах. Мне кажется, что чуть исправленная версия, предложенная в романе, намного ближе к исторической правде. Дочери Алисы Лайл существовали на самом деле, кроме Бетти, которую я выдумал.

ЧУДОДЕЙСТВЕННЫЕ ДУБЫ. Я благодарен мистеру Ричарду Ривзу за то, что он привлек мое внимание к существованию трех чудодейственных дубов.

ИСПАНСКИЙ КОРАБЛЬ С СОКРОВИЩАМИ. Похоже, насчет этого корабля нет никаких официальных документов, однако местные свидетельства убедительно подтверждают его существование. Связь между замками Херст и Лонгфорд не доказана, хотя лично я в нее верю.

БАТ. Читателей может заинтересовать тот факт, что история о краже кружев в Бате основана на подлинном обвинении, выдвинутом против тетушки Джейн Остин.

ЛОРД МОНТЕГЮ. Сцены с участием лорда Генри (первого лорда Монтегю из Бьюли) вымышлены, но, как указано в романе, его роль в спасении Нью-Фореста – сущая правда.

Камень Руфуса

Апрель 2000 года

Высоко над Сарумом пролетал небольшой самолет. Внизу, на обширных зеленых лужайках, застыл, как исполинский макет, величественный собор с устремленным в небеса острым шпилем. За пределами его территории мирно грелся на солнце средневековый город Солсбери. С утра прошел апрельский ливень, но сейчас небо расчистилось и обрело бледно-голубой цвет. Славный денек для маршрутной съемки, подумала Дотти Прайд. Не в первый раз она порадовалась, что работает на телевидении.

Можете думать про ее босса что хотите – а некоторые считали Джона Гроклтона скотом, – но он мастерски фрахтует самолеты. «Да он просто к тебе клеится», – заметил один оператор. Тут ничего не попишешь. Главное – сейчас она в «сессне», а утро отличное.

От Сарума долина Эйвона на двадцать миль тянулась через пышные зеленые луга прямо на юг, пока не достигала безмятежных вод гавани Крайстчерч. На западном берегу виднелись холмы Дорсета, на восточном раскинулось огромное графство Гемпшир с его древней столицей Винчестер и большим портом Саутгемптон. Дотти взглянула на карту. Между местом, где они находились, и морем на реке Эйвон было всего два ярмарочных городка. Фордингбридж, южнее на восемь миль, и Рингвуд, еще пятью милями дальше. В нескольких милях от Рингвуда она заметила местечко под названием Тиррелл-Форд.

Не достигнув Фордингбриджа, самолет взял курс на юго-восток. Они пролетели над низким холмом с дубовыми рощами.

И вот он под ними: огромный, блистательный, загадочный.

Нью-Форест.


Мысль сделать сюжет о Нью-Форесте принадлежала Гроклтону. Недавно там случились беспорядки: агрессивные митинги, местные занялись поджогами. Телекамеры доставили еще несколько месяцев назад.

Но Гроклтон загорелся другой новостной темой. Исторический сюрприз. Толика зрелищной древности.

– Осветим как минимум это, – решил он. – Но может выйти и что-нибудь покрупнее: целое кино с массой подробностей. Пошарься там, Дотти. Несколько дней. Это красивое место.

Дотти подумала, что он и правда к ней клеится.

Возможно, впрочем, на уме у босса было и что-то еще. Все выяснилось накануне.

– Тебя что-нибудь связывает с Нью-Форестом? – поинтересовался он.

– Ничего такого не припоминаю, – ответила она. – А что?

– Меня вот связывает. В прошлом веке моя семья там здорово выделялась. По-моему, в нашу честь назвали целый лес. – Он послал ей улыбку. – Может, тебе понравится работать там. Если удобно, конечно.

– Да, Джон, – покосилась она. – Там будет видно, я это учту.


Они пролетели над лесопосадками и бурыми вересковыми пустошами еще десять миль. Местность оказалась более голой и дикой, чем она ожидала, но в Линдхерсте, в центре Королевского леса, пейзаж изменился. Дубравы, зеленые поляны; открытые лужайки, где паслись крепкие нью-форестские пони; симпатичные домики с кирпичными или белеными стенами и крышей из соломы. Такой Нью-Форест она знала по почтовым открыткам. Они пролетели над старой дорогой, которая вела через центр Леса на юг. Внизу проплывали густые дубовые рощи. На поляне она успела приметить оленя. Они пролетели над деревней на огромной вырубке, и крошечные пони выглядели точками на открытых зеленых лужайках. Брокенхерст. Внизу появилась речушка с крутыми берегами, которая текла на юг через пышную долину. Везде Дотти видела милые домики с загонами и садами. Богато. На высоком пригорке с восточной, лесной стороны долины она заметила низкую и широкую приходскую церковь – очевидно, старинную. Болдрская церковь. Надо там побывать.

Спустя минуту они очутились над портом Лимингтона с его шумной пристанью. Справа, на границе каких-то болот, объявление на лодочном ангаре гласило: «Лодочная мастерская Сигалла».

В нескольких милях западнее находился Английский канал. Под ними – красивый участок пролива Солент, а дальше – зеленые склоны острова Уайт. По мере того как самолет летел на восток, Дотти оторвалась от карты и присмотрелась к береговой линии.

– Вон там, – удовлетворенно сказала она. – Должно быть, это он.

– Что? – спросил пилот.

– Трухэм.

– Никогда о таком не слышал.

– Никто не слышал. Но это дело поправимое.

– Желаете пролететь над Бьюли?

– Разумеется.

Это будут первые кадры. Далеко внизу дремало на солнышке очаровательное старое аббатство. Дальше, скрытый за деревьями, находился знаменитый автомобильный музей. Сделав круг, они вновь устремились на север к Линдхерсту.

Едва самолет миновал его и взял курс на северо-запад к Саруму, Дотти попросила пилота выполнить еще один круг. Всмотревшись вниз, она через несколько минут определила свою цель; ошибиться было невозможно.

Одинокий камень на краю лесной опушки. Невдалеке, на небольшой гравийной стоянке, была припаркована пара машин, и Дотти различила людей, стоявших перед маленьким памятником.

– Камень Руфуса, – сообщила Дотти.

– А-а! О нем-то я слышал, – отозвался пилот.

Из сотен тысяч туристов, ежегодно приезжающих в Нью-Форест, мало кто удерживался от посещения этого любопытного места. Камень обозначал то самое место, где, согласно девятисотлетнему преданию, нормандский король Вильгельм Руфус, прозванный Руфусом – Рыжим – за рыжие волосы, охотился на оленя и при загадочных обстоятельствах пал от стрелы. Наверное, это был самый прославленный в Южной Англии камень после Стоунхенджа.

– А не было ли там дерева? – спросил пилот. – Стрела отскочила и угодила в короля.

– Запросто. – Дотти увидела очередную машину, въезжавшую на парковку. – Только похоже, что он погиб вообще не здесь.

Охота

1099 год

Олениха встрепенулась, слегка задрожала, потом прислушалась.

Серо-черная весенняя ночь по-прежнему укрывала небо, как одеяло. Вдоль края леса сырой воздух отдавал торфянистым запахом вереска, смешанным с другим, от палой листвы, слабым и затхлым. Стояла тишь, как будто вся Британия застыла в предрассветном безмолвии, ожидая каких-то событий.

Затем вдруг во тьме запел жаворонок. Только он разглядел, как начал бледнеть горизонт.

Олениха недовольно повернула голову. Что-то приближалось.


Пакл шел через лес. Таиться было незачем. Когда он шуршал листьями или наступал на сучок, его можно было принять за барсука, кабана или другого обитателя леса.

Слева по темным туннелям, образованным ветвистыми дубами, промчался звук – пронзительный крик неясыти.

Пакл. Носил это имя его отец, дед или еще какой-нибудь дальний предок? Пак – одно из странных старых названий, которые загадочно появлялись на английской земле. Пак-Хилл: на южных берегах таких было несколько. Возможно, оттуда имя и пошло. Возможно, оно означало «маленький человек»: крошка Пак. Никто не знал наверняка. Но, получив это имя, клан ни разу не потрудился найти другое. Старый Пакл, юный Пакл, еще какой-то Пакл: всегда сохранялась некоторая неразбериха, кто есть кто. Когда слуги нового нормандского короля вышвырнули всю их семью из родной деревушки, они какое-то время скитались по Нью-Форесту и в результате разбили убогий лагерь возле ручья, который бежал к реке Эйвон на западной окраине леса, а недавно перебрались к другому ручью, на несколько миль южнее.

Пакл. Имя ему подходило: коренастый, узловатый, как дуб, широкие, чуть опущенные плечи. Пакл часто помогал углежогам. Его приходы и уходы оставались загадкой даже для лесных жителей. Порой, когда костер озарял его напоминающее дубовую кору лицо красноватым светом, Пакл смахивал на гоблина. И все-таки дети так и липли к нему, когда он ходил по деревушкам, где ставил ворота и плел изгороди, что выходило у него лучше всего прочего. Детям был по душе его спокойный нрав. Женщины обнаруживали, что их странно влечет некое внутреннее тепло, которое они улавливали в лесном человеке. В его стойбище у воды всегда висели голуби, на колышках были аккуратно растянуты шкурки зайцев и другой мелкой живности, а то еще попадались остатки форели, дерзнувшей пойти бурыми ручейками. Тем не менее животные почти не чурались его, явно принимая за своего.

Сейчас Пакл, шагающий сквозь тьму, в грубой кожаной куртке, надетой на голое тело, в прочных кожаных башмаках, походил на древнего человека.


Олениха, а точнее, лань осталась стоять, вскинув голову. Она немного отбилась от остальных, которые еще мирно щипали молодую весеннюю траву на опушке.

Хотя у оленей хорошее зрение и отменное обоняние, при всякой угрозе, особенно учуянной с подветренной стороны, они часто полагаются на слух. Олень способен уловить хруст ветки даже на огромном расстоянии. Олениха уже распознала, что шаги Пакла удаляются от нее.

В Королевском лесу водилось три вида оленей. Издревле принцами этого места были крупные благородные олени с красновато-бурыми шкурами. Кое-где обитали забавные косули – нежные мелкие создания чуть больше собаки. Однако недавно нормандские завоеватели завезли новый вид: стройную лань.

Оленихе было около двух лет. Шкура пятнистая, так как зимний багровый окрас менялся на маскировочный летний: светлый, кремово-коричневый с белыми пятнами. Как практически у каждой лани, у нее были белый крестец и черный хвост, но по какой-то странной прихоти природы шкура была чуть светлее обычного.

Но ее можно было идентифицировать и без учета этой особенности, поскольку у всех оленей отметины в тыльной части слегка различаются. У каждого есть кодовая метка, как отпечаток пальца у человека, только намного более заметная. Таким образом, эта лань была уже уникальна. Но природа добавила еще и более бледный окрас – возможно, людям на радость. Олениха была красивой самкой и в сезон осеннего гона должна была найти себе пару, если только ей не суждено было погибнуть от рук охотника.

Инстинкты призывали лань оставаться настороже. Она повернула голову влево, потом вправо, прислушиваясь к другим звукам. Затем напряженно уставилась вдаль. Темные деревья, окутанные мраком, казались призрачными тенями. Сломанная ветка с ободранной корой напоминала пару рожек, а небольшой ореховый куст – какое-то животное.

В лесу не все бывало тем, чем казалось. Прошли долгие секунды, прежде чем она, наконец успокоившись, опустила голову.

Небо на востоке посветлело. И окрестности огласились птичьими голосами. В вереске защебетал со своего насеста в утеснике чекан, в темноте похожий на желтый штырек. Звонкие трели славки разнеслись по лесу; затем в листве взахлеб залился песней черный дрозд. Где-то за ним дробно застучал дятел; через пару секунд нежно заворковала горлица. И дальше вступила кукушка, голос которой эхом разнесся по лесной опушке. Так каждый певец обозначал с приближением весенней брачной поры свое маленькое царство.

Но звонче всех высоко в небе над вересковой пустошью пел жаворонок, приветствуя первый луч восходящего солнца.


Лошади всхрапывали. Люди переминались с ноги на ногу. Собаки задыхались от нетерпения. Двор наполнился запахами конюшни и дыма от костров.

Пора было на охоту.

Адела наблюдала за ними. Собралось уже человек десять: охотники в зеленом с перьями на шляпах, несколько рыцарей и местных сквайров. Она умоляла взять ее, и кузен Вальтер ворчливо согласился лишь после напоминания: «Я хоть буду на виду. Ты же должен подыскать мне мужа».

Для молодой женщины в ее положении это было непросто. После смерти отца прошел всего год, холодный и безрадостный. Мать, бледная и вдруг высохшая, ушла в монастырь. «Так сохранится мое достоинство», – сказала она Аделе и отдала девочку на попечение своих родственников, тем самым оставив ее без всякого приданого, кроме доброго имени и нескольких десятков акров захудалой земли в Нормандии. Родня сделала все, что могла, и вскоре обратилась мыслями к английскому королевству, где, с тех пор как нормандский герцог Вильгельм его захватил, обрели поместья сыновья из многих нормандских семей – сыновья, которые, возможно, будут рады обзавестись франкоязычной женой с родины. «Из твоих родственников, – сказали ей, – лучше всех устроился и сможет помочь кузен Вальтер Тирелл. Он сам заключил блистательный брак». Вальтер породнился с могущественным семейством Клэр, чьи английские поместья были огромными. «Вальтер найдет тебе мужа», – добавили родственники, но кузен так никого и не нашел. Адела начала сомневаться, может ли она доверять Вальтеру.



Двор был типичным для поместий саксов в этом регионе. Большие деревянные, похожие на амбары строения с соломенными крышами окружали его с трех сторон. Стены были сложены из массивных темных досок. Огромный дом в центре двора привлекал внимание главным входом, украшенным искусной резьбой, и наружной лестницей, ведущей на верхний этаж. Поместье находилось невдалеке от чистых и мирных вод Эйвона, струившихся от меловых утесов к замку Сарум, расположенному в пятнадцати милях к северу. В нескольких милях вверх по течению была деревня Фордингбридж; вниз – городок Рингвуд, а восемью милями дальше Эйвон впадал в небольшую гавань, защищенную от открытого моря мысом.

– Идут! – раздался возглас, когда отворилась дверь дома и вышли предводители отряда.

Первым появился жизнерадостный Вальтер, затем сквайр, а следом – человек, которого ждали: Кола.

Кола Егерь, владелец поместья и хозяин Королевского леса, был немолод, но сохранил отличную фигуру: высокий, статный, с широкой грудью. И хотя его волосы и длинные висячие усы поседели, а тело утратило былую гибкость, двигался Кола с грацией старого льва. Это был саксонский аристократ до мозга костей. Возможно, после прихода нормандцев он в глубине души и ощущал некоторую потерю достоинства, однако Адела видела, что старые глаза Колы еще способны метать молнии.

Правда, она поймала себя на том, что глядит не на Колу, а на его сыновей, следующих за ним вплотную. Их было двое, обоим за двадцать, но один, как она прикинула, был на три-четыре года постарше. Рослые и красивые, с длинными светлыми волосами, короткими бородами и ярко-голубыми глазами, они, по ее мнению, наверняка были копией отца в молодые годы. Ступали легко, упруго, с таким благородством, что Адела инстинктивно залюбовалась ими. Как хорошо, что эти саксы, в отличие от многих других, проигравших ее соотечественникам, сумели удержать поместье! Адела даже улыбнулась своим мыслям. Она была не в силах отвести от парней глаз, и ей даже пришлось себя одернуть, поскольку поймала себя на том, что думает, как, должно быть, прекрасны их тела без одежды.

Через пару минут, как только солнце выглянуло из-за далеких дубов, весь отряд – человек двадцать – выступил в путь.

Долина Эйвона, которую они покидали, была восхитительным местом. Минувшие геологические эпохи проложили на широкой прибрежной равнине, окруженной голыми меловыми хребтами Сарума, галечные русла. С тех пор спускающаяся река проторила на юг широкий мелкий проход; ее берега превратились в низкие каменистые холмы, одетые в деревья; за бессчетные века вода плавно нанесла плодородные наслоения. Между Фордингбриджем и Рингвудом долина была мили две в ширину, и хотя безмятежная река, которая теперь протекала через пышные поля, превратилась в струйку по сравнению с ее былым величием, порой после весенних дождей она выходила из берегов и заливала окрестные луга искрящейся водой, словно напоминая миру, что издревле здесь хозяйка.

Адела ни разу не выезжала на такую охоту и чувствовала приятное возбуждение, но ей было еще и любопытно. Она знала, что конечная точка их путешествия находится сразу за восточным хребтом долины Эйвона, и просилась в компанию отчасти из желания обследовать эту дикую местность, о которой много слышала. Вскоре, миновав небольшой ручей и одинокий исполинский дуб, отряд достиг подножия хребта. Они выехали на извилистую тропу с дубами, остролистом и кустарником по обе стороны. По мере подъема Адела заметила каменистые проплешины.

Однако ее застало врасплох и породило легкий вздох удивления то, что, когда они поднялись на вершину, лес резко кончился, распахнулось небо, обозначился горизонт и она очутилась в совершенно другом краю.

Адела не ожидала подобного. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась вересковая пустошь. Желтоватое солнце, еще находившееся низко над горизонтом, только начинало рассеивать утренний стелящийся туман, покрывший местность словно нитями паутины. Поросший папоротником и вереском хребет, на который поднялся отряд, с обеих сторон имел продолговатые пологие склоны, переходившие в широкие низины: слева – болото; справа – ручей с галечным дном и каменистыми берегами. Вереск же всюду перемежался кустами и утесником с желтыми цветами. На другой возвышенности, в миле от этой, линию горизонта ломали заросли остролиста. А следующий, дальний хребет порос дубами, как и тот, что был позади них.

Было здесь и еще кое-что. Глянув на торфяной дерн под копытами лошади, Адела заметила камешки – такие белые, что казалось, они светятся, а затем, снова посмотрев в небо и втянув в себя воздух, испытала странное чувство: где-то рядом должно быть море, пускай и не видное ей.

Живут ли в этой бескрайней дикой местности люди? Есть ли здесь деревни, уединенные усадьбы или хижины? Она предположила, что да, но ничего подобного в поле зрения не попадало. Все было пустынно, безмолвно, первобытно.

Значит, вот он какой, Нью-Форест короля Вильгельма Завоевателя.


Слово «форест», заимствованное из французского, означало не «лес», хотя здесь были огромные леса, а территорию вне дома, в данном случае заповедные земли для королевской охоты. Здешние олени, в частности, находились под защитой жестоких лесных законов. Убьешь королевского оленя – лишишься руки, а то и жизни. А поскольку нормандский завоеватель лишь недавно прибрал этот край к рукам, Нью-Форест – Nova Foresta на латинском, на языке официальных документов, – так нынче и назывался.

В средневековом мире ничто не полагалось новым. Для каждого новшества искали старинный прецедент. Саксонские короли, разумеется, охотились здесь с незапамятных времен. Поэтому нормандский завоеватель, узнав, что здешние места уже два поколения как находятся под строгим лесным законодательством – еще со старых добрых деньков короля Кнуда, издал подтверждающую сей факт хартию.

Территория, которую он забрал под свой Нью-Форест, представляла собой огромный клин: с запада на восток она почти на двадцать миль простиралась от долины Эйвона до большой бухты с выходом в море, а с севера на юг она более двадцати миль плавно, каменистыми уступами спускалась от меловых хребтов восточнее Сарума до самых болот – дикой местности на побережье Английского канала. Территория была разнородной: огромный участок вересковых пустошей и лесов, лугов и болот, по которым скитались небольшие группы людей. Они делали вырубки, некоторое время жили на одном месте, а потом покидали его, и так в течение многих тысяч лет, а потому нельзя было с уверенностью определить, чем сформирован ландшафт: Божьим замыслом или грубой рукой человека. Бóльшая часть земли была торфянистой, кислотной, а потому бедной, но тут и там попадались участки более плодородной почвы, пригодной к возделыванию. Самые обширные дубовые леса находились в южной части, причем нередко на заболоченной земле, и оставались непотревоженными, возможно, на протяжении пяти тысячелетий.

Была в Нью-Форесте и другая особенность, которую верно уловила Адела: близость моря. Нередко теплые юго-западные бризы доносили слабый запах соли даже до северных областей Фореста. Но само море оставалось скрытым за дубовыми лесами. Однако один зримый признак существовал. Напротив восточного участка побережья Нью-Фореста, отделенный от него трехмильным каналом, который известен как пролив Солент, приветливо горбился меловой остров Уайт. И с многих обзорных точек, даже с безлесных возвышенностей ниже Сарума, удавалось окинуть взором всю территорию Нью-Фореста и различить за ним в море туманный лиловатый остров.

– Хватит витать в облаках! Отстанешь! – произнес рассерженный Вальтер.

И Адела поняла, что, любуясь открывшимся видом, бессознательно остановилась, а отряд уехал вперед.

– Прости, – сказала она и тронулась с места; Вальтер чопорно затрусил рядом.

Она критически взглянула на него. Как удавалось Вальтеру, с его завитыми усиками и глуповатыми светло-голубыми глазами, втираться куда угодно? Наверное, благодаря тому, что даже при отсутствии особых дарований он, без сомнения, был полон упрямой решимости оказаться полезным любым властям. Даже могущественные родственники его жены, возможно, довольны тем, что раз он на их стороне, то считает, что они побеждают. В столь смутные времена неплохо иметь в семье такого малого.

В мире нормандцев вечно плели политические интриги. Когда двенадцать лет назад умер король Вильгельм Завоеватель, его наследство разделили сыновья: рыжеволосый Вильгельм, известный как Руфус, получил Англию; Нормандия отошла к Роберту; третий сын, Генрих, удовольствовался только доходом. Но даже Адела знала, что ситуация никогда не бывала простой. Многие видные аристократы владели поместьями и в Англии, и в Нормандии. Вильгельм Руфус был толковым правителем, а вот Роберт – нет, и часто говорили, что когда-нибудь Руфус отберет у него Нормандию. Тем не менее у Роберта имелись почитатели. Сказывали, что его поддерживает одна знатная нормандская семья, владевшая кое-какими землями на побережье Нью-Фореста. А что же юный Генрих? Казалось, он доволен своим уделом, но так ли это? Ситуация еще сильнее осложнялась тем фактом, что ни Руфус, ни Роберт так и не женились и не обзавелись наследниками. Но когда Адела невинно спросила у Вальтера, когда же король Англии женится, тот лишь пожал плечами: «Кто знает? Он предпочитает юношей».

Адела вздохнула. Какой бы оборот ни приняли события, Вальтер непременно узнает, на чьей стороне будет победа.

Отряд быстро пересекал пустошь. Адела повсюду видела табунчики крепких пони, щиплющих траву и утесник.

– Они здесь везде, – пояснил Вальтер. – Выглядят дикими, но многие принадлежат селянам.

Это были милые создания, а если судить по числу тех, что она видела, в Нью-Форесте их, наверное, насчитываются тысячи, подумала Адела.

Процессию возглавлял Кола с сыновьями. Если король определил Нью-Форест в качестве заповедника для своих оленей, то сделал это не только ради развлечения. Охота, конечно, была отменная. Можно затравить не только оленя, но и вепря. Было и несколько волков, которых тоже следовало убить. Отправляясь на охоту, король с друзьями обычно вооружались луками. Но в основном Нью-Форест имел куда более практическое значение. Короля, его двор и армию, а порой и моряков надо было кормить. Им требовалось мясо. Олени быстро размножаются и растут, мясо у них вкусное и нежирное. Оленину можно солить – на побережье имелись соляные пласты – и доставлять во все уголки королевства. Другими словами, Нью-Форест был оленьей фермой.

Вполне профессионально устроенной. Под управлением нескольких лесничих – некоторые были, как Кола, саксами, оставленными из-за глубокого знания местности, – здесь обитало около семи тысяч оленей. Когда кто-нибудь из королевских охотников, как Кола сегодня, выводил отряд, чтобы убить для короля оленя, то полагались не на луки, а на гораздо более действенное средство. Сегодня предстояла большая травля, в ходе которой этот и другие отряды охватят широкую территорию, чтобы опытными действиями направить зверя в огромную западню. Та, устроенная в королевском поместье Линдхерст в центре Нью-Фореста, состояла из длинной, плавно поворачивающей изгороди, которая вынудит оленей вбежать в загон, где их можно стрелять из луков или ловить в сети. «Это похоже на спиральную раковину посреди Фореста, – объяснил Аделе Вальтер. – Оттуда не выбраться».

При всей жестокой эффективности этого метода он породил в ее сознании чарующий и странно загадочный образ.

Они начали спускаться по склону в лес. Справа запел жаворонок, и Адела посмотрела в светло-голубое небо, и тут она осознала, что Вальтер что-то говорит ей.

– Беда с тобой… – начал он, но Адела не стала его слушать.

По мнению Вальтера, с ней выходили сплошные хлопоты.

«Попробуй ходить элегантнее, – говорил он. – Или почаще улыбаться. Или платье смени».

«Ты недурна собой, – удосужился он сказать ей неделю назад. – Пусть даже некоторые сочтут, что лучше тебе постройнеть».

Это был новый изъян.

«Так и говорят?» – спросила она кротко.

«Нет, – поразмыслив, ответил он. – Но мне сдается, что могут».

Впрочем, под всеми упреками и легким раздражением от ее присутствия скрывался один колоссальный недостаток, который Адела была бессильна исправить. «Я уверена, – горько улыбнулась она про себя, – что, будь у меня огромное приданое, он счел бы меня красавицей».

Жаворонок виднелся высоко в небе как крохотное пятнышко, его голос был звучным и чистым, как колокольчик. Адела улыбнулась, затем повернулась, заметив какое-то движение.

По вересковой пустоши к ним стремительно приближался одинокий всадник. Он был одет в темно-зеленое и в охотничьей шляпе, но еще до того, как Аделе удалось рассмотреть всадника получше, ей стало ясно по великолепному гнедому скакуну, что это не простой сквайр. С какой непринужденной грацией скачет к ним этот огромный конь! Зрелище наполнило ее трепетом. Наездник же впечатлял не меньше скакуна. Когда он подъехал ближе, Адела увидела высокого темноволосого мужчину. Орлиное лицо – нормандское и немного суровое. Она предположила, что ему лет тридцать и он отличается врожденной властностью. Проезжая, он учтиво прикоснулся к шляпе, но головы не повернул, а потому Адела не поняла, заметил он ее или нет. Подъехав к авангарду отряда, он отсалютовал Коле, который с очевидным почтением ответил на приветствие. Интересно, подумала Адела, кто этот опоздавший, и с неохотой повернулась к Вальтеру, который, как оказалось, наблюдал за ней.

– Это Хью де Мартелл, – произнес он. – Владеет крупными поместьями на западе Нью-Фореста. – А затем, едва она начала говорить, что тот выглядит довольно холодным и неприятным, Вальтер издал смешок, от которого ее покоробило. – Тебе его не видать, маленькая кузина. – Он ухмыльнулся. – Уже застолбили. Мартелл женат.


Утреннее солнце поднялось уже высоко, однако, несмотря на окружающее спокойствие, жене все же казалось, что Годвин Прайд немного рискует. Обычно он успевал закончить вскоре после рассвета.

– Ты знаешь закон, – напомнила она.

Но Прайд молча продолжал свое дело.

– Здесь они не пойдут, – наконец произнес он. – Не сегодня.

Сладко пахло травой. На шею Прайда чуть не села муха, но передумала. Еще через пару минут пришел мальчонка и встал рядом с матерью понаблюдать за отцом.

– Я что-то слышу, – заметила она.

Прайд помедлил, прислушался и спокойно взглянул на нее:

– Нет, ничего.

Деревушка Оукли состояла из кучки крытых соломой лачуг и небольших усадеб, соседствовавших с лужайкой, болотную траву на которой недавно скосили. Дальше был мелкий пруд, беспорядочно покрытый ковром маленьких белых цветов. Там и сям вокруг пруда росли два небольших дуба, ясень и несколько кустов утесника и ежевики. Хотя трава была короткой и грубой, на ней паслись три коровы и пара пони. Сразу же за деревней каменистая тропа уходила в лес, где вскоре спускалась к речушке с высокими берегами. На восточном краю деревушки, чуть в стороне, находилась усадьба Годвина Прайда.

Годвин Прайд. Более саксонского имени не придумать, однако было видно, что у владельца этого имени другие предки. Прайд, снова взявшийся за работу, наклонился, но когда выпрямился, чтобы ответить жене, до чего же ладным предстал! Рослый, с прямой спиной, густые каштановые кудри падают на плечи, а усы и борода под стать шевелюре; здоровый носище, блестящие карие глаза – все указывало на то, что он, как многие жители Нью-Фореста, по крайней мере отчасти, – кельт.

Пришли римляне, пришли саксы. В частности, юты, ветвь саксов, обосновались на острове Уайт и в восточном районе Фореста, известном как земля ютов. Но в этой изолированной области, густые леса, бесплодные пустоши и болота которой не привлекли особого внимания, спокойно жили остатки старого кельтского населения. Поистине, их жизнь при своих дворовых хозяйствах, скромная, но хорошо приспособленная к лесной среде, почти не изменилась с древнего и отрадно мирного бронзового века.

При Руфусе для мужчины, особенно крестьянина, фамилия была делом редким. Но в Форесте проживало несколько семей Прайд. В переводе со староанглийского это означало некоторую заносчивость, но в смысле чувства собственного достоинства, независимости духа и знания того, что древний Королевский лес принадлежал им и они могут жить в нем как пожелают. Саксонский аристократ Кола неизменно советовал приезжающим нормандцам: «Этих людей проще уговорить, чем отдавать им приказы. Их не согнуть».

Наверное, по этой причине даже могущественный Вильгельм Завоеватель пошел на некоторые уступки, когда основал Нью-Форест. В том, что касалось земли, многие поместья уже принадлежали королю, так что гнать никого не пришлось. Кое-какие он отобрал, но большинство тех, что находились вблизи границ Фореста, лишились только лесов и вересковых пустошей, которые пошли под королевскую охоту. Что до людей, то нескольких саксонских аристократов, вроде Колы, не тронули, так как те показали себя полезными, и Кола, опасаясь за жизнь, вел себя осторожно. Другие лендлорды, как и саксонская знать по всей Англии, потеряли земли, а крестьяне либо перебирались в новые деревни, либо, подобно Паклу, выживали за счет лесного промысла.



Нормандские лесные законы были и впрямь суровы. Преступления делились на две общие категории: «vert»[6] и «venison»[7]. Под «vert» подпадала растительность: запрет на вырубку деревьев, строительство ограждений – все, что могло повредить ареалу обитания королевских оленей. Это были меньшие преступления. Под «venison» подпадало браконьерское истребление животных – оленей в первую очередь. Вильгельм Завоеватель распорядился наказывать за убийство оленя ослеплением. Руфус пошел дальше: крестьянина, убившего оленя-самца, приговаривали к смерти. Местные жители люто ненавидели лесные законы.

Но у народа Нью-Фореста еще сохранились древние права землепользования, которые Вильгельм Завоеватель в основном оставил в неприкосновенности, а местами даже расширил. Так, в деревне Прайда, хотя кусок земли по соседству с его двором отобрали по лесному закону – он расценил это как обман, – Прайд имел право, за исключением определенных запретных периодов года, пасти сколько угодно скота и пони на всей территории Королевского леса, осенью выгонять свиней, чтобы те могли кормиться желудями, добывать для обогрева торф и собирать хворост, которого всегда было в избытке, и папоротник-орляк, который шел животным на подстилки.

Формально Годвин Прайд считался копигольдером[8]. Его лендлордом был местный аристократ, теперь владевший деревушкой Оукли. Означало ли это обязанность трижды в неделю вспахивать господское поле и склонять голову при виде лорда? Ничуть не бывало. Здесь не было больших полей, это был Королевский лес. Да, Прайд удобрял мергелем небольшое поле лорда, платил кое-какие скромные феодальные подати – к примеру, несколько пенсов за содержание свиней – и помогал вывозить лес. Но это была, скорее, рента мелкого арендатора. В действительности он жил, как жили его предки, занимался своим хозяйством и при случае добывал никогда не лишние деньги подработками, связанными с королевской охотой и охраной леса. Он был практически свободным человеком.

Лесным арендаторам жилось не так уж плохо. Были ли они благодарны? Разумеется, нет. Столкнувшись с чужеземным вторжением, Годвин Прайд сделал то, что делали при таких обстоятельствах на протяжении веков. Сперва пришел в ярость, потом пороптал и наконец с презрением и обидой заключил компромисс. А после принялся спокойно и методично вредить системе. Именно этим он и занимался нынешним утром под тревожным взглядом жены.

Он был ребенком, когда граничившую с его родовым участком землю включили в состав Королевского леса. Однако возле самого амбара им оставили полоску приблизительно в четверть акра. На ней устроили загон, где содержали скот в запретные периоды года. Обнесли забором, но что и говорить – загон был недостаточно велик.

А потому ежегодно весной, когда животных выгоняли в лес, Годвин Прайд его расширял.

Ненамного. Он был крайне осторожен. Всего на несколько футов зараз. Сначала, ночью, он сдвигал изгородь. Это была легкая часть работы. Затем, когда рассветало, он тщательно приводил в порядок землю, засыпая и маскируя место, где изгородь была раньше, и там, где нужно, укладывал заранее и тайно нарезанный дерн. Увидеть плоды своих трудов ранним утром было очень непросто, но для надежности он немедленно запускал на этот участок свиней, и через несколько недель земля становилась слишком грязной, чтобы что-нибудь рассмотреть. На следующий год история повторялась: загон незаметно рос.

Конечно, это было незаконно. Вырубка деревьев или кража куска королевской земли считались преступлением «vert». Мелкое посягательство вроде этого, то есть незаконное огораживание чужих земель, не было серьезным проступком, но все равно являлось преступлением наказуемым. Для Прайда же это было еще и тайным прорывом к свободе.

Обычно он заканчивал намного раньше и запускал свиней, которые вносили максимальный хаос. Но сегодня из-за большой оленьей травли Прайд решил, что спешить некуда. Все королевские слуги будут в Линдхерсте.

В лесном массиве в центральной части Фореста было несколько поселений. Первое – Линдхерст с оленьей западней. Поскольку «hurst» в переводе с англосаксонского означало «дерево», название, возможно, отсылало к некогда стоявшей там липовой роще. От Линдхерста дорога четыре мили тянулась через древний лес на юг до деревни Брокенхерст, где имелся охотничий домик, в котором любил останавливаться король. Оттуда дорога продолжала путь на юг близ речки, сбегавшей с кручи в крошечную лощину и далее – к побережью мимо деревни Болдр с крошечной церковью. Деревушка Прайда находилась в миле с небольшим от этой речки и приблизительно в четырех милях к югу от Брокенхерста – там, где древний лес сменялся обширной вересковой пустошью. По прямой от селения до Линдхерста набиралось миль семь.

Прайд знал, что охотники погонят оленей к западне с севера. Там соберутся все королевские слуги, никто сегодня не пожалует к нему.

Поэтому он с чуть ли не нарочитой неспешностью занимался своим делом, в душе посмеиваясь над тревогой и раздражением жены.

И был более чем удивлен, когда мигом позже услышал, как тихо вскрикнула жена. Подняв глаза, он увидел двух приближающихся всадников.


Для светлой оленихи утро прошло спокойно. Ее маленькое стадо, ничего не опасаясь, паслось несколько часов, пока солнце поднималось все выше.

Стадо состояло только из самок и детенышей, так как к этому времени года взрослые самцы начинали расходиться. Легкое вздутие боков показывало, что некоторые самки на сносях и через два месяца разродятся. Еще сопровождавший их молодняк был отлучен от сосцов. У годовалых оленят-самцов наметились выступы, которые годом позже превратятся в первые рога, – маленькие шипы. Уже очень скоро годовалые олени покинут матерей и уйдут.

Прошло некоторое время. Птичий хор сменился гармоничным чириканьем, к которому присоединились жужжание, гудение и стрекотание бесчисленных лесных насекомых. Была середина утра, когда старшая самка-вожак горделиво прошествовала в лесную кущу, дав понять, что наступило время дневного отдыха.

Олени верны привычкам. Да, весной они могут бродить в поисках подходящего корма, навещать посевы на окраине леса или, перескакивая через изгороди под покровом ночи, объедать мелких арендаторов вроде Прайда. Но старая самка была осторожным вожаком. Этой весной она только дважды покидала квадратную милю, где обычно находилось ее стадо, и если такие молодки, как светлая олениха, теряли покой, то она ничем не показывала, что намерена удовлетворить их чаяния. Таким образом, они пошли той же тропой, какой всегда отправлялись к месту отдыха – приятной и потаенной опушке в дубовом лесу, где самки послушно приняли привычные позы: улеглись с подогнутыми ногами и поднятой головой, подставив спины ветерку. На ногах остались лишь некоторые годовалые самцы-непоседы; они начали резвиться на опушке под зорким присмотром старой самки.

Светлая олениха тоже улеглась и тут же подумала о понравившемся ей самце.

Он был красивый и молодой. Она приметила его во время последнего гона осенью. Тогда она была слишком мала, чтобы принять участие, но видела, как покрывают зрелых самок. Вместе с другим молодняком он наблюдал в стороне от небольшой брачной поляны; по величине рогов она предположила, что на следующий год он будет готов претендовать на собственный участок.

Самец лани проходил несколько стадий роста, соответствующих величине отростков, которые он сбрасывал по весне, чтобы дать место новым и лучшим для следующего брачного сезона. Шипы одногодок сменялись небольшими отростками двухлеток. И так каждый год, но только в пять лет появлялись рога, положенные самцу. Но и тогда должно было пройти еще два-три года, прежде чем самец созреет полностью, а рога разовьются в великолепную корону взрослой особи.

Тот самец был все еще юн. Она не знала, откуда он пришел, так как самцы прибывали на брачные поляны с родных стойбищ, находившихся в других частях Королевского леса. Вернется ли он нынешней осенью? Достаточно ли вырастет и окрепнет, чтобы вытеснить хозяина более престижного места? Почему она его выделила? Она не знала. Она видела крупных самцов с могучими рогами, мощными плечами и толстой шеей. Сонмы самок охотно окружали их поляны, где воздух густел от едкого запаха, который едва не кружил голову светлой оленихе. Но, заметив молодого самца, кротко ждавшего с краю, она почувствовала что-то еще. В этом году его рога будут больше, тело крупнее. Но запах останется прежним: острым, но для нее – сладким. Когда наступит брачный сезон, она пойдет именно к нему. Она смотрела на верхушки деревьев, освещенные утренним солнцем, и думала о нем.

Кошмар начался внезапно.

Звук приближения охотников долетел с запада. Они мчались быстрее ветра, опережая свой запах. Они не таились, а с шумом влетели в лес, устремившись прямо к опушке.

Самка-вожак вскочила, остальные последовали ее примеру. Вскачь понеслась она к деревьям. Одногодки еще играли на другом краю опушки. Какой-то миг они не внимали материнским призывам, но в следующее мгновение тоже смекнули, что дело неладно, и задали стрекача.

Прыжок лани – удивительное зрелище. Все четыре ноги, не сгибаясь, отрываются от земли. Кажется, что лань подпрыгивает, парит и летит вперед по какому-то волшебству. Обычно лань совершает несколько таких прыжков, попирающих законы тяготения, а пробегает совсем немного, чтобы взмыть снова. Все стадо помчалось в укрытие. Лани испарились с опушки в считаные секунды и вытянулись в цепь, следуя за старшей самкой, которая увлекла их на север в самую чащу.

Они одолели четверть мили, когда самка-вожак резко остановилась. Другие тоже. Она прислушалась, нервно поводя ушами. Нет, никакой ошибки. Впереди – всадники. Повернувшись, самка-вожак взяла курс на юго-восток, прочь от обеих бед.

Светлая олениха была напугана. В этом двойном наступлении угадывалось нечто целенаправленное, зловещее. Очевидно, так сочла и самка-вожак. Теперь они мчались полным галопом, перескакивая через поваленные деревья, кусты – через все, что попадалось на пути. Казалось, что пестрый из-за листвы свет мерцает и вспыхивает с угрозой. Через полмили они выскочили из леса и очутились на вытянутой травянистой прогалине. И замерли как вкопанные.

Там, всего в нескольких ярдах, их ждали около двадцати всадников. Светлая олениха заметила это лишь мельком, так как самка-вожак развернулась и устремилась обратно в лес.

Но прыгнула она только дважды перед тем, как поняла, что и среди деревьев охотники. Тогда она вновь повернулась и понеслась по прогалине, порываясь свернуть то туда, то сюда в поисках спасения. Остальные олени, почувствовавшие, что предводительница понятия не имеет, что делать, последовали за ней, испытывая растущую панику. Охотники же теперь со свистом и гиканьем скакали за ними. Самка свернула направо, в лес.

Светлая олениха углубилась туда на сотню ярдов, когда заметила еще охотников – на этот раз справа, чуть впереди. Она издала предупреждающий клич, на который другие, охваченные паникой, не обратили внимания. Она замедлила бег. И тут олениха увидела престранную вещь.

Из чащи вдруг выбежали самцы – примерно полдюжины. Вероятно, они от чего-то спасались. Однако при виде обезумевших самок и охотников самцы не присоединились к ним, а, чуть помедлив, великолепными прыжками рванули прямо на людей, прорвали их строй и затерялись в деревьях до того, как ошарашенные охотники вскинули луки. Это было столь же быстро и чуднó, сколь и неожиданно.

И больше всего ее поразило то, что среди них был ее избранник. Она узнала его безошибочно. Пока он мчался средь деревьев, она успела рассмотреть и отметины, и рога. На миг, перед дерзким рывком, он повернул к оленихе голову и большими карими глазами уставился на нее.

Самка-вожак видела самцов и их отважный прорыв, но не последовала за ними. Вместо этого она, уже не зная, как быть, увлекла остальных в безрассудное бегство, и светлая олениха обнаружила, что мчится на восток единственным открытым путем – туда, куда хотели охотники.


Адела взволнованно рассматривала собравшихся в Линдхерсте. Прибыли отряды из нескольких поместий, но все они напрямую подчинялись Коле. Королевское имение представляло собой несколько деревянных зданий с огороженным загоном, расположенных в дубовом лесу на небольшой возвышенности. Но невдалеке, с юго-восточной стороны, между деревьями виднелись прогалины, за которыми открывалась большая вытянутая лужайка, а дальше – открытая вересковая пустошь. На эту лужайку и привел их Кола для осмотра огромной западни.

Адела ни разу не видела ничего подобного. Размеры сооружения поражали. У входа, на зеленой лужайке, был округлый пригорок, похожий на насыпь для миниатюрного замка или сторожевого поста. В двухстах ярдах к юго-востоку от него вздымалась естественная возвышенность, которая тянулся по прямой на полмили с зеленой лужайкой по одну сторону и бурым вереском по другую. Но поскольку на юго-востоке возвышенность постепенно понижалась, вмешались люди и построили искусственный вал, но меньшей высоты. С внутренней стороны, где лужайка, был глубокий ров; за ним шла высокая земляная насыпь, увенчанная прочной изгородью. На небольшое расстояние этот барьер тянулся по прямой линии. Потом он начинал очень медленно поворачивать внутрь, пересекая лужайку, где возвышение почвы образовывало естественную линию, после чего продолжал закругляться на запад через лесистый участок и прогалину, пока не замыкался в круг и не возвращался к имению. Так выглядела ловушка для оленей в Линдхерсте.

– Похоже на крепость! – воскликнула Адела.

Очутившись в этом кольце, олени не могли перескочить через ограду и, гонимые, неотвратимо бежали в охотничьи сети.

– Сегодня возьмем не менее сотни, – сказал Эдгар, младший сын Колы, ехавший рядом.

Он объяснил, что в загоне действуют с неизменной осторожностью. Из огромного стада, которое попадает туда, изымают беременных, их не трогают, но самцов и прочих самок забивают. Когда Кола наберет сто оленей, остальных выпустят.

Аделе было приятно оказаться в обществе ладного сакса. Вальтер, как обычно, бросил ее одну, и сейчас, глядя на то, как он, сидя в седле, беседует с Хью де Мартеллом, она задумалась, представит ли он нормандца ей, и решила, что, скорее всего, нет.

– Вы знаете человека, с которым разговаривает мой кузен? – спросила она Эдгара.

– Да. Немного. Он из Дорсета. Не из Нью-Фореста… – На миг он замялся. – Отец о нем высокого мнения.

– А вы? – Ее взгляд оставался прикованным к Мартеллу.

– Мм… – В его голосе обозначилась неловкость. – Он крупный нормандский лорд.

Она покосилась на него. Что это значит? Эдгар – сакс и не жалует нормандцев? Считает Мартелла высокомерным? Может быть, даже немного завидует рыцарю?

На лужайке у пригорка успела собраться целая толпа. Подле рыцарей стояли люди с запасными конями; другие – с тележками для вывоза туш; третьи просто пришли поглазеть. Внимание Аделы привлек один простолюдин, который пробирался с повозкой, нагруженной частями плетеной изгороди: сутулый толстяк с мохнатыми бровями, больше похожий на малорослый, но крепкий дуб, чем на человека. Однако она заметила, что Эдгар отсалютовал ему, а крестьянин ответил на приветствие коротким кивком. Интересно, кто он такой?

Но думать о нем было некогда, так как Кола протрубил в охотничий рог и большая оленья травля началась.

На самом деле не одна, а несколько. Местность вокруг Линдхерста разделили на секторы; охотников, организованных в отряды, тщательно скоординировали для охвата обширной зоны в каждом секторе, с тем чтобы гнать к центру как можно больше оленей. Работа требовала мастерства: олень мог оказаться вертким или, будучи на окраине, ускользнуть. После очистки одного сектора всадникам надлежало перейти в следующий – и так несколько раз, пока Кола не решит, что достаточно.

В лесу оленей можно было и упустить, но по мере приближения к большой западне их шансы сбежать быстро сводились к нулю. Оглядевшись, Адела обнаружила, что от входа лучами расходятся другие ограды и валы, соответствующие числу секторов, чтобы все животные попадали в своего рода воронку, сужающуюся по направлению к входу. Трудно было не восхититься смекалкой строителей.

Протрубив в рог, Кола взошел на пригорок, словно полководец, наблюдающий за действом. Все всадники получили указания. К досаде Аделы, Эдгар ускакал, и она выехала в обществе Вальтера и еще четверых охотников.

Позиция не вдохновляла. Первый заезд происходил в юго-восточном секторе. Здешняя вересковая пустошь начиналась за ловушкой и простиралась мили на две на юго-восток, и темный лес с другой стороны указывал на нее лесополосами, словно длинными пальцами. Верховым предстояло гнать зверя из этих лесных массивов, а их задачей было рассредоточиться в линию, отходящую от загона, чтобы ни одно животное не ускользнуло в последний момент. Адела осознала, что, по всей вероятности, ничего и не произойдет. Когда отряды охотников скрылись в далеких лесах, она приготовилась к долгому ожиданию.

Она спросила Вальтера о разговоре с Мартеллом больше из желания хоть что-то сказать. Тот состроил гримасу:

– Ничего особенного. – После приличной паузы Вальтер добавил: – Если тебе и впрямь угодно знать, он спросил, зачем я взял на охоту женщину.

– Он не одобрил?

– Не особенно.

Правда это или Вальтер выдумывает, чтобы ей досадить? Пару секунд Адела хладнокровно всматривалась в его лицо, пока не пришла к выводу, что он может говорить правду, и испытала приступ негодования. Выходит, что выскочка-нормандец ее заметил, будь он проклят!

Время текло, но больше они не разговаривали. Раз или два из лесов донеслись слабые вопли и улюлюканье, затем – тишина. И вот наконец она заметила вдалеке на пустоши справа какое-то движение.

Стайка оленей совершила прорыв. Восемь штук. Даже на таком расстоянии она без труда их сосчитала. Они вырвались на пустошь и принялись петлять. Через секунду появились преследователи – трое верховых, потом еще двое; на полном галопе они устремились вправо, чтобы обойти оленей с фланга; потом с другой стороны понеслись еще два охотника. Олени, учуявшие тех и других, помчались прямиком на этот отряд.

Их скорость поражала воображение: при всех остановках и боковых маневрах казалось, что олени, гонимые охотниками, покрыли расстояние за пару минут. Они пересекли пустошь, отклонились и скрылись за пригорком так аккуратно, что было трудно не аплодировать им. Через несколько минут прибыла следующая группа, гнавшая стадо в два десятка голов; затем еще и еще. Только раз отряду Аделы пришлось кричать и махать руками, чтобы направить нескольких отклонившихся от курса оленей. Лучшей организации охоты не приходилось и желать. К моменту, когда их отозвали, в просторном загоне было больше семидесяти животных.

Вскоре после этого Кола объявил, что теперь они прочешут лес за Линдхерстом, и Адела пришла в восторг, когда через несколько минут появился Эдгар и с улыбкой сообщил:

– На этот раз вы с Вальтером едете в моем отряде.

Она не знала, как долго они ехали по лесу, пока не достигли опушки, где Эдгар распорядился ждать. Она слышала, как где-то шумят другие охотники, и заметила, как напрягся в седле Эдгар, но даже при этом была застигнута совершенно врасплох, когда небольшое стадо самок неожиданно, с треском, почти в тридцати ярдах перед ней вырвалось на опушку. На секунду она испугалась не меньше, чем они. Когда они бросились прочь, она лишь успела обратить внимание на самочку, которая была светлее других. Затем отряд со свистом и гиканьем устремился следом, гоня оленей перед собой, и через пару секунд влетел в рощу.

Адела слегка отстала, и потому ей удалось увидеть то, что случилось потом. Справа неожиданно выскочило несколько самцов, преследуемых охотниками под началом Хью де Мартелла. Самцы были молоды. Они замешкались.

Но кто, помилуйте, мог предвидеть их следующий ход? И до чего же растерялись охотники, когда самцы развернулись и помчались аккурат через их заслон! Даже Мартелл пришел в полное изумление и вытаращился с разинутым ртом. Гордого нормандца унизили какие-то молодые самцы! Адела натянула поводья и рассмеялась.

– Живее! – Сварливый окрик Вальтера вернул ее к обязанностям, и она быстро нагнала остальных.

Два отряда слились: Эдгар, Вальтер и Хью де Мартелл сообща пустились в погоню. Они, безусловно, все делали с удивительной точностью. Олени метались из стороны в сторону, но не могли надеяться на спасение. К ним дважды, пока они мчались то легким, то полным галопом к Линдхерсту, присоединились другие гонимые стада, так что в итоге Адела могла выделить свое, маленькое, только по светлой оленихе среди десятков других, несущихся вскачь. Милая самочка, подумала Адела. Быть может, разыгралось воображение, но ей почудилось, что эта олениха чем-то отличается от остальных. И хотя Адела понимала, что это вздор, ей невольно стало жаль, что такое очаровательное создание будет убито.

Несколько раз она заметила, что в ее сторону смотрит Эдгар, а однажды, в этом не было сомнений, взглянул и Хью де Мартелл. Неодобрительно? Но хотя она старалась не упускать его из виду, он как будто утратил к ней интерес. Тем временем погоня набирала скорость. Всадники перешли на галоп.

– У вас хорошо получается! – подбодрил ее Эдгар.

Следующие минуты были в числе самых волнующих в ее жизни. Все замелькало. Кричали охотники; возможно, и она кричала, но не была в этом уверена. Она едва осознавала бег времени и даже то, где находится, пока они мчались за быстроногими оленями. Раз или два ее взгляд выхватил напряженные, сосредоточенные лица Эдгара и Хью де Мартелла. Несмотря на потерю самцов, они должны были быть довольны собой. Это стадо наверняка будет самым крупным за сегодняшний день. Какими жесткими они стали!

Их славу разделила и она. Наверное, это и правда жестоко – забивать оленей, но иначе никак. Такова природа. Людей надо кормить. Для этого Бог послал им животных. Другого пути нет.

Среди деревьев справа мелькнул королевский охотничий домик. Аделе с трудом верилось, что они уже в Линдхерсте. Всадникам не удалось предотвратить разделение стада, и группа самок, ее светлая в том числе, метнулась влево на прогалину. Мартелл и с ним еще несколько человек помчались обходить их с фланга.

Только тут, посмотрев налево, она заметила Вальтера.

Должно быть, она обогнала его, сама того не поняв. Он несся во весь опор, стараясь обойти ее, когда в поле зрения появился загон. Вальтер поравнялся с ней, и Аделе стал отлично виден его профиль, и тут она при всем своем возбуждении неожиданно содрогнулась.

Вальтер был взволнован и сосредоточен. Каким-то образом – даже сейчас – его курносое лицо сохраняло напыщенное и самодовольное выражение. Но всерьез ее поразило нечто другое. Его жестокость. Это была не суровость, внезапно обозначившаяся на лице Эдгара, а скорее вожделение – вожделение смерти. Он выглядел сытым. На странный миг ей почти показалось, что его лицо в своем пылком желании, с усишками и всем прочим, уплыло вперед и торжествующе зависло над оленями.

Да, это было жестоко – по необходимости или нет. Правды о предстоящем не скрыть: травля, безупречно организованная Колой; огромная западня; суровая структура насыпей в лесу, сети, сортировка – умерщвление не одного животного, не десяти, но оленя за оленем, пока не наберется сотня. Это настоящее зверство – убить так много.

Думать об этом поздно. Деревья закончились. Адела увидела высокий пригорок, на котором ждал Кола. Внизу, почти впритык, выстроившиеся в ряд люди орали и размахивали руками, направляя оленей точно к входу в загон. Первые уже добежали, гонимые галопирующими всадниками, что мчались в нескольких ярдах позади. Слева от Аделы приближались отбившиеся самки, направляемые Мартеллом. Они пронеслись мимо. Она увидела светлую, та летела последней. Все уже заворачивали, минуя пригорок Колы. Сразу дальше она увидела, что на травянистой лужайке между пригорком и валом стоит лишь несколько человек. Ополоумевшие олени, направляемые охотниками с левого фланга, потоком текли мимо них. Светлая самка немного отстала. Свернув, она, казалось, на краткий миг заколебалась перед тем, как быть увлеченной навстречу гибели.

Тогда Адела сделала странную вещь.

Она не знала почему и вряд ли отдавала себе отчет в своих действиях. Пришпорив коня, она вдруг вырвалась вперед Вальтера, натянула поводья, бросилась наперерез и устремилась прямиком к светлой самке. Услышала, как выругался Вальтер, но не ответила. Вот она почти поравнялась с оленями; еще секунда – и она оказалась между светлой самкой и стадом. Сзади кричали. Она не оглянулась. Испуганная самка метнулась прочь. Понукая коня, Адела принялась теснить ее прочь от большой западни. До загона осталась всего сотня ярдов. Ей нужно удержать олениху левее.

И тут, совершив один безумный прыжок, светлая самка сделала то, что требовалось. Секунду спустя они, к удивлению зрителей, уже мчались вдвоем через лужайку между пригорком и валом на открытую пустошь.

– Ступай, – пробормотала она, – ступай.

Олениха влетела в вереск.

– Беги! Убирайся! – крикнула Адела, следуя по пятам, хотя знала, что один из охотников уже пустился в погоню, держа наготове лук.

Слишком испуганная и сконфуженная, чтобы оглянуться, Адела гнала маленькую самку вперед, пока та наконец не пересекла открытый участок и не достигла ближайшего лесного массива. Адела перешла на легкий галоп, следя за ней, и вот олениха достигла деревьев.

Но что делать дальше? Она была одна посреди вересковой пустоши. В конце концов Адела оглянулась и увидела, что погони нет. Участок перед загоном опустел, все находились по ту сторону. Не слышно было даже криков охотников – только слабый шелест ветерка. Адела развернула коня. Толком не зная, чего хочет, она поехала по пустоши. Ловушка находилась справа. Когда наметился ее поворот на запад, она тоже свернула, проехала по лесу вдоль вала около четверти мили и оказалась на обширной поляне. Почва была мягкая, мох и трава. Адела по-прежнему пребывала в одиночестве.

Или почти в одиночестве. Он стоял у выкорчеванного дерева. Не узнать его было нельзя – сутулые плечи, мохнатые брови. Та самая диковинная фигура, которую она уже видела, если только эти корявые люди не рождаются в Нью-Форесте одинаковыми. Но как он сюда попал? Загадка. Он спокойно следил за ней, хотя Аделе не удавалось понять, одобряет он ее поступок или нет.

Припомнив недавнюю сцену, Адела подняла руку и отсалютовала ему по примеру Эдгара. Но на этот раз кивка не последовало, и она вспомнила, что лесные жители, как ей говорили, не всегда жалуют чужаков.

Она ехала еще почти час. Возвращаться в Линдхерст не хотелось. Можно представить, как ее встретят: Вальтер – в бешенстве, охотники – наверное, с презрением. Хью де Мартелл – кто знает, что он подумал? Все это чересчур, она туда не вернется.

Адела осталась в лесу. Она не знала точно, где находится, хотя, судя по солнцу, направлялась на юг. Немного погодя она предположила, что где-то справа должна быть деревушка Брокенхерст, но ей не особо хотелось попадаться кому-нибудь на глаза, и она поехала по лесным тропам. Потом, подумала она, поеду в поместье Колы. Если повезет, ей удастся проскользнуть до возвращения охотников и не привлечь большого внимания.

А потому Адела, выбиравшая, которой тропой ехать, не поняла, радоваться ей или досадовать на бодрый оклик сзади. Повернувшись, она увидела статного и приветливого Эдгара, направившего к ней коня легким галопом.

– Разве вам не сказали, что вы не имеете права охотиться самостоятельно? – спросил он весело, и она осознала, что рада его появлению.

Его французский был не особо хорош, но сносен. Благодаря саксонской няньке и врожденной способности к языкам Адела уже убедилась, что может изъясняться с этими англичанами. Значит, худо-бедно друг друга они поймут. И в скором времени он помог ей расслабиться.

– Это Пакл, – ответил Эдгар на вопрос, как он ее нашел. – Он сказал, что вы поехали на юг, а в Брокенхерсте вас не видели, вот я и решил, что вы где-то здесь.

Выходит, корявого зовут Паклом.

– Он выглядит загадкой, – заметила Адела.

– Да, – улыбнулся Эдгар. – Так и есть.

Затем, когда она призналась, что боится вернуться, он утешил ее:

– Мы отбираем оленей. Вам надо было просто сказать отцу, и он бы с радостью пощадил вашу милую олениху. – Он усмехнулся. – Впрочем, пришлось бы попросить. – Она страдальчески улыбнулась, пытаясь представить, как просит перед охотниками за оленя, но Эдгар, угадывая ее мысли, мягко добавил: – Конечно, оленей приходится убивать, но мне это даже сейчас ненавистно. – Он выдержал короткую паузу. – Они так грациозно падают, и видно, как отлетают их души. Это знает любой, кто хоть раз убил оленя. – Он произнес это настолько просто и честно, что она была тронута. – Они священны, – закончил он, словно и обсуждать стало нечего.

– Интересно, испытывает ли то же самое Хью де Мартелл, – помедлив, сказала она.

– Как знать, – пожал плечами Эдгар. – Он мыслит иначе.

Да. Он грубее, живо представила она. У чванливого нормандского землевладельца нет времени на такие мысли.

– Он счел, что мне не место на охоте. Полагаю, ваш отец согласится.

– Отец и мать, пока она была жива, всегда выезжали на охоту вдвоем, – тихо ответил Эдгар.

И перед ней немедленно возникла картина: красивая чета грациозно скачет по лесным опушкам.

– Надеюсь когда-нибудь делать так же, – мягко произнес он и добавил со смехом: – Едем же! Вернемся через вересковую пустошь.


Так и вышло, что вскоре два всадника, легким галопом двигавшиеся вдоль края пустоши, приблизились к деревне Оукли и застукали Годвина Прайда, который средь бела дня незаконно переставлял изгородь.

– Проклятье! – чуть слышно пробормотал Эдгар, но избежать встречи было поздно: парня застукали на месте преступления.

Годвин Прайд выпрямился во весь рост; с широкой грудью и великолепной бородой, он выглядел как кельтский вождь, стоящий перед сборщиком податей. И, как положено хорошему кельтскому вождю, он знал, что, когда игра проиграна, остается лишь блефовать. А потому на вопрос Эдгара: «Что ты делаешь, Годвин?» – невозмутимо ответил: «Забор починяю, как видишь».

Наглость была столь вопиющей, что Эдгар чуть не расхохотался, но дело было, увы, такое, что не до смеха.

– Ты передвинул изгородь.

Прайд с серьезным видом задумался.

– Она стояла дальше, – спокойно ответил он, – но мы уж годы как сдвинули ее назад. Не было нужно столько места.

Его дерзость не имела границ.

– Вздор! – отрывисто возразил Эдгар. – Ты знаешь закон. Это незаконное огораживание. Ты можешь под суд отправиться.

Прайд уставился на него, словно на муху, перед тем как прихлопнуть ее.

– Это нормандские слова. Я не понимаю их смысла. В отличие, надеюсь, от тебя, – добавил он.

Удар достиг цели. Эдгар залился краской.

– Таков закон, – произнес он печально.

Годвин Прайд продолжал сверлить его взглядом. Он ничего не имел против лично Эдгара, но сотрудничество сакса-аристократа с нормандцами казалось ему доказательством того, что тот – изгой.

Нет, Кола не были чужаками. Но когда они прибыли в Нью-Форест? Двести лет назад, триста? Обитатели леса не помнили, однако пусть это случилось давно, но все же недостаточно давно. И Прайд напоминал себе о сем факте, когда, к его удивлению, заговорила нормандская девушка:

– Но эти порядки завели не нормандцы. Эта земля находилась под законом о лесе еще во времена короля Кнуда.

Адела достаточно хорошо владела англосаксонским, чтобы вести беседу. Ей не понравилась грубая манера, в которой этот парень общался с Эдгаром, и, будучи нормандской аристократкой, она решила поставить его на место. Вильгельм Завоеватель был суров, но ему хватало ума всегда показывать, что в своем новом беспокойном королевстве он неизменно блюдет его древние законы. И коли так, то этой деревенщине бессмысленно жаловаться. Она с вызовом вперилась взглядом в Прайда.

Но он удивил ее, лишь угрюмо кивнув:

– Ты так считаешь?

– Есть хартия, парень. – Она обратилась к нему с некоторой важностью.

– Рукописная, да?

Как смеет он изъясняться с такой насмешкой?!

– Да, письменная. – Она гордилась, что неплохо читала и получила некоторое образование. Если бы писец помог ей с чтением хартии, она сумела бы разобраться.

– Я читать не умею, – ответил с нахальной улыбкой Прайд. – Незачем.

Он был, разумеется, прав. Человек мог возделывать землю, работать на мельнице, управлять крупным поместьем – да что там, даже быть королем – и не иметь нужды ни в чтении, ни в письме. Для ведения записей всегда существовали бедные писари. У этого умника-арендатора нет ни малейшего повода к чтению. Но Прайд не закончил.

– Впрочем, я думаю, что многие воры умеют, – добавил он хладнокровно.

Бог свидетель, он оскорблял. Адела взглянула на Эдгара, ожидая защиты, но тот был смущен.

Прайд взялся за него:

– Я, Эдгар, не помню, чтобы слышал о какой-то хартии. А ты? – Он смотрел ему прямо в лицо.

– Меня еще на свете не было, – тихо ответил сакс.

– Да. Лучше спроси отца. Думаю, он-то уж знает.

Повисло молчание.

До Аделы начало доходить.

– Не хочешь ли ты сказать, – проговорила она медленно, – что король Вильгельм солгал насчет закона о лесе Кнуда? Что хартия – вымысел?

Прайд прикинулся удивленным:

– Да неужели? Разве они на такое способны?

Теперь она помолчала сама, потом кивнула:

– Прошу прощения. Я не знала.

Адела отвела от него взгляд, уперлась взором в полоску земли, которую он только что присвоил, и поняла: неудивительно, что он повел себя грубо, будучи застигнутым за попыткой – законно или нет – отвоевать несколько футов украденного у него, как он полагал, наследства.

Адела повернулась к Эдгару и улыбнулась:

– Я не скажу, если и ты промолчишь. – Она перешла на французский, но заподозрила, что наблюдавший за ними Прайд догадался о смысле.

Эдгар пребывал в замешательстве. Прайд следил за ним. Затем Эдгар покачал головой.

– Не могу, – буркнул он по-французски и обратился к Прайду на его родном языке: – Верни на место, Годвин. Сегодня же. Я проверю. – Он подал Аделе знак, что пора уезжать.

Ей захотелось что-нибудь сказать Прайду, но она поняла, что нельзя. Несколько минут спустя, когда арендатор и его семейство скрылись из виду, она заговорила:

– Я не могу вернуться в Линдхерст, Эдгар, ко всем этим охотникам. Можно нам в дом твоего отца?

– Есть спокойная тропка, – кивнул он в ответ.

И через пару миль они доехали по лесу до брода, пересели его и выбрались на вересковую пустошь, после чего перешли на шаг, следуя по тропе, уходившей на запад. Уже далеко за полдень они спустились в плодоносную тихую долину Эйвона.

Незадолго до того, как они достигли границы леса, Пакл, шедший по каким-то своим делам, оказался у деревушки Прайда и выслушал его рассказ.

– Кто она такая, эта нормандская девушка? – спросил арендатор.

Пакл как мог объяснил и рассказал о случае со светлой оленихой.

– Спасла олениху? – укоризненно улыбнулся Прайд. – Могла бы и мне принести. – Он вздохнул. – Как думаешь, мы с ней еще встретимся?

– Может быть, – пожал плечами Прайд.

– Полагаю, она не так уж плоха для нормандки, – произнес Прайд без особого чувства.

Однако участь Аделы, как она обнаружила на закате, решил гораздо более строгий суд, чем Прайда и Пакла.

– Бесчестье! Иного слова для того, что ты сделала, не сыскать! – Вальтер был в бешенстве. От заходящего солнца под его чуть выпученными глазами залегли багровые тени. – Ты выставила себя дурой перед всей охотой. Погубила свою репутацию. Ты опозорила меня! Если думаешь, что я смогу найти тебе мужа, когда ты ведешь себя так… – Он замолчал, ему просто не хватало слов.

Она почувствовала, что бледнеет – от потрясения и гнева.

– Возможно, – произнесла она холодно, – ты просто не в состоянии найти мне партию.

– Скажем лишь, что твое присутствие делу не поможет. – Его усики встопорщились, а темные брови сошлись, демонстрируя тихую ярость, угрозу. – Думаю, какое-то время тебе не следует бывать на виду, пока мы не будем готовы попытать счастья в другом месте. Согласись, что это наилучший выход. И я советую: хорошенько подумай над своим поведением.

– Не бывать на виду? – Ее охватила тревога. – Что это значит?

– Увидишь, – пообещал он. – Завтра.


Великая тишина летнего полдня, и все купается в солнечном свете. Наступил сезон, когда оленям позволяли спокойно принести потомство, а крестьянам запрещалось выгонять скот в Королевский лес. Казалось, что вернулись те далекие дни, когда по лесу рыскали только разрозненные охотничьи банды. Это была пора мира, яркого света, заливающего вересковые пустоши, и темно-зеленых, как водоросли, теней под дубами.

Самец шел крадучись, придерживаясь пестрой тени и с настороженно поднятой головой. Его красивая летняя шкура, кремово-бежевая с белыми пятнами, служила великолепной маскировкой. Но самец не ощущал себя красавцем. Он испытывал неловкость и стыд.

Изменение психологии оленя-самца в летнее время наблюдалось веками. Весной рога сбрасывают сперва благородные олени, а затем, спустя месяц, – лани-самцы. Отламывается сначала один отросток, потом другой, и на их месте остаются голые и обычно кровоточащие выросты, или ножки. После этого самцу лани недужится, а порой его атакуют другие самцы – такова природа животных. Новые рога уже растут, как новые зубы, но рост завершится лишь через три месяца. И вот, несмотря на летнюю шкуру, самец лишился своего украшения – рогов. Теперь он был беззащитен, а потому стыдился самого себя.

Неудивительно, что самец бродит по лесу в одиночестве.

Нет, он не пассивен. Первое, что природа безмолвно внушает ему сделать, – найти вещества, которые понадобятся для роста новых рогов, то есть кальций, который, совершенно очевидно, содержится в старых, сброшенных рожках. Поэтому самец грызет их резцами. Затем, напитавшись щедрой летней растительностью и ведя уединенную жизнь, он должен терпеливо ждать, пока не вырастут и не разветвятся новые рога, однако они нежны, да к тому же покрыты мягкой, полной кровеносных сосудов бархатистой кожицей, из-за чего в эти месяцы про оленя говорят, что он «в бархате». Прекрасно понимая, что драгоценные рога нельзя повредить, олень-отшельник ходит по лесу с поднятой и чуть откинутой к плечам головой, чтобы новые бархатистые рога не запутались в ветвях, – грациозная поза, в которой его часто изображали: от наскальных рисунков до средневековых гобеленов.

Самец остановился. Он все еще стеснялся показаться на глаза, но знал, что худший период ежегодного унижения миновал. Бархатистые рога уже наполовину отросли, и он чувствовал первые слабые возмущения, начало химических и гормональных изменений, которые за следующие два месяца преобразят его в великолепного самца – толстошеего героя гона.

Олень замер, так как что-то увидел. От границы леса, по которому он шел, отходила примерно полумильная полоса вересковой пустоши, тянувшаяся через пригорок, сплошь поросший серебряными березами и фиолетовым вереском, дальше открывалась зеленая лужайка, за которой вновь начинался лес. Там грелось на солнышке несколько самок. Одна была светлее других.

Он обратил на нее внимание в сезон последнего гона. Приметил вторично весной во время бегства от охотников и предположил, что ее убили, но вскоре снова увидел ее вдалеке, и знание того, что она жива, доставило ему странное удовольствие. Поэтому сейчас он стоял и смотрел.

Она подойдет к нему в гон. Он понял это нутром, как ощущал лучи солнца, льющиеся с бескрайнего неба; он понимал это благодаря тому же инстинкту, в силу которого знал, что рога отрастут, а тело будет готово к спариванию. Это было неизбежно. Несколько долгих минут он созерцал маленький светлый силуэт на далекой траве. Затем снялся с места.

Он не знал, что за светлой самкой следили и другие глаза.


Когда тем утром Годвин Прайд собрался уходить, жена внимательно посмотрела на него и попыталась удержать. Она прибегла к ряду доводов: дескать, надо починить крышу коровника, а возле курятника она видела лису, – но ничто не подействовало. В разгар утра он ушел, даже не взяв с собой собаку. Он и не сообщил, куда собрался. Узнай жена о его намерении, то, наверное, кликнула бы соседей, чтобы Прайда связали. Не заметила она и того, как через пару минут Прайд забрал из устроенного на дереве тайника лук.

Прайд ждал этого момента два месяца. После встречи с Эдгаром он постарался быть образцом благопристойного поведения: вернул на прежнее место изгородь, коров из леса вывел за два дня до наступления запретного сезона. Стоило Коле лишь подозрительно глянуть на его собаку, Прайд на другой же день явился в королевский охотничий домик в Линдхерсте. Там имелась металлическая петля, известная как стремя: если собака была слишком крупной, чтобы пролезть, то ей обрезали когти на передних лапах, чтобы не поранила королевского оленя. Прайд сам настоял, чтобы его собаку проверили стременем. «Да просто хочу убедиться, что все по закону», – заверил он лесничих с обворожительной улыбкой, когда собака прошла испытание. Он был осторожен. Ему пришлось дождаться и нужной погоды. Сегодня она была как раз такой, с легким ветерком, задувшим с необычного направления.

Поля он, может быть, и не вернет, но кое-что у этих нормандских воров отнимет. Он нанесет маленький личный удар во имя свободы – или собственного упрямства, как сказала бы жена. Втайне довольный собой, как мальчишка, предпринимающий нечто запретное, Прайд углубился в лес. Если схватят, последствия будут ужасны: он лишится конечности, а то и жизни. Но его не поймают. Он хохотнул про себя. Он все продумал.

