Book: Таун Даун



Таун Даун

Владимир Лорченков

Таун Даун

Посвящаю своей жене, Ирине

Настала пора повернуться к обществу спиной

Мишель Монтень

Дизайн переплета и иллюстрация


Динары Халиковой


Фото на переплете из личного архива автора


Это реальная история. События, о которых рассказывается в романе, произошли в городе Монреале (Канада, провинция Квебек) в 2013–2015 годах. По просьбе выживших фамилии и имена персонажей были изменены. Из уважения к погибшим всё рассказано так, как было на самом деле.

Часть первая

Грязная потаскушка только и делает, что задом вертит. Трется вокруг да около… хорошо хоть, не внутри! Девка явно мечтает заполучить кое-что. И плевать, что ей не больше пяти лет. Нет-нет! Зря я смеюсь, это все моя наивность, неопытность. Он, культурист Дима, знает лучше меня, уж он-то здесь десять лет прожил, сто дорог оттоптал. Можно сказать, срок отмотал! А что? Срок и есть! Приезжаешь сюда, в Канаду, как на «зону», и «смотрящий» по ней – Бабушка. Она самая, Ее Величество Королева Великобритании, Ирландии, Лилипутии, Бальнибарби, Австралии, Гуингнмии, Канады и Новой Зеландии. Как верхней Зеландии, так и нижней. И даже той, что где-то посередине. Ну чего я смеюсь? Про королеву у Димы долго не получается. Она старая, и цветок у нее – проходит минут десять, прежде чем я понимаю, о каком он цветке, и в это время мы начинаем выносить из квартиры горшки с землей и гигантскими кактусами, – давно уже пожух, ссохся. Завял! Там, наверное, одни мыши да гигантские совы. Охотятся за мышами, летают бесшумно и вертят головами. Вправо, влево, влево, вправо. От губы к губе. Как к какой? Я что, не понял, что он имеет в виду под цветком? Тут я останавливаюсь, скидываю с плеча страп – длинный черный ремень, на котором мы носим вещи, – и хохочу. Дима, хоть и дуется для виду, рад передышке. Культуристом он только называется. Весит килограммов шестьдесят… не больше упитанного барана! Он, наверное, единственный грузчик Монреаля, который в свободное время ходит в зал, с гордостью говорит мне Дима перед тем, как мы заходим в эту социальную квартиру. Социальная, это от социум, c’est-à-dire[1] от «общество». Речь идет о социальной программе помощи уязвимым слоям населения. За невинной формулировкой скрывается, по версии Димы, обитель зла. Проклятые латиносы, сраные иранцы, ушлепищные венесуэльцы, конченые колумбийцы, обтруханные китаезы. А уж про ниггеров он, Дима, вообще молчит. Пусть только я не думаю, что он расист какой. Нет, ничего подобного… Теперь надо взять страп на плечо и рывком подняться с пола. На колени лучше не вставать, нужно присаживаться, как тяжелоатлет со штангой. Глубокий присед. Такой глубокий, чтобы срака в пол уперлась. Есть? Поехали! Так о чем он, кряхтит Дима. А, ниггеры, интернационал. Он, короче, ничего против людей по цвету кожи, или там запаху, не имеет. Хотя от черножопых воняет, и это медицинский факт. Но Дима – все равно не против! Нет уж, мистер. Он вырос в Советском Союзе, его воспитали на дружбе народов. Сам он жид. Да-да, не нужно стесняться. Он себя так и называет. Отец его был настоящий жид, с обрезанным поцем. Когда Дима разыскал папочку где-то в Магадане и тот с удивлением познакомился с одним из выкормышей своего многочисленного потомства от двенадцати жен, разбросанного по всему Союзу, то решил прибегнуть к последнему средству, чтобы отпугнуть сынка с его любовью. Le dernier argument de roi[2]. Снял штаны и показал Диме член. Тот оказался обрезан. А что он, ну то есть Дима, а не член? А ничего. Он заплакал и обнял родного отца, который сбежал от мамашки лет пятьдесят назад и которого Дима разыскал наконец. Так они и стояли, обнявшись. Дима, в тулупе и шапке-ушанке, и его пьяненький папаша – со спущенными ватными штанами и обрезанным поцем, который на морозе весь посинел. Пришлось растирать спиртом. Этого добра оказалось в избе предостаточно, потому что папаша Димы пил. Он только освободился. Нашел себе добрую гражданскую женщину и ждал у нее в избе разрешения покинуть границы Магаданской области. Мечтал рвануть на юг, куда-нибудь в Западную Сибирь. Как журавль какой или утка. Но его, вольную и гордую птицу, сбили на взлете мусора поганые. Сам он, Дима, никогда в жизни не имел проблем с законом. Если не считать, конечно, той драки, когда они толкались, топтались, а потом разошлись, а на земле остался в крови какой-то парень. Его не откачали. Диме повезло, дали условное. Знал бы он тогда, что спустя тридцать лет ему придется оправдываться за этот нелепый инцидент перед офицером канадской иммиграционной службы. Так и так, месье, объясните ваше участие в… Предъявите документы, подтверждающие, что в этом преступлении вашей вины не было, и желательно показания трех свидетелей… Справку номер… Форму от… Официальные бумаги по стандарту… И все это – с лицемерной канадской улыбочкой, от которой у Димы уже тогда скулы сводило. Но что делать! Настало для него время валить из Молдавии. 1995 год, всплеск национального самосознания. Молдаване хотели бросать русских за Днестр, а жидов прямо в Днестр[3]. А Дима, хоть он и мастер спорта по водному поло, всегда боялся природных водоемов. У него три друга по пьяни в реке утонули, а четвертый – чуть не утонул! Судя по уклончивым показаниям, я понимаю, что четвертый Дима и есть. Я угадал! Оказывается, Дима вообще не пьет. Красноречивое свидетельство…

Я наскоро приканчиваю банку пива, которую нам пожертвовали владельцы социальной квартиры. Семейная пара: индуска лет тридцати и весом примерно в полтора центнера и ее худосочный муженек. Тощий, в наколках, явно бывший наркоман. Ну то есть наркоман, потому что они бывшими не бывают. И их дочка, ангелочек лет пяти, которая трется вокруг нас, вызывая дикое раздражение Димы. Он, как мы уже выяснили, ничего не имеет против индусов там или черных. Но ведь эти – которых мы перевозим – они же чистый убыток государству. Никаких эмоций! Ничего личного! Но он, Дима, – жид Дима, как он просит себя называть, – считает, что такие семьи и таких детей нужно расстреливать из пулемета. Вывозить за город, желательно подальше… Куда-нибудь в Mont-Tremblant[4], например… Там красиво… реки, горы… карьеры… Никто ничего не увидит и не услышит, крики не будут доноситься до города… Нужно всех строить в колонны и расстреливать из пулеметов. В Канаде что, боеприпасов нет? Такая богатая страна. Такой жесткий отбор. Он, Дима, разве что не отсосал офицеру иммиграционной службы, который рассматривал документы на выезд. Он и отсосал бы! Просто офицер оказался женщиной. Так что Дима, поигрывая несуществующими мускулами под войлочной клетчатой рубашкой – он уже тогда готовился к Канаде и ее провинциальному стилю – предложил ей куни. А что?! Куни, я что, не знаю, что такое куни? – поражается Дима.

Я осторожно переступаю через ангелочка, вставшего на пороге с куклой, и придерживаю над головой малышки стиральную машинку. Мамаша в отдалении черным пятном возится по паркетному полу, что-то с него собирает. Папаша вообще исчез, пообещал принести кофе. Чаевых нам не видать, так что и на том спасибо. Ну ку-нии-лин-гуус, тянет Дима, глядя на меня пораженно. По его представлениям, сорокалетний сопляк… это я, очень приятно… должен прекрасно разбираться в таких гадких штучках. В общем, Дима предложил отсосать офицеру-женщине. Думаю, не будь кабинеты для собеседования оборудованы камерами слежения, бедная женщина бы согласилась. По Диме видно – он очень хотел удружить офицеру. Так или иначе, а в каком-то смысле она его трахнула. Пять часов утомительных разговоров на французском, перемежаемом уточнениями на английском. Источники доходов, причины отъезда, трудовая книжка, опыт работы на родине, знание рынка труда в Канаде, а какого цвета флаг провинции Альберта, и если вы можете вспомнить слова гимна провинции Саскичеван, то сейчас как раз подходящее время это сделать… Сучка издевалась! Но он, Дима, выстоял. Все преодолел. Отбарабанил назубок все девизы всех провинций Канады. Перечислил разновидности бобров, обитающих в окрестностях Монреаля. Наверняка среди них и черножопый бобер: иммигрант из Африки числится, не смог удержаться я. Нет, не понимает Дима, такого нет в списке видов реки Сент-Лоран[5], замечены только… Следует перечисление бобров. Причем на французском! Все иммигранты пытаются доказать себе и друг другу, что в совершенстве владеют языками Этой Страны. Однако никто из них правильно глагол проспрягать не может. Но я, наученный горьким опытом предыдущих переездов, молчу. Все лучше, чем получить ножом в само… Впрочем, об этом позже. Поэтому я терпеливо позволяю Диме разделаться с глаголом «habiter»[6], причем на «мы» мой напарник срывается… и выравниваю стиральную машинку.

Мы на лестнице, и, значит, вся тяжесть груза ложится мне на лицо и шею. Это опасно. Периодически в таких ситуациях ломаются спины, сворачиваются шеи. Нужно очень внимательно следить за грузом. Но Диме не до того. Он увлеченно расписывает мне подробности иммиграционного собеседования. Как он ей сказал то… как ответил это… срезал и так и этак… Короче, она осталась в полном восторге! Жалко только, отсосать не позволила. После этого Дима, потративший уже тысяч десять на документы, собеседование, медицинский экзамен и прочие формальности, потерпел всего лишь полтора годика, заплатил еще тысяч пять и купил билеты за три… В общей сложности двадцатку отвалил! И все это время следил за здоровьем – не пил, не курил… Чтобы, не дай бог, не хватил кондратий и канадцы не узнали, что у кандидата Дмитрия проблемы с сердцем, которые он может лечить за счет бюджета Страны. Короче, отбор, как в Иностранный Легион, говорит Дима, хваставшийся мне до этого, что сумел «откосить» от молдавской армии. Ну а что после? Самолет Мюнхен – Монреаль. Ужасная жрачка в полете. Хорошо хоть, стюардесса попалась симпатичная. Дима ей подмигивал и так и этак. Наверняка, если бы не языковой барьер, он бы поимел стюардессу, и та завертелась быстрее даже, чем лопасти двигателя. Язык? Он не знал! Собеседование? Так он заучил все ответы на все вопросы… Так все делают. Я что, не скачивал перед интервью брошюру «Пятьсот вопросов на интервью»?! Язык он выучил только здесь, в Канаде. И как выучил! Je parlons français, tu parlons français, il elle parle français, nous parler français, vous parlera français, ils elles parlerez français[7]. Во как! Ничего, мне не стоит завидовать и грустить. Я обязательно выучу французский так же хорошо, как и он, Дима. Вот только «десяточку» в Канаде отмотаю. Как он. После такого срока по французской «фене» кто хочешь, как соловей, запоет.

…Мы грохочем строительными ботинками со стальными носками по алюминиевому трапу, проложенному от подъезда к грузовику компании по перевозкам. Называется «Вест-транс». Все службы по перевозкам в Монреале принадлежат молдаванам, и все названия, соответственно, выдержаны в стиле «Канада-транс», «Норд-зюйд-вест транс», «Déménagement[8] минус», «Déménagement Канада». Хоть бы кто-нибудь отличился и «Утиную грудку в пене розового разочарования Вселенной» отмочил. Но никакого Дали среди моих соотечественников – от которых я сбежал и которые, по странной иронии, обступили меня плотным кольцом и на новой родине – нет. Вернее, есть, но поскольку это я, то мне следует держать язык за зубами. Что называется, спасибо, что живой.

Вздрогнув, вспоминаю новостные ленты Молдавии, которые просматривал вчера вечером. Устал, как собака, но не удержался и заглянул в компьютер. Тянуло взглянуть… словно в пролет лестничный на двадцатом этаже! Кто-то повесился, кого-то грузовик сбил. Череда странных смертей основателей движения «Новая Молдавия»[9]. А еще – политиков, чиновников. Председатель КСТР[10], у которого я на парах девок за ляжки щипал, – история зарубежной прессы, – повесился. Говорят, сам. Ну-ну. Редактор мой бывший из ружья застрелился. А до того приятель его – и мой – на даче пустил пулю в висок. Говорят, играл в «русскую рулетку». Правда, из тех, кто говорил, тоже уже никого в живых не осталось. Куда-то пропал какой-то миллиард[11], и люди стали нервными… Нет, я хоть и исписался, все-таки остался писателем, думаю я, рассекая «Титаником» прохладный и влажный воздух Монреаля со стиральной машинкой – словно носовой фигурой – на груди. Не зря меня постиг заранее приступ провидческой паранойи и паники. Я все это буквально увидел заранее и затосковал. И Ирину с собой потащил. Устраивал истерики, посуду бил. Оказалось, не зря. Хотя кто бы год назад мог предположить?.. Уже и жена побегу рада. Хочешь не хочешь, а картинка с родины предстает черно-белой. Прямо Италия при Муссолини. Ну а я никогда не тянул на Анунцио и его подвиги. Мне по душе бегство Селина. Voyage au bout d’Atlantique… Vous êtes bienvenue au Canada[12]. Тут, в очередном «…-трансе» я, в легком трансе от быстроты побега с родины, и подрабатываю.

Наш грузовик никого не сбил. Он выглядел мирно, уютно даже. Весь заполнен старой мебелью, за которую и гроша не дадут. Такую на свалку вывезти – дороже, чем новую купить. Пространство между косыми шкафами, столами с тремя ножками и сальными éléctros – стиральная машинка, сушилка, холодильник – заполнено шмотками. Сотни мешков для мусора, набитые вещами, кошачьей шерстью, пылью и, полагаю, клещами. Клопов, слава богу, нет. Клоп – это последняя черта. Увидел клопа, учит меня Дима, разворачиваешься и уходишь. Он, например, ужасно чистоплотный. Потому ниггеров и индусов всяких с арабиками и ненавидит. Они грязные, вечно у них в доме засрано… Вот как у наших сегодняшних клиентов. Крыть нечем. Мы поднимаемся. Дима вспоминает, как попал в квартиру, где клопы ползали по полу, как муравьи. Туда-сюда. Снимали квартиру арабы. Огромный медный таз в спальне – с него ест вся семья. Садятся вокруг таза, вываливают на него горками еду. И давай хватать ее руками. Пожрал, вытер руки о волосы. Поэтому у них такие блестящие шевелюры. Жир на пользу волосам. От него и голова в дождь не мокнет. И пока вся семейка ела какой-то плов, Дима с ужасом смотрел, как в квартире орудуют клопы. Он божился, что клопы построили что-то вроде муравейника. Организовали пути снабжения. Новая, эволюционировавшая разновидность клопов. Что-то между клопами и муравьями, клопами и пчелами. Еще лет сто-двести – и эти клопы эволюционировали бы в людей. Там копошились клопы-рабочие, клопы-военные, клоп-матка – Дима лично насчитал у нее двести сорок пять сисек, – и клопы-трутни. Они даже мед делали! И воск! Уже с цыганами договорились, что те из воска начнут свечи делать и в Молдавию вывозить, на кладбищах торговать. Мед Дима попробовал, на вкус ничего, только кровью слегка отдает. И что, интересуюсь я, пока мы просовываем под пыльный диван страп – в который уже впряглись парой измученных лошадей Д’Артаньяна – стал он работать в той квартире? Нет, конечно! Дима не такой. Он сразу развернулся, ушел. По пути, правда, его окликнули. Отец семейства, толстый араб в золотых украшениях, предложил сотню долларов дополнительно. Ну Дима и остался. Работал весь день сам, без напарника. Клопов стряхивал с себя щелчком. Некоторых, как лиса, щелкал зубами. Когда вечером взвесился, оказалось, что потерял два килограмма. Не жира, крови! Но чего не сделаешь за сто долларов. Труженику-эмигранту приходится пахать как проклятому, чтобы прокормиться. Ишачишь целыми днями, и ради чего? Жалкие двенадцать долларов в час, да еще и чаевых от черномазых не дождаться! Из-за одного доллара удавятся. Вот я, неужели я думаю, что нам вот эти – небрежный кивок в сторону семейства, которое мы перевозим, – что-то дадут? Разве что отсосать! Но они все не в его вкусе, даже мокрощелка маленькая. Я новичок, наивный. Думаю, раз ей всего пять-шесть лет, так она ребенок. А она не ребенок. Это монстр! Она уже жрет наши с Димой налоги. Мы спины ломаем, жилы выматываем, а ее папаша с мамашей живут на пособие и в ус не дуют. И в бороду. Вообще никуда не дуют, кроме стеклянной колбы, через которую эти наркоманы сраный гашиш курят. С утра до ночи валяются на диване, и когда надоедает гашиш курить, трахаются. Само собой, без презервативов. В результате через девять-десять месяцев – очередной пожиратель наших налогов. И так до бесконечности! Ни одна тварь из приезжих тут не работает! Само собой, Дима не говорит о честных, трудолюбивых, порядочных и чистых эмигрантах из Восточной Европы, конкретно, из Молдавии. Мы-то совсем другое дело. А черножопые едут в Канаду жить на пособия и ничего не делать… кроме детей! Потому что дети – это пособия, это деньги! Вообще-то родителям на детей посрать! Хоть на органы разбери! Лишь бы денег дали. Вот и малолетка эта, что возле нас трется. У нее одно на уме! Они с ранних лет по комнатам ходят, а родители их на диванах без простыней трахаются. Конечно, дети растут испорченными. В пять дрочится, в десять сосет, в двенадцать трахается. В тринадцать залетела, в четырнадцать – добро пожаловать, дармоед. Да только кого, родителей ли? Нет, конечно! Его, Димы! Он платит налоги, это всё – его дети. А раз так, то почему бы ему самому не решать, что делать с этими детьми… Как в Ветхом Завете и записано. С детьми – как с собственностью. Убить, конечно, убить.



Дима снова говорит о пулеметах, его речь начинает напоминать мне ритмичное их постукивание. Он словно красноармеец из фильма про Чапаева и «белых». Лег за бугор, вытащил пулемет – пулемет слов, с языком вместо ствола – и давай отстреливаться. От всего. От черных, белых, индусов, детей, взрослых, проституток, монахинь, Молдавии, Канады, работы, жизни, бабочек, клопов, шерсти кошачьей, собачьей, крысиной, страха, воспоминаний, обрезанного поца, посиневшего в Магадане… Дима держит оборону от всей жизни. С мрачным удовлетворением он отмечает, что мне еще предстоит понять причину болтливости грузчика. Нужно, понимаешь ли, говорить друг с другом, сообщает он мне.

Мы прилаживаемся к большому шкафу и едва поднимаем махину, как вываливаются полки. Селем сходит на пол лавина грязных вещей. Индуска испуганно прижимает пухлые руки к волнам жира, бегущим по телу. Девочка, уронив куклу, отбегает в угол. Дима с руганью вылезает из страпа. Клиентам лень готовиться к переезду, и они оставляют полки в шкафах, что делает те в два раза тяжелее. Дима так ругается, так сопит… Можно подумать, обделается сейчас от злости! Мне плевать. Я стою на паркете квартиры, совершенно уничтоженной, разоренной – все испорчено, все погублено, сожжено, порвано, сломано, – и смеюсь. Наша работа – поднимать тяжести. Так какая разница, окажется одна из них тяжелее другой или нет?! Но Дима злится, ползает по полу, с руганью отряхивает рабочие шорты. Я вижу, что с квартирой? Так у них в Канаде принято. Дают черножопым новый, отремонтированный дом, и спустя год перевозят по-другому адресу. А на месте старого, убитого в хлам, делают ремонт. И все это – за счет государства. Ну то есть нас с Димой. Вот так. Мне все так же плевать, я работаю за двенадцать в час наличными, с которых, разумеется, не плачу никаких налогов. Никто не платит. Но все они постоянно говорят про Канаду, которую содержат на свои налоги. Это я уже понял, так что молчу и поддакиваю. И черножопых поругиваю. В конце концов, мне не с ними шкафы таскать. А с кем? С ним, с Димой. Тот встает и волочит за собой шкаф и меня вместе с ним. Одновременно обращается к девчонке, которая возится с котом у порога. А ну, членососка, давай, двигай. Ишь, расстрелять бы тебя, курва, пока проституткой не выросла, как мамаша. Ну чего уставилась, защеканка? Давай, вали отсюда туда, куда скоро на всю жизнь сядешь. На буй. Все это – с мягкой, родительской интонацией. Меня душит дьявольский смех. Я впервые познаю смысл словосочетания «одержим бесами». Мы все ими одержимы. И я, и сумасшедший Дима, и толстая индуска, которая делает вид, что прибирается, – нужно создать видимость чистоты для сотрудников социальных служб, чтобы они подписали разрешение на новую квартиру и оплатили переезд… хотя при этом все знают, что старое жилье изгажено… какое лицемерие! – и супруг, который возвращается, как из ниоткуда. В руках он держит картонную подставку с четырьмя стаканами кофе. Дима берет два, небрежно кивнув, – ишь, членосос, спасибо, – и недоумевающий франкоканадец кивает растерянно. Он в состоянии грогги. Явно или принял чего и потому ни черта не соображает, или «завязал», и поэтому все равно ничего не соображает. А раз так, какая разница? Пусть весь мир катится в тартарары. Девчонка, лопоча что-то, играет у нас в ногах. Дима гладит ее по волосам, вслух прикидывая, достанет ли она ему до члена. Я вру мамаше что-то про «трех детей у месьё» и отеческих чувствах, которые будит в нем малышка. Возмущенный Дима, знания французского которому хватает, чтобы понять, как я переврал его слова, жестикулирует. Пытается выразить свои мысли про житье на пособие и то, как это плохо. Всем плевать. Во-первых, его французский ужасен. Во-вторых, тому, кто живет на пособие, глубоко насрать, что вы думаете относительно того, этично ли жить на пособие. При условии, конечно, что вы не сотрудник социальной службы. А мы, к слову, и не сотрудники этой службы. В-третьих, пока каплют деньги – перечисляется пособие – вы можете говорить его получателю все что угодно. В-четвертых, нам платят не эти опустившиеся обитатели Монреаль-Норд[13], который в народе окрестили Монреаль-Нуар, и мы можем говорить им в лицо все что угодно… В-пятых…


Я устал выдумывать причины. Сказал Диме, что наверняка белолицый хорек, пятилетнюю дочь которого он поливает помоями при родителях, что-то заподозрил и плюнул в кофе Димы. Или отлил. Скорее, даже, отлил. Слюна расходится пузырьками, а моча в черном кофе не видна. Дима тревожится, пытается убедить меня и себя, что мне померещилось. Отставляет недопитый кофе в сторонку, и мы выносим из квартиры обеденный стол, несколько мешков кошачьего корма, фотографии, два больших зеркала, обмотанных одеялами, и еще один шкаф. Внизу, у подъезда, делаем перерыв. Работать предстоит до ночи – только на то, чтобы опустошить квартиру, ушло шесть часов, а ведь впереди еще второй адрес… А ведь поднимать куда тяжелее, чем спускать… Кстати, он, Дима, с удовольствием бы спустил малолетке на голову. Нет, речь не о сексе или возбуждении… Просто в знак протеста, возмущения. Почему на нее, – спрашивает он у меня. На мамашу бы у него не встал. Ты видел этого тюленя, эту моржиху? И такие в Квебеке почти все бабы. Даже те, что не эмигрантки. Местные идиотки не следят ни за собой, ни за домом. Их можно трахать только от 12 до 16 лет, пока они еще в форме. Потом стандартная «квачка»[14] расползается, как пятно жира по салфетке в «Макдоналдсе». Часто тут можно встретить тушу килограммов в триста, которую сопровождает молодой, подтянутый парень. А все почему? Дефицит манды! В Канаде холодно, поэтому люди едут сюда с неохотой. Правительство заманивает эмигрантов, врет им, обещает кисельные берега… Можно подумать, в Сен-Лоране молоко течет! Ну люди по приезде и разочаровываются. Многие уезжают. Баб мало. Местный мужик и идет на всякие унижения, лишь бы хотя бы малюсенький кусочек мохнатки получить. Или подаются в гомосеки, но это разговор отдельный, подробный… Или живут с толстухами, грязнулями. Волосы – не чесаны, штаны – спортивные. Макияж местные бабы кладут на рожу два раза в жизни: на свадьбу и похороны. Они под конец жизни такие толстые, что их гроб, наверное, и десять грузчиков поднять не смогут… Кстати, как ты там, за комодом? – интересуется он. Поднять сможешь? Присел? Достаточно глубоко? Да нет, надо не так, а так, чтобы ягодицы в пол уперлись. Чтоб, если бы на паркете хер рос, под самое сердце вошел. И ляжки параллельно полу. Глубокий, значит, присед, чтобы колени не сломались, когда вставать будешь. И страп, страп – ну ремень этот черный, – покороче, чтобы грудь прямо в шкаф упиралась. Иначе станет болтаться внизу и можно поломать голень. Тяни левый конец на себя. Правый на меня… Да нет, для меня левый, значит, для тебя правый. И наоборот! От так… Есть? Готово? На счет «три»? Раз, два, три… Эх-х… Взяли!

* * *

…Меня зовут Владимир Лоринков, мне 36 лет, я бывший и довольно известный писатель, иммигрант. В то же время все это – неправда. У меня нет лица, имени, фамилии, личности. Меня никто не знает. Я даже не тень и не привидение. Я даже не сгусток воздуха и не черная дыра. Ведь она – материя со знаком минус. Но все же материя. Я же – даже не ее отсутствие. Я не вакуум. Я – ноль. Меня нет. Многие, правда, думают по-другому. Миллионер Брюбль полагает, что я – такой же охотник за мохнатками, как и он. Представляет нас этакими трапперами – двумя лихими парнями в кожаных штанах и шапках с бобровыми хвостами, спадающими на плечи. Стоим с ружьями и меняем свинец и порох на шкурки у доверчивых дураков индейцев. А что за шкурки? А с бабского лобка! Кучерявые и не очень, с густым подшерстком и почти лысые, блондинистые и отливающие синевой. Всякие щели предпочитает миллионер Брюбль. Одна беда, они его разлюбили. Годы идут! Счет в банке тает, от былого благополучия осталась лишь видимость. Вот и остается Брюблю шарить по густым, непролазным лесам Канады и спускаться по семи ее рекам, чтобы найти еще хоть где-то хоть какую-то завалящую мохнатку. Мало кто в Канаде готов дать Брюблю, жалуется мне Брюбль. Женщины здесь стали испорченными! Проще говоря, уже не ложатся за пару долларов. То ли дело на Украине когда-то… Там, облизывается миллионер и путешественник Брюбль, девки в середине 90-х давали за кулек продуктов и колготки из супермаркета. Потом испортились. Все рынок, рынок проклятый! Капитализм испортил людей. Слушая Брюбля, я налегаю на копченое мясо и сыр из холодильника скряги. Хозяин страдальчески морщится, глядя, как я ем, но ради возможности разглагольствовать о том, как нынче бабы испортились, можно даже куском позапрошлогоднего «Камамбера» пожертвовать. Тем более он свой. Канадский! Значит, ничего не стоит. Потому что настоящий «Камамбер», он только во Франции и бывает. Но Брюблю это признавать неприятно, он верит – по крайней мере, делает вид, что верит, – будто Канада – это и есть Франция. Благословенная Аркадия![15] Французские колонисты и индейцы жили счастливо и вместе, пока не приехали англосаксонские завоеватели. Можно подумать, высадились на берега реки Сен-Лоран во главе с Вильгельмом Завоевателем. Отомстили за Гастингс. С тех пор не стало в Канаде и счастья…

Я поддакиваю. Миллионер Брюбль думает, что я, как и он, сторонник независимости Квебека – осколка славной королевской Франции, – потому что я слушаю его молча и не перебиваю. На самом деле я всегда поддакиваю. Делайте со мной что угодно, только в терновый куст не бросайте. Терновый куст – мой дом родной, именно он, а не охапка увядших лилий. Они вовсе не белоснежные. По ним пробежались жабы и цапли из пруда, в котором топили Миледи с лилией на плече, и белизна их безнадежно испачкана. Но по глазам моим понять, о чем я думаю, невозможно – они глубоки и лживы, как ущелья с ядовитыми испарениями. Потому миллионер Брюбль уверен, что я, как и он, охотник на манду, ярый сторонник независимости Квебека и не люблю капитализм, пользуясь его очевидными преимуществами. Пособия на детей, социальные гарантии французской части Канады для вновь приехавших. C’est ça… с’est ça[16]… Директор радиостанции «Голос Оттавы», вздорная дура Марина Белова, предполагает, что я – истосковавшийся по профессии журналист, очутившийся на мели за границей. Поэтому меня надо жалеть, дать мне возможность «продолжить профессиональный рост» и, разумеется, беззастенчиво мной пользоваться. Не желаете ли два репортажа завтра утром? К обеду, хотя бы. Условия те же – двенадцать долларов за штуку. А это что еще за штука? Нет-нет, никаких литературных передач, нужны новости Монреаля. Что-нибудь этакое… с налетом французского стиля. Что еще думает обо мне директор русского радио Оттавы, я не знаю, потому что перестал отвечать на ее письма. Это Марину не смущает. Как и все русские, она зациклена на себе, на своем восприятии мира. Она – его центр. А раз так, какая разница, что там думает идиот на другом конце провода и есть ли он вообще… Главное, есть она! Ну, по крайней мере, она так думает. Уверена в своем существовании. Иногда я завидую. Мне бы такого спокойствия, такой веры в себя. Ведь меня, кажется, нет. Я просто не существую. Совершенно правильно как-то сказал мне еще один персонаж книги… – жизни, выдуманной мной в ожидании неизбежной встречи с собой же… – молдаванин Игорь. Долго глядел вроде бы в боковые зеркала нашего грузовика, пока выруливал на трассу, – на самом деле рассматривал меня, – после чего вынес вердикт. Сказал, что я не похож ни на русского, ни на молдаванина, ни на… Ни на кого. Как пятно на бумаге. При известном воображении такое можно принять за что угодно. Собаку. Дом. Дерево. Апельсин. Мохнатку. Игорь подобрался ближе всех к истине. Гораздо ближе, чем, например, заговорщики Максим Нюдор и Каролин О’Брайен. Два неудачливых сторонника независимости Квебека, два несостоявшихся сепаратиста. Это по ночам! Днем и вечерами они – ведущие литературных передач на местном радио Монреаля. Еще до того, как мы спелись и они наняли меня в качестве консультанта военизированного подпольного движения за отделение Квебека от Канады, и до нас не добралась служба военной разведки из Оттавы… Мне даже выдали удостоверение главы военизированного крыла движения! Тайная Армия Освобождения Французской Канады от Английских Оккупантов. Сокращенно ТАОФКАО. На церемонии вручения – конечно, средь бела дня и в одном из кафе по улице Святой Катрины… – помню, Надеж сказала, что сразу положила на меня глаз. И что я, совершенно очевидно, мятежник. Как все русские. Лучше бы мохнатку на меня положила! Я был иммигрант, мне было страшно. Поэтому мне нужна манда. Чтобы успокоиться… Но и насчет мятежности она ошибалась. Но в том и моя вина. Мне удалось обмануть всех, я убедительно играл в русского. Так же я иногда играю в мужчину, мужа, спортсмена, писателя или там отца. На самом же деле я – большое и великое Ничто. Черты моего лица неуловимы. У меня нет устоявшихся, постоянных признаков. Я даже не гусеница перед метаморфозами и уж тем более не влезший на них золотой осел. Мои черты не меняются, потому что их нет. Иногда, когда я совсем уж устаю от того, что понятия не имею, кто я и что я – самое точное сравнение, это большая черная яма без дна, в которую я сам же и падаю, кувыркаясь, – мне хочется верить, что я – зеркало.


…зеркала, кстати, всегда нужно заворачивать в одеяла, объясняет грузчик Дима. Специальные синие одеяла. Все в дырах и очень пыльные. Когда-то, когда их покупали на специальных складах с товарами для переезда, эти куски толстой ткани были новыми. С тех пор они впитали в себя пыль сотен тысяч квартир и домов Монреаля. По ним скакали вши, блохи и пылевые клещи, привезенные в Квебек со всего мира в рамках программы иммиграционной политики провинции. Вам нечего бояться этих вшей! Уверен, они тоже проходили медосмотр и собеседование. Будьте покойны. Как минимум вши владеют одним языком из двух – английским или французским – и обладают навыками полезной профессии. Кроме них, в одеялах можно найти собачью шерсть, женские волосы, жир, грязь, гвозди, шурупы и, конечно, клейкую ленту. Это скотч. Он наш кормилец, объясняет мне Дмитрий, ловко заворачивая старое пыльное зеркало в одеяло и обклеивая все скотчем. Мы обматываем вещи в одеяла, а те в скотч, и на это уходит время. А нам платят не за работу, а за время. Il est clair? Tout à fait[17]. Зеркало относится в грузовик. Мы, пошатываясь, возвращаемся в квартиру. Это уже второй адрес, куда мы прибыли после семейки малообеспеченного «квака» и его подружки-индуски. Новая клиентка – спортивного телосложения девчонка лет сорока. Именно что девчонка. Рожают они тут в пятьдесят, а до этого «живут для себя». Поэтому и рожают дебилов, говорит Дима. Да, он сменил пластинку! Ведь он уже разделался с черножопыми и хочет поговорить о принципах воспитания и воспроизводства местного населения. По его данным – уверен, на Диму работала целая разведслужба, безумная сеть грузчиков Монреаля, – каждый второй ребенок, рожденный в Квебеке, является на свет аутистом. А еще дебилом и гомосеком, это уже вне всяких сомнений. Старородящая мать – горе в семье. Сам Дима знает это прекрасно, потому что одна из восьми матерей его двадцати трех детей была в возрасте. Аж двадцать пять лет. И они очутились на грани, ему сказал врач. Еще бы год-полтора, и ребенок родился дауном. Здешние же бабы залетают в сорок пять – пятьдесят. Я сам могу представить… – следует долгая пауза… мы кряхтим, вытаскивая диван через узкую дверь… словно даун с непомерно большой головой тужится пролезть через дырку мамаши на свет божий… – что за дети получаются у местных. И ладно бы их убивали сразу, что намного гуманнее. Нет! Гаденышей катают на инвалидных креслах, водят в специальные школы, занимаются с ними всякими рисунками… лепкой… музыкой. Короче, возятся. А они – шлак! Мусор! Что толку тратить время и деньги?! Расстрел, хороший, добротный расстрел, решил бы все дело! Мы всего день знакомы с Димой, а я уже отлично знаю, что будет дальше. И верно, угадываю. Было бы здорово вырыть большую яму, закидать туда всех даунов и посыпать негашеной известью. Отличное решение проблемы! Нет, так зеркало крутить не нужно, стекло может выпасть из рамы…

…если бы у меня была рама, возможно, мне бы пришлось легче. Благодаря ей я бы постарался осознать примерную свою форму. Хоть какие-то очертания. Но рамы нет – ее роль играют мнения, убеждения, представления… все то, чего я лишен напрочь, – и берега мои теряются в тумане, как болота Канн. Издалека доносятся отчаянные крики римлян. Их добивают свирепые и коварные африканцы Ганнибала. Где-то трубит слон. До Сципиона Африканского еще далеко, и пока на полях поражений отдувается его папочка. Дядю уже прирезали. Весь я топкий, неясный, туманный. Ступишь вроде на твердую почву, а попадаешь в трясину. Идешь в воду, а нога пружинит по островку травы. Манит чистое озерко, а там – осока, и руки, изрезанные ей, кровоточат прямо в грязь. Я – топи. Может, через пару тысяч лет из этого и выйдет толк, и из недр моих извлекут фигуру прекрасной кельтской принцессы, утопленной как жертва богу Солнца. И древние горшки извлекут, и повозку, и топоры, и еще черт знает что… Даже алмазы могут со временем образоваться из угля, который из болотной грязи слежится. Но я к тому времени уже перестану быть даже как воспоминание. Как нет уже болотистой палеолитической Европы, всю которую осушили и переиначили людишки. Так и со мной они поступают. Стараются все кому не лень. И всем я показываю то, что они хотят увидеть. Но настоящий ли это я? Не знаю. Я даже не зеркало. Оно отражает в себе вещи. Я же, как ядовитые болотные испарения, создаю иллюзию того, что спутник увидеть хочет. Я – смертельная пустыня, рисующая миражи. Во мне вы увидите то, что хотите увидеть, а не себя. Вот чем я отличаюсь даже от зеркала и вот чем я намного опаснее. Потому люди, которые со мной связываются, становятся самыми счастливыми на свете. Перед тем, как погибнуть. Я – как смертельная доза морфия. Дарю наслаждение перед небытием. А перед этим буду таким, каким вы хотите меня видеть. Потому что видеть вы хотите не меня, а себя. Что же, смотрите. Я, в отличие от зеркала, правды не скажу. И все бы хорошо, но мне так хочется иногда взглянуть на себя самого и постараться понять… кто же все-таки я. Не могу сказать, что этот вопрос интересует меня одного. Он ужасно беспокоит, например, другого моего напарника, Виталика. Обычно мы работаем вместе, но сегодня у него уважительная причина. Из его бочки вылетело днище. И Виталик, проводящий обычно половину заказа на унитазе, просто вышел из строя. Срет и срет. Пришлось остаться дома. А мне – искать другую компанию и другую работу на сегодня. А Виталик страдает. Он звонил мне сегодня уже раза четыре. Спрашивал, где я ношу шкафы, кто мой напарник. Но на самом деле ему хочется узнать не это. Он тоже не может понять, кто я такой. Ты странный, говорит он, смотрит пытливо. Какой-то… засекреченный. То ли шпион, то ли маньяк… Надо бы «пробить» тебя по социальным сетям! Наивное любопытство Виталика приводит меня в восторг, я хохочу во все горло. Предлагаю рассказать ему всю свою биографию в деталях. Времени все равно полно. Грузчикам нечем заниматься. Пока ноги ходят, а спина извивается червем, насаженным на крючок – его роль играет страп под шкафами, – голову занять нечем. Это как плавание, которому я посвятил большую часть своей юности. Утомительные бассейны… Один… десять… сто… тысяча… Это кого хочешь сделает философом, художником, меланхоликом. Я им и стал. А теперь вот становлюсь им в квадрате. Но Виталик злится. Он не верит, что я расскажу ему правду. Он полагает, я выдумаю все, до единой детали. И он не прав. Конечно, правды я не скажу, но ведь и неправды тоже. Я расскажу ему о несуществующем человеке – себе, – и как же можно обмануть, говоря о том, чего нет. Рассказывая о своей жизни, я все равно что о внешности бога поведаю. Его никто не видел, поэтому нельзя утверждать, что я сказал правду или неправду. Но подобные уловки для Виталика – лишь повод для недоверия и злости. Ему хочется чего-то более конкретного. В какой школе я учился, где провел время с… по… Зачем ему это, ума не приложу. Тем более что учился я нигде и время провел – с первого дня своего рождения по последний существования – в той самой черной яме, где лечу, кувыркаясь. И не факт, что вверх, а не вниз. Раз так, какая разница? Я философски пожимаю плечами, отчего правое сводит. На нем как раз большой мангал. Квебекуа обожают жарить свои сосиски на своих балконах на своих мангалах… И приезжих со всего света этому научили. В погожие дни можно подумать – дома дымятся. Как будто безумный пасечник выкуривает из бетонных сот человекопчел. Но те никуда не уходят, а только просят огоньку поддать. От так от, еще давай…




…после мангала приходит черед стола. Замечаю, что Дима куда-то пропал. Так и есть! Нахожу его на кухне, с клиенткой. Спрашивает ее, можно ли ему снять майку, чтобы работать по пояс голым. Канадка от испуга соглашается. Дима, крякнув, срывает с себя футболку, пыжится. Спускаем по лестницам ящики. Впереди еще две комнаты вещей, а уже темнеет. Всё жадность. Заказы принимают на пятерых человек, а работать шлют двоих, негодует Дима. Впрочем, он не это хочет мне рассказать. А что? А то же самое, что другой Дима, полицейский из Молдавии. И другой Виталик, который ест Солнце и приехал из Украины. И жадный харьковчанин Андрей, который запирается в туалетах клиента, чтобы съесть там свой ланч, не поделившись с напарником. И другой харьковчанин, Антон, у которого на уме только антитеррористическая операция на востоке Украины. Бедный дурачок так и говорит, как диктор в телевизоре. Антитеррористическая операция на востоке Украины. Впрочем, я его болтовне рад. Хоть какое-то разнообразие. Все остальные говорят только о педерастах.


Иммигрантов, видите ли, унижает необходимость жить в одной стране… в одном городе… с толкальщиками снарядов в задницу. Это не по понятиям! На родине, где-нибудь в Киеве или там Астане они бы этих педерастов на место сразу поставили. По дырявой ложке бы дали! А тут им, приезжим из бывшего СССР, приходится кривить душой, изображать из себя терпимых людей. Хотя разве можно терпеть такое? Да они же в жопу харятся тут все! Если бы не это, Канада – сущий рай. Ну комары величиной с воробья. Ну зима полгода – и это тут, в Монреале, а в Альберте какой-нибудь, так вообще десять месяцев. Ну «кваки» жадные на чай не дают. Но все это мелочи… Кроме гомосеков проклятых! Наглецы не только трахают друг друга в задницу, но еще и не скрывают этого. Носятся со своей радугой проклятой… Конечно, он, Дима (Петя, Вася, Коля, Джамшуд), ничего против пидоров не имеет. При условии, конечно, что пидор сидит у себя в пидорской норе и тихо харится в пидорскую задницу. Но ведь не парады всякие устраивать, как тут в Канаде принято! Куда катится мир?! Что происходит с традиционными ценностями, с обычной семьей? Послушать каждого из них, так у него дома не семья, а патриархальный клан Ноя какого-нибудь. Авраам и Сара.


Вот и все. Педерасты и чаевые. Вот две животрепещущие темы для приезжих в Монреале. Причины бешенства наших иммигрантов по поводу гомосеков мне совершенно ясны. Думаю, всех заставили во время прохождения иммиграционных процедур доказать свою приверженность либеральным ценностям Канады на деле. Так сказать, во всех смыслах. Нет-нет, мы не можем считать их из-за этого какими-то там… Известно ведь, что один раз вовсе не пидорас. И потом, одно дело, когда это делают местные гомосеки… по любви, так сказать… и совсем другое, когда нужно было всего разочек… на полшишечки, говоря иносказательно. Исключительно ради документов. Ну конечно! Ради документов – совсем другое дело. Ради документов – не считается. Сертификат отбора на жительство в Квебеке – это индульгенция. Ради нее можно и задницу подставить. Тут всегда можно оправдаться необходимостью переезда… И вообще, в конце-то концов, разве не ради семьи все это затевалось? Получается, ради семьи… ради патриархальных ценностей и традиционной сексуальной ориентации… пришлось немножечко посношаться в задницу. Со специально приглашенным специалистом Министерства толерантности и разнообразия Квебека. Мало теперь подписать декларацию о том, что разделяешь демократические ценности. Нужно с 2015 года – как здорово, что я умудрился проскользнуть в 2012-м, – провести некоторое время в кабинете с камерами наблюдения и дружелюбным гаитянцем… гаитянином… гаитцем? Да какая, в задницу, разница! Чтобы сразу насчет двух категорий проверить на вшивость: на предмет толерантного отношения к геям и чернокожим. Потому что, как всем известно, приезжие из Восточной Европы – страшные гомофобы и расисты. И это правда. И все это знают, как знают, что заверения этих приезжих в обратном – чушь собачья. Лишь бы документы дали! Но ради проформы… В результате среднестатистический эмигрант из Молдавии, Украины или там Прибалтики приезжает в Канаду с болью между ягодицами и легким чувством недоумения и обиды. Но, конечно, он, конкретный Дима, не такой. А какой? Другой! Мимо него баба просто пройти не может, чтобы не забеременеть. Только коснулся, а сучка уже пузатая. Наверное, у него особенное строение капилляров. Сперма у него не из конца вытекает, а из узоров на пальцах, и даже в воздух испаряется. Баба прошла мимо, вдохнула, и все, готова. Через девять месяцев можно принимать роды. Есть такие уникумы, Дима из них. А не то что эти ваши педерасты…


Я поддакиваю Диме, иногда даже – когда от усталости он затихает – подбрасываю дровишек в огонь. Слушала бы меня моя офицер по иммиграции! К счастью, мне-то штаны снимать не пришлось, все-таки проходил по разряду «интеллигенции». Но языком поработать на секс-меньшинства пришлось. В смысле, поболтать. Послушать меня, так я с детства был лучшим другом гомосексуалистов, транссексуалов и лесбиянок. Сейчас, правда, я говорю о том, что их развелось чересчур много, и не мешало бы вырыть яму с… Совершенно искренне. Как и три дня назад, когда превозносил книги «голубых», дружески обнимаясь с Нюдор – гомосексуалистом, который обожает переодеваться в розовые мини-платья. Мы с ним составляли схему закупки оружия для того, чтобы пристрелить парочку «копов» где-нибудь в Сент-Жюстин[18]. А что? Там городок уже англофонный, значит, и легавые из оккупантов, не честные франкоканадцы. За что, кстати, они – франкоканадцы – так не любят их, англоканадцев? Да за все то же самое! Нет, он, Максим Нюдор, ничего против англичашек сраных не имеет. При условии, конечно, что они занимаются этими самыми своими делами – в смысле, говорят по-английски, – у себя дома, на кухне. Но нечего выносить сор из избы и осквернять синие небеса Аркадии ужасной саксонской болтовней, дифтонгами своими проклятыми. Того глядишь, скоро парады проводить начнут. Нет, увольте. Каждому свое, как говорил Цезарь. Или как звали того англичашку обтрёханного, который покорил Галлию и написал об этом записку жене? С этого и начались наши проблемы. Иностранцы. Всюду иностранцы. Разумеется, он, Максим, ничего такого в отношении меня не имел. Квебек – очень гостеприимная провинция. Все флаги в гости к нам. За исключением, конечно, проклятых годдамнов[19], выродков елизаветинских. Когда уже сдохнет старая сука, Ее Величество?! Кстати, он бы хотел спросить меня, как на мой взгляд, идет ему это платьице? Недурно, говорю я, пытаясь быть объективным, но при условии, конечно, что он побреется. Я помню, у каждой дамочки должна быть маленькая черненькая штучка, как завещала Шанель, но речь-то шла вовсе не о бороде и не о мохнатке даже. О платьице! Ладно.

Максим идет в ванную, и пока мы с Надеж подсчитываем, сколько денег придется потратить на операцию, бреется. Ему скоро выступать на фестивале поэзии. Он прочитает мои стихи у станции метро McGill. Я в это время уже буду где-то за городом, заносить в грузовик стиральную машинку и холодильник…


Мои друзья-заговорщики чрезмерно романтизируют мое занятие. Их приводит в восторг то, что я работаю грузчиком. Весь такой… от корней. Они уверены, что это именно то, чего не хватает им, франкоканадцам. Они оторвались от почвы, перестали быть простыми парнями в рубахах… лесорубами… рыбаками… надежными. Они теперь все безнадежно испорченные интеллектуалы… Потому они изнежились и у них нет сил на настоящее Сопротивление. Приходится вливать в их дрябленькие меха свежую кровь. Вроде моей, да. Нет, они сразу поняли, что не ошибутся со мной. Я ведь русский, а русские – всему миру известные специалисты по сепаратизму. Так говорят по телевизору! Что мне остается делать? Я соглашаюсь и покидаю квартиру уже через несколько минут. В кармане у меня – несколько сотен долларов, они пахнут приторно, потому что Елизавета Вторая, сучка проклятая, велит печатать деньги на каком-то полиэтилене. Даже деньги в Квебеке не деньги, а хрен знает что! Так или иначе, а я куплю на них кое-что, и вовсе не автоматы и патроны, как наивно полагают мои друзья-заговорщики. J’ai besoin d’un sac[20]. Вот я и направляюсь в ближайший SAQ. Покупаю там бутылку «Абсолюта», потом бреду в продовольственный магазин. Вопрос пропитания на ближайшую неделю решен.


…Звонит Брюбль. Он хочет знать, как мои дела. Нашел ли я для него подружку из Восточной Европы… сочную подружку, которая бы сосала ему и раскинула ноги и родила ребеночка, но чтобы он, Брюбль, чур, не содержал щенка. Ну или давал совсем мало. Скажем… сто долларов в месяц. Идет? Есть такие? Кстати, что я сегодня вечером делаю? Я мог бы прийти к нему, чтобы помочь написать письмо прекрасной Илянке из Румынии, которую он нашел на сайте знакомств и которой жаждал бы теперь вставить… Разгружаю коробки? О… Он очень огорчен тем, что я, лауреат премии «Медичи» за роман для иностранных писателей – о-ла-ла, гаденыш льстит, потому что дальше «короткого списка» меня не пустили, – вынужден этим заниматься тут, в Монреале. А все англичашки проклятые! Педерасты! В переносном смысле, поправляется он испуганно. Если бы не они, человеку с таким культурным бэкграундом, как у меня, в Монреале можно было бы позавидовать. Я бы купался в молоке! Нырял в меду! Мне бы отсасывали фотомодели! Я бы ездил на лимузине! Жаль, очень жаль, что англичашки засрали когда-то Квебек своим присутствием и в этой стране перестали ценить писателей и поэтов… И весьма прискорбно, что он, Мишель Брюбль, не может дать мне денег. Их у него просто нет! Не считать же деньгами те жалкие сто тысяч, на которые он вынужден жить в месяц по решению суда. К тому же подачки унизят меня и отобьют у меня чувство нормальной, здоровой инициативы. Так о чем он? Ах да, манда. Илянка из Румынии. Могу я написать ей письмо от имени Брюбля?

Я обещаю подумать и спускаюсь в метро на станции Cremazy. Трясутся руки, и даже сидеть больно: мы разгружали две квартиры четырнадцать часов кряду. Чувствую себя как кошка с перебитым хребтом. Почти полночь, так что можно смело пить в пустом вагоне кисловатую слабоалкогольную дрянь – почему-то они называют это «ликеры», – оставленную на «чай» индуской. Она – думаю, и индуска тоже, – чуть крепче вина, но слабее настоящего ликера. Болтанка в метро убаюкивает, я боюсь, что у меня украдут телефон и дневной заработок – почти сотня, – и время от времени вскидываю голову, как жеребец, учуявший кобылу. Напротив меня сидит грустный «квак» в лосинах и воротнике жабо – наверняка тоже из гомиков, – и говорит. Он говорит, что в церкви Святого Иоанна Латеранского несколько лет тому назад многочисленная группа португальцев объединилась в странное братство. Они женились друг на друге. Мужчина с мужчиной, со всеми церемониями, каких придерживаемся мы во время наших свадеб… празднуют Пасху, проводят такую же свадебную мессу, а затем спят и живут вместе. Римские мудрецы говорят, – сообщает мне мужчина, – что если только брак делает законным связь мужчины и женщины, то этим хитрецам показалось, что и эта связь будет законной, если ее подтвердить церковными таинствами и церемонией. Вот что говорит мне мужчина, и я узнаю его, наконец. Я спрашиваю его – Мишель, каким я вам вижусь? У меня, видите ли, с этим беда. Он говорит, что я, вполне возможно, мертв и, беседуя со мной, он беседует с собой. Я говорю ему, что у меня примерно те же самые ощущения. Только в отношении него. Так кто же из нас кому мерещится? Монтень пожимает плечами и покидает меня на станции Place-des-arts, погаснув разряженным «ридером» в телефоне. Я остаюсь в вагоне один.

* * *

…Монреаль горит. Над собором Святого Иосифа[21] разлетаются костыли, которые наивные монахи коллекционируют в надежде продемонстрировать чудесные исцеления – разумеется, речь идет о закупке оптом новеньких, блестящих костылей – и выбить немножечко денег на пожертвования от легковерной деревенщины. Те только и рады стараться. Разбрасывают мелочь по стеклянным банкам с надписями «Милостыня прихожан». По улицам несутся навстречу друг другу окровавленные женщины. Волосы их растрепаны, одежды разорваны. Всюду крики, вой, лай. Что, что такое? Все просто, объясняет полицейский Дима, который ждет меня у метро Guy Concordia в неположенном месте. Ему выписывают штрафной билет за нарушение правил, но Дима только отмахивается. Плавали, знаем. Сами с усами! Хотя, разумеется, он гладко выбрит. Дима вообще аккуратист, он же не говно какое-нибудь штатское, а вполне себе настоящий полковник. А еще младший лейтенант, мальчик молодой. Офицеры, офицеры. Короче, можно спеть неважно какое дерьмо, лишь бы там оказалось упоминание военного чина, и Дима встанет по стойке смирно. В Молдавии он дослужился до целого майора полиции. Учился в Бухаресте в полицейской академии. Военная косточка, железный порядок. Бреется три раза в день, два раза лицо, и один – сраку. Льет на лицо одеколон, хлопает по обвисшим уже – хоть он и младше меня – щекам. Хлоп-топ, первертоп, бабушка здорова. Какая? Старенькая! Дима хохочет, презрительно плюет в сторону монреальского полицейского и выезжает на встречную полосу. Какая разница! Сегодня все можно! День непослушания. Да что случилось-то, спрашиваю. Тупо моргаю, голова чугунная. Так всегда, если в предыдущий день больше десяти часов работал. День длинных ножей, объясняет восторженно Дима. Это каких еще? Я что, тупой? Он же мне русским языком – морщится Дима – объясняет. Длинных. Тут следует длинная тирада об оккупантах, которые понаехали в Молдавию, да позабыли выучить язык Этой Страны. Такое мне рассказывает всякий молдаванин, с которым я схожусь в Монреале на двух концах одного страпа. Причем ни один из них так и не сумел толком объясниться по-французски или английски. Хваленые лингвистические гены молдаван исчезают, как тени в полдень, когда речь заходит о каком-либо языке, кроме русского. Наверное, потому, что мы их силой заставляли… Кстати, как я там? Несу на себе вину целого народа оккупантов? Нет, ничего лично против меня он, Дима, не имеет… Наверняка и среди немцев были хорошие ребята… А потом весь народ взял и сошел с ума… Странно, но меня это совсем не раздражает. Наверное, я просто балую моих молдаван, думаю вяло. Позволяю им слишком много. Они же совсем как дети. Дима с крайне важного для него лингвистического вопроса переключается на Канаду. Представляю ли я? Что? Вчера его жена пошла с ребенком в бассейн. Хорошенький, чистенький бассейн. Общий. Муниципальный. Ну еще бы. На наши-то деньги – чистенький… На наши налоги!


Следует тирада о налогах, превышаем скорость, заворачиваем на всем скаку куда-то на улочку, полную старых, потрепанных триплексов. Китайцы только и делают, что мочатся в воду. Она из-за них желтая. Весь мир желтый из-за китайцев! И их мочи, очевидно… Жена взяла ребенка. Маленький мальчик. Дима бросает руль, вынимает портмоне, и пока мы сбиваем пару велосипедов, столбиков, прохожих… демонстрирует мне фотку счастливого карапуза. Настоящий маленький Дима! Даже след от фуражки на лбу. Разумеется, жена не взяла ни купальника для себя, ни плавок для ребенка. Зачем ей купальник? Есть же трусы… лифчик… А у ребенка – трусики. И представляю ли я себе… Только она зашла в воду с ребенком, как сразу нарисовался охранник. Madame, désolé… Il est impossible de se baigner en culotte[22]. А, что, почему. В чем дело? Дело в том, что ткань просвечивает и ваш ребенок может стать жертвой людей с не очень здоровой психикой… Зачем играть с огнем? Désolé…[23] Дима матерится, сбивает несколько пожарных колонок, уже специально. Что за страна?! Говна кусок, а не страна! Девки у них уже в одиннадцать дрочатся, в двенадцать сосут, а в тринадцать раком становятся. Весь Монреаль в задницу трахается! И это – можно. В школе! А прийти с ребенком в бассейн, чтобы в обычных, хлопчатобумажных трусиках… так это, видите ли, нет! Резко тормозим. Из переулка выбегает человек со странной улыбкой. Не сразу, но до меня доходит, что речь идет о синдроме Дауна. Бедный калека торопится, но убегает медленно. Из-за этого он похож на увечного пингвина, обосравшегося клоуна. Падает на колени, мычит, роняет слюни. Вскакивает, прячется за пластиковой урной. Дима протягивает мне страп, одеяла, скотч. Резонно замечает, что за посмотреть мне не платят. Засранец сам только и делает, что останавливается поболтать с хозяевами про то, как ему здесь, в Квебеке, не нравится. Много пидоров, много девок, которые сосут в двенадцать. Эти девки для него – настоящий лейтмотив! Сразу ясно, кому бы он с удовольствием дал отсосать… Вслед за дауном появляется что-то черное, грозное, молчаливо опасное. Целая толпа с ножами. Ба, да это же старые знакомые! Все, с кем мне доводилось работать на улицах Монреаля в тот год. Старые добрые знакомые. Грузчики, водители. Рабочая косточка. Твои трудовые руки, о Монреаль. На этот раз в руках у них ножи. Окружают дауна, со смехом пинают его ногами. Кто-то хватает несчастного за подбородок, цепляет пальцем, тянет вверх, а другой рукой перерезает глотку. Даун мычит, как Аписов бык, разбрызгивает кровь по мостовой. Им с ребятами так надоела вся эта лицемерная diversité[24], объясняет Дима, что они решили очистить Монреаль от скверны. От даунов, инвалидов сосучих, от наркоманов сраных, от блядей сифилитичных, от черножопых, арабиков… Короче, от всякого говна. Но первые на очереди, конечно, инвалиды гребаные. Пожиратели наших с ребятами налогов. Какие налоги, говорю, вы ведь их не пла… Мне лишь бы спорить, качает головой Дима и спрашивает – так что, готов я подняться в квартиру, чтобы оценить масштаб переезда? Оглядываясь на дауна, бьющего коротко ногами по мостовой, поднимаюсь по лестнице. Из окна на первом этаже раздаются дикие крики. Ребята нашли девку, двенадцати лет. Разумеется, шлюху проклятую. Научат уму-разуму, а потом прирежут. Вообще, воодушевляется Дима, знаю ли я, сколько они всего за сегодня сделали? Двадцать две тысячи людей с синдромом умственной неполноценности вырезаны на корню. Физически неполноценные уничтожены. Вся Сент-Катрин[25] очищена от проституток и наркоманов. Шли по улочке и выбивали мозги битой. Наркоманы сраные даже и сопротивляться не могли. Сидели и ждали своей очереди покорно. Что это я свою рожу кривлю? Тоже биты захотелось? Но это же геноцид какой-то… вяло сопротивляюсь. Вечно я ною, вечно недоволен. Недаром ребята по всему городу уже знают, что весь я какой-то… странный, ненадежный. Можно подумать, я не согласен в душе с ними. Давно пора очистить город. Как в книге про Бэтмена! Метрополь в опасности! Кто же его спасет, если не мы, храбрые переселенцы из Молдавии да Украины с Россией. Конечно, на родине у нас есть некоторые камни преткновения… спорные моменты… из-за которых разразилась война… но здесь, на чужбине, мы должны держаться единым фронтом. Держать строй, как спартанцы. Кстати, ты в курсе, спрашивает он, что все они были гомиками в этой своей древней Спарте? Так что под фразой «держать строй, как спартанцы» он подразумевал вовсе не это, а лишь похвальную дисциплину. Совсем как у них в полицейской академии в Бухаресте. Ах, как жаль, что я не видел его рабочего места в Министерстве внутренних дел… Свой закуток в подвале. Стоял стол из свинца, колодки, плеть, цепи… Как они верещали, педики эти… Какие? А все! Всякий, кому не посчастливилось попасть в лапы к Диме, становился педиком этим… Тем и этим… Они всегда и во всем признавались. Потому что, хоть в Молдавии и множество недостатков, но что есть, то не отберешь – полиция там полиция. Организм с яйцами. Он, Дима, знает. Одно ведь из яиц было его. Большое, волосатое. Когда он приходил в публичный бассейн в домашних трусах, те намокали, и яйцо становилось видным. Перекатывалось, звенело. Настоящая сфера Коперника. Иногда скорлупа трескалась, и из нее выползал белок. Сразу густел в воде. Пахло серой, вареными яйцами. Это все отрыжка после вчерашнего, виновато пояснял Дима, облегчался прямо в воду. Но от него вода не желтела, как от китайцев. Напротив! Становилась сине-желто-красной. Цветов флага республики Молдова. Почему я, кстати, так и не выучил румынский язык, а? Это же неприлично – жить в стране и не знать ее языка! Что, кстати, чмо это там бормочет, хозяин халупы этой? Пусть я переведу, а то Диме недосуг было французским кваканием заняться. Да и не до английской каши во рту ему было. А до чего? Он делом занимался! Как приехал, сразу же пошел в автомастерскую, взял в кредит тачку за пятьсот долларов. Потом устроился на работу. Подстригал газоны, получил справку, что трудоустроен. Взял в кредит еще тачку, уже за три тысячи. Потом третью… Четвертую… Путь к успеху преградила бутылка гаитянского рома. Черножопые дали на чай, но, конечно, специально подстроили: Дима как-то поссорился с женой и в расстроенных чувствах выпил эту бутылку… Поехал еще за одной… Мусора, суки позорные, повязали на трассе. Пришлось платить штрафы, лишили прав по суду… Это что, люди? Это, мля, звери! Он, Дима, точно знает, что никого бы не сбил. Он же много лет уже за рулем, и кроме той аварии с четырьмя смертями, что в Молдавии случилась, у него на досье водителя ни одного пятнышка не было…

Выносим с ним постепенно мебель, разобранную на мельчайшие детали. Вот еще один фокус. Нет смысла сразу класть в грузовик кровать. Надо ее полчаса разбирать, потом еще столько же собирать. Носить по винтику, по гвоздику. Хозяин понимает, что его обманывают, но поделать ничего не может. Высокий профессионализм. Экстра-класс. Заворачиваем все, даже использованную туалетную бумагу. К тому же погром на улицах слегка пугает хозяина, старого доброго «квака» с пивным пузом, набитым poutine[26]. На улочке уже три трупа валяются. Кажется, суматохой воспользовались местные и начали сводить друг с другом счеты… Спрашиваю Диму, не боится ли он попасть в тюрьму? Да и другие… Нет, дурак ты, хохочет Дима. Это когда один или два виноваты, есть кого наказывать. А когда самосуд совершает толпа тысяч в десять… кого ты там наказывать будешь? Толпа – это уже не человек. Толпа – стихия. Природный разум. Инстинкт не обманешь. Ты что, детства не помнишь? Всегда здоровый коллектив найдет жертву, которую будут травить. И поделом! Люди – они животные и чуют слабину. Травят слабейшего. Все ясно? Так же и с инвалидами. Нечего притворяться, будто ты их жалеешь. Как будто не ты рассказывал, как на работу пытался устроиться…

Умолкаю. Он, конечно, прав. Помню звонки неделями… месяцами. Все хорошо, пока не дойдешь до вопроса о наличии увечий. Один хотел помочь. И так старался, и этак. Ну хоть в чем-то у вас инвалидность да есть? Хоть малюсенькая?.. Нет хромосомки, врожденное плоскостопие, синдромчик какой-нибудь… А? Ну, родненький? Увы, грустно и ошарашенно твердил я, кроме легкой близорукости… Ну тогда, щелкал он каблуками на том конце провода, помочь ничем не могу. Яволь. Хайль Гитлер. Разве они, инвалиды сраные, не устроили нам тут настоящий геноцид, подбрасывает дровишек в костерок Дима. Чутко, как настоящий легавый, реагирует на перемену настроения. Давит на болевые точки. Прав, прав он… Все они правы. Только и видишь кругом одних педиков да инвалидов. И все по пятьдесят в час получают, чистыми. Пока мы тут горбатимся… А раз так, то и ладушки, говорит Дима. Дает камень, предлагает перекурить пока. Нерешительно подкидываю на ладони. Когда мимо проезжает – в нелепой и смешной попытке уцелеть, торопливо стуча по колесам руками, – инвалид в коляске… бросаю камень. Прямо в спицу! Коляска опрокидывается, безногий в ужасе ползет. Толпа – местных в ней все больше, они раскрепощаются – улюлюкает. В калеку летят камни. Рот его раскрыт, подбородок дергается. Мне уже не жаль его. Наверное, это он сидел в уютном бюро, когда я за бумажками в местный центр занятости пришел… Мычал что-то на непонятном французском. Непонятном для всех! Он ведь, мать вашу, инвалид, у него несовершенный речевой аппарат, как же вы его на выдачу справок посадили?! Но посадили ведь… Ронял слюни на бумажки, выписывал мне их неохотно… Я тогда третий месяц попасть хотя бы на стройку не мог. Настала пора расплаты! Хватаю камень побольше и мечу калеке прямо в голову. Словно по сигналу, толпа бросается на него. Забивают ногами. Местные, удовлетворенно констатирует Дима, давно мечтали о чем-то подобном. Просто им яйца с рождения, как домашним котам хорошей породы, режут. Пукнуть боятся. Привыкли рабами у педиков да инвалидов быть… Ничего, мы дали им волю! Вот он, Дима, помнит всплеск национального самосознания в Молдавии… Тогда тоже на улицах было очень свободно… Прямо снимай штаны и сри где хочешь! Знаю ли я, кстати, что Чаушеску расстреляло русское КГБ? Как – почему?! Румыния жила замечательно. Слишком хорошо жила. Завистливые русские суки… – только пусть я не принимаю это на свой счет… он чисто теоретически… – не смогли вынести благополучия Румынии. Ее счастья. Заговор, свержение… Перед смертью Чаушеску крикнул: «Да здравствует великая Румыния, и позор на головы проклятых русских долбоебов». Так и крикнул! У него, Димы, есть друг, и у того есть приятель, чей знакомый служил с другом парня, служившего в расстрельной команде Чаушеску. И он своими ушами слышал! Так и крикнул! На румынском языке, чистейшем… Кстати, почему я так и не удосужился выуч…


…чтобы слегка отвлечься, концентрируюсь на работе. Хотя и тяжело это сделать, когда отовсюду летят камни, пахнет горячим мясом, кровью. Дима, извинившись, отходит куда-то «покурить». Возвращается довольный, с расстегнутой ширинкой. Я так понимаю, нашел малолетнюю дрянь, которой преподал урок морали. Теперь пристроился к хозяину – к его ушам – и заливает про то, как в Молдавии называют дни недели. Все иммигранты одинаковы. Всем им кажется, что хозяину до усрачки интересно, откуда они, как они и какие разновидности их существуют. Так Виталик, мой напарник-засранец, что пятый день в себя прийти не может – а просто надо меньше жрать и мыть руки перед едой, – всякий раз обиженно поправляет меня, когда я буркаю «Из России» на вопрос, откуда мы. Месье, мадам. Mon pays d’origin est l’ancien république soviétique qui se trouve entre la Romanie et l’Ucraine… Notre nature est… Parmie nos les plus grand écrivains…[27] Самое обидное, что я засранца этому и научил, когда он попросил. Он и смысла не понимает! Твердит, как попугай! Ему всерьез кажется, что франкоканадцу не все равно, из какой части Союза мы сюда прибыли перевозить его вещи и подтирать его задницу… Какая наивность! Какой эгоцентризм! Молдаване, впрочем, все такие. Им всерьез верится, что мир в курсе, где расположена их ancien république soviétique. А по мне, так нужно обобщать. Я бы вообще с удовольствием отвечал, что мы из восточной половинки земного шара. Или – с земного шара. Этого, на мой взгляд, вполне достаточно. Но иммигрантам хочется большего. Им страстно хочется напомнить миру о своем существовании. Напомнить себе, что они есть. Так человек, очнувшийся ночью в темном сыром помещении, говорит громко, чтобы подчеркнуть свое существование. А толку? Он мертв, пусть он еще и жив. Его закопали по ошибке, он впал в летаргический сон. А когда пришел в себя – все. Поздно пить «Боржоми», почки отвалились. Вход рубль, выход два. Так Гоголь попросил перерезать ему вены перед тем, как его положат в гроб. И что? Помогло? В 20-х после революции гроб вырыли, и советские дебилы-писатели разобрали скелет по косточкам. На долгую память! Говорят, тазобедренная кость досталась Исааку Бабелю, и тот с ней баловался в сексуальном плане. Пока за ним не пришли из ЧК и с тазобедренной костью Бабеля не побаловался уже его следователь. А ведь куда лучше было бы Гоголю лечь в могилу живьем, затаиться, спрятаться. И с криком «Ура» вылететь из земли во время эксгумации. Посбивать лопатой головы своим коллегам из РСФСР, а потом переодеться в фартук копателя и уйти на вольные хлеба. Такова жизнь, такова смерть. Никогда не знаешь, где соломки подстелить. Вот, например, мы сейчас. Загрузили половину машины коробками… а длинная мебель уже не помещается. Надо все делать по уму, по инструкции. Беда лишь в том, что у каждого грузчика в Монреале инструкция своя. А так как всякий грузчик здесь – выдающийся представитель МВД Молдавии, золотопромышленного комплекса Украины, горнодобывающей отрасли Казахстана… короче, настоящий технический интеллигент СССР… – то инструкции весьма детальные и друг другу противоречат. Так, Дима буквально дрожит, когда видит людей, обматывающих одеяла скотчем по диагонали. Нужно делать ровное, горизонтальное обматывание, поясняет он, бережно оборачивая вещь прозрачной и липкой лентой. Да, на это уходит меньше скотча, но из-за того, что нужно попасть одним концом на другой, ты тратишь больше времени и производишь впечатление более внимательного работника. Другой грузчик, дальнобойщик Сергей, напротив, придерживается стратегии диагонального обматывания. Оно отнимает меньше времени, зато требует больше скотча… Следовательно, больше времени! Вот такой парадокс, такой софизм! Сергей – настоящий Ахиллес, бегущий за черепахой! Да, в каком-то смысле верно, возражает Дима, но ведь если сделать три ровных горизонтальных обматывания, то… При этом речь идет об одном и том же. Как можно дольше затянуть работу. Платят-то за час! Но споры разгораются нешуточные. Говорят даже, где-то на бульваре Décari состоялась дуэль между двумя грузчиками – один утверждал, что стиральную машину нужно оборачивать спереди и с боков, другой же считал, что прикрывать нужно зад и бока. Дрались на ножах, и победитель выпустил кишки проигравшему. Слава богу, у меня никаких принципов относительно работы нет и я поступаю так, как хочется напарнику. Из-за этого со мной любят работать все. Хотя репутация у меня – как я и сказал – странного и непонятного человека. И я обматываю вещи так, как хотелось бы Диме, и великий дух его внутреннего божества, Бога Легавых, затихает удовлетворенно. Вулкан перестает выбрасывать камни, пепел и лаву. Я умилостивил грозные силы природы. Дима объявляет очередной перекур – двенадцатый по счету, – и мы присаживаемся на гору одеял в грузовике. Проблема мебели решена кардинально. Мы будем ломать ее и складывать в угол, а потом объявим, что мебель не выдержала перевозки. Счастливы будут все: мы, хозяин компании и даже клиент. Имущество-то застраховано! Сзади раздается детский крик. От неожиданности падаю с горы одеял! Оборачиваюсь и вижу другого Диму, который читал мне вчера лекцию про даунов. На руках у него… даун. Дауненочек… Дима Второй, плача, объясняет ситуацию. Несколько лет назад он познакомился здесь с приличной женщиной. Начался роман. Все бы ничего, но она – «квачка». Потому – в возрасте, старородящая. Они, честно говоря, и не думали, что она еще в состоянии залететь, а баба возьми да и удиви. Оказалась с начинкой. Но родила уже в пятьдесят семь, вот и получилось то, что получилось. Вчера родила! Дима был убит горем, когда узнал, что получился даун… Но своя кровь ведь не водица! Дима умоляет нас… заклинает… спрятать щенка, чтобы того в горячке погрома не прирезал кто-то из наших. Мы задумываемся. Дима-легавый многозначительно похмыкивает… покряхтывает… По его мнению, необходимо держать стиль до конца. Если уж всех кончать, то всех. Что с того, что маленький даун родился от Димы-культуриста? Надо прикончить его. Причем сделать это самим. Потому что наши ребята все уже выпили, и пока полиция Монреаля катается по периметру погрома, крушат и ломают все жестче и жестче. Ошалели от крови, если честно. Намного лучше будет нам самим прикончить сопляка, чтобы быстро и без мучений. А если он попадется толпе… Дима-культурист от огорчения близок к истерике. Стоит, моргает. Слезы катятся по лицу… Ноет, нюнится… Настоящая баба! Куда только подевался мужской характер, стальные мышцы, непреклонный взгляд. Все словно ветром сдуло. В Монреале он, ветер, очень сильный. Дует и дует, дует и дует. Буквально сводит с ума. Словно самум. Это все потому, подтверждает хозяин-«квак», что город построили на разломе тектонических плит. Плохое, нездоровое место. И ветер местный на самом деле с ума сводит. Особенно когда теплеет. Что это у нас там за ребеночек в одеялах возится? Он ребеночка не заказывал перевозить… Держим военный совет. Дима-культурист предлагает нам некоторую сумму денег, если мы вывезем его с щенком с территории погрома. Да, но мы по закону не имеем права перевозить людей в кузове… Дима-культурист становится на колени. Он заклинает нас всем святым. Он обращается к нам как к отцам, наконец. Пробил оборону! Отцы из нас, разумеется, никакие – как из говна пуля, – но какой мужчина устоит, услышав такую просьбу. Хмуримся, разыгрываем из себя стопроцентных мужчин. Прячем Диму-культуриста и его щенка в ворох одеял, закрываем грузовик. Хозяину объясняем, что, мол, придется делать второй рейс. Конечно, за его счет! А что, какие-то сомнения есть? Выруливаем осторожно с улочки, потом из района… Проходим патрули местной самообороны, которая проверяет все автомобили… Избегаем досмотра, потому что наши же погром и устроили… Радостно гудим, покидая район. Вслед нам улюлюкают, бросают вверх бейсболки…


…В парке у Ботанического сада объезжаем огромную яму, свежевырытую. В ней колышется людское море. Тысячи людей стоят раздетыми. Над ними – десятки фигур с пулеметами и одна – с диктофоном. Объявляет. Педики, черножопые и инвалиды. Вы ели наше мясо, пили нашу кровь. Теперь настало наше время. По divérsité montréalaise[28] – пали! Вспышки, грохот. Жалобный вой коллективной мясной гусеницы, которую давят сейчас где-то там, на уровне корней… Постепенно масса – разнообразная из-за цвета кожи жертв – становится однородной. Кровь и земля окрашивают всех в один тон… Хрипят жертвы. Соскакивают в ров вчерашние униженные и оскорбленные, с примкнутыми к ружьям штыками. Ружья взяли в музее истории Монреаля. Почистили, обновили. У нашего мужика руки золотые. Не то что местные кретины… Мужик из бывшего СССР сделает что хочешь из чего хочешь! Дима, что за рулем, рассказывает мне, как из куска проволоки, старой стеклянной бутылки из-под кефира и спичечного коробка смастерил стартер для своих «Жигулей». А когда тачка развалилась от старости, он из всего этого произвел машину времени! Да, не очень большого диапазона. Всего на три дня вперед и три дня назад забрасывала. Скажем, портативная машина времени короткого действия. Есть же континентальные ракеты на близкую дистанцию, я что, в новостях не слышал? Так и он, Дима… Короче, машина работала исправно, пока как-то не отключили свет и не произошло короткое замыкание. Бутылка воспламенилась и лопнула, проволока расплавилась, а коробок сгорел. Все, конец истории. Вот и второй адрес. Останавливаемся у винтовой металлической лестницы. На такие красиво ложится снег в фильмах про Нью-Йорк и Рождество. И на таких ломаются ноги и спины, потому что угол слишком крутой для переноски вещей. Но ради приезжих никто новые строить не будет. Дима уже подустал, подзаткнулся. Так по второму адресу всегда. Силы иссякают. Молча носит вещи часа четыре. Несколько раз – с холодильником, буфетом и сушилкой для белья, – застреваем. Один раз подворачиваю ногу и полчаса лежу под шкафом, гадая, сломал или нет. Повезло! Всего лишь вывих! Пополз к грузовику, чтобы там разуться и осмотреть ногу, пока Дима хозяину зубы заговаривает. Ведь пока второй грузчик не работает, платят только за одного. Значит, и зарплата меньше! Никогда… никогда клиент не должен видеть грузчика не работающим… В грузовике скидываю ботинок со стальным носком и щупаю лодыжку. По толщине примерно с колено. Снизу раздается слабый писк. Черт, пассажиры! Быстро раскапываю гору одеял, протискиваюсь в лазы между досками, коробками, мешками. Слава богу, маленький дауненок еще дышит, хоть и посинел. А Дима в обмороке! Даю пару пощечин… привожу в себя… Заворачиваю щенка в одеяльце, так чтобы голова торчала и доступ к воздуху появился. Растираю ногу, еле встаю. Возвращаюсь на лестницу. Уже темнеет, и в окнах домов зажигается свет. Одно окно – прямо надо мной, горит звездой в ночном небе. Падает отсвет на ржавую металлическую дощечку – что на дереве – с названием улицы. La rue de Bethléem[29].

