Книга: В ожидании Айвенго



В ожидании Айвенго

Наталья Миронова

В ожидании Айвенго

Памяти Нины Фрауд

Глава 1

В квартире художницы Кати Лобановой[1] раздался телефонный звонок. Звонила ее подруга Этери Элиава.

– Можно к тебе?

– Давай, Фирочка, приезжай! – Катя называла подругу уменьшительным именем по русскому варианту ее библейского имени Эсфирь. – Сейчас я только маму отправлю с Лизочком гулять.

Катя тут же перезвонила матери.

– Мам, побудешь выездной бабушкой? Мне Этери позвонила, мы с ней сто лет не виделись. Она сейчас приедет.

– Уже иду.

Положив трубку, Катя задумалась. Давно она не видела Этери, и даже по телефону после рождения дочки толком поговорить не удавалось. Все на бегу: «привет – привет, как дела – нормально». А сейчас ей показалось, что голос Этери звучит как-то странно. Очень даже странно. Если бы не имя на определителе, пожалуй, Катя ее и не узнала бы…

Она принялась собирать четырехмесячную дочку на прогулку: сменила подгузник, нарядила в теплые одежки, надела чепчик и пинетки, уложила в коляску, укрыла одеяльцем… Повернулся ключ в замке – мама пришла.

Выйдя замуж за Германа Ланге, Катя нашла квартиру поближе к родителям на Чистых прудах, в Большом Казенном переулке. По иронии судьбы – в том самом доме, где жил когда-то ее первый муж Алик Федулов. Это была не его квартира, но похожая – бывшая коммуналка в семиэтажном темно-сером доме, где в одной половине почему-то жили генералы (и никаких коммуналок), а во второй – простые смертные, теснившиеся друг у друга на голове.

Но то было при советской власти, когда Большой Казенный – в нем, как и в Малом Казенном, селились до революции дворцовые ремесленники, отсюда и название – назывался переулком Аркадия Гайдара. Генералы с тех пор то ли поумирали, то ли попродавали свои квартиры, коммуналок тоже не осталось, все давно были расселены. Именно в этом доме, куда Катя когда-то ездила ухаживать за умиравшей свекровью, женщина-риелтор нашла и предложила им квартиру. Катя не стала говорить мужу, что у нее с этим домом связаны неприятные воспоминания, да и сами воспоминания решительно выкинула из головы. Это был просто дом, удобно расположенный по соседству с Лялиным переулком, где она выросла, это была просто квартира – просторная, добротно отремонтированная, красиво и без выкрутасов обставленная Катиными руками. И мама рядом, всегда на подхвате.

Катя уже планировала, как вырастет ее Лизочек и она отдаст дочку в родную 330-ю школу – здесь же, в Большом Казенном переулке.

Когда родилась дочка, Катя уговорила маму уйти с работы. Анна Николаевна согласилась.

– Где там мой Лизочек? – проговорила она ласково. – Катенька, я раздеваться не буду, давай ее сюда.

Катя назвала дочку Луизой в честь свекрови. Среди своих родителей провела подготовительную работу: Луиза Эрнестовна такая хрупкая, столько в жизни настрадалась, пусть она порадуется! Родители не возражали. Они были счастливы, что у дочки после долгих горестей и тягот наконец-то жизнь наладилась. И муж хороший, и работа, и сын за ум взялся, и дочка-куколка родилась, дай ей, боже, здоровья… Но пока девочка была маленькой, ее звали Лизочкой, Лизочком, песенку ей пели:

Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,

Что из листика сирени

Сделал зонтик он для тени

И гулял, и гулял!

Лизочек был не так уж и мал – с такими производителями, как Катя и Герман, девочка оказалась настоящей Брунгильдой, – но на песенку отзывался довольным «гугу».

– Мама, я тут ее вещички собрала, бутылочку, памперсы, заберешь ее к себе? – спросила Катя. – Мне кажется, у Этери что-то случилось. У нее голос какой-то… мне не понравился. Кажется, у нас будет долгий разговор.

– Конечно, заберу! – Анна Николаевна улыбнулась внучке.

У них с Катиным отцом это называлось «дали внучку поносить». Давали часто. Родители Германа живут на Оке, в сотне с лишним километров от Москвы, к ним – только летом. А они с отцом – под боком. Всегда на подхвате. Можно бабадедствовать целыми днями без зазрения совести. «Бабадедствовать» – это было еще одно придуманное ими слово.

– Ты мне потом все-таки расскажи, как там дела у Этери, – попросила Анна Николаевна, ловко вкатывая коляску в лифт. – Привет ей передавай.

– Конечно, передам.

Лифт тронулся, Катя заперла дверь и отправилась на кухню. Налила свежей воды в чайник, выставила на стол чашки, печенье на блюде… Ей было тревожно. Что же случилось с Этери? И как она, Катя, проглядела, не почувствовала, что подруге плохо?

Страшным прошлым летом, когда в Москве стояла удушающая жара и горели леса, Герман сгреб всю семью в охапку и увез в Германию. Дом большой снял на все лето на озере Аммер под Мюнхеном, перевез и ее с Лизочком, и Саньку, и ее родителей, и своих. Густав Теодорович пытался артачиться, но Герман сказал ему: «Папа, вы собой яблони от солнца не закроете. Сгорят, значит, новые посадим». А Луиза Эрнестовна пригрозила, что без мужа не поедет, и Густаву Теодоровичу пришлось смириться.

Этери тоже увезла семью из России. Потом, когда жара миновала и все вернулись в Москву, Катя звонила, и не раз, но Этери все последнее время было некогда. Даже на день рождения не позвала… Катя позвонила, поздравила, а Этери сказала, что отмечать не будет – дел много.

А теперь… Катя еще никому не говорила, в том числе и мужу, но снова чувствовала признаки беременности. Что ж, это хорошо. Родить Герману сына… Мечта всей жизни. Но если Этери нужна помощь, надо помочь. Катя поклялась себе, что уж на этот раз ничто, даже новая беременность, ей не помешает. Этери ей помогала, пора отплатить тем же.

Так рассуждать не годится, хмурясь, напомнила себе Катя. Когда один из друзей начинает подсчитывать, сколько он для другого сделал, дружбе конец. Но она и не подсчитывала. Просто Этери ее, можно сказать, спасла. Надо быть благодарной.


Этери приехала. Она никогда не запоминала и не записывала домовых кодов, позвонила от подъезда по мобильному, и Катя ей продиктовала. Когда Этери поднялась в квартиру, Катя невольно ахнула.

– Фира, что случилось? Ты заболела?

Высокая худая Этери совсем истончилась в ниточку. Щеки ввалились, под глазами залегли черные круги. Она молча обняла подругу, потом разделась. Катя хотела пригласить ее на кухню попить чаю или кофе, но передумала и увела Этери в гостиную на просторный диван.

Обе забрались на него с ногами.

– Ну? Что случилось? – повторила Катя.

– Леван от меня ушел.

– Этого не может быть! – ошарашенно выпалила Катя.

Этери улыбнулась жалкой фальшивой улыбкой.

– Мне самой не верится. Но это правда.

– Фира… Он же так тебя любил! Я… я не понимаю. Он сам тебе сказал?

– Сам сказал. – Этери нащупала в сумке любимые сигариллы. – Пойдем на лестницу. Мне надо закурить.

Катя захватила пепельницу и покорно проследовала за подругой на лестничную площадку.

– Расскажи, что случилось.

Этери закурила.

– Пришел, сказал, что встретил другую женщину. Что только с ней он счастлив. Что он, – Этери пальцами показала в воздухе кавычки, – «не жил до сих пор». – И все-таки добавила: – Это он сам так сказал.

– Что, вот так прямо вдруг? Он не мог вот так взять и уйти – в один день!

– Мог – не мог… – Этери жадно затянулась дымом и выпустила его через ноздри. – Меня предупреждали. Я не верила.

– Кто предупреждал?

Этери пожала тонкими плечами. Катя впервые присмотрелась к ее наряду. Поначалу ее так поразило несчастное, осунувшееся, с запавшими глазами лицо подруги, что на остальное она просто не обратила внимания. Отметила подсознательно некую странность, но не додумала, не поняла.

Этери Элиава всегда одевалась ослепительно элегантно. Особый стиль – дерзкий, вызывающий, присущий только ей одной. Не на острие моды, а чуть в стороне от нее. У Этери были великолепные драгоценности. И муж дарил, и от бабушки достались старинные. А сейчас на ней были потертые вельветовые джинсы и старый мешковатый свитер. И то и другое – оливкового цвета, который совершенно не шел к ее смуглому лицу. В таком прикиде разве что в саду работать. Ни одного украшения. И даже губы не накрашены.

– Предупреждали разные доброхоты… доброхотки… Да какая разница?! Предупреждали, а я не слушала. Я ж думала, тылы у меня прочные, я за мужем, как за каменной стеной…

Этери вдруг разрыдалась. Катя обхватила ее за плечи и увела в квартиру. Усадила на тот же диван, забрав у нее пепельницу. А Этери все никак не могла остановиться. Она рыдала в голос – страшно, некрасиво, по-бабьи подвывая, она повалилась на диван, свернулась тугим клубком, горе кромсало и плющило ее, выворачивало наизнанку, рыдания доходили чуть ли не до рвоты.

Катя побежала на кухню и принесла ей воды.

– На, попей.

Этери, судорожно захлебываясь, втянула в себя воду. Катя подала ей коробку бумажных салфеток.

– Прости, – прохрипела Этери. – Я… я держалась, а тут…

– Не грузи, – ответила Катя ее любимыми словами. – На что ж тогда друзья? Давай я тебе валерьянки накапаю, у меня есть.

Но Этери покачала головой.

– Не надо.

– Тогда давай чаю выпьем. Кофе тебе сейчас лучше не пить, ты и так на взводе. Пошли на кухню. А может, все-таки валерьянки?

– Нет. Знаешь, я хочу это пережить. Без всяких лекарств, без тумана. Хочу осознать с ясной головой. Мама говорит, что бог всегда дает ношу по плечам. Ты понимаешь, что это значит?

– Пожалуй, – задумчиво согласилась Катя. – Мне отвесил такую, что вспомнить страшно. Но я же выдержала. И ты выдержишь.

Она включила чайник и заварила чай.

– Сейчас настоится.

– Ты больше переживала по-пустому, – возразила Этери. – Агонизировала, что денег у меня заняла…

– Нет, я за сына переживала. Ладно, это в прошлом. Расскажи мне, что случилось. Честно говоря, у меня в голове не укладывается… Извини, это я уже говорила. Все-таки объясни: что за женщина?

– Блондинка.

– Я тоже блондинка. – Но Катя решила не обижаться. – Говори толком.

– А я и говорю: блондинка. Этим все сказано.

– Ты ее видела?

– Как тебя сейчас. Блондинка, – в третий раз упрямо повторила Этери.

– Все-таки давай поподробнее.

– Двадцать четыре года, но делает вид, что ей двадцать один. Платиновые волосы, фигура Мэрилин Монро, лицо буфетчицы. Мечта командировочного, – презрительно добавила Этери. – В общем, чучундра, – продолжала она, намекая на популярный сериал «Одна за всех». – Губы диваном, знаешь, как на рекламе «Орифлейм»? Кстати, звать тоже Кристиной[2]. Уж этим точно все сказано. Кристиночки, Анжелочки – особая порода такая. Помнишь Анжелу?

Этери говорила о жене компаньона Катиного первого мужа, которому – компаньону, а не мужу – Катя на своем дне рождения закатила пощечину с тяжелыми последствиями. Катя сама тогда делилась с Этери соображениями о том, что «Анжела» – это уже не имя, а диагноз, и Этери с ней согласилась.

– Не напоминай, – поежилась Катя. – Но эта твоя Кристина далеко не глупа, если сумела увести Левана. Неужели он клюнул на чучундру?

– Мужики – идиоты, – пожала плечами Этери. – А у нее мотивация сильная, она типичная золотоискательница. Знаешь, как она его называет? «Моя золотуська».

– И Леван это терпит? – ахнула Катя.

– «Терпит»? – насмешливо переспросила Этери. – Да он млеет! Слушай, я, пожалуй, пойду.

– Куда! – остановила ее Катя. – Никуда ты не пойдешь!

Этери устало опустилась на стул.

– Мне опять курить хочется.

– Завязывай с этим. Ты посмотри на себя: моща мощой! И при такой комплекции дымом травиться?

– А о чем жалеть? – тяжело вздохнула Этери.

– Фирка, а ну-ка отставить эти разговоры! – возмутилась Катя. – Ты что, на тот свет собралась? А как же дети?

– Только ради них и терплю.

– Где они?

– Сейчас каникулы, я попросила папу с мамой с ними посидеть.

У родителей Этери, художника Авессалома Элиавы и его жены Нателлы, был большой загородный дом на Николиной горе, но они никогда не отказывались навестить внуков..

– Да, кстати, – спохватилась Катя, – Леван же так любил детей! Что он… Как вы договорились?

– А я уже не знаю, любил ли он детей… вообще, хоть когда-нибудь. Я уже вообще ничего не знаю.

– Как? – растерялась Катя.

– У Никушки, – так Этери называла своего младшего сына Николая, – четвертого был день рождения, а Леван не пришел. Я Никушке новый нетбук подарила, он же только в школу пошел. Пришлось сказать, что это от папы. Врала не помню что. Что папа занят на работе. Я ему потом позвонила – ну, Левану, – говорю: как ты мог так с сыном поступить?

– А он?

– А он: прости, говорит, совсем замотался, а спохватился – уже поздно было. Я ему сказала про нетбук, так он – представляешь? – прости, говорит, я тебе деньги верну. – Глаза Этери опять наполнились слезами. – Я прожила с ним десять лет, и вдруг оказалось, что я его совсем не знаю.

– Давай все-таки о детях, – предложила Катя. – Ты им сказала, что папа ушел? Как они восприняли?

Слезы высохли, в глазах Этери блеснул сумрачный грузинский огонь.

– Я хотела, чтобы Леван сам им сказал. Почему я должна говорить? Это же не я, это он ушел из дома!

– И? – осторожно спросила Катя.

– Он увильнул. Просто ушел, и все. И от разговора ушел. Я ему тысячу раз звонила: когда ты с детьми поговоришь? А он: ну я так счастлив, а ты мне все портишь! Ну поговори сама!

– Фира, тут уж не надо считаться, кто прав, кто виноват, надо самой сказать. Это же дети! Они же не понимают!

– Наверно, ты права, но… Ладно, я им скажу. Только это ужасно несправедливо. Я все время себя спрашиваю: что я сделала не так? В чем провинилась?

– Не надо. – Катя ласково взяла подругу за руку. – Ты ни в чем не виновата.

– Нет, виновата! – Этери вскочила и возбужденно прошлась по кухне. – Ты меня извини, но если я не закурю, я сейчас просто сдохну.

– Ладно, пошли на лестницу, – покорно вздохнула Катя.

Она взяла пепельницу, и они опять вышли за дверь. Будь дело летом, можно было бы на балкон, но стоял ноябрь.

– Ты ни в чем не виновата, – повторила Катя уже на лестнице.

– Да? А я чувствую себя тифозной Мэри.

– Кем-кем? – не поняла Катя.

– Была такая дура упертая в Америке сто лет назад. Здоровая носительница тифа. Работала поварихой и всех заражала. Трое умерли. А она все поверить не могла, что это из-за нее. В конце концов ее заперли принудительно.

– Все равно не понимаю.

– Не понимаешь? – желчно переспросила Этери. – Или просто придуриваешься? Мне кажется, сейчас все бабы смотрят на меня и думают: а ну как завтра мой припрется и скажет, что нашел любовь всей жизни?

– Ах, вот ты о чем… Могу тебя разочаровать: я ни о чем таком не думаю.

– Я тоже не думала, – вздохнула Этери. – Хотя примеров полно. Вот возьми Абрамовича. Жена ему пятерых детей родила! Чего ему еще в жизни не хватало?

– Пятого дворца, – улыбнулась Катя. – Седьмой яхты. Команды «Челси».

– Да это ладно, – отмахнулась Этери. – Это так, синдром трудного детства. Мальчик жил в детдоме, теперь редуты строит из дворцов и яхт между собой и этим самым детдомом. Нет, ему Дарьи Жуковой не хватало для полного счастья. Или Познера возьми. Так любил жену, столько вместе прожили, и вот – ему за семьдесят, о душе пора подумать, но нет, нашел себе бабу помоложе, отплясывает с ней твист в телевизоре, срам смотреть.

– Ну… может, это любовь? – робко предположила Катя.

Этери жадно, бездонно затянулась сигариллой и поморщилась.

– Я тебя умоляю! Хоть ты не говори мне про любовь.

– Фира… – Катя с тревогой вглядывалась в лицо подруги. – Тебе надо поговорить с Софьей Михайловной Ямпольской.

– А кто это?

– Женщина-психиатр.

– Думаешь, я сумасшедшая? Может, ты думаешь, мне все это привиделось?

– Ты не сумасшедшая, и ничего тебе не привиделось. Но я тебе очень советую с ней поговорить. Она поможет.

– Как? – горько отозвалась Этери. – Левану мозги на место поставит? Может, сеанс семейной терапии проведет?

– Нет, вряд ли, – покачала головой Катя. – Но она поможет тебе преодолеть горе.

– А я даже не знаю, надо ли его преодолевать, – упрямилась Этери.

– Конечно, надо! Ты докурила? Идем в дом.

Катя обняла подругу за плечи и чуть ли не насильно увела в квартиру. Опять они забрались с ногами на диван в гостиной. Чай был забыт.

– Ты посмотри на себя, – повторила Катя. – От тебя половина осталась, а ведь и раньше почти ничего не было! Что на тебе надето? Ты никогда так не выглядела! Непричесанная, ненакрашенная…

– Да-да, знаю. Распустилась. Но у меня нет сил на всю эту муру. Я раньше всегда ходила причесанная, накрашенная, а толку? Он все равно ушел.

– Фирочка, на нем свет клином не сошелся. Ты молодая, интересная… Есть на свете мужчины кроме Левана…

– А знаешь, – опять глаза Этери блеснули неистовой ненавистью, – я бы собрала всех мужиков, взяла пулемет и веером от живота.

– И твоего папу? – спросила Катя. – И дедушку?

– Дедушки уже нет на свете.

– Это не ответ, – нахмурилась Катя. – Тебе так хочется, чтобы я тебя выгнала? Не дождешься. Фирка, вспомни, как ты мне помогла, когда я загибалась! Теперь я тебе помогу.

– Подумаешь, денег одолжила! – пренебрежительно отмахнулась Этери.

– Дело вовсе не в деньгах. Ты мне работу нашла и жилье, когда я от Алика сбежала. А главное, ты меня поддержала. Могла бы запеть: какой-никакой, а муж…



– Нет, вот уж этого я никогда не спою, – отрезала Этери.

– Это ты сейчас так говоришь. Ладно, это дурацкий спор…

– Вот именно, – буркнула Этери. – Ты меня извини, я твоего Алика всегда на дух не переносила, с низкого старта. А ты знаешь, что он пытался за мной приударить? У тебя за спиной? Я тебе не говорила, расстраивать не хотела.

– Да бог с ним, с Аликом! – отмахнулась Катя. – Фира, ты должна посоветоваться с Софьей Михайловной! Я понимаю, тебе хочется злиться. Но она тебе поможет не зацикливаться, жить дальше, думать не только об этом. Она Герману помогла…

– А что, у Германа проблемы с психикой? – насторожилась Этери.

– А ты как думаешь? Он в Чечне воевал! Такого насмотрелся… Он мне потом рассказал… Тот чеченец, ну, который Саньку похитил, он мальчика десятилетнего убил. Горло перерезал из мести, за то, что этот мальчик им – Герману и его солдатам – в Грозном дорогу показал. Герман, когда узнал, что этот боевик Саньку увез… Я думала, это мне плохо, у меня сына похитили. А Герману было в тысячу раз хуже, но он и виду не подал.

– И все это заслуга Софьи Михайловны? – насмешливо спросила Этери.

– Зря ты так, – укоризненно посмотрела на нее Катя. – Это заслуга Германа, но Софья Михайловна ему очень помогла. Он сам так сказал. И Саньке моему она помогла. Он был совсем безбашенный, уже воровать начал. У мамы золото украл, представляешь? Мама-то мне, конечно, ничего не сказала, чтоб не расстраивать, а Софья Михайловна заставила его сознаться. И играть он бросил, теперь учится. Но до сих пор раз в месяц к ней ходит. Для профилактики. Фирка, не ломайся. Хочешь, я сама ей позвоню?

И Катя, больше ни о чем не спрашивая, взяла телефон.

– Софья Михайловна, здравствуйте, это говорит Катя Лобанова. Я не помешала? Софья Михайловна, у меня к вам огромная просьба: примите мою подругу. Ее зовут Этери, Этери Элиава. Да, она внучка того самого художника… Вы его знали? Я так и думала. Я вас очень прошу, пожалуйста. Ее муж бросил, она в ужасном состоянии. Ей надо помочь. Вы сможете? Я ее сама привезу, если надо будет… Конечно, лучше добровольно, но вы же понимаете… Я ее уговорю. Когда? Записываю. Спасибо большое. Ну вот, она назначила на послезавтра. Слушай, Фирка, переночуй у меня, а?

– Думаешь, сбегу? – криво усмехнулась Этери.

– С тебя станется.

– Нет, не буду я у тебя ночевать, – отказалась Этери. – Мне надо к детям. Ты права, надо о них подумать. Сандрик уже о чем-то догадывается, ему же девять… Никушка все спрашивает, где папа, а Сандрик молчит. Набычился весь, ест меня глазами исподлобья.

– Дай мне слово, что пойдешь к ней, – потребовала Катя.

– Не хочу. Вот поверишь, все внутри на дыбы встает. Я тебе еле-еле сказала, а как чужому человеку рассказывать?

– Она не чужая. Она бабушка Дани Ямпольского. Ты же знаешь Даню Ямпольского?

– Не знаю я никакого Дани! – занервничала Этери. – Отстань!

– Фира. – Катя заговорила чуть ли не по слогам. – Помнишь, ты мне билеты устроила на «Бесприданницу»? Ты же потом тоже сходила, я точно знаю.

– Это было еще в прошлой жизни, – проворчала Этери. – С Леваном.

– Не важно. Ты же знаешь эту актрису – Королеву? Ты ж меня водила на ее вечер в «Эльдаре»! И на «Олесю»! Даня Ямпольский – ее муж.

– Ну и что? Поэтому я должна его знать? А тем более его бабушку?

– Фирка, кончай тупить! Королева – подруга Нины Нестеровой. Может, ты и Нину не знаешь? И вообще, дело не в этом. Незнакомому человеку даже легче рассказать, чем знакомому. Как в «Крейцеровой сонате». Или в «Идиоте». Знакомство завязывается в поезде. Чужие люди изливают друг другу душу. Короче, не морочь мне голову. Ты должна к ней пойти. Она поможет.

Этери упорно молчала.

– Я твоей маме позвоню, – пригрозила Катя. – Фирочка, – она опять обняла Этери, – надо вылезать из этой беспросветки. Я эскиз написала, хотела тебе показать, а теперь заикнуться боюсь.

– Покажи, – через силу попросила Этери.

– Лучше не сейчас, а когда ты к Софье Михайловне сходишь. Послезавтра к двенадцати. Она сказала, что у нее «окно», кто-то из пациентов заболел и отказался, а то пришлось бы тебе месяц ждать, у нее все забито.

– Ладно, схожу, – вздохнула Этери. – Покажи эскиз. Я и правда все забросила – и галереи, и все вообще.

– Пошли в студию.

И они отправились в студию, специальную комнату в бывшей коммунальной квартире, где был самый удачный свет, поэтому Катя устроила там рабочее место.

На картине было изображено небо. На этот раз без крыш и даже без веток деревьев, которые могли бы обозначить хоть какие-то реперные точки. Здесь было только небо без горизонта, увиденное снизу, с земли, образованное слоями облаков и уходящее в бездонную высь.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнула Этери. – Здесь есть объем. Фу, даже голова закружилась.

– Потому что не жрешь ни черта. Ой, мы же чаю не попили! – спохватилась Катя.

– Я не хочу, – отказалась Этери. – Я сейчас поеду, а вдруг по дороге в туалет захочется? А почему ты говоришь «эскиз»? Вполне законченная вещь.

Катя улыбнулась, и Этери невольно улыбнулась вместе с ней. Они поняли друг друга без слов. У них был давний спор двух коллег, вместе окончивших Суриковский институт и профессионально связанных с живописью. Этери нравились неоконченные работы. Она считала, что незавершенные наброски говорят воображению и сердцу куда больше, чем замученные переделками и лессировками[3], залакированные до обморока выставочные экспонаты. А Катя сердилась на подругу и в шутку уверяла, что стоит ей, Кате, подойти к мольберту с кистью, как Этери уже кричит: «Оставь! Больше ничего не трогай! Только все испортишь!»

Они вдруг бросились друг к дружке и обнялись.

– Обещай мне, что сходишь к Софье Михайловне, – шепнула Катя.

– Вредина, – шепнула в ответ Этери. – Ладно, схожу. Я же обещала.

– Я тебе адрес напишу и объясню, как к ней подъехать.

– В Гугле посмотрю. Да, а пейзажик я возьму. Ты права, надо приниматься за работу.

– Я упакую. Скажи мне только вот что: как у тебя с деньгами?

– Думаешь, не потяну твой скайскейп? – иронически усмехнулась Этери.

– Скайскейп?.. Есть такое слово?

– Конечно, есть! Скайскейп – рисунок неба.

– Ладно. Так вот, скайскейп я тебе дарю.

– Не надо, – отказалась Этери. – Вот чего-чего, а денег мне хватает. Леван позаботился. Повесил на меня кучу разной собственности, пока мы еще вместе жили, и вся она теперь моя. Это не я, это он сам так сказал. Семнадцать процентов акций мне отдал. Не то что детям, еще внукам хватит. Дом на Рублевке теперь мой. Сам-то он своей золотуське диснеевский дворец строит на Новой Риге. Типа как у Максима Галкина.

Катя тем временем запаковала картину и протянула ее Этери.

– Я за нее запрошу тысяч шесть баксов, не меньше. А ты не возникай. Давай ваяй еще. Ты же у нас любишь повторные эскизы.

– Скайскейп невозможно повторить, – улыбнулась Катя.

– Ну а ты у нас будешь как Моне. «Стог сена. Впечатление».

– Вот в том-то и дело, что небо не стог сена. Небу не скажешь: замри, не двигайся.

– А стогу скажешь? – язвительно заметила Этери.

– А чего ему говорить, он и так стоит. Но вообще-то за Моне спасибо, польстила. Фира… если еще что-то понадобится… если просто захочешь поплакать в жилетку… В общем, ты знаешь, где меня найти.

Глава 2

Этери сдержала слово: через день приехала к двенадцати в Кривоарбатский переулок на прием к Софье Михайловне Ямпольской. В груди у нее словно сирена выла, до того ей не хотелось идти на эту встречу. Рассказывать чужому, незнакомому человеку о своей утрате, о своем унижении… У Этери была приятельница, несколько лет назад бурно расставшаяся с мужем. Свои переживания она изливала в толстых общих тетрадях и попросила Этери их прочитать. Этери прочла. Это был постыдный и мелочный бабский бред. «А помнишь, как мы ездили на дачу к Рыжовым, как нам было хорошо? Значит, уже тогда ты меня обманывал, значит, уже тогда у тебя была эта девка? А когда мы на выставку пошли и встретили твоих однокурсников? Ты меня представил как свою жену, а на самом деле ты уже тогда…» И далее в том же роде.

Этери посоветовала приятельнице не показывать эти тетрадки мужу, не унижаться, хотя та с маниакальным упорством порывалась их ему предъявить. «Нет, пусть прочтет, подлец! Пусть знает, какой он подлец!» Этери ее тогда еле отговорила. Но вышло еще хуже. Однажды эта приятельница столкнулась с бывшим мужем и его новой женой в ресторане. Этери при сем присутствовала. Брошенная жена устроила громкую публичную сцену. В кратком варианте пересказала подлецу содержание всех трех общих тетрадей. Даже драться пробовала, ее еле оттащили. А бывший муж холодно обронил:

– Если кому-то еще было неясно, почему я с тобой развелся, то теперь уж весь белый свет в курсе.

Словом, она унизила только себя. У нее началась истерика, и Этери выпало сомнительное счастье отвозить ее домой. Провести вечер в ресторане, в компании близких и приятных ей людей, в тот раз так и не довелось. Потом эта женщина узнала, что Этери поддерживает отношения с ее бывшим мужем. Не интимные отношения, боже упаси, просто приятельские, но ей и этого хватило. Она позвонила Этери с воплем: как ты могла?! Я считала тебя подругой!!!

После этого случая Этери перестала с ней общаться, хотя та еще много раз звонила, жаловалась на судьбу и одиночество. А теперь Этери чувствовала, что сама на грани такого же унижения. Правда, та бывшая приятельница через пару лет снова вышла замуж и даже уехала с новым мужем за границу, но Этери считала, что ей такая судьба не грозит. Никому она не нужна…


Но ей понравилась встретившая ее женщина. Этери не знала и никогда особенно не задумывалась, как должен выглядеть психиатр, но Софья Михайловна уж точно не походила на психиатра. У нее не было демонических черт и сверлящего взгляда. Маленькая, кругленькая, уютная старушка. Добрая бабушка. И кушетки – непременного атрибута работы психоаналитика – у нее в кабинете не было.

– Здравствуйте, – сказала она приветливо, – садитесь. Я вас слушаю.

Этери растерялась.

– Я не знаю, что говорить, – призналась она. – От меня муж ушел. Что я еще могу сказать?

– Вам тяжело, – подсказала Софья Михайловна. – Вы чувствуете себя униженной, незаслуженно обиженной.

– Ну… да.

– Что ж, случай весьма распространенный.

– Зачем вы мне это говорите? – обиделась Этери. – Думаете, мне легче оттого, что мой случай – не единственный?

– Нет, я прекрасно знаю: всем хочется, чтобы их случай оказался уникальным. Но я говорю правду. Таких случаев много.

– У вас такое было? – спросила Этери. – У вас же есть внук, мне Катя сказала. Значит, есть сын или дочь. Значит, есть муж. Или…

– У меня был муж, – со спокойным достоинством ответила Софья Михайловна. – Он умер пять лет назад. И у меня был сын. Он погиб вместе с женой и ее родителями под Чернобылем. – И Софья Михайловна повернула к Этери стоявшую на столе фотографию в рамке. – Остался только внук.

– Простите, – пролепетала убитая стыдом Этери. – Я не знала…

– Ничего, не извиняйтесь. Конечно, вы не могли знать. Но я не ответила на ваш вопрос. Ответ: нет, у меня такого не было. Вот мой случай, пожалуй, редкий. – Софья Михайловна повернула к Этери другую фотографию. – Мой муж был удивительным человеком. Никогда бы он не унизил себя и меня изменой. Полюбил бы другую, сказал бы прямо. Но он всю жизнь любил только меня. Мы с ним были… Он шутил, что мы с ним похожи на сказочный зачин: «Долго ли, коротко…» Он высокий, я низенькая. Извините, мы отвлеклись. Давайте поговорим о вашем муже. Вы его любите?

– Я не знаю, – тяжело вздохнула Этери. – Думала, что люблю, но когда люди расходятся, говорят, всегда виноваты оба.

– Совсем не обязательно. Вы хотите его вернуть?

– Не знаю, – повторила Этери. – Когда это случилось… несколько недель назад. Так вот, когда это случилось, мне казалось, я все отдам, только бы он вернулся, только бы все забыть, как страшный сон. А теперь я уже ни в чем не уверена. Я даже не знаю, любила ли я его когда-нибудь. Я… принимала как должное. Мне казалось, я за ним как за каменной стеной, и со мной никогда ничего не случится. Наверно, я виновата. Не надо было быть такой самоуверенной…

Софья Михайловна смотрела на нее спокойно и доброжелательно, ничем не выдавая своих чувств и мыслей.

– Расскажите мне, что произошло.

– Он встретил другую женщину. Совсем не похожую на меня. Увлекся… Она красивая…

– Вы тоже красивая.

Этери безнадежно покачала головой.

– Она гораздо красивее меня. Женственнее. Моложе Я всю жизнь работаю, а она просто украшает собой пространство… Я галеристка, – пояснила Этери. – Разрываюсь между двумя галереями, их очень трудно держать на плаву. Да, и дети… У меня двое детей. Но я была ему хорошей женой! – Софья Михайловна с удовлетворением отметила, что Этери наконец-то перешла от униженного самобичевания к гневу. – Всегда его поддерживала в делах, вела дом, не роптала, ездила на его скучные корпоративы, на презентации, водила знакомство с его партнерами по бизнесу, приглашала их к себе… Мне кажется… Нет, мне не кажется, – решительно тряхнула головой Этери, – я точно знаю: я помогала ему в бизнесе. А он этого даже не замечал.

– Как это? – заинтересовалась Софья Михайловна. – Расскажите подробнее.

– Мой муж – бизнесмен от бога. У него чутье на выгоду прямо звериное. Он прекрасно знает, как устроен бизнес, знает все рычаги и механизмы, знает, на что нажать, чтоб заработало. Но он… – Этери задумалась, подыскивая нужное слово. – Он человек не красноречивый, мягко говоря. Словом, первоначальный контакт налаживала я. Не всегда, но… часто. У нас часто бизнесмены бывали в гостях. И я видела, как Левану – это мой муж – трудно объясняться на первом этапе. Я ему помогала.

– А его новая пассия, очевидно, этого не делает, – вставила Софья Михайловна.

– Куда ей, – усмехнулась Этери. – Ее дело – деньги тратить. А я, между прочим, никогда у него денег не просила на мои дела…

– А он вас в этом упрекает?

– Ни в чем он меня не упрекает, – помрачнела Этери. – Но он хочет, чтобы я отошла в сторону и не мешала ему быть счастливым. Я никогда не думала, что он может быть таким жестоким. Говорить мне прямо в глаза, что он не жил до сих пор… И чтоб я ему не мешала… Как будто я…

Этери смешалась и замолчала, чувствуя, что подступают слезы.

– Сколько вам лет? – задала Софья Михайловна следующий вопрос.

– Двадцать девять.

– А вашему мужу сколько лет?

– Пятьдесят два.

– Опасный возраст для мужчины, – заметила Софья Михайловна. – Многим начинает казаться, что уже старость подступает, пенсия не за горами, а они еще не все успели урвать от жизни.

– И если он не переспит вон с той блондинкой, у него начнется кризис личности, – с презрением закончила за нее Этери.

– Примерно так, – улыбнулась Софья Михайловна. – Скажите, он вам раньше изменял?

– Не знаю, – с тоской ответила Этери, – я уже ничего не знаю. Может, и изменял. Но если бы он и дальше изменял мне втихую, гулял бы налево, но так, чтобы я не знала… Знаете, как говорят? «Здоровый левак укрепляет брак». Так вот, если бы он изменял мне по-тихому, я бы слова не сказала. Мне кажется, когда мужик изменяет тайком, значит, щадит и уважает жену. А может, я не права? – встрепенулась она. – Может, надо было за ним следить? Может, я сама упустила… Принимала все как должное, вот и нарвалась.

– Думаете, вы жили бы счастливо, если бы не доверяли мужу, шпионили за ним? Мне кажется, ваш брак распался бы гораздо скорее.

– Я уже ничего не знаю, – повторила Этери с упрямой безнадежностью. – Может, было бы лучше, если бы наш брак распался раньше? Может, было бы не так больно? Вот только дети… У меня двое сыновей. Муж любил их… гордился ими… Так мне казалось. И не только мне. Все мои подруги считали его образцовым отцом. А теперь…

Этери рассказала, как Леван забыл о дне рождения сына.

– Он от меня деньгами откупается, – добавила она. – И вот опять же: я не знала, что он такой. Что он может так себя вести и… так верить в деньги. Оказывается, я десять лет прожила с чужаком.

– А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?

– Контролировать? – переспросила Этери. – Нет, мне даже в голову не приходило. Значит, он знает меня еще меньше, чем я его.

– Ваш муж – человек состоятельный?

– Скажите уж прямо: богатый, – мрачно усмехнулась Этери. – Группа компаний «Мартэкс».

– Мужчины часто верят, что деньги могут все уладить, – вздохнула Софья Михайловна.

– Женщины тоже, – угрюмо добавила Этери. – Эта его новая пассия – типичная золотоискательница… Не понимаю, как он может быть так слеп.

– Ну, значит, она его еще порадует, – уверенно спрогнозировала Софья Михайловна. – И что вы сделаете? Если он вернется?

– Не знаю. Сейчас я его убить готова.

– Это не выход. Знаете, как китайцы говорят? Хочешь мстить – рой сразу две могилы.

– Да я понимаю… Что ж вы думаете, я не понимаю? Мне детей жалко. Он даже не хочет с ними поговорить, сказать им честно, что уходит к другой. Хочет, чтобы я сама им все объяснила. А он потом сможет меня обвинить, что я настраиваю против него детей.



– Это он сам так сказал? – уточнила Софья Михайловна.

– Нет, это я домысливаю, – признала Этери. – Я хочу настоять, чтобы он сам им сказал.

– Правильно, – одобрила ее Софья Михайловна. – Но нам надо подумать, как вам дальше жить.

– Курить очень хочется, – пожаловалась Этери.

– Здесь курить нельзя. Потерпите, у нас не так много осталось времени, не стоит тратить его на перерыв. Могу я задать вам еще один вопрос? До ухода мужа… как у вас обстояли дела с интимной близостью?

Надо говорить правду.

– В последнее время постепенно сошла на нет.

– Вас не влекло к мужу?

Этери не знала, как отвечать на этот вопрос.

– Я старалась не думать… Заполнила жизнь работой… Какая же я дура! Конечно, у него были любовницы! А я, как страус, прятала голову в песок.

– Этери, – мягко прервала ее Софья Михайловна, – я не об этом спрашиваю. Вас тянуло к нему?

– Нет, не очень. – Этери низко наклонила голову.

– Не надо ничего стыдиться. Многие женщины находят утешение в работе. Многие всячески уклоняются от сексуальных контактов с мужьями. Вам я посоветую то же, что советую всем: составьте план и живите по нему.

– Не понимаю.

– Ваш день должен быть забит так, чтобы малейшего просвета не осталось. Лучше откажитесь от одной из галерей, продайте ее или закройте на время. Или сдайте в аренду. Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц. Займитесь благотворительностью. Волонтерской работой.

– Я занимаюсь благотворительностью, – отозвалась на это Этери. – Работаю в фонде Чулпан Хаматовой. «Детские сердца».

– Прекрасно. Это благородная и нужная работа, – одобрила Софья Михайловна. – Но это фандрейзинг – сбор денег. А я вам предлагаю поработать в больнице с реальными больными.

– Думаете, мне станет легче, если я увижу, как плохо другим? – скептически поджала губы Этери. – Думаете, я с жиру бешусь?

– Конечно, нет! Вам нанесли тяжелую психическую травму. Вам больно, вы растерянны…

– Это точно, – кивнула Этери. – Я привыкла, что у меня всегда все под контролем. А теперь… Я впервые попала в ситуацию, когда нельзя просто переключить машину на нейтраль, если вы меня понимаете.

– Я не вожу машину, но догадываюсь, что вы имеете в виду. Волонтерская работа помогла бы вам отвлечься и забыть. Понимаю, сейчас вам не хочется забывать. Вам хочется без конца бередить рану и упиваться горем. Только так вы чувствуете себя живой.

Этери глянула на нее со страхом.

– Откуда вы знаете?

– Работа у меня такая! – добродушно рассмеялась Софья Михайловна.

– Хорошо, я пойду в больницу.

– Вот и отлично. Я вам запишу несколько адресов и телефонов. И ко мне прошу… – Софья Михайловна перелистала ежедневник. – Через неделю. – Она бросила взгляд на часы. – Говорят, счастье – лучшая месть. Хотите поквитаться с мужем? Будьте счастливы.

– Это легко сказать…

– Мы с вами должны найти дорогу к счастью. Кстати, счастье обычно познается задним числом. Живешь полной жизнью с кучей проблем и неприятностей, справляешься с ними, как можешь… Оглядываешься назад – ба, да я, оказывается, был счастлив. Только не надо путать счастье с сиюминутным торжеством. Вот, я вам талончик выписала. В следующий четверг прошу ко мне. И вот вам моя карточка с телефоном. Если будет что-то экстренное, звоните.


Выйдя на улицу, Этери позвонила мужу.

– У нас суд назначен на шестнадцатое. – Шестнадцатого ноября должно было слушаться их дело о разводе. – Если ты не приедешь поговорить с детьми, я не дам тебе кончить дело миром. Понятно?

– Ты что, сама не можешь? – недовольно протянул Леван.

– Это твои дети. И это ты уходишь из дому, а не я.

– Ну сколько можно попрекать! Я уже устал извиняться. Любила бы меня хоть чуть-чуть, ты бы за меня порадовалась. Я не могу переносить суд, пойми ты, у меня свадьба на носу!

– Я не прошу переносить суд, – холодно отозвалась Этери. – Я прошу приехать и поговорить с детьми. Можешь прямо сегодня. Но никто за тебя этого не сделает, даже не надейся.

– Сегодня я занят, мне надо на стройку…

Этери поняла, что Леван имеет в виду дворец в диснеевском духе на Новорижском шоссе, о котором она говорила Кате.

– Меня это не волнует, – холодно перебила она мужа. – Найди время. Прямо сегодня. Только помни: в девять они ложатся спать.


Он приехал. Ужасно недовольный, виноватый, не знающий, что говорить.

Семилетний Никушка обрадовался, с разбегу бросился к папе, а насупленный Сандрик остановился в дверях, Этери пришлось мягко подтолкнуть его, чтобы вошел в комнату.

Все это происходило в малой гостиной их дома на Рублевке, который Леван, уходя, оставил жене.

– Сандро, Нико, я должен вам что-то сказать.

– А где ты был? – ничего не слушая, спрашивал младший сын. – А почему тебя не было?

– Нико, помолчи, послушай папу, – приказала Этери.

Леван беспомощно взглянул на нее. Ему так хотелось, чтобы она взяла все на себя! Ну почему они не могут просто его отпустить? Оставить в покое?

Все молчали. Говорить пришлось ему.

– Сандро, Нико, нам с вашей мамой придется расстаться. Так… так надо. Так получилось. Я буду жить в другом месте… Но я буду вас навещать. Я… буду вас любить.

В эту минуту он их всех ненавидел. Но больше всех – Этери. Из-за нее он чувствовал себя нашкодившим школьником.

– Звоните мне, – выдавил из себя Леван. – Я вам всегда рад. Ведите себя хорошо, слушайтесь маму.

Никушка так ничего и не понял.

– А почему ты не можешь жить с нами, пап? Почему?

– Ну… так получилось, – беспомощно повторил Леван.

– А когда ты вернешься? – не отставал младший сын.

– Я… я не знаю. Я буду приезжать! – нашелся Леван. – Да, я буду приезжать в гости!

– А почему мы не можем жить с тобой? – продолжал малолетний мучитель.

– Потому что я теперь буду жить в другом месте. – Леван чувствовал, что его терпение на исходе. – У меня теперь другая семья. – Даже в его собственных ушах это прозвучало нестерпимо фальшиво, аж зубы заломило. Он рывком поднялся с дивана. – Тебе мама все объяснит.

Он вышел из гостиной, пересек короткий коридорчик и попал в просторный холл. Этери вышла следом за ним, приказав мальчикам оставаться в комнате.

– Ну что, довольна? – проговорил он в бешенстве. – Заставила меня унижаться, время терять…

– Если общаться с детьми для тебя – время терять, значит, я не за того вышла замуж.

– Да уж, похоже на то. Надеюсь, теперь ты явишься в суд.

– Явлюсь, не беспокойся. Можешь больше не приходить. Моим сыновьям такой отец не нужен.

Они стояли у стенного шкафа, Леван нервными, дергаными движениями одевался. Замотал шею шарфом, накинул дубленку… Но при этих словах он резко повернулся к Этери, одновременно всовывая руки в рукава дубленки, и задел ее по лицу. Удар оказался так силен, что она чуть не упала, оперлась одной рукой о стену, а другой схватилась за вспыхнувший болью глаз.

Леван перепугался, бросился к ней.

– Прости, я нечаянно… Я не хотел… Ты сама подставилась…

– Ну конечно. Я все сама. Уходи, а? Сам сказал: ты тут больше не живешь. Вот и уходи.

– Ты придешь в суд?

– Тебя только это волнует? Приду, не бойся. Да не одна, а с фингалом.

Этери подошла к зеркалу, взглянула на мгновенно заплывший глаз.

– Я же не нарочно… Я же извинился… – бубнил Леван у нее за спиной.

– Уходи, Левушка. – Этери машинально, по привычке, назвала его ласковым именем, которым называла, когда они любили друг друга. – Просто уходи. Ты уже сегодня сделал все, что мог. Я не знаю, как детям на глаза показаться.

– Ты сама виновата. Нечего было меня сюда тягать.

Этери повернулась к нему.

– Убирайся, а то охрану позову. Это теперь мой дом.

Он ушел.

Зажимая ладонью полыхающий болью глаз, Этери подошла к переговорному устройству на стене, чтобы вызвать экономку, и вдруг заметила в дверях коридора горничную Дану, переминающуюся с ноги на ногу.

– Ой, это Леван Лаврентьевич вас так? – спросила Дана.

Ее глаза горели жадным любопытством.

Этери терпеть не могла эту «украиньску дивчину». Дана была лентяйкой и сплетницей, набивалась хозяйке в подруги и конфидентки, хотя в ее обязанности входила только уборка помещений. Этери вдруг пришло в голову, что это Дана снабжает соседей и скандальных репортеров пикантной информацией об их с Леваном распавшемся браке, и мысленно дала себе слово завтра же ее уволить.

– Не ваше дело, – бросила она. – Позовите Валентину Петровну.

Дана (уменьшительное от «Богдана», правда, за что бог дал ей такую радость, Этери не знала) даже с места не сдвинулась.

– Сырое мясо надо приложить, – посоветовала она.

– Я дала вам поручение, – сухо напомнила Этери. – Хватит на меня пялиться.

Но Дана все не спешила выполнять распоряжение. Уж больно интересно было глазеть на хозяйку.

– Дана, я вас уволю, – пригрозила Этери. – Завтра же с утра.

– А я что, я ничего… – забормотала Дана.

Больше не обращая на нее внимания, Этери все-таки включила устройство.

– Валентина Петровна, выйдите, пожалуйста, в холл.

Вот с Валентиной Петровной у Этери всегда было полное взаимопонимание. Но и она, увидев, что хозяйка прижимает руку к глазу, ахнула и подбежала с криком «Что случилось?»

– Тише, – поморщилась Этери, – я не хочу, чтобы дети слышали. Ничего не случилось, ударилась.

– Надо сырое мясо приложить, – повторила следом за Даной Валентина Петровна.

– Валентина Петровна, – заговорила Этери ледяным тоном, – я не спрашиваю у вас советов. Уложите, пожалуйста, мальчиков, а потом рассчитайте девушку. – Этери кивком указала на не богом данную Богдану, и опять голова взорвалась болью. – Выдайте ей двухмесячную зарплату, и чтобы сегодня же ноги ее здесь не было. Рекомендаций я ей не дам.

– Как? – взвизгнула Дана. – А куда ж я пойду? Зима на дворе, мне и ночевать-то негде!

– Меня это не волнует, – отрезала Этери. – У меня тут не постоялый двор.

– Я что, виновата, что Леван Лаврентьевич ушел?

– Вы меня слышали, Валентина Петровна. – Этери обращалась исключительно к экономке. – Уложите мальчиков и рассчитайте ее. Попросите Игоря отвезти ее в город. Я не хочу, чтобы она хоть на минуту здесь задержалась. Ей волю дай, она, того гляди, дом подожжет.

И зачем она это сказала? Промолчала бы, может, ничего бы и не было… Одним глазом Этери не сразу увидела, что в холл вышли ее сыновья.

Никушка бросился к ней.

– Мама, что это?

– Ничего, сынок. Я стукнулась нечаянно. Вам пора спать, завтра в школу. Идите с Валентиной Петровной, она вас уложит. А мне еще работать надо. Я потом приду пожелать вам спокойной ночи.

– Идем, Никушенька, – позвала Валентина Петровна, – идем. Маму надо слушать.

Сандрик так ничего и не сказал, молча ушел за экономкой, но выражение его лица Этери очень не понравилось. Она дала себе слово поговорить со старшим сыном.

А пока она пошла на кухню, отыскала в холодильнике кусок говяжьей вырезки, нарезала его круглыми медальонами и приложила первый к глазу. До послезавтра не пройдет. Ехать в суд с таким «фонарем»? Лучше позвонить адвокату, написать доверенность, и пусть он там… представляет ее интересы. Но их семейный адвокат завербован Леваном. Этери подумала-подумала да и набрала на сотовом номер Нины Нестеровой[4].

С Ниной Нестеровой, модельером женской одежды и женой хозяина компании «РосИнтел» Никиты Скалона, Этери была знакома всего ничего, каких-то года три или четыре, с тех пор как она стала Никитиной женой, но они подружились. Этери знала, что на Нину можно положиться.

– Привет, – раздалось в трубке.

– И тебе привет, – откликнулась Этери. – Нина, мне нужен адвокат-цивилист, я развожусь. У Никиты вроде был кто-то.

– Наш друг Павел. – Нина помолчала. – Я видела новости в Интернете, но надеялась, что это неправда.

– Это правда.

– Ладно, держись. Я дам тебе номер Павла, но сначала попрошу Никиту с ним поговорить.

– Спасибо. Мне надо срочно: суд послезавтра, а сама я не смогу пойти. Стукнулась, под глазом жуткий синяк. – Этери переменила мясную примочку.

– Стукнулась? – переспросила Нина. – Лицом? Прости, что лезу не в свое дело, но ты, часом, не об Левана стукнулась?

– Быстро схватываешь, – усмехнулась Этери и тут же поморщилась от боли. – Но это не то, что ты думаешь. Он меня не бил. Случайно вышло.

– Ты уверена?

– Нина, я уже ни в чем на этом белом свете не уверена, но… Нет, он меня не бил. Правда, болит все равно как чертова мать.

– Надо сырое мясо приложить.

– Еще раз услышу про сырое мясо, и я кого-нибудь покусаю. Меня уже все задолбали с этим сырым мясом.

– Хочешь, я приеду? – предложила Нина.

– Нет, спасибо, ты лучше мне друга Павла мобилизуй. Как там Лизочка поживает? – спохватилась Этери.

У Нины была своя Лизочка, родившаяся на несколько месяцев раньше Катиной. Но это была не Луиза, а полновесная Елизавета, названная в честь покойной бабушки ее мужа Никиты.

– Ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Ползает, лазает… Кусачая стала. Зубы лезут, и она ими все кусает. Но ты же все это проходила. Мы позвоним Павлу, – перешла к делу Нина, – и потом я тебе перезвоню. Или лучше он сам перезвонит. Я дам ему твой телефон, хорошо?

– Хорошо. Спасибо. Жду звонка.

Дожидаясь звонка, Этери опять переменила примочку и закурила. Ничего, на кухне вытяжка, тут можно.

Послышался цокот когтей по полу, и в кухню вплыли два громадных острова черной шерсти. Ньюфы – Леди и Лорд. Мясо унюхали, поняла Этери. Одной рукой придерживая нашлепку на глазу, она другой погладила шелковистые морды, легшие ей на колени.


Этери купила Леди, когда ее старшему сыну было пять, а младшему – три. Она специально выбрала ньюфаундленда – самую добрую, умную и терпеливую собаку, начисто лишенную агрессии. Дети полюбили Леди, ездили на ней верхом, а она стоически их возила. А три года назад Этери повезла собаку на случку, и Леди принесла четырех щенков. Трех раздали по знакомым, а четвертого как-то не успели. Так он и остался в доме. Разумеется, ему дали кличку Лорд. Дети были в восторге. Сама Этери тоже.

– Идите спать, ребятки, – тихонько скомандовала она, когда запел ее мобильник. – Место! – Черные острова послушно убрались, дробно цокая когтями. – Алло, – сказала Этери в трубку.

– Этери Авессаломовна? – послышался мужской голос в трубке.

– Просто Этери. А вы – Павел?

– Я Павел, – подтвердил голос. – Я вас слушаю.

Этери вкратце описала ему ситуацию.

– Хорошо, я возьмусь за это дело. Но вам придется завтра приехать ко мне в контору и подписать доверенность. К трем сможете?

– Смогу.

Он продиктовал ей адрес. В центре города, на Делегатской улице. Этери записала, поблагодарила и пошла желать сыновьям спокойной ночи. По пути на второй этаж ей встретилась экономка.

– Легли? – спросила Этери.

– Легли. Этери Авессаломовна, а как же ужин? Вам бы покушать.

– Я не хочу, Валентина Петровна. Кусок в горло не лезет.

– Вам уже который день кусок в горло не лезет, – проворчала экономка. – Я на стол соберу, попрощайтесь с мальчиками и поешьте. А то я удивляюсь, как вы ноги таскаете.

Этери ничего не ответила, поднялась по лестнице и вошла в спальню Никушки. Тихонько поцеловала его. Он уже засыпал. Бесшумно ступая, Этери заглянула к Сандрику и сразу поняла, что он не спит: затаил дыхание, когда она вошла.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептала Этери, склонившись над кроватью, и тихонько поцеловала его в щеку. И почувствовала, что он плачет. – Не надо плакать, сынок.

– Это папа тебя ударил? – спросил Сандрик тоже шепотом. В темноте почему-то хотелось разговаривать шепотом.

– Ну что ты, малыш, конечно, нет! Это нечаянно получилось. Он одевался, а я рядом стояла. Он меня просто задел. Извинялся, прощения просил… Забудь.

– Но он не будет с нами жить…

– Нет, не будет. – Этери стиснула зубы от ненависти. Как объяснить девятилетнему ребенку, что его отец – кобель? – Он полюбил другую женщину. Так бывает. Вырастешь – поймешь. Но вас он всегда будет любить, вы его дети.

– Я хочу, чтоб он тебя любил, – упрямо прошептал Сандрик. – Чтоб мы жили все вместе.

– Я тоже этого хотела, – вздохнула Этери.

– А теперь не хочешь?

Надо говорить правду.

– Нет, не хочу. Теперь уже не хочу.

– Значит, это он тебя ударил, – с непостижимой детской логикой сделал вывод Сандрик.

– Ну что ты, глупенький, наш папа не такой! Никогда он меня не бил и теперь не стал бы. Забудь. Спи. Тебе завтра в школу.

– Я не хочу в школу.

– Это что еще за новости? Хочешь неучем остаться? Ты у меня кем работаешь? Ребенком. Вот и изволь трудиться.

Это была их старая шутка: когда Сандрик еще ходил в детский сад, он говорил, что работает там ребенком.

Сандрик промолчал, ничего не ответил. Повернулся на другой бок.


Этери спустилась вниз.

– Я в столовой накрыла, Этери Авессаломовна, – встретила ее экономка.

– Лучше в кухне, – отозвалась Этери. – Там вытяжка, хоть покурить можно.

Кажется, Валентина Петровна хотела сказать, что она слишком много курит, но, заглянув в лицо хозяйке, передумала.

– Я отнесу в кухню, – кротко согласилась она.

Этери вернулась в кухню, твердо намереваясь поесть, но увидела, что это палтус по-креольски, и отказалась.

– Мне не хочется рыбы, тем более на ночь. Потом жажда замучит. У нас есть мацони?

– Конечно, есть! Хотите, молочный суп приготовлю?

– Нет, – отказалась Этери, – дайте мне просто кружку мацони.

– С хлебом?

– Ладно, давайте с хлебом.

Валентина Петровна подала мацони и кроме хлеба выложила на стол еще и мамалыгу. Этери с трудом заставила себя проглотить кусочек, запивая мацони. Ей казалось, что она жует древесные стружки. В детстве родители возили ее в Грузию, и во дворе их дома работал столяр. Маленькая Этери смотрела, как из-под колодки рубанка выходит длинная, завивающаяся штопором стружка, красивая и приятно пахнущая свежей древесиной. Она решила попробовать стружку на вкус и на всю жизнь запомнила, как перепугались взрослые.

– Могла язык порезать! – укоряла ее мама.

Стружку она тогда так и не распробовала толком, но теперь все равно решила, что вкус у мамалыги и хлеба примерно такой же, хотя это был прекрасный хлеб и прекрасная мамалыга.