Прайд занял позицию уже днем. Место было тщательно выбрано: обзорная точка за деревьями, с ямкой, в которой можно укрыться и спокойно лежать, высматривая, не приближается ли кто-нибудь. Он хорошенько изучил повадки своей добычи.

Как Прайд и рассчитывал, они появились вскоре после полудня, а поскольку направление ветра изменилось, то он оказался с подветренной стороны.

Он не шевелился, больше часа лишь терпеливо следил. Затем один из помощников Колы бесшумно пересек открытый участок примерно в полумиле от него. Прайд выждал еще час. Больше никто не явился.

Цель уже была выбрана: небольшая самка, которую он сможет отнести на спине в укромное место. Ночью он вернется за ней с тачкой. Лунного света будет достаточно, чтобы найти дорогу среди темных лесных тропок. В этом маленьком стаде было несколько таких самок. Одна была светлее остальных.

Прайд прицелился.


Первые дни Адела не могла поверить в то, как поступил с ней Вальтер.

Если деревни Фордингбридж и Рингвуд, находившиеся на реке Эйвон у западной границы Нью-Фореста, были немногим больше хуторов, то поселение у южного эстуария было крупнее. Здесь Эйвон, объединившись с другой рекой с запада, вливался в большую защищенную бухту – древнее место, где рыбачили и торговали больше тысячи лет. Саксы назвали его Тайнхэм. Луга, болота, леса и вересковые пустоши, растянувшиеся оттуда на многие мили вдоль юго-западной окраины леса, издавна были королевскими угодьями. В последние два столетия из-за ряда скромных религиозных миссий, созданных там саксонскими королями, селение чаще называли Крайстчерчем. Пять лет назад его развитию был дан новый толчок, поскольку королевский канцлер решил перестроить – увеличить – местную приорскую церковь, и работы на речном побережье уже начались.

Но тем дело и ограничивалось, а в остальном это было тихое поселение у моря с выделенным под церковь строительным участком.

В Крайстчерче Вальтер ее и оставил. Там не было ни за́мка, ни даже особняка. Не было рыцарей или хоть сколько-то важных особ. На время строительства в резиденции проживала лишь четверка дряхлых приорских священнослужителей. Вальтер поселил ее у простого купца, сын которого молол муку на приорской мельнице.

– Мне, знаешь ли, пришлось ему заплатить, – сварливо объяснил Вальтер.

– Но сколько же мне здесь находиться?! – вскричала она.

– Пока я не вернусь за тобой. Думаю, месяц или два. – С этими словами он уехал.

Жилье могло оказаться и хуже. Купец располагал несколькими деревянными зданиями, окружавшими двор, и Аделе выделили личные покои над складом возле конюшни. Там было безукоризненно чисто, и пришлось признать, что лучшей обители для нее в поместье бы не нашлось.

Ее хозяин был неплохим человеком. Николас из Тоттона – он прибыл из деревни с таким названием, которая находилась в пятнадцати милях на восточной окраине Нью-Фореста, – был свободным жителем боро, где владел тремя домами, кое-какими полями и фруктовым садом, а также промышлял лосося. Хотя ему явно было за пятьдесят, он сохранил стройное, почти юношеское сложение. Услышав, по его мнению, нечто жестокое или хвастливое, он лишь укоризненно смотрел добрыми серыми глазами. Он был немногословен, однако Адела отметила, что в общении с младшими детьми он проявляет тихое, даже игривое чувство юмора. Детей было семь или восемь. Адела подумала, что скучно, наверное, быть замужем за таким человеком, но его хлопотунья-жена казалась полностью довольной. Так или иначе, семейство Тоттон едва ли имело значение для Аделы.

Поговорить было не с кем, заняться – нечем. Участок под новую церковь, которой предстояло красиво возвышаться у реки, пребывал в полном беспорядке. Старую церковь снесли, и скоро, как сказали Аделе, на ее месте примутся за работу десятки каменщиков. Но пока там было безлюдно. Однажды она поехала на защищавший бухту мыс. Там царили тишина и покой. По водам скользили лебеди, на болотах паслись дикие лошади. По другую сторону мыса на западе раскинулся огромный залив, а на востоке низкие каменистые холмы побережья Нью-Фореста тянулись на многие мили, пока не обрывались у пролива Солент, где в пейзаж вклинивались высокие меловые скалы острова Уайт. Вид был прекрасный, но Аделу не порадовал. В другие дни она прогуливалась или сидела у реки. Делать было нечего. Вообще. Прошла неделя.

Потом прибыл Эдгар. Ее удивило то, что он знает, где она находится.

– Вальтер сказал отцу, что вы здесь, – пояснил он, но умолчал о том, что уже вся долина Эйвона до самого Фордингбриджа зовет ее «покинутой леди».

После этого визита жизнь показалась Аделе чуточку интересней. Эдгар навещал ее как минимум раз в неделю, и они совершали конные прогулки. В первый раз проехали пару миль по долине Эйвона до небольшой возвышенности, известной как холм Святой Катерины, откуда открывался великолепный вид на долину и южную часть Королевского леса.

– Там почти достроили новое приорство, – показал Эдгар. – В следующий раз возьму вас туда. А потом – и вон туда.

Он сдержал слово. Порой они объезжали долину Эйвона или же бродили вдоль береговой линии Нью-Фореста до самой деревни Хордл, где залегали соляные пласты. Куда бы они ни ехали, Эдгар обязательно что-нибудь рассказывал; так, остановившись у крошечного мутного ручейка, он сообщал: «Здесь нерестится сельдь. Вы бы и не подумали, но это так. Прямиком идет в Нью-Форест».

В его третий визит Адела встретила Эдгара близ Рингвуда, и они через вересковую пустошь отправились к мрачной деревушке под названием Берли.

– В этом месте есть нечто странное, – не смогла не отметить Адела.

– Поговаривают, что тут колдуют, но это постоянно слышишь о лесе.

– Да неужели вам знакомы и ведьмы? – со смехом спросила она.

– Жену Пакла считают ведьмой.

Она взглянула на него – шутит? Но вроде нет.

– В Форесте существует замечательное правило: не спрашивай, если сомневаешься, – улыбнулся Эдгар и пустил коня рысью.

Во время этих поездок он часто расспрашивал Аделу о ней самой: намерена ли остаться в Англии, чего ожидает от Вальтера, какого мужа ей хотелось бы, чтобы он нашел. Адела отвечала осторожно. В конце концов, она находилась в трудном положении. Но однажды, не без толики заносчивости, она призналась: «Меня привлекают нормандские рыцари, ведь и я нормандка». Эдгар немного приуныл, и Адела пожалела его, но ей хотелось сохранить свой статус.

Прошло два месяца, а от Вальтера так и не было ни слова.

Не будь Адела столь уверенной в себе после прогулок по Королевскому лесу с Эдгаром, тем летним днем она, наверное, не заехала бы так далеко в одиночку. Добравшись до центральной области леса, она о чем-то задумалась, и ее лошадь какое-то время неторопливо двигалась по лесным тропам, как ей было угодно. Потом Адела спешилась и устроилась отдохнуть на крохотной опушке, предоставив животному щипать траву. Ее вывел из грез внезапный шум, с которым стадо оленей вдруг ринулось через подлесок. Полная любопытства, она быстро вскочила в седло и пустила лошадь рысью, чтобы посмотреть, что их спугнуло. Резко выехав на открытый участок и увидев впереди фигуру, которая показалась ей знакомой, она устремилась вперед, едва ли думая, что делает. Человек обернулся. Она увидела. Но было уже поздно.

– Добрый день, Годвин Прайд, – сказала она.

Прайд уставился на нее. На миг он утратил привычное самообладание. У него даже челюсть отвисла. У Прайда не укладывалось в голове: как же он не услышал ее приближения? Ему понадобились считаные секунды, чтобы пересечь поляну, и еще несколько – чтобы взвалить на плечи подстреленную олениху. Очевидно, дело затянулось. Невезение превзошло всякую вероятность.

И эта девушка – именно она из всех возможных встречных. Нормандка. Еще хуже было то, что весь Нью-Форест знал о ее поездках с Эдгаром.

Худшее же то, что его поймали, как сформулировано в законе о лесе, с поличным: при олене и с окровавленными руками. Тут не выкрутишься. Это его работа. По закону ему отрубят конечность, а могут даже вздернуть. Кто их знает?

Он огляделся. Они были одни. Всего на миг он прикинул, не убить ли ее, но выбросил эту мысль из головы. Убитая олениха соскользнула с его спины, когда он выпрямился перед девушкой гордо, как лев. Если он и боится смерти, то не покажет этого.

А затем он подумал о близких. Что им делать, если он угодит в петлю? Все они вдруг предстали перед ним: четверо детей, а дочке всего три года; жена и ее горькие слова. Она будет права. Как ему объяснить это детям? Он услышал собственный голос: «Я совершил глупость». Не давая даже себе в этом отчета, он коротко охнул.

Но что ему делать? Умолять эту нормандку? С чего ей ему помогать? Она будет обязана доложить Эдгару.

– Правда, славный денек?

Он моргнул. Что она плетет?

– Я нынче выехала рано, – продолжила она невозмутимо. – Не хотела забираться в такую даль, но погода уж очень хороша. Если я поеду туда, – она показала, – то, видимо, попаду в Брокенхерст?

Слегка ошеломленный, он кивнул. Она говорила как ни в чем не бывало. Что за дьявольщина у нее на уме?!

И тут до него дошло. Она не смотрела на оленя.

Она глядела ему в лицо. Боже, она спрашивала о детях! Он промямлил что-то невразумительное. Она не видела оленя. Теперь он понял: она болтала так запросто, чтобы он четко уразумел. Не будет ни соучастия, ни общей вины, ни позора, ни долгов за услугу – для этого она была слишком умна. Выше этого. Олень не существовал.

Она поговорила еще немного, спросила, как лучше добраться до дому и наконец, так и не бросив ни единого взгляда на лежавшего перед ней оленя, объявила:

– Что ж, Годвин Прайд, мне пора ехать. – Произнеся это, она развернула лошадь, махнула рукой и скрылась.

Прайд сделал глубокий вдох.

Да, это стиль.

Олень был мигом надежно спрятан, и Годвин мог идти домой. На ходу ему пришла в голову еще одна мысль, и он мрачновато улыбнулся.

Хорошо, что он подстрелил не светлую самку.


Вернувшись вечером в Крайстчерч, Адела с удивлением обнаружила, что ее раздраженно ждет Вальтер Тирелл.

– Не явись ты так поздно, мы бы выехали сегодня, – попенял он ей; тот факт, что она не знала о его приезде, не имел, похоже, никакого значения. – Завтра с утра пораньше. Будь готова, – распорядился он.

– Но куда мы поедем? – спросила она.

– В Винчестер, – сообщил он таким тоном, как будто это было очевидно.

Винчестер. Наконец-то по-настоящему значимое место. Там будут королевские чиновники, рыцари, знатные люди.

– Разве что, – добавил он, как бы спохватившись, – до этого мы остановимся на несколько дней в здешнем поместье на западе. В Дорсете.

– В чьем поместье?

– Хью де Мартелла.


К утру погода переменилась. Когда они направились на запад к горам Дорсета, от горизонта поднялась огромная серая туча, закрывшая солнце; ее сияющие края отбрасывали тусклые отблески на окружающую местность.

Бóльшую часть пути Вальтер хранил свое обычное сердитое молчание, но, когда они достигли последнего длинного хребта, мрачно заметил:

– Я не хотел везти тебя сюда, но решил, что перед Винчестером следует заглянуть. Дать тебе пару дней отточить манеры. В частности, – продолжил он, – понаблюдай за женой Мартелла, леди Мод. Она умеет себя вести. Постарайся ей подражать.

Деревня находилась в вытянутой долине. Этот край разительно отличался от Нью-Фореста. С обеих сторон огромные пшеничные и ячменные поля, аккуратно разделенные на полосы, поднимались по склонам до гребня гряды и исчезали за ним. На лужайке у пруда расположилась каменная саксонская церквушка. Хижины были аккуратно огорожены и стояли более упорядоченно, чем в большинстве подобных мест. Даже деревенская улица выглядела ухоженной и словно выметенной какой-то незримой властной рукой. Наконец длинная тропа уперлась в сторожку привратника самой усадьбы. Дом стоял чуть дальше. Возможно, дело было в игре света, но Аделе, когда они миновали ворота и поехали по коротко подстриженным лужайкам, почудилось, что их зеленый цвет темнее, чем снаружи. Впереди слева сельскохозяйственные постройки образовывали большой квадрат – деревянные строения на каменном основании, а обособленно справа, за просторным, хорошо вычищенным двором, стоял красивый особняк с вспомогательными постройками – все облицованы камнем и с высокими соломенными крышами, где ни одна соломинка не выбивалась. Это не был дом заурядного сквайра. Это был центр крупного земельного владения. Его ничем не нарушаемая, довольно угрюмая упорядоченность негромко, но не хуже любого замка возвещала: «Сие земля феодального лорда. Склонись».

Грум с мальчиком вышли забрать лошадей. Дверь особняка отворилась, и Хью де Мартелл, в одиночестве переступивший порог, быстро направился к прибывшим.

Адела еще не видела его улыбающимся. Улыбка оказалась теплее, чем она ожидала. От этого он стал красив, как никогда. Он подал ей руку и помог спешиться. Адела приняла ее, заметив на миг темные волоски на кисти, и встала рядом с де Мартеллом.

Он спокойно отодвинулся и, не успел Вальтер сказать и слова, произнес:

– Хорошо, что ты прибыл сегодня, Вальтер. Вчера я весь день пробыл в Тарранте.

Затем непринужденно зашагал к дому и придержал для Аделы дверь.

Зал был огромным и высоким, как амбар, с толстыми дубовыми балками и плетеным тростниковым покрытием на полу. По бокам от большого открытого очага в центре стояло два здоровенных дубовых стола, старательно начищенных. Деревянные ставни были распахнуты; в высокие окна лился приятный свет. Адела огляделась в поисках хозяйки, и почти сразу из двери в дальнем конце вышла леди, которая направилась прямиком к Тиреллу.

– Добро пожаловать, Вальтер, – мягко сказала она, когда он поцеловал ей руку. – Мы рады вашему приезду. – После совсем короткой паузы она обратилась к Аделе: – Вашему приезду тоже, конечно. – Она улыбнулась, хотя с легчайшим сомнением, как будто слегка неуверенная в социальном статусе младшей женщины.

– Моя родственница Адела де ла Рош, – без воодушевления произнес Вальтер.

Но Аделу поразил не прохладный прием, а внешность женщины.

Какой она представляла жену Хью де Мартелла? Похожей на него? Вероятно, высокой, красивой; возможно, ближе к нему годами. Однако эта женщина была лишь немного старше ее самой. Невысокая. И вовсе не красивая. Аделе показалось, что лицо у нее не то чтобы уродливое, но неправильное; рот маленький, да к тому же его как бы немного вздернули с одной стороны. Платье, хотя и добротное, было слишком светлого зеленого оттенка и делало ее еще бледнее, чем в действительности. Неудачная партия. Она выглядела чахлой, никчемной. Такой себя и считает, решила Адела.

У нее не было возможности заметить больше. В особняке имелись две гостевые спальни: одна для женщин, другая для мужчин. Хозяйка, показав ей женскую, оставила Аделу в одиночестве. Но чуть позднее, вернувшись в зал и обнаружив там только Вальтера, Адела тихо спросила у него:

– А когда Мартелл женился?

– Три года назад. – Он огляделся и негромко продолжил: – Ты же знаешь, что первую жену он потерял. – (Она понятия об этом не имела.) – Потерял и ее, и единственного ребенка. Был в неописуемом горе. Долго не женился повторно, потом решил, как я полагаю, что лучше попытаться еще раз. Ему нужен наследник.

– Но почему на леди Мод?

– Да из-за приданого. – Он послал ей быстрый суровый взгляд. – У него два имения – это и в Тарранте. Она принесла ему еще три, в том же графстве. Одно граничит с его землями в Тарранте. Объединяет владения. Мартелл знает, что делает.

Она поняла жестокий намек на то, что у нее самой имений нет.

– И теперь он приобрел наследника?

– Пока нет.

Вскоре появилась леди Мод и отвела Аделу по лестнице в конце зала в солнечную милую комнату. Сидевшая там старая нянька учтиво приветствовала ее, и Адела села. Началась вежливая беседа, по ходу которой обе женщины занимались своим шитьем.

Разговор был вполне дружеским. Исправно следуя совету Вальтера, Адела пристально наблюдала за всем, что делала и говорила хозяйка. Госпожа, без сомнения, чувствовала себя здесь как рыба в воде. Она отлично разбиралась во всем, что касалось хозяйства. Кухня, где мясо уже сидело на вертелах; кладовка, где она держала припасы; ее сад с травами; ее вышивки, которыми она со старой нянькой вполне оправданно гордились – обо всем этом она говорила с теплом и вполне дружелюбно. Но стоило Аделе спросить о чем-нибудь вне этих границ – о поместье или политике графства, – как она с легкой кривой улыбкой отвечала: «О, я оставляю все это мужу. Разве вы не считаете, что это мужские дела?»

Но в то же время она явно знала всех окрестных землевладельцев, и Аделе было трудно поверить, что леди Мод не имеет никакого понятия об их делах. Однако, судя по всему, она не считала для себя подобающим признать такую осведомленность. Адела осознала, что леди Мод решила для себя, кем быть и что она обязана думать. Она поступает так, полагая, что это идет ей на благо. Нет сомнений, подумала Адела, что, несмотря на жеманную улыбочку, она считает меня дурой, коль скоро я не играю в ту же игру. Адела заметила и то, что по ходу мирного вышивания леди Мод почти ни о чем не спросила ее саму, хотя не могла сказать почему – из-за отсутствия интереса или из нежелания смущать бедную родственницу Вальтера.

Днем все отправились на конную прогулку. При огромных полях, ухоженных фруктовых садах, изобилующих рыбой прудах имение выглядело образцовым. Не приходилось сомневаться, что Хью де Мартелл отлично знает свое дело. Достигнув длинного отрога, восходившего к вершине хребта, мужчины пустили коней легким галопом. Адела предпочла бы последовать за ними в том же темпе, но леди Мод была непреклонна:

– Полагаю, нам следует ехать шагом. Пусть мужчины скачут галопом.

В итоге Аделе пришлось остаться в ее обществе, и они одолели лишь половину подъема, когда возвращение мужчин вынудило их повернуть назад.

– Прекрасный вид, – заметил при этом Вальтер.

Вернувшись в дом, они обнаружили, что слуги поставили в зале столы на козлах, застелили их тканью, и в скором времени хозяева и гости сели трапезничать. Поскольку в этот день они еще ничего не ели, был подан полноценный обед. Все было сделано спокойно и красиво. Небольшая процессия слуг доставила хлеб и бульон, лосося и треску, три вида мяса. Хью де Мартелл управлялся самостоятельно; леди Мод обслуживала Вальтера, подкладывая ему еду с собственной тарелки. Вино – подлинная редкость – было прозрачным и добрым, чуть приправленным специями. Были поданы свежие фрукты, сыры и орехи. Тирелл делал леди Мод учтивые комплименты при каждой перемене блюд, а Мартелл взял на себя труд развлечь Аделу забавной историей о купце из Нормандии, который не знал английского. Наверное, она выпила самую малость лишнего.

Но откуда ей было знать, что она совершает ошибку, упоминая Нью-Форест? Поскольку, по мнению Вальтера, она выставилась там такой дурой, он, видимо, предполагал, что она не коснется темы оленьей охоты. Кто его знает. Так или иначе, она всего лишь спросила хозяйку, бывала ли та в Нью-Форесте.

– В Нью-Форесте? – Вид у леди Мод стал слегка ошарашенный. – Не думаю, что мне туда хочется. – Она послала Вальтеру свою кроткую улыбочку, как будто Адела сказала нечто недопустимое в обществе. – Там живут чрезвычайно странные люди. Вы бывали там, Вальтер?

– Только раз или два. С королевской охотой.

– Ах, ну так это другое дело.

Адела перехватила неодобрительный взгляд Вальтера. Он явно хотел, чтобы она сменила тему. Но этим и привел ее в раздражение. Почему с ней постоянно обращаются как со слабоумной? Он в любом случае унизит ее.

– Я ездила по Королевскому лесу одна, – сообщила она небрежно. – Я там даже охотилась. – Она выдержала паузу, чтобы ее слова дошли до всех. – С вашим мужем. – И послала Вальтеру бодрую, вызывающую улыбку.

Но какой бы реакции она ни ждала, полученная стала неожиданностью.

– Хью? – Леди Мод нахмурилась, затем чуть побледнела. – Ты охотился в Нью-Форесте? – Она смотрела на него вопрошающе. – Это правда, дорогой? – спросила она странно тонким голосом.

– Да-да, – поспешно ответил тот, тоже хмурясь. – С Вальтером. И с Колой. Весной.

– Мне кажется, я об этом не знала. – Она смотрела на него с тихим укором.

– Уверен, что знала, – твердо ответил он.

– Вот как… Что ж, – кротко отозвалась она, – теперь знаю. – И криво улыбнулась Аделе, после чего с напускной игривостью добавила: – Охота в Королевском лесу истощает мужчин.

Вальтер смотрел в тарелку. Что до Мартелла, то не промелькнуло ли на его лице раздражение? Легкое движение плеча? Почему он ей не сказал? Не было ли у поездки в Нью-Форест какой-то другой причины? Первый ли это случай? Адела не находила ответа. Если он время от времени сбегал от жены, то Адела сомневалась в ее гневной реакции, чем бы он ни занимался.

На помощь пришел Вальтер.

– Кстати, о делах королевских, – хладнокровно заметил он, словно не вышло никакого казуса, – вы слышали…

И мигом позже он уже рассказывал о последнем скандале при королевском дворе, который был вызван оскорбительными словами, брошенными королем каким-то монахам. Нетерпимый к религии, Руфус редко удерживался, когда представлялся случай подразнить церковников. Кроме того, как обычно, нормандский король ухитрился быть грубым и в то же время потешным. Несмотря на несомненное потрясение, леди Мод вскоре уже смеялась так же, как и ее муж.

– Откуда ты это знаешь? – осведомился Мартелл.

– Да как же, от самого архиепископа Кентерберийского, – признался Вальтер, чем вызвал новый взрыв хохота.

Аделу весьма позабавил факт, что Тирелл каким-то образом сумел втереться и в окружение святого архиепископа Ансельма.

Приободренный успехом, Вальтер принялся их развлекать. Истории так и сыпались. Остроумные, смешные, преимущественно о великих мира сего, часто сопровождавшиеся наказом не повторять никому. Вальтер был хорошим рассказчиком. Такой придворный любого приведет в восторг, польстит ему, околдует. Для Аделы это стало откровением. Она никогда не думала, что Вальтер может быть таким очаровательным. Но только не по отношению к ней. Но он искусен, этого не отнять. Желанию вопреки, это произвело на нее впечатление.

Дошло до нее и другое: если она раздражает его, то так ли уж он виноват? Этот умный Вальтер Тирелл породнился с могущественными Клэрами и дружит с сильными мира сего. Так вправе ли она сетовать на то, что он стыдится ее, Аделы, совершающей глупость за глупостью?

Когда спустя какое-то время довольная компания распалась и собралась пораньше лечь спать, Адела подошла к нему и пробормотала:

– Прости. Я продолжаю делать глупости, да?

К ее удивлению, он ответил вполне доброй улыбкой:

– Я тоже виноват, Адела. Не очень-то хорошо я с тобой обходился.

– Это верно. Но я была не особо желанным бременем.

– Что ж, поглядим, получится ли у нас что-нибудь в Винчестере, – сказал он. – Доброй ночи.


Адела проснулась рано утром, чувствуя себя замечательно отдохнувшей. Отворила ставни. День только начинался, и чистое синее небо уже окрасилось розовым светом зари. Прохладный влажный воздух щекотал лицо. Тихо чирикали птицы, но в остальном стояла полная тишина. Где-то пропел петух. Ей показалось, что она уловила слабый запах ячменя. В доме еще все спали, но на холме Адела увидела одинокого крестьянина, который шел по тропе. Она сделала глубокий вдох.

Ей было невмоготу ждать в своих покоях, пока не встанут другие. День настойчиво звал. Она слишком разволновалась. Надев на камизу верхнее платье из льна, завязав пояс и убрав распущенные волосы за спину, она быстро вышла из дому, обутая в тапочки. Подумала, что выглядит диковато, но не беда. Никто ее не увидит.

Сразу за домом находился обнесенный стеной сад с воротами. Адела вошла. Пройдет еще какое-то время, прежде чем в это безмолвное место вторгнется солнце. Там росли травы и жимолость. На лужайке стояли три яблони; плоды, наполовину созревшие, еще были жесткими, хотя и начали краснеть. В траве виднелась земляника – крохотные алые пятнышки, усыпавшие зелень. По углам стены наросла паутина. Все было покрыто росой. Адела приоткрыла рот от восторга. С тем же успехом она могла бы находиться в каком-нибудь саду замка или монастыря в родной Нормандии.

Адела упивалась миром и покоем окружающей природы.

Наконец она решила выйти, но, похоже, никто еще так и не встал. Она прикинула, куда бы пойти: к конюшням, которые располагались там же, где и сельскохозяйственные постройки, или, может быть, дальше, в поле, куда на ночь вывели нескольких лошадей. Но, проходя мимо особняка, она обратила внимание на маленькую, низко расположенную дверь в боковой стене, к которой спускались три каменные ступени. Она рассудила, что там подвал и он будет заперт. Но, такова уж была ее натура, Адела спустилась проверить, и дверь, к ее удивлению, отворилась.

Помещение было просторным, с низким потолком; погреб тянулся на всю длину здания. Потолок поддерживался по центру тремя массивными каменными столбами, делившими помещение на отсеки. Свет, проникавший в дверь, которую Адела оставила открытой, дополнялся тем, что лился в зарешеченное оконце, расположенное высоко на противоположной стене.

Глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к сумраку, но вскоре Адела смогла разглядеть предметы, которые, как она и ожидала, здесь находились. Все было складировано по порядку, в отличие от хаоса, обычно свойственного таким местам. Здесь были сундуки и мешки; один отсек был занят бочонками с вином и элем; в другом висели мишени для упражнения в стрельбе, распущенные луки, стрелы, с полдюжины рыбацких сетей, собачьи ошейники, сокольничьи рукавицы и клобучки. Лишь дойдя до дальнего левого угла, где пол был усыпан стружкой, она увидела нечто странное – в полутьме слабо поблескивала высокая фигура, настолько похожая на человека, что Адела подпрыгнула.

Это была деревянная кукла. Блестела она потому, что была одета в длинную кольчугу и металлический шлем. За ней Адела теперь различила вторую куклу, облаченную в кожаную рубаху, которую надевают под кольчугу. На стойке лежало седло с высокими луками; к нему был прислонен длинный шипастый щит; рядом, на раме, – огромный, с широким лезвием меч, два копья и булава. Адела чуть задохнулась. Должно быть, это амуниция Хью де Мартелла.

Она не собиралась ничего трогать. Кольчуга и оружие были тщательно смазаны маслом, чтобы их не поразила ржавчина; при слабом свете Аделе было видно, что все пребывает в совершенной готовности. Ни одно звено кольчуги не было смещено. В воздухе стоял смешанный запах масла и кожи, металла и смолистой стружки, который она нашла странно возбуждающим. Инстинктивно она подалась к одетой в доспехи кукле, вдыхая ее запах, почти прикасаясь к ней.

– Мой дед пользовался боевым топором.

Голос раздался так неожиданно, буквально в дюйме от уха, что Адела чуть не закричала. Она подпрыгнула и резко повернулась, едва не коснувшись при этом груди Хью де Мартелла.

Тот не шелохнулся, но издал смешок:

– Я напугал вас?

– Я… – Она попыталась перевести дух и почувствовала, что сильно покраснела; сердце бешено колотилось. – О mon Dieu! Да.

– Мои извинения. Я умею ходить бесшумно. Сперва, при этом свете, я принял вас за вора. – Он так и не сдвинулся с места.

Она вдруг осознала, что одета только наполовину. Что ей сказать? Мысли разбегались.

– Боевой топор? – Это были последние слова, которые отпечатались в ее памяти.

– Да. В конце концов, мы, нормандцы, все до единого – викинги. Дед был человек дюжий, рыжеволосый. – Он улыбнулся. – Темные волосы достались мне от матери. Она была родом из Бретани.

– Вот как… Я вижу. – Она не видела ничего, кроме его кожаного джеркина. Знала только, что он сделал паузу, прежде чем заговорил.

– Ведь вы постоянно что-то исследуете? Сначала в Нью-Форесте, теперь здесь. В вас живет дух авантюризма. Это весьма по-нормандски.

Она подняла к нему лицо. Он улыбался, глядя сверху.

– А вы не авантюрист? – спросила она. – А может, вам и незачем им быть.

Его улыбка исчезла, но он не показался разгневанным – лишь задумчивым. Конечно, он понял ее: обустроенные поместья, богатая жена; жалкий и вызывающий намек на утрату духа предков-викингов.

– Как видите, у меня много дел, – спокойно ответил он, и слова эти прозвучали с хладнокровной властностью, с силой, которую он излучал.

– Я поставлена на место, – сказала она.

– Хотелось бы понять, где ваше место. – На его лицо вернулось веселое выражение. – В Нормандии? В Англии?

– Полагаю, что здесь.

– Вы направляетесь в Винчестер. Это хорошее место для поиска партии. Туда прибывает множество людей. Возможно, мы снова встретимся в этой части страны.

– Возможно. Вы бываете в Винчестере?

– Иногда.

Теперь он на шаг отступил. Она поняла, что его глаза автоматически вобрали ее целиком. Он собрался уйти. Ей захотелось что-то сказать – что угодно, только бы задержать его. Но о чем говорить? О том, что он женился на богатой женщине, недостойной его? Что с ней ему было бы лучше? Куда, куда на Божьем свете заведет их связь?

– Идемте.

Он предлагал сопроводить ее наружу. Конечно, ей надо пойти и подобающе одеться. Она повиновалась и пошла впереди него на свет, проникавший в дверь. У самого порога он взял ее руку, уверенно поднял и нежно коснулся губами.

Жест вежливости в полутьме. Неожиданный. Она повернулась к нему. Грудь словно перехватило нечто похожее на боль. Всего на секунду у нее прервалось дыхание. Он наклонил голову. Она как лунатик вышла в яркий наружный мир, едва не ослепнув от света. Он повернулся запереть дверь. Она, не оглядываясь, направилась к дому.

День прошел спокойно. Бóльшую часть его Адела провела в обществе леди Мод. При встречах Хью де Мартелл держался учтиво, но несколько холодно и отстраненно.

И утром следующего дня, когда они с Вальтером отбыли в Винчестер, де Мартелл вел себя официально и был неприступен. Но на вершине хребта она оглянулась и увидела его высокую темную фигуру, которая смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.


Осень приходит в Королевский лес милостиво. Долгие летние световые дни захватывают сентябрь; раскидистые дубы по-прежнему зелены; торфянистый гумус вересковых пустошей хранит ласковое приморское тепло; воздух пахнет остро и сладко.

За пределами леса собирают урожай. Жатва завершена, яблоки готовы упасть, туманы в голых полях напоминают сыростью, что надо собрать все до того, как солнце начинает убывать с приближением конца года.

Но в Королевском лесу природа выступает в иной ипостаси. Это пора, когда дубы роняют зеленые желуди, которые сплошь покрывают землю. Люди вроде Прайда выводят свиней кормиться этими желудями и буковыми орешками – плодокормом, как его называют. Это древнее право, на которое не посягнул даже нормандский король Вильгельм Завоеватель. Местные лесники напомнили ему: «Олень заболевает, если съедает слишком много зеленых желудей. Но свиньи их любят». Идут дни, и буки начинают желтеть, но с первым появлением этого признака мягкого упадка наблюдается другое, почти противоположное преобразование. Остролист бывает мужского пола и женского, и вот теперь, словно приветствуя приближение зимы, женские особи буквально взрываются алыми ягодами, густые грозди которых блестят на фоне кристально синего сентябрьского неба.

После равноденствия, когда вся природа осознаёт, что ночи становятся чуть дольше дней, происходят дальнейшие перемены. Цветы вереска уже превратились в крошечные белые точки, напоминая в совокупности изморозь, и пустошь меняет летний лиловый цвет на осенний бурый. Как и высыхающие листья папоротника, стебли орляка такие же коричневые, пока на них не падет осеннее солнце, на котором они блестят, словно начищенная бронза. Желуди, лежащие в палой листве, освободились от шапочек и тоже становятся коричневыми. Вечерние туманы приносят промозглую сырость. Холодные рассветы бодрят. Однако в Нью-Форесте все это признаки не конца, а начала. Если солнце уходит, то только с тем, чтобы уступить место еще более древнему божеству. Зима на пороге: это время серебряной луны.

Пора оленьего гона.


Самец горделиво вышел на середину брачной поляны. Был рассвет. Землю чуть подморозило. Вокруг поляны на почве, испещренной следами раздвоенных копыт, ожидали внимания восемь или девять самок. Некоторые двигались, производя звук, напоминающий свист плетки. В воздухе висело напряжение. Пришла и светлая самка. Она ждала смирно.

Рога у самца были великолепны, и он это знал. Тяжелые полированные лопасти вырастали из черепа фута на два с половиной, и на них было страшно смотреть. Они полностью выросли с августа, когда начало отшелушиваться бархатистое покрытие. Он много дней чесал их о мелкие деревца и побеги, оставляя метины на коре. Было приятно чувствовать, как гнутся под их весом молодые деревья; он ощущал свою растущую мощь. У этого трения была двойная цель: не только счистить остатки бархата, но и обработать кость – она, кремово-белая при созревании, приобрела оболочку, отполировалась, затвердела и стала блестяще-коричневой.

К сентябрю его начало охватывать беспокойство. Шея раздулась. Кадык увеличился; щекочущее ощущение силы, казалось, заполнило все тело, от крупа до широких плеч. Он принялся ходить важно, с притопом; его тянуло доказать действием свою мощь. Ночами он в одиночку бродил по лесу, наведываясь то туда, то сюда, как рыцарь в поисках приключений. Однако постепенно он начал двигаться в ту часть Нью-Фореста, где годом раньше его увидела светлая самка. Поскольку самцы, когда намерены спариться, инстинктивно уходят от изначального дома, генетический код оленей постоянно перетасовывается. К концу сентября самец был готов выделить свою брачную поляну. Но перед этим надлежало состояться еще одной древней церемонии.

Кто может знать, когда в Королевском лесу впервые появились благородные олени? Они были там с незапамятных времен. Если у самца лани рога росли широкими лопастями, то у благородных оленей большая корона ветвилась острыми отростками. Поголовье благородных оленей никогда не бывало значительным. Лишенных проворства и смышлености ланей, их было легче убить, и лани уже намного превзошли их числом. В то время как лани облюбовали лесные поляны, благородные олени остались верны вереску и, лежа в пустошах, даже при свете дня почти сливались с землей. С приближением осеннего гона казалось естественным, что их, первобытных и нордических, в отличие от изящных французских пришельцев, превзойдут даже крупные самцы лани и добьются превосходства над этими древними существами, которые, весьма возможно, обитали в тиши пустошей с ледникового периода.

Обычно спустя несколько дней после осеннего равноденствия благородный олень, набрав себе самок, которые составят его личный гарем, вскидывает могучую голову и издает навязчивый клич на несколько нот выше коровьего мычания, который в сумерках разносится над пустошью, заставляя людей прислушиваться и говорить: «Самцы заревели!»

И пройдут еще дни, прежде чем на лесных полянах самцы лани добавят к звукам осени свой собственный призыв.

Брачная поляна была не из важнейших – те удерживали старшие и более могучие самцы; как-никак это был его первый гон. Она достигала ярдов шестидесяти в длину и около сорока в ширину. Он тщательно готовил ее на протяжении дней. Сперва, прокладывая путь по периметру, крушил рогами молодую поросль и кустарник. По ходу дела он метил кусты и деревья как свою территорию пахучими выделениями из желез, расположенных под глазами. Затем, когда момент приблизился, принялся рыть почву передними ногами, в которых тоже имелись железы, местами даже рыхлил ее рогами. В проделанные борозды помочился, затем извалялся во влажной земле. Это породило едкий запах пребывающего в гоне самца, который изнывает по самкам. В отличие от благородных оленей, у ланей именно самки приходят к самцу.

И вот, как перед неким волшебным рыцарским турниром, которому предстояло разыграться на лесной поляне, молодой красавец-самец был готов отвадить всех чужаков, претендующих на его брачную территорию. Его гон продлится много дней, на протяжении которых он не будет есть, живя той энергией, что обеспечивается феноменально активной выработкой тестостерона. Его пыл постепенно уменьшится, к концу он выдохнется. Но его будут охранять самки; они начнут патрулировать границы поляны, вслушиваясь и всматриваясь. Да и вся природа примет в этом участие: птицы дадут знать об опасности и даже лесные пони, обычно тихие, предупреждающе заржут, если заметят людей вблизи от места тайной церемонии пятнистых существ.

Самец расхаживал по поляне часами. Утаптывал траву, ломал орляк, давил вкусные коричневые желуди. За ним наблюдали не только самки, но и два годовалых оленя и один двухлетка, который пытался изобразить, будто может вступить в круг. Между деревьями просачивался слабый свет. Время от времени самец останавливался, чтобы исторгнуть призывный клич.

Слегка пригнув напряженную голову, самец запрокидывает набухшую шею и издает этот звук. Описать его трудно – он причудливый, трубный, хриплый, отчасти похожий на сильный скрип. Услышав раз, его уже не забудешь.

Он прокричал трижды – прекрасный, могучий, стоящий посреди поляны.

Но к этому моменту из леса уже приблизился новый участник. Раздался треск: это самки убрались с его пути. Пришелец преспокойно пересек черту и как ни в чем не бывало направился через поляну к хозяину.

То был другой самец и, судя по рогам, совершенная ровня первому.


Светлая самка задрожала. Ее избранник собирался драться.

Незваный гость медленно шел через поляну. Он был темнее. Она чувствовала его запах – едкий, кислый, напоминающий об иле в жесткой воде. Пришелец выглядел крепким. Он прошел мимо хозяина поляны, который двинулся в ногу с ним – таков был боевой ритуал – непосредственно сзади. Они шли почти небрежно. Она видела игру могучих плечевых мышц, их рога медленно покачивались вверх и вниз. Она заметила, что у темного самца один из двух маленьких кривых рожек, находившихся перед основанием лопастей, сломан и превратился в зазубренный шип. Внезапное движение головой – и ее избранник лишится глаза. Другие самки наблюдали, не издавая ни звука. Замолкли, казалось, даже птицы в ветвях. Она же осознавала лишь шорох медленных шагов двух самцов по палой листве и орляку.

Вся природа знала, что решается судьба выбранного ею самца. Олень может бросить вызов сильнейшему и проиграть с честью. Возможно, пришелец именно так и сломал себе рог. Но в поединке равных один должен пасть. Он может быть ранен, иногда убит, но главное – проигрыш, его попранная гордость. Самки знают, весь лес видел. Побежденный крадучись убирается восвояси, а поляна и самки достаются победителю.

Светлая олениха смотрела, как самцы достигают края поляны, разворачиваются и идут назад. Неужели после столь долгого ожидания победит этот темный, едко пахнущий, с коварным шипом, который уничтожит ее избранника и овладеет ею? Она пришла на брачную поляну. Она по праву принадлежит победителю. Так положено. Затем она увидела, что ее избранник подает знак.

Толчок. Это был сигнал. Самец выдвинулся вперед самую малость – так, чтобы толкнуть плечом круп пришельца.

Темный самец резко развернулся. Секундная пауза: оба отпрянули на задних ногах, затем с треском, разнесшимся по лесу, сшиблись огромные рога.

Поединок зрелых самцов – жуткое зрелище. Светлая самка невольно попятилась, когда могучие тела с раздувшимися шеями с хрипом сошлись. Они вдруг показались такими огромными, опасными. Если один из них вырвется, если они устремятся в ее сторону… Силы были равны. Долгие секунды они медленно наступали и отступали, низко сцепившись рогами и вкапываясь задними ногами в почву; их мышцы грозили лопнуть от натуги. Казалось, ее избранник одерживает верх.

Затем она увидела, что его задние ноги скользят. Чужак толкал вперед – на фут, на ярд. Хозяин поляны пытался врыться в землю, но скользил по мокрым листьям. Он проигрывал. Она увидела, как он сцепил ноги. Он все скользил назад, напрягшись всем телом и не меняя позы. Пришелец совершил последний толчок. Сейчас он сделает выпад и повергнет ее избранника.

Но что-то вдруг изменилось. Выбранный ею самец попал на твердую почву. Его ноги вдруг уперлись в траву. Дрожа крупом, он врылся в землю, поднял плечи и пригнул шею. Теперь по мокрой листве скользил чужак. Медленно, осторожно, сцепившись рогами, два напрягшихся самца начали поворачивать. Теперь оба оказались на траве. Внезапно пришелец высвободился и крутанул головой. Зазубренный шип был нацелен в глаз ее избранника. Чужак сделал выпад. Она увидела, как ее самец отшатнулся, затем метнулся вперед. Весь его вес пришелся на рога противника. Послышались скрежет и хруст. Из-за коварного маневра пришелец стоял не совсем прямо. Его шея была изогнута. Он уступал.

А дальше все произошло очень быстро. Самец толкал пришельца назад фут за футом. Чужак потерял равновесие. Пытаясь его сохранить, он повернулся и был атакован сбоку. Ее избранник теперь дал волю гневу, бодая противника, беря его на рога и толкая вперед. У того на боку была кровь. Ее самец вновь с чудовищной силой врезался своими рогами в рога чужака. Тот издал полный страдания звук, повернулся и шатко похромал с поляны. Он проиграл.

Величественно и картинно пройдя по поляне, которой он теперь был бесспорным хозяином, самец повернулся к светлой самке.

Почему он вдруг показался ей чужим? Огромные рога, треугольник морды, похожие на черные ямы глаза, тупо таращившиеся на нее: ее избранник как будто исчез, превратившись в какое-то другое создание под именем «просто олень» – образ, дух, ужасный и быстрый. Он сделал скачок в ее сторону.

Она повернулась. От нее ждали этого, то был инстинкт, но страшно ей тоже стало. Весь год она прождала. Теперь ее очередь. Она побежала прочь от поляны, в лес, через кустарник. Она ждала весь год, однако сейчас, увидев его таким огромным, могучим, таким чужим и ужасным, дрожала от страха. Сделает ли он ей больно? Да. Обязательно. Но так и должно быть. Она знала, что должно. У нее было странное чувство, будто все тепло, всю кровь в ее теле гнало назад, в основание хребта и заднюю часть, которая подрагивала на бегу. Он приближался. Он находился прямо сзади, она его слышала, чувствовала. Внезапно почуяла его. Едва понимая, что делает, она резко остановилась.

Он явился. Она почувствовала, как он громоздится на нее; ее тело зашаталось и просело под тяжким грузом. Ей пришлось напрячься, чтобы встать. Его запах окутал ее облаком. Голова непроизвольно запрокинулась. Над ней возникли его чудовищные рога. И вот он вошел в нее. Жгучая красная боль, а затем ее полностью затопило нечто огромное.


Аделе понравился Винчестер. Находящийся в меловых скалах севернее большого пролива Солент, он был когда-то провинциальным римским городом. В последующие столетия он являлся главной резиденцией западносаксонских королей, которые в итоге стали королями всей Англии. И хотя в последние десятилетия фактической столицей королевства стал Лондон, в Винчестере осталась старая королевская сокровищница, а король по-прежнему время от времени перевозил двор в здешний королевский дворец.

От него было недалеко до Нью-Фореста. Дорога уходила на юго-запад и через восемь миль достигала городка Ромси, где находился женский монастырь. Еще четыре мили – и вот он, Королевский лес. Однако, как быстро обнаружила Адела, казалось, что он за тридевять земель.

Винчестер, расположенный на склоне холма с видом на реку и в окружении хребтов, покрытых дубовыми и буковыми лесами, по сути представлял собой обнесенный стеной город площадью акров сто сорок с четырьмя старинными воротами. В южном конце находились прекрасный новый нормандский собор, дворец епископа, приорство Сент-Свитун, казначейство и королевская резиденция Вильгельма Завоевателя, а также еще несколько красивых каменных зданий. Остальная часть города была под стать: рыночная площадь, несколько купеческих особняков, дома с садами и голубятнями, шумные улицы с мастерскими и лавками. Возле одних ворот находилась богадельня для нищего люда. Великолепные виды на скалы, бодрящий воздух.

Город во многом сохранил старинный колорит. Названия всех улиц остались саксонскими – от Голд-стрит и Таннерс-стрит до звучащей даже на германский манер Флешмонгерс-стрит. Но уэссекский двор был просвещенным местом. Даже до Нормандского завоевания город изобиловал священниками, монахами, королевскими чиновниками, богатыми купцами и джентльменами; в особняках Винчестера звучали латынь и даже французский язык, равно как и саксонский.

Условия, которые Вальтер обеспечил Аделе, были, бесспорно, лучше, чем у купца из Крайстчерча. Хозяйкой была вдова лет пятидесяти, дочь саксонского аристократа, вышедшая замуж за одного из нормандских хранителей винчестерской сокровищницы и ныне проживавшая в симпатичном каменном доме у западных ворот. При первом визите Вальтер долго беседовал с ней за закрытыми дверями, а когда ушел, леди ободряюще улыбнулась Аделе со словами: «Я уверена, нам удастся что-нибудь для вас сделать».

Чего-чего, а недостатка в общении у Аделы не было. В первый день, когда они прошлись до Сент-Свитуна и через рынок обратно, хозяйку одинаково приветствовали священники, королевские чиновники и купцы.

– У мужа было много друзей, и в память о нем они не забывают меня, – обронила леди, но после пары дней знакомства Адела, оценившая доброту и здравомыслие этой женщины, сделала вывод, что вдову любили саму по себе.

Адела почувствовала, что ей стало легче.

– Это кузина Вальтера Тирелла, из Нормандии, – объясняла хозяйка, и по почтительной реакции Адела видела, что ее немедленно представляли молодой аристократкой с могущественными связями.

Не прошло и дня, как настоятель Сент-Свитуна пригласил обеих женщин на обед.

Наедине с ней новая подруга вела обнадеживающие, но приземленные речи:

– Вы красивая девушка. Любой аристократ будет гордиться союзом с вами. Что же касается отсутствия приданого…

– Я не нищая.

– Нет, разумеется, нет, – ответила подруга, хотя в ее тоне, пожалуй, было больше доброты, чем убежденности. – Не следует говорить неправду, – продолжила она, – но равно и отталкивать людей ни к чему. Поэтому я думаю, что лучше нам просто… не говорить ничего. – Ее голос увял. Она уставилась в пустоту. – В любом случае, – добавила она энергично, – если вы угодите вашему кузену Вальтеру, то он, вероятно, сможет вас чем-нибудь обеспечить.

– Вы имеете в виду… деньги? – с удивлением спросила Адела.

– Что ж, он не беден. Если он сочтет вас полезной…

– Я не думала об этом, – призналась Адела.

– О мое дорогое дитя! – Вдова помедлила, приходя в себя. – С этого момента, – заявила она твердо, – мы обе будем стараться сделать все, чтобы ваш кузен считал вас важнейшим подспорьем для себя.

Если хозяйка побудила Аделу быть чуть мудрее в отношении своего положения, то винчестерское общество отчасти просветило ее насчет происходящего во внешнем мире. Так, она знала, что у короля существуют разногласия с Церковью, но была глубоко потрясена, когда высший церковный сановник, запросто беседовавший с ними во дворе собора, открыто сказал про него «этот рыжий дьявол».

– Однако подумай, что сделал Руфус, – позднее сказала вдова. – Во-первых, он насмерть поссорился с архиепископом Кентерберийским. Архиепископ собирается нанести визит папе, а Руфус запрещает ему возвращаться в Англию. Далее: здесь, в Винчестере, умирает епископ, и Руфус отказывается поставить нового. Разве вам не понятно, что это значит? Все доходы чрезвычайно богатой Винчестерской епархии пойдут королю, а не Церкви. А сейчас, чтобы добавить к причиненному ущербу оскорбление, он сделал епископом Даремским своего закадычного друга, отъявленного негодяя. Духовенство не просто ненавидит короля. Многие желают ему смерти.

Вскоре Адела столкнулась еще с одним вопросом, и он касался ее родины. Несколько раз люди, узнававшие, что она из Нормандии, замечали: «А, осмелюсь сказать, скоро мы снова окажемся под одним королем». Она знала, что, когда герцог Нормандский Роберт три года назад отправился в Крестовый поход, он занял на это огромную сумму у своего брата Руфуса, предложив Нормандию в залог. Чего она не понимала, но в Винчестере знали практически все, так это того, что Руфус не имел ни малейшего намерения узреть возвращение брата в его герцогство. Друзьям своим он, несомненно, ликующе заявил: «Если его не убьют в походе, вернется он без гроша. Ему не расплатиться вовек. Тогда я получу Нормандию и стану таким же великим человеком, каким был мой отец Вильгельм Завоеватель».

– Вероятно, он прав, – сказала Аделе вдова, – но существует опасность. Несколько лет назад кое-кто из друзей Роберта пытался убить Руфуса. Кто-то из Клэров, говоря откровенно. Они, знаете ли, все боятся Руфуса. Но невозможно предугадать…

– А что же третий брат, молодой Генрих? – рискнула спросить Адела. – Ему нечем править, ничего не досталось.

– Так оно и есть. Вы, между прочим, можете его увидеть. Время от времени он здесь появляется. – Подруга немного помолчала. – Думаю, он, вероятно, умен, – наконец сказала она. – Вряд ли он примкнет к кому-нибудь из братьев, потому что закончится это лишь тем, что он окажется между молотом и наковальней. По-моему, он сидит тихо и не причиняет хлопот. Наверное, это самое мудрое решение. Вам так не кажется?

Какое бы веселье ни затевалось в Винчестере – прибудет ли отряд рыцарей или хранитель сокровищницы устроит пирушку для королевского чиновника и его свиты, – не приходилось сомневаться, что там будут вдова и Адела. За несколько недель Адела познакомилась с десятком подходящих юношей, которые могли упомянуть о ней другим, коль скоро не увлеклись сами.

На одном из таких застолий она встретилась с сэром Фулком.

Он был средних лет, но очень мил. Она с сожалением услышала, что он только что потерял четвертую жену; каким образом – не сказал. У него были имения в Нормандии и Гемпшире, буквально рядом с Винчестером. И он сказал, что однажды встречался с ее отцом. Адела невольно пожелала, чтобы он, с усиками и круглым лицом, поменьше напоминал ей Вальтера, но постаралась отогнать эту мысль. О всех своих женах он говорил с любовью.

– Все они, – сказал он ей сердечно, – были весьма милы, весьма послушны. Мне исключительно повезло. Вторая, – добавил он ободряюще, – была похожа на вас.

– Вы думаете жениться снова, сэр Фулк?

– Да.

– Вы не ищете приданого?

– Вовсе нет, – заверил он ее. – Меня вполне устраивает мое положение. Я не честолюбив. И знаете, – произнес он с искренностью, которой явно рассчитывал тронуть ее, – беда с этими богатыми наследницами в том, что они часто придают слишком большое значение собственному мнению.

– Их следует наставлять.

– Истинно так.

Покидая пир, ее хозяйка чуть задержалась, но как только присоединилась к Аделе, сообщила ей:

– Вы покорили сердце.

– Сэра Фулка?

– Он говорит, что был поощрен.

– Я в жизни не видела столь скучного человека.

– Наверное, это так, но он солиден. Он не причинит вам хлопот.

– Зато я причиню ему хлопоты! – воскликнула Адела.

– Этого делать нельзя. Держите себя в руках. По крайней мере, сначала выйдите замуж.

– Но он же вылитый Вальтер! – с жаром сказала Адела.

Ее спутница чуть вздохнула и покосилась на нее:

– Ваш кузен недурен собой.

– Для меня – дурен.

– Вы собираетесь отказать сэру Фулку, если он попросит вашей руки? Ваши родные могут настоять. Я имею в виду Вальтера.

– О, достаточно расписать ему мою истинную натуру, и его как ветром сдует.

– Боюсь, вы поступаете глупо.

– Вы мне не сочувствуете?

– Я этого не сказала.

– По-вашему, я должна принести себя в жертву? – Адела вперила в старшую подругу обвиняющий взгляд. – А вы пожертвовали собой, когда выходили замуж?

Какое-то время та молчала.

– Хорошо, я скажу вам, – тихо проговорила она. – Если и так, мой дорогой покойный муж ничего об этом не знал.

Адела молча переварила услышанное, потом уныло кивнула:

– Достаточно ли я умна для замужества?

– Нет, – ответила вдова. – Но умны очень немногие девушки.

Предложение было сделано на следующий день. Адела отвергла его. Вальтер Тирелл прибыл через неделю и отправился прямиком к вдове.

– Она отказала сэру Фулку?

– Он, может быть, не тот, кто нужен, – добродушно предположила вдова.

– Без моего разрешения? Чем он плох? У него два хороших имения.

– Вероятно, дело было в чем-то другом.

– Он весьма красивый мужчина.

– Без сомнения.

– Я воспринимаю этот отказ как личное оскорбление. Это возмутительно!

– Она молода, Вальтер. Мне она нравится.

– Тогда потолкуйте с ней. Я не буду. Но передайте ей вот что, – продолжил рассвирепевший рыцарь, – если она откажет еще одному хорошему человеку, я отвезу ее в аббатство Ромси и пусть живет монашкой всю жизнь. Так и скажите. – И, небрежно поцеловав старой приятельнице руку, он ушел.

– Итак, вы видите, – сказала вдова Аделе часом позже, – что он угрожает вам аббатством Ромси.

Аделе пришлось признать, что она потрясена.

– Что это за место? Вы знаете там кого-нибудь? – спросила она в тревоге.

– Оно весьма благородное. Там находятся в основном аристократки. И да, я знаю монахиню оттуда. Она саксонская принцесса по имени Эдит, одна из последних представителей нашего старого королевского дома. Я очень близко знала ее мать. Эдит примерно ваших лет.

– Ей нравится там?

– Когда аббатиса не видит, она снимает свое облачение и прыгает на нем.

– Вот оно как.

– Думаю, не следует идти в монастырь, если вы не хотите стать монахиней.

– Не хочу.

– По-моему, вам лучше во что бы то ни стало выйти замуж, но мы можем капельку выждать. Просто будьте осторожны и не давайте больше надежд сэрам Фулкам. – Затем, пожалев ее, вдова добавила: – Мне кажется, Вальтер вряд ли исполнит именно эту угрозу.

– Почему?

– Потому что статус аббатства Ромси таков, что ему, вероятно, придется платить за то, чтобы вас туда взяли.

Однако осенью в Винчестере жизнь замирала. Наступил ноябрь, все листья осыпались, небо стало серым, а ветер, лизавший голые скалы, был зачастую пронизывающе холодным. Поклонников больше не было. Адела иногда вспоминала Нью-Форест и почти хотела вновь очутиться в Крайстчерче на конной прогулке с Эдгаром. Она часто думала о Хью де Мартелле, но ни разу не заговорила об этом, даже с хозяйкой. Пришел декабрь. Говорили, что скоро выпадет снег.

Однажды холодным декабрьским днем она, выходя из собора, не смогла бы удивиться сильнее, чем при виде кузена Вальтера, в стильной охотничьей шляпе с пером, стоявшего подле красиво укрытой повозки, из которой, приняв его руку, осторожно высаживалась леди, закутанная в плащ с меховой оторочкой.

Это была леди Мод.


Адела поспешила вперед и окликнула их. Они обернулись.

Вальтер выглядел слегка раздосадованным. Возможно, он решил, что Адела будет мешать леди Мод. Он не прислал ни весточки о том, что будет в Винчестере, но это было не так уж странно. Он же никак не мог проехать через город и не проведать ее? Вальтер кивнул Аделе, словно говоря, что она может присоединиться к ним. Вместе с ними она вошла в королевскую резиденцию, где привратник и слуги явно знали ее кузена.

Леди Мод, подумала она, могла бы быть более дружелюбной, но, видно, устала от путешествия. Когда леди Мод ненадолго покинула их, Вальтер объяснил, что это лишь остановка в пути. Леди Мод собиралась навестить кузена, который жил за Винчестером, и Хью де Мартелл, у которого Вальтер как раз гостил, попросил его сопровождать жену в этой поездке.

– Потом я вернусь в Нормандию, – сообщил Вальтер, угрюмо расхаживая взад-вперед, что не облегчало беседу.

Вскоре появилась леди Мод, пребывавшая явно в лучшем расположении духа. У нее, как обычно, был немного болезненный вид, но обходительность не исчезла, пусть даже содержала уже знакомый Аделе налет настороженности. Когда Адела спросила, в добром ли она здравии, леди Мод ответила «да».

– Хочется верить, что и супруг ваш тоже, – заставила себя произнести Адела, понадеявшись, что это прозвучало учтиво, но бесстрастно.

– Да.

– Вальтер сказал, вы едете к родственнику.

– Да. – Затем, подумав, добавила: – Это Ричард Фицуильям. Возможно, вы с ним встречались.

– Нет. Но слышала о нем, конечно. – Слышала часто. Тридцатилетний, владелец одного из красивейших поместий в графстве, жил милях в пяти от Винчестера, если не меньше. Холост. – Насколько я понимаю, он очень красив, – вежливо добавила Адела.

– Да.

– Не знала, что вы в родстве.

– Он мой кузен. Мы очень близки.

Адела отлично помнила, что во время ее летнего визита леди Мод не сказала об этом ни слова. Интересно, предложит ли она познакомить их сейчас?

Не предложила. Вальтер молчал.

Возникла пауза.

– Наверное, вам угодно немного отдохнуть перед дорогой, – заметил Вальтер.

– Да.

Он повернулся к Аделе и чуть кивнул. Придворный знак, означавший, что ей пора удалиться.

Она поняла намек, но ей хотелось, чтобы Вальтер проводил ее до двери.

– Вальтер, увижу ли я тебя в ближайшее время? – спросила она, поворачиваясь.

Он кивнул, но так, что показал: Аделе следует уйти немедленно, и, прежде чем ей удалось собраться с мыслями, она очутилась на выстуженных улицах Винчестера.

Аделе не хотелось домой, и она решила пройтись. Вскоре она вышла за ворота. Небо было серым. Казалось, что голые бурые леса на противоположном хребте насмехаются над ней. Я отверженная, подумала она. Пусть бедна, но почему кузен так обращается с ней и отсылает, как прислугу? Она ощутила прилив гнева. Будь он проклят! Будь они оба прокляты!

Она принялась расхаживать перед воротами. Поедут ли они этим путем? Сказать им что-нибудь? Нет. Что за дурацкий вид у нее, беспомощно стоящей на обочине! Она почувствовала себя раздавленной.

Затем Аделу осенило: ее хозяйка и Вальтер дружны. Что может быть естественнее, чем вернуться уже с вдовой, которая хочет поздороваться с ним, коль скоро он здесь проездом. Вдова – аристократка. Леди Мод придется ее признать. И если вдова обмолвится, что Адела – предмет всеобщего восторга и полезна кузену… Эта прекрасная идея еще не успела оформиться, а Адела уже неслась к своему дому.

Подруга была на месте. Без задержки на особо унизительных моментах встречи Аделе понадобилась пара минут, чтобы объяснить ситуацию, и вдова охотно согласилась пойти, если Адела даст ей немного времени на сборы.

Правда, когда она еще укладывала волосы, Адела подумала о другом. Что, если Вальтер и леди Мод уедут до их прихода? Надо бы это предотвратить. Вальтер вряд ли уедет, если сказать ему, что вдова хочет с ним поговорить.

– Я встречу вас у входа в королевскую резиденцию! – крикнула Адела и поспешила по улице обратно, молясь, чтобы не было поздно.

На ее счастье, привратник заверил Аделу, что они еще не уехали. Она осталась ждать у входа, но вскоре замерзла, к тому же ей показалось, что стоять там глупо. Она спросила у привратника, нельзя ли войти. Тот не стал возражать и согласился направить к ней вдову, как только та придет.

– Она давняя приятельница моего кузена Тирелла, – объяснила Адела, чувствуя себя намного лучше.

Между наружной дверью и большим залом имелся зал поменьше. Там и решила их ждать Адела. Она тщательно подготовилась. Если они неожиданно покинут большой зал и натолкнутся на нее, она непринужденно улыбнется и скажет, что вернулась лишь потому, что сюда идет вдова. Она не сомневалась, что справится. Отрепетировала не раз. Но они не вышли. Она начала нервничать. Не могли ли они выйти каким-то другим путем? Она прислушалась у тяжелой двери, ведущей в зал, но ничего не услышала. Походила, прислушалась снова, помялась. И начала осторожно открывать дверь.

Они стояли рядом. Оба уже закутались в плащи, Вальтер надел шляпу с пером – они явно приготовились к выходу, но задержались перед картиной со сценой охоты.

Вальтер, перегнувшись через плечо леди Мод, указывал на какую-то деталь. Их щеки почти соприкасались, но в этом не было ничего странного. Он чуть отстранился, и она подалась к нему. В этом жесте было что-то знакомое и дразнящее. Он опустил руку, леди Мод наполовину повернулась. И – ошибиться было нельзя – его рука всего на пару секунд, но задержалась на ее груди. Леди Мод улыбнулась. Затем увидела Аделу.

Они отскочили друг от друга. Леди, отвернувшаяся, чтобы плотнее запахнуть плащ, сделала шаг или два к картине. Вальтер взирал на Аделу с видом столь свирепым, будто всерьез ожидал, что земля под ней разверзнется и поглотит ее.

Что это значило? Они любовники или просто флиртовали по заведенному, как знала Адела, в придворных кругах обычаю? Что это говорило о чувствах леди по отношению к мужу? Последняя мысль, внезапно вспыхнувшая в мозгу, заставила Аделу не двигаться и тупо смотреть на обоих.

– Какого дьявола тебе понадобилось в королевском особняке?! – Вальтер был слишком умен, чтобы выказать что-нибудь, помимо гнева.

Даже в смятении Адела отметила, как быстро он ухитрился превратить ее в преступницу, посягнувшую на собственность короля.

Она выпалила, что его пожелала видеть вдова, что они пришли вместе. Прозвучало это почему-то глупо, особенно когда Вальтер поинтересовался:

– И где же она? – (А вдовы все не было.) – Леди Мод уезжает, – бросил он лаконично.

Адела так и не поняла, поверил ли он в скорый приход вдовы.

Леди Мод, восстановившая достоинство, направилась прямо к двери, словно Аделы не существовало, но вдруг, словно ей в голову пришла некая мысль, остановилась и взглянула на нее.

– Все графство знает, что вы ищете мужа, – сладко пропела она, – но я сомневаюсь, что вам повезет. Сама не понимаю почему.

Это было уже слишком. Сначала презрительное обхождение, затем сцена измены, а теперь – бесстыдное оскорбление. Что ж, пусть уяснит, что она способна дать сдачи.

– Если я выйду замуж, – ответила Адела хладнокровным тоном, которым гордилась, – то непременно буду почитать мужа. И подарю ему дитя.

Это был сокрушительный ответный удар. Она понимала это, но ей было все равно. Она следила за лицом противницы в ожидании реакции.

Однако, к ее удивлению, леди Мод лишь растянула красные губы и послала Вальтеру короткий победоносный взгляд.

– Боюсь, скоро вы прославитесь вашим поганым языком, – заметила она. – И лживым, – добавила она.

Затем продолжила путь к двери, которую Вальтер придерживал открытой. Адела думала, что сейчас уйдет и он, но Вальтер остался и держал дверь для нее – дескать, пусть выйдет с ним. Через несколько секунд она, слегка огорошенная, обнаружила, что идет на холод за леди Мод с Вальтером. Леди помогли подняться в повозку, Вальтер приготовился сесть в седло, но перед тем знаком подозвал Аделу.

– Думаю, тебе следует знать, – произнес он негромко, – что, когда на днях я приехал к Хью де Мартеллу, он сообщил мне приятную новость: леди Мод ждет ребенка. – Он сурово посмотрел ей в глаза. – Ты только что нажила двух врагов: ее саму и ее мужа. Можешь не сомневаться, что она наговорит ему про тебя много неприятного. Я бы на твоем месте поберегся. – Он вскочил в седло, и повозка тронулась.

Они выехали в ворота, когда появилась вдова. Слишком поздно!

Той ночью ударил мороз. Адела плохо спала. Она снова наделала глупостей. Обеспечила себе вечную ненависть леди Мод и, вероятно, неприязнь Хью де Мартелла. Чаша терпения Вальтера наконец переполнилась – это наверняка. Она была одна-одинешенька на свете, у нее не было друзей. Но даже эти ужасы могли улетучиться, когда бы не один жестокий факт, который осознавался снова и снова, разгоняя облака сна. Жена подарит Мартеллу ребенка.

Утром с холмов налетел северный ветер, занесший город снегом, и Аделе показалось, что мир сковало холодом.


Эдгар любил зиму. Суровая, конечно, пора. Травы высохли и превратились в крошечные бледные пучки. Пришел мороз, а с ним и снег. Олени питались преимущественно остролистом, плющом и вереском. Крепкие дикие пони, способные жевать почти все, что угодно, объедали колючий утесник. К концу января многие животные тощали; пони, экономя энергию, двигались меньше. В природе наступало время испытаний, и не все животные переживут суровые месяцы.

Но многие выжили. Даже когда птицы летали низко над бесплодной заснеженной пустошью в тщетных поисках еды, а одинокая сова – среди деревьев в поисках добычи, не находя ее, Эдгару все же казалось, что торфянистая почва сохранила тепло. Покрывшая ее ледяная корка ломалась под копытами грациозных оленей. Жаворонки и певчие птицы находили кое-какое пропитание, а лисы обворовывали фермы. Белки, сойки, сороки – все жили своими припасами; арендаторы кормили скот. И в самых разных частях Нью-Фореста местные жители выставляли еду для оленей, чтобы гарантировать их выживание.

Однажды, проезжая через Королевский лес, Эдгар увидел пасущуюся светлую самку, и она вновь напомнила ему об Аделе.

Он хотел навестить ее в Винчестере. Отец, как обычно, его остановил. «Оставь ее в покое, – посоветовал он. – Она хочет нормандца». Потом Кола сообщил, что ей уже сделали предложение. В ноябре он уведомил сына, что у Аделы почти нет приданого, а в декабре довольно грубо заявил: «Бессмысленно жениться на женщине, которая всегда будет смотреть на тебя свысока, потому что ты всего-навсего сакс-охотник». Но даже эти доводы не удержали бы Эдгара, если бы не одно соображение.

Эдгар никогда толком не знал, откуда черпает сведения отец. Может быть, его просвещают друзья, которых он завел во время королевской охоты? Время от времени появлялись незнакомцы с посланиями. Или дело было в ежемесячных визитах к старому другу из замка Сарум? Или в других источниках? Отец периодически куда-то уезжал, причем без всяких объяснений. Как знать? «Может, с ним говорят лесные совы», – предположил однажды брат Эдгара. Как бы то ни было, старик был в курсе событий, и этой зимой Эдгар видел, что в нем нарастает беспокойство. В ноябре он послал старшего сына по делам в Лондон, и тот задержался там на несколько месяцев. Эдгару старик буркнул: «Ты остаешься здесь. Нужно, чтобы ты был при мне».

Когда Эдгар один или два раза рискнул спросить, что тревожит отца, Кола уклонился от ответа, но после прямого вопроса, не боится ли он очередного заговора против короля, не стал этого отрицать. «Опасные времена, Эдгар», – пробормотал он и отказался продолжить разговор.

Возможностей для интриг было столько, что Эдгар теперь едва ли мог угадать, откуда нанесут удар. Существовали, конечно, сторонники Роберта, и один из них владел землями на южном лесном побережье. Но был и французский король, боявшийся нападения на свои территории в том случае, если агрессивный Руфус станет его соседом в Нормандии. Или могло быть нечто менее очевидное. Всего четыре года назад заговорщики планировали убить Руфуса и посадить на трон мужа его сестры, французского графа Блуа. В этом заговоре участвовали родственники Тирелла, могущественные Клэры, которые неожиданно переметнулись на другую сторону и предупредили Руфуса об опасности. А поскольку ранее они бывали вовлечены и в другие заговоры, Эдгару казалось ясным, что Клэрам, включая их прихвостней вроде Тирелла, нельзя доверять. Да и Церковь, не имевшая причин любить Руфуса, вряд ли огорчилась бы при его падении.

Но почему эти великие дела так тревожат отца? Кто бы ни стал следующим королем, он, вероятно, будет рад услугам опытного егеря, а Коле всегда удавалось держаться подальше от неприятностей. Откуда же это беспокойство? Замешан ли он? Это оставалось загадкой.

Эдгар был послушным сыном. Он не поехал в Винчестер, остался с отцом, объезжал Нью-Форест и старался, чтобы большинство оленей благополучно пережили зиму.

К концу сезона до Англии дошел новый слух. Роберт Нормандский, возвращавшийся из Крестового похода, в котором воевал довольно неплохо, остановился в Южной Италии. Там он не только был принят со всем гостеприимством как герой-крестоносец, но и нашел, похоже, невесту с баснословным приданым.

– Достаточным, чтобы погасить заем и вернуть Нормандию, – заметил Кола.

Итальянцы почему-то величали Роберта королем Англии.

– Бог знает, что это значит, – продолжил Кола, – но даже если он выплатит долг, Руфус не пустит его в Нормандию. Он применит силу. И тогда друзья Роберта возжаждут крови Руфуса.

– Я все-таки не понимаю, чем это опасно для нас, в Нью-Форесте, – заметил Эдгар.

Но отец лишь покачал головой и отказался от объяснений.

Прошел еще месяц, новостей не было. За исключением, конечно, тревожных от Хью де Мартелла.


Когда Адела увидела Хью де Мартелла на пороге своего дома, то на миг не поверила глазам.

Прошел очищающий ливень, и улицы сверкали на бледном солнце. От колючего ветерка ранней весны у нее зарумянились и слегка онемели щеки, пока она совершала быструю прогулку вокруг собора и через рынок.

Невольно она чуть ахнула. Рослая, красивая фигура была точно такой, какой неизменно представала перед ее мысленным взором. Адела считала, что узнала бы его, даже находись он на полпути через Нью-Форест. Однако он выглядел иначе, а когда повернулся к ней, она была еще сильнее потрясена переменой.

– Мне сказали, вы скоро вернетесь. – Он будто испытал облегчение при виде ее.

Что это значило? Зачем он приехал? Вальтер уверенно заявил, что леди Мод настроит Мартелла против нее, но было непохоже, что это так.

Он улыбнулся, но в лице безошибочно угадывалось напряжение.

– Не угодно ли пройтись?

– Разумеется. – Она указала на дорогу к Сент-Свитуну, и он пошел рядом. – Надолго ли вы в Винчестере?

– Полагаю, всего на час или два. – Он посмотрел на нее с высоты своего роста. – Вы не слышали. Да и откуда, конечно, и с какой стати? Моя жена больна. – Он покачал головой. – Очень больна.

– Ох, мне очень жаль.

– Возможно, из-за ребенка, которого она носит. Я не знаю. Никто не знает. – Он жестом подчеркнул свою беспомощность.

– И вы приехали, чтобы…

– Здесь есть лекарь. Опытный еврей. Он пользовал короля. Мне сообщили, что он в Винчестере.

Она слышала об этой личности и даже однажды видела – довольно внушительный чернобородый мужчина, последнюю неделю гостивший у хранителя королевской сокровищницы.

– Он уехал с людьми короля, – продолжил Мартелл. – Но их ждут обратно через час-другой. Надеюсь, вы не в претензии за мой визит. Я никого не знаю в Винчестере.

– Нет. – Она не находила нужных слов; он нервно шагал рядом, старательно обуздывая свою широкую поступь, чтобы ей не пришлось спешить. – Я рада вас видеть.