* * *

С чего началась вся эта история с Армией Освобождения Квебека от Английских Оккупантов? Да как обычно! Я выпил лишнего и разболтался. Почему, кстати, в этот раз – Армия Освобождения Квебека от Английских Оккупантов, а не Тайный Фронт Военного Крыла Организации по Борьбе за Независимость Квебека? А просто каждый раз название у нас – разное! Так решили поступать в целях конспирации. Если аббревиатура всякий раз разная, сказал я своим франкоканадским сепаратистам, то и спецслужбам труднее выйти на нас. Мирные монреальцы, которые ружье только в музее видели – и то деревянную модель его на шкурке бобра в разделе «Меновая торговля», – от восторга дышать не смели. Смотрели на меня, как на божество. Идол конспирации, наш Владимир! Но вернусь к истокам… Началось все с интервью с журналистом «Радио Канада». Обладатель лица, будто из доски выструганного. Он, видите ли, когда-то побывал в Советском Союзе. В далеких 70-х годах! И навсегда полюбил странную атмосферу этого места. Наверняка подпольную литературу ввозил и вывозил. В Союз – всякую порнографию. Анна и Серж Голон, «Греческая смоковница», которую совки отсмаковали с ног до головы, вылизали, как кошка – котят… Что там еще? Порнографические фильмы с участием Брюса Ли… Кассеты с ними потом крутили во всех подпольных кинотеатрах СССР. Из Союза он вывозил тоже порнографию. Солженицын, Лихачев, Довлатов, еще чушь какую-то. Все пожухлое, старое, увядшее. Как волосня на лобке старой проститутки. Пожелтевшие листья советского салата. Потом он приехал в Союз во время крушения страны. За каким-то чертом попал в Молдавию. Его поразило возродившееся национальное самосознание! Как здорово! Люди скакали на площадях, забрасывали милицию камнями, кричали, что хотят свободы и демократии. Вот настоящая воля к свободе! Не то что квебекские сепаратисты эти тупорылые – подонки и недоноски. Только и думают, как родину продать да Канаду развалить. Сам он англоговорящий… Так о чем это он? Ах да. Молдавия. Третий раз он приехал туда после 2000-го. Оказался вновь поражен, на этот раз – уровнем бедности, качеством оказанных услуг в ресторанах. В суп харкнули! В гостинице не топили! Задницу отморозил, будто на Крайнем Севере ночевал. Но навсегда сохранил в своем сердце воспомина… Я молчал да кофе потягивал, – конечно, платил я, всегда за них плачу я… – и смотрел, как он ртом шевелит. Бескровные губы… Как бледные гусеницы, что решили друг с другом потрахаться. Если, конечно, гусеницы трахаются. Ну, в его-то случае и на его лице – непременно. Джон Тиболти, RBC Canada… Псевдожурналист. Конечно, никаким журналистом он не был. На лице у него печать стояла. Органы. Никаких сомнений, что дурачок подвизался в секретных службах. На полулегальном положении сотрудничал. Сколько я таких «журналистов» в Молдавии навидался! И у каждого – выправка, как будто из Форт-Нокса только сегодня выпустили. Но что поделать. Совок рухнул, и все эти шпионы – куда-то же им надо деваться – и в самом деле переквалифицировались в журналистов, под легендой которых занимались когда-то разведкой. Прием, прием, Оттава. Лондон, как слышно. Резидент в Париже, сообщите… Так или иначе, а он позвал меня в самое их логово, центральный офис «Радио Канады». Желал побеседовать относительно моей книги, которая ему случайно попалась на глаза… Всколыхнула волны приятных воспоминаний. Целый тайфун! Но манеры у него остались из прошлого. Он не разговаривал, а допрашивал. Мне все казалось, что сейчас засветит: сначала лампой в лицо, потом кулаком в ухо. Костлявый, крупный. Такой наверняка допрашивать в самом деле не гнушался. Допрос с пристрастием. Расскажи, Владимир, как ты оказался на островке свободы и процветания? Правда же, в Канаде очень хорошо? Ты тоже ностальгируешь по Советскому Союзу? А вот, скажем, Путин… Путин, Путин. Все они только и делают, что про него расспрашивают. Можно подумать, я в Кремле грузчиком работаю. Я остался на высоте. Признался, что с Путиным лично не знаком, но в переписке с ним состою. Это каким таким образом, оживился собеседник. Понимаете, я тут познакомился с одним толстячком… Местный миллионер… Мишель Брюбль… И он, видите ли, решил написать письмо Путину. Так, мол, и так, Влад, франкоговорящих канадцев все обижают. Хотим независимости, хотим дружественной помощи Кремля… Само собой, письмо написано по-французски. Брюбль хвастается всем, что говорит по-русски, но это не больше чем раздутое эго. Оно надуто через задницу, как лягушка через соломинку. Все, что может сказать Брюбль по-русски: babuchka, deduchka, matreshka, davai ebatsea. На этом богатейший словарный запас миллионера-русофила – как он представляется в клубах знакомств русскоязычным блядям, – заканчивается. Текст письма Путину пришлось переводить, и сделал это я. Смеюсь, вспомнив, как Брюбль, пожавшись, отвалил мне за это целую «двадцатку». После я отослал письмо в какое-то информационное агентство на Урале. Провинциальная шарашка, но со словом «Российские новости» в названии. За это получил еще «двадцатку». Ну а что Путин? А он ответил! Письмо прислал… Невероятно! Видно, что радийщику хотелось поговорить об этом, но приличия ради пришлось обсуждать мой роман. Роман… Что они все к нему так прицепились, я не знаю. Отшучивался, говорил, что не помню, как и зачем его написал. Собственно, так есть. Но никто не верит. О литературе говорили ровно пять минут. Вокруг шныряли педики с ласковыми беспокойными глазенками – офис «Радио Канады» как раз в их логове, посреди района их… Маслянисто блестела поверхность кофе. Я знал, что это обманка. Кофе я купил тощий, без сливок. Так что я цедил черную горечь с миндальным привкусом без страха пополнеть. Да с такой работой и не потолстеешь… После Путина и дежурных вопросов пришел черед Молдавии. Само собой, я обязан быть специалистом по Молдавии. Европейский вектор или ориентация на Евразию? Каковы, на мой взгляд, главные статьи экспорта-импорта в свете импортозамещения в товарообороте между?.. Наконец, как там Китай, новая сверхсила? Есть шансы у очередного мирового гегемона закрепиться в Молдавии? От обилия бреда голова опухла. Почувствовал себя приглашенным гостем программы молдавского телевидения. «Молдавия как средоточие интереса мировых держав». Но если человек просит, я всегда даю. Щедрый, как Генри Миллер. Рассказываю о схватке мировых держав на территории Молдавии. Именно так. Не в Молдавии, а «на территории». Звучит солиднее, для докладов особенно. Что там еще? Политические пристрастия населения… На мой взгляд… Предполагаю дальнейшее усиление влияния геополитических сил, выступающих за ориентацию… В общем, тоже целый доклад сочинил. Думаю, в доклад он это все и оформил. Получил свои пятьдесят долларов в час – а если работает давно, то и все семьдесят, – сдал в бюро по Восточной Европе… А как побочный продукт еще и передача вышла. Про то, как жители маленькой Молдавии мечтают попасть в Евросоюз, что так талантливо описал в своем романе Владимир Лор… Переврали все. Но и на том спасибо. Потом словно ком с горы покатился. Пригласили в редакцию газеты «La Presse». Там народ попался поинтеллигентнее. Не служивые… Интервьюер, Марио, родом из Италии, интересовался построением сюжета. Но и без экзотики не обошлось. Как обычно, меня понесло. Стал изображать из себя империалиста, шовиниста, державника. Пообещал, что всех расстреляем, когда танки РСФСР войдут на Северный Полюс. Только МакКинерни оставим. Остальных – мечом и огнем… Развернул невидимое полотно десятой краснознаменной дивизии. Наплел, что в Молдавии стал капитаном запаса. В возрасте тринадцати лет сбежал из родного города в пылающее Приднестровье, чтобы подносить снаряды военным. Каким? А не помню! Мы, русские, жестокий и злой народ. Нам лишь бы воевать, а с кем, зачем и почему – неважно. В Приднестровье меня ранили четырежды, – показываю колено, на которое неудачно приземлился пару лет назад из-за литра коньяка… помню, опухло, гноилось, пришлось резать… – есть и доказательства… Короче, все непросто! В Молдавии жизнь соседствует со смертью, и наоборот. Конечно, прямо я ничего не говорил. Но достаточно ясно намекал. Так, мол, и так, в Молдавии едва избежал ареста, чудом ускользнул из страны. Уже стояли под дверью люди в масках и с автоматами… Смешно, но это правда. Стояли! Но в то же время все было так по-другому… Но этим – зажранным канадским идиотам – не объяснить ничего. Не смогут они понять, что целый батальон ОМОНа присылают только потому, что твоя книга в библиотеке у человека стояла. А она и стояла. Вернее, лежала. Точнее, светилась. XXI век, книги теперь электронные! На рабочем столе компьютера еще одного неудачливого шпиона из Москвы, Багирова, была моя книга. Он ее читал. А в свободное от чтения время занимался в Молдавии политтехнологиями, немножко журналистикой, немножко шпионажем… У кого-то взял денег, кому-то не отдал… Все – плохо, все – через одно место… Брат-близнец дуболома с «Радио Канада», короче. Его арестовали, обыскали… Послали группы захвата ко всем, чьи фамилии нашлись в компьютере незадачливого разведчика. А поскольку бедняга любил читать, боевые группы высылали к гражданам Толстому, Стейнбеку, Уэльбеку, Лоринкову… Я оказался единственный, чей адрес нашелся в телефонной книге Кишинева. Et voilà c’est comme ça je suis devenu l’ennemi de mon pays[30]. Но это все настолько абсурдно… не объяснишь. Поэтому я приукрасил, облагородил. Превратил жизнь в литературу, в общем. Намекнул, что в Молдавии меня «преследовали за дело». Поставки оружия. Комитет освобождения и присоединения к… А к кому? Надо подумать? Раз сам-то я русский, пускай будет Россия. К тому же на Украине люди уже друг за другом с дубинками с ржавыми гвоздями гонялись. Забивали врагам в голову железные костыли. Сепаратизм, все такое… В общем, хоть я ни слова конкретно не сказал, но рисунок в общих чертах изобразил. Это как игра «сапер». Не трогая мину, зарытую в песке, очищаешь все вокруг и видишь очертания искомого предмета… Так и у нас с Марио получилось. Он пришел в восторг. Хохотал, с восхищением смотрел на меня, салат дожевывал. Шел мой второй месяц в Монреале. Я пил кофе, снова кофе и слегка сгибался из-за боли в желудке. Чтобы скрыть неловкую паузу, когда Марио снова примется жевать – я провел в иммиграции недостаточно много времени для того, чтобы перестать стесняться, поэтому отказался от угощения, – снова начал витийствовать. Запретили въезд в Молдавию… Три покушения во время работы в СМИ… Такие пироги. Кстати, пироги здесь отличные, Владимир. Угощайся! Отказываюсь снова, кофе все равно уже напился так, что во рту горечь сутки-двое не перебьешь. Пища моя стала золой, а вода – ватой. И иссякли меды в сотах моих. Марио ковырялся в диктофоне, я смотрел на этот предмет, как человек после уникальной ампутации – оторванные и пришитые руки – на свои пальцы. Все такое… чужое, далекое. Словно и не работал я никогда с такими штуками. А я и не работал! Всегда выключал диктофон. А интервью? А после придумывал! Вкладывал в собеседниковы уста гениальные мысли. Все они на бумаге выглядели в сто раз умнее и остроумнее, чем на самом деле. Так я в писатели и скатился. Сейчас пытаюсь писать честно, как все было. Но это ведь и не роман… не внятная история с сюжетом… Просто записки для себя. Я давно уже не писатель. И не был никогда! Играл в него. Убедительно, да. Наверное, следовало идти в театр. Нет у меня никакого внутреннего заполнения, я просто проводник, русло. Даю бежать по себе водам, водам жизни, водам любви. Несутся, бушуя, а иногда стоят, как лужа. Нет меня, нет… Но желудку-то этого не объяснишь. Хочет есть, ноет. Ноги под столом натыкались на сумку. Взял с собой сменную одежду, чтобы после интервью сразу ехать на заказ. Впереди маячили «шесть с половиной»… стало быть, шесть комнат, кухня и ванная комната. Стиральная машина, сушилка, холодильник, плита… Шкаф, диван, стеклянный столик… Телевизор, двадцать пять коробок… Их, конечно, окажется сто двадцать пять. Но клиенты – арабы, а они не умеют считать. Или делают вид, что не умеют. А, что?! Марио терпеливо повторяет вопрос. Как мне разнообразие Монреаля? Его богатство в культурном плане? Невероятно, отвечаю. Не-ве-ро-ят-но. Черные, например, редко когда на чай дадут. Но если уж дадут, то дадут. Они как «блатные» в России. Или обманут, или пыль в глаза пустят. Китайцы вообще не дают на чай, что при их сильных чайных традициях довольно странно. Арабы вечно следят за тем, как работаешь, подгоняют… а потом стараются откупиться какими-то копейками. «Кваки» – жадные до умопомрачения… Латиносы дают всегда, но мало… Короче, низкое, очень низкое качество человеческого материала… Что ты сказал, Владимир? Повтори-ка? Говорю, что невероятное разнообразие Монреаля производит на меня сильнейшее впечатление. От волнения аж заговариваться начал. А как у меня со знакомствами? Нужно устанавливать социальные связи, это весьма важно для иммигрантов, советует Марио. Ну что же. Начинаю с него, спрашиваю, не знает ли кого-то, кто может работу предло… Конец интервью! Марио вскакивает, убегает. На письма не отвечает, просто извещает о получении фотографии. Я специально снимок без бороды послал, чтобы кто-то из клиентов не узнал. Не удивил меня коллега, в общем. Все они при слове «работа» растворяются, как улыбка Чеширского кота. Но хотя бы статью отличную написал! По тексту получалось, что я – такая помесь Грэма Грина, Эрнеста Хэмингуэя и Даниеля Дефо. Путешественник, шпион, заговорщик, талантливый человек… Мимо по всем пунктам! Но что поделать, слава никогда не считается с хозяином дома, в который пришла. Она всегда чуть-чуть нежданная. А раз так, хуже татарина! Морщусь, глядя на фото. Лицо словно увядший апельсин. Это все заботы текущих дней. В конце статьи подробно рассказывается о моем так называемом конфликте с властями Молдавии. Хотя никакого конфликта нет, я просто от них сбежал, и… Останавливаюсь. Сам же и наплел, поделом! Получается, я такой романтический герой… Че Гевара… Марио хорошо понял мои намеки… творчески переработал их… По тексту выходит, что меня в Молдавии даже гильотинировали! Вот он, литературный образ, который я так долго искал на ощупь и который сам меня нашел. Великолепный изгнанник. Все бы ничего, не прекрати я к этому времени писать. Тем не менее статья великолепная. Пишу Марио большое электронное послание… благодарю, кланяюсь до земли… все-таки правда, что русские – большие актеры. Конечно, ответного письма не приходит. Общение с нуждающимся – опасно. Может, я даже попрошу у него «десятку» в долг… Или «двадцатку». А то и, гляди, стану бесстыже – как все нищие – просить его нанять меня как домработника. Или там садовника. Я, правда, в этом ничего не понимаю. Но это нормально! Всю свою жизнь я ничего и ни в чем не понимаю. Это не мешает мне трудиться… быть полезным членом общества… Раз так, почему не садовник? Или, может, у Марио есть на примете красивая молодая вдова лет сорока… тридцати пяти… Я мог бы высаживать ей кактусы, заботливо поливать ее георгины… бегонии… треску… нет, у той воды достаточно, я имел в виду традесканцию… Мечтаю, поглядывая в почтовый ящик. Увы. Марио не отвечает, и это понятно. Тут никто никому никогда не отвечает. Они даже не отвечают на телефонный звонок. Будь любезен, положи свое срочное сообщение в голосовой ящик. И если ты не полезен – а ты не полезен, когда у тебя нет денег, которые ты можешь предложить… я, получается, совсем бесполезен – твои сообщения – это ничто. Мусор! Бумажки с ценами на мясо и фрукты в ближайшем супермаркете. Хотя нет, бумажки-то они не выкидывают. Я видел старушек, бродящих по супермаркету с такими путеводителями. Настоящая карта планеты жрачки! Мыс Доброй Жратвы. Острова Белого Сухого… Морской путь между Хлебной Землей и Берегом Говяжьей Кости… Россыпи мидий… Почти прозрачные, слившиеся со льдом, креветки… Банки с кровавой жижей «Кемпбела». Белесая слизь грибного супа от него же… Хребет Минеральных Вод, Пик Хрустящих Палочек из Кукурузы… Всемирная карта жратвы печатается и ежедневно раскидывается по почтовым ящикам жителей города Монреаля. Такого дерьма полно во всем мире, где я мог это видеть, но в Монреале все отчетливее и выпуклее. Наверное, из-за денег. У них больше денег, поэтому они – в авангарде. Рекламки, супермаркеты, много жратвы. Все должно способствовать процессу потребления. Что значит – замкнутый круг. Как крово-обращение. Надо отпечатать побольше рекламок, отправить в супермаркет как можно больше старушек и стариков, чтобы те купили как можно больше еды, сожрали ее, высрали в унитазы и дали стимул экономике. Пищевой промышленности, целлюлозной, унитазной, наконец. Всем дали работу. От этого люди станут еще богаче. Тогда надо отпечатать еще больше рекламок, чтобы отправить их на распродажу мяса. Я такие рекламки сметал в конце рабочего дня в уголок, там хватал их неловко – как старшеклассник-девственник, втиснувший свою подружку в угол на школьной дискотеке – и охапками тащил к мусорке. Сверху на меня косился месье Ла Порт. Славный сладенький француз, покинувший Париж тридцать лет назад, чтобы обосноваться в заснеженном Монреале. Тут все пришибленные, но местные французы – особенно. Перебежчики и предатели. Как можно отказаться от белоснежных дев Бретони и крепов Сен-Мало… вялой бордосской Гароны и столового вина на крытом рынке в Париже… от страсбургского лука… от золота Станислава, наконец… Мог бы, никогда бы в жизни не выбирался из Франции. Но Шестиугольник не жаждет иммигрантов, совсем нет. Ну ладно я. А как же коренные французы? Урожденные? Носатые, величавые… потомки аркебуз и Карла Шестого, Жанны д’Арк и изнасилований Альбигойских походов? Тулуза, Эльзас, Бургундия и молчаливый Монтень, прибывший в Бордо из Гаскони? Солнце импрессионистов… радость жизнь и быть… savoir vivre[31]. Как можно предать все это ради лишних ста долларов в убогой деревне на берегу Сен-Лорана? Всякий француз, покинувший родину ради Канады, – олух царя небесного. Эта страна порочна с момента своего рождения. В конце концов, французы, сбежавшие с родины, эту страну и образовали. Организовали и проделали с ней еще двести глаголов с окончанием на «-вали», включая «оккупировали». Да, немножечко дело исправили англосаксы с их колонизацией, но этого все равно не хватило. Ну а потом подтянулись мы, иммигранты. Недоноски, которых оформляют в сферы обслуживания под болтовню про равенство и братство. Egalité, fraternité, thcepushité[32]. Впрочем, я принимаю правила игры. Я знал, на что шел. Поэтому мне ничего не стоило понести за клиенткой мешок муки или покатить тележку для какой-нибудь старушки. Они это обожали! Такой куртуазный… Правда, Ла Порта это бесило. Я работал в магазине «Super B», гигантской фабрике по преобразованию еды в дерьмо и обратно – на складах за раздвижными дверями даже и пахло дерьмом, – и Ла Порт сразу же объяснил мне принцип работы. Главное, чтобы люди проскальзывали по магазину, как говно по кишкам. Сел, напрягся, раз-два. Плюх, готово! Вытер задницу, пожрал, снова сел, тужишься, раз-два. Если человек задержался в магазине, это так же плохо, как когда не можешь просраться. Что-то не то внутри. Поэтому клиент должен пролетать через стеллажи… полки… как пуля. Как отличное дерьмо! Не слишком жидкое, чтобы не разбрызгалось, но и не слишком твердое, чтобы задницу не порвало. Такое… Ла Порт пощелкивал пальцем, подыскивая в спертом воздухе супермаркета метафоры и сравнения. Наконец, находил. Срывал, словно зловонный цветок. Идеальное дерьмо, которое словно в целлофане. Срали таким, Владимир? Главный признак качества такого – после него и вытираться не нужно. Как будто в капсуле лежало. Случалось?! Конечно, месье Ла Порт. Тот улыбался, кивал задумчиво… Проходил мимо банок консервных, постукивал по ним пальцем. Гигиена и быстрота! Вот залог успеха сети магазинов «Super B». Когда меня нанимали на работу – восемь долларов в час, пять рекомендаций… три из которых я написал сам, меняя наклон руки, – то первые два часа заставили смотреть фильм про гигиену. Как мыть руки. Ла Порт разводил руками. Все понятно, Владимир, вы производите впечатление человека образованного, но учтите, что в целом качество прибывающего материала в Канаду очень низкое. Люди едут из Ганы, Зимбабве, Сирии, Афганистана. Они в самом деле не знают, как мыть руки. Сами вы человек образованный, повторюсь… Тут он опасно щурился. В Канаде очень плохо быть образованным для иммигранта, очень. Тебя за это все не любят. И местные, и свои. Так что потом я уже врал, говорил, что закончил лишь школу и только жизнь – мои университеты. Так в каком-то смысле и есть. Но «Super В» оказался первым пунктом моего анабазиса по Монреалю. Там мне отрубили руку и распяли тело на кресте. Я еще на что-то надеялся… Это быстро прошло. Стены в раздевалках прятались под объявлениями. «Филиалу в Квебеке требуется старший помощник ответственного по уборке. Опыт – 5 лет». Магазин заставлен толстыми, неповоротливыми канадками, которых брали на работу из боязни обвинений в дискриминации. Такие не ходили – слишком тяжело при весе в 200 килограммов. А что поделать! Местная кухня чересчур калорийна. Много картошки, муки, соуса. Раньше так надо было – холода, тяжелая работа. Дровосеки, охотники за бобрами. Жены дровосеков. Времена смягчились, а жратва осталась прежней. Как следствие – лишний вес. Ходить… нет, точнее, летать, предоставляли нам, иммигрантам. Быстрее всех летали я да чернокожий паренек из Камеруна. Тот продержался две недели. Я – месяц. Увы, меня невзлюбил помощник Ла Порта, некий месье Анри Лафайет. В мешковатых штанах, как будто нагадил туда – снова дерьмо… это лейтмотив разговоров в магазине – ходил за мной. Искал, к чему прицепиться. Все работники были проверенными, кроме трудяг низшего звена. Все сидели на местах своими необъятными сраками по двадцать, тридцать лет. Отпуска, деньги за выслугу лет… Устраивали детей, внуков… Косились дырочками глаз из кусков жира, слепленных, как снежки… Как все это напоминало Советский Союз! Лафайет вечно писал инструкции, которые никто не выполнял. «Десять способов повысить привлекательность нашего магазина». Вывешивал листочки с показателями продаж. Вчера, сегодня, завтра. Если циферки становились меньше, он их подчеркивал – красным, зеленым, синим. Писал нервным почерком сбоку «Est-ce qu’on n’aime pas travailler?»[33]. Находились идиоты, которые приписывали рядом – «on adore travailler!»[34]. «Мы команда!». «Мы покажем этим засранцам из филиала на Иль де Сер[35] кузькину мать». И сбоку – пляшущий, как ткач Жакерии, пьяный после погрома замка феодала, – почерк Лафайета: «Браво, ребята! Так держать». Конечно, не все старались. Нашлись и выблядки… Я, например. Я как проклятый инородец, который никак не желал разделить корпоративные ценности, стал манией Лафайета. Наваждением. Чем-то вроде снежной русской зимы для Наполеона стал я для этого унылого кретина из канадского супермаркета. Только обо мне он и думал! Я стал его Березиной. Поговорил я по телефону, прижав его к плечу щекой и продолжая работать? Появлялся приказ. «Не говорить по телефону во время работы». Покупал себе хлеба, выходя из магазина? «Покупаем продукты, выйдя из магазина и зайдя в него уже без униформы». Из-за меня список инструкций «Super B» пополнился на пятьсот страниц. Не меньше! Их автор, с перекошенной от злости рожей – причем угол кривизны становился все больше… он даже начинал пугать меня… – ходил за мной, как бродячая собака, которая учуяла кусок колбасы в кармане прохожего. Краковской, конечно. Чем сильнее запах, тем обильнее текут слюни. Местных Лафайет, конечно же, не замечал. Это при том, что старенький кладовщик Ги, проводивший в туалете по часу ежедневно… – не меньше… – не мыл руки после. Никогда. Принципиально. Настоящий гасконец он был, наверное. Я спрашивал его, откуда он, но понять акцент Ги – квакание и булькание, которое квебекуа выдают за французский язык, – невозможно. Так что я вежливо улыбнулся, покивал головой… Для себя решил, что старичок Ги – гасконец. Если бы вы сказали ему, что он не может купить Париж, или что у него лошадь плохая, или что, посрав, нужно вымыть руки, он бы вызвал вас на дуэль. Задорный старичок Ги. Он кряхтел… стонал… пыжился… Вся смена знала, что если в туалете воет ветер и стонут привидения, там Ги. Наконец, слышалось торжественное плюхание. Затем открывалась дверь – нет, он не смывал, зачем, – и Ги выползал на свет, как почти замерзшая насмерть змея. Смотрелся в зеркало. Поворачивался к двери. Выходил. Потом долго бродил по рядам напитков и поправлял банки с пивом, «кокой», минералкой… Старику Ги я обязан своей новой традицией, которую сохраню до гроба. Теперь я тщательно мою мылом все банки и бутылки, которые покупаю. Это мой оммаж старику… Мой памятник ему на могилу. Он ведь, наверное, давно уже умер. Протух. Внутри – уж точно. Салют, Ги! Тем не менее кладовщику все это сходило с рук. В прямом смысле, да… Следили же за мной. Так что я, возвращаясь с дневной смены, подолгу оттирался в ванне, сбросив одежду на стирку. Словно Золушка, переодевшаяся на бал, облачался в рубашки и пиджаки. Шел на встречи с журналистами. Им приятна была диковинка. Новое мясо. К тому же меня перевели на французский. Книга шла. Слава богу, миры, в которых я находился одновременно – Персефона, не иначе, – совершенно не соприкасались. Большую часть времени я проводил в Аиде. Заснеженном, мрачном, покрытом льдом. Зимой 2014–2015 годов – ледяном в буквальном смысле. Я даже руки обморозил, когда пытался поставить окно профессору русского языка и литературы в университете «Конкордия». Она как раз лежала, пьяная, нажравшаяся снотворного, в подвале, а балка в ее квартире горела, угрожая Монреалю пожаром масштаба нероновского. Но об этом позже. О чем я? Аид. Итак, безрадостная, черно-белая картинка. Сцены ада, веселые, говорливые черти – мои напарники по бизнесу переезда, которым я занялся, – и изматывающая усталость. Я был мертв, мертв, в буквальном смысле. Стал обычным человеком. Простым, настоящим. Таких показывают в фильмах. Добропорядочным обывателем. Кусок хлеба, капелюшечка масла. Лишь бы лучок и соль лежали на столе да работа была. Работка. Тогда весь мир победим. Ни одной мысли в голове. С другой стороны, может, в этом я и нуждался? Уж слишком много я писал перед переездом в Канаду, слишком часто… Это был настоящий невроз! На меня даже подали в суд все писатели России за то, что я перенасыщаю рынок продукцией… сбиваю цену… Объявили штрейкбрехером, решили устроить «темную»… К счастью, я ускользнул. А как? А просто не приехал на книжную ярмарку в Москву! Они меня туда не позвали. Потом же сами на меня и обиделись. Позвать не позвали, а темную устроить хотели. Классический анекдот про еврея и лотерейный билет. Неважно. Важно, что в Монреале я стал, наконец, обычным человеком. Monsieur Tout Le Monde. О чем так долго мечтал. Мне, издерганному, измученному литературой, все казалось, что есть где-то островок спокойствия и мира… твердости духа и гармонии бытия. Живи и думай о том, что делаешь. Ешь, молись, люби. И тому подобное дерьмо. Мне все казалось, что простые люди – лучше, чище, интереснее и глубже монстров, моральных уродов вроде меня. Писатель же – аномалия. Родиться писателем – все равно что на свет со сросшимися ногами выскочить или альбиносом. Меня это мучило… я специально смирял себя… восхвалял Monsieur Tout Le Monde, принижал себя. Болтал, что-де в простом строителе мудрости и знания мира не меньше, чем в писателе. Хотел даже переметнуться в ряды таких вот мудрецов. Мне все верилось, что когда я стану Простым Человеком, все встанет на свои места. Какая наивность! Простые люди оказались (что и обещали мне одним лишь своим существованием… просто я был слеп и глух) мешками, полными дерьма. Художники, артисты… вся эта сволочь, к которой я принадлежал и от которой бежал, как от чумы, устав от писательства… – даже они лучше Monsieur Tout Le Monde[36]. А ведь они-то – людишки хуже некуда! Хотя, наверное, все дело в моем внутреннем несовершенстве. С теми я несчастлив, с этими мне не понравилось… Урод в квадрате! Сверханомалия. Урод Уродович Уродов. Король мутантов. Крысиный император. Царь Монреаля – этой провонявшейся горы, на которой беженцы из Франции выменивали на вшивые одеяла землю и воду, небо и облака. Иногда все это выглядит как рай. Тогда я после очередной смены, быстро переодевшийся дома в цивильное платье, сажусь в тыкву и, управляя повозкой с десятью серыми рысаками, мчусь на балы. На ногах моих – ослепительные синие туфли. Их подарила мне крестная. Ирина, моя Мелюзина. Вообще, это моя жена, но она же и крестная. Ведь писателем я стал только из-за нее. Она, может, и не знала, и не хотела. Просто одного ее прикосновения хватило. И вот я счастливой Золушкой… ожившей Прозерпиной… мчусь, вырванный из Ада на несколько часов, в хрусталь и смех, терпкие вина и тончайшие – тоньше вин – разговоры. Это моя вторая жизнь, тройное дно, вечная изнанка русского самозванца. Иногда мне везет и я попадаю к умным и интересным собеседникам. Такими оказались Каролин Галло, Надеж О’Брайен и Максим Нюдар. Два часа в эфире их радиопередачи я шутил о Набокове, похмелье, Де Голле, книгах алжирских писателей, переведенных на французский язык тунисскими писателями, Монреале, своем акценте, страсти русских в алкоголизму и сепаратизму, девственно белых лилиях, синих полотнах, бобрах, белках и венесуэльцах, луне… причем двух разных, одной Мейлера, а другой доктора Фауста… и о Живаго, раз уж мы заговорили о докторах… Вскочил на литературу, как гоголевский бес на месяц. Поплыл, как девка, которой под юбкой пятерней вздрючили. В глазах собеседников видел понимание, любовь. Лица светились. Я вошел в раж. Жестикулируя, даже микрофон уронил. Воображал себя героем светской хроники, «звездой», почти угасшей, но вспыхнувшей вновь… Сочинял про себя некрологи, не жалел похвал. Прослезился! После этого мы отправились в кафе за углом, которыми улица Святой Катарины изобилует, как бока дистрофички, и заказали вина. Мои хозяева с ходу признались мне, что плевать им на то, что я пишу, как, и зачем. Они прочитали статью в «La Presse». Я – то, что им нужно! У них есть идея организации. Им нужен человек с опытом… Что-то вроде советника… Военного инструктора. Специалиста по конспирации при этом. Немножко шпионажа, чуть-чуть городской войны и, конечно, идеология. Речь идет о сепаратизме… Они – патриоты независимого Квебека! Было много болтовни, всяких ничтожных референдумов… Одно издевательство эти голосования. Квебек миром никто из Канашки-федерашки не выпустит! Значит, поступать надо, как сделали русские на Украине. И как собирался ты в Молдавии, Владимир! Собрать оружие, людей… провести подготовку и вломить по самые гланды этим дебилам англосаксонским… сраному федеральному правительству этому… Итак, выпьем. Ты с нами? Я не очень понимал, крутил головой, ошеломленный… Полдня носили с Виталиком металлические шкафы из офисного здания в подвал. Темно, на полу трубы. Покатилась одна, едва не размозжила мне лодыжку. Грязь, пауки… Виталику, как обычно, хотелось посрать, пришлось сделать свои дела прямо в углу. Хорошо, там кроме крыс никого не оказалось. Ну как хорошо?.. Одна вцепилась Виталику прямо в сраку, тот бегал, кричал. Я ударил ботинком, попал, к счастью. Крыса отвалилась толстой пиявкой, отрастившей шерсть и лапки, заюлила в углу. Не стали связываться, ушли. Виталик подтирал дерьмо и кровь. Грязи налипло столько, что едва отмылся дома. Вылил флакон одеколона на себя. Все это было несколько часов назад. А сейчас я сижу в уютном, европейского типа, кафе, пью вино, и два франкоканадца склоняют меня к заговору и измене против страны, гражданство которой я получу через четыре года. И то если повезет. Не бойся, Владимир! Паспорт у тебя в кармане! Первым гражданином этого государства станешь ты, за заслуги! Что они имеют в виду? Все просто, как пара центов, приятель. Квебек должен стать независимым!

* * *

…Утром выхожу из дома под грустное поскрипывание чаек. Откуда они здесь? Вроде бы прилетели с морского берега. Разумеется, не сами. Крыльями не махали… В Северной Америке давно уже никто сам не ходит, не плавает и не летает. Я предполагаю, что чайки воспользовались аэротранспортом. Сели на самолет с пересадкой в Квебеке, дернули по рюмашечке виски. Скушали по бутерброду. Ну как бутерброд… Одно название! Жадюги из авиакомпании суют в пластиковую обертку две сухие галеты и между ними – ломтик помидора. Будь добр, не помри с голоду во время трансатлантического перелета. Чайкам нравилось. Сидели, важные, носатые. Покряхтывали да попердывали. После взлета крутили головами, смотрели бусинками, что вместо глаз, в иллюминатор. Самолет разворачивался, соседка на кресле справа храпела. Чайкам было все равно. Они глядели на необъятные плато Квебека – плоская зеленая тарелка, вся в трещинках рек и озер, – и все гадали, чем встретит их Монреаль. Конечно, дождем! Конечно, ураганным ветром! Как здесь хорошо! Все как у Гудзона, только в сто раз лучше, потому что есть мусорные баки, в которых можно порыться. Конкуренцию составляют белки, но те уже настолько разжирели, что какой-нибудь голодной, проворной чайке, добравшейся до Канады дальним перелетом из Индии или там Вьетнама, ничего не стоит добыть еды первой. Белки здесь еле ползают, такие жирные. Иногда они переползают дорогу, как поток леммингов, странных грызунов, которые уходят на дно вод. Текут шерстистым ручьем навстречу сладкой смерти… галлюцинациям без кислорода… Куда они идут? – задают вопрос ученые. Конечно, в Канаду! Им наверняка раструбили о том, что правительство этой страны ждет квалифицированных, образованных и, разумеется, физически здоровых леммингов. Для интеграции. Полной, всеобъемлющей. Пусть только не жалеют сил, времени… Вот лемминги и идут в море. Предполагают, что выплывут. Может, так оно и есть. Может, их и выносит на берег Гольфстримом, или что здесь течет, и некоторые из уцелевших приползают, дрожа, в Монреаль, где им справляют документы в министерстве иммиграции. И они, после четырех лет испытательного срока, становятся жирными, неповоротливыми белками Монреаля. Вот так. И я жду терпеливо, пока стадо голов в двести переползет дорогу от одного жилого массива до другого. Белки на меня даже не смотрят. Это нормально. Иммигрант не существует даже для животных. Да так и лучше. Внимание пугает меня, сбивает с толку. Обещает неприятности. Если на тебя обратили внимание, значит, ты что-то разбил. Вазу, чашку, лампочку, наконец. А какая разница? Никакой! Все они только и ждут этого момента… хрустального дребезжания стекла в упаковке из одеял – таких тощих и драных, словно египетские коровы-годы… на то они и иммигрантские одеяла – чтобы подскочить к тебе. Ага! О-ла-ла! Вот оно! Сразу появляются калькуляторы, цифры, бухгалтерские счета… Фактуры, налоги, цены, чеки… Чувствуешь себя финансистом. Бурундук с Уолл-стрит. Само собой, цены фантастически возрастают, происходят невероятные превращения. Куда там Апулею с его чудесами сраными! Метаморфозы… На перевозках – вот метаморфозы. Простенький и старенький диванчик из ИКЕИ превращается, стоит задеть им порог, в шикарную софу из красного дерева, обитую кожей последнего мамонта, добытого в горах Альберты группой исследователей-энтузиастов. Сто тысяч долларов! Еле живая, дребезжащая плита, включенная в стоимость аренды, – разумеется, клиент ее ворует, поэтому мы и переезжаем в пять утра… или десять вечера… пока консьержа нет… – оборачивается шикарным изделием из будущего. Готовит то, что вы замыслили. Дамасская сталь, древнерусский булат. На выключатели пошли рубины, эмаль – зубная, человеческая. Зубная работа! Двести тысяч долларов. Конечно, американских! Один к одному и двадцать. Американские выгоднее… Что там еще? Порванное одеяло, привезенное перуанкой из предместья Лимы, – за него прапрапрадед клиентки продал белому дьяволу душу и землю, – оборачивается лебединым пухом в тончайшем и драгоценнейшем китайском шелку. О, не стоило и говорить! Конечно, раритетный! Шелк с платья наложницы императора Пу И и всех его воинов из терракоты. Подписано лично председателем Мао. Послушать клиентов, так мы сокровища перевозим. Хотя носим мы практически всегда один только мусор, на который и одеял с клейкой лентой жалко. Одеяла, впрочем, тоже невероятно грязные. Все – очень грязное. И все стоит миллиардов, потому что это шанс. Шанс поменять мебель, шанс купить новую лампу, шанс получить немного денег, наконец.

Кстати, о деньгах. У меня сегодня три доллара двадцать пять центов монетками по пять центов. Торопливо сбрасываю их в приемник в автобусе, отвернувшись от презрительно молчащего водителя. Забиваюсь в дальний угол, поднимаю с сиденья газеты. Очередная порция дерьма от убогого, провинциального «Метро». Сегодня они изменяют себе, и на первой полосе, вместо обзора новых фургончиков со жратвой или сенсациями о велосипедных дорожках, пылает по-настоящему громкий материал. «Резня инвалидов в Монреале». Получается, узнаю, что квартиры многих жителей Монреаля с физическими особенностями (в смысле, безногих там или слепых) оказались помечены мелом в ночь перед трагическими событиями. Судя по всему, подготовка шла тщательная. По всей видимости, злоумышленники хорошо знают город. Смеюсь втихомолку. Еще бы! Грузчики знают город, как свои пять пальцев. Где закуток, а где, наоборот, пройти можно… Продолжение темы на следующих страницах. Интервью с главой полиции Монреаля. Нет, месье, наши сотрудники не прибыли на место происшествия, несмотря на многочисленные звонки свидетелей и пострадавших. Как, почему? Полиция Монреаля, да будет вам известно, бастует уже пятый год. С 2010 года по сегодняшний день включительно. Мы протестуем против понижения заработной платы с 58 долларов 78 центов в час до 72 долларов 98 центов. Как парадокс? Ничего подобного! Все дело в том, что инфляция… На самом деле, подтверждает слова главы полиции Монреаля исследователь университета McGill, факультет исследований слов глав полиции Монреаля (10 сотрудников, 70 долларов в час), раньше полицейский мог купить на свою месячную зарплату 100 000 порций блюда путин с соусом из бекона и сыра. Сейчас же он ограничен 99 999 порциями. Минус одна порция. Это недопустимо! Верно, кивает глава полиции Монреаля. Именно поэтому, да будет известно добрым старым квебекуа… горожанам Монреаля… полиция города не… А что?! Нет, вовсе не «не исполняет свои обязанности!». Мы их выполняем! Просто – в умеренных дозах… Так сказать, в строго минимальных количествах. Проще говоря, своим присутствием на улицах мы создаем общий фон, в целом негативно влияющий на замыслы людей, замышляющих противоправные действия. Собственно, присутствием на улицах мы и ограничиваемся. И вчера, во время страшного погрома… резни… наши сотрудники довольно внимательно изучили обстоятельства происходящего, наблюдая за событиями непосредственно. То есть как это ничего не делали? Я же вам французским языком объясняю: своим лишь присутствием мы создавали общий фон… Кстати, насчет языка. Даю слово исследователю вопросов использования языков в социальном контексте сосуществования пользователей двух языков, доктору наук, профессору университета Конкордия. Слово берет профессор. Как вы знаете, вчера на пульт полиции поступило свыше 3000 звонков от лиц, преследуемых неустановленными погромщиками. Отмечено свыше 900 звонков на английском языке. Мы считаем это достаточным для того, чтобы отметить тенденцию ослабления использования французского языка в Монреале и пригородах. Ситуация критическая! Сегодня говноед звонит в полицию и просит его спасти на английском, а завтра он потребует запрета французской культуры, языка, духа Квебека! Небольшая ремарка от шефа полиции. К нашей чести, скажу, что звонки на английском языке мы не зарегистрировали. Браво, аплодисменты. Между прочим, вспоминает профессор, у нас отличные новости. Пассажиры рейса Монреаль – Оттава (чайки, что ли?) отсудили у авиаперевозчика три миллиона долларов. За что? О, они попросили у стюардессы кока-колы на французском языке, и та им принесла кока-колу, но назвала ее по-английски. Это как это? Все просто. Кока-кола по-английски это кока-кола, а кока-кола по-французски – с ударением на последний слог. Кока-колá. Аплодисменты. Задавшего вопрос о разнице уводят в наручниках.

Возвращаясь к событиям в Монреале… трагическим событиям… Они переполошили весь город! Студенты университета UQAM объявили, что не будут учиться месяц в знак протеста! Сотрудники мэрии Монреаля выходят на работу в знак протеста еще на полчаса позже. Чайки Монреаля в знак протеста отказываются рыться в мусорных баках города в течение двух… нет, пяти дней! Интеллектуалы Квебека подписывают открытое письмо к правительству Канады с просьбой оставить, наконец, в покое провинцию и перестать гавкать на нас на этом англосаксонском наречии. При чем тут резня… инвалиды? Да какая разница! Нужно проявлять солидарность. Кстати, о ней. Полиция Монреаля в знак протеста против беспорядков в городе отменяет ночное патрулирование! Аплодисменты. Более того. Как всем нам известно, полицейские города вот уже пятый год носят клоунские штаны в знак протеста против бюджетных ограничений. И чтобы подчеркнуть свое негодование по поводу Монреальской резни, наши ребята и девчонки приняли решение… надеть трусы и лифчики поверх одежды! Цирк «Дю Солей» почтит память погибших представлением, в ходе которого сто лошадей промчатся по гигантскому колесу из дерева. Само собой, кони будут ржать по-французски. Наконец, Совет по искусству муниципалитета Монреаля объявляет конкурс на лучший арт-проект, посвященный событиям, которые пресса намерена окрестить «Монреальско-варфоломеевская ночь». Поговаривают, что правительство намерено выделить на это сто миллионов долларов. Федеральное, конечно. Правительство Квебека уже опротестовало эту сумму, считая ее недостаточной. «Граждане Квебека имеют право потратить двести миллионов долларов на то, чтобы почтить память людей с физическими особенностями, павшими ради наших ценностей», – заявил премьер-министр провинции, Филипп… Фамилия? Да какая разница? Лишь бы Филипп, лишь бы не Стив какой-нибудь или Джон. Кстати, Совет по искусству провинции Квебек тоже не остается в стороне. Объявлен конкурс на книгу о событиях печальной ночи… на картину… инсталляцию… памятник из бетона и драгоценных камней… Это обойдется налогоплательщикам Квебека всего-то еще в пару сотен тысяч миллионов миллиардов. Вдобавок правительство расщедрилось и повышает зарплату полиции Монреаля до 120 долларов 78 центов в час. Но это все равно не повод выйти на работу… вернее, начать что-то делать на этой работе, пожимает плечами шеф полиции Монреаля. Ведь речь идет и о моральном ущербе… мучениях… солидарности, наконец! Что такое солидарность? Это когда мы все вместе. Когда все члены общества думают о нуждах небольшой его части. Полиция, сексуальные меньшинства, животные… Ну кроме иммигрантов, конечно же. Об иммигрантах речь не идет. Они должны научиться самостоятельности… выживать во враждебной среде… Не удочка, но рыба! Поэтому Совет искусств Монреаля отказывает мне в заявке на книгу о печальном событии, резне инвалидов города… Вот сволочи! С досады хлопаю рукой по соседнему сиденью. А там уже другое дерьмо, другая газетенка. На этот раз – на русском языке. «Их Монреаль». Там все чуть-чуть по-другому. Сначала – немножко лицемерных соболезнований погибшим и их семьям, болтовня о необходимости уважать и разделять… Затем автор, под псевдонимом, конечно, приступает к главному. Изблевывает из себя тонны ненависти. На самом деле… если вдуматься… Один инвалид обходится казне Канады в сумму, равную… по сравнению с доходом… налогообложение… ноша для каждого человека, который честно трудится и… Не пора ли вернуться к истокам цивилизации Северной Америки? Речь, разумеется, не об индейцах… долбоебах этих спившихся… Мы говорим о цивилизации Белого Английского Протестанта. Белого – исключительно в переносном смысле, конечно же… Этика труда… экономии… Отцы-основатели вряд ли бы справились с созданием Великой Страны, по соседству с которой раскинулась не менее великая, Наша… если бы тратили все свои доходы на людей, не вкладывающих свою лепту в общий, так сказать, котел… Вот дерьмо! Можно подумать, из котлов лепты хлебают. Но иммигрантам в самом деле золота в тарелку подавай. Особенно нашим. Будь их воля, они бы доллары ели, срали бы ими, утирались по утрам вместо салфеток… И задницы подтирали тоже… Деньги, деньги, деньги. От нищеты их перекосило, с тех пор все наесться не могут. Возвращаюсь к статье. Так или иначе, а дело сделано, пишет обозреватель издания «Их Монреаль» во второй своей статье – первая посвящена, конечно, Путину и Алине Кабаевой – и если так… Почему не отнестись к делу рационально? Скажем, признать факты… Статья гадкая, мерзенькая… Неуловимо попахивает дерьмом, как пальцы, когда на подтирку – всего одна четвертушка, а воды в кране нету. Вроде руки чистые, но амбре, амбре… Какая ирония! Ведь сам же я эту статью и написал! Меня об этом попросил Соломонушкин, местный медиамагнат. Это значит, что у него есть дом, целый старенький «дюплекс» (двухэтажная квартира). На первом этаже бродит беспризорная сука дога, мокрит слюнями обувь посетителей. На втором есть стол, пара компьютеров для верстки и пара микрофонов для радиостанции, которая все никак не заработает. Это целый медиахолдинг! И я с прошлой недели пишу туда статьи – сто долларов штука – на заданные темы. Сто – совсем недурно. Начинались переговоры с десяти. Соломонушкин все мялся… кряхтел… Но я поставил его к стенке. Деваться ему некуда! Конкуренты, издание «Монреаль наш» – вот такойасимметричный ответ… нелояльное соперничество… вздыхал он, – стали печатать статьи какого-то залетного молодца. Злые, остроумные. Все они – за Путина и его брак с Кабаевой и в поддержку либеральных ценностей. Значит, ему срочно нужно что-то против Путина и Кабаевой и в защиту традиционных… консервативных… При полном уважении к законодательству Канады, конечно. Особенно берегитесь задевать гомосексуалистов… Иначе конкуренты, твари… Я поддакивал, смотрел преданно. Соревновался с самкой дога. Не признаешься же, что на конкурентов пишу я же! Пожаловался на климат – он тут и в самом деле дерьмовый, – на дороговизну… На то, что местные на работу не берут… Соломонушкин кивал незаинтересованно, но взгляд, хоть и ускользал, все возвращался. Так собака, которую от помойки отгоняют, вроде бы уходит, но недалеко. Постоит, пожмется… Снова бочком притиснется… Он собирался вцепиться мне в ляжку. Я понял оплошность. Русских не разжалобишь, дикий народ. Никакого сострадания. Пришлось начать хамить, выбивать денег побольше. Так дело пошло лучше. Он даже порозовел от удовольствия. Ах, что может быть лучше хорошей порки для русского! Вот и Соломонушкину понравилось. Сразу до сотни цену поднял. Добил я его болтовней про сотрудничество с ИТАР-ТАСС, – недолгое, но какая разница! для провинциала из заснеженной деревни это как молния была… всем-всем-всем… говорит Москва… небось, он решил, что меня лично Левитан курировал – в своем видении международного положения. В Канаде так. Что ни иммигрант, то знаток международного положения. Не страна, а международная панорама. Помню, клиент-иранец позвал как-то в подвал и, озираясь, показывал нам книгу, в которой написано, как евреи и Джордж Буш-младший захватили мир. Ну ладно, евреи. А Буш-то младший при чем? Кретин задницы от головы отличить не может! Нет, нет, шептал иранец… Он просто-таки уверен, все дело и в Буше-младшем. Прочитайте его фамилию наоборот, получится – сын тьмы! Мы переглядывались, задыхались в сыром из-за свежей штукатурки подвале. Взгляды все были направлены на меня. Я единственный из нашей троицы – я, бывший лесоруб Алексей и пожиратель солнца Виталик – говорил по-английски. Чего уж там. Я единственный грузчик Монреаля, владеющий разговорным английским. Пришлось переводить. Но сначала – Буш. Как, как? Сын тьмы! Сатанаил. Вот евреи и выбрали его во главе своего черного воинства, призванного подточить устои мира… Но помилуйте, все пытался сообразить я. Ну, chub (Buch наоборот), ну проблемы у парня[37], но при чем тут Сатана?.. Иранец махал на меня руками, как истеричка-именинница, засидевшаяся в девках, – на вспыхнувший на торте коньяк. Пылающая цифра 50… Иранец качал головой. Как я не понимаю? Буш-младший – сын тьмы, если прочитать его имя наоборот на фарси. На иранском! А-а-а-а… Пришлось, конечно, согласиться. С клиентами всегда соглашаются. Иранец пришел по нашу душу с полным справочником политиков мира. Путин? Хорошо, очень хорошо. Не позволяет американцам садиться на шею. Мы обожаем Путина! Фидель? Отлично, только много курит! Буш-младший? Ну мы уже в курсе. Харпер? Младший брат Буша-младшего! Ангела Меркель? Не знает такую. Франсуа Олланд? В школе пофранцузскому ему всегда двойку ставили. Иранец наш жил в Монреале вот уже тридцать лет, а было ему тридцать один. Несостоявшийся аятолла грустно чмокал губами в конце заказа, разлепляя их неохотно, как деньги из пачки, выуженной из кармана. Мы знали, что чаевых не дождемся или они будут маленькими. Все уроженцы Ближнего Востока предпочитают расплачиваться с русскими не деньгами, а разговорами о том, как они любят Путина. А еще куклы эти смешные рисованные… а, матрешки!.. точно, матрешки… балалайки, разумеется… тренькают так жалобно, тонко… треньк… Ну и вот вам по три доллара на каждого, парни. Не обессудьте, что так мало. Все деньги… весь капитал… – все в руках мирового еврейства! Кто бы спорил. Только вот и мировое еврейство не очень охотно дает на чай в Монреале. Никто не дает на чай в Монреале. Монреаль предпочитает кофе! Покупаю себе большой, без сахара, в Tim Horton[38]. На стоянку, попердывая, подъезжает грузовик. Как всегда, с опозданием. Из кабины мне подает дикие знаки Дима-культурист. Он в отчаянии. Слезы на глазах, сам бледный. Явно не выспался. Так и есть! Всю ночь укачивал гаденыша этого… дауненка, которого мы спасли. За чем же дело стало? – спрашиваю. Сам ведь вчера спасал этого щенка. Мы из-за него жизнью рисковали! Вывезли, как принцессу какую, в ворохе дорогих платьев. То есть одеял, но принцип-то один и тот же. Все верно, соглашается Дима печально. Но за ночь он многое осознал. Пережил! Ему уже пятьдесят пять лет. У него двенадцать детей, сорок шесть внуков… Что поделать, дети в него, в Диму. Любят трахаться. Наверное, и правнуки уже где-то бегают. Сто процентов, кто-то из внуков уже присунул в детском саду подружке и та залетела. Это у них сем… Семейное, перебиваю. Дальше. А что дальше? Дима понял, раскачиваясь вместе с орущим мальцом, что сам ребенка не выкормит, не поднимет… Стало быть, нужно избавиться. И что же он сделал? Побрел ночью на улицу, хотел подбросить мальца в мусорный бак. А те уже все полные! Тут-то Дима и вспомнил, что служба по вывозу мусора Монреаля объявила забастовку из солидарности с бастующими студентами университета UQAM, объявившими всеобщую забастовку в знак поддержки всеобщего права граждан Квебека на забастовки. Все мусорные баки заняты… Забиты! В парочке он даже детей находил грудных. И что же? Дима смотрел, есть ли место, убеждался, что нет, захлопывал крышку бака, шел дальше… Так прошел весь проспект Шербрук. Ничего не обнаружил, вернулся обратно. Младенец из-за ритма шагов уснул. Дома Дима покормил его смесью из бутылочки – гаденыш сосал, не проснувшись, – и положил в угол, в корзину кошки. Та сдохла еще месяц назад, Дима ее закопал в парке «Бобровое озеро», чтобы не платить за место на кладбище животных. Здесь все – за деньги. Так что и о детском доме думать нечего. Отнесешь дауненка, оформят документы, возьмут номер социального страхования, и будешь всю жизнь на игле сидеть, по половине зарплаты отстегивать.

Так, понимаю, куда клонит Дима. К чему же ты пришел? Ну… смущается напарник… он решил убить мальца. Говорят, если прибить приплод до того, как тот попробует молока матери, это не грех. А что даун маленький ел? Исключительно молочную смесь «Джонсон Бэби»! Кстати, откуда она у Димы? Как откуда? Он же ходит в зал, поддерживает форму. А молочная смесь в сухом виде идеально подходит для питания таким крутым, упитанным парням, как он. Скептически смотрю на Диму и все его пятьдесят килограммов. Тот спешит продолжить. Проливать кровь, видите ли, не по нему, так что… В общем, он попытался дауненка утопить, но не набрался смелости. Воду в ванную набрал, а вот бросить в нее – нет. Малец пищал, показывал ручки. Тут Дима снова начинает шмыгать носом. Но речь о том, чтобы ребенка оставить, не идет. При мысли о половине зарплаты Дима шмыгает носом еще сильнее… Что же делать? Вот он у меня и хочет спросить, что же ему делать?! Ведь я, будь я неладен, помог Диме спасти щенка… на его, Димину, голову! Ну и ну. Каков оборот. Но я уже постепенно привыкаю. Каждый иммигрант во всех своих бедах винит других, каждый – чувствительный, слезливый. Как доходяга в ГУЛАГе! Иммиграция – это большой концентрационный лагерь. И мы с Димой – двое заключенных – пытаемся понять, что нам делать с живым свертком на куче одеял в грузовике. Этот идиот не нашел ничего лучше, чем притащить ребенка на заказ. Мы переезжаем из Сен-Жюстин в Сент-Брюно. Над полями, машущими листьями кукурузы, – корявые… растопыренные зеленые руки… наверное, кукуруза тоже уродилась с физическими недостатками – крякают утки. Чертят треугольники Пифагора. Внизу чернеют столбиками суслики и индейцы. Суслики просто посвистывают. Индейцы бросают вверх палки. У них в школах занятия отменяют во время миграции уток: все племя выбирается бить птицу. Иногда достается и чайкам. Уток едят, чаек пьют. Бросают в пресную воду и выставляют на солнце. Жидкость киснет, тушку выкидавают, остальное пьют. От трупного яда наступают галлюцинации. Песнь о Гайавате, например. На французском языке с английскими субтитрами.

Проезжаем резервацию. Проезжаем Сент-Жан, Сент-Катрин. Сент-Матье, Сент-Арнольд, Сент-Изабель, Сент-Анри, Сент-Патрик, Сент-Ги, Сент-Николя, Сент… Все святые мира[39] перебрались с небес в Квебек. Основали здесь по городу. Провинция небесная, Иерусалим. Он здесь, здесь. Мчимся по нему, словно по Земле обетованной, два волхва. Третий не вышел на работу, у третьего диарея. Конечно, Виталик! И в люльке за нашей кабиной трясется маленький дар, младенец. Его мы преподнесем… кому? Меня осеняет. Библейские ассоциации, реки, моря. Тут и Диму прорывает. Признается мне, что пытался продать ночью мальчишку на органы. Позвонил по объявлению, найденному в Интернете. Оказалось, китайцы. Те все возьмут! Вроде бы поладили. И цена устроила – сто за печенку, триста – сердце, сорок пять – глазки… Дима, конечно, не сказал, что продает на органы дауна. Зачем им знать? Еще цену снизят. Все было хорошо, пока китайцы не пояснили, что берут запчасти в уже готовом виде.

То есть? Ты, возмущается Дима, что, тупой! Это он должен расчленить мальца! Разделать, как тушу! Он, в принципе, согласился… Нашел дома стамеску, ножовку. Всякого инструмента Дима наворовал за десять лет работы грузчиком в Монреале. Подошел к люльке, поднял стамеску… Малец возьми да и открой глаза и посмотри прямо на Диму. Тут у папаши рука и дрогнула, и вместо того, чтобы использовать пилу, он пошел на кухню, мешать первый ужин в жизни грудничка. Смесь из сухого молока с сахаром и теплой кипяченой водой. Гаденыш сосал, дрожал, смешной, похожий на лягушонка… Лягушки, жабы, тощие коровы, скот… Фараоны в клоунских штанах… Бинго!

Прошу остановить Диму у канала, объясняю. Открываем грузовик, выносим на свет белый мальца. Тот морщится, чихает. Кормим хорошенько, чтобы снова уснул. Отходим от грузовика с включенными аварийными огнями, спускаемся к каналу. Раздвигая камыши, ступаем по склизкому илу. Бревнами качаются в воде сомы. Их тут никто не ест, вот они и вымахивают. А что, если мальчишку они и?.. Так, а разве не для того мы пускаем корзину по водам? Оставляем люльку в воде, толкаем… Сначала люлька как будто не двигается, но становится все меньше и меньше. Плывет, значит. Исчезает за полем, наконец. Впереди – рукава Сент-Лоран. Это весьма внушительный господин, глубиной до 50 метров и шириной до нескольких километров. В эти рукава он и стряхнет косточки нашего дауна, чтобы тот возродился жар-птицей, Василисой Прекрасной. Но уже в следующей жизни, в следующей.

Дима облегченно вздыхает, утирает пот. Благодарит меня. Вскакиваем в грузовик, мчимся в Сент-Брюно. Впереди частный дом и, значит, спортивные тренажеры в подвале. От таких развязываются пупки, вылезают через уши грыжи. Паркуем грузовик во дворе дома задом, сносим кипарис. Навстречу бежит хозяин. Знаем ли мы, сколько стоит это дерево?! Натягиваю на руки перчатки, от которых мебель с руки не соскальзывает, и вижу, что кожа в крови. Но это солнце. Оно красное. Завтра, значит, похолодание.

* * *

Больше всего на свете миллионер Брюбль мечтает о двух вещах: о манде и о том, чтобы установить в Монреале памятник Сталину. Причем это никак не связано. Манда сама по себе. И Сталин сам по себе. Не исключено, что у него под кителем и члена-то не будет, но это не имеет для миллионера Брюбля никакого значения. Член у него и у самого есть. Настоящий франкоканадский член: получивший с рождения номер социального страхования, страховку, паспорт. Право голосования, наконец! Конечно, со второй мечтой не все ладно. Проклятые англоамериканцы не дадут почтить память Сталина… Они захватили старую добрую Аркадию… французскую Луизиану… все Америки захватили, которые уже говорили по-французски. Послушать Брюбля, так здесь рай был! Пуговицы на штанах французских гостей – он подчеркивает, гостей, а не колонизаторов! – подшивали, причем добровольно, индианки. Французы за это учили аборигенок поцелуям по-французски. С языком! Монахи учили индейских детей катехизису, а те за это святым отцам отсасывали. Канадские индейцы плакали от радости, когда к берегам залива Гудзона подплывали французы. Индейцы ведь знали: это плывут гастрономия и фуа-гра, Вольтер и мода, l’amour à la trois[40] и опера. Так и случилось! Вся Канада начала готовить соусы, жрать их с фуа-гра, читать Вольтера, носить шмотки по парижской моде, трахаться втроем и петь арии. Так все и было! Триста лет в Канаде царило благополучие… Рай, эпоха благоденствия. Золотой век! А потом пришли англичане сраные, – разглагольствует миллионер Брюбль у себя на кухне, думая при этом о манде. Конечно же, о манде. Ради этого он меня к себе домой и позвал. C’était le but principal, Vladimir[41]. Но, конечно, он не смог удержаться от чтения лекции на тему счастливой франкоговорящей Америки, франкоканадцы… построенной на костях индейцев, которых унизили и ограбили все, включая предков Брюбля! Об этом все прекрасно знают, тоже мне, секрет Полишинеля! Но продолжают лицемерное вранье про то, что франко-Канада была построена на Дружбе, Уважении и Сотрудничестве. На Солидарности! Все квебекцы обожают поболтать об этом. Даже не знаю, чего в этом больше – лицемерия на французский манер… лицемерия их французских отчимов, убивших их индейских папаш и изнасиловавших их индейских мамаш… или бессознательного стремления выгородить мамаш… Выдать насильственное совокупление за брак по любви. Трудно жить, зная, что ты – плод насилия. Но Квебек, как и вся Канада, – порождение насилия. Без геноцида их бы не было. Поэтому у всех квебекцев вид – как у кота, усевшегося срать, в которого бросили тапок. Он бы и рад убежать, да не может. Вот и квебекуа. Они стараются не думать о том, что их породило. Сосредоточиться на чем-то другом. А на чем? Кто как! Миллионер Брюбль – на манде и Сталине. Первая обусловлена его патологической похотью, второе – франкоканадским патриотизмом. Все, что угодно, лишь бы в пику американцам и англичанам. Все, что угодно, только не Черчилль. Ну раз так, пусть будет Сталин! Поговаривают даже, что Брюбль чересчур старается. Местами перегибает палку. Переигрывает… Ходят слухи даже, что Брюбль сотрудничает со спецслужбами Канады. Козел-провокатор. Выманивает индепандистов на огонек зажигательных речей про свободный Квебек… Не знаю, не знаю, правда ли это. Хотя в удовольствии пересказать слушок себе не отказываю. Никогда! Что мне известно доподлинно – наше с Мишелем Брюблем знакомство базируется на прочном фундаменте: переписке и манде. Началось все с моего письма в его издательство. Конечно, наобум. Я такие рассылал всем сразу же по приезде в Канаду. Питал иллюзии, на что-то рассчитывал. Надеялся на место ночного сторожа. Днем бы писал… Какая наглость! Брюбль – единственный, кто откликнулся. С учетом того, что он абсолютно и стопроцентно безумен – как и я, как и я… – неудивительно. Он позвонил мне ночью… Долго говорил что-то на своем несуществующем русском языке, звал в гости. Звучало это так: привьет, Владимир, я твой читать сиви быль приятно манда да русофилка ец тоц первертоц Путин как твой Монреаль а самый лутший городки не игра конгломерат если ты поняла что я ипал в виду мой много путешествуй бывай Россия сция сия везде в манде помочь смочь немочь бледная вредный идти моя дом… Последнее я уловил! Звал в гости! Там, в трехэтажном доме на плато Монт-Рояль[42], Брюбль вкратце описал мне принцип своего нехитрого существования: поездки по малоразвитым странам мира с целью отхватить максимальное количество манды наивысшего качества за минимальную цену. Подешевле! Если бы у Брюбля был герб, то на нем было бы выведено гигантскими буквами «ПОДЕШЕВЛЕ». Не из золота буквы, из серебра. Так дешевле! Брюбль и в том, что касалось манды, проявлял себя настоящим Кольбером… Скупым финансистом. Искал заповедники дешевой манды. Украина в девяностых годах и сейчас… Куба… С местными девками, квебекскими, Брюбль не спал. Я прекрасно понимаю, почему. Слишком много претензий. Много прав у сучек! Заделаешь такой ребенка, придется его содержать, алименты платить. Кстати, о ребенке. Брюбль приосанился, стал чуть больше, раздулся, словно лягушка. Не знаю ли я какой-нибудь женщины… желательно из иммигрантов, которая бы родила ему ребенка? Тут, в Монреале… или у меня на родине… что даже лучше. Знаю я такую девку? Точно нет? Желательно помоложе, и чтобы подмахивала так, чтоб задница под потолок взлетала. Нет, я уверен? Точно? А сам я не хочу? Ну, в том смысле, что моя жена могла бы выносить его ребенка. Он бы платил нам, скажем, 50 долларов в месяц. Он был в экс-СССР и знает, что это вполне приличная сумма. Достойная! 50 долларов и по рукам? Больше он не может. Весь этот дом… это все декорация, фикция. Обман, как и вся так называемая процветающая Канада. Все в жопе, полный финансовый коллапс, цифра прибыли равна нулю…. да чего там, отрицательна! Рынок книгоиздания – в свободном падении. Есть нечего! На самом деле он, миллионер Брюбль, беден, очень беден… Пусть меня не смущают его миллионы. Все деньги в бизнесе, а бизнес, как он сказал, в жопе.

Брюбль чешет жопу, открывает холодильник, берет себе пивка, угощает меня. Перемещается в кресло, продолжает свой спич. О чем он? Бедность! Брюбль страшно беден и предупреждает меня сразу, что помочь ничем не сможет. Просто дружеское участие, пара советов… Так, получив письмо от меня – русский писатель в Канаде, недурной французский, готов к службе даже портье… – он, русофил Брюбль, сразу понял, чем мне нужно заниматься. Собаки! Ав-ав. Я даже подумал, что он спятил, потому что Брюбль встал на четвереньки и начал лаять. Но он просто иллюстрировал мысль. Итак, собаки. Мне следует отправиться в район, где живут какие-нибудь babushki, говорящие по-французски и русски – я так понимаю, речь шла о мифических дочерях белых генералов, бежавших после 17-го года из России, – и предлагать им выгулять их собачек за пятнадцать… нет, тридцать долларов в час! А? Каково?! Сразу же видно, что он бизнесмен… Человек дела. Тут Брюбль видит, что я доел предложенный сэндвич, и спохватывается. Достает из холодильника банку кленового сиропа, ищет ложечку в шкафу, гремит долго приборами… Находит! Торжествуя, окунает ложку в банку и протягивает мне. Очень заботливо. Он кормил меня, как ребенка. Банку давать опасно. С иммигранта станется – я мог все себе в глотку опрокинуть. Иммигрант прожорлив. Оглянуться не успеешь, а он уже все сожрал: банку сиропа, холодильник, дом, памятник Сталину, всю манду в округе… Как я нахожу его гениальную идею? Тридцать долларов в час!.. Ну и те пятьдесят в месяц, что мы станем получать раз в месяц с женой за то, что она станет для него инкубатором. Точно не захочет? И я не хочу? Жаль, очень жаль… Многие приезжают в Канаду с очень большими претензиями… непомерными запросами… Ничего, это быстро проходит. Жизнь ломает! Особенно в Канаде. Ну а если пятьдесят пять долларов в месяц? Это последняя цена! Больше у него нет. Тренькнул телефон. Брюбль попросил меня не стесняться, пока он разговаривает. Я так и сделал. Потряс пару книг на полках в соседней комнате – авось там деньги спрятаны… Вышел в ванную. Когда вернулся, Брюбль все еще сидел с бутылочкой, но пива в ней было под самое горлышко. Взял новую, пока я отсутствовал. Брюбль посетовал на дороговизну дома, кризис. Сказал, что раз я такая скотина неблагодарная, что не хочу сдать ему напрокат манду своей жены и не намерен выгуливать собак, то у него для меня еще один вариант. Последний! Тут Брюбль встал и перешел на торжественный тон. Сказал, что написал письмо Путину. И хочет, чтобы я его перевел… опубликовал… У меня есть связи, он знает. Я пообещал, Брюбль остался доволен. Спросил, могу ли я оказать ему очень личную услугу. Я поежился. Очевидно, все эти разговоры так распалили его, что он намеревался ко мне приставать, думал я. Но ошибался. Брюбль был верен манде и только манде. Могу ли я помочь отредактировать ему письмо одной девчонке из Молдавии? Он с ней познакомился в Монреале случайно и с тех пор звонит ей в режиме нон-стоп. А она – сучка! Не берет трубку… В рот-то наверняка берет… А трубку – нет! Какая досада! Он, Брюбль, знает 27 языков. Хинди, испанский, немецкий, итальянский, греческий и остальные. Так написано про него на страничке о нем в «Википедии». Ни одной ошибки в тексте, он знает. Он же текст и писал! Брюбля опять унесло от манды, он произнес похвальную речь своим лингвистическим способностям. Послушать самозванца, так он и шумерский знал! Я был спокоен за Хаммураппи. Если Брюбль знал язык шумеров, как русский, – которым, по его словам, он владел свободно, – то тайнам Энлиля ничто не угрожало. Останутся неразгаданными! Брюбль в это время показал мне набранный текст, письмо к молдаванке. «Милый Иляна, твой мой зайти в мозг как игол в стог сена как член вазелина без в киска твоё пронзить мой сердц как игол Кащей яйцо всмятку в сухомятку кишечно-сосудистый тракт… почему не берешь трубка? В рот наверняка берешь, а трубка нет! Сталин трубка курил, моя шел крокодил. Давай твоя моя встречаться животами прижиматься. Глаз твой кривой как косуля, мой сердце стучит, как циферблат. Тук-тук. Давай жениться. Мой тебя любить». Брюбль хотел знать, насколько его текст убедителен. Бедному уродцу в голову не приходило попросить меня проверить грамматику или правописание. Он же сказал, он великолепно знает русский. Он полиглот! Так что я ничего не подправил, только похвалил. Да и что добавить? Его член – понятно же, что подразумевалось под «его», – и в самом деле Иляну любил. Никаких сомнений!