Как хорошо было в детстве, когда она еще была невинна и не знала, что такое предательство! Нет, знала, конечно. Вот папа с дедушкой не встречались и не разговаривали, хотя оба любили Этери. Оба называли друг друга предателями. Но то были идеологические разногласия, по мнению Этери, ерунда. Правда, они до самой дедушкиной смерти так и не помирились… Этери знала, что папе это больно, и сама ужасно огорчалась, но ни отец, ни дед не сумели переступить через себя.

Она и не заметила, как потекли слезы. Экономка тактично удалилась, пожелав ей спокойной ночи. А Этери после еды снова закурила и прижала к глазу очередной кружок вырезки. Потом приняла таблетку болеутоляющего и – не без внутренней борьбы – снотворное.

Все это время она держалась без дурманящих средств, сознательно проживая каждую минуту своей боли, но в этот вечер поняла, что без снотворного ей просто не уснуть. Не есть, не пить – куда ни шло. Но еще и не спать? Нет, так она не договаривалась.

Глава 3

Утром посыльный доставил в дом букет великолепных тепличных тюльпанов. Двухцветных, пламенно-алых с желтой каймой. Букет огромный, целый сноп в роскошной подарочной упаковке лощеного белого картона с зубчатыми краями и золотым тиснением. Этот белый картон с зубчатыми краями почему-то вызывал ассоциацию с открытым гробом. Этери поежилась.

В букете была спрятана карточка в кокетливом конвертике, на карточке нацарапано одно слово: «Прости». Этери мстительно разорвала карточку пополам, как раз посредине слова «Прости», сунула ее в тот же конвертик и настояла, чтобы посыльный вернул букет отправителю, но не назад в магазин, а прямо в офис Левану. Пусть это мелочно с ее стороны, но она не была готова простить бывшего мужа. Причем за фингал – в последнюю очередь. Этери уже начала понимать ход его мыслей: он вовсе не чувствует себя виноватым, просто волнуется, придет ли она в суд. Вот и пусть помучается. Надо подержать его в неизвестности, ему полезно.

Глаз выглядел ужасно, хотя боль притупилась. Этери отвернулась от зеркала. Надо жить дальше. Покормить детей, отправить их в школу… Надо пораньше выехать в город: могут быть пробки. Она решила ехать сразу после завтрака. До трех времени будет много, она заглянет в галерею на Арбате, ту самую, где год назад работала ее любимая подруга Катя Лобанова. Менять экспозицию ей сейчас не под силу, но хоть прикинуть, что снять, что оставить. Потом перекусить где-нибудь – можно и в «Праге»! – и ехать на Делегатскую.

Этери проследила, чтобы мальчики умылись, оделись, поели, и сама проводила их до машины. Школа здесь же, на Рублевском шоссе, но пешком не дойдешь. Она велела водителю сразу же возвращаться: ей нужно в город. Позвонила матери одного из одноклассников Сандрика и договорилась, чтобы та завезла мальчиков домой после школы. Матери одноклассника хотелось потрепаться за жизнь, расспросить о разводе, но Этери отговорилась занятостью. «Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц», – советовала ей Софья Михайловна. Так и надо будет сделать, но потом. От этой приятельницы она покамест зависит.

Сандрик был по-вчерашнему мрачен и хмур, Никушка тоже куксился, и это не добавило ей оптимизма. Но Сандрик хотя бы не заговаривал больше о том, что не хочет в школу. И то хлеб, решила Этери. На прощание она поцеловала обоих, велела быть умными и хорошо учиться.

Есть по-прежнему не хотелось, она с трудом заставила себя проглотить то же, что и вчера: кружку мацони и немного мамалыги. И чашку крепкого кофе. Экономка спросила, что готовить на ужин, и услышала в ответ: все равно. Что-нибудь легкое, но не рыбу. Цыпленка или телятину.

Этери поднялась к себе в спальню. Что надеть? Да какая разница! Нет, надо одеться, она же идет к адвокату. Нельзя себя запускать. Она попыталась сделать прическу «пикабу» с прядью, опущенной на один глаз, но у нее ничего не вышло. Волосы у нее были слишком густые, слишком длинные. Прямо как в «Бахчисарайском фонтане»:

…Но кто с тобою,

Грузинка, равен красотою?

Вокруг лилейного чела

Ты косу дважды обвила…

Этери не обольщалась насчет своей красоты, но вот коса – да, коса имела место. Из такой косы не соорудишь прическу «пикабу». К тому же она решила, что это слишком манерно.

Ей вспомнилась история о том, как Эрта Китт[5] однажды попала в аварию перед самой премьерой мюзикла. У нее тоже был травмирован глаз, но она не сорвала премьеру: сделала из серебристой парчи тюрбан, а от тюрбана прямо на полщеки спустила серебряную повязку с бахромой. Вроде как это костюм такой экстравагантный. Так и вышла на сцену. Так и пела. Этери отыскала тонкий шелковый шарф с бахромой и соорудила тюрбан с таким расчетом, чтобы выпустить конец шарфа на лоб и прикрыть бахромой глаз. Это тоже выглядело манерно, бахрома неприятно щекотала щеку, но Этери устала возиться. Ничего, и так сойдет.

Она надела серый со стальным отблеском деловой костюм, подобрала драгоценности в тон – жемчуга, идеальный вариант, – сделала несколько нужных звонков, захватила новую Катину картину и велела водителю подавать машину. Только-только миновал утренний час пик, день был холодный, но бесснежный, Этери без приключений добралась до центра города.

Зашла в галерею. Когда здесь хозяйничала Катя Лобанова, можно было душевно пообщаться, твердо зная, что тебя еще и угостят чем-нибудь вкусненьким, домашним, чашку кофе предложат… Теперь здесь всем заправляла Алина Сазонова, одна из аспиранток отца. Хорошая девушка, но не подруга. Питается фаст-фудом, квартирку над галереей, так чудесно обставленную Катей, ухитрилась запустить. Ладно, пусть живет, как хочет. Этери ей свою голову на плечи не поставит, ох, не поставит!

Она отдала картину, велела повесить в первой выгородке, вместе с другими картинами Лобановой.

– А там места нет, – простодушно заявила Алина.

Для нее вопрос был исчерпан.

– Придумайте что-нибудь. Ну там, я не знаю, перекомпонуйте, передвиньте, перевесьте!

Ей не хотелось злиться, тупая, ноющая головная боль не покидала ее с утра, нет, со вчерашнего вечера, но безволие нового куратора галереи бесило Этери до чертиков. Неудивительно, что продажи упали! Уволить? Скажут, что она срывает зло на ни в чем не повинном человеке. Вот на горничной Богдане сорвала же…

Несчастная заведующая, она же сторожиха, стояла перед хозяйкой в полной растерянности.

– Отключите сигнализацию, – приказала Этери.

Она сама перекомпоновала картины в выгородке так, чтобы для новой нашлось место в самой середине. Скайскейп словно воронкой втягивал в себя остальные картины.

– Ой, как здорово, – восхищенно протянула Алина. – Мне бы самой ни за что так не суметь, – добавила она честно.

– А как же вы собираетесь работать? Выставки оформлять?

Алина повесила голову. Она хотела польстить хозяйке, сказать комплимент, но ничего не вышло. Хозяйка осталась недовольна. Ну это понятно, вон у нее какой «фонарь» под глазом…

– А что у вас с лицом? – спросила она.

– Ничего, – отрезала Этери. – Загрузите в каталог цену на новую картину. Шесть тысяч долларов.


Она чувствовала страшную слабость. Вышла из галереи и еле добралась до «Праги», где оставила машину. Пришлось забраться в салон и переждать, пока дурнота пройдет. «А все потому, что не ешь ни черта», – сказала себе Этери.

Она выпила воды, отпустила водителя поесть и вошла в ресторан – высокая, страшно худая, но по-прежнему эффектная женщина в темно-бордовом лайковом манто с пышным песцовым воротником, в сапожках на высоком каблуке и с тюрбаном, свешивающимся бахромой на один глаз.

К ней кинулся метрдотель.

– Я посижу в баре, – объявила Этери. – Можете меня там обслужить.

– Прошу в Посольский зал, там будет удобнее, – пригласил метрдотель. – Там никого, уютно, тихо… Прошу.

– Я курю, – предупредила Этери.

– Все сделаем.

Она прошла в Посольский зал, просто чтобы не спорить. Выбрала угловой столик и села спиной к окну. Официант принес ей пепельницу и меню.

– Мне что-нибудь итальянское, – не глядя в меню, попросила Этери. – Спагетти с тефтельками есть?

– Белые предпочитаете или в соусе? Пармезан?

Нет чтобы принести, ни о чем ни спрашивая! Этери чуть не пожаловалась ему на головную боль.

– В соусе, пармезан отдельно. Я сама положу.

– Понимаю, – мурлыкал официант. – Закусочку?

– Ничего не нужно.

– Что пить будем?

Выпить вина? Этери боялась, что ее развезет. Ничего, один бокал можно.

– У вас есть вальполичелла?

– Да, конечно. «Амароне».

«Амароне»… «Амароне» означает «большая горечь». Что ж, к ситуации подходит.

Этери заказала бокал терпкой, горьковатой вальполичеллы и, когда его принесли, отхлебнула сразу половину.

Подали спагетти. Этери через силу заставила себя поесть. Официант долил ей вина. Она боялась наклюкаться – перед встречей с адвокатом это просто никуда не годится! – но все-таки выпила.

– Еще что-нибудь желаем? – спросил официант, когда она отодвинула тарелку.

– Чашку эспрессо и тирамисэ.

– Кофейный, персиковый, клубничный, лимонный? – затараторил официант.

Скрипнув зубами от злости, Этери решила не оставлять ему чаевых.

– Классический. Эспрессо двойной. И сразу счет.

– Понял вас… Прошу прощения, одну минуточку…

«Надо взять себя в руки, – подумала Этери. – А то скоро начну на людей бросаться. Нервы ни к черту».

А ведь многие женщины, вдруг пришло ей в голову, отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на ее месте. Она еще не старая. Красавицей не назовешь, но и не урод (вот только бы синяк поскорее прошел). У нее двое прекрасных детей. Она богата. По-настоящему богата, без дураков. А главное, свободна. Вот и незачем так психовать. Надо напоминать себе об этом почаще. Ты свободна. У тебя дети, интересная работа. И никакой Леван тебе не нужен.

Почему же ей так горько и вино вальполичелла, называемое в народе «вам полегчало», ей ни капельки не помогает? И тирамисэ не взбадривает?

«Крокодил не ловится, не растет кокос», – мысленно сострила Этери. Она расплатилась за еду, оставила чаевые, просто чтобы не выглядеть стервой, хотя ей хотелось сказать официанту: «Вы не чувствуете настроение клиента», оделась в гардеробе, на ходу вызванивая водителя. Посмотрела на часы. Половина второго. Пока машина доберется с Арбата на Делегатскую… Даже если приехать раньше трех, не страшно: там неподалеку недавно открылся еще один магазин-салон Нины Нестеровой, можно туда заглянуть.

Водитель доставил Этери с запасом, она отыскала магазин на задворках Музея прикладного искусства и неожиданно для себя купила, даже не примеряя, платье-тунику из двухцветного бархата. Оставила покупку в машине и отправилась на встречу с адвокатом.


Он ей понравился. Да, она раньше уже видела его в театре, и не раз, даже кланялась типа «здрасте – здрасте». Но Этери не стала возобновлять светское знакомство, да и сам адвокат держался подчеркнуто по-деловому. В отличие от официанта, сразу почувствовал настроение клиента. Внимательно прочитал бумаги и вскинул умный, все подмечающий взгляд на Этери.

– Простите, я не хочу вмешиваться не в свое дело… Скажите сразу, если вам неприятно. Но этот ваш глаз… На одном этом мы могли бы ободрать вашего мужа как липку. А может, и уголовное дело открыть. Вам стоит только слово сказать…

Этери вспомнились слова Софьи Михайловны Ямпольской: «А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?»

– Нет, мне не нужны деньги, я не хочу обдирать его как липку. Этот глаз… это все, что есть. Он меня не бил. Я бы не потерпела побоев. Он меня предал, сделал мне больно, бросил детей, но не бил. Это вышло случайно. Я не хочу его за это наказывать. Деньгами тут все равно не поможешь. Это он верит в деньги, а я… Я бы, кажется, десять лет жизни отдала, чтобы все это обернулось страшным сном. Чтобы он вернулся к детям и чтобы ничего этого не было.

– Хорошо, если вы так хотите, оставим все как есть. Но я по опыту знаю: многим деньги приносят утешение.

– Только не мне. Наверно, потому, что я никогда не знала нужды в деньгах. Как раз вот только что ехала к вам и думала: многие небось мне завидуют…

– Ладно, идемте к нотариусу, оформим доверенность. Это прямо здесь, у нас свой нотариус. Нет, погодите. Позвольте-ка мне этот глаз сфотографировать.

– А без этого никак? – уныло протянула Этери.

– Просто доверьтесь мне. Уверяю вас, так будет лучше. – Адвокат достал из ящика стола миниатюрную цифровую камеру. – Можете откинуть шарф? – Этери покорно подняла конец шарфа с бахромой, и он сделал несколько снимков. – А у врача вы были?

Этери отмахнулась.

– Говорю же, это вышло случайно.

– Случайно можно и под машину попасть, но это же не значит, что врач не нужен! Мой вам совет: сходите к окулисту.

– Хорошо, я схожу.

Оформив доверенность и расплатившись, Этери попрощалась с адвокатом.

У него была хорошая улыбка. Лицо некрасивое, но эта улыбка его прямо преображала.

– Как говорят в шпионских романах, будем держать связь, – сказал он ей на прощание, и Этери благодарно улыбнулась в ответ.


Знаменитое Рублево-Успенское шоссе, гнездилище новых русских мультимиллионеров, считается федеральной трассой, но представляет собой постыдный и жалкий проселок. Узкоколейка, по одной полосе в каждую сторону. Ездить по нему было бы крайне опасно, если бы оно вечно не стояло в пробках.

Этери вернулась домой на Рублевку еще до часа пик, но на въезде в поселок машина встала намертво. Этери хотела попросить водителя посмотреть, в чем там дело, но, увидев красно-белую пожарную технику, сама выскочила из машины и опрометью бросилась вперед. Сердце подсказало, что горит ее дом, опасность грозит ее детям.

Позже, оглядываясь назад, Этери поняла, что уже в ту первую минуту знала все. Но сейчас ей было не до размышлений. Ее не пускали, она отчаянно пробивалась к месту пожара, подоспевший на помощь водитель-охранник прокладывал ей дорогу.

– Пустите, я здесь живу! – кричала Этери. – Здесь мои дети!

– Не положено, – басил в ответ здоровенный пожарный в брезентовой робе.

С помощью водителя она все-таки прорвалась в ворота и подбежала к дому. Увидела Сандрика и Никушку – их держала за руки Валентина Петровна, – увидела остальную прислугу и обоих ньюфов. Вообще вблизи все выглядело не так страшно, как издали. К тому времени, как она подбежала, пожарные уже сбили пламя и делали так называемую проливку.

– Вы хозяйка? – подошел к ней один.

В своих марсианских робах все они были на одно лицо, но этот, разглядела Этери, прижимая к себе сыновей, оказался молодым и симпатичным.

– Да, – подтвердила она, – я хозяйка. Простите, а нельзя ли это прекратить? – Этери кивком указала на струи воды, бьющие из брандспойтов в открытое настежь чердачное окно. – Там внутри ценные картины и другие вещи…

– Поговорите со старшим, – смутился молодой пожарный. – Возгорание небольшое на чердаке, мы уже все потушили…

Он указал на другого пожарного, того самого, что не пускал ее к детям. Только глянув ему в лицо, Этери прочла в этом лице всю скопившуюся, густо настоянную и уже даже успевшую подкиснуть ненависть к понаехавшим, скупившим, захапавшим и так далее. Что же делать? Звонить в вышестоящие инстанции, вот что. У нее были знакомые повсюду, но Этери решила сделать попытку урезонить начальника пожарной бригады.

– Отключите, пожалуйста, эту воду. Пожар уже потушен, вода портит интерьеры, а у меня там картины.

– Пожар потушат, когда я скажу, – неприязненно откликнулся начальник. – Проливку, – вот тут Этери и услышала впервые это слово, – надо делать, чтоб снова не загорелось.

– Я понимаю, но больше уже не загорится. Отключите воду, пожалуйста.

– Вы мне тут не командуйте, тут я старший! Когда скажу, тогда и отключат. – И он добавил, понизив голос, именно то, что она и ожидала услышать: – Понаехали тут… А теперь командуют.

Этери поняла, что спорить с ним бесполезно. Кому позвонить? В мэрию? А если эти – подмосковные? Лучше в МЧС, ведь пожарная охрана им подчиняется… Почему бы не начать с самого верха? Звонить неловко, этот человек вечно занят… пожалуй, больше, чем любой другой человек в стране. Но он сам дал ей прямой номер и разрешил звонить в случае чего. Тут в доме что-то грохнуло – она примерно догадывалась, что именно, – и Этери решилась. Вынула мобильник, отыскала в памяти нужный номер и, спохватившись, вновь обратилась к упрямому начальнику пожарной бригады:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Чего?

– Назовите ваше имя и фамилию. Звание, должность, номер части.

– Еще чего? Чтоб я какой-то черножопой номер части называл? Да кто ты такая?

– Сейчас узнаете. И не ругайтесь при детях. Итак, фамилия, звание, должность, номер части?

– Да иди ты…

Сандрик чуть не бросился на него, Этери обхватила сына одной рукой за плечи.

– Не надо, милый, правоту доказывают словами, а не кулаками. Сейчас мы поговорим. – Она вызвала номер. – Сергей Кужугетович? Прошу прощения за беспокойство, это говорит Этери Элиава. Надеюсь, вы меня помните. Да-да, та самая. Еще раз простите за беспокойство, но у меня проблема. У меня в доме был небольшой пожар на чердаке… Нет, ничего страшного, его уже потушили, но начальник бригады хочет залить водой весь дом, а у меня картины, вы же знаете… Он не представился. Хорошо, передаю трубку.

Этери любезно протянула айфон начальнику пожарной бригады.

За его лицом стоило понаблюдать. Видимо, сначала он не поверил, решил, что она блефует. Его кожа приобрела оттенок малинового варенья, потом – не заправленного сметаной свекольника, потом покрылась буроватым налетом, уже ни на что съедобное не похожим. Он махнул рукой пожарным, впрочем, прекратившим проливку и без его команды, как только прозвучало имя-отчество, которое никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы спутать ни с чьим другим.

При этом он бормотал в телефон:

– Мы действовали по инструкции… Слушаюсь… Так точно…

И он с убитым видом вернул телефон Этери.

– Спасибо, Сергей Кужугетович, – поблагодарила она.

– Мы тепловую пушку подгоним, Этери Авессаломовна, – пообещал министр. – Все просушим. Вам есть где ночевать?

– Да, спасибо вам за заботу. Тепловой пушки не нужно, у меня в подвале аварийная подстанция, сушить надо в особом режиме. Я справлюсь. Еще не знаю, велики ли повреждения внутри, но в самом крайнем случае у нас есть гостевой дом. Еще раз огромное вам спасибо.

Отключив связь, Этери вновь повернулась к начальнику пожарной бригады.

– Мы можем войти внутрь?

– Сперва инспектор, – проговорил он с ненавистью, – и кто-нибудь из наших. Парни говорят, похоже на поджог. Нет, а за что выговор?

– Это вы у своего министра спросите, – сладчайше улыбнулась Этери. – Нечего было хамить. Представляться надо по всей форме, согласно закону о госслужащих. Да, а где инспектор? Мы что, должны его ждать?

– Я инспектор. – К ней шагнул невысокий немолодой мужчина в черной кожанке. Из пожарного снаряжения на нем были только шлем и рукавицы. – Инспектор пожарной охраны Кригер Владимир Андрианович.

– Позвольте мне пройти вместе с вами, – попросила Этери. – Я не буду ничего трогать без вашего разрешения. Но мне нужно хоть на картины взглянуть! Пожалуйста!

Владимир Андрианович Кригер оказался не таким вредным, как начальник пожарной бригады, так и не пожелавший представиться вопреки предписаниям закона о госслужащих. Он кивнул и сделал знак молодому пожарному, тому самому, что отослал ее к начальнику.

– Валентина Петровна, – распорядилась Этери, – отведите, пожалуйста, детей в гостевой дом. Что вам на холоде стоять? И собак заберите. – Она нежно погладила лохматые черные шкуры тычущихся в нее носами ньюфов. – Идите, ребятки. Хозблок, как я понимаю, не пострадал? Вот и отлично, все расходитесь по домам, – приказала Этери прислуге. – Нечего тут погорельцев изображать. Ничего страшного не случилось.

И она вместе с Кригером и молодым пожарным двинулась к дому.

Версия поджога почему-то не удивила Этери.

– Если бы я не знала точно, что уволила Богдану Нерадько еще вчера, сказала бы, что это она подожгла.

– Кто такая Богдана Нерадько? – спросил инспектор Кригер.

– Наша бывшая горничная. Одну минуточку, – вдруг спохватилась Этери, – я должна спросить… – Она бросилась назад. – Валентина Петровна, вы рассчитали Дану? Вчера, как я просила? Она не ночевала в доме?

– Я все сделала, как вы велели, Этери Авессаломовна. Вот Игорь ее и отвез. – И Валентина Петровна кивком указала на водителя.

– Да, я и отвез, – подтвердил Игорь. – Вчера еще.

– Хорошо, – кивнула Этери.

Ничего хорошего в этом не было. Ах, как хотелось списать поджог – если это был поджог, – на неприятную ей Богдану Нерадько! Но раз Дана в доме не ночевала… Ладно, послушаем, что этот инспектор Кригер скажет.


– Давайте сперва зайдем в подвал, – предложила Этери. – Я генератор включу, надо начать обогрев дома. Да и при свете веселее, – добавила она, бросив взгляд на мощные фонари в руках у инспектора и пожарного.

– Искрить начнет, – предупредил молодой пожарный, представившийся, в отличие от своего начальника, Анатолием Поздняковым, старшим расчета Одинцовской пожарной части номер такой-то (номер Этери не запомнила). – Да и обрыв может быть.

– У нас хорошая изоляция и все линии дублированы, – возразила Этери.

Она выбрала ключ на связке и отперла в торцовой части дома малоприметную дверь подвала.

– У кого есть ключи от подвала? – спросил Кригер.

– У меня и у экономки. Есть еще запасной в доме, думаю, он на месте. Могу проверить.

Этери включила свет в подвале, запустила генератор и поколдовала на щитке климат-контроля, чтобы нагрев выходил на режим строго постепенно. Потом она вывела своих спутников наружу и так же аккуратно заперла дверь. Ей хотелось как можно скорее попасть в дом.

Разрушения оказались невелики. Сильно пострадал только просторный холл с громадной люстрой: она рухнула вместе с подвесным потолком, не выдержав напора воды.

В холле на полу было по щиколотку воды.

– У нас помпа есть, можем откачать, – предложил Анатолий Поздняков, и Этери благодарно улыбнулась ему. – А вам лучше бы не ходить, ноги промочите, – добавил он.

– Ничего. Я должна посмотреть.

Поздняков отдал по рации приказ начать откачку воды. Пожарные бросились исполнять.

Холл уходил под самый чердак, опоясывающие его помещения второго этажа оказались не затронуты огнем, их только закоптило дымом. Да и на первом этаже, как убедилась Этери, пробежав по комнатам, все осталось на местах, картины были целы. У нее повсюду стояли дымоуловители, они сработали. В воздухе ощущалась сырость. Ничего, скоро все просохнет, успокаивала себя Этери. Главное, потом проветрить. Может, и мебель новую придется покупать.

Она вдруг поймала себя на мысли, точившей ее уже давно, пожалуй, задолго до расставания с Леваном, но только теперь отчетливо оформившейся. Это была мысль о том, что она не любит свой дом. Дом огромен, и пересечь его из конца в конец – уже немалый труд. А чего ей стоило эти хоромы обставить, чтобы они выглядели как жилой дом, а не как ресторан «Метрополь» или зал ожидания на вокзале! Этери не любила холод так называемого минималистского стиля, как не любила и манерно-игрушечные интерьеры Марата Ка[6]. Но ей претила и буржуазная обстановка: мещанские «кружавчики», резные завитушки (она называла их пылесборниками), теснота, пошлость лопающихся от набивки диванов и кресел.

Пришлось пустить в ход всю свою изобретательность, чтобы придать уют и оригинальность этим непропорционально огромным комнатам. А теперь, выходит, нужно все начинать заново. Может, продать его ко всем чертям, этот дом, когда все закончится? Сделать косметический ремонт и продать. А что? Дом принадлежит ей. Можно продать его, а себе подобрать что-то менее помпезное. Вот только дети… Никушка два месяца назад в школу пошел, неужели переводить?

Этери отогнала от себя эти мысли. Инспектор Кригер и старший расчета Поздняков следовали за ней. Ноябрьский вечер был непроглядно темен, она повсюду включала электричество.

– Давайте поднимемся на чердак, – предложил инспектор Кригер. – Вы можете с нами не ходить, мы сами.

– Нет, я тоже хочу посмотреть, – возразила Этери. – Я не буду вам мешать.

– Простите, пожалуйста, а можно спросить? – робея, как школьник, начал по дороге наверх Анатолий Поздняков. – А вы откуда нашего министра знаете?

– Я выставку оформляла к юбилею МЧС, – ответила Этери. – И в Общественном совете состою, имею официальное звание консультанта. У меня и «корочки» есть. Я же специалист по выставкам, а там пожарная безопасность – первое дело. И для людей, и для экспонатов.

– Дом застрахован? – отрывисто спросил Кригер.

– Конечно.

– Вы на нашего старшого не обижайтесь, – вновь вступил в разговор Поздняков. – Он мужик, в общем-то, неплохой, но таких, как вы… не любит.

– А таких, как я, это каких? – насмешливо осведомилась Этери. – Богатых? Приезжих?

– И тех, и тех, – смутился Поздняков.

– Передайте своему старшому, что я родилась в Москве.

– У него жену борсеточники ограбили, гастролеры с юга, вот он и лютует, – примирительно заметил Поздняков.

– Понимаю и сочувствую, но нельзя же винить всех чохом!

– Мы пришли, – строго заговорил Кригер, – включаю запись, прошу посторонние разговоры прекратить.

Этери и Анатолий Поздняков послушно замолкли.


Этери наивно полагала, что огонь уничтожает все на своем пути. Оказалось, что далеко не все.

– Что вы держите на чердаке? – спросил ее Кригер.

– Сезонную одежду и разные запасы. Мелочи по хозяйству.

Она огляделась по сторонам. С сезонной одеждой можно было попрощаться навсегда. Ну и черт с ней, новую купим. Хорошо, что Леван все свое вывез. Совсем недавно они с Валентиной Петровной и Богданой Нерадько, всюду стрелявшей воровскими глазками, паковали его вещи: сам-то Леван, конечно, не снизошел.

Ей тогда вспомнилось, как хоронили дедушку, ее любимого дедушку Александра Георгиевича Элиаву, народного художника. Складывали костюмы, которые он носил еще до войны в Париже (с тех пор ничуть не поправился), его военную форму и китайский прорезиненный плащ «Дружба», в котором он вернулся из лагеря… Сандро Элиава почему-то не захотел расставаться с этим плащом, хранил на память. Все это, кроме формы истребительного авиаполка «Нормандия – Неман», где он служил переводчиком (в ней похоронили), отдали «Армии спасения».

Упаковывая вещи Левана, Этери подумала, что это хуже, чем хоронить.

Пожарные между тем осмотрели чердак и нашли точку возгорания. Точкой возгорания оказался громадный медведь-панда, когда-то подаренный Леваном старшему сыну. Медведь многие годы украшал комнату Сандрика, Этери запихнула его на чердак, чтобы сдать в чистку: он был так огромен, что в домашнюю стиральную машину не влезал. Но тут произошел разрыв с мужем, и она забыла про медведя.

Бедного панду подожгли от зажигалки. Зажигалок у Этери была куча. Она не увлекалась роскошными золотыми изделиями «Картье», «Ронсон» или «Данхилл», считая это пижонством, покупала свои любимые сигариллы «Даннеман» блоками, и продавцы всовывали в пакет разовую зажигалку как сувенир оптовому покупателю. Этери их вечно теряла, забывала, поэтому специально рассовала по всем сумкам, и дома они были раскиданы повсюду.

Одна такая зажигалка, некогда ярко-желтая, а теперь оплавившаяся почти до неузнаваемости, лежала рядом с тем, что осталось от медведя.

– Ваше? – спросил Кригер, аккуратно поднимая зажигалку щипчиками вроде дамского пинцета, только побольше, и пряча ее в герметично закрывающийся полиэтиленовый пакет.

– Возможно, – уклончиво ответила Этери. – Теперь уже не узнать, у меня зажигалок много.

– А это? – Кригер указал на останки кремированного медведя.

– Да.

– Что «да»? – нахмурился он. – Это ваша игрушка?

Ужасно не хотелось признаваться, что это игрушка ее сына, но Этери не смогла солгать.

– Этого медведя мой бывший муж подарил старшему сыну. Я хотела отдать его в чистку, но закрутилась и оставила на чердаке.

– Кто-то, – Кригер выражался очень осторожно, – поджег медведя, открыл чердачное окно – возможно, в обратном порядке – и ушел, не закрыв дверь. Получилась отличная тяга… с одной стороны, а с другой – дымоуловители среагировали быстро, как только повалил дым. Вы обычно держите дверь чердака закрытой?

– И даже запертой, – мрачно подтвердила Этери.

– А ключи где хранятся?

– Нигде, торчат в замке снаружи.

– Позвольте… – Кригер прошел к выходу, заглянул за дверь и увидел торчащий в замке ключ. Он осторожно вынул ключ, держа его за ребро головки, и тоже упаковал в полиэтиленовый пакет. – Я дам вам расписку и ключ верну после экспертизы.

– Не нужно, – отказалась Этери. – Все равно я тут ремонт сделаю, и дверь сменю, и ключ. Не нужно экспертизы, я не хочу, чтобы у моего сына брали отпечатки пальцев.

– Вы подтверждаете, что это он?

– Я еще ничего не знаю, меня не было дома. Позвольте мне с ним поговорить.

– Нельзя, я должен сам. Сколько ему лет?

– Девять. Пожалуйста, я вас очень прошу, позвольте мне, – повторила Этери.

– По протоколу мне полагается проводить опрос. Но вы можете присутствовать. Толя, ты подтверждаешь, что возгорание ликвидировано?

– Под протокол, – кивнул Анатолий Поздняков.

– Идемте вниз.

Глава 4

Стоило им выйти из дома, как прямо к Этери бросился длинноволосый, потасканного вида парень с камерой.

– Улыбочку! Два слова для прессы! Это был поджог? Кто мог поджечь ваш дом? А этот синяк? Вас избил муж? Это правда? – При этом он непрерывно щелкал камерой.

Этери замерла. От гостевого домика к ней уже бежал охранник-водитель Игорь, а от ворот – второй охранник, Аслан. Аслан успел первым.

– Заберите у него камеру, – холодно приказала Этери. – Как он сюда попал? Кто его впустил?

– Извините, Этери Авессаломовна. – Дагестанец Аслан, мастер спорта по вольной борьбе, ловким борцовским приемом скрутил длинноволосого, а подбежавший Игорь отнял у него камеру. – Тот пожарный впустил. – Аслан мотнул головой в сторону начальника пожарной бригады. – Он же его и вызвал, я слышал.

– Мы должны сотрудничать с прессой! Нас начальство обязывает! – ехидно заявил начальник пожарной бригады.

– Ладно. – Улыбка Этери напоминала лезвие бритвы. – Я вам покажу сотрудничество с прессой. Выговора мало? Устрою неполное служебное соответствие.

– Да ты, б…

– Отстранение на месяц, – опередила его Этери, не дав выговорить ругательство. – Еще слово – и будет два.

Он заткнулся.

– Вы свою работу закончили? Уходите, это частная территория.

Пожарные торопливо сворачивали оборудование. Анатолий Поздняков на прощание кивнул Этери, и она улыбнулась ему в ответ.

– Игорь, дайте мне камеру, пожалуйста.

– Камера казенная! – надрывался патлатый, тщетно пытаясь высвободиться из двойного захвата, которым его держал Аслан.

– А на какое издание вы работаете? – невозмутимо спросила Этери.

– Я… я стрингер.

– То есть продаете тому, кто купит. Это называется «папарацци». Камеру я вам верну, только уничтожу снимки.

– Эй, там архив! – завопил папарацци.

Но Этери мстительно выбрала опцию «стереть все» и нажала на кнопку.

– Нечего тут шакалить. Аслан, Игорь, – приказала она, передавая охраннику камеру, – выведите его за ограду и отдайте камеру только на дороге. Проводите пожарных, проследите, чтоб никого не осталось. А сами сразу назад и заприте ворота. Еще раз увижу, – предупредила она фотографа, – ток по ограде пропущу. Идемте в дом, – пригласила Этери Кригера, но оказалось, что это еще не конец. Шоу продолжилось.

У ворот послышалась какая-то возня, шум, и на подъездной дорожке показалась женщина. Она бежала к дому, а следом за ней бежал Игорь. Впрочем, он уже не пытался ее остановить, и Этери поняла – почему. Даже одним глазом при свете фонаря она узнала свою соседку по поселку.

– Извините, Этери Авессаломовна, – проговорил запыхавшийся охранник. – Проскочила мимо меня, пока мы фотографа выпроваживали.

– Ничего, вы не виноваты, – простила Этери и повернулась к соседке: – Я вас слушаю, Жанна Федоровна. Только поскорее, меня человек ждет.

– Так больше продолжаться не может! – выпалила Жанна Федоровна. – От вас одно беспокойство. То муж вас бьет, то вот теперь пожар, журналисты понаехали, не поселок, а проходной двор!

– И что вы предлагаете? – холодно спросила Этери.

– Мы соберем собрание и поставим вопрос о выселении, – авторитетно заявила Жанна Федоровна.

– А-а… Ну-ну, – с напускным спокойствием протянула Этери, хотя внутри у нее вот-вот грозила лопнуть натянутая струна. – Что ж, собирайте собрание. – Она нарочно подчеркнула голосом тавтологию. – Только не забудьте, что это частное владение. И не стоит одного прощелыгу называть «журналистами».

– Одного… – Слово «прощелыга» явно оказалось не по зубам Жанне Федоровне. – Да вы поглядите, что у вас за воротами творится! С телевидения приехали! Уже просились на наш участок, чтоб оттуда снимать!

– Ну пойдите дайте им интервью, – все так же вежливо предложила Этери, чувствуя, как в душе закипает бесшабашное веселье. – Жанна Федоровна, мы с вами до сих пор жили вполне мирно…

– Да, пока вы с мужем не разводились, – огрызнулась Жанна Федоровна.

– Но если не хотите по-хорошему, – плавно продолжила Этери, – я могу выйти к журналистам и рассказать, что это ваш муж поставлял ГИБДД муляжи вместо камер наблюдения.

Владимир Андрианович Кригер был всего лишь пожарным инспектором, но, как ни назови, в душе он был следователем. Он весь подобрался при этих словах Этери и стал похож на гончую, почуявшую лисицу. Жанна Федоровна заметила, как он насторожился, повернулась, взмахнув полами элегантной короткой дубленки, и двинулась обратным ходом к воротам.

– Проводите ее, Игорь, – распорядилась Этери. – Больше никого не впускать. Возвращайтесь в дом и Аслану скажите, чтоб не маячил у ворот. Отбой. Хватит с нас приключений на сегодня. Пожарные уехали?

– Так точно.

– Отключите, пожалуй, домофон, а то журналюги трезвонить начнут.

– Есть, – браво отозвался Игорь.


Этери и Кригер вместе прошли к гостевому коттеджу.

– Извините, вы точно знаете… насчет муляжей? – поинтересовался Кригер.

Этери на ходу стащила с головы надоевший платок-тюрбан. Все равно он ни черта не маскировал.

– Вы же видели, как она побежала? Конечно, ее муж действовал не один, это была большая афера…

– Но дело быстро замяли, – вставил Кригер.

– Да, потому что замешаны влиятельные лица. Решили спустить на тормозах, а то полетело бы много голов. И все они живут здесь, – добавила Этери. – Вы не знали? – спросила она, перехватив его удивленный взгляд. – Это легенда – будто на Рублевке живут бизнесмены. На Рублевке живут в основном чиновники.

– Честно говоря, я здесь в первый раз, – признался Кригер. – Здесь пожаров не бывает. Но ваш муж был бизнесменом, – уточнил он.

– Почему «был»? Он и сейчас бизнесмен. Только он мне больше не муж.

Они добрались до гостевого домика, тоже представлявшего собой внушительное строение, и вошли внутрь.

Практически весь первый этаж гостевого дома занимала так называемая «жилая комната»: загибающаяся под прямым углом комбинация гостиной и столовой со встроенной кухней. Именно эту столовую-гостиную Катя Лобанова в прошлом году по просьбе Этери оформила шторами вишневого бархата и ситцевыми чехлами на диванах и креслах, бордовыми в цветочек. Стены были оклеены фактурными обоями, напоминающими джутовую мешковину, светильники стилизованы под керосиновые лампы, кухонная секция отделана натуральной древесиной золотистого цвета. Получилось веселое и уютное помещение в стиле «кантри».

Здесь Этери и собрала «подозреваемых», как она мысленно их окрестила.

Кригер дотошно опросил всех: экономку Валентину Петровну, величественную, плохо говорившую по-русски грузинскую повариху Дареджан Ираклиевну, вторую горничную Мадину и обоих охранников, хотя Игорь весь день возил хозяйку и видеть ничего не мог.

Валентина Петровна и горничная показали, что когда включились детекторы дыма, они обе первым делом побежали на кухню, думали, там горит. Но Дареджан Ираклиевна сказала, что в кухне все в порядке, зато в холле они почувствовали сквозняк и увидели дым. Вызвали пожарных. Нет, на чердак не поднимались, видели, что дым валит оттуда. Побежали двери закрывать на первом и на втором этаже, детей уводить подальше. На чердак в этот день вообще не поднимались, незачем было. Когда в последний раз? Женщины переглянулись. Когда Левану Лаврентьевичу вещи собирали, то есть недели три назад. Да, медведь-панда был там, на месте.

– А сегодня, когда загорелось, где были дети? – спросил Кригер.

Опять экономка и горничная переглянулись.

– На улице оба были, с собаками играли.

– Мне нужно поговорить с вашим старшим сыном, – решительно заявил Кригер, обращаясь к Этери.

– Идите к себе, – отпустила Этери экономку, повариху, горничную и охранников. – Спасибо вам за все. Подождите минутку, – попросила она Кригера, а сама заглянула в единственную на первом этаже спальню, где сидели, дожидаясь своей очереди, Сандро и Нико. Младший сын играл во что-то на нетбуке, старший, подавленный и мрачный, просто смотрел в пол.

– Сандрик, выйди на минутку, мне нужно с тобой поговорить.

Он вышел, по-прежнему изучая носки красных с белым кроссовочек, словно это было бог весть какое чудо.

– Это ты поджег медведя? – спросила Этери.

Сандрик не ответил. Любопытный Никушка оставил нетбук и пришел послушать, но остановился в дверях гостиной.

– Зачем ты это сделал? – продолжала Этери. – Зачем ты поджег своего любимого мишку? Зачем ты устроил пожар?

По щеке Сандрика заскользила слеза. За ней другая.

– Я не хотел… Я только хотел, чтобы папа вернулся.

– Позвольте мне, – попросил Кригер неожиданно мягко. – Александр, да? Можно я буду звать тебя Сашей? Ты пошел на чердак, Саша. Зачем?

– Хотел взять моего мишку. Я соскучился.

– А где ты взял зажигалку?

– Прямо там, на чердаке. Она там лежала.

– Значит, когда ты шел на чердак, ты еще не думал об огне?

– Нет. Я хотел взять моего мишку. А потом увидел зажигалку. На подоконнике. Подоконник узкий, там кроме зажигалки ничего и не поместится…

– Понятно. Ты взял зажигалку и открыл окно. Зачем ты открыл окно?

– Не знаю. Просто так.

– Сандрик, говори правду, – строго велела Этери.

– Мам, я правда не знаю! Просто открыл, и все. Я думал… огонь скорее заметят.

– Ты увидел зажигалку и решил поджечь медведя, так?

– Я не думал, что будет так страшно, – всхлипнул Сандрик. – Я только хотел, чтобы папа вернулся. А потом испугался и убежал. Вы меня в тюрьму посадите?

Этери решительно притянула сына к себе.

– Никто тебя в тюрьму не посадит, ты еще маленький. Но я на тебя ужасно сержусь, так и знай. Ты о брате подумал? О Валентине Петровне? О Леди и Лорде? Ты хотел, чтобы они все сгорели?

– Нет! Нет! Никушка с Леди и Лордом во дворе гулял, я его в окно видел. Я тоже побежал на двор.

– Но никому ничего не сказал.

– Я испугался.

Сандрик разревелся всерьез. Этери тихонько укачивала его, как маленького, гладила по голове, перебирая густые черные волосы.

– Не надо, сынок. Не надо плакать. Мне тоже больно, но смотри, я же не плачу! Надо привыкать. Запомни: так ты папу не вернешь.

Он оторвался от нее, заглянул ей в лицо зареванными черными глазищами.

– А как?

– Не знаю. Надо ждать. Может, ему надоест та другая тетя, и он к нам вернется.

«Только не знаю, захочу ли я его принять», – добавила Этери мысленно. Ей казалось, что нет, уже не захочет. Разве что ради детей…

– Простите, – обратилась она к Кригеру, – вы закончили свое расследование? Мне нужно покормить детей и уложить спать.

– Вам следует показать ребенка психиатру.

Этери гневно выпрямилась, но заговорила внешне спокойно:

– Сандрик, иди поиграй с Никушкой. – Когда за мальчиками закрылась дверь, она повернулась к Кригеру. – Мой сын – не сумасшедший и не поджигатель. Просто у него сейчас трудный период. Вы же слышали, его отец нас бросил. А ему всего девять лет.

– И все-таки я бы вам очень советовал.

Этери поднялась, давая понять, что разговор окончен. Кригер остался сидеть.

– Откуда на чердаке могла взяться зажигалка? Вы там курили?

Этери тоже пришлось сесть. Она вымоталась за этот нескончаемый день, ее ноги не держали. Да и разговаривать легче, когда смотришь в глаза собеседнику.

– Нет, не курила. Могла закурить на пороге, уже спускаясь. Могла просто случайно зажигалку обронить: мы ж вещи носили, а на полу ковролин. Она упала, а я и не услышала. А может, она выпала даже не в тот раз. Я могла ее и раньше уронить, когда летнюю одежду прятала на чердаке.

– Но зажигалка, согласно показаниям вашего сына, лежала на подоконнике. Это далеко от двери, другой конец чердака.

– Значит, ее кто-то нашел, Валентина Петровна или Дана… Богдана Нерадько. Мы несколько ходок делали. – Этери стала вспоминать. – Скорее всего, Богдана. Валентина Петровна отдала бы мне. А почему это так важно?

– А вы представьте себе картину: сбитый с толку мальчик, тоскующий по отцу, поднимается на чердак за своей игрушкой. А на подоконнике лежит ярко-желтая зажигалка. По-моему, это прямое приглашение.

– Ну тогда это моя вина. Это я курю, это я потеряла зажигалку. Мне бы очень хотелось обвинить во всем Богдану Нерадько, но…

– Она действовала неумышленно, – подсказал Кригер.

– Верно.

Этери вспомнила, как накануне выгнала Дану со словами: «Ей волю дай, она, того гляди, дом подожжет». А Сандрик стоял в дверях. Выходит, она же сама ему и подсказала… Мысль заронила… Рассказать Кригеру? Нет, какой в этом смысл? Он еще, не дай бог, уверится, что ее сын и впрямь злостный поджигатель! Хотя дядька вроде неплохой…

Кригер между тем задал следующий вопрос:

– Ваш дом застрахован?

– Разумеется.

– Простите, я уже спрашивал, – спохватился Кригер. – А в какой компании?

Этери назвала компанию.

– Вы не сможете получить страховку, это не страховой случай.

– Я не буду просить страховку.

– Где ваш полис? Я должен написать отчет и послать в компанию.

– Я не могу сейчас искать полис, он остался в доме. Извините, у меня просто нет сил еще раз туда идти. Оставьте мне свои координаты, я перешлю вам номер полиса. Только завтра, хорошо?

– Хорошо. Все-таки послушайтесь моего совета: покажите сына врачу.

Этери промолчала.


Она проводила Кригера до выхода, приказала охранникам выпустить его, запереть ворота и отключить домофон. Надо пойти покормить и уложить детей. Ее так и тянуло присесть, а еще лучше прилечь на диван хоть на минутку, но она знала: стоит ей лечь, и она уже не встанет до утра.

Подал голос ее сотовый. Неужели опять эта стерва Жанна Федоровна или еще кто-то из соседей? Этери взглянула на определитель. Катя.

– Да, Катюня.

– Фира, что у тебя случилось? Почему домофон не работает?

– Я его отключила. А ты где? – насторожилась Этери.

– Я тут, за воротами.

Этери хотела сказать, что у нее нет сил, что голова раскалывается… Нет, Катя – это хорошо. На Катю всегда можно положиться. Она и поддержит, и развеселит, и головную боль снимет лучше любой таблетки.

– Сейчас открою. Там кроме тебя никого нет?

– Да нет, тут полно всяких, но милиция всех разгоняет.

– Милиция? Это хорошо, – обрадовалась Этери. – Сейчас, погоди минутку.

Она вызвала охранников и велела открыть Кате Лобановой, но больше никого не пропускать, а Катю провести прямо в гостевой коттедж.

И вскоре Катя появилась. За ней шел водитель, груженый, как караван верблюдов.

– Что это? – растерялась Этери.

– Я пирогов напекла и притаранила танкер мороженого. Думала, будем себя жалеть. А что у тебя случилось?

– Долго рассказывать. Давай сперва поедим. У меня еще звери не кормлены. Эй, братва! – позвала Этери. – А ну руки мыть!

– У вас бульона не найдется? – спросила Катя, пока водитель сгружал сумки в столовой.

– Сейчас узнаем. – Этери деловито набрала номер пристройки, которую в шутку называла «хозблоком». – Валентина Петровна, мальчиков давно пора кормить…

– Уже несу, – хлопотливо ответила Валентина Петровна, не дав хозяйке договорить.

– А у нас бульона нет? Катя приехала, пирогов привезла.

– Как не быть? – Экономка даже как будто обиделась. – Мадина, захвати бульону.

– Так, мороженое пока в морозильник, – распорядилась Катя. – Пироги не трогать, они в термосумке, пусть будут горяченькие.

Мальчишки окружили ее. Там, где тетя Катя, там всегда вкусно и весело.

– А с чем пироги?

– С мясом, с капустой, с грибами и с рыбой. Весь набор.

– Я с рыбой не люблю, – насупился Сандрик.

– Ну и не ешь, нам больше останется.

Пришли Валентина Петровна с Мадиной, принесли ужин.

– Где бы нам раздобыть больших чашек для бульона? – спросила Катя.

– Сейчас не до чашек, – покачала головой Этери. – У нас ведь пожар был…

– Ну и ладно, поедим из тарелок, – беспечно отмахнулась Катя. – Валентина Петровна, водителя моего покормите, пожалуйста.

– Все сделаю, Катенька, не беспокойтесь. Как хорошо, что вы приехали, – шепнула ей Валентина Петровна. – Побудьте с ней. Ой, а на десерт у нас ничего нет!

– Я мороженое привезла, – успокоила ее Катя. – Хотите, вам тоже дам? Там на всех хватит.

– Спасибо, нам не надо. Побудьте с ней, – повторила Валентина Петровна и ушла вместе с Мадиной.

– Руки все вымыли? – с шутливой грозностью спросила Катя.

– Я еще не вымыла, – отозвалась Этери. – Да и ты сама, если на то пошло.

– Давай ты первая. А я могу и здесь, в кухне.

Катя все знала в этой кухне, которую по просьбе Этери спроектировала сама. Она вымыла руки, нашла тарелки и приборы, накрыла на стол. На плите тем временем подогрелся бульон. Из ванной вернулась Этери.

– Я суп не хочу, – закапризничал Никушка. – Суп на ужин не едят.

– Это не суп, – тут же нашлась Катя. – Это называется «консоме с пирожком». Может, ты и пирожка не хочешь? – прищурилась она лукаво.

– Пирожка хочу.

– Тогда ешь с консоме.

Катя открыла термосумку, вытащила пироги – четыре огромные, лоснящиеся тюленьими боками кулебяки – и принялась нарезать их щедрыми ломтями.

– Вот у меня так не получается, – вздохнула Этери. – Сколько раз пыталась по твоему рецепту – не выходит.

– Мы как-нибудь вместе испечем, – примирительно предложила Катя. – Дело ж не только в том, сколько чего класть. Может, ты не вымешиваешь, как надо… Может, ты миксером, а тесто любит теплую человеческую руку. Это моя мама всегда так говорит. Вот я попробовала испечь мамины эклеры – так у меня в первый раз ничего не вышло. Мама все меня стращала, чтоб я тесто не передержала на огне. В результате я недодержала. Вбухала десяток яиц, а оно все равно жидкое. Ревела белугой. Хотела, называется, маме сюрприз сделать.

Этери понимающе улыбнулась. Катина мама была великой кулинаркой, как, впрочем, и мама самой Этери. Обе принадлежали еще к тому поколению женщин, которые умеют солить грибы, вымачивать бруснику, делать фаршированную рыбу, печь настоящую сдобу, знают, зачем отделять белок от желтка и многие другие секреты домашней кухни. Дочери старались по мере сил перенимать у них эти секреты.


Впервые за долгое время Этери поела с аппетитом. Мальчишки уписывали пироги за обе щеки, Сандрик забыл, что он не любит с рыбой. Съели и «консоме с пирожком», и приготовленного Дареджан Ираклиевной цыпленка, и салат, и лобио.

– А какое мороженое? – спросила Этери.

– Я же знаю, ты сливочное не любишь, – засмеялась Катя. – Есть шоколадное, есть банановый десерт, есть фисташковое.

– Мне – банановое, – выскочил вперед Никушка.

– Получай. – Катя собрала тарелки со стола, сунула их в посудомоечную машину, расставила десертные. – А тебе какого, Сандрик?

– Мне с орехами.

– Как скажешь. – Катя положила ему фисташкового мороженого. – И я с тобой за компанию.

– А почему оно зеленое? – спросил Никушка.

– Что ты понимаешь, малышня! – накинулся на него старший брат.

– А ну-ка тихо! – прикрикнула на них Этери. – А то никто ничего не получит. Кроме трепки.

Мальчики тотчас же уткнулись носами в тарелки и заработали ложками.

Этери позвонила Валентине Петровне.

– Можете найти мальчикам смену одежды? Я уложу их здесь. Да, и ранцы захватите, пожалуйста, завтра же в школу… И собачий корм, и миски. Сейчас я вас покормлю, ребятки, – обратилась Этери к черным островам, тотчас же ожившим в ожидании еды.

Валентина Петровна опять пришла вместе с Мадиной.

– Поели? Вот и хорошо, – обрадовалась она. – Я сама их уложу, Этери Авессаломовна. Искупаю и уложу. Ой, а уроки-то на завтра?

– Да уж какие теперь уроки, – криво усмехнулась Этери. – Ничего, на первый раз прощается, а второго, надеюсь, не будет.

– Сандро, Нико, идемте со мной, – позвала Валентина Петровна и увела мальчиков наверх.

– Мам? – оглянулся по дороге Сандрик.

– Иди, милый, ложись, слушайся Валентину Петровну, я потом поднимусь, пожелаю вам обоим спокойной ночи.


– Ну рассказывай, – попросила Катя, когда подруги остались одни.

– Сперва ты мне скажи: что тебя надоумило вот так вдруг приехать? Да еще с пирогами? – Этери положила себе на блюдце любимого шоколадного мороженого. – Как ты узнала про пожар?

– Я не знала про пожар. Я утром что-то смотрела по Интернету, увидела баннер: «Леван Джавахадзе избил жену». Кликнула…

– Можешь не продолжать, – мрачно перебила Этери. – Это все моя бывшая горничная, Дана. Надо было раньше ее уволить, она вечно шпионила и сплетничала.

– А что все-таки случилось? – спросила Катя. – Ты у врача была?

– Нет еще, не до того было. Я заставила Левана сказать мальчикам, что он уходит. Он разозлился, мы с ним ругались, и он задел меня по лицу, когда одевался. А Дана увидела и…

– Задел? – переспросила Катя. – Ты уверена, что он не нарочно?

– Ни в чем я не уверена! Но… он никогда меня раньше не бил.

– Сходи к Софье Михайловне, поговори с ней, – посоветовала Катя.

– Я что, так и буду каждый день к ней шастать? Из-за каждого чиха? – рассердилась Этери.

– Это не чих. Это серьезное дело. Давай ей позвоним. Давай я сама позвоню.

– Не надо, – отказалась Этери. – Я и так чувствую себя полной дурой.

– Фирочка, ты вовсе не дура. И ты ни в чем не виновата. Давай с ней посоветуемся.

– Ничего уже не исправишь, – упрямилась Этери. – О чем советоваться?

– Она точно скажет, нарочно или не нарочно.

– Ну, допустим, нарочно. Ну и что? Дальше что?

– Фира, ты что, не понимаешь? Тогда тебе нельзя с ним больше встречаться! Мало ли что ему еще в голову взбредет? Да, а дети? Детей же надо беречь!

Этери задумалась.

– Тут бояться нечего. Он сам не рвется встречаться с детьми. Только и думает, что о своей золотуське.

– Ты говорила, это она зовет его золотуськой.

– А не один ли хрен? – скривилась Этери. – Я хотела ему про пожар рассказать, а теперь не буду.

– Расскажи мне.

– Пошли покурим, – предложила Этери.

– Ладно.

Катя покорно поднялась из-за стола. Ей хотелось сказать, что Этери слишком много курит, но она это уже говорила и теперь решила промолчать. Они вышли на крыльцо. В большом доме были отапливаемые веранды и балконы, а вот в гостевом не было. Пришлось одеться.

Этери рассказала, как Сандрик устроил пожар, как бригадир ей назло заливал дом водой и как она позвонила министру.

– Ну, Фирка, ты даешь! – восхитилась Катя. – От тебя умереть можно.

– Ловим кайф, где можем, – мрачно пошутила Этери. – Вот только не знаю, говорить Левану или нет.

– Ты же хотела не говорить…

– А вдруг это против меня обернется? – неожиданно зло ответила Этери. – Вдруг он потом меня попрекнет, что я ему вовремя не сказала? Я тут знаешь о чем подумала? Попрошу адвоката. Я сегодня у него была, доверенность оформила. Он мне ужасно понравился. Ты его знаешь, это Понизовский.

– Да, я его знаю. Он был душеприказчиком Голощапова, помогал Герману в права наследства вступить. Он очень толковый и знающий, – подтвердила Катя. – И что ты придумала?

– Я его попрошу. Ну, сказать Левану про пожар. Завтра же суд, они там встретятся. Пусть он скажет.

– Это мысль, – одобрила Катя. – Позвони ему.

– Сейчас позвоню. Я еще кое о чем попросить хочу. Он мне предлагал больше денег с Левана стребовать за этот фингал, а я отказалась.

– А теперь передумала?

– А теперь передумала. Пусть платит, раз он больше ни на что не годен. Мне пожарный инспектор сказал, что я страховку не получу, потому что Сандрик поджег. Скажу тебе честно… – Этери глубоко вздохнула и затушила сигариллу. – Пошли в дом. Да, так вот. Скажу тебе честно, я этот дом не люблю. И никогда не любила, только сама себе не признавалась. Я его, конечно, отремонтирую, но мне хотелось бы его продать. Он слишком велик. У меня сил нет бродить по этим хоромам.

– Это потому, что ни черта не ешь, – вставила Катя.

– Как это я не ем? А пироги? Кстати, я еще мороженого хочу.

– Ну это запросто. Но сначала позвони Понизовскому. А я пока тарелки достану.

Этери позвонила.

– Павел Михайлович, прошу прощения за беспокойство. Это Этери Элиава. Вы мне советовали взять с мужа денег побольше…

– Но вы отказались. А теперь передумали?

– Да, передумала. Я от вас приехала, а в доме пожар. Мой сын поджег, чтобы папа вернулся. Вы можете ему завтра передать?

– Конечно.

– Просто скажите, что так и так… Хочу, чтобы он был в курсе. Чтобы ко мне никаких претензий, – продолжала Этери. – Но сама я звонить ему не хочу. Страховку за дом я не получу, это не страховой случай…

– Я могу это оспорить, – предложил Понизовский. – Ваш сын недееспособен. Ему сколько лет?