Почему он пришел к ней? Бросив взгляд на его лицо, такое встревоженное и расстроенное, она вдруг поняла. Конечно, этот сильный человек был обычным мужчиной с такими же чувствами, как у всех. Он мучился. Он был одинок. Он пришел к ней за утешением. Ее захлестнула волна нежности.

– Говорят, еврейские врачи чрезвычайно искусны, – сказала она; нормандцы высоко ценили учение иудеев, которое восходило к античной эпохе, и именно Вильгельм Завоеватель основал в Англии еврейскую общину, а его сын Руфус особо привечал их при дворе. – Я уверена, он ее вылечит.

– Да. – Мартелл с отсутствующим видом смотрел перед собой. – Будем надеяться.

Они немного прошли в молчании. Впереди высился собор.

– Винчестер – красивый город, – заметил Мартелл в отважной попытке поддержать беседу. – Вам он нравится?

Адела ответила, что да. Рассказала о недавних мелких городских событиях, о тех, кого они встретили по дороге, – обо всем, что могло ненадолго его отвлечь. И она видела, что он благодарен. Но чуть позднее она заметила, что ему хочется вернуться к своим мыслям, а потому замолчала, и они обошли Сент-Свитун в тишине.

– Ребенок ожидается в начале лета, – сообщил он вдруг. – Мы ждали так долго.

– Да.

– Моя жена – замечательная женщина, – добавил он. – Отважная, нежная, добрая. – (Адела молча кивнула и на это. Что ей было сказать? Что ей известно: его жена робка, скудоумна и порочна?) – Она верна. Она предана мне.

В сознании Аделы с ужасающей живостью всплыло воспоминание о леди Мод, стоящей рядом с Тиреллом; зрелище того, как его рука касается ее груди.

– Разумеется.

Какой он добрый! По ее мнению, так он слишком хорош для леди Мод! Однако деваться Аделе было некуда, и она молча потакала его самообману.

На обратном пути к ее дому они сказали немногим больше и подходили к городским воротам, когда увидели конный отряд и среди всадников безошибочно узнаваемую внушительную фигуру еврея.

Мартелл устремился вперед, но резко остановился и обернулся.

– Моя дорогая леди Адела, – он взял ее руки в свои, – благодарю, что разделили мое общество в такое время. – Он с подлинной нежностью заглянул ей в глаза. – Ваша доброта так много значит для меня.

– Это был сущий пустяк.

– Что ж… – Он замялся. – Я знаю вас совсем немного, но чувствую, что могу говорить с вами.

Говорить с ней… Взглянув на его мужественное лицо со следами печали, она еле удержалась, чтобы не сообщить правду. Ей ужасно хотелось сказать: «Вы беспокоитесь о женщине, которая вас совершенно недостойна». О небеса, подумала она, будь я на месте леди Мод, то любила бы вас, чтила бы вас! Она была готова прокричать это.

– Я всегда буду рада помочь вам в любое время, – ответила она просто.

– Благодарю вас. – Он улыбнулся, почтительно наклонил голову и решительно зашагал по направлению к всадникам.

Больше она не увидела его. Еврейский врач уехал с ним и вернулся неделей позже, обязанный, как она узнала, оставаться в Винчестере до Пасхи, на которую ожидали прибытие короля. Адела порасспросила и выяснила, что, хотя леди Мод была еще жива и чудом до сих пор не потеряла дитя, еврейский врач не сумел сказать, выживет она или нет.

Прошли еще дни. Слегка потеплело. Адела все размышляла и размышляла.

Затем рано утром, оставив хозяйке письмо, она в одиночестве выехала из Винчестера. В письме, намеренно расплывчатом, она умоляла подругу молчать и обещала вернуться к завтрашним сумеркам, но не сообщила, куда направляется.


Годвин Прайд был весьма доволен собой. Он стоял у своего дома, держа в руках веревку, к которой была привязана бурая корова. На это взирали его жена и трое детей. С интересом смотрела и сидевшая на изгороди малиновка.

Семья Годвина Прайда перезимовала довольно неплохо. В конце осени он забил бóльшую часть свиней, которых откормил желудями, и засолил мясо. От кур были яйца, от нескольких коров – молоко; имелись сушеные овощи и яблочное варенье. Как член общины Нью-Фореста, он также мог пользоваться правом добычи торфа, и это обеспечивало его семью топливом. Прайды уютно устроились в своем домике, их немногочисленное поголовье скота пережило зиму, и весну Годвин Прайд встретил в хорошем настроении.

А еще он купил новую корову.

– Приобретение было выгодным, – заявил Прайд, вернувшись из Брокенхерста.

– Да ну? Сколько же ты заплатил? – спросила жена.

– Не переживай. Это было выгодно.

– Нам не нужна еще одна корова.

– Она знатно дает молока.

– А ходить за ней придется мне. Так откуда ты взял деньги?

– Не думай, забудь.

Она сохраняла подозрительный вид. Дети молча глядели. Малиновка на изгороди тоже казалась слегка озадаченной.

– И куда мы ее денем?

Зимой, имела она в виду. Он что, построит новый коровник? Для еще одной коровы на их маленьком участке действительно не было места. Поскольку в прошлом году его поймали на незаконном огораживании, она надеялась, что муж не попытается увеличить его вновь.

– Тебе нельзя расширять участок, – сказала жена.

– Не тревожься. У меня есть еще кое-что на уме. Я все это обдумал. Все.

И хотя Прайд отказался откровенничать, он выглядел как никогда довольным собой. Даже малиновка, казалось, пребывала под впечатлением.

И ему не причинял ненужного беспокойства тот факт, что он приобрел корову, повинуясь порыву, что плана не было, не было и никакой идеи, где разместить ее на следующую зиму. Впереди были слишком долгие весна и лето, чтобы думать об этом. Иногда, как отлично знала жена, он вел себя как маленький мальчик. Но если она собиралась спорить дальше, то шанс ей не представился.

Так как именно в этот момент появилась Адела, которая направила к ним свою лошадь.

– Ну и какого дьявола ей нужно?! – воскликнул Годвин Прайд.


Было далеко за полдень, когда две фигуры спустились с плато равнины Уилверли – огромной приподнятой вересковой пустоши протяженностью почти в две мили, на которой под открытым небом паслись пони. Адела ехала следом за Годвином Прайдом, указывающим направление. Он делал это с крайней неохотой.

Облака расходились, чтобы обнажить в синеве серебряный серп убывающей луны. В воздухе уже ощущалось весеннее тепло. Адела была рада вернуться в Нью-Форест, пускай и слегка боялась своих действий.

Они двигались на запад от центральной части Королевского леса, вверх через пустошь, и теперь были милях в четырех от Брокенхерста. Впереди виднелась дубовая роща. Прямой путь привел бы их в большую лощину, где находилась мрачная деревушка Берли, поэтому они свернули направо – немного лесом и вниз по склону, известному как Берли-Рокс. Они пересекли большой пустынный и заболоченный луг и выехали на тропу, которая вела по краю какого-то торфяника.

– Справа от нас торфяник Берли, – пояснил Прайд. – Впереди – еще один, Уайт-Мур. А это, – он указал на пригорок с одиноким деревом, которое, казалось, отрешенно махало руками, – Блэк-Хилл.

Тропа вдруг свернула влево, ведя вниз к ручью с быстрым течением и крутым изгибом, напоминающим крюк в руке.

– Протока, – сказал Прайд.

Справа вдоль ручья тянулась болотистая местность, поросшая мелкими дубами, остролистом, березками и непроходимыми зарослями кустарника. А сразу за ними на отшибе находилось неряшливое скопище хижин и лачуга с крышей, сооруженной из веток, прутьев и мха, сквозь которые просачивались струйки дыма.

Они добрались до жилища Пакла.

Прайд не хотел сюда ехать, но Адела настояла.

– Я не знаю, где он живет, и не хочу спрашивать. Никому нельзя знать, что я туда отправилась. По-моему, – добавила она, жестко глядя на него, – ты мне должен.

Олениха. Этого он не мог отрицать.

– К тому же, – продолжила она с улыбкой, – если попросишь ты, она скорее поговорит со мной.

Вот потому-то Прайд и упирался. Адела хотела видеть не Пакла, а его жену. Ведьму.

Адела осталась ждать у ручья, а Прайд подъехал к лачуге и вошел. Чуть погодя Адела увидела, как вышел Пакл с детьми и внуками и занялся своими делами на участке.

Затем появился Прайд и направился к ней:

– Она вас ждет. Лучше бы вам войти.

Через несколько мгновений Адела осознала, что пригибает голову, входя через маленькую дверь в домик ведьмы.

Внутри было довольно сумрачно. В единственную комнату свет проникал через окно, ставни которого были лишь приоткрыты. В центре в сложенном из камней очаге мерцал слабый огонь. У очага в низком деревянном кресле сидела женщина, в ее ногах грелся серый кот.

– Садись, моя милочка, – сказала женщина, указав на трехногий стул рядом с очагом.

Хотя у Аделы не сложилось никакого определенного образа, жена Пакла выглядела совсем не так, как она ожидала. Когда ее глаза привыкли к сумраку, она увидела спокойную женщину средних лет, с широким лицом, довольно курносым носом и широко расставленными серыми глазами.

Она рассматривала Аделу с легким любопытством.

– Славная юная леди, – теперь негромко продолжила она. – И ты приехала из самого Винчестера?

– Да.

– Воображаю. Что же я могу для тебя сделать?

– Я так понимаю, – тупо произнесла Адела, – что вы ведьма.

– О?

– Так говорят.

– И правда, что ли?

Похоже, жена Пакла воспринимает эту информацию с тихим весельем. Не то чтобы обвинение было таким уж страшным: хотя ведьмовство, конечно, не одобрялось Церковью, систематическое преследование было в нормандской Англии редкостью, особенно в глубинке, где всегда сохранялась древняя народная магия.

– А если и так? – продолжила она. – Чего ищет такая молодая леди? Лекарства? Может быть, любовного зелья?

– Нет.

– Ты хочешь, чтобы тебе предсказали будущее. Многие девушки мечтают об этом.

– Не совсем так.

– Чего же тогда, моя милочка?

– Мне нужно кое-кого убить, – ответила Адела.

Прошла пара секунд, прежде чем жена Пакла заговорила:

– Боюсь, я не могу тебе помочь.

– А раньше доводилось?

– Нет.

– Смогли бы?

– Даже пробовать не буду. – Она помотала головой. – Такие вещи случаются, лишь когда суждено. – Она сурово взглянула на Аделу. – Будь осторожна. Пожелай добра или зла – то и другое вернется к тебе втройне.

– Это ведьмы так думают?

– Да. – Выждав, пока Адела усвоит сказанное, она продолжила уже добрее: – Впрочем, я вижу, что ты в тревоге. Не хочешь рассказать, что стряслось?

Так Адела и поступила. Она объяснила насчет Мартелла и леди Мод, рассказала обо всем, что видела, об ужасном характере леди Мод, ее неверности, о способе, которым обманывали Хью де Мартелла.

– А ты считаешь, что будешь ему намного лучшей женой?

– О да! И вот поэтому, если его жена, которая в любом случае тяжело больна, умрет, то это будет только к лучшему.

– Это ты так считаешь, милочка. Вижу, ты все обдумала.

– Я и говорю, что уверена в своей правоте, – ответила Адела.

Жена Пакла вздохнула, но ничего не сказала. Она принялась взад и вперед раскачиваться в кресле, тогда как кот приподнял голову и смерил Аделу долгим взглядом, а затем снова задремал.

– Думаю, – наконец проговорила жена Пакла, – я могу тебе помочь.

– Вы можете сделать так, чтобы что-то случилось? Можете предсказать?

– Возможно… – Ведьма помедлила. – Но это может оказаться не тем, чего ты хочешь.

– Мне нечего терять, – просто ответила Адела.

Еще раз задумчиво кивнув, жена Пакла встала и вышла. Она отсутствовала несколько минут, затем вернулась.

– Ведьмовство, как ты это называешь, – сказала она негромко, – не связано с заклинаниями. То есть не только с ними. Итак, – она кивнула на свое кресло, – сядь в это кресло и расслабься.

С этими словами она подошла к сундуку в углу комнаты и принялась рыться в нем, что-то бормоча себе под нос. Тем временем ее кот поднялся с насиженного места и устроился возле сундука, откуда бросил, как показалось Аделе, многозначительный взгляд и заснул.

Жена Пакла начала расставлять на полу возле кресла разнообразные предметы. Адела заметила маленькую чашу, крошечный горшочек соли, еще один – с водой; блюдо с овсяными, судя по виду, лепешками, небольшой кинжал и еще пару странных вещиц. По ходу дела в дверях на миг появился Пакл и протянул жене дубовый прут, который та с поклоном приняла и положила к другим предметам. Когда все было готово, она немного молча посидела на стуле, очевидно в размышлениях. В комнате стало очень тихо.

Подавшись вперед, она взяла блюдо с овсяными лепешками и протянула Аделе:

– Возьми одну.

– Они особенные? В них какой-то волшебный ингредиент? – с улыбкой спросила Адела.

– Спорынья, – бесхитростно ответила ведьма. – Получается из зерна. Некоторые добывают ее из грибов или жаб. Но все едино, однако спорынья лучшая.

Адела съела маленькую лепешку, довольно обычную на вкус. Аделе было страшно, но в то же время она чувствовала некоторое возбуждение.

– Теперь, моя милочка, – наконец сказала жена Пакла, – я хочу, чтобы ты сидела совершенно спокойно, прочно поставив ноги на пол. Руки положи на колени, а спиной упрись в спинку кресла. – (Адела повиновалась.) – Сейчас, – продолжила ведьма, – я хочу, чтобы ты трижды очень медленно вдохнула, а когда будешь выдыхать – не спеша, – хочу, чтобы ты расслабилась так полно, как только сможешь. Сделаешь это для меня?

Адела выполнила просьбу ведьмы. Чувство расслабленности вкупе с нервозностью выдавило из нее смешок.

– Вы унесете меня в волшебное царство? В другой мир? – спросила она.

Ведьма лишь спокойно смотрела в пол.

– Что вверху, то и внизу, – заметила она тихо. – Волшебное царство – это мир между мирами. – Вновь подняв взор, она продолжила: – Теперь я хочу, чтобы ты вообразила себя деревом. Из ног твоих в землю врастают корни. Можешь это представить?

– Наверное, да.

– Хорошо… – Она секунду помедлила. – Теперь корень растет из твоего хребта, прямо сквозь кресло и дальше в почву. Глубоко в почву.

– Да. Я чувствую.

Ведьма медленно кивнула. Аделе показалось, что она и впрямь, словно дерево, укоренилась в этом пространстве. Сперва это было странно, затем принесло глубокое расслабление. Только тогда ведьма встала и принялась неторопливо двигаться.

Первым делом она взяла маленький кинжал и, вытянув его, описала им в воздухе круг, который вместил их обеих и все предметы на полу. Кот остался вне круга.

Затем она, что-то бормоча, коснулась острием кинжала воды в чаше и трижды брызнула в четыре участка воображаемого круга, которые, как поняла Адела, являлись четырьмя сторонами света. Ведьма вынула из огня крохотный светящийся черепок и задула его, следя за потянувшимися вверх струйками дыма. После этого заново обошла четыре точки, рисуя на каждой странные знаки.

– Вы всегда перемещаетесь именно так, с севера на восток и потом на юг? – отважилась спросить Адела.

– Да. Двигаться в обратную сторону – мы называем «против солнца» – дурная примета. Не разговаривай.

Сейчас жена Пакла в третий раз обходила стороны света по кругу, держа кинжал, и на каждой творила в воздухе странные начертания. Сперва Адела решила, что это произвольный знак, но потом поняла: рисунок ведьмы представлял собой пентаграмму – пятиконечную звезду, воздушные линии которой не прерывались и не заканчивались. И хотя четвертый был начертан за ее головой, она не усомнилась, что он такой же. Наконец ведьма изобразила пентаграмму в центре круга.

– Воздух, Огонь, Вода, Земля, – произнесла она тихо. – Круг завершен.

Взяв прут, она прошлась кругом еще раз, повторяя пентаграмму, затем, удовлетворенная, встала в центре круга, глядя не на Аделу, а, очевидно, на точки по краю. Ведьма тихо обратилась к каждой, после чего села на стул и принялась ждать, словно хозяйка – гостей.

Адела тоже сидела тихо и ждала – она не знала, как долго. Не очень, решила она.

Сначала, когда жена Пакла велела ей представить себя деревом, Адела ощутила смутное давление на тело, направленное вниз. Немного позже она, к своему удивлению, обнаружила, что может не только вообразить себя в этом преображенном состоянии, но и действительно почувствовать корни, вырастающие из пяток, а потом из хребта, отыскивающие путь вниз, в темную землю. Она ощущала ее, как будто обрела новые кисти рук и пальцы ног: она была прохладной и сырой, заплесневелой, но питательной. И это ощущение не проходило. Она осознала, что если захочет встать, то корни удержат ее на месте. Сперва это показалось чуть утомительным. «Я больше не свободное животное, – подумала она, – я дерево, я в ловушке, я пленница земли».

Но постепенно она стала привыкать. Пусть тело укоренено в земле, но разум, похоже, приобрел новую свободу. Ощущение покоя и умиротворения. Ей казалось, она плывет.

Прошло какое-то время. Она осознавала сумрачную комнату, мягкое свечение огня, безмолвие ведьмы. Но затем произошли странные вещи. Серый кот начал расти. Он увеличился примерно вдвое и стал превращаться в свинью. Адела нашла это весьма забавным и рассмеялась. Дальше свинья выплыла из окна, что показалось достаточно разумным, поскольку свинье явно полагалось находиться снаружи.

Чуть позже Адела осознала еще кое-что. За окном стемнело, но сквозь крышу хижины она видела небо и звезды. Это было замечательно. Ветви, прутья и мох оставались на месте, но Адела обнаружила, что способна видеть прямо сквозь них. Еще лучше было то, что она, похоже, будучи деревом, теперь прорастала сквозь крышу, открывая ночи сень своей листвы.

А далее Адела отправилась в полет. Это было так просто. Она летела в ночном небе под лунным серпом. Ее одежда исчезла, да Аделе она и не требовалась. Девушка ощущала прохладу и капли росы на коже. Она была высоко над Королевским лесом, и звезды роились вокруг нее, касаясь кожи и сверкая подобно алмазам. В течение короткого чудесного времени она облетала леса, которые чуть колыхались, как волны. Наконец Адела увидела дуб крупнее других, устремилась к нему, по ходу смутно сознавая, что это дерево – она сама.

Она удобно опустилась на мшистую почву. Очутившись там, увидела многочисленные пути, расходившиеся из-под изогнутых дубовых ветвей, но ее внимание привлек один, потому что это был длинный, почти бесконечный туннель, светившийся зеленоватым светом. Она осознала и еще кое-что: издалека по этому туннелю к ней движется какое-то проворное создание. Казалось, что оно очень далеко, но за какой-то пустячный отрезок времени существо значительно приблизилось. На самом деле оно скакало, неслось к ней.

Это был олень, великолепный благородный олень с ветвистыми рогами. Все ближе и ближе. Он мчался к ней. Она была напугана. И рада.


Тишина. Мрак. Может быть, Адела ненадолго вздремнула. Она снова находилась в лачуге. Серый кот сидел в углу. Жена Пакла чертила пентаграмму, хотя теперь ее рука двигалась в противоположном направлении. Закончив, она посмотрела на Аделу и негромко бросила:

– Готово.

Пару секунд Адела оставалась неподвижной, затем пошевелила руками и ногами. Все получилось легко.

– Что-нибудь произошло?

– О да.

– Что?

Жена Пакла не ответила. Слабое мерцание огня в очаге мягко освещало комнату.

Глянув на окно, Адела увидела, что света почти нет. Она смутно прикинула, как долго здесь пробыла. Час или больше, если уже сумерки. Она собиралась переночевать у Прайдов, предполагая, что Прайд все же доставит ее обратно и после заката.

– Я должна идти. Скоро ночь, – сказала она.

– Ночь? – Жена Пакла улыбнулась. – Всю ночь ты провела здесь. За окном ты видишь рассвет.

– Ох! – Как странно! Адела постаралась собраться с мыслями. – Вы сказали, что-то произошло. Расскажете? Леди Мод…

– Я немного увидела твое будущее.

– И?..

– Я увидела смерть, которая принесет тебе мир. И счастье тоже.

– Так… Значит, это случится.

– Не будь столь уверена. Это может быть не то, что ты думаешь.

– Но смерть… – Адела взглянула на жену Пакла, однако та больше ничего не сказала, а лишь подошла к двери и кликнула Прайда.

Адела встала. Жена Пакла явно ждала, что сейчас Адела уйдет. Размышляя о том, дать ведьме денег или просто поблагодарить, девушка пошла к выходу. Из поясного кошелька она извлекла два пенни. Жена Пакла приняла их с безмолвным кивком. Очевидно, почла это за должное. Из темноты возникла фигура Прайда, который вел лошадь Аделы.

– Благодарю вас, – сказала Адела. – Может быть, мы еще встретимся.

– Может быть. – Жена Пакла смотрела на нее задумчиво, без неприязни. – Помни, – предупредила она, – что в Нью-Форесте вещи не всегда бывают тем, чем кажутся. – С этими словами она вернулась в лачугу.

Занимался рассвет, когда они выехали на огромный луг у Берли-Рокс. Луна скрылась. В чистом небе кротко гасли звезды, а на восточном горизонте забрезжил золотой свет.

В вышине запел жаворонок – взрыв звука на фоне уходящей ночи. Знал ли и он, что она собралась замуж за Мартелла?


В тот день на пути в Винчестер Адела была довольна собой. Они с Прайдом неспешно ехали через Королевский лес, минуя Линдхерст с севера, и Прайд отказывался покинуть ее, пока в самой близи от Ромси они не повстречали почтенного купца, которому было с ней по пути.

Адела гадала, говорить ли по возвращении своей подруге-вдове, где она побывала в действительности, и решила, что не стоит. Взамен она сочинила историю о друге из Нью-Фореста, попавшем в беду и попросившем о помощи, и даже уговорила упирающегося Прайда подтвердить ее слова, если понадобится. В целом она сочла, что очень неплохо справилась с делом.

А потому поразилась, когда, едва она вернулась и начала свою сказку, вдова подняла руку, останавливая ее:

– Простите, Адела, но я не хочу слушать. – Лицо вдовы было спокойным, но холодным. – Я лишь рада, что вы живы и здоровы. Я бы послала людей на поиски, но вы не дали мне ни малейшего представления, куда направились.

– В этом не было нужды. Я сказала, что вернусь.

– Я отвечаю за вас, Адела. Такая ваша отлучка непростительна. Так или иначе, – продолжила она, – боюсь, вам придется уйти. Я не могу больше мириться с вашим присутствием. Прошу простить меня, но близится Пасха. – (На Пасху в городе ждали короля и двор. Отличная возможность найти мужа.) – Но я не возьму на себя ответственность за вас. Вам придется вернуться к кузену Вальтеру.

– Но он в Нормандии.

– Через несколько дней казначей отправляет в Нормандию гонца. Он вас сопроводит. Все устроено.

– Но я не могу ехать в Нормандию! – вскричала Адела. – Не сейчас!

– Неужели? – Вдова лишь взглянула на нее и пожала плечами. – Кто же вас приютит? У вас есть другие предложения?

Адела молчала, лихорадочно соображая.

– Возможно, – сказала она нерешительно.


Эдгар часто выезжал за Берли к другу-леснику. Тем весенним утром он доехал до темной лощины, где находилась деревня, и не застал его на месте, а потому продолжил путь на восток через огромный луг и дальше, в лес, где обнаружил товарища стоящим на поляне и беседующим с Паклом. При виде Эдгара лесник помахал ему и знаком пригласил спешиться.

– Что такое? – спросил Эдгар.

Лесник выглядел взволнованным. Было ясно, что Пакл принес ему какие-то новости, поскольку оба явно намеревались куда-то пойти вдвоем. В ответ его друг лишь приложил палец к губам и сделал приглашающий жест, предлагая Эдгару пойти тоже.

– Увидишь.

Трое мужчин тихо пошли между деревьями, ни слова не говоря и стараясь не наступать на сучки. Один раз лесник лизнул палец и поднял, определяя направление ветра. Так они одолели почти полмили. Затем Пакл и лесник стали двигаться медленнее, иногда приседая и хоронясь в кустах. Эдгар делал то же самое. Они прошли еще ярдов сто. Тогда Пакл кивнул и указал на участок среди деревьев.

Это была небольшая поляна, всего шагов двадцать в ширину, с древним пнем и маленьким падубом в центре. Если бы не темное кольцо следов в палой листве, то даже Пакл не взглянул бы на это место вторично. Но нынче оно было занято.

Их было пять, все самцы, готовые к гону в следующий сезон, если пропустят нынешний. У всех еще сохранились рога. Они были очень красивы. И они танцевали в кругу.

Иначе описать это было поистине нельзя. Они двигались по кругу, взбрыкивая копытами. Время от времени один, за ним другой становились на задние ноги, разворачивались и бились друг с дружкой совсем как боксеры. Хотя не всерьез, а играючи. Это была одна из редчайших и милейших из многочисленных церемоний Королевского леса. Эдгар улыбнулся от удовольствия. Прошло десять лет с тех пор, как он видел оленей, танцующих в игровом круге.

И зачем самцам танцевать в кругу? Почему люди занимаются тем же? Трое мужчин долго смотрели, испытывая радость и почтение, столь свойственные лесным жителям, прежде чем бесшумно уползти прочь.

Сердце у Эдгара пело, когда он въехал в долину Эйвона. Ему не терпелось рассказать об увиденном отцу.

Однако дома он обнаружил, что мысли отца заняты другими вещами. Старик был мрачен.

– К нам прибыл гонец, – сообщил Кола сыну, ведя его в зал; по дороге Эдгар заметил юношу, который ждал у амбара подле своего коня. – Из Винчестера.

– Да? – Это ничего не означало для Эдгара, хотя он сознавал, что отец пристально за ним наблюдает.

– Та девушка. Родственница Тирелла. Она хочет приехать сюда. В Винчестере у нее возникли какие-то проблемы, но она не говорит какие.

– Понимаю.

– Ты ничего об этом не знаешь?

– Нет, отец. – Он не знал, но ум его работал быстро.

– Мне это не нравится. – Кола помедлил, вновь бросив взгляд на Эдгара.

– У нее могущественная родня.

– Гм… Уверен, им нет до нее дела, но ты прав. Я не хочу оскорблять Тирелла. А Клэры… – Он умолк, погрузившись в раздумья; как часто бывало, у Эдгара возникло чувство, что отец знает больше, чем говорит. – Думаю, эта девушка – одно сплошное беспокойство, – наконец сказал он. – Возможно, именно поэтому она покидает Винчестер. Наверное, угодила в какую-то беду. А мне здесь такого не надобно. Вдобавок… – Он хмуро посмотрел на Эдгара.

– Вдобавок?..

– Ты вроде бы ею увлекся.

– Я помню.

– Может ли это повториться?

– Возможно.

– Это меня и тревожит. – Старик покачал головой. – Тебе, знаешь ли, не будет от нее никакой пользы, – проворчал он. – Как и мне, – добавил он чуть слышно.

– Ты считаешь ее дурной?

– Нет. Не совсем так. Но… – Кола пожал плечами. – Она не та, кто нам нужен.

Эдгар кивнул. Он понимал. Им был нужен кто-то зажиточный. Кто-то, кто не доставит забот. Но было ли дело в зрелище танцующих оленей, весеннем воздухе или воспоминании о поездках с ней, он испытал потребность сказать:

– Мы должны предоставить ей кров, отец.

– Я боялся, что ты это скажешь, – кивнул Кола и вздохнул. – Ладно, пусть остается здесь, пока я не переговорю с Тиреллом. Спрошу, что мне делать с ней, чего он хочет. Я лишь молю Бога, чтобы он забрал ее, как только узнает, что она здесь.


Адела поселилась ближе к Мартеллу. Это было предрешено. Правда, она находилась в неловком положении, но, к счастью, винчестерская вдова, по крайней мере, достаточно смягчилась, чтобы дать ей легенду. Коле сказали, что Аделу преследовал нежеланный ухажер и ей пришлось на время бежать из Винчестера. Она не была уверена, поверил ли ей старик, но лучшего варианта не нашлось. Она поблагодарила его за доброту, пробормотала, сколь признательны будут Тирелл и ее нормандские родственники, продолжала держать голову высоко и всячески старалась быть милой.

Через день-другой Аделе стало ясно, что Эдгара, несмотря на его вежливое и почтительное отношение, все еще влечет к ней, а поскольку юный красавец-саксонец Аделе нравился, она стала получать от жизни удовольствие.

Когда Эдгар спросил, не хочет ли она с ним проехаться, Адела с радостью согласилась. Она не обманывала его. Она была уверена, что – нет. Но быть предметом восхищения так приятно.

И было легко узнать новости о леди Мод. Она рассказала Коле, как встретилась в Винчестере с Мартеллом. Казалось естественным, что она озабочена здоровьем леди, с которой делила общество. Егерь время от времени слышал о Мартелле, и так Адела узнала, что леди Мод все еще сильно хворала, а некоторые говорили, что родов ей не пережить. Адела терпеливо ждала.

Почти месяц не было ответа от Тирелла. Наконец прибыло письмо, написанное на нормандском французском. Можно сказать, маленький шедевр.

Кола отнес его к одному старому монаху в Крайстчерче, чтобы убедиться, что правильно понял смысл.


Вальтер Тирелл, лорд Пуа, шлет приветствия Коле Егерю.

Благодарю Вас, друг мой, к благодарностям присоединяется и ее семья, за Вашу доброту к леди Аделе. Ваша забота о даже столь дальней моей родственнице не будет забыта.

Я приеду в Англию в конце лета, заберу ее и возмещу все расходы, в которые Вы могли быть ввергнуты.


– Хитрый дьявол, – буркнул Кола. – Заставляет меня держать ее три месяца. А если причинит неприятности, то она всего лишь дальняя родственница. Он ни при чем.

Тем временем Кола с растущей тревогой наблюдал за Аделой и сыном. Как будто у него не было других забот.


Король Вильгельм II, прозванный Руфусом, проводил в Винчестере Пасху и пребывал в заметно хорошем настроении, которое по прошествии недель только укрепилось.

Брат Роберт вел себя так, что лучшего и желать нечего. Для герцога Нормандского, удачно женившегося в Италии, очевидным шагом было бы поспешить домой с невестой и ее деньгами и выкупить Нормандию. Ничего подобного. После довольно героического Крестового похода герцог возвращался к своему обычному бездеятельному состоянию. Они с невестой продвигались неспешно, останавливаясь везде и беззаботно расточая средства. Раньше конца лета в Нормандию они не попадут.

– Дайте ему время! – потешался Руфус перед своим двором. – Он растранжирит все приданое. Вот увидите.

Тем временем сам он не только удерживал Нормандию, но и ни разу не отказался от планов украсть любой клочок соседней Франции, какой получится.

Однако в начале лета события приняли даже еще более благоприятный оборот. Вдохновленный видом того, как столь многие другие христианские правители завоевывают славу в Крестовых походах, герцог Аквитанский, правитель огромной, солнечной, полной виноградников области на юго-западе Нормандии, решил, что тоже должен быть святым крестоносцем. И что ему оставалось делать, как не попросить Руфуса о крупном займе для финансирования кампании в точности так, как поступил Роберт Нормандский?

– Он предлагает в залог всю Аквитанию, – объявили его эмиссары.

Руфус, который, вероятно, не имел вообще никаких религиозных убеждений, лишь рассмеялся.

– Этого достаточно, чтобы восстановить веру в Бога! – заметил он.

И вскоре по Европе пошел гулять слух: «Руфус хочет прибрать к рукам не только Нормандию, но и Аквитанию». Для тех, кто не любил или боялся его, это были скверные новости.


Эдгару нравилось знакомить Аделу с Королевским лесом. В конце концов, он знал его лучше всего. А поскольку его брат все еще был в Лондоне, Эдгар совершал прогулки только с Аделой.

Он научил ее читать следы лани.

– Смотрите, копыто расщеплено. Когда лань идет, две половинки сведены и след похож на отпечаток копытца. Когда бежит рысью, копыто расходится и вы видите щель. Когда галопирует, оно раскрывается совсем и вы видите на земле букву «V». – Он радостно улыбнулся. – Вот кое-что еще. Видите эти следы – ноги развернуты наружу? Это самец. Следы самок смотрят прямо вперед.

В другом случае, когда они доехали от Берли до Линдхерста и углубились в самую чащу, он спросил:

– Известно ли вам, как определить, в какую сторону вы направляетесь в Нью-Форесте?

– По солнцу?

– А если пасмурно?

– Не знаю.

– Найдите отдельно стоящее прямое дерево, – сказал он. – Понимаете, лишайник всегда растет на сырой стороне дерева. Именно туда приносит влагу преобладающий ветер с моря. В этой части Англии – с юго-запада. Поищите лишайник: где он, там и юго-запад. – Он усмехнулся. – Так что, если заблудитесь, деревья подскажут вам, где я живу.

Адела понимала, что он влюбляется в нее, и к июню ее начала мучить совесть. Она сознавала, что должна держать Эдгара на некотором расстоянии, но это было трудно, поскольку она нашла его общество таким приятным. Они ездили верхом, они смеялись, они гуляли вдвоем.

На несколько дней она решила отказаться от прогулок и взялась за большую и красивую вышивку в подарок его отцу. Это представлялось меньшим, что она могла сделать. Вышивка была похожа на картину со сценой охоты, которую она видела в королевской резиденции Винчестере, но Адела надеялась, что выйдет даже лучше. На вышивке она изобразила деревья, оленя, собак и охотников, причем в одном из них отчетливо угадывался сам Кола. Она хотела расположить в углу и статную, златовласую фигуру Эдгара, но передумала. Этот великий труд был хорошим поводом какое-то время избегать его общества и притом не обидеть. А сам Кола довольно часто приходил и наблюдал за ее работой с очевидным одобрением. Недели шли, и, несмотря на то что его спокойные манеры не изменились, Аделе стало казаться, что вопреки себе старик тоже начинает ее любить.

Как раз в такой день, во вторую неделю июня, когда она вышивала под косым светом, лившимся в открытое окно зала, Кола подошел к ней с улыбкой:

– У меня есть новости, которые порадуют вас.

– О?

– У Хью де Мартелла сын. Здоровый мальчик. Родился вчера.

У нее бешено забилось сердце.

– А леди Мод? – Адела держала иглу, тупо глядя, как та блестит в луче солнца.

– Она выжила. И кажется, чувствует себя вполне неплохо.


В тот день в Королевском лесу родилось еще одно создание.

Светлая олениха, тяжелая плодом, уже какое-то время искала в лесу уединения. Лани рожают в одиночестве и почти всегда одного детеныша. После долгих поисков светлая олениха остановилась на небольшой поляне в чаще, укрытой от взглядов кустами остролиста. Здесь она устроила ложе в густой траве.

Необходимо было соблюдать осторожность. В первые дни жизни детеныш будет абсолютно беззащитным. Если собака или лиса застанут его без матери, то малыш неминуемо погибнет. Таково ограничение, которое природа в своей суровой мудрости наложила на оленей. Однако лисы предпочитали жить на краю Королевского леса, возле ферм. Олениха тщательно принюхалась, но не уловила никаких признаков того, что этой тропой проходила лиса.

И там, в густой зеленой тени, в великой теплой тишине июня, она родила детеныша – маленький, липкий, костлявый комок, – вылизала его дочиста и улеглась рядом. Детеныш был самцом, у него будет отцовский окрас. Они лежали вдвоем, и светлая олениха надеялась, что огромный лес будет к ним добр.


К концу июня произошло два события. Ни одно не было неожиданным.

– Руфус собирается вторгнуться в Нормандию, – сообщил Кола.

Теперь ожидалось, что его брат Роберт прибудет в свое герцогство в сентябре. Руфус намеревался встретить его там.

– Большое ли будет вторжение? – спросил Эдгар.

– Да. Огромное. – (Брат Эдгара прислал из Лондона весточку об идущих там приготовлениях. Собирались огромные суммы в уплату наемникам. Из винчестерской казны подводами везли золотые слитки. Рыцарей созывали со всей страны.) – И он требует, чтобы большинство портов на южном побережье предоставили транспортные суда, – объяснил Кола. – Роберт прибудет выплатить долг и обнаружит, что заперт и домой хода нет. У Руфуса есть все, что нужно. Если Роберт даст бой, то проиграет. Скверное дело.

– Но разве не этого все ждали? – спросила Адела.

– Да. Полагаю, что так. Но одно дело – предвидеть событие, считать его вероятным, а другое – когда оно действительно начинает происходить. – Кола вздохнул. – В известном смысле Руфус, конечно, прав. Роберт не годится в правители. Но поступать таким образом…

– Не думаю, что это понравится всем нормандцам, – заметила Адела.

– Нет, моя дорогая леди, не всем. В частности, друзья Роберта… – Он помедлил, подбирая слово. – Возмущены. – Старик покачал головой. – А если он поступает так с родным братом в Нормандии, то можешь представить, что он сделает с Аквитанией? Все будет так же. Герцог Аквитанский отправляется в Крестовый поход. Руфус одалживает ему деньги и машет: Бог в помощь! Затем, пока его нет, присваивает его земли. Как по-твоему, это нравится людям? Как по-твоему, это нравится Церкви? Могу сказать тебе, – прорычал он, – что напряжение в христианском мире нарастает.

– Хвала Небесам, что эти вещи не затрагивают нас, – обронил Эдгар.

Отец лишь мрачно на него посмотрел.

– Это Королевский лес, – буркнул он. – Нас затрагивает все. – С этими словами он вышел.

Через неделю после этого разговора приехал человек в черном и какое-то время провел наедине с Колой. После его ухода старик был в бешенстве. Адела никогда не видела его таким. В последующие дни озлобленность Колы ничуть не уменьшилась. Адела отмечала, что Эдгар тоже обеспокоен, но когда спросила, известно ли ему, в чем дело, он лишь покачал головой:

– Отец не скажет.

Второе событие произошло спустя несколько дней. Они с Эдгаром выехали на прогулку, и Эдгар спросил, выйдет ли она за него замуж.

На западном краю темной лощины Берли земля поднимается, образуя внушительный лесистый гребень, который достигает пика примерно в милю высотой к северу от деревни на возвышенности, известной как Касл-Хилл. Там не было никакого нормандского замка – лишь контуры постройки под растущими там ясенями и падубом. Скромный земляной вал в зарослях папоротника-орляка. И никто не знал, чем были эти канавы и низкие земляные стены: остатками загона для скота, наблюдательного поста или небольшого форта, и кем были здешние обитатели – далекими предками жителей Нью-Фореста или людьми из эпохи, от которой не осталось свидетельств. Но какие бы духи здесь ни покоились, это было приятное, мирное место, с которого, глядя на запад, можно было любоваться панорамой коричневатой полосы вереска от края Королевского леса до долины Эйвона, уходившей вдаль, к иссиня-зеленым хребтам Дорсета.

Искрящимся летним утром здесь было очаровательно. Эдгар выбрал удачное место, чтобы сделать предложение. Солнце ловило его золотистые волосы. Он спросил ее спокойно, почти весело, и вид имел исключительно благородный. Какая бы женщина отказала? Она пожелала превратиться в другую.

И в самом деле, зачем отказывать? Какой в этом смысл? Как будто завоеватели-нормандцы никогда не вступали в брак с побежденными саксами из благородных. Вступали все-таки. Она чуть потеряет лицо, но ненамного. Он был прекрасен. Она была очарована.

Но перед ней – там, далеко на западе, – находилось имение Хью де Мартелла. Оно стояло в одной из долин между хребтами, на которые она смотрела. А позади нее, примерно в миле, бежал ручей, где жена Пакла узрела будущее.

Она выйдет за Мартелла. Она все еще верила в это. После потрясения от известия, что леди Мод благополучно родила, Адела какое-то время гадала, что это значит. Но потом ей вспомнились осторожные слова ведьмы: «Вещи не всегда бывают тем, чем кажутся». Ей пообещали счастье, и она верила. Что-то произойдет. Она знала, что так и будет. Ей казалось ясным, что леди Мод каким-то непредвиденным образом не станет.

Если так, то она сделается матерью его сыну. Отличной. Это будет добрым деянием, ее оправданием за то, что должно случиться.

Так что сказать Эдгару? Она ни в коем случае не хотела быть нелюбезной.

– Я благодарна, – медленно произнесла она. – Думаю, я могла бы быть счастлива как ваша жена. Но я не уверена. Сейчас я не могу ответить «да».

– Я спрошу еще раз в конце лета, – сказал он с улыбкой. – Поехали?


Хью де Мартелл пристально смотрел на жену и ребенка. Они находились в залитых солнцем покоях. Его сын мирно спал в плетеной колыбели. Из-за пряди темных волос все говорили, что он уже похож на отца. Мартелл взирал на младенца с удовлетворением. Затем перевел взгляд на леди Мод.

Она полулежала – почти сидела – на специально установленной для нее маленькой кровати. Ей нравилось сидеть с младенцем, и она ежедневно проводила с ним долгие часы. Она была довольно бледна, но сейчас сумела послать мужу слабую болезненную улыбку:

– Как поживает нынче гордый отец?

– Полагаю, неплохо, – коротко ответил он, и на некоторое время в солнечной комнате воцарилась тишина.

– Думаю, мне скоро станет лучше, – нарушила молчание леди Мод.

– Не сомневаюсь, что станет.

– Прости. Тебе, должно быть, тяжко оттого, что я так долго болела. Жена из меня никудышная.

– Вздор! Мы должны поставить тебя на ноги. Это главное.

– Я хочу быть тебе хорошей женой.

Он ответил дежурной улыбкой, после чего в задумчивости отвернулся к открытому окну.

Он больше не любил ее и в то же время не винил себя. Никто не мог упрекнуть его за поведение в долгие месяцы ее болезни. Он был заботливым, любящим мужем, лично ухаживал за ней. Он был при ней, держал за руку, дал ей все утешение, на какое был способен, в двух случаях, когда она думала, что умирает. Насчет всего этого его совесть была чиста.

Но он больше не любил ее. Он не желал с ней близости. Он подумал, что это даже не ее вина. Он слишком хорошо ее знал. Рот, который он целовал и который даже выдыхал слова страсти, был все-таки маленьким и противным. Мартелл не мог разделить мелкую ограниченность ее чувств, оценить чистенькую комнатушку ее воображения. Она была так застенчива. Однако не слаба. В противном случае необходимость защищать ее, какой бы ни была утомительной, могла бы удерживать его. Но леди Мод была поразительно сильной женщиной. Она могла болеть, но коль скоро жила, ее воля представлялась ему ниточкой, бегущей через сокровенные тайники души – достаточно тонкой, чтобы пролезть в игольное ушко, но прочной как сталь и абсолютно неразрываемой.

В чем заключалась ее любовь к нему? В необходимости, простой и чистой. Понятной, разумеется. Она решила, какой должна быть ее жизнь, и обладала для этого средствами. Скромная крепость ее владений была построена. А для этого она нуждалась в нем. Возможен ли другой брак?

Поэтому стоит ли удивляться тому, что в такое время его мысли обратились к Аделе.

В последний год это случалось часто. Одинокая девушка, свободный дух: она заинтересовала его с самого начала. С какой еще стати он разыскал ее в Винчестере? И с тех пор довольно часто, словно на его рассудок оказывалось некое влияние, она являлась ему или незримо присутствовала рядом в его мыслях. Недавно он встретил Колу, и егерь сообщил, где она, а также то, что она спрашивала о нем и его семье. В последнее полнолуние он испытал внезапную тоску по ней. Три ночи назад она явилась ему во сне.

Сейчас, какое-то время поглядев в окно, он резко объявил:

– Пойду проедусь.


Хью де Мартелл прибыл в особняк Колы в начале дня. Старика не оказалось на месте, но его сын Эдгар там был. И Адела.

Он оставил лошадь Эдгару и пошел с Аделой через лужайку к Эйвону, где плавали лебеди и мерно колыхались длинные зеленые речные водоросли. Он разговаривал с Аделой, хотя едва ли понимал о чем. Какое-то время спустя он предложил прислать весточку, чтобы им встретиться снова, наедине.

Она согласилась.

По возвращении к Эдгару он позаботился довольно официально поблагодарить ее за интерес к его семье в трудные дни, после чего, учтиво кивнув юноше, уехал.

По дороге домой он испытывал жгучее возбуждение, которого не ведал давно. Он не сомневался, что преуспеет в этом романтическом приключении. Ему и раньше случалось заниматься подобным.


Письмо от Вальтера пришло спустя неделю. Оно было кратким и по делу. Он возвращался в Англию. Он собирался встретиться с родственниками жены, затем – присоединиться к королю. В начале августа рассчитывал освободиться, приехать и забрать ее. Письмо заканчивалось уведомлением:

Кстати, я нашел тебе мужа.

Прошло три недели. От Мартелла не было ни слова. Хотя Адела старалась сдержать возбуждение, она была бледна и напряжена. Что это значило?

Почему он не пришел? Снова захворала леди Мод? Адела попыталась узнать. Ей удалось выяснить лишь то, что леди с каждым днем становится крепче.

Адела не знала, что будет, когда они с Мартеллом встретятся. Отдастся ли она ему? Она не ведала, да и вряд ли ей это было важно. Она желала лишь увидеть его. Ей отчаянно хотелось поехать к нему, но она понимала, что нельзя. Она хотела написать, но не осмелилась.

Новости от Вальтера сделали ситуацию еще более острой. Он заберет ее и выдаст замуж. Можно ли отказаться с ним ехать? Можно ли отказать новому поклоннику? Казалось, ничто не имело смысла.

Тем временем король прибыл в Винчестер. Армия и флот скоро будут готовы. Говорили, что в винчестерскую казну вливаются новые средства. Руфус был так занят, что даже не имел времени на охоту.

Добрался ли до Винчестера Вальтер, Адела не знала. В равной мере не было у нее и желания связываться с ним, если он уже в городе.

В последнюю неделю июля она отправилась повидать жену Пакла. Адела нашла ее в маленькой хижине, но когда попросила помощи и совета, ведьма отказала.

– Разве нельзя повторить заклинания? – спросила Адела.

Женщина лишь хладнокровно покачала головой:

– Жди. Наберись терпения. Что будет, то будет.

Аделе пришлось уйти несолоно хлебавши.

Атмосферу в доме Колы не улучшал тот факт, что Эдгар выглядел мрачным. О его предложении не прозвучало больше ни слова. Адела не могла себе представить, что Эдгар имеет какие-то подозрения насчет ее тайных чувств к Мартеллу, однако известие о том, что ожидается Вальтер, который ее заберет, едва ли могло его обрадовать. Их отношения с виду оставались прежними, но в глазах Эдгара стояло горе.

Кола тоже продолжал угрюмо молчать. Адела не знала, сказал ли Эдгар отцу о своем предложении. Если тот знал, то одобрил или нет? У нее не было желания ни спрашивать, ни вообще поднимать эту тему. Но она гадала, с чем связана его мрачность – с этим или с опасными событиями внешнего мира.

В последние дни июля напряжение в доме как будто выросло. Визит Вальтера не мог быть делом далекого времени. Кола был мрачен, а Эдгар находился в заметном возбуждении. Пару раз он вроде как был готов снова заговорить об их свадьбе, но сдержался. Адела чувствовала, что такое положение вещей не может длиться долго.

Нарыв наконец лопнул в последний день июля, когда Кола призвал их к себе.

– Мне сообщили, что король со своими приближенными завтра прибывает в Брокенхерст, – объявил он. – На следующий день он желает поохотиться в Нью-Форесте. Я обязан присутствовать. – Он глянул на Аделу. – Ваш кузен Вальтер прибудет с королем, поэтому нет сомнения, что скоро мы увидим его здесь. – Сказав это, он удалился по каким-то делам, оставив ее наедине с Эдгаром.

Молчание не затянулось надолго.

– Вы уедете с Тиреллом, – негромко произнес Эдгар.

– Не знаю.

– Да? Означает ли это, что у меня есть надежда?

– Не знаю. – Это был глупый ответ, но она пребывала в слишком разобранных чувствах, чтобы говорить осмысленно.

– Тогда что это означает? – внезапно взорвался он. – Вальтер нашел жениха? Вы его приняли?

– Нет. Нет, не приняла.

– Тогда что? Есть кто-то еще?

– Кто-то еще? Кого вы имеете в виду?

– Я не знаю. – Казалось, он мнется, затем гневным тоном произнес: – Человека с луны – почем мне знать! – И в ярости ушел.

Адела, понимая, что обошлась с ним скверно, могла утешиться лишь тем, что ее собственные гнев и страдание были, наверно, еще сильнее. Весь оставшийся день она избегала Эдгара.

На следующее утро она была предоставлена самой себе. Кола был занят приготовлениями. Зачем-то он отправился к Паклу. В Брокенхерсте запасали лошадей, местный лесник готовился принять короля. Эдгара послали с рядом поручений, и она радовалась, что его нет.

Днем, не имея занятия лучше, она пошла прогуляться через лужайку к реке. Она только повернула обратно к дому, когда парень в одеянии слуги шагнул к ней и что-то протянул:

– Вы леди Адела? Я должен передать вам вот это.

Она почувствовала, как в руку ей что-то скользнуло, но не успела и слова сказать, как парень умчался.

Это был маленький кусок пергамента, сложенный и запечатанный. Сломав печать, Адела увидела короткую записку, изящно написанную по-французски.

Утром я буду в Берли-Касле. Хью.

Сердце Аделы скакнуло. На миг будто замер весь мир, даже речной поток. Затем, крепко стиснув пергамент в кулаке, она пошла назад к дому Колы.

Как ни была Адела занята собственными делами, она с любопытством отметила, что у егеря посетитель. В этом не было ничего необычного, и она вряд ли заинтересовалась бы посетителем, но узнала в нем незнакомца в черном плаще, которого видела раньше и после чьего визита старик так расстроился. Когда она пришла, он был глубоко погружен в беседу с Колой, однако вскоре Адела увидела, что незнакомец уезжает. Вплоть до вечерней трапезы, когда за столом собрались все, Кола не попадался Аделе на глаза.

Но вечером ее поразила перемена, произошедшая с Колой. Смотреть было страшно. Если раньше он выглядел злым, то теперь уподобился грому. Но даже это, как быстро уловила Адела, являлось прикрытием для чего-то еще. Впервые за все время знакомства ей показалось, что старик, возможно, напуган.

Когда она положила ему оленины, он лишь отсутствующе кивнул. Когда наливал ей в кубок вина, она обратила внимание, что у него дрожит рука. Что такого сказал ему гонец, чтобы вызвать столь необычную реакцию? Эдгар тоже, что бы ни было еще у него на уме, смотрел на отца с тревогой.

В конце их короткой трапезы Кола заговорил:

– Завтра вы оба должны остаться в доме. Никому не выходить.

– Но отец… – У Эдгара был потрясенный вид. – Я ведь должен сопровождать тебя на королевской охоте.

– Нет. Ты останешься здесь. Ты не должен покидать Аделу.

Оба смотрели с ужасом. Желал ли Эдгар ее общества сейчас или нет, Адела не знала. Ей было точно известно, что значило для юноши его положения охотиться с королем. Что касалось ее самой, то последнее, что ей было нужно, – быть заточенной с ним завтра.

– Разве может он не сопровождать вас? – отважилась спросить она. – Он увидит короля.

Но если она надеялась помочь делу, то вызвала только бурю.

– Он не сделает ничего подобного, мадам! – взревел старик. – Он подчинится отцу! И вы тоже сделаете, как вам сказано! – Он оперся о стол и поднялся. – Таковы мои приказы, и вы, сэр, – он просверлил Эдгара пылающими голубыми глазами, – им подчинитесь!

Ощетинившийся великолепный старик, который все еще мог быть страшным, и молодые люди благоразумно промолчали.

Позднее вечером, уже лежа в постели, Адела размышляла, как улизнуть с утра. Поскольку была обязана ослушаться.


Незадолго до рассвета ее разбудил шум – людские голоса. Говорили негромко, хотя ей почудилось, что во сне она слышала ссору.

Осторожно встав, она пошла к двери в холл и заглянула.

Кола и Эдгар сидели за столом, и тонкая свеча едва освещала их лица. Старик был полностью одет для охоты. На Эдгаре была только длинная ночная рубашка. Было ясно, что они беседуют давно, и в этот миг Эдгар вопрошающе смотрел на отца, который, в свою очередь, уставился в стол и выглядел усталым.

Наконец, не поднимая глаз, старик произнес:

– Ты же понимаешь, что если я не велю тебе принимать участие в охоте, то у меня есть причина?

– Да, но считаю, что ты должен ее назвать.

– Пойми, тебе лучше не знать. Для твоей же безопасности.

– По-моему, ты должен мне доверять.

Старик немного поразмыслил.

– Если со мной что-нибудь случится, – медленно сказал он, – то, я полагаю, будет лучше, если ты поймешь чуть больше. Мир – опасное место, и мне, наверное, не следует тебя оберегать. Ты взрослый мужчина.

– По-моему, да.

– Скажи, ты когда-нибудь задумывался, как много людей обрадовались бы, если бы Руфус исчез?

– Порядочно.

– Да. Добрая половина. Особенно сейчас. – Он помолчал. – А потому, если с Руфусом случится несчастье на охоте, те люди, кем бы они ни были, сочтут это добрым знаком.

– Несчастье с королем?

– Ты забываешь. Королевская семья весьма подвержена несчастным случаям в Нью-Форесте.

Это была правда. Годами раньше четвертый сын Вильгельма Завоевателя, Ричард, погиб молодым, въехав в дерево в Нью-Форесте. А совсем недавно один из племянников Руфуса, бастард его брата Роберта, был убит в Форесте случайной стрелой.

Но пусть даже так. Король! Эдгар был как громом поражен.

– Ты хочешь сказать, что с Руфусом произойдет несчастный случай?

– Возможно.

– Когда?

– Может быть, сегодня.

– И ты знаешь?

– Возможно.

– А если ты знаешь, то должен принимать в этом какое-то участие.

– Я этого не сказал.

– Ты не мог отказаться? От знания, я имею в виду.

– Они могущественные люди, Эдгар. Очень могущественные. Наше положение – мое, когда-нибудь твое – трудное.

– Но ты знаешь, кто за этим стоит?

– Нет. Я не уверен. Могущественные люди говорили со мной. Но вещи не всегда таковы, какими кажутся.

– И это случится сегодня?

– Возможно. Но может быть, нет. Помни, Руфуса уже собирались убить в лесу, но один из Клэров в последний момент передумал. Ничто никогда не бывает наверняка. Это может случиться. А может, и нет.

– Но отец… – Теперь Эдгар смотрел на него пристально и с тревогой. – Я не буду спрашивать, какая роль в этом отведена тебе, но ты уверен, что, как бы дело ни повернулось, не обвинят тебя? Ты всего-навсего егерь-сакс.

– Верно. Но я так не думаю. Я слишком много знаю, и… – он улыбнулся, – через твоего брата в Лондоне принял определенные меры предосторожности. Думаю, что буду в безопасности.

– Разве им не понадобится в таком случае обвинить кого-нибудь еще?

– Молодец. Вижу, у тебя есть голова на плечах. Они обвинят. По сути говоря, этот человек уже выбран. Это я знаю. И выбрали они очень удачно. Умный дурак, который считает себя частью заколдованного круга, но в действительности знает очень мало.

– Кто же это?

– Вальтер Тирелл.

– Тирелл? – Эдгар негромко присвистнул. – Ты хочешь сказать, что родная семья, Клэры, принесут его в жертву?

– Разве я сказал, что Клэры участвуют?

– Нет, отец. – Эдгар улыбнулся. – Ты ничего не сказал.

Тирелл. Адела похолодела. Ее кузена Вальтера подставляли, как мишень. Бог знает, в какой он опасности. У нее пересохло в горле при мысли, что она оказалась посвящена в столь ужасный секрет. Дрожа, страшась, что ее выдаст громко бьющееся сердцу, Адела ускользнула прочь.

Что ей делать? Голова шла кругом. Но в серой холодной тьме ее обязанности начали проступать перед ней подобно призракам. Они замышляли убить короля. Это преступление перед Богом. Ничего ужаснее нет. Но был ли он ее королем? Она так не считала. В действительности она была верна Роберту до тех пор, пока не выйдет за вассала английского короля. Но Вальтер был ее родственником. Она могла не любить его. Он мог быть не очень расположен к ней. Но он приходился ей родней, и она была обязана его спасти.

Очень тихо Адела начала одеваться. Чуть погодя она увидела в открытое окно Колу, который в одиночестве выехал в полутьму. За спиной у него были лук и колчан.

Адела дождалась, когда он скроется из виду. В доме было тихо. Адела осторожно выбралась из окна и спрыгнула на землю.

Нервничая, она не заметила, что, пока шла к окну, письмо Мартелла упало на пол.


Заря едва занялась, когда Пакл выехал в своей повозке. Кола велел ему прибыть в охотничий дом в Брокенхерсте, где будут даны дальнейшие указания, и быть готовым доставить всякого убитого оленя, куда прикажут.

Жена увидела, что он уезжает. Прощаясь, она заметила:

– Сегодня вечером не вернешься.

– Не вернусь?

– Нет.

Он наградил ее озадаченным взглядом и уехал.


Адела была осторожна. Заседлав во тьме коня, она не стала садиться, а осторожно вывела его по придорожной траве, чтобы уменьшить шум, и шла так, пока не удалилась от особняка Колы на приличное расстояние. Затем верхом медленно пересекла долину и въехала в Королевский лес.

Ужасно, что она не увидится с Мартеллом, но что оставалось делать? Она не могла послать ему весточку. Не могла она и предоставить Вальтера его судьбе. Достигнув замка в Берли, она прождала, сколько осмелилась, пока солнце не поднялось высоко над горизонтом, в надежде, что Хью де Мартелл выйдет рано. Но он не вышел. Затем ей пришло в голову попросить Пакла или кого-нибудь из его близких подождать там с посланием, и она поехала к ручью в надежде разыскать их. Однако необъяснимым образом никого не оказалось на месте, а она не рискнула отправиться в Берли, чтобы попросить какого-нибудь незнакомца из темной деревни доставить ее сообщение.

Поэтому Адела сдалась. Возможно, молилась она, найди она Вальтера быстро, ей удалось бы даже попасть к Касл-Хилл, когда Мартелл еще будет там. Поэтому она погнала во весь опор, боясь опоздать.


Оказалось, что спешить ей было незачем.

Перемещения короля Вильгельма II Руфуса в начале августа 1100 года от Рождества Господа нашего известны достаточно хорошо. Первого числа месяца он издал хартию, находясь в охотничьем доме в Брокенхерсте. Он трапезничал с друзьями, а после отправился в постель.

Но спал он скверно. В итоге, вместо того чтобы отправиться на охоту на рассвете, король поднялся с постели, чтобы присоединиться к своим придворным, когда солнце стояло уже высоко и озаряло верхушки деревьев близ Брокенхерста.

Это была маленькая компания избранных. В нее входили Роберт Фицхамон, старый друг; Уильям, винчестерский казначей; еще два нормандских барона, а также три представителя могущественного семейства Клэр, которое однажды чуть не предало его. И был младший брат Генрих, темноволосый, энергичный, но сдержанный. Безжалостный, как отец, говорили некоторые. И наконец, присутствовал Вальтер Тирелл.

Когда рыжеволосый король сел на скамью и начал натягивать сапоги, явился оружейник с дюжиной свежевыкованных стрел в подарок королю.

Руфус взял их, осмотрел и улыбнулся:

– Красиво сделаны. Идеального веса. Гибкое древко. Хорошая работа! – поздравил он оружейника. Затем, взглянув на Тирелла, заметил: – Вальтер, возьми две. Ты лучший стрелок. – И когда Тирелл, сияя, принял их, добавил с резким смешком: – Лучше бы тебе не промахнуться!

Последовало обычное подобострастное подшучивание, чтобы король продолжал развлекаться. Затем появился монах. Это не особенно понравилось Руфусу, который в лучшем случае еле терпел церковников. Но поскольку скорбный малый настаивал, что у него срочное письмо от его аббата, король пожал плечами и взял послание.

Прочтя, он рассмеялся.

– Гляди, Вальтер, не забудь, что я тебе сказал. Лучше тебе не промахиваться моими стрелами, – заметил он Тиреллу, а затем обратился ко всей компании: – Представляете, что пишет этот глостерский аббат? Один его монах видел сон. Ему было видение. Меня, если угодно. В адском пламени, несомненно. – Он осклабился. – Я полагаю, что в Англии половина монахов грезит о моих муках. – Он помахал письмом. – И вот он садится, пишет письмо, чтобы уведомить меня, и посылает его через пол-Англии – предупреждает меня быть осторожным. И этот человек, помоги нам Бог, аббат! Казалось бы, ума должно быть побольше.

– Давайте поедем на охоту, сир, – сказал кто-то.


Было уже позднее утро, когда Хью де Мартелл выехал из своего имения. По каким-то причинам его жена именно этим утром задерживала его то одним мелким делом, то другим, так что в итоге он был вынужден покинуть ее весьма резко. Это наполнило его чувством вины и привело в дурное настроение. Легким галопом он пустил коня по длинному лугу, тянувшемуся поверх мелового хребта.

Впрочем, он не особенно беспокоился. Он был уверен, что Адела будет ждать.


Эдгар крайне удивился, когда слуга доложил, что конь Аделы отсутствует. Стояла середина утра, и он был занят, а потому не заметил Аделы, но предположил, что она где-то поблизости. Казалось странным, что он не видел, как она выехала. Когда кто-то еще заверил его, что ее конь исчез до рассвета, Эдгар пошел прямо в ее покои. Там он нашел послание Мартелла.

Ему было незачем знать нормандский французский, чтобы понять его. Он сумел прочесть «Берли-Касл» и «Хью». Через несколько минут он уже выезжал.

Она ослушалась его отца, а он должен был за ней присматривать. Это во-первых. Но был еще Мартелл. Именно о нем говорили письмо и ее отсутствие. Она поехала на встречу с ним.

У него возникли подозрения, когда Мартелл пожелал увидеть ее, но сказать что-либо стало бы оскорблением. Кола давно говорил ему, что Мартелл охоч до женщин и время от времени заводит интрижки на границах Нью-Фореста. Это его не потрясло. Лорды феодального мира привыкли добиваться своего, поскольку обладали властью. Эдгар предполагал, что с учетом опасного состояния жены Мартелл немного воздержится. Теперь он предположил, что при виде неприкаянной Аделы богатый лендлорд сумел не упустить такой шанс. То обстоятельство, что жениться на ней хотел он, Эдгар, ни в коем случае не могло его оттолкнуть. Небось еще и подстегнуло, чтобы доказать свое превосходство, подумал Эдгар.

Но что он сделает? Едва ли он знал. «Сначала послежу за ними, – подумал он. – Попробую выяснить, что происходит». Выйти к ним? Сразиться? Он не был уверен.

Долину Эдгар пересек быстро. Осталось только сделать небольшой крюк примерно в милю, чтобы пробраться незамеченным к северу от места их встречи. Чувствуя себя шпионом, он, подобравшись ближе, привязал коня к дереву и двинулся пешком.

Их не было и следа. Не было и лошадей. Эдгар высунулся, осматривая пустошь внизу, и не заметил никакого движения. Может быть, они где-нибудь рядом, укрылись в папоротнике или высокой траве? Он поискал. Никого.

Они ушли. Уехали вдвоем. И что тогда? Он понимал, что не должен давать волю воображению, но это было невозможно. При тошнотном чувстве в желудке ему казалось, что он знает: они были вместе.

Его нервы натянулись до предела, пульс бешено бился. Эдгар поехал в Берли, где принялся расспрашивать жителей, не видели ли они Мартелла. Осмотрел ближайшие холмы. Ничего. Он медленно вернулся в долину, намереваясь перепроверить в доме. Возможно, сказал себе Эдгар, он ошибался. Но если нет, то вернется в Форест и повторит попытку.


Адела со всей осторожностью приблизилась к Брокенхерсту. С одной стороны, ей было нужно найти Вальтера, а с другой – избежать встречи с Колой. Она, разумеется, не могла сказать старику, почему не подчинилась его приказам, и он, вероятно, отошлет ее домой, прежде чем она выполнит свою миссию.

Однако близ королевского охотничьего дома ей вроде бы немного улыбнулась удача. Она увидела Пакла, который в одиночестве стоял возле своей повозки. Когда она спросила, где королевский отряд, он задумчиво посмотрел на нее, после чего сообщил, что все поехали на север, куда-то выше Линдхерста.

Поистине добрые вести! Местность была лесистой. Быть может, ей удастся перехватить Вальтера и остаться незамеченной. Попросив Пакла не говорить, что он видел ее, она уже с более легким сердцем устремилась на север.


Прошло какое-то время после отъезда мужа, когда леди Мод покинула свое обычное место отдыха в солярии. А потом она удивила всю челядь, потребовав не только одежду для выхода, но и оседлать лошадь.

– Вы же не поедете верхом, моя госпожа? – тревожно осведомилась служанка.

– Именно поеду.

– Но, госпожа моя, вы так слабы!

Это была правда. После столь долгого бездействия леди Мод едва держалась на ногах. Но несмотря на все увещевания служанки, она настояла на своем. Возражать не имело смысла. Один отважный слуга дерзнул заметить, что господину это не понравится, но был одернут таким строгим взглядом, что прижался к стене.

– Это наше дело, а не твое! – бросила она холодно и велела подвести лошадь к двери.

Через несколько минут, пока грум держал поводья, ей помогали сесть в седло.

– Помилуйте, моя госпожа, вы можете упасть. – Теперь молил уже грум. – Позвольте хотя бы сопровождать вас.

– Нет!

Резко развернув лошадь, она двинулась шагом. Так она и ехала, шатнувшись пару раз, с бледным лицом, глядя прямо перед собой, по длинной деревенской улице, а местные жители выходили смотреть, как она проезжает. Она направилась по тропе, которой уехал муж. Ее качало из стороны в сторону, казалось, вот-вот она упадет, но леди Мод держалась.

Она следовала за ним. Поездка была предпринята инстинктивно. Знала ли она, что лишилась его любви? Она это чувствовала. Знала ли, что он отправился к другой женщине? Она догадывалась. И что-то в ней, животное знание, велело встать с потели, поехать и вернуть его. Поэтому в тот августовский день лишь сила воли удерживала ее в седле. На вершине подъема она пустила лошадь легким галопом, и те, кто увидел это, ахнули и пробормотали: «Господи Боже, она убьется!»


Королевский охотничий отряд весело выехал из Брокенхерста, сопровождаемый Колой.

– Мой верный егерь! Я всегда могу довериться тебе, и ты все сделаешь безупречно. – Руфус находился в хорошем настроении и, пробуравив старого егеря острым взглядом, рассмеялся. – Сегодня, мой друг, я не хочу загонять оленей в твою огромную ловушку. Я желаю охотиться в лесу.

Вывели собак двух пород: шустрые охотничьи псы, задачей которых являлось выследить оленей и выгнать их из густого укрытия, и гончие, которых нынче предполагалось использовать лишь для того, чтобы завалить вырвавшегося на простор раненого оленя.

Сперва они отправились в леса под Брокенхерстом, но после охоты в тех лесах король настоял на том, чтобы ехать на восток, через огромную открытую пустошь, невзирая на предупреждение Колы: «Сир, вы найдете там благородных оленей, но мало ланей».

В полдень король решил сделать привал и отдохнуть, потребовал освежающих напитков. Затем, уже за полдень, согласился, чтобы Кола отвел их в место получше, хотя даже теперь как будто никуда не спешил.

– Давай, Тирелл! – крикнул он. – Мы все будем смотреть на тебя.


Светлая олениха снялась с места. Секунду она дрожала, затем прислушалась.

Мертвая тишь августовского дня показалась ей ложью, как и бескрайнее теплое синее небо. Ее олененок, находившийся рядом, уже мог сделать несколько шагов. Нескладный, хрупкий, еще питающийся ее молоком, драгоценный для нее, он выжил в первые опасные дни. Но достаточно ли он взрослый, чтобы бежать, если появятся псы?

Олениха повернула голову. Она была уверена, что теперь слышит их. При взгляде на малыша ее сердце наполнилось страхом. Идут ли охотники этим путем?


Хью де Мартелл прождал достаточно долго. Он не привык к вынужденному ожиданию. Он знал от гонца, что Адела получила его письмо. Быть может, ей что-то помешало прийти? Возможно. Но он сомневался в этом. Приехала, прождала его и ушла? Не исключено. Но в его послании говорилось о встрече утром, а он объявился до полудня. Он был уверен, что она осталась бы. И теперь прождал уже час, а может, и два.

Нет. Она передумала. Он сожалел об этом. Она ему нравилась.

Он гадал, что делать. Отправиться к Коле? Пожалуй, не стоит. Слишком рискованно. Повернуть и поехать домой? Это вызывало у него чувство досады, ибо казалось признанием поражения. День, так или иначе, был погожий. Можно с тем же успехом понаслаждаться им. Покинув Касл-Хилл, он обогнул Берли и лениво направил коня вверх, на высокую пустошь. Через пару миль откроется великолепный вид на восток и вниз, на море. Когда-то там, на побережье, у него была девушка, дочь рыбака. Он быстро устал от нее, но нынче воспоминание показалось приятным.

К моменту, когда Мартелл достиг этой возвышенности, его настроение улучшилось. В конечном счете Аделе могли помешать. Он наведет справки. Она еще может принадлежать ему.


Тем утром Годвин Прайд достроил новую изгородь сразу после рассвета и был тем чрезвычайно горд. Теперь она охватывала намного больший участок. На самом деле он сместил ее меньше чем на ярд. Но – вот в чем была хитрость – он сделал это не в одном месте, а в двух. В итоге пропорции загона остались в точности прежними. Если не проверять сам участок, то невозможно обнаружить никаких изменений.

– Но зачем? – поинтересовалась жена. – Для лишней коровы все равно места нет.

– Не переживай на сей счет, – ответил он.

Это было главным в задумке. И днем, когда Прайд в пятый, наверное, раз обозревал результат своего труда, он глянул вверх и увидел занятную фигуру.

Это была Адела. Но как она выглядела! Она казалась измученной, почти сокрушенной. Ее конь едва плелся, бока блестели от пота. Адела послала Прайду отчаянный взгляд.

– Ты видел их? Королевский отряд? – (Он не видел.) – Я должна их найти.

Зачем – не сказала. Повезло, что он стоял достаточно близко, чтобы поймать ее, когда она покачнулась и упала с коня.

Она часами рыскала вокруг Линдхерста, пока в итоге не заключила, что королевский отряд отправился каким-то другим путем. Вернувшись по своему следу в Брокенхерст, она узнала от слуги, каким именно, и обыскала леса в южном направлении. Меняя курс так и сяк, объезжая тропы, пересекая поляны, прислушиваясь хоть к слабому эху в бесконечно отступающих деревьях, она получала в ответ лишь мертвую тишину, иногда нарушаемую копошением птиц в листве.

Адела вела поиски в состоянии, близком к панике, почти в отчаянии. И все-таки не могла сдаться. Она навела справки в нескольких деревушках, но никто ничего не знал. Сейчас ей было понятно, что конь выдыхается, и это добавило ощущение безнадежности. Тогда она наконец подумала о Прайде.

Понадобилось некоторое время, чтобы привести ее в чувство. Когда это удалось, Адела была полна решимости продолжить поиск.

– Только не на этом коне, – пришлось сказать Прайду.

– Пойду пешком, если придется, – ответила она.

С улыбкой он вывел ее наружу.

– Из этих подойдет? – спросил он.


Адела чувствовала спиной тепло позднего дневного солнца, косые золотистые лучи которого огромными столбами ложились на лесной массив.

Крепкий маленький пони, на котором она ехала, был на удивление резв. Она не осознавала, насколько уверенна и тверда поступь этих животных по сравнению с ходом ее высокородного мерина.

Прайд ехал рядом. Сперва они решили еще раз обыскать леса близ Брокенхерста, но повстречали крестьянина, который сообщил им, что видел всадников на пустоши в восточной стороне. Так и вышло, что уже после полудня Адела очутилась на огромном тракте Нью-Фореста, где раньше никогда не бывала.