…конечно, Брюблю меня не обмануть. Я его сразу увидел, целиком. Как комок шерсти, которую кот срыгивает. Брюбль просто жадничал, не хотел за манду платить. Жадность свою он прикрывал болтовней про бездуховных женщин Запада, которым лишь бы карьера да так называемая свобода… Про то, как капитализм портит порядочных женщин из бывшего СССР, лишает их духовного начала. Еще бы! Раньше за колготки иностранный турист Брюбль мог половину УССР поиметь, а сейчас запросы выросли. Три, четыре пары колготок… Кстати, как я нахожу все происходящее на Украине, спросил меня Брюбль, отправлявший сообщение молчаливой Иляне. Я человек новый, родом оттуда, из СССР, должен знать… Лично он, Брюбль, за Донбас, за свободу! Как наверняка и я. Конечно, у меня тут уже много знакомых? Они, разумеется, тоже за Донбас, за свободу? Адреса, телефоны их у меня при себе? Я соврал, что познакомился с парочкой человек тут, в Квебеке, но координат еще не знаю. Брюбль не выглядел разочарованным. Я не огорчил его. Знакомство только начиналось, выглядело многообещающим, перспективным. Где-нибудь… когда-нибудь… по какой-нибудь линии… я все равно окажусь полезен, знал Брюбль. Не помогу с явками и адресами, так свежей манды подтащу. Не принесу манды, так чей-то адрес выдам. А не получится ни с тем ни с другим… Так хоть собаку выгуляю! Собаки у него не было. Но он мог бы ее завести. Особенно теперь, с учетом вновь сложившихся обстоятельств. Дом у Брюбля – большой, пустой… Только мебель красного дерева да телевизор с экраном на всю стену. Я надеялся, что Брюбль мне место домоправителя предложит, и я буду хозяйничать, пока миллионер по Кубам и Доминиканам шарится в поисках манды, но участь Лимонова мне не обломилась. Испортил болтливый старик Савенко конъюнктуру на рынке труда для русских писателей за границей. А все почему? Русские же все помешаны на себе. Эгоисты! Каждый думает, что он – последний. Наверняка Лимонов, дурак, думал, что после него за границу никто из русских писателей не сбежит. Еще бы. Он же – конец истории. Каждый русский – недоделанный Фукуяма. Вот лично на нем вся история-то и кончается! А еще он немножко Людовик Солнце, потому что после него – хоть потоп. Вот и после старика Лимонова с его старческим недержанием русскому писателю устроится смотрителем в дом миллионера – никак. Я выпил рюмку водки меланхолично. Брюбль покряхтел, налил еще. Если завтра у меня голова разболится, я сам буду в этом виноват, хе-хе. Но видно, что жалел водки. Мне плевать было, что ждет завтра. Голова по утрам и так трещала. С утра до вечера. И ночью трещала! Деньги. Где достать денег. Счета росли, балансы шатались, как пьяный канатоходец в прогоревшем цирке, концы с концами встречались в самый, казалось, последний момент. Как два гимнаста в том же цирке, которые, почти упустив руки друг друга, все же схватываются, на радость публике. С отчаяния я даже в долг просить начал! Никто, конечно, не дал. Раз так, надо самому брать, решил я. Не гнушался ничем, скользил над планетой грифом-падальщиком. Так и на письмо Брюбля к Путину налетел. Брюбль, напомнив мне о нем, снова перешел на манду… словно на рельсы поезд поставил. И понеслось. Только искры брызжут! Последние несколько лет у него – два романа. Он пытался и больше, но не получалось! Сучки франкоканадки с сайтов знакомств даже ответом не удостаивали. Им только молодых с фигурой стриптизера подавай. Или женитьбу. А он, Брюбль, немножечко в годах, ему стукнуло шестьдесят… Торс у него отличный! Беда только, слегка жиром спрятан. Но женщины в странах, где еще сохранилась духовность… где люди смотрят в душу и глаза, а не на сиськи и кубики пресса… ценят Брюбля! Так, у него на Кубе живет подружка, к которой он летает каждый месяц. Она дала слово, что забеременеет от него и выносит ребенка. Он за это после каждого траха выдает Анхеле – так ее зовут – пятьдесят долларов. Для Кубы – состояние! Анхела просит еще пятьдесят в месяц за то, что ни с кем не трахается, кроме Брюбля. Чтобы он, значит, был уверен, когда она залетит, что отец – он. Бедный дурачок! Такой ушлый… прижимистый… расчетливый… а не понимал, что его дурят. Или понимал, но прятал от всех, включая себя. Так хотел ребенка… В общем, кубинка тянула из него деньги вот уже год. Каждый месяц, слив между коричневых ляжек, Брюбль вставал, пошатывался, умывался в треснувшей раковине. Глядел в окно на улочку Гаваны. Анхела томно тянула с кровати, что это – лучший секс в ее жизни, не считая предыдущего месяца. Требовала свой полтинник. Получала. Просила Брюбля – мой Мишель, ласково звала его, – потрогать сиськи… Понимаешь, Владимир, делился Брюбль, сиськи у нее всякий раз и правда становятся будто толще… тяжелее… Словно распухают! А ведь это – явный признак беременности! Не делает же она от меня аборты каждый раз… Ну и что я должен был ответить? Объяснять ходячему поцу, который сунул в девку в десять лет и с тех пор не вынимает, что у женщины после хорошего траха грудь наливается? Уж увольте! Я поддакивал, соглашался. Очевидно, девка хочет забеременеть. Просто не получается! И, само собой, она ни с кем не спит. Правда! Не может такой человек обмануть! Хотя, понимал я, кубинка, скорее всего, порядочная мать семейства… Растит двоих детей… а приключение с Брюблем для них с мужем не больше чем щепотка пряностей к браку. Опять же, сумма приличная! Пятьдесят долларов… Такая «беременеть» будет еще лет пятьдесят. В сто двадцать, может, и родит!.. Другая возлюбленная Брюбля живет в России. Ее зовут Анастасия, она потомок дворян, сбежавших от большевиков в Сибирь и там затаившихся. Эка невидаль! В России 140 миллионов потомков дворян, сбежавших от большевиков в Сибирь, чтобы затаиться. Неясно только, от кого же они сбегали. Слушаю дальше. Все как и полагается. Дедушка-народоволец, прабабка – фрейлина Ее Величества, дед – генерал Советской Армии, сидел в ГУЛАГе, победил Гитлера, родители – сотрудники специального секретного конструкторского бюро при Политбюро. Полный набор на экспорт! Я и сам такую же чушь периодически нес в интервью. Кончилось все тем, что у меня насчитали семнадцать дедушек, четырнадцать отцов и девятнадцать прабабок. После этого я затаился. А вот Анастасия – нет. Она дала о себе знать на сайте знакомств для иностранцев, где на запах ее манды вынырнул из глубин мирового океана виртуального говна сам эксцентричный миллионер Брюбль. Поплавал вокруг да около. Причалил к бережку. Договорились, что Анастасия прилетит к Мишелю. Но вот незадача. Она живет во Владивостоке! Другой конец России. Пришлось слать деньги. Сначала десять тысяч, чтобы Настя – они уже показали друг другу сиськи по скайпу и звали друг друга простецки: Настя, Мишель… – могла приехать, оставив немножко денег своей старенькой матери. Само собой, учительнице на пенсии и правнучке декабристов! Всех декабристов! Потом – семидневная поездка на поезде через Россию… снежный занос… два дня в гостинице в Иркутске, дополнительные расходы… Обвал гор в Кавказстане, три недели в Красной поляне в ожидании вертолетов и починки рельс… Еще деньги. Поезд поехал очень обходным путем, понимал я. То и дело с ним случались катастрофы… налетали банды волжских грабителей… взрывы нефти губили полотно… Судьба словно препятствовала нашей любви, писала Анастасия. Наконец спустя год бедняжка добралась до Москвы. Села на самолет до Мюнхена, а там сошла, чтобы пересесть на монреальский рейс. И что ты думаешь, Владимир? Что Мишель, спрашиваю, взяв без церемоний еще пива из холодильника. Она пишет, что в самолете упало давление, и всех вывели на аэродром, посадили в автобус и увезли обратно в терминал. Просит еще тысяч десять. На отель, на экскурсию по Мюнхену, на приличное платье… Волнуется, хочет одеться как следует! Но не кажется ли мне, что она его, гм, обманывает? Трудно сказать, отвечаю. Ну хорошо, хорошо, мы обсудим это в следующий раз… А сейчас мне пора домой. Уже поздно! Я могу опоздать на метро! Мне, в общем, все равно, но я выметаюсь, потому что Брюбль демонстративно включает хоккейный матч и включает звук на всю громкость. А я ненавижу хоккей. Дебильная игра, в которой кучка идиотов лупит друг друга по зубам палками и норовит полоснуть по паху острыми, как бритва, коньками. Спорт для храбрых! Получают они за это миллионы. Если за матч игроку идет чистыми полтора миллиона, то, стало быть, одна минута сто… Подсчитать точную сумму из-за водки и пива не получается. В голове шумит, так что я просто вытаскиваю из кармана бумагу, ручку и пишу что-то, когда вагон метро не слишком качает. Дома бросаю четвертушку со стихами на стол… я не собираюсь их публиковать! успокойтесь, поцелуйте меня все в задницу… ничего от вас не нужно… Пишу их, чтобы не взорваться… не пробить полотно железной дороги где-то в Сибири… не погубить мир… не стать, как гигантский астероид, причиной планетарного катаклизма, и чтобы из-за меня не вымерли нынешние динозавры – вы. Просто бросаю бумагу в гору таких же бумаг. И вижу, что на рабочем столе компьютера появился значок – сигнал о новом сообщении в почте. Это письмо от Брюбля к Путину. Текст надо перевести, пишет Брюбль. Le plus vite qu’il est possible, Vladimir![43]

* * *

Письмо Брюбля Путину напечатали! За десятку долларов, которые я в счет грядущей двадцатки пообещал, старый знакомый оказал милость. Разместил! Письмо мы читали в грузовике, ухахатываясь. Я и еще парочка ублюдков, самый злой среди которых – то ли гагауз, то ли болгарин, Жора. Во рту у него металлическая пластина, благодаря которой зубы выравнивают, но уже сейчас можно сказать, что дело это пустое. Не поможет! Зубы у Жоры кривые, вразнобой. Настоящие русские – зубы гагауза Жоры. Никакого единения! Жора бросается на людей, постоянно матерится и беспокоится, как бы кто не работал меньше, чем он. Поэтому Жора не работает, а наблюдает. Время обеденного перерыва. С утра мы таскали стиральные машинки для какого-то магазина. Поскупились нанять грузовик. Грузчиков! Взяли нас – шваль. Зато дешево! Пятьдесят долларов в час – пять человек. С другой стороны, они и не работают… Жора читает газету с письмом Брюбля. Я рассказал, что это миллионер, знакомый. Мой престиж в глазах грузчиков растет. Очень, чертовски даже, важно в чем-то преуспеть… состояться… Даже здесь. В помойной яме! Сидя в которой, мы читаем письмо Брюбля, которое я перевел, о чем благоразумно умолчал. Нужно быть другом миллионеров… да… Но желательно не умничать… Не показывать хороший французский… Я четко осознаю, что между нами, квебекцами, и вами, русскими, есть много общего, и если мы, франкоговорящие канадцы, зовем французов своими кузенами, то нам следует делать то же самое и в отношении русских, пишет Брюбль. Поясняет. Русские – это же монголы. А индейцы произошли от монголов. Значит, все индейцы – русские. Каково?! Настоящий парадоксов друг этот Брюбль! Когда ему было 16 лет, признается Брюбль, он впервые прочитал «Идиота» Достоевского. Какой роман! Каков автор! Роман-фреска! Он вдохновлял… Настолько, видимо, что Брюбль даже на пару минут забыл про манду. Хотя маловероятно… Десятилетием позже, хвастается Брюбль, он стал издателем и начал свою карьеру c низших ступеней. Что он под этим подразумевает, ведомо одному богу и странице в «Википедии», которую он сам и редактирует. Сегодня, без ложной скромности, пишет Брюбль, он может сказать о достигнутых им результатах, среди которых – пять миллионов экземпляров книг, разошедшихся на рынке. Один миллион из них продан за границей. Конечно, никаких фактов, подтверждающих его хвастовство, Брюбль не приводит. Я начинаю подозревать, что и дом у него не свой. Возвращаюсь к тексту. Брюбль как раз продолжает себя хвалить и вешает лапшу на уши восторженных идиотов-грузчиков, которые тоже приехали в Монреаль состояться… Не только коммерческий успех был целью миллионера Брюбля. Поднимаясь по ступеням своего восхождения все выше и выше, он, видите ли, льстил себя надеждой состояться и быть признанным и уважаемым за это не только простыми людьми, но и элитами Канады. Эка хватил! Качественной манды наверняка захотелось. Увы. Успех на рынке оказался настолько феноменален – он продавал по 500 тысяч книг в год, и проверить это не мог никто, – что его, Брюбля, неожиданная популярность в качестве медийной персоны вызвала у элиты настоящую ненависть. Короче, не жизнь, а сплошное расстройство! Прямо как срака Виталика! К счастью, у Брюбля осталось утешение – его, мол, оценили и полюбили простые люди. Как за что? Он принес им не свет, но Свет. В 2003 году он запустил в оборот серию комиксов «Les amies», ставшую настоящим соперником эпопеи о Гарри Поттере. Серия добилась невообразимого успеха – ее опубликовали даже в вашей, Владимир Владимирович, стране, в Российской Федерации. У нас, в Квебеке, сетует Брюбль, все медиа отдают предпочтение англосаксонскому продукту, так что его культурный вызов и соперничество с книгами о Поттере на рынке были восприняты – как бы абсурдно это ни звучало – как преступление и оскорбление величия англо-американской империи. Ай да Брюбль! Вот это закрутил! В то же время, став популярным, складывает ручки на животе наш жизнерадостный бабопоклонник, он много раз появлялся на радио и телевидении, где никогда не скрывал своих взглядов, – и простые люди Квебека полюбили его. Влюбились по уши! За это местные СМИ окрестили его «белой вороной», чтобы ошельмовать. Поток самовосхвалений продолжается. Брюбль пишет, что побывал в 56 странах и бегло говорит на 8 языках, включая ваш, господин Президент. Да, он, Брюбль, говорит по-русски. Для него, видите ли, знакомство со странами русскоязычного мира стало настоящим открытием! Еще бы! Как нырнул в манду, так и не вынырнул. Два с половиной года провел он в России и на Украине, облизывается Брюбль. Больше года – в борделях Гамбурга… в Германии, чтобы понять, в чем состоит эффективность германской модели экономики… Почему все тикает, как часики. Тевтонский порядок.

Ну и после того, как он приобрел богатый опыт (и поиздержался, понимаю я), – то решил применить его на пользу своих сограждан, баллотируясь в советники мэрии города Монреаль. Наивный! Глупый, как целка! Надеялся подарить свои знания и умения городу и людям. Осчастливить Монреаль. Памятник Сталину отгрохать. Увы! Во Франции и Испании, в России даже… по закону все кандидаты должны обладать равными правами на освещение их программ в СМИ. В Квебеке – все через жопу! В самом плохом смысле слова. Здесь медиа сами выбирают, кого включить, а кого исключить из информационного поля. Так и пишет, гаденыш! Информационное поле! Так Брюбль, несмотря на свою репутацию и качества трибуна и оратора… Гракх и Муций Сцеволла… оказался исключен из предвыборных дебатов. Кто во всем виноват? Дени Килдар! Жирный дурак… бывший министр правительства Канады, уже вошедший в современную историю Канады как самый коррумпированный член кабинета министров, стал мэром Монреаля, сокрушается Брюбль. Он же, благодаря тотальному молчанию СМИ в адрес неугодного, так и остался вне зоны внимания избирателя. Печаль! Само собой, он, Брюбль, этого так не оставил. После своего горького опыта он заинтересовался состоянием демократии и свободы прессы в Квебеке и Канаде, тщательно анализируя ситуацию. Смотрел на два метра в землю, словно стервятник. К сожалению, ничего хорошего не обнаружил. Миссия Radio Canada состоит лишь в том, чтобы защищать «канадское единство», проще говоря, англо-американскую империю. Принципы деятельности таких СМИ Канады – ложь, пропаганда и субъективность, в которых они постоянно обвиняют кого-то еще, негодует Брюбль. После чего буквально вскрикивает. Господин Путин! Вы – русский. Он, Брюбль, – квебекуа. Когда-то их звали канадцами и позже – французскими канадцами. После этого приходит время сладких сказок про утерянный франко-канадский рай. Это они, Брюбли, построили Новую Францию в тесном взаимодействии с их союзниками, коренными народами Америки. Их предки – французские трапперы и индейцы. Чего далеко ходить. Сам Брюбль – метис, как и 80 процентов квебекцев и франкоканадцев. Так, видите ли, зовут всех обитателей Канады, которые не забыли язык предков… французский! Они живут во всех провинциях страны, хотя их количество стремительно сокращается с каждым годом. Вымирают, как птица додо! Их ассимилирует англоговорящее большинство… растворяет в себе по принципу «говори на белом» – на языке, понятном большинству. В США ассимиляция франкоговорящего населения – когда-то представлявшего большинство страны – прошла еще более брутально, печалится Брюбль. Об этом не принято распространяться, но он, Брюбль, много об этом заявляет! Если бы в Соединенных Штатах не было массового изгнания франкоговорящего населения… с сожженными домами и террором в отношении простого народа, сегодня господин Обама руководил бы и 20 миллионами франкоамериканцев. Но об этом позже! Уже когда он напишет письмо Обаме… После этого Брюбль ударяется в историю. Переносится в 1763 год, когда Франция уступила, видите ли, под нажимом Новую Францию в пользу Англии, и это стало трагедией его народа. Какого точно, не сообщается. То ли сифилитиков-ссыльных, то ли вырезанных ими индейцев. Увы, сокрушается Брюбль, элита Квебека не нашла в себе мужества сопротивляться захватчикам, более того, сотрудничала с ними… Жалкие предатели! Некоторые представители – с таким ражем, что начали испытывать ненависть к своему народу, к своим корням. Сегодня мы говорим о них как о предателях. Чтоб им пусто было! Английские колонизаторы Северной Америки, позже ставшие гражданами США и Канады, лишили крова и жизни 40 миллионов индейцев. «Хороший индеец – мертвый индеец». Геноцид продолжается! Кошмар! Больше тысячи двухсот индианок исчезли за последние годы на западе Канады. Настоящая трагедия! Две тысячи дырок! Царство траха! Вероятнее всего, подвергнуты насилию и убиты. Общественность негодует, СМИ молчат, практикуя закон омерты. Даже в Квебеке, чьи элиты забыли о своих верных союзниках, аборигенах Канады, распинается Брюбль. Я так понимаю, еще чуть-чуть, и он на индейском заговорит. Перо в задницу засунет!

Но хватит про индейцев. Давайте лучше о нем… Брюбле. Смысл происходящего ему, Брюблю, ясен как день – квебекцы должны гордиться тем, что являются частью англосаксонской империи. Но он как квебекуа и метис, потомок французов и индейцев, говорит «Нет!» Не хочет идентифицировать себя с людьми, проводившими геноцид, с теми, кто организует сегодня во всем мире войны и сеет раздоры, склоки и смуты. Ясен день, англичашки! Он отвергает их ложь и пропаганду.

Он полагает, русские и квебекцы не просто находятся в равной ситуации отношения к ним англоязычных СМИ. Мы больше чем два дружественных народа. Индейцы Америки пришли на этот континент из Азии и байкальских степей. Как и квебекуа, русские – результат великого смешения народов. Одна кровь течет в наших с вами венах, патетически восклицает Брюбль. Маугли, да и только! В канадских СМИ, печалится он, постоянно педалируется тема о том, что якобы Путин вторгся на Украину и является агрессором в русско-украинском конфликте. Хорошо, что у него, Путина, есть он, Брюбль. Нет ничего более лживого, чем СМИ тлетворного Запада. Это не русские, а американцы свергли правительство Януковича, избранного демократическим путем, чья вина была лишь в его пророссийской ориентации… чтобы добавить хаоса! Чтобы заменить его правительством прозападных марионеток. Тем, которое спровоцировало русскоязычное большинство Украины, принимая антирусские законы. Но он, Брюбль, их вывел на чистую воду! Один только факт, вспоминает он. Русскоговорящие украинцы составляют 75 процентов населения Украины… и они когда-то без конфликтов согласились на то, чтобы единственным официальным языком страны стал украинский! Вот на какие жертвы пошли! Все это они сделали, чтобы жить в мире. Он и длился до государственного переворота. Между прочим, англоговорящие канадцы тоже составляют 75 процентов населения нашей страны. Представьте их реакцию, если бы единственным официальным языком им предложили сделать французский… переживает Брюбль. Я так понимаю, он этого и хочет! Украинская армия, поддержанная американцами – у которых есть три военные базы в Польше, соседней с Украиной стране… наверняка Брюблю доложил об этом его персональный Генеральный штаб… – подвергает обстрелам жителей своей же страны, говорящих по-русски, продолжает свою обзорную лекцию Брюбль. И после этого они еще хотели бы видеть вас, господин Путин, главу России, умывающим руки? Более того, представляя повсюду вас и вашу страну всем как захватчиков… Кретины! Слава богу, есть он, Брюбль. И он хотел бы, чтобы правда, наконец, восторжествовала. Пусть русский народ знает, что мы, жители Канады, не думаем так, как представляют некоторые наши СМИ и правительство, заверяет нас Брюбль. Мой народ – народ мира, считает он. И он, как обосравшийся на площади голубь, тоже за мир. Добавляя: если бы у меня была возможность рассказать вам, Владимир Владимирович Путин, обо всем этом лично, он был бы признателен. P.S. Заодно мы могли бы обсудить условия возможного финансового кредита моему издательству.

…Дорогой Мишель, пишет Путин. Ну в смысле я, но ведь бедному дурачку ничего не стоило все это всучить как настоящее письмо настоящего Путина, переданное по дипломатическим каналам. Чтобы, значит, без скандала. Стоило это Брюблю около пятисот долларов. Конечно, он торговался! Путин Путиным, а копейка счет любит. И все квебекцы счет любят! И Брюбль – не исключение…

Милый Мишель, пишет ему Путин на бумаге с гербом Администрации Президента Российской Администрации – я ее скопировал в Интернете, и мне распечатал ее на принтере дома Богдан, еще один удивительный человек, подобранный мной на просторах равнины Сен-Лоран… Но о нем позже! Сейчас – Путин. Мишель, пишет он миллионеру Брюблю. С чувством глубокого удовлетворения узнали мы в Кремле о твоих планах восстановить в Монреале памятник Ленину, то есть Сталину, хотя, собственно, какая, в жопу, разница? Знаешь, как у нас в СССР делают? Берешь одного Ленина, срубаешь ему с башки кепку и лепишь усы. Вот тебе и Сталин! Позже вырываешь памятнику усы и полируешь башку до блеска. Получается Хрущев. Не выбросил усы? Правильно! Лепишь их Хрущеву на место бровей и любуешься тем, что получилось. Брежнев! И так далее, и тому подобное. А знаешь, кто этот памятник на самом деле? Никто! Скифская каменная баба, которую мы, русские, выкопали в степях Причерноморья, чтобы баловаться с этой бабищей по-разному. Она как Россия. Никто без лица! Да, Мишель, скифы мы, да, азиаты мы. Именно поэтому чувство глубокого родства испытываем мы, глядя с состраданьем на мучения индейцев Северной Америки. Наследники Чингисхана и Тамерлана, сыны и внуки… Некоторые даже правнуки! Короче, прямые потомки орд монгольского и алтайского нагорий, хлынувшие по Берингии на просторы обеих Америк неудержимым (как желание Российской Федерации провести Олимпиаду в Сочи) потоком. От вас, Мишель, трепетали бронтозавры и ленивцы! Ламы и морские свинки! И что же случилось с вами сейчас? Одно расстройство! Да такое, что чуть не на весь мир воняет. Бога ради, почему вы, краснокожие, потомки доблестных чингизидов (мы же не будем всерьез рассматривать теорию заселения Америк из Атлантиды, да?..) Горные Орлы и Острые Уши, Длинные Члены и Храбрые Пантеры… как это вы позволили покорить себя, уничтожить и так с собой обходиться?! Вот лично он, Брюбль, например, пишет президент Путин в своем пухлом, многостраничном письме. Какое блестящее существование влачил бы он, будучи вождем независимого индейско-французского государства Квебек, например… Ожерелье из перьев колибри, шуба из шкуры бобра, пятьдесят… нет, двести скво с мокрыми, как Великие озера, щелями, с глубокими, как дно реки Сен-Лоран, дырами, и с волосами, черными, как крыло ворона, о котором писал еще прогрессивный, хоть и мелкобуржуазный, поэт Гайавата. Кар-кар… А может быть, ворона, а может быть, собака… Гав-гав. Послы независимого индейского государства Альберта и специальные представители независимой Новой Шотландии слали бы ему, Мишелю Брюблю, дары… А он, сидя на троне из седалища медведя, принимал бы эти дары или отвергал. Глядя на матч хоккейный по телику, конечно. Куда же без хоккея! Кленовый сироп, хоккей и порноиндустрия. Это мы оставим. Брюбль решал бы судьбы людей… подданных… канадцев. Устраивал бы войны, сжигал селения, захватывал бы скво… еще скво… много скво! За пару колготок из шерсти тюленя каждая бы ему отсосала. Все бы скво Квебека рожали ему маленьких воинов, Зеленых Пум и Быстрых Соколов, и никаких обязательств. Алиментов! Раздела имущества, ответственности по закону! Максимум – 50 орлиных когтей в месяц. Не больше! А если какая дура пузатая полезет в бутылку, так ее можно забить томагавками насмерть за бездуховность и рвачество… скальп снять. Но предварительно трахнуть! Чего добру зря пропадать? А манда – добро, антагонизм зла. Вот как Брюбль мог бы жить в независимом индейском Квебеке! И всю эту роскошь он поменял на три этажа с плазменным телевизором на всю стену… домище в пяти минутах ходьбы от станции метро Монт-Рояль… ванну из мрамора, мебель красного дерева и небольшой сад во дворе. Ну и кто он после этого? Говно! Засохшее говно жалкого койота, ничтожество, муха на кучке грязи! Он недостоин своих предков. Ни по линии матери – прекрасной индейской скво, ни по линии отца – храброго и благородного французского мушкетера, присланного в Аркадию просвещать скво… Мразь, одним словом! И он еще смеет писать письма ему, Владимиру Путину, политику XXI века по версии журнала «Таймс». В курсе ли он, Брюбль, сколько пришлось вынести ему, Владу… Выстрадать… Он боролся! Никто не пришел к нему, Владимиру Путину, и не принес на блюдечке ядерный чемоданчик с красной кнопочкой, перевязанной розовой ленточкой. Он, Vlad, все сам взял! Потому что он – мужик. Мачо! Вот он, Брюбль, видел фоточки Влада на отдыхе на Алтае? Какая мускулатура… рельеф? Спартанец! Грек! Аполлон! А он, Брюбль?.. Жир, дряблые мышцы… Руки тонкие. Ручонки! Такими Квебек не удержишь! Но пусть он, Брюбль, не ссыт, не щемится… Руки дрожат, да? Не надо… Просто Владимир Путин желает знать, какова цель его, Брюля, письма ему, выдающемуся политику и руководителю, Владимиру Путину? Погреться в лучах чужой славы? Лишний раз напомнить Обаме бледнолицему, Меркель прекрасной да Олланду малохольному, что есть в мире человек, чье имя освещает жизнь миллионов людей? Плохую же он, Брюбль, сослужил тогда службу России. Запад и так давит, гнетет. От признания любви к нему, Путину, все эти главы всех этих государств сраных лишний раз обозлятся. По вине Брюбля! Убить его за это, что ли?.. Приедут люди, бросят в чай кусочек чего-то радиоактивного… Страшно?! Вообще, может, он, Брюбль, наймит иностранных разведок? Оплаченная медийная проститутка какого-нибудь тайного центра по очернению России? А в курсе ли он, как в России с такими поступают? Ледоруба в голову ему, что ли, попробовать захотелось? Могут и выкрасть… расстрелять на Лубянке. Просто коробку конфет с бомбой внутри подарить… Выбирай! А ну, в глаза смотреть, тварь! Руки по швам! Что удумал, дрянь такая?! Нет, конечно, он, Владимир Путин, шутит так… Он не сомневается в добрых намерениях Брюбля, в его искренности. Просто ее нужно доказать. Не словом, но делом. Знакомо ли ему, завзятому русофилу – кстати, браво, браво… – значение русской пословицы «сто раз «крендель» скажи, а слаще ни во рту, ни в сраке не станет»? Это его, Брюбля, случай. На словах он проявляет себя большим другом Российской Федерации и всех 130 народов, населяющих ее необъятные просторы. Осталось проявить дружбу на деле! Скажем, он мог бы организовать небольшое движение в пользу борьбы за независимость Квебека. Но не франкоканадского, а индейского! Тогда восстановится справедливость. Il faut mettre les points sur les «i»[44]. Сначала – политическая программа, платформа, сторонники, доклады… каким еще дерьмом кормят дураков, которые на таких сборищах машут флажками?.. Одновременно – работа конспиративная… Cоздание основ для Армии Освобождения Квебека. Бойцы в каждом квартале! Все как учил товарищ Сталин. Если товарищ Брюбль Острое Око (это, кстати, его партийное прозвище теперь и псевдоним…) покажет себя достойно, то Россия поможет. Пришлем ракеты, солдат. Не оставим в беде! Конечно, Россия спит и видит, как бы Квебек стал независимым… и лично он, Брюбль, осуществил все свои достойные мечты и желания. Такова сфера интересов России! Он, Владимир Путин, обещает – лично клянется, вот прямо сейчас… – что Кремль возьмет во внимание нужды Индейско-Французского Квебека. Да, название лучше оставить такое… Это не давление, конечно. Просто так надо! Пацаны помогут, чем смогут. Не щемись, Брюбль, не очкуй. Разумеется, до создания независимого Квебека, по крайней мере, до начала сферы вооруженного противостояния, нет и речи об официальных контактах. Форма связи сохраняется прежняя. Брюбль пишет открытые письма. Переводит их и публикует наш монреальский связной. Писатель Лоринков. В ответ Брюбль получает частное послание. От связного же. Да, нить Ариадны, это определенно Лоринков. Само собой, твой русский безупречен, дорогой Мишель, но так лучше. Товарищ Владимир знает, что да как. Он помогал нам устанавливать дружеский режим на востоке Украины. Не забывай платить ему за перевод каждого письма. Наличными! И вообще, давай ему денег побольше, на нужды организации, которую он уже создает потихонечку. Название каждый раз – разное! Сегодня – Армия Свободы Квебека, завтра – Общество Защиты Прав Свободных Квебекцев, послезавтра – Повстанческие Отряды Квебека и Монреаля. Еще раз – не забывай о деньгах. Перевод – двадцатка. Мы знаем о кризисе… о твоем тяжелом финансовом положении… Двадцать, и по рукам! Относительно других индепандистов Квебека, которых ты разыскиваешь… Мой тебе совет – не ищи их. Не связывайся! Во-первых, среди них много агентов спецслужб Канады. Во-вторых, если ты будешь искать их чересчур активно, мы решим, что ты – агент спецслужб Канады. И тогда – зонтик, бомба, нож! Да и зачем тебе эти ублюдки, Мишель? Ничтожества! Все они отравлены тлетворным влиянием капитализма… зануды… завистливые… Украдут победу в последний момент. Задвинут на двадцатый план! А ведь будущий верховный вождь Индейско-Французского Квебека (да, будет такая должность… это не приказ, так… совет, но выполнить его необходимо), это ты, Мишель Брюбль Острый Коготь. Хау, я все сказал. Твой русский друг, Влад Каменное Яйцо. Тьфу, лицо. Но и яйцо неплохо. Короче, разбегаемся, толстячок.

* * *

…после этого объявилась Насекомова. Кто это такая, я и понятия не имел, но, судя по попыткам объять все величие русской культуры… Они так болтали о ней, столько мусолили ее языками, губами… что я прямо видел нелепого советского тракториста, который прыгнул в прорубь в Антарктиде, спасая свой упавший в ледяную бездну трактор. Видел такое в кинохронике… Так и Насекомова! Нет, даже хуже! Тракторист хотя бы с отчаяния прыгнул. Его бы все равно расстреляли! За порчу государственного имущества. А эта… Вынь да положь ей русскую культуру, литературу. И неважно, что та давно уже рухнула камнем в полынью, под которой черт знает сколько километров, и киты, задохнувшись, дрейфуют мертвыми тушами в подводные гроты Антарктиды. Они непременно выступят на сушу! Лет через миллионов так двадцать! Если эта чертова планета еще будет жива. А вместе с ней и кости китов, трактора, его нелепого тракториста и, конечно, Насекомовой. Так вот, стремление объять. По нему – ярко выраженному и не скрываемому, – а также по полной импотентности в том, что касается слога, я сразу сделал для себя выводы. Чем занимались в Советском Союзе люди, лишенные как технических, так и литературных дарований? Правильно! Работали на Одесской киностудии. Так что я поставил на это… Не прогадал. Насекомова работала на Одесской киностудии когда-то… Позже переехала в Канаду. Тут ей очень помогла Люся. Прошло примерно полтора часа нашей неспешной беседы по скайпу, прежде чем я сообразил, наконец, о какой Люсе идет речь. Да это же Улитцкова! Она тоже работала на Одесской киностудии. Еще бы! Куда же ей податься было при полном отсутствии дарований. Только туда… Она, Насекомова, ухахатывалась, читая забавные ремарки про Люсю в моем очередном романе… тот, который был отмечен… и все такое… Я даже не помнил, о каком романе речь. Но бедность не выбирает! Пришлось прочитать спич про инвективы в мировой литературе… соврать, что мне не близок творческий метод Люси, но я уважаю ее стойкую гражданскую позицию… Хотя срать мне и на гражданскую позицию Люси, и на ее творческие методы. Да и на саму Люсю! Я после 12-часовой погрузки стоять не мог. Спина вертелась, как проститутка, которую клиент собирался отдолбить в задницу без предварительного согласования… предоплаты. Верхняя часть соскакивала со средней… лопатки съезжали с позвоночника. Спина моя стала как кисель, булькала что-то, выпуская иногда наружу через жерло задницы ядовитые испарения… Это ослабление мышц, геморрой, следствие тяжестей. В заднице все опухло, покраснело, налилось. Как будто кто-то огненными губами в сраку меня поцеловал. Кто-то… Конечно, Люся! Кто же еще. А вместе с ней – и вся Одесская киностудия имени еще одной бездарности, литератора Горького. Но я решил зайти с флангов. Не стабильное, прочное финансирование получить, так хотя бы двадцатку урвать до получки. Врал, что у меня обои под паркет, поэтому ей и кажется, что лежу на полу. Похвалил Люсю. Похвалил Насекомову. Похвалил Одесскую киностудию. Конечно, все эти детские уловки не сработали… Не на ту попал! Тут нужно постараться… Доказать! Она сразу сбрила меня приемом аса, одной фразой. Я, мол, настолько известный и выдающийся писатель, что она даже и пытаться мне помочь не станет тут, в иммиграции… Да и что она может мне дать? В их с мужем убогой хибарке на двадцать пять комнат они не живут, существуют! Каникулы проводят в убожестве, грязи… В Мексике! Сама она не работает. Сидит дома. Ну, в смысле, на гранте! Правительство дало грант, все благодаря связям Люси… Браво, Харпер![45] Да нет, при чем тут Харпер? Сразу видно, что я тут недавно. Грант дало правительство Российской Федерации. Хамы и держиморды, народ рабов, запускаю я пробный шар… Тут – в точку! Болтаем про идиотизм русских, их скупость, злобное упрямство, угрюмость… Кстати, все это правда! Насекомова жалуется, что в Москве ей неуютно. Еще бы! В коридорах Одесской киностудии, небось, повольготнее. Люсе тоже в Москве не по себе, вот она и купила маленький домик в Италии. Интересуюсь аккуратно, нет ли нужды в смотрителе. Насекомова хихикает, решает, что я пошутил. Не стану разочаровывать. Тем более есть большие сомнения в желании Люси платить… Вообще-то было два гранта, делится интимно Насекомова. Один давали на проведение кинофестиваля русского кино в Канаде. Под патронажем, так сказать… Или патронатом? А буй его знает! Уж пусть я ее прощу. Она, с тех пор, как русские сбили этот несчастный «Боинг», все в себя прийти не может, матерится, бля, как озалупленная. Ну чего, на куй? И верно… Трудно не ругаться матом, когда планета в опасности. Ракеты летают взад-вперед… все только и норовят тебя этой ракетой епнуть… прямо во время полета на каникулы в Мексику. А тут еще – идиоты из Министерства культуры! Конечно, российского! Десять лет денег давали на фестивали, а потом перестали. Им, видите ли, не нравится, что из семидесяти пяти приглашенных режиссеров ни один не был из России… Требовали показывать если не хвалебные фильмы, то хотя бы не криминальную хронику из российской глубинки. Жандармы! Цензоры! Она, Насекомова, человек непредвзятый, свободный. Поэтому выписывала режиссеров строго… правильно, да, Одесской киностудии. В общем, денег лишили. Слава богу, дают еще второй грант. На литературный журнал… Тут мы подходим к самому главному, тому, из-за чего она три часа невидимую в Интернете леску со мной водила. Как я насчет того, чтобы дать рассказик-другой? Само собой, речь о гонорарах не идет. Грант дают, да. Но там только на бумагу, чернила. Я сам понимать должен… Денег, короче, нет и не будет. А вот отметиться в литературном сообществе Канады, где, без сомнения, сияют яркие звезды, пусть и мало известные в метрополии… Семен Яковлевич Кунц, Илья Игнатьевич Бобарыкин, Петр Никитич Хохол. Плеяда, созвездие! Гении один на другом, сплелись, как зме… тьфу, что это она говорит, собрались в ком, как вош… ой, мля, да что же это. Короче, как Толстой, Пушкин и Достоевский на стене кабинета русской литературы в школе. Вот так вот. И теперь на стену подвесят и мой портрет. Дырочку уже сделали, гвоздик в побелку воткнули, вот он… кривоват, да какая разница… Так что, я готов? А еще лучше два рассказа. За них и заплатят в два раза больше. Ну в смысле два раза по ничего. А? Как? Тут в ее интонации прорезаются нотки одесского базара. Я гулял по такому в детстве. Хамские жирные тетки с рыбой, облепленной мухами. Кислый квас с липкими нитями дрожжей. Обильно потеющая жиром из-за жары колбаса… Они в этом находят, видите ли, экзотику. Тогда давайте в мусорках Бомбея искать экзотику. В помойках Подмосковья. В канализации Нью-Йорка. Давайте везде в нечистотах и помоях, отходах и мусоре искать экзотику. Мы преуспеем! Дерьма ведь на планете много. Но, конечно, оно не такое замечательное… колоритное даже!.. как в Одессе. О, уж там в сортах дерьма толк знают. Судя по тому, сколько раз упомянула его Насекомова, я прав. Но дать рассказ не отказываю. Один, два… Сколько угодно! Все равно я пишу их больше, чем издательская система России может принять. У нее несварение, у этой издательской системы. Она ест, как человек, которому отрезали три четверти желудка. Сидит с поджатыми губками… бледная… за столом общепита, какой-нибудь диетической столовой. Жует отварчик овсяных хлопьев, трижды пропущенный через ситечко. Чтобы, значит, острые края хлопьев не повредили чувствительных стеночек прореженных кишок… израненного и почти не существующего желудка… Цедит овощные бульончики на травке… Умирает от несварения и язвы желудка книгоиздание в России. Куда же ему справиться с моими жаркими… с бычьими яйцами в соусе из перцев чили… с котлетами из мозгов… с бараньими почками, поджаренными на рашпере и обернутыми нутряным салом… С кабаниной, пахнущей семенем, брызжущей жизнью, с костным мозгом на поджаренном в костре хлебе, с семидесятипроцентным спиртом, настоянным на мерзлой рябине… с карпом, чей жир шипит на решетке… еще минуту назад скакавшим под ножом… и чье розоватое мясо полито смесью чеснока, черного перца и уксуса с растительным маслом… Я готовлю огонь и ем огонь. Моими книгами не поддерживают существование и не «обеспечивают нормальный процесс пищеварения с усвоением полезных микроэлементов и выводом вредных веществ». Моими книгами набивают желудки до обморока. Обжигают рты до холодного пота… от них немеют языки, урчат утробы, взрываются задницы. От моих книг нельзя ходить после, они требуют того, чтобы вы залегли на дно водоема и переваривали их год-полтора, как крокодил – особо жирную, самую живую, дерзкую, полную сил антилопу. И ничего удивительного в том, что она попалась, нет. Ведь самые живчики – тоже бракованные особи. Чтобы по-настоящему быть в безопасности, нужно не быть больным, но и не во главе, лучшим… Следует тесниться в середке… Что все и делают. Но только не я, нет. Я – самый Самый. Рассказ? Пожалуйста! Два, нет, три рассказа. Или вот, желаете повесть? Поэму? Несколько литров моей крови? Я с удовольствием сцежу, прямо на экране, пусть только попросит. Взрыв моего энтузиазма пугает Насекомову… Она заверяет меня, что с нетерпением – еще бы, даром! – ждет моих текстов. Ну хоть кто-то их вообще ждет. Она говорит, что приятно удивлена, поговорив со мной. Воображение рисовало ей квасного ура-патриота… русскую дрянь, помешавшуюся на своих ракетах и Путине. А я, живой, настоящий, весьма порадовал ее. И это неудивительно! Я дал ей, чего она хотела. Жди она от меня рассуждений о пользе «Аум Сёнрикё», я бы и это ей часами излагал. Почему нет. Наконец, ей чертовски приятно поговорить с кем-то на русском языке, добавляет она. С этим совсем просто. Читай – наконец-то она всласть поругалась матом… На здоровье! Отключил скайп, пополз к креслу… Там тренькнул телефон. Это Виталик. Неудивительно. Речь шла о дерьме, значит, должен появиться и он. Как я уже упоминал, рот и задница Виталия связаны напрямую. День он начинает с фразы «как бы посрать» и проводит его, в полном соответствии с утренней установкой, в поисках места, где бы он смог осуществить задуманное. Поскольку мы работаем в квартирах клиентов, справлять нужду Виталию приходится там. Он запирается в туалетах… кряхтит оттуда… чтобы появиться спустя час-другой и с молодецким видом ухватиться за край стула, который я заматываю в одеяло. Нет, речь не идет о помощи! Он просто хочет кусочек ткани… Проще говоря, засранец израсходовал всю бумагу! Приходится ждать, пока он оторвет кусок ткани и снова пропадет на час-другой. Задница играет в жизни Виталика первостепенную роль. Он умудряется каким-то образом подверстать ее ко всем аспектам бытия. Когда он не гадит ей… дает некоторый отдых… то говорит о ней, думает, рассуждает. Задница и отправление естественных надобностей для него – как смерть для самурая. У него – культ Задницы. Причем исключительно той ее части, откуда вываливается дерьмо. Большей частью на вас. Виталий самокритично признает это и сам говорит о том, что рот у него грязнее, чем следовало бы. Уж и не знаю, что подразумевается под «следует», если дела обстоят так плохо уже сейчас. Обычный разговор Виталика – это двухчасовой монолог, в ходе которого он умудряется просраться буквально на все в физическим и метафизическом планах. Обычно я жду его у станции метро… то одной, то другой… и вскакиваю в грузовик, который подкатывает, как всегда, внезапно и не с той, откуда договаривались, стороны. Выяснять случившееся нет смысла. Просто заехал на стоянку посрать! Остановился на минуточку на парковке нужду справить! Забежал в «Тим Хортон» на унитазе посидеть, а после и пожрать захотелось, а уж коли пожрешь, то как не посрать?!

Машина трогается, меня бросает вперед, назад… Сегодня мы едем куда-то за город. Как всегда, прибудем с опозданием, потому что Виталий все время путает дорогу. При этом он гордится тем, что двенадцать лет работал водителем рейсовых автобусов. И как это? Сложно сказать, нехотя признает он. Рейс Кишинев – Афины прибывал почему-то в Брюссель. Кишинев – Москва – в Берлин. Приходилось быстренько бежать в вокзальный туалет… срать как следует… после возвращаться за руль и мчаться по указанному в документах адресу… Мы гогочем, кабину окутывает облако вони, как если бы Зевс злокозненным педерастом материализовался поиметь нас в этом стареньком грузовике. Виталик просит меня не обращать внимания. Это все яблоки! Нет, в «Тим Хортоне» не продают яблок… Все оттуда он уже высрал… Яблоки – это вчерашнее. Он пришел после работы очень уставший… лег в ванную… попросил жену почесать ему спинку… После стал подавать намеки… и так, и этак… даже член восставший из воды вытащил… Ничего не помогло, жена была недовольна. Лицо кислое… явно не хотела. Пришлось ударить по пивку, двенадцать банок он выпил. А потом скушал пять килограммов яблок. Он обожает яблоки! Яблоко в дом, врач за порог, как говорится. Короче, жена ему не дала, и он обожрался. За ночь распух, как бочка, и теперь газы просятся наружу. Старое говно подталкивает новое. Не дает жить. Прямо как квебекуа – нам, иммигрантам. Наверняка, добавляет задумчиво Виталий, у него в животе уже какая-то дикая помесь сидра и пива. Новый, неизвестный науке алкогольный напиток. Может, стоит собрать дерьмо, дистиллировать его и выгнать продукт? Я рассказываю ему про арманьяк и кальвадос. Виталик слушает с любопытством. Ему интересен я, ему нравится, что я такой… как он считает, образованный… Отдаю должное – он единственный из грузчиков, которого это не бесит. Слушает меня с детским любопытством. Рассказы о дальних странах, в которых я побывал. Блюда различных кухонь… Конечно, женщины! Кстати, как у меня? Получилось вчера оттрахать жену, интересуется Виталик. Он не ждет ответа, не хочет меня обидеть. Просто для него залезть на жену – явление того же порядка, что и просраться после дюжины-другой пива и килограмма яблок. Навалить куда-то кучу. Виталик скользит по мне равнодушным взглядом, бросает руль, вынимает из сумки яблоко. Вгрызается… Продолжает словесный серфинг, вылизывает своим языком мои уши. Нет, не хочу говорить? Ну и не надо! Я человек скрытный… хотя и нравлюсь ему… но во мне нет душевности, открытости… вот как у них, молдаван. Сразу видно, что я русский. Вместо сердца у меня – комок снега. А вот он, Виталий, открыт. Все что хочешь расскажет, радушный, гостеприимный. Кстати, когда мы пойдем ко мне в гости? Выпьем по 50 граммов водочки? Он уважает водочку… Хоть что-то мы, русские, сделали так, что молдаване довольны. Помимо водочки у меня в гостях, Виталий настаивает, чтобы я познакомил его со своей женой… показал квартиру… Вообще, рассказал о себе как можно больше… Зачем ему это, он и сам не знает. Ведь все вылетает из головы, буквально все! Кстати, в курсе ли я, что в Монреале есть еще одна компания по перевозкам… которой владеет какая-то девка… симпатичная, зовут Вика. Дает себя потрогать, пощупать… Работники из штанов прыгают, чтобы ей понравиться. Рвут спины, тянут жилы. А чертовка, дав лишь потрогать, нанимает следующих. Настоящая сексуальная эксплуатация! Виталик возмущается. Он не такой. Конечно, ему нужен кусочек мохнатки… волосатой, смачной, мягонькой. Но не ценой же денег! Тут Виталик вспоминает о деньгах, расстраивается. Мы в пробке на 20-м шоссе, застыли над Монреалем подбитой в небе и проржавевшей снизу птицей и к клиенту еще не прибыли. Значит, теряем время и, само собой, деньги… Мысли о деньгах плавно возвращают Виталика к жене. Он интересуется, не наскучила ли мне семейная жизнь? Ему бы хотелось, если честно… чего-то иного, более интересного… Женишься на молоденьких, упругих. А потом все это обвисает! Обман! Виталик негодует, проглатывая остатки яблока. Из-за этого его второй подбородок превращается в третий… пятый… Как у змеи, глотающей яйцо. Кстати, о яйцах. Виталик вспоминает, как один из его коллег принес с собой пакет с едой. Курица, картофель… вареные яйца. Все это приготовила ему жена! А вот Виталику жена не готовит. Устала, видишь ли. Он и так ее просит, и этак, да нажарь ты котлет… сделай отбивных… а приходит домой, и в холодильнике – шаром покати. Все почему? Наши бабы слишком балованные! Они слишком много о себе думают… воображают. У него знакомый пошел учиться на курсы французского языка. Познакомился с молодой кубинкой. Пошел в отель, лег с молодухой в постель… После секса собрал вещи и уехал из квартиры, которую с женой снимал. Как, почему?! Наши бабы не трахаются! Не дают! Только и делают, что ноют: то у нее голова болит, то настроения нет, то из манды течет что-то. Моя, кстати, супруга такая же или нет? Страстная? Он предполагает, что она у меня молдаванка. Он, Виталий, считает, что молдаванкам не хватает страсти… Чересчур порядочные! Смеюсь, разгадав нехитрый маневр. Виталий уже настолько отчаялся… измучился… что готов чужую манду выпрашивать. Он, не обидевшись, возвращается к кубинке. Ладно, раз я такой… неласковый, неприветливый и не хочу говорить с ним о своей жене и о том, как мы в постели время проводим, то побеседуем о мулаточке. Тем более весь город в этой сраной пробке стоит. Чертов Монреаль! Только тут при таких гигантских налогах – такие разбитые дороги. Как задница шлюхи, которая только задницей и промышляет! Кстати, мне доводилось бабу в задницу? Ему бы хотелось. Но разве с нашими бабами… Ладно, ладно! Кубинка! Видел бы я чертовку! Гладкая, свежая… Его товарищ из постели не вылезает. Только вынул, а у него уже опять стоит. Раз пятнадцать в день засаживает. Само собой, с предыдущей женой не разговаривает. Да и зачем?! Пускай теперь всухомятку дрочит, тварь такая! Дети, конечно, усложняют ситуацию… Но он, Виталий, считает, что счастье важнее и на детях тоже отражается.

Пробка трогается, и мы проезжаем пять метров. Потом еще два. Три. Звонит хозяин, его беспокоит клиент, отчаявшийся переехать вовремя. Виталик все сокрушается насчет женщин и пускает газы. Думаю, это как-то взаимосвязано. Расспросы про жену меня не беспокоят. Особого секрета Виталик для меня в этом смысле – да и в любом другом – не представляет. Он обычный бедолага, лишенный секса. Голодный до манды! Как, собственно, и я! Только мой голод обусловлен иными причинами. Избытком манды! Качеством ее. Пока Виталик, бросив руль, скрывается в потоке застывших машин… посрать кому-то под колесо!.. отдыхаю. Лучи солнца падают на ширинку. Вспоминаю, потянувшись, как тщательно трамбовал жену Солнцееда, открывшую дверь. Муж, конечно, отсутствовал. Командировка на Марс! Ну а мне только этого и надо. Прочистил все трубы в доме, включая ту, которая фаллопиева. Текло из женушки, как из крана. Еще бы, муж-кастрат. Как, я не знал?! Пока перекуривали сигаретку между подходами – я вообще бросил, но ради такого дела не грех и снова дым пустить, а она в рот табак взяла просто из вредности… Назло мужу! Она вообще все туда назло мужу тащит – члены, сигареты, мясо, вино… Она быстренько рассказала мне об этой поучительной истории. Солнцеед, значит, прочитал в каком-то научно-популярном журнале, что с утратой семени мужчина теряет энергию. Эка невидаль! Вот так открытие! Да за него Нобелевскую премию дать можно! Вот Виталий, мой напарник, за день теряет от 4 до 5 килограммов энергии в виде дерьма и ничего, справляется! Но Солнцеед, бедный уродец, надеется жить вечно. Он так жене своей об этом и сказал, когда они скандалили из-за поездки на природу с шашлыками. Как услышал про мясо, так весь затрясся! Стал кричать, протестовать. Бездуховные сущности… зомби… Мертвая еда… Ну и прочая чушь. Знал бы я, как она от этого устала. Но вернемся к делу. Она тушит сигаретку о подоконник, садится на меня – прямо в своем парчовом халатике… цвета золота… цвета Солнца… и начинает елозить. Не скакать, нет. А именно елозить. Дело все в смазке, которой у нее столько, что еще и вечно сухой жене Никиты-сапёра хватит. Подумываю над тем, чтобы познакомить их. Хотя та, вторая, мне не глянулась – вся она какая-то без изгибов, квадратная… Да еще и диски с идиотскими романтическими песнями на французском языке мужу в машину подсовывает. От этого унылого завывания у меня во рту как будто кошки скребутся. Выпусти, выпусти, хозяин. Думаю об этом, о вечном двигателе Солнцееда – тот посреди комнаты стоит, куча пластиковых бутылок с какими-то трубочками… наклейки от «колы», шурупы, изолента и почему-то кусок медицинского пластыря… – еще о чем-то… Хочу продержаться подольше. Как бы не так! Уже спустя несколько минут такой фонтан выпустил, куда там киту! Она на мне аж кувыркнулась раз пять, как облачко дыхания китового. Приземлилась, надо признать, точнехонько в место отправки. Упала на грудь, отдышаться. Не слезая, продолжила рассказывать. Солнцеед, опасаясь преждевременной – лет так в сто пятьдесят – смерти, решил экономить жизненные силы. Семя. Жена не расстроилась. Семя у него из-за сочетания самых не сочетаемых продуктов все равно – так себе. Сырые листья шпината… сухой овес… стебли свеклы… батат… имбирь… Все сырое! Варка губит еду… убивает полезные нейроны, которые он отлавливает в специальное нейроноулавливательное ситечко. Заказал его по Интернету, сто долларов заплатил. Все сырое, все невкусное, поэтому воняет от него, и из штанов тоже, как от пса. Да чего там сперма, если у него изо рта помойкой несет! Так что она спокойно отнеслась к его затее отказаться от семяизвержения, в том числе ей в рот. Но не от трахания же вообще! Она его и так просила, и этак… уламывала по-всякому… Держался стойко. Но как-то не смог устоять, залез на нее. После, мучимый раскаянием, две недели не подходил. Все читал какую-то чушь в Интернете. А зачем? Такие же, как он, это все и пишут. Пишут, а потом читают, как откровение от кого-то, и верят себе же. Типичный пример самозомбирования. Вот Солнцеед себя и стал погружать в транс. Читал, водил пальцем по экрану… Потом решился. Пропал на день, вернулся с инструментами. Ножницы, скальпель… Все продезинфицировал, закрылся в ванной и… Чик-чик! В смысле? Не понял я. В прямом, – смеется жена Солнцееда, слезая с меня и поворачиваясь так, чтобы я видел ее белое Солнце с темным провалом посередине. Дурачок отмахнул себе член с яйцами! Сразу все?! Так точно! Даже «Скорую» не позволил вызвать! Что-то там перевязал… полил… бледный валялся в доме еще неделю… Еле отошел! Но в конце концов встал с постели. Шатался, как пьяный. Поехал на работу… А, это когда он всем сказал, что телепортировался в иное измерение, вспомнил я. Он и в самом деле туда попал, смеется шлюшка, виляя задом. Уж больно выглядел он чудно… Почему она не разведется с ним, толку же никакого? Она ждет, – отвечает задница. Ну голова, но та прикрыта задницей, так что у меня складывается впечатление, что я говорю с гигантской задницей-чревовещателем. Еще год, и они получат право отправить документы, запрашивающие право на требование права гражданства Канады. Из-за этого все тут терпят друг друга. Главное, перенести четыре года… первые годы каторги, отсидки… после которых можно получить паспорт… А потом разбегайтесь! К тому же есть еще финансовый момент. Солнцеед очень жадный, много работает, копит. Каким-то образом это в нем уживается с болтовней про духовные миры… нестяжание. Узнаю с удивлением, что у них уже есть дом. Конечно, не сам Монреаль, но все же… Скромный особнячок в Сен-Катрин. Кроме этого, они собираются купить дом уже здесь… в Ласале… Метро в пяти шагах! Можно сдавать… зарабатывать деньги, говорит задница. Голос грубеет, густеет. Я вставляю в нее свой пожарный шланг и расстреливаю пламя стяжательства, полыхающее между ягодиц сучки. Мне прекрасно известно, что она не разведется. Подумаешь, секс. Подумаешь, оргазм. Зато дом в Ласале… возможность отложить немножечко на пенсию… Это будет не 650 долларов, как у всех. У неудачников! У них с Солнцеедом пенсия будет 800, а то и 900 долларов! К тому же она рассчитывает, что ее сумасшедший муж все-таки придумает какую-то штуковину… типа двигателя вечного, но не совсем его… Пусть я не принимаю ее за идиотку, она прекрасно знает, что такого двигателя нет, в Интернете читала… Но что-то он да придумает! Такой упорный! Какую-то полезную штуковину, за патент на которую Солнцеед получит кучу денег, и вот тогда-то она пошлет его куда подальше и отсудит у него все их пять домов и счета. План, как я понимаю, простой. Надежный. Но пока дела идут и все движется в нужном направлении… Я мог бы заходить раз-два в неделю! Скажем, вторник вечер и четверг обед. Как, мне подходит? Разумеется. Мне подходит любой день, любое время суток. Я всегда готов отдрючить бабу, как Виталик всегда готов просраться. Видимо, дело в том, что нам это напоминает о том, что мы еще живы. Как, кстати, и не утопленный нами до конца даун, говорит мне плаксиво по телефону его папаша, грузчик Дима. Это уже паранойя какая-то. Анекдот, а не убийство. Гаденыш не сдох… Снова объявился!

* * *

Это следует хорошенько обдумать. Я и пытаюсь! Только Джудит не дает. Нервная, психованная лесбиянка, которая на вечеринке Армии Освобождения – они даже продавали на нее билеты… публично! – толкает спич о том, какие квебекуа особенные. Обычно квебекуа всем недовольны. Погодой, англичанами сраными, американцами недоношенными, приезжими зачуханными. Но эта пошла дальше всех. Тема ее спича – французы. Даже они, видите ли, недостаточно любят квебекцев! Вокруг собралась куча молодых людей лет сорока, в шортах, с бородами. Такая мода! А Джудит – так ее, кажется, кличут – знай болтает себе, словно древнегреческий оратор в амфитеатре. К счастью, она не в тоге! Посмотреть есть на что! Но поскольку девка – воинствующая феминистка и лесбиянка, смотрю на нее с опаской. Скольжу взглядом. Не больше! Заметит, подаст в суд. А там и до казни недалеко! Надо отвлечься от задницы Джудит. Это тяжело. Чертовка хороша. Вместо задницы у нее – свежие сдобные булки, посыпанные корицей, под ними – аппетитные круассанчики-ляжки, и на всем этом – две большущие титьки, увенчанные короной в виде головки Мерилин Монро. Она и есть Мерилин Монро! Просто зовут ее в этот раз Джудит Ласаньер, росту в ней метр восемьдесят, она журналистка какого-то из местных изданий и не снимается в кино, а борется за права лесбиянок и животных в частности и квебекцев в общем. А в частности – их произношения. Сучка, видите ли, побывала в Париже, где ее не так приняли! Не так… Посидела бы она со мной сутки в той камере, куда всех вновь прибывших на постоянное место жительства суют, мрачно думаю. Серые потолки… хмурые рожи сотрудников иммиграционной службы… допрос… Очередной допрос… Вся жизнь русского – допросы. Моя уж точно – бесконечный допрос. Проверка двести раз проверенных документов. Где их только не проверяли, мои документы! Мусолили пограничники в Мюнхене, пролистывали таможенники в Австрии, подозрительно изучали полицейские Будапешта, совали в карман – а меня в пот бросало – легавые Румынии и Германии. Где я только не бродяжничал под видом скитальца от литературы! И всегда документы мои были в полном порядке. По очень простой причине. Я никого не убил. Да, вот так! И паспорт свой я не подделывал, и вообще с законом у меня трений никаких нет, если не считать регулярной клеветы и оскорбительных расовых и половых высказываний, а также порнографии, столь присущих моим книгам. Если верить критикам. Я им верю! Я в восторге от порнографии, особенно заниматься. Думаю, когда-нибудь разбогатею и куплю камеру, штатив, найму оператора… Конечно, женщину! Будем снимать секс, трах, совокупления. Ползать гусеницами друг по другу. Найму сто актрис, справлюсь со всеми сам. Но это позже. А пока я прозябаю тут, в Монреале, и вынужден слушать сетования идиотки с почасовой оплатой 45 долларов о том, что ее, видите ли, французы за провинциалку держат. Милая, так ты и есть провинциалка! Хочется взять ее за волосы, шмякнуть об стену и объяснить это на повышенных желательно тонах. Они ведь здесь собеседника не слышат. Только себя. И эта, Джудит, особенно. Не так ее приняли в Париже… Меня в Монреале еще хуже приняли! Мрачный коридор, известка, запахи… Прям как в концлагере. Проходите, не задерживайтесь. В помещении с искусственным светом десятка три людей в форме ничего не делают. Плюют в потолок. Целые фразы наплевали! Fuck you, например. Еще что-то… Я не очень понимал квебекское произношение тогда. И сейчас его плохо понимаю. И никто его понять не в состоянии! А тогда… Посадили на железные стулья. Ждали несколько часов. Периодически подзывали к стойке, отвечать на вопросы. Опять и снова вопросы. Кто, откуда, почему, зачем, сколько с собой денег. Как будто вы не знаете! Но нервничать не имело смысла. Нужно отвечать… проявлять терпение. Как с душевнобольными или с детьми. Что касается моих детей, то, конечно, на них всем было насрать. У них от ожидания – и после 10-часового перелета – случилась истерика, плакали. Но роботы в форме срали на это. А сейчас какая-то поблядушка разразилась целой погребальной речью из-за того, что ей, видите ли, в аэропорту Парижа пограничник подмигнул и над акцентом ее подшутил. Так в чем проблема? Он есть! Акцент у квебекуа – как у белорусов. Много «ц». Они вообще похожи, размышляю мрачно. Провинциалы, любители картошки… Джудит сверкает ляжкой, остановилась как раз напротив меня. Тут я понимаю, что она для меня старается. Наверняка слава о приглашенном госте идет. Специалист по сепаратизму! Смотрю на Джудит внимательно, начинаю прислушиваться…

* * *

…Я-то знаю, что могла бы вас не перегружать подробностями этой ужасной встречи. Тем более что речь идет о родственном нам народе… Но отсутствие вдохновляющих меня новостей и недавний визит в Париж, да еще и вечерок там, посвященный юмору франкофонов… Все это не оставляет мне шансов! Я должна поговорить с вами об этом, друзья мои, обсудить. Тем более речь идет о независимости. Квебеке. Пора понять, что мы не младший брат засранцев этих, французов. Мы уже отдельная, особая нация. Осталось только, чтобы весь мир это понял… и французы в первую очередь! Представляете ли, едва я ступаю на землю Франции, – особенно громко взвизгивает сучка, я от испуга свой коктейль едва на штаны не роняю, отчего прихожу в ярость, это ведь последние мои приличные штаны… – как таможенник начинает надо мной издеваться! Джудит в ярости, негодовании. Она, видите ли, ко всему была готова – к сексизму, к издевательствам над вегетарианцами, над ее сексуальной ориентацией… Но над акцентом?! И от кого она слышит эти издевки! От таможенника. Наследник Руссо! Да ему по роду службы положено слышать сотни акцентов в день. И он, видите ли, издевается! Спрашивает для начала, по какому поводу сучка прилетела во Францию. Недовольно так… Я киваю задумчиво. Я бы на его месте тоже не очень радовался гостье. Да на кой хер она нужна во Франции?! Вечно озлобленные феминистки-людоедки, страшные, как les sept péchés capiteaux[46], и одетые в рванье. Вот кто приезжает во Францию из Квебека. Зачем?! Открывайте двери Восточной Европе. Ухоженное, первосортное мясо. Бабы, готовые дать в любой момент… кому угодно… задешево! Вот что нужно Франции! А эти идиотки замороченные – нет! Представляю, как таможенник обо всем этом размышлял, разглядывая очередь пассажиров с рейса Монреаль – Париж. Задумался, наверное. Тут Джудит и говорит ему слово «университетский». Само собой, на ее квебекский фасон звучит это как «университецкий». Таможенник начинает хохотать во всю глотку. Видны зубы, гланды… Как, как, переспрашивает таможенник нашу Джудит. Та, не понимая, говорит еще раз – ну ясен день, университецкий. По университецким делам, что ж неясцного-то. От смеха таможенник падает под стол. Прибегают пограничники, полиция. Узнают в чем дело, хохочут, держатся за бока. Наша провинциалка понимает, что над ней издеваются. Краснеет, надувает щеки, как кобра – капюшон. Да только без толку! Ты не в Квебеке, детка. Это Франция! Старая добрая Франция. Тут жрут тонны мяса и клали с прибором на ваши канадские заморочки про экопитание из пророщенной сои. Как-то у меня на глазах утонченная танцовщица из Парижа умяла три бифштекса тартар и литр вина выпила. И что? И ничего! Мило рыгнула, ковырнула ногтем в зубах и продолжила о чем-то меня расспрашивать. Французы знают толк в еде… сексе… в жизни. Убогие квебекские провинциалы этого умения совершенно лишены. Savoir vivre – это не про них. Ни один француз не станет на говно исходить из-за того, что кто-то там посмеялся над ним. Просто забыл бы. Не стал бы портить себе настроение… мутить ровное течение жизни. Француз рожден наслаждаться жизнью. Тем, что есть. Квебекуа – американец с претензиями на французскую утонченность. Абсолютно пустыми, беспочвенными. Возвращаюсь к Джудит взглядом. Я, знаете, могла бы воспринять все это с большим чувством юмора, продолжает ковырялка несчастная, если бы не сталкивалась с таким отношением постоянно. Всегда во Франции! Как ей осточертел этот французский шовинизм… хамство! Слушаю, торжествуя. Во-первых, от злости у нее розовеют почему-то уши, и у меня от этого возникает неожиданная эрекция. Есть что-то кроличье… а может, от вульвы… в этих тонких розовеющих хрящах… намек на плоть, совокупление? Во-вторых, чувствую себя отмщенным. Le roi de France a revendiqué les injures de duc de Moldavie[47]. Пусть квебекуа надутые хоть раз почувствуют себя нами, иммигрантами. Дрянью понаехавшей. Нас здесь все ненавидят. Причем вдвойне – потому что мы нужны. Некому заниматься низкооплачиваемыми работами, некому повышать статистические показатели… Хотя, конечно, на словах в этом тебе никто не признается. Ни за что! Но мне подтверждения и не нужны, я все и так знаю. Всегда, верещит Джудит, во Франции я сталкиваюсь с уверенностью французов, что Франция, видите ли, это основа и самое важное, что есть во франкофонии… франкоязычной культуре… Чуть не падаю с дивана. Ну разумеется, идиотка ты этакая! Франция и есть культура французская… Россия – центр русской культуры, Франция – французской. Что же тут странного? Но дурочке, которую какой-то там таможенник вроде бы унизил, нет дела до логики. У нее комплексы. Она, видите ли, не понимает французской шутки «аvoir un accent français»[48]. Конечно, такой акцент есть, считает она! Что тут необычного? Короче, понимаю я, блондинка хочет снять корону с матушки Франции. Подается все это, конечно, под соусом борьбы за человеческое достоинство. Мол, важно не то, как говорят, а содержание речи и все такое… Дерьмо! Именно «как» – и есть французский стиль. Уберите его из основания Вавилонской башни, и она падет. Одни кирпичи в пыли останутся. Важно, как человек говорит, невероятно важно. Я своим акцентом играю, жонглирую… Могу сделать его тяжеловесным, тевтонским… булькающей кашей, славянским… а то и под итальянский сымитировать. Смотря что сказать хочу! Но делиться этим с Джудит я бы не стал, потому что она упоена собой и своими мыслями, до которых, конечно, никому дела нет. Какая наглость! Сидит ворона и, каркая с невероятным акцентом, ругает людей, придумавших язык, на котором она каркает. Сталина на нее нет! Вспомнил о Сталине? Всплыл в памяти Брюбль! Понимаю теперь бедолагу. Когда ты окружен такими сучками, как Джудит, – а это мода, все девки от 20 до 40 тут такие, – поневоле взгрустнешь. Они тут везде. Стоят, как стадо бизонов, которое волки окружили. Прижались задницами друг к другу и защищают друг друга же болтовней этой про феминизм и прочую чушь. Требуя при этом к себе отношения, как к иконе. И, разумеется, сохраняя здоровую французскую практичность. От этого наследия они не отказываются! Вспоминаю, как перевозил такую же стерву. Много болтала про права женщин, свободный выбор, прекрасную Канаду и все такое. Катала во рту слова, как скарабей – навоз по траве. Я молчал. Всегда лучше молчать. Молчание – лучший следователь. Само собой, она говорила, говорила и не смогла остановиться, рассказала все. Оказалось, работает в компании, разрабатывающей софт для порноиндустрии в США. Вот тебе и феминизм! Вот тебе и убеждения! Но им это странным не кажется, и противоречащим тоже. Одно дело – болтать, другое – делать. Впрочем, что здесь особенного? Все люди таковы! Все хотят жить, как в раю, и гадить, как в аду. Каждому подавай особые права. Всякий мнит себя мозгом вселенной. В душе каждый – диктатор! Платон, не меньше. Есть соображения, как обустроить планету, страну, общество… И больше всего таких – у Его Величества Буржуа и его супруги, Ее Величества Марии Буржуанетты. Вроде Джудит, притворяющейся интеллектуалкой. Но разве мало буржуа среди интеллектуалов? Почти каждый! Главное, чтобы такие никогда не управляли миром… Уж лучше политики сраные! Те – выродки, подонки, ничтожества. Но хотя бы честные. Политик не врет себе. А буржуа – шизофреник. Он врет себе. Поэтому он куда как опасней политиков. Дай только волю простому человеку, он такого натворит! Вот и наша Джудит уже готова осуществить культурную революцию в пределах Шестиугольника[49], выкинуть из окон всех французских профессоров и посадить сто канадских цветов на Елисейских полях. Знаете, обиженно дует губы она, передразнивать акцент человека, который семь часов в самолете провел… это нехорошо! Звучит это так: «Знаесце, передрезцниваць аксцент человейка, койторый сцемь часцов в сцамолете провел, не хоройшо!». Смеюсь в стакан, боюсь подавиться. Джудит продолжает, напирает на то, что шутки всегда у французов несмешные. Опять же, над чем они шутят? Только три темы. Певица Делин Сион, блюдо «путин» и олени карибу. Вы только представьте! Олени! Карибу! Да они, квебекуа, этих оленей сраных видят только на монетках в 25 центов! Скажите на милость, где в пятимиллионном городе найти оленя карибу? Они что, издеваются? Ну «путин» еще куда ни шло. Картошка как картошка, но если вам угодно посмеяться… А Делин? Что тут смешного? Выдающаяся певица, замечательная женщина, мать. Верная, красивая! Все видели ее выступление последнее в центре «Белл»? Как она сказала со сцены, что не хотела петь, но ее верный муж… тот продюсер, который старше ее на 25 лет… велел ей идти на сцену… радовать людей! И это при том, что у бедняги рак. Он при смерти! Все читали интервью Делин, в котором она сказала, что ее верный Неро сказал ей, что хочет умереть у нее на руках, и она сказала, что он умрет у нее на руках и все будет так, как она сказала, на что Неро сказал, что… Какой характер! Какая твердость! Настоящие канадцы, стопроцентные квебекуа. Характер горячий, как порция свежего «путина», характер твердый, как рога оленя карибу. Да здравствует Квебек. Ура! Все аплодируют…

Кусаю губы. Какое лицемерие! Торговать смертью вразнос, что может быть отвратительнее. Смерть – не глава из учебника маркетинга. Она – великое безмолвие и зовет нас на последнее рандеву. Когда умираешь, чувствуешь себя дворянином… да, во Франции… который отправился на последнюю дуэль у стен старинного аббатства. Весна, трава, цветы. Одиночество. Колокол. Белые капюшоны монахинь. Кровь. Господи, прими мою душу. Вместо же этого шуты и лицедеи стараются упасть в могилу так, чтобы их успели сфотографировать для светской хроники и вместо молитвы или проклятия миру – что одно и то же, – стараются проговорить какой-нибудь рекламный слоган. «Покупайте диски моей жены Делин Сион». Старый дурак. Ты уже по шею в земле. Что тебе до этих дисков сраных. Но, думаю, мое мнение мало кто из собравшихся бы поддержал. Джудит, отдаю должное, их завела. А она, словно в упряжке из парочки карибу этих, несется теперь от сцены с длинноносой Делин Сион к французской таможне. Там ее ждет Руссо с паспортом Швейцарии. Он смеется над ее квебекским акцентом. Джудит получает свой паспорт, сует его в сумочку и опрокидывает очередной коктейль. Говорит. Короче, если вам охота обидеть квебекуа, это можно сделать какими-то другими… более креативными, что ли, способами. Но не стоит смеяться над нашим акцентом. Тем более что мы, квебекцы, прилагаем массу усилий для того, чтобы защитить французский язык. Удержать позиции. Те, кто над нами во Франции зубы скалит, даже и не представляют, на какие жертвы мы идем, чтобы говорить по-французски. Надо защищать язык. И не только! Надо защищать тех, кто на нем говорит. А кто на нем говорит? Конечно, она, Джудит! Поэтому весь мир нужно выстроить по ее болезненным галлюцинациям. Согласно плану. Схемам. У нее есть видение… Нетерпимая, злобная. Настоящая фашистка! Такой на съезде в Нюрнберге бы аплодировали. Да и что плохого случилось там в Нюрнберге, а? В целом-то все было отлично. Шествия, самолеты, прожекторы. Единственное, ей, Джудит, хотелось бы слегка изменить программу: скажем, вместо евреев и гомосексуалистов сжигать гетеросексуалов и французов, которые шутят про акцент квебекцев… А так нормально! Сто часов, полет нормальный, как говорится. В этом – вся современная цивилизация, думаю. Нет терпимости, нет равнодушия Возрождения. Есть только ненависть. Мир – пороховая бочка. В нем семь миллиардов крупиц ядерного заряда. Семь миллиардов Джудит Ласаньер. Все они обладают Собственным Мнением. Все – ненавидят чужое. Любое другое мнение – нетерпимость и расизм, фашизм и национализм, агрессия и преступление. А вот их мнение – свято. Это 10 скрижалей. Джудит Ласаньер накарябала их пером для татуировок на спине своей очередной возлюбленной. Какой-то кошелки из Гвианы. Та, вообще, не лесбиянка, но ради документов чего только не сделаешь. И бабе между ног полижешь! Тем более там у Джудит идеальная, стерильная чистота. Никакой жизни. Луна. Каменистый пейзаж. Никакой бактерии, ни один микроб не проползет. Волос нет, все гладко выбрито, по дурацкой нынешней моде. Внутри все тщательно промыто… полоскала годами. Растворы, антибактериальные мази, кремы. Идеальная дыра. Гарантия чистоты. Нет грязи. Поэтому нет и жизни. Мертвая, пластмассовая манда. Ее и приходится лизать подружке из Гвианы, которую истеричка называет «ma blonde»[50]. И пусть не удивляется, когда над ней из-за этого посмеется очередной Жан-Жак в форме сотрудника парижского аэропорта имени Шарля де Голля.