– Девять. Но у меня сил нет – судиться еще и со страховой компанией, я лучше возьму эти деньги с Левана. Он отдал мне семнадцать процентов акций, а я хочу двадцать пять. Пусть у меня будет блокирующий пакет. Скажите ему, что я доверенность выдам, пусть управляет, я вмешиваться не буду, но деньги пусть мне идут.

– Безотзывную доверенность? – быстро спросил адвокат.

Этери впервые слышала, что доверенности бывают безотзывными, но сразу поняла, что это такое.

– Нет. Вы ему просто не говорите, не уточняйте. Скорее всего, он сам и не спросит. Ему не до того, у него свадьба на носу, а еще развод не оформлен. Время поджимает, понимаете?

– Я понимаю, но, Этери, он в суде будет не один, наверняка с адвокатом, а уж адвокат сразу смекнет, что доверенность может стать оружием в ваших руках. Ладно, я понял, сделаю что смогу.

– Просто пригрозите ему, что иначе я не дам развода и будем мы потом сто лет тахту пилить. Он пойдет на сделку.

Понизовский тихонько рассмеялся: похоже, его позабавило, что клиентка дает ему советы.

– Хорошо, я постараюсь. Держитесь. Вам есть где жить?

– Да, у нас гостевой дом есть. Спасибо. Ну вот, дело сделано, – объявила Этери, отключив связь.

– Теперь позвони Софье Михайловне.

– Вот пристала! Нет, теперь я мороженого поем.

Со второго этажа спустилась экономка.

– Легли? – спросила Этери.

– Легли, – подтвердила Валентина Петровна.

– Сейчас я к ним поднимусь. Катюнь, поставь пока мою порцию в холодильник.

Глава 5

Этери поднялась попрощаться с сыновьями. Зашла сперва к Никушке, зная, что с Сандриком придется объясняться. Поцеловала сына, перекрестила…

– Спи, мой родной. Тебе тут удобно? Не холодно?

– Нет… Мам, а что теперь будет? Мы здесь будем жить?

– Это ненадолго, Никушенька, мы себе другой дом найдем. Уютный, веселый…

– А наш дом?

– Его ремонтировать надо. Спи. Завтра в школу.

Она вышла, ступая легко и бесшумно, и заглянула к Сандрику. Как и накануне, он плакал.

– Мам, прости меня.

Этери присела на кровать и обняла его.

– Все хорошо, Сандрик, все хорошо.

– Ты не сердишься?

– Нет, больше не сержусь.

– Я уроки не сделал.

– Ничего, я тебе записку в школу дам, что у нас пожар был. Спи. Но никогда больше так не делай, договорились?

– Я больше не буду. Я только хотел, чтобы папа вернулся.

– Запомни, Сандрик: так ты его не вернешь.

– А как? А если я заболею жутко-жутко?

– Нет, ты лучше будь здоровым, хорошо? Если ты заболеешь жутко-жутко, кто будет мне помогать? Кто будет меня защищать? Думаешь, можно заболеть жутко-жутко, а когда папа вернется, сразу поправиться? Так не бывает. Не шути такими вещами.

И его тоже Этери укрыла поплотнее, поцеловала и перекрестила.

– Будь умницей. Будь моим хорошим мальчиком. Спи.

Она тихонько вышла из спальни и спустилась вниз. Катя упаковывала для Валентины Петровны остатки пирогов.

– Они уже остыли, но можно в микроволновке разогреть.

– Хорошо. Я вам сумку обратно принесу, – пообещала на прощание экономка.

– Отдайте водителю. Как там мальчики, Фира?

– Надеюсь, спят.

Этери села и машинально потянулась за куревом.

– Ты же хотела мороженого!

– Ладно, давай его сюда.

– Я тебе музыкальный презент привезла, – объявила Катя. – Но отдам, только когда позвонишь Софье Михайловне.

– Во вредина! – вздохнула Этери. Она доела мороженое и набрала номер. – Говори сама, я не знаю, что говорить. – И она протянула айфон Кате.

– Софья Михайловна, добрый вечер! Это Катя Лобанова. Извините за беспокойство. Софья Михайловна, я опять по поводу Этери, помните ее? Вчера муж ее ударил. Она говорит, нечаянно, но я не верю. А сегодня ее сын устроил пожар. Папу хотел вернуть. Софья Михайловна, мне кажется, ей надо с вами посоветоваться. Да, даю трубку.

И Катя вернула телефон Этери.

– Софья Михайловна, я прошу прощения, – заговорила Этери, – но это может подождать до следующего четверга. Не хочу лишний раз показываться на людях с синяком под глазом.

– Приходите ко мне завтра, – предложила Софья Михайловна. – Но не в приемную, а в женский приют. Я там три раза в неделю бываю, и завтра – как раз такой день.

– Женский приют? – переспросила Этери.

– Да, есть такой приют для жертв домашнего насилия – «Не верь, не бойся, не прощай». Я там консультирую, веду групповую терапию. Приезжайте смело, там никого не удивит синяк под глазом. К полудню сможете?

Этери кинулась было объяснять, что у нее был пожар в доме, куча дел, надо картины вывезти, надо ремонтников найти, но осеклась на полуслове. Вывезти картины она успеет. Найти ремонтников – тоже не вопрос. Если уж эта женщина отнеслась к ней с таким вниманием и принимает ее проблемы близко к сердцу, надо быть благодарной. Что ж, можно считать, теперь она тоже жертва домашнего насилия.

– Я приеду, – сказала она в трубку.

– Я вам адрес перешлю эсэмэской, хорошо?

Этери вспомнила уютную кругленькую старушку и улыбнулась. Ее собственная мать лет на пятнадцать моложе, но терпеть не может всякую современную технику, боится компьютеров и сотовых телефонов, всего, что с кнопками. Любимая присказка: «Дай мне умереть в двадцатом веке!» А Софья Михайловна… надо же, какая продвинутая!

– Хорошо, спасибо. Я буду к полудню. – Отключив связь, Этери повернулась к Кате. – Ну где там твой музыкальный презент? Только я курить хочу.

– Пошли во двор, – покорно согласилась Катя, доставая миниатюрный плеер.

Опять пришлось одеться. На крыльце подруги взяли по наушнику. Этери закурила, а Катя включила плеер. Первой шла песня Рэя Чарльза «Пошел вон, Джек». Этери прыснула со смеху, услышав, как женщина выпроваживает своего никчемного дружка, а он умоляет его не прогонять.

– Класс! – сказала она, отсмеявшись. – А дальше?

– Сейчас услышишь.

Вторым номером композиции был суперхит Глории Гейнор «Я выживу». Опять женщина прогоняет неверного возлюбленного, вздумавшего было заглянуть на огонек по старой памяти. Опять в десятку.

– Ну, Катька, ну спасибо!

– Погоди, есть еще и третий номер.

Третьим номером была песня Эрты Китт «Я все еще здесь». Женщина, прошедшая огонь и воду, рассказывает, как она выстояла.

– Вмастила! – кивнула Этери, выслушав песню. – Я только сегодня вспоминала Эрту Китт.

– В какой связи? – заинтересовалась Катя.

– Слушай, мне надо в дом сходить, посмотреть, как там дела, и вещи взять. Пойдешь со мной?

– Конечно, пойду!

– А я по дороге расскажу. Нет, давай сперва еще разок послушаем.

– Давай.

И женщины направились к дому, приплясывая на ходу, как школьницы, раскачиваясь в такт и азартно подпевая Рэю Чарльзу:

Пошел вон, Джек,

И больше сюда ни ногой.

Ни ногой, ни ногой, ни ногой, ни ногой!

Пошел вон, Джек,

И больше сюда ни ногой.

– Супер! – Этери с трудом перевела дух. – А Эрту Китт я вспомнила, потому что она в аварию попала как раз перед премьерой. Здорово долбанулась и глаз повредила. Но не растерялась, напялила тюрбан, да так, чтоб глаз прикрывал. Вот и я так сегодня проездила целый день.

Они прошлись по дому. В холле еще чувствовалась сырость, хотя пожарные откачали воду. Но дым и копоть стояли повсюду, в горле першило. Этери начала открывать окна, устраивать сквозняки. Поднялась на второй этаж, взяла себе чистую одежду, обувь, косметику. Катя помогла ей все упаковать в большую дорожную сумку.

– Послушай, – начала она нерешительно, – ты не хочешь на время переехать с детьми в дом Голощапова?

Голощапов, покойный тесть ее мужа Германа Ланге, скончался скоропостижно, но перед смертью успел отписать зятю все свое имущество, включая дом.

– Я думала, вы его продали, – удивленно обернулась к ней Этери.

– Нет, еще не продали. Столько возни было с этим наследством, да и в силу оно вступило только через полгода… И потом, ты же знаешь, Германа подозревали в убийстве Фраермана…

– Ничего глупее придумать невозможно! – взорвалась Этери.

Депутат Госдумы Леонид Яковлевич Фраерман начинал когда-то правой рукой Голощапова. Долгое время они были компаньонами в бизнесе. Потом между ними пробежала кошка, а вскоре после смерти Голощапова кто-то всадил пулю в голову Фраерману. Случилось это в так называемом катране – подпольном казино. Стреляли с глушителем, никто ничего не слышал и не видел, камер наблюдения в катране, понятное дело, нет. Убийство явно заказное. Германа Ланге таскали на допросы, а он из благородства молчал, хотя был уверен, что это дело рук его покойного тестя. К счастью, следователи сами разобрались, что он непричастен, но крови попортили изрядно.

Фраерман многим дорогу перешел, нажил немало врагов и помимо Германа. С таким же успехом можно было подозревать кого угодно. Следствие переключилось на других фигурантов, но шло не слишком активно: все поняли, что это глухой висяк, концов не найти. Голощапов обеспечил себе самое надежное в мире алиби: ушел в мир иной незадолго до убийства.

– Потом Лизочка родилась, не до того было, – продолжала Катя. – Да мы и не спешили, это же не горит… Ой, прости.

– Ничего, – улыбнулась Этери. – Нечаянные каламбуры, они, знаешь, самые смешные. Спасибо тебе, но мы, пожалуй, здесь останемся, в гостевом домике поживем. А этот дом… У меня к нему душа не лежит. Я его отремонтирую и продам.

– А жить где будешь?

Этери отмахнулась.

– Новое что-нибудь подыщу или построю. Но придется здесь, на Рублевке, мальчики здесь в школу ходят, я не хочу их дергать. Ничего, я что-нибудь найду. Идем.

И они двинулись в обратный путь под ту же веселую и ритмичную песенку Рэя Чарльза.

– Как здорово, – заметила Этери. – Мне до смерти надоело разыгрывать «Богатые тоже плачут». Так хотелось почувствовать себя нормально! Спасибо, Катька!

– Не за что.

Подруги оставили сумку, которую несли вместе, держа каждая за одну ручку, в столовой-гостиной, после чего Этери опять взялась за сигариллы.

– Не делай такое лицо. Знаешь, как курить хочется!

– Да я молчу, – вздохнула Катя. – Мне, пожалуй, пора.

– Слушай, переночуй у меня, – предложила Этери. – Места полно. Куда переться на ночь глядя?

– Ничего, водитель отвезет.

– Да, – спохватилась Этери уже на крыльце, – а чего ты с водителем? Ты же сама водишь!

Когда-то, еще при первом муже, Катя получила права, и Алик купил ей «Жигули», но их угнали в первую же ночь. С тех пор Кате так и не довелось сесть за руль. Выйдя замуж за Германа, она вновь сдала на права, у нее теперь была своя машина, причем отнюдь не «Жигули».

– Понимаешь, я… временно беременна, а Герман совсем с ума сошел. Ему дай волю, он бы меня в портшезе носил.

– Запряженном шестью симпатичными мулатами, – понимающе кивнула Этери. – А ты не поторопилась?

– У меня все нормально, цикл восстановился, – ответила Катя. – Я даже рада, что они будут погодками. Ужасно хочется родить Герману сына.

– А если опять будет дочка? – хитро прищурилась Этери.

– Герман на все согласен.

– Ты УЗИ уже делала?

– Нет, рано, еще не разглядишь этот черепаший хвостик. Если он там есть.

– Ой, у тебя черепаший хвостик, а я курю! – спохватилась Этери. – Что ж ты молчала?

– Ничего, я с наветренной стороны, – пошутила Катя. – И мне правда пора, честное слово.

– Давай еще разок послушаем.

– Лучше я тебе плеер оставлю, слушай, сколько влезет. Позвони мне завтра, как вернешься от Софьи Михайловны.

– А ты мне – сегодня, как домой приедешь.

– Ну зачем? – покачала головой Катя. – А вдруг ты уже спать ляжешь?

– Я устала, – призналась Этери. – Но ты все-таки позвони. Не одному же Герману с ума сходить!

– Ладно. – Катя вернулась в дом за сумочкой, вызвала из хозяйственной пристройки водителя и расцеловала Этери на прощанье. – Держись, Фирка. Позвони обязательно!


Оставшись одна, Этери первым долгом еще раз заглянула к детям. Оба спали. Она спустилась вниз и приняла ванну. После такого долгого и трудного дня хотелось отмокнуть в горячей воде с душистой пеной. Лежа в ванне, она опять включила плеер и прослушала Катин подарок. У нее больше не было настроения слушать бодрящего и ритмичного Рэя Чарльза, она перелистала прямо к «Я выживу».

Слушая страстный, темпераментный, почти истеричный голос Глории Гейнор, Этери вдруг подумала, что все последнее время идет по туго натянутой струне. Струна немилосердно режет ступни, но сойти нельзя, даже свалиться она не имеет права. Надо держать баланс хотя бы ради детей. Не она устанавливала эти правила, а теперь почему-то должна им следовать.

«Четыре четверти пути», – вспомнился ей Высоцкий. Только неизвестно, когда они закончатся, эти четыре четверти. Путь вытягивался перед ней в бесконечность, как перед Ахиллом в апории Зенона. Как и Ахиллу, ей никогда не догнать ползущую впереди черепаху. «Это так унизительно для Ахилла, – подумала Этери, – вечно плестись вслед за черепахой… И зачем только Зенон втиснул сюда именно Ахилла? Мог взять любого зверя, оленя например…»

Этери чувствовала, как разгорается в груди яростный ахиллесов гнев. Она поднялась в ванне и смыла с себя пену. Правила для нее установил Леван, сам того не зная и даже особо не задумываясь. А орудием послужили дети. Ради детей надо терпеть. Надо делать вид, что у них по-прежнему есть папа, который их любит. Но быстроногого Ахилла не заставишь делать шажки все короче и короче, приноравливаясь к ходу черепахи. Да он обгонит ее одним махом и не заметит!

Вот только Этери не может разрешить свою проблему одним махом. Ей приходится семенить. Лгать детям, терять друзей… Ну, с друзьями она разберется, это не так страшно. Многие подружки в последнее время перестали звонить. В глазах так называемого «общества» – искусственного, замкнутого, манерного и стервозного рублевского мирка – она теперь изгой. Брошенная жена. Почти падшая женщина. Их жадный интерес теперь устремлен на золотуську. Она взяла приз, поймала золотой мяч удачи.

Ну и черт с ними, Этери и без них прекрасно проживет. «Заблокировать в телефоне номера необязательных подружек»… Даже блокировать ничего не надо, они сами отпадут. Что и доказала сегодня Жанна Федоровна. Вот и отлично. Больше не ходить на их безвкусные и вульгарные тусовки…

Этери часто бывала на этих тусовках с мужем. Многие богачи придумывали шарады, «хеппенинги», живые картины… Придумывали не сами, им писали сценарии авторы эстрадных скетчей и «поэты-песенники» (не путать с поэтами), эстрадные комики работали у них «аниматорами», или, по-русски говоря, массовиками-затейниками.

Впрочем, некоторые и сами баловались сочинительством. Во многих богатых людях с обретением заветной круглой суммы просыпались не перебродившие в подростковом возрасте творческие амбиции. Одни писали пьесы, сценарии, кое у кого хватало денег ставить по этим сценариям фильмы и финансировать прокат. Другие – таких было больше – писали песни, одному даже хватило денег купить себе фигуриста, который вышел на показательное выступление под вопли:

Эх, Россия!

РОССИЯ!

РОССИЮШКА!

– в авторском исполнении.

Хорошо, что Леван не такой, признавала Этери. Не писал песен, не сочинял шарад и сценариев поиска сокровищ. И других не приглашал для него сочинять. Но он соблюдал правила и присутствовал, пусть и в качестве пассивного наблюдателя, на игрищах, устроенных другими.

Многим толстосумам нравилось унижать гостей. Устраивать соревнования по влезанию на столб за магнумом шампанского, поиски сокровищ с перекапыванием земли настоящими лопатами или доение чучела верблюда, у которого из причинного места вытекало пиво. Этери категорически отказывалась принимать участие в этом натужном веселье с шутками ниже плинтуса. Просто сидела и пережидала, мечтая скорей попасть домой.

– Что мы здесь делаем? – спрашивала она Левана. – Зачем мы все это терпим?

– Это крупный заказчик, – отвечал он с важностью.

Или просто: «Нужный человек».

Она терпела. Как-то раз на одном таком сборище невысокая, полненькая молодая женщина, дочь стального короля Пассека, как потом выяснила Этери, демонстративно встала и ушла. За ней поспешил ее спутник, которого Этери тем более не знала. Он пытался ее удержать, успокоить, уговаривал вернуться… Она вырвала у него руку и все-таки ушла. А известный массовик-затейник, работавший аниматором на этом сборище, кинулся за ней с криком:

– Девушка, ну куда же вы? – И тут же на весь зал: – Вы только посмотрите, какой у нее развал колес! Девушка, не уходите!

– Я тоже хочу уйти, – шепнула тогда Этери Левану.

– Да брось, ну неудачно пошутил человек, с кем не бывает? Мне еще нужно кое с кем переговорить.

Этери не стала спорить, хотя ей было противно и стыдно. А главное, она не понимала: почему нельзя пригласить нужных людей в ресторан или домой и переговорить в спокойной деловой обстановке? Сама Этери как раз славилась умением устраивать небольшие изысканные вечеринки, званые обеды и ужины без ярмарочных аттракционов, без полуголых девиц, вылезающих из торта, без «музона» и пошлых шуток.

Что ж, теперь она ото всего этого избавлена. И слава богу. У нее есть настоящие друзья. Есть Катя, Нина Нестерова. Вера Нелюбина[7]. Вера – женщина-банкир, очень строгая, замкнутая, пожалуй, даже чопорная, но это для тех, кто ее не знает. Этери консультировала ее банк по поводу покупки картин, и они с Верой подружились.

Они ее не бросят. А больше ей никто не нужен.

Этери сполоснулась, вытерлась, расчесала роскошные длинные волосы, заплела их на ночь в две свободные косы и вышла из ванной в спальню на первом этаже, где стояла большая двуспальная кровать.

Зазвонил ее сотовый: Катя. Этери ответила.

– Ну все, добралась до дому в целости и сохранности. Ты как?

– Да вроде пока жива. – Этери хотела пошутить, но сама почувствовала, что шутка вышла чересчур мрачной. – Прости, Катюха, я не то хотела сказать. Спасибо тебе. Я давно так классно не веселилась.

– Ложись спать.

– Уже, – заверила подругу Этери.

– Я тебя разбудила? – испугалась Катя.

– Нет, я только-только из ванной. Что-то я сегодня малость подустала.

– Странно, – иронически хмыкнула Катя, – вроде весь день ничего не делала. Ладно, позвони мне завтра, как от Софьи Михайловны вернешься. А может, заедешь?

– Нет, у меня дел невпроворот, я лучше позвоню.

– Ладно, спи.


Сон не шел к ней. Вроде устала как собака, а уснуть не получается. Может, оттого, что на новом месте? Ей вспомнилась детская присказка:

Сплю на новом месте,

Приснись жених невесте.

Кажется, полагается расческу под подушку положить… Вздор. Не нужен ей жених! Надо спать, завтра трудный день, опять в Москву ехать… Мысли мешают. Мысли назойливые, неотвязные, как мухи, так и лезут в голову.

Чтобы не думать о непрошеном, Этери заставила себя думать о нужном. Надо прямо с утра позвонить в реставрационные мастерские, пусть приедут и заберут картины. Но договориться на послеобеденный час. А лучше на послезавтра: еще неизвестно, когда она из Москвы вернется. Да-да, лучше на послезавтра. Хорошо, что самые ценные дедушкины картины хранятся в банковском сейфе у Веры Нелюбиной! Пожар их не затронул.

Надо позвонить ремонтникам. Тоже лучше на послезавтра. Но не откладывать, ремонт надо делать быстро. Хоть бы стены скорее просохли. «Вывезу картины и включу обогрев на полную мощность», – пообещала себе Этери. Что еще? Грумера[8] надо вызвать, собаки который день не чесаны, а у самой у нее сил нет.

Да, горничную нанять вместо Даны! Завтра, все завтра. А сейчас спать…

Не спалось. Опять принимать снотворное? Нет, хватит, так можно и подсесть, не дай бог.

Этери взяла плеер и включила третью песню – «Я все еще здесь». Эрта Китт озаглавила так свои мемуары. Чего только ей не довелось пережить! Половины слов Этери не понимала: слишком много там было реалий 30 – 40-х годов (это при том, что сама Эрта Китт родилась в 1927-м и Великую депрессию пережила еще ребенком). Но многое было ей понятно и по-человечески близко. Пусть даже сама она никогда не знала бедности, не снималась в кино, не употребляла наркотиков. Главное – стойкость, юмор, цепкая жизненная хватка, непрошибаемый оптимизм, которого ей сейчас так не хватало.

Все было:

Бывало здорово, бывало паршиво,

Я всякого повидала, но, боже,

Я все еще здесь.

Были бархатные ложи,

Бывали скверные пивнушки,

Однако ж я здесь.

В трущобах ночевала,

В ночлежках за казенный счет…

За хлебом стояла

Ну да, была Депрессия.

Но была ли я в депрессии?

Черта с два!

Финансиста встретила,

И вот я здесь!

Танцевала голышом —

Ну да, было.

По три бакса за ночь.

Но я же здесь.

Травку курила, пила – ну не без этого.

Сидела на «колесах»,

Обретала Иисуса,

Лечилась покоем…

Ничего, главное, я здесь.

В актерской школе не училась.

Но кто-то сказал:

«В ней что-то есть»,

А это значит – я здесь!

Сегодня ты в соболях,

Завтра несешь их в ломбард.

Я здесь!

Сегодня ты звезда,

Завтра мерзнешь в массовке.

Я здесь!

То ты женщина-вамп,

То чья-то черная мамка.

И слышишь в спину:

«Ах ты кривляка!

Твое амплуа – гротеск!»

Гротеск? Ладно,

Я разве спорю?

Пусть будет гротеск.

Главное, я здесь!

Прошла через «Эй, леди, вы не эта, как ее?

Красоткой была – зашибись».

Или, еще хуже: «Ой, я думал, вы эта, как ее?

И куда она девалась?»

Ничего, стерпела.

И я здесь.

Да, разные бывали времена…

Бывало белое, а бывало и черное.

Да что там говорить,

Я прошлый год пережила,

А уж это, скажу я вам, не шутка!

И вот смотрите – я здесь!

Все прошла – от А до Я,

Поздравьте меня!

Эй, кто тут у нас?

Это я!

Я все еще здесь!

Так Этери и уснула, не снимая наушников, под негромкий, низкий, невероятно чувственный, по-кошачьи урчащий голос Эрты Китт.

Глава 6

Проснулась она все с той же мыслью: ей больше повезло, чем героине песни Эрты Китт. Ну подумаешь, муж бросил! Ей не приходилось ночевать в трущобах, танцевать голышом или выступать в массовке. Опять Этери напомнила себе, что многие позавидовали бы ей. Она встала очень рано, выпустила собак, разбудила сыновей, покормила, отправила в школу. Каждому дала по записке, что уроки не сделаны по уважительной причине. «У нас тут типа как бы пожар был, – мысленно добавила от себя Этери. – У нас тут вроде как папа ушел, башню у него снесло, вот дети и переживают».

«Интересно, – подумала она, загружая сыновей в машину, – в школе уже все знают? Может, их расспрашивают? Может, дразнят?»

Но она не стала спрашивать. Захотят – сами расскажут. Да, а как же быть с машиной? Ей опять нужен водитель, а кто детей из школы заберет? Опять просить мать одноклассника? Не хочется…

Этери вызвала по телефону Аслана.

– Вы ведь водите машину, Аслан? Сможете забрать детей из школы?

– Да я-то смогу, – ответил Аслан, – а кто на воротах останется?

– А вы их заприте. Я позвоню в школу, предупрежу, что вы заедете, договорились?

– Как скажете, Этери Авессаломовна, мое дело служивое.

– Вот и хорошо. И… знаете что? Возьмите «Мазерати». Пусть ребята порадуются. Только пристегните их и не гоните слишком быстро, хорошо?

– Хорошо, Этери Авессаломовна.

У нее была спортивная модель «Мазерати», которой сама она почти не пользовалась, зато для сыновей это был предмет вожделения, вечный пряник, который Этери выставляла у них перед носом, чтоб бежали резвее и не сбивались с пути. Машина двухместная, но мальчишки пока еще умещались вдвоем на пассажирском сиденье.


Вернувшись в гостевой дом, Этери начала подбирать себе наряд. Вчера она так измучилась, что сил не хватило развесить одежду в шкафу. Надо было Мадину позвать на помощь или Валентину Петровну… Не сообразила.

Она перебрала захваченные из большого дома платья и костюмы в поисках чего-нибудь простенького и не мнущегося. В приюте для жертв домашнего насилия не стоит выпендриваться. Выбрала черный брючный костюм с белой блузкой. Маленькие жемчужные сережки, и больше никаких украшений. Где-то у нее была шляпа с вуалью… В большом доме осталась.

Этери отправилась туда, вошла в свою просторную гардеробную и отыскала шляпу. В этой шляпе с вуалью-сеткой ее сфотографировали для журнала «Вог». Еще в прошлой жизни. Ладно, сейчас не это важно, а шляпа ей очень пригодится. И чего она накануне не вспомнила? Мучилась с этим дурацким шарфом. А может, в приют не стоит? Но Этери устала изобретать. В шляпе будет удобно. Опустить вуаль и ни о чем не думать. Она взяла шляпу, захватила еще кое-какие вещи, забытые накануне, и вернулась в гостевой домик. Проверила сотовый. Ну да, есть входящее сообщение с адресом. Она включила компьютер и нашла его на карте. Ввела маршрут в наладонник. Адрес в центре города, надо ехать прямо с утра, не хочется опаздывать.

Бросив взгляд на часы, Этери убедилась, что звонить реставраторам и ремонтникам еще слишком рано, но взяла нужные телефоны с собой. Можно позвонить по дороге. Все равно в пробках стоять.

Что еще? Да, в школу же надо позвонить – предупредить, чтобы отдали детей Аслану. Этери позвонила, выпила уже вторую за утро чашку кофе и заставила себя поесть. Тут и Игорь вернулся. Она оделась, причесалась, взглянула на себя в зеркало. Синяк напоминал фиолетово-чернильную лужу, но в ней уже появились желтовато-зеленые просветы.

– Холера протекает нормально, – вслух сказала Этери.

На этот раз она надела не лайковое – слишком пышное! – а более скромное кашемировое пальто, которое про себя в шутку называла «шинелью Дзержинского» (фасон и вправду был похож), и велела подавать машину.

За воротами дежурили корреспонденты: все уже видели баннер в Интернете, всем хотелось взглянуть на «фонарь» у нее под глазом. Этери встревожилась. Как Аслан будет управляться один? Он же за рулем и ему же ворота закрывать? Она позвонила экономке, попросила встретить детей у ворот и сразу же их закрыть, чтобы никто внутрь не прорвался.

Хорошо, что у нее стекла тонированные. И хорошо, что она надела шляпу с вуалью. Этери сидела, забившись в угол, закрыв глаза, чтобы не видеть тычущиеся в стекло объективы фотокамер. Усилием воли вытеснила из сознания вопли: «Два слова для прессы!»

По дороге она поговорила с реставрационными мастерскими и разыскала ту самую бригаду ремонтников, что когда-то отделывала для нее этот дом. В обоих местах договорилась на завтра.

Водитель благополучно доставил ее по адресу. Этери бросила взгляд на часы: половина двенадцатого.

– Остановите здесь, – попросила она Игоря. – Поищите парковку, а я пешочком пройдусь. Я вам позвоню, когда надо будет подъехать. Можете сходить поесть, не торопитесь. Чувствую, я тут надолго.

Она двинулась вперед легкой, стремительной походкой, будто съедающей асфальт. Ноябрь выдался бесснежный, можно не бояться поскользнуться и упасть. Нужный ей дом стоял в глубине, со всех сторон окруженный другими домами. Этери залюбовалась странным асимметричным особняком. Множество ложных окон разных размеров, сам дом как будто состоит из трех отдельных выступающих частей – ризалитов, отделанных по скошенным углам гранитными фасетками.

Дом старинный, фундамент наверняка заложен еще в XVII веке, а может, и раньше… Видны следы многочисленных перестроек в разное время. Но, что знаменательно, нет ни одного кондиционера на фасаде и ни одного стеклопакета – все окна старые. Никакой вывески, глухая сейфовая дверь с переговорным устройством, рядом с дверью табличка: «Охраняется государством».

Этери позвонила в дверь. Представилась, сказала, что она к Софье Михайловне Ямпольской. Ее впустил охранник в форме, попросил предъявить паспорт. Этери показала паспорт.

– Она в одноколонном зале.

Этери решила, что ослышалась, но переспрашивать не стала. Охранник провел ее по коридору к одной из дверей.

– Там еще занятия идут, но вы ничего, входите, – напутствовал он ее.

Этери отворила дверь и…

Зал не зал… И впрямь одна колонна в дальнем конце, ближе к левому углу. А само помещение… Классная комната, вот на что это было похоже. Правда, без парт. По размерам – больше обычного класса, но меньше актового зала. На стенах развешаны детские рисунки, над головой протянуты веревки, и с них тоже свисают явно детские поделки – из бумаги, из пластилина…

Несмотря на эту радостную пестроту, первым ее впечатлением было море разливанное людского горя. Женские лица, как и у нее, обезображенные побоями. «Кроме мордобития – никаких чудес», – всплыла в уме у Этери песня Высоцкого. Ей показалось, что лиц очень много, хотя на самом деле было десятка полтора, не больше. Некоторые держали на руках или на коленях детей, и дети смотрели на незнакомую тетю с таким же испугом и недоверием, как и их матери.

«И почему мужики всегда бьют по лицу? – прозвучал у нее в голове вопрос героини фильма «Красотка». – Вас что, в школе этому учат?»

Но не было поблизости импозантного Ричарда Гира, а если бы он и забрел сюда случайно, ни одна из этих женщин ему бы не понравилась. Обычные русские бабы, толстые и неухоженные. Впрочем, нет, приглядевшись единственным зрячим глазом, Этери заметила знакомое лицо…

Но присматриваться было некогда, к ней подошла Софья Михайловна Ямпольская.

– Здравствуйте, Этери, раздевайтесь, пальто можно повесить вот здесь.

Этери покорно сняла «шинель Дзержинского» и шляпу с вуалью, повесила на крючок у двери. Ей стало невыносимо стыдно за эту шляпу, за «скромный» черный костюм, стоивший две тысячи евро, за изящные сапожки на каблучке… Окружавшие ее женщины были в дешевых домашних платьях или трикотажных шароварах и фуфайках, две или три – в халатах, и Этери понимала, почему. У двух руки были в гипсе, у третьей – более тяжелый перелом, видимо, ключица. Одежду сложнее халата им было бы трудно надеть.

Не далее как позавчера она уверяла Софью Михайловну, что ей не станет легче, если она увидит, как плохо живется другим, но в эту минуту собственные горести показались Этери сущим пустяком.

– Садитесь, – пригласила Софья Михайловна. – Может, расскажете нам о себе?

«Групповая терапия, – подумала Этери. – Надо смириться с тем, что ты ничем не лучше других, твои проблемы стары как мир и знакомы многим». Вся ее гордая душа восставала против этого, ей хотелось уйти. Одно дело – рассказывать о своих неприятностях врачу с глазу на глаз и совсем другое – при всех этих женщинах.

Но уйти значило бы дать понять этим женщинам в безвкусном турецком трикотаже, что они быдло, простонародье, не чета ей – богачке, светской даме, гордой грузинской княжне Этери Элиаве. А им так хотелось признать ее своей! Ее сверлили жадные взгляды, всем не терпелось послушать ее историю.

Она не ушла. «Смирись, гордый человек». Эти женщины ничем не хуже ее, а вот их ситуация – куда страшнее. У них нет богатого мужа, пусть и бывшего, решающего все проблемы деньгами. Им, похоже, некуда податься со своими детьми.

Этери отыскала лицо, показавшееся ей знакомым. Да, это она, Ульяна Адырханова. Этери припомнила ее историю.

В начале 2000-х Ульяна приехала покорять Москву из Керчи и выиграла, казалось, джек-пот. На нее обратил внимание Рустем Адырханов, один из самых богатых людей России.

Он женился на Ульяне, сыграли пышную свадьбу, а потом Ульяна начала периодически исчезать. Рустем часто выводил в свет других женщин, на Кавказе у него было еще несколько жен. Он ничуть не скрывал эти так называемые «этнические браки».

Ульяна появлялась время от времени, но все, в том числе и Этери, заметили, что в любой сезон она носит платья с длинным рукавом и воротником-стойкой до подбородка. Ее прозвали «леди-водолазка». Никто и никогда не видел ее на пляже, семья отдыхала только на собственных островах, куда никаким папарацци дороги не было. Так прошло несколько лет.

Однажды на какой-то вечеринке Этери случайно разговорилась с Ульяной. Они не то чтобы подружились, но… нашли общий язык. Ульяна занималась дизайном интерьеров. На чисто любительском уровне, как многие светские дамы балуются музыкой, моделированием одежды, разведением орхидей, спонсорством сугубо благотворительных мероприятий, коллекционированием чего-нибудь экзотического.

Этери, занимавшаяся дизайном профессионально, дала Ульяне пару полезных советов. Они встречались на приемах, разговаривали, общались… Как-то раз, прошедшей весной, Этери разглядела на шее у Ульяны зловещий кровоподтек, не вполне прикрытый высоким воротом платья. Она ни о чем не стала спрашивать, но Ульяна перехватила ее взгляд и улыбнулась вымученной улыбкой. А в начале лета вдруг исчезла.

Она и раньше иногда исчезала надолго, поэтому Этери не придала значения. Ей было жаль Ульяну – понятно же, что Рустем ее избивает! – но что в этом случае делать, Этери не представляла. Соваться с сочувствием, давать советы… У нее в голове не укладывалось, как такое вообще возможно – терпеть, когда тебя бьют. Ради денег? Да пропади они пропадом, эти деньги!

Но Ульяна с тех пор так и не появилась. «Синяки сводит», – решило общество. Этери пыталась ей звонить, но телефон был отключен. Рустем уехал куда-то, ходили слухи, что у него денежные неприятности. Этери в эти разговоры не вслушивалась. Потом Леван ушел, ей стало вообще не до того.

И вот она увидела свою приятельницу в приюте для жертв домашнего насилия. Выходит, Ульяна сбежала от мужа. Что ж, правильно сделала. Как оно называется? «Не верь, не бойся, не прощай»? Отличный лозунг.

Но, похоже, Ульяна вовсе не жаждет возобновить знакомство. Забилась в дальний угол, сидит, низко нагнув голову, волосы падают вперед и закрывают лицо, как занавес. Ладно, не будем навязываться.

– Да мне почти нечего рассказывать, – начала Этери. – От меня муж ушел…

– А на прощанье подарок оставил, – вставила молоденькая бойкая татарка, кстати, чуть ли не единственная здесь без следов побоев, и вкусно, рассыпчато расхохоталась.

Этери она не понравилась и смутно напомнила почему-то Богдану Нерадько, хотя была моложе и выглядела совсем по-другому. Глазки-бусинки, сообразила Этери. По-воровски стреляющие глазки. Интересно, что она тут делает. Ее же явно никто не бил.

– Заткнись, Гюльнара! – остановила ее другая – полная, уже не очень молодая женщина, державшая на коленях годовалого ребенка. – А дети есть? – обратилась она к Этери.

– Двое.

– Во кобелина! – сочувственно ахнула женщина. – Это он тебя так жахнул?

– Он не нарочно, – упрямо повторила свою версию Этери. – Он меня никогда раньше не бил…

Им не верилось. Им хотелось, чтобы эта шикарная дамочка в моднючей шляпке и черном костюме, не кричащем, но тихо шепчущем о больших деньгах, оказалась точно такой же, как они сами. У каждой была своя история, и все эти истории наверняка походили друг на друга. Они хотели услышать еще одну. А не нарочно… это как-то неправильно. Не по-нашенски.

– Все бывает в первый раз, – рассудительно произнесла женщина с ребенком. – Мой тоже не с тумаков начинал.

Синяки у нее на лице, заметила Этери, уже почти сошли на нет.

– Нет, мой муж не такой. Просто он нашел другую, он счастлив, дом ей строит, а тут я… Хотел, чтоб я детям сама сказала, что он уходит. А я ни в какую. У нас развод, ему жениться скоро, я и говорю: детям сам скажешь, а то развода не дам.

– Ну и правильно, – поддержала ее женщина с ребенком, и зал одобрительно загудел. – А то им одно веселье, а как отвечать – так их нету. И он…

– Это случайно вышло, – перебила ее Этери и повернулась к Софье Михайловне. – Ему пришлось приехать поговорить с детьми. Но разговор не получился. Он был зол, начал одеваться, а я рядом стояла. Мы ругались. Он дубленку накинул, а рукав соскользнул, он повернулся, рукой дернул и попал мне прямо по глазу.

Этери попыталась изобразить, как Леван надевал дубленку, а рукав соскользнул, он повернулся, рукой дернул и…

– Ты на себе-то не показывай! – раздался чей-то жалостливый голос.

– Да теперь-то уж чего бояться? – усмехнулась Этери.

– И что было дальше? – спросила Софья Михайловна.

– Испугался, заюлил, начал извиняться… Но ему больше всего хотелось знать, приду ли я на суд.

– Вот гад! – сказала женщина с ребенком, и все остальные с ней согласились.

– Вы были у врача? – задала следующий вопрос Софья Михайловна.

– Нет. Честно говоря, мне было не до того, вы же знаете.

Софья Михайловна, ничего больше не слушая, достала сотовый и набрала какой-то номер.

– Миша, – заговорила она в трубку, – можешь сегодня принять больную? Обычный случай. Глаз выглядит скверно. Но она заплатит. – Этери порывалась что-то сказать, но Софья Михайловна жестом ее остановила. – К четырем? Хорошо, будет к четырем. – Сегодня к четырем, – объявила она, отключив связь, – поедете в клинику Самохвалова. Это на Миусах, адрес я вам дам. И никаких разговоров! Вы же взрослый человек! Идемте ко мне в кабинет. Сеанс окончен, – добавила она, обращаясь ко всем остальным.

Все дружно встали, но в дверях пропустили вперед Софью Михайловну и Этери. Только Ульяна, заметила Этери, задержавшись, чтобы прихватить «шинель Дзержинского» и шляпу, так и осталась сидеть в дальнем углу, забившись за колонну и отгородившись от всего света занавесом длинных светло-каштановых волос.


– Сядьте, – распорядилась Софья Михайловна, когда они вошли в тесный кабинетик. – Не держите пальто, повесьте здесь. Вы обязательно должны показаться окулисту. Я вам просто удивляюсь! Тут много женщин малообразованных, они боятся врачей, но вы-то культурный человек! – Она порылась в столе, нашла буклет и протянула его Этери. – Тут и адрес, и телефон, и схема проезда – все есть. Михаил Николаевич Самохвалов – святой человек. У него частная клиника, но он наших бесплатно консультирует и лечит. Вообще приют держится на добровольцах. У нас многие работают на добровольных началах. Или деньги дают.

– Я тоже хочу дать, – тихо вставила Этери.

– Хорошо, нам любая помощь не помешает, но об этом после. Давайте сперва о вас, – предложила Софья Михайловна. – Итак, вы считаете происшествие случайным. Возможно, так оно и есть, – энергично продолжила она, не давая Этери возразить. – Будем надеяться, что на бис он не выступит. Но он зол на вас, вы сами это почувствовали. Вы напоминаете ему о детях, об ответственности, обо всем, что он хотел бы оставить в прошлом, забыть. Он мог ударить вас подсознательно. Ему хотелось отмахнуться от вас, не видеть, не слышать…

– Убить? – уточнила с кривой усмешкой Этери.

Софья Михайловна покачала головой.

– Если прямо так поставить вопрос, он будет яростно отрицать – и вполне искренне. Ему такое в голову не приходило. Это правда. Но ему хотелось бы, чтобы вас не было. Ему хотелось бы на законных основаниях о вас не думать. Если бы вас не стало, он бы горевал, возможно, даже пошел бы на похороны. Но в глубине души вздохнул бы с облегчением. Между прочим, я чувствую себя виноватой, – призналась Софья Михайловна. – Это же я вам посоветовала настоять на встрече с детьми.

– Вы ни в чем не виноваты, – решительно возразила Этери. – Да, а дети? Если бы меня не стало, ему пришлось бы с ними нянчиться. Его золотуське это не понравится.

– Золотуське? – с любопытством переспросила Софья Михайловна.

– Это шутка. Она его так называет – его новая женщина. Ну а я ее так зову. Я умирать не собираюсь, – грозно добавила Этери, – так что пусть не надеется. Но я больше не буду ни о чем напоминать и звать его домой. Вспомнит, что у него дети есть, сам придет. Я о другом хотела с вами посоветоваться. – И Этери рассказала о пожаре. Обо всем, включая сцену с Богданой Нерадько. – Думаете, надо показать вам Сандрика? Или еще кому-нибудь? Этот пожарный инспектор настаивал. Он мне понравился, мужик толковый, но мне бы не хотелось…

– Давайте на первый раз считать, что обошлось, – предложила Софья Михайловна. – Действительно было стечение обстоятельств. Это нелепое объяснение с детьми, синяк, фраза о том, что подожжет… А потом тоскующий по отцу мальчик идет на чердак за медведем и видит зажигалку… Одно могу сказать вам в утешение: вас он любит больше, чем отца.

– Думаете? – встрепенулась Этери.

– А вам о чем говорит ритуальное сожжение медведя маминой зажигалкой? Нет-нет, – поспешно добавила Софья Михайловна, – он не собирается убивать отца. Он лишь хотел привлечь к себе внимание. Он несчастен, обездолен, горюет. Мечтает, чтобы папа вернулся, чтобы все было как раньше. Но он хотел привлечь ваше внимание. Вы все сделали правильно. Не надо его ругать и наказывать. Старайтесь проводить с ним больше времени. Как-нибудь так незаметно. Проверяйте уроки, спрашивайте, что было в школе. Сыграйте с ним в какую-нибудь игру, а еще лучше – почитайте ему книжку.

– Хорошо, я попробую. Я о другом хочу спросить: чем я могу помочь вашему приюту?

– Приют не мой, я сама здесь на подхвате, – улыбнулась Софья Михайловна. – Идемте, я вас с хозяйкой познакомлю. До четырех время у нас есть. Пальто оставьте здесь, потом заберете.

Они вышли из кабинета и поднялись на второй этаж особняка. Софья Михайловна постучала в какую-то дверь и, получив приглашение войти, толкнула ее. Этери вошла за ней следом.

Кабинет хозяйки приюта был просторнее кабинета психиатра, и сама хозяйка оказалась крупной женщиной лет сорока. Представилась Евгенией Никоновной. Сильное, волевое и в то же время доброе лицо. Русая коса, свернутая кольцом на затылке, делала ее моложе. Одета строго и старомодно. Внимательный взгляд, как будто готовый ко всему.

Она не вздрогнула, увидев синяк под глазом Этери. Просто спросила:

– Вы к нам?

– Я не на постой, – заторопилась Этери. – У меня уже все позади. Я только хочу спросить: чем я могу помочь? Могу деньгами, но хотелось бы чем-то еще.

У Евгении Никоновны на столе стоял компьютер, лежали какие-то бумаги, весь кабинет был заставлен шкафами с картотекой и справочниками. Этери заметила потрепанные тома уголовного, уголовно-процессуального, трудового и семейного кодексов на полке прямо рядом со столом, чтобы рукой можно было достать. Но разговор хозяйка кабинета вела без спешки, спокойно, отчетливо произнося слова. Этери представила себе, как ей приходится выслушивать избитых, отчаявшихся женщин, заливающихся плачем детей…

– У нас здесь школа – для самых маленьких и для взрослых. Вы могли бы что-нибудь преподавать?

– Не знаю, – смутилась Этери, – разве что рисование… историю искусств… Вряд ли им это нужно.

– Ошибаетесь. Большинство наших женщин не приспособлены к самостоятельной жизни, у многих нет никакой профессии, образование – ниже среднего. Им любые знания не помешают. У нас тут много разных курсов – и компьютерные есть, и кулинарные, и бухгалтерские, и кройки и шитья. Рисование очень пригодилось бы. Никогда не знаешь, что и где вдруг может понадобиться. Наша главная трудность, – Евгения Никоновна грустно улыбнулась, – в том, что новые все время прибывают, а прежних не удается куда-нибудь пристроить. Большинству негде жить.

– Я понимаю. Мне нужна… – Этери постеснялась выговорить кокетливое слово «горничная», – женщина убирать в доме. Стол и квартира, – добавила она. – Зарплата.

– Отлично! – обрадовалась Евгения Никоновна. – Мы вам кого-нибудь найдем. Сами выберете.

– Я могу и в других местах поспрашивать, – пообещала Этери.

– Вот видите, как хорошо! А преподавать рисование? И историю искусств?

– Если вам это нужно, я буду преподавать.

– Скажем, два раза в неделю по два академических часа?

– Согласна. Мне Софья Михайловна, – Этери оглянулась на Софью Михайловну, – посоветовала заняться активной благотворительностью.

– Я вас в своем кабинете подожду. – Софья Михайловна поднялась с места. – У меня еще одна беседа. И не забывайте: к четырем вам к Самохвалову.

– Время есть, – успокоила коллегу Евгения Никоновна, кинув взгляд на часы. – Давайте соберем всех и посмотрим, кто пойдет к вам уборщицей.

Этери заикнулась было, что предпочла бы беседовать с претендентками наедине, но Евгения Никоновна уже отдала кому-то приказ в интерком собрать в зале всех, кто свободен: есть вакансия. Этери решила не спорить.

На этот раз в одноколонный зал, украшенный детскими поделками, набилось гораздо больше народа, чем было на сеансе групповой терапии. Теперь уже десятки глаз смотрели на нее с жадной надеждой.

Этери смутилась. Это напоминало невольничий рынок. И ей ужасно неловко было чувствовать себя благодетельницей, этакой дамой-патронессой. Но она преодолела смущение, представилась и повторила то, что уже говорила в кабинете хозяйки приюта:

– У меня большой дом. Мне нужна уборщица. Зарплата, стол и квартира.

И опять вперед всех выскочила молоденькая татарка Гюльнара:

– Меня! Меня возьми!

– Замолчи, Гюльнара, – остановила ее на этот раз Евгения Никоновна. – Ты и здесь-то от дежурства отлыниваешь, где тебе в частном доме управиться!

– Возьми меня, – попросила та женщина с ребенком, что раньше назвала Левана «кобелиной». – Я и стирать, и готовить, и полы мыть – все умею.

– Готовить не нужно, – улыбнулась ей Этери, но развить свою мысль не смогла. Объяснять этим несчастным женщинам, что у нее есть повариха?

Тут опять встряла Гюльнара:

– Да куда ей с ребенком? Меня возьми!

Ей очень хотелось пожить в богатом доме.

– А возьми нас вдвоем, – вновь обратилась к Этери женщина с ребенком. – Меня и Дашку. Можно на одну зарплату. Ничего, нам хватит.

Сидевшая рядом с ней высокая худая женщина с изможденным, исстрадавшимся лицом энергично закивала.

– Мы тут сдружились. Когда надо, я за ребенком присмотрю, работать будем по очереди, а когда надо, и вместе. Девочка у нас тихая, она не помешает.

– Нет, – сказала Этери, – если уж брать двоих, так и платить обеим. А как вы к собакам относитесь? Мне собак вычесывать надо, это работа для двоих.

– А не покусают? – опасливо спросила женщина с ребенком.

– Нет. Собаки у меня умные, добрые, но их вычесывать полагается как можно чаще, хоть каждый день, а у меня времени не хватает. И лучше вдвоем: пес одним боком любит чесаться, другим нет, приходится держать, уговаривать, сидеть с ним в обнимку…

– Во дожили! – раздался чей-то сварливый голос. – Тут людям есть нечего, а они собак держат.

Этери остановила гордый взгляд на подавшей голос ненавистнице собак.

– У меня двое детей, им полезно с собаками общаться. Они растут добрыми, ответственными, да и на воздухе бывают чаще. Кстати, грумер – специалист по уходу за собаками – прекрасная профессия. И денежная.

Робко подняла руку женщина со сломанной ключицей:

– Я ветеринарный техникум кончала…

– Вот и хорошо, – обрадовалась Этери. – Могу порекомендовать вас в клуб собаководства, у них там курсы грумеров есть.

– Так небось платные… – неуверенно предположила женщина.

– Платные, – подтвердила Этери, – но я заплачу, если будете учиться. Вы пока выздоравливайте, а я вам для начала литературу какую-нибудь привезу по собачьей морфологии.

– А нас? – спросила та, которую назвали Дашкой. – Нас с Машкой возьмешь?

– Считайте, мы уже договорились, – улыбнулась ей Этери. – Только придется немного подождать, мне ремонт нужно сделать.

– Мы с Дашкой и ремонт можем, – заговорила названная Машкой. – Правда, Дашунь?

– Нет, ремонт давайте я сама, – отказалась Этери. – Я завтра ремонтников найму. Не волнуйтесь, это быстро. А как вашу девочку зовут? Сколько ей лет?

– Полтора годика, а звать Анечкой.

– Хорошо. Я дам знать, когда можно будет переехать.

Этери бросила молящий взгляд на Евгению Никоновну. Ей хотелось поскорее уйти. Не видеть зависти, злобы, разочарования на многих лицах.

– Идемте. – Евгения Никоновна словно угадала ее мысли. – Вам придется привыкать к аудитории, если хотите здесь преподавать, – продолжала она, когда они вышли за дверь. – Люди не ангелы. Всякие попадаются. Но вы сделали прекрасный выбор. Марья Гурьянова и Дарья Веденеева вам отлично подойдут. Порядочные, работящие… Идемте ко мне, я должна вам кое-что объяснить.

– Простите, а кто такая эта Гюльнара? – невольно полюбопытствовала Этери. – Она не похожа на жертву домашнего насилия.

– Гюльнара Махмудова росла в набожной семье, ее растили, как принцессу. А когда срок подошел, решили отдать замуж за старика. Она удрала из дому. Избалованная, характер трудный…

Поднявшись на второй этаж, Евгения Никоновна пропустила Этери вперед в дверях кабинета и вошла сама, прикрыв за собой дверь.

– Садитесь. Я должна вам кое-что рассказать о Марье Гурьяновой и Дарье Веденеевой. У Гурьяновой ситуация классическая. Муж пьет, бьет, однажды ударил, когда она дочку на руках держала. Девочка пострадала. Этого Марья не снесла, пошла в травмпункт, а там увидела нашу листовку – и сюда. Самый распространенный случай: обычно они терпят, пока не коснется детей.

– А когда дети видят, как отец бьет мать, это ничего? – вырвалось у Этери.

– Чего, – невесело улыбнулась в ответ Евгения Никоновна, – но мы имеем дело уже с конечным продуктом. К нам приходят, когда уже край, дальше некуда. – Она нахмурилась. – Многие не приходят. В России девяносто пять процентов убийств – бытовуха. «Жена слишком долго открывала вторую бутылку водки. Хозяин осерчал, саданул, не рассчитал удара». Или обед не был готов, когда он домой вернулся. Или еще что-то в том же роде. Рубашка не постирана. Ну а дальше – осерчал, саданул, не рассчитал. Давайте вернемся к Марье Гурьяновой. Она прошла курс реабилитации, подала на развод. Жилплощадь муж ей не отдает, разменять – практически нереально: маленькая двухкомнатная квартира в панельном доме. Алименты с него требовать тоже бесполезно. Одна надежда, если можно так сказать, – добавила Евгения Никоновна, – что рано или поздно пьянство его погубит, и тогда она сможет вернуться в эту квартиру, где они с дочкой вместе прописаны. Ни продать, обменять квартиру без ее разрешения он не может. Но она работала сцепщицей в депо Москва-Сортировочная, а теперь дочку не с кем оставить. Да и не такая это профессия, чтоб заработать на няню да на съемную квартиру…

– А сколько ей лет? – спросила Этери.

– Думаете, за пятьдесят? – засмеялась Евгения Никоновна. – Ей тридцать четыре года. Замужем девять лет. Несколько раз не донашивала, наконец родила. Располнела после родов, такое бывает. Ну и жизнь состарила. Но она не спилась вместе с мужем, вот что хорошо! Она прилежная, работящая, вы не пожалеете, что ее взяли.

Этери кивнула.

– А вторая? Дарья?

– Тут случай потяжелее. Муж военный. Жена без работы. Тоже дочку родила. Муж пил – увы, это вечная у нас присказка. Спьяну начал ее ревновать. Его сослуживцы подзуживали. Веденеева – ее девичья фамилия, по мужу она Рогачева. Вот они и начали над ним подшучивать, что он, дескать, неспроста фамилию Рогачев носит: жена ему рога наставляет. Он взбеленился и однажды в пьяном угаре убил ребенка.

– Из-за такой чепухи? Этого не может быть, – в ужасе прошептала Этери.

– К сожалению, может. Вспомните того мерзавца, что сбросил двух девочек с восьмого этажа. Тоже из ревности. Это было здесь, в Москве. А Дарья с мужем жила во Владимире…

– Во Владимире? А как она оказалась здесь?

– После убийства сослуживцы мужа стали его выгораживать. На Дарью давили, чтобы она взяла вину на себя. Ей, мол, дадут по минимуму, они походатайствуют… Вас это удивляет?

– Удивляет? Да я ушам своим не верю! – призналась Этери. – Они же сами все это устроили!

– Такова маскулинная психология. – Горькая улыбка скривила губы Евгении Никоновны. – Мужчина не может быть жертвой. Женщина – расходный материал, ее всегда можно заменить. У нас в стране многие так думают.

– Давайте вернемся к Дарье, – предложила Этери.

– Дарья прыгнула в электричку и уехала в Москву. Тоже, между прочим, непростой фокус. Ее уже арестовать хотели, ей чудом удалось вырваться. Увидела нашу листовку в поезде. В Москве пришла к нам. Первое время жила на нелегальном положении: судить за убийство ребенка кого-то надо! Мы корреспондентов во Владимир посылали, об этом случае в газетах писали, в Интернете. Даже по телевизору было. Весь город знает, что муж убил дочку, но все твердят: она довела. Не сидеть же ему теперь! Но мы добились, чтобы с нее сняли обвинение.

Евгения Никоновна помолчала.

– Ее муж недаром боялся ареста. Его зарезали в тюрьме, еще до суда. Уголовники детоубийц не любят. Просто объясняю, что вам волноваться не о чем: она законная вдова, обвинения с нее сняты, новый паспорт получила на девичью фамилию. Но жилплощадь была служебная, и теперь ей негде жить. Да и не на что. Она родителям написала, у них свой дом в Слободском, под Кировом, но они ни в какую. Работы нет, есть нечего, а она ведь Марью с дочкой хотела с собой взять, привязалась очень к девочке. Вы не передумаете? Возьмете их?

Этери вспомнила измученное лицо Дарьи и уже почти зажившие, но все-таки еще заметные следы побоев на лице Марьи.

– Нет, не передумаю. И я вам еще рабочие места найду.

– Вот и договорились.

– Я хотела спросить еще об одной женщине – Ульяне Адырхановой.

Евгения Никоновна сурово нахмурилась.

– Здесь такой нет.

– Я ее видела, – возразила Этери, – мы с ней знакомы…

– Хотите, покажу списки всех, кто здесь живет? Здесь такой женщины нет, – с нажимом повторила Евгения Никоновна.

– Я понимаю, она скрывается… Ну хорошо, – сдалась Этери, – если она не хочет меня видеть, будем считать, что и я ее не видела. Но вы все-таки передайте женщине, которой здесь нет, что я ей не враг. Что я могу помочь. И ни за что ее не выдам. Простите, я пойду. Мне скоро к врачу ехать, к глазнику.