Это была открытая местность – широкая, низкая, умеренно холмистая прибрежная равнина. Видневшиеся вдали продолговатые иссиня-зеленые холмы острова Уайт, до которых не было и семи миль, подсказали Аделе, что она находится неподалеку от пролива Солент, выходящего в открытое море. Пустошь перед ней, лиловая и пурпурная в августе с меньшим числом кустов утесника, чем на западном краю Королевского леса, простиралась от хутора Прайда до самого пояса лесистых болот и лугов, маскировавших береговую линию. В старину ее называли Итен: это был край, куда перебрались хозяйничать юты с острова Уайт.

Адела радовалась обществу Прайда. Она, конечно, не могла сказать ему, чем они заняты, но его хладнокровное присутствие вернуло ей силы. Она напомнила себе, что, в конце концов, коль скоро королевский отряд еще на охоте, то пока ничего не случилось. Вальтер, по-видимому, еще в безопасности. Возможно, замысел и отвергли. Но пока светло, она обязана его искать, чтобы передать свое сообщение, а до момента, когда солнце скроется за Королевским лесом, еще оставались часы.

Возможно, из-за усталости, возможно, из-за жары, но переход через пустошь в великом безмолвии августовского дня приобрел оттенок нереальности. Редкие птицы, порхавшие над ними, как бы теряли вещественность, словно в любую секунду могли раствориться в необъятных голубых небесах или в лиловом вересковом море.

Но где охотники? Они с Прайдом проехали милю, затем другую, пересекли какую-то заболоченную местность, снова поднялись на сухую пустошь, увидели в отдалении заросли остролиста и дубы, но никаких всадников. Только все то же синее небо и лиловый вереск.

– Они могут быть в двух местах, – наконец заявил Прайд. – Вон там. – Он указал на восток, где Адела различила лесополосу. – Или внизу, в болотах. – Он сделал размашистый жест на юг. – Выбирайте.

Адела подумала. Сейчас ей было не до встречи с Колой или даже самим королем, но если она хочет доставить свое послание сегодня, то это следует сделать в ближайшее время.

– Нам лучше разделиться, – сказала она.

Поскольку тропы в прибрежных дубравах отличались коварством, она быстро согласилась, что туда отправится Прайд, тогда как она двинется на восток.

– И что мне сказать, если я найду вашего кузена? – поинтересовался он.

– Скажи ему… – Она замялась.

Что мог сказать лесной человек? Встреть она Вальтера сама, то при всей малости его уважения к ней смогла бы отвести его в сторону и выложить ему достаточно из того, что знала, чтобы заставить осознать опасность. Но какое послание отправить с Прайдом, чтобы он принял его во внимание? Она порылась в памяти. И тут ее осенило.

– Скажи ему, что ты прибыл от леди Мод. Передай, что она все объяснит, но он под любым предлогом должен лететь к ней во весь опор.

Возможно, это сработает. Через несколько секунд они разъехались. Она крикнула вслед:

– Как называется место, куда ты едешь?

– Там ферма, – откликнулся он, – известная как Трухэм. – С этими словами он поскакал прочь.

В течение еще почти часа она проехала вдоль всей восточной окраины леса, но никого не нашла. Снова и снова озиралась Адела на пустошь и ничего не находила. Наконец она решила, что если они вообще еще находятся в этой части Нью-Фореста, то должны быть где-то в лесах, куда уехал Прайд, и поскакала через пустошь обратно в том же направлении, но вдруг в отдалении приметила странную картину.

К лесам Трухэма с невероятной скоростью неслось через пустошь животное. Солнце на западе слепило Аделу яростным золотом, и она прикрыла рукой глаза. Но даже в этом сиянии, всему сообщавшем красноватый оттенок, ей показалось, что она достаточно четко различает это создание, и Адела ошеломленно поняла, что узнала его.

Светлая олениха. Светлая олениха мчалась через лиловый жар вереска, подобная стремительному световому пятну. Ее преследовали два всадника, охотники. И две собаки. Олениха была одна. Находились ли поблизости другие? Возможно, детеныш, дрожащий в зарослях и смотрящий, как охотники травят мать? Светлая олениха передвигалась быстрее их – почти лётом, спасая жизнь и рассчитывая укрыться в лесах и болотах.

Едва ли думая, что делает, почти позабыв о Вальтере, Адела поймала себя на том, что понукает своего пони, направляя его за оленихой. Она махнула охотникам, но те как будто не заметили ее. Светлая олениха уже почти достигла деревьев. Теперь двое охотников перешли на галоп. Как ни старалась Адела, она не могла их отсечь и все еще отставала на полмили, когда они последовали за жертвой в лес.

Достигнув леса, Адела не нашла там ни охотников, ни собак, ни светлой оленихи – ничего, кроме тишины. Все они могли быть призраками. Она объезжала тропу за тропой, но видела лишь дубовые леса, опушки и заболоченные луга.

Она только-только ступила на лесную тропу, уходившую на юг, когда услышала стремительно приближающийся топот копыт. Остановилась. Прайд? Кто-то из охотников? Мигом позже показался всадник. Она издала слабый возглас облегчения.

Это был Вальтер, но таким она еще не видела его. Глаза дикие, он задыхался, был смертельно бледным, чуть ли не зеленым, как будто его вот-вот стошнит. Аделе казалось, что при виде ее он вряд ли сможет выразить удивление, но, приблизившись, он хрипло выкрикнул:

– Беги! Беги и спасайся!

– Значит, ты получил мое сообщение? – крикнула она в ответ. – О короле?

– Сообщение? Никакого сообщения не было. Король мертв.


Хью де Мартелл проснулся. Возможно, он совершил глупость, когда, насладившись видами Королевского леса, вернулся в Касл-Хилл. Должно быть, его сморило на солнышке. Он моргнул. Был поздний день. И он, быть может, задержался бы на месте чуть дольше, если бы в тот самый миг не заметил одинокого всадника, который пересекал хребет, двигаясь с севера от Рингвуда. Де Мартелл узнал Эдгара.

Нормандец пробормотал проклятие. С одной стороны, юнец мог поведать ему, что случилось с Аделой, но де Мартеллу не хотелось его расспрашивать. Не исключал он и возможность того, что Кола с семейством прознали о тайном свидании и даже удержали Аделу от встречи с ним. Эдгар мог ехать в Касл-Хилл на его поиски. Так или иначе, он не желал его видеть.

Существовала тропа, которая вела от подножия холма через открытую пустошь точно на запад, а затем уходила в лес на небольшой возвышенности, известной как Кроу-Хилл, откуда круто спускалась в долину Эйвона. До Кроу-Хилл – убежища – было меньше мили. На своем могучем скакуне он будет там в мгновение ока. Через несколько секунд де Мартелл уже был в седле.

Пустил коня легким галопом. Ехать по твердой торфянистой тропе было легко. Впереди, на западе, солнце начинало спускаться к долине Эйвона, купая ее в розовато-золотом свете. Вереск с обеих сторон казался сверкающим пурпуровым озером. Момент был настолько волшебный, что он, вопреки желанию, едва не рассмеялся от его незамутненной красоты.

Он одолел треть пути, когда с досадой понял, что Эдгар избрал дорогу, которая пересекала маленькую пустошь по диагонали. Докучливый юнец мчался ему наперерез. Тем не менее он улыбнулся про себя. Сакс обнаружит, что это труднее, чем ему кажется. Хью придержал своего великолепного скакуна и прикинул расстояние, выгадывая время.

На полпути он перешел на галоп. Глянув вправо, увидел, что Эдгар делает то же самое. Он хохотнул. У юного сакса не было ни единого шанса. Его собственный конь летел во весь опор, поедая землю и высекая копытами искры там, где они касались белых камней в торфянистой почве.

Но к своему удивлению, он осознал, что Эдгар выдерживает темп. Парень намеревался перехватить его до того, как он достигнет леса. Однако слева от де Мартелла показался небольшой подлесок, перед которым, подобно указателю, рос одинокий ясень.

Поэтому нормандец вдруг резко свернул влево. Скакун рассекал вереск. Прямо впереди Хью заметил, что какой-то болван из Фореста заготовил штабеля бревен. Он почти поравнялся с ясенем, который скрыл бы его от сакса, будь он проклят! Погнал коня вперед, забывая, что здесь земля не тверда и не надежна, как вокруг его имения, но мягка, податлива и коварна к тем, кто пытается ее игнорировать. Поэтому ничто не предупредило его об опасности, и вот нога могучего коня нырнула в потайной заболоченный карман, а наездник полетел головой в штабель.


– Но что произошло? – Она никогда не видела Вальтера растерянным.

Он взирал на нее как на пустое место.

– Это был несчастный случай.

– Но кто? Как?

– Несчастный случай. – Он смотрел прямо перед собой.

Она пригляделась к нему. Был ли он просто потрясен? Описывал то, что видел, или повторял, что ему сказали? Теперь они ехали через вереск быстрой рысью.

– Куда ты собрался? – спросила она.

– На запад. Я должен ехать на запад. Прочь от Винчестера. Мне нужно найти лодку. Подальше на побережье.

– Лодку?

– Неужели не понимаешь? Я должен скрыться. Покинуть королевство. Помоги мне Господь найти дорогу через этот проклятый лес!

– Я знаю ее, – сказала она. – Я проведу тебя.

Время летело с удивительной скоростью. Но больше Адела не искала и не плутала; она направлялась в знакомое место: к маленькому пустынному броду севернее хутора Прайда. На пустоши никого не было. Ни единой души. Они не разговаривали. Объехав крошечную деревушку, они нашли длинную тропу, которая привела их к броду. Они переправились через ручей ниже Брокенхерста и выехали на холмистую пустошь западной окраины Нью-Фореста.

– Ты хочешь раздобыть лодку в Крайстчерче? – спросила она.

– Нет. Это слишком близко. Мне, может быть, придется ждать пару дней, а за это время, – вздохнул он, – меня могут арестовать. Мне нужно уйти гораздо дальше на запад.

– Тебе придется пересечь реку Эйвон. Я знаю долину Эйвона. – (Благодарение Богу за ее выезды с Эдгаром!) – Примерно на полпути между Крайстчерчем и Рингвудом есть водопой для скота. Там имеется брод, затем ты пересечешь луга, а это открытая пустошь на многие мили.

– Хорошо. Значит, так и поеду, – сказал Тирелл.

Солнце садилось на западе – огромный багровый диск; одинокие деревья казались странными фиолетовыми цветками на фоне красного неба и отбрасывали длинные тени, похожие на предостерегающие пальцы. Коней пришлось пустить шагом, но они оставались совершенно одни, если не брать в расчет диких пони и попадавшегося порой скота.

Тирелл как будто немного пришел в себя.

– Ты сказала, что искала меня, что послала сообщение, – произнес он тихо. – Что это значило?

Она выложила ему все: о поведении Колы, о его разговоре с Эдгаром и как вела поиски с помощью Прайда.

Он выслушал внимательно, потом несколько минут помолчал.

– Моя дорогая кузина, ты понимаешь, что рисковала ради меня жизнью? – наконец спросил он.

Раньше он никогда не называл ее своей дорогой кузиной.

– Я совершенно об этом не думала, – ответила она честно.

– Этот Прайд… Он ничего не знает, помимо твоего сообщения от леди Мод?

– Ничего.

– Тогда понадеемся на его осмотрительность. – Какое-то время Вальтер размышлял, затем, глядя вперед, негромко сказал: – Ты должна забыть все, что слышала, и все, что видела. Если кто-нибудь спросит – Кола спросит, – ответишь, что ездила по Нью-Форесту. Есть ли на это какая-нибудь причина?

– Вообще-то, – призналась она, – у меня было назначено свидание с Хью де Мартеллом, но я на него не пошла.

– Ага! – Вопреки всему он громко рассмеялся. – Он, знаешь ли, неисправим. Учти. Держись этой версии, если придется. Скажи, что перепугалась и бросилась искать меня, если нажмут. Но, – он стал крайне серьезным, – если ты ценишь свою жизнь, Адела, забудь обо всем остальном.

– Что же стряслось на самом деле? – спросила она.

Он выдержал паузу, а когда заговорил, постарался тщательно выбирать слова:

– Я не знаю. Мы разделились. Один из моих родственников Клэров примчался ко мне и сказал, что случилось несчастье. «А коль скоро ты был наедине с королем, – заявил он, – тебя и обвинят». Я ответил, что не был с королем, но намек понял, если тебе ясно, что я имею в виду. Он пообещал, что если я скроюсь за морем, то меня поищут день-другой и отступятся. Спорить не было смысла.

– Это и был несчастный случай?

– Как знать? Такое бывает.

Она прикинула, говорит ли он правду, и поняла, что не знает. Осознала и то, что это не важно. Что важнее: скрытая истина или череда мимолетных видений? Или то, что люди предпочитают говорить, или то, чему предпочитают верить?

– Боюсь, моя бедная маленькая кузина, сейчас я мало чем могу быть тебе полезен. Я действительно нашел тебе подходящую пару, но какое-то время никто не захочет союза с моей несчастной родственницей. И ты, конечно, не можешь теперь отправиться со мной в Нормандию. Как же быть?

– Сперва я вернусь к Коле, – ответила она. – Потом поглядим. Мне сказали, – улыбнулась она, – что я буду бесконечно счастлива.

– Ты малость не в себе, – отозвался он, – но я начинаю тебя любить.

Тут они достигли вершины небольшого холма. Закат над долиной Эйвона теперь открылся им во всей красе: безбрежное багровое свечение на горизонте. И тогда Адела обернулась взглянуть на лиловый вереск пустоши, который вдруг преобразился в бескрайний великолепный костер, так что ей показалось, будто весь нижний уровень Королевского леса источает лаву, подобно потаенному вулкану.

Затем они с Тиреллом продолжили путь, а когда различили темнеющую реку и просторные луга за водопоем, Адела повернула на север, предоставив кузену бежать на запад.


Руфуса убила одна-единственная стрела. Рыжеголовый монарх умер мгновенно. Его спутники спешно устроили совет. После недолгих уговоров именно тихий, задумчивый младший брат Генрих объявил:

– Мы должны немедленно ехать в Винчестер.

Там находилась казна.

Поистине удачей стало то – несомненно, благодаря расторопности Колы, – что рядом оказался Пакл со своей повозкой. Труп короля завернули, положили в нее, и все направились в древнюю столицу, то есть все, кроме Колы, который, сделав свое дело, неспешно вернулся домой.

Он достиг своего поместья спустя какое-то время после наступления темноты, в тот самый миг, когда в большом особняке на западе была разбужена спавшая после поездки верхом леди Мод, которой сообщили, что ее муж, поехавший в Королевский лес, свалился с коня, сломал себе шею о штабель бревен и скончался. Той ночью леди Мод не сомкнула глаз.

Той теплой летней ночью в глубинах леса отдыхали еще одна мать и дитя: светлая олениха и ее детеныш успокоились после событий дня. Светлая олениха, заслышав невдалеке всадников, приняла их за охотников, но потом, поскольку больше ничего не происходило, вновь улеглась со своим отпрыском. Она жила в области леса, далеко отстоявшей от той, где шла роковая охота короля Руфуса. Поэтому невозможно было сказать, кого видела, пересекая пустошь, Адела – другую светлую олениху, или то была всего лишь игра света, или что-то иное послужило причиной ее ошибки.


Никто не мог с уверенностью судить и о том, что в действительности произошло в Королевском лесу в тот странный и колдовской день. Охотники, спутники короля, были известны всем. Сказали, что Тирелл прицелился в оленя, промахнулся и поразил короля. Никто не утверждал, что он сделал это умышленно, разве лишь очень немногие, так как не было и никакой очевидной причины для такого поступка.

Кому была выгодна его смерть? Ни брату Роберту, как выяснилось, ни семейству Клэр, насколько это было известно. Но его младший брат – лояльный, тихий Генрих – к рассвету завладел винчестерской казной, а через два дня был коронован в Лондоне. Со временем он отобрал у Роберта Нормандию – в точности так, как планировал Руфус. Но если он приложил руку к смерти Руфуса – а многие шептали, что иначе и быть не могло, – то никаких доказательств этого не сохранилось.

Нью-Форест и вправду столь ревностно хранил свою тайну, что позабылось даже место, где это произошло. Веками позже его отметили памятным камнем, причем в совершенно другой части леса.


Впрочем, был еще человек, которому эта загадка пошла на пользу. Через несколько дней после события Кола случайно встретился с Годвином Прайдом, который учтиво подошел, чтобы переговорить о личном. Похоже, заверил он удивленного охотника, что у него, говоря откровенно, есть основания считать себя имеющим право на большой загон – много больший, чем тот, что он соорудил незаконно рядом со своим скромным участком.

– Да чем же ты это докажешь? – поинтересовался Кола.

– Думаю, вы будете удовлетворены, – осторожно ответил Прайд. – А если будете удовлетворены вы, то и я буду удовлетворен.

– В смысле?

– На днях мне случилось ехать дорогой на Трухэм.

– Да ну?

– Да. Занятно, что случается увидеть порой.

– Занятно? – Теперь Кола насторожился. Чрезвычайно. – Будь добр сказать, что же ты увидел?

– Не обязан ни с кем делиться.

– Это опасно.

– Не удивлен.

– Ладно, я понятия не имею, что ты там якобы увидел. – Кола задумчиво посмотрел на него. – Да и вряд ли хочу знать.

– Нет. Сомневаюсь, что хотите.

– Болтовня может быть опасна.

– Улавливаете, что я имею в виду насчет этого загона?

– Улавливаю? Я вряд ли улавливаю лучше, чем ты, Годвин Прайд.

– Тогда все в порядке, – бодро сказал Прайд и пошел прочь.

И когда следующим летом близ фермы Прайда на краю пустоши появился отличный новый загон, занявший чуть ли не акр, с небольшим валом, рвом и оградой, то ни Кола, ни его старший сын, ни младший сын Эдгар, ни жена Эдгара Адела, получившая от Тирелла из Нормандии скромное приданое, ни кто-либо из королевских лесничих как будто ничего не заметил.

Ибо именно так устроена в Нью-Форесте жизнь.

Бьюли

1294 год

Пригнувшись, он бежал по краю поля вдоль живой изгороди. Он задыхался, лицо покраснело от бега. Он все еще слышал гневные крики, летевшие с оставшейся позади фермы.

Его заляпанная грязью ряса выдавала в нем принадлежность к монастырю, но в густой шевелюре не была выбрита тонзура. Стало быть, послушник.

Он достиг угла поля и оглянулся. Никого. Пока. Laudate Dominum! Слава Богу!

В поле было полно овец. Однако на следующем пасся бык. И ладно. Поддернув рясу, он перебросил длинные ноги через брус.

Бык находился невдалеке. Бурый косматый, он смахивал на небольшой стог сена. Красные глазки взирали на послушника из-под челки между длинными кривыми рогами. Тот чуть не поднял руку, чтобы благословить его крестным знамением, но передумал.

«Tauri Basan cingunt me Быки Башана меня окружили»: латинская версия двадцать первого псалма. Он пел эти слова только на прошлой неделе. Добрый монах объяснил ему смысл. «Domine, ad juvandum me festina. Господи, поспеши на помощь мне».

Косясь на быка, он побежал по краю поля так быстро, как только мог.

В сознании засело лишь три вопроса. Преследуют ли его? Нападет ли бык? И что с тем человеком, которого он оставил истекать кровью на ферме, – убил ли он его?


Теплым осенним днем в аббатстве Бьюли царили мир и покой. Ферма была слишком далеко, чтобы расслышать крики. Приятную тишину лишь изредка нарушало хлопанье лебединых крыльев в серой заводи.

Надежно запершись в своей келье, аббат задумчиво смотрел на книгу, которую изучал.

В каждом аббатстве существовали свои секреты. Обычно их записывали и хранили в укромном месте, передавая от аббата к аббату – только для них. Иногда эти секреты имели историческую важность, касаясь королевского правления или даже указывая место захоронения святого. Чаще речь шла о скандалах, тайных или забытых, в которые был вовлечен монастырь. Иные в ретроспективе казались банальными; другие напоминали вопли, которые история заглушила своей удушающей рукой. И наконец, шли последние записи, касавшиеся тех, кто еще находился в монастыре, и это, по мнению предыдущего аббата, должен был знать его преемник.

Не то чтобы летопись Бьюли была длинной, ведь аббатство еще считалось пришлым в Нью-Форесте.

После убийства Руфуса в Королевском лесу было мало драм. Когда после длительного правления скончался Генрих, его дочь и племянник в течение многих лет оспаривали право на трон. Но они не воевали в Нью-Форесте. Когда на трон сел сын дочери, безжалостный Генрих Плантагенет, он поссорился со своим архиепископом Томасом Бекетом, и поговаривали, что организовал убийство архиепископа. Весь христианский мир был потрясен. Была и другая волна потрясений, когда отважный сын Генриха, Ричард Львиное Сердце, собрал своих рыцарей в Саруме, готовясь в Крестовый поход.

Но правда была в том, что жителей Нью-Фореста мало интересовали все эти великие события. Оленья охота продолжалась. Несмотря на многочисленные попытки баронов и Церкви сократить огромные территории королевских лесов, алчные Плантагенеты фактически расширили их так, что границы Нью-Фореста раздвинулись теперь даже дальше, чем было при Вильгельме Завоевателе, хотя лесное законодательство милостиво смягчилось. Король уже не считал Брокенхерст главным охотничьим местом, а останавливался, как правило, в королевском особняке в Линдхерсте, где был значительно расширен старый олений парк.

Впрочем, одно государственное событие привлекло внимание местных. Когда бароны вынудили плохого короля Иоанна, брата Ричарда Львиное Сердце, даровать унизительную Magna Carta, эту Великую хартию английских вольностей, она положила пределы его притеснениям в Нью-Форесте. А через два года суть изложили даже яснее в Лесной хартии. Это не было и делом местного значения, поскольку к тому времени в королевский лес превратилась едва ли не третья часть Англии.

А потом появилось Бьюли.

Если короля Иоанна называли плохим, то не только за то, что он проиграл все свои войны и перессорился с баронами. Хуже того – он оскорбил папу римского и подвел Англию под папский интердикт. Церковные службы прекратились на годы. Неудивительно, что священники и монахи его ненавидели и последние записали всю эту историю. Однако король Иоанн совершил в своей жизни лишь одно доброе дело: основал Бьюли.

Это явилось его единственным сооружением религиозного назначения. Почему он так поступил? Хороший поступок плохого человека? В монашеских хрониках такие сложности обычно не одобрялись. Ты либо хорош, либо плох. По общему согласию, он был обязан сделать это, чтобы искупить кое-какие особенно ужасные деяния. По одной легенде, он даже приказал затоптать каких-то монахов конями и в дальнейшем мучился ночными кошмарами.

Какой бы ни была причина, в 1204 году король Иоанн основал Бьюли – аббатство ордена цистерцианцев, или белых монахов, как их называли, одарив сперва богатым поместьем в Оксфордшире, а после – огромным участком земли в восточной части Нью-Фореста, который случайно включил в себя то самое место, где веком раньше был убит его прапрадядя Вильгельм Руфус. Через девяносто лет после основания аббатство удостоилось новых благ от набожного сына Иоанна Генриха III. Нынешний король, могущественный Эдуард I, тоже к нему благоволил. Благодаря всем этим щедротам аббатство не просто разбогатело: небольшие группы все увеличившейся общины монахов даже покинули его, чтобы основать небольшие монастыри в других местах; одно такое, Ньюнхем, даже находилось в добрых семидесяти милях от Бьюли, на юго-западном побережье в Девоне. Аббатство было и благословенно, и процветало.

Аббат вздохнул, закрыл книгу и отнес ее в большой прочный ларец, который старательно запер.

Он совершил ошибку. Суждение покойного аббата, которое он так глупо проигнорировал, было верным. Натура человека прояснилась: он был порочен и, возможно, опасен.

– Так почему я утвердил его? – пробормотал он.

Ради некоего искупления? Может быть. Он сказал себе, что человек должен получить шанс, что он заслужил это место, что именно его, аббата, задача – с молитвой и Божьей милостью, разумеется, – сделать так, чтобы из этого вышел толк. А как насчет его преступления? Об этом было сказано в книге. Это случилось давно. Бог милостив.

Аббат глянул в распахнутое окно. День был погожий. Затем его взгляд упал на две фигуры, неспешно расхаживавшие и о чем-то беседующие. От этой картины аббат расслабился.

Брат Адам. Совсем другая личность. Один из лучших. Аббат улыбнулся. Настало время покинуть келью. Он отпер дверь.


Брат Адам находился в приподнятом настроении. Как иногда бывало с ним на прогулке, он вынул из-под власяницы висевший на шее деревянный крестик и теперь задумчиво вертел его в руках. Этот крестик дала ему мать, когда он вступил в орден. Она сказала, что получила его от человека, который побывал в Святой земле. Крест был вырезан из ливанского кедра. Адама радовало, что полуденное солнце ласково греет его голый череп. Адам облысел и поседел к тридцати годам. Но это его не старило. Сейчас, в тридцать пять, тонкие правильные черты придавали ему вид едва ли не рассудительного юноши, в то время как под монашеским одеянием угадывалась физическая мощь крепкого, мускулистого тела.

Он также тихо радовался нынешнему делу, которое, пока они ходили между овощными грядками, заключалось в том, чтобы добрейшим образом вложить толику весьма необходимого здравого смысла в голову новообращенного, почтительно шагавшего рядом.

К брату Адаму часто обращались за советом, так как он был не только умен и спокоен, но и всегда доступен. Он никогда не советовал, если его не просили – он был слишком прозорлив для этого, – но часто замечали, что, какой бы ни была проблема, после недолгого разговора с братом Адамом озабоченный собеседник почти всегда начинал смеяться и уходил с улыбкой.

– Неужели ты никогда не осуждаешь людей? – спросил однажды аббат.

– О нет, – подмигнув, ответил Адам. – Для этого существуют аббаты.

Однако нынешний разговор был не вполне приятным. Да и не должен был быть таковым. Брат Адам уже вел его раньше. Он называл это своим катехизисом «Правда о монахах».

– Зачем, – спросил он у новиция, – люди приходят жить в монастырь?

– Чтобы служить Богу, брат Адам.

– Но почему в монастыре?

– Чтобы бежать от грешного мира.

– А-а, вот оно как. – Брат Адам окинул взором территорию аббатства. – Безопасная гавань. Вроде Эдемского сада?

В каком-то смысле так и было. Монахи выбрали восхитительное место.

Параллельно большому рукаву пролива Солент, находившегося к востоку от Нью-Фореста, бежала речушка, образовывавшая собственный рукав длиной мили в три. У его истоков, где король Иоанн поставил скромный охотничий домик, монахи соорудили свою огромную, обнесенную стеной обитель по образу и подобию отчего дома ордена в Бургундии. Над всем этим господствовала церковь – большое строение в раннем готическом стиле с низкой квадратной башней над центральным средокрестием. Простое, но красивое здание было выстроено из камня. В Нью-Форесте камня не было; часть его доставили через пролив Солент с острова Уайт, часть, как и для лондонского Тауэра, – из Нормандии; колонны же были сделаны из того же темного пурбекского мрамора с южного побережья, что использовался для огромного нового собора в Саруме. Монахи особенно гордились полом, выложенным декоративной плиткой, которую они прилежно изготовили сами. К церкви примыкала крытая аркада; на ее южной стороне находились разнообразные помещения для монахов, а вдоль всей западной тянулся громадный, похожий на амбар domus conversorum – дом, где ели и спали послушники.

Внутри стен обители располагались также дом аббата и многочисленные мастерские; там была пара рыбных прудов и у ворот – сторожка, где кормили бедных. Приступили к строительству и внутренней сторожки – более величественной.

За пределами монастыря на небольшой речке стояла маленькая мельница. Над мельничным лотком – большой пруд, окруженный серебристым тростником. За всем этим дальше, на западной стороне, поля образовывали невысокий холм, с которого открывался великолепный вид; на севере преобладали вереск и лес, а на юге – плодородная болотистая земля, которую монахи уже частично осушили под несколько отличных ферм и которая простиралась вниз до Солента с продолговатым горбом острова Уайт непосредственно сзади, подобного дружелюбному стражу. Все угодья, лес, открытая пустошь и сельскохозяйственные земли раскинулись примерно на восемь тысяч акров, а поскольку граница была обозначена рукотворным рвом и изгородью, монахи именовали Большой монастырской территорией не обнесенное стенами аббатство, а все имение, занимавшее восемь тысяч акров.

По-латыни аббатство называлось Bellus Locus – «красивое место»; на нормандском французском – Beau Lieu – Болье. Но лесные жители не знали французского, а потому произносили название как «Були» или «Бьюли». И вскоре так же начали называть свое аббатство сами монахи. Большая территория Бьюли, будучи богатой и безмятежной гаванью, вполне могла быть ошибочно принята за Эдемский сад.

– Здесь, разумеется, безопасно, – любезно заметил брат Адам. – Мы одеты и сыты. У нас мало забот. Так скажи мне, – вдруг развернулся он к новицию, – теперь, когда ты имел возможность наблюдать за нами несколько месяцев, какое качество ты считаешь для монаха важнейшим?

– Думаю, желание служить Богу, – ответил юноша. – Великую религиозную страсть.

– В самом деле? О дорогой мой, я с этим не согласен.

– Не согласен? – Было видно, что мальчишка в недоумении.

– Позволь мне кое-что сказать, – бодро принялся объяснять брат Адам. – В первый день, когда ты перейдешь из послушничества в монашество, ты займешь место самого младшего среди нас – за тем монахом, который прибыл непосредственно перед тобой. Со временем появится еще один новый монах, который займет положение ниже тебя. За каждой трапезой и на каждой службе ты будешь всегда сидеть между этими двумя монахами – каждый день, каждую ночь, из года в год, и, если кто-нибудь из вас не уйдет в другой монастырь или не станет аббатом или приором, вы будете вместе всю оставшуюся жизнь. Подумай об этом. У одного твоего товарища есть неприятная привычка чесаться, или он фальшивит, когда поет; у второго все валится изо рта, когда он ест, вдобавок у него зловонное дыхание. И вот они рядом, по бокам от тебя. Навсегда. – Он сделал паузу и одарил новообращенного сияющей улыбкой. – Такова монастырская жизнь, – заметил он дружески.

– Но монахи живут ради Бога, – воспротивился новиций.

– И также являются обычными людьми – не больше и не меньше, – мягко добавил брат Адам. – Именно поэтому мы нуждаемся в Божьей благодати.

– Я думал, – честно признался новиций, – что ты собираешься обнадежить меня побольше.

– Знаю. – (Юноша молчал; ему было всего двадцать.) – Важнейшие качества для монаха, – продолжил брат Адам, – это терпимость и чувство юмора. – Он внимательно посмотрел на парня. – Но то и другое – Божий дар, – добавил он в утешение.

За последним этапом этой беседы молча наблюдал аббат. Вообще говоря, аббат намеревался присоединиться к ним, поскольку ему всегда нравилось общество брата Адама, и был втайне раздосадован, так как, едва он вышел, к нему подошел приор. Впрочем, любезности должны быть соблюдены. Пока приор что-то бубнил, аббат время от времени награждал его унылым взглядом.

Джон Гроклтонский был приором уже год. Как большинство людей его типа, он направлялся в никуда.

Должность приора в монастыре не лишена почета. В конце концов, это монах, которого аббат избрал своим заместителем. Но это все. Если аббат в отлучке, приор принимает на себя руководство, но только в делах обыденных. Все важные решения, даже распределение работ среди монахов, должны быть отложены до возвращения аббата. Приор – рабочая лошадь, аббат – вожак. Аббаты обладают харизмой, их заместители – нет. Аббаты решают проблемы, приоры докладывают о них. Приоры редко становятся аббатами.

Джон Гроклтонский. Если правильно выражаться, то он был просто брат Джон, но по какой-то причине к этому неизменно цеплялось изначальное имя Гроклтон. Да и где находился этот Гроклтон, дьявол его побери?! Аббат не мог вспомнить. Наверное, на севере. На самом деле аббату было все равно. Приор Джон Гроклтонский был личностью не особо приятной. Должно быть, некогда он был высоким, пока искривление хребта не вынудило его сгорбиться. Его редкие темные волосы когда-то были густы. Но несмотря на это, в приоре еще оставался изрядный запас жизненных сил. «Меня уж точно переживет», – подумал аббат.

Все бы ничего, но вот руки приора… Аббату они всегда представлялись клешнями. Это просто руки, поправил он себя. Возможно, чересчур костлявые, чересчур скрюченные. Но не хуже любой другой пары рук, принадлежащих Божьей твари. С той оговоркой, что и впрямь смахивали на клешни.

– Мне отрадно видеть, что наш юный новиций ищет наставления у брата Адама, – заметил аббат приору. – Beatus vir, qui non sequitur

Псалом первый: «Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых…» Стих первый.

– Sed in lege Domine – пробормотал приор.

«Но в законе Господа воля Его». Стих второй.

Эти отсылки к псалмам в обычной беседе были совершенно естественными. Так делали даже послушники, реже бывавшие на службах, поскольку распорядок дня всех монахов определялся постоянными монастырскими службами в церкви от заутрень до вечерен и повечерий и даже ночными службами, на которые будили далеко за полночь, и пели братья именно псалмы – разумеется, по-латыни. За неделю они могли одолеть все сто пятьдесят.

И в псалмах заключалась вся человеческая жизнь. Там содержались фразы на каждый случай. Как простой сельский люд зачастую изъяснялся местными выражениями и поговорками, так и монахам было естественно говорить цитатами из псалмов. Эти слова они слышали постоянно.

– Да. Закон Божий, – кивнул аббат. – Конечно же, он его изучил. В Оксфорде.

Их орден не относился к интеллектуальным, но лет десять назад возник порыв отправить в Оксфорд нескольких самых смышленых монахов. Брат Адам покинул Бьюли.

– Оксфорд… – Джон Гроклтонский повторил это слово с отвращением.

Аббат мог одобрять Оксфорд, но он – нет. Он назубок знал псалмы, этого было достаточно. Люди, подобные брату Адаму, могли считать себя выше других. И хотя в Оксфорде монахов поселили весьма далеко от самого университетского городка, они все равно пропитались мирской порчей этого места. Они были не лучше его, они были хуже.

– Когда пробьет мой последний час, не считаешь ли ты, что брат Адам станет хорошим аббатом? – заметил аббат и посмотрел на приора так, словно рассчитывал на его согласие.

– Это случится уже после меня, – мрачно ответил Гроклтон.

– Вздор, дорогой мой брат Джон! – радостно возразил аббат. – Ты всех нас переживешь.

Зачем он так поддел приора? Мысленно вздохнув, аббат наложил на себя епитимью. «Именно упрямое людское нежелание признать свои недостатки вытягивает худшее из меня, – подумал он, – и вот сейчас сделало повинным в жестокости».

Однако эти размышления резко прервались воплями, донесшимися от наружных ворот. Через мгновение появилась фигура, которая помчалась к ним, сопровождаемая несколькими встревоженными монахами.

– Отец аббат! Идите скорее! – выкрикнул человек, задыхаясь.

– Куда, сын мой?

– На ферму Соли. Там произошло убийство!


Никто не гнался за ним. Люк отдыхал в зарослях утесника, прикидывая, что делать дальше. В миле от него пастух из аббатства гнал на пустошь отару овец, но его не заметил.

Почему он это сделал? Бог свидетель, он не собирался. Этого никогда не случилось бы, не появись брат Мэтью. Но это не оправдание. Особенно притом что именно брат Мэтью – он скривился при мысли о несчастном брате Мэтью, лежащем в луже крови, – оставил его, простого послушника, присматривать за фермой в свое отсутствие.

Цистерцианцы отличались от других монахов. Почти все монашеские ордены опирались на древний Устав святого Бенедикта, а закон святого Бенедикта был ясен: монахи обязаны жить общиной в постоянной молитве, уравновешенной физическим трудом, и должны принять обеты бедности, целомудрия и послушания. Послушание и даже целомудрие обычно более или менее соблюдались. Но бедность всегда становилась проблемой. Не важно, в какой простоте зарождались монастыри, но в итоге они обязательно богатели. Их церкви приобретали величие, а жизнь монахов облегчалась. Реформаторы появлялись снова и снова. Самым примечательным был французский орден в Клюни, но даже клюнийские монахи в конечном счете пошли тем же путем, и их место занял новый орден, вышедший из монастыря в Сито в Бургундии: цистерцианцы.

Их было ни с кем не спутать. Известные как белые монахи, поскольку носили одеяния из простой некрашеной шерсти, цистерцианцы избегали грешного мира, выбирая для своих монастырей места дикие и пустынные. Их фермерские усадьбы, которые часто находились за несколько миль от монастырей, особенно славились овцеводством. У монахов Бьюли насчитывалось несколько тысяч овец, и пасли их не только на Большой территории, но и на редколесье Нью-Фореста, где им предоставили права на выпас. А для гарантии того, что бóльшую часть времени монахи будут отдавать молитве, имелись младшие монахи-послушники, которые принимали монастырские обеты и посещали отдельные службы, но их главным занятием был выпас овец и работа в полях. Обычно это бывали совершенно неотесанные местные парни, которых по той или иной причине притягивала либо религиозная атмосфера монастырей, либо их надежность и безопасность. Такие, как Люк.

Они пришли накануне ночью. Восемь человек. С луками и псами. Роджер Мартелл, молодой аристократ-сумасброд, и четверо его друзей, но трое остальных были местными – простыми ребятами вроде него самого. Один был его родственником – Уилл атте Вуд. Люк вздохнул. Беда была в том, что в Нью-Форесте все оказывались родней.

Хоть бы его не ставили на хозяйство! Брат Мэтью, разумеется, оказал ему услугу. Ферма Соли была важным местом. Монахи занимались не только скотоводством и земледелием, но и разведением рыбы. В соседнем Трухэме имелся и олений парк, тоже принадлежавший аббатству.

Брат Мэтью знал, что приор не жалует Люка. Поручая его заботам ферму, он давал Люку возможность доказать приору свою надежность. Но когда прибыл молодой Мартелл с друзьями и потребовал предоставить на ночь кров, такому простолюдину, как Люк, было нелегко им отказать.

Он понимал, что они, разумеется, браконьерствовали. У них даже был убитый олень. Это считалось серьезным преступлением. Король больше не требовал лишать жизни или конечности за убийство своего драгоценного оленя, но штрафы бывали солидные. Предоставляя им кров, он тоже станет преступником. Так почему же он предоставил? Разве ему угрожали? Мартелл, конечно, обругал его и наградил взглядом, от которого Люк пришел в ужас. Но в сердце он знал истинную причину, ибо Уилл пихнул его и прошептал:

– Ну же, Люк! Я сказал им, что ты мой родственник. Хочешь меня опозорить?

Они съели весь хлеб и весь сыр. Пивом остались недовольны. Но все лучшее пиво и вино для гостей находились в аббатстве, а не на жалкой ферме. Утром они ушли.

Помимо Люка, на ферме было всего человек шесть послушников и столько же наемных работников. Но говорить о чем-либо не имело смысла. Все всё поняли. О незаконном визите не будет сказано ни слова.

– Как быть с сыром и пивом? – отважился спросить один послушник.

– Подвыдернем затычку, прольем немного пива на пол и ничего не скажем. Если кто-нибудь заметит, то решит, что оно вытекло само. А что до сыра, то я скажу, что его украли.

Наверное, это бы сработало, не будь брат Мэтью таким зорким и не реши он заглянуть на ферму всего через два дня после посещения ее Мартеллом. Ворвавшись вскоре после полудня, он быстро оценил обстановку, моментально заметил сочащееся из бочонка пиво и призвал Люка.

– Видать, со вчерашнего дня течет… – начал Люк, но дальше не продвинулся.

– Чепуха! Бочонок был полон. Течет по капле. Во всяком случае, когда я уходил, затычка сидела плотно. Тут кто-то пил. – Он огляделся. – И весь сыр пропал.

– Его, должно быть, украли.

Вышло нехорошо. Люку было нужно подготовиться, чтобы гладко соврать, а брат Мэтью лишил его душевного равновесия. И неизвестно, какую глупую байку он затянул бы следующей, если бы в этот момент не раздался яростный стук в дверь.

Это был Мартелл. Он кивнул послушнику:

– Мы вернулись, Люк. Нам снова нужна твоя помощь. – Затем, глянув на брата Мэтью, которого наконец соблаговолил заметить, небрежно осведомился: – А ты кто такой, черт тебя побери?!

Люк спрятал лицо в ладонях, припомнив дальнейшее: ярость брата Мэтью, собственное унижение, лаконичный приказ браконьерам убираться прочь и их надменный отказ. А потом…

Если бы только брат Мэтью не сорвался! Сперва он выбранил его за сговор с преступниками. Бог свидетель, ему было вполне естественно так думать. Он пригрозил доложить о случившемся приору и вышвырнуть Люка из монастыря. Перед другими послушниками. Свидетелями. Еще двое находились снаружи, борясь с браконьерами. Тогда брат Мэтью велел остальным запереть дверь на брус. Мартелл нагло сунул ногу в проем, и монах потерял самообладание. Увидев прислоненную к стене палку, он метнулся к ней, схватил и повернулся.

Люк не собирался причинять вред брату Мэтью. Совсем наоборот. В голове осталась лишь одна мысль. Если монах ударит Мартелла, то молодой щеголь его убьет. Времени на раздумья не было. Рядом с палкой стояла лопата – увесистый деревянный инструмент с металлическим штыком. Схватив лопату, он размахнулся ею, чтобы пресечь удар в тот самый миг, когда опустится палка брата Мэтью.

Люк переусердствовал. Палка с треском отскочила, штык лопаты прошел насквозь и с отвратительным чавканьем вонзился в череп монаха. Тогда на волю вырвались, как показалось Люку, все силы ада. Послушники бросились, чтобы схватить его, Мартелл и Уилл накинулись на послушников, и в этой суматохе он отшвырнул лопату и пустился в бега, желая спасти свою жизнь.

Ясно было одно: его обвинят, как бы ни объяснили случившееся. Он впустил браконьеров, он ударил брата Мэтью, его ненавидел приор. Если он хочет остаться в живых, то должен бежать или, по крайней мере, спрятаться. За ним придут быстро.

Он гадал, куда же податься.


Мэри отвлеклась от чистки кастрюли достаточно надолго, чтобы покачать головой.

Проблема, в сущности, была довольно проста. Или так она себе говорила. Проблема заключалась в пони.

Джон Прайд считал его своим. А Том Фурзи заявил, что ничего подобного. Вот и вся история. Можно было говорить на сей счет и другое. Через неделю много людей наговорили много слов. Но это не повлияло на факт: Прайд мнил пони своим, а Фурзи твердил, что это не так.

Непредвзятый наблюдатель имел пространство для честных сомнений. Жеребенок родился в Нью-Форесте. Покуда жеребенок находился при матери, вопросов не возникало, но если кобыла околела или жеребенок отбился, а такие вещи случались, то можно было наткнуться на детеныша, бродящего в одиночку, и не знать, кто его владелец. Именно это и произошло в данном случае. Нашел жеребенка Прайд. По крайней мере, так он сказал. В этом можно было и усомниться.

Жеребенок вдобавок был милым. Это лишь половина проблемы. Хотя он являлся типичным нью-форестским пони – приземистым и крепким, с толстой шеей, – в его морде присутствовало нечто изящное, почти изысканное, и двигался он чрезвычайно элегантно. Масти он был сугубо гнедой, с более темными гривой и хвостом.

– Прелестнейший пони из всех, что я видел, – сказал ее брат, и у нее не нашлось возражений.

Разница в возрасте у Мэри и Джона Прайд была всего в год. Все детство они играли вместе. Темноволосые, хорошо сложенные, стройные, свободные и независимые духом – никто не мог за ними угнаться, когда они ехали через Королевский лес. Они притормаживали лишь ради их младшего братишки, витавшего в облаках. Джон отнесся к ее браку с Томом Фурзи с легким презрением. Круглолицый Том с кудрявыми каштановыми волосами всегда казался несколько туповатым. Но они знали его всю жизнь, все жили в Оукли. Они не имели ничего против него. Ее брак был всего-навсего расширением семьи.

И она была вполне счастлива. После пяти беременностей, с тремя выжившими и здоровыми малыми детьми, сама она располнела, но темно-синие глаза, как и прежде, поражали воображение. Если ее толстяк-муж бывал порой груб и всегда неинтересен, то важно ли это, когда живешь со всей своей семьей в Нью-Форесте?

Так было до пони. Джон Прайд и Том Фурзи не разговаривали уже три недели. И дело касалось не только их. Такая история никак не могла остаться без внимания. Произносилось и повторялось разное. Никто из Прайдов, а их было много, больше не общался с Фурзи, а тех было не меньше. Бог знает, как долго это могло продолжаться. Пони держали в коровнике Джона Прайда, так как его, конечно, нельзя было выпустить в лес, потому что там пони захватил бы кто-нибудь из Фурзи. Поэтому маленькое создание томилось взаперти, как рыцарь в ожидании выкупа, и весь Нью-Форест ждал, что будет дальше.

Но для Мэри истинная проблема возникла дома.

Ей не разрешали встречаться с братом. Джон жил всего в четверти мили, в том же поселении, но эта территория стала запретной. Через несколько дней после начала раздора она сбежала, едва задумавшись о своих действиях. Когда угрюмый муж вернулся домой, ему уже доложили. И Тому это не понравилось. Он вполне ясно дал это понять. С того дня ей было запрещено разговаривать с Джоном, пока он держит у себя этого пони.

И что ей делать? Том Фурзи был ее мужем. Даже если бы она пренебрегла его желаниями и ускользнула повидаться с Джоном, сестра Тома, жившая между ними, непременно заметила бы ее и сообщила брату. Случился бы очередной бурный скандал при детях. Овчинка не стоила выделки. Мэри оставалась дома, а Джон, естественно, не мог прийти к ним.

Осенний день был все еще теплым. Мэри вышла и уныло взглянула на небо. Оно казалось свинцовым, грозным.

Она все еще созерцала близлежащий лес, когда из-за деревьев донесся свист. Она нахмурилась. Свист повторился. Мэри пошла на звук и крайне удивилась, когда через несколько секунд из-за дерева выступила знакомая фигура.

Ее братишка Люк из аббатства Бьюли. И он выглядел перепуганным.


В тумане раннего утра брат Адам не сразу заметил женщину. К тому же мыслями он был далеко.

События предыдущего дня потрясли всю общину. К вечерней службе о случившемся знали все. Монахам редко хотелось пускаться в разговоры. Цистерцианцы, хотя и не являются орденом молчальников, ограничивают часы, когда дозволены беседы, но монастырское время растягивается в долгие периоды безмолвия, и неотложная потребность поговорить возникает редко: один день ничем не хуже другого, чтобы обменяться новостями. Однако к вечеру все буквально изнемогали от желания высказаться.

Брат Адам знал, что этому надо положить конец. Такое возбуждение не просто отвлекало: оно было подобно ширме между человеком и Богом, не пропускающей Святого Духа. Бог лучше слышен в тишине, виден – во тьме. Поэтому он порадовался, когда после вечернего богослужения до завтрака установилось правило полного безмолвия, summum silencium.

Ночь была особенным временем для брата Адама. Она всегда приносила ему утешение. Порой он сожалел о том, чего лишился ради духовной жизни, или тосковал по более крепким умам, с которыми познакомился в Оксфорде. И разумеется, бывали случаи, когда он проклинал колокол, гудевший посреди ночи, а все надевали войлочные шлепанцы и спускались по холодным каменным ступеням в полутемную церковь. Но даже тогда, распевая при свете свечей псалмы и зная, что огромная звездная вселенная бдительно нависла над монастырем, Адам, казалось, осязаемо чувствовал присутствие Бога. И жизнь в непрерывной молитве, рассуждал он, возводит защитную стену, столь же прочную, как и монастырская, создавая в человеке тихое пространство, где можно различить беззвучный голос вселенной. Поэтому брат Адам много лет прожил за своими молитвенными стенами и ночью ощущал присутствие Бога.

В последнее время утренние часы доставляли ему особое удовольствие. Несколько месяцев назад, испытав потребность в созерцательных размышлениях, он попросил аббата временно облегчить его обязанности, и просьба была удовлетворена. После заутрени и завтрака, который монахи вкушали в своей трапезной – frater, а послушники – в отдельном domus, он, обычно в одиночестве, отправлялся на прогулку.

Нынешнее утро было восхитительным. Осенний туман накрыл реку. На другом берегу золотилась дубовая листва. Лебеди выплывали из тумана, словно чудесным образом рожденные водной гладью. И брат Адам, возвращаясь, был все еще столь околдован этой картиной Божественного творения, что не заметил женщину, пока не подошел к толпе бедняков, ожидавших у ворот аббатства ежедневной милостыни.

Женщина была довольно мила на вид: широколицая, синеглазая, кельтских кровей и умная, как он предположил. Очевидно, из лесных жителей. Видел ли он ее раньше? Она, похоже, надеялась с кем-нибудь поговорить, хотя глаза ее следили за ним настороженно. Красивые глаза.

– Да, дитя мое?

– О брат, говорят, что убили брата Мэтью. Мой муж работает на аббатство во время жатвы. Брат Мэтью всегда был так добр. Мы хотим знать… – Она умолкла, но вид у нее был встревоженный.

Брат Адам нахмурился. Наверное, весь Нью-Форест уже что-то прознал о вчерашнем событии. Аббатство время от времени предоставляло работу не только послушникам, но и многим жителям Королевского леса. Не приходилось сомневаться, что доброго брата Мэтью очень любили. Хмурая гримаса была вызвана лишь тем, что воспоминание о происшествии покусилось на душевный мир монаха. До чего же эгоистично с его стороны! Тогда он улыбнулся:

– Брат Мэтью жив, дитя.

Первые сообщения о случившемся были, как водится, искажены. Брат Мэтью получил весьма сильный удар и потерял много крови, но был, слава Богу, жив, лежал в аббатском лазарете и уже съел немного похлебки.

Ее облегчение было столь очевидным, что брат Адам растрогался. Какая благость в том, что эта крестьянка так печется о монахе!

– А что с теми, кто это сделал?

А! Он понял. Религиозные общины были известны тем, что защищали своих от правосудия, и это вызывало негодование. Что же, на этот счет он ее утешит.

Аббат пребывал в бешенстве. Похожий инцидент имел место лет пятнадцать тому назад: огромный отряд браконьеров и сильное подозрение, что в их деле участвовал послушник с одной из ферм. В сочетании со скверным отчетом приора о Люке это решило дело.

– Ударивший его послушник не получит от аббатства защиты, – заверил женщину брат Адам. – С ним разберутся суды Нью-Фореста.

Она молча кивнула, затем задумчиво посмотрела.

– И все-таки мог ли это быть несчастный случай? – спросила она. – Если послушник покается, будет ли проявлено милосердие?

– Ты права, что осторожна в суждениях, – ответил он. – А милосердие есть Божья благодать.

Какая славная женщина! Боялась за монаха, но сострадала напавшему.

– Но все мы должны принимать подобающее наказание за наши грехи. – Он посмотрел сурово. – Известно ли тебе, что этот малый бежал? – (Она вроде бы покачала головой.) – Его поймают. – Сегодня же утром аббат уведомил о случившемся хранителя Королевского леса. – Полагаю, будут искать с собаками.

Любезно кивнув, брат Адам покинул ее. И несчастная Мэри с колотящимся сердцем пробежала весь путь через пустошь до места, где прошлой ночью спрятала своего брата Люка.


Том Фурзи сжал кулаки. Сейчас они получат, что им причитается. Он уже слышал далекий лай собак. Том был неплохим человеком, но в последнее время с ним происходили нехорошие вещи. Иногда он не знал, что и думать.

Прайды всегда считали его туповатым, он это знал, но раньше между ними царили дружба и непринужденные отношения. Все они были частью Фореста: одной, так сказать, семьей. Но этот пони стал потрясением. Если Джон Прайд смог запросто, без особого спроса и извинений, забрать жеребенка, рожденного его, Тома Фурзи, кобылой, то что это за шурин? «Он презирает меня, – подумал Том, – и мне теперь это ясно».

В первый день он не мог до конца поверить в случившееся даже при виде жеребенка в загоне Прайда. Затем, когда он достаточно жестко спросил Прайда, тот просто высмеял его.

И тогда Том назвал его вором. Перед людьми. Что, разве не так? А после события покатились, как снежный ком.

Но Мэри – совсем другое дело. В первый же день после того, как узнала о случившемся между ним и ее братом, она как ни в чем не бывало отправилась к Прайдам. «Ты потребовала, чтобы он вернул пони?» – разбушевался муж. Но она лишь с недоумением посмотрела. Даже не думала об этом. «Тогда на чьей же ты стороне?» – взревел он. Факт заключался в том, что после многих лет брака Мэри не принимала его в расчет. Такова была мучительная правда. «Бедный старина Том, полезный муж для Мэри – вот все, чем я являюсь для Прайдов», – рассудил он.

Но что бы Мэри о нем ни думала, ей полагалось уважать его как главу семейства. Какой пример будет детям, если она покажет всему Нью-Форесту, как мало он для нее значит? Том не собирался выставлять себя дураком. Он твердо настоял на своем, запретив ей навещать Джона Прайда. Разве не справедливо? Его сестра сказала, что вполне. Так же сочли и многие другие. Не все лесные жители так уж любили Прайдов с их заносчивыми манерами.

Хотя было тяжко изо дня в день отмечать охлаждение к нему жены.

Что ж, нынче Прайдов поставят на место. А после этого… Он точно не знал, что будет дальше. Но так или иначе, что-нибудь будет.

Его разум переполняли эти мысли, когда он заметил почти в миле от места, где находился, Пакла, который ехал на нью-форестском пони. Похоже, он что-то волочил за собой.


Всадников было десять. Собаки захлебывались лаем. Приор дал им понюхать постельное белье Люка, и они шли по запаху от самой фермы. Вел их лично хранитель Королевского леса. Двое других были лесничими-джентльменами, еще двое – помощниками лесничего, остальные – слугами.

Нью-Форест с самого начала неизменно делился на административные зоны, известные как бейливики, и каждой управлял лесничий, обычно происходивший из джентри. На западной стороне находились бейливики Годсхилл, Линвуд и Берли. Большой участок, расположенный сразу к западу от центра, знали как бейливик Батрамсли. Однако недавно самый крупный из всех, центральный королевский бейливик Линдхерст, достигавший прямо через пустошь аббатства Бьюли, был разделен, и деревня Оукли, где жили Прайды и Фурзи, оказалась в южном секторе. Всем этим правил хранитель леса, друг короля, чей управляющий ежедневно надзирал за Нью-Форестом.

Прибыв в селение, они с удивлением увидели перед собой Тома, который махал руками и выкрикивал:

– Я знаю, где он!

Отряд остановился. Управляющий строго взглянул на Тома:

– Ты видел его?

– Это незачем. Знаю, и все.

Управляющий нахмурился, затем посмотрел на белокурого красивого юношу, ехавшего рядом:

– Альбан?

Филип ле Альбан был удачливым юным джентльменом. Два века тому назад его предку Альбану, сыну нормандки Аделы и сакса Эдгара, не удалось сохранить свое положение в Англии Плантагенетов, которая становилась все более французской, однако потомки, перенявшие его имя на несколько поколений, служили помощниками лесничих в разных бейливиках, после чего в награду за эту долгую службу и удачный брак молодого Филипа ле Альбана повысили до лесничего нового Южного бейливика. Никто не знал лучше ни Королевский лес, ни его обитателей.

– Тогда где же он, Том? – вполне любезно спросил Альбан.

– У Джона Прайда, конечно! – выкрикнул Том и, ни слова больше не говоря, развернулся и повел их в нужном направлении.

– Беглец и Джон Прайд – братья, – пояснил Альбан.

А поскольку собаки – это было так – стремились в общем и целом туда же, управляющий отрывисто кивнул, когда они последовали за Томом.

Прайда не было, но его семья оказалась на месте. Они молча стояли, пока двое мужчин безуспешно обыскивали хижину. На оставшейся части маленькой фермы тоже никого не нашли.

Но Фурзи, дико жестикулируя, указал на коровник.

– Там! – крикнул он. – Загляните туда!

Он был так возбужден, что на сей раз весь отряд, даже управляющий, толпой ввалился в хлев. Но нескольких мгновений хватило, чтобы понять: там никто не прячется.

Том упал духом, но еще не был готов сдаться.

– Он был здесь, – настаивал он, но при виде недоверия на их лицах взорвался: – Где, по-вашему, сейчас Джон Прайд? Водит вас за нос! Прячет где-то своего братца!

Все потянулись на выход. Так дело не пойдет.

– И посмотрите на этого пони! – закричал Том. – Как вы решите быть с ним? – (Жеребенок был привязан в углу и, глядя на него, испуганно моргал.) – Этот пони украден! У меня!

Но все уже вышли. План Тома шел прахом. Он вполне убедил себя в том, что они найдут Люка, уведут Джона Прайда в цепях, а пони вернут ему. Том бросился за ними.

– Вы не понимаете! – заорал он. – Они все одинаковы, эти Прайды! Они все преступники!

Двое начали посмеиваться.

– Значит, и жена твоя, Том? – поинтересовался один.

Даже Альбану пришлось подавить улыбку. Управляющему, который пронзил его взглядом, он объяснил, что жена Тома тоже сбежала ради брата.

– Боже, спаси нас! – раздраженно воскликнул управляющий. – Ведь это Форест как он есть! – Повернувшись к Тому, он выпалил: – Откуда мне, черт возьми, знать, что ты его сам не прячешь?! Ты, может быть, величайший преступник из множества. Где живет этот человек? – (Ему сказали.) – Немедленно обыщите его дом.

– Но… – Том едва мог поверить в такой поворот событий. – Как насчет моего пони? – завопил он.

– Да будь он проклят, твой пони! – выругался управляющий, направляя коня к хижине Тома.

Но и там никого не нашли. Мэри об этом позаботилась. Однако вскоре собаки учуяли запах Люка среди ближайших деревьев и следовали по нему много миль.

Время шло, и маршрут, которым они следовали, стал поистине причудливым: он извивался, пока наконец не был описан огромный круг вокруг Линдхерста. Так можно было продолжать до бесконечности.

Никто не видел за пару часов до этого одинокую фигуру Пакла верхом на пони, тащившего за собой сверток с одеждой Люка, которую выдала Мэри.

– Пустая трата времени, проклятье! – заметил Альбану управляющий. – Думаю, нынче утром этот болван был прав. Его прячут Прайды.

– Возможно, – улыбнулся Альбан. – Но в Нью-Форесте никому не скрыться надолго.


В ноябрьское утро, когда аббата вызвали в суд, брат Адам был хорошо подготовлен. Он уже месяц как выполнил поручение аббата и сделал свои выводы. С учетом мирского и политического характера дела было довольно странно, что продолжавшийся период медитации и уединенной учебы придал ему сил и уверенности. Он чувствовал себя умиротворенным.

То же самое он был рад сказать и об аббатстве. Октябрь прошел спокойно. Перелетные птицы кружили и устремлялись за море на юг. Затем на восток через море потянулись серые ноябрьские облака, похожие на паруса дряхлеющего корабля; пожелтевшие дубовые листья усеяли берег реки, и ничто не нарушало царившей в аббатстве тишины. В день святого Мартина, в ноябре, в форестском суде низшей инстанции – Суде ареста – смотрители Королевского леса направили дело об инциденте на ферме в суд высший, которому надлежало собраться по благоволению королевских судей предстоящей весной, когда они посетят Нью-Форест. Молодой Мартелл и его дружки разумно сдались шерифам своих графств, которые препроводят их на весенний суд. Послушника Люка так и не нашли. Добрый брат Мэтью хотел простить его, но аббат был тверд:

– Ради нашего доброго имени должно быть явлено правосудие.

Направляясь к жилищу аббата, брат Адам с радостью наблюдал за оживленной деятельностью монахов. Монастырь напоминал улей, где обитатели спокойно занимались делами, прерываемыми каждые три часа колоколом, который созывал монахов на молитву. Здесь были ткацкие и пошивочные мастерские, а у реки – сукновальня, где очищали кипы шерсти. Под овечьи шкуры и скот выделялось множество служб и цехов: сыромятня – смрадная, а потому за воротами; скорняжная мастерская для пошива капюшонов и кожаных одеял; обувная мастерская – чрезвычайно загруженная работой, так как каждый монах и послушник ежегодно нуждались в двух парах башмаков или туфель. При монастырях имелись пергаментные и переплетные мастерские. Еще были мельница, пекарня, пивоварня, два ряда конюшен, свинарник и скотобойня. Располагая кузницей, плотницкой и свечной мастерскими, двумя лазаретами и гостиницей для посетителей, аббатство напоминало маленький город, обнесенный стеной. Или, возможно, с его латинскими книгами и службами, а также монашеским одеянием, напоминающим римское тысячелетней давности, оно больше походило на огромную римскую виллу.

Ничто, отметил Адам, не пропадало втуне, всему находилось применение. Земля между постройками, например, была старательно организована в грядки для овощей и трав. На шпалерах, защищенных стенами, росли фрукты, вились виноградные лозы. Для пчел посадили жимолость, и ульи, расставленные по территории, поставляли мед и воск.

– Мы сами рабочие пчелы, – однажды пошутил брат Адам в беседе с приезжим рыцарем. – Но королева, которой мы служим, – это Королева Небес. – Он был весьма доволен своей метафорой, хотя впоследствии распек себя за то, что так легко впал в грех тщеславия.

Аббатство было в первую очередь самодостаточным.

– Через аббатство, – с восторгом указывал он, – течет вся природа. Везде равновесие, во всем полнота. Монастырь, как и сама природа, способен дожить до конца времен.

Это был идеальный механизм для размышлений над чудом Божественного творения.

И в его голове звучала именно эта истина, когда он вошел в келью аббата, сел рядом с приором и уверенно уставился перед собой, тогда как аббат повернулся к нему и резко спросил:

– Итак, Адам, что нам делать с этими несчастными церквями?

По опыту столетий занятный факт заключался в том, что если что-то и навлекало на монастырь раздоры и беды, то это был в первую очередь вопрос о владении приходской церковью.

Но почему? Разве в самой своей сущности церковь не являлась местом, где царит мир? Теоретически – да. Но на практике в церквях были священники, прихожане и местные сквайры, и все они спорили об одном: о деньгах.

Для поддержания церкви и ее священника приход выплачивал десятину – примерно десятую часть приходской продукции. Но если церковь подпадала под юрисдикцию монастыря, то именно он собирал десятину и платил священнику. Это часто влекло за собой споры с последним. Хуже того: если цистерцианский монастырь имел в приходе землю, то сам он обычно отказывался от выплаты всякой десятины – старинная поблажка, дарованная ордену, когда монахи в основном пасли на пустоши овец, но вряд ли справедливая, когда монастырь получил плодородные земли. Это приводило в ярость священника, сквайров и прихожан и зачастую вело к судебным тяжбам.

Как раз угроза подобного спора заставила аббата просить брата Адама проштудировать монастырские архивы и дать рекомендации. Церковь, о которой шла речь, находилась в сотне миль от монастыря, даже дальше их приоратства в Ньюнхеме, располагаясь еще западнее, в Корнуолле, и была передана аббатству наследным принцем несколько десятилетий назад.

Аббату особенно не терпелось уладить дело по той причине, что вскоре ему предстояло уехать на королевский совет и в парламент – обязанность, которая могла на какое-то время его задержать.

– Рекомендаций две, аббат, – ответил брат Адам. – Первая очень проста. Этот корнуоллский священник не понял сути дела. Положенный ему ежегодный доход был согласован с его предшественником, и нет оснований что-либо менять. Скажите ему, что увидимся в суде.

– Совершенно верно. – Джон Гроклтонский мог ревновать к Адаму, но такие речи были ему по душе.

– Ты уверен в своем толковании закона? – спросил аббат.

– Безусловно.

– Очень хорошо. Быть по сему. – Аббат вздохнул. – Пошлите ему пару туфель. – Аббату была свойственна довольно трогательная вера в то, что любого, кто нуждается в утешении, можно осчастливить парой добротных, изготовленных в аббатстве туфель. За год он роздал сотню пар. – Ты сказал, что есть и второй совет.

Брат Адам помедлил. Он не питал иллюзий насчет реакции, которая последует.

– Вы попросили меня проштудировать все записи о наших делах с церквями, – начал он осторожно, – и я это сделал. Помимо самого Бьюли, мы владеем землями в Оксфордшире, Беркшире, Уилтшире и Корнуолле, где также получаем крупный доход от оловянных рудников. Во всех этих местах имеются приходские церкви. У нас есть часовни и в других краях. И в каждом отдельном случае мы были втянуты в распри. За девяносто лет с момента основания Бьюли я не нашел ни одного года без судебных разбирательств по поводу церквей. Иные затягивались на двадцать лет. Обещаю вам, что мы уже давно будем в могилах, а корнуоллская тяжба так и не прекратится.

– Но разве аббатству не всегда удавалось разобраться с этими тяготами? – спросил аббат.

– Да. Наш орден стал весьма искушен в этих делах. Достигается компромисс. Наши интересы всегда защищены.

– То-то и оно, – встрял Гроклтон. – Мы всегда побеждаем.

– Но какой ценой? – мягко продолжил брат Адам. – Делаем ли мы что-то доброе в том же Корнуолле? Нет. Уважают ли нас? Сомневаюсь. Ненавидят? Безусловно. На нашей ли стороне закон? Вероятно. Но что получается в смысле нравственном? – Он развел руками. – Мы щедро обеспечены одним лишь Бьюли. На самом деле нам не нужны эти церкви с их доходами. – Он выдержал паузу. – Дерзну сказать, аббат, что в этом отношении мы мало отличаемся от монахов Клюни.

– От монахов Клюни? – Гроклтон чуть не подпрыгнул. – Мы не похожи на них ни в малейшей степени!

– Наш орден был основан как раз для того, чтобы избежать их ошибок, – согласился Адам. – И, выполнив ваше поручение, аббат, я перечитал хартию о его основании. Carta Caritatis.

Цистерцианская Carta Caritatis – Хартия любви – была примечательным документом. Написанная первым действующим главой ордена, англичанином – так уж получилось, – она представляла собой свод правил, призванных гарантировать, что белые монахи будут не отклоняясь придерживаться исходной цели древнего Устава святого Бенедикта. А именно: цистерцианские монастыри должны быть скромны, просты и самодостаточны, чтобы не отвлекаться на мирские проблемы. И одним из строжайших предписаний был запрет цистерцианским монастырям владеть приходскими церквями.

– Никаких приходских церквей, – скорбно кивнул аббат.

– Разве нельзя обменять эти церкви на какую-нибудь другую собственность? – деликатно осведомился Адам.

– Адам, это были королевские дары, – напомнил аббат.

– Врученные давно. Возможно, король не обидится.

Король Эдуард I, могущественный законодатель и воин, в значительной мере потратил свое правление на покорение валлийцев и собирался сделать то же с шотландцами. Его могло не интересовать то, как поступает с королевскими дарами аббатство. Но как знать!

– Мне отчаянно не хочется спрашивать у него, – признался аббат.

– Что ж, – улыбнулся брат Адам, – я успокоил свою совесть, изложив вам суть дела. Больше я ничего не могу сделать.

– Абсолютно. Благодарю тебя, Адам. – Аббат подал знак, что тот может идти.

Какое-то время после его ухода аббат молча смотрел в пустоту, тогда как Джон Гроклтонский, положив на край стола свою клешнеобразную руку, за ним наблюдал. Наконец аббат вздохнул:

– Он, разумеется, прав. – (Гроклтон слегка сжал руки, но аббата не перебил.) – Беда в том, – продолжил аббат, – что многие другие цистерцианские монастыри тоже владеют церквями. Если мы выразим несогласие, то другие аббаты могут воспринять это без особого удовольствия.

Гроклтон все наблюдал. В душе ему было совершенно безразлично, владеет аббатство дюжиной церквей или нет, убьет оно половину священников христианского мира или нет.

– Аббату приходится быть осторожным, – рассуждал вслух аббат.

– Весьма, – кивнул Гроклтон.

– Его первая рекомендация, безусловно, верна. Этого корнуоллского священника нужно раздавить. – Он резко выпрямился. – Какие у нас остались дела?

– Распределение обязанностей, аббат, на время вашего отсутствия. Вы упомянули две: наставление новициев и назначение нового управляющего фермами.

После недавнего эпизода насилия на ферме с участием Люка аббат решил как минимум на год назначить постоянным управляющим надежного монаха, который будет регулярно объезжать фермы. «Пусть почувствуют железную руку», – заявил он. Такое поручение не было приятно ни одному монаху: придется пропустить много дневных богослужений. «Но это должно быть сделано», – постановил аббат.

– Итак, наставник новициев, – начал аббат. – Все мы сходимся в том, что брат Стивен нуждается в отдыхе. Следовательно, я думал о брате Адаме. Он отлично управляется с новичками. – Аббат довольно кивнул.

Клешня Гроклтона неподвижно покоилась на столе. Когда он заговорил, его голос был тих:

– У меня есть просьба, аббат. Пока я буду за главного на время вашего отсутствия, мне бы хотелось, чтобы наставником новициев был назначен кто-нибудь другой, не брат Адам.

– О?.. – нахмурился аббат. – Почему?

– Из-за того, что он думает о церквях. Я не сомневаюсь в его преданности ордену…

– Разумеется, нет.

– Но если, к примеру, новиций спросит по ходу чтения Carta Caritatis… – Приор сознательно помедлил. – Брат Адам может не удержаться от критики… – Он умолк, затем многозначительно добавил: – Это поставит меня в крайне трудное положение. Не думаю, что я окажусь пригоден…

Аббат пристально смотрел на него. Елейный тон Джона Гроклтонского его не обманул. Аббат мог себе представить, как Гроклтон постарается затруднить жизнь брату Адаму. С другой стороны, он не мог отрицать доли истины в словах приора.

– Что ты предлагаешь? – холодно спросил он.

– Брат Мэтью еще не вполне оправился. Но из него выйдет идеальный наставник новициев. Почему бы не поручить брату Адаму присматривать за фермами? Полагаю, период созерцательных размышлений укрепил его для выполнения этой задачи.

«Хитрый пес», – подумал аббат. Это небольшая месть за благосклонность к Адаму, которая выразилась в легких поручениях. Смысл был понятен: я ваш заместитель и выступаю с разумной просьбой. Если вы не поручите своему любимчику неприятное дело, я буду чинить ему препятствия.

И тут аббата посетила недостойная мысль: если я в состоянии терпеть приора, то и Адам какое-то время потерпит фермы. Он сладко улыбнулся Гроклтону:

– Ты прав, Джон. И если, как я подозреваю, Адам в один прекрасный день станет аббатом – аббатом-реформатором, наверное, – он с удовольствием увидел, как скривился Гроклтон при этих словах, – то этот опыт будет ему весьма полезен.

Итак, еще до того, как аббат в конце года покинул монастырь, брата Адама назначили управляющим фермами.


Холодным декабрьским днем Мэри торопилась в Бьюли.

Ледяной ветер дул ей в спину, подгоняя по узкой тропке, а вереск царапал ноги. На севере далекая линия деревьев исчезла за небольшой возвышенностью, и ландшафт напоминал голую тундру, которая и была здесь тысячи лет назад. Позади, над полем буроватого вереска и темно-зеленого утесника, вдоль линии берега неуклонно двигались чуть подсвеченные оранжевым тучи, грозя настигнуть и удушить ее по мере того, как она шла на восток через огромную пустошь между центром Нью-Фореста и аббатством, которая теперь называлась пустошью Бьюли.

Мэри не хотелось туда идти, она делала это лишь с целью угодить мужу.

Том не работал на аббатство зимой, но в этом году монахи призвали его для особого дела. Им понадобилась повозка.