Пока думаю о манде Джудит, передо мной появляется ее лицо. Оказывается, спич окончен, и все снова расплылись по квартире. Общаться, болтать, обжиматься. Само собой, все затеяно ради траха. Все в мире затеяно ради траха. Вот и я думаю, не попробовать ли мне оттрахать Джудит. Да, у нее есть принципы и вроде бы четкая ориентация, но чего не сделаешь в пылу политической дискуссии? Можно и ножом пырнуть! Джудит осыпает меня градом вопросов. Желает знать, какова политическая составляющая конфликта на Украине? Что я думаю о наемниках из России, принимающих участие в войне против европейского выбора Киева? Как я нахожу действия правительства Анголы, запретившего мечети и вообще ислам? А мнение премьер-министра Харпера относительно Арктики и раздела сфер влияния с Россией там – что я могу сказать по этому поводу? Есть комментарии? Вдохновенно несу чушь про это, пытаясь угадать, переезжает она в ближайшее время или нет. На этой неделе работы совсем мало, и платеж за квартиру я слегка просрочил. Это ужасно не понравилось нашему консьержу, толстому и грустному сирийцу Сэми, который родился во Франции и которого родители привезли в Квебек в пятилетнем возрасте. Тут Сэми обосновался прочно. Хотя и пострадал немало. В первый же год обморозил жопу и уши. Обморозил лицо, гениталии. Пришлось все растирать мазями, спиртом. С тех пор Сэми почернел еще больше. Устроился консьержем. Сидит в комнатке на первом этаже соседнего здания – тут целый комплекс – и принимает деньги от иммигрантов. Максимальная отсрочка – десять дней. У меня двенадцатый пошел. Наверняка Сэми ждет, выглядывает в окошко, спрашивает зашедших. Иммигранты идут волной, как лемминги к морю. Сэми с улыбкой сидит в кресле, вертится. Слушает те глупости, которые ему рассказывают вновь прибывшие. Те, кто приехал месяц, два назад. Им все не терпится пообщаться, что-то рассказать – про себя, про свою страну, про свои соображения… А Сэми на них насрать. И на иммигрантов, и на соображения. Ему нужны деньги. Но он очень воспитанный, да и язык отморозил, так что молчит, улыбается и постукивает пухлым пальцем по столу. Язык он приморозил к металлической лестнице с обратной стороны здания. Решил лизнуть зимой, при минус сорока пяти. Язык прилип. Вызывали три машины пожарной службы, поливали металл теплой водой, потом привязали Сэми тросом к машине и сдали назад. Все получилось, но половина языка осталась на лестнице. Она и по сей день там! Сидит, ждет чего-то… Как Сэми – моих денег. Так что мне срочно, позарез просто, нужно долларов восемьсот-девятьсот. Тысячу! Поэтому я рассыпаюсь перед Джудит мелким бесом и читаю ей целую лекцию про военно-политическую ситуацию на фронтах Восточной Украины. Дело-то простое! Открой Интернет, там тебе каждый второй в уши этим насрет. Все – аналитики, специалисты. У каждого – свой источник! Я поступаю проще всех. Все свои источники я выдумываю. Ссылаюсь на близкое знакомство с влиятельными ополченцами. Ну или полевыми командирами. Это смотря с кем разговариваешь! Рассказываю, как посетил Одессу еще в 2014 году. Ничего толком не объясняю о том, чем там занимался, но даю достаточно ясные намеки… В результате, хотя я ничего особенного не рассказал, неглупый человек с болезненно развитой фантазией – а это Джудит и есть – может заключить, что я имел какое-то отношение к движению за независимость отдельных районов Украины. Более того! У меня и в Приднестровье связи есть. Много! А там ведь склады… старые советские, много оружия, боеприпасов… Обилие ценных специалистов, готовых приехать в Квебек, чтобы поддержать ваше стремление к независимости. От всего! От англичан, от американцев, от французов даже. Французы… Да пошли они на хер! Квебек сам с усами. Великая страна, есть все – нефть, уголь, газ, алмазы… А, что, алмазов нет? Да какая, на хер, разница! Есть все! Главное, есть патриоты, люди, готовые пожертвовать собой ради страны. Например, она. Джудит Ласаньер… Развиваю тему. Напрямую денег не прошу, испугается. Что-что, а карточки, цифры, бумажки – это у них здесь на первом месте. С рождения ребенку в Квебеке татуируют на запястье номер его банковской карточки. Саму карточку суют в задницу. Причем даром. Главное, чтобы подсел. Чтобы покупал. Экономику стимулирует потребление, они об этом все знают. Так что младенец срет уже фактурами и чеками. Позже ему дают еще одну карточку. Еще. В результате, среднестатистический житель Квебека умирает в 98 лет, будучи владельцем 1000 пластиковых карточек. Карточка банка, другого, третьего. Карточка для вождения автомобиля, карточка библиотеки, карточка ста магазинов, карточка пособия, карточка зарплаты, карточка менструаций, карточка хорошего настроения и плохого, карточка… Из них делают пластиковый гроб для усопшего. После бросают падаль в пламя. Над крематориями вьются струи черного вонючего дыма. Это пластмасса. Так умрет и Джудит Ласаньер, но до ее конца пока далеко. Пока еще она – прекрасный экземпляр плоти. Настоящая сосиска… розовое мясо в натуральной оболочке… мясная роза… Не удержавшись, трогаю ее пальцем. Сразу несу что-то про русские обычаи, так что она и напрячься не успевает. Сиськи, конечно, искусственные, как и пластиковые карточки. Сиськи тут вставляют чуть ли не с рождения. За счет государства! Чтобы потом у девчонки не развилась депрессия. Вставить сиськи куда проще и дешевле, чем лечить на бюджетные деньги меланхолию. Все просчитано! Пьем с Джудит водку. Конечно, не обходится без медведей, балалаек, Путина и автомата «калашников». Забавно, что сучка час назад себе локти кусала, когда ей про оленей карибу напоминали. Но тут же совсем другое дело! Когда оно, дело, тебя не касается, все предстает в другом свете. Это квебекцы не видят оленей карибу… а русские спят с медведями. Трахаются с ними! Водку с утра пьют и стреляют из автомата Калашникова по приказу Путина. И ничего такого здесь нет. Кстати, она слышала, я писатель? Ну и ну! Неужели кто-то на самом деле заинтересовался? Но нет… Джудит просто хочет, чтобы я написал книгу о страданиях знакомого ее знакомых, транссексуала из Москвы. Удивительный человек! Была девушкой, поняла, что она мужчина, и сделала операцию по смене пола. Три года копила! Как чем? Проституцией… Когда действие наркоза прошло и начались боли, оказалось, что член не очень удобная штука. Все время путается! Ходить мешает. Несчастный парень понял, что он девушка. Стал копить на операцию по смене пола. Три года. Да, я все правильно понял, проституция. Теперь, само собой, гомосексуальная. А дальше? Очнувшись, девушка поняла, что с ней что-то не то… Так и есть! Врачи ошиблись. Оставили ей член, вернув сиськи. И, знаешь, Владимир, это оказалось то, что надо! Она поняла, что не хочет отрицать ни свою мужскую сущность, ни женскую. Сейчас он… она… ну ты понял… занимается проституцией, чтобы заработать денег на следующую операцию. Вернуть себе еще и вагину. Чтобы, значит, полный набор. Сиськи и две письки! Как я нахожу все это? Говорю, что потрясающе. В самом деле так думаю! Два половых органа – в два раза больше денег. Плюс еще что-то за сиськи выручить… Одна выгода! Манду всегда можно продать… да и член. К тому же я про задницу забыл! Куда ни кинь, всюду прибыль. Заработок, получается, в четыре раза больше. Джудит смотрит на меня с легким недоверием, но я уже увлек ее своими россказнями про то, как переходил границу в районе Одессы… как свистели над головой пули… Да и про водку не забываю! В результате плетемся после вечеринки к ней домой, потому что она слегка перебрала и не хочет меня отпускать. Якобы интересно послушать. На самом деле боится, что оттрахают на улице… Хочет, чтобы ее проводили, но из-за дебильных принципов феминистки боится в этом признаться. А мне все равно! Тащусь с ней по улочкам Роземонта и по заднице глажу ненароком. Живет она в триплексе, на третьем этаже, лестница крутая, и когда мы поднимаемся наверх, то едва дышать можем. Завтра мне на таких этажах работать. Но это завтра. Сегодня я лапаю Джудит в темном коридоре, несмотря на вялое сопротивление. Конечно, сучка никакая не лесбиянка. Стоит мне пальцем у нее между ног подергать, как на глаза ей падают невидимые шоры, и она начинает вилять крупом, фыркать и всхрапывать, словно лошадь. В оправдание себе бормочет что-то, мол, де, руки у меня такие нежные… ласковые, словно у женщины… Ну болтай, болтай. Слава богу, гвианская подружка в заслуженном отпуске – трахается, конечно, с мужиками у себя в тропиках, – и нам никто помешать не может. Конечно, я рисковал. Поэтому решил, что, если Джудит проявит принципиальность, придушу ее слегка да и оттрахаю силой. Потом задушу… или из окна выброшу. Разбираться все равно никто не станет! Полиция тут вечно бастует… В крайнем случае, чтобы оправдаться перед Максимом и Каролин, спишу гибель сучки на разведку Канады, которая уже решила уничтожать заговорщиков из Общества Независимости И Свободы Квебека, сокращенно ОНИСК. Ну или ПРЫКАВ. Или ШОГЛОД. Какая разница?! Но Джудит, благоразумная Джуит, млеет от того, что я отдрачиваю ее в коридоре больших апартаментов, и сопровождает меня до самой своей постели. Там мы падаем на матрац, и я седлаю кобылу, вонзив ей шпоры в бока. Солома в гриве, ветер в лицо, и стук копыт подо мной. Цок-цок. Изредка – ржание и вставшая на дыбы лошадь. Тогда – снова шпоры, снова плетка, и летим во весь опор. Спрашиваю сучку, сколько ей лет, и, услышав ответ, орошаю лицо и волосы. Она уже слишком стара принимать туда, откуда на свет выбираются – словно заблудившиеся, но чудом спасенные шахтеры – дети. Джудит уже сорок, и я опасаюсь, как бы она не родила нам дауна. Поэтому усаживаюсь покрепче ей на грудь – она опасливо молчит, здорово быть уроженцем страны с плохой репутацией… отсутствием основ толерантности, культуры, элементарно, манер… – и вожу членом по лицу. Джудит терпит все это, хотя и трезвеет прямо на глазах. Это значит, что в ней отключается оживленная мной манда и включается стандартная сука. Еще час, и начнется треп про права, уважение и свободы. Видно, что ей уже не нравится, что я тут… что нарушил личное пространство… Так что я, выжав последнее Джудит на лицо, слезаю с кровати и говорю, что выход найду сам. На ее лице – не только лужа спермы, но и облегчение. Бреду в ванную. Там краду из сумочки всю наличность, каких-то двести долларов, и пузырек духов для Ирины. Бреду на ощупь к двери, говорю – до свидания. До сцвиданнийа, отвечает темнота.

* * *

Оказывается, он не утонул… Вот история! Пока мы мотали клейкую ленту вокруг собора святого Иосифа и переносили с места на место небоскребы в Мон Рояль, и перетаскивали баржи в Старом Порту, подсунув под них черные страпы… Малыш Даун плыл по водам реки Сен-Лоран. И как! Позже он рассказал мне об этом. Думаю, именно эти воспоминания стали его настоящей родовой травмой. Да, они! А вовсе не тот момент, когда он вылез на свет из чрева своей незадачливой родительницы, по глупости трахнувшейся с грузчиком Димой. Ну и разве ему не повезло? Да, конечно, и Диме повезло, но я о Малыше. Счастливчик! Для него настоящим моментом рождения стало путешествие по реке… Великой реке, широкой, как море, глубокой, как океан, и петляющей, как солдат разбитой армии, уходящий от погони. Его первым светом стало голубое сияние небес, отражавшее течение вод Сен-Лоран. А не тусклое, как в морге, мигание лампы в операционной. Его рождение приветствовали хриплыми криками птицы свободы, чайки, а не приглушенный шепот врачей, обсуждающих размер страховки пациентки. Его омыли в водах реки, а не вонючего пластикового тазика, дезинфицированного тысячу раз медсестрой из Бразилии, которая приехала в Квебек по рабочей визе. Ее заставляют мыть руки сто раз, но на работу и обратно она добирается прямо в униформе. Нет сил переодеться! Нет времени переодеться! Поэтому руки ее чисты, как вода в проруби на Крещение, а одежда – пропитана бациллами со всего света. Туберкулез, гонорея, СПИД, сифилис. Чего только нет на зеленой униформе несчастной толстожопой девчонки. Все есть! Но руки… руки она умыла, словно Пилат. Такого наш Малыш не видел… Как и рож врачей, скрытых масками, он не видел. Его приветствовали пять стихий. Солнце, воздух, вода, земля… Наконец, эфир. Сам Декарт сопровождал колыбельку с нашим Малышом, которая покачивалась в волнах – погода стояла чудесная, не штормило, даже водовороты притихли, – и что-то бормотал себе под нос. Какие-то там размышления о свободе, мыслях, существовании. Его перекрикивали чайки. Малыш улыбался. Он, впрочем, всегда улыбается. Он же даун! Малыш Даун знал, даже с самого своего рождения… настоящего рождения в водах реки Сен-Лоран… что Декарт глупец. Но молчал из чувства такта. Дауны вообще очень воспитанны. Они чуткие, нежные… как лепестки диковинного цветка, который закрывается, стоит вам на него дыхнуть. Малыш Даун знал, что тезис о мысли как доказательстве существования не выдерживает никакой критики. Чувства! Они и только они дают нам уверенность в бытии. Он дышал воздухом синего, полощущегося на ветру неба Квебека. Он смеялся брызгам воды, попавшим на его монгольское лицо. Он гукал Солнцу, склонившемуся над колыбелью. И он чувствовал притяжение Земли-Матушки, которая вышла на берег с Братцем Бобром заготовить дровишек к тяжелой зиме. И он не знал, но Знал. Он существует. Он чувствует, следовательно, он жив… есть. Он пропитан бытием, как губка – водой Средиземного моря, на дне которого она колышется, дожидаясь обнаженной ныряльщицы. Кто это? Да мать Нерона! А вот Агриппина, постаревшая, бултыхается в воде, под полной Луной, и молчит, сжав зубы, чтобы ее не прибили сверху веслом наемные убийцы. Ляжки ее дрыгаются… виден волосатый лобок… Иногда в него ныряет, словно жемчужина, лунный след. И это видит губка! А после над ней склоняется лицо бородача, сопящего под странным приспособлением в виде колокола. Это ныряльщик Македонского! Он протягивает к губке руку, и свет моря для нее гаснет. В следующий раз она расправит спину, лишь когда в нее снова хлынет вода и очнется она в ванной комнате знатного римлянина. Пахнет гарью. Усадьба горит, это бородатые и татуированные вандалы уводят скот, уводят женщин. Хозяин, в крови, лежит в мраморной купальне… свернулся, как будто в манде… Как Малыш Даун в колыбельке! Слава богу, та оказалась достаточно прочной и выдержала несколько километров пути по Сен-Лоран. После этого дала течь, начала тонуть. Малыш, не будь дурак, начал кричать, плакать. На хныканье прилетели птицы. Аисты, чайки, вороны. Полезнее всех оказалась птица чомга. Она свила гнездо из тоненьких веточек, мусора, соломы, рыбьих кишок и прочего мусора. Экологически чистого! Так что Малыш Даун с удовольствием заехал в новую квартирку на воде и поплыл по Сен-Лоран уже в ней. Мимо проплывали круизные лайнеры с сотнями тысяч китайских туристов. Те мочились в воду, хохотали и плевали. Проносились круизные катера с миллионерами-франкофонами из Монреаля. Лодчонки с туристами победнее. Даже паром с иммигрантами как-то едва не задел люльку Малыша Дауна на воде. И что же? А ничего, отвечал мне позже Малыш Даун, закурив сигару и задумчиво уставившись в окно, на серые в дождь улочки квартала Маленькой Италии, где мы с ним любили перекусить пиццей. Заходили опрокинуть в себя стаканчик винца. Люлька Малыша была очень похожа на гнездо, вот никому и в голову не приходило рассмотреть, что в нем. Несмотря на детские крики! Но с природой в Квебеке строго. Только попробуй подойди к редкому цветку ближе чем на триста метров. Штраф сто тысяч долларов! К жене, которую ты на днях пытался задушить, суд запрещает тебе приближаться лишь на сто метров. А от цветка, будь добр, отойди на триста. Природа! Это все, что есть в Канаде. Неудивительно, что они на нее молятся. Я бы даже сказал – цитируя водителя Виталика, который до сих пор выплачивает штраф за снесенную во время парковки грузовика ветку липы, – на нее дрочат. Неудивительно! На такую я бы и сам вздрочнул! Природа в Канаде очень похожа на большую глуповатую телку. Не жирную, нет… Она просто огромная. Женщина-великанша. Из тех, чьи ноги нет смысла задирать на плечи, потому что все силы уйдут на то, чтобы не уронить их, а вовсе не на… Женщина-мать Гаргантюа. Огромные сиськи, лобок, на котором хоть парад в День независимости Канады проводи, и невероятно большая жопа, огромная, как холмы Монт-Тремблан. Вот что такое природа Канады, и у нас нет ни единой причины не испытывать возбуждение, глядя на нее. Тем более она чужая! Она принадлежала индейцам, этим бедным, щуплым задротикам, которых мы вырезали, жалкие остатки засадили в резервации, воткнули в жопу по перу орла и фотографируем по праздникам. Природа Канады принадлежала индейцам. Канада принадлежала индейцам. А потом пришли мы и вырезали их, а их баб трахнули. И всю Канаду трахнули. А ведь чужую бабу трахать всегда слаще, особенно если ее мужик лежит в грязи с перерезанной глоткой. Так, кажется, еще Чингисхан говорил. Малыш Даун, с загадочным монгольским разрезом глаз, согласно кивает, мы заказываем еще винца. Он рассказывал мне о путешествии по Сен-Лоран, но уже привык к тому, что мое сознание расплывается пятном крови из-под свежеубиенного говнюка, какие каждый день попадают в криминальные хроники Монреаля. Так вот, о чем я? Канада. Индейцы, которых мы трахнули. Я говорю «мы», хотя большинство моих коллег-грузчиков с негодованием относятся к подобного рода трактовке исторических фактов. По их мнению, виноваты во всем проклятые лягушатники и сраные англичашки, которые устроили геноцид индейцев, а сейчас завозят на их место нас, новых рабов. С учетом веяний новейших времен – рабов добровольных. Но, насколько мне известно, соучастник преступления есть не кто иной, как преступник. Мы пользуемся плодами геноцида, стало быть, мы – добровольные помощники. И пускай мы становимся ими постфактум. Пускай никакой логики. Логика – вранье! Она как бред Декарта. Trois fois rien[51]. На самом деле все есть так, как ты чувствуешь. Я чувствую – мы живем на трупах, едим их еду, трахаем их баб и удобряем ими свои поля… Мы заняли чужое, взяли не свое, не по праву… Пускай лишь малую толику… Пускай не все… Так начинающему воришке дают самую малую часть добычи… Но он вор. Вор! Каждый раз, проезжая резервацию на том берегу Сен-Лорана[52], я вспоминаю об этом. Изредка из тумана по обеим сторонам дороги выглядывают мрачные люди. Бродяги с ружьями и собаками. Побирушки на своей земле, привидения. Вот кем стали индейцы! И именно они-то и создали эту землю… сотворили ландшафт ее и создали удивительную, магическую реальность, которая и называется Канадой. Хотим мы того или нет, это люди создают страны, а не наоборот.

* * *

Малышу Дауну повезло. Он плыл в люльке-гнезде, и его прибило к берегу. К камышам, в которых гнездились дикие утки. Много уток, самая старая среди них когда-то работала главной героиней романа Андерсона и крякала с типично шведским акцентом. Само собой, не обошлось без сексуальных девиаций. У бывшей Серой Уточки было шесть любовников и три мужа. Все они прекрасно уживались в одной стае, так что к появлению еще одного детеныша, пусть тот и голый, и без клюва, и без перьев, отнеслись спокойно. С кем не бывает! Как говорит моя жена – чьи бы быки ни скакали, телята все наши. Му-у-у. Стая уток подобрала Малыша Дауна и воспитывала его несколько месяцев по-утиному. Научили плавать… нырять с разбегу… даже почти взлетать! Малыш Даун потом несколько раз показывал мне, как может разбежаться по воде. Почти оторваться от нее! К сожалению, в самый критический момент матушка-Земля все же звала его обратно, тянула за ноги в воду… Ведь Земля скрывается под водой, как шлюха – под каждой приличной женщиной. Но об этом Малыш Даун узнал позже, когда подрос. Пока он, меньше года, только и делал, что крякал, подгребая себе ручками в гнезде, которое использовал как плавучую базу, да разгонялся, чтобы попробовать взлететь. И так и этак. Утки очень переживали за него. Так что, когда им настала пора улетать на юг, а может, на север, ему оставили месячный запас еды – рыбы… червячки… и шатер из камыша. На прощание Серая Уточка объяснила Малышу Дауну, что люди очень глупы, разделяя мир на Юг и Север. Это все условности, прокрякала она, покрывая крылья и грудку жиром из сальных желез на заднице. Когда-то все материки были едины… Одна Гондвана! Птицы и животные… моря и реки… небо и ветер… вся Земля помнит об этом. Мы летаем не на юг и на север. Мы летим к себе домой, где бы он не был. А где он? А везде! Весь мир – даже и Луна, и Марс, и наша Галактика, и пыль в космосе… все это одно место. И звать его дом. Так что, Малыш Даун, присматривай за ним, пока мы слетаем, куда теплее. Утки оставили ключи от планеты Земля под ковриком хижины Малыша Дауна и улетели, перекрякиваясь. К сожалению, в провинции Альберта они попали в засаду и все погибли. Раз в год индейцы забирают из селений своих женщин… детей… школы даже специально закрываются… и все отправляются бить перелетных уток. Малыш Даун уже знал об этом, так что не обиделся на индейцев за гибель своей первой приемной семьи. Тем более что из нее получилось отличное жаркое! Что дальше? Дальше на берег Сен-Лорана никто не выходил целый год. Наступила зима. Снежинки, кружась, таяли в реке, и та постепенно застыла… обрела форму. Люди не появлялись. Индейцы ведь все отправились охотиться на уток. А обратно их уже не пустили. Премьер-министр Канады Стивен Хапрер выпустил указ, согласно которому все, кто покинул резервации ради охоты на уток, приговариваются к конфискации земель за неуважение к природе Канады. Понятное дело, землю сразу продали! Дома, виллы, новые заводы… нефть, наконец! Индейцы стали скитаться по стране… А резервация пустовала. Пару раз туда приезжал сам Стивен Хапрер, осматривал угодья. Чмокал красными губами, пел гимн Канады. Читал речи для сосен в бору, репетировал появления на публике перед камышом. Малыш Даун, спрятавшись у берега реки, на все это смотрел, и никакого выражения, кроме тупого, на его лице не наблюдалось. У даунов вообще выражение лица всегда одно и то же. Малыш выжил, только потому что его подобрал Брат-Бобер. Тот занимался промышленными объектами и недвижимостью. Затапливал отдельные участки леса на Иль де Сёр, после чего земля приходила в негодность. Сообщники Бобра из числа итальянской строительной мафии Монреаля – тем плевать, с кем иметь дело, будь ты араб, русский или вообще бобёр, – покупали эту землю задешево у города. Мэр Монреаля выступал с речью, в которой объяснял, что куда лучше сбыть кусок болотистой почвы хоть за какие-то деньги, чем вкладывать миллиарды в мелиорацию… Мэру Монреаля заносили конверт. Он сдирал с него марку и отдавал своим детям, в коллекцию. Та росла, как дрожжевое тесто! После этого итальянцы звонили Братцу-Бобру, и тот строил отводной канал. Грыз осины. Валил тополя. Уничтожал дубы. Работа кипела. В кратчайшие сроки земля вновь становилась сухой. Итальянская строительная мафия продавала участок властям Монреаля за бешеные деньги. Такие бешеные, что те даже кусались и заражали бешенством почище белок, что роются в мусорных баках. Мэр Монреаля выступал с речью. Что поделать, лучше уж выкупить участок у сраных итальяшек, чем позволить им построить там казино, или бордель, или вообще завод по очистке говна от вредных примесей, говорил он. В обществе устраивалась дискуссия. Город покупал. Братец-Бобер получал очередной денежный транш и ложился на зиму на дно. В хатку. В ней он оборудовал два выхода. Для всех. А на самом деле – три. Один – на случай прихода друзей из итальянской мафии, другой – если придут от мэра Монреаля, а третий – на всякий случай. Для души! Зимой Брат-Бобер вспоминал о тех временах, когда Канада была свободна, как ветер, и населяли ее свободные люди, жившие, как небо, вода и трава. Никто не просыпался в пять утра, чтобы ехать за завод и сортировать овощи. Никто не стоял в очередях на пособие и на биржу труда. Не давали кредитов на автомобили и ипотеки на жилье. Магазинов мяса и рыбы по оптовым ценам не существовало. Как и гигантских порций фаст-фуда за пять долларов. Долларов не было! Ярмарка тщеславия не открыла свои ворота. Люди сами убивали животных, которых ели, и поэтому знали цену жизни и смерти. Они ели реже и лучше. Они собирали ягоды, пили пиво, которое варили сами, и умели разговаривать с утками и бобрами. Они пели песни и разводили костры, чтобы греться, а не ради фейерверков в Фестиваль фейерверков при поддержке Совета по культуре Канады. Когда им было нечего делать, они ничего не делали и даже не впадали из-за этого в депрессию. А из-за депрессии не покупали винтовку и не гнали по шоссе со скоростью 120 миль в час, выпив три бутылки виски. Не было виски, не было ружей, не было ничего. Были только люди и пять стихий. И все это помнил Брат-Бобер, который, хоть он и встроился в новые капиталистические отношения современной Канады, тосковал по прошлому. Ностальгировал, словно еврей! Да он еврей и был, недаром же его звали месье Castor…[53] Шуба у него была царская, теплая, и он сразу же отдал ее Малышу Дауну, замерзавшему в плавнях Сен-Лорана, где Бобер мальчишку и нашел. Сразу оттащил к себе в хатку. Пришлось, конечно, нырнуть. Под водой нашли вход… раскрылись двери… Все было как в научно-фантастическом фильме про капитана Немо, делился со мной Малыш Даун, которого я приучил к чтению по методу наркодиллера. Сначала яркие и легкие наркотики, позже – мрачные и тяжелые. Так что Малыш Даун, который сейчас неделями напролет смотрит в пустоту, с видом героинового торчка… после нескольких строк Монтеня… начинал с Жюля Верна, пахнущего скунсами и марихуаной. А что там Бобер? Нет, у Бобра книг нет. Только телевизор, несколько видеомагнитофонов и старенькая стереосистема, благодаря которой Малыш Даун пристрастился к музыке Элвиса Пресли и почему-то Лаврил Авин. Бобер, стесняясь, объяснил свой выбор. Пресли – потому что это хорошо сделано. А Лаврил – из-за патриотизма. У канадца-то выбора нет. Он, если хочет показать любовь к родине, обязан выбрать местного производителя на рынке музыки. А таких всего три. Бжастин Дибер… тут все понятно! Вечно хныкающая Делин Сион, которая затрахала всех своим мужем, который все собирается, да никак не умрет… И, наконец, Лаврил Авин. Эта хоть молодая, и ей вдуть можно! Так что у Братца-Бобра был только один вариант, и он его выбрал. Говорят, друзья из итальянской мафии строителей Монреаля ему даже билеты на концерт Лаврил подогнали… в первых рядах. Пришлось взять с собой пару девок из эскорта, выдать их за эксцентричных миллионерш, которые всюду таскают с собой живого бобра. Братцу-Бобру понравилось. Великолепно звучало все, особенно хит «Аэроплан». Когда Лаврил проводила по струнам своей ладошкой… этак вот… словно по члену брынькала… у Бобра даже эрекция появилась! Торчал, как штык, как Эйфелева башня. Лаврил это заметила… косила своими жирно подведенными – на сцене иначе нельзя – глазами. Сводила бровки домиком. Они все это умеют! Смотришь на сучку, рассказывал Брат-Бобер Малышу Дауну, задумчиво выпуская дым (сигары ему из Кубы привозили), а она этак страдальчески морщит личико, как будто еще целка, а ты ей туда палец на пол-ногтя запустил. А она сама, блядь такая, уже отметила тридцатилетие, развелась в четвертый раз и в пятнадцатый залетела. Но уж лучше так, чем в пятьдесят, и чтобы родить дау… Ой, прости, Малыш, прерывал себя виновато Брат-Бобер, но Малыш Даун только смеялся и качал головой. Он не обидчив и понимает, что Брат-Бобер и в самом деле ничего такого в виду не имел. Тем более ему тоже нравилась Лаврил Авин. Позже он просил меня купить ему билеты на ее концерт. Он меня часто о чем-то просил. Я никогда не отказывал, ведь он в некотором роде был мой кредитор, а я – его должник. Я ведь пытался его убить. Так что я сделал… купил билеты эти чертовы. Целое состояние стоили! Малыш Даун пошел туда, сел в первых рядах, с плакатиком, который мы ему нарисовали – всей компанией по перевозкам – «У меня синдром Дауна, и я чувствую, что мое сексуальное «я» склонно считать себя девушкой… мои отец и мать погибли в Сирии, сражаясь в рядах королевских ВВС против исламистов… у меня нет денег на операцию по смене пола, но я люблю тебя, Лаврил Авин. ОТСОСИ МНЕ». Бедняжка аж поперхнулась. И когда пела… и когда отсосала! Она, конечно, сразу поняла, в какую ловушку попала. Только попробуй не прояви политкорректность, не выполни просьбу парня с такой историей. Но и сосать не хотелось! Начались переговоры. Пока Лаврил пела, с ужасом косясь на Малыша Дауна – тот, ради страха пущего, даже слюну специально на подбородок пустил и все поглядывал так… со значением… – ее пресс-секретарь отзванивался в Ассоциацию по правам даунов, людей с перверсивным сексуальным «я», в общество детей, потерявших родителей – военнослужащих королевских ВВС… Связывался с прессой, телевидением… Торговался с грузчиком Димой, который пошел на концерт как пресс-атташе Малыша Дауна. Дима, от имени своего подопечного, настаивал на горловом минете – в конце концов, родители парня погибли за то, чтобы канадцы и Лаврил могли петь что хотят – и финальном проглоте. Только попробуйте возразить! Статью в Journal de Montréal хотите, что ли? «Лаврил отказывает добродушному гею-дауну в исполнении детской мечты». «Звезда» зазналась». «А любит ли она поклонников?» Посты в твиттере… «Если ты не хочешь отсосать парню только за то, что у него синдром Дауна… может, ты слегка физическая расистка?» «Лаврил сосет только здоровым, богатым и традиционалам. Всем остальным ее диски покупать не надо». И все в таком духе. Сторона Лаврил на говно изошла, от всех этих обвинений отбиваясь. Вдобавок Дима, который так и не выучил французский язык, все это нес на каком-то ужасном порто-франко. И попробуй посмейся! Еще один заголовок: «Они издеваются над иммигрантом в стране иммигрантов. Лаврил, все ок?» Примерно к антракту поладили. Сошлись на том, что Малыш Даун будет в презервативе со вкусом клубники и лимона. Что у Авин есть право на 15-минутный перерыв после двух часов непрерывной работы, получасовой перерыв на обед в случае шести часов работы и обед на полчаса и две паузы по 15 минут, если сосать придется восемь часов. Также Малышу Дауну придется платить ей десять долларов тридцать центов за час работы, причем чистыми она получит всего восемь, потому что остальное заберет себе правительство. Налоги… Что поделать! Наконец, Малыш Даун и его сторона не отказывают представителям Лаврил в праве использования фотографий и видеоматериалов, сделанных во время исполнения договора, в целях рекламы Лаврил и ее музыкальной продукции. Elle, Canada Girl, Radio Canada, La presse. Снимки заранее приобрели все. «Лаврил исполняет мечту фаната-сироты с синдромом Дауна и мечтой о смене пола». К сожалению, у Малыша Дауна не было ВИЧ или гепатита Б, хотя представители Лаврил об этом очень просили. От этого история бы стала еще удивительнее… интереснее… или, как они пишут в своих сраных газетах – вкуснее. Чмок, чпок. Так или иначе, а Малыш Даун свое получил, хоть она и заливалась слезами, исполняя свою часть сделки. И как исполняя! Обошлись даже без пятнадцатиминутного перерыва! Ну и самое удивительное. Похоже, с тех пор они начали встречаться…

Но об этом позже. Я опять растекся вышибленным из гангстера мозгом. Вернемся в хатку Братца-Бобра. Там он рассказывает Малышу Дауну истории всякие, про Маниту и охоту на Брата-Медведя… войны племен и летние рыбалки… сбор урожая и танцы с буйволиными черепами… и внезапно понимает, что на глазах его, когда он все это говорит, появляются слезы. Он – такой же призрак, как и индейцы, понимает Брат-Бобер. И он – не настоящий. Он пластмассовый, как современная природа Канады. Всё это никчемные декорации, потому что среди них нет Людей. Есть зомби, пережевывающие дерьмо, которое они избавляют от вредных примесей и подают в виде котлет в гамбургерах… зомби, променявшие свободу жить на свободу 3-процентного кредита на 25-летний срок… под гарантию банка, конечно! И Братец-Бобер оплакивает себя, свою жизнь и свободу… Свою Канаду! Что ему остается? Только одно! Умереть с честью. Но как это сделать? Построить гигантскую плотину у Монреаля, а после сбросить воду? Это ничего не изменит, напротив. Землю осушат, продадут втридорога… Наварятся все! Бедняга Брат-Бобер даже решил, что эти мысли ему внушают через розетки в хатке спецслужбы Канады… проклятые англичашки… Тогда он погнал Малыша Дауна в город за шоколадкой, позволил мальчику сладкое съесть, а сам замотал голову фольгой, чтобы предотвратить попадание в мозг лучей от специальных нейронных глушилок МИ-5 и их «шестерок» из конюшен Хапрера. Начал думать. Думал, думал, ходил по хатке… Как Ленин по тюремной камере! А после его осенило! Единственный шанс вернуть эту землю, это небо, эту воду, эти леса… всю эту страну… людям, ее населявшим, – стать свободными. Как? Добиться независимости Квебека! Братец-Бобер теряет сон, аппетит. Что делать, как быть? У него куча денег, он их не тратил… Да и как? Он же бобер! Он мог бы все пожертвовать на правое дело… финансирование движения какого-нибудь, за независимость Квебека. Конечно, такое государство тоже будет говно. Но хотя бы не такое вонючее, как Канада! Нужно быть реалистами… Выбирать из двух зол меньшее… И тому подобные сентенции изрекает Братец-Бобер. В хатке уже тепло, пахнет весной, переменами. Год прошел! Малыш Даун слегка подрос, всего годик, а уже крепкий, сильный. Стоит на двух ногах, ныряет, как дельфин, ест все, что дают, отличный хук правой. Год жизни в природе идет за десять в городе. Братец-Бобер снаряжает Малыша Дауна обратно к людям, объясняет ему, что да как делать. Задача малыша – выжить. Среди людей он будет косить под дурака, а сам поможет установить индейскому подполью связи с неравнодушными людьми, желающими добиться независимости Квебека. Индейцы и Братья Животные за это предоставят финансовую помощь. При условии, конечно, что Квебек начнет жить по законам могикан и вообще в нем все будет как до прихода белых. Если белые пожелают разделить такой образ жизни, жители резерваций ничего против не имеют. Если нет… Чемодан – вокзал – Европа. Ну или Африка. Или Китай. Короче, откуда они там приехали. Само собой, Братец-Бобер не дает с собой деньги Малышу Дауну. Это слишком рискованно. Речь, конечно, не о доверии к малышу. Ему Брат-Бобер хоть жену свою в постель положит на хранение – благо у него нет жены, а если бы и была, все равно ее не трахнешь, это же самка бобра… ой, что-то он запутался… – но мы понимаем, что он хочет сказать, – но вот остальные люди… Поступим так. Малыш Даун станет кем-то вроде внедренного агента долгого действия. Это когда ты вживляешь инородное тело в организм, и тот за многие годы принимает чужака. Как шрапнель, вросшая в хрящ, восклицает Бобер, чьи братья погибли на Первой мировой в далекой Европе за интересы чуждой Квебеку британской Короны. После периода инкубации чужеродный организм начинает действовать… Малыш Даун вернется к людям… Будет расти, обычный совершенно ребенок с синдромом Дауна… А сам станет приглядываться! Как только увидит настоящих заговорщиков, подлинных индепандистов… сразу свяжет их с Братом-Бобром, индейцами Канады и вообще Братцами и Сестрицами Животными. Передаст деньги. Братец-Бобер сообщит, где спрятан чемодан с пачками долларов, слитками серебра и золотыми самородками. В день «икс», когда Движение за независимость Квебека выведет на улицы своих вооруженных сторонников, – все это на деньги Братца-Бобра и его единомышленников, – Малыш Даун отправит в леса Канады депешу. Ее доставит Сестра-Голубка. И, по сигналу, все животные и птицы, рыбы и гады, насекомые и твари Канады поползут на улицы Монреаля и Квебека, Оттавы и Торонто – бороться за независимость синего флага с белыми лилиями. Апокалипсис для сраных англичашек! Французов, так и быть, потерпим… При условии, что они примут наши условия! По рукам? Малыш Даун согласился. Позже, когда он чуть подрос и рассказал мне обо всем этом, я поверил сразу. Единственный. Все остальные предполагали, что у мальчишки мозги закипели. Во-первых, он даун, и поэтому что с него взять. Идиот. Во-вторых, мальчишку в первые же дни жизни выбросили чуть ли не на мусорку… в канал вонючий бросили. Сойдешь тут с ума! Так что к рассказам Малыша Дауна все отнеслись так, как оно того и стоило: как к бредовым фантазиям несчастного кретина… умственно неполноценного сироты… застрявшего в развитии как из-за болезни, так и из-за нехватки внимания. А вот я поверил! Наверное, это все потому, что у нас с Малышом Дауном много общего. Я, как и он, несчастный идиот, вся жизнь которого протекает в русле реки – только это не Сен-Лоран, а нечто большее… река жизни… – по ней и несет корзину, в которой я лежу. Только моя корзина побольше. Это погребальная ладья! Я мертвец. Но, в отличие от Джонни Деппа, меня не подстрелили. Я начал умирать, появившись на свет. Моя колыбельная стала моим гробом. Вот почему я поверил Малышу Дауну! Вот почему я не сомневался в его истории с зимовкой в хатке Брата-Бобра. А что же там еще было? Короче, они поладили насчет заговора по освобождению Квебека. Оставалась небольшая проблема. Как вернуть его назад? Речь шла как о месте, так и о времени. Все-таки несколько лет уже прошло! Но это не проблема, пояснил Брат-Бобер. Он вытащил Малыша Дауна на поверхность реки Сен-Лоран – уже наступало лето – и застучал хвостом по бревну. На звук примчался Маниту. Как все индейцы, в Канаде он спился и устроился сторожем старой автостоянки, где всякое дерьмо собирали, – автомобили без мостовой и руля, проржавевшие кузова… Сторож свалки! На Маниту был красный жилет, свисток у него торчал во рту, волосы свалялись, от лица пахло самогонкой. Ее в Канаде разрешают гнать для себя. Вари сколько хочешь! Спивайся на здоровье, срань индейская. Маниту и спивался. Но иногда еще кое-что соображал. Братец-Бобер указал цели, пояснил задачи. Маниту свистнул, крикнул. Небо поднялось – хотя куда выше-то? – и рухнуло на землю. Поднялся шторм. Закружилась воронка. Остановились электростанции Квебека. Пригород Лонгёй остался без воды и света. Всплыла рыба брюхом вверх. Объявили штормовое предупреждение. Город скрылся в столбе черного дыма. Туда Маниту и Брат-Бобер швырнули Малыша Дауна. Тот, пролетев несколько миль по трубе, выскользнул в люльке, снова выброшенным младенцем, и плюхнулся в воды реки Сен-Лоран. Заорал от неожиданности. Сверху кто-то тоже заорал. Это плыла мимо на своем каноэ семейная бездетная пара – англоязычные евреи-миллионеры. По совету психиатра они занимались «укреплением семейных уз совместным времяпровождением на природе». Жена, увидав Малыша Дауна, заверещала на весь Квебек. Муж от неожиданности испортил воздух. Малыш Даун на радостях обосрался. Потом все заплакали от счастья. Само собой, в новой семье его назвали Мойшей. На радостях родители решили сменить домишко с 30 комнатами на дом с 40 комнатами. Чтоб, значит, Малышу было где развернуться. На переезде, конечно, экономили, так что вызвали иммигрантов. Так Дима встретился с сыном.

* * *

Брюбль пропал! После переписки с Путиным решил взять паузу. Ушел в монастырь в Новой Шотландии, обдумывать планы государственного переворота и гонять лысого под одеялом с мыслями о кубинках и украинках. А может, испугался… С такого станется! Мне не до него. В Монреале потеплело, и город покрылся матрацами с ползущими по ним клопами. Многочисленные, как иммигранты. Клопы и иммигранты – две самые большие диаспоры Монреаля. И чтобы избавиться от одной, город прибегает к услугам второй. Все грузчики – приезжие. Мы нужны Монреалю разгребать его говно. Приезжие – как аборт. Их никто не хочет, но без них в некоторых обстоятельствах не обойтись. Квебек стремительно стареет. Народ бежит в теплые края. И правильно делает! Какой же человек в здравом уме станет жить в месте, где зима длится полгода и яйца на морозе звенят, как серебряные колокольчики. А в прошлом году зима побила рекорд. Длилась 14 месяцев! Да-да, на 2 месяца дольше года! Задумаешься! Поэтому, как только теплеет, правительство Квебека издает два указа: об откапывании из сугробов насмерть замерзших иммигрантов с последующей отправкой тел на северные территории, подкармливать чаек… и о наборе… о новых квотах! Новые места для приезжих со всего мира! Иммигрантов заманивают в Квебек так же, как вербовщики короля Пруссии – в армию старого Фрица. Приезжай! Тебя ждут генеральские погоны. Маршальский жезл. Богатства, наконец! О палках и ранениях умолчим… Вот идиоты и едут. Включая меня! Те, кому не посчастливилось уже приехать, по весне меняют квартиру. Меняют мебель. Причина, конечно, не богатство и желание приобрести новый диван. Старую мебель облюбовали клопы. Они тут везде! Матрацы шевелятся. Шкафы сами ходят из-за клоповьих и тараканьих ножек. Телевизоры обращаются в труху из-за жучков-древоточцев, мутировавших в кинескопоточцев. В Северной Америке… Канаде… всем нужно ассимилироваться, интегрироваться. Даже паразитам! Колорадские жуки здесь меняют окрас на бело-синий, черные полоски меняются на красные кленовые листочки и белые лилии. Попугаи начинают болтать по-французски. Но и английский не забывают. Берут уроки в университете McGill. Крысы толерантно относятся к мышам. Львы пасутся на одном лугу с оленями. Дальнейшее можно прочитать в «Гид Квебека: как выжить и интегрироваться. Пособие для иммигрантов». Виталик, мой напарник, как раз подтирается таким, когда мы с другим Виталиком, Солнцеедом, несем комод. Виталики – антагонисты. Виталик первый все время жрет и срет. Подтирается всем, что бог на руку пошлет. Прямо юный Пантагрюэль! Поймает котенка – и котенком по сраке пройдется. Виталик как-то раз даже умудрился на подтирку картину пустить! Прямо вот так и сделал: дождался, пока хозяева из квартиры выйдут, вытащил холст из рамы, помял и подтерся. Потом опять холст натянул. Творец! Все равно, объяснил, современное искусство такое, он читал в какой-то газете… кажись, «Экспресс-газета»: как будто дерьмом руку помазали, а потом по холсту похлопали. И ведь прав оказался, стервец! Клиент ничего не заметил, совсем ничего… Кстати, о руках. Их, как я уже говорил, Виталик не моет, брезгует. Ведь известно отлично, какие нечистоплотные свиньи все эти «кваки»… Потомки ссыльных и проституток! Бабы уборкой не занимаются. В чем-то он прав. Ничего грязнее квартир квебекцев я не видал. Ну разве что индусы. Но те – вне конкуренции! Грязный, как индус, как говорят свиньи. Вернемся к квебекцам. В их квартире мы тащим с Виталиком-Солнцеедом комод, пока из туалета раздается протяжное мычание. Будто бурлаки баржу тянут! Стоны Виталика-сруна… В этом он – чемпион! Как-то умудрился обгадить четыре туалета в четырех квартирах. Это была перевозка на длинную дистанцию, клиент заезжал по трем адресам. Несмотря на свое постоянство в деле посещения унитазов в каждой квартире, где мы бываем, – кажется, он обосрал весь Монреаль, – Виталик не худеет. Упитанный, прилизанный, шустрый, как проводник поезда «Кишинев – Москва». Да он проводником и был! Химичил там, сям… Все что угодно, только бы не работать! Как у молдаван принято – палец о палец не ударить. И много слов о своем трудолюбии. Как пчелы! Но пчелы хотя бы медом срут, чего о Виталике не скажешь. Увы. Но хватит о нем, с ним у нас еще впереди целая «Одиссея», и где-то там, на страницах ее, Виталика пожрала Харибда, а пока… Пока я в «Илиаде». Моя Троя пылает! Ахилл погиб, когда сорвался с балкона с диваном в тонну весом. Гектора раздавил холодильник. Парис заработал грыжу при переноске сейфов и отсиживается дома. Кассандра плачет, потому что руки ей залепили скотчем, а голову – пыльным защитным одеялом. Мой конь с утра сломался, потому что пробег его уже 400 тысяч километров, и тормоза не работают, и выезжали с заблокированной парковки мы три часа. За них не заплатят. Троя же в огне! И вот, пока в захваченном Илионе на покоренном толчке покряхтывает захватчик, мы с Солнцеедом влачим на улицу шкаф окровавленным Ахиллом. Полки, конечно, забиты всякой всячиной. Клиенты страх как боятся переплатить за бесполезную, как им кажется, беготню грузчиков. Осла нужно нагрузить! Все вещи – и всегда – с сюрпризом. В шкафах и комодах – секция с вещами и свинцовыми слитками. В холодильнике – тонны окаменевшей жратвы. Унитазы – с кучами дерьма. В чемоданах – гири, гантели, велосипеды… беговые дорожки… Тоже встречаются! Иногда в стиральную машинку кладут книги. В посудомойке клиент как-то забыл десяток кирпичей… Как зачем? А баланс?! Конечно, все это сыпется, падает, разбивается. Осыпается славой минувших царств. Зеркальная этажерка исчезает быстрее, чем величие Римской империи в масштабах вечности. Пф, и нету. Но клиентам плевать. Солнцееду тоже. Высокий, с лошадиным лицом и короной на голове – он сам ее сплел, заверил он меня – из проволоки трех цветов. Фиолетовая, золотистая и красная. Корона открывает над аурой Солнцееда отверстие, закрывшееся из-за неправильного образа жизни, говорит он мне. Вкратце жизнь его выглядела так, объясняет он: мрак, невежество, два литра каждый день, работа инженером на заводе «Счетмаш» в Кишиневе. Потом – срыв! Ну то есть просветление. Попытки масонов, владеющих миром и Интернетом, упрятать Солнцееда в сумасшедший дом, чтобы оттуда он не смог донести до людей правду. Но и в дурдоме наш пророк не растерялся! Сплел корону, выработал собственное учение. Почище Будды! Гаутама щенком оказался против него, Виталия-Солнцееда. В чем состоит основа учения Виталия? Во-первых, нельзя есть. Ничего и никогда. Во-вторых, нельзя пить. Вода – это еда. Человек может и должен… обязан просто!.. питаться солнечной энергией. Вот, кстати, не хочу ли я попробовать? Виталик-Солнцеед отламывает лучик света, упавший в коридор вонючего дюплекса. Хрустит с аппетитом… Предлагает мне. Отказываюсь. Конечно, как и всякий другой, кого я повстречал в этом городе-обманке… на этой королевской горе… Солнцеед – обычный самозванец и лгун. Как и я! Болтая о вреде еды, он часами пропадает в кабине грузовика со щеками, набитыми, как у хомяка. Жрет тоннами финики и инжир. Постоянно пьет как верблюд. И все это – с постной рожей, с лицемерным почмокиванием, глазками-монетками. К тому же святоша старается не носить тяжестей. У него от них, видите ли, закрывается чакра. Какая и где, Солнцеед не уточняет. Часами он стоит внизу, у грузовика, на котором перевозят вещи, и смотрит на них словно бы в благоговейном ужасе. Как богомол – на самку богомола или астролог – на гороскоп с предсказанием своей неминуемой смерти. К философии, истории, культурам и почему-то педерастам Виталий Солнцеед питает трудно объяснимую ненависть. По его версии, люди начинают трахаться в задницу из-за мертвой еды. Пицца, чипсы, сладкая газировка… Вот так! Выпил «колы», стал содомитом! С артистами сложнее… По версии Солнцееда, все эти Платоны – которых он, впрочем, не читал, не до того было в психбольнице! – только вредят, делают путь к просветлению более извилистым, трудным. А всего-то и надо: не есть, сплести корону из проволоки и слушать, чего говорит он, Виталик-Солнцеед. А что он говорит? Берите, парни, вещь самую тяжелую, пока я придумаю, как нам ее в грузовик поставить. От такого просветления у кого хочешь грыжа вскочит. Но сегодня у Солнцееда – не самый счастливый день. С Виталиком-Проводником долго волынить не получится. Тот сам – игрок на волынке еще тот. Понимая это и что придется целый день работать, а не сказки про духовное перерождение в коридорах с соплями – у него из носа вечно течет – развешивать… Солнцеед нервничает! Виталик-засранец в туалете – тоже. И, как водится, свою неприязнь сугубо производственную… техническую… маскируют они расхождением эстетическим. Еще бы! Не сказать же честно: ненавижу тебя за то, что ты не хочешь за меня работать! Вот в ход, словно в международной политике, и идут всякие грязные фокусы: Саркози, Обама, рост доллара, симпатии к республиканцам, мнения относительно закона о гражданстве в Эстонии, расхождения позиций относительно соблюдения прав национальных меньшинств в Молдавии… Все что угодно, кроме правды! Все – даже грузчики сраные – лицемерят и прикрываются многозначительной болтовней, хотя речь всегда в разговоре идет о вещах простых, как две копейки: убей или умри, съешь или будь съеденным, вкалывай или заставь делать это других. Единственный, кто работает в нашей «тройке», – я. Слишком добродушный, слишком погруженный в себя. Сначала это удивляет, после раздражает. Оба Виталика косятся на меня. От одного воняет говном, от другого – показным благочестием и фальшивым солнцем. Оба такие разные. Как два карикатурных фрица с рисунков Кукрыниксов. Толстый Ганс и тощий Фриц. Слава богу, есть и точки соприкосновения. Педерасты и международная политика, например! Пока оба Виталика с темами разделываются, я ношу коробки. Набиты – словно дрофы каменьями. До свинцовой тяжести в животе. Конечно, коробки рвутся. Клиент – дебильного вида англофон с женой-мулаткой лет 50. Негодует, роняет слюни… Он и в самом деле дебил, в медицинском смысле этого слова. Отстает в развитии. Но где-то в его пораженном мозгу сохранился маленький участок… Лоскуток! Он отвечает за математические расчеты и напряжение в электролиниях, бегущих по Квебеку от местной электростанции, как вены по телу. Поэтому дебил, который себе сраку подтереть не в состоянии, работает инженером. Целый день сидит и щелкает пультом. Цифра раз, цифра два… Огонек… Электричество бежит как миленькое. В остальном наш дебил несостоятелен. Не умеет мыть посуду, писать от руки. Даже бабу трахнуть и то не может! Об этом нам его баба и рассказывает, нисколько не смущаясь. А зачем? Мы для них, как рабы для римлян. Говорящие вещи. Часто клиент и нужду не стесняется перед тобой справить… Чего уж говорить про поговорить. Мулатка признается нам, что окрутила дебила ради денег. Сама она стояла на кассе в «Макдоналдсе», сын у нее самой тоже дебил… А вот и он! Лежит на диване, играет в компьютерные игры. Нет, так на диване и понесем, а иначе за что она нам деньги платит? Полный сервис! Это понятно… Больше всего полный сервис любят социально уязвимые слои населения, выходцы из бедноты. Одним словом – черные. Компенсируют 500 лет рабства, слышат символический звон оков Африки. Жаль лишь, я из Молдавии, и рабов у нас отродясь не было. Ну кроме нас. Иначе хоть пострадал бы за дело… Дебил-хозяин увлекает меня в подвал, показывает с таинственным видом кусок серого пенопласта с кусочками красных и синих бумажек… Какие бумажки?! О чем я?! Да это же башня Гендальфа из саги о Властелине Колец! Он большой фанат Толкиена, наш клиент. Он своими руками вырезал из пенопласта башню. И окна! Ну конечно, бумажки, но по сути-то – окна. А теперь поглядим… За окнами – фигурки гоблинов и эльфов. Он сам вылепил их из пластилина! Как я нахожу Энду, королеву эльфов? Вдул бы такой? Не путать эльфов с гвельфами. Как мне ее платье, сиськи… Он даже маленькую манду ей вылепил. В пропорции! Измерил жену – рост, вес, размеры манды, разделил все… Извлек квадратный корень, произвел манипуляции с кубическим уравнением. Вынул корень, спрыснул мирамистином. Баба-то у него из бывших «плечевых», на кассе стояла днем и у туалета ночью, кто знает, сколько корней в нее проросло. В общем, разделив размеры жены на размеры фигурки и сделав еще кое-какие подсчеты, он определил размеры манды фигурки королевы эльфов. Нет, манда не видна. Я что, извращенец какой-то? Он одел королеву в платье, а манда – под тканью. Все как и полагается. Все – как в жизни. Все по-настоящему. Теперь я должен идти работать. Он оказал мне большое доверие… Показал свою поделку. Он к иммигрантам относится без предрассудков. Я же иммигрант? Оно и сразу видно, по роже… Ну ладно, мне пора работать. А он тут в подвальчике, помастурбирует. В смысле, – спрашиваю. А в прямом! Подрочит, погоняет лысого, потрет шкурку, передернет затвор. Чего тут неясного? А, простите… Там история отдельная! Супруга относится к нему несколько предвзято. Короче, бьет! Берет в руки тапок и шлепает по голове. Иногда может и половником по лысине заехать. Считает его умственно неполноценным. Дебилом! Третирует! Говорила ему мама, почтенная пожилая дама, с которой он жил до своих пятидесяти семи, до того, как сошелся с Дженни, сучкой этой черножопой… После этого мама и умерла. Сожгли ее в крематории Монреаля – одном из – и пепел закопали на старом кладбище у Ботанического сада. Сейчас-то он понимает, что мамаша скончалась не просто так. Прямо сгорела! А было ей всего девяносто три. Девчонка по меркам Канады! Не обошлось тут без Дженни, без гаденыша ее великовозрастного. Восемнадцать лет, а работать не хочет! Валяется день-деньской на диване, только и делает, что дрочит да играет в компьютерные игры. Ах, совсем забыл! Кристоф – так зовут клиента-дебила – достает из штанов отросток, вялый, короткий, серый весь. Одной крайней плоти в разы больше, чем мяса. Позорище! Понимаю Джен… Так или иначе, а ему надо облегчиться. У него уже полгода секса не было! Жена дает, только когда довольна. А она никогда не довольна! В общем, он уже забыл, с чего начал. А! Ему надо подрочить, а мне надо поработать. Но раз уж у него все равно член не встает, а я внимательно слушаю, то почему бы нам не потратить время более продуктивно… с толком? Заключим сделку! Дженна, сука тупая, опротивела ему до тошноты. Хуже всего, что она спит со всеми соседями. Даже когда в город выбирается, умудряется наспех кому-нибудь в IGA[54] отсосать. Такая ему не нужна. Но развод она ему не дает. Она ради денег его охомутала… Охмурила! Права была мамочка. Примечательно, что член у него всякий раз полувстает, только когда он вспоминает мамочку. Не обращая на это внимания, Кристоф гладит свою щетинистую гусеницу… видно, Джен просила брить, но вот уже месяц прошел. Мнет пальцами. Поглаживает. Продолжает. В общем, Дженни из своих цепких когтей его не выпустит. Как я смотрю на то, чтобы убить суку за достойное вознаграждение? Скажем, двести долларов, а? Чтобы не возникло подозрений, он оформит их как чаевые. Чеком. Само собой! Налоги с чека плачу я…

Соображаю лихорадочно. Толстожопую сучку можно записать на свой актив для ребят из Фронта Освобождения Квебека. Они уже недовольны… Ждут действий! Будут вам действия. Выдам Дженни за сотрудницу тайной полиции, которая по следу за нами пошла. Может, и с индепандистов денег слуплю. Деньги нужны. За квартиру не уплачено, счета за школу регулярны, как морская волна… А в карманах пусто, как в манде Дженни, когда та дома сидит! Торгуюсь. Сговариваемся на десяти сотнях, и только мне. Оставляю Кристофа дрочить в подвале – он решил закончить, раз уж начал… довести все до конца, так учила его мамочка… – и выбираюсь на свет божий. Там два Виталика тащат холодильник. Симулируют оба, поэтому холодильник не движется. При этом оба что-то говорят. Мясо придумали в лабораториях инопланетян, чтобы поработить волю землян. Рабская зависимость от еды, бубнит Солнцеед. Россия ходит по головам народов, вот он и жене об этом сказал, а она, сучка, сама из Тирасполя и даже слушать не захотела, велела убираться из спальни и не возвращаться, и… дура, считает Путина хорошим… он от всего этого так расстроился, что даже посрать с утра забыл, говорит Виталик. Как бы ему посрать? – спрашивает он из-за дверцы холодильника. Есть специальная методика, благодаря которой можно перестать есть и начать передвигаться в пространстве посредством телепортации. Как только Виталик-дерьмомёт прекратит обжираться, он, Солнцеед, научит… Раз-два-взяли! Оба кряхтят, оба не встают как надо. Он, Виталик-засранец, как-то купил с пацанами из Кишинева канистру вина, поменял на банку самогонки и уже после этого договорился с пацанами с другого района… Солнечная энергия такая же питательная, как арбуз там или дыня, бубнит Солнцеед. Добавляя: кишечник от этого работает, как часы. И вот! Кодовое слово прозвучало. Кишечник. Общая тема найдена. Воркуют, как голубки! Только и слышно, как лучше посрать, чем лучше срать, каково это – просраться… Мир! Вот и работа закипела! Аж холодильник в грузовик занесли. Вокруг бегает жирная мулатка Джен, колышет складками, интересуется, не видал ли я ее супруга… малохольного муженька… Отвечаю, что тот прикорнул. Как условились! Раз такое дело, Джен радостно трется сиськами о борта грузовика, пляшет около нас. Солнцеед брезгливо морщится. Он и жену-то не трахает! Знаем, слышали… Похоть, разврат! Все это тянет душу в ад, лишает внутреннее «я» способности видеть прану и тончайшее сияние ауры… питаться духовной энергией… Он так жене и сказал! А она, идиотка, скандал закатила. Беру, для виду, на заметку. Интересуюсь адресом. Все это комедия… Для Виталика-сруна стараюсь. Тот давно заметил, что я большой охотник до манды, а раз так, странно не поинтересоваться… Все я давно уже знаю! Давно я уже к ней хаживал! Виталик-не-могу-просраться реагирует отзывчиво. Во-первых, снова опорожнился. Во-вторых, ему до смерти охота трахаться, потому что жена-путинистка лишила его как антипутинца доступа в спальню. Дженни кладет ему в руки обе сиськи. Уводит в спальню. Там, на трех огромных матрацах и большой деревянной базе под ними – посреди кучи металлических деталей – Дженни скачет на Виталике. От грохота падают и разбиваются лампы, просыпается ленивый сын мулатки, сползает с кровати. Заглядывает в комнату, где мамаша трахается с грузчиком. Равнодушно, как корова. Хлоп-хлюп. Момми не видала его хлопьев? Таких… разноцветных, как радуга? Любимых… Момми?! Уф, ах, хлоп, хлюп, они… уй мля!… Н-на х-холоди-и-и-и-и-и-льнике, сынок. Но ведь тот уже унесли грузчики эти сраные! Мом! Ну ладно, скушай уф ах ох тогда ух кру кру а ссссааааааан!!!! Пожалуй, ты права, момми! Ленивое млекопитающее цвета кофе, который его мамаша подавала в «Макдоналдсе», уползает на кухню. Потом, с круассаном во рту, переползает в спальню. Пока Виталий – с перерывами на посрать, конечно, – додалбливает мулатку и все ее 200 килограммов жира, мы с Солнцеедом приканчиваем кухню. Заворачиваем стулья в одеяла. Те такие пыльные, что в доме возникает песчаная буря. Кони ржут, увязая в песке. Люди умирают толпами. Источники засыпаны, древние города разрушены. Змеи и ящерицы торжествуют – песок победил планету. Солнцеед шепотом сообщает, что видит во мне большой потенциал. Я – избранный. У меня форма черепа, как у венерианина. Они создали нашу планету с нуля… как кормовую базу! Но оставили некоторым… особенным… возможность вырваться из круга… осознать порочность бытия и сменить его на Истину. Главное, не есть! Я готов к откровению? Прекратить есть? Он, Виталик, сам бы с удовольствием не ел, но его животное начало… Оно оказалось намного сильнее, чем он думал! Хочется жрать! Вот он и жует без перерыва: сухой овес, фиги, мармелад. Главное, не мясо! Итак… Я, разумеется, согласен. Нет еще такого сумасшедшего, которому я бы отказал. Со всеми согласен! Счастливый Солнцеед, которого в Монреале затравили… – аж почернел от насмешек, как банановая кожура на Солнце… – готов меня обнять. Он – постоянный объект издевательств – от счастья теряет свою так и не найденную голову. Родственную душу нашел! Торопится пообещать мне ионизатор ауры. Сам собирал! Подарит мне специальный шлем. Защита от вредоносных излучений. Кроме того, он отправил мне по электронной почте книгу «Как перестать кормить своего внутреннего Беху». Отказ от мяса, вина, женщин. Отчет по итогам 20-го съезда праноедов. Говорю, что я предпочел бы в печатном виде. Зайду как-нибудь, когда его не будет… Жена пусть передаст. Кто педераст? Да нет, я про… Ему все равно. Он уже начал разворачивать теорию зависимости от вредной еды как главного фактора гомосексуальных наклонностей. К нему присоединяется Виталик-засранец. Он счастлив. Просрался и кончил. Я заглядываю в комнату, где он оставил Дженн. Уснула, похрапывает. Тихонько заклеиваю ей рот и ноздри скотчем… Он бесцветный, поэтому Джен задыхается как бы сама по себе. Руками пытается бить, но они тоже скотчем к полу уже приклеены. Наконец я заклеил ей веки, чтобы меня потом не мучил предсмертный взгляд жертвы. Я читал, что такое невыносимо. Выползаю из комнаты… Джен мы хватились уже к ночи, после 20 часов беспрерывной работы. К тому времени уже ног не чувствую. По молотку в каждой стопе. Мысль в голову не приходит, даже если ее и зовешь. Только и делаешь, что как заведенный повторяешь: восемнадцать на двенадцать плюс обед… равно… минус десять процентов федеральных и пять процентов от провинции… хотя нет, все же наличными, значит, без налогов, значит… снова двенадцать на двадцать… плюс обеденные… а это сколько?.. от шести часов работы с каждого часа по доллару… значит, двадцать долларов на обед… или от шести не включая шесть… тогда четырнадцать… тьфу, опять сбился!.. а это у нас что… газонокосилка… нет, газонокосилка это экстра, это за дополнительную плату… ах, договорились?.. и, конечно, нам от этой дополнительной платы ничего не достанется… Так, а что там с деньгами? Восемнадцать на двенадцать… хотя простите, уже двадцать… да и пятнадцать минут прошло, а мы закругляем… Стало быть, считай двадцать один… По сорок пять к тринадцати… и округляем на шесть… к пяти и… получается… Результат получить невозможно. В этом весь фокус! Голова пустая и гулкая, как ораторий Святого Жозефа в будни. Руки не слушаются, а ноги ходят только потому, что колени от ста приседаний опухли и не сгибаются. Хочешь не хочешь, сами ходят! Стопы горят, танцуешь вокруг шкафа какого-нибудь, как русалочка влюбленная. Ночь, цикады стихли. Опустошаем второй грузовик в пустом, как голова, молчании. На все про все ушли сутки. Конечно, без остановок, пауз. Десять часов загружались, четыре ехали в какой-то городишко, еще десять разгружались. Как назло, ни одного инспектора по охране труда. А ведь их в Квебеке так много! Как мухи по дерьму ползают. Везде. Из-за них никуда на работу не устроишься. Не вдохнешь, не продохнешь. А вот когда тебя сутки без перерыва ишачить за копейки заставляют – их как языком слизала. Как кто? Корова! Толстая, вроде задохнувшейся идиотки Дженни. Последние коробки скидываем, как балласт. Просто вышвыриваем. Никакого уважения к частной собственности, этике труда. Иммигранты сраные! Кристофер бушует. Какая-нибудь местная компания с нормальными местными работниками намного бережнее обошлась бы с его вещами! А как же! Они, правда, взяли бы в десять раз дороже, работали восемь часов с перерывом в час и растянули бы эту работу на неделю. Идиот слова бы не пикнул! Но мы не реагируем на его издевательства, оскорбления… Все они одинаковы! Чем ближе час расплаты – оплату они воспринимают именно так, расплатой, возмездием!.. – тем они нервнее становятся, принципиальнее. Вспоминают, что Эта Страна построена на налоги. Само собой, строго после того, как им все уже перевезли и выгрузили. За наличные, без всяких налогов! Не хотят платить. Самое время – конец работы. Иммигрантам можно дать пинка под зад. Не заплатить. Кому они будут жаловаться?.. Но у меня есть козырная карта в рукаве. Вернее, в грузовике! Зову Кристофа, выкатываю на него ковер, в котором его Дженни лежит. А, что такое? Очевидно, говорю, она случайно упала. Запуталась в барахле, задохнулась. Скотч-то я уже отлепил! Кристоф – вот тебе и клинический дебил… но когда речь идет о деньгах, в Канаде даже дебилы становятся гениями, а слепые прозревают, – пытается свалить все на нас. Не заплатить! Таков девиз канадца. Но и я не лыком шит. Показываю запись с мобильника. На первой части Кристоф дрочит и предлагает угрохать его жену. На второй Виталик-засранец трахает его жену. Позже я выложу эти записи на сайт любительской порнографии, просто звук уберу. Получу 50 долларов. Стал настоящим канадцем! Если где есть десятка… или даже пятерка… чего уж там, один доллар!.. там ищи канадца. Они слетаются на запах денег, как мальки на кусок черствой булки, которую разгрызть не смогли и в канал швырнули. А пока – пора платить! Пересчитываю свою тысячу тайком от двух Виталиков, пока Кристоф вызывает «Скорую», страховщиков. Какая случайность! Джен мертвая даже краше выглядит. Еще бы! Усы-то я ей со скотчем отодрал, когда сучка задохнулась. В ночи раздается хныканье. Это сынок ноет, как раненый тюлень. Понять его можно. При таком отчиме пацан – верный покойник. Кристоф стоит у дома – большой, нелепый, бабьи бедра, пустая шкурка члена без начинки. Видимость, одна видимость. Видимость мускулов, тела, члена, человека. Чучелочеловека. Мы откланиваемся, уезжаем. Виталики за рулем сменяют друг друга. Хозяин через не могу согласился оплатить мотель. Ну как мотель?.. Палатка у дороги! Аж двадцать долларов за номер. Само собой, всех положить в одну комнату, на одну кровать… Но и мы не промах! Двадцатку взяли себе, а сами, после суток работы, едем в Монреаль. Каких-то еще шесть часов пути! Чтобы не заснуть, Виталики суют себе в глаза спички, веко держать. На рассвете от солнечного тепла сера одной из спичек загорается, и Солнцеед остается без глаза. Тот выгорает, шипя и играя искрами. Дома валюсь как убитый на диван. Сон уносит меня, как на погребальной ладье. На следующий день приезжаю по адресу Солнцееда. Открывает симпатичная вдовушка. При таком-то супруге! В прозрачном халате… Сразу видно, любит фильмы про сантехников… Представляюсь. Даю корзинку с гостинцами. Сыр, фрукты, вино. Бедняжка из трусов прямо в коридоре выпрыгивает. Она голодна, как немка в Берлине в 45-м. За сигарету и поесть отсосет целой роте. Едим немного перед тем, как потрахаться. Манго на срезе оранжевеет, как Солнце. Вдовушка хихикает. Между ног у нее мягко… скользко… Будто манго трогаешь.