– Поезжайте. Оставьте мне ваш телефон, мы обо всем договоримся. И о занятиях, и когда Маша с Дашей смогут к вам переехать.

Этери оставила ей визитку со всеми своими координатами. Евгения Никоновна проводила ее до двери.

Глава 7

Дверь открылась, стукнув по голове Гюльнару Махмудову.

– Ты что тут делаешь? – рассердилась Евгения Никоновна. – Опять под дверями подслушиваешь?

– Я не подслушиваю, больно надо! Я хотела постучать…

– Ухом хотела постучать? – Евгения Никоновна схватила Гюльнару за распаренное и красное от усердия правое ухо, но тут же отпустила. – Ты с двух дежуришь по младшей группе, я ничего не путаю? Ну и где группа, а где ты?

– Тоська опять плачет, – пожаловалась Гюльнара.

– А ты успокоить не можешь. Гюльнара, ты не отрабатываешь постой. Еще раз увижу под дверями – отправлю в милицию, пусть там с тобой разбираются. Марш на дежурство! Не хотите ее взять? – насмешливо спросила Евгения Никоновна, когда Гюльнара убежала.

– Я таких хабалок на дух не переношу, – призналась Этери. – Одну позавчера уволила, вот теперь на ее место Дарью с Марьей наняла. Вакансия уже закрыта, – улыбнулась она Евгении Никоновне.

Та улыбнулась в ответ.

– Извините, я побегу посмотрю, кто там плачет. Детей нельзя оставлять без присмотра. До свиданья.

– До свиданья.

Этери спустилась вниз, нашла кабинетик Софьи Михайловны и негромко постучала.

– Можно?

– Входите, я уже закончила. Сейчас домой поеду. А вы – к Самохвалову.

– Давайте я вас на машине подвезу, – предложила Этери.

– Да я такси вызову, – отказалась Софья Михайловна. – Скажите лучше, вы взяли кого-нибудь?

– Взяла. Я вам по дороге расскажу. Вы где живете?

– В Сивцевом Вражке. Тут пешком дойти можно, но мне уже тяжеловато…

– Вот и давайте я подвезу. Зачем вам час такси ждать? А пешком – слишком далеко. – И Этери вызвала по мобильному водителя.

– Ну ладно. А вы не опоздаете?

– Я успею.

– Вы же столько времени ничего не ели! – спохватилась Софья Михайловна.

– Ничего. Мне все последнее время есть не хочется.

– Это очень плохо.

– Знаю, – усмехнулась Этери. – Только не говорите мне, чтобы я показалась врачу. Я ем. Через силу, но ем. Идемте.

Они вместе вышли из здания приюта.

– Хотите сесть спереди? – предложила Этери. – Там удобнее, ногам места больше…

– Нет, я лучше сяду сзади, рядом с вами, если вы не против, – отказалась Софья Михайловна. – Мы же хотим поговорить.

– Тогда садитесь справа, – Этери сама открыла дверцу старой женщине, махнув водителю, чтоб не выходил, – а я слева.

Она захлопнула дверцу за Софьей Михайловной, обогнула машину и села.

– Игорь, едем в Сивцев Вражек. А потом на Миусы. Вы поели?

– Да, Этери Авессаломовна, поел.

– Вот и хорошо. Я взяла двух женщин, – повернулась Этери к своей спутнице. – Гурьянову и Веденееву.

– Прекрасно. Вы не пожалеете.

– И еще одну обещала на курсы грумеров устроить. Это такие собачьи парикмахеры. Но у нее ключица сломана…

– Муж табуреткой угостил, – сухо сообщила Софья Михайловна. – Она чудом жива осталась.

– Я чувствую себя Пьером Безуховым, – призналась Этери. – Он хотел делать добро, а выходило наперекосяк. Боюсь что-то сделать не так.

– Не волнуйтесь, пока у вас все прекрасно получается. А если что не так, мы с Евгешей поможем.

– Я хотела спросить о ней… если можно. О Евгении Никоновне. Почему она этим занялась? Почему открыла приют?

– Вы уверены, что не хватит с вас на сегодня страшных историй? – с грустной усмешкой спросила Софья Михайловна. – Готовы выслушать еще одну?

Этери кивнула.

– У Евгеши была старшая сестра. Замужняя, муж пил, бил ее, она терпела, все по хрестоматии. А надо сказать, что родителей они лишились рано, сестра Евгешу, можно сказать, вырастила. И вот однажды он забил жену до смерти. Потом оправдывался, что не хотел, не рассчитал, пьяный был, ничего не помнит. Тоже обычный припев.

Этери вспомнила, как только что теми же самыми словами ей рассказывала о пьяных мужьях сама Евгения Никоновна.

– Евгеша тогда уже студенткой была, – продолжала Софья Михайловна. – Ушла жить в общежитие от этих драк и скандалов. Ну а когда это случилось, забрала племянницу, вырастила как родную дочь. Сама замуж так и не вышла. Перевелась с юридического на психологию и вот – в конце концов открыла этот центр. Это отдельная песня, я вам как-нибудь в другой раз расскажу. А сейчас я уже дома. Вот здесь остановите, пожалуйста, – попросила она водителя. – Спасибо вам, Этери. Спасибо, что подвезли. Поезжайте к Самохвалову. А в следующий четверг я вас жду.

На этот раз водитель вышел из машины и открыл дверцу старой женщине. Когда он снова сел за руль, Этери протянула ему буклет со схемой проезда.

– Нам сюда.

– Поесть не хотите, Этери Авессаломовна?

– Нет, Игорь, спасибо, я не голодная. Дома поем. Поехали, а то и вправду опоздаем.


Игорь доставил ее по указанному адресу близ Миусской площади. Профессор Самохвалов оказался на удивление молод для столь солидного звания, но дело свое знал. Он проверял и перепроверял глаз Этери множеством сложнейших приборов, измерил глазное давление, сделал несколько обезболивающих уколов, а потом самый главный исцеляющий укол прямо в глазное яблоко, наложил повязку и велел до завтра не снимать. Прописал примочки и капли – с утра и перед сном – и велел показаться через десять дней.

– У вас есть кому наложить повязку?

Этери сказала, что есть.

– Хорошо. Повязку носите не снимая, меняйте утром и вечером. Следите, чтобы вода не попадала в глаз при умывании. Лекарства можно купить в нашей аптеке, у нас тут все есть, и бинты тоже. Обязательно соблюдайте протокол: глаз – это не шутки. Я вам талон выпишу, придете ко мне через десять дней.

– Спасибо, доктор.

– Всего доброго. Надеюсь, вы не за рулем?

– Нет, у меня водитель, – заверила профессора Этери.

– Пока глаз не пройдет, за руль садиться нельзя. У вас будет болеть голова, всегда так бывает, когда вся нагрузка – на один глаз. Старайтесь щадить себя. Отдыхайте с закрытыми глазами, не перенапрягайте здоровый глаз. Физические нагрузки отмените на время.

– Доктор, у меня двое детей.

– Да, это проблема… А бабушки у них есть?

– Есть моя мама, – сказала Этери. – И вообще, есть кому за ними присмотреть, но, вы же понимаете, они требуют маму.

– О папе речи нет, насколько я понимаю…

– Нет, – отрезала она, – о папе речи нет.

– Сделайте, что сможете. Скажите детям, что мама заболела, пусть пожалеют и поиграют в тихие игры, – посоветовал на прощание Самохвалов. – Если сильно разболится голова, принимайте то, что вы обычно принимаете от головной боли. Но не злоупотреблять. Я вас записал на двадцать шестое. Талончик не потеряйте. До свидания.


«Какой душевный мужик, – думала Этери, пока Игорь вез ее домой. – Похож на медведя, но ни намека на косолапость. Сразу видно: он даже случайно не двинет по глазу, никогда не будет злиться и срывать зло на жене, пусть и бывшей. Надо надеяться, с женой ему повезло».

Пока она ехала, ей позвонил по сотовому другой душевный мужик – адвокат Понизовский.

– Шпион выходит на связь, – шутливо отрапортовал он. – Первое и главное: вы – свободная женщина.

– Спасибо, – безрадостно поблагодарила Этери.

– Это еще не все. Отбил для вас двадцать четыре процента акций. Это не блокирующий пакет, но недостающий процент вы легко докупите на свободном рынке.

– Можно я вам это поручу? – спросила Этери. – Не знаю пока, зачем мне это нужно, но есть у меня предчувствие, что мне этот блокирующий пакет еще понадобится. А сколько это по деньгам?

– Вот так сразу – не могу вам сказать. Надо посмотреть, как акции «Мартэкс Груп» котируются на рынке. Я узнаю и позвоню вам, хорошо? Между прочим, адвокат вашего бывшего мужа ситуацию просек. Его это очень беспокоит.

– Он хороший адвокат, – равнодушно отозвалась Этери, не сразу уловив главное. – Простите, что вы сейчас сказали? Можете повторить?

– Адвокат боится, что вы можете завладеть блокирующим пакетом, – удивленно повторил Понизовский.

– Нет, я не о том… Раз боится, надо обязательно взять этот блокирующий пакет. Но вы как-то по-другому сказали про адвоката.

– По-другому? – Понизовский был в явной растерянности. – Я сказал, что адвокат вашего бывшего мужа…

– Вот! – возопила Этери. – «Бывшего»! Вот оно – ключевое слово!

– Я назвал вас свободной женщиной, – с легкой насмешкой напомнил Понизовский, – но это вас не вдохновило. Оказывается, главное – назвать мужа бывшим… Ладно, буду знать. А насчет акций не беспокойтесь. Это же не горит, насколько я понимаю?

– Нет, у меня уже ничего не горит. Все, что могло сгореть, давно сгорело. Но мы должны обязательно докупить этот недостающий процент, может быть, даже с запасом. Да, а доверенность безотзывная?

– Нет, самая обычная. – По голосу было слышно, что Понизовский улыбается. – Адвокат предлагал оформить безотзывную, но я заверил вашего… э-э-э… бывшего мужа, что вам и в голову не придет отзывать доверенность. Что вы даже слов таких не знаете. Боюсь, адвокат мне не поверил.

– Как же вы вышли из положения? – заинтересовалась Этери.

– Сказал, что на безотзывную доверенность у меня полномочий нет. Что я должен с вами посоветоваться по этому поводу. Что заседание придется перенести… Ваш бывший сдался.

– Понятно. Что ж, приятно для разнообразия побыть хозяйкой положения. Мне надоело проигрывать. Спасибо вам, Павел Михайлович. Я была у глазного врача, он забинтовал мне полголовы и велел на десять дней устроить постельный режим. Ну… полупостельный. Двадцать шестого я иду к нему снимать повязку, после этого надеюсь войти в рабочий ритм. И тогда мы с вами повидаемся, хорошо? Я позвоню. Вы никуда не собираетесь на Новый год?

– Нет, я буду здесь. Мы с женой однажды съездили на Новый год в Коста-Рику, и это была тоска зеленая. Мне на пальмы и море смотреть не хотелось вместо честной елки и снега.

По каким-то неуловимым признакам, по непередаваемой интонации Этери догадалась, что жена не была с ним заодно, но уточнять, конечно, не стала. Она еще раз поблагодарила и попрощалась. Душевный мужик, но какая-то женщина его не оценила. Этери даже вспомнила ее: видела несколько раз в театре и на светских мероприятиях. «Блондинка», – всплыли в уме собственные слова. Жена Понизовского не походила на золотуську, но все равно…

Ладно, ее это не касается. В самом деле: и чего она взъелась? Катя тоже блондинка. Но Катя совсем другая… Кстати, она же обещала Кате позвонить! Набрала номер:

– Катька, привет, я не помешала?

– Нет, нормально. Ну рассказывай.

– Рассказываю, – с ласковой насмешкой отозвалась Этери. – Я – свободная женщина. Только что говорила с Понизовским, нас развели.

– Что-то непохоже, чтоб ты рвала на себе волосы, – столь же насмешливо заметила Катя.

– Вот еще! Не дождесси!

– Ну слава богу! А у Софьи Михайловны была? – строго спросила Катя.

– Была, не занудствуй. Поговорили и о пожаре, и о моем глазе, она меня к глазнику послала, вот сейчас от него возвращаюсь. Холера протекает нормально. Только устала я что-то. Прости, – спохватилась Этери, – что-то часто я на усталость жалуюсь.

– Тебе надо отдохнуть, – забеспокоилась Катя, – на тебя сразу слишком много всего свалилось.

– Вот и доктор велел мне больше отдыхать… Но никак не получается. Завтра придут ремонтники… Я решила поступить просто и незамысловато: часть комнат закрыть. На кой они мне? Но оставшиеся надо как-то обставить, а у меня идей – ноль. Как подумаю: стоит ли отделать стены в цвет старого золота, а шторы повесить цвета авокадо, сразу начинается мигрень. Ты мне поможешь?

– Ask! – воскликнула Катя. – Say!

Этери засмеялась. Это была их старая студенческая шутка: говорить «Спрашиваешь!» и «Скажешь тоже!» в буквальном переводе на английский.

– Ладно, я тебе еще позвоню. Не знаю, когда работы начнутся, дом сперва надо просушить хорошенько. Спасибо, Катька, пока!

Этери вдруг вспомнила, что перед отъездом сунула в сумку Катин плеер. Вытащила его, прижала к уху один наушник (второе ухо оказалось под бинтами) и врубила Рэя Чарльза. Пошел вон, Джек. И больше сюда ни ногой.

Она свободная женщина. И муж у нее – бывший. Все равно что покойник. Одна из ее многочисленных приятельниц, разведясь с мужем, начала говорить так: «Свекровь моя, покойница…» Не в том смысле, что мертвая, а в том, что бывшая. Вот и мы теперь будем так говорить. Леван вообще в последнее время вызывал у Этери ассоциации со смертью, с похоронами. Вещи его собирала, думала, это хуже, чем хоронить. Вспомнила об этом, когда увидела сгоревшего медведя… «Ничего, – она переключилась на Глорию Гейнор, – я буду жить!»

Работой надо заняться. Надо ставить трудные задачи. Сделать выставку грузинских художников. Это будет безумно сложно, везти придется через три границы, страховка… Но сделать надо. Съездить в Грузию… А дети? Попросить папу с мамой у нее пожить. Нет, папу лучше взять с собой в Грузию, а дети пусть поживут с бабушкой. Но сначала дом отремонтировать. И глаз вылечить. Не ехать же с таким глазом в Грузию! Да с ней никто разговаривать не захочет! В следующий четверг – к Софье Михайловне, через десять дней – к Самохвалову… Да, надо притормозить. Первым делом глаз. На вернисаж не выйдешь с таким глазом.


За всеми этими раздумьями Этери не заметила, как добралась до дому. Репортеры по-прежнему караулили ее у ворот. Она решила не обращать внимания и не переживать по этому поводу. Аслан открыл ворота, машина их благополучно миновала, и они закрылись, отсекая толпу любопытных. «Конец истории, – сказала себе Этери. – Рано или поздно им надоест мерзнуть тут на ноябрьском ветру».

Ее охватили новые тревожные мысли. Надо успеть сделать ремонт до Нового года, чтобы у детей была елка. Елочные игрушки надо купить, прежние хранились на чердаке, все полопались, сгорели. Но… она же хотела продать этот дом, подыскать себе что-нибудь поменьше. А теперь, выходит, придется и дальше здесь жить, в этом нелюбимом огромном доме. Ну ничего, это не навсегда, на первое время А там видно будет. Попадется что-нибудь подходящее, она возьмет да и переедет. Слава богу, не горит.

Воодушевленная этой идеей, Этери вышла из машины возле гостевого коттеджа. Мальчики выбежали на крыльцо ей навстречу, она сгребла их в охапку и потащила обратно в дом, чтоб не простудились.

– Мам, а что у тебя на голове? – спросил Никушка.

– Я у доктора была, он повязку наложил. Десять дней не снимать. Зато я эти десять дней с вами дома посижу. Давайте ужинать, я с утра ничего не ела.

Пока Валентина Петровна накрывала на стол, Этери наблюдала за сыновьями. Сандрик был по-прежнему угрюм. Ей ужасно не нравилась эта недовольная мина, поселившаяся у него на лице, похоже, надолго и уже ставшая привычной, но что делать, она не знала. Спросила про уроки. Оба сказали, что уроки сделали.

– После ужина проверю, – пообещала Этери.

Ужин прошел мирно, но когда мать и дети уселись на широком диване в гостиной, Никушка спросил:

– А папа больше не придет?

Не успела Этери ответить, как на младшего брата накинулся Сандрик:

– Ты тупой, да? Я тебе говорил, он ушел! Свалил с концами. Он теперь с другой теткой джигу-дрыгу пляшет.

– Все ты врешь!

И Никушка со слезами кинулся на брата, пытаясь боднуть его головой в живот. Они сцепились и покатились по полу.

– Малышня! Тупая малышня!

– Сам тупой!

Этери растащила их.

– А ну прекратите оба! Это вы так маму встречаете? Это вы так мне рады? Сандрик, я тебе сколько раз говорила: не лезь к Никушке!

– Он первый полез, – мрачно пробубнил Сандрик.

– Нет, это ты первый к нему полез. Он маленький, он еще не понимает.

– Я и говорю: малышня тупая.

– Извинись немедленно.

– Чего это я буду извиняться перед всякой малышней?

– Потому что ты не прав. – Этери отерла слезы младшему сыну. – Потому что ты его обидел. Извинись сейчас же!

– Не буду.

– Ладно. Тогда мы с Никушкой будем смотреть мультики, а ты поднимись наверх и подумай над своим поведением. Никушенька, что ты хочешь посмотреть?

– «Тачки».

– Старье! – фыркнул Сандрик.

Это был его любимый фильм, он бредил автомобилями, но счел нужным высказаться.

– А тебя никто не приглашает. Садись, Никуша.

– Я хочу на тренажеры! – капризно крикнул Сандрик.

Этери повернулась к нему.

– Я принесла тебе эспандер, гантели, скакалку, гибкий обруч… Все у тебя в спальне. Хочешь, могу степперы принести.

– Не хочу степперы, хочу в зал!

В большом доме одна из комнат была оборудована под спортзал с тренажерами.

– А по-моему, ты хочешь капризничать, – отозвалась Этери. – В зал нельзя, дом закрыт. Кстати, по твоей милости. Я на завтра ремонтников вызвала. Потерпи, вот отремонтируют, и будет тебе зал. А пока скажи спасибо, что хоть эспандер есть.

И она, обняв Никушку за плечи, усадила его на диван в гостиной напротив висевшего на стене плазменного телевизора. Нашла нужный диск, потушила верхний свет, оставив только неяркое бра, и сама села рядом с сыном – смотреть приключения красного гоночного автомобиля МакКуина по кличке «Молния» в городе Радиатор-Спрингс.

А Сандрик, преувеличенно громко топая, поплелся наверх.

Вскоре он спустился, тихонько вошел в затемненную гостиную и пристроился на диване с другого бока от мамы. Она обняла его тощенькие, совсем еще детские плечики.

– Это кто ко мне пришел? – шепнула Этери. – Злой непослушный Сандрик?

Была у них такая домашняя игра, психологическая уловка, которую Этери придумала сама. Зная, как непросто ее упрямому и самолюбивому сыну признать, что он не прав, Этери подсказала ему, что всякий раз, как они ссорятся и он приходит мириться, можно сделать вид, будто злой непослушный Сандрик остался где-то там, за дверью, а к ней пришел хороший добрый бельчонок, или котенок, или зайчик, кто ему больше понравится.

– Это МакКуин пришел, – ответил Сандрик тоже шепотом.

– Вот и отлично.

В эту самую минуту настоящий МакКуин, красный гоночный автомобиль, отчаянный лихач, вывалился из трейлера, везущего его в Калифорнию, попал в забытый богом городишко и ну нарушать все мыслимые и немыслимые правила!

Мать и дети веселились от души. Этери не надоедал этот классный мультяшник, хотя сейчас она старалась в основном слушать, не нагружая и без того усталый глаз. «А вот у Левана никогда больше такого не будет, – вдруг подумалось ей. – Никогда он не увидит, как эти мальчишеские плечи нальются мускулами и развернутся вширь… Наверняка золотуська не захочет портить фигуру. Что ж, он сам выбрал себе дорогу. Пожалеет – поздно будет».

Она так и не ответила на вопрос младшего сына. Похоже, он отвлекся и забыл. Вот и хорошо. Бог даст, совсем забудет, перестанет тосковать. А с Сандриком надо что-то делать. «Он теперь с другой теткой джигу-дрыгу пляшет», – прозвучали у нее в уме слова сына. Откуда он этого нахватался? Надо будет с ним поговорить…

Когда «Тачки» кончились, Этери велела сыновьям умываться и ложиться спать. Опять собак не вычесали! – спохватилась она. Ну уж завтра, сегодня никаких сил нет. Завтра пятница, она никуда не поедет, будет дома сидеть… Завтра придут ремонтники и реставраторы – забирать картины, очищать от копоти. Придут с утра, и как только она с ними разделается…

– Завтра, ребятки, – пообещала она ньюфам, которые мирно продремали весь фильм, свернувшись у ее ног и занимая чуть ли не все свободное от дивана пространство гостиной. – Завтра я вами займусь.

Они подняли умные головы. Как будто закивали. Как будто поняли.

– А теперь спать, – скомандовала Этери, и они послушно улеглись.

Она ушла в спальню, вымылась, подготовилась ко сну и сменила повязку, предварительно закапав в глаз капли и наложив свежую примочку. Ей удалось обойтись без помощи Валентины Петровны: эластичный бинт легко накладывался и хорошо держался. В шелковом пеньюаре поверх шелковой же ночной рубашки – это был комплект, купленный когда-то для Левана, – Этери пошла пожелать сыновьям спокойной ночи.

Зашла к Никушке.

– Ты еще не спишь?

– Нет. Мам, а можно мы завтра опять на «Мазерати» поедем?

– Можно, – улыбнулась Этери.

У него было еще немного звенящее «р», надо бы сводить к логопеду, подумала она. Но ей так нравилось это звенящее «р»! Милый отзвук детства.

– Скажи «р-р-р-р-р».

– Р-р-р-р-р!

– Ну вот, ты же умеешь! Не картавь.

– Я не нарочно.

Опять в слове «нарочно» прозвучало звенящее «р», как будто он пытался выговорить «р» и «л» одновременно.

– Я знаю, милый. Мы с тобой немного позанимаемся, хорошо?

– Хор-р-рошо!

– Вот теперь получилось. Спи.

Сандрик ждал ее. Знал, что ему сейчас попадет.

– Что это за разговоры про джигу-дрыгу? – спросила Этери. – Сам придумал или ребята подсказали?

– Да ты что, мам, это из «Алисы»!

– Это пошлость.

– Это правда. Ты ж меня учила правду говорить!

– Мало ли какая правда на свете бывает! – рассердилась Этери. – В уборную все ходят, это чистая правда. И все это знают. И что, надо об этом на всю улицу кричать?

Сандрик промолчал.

– Это же наш папа, – продолжала Этери. – Нехорошо говорить о нем гадости. Даже если это правда. И уж тем более при Никушке. Он же маленький! Тебе, кстати, тоже рановато джигой-дрыгой интересоваться.

– Он же тебя бросил, – угрюмо буркнул сын.

– Но все равно он твой отец. Ты должен его уважать.

– Не хочу. Мам, – торопливо заговорил Сандрик, не давая Этери вставить слово, – мы теперь с Никушкой должны к нему в гости ездить? К этой его джиге-дрыге? Я не хочу.

– Я доведу до его сведения, – комически официальным тоном пообещала Этери, – что ты не хочешь ездить к джиге-дрыге. – Тут мать и сын дружно прыснули. – Захочет вас повидать, пусть приезжает сюда.

– Без джиги-дрыги, – вставил Сандрик.

– Разве тебе не любопытно на нее посмотреть? – спросила Этери.

Сын покачал головой.

– Я ее в сети нашел. Подумаешь, большое дело! Мочалка дешевая.

– Где ты нахватался таких слов? Я их слышать не желаю. Какой бы он ни был, он твой отец, – повторила Этери. – Даже если он нас предал, ты не должен его предавать, понимаешь? Пусть он будет плохой, но мы должны быть хорошими.

– Ты его больше совсем не любишь? – шепотом спросил Сандрик.

– Я не знаю, – честно призналась Этери. – Сейчас мне трудно судить, мы с ним сегодня развелись. Я на него ужасно зла. Но я всегда буду смотреть на вас и видеть его. Это важнее любви. Я понимаю, это сложно. Давай мы об этом как-нибудь в другой раз поговорим. Ты все-таки еще мал для таких разговоров. А сейчас обещай мне, что больше не будешь дразнить Никушку.

– Он сам…

– Сандро, – строго остановила сына Этери. – Ты старше, а значит, умнее. Хочется надеяться, – добавила она как бы в скобках. – Ты должен защищать младшего братика. Папа от нас ушел, кто будет нас защищать, если не ты? Обещай мне.

– Ладно.

– Вот и хорошо. Спи, поздно уже.

Этери поцеловала его и вышла.


Еще один пустой тоскливый вечер. Больной глаз злил ее до бешенства. Ни почитать толком, ни телевизор посмотреть… Можно позвонить родителям, мама всегда выслушает и поймет. Но Этери не хотелось плакаться. К тому же она была в таком взвинченном состоянии, что боялась и впрямь расплакаться. Больному глазу на пользу не пойдет.

Что ей сейчас нужно, так это аудиокнига. Этери этим жанром не увлекалась, любила читать глазами, но теперь… Надо будет купить. Завтра же. Отправить детей в школу и съездить в книжный магазин. Решено. А можно и в сети заказать. Раз уж она ждет реставраторов, из дому лучше не выходить.

Чем же сейчас-то заняться?.. Обещала отослать инспектору Кригеру номер полиса и забыла. Послать прямо сейчас? Но это надо одеваться и в дом идти, а она уже вымылась. Да и сил нет. Ни на что нет сил. «С завтрашнего дня начинаю регулярно питаться, – пообещала себе Этери. – И качаться на тренажерах. Нет, с тренажерами придется притормозить, опасно для глаза. Что ты наделал, Леван!»

За неимением других занятий она легла в кровать. В большом доме у нее была кровать величиной с палубу авианосца. Как же страшно лежать в ней одной! В гостевом доме кровать была поменьше, но тоже большая, двуспальная. «Как только отремонтирую дом, заведу кровать нормальных размеров», – пообещала себе Этери и принялась перебирать в уме другие неотложные дела.

Надо горничную нанять. Не уборщицу, а именно горничную – свою, личную. В приюте такую не найдешь… Позвонить в агентство? Не хочется иметь дело с незнакомым человеком. Пока привыкнешь, пока притрешься друг к другу… А ее все вокруг раздражает. Была горничная – Таня, – но замуж вышла и уволилась. Что ж, дай ей бог счастья… Может, Мадину взять? Она хорошая девушка, работящая, скромная, не то что Дана Нерадько.

Личная горничная – самая высокая ступень в иерархии прислуги. Выше экономки и даже повара. Надо будет попробовать Мадину. А еще хорошо бы взять секретаря. Но кого-нибудь толкового, не эту безынициативную дурочку Алину Сазонову. Надо будет подумать… Катя подошла бы идеально, но Катя теперь замужем, у нее Герман, Лизочек и второй ребенок на подходе. Нет, пардон, третий.

«А тебе уже третьего не родить», – с горечью сказала себе Этери. Она не могла себе представить близости с мужчиной. Сразу вспоминался Леван и золотуська. Черт с ними, с мужчинами, она с ними завязала. У нее есть задача поважнее: надо вернуть свою жизнь. Как там пела Глория Гейнор? «Я буду жить».

Плеер остался в сумке, Этери не хотелось вставать за ним, она начала напевать по памяти:

Думал, я развалюсь на части?

Думал, я просто лягу и умру?

О нет, только не я.

Я выживу,

Ведь, пока я умею любить,

Я знаю, я буду жить.

У меня вся жизнь впереди,

Мне нужно дать столько любви!

Я выживу, я буду жить!

Глава 8

На следующий день к вечеру у Этери возникло наконец долгожданное чувство возвращения в ритм нормальной жизни. Нормальным жизненным ритмом для нее была кипучая деятельность.

Отправив сыновей в школу на «Мазерати», как и было обещано, она с помощью Мадины, еще не подозревающей о предстоящем ей повышении, и Валентины Петровны вымыла и расчесала шерсть собакам. Довольные холей ньюфы ходили за ней по пятам, пока она – с помощью все тех же Мадины, Валентины Петровны и приехавшего из школы Игоря – снимала со стен картины для реставраторов.

Она спросила Игоря, торчат ли по-прежнему репортеры за воротами. Он сказал, что торчат, но их ряды заметно поредели. Этери удовлетворенно кивнула. Вернувшись в гостевой дом, она села к компьютеру и составила опись картин, отправляющихся на реставрацию.

Приехали реставраторы и увезли картины. Это было долгое дело: у каждого полотна свой паспорт, описание… Пришлось составлять многостраничный договор. Мальчики к тому времени успели приехать из школы, Этери попросила Валентину Петровну покормить их без нее, хотя накануне дала себе слово питаться регулярно. Но что уж тут поделаешь? Форсмажор!

Наконец картины увезли. С ремонтниками Этери тоже заключила договор и внесла в него особый пункт: ремонт будут делать известные ей и охране дома люди, и впускать их будут пофамильно, только с паспортом. Никакого новичка, никого «на подмену» она не впустит, а если кто-то соблазнится и подсунет вместо себя чужого, договор расторгается и вознаграждение не выплачивается.

– Видели, что творится у ворот? – спросила Этери. – Вчера еще хуже было, а уж позавчера… Вас будут подкупать, готовьтесь. Соблазнитесь – я не только не заплачу, еще и ославлю на весь свет, с вами никто дела иметь не захочет.

Ремонтники поклялись, что чужих не пустят. Договорились, что к ремонту приступят через неделю, когда стены и перекрытия окончательно просохнут. Помогли Этери перенести в гостевой дом всю одежду, какую еще можно было спасти, книги и технику. Посуду и утварь перенесли в хозяйственную пристройку, сняли уцелевшие светильники и уложили в почти не пострадавшем спортзале.

После ухода ремонтников Этери осмотрела мебель. Она ходила по дому с диктофоном, записывая, что можно будет перетянуть и отреставрировать, а что придется продать за бесценок. Два черных острова с блестящими глазами и лоснящейся шерстью упорно следовали за ней, всем своим видом выражая любовь и поддержку. Этери велела сыновьям вывести их погулять.

Она страшно вымоталась, но, засадив Сандрика и Никушку делать уроки, вызвала Игоря и съездила в ближайший книжный магазин. Купила аудиокниги, купила, как и обещала, книги по собаководству. Накупила методической литературы и наглядных пособий по рисованию. Игорю пришлось сделать две ходки, чтобы перетащить все это в машину. Зато Этери почувствовала себя довольной и впервые за долгое время поела с аппетитом.


Больше всего Этери боялась выходных. На нее давила пустота времени и пространства. Раньше у них всегда бывали гости или они ехали к кому-нибудь в гости, а теперь… «У тебя есть дети, – одернула она себя. – К родителям можно съездить. Или их к себе позвать».

Нет, звать родителей в гостевой дом – это, пожалуй, плохая идея. Лучше самой напроситься в гости вместе с детьми. Но Этери не хотелось никуда ехать, отвечать на мамины встревоженные расспросы. Она провела два дня с детьми, играла с ними, проверяла, как они знают школьный материал, опять расчесывала черную и блестящую собачью шерсть. Никушка убежал к себе наверх, ему хотелось поиграть на компьютере, а Сандрик ей помогал, почесывал собак за ухом, чтоб стояли смирно.

– Смотри, как Лорд вырос! Мне раньше казалось, что Леди ужасно большая, а рядом с ним она совсем малютка. Вот и вы у меня такие вырастете. Большие-пребольшие!

– Скорей бы, – вздохнул Сандрик.

– Не торопись, сынок. Потом будешь вспоминать, как было хорошо, когда маленьким был.

– Чего ж хорошего, когда ничего нельзя? – проворчал сын.

– А чего бы тебе хотелось?

– Ну… я не знаю, – смутился Сандрик. – Самому машину водить.

– Сначала подрасти хоть немного, – засмеялась Этери, – а то ты пока и до педалей не достанешь!

Сандрик немедленно обиделся, надулся. Этери ласково погладила его по волосам.

– Ты вырастешь и даже не заметишь. Оглянуться не успеешь. А знаешь, мне бы так хотелось вернуться в детство!

– Это ты из-за папы? – догадался Сандрик. – А если он вернется? Ты его простишь?

«Только правду», – напомнила себе Этери.

– Я не знаю, Сандрик. Честное слово, не знаю. Вряд ли он вернется.

– Ну а вдруг!

– Не знаю. Ты хочешь, чтобы он вернулся? Если хочешь, я его прощу.

«Или сделаю вид, что прощаю», – добавила она мысленно.

Опять сын насупился.

– Я тоже не знаю.

– Ну и славно. Давай не будем загадывать. Три дня назад ты дом поджег, чтобы он вернулся, а сегодня уже не знаешь… Одно могу тебе сказать: ни завтра, ни через месяц он не вернется. А может, и вообще никогда. Так чего ж мы сейчас будем решать, простим мы его или нет?

Сандрик уткнулся ей в плечо и заплакал.

Этери не стала его стыдить, говорить, что он большой мальчик, а плачет, как маленький. Дала ему поплакать, а потом прошептала:

– Не надо, сынок. Мне тоже хочется плакать, а нельзя, глаз болит.

Он шмыгнул носом и перестал.

– Пойди погуляй с Леди и Лордом. Только ботиночки им обуй, хорошо? – У Леди и Лорда были специальные бахилы для прогулок, чтобы каждый раз лапы не мыть по возвращении. – Сейчас я тебе помогу, только Никушку позову. – Этери подошла к лестнице и позвала: – Нико!

Никушка глянул вниз с верхней площадки.

– Мам?

– Иди погуляй с собаками. Хватит сидеть за компьютером. Это вредно.

– Ну, ма-а-ам…

– Спускайся, я сказала.

Сын неохотно сошел вниз.

– Я не доиграл…

– Потом доиграешь. Помоги брату обуть Леди и Лорда. И зачем я тебе подарила этот дурацкий нетбук?..

Этери тут же прикусила язык, но было поздно.

– Это мне папа подарил!

– Ты тупой! – тут же накинулся на брата Сандрик. – Ты что, не понимаешь? Он о нас думать забыл!

– Все ты врешь! – крикнул в ответ Никушка.

И опять это звенящее «р». Милый отзвук детства.

Не успела Этери оглянуться, как закипела драка. В прихожей стало тесно от сплетенных в клубок мальчишеских тел и мельтешащих, уворачивающихся от них, оглушительно лающих собак.

Это было невыносимо. Этери еле разняла дерущихся сыновей, надавала шлепков и подзатыльников обоим.

– Да что за бес в вас вселился? Чуть что, в драку лезете! Я вас этому учила? Лорд, сидеть! Тихо! Леди, место!

Никушка плакал.

– Мам, скажи ему! Это мне папа подарил!

«Только правду».

– Нет, сынок, это я нетбук купила. Думала, папа приедет, а он не приехал… Вот я и сказала, что от него.

– Он больше не приедет, – зло добавил Сандрик.

– Врешь!

– Мам, скажи ему!

– Я не знаю, сынок. – Этери ласково провела рукой по волосам младшего сына. Волосы у него были золотистые, а не черные, как у нее и Сандрика. Когда-то такие же были у ее деда Сандро Элиавы, она видела на ранних, еще парижских автопортретах. Но потом волосы деда превратились из золотых в серебряные, Этери помнила его уже седым. – Я не знаю. Может быть, папа вернется, а может быть, и нет. Ему сейчас трудно…

– Джигу-дрыгу плясать, – вставил Сандрик.

– Сандро, прекрати! Мы же с тобой договаривались! Вот только что! Такой ты мне помощник, да?

– Прости, мам, – всхлипнул Сандрик.

– Папе сейчас трудно, – упрямо повторила Этери, – а мне-то каково, вы подумали? Кто будет меня защищать, если мои дети только и знают, что мутузят друг дружку? – Она присела и заглянула в глаза младшему сыну. – Может, тебя в школе дразнят, сынок?

Он покачал головой.

– Запомни: многие папы уходят из семьи. Вырастешь – поймешь. Это не со зла, и вас он все-таки любит. А теперь живо помиритесь. Вот прямо здесь, при мне. И марш гулять!

Сандрик и Никушка сцепились мизинцами и несколько раз встряхнули сцепленными руками, повторяя освященную временем формулу:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись,

А если будешь драться,

Я буду кусаться!

Этери такая концовка казалась сомнительной, но с заклинанием не поспоришь. Она сама повторяла его в детстве.

Она помогла сыновьям обуть собак и выпроводила их во двор. Ужасно хотелось позвонить Кате и попросить ее приехать, но Этери понимала, что это свинство – просить ее приехать в выходной, то есть в единственный день, когда Герман дома. Надо дать им побыть вдвоем.

И все-таки, после долгой борьбы с собой, Этери вынула мобильник и послала эсэмэску: «Гав?»

Это был их тайный код. Просто «Гав» без знаков препинания значило «Надо поговорить, ты в доступе?» «Гав» с вопросительным знаком требовало срочного разговора, а «Гав» с восклицательным – «У меня все отлично, чего и тебе желаю». Она поставила знак вопроса, и Катя тут же перезвонила:

– Фира? Что случилось?

– Ничего, просто хреново. Извини.

– Хочешь, я приеду?

– А как же Герман? – спросила Этери.

– А мы вместе приедем, если ты не против.

– Я – за.

Этери нравился второй Катин муж – в отличие от первого.

– Сейчас я Лизочка родителям сплавлю на пансион, – говорила меж тем Катя, – и мы приедем. Только извини, без пирогов. Мороженого захватить?

– Не нужно, мы здесь купим. Честно говоря, мне бы и помощь Германа не помешала. Мои дети подрались дважды за три дня.

– Ладно, вот приедем, тогда и расскажешь.


Катя и Герман приехали. Этери успела сгонять Игоря за мороженым и предупредить Дареджан Ираклиевну, что к ужину будут гости. А Катя все-таки не могла приехать с пустыми руками, привезла купленные по дороге тирольские пироги.

Сандрик и Никушка, обожавшие тетю Катю, повисли на ней, но Этери, зная о состоянии подруги, их отогнала.

– Мужики, айда к мне, – басовито скомандовал Герман. – Будем силой мериться.

Огромный Герман притягивал мальчишек, как планета Юпитер – свои спутники. Сандрик и Никушка смотрели на него, задрав голову, словно на новогоднюю елку в Кремле.

– Давайте сходим в дом, – предложила Этери. – Надо посоветоваться. Там, между прочим, тренажеры в полном порядке. В зале, правда, лампы лежат, но они вам не помешают. Возьмешь на себя спиногрызов, Герман?

– Уже взял.

Он подхватил восторженно визжащих мальчишек под мышки, Этери сунула в карман свой верный диктофончик, и они все вместе отправились в дом.

– В следующий понедельник уже ремонт начнется, а я не представляю, что и как делать, – вздохнула Этери, когда Герман со своей легкой ношей скрылся в спортзале.

– Я думала, ты хочешь о детях поговорить, – удивилась Катя.

– Не знаю, что мне с ними делать, – призналась Этери. – Просто руки опускаются. Оба стали нервные, злые, все время дерутся. Только не говори, что надо показать их психиатру.

– Ладно, не буду говорить, – улыбнулась Катя. – Их надо загрузить, у них слишком много досуга.

– Вот так и Софья Михайловна мне самой говорила, – покосилась на нее Этери. – Я собираюсь в этом ее приюте рисование преподавать. А с мелкими паразитами что делать? Чем грузить?

– Они у тебя английским занимаются? – задумчиво спросила Катя.

– Учительница отказалась. Она из здешних, рублевских, продвинутую группу ведет. Я думаю, прознала, что мы с Леваном разошлись. Я тут теперь как зачумленная, – со злостью добавила Этери и машинально потянулась за куревом. – Мне уже и соседка высказала, что мне тут не место.

– Что с дуры взять, – пожала плечами Катя.

Этери закурила и отошла в сторону, чтобы не дымить на подругу.

– Ладно, соседей я могу послать, а с детьми что делать?

– Я же говорю, загрузить. Найми другую учительницу, подумаешь, дело большое! Отдай их в школу Далькроза[9], я объявление видела по дороге сюда. Где-то тут у вас на Рублевке, но я адрес не запомнила.

– Слушай, это мысль! – оживилась Этери. – Адрес я в Интернете найду, не вопрос. Я сама в школе Далькроза училась, когда маленькая была, они тогда только начали открываться – при Горбачеве. Но мои горячие парни вряд ли захотят заниматься ритмикой. Скажут, это для девчонок.

– А власть материнская на что? – засмеялась Катя. – Скажи им, что это круче карате.

– Ладно, скажу, – улыбнулась Этери. – Ой, Катька, что бы я без тебя делала?

– Сама бы справилась, – отмахнулась Катя. – Ну давай комнаты смотреть.

Они прошлись по дому. Первым долгом Этери наметила ненужные ей комнаты, которые решила закрыть. Ремонт сделать, но мебель не ставить, пусть будут одни белые стены и потолок. Запереть на ключ и не заглядывать. Найдется подходящий дом поменьше – пожалуйста, в этом у нее все готово, все чисто, можно въезжать и отделывать по своему вкусу.

Они вышли в холл, откуда ремонтники уже успели вытащить обломки рухнувшей люстры.

– Может, тут лестницу-тюльпан сделать, как у Иниго Джонса?[10] – задумчиво проговорила Этери.

– Зачем тебе лестница-тюльпан, если ты дом продать хочешь? Давай-ка, Фирка, не мудри. Почему бы не восстановить все как было?

– Мне надоел этот вокзальный холл с этой дурацкой люстрой.

– Которой больше нет, – вставила Катя.

– Можно новую заказать, но я приемы на двести персон закатывать не собираюсь.

– А вдруг твои покупатели как раз жаждут закатить прием на двести персон? – возразила Катя. – Им лестница-тюльпан ни к чему.

– Ладно, – неохотно согласилась Этери. – Холл восстанавливаем. Пошли комнаты смотреть.

– Можно сделать гостиную в английском стиле, – предложила Катя. – Берешь мебельный ситец, обиваешь стены, допустим, розовым в голубой цветочек, а мебель – голубым в розовый. Получается очень стильно.

– Боюсь, у меня голова закружится от пестроты.

– С чего это у тебя голова закружится? – подозрительно покосилась на подругу Катя. – Ты же не…

– Нет, – оборвала ее Этери и сама устыдилась резкости своего тона. – Извини, я…

– Да ладно, не грузи. Не ешь ни черта, вот и кружится голова.

– Нет, я ем, – запротестовала Этери. – Просто я видела уже такие английские гостиные… На меня эти стены в цветочек… наплывают.

– Ладно, не будем делать английскую гостиную, – согласилась Катя. – Хотя ситец можно подобрать с пастельным рисунком, почти незаметным.

– А что? Это мысль, – оживилась Этери. – Ладно, записываем английскую гостиную. Идем дальше.

– Что ты там говорила про авокадо со старым золотом? – спросила Катя, войдя в парадную гостиную. – Вот здесь отлично смотрелось бы. И мебель практически цела. Надо ее только отреставрировать и перетянуть.

– Думаешь, будет красиво? – с сомнением протянула Этери.

– Будет просто великолепно. – Уже в который раз Катя мысленно прокляла Левана. Ей больно было видеть любимую подругу растерянной, подавленной, с подорванной самооценкой. И это Этери – всегда такая энергичная, властная, уверенная в себе! Катя обняла ее. – Будет потрясающе смотреться. Сама отсюда уезжать не захочешь. Может, еще и лестницу-тюльпан приделаешь.

Опять эта дрожащая вымученная улыбка! Опять слезы в единственном глазу!

– Показывай, что там у тебя еще.

– Вот. – Этери ввела ее в следующую комнату, тоже довольно большую, с лоджией во всю стену.

– Можно попробовать сериз[11] с цветом синей стали. Или синей пыли.

– Депрессуха, – изрекла Этери.

– Это очень изысканное сочетание.

– Знаю. Только я ничего не хочу, понимаешь? – Этери заплакала. – Зачем мне все это? Зачем?

– Фирочка…

– Думаешь, я не понимаю? Это у меня депрессуха, – продолжала Этери. – На свет бы не глядела.

– Фира, – строго заговорила Катя, – возьми себя в руки. Вот-вот мужики вернутся, а ты ревешь. Не хочешь сериз с синей пылью, можно попробовать что-нибудь другое. Можем эту комнату вообще закрыть. Но лучше бы не закрывать, лоджия красивая. Успокойся, не плачь.

– Не знаю, зачем вообще я тебя гружу. Можно восстановить все как есть, – всхлипнула Этери.

– Ну… хочется же чего-нибудь новенького, – примирительно заметила Катя.

– Мне уже вообще ничего не хочется, – вздохнула Этери.

– Фирка, прекрати. Ты последнее время только и знаешь, что твердишь: «Я ничего не хочу». Кончай с этим делом. Главное, не плачь. Можем тут наклеить флизелиновые обои и раскрасим, как захотим. Хоть фресками разрисуем. Мебель подберем под стать. А сериз с синей пылью – это и вправду слишком салонно. Хочешь, сделаем в стиле кантри? Только не реви.

– Извини, накатило, – прошептала Этери. – Меня бесит этот глаз. Если бы я могла работать… А так – сижу тут в четырех стенах… Спать ложусь вместе с детьми, веришь?

– Верю. Ничего, скоро пройдет, оглянуться не успеешь.

– Знаешь что? – заговорила Этери своим обычным энергичным голосом. – Есть у меня одна идея, хочу с тобой перетереть. Только боюсь, ты меня начнешь топтать ногами.

– Я? – изумилась Катя. – Да, на меня это страшно похоже. Что за идея?

– Я хочу сделать выставку…

Этери назвала фамилию художника, которого экспертное сообщество презирало за красивости. Он специализировался на изображении полуголых молодых женщин и детей, выписанных в интерьерах роскошных вилл, на фоне пышной зелени южных парков или залитых солнцем пляжей. Изящно склоненные головки, чаще в профиль, выглядывающие из одежды округлые груди и колени… Но Этери уважала в нем колориста и рисовальщика, ценила то, что она называла «культурой мазка».

– А в чем проблема, я не понимаю? – спросила Катя. – Хочешь – делай.

– Тебе легко говорить… Во-первых, я не хочу возить картины, сделаю слайд-шоу.

– А во-вторых?

– А во-вторых, и без тебя найдутся охотники топтать меня ногами.

– Тебе дать телохранителя? Хочешь, я к тебе Германа приставлю?

Этери улыбнулась в ответ. Настоящая улыбка – в последнее время для нее это стало как-то даже непривычно… Улыбку заедало, как несмазанный механизм. И все-таки она улыбнулась.

– Я думала, ты скажешь, это пошлость.

– Хочешь, чтобы я сказала? – улыбнулась в свою очередь Катя. – Ладно, говорю: это пошлость. Ну как, полегчало? Я не буду топтать тебя ногами. Я тебе больше скажу: по мне эта пошлость куда лучше, чем то холодное интеллектуальное дерьмо, что ты обычно выставляешь. Пусть народ порадуется. На выставку будут ломиться. Ты же этого хотела?

– Да, – подтвердила Этери. – Хочется простоты, ясности… даже легкого заработка хочется. Тут же не придется ничего страховать, перевозить, заплачу ему авторские и сделаю проекцию, а его слайды в сети и так висят. Я даже боюсь, что народ не пойдет.

– Пойдет, – уверенно предсказала Катя. – Одно дело в сети, в формате почтовой марки, а другое – проекция метр на километр. Между прочим, многие считают его гением.

– Многие Глазунова считают гением, – отмахнулась Этери. – И Шилова, и Никаса Сафронова. Уж этот лучше. Честнее.

– Вот и я о том же. – Катя улыбнулась своей прелестной улыбкой с ямочками. – К тому же в нем нет официоза.

– Точно! – оживилась Этери. – Нет этого казенного православия. Вполне космополитичные знойные девушки на фоне средиземноморских пейзажей.

– Ну так делай! Мы тебя в обиду не дадим.

Тут вернулся Герман.

– Дамы? Вы где?

Подруги выбежали в холл.

– Мы тут.

Он стоял посреди огромного пустого холла, согнув обе руки в локтях и изображая живой турник. С правого бицепса, сплетя руки замком, свисал Никушка, с левого – Сандрик. Катя знала, что Герман всегда старается больше нагрузить левую руку, разрабатывает, чтобы владеть ею, как правой. Потому и повесил на левую парня потяжелее.

– Карусель, мужики! – предупредил Герман и, не разгибая рук, закружил мальчиков. А потом бережно поставил обоих на пол.

– Идите погуляйте с собаками, – распорядилась Этери, – и будем ужинать.

– Мам, ты плакала? – заметил Никушка.

– Из-за вас. Вы деретесь – я плачу.

– Но мы же уже не деремся! – обиделся Сандрик.

Для него драка осталась в далеком прошлом.

– Вот вы подрались и забыли, – вздохнула Этери, – а я буду помнить десять лет. Идите выведите собак. Только бахилы не забудьте.

Мальчики убежали.

– Я тоже пойду погуляю, – объявил Герман. – А вы тут еще потолкуйте о своем, о девичьем.

– Не уходи, надо посоветоваться, – попросила Этери, и он остановился. – Мы тут с Катей надумали мальчиков в школу Далькроза отдать…

– В школу кого? – переспросил Герман.

– В школу ритмики, – опередила подругу Катя. – Тут на Рублевке открылась одна.

– Мы ритмику в школе проходили, – задумчиво проговорил Герман. – С первого по четвертый класс. Мы ее терпеть не могли. Танцы – это для девчонок. Со всем уважением, – насмешливо поклонился он.

– Школа Далькроза – это совсем другое. Это не танцы, а именно ритм, – пояснила Этери. – Они все время дерутся, я хочу как-то снять агрессию.

– Хочешь снять агрессию, отдай их в школу восточных единоборств, – посоветовал Герман. – Там, во-первых, подчинение сенсэю, железная дисциплина, а во-вторых, единоборства – прекрасный клапан для спускания пара. И тут в зале пусть качаются.

– Пока мы живем в гостевом доме… Я боюсь оставлять их в зале одних, – призналась Этери. – Они азартные, а тренажеры – это все-таки очень опасно.

– Да, тренер нужен, – согласился Герман. – А ты из охраны кого-нибудь не хочешь припахать? У тебя на воротах бравый хлопец, наверняка борец. Можно ему приплачивать…

– Это мысль, – одобрила Этери. – И как мне самой в голову не пришло? Спасибо.

– Главное, чтобы парни тренировались до седьмого пота, – добавил Герман. – И тогда у них пороху не останется на драки.

– Ладно, пошли назад, – предложила Этери. – Мне надо еще кое о чем тебя попросить, а при детях я не хочу.

– Чем могу, – кратко бросил Герман.

Этери заметила, что он не обнял жену, даже под руку ее не взял, пока они возвращались по мощенной плитняком садовой дорожке к гостевому дому. Ее чувства щадит, догадалась Этери. Наоборот, он обнял за плечи ее, Этери, и ей опять захотелось плакать. Но она сдержалась.

– Мне надо купить процент акций «Мартэкс Груп», – заговорила она, проглотив ком в горле. – Незаметно, постепенно, главное, чтобы Леван не знал, что это я. Хочу получить блокирующий пакет акций. Взять его за Фаберже.

– Фаберже? – не понял Герман.

– Яйца, – перевела ему Катя.

– Что ж, это нетрудно. Денег будет стоить, но комиссионных я с тебя не возьму. Надо посмотреть котировки, покупать, когда они падают…

– Они сейчас падают, – усмехнулась Этери. – Его развод и новый брак скверно сказались на бизнесе. Но это не срочно, можно и другой случай найти. Я позвоню адвокату, у него доверенность…

– Что за адвокат? – спросил Герман, бережно помогая ей, а потом и Кате подняться на крыльцо.

– Понизовский.

– Наш человек! – засмеялся Герман.

– Об этих делах больше ни слова, – предупредила Этери, завидев бегущих к дому мальчиков с собаками.

В прихожей закипела веселая суета. Все раздевались, с Леди и Лорда снимали бахилы… Этери отправила сыновей наверх мыть руки и готовиться к ужину, а гостям предложила свою ванную при спальне на первом этаже. Наконец все расселись за столом.

Дареджан Ираклиевна приготовила баклажаны, фаршированные орехами, сациви, долму в виноградных листьях, роскошные, пышущие жаром хачапури. Этери хотелось вина, но Кате было нельзя из-за беременности, а Герман вообще не пил, поэтому она тоже не стала. Все вместе с детьми пили сок.

– У меня есть еще одна идея, – поделилась Этери с Катей, глядя, как дети уписывают голубцы за обе щеки. – Вообще-то я замахивалась на многое, хотела сделать выставку грузинских художников…

– Ты еще сделаешь выставку грузинских художников, – ободрила ее Катя. – Но сейчас, на первых порах, надо слегка притормозить. Да, – спохватилась она, – а что за идея?

– Хочу сделать выставку «Частная коллекция». Попросить картины у Никиты Скалона. У него потрясающее собрание.

– Отличная мысль! Я думаю, он не откажет. И даже денег с тебя не возьмет.

– Я не хочу, чтобы меня все жалели, – нахмурилась Этери.

– Брось, жалость тут ни при чем. Еще со страховкой намучаешься выше крыши. Слушай, – возбужденно заговорила Катя, – а ты не хочешь сделать выставку Нининых рисунков? У нее обалденные эскизы костюмов, и вообще она прекрасно рисует. А если ты предложишь ей выставку, Никита будет есть у тебя из рук.

– Ладно, я подумаю, – улыбнулась Этери, чувствуя, как становится легче на душе. – Это дельная мысль. Надеюсь, Галынин не будет возражать.

Галыниным звали режиссера, к спектаклям которого Нина Нестерова делала костюмы. А Вера Нелюбина была его женой.

– А почему он должен возражать? – удивилась Катя. – Для него это лишняя реклама, а реклама лишней не бывает.

– Ладно, заметано.

Они попили чаю с тирольскими пирогами, о мороженом, как это обычно бывает, когда еды много, забыли. Этери отправила сыновей спать, Катя и Герман тоже засобирались: завтра понедельник, будут пробки в сторону Москвы.

Проводив друзей, она спохватилась, что впервые за долгое время целый вечер не курила. Много времени существовала только на кофе и сигаретах, а теперь не больно-то и хочется. «Закрепим это ощущение», – решила Этери и отправилась желать сыновьям спокойной ночи.

Глава 9

Она сделала все, что задумала. Нашла школу восточных единоборств на Рублевке, записала туда сыновей. Переговорила с Асланом, чтобы занимался с ними в домашнем спортзале. Он был только рад, даже удивился, что за это еще и деньги причитаются.

С денежными делами Этери тоже разобралась. Позвонила Понизовскому и предупредила, что хочет поручить покупку акций Герману Ланге. Он одобрил выбор. Этери перезвонила Кате и дала отмашку.

Галерея на Винзаводе была сдана под чужую выставку «холодного интеллектуального дерьма», как говорила Катя. Сдана вплоть до Нового года. Вот и прекрасно, решила Этери. Она пока подготовит задуманную выставку мастера прекрасного женского/детского тела, но арендаторов надо предупредить уже сейчас, чтобы впредь на помещение не рассчитывали. Тем временем и синяк сойдет.

Потом Этери позвонила Нине Нестеровой, предложила ей персональную выставку.

– Шутишь? – растерялась Нина.

– Я на работе не шучу.

– Думаешь, на это кто-то пойдет?

– На твои дефиле ходят? А на выставку, думаешь, не пойдут? Предоставь это мне, я сделаю так, что пойдут.

– Но…зачем тебе это нужно?

– Нина, – с преувеличенным терпением заговорила Этери после небольшой паузы, – раз я прошу, значит, мне нужно. Мне надо войти в рабочий ритм. На первых порах мне нужно что-нибудь простое и легкое, без наворотов и всяких там «пердю-моноклей»[12]. На твою выставку пойдут, гарантирую. В галерее на Арбате. А ты еще и деньги получишь.

– Да не надо денег, я тебе свои рисунки и так отдам…

– Надо, – неумолимо отрезала Этери. – Будешь со мной по бизнесу спорить?

– Не буду, – покорно согласилась Нина. – Что требуется от меня?

– Отбери рисунки. Сотни две.

– Сотни две? Ты шутишь. Ой, прости, это я уже говорила.

– А что тебя так удивляет?