Обычно Том не плотничал. Трудно было уговорить его смастерить что-нибудь дома. Но по какой-то причине его воображение всю жизнь воспламенялось при мысли об изготовлении повозок. Повозка, сделанная Томом Фурзи, представляла собой внушительное сооружение с каркасом в основании и четырьмя каркасными съемными бортами. Все перекладины аккуратно соединялись друг с другом. Повозки Тома всегда бывали одинаковы и обещали служить до Судного дня. Но он никогда не делал колес. «Это дело колесного мастера, – пояснял он. – Я изготавливаю повозку, а он задает ей ход. Таково мое мнение». Казалось, ему нравилась эта мысль.

Однажды, когда они еще общались, Джон Прайд заставил его признаться, что он не любит колеса за кривизну. «Вот будь они квадратными, ты же за них взялся бы, Том?» – спросил он добродушно.

И Том, к восторгу Прайда, задумчиво ответил: «Пожалуй, мог бы».

И вот Том отправился к монахам сооружать повозку. Это произошло десять дней назад. Работе предстояло растянуться как минимум на шесть недель, и он обосновался на ферме Святого Леонарда. Мэри навещала его каждые несколько дней. Сегодня она пообещала принести ему пирогов. Ей особенно не терпелось сделать это, поскольку она винила себя за то, что радуется отсутствию мужа, во-первых, из-за капризов Тома, а во-вторых, из-за Люка.

Пребывая в состоянии странном и мечтательном, Люк, живший в лесу, казался чуть ли не счастливым. Даже с наступлением холодов он всегда ухитрялся устроить себе уютное логово. «Я просто зверь лесной», – довольно сказал он ей. Он постоянно твердил, что и сам прокормится. Но она заметила, что в разгар зимы подкармливают даже оленей. Поэтому, как только Том отбыл на ферму Святого Леонарда, она перевела Люка в их маленький амбар. Никто – ни ее брат, ни дети – не знали, что он там ест и спит. Она понятия не имела, сколько это продлится, и такое положение пугало ее. Но что еще ей оставалось делать?

Когда она добралась до сельскохозяйственных земель вокруг фермы, ветер усилился. Она чувствовала, как холод и сырость проникают под одежду. Оглянувшись, Мэри увидела, что желтоватые облака на полной скорости несутся к пустоши Бьюли, занося снегом западную окраину. На миг она задумалась, не повернуть ли назад, но решила продолжить путь, раз уж зашла так далеко.


Брат Адам с удовольствием взглянул на дверь фермы. Хлопья снега, хотя и казались мягкими, начали жалить его лицо.

Юго-западнее аббатства было пять ферм: Бьюфр, основное место содержания тягловых быков; Берджери, где стригли овец; ближе к побережью – Соли, где монахи соорудили искусственное озеро для разведения рыбы; Бек и, ближе к устью реки, ферма Святого Леонарда. Этим днем он побывал в Берджери и вечером намеревался вернуться с фермы Святого Леонарда в аббатство.

Последние две недели были утомительными. В пределах Большой монастырской территории, помимо пяти ферм на юго-западе, имелось еще десять севернее аббатства и три – на восточной стороне эстуария Бьюли. Кроме того, были мелкие хозяйства в долине Эйвона на западе Нью-Фореста, которые снабжали аббатство сеном со своих пышных лугов. И какие-то еще, которые он пока не учел. Он не знал покоя. Приор об этом позаботился. Период созерцаний, которым он наслаждался, пошел прахом.

Брат Адам распахнул дверь фермы. Полдюжины послушников перепугались при виде его. Хорошо. Он уже научился появляться внезапно, как школьный учитель. Он не задержался стряхнуть с себя снег.

– Первым делом, – изрек он строго, – я осмотрю продовольственные запасы.

Ферма Святого Леонарда была типично цистерцианской. Жилое помещение представляло собой длинное одноэтажное строение с дубовой дверью в центре. Здесь в спартанских условиях жили послушники, возвращавшиеся в domus аббатства в дни чествования главных святых и по праздникам или когда получали смену. Обычно на фермах находилось около тридцати из приблизительно семидесяти послушников.

– Пока все в порядке, – сообщил им Адам, не выявив краж и не найдя следов запрещенного пьянства. – Теперь я проверю амбар.

Он подумал, как странно: он ежедневно видел послушников годами, но не знал их по-настоящему. Огромный domus conversorum послушников занимал всю западную часть крытой аркады, но был полностью отделен узким проходом от монастырской стены. Чтобы попасть в domus, приходилось выйти за стену и сделать круг. Монахи пели в церкви на хорах, послушники – в нефе. Питались они раздельно.

До сих пор брат Адам не осознавал, что смотрит на них свысока. Да, он считал, что для поддержания дисциплины на фермах необходимо обращаться с ними как с малыми детьми. Однако они были еще и мужчинами. Их преданность аббатству была не меньше его собственной. «Их мыслительный процесс не такой напряженный, как у меня, – отметил он. – Я каждый день измеряю свою жизнь тем, что обдумал насчет Бога, или моих собратьев, или мира вокруг аббатства. А их путь – чувствовать эти вещи, и они запоминают дни по ощущениям. Не исключено даже, что, думая меньше и чувствуя больше, они помнят больше, чем я».

Если жилое помещение было скромным, то остальная часть фермы – нет. Здесь были скотные дворы и коровники – даже святому Леонарду нередко приходилось ухаживать за сотней быков и семьюдесятью коровами. Были овчарни и свинарники. Но возвышался над всем огромный амбар. Он был величиной с церковь, сложен из камня, укреплен массивными дубовыми стропилами. Здесь в мешках хранились пшеница и овес, а также все сельскохозяйственное оборудование. У одной стены высилась гора папоротника-орляка, который использовался для подстилок. Было даже гумно. И к моменту прихода Адама посреди этого пространства, тускло освещенного лампами, стояла повозка, за которую недавно взялся Том Фурзи.

Однако стоило Адаму всмотреться в тень, как его внимание привлекло кое-что еще: фигура, видневшаяся в полумраке подле крестьянина. Если он не ошибся – женская.

Женщины не допускались в аббатство. Конечно, знатная леди могла нанести визит, но ей не полагалось оставаться на ночь даже в королевских гостевых покоях. Женщины наемных работяг могли навещать их на фермах, но, как особо подчеркнул аббат, не должны там задерживаться и уж ни в коем случае – ночевать.

Поэтому брат Адам немедленно направился к ним.

Она сидела на полу рядом с Фурзи. Когда Адам приблизился, оба почтительно встали. На голове у женщины было что-то вроде шали, и, поскольку она скромно потупила взор, он толком не рассмотрел ее лица.

– Это моя жена, – объяснил крестьянин. – Пирогов принесла мне.

– Понимаю. – Брат Адам не хотел обижать Фурзи, но счел за лучшее проявить твердость. – Боюсь, ей придется уйти до заката, а уже смеркается. – (Тот помрачнел, но женщина, как показалось Адаму, хотя и не подняла глаз, не огорчилась.) – У твоего мужа выйдет великолепная повозка, – заметил он дружески перед тем, как вернуться к остальным.

Какое-то время он провел в беседах, обходя амбар, а потому не удивился, когда обнаружил, что женщина ушла. Намереваясь теперь и сам вернуться в аббатство, он подошел к входу в огромный амбар и отворил дверь.

Пурга встретила его ударом. Он едва мог поверить в происходящее. Толстые стены амбара полностью заглушили свист ветра: за то недолгое время, что он провел внутри, небольшие порывы превратились в сильные, а те – в воющую бурю. Даже под прикрытием амбара снег хлестал его по лицу. Повернувшись по ветру, он, чтобы хоть что-то увидеть, был вынужден моргать. Пройти даже три мили до аббатства казалось глупостью. Он лучше останется на ферме.

Тут брат Адам вспомнил о женщине. О Небеса, он послал ее в этот буран! И как далеко ей идти? Пять миль? Скорее, шесть. Через открытую пустошь в самую пасть пурги. Это было возмутительно! Ему стало стыдно. Что подумает ее муж о нем и об аббатстве? Нырнув обратно в амбар, он позвал Тома и двух послушников.

– Быстро закутайтесь. Принесите кожаное одеяло.

Помедлив ровно столько, чтобы выяснить, какой дорогой она пошла, он бросился в метель, предоставив другим догонять.

Час был еще дневной. Где-то в вышине свет сохранился, но здесь, внизу, померк. Перед Адамом, по мере того как он решительно продвигался вперед, не было ничего, кроме слепящего белого буйства, которое атаковало его лицо, как будто Бог наслал на северные земли некий новый вид саранчи. Снег летел почти горизонтально, окутывая все так, что уже в нескольких ярдах мир исчезал в серой мгле.

Боже, как он ее найдет? Умрет ли она? Присоединится ли к оленям и пони, несколько десятков которых уж точно будут найдены закоченевшими после такой ночи?

И потому он крайне удивился, когда, оставив позади последнюю живую изгородь, различил прямо перед собой темную фигуру, похожую на куль одежды, который яростно пробивается сквозь пургу. Он крикнул, наглотавшись снега, но она не услышала. Она осознала его присутствие, вздрогнув от страха, только когда он поравнялся с ней, охранительно обнял за плечи и развернул лицом прочь от летящей бури.

– Идем.

– Я не могу. Мне нужно домой. – Она даже попыталась деликатно оттолкнуть его и возобновить свое немыслимое путешествие.

Однако он, почти удивляясь себе, держал ее крепко.

– Здесь твой муж, – сказал он, хотя они не могли его видеть, и повел ее на ферму.


Пурга той ночи была худшей из всех, что помнили в Нью-Форесте. Близ побережья снежная буря, казалось, слилась в одно целое с бушующим морем. Вокруг фермы Святого Леонарда образовались сугробы, поглотившие живые изгороди. Ветер над пустошью Бьюли переходил от резкого свиста к оглушительным белым стенаниям. И даже когда тьма слегка посерела, знаменуя наступление утра, метель продолжала беситься, затмевая свет.

Брату Адаму был ясен его долг. Он не вернется в аббатство, он должен остаться на ферме и обеспечить посильное духовное руководство.

На обратном пути в амбар он признал в женщине ту, с которой разговаривал о брате Мэтью. Он был рад, что спас от бури столь добрую душу.

Дальнейшие действия были вполне просты. Он распорядился поставить в амбаре жаровню, наполненную углем. Фурзи с женой успешно переночуют возле нее, а он с остальными останется в жилом помещении. И во избежание недопонимания ситуации он после вечерней трапезы собрал всех в амбаре и, прочтя несколько молитв, закончил небольшой проповедью.

Такой холодной ночью в преддверии Рождества, сказал он, коль скоро они, подобно Святому семейству, обрели убежище в скромном амбаре, он желает напомнить, что каждому отведено положенное и почетное место в Божественном замысле. Две категории монахов в аббатстве подобны Марии и Марфе. Возможно, набожной Марии выпала лучшая доля, как монахам. Но Марфа, верная труженица, была тоже нужна. Ибо как удалось бы аббатству вести молитвенную жизнь без тяжкого труда послушников? И разве они не нуждаются в помощи, которую оказывают добрые крестьяне, живущие вне религиозного ордена? Конечно нуждаются. И разве последний из всех, добрый крестьянин Том, не нуждается в поддержке жены, которая еще скромнее, но в равной мере любима Богом?

– Вас может удивить, – сказал он, – что этой женщине дозволили остаться здесь на ночь. Ибо правило аббата не подлежит нарушению. Никаких женщин на Большой монастырской территории. – Он обвел собравшихся суровым взглядом. – Но, – продолжил он, – наш Господь призывает нас также проявлять милосердие. Разве сам Он не спас от побивания камнями женщину, уличенную в измене? И потому, опираясь на власть, данную мне аббатом, мы разрешаем этой доброй женщине провести здесь эту ужасную ночь и получить убежище от бури. – Сказав это, он благословил их и удалился.

Когда на следующий день пурга ничуть не утихла – порой, когда брат Адам отворял дверь, она чуть не сбивала его с ног, – бедная женщина чрезвычайно разволновалась за детей. Но Фурзи заверил его, что сестра и другие селяне о них позаботятся, и брат Адам запретил женщине уходить. И вот таким образом она осталась на ферме рядом с жаровней, дававшей тепло, и Томом, работавшим над повозкой, тогда как брат Адам трижды в день устраивал для всех простые молебны.


Как же ей не терпелось вернуться домой! Старшая дочь присмотрит за младшими детьми, но все они будут думать, что с ней что-то стряслось. А главное – Люк.

Что он будет делать? Не дождавшись ее вечером, он задаст себе вопрос, где она. Предпримет ли он попытку осмотреть дом? Вдруг его увидят дети? Весь день она в тревоге ждала, когда уляжется буря.

Делать тут было особо нечего. Брат Адам приходил постоянно, и она обнаружила, что наблюдает за ним с интересом. Она заметила, что послушники считают его сухарем. Том, поведя плечами, сказал лишь одно: «Холодный, как рыба». Но Том никогда не бывал высокого мнения о людях, которые не принадлежали Нью-Форесту.

Монах, безусловно, явился из другого мира. Однако, вспоминая, как он вывел ее из пурги, она не считала его холодным. Впрочем, Мэри молчала. Когда он вел их на молитву в полумрак огромного амбара, его мягкий голос так полнился спокойной убежденностью, что она была впечатлена. Она полагала, что он наверняка гораздо умнее простолюдинок вроде нее, но, вероятно, где-то в глубине слабый голосок говорил ей, что и она может читать, писать и знать все, что ведомо ему. Но если и так, она могла лишь со вздохом ответить: в другой жизни. До тех же пор монах обладал чем-то, чего у нее не было. Она не говорила об этом Тому, но считала, что брат Адам – в своем роде, конечно, – весьма привлекателен.

Позднее днем Мэри была застигнута совершенно врасплох, когда дверь амбара отворилась, впустив отрывистый стон ветра, и быстро захлопнулась за монахом, который, подойдя на несколько шагов к жаровне, поманил к себе Мэри. Она покорно пошла к нему. Ничего другого ей не оставалось.

Какое-то время он стоял, глядя на нее с любопытством. Она осознала, что он был крепкого сложения, как Том, но немного выше. В свете жаровни, которая грела ей спину, его глаза казались до странного темными. Том, работавший в нескольких ярдах от них при свете лампы, представлялся отделенным, обитающим в ином мире.

– Когда ты заговорила со мной у ворот аббатства, я не понял… – Он запомнил ее тогда. – Мне только что сказали, что Люк, беглец, – твой брат.

Она отметила, что он говорит тихо, чтобы не слышал Том.

Ее резанул страх. Она не смогла посмотреть ему в глаза. Об этом родстве, разумеется, знали все, но при внимании этого умного человека оно казалось опаснее. Она понурила голову:

– Да, брат. Несчастный Люк.

– Несчастный Люк? Возможно. – Он помолчал, затем очень тихо спросил: – Ты знаешь, где он?

Теперь она взглянула ему прямо в глаза:

– Если бы мы знали, брат, тебе уже было бы известно. Поймите, я думаю, что он, будучи невиновным, не убежал бы. Но мой муж выдал бы его в любом случае. – Она могла смотреть ему в глаза, потому что формально говорила правду. Она сказала «мы».

– Но ты знаешь?

Она осознала, чем пахнет его ряса – свечным воском и сырой шерстью. Она ощущала и его собственный запах. Приятный.

– Сейчас он может быть на другом краю Англии. – Она вздохнула.

Это тоже была правда. Он мог бы.

Адам задумался. Когда он задал вопрос, его широкий лоб покрылся морщинами. Но когда он размышлял, его голова чуть запрокидывалась и морщины приятным образом разглаживались.

– Тем утром у аббатства ты сказала, – осторожно начал он, – что это мог быть несчастный случай и он не хотел ударить брата Мэтью. – (Она молчала.) – Если все так и было, думаю, ему следует явиться и рассказать, что на самом деле произошло.

– По-моему, он никогда сюда не вернется, – скорбно ответила Мэри. – Ему придется уйти на край света. – Она не была уверена, что эти слова удовлетворили монаха.

И тогда она сделала нечто, чего не делала никогда.

Как женщине сообщить мужчине, что она желает его? Этого можно добиться улыбкой, взглядом, жестом. Но эти откровенные и зримые знаки будут отвратительны такому монаху, как брат Адам. Поэтому она встала перед ним и послала простой, примитивный сигнал: жар собственного тела. И брат Адам его уловил – как не уловишь? – это невидимое, безошибочное, расходящееся тепло, потянувшееся от ее живота к его. Затем она улыбнулась, и он в замешательстве отвернулся.

Зачем она это сделала? Она была порядочной женщиной. Не заигрывала. Она подчинилась первобытному инстинкту. Она хотела предложить близость и влечение, которые, даже если бы шокировали его, отвлекли бы внимание монаха. Ей пришлось пустить его по ложному следу, чтобы защитить младшего брата.

Через несколько секунд брат Адам покинул амбар.

Буря не стихла. В жаровню заложили уголь на вторую ночь. После вечерней трапезы брат Адам снова повел всех на молитву. Но через несколько часов, оставшись наедине с мужем при свете жаровни, в котором было видно только его лицо, она позволила себе слабую ироническую улыбку, когда, едва Том взгромоздил на нее свои крепкие бедра, закрыла глаза и втайне подумала о брате Адаме.


Стояла глубокая ночь, когда примерно ко времени ночной службы брат Адам очнулся от беспокойного сна и осознал, что стенания ветра снаружи прекратились и вокруг фермы воцарилась тишина.

Встав со скамьи, на которой спал, он шепотом прочел псалмы и молитвы. Затем, все еще не удовлетворенный, прошептал «Отче наш»: «Отче наш, иже еси на небеси…»

Аминь. Ночь. Время, когда к нему нисходил беззвучный голос Божьей вселенной. Почему же тогда ему так неспокойно? Он поднялся, желая пройтись, но вряд ли смог бы сделать это, не разбудив послушников. Он снова лег.

Женщина. Она, несомненно, спала в амбаре с мужем. По-своему, наверное, хорошая женщина. Как у всех крестьянок, у нее были чуть румяные щеки, и она пахла фермой. Он закрыл глаза. Ее тепло. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он попытался заснуть. Этот Фурзи. Занимался ли он с ней этой ночью любовью? Быть может, это происходит прямо сейчас, даже невзирая на тишину, в которой он лежит? Окутан ли ее муж этим теплом?

Брат Адам открыл глаза. Боже, о чем он думает? И почему? С чего его разум застрял на ней? Затем он вздохнул. Можно было и сообразить. Это же просто дьявол с его обычными уловками: небольшая проверка на крепость веры, новая.

Значит, дьявол засел в этой женщине? Конечно. Дьявол изначально присутствовал во всех женщинах. Когда она встала перед ним этим днем, ему, наверное, следовало поговорить с ней жестко. Но ею пользовался именно дьявол, это действительно так, а сейчас дразнит ее образом, чтобы отвлечь его. Брат Адам снова закрыл глаза.

Но так и не уснул.


Утром все заискрилось. Ветер стих. Воцарилось полное спокойствие. Синело небо. Бьюли, его аббатство, поля и фермы были укрыты мягким белым покрывалом.

Выйдя на улицу, брат Адам понял по следам, тянувшимся от двери амбара, что женщина уже ушла. И несколько мгновений, пока не одернул себя, он думал о ней, одиноко бредущей через ослепительно-белую пустошь.


В конце февраля Люк исчез, и Мэри не знала, печалиться или радоваться.

Как только на исходе января растаял снег, Люк начал уходить до рассвета и возвращаться лишь после заката. Она с ужасом думала, что он наследит на снегу, но этого почему-то не произошло, и она каждый день оставляла на чердаке, где он спал, немного еды.

Весь январь, пока Том работал на ферме Святого Леонарда, она, когда засыпали дети, тайком выбиралась к Люку, и они сидели и разговаривали, как в детстве. Несколько раз обсуждали, что ему делать. Суд Нью-Фореста не соберется в полном составе до апреля. Суд, ведающий королевскими лесами, лишь передал ему дело, а потому до тех пор не будет ясно, насколько серьезным окажется отношение к происшествию в Бьюли. Они рассматривали предложение брата Адама, который советовал Люку сдаться, но Люк неизменно качал головой:

– Ему легко говорить. Но от меня отрекаются аббат и приор, и ты не знаешь, что будет дальше. Сейчас я хотя бы свободен.

А Мэри от души радовалась беседам с родным человеком. И что это были за разговоры! Он описывал аббатство, приора с его сутулой походкой и клешнеобразными руками, всех послушников и монахов, пока ее не разбирал такой хохот, что она боялась разбудить детей. При этом в Люке было нечто столь доброе и простое, что он, похоже, ни к кому не испытывал ненависти, даже к Гроклтону. Она спросила его о брате Адаме.

– Послушникам не совсем понятно, как к нему относиться. Хотя все монахи любят его.

У Люка был мечтательный, кроткий характер, а потому Мэри не удивилась, когда он стал послушником, но однажды не удержалась от вопроса:

– Неужели ты никогда не хотел женщину, Люк?

– Вообще-то, не знаю, – ответил он с легкостью. – У меня не было ни одной.

– И это тебя не тревожит?

– Нет, – рассмеялся он вполне довольно. – Разве здесь мало других занятий?

Она улыбнулась, но больше не возвращалась к этой теме. Покуда он прятался, в этом не было особого смысла.

Они обсудили и ссору между Фурзи и Прайдом по поводу пони. Он, разумеется, был на ее стороне, но проявил, по ее мнению, безответственную, довольно ребяческую сторону своей натуры.

– Бедный старина Том никогда не вернет своего пони. Это уж точно.

– Так сколько же продлится эта распря?

– Думаю, год или два.

Когда в конце января вернулся Том, их свидания пришлось сократить до разговоров урывками и время от времени. А поскольку ссоре явно не виделось конца, она сама чувствовала себя почти узницей. Люк уходил до рассвета и возвращался затемно, и о его присутствии говорил лишь пустой деревянный котелок.

Потом он сообщил ей, что уходит.

– Куда?

– Не могу сказать. Тебе лучше не знать.

– Ты покидаешь Нью-Форест?

– Может быть. Возможно, это лучший выход.

И она, поцеловав, отпустила его. Что еще ей было поделать? Коль скоро он будет в безопасности, остальное не имеет значения. Но она ощутила глубокое одиночество.


В четверг после дня святого Марка Евангелиста, в двадцать третий год правления короля Эдуарда, то есть промозглым апрельским днем 1295 года, в большом зале королевского особняка в Линдхерсте открылась официальная сессия суда Нью-Фореста.

Это было впечатляющее зрелище. На стенах великолепные занавеси чередовались с рогами огромных оленей-самцов. Над всем главенствовало почерневшее дубовое кресло, водруженное спереди на помост; судья же Фореста блистал зеленой коттой и алым плащом. Ему ассистировали, тоже сидя в дубовых креслах, четыре джентльмена, ведавших делами о королевских лесах, которые выступали магистратами, коронерами и проводили суды низшей инстанции по имущественным вопросам. Присутствовали также лесничие и наемные пастухи, которые отвечали за всю живность, пасшуюся в Форесте. От каждой деревни, или виллы, как их называли, прибыли представители, чтобы предъявить отчет о тех или иных совершенных там преступлениях. Кроме того, суду помогало жюри из двенадцати местных уважаемых джентльменов. Любой человек, обвиненный в тяжком преступлении, по своему выбору мог просить это жюри признать его виновным или невиновным. Король любил жюри и поощрял его деятельность. Многие предпочитали суд жюри, хотя тот не был обязательным.

Нынче явился и приор Бьюли, поскольку аббат все еще отсутствовал, будучи занят королевскими делами. Из соседних графств прибыли два шерифа с молодым Мартеллом и его дружками. Такого сбора не было давно, и зал был битком набит зрителями.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – призвал чиновник. – Для всех лиц, имеющих что-либо предъявить, ныне проводится эта судебная сессия.

Предстояло рассмотреть много дел, касающихся обыденных материй. В некоторых случаях речь шла о лесных преступлениях. Все связанные с убитыми оленями дела автоматически передавались в суд Нью-Фореста. То же самое относилось к преступлениям против общественного порядка. Нередко рассматривались и гражданские дела сторон.

Заседание продолжалось все утро. Один малый украл из Нью-Фореста лес. Другой занимался незаконной корчевкой. Один из виллов не доложил о мертвом олене, обнаруженном в его границах. Жизнь в Королевском лесу не особенно изменилась. Но если бы на суде оказался лесник из эпохи Вильгельма Руфуса, он бы отметил одно отличие. Невзирая на то что был установлен нормандский лесной закон с его практикой нанесения увечий и казнями, между монархом и населением Нью-Фореста давно был достигнут компромисс, который действовал даже в самом официальном суде. Никаких увечий. Вешали только самых закоренелых преступников. Наказанием почти за все преступления был штраф. К виновной стороне проявляли милость или взимали пеню. И даже это варьировалось в зависимости от благосостояния преступника. Бедняка, который не мог заплатить шесть пенсов, назначенных в качестве штрафа судом последней инстанции, прощали. Многие штрафы за посягательство на землю короны повторялись в судебных записях настолько автоматически, что, по сути, являлись рентой за незаконную аренду земли. От более состоятельных принимали поручительства, что их соседи заплатят штрафы или будут вести себя прилично в будущем. Закон в Нью-Форесте, как и везде в Англии Плантагенетов, отличался здравым смыслом и имел общинный характер.

Наконец, спустя какое-то время после полудня, добрались до дела Бьюли.


«Предъявлено, что в пятницу перед праздником святого Матфея Роджер Мартелл, Генри де Дамерхем и другие вступили в Королевский лес с луками и стрелами, собаками и борзыми, чтобы причинить ущерб оленьему поголовью…»


Клерк зачитал обвинение, которое будет занесено в судебный отчет на латыни. Оно точно и подробно излагало деяния браконьеров и не было опротестовано. Все обвиняемые отдались на милость суда. Судья строго взирал на них, а собравшийся в зале лесной народ внимательно слушал.

– Это преступление связано с промыслом оленины и совершено с открытым презрением к закону теми, кто по своему положению должен был знать, что к чему. Это нельзя терпеть. Вы приговариваетесь к следующему: Уилл атте Вуд – штраф в полмарки.

Бедняга Уилл. Суровый штраф. Два его родственника выступили гарантами, и ему дали год на выплату штрафа. Остальных местных жителей, состоявших в отряде, приговорили к тому же.

Затем настал черед молодых джентльменов: по пять фунтов каждому – в пятнадцать раз больше, чем жителям Нью-Фореста. Это было лишь справедливо. Наконец судья взялся за Мартелла.

– Роджер Мартелл. Вы, безусловно, являлись вожаком этих злоумышленников. Вы привели их на ферму. Вы убили оленя. К тому же вы состоятельный человек. – Он выдержал паузу. – Сам король не обрадовался, услышав об этом деле. Вы приговариваетесь к выплате ста фунтов.

Все ахнули. Оба шерифа имели потрясенный вид. Это был огромный штраф даже для богатого землевладельца, но также было совершенно ясно, что его заранее одобрил лично король Эдуард. Королевская немилость. Мартелл побелел как полотно. Ему придется либо продать землю, либо на многие годы отказаться от дохода. Он держался мужественно, но видно было, что Мартелл в шоке.

Однако стоило суду зашуметь, переговариваясь, как судья резко обратился к чиновнику:

– Так, что там с этим послушником?

И вновь в судебном зале воцарилась тишина. Люк был из Прайдов. Интерес был велик. В задних рядах суда Мэри напряглась, ловя каждое слово.

Дело Люка было менее ясным.

– Во-первых, – объявил чиновник, – он дал злоумышленникам приют на ферме. Во-вторых, он был заодно с ними. В-третьих, он напал на монаха из аббатства, брата Мэтью, который пытался воспрепятствовать браконьерам войти на ферму.

– Представлено ли аббатство? – спросил судья.

Джон Гроклтонский поднял свою клешню, и в следующий миг брат Мэтью и трое послушников стояли вместе с ним перед судьей.

Судья, естественно, был хорошо знаком с фактами благодаря управляющему, но некоторые аспекты дела ему не понравились.

– Вы отказываетесь принять ответственность за этого послушника?

– Мы полностью отреклись от него, – ответил приор.

– Обвинение гласит, что он был заодно с теми браконьерами. Возможно, потому, что пустил их на ферму?

– Какое еще может быть этому объяснение? – откликнулся Гроклтон.

– Я полагаю, он мог их испугаться.

– Они не применяли никакого насилия, – заметил чиновник.

– Это правда. Итак, что это было за нападение? – Судья повернулся к брату Мэтью.

– Ну, дело было так. – На добром лице брата Мэтью читалось некоторое смущение. – Когда Мартелл отказался увести своего раненого спутника, боюсь, я напал на него с палкой. Брат Люк схватил лопату, размахнулся и палку перерубил. Потом лопата ударила меня по голове.

– Понятно. Был ли этот послушник вашим врагом?

– О нет. Совсем наоборот.

Гроклтон вскинул клешню:

– Что доказывает его сговор с Мартеллом.

– Или он хотел удержать этого монаха от схватки.

– Должен признаться, – мягко сказал брат Мэтью, – что я и сам впоследствии об этом задумывался.

– Брат Мэтью слишком добр, Ваша честь, – вмешался приор. – В своих суждениях он чересчур склонен прощать.

Именно в этот момент судья счел, что ему решительно не нравится Гроклтон.

– Итак, он бежал? – продолжил он.

– Он бежал, – убежденно прогудел Гроклтон.

– Какого же дьявола аббат не разбирается с ним на предмет нападения на этого монаха?!

– Он изгнан из ордена. Мы находимся здесь с целью предъявить ему иск, – ответил Гроклтон.

– Полагаю, его тут нет? – (Мотание головами.) – Что ж, очень хорошо. – Судья с отвращением рассматривал приора. – Поскольку он принадлежал к аббатству на момент совершения преступления, если таковое имело место, и находился на Большой монастырской территории, то сознаете ли вы, что ответственны за его предъявление?

– Я?

– Вы. Аббатство, конечно. Следовательно, аббатство оштрафовано за его неявку. Два фунта.

Приор ярко зарделся. Повсюду заиграли улыбки.

– Мне жаль, что его здесь нет и он не может защититься, – продолжил судья, – но ничего не поделаешь. Закон идет своим ходом. Поскольку преступление выглядит тяжким, а обвиняемый отсутствует, у меня нет выбора. Он вызывается в суд и если не явится на следующий, то будет объявлен вне закона.

Со своего места в заднем ряду Мэри внимала судье с тяжелым сердцем. Вызывается в суд: это означало лишь то, что он обязан предстать перед судом. А «будет объявлен вне закона»? Формально это значило, что закон на него не распространится. Такого нельзя приютить, такого можно даже безнаказанно убить. У тебя нет прав. Мощная санкция.

Хоть бы Люк объявился! Брат Адам, умный монах, был прав. Люк недооценил здравомыслие суда. Было ясно, что судья расположен предоставить ему преимущество сомнения. Но что она могла сделать? Люк исчез, и никто даже не знал, где он находится. Она была готова расплакаться.

– На этом все, полагаю. – Судья смотрел на чиновника; люди приготовились разойтись. – Есть ли еще дела?

– Да.

Мэри вздрогнула. В начале процесса Том оставил ее стоять с какими-то людьми и не был ей виден через море голов. И все же это был его голос. Теперь она разглядела мужа, проталкивавшегося вперед. Что он делает? Одновременно она уловила слева какое-то движение у двери.

Том занял боевую позицию перед судьей – взъерошенный, в кожаном джеркине, как будто готовый вступить в драку.

– Нас не уведомили. Из суда по имущественным вопросам ничего не поступало, – сердито заявил чиновник.

– Что ж, раз мы здесь, можем и выслушать, – ответил судья и вперил в Тома строгий взгляд. – Что у тебя за дело?

– О воровстве, милорд! – проревел Том голосом, который сотряс стропила. – О мерзкой краже!

Зал затих. Чиновник, едва не подскочивший на скамье от этого крика, взял перо.

Судья, чуть опешивший, уставился на Тома с любопытством:

– Кража? Чего?

– Моего пони! – вновь гаркнул Том, как будто призывая в свидетели небеса.

Не прошло и пары секунд, как по залу полетели смешки. Судья нахмурился:

– Твоего пони. Украденного откуда?

– Из леса! – крикнул Том.

Теперь смех стал громче. Даже лесничие начали улыбаться. Судья взглянул на управляющего, который с улыбкой покачал головой.

Судья любил Нью-Форест. Ему нравились местные крестьяне, и он втайне получал удовольствие от их мелких преступлений. После дела Мартелла, которое возмутило его всерьез, он был не против закончить день небольшой разрядкой.

– Ты хочешь сказать, что твой пони пасся в Королевском лесу? Он был помечен?

– Нет. Он там родился.

– То есть это жеребенок? Откуда ты знаешь, что он был твой?

– Знаю.

– И где он сейчас?

– В коровнике Джона Прайда! – выкрикнул в ярости и отчаянии Том. – Вот он где!

Это было уже слишком. В зале суда хохотали все. Даже его родственники Фурзи невольно поняли соль шутки. Мэри пришлось уставиться в пол. Судья обратился за разъяснением к наемным пастухам, и Альбан, в чьем бейливике все это стряслось, шагнул вперед и зашептал ему в ухо. Том нахмурился.

– А где же Джон Прайд? – спросил судья.

– Он здесь! – крикнул Том, разворачиваясь и победоносно указывая на задние ряды.

Все повернулись. Судья всмотрелся. Наступила короткая тишина.

А затем от двери донесся бас:

– Он ушел.

Это добром не кончилось. Зал залился слезами от смеха. Жители Нью-Фореста буквально выли. Они рыдали от хохота. Лесничие, угрюмые чиновники, ведавшие королевскими лесами, даже джентльмены из жюри – никто не сумел сдержаться. Судья, взирая на это, покачал головой и закусил губу.

– Можете смеяться! – взвыл Том. И они смеялись. Но он не сдался. Взглянув направо и налево, он, раскрасневшийся, вновь повернулся к судье и выкрикнул, указывая на Альбана: – Это он и ему подобные дают Прайду выйти сухим из воды! А знаете почему? Потому что он им платит!

Судья переменился в лице. Несколько лесничих перестали смеяться. Стоявшая сзади Мэри издала стон.

– Тишина! – проревел судья, и хохот в зале начал стихать. – Не смей дерзить! – сверкнул он глазами, обратившись к Фурзи.

Беда была в том, что в сказанном имелась доля истины. Возможно, молодой Альбан еще был невинен. Но между жителями Нью-Фореста и властными лицами в бейливиках, безусловно, существовал известный обмен. Пирог, сыр, бесплатно починенная изгородь – после таких любезностей управляющему было нетрудно закрыть глаза на мелкие нарушения закона. Об этом знали все. Сам король однажды заметил судье не совсем в шутку, что когда-нибудь придется ему создать комиссию для расследования деятельности всей администрации Нью-Фореста. Если Фурзи хотел причинить неприятности, то для этого было не время и не место.

– Ты должен следовать предписанным процедурам, – коротко сказал ему судья. – Здесь твое дело рассмотрят лишь после того, как оно пройдет через суд низшей инстанции. Внесите это в протокол, – приказал он чиновнику. – Судебное заседание закрыто, – объявил он.

И вот, пока Том стоял в бессильной ярости, а толпа, вновь развеселившись, потянулась на выход, чиновник окунул перо в чернила и сделал на пергаменте запись, которой предстояло сохраниться в веках как истинный глас Королевского леса:


Томас Фурзи жалуется на кражу пони Джоном Прайдом. Джон Прайд не явился. Соответственно, отложено до следующего заседания, etc.


Люк любил бродить по Королевскому лесу. Он проходил многие мили. В детстве он научился быстрой ходьбе, чтобы не отставать от Джона и Мэри, а потому сейчас любой спутник удивился бы его скорости.

Люди считали его мечтателем, однако глаза у него всегда были острее, чем у них. Во всем Нью-Форесте не нашлось бы ручья, которого он не знал. Древнейшие дубы, плотно обвитые плющом, были ему как близкие друзья.

С тех пор как Люк покинул аббатство, его внешность изменилась. Одетый как лесной житель, в рубахе и куртке, подпоясанной толстым кожаным ремнем, в узких шерстяных штанах, Люк ничем не отличался от местных. Если бы кто-нибудь увидел его идущим по лесной тропе, то не обратил бы на него внимания.

Но Люк был в бегах – на грани положения вне закона. Что это значило? Теоретически – всеобщую настроенность против тебя. А на практике? Это зависело от того, есть ли у тебя друзья и всерьез ли намерены власти тебя разыскать.

В настоящее время дела обстояли так, что если бы кто-нибудь из лесничих встретил его лицом к лицу и узнал, то посадил бы в тюрьму. Без вопросов. Но если, скажем, юный Адам приметит вдали косматую фигуру, которая лишь может быть Люком, то подъедет ли он разобраться? Возможно. Но много вероятнее, что он развернет лошадь и поедет в другую сторону.

Однако что ему делать? Он не мог жить так вечно. Суд в Линдхерсте предельно ясно продемонстрировал свои намерения. Быть может, правильнее объявиться и понадеяться на милосердие?

Беда была в том – наверное, это было в крови, – что Люк инстинктивно не доверял власти.

Это могло бы показаться странным для человека, который выбрал жизнь, подчиненную монастырским правилам Бьюли. Однако в действительности все было не так. Для Люка аббатство являлось убежищем посреди огромного поместья, где он с удовольствием трудился и обретал свободу Нью-Фореста. Ему нравились службы в церкви. Он с восхищением слушал пение. Врожденная любознательность побудила его выучить много латинских псалмов и уяснить их смысл, пусть даже он не умел читать. Но он не хотел постоянно ходить на службы, как монахи. Ему хотелось вернуться в поля или помогать пастухам, переходившим с фермы на ферму. Аббатство кормило, одевало его, освободило от ответственности и мирских забот. Чего же еще желать?

И прежде всего, по его мнению, аббатство действовало благодаря своей связи с естественным порядком вещей. Деревья, травы, лесные твари – все жили в своем ритме. Познать это во всей полноте было невозможно, но аббатство и его угодья имели смысл лишь потому, что они сделались частью этого процесса.

Поэтому если чужаки вроде Гроклтона или королевских судей, которые не понимали Нью-Фореста, являлись и навязывали массу глупых правил, если притязали на власть, то единственным выходом было сторониться их. В душе единственными законами, которые он уважал, были законы природы.

«Все прочее поистине не стоит ломаного гроша», – говаривал он. А властям, которые создавали такое изобилие подобных законов, ни в коем случае не следовало доверять. «Сегодня они говорят с тобой честно, а завтра припрут к стене. Единственное, что их заботит по-настоящему, – это власть».

То был простой и совершенно правильный крестьянский взгляд на сильных мира сего.

Поэтому Люк не собирался доверять судье и его суду, особенно в присутствии Гроклтона. Он счел за лучшее никому не показываться на глаза и ждать у моря погоды. Мало ли что может случиться.

У него были друзья. Он прекрасно дотянет до следующей зимы, а пока нашел себе кучу дел. Каждые несколько дней, хотя Мэри не имела об этом понятия, он отправлялся взглянуть на сестру. Ему нравилось наблюдать, как она хлопочет по хозяйству или бегает за детьми, когда они играют вне дома, пусть даже он ни разу с ней не заговорил. Он был подобен ангелу-хранителю, тайно присматривающему за ней. «Я ближе, чем ты думаешь, девочка», – удовлетворенно бормотал он. Он находил это занятие настолько приятным, что начал присматривать и за братом Джоном. Пони уже позволили бегать в поле, но его неизменно стерег кто-нибудь из детей Джона.

И еще, разумеется, Люк гулял по лесу.

В тот день его маршрут пролег от окрестностей Берли до северной части Линдхерста. Лес был тих. Повсюду высились огромные дубы. То тут, то там открывалась полянка, где на травяном ложе лежало поваленное бурей старое дерево, оставившее наверху просвет с полоской открытого неба. Шагая вперед, Люк время от времени задерживался, чтобы изучить какой-нибудь покрытый лишайником ствол или перевернуть упавшую ветку и посмотреть, что за живность под ней прячется. И только он миновал деревню Минстед, приблизившись к области Нью-Фореста, граничившей с высокой открытой пустошью, как остановился и с интересом посмотрел на что-то вниз.

Это был крохотный предмет: всего лишь прошлогодний желудь, который избежал голодных свиней, угнездившись в сырой, выстланной бурыми листьями лунке, лопнул и пустил корни.

Люк улыбнулся. Он любил наблюдать, как что-то растет. Крошечные белые корешки выглядели совершенно беззащитными. Появился маленький зеленый побег. Охватывало удивление при мысли, что это начало могучего дуба. Затем Люк ласково покачал головой: «Здесь у тебя ничего не выйдет».

Сколько желудей той осени превратятся в дубы? Кто знает? Один из ста тысяч? Конечно нет. Наверное, в сто раз меньше одного на такое количество. Такова великая сила, неисчислимый избыток природы в лесной тиши. Шансы желудя выжить были неизмеримо малы. Его могли сожрать свиньи или любое другое лесное животное. Его могли растоптать пони или скот. Если желудь выживал в свой первый сезон и оказывался в почве, где мог пустить корни, то вырастал в дерево лишь при наличии разрыва в кронах, дававшего свет. Но даже для тех, из которых вырастали молодые деревца, неизменно сохранялась опасность.

Разрушает не только человек. Другие животные, предоставленные самим себе, тоже уничтожают луга, леса, целые ареалы с тупостью не меньшей, а то и большей, чем демонстрируют люди. Оленям нравится поедать дубовые побеги. Единственным способом выжить было найти защитника. Природа обеспечила нескольких. Остролист, хотя олени питаются остролистом, мог прикрыть собой дуб. Иглица шиповатая, небольшой вечнозеленый кустарник с бритвенно-острыми иглами, – олени сторонились его. По какой-то причине они редко ели и папоротник-орляк.

Люк очень бережно, руками разрыхлив почву вокруг саженца, отнес его в земную колыбель, не повредив крохотной жизни. В нескольких ярдах росли падубы, окруженные иглицей. Вступив внутрь и не обращая внимания на расцарапанные руки, Люк пересадил саженец в центр. Глянул вверх. Там было чистое синее небо. «Вот здесь и расти», – произнес он радостно и продолжил путь.


Брат Адам настолько хорошо знал аббатство Бьюли, что иногда думал, что может ходить по нему с закрытыми глазами.

Из всех приятных уголков, по его мнению, не было места более восхитительного, чем ряд арочных ниш для индивидуальных занятий, который находился на северной стороне огромного клуатра напротив трапезной – frater, – где вкушали пищу монахи. Они были отлично укрыты от ветра и выходили на юг, а потому ловили и удерживали солнце. Сидеть на скамье в такой нише с книгой в руке и взирать на мирный зеленый двор монастыря, вдыхая сладкий аромат скошенной травы вкупе с более острым запахом маргариток, – это, по мнению брата Адама, гораздо ближе к небесам, чем что-либо другое, известное на земле человеку.

Его любимое место находилось почти в центре. Спуститься от двери в церковь по каменным ступеням: получалось пять ступеней вниз. Повернуть направо. Двенадцать шагов. В солнечный день через открытые арки у седьмой ступени проникало тепло. Сделав двенадцатый шаг, свернуть направо – и ты на месте.

В последние недели брату Адаму редко удавалось доставить себе это удовольствие. Работа на фермах все изменила. Но одним теплым майским днем он спокойно сидел с поднятым капюшоном – знак того, что монах не желает, чтобы его беспокоили, – и довольно лениво читал Житие святого Уилфрида, когда в его грезы вторгся послушник, бежавший по клуатру и негромко взывавший:

– Брат Адам! Скорее! Спасение здесь, и все собираются посмотреть.

Адам, естественно, немедленно поднялся. «Спасением», как весьма удачно назвал его невежественный новиций, было «Salvata» – принадлежавшее аббатству приземистое, с прямым парусным вооружением судно. После его выхода из эстуария Бьюли первый порт захода находился неподалеку. В начале огромного рукава, отходившего от пролива Солент и тянувшегося вдоль восточной окраины Нью-Фореста, за последние столетия разросся процветающий маленький порт, известный как Саутгемптон. Возле его причала у монахов Бьюли имелся собственный дом для хранения экспортируемой шерсти. На обратном пути «Salvata» забирало из Саутгемптона всевозможные товары, включая нравившееся гостям аббата французское вино. Из Саутгемптона судно могло проследовать вдоль берега в графство Кент, а оттуда двинуться через Английский канал. Или продолжить обходной путь до эстуария Темзы и Лондона, а скорее – вдоль восточного побережья Англии до порта Ярмут и взять для аббатства солидный груз соленой сельди. Возвращение «Salvata» к расположенному ниже аббатства причалу всегда вызывало волнение.

К моменту прибытия брата Адама там, разумеется, уже собралась бóльшая часть общины – более пятидесяти монахов и около сорока послушников, а приор, любивший это дело, выкрикивал ненужные распоряжения:

– Осторожно! Следите за швартовочным канатом!

Адам с любовью наблюдал за происходящим. Приходилось признать, что бывали случаи, когда даже самые набожные монахи почти уподоблялись детям.

Грузом была соленая сельдь. Как только установили сходни, у всех, похоже, возникло желание выкатить одну из бочек.

– По двое на каждую, – велел приор. – Катите их на склад.

Двадцать бочек уже пришли в движение. Монахи шутили между собой, воцарилась праздничная атмосфера, и брат Адам был готов вернуться к своему мирному уединению в монастырь, когда заметил, что капитан подошел к приору и что-то говорит. Он увидел, как тот показал вниз по течению, и Джона Гроклтонского неистово затрясло.

Затем поднялся крик.

Если что-то на свете могло привести Гроклтона в ярость, то это было посягательство на земные права аббатства. Он посвятил их защите всю свою жизнь. Среди этих многочисленных прав был запрет на рыбную ловлю в реке Бьюли.

– Злодейство! – завопил он. – Святотатство!

Монахи, катившие бочки, остановились и обернулись.

– Брат Марк! – призвал приор. – Брат Бенедикт… – Он принялся указывать на брата за братом. – Приготовьте ялик. Ступайте за мной.

Чтобы догадаться о случившемся, не нужно было иметь богатое воображение. Ниже по реке была замечена группа людей, которые рыбачили – открыто забрасывали с лодки сети. Хуже того: один из них был купцом из Саутгемптона, жители которого упрямо твердили, что тоже имеют право на рыбную ловлю в реке, причем их право более старое, чем у аббатства. По мнению Гроклтона, к таким-то сражениям и приуготовил его Господь.

Не каждый день Бог посылает азарт погони тем, кто отрекся от всех мирских радостей. В мгновение ока ялик с тремя монахами уже скользил вниз по течению, тогда как два отряда, человек десять монахов и послушников в каждом, спешили по берегам. Тот, что шел по берегу западному, возглавлял Гроклтон, державший в руке палку и по причине сутулости походивший на атакующего гуся. Брат Адам присоединился к его группе по собственном желанию.

Они развили замечательную скорость. С помощью палки приор так быстро летел вперед, что кое-кому из монахов пришлось поднять подол рясы и чуть ли не бежать, поспешая за ним по пятам. Двум послушникам разрешили бежать и произвести разведку. Тропа больше мили тянулась через дубовый лес, прежде чем выйти к большой заболоченной излучине реки, и они не раньше, чем объявились там, услышали слева крик, донесшийся с ялика, и в тот же момент увидели впереди, непосредственно за излучиной, своих жертв.

У саутгемптонцев была большая, обшитая внакрой лодка с одной мачтой и восемью веслами. Поскольку паруса не было, они, очевидно, собирались грести вокруг побережья до Саутгемптона. Их сети еще находились в реке, но трое из них с инфернальной наглостью развели на берегу костерок и занимались стряпней. Судя по одежде, Адам предположил, что один был купеческого звания. Приор подтвердил это, прошипев:

– Генри Тоттон.

Этот человек даже владел товарным складом, соседствовавшим у причала с их собственным, где хранилась шерсть.

– Грешники! – блаженным голосом завопил Гроклтон. – Злодеи! Немедленно прекратите!

Тоттон удивленно поднял глаза. Адаму показалось, будто он что-то пробормотал, затем пожал плечами. Его товарищи как будто не знали, что делать. Но в реакции людей, сидевших в лодке, не было никаких сомнений.

Их было пятеро. Один, на носу, занятного вида парень. Хотя он находился как минимум в двухстах ярдах, его ни с кем нельзя было спутать: черные волосы, собранные и перевязанные сзади, всклокоченная борода, не скрывавшая отсутствия подбородка, словно природа решила в этом случае обойтись без утомительного и обязательного наличия оного. Выражение лица парня явственно говорило, что он доволен таким положением дел. И именно этот тип сейчас, медленно повернувшись, без особой злобы, а больше в знак общего приветствия посмотрел прямо на приора и, вскинув руку, выставил палец.

Для Гроклтона это было подобно выпущенной из лука стреле.

– Наглый пес! – заорал он. – Схватить их! – Он указал на людей на берегу. – Бейте их! – гаркнул он, размахивая палкой.

Колебались его спутники всего лишь миг. Одни стали озираться в поисках палок, которые сойдут за оружие. Другие сжали кулаки, готовясь броситься на людей у костра.

То был всего лишь миг, но брат Адам его использовал.

– Стойте! – крикнул он властно. Он понимал, что действует наперекор приору, но поступить иначе не мог. Проворно метнувшись к Гроклтону, он быстро пробормотал: – Приор, если мы прибегнем к насилию, на нас, полагаю, нападут сидящие в лодке. – Он словно привлекал внимание Гроклтона к тому, чего тот раньше не замечал. – Даже если правда на нашей стороне, – добавил он почтительно, – после несчастья на ферме…

Смысл был ясен. Если приор затеет драку, то репутация аббатства вряд ли укрепится.

– Если мы узнаем имена, – добавил Адам, – то сможем привлечь их к суду. – Он умолк и задержал дыхание.

Реакция Гроклтона была любопытной. Он слегка вздрогнул, как будто очнулся ото сна. Секунду смотрел на Адама, явно не соображая, о чем идет речь. Все братья наблюдали за ним.

– Брат Адам, – вдруг громко сказал он, – узнай их имена и установи личность. Если кто-нибудь воспротивится, мы одолеем их.

– Да, приор. – Адам поклонился и быстро пошел вперед, но через несколько шагов обернулся и с уважением спросил: – Могу ли я взять с собой двух братьев, приор?

Гроклтон кивнул. Адам указал на двух монахов, затем поспешил выполнять свою задачу.

Он сделал все, что мог, чтобы сохранить приору лицо. Надеялся, что удалось. А потому пришел в смятение, когда, едва они оказались вне зоны слышимости Гроклтона, один из его спутников обронил:

– Ты всерьез превзошел приора, брат Адам.

Теперь приор никогда его не простит.


Спустя неделю в укромном уголке западной части леса два человека мирно отдыхали у небольшого костра и ждали.

В нескольких ярдах от них, усиливая мрачную загадочность картины, высился огромный, покрытый торфом курган с многочисленными отверстиями, из которых курился дым. Пакл и Люк получали древесный уголь.

Ремесло углежогов очень древнее и требует немалого мастерства. Зимой Пакл нарезал и рубил огромное количество палок и бревен, так называемых чурбанов. На уголь годились все основные лесные деревья: дуб и ясень, бук, береза и остролист. Затем, уже поздней весной, он разводил первый костер.

Костер углежога не похож ни на какой другой. Он огромен. Медленно и тщательно Пакл принимался раскладывать чурбаны в громадный круг – футов пятнадцать в диаметре. К тому моменту, когда он наконец достраивал его, гора древесины поднималась более чем на восемь футов. Затем, взобравшись на свое сооружение по изогнутой лестнице, Пакл обкладывал его почвой и торфом, так что в итоге оно напоминало загадочную травянистую печь для обжига. Запаливал с верхушки.

– При получении угля огонь распространяется вниз, – объяснил он. – Теперь нам остается только ждать.

– Как долго? – спросил Люк.

– Три-четыре дня.

Угольный конус – замечательный механизм. Его задача – превращать сырую и смолистую древесину в вещество, которое почти равноценно химически чистому углероду. Для этого нужно жечь дерево, не позволяя ему сгорать и окисляться до бесполезной золы, и это достигается ограничением доступа кислорода в конус до минимума, чему способствует торфяная обкладка. Помимо этого, процесс замедляется и контролируется прогоранием материала сверху вниз, которое происходит более постепенно. Полученный древесный уголь легок, его просто перевозить, а будучи нагрет в жаровне до точки воспламенения, он горит медленно, не пылая, и дает намного больше тепла, чем дерево, из которого образовался.

К концу дня в первый раз, когда они это проделали, Люк заметил, что дым, выходящий из отверстий, напоминает пар, а верхняя часть конуса увлажнилась.

– Это называется выпотеванием, – сказал Пакл. – Из дерева выходит вода.

На третий день, ближе к завершению процесса, Люк обратил внимание на дегтеобразные отходы, выделяющиеся из отверстий в основании. На исходе этого дня Пакл объявил:

– Готово. Теперь осталось дождаться, пока не остынет.

– И как долго?

– Пару дней.

Этот конус позволит им много раз нагрузить углем их маленькую тележку.

Люк был счастлив перейти в углежоги. Эти люди, как правило, жили в Нью-Форесте особняком; их редко видели, едва ли замечали. То была идеальная роль для него, особенно в окрестностях Берли, где действовал Пакл. Они находились далеко от аббатства, и лесные чиновники этого бейливика не знали его. Работа была необременительна. Пока горел огонь, он мог, когда ему было угодно, бродить по лесу или наблюдать за Мэри.

Укрывая его, Пакл получал явное удовольствие. Лесной житель всегда сам себе закон. У него была большая семья: собственные дети, отпрыски покойного брата и многих других семейств, происхождением которых никто не интересовался. Поэтому, когда лесничий однажды спросил, что это у него за помощник, Пакл небрежно ответил: «Племянник», и тот лишь кивнул и больше об этом не думал.

Люк полагал, что может остаться в Нью-Форесте с Паклом как минимум на несколько месяцев. О нем знало только семейство Пакла, но оно помалкивало.

– Чем меньше людей будет знать, тем лучше, – заметил Пакл. – Так ты будешь в безопасности.

Но даже при этом Люк не совладал с легким трепетом тревоги, когда в тот майский день Пакл, подняв вдруг глаза, обронил:

– Здрасте. Смотри, кто идет. – И тихо добавил: – Делай, как я говорил.

Брат Адам медленно ехал на пони. Монах пребывал в изрядной апатии и полагал, что знает почему. Он даже пробормотал слово «Acedia». Это состояние было известно каждому монаху. «Acedia» – латинское слово, не имевшее точного аналога в английском языке. Впадение в скуку, уныние, вялость; впечатление, будто все чувства умерли; ощущение небытия; оцепенение, словно он слышит колокольный звон, но не реагирует на него. Все это, как сонливость, накатывало в отдельные дни или в определенные времена года: в середине зимы, когда ничего не происходило, или поздним летом, когда завершалась жатва. Конечно, с этим приходилось бороться. Виновен был дьявол, стремившийся подорвать дух и ослабить веру. Лучше всего помогал тяжелый труд.

Именно этим он и занимался. Последние несколько дней он провел в долине Эйвона. После сенокоса с тамошних лугов везли через Нью-Форест огромные подводы с сеном. Разместившись в Рингвуде, брат Адам ездил вверх и вниз по реке, инспектируя каждый луг. Он даже лично проверял крестьянские косы. Надзирать за работой направили троих послушников, за ними же надзирал он сам. Даже Гроклтон не смог бы сказать, что он пренебрегает своими обязанностями.

Изредка ему приходилось признать, что он рад находиться вне аббатства. Дни после инцидента на реке были напряженными. Долгом каждого монаха было отбросить злые мысли и намерения, быть доброжелательным ко всем своим братьям, и Гроклтон, нравился он ему или нет, наверное, искренне старался вести себя именно так. Но в тот самый период присутствие Адама невольно раздражало его, и Адам был рад уйти.

Однако теперь он должен был вернуться, а ему не хотелось. Достигнув Берли, он уже пришел в подавленное состояние. Едва сознавая, что делает, он позволил пони идти неверным путем и теперь, испытывая слабое чувство вины, продирался через лес к нужной тропе, когда увидел углежогов за работой.

Год назад он, вероятно, проехал бы мимо, ограничившись приветственным взмахом руки, но сейчас ему показалось естественным задержаться и побеседовать. Даже если это было еще одним поводом немного отсрочить возвращение.

Лесной житель стоял у костерка, второй парень переместился чуть дальше, к другой стороне курившегося угольного конуса. Брат Адам подумал, что уже видел Пакла раньше – в прошлом году, когда тот доставил колья для виноградных лоз. Второй, помоложе, тоже казался смутно знакомым, но этому не стоило удивляться, ибо здесь все были родственниками. Взглянув сверху вниз на Пакла, он дружелюбно спросил, не догорает ли огонь.

– Еще нет, – ответил Пакл.

Адам задал еще несколько очевидных вопросов: откуда Пакл прибыл? и кому продаст уголь? Легкой темой для беседы с любым из лесного народа, даже лучшей, чем о погоде, было передвижение оленей.

– По-моему, я видел у Стэг-Брейка благородного оленя, – заметил он.

– Нет, сейчас они, скорее всего, ближе к Хинчелси.

Адам кивнул. Затем его взгляд упал на второго парня, затаившегося за угольным конусом.

– У тебя только один помощник? – спросил он.

– Сегодня только один, – ответил Пакл, затем вполне небрежно позвал: – Питер! Иди сюда, мальчик.

И брат Адам с любопытством всмотрелся в направившегося к нему юношу.

Тот плелся как будто застенчиво. Голова понурена, взор потуплен. Челюсть вяло отвисла. Довольно жалкий тип, подумал монах. Но, не желая быть недобрым, спросил:

– Питер, а бывал ли ты когда-нибудь в Бьюли?

Юноша вроде как вздрогнул, но затем промямлил нечто невразумительное.

– Это мой племянник, – пояснил Пакл. – Он мало что говорит.

Брат Адам смотрел на кудлатую голову.

– Мы используем ваш уголь для обогрева церкви, – ободряюще сообщил он, но больше ничего не приходило в голову.

– Все хорошо, парень, – спокойно сказал Пакл и взмахом руки отослал юношу прочь. – Вообще-то, – поделился он с монахом, когда племянник скрылся, – у него голова чуток не в порядке.

Словно являя живое доказательство этого факта, парень, дошедший до огромного дымящегося конуса, остановился, полуобернулся, указал на конус и тоном полного имбецила изрек одно-единственное слово:

– Огонь.

Затем он сел.

Адаму следовало продолжить путь, но он почему-то остался на месте. Какое-то время он просидел с углежогом и его племянником, разделяя мирное спокойствие обстановки. Что за странное зрелище этот огромный торфяной конус! Кто знает, какой могучий жар, сколь свирепый огонь сокрыты в этом громадном зеленом кургане? Да еще этот дым, бесшумно струящийся из боковых щелей, как из Тартара или самих адских глубин. Его вдруг посетила забавная мысль: что, если Пакл здесь, в глубине Нью-Фореста, действительно охраняет вход в преисподнюю? Эта мысль заставила его заново присмотреться к углежогу.

Поначалу брат Адам и не заметил, сколь любопытной фигурой был Пакл. Возможно, помешала тень или красноватое свечение углей в костре, но его скрюченный силуэт вдруг уподобил Пакла гному; обветренное, словно вырубленное из дуба лицо приобрело таинственный блеск. Был ли он дьявольским? Брат Адам выбранил себя за глупость. Пакл – простой безобидный крестьянин. И все-таки в нем присутствовало нечто непостижимое. Глубинный, потаенный, сильный жар – то, чем, похоже, не обладал он сам. Наконец брат Адам, кивнув, чуть пришпорил пони и поехал прочь.

– Боже ты мой, – рассмеялся Люк, как только брат Адам скрылся из виду, – я думал, он никогда не уйдет.


Ему не следовало ехать дорогой, которую он выбрал. Миновав церквушку в Брокенхерсте, брат Адам устремился по тропе через лес на юг и оказался около тихого речного брода. Место было пустынным, как в те времена, когда здесь бывали Адела и Тирелл. Однако по другую сторону брода, наверху длинной тропы, которая шла от него через лес, широкий участок земли был расчищен под несколько больших полей, за которыми надзирали монахи.

Впереди, за краем этой расчищенной территории, под открытым небом раскинулась пустошь Бьюли и виднелась дорога, уходившая на восток к аббатству. Вот каким путем он должен был ехать, но вместо этого повернул на юг. Брат Адам сказал себе, что разницы никакой, но это была неправда.

Он придерживался окраины леса и спустя какое-то время достиг пролегавшей справа дорожки. Ниже, как ему было известно, на темном пригорке с видом на реку одиноко стояла старая приходская Болдрская церковь. Впрочем, он туда не поехал, а продолжил путь на юг. Вскоре брат Адам добрался до небольшого пастбища – выгона, как его называли, где паслись тридцать коров и один бык, а также стояло несколько хижин: местечко Пилли. Он едва обратил на него внимание.

Почему ему пришла на ум женщина – та крестьянка, стоявшая перед ним в амбаре? Он не нашел тому причины. Он утомился. Все это было ничто. Он проехал еще почти милю. Затем достиг деревушки Оукли.

Отсюда брат Адам мог с тем же успехом отправиться через пустошь.

Деревни Нью-Фореста были такими же, как всегда. В них редко имелся центр. Постройки были беспорядочно разбросаны иногда – у ручья, иногда – вдоль края открытой пустоши. Никакой лендлорд не пытался придать им приличную форму. Все те же крытые соломой хижины, фермы с маленькими деревянными амбарами – не то чтобы настоящие фермы, а все клочки земли, объявлявшие, что здесь проживают общины равных, как было в Королевском лесе с древнейших времен.

Дорога через Оукли шла с востока на запад и представляла собой обычное местное сочетание торфяной грязи и гравия. Адам направил пони на запад. Там было несколько хижин, но меньше чем через четверть мили жилые строения закончились и тропа начала круто спускаться в долину реки. Он отметил, что последним на северной стороне тропы было фермерское хозяйство с несколькими постройками, включавшими маленький амбар, за ним был загон, потом – открытый участок земли, заросший утесником, и дальше – лес.

Брат Адам прикинул, не здесь ли живет та женщина. Если она выйдет, то он, пожалуй, остановится и вежливо справится о ее муже. В этом нет ничего дурного. Адам потянул время, разворачивая пони в ожидании, не появится ли кто-нибудь. Он неторопливо оглядел другие хижины, а затем тронулся назад. Увидев крестьянина, брат Адам спросил у него, кто живет на ферме, которую он миновал.

– Том Фурзи, брат, – ответил парень.

У Адама слегка засосало под ложечкой. Невозмутимо кивнув крестьянину, он оглянулся. Значит, вот где она живет. Ему вдруг захотелось вернуться. Но как он это объяснит? Он обменялся с крестьянином еще парой слов, небрежно заметив, что никогда не бывал в этой деревне, но затем, побоявшись выглядеть глупо, продолжил путь.

На восточной окраине деревни открывался вид на луг и пруд. Последняя ферма, что находилась там, была чуть больше других, соседствовала с полем и принадлежала, как он знал, Прайдам. Вокруг пруда росли чахлые дубки, низкорослые ясени и ивы, а сам пруд был покрыт водяным лютиком.

Тропа прошла мимо жилища Прайдов, затем – на пустошь.

Он медленно поехал через нее, хотя местами она была топкой. Сверни он севернее, было бы суше.

Он сожалел, что не увидел женщину.

Проехав полпути, брат Адам увидел тусклый свет, освещавший бледные глиняные стены овчарни, находившейся на пустоши. За ней простирались поля фермы Бьюфр.

Скоро он вернется в аббатство.

Acedia.


Том Фурзи был так доволен собой, что, оставаясь в одиночестве, молча сидел и сам себя от радости обнимал. Он искренне удивлялся, что вообще сохранил способность думать об этом всем. План был так тонок, так полон иронии, к тому же отличался идеальной симметрией. Том мог не знать таких слов, но понял бы их все до последнего.

Предприятие как с неба свалилось. У жены Джона Прайда был брат, который уехал в Рингвуд и теперь там женился на дочери состоятельного мясника. Вся семья Прайд собиралась на свадьбу. Даже лучше: сестра Тома сообщила, что они останутся в Рингвуде допоздна и до следующей зари не вернутся.

– Все? – спросил он.

– Кроме малыша Джона. – Это был старший сын Прайда, мальчишка двенадцати лет. – Он будет присматривать за животными. И за пони. – Сказав это, она зыркнула на него.

– Ты заставила меня пораскинуть мозгами, что и говорить, – гордо заявил он ей, когда изложил свой план.

Она была единственной посвященной, так как Том нуждался в ее помощи. На нее его замысел тоже произвел впечатление.

– Похоже, Том, ты все продумал, – сказала она.

И точно, в назначенный день спозаранку Прайды отбыли в Рингвуд в своей повозке. Утро было теплым и солнечным. Том, как обычно, занимался своими делами. В середине дня он починил дверь курятника. И только далеко за полдень сообщил Мэри:

– Сегодня мы вернем моего пони.

Он ждал реакции, и та оказалась именно такой, какую он предвидел.

– Нельзя, Том. Не выгорит.

– Выгорит.

– Но Джон! Он…

– Он ничего не сможет сделать.

– Но он разозлится, Том…

– Да ну? Припоминаю, что я тоже злился. – Он помедлил, пока она переваривала услышанное, но лучшее было впереди. – Это не все, – добавил он безмятежно. – Заберешь его ты.

– Нет! – ужаснулась она. – Он мой брат, Том.

– Это часть замысла. Жизненно важная, можно сказать. – Теперь он выдержал паузу перед тем, как нанести последний удар. – Тебе придется сделать еще кое-что. – И он досказал ей, что собирается сделать.

Как он и ждал, Мэри даже не взглянула на него, когда он закончил, а лишь смотрела в землю. Она могла, конечно, отказаться. Но в этом случае ее жизнь превратится в ад. Ей не надо было объяснять, каким это станет для нее унижением. То́му было наплевать. Он хотел, чтобы вышло по его слову. Это его месть им всем. Мэри прикинула, что будет с ней, когда все закончится. Том, посчитала она, окажется хозяином положения. «Но он не любит меня». И, получив это доказательство его чувств, она понурила голову, решив, что сделает это ради мира в семье. Но будет презирать его. Это станет ее обороной.

– Все выгорит, – услышала она его негромкие слова.


Когда солнце начало садиться, юный Джон Прайд чувствовал себя вполне довольным. Конечно, он уже тысячу раз кормил свиней и кур, чистил коровник и выполнял все прочие хозяйственные работы. Но его никогда не оставляли за главного на целый день, и он, понятное дело, нервничал. Сейчас ему осталось лишь привести с поля пони.

Он был настороже с этим пони в точности так, как наказал отец. Глаз с него не спускал весь день. Для полной уверенности он собирался и спать этой ночью в коровнике.

Крик, рассекший вечерний воздух, раздался поблизости. Сестра Тома Фурзи жила прямо через лужайку. После истории с пони они с Джоном Прайдом общались мало, но их дети виделись постоянно. Тут ничего не поделаешь. И кричал Гарри, его ровесник.

– На помощь!

Джон бросился со двора через лужайку, огибая пруд. Его глазам предстало шокирующее зрелище. Мать Гарри лежала ничком на земле. Похоже было, что она поскользнулась у ворот и ударилась головой о столб. Она лежала совершенно неподвижно. Гарри безуспешно пытался поднять ее. Едва Джон добежал, из хижины вышли ее муж и Том Фурзи. Должно быть, Том заглянул в гости. Высыпали наружу и остальные дети.

Том рьяно взялся за дело: опустился подле сестры на колени, проверил на шее пульс, перевернул ее, поднял взгляд:

– Она жива. Ударилась, думаю, головой. Ну-ка, ребята, – он быстро глянул на юного Джона, – берите ее за ноги.

Он и муж подхватили ее под мышки и отнесли в хижину.

– Вам лучше побыть снаружи, – сказал Том детям. Он ласково гладил сестру по щеке, когда те потянулись прочь.

Джон пробыл там несколько минут. Пришел еще один сосед. Он, впрочем, никого не заметил у фермы Прайдов.

Том очень скоро вышел и всем улыбнулся:

– Она приходит в себя. Беспокоиться не о чем. – Затем он вновь вошел в хижину.

Через несколько секунд Джон решил, что ему лучше вернуться домой. Он обошел пруд и, войдя во дворик, глянул на выгон, рассчитывая сразу увидеть пони, но не увидел. Он нахмурился, посмотрел снова. Затем, метнувшись искать, юный Джон Прайд с ужасным, лишающим сил чувством паники обнаружил, что на поле никого нет. Пони исчез.

Но как? Ворота были заперты. Поле огораживали земляная насыпь и изгородь: понятно, что пони не мог их перескочить. Джон бросился проверить коровник. Тот был пуст. Он рванул на лужайку и принялся нарезать круги. На полпути увидел Гарри, который окликнул его и спросил, в чем дело.

– Пони пропал! – крикнул Джон.

– Здесь его не было, – ответил мальчик. – Я пойду с тобой.

И они с Джоном побежали обратно на ферму Прайдов.

– Посмотрим на пустоши! – прокричал он.

И они устремились на пустошь Бьюли.

Солнце уже садилось. Вереск отсвечивал красным, а утесник отбрасывал тени. Близ кустарников там и тут вырисовывались темные очертания пони. Юный Прайд в отчаянии присматривался.

Затем Гарри толкнул его и указал:

– Смотри туда.

Это был пони. Джон был уверен, что это он. Маленькое создание стояло возле куста утесника больше чем в полумиле от них. Мальчишки побежали к нему. Но пони, словно заметив их, вдруг метнулся прочь и скрылся за откосом.

Гарри остановился.

– Так мы его нипочем не поймаем, – проговорил он, задыхаясь. – Лучше верхом. Можешь взять моего пони. Я возьму отцовского. Давай же!

Они поспешили назад. Юный Прайд так разволновался, что даже не заседлал пони. И вот оба мальчика тронулись в путь на фоне багровеющего заката.

– Небось проведут там всю ночь, – хохотнул Том.


Он все спланировал точно, и у него получилось.

Спустя какое-то время после наступления темноты Мэри провела пони через лес за их фермой, а он помог ей завести его в маленький амбар. Там, при закрытой двери, они осмотрели его в свете лампы. Пони был даже милее, чем ему помнилось. Он видел, что Мэри, хотя она ничего не сказала, думает то же самое. Они ушли из амбара далеко за полночь, закрыв дверь на засов.

Когда Том проснулся, уже рассвело и солнце стояло над горизонтом. Он вскочил.

– Покорми пони, – шепнул он. – Я пришлю весточку, когда тебе приходить.

И он немедля выбежал из хижины и поспешил по тропинке на ферму Джона Прайда. Он не хотел видеть выражение лица Прайда, когда тот вернется.

Все было замечательно. Прайд еще не вернулся.

Но его сын был на месте. Бедный маленький Джон сидел на краю лужайки, и рядом с ним – Гарри. Они, сказал Гарри, провели вне дома всю ночь. Следуя наставлениям дяди, Гарри постоянно был рядом с мальчуганом. Теперь Джону придется сообщить отцу, что он не уследил за пони и тот сбежал.

Тому даже стало слегка жаль его. Но это был день Тома, и пусть страдают все Прайды.

Он все отрепетировал. Начал собираться народ: его сестра, тактично перевязавшая голову; кое-какие местные жители, ватага ребятни – всем хотелось взглянуть на возвращение Прайдов. Том точно знал, что скажет.

«Значит, Джон, тот пони сбежал? Не представляю, как ему удалось». Разве он не был с юным Прайдом, когда это случилось? Разве сын сестры не высмотрел его на пустоши? «Выходит, он в лесу? – скажет он дальше. – Пошел бы ты, Джон, его поискать. Сдается мне, Джон, что ты мастак находить пони».

Но лучше всего было то, чему предстояло быть дальше. Как только появится Прайд, малыш Гарри побежит за Мэри. И вот Мэри явится и крикнет:

«Ох, Том, ты только представь! Я только что нашла того нашего пони, бродившего по пустоши».

«Запри-ка его лучше в амбар, Мэри», – ответит он.

«Уже заперла, Том», – скажет она.