* * *

Умирает раггос Литератор. Или литератор Раггос? Сразу не поймешь. Ну как умирает?.. Вроде бы у него нашли рак. Что-то похожее! В кишке. Их, я знаю, бывает несколько видов. Прям как червей. Навозные, дождевые, гельминты. В какой конкретно из кишок нашли раковую опухоль у бедолаги, я так и не понял. Проснулся лишь из-за звона колоколов, мелькающих в почте афиш. Спасение рядового Раггоса. Это все бессонница. Когда работаешь по пятнадцать часов в сутки, а денег за это не видишь, спится плохо. Вот и я не смог! Пришлось читать новости, думать мысли. Под окном вяло позванивал краник от поливочного шланга. Зачем они поливают газоны? Обычное канадское сумасшествие. Газон каждый год все равно меняют, настилают новый. Привозят рулон и разворачивают. Вот вам и сказки про газоны, заботливо выращиваемые триста лет… Враки! Дешевка, на которую купились дурачки в пыжиковых шапках и их жены с золотыми зубами. Обитатели страны Советов. Традиции, Ее Величество Королева, британское чаепитие… А газон – пластмассовый. Привозят новый. Старый собирают и выкидывают в мусорную яму. Совсем как покойника. Но Раггоса в яму еще не выбросили. Судя по задору, с которым его судьбой занялась его жена – а кому же еще не портить жизнь, как самому близкому человеку, – бедняге предстоит еще долго мучиться. Сбор средств! Поможем семье! И прочая, прочая… Идиоты. Рак не лечится. Можно всего лишь отложить смерть… взять ее в рассрочку. В Канаде так, например, делается. Здесь все можно взять в кредит. И смерть тоже. Единственное, придется ее застраховать. Желательно от царапин, инцидентов на дорогах, технических неполадок. Чтобы, значит, ваша смерть осталась черной, блестящей, как новая. Идеальной! И уже после того, как подпишете бумаги, откладывайте ее на указанный в договоре срок. Пока привыкайте! Бедняге Раггосу времени привыкнуть дали мало в гигантской дилерской компании, где три седые старухи вышивают даты и числа на вязаных шарфиках. Что-то у него там не срослось в толстой – я уточнил!.. а даже если и не захочешь, тебе все равно в мозг нагадят, Интернет же любую ссылку превращает в блестящий Рим – кишке. Или, наоборот, разрослось! Поэтому его жена занялась старым добрым собирательством. То, в чем женщины знают толк еще со времен первобытнообщинного строя. Только Анна Новобинец собирает не ягодки. Деньги! Евро, рубли, доллары. Все как полагается. Высокомерно, через губу. Нужны, значит, деньги, чтобы парень не просто и спокойно умер в предназначенный ему срок. Тысяч сто-триста, а еще лучше пятьсот евро понадобятся на то, чтобы возить беднягу по всем клиникам мира. Там оставить прядь волос, здесь – кусок кожи… Облучать, как сумасшедшего, как живую куру в гриле. Прокалывать кожу иглами… вливать в вены яды… Чистейшие! Смотреть, как жизнь потихонечку – по капелечке – покидает несчастного дурака и успокаивать себя тем, что ты «боролся до конца». Бог ты мой! Послушать этих придурков, так жизнь – это не жизнь, а секция вольной борьбы при средней школе где-нибудь в Дагестане. Бороться так… Этак… А мне это противно. Тошно. Хотите помочь уродцу, успокоить умирающего мужчину? Дайте денег его детям! Если он мужчина… настоящий, я имею в виду, а не латентный гомосексуалист в трико для вольной борьбы, то он оценит. Поймет. Зная, что дети при деньгах, умираешь спокойно. Я бы хоть завтра лег! Соберите денег моим детям, семье, и я лично перережу вены у себя на руках. Уйду спокойно! Даже рака не надо! Так и уродцу Раггосу помогите. Тем более дети у него есть. Об этом пишет его жена – помесь идиотки, растящей своих детей в тряпке, которую они называют слингом, и политической активистки, всему миру засравшей мозги болтовней про Путина. Не обошлось и на этот раз! Хохочу во все горло в ванной, зажав себе рот, чтобы дети не проснулись. Напрасные предосторожности. В нашем муравейнике так шумно, что дети привыкли. Спят под артиллерийские обстрелы. Но это другие дети. Не те. Не чудесные дети литераторов Раггос и Новобинец, у которых даже имен нет. Только клички. Мы зовем их Барсучок и Кака, пишет в своем обращении трепетная мать с выпученными от старания – я буквально вижу, как она пишет, наверняка кончик языка зубами закусывает – глазами. Барсук и Кака. Кака родилась третьей. До этого был еще ребенок… Умер недоношенным. Вот это драма! Думаю, как бы здорово познакомить ее с бабкой одной из моих школьных подружек. Старая, прокуренная еврейка с постоянной папироской в зубах. Внучка приходила со мной, запиралась в комнате, и я лихо скользил по ее вечно жирной от смазки манде. Спускал, как курок. После старушка шаркала за дверьми… деликатно покашливала… Наверняка дожидалась, пока мы кончим. Звала на чай. Курила, рассказывала про жизнь. Как-то я остался ночевать у старушки и, лежа в кровати и дожидаясь свой кусок мяса, подслушал разговор внучки с бабкой. Старуха спокойно, между делом… как поссать присела… рассказала девчонке, что сделала семь абортов перед тем, как родила первенца. Мамашу моей подружки. Ай да выстрел! Сразу и в яблочко. Благослови их Бог, три несчастные манды – старую, с папироской, ее дочь, из которой вылезла манда номер три, ставшая моей. На время, на время, конечно. Но что я хотел сказать, вспомнив это. У людей случаются выкидыши… они делают аборты… теряют кошельки, ломают лодыжки. Это жизнь. Но только несчастный кретин может считать из-за этого, что попал в центр внимания какого-то злого божества. Центр мира! Итак, Кака и Барсучок. Их отец должен жить. Кто бы спорил! Ну а если нет? Что прикажете нам всем делать? Кроме того, Путин. Как же без него. Профайл идиотки забит постами про неправильную внешнюю политику России… империализм… путинский режим… «ненависть к человечеству РФ»… Муж идиотки загибался от рака, а она забивала голову себе и тем кретинам, которые ее читали, этой невероятной чушью. Какое вам дело до Путина, если вы не знаете, что у вас в прямой кишке творится? С другой стороны, я понимаю, отчего все это. Человек стал нынче так мелочен… неинтересен… Ну не в задницу же себе смотреть, опухоли искать, кишки рассматривать. Лучше уж в другую зловонную кишку глядеть. Информационную. Путин то, Путин сё. И Кака с Барсуком, конечно. Жили они в Прибалтике. Все лето! Как в раю. Ничего не делали, писали сценарий… Я так понимаю, для какого-нибудь идиотского сериала на ОРТ про Яблочный Спас и Православие. Они все так делают. Говорить и делать для таких людей – вещи совершенно разные. Примерно как кишка слепая и двенадцатиперстная… Все было хорошо, не считая того, что Александр не мог просраться месяца три, а его жене было не до того, она в интернетах с «путиным» боролась. Райское лето! А потом товарищ и верный спутник жизни… верная любовница и жена… узнала ужасную новость. Случайно. Понятное дело, нужно собрать деньги. Много денег. А где? А в России! Той самой непуганной стране кретинов, которых Анна периодически поливала говном за «путина». Прибалтика несчастному уродцу Раггосу ничего не должна. У него статус не гражданина. Еще бы! Этими не гражданами Монреаль полон: все ругаются матом по-русски так виртуозно, что грузчики уважительно смолкают, все честят на чем свет Прибалтику свою и все работают за тринадцать в час налом, потому что по туристической визе работать опасно. Могут выслать. Ну и, конечно, Путин! Отдаю должное Раггосу и его жене, они гораздо умнее большинства своих соотечественников. Все хорошо поэтому… Было. Пока рак не свистнул. Поэтому нужны деньги. Много денег. Их нужно и можно прислать на… Обилие счетов поражает. Вот это практичность! Хватка! Несчастный уродец буквально вчера узнал о том, что у него проблемы, а уже тем же вечером его жена открывает восемь счетов для валюты, четырнадцать – для рубля, а еще три канала для переводов Интернетом, один – почтой, четыре – телепортацией. Организован трастовый фонд поддержки Анны Новобинец. Акции компании, образованной на базе образованного траста, поднялись вверх на тринадцать пунктов. Система переводов «пэй-пал» отказалась переводить средства на счет, поскольку средств очень, чрезмерно много. Буквально, у Анны засорились трубы. Финансовые! Дай-то бог. Детям нужна мать. Что там еще? Новости сыпятся, как песок из часиков, которые дочери в школе дантист дал. Пока сверху все не высыпется вниз… три зубки. Три да три, будет дырка. Малышка и трет. Говорят, есть люди, которые могут банкноту о банкноту потереть, и от этого третья банкнота родится. Это явно случай литератора Анны… супруги литератора Раггоса. Нужно ли сомневаться, что Кака и Барсучок тоже станут литераторами? Не писателями, нет! Быть писателем плохо, опасно. Страшно. Ты как сибирская язва… чума… Бактериальное оружие! Не хочешь, да поражаешь. Все видишь. Беспощадно, четко. Отвратительно ярко. Иногда так хочется погасить свет, закрыть воспаленные глаза. Я так и делаю. Я знаю, что мы все равно умерли. Все. Хотя некоторым снится, что они живы. Литератору Раггосу, например. У него даже в заднице болит! Но я спокоен за него и его задницу. С такой женой… Моя вот жена – нимфоманка с характером серийного убийцы – проявляет чувствительность только в постели. То ли дело литератор Анна. Как и Кака, Барсук и Опоссум. Не семья, а помесь зоопарка со сказками старого братца Кролика. И очень оплачиваемые. Счетчики – установленные на сотне сайтов, созданных под проект сбора денег для фондовой биржи, основанной для сбора средств на лечение Раггоса от того, что не лечится, – крутятся в прямом эфире. За сутки собрано тридцать тысяч. Пожалуйста, не присылайте мне всякой херни про молебны… советы… еще банку с вареньем на зиму пришлите, идиоты… брезгливо и холодно замечает литератор Анна. Нужны деньги. Прямо вот так, отслюнявь пачку и отсчитывай. Ай да способности. Что-то мне подсказывает, что вдова не пропадет. И, конечно, много болтовни про энергетику… добро… Все, кто дали денег, заслужили хорошую карму. Все, кто денег не дали, карму загрязнили. Мысль, что рак – последствия кармы, коль скоро ты в это дерьмо веришь – а почему бы и нет? оно ничем не лучше и не хуже того дерьма, которое звучит в стенах собора Святого Жозефа, – идиотов, видимо, не посещает. Хотя какие это идиоты? Гении! Фотоотчет о марафоне выкладывается в Интернет в прямом эфире. На собранные деньги снимается квартира в Германии. Новая мебель. Чудесный сервиз XVII века. Ай да погорельцы! Масштаб аферы, конечно, не как у Делин Сион, но в чем-то похоже. Вот она, эпоха глобализации. Я, увы, другой. Мне денег не соберут. Люди ведь делятся на тех, кому подают, и тех, кому нет. Мне – никогда не подадут. Я это точно знаю, потому что побирался. Когда счета булочника, мясника, молочника, дантиста, терапевта, водопроводной и отопительной компаний и еще тысячи вампиров, жаждущих моей крови, похоронили мой жалкий чек за месяц ежедневной работы без выходных… – вагоны мебели!.. я буквально «Икеей» себя почувствовал… – я стал побираться. Где только этого не делал! Но ошибка моя заключалась в том, что я побирался лично… Персонально… Приходил этакой вдовой с кувшином для лепты. Наедине. Никто не видел, как я побирался, кроме моего потенциального кредитора. А раз так, можно отказать. Плюнуть в харю! В меня и плевали. Я будто в стаде верблюдов прошелся. Я просто поступил неправильно. Не связал кредиторов круговой порукой, как сделали гениальные финансисты литератор Раггос и его супруга, литератор Анна Новобинец. Людям должно быть стыдно, что они отказали, поэтому вымогать у них нужно публично… У всех! А я? Жалкий кретин, только и делал, что просил в долг под обязательства заработной платы. В долг! Нужно просить навсегда. Требовать! Без возврата. Людям нравится наглость. Они и сами такие же. Они готовы отдать тысячу… две… на лечение человека от неизлечимой болезни… Человека, которого ни разу в жизни не видели… Это благотворительность! А попробуйте-ка сказать им: вот я, человек, я заслуживаю покоя… Права писать каждый день, и все, что мне нужно для этого, – просто есть… Есть простую, непритязательную еду… обувать своих детей в поношенную, но целую еще обувь… одежду от кого-то из ваших старших. Я держался! Я сорок лет писал и сорок же лет крутился сумасшедшей белкой, которую изловили для мини-зоопарка ресторана «Дойна» в Кишиневе. Белка облезла и сошла с ума. Она все крутилась, когда я уезжал. Я обессилел, и я не сделал вам ничего плохого. Мне не нужно ничего вашего, я прошу лишь излишки, которые вы вышвырнете в свою мусорную корзину. То, что я прошу, все равно сгниет. Скиснет. Вы не хотите давать просто так? Я понимаю, вам хочется ощутить что-то в руках… получить взамен. Вот несколько журналов. Все, что у меня есть. Я издал их, в них – мои силы, кровь, сок и энергия. Я потратил вот на этот текст два года жизни. На этот – пять. Я даю их вам. Семь лет жизни в обмен на вот эти три бутылки вина, ужин для меня, моей жены и моих детей, и возможности спокойно ходить неделю в библиотеку… рассматривать альбом гравюр Средневековья, когда от печатания новой книги устанут пальцы. По рукам? Попробуй я скажи это, и меня бы зачислили в сумасшедшие. Я и так в них прохожу. Я побирался – мне не дали ничего. При этом я заслужил репутацию человека высокомерного, скандального и плохого. Видимо, устроившись грузчиком в Монреале, я каким-то образом утверждал свое моральное превосходство над беднягами вроде этих… Которые жили годами на балтийском взморье, ничего не делали – и замечательно, как я им завидую! это то, чего я всегда хотел, – а потом вдруг расстроились, узнав, что человек смертен. А он таков! Так пусть литератор Раггос умирает. Как мужчина. Без этой утомительной комедии… грязного мата… финансовых афер… Лето жизни его миновало, наступает осень, и бабочки на Янтарном Берегу садятся на холодные камни. Все кончено, кончено, кончено. Если ты не был художником, когда жил, то можешь, по крайней мере, попробовать стать им, умирая. Странно, но мысли обо всем этом вывели меня на орбиту другой планеты. Срун-Виталик. Как и Анна Новобинец, он оказался выдающимся комедиантом с коммерческой жилкой. Все случилось у алжирцев. Или марокканцев? Судить трудно, у всех них одинаковый акцент и звероватая внешность. Такое впечатление, что мужчины в Магребе происходят от скрещивания волков с самками человека. Наш клиент выглядел верфольфом! Волосатые уши, синие из-за щетины щеки, невероятно развитые надбровные дуги. Кривые и острые зубы. На его фоне мы с Виталиком выглядели, как два безобидных поросенка. Жертвы судьбы! Да так оно и было… Клиент переезжал из трехэтажного дома в Лавале в двухэтажный в Рокланде. Все бы ничего, но вещей он взял не меньше. Даже больше! Бесполезны оказались все мои попытки объяснить ему – буквально на пальцах я даже два сообщающихся сосуда соорудил… – что поместить содержимое дома из трех этажей, забитого под завязку, в содержимое двухэтажного дома меньше площадью невозможно. Так не бывает… Бывает! Клиент упрямо качал головой, посматривал на меня с хитрецой. Думал, я торгуюсь. Я и торговался. Только цель моя – не деньги, а возможность вернуться домой до полуночи. Это вызвало резкое недовольство Виталика. Он как раз посрал, ходил удовлетворенный. Сказал, что я отнимаю молоко у его детей. Его послушать, они на молочной диете жили! Моим детям нужно молоко… много молока… твердил Виталик, озверелый, и все пытался занести в проем двери беговую дорожку в два раза шире проема. Когда я понял, что напарника заклинило, было поздно. У парня просто началась истерика. Со слезами, тряской головы. Молоко. Все ради молока. Он намеревался – целеустремленно, как лошадь в шорах, – высосать из магребинца все молоко, какое только возможно. Араб, как все они, оказался тонким психологом. Вбил в нашу связку тонкий клин… потом постарался расширить. Намекнул на возможные – весьма щедрые, да будут они сладки, как халва, – чаевые. Огромные, как горы Египта. Сладкие, как апельсины Туниса. Жирные, как талии танцовщиц живота Марокко. Те, впрочем, все украинки… Приманка подействовала. Забегая вперед, скажу, что на чай мы получили пять долларов на двоих. Это за шестнадцать часов работы, к концу которой я и стоять не мог, а глупый Виталик все держался за свою треснувшую пополам – как Везувий – жопу и все повторял, что как-то оно пошло не так… Так-то не так-то, как-то не так-то… Все двинулось в неправильном направлении! Пять долларов. Это примерно сумма, которую отправляют одним щелчком «мыши» бездельники, протирающие свои штаны у компьютеров, завидев очередную жалобную историю про умирающего от рака. Минимальный размер помощи. Часто это те самые бездельники, которым жалко дать на чай двум круглосуточным рабам вроде нас. Но мы ведь не умираем от рака… Идиоты, мы умираем! Каждый человек умирает. Родившись, мы умираем! Я болен. У меня жизнь. Пришлите же мне, наконец, денег. Дайте же мне, наконец, достойно умереть. А то, что я буду делать это еще лет 60–70, значения не имеет. Современная медицина творит чудеса. Ремиссия может длиться годами… десятилетиями. Вам не приходит в голову отослать деньги человеку только за то, что он рано или поздно умрет. Но ведь это то же самое, что и рак. Неизбежность. Так какого?.. Но, как я и сказал раньше, я не из породы тех, кому подают. И магребинец, чья ухмылка становилась все шире, это прекрасно чувствовал. Мы как раз тащили мимо него еще один тренажер – засранец владел целым спортивным залом, который совершенно негде было складывать… – когда он слегка оперся на конструкцию. Та упала на пол, раздался скрежет. Вот и царапина! По лицам семьи клиента видно было, что наступил праздник. До Рамадана еще далеко, но уже пора разговеться. Первая звезда появляется, когда на полу и стенах появляются царапины. Это значит деньги! Уродец забегал вокруг повреждений, которые сам же и создал. Стал фотографировать, вертелся вокруг царапинки, как папарацци у трупа Чарли Чаплина, издохни тот на улице от передоза. Я понял, что пора уходить. Случаются времена, когда лучше честно признать свое поражение. Смириться! Проще подарить алжирцу весь день работы, чем мучиться еще часа три и все равно ничего не получить. Но Виталий встал на дыбы! Попердывая от волнения, он обещал все исправить. Решить вопрос! Как, каким образом? Сейчас он мне покажет… научит меня. Тут пришло время дивана – огромного, как шишка в сраке писателя Раггоса, должно быть… – который мы вдвоем поднять могли еле-еле. Когда я выпрямлял колени, – а диван упирался мне в грудь ледяной ладонью Мадемуазель Смерти, – по венам моим начинала бежать не кровь, а тромбы. Эта вещь убивала меня. Так что я даже порадовался, когда засранец-Виталик сбросил ее на порог. Стал корчиться от боли. Что случилось? Алжирец и вся его семья – человек двадцать родни… старух… трех жен… общих детей… – заплясали вокруг в ожидании нового забавного аттракциона. Проклятые гяуры не только работают даром для сынов Мухаммеда, но еще и калечат себя. Газзават в чистом виде! И в Сирию ехать не надо! Там такой риск – границы, авиаудары, возможная гибель от чисток среди своих же… А тут – сиди дома и наслаждайся. ИГИЛ на выезде! Для семьи – скидка и четыре «колы» в придачу. Но у Виталика – свои планы. Он, ползая по полу, как безногий ветеран Афганистана, напившийся в московском метро, стал чуть ли не плакать и показывать на пальцах, что вещь в дом не заносится. Выглядело это примерно так. Поскольку два слова, которые Виталик знал на французском, были только dormir et mourir («спать и умереть») Виталик сначала складывал руки под головой… Будто спал. Выкрикивал – «спать», «спать». Видимо, он таким образом хотел показать, что не выспался. Затем, показывая на диван, напарник сменил пластинку. Стал верещать – «умирать». По идее, он хотел сказать, что от нехватки сна и сил скоро умрет тут, возле дивана. Араб радостно захихикал. Ситуация усложнялась еще и тем, что Виталик обиделся на меня – как все молдаване, он оказался человеком эмоциональным, легко возбудимым… – и мы не разговаривали вот уже полчаса. Следовательно, я не мог перевести клиентам телодвижения Виталия на французский язык. Это вредило делу! Пришлось заключать мир, пусть и хрупкий. Но разве со времен Вестфальского договора у европейцев было как-то по-другому? Виталик как настоящий европеец со мной согласился. Собственно, это и была причина того, что он вдруг вышел из себя. На двенадцатом часу работы и монолога об империях, ходящих по головам народов… – гаденыш намекал на мое происхождение… русские ему не нравились… – парень взбеленился из-за моего невинного замечания о том, что гигантский шкаф нам куда ближе геополитических проблем мира. Решил, что я издеваюсь. Ошибся! Мне все равно. Я просто молился, чтобы шкаф не поехал на меня по узкой лестнице между вторым и первым этажом. С хваткой у моих напарников было так себе – в отличие от геополитики – так что мне пару раз приходилось оставаться один на один с громоздкой вещью в узком тоннеле… Несущейся на тебя вещью… центнера в три… И угол лестницы – градусов сорок пять, не меньше! Я чудом выживал, не иначе. А если бы я сдох, вряд ли бы моя жена устроила сбор средств в Интернете. И дело даже не в том, что она – воплощение достоинства, а она – его воплощение. Начнем с того, что она в Интернете не шарится! И потом, я уже говорил, много раз говорил – мы не из тех, кому подают. Малыш Даун, с которым я однажды поделился этой своей проблемой, объяснил, почему. Как раз наступил октябрь, и отрицательный баланс моего счета достиг отметки, после которой надеяться на спуск вод не имело ни малейшего смысла. Я тогда сломался, ушел из дома на вечер. Жена не притрагивалась к еде, которую я подкладывал ей на тарелку. Нет, мы не голодали… Пока еще! Дети ели вдоволь, но из того, что мы оставляли себе, я старался отдать лучшее Ирине. Играл в благородство. Она меня видела насквозь, просто оставляла куски, заканчивала есть и начинала пить чай. И тогда я не выдерживал. Доедал. Чувствовал себя при этом скверно. Наверное, все дело в том, что я просто прожорливее, а она, как все женщины, просто меньше ест. Но думать так – значило упрощать проблему. А я, как настоящий русский идиот, с детства завинченный в спираль Толстыми и Достоевскими с их неразрешимыми вопросами… – а чего решать-то? собирай бабло с лохов да сри им на голову, вот хоть как Новобинец! – любил лишь усложнять. И вот, чтобы каким-то образом хотя бы раз взять верх, преодолеть – себя самого, что ли… – я ушел из дома во время ужина. Конечно, зря. Когда вернулся, еда лежала в тарелке. Остывшая. Бродил я долго. Пошел в город… Сел в автобус без проездного, водитель хотел было выкинуть меня, да не справился. Приподнялся и сел. Пожал плечами. Это Канада! В конце концов, это не его проблема. Безбилетник имеет полное право воспользоваться возможностью – и взять на себя риск – нарушить правила. Попадется контролерам, заплатит. Триста долларов! Я сильно рискнул тогда, прямо как в рулетку сыграл. Выиграл! Контролеры не объявились, я нырнул в метро, сел в углу станции и затерялся на фоне монреальских попрошаек. Молодые ребята и девчонки в армейских ботинках… хаки… рюкзаки, экстремальные прически. Сытые, веселые! С улыбкой открывают двери в метро, желают доброго дня… Я тоже так попробовал, но в бумажном стаканчике из-под кофе, который я подобрал для денег, ничего не шуршало… не звенело. Тут меня Малыш Даун и увидал. Отвел в сторонку, дал двадцатку из карманных денег, которые отчим с мачехой – он все никак не мог заставить себя называть их папой с мамой… он их ненавидел… англичашек сраных… да еще и жидков… пацан вырос франкофоном и антисемитом – и все разъяснил. Пойми, Владимир, говорил он, упирая на вторую «и» – говорю же, франкофоном заделался… Тебе никогда не подадут, потому что в твоих глазах есть всегда – чуточку, но есть… – сумасшедшее веселье. Ты не отдаешься процессу полностью. Где-то в тебе всегда есть художник… артист… Огромное око, наблюдающее за происходящим чуть со стороны. Проще говоря, раздвоение личности. И вторая твоя личность – этот самый художник… – она все, буквально все воспринимает как пишущийся прямо сейчас роман. Поэтому ты всегда чуть в стороне… сбоку… сзади… Извращенец ты чертов! И глаза твои – они не твои, а этого самого художника – и людей они пугают. Они видят, что ты – это не ты. Словно кто-то другой в твое тело залез и вещает, как из куклы. Ты словно… словно Бог, если понимаешь, что я хочу этим сказать. Конечно, в трактовке его гностиками. Настоящий Бог… дух, а не этот маланский психопат, который из-за несвоевременно сожженной коровы в задницу все племя трахнуть готов. Ты – Логос. Дух. Как бы он ни притворялся участвующим в нашей жизни, он все равно в ней – чужой. И ты в ней чужой. Тебе всё – все равно, ты – посторонний. Так что нечего тут придуриваться, и вали поскорее домой. Двадцатки на дорогу обратно и хлеб хватит. И заезжай завтра к нам, только не забудь тележку для еды. Мои старики… – срань, когда же в доме перестанет вонять этим цимесом клятым!.. – все равно собираются выкидывать огромную партию жратвы. Только пиццы замороженной – с десяток. А мяса и не сосчитать. Давай, давай, Владимир. И не смотри ты на меня так своими глазами. Они ведь все равно не твои. Ты – слепец… После этого небывалого везения – аж двадцать долларов! – я был уже морально готов к другим подаркам судьбы… Так и случилось! Через день позвонил Виталик, спросил, потрескивая в трубку – конечно, звонил со стульчака, – не хочу ли я немножечко подзаработать. Маленькая работка. Личный заказ его супруги. Я поверил, и вот мы тут, восемнадцатый час, и Виталик лежит на полу и что-то силится объяснить алжирцу. Я, наконец, перевожу. Мебель чересчур громоздкая, но если в ней прижать одну пружину к шупу и привинтить болт, то… Но это смертельно опасно! Есть риск! Угроза руке! Спрашиваю Виталика, с ума он, что ли, сошел. Страховок у нас нет, мы не существуем. Счета больничные разорят любого. Напарник велит заткнуться и дальше переводить. Практичный алжирец интересуется, что это будет стоить. О, совсем ничего… просто отблагодарит потом, чем сможет. Перевожу, морщась. «Чем сможет» – это и есть пять долларов. Да, но клиент останется доволен и простит нам царапину на полу, ликует Виталик. Но ведь он сам ее и сделал, возражаю я. Ну и что! – просто торжествует Виталик. До меня постепенно доходит. У засранца в заказе личный интерес… Он все мечтает подняться по своей убогой и заплеванной, но все же жизненной лестнице. Собирается открыть сервис по переезду. Нужна клиентская база. Машу рукой. Пусть делает что хочет. Виталик, запустив руку в ворох одеял, которыми мы укутали диван, вращает глазами… Кистью… Как будто диван – рожающая корова, а он, Виталик, – ветеринар. Ну и рожа! Едва сдерживаюсь от смеха. Внезапно в диване что-то щелкает, и Виталик издает нечеловеческий вопль. Лужа крови! Растекается стремительно! Я отрываю диван от пола… лишь бы не испачкать… не платить за покрытие!.. – Виталик, корчась, вытаскивает руку. Обрубок! Нет кисти! Пружина, какая-то металлическая скоба… все это сработало, как капкан. Бедолаге буквально отщелкнуло кисть. Хрямц, бамц! Семья араба в восхищении. Цокают языками, качают головами. Врача, конечно, никто не вызывает. Да и не надо! Виталик спрашивает, где соль, макает обрубок в неё. Заворачивает в одеяло. Спрашивает, в расчете ли мы с клиентом? Мы ведь так старались… Дело чести – сделать клиенту приятно, а если нет, искупить свою вину. Настоящий якудза! Араб рассчитывается. После нехотя копается пальцами в кошельке. Словно лохматку ворошит… Наконец с кряхтением протягивает пять долларов. Хватаем деньги, уносимся. Вынув из кармана телефон, дрожащими руками пытаюсь набрать номер «Скорой». Дурак, радостно хохочет Виталик. Он уже восьмой год в сервисе по перевозкам. Собаку съел! Рука на завтрашний день отрастет. Она у него как хвост у ящерицы! Вот, смотри. Уже зачатки пальцев появляются… И правда! На месте рваной мясной бахромы розовеют ногти… виден прообраз пальцев… Пока они выглядят детскими. Завтра станут толстыми, грязными, с длинными ногтями, обручальным кольцом – граммов 10 золота, – и отращенным на мизинце ногтем. Настоящими руками мужика. Не то что мои ручки барчука. Его величество Владимир! Интересно, почему я все время задумчив, отчего такой… нездешний? Что это я из себя строю? Умника? Тоже мне, король Монреаля.

* * *

Снова звонят из CLE[55]. Это моя персональная советница по поискам работы, сотрудница социальной службы провинции Квебек с 20-летним стажем… Ветеран! Зовут ее Изабель, она носит строгий юбочный костюм, белую рубашку с отложным воротником, и у нее чудесные титьки третьего размера. Старовата, но это не беда! В свои пятьдесят моя Белль – так я ее зову – настоящий источник огня и вдохновения. Лупанарий – детский сад по сравнению с тем, что Белль вытворяет с моими ушами своим язычком. И пусть лишь по телефону… я все равно благодарен. Иммигрант – он вроде собаки. Не пнул – и уже за это ты можешь рассматриваться в качестве друга. Правда, потом, как и от собаки, от него трудно отвязаться… Поэтому Белль предпочитает, чтобы наши отношения происходили исключительно на расстоянии. Я предполагаю еще – сучка стесняется своей внешности. Может, это и не она – на том фото, которое, бренькнув, появилось в моем мобильном телефоне в виде электронного послания. Но мне без разницы! Лишь бы голос Белль оставался прежним. Таким… сексуальным… мягким… По голосу я ее и вычислил. Мне постоянно звонили из CLE этого дурацкого первые месяцы в Канаде. Что-то спрашивали. Пытались разъяснить, вешали трубку. Мне казалось, что это звонят по поводу работы, я страшно нервничал… на жену срывался. Когда научился наконец понимать квебекский акцент, то выяснилось, что мне звонили пожелать удачи в поисках рабочего места и справиться, не нашел ли я его? В таком случае они бы меня вычеркнули из списков. Ну и, само собой, внесли изменения в статистику! Национальное бюро статистики Квебека отчиталось бы на радостях о пусть небольшом, но все-таки росте национальной экономики… сокращении уровня безработицы… еще одна история успеха! Как я мог найти эту самую работу, не уточнялось. Хотя… почему нет. Все стало ясно очень быстро, просто мне не хотелось верить. Работы ведь полно. Уборка мусора, перевозки старой мебели, стрижка газонов… Хоть жопой ешь! Десять долларов в час минус налоги. Совсем не то, что зарплаты бездельников в CLE. Как-то я туда зашел… Человек триста насчитал. Кто с отклонениями в речи, у кого цвет кожи хороший – в смысле, недостаточно расистский, – у кого протез вместо ноги… Всех трудоустроили! Всех взяли на 40 часов в неделю с отпуском раз в год по два месяца, страховками и выплатами. Я встал в очередь… прождал три часа… сунулся в окошко кассы. Там ронял слюни какой-то парень с церебральным параличом. Мы его, кажется, зарезали потом, во время погрома инвалидов в Монреале. Я ему втолковал, что мне звонит и звонит какая-то дама из CLE… некая Изабель… и все время пытается мне что-то сказать. Удачи желает. Парень, роняя слюни, выдал мне бумажку, в которой значилось, что время моего рандеву с советником Изабель запланировано на… Ждать предстояло еще три месяца. Все стало ясно – в который раз… как всегда в Монреале… – и я пошел домой. По пути отобрал стаканчик с мелочью у какого-то наркомана в метро. Тот явно принял, даже подняться не смог. Просто покричал что-то вслед. Но мне было все равно. В это время и позвонила Изабель. Сказала, что наблюдала за мной из-за специального стекла – мы их не видим, они нас видят – и в курсе моего желания встретиться. Только зачем? Весь смысл CLE – и вообще социальной сферы Квебека – в том, что тебе дают не удочку, а рыбу, и… Ну и обычное дерьмо, которым они кормят приезжих и друг друга вот уже двести лет. Столько раз я про эту сраную удочку и рыбу слышал, что у меня такое впечатление, будто я на слете рыболовов Канады вот уже пятый год присутствую. От лицемерия тошно стало, но голос… Что-то в нем было такое… Как в червивом яблоке. Еще я сразу заподозрил в ней изъян… некую надломленность. Вся эта история с подглядыванием за мной через стекло. Так что я честно спросил ее, не хочет ли она мне помочь на словах. Но не в рамках своей гм… специализации. Что я имею в виду, поинтересовалась Изабель. Ну давайте честно. Проку от вашего CLE сраного меньше, чем от козла молока, перевел я фразу буквально, после чего пояснил ее смысл. Так зачем же вы мне звоните? Не звоните! Не могу, с горечью отвечает Изабель… Ее работа и состоит в том, чтобы обзвонить 200 таких дебилов, как я, – ежедневная норма – и всем пожелать «удачных демаршей в поисках трудового места». Воодушевить! Вот и все… Остальное должны сделать вы… Проявить инициативу! Ну раз так, проявил я инициативу, не хочет ли она провести время с толком. Раз уж она все равно обязана мне звонить. Снова Изабель интересуется. Что я имею в виду? Мы могли бы – пошел я ва-банк – устроить небольшую м-м-м-м горячую линию… Секс по телефону! Судя по молчанию Изабель, не бросившей трубку, я ее заинтриговал. После паузы – я насчитал тридцать пять ударов сердца – она попросила меня прояснить предложение. Куда уже проще! Я слегка сдал назад. Сказал, что иммигранту одиноко… очень одиноко на новом месте… Семьи разобщены… жены уходят… мужей бросают… Вдобавок нужна разговорная практика. Не официальная! Нужен разговорный… простой, как улица, французский… то есть, простите, квебекский язык. Понятно? Так что она, Изабель, могла бы звонить мне, скажем, раз в неделю и устраивать то, что люди невоспитанные, с узким кругозором называют «сексом по телефону». Мы же назовем это «интеграция вновь прибывшего в культурную и языковую среду Квебека во время поисков методов решения вопроса получения рабочего места». Целый научный доклад получается. Ну так что, она согласна? Тогда пусть валяет и расскажет, что на ней сейчас надето. Прямо сейчас, да. И знаешь… давай на «ты»! Изабель все это так разгорячило, что – сама позже мне как-то призналась – она по приезде домой на ананас села. Прямо в холодильнике нашла, взяла и села! Как была, в кружевных черных трусиках, о которых мне в тот день рассказала. Я так и знал, что сучка ищет сук покрепче. Белье-то она надела еще до того, как мы с ней по душам поговорили… Позже она для меня разное надевала. Иногда чулки… бывали колготки… а порой я просил ее вообще ничего под юбку не надевать. Она в такие дни ходила сама не своя и даже периодически ошибалась номерами. Звонила не тем дуракам, которые еще надеялись работу найти – как я, – а ребятам поумнее. Кто уже сел на пособие по безработице. Многие со страху даже в штаны клали. Неудивительно. Получил все бумажки… оформил справки… все жилы из тебя вытянули… кровь сцедили, и вот, печать получена! Ликуешь! Бежишь домой, несешь в кулаке аж восемьсот долларов. И так каждый месяц! Целое состояние! Дома дерешь жену как следует, ложишься на диван посмотреть ТВ… и вдруг звонок. Какая-то манда из CLE желает тебе удачных демаршей в поисках работы. Получается, пособие по ошибке отменили?! От такого и поседеть можно! Не удивлюсь, если у кого-то из бедолаг, которых Изабель по ошибке обзвонила, и сердечный приступ случился. Ничего, ребята, я за вас отомстил. Когда узнал об этом – она хихикала, рассказывая, – то велел ей снять с себя трусики, раздвинуть ноги пошире и пошурудить в себе свернутой в трубочку брошюрой… «Правила и регламент обращения с посетителями CLE, проявляющими признаки нетерпения и агрессии во время ожидания встречи с советником по поискам работы…» Толстенный фолиант! Кончила четыре раза, вся обложка пропиталась! Позже Изабель этот фолиант высушила и отослала мне почтой. Посылка в килограмм! К счастью, платило за все государство. Ну налогоплательщики. Так что снова иммигранты за все заплатили, да… Бумага, которую прислала Изабель, пахла так… Что-то от корицы было в запахе подсохших выделений ее манды. Может, у нее кто-то из предков был выходцем с Явы, где голландцы собирали пряности? А может, она просто любила чай с корицей. Тем более может себе это позволить. Покупает специи в экологических магазинах. Перец и травы, выращенные на фермах, где нет детского труда… никакой химии… Все чистое, правильное. Вечное канадское безумие. На говно исходить из-за того, как выращивают кофе в 10 тысячах километров от них, но не замечать бесчеловечной эксплуатации иммигрантов у себя под носом. Тут сразу вся экология улетучивается. Отправляется в задницу! Помню, перевозили целый офис каких-то бородачей в шортах и клетчатых рубашках. Хипстеры. Ну и, само собой, педерасты. Везде – плакатики с плачущими негритятами. Надписи: «Покупай, если это не вырастил ребенок». Зеленые листочки. Измерители уровня пестицидов. Achetez équitable[56]. Весь день носили металлические сейфы… Гремела мелочь… Со мной работал Сэм, парижанин. Черный, чернее некуда. В Париже у него остались трое таких вот, как на плакате, засранцев. И что же? Никаких «чаевых», ничего équitable. В жопу, все в жопу. Справедливость – это когда далеко. А когда под носом – хоть ты с голода сдохни, ничего тебе не дадут. И так – везде. В Древнем Египте было так, в Месопотамии… разглагольствовал Сэм, который приехал в Квебек хоть чего-то заработать, пока мальчишки росли в пригороде Парижа и у старших сверстников учились жечь машины. Всегда и везде рабочему человеку – жопа. Он говорил правду, хотя ни он, ни я не были рабочими. Оба, что называется, прогнившая интеллигенция. Я – бывший писатель et chargé de communication[57], Сэм – специалист по истории языка. Два недоумка! Таких умников в Квебеке и своих полно! Естественно, никаких шансов… Никакой работы. Только в грузчики. Так мы с ним и познакомились, и он мне понравился. Здоровый черный парень. Нет-нет. Мы оба были слишком увлечены мандой, чтобы дать основания для сиквелов книг о русских писателях, предпочитающих больших негров. Я принимал все цвета… лишь бы ими играла манда. Именно поэтому она стала для меня радугой, что, конечно, с учетом современного контекста достаточно забавно. Я делился с Сэмом, и он соглашался. Манда выглядела для меня нездорово желтой… и весело-оранжевой… блистала алмазом и наливалась фиолетовым… чтобы покраснеть артериальной кровью и зажурчать слабой голубизной источника близ побережья Средиземного моря. Каждый охотник желал знать, где сидит фазан. А я всегда желал знать, где манда, и за обладание этой тайной готов отдать все, что у меня есть. Манда Большая и ее вечная спутница на небосклоне – Манда Малая. И Венера между ними, посередке. Как раз там, где и полагается быть клитору. Или то была Полярная звезда? Понятия не имею, могу лишь сказать, что всегда и везде видел мохнатку как ориентир. Она сияла мне с высоты мира, и я всегда шел на нее, следовал выверенным курсом… и рано или поздно приплывал домой. Во время самых страшных бурь… самых жестких испытаний… я знал, что всегда могу найти путь… Пенелопа не ждала меня, нет. Она следовала за мной, и мы с ней пели друг другу, преодолевая морские мили близ Саргасова моря, где обитали сирены. Я был – и я есть – Одиссей, который носит свою Итаку с собой, и поэтому ему некуда возвращаться. Мы и так уже дома. Я улыбался своей Пенелопе, мы сушили паруса, и сушили детские распашонки на веревках для парусов, а если ночью попадали в туман… густой… я просил ее лечь навзничь, раскинуть ноги пошире и посветить мне. Она так и делала. Яркий свет выводил нас из морского молока… молоки Посейдона, спустившего между ног наяды… и мы попадали на лазурные берега Средиземноморья. А когда ветер дул совсем в другую сторону, мы попадали, наконец, в мрачный Океан. Гипербореец, он ничего общего с жизнерадостными эллинами не имел и волок нас за собой до россыпи островков в северном море. Что это за земля? – спрашивали мы с Пенелопой друг друга и себя же. В нашей шлюпке, укутанный проводами, сладко посапывал наш Телемах. На щите, выкованном Гефестом, плясали его игрушечные человечки. Земля, куда мы попали, напоминала брызги от разбившейся чашки. Так выглядела с небес Канада. И мы вплывали в нее, как в Аид, приготовив для Церберов двенадцать тысяч долларов, трех овец, декларацию о признании ценностей свободного Квебека, подписанную всеми совершеннолетними членами семьи, и также ими же – за детей и подростков. Вдали полыхали огни. Это небоскребы Монреаля подмигивали самолетам с просьбой лететь чуть повыше. В одном из таких зданий, облицованном зелеными стеклами, мы с парижанином Сэмом катили на тачках сейфы и столы да рассказывали друг другу обо всем, что повидали в жизни. Еще он спрашивал у меня совета. Что делать с тем здоровенным парнем… Андрийка, кажется? Он, Сэм, не знает русского языка, но довольно долго проработал с русскими, чтобы понять: этот парень говорит что-то плохое. Сэм не ошибался! Украинский паренек, невероятно красивый, – глаза у него были выразительные, как у актера немного кино… но те-то их подводили!.. – всем с гордостью рассказывал, что он расист. Гордился! Меня это нисколько не смущало. Расист и расист, почему нет. Но какое отношение это имело к Сэму… одному из лучших моих напарников?.. В отличие от украинского паренька, Сэм не филонил. Работал, выручал напарника! Андрийка же постоянно крал «чаевые» и рассказывал, как ему мешают жить в Монреале негры и чайки. Удивительно. Ведь как раз для меня-то негры и чайки стали в Монреале единственной отдушиной. Любо-дорого послушать чаек перед дождем, и приятно было посмотреть на какую-нибудь черную девчонку… из породистых… которая несет себя и свою голову словно драгоценный сосуд. Сколько грации! Наверное, и манда у нее была грациозная! С достоинством! У украинца достоинства не было. Его привезли в Монреаль в возрасте пяти лет… в контейнере. Мать его оказалась алкоголичкой – тоже мне беда, мои-то дети как-то живут, – и он выписал себе этим индульгенцию на всю жизнь. По утрам пробирался на общий с соседями балкон и плевал на прохожих, идущих мимо дома по парковке у торгового центра. Хорошо бы стрелять, а не плевать. Вот было бы здорово парочку ниггеров шлепнуть. Далее следовал стандартный набор: черножопые, грязь, налоги и прочая. В принципе, все это правда. Только относится она вообще ко всем в Монреале. У всех нас жопа черная от грязи, все мы химичим с налогами, и все мы – прочая и прочая. Иногда мне кажется, что этот город недурно прочистить ершиком… Как унитаз! Чтобы он, значит, снова заблистал. Совсем как зубы и белки Сэма, когда я ему дословно и дотошно – слово в слово – перевел, что о нем болтает украинский красавчик. Честно говоря, я даже решил на следующие дни взять пару выходных. Не выйти на работу! Кому охота становиться свидетелем преступления. Тем более если свидетелей нет, то и преступление не докажешь. Так что всем буквально пришлось поверить, что парень выпал из окна того триплекса, и прямо головой на тротуар. Слава богу, не умер! Просто перестал ходить, разговаривать… Сидит, мычит в кресле инвалидном и слюни пускает. И надо же, что первым помощь ему оказал Сэм… которого Андрийка так честил… Бросился по лестнице, вызвал «Скорую», держал голову на коленях… Когда я обо всем этом рассказал Изабель – как раз настало время очередного ее звонка, – она прямо вся загорелась. Просила у меня контакты фирмы, личный телефон Сэма. Я обещал подумать. Если уж в сутенеры, то хотя бы процент брать! Опять же, где гарантия того, что сучка не позвонит в Управление по рабочим конфликтам и компанию эту не закроют? Мне, в принципе, все равно. Директор «Весттранса» – скользкий, мутный Сергей откуда-то с севера Молдавии – симпатии вызывает не больше, чем мурена. Даже меньше! Мурена хотя бы задумчивая. А этот мельтешит все время, как головастик в луже. Вечно обкрадывает… недодает денег… Чеки выписывает такие, что налоги потом сам же и доплачиваешь – где такое в Монреале бывало! – и все время норовит на времени обмануть. Одним словом, говно. Его мне не жалко. Но зато и работы не будет! Да и Сэму деваться некуда. Дети в Париже начнут плакать. И тут уж – фотографируй не фотографируй – им никто не поможет. Разве что в Африку отправить. В дети-солдаты. Или чтоб как-то по-другому сдохли, но красиво: и перед оператором из Европы… еще лучше, из Штатов! Тогда есть шанс. Иначе… Так что я прошу Изабель подождать и спрашиваю, что на ней сегодня за бюстгальтер. Цвет? Синий, с белыми лилиями, говорит она. Трусики, говорю я. Белые, хлопчатобумажные, в них жопа – будто каждую ягодицу в ладонь взяли… говорит она. Речь путается, словно у Изабель инсульт. Что, сучка, потекла? – спрашиваю я. Да, – мычит она. В туалете прячешься? – говорю я. М-м-м-м, – говорит она. Хочешь, небось, чтобы отшлепали? – говорю я. О да, – сипит она. Лучше подрочи, – велю я. Дрочу, – говорит она. Слушай, а может, поможешь с работой, а? – говорю я. Или там полтинник на пару недель в долг, а? М-м-м-м-м… Лучше подрочи, – говорит она.

* * *

Приходит письмо от Рутгиева. Какой настырный идиот! Почему-то решил, что мне страсть как хочется вернуться в Профессию. Под «профессией» – я когда-то работал журналистом – подразумеваются тонны подлости, глупости и вранья, густо замешанных на скуке и пренебрежении реальной жизнью. Газета – враг рода человеческого. Тацит знал, о чем говорил, когда требовал писать настоящие истории в книгах, а все остальное предоставлять «Ежедневным хроникам Рима». Мой Плавт, незлобливый дурак Рутгиев, кажется, не понимает, что все, в чем я нуждаюсь, единственный мой запрос первостепенной важности – деньги. Немного денег. Переводы и работа с текстами – необременительные обязанности воспитанного человека. Я бы даже в колледже мог преподавать! Хотя бы в колледже… Но здесь на всех местах русистов осели тяжелые жопы иммигранток во втором поколении. Дочери дядь Яш, таксовавших в Москве в 70-х, не устроились в диспетчерских и решили попробовать себя в славистике. Рассказали канадцам за Лёву Толстого и Федю Достоевского. Чтоб я так жил! Сплотились, как деревенские бляди на хороводе. Не вступишь! Поэтому я, со своими книгами и переводами, ношу шкафы, а люди, говорящие на странной помеси русского, советского и одесского… суржик хомо советикус… специлизируются на продаже туповатым жизнерадостным канадским гигантам основ русской классики, которую им вдолбили в школе. Одна такая предложила мне пост заместителя помощника младшего ассистента… Десять часов в неделю… восемь долларов в час… для начала! А дальше пойдет! У них тут у всех – дальше пойдет. В смысле – пока не уволишься или с голоду не подохнешь. Ну что же. Сам виноват! Во-первых, не умею жить… связи налаживать… с людьми дружить. Во-вторых, опоздал родиться! Так что карьера Набокова – сидеть тихонечко на лавочке после пяти часов преподавания в день и рассматривать бабочек в ожидании земной славы – для меня здесь, в Канаде, не вариант. Слишком поздно! Времена не те! Но, по крайней мере, у меня оставались надежды на сектор СМИ. Увы, и они не оправдались. Не осталось сейчас вежливых, воспитанных людей. Ведь главная их особенность какова? Не тянуть из другого жилы. Они просто живут и дают жить другим. Рутгиев – не джентльмен. Он – заместитель редактора РИА Новости. Что эти РИА значат… Хоть убей, не знаю! Упитанный, гладкий… Я видел только фотографию. Мы знакомы заочно, лишь по переписке. Он узнал, что русский писатель за границей ищет способ заработать… практически бедствует. Какая радость! Какая пожива! Эмоциональная добыча! Речь, разумеется, не шла о том, чтобы помочь. Затеял со мной игру в письма. Наша корреспонденция росла… бухла… как удавшееся тесто! Почтовый ящик грозил взорваться, как бомба террориста. Лежал, тикал.8:45 8:44 8:43 8:42… Ну и так далее. Самое забавное – я-то ему не пишу. Перестал после третьего письма. Ведь все стало понятно очень быстро. Обычный русский… Злобный дурак, который хочет вытащить из тебя нерв, потянуть его как можно дольше… Играть на надежде, пользоваться терпением… Эмоциональный вампир. Наслаждение бедой! Настоящий гурман он был, этот Рутгиев. Ему и не нужно было, чтобы я отвечал. Он просто раз в неделю присылал мне очередное письмо… гигантскую инструкцию. Хотел, чтобы я переделал для его агентства новость о звездопаде в Канаде. Он три раза требовал от меня переделать этот пустячный текст в тридцать строк, и когда третий вариант совпал с первым – «великолепно!.. то, что нужно!.. еще только две малюсенькие правочки…» – я все понял и прекратил писать. Ему было плевать! Добрый день, Владимир! Как там заснеженные поля Канады? Рад слышать о ваших успехах, читали вашу статью в «Нью-Йорк Таймс». Господи, они так все с этой статьей носились, что, можно подумать, я в лото миллион долларов выиграл. Издательство в США подсуетилось, переводчик успел… Масса факторов! Но для них это – вершина. Недосягаемая! Как не нагадить после такого в мозг? Ну а теперь о делах наших скорбных, приземленных… писал с напускным смирением Рутгиев. Читай: статьи ты свои сраные в «Нью-Йорк Таймс» пишешь, тварь? ничего, мы тебе сейчас место-то твое покажем… Начиналась болтовня про то, что «газета – это не информационное агентство» и тому подобная высокопарная чушь, которой кормят студентов первого курса факультета журналистики. Потом немного про «мой стиль». Стиль… Ни один идиот так и не смог мне еще ни разу за всю мою жизнь объяснить, что это такое, этот ваш стиль. Но он у меня, по версии Рутгиева, был, и был слишком… газетным… А нужно, как в РИА Новости. То есть как? А вот так! У нас тут все-таки РИА! Мне было все равно, хоть РИА, хоть ИРА, хоть РАИ. Мы тут с коллегами на совещании решили, писал Рутгиев, что ваш текст требует следующих дополнительных информационных материалов… Комментарий НАСА. Мнение премьер-министра Хапрера. Оценка администрации Обамы. Справка Бюро Статистики Канады. Опрос сотни местных жителей. И все это, конечно, за мой счет. За гонорар внештатника без удостоверения, аккредитации и мало-мальски внятного посыла – чего же все-таки хотят от меня эти люди. Он писал мне всю эту чушь в мае, а в Канаду я приехал прошлым июнем. Почти год прошел! Но он не смущался. Я так полагаю, ждал следующего июня. Годовщины. Письма приходили, как я сказал, каждую неделю. Рутгиев явно настроился собрать целый том с нашей с ним корреспонденцией. Беда лишь в том, что нашей она не была. Только его! На удивление молодой – я видел фото на странице агентства – с продолговатым лицом и кривыми зубами. Помесь Петра Третьего и Змея Тугарина. Я посмотрел отчество. Так и есть! Михаил Бешметоглыевич. Стали ясны многие моменты – лицемерная… даже навязчивая страсть к грамматическим правкам без повода… поучениям о «стиле»… Еще один новоиспеченный католик пытается переплюнуть папу римского. Я чуть было не написал ему сочувственное письмо с призывом держаться в городе скинхэдов и расистов… ужасной Москве… Но сдержался. Потом передумал. Это вызвало бы увеличение потока корреспонденции, а я и так уже пропускал важные письма из-за его рассылок. В конце концов я даже и просматривать его письма перестал. Но знал – и это даже в некотором смысле было приятно… хоть что-то есть постоянное в моей жизни, кувыркнувшейся с помоста в пропасть, – что письма Рутгиева все равно приходят. В них несчастный уродец то призывает меня вспомнить о всех традициях РИА Новости, то интересуется, исправил ли я двоеточие на тире… В общем, живет старик! Почему меня должны волновать… нет, вообще касаться!.. их традиции, я так и не понял. Видимо, речь шла о Стаже. Разумеется, неоплачиваемом. Совсем не то было с агентством GERNUM. Какое-то, как в России принято, кремлевское агентство – неважно, «про» или «анти»… – они присылали мне деньги каждый месяц. Да, с опозданием в неделю-две, да, совсем немного… Но присылали! Для русских это нонсенс. Тут за все нужно брать вперед – сначала мостовая и осень, потом деньги. А эти же не обманывали! За пятьсот долларов я делал для них короткие переводы-обзоры газет Франции и Канады. «Генерал-гомосексуалист задержан за педофилию в Торонто». «Первый депутат-транссексуал Канады застрелил своего бывшего приятеля в клубе для пожирателей говна». «Орангутанг изнасиловал беженца из Пакистана прямо на флагштоке со знаменем Канады в центре Монреаля». «У Стивена Хапрера – чесотка и триппер после встречи с избирателями из Гаити». «Еще одна женщина в Квебеке умерла от поедания жирной жареной картошки, обосравшись перед смертью в опере: последними словами несчастной была просьба дать ей немножечко соуса с чесноком…» Крах социальной системы Канады – налоги со сверхурочных лишают работу всякого смысла». «Разгром ячейки исламистов в Альберте: юные мусульмане играли головой «неверного» в футбол. Пресса негодует – ради интеграции в местную культуру можно отрезать голову, но ведь традиционная канадская игра это не футбол, а хоккей!» И все – в таком же духе. Да, я жил в Канаде, но меня совершенно не смущало то, какие новости я должен про нее готовить. Тем более все это чистая правда, я только переводил. В отличие от Рутгиева, они не писали мне много. Вообще не писали! За все время сотрудничества с агентством мне ни разу не ответили. Я просто раз в неделю готовил тексты – набирая их после полусуточных разгрузок… в бессознательном практически состоянии… – и получал деньги. Только раз я дождался чего-то вроде человеческой реакции. Голоса со дна колодца! После статьи «Сто гомосексуалистов Квебека публично заявили о намерении сменить пол, чтобы бороться за права феминисток как следует: правительство Квебека одобряет и выдает добровольцам грант»… я получил на 50 долларов больше и письмо от Вапловского… он там был кем-то вроде редактора, человек с этой фамилией… «Подбор новостей традиционно хорош и устраивает». И две буквы. И. В. Игорь, значит, Вапловский. Читая это, я прямо видел, как светится его бледная московская кожа… тускло блестят рыбьи глазки… как все-таки не эмоциональны русские! Но для меня он выглядел красавцем, этот воображаемый редактор. Пятьдесят долларов! Единственный, кто отозвался! Прислал денег… Понятно же сразу было, что новости из Канады, убогой дыры этой… сраной провинции… никому не нужны. Они просто меня подкармливали, в этом GERNUMе. Подавали милостыню. Хотя я вру насчет единственных. Как раз когда я, воодушевившись прибавкой к гонорару, рылся в помоечном отсеке fait diverses[58] помоечного «Журнал де Монреаль», – выбирал между людоедом Мангодой, которому как раз впаяли пожизненное, и мэром Монреаля, в очередной раз скинувшим 25 килограммов… ему есть откуда скидывать! со своей-то тонны! – мне написали из редакции INOMSI. RU. Как мне не стыдно очернять развитые страны? Да кто я вообще такой? Поливаю дерьмом власть и народ Великой Страны… Цивилизацию? Кусаю кормящую меня руку приютившей меня Нормальной Страны? Ах я дрянь! Речь, разумеется, шла о торге. Они предлагали пятьсот, я хотел тысячу. Сошлись на семи с половиной сотнях. За это я добавил к своему мучительному переводческому четвергу страстную пятницу. Все то же самое. Тот же поиск дерьма. Только по пятницам я делал это в бутсах и майке конкурирующей команды. Переводил на русский с французского всякую чушь вроде: «Тирания губит Россию: десять причин, по которым мы должны спасти русских от их администрации, сбросив на Россию атомную бомбу». «Пьянь и срань: как выглядит современный русский в наших глазах». «Ущемление прав геев в России: виден ли свет в конце зловонного тоннеля?» Свет не виделся. Рассвет не намечался. До тех пор, пока за этот мусор платили, в мои – да и таких же, как я, уродцев, которыми мировые СМИ просто забиты, – интересы входило расчесывать рану. Не давать ей зажить. Кончилось все тем, что мои переводы – и по ту и по другую сторону баррикад – оказались невероятно популярны. На них ссылались, они цитировались. Мой твиттер начало читать посольство России в Канаде. Идиоты, хотелось мне написать им, неужели вы не видите, что из-за таких, как я, начинаются мировые войны? Просто дайте мне работу ночным сторожем, и все это исчезнет… как наваждение, безумный сон… Вместо этого МИД РФ выставлял в своих заявлениях, полных иронии и сарказма, целые цитаты из моих переводов. Издевались над прогнившим европейским и североамериканским обществом… педиками Канады, например. Всех так волнуют эти педики! Один я к ним равнодушен. Наверное, потому, что я не педик… МИД РФ, судя по частоте обращения к теме, из монреальских грузчиков состоял. МИД Канады не отставал от коллег… Едко парировал. Не стране, в которой происходит нечто подобное – тут следовала цитата из моего перевода криминальной хроники какого-нибудь Брянска, – учить уму-разуму Канаду. Место силы! Центр мировой культуры. Где придумали кленовый сироп? Жареную картошку с соусом из жареной картошки? Свитера с оленями? Канада! Так куда вы, алкоголики сраные руские, суетесь со своими пропитыми гомофобскими харями. МИД РФ емко возражал, ссылаясь на историю о гибели гомосексуалиста-министра Канады от фаллоимитатора любовника, сдержанно хихикал. Канадцы бесились. Устраивали марш против домашнего насилия. Если тебя ударили фаллоимитатором, набери номер… Я переводил. МИД РФ ржало. Канадцы злились. Русские заводились. Все унижали друг друга. Уничтожали, дерьмом поливали. СМИ устраивали компании. Колумнисты писали колонки. Русские – то. Канадцы – это. В результате из-за меня едва Третья Мировая Война не началась. Что-то я там напутал в переводе об Арктике. Русские, как всегда лишенные чувства юмора, – поэтому они Пушкина и убили… и меня когда-нибудь убьют… – быстро сбацали по этому поводу аналитическую записку. Доклад целый! За ночь отправили в Арктику 40 тысяч солдат. Канадцы от страха так обосрались, что мэрия Монреаля издала официальное извещение с просьбой горожанам оставаться дома. Мол, очистные сооружения, авария. Но все-то знали! Оттава сразу же послала в Арктику истребители, аж сто штук. Семь своих – все, что есть, – и девяносто семь у американцев арендовали. Американцы подтянулись с дивизией наблюдателей. Европейский Союз, потирая руки, помахал платочком парочке атомных ледоколов. На полюсе собрались около полумиллиона разъяренных мужчин с оружием. Дело шло к краху. Как пишут в таких случаях, одной искры достаточно, чтобы… К счастью, в Арктике не холодно, а зверски холодно. Жуткий мороз! Задницы отморозили все: и русские, и американцы, и канадцы. Пришлось посылать десант, миротворцев. Те приплыли на ледоколе с паяльниками. Отогревали задницы, отправляли всех домой. Самых упорных – ими оказались канадцы, конечно же! храбрые потомки трапперов! – не смогли оторвать ото льда даже паяльниками. Задницы примерзли! Пришлось отправлять канадцев домой на льдинах… как пингвинов. Так дома и появились. Приветствовали горожан, собравшихся в гаванях. Запускали шарики… салют был… После началось расследование причин конфликта, едва не ставшего одним из самых кровопролит… Так и планету погубить можно! Я от страха весь сжался. Есть неделю не мог. Тошнило от страха. Собрался даже письмо с повинной писать. Причин каяться много, но главная – некоторые детали статей я выдумывал. Жизнь, она ведь однообразна и не удивительна. Приврал старик Мао про сто цветов! Как все китайцы, оказался болтуном с претензией на многозначительность. Ко мне уже щупальца свои тянули – и легавые, и спецслужбисты. И из России, и из Канады, и американские чекисты на горизонте проклюнулись нарывом гнойным. Звонили на сотовый, письма присылали с запросами. Я даже слежку заметил! Но плюнул, решил не бояться. Будь что будет! Тут все и уладилось, как оно всегда и бывает. Идиоты начали делить победу, которой не было. Русские написали о подвиге морской пехоты в Арктике. Я перевел… Канадцы ответили передовицей в La Presse, как отважные канадские гренадеры ценой замороженной задницы, одним только своим видом, задержали наступление дикарей на монгольских лошадях. Спасли мир! Я снова перевел… Добавил чуток специй. Кретины, выродки, ничтожества, генетические рабы, криптоколония Великобритании, подстилки царей. Ответ русских – легкая издевка над людьми, которые произошли от бобров и проституток с ссыльными. В смысле, канадцы! Ответ в Le Devoir… Колонка в «Известиях». Репортаж на «Радио Канада». Жесткая позиция в «Собеседнике». Что-то от «Вашингтон Пост»… Ком дерьма, как обычно, вырос в считаные дни. Я был рядом! Обслуживал его, как скарабей: пережевывал дерьмо одних от других, и наоборот. Все остались довольны! INOMSI подняли гонорар. GERNUM – расценки. Телефон замолчал. Люди у подъездов напротив – исчезли. И лишь когда все замолкло и я купил на радостях в винном бутылку джина… литр за вечер выпил, месяц потом пах можжевеловкой, как елка! – в почту свалилось письмо. Рутгиев! Ну как там наш звездопад, Владимир?! Он был в отпуске… не звездопад, ха-ха, а он, Рутгиев. Но сейчас вернулся и готов продолжить работу над текстом. Довести до ума. Как я, готов? Поехали! Вечером письмо написал Долженко. У него – большая туристическая фирма. Когда-то я составлял для него путеводители по Турции. Во-первых, он очень извинялся за то, что вынужденно меня уволил. Жаль, что это случилось зимой… когда я по Монреалю бродил с мешками рекламных журнальчиков… За журнальчики, конечно, не заплатили. Выживали мы первые пару месяцев благодаря моим путеводителям. Я – еще и образно: мысли о Турции… о Средиземноморье… помогли мне пережить обморожения. Солнце воспоминаний грело меня. А потом и оно погасло. Те деньги были нашим хлебом, и когда я их лишился, то всерьез собирался встать на запись в центр выдачи продуктов малообеспеченным семьям. Но я должен, просто обязан понять. Кризис! Я и не обижаюсь. Понимаю, что он тоже подавал мне… Достаточно долго! Но все это в прошлом, в любом случае. Но только не для Жени! Неважно, что все это случилось с год назад. Поговорить об этом ему хотелось именно сейчас, и именно в 2 часа ночи по Монреалю. Так, это во-первых. А что у нас во-вторых? Забыл уже… Память слабеет – он ведь расширяет сознание всеми возможными и невозможными способами. Открывает в себе индиго! Нет, это не наркотики! Тут все сложнее… А я как, по-прежнему примитивно пью? Мда… Некоторые убоги, и их не исправить. А, он вспомнил во-вторых! Во-вторых, он хочет, чтобы я написал о нем книгу! Ему кажется, что он уникален. Выдающийся человек и личность. Нет, даже так – Личность. Жаль, нет времени растолковать это миру. Он видит себя на острове. В белых одеждах. Среди верных учеников. Что-то вроде Академии. А, Платон? Нет, что за буй, Женя о нем не слышал. Наверное, ничего такого он, Платон, и не сделал, раз имя его не на слуху. Но вернемся к делу! Пора написать о нем книгу, рассказать миру, какой он. Скажем, три части. Детство, Отрочество, Зрелость. Каждая должна весить не меньше 800 граммов и не больше 1 килограмма 200 граммов. Размеры: 70 на 30 сантиметров. Это оптимальный вес посылки и ее размер. Он уже все просчитал. Дело за малым. Заинтересовать им, Евгением Долженко, мир. Это просто! Пареная репа – бином Ньютона в сравнении с этой задачей! Он, Евгений Долженко, – самый интересный человек в мире. Доказательства? Пожалуйста! До сих пор никто его, Евгения, не заинтересовал так, как он сам – себя. Он, кстати, прав. Я завидую его витальности… жизнерадостности… Недавно развелся, взял новую жену из Белоруссии. Она, как и все провинциалки, – художница, и как все провинциалки-художницы – ничего не нарисовала. Но ведь Миллер считал, что необязательно художнику писать и рисовать. Достаточно чувствовать себя художником! Считать! Они и считают… А раз так – к черту сомнения! Книгу писать готов, телеграфирую. Пришлите аванс. Воцаряется молчание. Недельки на три. Потом, наконец, звонят из компании по переездам. Завтра – три заказа. Я выхожу или они кого-то еще ищут?