– Мне никогда раньше не предлагали…

– Ну… все когда-то бывает в первый раз, – желчно заметила Этери. – Извини, у меня стервозное настроение.

– Понимаю. Имеешь право.

– Нет, я не имею права срывать злость на тебе. Короче, отбери сотни две, я посмотрю, выберу те, что на выставку. Договор привезу, мы его подпишем. Дальше – моя забота.

– Хорошо, я отберу.

– Не спеши. Рисунки надо смотреть обоими глазами, а мне только двадцать шестого повязку снимут. Пока привыкну… Потом Новый год…

– Как ты вообще? – участливо спросила Нина.

– Ничего, помаленьку выползаю из беспросветки.

– Отлично! Дай мне знать, когда сможешь, мы этот отбор у меня дома устроим.

– Забили стрелку, – согласилась Этери. – Наметь те, что не жалко продать.

Любитель прекрасного женского/детского тела жил в Испании. Этери написала ему на сайт, дала ссылку, и он откликнулся. Обрадовался страшно, легко согласился на слайд-шоу, но пообещал, что на открытие приедет сам. Что ж, отлично, подумала Этери.


Наступил четверг, надо ехать к Софье Михайловне. Все еще в повязке. Все еще с шофером.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Софья Михайловна, когда Этери пришла к ней в приемную в Кривоарбатском переулке.

– Глаз безумно раздражает, а так ничего, понемногу возвращаюсь к жизни. Меня дети беспокоят.

Этери рассказала, как ее дети дерутся и тоскуют по отцу.

– Это нормальная реакция, – утешила ее Софья Михайловна. – Хорошо, что вы отдали их учиться борьбе. Скоро они начнут забывать. Вам бы этого хотелось?

– Чтобы они забыли отца? Не знаю. Но он-то о них забыл!

– Он вам с тех пор так ни разу и не позвонил? – спросила Софья Михайловна.

– Ему не до того, у него медовый месяц.

Этери страшно злилась, что приходится все время заступаться за Левана, как-то оправдывать его, но это выходило само собой.

– Телефоны всюду работают, – заметила Софья Михайловна.

– Я думаю, золотуське не понравится, если он будет уделять внимание не ей, а детям.

– А я думаю, он мог бы решить этот вопрос, если бы захотел, – возразила Софья Михайловна. – Дать ей понять, что дети – это дети… Извините, вам неприятно это слушать…

– Наоборот, я сама думаю точно так же. И мне надоело изобретать для него оправдания, – призналась Этери. – И думать, что я была замужем за таким… – Она замолчала, удерживая на языке бранное слово.

– Что ж, вы и впрямь выздоравливаете, – улыбнулась ей Софья Михайловна.

– А знаете, что мне помогло? – неожиданно для себя заговорила Этери. – Поход в приют. Я рада, что вы меня заставили все рассказать на этом сеансе. Не хотела рассказывать, в душе прямо все кричало, но уйти я не смогла…

– Есть такое понятие «честная игра», – сказала Софья Михайловна. – Вы играете по правилам. А вот ваш муж, похоже, нет.

Этери снова помрачнела, как туча.

– Мне приходится играть по его правилам. Он их установил. Я должна оправдывать его перед детьми, делать вид, что папа хороший.

– Но мама лучше, – опять улыбнулась Софья Михайловна. – Знаете поговорку: «Отсутствующий всегда неправ»? Ваши дети скоро поймут, что могут положиться только на вас.

– Я не хотела делать их заложниками развода. А теперь не знаю… Мне звонить Левану, когда он вернется? Напоминать, что у него двое сыновей, что неплохо бы с ними повидаться?

– Предоставьте решать ему, – посоветовала Софья Михайловна. – Пусть сам сыграет по своим правилам. Он же взрослый человек! Если он сам не вспомнит, что надо повидаться с детьми, значит, так тому и быть. И вам, и детям надо привыкать жить без него.

– Ладно, попробую, – вздохнула Этери. – Разве у меня есть выбор? Знаете, я думала про Ахилла и черепаху. Есть такая апория Зенона.

– Мы ее в школе проходили, – откликнулась Софья Михайловна. – Я терпеть не могла это издевательство над Ахиллом. А вы в какой связи вспомнили?

Этери долго молчала, вглядываясь в сидящую напротив женщину с суеверным страхом.

– Вы прямо читаете мои мысли, – призналась она наконец. – Я думала ровно то же самое. Ахилла как будто заставляют па-де-бурре[13] на пуантах выделывать.

– Кстати, па-де-бурре – стремительное движение, – вставила Софья Михайловна. – Он и на пуантах обогнал бы черепаху. Я когда-то была безумной балетоманкой, – добавила она. – В эпоху Улановой – Плисецкой.

– А я в детстве в балетной школе училась, – сказала Этери. – До пуантов, правда, не дошла, дедушка меня спас. И тогда меня отдали в школу Далькроза. Я думала сыновей отдать, но Герман Ланге отсоветовал.

– Мальчики относятся к ритмике болезненно, – понимающе кивнула Софья Михайловна. – Давайте вернемся к Ахиллу. Почему он вам вспомнился?

– Потому что я чувствую себя таким Ахиллом. Это меня заставляют семенить вслед за черепахой. Я хочу ее обогнать.

– Оставить позади и забыть, – перефразировала за нее Софья Михайловна. – Да, я понимаю. Только не торопитесь, не вкладывайте в это все свои силы. Это случится само собой. Вы и не заметите, только потом спохватитесь: какая черепаха? Там была черепаха?

Этери засмеялась. Отпущенный ей час пролетел как одна минута, ей и вправду стало легче, настроение поднялось.

– Вы же завтра будете в приюте? – спросила она на прощание. – Передайте, пожалуйста, Евгении Никоновне, что я приеду, как только повязку снимут. И что все наши договоренности в силе.


Повязку сняли двадцать шестого ноября. К этому дню в Москву пришла зима, установился снежный наст. Приехали ремонтники и взялись за дело, а вот журналистов возле дома не осталось, с облегчением отметила Этери.

Все время болезни она провела с сыновьями, никуда не отлучаясь, только к Софье Михайловне съездила. Играла с ними, проверяла уроки, объясняла, что непонятно. Сама укладывала спать.

– Не холодно? – Запустив руку под одеяло, она щупала босые ножки.

Смешливый Никушка боялся щекотки и взвизгивал. Сандрик уже входил в тот возраст, когда презирают девчонок и все, с ними связанное, но терпел.

– Не, мам, не холодно.

– Хочешь, в ногах еще одно одеяло положу?

– Да не, не надо.

Но ему было приятно, что мама заботится о нем.

– Тебя в школе никто не обижает?

– Нет… А кто меня должен обижать?

– Никто не должен, я на всякий случай спросила.

– Никто меня не обидит, мам, я теперь карате занимаюсь!

– Не надо хвастать в школе, что ты занимаешься карате. Ничего в этом особенного нет, многие занимаются. Нравится тебе в школе карате?

– Там здорово. – И Сандрик принялся брыкаться под одеялом, изображая удары ногами, хотя Этери знала, что на начальном этапе отрабатываются поклоны, мышечная сила и гибкость, а удары начинаются много позже.

– Не надо, сынок, а то разгуляешься и потом не уснешь. Спи.

Сыновья показывали ей, чему их учат на уроках карате. Этери радовалась, что они перестали драться друг с другом. Первое, чему научила их школа карате, так это тому, что не важно, какого ты роста и сколько тебе лет. Будешь глуп – тебя одолеет противник ниже, слабее тебя и младше годами.

Оба сына охотно занимались в зале с Асланом, оба бредили «дядей Германом».

– Мам, а когда дядя Герман еще приедет?

– Я их приглашу, – обещала Этери. – Но учтите, дядя Герман много работает.

– Как наш папа? – спросил Никушка.

Стараясь оправдать Левана, Этери говорила сыновьям, что папа много работает.

– Да, как наш папа.

Стиснув зубы от ненависти, она перевела взгляд на старшего сына. Сандрик насупился, но промолчал. И на том спасибо.

Когда же они забудут и перестанут спрашивать? Еще слишком мало времени прошло. А вдруг они забудут, а он тут и появится? Ладно, до этой речки надо сперва дойти, а потом уж думать, как через нее переправляться. Может, он и не появится. Этери уже начала думать, что это было бы к лучшему.


Двадцать шестого ноября она поехала в клинику профессора Самохвалова. Опять он осматривал глаз при помощи каких-то невероятных штуковин (Этери окрестила это нечто «телескопическим микроскопом»), опять проводил замеры. Опять сделал ей целебный укол и наложил повязку.

– Это только до вечера, на ночь можете снять. Я выписал вам глазные витамины, закапывайте утром и вечером. И в защитных очках придется походить, пока глаз не адаптируется к свету. Можете купить тут у нас в аптеке.

Этери покорно кивнула.

– Спасибо, доктор, – сказала она на прощанье. – Вот, это вам.

Сидя дома, она вспомнила, что видела в магазине японского фарфора декоративную вещицу. Пресс-папье, на вид – торчащий из земли булыжник, весь усеянный блестящими глазками. Этери понятия не имела, что вкладывал художник в эту странную фантазию, но такое пресс-папье пришлось бы как нельзя кстати в качестве подарка Самохвалову.

Она поехала в магазин. Вдруг этот глазастый камень уже купили? Но нет, он был на месте. Увы, оказалось, что он не продается.

– Это элемент декора, – сказали ей. – У нас на него и ценника-то нет.

Сколько Этери ни упрашивала, сколько ни взывала к заведующей, все было без толку.

– Знаете, чем вы отличаетесь от Японии? – рассердилась она. – Там продали бы покупателю все, что он пожелает, да еще проводили бы до машины и кланялись бы полквартала, что удостоил вниманием.

Она ушла из магазина с пустыми руками. Но Этери не привыкла отступать. Она созвонилась с одним своим приятелем – скульптором, любителем мелкой пластики, заехала к нему перед визитом к врачу и нашла именно то, что ей было нужно. Тоже пресс-папье, но в виде поднимающегося из лежачего положения носорога. Фигура толстокожего была вылеплена, точнее, отлита из чугуна, с отличным знанием анатомии, поза, движение переданы на редкость пластично. Этери купила пресс-папье и подарила его врачу.

– Что это? – заинтересовался он, разворачивая подарок.

– Да это так, ерунда. Бумажки разные к столу прижимать, чтоб сквозняком не унесло. Но пусть это подслеповатое животное напоминает вам, что вы дарите людям глаза.

– Спасибо! – Самохвалов даже растрогался. – Загляните ко мне еще раз через месяц. Просто на всякий случай.

Он сверился с расписанием и выписал ей талон.

Выйдя из кабинета, Этери уплатила в кассе за визит и купила в аптеке глазные витамины и очки. Без диоптрий, но с янтарно-желтыми стеклами – огромными, на полщеки. И поехала в приют.


Евгения Никоновна приняла ее в своем кабинете, они вместе наметили расписание уроков рисования для детей и для взрослых. Женщине со сломанной ключицей, выразившей желание стать грумером, Этери отдала материалы по собакам. Договорились, что уроки рисования начнутся после Нового года, а Мария Гурьянова и Дарья Веденеева переедут к ней еще раньше.

– Скажите им об этом сами, – посоветовала Евгения Никоновна. – Они обе сейчас… – она сверилась с расписанием, – дежурят в ясельной группе. Это здесь, на втором этаже. По коридору последняя дверь налево.

– Откуда у вас этот дом? – спросила Этери.

– Нам его еще президент Ельцин выделил, царствие ему небесное, – ответила Евгения Никоновна. – Дом стоял заброшенный, мы его сами ремонтировали с моими первыми постоялицами. Ну и люди добрые помогали, кто чем мог. Некоторые магазины материалы отпускали по символической цене, а то и вовсе бесплатно, только просили никому не говорить. А теперь у нас тут и охрана, и камеры наблюдения, и переговорные устройства, и компьютеризация полная, чего только нет! С теми, кто уезжает, договариваемся, что часть заработка – кто сколько сможет – переводят нам.

– А бывают такие, кто об этом забывает? – полюбопытствовала Этери.

– Бывают. – Голос Евгении Никоновны звучал спокойно, без тени обиды. – К счастью, такие случаи редки. Но вы поймите меня правильно: знай я заранее, что избитая, изнасилованная женщина окажется неблагодарной дрянью, все равно взялась бы ей помогать.

– Как этой вашей Гюльнаре? – невольно вырвалось у Этери. – Простите, может, я предвзята, но…

– У Гюльнары трудный характер, я уже говорила. Она хочет жить богато и ничего не делать. Ее для этого растили. Скажу вам честно: я ума не приложу, как с ней быть. Вы правы, она не будет помогать приюту, когда уйдет отсюда. Если когда-нибудь уйдет.

– И все-таки вам ее жалко.

– Ну а как не пожалеть, когда замуж выдают силком?

– Меня тоже растили как принцессу, – призналась Этери. – Но я все-таки работаю, не сижу на шее у родителей и мужа-принца не жду. Наоборот, я его только что лишилась. И ничего, выплываю помаленьку.

– Разные люди на свете бывают, – ответила на это Евгения Никоновна. – Может, Гюльнара еще найдет свое призвание? Вдруг как раз на ваших уроках? Не надо ее отталкивать. Отнеситесь к ней помягче.

– Ладно, я постараюсь, – пообещала Этери и пошла отыскивать ясельную группу.

В коридоре она столкнулась с Гюльнарой Махмудовой, опять ощутила исходящие от нее враждебность и зависть. Она холодно кивнула и хотела пройти мимо, но Гюльнара схватила ее за руку. Этери терпеть не могла, когда к ней прикасались без разрешения. Она брезгливо отстранилась, даже отряхнула рукав.

– Не имей такой привычки – незнакомых людей за руки хватать.

Но Гюльнара ничуть не смутилась.

– А я знаю, где эта… которую ты ищешь. Возьмешь меня к себе – скажу.

Значит, она все-таки подслушивала под дверью. Интересно бы знать, сколько ей удалось услышать.

– Не знаю, о ком ты. И в доме ты мне не нужна. Я работников нанимаю, а ты что умеешь делать? Под дверями подслушивать?

– Ничего я не подслушивала! Случайно услыхала. Не знаю, как ее зовут, но могу показать. Только забери меня отсюда.

– Гюльнара, я ни к кому без спроса не набиваюсь. Надеюсь, ты «случайно услыхала», как я ровно об этом говорила Евгении Никоновне. И не ставь мне условий, все равно не возьму, даже если ты в золото превратишься. Может, тебе лучше было замуж выйти?

– Может, и лучше, – злобно поблескивая глазками, проговорила Гюльнара, – только теперь он меня уже не возьмет. У нас берут только чистую из дому.

– Да, это проблема. Но ее можно обойти. Возвращайся к родителям, пройди осмотр у гинеколога, надеюсь, девственность ты тут не потеряла. И пусть они найдут тебе жениха где-нибудь подальше от Москвы.

С этими словами Этери стремительной легкой походкой оторвалась от Гюльнары, нашла последнюю дверь налево и заглянула в ясельную группу. Ноздри защекотал знакомый запах манной каши, кипяченого молока, еще чего-то родного и милого. Запах детства.

Здесь были дети от грудничков до трех лет. Грудничков всего двое, и они мирно спали. Остальные, человек шесть, ползали по затянутому линолеумом полу, съезжали на пятой точке с ярко-красной пластиковой горки, преодолевали ползком пластиковые препятствия в виде застывших волн или холмов. Дарья и Марья следили за ними, в корне пресекая драки и слезы.

– Здравствуйте, девочки.

– Ой, а ты все в повязке! – посетовала Марья.

– Сегодня последний день. Потерпите еще месяц, перед Новым годом я за вами приеду, если вы не передумали.

– Да мы-то нет, мы уж думали, это ты на попятный пошла, – сказала Дарья.

– Я слова назад не беру, – гордо заявила Этери. – Да как бы я работала, если б моему слову веры не было? Враз бы прогорела.

– А ты кем работаешь? – спросила Марья.

– Я картины выставляю. И продаю. – В один миг в голове Этери родилась идея: позвать обитательниц приюта на выставку. – Вы тут как – прячетесь или можете в город выйти? Я хочу вас на выставку пригласить.

– Я пряталась попервах, – сказала Дарья. – А теперь нет, хожу свободно.

– А остальные?

– У нас тут многие прячутся, – заговорила словоохотливая Марья. – Кой за кем мужья приходят, домой зовут, обещают больше не обижать. Есть и такие дуры, что ведутся на посулы на эти. Одна повелась, уже при мне, вернулась к мужику своему, а потом назад прибежала вся побитая да без порток. В одной рубашонке, босая в окно вылезла. Осень на дворе, прикинь? Он все ее в своей комнате запер, и обувку, и все, чтоб не убегла, сам на работу ушел. А она – в окно. Он потом опять приходил, но тут уж его милиция ждала… А одна – скажи, Даш? – так и не вернулась, в землю ушла. Убил ее мужик. – Дарья кивком подтвердила, что это правда. – Дашка тут дольше меня живет, это еще до меня было, – добавила Марья.

– Ты не бойся, нас никто искать не станет, – вставила Дарья. – Меня искать некому, а Машкин пьет без просыпу, уж забыл небось, что женат.

– Значит, на выставку лучше не звать… – задумчиво проговорила Этери.

– Отчего же, зови. Ты с Евгеньей поговори, она знает, как устроить.

– Хорошо. Под Новый год мы с вами встретимся.


Ремонт шел полным ходом, к ней несколько раз приезжала Катя, подруги вместе перебирали образцы тканей, красок, обоев, делали эскизы, договаривались с мебельщиками…

Начали с чердака, потом спустились на второй этаж. Здесь Этери ничего не стала менять, кроме кровати в своей спальне, обстановку в общей игровой комнате и в спальнях сыновей освежила, но оставила нетронутой. Пусть живут как привыкли. Только кровати им купила побольше – они же растут. Она немного нервничала из-за скорого появления новых лиц в доме. Да еще с маленькой девочкой! Ну ничего, ее парням придется к этому притерпеться.

Большая гостиная на первом этаже получилась великолепной. Катя нашла как раз такие обои, как хотелось Этери: в виде старой, потускневшей и как будто осыпающейся позолоты. Обои отлично сочетались со шторами и обивкой мебели цвета авокадо, обшитой золотистым кантом.

«Не знаю только, зачем мне все это нужно», – мрачно подумала Этери, но промолчала.

Отделали еще несколько комнат внизу, оформили, как предлагала Катя, ситцевую гостиную, да не одну, а целых две в разных частях дома. Остальные Этери закрыла. Хотела закрыть целое крыло, но Катя посоветовала оставить комнаты с двух сторон, выходящие на восток и на запад.

– Зачем мне это? – тоскливо спрашивала Этери.

– Чтобы солнце не светило в глаза. Утром работаешь или отдыхаешь на западной стороне, после обеда – на восточной.

– Я люблю, когда солнце ярко светит.

– Тогда наоборот – с утра на восточной, после обеда на западной, – тут же нашлась Катя.

Этери улыбнулась через силу. Она уже решила было закрыть комнату, служившую когда-то кабинетом Левану, и больше о ней не вспоминать, но передумала. Это были фактически целых три комнаты: кабинет, примыкающая к нему спальня и кухонька с ванной – по сути, отдельная квартира. Этери сменила обстановку и сделала в этих апартаментах свой кабинет. А тот, что у нее был раньше – в другом крыле дома, – тоже сохранила, только обставила по-новому. Там будет работать ее секретарь.

Холл, пострадавший больше всего, отделали натуральным ореховым шпоном. Вышло очень внушительно. Этери купила новую многоярусную люстру, нашла в комиссионных магазинах пару старинных сундуков и несколько легких деревянных кресел «Савонарола»[14] и расставила у стен. Катя заявила, что выглядит очень стильно.

– Меня все еще шатает, – призналась Этери. – То вроде ничего, то опять накатывает. Начинаю думать: зачем мне это надо?

– Еще слишком мало времени прошло, – примирительно заметила Катя. – Ты все еще идешь галсами. Кидает то вправо, то влево.

– Я ж говорю: шатает.

– Но домик мы отделали классно, – продолжала Катя.

– Мы? – насмешливо переспросила Этери. – Это все ты.

– А старое золото с авокадо кто придумал? Пушкин? – бросилась Катя на защиту авторских прав подруги. – А ореховый холл? А…

– А все остальное – ты, – вставила Этери.

Она и сама занималась дизайном, но Катя была в этом смысле просто кудесницей. Пестрые вышитые подушки, разбросанные по дивану в живописном беспорядке, или как бы случайно забытое на нем лоскутное одеяло ручной работы, причудливо изогнутое растение в горшке, грамотно повешенная и хорошо подсвеченная картина, оригинальный светильник, красивая напольная ваза с чем-то изысканным и декадентски поникшим буквально преображали помещение, придавая застывшему интерьеру живость и динамизм, неповторимое индивидуальное выражение.

Катя велела Герману привезти Этери с Урала такой же инкрустированный столик с музыкой, какой он когда-то подарил ей. Он привез. Он же не самоубийца – любимой жене отказывать, да еще готовящейся подарить ему второго ребенка! Поехал в командировку, нашел и привез.

К тому же он искренне привязался к Этери. Она не волновала его как женщина, но была умна, остра на язык, а главное, она любила Катю. Катя рассказала ему, как Этери прятала ее от мужа-мошенника и отдавала за нее долги, как ездила в редакцию журнала за макетом, чтобы Кате не ездить самой, поддерживала, утешала, помогала чем могла. И теперь ему была приятна эта платоническая дружба с умной, обаятельной, интересной в общении женщиной, – дружба, не отягощенная сексуальным влечением, секретами и недомолвками. Таких отношений он бы не допустил. Ни с кем и никогда.


К католическому Рождеству ремонт был закончен.

Этери еще многое предстояло успеть, у нее были грандиозные планы, но первым делом она отправилась в приют «Не верь, не бойся, не прощай» за Марьей Гурьяновой и Дарьей Веденеевой.

У обеих женщин вещей было мало, у Дарьи вообще только то, что на ней, да и это ей выдали в приюте. Она бежала от мужа-детоубийцы прошедшей весной, а тут конец декабря!

Этери повезла Дарью и Марью в магазины, велела купить одежду и обувь себе и маленькой Анечке.

– Покупайте на сейчас, а весной мы еще разок съездим. Да нет, мы еще не раз съездим, малышка же растет!

Этери нарочно привезла их в универмаг среднего класса, но Марья и Дарья были подавлены богатством магазина и не знали, что выбрать. Марье к тому же все было мало.

– Ничего, заедем в магазин больших размеров, – утешила ее Этери. – А вы, Даша, выберите себе что-нибудь.

– Я не знаю… А можно нам в секонд-хенд заехать? Мы в приюте покупали в секонд-хенде, где на вес продают.

– Не нужно, – мягко отказалась Этери. – У вас теперь будет хорошая зарплата, можете себе позволить что захотите. А сейчас я все оплачу, считайте, что это подъемные.

Дарья с трудом, да и то под нажимом Этери, выбрала себе пару юбок с блузками и свитерами, платье, халат, белье, теплое пальто-пуховик, зимние сапоги, туфли, домашние тапочки. И рабочий трикотажный костюм, чтоб удобно было убирать. Этери уговорила ее взять еще один, на смену. Потом заехали в магазин больших размеров и точно так же приодели Марью.

– А теперь едем в детский магазин Анечке приданое покупать.

Анечке было уже больше полутора лет, но она явно отставала в развитии, только-только начала самостоятельно ковылять. Этери вспомнила, как Евгения Никоновна говорила, что муж ударил Марью, когда она держала дочку на руках, и девочка пострадала. Присмотрелась к ней. Никаких синяков и ушибов не видно, но малышка пуглива, жмется к матери, чуть что – принимается плакать. А Марья явно боится, что с капризным ребенком ее на работу не возьмут. «Надо будет врачу показать», – подумала Этери, а вслух сказала:

– Поехали.

Они накупили Анечке одежек и игрушек, купили кроватку, на Рублевку вернулись уже к вечеру. Этери поймала себя на мысли, что подсознательно чего-то ждет. То ли скандальной соседки, то ли журналистов… То ли потопа, то ли пожара… Все миновало и кануло, а она все ждала. «Дура!» – выругала она себя.

Марья и Дарья оробели при виде ее царских хором.

– Ничего, вы привыкнете, – успокоила их Этери. – Еще ругаться будете: тут работы невпроворот.

Зацокали коготки, и в холл вплыли два лохматых острова.

– Ой, какие большие! – ахнула Дарья. – Сколько ж они едят?

– Объедаться мы им не даем, – весело ответила Этери, – но при такой массе едят, конечно, немало.

– А не закусают? – опасливо спросила Марья, подхватывая на руки Анечку.

Анечка при виде собак яростно заревела и уткнулась лицом в шею матери.

«Сейчас темно сделаю», – говорил Никушка, когда был маленьким. При виде опасности он закрывал глаза и точно так же прятал лицо на плече или в коленях у матери, надеясь, что, раз он не видит, опасность тоже его не заметит.

– Не бойтесь, – успокоила Этери Марью. – У меня же дети, думаете, я стала бы держать кусачих собак? Они только на морду страшные, а на самом деле добрые. Погладьте их. И никогда не показывайте собакам, что вы их боитесь. Леди, лапу!

Леди вежливо подала лапу Марье, та осторожно пожала ее, другой рукой удерживая плачущую дочку.

– Ой, а шерсть какая мягкая, – удивилась она, погладив Леди по голове.

– Мои сыновья на них верхом катались, когда были поменьше, – продолжала Этери. – Посадите Анечку. Ей понравится, вот увидите.

– Нет, лучше не надо, – отказалась Марья. – Они еще разозлятся…

– Ньюфы никогда не злятся на детей. Лучшей няньки во всем мире не найти. Их специально такими выращивали, отбирали… Попробуйте.

Приговаривая «Чи-чи-чи-чи-чи… Чи-чи-чи-чи-чи…», Марья усадила дочку верхом на Лорда. Девочка испуганно вцепилась пальчиками в густую черную шерсть, но плакать перестала. А Лорд как ни в чем не бывало потрусил по громадному холлу.

И Анечка засмеялась. Может быть, впервые в жизни.

– Можете так кататься хоть каждый день. Это полезно, – добавила Этери. – Лорд, ко мне!

Черный великан послушно подбежал к ней.

– А не больно ему? – забеспокоилась Марья, стараясь разжать пальцы дочери.

– У него шерсть густая, такими пальчиками и до подшерстка не добраться, не то что до кожи. И потом, ньюфы очень терпеливые. Что с ними ни делай, все равно не укусят. Ньюф органически не способен укусить человека.

– Как ты их называешь, я не пойму?

– Порода называется «ньюфаундленд». Это остров такой в Канаде, ну и собак так назвали. А для краткости – ньюф. Вот это – Лорд, а вот Леди. Между прочим, мать и сын. Только он ее уже перерос. Когда родился – у меня фотографии есть, я вам потом как-нибудь покажу, – был похож на большой баклажан. На ладони у меня лежал. А теперь вот вымахал – больше матери. А вот и мои сыновья.

В холл, скатившись кубарем по лестнице, прибежали Сандрик и Никушка. За ними степенно спустилась Валентина Петровна.

– Вот это Сандро, а вот это Нико. Хотите – зовите их Сашей и Колей, – представила сыновей Этери. – А это тетя Маша и тетя Даша, – строго обратилась она к сыновьям. – Вы должны их слушаться. И не мусорить где попало. А вот это Анечка, – она показала на маленькую всадницу, по-прежнему восседавшую на спине у Лорда. – С ней можно играть, но обижать не советую. По-моему, Лорд ее уже усыновил. Удочерил, – поправила себя Этери. – А вот и наша Валентина Петровна, – продолжала она. – Валентина Петровна у нас тут главная. Она вам покажет, где вы будете жить и что вам надо делать. Но о работе мы завтра поговорим, а сейчас ужинать и Анечку укладывать, ей давно спать пора.

Валентина Петровна поздоровалась и увела женщин в хозяйственную пристройку. Марье с трудом удалось оторвать пальцы дочери от шерсти Лорда.

– Впечатления? Вопросы? Колкости? Подначки? – спросила Этери, маскируя насмешкой снедавшую ее тревогу.

– Мам, они будут у нас тут жить? – спросил Никушка.

– Да, Никушенька, они будут вместо Даны. Я ее уволила, а их взяла.

– А почему у них девочка? – подал голос Сандрик.

– Это тети-Машина дочка.

Сандрик хмурился. Ему казалось, что девочка – это как-то неправильно.

– Чего она вцепилась в нашего Лорда?

– Тебе жалко? Я и не знала, что ты у меня такой жадный. Между прочим, Лорд сам ее выбрал. И не вздумай им что-нибудь сказать. Они хорошие – тетя Маша и тетя Даша. Они будут у нас работать. И Анечка хорошая вырастет. Перестань дуться, тебе не идет. Знаешь, есть такая поговорка: «Кто рождается недовольным, умирает безутешным».

– Ну и что это значит? – угрюмо спросил Сандрик.

– Не догоняешь? Будешь дуться и ворчать – так до самой смерти радости не узнаешь.

Сандрик пожал плечами. Он не представлял себе смерти. Ему казалось, он будет жить вечно. Этери не стала ему напоминать, как еще недавно он хотел заболеть жутко-жутко.

– Вам обоим спать пора, – сказала она.


В общем-то вселение Дарьи и Марьи прошло мирно. Обе женщины были работящими, а Этери считала охоту к работе определяющим качеством любого человека. На следующее утро она провела своих новых горничных по всему дому, рассказала, что надо делать.

– Многие комнаты я закрыла, они мне не нужны, но их тоже надо убирать хоть раз в неделю, чтобы пыль не скапливалась, и проветривать. Хоть на пять минут. Никакой климат-контроль не сравнится со свежим воздухом.

Дарья и Марья дружно взялись за дело. Пылесосили, мыли полы, стирали пыль с картин и зеркал, чистили каминные решетки… Анечка ковыляла по комнатам, держась за шерсть Лорда, а он важно шествовал рядом, укорачивая шаг, чтобы не дать ей упасть, или ложился на пол, а она взбиралась на него верхом. Часто она так и засыпала. Лорд покорно лежал, распластавшись на полу, как большой черный ковер, пока мальчики не возвращались из школы. И тогда все вместе шли гулять. А потом Сандрик и Никушка садились делать уроки, или тренировались в зале под наблюдением Аслана, или отправлялись в школу карате, и Лорд опять поступал в полное Анечкино распоряжение.


На Новый год Этери устроила для сыновей грандиозную елку, долго выбирала и с любовью упаковывала подарки, и для них, и для Анечки, но Катю с Германом и других своих друзей звать не стала: Новый год – семейный праздник. Поэтому она пригласила только родителей.

Леван так и не позвонил. Этери поклялась, что не будет ему звонить и напоминать, но за пару дней до Нового года не выдержала, набрала его номер, уверяя себя, что звонит только по делу. У нее и вправду было к нему дело, однако первым долгом она спросила:

– Не хочешь поздравить сыновей с Новым годом?

– Извини, я закрутился. У нас корпоратив намечается…

– А у нас – семейный праздник. С играми, фантами, беспроигрышной лотереей, – мстительно парировала Этери.

Она слегка приврала: беспроигрышную лотерею ей предстояло провести лишь первого января. Этери предложила сыновьям пригласить друзей-одноклассников, для них и была задумана беспроигрышная лотерея – те же подарки, но с интригой: неизвестно, кому что достанется.

Ее уже звали: «Мама! Мама!»

Леван словно почувствовал, а может, услышал в трубке детские голоса…

– Ты извини, я позвоню на днях… Купи им что-нибудь от меня, а я потом…

– Деньги вернешь? – насмешливо спросила Этери. – Спасибо, не надо. На всякий случай сообщаю: у нас все в порядке. Все здоровы, четверть окончили более-менее прилично. На зимние каникулы едем в Бакуриани. Тебе придется разрешение подписать. Я потому и звоню.

Леван не понимал, а может, не хотел понимать ни юмора, ни издевки.

– Свяжись с Довбышем, – это была фамилия адвоката, – передай ему, а он мне передаст. Ты телефон помнишь?

– Еще не забыла, – успокоила его Этери. – Не так давно он был нашим общим адвокатом.

– Ну сколько можно попрекать?

– Я не попрекаю. Я ему уже звонила, он с тобой свяжется. Ладно, веселых тебе праздников. Привет джиге-дрыге.

– Что? – переспросил Леван.

– Ничего. Так наш сын зовет твою новую жену.

И Этери дала отбой.


Она уже не первый раз возила детей в Грузию, хотя ездить стало тяжело – с пересадкой в Киеве или в Ереване. Ей хотелось, чтобы они узнали землю своих предков. В Кутаиси жила мать Левана, но Этери решила к ней не заезжать, лишний раз не напоминать сыновьям о бросившем их отце. Мать Левана и сама не рвалась общаться: в распаде семьи, как и во всем вообще, она винила бывшую невестку. «Свекровь моя, покойница…», – опять вспомнила Этери шутку старой приятельницы.

Зато в Бакуриани было сказочно хорошо. Мороз небольшой, солнечно, ветра нет, хоть загорай. Многие загорали. Этери поставила сыновей на лыжи, подаренные на Новый год. Конечно, она не повезла их на Кохту, высокую, больше двух тысяч метров, гору с тяжелым и коварным спуском, ограничилась горкой для начинающих в центре Бакуриани. Они покатались на местных лохматых конягах, съездили на лисью ферму и к минеральным источникам – попить настоящего боржоми, освоили парк аттракционов. Ей важно было одно: чтобы дети были заняты с утра до вечера, дышали целебным воздухом, веселились, учились кататься на горных лыжах, а по вечерам валились в постель в полном изнеможении.

Сама Этери тоже сильно устала: трудно справляться одной с двумя непоседливыми мальчиками. Но она ни минуты не жалела, что не взяла няню. Десять дней промелькнули как один миг, Этери привезла своих чертенят в Москву – веселых, загорелых до полного негритянства, как она говорила. За все время каникул они ни разу не вспомнили и не спросили об отце.

«Может, стоило оформить единоличную опеку над детьми? – думала Этери. – И сейчас еще не поздно. Они ему не нужны. И разрешение каждый раз не просить… Надо посоветоваться с Понизовским».


По возвращении она окунулась в работу. Сама занималась с сыновьями английским, а с Никушкой – еще и музыкой. Сандрик тоже был музыкален от природы, но наотрез отказался учиться. Этери нашла младшему сыну учителя музыки. А главное, поехала в приют вести уроки рисования.

Рисование Этери преподавала детям, рассказывала им, пока они трудились, истории из Вазари[15]. Ни у кого из этих детей не было художественного дарования, но их наивные рисунки, которые Этери даже не решалась поправлять, доставляли радость мамам. Разве этого мало? Она просто старалась занять их на часок интересным рассказом о жизни старых итальянских мастеров, пока они малевали домики, принцесс, собачек, маму, деревья, непременный солнечный круг с расходящимися пунктиром лучами, постепенно перенося краски на бумагу, одежду и собственный нос.

Взрослым она объясняла, что такое ракурс и перспектива, рассказывала о сочетаемости красок, о динамике геометрических форм, заодно давала советы, как выбирать одежду и обставлять квартиру. Одна из женщин с ее подачи нашла работу в цветочном магазине, правда, поначалу такую скромную, что жить приходилось в приюте. Ничего, ободрила ее Этери, лиха беда начало!

Женщина со сломанной ключицей добросовестно пересказывала ей все, что успела узнать о строении и типах шерсти, о скакательных, локтевых и плечевых суставах, о крупе, холке, «штанах», очесах и прочем. Гипс уже сняли, но предстояло разрабатывать атрофированные мышцы. Никто не взял бы ее на курсы грумеров с бессильно висящей рукой.

– У вас все получится, – уверяла ее Этери. – Вернете вы себе руку и поступите на курсы. Читайте пока про породы.

Она пыталась звонить знакомым и предлагать кого-то из женщин в горничные. Все отказывались брать с детьми. Этери поразило, как они говорят об этих детях: брезгливо, как о неких зверенышах, несущих бог весть какую заразу. «Бог такого не прощает», – подумала Этери, но вслух говорить не стала.

Одну женщину, правда, одинокую, без ребенка, ей удалось устроить офис-менеджером (читай: уборщицей) в компанию своего знакомого. Другую взяли поварихой – офисные обеды готовить. Она была знатной кулинаркой, в приюте все даже всплакнули, когда ей нашлось место, и она ушла. Ей положили такое жалованье, что она смогла снять квартирку. У нее было двое детей, но, к счастью, школьного возраста. Их устроили в группу продленного дня.

Двоих она определила к Нине Нестеровой в швейный цех и еще одну – в пошивочные мастерские при театре Галынина, там как раз освободилось место.

Но у нее было такое чувство, будто она вычерпывает море чайной ложечкой. За то время, что Этери проработала в приюте, появилось много новых лиц, изуродованных чьими-то кулаками. С ними еще предстояло долго и кропотливо работать, приводить в чувство, учить давать отпор обидчику. А уж потом искать для них работу.

Благодарные ученицы провели ее по всему приюту. На третьем этаже были спальни, но жить приходилось по два-три человека в комнате, и все равно места не хватало, спальни спускались на второй этаж, отнимая площадь у классов. Между обитательницами приюта неизбежно вспыхивали перебранки, но вообще-то Этери заметила, что все стараются быть вежливыми и терпеливыми. Она рассказала на уроке, как побывала в Японии, где такая скученность, что, если люди начнут еще и хамить друг другу, они просто не смогут жить.

Подготовив выставку мастера женской красоты, Этери пригласила на вернисаж весь приют. Пришли все – и побитые, и уже выздоравливающие. Пришли с детьми, пришли в своих секонд-хендовых шмотках, трогательно чистенькие, причесанные, подкрашенные… У некоторых обитательниц приюта была косметика, и они по-сестрински делились ею с остальными. Потом, захлебываясь от восторга, наперебой говорили Этери, что никогда в жизни такой красоты не видели. Она пообещала пригласить их и на следующую выставку – рисунков художницы Нестеровой.


В приюте Этери встретила знакомую актрису Юламей Королеву[16]. Вспомнила, что она сноха Софьи Михайловны, жена ее внука Даниила Ямпольского. Юламей была театральной звездой, но все-таки выкраивала время и давала избитым женщинам уроки самообороны. Она тоже вычерпывала море чайной ложечкой – учила этих забитых, сломленных духом женщин давать отпор. Безнадежное, казалось бы, дело, но блистательная Юламей приходила каждую неделю и свою порцию моря вычерпывала. Этери понаблюдала за ней немного. У учениц ничего не получалось, не хватало им ни силы, ни гибкости, ни быстроты реакции, но Юламей низким глуховатым голосом подбадривала их:

– Ничего-ничего, у нас все получится! Главное – вы здесь. Считайте, полдела сделали. Дальше пойдет проще. Мужик бьет для куража, потому что сдачи не ждет. Но задира – всегда трус. Даже самый слабый отпор его отпугнет.

Лозунг «Главное – вы здесь» не висел на стенах, но его повторяли как заклинание все работники приюта, начиная с Евгении Никоновны. Самый главный шаг вы уже сделали. Ушли от обидчика, не дали ему измываться над собой. Детей увели, уберегли. Остальное приложится. Ничего, как-нибудь проживем. В тесноте, да не в обиде.

Глава 10

Этери работала не покладая рук, стремясь хоть что-нибудь сделать для несчастных женщин. Ездила вместе с ними в магазин секонд-хенд, помогала отбирать одежду. Советовала, как одеться при приеме на работу, как произвести благоприятное впечатление. Многие любили одежду с блестками, пайетками и прочими, как говорила Этери, «наворотами». У нее духу не хватало сказать им, что это безвкусица. Они столького были в жизни лишены, так и эту маленькую радость у них отнять?

И все-таки она осторожно, стараясь не обидеть, давала советы. Не надо надевать блузку в клеточку с юбкой в цветочек. Что-нибудь одно должно быть однотонным. Не надо заправлять кофточку в юбку, лучше носить навыпуск: это зрительно удлиняет фигуру. Надо уважать одежду, а не придумывать для нее накладные украшения. Чем проще, тем лучше.

Они ее слушались. За пару месяцев она очень многих сумела устроить на работу. Стало быть, знает.

Однажды в свой день Этери вошла в переулок и издалека увидела, что одна из отделанных гранитом фасеток разбита, из стены словно вырван клок. Она ворвалась внутрь (охрана уже знала ее, пропускала беспрепятственно) и стрелой взлетела на второй этаж. Постучала в кабинет Евгении Никоновны и, не дожидаясь ответа, вошла.

Евгения Никоновна говорила по телефону и сделала Этери знак присесть и подождать. Пришлось сесть. По телефону, догадалась Этери, Евгения Никоновна говорила как раз о стене.

– Вы прекрасно знаете, кто это сделал. Прекрасно знаете зачем… Нашли бы, если бы захотели… Я что, должна делать за вас вашу работу? Вы даже заявления не приняли!.. Это бесполезный разговор, я не желаю терять время… Конечно, я буду жаловаться! Можете даже не сомневаться!

Она, не прощаясь, отключила связь и на мгновение опустила голову на руки. Этери тактично молчала. Впервые она видела эту сильную, всегда сдержанную и владеющую собой женщину в минуту слабости. Наконец Евгения Никоновна подняла голову и еле заметно улыбнулась ей.

– Кто это сделал? – спросила Этери. – Кто повредил стену?

– Кто конкретно – не знаю, но догадываюсь, кто за этим стоит. На наше здание претендует очень влиятельный человек. – Она назвала фамилию известного кинодеятеля, прозванного в обществе Снегоочистителем. Когда-то – Этери знала об этом по рассказам отца и деда – так называли скульптора Вучетича: используя административный ресурс, он загребал себе все государственные заказы на монументальную скульптуру. Теперь прозвище перешло к деятелю, занимавшемуся тем же самым в кино. – Он хочет построить здесь Дом приемов.

– На месте этого дома? – ахнула Этери. – Но это же совершенно невозможно! Это дом с ризалитами! Памятник архитектуры!

– Ему все можно, – горестно покачала головой Евгения Никоновна. – Он любые двери ногами открывает.

Этери много чего могла бы рассказать об этом человеке. Он всегда оставался при власти, сделал из этого профессию. Поддерживал самых разных людей – от митрополита-чекиста Питирима до коммуниста-демократа Руцкого. Как только Руцкой лишился власти, Снегоочиститель его кинул и переключился на премьера Черномырдина, даже баллотировался в депутаты от партии «Наш дом – Россия», но заседать в Думе не стал, ему это было неинтересно. Сыграл роль паровоза и отвалил на запасной путь. В Думу вместо него прошел кто-то совершенно безвестный.

Потом Снегоочиститель с такой же легкостью перешел от Черномырдина к Березовскому, стал его доверенным лицом на выборах, ездил в Карачаево-Черкесию, от всего сердца агитировал за кандидата. И столь же благополучно перекочевал от Березовского, когда тот вышел из фавора и вынужден был бежать на границу, к новой власти. Прилип к ней намертво.

Эта фантастическая непотопляемость, считала Этери, помимо его собственной наглости, беспринципности и бесстыдства, строилась на полном беспамятстве российского обывателя, у которого в голове ничего не держится, все выветривается через секунду. Пожалуй, на примере этого человека как нельзя лучше можно было объяснять выражение «оболваненные телевизором».

Этери была с ним знакома, но давно уже не кланялась, старалась не бывать там, где он бывал, и никогда не приглашала его на свои вернисажи. Отцу пригрозила, что если он будет знаться со Снегоочистителем, она с ним рассорится, как дедушка когда-то. Угроза подействовала.

Но сейчас она сидела и думала, как остановить Снегоочистителя. Надо найти какой-то подход…

– Расскажите мне все по порядку, – попросила Этери.

– Это началось еще в прошлом году, – заговорила Евгения Никоновна. – Вдруг пришла бумага из префектуры, что дом в аварийном состоянии и нам предлагается на время переехать. За МКАД, – добавила она с горечью. – Я им позвонила… ну, дозвониться им невозможно, пришлось идти туда с этой бумагой. Говорю: вы же понимаете, что наши женщины не доберутся за Кольцевую дорогу? Отводят глаза, экают, бекают, мекают… Я сразу почуяла недоброе. Из чего, спрашиваю, это видно, что дом в аварийном состоянии? Оказывается, какая-то комиссия – мы ее тут в глаза не видели! – это признала. Что, спрашиваю, на расстоянии? Отвечают, что у них есть норматив: по истечении такого-то срока дом признается аварийным. Я сказала, что никуда не уеду, пусть приходят и делают осмотр на месте. Пусть покажут мне, в чем оно заключается, это аварийное состояние. Но никто так и не пришел. Вы же видите, у нас все отремонтировано, пожарная безопасность на высоте…

Этери кивнула. Уж в чем в чем, а в пожарной безопасности она была докой.

– Я уж думала, вроде отбилась, – продолжила рассказ Евгения Никоновна. – Но нет, уже после Нового года пришла другая бумага, из Росохранкультуры. Нам предлагают освободить дом, потому что на него претендует другая организация. В Росохранкультуру я тоже ездила… Наверно, я сделала ужасную глупость, – заговорила она уже другим тоном. – Мне предлагали оформить дом в собственность, а я отказалась. Мне казалось, что так будет правильно: пусть дом принадлежит государству, а мы будем только жильцами…

– Не корите себя, – ласково остановила ее Этери. – Раз уж Снегоочиститель положил глаз на этот дом, он найдет предлог. Но я не понимаю… Тут довольно мало места, где он тут развернется со своим Домом приемов?

– Он хочет снести и соседний дом, тот, что в переулок выходит, кстати, тоже охраняемый, и те доходные дома, что в глубине стоят.

Этери ушам своим не верила. Снести целый старинный квартал ради… Ради чего? Ради еще одной стеклянной кубышки?

– По-моему, новый мэр обещал, что больше не даст уродовать исторический центр, – заметила она.

– Ну вы же знаете этого человека, – тяжело вздохнула Евгения Никоновна. – Что ему какой-то мэр, когда он с самим премьером вась-вась? Сейчас он старается натравить на нас жителей окрестных домов. Кто-то ходил по квартирам с жалобой, что они не хотят жить рядом с нами, от нас слишком много беспокойства. Это, мол, непедагогично: их дети гуляют во дворе, приходят из школы, а рядом женщины с побитыми лицами. Детей, дескать, это травмирует. Многие подписали. У нас и правда бывает шумно, когда мужья приходят скандалить, но это так редко…

– Простите, – перебила Этери, – а жители окрестных домов знают, что их он тоже собирается выселять?

– Нет, они не знали. – Евгения Никоновна устало улыбнулась. – Я им открыла глаза, и они отозвали жалобу, но в префектуре и в Росохранкультуре она до сих пор считается как бы действующей. Меня еще попрекали, что я панику сею! Насколько я поняла, план был таков: снести сначала наш дом, а потом уж поставить жильцов перед фактом, что их дома тоже будут сносить. А я их спугнула, переполошила, теперь они уже не на меня, а на нашу управу жалобы пишут.

– Ладно, я поняла, – кивнула Этери. – Давайте вернемся к повреждению.

– Это старый испытанный прием, – пожала плечами Евгения Никоновна, – наверняка вы тоже о нем наслышаны. Нарушить архитектурную целостность – и все, дом можно снимать с охраны.

– Да, прием мне известен, – подтвердила Этери. – Но что все-таки произошло? Как это получилось?

– Ночью тут якобы разворачивался какой-то грузовик и въехал в стену. – Этери хотела что-то возразить, но Евгения Никоновна покачала головой. – Знаю, знаю. Тут физически не может развернуться грузовик, да и характер повреждения не соответствует. Явно отбито молотком. Может, даже пневматическим. Но меня здесь не было, я у племянницы ночевала. Женщины говорят, слышали грохот, повскакали, но темно же, ничего не видно. И правда грузовик проехал. Номеров никто не заметил, не запомнил… Я сейчас в милицию звонила, когда вы вошли, но они…

– Прикинулись шлангом, – подсказала Этери. – У вас же вроде бы контакт с милицией?

– Очевидно, они получили новые инструкции.

Этери лихорадочно думала. При одном воспоминании о самодовольной, сытой и уже сильно потасканной физиономии Снегоочистителя ее охватывала дрожь отвращения. И этого человека многие находят привлекательным мужчиной! У него было порочное лицо растлителя малолетних. Он был похож на нечто такое, что хочется пошевелить палкой, чтобы не трогать руками.

Ладно, это все не суть важно. Встречаться с ним нельзя ни в коем случае, на него надо воздействовать на расстоянии.

– Скажите, а в Росохранкультуре кто курирует этот вопрос?

Евгения Никоновна назвала человека, с которым Этери была хорошо знакома, он даже пытался с ней заигрывать. Давно, еще в прошлой жизни.

– Я с ним поговорю, – решительно пообещала Этери.

И отправилась на урок.


К встрече с Саввой Григорьевичем Цыганковым она подготовилась очень тщательно. Многое проверила и выяснила, прежде чем ему звонить. Наконец позвонила и попросила о встрече. Он обрадовался, предложил пойти в ресторан, но Этери его осадила, заявив, что встреча будет чисто деловая. У него на работе.

– А в чем дело? – насторожился он.

– Назначь мне время, Савушка, – ответила Этери, – тогда и узнаешь. Я, конечно, могу записаться на прием…

– Нет-нет, зачем же? Для тебя всегда «окошко» найдется! Просто я думал, посидим где-нибудь по старой дружбе… Я слыхал, ты теперь свободная женщина…

Этери очень не понравился этот намек.

– За старую дружбу выпьем как-нибудь в другой раз, Савушка. А сейчас назначь мне время. У меня деловой разговор.

– Ну хоть намекни! – взмолился Савва.

– При личной встрече.

– Тебе нужно что-то вывезти за границу? Что-нибудь ценное?

– Тогда я обратилась бы не к тебе, Савушка, это не твой вопрос.

– Я могу поспособствовать, если вопрос сложный.

Они говорили по телефону, но Этери так и видела, как он надувается от гордости.

– Спасибо, но речь не о том. Итак? Ты же обещал найти мне «окошко»?

Савва выдержал паузу, видно, сверялся с расписанием, листал ежедневник.

– Тебе когда удобнее, во вторник или в четверг?

– Во вторник, – не раздумывая, ответила Этери.

– Хорошо. Скажем, к трем?

– Скажем, к трем, – насмешливо подтвердила она.


Цыганков был несколько насторожен, когда Этери вошла в его кабинет, но расплылся в улыбке, пожирая ее взглядом. Она была ослепительна в шелковой блузе цвета слоновой кости и темно-зеленом замшевом костюме от Нины Нестеровой. Приталенный жакет-казакин был стянут шнуровкой на спине, чтобы лучше сидел и подчеркивал стройность фигуры. Он сидел и подчеркивал. В ушах у Этери светились изумруды, кольцо с таким же изумрудом было у нее на пальце. Она умела с шиком носить драгоценности.

Когда-то Цыганков был архитектором, но сменял профессию на чиновничье кресло. Стал преуспевать, но в нем чувствовалась тщательно скрываемая неуверенность, даже некоторая неполноценность человека, выбившегося из низов, но так и не ставшего своим. Ему не хватало раскованности. Он носил костюмы от Бриони, часы от Картье, ходил в башмаках от Гуччи, водил кадиллак-купе и посещал статусные рестораны не потому, что ему все это нравилось, а потому что в тех кругах, где он теперь вращался, было принято носить костюмы от Бриони, часы от Картье, башмаки от Гуччи и так далее. Это было модно и позволяло держаться «в тренде». Недостаток уверенности Савва компенсировал преувеличенно-агрессивным напором в разговоре. Этери догадывалась, что втайне он ей слегка завидует.

Савва усадил ее, предложил кофе, от которого она мудро отказалась, и сказал:

– Итак, я тебя слушаю.

– Я пришла поговорить о приюте «Не верь, не бойся, не прощай».

Савва невольно поморщился. Искусство чиновничьей невозмутимости давалось ему с трудом. Но он тут же разгладил морщины на холеной, гладкой, чисто выбритой физиономии.

– А ты каким боком?.. Я что-то читал в Интернете, но не поверил.

Он намекал на синяк под глазом. К счастью, синяк потускнел, выцвел и испарился, не оставив следов. Этери получала дополнительное удовольствие всякий раз, как смотрелась в зеркало, даже вспоминала старый анекдот «продай козу». Стоило получить синяк и помучиться, чтобы понять, как без него хорошо.

– И правильно сделал. Я в этом приюте работаю. Преподаю рисование.

– А зачем тебе это нужно? – невольно вырвалось у Саввы.

– Давай не будем об этом. Раз работаю, значит, нужно. Я хочу поговорить о самом здании. Его нельзя сносить, это XVII век.

– А кто тебе сказал, что его будут сносить?

Этери насмешливо улыбнулась.

– Ну ты же знаешь: утром в эфире, вечером в кефире. Не финти, Савушка, давай начистоту.

– Ладно, давай начистоту, – тяжело вздохнул Савва. – Это немыслимо, нереально – устраивать такой собесовский режим в центре столицы. Я не только этот ваш приют имею в виду, – возвысил он голос, заметив, что Этери хочет ему возразить. – Ты хоть в отдаленной степени представляешь, сколько стоит земля в центре Москвы? Скоро введут налог на недвижимость с рыночной стоимости, и твои нищеброды все равно отправятся на панель.

– На панель? – переспросила Этери.

– Да это старая архитекторская шутка, – усмехнулся Савва. – Панель – в смысле панельные дома. Где-нибудь в Новогонореево.

– Или в Трипперово, – цинично усмехнулась Этери ему в ответ, просто чтобы показать, что она тоже умеет так шутить. – Могу тебя успокоить: приют освобожден от уплаты налога на недвижимость.

– Думаешь, это навсегда? – перебил ее Савва. – Все эти ельцинские штучки скоро отменят. Никто не будет этого терпеть.

– Не мой вопрос, – отмахнулась Этери. – Меня интересует само здание и окрестные дома. Их нельзя сносить, они старинные.

– Сомнительная старина. Первый дом по переулку особого интереса не представляет, задние – вообще доходные дома. Та же панель, вид сбоку.

– Знаешь, чем они отличаются от твоей панели? Вообще от всей вашей, с позволения сказать, архитектуры? Они построены с учетом человеческих пропорций. Они создают нормальную городскую среду, не подавляют, не обезличивают. А вы, господа современные архитекторы, придумали только два вида строений: панельные коробки и гангстерские офисы.

– Почему гангстерские? – не понял Савва.

О том, что современные офисные здания напоминают чикагских гангстеров 30-х годов, говорила Катя. И теперь Этери охотно изложила Савве ее версию:

– Моду на очки с зеркальными стеклами ввели гангстеры 30-х годов в Чикаго. Носили и в дождь, и в вёдро, чтобы никто не понял по глазам, за кем они следят и в кого целятся. Наши офисные здания с зеркальными стеклами похожи на головорезов Аль Капоне.

– Ты несправедлива. У нас есть новая гражданская архитектура…

– Дома типа «терем-теремок»? – насмешливо прищурилась Этери. – Та же панель, вид сбоку, как ты говоришь. Но я не за тем пришла. Речь идет о памятнике архитектуры. Посоветуй своему клиенту о нем забыть.

При упоминании о клиенте Савва поморщился, словно куснул больным зубом кислое яблоко.

– Только не делай вид, будто не знаешь, о ком я говорю, – добавила Этери.

– Послушай… – начал он, – я тут ни при чем. Ты же знаешь, это танк…

– Снегоочиститель, – подсказала Этери.

– Он может все, – продолжал Савва. – А этот твой памятник архитектуры уже можно списать, целостность нарушена.

– И мы даже знаем, кто ее нарушил, – с веселым бешенством усмехнулась Этери. – Ничего, стенку мы залатаем. Я уже договорилась с ребятами из «Архнадзора»[17], ждите митингов и демонстраций.

– Этери, я тебя просто не узнаю, – заговорил Савва с наигранно участливыми интонациями. – Что у тебя общего с этими экстремистами? Зачем ты во все это ввязалась? Неужто развод так повлиял?

Этери выдержала оскорбление, не поведя бровью. «А ты, Савушка, порядочная сволочь», – подумала она, но вслух ничего не сказала, просто сидела и молчала. Это ледяное молчание подействовало на Савву отрезвляюще.

– Ладно, извини, – бросил он. – Но я действительно не понимаю…

– А не надо тебе ничего понимать. Просто доведи до сведения клиента, что эту площадку он не получит.

– Он мне не клиент, – недовольно проворчал Савва. – Ты что, думаешь, он мне взятку дал?

– Я не думаю, я точно знаю.

– Это неправда!