И как поступит Джон Прайд, услышав такое от сестры? Что он после этого сделает?

«О, прости нас за это, Джон! – завопит он. – Наверное, ему просто захотелось домой».

Это будет лучшим мигом всей его жизни.

Минуты текли. Люди спокойно переговаривались. Водянисто-желтое солнце повисло над самыми деревьями. Земля была еще густо покрыта росой.

– Едут! – крикнул какой-то ребенок.

И Том незаметно кивнул юному Гарри, который сорвался с места.


Войдя в маленький амбар накормить пони, Мэри немного постояла. Сперва она так удивилась, что только таращилась. Затем нахмурилась. Наконец, взглянув вверх на чердак, где провела той зимой так много счастливых часов, она кивнула.

Вот дело в чем. Она не находила другого объяснения. Она даже шепнула:

– Ты там?

Но ответом ей была лишь тишина. Тогда она вздохнула.

– Думаю, – пробормотала она, – это ты подшутил.

Она не знала, смеяться или плакать.

Затем она вышла, дошла до изгороди и всмотрелась через открытый участок в деревья. Она наполовину ожидала знака, но его не последовало. Забыв на несколько минут даже о пони, она стояла и смотрела, словно во сне.

То был его способ уведомить ее о том, что он приходил, – наблюдение за ней. Она ощутила жаркий прилив радости. Затем покачала головой.

– И что же ты натворил теперь, Люк? – пробормотала она.

Тут появился юный Гарри.


Все шло по плану. Том чуть не пел про себя от удовольствия и возбуждения. Все слова были сказаны, и Джон Прайд, мрачнее тучи, взирал на сына. Мальчик же был готов расплакаться. Вся деревня радовалась потехе, когда Прайды, испытывая неловкость, сошли со своей повозки.

– Лучше проверь, на месте ли остальная живность, – посоветовал Том. – Может быть, ушла вся? Мм? – Это он придумал только что. Ему так понравились и шутка, и вызванные ею смешки, что он пошел еще дальше. – Выходит, Джон, им что-то у тебя не нравится? Им что-то не по душе?

Теперь поднялся настоящий смех. Том глянул на тропу. Мэри должна была появиться в любой момент. Последний сюрприз. Триумф. Впрочем, лучше бы ей поторопиться, пока не разошелся народ.

Одна из младших дочерей Прайда бросилась в коровник, чтобы убедиться воочию. Теперь она вернулась с озадаченным видом. Она тянула Прайда за куртку и что-то ему говорила. Том увидел, как Прайд нахмурился и отправился в коровник сам. О, это было забавно! И вот Прайд возвращался, глядя прямо на него.

– Не знаю, о чем ты толкуешь, Том Фурзи! – крикнул он. – Пони на месте.

Тишина. Том выпучил глаза. Прайд, перенесший потрясение, сейчас уже с презрением пожал плечами. Это было невозможно.

Том не сумел сдержаться и побежал вперед. Промчался аккурат мимо Прайда к коровнику через двор. Заглянул внутрь. Пони был там на привязи. Хватило одного взгляда. Ошибиться было невозможно. На краткий миг промелькнула мысль схватить веревку и вывести его за собой. Но ничего не выйдет. В любом случае дело сейчас едва ли было в самом пони. Он повернулся и вышел.

– Тпру, Том! Там что-то неладно, Том? – Теперь вышучивали его.

Маленькая толпа развлекалась вовсю.

– Что, Том, он прибежал домой и заперся?

– Где он, по-твоему, шлялся, Том?

– Мы знаем, что ты переживал за него.

– Не волнуйся, Том. Пони теперь в безопасности.

Джон Прайд тоже смотрел на него, но не то чтобы насмешливо. Он все еще выглядел озадаченным. Это было очевидно.

Том прошел мимо него. Прошел мимо толпы. Он даже не взглянул на сестру. Он зашагал вдоль пруда и через лужайку.

Но как? Это было немыслимо. Прайда кто-то предупредил? Нет. На это не было времени. Прайд ничего не знал. Это было видно по нему. Может быть, его сын догадался, что произошло, и выкрал пони? Нет, он не мог. Малыш Гарри был с ним всю ночь. Кто об этом знал? Его сестра и ее семья. Кто-нибудь проболтался? Он сомневался в этом. В любом случае он не думал, что кто-нибудь в деревне захочет выполнить за Джона Прайда его работу.

Мэри. Единственное оставшееся звено. Могла ли она ускользнуть ночью, пока он спал? Или поручить дело кому-то другому? Он не мог в это поверить. Но он подумал, что в голове не укладывалось и ее изначальное отношение к пони.

Он не знал и полагал, что никогда и не узнает. Одно было ясно: если он уже выставился дураком раньше, то теперь стал дважды дурак. «Не важно, куда я пойду, – подумал он, – земля всегда будет ускользать у меня из-под ног».

Когда он вернулся, Мэри стояла одна во дворе. Просто смотрела на него. Ни слова не говоря. Но было видно, что ей ясно: быть беде. Что ж, если ей хочется, она это получит.

Поэтому, дойдя до нее, он ничего не сказал. Он и всяко не собирался. Но, вдруг размахнувшись, он сильно, как ему нравилось, ударил ее открытой ладонью по лицу, и она рухнула наземь.

Ему было наплевать.


Время жатвы. Долгие летние дни. Шеренги людей в рубахах, с длинными косами, медленно и ритмично прокладывающие путь через золотистые поля. Послушники в белых рясах и черных фартуках, идущие следом с серпами и косами. Воздух густой от пыли; полевые мыши и прочая мелкая живность с шуршанием удирают к гудящим зеленым изгородям. Повсюду роятся мухи.

Небо было безоблачным, насыщенного синего цвета; солнечный жар угнетал. Но в одной четверти неба уже обозначилась осторожно восходящая огромная полная луна.

Брат Адам спокойно восседал на своей лошади. Он побывал в Бьюфре и теперь находился на ферме Святого Леонарда. После этого он собирался пересечь пустошь и навестить поля над маленьким бродом. Он проявлял бдительность.

Аббат вернулся неделю назад, потом снова уехал – в Лондон. Перед отъездом он дал Адаму особые указания:

– Адам, будь особенно внимателен во время жатвы. В эту пору у нас больше всего наемных работников. Позаботься, чтобы они не пили и не попали в беду.

По дороге катилась повозка, влекомая здоровенным аффером, как жители Бьюли называли ломовых лошадей. В ней везли караваи хлеба из пекарни аббатства, выпеченного для работников из более грубой муки, а также бочонки с пивом.

– Им можно только «Уилкин ле Накет», – категорично распорядился Адам.

Это было самое слабое пиво из нескольких сортов, что варили в аббатстве. Оно утолит жажду, но никто не опьянеет и никого не сморит. Брат Адам глянул на солнце. Когда повозка подъедет, он объявит перерыв. Он посмотрел в другую сторону, на пустошь. Пшеницу на следующем поле сжали днем раньше.

И там он увидел женщину – Мэри. Одетая в простое, подпоясанное в талии платье, она шла по стерне, направляясь к нему.


Мэри выбрала время. Том не ждал ее. На то и был расчет. Она несла ему корзиночку земляники, собранной для него.

Что делает женщина, когда она вынуждена жить с мужчиной? Когда бежать некуда, есть общие дети? Как ей быть, когда она живет на ферме, а ее брак распался и в то же время – нет?

Они были очень долго холодны друг к другу. И хотя она не любила его, но не могла этого больше вынести. Как же тогда спасти брак? Маленьким подарком, проявлением любви. Может, если она проявит решительность, если вернется любовь, ей как-нибудь и самой удастся вновь ее ощутить. Или нечто достаточно близкое, чтобы примириться. В этом была ее надежда.

Пони больше не упоминался. Том не хотел о нем думать. Она полагала, что даже, наверное, не хотел его вернуть. Раз или два под каким-нибудь предлогом вроде «Мне нужно только передать это Джону» она навещала брата, и Том молчал. Она всегда была осмотрительна и сразу возвращалась домой. Возможно, со временем ей удастся задерживаться подольше. Люка она не видела и не слышала о нем. Том несколько раз упоминал его. Возможно, он подозревал, что тот скрывается где-то в Нью-Форесте. Сказать наверняка было трудно.

Внешне их отношения представали вполне ровными. Но после случая в мае между ними ни разу не было близости. Том был спокоен, но холоден. Едва пришла пора жатвы, когда наемные рабочие ночевали на фермах или в полях, он, казалось, обрадовался возможности уйти и ночами не порывался вернуться домой.

Мэри ступила на поле в тот самый момент, когда брат Адам скомандовал работникам сделать перерыв.

Том удивился, увидев ее. Он даже слегка смутился, когда она подошла к нему и вручила корзинку, пояснив:

– Для тебя собрала.

– Ого! – Похоже, ему не хотелось выказывать чувства перед другими, и поэтому он поднял косу и принялся точить ее оселком.

Люди шли к повозке, с которой послушник разливал пиво. У Тома была собственная деревянная кружка, привязанная ремешком к поясу. Мэри отвязала ее и пошла за пивом, а после стояла молча, пока он пил.

– Ты проделала долгий путь, – наконец сказал он.

– Пустяки, – улыбнулась она и добавила: – С детьми все в порядке. Они обрадуются, когда ты вернешься.

– О да, пожалуй.

– Как и я.

Глотнув еще слабого пива, он буркнул:

– О да, – и принялся точить косу.

Начали подходить другие мужчины. Последовали кивки, адресованные Мэри, осмотр корзинки, одобрительное бурчание:

– Мило.

– Отменную землянику принесла тебе твоя хозяюшка, Том.

– Разделите ее, стало быть?

Общее настроение было довольно игривым. Том, все еще слегка настороженный, зашел так далеко, что ответил:

– Может быть, да, а может, и нет.

Мэри, испытавшей облегчение от этого веселого настроя, отчаянно хотелось смеха.

Беседа продолжалась, и как часто бывает, когда людям особо нечего сказать, каждый чувствует себя обязанным подпитать смешливый ручеек, текущий в центр, тогда как с краю образуются водовороты иного юмора, и приглушенные шуточки с комментариями более сомнительного свойства то откатываются, то время от времени снова вливаются в общий поток.

– Эти Прайды присматривают за тобой! – донеслось из середки. – Том вот с земляникой, а остальным – шиш.

Мэри радостно рассмеялась на эту дружескую реплику и улыбнулась Тому.

– Подозреваю, Том получает все, чего пожелает, – а, Том? – донеслось с края.

Хоть сказано было грубовато и, увы, невпопад, Мэри рассмеялась и тут, а Том, чуть смущенный, уставился в землю.

Но затем какой-то злой дух надоумил одного из стоявших юнцов хрипло крикнуть:

– Если бы ты женился на ее брате, Том, то был бы у тебя пони!

И Мэри вновь покатилась со смеху. Она смеялась, потому что смеялись все. Смеялась, потому что ей очень хотелось угодить. Смеялась, так как на миг была застигнута врасплох. Смеялась всего секунду, ибо осеклась, когда осознала смысл сказанного и увидела окаменевшее лицо Тома. Слишком поздно.

Том узрел нечто иное. Том увидел, как она потешается над ним. Том счел ее подарок тем, чем и заподозрил: уловкой, как яблоко для пони, чтобы оставался доволен. Все эти Прайды одинаковы. Они считают, что могут одурачить тебя, а ты настолько туп, что ничего не заметишь. Они даже сделают это прилюдно, чтобы выставить еще бóльшим дураком. Том увидел, как она откровенно смеется над ним, а потом осекается, как будто внезапно смекает: о боже, он заметил! Он усмотрел в этом даже больше издевки и презрения. И в нем вновь вскипела вся сдерживаемая ярость и негодование нынешних весны и лета.

Его круглое лицо вспыхнуло. Он пнул корзинку – и крошечные ягоды красными брызгами разлетелись по жнивью.

– Ступай прочь! – Затем размахнулся и хлестнул Мэри по лицу. – Вот так. Пошевеливайся!

И Мэри, задыхаясь, повернулась и пошла восвояси. Она слышала гул голосов. Кто-то упрекал Тома, но она не оглянулась, да ей этого и не хотелось. Ее ошеломил не удар. Это она могла понять. Дело было в тоне, который, как ей показалось, совершенно обыденно, в присутствии других дал ей понять, что Тому отныне на нее наплевать.

Когда это произошло, брат Адам немного отошел и видел все, а потому не мог не вмешаться. Подойдя к компании, он резко сказал Фурзи:

– Ты находишься на землях аббатства. Такое поведение здесь неприемлемо. И ты не должен так обращаться с женой.

– Да ну? – Том посмотрел на него вызывающе. – У тебя никогда не было жены, так что ты об этом знаешь, святоша?

Все взоры приковались к ним. Как поступит монах?

– Держи себя в руках, – сказал Адам и отвернулся.

Но Том чересчур распалился.

– Я могу говорить тебе что хочу! И не суй свой нос не в свое дело! – выкрикнул он.

Брат Адам остановился. Он понимал, что нельзя оставлять это без последствий, и был готов прогнать Фурзи с поля, когда подумал о женщине. К счастью, рядом стоял руководивший работами послушник. И брат Адам повернулся к нему.

– Не обращай внимания и оставь его в покое, – невозмутимо распорядился он. – Нет смысла отправлять его вслед за женой, пока он в таком состоянии. – Он произнес это достаточно громко, чтобы услышала еще пара наемных работников. Возмездие, несомненно, последует, но не сейчас.

Затем он сел на свою лошадь и уехал. Настало время проинспектировать поля за пустошью.


Брат Адам задержался переговорить с пастухами близ Берджери, а потому увидел Мэри, лишь когда достиг открытой пустоши. Он не знал, предполагал ли сам такую возможность.

Он заколебался, глядя, как она идет через вереск. Она едва не спотыкалась. Тогда он направил лошадь к ней.

Мэри, должно быть, услышала его, поскольку, когда он приблизился, обернулась. На лице краснела отметина, и было ясно, что она плакала.

– Садись. – Брат Адам нагнулся, протягивая ей руку. – Твоя деревня мне по пути.

Она не спорила и мигом позже, удивленная силой монаха, уже была поднята и без труда усажена верхом перед ним на холку большой лошади.

Они медленно двинулись через пустошь, стараясь объезжать топкие участки. Далеко справа виднелась отара принадлежавших аббатству овец.

Солнце нещадно палило; вереск был сплошной лиловой дымкой с запахом сладким и пьянящим, как у жимолости. Полная луна добавила лазурному небу странное серебристое сияние.

Брат Адам держал поводья по бокам от ее тела, и никто не проронил ни слова, пока они не начали подниматься по склону от небольшого ручейка посреди пустоши. Тогда она спросила:

– Вы собираетесь в поля, что над бродом?

– Да, но я могу отвезти тебя в деревню.

Это означало всего-навсего крюк примерно в милю.

– Я лучше пойду пешком от брода. Через лес есть тропа. Не хочу, чтобы все видели меня с таким лицом.

– А как же твои дети?

– Они у брата. Я заберу их вечером.

Адам ничего не сказал. Впереди была плоская открытая пустошь, за которой примерно в полумиле виднелись деревья, скрывавшие пастбище Пилли. Вокруг не было ни души, только пони и скот.

Брат Адам ощутил жар и заметил мелкие капли пота, выступившие на шее и плечах Мэри, обнажившихся из-под платья. Он чувствовал солоноватый запах ее кожи. Ему показалось, что тот похож на пшеничный, с небольшой примесью аромата теплой кожи ее мягкой обувки. Он обратил внимание на то, как темные волоски вырастают из бледной кожи шеи. Ее груди, небольшие, но налитые, находились прямо над его запястьями, почти соприкасаясь с ними. Ее ноги, крепкие, но красивые ноги крестьянки, оголились до колен по ходу езды.

И вдруг его стремительно, с живой настойчивостью посетило ранее неведомое чувство: этот глупый крестьянин Фурзи мог держать эту женщину, вступать с ней в близость всякий раз, когда пожелает. Умом он, конечно, всегда это понимал. Это было очевидно. Однако сейчас, впервые в жизни, простая физическая действительность внезапно нахлынула на него волной. «Боже, – едва не воскликнул он, – это обыденная жизнь, мир простолюдинов! И я о нем знать не знал». Не проморгал ли он жизнь – всю целиком? Звучал ли во вселенной другой голос – теплый, слепящий подобно солнцу, разносящийся эхом, растекающийся по жилам, которого он никогда не слышал в звездном безмолвии монастыря? И, будучи застигнут этим совершенно врасплох, он испытал неожиданное чувство зависти к Фурзи и всему миру. «Весь мир это знал, – подумал он, – но не я».

Вступив в купу деревьев, которая протянулась на пустошь, как согнутая рука, они все еще не разговаривали. Лес был пуст, пестрый свет мягко лился сквозь летнюю листву. Было тихо, как в церкви.

Раз или два он замечал через поля позолоченные солнцем соломенные крыши хуторских хижин. Затем, когда лесополоса свернула на юг, тропа углубилась в гущу деревьев вдоль небольшого обрыва, который вел к реке. Они немного проехали, обогнув деревню, когда она указала налево, и он, свернув с тропы, поехал через лес.

Вскоре она кивнула:

– Здесь.

Теперь он увидел, что они находятся всего в двадцати шагах от участка, где деревья сменяются кустами утесника и мелким остролистом. Спешившись, он аккуратно снял ее и опустил на землю.

Она повернулась.

– Вам, видно, жарко, – просто сказала она. – Я дам вам воды.

Он помялся перед ответом:

– Благодарю.

Привязав лошадь к дереву, он снова присоединился к ней. Ему было любопытно, как он полагал, поближе познакомиться с фермой, где она коротала дни.

Их не было видно из соседней хижины, когда они пересекали заросли падуба. Ворота в ограде из падуба же открывались в маленький двор. Хижина была слева, амбар – справа. У амбара виднелась куча нарезанного папоротника-орляка, похожая на миниатюрный стог сена. Женщина на миг скрылась в хижине, затем вышла с деревянной кружкой и кувшином воды. Она налила воду в кружку, поставила кувшин на землю и, не сказав ни слова, вернулась в дом.

Он выпил. Потом снова наполнил кружку. Вода была восхитительно прохладной. Хуторская вода, подобно той, что струилась в многочисленных лесных ручьях, отличалась свежим терпким привкусом папоротника. Женщина вернулась не сразу, но он решил, что будет невежливо уехать, не поблагодарив, а потому остался ждать.

Когда она вышла, он увидел, что она умылась. Холодная вода уже уменьшила красноту отметины на лице. Волосы причесаны, платье слегка приспущено так, что обнажился верх груди. Видимо, когда она умывалась, решил он.

– Надеюсь, тебе лучше.

– Да. – Ее темно-синие глаза, как показалось Адаму, задумчиво изучали его, затем она чуть улыбнулась. – Вам нужно взглянуть на мою живность, – сказала она. – Я очень горжусь ею.

И он последовал за ней, внимательный, как рыцарь к леди, когда она повела его по своим владениям.

Она не спешила. Накормила цыплят и сообщила ему их прозвища. Затем они осмотрели свиней. Кошка только что окотилась, они должным образом восхитились котятами.

Но сверх всего прочего он восхищался женщиной, которая его вела. Адама поразило, сколь успешно восстановила она самообладание. Ее лицо было спокойно, она выглядела освеженной. Когда она называла цыплят, на ее губах играла чуть ироническая улыбка. Прозвища показались столь удачными – одно или два были довольно остроумны, – что он спросил, сама ли она их выдумала.

– Да. – Она взглянула на него искоса. – Муж уходит в поле. Я даю имена цыплятам. – Она чуть повела плечами, и он подумал о сцене в поле, свидетелем которой стал. – Такова моя жизнь, – просто сказала она.

Брат Адам испытал не только восхищение, но и нежность. Ему хотелось взять ее под свое крыло; он топтался рядом, следя за всем, что она делала. Как грациозно она двигалась! Раньше он этого не осознавал. Хотя и крепкого сложения, она была легка на подъем и очаровательно покачивалась на ходу. Раз или два, когда приседала, чтобы приласкать животных, он отмечал тугую линию бедер и прелестные изгибы тела. Когда она, почти встав на цыпочки, тянулась за яблоком и на нее падал солнечный свет, он видел безупречные очертания ее грудей.

Над ним стояло жаркое дневное солнце. Среди слабых дворовых запахов он уловил аромат жимолости. Было странно: в ее присутствии ныне все – животные, яблоня, даже синее небо – вдруг стало реальнее, более настоящим, чем всегда.

– Идемте, – позвала она. – Надо навестить еще одно создание. Оно в амбаре. – И устремилась за кучу, распространявшую в воздухе запах папоротника-орляка.

Он пошел за ней, но у двери амбара она, вместо того чтобы войти, остановилась и посмотрела на него:

– Боюсь, вам будет скучно.

– Нет, – опешил он. – Мне ничуть не скучно.

– Да полно, – улыбнулась она. – Ферма не может вас сильно интересовать.

– В детстве, – ответил он, – я жил на ферме. Какое-то время.

Это была чистая правда. Его отец был купцом, но часть его детства прошла у дяди на ферме.

– Ладно-ладно. – Она, похоже, развеселилась. – Фермерский мальчик. Однажды давным-давно жил да был… – Она издала мягкий смешок. – Очень, очень давно. – Затем потянулась и ласково дотронулась до его щеки. – Идемте.

Когда эта мысль сформировалась в ее голове? Мэри и сама не знала толком. На пустоши, когда красавец-монах спас ее, как рыцарь спасает от беды придворную даму? Или дело было в успокаивающей поступи лошади, в ощущении близости его сильных рук?

Да. Наверное, тогда. Или, вернее, не совсем точно тогда… Возможно, когда они ехали по лесной тропе и она думала: никто нас не видит. Деревня, золовка, даже брат – никто не знает, что она проезжает рядом в обществе этого чужака. О да, ее сердце так и колотилось.

И если она не была уверена в своих желаниях до возвращения, то уже точно поняла их, когда умыла лицо. Щиплющий холод воды на лбу и щеках; она одернула платье, и несколько капель упали ей на грудь; она задохнулась и слегка вздрогнула. И видела через полуоткрытую дверь его, ждущего ее возвращения.

Они вместе вошли в амбар. Создание, упомянутое Мэри, было не из фермерского поголовья. Пройдя в угол и опустившись на колени, Мэри показала ему маленький ящик, набитый соломой:

– Я нашла его два дня назад.

Это был черный дрозд со сломанным крылом. Мэри спасла его и наложила крошечную шину, а теперь держала в амбаре до полной поправки.

– Кошке сюда не пробраться, – сказала она.

Брат Адам опустился на колени рядом с ней и, когда она ласково погладила птицу, сделал то же, так что их руки слегка соприкоснулись.

Она не смотрела на монаха. Она лишь сознавала его присутствие.

Странно: до сегодняшнего дня он был для нее почти духом. Кем-то недосягаемым, выше ее, запретным, защищенным его обетами и огражденным от женских прикосновений. И все же теперь она знала, что он ничем не отличается от других мужчин.

И досягаем. Она знала, что это так. Ей подсказал инстинкт. Хотя муж мог унижать ее, в ее власти было привлечь, заполучить этого мужчину, бесконечно превосходящего беднягу Тома Фурзи.

Внезапно ее переполнило желание. Она, скромная Мэри с фермы, обладала властью – здесь и сейчас – превратить невинного монаха в мужчину. Это было захватывающее, пьянящее ощущение.

– Смотрите. – Она приподняла птичье крыло, чтобы он подался вперед и потрогал.

Когда он это сделал, она полуобернулась, так что ее груди скользнули по его груди. Она медленно поднялась и шагнула за его спину. Ее нога коснулась его руки. Затем она повернулась к двери амбара, которая была чуть приоткрыта, и замерла, глядя на яркий солнечный свет. Сердце стучало чаще.

На миг она подумала о муже. Но только на миг. Том Фурзи не ценил ее. Она больше ничего не была ему должна. Она выкинула его из головы.

Мэри осознавала лившийся на нее солнечный свет, покалывание в грудях и трепет, который, казалось, распространялся по всему телу вниз, как стыдливый румянец. Она закрыла дверь амбара и обернулась.

– Не хочу, чтобы кошка прокралась, – улыбнулась она и спокойно направилась к нему.

В амбаре было сумрачно, но кое-где сквозь трещины в деревянных стенах проникали узкие и яркие солнечные лучи. Она пошла к нему, и он медленно выпрямился, а через мгновение они стояли почти впритык лицом к лицу, она же вскинула глаза.

И брат Адам, который любил внимать Божьему гласу среди великолепия звездных россыпей, знал лишь, что в его вселенную вторгся больший, более теплый блеск, заставивший сгинуть звезды.

Она подняла руку и обвила ее вокруг его шеи.


Летний день был тих. Далеко на ферме Бьюли жнецы возобновили работу, и слабый гул насекомых в живых изгородях слился с ритмичным свистом кос, срезавших стебли золотистой пшеницы. У маленькой фермы все казалось спокойным. В ветвях то и дело перепархивали птицы. По травянистым окраинам время от времени проходили местные пони, которые щипали траву или пили из крохотных ручьев и речушек, еще струившихся средь летней суши.

Над просторной открытой пустошью солнце под присмотром бледной луны изливалось на лиловый сияющий вереск и ослепительно-желтые цветы колючего утесника. А на юге, в проливе Солент, начался морской прилив, и его целительные воды омыли берег Нью-Фореста.


Утренняя служба. Неизменный порядок. Вечные слова.

Laudate Dominum… Et in terra pax…

Молитва.

Pater Noster, qui es in coelis…

Шестьдесят монахов, по тридцать с каждой стороны прохода, все на своих местах, сменить которые могла только смерть. Белые рясы, выбритые тонзуры, голоса, сообща возвысившиеся в носовом пении неизменных псалмов. Цистерцианцы избрали точную сокращенную форму григорианского песнопения, от которой брат Адам всегда испытывал особое удовлетворение. Laudate Dominum: восславим Господа. Голоса возносились в силе, в радости от самого факта, что эти псалмы и молитвы были такими же пятьсот лет назад и пребудут ныне и во веки веков. Радость и покой надежного брака с Богом; понимание своего братства с орденом, которому не будет конца.

Здесь собрались все: ризничий, отвечавший за церковь; высокий регент, возглавлявший хор; келарь, присматривавший за пивоварней, и его помощник, ведавший всей рыбой. Дражайший брат Мэтью, теперь руководивший новициями. Брат Джеймс, податель милостыни; Гроклтон, обвивший клешней свое сиденье на хорах, – седовласые, белокурые, высокие и низкие, тощие и толстые, занятые пением, но зоркие, шестьдесят или около того монахов аббатства Бьюли, а в нефе еще человек тридцать послушников. И все они служили утреннюю службу. Брат Адам тоже занимал среди них положенное ему место.

Этим утром на хорах не было свечей. Ризничий решил обойтись без них. Летнее солнце уже ласково слало свои лучи в окна, освещая блестящие дубовые сиденья и образуя лужицы света на плиточном полу.

Брат Адам огляделся. Что он пел? Он забыл. Он попытался сосредоточиться.

Затем его посетила ужасная мысль. Охватила паника. Вдруг он что-нибудь брякнул? Вдруг произнес ее имя? Или хуже. Не застряло ли его сознание на ее теле? Сокровенные ямки. Вкус, запах, касание. Боже, не выкрикнул ли он чего? Не делал ли этого сейчас, сам того не сознавая?

Все преклонили колена для молитвы. Но брат Адам не произнес ни слова. Он закрыл рот и для верности прикусил язык. Он зарделся от чувства вины и украдкой глянул на лица напротив. Не сказал ли он что-нибудь? Слышали ли его? Знали ли все его тайну?

Казалось, что нет. Тонзуры склонились в молитве. Не посматривал ли кто-нибудь исподтишка в его сторону? Не приготовилось ли око Гроклтона сверлить его с ужасающим осуждением?

Брата Адама угнетала не столько вина, сколько ужас от мысли, что у него могло что-то вырваться в этом замкнутом пространстве. Вместо того чтобы освежить, утренняя служба в тот день явилась для него лишь нервной пыткой. Когда она закончилась, он с облегчением вышел наружу.

После завтрака, отчасти успокоившись, он отправился к приору.

Утро приор обычно проводил за рутинным руководством. Но могли появиться и другие дела. Если во имя благополучия общины это было необходимо и являлось долгом, то именно тогда ему докладывали о таких вещах, как «Боюсь, я видел, что брат Бенедикт съел двойную порцию сельди» или «Вчера брат Марк пошел спать вместо того, чтобы выполнять свои обязанности».

Гадая, не собирается ли кто доложить о нем, Адам дождался окончания беседы и только тогда вошел. Если его изобличили, подумал он, то он, скорее, узнает об этом сейчас. Однако приор ничем не показал, что обладает такими сведениями.

– Боюсь, – объяснил брат Адам, – что это Том Фурзи. – Он представил Гроклтону подробный отчет о случившемся в поле, и приор задумчиво кивнул.

– Ты поступил абсолютно правильно, что не отправил этого человека домой сию же секунду, – сказал Гроклтон. – Наверняка он бы снова избил свою несчастную жену.

– Однако теперь он должен уйти, – заявил Адам. – Мы не можем мириться с отсутствием дисциплины. – Он знал, что с этим приор согласится всем сердцем.

Но вместо этого Гроклтон выдержал паузу. Он сосредоточенно рассматривал Адама.

– Не уверен, что это правильно, – произнес он, чуть оттолкнувшись клешней и откинувшись в кресле.

– Безусловно правильно, если наемный работник оскорбляет ответственного монаха…

– Достойно порицания, конечно. – Гроклтон поджал губы. – И все-таки, брат Адам, возможно, нам следует смотреть шире.

– Шире? – Поистине, это был новый курс для приора.

– Быть может, этому человеку и его жене лучше побыть врозь. Он затоскует по ней. Будем надеяться, что он раскается. По прошествии времени с ним может поговорить кто-нибудь из нас, спокойно.

– Не окажусь ли я тогда в неловком положении, приор? Он решит – все могут решить, – что можно говорить со мной безнаказанно грубо.

– Неужели? Ты так думаешь? – Гроклтон глянул на стол, где теперь очень удобно покоилась его клешня. – И все же порой, брат Адам, нам приходится тяжко трудиться над тем, чтобы не учитывать свои чувства и думать о большем благе для других. Я не сомневаюсь, что если мы оставим Фурзи, то работа будет выполнена, причем выполнена хорошо. Ты проследишь за этим. Возможно, ты воображаешь, будто выглядишь глупо, даже чувствуешь себя униженным. Но все мы должны учиться жить с этим. Это часть нашего призвания свыше. Ты не согласен? – Он улыбнулся милейшей улыбкой.

– Значит, Фурзи должен остаться? Даже если снова поведет себя со мной грубо?

– Да.

Брат Адам кивнул. «Изящно отплатил мне за унижение на реке, – подумал он, – хотя тогда был виноват он, а не я». Но сейчас, склонив голову перед счастливым приором, он размышлял не столько о своем публичном унижении, сколько о другом.

Отослав Фурзи, он гарантировал бы, что тот вернется домой к жене. Это сделало бы дальнейшие отношения с ней почти невозможными. Но теперь она останется одна. И брат Адам задал себе вопрос: что будет дальше?

«Как мало ты знаешь, Джон Гроклтонский, – подумал он, – о том, что, может быть, натворил».


Люк крался в темноте. Серебряная луна давала лишь полоску света, но он достаточно хорошо видел при свете звезд. Лошадь была привязана к дереву примерно в ста ярдах. Он видел ее в третий раз.

Он залег на границе линии деревьев. Отсюда был виден маленький амбар – тот, в котором он провел так много зимних ночей. Позади него в лесу, который вздымался из небольшой речной долины близ Болдра, ухнула сова. Люк терпеливо ждал.

До рассвета еще оставалось время, когда он увидел фигуру, выскользнувшую из амбара и тихо направившуюся к деревьям вдоль зарослей падуба. Человек прошел в пятидесяти ярдах от него, но личность чужака не вызвала у него сомнений. Прошло лишь несколько мгновений, прежде чем он услышал, как сзади ступает лошадь.

Немного выждав, Люк устремился к амбару.


Аббат еще не вернулся, когда пришла весть, что суд Нью-Фореста вновь соберется перед Михайловым днем, и Джон Гроклтонский раздумывал два дня, пока не решил взять на себя инициативу. Однако прежде чем объявить о ней, он послал за братом Адамом.

Когда монах предстал перед ним, приор подумал, что Адам, вне всяких сомнений, выглядит необычно хорошо. За недели, проведенные в полях, он изрядно загорел. Он словно подтянулся, даже подрос. Поскольку он знал, что Адам предпочел бы монастырь, а эта почти мускульная выправка не подобала монаху, Гроклтон не позавидовал его благополучию. Так или иначе, ему хотелось узнать одно:

– Слышали ли наемные работники что-нибудь о том беглеце, брате Люке?

– Если и да, – ответил Адам, ничуть не кривя душой, – то мне не сказали.

– Как по-твоему, кто-нибудь знает, где он?

Брат Адам помедлил. Мэри дважды заговаривала с ним о Люке. Она изложила ему Люкову версию событий, рассказанную Люком, и Адам, хотя ни разу не спросил Мэри напрямик, допускал, что ей известно, где скрывается ее брат.

– Полагаю, большинство наших работников считает, что он покинул Нью-Форест.

– Суд собирается снова. Если он в Нью-Форесте, то я хочу, чтобы его нашли, – сказал Гроклтон. – Что ты посоветуешь?

Адам пожал плечами.

– Понимаете, – осторожно начал он, – есть впечатление, что он, возможно, пытался предотвратить драку. Сам судья показал, что это не исключено. Может быть, лучше не будить спящую собаку.

– Суд может занимать любую позицию, какую ему угодно! – отрезал Гроклтон. – Мне поручено предъявить его, и я намерен это сделать. Поэтому я собираюсь назначить вознаграждение. Цену за его голову.

– Понимаю.

– Два фунта тому, кто его доставит. По-моему, это вынудит жителей Нью-Фореста сосредоточиться. Как ты думаешь?

– Два фунта?

Для таких, как Прайды и Фурзи, это было небольшим состоянием. Он расстроился, когда подумал о Мэри и о том, как она встревожится.

– Что-то не так? – Гроклтон сверлил его взглядом.

– Нет. Ничего такого, приор. – Он быстро взял себя в руки. – Немалая сумма.

– Знаю, – улыбнулся Гроклтон.


Лежа с Мэри, он иногда испытывал безмерное удивление, что подобная вещь вообще случилась.

Они обходились без света. Не осмеливались зажечь. Она приходила в амбар поздно ночью, когда дети спали – благодарение Господу: набегаются так, что спят крепко, – а он, наблюдавший из-за деревьев, проскальзывал ей навстречу. У него получалось все лучше и лучше.

Однажды, на третьем свидании, она встала в столб лунного света, проникавшего в дверную щель, и молча разделась перед ним. Он завороженно смотрел, как она скидывает грубое платье и, босоногая, стоит в одной льняной рубашке. Чуть встряхнув головой, она рассыпала по плечам темные волосы. Затем стянула рубашку, медленно обнажив полные бледные груди. Рубашка упала на пол, а Мэри шагнула вперед и, обнаженная, повернулась к нему. У него перехватило дыхание.

Все это было откровением: прикосновения, запах ее плоти по мере того, как он без стыда изучал ее тело. В первые дни, когда они бывали в разлуке, ее присутствие вступало в его сознание, как дух, но вскоре он обнаружил, что воображение цепляется за плоть. Он напрягался от желания и похоти, когда размышлял о каком-нибудь новом способе подхода и обладания ею.

Но дело было в большем: теперь, когда он вступил в этот новый мир, ему хотелось познать все: ее физическое присутствие, ее жизнь, ее образ мышления. «Боже, – думал он, – я познал Божью вселенную, но пропустил все Его творения». Адам не испытывал вины, и то было престранно. Он был слишком честен, чтобы обманываться на сей счет. Он гордился собой. Даже опасность только усиливала его гордость и возбуждение. «Бог свидетель, – размышлял он, – я в жизни не делал ничего рискованного».

А как быть с угрозой его бессмертной душе? Порой, когда он находился в ней, целиком и полностью отдавшись страсти, ему чудилось, будто он оказался в другом ландшафте, настолько же простом, насколько полном отголосков Божественного присутствия, как было в древней пустыне до рождения идеи целибата. И в такие минуты, какие бы обеты он ни принял, брату Адаму казалось, что он обрел, а не потерял свою бессмертную душу.

Сколь долго это продлится? Он не знал. Фурзи заглядывал домой лишь ненадолго. Похоже, ему не хотелось там находиться, и было довольно легко обеспечить его занятость на фермах. Адам уже подумал о поручениях, которые займут крестьянина до конца сентября. Что до его собственных отлучек, то объяснить их было просто. Много ночей он проводил в аббатстве, но если как-нибудь вечером бросал, что уезжает с одной фермы, чтобы посетить другую, то это никого не настораживало. А приор был только рад думать об Адаме, вынужденном ночевать вне стен аббатства. Так что все могло затянуться до осени. Что будет дальше, он не имел представления.

Поздно ночью они лежали с Мэри в состоянии дремы, когда он сообщил ей о плане приора назначить награду за голову ее брата. Поскольку он не исключал, что ей известно о местонахождении Люка, то по своей обычной доброте решил предупредить ее. Но даже при этом он не ожидал такой реакции на это известие.

Она резко села на соломе:

– О Боже! Два фунта? – Казалось, она всматривается во что-то перед собой. – Пакл не выдаст его. Даже за такие деньги. – Она помолчала, затем повернулась к нему. – Ну вот, – вздохнула она, – теперь ты знаешь.

– Он у Пакла-углежога?

– Да. За дорогой на Берли.

– Что ж, я никому не скажу.

– Лучше не надо.

– Вообще говоря, – хмыкнул он, – это довольно забавно.

– Почему?

– По-моему, я видел его.

– Ах вот оно как… – Секунду она молчала. – Тебе надо знать кое-что еще. Однажды утром он пришел сюда. Спозаранку.

– И что?

– Он знает о нас. Он видел тебя.

– Ох! – (Беглый послушник располагал сведениями о нем – новая угроза.) – Что он об этом сказал?

– Не особо много.

– Пожалуй, – поразмыслил вслух Адам, – у Пакла он в такой же безопасности, как и где-то еще. Но я сообщу тебе, если что-нибудь услышу.

Они провели вместе еще три часа, и заря уже занялась, когда Адам выскользнул из амбара, условившись вернуться через две ночи. Как обычно, он осторожно прошел между деревьями и после спокойно поехал через лес к броду.

На сей раз, однако, его уход из амбара был замечен парой зорких глаз. И принадлежали они не Люку.


Новость о награде в два фунта, назначенной Джоном Гроклтонским, стала известна на следующий день. К вечеру она докатилась до Берли. Тем вечером сам Пакл был дома, оставив Люка в лесу присматривать за очередным угольным костром. Его большое семейство было собрано перед хижиной.

– Это целых два фунта, – сказал сын.

– Два фунта – ничего, – ответил Пакл.

– Но все равно – два фунта… – эхом откликнулся один из племянников.

Пакл оглядел их, взглянул и на жену, которая мудро молчала.

Он жарил зайца на вертеле над костерком, который развел снаружи. Шкурка лежала на земле у его ног. Какое-то время Пакл молчал, а затем негромко произнес:

– Видели, как я свежую зайца?

Все кивнули. Тогда он указал на тушку, жарившуюся на вертеле:

– Если кто-нибудь из вас откроет рот насчет Люка… – Он спокойно посмотрел на сына и племянника, а после обвел взглядом всех. – Вот что я сделаю с болтуном.

Повисло молчание. Было разумно прислушаться, если подобные вещи говорил такой старожил Нью-Фореста, как Пакл.

Ранним утром следующего дня у Пакла состоялся разговор с Люком.

– Два фунта – это много, – сказал он с горечью.

– Твоя орава не скажет?

– Лучше бы не говорила. Но люди теперь начнут присматриваться. Увидят тебя и подумают: «А это что за племянник?» Наверное, кто-нибудь сумеет сложить два и два.

– Я сказал Мэри.

– Это было глупо, – пожал плечами Пакл, – но не думаю, что она проболтается.

– Так что мне делать?

– Не знаю. – Пакл погрузился в раздумья, затем на его грубом лице появилась ухмылка. – Впрочем, пожалуй что знаю. – Он кивнул всклокоченной головой. – Как насчет помочь мне построить еще одну печь для обжига?


Сестру Тома Фурзи всегда озадачивала история с пони, но сейчас, направляясь через пустошь Бьюли к ферме Святого Леонарда, она думала, что, вероятно, знает ответ.

А лучше всего было то, что этот ответ стоил целое состояние.

Накануне она поднялась так рано по чистой случайности. Муж поставил в лесах, расположенных в долине, пару силков для кроликов, и она решила пойти взглянуть, не попался ли кто. Она уже собралась спуститься по склону, когда заметила закутанную фигуру, которая, пригнувшись, бежала в лес от хижины Тома.

Она немного постояла, гадая, кто это мог быть. Даже когда нашла кролика и принесла его домой, она умолчала об увиденном. Затем, в тот же день, пришло известие о приорской награде, и подозрение превратилось в уверенность. Это был Люк. Ошибки быть не могло.

Наверное, этим объяснялся и пони. Люк Прайд ошивался возле хижины Тома, снуя по ночам туда и обратно. Значит, он-то и перевел пони. Бесстыдный дьявол!

Впрочем, сейчас она улыбалась. В конце концов Прайды все же получат по заслугам. Они с Томом одинаково порадуются этому.

– Фунт ему и фунт мне, – пробормотала она.

Уже ближе к концу рабочего дня она добралась до фермы Святого Леонарда. Без особых трудов найдя Тома, она отвела его в сторону.

Когда она закончила свой рассказ, его круглое лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Попались, – сказал он.

– Это же Люк, ты согласен?

– Конечно он. Иначе и быть не может.

– Два фунта, Том. Делим поровну. Ночью можем приступить к наблюдению.

Он нахмурился:

– Беда в том, что нынче ночью я должен остаться здесь. Мы начинаем на рассвете, понимаешь?

Брат Адам пришел незадолго до этого, желая убедиться, что все на месте.

– Но разве ты не можешь улизнуть? Когда стемнеет?

– Наверное, смогу.

– Тогда я буду ждать тебя. Два фунта, Том. Я заберу себе все, если ты не появишься.


Уже давно стемнело, когда брат Адам привязал свою лошадь и крадучись устремился к границе зарослей падуба. Было очень темно, и пару раз ему даже пришлось пробираться ощупью. На краю он задержался. Затем медленно двинулся к смутно видневшемуся амбару.

Тут что-то швырнуло его наземь.

Это походило на мощный двойной удар в спину. Он понятия не имел, что это было, но ударился о землю так сильно, что задохнулся. Мгновением позже двое противников схватили его за руки и попытались перевернуть. Он все еще не мог говорить, но пнул со всей силы. Услышал проклятие, произнесенное мужским голосом. Затем один из двоих завел его руки за ноги, а второй весьма удачно ударил в солнечное сплетение. Адаму показалось, что нападающие были людьми не особо рослыми, но сильными.

Грабители? Здесь? Его ум только начинал работать, когда с замирающим сердцем он услышал голос Тома Фурзи:

– Попался!

Что ему было сказать? В голову ничего не шло. Что собирается делать этот крестьянин – оттащить его в аббатство и обвинить в прелюбодействе с женой? Что с ним будет?

Один из них с чем-то возился. Затем вдруг к лицу брата Адама поднесли фонарь.

– Брат Адам!

Слава Богу, его еще не покинул рассудок! В голосе Тома Фурзи прозвучало такое изумление, такое недоумение, что было ясно: неизвестно, кого они ожидали увидеть, но не его. Ему освободили ноги. Еще один знак того, что они чувствовали себя в невыгодном положении. Он с усилием сел. Ему придется блефовать.

– Фурзи? Я узнал твой голос. Что это значит? Почему ты не на ферме?

– Но… что ты тут делаешь, брат Адам?

– Не твоя забота. Зачем ты здесь и почему напал на меня?

Последовала пауза.

– Принял тебя за другого, – мрачно ответил голос Фурзи.

– Двух фунтов он всяко не стоит. – Женский голос, но не Мэри.

И тут он, конечно, сообразил:

– Понятно. Вы решили, что может явиться Люк.

– Моя сестра считает, что видела его.

– Ах вот как… – Благодарение Господу! Теперь он знал, что сказать. – Ладно, Фурзи, – медленно произнес он, – тебе не следовало без разрешения покидать ферму, но я здесь по той же самой причине. Мне пришло в голову, что он может сюда приходить, и если так, то его схватят.

– И видимо, наши два фунта получим не мы, а ты, – сказал Том.

– Ты забываешь, что мне не нужны два фунта. У монахов нет мирского имущества.

– Ты хочешь сказать, что мы можем его изловить?

– Полагаю, что да, – сухо ответил Адам.

– О! – Фурзи, судя по тону, просветлел. – Тогда мы можем покараулить сообща.

Что он мог сделать? Адам уставился на амбар. Вдруг Мэри, удивленная, что с ним стряслось, выйдет на его поиски? Хуже того – позовет по имени? Сказать им, что он собирался осмотреть амбар, и предупредить ее? Он счел это слишком рискованным. Они решат, что его присутствие привлечет Мэри к тому факту, что они выслеживают ее брата.

Или еще хуже: что, если Том войдет, а Мэри примет его за любовника и назовет не тем именем?

К счастью, как он скоро понял, Тому гораздо больше хотелось поймать Люка, чем встречаться с женой. Но все равно была вероятность того, что на рассвете бедняга Люк явится повидать сестру. Адам прикинул, нельзя ли ему как-нибудь помешать, но в темноте не понимал как.

А потому они ждали. Из амбара не доносилось ни звука, и Люк не появился. Когда рассвело, они согласились бросить это занятие. Фурзи спросил разрешения прийти и покараулить еще.

– Думаю, можно, – ответил брат Адам, а затем уехал.

Ему предстояло много дел.


Солнце уже поднялось высоко, когда он достиг места близ Берли, где встретился с углежогом. Пакла долго искать не пришлось, благо тот, очевидно, заметил его приближение.

Сейчас Пакл занимался двумя огромными угольными конусами. Судя по виду, горение в одном почти завершилось, а в другом только началось. Пакл был один. Люка не было и в помине.

Брат Адам не стал терять время:

– У меня сообщение для Люка.

– Для кого?

– Я понимаю. Ты его не видел. Просто передай сообщение. – Он коротко рассказал Паклу о бдении Тома. – Лучше ему туда не ходить. Сейчас. – Он сделал глубокий вдох, подумал, не попытаться ли передать сообщение Мэри, но решил, что риск слишком велик. – Мне приходится просить тебя об услуге, Пакл. Будь добр, скажи Мэри, что за домом следят. Можешь сослаться на меня. Она поймет.

И много ли поймет Пакл? Не удивится ли тому, что он помогает Мэри и Люку, или догадается о правде целиком? По его задубелому лицу понять было невозможно. Он посмотрел Паклу в глаза:

– Надеюсь, молчание покупает молчание.

Лишь глянув на него, Пакл уставился на свой костер. И только когда монах уехал, пробормотал:

– В Нью-Форесте так было завсегда.

«Боже, – подумал Адам, возвращаясь на земли аббатства, – теперь я еще и в преступном сговоре с Паклом». И тем не менее он, внимая утреннему пению птиц, ощутил только странное возбуждение оттого, что отпал от благодати.

Он скрылся из виду и был бы крайне удивлен, если бы увидел, что случилось со вторым угольным конусом. В его торфяном боку отворилась дверца, и вышел Люк, ничуть не обгоревший и даже не перегревшийся.

Тайник, придуманный Паклом, был искуснейшим сооружением. Внутреннее строение верхней половины огромного конуса более или менее соответствовало обычному, за исключением того, что Пакл, используя сырой материал, мог произвести много дыма и очень мало тепла. Но ниже, под толстой торфяной внутренней крышей, была полость с вентиляционными отверстиями, где Люк мог со всеми удобствами оставаться сколь угодно долго. Пакл ежедневно на рассвете разводил наверху огонь, и даже самый зоркий прохожий не разгадал бы его секрет.


Следующая неделя была для Нью-Фореста хлопотной.

По настоянию приора лесничие два дня подряд выпускали собак. Управляющего настолько утомило это дело, что он возложил всю ответственность на молодого Альбана. В первый день они обыскали леса близ фермы Прайда и дальше, чуть не до Берли. Но там запах настолько запутался, что они лишь ходили кругами. На следующий день они направились в сторону Минстеда. Но запах загадочным образом привел их прямо к дому лесничего, которому было совсем не смешно.

Под наблюдением – явным или тайным – оказалась половина Королевского леса. Лесничие и их помощники разъезжали группами. Они заходили в хижины, останавливали каждого лесного жителя. Все это ни к чему не привело, но как-то ночью Пакл печально заметил Люку:

– Трудненько тебе становится выходить.


Мэри прождала десять дней, прежде чем отправиться на свидание. Все это время она не видела брата Адама. Но он редко покидал ее мысли.

Что чувствует женщина, соблазняющая монаха? Теперь она улыбалась при мысли, что даже в тот первый день, хотя она пребывала в расстройстве, а он упирался, до него так и не дошло, что именно она соблазнила его. Она инстинктивно желала невинности этого сильного, мужественного человека, который никогда не знал женщины. И она, крестьянка, жена простого чернорабочего, имела власть научить его в познании жизни. Он сделал к ней шаг, даже полшага. Он попросил, не понимая, что просит – или, уж это наверняка, чего.

«Я взяла Божьего, запретного человека и заставила его засиять, как солнце». Порой она становилась почти одержимой чувством женского триумфа. Нет, она не показала ему этого. Во всяком случае, поначалу. Она с улыбкой подумала, что соблазнила его очень изящно.

Значит, на том и все? Всего лишь соблазн? О нет! Была первопричина, по которой он ее привлек: его красота, его ум; ее чувство, что у него было то, чего не имела она; ее уверенность в том, что, даже если она не вполне понимала, какие это качества, ей хочется обладать ими.

Сперва, когда они разговаривали в ночи, она спрашивала: «О чем ты думаешь?» И он отвечал что-то такое, что она, как он думал, поймет. Но вскоре, когда она дала понять, что хочет большего, он старался растолковать свои ночные раздумья. Объяснял, к примеру, так: «Был, видишь ли, такой великий философ по имени Абеляр, и он считал…» Или рассказывал о дальних странах или выдающихся событиях, о мире, который намного превосходил все ей известное, но был все-таки смутно различимым, как свет, проникающий через церковное окно. И он находился в этом другом мире. Она это знала. «Твой ум блуждает среди звезд», – шепнула она как-то раз, но не в насмешку. А когда однажды он высказал какую-то удивительную идею, она рассмеялась: «И ты подумал об этом, потому что находился во мне?» Честно говоря, она была довольна, как никогда в жизни.

Однако в последнее время ей больше пришлось беспокоиться.

Ее свидание с Люком, назначенное после того, как Пакл передал ей весточку, состоялось в укромном уголке леса севернее Брокенхерста, но прежде она убедилась в отсутствии слежки.

Люк уже ждал ее у огромного дуба, густо поросшего мхом и плющом. Мэри была рада видеть, что брат хорошо выглядит и не теряет бодрости духа. Однако его новости оказались не столь радостными.

– Пакл считает, что я должен покинуть Нью-Форест. Приор никогда не отступится.

– После суда на Михайлов день, может быть, и уймется.

– Нет, – вздохнул Люк. – Ты его не знаешь.

– Я все-таки думаю, что лучше тебе объявиться. Тебя не собираются вешать.

– Возможно, и нет. Но доверять им нельзя.

– Куда же ты пойдешь?

– Может быть, отправлюсь в паломничество. В Компостелу. Туда стекаются тысячи.

Компостела. Испания. Говорили, что по пути туда можно просить подаяние. Она сомневалась в этом.

– Ты в жизни не покидал Нью-Форест, – покачала она головой.

– Но я люблю ходить пешком.

Какое-то время они молчали.

– Что с братом Адамом? – спросил он.

Теперь был ее черед сообщить тревожную новость.

– По-моему, я на сносях.

– Ох! Ты уверена?

– Почти. Думаю, да. По ощущениям похоже.

– Том точно ни при чем? – (Она мотнула головой.) – Что будешь делать? – Она лишь пожала плечами, и Люк задумался. – Полагаю, вы с Томом… Не лучше ли было дать ему возможность считать, что это его ребенок?

Она тяжело вздохнула:

– Знаю.

Голос Мэри был тусклым. Раньше он такого не слышал.

– Ты прожила с ним много лет. Не может все быть так плохо.

– Ты не понимаешь.

Да, он не понимал. Для него все они были просто лесными созданиями.

– Ты скажешь брату Адаму?

– Возможно.

– Знаешь, Мэри, так продолжаться не может. Я имею в виду, что наступит зима. Том будет дома. Вы семья, а брат Адам – монах.

– Будут новые весна и лето, Люк.

– Но Мэри…

Где ему было понять? Ведь он простой мальчишка. Она могла лечь с Томом. Придется. Другого выхода действительно не было. Но был и Адам. Она слышала женские разговоры о любовниках. Такие вещи случались в некоторых деревнях, особенно в пору жатвы. Возможно, сходясь с братом Адамом, она подумала, что раз он монах, то ему ничего не грозит: когда все закончится, он вернется в аббатство Бьюли. Беда была в том, что она познала лучшего мужчину. Факт существования брата Адама у нее не отнять. Она не могла вновь ступить в ту же реку. Ландшафт неуловимо изменился.

– Бьюли недалеко, Люк. Я не собираюсь обходиться лишь Томом.

– Тебе придется.

– Нет.


Той ночью Люк и Пакл проговорили долго.

В итоге Пакл сказал:

– Думаю, ты это сделаешь.

– Поможешь мне? – спросил Люк.

– Конечно.


Если пройти от церкви вдоль восточной стороны крытой аркады монастыря Бьюли, то натолкнешься на большущий шкаф под замком, где хранилась бóльшая часть библиотеки аббатства. Затем шла ризница, за ней – более внушительный дом капитула, где утром по понедельникам в отсутствие аббата Гроклтон зачитывал собравшимся монахам правила. Дальше находился скрипторий – помещение для переписки рукописей, где любил проводить время в учении брат Адам; за ним – дормиторий монахов, а сразу за углом, по соседству с большой трапезной, – калефактория[9], просторное помещение с огнем.

Джон Гроклтонский только что вышел оттуда, когда пришло донесение, и он поспешил к воротам.

Гонцом был слуга от Альбана, пожелавший говорить с ним наедине. От его сообщения лицо приора расплылось в улыбке. «Похоже, мы нашли брата Люка, приор».

Загвоздка была в том, что Люк молчал. Альбан, похоже, не хотел являться с ним в аббатство, пока не удостоверится в личности. Иначе, казалось ему, они снова выставят себя на посмешище. Поэтому он тайно держал парня в своем доме. Не может ли приор незаметно прийти и опознать послушника?

– Я провожу вас, если угодно, – пояснил слуга.

– Немедленно еду, – ответил Гроклтон и послал на конюшню за лошадью.

Покуда они ехали через пустошь, приору оставалось лишь сдерживать свое рвение. Они двигались то рысью, то легким галопом. Он бы с радостью пустился в галоп. На дальнем краю пустоши они въехали в лес западнее Брокенхерста и легким галопом устремились по тропе. Приор едва ли бывал в жизни так счастлив.

– Сюда, сэр, – снова позвал слуга, сворачивая влево. – Срежем путь.

Тропа была у́же. Раз или два Гроклтона хлестнуло ветками по лицу, но он не обратил внимания.

– Сюда, сэр, – окликнул его слуга, забирая вправо.

Приор с горячностью последовал за ним, потом нахмурился. Куда, побери его дьявол, делся этот малый?! Он остановился. Позвал.

И был чрезвычайно удивлен, когда пара рук схватила его сзади, сдернула с лошади и, не оставив времени на борьбу, стянула веревкой, которую через секунду привязали к дереву.

Он был готов завопить: «Убивают! Грабят!», но тут перед ним чудесным образом возникла новая фигура. Лохматое лесное существо, в котором он лишь через миг признал брата Люка.

– Ты! – Его естественная поза предполагала наклон вперед. Сейчас приор так напрягся, что был, казалось, готов его укусить.

– Все хорошо, – ответил наглец. – Я лишь хотел поговорить. Я бы пришел в аббатство, но… – Он улыбнулся и пожал плечами.

– Чего ты хочешь?

– Вернуться в аббатство.

– Ты спятил?

– Нет, приор. Надеюсь, что нет. – Он сел на землю перед Гроклтоном. – Можно мне сказать?

Гроклтону пришлось признать, что происходит не то, чего он ожидал. Сначала Люк говорил об аббатстве, его фермах и проведенных там годах. Он рассказывал с такой простотой и таким чувством, что Гроклтону, нравилось ему это или нет, было ясно, что Люк искренне любит аббатство. Затем Люк объяснил, что произошло на ферме в тот день. Он не оправдывался в том, что впустил браконьеров, но объяснил, как пытался удержать брата Мэтью от схватки с Мартеллом и как в панике убежал. Приору и это ничуть не понравилось, но втайне он допустил, что слышит правду.

– Тебе следовало вернуться.

– Я боялся. Боялся вас.

То, что этот простак страшится его, не так уж сильно огорчило Гроклтона.

– И почему теперь я должен что-то для тебя делать? – поинтересовался он.

– Если я сообщу вам нечто важное на благо всему аббатству – то, чего не знает никто, вы, может быть, придумаете, как поступить…

– Это возможно, – поразмыслив, ответил Гроклтон.

– Правда, это навредит одному из монахов. Навредит очень сильно.

– Какому монаху? – нахмурился Гроклтон.

– Брату Адаму. Ему придется очень плохо.

– И в чем же дело? – Приор не сумел скрыть блеска в глазах.

Люк это заметил. Того-то ему и было нужно.

– Вам придется изгнать его. Без шума. Для аббатства это выйдет всяко нехорошо. Он должен будет уйти. А я – вернуться без всякого суда Нью-Фореста и тому подобного. Вы можете это устроить. Мне нужно ваше слово.

Гроклтон заколебался. Он понимал толк в сделках и слово держал. Но здесь существовало очевидное затруднение.

– Приоры не торгуются с послушниками, – откровенно заявил он.

– В дальнейшем вы не услышите от меня ни звука. Это мое слово.

Приор все обдумал и взвесил. Он также учел реакцию суда и лесничих, которые, как он отлично знал, терпеть его не могли, если этот парень выступит на суде столь же красноречиво, как сейчас. Пожалуй, лучше быть на стороне Люка. А потом… Люк заявил, что у него есть что-то на брата Адама.

– Если это на благо, то я обещаю, – услышал он собственный голос.

Так Люк предал брата Адама и свою сестру Мэри.


За тем исключением, думал Гроклтон, пока слушал, что это не предательство. С точки зрения Люка, в этом было нечто совершенно естественное. Он увидел, что семью его сестры вот-вот сметет бурей, – стало быть, он ее защищал. Внезапный удар, кровавые брызги – это всего лишь природа.

От внимания приора не ускользнула и безупречная гармония дальнейшего. Как только Адам уйдет, у Мэри не останется выбора: ей придется жить в мире с мужем. Ребенка припишут Тому. Ни в чьих интересах не было сказать слово против. Разве что, конечно, в его личных, если ему захочется полностью уничтожить брата Адама. Но даже в этом не было смысла. Если он выдаст брата Адама, то подорвет репутацию аббатства. И что на сей счет скажет аббат? Нет, крестьянин рассудил здраво. К тому же он подумал кое о чем еще – о том, что содержалось в тайной книге, известное только аббату. Ему самому надо быть осторожнее.

Однако что делать с Люком? Можно ли верить, что он будет вести себя должным образом? Не исключено. Он не хотел навредить сестре, причинить ей неприятности, хотя продолжал угрожать своим знанием о монахе, которое было своеобразной защитой. «В любом случае мне лучше разобраться с ним в стенах аббатства, чем за его пределами», – решил приор.

И так впервые в жизни Гроклтон начал думать, как аббат.


С какой же радостью спустя несколько дней монахи Бьюли узнали, что их аббат вернулся и не собирается в обозримом будущем покинуть их вновь!

Рад был и брат Адам. Его лишь тревожило, как бы аббат из ныне ошибочных добрых намерений не освободил его от обязанности присматривать за фермами. Впрочем, он тщательно подготовился к этому. Его отчет был превосходен. Любому другому понадобился бы год, чтобы познать все, что знал он теперь. Кому еще захочется на такую работу? Ради блага аббатства он, безусловно, останется на этом месте еще год или два. В общем, он надеялся, что подготовился хорошо.

Что же касалось его тайной вины, он научился выстаивать службы без страха выдать себя. Он признался себе, что уже укоренился в своем грехе. Он был лишь рад неведению аббата, вот и все.

Однажды утром его позвали к аббату и приору. Брат Адам был готов ко всему, кроме того, что его ожидало.

Когда он вошел, аббат выглядел дружелюбным, хотя и слегка задумчивым. Гроклтон, как обычно, сидел, подавшись вперед и положив клешню на стол. Но Адам был слишком рад вновь увидеть аббата, чтобы присматриваться к приору. И заговорил именно аббат, а не Гроклтон.

– Итак, Адам, нам все известно о твоей любовной связи с Мэри Фурзи. К счастью, о том не ведомо ни ее мужу, ни нашим братьям в аббатстве. Поэтому я просто хочу, чтобы ты рассказал обо всем своими словами.

Гроклтону захотелось спросить, есть ли ему в чем сознаться, и предоставить шанс лжесвидетельствовать против себя, но аббат не позволил.

Дальнейшее не затянулось. Унижение достигло предела, и аббат не сделал ничего, чтобы его продлить.

– Это останется тайной ради блага аббатства, – сказал он Адаму, – и, могу я добавить, этой женщины и ее близких. Ты должен уйти немедленно. Сегодня. Но я не желаю, чтобы кто-нибудь знал причину.

– Куда мне идти?

– Я отсылаю тебя в наше приоратство в Девоне. В Ньюнхем. Никто не увидит в этом ничего странного. У них там возникли небольшие трения, а ты один из наших лучших монахов – или был таковым.

Адам склонил голову:

– Могу ли я попрощаться с Мэри Фурзи?

– Разумеется, нет. Ты ни в коем случае не должен поддерживать с ней связь.

– Я удивляюсь, – подал голос не сумевший сдержаться Гроклтон, – что ты даже помыслил о таком деле.

– Хорошо. – Адам вздохнул, затем печально, но беззлобно взглянул на Гроклтона. – У вас такого дела в жизни не было.

В комнате воцарилось молчание. Клешня не шевельнулась. Возможно, приор чуть больше пригнулся к темной старой столешнице. Лицо аббата превратилось в маску, он старательно смотрел куда-то вдаль. Поэтому брат Адам не догадался, что в тайной книге аббата имелась запись о Джоне Гроклтоне, женщине и ребенке. Но эта история произошла в другом монастыре, далеко на севере и давным-давно.

После его ухода аббат спросил:

– Ведь он не знает, что она в положении?

– Нет.

– Пусть лучше не знает.

– Конечно, – кивнул Гроклтон.

– О Боже, – вздохнул аббат. – Никто из нас не застрахован от падения, как вы знаете, – многозначительно добавил он.

– Знаю.

– Я хочу, чтобы ему выдали пару новых башмаков, – твердо продолжил аббат.


Полдень еще не наступил, когда брат Адам и Джон Гроклтонский в сопровождении послушника медленно выехали из аббатства и устремились по дороге на пустошь Бьюли.

Адам примечал небольшие деревья, венчавшие склон напротив аббатства. Соленый морской ветер с юго-запада не гнул их, но придавал верхушкам такую форму, что они казались как бы выбритыми с той стороны и расцветали в северо-восточном направлении. В прибрежных районах Нью-Фореста это было обычным зрелищем.

Позади над сонным, залитым солнцем аббатством неслись белые облачка, и Адам, когда они поднялись на небольшой гребень, ощутил на лице пронизывающий соленый бриз.


Через неделю брат Люк спокойно вернулся на ферму Святого Леонарда. Его дело не рассматривалось в суде на Михайлов день.

Примерно во время суда Мэри сообщила мужу, что он, возможно, вновь станет отцом.

– О, – нахмурился он, потом осклабился в улыбке, чуть озадаченный. – Счастливый был случай.

– Я знаю, – пожала она плечами. – Всяко бывает.

Он мог бы задуматься на сей счет крепче, да только вскоре Джон Прайд, два часа страдавший от заклинаний своего брата Люка, явился с предложением покончить с ссорой. С собой он привел пони.

1300 год

Декабрьским днем, когда низко стоявшее над горизонтом желтое зимнее солнце бросало прощальные лучи на замерзшую пустошь Бьюли, укрытую снегом, по направлению к аббатству, на восток, медленно ехали два укутанных от холода всадника.

Снег выпал днями раньше, и пустошь покрылась тонкой ледяной коркой, которая ломалась под копытами. С востока задувал пронизывающий ветер, разносивший по поверхности снежинки и ледяную пыль. Ветви заснеженных кустов отбрасывали длинные тени, указывавшие на восток – на Бьюли.

С тех пор как брат Адам покинул аббатство и уехал в унылое и маленькое приоратство Ньюнхем, находившееся далеко на западном побережье, прошло пять лет – пять лет, проведенных в глуши и в обществе всего лишь десятка братьев. Пейзаж, приветствовавший его сейчас, мог показаться безрадостным – ледяной ландшафт, залитый адским желтым светом заходящего зимнего солнца, но брат Адам не осознавал этого. Словно ведомый инстинктом, влекущим к месту рождения, он понимал лишь то, что до серых строений у реки осталось меньше часа езды.


Любопытным фактом, который так и не получил объяснения, было то, что приблизительно в этот период истории многие монахи из маленького монастыря Ньюнхем в Девоне захворали особым недугом. В хрониках аббатства Бьюли об этом сказано предельно ясно, но никто не смог разобраться, в чем было дело – в воде, пище, в земле или в самих зданиях. Однако несколько человек заболели так остро, что не осталось иного выхода, как доставить их обратно в Бьюли, где за ними могли ухаживать.

Именно это случилось с братом Адамом. Он не осознавал желтоватого света вокруг, потому что ослеп.


Монахи Бьюли часто с удивлением отмечали, как хорошо ориентировался брат Адам без всякой сторонней помощи. Не только в монастыре. Даже посреди ночи, когда монахи шли по коридору и лестнице на ночную службу, он спускался с ними совершенно самостоятельно и безошибочно занимал положенное место на хорах. Вне стен аббатства он тоже как будто ни разу не заблудился.

Похоже было, что он мог справляться со всеми задачами: от посадки овощей до изготовления свечей.

Он сохранил красоту и хорошее сложение. Он мало общался с другими и любил одиночество, но всегда распространял ауру спокойной безмятежности.

Лишь однажды на несколько дней через восемнадцать месяцев после его возвращения что-то произошло с ним и отвлекло его внимание. Брат Адам несколько раз сбивался с пути и натыкался на разные предметы. Через неделю, на протяжении которой аббат беспокоился за него, он вроде как восстановил душевное равновесие и больше ни на что не натыкался. Никто не знал, чем объяснить этот короткий эпизод. Кроме брата Люка.


Стоял теплый летний день, когда послушник предложил сопроводить его в прогулке по любимой тропе вдоль реки.

– Я не увижу реку, но уловлю ее запах, – ответил Адам. – А коли так, то конечно.

Люку пришлось взять его под руку и периодически предупреждать о мелких препятствиях. Так они сумели без труда пройти через лес и выйти на открытую заболоченную местность у изгиба реки, где монах, к своему восторгу, услышал стаю лебедей, которая поднималась с воды и становилась на крыло.

И какое-то время они стояли в полуденной тишине, ощущая на лицах чрезвычайно приятное солнечное тепло, когда брат Адам услышал легкие шаги по тропе.

– Кто это? – спросил он у Люка.

– Один человек хочет повидаться с вами, – ответил послушник и добавил: – Я оставлю вас и немного прогуляюсь.

А через несколько мгновений Адам догадался, кто это, и испытал легкий шок удивления.

Перед ним стояла она. Адам чувствовал ее запах, осознавал ее присутствие, ибо был только слеп. Хотел дотронуться, но заколебался. Ему показалось, что она не одна.

– Брат Адам… – Ее голос. Она говорила спокойно, мягко. – Я кое-кого привела взглянуть на тебя.

– Вот как… Кто же это?

– Мое младшее дитя. Маленький мальчик.

– Понимаю.

– Ты дашь ему свое благословение?

– Мое благословление? – Он был почти удивлен, ведь это была естественная просьба к монаху, но знание о том, что она сделала с ним… – Чего стоит мое благословение? – спросил он. – Сколько мальчику лет?

– Пять лет.

– Чудесный возраст. – Он улыбнулся. – Как его зовут?

– Адам.

– О! Мое имя.

Он почувствовал, что она подошла очень близко, почти прикоснулась телом, чтобы шепнуть ему на ухо:

– Это твой сын.

– Мой сын?

Откровение потрясло его так, что он едва не отшатнулся. Как будто в его мире тьмы вдруг вспыхнул ослепительный золотой свет.

– Он не знает.

– Ты… – Его голос охрип. – Ты уверена?

– Да. – Теперь она отступила.

Секунду он неподвижно стоял в лучах солнца, хотя ему чудилось, что его качает.

– Подойди, малыш Адам, – произнес он тихо.

И когда мальчик приблизился, он ощупал его голову, затем лицо. Он бы поднял его, чтобы почувствовать целиком, прижал бы к себе. Но он не мог этого сделать.

– Итак, Адам, – сказал он ласково, – будь хорошим мальчиком, слушайся мать и прими благословение другого Адама. – Возложив руку на темя малыша, он прочел короткую молитву.

Ему отчаянно хотелось что-нибудь дать мальчику. Он гадал что. Затем, вдруг вспомнив, извлек кедровое распятие, которое давным-давно дала ему мать, одним рывком разорвал на шее кожаный шнурок и протянул мальчику:

– Адам, мне досталось это распятие от матери. Говорят, крестоносец привез его из Святой земли. Носи его постоянно. – Он повернулся к Мэри, повел плечом. – Это все, что у меня есть.

Затем они ушли, а вскоре и брат Адам с Люком направились обратно в аббатство.

Они заговорили только раз, на полпути через лес.

– Мальчик похож на меня?

– Да.


На протяжении долгих лет слепой брат Адам выглядел наиболее безмятежным в такие солнечные дни, когда тихо медитировал, сидя в нише крытой аркады на защищенной северной стене монастыря. Младшим монахам казалось, что будет дерзостью мешать ему, ибо он, очевидно, пребывал очень близко к Богу и предавался безмолвному общению с Ним. Иногда это так и было. Но порой, когда он вдыхал запах монастырской травы и маргариток, ощущал на себе тепло солнца, повисшего над трапезной, его сознание наполняла радостью и восторгом другая мысль, которую он не мог отогнать, пусть даже она вела к погибели.

«У меня есть сын. Господи Боже, у меня есть сын!»

Однажды, когда он был один и никто не видел, брат Адам даже вынул ножичек, которым пользовался тем же днем раньше, и украдкой выцарапал на камне маленькую букву «А».

Адам. И иногда он думал, что если его покарают изгнанием из райского сада в места потемнее, то он ради сына, возможно, все повторит заново.

Так брат Адам прожил со своей тайной в аббатстве Бьюли много лет.

Лимингтон

1480 год

Пятница. Рыбный день на рынке Лимингтона. По средам и пятницам в восемь утра рыбаки на час выставляют свои лотки.

Теплое утро в начале апреля. Запах свежей рыбы был бесподобным. На той заре ее в изобилии доставили на маленькую пристань. Там были угри и устрицы из эстуария; хек, треска и прочая белая рыба из моря; был и серебряный карась, как называли тогда желтого морского петуха. Рыбный рынок посещали в основном горожанки: купчихи в платьях с широкими рукавами и вимплах, укрывающих головы; особы победнее и служанки, некоторые – в корсажах с черной шнуровкой, все в передниках, на голове капюшоны, чтобы выглядеть респектабельнее.