* * *

Женя улетел к своей гречанке! Новость облетает весь Монреаль, грузчики шепчутся между собой. Передаются из рук в руки коробки, из уст в уста новость. Женя поехал к гречанке. Он настоящий ловец жемчуга, этот Женя, он воплощение Одиссея. Только вместо моря он ныряет в манду. Но обо всем по порядку. С Женей мы знакомимся летом 2014 года. Я недавно в Монреале, и меня еще можно обкрадывать. Делается это по-дружески, просто… Вроде как по спине похлопать. Вновь прибывшие ничего еще не знают о системе налогообложения… образе жизни… местных фокусах, чтобы выжить. Не умеют стирать носки в «Макдоналдсе», стесняются набрать бесплатный напиток двадцать раз, пока белки глаз не пожелтеют из-за лимонада или не почернеют из-за «колы»… И еще двадцать первый взять с собой, на дорожку! Не знают, каким чеком взять заработанное, на чем схитрить, как сэкономить. Беспомощные, как новобранцы в армии! Еще мне это напоминает мальков. Стаю жалких, суетливых мальков, за которыми следят уставшие якобы, безобразные рыбы, зарытые в песок. Их медлительность – показуха! Момент, всплеск, облака песка, сумятица, неразбериха… Песок оседает. Половины мальков нет. Съедены! Мы с женой только и делали, что успевали отбиваться от молдаван, предлагавших нам дружбу и сердце, руку и помощь… Махинации. Вот и все, что им нужно. Все, чего от нас с Ириной хотели – списать на нас львиную долю своих налогов, а после перестать отвечать на телефонные звонки. Молдаванка Мария позвала нас в гости. Она была настоящим чудовищем, эта Мария. Я, конечно, о внешности. У нее была грудь девятого размера. Она как раз родила пятого – они в Канаде только и делают, что рожают или записываются в чайлдфри… что, на мой взгляд, одно и то же… – и кормила его. Конечно же, грудью. Нет, не молоком! Она давала младенцу – крупненькому канадцу, залогу счастья родителей, счастливому обладателю паспорта Канады с рождения, – свою сиську. Тот откусывал потихонечку, жевал. Запивал стаканчиком вина. Она не беспокоилась за сиськи. У нее на двадцать младенцев сиська! Когда Мария доставала сиську, то сначала вынимала первую складку, затем вторую, третью… Она наматывала свои груди на ворот, как цепь от ведра – в колодце. Когда они с мужем – меланхоличным механиком, навсегда ушибленным размерами жены, – приглашали гостей и заканчивалась еда, Мария доставала сиську. Клала на доску, взмахивала ножом. Раз, два. Вымени хватало на всех. И еще на сто двадцать шесть лет хватит. Я, правда, не стал пробовать, потому что во мне наверняка азиатские гены. Монгольские, если верить миллионеру Брюблю. Я боялся молочного. Пришлось грызть корочку хлеба и запивать водкой. Мария и ее муж праздновали крестины ребенка. По этому поводу в доме собралось множество гостей… Молдаван преимущественно. Но присутствовал и негр! Он, бедняга, даже краснел – такой заботой его окружали. Это молдаване умеют. Так зализать человека, что он поймет, наконец, что над ним издеваются. Нас с Ириной тоже пригласили, хотя мы знали Марию всего-то пару недель. На детской площадке они мою жену увидели. Сразу поняли, что она из новичков. Окружили заботой. Понятно, что все это притворство, лицемерие! Нас запасали на зиму, как бывалые заключенные – неопытного «теленка» на побег в тундру. Когда мясо кончается, едят человечину. Того самого «теленка»! На следующий после праздника день – я как раз вышел на погрузки и познакомился с Женей… чудесным ловцом манды в море и исследователем моря в манде… – Мария начала незамедлительно требовать от моей жены услуги. Конечно, что-то с налогами. Разумеется, с финансами. Всё, как и полагается, срочно. Невероятно. Еще бы! Срок подачи налоговой декларации истекал. «Телятина» пропадала. Мы должны – просто обязаны – взять на себя часть долговых обязательств Марии перед Ее Величеством и ее казначеями – и чем скорее, тем лучше. Ну же! Спасла нас случайность… игра Рока. Телефон отключили за неуплату, и Мария просто не смогла дозвониться в сто двадцать седьмой раз, когда мы уже готовы были сдаться. Ирина готова! Я-то держался, воображал себя крестоносцем у стен Родосского замка. А это все еще были цветочки. Мои турки ждали меня. Например, Виталик-засранец. Тот все время собирал стиральные машинки… холодильники… Буквально отбирал их у клиентов, как бродяга – пустые пивные бутылки у молодежи. Бутылочка не нужна? Холодильничек не нужен? Машиночка стиральная не пригодится же? Он спрашивал, но с утвердительной интонацией. Он был великий психолог, этот засранец, и хотя от него и его рук постоянно пахло говном, умудрялся обернуть это в золото. Настоящим Веспасианом был этот Виталик. Всякий раз затаскивать «электро» в грузовик помогал ему я. Ну а кто еще? Я же его напарник! Человек по ту сторону страпа… Само собой, после Виталик-засранец сдавал эти вещи на металлолом… Богател на пятьдесят, а то и сто долларов. Предприимчивый, не то что я! В этом и видна разница между молдаванами – трудолюбивыми, сметливыми парнями – и расово неполноценными русскими идиотами вроде меня. Как-то Виталик спросил, почему я так и не выучил румынский язык. Он жил в Канаде уже десятый год и так и не удосужился узнать значение хотя бы трех-четырех слов по-французски… Но он умел будить чувство вины! После этого вопроса я записался на курсы румынского языка онлайн и поднял ему три холодильника в грузовик, да еще и виноватым себя чувствовал. Конечно, Виталик всегда отрицал, что сдает металл за деньги. Что за подозрения! Он, засранец, все время болтал, что к нему, мол, приехала очередная семья из Молдавии – молдаванчики… добрые люди… совсем как он, Виталик – и он бескорыстно везет им холодильник. Или плиту. А то и стиральную машинку. Великий актер! Он в лицах разыгрывал мне сценки, происходившие между ним и этими мифическими молдаванчиками, которые якобы приехали к нему и живут первое время даром. Он им холодильник – а они ему плюют в рожу. Он им стиральную машинку, а они «спасибо» не скажут. Злые, неблагодарные… Наверняка русские! Никаких молдаван, конечно, не было. Виталик просто врал, чтобы не делиться со мной той двадцаткой, что выручал на пункте приема металлолома за старое железное дерьмо. И я это знал. И он знал, что я это знаю. Но он не мог остановиться… Его рот соревновался с задницей. Кто больше нагадит! Он заговаривал сам себя, свою совесть. Я видел, что он начинает верить в свою болтовню, что ему кажется, будто он и в самом деле помогает какой-то вновь приехавшей семье иммигрантов… Осчастливливает их! От этого Виталик чувствовал себя лучше. У него разглаживались морщины, цвет лица менялся с пепельно-серого на розовый, волосы росли гуще и даже блестели… Он даже вонял как-то по-особенному. По-прежнему дерьмом, но таким, как будто в него розу бросили! Но после мы жали друг другу руки – я, когда грузовик исчезал где-то в потоке машин на Сороковом шоссе, протирал после этого тщательно кисть припасенными мокрыми салфетками, – и Виталик вновь чувствовал бездну. Одиночество. Беспощадная реальность открывалась ему. Никаких молдаванчиков он на плаву не поддерживает. Просто обманывает своего напарника… да еще и болтает при этом, как попугай… звиздит, как Троцкий… Это ощущение горечи, пепла на губах перебивало всю радость от вырученной двадцатки. Поэтому Виталик возвращался домой мрачный. Там еще и жена не давала! И пожрать из фарша не готовила ничего, кроме фарша! От этого желудок бедняги снова расстраивался, он усаживался на унитаз, упирался правой ногой в педаль газа… и понеслась! Наутро он, опустошенный, бледный, с кругами под глазами, выходил на стоянку и ждал меня у грузовика с тысячей претензий. Почему я такой загадочный? Умника из себя строю? Да кто я, в конце концов, такой? Где моя анкета на «Одноклассниках»? Я что, думаю, что я такой хитрый и скользкий, что он, Виталик, ничего обо мне не узнает на просторах Сети? В конце концов, почему я так и не выучил румынский? Так продолжалось полдня. До тех пор, пока мы не опустошали квартиру, которую перевозили, и среди куч грязи и собачьей шерсти не оставались одинокими белыми – будто кости давно погибших животных – островками стиральная машинка… плита… холодильник. Виталик замирал, делал стойку. А ну-ка, спроси у них, нужна ли им плита, командовал мне. Я смеялся, отнекивался. От этого Виталик приходил в ярость. Что я за напарник такой! Я что думаю, ему эта плита сраная нужна, что ли?! Да у него просто очередная семья молдаванчиков – двадцать шестая за месяц, меланхолично отмечал я, – приехала… Им нужно помочь! Он, Виталик, добрая душа. Всем помогает! Он бы и мне помог! К примеру, где я живу? Почему я не зову его в гости? Он бы пришел… оценил размер квартиры… Если бы я был молдаванчик и приехал в Канаду к нему, Виталику, он бы точно так же старался ради меня… добывал для меня холодильник, плиту. А я – дрянь неблагодарная! Наконец я сдавался – у меня и в планах не было держаться до конца, я просто любил его актерство… словно игра солнца на ряби воды… – и спрашивал у клиентов, нужны ли им старые «электро». Те радовались возможности сбагрить старое дерьмо и не платить при этом за вывоз мусора. Виталик расцветал. Следовали очередные полчаса болтовни про то, какой он бескорыстный труженик, святая душа, ангел во плоти. Я сдавался второй раз. Помогал вынести старье вниз, загрузить в грузовик. Когда мы заканчивали работу, воодушевленный Виталик радостно предлагал чуть ли не до дома меня довезти. Корил при этом, что все грузчики заканчивают работу на стоянке и оттуда добираются до дома еще час-полтора. А меня как барина домой везут! Я посмеивался. Знал, что засранец просто не хочет ехать со мной до той улицы, на которой скидывают старые «электро» прямо на асфальт и берут за это деньги у старого барыги-итальянца. Просто не хотел делиться! Мне было плевать. Я считал, что двадцать долларов не стоят того, чтобы лишать себя лицезрения этих выступлений… настоящих античных трагедий… которые Виталик разыгрывал ради меня. Однажды я случайно увидел его на улице сбора металлолома. Он сочинил целый роман. Получалось так, что ради спасения чьей-то семьи он просто обязан проследить, не сдает ли за деньги старый утюг жена одного его знакомого. Конечно, молдаванчика! Речь шла о жизни и смерти, любви и предательстве. Кажется, утюг достался ему от прабабушки, древней молдавской княгини, и жена-потаскушка собиралась на вырученные деньги содержать своего любовника-араба. Какой фарс! Но нужно слушать эту историю. Изложенная на бумаге, она теряет все. Умирает! Виталик же воскресил ее, словно финикийского Адониса. Благодаря ему история ожила, ветви ее зазеленели. Появился аромат цветов, послышалось пение птиц, присевших отдохнуть в тени на ветвях. Я даже шорох от жучков под корой слышал! Вот что мог сделать засранец Виталик ради двадцати долларов. Я сделал вид, что поверил, и попросил его забыть поскорее об этом досадном недоразумении. Мне хотелось только одного: продолжать смотреть, как люди живут передо мной. Играют. Я – сумасшедший диктатор в пустом греческом театре на горе. Представление разыгрывается лишь для меня. Люди стараются. Каждый – со своей жалкой игрой… своей верой в собственную непогрешимость… уникальность. Бедолаги копошились передо мной, как черви в гигантской куче, которую мы с отцом посещали перед очередной рыбалкой. Красные, тонкие, скользкие. Неотличимые. Но и они наверняка считали бы – если бы могли вообще считать – себя в чем-то уникальными. Виталик, по крайней мере, в это верил. Он изучил свой гороскоп, он Водолей. Я польстил ему, сказав, что в гороскопы верил один выдающийся писатель. Генри Миллер. Конечно, это Виталику ничего не сказало. А Жене сказало. Тут я оставляю своего напарника-засранца – пускай попотеет с коробками между седьмым и шестым этажом – и оказываюсь в грузовике, летящем по 15 шоссе со скоростью 100 километров в час. При 70 максимальных! При этом Женя, с которым я познакомился только что, погружен не в ситуацию на дороге, как нам советует Sureté auto Québec, а в телефон. Там периодически зажигаются сообщения. Женя – смуглый, сухонький паренек с обаятельной улыбкой… ему оказывается сорок пять лет – рассказывает мне свои истории. В смысле, историю. Каждый раз одно и то же. Первая встреча, яркие впечатления, бурный роман. Виртуальный. После – знакомство в реальности. Чаще всего избранница живет за тысячи километров. Россия, Зимбабве, Доминикана, Греция. Женя получает ее дыру. Два-три раза. После – разочарование. Не то! Женя недоумевал, в чем причина его бед. Я знал, но помалкивал. Женя – настоящий трубадур. Он, как и миллионер Брюбль, был бабострадальцем, но, в отличие от Брюбля, он не ковырялся в манде своими заскорузлыми пальцами, как жадный квебекуа – в упаковке уцененных устриц в магазине. Женя был восторженным слугой манды… ее трубадуром. Он слагал о ней легенды, он поклонялся ей, накидывал на нее белые простыни. Разумеется, всякая встреча с мандой реальной выбивала его из колеи. Реальность ведь совсем не то, что мечты! В жизни манда оказывалась иногда уставшей, иногда суховатой. Порой из нее лились кровавые дожди. Могло и пахнуть как-то не очень приятно… Из нее вылезали дети! Все это было ужасно, от этого Женю просто передергивало. Он был трижды женат, родил шестерых детей, и каждая его жена выглядела как фотомодель. Когда он сказал мне об этом, я не поверил, но мне пришлось, потому что я, проверки ради, сходил в гости к его третьей жене. Так и есть! Фотомодель! И манда у нее что надо – я проверил… покопался… как неопытный покупатель в моторе машины… чтобы показать, что и он не лыком шит. Вот, мол, разбираюсь. Она только усмехнулась. Ну манда. О супруге я ничего сказать не могу. Мы, можно сказать, и не виделись даже. Но Евгений меня не обманул. Красивые бабы в самом деле любили его. Было в нем что-то такое… Он источал ароматы, словно школьная шлюха. Все хотели его поиметь. В квартирах клиенток он снимал майку, и негритянки приносили нам тарелки с арбузами и дыней. Они текли. Арбузы и дыни – тоже. Думаю, Женя мог бы даже бахчу поиметь. Раймунд Тулузский манды, он служил ей верно и преданно и слагал в ее честь оды. К сожалению, после нашествия крестоносцев на его замки письменных источников творчества Жени не осталось. Но остались ароматы манды, которые он засушил и которыми переложил свой паспорт, визы в котором показывали маршрут парня по миру в поисках Великой Прекрасной Манды. Оман, Эль-Рияд – он даже мусульманок умудрялся трахать! – Патагония, Огненная Земля, Австралия… Вот каков настоящий Женя-казах. Ничего от казаха в нем не было, но так как он родился в Казахстане, мы называли его так. Что касается иллюзорной видимости, так называемого настоящего Жени… Ничего интересного в этом парне не было. Унылый, вечно уставший иммигрант, который отбивался от требований своих жен заплатить алименты, как сумасшедший китайский теннисист – от двадцати шариков в пинг-понг. Бамц-жрямс. Детей он любил, но денег на алименты не зарабатывал… Все, что у него было – его второе «я», его провансалец… житель духовного Лангедока… слагавший манде поэмы и служивший ей просто так. Жен это бесило. Они постоянно провоцировали его – Женя имел глупость привезти их всех в Канаду по очереди и оставить тут же, – и бедняга то и дело попадал в каталажку за «семейное насилие». Заключалось оно в том, что Женя на повышенных тонах просил сучек оставить его в покое. Иногда добавлял правый прямой ногой в челюсть. Ведь Женя был гибким, потому что занимался в юности карате. В обычной жизни Женя устроился учиться в какой-то говенный канадский колледж, чтобы получить образование авиатехника и работать в крупном концерне по производству самолетов. «Момбардье». Беда в том, что концерн давно уже разорился и поддерживался на плаву благодаря только инвестициям правительства Квебека. Причина разорения проста. Санкции! Канадцы решили перестать торговать с русскими, а эти идиоты были единственными, кто покупал говенные самолеты «Момбардье» – за откат, конечно, – и потеряли пять тысяч рабочих мест. Но на это всем насрать. Кроме, конечно, тех иранских и восточноевропейских бедолаг, что заполнили колледжи Монреаля в тщетной надежде получить работу «с местным дипломом». Ирония ситуации заключалась в том, что у себя на родине Женя считался крупным специалистом в области аэронавтики. Буквально – конструировал какие-то космические аппараты, которые не только взлетали, но даже и садились. Для русского – достижение! Еще у него была докторская степень… куча каких-то наград… Ну и что?! В Канаде это никого не волновало. Ему следовало пройти все круги ада, которые Данте описал в «Руководстве по интеграции в канадское общество для вновь приехавших». Найти Связи – этим изящным словом здесь заменяют «коррупцию», – получить местное образование. Какого черта доктор наук с практическим опытом звездолетостроения должен получить школьный диплом в Монреале, ему так и не объяснили. Надо так надо! Так что Женя спал на лекциях, которые вели безграмотные иммигранты, понявшие, что единственный шанс в Канаде – наживаться на таких же иммигрантах, и занимался погрузкой и разгрузкой мебели в свободное от учебы время. Жил в комнатушке, которую снимал на пару с каким-то китайцем. Его не смущало соседство. В конце концов, все китайцы узкоглазые, как казахи. Не привыкать! Время от времени Женя брал на работу дочь… ангелочка лет шести… белокурую красавицу-крошку… и катал на тачках для мебели, прикрыв занозистые доски одеялами. Из-за этого Жене прощали постоянные опоздания. Язык не поворачивался крикнуть на него при ребенке. А Женя постоянно опаздывал – и намного – потому что вечно не высыпался. Почему? Тут мы плавно подкатываем к Греции. Дело в том, что у Жени в Греции жила возлюбленная. Ей восемнадцать лет, она еще девственница, и у нее богатые родители, поделился со мной Женя сразу, как только увидел. Он познакомился с девчонкой, когда разговаривал по скайпу с сыном. Девчонку звали Катя… черноволосая, худощавая… Девка как девка. Отец у нее – богатый грек, занятый в сфере нефтяной промышленности. Приехал в Казахстан на пару лет, чтобы разбогатеть еще больше. Там Катя стала тусоваться с местными подростками… с сыном Жени в том числе. Он, Женя, увидал Катю и перестал спать. Потерял покой и сон. Ничего, бывает! Десять лет назад он потерял покой и сон из-за Светы, рассказали мне всегда готовые посплетничать грузчики. Та жила в России, ей было шестнадцать лет, она была девственница. Женя год копил на билеты, они встретились. Свете оказалось двадцать пять. Слава богу, хотя бы девственницей была! По крайней мере, так Жене показалось. Ну он почти уверен… Он вернулся в Канаду, уже слегка раздосадованный – я-то понимал, в чем дело… романтику никогда не нужно обладать мечтой… – и уже нехотя стал собирать деньги на свадьбу. Тут оказалось, что Света – шлюха! Об этом Жене рассказала по скайпу ее подруга, Нина. Нине было девятнадцать, и она предъявила справку о невинности. По скайпу. Женя деньги, собранные на свадьбу со Светой, потратил на билеты к Нине. Это был почти рай. Ну двадцать два, не девятнадцать. Ну продали справку в поликлинике Ростова… Но, по крайней мере, разница между реальностью и ожиданиями оказалась куда меньше, чем в случае со Светой. Но и с Ниной не получилось… Она ведь оказалась настоящей женщиной, из мяса и крови… Мясной рулет в оболочке из кожи! А Жене нужна статуя. Или прекрасная картина. Максимум плотского, что он требует от идеала, – вырезать дыру в холсте или продолбить ее в мраморе, выложить отверстие поролоном или куриной грудкой… отварной желательно, так мягче! – и совать туда периодически. Остальное не приветствуется. Не дело Прекрасной Дамы оживать и покидать страницы средневековых миниатюр. После Нины была Нга Чи Ша, затем Изабелла, после Нателла… Один год был пропущен, потому что сучки-жены все же добились каких-то алиментов. Наконец, Шахрезада… обычная, как Белоруссия, откуда она родом, Таня… и вот Катя. Гречанка Катя! Она смахивает на Пенелопу, Цирцею и Калипсо одновременно. Конечно, не на ту Калипсо, которую зачем-то показал в своем неудачном фильме про Одиссея режиссер Кончаловский – скажите на милость, какая из негритянки нимфа… они же все черножопые и грязные, как свиньи! – а на Калипсо, какой ее изображают на стенах римских вилл. Вся такая… мозаичная! Женя несколько месяцев крутил роман с Катериной по Интернету. За этим следили все работники всех компаний по перевозкам города Монреаля. Сопереживали! Кто-то даже дрочил на изображение Катерины. Ничего особенного в ней не было… Но это как тюремная легенда… школьная байка! История любви грузчика и девчонки-миллионерши. Думаю, Катерина бы здорово удивилась, узнав об этом. Она-то свою болтовню по скайпу с отцом приятеля воспринимала совсем по-другому. Но об этом чуть позже. Да и Жене было глубоко безразлично, как все это воспринимала Катерина. Он ведь – настоящий романтик. Par concequance[59], его не интересовала реакция объекта поклонения. Он выдумывал историю, верил в нее, и этого достаточно. Полагаю, будь у него деньги на хороший дом в центре Монреаля с крепкими стенами и качественным подвалом с шумоизоляцией, Женя стал бы отличным Калибаном! Его ждал свой Фаулз. Вот он и встретил его – невысокого, с запавшими глазами, дико отросшей бородой. Наша машинка как раз сломалась, а поход в местную парикмахерскую стоил целое состояние… Ирина стала отращивать волосы – на своем пути к сияющей звезде Иерусалима. То есть, простите, сияющей манде Афин. Ну не совсем. Как-то по-другому называлось это место, куда Катя переехала вслед за отцом. Катя, ее мама и сестра. Имей Женя хоть какую-то практическую жилку, он бы обратил внимание на мать. Сочная бабешка, моложе Жени лет на пять… скучающая из-за разъездов мужа-идиота. Мы умоляли Женю дать ее телефон. Тот, блаженный дурачок, только отнекивался. Зачем нам эта старуха? Старуха! Засранцу стукнуло сорок шесть во время его выдуманного романа с Екатериной, чья мамаша отпраздновала тридцатишестилетие. И она для него, видите ли, старовата. Женя не обращал внимания на наше дружеское недоумение. Он был разновидностью гения… Что ему толпа! Одинокой колонной, воздвигнутой Пушкиным, сиял он над Монреалем, и яркий свет с его верхушки слепил экипажи самолетов, заходивших на посадку в аэропорт Трюдо. Звезда волхвов, последний герой, мамонт Сибири, спрятавшийся в лесах… Вот кем был Женя, и мы чувствовали это, пусть и подсознательно, и любили его, несмотря ни на что. А он любил Катю и ее манду. Разумеется, вечно так продолжаться не могло. История требовала развязки, во-первых. Во-вторых, Женя все время смотрел в телефон. Он нес холодильники, придерживая их одной рукой, а другой набирая сообщения своей любимой. Они общались с интенсивностью примерно 15 сообщений в минуту. Как дела, малыш, писал Женя. Привет, ничего, писала она. Как твои, малыш, писала она. Замечательно, спасибки, писал он. Эти пустые птичьи разговоры могли продолжаться сутками. Женя не спал, его шатало. Он не мог и стул поднять. Бывший когда-то одним из самых сильных грузчиков города, он поравнялся с Солнцеедом, который решил принять ислам и начал с того, что держал Рамадан. Все бы ничего, но он держал Рамадан осенью! Бедный уродец и ходил-то еле-еле. Но Женя… От Жени никто такого не ожидал. Мы привыкли к тому, что он быстр, как молния, и силен, как викинг. Как сильный викинг, хочу я отметить. Так или иначе, а Женя стал совершенно невозможным напарником. Я наблюдал его деградацию буквально в считаные месяцы. Когда в руке он не держал телефон, его пальцы все равно непроизвольно двигались, как будто он что-то писал. Привет, малышок, выстукивали его пальцы в воздухе. Салют, сладенькая, печатали они. Как твои дела, птенчик. Ничего, пупсик. А твои, лапулька. Так себе, солнышко. А чего, зая. Да так… трудно сказать, ласипуся. Муся. Зая. Пи. Ми. Я с тревогой наблюдал за тем, как лексикон одного из крупнейших специалистов аэрокосмической промышленности России стремительно сокращался до уровня среднестатистического китайского школьника. 300–400 иероглифов, вызубренных наизусть, и самая простенькая статья в газете. Даже хуже! Они с Катей спускались по эволюционной лестнице все ниже. Их письменность шагнула назад, в эпоху линейного критского письма. Закончилось все ранним финикийским алфавитом. 15 согласных и все. Даже пробелы между словами исчезли. Ккдлмл. Нчгтксбтвделкк. Дтксбнчнбвхж. На моих глазах Евгений покрывался глиной… Мы очень быстро стали друзьями. Во-первых, я рано узнал, что у него гепатит В, а такие вещи как-то заставляют относиться к человеку проще. Например, ты запросто отгоняешь его от своей бутылки с водой. Во-вторых, на перевозках, как на войне, все происходит быстрее, стремительнее. Люди прибывают и выбывают, как лейтенанты пехоты на фронт во Вторую мировую. Раз в две недели. Продержался сезон, считай – старожил. Возникает боевое братство. Каждый грузчик – твой товарищ. Значит, он никому не позволит тебя обмануть, обсчитать, обидеть. Ведь твой товарищ – он. Стало быть, ты – его и ничья иная добыча. И это его привилегия – тебя обсчитать, обмануть, обидеть. Я, конечно, преувеличиваю. Были и образцы доблести… верности… человеческого поведения. Все как на войне, говорю же! Например, как-то триста грузчиков – я сам не видел, но мне рассказывали, – перевозили дом богатого иранца, которого звали, по странному стечению обстоятельств, Дарий. Разумеется, аналогии никто не увидел. Они ведь безграмотные все! А кто грамотный, тот сует свою грамоту куда подальше, чтобы не прослыть умником. Ребята перевозили дом три дня и три ночи и падали замертво. Один, три, сто, двести пять, двести сорок… Бригадиром у них был Леонид, а работали они от Сергея из «Весттранса». Тот приезжал на второй день работы, становился на колени, умолял продолжать… Все были такими уставшими, что кто-то в шутку – без злобы, – предложил Сергею из «Весттранса» отсосать у самого себя. Тот воспринял призыв с воодушевлением. Все что угодно, лишь бы ребята работали! Разделся и быстренько изобразил из себя гуттаперчевого человека. Ну и зрелище! Многих тошнило… Само собой, Сергей травмировал спину, потому что давно уже не выходил на погрузки сам. Сидел в офисе, как паук… Еле разогнулся после. Иранец сказал, что в страховку этот случай не входит и платить за лечение он не станет. К концу третьих суток на ногах остались только бригадир Леонид и несколько самых закаленных парней. Сейчас на то, что ими были они, претендуют среди грузчиков Монреаля многие. Даже засранец-Виталик врет, будто был там. Но это неправда. Единственные, в чьем присутствии в том грузовике… «Фермопил-сервис»… арендовали у греков-мафиози из Старого порта… я уверен – это Женя-казах и Богдан-архитектор. Богдана я встречу позже… намного позже, так что и рассказывать о нем сейчас не стану. Женя же совершил тот подвиг. Но то, чем он на моих глазах стал, ничего подобного совершить не могло… Голова в телефоне, голова в манде… Глаза с поволокой. Рассеянный, никак не может сконцентрироваться. Мы долго думали, чем ему помочь, хотя все это, конечно, чистой воды лицемерие. Все знали, как помочь Жене. Деньги! Ему нужны деньги, вот и всего. Сумма, достаточная на билет в Грецию и обратно. Даже без обратного! Все знали, что Женя поедет в Грецию, увидит свою воображаемую манду… окунется в нее… вынырнет, отфыркиваясь… и улыбнется солнцу. А от манды уйдет, отмахиваясь. Фу, ничего интересного! Просто очередная мясная дырка, а он-то себе наворотил в мечтах… После этого Женя покушает салат из осьминогов, сыграет на флейте из косточки козы, побегает по пляжам Корфу и сядет на пароход в Америку. Там его заметят, когда судно будет достаточно далеко от берега, и захотят выбросить за борт. Но Женя улыбнется… скинет майку… и все престарелые пассажирки «Титаника» попросят капитана оставить обаятельного «зайца» за работу в кочегарке. Там, блестя глазами и тестикулами, Женя начнет наворачивать горы угля и жухлого мяса старушонок-пассажирок, пока не покажется статуя Свободы. Здесь он выйдет! Его ждет Канада, владения Ее Величества, а не какие-то там сраные Штаты с их анархией, которую здесь выдают за свободу. Короче, Жене нужно было повидать свою манду воочию, чтобы в ней разочароваться. А это уже проблема. В Канаде вам помогут чем угодно, только не деньгами. То есть вам здесь ничем не помогут. Грузчики собирали консилиумы… обращались к гадалкам… спрашивали знакомых психотерапевтов… А вот деньги не собирали! Единственным, кто мог просто и честно обозначить проблему – я это и сделал – был я. Как и единственным, кто мог дать денег, если бы они у меня были. А их не было! Я стал нищим, и 50 долларов оставались всегда той последней тонкой красной линией, которая спасала лагерь моей семьи в ту страшную зиму, в сравнении с которой зимовка в Крыму во время крымской кампании ни в какое сравнение не идет. О да. Несколько раз только 50 долларов и отделяли меня от разорения. Два раза я бросал в бой и эти резервы, и тогда мы оказывались лицом к лицу с колонной атакующих русских драгунов – в виде лютой зимы 2014 года, длившейся 8 месяцев, новых ботинок сыну, которые требовалось купить, и очков для дочери, потому что старые спадали… наконец, просто чека из продуктового магазина. Я и нищета. Один на один. В ту зиму я понял, что значит оказаться в павшей крепости. Но даже и тогда… какое-то чудо спасало меня. Мой Рузвельт умирал накануне 9 мая. Объявлялись какие-то копейки за книги… что-то из прошлой жизни… а то и кретины из Молдавии, которым казалось, что это престиж – заказать у меня какой-то там текст… – что-то похожее на соломинку… И брешь закрывалась буквально в момент гибели… Толпы захватчиков отступали, сопровождаемые моим изнемогающим стоном. Температура упала слишком низко, чтобы перевозить. При минус сорока и ветре в Канаде замерзают на лету птицы. Я лично подобрал на парковке у магазина IGA несколько окаменевших чаек, принес домой и, пока дети учились в школе, вымочил в ванной и ободрал. Выдал за уток! Три часа в духовке, и корочка хрустит! Дети были счастливы, и даже жена заставила себя что-то съесть. Вечно у нее нет аппетита. Лично я так умял половину тушки. Но мне надо было – я выходил в мороз и бродил по городу, как волк в окрестностях Калгари. Пять долларов там, десять здесь. Пытался устанавливать окна, плести корзины, ловить рыбу, преподавать в университете, попрошайничать, в конце концов. Нигде не ждали! Единственным местом, где меня приняли, оказались перевозки. Это бизнес русских, объяснили мне мафиози-итальянцы позже, когда мы обсуждали возможные способы нелегальной транспортировки лидеров разгромленной Армии Свободы Квебека От Англосаксонских Оккупантов. Все эти сказочки про интеграцию, плавильный котел… сказал мне Марио, выслушав мой рассказ и налив виски. Все это в задницу надо засунуть. Итальянцы заняты строительством, дорогами и заказными убийствами. Португальцы – рыбой. Румыны – содержанием домов и дальними транспортными перевозками. Негры – наркотиками. Арабы – наркотиками на дальних транспортных перевозках. Англосаксы – бизнес. Иранцы – врачи и сервис. Китайцы – мелкая торговля. Русские – программисты и грузчики. Нет смысла искать работу в чужих отраслях. Не суйся, убьет. А «кваки»? А «кваки» сидят в правительстве, мэрии и муниципалитетах и принимают свои 30 процентов «отката» от итальянцев, португальцев, русских и прочего понаехавшего дерьма. Все ясно, Владимир? Так точно, Марио! Мы выпили… Он нравился мне… у него была внешность повидавшего виды человека. Так оно и оказалось. Он не подвел нас и спас Максима, хотя для Каролин его услуги оказались уже запоздавшими. Но он выполнил свою часть сделки, что для Канады – нонсенс! Это я понял еще в ту зиму, когда отбивался от наседавшего врага – голода, холода и унизительной пустоты – последней двадцаткой с портретом Бабушки, Ее Величества Елизаветы Второй, каждая морщинка которой теперь знакома мне наизусть. Я так пристально смотрел на эту последнюю банкноту! Заклинал другие… Прибегал к колдовству… магии. Обмахивал купюрой порог дома. Клал под подушку… Последнюю надежду потерял! А у Жени, в отличие от меня, надежда была. Он верил в то, что они с Катериной встретятся и ее манда не разочарует его, в отличие от десятков… сотен других дыр, которые ему встречались в жизни. Он не унывал! Стойкий оловянный казах Женя! Так что, когда дела мои несколько поправились, я принял непосредственное участие в его судьбе. Своих денег у меня не прибавилось, но ведь всегда можно использовать чужие. В ящиках и шкафах клиентов, которых мы перевозили, как на грех пустовало недели три подряд. Но как раз на горизонте нарисовались ребята-индепандисты. Они верили мне все больше. Они читали в газетах о мулатке Джен, которую я задушил по заказу ее тупого мужа и которую выдал за агента канадских спецслужб. Я приводил их на встречи с грузчиками, которые ни слова не понимали по-английски и французски, и все спрашивали, чего от меня хотят эти «кваки»-педики. Эти оскорбления я переводил как заверения в верности делу Свободного Квебека. Я украл несколько ящиков с пластиковым оружием от пейнтбола, когда мы перевозили клуб из Сент-Жюстин в Доллар-дез Ормо, и показал его Каролин, Максиму и Надеж, не включая в подвале свет… Лишь фонарик… Они верили мне все больше. Давали денег все чаще! Так что я решил представить им Женю как нашего связного. Человек, который едет в Грецию. Там же самый разгар борьбы против капиталистов… проклятых англосаксов. Свободная Греция отказывает в унизительном диктате говнюкам из ЕС. Евгений – специалист по партизанской борьбе! Мы шлем его в Афины, где он договорится о канале оружия с Ближнего Востока через Турцию в Грецию, а оттуда пароходом в Канаду. Только представьте! Дебилы-канадцы поставляют оружие в Сирию, чтобы бороться против Асада… а мы это же оружие тайком ввезем в Канаду и освободим Квебек от дебилов-канадцев. Каково?! Ребята до потолка прыгали, когда я растолковал им детали плана. Прикрытием для посланника, сказал я, будет любовная история. О-ла-ла. Само собой, Катерина никакая не гречанка, не манда и не девственница… Она – э-э-э… курдка! Поэтому такая смуглая. Поэтому у нее ноги и руки волосатые! Шею она повязывает клетчатым платком… как Арафат, Ясер! и верит в свободу, демократию и право народов на самоопределение. Свою семью она потеряла во время ээээ Шанхагалингырчакской резни ээээ 1878 года… то есть, тьфу, 1978 года… и ее сиротой подобрал на границе греческий пограничник. Вырастил в традициях афинской демократии и свободы. Само собой, Женю я в это не посвятил. Он просто отправился к своей возлюбленной, получив от меня билеты… показавшись разок моим квебекским друзьям… Боюсь, они даже не поняли, о чем идет речь: ни Женя, ни Максим с Каролин. Женя в подробности и не вдавался. Он давно потерял способность к сопротивлению. Воли у него оставалось в Канаде не больше, чем у улитки. Он просто полз потихонечку куда-то. Никаких планов. Мыслей. Надежд. Он просто чуял запах манды и полз на него, шевеля усиками. Оставляя кровавый след… Кровь лилась из ран его напарников, на которых Жене стало наплевать. Он не следил ни за собой, ни за другими. Ему было все равно, ударишься ты локтем, выходя спиной со шкафом, или споткнешься и упадешь кувырком с лестницы. Плевать он хотел на свернутые колени, разбитые голени, содранную кожу. Он жил весь в телефоне… Лишь бы связь не отключили! Только бы Интернет оставался в маленьком квадратном предмете! Изредка телефон тренькал, и мы любовались фотографиями гречанки Катерины, которые та присылала своему старенькому поклоннику в Канаду. Катерина и пляж, Катерина и море. Сучка явно дразнила мужика… Понимала, что все это останется романом на расстоянии. Но она не учла главного. Женя был баболюб и верный рыцарь манды, как я уже сказал. И второе – он повстречал меня. А у меня есть скверная особенность – я реализую мечты… осуществляю их… чужие, конечно же, чужие! О своих речи не идет. С этим мне никогда не везло. Но я всегда был достаточно храбр… имел достаточно мужества… чтобы сказать – сделай это! сделай шаг… порви небеса… воплоти свои фантазии!!! Видимо, что-то такое есть в моих глазах… подталкивающее. Они все слушали. Никто не жалел. Не пожалел и Женя. Я просто дал ему билеты, пожелал счастливого пути. Бедняга даже не понял, что случилось. Не испытал ко мне ни малейшего чувства благодарности. Он слепо верил в судьбу, в то, что она ему возьмет да и подарит встречу с Катей… как дарила все встречи до сих пор. И разве он был не прав? Так что бедный уродец взял у меня конверт левой рукой – правой он тыкал в телефон… в образ манды Катерины-гречанки… – кивнул, пробормотал что-то… И все! На следующий день он улетел в Грецию. Мы все с нетерпением ждали его возвращения. Всем хотелось узнать, чем закончилась встреча. Ведь Катерина вовсе не знала, что Женя приедет к ней. Более того! Как-то раз он робко заговорил о том, чтобы им встретиться, и она подняла его на смех. Пора подумать о реальности, сказала она. Ты только и делаешь, что бабушку по телефону лохматишь… Пока до Жени дошло, что подразумевалось под «бабушкой», прошла целая вечность. Для нас вообще дни слились в один: наступала весна, сезон, и мы надрывались на перевозках по восемнадцать-двадцать часов. Вместе с грачами в Канаду прилетали новые порции иммигрантов. На этот раз настало время иранцев. Монреаль запах рисом и шафраном. Их вонючие специи отравили атмосферу города, белки в парках стали падать замертво прямо на дорожки. Иранцы сняли подо мной квартиру, и нам пришлось затыкать дымоход бумагой, чтобы спастись от вони. В автобусах гомонили важные, серьезные мужчины с оливкового цвета кожей. Иранцы! Все они были инженерами… директорами… так, по крайней мере, рассказал мне сын, когда пришел из школы. Восемнадцать из двадцати пяти его соучеников стали иранцы. Все на вопрос, чем занимается твой отец, отвечали: он инженер… директор… Все не врали! Иранец умирает, но не сдается – он никогда в жизни не пойдет на стройку… разгрузки… Никакой работы руками! Они сидят дома, варят плов со специями и едят его. Пьют чай. Мало денег? Чуть-чуть меньше плова. Совсем мало денег? Едят специи. Деньги исчезли совсем? Пьют чай. Инженеры и директора, магистры и доктора. И у каждого – сочная, плотная манда от тридцати до сорока пяти лет – семейные пары примерно такого возраста выпускали из Ирана в Канаду. В штанах в обтяжку. Если баба одета более чем вызывающе, к гадалке не ходи – иранка! Этим они компенсируют отсутствие свободы дома… Говорят, самолет взлетал над Ираном, а их женушки уже бежали в туалет – сбросить с себя паранджу, платок и накрасить губы поярче. Так ярко, что в Канаде помада еще года три не сходила! Их штаны врезались им в манду. Штаны? Иранки носили колготки в обтяжку… те почти лопались… я видел буквально каждую складочку манды… И все это в автобусе! Я приучился к особенной стойке, вполоборота. Так, чтобы эрекция была не видна. Все как в школе! Вторая молодость! Сучки это чувствовали, улыбались, глядя на меня… разлепляли сцепленные помадой губы. Они обожали самую яркую из самой красной. Из-за этого губы каждой до ужаса напоминали мне манду. Я чувствовал, что схожу с ума, как Женя. Пришлось купить машину. Как купить?.. Конечно, в долг. Все в долг. В Канаде все можно в долг, даже умереть в рассрочку. Я уже говорил, впрочем… Но и машина не помогла: я только и делал, что головой вертел, проезжая по улицам. Два раза в аварию попал, четырежды поцарапался, подняли страховые выплаты! Пришлось выдумать для Максима с Каролин нашего человека в Торонто. Глубоко законспирированного русского разведчика, симпатизирующего идее независимости Квебека. Платили мы ему двести долларов в месяц. Ну то есть мне. В то же время это особенно ничего не изменило, потому что мне временно перестали платить в GERNUMe. Что-то у них там не срослось, не получилось. Все как у русских принято. Много патриотизма, мало денег, и все через жопу. Так что мне пришлось вновь начать делать идиотские репортажи для радио в англоязычной провинции за 20 долларов. Долг за квартиру опять подрос. На заправке обкуренный негр куда-то нажал два раза, и с карточки моей испарились последние сорок долларов. Остатки хлеба в доме приобрели вкус лебеды. Запахло гарью. Над домом закружились чайки, намеревавшиеся отомстить за тушки павших товарок, которые мы сожрали зимой. Показались палые листья, переживавшие лето под коврами искусственного дерна. Иранцы блестели золотыми украшениями, носили джинсы а-ля 80-е и заправляли в эти джинсы рубашки. Само собой, в Канаде они чувствовали себя как дома. Канада – воплощение 80-х! Думаю, гимн страны рано или поздно изменят на какую-нибудь из песен Сиси Кейч. Кроме того, пожаловался мне Малыш Даун, его родители купили ему приставку «Марио». В двадцать первом-то веке! Но идиотам казалось, что это так мило. Ретро – это же так модно! Малыш Даун только и делал, что плевался при виде своих приемных родителей, а те, идиоты, никак понять не могли, что речь идет об отвращении, а вовсе не неконтролируемом процессе слюноотделения. У меня тоже слюни текли. Только от зависти! У них такой богатый дом был… Я приходил домой к Малышу Дауну под видом добровольца, чтобы погулять с мальчиком. Доброволец! В Канаде все обожают добровольцев, потому что это даром. Вас ждут в добровольцах на фестивалях, в фирмах, в школах и университетах, на улицах и помойках. «Компании нужны добровольцы. Стаж – неоплачиваемый». Все это подается под соусом того, что ты якобы наберешься местного опыта. Ты его наберешься! Другой вопрос, что ты с ним делать будешь. На работу тебя как не брали, так и не возьмут, горько жаловался я Малышу Дауну, выкатывая коляску с ним на улочки плато Монт-Рояль… с завистью глядя на дома богатых англичан и франкофонов… В этом квартале – никаких разногласий! Общий знаменатель, деньги. Старик, ты все видишь в черном свете, объяснял мне Малыш Даун. Замолкал, чтобы прохожие не услышали, как мы разговариваем. В конце концов, он был годовалый малыш, и не все знали, что он умеет разговаривать. Я изображал добровольца из фонда помощи Особенным Детям. Словосочетание это бесило Малыша Дауна. Можно подумать, вашу мать, сплевывал он через не выросшие еще зубы, что я не знаю, каким синдромом страдаю. Даун, Даун, Даун… Даун! Лицемерные канадские бляди, шипел Малыш Даун. Только и делают, что пытаются унизить тебя под маской заботы. Впрочем, о чем я. Ах да. Старичок, говорил он мне. Ты жалуешься, ноешь… А ведь есть множество стран, в которых живется куда хуже, чем тут. Я понимаю твой стресс. Твое отчаяние. Но представь себе на мгновение, что ты в какой-нибудь Украине сраной. Там людей живьем сжигают или снарядами огороды обстреливают. Афганистан? Пакистан? Иран этот… откуда инженеры с женами в помаде и со своим шафраном понаехали. Или тебе охота в Колумбию, на разборки наркоторговцев? Кстати, оживлялся Малыш Даун, если мы и в самом деле хотим замутить движуху с независимостью Квебека, нам нужны деньги, а что даст больше денег, чем торговля порошочком, а? Мы могли бы класть мешки с наркотиком в его детскую коляску, и туда же – деньги… Притормози, просил я его. Мы и так использовали Малыша Дауна как прикрытие. Я прикатывал коляску с ним на улице Святой Катрины – где нам неизменно рады были проститутки, наркоманы и прочее отребье вроде меня, – и катили к фургончику розового цвета. Там Максим продавал книги. Первая передвижная библиотека – книжный магазин Монреаля! Это для непосвященных… Для нас же – передовой оплот… передвижная крепость сторонников независимости. Отсюда я забирал листовки и прокламации и в коляске Малыша Дауна развозил их по району. Оставлял то там, то здесь. В листовках призывались к оружию все свободные люди Квебека. Иногда, чтобы спутать следы, мы печатали что-то вроде «Вся Канада станет мусульманской вы свиньи неверные!» и с удовлетворением смотрели в вечерних новостях очередной погром, который полиция устраивала в религиозных центрах. Тем более те и правда считали всех неверными! Иногда мы печатали фотографии депутатов Консервативной партии с фаллоимитатором на лбу. Порой, чтобы спутать следы – я считал, что это задача номер один… пусть у чекистов закружится голова… – призывали англофонов начать резню. «Сограждане! Мы в опасности… Франкоговорящие свиньи и мусульманские фанатики, которых они выпестовали своей болтовней про свободы, намереваются устроить нам погром. Мы должны действовать на опережение! Сегодня в полночь, по звуку колокола на церкви Святой Ирины, все дома с меловым рисунком лилии должны быть разграблены, а их обитатели – и взрослые и дети – вырезаны. Кровь и кинжал!» Люди нервничали, ведь лилию мы рисовали там, где придется. Все запутались, полиция нервничала, городские власти беспокоились. Этого мне и надо было. Много шума и – ничего. Моим «квакам» все это ужасно нравилось… заводило их. Они наконец-то очутились в Деле. Относительно себя я был спокоен. Полицейские патрули катили мимо. Улыбались мне и говорили быть осторожнее. Мне все верили, все меня любили. Я же bénévolé[60] и у меня в коляске лежит обосравшийся даун. Так что мы с малышом чувствовали себя в полной безопасности и часто говорили о том, куда бы мог запропаститься Женя. Для товарищей по борьбе я сочинил историю о гибели в Европе от англичашек. Но для нас судьба Жени оставалась совершенно не ясна. Он не звонил, не писал… А потом мы о нем забыли, как забывают в Канаде всех, кто уехал, на следующий же день. И дело тут не в сантиментах, а в зависти. Чтобы эмигрировать сюда, нужно мужество. Но в два раза больше мужества нужно, чтобы вернуться домой.

* * *

Я тоже уезжаю! Правда, не навсегда, увы… Получил приглашение на книжную выставку во Франции. Еще один шанс почувствовать себя Синдереллой, безумной Золушкой в порванных на коленях брезентовых штанах и с дрожащими руками, истекающими потом под резиновыми перчатками. Все лучше, чем лишай! Экзема, чесотка, золотуха… Чем там еще болеют наши клиенты и грузчики, которые исполняют при клиентах роль чертей в аду при грешниках? Да всем на свете! Даже лихорадка Эбола нашлась у одного парня из Африки. Он два дня как прилетел из Республики Чад, обманул пограничников – доверие, в Канаде все строится на доверии, если, конечно, речь идет не о таких восточноевропейских мразях, как мы. Получил документы! После этого вышел из здания аэропорта на свет божий в канадском его исполнении, и… Бамц! Рухнул в обморок прямо на асфальте. Конечно, его не вернули в карантин и не сдали врачам. Страховку-то бедняга купить еще не успел! Но и брать на себя его нелепо распростершееся черное тело и его болячки пограничники не захотели. Собственно, теперь он – проблема внутренних властей. То ли полиции, то ли службы по иммиграции, но не той, что в аэропорту, а той, что… а это ведь, как вы сами понимаете, совсем другой тип службы… Заполните циркуляр номер… Форму от… Необходимы следующие бумаги… Короче, они устроили над телом бедного парня спор, целую дискуссию… Средневековый диспут! А он все кашлял да отплевывался кровью. Потом и обосрался! Прямо на асфальте, прямо у входа в аэропорт! В дерьме его копошились бациллы Эбола, настолько явные, что никаких сомнений в причине заболевания не появилось. Тут стало ясно, что запахло жареным и нужно что-то срочно предпринимать. Это и было исполнено! Наряд полиции моментально сел в машину и скрылся в неизвестном направлении. Медики и пограничники тоже сбежали. Само собой, «с целью сохранения ценных специалистов, способных принести пользу и процветание независимому в будущем Квебеку». У аэропорта остался только умирающий от Эбола африканец, который ни слова ни кумекал ни по-французски, ни по-английски, и толпа таксистов. Тем было на Эбола плевать! Подумаешь, Эбола. Срань какая. Да каждый из них – пакистанцев, индусов, сикхов, арабов, словенцев, русских из Таджикистана – такое видал в своей жизни, что никакой сраный Эбола и рядом не стоял. И не валялся! Каждый из них пережил этническую резню в Пешаваре… нападение террористов в Дели… бомбежку в Донбассе… резню в Сребреннице… погромы в Душанбе… Да они на вертеле этого Эбола вертели! Так что никто из таксистов не испугался, нет. Каждый готовился проявить милосердие. Отвезти парня домой. Оставалось выяснить: куда именно и на какие, собственно, деньги. С адресом разобрались быстро. Умирающий выкашлял из себя кусок легкого, сгусток крови и несколько слов. С помощью «Гугл-переводчика» в телефоне одного из таксистов адрес определить удалось. А что насчет денег? Тут умирающий слегка ожил. У него нет ни копейки. Ну это совсем неинтересно, таксисты начали потихонечку расходиться. Африканец собрал в кулак мужество. Выкрикнул, что даст алмаз. Какой именно? Откуда? Когда выяснились подробности, остались самые стойкие. Итак, владелец старенькой «Тойоты», пакистанец Ахмед, подсадил негра – тот оказался внучатым племянником людоеда и императора Его Величества Бокассы – в машину и повез. Весь салон выпачкался в дерьме и крови! Ахмед даже собирался показывать их клиентам, рассказывать об этом удивительном, да благослови Аллах разнообразие нашей жизни, случае. В общем… Приехали, конечно, не туда. Ахмед так и не разжился навигатором на десятом году жизни в Монреале. А города он, конечно, не знал. Зато доехали быстро! Мчались ведь со скоростью 140 километров в час. Так страшно, что даже умирающий слегка засмущался и попросил, если это возможно, ехать медленнее. Так уже приехали! Ахмед резко затормозил, негра выбросило через лобовое стекло. Хорошо, стекла не было! Стеклом, как и навигатором, Ахмед так и не разжился. Но в Канаде технического осмотра автомобилей нет и частная инициатива поощряется, так что Ахмед мог таксовать. Имел право! Он не просил рыбу, у него была удочка! Ржавый старый автомобиль с летней резиной, без лобового стекла и навигатора. Отсутствие резины, кстати, негра и спасло – торможение оказалось таким удачным, что его выбросило не под колеса, а прямиком на балкон дома. Так он попал в квартиру. Когда выяснилось, что адрес не тот, и вообще, район не тот, было поздно. Наступала зима, квартировладелец не мог изгнать нашего африканского друга из занимаемой им жилой площади. До лета вопрос жилья решился. Оставалось разобраться с оплатой. Ахмед, мужественный, как все пакистанцы, – если, конечно, верить пакистанцу Ахмеду, – заходит в квартиру с Нимбасой (так его звали) и запирает дверь. Садится. Ждет. День, два… Ничего! Возникает дилемма. Можно выйти, чтобы купить в аптеке слабительное, и помочь Нимбасе облегчить душу и кишечник… показать, наконец, проглоченные перед вылетом из Африки алмазы. Но тогда Нимбаса может покинуть помещение. Монреаль – большой город. Ищи-свищи. Опять же, все негры на одно лицо, уверен смуглый Ахмед, неотличимый от десятков тысяч Нимедов, Сусранов, Пешваров и прочих пакинстанских Ганди. Не опознаешь! Оставалась крайняя мера. Жестокий, как все восточные люди, Ахмед отправляется на кухню, берет в руки огромный кривой нож. Сразу вспоминается история про огурцы и султана. Не слышали? Нет? Не стану и рассказывать! Ахмед идет в комнату, где совершенно излечившийся уже от Эбола смуглый Нимбаса мужественно сжимает ягодицы, останавливая естественные порывы. Надеется, что пакистанец простит долг, махнет рукой и уедет. Наивный! Ахмед входит в комнату и рассказывает Нимбасе, что именно с тем сделает, чтобы получить, наконец, доступ к вожделенным алмазам. Нимбаса бледнеет, звонит в полицию. Сразу видно, свеженький иммигрант! В полиции Нимбасе популярно – как механику Кураева – объясняют, что пока его не зарезали, тревожить органы безопасности никак нельзя. К тому же… Он женщина, подвергшаяся угрозам мужа? Нет… Несчастное животное, которое мучают хозяева? Тоже нет… Может, подросток, которому родители воспретили курить травку и трахаться в подъезде? Увы! Ну а раз так, то чего ему, собственно, нужно? В полиции бросают трубку, отчаявшийся Нимбаса, забыв о гордости Черного Континента, – Ахмед возвышается над диваном и ухмыляется как Осама, узнавший о падении башен-близнецов, – сообщает, что он животное. Домашний питомец. И его мучают! На это в полиции резонно замечают, что животные разговаривать не умеют. Ахмед начинает помахивать ножом у живота Нимбасы. Тот верещит в трубку, что он несчастный ниггер… ему срочно нужна помощь… Тетка на том конце провода механическим голосом с квебекским акцентом объясняет ему, что он допускает расистские высказывания, и это нехорошо. Ниггера сейчас зарезать! – кричит Нимбаса. Не ниггера, а чернокожего канадца, – говорит назидательно сотрудница полиции. Это ничего не менять! – верещит Нимбаса. Острие все ближе! Это менять все! – говорит сотрудница полиции и снова вешает трубку. Нимбаса глядит на Ахмеда глазами, полными слез, и дает обещание справиться с делом доставки алмазов сегодня же. Пакистанец, который уже утратил веру в человечество в целом и чернокожей его части в частности, заявляет, что не уйдет из комнаты. Нимбаса покорно вздыхает. Придется не стесняться! Он садится в угол, кряхтит… Тут Ахмед вскакивает с дивана, куда уже присел с чашечкой кофе. Велит сделать это на кусок стекла, чтобы не затерялись алмазы. Что это Нимбаса себе позволяет? Он что, скотина, что ли, животное? Это Монреаль… цивилизованный город… тут в квартирах на пол не гадят… да и пол грязный же! в крайнем случае прикрывают дерьмо тряпочкой. А их случай – особый! Нимбаса послушно обходит квартиру. Стекла нигде нет, снимают со стены зеркало. Кладут на пол, и Нимбаса глядит на повисшего над ним перевернувшегося вниз головой Нимбасу, который собирается на него посрать. Вот это фокус! Да, в Африке о таких приключениях парень и помыслить не мог. Просто работал надсмотрщиком на алмазных копях, насиловал и убивал детишек, которых туда сгоняли работать с окрестных деревень… ел человечину у двоюродного дедушки на пирах. Провинциальная африканская рутина. А тут – такая феерия! От волнения Нимбаса даже обделался. А нашему Ахмеду только этого и нужно. Он отталкивает Нимбасу, опускается на колени, и запускает руки… по локоть! буквально по плечи!.. туда, где, по его мнению, должны лежать десять алмазов, проглоченных Нимбасой в качестве скромного вклада в экономику Квебека. Ищет. На лице – блаженная улыбка. Как будто ванну из молока принимает. Все бы ничего, только Нимбаса, как и все иммигранты, оказался никчемным, пустым, тупоголовым трепачом… Самозванцем! Никаким императором его дядя не работал! Он даже графом не служил! И князем, и бароном. Обыкновенный ниггер, как их Ахмед называет. Про алмазы он все придумал, чтобы его провезли на такси даром через Монреаль. И про Эбола он придумал. Не было у него никакой Эболы. Просто обычная тропическая лихорадка, осложненная вирусом иммунодефицита, который Нимбаса подхватил, когда девчонкам в деревнях юбки задирал. Те не отказывали. Еще бы! Задирал-то он одной рукой, а в другой был автомат Калашникова. Уж насчет этого Нимбаса не соврал, да. Он и в самом деле был капо… надсмотрщик… На его счету было 2156 смертей. Он знал точно, потому что каждого убитого отмечал пятнышком туши под кожей на пятке. От этого пятки у него стали черные, что, в общем, для негра не удивительно. Собственно, я к чему. Ахмед сильно ошибся в Нимбасе, потому что именно Нимбасса был из них двоих настоящий головорез и убийца. Ахмед же был обыкновенной восточной пустышкой. Велеречивой, многословной, громогласной, и совершенно – абсолютно – пустой. Вакуум. Вот кто Ахмед. Так что, когда он стал копаться в дерьме Нимбасу, пытаясь отыскать там алмазы, немножечко потерпеть, чтобы сорвать куш – кстати, разве не тем же самым мы занимаемся всю жизнь? – Нимбасу подошел сзади, достал из штанов специальный шнурочек… Накинул на шею пакистанцу. Крутанул так, крутанул этак. Перекрутил, раскрутил. Играл, как кошка с мышью. Ахмед – жирная, глупая восточная мышь – пищал, хрипел и сопел носом, из которого текли сопля вперемешку с кровью. Задушил его Нимбаса примерно на пятый час этих с ним игр. Позже объяснил мне, почему. Дело в том, Мастер, говорил мне Нимбаса, хотя я очень и не любил, когда меня так называют, но ему позволял – уж очень многим Нимбаса оказался мне обязан, – что убийство – это как секс. Нужно смотреть в глаза бабе, которую трахаешь. И человеку, которого убиваешь. Это так… сладко. А слаще всего – смотреть в глаза человеку, которого и убиваешь, и трахаешь. Я тогда даже спрашивать не стал, что он с Ахмедом еще сделал, помимо того, что задушил! Но в целом мысль Нимбасы мне понятна. Что-то такое от Чингисхана мы уже слышали. Многие люди сейчас живут, воспроизведя – бессознательно – опыт предшествующих поколений. С очаровательной наивностью открывают для себя принципы «Государя», основы «Государства», героизм «Анабасиса». И снова и снова им кажется, что все это – в первый раз. Только с ними! Этим нынешнее человечество страшно похоже на подростка. Максимализм! Неприятие опыта! Наивная вера в свою уникальность! А что в них уникального? Мешки с мясом, дерьмом и кровью. Стоит надавить каждый из них, как все это – уж по меньшей мере, дерьмо и кровь, – начинает брызгать. Ахмед не стал исключением. Когда Нимбаса душил пакистанца, у того текла кровь из носа, ушей и даже глаз. Ну и дерьмо отовсюду. Конечно, алмазов там не было. Просто органика… Омертвевшие части тела. Когда Ахмед умер, Нимбаса разделся и танцевал, голый, у зеркала. В окне блестели вдалеке небоскребы в даун-тауне Монреаля. Самолеты взлетали и садились, иммигранты волнами катились в город: сначала гигантская, страшная волна попадала на умело созданный волнорез – иммиграционные службы контроля… расселение по районам… распределение по квалификации… – и вот уже огромная стена цунами, грозившая похоронить под собой город, оседает, падает, растекается жалкими ручейками. Нимбаса очень жалел Ахмеда. И еще больше – себя! Ведь он, Нимбаса, еще в Африке стал подозревать, что с ним что-то не так. Одна белая сучка, толстожопая сотрудница какого-то гуманитарного фонда со сложно произносимым названием – Нимбаса выкрал ее из палаточного лагеря беженцев, где та учила детей читать, и неделю трахал в джунглях, перед тем как изрубить мачете, – все ему растолковала. По-научному! Оказалось, что у Нимбасы психологические проблемы, обусловленные враждебной средой и детской травмой. Отец трахал его мать (точнее говоря, семерых матерей, потому что у старика было семь жен) у Нимбасы на глазах. Это, вкупе с недостаточными средствами воспи… Дальше сучка ничего не сказала, потому что Нимбаса уже крошил ее мачете, как томат на соус, и получал свой очередной рабочий оргазм. Да, он кончал, только убивая. Бывает! Я знавал людей, который куда худшие вещи проделывали, чтобы кончить. Так Нимбаса и сказал. Бедняга от счастья и радости, что его хоть кто-то понял, со слезами на глазах упал на колени. Он и так многим обязан Мастеру, а тут… Да ладно, Нимбаса, брось, говорил я. Чем же он был мне обязан? Все просто. Я видел в Нимбасе того же, кого видел и в других. Человека. Это не звучало для меня гордо, но и не выглядело приговором. Меня не смущал цвет кожи Нимбасы. Черные, по-моему, такие же ублюдки, как и белые! И ничем в своей ублюдочности они не уступают желтым! Единственные, кто хоть немного сохранил в себе что-то… человеческое – краснокожие. Но их нет. Их вырезали. Собственно, поэтому их жалкие остатки еще и считаются людьми. Будь их чуть побольше, имей они возможность – как черные, белые или желтые – усесться кому-то на грудь… уж будьте покойны – ублюдками стали бы и краснокожие. В этом весь фокус. Парадокс цивилизации. Человечность – удел проигравших. А я – лузер от самого своего рождения. Поэтому я – лучший друг сирых, убогих, нагих и извращенцев. Типа Нимбасы, который устроился от безысходности – все, что он съел в Африке, ему пришлось высрать во время приключения с Ахмедом – в компанию по перевозкам. Само собой, парня травили. Молдаване – страшные расисты. А грузчики – почти сплошь все молдаване. Чего только не выслушал о себе Нимбаса, представившийся нам всем Сэмом, студентом из Франции, у которого в Париже двое детей. Черная жопа, обезьяна, животное с двумя руками и человеческой головой, сын гориллы, шимпанзе и путешественника Ливингстона… Бедолага плакал ночами! Убить всех грузчиков он просто бы не смог физически, да и зарабатывать где-то надо. Чувствовал себя изгоем! По ночам, пытаясь развеяться, выходил на станцию метро Place des arts и подбирал в переходе под стеклянным куполом шлюшку в военных ботинках и хипповской куртке. Лет двадцати – двадцати пяти. Мыл, причесывал. Трахал. Ну и, вестимо дело, убивал. Он позже мне во всем этом признался. В знак доверия! Мастер, сказал он мне, я не могу дать тебе алмазов или мальчиков… лошадей или землю… Поэтому я отдам тебе все, что у меня есть. Мою тайну. И раньше чем я успел остановить его, рассказал все, как на духу. В Монреале он, как кот, давивший птенчиков, расправился с дюжиной беззащитных попрошаек. Причем первых пятерых он еще и съел. Как и Ахмеда! Это-то как раз я понял… Первые две недели работаешь на чек, и денег нет. Сил тратишь уже намного больше, чем когда лежишь на диване, так что… Нужно питаться! Хорошо кушать! Поэтому Ахмеда и шлюшек Нимбаса-Сэм варил и ел первое время своей работы грузчиком. А потом пошли чеки. Купил еды… Телевизор. Новый диван… Спиннинг… Нет, рыбалка Нимбасе совершенно безразлична, но ведь к спиннингу полагается леска. Целая катушка прочной, толстой, качественной лески. Такая на глотке, когда душишь, даже и не видна. Человек, словно околдованный, хрипит и синеет и все смотрит, смотрит и смотрит тебе в глаз… Сэм, прошу тебя, просил я Нимбасу. Тот говорил – да, Мастер. Мастером он звал меня потому, что каким-то чудом узнал, что я пишу книги. Хотя отчего чудом. Ведь Нимбаса, в отличие от молдаван, эмигрировавших в Монреаль, умел читать, писать и пользоваться поисковыми системами в Интернете. Так вы писатель! К тому времени он уже обращался ко мне на «вы». Я не материл его в лицо, не говорил о нем гадостей за спиной и справедливо распределял нагрузку, когда нам выпадал сюрприз в виде беговой дорожки или стиральной машинки со стальной центрифугой и на цементной подошве. Отнесся как к человеку! А потом еще и писателем оказался… Нимбаса был африканцем, поэтому образованных людей уважал. В этом африканцы отличаются от молдаван, да. Тем приходилось врать, всячески занижать уровень… С молдаванами мы сошлись на том, что у меня диплом колледжа. Но и это чересчур. Большинство моих коллег и школу-то не закончили. Но им можно – молдаване люди смышленые с рождения, сообразительные. Талантливая нация… не то что эти мрази черножопые, ниггеры сраные. Молдаванам университеты не нужны. Жизнь в Молдавии – наши университеты! А ну-ка, поторапливайся, жопа черножопая! Послушный Сэми-Нимбаса, потея, носил коробки и слушал, как над ним издеваются. Тут на погрузки пришел я. Рассказал ему про Абиссинию… путешествия Марко Поло… про то, как проводники лечили Ливингстонову лихорадку паром… копи царя Соломона… а? Обращался на «вы», желал доброго дня, интересовался здоровьем детей. Меня не то чтобы очень интересовало это. Я просто дал себе слово бриться каждое утро и постараться не опуститься, насколько это возможно. Конечно, слова я не сдержал. Но попытка состоялась. И она принесла мне – словно бутылку с письмом на берег волной вынесло – преданного друга. Нимбаса в рот мне смотрел. Это нам очень пригодилось, когда парни из Армии Освобождения Квебека что-то заподозрили и решили взять меня за задницу. Тут-то Нимбаса и провернул для меня парочку операций, благодаря которым моя пошатнувшаяся в глазах квебекуа репутация свирепого русского – отчаянного сепаратиста… – вновь укрепилась. Да, Нимбаса убивал для меня людей. В смысле, я просил его об этом. Но это ерунда в сравнении с тем, что я напомнил ему о том, что он – человек и обладает каким-никаким, но все же достоинством. Пусть он и называл за это меня ненавистным мне словом Мастер. В конце концов, Мастером я уже не был. Или еще не стал. Все, что у меня оставалось из прошлой жизни, – желание иногда выкрикнуть слова, приходившие мне в голову, в бездонный колодец. Иногда я усилием воли справлялся с позывом. Тогда на моей голове шевелились ослиные уши. Уж лучше кричать! Я срывал тростник, я делал из него флейту и платил семь долларов четырнадцать центов за то, чтобы эту флейту принес из школы мой сын. Он играл на ней нежные, печальные песни… изредка перебивая их героическими пэанами[61], которые, я, впрочем, не очень любил. Зато я любил смотреть, как сын играет, а дочь, усевшись напротив него по-индейски, следит за ним взглядом. Напряженно, внимательно. Так, должно быть, я смотрел на мир и людей в то время, когда еще не был измочален настолько, что пытался спрятаться в первой же мусорной щели, которую завижу. Мой сын играл для моей дочери, и оба они – маленькие, далекие, – напоминали мне последнюю пару индейцев. Нежные образы ушедших куда-то народов… истребленных племен… слишком добрые, чтобы противостоять этому миру. А что он? Безумная мясорубка, в которую бросают отходы – пластик, мебель, мясо, кожура бананов, гнилые фрукты, полиэтиленовые пакеты, испорченная рыба, никому не нужные книги, речи политиков в ООН, показную набожность и болтовню о правах кого бы то ни было – и из которой вылезает омерзительная смесь бурого цвета. Мышление современного человека… Человека обычного! Эта мясорубка хотела пожрать моих детей, как когда-то меня. Но я-то не сдался! Нет. Оказался слишком прочным. На мне механизм запнулся, шестеренки дрогнули… Попытались было завертеться, да не сумели. Уж очень прочные кости у меня оказались. Ну и что. Тоже мне, велика важность. Никто возиться не стал… процесс не останавливают из-за досадной мелочи. Машина, пожевав да не справившись, выплюнула меня на помойку. Кучу мусора, над которой летают слетевшиеся на поживу чайки и по которой бродят бомжи. Здесь я и лежу, ошалелый, и гляжу в небо. Оттуда на нас гадят птицы. И оттуда же раздается голос Нимбасу, как-то принявшего участие в уничтожении целой деревни – двести душ, включая детей. Я бы и рад его остановить, да не могу. Рот мой забит тленом, руки – где-то подо мной, в мусоре и металле. Так что я воображаю себе музыку флейты в руках моего сына… внимательное лицо дочери… и постепенно помойка растворяется… И голос Нимбасу становится все приятнее и тише… Умиротвореннее. Да, знакомство со мной смягчило парня. Так, он перестал убивать детей. Жертвы младше 18 стали для него табу. Еще я попросил его не душить женщин, которых он трахает. Сэм виновато объяснил мне, что таким образом он достигает разрядки. Тогда мы стали искать компромисс и поладили на том, что он будет убивать тех, кого я попрошу убить. Таким образом, мы сделаем его… хобби более безопасным – ведь Сэм по-прежнему не в курсе cultural reference местной жизни, – и заодно выгодополучателем стану я. Он обезопасит себя и поможет мне. Идет? Конечно! Сэм едва ли не плакал от счастья. Он считал себя моим должником… Хотел расплатиться! Об этом мы с ним переговорили, когда несли с четвертого этажа старенького потрескавшегося внутри и снаружи триплекса огромный холодильник «Вирпол». Англичане и тут подгадили! Самые большие и самые тяжелые холодильники – у «Вирпол». Здание – трехэтажное, а этаж – четвертый. Как так? Все просто! В Квебеке нет первых этажей. Это, видите ли, rez-de-chaussée[62]… Стало быть, нормальный второй этаж – это для них первый, третий – второй, и так далее. Многие жульничают с подвалом. Из-за склонов холмов… проклятый Монреаль построили, как водится, на холмах, во многих домах подвал – на уровне первого этажа. Таким образом, их якобы первый этаж – третий. А якобы третий – шестой. За этажи, разумеется, не доплачивают, хотя должны. Это наводит меня на некоторые мысли. Поскольку сегодня мы с Сэмом работаем на Сергея Грея… – нет, это не фамилия – я хочу знать, не хотелось бы Сэму задушить Грэя и трахнуть? Само собой, глядя в глаза. Сэм, чернея (в смысле, краснея), объясняет мне, что мужчины его не очень возбуждают. Сэм стесняется, признаваясь. Он уже понял, что в Монреале это стыдно. Ладно. Решаем отложить расправу с Греем на потом. Грей он потому, что у него грузовик – серый[63]. Цвета мыши. Конечно, маленький Грей – ниже меня на полголовы – молдаванин. Но особенный! Он говорит по-русски, выступает за партнерский союз Молдавии с Россией… уверен, в Москве этому рады безмерно! и требует безоговорочной ориентации страны на Восток! Маленький патриот! Спешит излить все это говно на меня, пока мы с ним едем и перевозим имущество толстой индуски, разошедшейся с мужем-квебекуа. Она думала, он настоящий мужик – будет ее трахать, бить по выходным, заведет себе вторую жену, сделает ей ребятишек пять и обольет серной кислотой, когда она выпьет чашечку кофе с другим мужиком в баре по соседству. Какая глупость! Это же квак! Он трахал ее раз в месяц, не ударил ни разу, прожил с ней пять лет, предохраняясь так, как будто это он мог залететь, а не она. А когда увидел в баре с кофе и мужиком, написал по электронной почте письмо, спрашивал: уйти ли ему сегодня на ночь или она с другом пойдет в отель? Ну и дела! Это что, мужчина? Так что мы увезли индуску от ее квакающего канадца: ее мебель, холодильники и даже старый, потрескавшийся аквариум. И бультерьера. Он был живой, кусался… Так что я отвлекал псину, размахивал руками у нее перед акульим носом, а Сережа Грей накинул на пса сзади старое, пыльное, вонючее одеяло. Мы замотали собаку, быстро заклеили скотчем. Получился безумный сверток, типа куколки. Из нее явно должна была выпорхнуть разъяренная бабочка, так что я постарался смыться с разгрузки поскорее. Но это позже. А пока Сережа Грей рассказывал мне, как презирает тех молдаван, которые предпочитают партнерству с Востоком союз с Западом, и тому подобную хренотень, до которой мне дела не было. Чем глубже яма с дерьмом, тем выше пики геополитики, которые покоряют выходцы из бывшего СССР. Общее безумие… Вообще-то, Грей не должен был выходить на погрузки. Он владел грузовиком… именно владел – как русский князь волостью… но его водитель, Виталик-засранец, в очередной раз заработал диарею. Съел что-то испорченное, заел яблочками, запил пивком. Наутро лопнул, запачкал всю квартиру. Пришлось переезжать. Поэтому компанию мне составил Грей. С перекошенным на одну сторону ртом, маленький патриот русской Молдавии. Всю эту болтовню я выслушивал десять часов. Конечно, индуска не дала чаевых. Конечно, Грей сказал, что у него нет сдачи с двухсот пятидесяти долларов. Дали нам двести пятьдесят, должны были двести сорок. Конечно, Грей не поделил со мной те десять долларов чаевых, что вымогнул таким образом с индуски. На прощание он сказал мне, что мы, русские Молдавии, должны держаться единым фронтом… Задушить ползучую гидру румынского унионизма! И ушел, с моими пятью долларами в кармане. Как дико слушать все это здесь, в далекой и совершенно чуждой всем этим африканским и восточноевропейским страстям Канаде. Как нелепо! Но они не понимали этого… Они готовы были – да почему были, они готовы и сейчас – удавить друг друга из-за доллара… пятидесяти центов… Но при этом страстно желали, требовали!.. чтобы все проявляли немыслимое единение в деле, которое именно им… каждому из них… казалось важным и необходимым. Если мой собеседник был сторонником ЕС – что бы это ни значило – он считал, что все четыре миллиона молдаван должны встать и пойти туда. Остальные – гниды! Твари, суки, мрази черножопые. Ну и их противники вели себя так же. Когда заканчивались темы родины, начиналась болтовня про педерастов. Даунов. Тупых канадцев. Ниггеров. Иммигрантишек понаехавших. Засранец, приземлившийся в аэропорту Трюдо в августе, к октябрю, оперившись и поднабравшись сил, толкал речи про то, что в Квебеке и так уже слишком много понаехавших… Пора бы прикрыть шлюзы! едет всякое быдло… Невоспитанное, бескультурное… Особенно ниггеры! То ли дело молдаване. Почему не перевезти в Канаду все 4 миллиона молдаван? Они бы могли тут устроить великое противостояние. Стучаться лбами: кто за ЕС, а кто, значит, за Евразию. Самое смешное, что ни в ЕС, ни в Евразии о молдаванах и слыхом не слыхивали. И в Канаде тоже. Следовало всем говорить, что ты из России. Многих молдаван это раздражало, они входили в путанные объяснения… Просили показать карту мира, если есть в доме… а уж они обведут красным ту самую страну, из кото… Ошалевшие от напора квебекцы улыбались, отходили осторожно в сторону. Иммигрант, который еще не понял, что он для местных – что-то вроде собаки, – та же собака, только опасная, потому что непредсказуемая и слегка бешеная. Наподобие того бультерьера, что мы с Греем забыли в квартире индуски замотанным в скотч и который, вырвавшись ночью на свободу – прогрыз дыру, – искусал хозяйку насмерть. Без головы оставил! Но мне было уже все равно: когда я прочитал об этом в статье издания La Presse, подписанной именем моего доброго друга Марио, мой самолет уже взлетал, уже несся во тьму над Атлантикой. Я летел в темноте, и лишь огонек на крыле мигал в мое окошко. Но я видел во тьме многое. Волны Атлантики, забытые суда финикиян, унесенных от проливов ветрами и странными течениями… Кусок Атлантиды… Я видел Иеманжу, богиню вод, и даже три каравеллы Колумба. Они отсалютовали мне, я помахал рукой, чувствуя, как на глазах закипают слезы. Понеслись Гольфстримом! Теплые слезы омыли мои глаза и закапали на щеки, а с них – потекли на одежду. Самолет заполнился водой, стал желтой подводной лодкой – мы обогнали ночь и на нас пали первые лучи Солнца, – и мы запели, хлопая в такт стюардессам. Те раздавали сигареты с травкой, сладости и колокольчики. А еще – ловцы снов. Сделанные из перьев чаек и синиц, те шелестели у наших голов, отлавливая малейшие проявления нелояльности Короне Ее Величества. Преступников сбрасывали через иллюминаторы в воду прямо над прибрежной полосой Гренландии. Там их подбирали эскимосы, перевоспитывали. Многие оставались на острове навсегда. До Парижа, таким образом, добралась половина пассажиров, не больше. Среди них был я. Добравшись до отеля – выставку организовывали русские… само собой, меня забыли встретить… – я бросился в ванную. Набрал воды, нырнул. Открыл глаза и увидал, как среди колышущихся водорослей струятся со дна ручейки золотых. Это монеты с затонувших испанских галеонов всплывали на поверхность. Их звало к себе Солнце ацтеков, которым и принадлежало золото. Как и Солнце. Так что монеты не смели ослушаться. Текли и текли… Зрелище завораживало! Любуясь им, я забыл вынырнуть и утонул.

* * *

Первым делом в Париже напиваюсь до усрачки. Гляжу на крыши Парижа, по которым скакал еще Генри с фаллосом наперевес – из того капали чернила… явно подхватил что-то литературно-венерическое в Париже наш Миллер. Отвлекаюсь, чтобы отпить еще джина из литровой бутылки. Всего семь евро! Так дешево! В Париже дешевая выпивка, женщины одеваются, как женщины… тепло, каштаны, в лавках багеты торчат из корзин, как члены из мохнаток. Как все это удивительно. Как я отвык от жизни! Гляжу на черепицу домов и все твержу себе. Это не я, не я, не я. Это не со мной. Персефона, выпущенная из ада на летние каникулы, вот кто я. Только каникулы мои длятся не три месяца, а неделю. И, конечно, их засрали. А кто? Русские! С утра до вечера я только и должен делать, что выслушивать невыносимых русских. Каждый из них приходил со своей историей. Изюминкой, видите ли! Каждый русский – это такой большой, червивый пирог, который наличие червей в себе оправдывает этой самой Изюминкой. Наверное, нужно объяснить. Выставка называлась «Дни русской книги в Париже: два берега одной реки». Или «Солидарность во всем мире ради мира в солидарности: русской книги дни в Париже». Как-то так. Открывали ее в посольстве России во Франции, было много золота, мало еды и много людей в костюмах с лицами-кувшинами. Каждого сопровождала длинноногая Таня, Аня, Галя… Родом из Гагаузии или Украины. Недавно приехала в Москву, покоряет… Они представляли фирмы, нанятые по субподряду организаторами, нанятыми по субподряду Министерством культуры России. Собственно, на каждую Таня-Галю и приходился один мужчина в костюме с кувшином-рылом. Мужчина смотрел на свою ТанеГалю глазами, которые можно обозначить как «глаза человека, старающегося смотреть с поволокой». Видимо, это означало «осень патриарха». Вечером, после выставки, мужчины с кувшинорылами увлекали ТанеГаль – каждый свою – куда-то в город… возвращались в номера вместе… Судя по отсутствию шума, ничего интересного в номерах не происходило. Так, петтинг и минет. Что еще? ТанеГали носили фотоаппараты, чтобы, значит, хоть какая-то польза от них была. Еще мне и десятку бедолаг, привезенных в отель без горячей воды и выставку без воды вообще – посрав, мы вытирались руками, после чего вытирали их об стены… помещение буквально пропахло говном… – пояснили, что ТанеГали решат наши проблемы. Каким образом ТанеГаля, не говорящая по-французски, может решить мои проблемы в Париже? Что подразумевается под словосочетанием «мои проблемы» – мои проблемы вообще или некоторая их доля… та часть, что возникла во Франции или… В таком случае, как ТанеГаля, сопровождающая в качестве переносного рта костюм с кувшином-рылом из Министерства культуры России, может решить вопрос? Или вот… Много таких вопросов пришло мне в голову, некоторые из них я даже задал. Ничего другого от меня не ожидали. Репутация скандалиста! Ко мне в номер пришла гагаузская ТанеГаля и, морщась – я открыл, лишь обмотав бедра полотенцем… я купался! – сказала, що сутощных не буде. Я улыбнулся и поправил полотенце. Чуть вниз… Но она ушла. Без сомнения, ТанеГаля знала… да просто видела! – что у меня большой и крепкий член. Но он не представлял собой выгодного вложения. Напротив, это его я бы вкладывал в ТанеГалю. А ведь это было бы справедливо! В конце концов, ведь на мои «сутощные» привез в Париж сучку русский вор и дурак из какого-то там их Агентства по печати или где они штаны просиживают? Ладно, жене не изменил, и на том спасибо! Но оставался вопрос питания… довольно острый. То, что мне подали в самолете – булку с маслом, кусочек печенья… рейс был самый дешевый! на еду во время полета денег пожалели, не то что на позолоту! – давно уже израсходовалось, ушло в энергию! Я в полете умудрился написать страниц двадцать. Вновь почувствовал себя писателем. Зря, конечно, зря. Что-то такое про любовь… преступления. Лилия и подсолнух! Вот такое название. С претензией. Конечно, все это было не нужно, лишнее… Но у меня не было выбора, я как спортсмен, лишенный базы: стадиона, бассейна. Мне нужно хоть что-то делать, лишь бы мышцы не застаивались. Вот я и занимался этой чепухой. Впроголодь. После я приоделся и отправился на открытие в посольство. Все было как всегда в Париже – хорошо, если не считать того, что из-за работы на погрузках у меня стала шире спина и пиджак треснул между лопаток. Пришлось заклеивать черным скотчем! Но в посольстве сияло так много золота… пошлости… глупости… что этого даже никто и не заметил. Сначала для нас немного поиграли на пианино, потом мы долго благодарили какого-то Мединского… ну и Путина! само собой, Путина! – затем вновь заиграло пианино. Потом ко мне подошел литератор Садулаев, мы отлучились… Своими оскорблениями я довел его до необходимости дать мне по морде, торжественно и чуть волнуясь, сказал Садулаев. Спросил, есть ли у меня что возразить? Возразить было нечего. Я в самом деле довел его! Из посольства нас выгнали, так что мы недолго дрались в какой-то подворотне. Оба мы когда-то занимались боксом, поэтому считали себя неплохими бойцами. Какая ошибка! Мы не учли возраст. Я близорук, а он оказался сердечником. По прошествии двух минут драка зашла в тупик. Мы ведь, как полагается бывалым боксерам, не ходили, а танцевали. Порхали, как бабочки! Стоило ему сделать шаг назад, и я уже не видел, где он. Стоило мне запрыгать активнее, он начинал задыхаться. Все это выглядело печально. Я колотил какие-то, видимые только мне, тени, а он сидел где-то в стороне, держался за грудь и глубоко дышал. Дуэль потеряла всякий смысл. Ну и, поскольку я уже ничего не видел, а у него прихватило сердце, нам пришлось положиться друг на друга, чтобы выбраться из подворотни. Он вел меня за руку, показывая направление, а я придерживал его сбоку, чтобы он не упал. Так мы вернулись в посольство. К счастью, банкет еще не закончился! Так что я успел съесть несколько бутербродов… запить водкой… Нищета – как война. Все происходит быстро. Ты должен брать все, что можешь. Если бы на обратном пути мне симпатичная девчонка попалась, я бы не раздумывая ее трахнул где-нибудь в подворотне. Благо опыт шатания по ним у меня уже появился! Но город жил и ночью, и народ шел, шел… слишком светло… Я завидел вдалеке фигуру с длинными ногами. Пристроился… Это оказалась ТанюшеГаленька. Она присматривалась к меню ресторана на улочке по соседству с отелем. Что там на ужин сегодня? Был хороший провансальский салат… Фуа-гра, сухарики, бекон, помидоры черри… Огромная миска стоила тринадцать евро. Я видел, как течет масло по подбородкам посетителей ресторана… так же обильно, как мои слюни… И вот, к посетителям собиралась присоединиться ТанеГалечка. Сучка явно получила не только порцию чистейшего белка за щеку, но еще «сутощные». Но я испортил все дело. Аппетит испортил! Это нормально, это обычная участь бедных… Завидев меня издалека, сучка засмущалась, сделала вид, что идет в отель. Я не отставал. Почему нет?! Решил трахнуть ее силой. Это случилось бы так неожиданно и было бы нелепо, что она явно не знала бы, что делать. Так что я ускорил шаг. Она тоже! Я перешел на бег! Она побежала! Неслась, и фотоаппарат на ней болтался, как член импотента. Туда-сюда. Нелепый маятник. Я загнал ее в боковую улочку и уже слышал ее дыхание, как вдруг дрянь пропала. Что делать? Улица оказалась темная, без освещения. Я ничего не видел. А Садулаева, который бы мог показать мне путь, со мной уже не было! Он, видимо, лежал в номере, отдыхал. Пришлось идти вдоль домов, ощупывая каждый. Наконец нашел выход. Туда моя беглянка и сунулась. Я узрел свет, пошел на него и вышел к отелю. Бросился к лифту, но там вместо длинноногой юной козы стояли вечно угрюмый алкоголик, литератор Сечнин и его жена, злая толстая бабища. Ее звали, как улитку в «живом уголке» моей школы. Елизавета. Насколько я знал, с другими писателями они дерутся всегда парой, так что в лифт зайти не рискнул. Помахал издали. Бонжур, месье Лорченков, прошипела Лиза. На днях я попросил для нее ключи от номера… проклятый негр портье не понимал русского! какая наглость! – и это ужасно Лизу расстроило. Сучка злилась на меня за то, что я говорю по-французски. В этом смысле русские литераторы так же завистливы, как и молдавские грузчики в Монреале. Одни комплексы! Bonnе soire[64], машинально поправил я. От этого лицо у нее – насколько это возможно для шара – вытянулось. Дверь, к счастью, закрылась, и я избежал второй дуэли за вечер. Не спеша поднялся в номер, достал бутылку джина – семь евро, кусок сыра – два евро, и хлеб – полтора. Стал подбивать баланс. По всему выходило, что до конца поездки придется побираться. При этом в Монреале меня ждала семья, которой я оставил долги. Следовало что-то придумать, решил я и, чувствуя себя очень сильным, уснул. И, разумеется, я ничего не придумал.