– Хорошо, денег он тебе не давал, – примирительно заметила Этери. – Но ведь пообещал что-то? Говорят, вашу контору скоро упразднят. Но ты мог бы напоследок заняться своим прямым делом – охраной культуры. Ничего, без куска хлеба не останешься. Ты же архитектор! Я тебе устрою парочку заказов. А ты останови Снегоочистителя.

– Тебе легко говорить… – завздыхал Савва. – Он уже заручился поддержкой на самом верху.

– На самом верху? На самом верху – это где? В Кремле? – спросила Этери. – А мы найдем кого-нибудь еще выше.

Слова Саввы навели ее на мысль. Снегоочиститель на каждом шагу талдычил о своем православии. Этери об этом не подумала, идя на встречу с Саввой, она выстраивала оборонительные рубежи совсем в другом месте, но теперь вынула телефон. То, что она замыслила, требовало огромной жертвы, но дедушка сам ей говорил: бывают случаи, когда детский рисунок важнее и дороже картины Рембрандта.

– Если я его остановлю, – подняла она глаза на Савву, – ты со своей стороны поспособствуешь?

Савва был явно ошарашен.

– А как ты его остановишь?

– Сейчас увидишь. – Этери искала в карте памяти нужный номер. – Послушай, он уже уничтожил Музей кино. Ради чего? Ради еще одного паршивого ресторана. Он вышвырнул на улицу Центр детского творчества ради своей поганой студии. Другого места не нашлось! А теперь хочет наехать на этих несчастных женщин. Почему они должны отправляться за МКАД? Пусть сам туда катится со своим Домом приемов! Тем более он на машине и его гости тоже. А избитые женщины – нет.

– Ты не понимаешь, – опять вздохнул Савва. – Ему нужен дом в Центре. А в этом месте… Там такой красивый замысел… Если снять все эти дома, подъездная дуга вписывается с поворота в переулок…

– А-а, так это ты будешь ее вписывать, эту подъездную дугу? – догадалась Этери. – Он тебе заказал проект? А еще говоришь, взяток не давал. А бога ты не боишься, Савушка? Вот сейчас и проверим. – Этери нашла и набрала нужный номер. – Отец Владимир? Здравствуйте, это говорит Этери Элиава. Извините, я не помешала? У меня к вам просьба. Организуйте мне разговор со Святейшим. Всего пять минут, по телефону. Прямо сейчас, если можно.

У Саввы Цыганкова глаза округлились, как блюдечки. Этери весело подмигнула ему. Как и начальник пожарной службы, он не верил, что она может вот так запросто общаться с сильными мира сего.

Руководитель пресс-службы патриарха, которому она звонила, спросил, на какую тему Этери желает общаться со Святейшим.

– Передайте ему, пожалуйста, отец Владимир, что речь идет о картине моего деда «Вознесение Христа», – ответила Этери. – Я хочу передать ее патриархии. Да, ту самую, что ему так полюбилась. Ну икону, не будем спорить. Нет, не пожертвовать, а передать. Бесплатно, но не безвозмездно, у меня есть два условия. А вот об этом я и поговорю со Святейшим.

Наступила пауза.

– Ты… ты не шутишь? – прошептал Савва. – Ты будешь говорить с патриархом?!

– Смотри, глаза не потеряй, – посоветовала Этери, опустив телефон. – Ты так на меня вылупился… А почему бы мне не поговорить с патриархом? Он жаждет заполучить одну картину моего деда… То есть жаждет-то не одну, но получит одну. Если выполнит мои условия.

Дед Этери Сандро Элиава в советские времена, даже при Хрущеве, когда это было смертельно опасно, писал, как тогда говорили, «произведения религиозного содержания». В числе прочих он создал «Вознесение Христа», грандиозное, потрясающее по силе полотно, исполненное в технике гризайли[18].

В колымских лагерях, куда попал после войны, Сандро Элиава потерял две трети зрения. Но он продолжал работать. Носил сильные очки, немилосердно напрягал глаза. Гризайль как нельзя лучше соответствовала его замыслу. Христос, которому художник дерзко придал портретное сходство с собой, возносился в снежном облаке над бескрайней белой равниной. Редкий, нищий лесок из полумертвых елок и далекие сопки обозначали горизонт, по краям тянулись шахтные отвалы и серые домики – бараки… Перспектива была сознательно нарушена, средний план вынут, как на картинах Возрождения, мученическая фигура Христа, выписанная со скульптурной выпуклостью, заслоняла смутный, сливающийся с фоном пейзаж.

Эта картина, впервые выставленная только при Горбачеве, привлекла внимание двух покойных патриархов. Они убеждали художника передать ее церкви, но Сандро отказался. Просил об этом и новый патриарх. После смерти Сандро Элиавы он обратился к внучке художника, которой Сандро завещал все свои работы, но Этери тоже отказалась. Ее дед хотел передать «Вознесение» в Грузию, патриарху Илье Второму, и сейчас, ожидая ответа, она про себя молилась, просила прощения у бога.

Но вот совещание на том конце закончилось, голос руководителя пресс-службы торжественно произнес в трубку: «Сейчас вы будете говорить со Святейшим».

– Здравствуйте, владыка. Перехожу сразу к делу. Предлагаю вам «Вознесение», но с двумя условиями. Во-первых, картина… Да-да, икона. Извините. Икона должна быть выставлена на всеобщее обозрение. Пусть ее увидит как можно больше людей… В храме Христа Спасителя? Хорошо, договорились. Это первое, но не главное условие. Во-вторых, прошу вас образумить вашего верного прихожанина. – Этери назвала имя и фамилию Снегоочистителя. – Он хочет снести дом в центре Москвы, приют для женщин и детей, пострадавших от насилия…

Савва подался всем телом вперед, хотя ничего не мог услышать, кроме голоса Этери, объяснявшей, о каком приюте речь.

– Да, владыка, я понимаю. Церковь выступает за целостность семьи. Но ведь церковь осуждает кровопролитие, а уж тем более убийство. Бить женщину, калечить, убивать – разве это семья? К тому же речь идет о памятнике архитектуры. Нашу историю, нашу гордость принести в жертву алчности этого господина?.. Я знаю, что он верный сын церкви… Чего я хочу? Я хочу, чтобы вы вашим веским словом предостерегли его от впадения в смертный грех. Алчность ведь считается смертным грехом? И не наедине, а публично, иначе он не поймет. Я прошу вас обратиться к нему прямо по имени, чтобы он оставил в покое несчастных женщин. А заодно и дом с ризалитами.

Этери еще послушала. Говорила она спокойно и вежливо, но без подобострастия.

– Нет, я настаиваю на публичности… Разумеется, я верю вашему слову, владыка патриарх, но, прошу меня простить, я не доверяю этому господину. Боюсь, верный сын церкви может ослушаться даже вас… Да, я понимаю, вы не хотите скандала. Ладно, другой вариант: освятите приют. Это могло бы его остановить… Нет, приют не имеет отношения к ювенальной юстиции…[19] Ну что ж, очень жаль. Значит, «Вознесение» вам не нужно. Я передам его в один из грузинских монастырей… Этого хотел мой дед. Я готова нарушить его волю, если вы поможете мне отстоять приют… Как? Хорошо. Отлично. Поговорите с ним. Нет, остальные полотна я пока не готова отдать, а «Вознесение», считайте, уже ваше. Я свяжусь с вашим юротделом, оформим дарственную. Управление делами? Хорошо. Отец Владимир мне поможет. Всего вам самого доброго, святой владыка.

Этери вскинула веселый взгляд на Савву. Он все еще не верил.

– Ты говорила с патриархом?

– Нет, с тасманским сумчатым волком. Шутка. Тасманских сумчатых волков всех давно истребили. А что тебя так удивляет? Да, говорила. Только что, на твоих глазах… вернее, ушах.

– И ты отдашь картину… Она миллионы стоит! Ради каких-то баб?

– Савушка, давай не будем ссориться. У меня настроение хорошее.

– Ты обещала мне помочь с заказами…

– Ничего я не обещала. Ты же мне не помог!

– Я могу помочь, – возбужденно заговорил Савва, торопясь вскочить на уходящий поезд. – Я мог бы тебе и картину сохранить…

– Я уже слово дала. Но если можешь повлиять на Снегоочистителя, буду тебе признательна. Он ведь на этом не успокоится, присмотрит другой дом под снос…

– Давай встретимся в неформальной обстановке, – предложил Савва. – Приглашаю тебя в «Цвет ночи».

Этери усмехнулась. «Цвет ночи» – клуб, где собирается модная и богатая тусовка. Самое место для Саввы.

– Там поговорить не дадут, давай лучше сходим в другое место. Я тебя приглашаю.

Она договорилась со знакомым богатым бизнесменом, решившим перебраться из Сибири в Москву, потом позвонила Савве и пригласила его посидеть в деловом клубе. В этом клубе бывал Леван, но Этери решила не морочить себе голову и не думать о нем. У нее тоже была клубная карточка, и она имела право пригласить гостей. Но оделась и причесалась в этот день с особой тщательностью: вдруг придется столкнуться с бывшим супругом? Так хоть не краснеть…

Проклиная себя самыми черными словами, Этери подспудно все-таки надеялась его увидеть. О, разумеется, она не стала бы устраивать публичную сцену, как та ее давняя приятельница! Но пусть ее бывший увидит, что потерял. От этого тщеславного желания она никак не могла отрешиться.

Его там не было. В утешение ей оставалось лишь наблюдать за Саввой. У него вытянулось лицо, когда, придя в клуб, он увидел, что они будут обедать не одни, а в компании другой пары. Этери представила своих знакомых, сказала, что им нужен загородный дом. Савву расписала как звезду архитектуры, сказала, что он строит современно, оригинально и со вкусом.

Он получил заказ на проектирование дома, но остался недоволен. У него было совсем другое на уме…


Патриарх поступил дипломатично: объявил, что берет приют «Не верь, не бойся, не прощай» под свое покровительство. Сам, правда, не приехал, но прислал представительную делегацию на освящение богоугодного заведения. Со Снегоочистителем поговорил приватно, ему не хотелось выносить сор из этой избы и прилюдно ссориться с верным сыном церкви. Для Этери имел значение только результат, а результата Святейший добился: верному сыну церкви пришлось отступить. Имя Этери патриарх, видимо, не назвал, потому что Снегоочиститель окольными путями начал выяснять, кто порушил его замечательный проект: до Этери дошли такие слухи. Она не просила умалчивать о ее роли, но мысленно поблагодарила патриарха.

Верная слову, Этери передала патриархии «Вознесение Христа». И тут уж сама настояла, чтобы ее имя не упоминалось.

– «Пусть левая рука твоя не знает, что делает правая», – процитировала она чиновнику из управления делами патриархии Евангелие от Матфея.

Передача иконы была оформлена «от безымянного дарителя». А в приюте ее встретили как героиню.

– Как вам это удалось? – спросила Евгения Никоновна.

Этери пожала плечами.

Они заделали брешь в стене, Этери отыскала на строительном рынке подходящий по цвету гранит, и под ее руководством рабочие восстановили разбитую фасетку.

Глава 11

Савва все не оставлял ее в покое. Позвонил и пригласил-таки в «Цвет ночи». Этери решила принять приглашение, просто чтобы не обижать его. Росохранкультуру и вправду ликвидировали буквально через пару недель после их памятного разговора. В таких условиях Этери тем более чувствовала себя обязанной утешить Савву.

Она нашла ему еще пару заказов на строительство, можно сказать, сформировала портфель. Устроила даже участие в конкурсе на проектирование нового здания гостиницы в Москве. Тут уж она не могла гарантировать победу, впрочем, Савва все равно остался доволен. Но он так жаждал показаться с нею в свете, в настоящем центровом месте…

Они встретились в Большом Козихинском переулке. Посмотрели маловразумительный, замогильно тоскливый артхаусный фильм, который Катя назвала бы «холодным интеллектуальным дерьмом»: чей-то сон, оказывающийся еще чьим-то сном и еще чьим-то сном… Похоже, сам автор забыл, кто кому снится. Этери перестала отслеживать сны где-то на середине картины. А потом Савва, лопаясь от гордости, провел ее в ресторан.

«Что он в этом находит?» – молча удивлялась Этери.

Савва раскланивался со знакомыми, она тоже кивнула кое-кому, даже не слишком вникая, с кем здоровается. И вдруг увидела Левана с золотуськой.

Этери обмерла. Она совершенно не ожидала увидеть его здесь! Леван никогда не интересовался артхаусным кино и прочими высоколобыми штучками, считая их пижонством. После этой тягомотины Этери готова была с ним согласиться. Но его и не было на просмотре, он появился только в ресторане. Похоже, его притащила сюда золотуська. Не одному только Савве хотелось покрасоваться в центровом месте.

На золотуське было платье из цехинов, ослепительно вспыхивающих и напоминающих зеркальный шар, какие обычно подвешивают под потолком в дискотеках. Роскошное бриллиантовое колье у нее на шее и спускающиеся каскадом бриллиантовые серьги терялись в этом дешевом блеске.

Сама Этери оделась много скромнее: простое черное платье-коктейль. Только на запястье, на пальцах и в ушах сияли ничем не затмеваемые бриллианты. Но у нее резко испортилось настроение. Она ела, не различая вкуса и, насильственно растягивая губы, улыбалась Савве. Попросила водки, выпила залпом и опьянела. Опьянела легко и приятно, на нее накатила веселая бесшабашность. Она попросила и выпила еще. Савва обрадовался, увидев, как она оживилась и похорошела.

– Савушка, я не голодна. Знаешь что? Пойдем к тебе, – предложила Этери.

Он был счастлив. Он как раз толковал ей о том, что собирает картины, причем не модерн и тем более не постмодерн, не импрессионистов даже, а малых голландцев, и усиленно приглашал в гости на них полюбоваться. Этери прекрасно поняла, что малые голландцы в эту минуту не особенно его волнуют, как и ее, впрочем.

Савва расплатился за столик, хотя они успели съесть только закуску, и повел Этери в гардероб. В клуб он пришел пешком, так как жил рядом, в Трехпрудном переулке. А вот Этери приехала на машине, на своей спортивной «Мазерати». Служитель подогнал ее машину к подъезду, Этери села за руль.

– Давай я поведу, ты же выпила, – предложил Савва.

– Не дрейфь, не так много я выпила. Кстати, ты тоже пил.

Он решил не спорить, предвкушая самое настоящее свидание с ночевкой. Этери благополучно доставила его к дому и поднялась вместе с ним в квартиру.


В половине четвертого утра она с трудом выбралась из этой квартиры – несчастная, протрезвевшая, почти больная. Савва пытался ее удержать.

– Ну ты куда? Темень на дворе! Ну все же было хорошо…

Все было ужасно, но Этери не смогла ему в этом признаться. Просто сказала, что ей нужно к детям.

– Ты выпила, как ты машину поведешь?

– Все уже выветрилось. Не беспокойся, я нормально доеду. Зато сейчас пробок нет, – ввернула Этери.

– Ты картины даже не посмотрела…

– Как-нибудь в другой раз, – бросила она, прекрасно понимая, что другого раза не будет.

Ей хотелось избавиться от него поскорее, остаться наедине со своими мыслями, со своим позором. Савва проводил ее до машины, потребовал, чтобы она обязательно позвонила, когда доберется до дому. Видно, надеялся, что свидание у них не последнее.

Ни он, ни она в эту минуту не подозревали, что больше не увидятся. Никогда.

Этери села за руль и поехала. Настал уже март, а на дворе – настоящая зима, весной и не пахнет. В «Мазерати» печка была слабенькая, но Этери не замечала холода, пытаясь осмыслить, что же произошло. Ничего же не случилось! Она переспала с мужчиной. Ну и что? Она свободная женщина, имеет право. Она никого не обманывала.

Она себя обманывала. Савва, в общем-то, совсем неплох, он в приличной форме, у него нормальное тело, вполне спортивное, подтянутое на тренажерах, размятое массажистами… Почему же ей так тошно?

Дело не в Савве, дело в ней самой. Не надо было пить водку, не надо было набиваться к нему домой, не надо было ложиться с ним в постель. Этери уже сама не понимала, чего ее так повело. Увидела Левана с золотуськой? Ну и что? Она и раньше видела Левана с золотуськой, показали добрые люди. Она уже все это пережила. Ведь пережила? Что пошло не так?

Все пошло не так с самого начала. Ее тело сопротивлялось этому с порога, даже пока она была пьяна. Да не была она пьяна, чушь какая! Она не пьянеет от двух рюмок водки. И все-таки разум отключился. Разум отключился, а тело все-таки сопротивлялось, норовило выставить вперед углами локти и колени, оборонялось, кричало: не надо, не надо, не надо! Тело было умнее глупой головы и упрямого сердца, а она не послушала. Не думала, что ей будет настолько плохо.

Этери бросила машину прямо на подъездной дорожке, не заводя в гараж, и проскользнула в дом. Ей хотелось скорее вымыться. Валентина Петровна заботливо оставила ей свет в холле и на лестнице. Этери поднялась к себе в спальню, на ходу сбрасывая туфли, сдирая маленькое черное платье. Ей хотелось содрать с себя кожу. Звонить Савве? Обойдется. Она послала эсэмэску: «Я дома». Хватит с него.

Никогда она раньше так не разбрасывала вещи! А тут все оставила, где упало, – платье, сумку, чулки, белье, драгоценности – и побежала в ванную.

Ничего же не случилось, твердила себе Этери, яростно намыливаясь. Но почему же тогда она чувствует себя ночным горшком? Почему ей хочется вымыться изнутри? Леван… К черту Левана, Леван тут ни при чем. Он предал ее, ушел, и она от него ушла. Окончательно ушла вот только сейчас, когда переспала с Саввой. Это нельзя назвать изменой. Леван первый ей изменил. Порушил, уничтожил их любовь.

Но Леван… он порушил и уничтожил только свою половину любви. А она свою – хранила. Вот до этих самых пор Этери была перед ним чиста. Чиста перед собственной совестью. Она ничем не замарала, не предала свою половину любви, пока не легла в постель с Саввой. А ведь не очень-то и хотелось! Хотелось только насолить Левану. Ну вот ты и получила, девочка. Ешь теперь эту соль.

Утирая слезы, Этери вылезла из ванны. Все бесполезно. Теперь уже плачь не плачь, надо как-то жить дальше. За окном светает, совсем уже утро… Она легла в постель, прекрасно понимая, что не уснет.

Ничего страшного, успокаивала она себя. Ничего не случилось, надо просто забыть. Легко сказать – забыть, когда само вспоминается! Отвратительные подробности безлюбого совокупления так и вставали перед глазами, словно кто-то приговорил ее смотреть порнофильм. Как в «Заводном апельсине»[20], когда и глаза закрыть нельзя! Да что там глаза, она кожей чувствовала мерзкие прикосновения. Хоть вылезай из постели и снова тащись под душ!

Она всегда была смелой – в словах, в поступках, в манере поведения. Многие знакомые считали, что у Этери секс – не повод для знакомства, и страшно удивились бы, доведись им узнать, что за всю жизнь у нее был только один мужчина. А теперь вот – два. Ну или полтора.

Утром Этери поняла, что встать с постели не сможет. Она чувствовала себя разделанной рыбой, из которой вытащили хребет. К ней заглянула Мадина, Этери сказала, что заболела. Мадина принялась собирать разбросанные вещи, Этери хотела отослать ее, но за дверью уже слышался топот: мальчики встали и требовали маму.

– Мам?

– Мам?

– Я плохо себя чувствую, – сказала Этери. – Я полежу, а вы одевайтесь, завтракайте и идите в школу.

– А что с тобой? – спросил Никушка. – Ты простудилась?

– Да, наверно, – фальшиво улыбнулась Этери. – Все тело ломит. Ничего, это скоро пройдет. – «Если бы!» – добавила она мысленно. – Я полежу, и все пройдет. Идите, Валентина Петровна вас покормит. Скоро в школу.

Сандрик молчал и смотрел на мать, набычившись. Не поверил, поняла Этери. Ему скоро десять, он уже большой… Нет, глупости, он еще маленький! Сама она в десять лет стружку пробовала на вкус!

Он подошел к ней.

– Кто тебя обидел, мам?

– Меня? – Про себя Этери подивилась проницательности сына. – Ну что ты, сынок, кто меня обидит – трех дней не проживет! Нет, я просто приболела немного. Не подходи ко мне, вдруг это заразное? – Мысленно она обругала себя последними словами. – Идите скорей завтракать.

– А ты?

– А мне Мадина кофе принесет, я больше ничего не хочу. – На самом деле ей хотелось удавиться. – Я лучше посплю еще чуть-чуть.

Опять ложь. Какое там «еще чуть-чуть», когда она глаз не сомкнула? Но мальчики послушались, ушли.

Этери тяжело откинулась на подушки. Надо встать. Сегодня ее день в приюте, надо ехать на урок. Ну вот сейчас, пусть мальчики в школу уедут, не хочется при них ходить в разобранном виде. А может, не ездить? Сказаться больной? Этери было совестно перед несчастными женщинами, перед их детьми… Они не знают таких «страданий». Многие женщины откровенно признавались, что им не хватает мужчин. Не тех, ненавистных, из-за которых они попали в приют, но нормальных, хороших мужчин. Только где их возьмешь, этих нормальных?

Проработав несколько месяцев в приюте, Этери начала представлять себе мир, населенный хамами, громилами и насильниками. И никаких перспектив, если только она не поможет, не научит, не устроит на работу… Вот Дарья с Марьей как хорошо у нее прижились! Анечка окрепла, начала уверенно ходить, научилась разговаривать… Округлилась, щекастая стала, румянец появился… Вот и хорошо… Надо будет устроить выставку детского рисунка… Их рисунков… И опять всех позвать. Да, это мысль…

Этери не заметила, как забылась сном.

Мадина с Валентиной Петровной не стали ее будить, и она чуть было не проспала. Молнией сорвалась с постели, кое-как причесалась, на ходу, всовывая руки в рукава, перехватила что-то на завтрак и поехала. Попросила Игоря отвезти ее в город на «Инфинити» (у самой сил не было сесть за руль), а Аслана – забрать мальчиков из школы на их любимой «Мазерати». Скоро они уже перестанут помещаться вдвоем на пассажирском сиденье. Растут… Наверное, с «Мазерати» придется расстаться, а то они ссориться начнут. Леван… Стоп. Откуда взялся Леван? Вон из ее головы, нет его больше.

Надо съездить купить детям новую одежду. Летнее-то все сгорело! Ну и себе любимой что-нибудь прикупить. Съездить к Нине Нестеровой… Она же выставку хочет делать! А заодно и прибарахлиться…

Ее мысли прервал звонок сотового телефона. Звонила одна из прежних подружек, еще из прошлой жизни. Позвонила как ни в чем не бывало:

– Привет, Этери, говорят, тебя видели вчера в «Цвете ночи» с Саввой Цыганковым!

– Кто говорит? – неприветливо ответила Этери вопросом на вопрос.

– Маринка Шаповалова. Она тебя там видела.

– Да? А я ее не заметила.

Этери чуть было не добавила «Так и передай», но сочла это излишним. И так передаст, без всяких хлопот с ее стороны. Но, оказывается, поход в «Цвет ночи» с Саввой Цыганковым повысил ее капитализацию в глазах света! Она опять становится персоной грата. «Ах, какой реприманд неожиданный!»[21] – с едкой иронией подумала Этери.

– Ну и как он? – нетерпеливо расспрашивала подружка.

– Да вроде жив был, когда прощались. Чего ты меня-то спрашиваешь? Спроси его самого. Вы же знакомы!

– Ну брось… Ну скажи…

Но Этери настойчиво играла в неведение.

– Не знаю, о чем ты. Если о постели – у меня с Саввой чисто деловые отношения.

– Вы ушли из клуба вместе.

– Но эту ночь я провела одна у себя дома, – упорно лгала Этери.

Это было даже не совсем неправдой. Савва ее не выдаст. Да, он подловат, в чем Этери имела случай убедиться, но он не станет хвастать, что провел с ней ночь. Часть ночи. Это повредило бы в первую очередь ему самому. Женщины не любят болтливых мужиков, не умеющих хранить секреты.

– А он, между прочим, неженат, – гнула свое подружка. – Ну разведен, конечно, но сейчас он один.

– Это не повод вешаться ему на шею. Извини, но Савва не в моем классе. Я ему помогала работу найти. Ну пока, Ир, извини еще раз, у меня дел по горло.

Они ехали по Москве. Утренний час пик прошел, но движение было плотное. Как бы не опоздать.

Этери прислушалась к своим ощущениям. Вчерашнего надрыва не было, но все же слегка замутило. Рассказать кому-нибудь? Маме? Кате? Софье Михайловне? Нет. Ни с кем она делиться не будет. Ну было. Было и прошло. Она сделала глупость. Очень распространенную, всем хорошо знакомую глупость: в отместку одному мужику переспала с другим. Хуже стало только ей одной. И все, хватит об этом. Жизнь продолжается. Надо подумать о делах. Надо найти секретаря.


После уроков – с детьми и со взрослыми – Этери поделилась с Евгенией Никоновной и Софьей Михайловной своей идеей выставки детского рисунка.

– Мы можем сделать из этого фандрейзер.

– Продавать рисунки? – спросила Евгения Никоновна.

– Нет, продавать не будем, хотя… почему бы и нет? Сделаем из этого игру. Представляете, как они будут гордиться, что их рисунки заработали приюту много денег?

– Их рисунки дороги родителям, – возразила Евгения Никоновна.

– А родителям они новые нарисуют, – поддержала идею Этери Софья Михайловна.

– Ну тогда решено: делаем выставку.

И все три женщины радостно переглянулись.

Выйдя из приюта, Этери позвонила отцу.

Он преподавал в Суриковском институте и в Академии художеств. И там, и там у него были аспиранты.

– Папа, здравствуй. Ты можешь сейчас говорить?

– Могу, у меня заседание кафедры только что закончилось.

– А ты где? – спросила Этери.

– Я на Пречистенке.

Значит, Академия художеств. Отлично, это близко.

– Пап, я тут неподалеку, давай встретимся, посидим где-нибудь. Давай в «Ванили». Я угощаю.

Авессалом Элиава был человеком небедным, но не мог себе позволить вот так запросто пойти в дорогой ресторан «Ваниль». У его дочери в этом смысле было куда больше возможностей. Но она с радостью обменяла бы все свои деньги на жизнь в полноценной семье, на душевный покой.

Они договорились встретиться прямо на месте. Кто первый придет, пусть закажет столик и предупредит метрдотеля, что ждет гостя.

Отец пришел первым, но и Этери вскорости присоединилась к нему.

– Как ты, папа? – спросила она, садясь за стол.

– Я-то в порядке, а вот ты немного осунулась, как мне кажется.

– Работаю много. Я об этом и хочу поговорить, пап. Хочу нанять секретаря. Подберешь мне кого-нибудь? – продолжила Этери, когда им принесли меню и они сделали заказ. – И Алину я хочу уволить. Все равно ей защищаться скоро. Но на ее место у меня уже есть человек.

Авессалом Александрович глянул на дочку с легким раздражением. Это был отголосок их давнего спора. Он считал, что студенты должны учиться, недаром само слово «студент» буквально означает «учащийся». Но все они в последние годы предпочитали работать и ради работы, как ему казалось, жертвовали учебой. Со второго, некоторые даже с первого курса, – а уж с третьего все поголовно! – устраивались на работу.

– Ты же знаешь, как я к этому отношусь! – вздохнул он. – Вот только что назначил одному время на пересдачу зачета, а он мне: я в этот день не могу, у меня работа! А зачем тогда учиться? Ради «корочек»?

Этери улыбнулась. Им подали закуски, она принялась за еду. Слава богу, наконец-то проголодалась.

– Прикажешь им на стипендию с голоду помирать? Ее на проездной не хватает! Может, им вагоны разгружать? Они художники, им надо руки беречь. По-моему, работа – это однозначно хорошо. И хорошо, что они ее ценят.

– Выше учебы? – возмутился отец.

– Папа… Лучше работать, чем водку глушить или наркотики. Я в приюте такого насмотрелась…

– Не понимаю, что ты там делаешь. – Это был еще один спор, не столь давний, но не менее ожесточенный.

– Преподаю, – спокойно ответила Этери.

– Ты могла бы преподавать в академии…

– Спасибо, не хочется. Ты же знаешь, как я отношусь к господину Церетели.

– А что тебе дает твой приют?

– Спасение, – совершенно искренно признала Этери. – Давай к делу, пап.

– Конечно, я могу кого-нибудь порекомендовать, но ведь это работа на полный день…

– Точно, – с улыбкой кивнула Этери. В присутствии отца она изо всех сил старалась казаться веселой. – Но мне не нужен студент, можно же найти аспиранта! На сессию буду отпускать, обещаю.


Отец помог ей найти секретаря. Этери побеседовала с несколькими аспирантами, и один показался ей перспективным.

– Я был у вас на последней выставке на Винзаводе, мне понравилось, – сказал он.

Это была выставка мастера прекрасного женского/детского тела.

– А я думала, меня за нее пришибут, – насмешливо отозвалась Этери. – Рецензии были просто погромные.

– Не обращайте внимания. Это стиль, даже тренд, ничем не хуже любого другого. Возьмите Роба Хефферана или Стива Хэнкса. Тот же стиль, только еще ближе к фотографии. И они оба бешено популярны.

– Они оба мне совсем не нравятся, – призналась Этери. – Наш все-таки живее, теплее, ближе к живописи. Хоть видишь работу кисти. А у Хефферана, да и у Хэнкса тоже мне непосредственности не хватает.

– Но они оба работают в формате «Сусанна и старцы»[22].

– Вовсе нет, – возразила Этери. – Формат «Сусанна и старцы» – это распаленная похоть. А тут? Где тут похоть? Фигуры статичные, позировочные, холодные до ужаса. Техника сумасшедшая, особенно у Хэнкса, но приходится высматривать какую-то там легкую размытость в уголке, чтоб понять, что это все-таки не фото. Мне это неинтересно. И оба – типичные ханжи. Все задрапировано до подмышек. Почему не сделать настоящее честное ню? Это умели еще Веласкес и Гойя! – Она помрачнела. – Наш тоже драпирует интимные места.

– Ничего, на вашу выставку очереди стояли, – утешил ее молодой человек.

Его звали Иннокентий, но он сказал, что ему это длинное пышное имя не нравится, и попросил называть его Кенни.

– Как в «Южном парке»? – спросила Этери. – Его же убивают в каждой серии! – И она изобразила страдальческий возглас из мультфильма: – «Они убили Кенни!»

– Ничего, в каждой новой серии он воскресает как ни в чем не бывало. Кенни-неваляшка, – улыбнулся Кенни.

Поговорив с ним, Этери убедилась, что Кенни разбирается в живописи, знаком с современными течениями и именами, прекрасно воспитан. Но кое-что ее смущало. Хрупкость, даже некоторая изломанность облика. С полдюжины серебряных колечек в левом ухе, причем не все они пронзали мочку, одно сидело высоко, на самом изгибе ушной раковины. Она понятия не имела, что это означает и означает ли что-нибудь вообще, но на всякий случай спросила:

– Простите за личный вопрос. Вы гей?

Кенни сразу насторожился, даже обиделся.

– А это имеет отношение?..

– Просто хочу кое-что прояснить. У меня двое сыновей, я имею право знать, чего мне опасаться.

Кенни рассердился. Этери даже решила, что он откажется от работы.

– Да, я гей, – заговорил он возбужденно. – Почему все считают, что раз гей, так обязательно педофил? У меня есть постоянный партнер, мы снимаем квартиру. Фамилия не настоящая, я взял псевдоним, все документы поменял, ушел из дома. Родители гомофобы, – добавил он с горечью. – А педофилы, к вашему сведению, с таким же успехом любят девочек, как и мальчиков.

– Не обижайтесь, – попросила Этери. – Я ничего против вас не имею.

– Но? – продолжил за нее Кенни. – Я же слышу, там есть «но». На работу не возьмете? Могу справку принести, что я здоров.

– Не надо справки. Живите себе как хотите, это ваше дело. У вас машина есть? Придется много ездить.

– Есть.

– Отлично. Договорились?

– Договорились, – улыбнулся он.


Ей не пришлось сожалеть о сделанном выборе. Кенни остался работать у нее и после окончания аспирантуры, сказал, что никакой другой работы ему не надо. Он не был амбициозен, хотел только, чтобы прилично платили и не лезли в душу. Этери обоим требованиям соответствовала сполна.

А в галерею на Арбате она взяла женщину из приюта, Наталью Трофимовну Лебедеву. История Натальи Трофимовны была, пожалуй, одной из самых страшных приютских историй. Она, как и большинство женщин, пришла в приют с синяками на лице, только побои ей наносил не муж, а сын. Муж у нее был лежачим инвалидом, она надрывалась, ухаживая за ним, да еще и работала. Сын тем временем вырос алкоголиком. Наталья Трофимовна во всем винила только себя. Не уделяла внимания сыну, вот и…

Когда ее муж наконец отмучился и умер, сын начал избивать ее в открытую. Ему постоянно нужны были деньги на водку, на наркотики, к которым он пристрастился в последнее время… Наталья Трофимовна была одной из немногих обитательниц приюта с высшим образованием, но она работала преподавателем-почасовиком в одном из московских технических вузов, и ее уволили за синяки на лице. Нельзя же преподавать с таким лицом!

Она обратилась в приют в минуту крайнего отчаяния. Категорически отказалась «фиксировать» побои и жаловаться в милицию. По-прежнему придумывала для сына разные оправдания. Евгения Никоновна просто позволила ей жить в приюте. Сын тем временем сдал ее квартиру внаем, чтобы деньги были, а сам прибился к дружкам, с которыми вместе, как они говорили, «ширялся».

Наталье Трофимовне было уже пятьдесят, она не могла найти новую работу. Ее специальность никак не была связана с искусством… а может, и была, потому что она преподавала начертательную геометрию. Как бы то ни было, Наталья Тихоновна согласилась освоить специальную литературу по изобразительному искусству, чтобы грамотно отвечать на вопросы приходящих в галерею посетителей. В большинстве своем они все равно задавали только один вопрос: «Сколько стоит?»

Но Наталья Трофимовна, в отличие от уволенной аспирантки Алины, была милой, приятной в общении женщиной, а за литературу взялась всерьез. Этери понравился ее ответственный подход. В приютском классе по рисованию и истории искусства Наталья Трофимовна была лучшей ученицей, хотя, казалось бы, могла для себя решить: зачем мне это нужно? Нет, она считала любые знания благом, и раз уж ей предлагали что-то новое, да притом бесплатно, с благодарностью это новое изучала.

Договорились, что раз в неделю она будет приходить в приют и преподавать черчение. А Этери, не называя имен, рассказала ей, как два года назад в галерее пряталась Катя, и поставила Наталье Трофимовне условие: ее сын не должен знать, что она тут живет и прилично зарабатывает. Помимо зарплаты ей шел еще и небольшой процент за каждую проданную картину. Как и все бывшие пансионерки, она переводила на счет приюта часть заработка.


В галерее на Старом Арбате Этери и задумала провести благотворительную выставку детского рисунка. Обратилась за помощью к Вере Нелюбиной. Как сделать, чтобы деньги не пропали и чтобы приюту потом не пришлось выплачивать огромные налоги? Вера посоветовала провести вечер под эгидой государства. Пригласила нескольких чиновников из правительства и депутатов от партии власти. Черт с ними, пусть получат свою порцию пиара, лишь бы посодействовали освобождению приюта от уплаты налога. Будучи асом в финансовых вопросах, Вера помогла все это оформить.

Кенни предложил плодотворную дебютную идею: подать мероприятие так, будто все места раскуплены заранее, и попасть на этот сугубо эксклюзивный, элитарный вечер, получить пригласительный билет – уже большой почет и пропуск в статусную тусовку.

Уловка сработала. Жадные до пиара глянцевые бездельники ринулись толпой. На Этери обрушился шквал звонков от бывших знакомых, которые, казалось бы, уже вычеркнули ее из списка живых, а тут вдруг вспомнили.

Позвонила, как ни в чем не бывало, Жанна Федоровна.

– А почему вы меня не пригласили на ваш вечер, Этери Авессаломовна? Вы против меня что-то имеете? Мы же соседи! Мы с вами всегда так хорошо общались…

– Мне так не показалось, когда мы общались в последний раз, Жанна Федоровна…

– Ну вы же понимаете, у меня был стресс!

– А уж какой у меня был стресс, – промурлыкала Этери. – Но зла я на вас не держу. Хотите билет? Пожалуйста, я вам вышлю, хотя их почти не осталось.

Звонила и та, кого Этери просила забрать детей из школы, и многие другие.

Стало понятно, что маленькая галерея на Старом Арбате такого наплыва не выдержит. И тогда Верин муж Николай Галынин предложил под мероприятие свой театр. Этери согласилась с благодарностью.

Все-таки есть на свете нормальные, порядочные мужики. Вот взять этого Галынина. Он главный режиссер театра, вокруг него цветник красавиц, у него в театре сама Юламей Королева играет! О нем пишут в желтой прессе разные гадости. И все знают, что это ложь – и те, кто пишет, и те, кто читает. Потому что Галынин видит только одну женщину – свою жену Веру Нелюбину.

А вот Леван… Этери надеялась, что он позвонит хотя бы по такому случаю, примет участие в благотворительном вечере, но он не позвонил. Ну и черт с ним, без него обойдемся.


Детские рисунки в легких картонных рамочках-паспарту развесили в фойе, у задней стены играл классические композиции джазовый квартет, согласившийся выступать бесплатно. Официанты разносили шампанское и легкие закуски.

Пришли друзья Этери, ее родители. Авессалом Элиава пригласил знакомых художников. Вера Нелюбина привела весь банковский бомонд, богатые бизнесмены Никита Скалон и Герман Ланге тоже пришли в полном корпоративном составе, с компаньонами, контрагентами и конкурентами. Пришли, конечно же, и сами виновники торжества, приютские дети с матерями. Растерянные, немного испуганные, они стояли в этой блестящей толпе, переводя взгляды с одного незнакомого лица на другое, а матери крепко держали их за руку.

Но вот музыка смолкла, Этери, одетая подчеркнуто скромно, вообще без драгоценностей, в черном платье до середины икры, прекрасном лишь своими безупречными пропорциями, обратилась к собравшимся с краткой речью.

– Господа, – напутствовала она публику, – человек своей судьбы не знает. Быть может, сегодня вы купите первый рисунок будущего великого художника. Быть может, через несколько лет вы с гордостью скажете гостям: это такой-то. Ранний период.

Все присутствующие дружно рассмеялись. Детские рисунки стали расходиться как горячие пирожки. «Смотри, твою картинку продают, – шептали матери детям. – Ты наш кормилец, ты нам деньги зарабатываешь!»

Они собрали несколько миллионов рублей только наличными, а ведь были еще и чеки! Деньги погрузили в специально вызванную Верой Нелюбиной инкассаторскую машину и отвезли в банк, где назавтра все пересчитали и положили на счет приюта. Важные чиновники, получив законную дозу облучения фотовспышками, разъехались, а все, кто хотел, отправились в зал смотреть веселый мюзикл «Недоросль», где были остроумно обыграны условности старого театра и звучали песни Юлия Кима. Актеры тоже весь свой заработок за выступление отдали приюту.

Одна Этери провела этот вечер в тревоге, опасаясь, что придет Савва. Он по-прежнему бомбардировал ее звонками, она вежливо отклоняла все просьбы о встрече. Прямо сказала ему, что их сближение было ошибкой и попросила забыть. А он все хотел выяснить, что пошло не так: было же хорошо!

Этери не знала, как от него избавиться. Билет ему не послала, но опасалась, что он придет незваным. Половину вечера она все поглядывала на лестницу: вдруг он покажется? Слава богу, Савва не пришел.

Из-за этих тревог она не сразу заметила, что Гюльнара Махмудова вертится среди гостей, норовит подойти поближе, послушать чужие разговоры. Люди удивленно оглядывались на нее, поворачивались спиной и продолжали разговор, но несносная девчонка как ни в чем не бывало переходила к следующей группе, пыталась втереться, привлечь внимание, строила глазки.

Этери решила поговорить с Евгенией Никоновной.

– Я вообще не понимаю, что она здесь делает. Ее рисунков тут нет. Она не умеет себя вести…

– Не взять ее было бы слишком жестоко, – вздохнула Евгения Никоновна и позвала: – Гюльнара!

Девчонка неохотно подошла к хозяйке приюта, перевела подозрительный взгляд с нее на Этери и обратно.

Евгения Никоновна взяла ее за руку.

– Постой тут со мной, нечего тебе вертеться среди чужих людей.

– А почему мне нельзя…

– Потому что я так сказала. Стой смирно, а то домой отправлю.

Гюльнара с ненавистью взглянула на Этери.

– Это она нажаловалась! Что я ей сделала?

– Прекрати немедленно. И не называй человека «она» в его присутствии. Тебе здесь вообще делать нечего, надо было тебя дома оставить.

– Я хочу шампанского, – как ни в чем не бывало заявила Гюльнара.

– Тебе нельзя, ты еще маленькая.

– Я большая! Мне уже шестнадцать!

– А вино пьют с двадцати одного. В голову ударит – еще буянить начнешь. Да и Аллах не велит, – добавила Этери.

Вечер закончился без происшествий. Засыпающих на ходу детей – все-таки для большинства из них было уже поздновато! – погрузили вместе с матерями в специально нанятый автобус и отвезли в приют.

Глава 12

После благотворительного вечера Этери окончательно сделалась героиней приюта. Она сотворила еще несколько маленьких административных чудес, устроила на работу еще нескольких женщин. Только Ульяна Адырханова так ни разу и не попалась ей на глаза за все это время. Гюльнара Махмудова следила за ней издали злыми глазами, но больше не подходила и ничего не предлагала. У других женщин Этери решила не спрашивать.

Но однажды Евгения Никоновна позвала ее в свой кабинет, а когда Этери вошла, повернула ключ в замке и, приложив палец к губам, открыла внутреннюю дверь. Этери уже знала, что там, за внутренней дверью, находится ее спальня. Да, Евгения Никоновна сама жила в своем приюте, дневала и ночевала, хотя у нее была в Москве квартира, доставшаяся от убитой мужем сестры. Квартиру эту она отдала племяннице, которую воспитала как родную. Теперь у племянницы были уже свои дети и муж, к счастью, непьющий.

Но сейчас, когда Евгения Никоновна открыла внутреннюю дверь, из-за этой двери шагнула в кабинет Ульяна Адырханова.

– Я вас оставлю, – сказала Евгения Никоновна, – вам есть о чем поговорить, а у меня урок. Только не курить. Заприте за мной. Приду – постучу.

– Привет, – поздоровалась Этери, – запирая дверь на ключ. – Хорошо, что ты все-таки решилась мне показаться.

– Спасибо, не раззвонила, что я здесь, – с невеселой усмешкой бросила в ответ Ульяна.

– Что ж я – не понимаю, что ли? – обиделась Этери.

– Да нет, думаю, не понимаешь. Понять это… невозможно. Но я не знаю, что мне делать. Не могу так больше жить, а что делать – не представляю.

– Расскажи по порядку, – предложила Этери.

– Слушай, я курить хочу – умираю, – призналась Ульяна. – У тебя есть?

– Есть, но здесь же нельзя…

– Идем, я знаю место, – Ульяна потянула ее за рукав. – Урок только начался, мы успеем вернуться.

Они вышли из кабинета, заперли дверь, и Ульяна провела Этери по коридору на черную лестницу. Поднялись на площадку третьего этажа. Ульяна потянула на себя створку узкого высокого оконца, выходившего в глухой двор. За окном бесновался холодный снежный март, больше похожий на февраль, однако оконце было не заперто и не оклеено. А на подоконнике стояла ярко-красная баночка из-под растворимого кофе, полная окурков.

– Ну да, – кивнула Ульяна в ответ на невысказанный вопрос, – многие бабы курят. От такой жизни, если не курить, вообще загнешься.

Этери вынула из сумки любимые сигариллы и зажигалку.

– Извини, другого ничего нет.

– Да мне – хоть что, лишь бы подымить. – Ульяна раскурила сигариллу и затянулась. – А ты?

– Я не хочу. На, бери всю пачку. И зажигалку. Я тебе еще принесу. Ты какие любишь?

– Я? – Опять из груди Ульяны вырвался хриплый смешок, больше похожий на рыдание. – Я у здешних баб, кто побогаче, бычки стреляю, прошу докурить. Не до жиру.

– Расскажи мне о себе, – попросила Этери. – Как ты сюда попала? Я знаю, Рустем тебя избивал…

– Ты и половины не знаешь. Я такая дура… – Ульяна сделала новую затяжку, и глаза у нее заслезились. То ли от дыма, то ли от воспоминаний. – Приехала столицу покорять. Пробилась в фотомодели. Говорят, у меня внешность фотогеничная. Тут и он возник незнамо откуда, но ухаживал поначалу красиво. Предложение сделал, женился. А потом оказалось, что я для него – джаляб.

– Что? – спросила Этери. – Что это значит?

– Самый приличный перевод – гулящая. Публичная девка. Давалка. У них любая женщина с непокрытым лицом считается джаляб.

– Не понимаю… – нахмурилась Этери. – Он же женился!

– Женился с дальним прицелом, но я слишком поздно догадалась, – вздохнула Ульяна. – Я у него дома была прислугой! Мамочке его, сестричкам его распрекрасным прислуживала. Компаньонам, будь они прокляты.

– Он заставлял тебя…

– Нет, – отмела предположение Ульяна. – Спал он со мной только сам, другим не подкладывал. Но заставлял за столом прислуживать. А потом доедать, что осталось. Я с ним столько лет прожила и все это время питалась объедками! А сестры его и мать щипали меня на каждом шагу. В буквальном смысле, я вся в синяках ходила, как конь в яблоках. А называли джаляб, другого имени не было. В постели он меня душил, говорил, так острее. Нравилось ему, когда я дергалась. Я каждый вечер бога молила, чтоб он напился и отрубился, оставил меня в покое. Или уехал куда-нибудь.

Этери вспомнила, как видела на шее у Ульяны кровоподтек, выглядывающий из-за высокого ворота водолазки.

– А потом, – продолжала Ульяна, – я стала молиться, чтобы он придушил меня до смерти. Чтобы кончилось это все… Но нет, до меня только потом дошло, что умереть он мне не даст.

– Ты что-то говорила про дальний прицел, – напомнила Этери.

– Он на меня счета оформил. По разным темным делам. На крайний случай, если его вдруг возьмут за зад, он ни при чем, в тюрьму сяду я. Формально я владелица состояния. На самом деле я только чеки подписывала и сумму прописью. Со многими-многими нолями. А что там и как, куда эти миллионы идут, – не моего ума дело. В общем, я была нужна ему живая. Ну полуживая, но чтоб подпись и сумму прописью могла поставить. Однажды я нарочно изменила почерк, и платеж не прошел. Он избил меня так… живого места не осталось. Не знаю, как я вообще оклемалась. Но лицо не тронул. За границу с собой возил, я и там иногда деньги снимала или вносила. Или переводила со счета на счет. В общем, после того раза я уже не пыталась шутки с ним шутить. – Ульяна помолчала. – Аборт сделала.

– Как? – ахнула Этери.

– А так! Выпила водки с перцем и села в горячую ванну. Вызвала выкидыш. Думала, кровью истеку, но выжила. А ты чего хотела? – рассердилась Ульяна. – Чтоб я ему ребенка родила? Оставить Рустему еще одного заложника? Еще одну живую куклу?

– Прости, Уля, это я по глупости… не сообразила. Как же ты от него сбежала? Идем вниз, уже пора.

Они начали спускаться. Этери шла впереди и увидела мелькнувшую пролетом ниже ядовито-розовую косынку… Гюльнара! Это Гюльнара по мусульманскому обычаю повязывает волосы косынкой. И Гюльнара обожает яркие, кричащие цвета, Этери эту розовую косынку уже не раз видела. Но она решила ничего не говорить и без того запуганной насмерть Ульяне.

Они вернулись в кабинет Евгении Никоновны и закрылись в спальне.

– Как же ты от него удрала? – повторила Этери. – А про приют как узнала?

– Рустем меня на первых порах в парикмахерскую отпускал. Я шатенка, а ему непременно подавай блондинку. Я и ездила. Знаешь такой салон «Зина»?

– Конечно, знаю, – подтвердила Этери, – я сама там бываю. Правда, я волосы не крашу, у меня там маникюр, педикюр, косметика, ну и прически делаю по торжественным случаям. Да, и что же «Зина»?

– Я там листовку увидела, – начала рассказывать Ульяна. – В журнале в одном. Ждала, пока краска схватится, листала журнальчик с прическами и увидела. Она как будто прямо для меня там лежала. Я прочитала и адрес запомнила. А листовку не взяла, чтоб, не дай бог, Рустем не нашел. Он потом перестал пускать меня в салон. Синяки-то на шее видны! А в парикмахерской – пеньюар, волосы с затылка поднимают. Словом, он потребовал, чтоб я дома красилась. Чтобы разговоров лишних не было. Ну… с ним не поспоришь. Но адрес я вызубрила наизусть. С тех пор три года прошло, но я не забыла. Целый план разработала. Он иногда отпускал меня по магазинам. С шофером, конечно, с охраной… Я и в салон с охраной ездила, – вставила Ульяна, – прямо совестно было. А тут воспользовалась случаем, велела отвезти в один магазин. Я там когда-то работала. Что ты на меня смотришь?

– Ничего я не смотрю, – пожала плечами Этери. – Просто не знала, что ты работала в магазине.

– Когда только в Москву приехала. Помощником продавца, – добавила Ульяна. – Там с тех пор сто раз все поменялось, и владельцы, и товар, но торгуют до сих пор одеждой. Не самого высокого класса, но моя охрана в этом не разбирается. Главное, я знала, как там все внутри устроено. Служебный вход с другой стороны дома, летом продавщицы бегают покурить и дверь держат открытой. Короче, я потребовала, чтоб меня туда отвезли. Охранники у дверей остались. Я накупила кипу всякого шмотья, сделала вид, будто мне одно платье так понравилось, я прямо в нем уйду. Попросила, чтобы бирку срезали, а то, в чем пришла, в мешок положили. Нарочно выбрала широченное – балахон. Перед уходом из дому шляпу в сумку спрятала, знаешь, такую – с широкими мягкими полями. Я ее специально купила задолго до этого случая, купила и не носила, чтобы охране не примелькалась. Из дому уехала в косынке тюрбаном, в очочках маленьких, в брючном костюме и босоножках на шпильке. А с собой взяла огромные очки – «Джеки О», на пол-лица. И балетки в сумку сунула. Полностью сменила силуэт. Расплатилась карточкой – я живых денег давно в руках не держала – и еще кучу разного барахла набрала, пошла мерить. В примерочной говорю продавщице: ой, а где тут у вас туалет? Наплела ей, что я беременна, в туалет смерть как хочется, до дому не дотерплю. Она видит: клиентка солидная, товару накупила гору и еще целую охапку примерять хочет. Словом, провела меня в подсобку. Там коридор, в коридоре туалет. Но ей караулить меня нельзя, понимаешь? Ей надо в торговом зале дежурить. Говорю ей: идите, я сама вернусь. Она ушла. А в туалете я шляпу нахлобучила, очки сменила, переобулась и шасть по коридору к выходу.

– Разве там не было охраны? – удивилась Этери.

– Сидел у дверей вахтер, – подтвердила Ульяна, – а я ему на ходу: меня там ждут! И нагло так иду мимо. Пока он хлопал глазами, я раз – и за дверь. Ну он видит, я без вещей, и пропустил. Я все-все в туалете оставила – сумку, карточки, паспорт, в общем, все.

– И как же ты? – начала Этери.

– Пешком ушла. Это рядом с Курским вокзалом, я тот район хорошо знаю.

– Ушла без денег, без паспорта?

– По карточкам он бы меня вмиг нашел, – ответила Ульяна, – по паспорту тоже. Я, конечно, боялась, что без паспорта меня сюда не примут. Думала, не возьмут – с моста прыгну. Но Евгения взяла. Сюда разные приходят, бывает, что и без порток, не то что без паспорта.

Этери припомнила рассказ Марьи Гурьяновой.

– И что ты дальше собираешься делать? – задала она следующий вопрос.

– Не знаю. Меня Евгения уговорила с тобой встретиться. Ты меня не сдашь?

– Дура совсем? – возмутилась Этери. – Слушай, давай я тебя к себе возьму!

– С ума сошла, – отозвалась на это предложение Ульяна. – У тебя же дети! Рустем на все способен, а положение у него аховое. Думаешь, он для себя, любимого, старается? Да кто б ему дал по Москве гулять, как по буфету? Он уже и стрелял в кого-то в ресторане, потом еще в какого-то водилу, который его якобы подрезал, и в аварии попадал, каждый раз его отмазывают. Это не только его деньги. На больших людей работает.

– Уля, – Этери говорила чуть ли не по слогам, – он не узнает, что ты у меня.

Тут послышался стук в дверь.

Этери сделала Ульяне знак оставаться на месте, а сама пошла открывать.

Вернулась Евгения Никоновна.

– Ну как вы, девочки? – Она увела обеих в спальню. – А что ж вы чаю-то не попили? – Она наполнила электрический чайник из раковины на стене. – У меня печенье есть. Давайте попьем.

– Я зову Ульяну к себе, а она боится, – сказала Этери.

– Он найдет меня, – с тоскливой безнадежностью покачала головой Ульяна.

– Не найдет, – возразила Этери. – У меня дом большой, участок большой, огороженный… Никто не узнает.

– Твои дети, кажется, в школу ходят? – спросила Ульяна. – Завтра они придут и скажут: у нас живет одна тетя, но это большой секрет. И все.

– А здесь, думаешь, он тебя не найдет?

– Здесь он ее уже искал, – вставила Евгения Никоновна, разливая чай по чашкам. – Как, Уля, сама расскажешь или мне рассказать?

– Рассказывайте вы, – предложила Ульяна с кривенькой усмешкой.

– У нас такое бывает, – повернулась Евгения Никоновна к Этери. – Вот, берите печенье. Вам обеим фигуру беречь не надо, даже чуток поправиться не помешает. Иногда мужья приходят сюда требовать своих жен назад. Обычно справляется наша охрана, и с милицией мы в контакте. Но бывают разные люди. Подлые. Хитрые. Она, дескать, его обокрала, детей похитила, деньги, ценности – в общем, уголовку шьют. На этот случай у нас есть тайники. Да, говорим, была такая, да вся вышла. На работу устроилась, съехала от нас. Куда? Мы таких справок не даем. Ну а Уля у нас совсем особый случай. Пришла ко мне – на самой платье-пододеяльник, шея шарфом замотана. Размотала шарф, платье сбросила, смотрю, вся в синяках: и руки, и плечи, и спина, и бедра… Много я в жизни повидала, но такого… Возьмете, говорит, меня?

– Уля мне уже рассказала, как она от Рустема удрала, – подтвердила Этери.

– Но он узнал про наш приют, приехал на четырех машинах, – продолжала Евгения Никоновна. – Хотел проверить просто на всякий случай, нет ли ее здесь. Я обычно наших женщин в милиции регистрирую, у меня список есть, кто здесь живет, но про Улю я, понятное дело, никому ничего не сказала. Она у нас на подпольном положении. Без всего пришла, даже без паспорта. Он приехал, шум поднял, Уля помертвела вся. Я тащу ее в тайник, а она в истерике бьется, уже готова сама ему сдаться: мол, все без толку, он ее найдет, мне же будет хуже. Вкатила я ей дозу промедола шприцем прямо через платье, через трусы, а то она бы, наверно, не выдержала, выскочила бы из тайника. Спускаюсь, говорю Рустему: вот наши списки, проверяйте. Здесь такой нет. Он списки пролистал, но не поверил, потребовал досмотра. У него охрана – человек шесть, если не восемь, не драться же с ними! Ладно, говорю, не верите – смотрите. Прошли по всему дому, всюду заглянули, на крышу лазили… Наши бабы – в крик, дети ревут, в общем, Гоморра Содомовна Армагеддон, – пошутила Евгения Никоновна. – Но тайник они не нашли. Ушел Рустем несолоно хлебавши. А Уля проспала еще часа три. Еле растолкали.

– Все равно я считаю, что Уле лучше ко мне переехать. Ненадолго, мы потом еще что-нибудь придумаем.

– Что? – безнадежно спросила Ульяна.

– Я подумаю. Слушай, – оживилась Этери, – а давай мы тебя под прислугу замаскируем. Будь ты гостьей – да, мои мальчишки могли бы разболтать, они еще маленькие, секретов хранить не умеют. А прислуга кому интересна? Они и внимания не обратят. У меня две женщины из приюта уже работают…

– Знаю, – кивнула Ульяна.