Бейлиф только ударил в колокол, объявив о закрытии рынка, когда с пристани появились двое мужчин.

Достаточно было взглянуть на стройного человека, шагавшего по улице тем теплым апрельским утром, чтобы возникло чувство, будто вы его знаете. Все дело было в походке. Она с предельной откровенностью показывала, что ему решительно наплевать, кто что думает. Просторные штаны из льна бодро хлопали по икрам, оставляя обнаженными лодыжки. На ногах сандалии с кожаными ремешками. Джеркин, не очень чистый, был из шерстяной ткани в желтую и синюю полоску. На голове кожаная шляпа, сшитая им самим.

Молодой Джонатан Тоттон не помнил случая, чтобы на Алане Сигалле не было этого головного убора.

Если жизнерадостное лицо Алана Сигалла было внизу как бы срезано, если его жидкая черная бороденка шла ото рта прямо к адамову яблоку, ничуть не задерживаясь на таком украшении, как подбородок, то вы могли не сомневаться, что это объяснялось решением Алана и его предков прекрасно обойтись без последнего. И в его бодрой невозмутимой улыбке присутствовало нечто подтверждавшее вашу правоту. Казалось, что о подбородке она говорит: «Мы срезали здесь угол и, может быть, еще кое-где, о чем вам незачем знать».

От него пахло дегтем, рыбой и морской солью. Как часто бывало, он напевал какой-то мотив. Юный Джонатан Тоттон был очарован им и, гордо вышагивая рядом с моряком, только достиг участка пологой улицы, где стояла маленькая и приземистая городская ратуша, когда его позвали спокойно, но властно:

– Джонатан, поди сюда.

Он с сожалением оставил Сигалла и направился к деревянному дому с высоким щипцом, перед которым стоял его отец.

Мгновением позже отцовская рука легла ему на плечо, и он очутился внутри.

– Я предпочел бы, Джонатан, – негромко наставлял отец, – чтобы ты не проводил столько времени с этим человеком.

– Почему, отец?

– Потому что в Лимингтоне есть общество получше.

«Ну вот и началось», – подумал Джонатан.


Лимингтон, находившийся в устье реки, которая текла от Брокенхерста и Болдра в море, располагался в центре береговой линии Нью-Фореста, хотя, строго говоря, он, стоявший на маленьком клине прибрежной сельскохозяйственной земли и болот, не был отдан под официальную юрисдикцию охотничьих угодий Вильгельма Завоевателя.

Ныне он превратился в преуспевающий маленький портовый город. Начинаясь от скопления лодочных сараев, складов и рыбацких домов на небольшом причале, широкая Хай-стрит взбегала на довольно крутой склон мимо двухэтажных оштукатуренных деревянных домов с нависающими верхними этажами и щипцовыми крышами. Ратуша, стоявшая на вершине холма слева и типичная для той эпохи, была построена из камня и представляла собой маленькое темное помещение, окруженное сквозными арками, где многочисленные торговцы предлагали свои товары; наружная лестница вела на второй этаж в просторную нависающую надстройку, которая служила залом суда для обсуждения городских дел. Перед ратушей стоял городской крест[10], через улицу – гостиница «Ангел». Примерно в двухстах ярдах дальше на вершине склона высилась церковь, обозначавшая границу города. Были еще две улицы, перпендикулярные Хай-стрит, церковь, крест на базарной площади, так как каждый сентябрь Лимингтон имел право проводить трехдневные ежегодные ярмарки. Были колодки и крохотная тюрьма для злоумышленников, позорный стул и позорный столб. Имелся городской колодец. Население города составляло примерно четыреста человек.

С Хай-стрит через пристань и небольшой эстуарий можно было взглянуть на высокий противоположный берег. Если выйти за городскую стену, то открывался вид на длинную линию острова Уайт по ту сторону Солента.

Таков был Лимингтон, и его общество явно было лучше, чем компания Алана Сигалла.

Трудно сказать, когда был основан Лимингтон. Четыреста лет назад, когда чиновники Вильгельма Завоевателя составляли «Книгу Судного дня», они отметили на побережье небольшое поселение, известное ныне как Старый Лимингтон: земли всего на один плуг, четыре акра лугов, шесть семейств и пара рабов.

Формально, несмотря на свою малость, Лимингтон являлся поместьем, которым наряду со многими другими владели лендлорды, первыми начавшими разрабатывать это место. Изначально этому месту отводилась роль гавани, откуда лодки могли пересекать узкие проливы и достигать острова Уайт, где у лордов тоже имелись угодья. Даже такой выбор не был неизбежным. У лендлордов имелось также поместье Крайстчерч, где вскоре после смерти Вильгельма Руфуса построили возле приорства и узкой гавани приятного вида замок. На первый взгляд казалось вполне естественным, что именно Крайстчерч станет портом. Однако беда была в том, что навигацию затрудняли отмели и течения между Крайстчерчем и островом Уайт, тогда как подступы к поселению Лимингтон представляли собой, как выяснилось, глубокий и легкопроходимый канал.

«Да и путь короче» – так рассудили. И потому предпочли Лимингтон.

Он все еще оставался деревней, но примерно в 1200 году лендлорд сделал следующий шаг: на склоне между поселением и рекой он проложил грязную улочку с тридцатью четырьмя скромными делянками по обеим сторонам. Рыбакам, морякам и даже торговцам вроде Тоттонов предложили покинуть другие местные порты и осесть в Лимингтоне. А чтобы еще больше их заинтересовать, поселению, известному как Новый Лимингтон, придали новый статус.

Оно превратилось в город.

Что это значило в феодальной Англии? Наличие хартии от монарха, дарующей городские права? Не совсем так. Хартия обычно жаловалась феодальным лордом. Иногда им бывал сам король; в новых городах с кафедральным собором, возникавших в то время, таких как Солсбери, хартию жаловал епископ. Однако в случае Лимингтона ее даровал крупный лендлорд, который владел Крайстчерчем и многими другими землями.

Сделка была проста. Скромные вольные жители Лимингтона – отныне им предстояло именоваться гражданами – должны были объединиться в корпорацию и ежегодно выплачивать лорду пошлину в тридцать шиллингов. За это они освободятся от всякой трудовой повинности, а лорд добавит в концессионный договор дозволение действовать на всей территории его обширных угодий без всяких других налогов и пошлин. Полвека назад вторая хартия подтвердила право граждан Лимингтона самим разбираться с обыденными городскими делами и выбирать себе рива, ответственного за них: эта должность была чем-то средним между маловажным мэром и управляющим лендлорда.

«Знайте же, все мужи нынешние и будущие, что я, Болдуин де Редверс, граф Девонский, пожаловал и сей хартией подтвердил моим гражданам Лимингтона все свободы и от пошлин освобождение… на земле и на море, на мостах, переправах и у ворот, на ярмарках и рынках, при продаже и покупке… везде и во всем…»

Такими словами начиналась вдохновляющая хартия, типичная для своего времени. Благодаря этой хартии маленькая гавань превратилась в небольшой город.

Но лендлорд тем не менее оставался властелином города и господином для его граждан и мэра, как теперь звался рив, людей вольных, но все-таки арендаторов. Они все еще должны были платить ему ренту за земельные наделы – городские лены – и арендованное жилье. В повседневных делах, касавшихся закона и порядка, они и их город в целом подлежали суду лендлорда. И даже притом что со временем королевские суды все больше брали на себя функции местного правосудия, феодальное поместье Старый Лимингтон, опиравшееся на сельские угодья вне города, сохраняло роль официального куратора этой местности.

Великие события английской истории на протяжении века почти не затрагивали Лимингтон. Примерно в 1300 году, когда король Эдуард I спросил, почему этот город не поставил судна для кампании против шотландцев, его чиновники ответили: «Это маленькая нищая гавань – по сути, всего лишь деревня». И были прощены. Но следующий век принес драматические перемены.

Когда после 1346 года по Европе пронеслась ужасная Черная смерть, она навсегда изменила облик Англии. Треть населения вымерла. Опустели фермы и целые деревни; рабочей силы осталось так мало, что сервы и бедные крестьяне могли продавать свой труд и приобретать свободные земли. В бескрайних оленьих лесах, скудно населенных лесорубами и охотниками, изменилось не многое, однако в восточной половине Нью-Фореста, на землях Бьюли, в смягченном виде произошла великая сельскохозяйственная революция. Послушников для работы на фермах уже не хватало. Однако аббатство продолжало вести молитвенную жизнь, и его монахам жилось довольно неплохо. Но вместо того чтобы управлять фермами на своих обширных землях, они большей частью, иногда поделив их, сдавали маленькие участки фермерам. Юного Джонатана время от времени забирали с одной из ферм, чтобы он навестил материнскую семью, которая вот уже три поколения жила там припеваючи. Указывая вдоль побережья на восток, его отец не говорил Джонатану: «Это земли цистерцианцев» – он выражался иначе: «Там находится ферма твоей матери». Монахи Бьюли лишились особого статуса. Теперь они были просто лендлордами.

И если аббатство захирело, то маленький порт развился. Вскоре после Черной смерти, когда король Эдуард III и его обаятельный сын Черный принц вели свои блистательные кампании в ходе так называемой Столетней войны против французов, лимингтонцы уже смогли выделить несколько судов и моряков. Мало того – эта война оказалась в числе тех немногих, что были действительно выгодны Англии. Трофеи и деньги, уплаченные в качестве выкупа, текли рекой. Англичане отобрали у своих французских сородичей земли и важные порты. Скромный порт Лимингтона торговал винами, специями, мелкими предметами роскоши из богатых и солнечных французских краев. В купцах Лимингтона росла уверенность. К 1415 году, когда героический король Генрих V окончательно разгромил французов в битве при Азенкуре, они были поистине чрезвычайно довольны собой.

И если в последнее время дела шли не так хорошо, купцы говорили, что еще есть деньги, которые можно делать.


Бывали случаи, когда Генри Тоттон всерьез беспокоился за сына.

– Я не уверен, что он и впрямь воспринимает мои слова, – пожаловался он как-то раз другу.

– В десять лет все одинаковы, – утешил его тот.

Но это не вполне устраивало Тоттона, и сейчас он, глядя на сына, испытал неуверенность и разочарование, которых постарался не показать.

Генри Тоттон был намного ниже среднего роста и держался скромно, однако его наряд говорил о том, что он желает серьезного к себе отношения. Когда он был молод, отец дал ему одежду, подходящую для его положения, и это было важно. Старые законы, регулирующие потребление предметов роскоши, давно установили, как кому одеваться в пестром средневековом мире. Нет, это не было в тягость. Если лондонские олдермены носили алые плащи, а лорд-мэр – цепь, то все общество чувствовало себя почтенным. Глава Оксфордского колледжа заслужил свою торжественную мантию, а вот его студенты – еще нет. Почет был упорядочен. Лимингтонский купец не одевался, как дворянин, а если бы оделся, то его подняли бы на смех, но он не одевался и как крестьянин или простой моряк. Генри Тоттон носил упелянд – длинное одеяние с широкими рукавами, застегнутое на пуговицы от горла до щиколоток, но не перехваченное поясом, причем из дорогой ткани красно-бурого цвета. У Тоттона был еще один упелянд, бархатный, с шелковым поясом – для особых случаев. Он был гладко выбрит, и его спокойные серые глаза не вполне скрывали тот факт, что в пределах точно обозначенных для его статуса границ он амбициозен. Купцы из рода Тоттонов веками жили в Саутгемптоне и Крайстчерче, и он не хотел, чтобы лимингтонская ветвь отстала от своей многочисленной родни.

Он старался не волноваться за Джонатана. Это было несправедливо по отношению к мальчику. И Бог свидетель, как он его любил. После кончины жены в минувшем году Джонатан – это единственное, что у него осталось.

А вот Джонатан, глядя на отца, знал, что разочаровывает его, хотя и не вполне понимал чем. Иногда он отчаянно старался ему угодить. Было бы хорошо, если бы отец понял, кто такие Сигаллы.

Джонатан начал в одиночестве бродить по причалу спустя год после смерти матери. В нижней части Хай-стрит, где заканчивались старые ленные наделы, был крутой спуск к воде. Крутой в полном смысле слова. Старый город обрывался на его вершине – и с ним респектабельность, как полагали люди, подобные Тоттону. Под этим крутым социальным обрывом кучковались невзрачные рыбацкие хижины. И прочие бродяги и отбросы, как выражался отец, которых приносило либо из моря, либо из Нью-Фореста.

Но для Джонатана там был маленький рай: шлюпки с их тяжелыми парусами; перевернутые на причале лодки; крики чаек, запах дегтя, соли и высыхающих водорослей, груды вершей и сетей – ему нравилось слоняться среди всего этого. Дом Сигаллов, если это сооружение можно было назвать домом, стоял ближе к морю и представлял собой скопление всевозможных предметов, один диковиннее другого, которые собрались в веселую куча-мала. Должно быть, случилось чудо – возможно, все это отложило море в какую-то штормовую ночь, – так как было невозможно представить, чтобы Алан Сигалл позаботился построить что-то не предназначенное для плавания.

Впрочем, не исключено, что жилище Сигаллов могло плавать. На одной стене во всю ее длину была подвешена старая большая гребная лодка бортами наружу и превращена в своеобразную беседку, где часто сидела и нянчила кого-нибудь из малышей жена Сигалла. Крыша, топорщившаяся во все стороны, была сделана из всевозможных досок, брусьев, кусков парусины; там и тут торчали бугры и гребни, которые могли быть веслом, лодочным килем или старым ящиком. Из штуковины, похожей на вершу для омаров, поднимался дым. И крыша, и наружные стены из досок были большей частью черны от дегтя. Там и тут жалкие ставни намекали на существование окон. У входа лежали две большие расписные двустворчатые раковины. С той стороны хижины, выходившей на море, стояла лодка и сохли сети со множеством поплавков. Дальше начинались обширные плавни, иногда распространявшие отвратительный запах. Короче говоря, для мальчугана это было волшебное место.

Да и хозяин этой лачуги не был нищим. Какое там: Алан Сигалл владел собственным одномачтовым судном с клинкерной обшивкой, которое было больше рыбацкой лодки и с трюмом, достаточно емким для перевозки небольших грузов не только вдоль побережья, но и во Францию. И хотя это судно ни разу не драили и не чистили, все его части находились в отличном рабочем состоянии. Для команды Сигалл был господином. Действительно, многие полагали, что Алан Сигалл припрятал где-то немного деньжат. Не как Тоттон, конечно. Но если вдруг ему чего-то хотелось, то было подмечено, что Сигалл всегда мог расплатиться наличными. Его семья не голодала.

Юный Джонатан часто отирался у жилища Сигалла, наблюдая не то за семью, не то за восемью детьми, которые постоянно сновали в дом и из дома, как рыбки в подводном гроте. Видя их с матерью, он ощущал тепло семейного счастья, которого сам был лишен. Однажды он одиноко прохаживался около их дома, когда один из них, примерно его ровесник, догнал его и спросил:

– Хочешь поиграть?

Вилли Сигалл был презабавным мальчонкой. Таким худым, что мог показаться слабым, но он был просто жилистым сорвиголовой. Джонатан, как прочие сыновья состоятельных купцов, должен был посещать небольшую школу, которой управлял директор, нанятый Баррардом и Тоттоном. Но в свободные дни он играл с Вилли, и каждый день превращался в приключение. Иногда они играли в лесу или рыбачили в ручьях Нью-Фореста. Вилли научил его ловить форель руками. Или они спускались к приморским илистым отмелям, или доходили по берегу до пляжа.

– Плавать умеешь? – спросил Вилли.

– Не уверен, – ответил Джонатан, обнаруживший, что новый друг плавает как рыба.

– Не беда, я тебя научу, – пообещал Вилли.

На суше Джонатан бегал быстрее, но если пытался поймать мальчугана, то Вилли всегда уворачивался. Вилли же втянул его в игры на пристани с другими детьми рыбаков, чем очень гордился.

А когда они однажды повстречались на берегу с Аланом Сигаллом, Вилли сообщил этой загадочной личности:

– Это Джонатан, он мой друг.

Тут юный Джонатан Тоттон познал настоящее счастье.

– Вилли Сигалл говорит, что я его друг, – гордо известил он отца тем же вечером.

Но Генри Тоттон ничего не ответил.

Иногда отец брал Вилли на судно, и тот пару дней отсутствовал. Как же завидовал ему Джонатан! Он даже не смел спросить, можно ли и ему, поскольку был уверен, что в ответ получит отказ.

– Идем, Джонатан, – позвал сейчас купец, – я хочу тебе кое-что показать.

Комната, в которой они стояли, была невелика. Передней частью она выходила на улицу. В центре находился массивный стол, а вдоль стен – несколько дубовых шкафов и сундуков с внушительными замками. Еще там были большие песочные часы на час, которыми купец очень гордился и по которым узнавал точное время. Это была контора, где Генри Тоттон занимался своими делами. Джонатан увидел, что отец выставил на стол ряд предметов, и про себя вздохнул, моментально сообразив, что они предназначены для его обучения. Как же он ненавидел эти занятия с отцом, хотя и понимал, что делается это для его же блага! Они навевали на него скуку.

Для Генри Тоттона мир был прост: все вещи, представляющие интерес, имели форму и могли быть исчислены. Если он видел форму, то понимал ее. Он делал для Джонатана фигуры из пергамента или бумаги. «Смотри, – показывал он, – если повернуть ее так, то выглядит иначе. А если повертеть, то получится вот такая фигура». Вращая треугольники, он преобразовывал их в конусы, а квадраты – в кубы. «Сложи его, – указывал он на квадрат, – и будет треугольник, или прямоугольник, или маленький шатер». Генри Тоттон придумывал игры и с числами, полагая, что они приведут сына в восторг. Несчастный Джонатан, которому эти вещи казались скучными, томился по высоким полевым травам, пению лесных птиц или соленым запахам у причала.

Желая угодить отцу, он всячески старался преуспеть во всех этих премудростях. Но от такого тревожного напряжения его ум застревал, все лишалось смысла, и он, краснея, говорил глупости и видел, как отец пытается скрыть отчаяние.

Джонатан сразу понял, что сегодняшний урок будет простым и практическим. На столе были разложены монеты.

– Можешь назвать их? – негромко спросил Тоттон.

Первая была пенни. Это было легко. Затем полугроут, или два пенса, и гроут – четыре пенса. Стандартная английская монетная система. Шиллинг: двенадцать пенсов; райол, сто́ящий больше десяти шиллингов. Но следующей – великолепной золотой монетой с изображением архангела Михаила, убивающего дракона, – Джонатан раньше не видел.

– Это ангел, – сказал Тоттон. – Ценная и редкая монета. Ну а это что? – Он вынул другую.

Джонатан понятия не имел. Это была французская крона. За ней последовали дукат и двойной дукат.

– Это лучшая монета для морской торговли, – объяснил Тоттон. – Испанцы, итальянцы, фламандцы – все принимают дукаты. – Он улыбнулся. – Теперь позволь объяснить сравнительную стоимость каждой, потому что тебе придется научиться пользоваться всеми.

Европейской валютой пользовались не только купцы, торговавшие за морями. Иностранные монеты имели хождение и во внутренних городах с рынками. Причина была проста: они зачастую бывали ценнее.

XV век был не лучшим для англичан. Поражение французов при Азенкуре не затянулось надолго. Явилась выдающаяся и странная Жанна д’Арк с ее мистическими видениями, которая вдохновила французов на ответный удар. К середине века, когда затянувшаяся Столетняя война наконец завершилась, конфликт обернулся дорогостоящим, а торговля пострадала. Затем на протяжении поколения тянулся раздор между двумя ветвями королевского дома, Йорками и Ланкастерами. Поскольку эта так называемая Война Алой и Белой розы представляла собой скорее череду феодальных междоусобиц, нежели гражданскую войну, она никак не способствовала закону и порядку в сельской местности. В условиях гражданских беспорядков и падения земельных рент не приходилось удивляться тому, что королевские монетные дворы, как бывало всегда, когда пустела казна, чеканили монету. И хотя в последние годы были предприняты некоторые усилия для повышения ее ценности, Генри Тоттон был абсолютно прав, говоря, что найти хорошую английскую монету нелегко. Торговля, таким образом, при первой возможности опиралась на более твердую валюту, которая обычно бывала иностранной.

Генри Тоттон спокойно растолковал все это сыну.

– Эти дукаты, Джонатан, – заключил он, – как раз нам и нужны. Понимаешь?

И Джонатан кивнул, хотя и не был вполне уверен, так ли это.

– Хорошо, – сказал купец и ободряюще улыбнулся мальчику.

Возможно, подумал он, что, коль скоро Джонатан воспринял все легко, следует затронуть вопрос о портах.

Мало что было дороже его сердцу. Для начала существовал во всей своей полноте вопрос об огромном торговом порте Кале и его баснословных финансовых сделках. А следом, конечно, вставал болезненный вопрос Саутгемптона. Наверное, сегодня он для начала разберется с Кале.

– Отец?

– Да, Джонатан?

– Я вот думал: если я буду держаться подальше от Алана Сигалла, то можно мне все-таки играть с Вилли?

Генри Тоттон уставился на него. Секунду он едва ли знал, что сказать. Затем с отвращением пожал плечами. Не сумел удержаться.

– Прости, отец. – Мальчик упал духом. – Продолжим?

– Нет. Думаю, нет. – Тоттон взглянул на разложенные монеты, затем посмотрел в окно на улицу. – Играй с кем хочешь, Джонатан, – сказал он тихо и взмахом руки отпустил его.


– Пап, ты должен это увидеть! – Вилли Сигалл, помогавший отцу чинить рыбацкую сеть, сиял.

Дело происходило на следующее утро после того, как Тоттон провел свою беседу с сыном, а Джонатан впервые пригласил Вилли Сигалла в свой дом.

– Генри Тоттон там был? – спросил моряк, перестав напевать.

– Нет. Только мы с Джонатаном. И слуги, пап. У них есть стряпуха, и судомойка, и мальчик-конюх, и еще две женщины…

– У Тоттона есть деньги, сынок.

– И я не знал, пап, про эти дома. Они на вид не такие широкие, но очень длинные. За конторой – большой зал высотой в два этажа, с галереей. А дальше еще комнаты.

– Знаю, сынок.

У Тоттона был совершенно типичный купеческий дом, но маленький Вилли никогда в таком не бывал.

– У них огромный погреб. Во всю длину дома. Они там хранят всякую всячину. Бочки с вином, тюки ткани. И мешки с шерстью тоже есть. Можно загрузить несколько лодок. А еще, – воодушевленно продолжил Вилли, – под крышей есть чердак, не меньше погреба. Там они держат мешки с мукой и солодом и Бог знает с чем еще.

– Оно и понятно, Вилли.

– А снаружи, пап! Я и не знал, как далеко тянутся эти сады. Начинаются от улицы и идут до тропинки на городской окраине.

Планировка лимингтонских ленных наделов придерживалась образца, весьма типичного для средневековых английских городов. Ширина фасада, выходившего на улицу, равнялась шестнадцати с половиной футам – единица измерения, известная как род, поль или пёрч. Она была выбрана, потому что являлась стандартной шириной исходной полосы пахотной земли на английском общем поле. Полоса длиной двести двадцать ярдов называлась фарлонгом, а четыре фарлонга составляли акр. Таким образом, ленные наделы были вытянутыми и узкими, как пашня. У Генри Тоттона было два надела подряд, второй был отведен под двор с арендованной мастерской и собственными конюшнями. Дальше же почти на половину фарлонга тянулся сад шириной тридцать три фута.

Алан Сигалл кивнул и подумал, не пробудилась ли в сыне страсть иметь то же самое, но, похоже, тот был вполне счастлив, лишь наблюдая за купеческим образом жизни. Однако Сигалл решил, что настало время сделать пару предупреждений.

– Знаешь, Вилли, – сказал он негромко, – не думай, что Джонатан тебе друг навсегда.

– Почему, пап? Он хороший.

– Знаю. Но настанет день, когда все изменится. Так бывает, только и всего.

– Мне будет грустно.

– Может, будет, а может, и нет. И вот еще кое-что… – Теперь Алан Сигалл внимательно посмотрел на сына. – Есть вещи, о которых ему нельзя говорить, даже если он тебе друг.

– Ты имеешь в виду…

– Наш промысел, сынок. Ты знаешь, о чем я.

– А-а, об этом.

– Ты ведь держишь рот на замке?

– Конечно держу.

– Никогда об этом не заговаривай. Ни с кем из Тоттонов. Понимаешь?

– Понимаю, – ответил Вилли. – Я не буду.


Той ночью было заключено пари. Затеял его Джеффри Баррард в гостинице «Ангел».

Но Генри Тоттон принял вызов. Он произвел расчеты и согласился. В свидетелях была половина Лимингтона.

«Ангел» представлял собой гостеприимное заведение в верхней части Хай-стрит. Его посещали все слои лимингтонского общества, а потому не было ничего удивительного в том, что тем вечером там встретились Баррард и Тоттон. Семьи обоих принадлежали к классу, известному как йомены: свободные фермеры, владеющие собственной землей, или преуспевающие местные купцы. Оба были в маленьком городе важными птицами – людьми, как говорили, почтенными. Оба жили в домах с нависающими верхними этажами и щипцовой крышей; у каждого была доля в двух или трех судах, и оба экспортировали шерсть через большой торговый порт Кале. Пусть Баррарды жили в Лимингтоне дольше, чем Тоттоны, последние были не менее преданы интересам города. В частности, обоих мужей объединяло общее дело.

Большой порт Саутгемптон был важным городом, когда Лимингтон еще оставался деревней. На несколько веков раньше Саутгемптону пожаловали право иметь в своей юрисдикции все меньшие гавани вдоль этой части южного побережья, а также взимать любые королевские пошлины и налоги с ввозимых и вывозимых грузов. В королевских бумагах мэр Саутгемптона даже именовался адмиралом. Но ко времени Столетней войны, когда Лимингтон сам поставлял королю суда, это господство большего порта уязвляло гордость лимингтонцев. «Мы будем взимать пошлины для себя, – объявили граждане Лимингтона. – У нас есть свой город, его мы и будем поддерживать». И вот уже больше ста шестидесяти лет время от времени возникали споры и судебные разбирательства.

Тот факт, что несколько граждан Саутгемптона приходились ему родней, ни в коей мере не убавил приверженности Тоттона этому делу. В конце концов, его личные интересы были сосредоточены в Лимингтоне. Обладая педантичным умом, он тщательно вник в суть проблемы и посоветовал своим гражданам-землякам: «Вопрос о королевских поборах до сих пор решается в пользу Саутгемптона, но если мы умерим свои притязания на килевой и причальный сбор, то, я уверен, сумеем победить». Тоттон был прав.

«Что бы мы делали без вас, Генри?» – одобрительно говаривал Баррард.

Он был крупным, видным, цветущим мужчиной, на несколько лет старше Тоттона. Шумный там, где Тоттон был тих; порывистый там, где Тоттон был осторожен, но при этом у них была одна общая, довольно удивительная страсть.

Баррард и Тоттон любили биться об заклад. Они часто заключали друг с другом пари. Баррард полагался на интуицию и был вполне успешен. Генри Тоттон опирался на вероятность.

В известном смысле для Тоттона все оказывалось пари. Рассчитываешь шансы. Именно этим он занимался во всех деловых операциях; ему казалось, что даже великие повороты истории были лишь чередой пари, которые пошли тем или иным путем. Взять хотя бы историю Лимингтона. Во времена Вильгельма Руфуса имением владело могущественное нормандское семейство, но, когда Руфуса убили в Королевском лесу и трон наследовал его младший брат Генри, это семейство имело глупость поддержать Роберта Нормандского, брата Генри. Итог? Генрих отобрал у них Лимингтон и большинство других имений и пожаловал другой семье. С тех пор на протяжении трех с половиной веков власть переходила к ее потомкам до самой Войны Алой и Белой розы, когда они поддержали Ланкастеров. Так продолжалось до 1461 года, когда ланкастерцы проиграли крупное сражение и новый король из Йорков обезглавил владельца поместья. И вот теперь Лимингтоном правила новая семья.

В той опасной игре с фортуной приняло участие даже его собственное скромное семейство. Тоттон втайне немало гордился тем, что его дядя примкнул к самому аристократичному авантюристу из всех – графу Уорику, способному своей властью изменять везение любой стороны, на которую становился. Его даже прозвали Делателем королей. «Сейчас я йомен, – сказал дядя Генри перед отъездом, – но вернусь джентльменом». Служение могущественному графу Уорику и впрямь могло приблизить к удаче. Однако девять лет назад, сразу после Пасхи, из Нью-Фореста пришли вести: «Состоялось новое сражение. Делатель королей убит. Его жена отправилась искать убежища в Бьюли». Любимый дядя Генри тоже погиб, и Генри было жаль его. Но он не воспринял это ни как трагедию, ни даже как жестокость судьбы. Дядя заключил пари и проиграл. Вот и все.

Именно склад ума позволял Генри Тоттону оставаться спокойным и уравновешенным в минуты невзгод: достоинство в целом, хотя жена иногда считала это холодностью.

Поэтому, когда Баррард предложил пари, он произвел тщательные расчеты.

– Бьюсь об заклад, Генри, – воскликнул его друг, – что, когда вы в следующий раз пойдете с полным грузом к острову Уайт, я выставлю против вас нагруженную лодку и вернусь первым!

– По крайней мере одно из ваших судов быстроходнее, чем все, что есть у меня, – констатировал Тоттон.

– Я выставлю не свое.

– Тогда чье же?

Немного подумав, Баррард осклабился:

– Я выставлю против вас Сигалла. – Блестящими глазами он наблюдал за Тоттоном.

– Сигалла? – нахмурился Тоттон; он подумал о сыне и моряке и предпочел бы сохранять между ними некоторую дистанцию. – Джеффри, я не хочу заключать пари с Сигаллом.

– Вам и не придется. Вы же знаете, что Сигалл всяко никогда не спорит.

Странно, но это была правда. Моряк бывал беспечным в большинстве своих сделок с остальным миром, но по какой-то причине, известной только ему, никогда не заключал пари.

– Спор будет со мной, Генри. Только вы и я. – Баррард сиял. – Давайте же, Генри! – воскликнул он с азартом.

Тоттон поразмыслил. Почему Баррард ставит на Сигалла? Знает ли он о сравнительной скорости лодок? Вряд ли. Почти наверняка интуиция намекнула ему, что Сигалл – хитрый плут и как-нибудь справится. Он же много раз наблюдал за лодкой Сигалла, а также внимательно оценил быстроходность изящного суденышка в Саутгемптоне, в котором недавно приобрел четверть доли. Саутгемптонское судно явно было немного быстрее.

– Пари против судна Сигалла, – заключил он. – Вам придется убедить Сигалла совершить для вас переход, иначе пари не состоится.

– Договорились, – подтвердил его друг.

Тоттон медленно кивнул. Он как раз взвешивал все за и против, когда на пороге возник юный Джонатан, и подумал, что будет не так уж плохо, если сын увидит, как проиграет гонку его героический моряк.

– Очень хорошо. Пять фунтов, – сказал он.

– Хо-хо! Генри! – возликовал Баррард, и к ним повернулись лица. – Крупная ставка!

Пять фунтов и правда было немало.

– Слишком много для вас? – поинтересовался Тоттон.

– Нет. Нет. Я этого не сказал. – Впрочем, даже неунывающий Баррард выглядел чуть опешившим.

– Если вы предпочтете не…

– Лады. Пять фунтов! – выкрикнул Баррард. – Но Богом клянусь, Генри, за это вы можете купить мне выпивку!

Юный Джонатан ясно видел по лицам окружающих: отец только что сделал нечто, произведшее впечатление на жителей Лимингтона.

Наверное, Джеффри Баррард хотел скрыть некоторую нервозность, поскольку, завидев Джонатана, приветствовал его с необычным пылом.

– Хо! Братишка! – воскликнул он. – Какие были нынче приключения?

– Никаких, сэр. – Джонатан не вполне понимал, как ответить, но знал, что к Баррарду следует относиться почтительно.

– Ну вот, а я-то думал, ты истреблял драконов. – Баррард улыбнулся Джонатану и, заметив его нерешительность, добавил: – Когда я, знаешь ли, был в твоем возрасте, в Королевском лесу жил дракон.

– В самом деле, – кивнул Тоттон. – Бистернский дракон.

Джонатан взглянул на обоих. Он знал историю о Бистернском драконе. Все дети в Нью-Форесте знали. Но поскольку в ней говорилось о рыцаре и столь древней твари, он полагал, что это старинная сказка вроде преданий о короле Артуре.

– Я думал, это было в стародавние времена, – произнес он.

– В действительности – нет, – покачал головой Тоттон. – Это чистая правда, – объяснил он серьезно. – Когда я был маленьким, там и впрямь жил дракон – или так его называли. И рыцарь убил его в Бистерне.

Джонатан видел, что отец говорит правду, ведь он никогда его не дразнил.

– О-о… – произнес Джонатан, – я не знал.

– Более того, – серьезным тоном продолжил Баррард и подмигнул обществу, чего мальчик не заметил, – однажды в Бистерне видели и другого дракона. Возможно, отпрыска первого. По-моему, его собираются затравить, так что тебе лучше поторопиться, чтобы увидеть.

– Правда? – уставился на него Джонатан. – Разве это не опасно?

– Опасно. Но одного-то убили? Думаю, когда он летит, это то еще зрелище.

Генри Тоттон улыбнулся и покачал головой.

– Ступай-ка лучше домой, – добродушно произнес он и поцеловал сына.

И Джонатан послушно ушел.

К тому времени, когда Генри Тоттон вернулся домой сам, он забыл о драконе.


Они выступили вскоре после рассвета. Вилли готов был идти накануне, как только услышал рассказ, но Джонатан возразил, сказав, что им понадобится полный день, начиная с восхода солнца. До Бистерна, где обитал дракон, было двенадцать миль.

– Я буду с Вилли до заката, – предупредил он стряпуху и быстро выскочил вон, пока никто не спросил, куда он собрался.

Путешествие, хотя и весьма длительное, было очень легким. Поместье Бистерн находилось в южной части долины Эйвона, ниже Рингвуда, возле брода Тирелла. Поэтому им пришлось пересечь лишь западную половину Нью-Фореста, пройти по южной окраине и затем спуститься в долину. Выйдя спозаранку, мальчики могли добраться туда к середине утра, а пуститься в обратный путь после полудня.

Вилли ждал его в верхней части улицы. Спеша уйти подальше, пока их никто не остановил, они быстро прошли по тропе, которая вела через поля и луга Старого Лимингтона, пересекли ручей у маленькой мельницы и через полчаса уже проходили мимо поместья Арнвуд, находившегося между деревнями Хордл и Суэй.

Было погожее утро, обещавшее теплый день. К западу от Лимингтона сельская местность представляла собой теснящиеся маленькие поля с живыми изгородями и небольшими дубами в чередующихся впадинах и лесистых лощинах. На голых ветвях распускались бледно-зеленые листья; слабый ветер сдувал с изгородей на тропу белые лепестки. Мальчики миновали вспаханное поле, где по бороздам бродили крикливые чайки.

Любой, кто был знаком с жителями Лимингтона, мог запросто опознать двух мальчиков, идущих мимо поместья Арнвуд, так как каждый был уменьшенной копией своего отца: с серьезным лицом купца один и с бодрой, лишенной подбородка физиономией моряка другой, они выглядели почти уморительно. Однако через час они оставили мир Лимингтона далеко позади и вошли в лес, через который тянулась узкая тропка. И дальше, миновав полосу чахлых ясеней и берез, они вступили в широко распахнутый мир пустоши Фореста.

– Как по-твоему, дракон здесь бывает? – нервно спросил Вилли.

– Нет, – ответил Джонатан. – Он не пользуется этим путем. – Раньше он никогда не видел, чтобы его друг колебался, и потому весьма гордился собой.

Им предстояло пройти пять миль по южному краю пустоши, но дорога ожидалась легкая, благо под ногами была торфянистая лесная почва. Утреннее солнце находилось позади и сверкало в каплях росы. Огромный участок пустоши пестрел желтыми цветами на кустах утесника. Там и тут на холмах справа виднелись округлые заросли падуба. Давным-давно англичане так и говорили: падубы, однако недавно эти растения получили другое название. Поскольку олени и пони основательно подъедали их нависающие ветви до уровня, до которого могли дотянуться, деревья приобретали грибовидную форму, и совокупность падубов на холме напоминала шляпы с полями. Поэтому теперь жители Королевского леса именовали их падубами-шляпами.

По упругому торфу вдоль края пустоши мальчики шли полтора часа, одолели почти пять миль и наконец достигли большой возвышенности, известной как Ширли-Коммон. И дальше, дойдя до вершины, остановились.

Внизу раскинулась долина Эйвона.

Это был мир побогаче. Сначала – маленькое поле, где срезали и сложили в скирды утесник, а теперь паслись козы; затем – дубовые и буковые леса, и снова поля, живописно раскинувшиеся на склонах, пока не достигали паркового леса и пышных лугов, тянувшихся вдоль широких берегов Эйвона, чьи серебристые воды, видневшиеся там и тут между деревьями, манили мальчиков своими проблесками. За долиной в голубоватой дымке виднелись низкие холмы Дорсета. Сразу было видно, что это ландшафт для рыцарей, дам и утонченной любви. И для драконов.

Однако севернее, в двух милях через широкую полосу бурой открытой пустоши, вздымался поросший темным лесом хребет, за которым находилась деревня Берли.

– Думаю, – сказал Джонатан, – теперь мы можем увидеть дракона. – Он посмотрел на Вилли. – Боишься?

– А ты?

– Нет.

– Где живет дракон? – спросил Вилли.

– Вон там. – Джонатан указал на длинный гребень Берли с его северным выступом – Касл-Хилл, который в то время назывался Берли-Бикон.

– Ох… – взглянул туда Вилли. – Это же совсем близко.


Возможно, то был дикий вепрь-одиночка. Теперь их мало осталось в Англии. Всех истребили. По Королевскому лесу, конечно, бегали кабаны – каждую осень, в сезон плодокорма, и одного такого можно было ошибочно принять за дикого вепря. Но настоящий дикий вепрь с серой шерстью, могучими плечами и сверкающими клыками был чудовищным созданием. Даже храбрейший дворянин из нормандцев или Плантагенетов, сопровождаемый собаками и охотниками, мог устрашиться, помчись на него из укрытия этот огромный клубок ярости. Хотя такая охота возбуждала превыше прочих. По всей Европе охота на вепря считалась благороднейшим развлечением аристократов после турнира. Голова вепря становилась главным блюдом на любом знатном пиру.

Но в островном английском королевстве, хотя и щедро благословленным лесами, не было обширных пустых пространств, как в Германии или во Франции. Если имелся дикий вепрь, то о его присутствии узнавали и аристократы открывали на него охоту. Через четыре столетия после прихода нормандского Вильгельма Завоевателя небольшое количество вепрей осталось на юге Англии. Но иногда и здесь какой-нибудь вдруг объявлялся. По какой-то причине его могли не изловить. И тот с годами, живя, быть может, в полной изоляции, мог вымахать до огромных размеров.

Представляется вероятным, что именно это и произошло в долине Эйвона в году примерно 1460-м.

Поместье Бистерн находилось в красивом месте в широкой долине с лесной стороны Эйвона, чуть севернее брода Тирелла. При саксах эта местность называлась Бидс-Торн, однако постепенно это название трансформировалось в Бистерн. Оставшись после завоевания у хозяина-сакса, поместье перешло по наследству к благородному семейству Беркли из западного графства Глостершир, и именно сэр Морис Беркли, женатый на племяннице могущественного графа Уорика Делателя королей, перед самым началом Войны Алой и Белой розы нередко с удовольствием останавливался в Бистернском поместье и охотился с собаками в долине Эйвона.

Логово вепря, похоже, находилось где-то на Берли-Биконе, возвышавшемся над долиной, и были известны случаи, когда вепрь совершал набеги на местные фермы. Однажды, примерно в Мартынов день, когда была забита бóльшая часть скота, вепрь спустился к Бистерну, проследовал вдоль ручьев, которые вели с Касл-Хилл вниз, и достиг ручья Банни-Брук, находившегося около особняка. У фермы вепрь нашел охлаждавшиеся в ручье ведра с молоком, выпил молоко, а затем убил одну из оставшихся на ферме коров.

Его появление на ферме стало и впрямь ужасающим событием. Страшны были не только горящие черные глазки, пасть, наполненная пеной, и клыки. Наткнувшись на препятствие, дикий вепрь исторгал чудовищный рев; в холодном ноябрьском воздухе его дыхание дымилось; кроме того, вепри умели на удивление тихо передвигаться по земле. Бегущий в бледной предрассветной мгле через поля Бистерна, вепрь мог показаться неземным существом.

И потому не вызывает удивления, что одной холодной ноябрьской ночью сэр Морис Беркли вышел сразиться с чудовищем. Встреча состоялась в долине и была кровавой. В схватке погибли оба его любимых пса, а сэру Морису, собственноручно убившему вепря, были нанесены раны, которые загноились. К Рождеству сэр Морис умер.

Одни легенды сочинили позднее, опираясь на полузабытые события; другие сложились сразу. Через год все графство знало о поединке сэра Мориса Беркли с Бистернским драконом. Знали, что дракон перелетел через поля из Берли-Бикона. Знали, что рыцарь убил его, владея лишь одной рукой, и умер от драконьего яда. И если большой мир вскоре отвлекся на рыцарские драмы Войны Алой и Белой розы, то в Нью-Форесте и долине Эйвона легенда была жива: «Не так давно у нас водился дракон».

От хребта Ширли-Коммон до поместья Бистерн было еще две мили, и мальчики потратили какое-то время на спуск. Иногда они видели вершину Берли-Бикона, а потому продолжали посматривать в том направлении на случай, если дракон взлетит со своего холма и устремится к ним.

– Что будем делать, если увидим, что он летит? – спросил Вилли.

– Прятаться, – ответил Джонатан.

В нижней части склона тропа уходила в лес. Косые лучи утреннего солнца наполняли подлесье бледно-зеленым светом. Основания деревьев поросли мхом, стволы обвил плющ. Мальчики услышали голубиное воркование. Тропа свернула влево, деревья закончились, и она потянулась вдоль края леса. Прямо перед мальчиками из высокой травы выпорхнула серая куропатка. И они спустились еще всего на сотню ярдов, когда справа раздался хлопающий звук и из деревьев над их головами вылетел чем-то встревоженный тетерев с лирообразным хвостом, подобный черной вспышке с металлическим синим отливом.

– Вилли, ты аж подпрыгнул, – сказал Джонатан.

– Как и ты.

Вскоре они спустились в открытую долину и сразу поняли, что вступили в мир, где дракон мог появиться в любую секунду.

Мир Бистерна был исключительно плоским. Его просторные поля протянулись более чем на две мили к западу, к серебристым водам Эйвона, которые, как часто бывало весной, придали пышным заливным лугам волшебный блеск. Особняк, а скорее охотничий домик для рыцарей Беркли представлял собой одиноко стоящий посреди луга с группами деревьев деревянный оштукатуренный дом с конюшнями и двором, где пасся скот, а на коротко подстриженной траве стоял садок, где резвились кролики. Вдали виднелись склоны, за которыми находился Берли-Бикон; ландшафт от изгороди до поля испещряли одинокие дубы и вязы, которые воздевали свои голые ветви, как будто ждали, что чудовище слетит из Бикона и спикирует прямо на них.

Было тихо. Иногда мальчики слышали, как мычит скот; однажды донеслось резкое хлопанье лебединых крыльев, бьющих по далекой воде. А среди деревьев то и дело хлопали крыльями и хрипло каркали вороны. Но бóльшую часть времени Бистерн пребывал в безмолвии, как будто вся природа замерла в ожидании испытания.

Людей в полях было немного. В нескольких стах ярдов южнее особняка стоял фермерский домик, крытый соломой, а у ручья росли молодые ясени. На проходившей рядом грунтовой дороге мальчики встретили пастуха, у которого вежливо спросили, где был убит дракон, и тот с улыбкой указал им на поле за фермой.

– Это Драконье поле, – объяснил он. – У Банни-Брука.

Час или дольше они бродили по тропкам и спускались к реке. По солнцу было видно, что уже полдень, когда Вилли заявил, что проголодался.

Чуть ниже по течению, где была старая переправа для скота – брод Тирелла, стояло несколько хижин и кузница. Сказав, что они из соседнего Рингвуда, чтобы не навлекать на себя подозрений, Джонатан выпросил немного хлеба и сыра у женщины, которая угостила их довольно охотно. Он и у нее спросил про дракона.

– Его лет двадцать как убили или больше, – сказала она.

– Да. А как насчет нового?

– Сама не видела, – ответила она с улыбкой.

– Может, он и не там, – произнес Вилли, когда они с Джонатаном сели у реки и принялись за хлеб с сыром.

– Она лишь сказала, что не видела его, – отозвался Джонатан.

После еды мальчики немного вздремнули на солнышке.

Середина дня миновала, и они пустились в обратный путь по дороге, проходившей мимо фермы. Если долгий путь домой приводил их в уныние, то они старались этого не показывать, поскольку понимали, что должны вернуться к сумеркам.

Мальчики одолели половину подъема, когда встретили пастушонка, гнавшего к ферме с полдюжины коров. Он был старше, лет двенадцати, и с любопытством смерил их взглядом:

– Откуда вы такие?

– Не твое дело.

– Хочешь в зубы?

– Нет.

– Ладно, мне все равно надо гнать коров. Что вы тут делаете?

– Пришли поглядеть на дракона.

– Драконье поле вон там.

– Мы знаем. Нам сказали, что сейчас здесь новый дракон, но это не так.

Пастушонок задумчиво посмотрел на них, его глаза сузились.

– Нет, так. Поэтому-то я и загоняю коров. – Он выдержал паузу и кивнул. – Появляется здесь каждый вечер, точно как прошлый. Из Берли-Бикона.

– Серьезно? – Джонатан всмотрелся в его лицо. – Ты врешь! Никто здесь не останется.

– Нет, это правда. Честно. Иногда он ничего не делает. Но он убивал собак и телят. На закате бывает видно, как он летит. И дышит огнем. Жуткое дело, говорю.

– Куда же он летает?

– Всегда в одно и то же место. На Драконье поле. Поэтому мы держимся от него подальше, только и всего.

Он отвернулся и стеганул корову палкой, а мальчики продолжили путь. Какое-то время они молчали.

– По-моему, он врал, – сказал Вилли.

– Может быть.

Сейчас, когда они возвращались, путь до вершины Ширли-Коммона не казался им долгим. Хотя солнце еще не садилось, апрельский ветер стал самую малость прохладнее, а в золотистой дымке на западе обозначился оранжевый оттенок. И вновь перед ними раскинулась панорама: вся долина от реки Эйвон до хребта Берли-Бикон.

– Отсюда будет хороший вид, – заметил Джонатан.

– Мы придем слишком поздно, – сказал Вилли.

– Зависит от того, когда он явится. Может быть, прямо сейчас.

Вилли не ответил.

Джонатан понимал, что его спутник не так рвался в поход, как он сам. Вилли пошел на это ради дружбы. Не то чтобы он боялся, во всяком случае не сильнее, чем он сам. В большинстве игр, особенно у реки или вообще с водой, сорвиголовой становился именно Вилли, а не осторожный Джонатан. И он знал, что Вилли не осмелился бы пойти сюда в одиночку. Но в течение долгого дня Джонатан открыл в себе еще нечто, о чем не знал раньше: спокойную, деятельную решимость, весьма отличную от вольной натуры товарища.

– Если вернемся после вечернего звона, нас выпорют, – сказал Вилли.

За вечерним звоном, когда гасили на ночь огни и предполагалось, что все находятся дома, следили даже в деревнях. В конце концов, на селе не много сделаешь в кромешном мраке, если только речь не идет о браконьерстве или других незаконных делах. В Лимингтоне после наступления темноты могли возвращаться домой из гостиницы «Ангел» такие люди, как Тоттон, но в общем и целом улицы были безлюдны. Вечерний удар церковного колокола знаменовал долгую тишину.

Джонатана еще никогда не пороли. Большинство мальчиков время от времени секли либо их родители, либо учителя, но Джонатан избежал этого наказания. Возможно, из-за своего характера и молчаливой атмосферы, которую принесла в дом болезнь матери.

– Мне все равно, – заявил он, – но ты, Вилли, можешь идти домой, если хочешь.

– И оставить тебя одного?

– Ничего страшного. Ты ступай. У тебя есть время.

– Нет, – вздохнул Вилли. – Я останусь.

Джонатан улыбнулся другу и впервые понял, что может быть безжалостным.

– Джонатан, а что, если никакого дракона больше нет?

– Тогда мы его не увидим.

Но вдруг он есть? Они прождали час. Солнце начало опускаться к краю долины. От дальних заливных лугов поднялся слабый туман. Пустошь, раскинувшаяся к северу от них, приобрела оранжевый глянец. Но хребет Берли-Бикон, ловивший солнечные лучи, сверкал золотом, как будто готовый вспыхнуть.

– Следи за Биконом, Вилли, – распорядился Джонатан и побежал с холма.

До края поля было всего сто ярдов. Утесник там зачем-то срезали и сложили у изгороди, но так и не вывезли. Не составляло труда соорудить из него небольшое укрытие и настелить толстый слой веток. Джонатан решил, что если на ложе из веток спят животные, то сгодится и для людей. Покончив с делом, он вернулся к Вилли:

– Домой мы нынче не попадем. Слишком поздно.

– Я догадался.

– Я построил шалаш.

– Хорошо.

– Что-нибудь видел?

– Нет.

Начался закат, Берли-Бикон запылал красным, и было легко представить дракона, который, как феникс, взлетает в вечернее небо. Затем солнце село, небо на западе стало алым, и Берли-Бикон погас. Зажглись первые звезды.

– Думаю, сейчас он может появиться, – сказал Джонатан.

Он совершенно ясно видел, каким окажется дракон: величиной с корову, с огромными крыльями. Он будет зеленым, а тело покрыто чешуей. Крылья захлопают, как у гигантского лебедя, а из пасти с шипением вырвется пламя. Это основное, что будет видно в темноте. Джонатан предположил, что дракон пролетит перед ними примерно милю, направляясь в Бистерн.

Солнце зашло. В сапфировом небе сверкали звезды. Очертания Берли-Бикона выглядели темными и опасными, а мальчики, уставившись в небо, ждали.


Когда наступили сумерки, а Джонатан так и не пришел, Генри Тоттон нехотя отправился на пристань и приблизился к сомнительному жилищу Алана Сигалла. Не видел ли он своего сына? Нет, ответил чуть озадаченный моряк; оба мальчика ушли на рассвете, и он понятия не имел, где они.

Поначалу Тоттон боялся, что они могли взять его лодку, но Сигалл быстро установил, что все лодки на месте. Не упали ли где-нибудь в реку?

– Мой малый – отличный пловец, – сказал Сигалл. – А ваш?

И Тоттон, к стыду своему, осознал, что не знает.

Затем пришли вести, что кто-то видел их ранним утром уходящими с верхней окраины города. Не угодили ли они в какую беду в Нью-Форесте? Это казалось маловероятным. О волках уже годы не слышали. Для змей было слишком рано.

– Они могли свалиться в мельничный желоб, – мрачно предположил Алан Сигалл.

К вечернему колоколу посоветовались с мэром и бейлифом, снарядили две поисковые партии с фонарями. Одна отправилась на мельницы Старого Лимингтона, вторая – в леса над городом. Они приготовились искать, если понадобится, всю ночь.


Убежище вышло на славу. Сложив ветки плотным слоем, они почти изгнали сырость. Ночь, к счастью, выдалась не холодная, и, лежа вплотную друг к другу, они сберегли тепло. Во тьме они наткнулись на ежевичные колючки и жгучую крапиву, но в остальном, если не считать лютого голода, страдали не сильно.

Луны той ночью не было. Звезды, выглядывавшие из-за облаков, горели очень ярко. Мальчики долго дожидались дракона, но, когда уже начали слипаться глаза, решили, что если тот находится в Берли, то сегодня не прилетит.

– Разбуди, если увидишь, – заставил пообещать Вилли Джонатан.

– А ты – меня.

Но, улегшись, они не сомкнули глаз то ли из-за росы, оседавшей на лицах, то ли из страха перед каким-нибудь зверьем. И пока они таращились в ночное небо, Вилли поднял тему, которую обсуждали днем раньше.

– Ты и правда думаешь, что лодка твоего папаши из Саутгемптона обгонит лодку моего?

– Не знаю, – честно ответил Джонатан; об огромной ставке накануне судачил весь Лимингтон. Но после короткой паузы, решив, что обязан сообщать своему другу и его семейству самые точные сведения, какие мог, он добавил: – Думаю, что если мой отец поставил так много, то он уверен в победе. Он очень осторожен. Мне кажется, Вилли, что твоему не стоит спорить на деньги.

– Он никогда не заключает пари.

– Почему это?

– Говорит, что и без него постоянно рискует.

– Чем?

– Забудь. Я не могу тебе сказать.

– Вот как… – Джонатан подумал. – Чего ты не можешь мне сказать?

Это звучало интересно.

Вилли какое-то время молчал.

– Я кое-что скажу тебе, – наконец произнес он.

– Что?

– Отцовская лодка может идти быстрее, чем думает твой. Но ты не должен ему говорить.

– Почему?

Вилли не ответил. Джонатан снова спросил почему, но опять безуспешно. Он легонько пнул Вилли. Тот ничего не сказал.

– Я тебя ущипну, – пригрозил Джонатан.

– Не надо.

– Ладно. Но ты скажи.

Вилли глубоко вздохнул.

– Обещаешь не трепаться? – начал он.


Весь Лимингтон гудел, когда Джонатан Тоттон и Вилли Сигалл благополучно вернулись утром, причем очень рано, поскольку они поспешили вдоль окраины Нью-Фореста сразу, едва забрезжил рассвет и стала видна дорога.

Весь Лимингтон возликовал, весь Лимингтон сгорал от любопытства. А когда весь Лимингтон узнал, что не спал всю ночь и перепугался до полусмерти из-за того, что мальчишки отправились посмотреть на дракона, весь Лимингтон пришел в бешенство.

По крайней мере, они сказали, где были. Все женщины заявили, что обоих надо крепко выпороть. Мужчины, вспомнив свое детство, согласились, но были более снисходительными. Мэр твердо сказал отцам, что, если они сами не разберутся с сыновьями, он лично отведет их к позорному столбу. Все частным образом винили Баррарда в том, что он нарассказывал мальчишкам глупых историй о драконах. Поэтому Баррард укрылся в своем доме.

Перед исполнением приговора Генри Тоттон старательно объяснил сыну, что вот она, опасность общения с такими, как Вилли Сигалл, который, конечно же, и сбил его с пути истинного, и был удивлен, когда сын мужественно заверил его, что весь поход был его затеей и именно он вынудил Вилли задержаться на ночь. Сначала Тоттон не мог в это поверить, но, когда наконец поверил, его скорбь и разочарование были велики. Однако Джонатану впервые не было до этого дела.

Алан Сигалл взял сына за ухо, отвел на причал и дальше в их диковинный дом, где оба и скрылись. Затем он снял со стены ремень и дважды ударил Вилли, после чего его разобрал такой смех, что заканчивать пришлось жене.

Однако наказание Джонатана прошло печальнее. Никто не смеялся. Генри Тоттон сделал то, что считал обязательным. Он выполнил это не только с чувством нереальности происходящего, но и с уверенностью, что теперь этот странный мальчик только возненавидит его. А потому Джонатан, хотя ему было больно, весьма гордился всей историей, тогда как его несчастный отец закончил дело в гораздо больших муках, чем сын.

«Он все, что у меня есть, – думал купец, – и вот я потерял его». Из-за дракона. Бедняга так плохо понимал детей, что не представлял и того, как быть с Джонатаном дальше.


Поэтому на следующий день он бесконечно изумился, когда сын вполне бодро обратился к нему:

– Отец, возьмешь меня на солеварню, когда снова туда пойдешь?

Боясь упустить возможность помириться, тот быстро ответил:

– Сегодня днем как раз туда и собираюсь.

Необычное тепло последних дней сменилось более типичной для апреля погодой. По вымытому синему небу плыли белые и серые облака. Ветер был сырой; его периодические порывы принесли морось, когда Генри Тоттон и Джонатан, дойдя до церкви в верхней части Хай-стрит, свернули налево и спустились по длинной тропе, которая вела к морю.

Полоска берега ниже города была пустынной и продуваемой ветром. От лимингтонского причала небольшой эстуарий продолжался примерно с милю на юг, пока полностью не вливался в Солент. Справа, ниже возвышенности, на которой располагался город, на две с половиной мили на юго-запад до бухточки и деревни Кихейвен раскинулись обширные Пеннингтонские соленые болота.

Место выглядело пустынным. Ландшафт оживляли зеленые пучки болотной травы, кустики утесника, пропитанные морской солью, чахлые и погнутые морскими ветрами колючие деревца. Дальше, за Солентом, нависала длинная береговая линия острова Уайт, переходившая справа в меловые скалы. Можно было решить, что здесь обитают лишь чайки, а на болотах – кроншнепы и дикие утки. Но это было бы ошибкой.

Солевые ямы существовали там со времен саксов. Потребность в соли была велика. Иного способа консервирования мяса и рыбы не знали. Когда в ноябре фермеры забивали скот и свиней, все мясо приходилось засаливать на зиму. Если король требовал из Нью-Фореста оленину для своего двора или армии, ее непременно солили. Англичане производили соль в огромном количестве, и вся она приходила с моря.

Генри Тоттон владел солеварней в Пеннингтонских болотах. Как только отец и сын зашагали по тянувшейся вдоль берега каменистой дорожке, им стали видны варочное отделение и насосы с ветряными двигателями. Это был один из комплексов, находившихся на берегу. Им не понадобилось много времени, чтобы дойти до места.

Джонатану нравились солеварни, возможно, из-за их близости к морю. Первое, что было нужно для производства соли, – большой резервуар на самой береговой линии, в который поступает приливная морская вода. Джонатан любил наблюдать за приходом моря, за тем, как оно журчит по изогнутым желобам. Однажды они с Вилли играли на песчаном берегу и сами соорудили нечто подобное.

Затем шли тщательно обустроенные солевые ямы. По сути они представляли собой огромный мелкий бассейн, в котором поддерживался постоянный уровень и который был разделен на малые емкости примерно по двадцать квадратных футов глиняными стенками шесть дюймов высотой и достаточно широкими, чтобы по ним мог пройти человек. С помощью деревянных черпаков вода из резервуара поступала в эти емкости, но заполнялись они всего дюйма на три. С этого момента начиналась добыча соли.

Все очень просто. Воду выпаривали. Это получалось только летом, и чем теплее был воздух и жарче солнце, тем больше добывали соли. Сезон обычно начинался в самом конце апреля. В удачный год он мог длиться шестнадцать недель. Однажды, в очень плохой год, он продолжался всего две.

Идея заключалась в том, чтобы не выпаривать воду в одной-единственной яме.

«На выпаривание уходит время, Джонатан, – давным-давно объяснил отец, – а нам нужно, чтобы соль поступала непрерывно».

Поэтому метод был следующий: вода переходила из емкости в емкость, так что выпаривалась постепенно и по ходу превращалась во все более концентрированный солевой раствор. Для ее продвижения применялись насосы с ветряными двигателями.

Последние были чрезвычайно просты; возможно, ими пользовались на соленых болотах под Нью-Форестом во времена саксов, и они вряд ли отличались от тех, что были известны на Среднем Востоке две тысячи лет назад: высотой около десяти футов с простой крестовиной, на которой, как на ветряной мельнице, устанавливали четыре небольших паруса. Паруса вращались и приводили в движение кулачок, который управлял находившимся ниже элементарным водяным насосом. Вода перекачивалась из одной мелкой ямы в другую, пока не достигала последней стадии процесса в варочном отделении.

Тоттон пришел сюда нынче, чтобы произвести тщательный осмотр и вовремя распорядиться о ремонтных работах, которые могли понадобиться после зимы. Они с Джонатаном занялись этим вместе.

– Надо прочистить желоб резервуара, – заметил мальчик.

– Да, – кивнул Генри.

В починке нуждались и несколько глиняных стенок в солевых ямах.

Здесь Джонатан особенно пригодился: он легко переходил с одной узкой стенки на другую и помечал известковым раствором все найденные трещины.

– А дно везде тоже надо почистить? – спросил он.

– Почистим, – отозвался отец.

Заключительный процесс представлял собой непосредственно производство соли. К тому времени, когда выпаренная морская вода достигала последней ямы, она представляла собой высококонцентрированный рассол. Теперь солевар клал в яму свинцовый груз. Если тот плавал, то это означало достаточную насыщенность рассола. Открыв шлюз, солевар давал рассолу стечь в варочное отделение.

Последнее являлось просто сараем с укрепленными стенами. Там находился варочный котел, огромный бак шириной больше восьми футов, под которым располагалась печь, топившаяся обычно дровами или углем. Постепенно из бака выпаривалась вся вода, и оставалась толстая соляная корка.

В сезон солеварения кипячение происходило почти непрерывно. Каждое, в свою очередь, занимало восемь часов. Если начать воскресной ночью и закончить субботним утром, то выходило по шестнадцать циклов в неделю. При такой скорости солевая яма Генри Тоттона могла еженедельно производить почти три тонны соли. Она была твердая и достаточно чистая.

– На каждую тонну соли мы сжигаем девятнадцать бушелей, – заметил Тоттон. – Значит, – он начал считать для мальчика, – если бушель топлива стоит…

Не прошло и нескольких секунд, как сосредоточенность Джонатана стала рассеиваться. Варочное отделение нравилось ему меньше, чем все остальное. Когда шла варка, его слепили облака соленого пара. Горло потом какое-то время жгло. Участок вокруг варочного отделения разогревался и окутывался туманом. При первой же возможности Джонатан убегал к резервуару, к свежему морскому ветру, чайкам и кроншнепам.

Отец только закончил объяснять, как рассчитывать прибыль при полном шестинедельном сезоне хорошей погоды, когда заметил, что Джонатан задумчиво на него смотрит.

– Отец, можно кое о чем спросить?

– Конечно, Джонатан.

– Только… – замялся тот. – Это насчет секретов.

Тоттон уставился на него. Секретов? Значит, вопрос не имеет отношения к соли. Ничего общего с тем, чему он пытался научить мальчика последние полчаса. Воспринял ли хоть что-нибудь Джонатан? Его начала захлестывать печально знакомая волна разочарования и досады. Он постарался сдержаться и не выдать себя, попытался улыбнуться, но не смог.

– Что за секреты, Джонатан?

– Ну… примерно вот как. Если кто-нибудь говорит тебе что-то важное, но берет с тебя слово никому не рассказывать, потому что это секрет, а ты хочешь рассказать, потому что это может быть важно, должен ли ты сохранять секрет?

– Ты обещал сохранить секрет?

– Да.

– И речь идет о чем-то плохом? Преступном?

– Ну… – Джонатану пришлось подумать: так ли плох секрет, которым поделился с ним его друг Вилли Сигалл?

Он касался Алана Сигалла и его лодки. Секрет заключался в том, что она могла быть быстроходнее, чем думал Тоттон. А причиной было то, что Сигалл привык совершать кое-какие стремительные и незаконные путешествия.

Его грузом в этих случаях бывала шерсть. Несмотря на развивающуюся торговлю тканями, благополучие Англии и ее экспорт по-прежнему опирались на шерсть. Чтобы гарантировать поступление в казну прибыли от этих сделок, король, как и его предшественники, настоял, чтобы все они проходили через большой торговый порт Кале, где вся шерсть облагалась пошлиной. Когда монахи Бьюли пересылали за границу свои огромные партии шерсти – в основном через Саутгемптон и немного через Лимингтон – или Генри Тоттон закупал шерсть у сарумских купцов, вся она проходила через Кале и должным образом облагалась налогом.

Совершая свои незаконные рейды для других, не столь почтенных экспортеров, Сигалл делал это ночью, шныряя от берега к берегу и не платя пошлин, за что получал щедрое вознаграждение. Этим промыслом занималось все побережье. Он был незаконным, но в гавани каждый ребенок знал, что такое бывает.

– Кое у кого могут быть неприятности, – осторожно ответил Джонатан. – Но я не думаю, что дело очень плохое.

– Вроде браконьерства, – предположил отец.

– Вроде того.

– Если дал слово, держи, – сказал Тоттон. – Никто и никогда тебе не доверится, если ты его не сдержишь.

– Только… – Джонатан все же пребывал в неуверенности. – Как быть, если хочется рассказать, чтобы помочь им?

– Помочь им чем?

– Если у тебя есть друг и этим ты сбережешь его деньги.

– Нарушить слово и обмануть доверие? Разумеется, нет, Джонатан.

– Угу.

– Я ответил на твой вопрос?

– Думаю, да. – Но Джонатан продолжал немного хмуриться: он прикидывал, как бы предупредить отца, что тот проиграет пари.


Следующие две недели Алан Сигалл с трудом удерживался от смеха.

Весь Лимингтон делал ставки. В основном небольшие, по нескольку пенсов, но некоторые купцы поставили на гонку марку, а то и больше. Почему они спорили? Моряк полагал, что часто им попросту не хотелось оставаться в стороне. Одни считали, что суденышко Сигалла обгонит большее судно, так как переход короткий; другие делали тщательные расчеты, опиравшиеся на вероятную погоду. Третьи же доверялись солидности суждения Тоттона и шли по его стопам.

– Чем больше говорят, тем меньше знают, – сказал Сигалл сыну. – А толком никто не знает вообще ничего.

Еще предпринимались попытки подкупа. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь не пожаловал к моряку с предложением:

– Алан, я поставил на твою лодку полмарки. Получишь из нее шиллинг, если победишь.

Интереснее бывало, когда ему предлагали деньги за проигрыш.

– Я не знаком с саутгемптонцами, – откровенно заявил ему один купец. – И кроме того, единственный способ не сомневаться в результате – получить от вас обещание проиграть.

– Забавно, – заметил Сигалл Вилли. – Все эти люди накатывают, как волны, и остается лишь плыть по ним. Дело обстоит так: если я выиграю, мне заплатят, и если проиграю – тоже заплатят. – Он усмехнулся. – Разницы никакой, понимаешь? Запомни это, сынок, – добавил он серьезно. – Пусть спорят. Надо просто молчать и брать деньги.

Большее впечатление произвел Баррард. В конце первой недели он сказал Алану:

– Я увлекся. Две марки.

– Он тупой? – спросил Вилли.

– Нет, сынок. Он не тупой. Просто богат.

Тем временем Тоттон оставался, как обычно, спокойным. Сигалл отнесся к этому с уважением.

– Мне он не нравится, сынок, – признался Сигалл. – Но он знает, когда нужно держать рот на замке.

– Значит, пап, ты собираешься выиграть? – спросил Вилли.

Порой отец бесил его, вместо ответа мурлыча под нос моряцкую песенку.

Однако Вилли повезло больше, когда он спросил, нельзя ли и ему участвовать в гонке, а отец, помедлив и весело глядя на него, к его великому изумлению, согласился.

Это был нешуточный подарок. Вилли растрезвонил об этом всем друзьям, которые ему должным образом позавидовали. Джонатан сделал большие глаза и впоследствии каждый день спрашивал:

– Ты и правда пойдешь с отцом? Я знаю, – добавлял он доверительно, – что вы собираетесь победить.

Это было для Вилли сущим блаженством.

Но собирался ли его отец побеждать? Той ночью в Бистерне Вилли похвастался Джонатану, что да, и всяко не собирался брать эти слова назад. Но он хотел знать об истинных намерениях отца.

Суть дела была в том, что Алан Сигалл и сам не знал. Конечно, он вовсе не собирался разглашать скорость судна. Будь та необходима для победы, он преспокойно бы проиграл. Но в море ничего не знаешь наверняка. С другим судном может что-то случиться. Решат само море, случай и его личная свободная воля. Ничто на свете его не заботило вплоть до одного вечера за три дня до гонки.

Он понял, что дело неладно, сразу, как только увидел юного Вилли, но даже при этом вопрос мальчика застал его совершенно врасплох:

– Пап, а можно взять нам Джонатана на гонку?

Джонатана? Джонатана Тоттона? Когда его отец ставит на другое судно? Моряк изумленно взглянул на сына.

– Если ему отец разрешит, – уточнил Вилли.

Чему, разумеется, не бывать, подумал Алан.

– Я сказал, что, наверное, ты можешь ему разрешить. Он не тяжелый, – пояснил Вилли.

– Так пусть тогда садится на другую лодку.

– Он не хочет. Ему охота со мной. И все равно…

– Что – все равно?

Вилли поколебался, затем тихо сказал:

– Пап, ведь саутгемптонское судно проиграет?

– Это ты так считаешь, сынок. – Алан заулыбался, но тут его посетила мысль. – Вилли? – Он внимательно посмотрел на сына. – Ты думаешь, я собираюсь победить?

– Конечно, пап.

– Поэтому он и хочет плыть с нами? Потому что ты сказал ему, что мы выиграем?

– Не знаю, пап. – Вид у Вилли был смущенный. – Может быть.

– Ты что-нибудь говорил ему о наших делах?

– Нет, пап, то есть ничего толком. – (Последовала пауза.) – Я, может, что-то и сболтнул. – Он потупился, затем в надежде снова поднял взгляд на отца. – Он никому не скажет, пап. Я клянусь!

Алан Сигалл не ответил. Он размышлял.

О промысле Алана Сигалла в Лимингтоне знали очень немногие. Начать с команды. Еще пара купцов – по той очевидной причине, что давали ему шерсть для перевозки. Но Тоттона среди них не было и быть не могло. И правило этого промысла было элементарно: не говорить о нем с людьми вроде Тоттона. Ведь рано или поздно, если Тоттон и ему подобные прознают, все выплывет наружу, суда перехватят, замешанных оштрафуют, дело прикроют, а самое главное, хотя и неосязаемое, – ограничат свободу.

Знал ли Тоттон? Возможно, еще нет. Сигалл подумал, что ему крайне важно потолковать с глазу на глаз с Джонатаном. Он предположил, что поймет, рассказал мальчик отцу или нет. Если да, то ничего не поделать. Если нет… Сигалл погрузился в раздумья. Коль скоро мальчик окажется в море, то иные в ситуации Алана спокойно отправили бы его за борт. Моряк мысленно пожал плечами. Тоттон все равно его не отпустит.

– Больше не говори ничего. Просто держи рот на замке, – велел он сыну и махнул ему, чтобы ушел. Нужно было подумать еще.


Джонатан нашел отца спящим в высоком кресле в холле, под галереей.

Галереи, тянувшиеся от фасада до задней части больших лимингтонских домов, были весьма внушительны, но красотой не отличались. Центральный холл высотой в два этажа был весьма узким, и создавалось впечатление, что галерея выходит на довольно тесное пространство. После смерти жены, вместо того чтобы удаляться в конце рабочего дня в уютную гостиную в задней части дома, которая выходила в сад и где любила проводить время супруга, Тоттон предпочитал сидеть в кресле посреди неуютного холла. Он оставался там до обеда, который педантично разделял с сыном. Иногда он просто молча смотрел перед собой, иногда дремал. Вздремнул и сейчас, когда подошел Джонатан.

Тот, немного постояв перед ним, тронул его за руку и тихо позвал:

– Отец?

Тоттон, заметно вздрогнув, проснулся и уставился на мальчика. Сон не был глубок, но ему понадобилась секунда, чтобы сосредоточиться. На лице Джонатана читалось то сомнение, что возникает у ребенка, который надеется на разрешение сделать что-то и ожидает отказа.

– Да, Джонатан.

– Можно кое о чем попросить?

Тоттон приготовился. Теперь он очнулся полностью. Он сел прямо и попытался улыбнуться. Возможно, если просьба будет не слишком глупой, он удивит мальчика и согласится. Хотелось сделать ему приятное.

– Можно.

– Значит, так. Дело вот в чем… – Джонатан набрал в грудь воздуха. – Ты же знаешь о гонке твоего корабля из Саутгемптона и судна Сигалла?

– Да уж знаю.