* * *

…Конечно, было и хорошее. Например, вороны. Днем я покидал выставку – она разительным образом отличалась от любых французских выставок, что я успел посетить за счет былой своей славы (дело было главным образом даже не в организаторах, а посетителях. Но об этом чуть позже…), и отправлялся в небольшой парк. Сквер во дворе первой публичной библиотеки Парижа. Там, в беседке, я садился на камень и ставил в ноги бутылку вина, доставал кусок сухой колбасы и сыра (все это обходилось мне примерно в пять-шесть евро) и обедал. Причем сыр я крал. Иначе бы обед обошелся в десятку. Но я просто клал круг в карман пиджака. Думаю, они замечали это – французы из магазина. Просто тактично делали вид, что не видят. Позже организаторы, какая-то сметливая русская женщина, сообразившая уехать в Париж и выйти за француза и заведшая механическую, словно бы переводную, речь и неестественную улыбку, как заводят собаку… – писали мне, что «средний чек на обед в Париже стоит 40 евро». Этим подразумевалось, что я продешевил, когда позже пытался честно выпросить у них те копейки, которые потратил на то, чтобы не сдохнуть с голоду на их выставке. Но, конечно, не вернули даже и копейки. Это значения уже не имело. Малыш Даун подкинул мне пару сотен, и я вновь отступил в порядке, хотя и потерял нескольких гоплитов. Я Ксенофонт, а нищета – мои персы. Всю свою жизнь я отбиваюсь от них, умудряясь при этом накарябать на коленке пару строк в свой «Анабасис» перед тем, как вернуться в арьергард отбивать атаку преследователей. Неважно. Итак, вороны… Стоило мне закончить есть, как прилетала целая стая черных птиц. Кружили специально для меня. Я слушал колокольный звон и писал стихи. Иногда переводил что-то. Вийона перевел вновь. О, несколько баллад, не больше. Снега былых времен таяли, пока я снимал повешенных… вынимал из петель… и раскладывал их в виде ассирийских клиньев на глиняных табличках парижских погостов. А что такое клинопись? Латынь бронзового века! Так что я плавно перемещался из Месопотамии в Рим и уже здесь излагал злоключения Цезарей и их семейств безупречной литературной латынью. От меня происходили жанры биографии и военной истории. Я блистал золотым сечением слова и растворялся в средневековых хрониках, чтобы вынырнуть на их поверхность огромным китом. Плюхнуться на поверхность моря. Бамц! И вот уже бегут по воде круги, а с ними и золотые ящерицы Гофмана, и мое имя – Ансельм… студент Альсельм… чаша вина, и мы с Гофманом хохочем, закусывая орехами, вынутыми из пасти Щелкунчика. Крысиный король! Вот кто шуршал под моими ногами, пока я в Париже слушал колокола, смотрел на воронов и переводил Вийона. Я, конечно, потом переводы отослал всюду. Но никто не ответил. Это же не подорожание сахара в Воронеже, не перспективный план Обамы… Это никому не интересно! Один из уродцев этих, литераторов российских, мне так и написал. Литература сейчас не интересна, Владимир. Напишите нам колонку о политических настроениях в… с учетом… Я даже и отвечать не стал. Засуньте себе в задницу ваши в… у… на… Ваши колонки туда засуньте. Постарайтесь сделать это поглубже, чтобы с вами не приключилось того же, что и с мифическими алмазами моего друга Нимбасы. А я, утерев губы обратной стороной сырной обертки, вставал и покидал свой Эдем. Возвращался обратно в гигантский пустующий зал выставки русской книги в Париже. Там меня ждали читатели. Русские читатели. Как и все русские, сбежавшие из своей страны за границу, они хранили на лице отпечаток некоторой… настороженности, что ли. Как будто я в любой момент попрошу у них документы! Один раз я, шутки ради, даже так и поступил. Невероятно, но мой собеседник – какой-то, по его словам, миллионер из пригорода Парижа – вытянулся по стойке «смирно» и протянул свой паспорт. О, русские! Нация самозванцев… Все они замысловато и нагло врали мне, пытались выдать себя за кого-то другого. В результате мне все это так надоело – к тому же никто из них книг не покупал, это же русские… зачем?.. все можно скачать даром в Интернете… вы, кстати, адресок не дадите? – что я стал отвечать им тем же. Врал напропалую. Молодая пара – еще не совсем уверенные… только учились – которая попыталась продать мне дом на юге Франции. Они, знаете, риелторы и зарабатывают массу денег, у них богатые клиенты. Она была беременна. Я сказал им, что у меня трехэтажный дом в Монреале, на берегу реки Сен-Лоран, в Даунтауне, справа небоскреб, а слева – музей Современного искусства[65]. Вот как раз посередке мы и обосновались! Приедете в Монреаль, заходите, не промахнетесь! Полчаса я мучал их болтовней про цены на недвижимость в Монреале. В итоге мошенники, пришедшие на книжную выставку найти кого-то, кто говорит по-русски, чтобы сбагрить ему хоть что-то… получить свой процент… сбежали. Я прогнал их! Ура мне! Потом шли всякие. Какой-то тихий воришка с бегающими глазам из организации, почему-то, «Сибирь – Франция». Почему не Урал? Не Кавказ? Он не знал… Ему я рассказал про то, как меня в Молдавии чуть не расстреляли и мне пришлось бежать с женой и детьми через заледеневший Прут. Постоянно сновали разъезды пограничников, так что мы пролежали сутки в снегу. Средняя – несуществующая – дочь простыла и кашляла, нам пришлось пристрелить ее, чтобы молдаване нас не обнаружили. Дурачок из парижской Сибири так впечатлился этой трогательной историей, что дал визитку, пригласил на еще одну выставку русской книги в Париже, конкурирующую вот с этой… Как бы не так! Идиоты, да моей ноги не будет там, где есть слово «русский». Я буду любить вас издалека, из отеля в Швейцарии! Далее… Идиотка в беретике с ярко накрашенными губами… Она тоже поэтесса! Дочь, по ее словам, «белых» эмигрантов. Но слишком уже советским звучал ее словарный запас… Она явно приехала из СССР. Я подыграл! Мой прадед-учитель, сопровождавший бронепоезды большевиков в Туркестан, превратился в директора гимназии, который сбежал в Стамбул. Оттуда – в Китай. Далее – везде! Прабабка моя – княгиня. Их поймали в Бессарабии, расстреляли. Детей их посадили в концлагерь, а детей детей снова расстреляли… Я же выжил… Ненавижу красную сволочь! Редактору какого-то обтреханного литературного журнала для иммигрантов я описал свою теорию чистоты русского языка за пределами России. Придумал себе двух жен… Первая умерла, я с трудом пережил удар. Да, есть дети. Четверо. Видели бы вы, как все эти русские болтуны жалели моих выдуманных четверых детей! При этом на двух настоящих моих детей им было, уверяю вас, срать. В противном случае они бы не вели себя так, как вели. Люди приходят на выставку купить книгу. Поговорить с автором – как правило, о нем, и вежливо отойти, пожелав хорошего дня. Но это люди. Европейцы… без души. Русские же – сверхлюди! Поэтому они приходят на выставку поймать тебя за пуговицу и два-три часа – несмотря на то, что вдали жмется, может быть, кто-то с книгой для автографа… – болтать и болтать… Нагнетать воздух своим языком поганым. Излагать свою точку зрения на события в Сомали, речь Путина в ООН, свое видение развития планеты. Свою личную историю, наконец. На кой ему, русскому, ты? Он и сам гений! Он и сам с усами! Понятно теперь, почему Петр так хотел эти усы им сбрить. Русский – хищник. Он берет, а не дает. Поэтому они так ненавидят выставки, где нужно что-то купить, и обожают литературные встречи, где можно просто пошлепать своим увесистым языком. Гитлер был прав! Розенберг был прав! Русские – нация философов и говорунов. Забавно, что мне пришлось снова вспомнить об этом в Париже. Наверное, насчет французов вся эта свора в Третьем рейхе тоже была в чем-то права… Зал выставки звенел, потому что пустовал. Толпы появлялись, лишь когда проводились дискуссии. О, поболтать! Поспорить, поверещать! В этом-то русский мастер. Тогда сидения забивались, все что-то несли… ожесточенно доказывали… Столько-то эмоций, и даром! Настоящий праздник! Первомай! Я же от скуки переводил, развлечения ради иногда менял смысл сказанного… Встретил литературного критика Иванову. Она не предложила мне драться, спросила лишь, как я устроился в Монреале. «Устроился»… Я ответил, что не понял вопроса. Ну, с денюжкой-то там как? – спросила Наталья, и стало понятно, что она придает этому вопросу первостепенное значение. Да как… – сказал я. Ну и отлично, главное, денюжка! – сказала Наталья. Я восхитился. Вот это закалка! Вот это Человек! Сразу видна старая школа. Безразмерное брюхо, в которое летят денежки, дачи, награды комсомола, а после и олигархата… Вот что значит уметь устроиться! А посетители тем временем слабым потоком, но шли. Чтобы отделаться от них, мне приходилось проявлять чудеса изворотливости. Как борцу дзюдо, перебрасывать их через бедро и оказываться сверху. Тогда, поняв, что это не он трахает, а его трахают… что это не он пользует, а его пользуют… что не он получает, а с него получает… русский теряет интерес. Вянет, слабеет на глазах. Сдувается. Уходит, отползает. Я выстраивал их рядом, как гроссмейстер – соперников для сеанса одновременной игры. И делал ходы… Отбивал подачи! Пресекал жестко любые попытки сесть мне на голову. Сразу вываливал на собеседника все свое дерьмо. Свои истории. Каждый раз разные. Ну и что! Главное – не заставить себя слушать чужие истории… русские истории… Тем более что настоящего-то разнообразия мне так никто и не предложил. Ведь все они шли с одним на уме. Всем было что-то нужно. И все они, убедившись, что я не дам того, чего они ищут, отползали от меня с шипением, как вампиры от серебра. Разумеется, не притронувшись к книгам. Зачем? Ради книг, что ли, в свет выходят? За три дня выставки, сказал мне ошалело Франсуа, владелец книжного магазина, в котором продавал что-то из русских в Париже, куплено десять книг. Вообще. Две из них были мои. Одну из них купил Франсуа. Я предложил ему бокал красного сухого – я из принципа промотал свою последнюю тридцатку пусть на дешевое, но все же мое вино. Брал бутылки и шел с ними на выставку. И я всем предложил бокал красного сухого, даже перекошенным от злости Сечниным. Мне так хотелось видеть русских хоть немного другими… изменить их в чем-то… сделать человечнее, что ли… Показать, что можно быть иными… Но, конечно, безо всякого результата. Мы чокнулись с Франсуа, и я сказал. Я Франсуа, чему не рад, увы, ждет смерть злодея, сказал я. И сколько весит этот зад, ответил мне Франсуа. Узнает скоро шея, сказали мы хором и рассмеялись. Мы выпили, и вновь раздался звон церкви у первой публичной библиотеки Парижа. Это значило, что наступила полночь. Мои синие туфли – последняя пара приличной обуви – у меня на глазах превратились в уродливые ботинки со стальным носком, которые предохраняет пальцы от травм, грубыми стежками и следами ударов… Руки почернели и покрылись грязью. Спина согнулась… это страп ее вниз потянул, страп, на котором уже висел сейф с десятью секциями и, конечно, забитый донельзя. Все стало оранжевым… Самолет обратного рейса обернулся тыквой. Люди вокруг заблестели крысиными глазками, и в ушах моих вновь зазвучала мелодия флейты. На этот раз играли пэан. Это мой сын играл школьную песню про месье де Фронтенака, который отважно спасал французский Квебек от нашествия варваров-англосаксов. В тот раз он справился, этот самый Фронтенак, но позже… Что англичане, старик! Квебек захватили мы. Нашествие иммигрантов поглотило небесного цвета флаг и раскрасило всеми цветами радуги белые королевские лилии. Вертитесь в гробу, месье де Фронтенак. Теряйте покой, если он у вас там есть. Все владения Короны утеряны, и корона давно уже скатилась на грязную мостовую Парижа… вся в крови и овечьей шерсти. Что за мир! Даже титаны падали. Колосс Родосский свалился, и Марусийский слег в могилу. Куда уж мне устоять. Бросить, бросить все, стучит в висках мысль, но я держусь. Знаю, так всегда первые два-три часа. К пятому откроется дыхание… еще одно… К десятому снова станет хуже, но сейчас ведь только второй… Я смотрю за сейф… кто там сегодня?.. Богдан? Виталик-срун? Леша-дурачок из Харькова? Какая разница! Мы разгибаем колени одновременно, как олимпийская сборная России по синхронному плаванию. Мы бы 10 из 10 баллов получили, случись нам плавать с сейфом. Когда рывок почти завершен, нас все же пошатывает, и я медленно валюсь вбок. Там стена, к счастью! Я дышу сквозь зубы… собираюсь оттолкнуться и поймать точку равновесия. Бросить все к черту… шепчет напарник… бросить и уйти. Я говорю ему… Je nay point de réponse à faire à votre général que par la bouche de mes canons et à coups de fuzil[66]. Он шепчет что-то еще, но я уже не слышу. Мы все же отталкиваемся от стены и выравниваем сейф. От напряжения в моих глазах разверзается тьма. Я иду в нее.

Часть вторая

Раз-два, раз-два. Стоять! Лежать! Кругом! Теперь на брюхо и поползли, твари! Кто вы, мать вашу?! Мы – бойцы Армии Освобождения Квебека! А ну, повтори? Я что, в окружение хора кастратов попал? Мальчиков на ха с пальчиков? Девчонок сраных? Громче! Мы – армия освобождени… Громче, мать вашу! Громче! Что вы как бабы пищите! Вы не у себя в Монреале педерастическом, на ха! Вы на базе… чьей? АРМИИ ОСВОБОЖДЕНИЯ КВЕБЕКА!!! Вот так, вот так, желудки! А теперь – бегом вон до той речки. Переползать ее будете на брюхе! Если кому не нравится – всегда пожалуйста, можно покинуть базу. Только не забывайте, хе-хе, что вам говорили при вступлении, твари! У нас вход рубль, выход – сто долларов! А теперь – бегом, марш!!! Едва я успеваю перевести последние слова грузчика Димы-полицейского, как толпа бородачей в шортах, все сплошь настоящие квебекцы… – дурачки, которые муху в жизни не обидят, если, конечно, эта муха не прибыла в Квебек по программе иммиграции… – начинают бежать в сторону реки. Задрав колени! Их так учили бегать! Дима счастлив. Заливается хохотом, руки в боках… Еще бы! Я сказал уродцу, что нашел работу, несколько часов, зато по пятьдесят долларов. Тренером, военным инструктором! Мол, разжиревшие квебекуа, которые триста лет росли как трава здесь в своей Квебекуакии, решили побыть настоящими мужиками… поиграть во что-то вроде пейнтбола… Нужен человек, знающий, что такое порядок. Сила! Разумеется, Дима-полицейский – идеальный кандидат для этого. Во-первых, он молдавский полицейский, поэтому на погрузках только и делал, что воровал. Это происходило естественно… Как дышать! Если Дима залезал в грузовик с коробкой вещей и пропадал там на минуту, мы знали, что коробка станет легче. Опорожнится! Он крал бумагу, которая нужна его детям… молоко, которое пьют его дети… сумки для походов в магазин, чтобы принести еды для своих детей… конфеты просто для детей… само собой, деньги… Разумеется, для детей! Все ради детей. Я подозреваю, что он был клептоманом. Короче, у него не было выбора – в Молдавии такой человек мог стать только полицейским. Все бы ничего, но клиенты периодически что-то подозревали, звонили начальнику. Игорь, суховатый молдаванин с пигментными пятнами на лице, которыми Господь, безусловно, пометил его как шельму, нервничал… Кричал, переживал. А толку?! Все равно выгодно набирать абы кого, дурачков с улицы. Иммигрант, проведший в Канаде хотя бы год, уже отказывался работать за двенадцать в час. Повышал требования… Речь шла о пятнадцати! Эти три доллара вставали у Игоря поперек глотки… он есть и пить не мог… Вынимал их кусочком черствого хлеба из горла, как рыбью косточку. Но все равно нанимал воров и лентяев. Те, кто ими не были, становились. Говорю это со знанием дела, потому что уже примерно через год работы на погрузках я стал машинально проверять книги в перевозимых библиотеках. Искал купюры. Само собой, не для того, чтобы вернуть владельцам. Да и зачем?! Забыл, значит, все. Курица встала, место пропало! Быть вором оказалось вовсе не стыдно. Тем более что обкрадывали мы таких же воров, нанимающих иммигрантов на работу без налогов… Все что угодно, лишь бы платить без налогов! Это мечта любого квебекца. Дайте ему отсосать… изнасилуйте… но скажите перед этим, что «налоги платить не придется». Этот день станет самым счастливым в его жизни. Особенно если вы подмоетесь перед тем, как проделать эти махинации с ним, жадным квебекуа. Такова теория грузчиков вообще и Димы в частности, и я могу сказать, что они меня убедили, а если и нет, я все равно старался не задумываться об этом. Зачем? Но постоянное воровство Димы привело к тому, что его хоть и не уволили, но стали звать на работу значительно реже, заменяли иммигрантами свежего призыва. Непуганными, розовенькими дурачками, которые приходили на разгрузки, пока «их резюме рассматривают в местных компаниях». Слыша это, мы хохотали, как свора дьяволов в аду, к которым по ошибке – о, конечно, по ошибке – поступил мелкий воришка. Грешник, приговоренный к пожизненному на сковородке. Временно! В Канаде все временно! Эти новенькие – свеженькое мясо, как их ласково зовут иммигранты с опытом – бизнесмены, понявшие, что зарабатывать как раз нужно на свежих приезжих… – теряли соки, силы и цвет у нас на глазах. Полгода превращали человека в землистый мешок. Вдобавок все они не годились физически. Преподаватель информатики из педагогического университета… Нелепый латыш – продавец техники… Бывший сотрудник посольства Молдавии в Ирландии… Все они просиживали сраки у себя на родине всю сознательную жизнь в каких-то бюро, после чего решали подзаработать переноской роялей, пока «в местных компаниях рассматривают их резюме». Какая наивность! Глупость! Я хочу, чтобы в Монреале поставили памятник иммигранту. Это должно быть надгробие… с позолотой. И чтобы на нем огромными буквами вывели: «Скончался, занимаясь неквалифицированными работами, пока в местных компаниях рассматривали его резюме». Желательно установить это дерьмо на взлетной полосе аэропорта Трюдо, чтобы об него разбивались самолеты со вновь прибывшими. Но они прибывают! Лезут и лезут, ползут и бегут, плывут и спотыкаются. Как раз поступил свежий призыв лета 2015-го – много сирийцев… Бедолаги уносили ноги от головорезов из ИГИЛ. Как правило, все они были христиане и в знак компенсации, не иначе, носили нательные крестики поверх одежды… Также прибыли несколько тысяч молдаван. Сирийцы, само собой, на погрузки не шли. Они сидели дома, пили чай, жаловались на голод и разруху… Максимум устраивались в магазин помощником продавца за пять долларов в час. И хорошо! Голову не отрезали, и на том спасибо! Шли на погрузки молдаване. Летели, как мотыльки. Днем ишачили на погрузках, а ночами рассылали резюме местным компаниям. И так, и этак. Чем выше становился темп разгрузок-погрузок, тем меньше резюме они слали. Потом вообще переставали слать резюме. И правильно! На кой? Сраный иммигрант не нужен в теплом бюро… уютном офисе. Место его – на стройке или на шатком трапе в грузовике, набитом всяким механическим дерьмом: сверлами, молотками, лентами да одеялами. Ничего хорошего не ждало свежее мясо, как не ждало когда-то нас. Но мы – редкие ветераны, уцелели. И, как и все ветераны, ненавидели новичков и подставляли их при первой возможности. У нас были на то причины… они охотно делали за копейки то, что мы неохотно – уже за две копейки. Карьерный рост! Диму заменяли все чаще, и он нервничал. Второй момент – он снова поссорился с женой, выпив в гостях, снова сел за руль, опять уехал на автостраду и выпил в пути еще бутылку коньяка. Дежавю! Пропустил сигнал «стоп»… Когда полицейские остановили машину, Дима не смог даже руки на руль положить. Видел три руля! Уточнял, какой именно руль ему выбрать. Все бы ничего, но языка Дима так и не выучил… Он же был талантливый молдаванин… Нация, которой языки даются с пеленок. Мычал что-то. В общем, пьяный, как Дионис в кортеже. Только во времена Диониса не стояли вдоль дорог древние эллинские гаишники, так что тот мог себе позволить квасить, управляя повозкой с леопардами. Дима же забылся. Но ему напомнили, где он. Его избили – в рамках закона, конечно! пару ударов дубинкой по башке… почкам… – ткнули мордой в асфальт, прошлись сверху… Приковали наручниками к бамперу полицейской машины и приволокли таким образом в участок. Здесь Диму сфотографировали спереди и сзади. Дима не обиделся. Всякое бывает, он же сам полицейский. Случалось и пытать, и убивать! Но хуже всего, самым жестким ударом оказался суд. Диму приговорили к лишению прав на два года и денежному штрафу в размере десяти тысяч долларов. Как и полагается в Канаде, штраф позволили оплачивать в кредит… Ну или в рассрочку… Я так и не понял разницу между ними к своим тридцати восьми годам. Не тем занимался, очевидно! В общем, финансовая ситуация Димы оказалась катастрофической. Поэтому он хватался за любую работу. Поехать за город погонять толстых кваков так, будто они в военном лагере, перед сражением в пейнтбол? Да пожалуйста! Дима с радостью согласился, он счастлив… Вспомнил мужское братство в полицейской академии. Как они с пацанами стояли наряды, били стукачей мокрыми полотенцами, щупали друг друга за сра… ой, что-то не то он говорит. Короче, все по-настоящему, по-мужски. Без педерастии этой канадской, с педерастами, которые лезут изо всех щелей! С Димой согласен Сережа. Он дальнобойщик, но в Молдавии служил экспедитором. Возил мешки с деньгами в трудные девяностые в Россию и обратно. А до тех пор воевал в батальоне «Сокол» во время молдавской войны в Приднестровье. Знал, с какой стороны к пистолету подходить! Неплохой мужик, но тоже большое значение и внимание уделял теме педерастии. Страшно боялся за сына. Обещал клятвенно, что если заметит в поведении отпрыска что-то… этакое… жеманное… то сразу же купит билеты и вернется в Молдавию. А так он вполне адекватен, все улыбался, отсвечивая железными зубами. Его я тоже нанял. Ну как я?.. Каролин и Надеж с Максимом наняли. По их мнению, Дима и Сережа – опытные военные. Страшные наемники – сепаратисты! Само собой, я это заблуждение в своих милых кваках поддерживал. Культивировал! Это легко. Сергей и Дима по-французски не говорили почти, а по-английски вообще. Так что я толкал от их имени героические речуги про то, как они помогали организовывать русское сопротивление Донбасса… работа в подполье… а помнишь, старик?.. и тому подобная чушь. От имени же кваков я переводил своим молдаванам что-то безобидное. Мол, хотим почувствовать себя мужиками! Дима и Сережа не удивлялись. Они давно привыкли к тому, что Квебек – страна непуганых идиотов, дебилов сраных, потомков ссыльных и проституток, которые только и делают, что зажимают приезжих. Спрашивается, зачем? Вот недоноски… Недоноски ползли на брюхе по реке, а я осматривался. Чудесное место нам досталось для тренировочной базы. Скромный двухэтажный дом в местечке Ла Рош, что в национальном парке, практически по соседству с курортом Мон-Тремблан. Едешь по Сороковой автостраде, нервничаешь, материшься… Ни одна блядь не пропустит, когда полосу меняешь! Тем более у меня в грузовике люди. Тем более это запрещено! Еще бы! Сорок квебекских идиотов, которых я везу в грузовой машине, спрятанными под пыльными одеялами. Для конспирации! Идея, кстати, отличная, мои кваки были впечатлены. Так романтично… Даже злобная сучка Джудит была там… Та самая, которая так и не простила мне того, что я ее трахнул, пользуясь слабостью, да еще и деньги потом из сумочки украл! Но рассказать об этом никому не смела, ведь это рушило напрочь ее имидж идейной лесбиянки! Я, когда их подсаживал в кузов, подставил руку ей под задницу. Если бы взгляд обжигал, эта поблядушка прожгла бы кости моего черепа насквозь. Неважно. Я их загрузил, закрыл машину… и мы поехали! Дима и Сережа ждали меня уже на месте, в доме, где их встретил Сэм. Собственно, благодаря ему мы эту базу в собственность и получили. Домик в горах, на берегу озера, буквально пять метров! – а с другой стороны река и склон горы… Рай! Мебель – дешевая, подвал забит картинами и ремесленными изделиями. Клиент оказался артист. Ну или так – Артист. Говорил с мерзким квебекским прононсом и чуть от злости не обосрался, когда я его поприветствовал: «Hi how are you today»[67]. Но тут разве угадаешь?! Это такая же лотерея сраная, как и в Молдавии. Смотришь – человек с виду румын румыном, говоришь ему «Buna ziua»[68], а у него пар из ушей идет. «Говорите по-русски, пожалуйста». Говоришь «Добрый день», а он тебе с каменной рожей: «Nu inteleg vorbiti romaneste va rog»[69]. В Квебеке то же самое дерьмо, только в роли румынского и русского здесь выступают французский и английский. Правда, больше лицемерия… Но тут, в горах, стесняться нечего. Клиент сразу меня возненавидел, хоть я и перешел на французский и весь день на нем только и разговаривал. Как я его люблю! Язык Мольера, Расина и Уэльбека… О-ла-ла. Но клиент, лицемерная франкоязычная гадина, уже и слушать ничего не хотел. Во-первых, мы опоздали на три минуты. Неважно, что последние пятьдесят километров дорога была в горах… заносило грузовик… шел дождь… Во-вторых, из какой я страны? Иммигрант? Мне нравится тут? Правда, Квебек лучшая страна в мире? Ясен пень. Мы носили и носили картины этого лицемерного мудилы, который изображал из себя куртуазного и жовиального маркиза Де Сада… а был на самом деле сраной деревенщиной. Позже, когда Сэм душил его, я все-таки не выдержал и объяснил клиенту все это, глядя в глаза. И оказалось, что Сэм оказался прав, когда объяснял все это… насчет убийства, взгляда и прочего. Ей-богу, я чуть не кончил! Но до тех пор мы славно попотели с Сэмом, перетаскивая тяжеленные сейфы, которые «забыли» опустошить. Но ведь совсем ничего… двести килограммов каждый… мы что, не мужики?.. Станки для резки дерева… На них клиент делал поделки. Вокруг бегала его долговязая женушка с вытянутым лицом. Клиент смахивал на д’Артаньяна, которого укусил вампир и который пролежал в беспамятстве в канадских лесах двести лет, после чего открыл для себя фаст-фуд. Плохо выглядел клиент! Мы работали до позднего вечера, и, увидев, как на горы опускается ночь, я махнул рукой на надежды вернуться домой живым. Дорога в горах этих смертельно опасна. Тут перевернулись уже пять грузовиков, предупредил нас один из местных, показывавших, куда ехать. Навигатор здесь не работал. И связь. Так что, когда мы закончили к ночи, я твердо решил переночевать в машине. Но клиент-засранец с аппетитом пообедал. Ему подали спагетти, он их всасывал в свой жадный рот, усевшись прямо на диван, который мы несли… Он придерживался иной точки зрения на наши планы. Немедленно выезжайте! Все это мне так надоело, что я попросил Сэма, не стесняясь, на французском языке, прикончить придурков. И он выполнил мою просьбу. Добродушный Сэм, не меняясь в лице, ударил ногой в живот жену клиента и, пока та ползала по полу, сходил за ножом на кухню. Я придерживаюсь мнения, что в семейных парах локомотив всегда – мужчина. Поэтому Сэм просто зарезал бедняжку как ни в чем не виноватую. От страха ее буквально парализовало, так что трудиться особо не пришлось. Это оказалось так просто! Раз, и все! Нет проблемы, никаких хлопот… Как комара прихлопнуть… дрянь, которая тебя раздражает, мучает… Бамц – и нету! Пока мы вози-лись с бабой, клиент заперся в подвале, где отважно пытался набрать номер то ли полиции, то ли «Скорой». Но ведь в горах связи нет! Он прожил там последние лет пять! Сам же рассказывал, изгаляясь… Пока мы потели, прохаживался да болтал про свое видение искусства… как живет тут отшельником… затворником! Столпник! Дебилы в Монреале и Квебеке его не понимают… Он говорит о городе Квебеке, разумеется. Мы, иммигранты, еще не в курсе, но в Квебеке есть город Квебек. Квебек в Квебеке, вот так. Ха-ха! Вдобавок он уверен, что мы как люди неквалифицированного труда не имеем представления, что значит быть Художником. Артистом! Ничего… Мы, черви, ползающие в прахе, когда-нибудь сможем оторвать свои головы… эй, осторожнее с комодом, это наследство бабушки! – и осознать, как нам повезло. Мы перевозили дом Самого… далее шли имя, фамилия. По приезде в Монреаль я поискал данные в Интернете. Ноль. Ничего. Мудила рисовал свои картинки на картонках годами и даже единого упоминания нигде не заслужил. Так бывает. Но я, поглядев на картонки, пришел к выводу, что в этот раз мир оказался прав. Клиент наш, как выяснилось, был настоящим графоманом от живописи. Единственная его великая работа представляла собой пятна крови, оставшиеся на холсте, на котором Сэм душил мудилу, пока я рассказывал ему о своих взглядах на современное искусство. Целый час! Бедняга даже и обосрался – Сэм пояснил мне, что в случае асфиксии речь идет о норме, – но в штаны… Так что на холсте была лишь кровь. Мудила мотал головой, так что пятна составили рисунок… Что-то сложное и достаточно красивое. Мы связали трупы проволокой, обмотали ее вокруг парочки станков и погрузили те на лодку. Работалось с удовольствием! Выплыли на середину озера. Плюх, легкий шум – и тишина. Вернулись на огонек – оставили в доме свет. Хватиться мудилу никто не должен был, так как сегодня он переехал. В другую такую же дыру, как я понимаю. Детей у них не было, конечно. Это же стандартная квебекская семья. Им по 45. Какие дети? Они еще слишком молоды. Должны пожить для себя! Так мы заимели чудесную тренировочную базу да вдобавок продали все старье, которое грузили в машину, скопом. Отдали итальянцу-старьевшику, поджидавшему добычу по улице Хошелага, которая так растрахана и покрыта такими дырами, что на нее полицейские машины даже и не рискуют выезжать. Царство скупщиков краденого! Я, конечно, говорю об индустриальной части… Выручили мы с Сэмом-Нимбасой по двести долларов на каждого. Я даже за квартиру часть долга погасил, так что у консьержа настал праздник. Торт, свечи. Наверное, и шлюхи. Мне трудно сказать, потому что я сбежал. Позвонили из «Радио-Монреаль», позвали на встречу. Но не в студию, нет… Условились пересечься под мостом у парка аттракционов «Ла Ронд». Смешно! Но кваки мои вполне серьезно отнеслись к болтовне про конспирацию и увязали в ней все глубже… Становились всё серьезнее. Это меня пугало! Так что на встречу я пришел слегка нервный, и предчувствия не обманули. Там засаду организовали! Вот странно… Предчувствия хорошие меня обманывают всегда! А вот плохие – никогда не обманывают. Что это – лузерство с рождения? Наверное! Времени подумать об этом мне хватило, потому что под мостом меня схватили, натянули на голову что-то темное… толкнули в машину… повезли! Я думал, конец. Даже обрадовался. Но нет. Машина резко тормознула, мешок с головы стянули, и я увидел, что мы – у входа в музей Стюартов… Тоже на острове… Маленький форт с зеленой лужайкой во дворе. Дети мои обожали там играть. Прекрасный вид на реку, на мост. Зеленый из-за покраски, он походил на гигантский памятник бронзовой эпохи, возведенный невесть откуда приплывшими в Монреаль кельтами. Драконов не хватало! Или то были хетты, прискакавшие на львах? Не знаю, не знаю. Тем более стемнело, и мост выглядел просто черным. Трещинами в небе над рекой. По той неслись катера спасателей. Загорелые мускулистые парни, занятые тем, что высматривают девок в бинокль. Как я хотел к ним! Но я очутился здесь, на скамейке во дворе форта. Напротив сидели сумрачные Максим и Каролин. За ними стояла пара парней в прекрасной физической форме. Суровые, наголо бритые. Новобранцы Армии Освобождения Квебека! Пока я налаживал связи с заграничными союзниками, они не теряли времени, сказали Максим и Каролин. Отлично, оживился я, думая, что речь идет о конспирации. Но есть вопросы, мрачно добавил Максим. Какие это? – пискнул я. Говорят, будто я просто болтаю… ничего конкретно не делаю… вожу их за нос… вымогаю деньги… Короче, пустобрех! Все бы ничего, да только я уже слишком много знаю. Кто говорит, спросил я. Ну говорят, сказал Максим. Я поднял голову и увидал вдалеке кучку жмущихся к крепостной стене личностей. Группа поддержки. Мелькнуло в отсвете огней пароходов с реки что-то белое… Блядская блондинка Джудит! Месть лесбиянки! Все ясно… Каролин, смущаясь, сказала, что они сейчас будут судить меня судом партии и в случае обвинительного приговора расстреляют и сбросят в воду. Я перешел в контратаку. Язвительно поинтересовавшись у Максима, с каких это пор Фонд Независимости и Освобождения Квебека расправляется с бойцами за освобождение и независимость Квебека?.. Жду пару секунд. Предвосхищая споры, спрашиваю. Так что, тренировочная база Фронта закрывается? Больше никому не нужна? И инструкторов, которые прибыли в Квебек под легендой программы иммиграции для квалифицированных работников… мне их отправлять обратно? Два опытных военных инструктора! С бэкграундом боевых действий! Головорезы, стальные люди! Я привез их сюда… выправил документы… обманул спецслужбы Канады… Еще и базу купил! Между прочим, часть денег доплатил из собственного кармана. И вот она, благодарность! Лица постепенно смягчаются. Показываю снимки домика в горах… повезло, сфотографировал! Хотел просто жене показать, как люди живут. Вот, мол, и мы когда-то… Может быть… «Когда-то»… Когда свистнут на горе раки, которые сожрут в озере все трупы, которые мы с Сэмом туда скинули. Кстати, восклицаю. За нами – мной и еще одним бойцом Фронта, завербованным недавно – это к вопросу о том, кто и чем занят, – следовали по пятам двое агентов. Явно из англоязычной части Канады. А то и англичане! Может, даже американцы… В общем, нам пришлось пойти на крайние меры, чтобы оторваться от преследования. Проверить просто. Они в озере. На дне! Группка от стены форта подходит к нам, Каролин и Максим дико извиняются, не смотрят в сторону Джудит. Но все ясно! Именно по тому, как в ее сторону не смотрят, мне и понятно, кто все это затеял. Подчеркнуто великодушно не говорю ни слова. Предлагаю устроить тренировки на этих же выходных. Звоню тут же с мобильного Диме… Сергею… Плету про экстрим-лагерь… Пара переходов, как на учениях, само собой, без оружия. Это же пейнтбол! За пять часов работы – по две с половиной сотни каждому. Заметано? Конечно! Значит, говорю собравшимся, в следующие же выходные приступаем к активной фазе сопротивления… Начнем тренировать добровольцев. Тяжело в учении, легко в городском бою! Английская пуля дура, а французский штык – молодец! От радости мои квебекские друзья чуть не плачут… Обнимаются! Даже Джудит, сучка, слегка смягчается и позволяет мне проводить ее до дома, когда мы возвращаемся в город. Я шатаюсь, как пьяный. Меня могло бы не быть уже на этой улице… под этими небоскребами… бултыхался бы сейчас в камышах у набережной Лонгея… обед для рыб! Джудит железным тоном объясняет, что произошедшее с нами было ошибкой, она строго гомосексуальна… Видимо, перепила. Нужно остаться друзьями! Все так оборачивает, как будто я ее замуж звал. Нет, конечно. Головная боль с такими! Так что торжественно заверяю милую блондинку… конечно, милую, это ведь по ее милости меня чуть на дно Сен-Лоран не спустили!.. что и сам понимаю ошибочность произошедшего. Инцидент больше не повторится! Я забыл вообще, что было. И что было? А? Джудит, кажется, верит, поэтому клюет меня на прощание в щеку дружеским деловым поцелуем. Как будто током в лицо дернуло. Машу ей вслед и отправляюсь домой. В метро решаю, что оставлять Джудит в живых опасно. Рано или поздно дурочка снова взбесится, а я окажусь не на пике ораторской формы, и тогда… Монреаль не вынесет двоих!

* * *

…Мы тренируемся в горах. Если бы в этом лесу остановился табор цыган, они бы украли все листья. Все сплошь золото: желтое да красное. В серебристой реке форель выпрыгивает на камни, чтобы посушить волосы да поглазеть выпученными глазами на косуль. Те вертят задницами у воды, переступают копытцами по камням помельче. Сверху парит сокол. Древние гранитные горы, укутавшись в шубы палой листвы, готовятся к зиме. Нас они не понимают и не замечают. Все верно! Мы тут оккупанты. Пришельцы. Горы говорят по-индейски и с индейцами. Крики кучки дебилов, ползущих по воде, горам неинтересны. Мы с Димой и Сергеем смотрим, как добровольцы Национального Фронта Спасения Квебека от Англосаксонской Тирании проходят препятствия. Корячатся! Дима-полицейский отправляется рыться по вещам приехавших, а я проверяю тормоза грузовика. Они, конечно, ни к черту. Пробег его – 400 тысяч километров, ручной тормоз не работает вообще, а правая фара выбита, как глаз Кутузова. Но Игорь-молдаванин не заменит грузовик, пока тот не рассыпется на дороге. На 40-м шоссе я уже этого ждал. Машин собралось много… все сигналили, возмущались… А тут откуда ни возьмись – легавые. Одна машина, другая. Явно дорожный инцидент! Я надеялся, в «пробке» все мои сорок пассажиров задохнутся и вся эта история с Независимым Квебеком, которая начала действовать мне на нервы, рассосется сама собой. Увы. Все выжили. Потея, как крыса в перевернувшемся корабле (я не видел такую, но опишу вам мельчайшие детали ее, вплоть до волосков, ведь я – эта крыса), я проехал мимо полицейских машин. Еле выбрался из города. Пошло 15-е шоссе, потом Трансканадская трасса… Как всегда за городом, стало легче. Машин все меньше, все больше уток и домиков по бокам трассы. Луга, гольф… Как хороша Канада! По горам добираемся к домику, выгружаю добровольцев у мостика у озера. Выясняется, что сучка Джудит взяла акваланг! Не верит мне, сомневается, что были какие-то агенты, якобы спрятанные на дне озера. Улыбаюсь, желаю удачи в поисках. Уточняю место. Так что, когда облаченная в гидрокостюм идиотка всплывает, лицо у нее кислое, как кленовый сироп, простоявший на солнце месячишко-другой. Да, действительно. Решаю, что в следующий раз нужно снова отправить Джудит в подводные поиски, но перед этим перерезать какой-нибудь шланг у нее на акваланге. Она определенно становится угрозой! Со мной совершенно согласен и Малыш Даун, которого я привез в грузовике, но в кабине. Он сейчас совсем вытянулся, ему уже на вид все четырнадцать. Дома ему приходится складываться, изображать из себя гимнаста, из тех, что прячутся в коробочки фокусников. Уменьшается в пять раз! Поэтому родители Малыша Дауна искренне верят, что парню все еще год. А он же не виноват, что растет как на дрожжах! Это все магия Маниту и Брата-Бобра… что-то такое они дали скушать братцу Дауну, грибов каких-то. Но тут маскироваться не нужно, на базе нашей Малыш Даун может побыть собой. Лыбится, глядя на жопу Джудит, которая ползет на брюхе по камням через реку. Говорит, что с удовольствием бы… Да не вопрос, говорит Сэм. Я его с Малышом Дауном познакомил, и они сразу друг другу понравились. Не настолько, чтобы Сэм малыша трахнул и задушил, но все-таки. Сэм обещает, что когда придет время Джудит, то Малыш Даун обязательно получит свою порцию пирога с мясной начинкой. Даун мычит и хлопает в ладоши. Заметано! Мы сидим на бревнышке и отдыхаем, я забил папироску с местной травой, затягиваюсь… передаю Сэму, Малышу… Крики новобранцев-сепаратистов – кажется, им навстречу вышел медведь, – словно собрали в большой стеклянный ящик и бросили в воды реки. Словно с затонувшей подводной лодки кричат они. Нам все равно. Маниту смотрит на нас глазом сокола и благословляет пометом, брызнувшим из птичьей задницы. Малыш Даун хотел было счистить его с моего плеча, но я мягко останавливаю парня. Если птица нагадила на тебя, это, считай, к большим деньгам. А-а-а-а… Еще затяжка… Новобранцы скрываются в лесу. Их по пятам гонит, как вальяжный, уверенный в себе волк домашних овец, Дима-полицейский. Наконец-то он дома! Наконец-то может командовать! Ничего не делать, получать за это деньги, распоряжаться людьми… Жалко, пытать пока нельзя! Наконец пропадает вдали и Дима. Малыш Даун рассказывает о непростых отношениях с родителями. Они, мать их так, англофоны и евреи, а он, получается, патриот франкоговорящей Канады и антисемит. Везде евреи… одни евреи… весь мир сраный принадлежит евреям! Ему в школе ребята – да, периодически Малыш Даун, выбравшись из люльки, ходит тайком в школу – рассказывают. А кто ребята? Сплошь иранцы, сирийцы да арабы. Они столько ему всего рассказали! И про Сион, и про заговор, и про тайные правительства, и про паука в банке, который кровь со всего мира сосет. Протоколы Сионских Мудрецов! Заметил ли я, что в Канаде даже весь бизнес принадлежит евреям? А еврейские кварталы? А одежда? Все верещат по поводу мусульман с их платками несчастными, а евреи нагло расхаживают по Монреалю в кипах и рваных рубашках. Бабы – в закрытых наглухо платьях и колготках телесного цвета. Толстых! Даже летом! Ни на жопу посмотреть, ни на сиськи! Это разве нормально? Неуважение к местной культуре… Да и к мусульманской общине!

Пораженно слушаю. Интересуюсь, неужто это наш Малыш Даун проникся мусульманской пропагандой, отказался от родителей? Что за черносотенные штучки, откуда эти гитлеровские высказывания… Он что, Бухенвальд тут решил организовать? А ну-ка, рассказывай! Мы уже улеглись на травку, верный Сэм принес одеяло. Мы прижались спиной к планете Земля, и та несет нас. Вот лучшая карусель! И вертится недостаточно быстро, чтобы у нас закружилась голова. О Земля! Как я люблю этот кораблик… Странную люльку гигантского космического обзорного сто тысяч других прилагательных колеса. Я влюблен в воздух, я пью его, как олени в канадских парках – воду. Та отдает на вкус серебром, и я кладу себе под язык монетку на случай встречи с Хароном. Или с Луной. Она обожает серебро, потому что разбрасывала его когда-то со своего платья на Землю. О Луна. О Земля. Да у меня встал! Малыш Даун, смеясь, утверждает, что я все в мире… чего уж, сам мир!.. воспринимаю как объект сексуального вожделения. А если я не хочу поиметь членом, то имею глазами, слухом, всеми органами восприятия, короче… Я жру и пью этот мир, я пользую его. Ненасытный Владимир, хапуга. Ну на то он и Владимир, владыка мира, примирительно говорит Сэм, забывший уже свое настоящее имя. Столько их у него было! Кстати, о Сэме. Он делится со мной и Малышом Дауном кое-чем… Не могли бы мы помочь ему в одном небольшом дельце… Исключительно совет! А что случилось? Ну…

* * *

…после того, как я упросил Сэма не убивать бродяжек, тот выполнил обещание. Уже само это выдавало в нем иммигранта, человека свежего, непривычного еще к канадским условиям. Какой смысл держать слово? Я ведь и проверить не мог! Зачем отказывать себе в удовольствии… наслаждении? Просто потому, что у кого-то… я говорю о себе!.. – есть какие-то предрассудки, стереотипы. Тем более я уже от них отказался. Убийство – вовсе не плохо, ничего особенного в этом нет. Мне даже понравилось! Куда лучше убить того, кто действует тебе на нервы, чем терпеть. Но когда я просил Сэма не убивать шлюшек, то еще этого не знал. А сейчас поздно! Видите ли, Сэм оказался человеком чести. Перестал охотиться в метро. Не выходил на Сэнт-Катрин в дождь… Местной полиции этого только и надо. Они сразу свернули программу поисков загадочного маньяка. Наверное, остепенился! Шеф полиции города даже дал по этому поводу пресс-конференцию. Через средства массовой информации поблагодарил анонимного преступника и посоветовал обратиться за психологической помощью к какому-нибудь специалисту. Преступник ведь тоже жертва! После этого главный легавый города вернулся к любимой теме. Финансирование! А поскольку проклятое правительство в Оттаве сокращает расходы на полицию, то мы отказываемся патрулировать улицы в ночное время. Крутитесь как можете! И еще, мы бы хотели изменить отношение провинциальных властей к выплате денег на обед с 14.00 до 16.00 при условии, если полицейский встал в 6.40, но если уже в 7.55, то мы готовы допустить сокращение финансирования…

Настоящие попрошайки эти полицейские Монреаля! Вся их служба и состоит в том, чтобы выпрашивать еще и еще денег. Думаю, это их Сэму нужно ловить и трахать. Но Сэм сошел со скользкой дорожки маньяка и стал нормальным человеком, который пытается бороться со своими комплексами… фобиями. Как? Ищет единомышленников! Сэм дал объявление в Интернете. Французский он знал еще не очень хорошо, поэтому пользовался гугл-переводчиком. Получилось что-то вроде: «Моя искать твоя трахать наслаждать любить боль чуть чуть насилий в задницу да а если у кого лоб на глаз вылез то вовсе не обязательно натянуть на срака можно и потихонечку. Моя большая красивая черная кожа блестеть как конец если встать и опять же здоровенный. Мой твой искать твой мой писать мой твой звонить». Разместил на сайте знакомств. Ну и, ясное дело, отозвался мужик! Сэм-то этого не понимал, но кому еще отозваться, если он перепутал род и искал «он» и «твой». Бедный Сэм! Да и я не счастливый! Нам, русским, непросто здесь жить. Французы специально (видимо, мстили за поражение Наполеона… за голод в Москве… Березину и отступление…) сделали все рода прямо противоположными нашим. Стол у них «она», «книга» – «он», и так во всем. Голова кружится! Господи, да что там стол! Член у них тоже она! Bite! Понятное дело, путаешься… Вот и Сэм спутался. Девушка – как ему казалось – написала ему и пригласила в гости. Сказала, их будет трое. Звали девицу Мангота. Опять же – с «а» на конце. А Сэм за полгода работы в дружном коллективе русскоязычных грузчиков уже пообвыкся с некоторыми правилами… синтаксисом… русского млять на ха языка. Если на конце «а», значит, род женский. МанготА. Она. Сэм купил флакончик духов, вылил на свои черные подмышки, потому что – и тут молдаване правы – негры ужасно потеют. Прикинул новый костюм. Побрился! Почистил зубы, взял парочку презервативов… Приехал в дюплекс, в Ласале. Там, где вся срань иммигрантская селится, скидывается по сотке, потому что – 500 долларов за квартиру… Уже это – первый настораживающий знак. Когда двери открыли, оказалось, что с той стороны Сэма ждал мужик. Молодой и смазливый, но все-таки. Но Сэм, памятуя о том, что их будет трое, все же вошел. И в мужика вошел, раз уж все равно пришел. Поимел того быстренько и отправился на кухню, пить кофе. Юноша же в это время решил прикорнуть. Сэм сидит на кухне, смотрит по телевизору хоккей – конечно, а как же! хоккей и дебильные юмористические сериалы! больше на канадском телевидении ничего не показывают… – в это время раздается звонок. Юноша спит крепко. Выпил три мартини и парочку таблеток снотворного. Сэм открывает. На пороге… снова мужик. Да что вы меня, за педераста, что ли, держите, думает Сэм с негодованием. Но… гость в дом – бог в дом! Так что Сэм пускает второго молодого человека и трахает его, пока хозяин спит. Устал уже! Тем более что гость – китаец. А китайцы в Монреале нагловатые. Смотрят с прищуром, будто знают про тебя что-то, чего ты не знаешь. Азиаты! И этот не исключение. К тому же китаец, пока Сэм его трахает, глаза свои прикрывает все сильнее, и они у него косят все больше. Мы сейчас так понимаем, это он от удовольствия. Но тогда Сэм, находясь в полевых, так сказать, условиях, не оценил обстановку… Не сумел. И ему показалось, что китаец смотрит на него – трахались-то они перед зеркалом – все высокомернее и высокомернее. Будто сказать что-то хочет. Желтая раса покорит мир! Так что Сэм, трахая китайца, завелся еще больше и, увы, не в смысле секса. Закончив, вернулся на кухню. В холодильнике – шаром покати, как у педиков и принято. Они же постоянно заказывают жратву на дом. Потому что деньги есть! Это мы, иммигранты, в кулинарном отделе супермаркетов картошку да старую, жаренную в машинном масле курицу покупаем… Омерзительная жрачка! Зато дешево! Но у этих педиков, к которым случайно (мы с Малышом Дауном переглядываемся и фыркаем, но Сэм не обижается… он знает, что мы его любим) Сэм зашел, еды нет совсем никакой. Сэм понимает, что очень хочет жрать. Настроение падает еще больше. Опять же, с китайцем презерватив порвался. Кто знает, какой гадостью этот парень мог его, Сэма, заразить. В Монреаль слетаются болячки со всего света. Тут даже насморком болеют насмерть. Да чего далеко ходить! Недавно на него, Сэма, в автобусе кто-то чихнул, так он три недели встать не мог. Врач, правда, говорит, что это все из-за ВИЧ, но помилуйте. Вся Африка с ВИЧ живет, вся его деревня – ВИЧ-положительные, вся область… вся страна, континент! – и ничего, живут! Вообще, все это сказки, думает он, Сэм. Ну про ВИЧ и тому подобное. Все это придумали белые, чтобы морочить голову африканцам. Нет никакого ВИЧ, и болт нужно вставлять безо всякого презерватива. Он же из каучука! Вдумайтесь – ка-у-чу-ка! Это же Химия! Белые обманом заставляют нас натягивать на шланг химию, чтобы совать ее в нежное тело женщины. Африканской труженицы! Ну порой и в китайского прохиндея, которому по ошибке засадишь… Тот, кстати, пошел спать в обнимку с хозяином. Тоже выпил снотворное. Перед тем как заснуть, объяснил Сэму, что они оба работают в компании, занятой разработкой программного обеспечения. Целый день пялишься в компьютер! Поэтому вечером не можешь заснуть. Приходится пить снотворное. Утром встаешь разбитый, приходится подбадриваться энергетиками… другими таблеточками… Вот такой круговорот! Как он, Ли Жчу Бынь, завидует Сэму… его работе на свежем воздухе… простому, ясному взгляду на мир… И вооххрррррррр… Уснул! Сэм с отвращением посмотрел на парочку и вновь отправился на кухню. Денег на обратный билет у него нет, а карточку на метро он никогда не покупал. Старался ездить «зайцем». Раз такое дело, придется ждать утра. Сэм допивает весь кофе, всю банку на 900 граммов растворимого кофе выпил. Он не то чтобы любит кофе. Просто это инстинкт грузчика такой. Тебе не дадут на чай… ничего не оставят… Поэтому ты должен сожрать, выпить, украсть и трахнуть все что можно. Грузчик – это ландскнехт, и весь мир для него – Германия времен 30-летней войны. Разорить, трахнуть и сжечь! Если бы на кухне оказалось 900 граммов яда, Сэм бы выпил весь яд. Будь там куча дерьма, он бы съел дерьмо. Но там оказался только кофе. После этого Сэм ложится на диван в другой комнате и лежит. Спать не может. Кофе же! Час, другой… Время так медленно тянется перед рассветом. Сэм ждет, когда можно будет поехать с нами – со мной и Малышом Дауном – за город. Отдохнуть на даче, пока долбоебы из какого-то там Фронта Спасения Квебека спасут свои задницы от ожирения, совершая тренировочный марш-бросок. Вдруг раздается шум. Сначала показалось, будто бы показалось… Или, кажется… Да нет, показалось! Сэм закрывает глаза и вдруг слышит шум отчетливо. Причем это неприятный шум: такой, когда ты понимаешь, что человек, который шумит, старается не шуметь. Сэма от страха чуть не стошнило. Вот тебе и цивилизованная страна! Добро пожаловать в Африку, сынок! Но пока Сэм обо всем этом думал, у него не дрогнул на лице ни один мускул. Он все так же ровно сопит. Сказался большой опыт жизни в условиях гражданской войны. Сердце стучит ровно. Тук-тук. Нос сопит спокойно. Пссс-с-с-с-сппп… Но мышцы напряжены… готовы к броску. И когда дверь почти бесшумно приоткрывается и от нее к Сэму бросается кто-то, Сэм мигом скатывается с дивана в ноги к нападающему, хватает его за колени и валит на пол. Сэм ставит вслепую агрессору подножку, вырывается, включает свет, разворачивается, бьет вертушку, применяет прием мельница… нежная слива стряхивает с ветвей снег… кот трогает лапой воду…[70] Наконец оказывается лицом к противнику. Тут дело кончено! Даже у двух монреальских задротов-педиков нет никаких шансов против здоровенного парня из Африки, у которого только легкая форма ВИЧ и рецидивы лихорадки Эбола. А там – только один. Китаец. Сэм валит педика с ног, связывает. Доволакивает на кухню. Жалко, кофе кончился! В ходе короткого допроса выясняется, что пацан по фамилии Мангота и его китайский дружок заманивают в постель доверчивых иммигрантов, и, дождавшись ночи и пока те уснут, разделывают жертвы топором и пилой. Еще живых! Снимают все это на камеру. У них уже огромная коллекция домашнего видео. Только, пожалуйста, не убивайте! Так, а где хозяин квартиры? Мангота? Он в самом деле спит, переборщил со снотворным. Сэм открывает шкафчики комода… находит видео… действительно… Не обманули! Смотреть страшно. Убили мясники примерно сотню доверчивых ребят, приезжих. Почему их? А их легче всего выманить. Как так? Все дело в том, что иммигрантские семьи быстро разрушаются. В стране – нехватка манды! Местные мужики, уставшие от избалованных феминисток… поблядушек чертовых… сразу окучивают приезжих баб. А те и рады бросить мужей! В результате каждый второй иммигрант остается без бабы. А трахаться хочется! Все ищут… дают объявления. Когда выясняется, что в квартире мужики, а не бабы, многие остаются, потому что уже поздно… метро… денег нет… да и вообще… Остаются, потому что педики! А кто не остается, того берут в оборот сразу. Предлагают кофе на дорожку, сыплют транквилизаторы. Транквилизаторы – идея неплохая, бормочет Малыш Даун. Я предостерегаю его, сообщаю, что в права наследования в Квебеке можно вступить лишь в 21 год, так что нечего и мечтать прикончить приемных папашу с мамашей. Тем более они его на помойке подобрали! Да что он за человек такой! Мы говорим обо всем этом уже в машине. Я сообщаю Каролин и Максиму по рации (детские, на три километра действия, купил в Wallmart[71]) за 12 долларов каждую… что у нас срочное дело. Мы вернемся утром. А пока выполняйте распоряжения инструкторов. Просто копируйте движения! А мы несемся по холмам – нас заносит, и я отклоняюсь в сторону от руля, как пассажир взявшего вираж самолета с боязнью высоты. Какая глупость! Но инстинкт есть инстинкт… Несемся мы в Монреаль, пока Сэм заканчивает свою историю. Подробности я опускаю, потому что Малыша Дауна от них вырвало, натурально. А он у нас не брезгливый, ничуть… Вкратце: когда мы приехали, китаец уже разделан по всем правилам мясницкого искусства, а его приятель Мангота лежит на кровати с заклеенным скотчем ртом и глазами, и даже ушами. Тяжело сопит. Это меня так нервировало, что я попросил Сэма заклеить ему и ноздри. Но предложение не было принято, потому что Мангота нужен нам живым. После этого мы фасуем остатки Ли Дзы Бао… или как там его… в плотные картонные упаковки, в каких посылки отправляют. Быстренько ищем в Интернете с адреса Манготы координаты… подписываем, а после сбрасываем в почтовые ящики. Голову – Ее Величеству Королеве Британии, в Виндзорский дворец. Руки – премьер-министру Канадской Федерации, господину Хапреру. Ноги… Тут мнения расходятся. Малыш Даун жаждет отправить ноги в офис Либеральной партии, потому что он – умеренный консерватор и хотел бы видеть возврат Северной Америки вообще и Канады в частности к ценностям Белого Человека. Приятель Сэм возражает. Он как этническое меньшинство… проще говоря, негр… все же тяготеет к левому крылу политического пейзажа. Боится консерваторов! Давайте поэтому, говорит он, отправим ноги китайца в офис консервативной партии. Много спорили, даже до драки чуть дело не дошло! Хорошо, я с детства трус, поэтому миротворец отличный. Порешили на том, что отправим посылку к центристам. Чтобы никому обидно не было! После приступили к самому главному. Мажем в крови Манготу, высыпаем на него все кассеты с шалостями. Запихиваем в пасть еще таблетку и нажимаем под горлом. Как коту, которому противоглистное в пасть суют. После этого дожидаемся, пока ублюдок уснет… протираем все, к чему Сэм прикасался… и уезжаем. Из телефона-автомата звоним в полицию. На следующий день в Канаде, дрогнув, как гигантский механизм башенных часов, начинает сначала медленно, а потом все быстрее, увереннее… крутиться дело серийного маньяка Манготы. Заголовки! Подводки! Репортажи! Передачи из зала суда! Мировая сенсация! Несчастный ублюдок не отпирался. Утверждал лишь, что как раз китайца-то и не убивал. Тот был его любовник! А кто убил? Он не знает… Уснул, а очнулся с заклеенным скотчем ртом, глазами… слышал слабый шум. Скотч отодрали, и уже – свет фонаря в лицо. Легавые! Версия со скотчем была так нелепа и фантастична!.. Конечно, ему никто не поверил. Как не поверили в то, что он не имеет никакого отношения к надписям на частях тела. Но и за дело рук организации это не выдашь. Так что власти напряглись! Нам того и надо. Мы с Малышом Дауном ходили на процесс ублюдка развлечения ради. Смотрели, как он ежится в камере, как от мороза… На судью с молотком. В парике и мантии, все как в кино! Улыбались друг другу. Здорово мы тогда все обстряпали, говорил мне глазами Малыш Даун. Еще как, подтверждал я взглядом. Иногда Малыш, забавы ради, мычал, крутил глазами. Сэм на суды не ходил, боялся, что Мангота его узнает. Он вообще после того случая как-то слегка погрустнел, перестал душить людей. Кажется, излечился! Ну разве что если мы для дела просили. А так – ни-ни. Так что когда мы вернулись на тренировочную базу наутро и я вывез всех измочаленных пробежками и бегом вприсядку добровольцами Армии Национального Фронта по Защите Квебека, Сэм отказался душить Джудит. Я не настаивал. Всему свое время. Малыш Даун, посмеиваясь, занял место в люльке. Сэм уселся на соседнее сиденье. Добровольцы замерли в грузовике. Репортаж про маньяка они увидали уже в домах, уютных кондо с телевизорами диаметром 10 метров, дорогой мебелью из белой кожи и стиральными машинками «Вирпол». В новостях говорили многое, и даже про то, что на лбу бедного китайца, чья башка прикатилась в Лондон как мяч для игры в регби… чемпионат Содружества!.. и на его руках, доставленных к премьер-министру, было кое-что нарисовано тушью. Некий тревожный знак. Своего рода черная метка британским колониалистам от Армии Освобождения Квебека. Надпись шрифтом, стилизованным под иероглифы. А что там было написано? «Je me souviens»[72].

* * *

Дима-полицейский наконец-то сломал ногу, а Женя вернулся. Все это произошло в один день, так что мы, как папаша Пантагрюэля, даже и не знали, плакать нам или смеяться. Тем более что вопрос «плакать» не стоял. Дима долго шел к тому, чтобы сломать себе что-нибудь. И пришел! Работал невнимательно, все время спотыкался. Это оттого, что мысли его – далеко. Где-то в Молдавии. Или в мифической Канаде, где Дима должен разбогатеть. То и дело рассказывал нам про лифтеров, которые 90 долларов в час получают. И подворовывают! Кроме того, у Димы есть знакомый румын, который днем учится на курсах французского языка, а ночами убирает в офисах. Пять, семь офисов… Вот тебе и сотня за ночь. Вдобавок он отправил бабу убирать офисы. Дети румына убирали офисы. Теща и тесть румына убирали офисы. Семья озолотилась! Стоило румыну встать на колени перед унитазом, чтобы прочистить ком дерьма, там застрявший, как оно превращалось в золото. Румын прядал ослиными ушами, вынимал слиток из толчка и шел дальше. Вот что знал Дима. Твердо знал! Конечно, все это чушь… Типичная иммигрантская сказочка. Каждый, кто хоть раз пробовал работать ночью, знает, что это такое. Жизнь в сумерках! Ночью на автомате моешь чашки, пылесосишь ковролин, драишь окна и наматываешь на пластиковые крутилки бумагу, чтобы квакам удобно задницы свои подтирать. Утром спишь в метро… автобусе. Просыпаешься в постели, сам не знаешь, как там оказался. Открываешь глаза, а на улице ночь уже. Фонари… Значит, пора вставать! Два-три дня, и человек превращается в кусок плазмы. Плевок! Все это знали. Дима это тоже знал, потому что пробовал убирать по ночам. Но упорно твердил нам историю про румына. Думаю, ему просто нужно было что-то, чтобы уцепиться, держаться… Он уже понял, что ставка сделана не на тот цвет. Что в Молдавии он, коррумпированный полицейский с тремя магазинами по приему металлов, жил в десятки раз лучше. О, магазины! Замкнутый процесс, беспрерывное производство. Дима посадил на кассу жену и верных людей. Те принимали медь, олово, сталь… Молдаване несли рельсы, телеграфные столбы, крали по ночам провода электростанций. Все перепродавалось. Дорого! На следующий день Дима арестовывал похитителей. Те откупались от суда деньгами, полученными за воровство электропередач. Занимали еще, чтобы откупиться и от судьи. А раз так, нужны деньги. А где их искать? Украсть люки от канализации. Сдать в магазины Димы чугун на вес! Так и жили! Вся Молдавия так жила, и Дима жил. Катался, как сыр в масле. Пал жертвой мифа про Канаду… процветающую… Опять же, его очень беспокоили русские. Спать ему не давали! Дима считал, что русские расстреляли семью Чаушеску, потому что слишком уж хорошо Румыния в конце 80-х жила. Русские мешали ему жить в Кишиневе. А вот в Канаде все прошло! В Канаде оказалось не до русских! Здесь своих козлов полно: проклятых канадцев, сволочей франкоговорящих, выблядков… Потомство ссыльных и проституток! Я запомнил это, как пароль. Можно подумать, все молдаване, о которых я с утра до вечера слышал, представляли аристократические роды… Внуки князей, бояр и певиц Оперного театра Вены. Но молдаване вообще народ злословный. Я знаю! Я же сам из Молдавии! Но это не единственный недостаток Димы, увы. Он ходил не глядя, вот что хуже. Если он нес диван, то не убирал руки под него, когда проходил в дверь. Не оборачивался назад со стиральной машинкой на плечах. Не контролировал положение ступни, поднимаясь по лестнице. А ведь грузчик должен быть осторожен, как проводник караванов в Афганистане. Чуть зазевался, и уже раз – глаза не закрываются, тело остыло, и только грифы над ущельем кружат. Ждут, значит, пока прокиснешь! Чтобы твердым не подавиться! Я часто спрашивал Диму, почему он, кстати, не поехал в Афганистан. Или в Африку какую-то. Эти же дурачки там только и делают, что убивают друг друга. Делят золото, алмазы… Наемники нужны постоянно! А он, Дима, практически военный человек. Учился в полицейской академии в Яссах… танцевал стриптиз в Бухаресте. Ну пока в академии учился. Короче, военная косточка. Но Дима, как и подавляющее большинство людей в форме, трусил. Воевать не хотел. А вот я бы подался, всерьез мечтал об этом. Жаль, без гражданства не брали… Поплыть куда-то в Африку, убить пару десятков местных, заработать как следует… Опять же, можно погибнуть. Раз-два. Так просто. Тебя просто нет. Страховка – семье, а тебе – путешествие к звездам. На одной из них сидит Маленький Принц и лелеет розу. Отчего-то у него лицо моего сына. А роза – вылитая дочь. Я бы врос в их планету уродливым баобабом и никогда уже больше не отпускал. Мы бы кружились в черной пустоте, в блестках звезд, как я кружил их когда-то. В прошлой жизни. Когда хватал за руки и раскручивал на траве в парке, у чертова колеса, звенящих бубенцами лошадок детских каруселей, под тополями… Хватит! Все это морок! Так ноги и ломаешь! Задумался на минуточку, вспомнил что-то… Идешь, как блаженный, с улыбочкой… Вот и попал! В такие моменты никто тебя не тревожит, не зовет. Все знают: грузчик поплыл. Он уже не жилец. Доходяга в ГУЛАГе. Утратил волю, силы. В этот-то момент нога и трещит. Раз-два. Димина – просто крякнула. Будто утка над «дюплексом» пролетела. Кряк. И вот уже Дима садится на здоровой ноге, словно фигуристка в кошмарном сне – кружится, почему-то на пыльных одеялах посреди узкой лестницы, а не посреди катка под музыку вальса, испуганно матерясь. Кровь, белая кость, тяжелое дыхание сквозь зубы. К счастью, рядом с ним – я. Было кому позвонить в «Скорую», объяснить ситуацию. Молдаване… хваленые лингвисты, только жались смущенно по стенам вдалеке. Им не до языка! Они тут дело делают! Когда «Скорая» приехала, Дима благополучно упал в обморок, так что мы загрузили его в машину и дали неправильный адрес жительства. Это чтобы чек на лечение домой не прислали! И имя дали чуть другое… и фамилию… Ищи-свищи потом Диму, Министерство здравоохранения Квебека! Конечно, рабочей страховки у него нет. Он вообще не существовал. Как и все мы. Работали нелегально. Можно, конечно, требовать чего-то, но в таком случае тебя ведь просто заменят на какого-нибудь свежего дурачка… Дима этого не хотел. Ему деньги нужны… Как всем нам! Так что он задумался о своих бедах… что-то опять такое с женой, а может, с тещей… и нога его сломалась. Разлетелась, как карточный домик. Хозяин, Игорь, очень сокрушался по этому поводу. Ая-яй! Как нехорошо, ребятки! Ну что же делать… Закончим перевозку сегодня? Ясное дело! Мы набросили одеяло на кровавое пятно, оставшееся после Димы, – и продолжили брести по темной лестнице. Караван задумчивых странных верблюдов с деревянными горбами из «Икеи». Правда, сил плевать не было. Попить-то не дали! И не только. В туалет тоже не пустили. В тот день работали мы у арабов. А это всегда – Путин то, Путин сё. Брат, скажи мне, ты за Путин или против, да? Если да, а, на, я тебе на чай дать! На чай, конечно, не давали, потому что арабы на чай не дают. Зато много болтовни про Ближний Восток, проклятых американцев, и, разумеется, – Путин. В то время как раз русские начали на Сирию бомбы сбрасывать. Мне, в принципе, все равно. Единственное, я очень рассчитывал… ну как русский… на свою долю в военной операции. Скажем, одна бомба из тех, что запускались… чтобы досталась мне. Я бы ее продал, даже Диме-полицейскому бы в Молдавию отвез, в магазин по приему цветных металлов. И зажил бы себе спокойно… у Днестра. Днестр, наш узкий и маленький Сен-Лоран. По утрам бы писал, днем прогуливался у воды. Ловил трели соловьев в кустах, сбивал бы палкой звон бубенцов с овец над холмами. Бездельничал! Вот на что я рассчитывал, окажись у меня одна русская бомба в руках. Но мне бомбы не положено! Все они полетели на головы каким-то кретинам, которые перед камерами резали чьи-то головы. Или не на них. Я не интересовался. Я давно уже не смотрел телевизор. Он, как современное кино, перестал транслировать реальность. Студия, просто студия… Но арабам я, конечно, про Путина заливал. Подчеркивал сходство имени. Я ведь тоже Владимир Владимирович! Иногда это действовало, и мы получали десять долларов на пятерых. Расходились, сплевывая. Не от брезгливости! Просто в доме у араба – даже если он очень богат – всегда грязно… Всегда много пыли… шерсти… Отплевываешься, как кот, который себе сраку вылизал! Мы и были такими котами! Единственное, сраки-то мы лизали чужие. Тот араб, у которого на лестнице Дима сломал ногу (позже мы выяснили причину – это идиотка-жена араба несла зачем-то бутылку с водой, пролила) не пускал нас в туалет. Категорично! Путин ему, значит, брат, а отлить мы в его туалете не могли, хотя и работали у него четырнадцать часов кряду. Не по законам. Не по мусульманским законам… Но по Сирии давайте, херачьте! Меня все это изрядно взбесило. Сначала Дима, потом туалет. Я сказал арабу, что лично позвоню Путину. Попрошу того захерачить одну ракету не в Сирию, а в Монреаль. В квартиру его… Саида… ибн-Саламида… сладкого, как халва, с черными губами и синими деснами, маслянистыми глазами и чересчур оттопыренными ушами. Да, я уже не выбирал выражений! Выступал, как настоящий расист! Сэм меня поддерживал. Ему, бедняге, тоже досталось. Он же негр, а арабы негров за людей не считают. Черная слизь булькает под ногами. Вот что такое негр для араба. Так что мы хотя бы в квартиру могли зайти, а Сэм должен был принимать от нас вещи – строго завернутые, чтобы руками не касался – за порогом. Вот такое братство! Пугал я араба, пугал, но нервы у него оказались крепкие. Так и не пустил нас в туалет. Пришлось отливать по очереди на колесо грузовика. Все бы ничего, но происходило это в городе, средь бела дня. Приехала полиция. Здоровые жлобы в форме, с бронежилетами, двадцать штук. Мигалки, мегафоны. Так мол и так, руки за голову, легли на землю. Мы бы и рады, да мы же на нее отливали только что. Но делать нечего! Из-за машин уже начали постреливать, появились вертолеты… огоньки… Ба, да это же камеры! Телевидение! Так что мы покорно легли на землю. Нас обыскали, выписали штрафы на имена, которые мы назвали – и тут уже не повезло не то чьему-то домовладельцу, не то просто бедолаге Смиту, – и позволили продолжить работу. Сладкий хозяин шнырял крысой, спрашивал, как там Путин. Уважают ли его, любят ли его в России так, как любят они, представители свободного арабского мира? От болтовни его мы совсем обессилели, пришлось даже пятиминутную паузу брать. Это его возмутило. Пять минут отдыха на пятнадцать часов работы? Мы что, не русские?! Он думал, русские – это такие крепкие ребята. Всем чертям назло! Ах, вай… Так что пришлось подналечь. А когда мы уже закончили и разгрузили полностью набитый грузовик, хозяин отозвал нас в сторону и, загадочно улыбаясь, сказал, что совсем забыл о подвале. У него тут маленький подвальчик… Совсем маленький! Он клялся в этом Аллахом! Матерью клялся, и детьми, и женой. Жену, кстати, мы бы трахнули. Если бы силы остались. Симпатичная идиотка лет тридцати… с глазами навыкате… Как все арабки, она занималась тем, что бросала нам под ноги коробки. Особенно часто, когда мы шли со стиральной машинкой или шкафом на двоих. Еще мы перенесли ей беговую дорожку. Конечно, без дополнительной платы! Это же совсем легко… двести килограммов всего. Дорожка жене клиента не нужна. Девка еще не расползлась, хотя близка была. Но пока… Крутила задницей и так и этак. Я, глядя на нее, рассказал Богдану и парочке молдаван, чьи имена и не запоминал уже, про историю с француженкой. Дело в том, что мошенник-Игорь продал нас не глядя. Подписал контракт и на подвал. А это – еще часов десять работы. Ведь он, маленький такой, оказался примерно с половину дома. И выносить из него наверх – по узкой винтовой монреальской лестнице из скользкого металла – предстояло сотни три коробок и мебели на пять квартир. Время поговорить было! Работа грузчика вообще – единственное, что в нынешнем механизированном мире предоставляет возможность свободной беседы… оживленной дискуссии… на свежем воздухе… под открытым небом… Аристотель в наши дни открыл бы свою Академию как компанию по перевозкам. Но об этом я коллегам рассказывать не стал. Они не знали греков по фамилии Аристотель. Они Пандопополуса знали – тот продавал вино по два доллара за литр в старой мастерской по ремонту машин – а вот Аристотеля нет. Ну и кто ему виноват? Сам не справился! Так вот, француженка. Молодая, красивая блондинка… В обтягивающих штанах, как они тут в Монреале носят. Когда она открыла нам дверь, лицо у нее было заплаканное. Ходила молча по дому да показывала, что нужно будет увезти на склад… на хранение… Нет, это не мадам… Это все месье… Тот, нахмуренный, сидел в углу, писал эсэмэски… Богдан, сколько мы с ним работали, всегда говорил мне, что у меня излишне интеллигентное лицо. Думаю, это неправда. Но оно задумчивое, факт. Так что именно меня француженка – я понял, что она не местная, уж очень человечное лицо… – отзывает в сторону. Плача, делится. Ее мужик – настоящий подонок. Ушел от нее к 20-летней. А ей, простите, сколько? Сорок! Но это неправда! Мадам великолепно выглядит, что за бред. Двадцать, двадцать два максимум! Француженка улыбается сквозь слезы… Великий народ! Всегда держат марку. Стиль! Француженка в состоянии оценить комплимент, даже если ее к гильотине ведут. Она не вызывает из-за него полицию нравов, не обвиняет тебя в сексуальной агрессии. Она улыбалась сквозь слезы… кусала губы… просила меня то остановиться, то сказать ей что-то. Ты лучше всех, говорил я искренне, потому что обязан был верить в это. Конечно, я уже скакал на ней спустя три часа после того, как мы отгрузили ее вещи и я вернулся. Случайно якобы. Попросил попить и руки помыть. Напарников отправил самих. Вздохнул свободно! Это были два украинских дебила. Оба из Харькова! Один был за войну на Донбассе, другой – против. И оба – упрямые, тупые кретины, за десять центов готовые друг друга удавить и сами удавиться. Тот, который симпатизировал Востоку, носил шорты, треснувшие на яйцах – от ширинки до копчика… вот так!.. ничего не стеснялся! ездил так в метро, – и постоянно спрашивал, на какое отделение технической школы ему поступить. То ли мастер по ремонту ночных горшков, то ли специалист по откачке дерьма из раковин. Много платят! Но если ремонтировать горшки… скорее дадут гражданство! Он ел каждые два часа. Но если ели другие, он ел чаще, потому что всегда садился возле тех, кто ест, и поддерживал с ними непринужденную беседу. Проще было откупиться. Мы и откупались. Своей едой Андрейка – именно так, на украинский лад – предпочитал не делиться. Ну и ладно. Ей можно подаваться, уж очень жадным он был. Отсчитывал центы… брал кофе с собой, а не покупал его в «Тим Хортоне». Аж доллар экономишь! Андрейка обожал говорить о себе, о своих планах и перспективах в Канаде. Носить вещи он не любил, просто становился поодаль от клиента и перекидывался с ним шуточками, прибауточками. Не отзывался на призывы войти в страп, понести что-то. Совсем не таким был Антошка. Тот не работал под дурачка, был для этого чересчур злым. Все-таки для игры в Швейка нужно хоть какое-то… минимальное, что ли, благодушие. Антошка был зол. Невероятно! Особенно – из-за русской оккупации административных районов востока Украины. Так и говорил! Мы часами слушали его пространные монологи про оккупацию, русскую армию, как бравые украинские солдаты остановили ее на подступах к… Парень жил в атмосфере фильмов позднего СССР про Вторую мировую войну. В его мозгу мигали лампочки пультов, звенели телефоны специальной связи, читали доклады генералы, щелкали сапогами полковники, стремительно передвигались по карте черные и красные стрелки. И надо всем этим раздавались торжественные звуки песни про журавлей обосравшегося от напряжения певца Козбона. Вот как жил Антошка! Само собой, на Украину – его ужасно бесило это «на»… в, в, только в Украину!.. – он не собирался. Там опасно, могли убить. Антошка останавливал русскую армию здесь, в Монреале. Носил, понимаешь, мебель. Ужасно пугал этим оккупантов. С Андрюшкой они частенько проводили свои споры – настоящие религиозные диспуты – до белого каления друг друга доводили. Настоящие украинцы! Упрямые, как два барана. Стоят на мосту и не шевелятся. Я в такие моменты старался их обходить. Само собой, как люди, чьи мозги раскисли, ничем настоящим – литература, манда, жизнь, путешествие в себя, – они не интересовались. Так что я с облегчением отправил их на базу. Даже чаевые им отдал! Тринадцать долларов, по четыре на брата. Но с учетом обстоятельств… по шесть с половиной на каждого! Ребята плакали, прощаясь со мной. Само собой, у каждого оказалось по пятьдесят центов, чтобы поделить доллар. У Антошки новее… Еще бы! Он уже давно жил в Канаде. История успеха! Так, сверкнув полтинничком при разделе чаевых, они и уехали на тарахтящем грузовичке, а я вернулся в дом. Там уже не сидел в углу этот con[73], который так раздражал мадам своим присутствием. Я напомнил ей, как она красива. Попросил бутылку пива, сказал, что все будет хорошо, что мне кажется, ей нужен кто-то, с кем бы она могла поговорить… если я ошибаюсь, она скажет, и я уйду. Просто поговорить. Само собой, она меня в спальню сама втащила. Женщины! Сегодня ее бросили, и она убивается… головой о стенку колотится… а уже на следующий день раздвигает ноги перед незнакомцем. Собственно, почему нет? Я трахнул Анни – она сказала, что родом из Бретани, а я рассказал ей про выставку книг в Сент-Мало… белые паруса… зелень моря в синем зеркале небес… Сент-Мало!.. Жак Картье – идиот, ведь только идиот может покинуть такое место сам, по доброй воле… Я говорил ей, какое у нее красивое лицо и великолепное, зрелое тело. На вид ей было не больше двадцати пяти, а раздетая она соответствовала тридцати. Так что я и в самом деле не понимал, чего это она так расстроилась из-за какого-то дебила с непременной бородой и взглядом озорного дебила – настоящий франкоканадец! – неужто из-за того, что парню на пять лет меньше, чем ей? Так и мне меньше! И вот я тут, скачу между ее ляжек, и она только и делает, что по моей заднице когтями водит. Снимает стружку! Совсем как зубами с члена, когда слюни по нему пускает. Оттрахала меня Анни задорно. Все почему?.. Женщины, в отличие от золотых рыбок, кошек, свинок, хомячков, канареек и прочей живности, в самом деле чувствуют мир… планету… И нас, убожеств, они чувствуют. Говоря «убожество», я говорю о мужчине. По сравнению с женщиной любой, даже самый чувствительный и лучший мужчина – как я, например, – просто автомобиль из дерева рядом с космическим кораблем. Так что не нужно врать женщине. Если уж играешь, вживайся в роль. Я вжился. Я верил в то, что говорил Анни. Про возраст, внешность. И она чувствовала, что я верю в то, что говорю. Будь у меня хоть одно сомнение, она бы его кожей ощутила. Откусила бы мне яйца! Но я предельно честен, и она отблагодарила меня как следует. Мяла мне задницу, будто арабка – тесто на лепешку! Это, кстати, пошло на пользу. Грузчики много ходят по ступенькам, поэтому нам следует разминать ягодицы. Восстанавливать кровоток! Анни помогла мне это сделать, так что храни, боже, Бретань. И блинчики ее, и сладости, и полосатые, как тельняшка, флаги. Да здравствуют молочной белизны зубы… дойное вымя… ляжки, белесые, словно туман над Бретонью. Боже, благослови Анни! Так я выкрикнул перед тем, как она меня дожала и все свои запасы нефти я ей в глотку слил. Било и било. Словно водохранилище Гувера прорвало! Еле успел вынуть, когда все кончилось… Выдернуть! Иначе проглотила бы все, член мой сожрала бы. Уходил я от нее опустошенный, задумчивый. Еле сил хватило, чтобы выспаться. Это, конечно, не получилось. Чем больше взял, тем больше хочется, так что я ночью проснулся от того, что обшариваю тело жены… обнюхиваю… трогаю… Она ответила взаимностью. Слились, как две тени. А потом побледнели. Рассвело. В шесть утра меня уже ждали на парковке, а оттуда мы попали сюда, к арабам. Дима сломал ногу и попал в больницу, а у нас оказался еще и подвал. Так что мы ждали подкрепления. Пока таскали коробки, позвонил Дима. Благодарил. Сказал, что в больнице очнулся на операционном столе. Медсестра спрашивала имя, фамилию. Он, конечно, врал, каждый раз говорил разное. Они понимали, что он платить не хочет. А он понимал, что они хотят, чтобы он заплатил. Рабочий инцидент во всеобщую медицинскую страховку Квебека не входит. В нее вообще ничего не входит, кроме профилактического осмотра врача раз в год. Курим, пьем? На сон жалуемся? До свидания, следующий! Это – бесплатная медицина Квебека. Остальное – за деньги. У Димы их не было. А если бы и оказались, он бы платить не стал. Так что Дима представился Никитой. Потом – когда ему дали наркоз – Василием. Иваном. Саидом. Аль-Молдави. Наконец, Мойшей. На последнее обиделся врач-анестезиолог, который оказался еврей… Малому показалось, что Дима над ним издевается. Он велел обождать. Диму бросили в коридор, он там пролежал часа три. Мимо бродили медсестры-тайки. Маленькие, зеленые из-за своих халатиков, сновали туда-сюда гномиками. Наконец Диму простили. Завезли в операционную. Дали веселящего газа. Дима стал петь песни про Катюшу, танкистов, про румынов, переходящих Прут. Он же бессарабец! В голове у него поэтому каша… каша из дерьма и блевотины… Произнес политическую речь. Про Россию, Румынию, оккупацию, Путина. Слава богу, говорил он все это по-румынски, которого, конечно, никто не знал. Но слово «жид» анестезиолог распознал и отомстил еще раз – дал газа меньше, так что Дима чувствовал, как его режут. Всякий раз, когда скальпель задевал что-то… этакое… и Дима выгибался от боли, над ним склонялась сотрудница à la clientèle[74] госпиталя и спрашивала: так как зовут вас?.. адрес… телефон… Дима держался! Абн Ид Саид… нет, Георгий… кажется, Николай… хотя запишите Ниной! Адреса давал разные, телефоны. Так и не выпытали у него ничего. Ищи-свищи потом Диму! Он все это рассказывал мне, уходя от госпиталя после наркоза и с гипсом на ноге. Ковылял, как Терминатор. Отстреливался. Само собой, за ним гнались. Но Дима просто оттолкнул велосипедиста какого-то. Тот упал… Дима схватил руль, дернул на себя, сел и покатил одной ногой. Он и сейчас катит! Я слышал в трубке стрельбу, крики… Оставалось пожелать Диме удачи. Он спросил, не нужны ли нам еще помощники. Он ведь уже в строю! Ему очень нужны деньги… Скажем, долларов сто. Он бы мог работать всю ночь, а утром пойти на занятия по французскому. Там выспаться… Увы, Дима был совершенно непригоден. Пришлось врать, что все закончено. Тем более что подмога подоспела. И это оказался Женя! Наш маленький, улыбчивый Женя. Фальшивый казах, покоритель женских сердец… Едва он появился на лестнице, на самом верху ее забрезжил свет. Жена араба появилась с подносом с чашечками кофе… пахлавой… еще какими-то сладостями. Сучка явно потекла. Женя улыбнулся ей, снял с себя майку. Жена клиента прислонилась к стене. Стала кончать, вздрагивая всем телом. Мы тактично делали вид, что не замечаем, проходили мимо с коробками в руках. Отвернувшись. Женя, подвигав бровями, достал телефон и стал отсылать СМС. Набирать правой рукой. Работал левой. Ничего не изменилось! Он наверняка и дрочил левой рукой, пока правой строчил послания своим возлюбленным. Кстати, где она, его гречанка? Что случилось на Корфу? Женя – наш юркий Цезарь – работая и отсылая СМС-ки, стал рассказывать.