– Они душевные тетки, они никому не скажут. Я думаю, первым долгом тебе надо паспорт сварганить.

– Как?

– Моя забота. Для начала мы тебя сделаем брюнеткой. У меня горничная есть, Мадина, она ингушка. Документы у нее в порядке. Я ее попрошу загранпаспорт сделать. И мы тебя по ее паспорту за границу вывезем. Точно!

– А как же сама Мадина?

– А она что велят, то и сделает, – отмахнулась Этери. – Она к родным в Назрань и то не ездит, только деньги отсылает, зачем ей загранпаспорт?

– А если меня с этим паспортом… – начала Ульяна, но Этери ее перебила:

– Я все придумала. Во-первых, мы тебя под нее загримируем. Волосы покрасим, макияж наведем. Во-вторых, паспорт будет не биометрический, а простой, на пять лет. Тут фишка в том, что сфоткаться на паспорт ты сможешь сама. А получать пойдет она. Сделаем ей такой же грим. Да там никто и не смотрит, в паспортном столе, на эти дурацкие фотки! Это пограничники смотрят, проверяют лоб, нос, глаза, губы, подбородок, а в паспортном столе – зачем им? Они ничего не заподозрят. А потом мы с тобой поедем в Грузию. У меня там друзей – море. Они тебе сделают настоящий паспорт, грузинский, с ним можешь ехать куда захочешь, денег я тебе дам.

– Как это они сделают мне паспорт? – нахмурилась Ульяна. – В Грузии, говорят, и взяток-то больше не берут!

– Но помочь человеку в беде не откажутся. Из Грузии ты можешь уехать в Грецию, там большая грузинская диаспора, а можешь даже в Штаты. Можешь прямо в Грузии осесть, там надежно. Да, а твои родные? В Керчи? Неужели они тебя не примут?

Ульяна покачала головой.

– Рустем их купил на корню. Родителям дом отгрохал, брата на работу устроил… Я им звонила, жаловалась, а они мне: ну потерпи, доченька, не может быть, чтобы все было так плохо! Дай нам пожить хоть на старости лет!

Этери и Евгения Никоновна смотрели на нее округлившимися от изумления глазами.

– Я даже не знаю, что с ними сталось, – вздохнула Ульяна. – Рустем зарежет – недорого возьмет, а я и проверить не могу, живы они или нет. И ты не вздумай звонить! Наверняка у них там засада дежурит: вдруг я появлюсь?

– Ладно, я не буду им звонить, – согласилась Этери. – Но в Грузию я тебя отправлю. Собирайся, поедешь со мной.

– Да мне чего собираться? Что на мне – и то не мое. Ой, нет, Этери, я не могу. Мне страшно. Рустем живет на Рублевке, и ты на Рублевке…

– Рублевка большая, – терпеливо возразила Этери. – Ничего не бойся.

– Тебе легко говорить… Если он узнает, что это ты меня прячешь… Что это ты отправила меня в Грузию…

Этери беспомощно оглянулась на Евгению Никоновну. Та молчала, не сводя глаз с Ульяны.

– Уля, – вновь заговорила Этери чуть ли не по слогам, – Рустем не ясновидящий. Ничего он не узнает.

– Ты не представляешь. У него чутье прямо звериное. Если…

– Никаких «если». Здесь же он тебя не нашел, хотя сам приходил со своим звериным чутьем! А у меня тем более не найдет. Евгения Никоновна, выдайте, пожалуйста, гражданке теплые вещи. Как-никак, зима на дворе. Вещи я вам потом верну.

– Давайте не будем спешить, – предложила Евгения Никоновна. – С черными волосами – отличная идея, но, мне кажется, покраситься нужно прямо здесь. Чтобы ваши сыновья увидели Улю уже брюнеткой.

– Проще парик купить. – Этери вытащила айфон, вошла в Интернет и включила поиск. – Есть театральный магазин совсем рядом, Малый Каковинский переулок. Ну и названьице! Ладно, не суть. Главное, мы там и парик, и краску купим, и грим. Поехали!

Ей больно было смотреть на Ульяну, трясущуюся от страха.

– Не трусь, – сказала ей Этери, – у нас все получится.

– Если он узнает…

– Он не узнает, – перебила Этери. – А главное, заруби себе на носу: я не буду знать. Отвезу тебя в Грузию, а что там дальше – даже спрашивать не стану. Пошли, Уля, не дрейфь. Ты не можешь до самой смерти тут отсиживаться. Я вас об одном прошу, – обратилась Этери к Евгении Никоновне, – проследите за Гюльнарой. Она вечно шпионит. Она не должна знать, что это я Улю увезла. Сейчас я водителю позвоню, он машину подгонит. Уля, одевайся.

Евгения Никоновна выдала Ульяне из общего фонда пальто, платок на голову, варежки и зимние сапоги, обняла ее на прощание. А вот уследить за Гюльнарой не сумела. Гюльнара увидела через окно в коридоре на втором этаже, как две женщины вышли из подъезда и сели в большую серебристую машину. Лиц не разглядела, видела только со спины, но она прекрасно знала эффектное рысье манто Этери. Кто вторая, нетрудно было догадаться.


Гюльнара уже знала ее имя – Ульяна. Подслушала еще в тот первый раз, когда Этери спросила о ней у Евгении Никоновны. Фамилию, правда, не разобрала, фамилия оказалась уж больно длинная и заковыристая. Но зато на лестнице она подслушала, как эта Ульяна называет мужское имя – Рустем. Что ж, это нам знакомо.

После ужина – вредная Евгения все норовила занять ее работой, как будто она нанималась тут работать! – Гюльнара села за компьютер. Отличная штука – компьютер! Правда, Гюльнара больше всего любила играть в разные стрелялки, чтобы побольше взрывалось, остальное не так интересно. Но сейчас ее интересовал поиск.

Гюльнара набрала слово «Ульяна». Выпало много разных вариантов. Чего тут только не было! Ульяна Лопаткина, прима-балерина Мариинского театра. Мимо. А вот Ульяна Цейтлина – светская львица и телеведущая. Гюльнара точно не знала, что такое «светская львица», но чувствовала, как в детской игре, что уже тепло. Она щелкнула по кнопке «Картинки». Ну да, живет на Рублевке и блондинка, но не та, что ей нужна. Эта блондинка вся в шоколаде, ей незачем прятаться в приюте, никто за ней не гонится.

Ульяна Сергиенко – то же самое. Богатая, в шоколаде. Надо же, как много на свете Ульян! Гюльнара нашла даже Ульяну Громову, но эта ей уж совсем не подходила. Дура какая-то, партизанка, страшной смертью померла в войну.

А вот нужной ей Ульяны не было. Гюльнара просидела за компьютером до самого отбоя, но искомой Ульяны не нашла. Она продолжила на следующий день, как только у нее выдался свободный час. Набрала в браузере имя «Рустем». Рустемов тоже полно, а вредный браузер к тому же и спрашивает: может быть, вы искали «Рустам»? Исправила на «Рустам», вывалилось еще больше. Нет, все-таки «Рустем». Так, Рустем Адагамов не подходит, Рустем Булатов тоже, Рустем Хамитов – тем более. Вряд ли эта Ульяна замужем за башкирским президентом. Рустем Терегулов… слишком молод. Рустем Миргалимов… может быть, но… как узнать наверняка?

Гюльнара так ничего и не придумала. Лишь через несколько дней ее осенило: она еле дождалась вечера, села к компьютеру и набрала в поисковой строке рядом «Ульяна» и «Рустем». И тут же получила результат. Ульяна и Рустем Адырхановы. Таинственное исчезновение прекрасной «леди-водолазки». Только теперь Гюльнара поняла, что компьютер выдает результаты не по алфавиту, а по популярности. Ульяну Громову спрашивали чаще, чем Ульяну Адырханову, пропавшую чуть не год назад, еще прошлым летом. Гюльнара жадно читала. Слухи, одни только слухи. Рустем Адырханов утверждает, что его жена лечится за границей.

На это сочетание браузер тоже предлагал картинки. «Ульяна и Рустем» в картинках. Рустема Адырханова Гюльнара никогда не видела, он ворвался в приют в один нехороший день еще до того, как она сама туда попала. А вот Ульяна Адырханова… На картинках была та самая женщина.

В приюте ее звали по-другому, но Гюльнара давно уже догадалась, что это имя ненастоящее. Окликнешь ее со спины, она не сразу отзывается. Потом оборачивается вся потерянная: это ты мне? И вообще странная. Ни с кем не дружит, в разговоры не вступает… Дежурит, как все, в детских группах, полы моет в свою очередь, но гулять детей не водит. Гюльнара ни разу не видела, чтобы она вышла на улицу. Тенью скользит по приюту, никто не знает, кто она такая и как ее звать. А вот Гюльнара узнала.

Теперь перед ней встала задачка потруднее: как полученной информацией воспользоваться? Поначалу она не преследовала никакой иной цели, кроме мести ненавистной Этери, не пожелавшей взять ее к себе в сказочный дворец, не давшей ей покрасоваться перед богачами в театре. Надо рассказать Рустему Адырханову, что его беглую жену прячет у себя эта чертова грузинка. Ульяна же говорила, что он ее ищет? Говорила. И, похоже, ей придется несладко, когда он ее найдет. Но на Ульяну наплевать, черт с ней. Главное, чтобы несладко пришлось Этери. А сама Гюльнара осталась ни при чем.

Нет, почему ни при чем? Она заслужила награду. Надо потребовать с этого Рустема деньги. Много-много денег. Чтобы она могла жить, как принцесса, и сама выбирать себе мужа. А может, он возьмет ее к себе? – жадно фантазировала Гюльнара. На картинках в сети – красавец. И богатый. Он не будет ее бить, она же не джаляб! Она порядочная девушка, мусульманка! Вот только как его найти?

Гюльнара просмотрела в Интернете все, что было связано с Рустемом Адырхановым. Глухо. Не зарегистрирован ни в «Твиттере», ни в «Фейсбуке», ни в «Живом журнале», ни в «Моем круге», ни даже в «Одноклассниках». Положим, сама Гюльнара тоже нигде не зарегистрирована и понятия не имеет, откуда такая регистрация берется. Но ведя поиски в сети, она не раз видела призывы оставить сообщение такому-то. Что это означает, она не знала. В приюте были компьютерные курсы, но она их не посещала, ей было скучно.

По телефону позвонить? А где взять номер? Говорят, можно купить какую-то «базу» и все-все узнать. Но опять-таки: где ее взять, эту «базу»? Да и денег нет, а «база» небось большие тыщи стоит.

Гюльнара еще раз внимательно перечитала доступные материалы в сети. У Рустема Адырханова есть фирма. А уж у фирмы-то должен быть телефон! Ну пусть не самого президента, так хоть приемной. Она стала искать, но запуталась еще больше. Оказалось, что фирм у Адырханова – видимо-невидимо, и все они поминутно переходят из рук в руки, то закрываются, то опять открываются под другим именем, и какая из них сейчас его, понять невозможно. Позвонить наугад? Он же ищет эту Ульяну! Позвонить и сказать: я знаю, где Ульяна. Ему передадут.

Нет, так не пойдет. Она же хочет остаться ни при чем? А куда Рустем будет ей перезванивать, если ему передадут? В приюте есть телефон для всех, тетки иногда звонят родным или работу ищут. Но если она даст номер и ей перезвонят, весь приют узнает, что это она Ульяну заложила. Пожалуй, лучше записаться на компьютерные курсы. Гюльнара смутно представляла себе, как работает тот же «Фейсбук», но если дать объявление, что она знает, где Ульяна Адырханова, кто-нибудь ему да передаст. И тогда Гюльнара назначит ему свидание. И выставит свои условия. А он эти условия примет, если хочет найти Ульяну. Примет, никуда не денется.


Так прошло несколько недель. Гюльнара ходила на компьютерные курсы, но там преподавали совсем не то, что ей было нужно, а прямо спросить она боялась. Злилась ужасно: близок локоть, а не укусишь.

Глава 13

Не подозревая, какие козни против нее плетутся, Этери привезла полумертвую от страха Ульяну к себе в дом, поселила в хозблоке, Дарье с Марьей велела молчать. Ульяне выкрасили волосы в черный цвет, навели такой грим, что ее мать родная не узнала бы. Она стала работать уборщицей вместе с Дарьей и Марьей, делала свое дело на совесть, и никто ничего не заподозрил: ни Валентина Петровна, ни охранники, ни – тем более! – дети. Ульяна убирала, орудовала пылесосом, мыла собак. Лорд на каждой прогулке норовит улечься брюхом в лужу, а брюхо у него обширное, работы хватает. Дарья и Марья, вовлеченные в заговор, следили за развитием событий затаив дыхание. Еще бы: прямо как в кино!

Этери отвезла Ульяну в город, и они сделали снимки на загранпаспорт, а заодно накупили одежды. Скромной, неброской, но приличной. Вернувшись домой, Этери поговорила с Мадиной. Довольная положением личной горничной, Мадина согласилась не пикнув, тем более что авантюра ничем не грозила ей самой. Этери сделала ей такой же грим, какой был у Ульяны на фотографиях, заставила надеть ту же блузку с отложным воротничком, что была на Ульяне, и отправила за паспортом.

Пришлось ехать к черту на кулички: по всей Москве уже делали только биометрические паспорта, а для них надо фотографироваться прямо в кабинете работника Федеральной миграционной службы. Но Этери разузнала, где у черта кулички, то есть где еще делают паспорта старого образца. Водитель Игорь отвез туда Мадину. Все прошло как по маслу. Никто не придрался к фотографиям, ровно через три недели Мадине выдали загранпаспорт.

Этери решила совместить операцию по переправке Ульяны с давно запланированной поездкой к грузинским художникам, но отца с собой звать не стала и даже Кенни не взяла. Ульяне и без того страшно, что в ее историю посвящено столько людей. Перед отправкой в аэропорт Этери заставила ее выпить успокоительное. Но они прошли пограничный контроль без происшествий, прибыли в Киев, прожили два дня в гостинице и улетели в Грузию. Ни на одном из контрольно-пропускных пунктов ни у кого не возникло сомнений, что границу пересекает Мадина Хебриева.

– А как же обратно? – шепотом спросила Ульяна, когда ей поставили штамп в паспорте, и они благополучно миновали КПП.

– Тебе этот паспорт больше не нужен. Дыши полной грудью, ты свободный человек.

– А если Рустем…

– Какой Рустем? Кто такой Рустем? Нет его. Забудь.


Этери привезла Ульяну в семью Амирана Саванели, старого дедушкиного друга, вместе с ним отбывавшего срок на Колыме. Амиран Саванели был на двадцать лет младше Сандро Элиавы и пережил его, хотя все последние годы тяжело болел. Многочисленная семья в огромном частном доме в районе Дирсичала на берегу Мтквари приняла их с Ульяной как родных.

…Грузинский дом живет в ожидании праздничного застолья. Можно подумать, если бы не гости, у хозяев и повода бы не было сесть и поесть. Этери позвонила из аэропорта, после чего заехала в гостиницу, зарегистрировалась, распаковала вещи и переоделась, но все равно не верилось, что за это время можно приготовить те яства, что были выставлены на стол при их появлении.

Сациви из индейки, хашлама, лори, рачинская ветчина, лобио зеленое и красное, аккуратными квадратиками нарезанная мамалыга, она же гоми, огнедышащие хачапури…

– Держись, это только прелюдия, – шепнула Этери. – Гоми не ешь, не стоит желудок забивать. Вот, попробуй, это легкое. – И она подвинула к Ульяне изысканный, как японские стихи, деликатес – джонджоли[23]. – Но помни: главное впереди.

Впереди их ждал суп чанах и шашлык из ягненка.

Все в грузинской кухне безумно вкусно и до того остро, что запивать можно чем угодно: и водка, и пиво, и вино пьются, как вода. Но Этери и Ульяна, не сговариваясь, налегали на боржом. Им предстоял трудный разговор.

Пока за столом шел пир горой, Этери подсела к хозяину дома, девяностолетнему Амирану Саванели.

– Мне нужна твоя помощь, дядя Амиран. То есть не мне, а моей подруге.

– Дай доесть мцвади[24], женщина! – проворчал Амиран.

Но он быстро расправился с шашлыком, сделал всем знак оставаться на местах и, пока семья еще пировала, увел Этери и Ульяну к себе в кабинет.

– Я слушаю, девочка, говори.

– Мою подругу зовут не Мадиной, – начала Этери. – Захочет – сама скажет. Я вывезла ее сюда под чужим именем. Мадина – моя горничная, она в Москве осталась. Моя подруга скрывается от мужа, он ее избивает и мучает. Но он…

– Погоди, – прервал ее Амиран. – Пусть она сама расскажет. Позови мужчин.

– Не надо, – попросила Ульяна. – Можно я расскажу только вам?

– Не бойся, доченька. – Амиран облучил ее взглядом старых мудрых глаз. – Никто тебя здесь не обидит. Считай, в семью попала.

Этери пошла звать мужчин. Она знала, что сделала правильный выбор. Она привезла Ульяну не просто в добрый и гостеприимный дом. В этом доме жил укорененный еще с советских времен дух противостояния любым властям. Здесь никогда не пили за Сталина и не испытывали трепета перед чиновниками даже высшего ранга. В то же время здесь было много влиятельных людей, занимавших крупные посты или знакомых с теми, кто их занимал.

У Амирана было четыре сына и две дочери, двенадцать уже взрослых внуков. Были и правнуки, их не позвали по малолетству. Зато муж младшей дочери Амирана был членом грузинского парламента. Того самого органа, что дает гражданство.

В просторном кабинете стало тесно, когда там собрались мужчины дома Саванели. Самым молодым пришлось стоять. Этери скрупулезно перечисляла имена и степени родства, а Ульяна безнадежно переводила взгляд с одного лица на другое, даже не пытаясь запомнить, кто есть кто и как кого зовут.

– Мы слушаем тебя, дочка, – сказал Амиран. – Говори.

– Может быть, не нужно? – повторила Ульяна. – Это опасно.

Это было не только опасно, ей было еще и мучительно трудно. Одно дело – рассказать о себе женщинам, таким же жертвам насилия, как ты сама. И совсем другое дело – рассказывать мужчинам. Ульяна и женщинам не рассказывала: выслушав ее, Евгения Никоновна разрешила ей не проходить групповую терапию, но посоветовала посещать сеансы, где о себе рассказывали другие. Так она и повстречалась с Этери.

Ульяна судорожно сглотнула, не решаясь начать.

– Говори, не бойся. Здесь семья. Все свои, – подбодрил ее Амиран.

С какой простодушной, привычной, незаметной для него самого гордостью прозвучало в устах Амирана слово «семья»! Что стоит за этим словом, он и не думал, для него это было нечто само собой разумеющееся. Семья. Все свои. Никто не предаст, не выдаст, все друг за друга горой, а гость в доме – святое. Такой дом куда лучше политического убежища. Если бы Рустем попытался взять приступом этот дом, все живущие в нем или имеющие к нему отношение мужчины, съехавшиеся на пир, не задумываясь, закрыли бы ее своим телом, полегли бы все до последнего, но не отдали бы ее мужу. Никто не произносил вслух этих высокопарных слов, но всем было понятно, что так и будет.

Ульяна еще раз обвела взглядом присутствующих. Их было слишком много! Она привыкла жить среди женщин: не только в приюте, но и раньше, в доме Рустема, ее окружали одни только женщины. «Век бы их не видеть!» – мысленно добавила Ульяна.

Но эти мужчины были не такие, как Рустем. Они смотрели на нее спокойно, уважительно. Вот только что за столом веселились, пировали, говорили тосты, пели «Мравалжанием»…[25] Но по первому зову бросили пиршество, пришли сюда, терпеливо ждут ее рассказа.

– Позвольте мне не называть имя, – начала Ульяна. – Это опасно для вас, не хочу, чтобы у вас были неприятности. Зовите меня Мадиной.

– Мадина – красивое имя, – произнес один из мужчин.

– Но мне и с ним придется расстаться, – вздохнула Ульяна. – Боюсь, муж меня выследит. Я вышла замуж за чеченца. Он меня избивал, душил, издевался надо мной. Я… я не знала… Ладно, не это важно. Я сбежала от него, но он оформил счета на мое имя, перекачивает деньги… Я в этом не разбираюсь, но думаю, это незаконно. В случае чего, сидеть пришлось бы мне. Но если бы он так меня не мучил, я бы, наверно, не ушла. А теперь… он меня ищет повсюду.

– Деньги зависли, – понимающе кивнул Шалва, третий сын Амирана, ставший банкиром.

– Надо сделать документы, – авторитетно заговорил Тенгиз, тот самый зять, что заседал в парламенте. – На другое имя.

– Нет, документы на имя Мадины, – возразил кто-то. – Убежище просить надо. А что? У нас многие просят.

– Мадина не может просить убежища, – вмешалась Этери. – Она же не политзаключенная! И шум хорошо бы не поднимать.

– Нет, я не так сказал… Гражданство просить надо. Грузинское гражданство.

Все заговорили разом – азартно, запальчиво, то и дело срываясь на грузинский, пересыпая речь словом «ара» (нет), с которого грузины привычно начинают чуть ли не каждое предложение.

– Зачем документы? – пренебрежительно произнес Амиран, и все умолкли. – Живи просто так. Дом большой, поместимся. Эти бездельники, дай им бог здоровья, только пожрать набегают, а так тут тихо. Живи.

– Нет, так нельзя. А если меня кто-нибудь увидит? – испугалась Ульяна. – Донесет? Из соседей кто-нибудь? – добавила она, чтобы мужчины поняли, что им она доверяет.

– Никто не донесет, – покачал головой Амиран. – Дом большой, сад большой… Живи себе и никого не бойся.

– Нет, я боюсь. А как с этим паспортом быть? – спохватилась Ульяна и повернулась к Этери. – На границе отметили, что я в страну въехала, а отметки о выезде нет…

Мужчины засмеялись.

– Мы границу открыли, – сказал Тенгиз. – С Азербайджаном, недавно вот с Ираном безвизовый въезд. Сколько у нас в стране народу, никто не знает.

– А паспорт… – начала Ульяна. – По паспорту можно проследить, куда я уехала…

– Ру… Воландеморт[26], – быстро нашлась Этери, – ведь не знает, что это ты уехала под именем Мадины Хебриевой! В самом пиковом случае проследить мог только до Киева, а с Грузией у нас дипотношений нет, так что успокойся.

– Сделаем документы, – веско проговорил Амиран.

– А нельзя ли сделать это как-нибудь по-тихому? – спросила Этери. – Никого не извещать, не привлекать внимания… И про Мадину лучше забыть. Чтобы это имя не всплывало.

– Почему нельзя? Можно. Я думаю, лучше всего дочку, – Амиран прочно окрестил Ульяну дочкой, – женить.

– Замуж выдать, – подсказала Этери.

– Э, у вас, русских, все не как у людей, – отмахнулся Амиран.

– Я бы лучше в монастырь ушла, – тихо вздохнула Ульяна.

– Ара, ты молодая, куда тебе в монастырь?

– Там безопасно, – ответила Ульяна. – Там меня никто не найдет.

– Ара! Ара! Тебя и тут никто не найдет. А в монастыре – что тебе делать? Ты и языка не знаешь…

– А я приму обет молчания, – совершенно серьезно ответила Ульяна.

Мужчины расхохотались.

– Чтоб все наши жены приняли обет молчания, – добродушно проворчал старый Амиран, – вот была бы жизнь!

– Я попрошу без этих выпадов, – с шутливой грозностью предупредила Этери. – Не дай бог, тетя Кетеван тебя услышит, дядя Амиран.

– Зубами загрызет, – вздохнул Амиран, хотя жил с женой душа в душу. – Я вот что думаю, – он переглянулся со старшим сыном, пятидесятипятилетним Нодаром. – У нас столько беженцев… Пусть будет беженкой.

– А как? – тут же испугалась Ульяна. – Война была три года назад…

– А бегут до сих пор, – возразил Нодар.

Он пошел по стопам отца, известного всей Грузии врача. Искусство врачевания спасло Амирану жизнь на Колыме, где у него лечилось все местное начальство и сам он спас жизнь многим товарищам по несчастью, в том числе и деду Этери. Он был великим диагностом, умел, прибегая лишь к аускультации и пальпации[27], распознавать заболевания внутренних органов. С ним до сих пор советовались в трудных случаях, а его сын Нодар работал главврачом одной из тбилисских больниц. И сейчас они поняли друг друга без слов.

– Я знаю одну семью, – продолжал Нодар. – Они живут на отшибе, в Земо-Сванети…[28] Не в поселке, прямо в горах. Когда-то я у них роды принимал… в экстремальных условиях. Сам тогда был первогодком желторотым, руки так и прыгали. – Он усмехнулся. – Чачей стерилизовал… Но все прошло хорошо, живы остались и мать, и дочка… Хорошо, что девочка родилась, – добавил он с улыбкой. – С мальчиками хлопот больше. А теперь у их девочки своя девочка есть… Они помогут. Я поговорю. Съезжу к ним, в горах сотовая связь плохая.

– Вот как это будет, – перехватил инициативу Амиран. – Они найдут в горах женщину. Без сознания. Истощение, переохлаждение, обезвоживание, шок. Афазия, потеря памяти. Никаких документов. Одежду надо будет подобрать.

– Одежда не вопрос, – отмахнулся Нодар. – Они что-нибудь найдут.

– С завтрашнего дня садимся на голодную диету, – шутливо вставила Этери.

Но Ульяна не поддержала шутки. Она отнеслась к предложению серьезно.

– Все должно быть как по правде. Раз вы говорите – переохлаждение и все такое, значит, так и должно быть. Поеду туда, буду по горам бродить сколько нужно, чтоб поверили…

– Не нужно, – прервал ее Нодар. – Осматривать вас буду только я. Видит бог, от недоедания вы и так страдаете. А бродить по горам… Это больно.

– Я терпела такую боль, что мне уже нечего бояться, – покачала головой Ульяна. – Годами терпела. А как же язык? Я же языка не знаю!

– Афазия, – пояснил Амиран, – это расстройство речи. Но язык учить надо, это ты верно сказала. Поживи у нас, подучишься. Оставайся здесь. Этери привезет тебе вещи.

– Нет, я должна вернуться в гостиницу! – Ульяна обвела кабинет паническим взглядом. – А вдруг они что-нибудь заподозрят?

Все находившиеся в кабинете переглянулись. Все подумали об одном: нелюдю, сотворившему такое с женщиной, нет места на этом свете.

– Хорошо, – кивнул Амиран. – Переночуй в гостинице, а завтра с утра – к нам. Будешь учить картули эна. Грузинский язык, – добавил он, встретив ее растерянный взгляд.


На следующее утро, как и было условлено, Этери доставила Ульяну в дом Амирана, а сама отправилась по делам. Дел было невпроворот: она встречалась с художниками, отбирала картины, договаривалась о страховке и перевозке, да к тому же ей надо было объехать всех друзей, а друзей в Тбилиси у нее было множество. Пропустишь кого-нибудь – обида на всю жизнь.

Так прошли две недели. Каждый вечер она заезжала за Ульяной, и они ночевали в разных номерах пятизвездочного отеля «Метехи Палас».

Ульяна взялась за дело всерьез, целыми днями зубрила грузинские слова и фразы, выучила алфавит и уже вовсю осваивала хитрые падежи, среди которых не было винительного. Все дети Амирана и Кетеван Саванели жили отдельно и внуки тоже, но правнуки паслись у них целый день после школы, пока родители, вернувшись вечером с работы, не разбирали чад по домам. Они помогали Ульяне учить язык. Постоянно в доме Амирана жил только один внук – Тариэл, сын его дочери Дианы, тоже ставший врачом.

Тариэл был молодым вдовцом: в самом начале августа 2008-го его жена Русико поехала в Гори навестить заболевшую мать. В их дом попала бомба. У Тариэла остались двое маленьких детей: дочь и сын. Сыну, когда погибла мать, был всего год.

Приехав к Амирану в последний вечер, Этери подошла к окну кабинета и увидела, как Тариэл и Ульяна гуляют по саду, погруженные в разговор.

– Ты видишь то же, что и я, дядя Амиран?

Он подмигнул ей.

– Это было бы счастье. Она хорошая девочка. Только курит много.

– Дядя Амиран, она такое пережила… Я б ее не винила, если бы она спилась или скололась. А она всего лишь курит. Ты сам куришь.

– Я уже нет, у меня эмфизема. Так, балуюсь иногда, пока Кетеван не видит. Когда уж совсем невмоготу.

– Вот и ей невмоготу, – вздохнула Этери. – Ничего, это пройдет. Попадет в больницу – там курить нельзя. Постепенно отвыкнет.

Она немного понаблюдала за гуляющей парой.

У Ульяны было лицо манекенщицы. Без макияжа – никакое, но при минимальной и грамотно наложенной косметике ее можно было превратить в красавицу. И в приюте, и дома у Этери, и сейчас, в доме Амирана, она косметикой не пользовалась, но Этери привыкла к ней и находила, что Ульяна и без косметики может быть привлекательной женщиной. Если бы не портил ее вечный испуг на лице.

Тариэл и Ульяна вернулись в дом и прошли в кабинет: видно, кто-то сказал им, что Этери приехала.

– Ну что, безымянная? – весело обратилась к ней Этери. – Нам пора. Последняя ночь в гостинице.

Ульяна моментально испугалась.

– Мне так страшно… – заговорила она.

– Даже не начинай. Мы с тобой уже тысячу раз это обсуждали. Помнишь, как в приюте говорят? Главное – ты здесь. Здесь тебя никто в обиду не даст.

– А вдруг… – Ульяне мерещились самые невероятные страхи. – Ведь беженцев проверяют! – Она обвела беспомощным взглядом Амирана и Тариэла. – Запросы посылают на ту сторону! А меня никто не знает… Вдруг я шпионка?

– Не бойся, дочка, – ласково покачал головой Амиран. – Ты у нас будешь немая и без памяти, забыла? Мы с Нодари подберем тебе такой диагноз, что никто ничего не заподозрит. – Пусть дочка еще немного поживет у нас, – повернулся он к Этери, – язык подучит, пусть черная краска сойдет с волос, а потом мы эту операцию проделаем. Тебе дадим знать.

– Нет, – отказалась Этери, – я ничего не должна знать. Вспомни, дядя Амиран, какой у нас план был? Я переправляю У… Я переправляю Мадину в Грузию, а что там дальше, я не знаю. Может, она в Грецию уедет? Может, в Штаты? Кстати, это было бы здорово, потому что ее муж в Штаты не въездной.

– Он может послать за мной кого-нибудь, – в панике проговорила Ульяна.

– Это если узнает. Но он не узнает, – отмахнулась Этери.

– А зачем ехать? – удивился Амиран. – Здесь никто не обидит.

– Я этого не слышала, – заявила Этери. – Пусть на мне след оборвется.

– След? – встревожилась Ульяна. – Думаешь, он взял след?

– Наоборот, я думаю, он след потерял. Поехали в гостиницу. Сейчас, я только с тетей Кетеван попрощаюсь.

– Я тебя провожу, – вызвался Тариэл.

– Нравится она тебе? – спросила Этери, когда они вышли за дверь.

Тариэл застенчиво потупился.

– Она хорошая женщина.

– Ты, главное, не пори горячку. Ей надо прийти в себя, а сколько времени это займет, никто не знает. Потерпи.

– Я терплю.

– Не хочу я тебя обнадеживать понапрасну, Таро, может, ничего и не выйдет. Но я поговорю с ней.

– Не надо. Если ничего не выйдет, что ж… Значит, я ее не стою.

– Ты стоишь. Просто помни: она тяжело больна. Может, и психически больна, не знаю, я в этом не разбираюсь. Но я поговорю с ней.

– Не нужно, – покачал головой Тариэл, – пусть все идет, как идет. Из больницы дядя Нодар привезет ее сюда. Дедушка Амиран официально возьмет ее под опеку. Надеюсь, она привыкнет.


Попрощавшись с хозяевами, Этери отвезла Ульяну в «Метехи Палас», где у нее был номер люкс, а у Ульяны – просто одноместный номер. Они взяли бутылочку «Хванчкары», сыру, орехов и вышли на балкон люкса. Тут стоял столик и два кресла. Ульяна и Этери сели, обе глянули вниз, на город, на зеленый берег Мтквари… В Москве, когда они улетали, стояла полная зима – холод, ветер, к середине апреля даже снег еще не сошел. А в Тбилиси было уже по-летнему тепло, все кругом цвело, и все ходили в платьях без рукава.

Женщины закурили, глядя на погруженный в мягкую предвечернюю дымку город.

– Даже не знаю, как тебя благодарить, – начала Ульяна.

Этери отмахнулась:

– Не грузи. Я ничего такого не делала. Ты бы сделала для меня то же самое.

– Мы с тобой едва знакомы…

– Но я видела синяк, – опять перебила Этери. – И ты сбежала от него. Мне этого довольно. Хочешь меня отблагодарить? Сделай что-нибудь хорошее кому-нибудь еще. Присмотрись к Тариэлу. Он хороший парень.

– Нет, я не могу, – тут же всполошилась Ульяна. – Я его не стою.

Этери расхохоталась так, что чуть не расплескала рубиновое вино.

– Ты повторяешь его слова, – ответила она на недоуменный взгляд Ульяны. – Он тоже говорит, что он тебя не стоит. Отличная парочка.

– Ты не понимаешь… Все вы не понимаете, – заговорила Ульяна с безысходной горечью. – Рустем… он не просто бил, душил, издевался, он из меня душу вынул. Я ему… шнурки зубами развязывала! Соус с его пальцев слизывала! Как мне теперь людям в глаза смотреть? Да, Тариэл хороший. Порядочный… Доктор… – Она произнесла это слово с бесхитростным восхищением простой души перед ученостью. – Добрый, мягкий… А я… – Ульяна безнадежно покачала головой.

– Уля, ты ни в чем не виновата… Ты же не знала…

– Нет, виновата! Я его не любила, а ведь пошла за него. За деньги продалась.

– Ну брось. Многие выходят замуж не по любви. Не такое это страшное преступление само по себе. Просто чтоб был муж, были дети… Ты же говоришь, он красиво ухаживал?

– Да, ухаживал красиво. С родителями познакомился, брата устроил на работу, дом им пообещал… И купил, не обманул.

– Они тебя уговаривали за него выйти? – догадалась Этери.

– Да, – подтвердила Ульяна.

– Вот смотри, что получается. Он еще довольно молод, ему чуть за сорок, а когда вы поженились, был еще моложе. Хорош собой. Преуспевающий бизнесмен. Лощеный, светский. Щедрый. Красиво ухаживает. Родители тебя уговаривают за него выйти. Он осыпал их благодеяниями. И ты себя винишь, что пошла за него? Да тебе любой скажет, что ты поступила как образцовая послушная дочь!

– Но я его не любила, – с тоской повторила Ульяна. – И я с самого начала что-то такое чувствовала… Мне было не по себе с ним. У него что-то такое в глазах… Ты не замечала?

– Я не присматривалась, – покачала головой Этери. – Все равно ты ни в чем не виновата. Сделала глупость, но ты уже заплатила сполна. – В голову ей пришла новая мысль. – Вот скажи: если бы Рустем оказался образцовым мужем – любящим, внимательным, заботливым, – ты бы по-прежнему себя винила?

– Не знаю, – вздохнула Ульяна. – Может быть, и нет. Если бы он был нормальный… Если бы у нас были дети… Может, я бы этим утешилась.

– У тебя еще будут дети, ты молодая. Не ставь на себе крест, не рвись в монастырь. Дай себе пожить. Ты свободна. Знаешь, что я тебе советую для начала? Скажи ему, как тебя зовут. Тариэлу, – ответила Этери на вопросительный взгляд Ульяны, – больше никому. Фамилию можешь не называть. Или назови ему свою девичью фамилию. Ты подумай: он уже три года вдовеет! Давно мог найти жену, а он все вспоминает Русико. Ты с его детьми играешь… Не надо его обманывать, не надо подавать ложных надежд, вот уж этого он точно не заслужил. И перестань бояться, что Рустем тебя найдет, – торопливо добавила Этери, предвосхищая возражения. – Не найдет. Забудь о нем. Я понимаю, это трудно, но ты постарайся.

И она спела частушку:

Если вы потопнете

И ко дну прилипнете,

Полежите год-другой,

А потом привыкнете.

Ульяна ответила ей призрачной дрожащей улыбкой.

– И завязывай с куревом, – посоветовала Этери. – В больнице не дадут, придется терпеть, а потом обидно будет начинать по новой. Так что давай отвыкай.

– Последняя, – сказала Ульяна, жадно прикуривая одну сигарету от другой. – Пока я была с Рустемом… это все, что у меня было. Моя единственная свобода. Он не мешал мне курить. Сам курит как паровоз, пьет как лошадь, а в последнее время еще и нюхает… Мне не давал, у меня же должна быть твердая подпись… Да я бы и сама не захотела… Я даже водки почти не пила, хотя могла бы… Все время была начеку, старалась вовремя увернуться, иногда удавалось избежать…

– Уля, – остановила ее Этери, – перестань об этом вспоминать. В который раз повторяю: ты свободна.

И она опять запела:

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх.

Я свободен – с диким ветром наравне,

Я свободен наяву, а не во сне[29]!

– Повторяй, как мантру, – добавила Этери. – А мне, кажется, пора с вином завязывать, что-то я сегодня распелась.

– Ты хорошо поешь. Все грузины хорошо поют.

– Это у нас врожденное, – согласилась Этери. – Есть одна байка… Ее разные народы про себя рассказывают, и болгары, и черногорцы, и еще кто-то, но мне нравится наша версия. Когда бог раздавал людям земли, грузинам не хватило. Но они так красиво ему спели, что он отдал им кусочек рая. Ладно, пошли спать. Завтра вставать рано. – Тут она кое-что вспомнила: – Кстати, о птичках. Вот, держи.

И она протянула Ульяне Катин плеер с «целевой программой».

– Тут три песни. Первая не про тебя, но мотивчик бодрый, поможет тоску разогнать. А ко второй и третьей прислушайся внимательно. Ты ведь знаешь английский?

– Учила, – ответила Ульяна.

– Мне эти песни помогли вылезти на свет божий, а ведь я тоже чуть не вешалась. Ты не все поймешь, но основное ухватишь. Слушай каждый день. Особенно на ночь.

– А ты как же?

– А я уже наизусть выучила. Если что, из Интернета скачаю. И тебе советую в сеть заглянуть, там слова есть. Чтоб понятней было. У дяди Амирана правнуки продвинутые, они тебе мигом отыщут.

– Ладно. А давай вместе послушаем.

– Давай.

И Этери, как когда-то с Катей, прослушала вместе с Ульяной любимые песни. Изредка она подсказывала Ульяне слова.


На следующее утро Этери в последний раз отвезла Ульяну в дом Амирана Саванели. Они расцеловались на прощанье, и Этери уехала в аэропорт.

Глава 14

Гюльнара Махмудова дождалась своего часа. Она боялась просить помощи у девицы, приходившей преподавать на компьютерных курсах. Девица недолюбливала Гюльнару. Ее почему-то все недолюбливали. А сама Гюльнара инстинктивно не доверяла женщинам. Мужчины гораздо лучше. Их всегда можно разжалобить, обвести вокруг пальца. Женщины хитрые, злые, завистливые, а мужчины – такие простаки!

Раза два или три в приюте появлялся долговязый рыжий парень. Внук этой старой дуры Ямпольской. Он иногда заходил за бабкой, отвозил ее домой. Но раза два или три чинил компьютеры, приносил новые, закачивал какие-то интересные программы…

Гюльнара подошла к нему, вспыхивая, смущаясь, то и дело опуская глаза…

– А можно спросить?

– Да, конечно. Чем могу?

Она помедлила, словно собираясь с силами.

– А как зарегистрироваться?

– Зарегистрироваться? – не понял он.

– Ну… в компьютере. Чтобы общаться.

Он тут же забросал ее вопросами:

– В ЖЖ? В «Твиттере»? В «Фейсбуке»? В «Контакте»?

– Я не знаю. – Гюльнара и вправду смутилась. – Но мне хотелось общаться… – Она подпустила слезу. – Мне тут так одиноко…

Он поверил. Растрогался, поплыл… А чего? Ей и вправду одиноко! Она даже не соврала!

– Для этого надо открыть аккаунт, – бодро доложил он.

– А как? Я не знаю…

– Где твой комп?

Комп – это компьютер, сообразила Гюльнара. Та девица, что преподавала на курсах, тоже так говорила.

– Вот. – Гюльнара показала ему в общей комнате компьютер, за которым всегда играла.

Он сел и включил компьютер.

– Какой у тебя адрес?

– Адрес? – не поняла Гюльнара.

– Ну да, адрес. Аккаунт открывают по почтовому адресу.

Гюльнара совсем повесила голову.

– У меня нет адреса.

– А мы его создадим! – утешил ее парень, весело блестя зелеными глазами. – Раз плюнуть!

Он вошел в сеть, нажал на какую-то кнопку.

– Вот смотри. Создаем адрес. Тебя как звать?

– Ульяна, – ответила Гюльнара.

– Ульяна, – повторил за ней парень и начал стремительно набирать какие-то знаки. – А фамилия?

Гюльнара чуть было не сказала «Адырханова», уже произнесла «А…», но спохватилась в последний момент. Он мог знать Ульяну Адырханову или что-то слышать о ней.

– Абдуллаева, – вывернулась она.

Он напечатал эти имя и фамилию в графах какой-то анкеты.

– Смотри, что он нам предлагает: ульяна2012. Это логин. Как тебе? Его легко запомнить.

Гюльнаре хотелось спросить, что такое «логин». У нее часто спрашивали логин, когда она искала игры. Она предпочитала такие, где никакого логина не надо. Спрашивать было страшно, она боялась, что он сочтет ее дурой и бросит это дело. Компьютерная девица часто на нее сердилась, когда она задавала вопросы. Но спросить пришлось. Без него Гюльнара, пожалуй, не сумела бы найти свой новый адрес.

– А что такое «логин»? – спросила она.

Он не рассердился.

– Это твое компьютерное имя. Как номерок в гардеробе. По нему пальто выдают – твое, а не чужое. Давай я запишу на всякий случай. – И он записал ее компьютерное имя на листке бумаги. – Жаль, тут принтера нет, а то бы мы все распечатали. Так, теперь пароль.

Он создал ей пароль и его тоже записал на бумажке.

– Смотри, никому не показывай. Ну вот, теперь у нас есть адрес, видишь? Хочешь где-то зарегиться… зарегистрироваться, – пояснил он, видя, что она не понимает его компьютерного жаргона, – всегда указывай свой логин и пароль. Но мы сделаем так, чтобы комп их запомнил. Тэк-с… Давай-ка зарегим тебя в ЖЖ. Тебе будет проще, чем в «Фейсбуке». Войдешь в свой аккаунт и пиши, что хочешь. Кто-нибудь откликнется, оставит коммент, будешь переписываться. Лады?

– Лады, – кивнула Гюльнара, хотя не поняла ни слова.

– Как мы тебя назовем? – спросил он. – Тут надо ник. Ульяна?

– Нет, – спохватилась Гюльнара, – надо другое какое-нибудь. Пусть будет Гюльнара, можно? Это означает «цветок граната».

– Красота!

Он попорхал пальцами по клавишам и создал ей аккаунт в «Живом журнале» на имя Гюльнара.

– Смотри, тут все по-русски. Вот, даю команду, чтобы комп запомнил пароль. Видишь?

– Вижу.

– А теперь выведем закладку на панель задач. Видишь? Жмешь сюда, и ты в своем аккаунте. А хочешь, в «Фейсбуке» аккаунт создадим? На всякий случай?

– Спасибо, не надо.

Гюльнаре уже хотелось, чтобы он поскорее ушел. Ей не терпелось остаться наедине со своим аккаунтом в «Живом журнале». К тому же она боялась, что кто-нибудь войдет и окликнет ее по имени. А этот лопух все норовил ей еще чего-то объяснить, еще чем-то помочь. Приходилось улыбаться.

– Спасибо тебе большое, – поблагодарила Гюльнара.

– Не за что. Ну пока, счастливо тебе.

– И тебе тоже.

Наконец-то ушел! Гюльнара села к компьютеру, вошла в свой аккаунт, нажала кнопку «Новая запись». И написала в образовавшемся поле заветную фразу: «Я знаю, где Ульяна Адырханова». Нажала кнопку «Отправить». Оказалось, что не все так просто. Комп – ей понравилось называть его коротко: комп – потребовал заголовка. Гюльнара нетерпеливо создала немудрящий заголовок: «Ульяна Адырханова». И то же сочетание вставила внизу в рубрике «Теги». Про теги она узнала на компьютерных занятиях: это такие ключевые слова, по которым легко находить нужные данные в сети. Теперь тот, кто ищет Ульяну Адырханову, запросто на нее выйдет.


Ждать пришлось долго. Гюльнара каждый день входила в свой аккаунт, но никаких комментариев, или, как говорил долговязый парень, «комментов», не было. Она уже начала разочаровываться в этой затее, принялась вновь штурмовать Интернет в поисках телефона неуловимого Рустема Адырханова, но вдруг заметила в почте сигнал о поступившем письме.

Гюльнара вошла в почту. Так… «Пользователь такой-то, – длинное неудобоваримое имя, точнее ник, латинскими буквами, – ответил на вашу запись в живом журнале. Из этого сообщения вы можете: пригласить пользователя дыр-дыр-дыр в друзья; просмотреть всю ветвь обсуждения; прочитать сообщение пользователя дыр-дыр-дыр; ответить».

Она выбрала последнюю опцию. Прочла сообщение. Оно было кратким: «Где?» Гюльнара торжествующе улыбнулась. Клюнул! Нет, первым делом надо проверить: вдруг это не он? Мало ли сколько психов по сети шляется!

Нажав кнопку «Ответить», Гюльнара тут же настрочила этот самый ответ: «Скажу только мужу». Пусть знает, что она тоже не пальцем деланная.

Долго ждать не пришлось. Пользователь дыр-дыр-дыр как будто сидел у компа и ждал, что она скажет. Он вывесил в своем аккаунте фотографию, и Гюльнара узнала Рустема Адырханова. И текст прислал: «Я муж».

Нет, они ее совсем за дуру держат! Гюльнара подумала-подумала, да и назначила ему встречу. Недалеко от приюта, буквально за углом. Потребовала, чтобы пришел один и деньги принес. Сто тысяч долларов.

На сто тысяч она заживет. Сама себе мужа найдет.

Пришел «коммент»: «Как я тебя узнаю?»

«Я тебя узнаю», – отстучала ответ Гюльнара.

Договорились на послезавтра. Это он сам предложил.

Через день Гюльнара пошла погулять. Ей не доверяли ходить за покупками или гулять с детьми, но просто погулять… Приют ведь не тюрьма! Она вышла из двора, завернула за угол… И на этом ее жизнь кончилась.

Влетел в переулок огромный черный джип, из джипа вышел он, Рустем Адырханов. Такой же, как на фотографии. Гюльнара осторожно, опасливо шагнула к нему. Что-то ее насторожило. Как-то глаза у него по-особенному блестели. Вроде красавец, а посмотришь – жуть берет. И в руках ничего, пусто.

– Ну? Где Ульяна? – проговорил он, словно знал ее всю жизнь.

– А деньги где? – нахально спросила Гюльнара, хотя душа уходила в пятки.

– Деньги? Деньги в машине.

Он ее как будто зачаровал. Из машины вышли люди, а она и не заметила. Ее схватили чьи-то сильные руки, ей зажали рот, она и вскрикнуть не успела. Ее втащили в машину, и джип сорвался с места в карьер, визжа шинами.

* * *

Когда Этери, вернувшись из Грузии, пришла в приют, Евгения Никоновна сказала ей, что Гюльнара Махмудова сбежала. Этери поначалу ничуть не встревожилась, хотя и рассказала Евгении Никоновне, что заметила Гюльнару в пролете лестницы, когда они с Ульяной вышли покурить. Но она не придала значения пропаже и никак не связала исчезновение Гюльнары с Ульяной. Она вовсю готовила выставку рисунков Нины Нестеровой и думать не думала о злобной и завистливой девчонке, сбежавшей из приюта.

И вдруг, впервые за много месяцев, позвонил Леван. Озабоченный, недовольный, объявил, что надо поговорить, но не по телефону. Пригласил ее в тот самый деловой клуб, где она встречалась с Саввой Цыганковым.

«Счастье – лучшая месть», – напомнила себе Этери. Она сходила в косметический салон, с особой тщательностью оделась и причесалась, наложила макияж. Сражать Левана блеском драгоценностей было бы глупо, и Этери выбрала камеи – великолепный старинный набор, доставшийся ей от бабушки: серьги, кольцо и брошь в форме почки. Надела льняной светло-коралловый костюм, на фоне которого все это отлично смотрелось.

Она появилась в клубе ровно на пять минут позже назначенного срока, предварительно убедившись, что лимузин Левана и машина сопровождения с охранниками уже на стоянке.

Вошла, села напротив него за стол.

– Я тебя слушаю. Что за «нетелефонный разговор»?

Ответ заставил ее остолбенеть.

– Где Ульяна Адырханова? – спросил Леван.

Она ожидала чего угодно, только не этого! Но Этери быстро пришла в себя.

– Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

– Вас с ней видели, – отрывисто буркнул Леван.

Мысль Этери лихорадочно работала. Видеть их могла только Гюльнара Махмудова. Значит, она дала знать Адырханову. А он ее увез. Вспомнив рассказы Ульяны, Этери поежилась, но виду не подала.

– А ты какое имеешь к этому отношение? – задала она следующий вопрос.

Леван все больше сердился.

– Какая разница? Где она?

– Я не знаю.

– Этери, это не шутки. Это бизнес, да? А бизнес жесток. Где Ульяна?

Этери решила еще немного потянуть время.

– Тебя Рустем послал? Вот уж не знала, что ты у него на побегушках, – презрительно бросила она бывшему мужу. – Чего ж сам не пришел? Я бы и ему сказала то же самое: не знаю.

– Я тебя спасти хочу, дура! – разъярился Леван. – Когда Рустем сам придет, мало тебе не покажется.

– Ты мне чем-то угрожаешь? – с невинным видом осведомилась Этери.

– Да пойми ты, – он наклонился к ней поближе, – зависли большие деньги. Чужие деньги, понимаешь?

– Понимаю. Передай Рустему, что не хрена было бить жену, если ему так важны эти деньги. Не хрена было душить и голодом морить. Издеваться не хрена было, тогда и деньги были бы целы.

Она уже поняла, что отрицать знакомство с Ульяной глупо, и выстроила в уме ответную версию.

– Где она? – упрямо повторил Леван.

– Не знаю, – столь же упрямо ответила Этери.

– Вот зачем ты это делаешь? – спросил он уже с тоской в голосе. – Я не смогу тебя защитить, как ты не понимаешь? Он позвонил, попросил поговорить по-хорошему. А ты…

– Леван, читай по губам: по-хорошему или по-плохому, я не знаю, где Ульяна. Да, я помогла ей скрыться. Но мы все сделали так, чтобы я ничего не знала. Она сама настояла. И ты хоть напополам разорвись, я не знаю, где она. Думаю, за границей, а где – без понятия.

– За границей? – переспросил Леван. – Рустем говорил, она ушла без документов, как она могла попасть за границу?

– Очень просто. – Когда врешь, лучшая тактика – примешать к вранью как можно больше правды, тогда поверят. – Я ей паспорт сделала.

– Как?

– Элементарно. – Этери мигом все придумала. – Нашли мы с ней проститутку, примерно подходящую по виду и с паспортом. Я ей заплатила, она подала на загранпаспорт, а фотки приложила не свои, а Ульянины. Ей выдали паспорт, она принесла его Ульяне. И все дела.

– Что за проститутка? Как ее звали? – отрывисто спрашивал Леван.

– Кристиной. – В голосе Этери зазвенели острые льдинки ненависти.

– Что ты мелешь?! – не поверил Леван.

– Мне она представилась Кристиной, а что у нее в паспорте стоит, понятия не имею. А в чем дело? «Кристина» – популярное имя. И вообще, сколько можно повторять? Мы нарочно все сделали так, чтобы я ничего не знала, – отчеканила Этери по слогам. – Чтобы след на мне оборвался. Ульяна своего супруга хорошо изучила – вдоль, поперек и по диагонали. Короче, получила она паспорт, я дала ей денег, и она уехала.

– Куда?

– Опять двадцать пять! – Этери картинно закатила глаза. – Откуда ж мне знать? Может, в Турцию, может, в Израиль. А может, и в Таиланд. Мало ли стран, куда наших без виз пускают? Ульяна красивая женщина, не пропадет.

– Сколько денег ты ей дала? – продолжил допрос Леван.

– Пятьдесят кусков, – не моргнув глазом, ответила Этери. – Хватит и до Таиланда добраться, и там закрепиться.

– Одно дело туризм, другое – эмиграция, – глубокомысленно заметил Леван.

– Ничего, Ульяна привыкла голодать. Прошла школу выживания, можно сказать. Так что пусть Рустем себе спасибо скажет.

Леван замолчал. Две чашки кофе остывали на столе между ними, дымилась в пепельнице забытая сигарилла. Этери, спохватившись, сердито затушила ее.

– Это большие деньги, – вновь заговорил Леван.

– Пятьдесят кусков? – насмешливо спросила Этери.

– Нет, не пятьдесят кусков, – досадливо поморщился он. – У Рустема стоят на кону большие деньги. Такие деньги, что если ты не скажешь, где Ульяна, отдавать придется тебе. А я ничем не смогу помочь. У меня таких денег нет.

«Маскулинная психология», – всплыли в памяти Этери слова Евгении Никоновны.

– Ты тоже считаешь, что женщина – расходный материал? – спросила она.

– Какая женщина? – не понял Леван.

– Любая. Я, например. Ладно, не суть. Я все равно не знаю, где Ульяна. Вы с Рустемом можете меня хоть зарезать…

– Не говори таких слов, – перебил ее Леван. – Ты мать моих детей…

– Наконец-то вспомнил! Передай своему нанимателю, пусть во всех своих бедах винит только себя.

И опять Леван недовольно поморщился.

– Какой наниматель, что ты несешь? Обратился уважительно, попросил помочь…

– Но я ничем помочь не могу. Кстати, а как вы узнали, что Ульяна у меня? От Гюльнары Махмудовой?

– Кто такая Гюльнара Махмудова? – спросил Леван.

– Ты не знаешь? Одна противная девчонка из женского приюта. Ульяна там пряталась какое-то время. Гюльнара вечно шпионила за мной, а недавно сбежала. То есть это мы думали, что сбежала, а на самом деле, как я теперь понимаю, ее Рустем увез. Так вот, передай ему, чтоб он ее отпустил. Девчонка дрянь, но Рустема даже она не заслуживает. И она больше ничего не знает.

– Верни Ульяну, и он вернет эту Гюльнару.

– А не в падлу тебе, Леван, заложников брать?

– Это не я, это Рустем…

– Но ты в деле. Переговоры ведешь от его имени.

– Я не хочу, чтобы в заложники попали мои сыновья.

Сумрачный взгляд Этери полыхнул неистовой яростью.

– А такой вариант рассматривается?

– Да пойми ты наконец, ему позарез нужны эти деньги!

Этери поднялась из-за стола.

– Мы прошли уже по третьему кругу, мне надоело повторять одно и то же. Я не знаю, где Ульяна. Попробуй втолковать это своему клиенту. Расплатись за кофе. Денег хватит?


Она помчалась домой в страхе, с дороги позвонила, но Валентина Петровна заверила ее, что дома все тихо, мальчики тут, на месте.

– Никого не впускайте, – приказала Этери. – Никого.

– Хорошо-хорошо, а что случилось? – встревожилась экономка.

– Ничего не случилось. И не случится, – добавила Этери.

Она позвонила матери и договорилась, что та увезет мальчиков в Грузию. Все равно учебный год уже кончился, нечего им торчать в Москве.

Опять просить у Левана «разрешение на вывоз»? Этери позвонила Понизовскому.

– Павел Михайлович, а нельзя ли получить доверенность года на три? Чтобы каждый раз не дергать вас и Левана?

– Проще уж оформить единоличную опеку над детьми. Но я попробую взять доверенность, – пообещал Понизовский. – У вас что-то случилось?

Сказать ему? А чем он может ей помочь?

– У меня все в полном порядке, – солгала Этери. – Просто хочу отправить детей на каникулы и вечно вспоминаю в последнюю минуту, что надо разрешение брать.

– Я поговорю с вашим бывшим.

– Об опеке пока не надо. А вот доверенность получить было бы неплохо.

– Я постараюсь.

Через два дня посыльный привез Этери доверенность с несколькими нотариально заверенными копиями.