– Вот. Я и сам не думаю, что он согласится, но загадал: если Алан Сигалл скажет, что можно, то ничего, если я отправлюсь с ним?

– На судне Сигалла? – Тоттон посмотрел на сына, ему понадобилось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. – Во время гонки?

– Да. Это же только до острова Уайт, – торопливо добавил Джонатан. – Ведь в море-то мы не выйдем?

Тоттон не ответил. Не смог. Он отвернулся от Джонатана и уставился на двери в гостиную, где обычно сидела жена.

– Разве ты не знаешь, – спросил он в конце концов, – что я ставлю против судна Сигалла? Ты хочешь отправиться с моими противниками? С человеком, от которого я просил тебя держаться подальше?

Джонатан молчал. Ему хотелось лишь быть с Вилли, но он сомневался, говорить ли об этом.

– Что, по-твоему, скажут люди? – негромко спросил Тоттон.

– Не знаю, – уныло ответил Джонатан.

Он не подумал о мнении окружающих. Он не знал.

Генри Тоттон продолжал смотреть в сторону, испытывая унижение и ярость. Он с трудом нашел силы взглянуть на своего единственного сына.

– Мне жаль, Джонатан, – сказал он мягко, – что в тебе нет преданности ни мне, ни своей семье.

«Которая, помоги мне Бог, все равно сократилась до меня одного», – подумал он.

И Джонатан вдруг понял, что обидел отца. И ему стало жалко его. Но он не знал, как поступить.

Тогда Генри Тоттон, раздавленный своей никчемностью и потерей всякой надежды добиться сыновней любви, пожал в отчаянии плечами и закричал:

– Поступай как хочешь, Джонатан! Отправляйся, с кем тебе угодно!

И в мальчике произошла внутренняя борьба между желанием и любовью. Он знал, что должен отказаться от своего намерения или, по крайней мере, выбрать другое судно. Это был единственный способ сообщить отцу о своей любви, хотя он сомневался, что даже в этом случае суровый купец ему поверит. Но ему хотелось отправиться с Вилли и беспечным моряком на их суденышке с его секретной скоростью. И поскольку ему было всего десять, желание перевесило.

– О, спасибо, отец! – сказал он, поцеловал Тоттона и побежал сообщить новость Вилли.


Вилли появился на следующее утро.

– Папаша говорит, что можно! – объявил он ликующе.

Генри Тоттона не было дома, и он не услышал эти добрые вести.

Прошел короткий апрельский дождь, но сейчас светило солнце. Новости были слишком волнующими, чтобы обсуждать их в помещении, и вскоре оба мальчика отправились на поиски развлечений. Сперва они хотели пройти пару миль на север и поиграть в лесу близ Болдра, но не прошли и мили, когда начался пологий спуск и их внимание переключилось на кое-что находившееся выше – прямо по курсу, на краю возвышения.

– Пошли на кольца, – предложил Джонатан.

Место, которое их привлекло, было занятной достопримечательностью лимингтонского пейзажа; оно представляло собой небольшое земляное ограждение, расположенное на пригорке с видом на соседнюю реку, и было известно как Баклендские кольца, хотя его низкие, поросшие травой стены больше напоминали прямоугольник. Датировавшееся кельтской, еще доримской эпохой, оно могло служить фортом для охраны реки, или загоном для скота, или тем и другим, однако притом что в Лимингтоне вполне могли проживать потомки его строителей, за тысячу лет изгладилась даже память об этом древнем поселении. Внутри щипали сладкую травку животные, на стенах играли дети.

Это было хорошее место для игр. После недавнего дождя травянистые уступы стали скользкими, и Джонатан только что отбил третью атаку на крепость со стороны Вилли, когда они увидели ладного всадника, который, заметив их, жизнерадостно помахал рукой, спешился и направился к ним.

– Сегодня, значит, – добродушно заметил он, – бой происходит на суше, а скоро ваши отцы сразятся в море.

Ричард Альбион был очень приятным джентльменом. Его предки носили фамилию Альбан, но за последние два столетия она, как лесной ручей, постепенно меняющий курс, претерпела изменения и стала произноситься удобнее для своих, так сказать, берегов – Альбион, непринужденно струясь в этом виде на протяжении нескольких поколений. Как жители леса, они сохранили свое положение среди местного джентри и соответственно заключали браки. Жена самого Альбиона была из семьи Баттон, владевшей поместьями близ Лимингтона. Ричард Альбион, теперь уже средних лет, с поседевшими волосами и ярко-голубыми глазами, был поразительно похож на своего предка Колу Егеря, жившего четыре века назад. Человек по натуре щедрый, Альбион часто останавливался, чтобы дать какому-нибудь ребенку фартинг; он знал в лицо большинство жителей Лимингтона, а потому сразу понял, что за ребята играют в Баклендских кольцах. Поэтому он завел с ними чрезвычайно дружескую беседу и обсудил предстоящую гонку.

– А вы, сэр, будете смотреть? – спросил Джонатан.

– Непременно. В жизни такого не пропущу. Да там небось соберется вся округа. Откровенно говоря, – добавил он, – я только что побывал в Лимингтоне, хотел и сам сделать ставку. Но никто не берет! – рассмеялся он. – Весь город уже настолько увяз, что больше никто не осмеливается спорить. Полюбуйся, что с ним сделал твой отец, Джонатан Тоттон!

– На кого же вы ставите, сэр? – поинтересовался Вилли.

– Что ж, – честно ответил джентльмен, – боюсь, что я поставил бы на саутгемптонское судно, но не потому, что имею хоть какое-то представление, кто победит, а просто хочу быть на стороне Генри Тоттона.

– А сколько бы вы поставили, сэр? – Джонатан не был уверен, уместен ли такой вопрос, однако Альбион оказался не из обидчивых.

– Я предложил пять фунтов, – ответил Альбион со смешком. – И никто не взял моих денег! – Он ухмыльнулся обоим. – Вы не хотите?

Джонатан помотал головой, а Вилли серьезно сказал:

– Папа не велел мне заключать пари. Он говорит, что спорят только глупцы.

– Истинная правда! – вскричал Альбион, придя в великолепное расположение духа. – И потрудись его слушаться! – С этими словами он вскочил в седло и ускакал.

– Пять фунтов! – воскликнул Джонатан. – Это беда, если проиграть.

Мальчики вернулись к игре.


Хотя Алан Сигалл еще не простил сына за глупость, по которой тот выдал его тайну Тоттону, тем днем он пребывал в настроении сносном, когда увидел Вилли. Он только что подсчитал все деньги, которые ему посулили, и убедился, что даже в случае проигрыша получит за гонку больше, чем заработал за последние полгода. Моряк был знатоком людской натуры, но даже он признался себе, что удивлен всем этим предприятием. Однако он не ждал новых сюрпризов, когда Вилли подошел и спросил:

– Пап, ты знаешь Ричарда Альбиона?

– Да, сынок, знаю.

– Сегодня мы повстречались с ним в Баклендских кольцах. Он хочет сделать ставку. Против тебя. Но ему не найти желающих ее принять. Все лимингтонские деньги уже поставлены.

– Ну и ладно, – пожал плечами Алан.

– Угадай, сколько он ставит, пап.

– Не знаю, сынок. Скажи.

– Пять фунтов.

Пять фунтов. Еще одно пари на пять фунтов! Сигалл недоуменно покачал головой. Еще один рискует такими деньгами, которые точно потеряет. Для Альбиона, наверное, это пустяк. Для него же – небольшое состояние. Когда сын убежал в дом, моряк еще долго сидел, глядя на воду и размышляя.


Едва стемнело, Джонатан заслышал на галерее отцовские шаги.

Мать Джонатана до последних дней жизни, когда уже перестала вставать, обязательно приходила поцеловать его на ночь. Иногда задерживалась и рассказывала сказку. Перед уходом она всегда читала короткую молитву. С ее кончины прошло всего несколько дней, когда Джонатан спросил отца: «Ты придешь пожелать мне спокойной ночи?»

«Зачем, Джонатан? – ответил вопросом Тоттон. – Ты же не боишься темноты?»

«Нет, отец… – Он в нерешительности помедлил. – Мама приходила».

С тех пор большинство вечеров Тоттон приходил пожелать сыну спокойной ночи. Поднимаясь наверх, купец пытался придумать, что сказать. Можно спросить мальчика, чему он научился за день, или упомянуть какое-нибудь интересное городское событие. Он входил в комнату и тихо стоял у двери, глядя на сына.

А если Тоттону ничего не приходило в голову, Джонатан просто какое-то время лежал молча, а после бормотал: «Спасибо, что пришел повидать меня, отец. Спокойной ночи».

Однако нынешним вечером сам Джонатан готовился кое о чем сообщить. Он думал об этом весь день. И потому, когда безмолвная отцовская тень возникла на пороге и обратила на него взгляд, именно он нарушил тишину:

– Отец…

– Да, Джонатан.

– Мне не обязательно отправляться с Сигаллом. Если хочешь, я могу сесть на твое судно.

Какое-то время отец молчал.

– Речь не о моих желаниях, Джонатан, – наконец сказал он. – Ты сделал свой выбор.

– Но я могу переиграть, отец.

– В самом деле? Не думаю. – Холод в его голосе проступил лишь чуть-чуть. – К тому же ты пообещал своему другу отправиться с ним.

Мальчик понял, что обидел отца и тот дает сдачи этим спокойным отказом. Теперь Джонатан жалел, что ранил его, а также боялся лишиться его любви, ведь отец был всем, что он имел. Зря он нагородил таких трудностей.

– Отец, он поймет. Я лучше буду на твоем судне.

Неправда, подумал купец, но вслух возразил:

– Ты дал слово, Джонатан. И должен его сдержать.

Тогда сын заговорил о другом, не дававшем ему покоя:

– Отец, помнишь, ты сказал на солеварне, что если я знаю секрет, который пообещал не раскрывать, то должен сдержать обещание?

– Да.

– Тогда… если я кое о чем тебе расскажу и попрошу держать это в секрете, но расскажу не все, потому что иначе получится, что я выдам другой секрет… это ничего?

– Ты хочешь мне о чем-то рассказать?

– Да.

– И это секрет?

– Наш, отец. Потому что ты мой отец, – с надеждой добавил Джонатан.

– Понятно. Очень хорошо.

– Дело вот в чем… – Джонатан помедлил. – Я думаю, ты проиграешь гонку.

– Почему?

– Я не могу сказать.

– Но ты уверен в этом?

– Полностью.

– И больше не скажешь ничего, Джонатан?

– Нет, отец.

Тоттон немного помолчал. Затем его тень начала удаляться, и дверь медленно затворилась.

– Спокойной ночи, отец, – сказал Джонатан, но ответа не получил.


Утро дня гонок выдалось пасмурным. Ночью ветер переменился на северный, но Алану Сигаллу казалось, что он может перемениться вновь. Его проницательный взгляд был направлен на воды эстуария. Сигалл сомневался в погоде. Одно было ясно наверняка: переход к острову будет быстрым.

А после? Сигалл изучил многолюдный причал. Он кое-кого высматривал.

Вчера получилось поистине странно. Он заключал сделки раньше, но ни одна не была столь неожиданной. Каким бы ни было удивительным дело, многое разрешилось.

В частности, судьба юного Джонатана.

На причале царило оживление. Там собрался весь Лимингтон. Два судна, пришвартованные у берега, являли собой яркий контраст. Саутгемптонское судно было не полноценным торговым кораблем, а более скромным, используемым для перевозки грузов на короткое расстояние. Оно вмещало сорок танов[11], то есть теоретически могло везти сорок больших бочек вина по двести пятьдесят галлонов каждая, которые в те времена использовались для доставки крупных партий товара с континента. Широкое, с клинкерной обшивкой дубом, одной мачтой и большим квадратным парусом, судно выглядело примитивным по сравнению с огромными трехмачтовыми кораблями, которые были больше в шесть раз и обычно импортировались английскими купцами с континента. Однако в прибрежных водах оно хорошо выполняло свою задачу и без труда пересекало Английский канал, достигая Нормандии. Его команда насчитывала двадцать человек.

Судно Сигалла, хотя и похожей конструкции, было вдвое меньше. Команда состояла из десяти опытных моряков, не считая двух мальчиков и самого Сигалла.

Груз, несомый каждым судном, был типичен для переправы на остров Уайт: мешки с шерстью, тюки готовой ткани и шелка, бочки с вином. Для дополнительного балласта на саутгемптонском судне было еще десять центнеров железа. Мэр осмотрел оба судна и объявил, что они полностью загружены.

Условия гонки были тщательно проработаны обеими сторонами, и теперь мэр призвал на причал обоих капитанов, чтобы все повторить.

– Вы идете до Ярмута с полным грузом. Там разгружаетесь. Возвращаетесь без груза, но с той же командой. Победит тот, кто вернется первым. – Он строго посмотрел на обоих. Сигалла он знал, чернобородого капитана из Саутгемптона – нет. – По моей команде вы отчалите и догребете до середины потока. Когда я махну флагом, поднимете парус или будете грести как пожелаете. Но если повредите другое судно в любой момент гонок, то будете объявлены проигравшими. Кто будет назван первым, решу я, и мое решение во всех иных отношениях явится окончательным.

Переход туда и обратно, с грузом и без, разгрузка, возможность пользоваться веслами и парусами, а также переменчивость погоды – все это, по мнению мэра, добавило достаточно неопределенности, чтобы сделать гонку достойным зрелищем, хотя лично он не понимал, как может не победить большее судно, и сам сделал соответствующую ставку.

Саутгемптонец кивнул, хмуро взглянул на Сигалла, но руку тем не менее подал. Сигалл пожал ее, бросив короткий взгляд на моряка-соперника. Сигалл всматривался в толпу.

И вот он увидел того, кого искал. Обернувшись к лодке, он кликнул Вилли:

– Видишь Ричарда Альбиона? – Он указал на джентльмена. – Живо беги к нему и спроси, не передумал ли он поставить пять фунтов на мой проигрыш.

Вилли повиновался и через минуту вернулся:

– Он говорит, что готов, папа.

– Хорошо, – кивнул сам себе Сигалл. – Теперь беги обратно и скажи, что я принимаю ставку, если он готов заключить пари с простым моряком.

– Ты, пап? Ты заключаешь пари?

– Именно так, сынок.

– На пять фунтов? У тебя есть пять фунтов, пап? – Мальчик удивленно таращился на него.

– Может быть, есть, а может, и нет.

– Но, пап, ты же никогда не споришь!

– Ты мне перечишь, малец?

– Нет, пап. Но…

– Тогда ступай.

И Вилли побежал обратно к Ричарду Альбиону, который принял предложение почти с таким же удивлением, что и мальчик. Однако он без колебаний устремился к судну Сигалла.

– Я правильно понял, что вы и правда принимаете ставку на эту гонку? – поинтересовался он.

– Истинная правда.

– Ладно. – Альбион широко улыбнулся. – В жизни бы не подумал, что доживу до того дня, когда Алан Сигалл примет ставку. Сколько же в таком случае? – В его искрящихся голубых глазах мелькнула лишь тень озабоченности в отношении моряка. – Никто не возьмет мои пять фунтов, так что назовите сумму, и я буду уважен.

– Пять фунтов меня устраивают.

– Вы уверены? – Богатый джентльмен не хотел разорить моряка. – Я сам начинаю немного переживать за пять фунтов. Может быть, марку? Если желаете – две.

– Нет. Вы предложили пять фунтов – пять фунтов я и беру.

Альбион колебался всего секунду, после чего решил, что дальнейшие сомнения оскорбят моряка.

– Тогда по рукам! – вскричал он, подал Алану руку и бросился назад в толпу зрителей. – Вам нипочем не угадать, что произошло, – сообщил он там.

Всему Лимингтону понадобилась лишь пара минут, чтобы загудеть от этой неожиданной новости, и вряд ли парой больше, чтобы выдвинуть теории о ее подоплеке. С чего вдруг Сигалл отказался от правила, которого держался всю жизнь? Голову потерял? Разжился он так или иначе пятью фунтами или нашел покровителя? Ясным казалось одно: коль скоро он спорил, то должен был знать что-то неизвестное остальным.

– Он знает, что мы победим! – восторженно воскликнул Баррард.

Так ли? Те, кто поставил против моряка, заволновались. Некоторые из них, стоявшие рядом с Тоттоном, встревоженно повернулись к нему с вопросом: что происходит?

– Мы сделали по вашему примеру, – напомнили они.

Генри Тоттон уже удостоился насмешек, когда заметили, что его сын находится на судне Сигалла.

– Ваш сын плывет с противником? – наперебой спрашивали друзья.

Тоттон воспринял вопрос с безупречным хладнокровием.

– Он по-прежнему дружит с мальцом Сигалла, – невозмутимо ответил он. – Захотел идти с ним.

– Я бы удержал, – сердито заметил один купец.

– Зачем? – спокойно улыбнулся Тоттон. – Мой сын – лишний груз и, несомненно, будет помехой. Думаю, он обойдется Сигаллу по меньшей мере в фарлонг.

Такая практичность вызвала одобрительные смешки.

А потому сейчас он лишь пожал плечами под обвиняющими взорами:

– Сигалл сделал ставку, как и мы все.

– Да. Но он никогда не заключает пари.

– И поступает, наверное, мудро. – Он оглядел лица. – Вам никому не приходило в голову, что он совершил ошибку? Он может проиграть.

И перед лицом этой очередной толики здравого смысла возразить было нечего. Но все равно осталось чувство, что дело темное.

Оно посетило не только зрителей. Вилли Сигалл озадаченно смотрел на отца, а тот, лихо заломив кожаную шляпу, удобнейшим образом привалился к бочке с вином.

– Что ты задумал, па? – прошептал он.

Но Сигалл знай себе мурлыкал моряцкую песенку:

На суше и в море, в жару и мороз

Не все таково, как почует твой нос.

И больше Вилли ничего от него не добился, пока не раздался голос мэра:

– Отчалить!


Джонатан Тоттон был счастлив. Быть с другом Вилли и моряком на их судне, да еще по такому случаю. Джонатану казалось, что сами небеса не могли устроить лучше.

Обстановка возбуждала. Речушка, струившаяся между высокими зелеными прибрежными склонами, отливала серебром. Небо было серым, но светлым; края облаков тянулись на юг. Бледные чайки облетали мачты и ныряли в водоросли, оглашая окрестности криками. Два судна вышли на середину потока, саутгемптонское было ближе к восточному берегу. С причала оно выглядело большим, но сейчас, на воде, Джонатану казалось, что судно с надстроенными на носу и корме палубами нависает над рыбацким суденышком, как башня.

Команда была готова. Четверо сидели на веслах, но лишь для того, чтобы придать судну устойчивость. Остальные приготовились поднять парус. Сигалл находился на румпеле, оба мальчика временно присели перед ним на корточки. Когда Джонатан кинул взгляд на лицо моряка с клочками черной бороды на фоне светлого серого неба, оно на миг показалось до странного угрожающим. Но он отогнал эту мысль как дурацкую. И в этот момент, должно быть, мэр махнул с берега флагом, так как Сигалл кивнул и сказал:

– Пора.

Мальчики с нетерпением дождались мига, когда квадратный парус с хлопком устремился вверх, а четверо человек, сидевших на веслах, сделали несколько мощных гребков, и через считаные секунды судно уже неслось, подгоняемое северным ветром.

Взглянув на причал, Джонатан различил лицо следившего за ними отца. Ему хотелось встать и помахать, но он не сделал этого, потому что сомневался, что тот обрадуется. Вскоре город на возвышенности стал удаляться. Столб света, пробившийся сквозь разрыв в облаках, ненадолго озарил городские крыши, создав довольно жуткое зрелище; затем облака сомкнулись, и все сделалось серым. Судно быстро скользило по течению. Деревья на берегу слились, а город скрылся из виду.

Команда меньшей численности смогла набрать скорость быстрее, и какие-то секунды они шли аккурат впереди саутгемптонского судна. Теперь они изрядно оторвались. Справа простирались открытые Пеннингтонские болота; слева тянулась полоса мутных болот, а впереди, за широким участком илистого берега, который затопляло в прилив, струились неспокойные воды Солента.

Для моряков гавани Солента имели ряд замечательных преимуществ. На первый взгляд место входа в реку Лимингтон не подавало надежд. Устье реки, начиная от участка ниже Бьюли на востоке и заканчивая местностью за Пеннингтонскими болотами на западе – около семи миль в целом и больше мили в ширину, – изобиловало обширными приливными полосами, в которых различные потоки прорезали узкие каналы. Богатая питательными веществами, поросшая взморником и морскими водорослями, эта большая территория рождала миллионы моллюсков, улиток и червей, которые, в свою очередь, питали огромную популяцию птиц, как обитавших здесь круглый год, так и перелетных: цапель, уток, гусей, бакланов, крачек и чаек. Рай для птиц, но, можно предположить, не для моряков. Однако его удобство для судоходства заключалось в двух особенностях. Первой был тот очевидный факт, что вся двадцатимильная полоса воды была защищена массивом острова Уайт, с восточной и западной оконечностей которого имелся выход в море. Но главным были приливы.

Приливная система Английского канала устроена на манер качелей, раскачивающихся вокруг оси, или узловой линии. Во всех оконечностях южного побережья Англии вода претерпевает выраженные подъемы и спады. В центральном же узле, невзирая на то что воды поступает и отступает намного больше, ее уровень остается сравнительно неизменным. Поскольку пролив Солент находится очень близко, приливы и отливы в нем умеренны. Но остров Уайт, как барьер, привносит еще один фактор. Когда в Английском канале наступает прилив, он заполняет Солент с обоих концов, тем самым порождая сложный комплекс приливов внутренних. В западной части Солента, где находится Лимингтон, вода обычно поднимается неспешно на протяжении нескольких часов. Затем наступает долгая пауза – по сути бывает, что два прилива разделены всего парой часов. Затем наступает быстрый отлив, который вымывает в узком проливе у западной оконечности острова Уайт глубокий канал. Все это отлично подходит для судоходства с использованием большого Саутгемптонского порта.

И даже скромный Лимингтон оказывался щедро вознагражден. Во время прилива обширные приливные полосы полностью затоплялись. Маленький речной канал был хорошо виден и достаточно глубок для осадки торговых судов.

После вхождения в пролив Солент судно начало подбрасывать на темных и бурных волнах, которые поднял ветер, но качало не сильно, и Джонатану нравилось. Впереди всего в четырех милях высились широкие склоны острова Уайт. Пункт их назначения – небольшая гавань Ярмут – находился почти прямо напротив. Взглянув на восток, Джонатан видел огромную воронку Солента, уходящую вдаль на пятнадцать миль, – большой серый коридор из воды и неба. На западе, за болотами и Кихейвеном, тянулась с милю длинная песчано-галечная коса, изгибавшаяся в конце и направленная в сторону меловых скал острова; а между ними виднелось открытое море. Соленые брызги щипали Джонатану лицо. Он находился в приподнятом настроении.

При дующем в спину ветре не оставалось ничего, кроме как мчаться вперед. Однако возвращение обещало быть труднее. Хотя судно было оснащено большим, расположенным по центру рулем, примитивный квадратный парус мало годился для маневров. Тогда, наверное, придется взяться за весла. Джонатан предположил, что это может обернуться к выгоде для меньшего судна. Должно быть так, ведь он уже видел, что саутгемптонское их догоняет. Джонатан заподозрил, что оно обгонит их еще до того, как они покроют половину пути.

Джонатан, вполне довольный, взглянул на Вилли и понял, что тот не радуется. Мальчики чуть передвинулись к месту под малой палубой, на которой стоял у румпеля Сигалл. И если Джонатан жадно вбирал морской пейзаж, то Вилли, сидевший от него в нескольких шагах, хмурился и качал головой.

Джонатан подобрался к нему.

– Что случилось? – спросил он.

Сначала Вилли не ответил, затем, пригнув голову, буркнул:

– Не понимаю.

– Чего?

– Почему отец не поднял большой парус.

– Какой большой парус?

– Вон там. – Вилли кивнул на место под кормовой палубой. – У него есть большой парус. Спрятанный. Он может обогнать практически кого угодно. – Вилли указал большим пальцем назад, на саутгемптонское судно, которое теперь явно их настигало. – При таком попутном ветре им в жизни нас не догнать.

– Может, еще поднимет.

Вилли покачал головой:

– Не теперь. И он сделал ставку. Пять фунтов. Я не пойму, что он творит.

Джонатан уставился на лишенное подбородка лицо друга, столь безупречно повторявшее отцовское, увидел гримасу тревоги и вдруг осознал, что смешной мальчуган, носившийся с ним по лесам и игравший в ручьях, уже был уменьшенной копией взрослого в том смысле, в котором он, Джонатан, не был. Дети фермеров и рыбаков отправляются на работу с родителями, тогда как дитя преуспевающего купца – нет. Дети бедняков имеют обязанности, а их родители в известной степени относятся к ним как к равным.

– Он должен знать, что делает, – предположил Джонатан.

– Тогда почему не сказал мне?

– Мой отец никогда ничего не говорит мне, – сказал Джонатан и неожиданно сообразил, что это неправда: купец всегда хотел ему что-то растолковать, но он не желал слушать.

– Он мне не доверяет, – грустно заявил Вилли. – Знает, что я разболтал тебе его секрет. – Вилли глянул на Джонатана. – Ты же никому не сказал?

– Нет, – ответил Джонатан, что было почти правдой.

Однако по мере приближения берега судну Сигалла удавалось недолгое время держаться аккурат впереди соперника.

Они прошли полпути, когда саутгемптонское судно вырвалось вперед. Джонатан услышал победный клич ее команды, но Сигалл и его экипаж не обратили на это внимания. И саутгемптонцам, пока они подходили к Ярмуту, не удалось оторваться дальше чем на полмили.

Порт Ярмут был меньше лимингтонского, и от вод Солента его защищал песочный вал, бывший в то же время стеной гавани. Они были еще в миле от входа, когда Джонатан заметил нечто странное: парус трепыхался.

Он услышал, как Сигалл отдает приказ, и двое матросов бросились ослабить одно полотнище, а еще двое – натянуть другое, чтобы поставить парус под иным углом. Сигалл оперся на румпель.

– Ветер меняется! – крикнул Вилли. – Северо-восточный!

– Тогда будет чуть легче вернуться, – дерзнул высказаться Джонатан.

– Может быть.

Саутгемптонскому судну пришлось прибегнуть к тому же маневру, но оно уже находилось ближе к входу в гавань и получило преимущество. Вскоре они увидели, как оно поворачивает, направляется в узкий канал у песочного вала и убирает парус, оказавшись под защитой гавани, но прошло время, прежде чем они смогли сделать то же самое. Перед самым заходом Джонатан увидел, что Алан Сигалл наблюдает за облаками. Его обычная полуулыбка слетела, и Джонатану показалось, что моряк встревожен.

Когда они вошли, саутгемптонское судно уже пришвартовалось, а команда занялась разгрузкой.

Ярмут тоже был основан лимингтонским лендлордом. В данном случае тот создал свой город в виде решетки улочек на восточной стороне гавани. Местечко было маленьким, но шумным, так как через него проходила бóльшая часть товаров, которыми торговали с острова Уайт. За последние сто лет построили пристань и установили подъемные механизмы, чтобы разгружать суда сразу в доки, а не в лодки.

Команда повскакивала с мест, готовая действовать, еще до того, как пришвартовали судно. Пока с причала подавали сходни, моряки поспешили подвесить блок к нок-рее и пропустить через нее трос, идущий от топа мачты, чтобы выгрузить самые тяжелые предметы вроде бочек. Даже оба мальчика принялись носиться по сходням с тюками шелка, ящиками со специями и прочими товарами, которые могли поднять. Взглянуть Джонатану было некогда, но он знал, что с их меньшим грузом они сумеют выиграть немного времени у саутгемптонцев. Он был так занят, что едва ли обратил внимание на то, как темнеет небо над гаванью.

Но Алан Сигалл заметил. Какое-то время он помогал с разгрузкой, но, когда последнюю бочку с вином благополучно опустили на землю, пошел по причалу к капитану второго судна, командовавшему своими людьми. Встав ненадолго рядом, он указал на небо.

Кряжистый саутгемптонец тоже взглянул туда и пожал плечами.

– Я видывал и хуже, – проворчал он.

– Может, и видывал.

– Мы вернемся раньше, чем станет совсем плохо.

– Сомневаюсь.

Словно согласный с ним, вдруг налетел порыв ветра, который со свистом пронесся над крышами ярмутских домов и оросил лица каплями дождя.

– Давайте ту бочку! Живее! – крикнул здоровяк своей команде. – Вот и все! – Он повернулся к Сигаллу. – Мы уйдем первыми. Если у тебя кишка тонка плыть, то и черт с тобой! – И, показав ему спину, он поднялся по сходням на свое судно.

Однако он ошибся в оценке насчет отплытия, потому что именно судно Сигалла отчалило первым и устремилось к входу в гавань. Команда, руководимая Сигаллом, взялась за весла, но сначала они зарифили парус, и тот, когда его поднимут, будет не квадратом, а узким треугольником. Отправление раньше большого судна показалось Джонатану поводом к торжеству, но по напряженным лицам команды и сосредоточенному взгляду Сигалла было видно: они не рады.

– Будет круто, – сказал Вилли.

Через несколько секунд они миновали песчаную косу и вышли в открытые воды.

Особенностью Солента является то, что если моряку и приходится бояться чего-то всерьез, так это сильного восточного ветра. Он поднимается не регулярно, но бывает внезапным и страшным. Его любимый месяц – апрель.

Когда он вторгается в Английский канал, от острова Уайт нет никакого толку. Куда там. От более широкой восточной оконечности Солента ветер мчится по его сужающейся воронке и приводит воду в неистовство. Мирный рай оборачивается кипящим коричневатым котлом. Остров скрывается за огромными серыми стенами клубящегося пара. Над солеными болотами ветер воет так, словно намерен вырвать дрожащую растительность и раскрутить ее – деревья, кусты утесника и все остальное – высоко над Кихейвеном, а затем швырнуть в находящийся за ним бурлящий Английский канал. При виде сильного восточного ветра моряки спешат в укрытие со всей скоростью, на какую способны.

Алан Сигалл рассудил, что так и будет.

Ветер налетел резко в тот самый миг, когда они миновали косу. Неспокойные волны уже превращались в катящиеся валы, но судно, осадка которого теперь уменьшилась, могло с ними справиться. Все десять человек экипажа гребли: по пять с каждого борта, все люди опытные. План Сигалла состоял в том, чтобы отойти подальше от берега, идя чуть против ветра, затем поднять малый парус и попытаться, сочетая парус, румпель и весла, как можно ближе подойти к входу в реку Лимингтон. Поскольку Лимингтон находился почти напротив, их наверняка унесет чересчур далеко на запад. Но это, по крайней мере, доставит их в сравнительно безопасное место – в мелкие воды над приливными полосами, и с малой осадкой они смогут обойти на веслах болотистый берег. В худшем случае посадит судно на мель в соленых болотах и они преспокойно отправятся домой пешком. Одно было ясно: теперь гонку выиграет тот, кто просто доберется до дому.

Ветер, хотя и крепчал, задувал только порывами. Используя румпель, Сигалл, пока его люди налегали на длинные морские весла, мог удерживать курс на северо-восток и в грубом приближении вести судно по направлению к Бьюли. На протяжении ударов двенадцати ветер будет ровно дуть ему в лицо, а судно неплохо продвинется. Затем порыв подхватит их, развернет, окатит шквалом соленой воды с вершины водного вала, почти ослепив его, пока он будет пытаться вернуть судно на прежний курс. Сигалл попробовал вычислить, где они будут, когда до них доберется дождь. На полпути. Возможно.

Они продвигались медленно: сто ярдов, еще сто. Прошли с четверть мили, когда позади заметили саутгемптонское судно.

Оно шло другим курсом. Расположив нос прямо по ветру и держась ближе к берегу, команда принялась энергично грести на восток. Их план со всей очевидностью заключался в том, чтобы, до того как ветер усилится, пройти как можно дольше вдоль побережья, а после совершить оставшийся переход под парусом, мчась с ветром, наполовину задувающим в спину, прямиком к входу в Лимингтон. Без сомнения, саутгемптонский капитан поставил на то, что Сигалла снесет слишком далеко на запад и он не сумеет вернуться при неуклонно ухудшающейся погоде. Вполне возможно, что он был прав.

– Теперь поднимаем парус, – распорядился Алан Сигалл.

Сперва показалось, что это идет на пользу.

Используя минимальную площадь паруса и держа судно почти перпендикулярно ветру, но метя в восточный край эстуария Лимингтона, Сигалл смог дополнить энергию весел. Шквал время от времени надувал парус и разворачивал судно с такой силой, что гребцы работали вхолостую. Водяная пыль становилась все гуще, но Сигалл, периодически оглядывавшийся на остров, знал, что они все-таки продвигаются. Он видел саутгемптонское судно, упорно шедшее вдоль берега. Он сам тем временем удалился почти на милю и все еще оставался на одной прямой с входом в гавань. Сигалл присмотрелся к тучам. Стена дождя приближалась быстрее, чем он ожидал.

– Суши весла! – Удивленная команда начала выбирать весла, Вилли вопросительно взглянул на отца, но тот в ответ лишь мотнул головой. – Добавить парус! – крикнул он, и команда повиновалась; судно накренилось. – Все на правый борт! – (В противовес парусу понадобится максимальный груз.) – Вот так, – пробормотал он себе под нос.

Эффект был разительным. Судно задрожало, заскрипело и прыгнуло вперед. Другого выхода не было. Шторм надвигался слишком быстро, чтобы сделать что-то еще, кроме попытки уйти как можно быстрее и дальше до того, как он ударит всерьез. Нос поднимался и нырял, а Сигалл обозревал северное побережье. Его, понятно, отнесет на запад, но далеко ли? Швыряемый взад и вперед, моряк старался сохранить курс и вел судно к середине Солента.

А затем налетел шторм. Он обрушился с ревом и ливневым дождем, сопровождаемый всепоглощающей тьмой, как будто отрицал существование всего, кроме себя одного, для тех, кого отправил в свою утробу. Остров исчез; материк исчез; тучи исчезли; пропало все, кроме водяной пыли, метущих стен дождя и водяных валов, которые вскоре достигли такой высоты, что возвышались над судном, которое столь глубоко погружалось в подошву волн, что выглядело чудом, когда оно выныривало вновь. Команда изо всех сил старалась держать нос по ветру, а Сигалл ослабил усилие на румпеле. Ничего не оставалось делать, как только лететь вперед ветра на малом парусе и с надеждой, что тот быстро доставит их на границу этого водного хаоса.

Мальчики, вцепившиеся в поручень, сидели на палубе прямо перед ним. Сигал подумал, не затошнит ли их и не лучше ли отправить обоих под палубу. А потом стал размышлять, что делать с Джонатаном, который знает его тайну, и понял: лучше случая не представится. Один толчок ногой, когда никто не видит, – и тот мигом отправится за борт. Шансы спасти его при таком море? Минимальные.

Он не видел берега, но рассудил, что если ветер должен сносить их почти точнехонько на запад, то они вылетят либо к Кихейвену, либо к длинной песочно-галечной косе, которая пересекает вход в Солент. Так или иначе, они попадут на берег, где спокойно пришвартуются. Слава Богу, что нету скал!

Он не знал, сколько времени прошло после этого. Казалось, что вечность. Он был слишком занят румпелем, чтобы думать о чем-то, помимо того, что до отмели, безусловно, осталось недалеко. И наконец Сигалл пришел к выводу, что они и впрямь близко, когда разрыв в тучах вдруг ненадолго унял слепящий дождь. Поверх хлещущих брызг, под завывания ветра стало видно сперва на четверть мили, потом на полмили вперед, затем еще дальше, словно смотришь в огромный серый туннель. И вот, когда суденышко взлетело на гребень волны, перед Сигаллом предстало зрелище, от которого перехватило дыхание.

Сквозь редеющую дождевую завесу, подобно призраку, появилось огромное трехмачтовое судно длиной сто шестьдесят футов. Сигалл сразу понял, что это такое, поскольку в этих водах мог находиться только один такой корабль. Это была большая галера, или галеас, из Венеции, входившая в Солент по пути в Саутгемптон. Мало отличаясь от больших кораблей античных времен, они имели три латинских паруса, но могли маневрировать почти в любых водах, будучи оснащены тремя банками мощных весел. Как в римские времена, они имели сто семьдесят гребцов, иногда галерных рабов. И хотя трюм был небольшим, перевозили в нем очень ценный груз: корицу, имбирь, мускат, гвоздику и прочие восточные специи; дорогие благовония вроде ладана; лекарства для аптекарей, шелка и атлас, ковры и гобелены, мебель и венецианское стекло. Это были плавучие сокровищницы.

Но в шок Сигалла поверг не только вид призрачного галеаса. Дело было в его местонахождении. Венецианское судно, оказавшееся прямо перед ними, находилось в узком канале, который выводил из Солента. Сигалл испустил вопль отчаяния. Как можно быть таким глупцом? Разъяренный порывами ветра, моряк позабыл о важном факторе – отливе.

Тот начался. Они направлялись не к безопасной песчаной косе. Ветер гнал их аккурат по течению, которое в считаные минуты неизбежно вынесет судно через выход из Солента в бушующее открытое море.

– За весла! – крикнул он. – Левый борт! – Сам же бросился на румпель.

Судно неистово закружило.

И Сигалл лишь успел заметить, как оба мальчика, застигнутые врасплох, покатились с палубы к борту.


К вечеру многие лимингтонцы втайне оставили надежду.

Не то чтобы это был вечер: двери и ставни уже несколько часов как закрыли от воющего ветра и хлещущего дождя; единственной переменой было то, что всеохватная темень шторма делалась непрогляднее, пока не исчезла возможность увидеть хоть что-нибудь. Лишь Тоттон с его песочными часами мог назвать точное время и знать по мере падения песчинок, что с момента исчезновения сына прошло восемь часов.

Сначала, когда прибыло саутгемптонское судно, царило ликование. В гостинице «Ангел», где собралось большинство спорщиков, некоторые начали собирать дань. Но вскоре возникли вопросы. Удался ли переход второму судну? Да. Оно вышло из Ярмута первым. И куда двинулось? Прямо вперед.

– Значит, их унесло на запад, – заключил Баррард. – Им придется идти в обход. Какое-то время мы их не увидим.

Но за его бодростью кое-кто уловил тревогу, а некоторые заметили, что он не собирает свой выигрыш. Вскоре после этого Тоттон отправился на причал, и Баррард, немного выждав, пошел за ним. После этого разговоры в «Ангеле» поутихли, шуток поубавилось.

На причале, за колышущимися водорослями, не удалось разглядеть ничего. Навестив семью Сигалла, Тоттон настоял на том, чтобы пойти по тропе через болота к устью реки, куда вместе с ним пошел и Баррард. Там Тоттон беспомощно в течение получаса всматривался в дождь и свирепое море, пока Баррард не сказал ему мягко:

– Идемте, Генри, здесь нам нечего делать, – и не отвел домой.

После этого Баррард навел собственные справки и вечером вернулся составить другу компанию.

– Я вам должен, – сказал Тоттон с отсутствующим видом.

– Ну и ладно, должны, Генри, – жизнерадостно согласился Баррард, понимая критическую ситуацию, в которой находился друг. – Уладим все завтра.

– Я должен идти на поиски, – через несколько секунд вдруг заявил Тоттон.

– Умоляю вас, Генри! – Баррард положил руку ему на плечо. – Лучшее, что вы можете сделать, – это ждать здесь. Там ничего не разглядеть. Но когда ваш сын придет мокрый до нитки после того, как одолеет полпобережья, то для него будет лучше всего застать вас дома. Я уже отрядил четверых человек проверить вероятные места. – Он временно скрыл от Тоттона тот факт, что двое успели вернуться из Кихейвена и доложить, что не видели судна Сигалла. – Идемте попросим у этой вашей милой служаночки подать нам пирог и кувшин красного вина, – так описал он бедную девушку, чем удивил бы большинство людей. – Я умираю с голоду.

Заставив таким образом Тоттона хоть что-нибудь съесть, Баррард остался сидеть с другом в пустой гостиной и говорил мало, а Тоттон, как в трансе, смотрел перед собой.

Но даже Баррард пришел бы в крайнее удивление, если бы знал, о чем думает друг.


За день до гонки Генри Тоттон навестил Алана Сигалла.

Моряк был один и чинил сеть, когда заметил приближение купца и удивился, что тот остановился перед ним.

– У меня к вам дело, – начал Тоттон, а когда Сигалл посмотрел на него с удивлением, продолжил: – На завтрашнюю гонку поставлены немалые деньги.

– Говорят, что да.

– Но сами вы не ставили.

– Не-а.

– Вы мудры. Смею заметить, мудрее меня.

Если Сигалл и согласился, то не сказал. Признание Тоттона было неожиданностью, дальнейшее поразило моряка еще больше.

– Я слышал, вы намерены победить.

– Да ну? – прищурился моряк. – Где вы такое слышали?

– От сына. Сказал мне вчера вечером.

– А почему он так думает? – Сигалл вновь обратил взгляд к своей сети.

– Он не говорит.

Сигалл подумал, что если это правда, то юный Джонатан хранит его тайну лучше, чем родной сын. Но так ли это? А что, если купец явился с какой-то угрозой?

– Думаю, все зависит от погоды, – сказал он.

– Возможно. Но видите ли, – спокойно продолжил Тоттон, – исходная причина, по которой я поставил против вас, заключается в том, что я не думал, что вам будет важно выиграть.

Наступила долгая пауза.

Сигалл оставил в покое сеть и уставился на свои ноги:

– Да ну?

– Нет, не важно.

И далее, говоря мягко, купец упомянул две незаконные вылазки Сигалла, одну из которых он предпринял для лимингтонского купца, а вторую – для торговца шерстью из Сарума. Первая имела место пять лет назад, вторая – не очень давно. Но вот что интересно: маленький Вилли никак не мог о них знать. Откуда бы Тоттон ни получил эти сведения, мальчики были ни при чем.

– Итак, вы видите, – заключил Тоттон, – когда я поставил против Баррарда пять фунтов на саутгемптонское судно, то полагал, что даже если вы можете его обогнать, то не захотите, чтобы об этом узнали все. По крайней мере, это представлялось мне наиболее вероятным.

Сигалл поразмыслил. Купец, конечно, рассудил вполне правильно. Что до его осведомленности, то отнекиваться – пустая трата времени.

– Давно вы знаете? – спросил он просто.

– Несколько лет. – Тоттон помолчал. – У каждого свой промысел, и это его личное дело. Таково мое правило.

Сигалл взглянул на купца по-новому, уважительно. Понимание, когда нужно держать рот на замке, было у рыбаков высшей добродетелью – как и у жителей Королевского леса.

– У вас ко мне было дело?

– Да, – улыбнулся Тоттон. – Не этого рода. Оно касается гонки. Если мой мальчик прав и вы намерены победить, то вероятности изменяются. И я теряю пять фунтов. – Он помедлил. – Я слышал, что Альбион хочет поставить пять фунтов на ваш проигрыш. Поэтому я прошу принять его ставку. На самом деле вы не будете заключать пари – деньги дам я. И выплачу фунт, чем бы дело ни закончилось.

– Вы ставите против себя?

– Страхуюсь.

– Но если вы все равно мне заплатите, то всяко потеряете фунт?

– Я сделал еще кое-какие ставки и не останусь в убытке, если вы мне поможете.

– Но я рискую и проиграть.

– Да. Но я не могу вычислить вероятность. Когда мне это не удается, я не иду на спор.

Сигалл издал смешок. Его позабавило хладнокровие купца. И только подумать: он еще размышлял, не утопить ли юного Джонатана! Мало того что это лишилось смысла, так парень, запутав расчеты Тоттона, принесет ему фунт.

– Тогда договорились, – сказал он. – Я сделаю по-вашему.


Но, сидя в гостиной, глядя перед собой и вспоминая об этой сделке, Тоттон мог лишь проклинать себя. Он заключил свое дурацкое пари. Но как насчет сына? Почему он отпустил его с моряком? Потому что мальчик обидел его и он, Тоттон, был зол. Зол на простое дитя, мечтавшее только о приключении, которое разделит с другом. Он разрешил ему отправиться на лодке противника, он поступил с ним бессердечно. А теперь выясняется, что он, быть может, послал его на смерть.

– Рано отчаиваться, Генри, – услышал Тоттон грубый голос Баррарда. – Наверное, они объявятся к утру.


Если людям, которых отрядил Баррард, не удалось найти никаких следов ни Сигалла, ни его судна, то в этом не было ничего удивительного. Когда они поздно днем достигли Кихейвена, Сигалл находился всего в миле с небольшим от длинной косы и некоторое время пробыл там. Но он не пытался дойти до Кихейвена, как и не особенно хотел быть замеченным.

Ему повезло не потерять мальчиков. А дело к тому шло. Едва увидев, что они катятся к борту, он бросил румпель, кинулся к ним и схватил обоих; судно тем временем накренилось. Они чуть не выпали, все трое.

– Держи его! – крикнул он Вилли, отпуская Джонатана и вцепляясь в поручень, и, если бы Вилли не присосался к товарищу как пиявка, юному Джонатану, несомненно, пришел бы конец.

Следующие четверть часа были сплошным кошмаром. Они опустили парус и взялись за весла, но всякий раз, когда, казалось, им удавалось продвинуться, течение с чудовищной, нереальной логичностью несло их к вытянутой тени галеаса, который загадочно высился, иногда скрываясь под покровом бури, иногда проступая, но не двигаясь с места. Наконец, приложив последние усилия и несмотря на течение, неумолимо сносившее судно, команда сумела коснуться галечной косы и утвердить судно на суше у самой границы бушующего, выходящего в море канала.

Но теперь на уме у Сигалла было другое. Он сложил ладони козырьком и пристально всмотрелся через воду в даль.

Шторм не ослабел, но с берега ливень представал стелющимися завесами серых туч, неумолимо мчавшихся мимо. Сквозь них было видно не больше чем на сотню ярдов, однако в коротких промежутках между ними Сигалл отчасти различал затуманенный канал.

Наконец он повернулся. Экипаж и мальчики вовсю старались укрыться с подветренной стороны судна, которое вытащили на берег.

– Что будем делать, Алан? – крикнул один. – Идем в Кихейвен?

– Не-а.

– Почему?

– Вот из-за этого. – И Сигалл показал на чуть проступавшие в туннеле очертания длинного и высокого галеаса. – Он не стоит на месте, – добавил Сигалл. – Понимаете, что это значит? – Спросивший кивнул, и Сигалл продолжил: – Не думаю, что его видел кто-нибудь, кроме нас.

– Он запросто может пойти.

– А дальше, может, и нет. Так что подождем и посмотрим.

С этими словами он вернулся на свою позицию.

Галечные отмели в западном устье Солента обычно не создавали препятствий. Во-первых, их хорошо знали. Любой лоцман знал, как к ним подойти. Во-вторых, канал между ними был глубоким и требовал лишь одного поворота при прохождении близ оконечности острова Уайт. Однако в весенние бури случалось, что суда выбрасывало на сушу и происходили кораблекрушения.

Было ясно, что галеас сел на мель. В условиях отлива он там и останется под порывами ветра. Он мог и завалиться, получить повреждения. Уверенности быть не могло, но Сигаллу показалось, что команда пострадавшего судна пытается снять его с мели с помощью весел. Однажды, когда ему удалось его рассмотреть, галеас явно кренился. Разобрать толком было невозможно. Текли нескончаемые минуты.

Но затем, лишь на короткий миг, Сигалл снова увидел его сквозь пелену дождя. Теперь галеас наполовину сполз с отмели. Но произошло и кое-что еще. Каким-то образом он развернулся и продолжал разворачиваться на глазах у Сигалла против течения, подставляя борт штормовому натиску. Корабль опрокидывался. Тут с ревом обрушился ливень, и все скрылось из виду.

Шли долгие минуты. По-прежнему ничего. Ничего, кроме воя бури. Бедные черти, подумал он. Какие безумные усилия они предпримут сейчас? Перевернулся ли галеас? Сигалл всматривался, как будто его взгляд мог просверлить дождь.

И вот, словно в ответ на молитву, дождь стал реже. Он почти прекратился. Внезапно Сигалл увидел середину канала с галечными отмелями. В миле напротив он различил смутные очертания островных белых скал. Он уставился на отмели. Галеаса не было.

Не тратя даже времени на ожидание объяснения, Сигалл побежал через косу в сторону моря. Покрыв несколько сот ярдов до берега, выходящего на Английский канал, он смог разглядеть самый кончик острова. Тогда он увидел галеас.

На западной оконечности острова Уайт, где древние меловые скалы давным-давно поглотило море, осталось четыре меловых пика, похожие на зубы и торчавшие впритык к верхнему краю белой скалы как показатель того, что в действительности хребет суши не заканчивается с островом, а тянется под водой дальше. Эти прочные выросты, выступавшие из воды более чем на пятьдесят футов, были известны как Нидлз, или Иглы. Пусть и меловые, они были крепки и остры.

Галеас безнадежно завалился. Одна мачта была сломана и свисала с борта. Весла на запрокинутой стороне либо висели, либо беспорядочно торчали, нацеленные в штормовое небо. И пока Сигалл смотрел, судно продолжало беспомощно кружиться. Затем он увидел, как оно врезалось в одну из Игл. Отпрянув, оно, как нарочно, ударилось о скалу снова.

Возобновившийся ливень скрыл это зрелище. Поначалу Сигалл еще видел ближайшие скалы, но вскоре исчезли и они. И хотя моряк оставался в дозоре до темноты, галеаса больше не было видно.


Ту ночь Джонатан провел отнюдь не в комфорте. К счастью, под палубой нашлись одеяла. По крайней мере, мальчики смогли более или менее просохнуть и укрыться. Матросы вытянули с борта парусину и залегли под ней. Алан Сигалл остался на берегу. Ему было все равно.

Шторм начал стихать в первые утренние часы. Едва рассвело, Сигалл принялся всех будить.

В сумраке они обогнули косу и вышли на веслах в море; галеаса не было и следа. Небо по-прежнему было пасмурным, вода неспокойной. Однако вскоре Сигалл издал крик и показал на что-то плавающее в волнах. Это было длинное весло. Через несколько минут он направил судно к чему-то еще. На сей раз – к бочонку. Его подняли на борт.

– Корица, – объявил моряк.

И вскоре – новая находка.

– Гвоздика, – сказал на этот раз Алан Сигалл.

По всей очевидности, галеас затонул, но сколько его драгоценного груза плавало вокруг и сколько выбросило на берег, во многом зависело от степени повреждения корабля до того, как он затонул. Судя по количеству плавающих реек и брусов, судно успело развалиться всерьез.

– Папа знаком с течениями, – пояснил Вилли. – Он знает, где искать товар.

Однако моряк, к удивлению Джонатана, не стал надолго задерживаться и взял курс на берег.

– Зачем нам туда сейчас? – спросил он у Вилли, и тот ответил странным взглядом.

– Надо проверить, нет ли выживших, – сказал он уклончиво.

Любой, кто в бурю налетел бы на белые скалы близ Нидлз, разбился бы насмерть. Ближайший безопасный берег, даже если бы удалось найти его в темноте, находился в трех милях отсюда, и пусть это покажется странным, но редкий моряк в те времена мог пуститься вплавь. Если ночью галеас затонул, то все говорило за то, что команда погибла. Но наверняка никто не знал. Кто-нибудь мог добраться до берега на обломках крушения.

Мили две с половиной от песчаной косы они вели судно вдоль берега, пока не достигли крохотной бухты, от которой спускался ручей. Медленно войдя в ее устье, где их не было бы видно, Сигалл и его команда приготовились прочесать местность. Приливные полосы были пусты. Берег с низкорослой растительностью чередовался с пустошами. Велев мальчикам охранять судно, Сигалл и его люди исчезли.

Джонатан заметил, что моряк прихватил небольшой брус, который держал как дубинку.

– Куда они направляются? – спросил он после их ухода.

– Вдоль берега. Они рассеются.

– Как по-твоему, выжившие найдутся?

Вилли вновь посмотрел на него чуть странно.

– Нет, – сказал он.

И Джонатан наконец понял. Морской закон был в Англии прост, но суров. В случае кораблекрушения груз доставался тому, кто найдет, если не отыщутся выжившие, которые предъявят на него права. Поэтому ясно, что таковые объявлялись редко.

Мальчики ждали; стало немного светлее.


Именно в это время Генри Тоттон дошел до конца косы у входа в Солент и уставился на море.

Он вышел, едва забрезжил рассвет. Быстро глянув на эстуарий, пересек Пеннингтонские болота и достиг, минуя солеварни, Кихейвена. Оттуда открывался хороший вид на остров Уайт и близлежащую береговую линию. Никаких признаков. Тогда Тоттон прошелся по косе в надежде, что судно могло отнести к ней, но не было ни следа Сигалла и его команды.

Генри Тоттон постоял в конце косы, всматриваясь в узкий канал, затем в обход направился туда, откуда были видны Нидлз, и осмотрел море вместе с длинной линией западного побережья Нью-Фореста. А поскольку к этому времени судно Сигалла укрылось в бухточке, он его не увидел, но в прибрежных водах обнаружил обломки кораблекрушения и, ничего не зная о венецианском галеасе, предположил, что это судно Сигалла и его сын утонул, а потому принялся бродить по западному краю косы в надежде найти тело мальчика. Но на косе не было никаких тел, поскольку тела в любом случае течение унесло бы в совершенно другое место.

Тут он заметил своего друга Баррарда. Этот грубоватый и почтенный человек, сам искавший его с рассвета, приобнял Тоттона и увел домой.


Ждать у судна было скучно, но мальчики не смели уйти: вдруг Сигалл внезапно вернется. Они по очереди прохаживались по берегу: авось что-нибудь и найдут.

Течение начало выносить всякую всячину: еще одно весло, какой-то такелаж, расколотую бочку.

И тела.

Джонатан изучал останки матросского сундучка, гадая, что в нем хранилось, когда увидел труп. Тот был примерно в десяти ярдах, и волны постепенно гнали его к нему. Тело лежало лицом в воде. Джонатан уставился на него слегка испуганно, но с любопытством.

Наверное, он ушел бы на цыпочках куда подальше, если бы не заметил, что котта на том человеке была из дорогой парчи, вышитой золотом, а рубашка оторочена тончайшими кружевами. Это был человек богатый: купец, а то и аристократ, сопровождавший корабль в его путешествии на север. Джонатан осторожно пошел к трупу.

Мальчик никогда не видел утопленников, но слышал, как они выглядят: синюшная кожа, разбухшее лицо. Он шел по воде, пока не поравнялся с телом. Здесь вода доходила ему до пояса. Джонатан дотронулся до трупа. Тот был тяжелый, пропитавшийся водой. Джонатан даже не взглянул на голову, но ощупал талию. На трупе был пояс. Не кожаный, а из золоченой канители. Пальцы Джонатана прошлись по нему. Для большей устойчивости он подтянул тело к себе.

Рука покойника вдруг с плеском развернулась, как будто в ответ тот хотел обхватить за талию мальчика. На одну страшную секунду Джонатан вообразил, что труп обовьет его рукой, прижмет к себе и утянет под воду, чтобы разделить гибель в пучине. Он в панике отшатнулся, потерял равновесие и упал. На миг, находясь под водой, он различил жуткое лицо мертвеца, глядевшее, как рыба, на дно.

Джонатан встал, восстановил самообладание и пошел назад. Решительно оттолкнув руку покойника, он взялся за пояс и, сделав глубокий вдох, шарил пальцами под водой, пока не нашел то, что искал.

Кожаный кошель крепился к поясу ремешками, но завязаны они были простым узлом. Волны все гнали тело. Какое-то время мальчик возился с трупом, но когда справился, вода еще была ему по колено. Он не потрудился заглянуть внутрь увесистого кошеля, но осмотрелся, не видит ли кто его. Ни души. Вилли так и сидел у судна в бухточке. Ремешков как раз хватило, чтобы обмотать вокруг талии и спрятать кошель под одеждой. Сделав так, он прикрыл его намокшей рубашкой и коттой и зашагал обратно.

– Ты промок, – сказал Вилли. – Чё-нить нашел?

– Там тело, – ответил Джонатан. – Я побоялся дотронуться.

– О! – произнес Вилли и сорвался с места, но вскоре вернулся. – Его вынесло на берег. Я прихватил вот это. – Он держал пояс. – Чего-то да должен стоить.

Джонатан лишь молча кивнул.

Они прождали еще сколько-то, пока не вернулся Сигалл. Он глянул на них, заметил пояс, но промолчал.

– Пап, там кто-нибудь есть? – спросил Вилли.

– Нет, сынок. Никого. Полагаю, тела только сейчас начнет выносить. – Он немного подумал. – Мы выведем судно. Посмотрим, что найдется. Не удивлюсь, если проищем весь день.

Если на отмелях или в Английском канале на мили вокруг и было что-то ценное, то Алан Сигалл решительно вознамерился это найти.

– А вы, ребята, ступайте по домам. Скажи маме, где мы находимся, – наказал он сыну. – Твой отец будет волноваться, – заметил он Джонатану. – Сразу же иди домой. Лады?

И вот оба мальчика послушно пустились в путь. Шагать было всего пять миль, если идти прямо над Пеннингтонскими болотами. Мальчики развили приличную скорость.


Когда оба проследовали по Хай-стрит от церковки к дому Тоттона, в тучах образовалась прореха, и Лимингтон озарился бледным солнечным светом. Мальчики осознали, что на них глазеют. Какая-то женщина подбежала, схватила Джонатана за руку и принялась благодарить Бога за то, что тот жив. Мальчик сумел вежливо высвободиться и, не желая задерживаться, перешел на трусцу.

Достигнув дома, он устремился к двери отцовской конторы, думая удивить отца, если тот дома. Но в помещении было пусто, и Джонатан прошел через него в холл с галереей, где тоже стояла тишина.

На миг он предположил, что и здесь ни души. Слуг не было видно. Тусклый свет, проникавший через высокое окно, неярко освещал свободные от мебели участки. Все это напоминало двор, который начисто вымели перед отъездом хозяев в новый дом. Лишь сделав пару шагов, Джонатан понял, что в высоком деревянном кресле под галереей кто-то сидит.

Кресло было чуть повернуто, и первым, что заметил Джонатан, было отцовское ухо. Но купец не слышал шагов сына. Генри Тоттон сидел в обычной позе, но смотрел прямо перед собой, словно пребывал в трансе. Не говоря ничего, мальчик пошел на цыпочках, следя за отцовским лицом.

Прежде Джонатану не приходилось сталкиваться со скорбью. Когда умерла жена, Тоттон, считая, что оберегает мальчика, скрыл свое горе под холодной личиной. Но сейчас, размышляя в одиночестве, он в молчаливом страдании созерцал образы, возникавшие в сознании: младенца, которого он любил, но оставил, как полагалось, на попечение матери; малыша, который делал первые шаги и для которого не сделал ничего – лишь строил планы; ребенка, которого не знал, как согреть; мальчика, желавшего одного – уплыть от него; сына, которого потерял.

Мальчик, ни разу не замечавший страданий на лице отца, сейчас увидел.

– Отец… – (Тоттон обернулся.) – Все хорошо. Мы целы. – Джонатан шагнул вперед. – Нас снесло вдоль берега. – (Тоттон продолжал смотреть на него, как на призрака.) – Из-за шторма случилось крушение. Алан Сигалл еще в море.

– Джонатан?

– Со мной все в порядке, отец.

– Джонатан?

– Твое судно добралась до дому?

Отец еще не пришел в себя:

– О да.

– Значит, ты выиграл пари.

– Пари? – Купец уставился на него. – Пари? – Он моргнул. – Боже, какое оно имеет значение, когда у меня есть ты?!

И Джонатан бросился к нему.

А Генри Тоттон вдруг ударился в слезы.

Прошло несколько минут, проведенных в отцовских объятиях, прежде чем Джонатан осторожно высвободился и полез за спрятанным под рубашкой кошелем.

– Отец, я кое-что принес тебе, – сообщил он. – Взгляни. – Он развязал кошель и высыпал его содержимое. Это были золотые монеты. – Дукаты, – сказал он.

– Они самые, Джонатан.

– Ты знаешь им цену, отец?

– Да, знаю.

– Вот и я.

И к удивлению отца, он совершенно правильно повторил цены, которые купец называл ему тремя неделями раньше.

– Абсолютно верно! – с восторгом произнес Тоттон.

– Видишь, отец! – радостно отозвался мальчик. – Я кое-что помню из твоих слов!

– Дукаты твои, Джонатан, – улыбнулся тот.

– Я раздобыл их для тебя, – возразил сын, затем, слегка помедлив, добавил: – Может, разделим?

– Почему бы и нет? – отозвался Генри Тоттон.

Дерево Армады

1587 год

– Проедешь со мной немного?

Когда она заговорила, у него замерло сердце. Конечно, то был приказ.

– Охотно, – солгал он, чувствуя себя чуть ли не школяром.

Ему было сорок, а она была его матерью.

Дорога из Сарума на юго-восток – на самом деле широкая, поросшая травой тропа – ровно тянулась через обширные луга, на которых раскинулся город, и дальше медленно, уступами, поднималась на возвышенность. Собор остался в трех милях позади них, когда они начали долгий подъем наверх, а потом через высокий хребет, который являлся юго-восточной кромкой обширного бассейна, где встречались пять сарумских рек. Погода этим сентябрьским утром была замечательной, несмотря на чуть резкий ветер.

Материнские выезды были делом не из легких. Она согласилась прибыть на свадебные торжества без собственной мебели лишь после троекратного заверения жениха в том, что ей отведут лучшие покои в доме самого богатого купца Солсбери. Но даже при этом за экипажем, в котором она ехала с кучером, грумом и верховым сопровождающим, катил фургон, стонавший под весом двоих слуг, двух служанок и стольких сундуков с платьями, обувью и внушительным собранием туалетных принадлежностей – кучер клялся, что в одном прятался и католический священник, – что оставалось возблагодарить Бога за сухую осеннюю погоду, поскольку иначе все это наверняка увязло бы в грязи. Но мать имела строгие взгляды на порядок вещей, и Альбион, ехавший рядом с экипажем, не без грусти подумал, что она ни в чем не ограничивает себя. По крайней мере, хотя бы лошади были рады, когда за хребтом леди резко велела остановиться и потребовала свой паланкин.

Грум и слуги молча приготовили его, вставили шесты и поднесли к дверце кареты. Когда мать вышла, Альбион отметил, что она уже надела башмаки на толстой деревянной подошве, чтобы не испачкаться. Значит, запланировала остановку. Он должен был сообразить. Теперь она указала на тропу, тянувшуюся вдоль хребта. Очевидно, намеревалась подняться по ней и ждала, что он ее будет сопровождать. Спешившись, Альбион пошел следом за четырьмя мужчинами, несшими паланкин, и вот забавная маленькая процессия, обозначенная силуэтами на фоне неба, двинулась вдоль мелового края, а в вышине летели маленькие белые облака.

На самой высокой точке она приказала поставить паланкин и вышла. Носильщикам было велено ждать в стороне. Затем она повернулась к сыну и поманила его.

– Теперь, Клемент, – улыбнулась мать – имя выбрала она, а не отец, – я хочу с тобой поговорить.

– С удовольствием, матушка, – ответил он.

По крайней мере, она нашла для этого замечательное место. Вид с возвышенности над Сарумом был одним из самых красивых на юге Англии. Оглянувшись на пройденный путь, можно было полюбоваться длинным склоном, который теперь выглядел как живописный спуск в пышную зеленую котловину, где в четырех милях отсюда из долины Эйвона вырастал, подобно серому лебедю, Солсберийский собор, грациозный шпиль которого возносился так высоко, что можно было подумать, будто окружающие холмы отделились от него, как глина на станке, приведенном в движение древним духом. На севере виднелось возвышение на месте замка Олд-Сарум, а за ним – целое море меловых хребтов. На востоке уходила вдаль плодородная холмистая местность Уэссекса.

Но самый длинный уклон открывался на юге, в направлении их путешествия. Там постепенно, миля за милей и уступ за уступом, снижаясь, раскинулся бескрайний Нью-Форест – дикие дубовые леса, каменистые хребты, обширные пустоши, поросшие вереском и утесником и достигающие самого Саутгемптона; туманные голубые склоны острова Уайт, отчетливо видные в море за двадцать миль.

Клемент Альбион стоял на голом хребте перед матерью и гадал, что ей нужно.

Ее первые слова не обнадежили.

– Клемент, мы не должны бояться смерти, – улыбнулась она вполне дружески. – Я никогда не боялась умереть.

Леди Альбион – так ее звали всегда, хотя ее мужа не посвящали в рыцари – была женщиной высокой и стройной. Лицо белое от слоя пудры, губы красные, какими их милостиво создал Бог. Глаза темные и печальные, если только она не находилась в раздражении – тогда они сверкали, словно алмаз. Зубы очень красивые, благо она презирала все сладкое, цвета старой слоновой кости.

Случайному зрителю могло показаться, что она одевается по моде своих лучших дней, несомненно гордясь пышностью нарядов своей золотой поры, поскольку, как часто случалось с женщинами в годах, не бывавшими ни в Лондоне, ни при дворе, незаметно отстала от жизни на пару десятилетий. Высокий простой воротник вместо модного ныне жесткого гофрированного; длинное тяжелое платье с большими буфами и старомодными узкими рукавами; богато расшитая нижняя юбка. На голове обычно плотная вуаль и льняной капюшон, но сегодня, в дорогу, леди Альбион надела стильную мужскую шляпу с пером. Случайный человек мог принять это за образчик старомодного очарования. Но ее сын не обманулся. Он знал, что к чему.

Все на ней было черным – шляпа, платье, нижняя юбка. Мать одевалась так с кончины королевы Марии Тюдор тридцать лет назад. По ее словам, не было оснований отказаться от траура. Однако поистине удивительным в этом облачении было то, что шитье на юбке и внутренняя сторона высокого воротника были ярко-алого цвета – красными, как кровь мучеников. Уже полгода она отделывала красным свой вдовий наряд. Она была ходячим символом.

Клемент осторожно взглянул на нее:

– Матушка, почему вы говорите о смерти? Надеюсь, вы в добром здравии?

– Божьей милостью – да. Но я говорю о твоей.

– Моей? По-моему, я здоров.

– Тебя, Клемент, может ждать великая мирская слава. Я молюсь об этом. Но если нет, мы можем равно торжествовать, нося мученический венец.

– Я ничего не сделал, матушка, чтобы меня замучили, – принужденно возразил он.

– Знаю. – Она улыбнулась почти весело. – Поэтому за тебя это сделала я.


Когда веком раньше Война Алой и Белой розы закончилась последним высочайшим кровопусканием, английская корона перешла к династии Тюдоров. Происходя от малоизвестной ветви царственных Плантагенетов, да еще и по женской линии, Тюдоры яро стремились доказать свое право на власть, а потому были самыми ревностными сторонниками Святой католической церкви. Но когда второму Тюдору понадобилось расторгнуть брак ради рождения наследника мужского пола и сохранения династии, политика поставила высокое положение выше религии.

А когда король Генрих VIII рассорился с папой, развелся с женой из испанского королевского рода и сделал себя главой Церкви Англии, он начал действовать с ужасающей беспощадностью. Сэр Томас Мор, праведный старый епископ Фишер, отважные монахи Лондонского монастыря картезианцев и ряд других – все стали мучениками. Большинство подданных Генриха были или запуганы, или безразличны к происходящему. Но не все. Крупное восстание католиков на севере Англии, так называемое Благодатное паломничество, заставило содрогнуться даже короля, пока не было подавлено. Английский народ, особенно сельское население, ни в коей мере не принял разрыв со старыми религиозными обычаями.

И все-таки, пока был жив король Генрих, правоверные католики имели надежду на возрождение истинной Церкви. Другие правители могли вдохновляться доктринами Мартина Лютера и нового поколения протестантских вождей, которые потрясали всю Европу требованием перемен. Но король Генрих считал себя, разумеется, правоверным католиком. Да, он отверг авторитет папы; да, он позакрывал монастыри и присвоил их обширные угодья. Но, делая это, он заявлял, что просто искореняет папские злоупотребления. Доктрина его Англиканской церкви осталась католической. И пока Генрих VIII восседал на троне, он продолжал истреблять докучливых протестантов.

И только когда к власти пришел его несчастный хворый сын, мальчик-король Эдуард VI, и его попечители-протестанты, Англии навязали протестантскую веру. Месса была объявлена вне закона, церкви лишены папских атрибутов. Это могло понравиться протестантам, в основном городским купцам и ремесленникам, но праведные сельские католики пришли в ужас.

В последних возродилась надежда, когда после шести лет этого навязанного протестантизма мальчик-король умер и трон перешел к дочери Генриха Марии, дочери многострадальной испанской принцессы. Даже английские протестанты считали позорным обращение с ней Генриха в процессе развода. Мария страстно хотела восстановить в ее ныне еретическом островном королевстве истинную веру своей матери и, будь у нее время, могла бы преуспеть.

Беда была в том, что англичане ее не любили. Она была женщиной унылой. Глубоко задетая отцовским обхождением с матерью, страстно верующая, она томилась лишь по праведному мужу-католику и благодати материнства. Но в ней отсутствовало обаяние, ей были свойственны диктаторские замашки, но она была не такой, как отец. Когда она решила выйти замуж за самого что ни на есть католика, короля могущественной Испании – после чего англичане непременно оказались бы под испанской пятой, – а английский парламент выразил протест, она заявила парламентариям, что это не их дело. И далее, конечно, сожгла несколько сот английских протестантов.

По стандартам эпохи сожжение не считалось таким уж страшным делом. К позднему Средневековью, хотя в Писании не содержалось ни слова в поддержку таких действий, у христианского сообщества развился непомерный аппетит к сожжению людей заживо, и эта мода продержалась несколько веков. В равной мере не представлялось в Англии важным, к какой конфессии принадлежать. Католики жгли протестантов, а протестанты – католиков. Протестантский епископ Лютер лично руководил тем, что можно описать как садистское ритуальное убийство престарелого католического священника, – сожжение, осуществленное столь отвратительным образом, что даже толпа зевак снесла заграждения и вмешалась. Теперь, при Марии, гореть, хотя и без такого садизма, настала очередь Латимера, который снискал репутацию мученика за веру.

Но жгли и других – простых горожан, неповинных в политическом пристрастии к кому бы то ни было, но смиренно искавших Бога, и таких было слишком много. И очень скоро англичане начали называть свою королеву-католичку Марией Кровавой.

Испанский король приехал и уехал, ребенка не было, сожжения продолжались. Затем Мария затеяла небольшую войну и потеряла Кале, последнюю английскую территорию во Франции. И к тому времени, когда после пяти жалких лет царствования несчастная женщина умерла, англичане были сыты ею по горло и приветствовали добрую королеву Елизавету.


Клемент в ужасе уставился на мать.

Обманывала она себя или и впрямь была так бесстрашна? Возможно, она не знала сама. Он был уверен в одном: она настолько вжилась в роль, которую играла так долго, что утратила гибкость и стала похожа на жесткую парчу своего платья.

Старый король Генрих был еще жив, когда она вышла за Альбиона. Она была из Питтов – знатной семьи из графства Саутгемптон, как часто называли Гемпшир, – и ожидала богатого наследства от родственника. Казалось, этот брак сулит Альбиону небывалый взлет. И поначалу не виделось ничего страшного в том, что она, как и все Питты, была глубоко набожна.

Кризис правления Генриха VIII сильно потряс графство Саутгемптон. Епископ Винчестерский Гардинер, в чьей огромной епархии находился этот район, был верным католиком, которого с великим трудом убедили признать превосходство Генриха над Церковью. Его чуть не казнили, как Фишера и Мора. Когда Генрих распустил монастыри, огромные области графства сменили хозяев. В Нью-Форесте, в частности знаменитый монастырь Бьюли, земли приорства Крайстчерч на юго-западе, скромный монастырь Бримор в долине Эйвона и большое аббатство Ромси, находившееся сразу за Нью-Форестом, – все было украдено, строения оголены и обречены на разрушение. Для такого семейства, как Питты, это было поистине ужасно.

Но по