* * *

началось все с того, что билет в Афины показался дороговатым. Женя наш ведь не только влюбленный мандострадалец… Он еще и иммигрант! А иммигрант – он как правительство Харпера! Вечно пытается урезать расходы. Так что Женя, рассудив, подозвал к себе стюардессу. Симпатичная, крепкоспинная немка… Рейс был от «Люфтганзы», так что в нем и кормили хорошо, и выпить наливали. Женя, глядя на облака, меняющие плоскость за иллюминатором – они как раз вылетали за пределы плато Сен-Лоран, и впереди ждали клочья разбросанных островков Новой Шотландии, – объяснил стюардессе обстановку. Экономия получалась пятьсот долларов! Немка вначале не поверила, думала вызвать пилотов, скрутить Женю. Пришлось пускать в ход обаяние! Женя вновь подвигал бровями, поулыбался, попросил разрешения снять майку. Немка, против воли, присела рядом, стала слушать. Спустя каких-то несколько минут план Жени ей показался вполне реальным, прагматичным. Немцы ведь большие прагматики! Иначе в Берлине 45-го хер бы кто выжил! А они выжили. Манду на сигареты меняли, минет – на кусок хлеба. И вот! Великая страна в центре Европы вновь приглашает к себе иммигрантов! Что-то такое Женя еще ей говорил до тех пор, пока немка – просто из-за интонаций… из-за гипнотического Жениного взгляда… – не начала течь. Клейкая, сладкая жидкость. В салоне запахло сексом, повеяло трахом. К тому же все, что со стюардессы натекло, стало собираться в швах воздушного судна… Протекать! Из самолета закапало, возникла угроза разгерметизации. В результате экипаж принял единственно верное решение. Сделали пересадку в Новой Шотландии. Жене только того и надо! Он трахнул стюардессу в туалете, пока механики осматривали самолет, и вылез наружу через толчок. Сгруппировался, а подружка смыла. От аэродрома, где он поменял билет на деньги, Женя затрусил к другому аэродрому. Хотел купить билеты на рейс через Стамбул. В 10 раз дольше, зато дешевле! Но не тут-то было. Рейс на Стамбул отменили. Чересчур много хитрожопых иммигрантов стали им пользоваться. Из-за этого аэрокосмическая отрасль Канады перестала развиваться, промышленность утратила стимул. Но и тут Женя не растерялся! Он ищет рыбаков, договаривается. Ну как? С женами их договаривается. Спустя какой-то час один рыбак соглашается везти Женю через Атлантический океан на своем баркасе к его возлюбленной, в Грецию. Экономия тысяча долларов! Этих денег, лихорадочно прикидывает Женя, хватит на то, чтобы пустить пыль в глаза его Каллисто и ее родителям заодно. Получить ее дыру на неделю. В полное распоряжение! А дальше… Будь что будет! После дыры – хоть потоп. Вот такой простой принцип у нашего казаха-путешественника, который отправляется в свой Анабасис на старой лоханке с ржавым дном и без паруса. Двигатель, конечно, барахлит. Весла, разумеется, поломаны. Зато есть сеть, которой можно ловить рыбу и есть. Но кроме нее, и другая пища! Женя ведь забрал все свои пять обедов с рейса в «Люфтганзе», у своей сладенькой немецкой фрау. И вот, дав гудок, баркас с Женей отправляется в путь. Наверное, нет смысла напоминать, что все, о чем я говорю, Женя проделывает с телефоном в руке, отсылая СМС и фотографии… Он даже немку трахал с фотоаппаратом в руке! А когда гречанка спросила, чего это у Жени телефон так трясется, тот отстучал сообщение про аварию над морем. Что-то драматическое. Взволновать! Опять же, думал Женя, будет сюрприз его Каллипсо. Та думает, что он уже погиб над Атлантикой, а тут… раз – и приплыл! Мысли об этом греют Женю. Возбуждают практически. Это очень кстати, потому что мотор баркаса – Женя называет его Катерина, в честь своей возлюбленной… велит краской на борту намалевать… – уже заглох. Как, почему? А кто знает! Квак, владелец баркаса, разводит руками. Только и говорит, что «désolé»[75]. Это такая универсальная, магическая формула в Квебеке. Квак может сделать все что угодно – разбить машину… проехать на бульдозере по детскому саду… оторвать голову вашей собаке… поджечь планету, наконец! – а после он говорит вам «désolé». И все! Вопрос исчерпан! Он же извинился! Этого достаточно, ему в школе объясняли! Так что квак, извинившись, быстро прощается с Женей, прыгает в маленькую моторную лодку – само собой, там и мотор в порядке, и сиденье сухое, это же для себя! – после чего пенный след суденышка исчезает. Прямо на глазах пораженного Жени. Но слезами горю не поможешь. Так что наш Одиссей, думая о гречанка Катерине, достигает огромной, поистине атлантической эрекции. Его член встает так, что на него по ошибке налетает самолет, следующий курсом Дания – Исландия. Судно разбивается. К счастью, там одни только иммигранты, шваль, летевшая с пересадками. Они рассыпаются по морю и краснеют в нем жилетами, пересвистываясь в ожидании спасателей. Как бы не так! Когда на место крушения прибывают военные корабли Канады, спасать уже некого. Все перемерзли. 190 взрослых, 14 детей и 10 членов экипажа. Ну что же поделать… Désolé! Женя уже довольно далеко от места трагедии. Он ведь умудрился обратить свою слабость в силу. Намотал на свой член рубашку, штаны, еще какую-то рухлядь. Наконец, рыболовную сеть! Она стала парусом его триремы «Екатерина»! Строго говоря, сеть состоит из ячеек, грубо говоря, дырок, так что ветер никак не должен надувать этот парус. Но Женя схитрил! Он сначала бросил сеть в море и вытащил ее, полную рыбы. Этой рыбой он заткнул дыры. Получился парус из живой рыбы, осьминогов, кальмаров, лангустов и прочей живности… Парус изобилия! Вся живность шевелилась, пищала, потрескивала и пускала чернильные пузыри, пока хитроумный Женя, улыбаясь ветру и солнцу, несся по Атлантике так же лихо, как по 40-му шоссе на разгрузку квартиры из шести с половиной комнат. Были и русалки! Где-то в регионе Саргассова моря, куда Женю занесла нелегкая, он остановился на время. Во-первых, перекурить, во-вторых, набрать эсэмэску. Нет, не Катерине… Есть и другая девушка! Ай да засранец, ай да молодец! Мы хлопаем Женю по плечу, смеемся, аплодируем… Арабка у стены снова кончает. Жене не до нее. Он вспоминает, как долго в Саргассовом море пытался поймать попутный ветер. Переписывался со своей новой девчонкой. Она классная! У нее титьки из чистого золота, а дыра изнутри шелком выстлана. Там у нее внутри – Великий Шелковый Путь, и бредут по нему то бухарские купцы, то татаро-монголы скачут покорять мир. Жене мира не надо! Ему и манды хватит. Но в Саргассовом море уныло, киснут водоросли, птицы не летают даже. Одно расстройство! От него Женя совсем заболел и собрался топиться. Да и рыба в парусах стала подгнивать. А тут откуда ни возьмись раздается женское пение. Это русалки, понимает начитанный Женя и бросается к борту. Так и есть! Три обнаженные девки, одна при этом чернокожая, плещутся в воде и распевают что-то… Кажется, из Делин Сион. Женя демонстрирует нам фото русалок. Верим! Самое интересное, что вся эта история с рыбьим хвостом… это уже анахронизм, понимаете, парни. Русалки оказались вполне современными девчонками, у них ниже пояса две ноги и дырка. Все как у нормальной женщины. Просто живет она в воде, дышит в ней же и умеет очень красиво петь. Такая… модернизированная русалка. Жене их попалось целых три! Нет нужды уточнять, что именно случилось между путешественником и поющими обитательницами моря. Они взяли его на спины и понесли вдоль моря к побережью Кубы. Там Женя хорошенько отдохнул. Каждый вечер лежал в теплой воде, пока русалки его под водой обсасывали. Буквально! Член, руки, ноги, шею… Высосали донельзя. Ночью Женя пил коктейли, днем танцевал самбу с кубинками и трахал их за десять долларов. Кушал свинину и халапеньо! Вечерами ложился на пологий берег моря и, пока то сносило к нему остатки кораблекрушений с IV тысячелетия до нашей эры по сегодняшний день, пытался вспомнить, что он тут и зачем. Напрасно! Атлантика в тропиках обессиливает, крадет мысли, желания. Лежишь себе под рассветом и ждешь заката. Ночью поют птицы, шуршат змеи, танцуют крабы. Трахаешь женщину, которая лежит рядом. Только кончил, а вот уже и рассвет. Ползете к воде, плюхаетесь. Лазурное небо. Белый песок. Красные цветы. Сливаешься с фоном, встраиваешься в пейзаж. Так человек в тропиках деградирует. Ну или, точнее, возвращается к истокам, корням. К одноклеточному состоянию. Это же рай, счастье! Женя тоже так думал. Он загорел, стал спокоен, счастлив… Почти забыл, как его зовут. Тут-то его телефон и тренькнул! Это Катерина, гречанка с Корфу, обеспокоенная долгим отсутствием сообщений от своего мандострадальца, писала. Спрашивала, как дела да куда пропал. Так Женя и очнулся! Понял, что его рай – сраная хижина у берега моря, в котором можно ноги порезать об острые водоросли, а русалки – обыкновенные задроченные кубинки с толстыми задницами, что за десятку в день ему отсасывают. Где перспективы? Рост? Карьера? Грязное село у берега грязного моря… Прокоптишься лет пятьдесят, а потом сдохнешь тут же, и крабы сожрут твое сгнившее от тропиков мясо. Разве это жизнь? Стремление? Женя замышляет побег, он выбирается ночью из хижины, где спит с русалками… выпутывается из их волос, вынимает руки из их мохнаток, ноги – из их задниц… Бежит трусцой к берегу моря, сначала бредет, потом плывет. Держится, пока его не подхватывает течение. Оказывается в Саргассовом море. Путешествие было очень опасным, но Женя, если честно, этого не заметил. Он держал правую руку с телефоном над водой и следил за тем, чтобы экран не замочить. Говорю же, Цезарь! Кстати, о телефоне. Зарядки оставалось на два дня, так что следовало поторопиться. Женя строчит эсэмэс Кате, отсылает ей снимок своего почерневшего и разбухшего в тропиках члена, после чего приступает к активной фазе операции. То есть, добравшись до судна «Катарина», Женя чинит паруса, латает дырки кожей пойманных рыбищ и вызывает ветер. Каким образом? Все просто! Скачивает в Интернете по запросу «как вызвать бурю» информацию. Какой-то ведьмовской обряд. Что-то про сатанизм и такое прочее. Сначала выглядело смешно, признает Женя. Пришлось прыгать без трусов по палубе, чертить какие-то круги… треугольники. Постепенно цирк темнеет, на небе появляются грозовые тучи, сверкают кое-где молнии. Жене уже немножечко страшно, но он держит марку, проклинает Бога. Что?! Проклинает Бога, стеснительно подтверждает Женя. Выкрикивает оскорбления в Его адрес, мечет в него дерьмо, обзывает последними словами, целует в задницу изображение фигуры с рогами. Сатанист, да и только! К тому времени, когда обряд входит в заключительную фазу, море уже бушует вовсю. Вдалеке жалобно пищат русалки. Просят хотя бы двадцатку на чай оставить. Но Женя дьявольски недоволен тем, что они отвлекли его от финальной цели путешествия. Это не дорвавшись до их манды он пел сладким трубадуром! Получив свое, он груб и властен, словно Вильгельм Завоеватель. Он велит выткать огромное полотно со сценами покорения манды, и увидеть его можно в Байё, как и прежде. На нем изображен Женя, который с щитом и топором в руках убивает беззащитную манду и хоронит ее на пляже, между морем и песком. А также целая вереница мохнаток, которых Женя уводит в плен, чтобы заставить броситься в пламя осажденного замка с песнями в честь кельтского дракона. И, конечно, сам Женя. Он, с порыжевшими от солнца волосами, отбывает в путь. Море ревет! Девятый вал становится первым и сопровождает все последующие девять. Атлантика сошла с ума. По данным метеорологов США, Канады и Великобритании, это самый страшный шторм за всю историю проведения замеров и исследований. Затонуло три флотилии, двадцать авианосцев Китая… Удивительно! Ведь у Китая всего девять было. По фэн-шуй им нельзя четное число кораблей строить. Женя видит все это, он плывет через стихию, он ревет, как Дьявол. Он и стал Дьявол. Сам Бог боится Женю. Когда Женя идет к манде, даже Создателю нечего делать на пути у Жени. Иногда волны поднимаются так высоко, что под ними становится виден шельф, затопленные материки. Так Женя открывает Атлантиду! Спасенные жители ее благодарят Женю, на коленях просят взять их с собой – спасти мраморные дворцы и чудесные города, золотые нивы и пестрые сады… блеяние овец и солнечные улыбки аттических Аполлонов. Но Женя глух к их мольбам. Его уши запечатаны смазкой, которую он добыл из манды. Так что Женя проплывает мимо Атлантиды, обнаженной штормом, и та еще раз гибнет под ударами волн. Баркас «Катарина» проходит Атлантику, добирается до территориальных вод Ирландии. Тут шторм стихает. Зеленые поля клевера отсвечивают изумрудами в глазах Жени, которому так понравилось работать Дьяволом, что он не перестает оскорблять Бога. Все бы ничего, да тот – обидчивый господин! Поэтому с берегов Ирландии отправляются в поход на Женино судно змеи, все те самые змеи, которых заговорил когда-то святой Патрик, и которые под гнетом проклятия спали в мрачных подземельях острова, у леприконов за носовыми пазухами. Шипят, дряни! Плывут, задрав головы, словно Несси какие. Что делать, как спастись?! Тут Женя (набрав эсэмэс: «Смотри, как прикольно, лапулька, куча живности в море!» и сопроводив его фото), наяривает свою мачту, отчего она не просто задирается в небо, а протыкает его. Женин член пронзает стратосферу! Становится такой толстый, что с него осыпаются рыбы-прилипалы… кожура яблок… семена древа мудрости. Судно теряет балансировку и опрокидывается! Становится подводной лодкой! В воздушном пузыре под корпусом плывет Женя. Член ему теперь вместо руля. Гады не могут ничего с ним поделать, возвращаются в Ирландию. Там их отлавливает иммиграционная служба. Кому-то везет, остальных отправляют на рыбный завод, а после депортируют. Женя огибает Геркулесовы столбы и снова переворачивает лодку. С аэрофотосъемки, сделанной в тот день, видны три столпа. Так, благодаря Жениной любви к манде и Катерине, и манде Катерины, изменился ландшафт. Исторический и геологический. Ну а после того как баркас вошел в Средиземное море, стало совсем просто. Женя плыл вдоль берегов, ориентируясь по звездам. Ночами приставал к побережью. Утром оставлял на пляже гору рыбы, моллюсков. Через час находил рядом с товаром хлеб и вино, золото и ткани. Обмен шел бойко. Иногда Женя зазывал на свой баркас красивых юношей и девушек и, пока те рылись в горе бус, вздрачивал член и поднимал паруса. Продавал потом жертв в рабство. Настоящим финикийцем оказался Женя, и мы поэтому не удивлены его прекрасными и доверительными отношениями с господином Дьяволом, ставшим наряду со мной главным спонсором этого путешествия. Однажды Женя даже человека сжег! Чего не сделаешь ради попутного ветра… Между тем Греция приближалась. Женя уже миновал Крит, где продал пятнадцать рабынь странному морщинистому человеку, пришедшему на встречу с головой быка из папье-маше… речь шла о местном нуворише-извращенце, который гонял девчонок по лабиринтам музея. Корабль приблизился к Элладе. И вот звездной ночью трирема Жени, которая уже обзавелась тремя рядами весел и тремя десятками гребцов, прикованных Женей цепями к балке его члена, вошла в гавань Афин. Фейерверки! Праздники! В тавернах наливали вино даром, и Жене освещали путь к дому Катерины факелоносцы. Настоящие мистерии устроили жители Афин к приезду Жени. Злопыхатели, правда, говорят, что все это совпало с массовыми протестами греков против ужесточения финансовых мер государства по требованию кредиторов и МВФ. Мы этому верить не стали! Все грузчики Монреаля знали и верят до сих пор, что Греция устроила всенародный праздник из-за прибытия простого паренька Женьки к его девчонке – дочери богатых родителей. Эта легенда нужна нам! Мы хотели сказки, наши триремы требовали хоть какого-то якоря в нашем убогом существовании. Оно кружилось, как голова человека, рожденного с пузырями воздуха в голове. Такие не проявляют себя ничем лет до двадцати. А потом ты падаешь, и все в твоих глазах кружится. К счастью, недолго. Обычно с таким диагнозом умирают за пару недель. Мы умирали годами. Все кружилось перед нашими глазами, и мы хотели лишь, чтобы наш взгляд зацепился хоть за что-то… За сиськи и манду гречанки Кати, например. Которая оказалось не совсем гречанкой, о чем мы уже, впрочем, упоминали. Не говорили мы лишь, что Катя оказалась сучкой, настоящей, стопроцентной курвой. Сволочью оказалась Катя! Выяснилось, что она совершенно не ждала Женю и не верила в его появление. Настолько, что даже спала в кровати с другим мужиком, когда Женя постучал в двери ее дома. А ведь он так готовился. Голова Жени была украшена венком, тело умащено маслом. За ним стояли все его рабы… Свадебный подарок! Трирема колыхалась в волнах у берега, салюты приветствовали женишка. А тот стоит, растерянный, и видит, что в доме нет света в окнах. Громадный особняк белого мрамора с колоннами. Долго стучит в ворота Женя. Наконец выходит заспанная Катерина. Дверь приоткрыта, и Женя видит, что в одной из спален на кровати валяется молодой мускулистый пацан. Все это вкупе с засосом на шее гречанки не оставляет у Евгения никаких сомнений в характере отношений. Они трахались! Катя, сучка драная, давала этому парню совать свой отросток ей между ног. Ну а он как думал?! Катя переходит в контрнаступление. Конечно, у нее есть парень. Конечно, они трахаются! Бог ты мой, да это же просто интернет-болтовня между ними. Ей нужны психологические поглаживания, «лайки» в социальных сетях… Зачем ей в реальной жизни старик с гепатитом B, семью детьми и страпом грузчика на спине?! Да у нее таких придурков сотни! У нее в скайпе пять тысяч друзей! Может, она и кокетничает с кем… Так это же нормально! Женя ушам своим поверить не может. В это время, словно Катя заказывала, к дому начинают подтягиваться и другие. Хипстер из Москвы, который добирался к своей возлюбленной Кате из самого сердца России на мотоцикле… Киевский архитектор, с которым Катька познакомилась в интернет-форуме, где они обсуждали цитаты из великого Коэльо… Просто молодой набриолиненный турок, который хочет трахнуть Катю… Австралийский слесарь, взявший отпуск и приехавший повидать девчонку, с которой занимался разок виртуальным сексом… Постепенно площадка перед домом заполняется. Гул, голоса, разные языки. Вавилон! Все выражают свое недовольство… По их мнению, Катя обманула их, мозги им пудрила! А сама Катя сверху, на ступеньках, глядит на них с высоты своего дома невыспавшейся, злой Венерой… Еще с руками. Не думала же она, что идиоты и впрямь приедут! В это время просыпается отец Кати, крупный топ-менеджер богатейшей нефтяной компании. Глядит в окно. Приходит в бешенство. Отправляется в подвал, где у него хранится коллекция ружей и луков… он увлекается охотой, спортивной стрельбой… Выбирает лук потуже. Велит вышколенным филиппинским слугам закрыть ворота дома, после чего начинает женишков расстреливать. Какой вой поднимается! Будто в Афины стая волков забежала! Все молят о пощаде, выражают свои почтительнейшие чувства… Да поздно! Катя, дрянь этакая, даже и не досматривает бойню, отправляется в спальню, дотрахиваться со своим красавчиком. Это, кстати, ее родной брат. Дело все в том, что отец семейства живет по принципу – все в дом. Дети его слишком красивы и хорошо сложены и наследуют слишком много денег, чтобы пустить кого-то к этому золоту, этому мясу. Все остается в стенах! Катька и рада стараться. Вскакивает на шомпол и оглашает окрестности криком. А во дворе в это время настоящая бойня, и той, что проходила под номером пять, до этой, афинской, далеко. Стрелы, кишки, брызги крови, крики. Кто-то притворяется мертвым, но не тут-то было. На всякий случай всем перерезают глотки. Женя лихорадочно соображает, что делать. Лихорадочно – не метафора. У него поднимается температура, стучит сердце, его колотит. В самом деле лихорадка. Самое печальное – член-то поувял! Все путешествие, бродяга, торчал мачтой, грозил колонной. А сейчас, дурак этакий, скукожился. Еще бы! Понимает, дурачок – это из-за него Женя очутился в такой затруднительной ситуации. Стыдится наверх глянуть! Но не время сводить счеты… Женя прячет свой обретший обычные размеры член в штаны и пытается спастись. Замечает – всех, кто бежит к воротам и пытается перелезть, расстреливают в спину. Значит, нужно рвануть в обратную сторону. К опасности! Женя так и делает, прорывается в дом и теряется в его лабиринтах. Долго крадется по коридорам на цыпочках… Крики вдали слабеют, все стихает… Он – последний из живых женихов сучки Кати, которая мужиков по Интернету дразнит, понимает Женя. Обращает внимание на то, что дом богато украшен… В аттическом стиле! Решение приходит в голову одновременно с эрекцией! Женя аккуратно, стараясь не дышать, снимает с постамента одну из статуй и прячет ее под лестницу… Сам занимает ее место. Встречает рассвет почти что и правда окаменевшим – устал, бледен, глаза слипаются. И так как статуи в галереи, куда Женя попал – чуть сверху… стопы их на уровне голов… то Женю никто не замечает. Семья завтракает. Катька едет в университет, а потом в интернет-кафе. Братец ее – по девкам на пляж. Отец – в офис. Мамаша – к парикмахеру. Дом пустеет. Остальное – дело техники. Женя подмигивает горничной, та течет, они быстро трахаются, после чего наш герой, облаченный в платье горничной, выходит из дома. Якобы за покупками. Бредет с корзиной, пока дом из виду не пропадает. После – бежит. Сердце стучит, сзади гонятся мальчишки… все смеются, пальцем показывают. Но, чтобы выжить, чего только не вытерпишь! Какого только говна не съешь…

* * *

Супом из тыквы я давлюсь, потому что он пересолен. Но теперь моя очередь говно есть, чтобы выжить! После того как я вновь представляю Женю своим верным квакам, Надеж, Максиму и Надо, те начинают верить, что вопрос поставок оружия решен. Пути назад нет! Женя удачно снял фото бойни женихов на мобильный телефон – он же все время печатает и снимает, снимает и печатает… уже начал отправлять новой манде по переписке… готов копить деньги на поездку в Аргентину теперь – и мы демонстрируем их комитету Армии Спасения Квебека. Вот какую расправу учинили с нашими поставщиками спецслужбы Канады и ЕС. До Греции добрались! Но наш посланник Женя ускользнул. Вот что значит русский! Вот что значит быстрый! Но он же казах? А, да, казах, казах. Впрочем, это же одно и то же. Для французов разницы никакой. Что казах, что монгол, что русский. Брюбль – мой старый добрый пропавший Брюбль, миллионер с глазами собаки-бассета – во-обще придерживается теории, что кваки и русские – это одно и то же. Как, почему? Все просто, милые друзья! Америка заселялась со стороны Азии. Татаро-монголы кочевали в Калифорнию, Флориду, Мексику… Ну и, само собой, в Россию. Они, знаете, проходили иммиграционные процедуры очень быстро. Дело в том, что на момент переселения народов с материка на материк никакого Департамента по иммиграции Министерства по приезжим при правительстве Канады не существовало. Был закрыт! Здание стояло пустым. Его еще предстояло заселить. А толпы иммигрантишек, монголишек сраных, все скакали и скакали, шли и ехали. Всю Канаду заселили. Так появились гуроны… ирокезы всякие… Но ведь разрешения-то у них не было. Бумаг не было! Скажите на милость, разве может хотя бы один индеец Северной Америки с III тысячелетия до нашей эры до момента образования Канадской Федерации представить документы? Вид на жительство? Паспорт? Нет! Стало быть, никакого права у индейцев на жизнь! Правильно их вырезали! По всей строгости закона, но что поделать, такова жизнь. Этого, впрочем, Брюбль не говорит. Он ограничивается тем, что производит американцев… коренных, типа него, а не всякое понаехавшее говно!.. от жителей Сибири. Ну и русских. Татаро-монголы – это предки русских. Думаю, в Москве потолки бы обрушились от хохота, вздумай Брюбль рассказать нечто подобное. В каком-нибудь ночном клубе. В погоне за мандой! Но Брюбль поиздержался. У него нет денег, совсем! Он, кстати, недавно объявился, писал мне какую-то чушь про хоккей, еще что-то, просил помощи в продаже дома. Так и написал: «Мой друг, Владимир… Если я не сумею продать свой дом, то мое финансовое положение станет крайне шатким… Я разорюсь…» Ясное дело, он хотел помощи… участия! Прислал текст объявления на французском языке. Мне следовало перевести это на русский. Дорогой русский иммигрант в Монреале. Если ты хочешь купить настоящий дом… настоящий монреальский стиль… то ты нашел, что тебе нужно. Брюбль писал объявление с прицелом на иммигрантов из Москвы. Свежих, глупых, нажористых москвичей. Много денег, квартиры в пределах Садового кольца, проданные за огромные суммы. Без сомнения, все они купят дом Мишеля, который он продает всего за 9 миллионов долларов. Дом стоил 3 миллиона от силы, но Брюбль не стеснялся. Русофил! Значит, нужно поиметь русских как следует, обчистить как липку. Расписывал он дом, как владелица борделя девочек. Крепкие ляжки, упругие лобки, сочные рты, ночнушечка в дырочках. Отсосет – не моргнет! Получалось так, что Брюбль дом от себя отрывал, с мясом просто. Витражи, окна, заказанные у лучших дизайнеров Канады… двери и полы из драгоценных материалов… птицы, поющие по утрам в парке за окном… Само собой, речь шла о французском шансоне! Не какое-то говно на английском языке! Не какая-то Лавврил Авин сраная! Нет, извольте! Птицы за окном дома Мишеля Брюбля поют песни исключительно Делин Сион, на французском, заметьте, языке! Дом расположен в пяти минутах от станции метро, в двух минутах от средней школы, куда с 8 до 10 заходят и с 17 до 18 выходят стайки девчонок в гольфах и клетчатых юбках до полсраки. Бинокль и подзорная труба идут в комплекте с домом! Кроме того, Брюбль предлагал гараж, легкий массаж и памятник Сталину из бронзы тому, кто купит у него дом. Переводил все это я. Для иммигрантских газетенок… никому не нужных… никем не читаемых. Их разбрасывают в Монреале в русских магазинах, между мешков с гречкой, матушкой-горчицей и банками с кислой капустой. Хоп-хоп, казачок! Танцуй, пока молодой! Брюбль и танцевал, аж жопа дымилась: на дискотеках для русских девчонок, которым уже слегка за тридцать и которые ищут себе мужа. Приходишь, берешь коктейль, и вперед. Все бы ничего, но девчонки Мишелю попались уже стреляные. Никто не хотел давать даром, сосать за просто так, раскидывать ноги за поцелуйчик. За так можно и с молодым парнем потрахаться! Так что Мишель не сумел найти себе русскую супругу в Монреале, как намеревался. Это он мне рассказал в письме – долгом, путаном… с просьбой перевести и опубликовать объявление о продаже дома, конечно. Без всякой оплаты, разумеется. Брат Владимир, выручи, будь другом. Выручи. Вот важное слово в Монреале. Тут все хотят жить как при социализме, если речь идет о них, и как при капитализме, когда мы говорим о других. Получается какой-то гибрид. Трехчасовой рабочий день при круглосуточно работающих магазинах, при условии, конечно, что я не работаю в магазине. Человек человеку волк, если покусал ты, и принципы гуманизма, если куснули тебя. Лицемерие и порок. Сплошное вранье и кучи лжи. Горы лжи. Джомолунгмы дерьма и притворства. Вот что покрывало дымящейся кучкой Монреаль, да и Канаду, да и весь мир наверняка, когда я пытался спрятаться от всего этого в грузовике с пыльными одеялами, клейкой лентой и какими-то инструментами. Старый молоток, сломанная отвертка, пара шурупов. Дрель мы не покупали. Ведь с дрелью кровать разобрать-собрать можно за минуту, а мы получали за минуту один доллар, поэтому предпочитали разбирать кровать полчаса. Ну и собирать столько же. Мы не теряли время. Мы проводили его. Довольно выгодно. Один доллар превращался в шестьдесят, пчелы становились из бронзовых золотыми, а проститутки на Сент-Катрин улыбались нам все слаще. Узнавали нас. Собственно, как и мы их. Мы даже обзавелись любимицами среди девчонок. Я, конечно, подразумеваю не секс. Только сумасшедший может присунуть девчонке, которая стоит на улице. Думаю, гонорея – самое меньшее, что можно подцепить у таких. Я говорю о бескорыстных, интимных в своей простоте и невинных в своей интимности отношениях. Мы просто дружили! Девчонки предупреждали нас о крутых поворотах, опасных лестницах, неплатежеспособных клиентах. Мы платили взаимностью! Союз грузчиков и проституток Монреаля! Врагами нашими были все остальные, включая полицию. Но она-то как раз меньше всего. Легавых интересовало, чтобы кто-нибудь не помочился в подворотне и перевозки не проводились после 22.00 часов, чтобы не беспокоить добропорядочных жителей города. Остальное – неважно! На их глазах итальянцы могли пристрелить португальца, а филиппинцы – прирезать негра за то, что тот грабил ночной магазин. Тогда легавые вызывали подкрепление, занимали круговую оборону и ждали, пока все рассосется. Что же. Девчонки старались! Сосали и так и этак. И ситуация на улицах налаживалась, напряжение спадало. Мы, возвращаясь после ночных погрузок, засыпали в грузовике на светофорах, пока весь трудовой люд Монреаля спешил в метро. Сверху, с дорожных развязок, это выглядело так, словно Монреаль и был шлюхой с улицы Сент-Катрин. Город сосал входами в метро, словно ртом. Высасывал людей. Постепенно улицы пустели. Зато трассы оживали, становились заполненными. Все гуще и гуще… Дороги города преображались в вены толстячка, перебравшего с жирным и спиртным, грузовики запирали выезды с трасс холестериновыми бляшками, запорами в кишках. И даже порция касторки, скользнувшая в затор юркой машиной легавых, не спасала. Город страдал вечным дорожным запором. Несварением! На это жаловались все, особенно те счастливчики, которым повезло сразу же уехать в англоязычные провинции. Им приходилось знать на один язык меньше! Ну или, если честно, не знать на один язык больше! Английского-то они так и не выучили. Садились за руль. Все иммигранты шли в дальнобойщики. После двух-трех лет в кресле гигантского грузовика, нескольких аварий, пары сотен штрафов, обманутые перевозочными компаниями, которыми владели такие же иммигранты – в местные фирмы иностранцев предпочитают не брать, – они шли на курсы бухгалтеров. Затем, убедившись в том, что и бухгалтерам не дают столько часов, сколько нужно, шли в медбратья. В это время их жены учились, трахались с кваками и подавали на развод. Примерно между работой бухгалтера и медбрата. Некоторым не терпелось, и они разводились еще в то время, когда муж уходил в первый рейс. Жал на газ! По возвращении оказывалось, что в постели лежит что-то теплое, но чужое. Избить жену в Канаде представляется полностью невозможным – ну что за страна! – так что сразу же приходилось подавать на развод. Это значило полную потерю всего. Сбережений, детей, жизни, смысла. Если иммигрант вел себя хорошо, ему разрешали раз в неделю видеться с детьми. Если нет… Богдан, например, попал в тюрьму. Это очень забавная история, и я думаю о ней, когда Нина подает нам хлеб к тыквенному супу. Жидковатый, на вкус – словно младенец насрал. Но Нина гордится им, посыпает суп семечками. Тыквенными! Я неловко кручу ложку в руках и стараюсь слушать внимательно Гошу, пока тот разглагольствует о Канаде и успехе. А что именно? Да всякую чушь! Но это неважно. Меня кормят! Сегодня я в гостях! Напросился к Нине и Гоше… Хотя, думаю, я льщу своей способности убеждать, навязываться. Сам бы я ничего не добился. Все дело в желании продемонстрировать свои финансовые возможности… подчеркнуть статус… чаще всего воображаемый. Только и воображаемый! Но какая разница? Лишь бы кормили! Хлеб – это очень хорошо! Моя бабка провела пять не самых веселых лет в Германии. Пахала на Гитлера. С тех пор прятала под подушкой хлеб. И меня приучила все есть с хлебом. Я даже хлебный суп с хлебом ем! И тыквенный суп я с хлебом ем! Кажется, это их – Нину и Гошу – немножечко беспокоит… В то же время они рады мне. Еще бы! В Кишиневе они безуспешно пытались зазвать меня в гости несколько лет – отправляли эсэмэс… писали письма… даже на бумаге как-то… Я все никак не мог найти времени. Правильно делал! Уж больно унылыми они выглядели… навязчивыми… К тому же мне доводилось Нину трахать. Поэтому перспектива свидания втроем приводила меня в трепет. А вдруг он придет в ярость и воткнет в меня кухонный нож? Или, того хуже, предложит сообразить на троих? Я смущался, пугался… К тому же он славился страстью к болтовне и сплетням, а мне это ни к чему. Как и всякий любитель поохотиться в королевских угодьях, я предпочитал обделывать свои делишки тайком и молча. Это нравилось женщинам. Они передавали меня, как эстафету… Вот и в его жене я побывал влажной от пота палочкой… судорожно сжатой в руке. Как странно. При мысли об этом у меня ни на миллиметр не встает, а ведь я любитель трахаться. Все дело в том, как они изменились… Иммиграция и на них подействовала. Хотя она не то чтобы меняет. Просто помогает избавиться от наносного, от шелухи… Как можно быстрее. В результате вместо двух отчаянно стремящихся к роли интеллектуальных буржуа представителей низшей страты среднего класса – да, я понимаю, что это сложно… но нужно пытаться понять определение – Канада явила мне двух типичных буржуа. Обыкновенных роботов, которые говорят записанные на ленту монологи, не обращая внимания на внешние шумы… А теперь экскурсия по нашему большому дому, Владимир. Мы купили его в ипотеку, но он наш, что бы по этому поводу ни думали те, кто уверен, что процент выплаты не соответствует индексу инфля… Вот наша новая стиральная машинка, Владимир. Вот наша посудомоечная машина, Владимир. Обрати внимание, мы моем в ней посуду. Теперь в нашем доме нет споров из-за того, кто будет мыть посуду… чья очередь. Наверное, у вас таких споров немало, ха-ха, Владимир. Я согласно кивал, послушно улыбался, пожимал плечами. Я не помню в своем доме споров из-за посуды. Мы могли искусать друг друга… полаяться… буквально как цепные псы из-за чего-то, что представляло, на наш взгляд, что-то действительно важное. Например, когда моей жене казалось, что я больше не люблю ее, она надевала короткую юбку, красилась и напивалась. Визжала потом, орала, стучала кулаком по стеклу и бросалась на меня с кулаками. Я трахал ее всю ночь, потому что я любил ее. Любовь сраная. Вот что могло послужить причиной наших споров. Что касается посуды… я даже и не помнил, кто ее у нас моет-то. Я мог всерьез наорать на жену, если она не понимала, почему «Времена года» Вивальди – лучше, чем Моцарт. Душу вытрясти, если мне казалось, что она думает не обо мне, а о ком-то, с кем еблась еще. Возненавидеть ее хуже чумы. Проклясть. Выгнать из дома. Но посуда… Экскурсия тем временем продолжалась. А вот наш автомобиль, Владимир. Правда, здорово? Представительский класс! Само собой, слегка подержанный… Они покупали подержанные автомобили высшего класса, потому что новый автомобиль классом попроще не позволил бы им вздрочнуть свое несчастное эго. Они все бродили и бродили по дому и все несли какую-то чушь, а я ждал, когда же меня, наконец, позовут обедать. Жена ушла на занятия, дети – в школу. Я вынул из морозильника последнюю курицу, ноги шли сыну, крылышки – дочери, грудка – жене. Я опять страховался, жадничал. Решил пообедать где-то. Позвонил Гоше и Нине. Само собой, они знали, что я в Монреале. Ждали просто, как пауки… Вот я и прилетел. И правильно сделал, старик, правильно сделал! Квартира у станции метро Анри-Бурасса[76] несколько не вписывалась в их имидж благополучных, прожигающих жизнь хипстеров, но они быстренько придумали сказку про что-то другое… Эта квартира их уже не мотивирует! Нужно что-то другое! Понимаешь, Владимир? Я кивал, хотя, конечно, ничего не понимал и не пойму. Как могут четыре стены «мотивировать», что это вообще, мать вашу, такое? У меня в руках была бутылка вина au quotidien[77]… Они глядели на него жалостливо. Мне была продемонстрирована коллекция вин, которых они, разумеется, не пили. Максимум – тянули по бокальчику в Большие Дни. Мне все было в диковинку, все странно. Мы с Ириной жили по-другому. Обжоры мы были… Если нам хотелось вина, мы пили его, если у меня вставал, я ее трахал, если хотелось ей, она становилась на четвереньки и просила. Если хотелось три литра вина… пять… сто!.. мы столько и пили. Валялись потом сутки в постели и приходили в себя. И трахались, да. Хотелось трахаться весь день – мы трахались. Кажется, понял. Мы не Благоразумны. Так было, когда я познакомился с женой… И так есть сейчас. Так что мне не очень по себе было в гостях у этой весьма благоразумной пары. Они все бормотали и бормотали, хвастались и хвастались… пока я не решил что-то предпринять. Изменить ситуацию в полях, так сказать. Ведь когда-то я присунул этой идиотке с застывшими глазами и пластинкой про новый фотоаппарат за три тысячи долларов. Как-то же это ее оживило! Так что я, дождавшись, пока Гоша, благообразный и седенький уже, несмотря на его неполные сорок лет, отвернется и пойдет в другую комнату, чтобы принести оттуда альбом с фотографиями, которые они сделали в Доминиканской республике… – это не Куба, Владимир, это качественно иной уровень отдыха!.. – быстро расстегнулся, схватил руку Нину и сунул в ширинку. Напрасно! На лице хозяйки не дрогнул ни мускул. Никакой реакции. Нервов. Просто вынула руку… Чуть неловко, как будто рыбу достала из садка на базаре… И продолжила монотонно перечислять все то, чем они обязаны Канаде. И, разумеется, Канада – им. Я повторил трюк. Еще раз. Еще. Никакого смысла! Уродице просто неинтересно… как и вообще трах. По паре вообще видно, что секс у них, как и вообще все, Благоразумный. Так что я застегнулся, наконец, и очень вовремя. В комнату вернулся Григорий, и я несколько часов рассматривал снимки с претензией на художественность. В чем-то ведь они очень творческие люди. Не всю же жизнь им по офисам сидеть, сказал Гоша. Да-да, без сомнений. Я поддакивал. Нет смысла пытаться объяснить им, чем подобное дерьмо отличается от того лихорадочного состояния… крови, жизни, мыслей, члена… которое я только и могу назвать творчеством. Это невозможно. Это как объяснить мертвым людям, чем они отличаются от живых. Может, они и поймут. Но вряд ли почувствуют. Так что я предрек им обоим большую карьеру в сфере арт-продакшен и с нетерпением пошел, наконец, на кухню. К сожалению, готовили они так же, как и снимали. С претензией на творчество. Поэтому суп получился говенным, и тыквенные семечки его не спасли. Я думал, что не должен был так думать. Дареному коню в зубы не смотрят… и тому подобное дерьмо… отчего семечки стали напоминать мне лошадиные зубы. Лошадь насрала, а потом сплюнула в желтый навоз свои зубы. Это меня так рассмешило, что я расхохотался. Уловил встревоженный взгляд хозяев. Поспешил успокоить их, заверил в чувстве небывалого почтения, восхищения их материальным достатком… Невероятно! Вот что значит – достойные люди! Гоша расцвел. Объяснил мне, что иммигранты – вроде них – это сливки сливок. Лучшие из лучших… Их отобрали специально, как футболистов в «Реал», со всего мира… Чтобы они, значит, представляли Канаду. Отбор достойнейших! Я не удивлялся. Это нормально, для иммигрантов это нормально… Конечно, последовала и вторая часть речи про крем де ла крем – воспоминания о выдуманной жизни дома, на родине. Все это я уже слышал. Первым делом они здесь убеждают себя, что попали в Канаду не просто так, что они – не мусор, которым их к берегу прибило… Затем, поверив в свою исключительность, успешность, занимаются мифотворчеством, связанным с прошлым. Ведь если ты так успешен… невероятно хорош тут, то что мешало быть таким и дома? И вот они уже и дома превращаются в достойных, солидных господ… процветающих, состоятельных… А почему уехал? Ну… Тут-то на помощь и приходит Путин! Мало свободы… низкие, приземленные душонки вокруг… тиранический режим, наконец! Короче, все что угодно. Кроме правды. А что такое правда? А она тайна! Черный кот в черной комнате… в комнатке без унитаза в общежитии и зарплате двести долларов на двоих. Примерно так и жили Гоша и Нина. И, конечно, им неприятно видеть меня, потому что я – живой свидетель их той, прошлой, настоящей, жизни. Они стеснялись меня, как Роман Гари – своего настоящего отца… Не экзотического актера немого кино, которого бедный ублюдок Касев выдумал для публики, а обычного коммерсанта, мелочного торговца. Я напоминал им о вранье, о беспощадной реальности… Прошлое травмировало их. Благодаря случайности и общему уровню канадской экономики, в которой, хочешь не хочешь, тебя приподнимут за задницу и вставят в шеренгу, если только ты сознательно не бежишь этого… они поверили, что Заслужили Все Это. Посудомоечную машину, квартиру в ипотеку и подержанный, зато люксовый автомобиль. Богатство! Они отказывались признавать, что все это – мельчайшие шестеренки огромного механизма, благодаря которому функционирует нынче весь мир. Кредит. Покажи справку с работы, и тебе дадут все что угодно. Поэтому в Канаде кредитом, домом и кофеваркой не обзаводится только ленивый… или моральный урод вроде меня!.. Но я не мог. Мысль о том, что я 30 лет буду привязан к одному месту, буквально выворачивала меня наизнанку. Как и тыквенный суп Нины. Когда я подумал о том, что она совала руку мне в ширинку… ну как… это я совал ее руку в ширинку, но тем не менее… – меня едва не вырвало. Пришлось рассказывать про Богдана и его жену. Та ушла от него примерно на втором году жизни в Канаде. Открыла в себе способности! Еще три салона открыла массажных. Прийти туда можно было ночью, с десяти вечера до пяти утра. Массажистки сидели у стенки, подпиливали ногти. Три блондинки, две брюнетки, одна рыжая. Чаще всего в бизнес шли опытные, способные девчонки, хотя попадались и залетные. Одна, например, пришла устраиваться массажисткой и в самом деле. При этом никакой массажисткой наивная душа не была. Обычная учительница французского. Ну и на кой, спрашивается, в Квебеке, где все и так по-французски говорят, учителя какие-то? Сначала работала в банке… сервис с клиентами… потом на телефоне… получалось 10 в час, минус налоги. На восемь не проживешь, особенно с дочкой! Той – всего четырнадцать, в салон рано… Пришлось мамаше! Ей предложили втирать масло в кожу клиента, чтобы проверить, нет ли у того аллергической реакции. Сучка в возмущении отказалась. Тогда другой вариант, сказали ей. Вы ложитесь на стол… само собой, голая… но никакого интима!.. и уже клиент втирает в вас масло. Чтобы, значит, проверить, нет ли у него аллергии. Бедняжка устроила скандал, возмущалась. Но это нормально для октября. В октябре еще тепло. Пришла зимой, когда работу нельзя найти даже на улице, и счета за квартиру слегка подрастают… за школу… всякие счета… В Канаде их столько! Никогда не думал, что где-то в мире есть такое разнообразие счетов! Ну вот, и она не думала… За пять сотен за ночь сразу подобрела и позволила делать с маслом все что угодно. Хоть в задницу его себе через трубочку заливать! Богдан понял, что отсутствие принципов в жизни в Канаде главное. Любил говорить, что за тысячу долларов его задница в полном распоряжении у кого угодно. Не уверен, не проверял… Тысячи долларов у меня никогда нет! Двадцатка, полтинник… Как повезет. Как и у Богдана, впрочем. Тощий, татуированный – розы, перстни, кельтские решетки, – он производил впечатление человека сидевшего, бывалого… Разумеется, это фальшивка. Способ мимикрии, устрашающий окрас беззащитного животного. Богдан – добряк, мухи не обидит. Жену мог избить до полусмерти… – дома, конечно, дома… не в Канаде… – но она была сучка еще та и, думаю, вполне заслуживала подобного обращения. Можно сказать, он ей авансом выдал! Как чувствовал! В Канаде жена Богдана сразу бросила. Ушла, забрав полсотни тысяч долларов, две машины и все чемоданы. Само собой, сына. И сына… С тех пор Богдан посвятил себя маленькой вендетте. Жена его пытается выйти замуж за состоятельного иностранца. Конечно, израильтянина там… немца… О канадцах речи не идет. Те сами с усами! Выйти замуж за богатого канадца – остаться без трусов и после развода… В прямом смысле. Они тут ушлые. Нужен кто-то попроще, романтичнее. Вот Надя и ищет! А когда находит и сделка почти на мази… что бы под этим ни подразумевалось… появляется Богдан. То ли бог из машины, то ли черт из табакерки. В принципе, одно и то же! Отсылает жениху компрометирующие материалы. Все срывается! За это жена Богдана идет к очередной его женщине и выкладывает той все про него. А что? А что угодно! Уголовное прошлое! Он сидел в тюрьме… три дня аж! Его туда упекли по требованию супруги, старые, киевские еще, привычки. Пора отвыкать! В тюрьме Богдана бросили в камеру без света и окон. На третьи сутки он сбился со счета, день не мог вспомнить. Когда выпустили, целовал от счастья землю… травку… За белочками гонялся по Монреалю, чтобы догнать и поцеловать. Так ему все нравилось. Хоть дерьмо поцелует, лишь бы на свободе! Так что Богдан прекратил преследовать свою бывшую жену и просто не давал ей выйти замуж. Ревновал! Он ведь любил ее на самом деле… Полностью поменял свои взгляды. Осудил домашнее насилие. Доказывал мне, что женщина – это не вещь. На нее руку поднимать нельзя! Ну не знаю, не знаю… В общем, жизнь Богдана пришла в полное расстройство, как задница Виталика-молдаванина. Он снимал комнату, а не квартиру, ездил в стареньком автомобиле, который рассыпался на ходу, и много курил. Три пачки в день! Но мы с ним спелись, потому что потихонечку воровали время. Писали в контракте одни данные, а клиенту говорили другие. Обкрадывали Игоря-молдаванина, который обкрадывал нас. В день случалось и по триста долларов заработать! Немного, но триста – это, к примеру, неделя работы на заводе, говорю. Оживляюсь, хотя физиономии у моих хозяев все вытягиваются да вытягиваются… Еще бы! В гостях ведь не только я, но еще и парочка других подкатилась. Какие-то незамужние тетки лет сорока пяти. Болтают, что ищут успешных мужчин со своим жильем в Монреале… Не имигрантишек, снимающих квартиры! Я так понимаю, это Нина о будущем подруг заботится. Ведь вопреки тому, что они болтают, смотрят на меня со вполне ощутимым интересом. Мужик – он и есть мужик. А что жена… Так в Канаде всякое случается! Гоша об этом знает, что бы он там ни болтал для окружающих, поэтому супругу жестко контролирует. Пернуть не дает! Прессует, как Гитлер Германию. Глядит в глаза все время… трогает… щупает… слова вымолвить не позволяет. Сторожит! Понял ошибки Каина, сделал выводы. Подался в сторожа сестре своей. Зорко глядит, как бы не угнали жену. Словно тачку какую-то! Думаю, это у него комплекс из-за первой жены. Ту, кстати, я тоже как-то трахнул… Но забудем об этом! Что я там рассказывал? Тянусь через весь стол, наливаю себе вина… и девчонкам еще… лица хозяев кислые совсем… нормально! суп получился пресный, кисленького не помешает!.. и продолжаю увлеченно рассуждать. Так вот. Если пойти днем в город и взять два заказа, и с ними повезет… не араб какой, не негр… Животный ужас в глазах Гоши! Сразу перебивает меня, читает мораль. Про то, что-де, мол, все люди равны и цвет кожи уважать надо. Пользуюсь паузой, чтобы вино выпить и еще налить. Хозяйка явно недовольна уже. Но мне все равно. Я пришел взять, сожрать и выпить, трахнуть, разорить и сжечь. Я кочевник и больше дня на месте не провожу. Я Монреаль знаю лучше старожила, но ни в одном месте больше двух раз не был. Гоша распинается насчет цветных. Я не прислушиваюсь. Запоминаю только что-то из концовки: «…и все мы должны уважать черных людей, которые являют нам пример настоящего мужества… не брать в расчет происхождение человека… не дать обмануть себя расовым теориям… в конце концов, все люди равноправны, все – одинаковы, как, например, мы, квебекуа и африканцы… а не то что эти молдаване тупорылые… или русские твари какие-нибудь, у которых ген рабства в подкорке зашит…». Аплодисменты! Гоше приятно. Настоящий канадец стал. Права человека уважает. Наверняка и на чай не дает. Ок, соглашаюсь. Если, короче, повезет и будет два заказа, но работать придется не у людей с черной кожей, которые равны… а у людей с белой кожей, которые равны, исключая русских тварей и тупых молдавашек, конечно! (взгляд хозяина теплеет, я чувствую, что двигаюсь в верном направлении) – то в день можно заработать долларов сто. Плюс по двадцатке за диван, который с балкона кидать придется на веревке, потому что в дверь не пролазит. Обычно клиент не хочет за диван платить, но выбора нет. Или плати, или останется в доме! Давайте-ка я еще налью… Вино уже не терпкое на вкус, значит, выпито достаточно. Бутылку ставлю на стол пустую. Гоша, покряхтев, приносит следующую. Все-таки и у него ген раба остался! Привычки – сильнее русских! И молдавашек глупых, которые не оценили Гошу по достоинству… Платили ему сто долларов в месяц за титаническое просиживание штанов в министерстве финансов! Не вынес он вида пустой бутылки на столе, поддался слабости. Мне только этого и надо. Наливаю. Диван, девчонки, это кормилец грузчика. При слове «грузчик» разряд тока по столу пробегает. Девчонки совсем бледные, Гоша с Ниной растерянно переглядываются. Со мной-то все понятно. Приберут, подотрут. Но вот подруги… Их явно пригласили с прицелом на небольшое поднятие статуса хозяев… этакий мини-салон… Вот и наш друг, писатель… Владимир такой-то… переведен и издан… да, и в Монреале тоже! И вот такая неожиданность. Несколько совершенно успешных иммигрантов, сливки сливок, оказались за одним столом с… Язык не поворачивается! Мой, кстати, тоже. Так что я повторяюсь и стараюсь выговаривать слова отчетливо. Короче, пара диванов, полчаса там, полчаса тут… Плюс обеденные. В результате триста долларов! Но это – в день. А если на завод какой-то сраный пойти, то эти триста за неделю как раз и заработаешь. За восемь часов в цехах, под мертвенным светом. Он бледный! Я знаю! Свет в заводских цехах, и неважно, дерево там режут или металл пилят, коробки клеят или рыбу потрошат… все это одно и то же!.. свет там ужасен. Он мертвый. Он бледный, как крылья мотыльков, которые обожглись, пролетая над Харбином. Я об этом читал в книге Андрея. Он живет в Таллинне и иногда присылает мне их, книги свои. И письма пишет. Не часто, но часто и я не могу. Иногда же я говорю с ним, и говорю так, как мог бы только с человеком, которого знаю всю жизнь, и знаю по-настоящему. Фамилия его Иванов, он писатель. Нет, девчонки не слышали… Они про Алескиевич слышали. Ей как раз премию какую-то дали, за ост… Да пошла она в жопу, Алескиевич эта, перебиваю. Мотыльки и Харбин, Иванов и письма. Как-то раз он попросил меня писать их регулярно, видимо, в книгу хотел вставить, а я вот с тех пор как сломался. Пишу редко. Ну и что! Я все равно люблю его, есть в нем что-то от человека. Чего нет во всяких… Не будем. Свет. Выходишь из завода на улицу, и глаза болят. Ты как будто в формалине проплавал. И так – восемь часов в день, каждый день, шесть дней в неделю, четыре недели в месяц, двенадцать месяцев в году, а уж годов в жизни – как повезет. А после тебя закапывают. Все это – за триста долларов в неделю. С выплатой страховки, социальных начислений и прочего дерьма. Зато можно взять дом в ипотеку. Пусть мало, зато регулярный доход. Но нет, меня передергивает от этого… Куда проще к нам, на погрузки. Мы – флибустьеры. Пираты! Работа наша опасна, люди попадаются разные, зато можно сорвать куш. Огромный! В сравнении с заводом… ну и не только! Как-то мы с Богданом нашли в комоде пять тысяч долларов. Старичка перевозили. Деньги поделили! И еще случай… Но тогда досталось по три сотни на каждого всего, потому что бабулька явно промоталась. Переезжала из Монреаля в город под Онтарио. Деревня! Три комнаты и скрипящий пол. Пока работала, все было хорошо… а перестала зарплата на карточку поступать… эпоха благополучия кончилась. Носки в «Макдоналдсе» стирала! – придумываю я деталь для пущего драматизма. Гоша нервно выстукивает пальцем по столу. Изрыгает что-то про необходимость думать о старости смолоду. Тоже мне, Крылов нашелся. Стрекоза и муравей, послушай, шалунья, что летом играла… Ну да, да. Мне, впрочем, это уже совсем неинтересно, потому что после супа на стол летит какая-то выпечка… булки какие-то неудобоваримые. Но я все равно ел! Три штуки, что предложили, проглотил и еще две взял. Жрал впрок! Мне нужны силы. Денег снова нет, потому что триста долларов в день на погрузках реальность, но… в отличие от дня погрузки! Случается, целую неделю без работы сижу! Приходится сосать лапу, мягко говоря. Ну в смысле член. Не в смысле участника чего-то, а обычный хер, si vous me comprenez[78]. Кстати, девчонки… Тут обед заканчивается и меня выталкивают, сопроводив теплым напутствием. Сжать кулаки… все будет замечательно… выше голову… сжать зубы… очко сжать… Очко, чтобы не обосраться от напряжения, видимо. Когда я слышу все это, мне вспоминается Брюбль, который таким дерьмом разбрасывался всякий раз, когда я спрашивал, нет ли у кого из его знакомых работы. Ну и двадцатка. Целых двадцать долларов! Понятно, что речь идет не о долге – они не собирались меня больше видеть. Поэтому и больше не дали. Не могли себе позволить. Так что я, сытый и слегка пьяный, продолжил думать о том, как бы еще денег достать. Как раз середина месяца наступила. Работы нет! Еще целую неделю придется ждать. Сел в метро, проскользнув за каким-то мудаком с карточкой… Краем глаза увидел, как сотрудник за кассой привстал было, но я ускорился. Тот сел, махнул рукой. За каждым «зайцем» гоняться – выход на заслуженную пенсию пропустить! Я и присел в метро на скамеечку. Задумался. Были варианты заняться торговлей наркотиками, но с этим в Канаде, как во всем мире. Мелкая партия сразу отправляется к легавым. Вместе с неудачником, ее организовавшим. На крупную у меня связей не было… знакомств. Жена училась в университете с какой-то колумбийкой. Стоило порасспрашивать… Но я не хотел, боялся… Не исключена была сцена ревности. Конечно, оправданная. Жене-то я не врал. Она-то меня насквозь видела. Судя по ее описаниям, колумбийка неплоха, хоть и не в ее вкусе. Рослая, зеленоглазая и белокожая наркоторговка. Потенциально, конечно. А так – обычная задроченная жизнью иммигрантка, живущая на 400 долларов в месяц в надежде подтвердить в Канаде свой диплом зубного врача. Гомерический хохот. Максимум, что ей светило – кресло ассистента и тринадцать в час. Но она не хотела, пыталась учиться… Спрашивала жену, есть ли связи, устроиться на завод. Связи! Позови ее лучше домой, я вас обеих трахну! Ирина, если была в духе, хихикала и обещала подумать. Если нет – надевала юбку, покупала бутылку вина и шла в ванную краситься. Тогда я вывешивал на балконе оранжевый флаг. Штормовое предупреждение. А я пытался вспомнить, есть ли у меня связи на заводах. Кажется, работал кто-то из знакомых. Мирный, безобидный украинец с запада страны, из-под Львова, греко-католиками они были. Мальчишка их учился с нашим, очень ругал иранцев. Я его понимаю! Я после того, как иранцы под нами поселились и стали рис свой варить с какими-то специями, от которых даже муравьи сбежали, тоже иранцев невзлюбил! А их становилось все больше. Канада решила ослабить диктаторский режим Ирана… Вывозила все больше и больше иранских инженеров, врачей, артистов… Те все никак не могли поверить, что их вывезли работать на стройку. Сидели дома, ждали приглашений в бюро, театры и больницы. Ну, ждите! Мы, кто из Союза, поумнее, нас жизнь чаще била. Поэтому тишайший греко-католик, чью жену считали дурочкой за то, что она заматывала голову платком и рассказывала что-то про эпоху хиппи… детей индиго… эзотерику… устроился на завод. Там ему выдали специальный пояс, как у шахида! Ты его надевал, и он тебя обхватывал, как портупея, как пояс верности. Он даже яйца твои и член обхватывал. С таким поясом ты мог поссать в день пять раз. Ну как в день. В смену! Часто ведь смена и ночью была… Ты шел в туалет, становился хером напротив датчика… Тот пиликал. Пояс ослаблялся. Ты ссал. После пятого раза датчик не пиликал, а говорил механическим голосом, что ты исчерпал лимит посещений туалета и что если тебе хочется отлить за восемь часов больше пяти раз, то у тебя не в порядке мочевой пузырь, и что тебе обязательно надо показаться врачу, но, разумеется, не сейчас, а в свободное от работы время, и что тебе стоит обратить внимание на режим питания, ссания и вообще жизни, и… Еще какую-то чушь нес датчик, но все 100 процентов того, что он нес, расшифровать никто не мог. Он же говорил с квебекским акцентом! «Дзарагой дзруг, ты исцерпал лимитц посетцений туалетца, и есцли тойбе хоцетца ойтлить дза восцемь часцов бойльше пяци разц, цо у тейбя ней в пойряйдке мойцевой пуйдзырь, и тейбей ойбязцательно найдой пойказаться врайцу, ной, райзуймеется, ней сейчайс, ай в свойбойдное ойт райботы вреймя, тейбе стойит ойбратить вниймание най рейжим пийцания, цссания, и войбще жийзни, и…» Как-то так. Украинца, звали его Миша, туалет не смущал. Он завязывал себе на член пластиковый кулечек и мочился туда. Мешочек побольше совал в трусы сзади. Итак, две проблемы решены. Оставалась главная. Каким образом не работать? На первый взгляд казалось, что это невозможно. Датчики на заводе прикреплены на всех стенах. Обязанности Миши состояли в том, чтобы подойти к полке, взять с нее коробку весом 25 килограммов и прикоснуться поясом к датчику. Тот говорил, на какую полку, в каком секторе и на какое место положить эту коробку. Миша выполнял сказанное. Стоило ему замедлиться или вообще остановиться, как на потолке вспыхивали красные огни и механический голос, как во время тревоги, спрашивал. Работник номер такой-то… почему вы стоите… отчего скорость вашего передвижения упала до… Не буду вдаваться в подробности, ведь я познакомился с Мишей на этом заводе. Это был ад. К счастью, старожилы – я в их числе – научили Михаила небольшому трюку. Было на заводе одно место… Видимо, ошибка инженеров. Закуток между коробками. Туда электромагнитные излучения датчиков не доставали. Там можно было отдохнуть, переждать. Час-другой. По какой-то случайности уголок не попадал и в перекрестье камер. Проблема заключалась в размерах. От силы пару квадратных метров. Так что мы, опытные сотрудники – те, кто продержался неделю-две, – спали там по очереди. По трое-четверо, сложившись… Мы не рисковали. Никогда и никто не видел живых представителей администрации после того, как подписывал контракт в главном офисе. Тем не менее Мишу уволили. Когда ему доверили следующий ответственный участок работ – так обычно обозначалась лишняя головная боль – очередные обязанности за те же деньги… он принес с собой нож. Обычный, складной. Ведь ему предстояло разрывать скотч на коробках. А он тянулся, не рвался, и после дня такой работы у вас руки начинали болеть, как у старухи с артритом. Дрожали… становились узловатыми, синели… вылезали под кожу вены… змеились, собирались в орешки… Миша не выдержал. Принес нож и стал разрезать скотч. Через день его вызвали в центральный офис и показали видеосъемку. На ней Миша разрезал коробки, чтобы достать из них десяток коробок помельче и разнести по полкам. Уволили, написав: «разрезал коробки с выражением лица человека, готового приступить к агрессивным действиям в отношении окружающих». Вот так! Миша должен улыбаться, ангельски улыбаться. Но он же не виноват, что родился в России, в советский ее период, но все же в России. Это место, где тебя норовят трахнуть, убить, все отобрать. Мы не привыкли улыбаться! Но объяснить это начальству не удалось… Непреклонными оказались кваки в администрации. Вдобавок холодное оружие на заводе запрещено. Миша преступил почти что закон. Даже больше! Нарушил правила завода… устав трудового коллектива… заповеди основателей рабочего движения… Пошел он в жопу, короче, этот Миша. И он, и двое его сраных иммигрантских детей. Остальные должны запомнить, что скотч на коробках нужно разрывать руками. Они, администрация, начинали на этом заводе с низов, тридцать лет скотч руками рвали… Значит, и мы, говно этакое, будем что делать? Правильно! Рвать руками скотч! Это меня, кстати, и добило. Я ложку ко рту поднести не мог! Тряслись, как у больного Паркинсоном. Так дед мой пытался есть… еще когда мы не плюнули и не стали его с ложки кормить. И вот я трясущимися руками суп мимо рта проношу. Сразу в голову мысли о наследственности полезли… о неизбежном семейном конце… Стало нехорошо. Пришлось бросить! Но руки у меня еще полгода болели, суставы ломило… Еще и сейчас трясутся! И пусть еще не так сильно, но все равно видно со стороны. Так что когда я предложил в Farmaetudes[79] свои пальцы, они отказались. Сказали, не подойдут. Не годятся уже мои руки ни на что! Слава богу, грузчику кисти и не нужны. Спина есть, тащи, горбатый! Но таскать мне нечего, и в желудке у меня плескалось одно кислое вино да пара булок, и сидел я в метро… монреальском метро, где прыгал возле людей умирающий от тоски и отчаяния Иисус. Иисус из Монреаля. И я чувствовал себя таким же, как он. У меня были мои глаза… руки… ноги… Я готов был дать их людям, но они не слышали меня и не хотели видеть меня. Я слился с кирпичами, по мне струилась вода, текущая по стенам метро Монреаля… базальтовая чаша горы Монрояль, на которой вырыт город. Чаша, полная воды. Она радиоактивная! Это слезы обобранных индейцев… яд слюны иммигрантов… Горечь поражений, которые мы терпим тут тысячи лет. Кто мы? Люди! Первых обитателей здешних мест прогнали на юг племена, шедшие из Евразии… Гуронов и ирокезов вырезали французы. Тех покорили англичане. Тех разгромили американцы. Бастующих квебекцев расстреляли британцы. Ничего! Все отыгрались на иммигрантах. А те – на местных. Все, кто живет в Квебеке, – потомки проигравших. Мы потерпели крушение! Поэтому мы здесь… Конкретно я – в Farmaetudes. Увидел их объявление в вагоне метро. Бегущая электронная строка. «Примите участие в наших фармакологических исследованиях». Цена: от 500 до 5 тысяч долларов. Я подпрыгнул даже! Говорили, что это достаточно опасно, но жизнь в Канаде учит существованию взаймы. Когда-нибудь… позже… расплата – это всегда что-то потом. Ненастоящее! Мираж… Итак, я поднимаю задницу и, сбив по дороге в метро парочку китайцев – маленькая месть за их вечное неуважение к другим пассажирам… громкие, невоспитанные, грубые… словно специально над Конфуцием своим издеваются! – срочно еду в клинику. Пока вино не выветрилось! Быстрее! Там меня принимают тепло, несмотря на легкий запашок… так, все понятно… Предлагают разные варианты исследований. Скажем, от Альцгеймера лекарство проверяют три дня. Все это время вы находитесь в клинике, вам вводят внутривенно препарат… берут пробы крови… не волнуйтесь! Все под контролем! Все проверяется! Препарат будет чистым, больных станут лечить благодаря вам лучшим лекарством. А что насчет меня? Ну… Хихикают, заверяют, убеждают. Другой вариант – что-то от Паркинсона. Лучше всего – вакцина от волос в заднице. Но за нее и платят всего пятьсот долларов. Но во всех случаях нужно провести некоторое время в клинике. Что я на это скажу? Нет! Деньги нужны сейчас, сию минуту просто! В приемной жмутся, выдают, наконец, тайну… Отправляют в кабинет «дальше по коридору». Я так и знал, что у них тут все с сюрпризом. Уж чересчур гладенько все было, слишком… обыденно. Явно черви копошились под стерильными поверхностями клиники. Так и есть! На самом деле компания занята легальным, конечно, но непонятым обществом бизнесом. Понимаю ли я, о чем речь? О чем речь! Конечно, понимаю. Я сам – непонятый гений. Так что я по адресу. Мы нашли друг друга. Но что конкретно они имеют в виду? Ну… трансплантацияорганов. Улыбчивый индус в кабинете так и произносит. Как в рекламе лекарств, когда в конце нужно скороговоркой произнести, что от этихкапельотнасморокаможетвывалитсяматка или клиничекиеиспытанияобезвредноститаблеточкинеподтверждены. Такая, понимаешь… трансплантацияорганов. Удивляюсь. Обычно же… Да-да. Мотоциклисты на дорогах – радость для трансплантологов. Но аварии, увы, случаются реже, чем хотелось бы. А органы нужны часто. Вот он, Наджраб, выпускник университета МакГилл, сразу понял, что я человек конкретный, деловой. Как насчет почек или печени? Задумываюсь. Объясняюсь. Я сразу вижу, что и Наджраб – человек конкретный. Скажу прямо поэтому. Случается мне пить. Поэтому печень, да и почки, ни к чертям. Но есть два безусловно работающих органа… два сокровища. Член и сердце. Член – поднимаю руку, останавливая приступ радости – он знает, что за сокровище предлагаю, меня же осмотрели сначала тут – предложить не могу. А вот сердце… Индус, подумав, соглашается. Операцию делают тут же. Я полулежу в кресле. От наркоза отказался. Чтобы еще чего не вырезали! Глубоко дышу в маску… кислород… витамины… легкая боль, но не острая… Вроде издалека… Спустя пару часов вылетаю, счастливый, на улицу Жана Талона. Все как прежде, даже идти и дышать легче. Еще бы! Столько места во мне это сердце занимало. Мерзкий, липкий комок в черных кровяных сосудах… с трубочками… скользкий. Мерзко выглядит сердце! Хорошо, что я от него избавился! Оглядываюсь. Рынок еще не закрыт. Вот удача! Тащу домой целую корзину продуктов, всячины всякой… бесполезной, конечно, но ведь так приятно на столе увидеть креветки… зелень… яйца деревенские… творог… сметану. Все настоящее. Не пластик! И плевать, что дети не едят ни черта, кроме макарон. Уж как мы их упрашиваем… Нет, и все! Ни в какую! Такой период… И вина кувшин, настоящего. И яблочки, и дюжина селедок, и аист, вышагивающий по полю моей Сооткин. Из твоих природных сосудов я попью сегодня вина и молока, вина и меда. Я сегодня, дорогая, продал сердце. Ни минуты не было больно! Оно давно не нужно мне, я убил в себе сердце, романтика… Я – писатель. Я сотворил этот мир, я его владелец и единственный повелитель. Я в нем все. И мне ничего и никого не жаль. Грудь моя холодна и пуста. Оттуда вылетает звездная пыль. Скоро она соберется в планету, закружит вокруг нас, а мы останемся Луной и Землей. Но это позже, позже… Сейчас давай взглянем в небо. Сердце мое, должно быть, уже стучит в чьей-то груди. Тут-тук. Тик-так. Тик-так. Тик-трак. Да вставай же! А, что? Будильник! Который час? Шесть утра. Пора на погрузки.

* * *

С утра я катаю Малыша Дауна по Роземонту. Родители его – парочка жидов сраных!.. возмущается Малыш, хотя я прошу его успокоиться, – опять продали старый дом и купили новый. Этот, в Роземонте, возвышается над районом, как крепость нормандского барона, которого случайным ветром к берегам Канады прибило за пару сот лет до Картье. Кстати, знаю ли я, что Америку открыл Картье, а вовсе не Колумб сраный, спрашивает Малыш Даун. Я, пораженный, прошу повторить. Да-да. Картье! Об этом Малышу Дауну рассказали на собраниях обществах юных друзей независимого Квебека… Что?! Разве я не в курсе? По всему городу уже раскиданы ячейки. Словно сети безумного Жени. Организации юных квебекуа, сторонников независимости. Что-то вроде пионерии, только про деньги, синие флаги и Квебек. Мирный характер собраний. Детей учат летать на одномоторных самолетах… причем только взлет! посадку не отрабатывают! Маршировать, петь песни. Все как у кадетов[80], только в эти общества берут лишь детей, владеющих французским. Подлинных квебекуа! Пораженный, слушаю. Малыш Даун ораторствует, как Цицерон, ну только Цицерон с синдромом Дауна. Неужели он не понимает, какая это все чушь, глупое лицемерие. О какой независимости они болтают? О какой свободе? От кого, чего? Что, в независимом Квебеке жареный картофель при подаче в «Макдоналдсе» как-то по-другому подадут? Принципиально сменят состав жира в булочках в «Тим Хортоне»? Отменят кредиты? Запретят налог на дополнительные часы? Перестанут мозги промывать детям… сказки им сочинять про лучшую страну в мире? Да нет, конечно! Такого дерьма и в так называемом независимом Квебеке навалят, если он вообще, конечно, будет. Да и в любой другой стране мира! Государство… песни про флаг и немножечко кишок родине в подарок от своих верных солдат. Да я циник, оказывается! – поражается Малыш Даун. Чушь собачья, возражаю я. Все дело в возрасте… в годах. С ними становишься трусливым, опасливым ублюдком. Вот я, например, делюсь с Малышом Дауном, присев на скамеечку у мэрии Роземонта и раскурив сигару. Как известно Малышу Дауну, я – русский. И что? Он, может, видел меня распевающим «Катюшу» под грохот ракет? Холодец с м