Эти два дня она провела дома с детьми, никуда не отлучаясь. И прошли эти дни в лихорадочных хлопотах: собрать вещи, купить билеты, забронировать гостиницу в Киеве. Этери выяснила, что есть стыковой рейс на Тбилиси, но на всякий случай забронировала гостиницу и билеты на следующий рейс: вдруг не успеют? Времени между самолетами было уж больно мало. А еще она наняла охрану из четырех человек.

Мальчишки таращились на нее, ничего не понимая, она насильственно улыбалась. Старалась представить это как приключение, чтобы они не испугались, шутила с ними, подмигивала.

– Мам, а ты?

– Я к вам потом приеду, у меня скоро выставка открывается. А пока поедете с бабушкой.

– А я хочу с тобой, – нудил Никушка.

От ужаса и паники Этери хотелось кричать, но она заставила себя улыбнуться.

– Я скоро к вам приеду, Никушенька, а пока слушайся бабушку. Обещай мне.

– Хорошо.

– Вот и молодец.

– Но ты скоро-скоро приезжай!

– Обещаю.

С Сандриком было не так просто.

– Это из-за папы? – спросил он, когда она пришла пожелать ему спокойной ночи накануне отъезда.

– Из-за папы? – изобразила неведение Этери. – Нет, с чего ты взял?

– Не знаю… Просто подумал.

– Он тебе звонил? – встревожилась Этери.

– Нет, не звонил. Он нас совсем забыл.

– Он много работает…

А что еще она могла сказать?

– Он и раньше работал, – гнул свое Сандрик, – но он нас не забывал. А ты на мое день рождение приедешь?

– Мой, – машинально поправила его Этери. – Мой день рождения. Конечно, приеду! Думаешь, забуду твою днюху?

Мать и сын засмеялись. Она не разрешала мальчикам пользоваться интернетовским жаргоном, одергивала их, а тут сама сказала. Сардрик, даже не умея это выразить словами, понял, что мама хочет его подбодрить, показать, что она своя. Что ни говори, а все-таки классная у него мама!

– Спи, сынок. – Этери поцеловала его на прощанье. – Завтра рано вставать.


На следующий день Этери благополучно отправила сыновей с нанятой охраной в аэропорт. К вечеру того же дня мать позвонила ей из Тбилиси. Они успели на стыковой рейс, гостиница не понадобилась. И охрана отзвонилась, что все в порядке.

У Этери словно камень с души упал. В Грузии Рустем их не достанет. Там все свои. Она обзвонила друзей, попросила, чтобы приглядывали за мальчиками. Потом поговорила с Дарьей и Марьей. Позвала их в большую хозяйскую кухню попить чайку, пересказала свой разговор с бывшим мужем и предложила им на время перебраться обратно в приют.

– Это ж на какое такое время? – спросила Марья. – Нет уж, мы тут с тобой останемся. Нет, ну каков подлюга, а? Скажи, Даш?

– Нас-то не тронут, – не отвечая на риторический вопрос, заговорила Дарья. – Мы прислуга, что мы ему? А ты-то как?

– А что он мне сделает? Все никак уразуметь не может, что я не знаю, где его бывшая, – отмахнулась Этери.

Говорила, а сама думала: «А ведь они знают. Знают ровно столько же, сколько и я. Знают, куда я увезла Ульяну. А может, и нет… Я не говорила, что в Грузию. Но и особого секрета не делала… Знают или нет? Да какая разница? Она из Грузии могла уехать куда угодно».

– Чеченцы – они все тупые, – заметила меж тем Марья.

– Нет, не скажи, – вступилась за чеченцев Этери, – есть очень даже умные. Но этот – точно тупой. Ладно, давайте будем надеяться на лучшее.

Ей очень нравились эти женщины. В отличие от Гюльнары Махмудовой они умели довольствоваться тем, что есть, и были за это благодарны, не претендуя на большее. Обе трогательно любили дочку Анечку. Она оказалась у них одна на двоих, но они не унижались до ревности, склок, подозрений, попреков. Этери пришло на ум слово «достоинство». У Дарьи с Марьей было достоинство. Гюльнаре Махмудовой или, скажем, полузабытой уже Богдане Нерадько до них не дотянуться никогда, не обрести этого спокойствия и умения радоваться жизни. Надо надеяться, что о Дарье с Марьей Гюльнара Рустему ничего не сказала…

А вот Ульяне это достоинство предстоит обрести. Как она там? Этери то и дело вспоминала о ней, но боялась звонить дяде Амирану. Вдруг телефон прослушивают? Написать по электронной почте? А если аккаунт взломают? Можно написать не из дома, сообразила Этери. Друзей у нее много, они – она не знала точно, кто эти мифические «они», но примерно предполагала, – не смогут проверить всех. И все же ждала, сама не зная чего. Какой-то развязки.


Наступило затишье. Этери каждый день перезванивалась с сыновьями. У семьи ее матери был свой дом в Батуми, мама увезла их туда. Вот и прекрасно. Дом на первой линии, один из самых старых и красивых домов в городе, хранящий множество легенд. Мама им расскажет… И в море поплавают, фруктов поедят, на аттракционах покатаются – все удовольствия сразу.

Этери с большим успехом провела открытие выставки рисунков Нины Нестеровой. Опять позвала всех приютских и Дарью с Марьей. Все прошло, как любил говорить Герман Ланге, «штатно». Этери уже собиралась в Грузию к детям: скоро у Сандрика день рождения. Днюха. Надо подарок выбрать. Десять лет как-никак, первая в жизни круглая дата.

И вдруг позвонил Савва.

Она уж думала, он от нее отстал, но нет:

– Нам надо увидеться, – начал он с места в карьер.

– Савушка…

– Это не то, что ты думаешь. Мне предлагают Рейсдаля[30]. Но я должен убедиться, что это без балды. Приезжай ко мне на дачу. Картина там.

– Савушка, я же не эксперт! Я не могу определить на глаз. Отдай в центр Грабаря, а?

– Я хочу сперва посоветоваться с тобой, – настаивал Савва. – Приезжай, посидим, чайку попьем…

Это звучало фальшиво. И голос какой-то странный…

– Савушка, ты, часом, не пьян?

– Трезв, как стекло. Послушай, для меня это очень важно. Я… не хочу идти в центр Грабаря. Сперва ты мне скажи, а то что я пойду как дурак?

– Но ты же лучше меня знаешь голландцев! Если сомневаешься, вообще не бери, откажись от этой затеи.

– Нет, ты не понимаешь… Мне важно знать твое мнение. Пожалуйста… Ну что тебе стоит? Мы вместе посмотрим, и ты мне скажешь…

Этери ужасно не хотелось к нему ехать. Да еще на дачу!

В тот единственный раз, когда она пришла к Савве в городскую квартиру, ей было, конечно, не до картин, но сохранилось в памяти смутное впечатление: картины не фонтан. Да и откуда взяться фонтану? Несколько второ– и третьестепенных натюрмортов и пейзажиков. Может, и копии. Может, и подделки. Даже если оригиналы, их единственным – да и то сомнительным! – достоинством был почтенный возраст.

– А может, ты ко мне приедешь? – спросила Этери.

– Лучше ты ко мне. Это страшно важно. Вопрос жизни и смерти.

– Ой, только давай без драм! – поморщилась Этери. – Хорошо, я приеду.

– Давай прямо завтра, а? – оживился Савва. – Завтра воскресенье, ты запросто доедешь, без пробок. Давай на полдень договоримся, хорошо? Записывай адрес.

Этери записала. Дача у Саввы была по Киевскому шоссе, довольно далеко от города – километрах в пятидесяти. Это смущало ее, не понравился и голос Саввы – возбужденный, захлебывающийся, то неестественно веселый, то чуть не плачущий. Наверно, он все-таки был пьян, решила Этери.

Глава 15

На следующий день она взяла «Инфинити» и поехала с водителем.

– Игорь, – инструктировала его Этери, когда в указанном месте они свернули с шоссе, – если ровно через час я не выйду, звоните мне по мобильному. Врите что хотите, но дайте мне предлог оттуда слинять.

– Хорошо, – улыбнулся Игорь.

Они подъехали к даче, и Этери заметила сквозь прутья изгороди и зелень черные машины. Одну, две, три… четыре. «Приехал на четырех машинах», – прозвучал у нее в памяти голос Евгении Никоновны.

– Засада, Игорь, назад! – закричала Этери.

Но Игорь не повернул назад. Он рванул вперед и вырулил на подъездную дорогу. Люди на черных машинах не ожидали такой прыти, они, видимо, и в машинах-то не сидели, когда Этери подъехала. Тем не менее они с завидной оперативностью показались на подъездной дороге позади «Инфинити».

Игорь мельком глянул на них в зеркало заднего вида и крикнул:

– Зовите подмогу, хозяйка! У них моторы форсированные!

Этери выхватила телефон. Кому звонить? Милиции? Тьфу ты, полиции? У нее были знакомые среди высокопоставленного полицейского начальства, но она им не доверяла. Так кому же? Кужугетовичу? Не его профиль. Этери позвонила Кате.

– Катька, спасай, за мной чеченцы гонятся! Скажи Герману…

– Где ты? – спросила Катя. – Даю трубку Герману.

Этери услышала, как подруга говорит Герману про чеченцев, потом в трубке раздался его мощный басовитый голос:

– Где ты?

– На Киевском шоссе, сорок седьмой километр… Почти Апрелевка…

– Сколько их?

– Четыре машины. Два «Гелендвагена», один, по-моему, «Хаммер», четвертую не вижу… Но она есть. У них моторы форсированные.

– Понял. Держись, высылаю вертолеты. Не разъединяй. Говори с Катей.

– Катька, я здесь. Прости… Тебе нельзя волноваться…

– Не грузи, – отрезала Катя. – Я буду на связи. Говори со мной.

– Хорошо. Только Левану по второй линии позвоню… Он тоже замешан.

– Леван?! – ошарашенно переспросила Катя.

– Потом объясню. Скажи Герману, это Рустем Адырханов.

– Хорошо. То есть ничего хорошего, но я передам. Держись.

– А что мне остается?

Серебристая «Инфинити» молнией мелькнула по подъездной дороге, какое-то время тянувшейся параллельно Киевскому шоссе, и вылетела на магистраль. Промахнула пару километров до переезда, развернулась и понеслась к Москве.

В воскресенье в полдень дорога была не слишком загружена, хотя кое-какое движение все же наблюдалось.

– Хорошо пристегнулись, хозяйка? – спросил Игорь, поглядывая в зеркало заднего вида.

– Да, а что?

– Держитесь.

Игорь выбрал свободный участок дороги и на полном газу сделал полицейский разворот на триста шестьдесят градусов.

– Ты с ума сошел! – выбранила его Этери, от волнения перейдя на «ты». – Я чуть телефон не проглотила!

– А вы назад гляньте, – предложил водитель.

Этери оглянулась. Шедшие за ними два черных «Гелендвагена» не ожидали такого резкого маневра. Они сбились с курса и столкнулись, ткнулись друг в друга злобно оскаленными хищными мордами. Так иногда поскальзывается помимо своей воли пешеход, если поскользнется у него на глазах кто-то идущий впереди.

Но остальные две машины – громадный «Хаммер», черный и блестящий, как жук-скарабей, и «БМВ» последней серии – остались неповрежденными. Они объехали ставшие бесполезными «Гелендвагены» и ринулись в погоню.

Игорь, бывший гонщик, держал педаль газа утопленной в пол, отпускал и передергивал передачи, только когда приходилось маневрировать. «Инфинити» серебряной птицей летела по шоссе, отдавая хозяйке все свои силы.

Этери позвонила Левану.

– Рустем Адырханов гонится за мной по Киевскому шоссе…

– А я тебе говорил, – перебил ее Леван. – Я же говорил, он не отстанет.

– Скажи ему, что я не знаю, где Ульяна.

– Я говорил, он не слушает.

– Ты можешь что-то сделать для жены, хоть и бывшей? Я все-таки двух детей тебе родила!

– А что я могу? – забормотал Леван. – Нечего было Ульяну увозить!

Даже в эту страшную минуту Этери не жалела, что помогла Ульяне бежать.

Леван между тем развивал свою мысль:

– Тебе с ним не тягаться… Откусила кусок не по зубам, вот и получила. Что я могу сделать?..

– Ладно, Левушка, – задыхаясь от ненависти, проговорила Этери. Теперь она уже сознательно употребила это некогда ласковое имя как презрительную кличку. – Когда-нибудь ты меня о чем-нибудь попросишь, я тебе это припомню. – И прервала связь.

Ближе к Москве поток движения стал сгущаться. Миллиметрист Игорь лавировал в потоке, почти не снижая скорости, втыкался в такие дырки, куда, казалось, не въехал бы и детский самокат. А у них за спиной тянулась пробка из покалеченных «Хаммером» и «бэхой» машин. Сами преследователи тоже имели вид весьма помятый и далеко уже не столь блестящий.

И в другую сторону – из Москвы – образовалась пробка. Люди высовывались из окон, щелкали фотоаппаратами и камерами мобильников, кое-кто даже на видео снимал. Этери хотелось крикнуть им, чтобы звонили в милицию, тьфу ты, полицию. Может, кто-то и звонил, но известно же: когда нужен полицейский, его вечно нет на месте.

«Инфинити» держалась впереди только благодаря водительскому искусству Игоря. Преследователи включили мигалку и крякалку, они лезли напролом, то и дело создавая аварийные ситуации, им приходилось тормозить, их заносило, отбрасывало в сторону, они задевали и били другие машины.

«Хорошо, хоть не стреляют, – подумала Этери. – Я нужна им живая…»

– Кать? Он не шутил насчет вертолетов? Откуда им взяться?

– Нет, не шутил, – ответила Катя. – Там неподалеку база тренировочная ветеранов-«афганцев». Он туда позвонил…

– Сегодня же воскресенье, – перебила Этери.

– Самый их день, – успокоила ее Катя. – Герман уже уехал. Друзьям своим позвонил из милиции, они ему помогали Саньку у чеченов отбивать. Держись, Фирка, все будет хорошо. Помощь близко. Воскресенье – город пустой.

Этери все не верилось. Она не знала, сколько времени прошло. Ей казалось, что несколько минут, но потом выяснилось, что около часа. Почти пятьдесят минут Игорь держал машину на дороге и умело уходил от погони. Никого не сбил, не покалечил.

Но это не могло продолжаться вечно. Преследователи настигали их.

– Катька, в случае чего… Возьми мальчиков, не отдавай Левану.

– Фирка, ты что?! Ты ненормальная?

– Видела бы ты, что тут творится. Они гонятся за нами… буквально по трупам. Всех давят. И у них моторы гораздо мощнее. И бока бронированные.

– Помощь скоро будет, – уговаривала Катя. – У тебя тоже бока бронированные. В крайнем случае сиди, как в танке, и не выходи…

В этот самый миг Игорь справа обогнал голубой «Ланос», но шедший впереди «Ланоса» бордовый «Кашкай» не успел отвернуть, и «Инфинити» пришлось тормозить, она чуть не задела его передним бампером. А сзади в нее врезался неумелый водитель «Ланоса». Игорь выкрутил руль и удержал машину на дороге, но большая серебряная птица больше не могла лететь. Она беспомощно ткнулась в разделительный бортик и замерла.

– Вы целы, хозяйка? – испугался Игорь.

Этери услышала его не сразу, ее оглушил визг тормозов и скрежет металла.

– Да, – ответила она наконец. – Игорь, у тебя оружие есть?

– Есть.

– Дай мне. Можешь выйти? Выходи, если дверь не заклинило. Тебя не тронут, ты им не нужен. Им нужна только я.

Сзади, она видела, уже подлетели оскаленные черные морды. Пробиться вплотную к «Инфинити» они не смогли, дорогу загораживал смятый «Ланос» и другие машины.

– Нет уж, хозяйка, – отозвался Игорь, – я охранник, мое дело вас защищать.

– Они мне ничего не сделают, я нужна им живая.

Она наблюдала, словно в замедленном кино, как вылезают из джипа люди в черном. Как идут к ее машине. Сейчас будут стекла бить, вытягивать ее. И вдруг – Этери ничего не слышала, она все еще была слегка контужена столкновением – чеченцы начали задирать головы. Она тоже посмотрела вверх. Из машины ей ничего не было видно, а дверцу открыть или хотя бы опустить стекло она побоялась.

– Помощь подоспела! – закричал ей Игорь.

Этери увидела, как один из мужчин в черном с изуродованным от злобы лицом вскинул оружие и, кажется, даже выстрелил. В следующую секунду у него нога подломилась, по брючине расплылось темное пятно, и он рухнул. Время словно замерло. На опустевшую дорогу впереди «Инфинити» села стальная стрекоза.

Только теперь до Этери дошло, что шум у нее в голове – это не гул крови, а стрекот вертолетного винта. Из брюха стрекозы стали выпрыгивать вооруженные люди, все, как на подбор, огромные, с бочкообразной грудью. Этери не сразу сообразила, что они в бронежилетах.

Люди в бронежилетах подбежали и встали между ее машиной и теми, в черном. Всего пятеро, но ей сперва померещилось, что чуть ли не вдвое больше. Их спины все ей загораживали, и тут уж она опустила стекло.

– Вы задержаны, – басом сообщил один в бронежилете чеченцам в черном. – Сдать оружие.

На дорогу меж тем села чуть поодаль еще одна стрекоза. Из нее тоже стали прыгать люди в бронежилетах.

Этери не без труда открыла дверцу машины и вышла. Ноги плохо ее слушались, вся грудь болела от впившегося в тело ремня безопасности, но она справилась со слабостью. Послышался голос Рустема Адырханова:

– Эй, это не менты! Бей их!

Однако люди в бронежилетах – прилетевшие на второй стрекозе как раз подоспели – оказались проворнее. Несмотря на бочкообразность, они ловко обезоружили чеченцев. Один из них скрутил Адырханова.

– Будут тебе менты!

– Права не имеешь! – надрывался Адырханов. – Ты кто такой?

– А вот и родная милиция едет, – не отвечая ему, радостно провозгласил бочкообразный. – Тьфу ты, полиция, – добавил он в точности, как мысленно поправляла себя Этери.

И правда, вдалеке послышался вой сирен.

Этери заметила, что все еще держит в руке включенный телефон, а из телефона раздаются какие-то звуки. Она поднесла его к уху.

– Фира, как ты там? – взволнованно спрашивала Катя. – Ты цела? Что там у вас случилось?

– Цела, – ответила Этери, не замечая, что кричит. – Машину разбила. Но нас спасли, Катька! Прилетели вертолеты!

– А чего ты так кричишь?

– Ой, прости, я немного оглохла. В общем, отбой. Милиция едет! Тьфу ты, полиция! Скажи Герману от меня спасибо!

– Сама скажешь. Это он к вам едет.


Первой приехала дорожно-патрульная служба. Пробиться сквозь пробку было нелегко, но, когда чеченцев повязали, машины, стоявшие по другую сторону шоссе от Москвы, начали понемногу разъезжаться. Остались самые стойкие, самые любопытные, те, кому хотелось досмотреть кино до конца.

А вот со стороны Апрелевки дэпээсники никак не могли пробиться сквозь заторы, оставленные черными нарушителями, им пришлось, перейдя на бег трусцой, пару километров добираться пешком.

Водитель Адырханова, когда сотрудники ДПС в лимонно-желтых жилетах к нему пробрались, предъявил непроверяйку[31].

– Засунь эту фигню знаешь куда? – грубо оборвал его один из бочкообразных.

– Он в розыске, командир, – добавил, разгибаясь, другой: он перетягивал ремнем рану на ноге упавшему чеченцу. – На него перехват объявлен. Между прочим, они в нас стреляли.

– Мы стреляли? – завопил Рустем. – Это вы в нас стреляли!

– Он первый выстрелил! – подбежали свидетели с той стороны шоссе, указывая на раненого чеченца. – Мы все видели! У меня все на камеру снято!

– Разберемся, – как-то неуверенно промямлил инспектор ДПС.

– Серый! – громко крикнул первый бочкообразный, обернувшись к вертолету. – Как ты там, живой? Айда к нам!

От первого вертолета отделился еще один боец в бронежилете. «Кто там в кевларовом жилете?» – мелькнуло в голове у Этери, и она порадовалась, что еще может шутить.

Охота шутить у нее пропала, когда боец, передвигавшийся с трудом, подошел ближе. В нагруднике жилета зиял след от пули.

– Вы первые начали, – со злобой повторил Рустем. – Права не имеете нас задерживать. – И вдруг он увидел Этери. Раньше ее загораживали спины ветеранов Афганистана, но когда подошел тот, кого называли Серым, они расступились, и он увидел. И заорал: – Где Ульяна? Где Ульяна, мать твою?

Этери двинулась к нему. Игорь пытался ее удержать, но она тряхнула головой: теперь уже нечего бояться. Она подошла к Рустему почти вплотную, заглянула прямо в безумные, налитые кровью глаза маньяка.

Ульяна говорила, что он пьет, курит, а в последнее время еще и нюхает. «Последнее время» для Ульяны – это было чуть ли не год назад, прошлым летом. С тех пор Рустем явно продвинулся в карьере наркомана.

Этери заговорила медленно, отчетливо, чуть ли не по слогам:

– Напряги свои маленькие мозги и уразумей: я не знаю, где Ульяна. Никто этого не знает. Она сбежала от тебя. Сбежала так, что ты ее век не найдешь. С хозяевами объясняйся, как хочешь. Никто не знает, где Ульяна, – повторила Этери. – Один Аллах знает, но не скажет. Погоняйся за ним по небесам.

Рустем затравленно огляделся. Все здесь были против него. Сзади напирала толпа пострадавших, чьи машины он покалечил в погоне за Этери. Если б не менты и не эти шайтаны в бронежилетах, они б его запросто растерзали прямо тут, на месте. Охрана хороша, когда она с оружием, а вот без оружия…

– Разрешение на оружие имеется? – спросил инспектор, разглядывая сложенный на асфальте арсенал.

– Права не имеешь нас досматривать, – угрюмо буркнул Рустем.

– Плевал я на эту фигню, – расхрабрился инспектор. В окружении стольких людей, недружелюбно настроенных к чеченцам, он почувствовал отвагу. – Ты что на дороге наколбасил, гнида? Вот я тебя впрягу, будешь эту пробку зубами растаскивать!

– Это все она виновата. – Рустем кивнул на Этери. – Жену мою похитила.

Все, кто это слышал, дружно расхохотались. Но тут в разговор вмешалась женщина из «Ланоса».

– А нам что делать? – спросила она инспектора. – Она нам машину разбила.

Действительно, бронированная «Инфинити» пострадала сравнительно мало, а у дешевенького «Ланоса» весь передок смялся гармошкой.

– Я оплачу ремонт, – попыталась успокоить ее Этери.

– Какой ремонт, ее теперь в утиль не возьмут!

– Хорошо, я куплю вам новую.

– А я не в претензии! – вдруг заявил вылезший из «Ланоса» невысокий взъерошенный мужичонка. – Девушка не виновата, – обратился он к инспектору. – За ней эти гнались. Хотел я ей дорогу уступить, так у меня движок…

– Ты что несешь? – зашипела супруга и пихнула его локтем в бок. – Хочешь без колес остаться? Это они нас подрезали, – пожаловалась она инспектору.

– Я куплю вам машину, – повторила Этери. – У меня страховка каско, моя компания все оплатит.

Игорь тихонько тронул ее за локоть.

– Не надо, Этери Авессаломовна, а то остальные набегут.

Но Этери дрожащими от пережитого напряжения и шока пальцами вынула из сумки визитку и протянула владельцу «Ланоса».

– Остальным пусть Адырханов оплачивает. Я не виновата, что он за мной гнался. Я только удирала. Напишите мне свои данные, – попросила Этери хозяина «Ланоса». – У меня руки не слушаются.

– Тут у вас мейл указан, – ответил он. – Я вам по мейлу пришлю, хорошо?

– Хорошо.

Опять послышался вой приближающихся со стороны Москвы сирен. Однако на этот раз они подъехали, как в Англии, по правой стороне, на которой стояла машина Этери. Видимо, свернули на встречку на ближайшей развязке. Все равно после ушедшего в отрыв «Кашкая» дорожное полотно за вертолетами осталось свободным. Сверкая красно-синими огнями, подкатил полицейский «мерс» и еще несколько машин. Из «мерса» выпрыгнул Герман Ланге и бегом бросился к Этери. Они обнялись.

Следом за ним подошли люди в еще старой, привычной, милицейской форме. Один – невысокий, с капитанскими погонами – направился прямиком к Рустему Адырханову и, чисто как в американском кино, зачитал права, долго и дотошно перечисляя статьи, включавшие разбой, похищение человека, контрабанду наркотиков и создание опасной ситуации на дороге.

На глазах у Этери на Рустема надели наручники. Он визжал и плевался, казалось, его покусала бешеная собака.

– Я через час выйду, а ты, сука, без погон останешься! – пригрозил он капитану.

У невысокого капитана вид был чрезвычайно бравый, он нисколько не испугался угроз и не потерялся на фоне громадных «афганцев».

– Спасибо, мужики, – поблагодарил он их. – Мы вам официальную благодарность вынесем. А теперь – на базу с вашими птичками, нам тут как-то пробку раскупоривать надо.

«Афганцы» показали ему своего товарища с дыркой в жилете, вручили тот самый ствол, из которого стрелял раненый чеченец. Этери подошла к ним и поблагодарила, протянула руку каждому, вглядываясь в суровые, мужественные, уже немолодые лица.

– Простите, что вас ранило из-за меня, – сказала она Серому.

– Работа такая, – улыбнулся он в ответ.

Бочкообразные лихо отдали честь, дружно крикнули «Слава России!» и повалили к вертолетам. Застрекотали винты, стальные стрекозы взмыли вверх, сделали прощальный круг над собравшимися и улетели.

– Пошли, – позвал Герман Этери. – Нам тут больше делать нечего.

– Минуточку, – остановил их инспектор ДПС. – Вы, гражданочка, участница ДТП.

Вглядевшись в него, Этери увидела ту же густо настоянную и уже успевшую скиснуть ненависть к понаехавшим, скупившим, захапавшим, которую в прошедшем ноябре заметила в лице начальника пожарной службы.

– На двухтрубниках[32] ездят, – пробормотал он себе под нос, но Этери услышала. – Поубивал бы.

Для него никакой разницы между нею и Рустемом Адырхановым не было.

– Я сидел за рулем, – вмешался Игорь. – Вы идите, хозяйка, а я останусь.

– Нет, Игорь, вы поедете с нами. Мы можем взять водителя? – спросила Этери, повернувшись к Герману. – Он мне жизнь спас.

Она ощутила слезы на глазах и поспешила их утереть. Леван, уходя из дома, увел почти всю охрану. Звал он и Игоря, и Аслана: ты, мол, других наймешь. Сманивал и Дареджан Ираклиевну, и Валентину Петровну. Ей оставил лишь поломоек – Мадину да Богдану Нерадько. Но обе женщины – Дареджан Ираклиевна и Валентина Петровна – отказались, остались с ней. Они не одобряли золотуську. Остались и Игорь с Асланом, хотя Леван сулил повышение зарплаты. Верные, преданные, неподкупные…

– Возьмем, не вопрос. Мы машину тут оставим, – обратился Герман к инспектору. – Можете мерить тормозной след, фотографировать, эвакуировать, все что угодно. Только вещи заберем. Заберите все ценное, – посоветовал он Игорю и Этери. – Да, и права покажите, пусть перепишет.

– Права я изымаю, – заявил инспектор.

К ним подошел невысокий, но бравый капитан.

– Перепишите данные и отпустите граждан, – распорядился он. – Под мою ответственность. Они – потерпевшие.

– Вот им все можно, – шипела тетка из «Ланоса», явная единомышленница инспектора, пока он переписывал данные паспорта Этери и водительских прав Игоря. – Всюду своя рука. А нам тут торчать… Мы тоже потерпевшие!

– Не волнуйтесь, гражданочка, – улыбнулся ей бравый капитан. – Сейчас всех отправим, и вас тоже. Вон уже эвакуаторы идут.

Этери сама не понимала, как ей удалось дойти до полицейской «Нивы», которую выделил им маленький капитан по фамилии Синицын. Ее шатало из стороны в сторону, ноги подгибались, грудь болела страшно. Оттянув ворот блузки, она обнаружила на коже красный рубец.

– Это фрикционный ожог, – заметил Герман. – От ремня. Ничего, пройдет. Потерпи еще немного.

В «Ниве» Этери просто отключилась. Не видела, как подъехали репортеры, не заметила, как добрались по МКАДу до Рублевки и въехали в поселок. Герман извлек ее из машины и на руках донес до дома, где над ней принялись хлопотать женщины.


Этери отказалась звать врача, твердя себе и окружающим, что помимо нервного потрясения и фрикционного ожога, который она смазала заживляющей мазью, ничего с ней не случилось. Но вечером того же страшного воскресенья позвонил Герман и предупредил, что Адырханова выпустили под подписку о невыезде. А Этери уже на следующее утро вызвали на допрос.

Она поехала. Герман приставил к ней усиленную охрану и порекомендовал адвоката. Этери заявила, что ей не нужен адвокат. Она еще не оправилась, ощущала слабость и головокружение, но не чувствовала себя виноватой.

Она не чувствовала себя виноватой до той самой минуты, пока следователь не упомянул о Савве Цыганкове. Сама Этери о нем даже не вспоминала, у нее начисто вылетело из головы, пока следователь не заговорил. Следователь попался толковый и даже симпатичный, извинился, что пришлось выпустить Адырханова по распоряжению начальства, на которое сильно надавили с самого верха. Успокоил ее тем, что Адырханов вчера же поздней ночью рванул в Чечню, несмотря на подписку о невыезде.

Поэтому Этери уверенно рассказала ему, как помогла бежать Ульяне Адырхановой, правда, на всякий случай повторила ту же версию, что раньше изложила Левану: нашли проститутку, сделали паспорт, как зовут, не знаю, куда уехала, не знаю… И только когда он спросил, как она оказалась накануне в полдень на сорок седьмом километре Киевского шоссе, Этери спохватилась:

– Савва! Подонок! Это он меня заманил. Рейсдаль у него, видите ли, объявился. Мне бы сразу догадаться… Знала же, чуяла, что тут что-то не так… Откуда ему взять Рейсдаля?! Извините, я перескакиваю с одного на другое…

Этери преследовало ощущение раздвоенности, даже разорванности напополам: голова странно легкая, неприятно легкая, словно парящая где-то в вышине, а тело тяжелое, как якорь. Голова кружилась, лицо следователя то и дело оказывалось не в фокусе, поле зрения само собой сужалось, глаза блуждали, сколько Этери ни старалась сосредоточить взгляд.

Тем не менее, взяв себя в руки, она связно изложила, откуда знает Савву Цыганкова, как отстаивала приют от притязаний Снегоочистителя, как помогала Савве с работой, когда ликвидировали Росохранкультуру. Умолчала лишь о проведенной у него ночи: это никого не касается.

– Он собирает голландскую живопись, – закончила рассказ Этери. – Позвонил мне, попросил о встрече… Ему, видите ли, картину Рейсдаля предлагают купить. Все равно что Рембрандта, – добавила она с усмешкой. – Мне бы догадаться, что это Адырханов его подослал…

Она не сразу заметила, как окаменело лицо следователя, не сразу насторожилась. Но потом спросила:

– В чем дело?

– Так вы не были на вилле? – уточнил следователь, не отвечая на вопрос.

– Нет, – улыбнулась Этери: ее позабавило слово «вилла». – Я, как увидела за забором черные машины, сразу поняла, что это засада, и велела водителю… – Ее голос смолк на полуслове. – А что случилось? – повторила она, вглядываясь в размытое и словно уплывающее лицо следователя.

– То есть вы ехали на дачу к Цыганкову, так? – продолжал он о своем.

– Ну да, я же вам и говорю: он просил приехать посмотреть картину… Он из тех, с кем проще не спорить… А в чем все-таки дело?

– Вилла принадлежит Адырханову…

Этери изо всех сил напрягала зрение, а лицо следователя все уплывало от нее. Она расслышала последнюю фразу, но не смогла осмыслить. С каждой минутой ей становилось все хуже, она как будто смотрела в перевернутый бинокль. Воздух стал какой-то стеклянный и почти не попадал в легкие.

– «Вилла принадлежит Адырханову», – механически повторила она, не понимая ни слова.

Он еще что-то говорил, до нее не доходило.

– …было обнаружено тело…

– Тело? – переспросила Этери. – Какое тело?

– Тело Саввы Цыганкова. С огнестрельным ранением.

Этери все смотрела на следователя. Его слова не имели смысла. Глупость какая-то. Савва Цыганков? Он подонок. Заманил ее, оказывается, не к себе на дачу, а на виллу Адырханова. Подставить хотел. Такой же мерзавец, как Леван. При чем тут тело? С огнестрельным ранением? Это кто – Савва с огнестрельным ранением? Не может быть… Он негодяй и трус, он…

В глазах потемнело, обзор сузился до булавочной точки. Этери уже не видела, как бросился к ней перепуганный следователь, как жал кнопку звонка и отдавал команды в интерком. Она мягко и бесчувственно сползла со стула. Он не успел ее подхватить. Она ударилась головой о паркет.


От сотрясения мозга ее спасли сколотые на затылке косы. Даже шишки не осталось, Этери отказалась от госпитализации и в тот же день вернулась домой. Врачи велели до завтра ничего не есть, если будет тошнота и головокружение, немедленно вызывать врача. Она выслушала напутствие механически, ничего не запоминая, даже не вникая. Ей хотелось поскорее остаться наедине со своей совестью.

Добравшись до дому, Этери закрылась в спальне. С трудом разделась, вынула из волос шпильки, забралась под одеяло, еле ворочая языком, велела Мадине опустить шторы и уходить. Мадина кинулась было подбирать брошенную хозяйкой одежду, но Этери ее прогнала.

Савва… Не очень умный, тщеславный, трусоватый, подловатый, не самый выдающийся по человеческим качествам, средней руки архитектор. Но он же человек! Смерти он не заслуживал. Однако ж погиб. Из-за нее. Кто она такая, чтоб из-за нее люди жизни лишались? Плох он или хорош, мог бы жить. С огнестрельным ранением…

Они убили его просто так, чтобы не оставлять свидетеля. Но это она виновата, она его в это втравила. Нет, она не виновата, ни во что она его не втравливала… Нет, виновата. Если бы она не переспала с ним тогда, ничего бы не было. Да, эта смерть будет висеть на ней до гроба, как камень на шее. Ей с этим жить. У него остался кто-нибудь? Может, и родители – он же нестарый! Матери Левана семьдесят восемь, а Савва младше Левана лет на десять, а то и больше… Он разведен, а вот есть ли у него дети? Этери не помнила. Хоть бы не было… Хоть бы он не оставил сирот… А может, лучше бы у него были дети? Осталась бы жизнь после него, а так… А тебя-то кто спрашивает, что лучше, а что не лучше? Ты свое черное дело сделала. Господи, как же жить? Как теперь жить?..

Прошла ночь, но и утро не принесло облегчения. Этери так и не встала. К ней приходила Валентина Петровна, заглядывали Дарья с Марьей, подсылали Анечку, подсылали собак… Все без толку. Она не хотела есть, не желала подниматься с кровати.

Не встала она ни назавтра, ни на следующий день.

* * *

Гюльнара Махмудова не знала, как ей дожить до конца своих дней. Она же хотела всего-навсего насолить Этери! Она все ему рассказала, этому Рустему! За что ей такое? Чего еще он от нее хочет?

Он обращался с ней ужасно. Все, как Ульяна на лестнице рассказывала. Бил, душил, насиловал. Она не сопротивлялась, но все равно было ужасно. Гадостно, мокро и мерзко. Больно. Как он смеет, она из хорошей семьи! Она же не джаляб! Гюльнара пригрозила ему, что пожалуется отцу, а он засмеялся.

– Нужна ты теперь отцу!

И он прав, вот что самое обидное. Теперь она родителям точно не нужна.

Он избивал ее, спрашивал, где Ульяна. Она рассказывала все, что знала, повторяла снова и снова, чувствовала, что сходит с ума, а он все не унимался, все хотел выжать из нее еще какие-то подробности. При этом он что-то глотал, что-то нюхал и превращался в зверя, готового разорвать ее на части.

Рустем уходил, потом возвращался, и все начиналось по новой. Иногда он пропадал подолгу, и тогда за Гюльнару принимались его мать и сестры. Шпыняли ее, заставляли убирать весь огромный дом… В приюте Гюльнара вечно отлынивала от уборки, а тут приходилось работать, никуда не денешься. А то забьют до смерти.

Они все равно ее били, как бы чисто она ни убирала, щипали и почти не кормили. В один из первых же дней Гюльнара попыталась бежать. Рустем избил ее страшно, а потом опять изнасиловал, хотя ее тело превратилось в один сплошной кровоподтек.

Как он может так с ней поступать?

Гюльнара попросила отпустить ее по-хорошему, и опять Рустем лишь рассмеялся в ответ.

Она научилась подслушивать еще в приюте, да нет, еще дома. Так и узнала, что ее хотят отдать замуж за человека, казавшегося ей стариком. Дура была, лучше бы пошла за него. И не было бы тогда приюта, не попала бы она в эту передрягу, в этот ужас нескончаемый. Ей уже и смерть начинала казаться желанной, хотя и не до такой степени, чтобы на что-то решиться.

Вот и здесь, в огромном доме на Рублевке, Гюльнара старалась подслушать все, что могла. Но они между собой говорили по-чеченски, она ничего не понимала. Вроде похоже на татарский, а что говорят, неизвестно. Только по громким голосам, по крику догадывалась: что-то случилось.

Однажды Рустем приехал поздно вечером злой-презлой, на нее даже не взглянул, наорал на мать, приступившую к нему с расспросами, спешно куда-то засобирался, что-то рвал, что-то прятал и вновь уехал с охраной совсем уже на ночь глядя. Гюльнара давно потеряла счет времени, даже не знала, сколько после этого прошло: то ли день, то ли два…

Его мать и сестры как будто забыли о ней, ей больше не приходилось убирать (сама, без понуканий, она бы и не взялась), но и кормить вообще перестали. Голод выманил Гюльнару в кухню, она стащила из плетеной хлебницы кусок лепешки, хоть и страшно было, что застукают и изобьют.

Но никто не обратил внимания. Большой дом словно замер в ожидании чего-то. Гюльнара отщипывала от лепешки по кусочку. Велик был соблазн сожрать ее всю целиком, но Гюльнара боялась еще одной вылазки в кухню. Вдруг во второй раз ей не так повезет?

Она успела сгрызть всю лепешку, запивая водой из-под крана, она уже с ума сходила от голода и готова была на стену лезть, когда в дом, казавшийся неприступным, нагрянули люди в черной форме и в масках. Их было много, они оцепили весь дом по периметру, повязали охрану, ворвались внутрь. Шуму было столько, что Гюльнара не сумела расслышать, что они сказали матери Рустема. Зато хорошо расслышала ее звериный вопль. На крик прибежали сестры, и сама Гюльнара, шатаясь от голода, рискнула выползти из каморки, где пряталась все это время.

Женщины заламывали руки и рвали на себе волосы. Вопили, как ненормальные. Гюльнара бросилась к ближайшему черному человеку в маске. Он был страшен, но все-таки не так страшен, как чеченцы.

– Спасите меня! – крикнула она. – Они меня силком тут держат!

Мать и сестры Рустема накинулись было на нее, но человек в маске подхватил Гюльнару на руки, а другие окоротили чеченок. Больше Гюльнара ничего не видела, она потеряла сознание. Очнулась на руках у омоновцев. Женщин уже не было, их увели куда-то, а над ней склонился маленький человек в милицейской форме и без маски.

– Ты кто?

– Я Гюльнара… Гюльнара Махмудова. Он меня силком увез… Отвезите меня в приют «Не верь, не бойся, не прощай». Только поесть дайте, он меня голодом морил.

Глава 16

Три дня Этери пролежала трупом. Не пила, не ела, никого к себе не пускала. Черные мысли безостановочно крутились в голове бесплодными жерновами, не захватывая зерна и не давая муки.

Как там говорил следователь? Она думала, что ничего не слышит, а на самом деле все слышала и запомнила. Теперь воспоминания возвращались к ней, перемалывая душу в пыль. Она обвиняла Савву в предательстве, ругала его нещадно, а следователь сказал… Как он выразился? «Савва Цыганков не принадлежал себе». Да-да, так и сказал. Савву «посадили на иглу». Насильно вводили наркотики. То-то ей показалось, что он был пьян, когда говорил с ней!

«Вопрос жизни и смерти».

Может, он пытался ее предупредить? А она не поняла. Она ничего не поняла, еще сказала ему «давай без драм»… Дура, тупоголовая дура! Только о себе и думала. Если бы она тогда подняла тревогу… Вызвать на эту чертову виллу ОМОН… Они бы захватили Рустема, и Савва остался бы жив. А с иглы можно и снять. Но она же не знала, что это вилла Адырханова… Должна была предвидеть! Почему же она не догадалась? Не связала Адырханова с Саввой?

Еще один вопрос мучил ее: как Адырханов вышел на Савву? Как узнал, что Савва связан с ней? Но этот вопрос казался таким мудреным и – почему-то – таким страшным, что Этери даже не пыталась искать на него ответ.

На третий день после обеда приехал встревоженный секретарь Кенни. Он не стал рваться в спальню, но, оценив обстановку, позвонил Кате Лобановой, художнице, однокурснице и, как ему было известно, лучшей подруге.

– Ее надо спасать, – просто сказал он Кате. – Вы можете приехать?

Катя и сама уже тревожилась. Ей сообщили, что Этери лишилась чувств в кабинете следователя и что ей нужен покой, но уже слишком много времени прошло, а от подруги никаких вестей!

– Сейчас буду, – ответила она Кенни.

Катя была на седьмом месяце беременности и с гордостью несла перед собой величественный живот. Там внутри – она уже знала! – прятался черепаший хвостик. Она приехала к подруге на огромном, как кит, «Майбахе», за рулем которого сидел ее муж Герман Ланге. Отцовство ударило ему в голову, он в последнее время совсем сошел с ума: никуда не отпускал ее одну, возил в бронированном лимузине и не доверял шоферам.

Они привезли с собой Софью Михайловну Ямпольскую.

Она и вошла в спальню, где три дня не поднимались шторы и царила кромешная ночь отчаяния.

– Позвольте мне зажечь свет, Этери, – начала Софья Михайловна. – Нам с вами надо поговорить.

Этери с трудом оторвала голову от подушки и щелкнула выключателем настольной лампы.

– Зачем… Мне ничего не надо…

– Надо. Вы хоть о детях подумайте! О вашей матери! Она же там места себе не находит, в Москву собирается. Хотите, чтобы дети застали вас в таком виде?

– Я человека убила, – прошептала Этери.

– Давайте об этом поговорим. Но сначала вам надо поесть.

Мысль о еде вызвала у Этери приступ тошноты, но она слишком ослабела и не стала спорить. Ей было неприятно, что пусть и хороший, но посторонний человек видит, как она тут гниет заживо.

– Подождите минуточку… – охрипшим от обезвоживания голосом прошептала она. – Я приведу себя в порядок.

– Пришлю вам вашу горничную.

– Не надо…

– Боюсь, без посторонней помощи вы не доберетесь до ванной. Или там, не дай бог, поскользнетесь, еще ударитесь обо что-нибудь. Сейчас она придет.

С помощью Мадины Этери вымылась под душем. Тяжелые длинные волосы сбились колтуном, Этери не стала их расчесывать, кое-как сколола на затылке шпильками. Ничего, с ними можно и потом разобраться. Какое наслаждение – почувствовать себя чистой, натянуть чистое белье! Ей не хотелось наслаждаться, не хотелось от чего бы то ни было получать удовольствие, но тело не подчинялось велениям разума и простодушно радовалось уходу, заботе, ощущению чистоты.

Проще всего было бы накинуть халат, но Этери подумала, что негоже представать перед Софьей Михайловной в затрапезе, и надела домашние брючки с просторной блузой, в которой ее исхудавшее тело просто терялось.

Софья Михайловна ждала ее в так называемой малой гостиной, которую они с Катей отделали в английском стиле. Туда же Валентина Петровна вкатила столик на колесиках. Помимо чайного прибора на столике помещалась огромная двуручная чашка с дымящимся бульоном и пышный мингрельский хачапури на блюде – вчерашний, разогретый. Дареджан Ираклиевна не успела испечь свежий к приезду гостей и теперь убивалась чуть не до слез. Катя отправилась ее утешать и предложила свою помощь в приготовлении ужина. Помощь была отвергнута с негодованием, но негодование помогло величественной поварихе прийти в себя и заняться стряпней.

– Мне бы лучше кофе, – все так же хрипло попросила Этери.

– Кофе еще успеете напиться, сперва бульону, – решительно пресекла ее притязания Софья Михайловна. – Моя мама родом из Полоцка, она мне рассказывала, что там все были бедные и все друг про друга все знали, жили кучно. Если кто-то нес с базара курицу, соседи спрашивали: кто у вас заболел? Куриный бульон считался целебным, его только больным давали. И это не суеверие, это медицинский факт. Выпейте бульону.

– Ладно, – покорно вздохнула Этери. – А где все? Я же знаю, вас Катя привезла.

– Все здесь: и Катя, и Герман, и этот милый мальчик Кенни. Не волнуйтесь, они найдут чем себя занять. Прежде всего нам надо поговорить. Но сначала бульон. И хачапури. А я, с вашего позволения, чаю выпью. Нет-нет, я сама налью. Вы так ослабели, еще чайник выроните. Держите чашку обеими руками. Пейте, не торопясь.

Этери выпила бульон и съела кусок вкусной, горячей сырной лепешки, после чего принялась за кофе.

– Извините, мне надо закурить. А то умру.

– Ладно, – согласилась Софья Михайловна. – Хотя лучше бы вы бросили эту привычку.

– Я три дня не курила, – принялась оправдываться Этери. – А теперь просто до смерти хочется.

Валентина Петровна, хорошо зная хозяйку, оставила на чайном столике пачку «Даннемана» и очередную зажигалку. На этот раз ядовито-зеленую.

Этери с жадностью затянулась дымом. Как быстро тело вспоминает свои привычки! Свои яды!

– Может быть, вам удобнее будет лечь? – спросила Софья Михайловна.

– А что, у нас будет сеанс психоанализа? – недобро спросила Этери.

– Нет, но я рада, что вы не разучились злиться.

– Извините.

– Не надо извиняться. Я же говорю: злость – это хороший признак. Но я просто подумала, что лежа вам будет легче.

– Я посижу, – решительно отказалась Этери. – Я… я в порядке.

Это было вопиющей неправдой, ей самой стало неловко. Софья Михайловна не стала спорить, послала ей свою обычную улыбку, спокойную и добрую.

– Если устанете, можете прилечь. Просто расскажите мне, что случилось.

Этери рассказала.

– Я его проклинала, думала, он меня предал, заманил в ловушку. А он все это время лежал там мертвый…

– Не все это время, его убили в последний момент, когда бросились за вами в погоню. Но он был обречен с той минуты, как они на него вышли. И вы тоже. Вас тоже «убрали» бы, как они выражаются.

– Но мне удалось уйти, а ему – нет.

– В этом вы не виноваты.

– Я не знаю, – покачала головой Этери. – Мне кажется, я виновата. Мне кажется, он был обречен гораздо раньше. Я сделала ужасную глупость. Он – Савва – ухаживал за мной, и я ему позволила… Грубо говоря, я ему дала. Мы были в клубе, я там увидела мужа с новой женой и психанула. Сама не знаю, что на меня нашло. В общем, я сказала Савве: пошли к тебе. Это было ужасно, но он… принял всерьез. Он и потом мне названивал, звал, приглашал… Я отказывалась, но он из тех, кто слов просто не понимает… Ну вот, опять я его ругаю, – опомнилась Этери. – Я его ругаю, а он мертв.

– Он погиб не по вашей вине, – уверенно и властно заговорила Софья Михайловна, глядя ей в глаза, – а вы себя уничтожаете не потому, что вините себя в его смерти. Вы вините себя в том, что провели с ним ночь.

– Нет, я… я виновата, – заспорила Этери. – Если бы я тогда не психанула на ровном месте, не пошла к нему, ничего бы не было…

– Рустем мог взять в заложники кого-нибудь еще, – возразила Софья Михайловна. – Вам было бы легче от этого? Он мог пойти в приют, понял же, что его там обманули. Мог захватить первого попавшегося человека на улице. Ребенка, например. Вы бы выдержали, если бы у вас на глазах мучили ребенка, пусть даже не вашего, чужого?

– Нет, но…

– Этери, поверьте моему опыту. Вы ничего не могли предвидеть или предотвратить. Если кто в чем и виноват, то это Рустем и Гюльнара Махмудова. Она, пожалуй, даже больше, чем он. В конце концов Рустем – машина для убийства, не более. На него обижаться – все равно что на тигра или медведя. Его таким природа создала. А вот Гюльнара – чистое зло. Она сознательно хотела причинить вам зло, ну и поплатилась.

– Он и ее убил? – с ужасом спросила Этери.

– Нет, она жива, вернулась в приют. Но прежней уже никогда не будет. Он надругался над ней. Избивал, голодом морил. Теперь она – полноправная жертва насилия, а раньше только место занимала.

– Он ее отпустил?

– Отпустил? – удивилась Софья Михайловна. – Ах да, вы же не знаете…

– Чего я не знаю? – встревожилась Этери.

– Такие, как Рустем, не отпускают. Уж что к нему попало, то он обгложет до костей. Но вот уже скоро двое суток, как он мертв, и сутки, как похоронен. Он подорвался на фугасе со всей своей охраной неподалеку от селения Центорой.

Этери не сразу сумела это осмыслить. Несколько минут она сидела молча. Рустем Адырханов мертв. Значит, ни ей самой, ни Ульяне больше ничего не грозит. И она могла бы это знать еще два, ну или полтора дня назад, не будь она такой дурой…

– Я… я даже не знаю, что сказать.

– Не надо ничего говорить, – ласково улыбнулась ей Софья Михайловна. – Привыкайте к этой мысли постепенно. Считайте, что Савва Цыганков отомщен. А вы ни в чем не виноваты. Провести ночь с человеком, пусть даже по ложным причинам, это не преступление. Вы не обязаны хранить верность бывшему мужу. Отпустите наконец себя на свободу. Я вас не призываю к беспорядочным связям, но и казнить себя вам не за что. Живите. Мой вам совет – прежде всего позвоните матери и детям. Успокойте их, они же волнуются.

– Какая же я дура… – прошептала Этери.

– Перестаньте себя казнить, – повторила Софья Михайловна.

– Не знаю, как вас благодарить…

– Даже не начинайте. Я всего лишь делаю свою работу.

Этери поднялась из-за стола.

– Сейчас я только маме позвоню и выйду к гостям. Господи, мне уже скоро в Грузию ехать, у Сандрика тридцатого день рождения… А я еще даже подарок не купила. Хотя теперь, раз Рустема больше нет, наверно, можно их сюда вернуть, им больше ничего не грозит…

– Поговорите с Германом, – посоветовала Софья Михайловна. – Рустема больше нет, но те, на кого он работал, остались. И денег себе не вернули.

Этери пристально вгляделась в доброе старушечье лицо.

– Думаете, мне по-прежнему грозит опасность?

– Я же говорю: посоветуйтесь с Германом, – повторила Софья Михайловна. – Он в этих делах лучше разбирается.


К ужину Этери расчесала волосы с помощью Мадины, заплела их в косы. Она успела переговорить с матерью и с детьми, но обещала перезвонить и тогда уж решить, она ли поедет в Батуми, или они вернутся в Москву.

Она все еще была очень слаба, но бодрилась, старалась держаться как ни в чем не бывало.

– Спасибо, что приехала, – обратилась она к Кате. – Без тебя я бы так и не узнала, что Рустем мертв.

– Не просто мертв, – подтвердила Софья Михайловна. – «Форшманули волчару конкретно», как выражается мой внук.

Эти слова показались Этери безумно смешными. Она засмеялась.

Она засмеялась и с ужасом поняла, что не может остановиться. Словно включили внутри какую-то смеховую машинку, а как ее выключить – неизвестно. Этери видела смущенные и испуганные лица гостей, но они плыли перед ней, как в тумане. Она все смеялась и смеялась…

– Что это? Что с ней? – донесся до нее Катин голос.

– Это истерика, – ответила Софья Михайловна. – Воды, быстро!

Кто-то подал старой женщине стакан воды, она швырнула эту воду в лицо Этери. Этери захлебнулась, закашлялась… Катя двигалась тяжело, Кенни первым вскочил и подбежал к Этери. Похлопал ее по спине, помог утереть салфеткой мокрое лицо…

– Простите, – заговорила Этери, придя в себя. – Мне так неловко…

Все принялись дружно ее уверять, что никакой неловкости нет, но она видела, что гости поглядывают на нее с опаской.

– Со мной никогда такого раньше не было, – принялась она оправдываться. – Даже не понимаю, что на меня нашло…

– Ничего страшного, – успокоила ее Софья Михайловна. – В вашем состоянии это вполне понятно.

– Мне правда ужасно неловко, – повторила Этери.

– Давай мы в другой раз заедем, – предложила Катя.

– Нет, мне надо посоветоваться. Сейчас, я только… только переоденусь. Не хочется в мокром сидеть.

– Давайте я помогу. – Кенни обхватил ее поперек спины и увел в спальню. Катя, тяжело ступая, пришла за ними следом.

– Теперь я, – улыбнулась она Кенни. – Я справлюсь.

– Если что – зовите, – кивнул ей Кенни и скрылся.

Этери бессильно опустилась на край кровати. Практически рухнула.

– Фира, может, тебе вправду прилечь? – нерешительно спросила Катя.

– Ты не понимаешь, – покачала головой Этери. – Я не имею права… Скоро дети вернутся, я права не имею на истерики, обмороки, нервные срывы… Я должна держаться.

– Все будет хорошо, – успокоила ее Катя. – Все пройдет.

Этери наскоро вытерлась полотенцем и переоделась в сухое.

– Герман, – начала она, вернувшись в столовую, – мне надо посоветоваться. Не хочется начинать об этом за столом, но мне нужно знать. Я могу считать себя свободной от Адырханова? Или надо мной еще висит топор? Мне Леван говорил, что это не его деньги. В смысле, не Адырханова.

– А Леван в курсе дел Адырханова? – изумилась Катя.

– Да, Адырханов прислал парламентера, – мрачно подтвердила Этери. – Чтобы я по-хорошему сказала, где его жена прячется.

Катя не стала больше ни о чем спрашивать, хотя ее поражало, как мог Леван участвовать в таком грязном деле.

– Он считал, что для меня старается, мне хочет помочь, – ответила Этери на невысказанный вопрос подруги. И тут же ощутила вспышку бешенства. – Но он считает нормальным угрожать женщине, ее детям – при том, что ему эти дети тоже не чужие! – и вообще пускаться во все тяжкие ради денег. Деньги-то большие, да к тому же Рустем только распорядитель, а не владелец. Вот я и хочу понять, чего мне теперь ждать.

И Этери вопросительно взглянула на Германа.

– Я думаю, ты можешь дышать свободно, – спокойно и веско заговорил Герман. – Хозяин денег их уже списал вместе с Адырхановым. Я думаю, он и деталей-то не знает про жену и прочее: не царское это дело. Просто был у него канал перекачки средств, и этот канал забарахлил. Рустем долго кормил его «завтраками», и он какое-то время терпел, ждал, потому что канал – не единственный. Но в конце концов ему надоело ждать, и он канал закрыл. А деньги… Для него это некритично: он знает, где еще взять.

– Простите, о ком вы говорите? – спросил Кенни.

– Лучше вам этого не знать, – серьезно ответил Герман. – Не хочу показаться невежливым, но это тот самый случай, когда меньше знаешь – лучше спишь. Давайте поговорим о другом. Фира, я тут для твоего парня одну штуку в сети присмотрел. Думаю, ему понравится. Я тебе кину ссылку, хорошо? Могу прямо сейчас, с мобильного.

– Давай. Спасибо.

Проводив гостей, Этери первым долгом перезвонила матери в Батуми и договорилась, что они вернутся на будущей неделе, перед днем рождения Сандрика. Потом, перейдя по ссылке, поглядела, что предложил ей Герман для подарка сыну, и сразу оформила заказ.

Она очень устала и решила все остальные дела отложить на завтра.


За ночь сил у нее не больно-то прибавилось, но Этери с утра окунулась в прежнюю жизнь, не давая себе поблажек. Она начала день, как обычно начинают его деловые люди: села за компьютер, вышла в Интернет…

Первым долгом накинулась на новости. Смерть Адырханова все еще занимала первые строчки в новостных лентах. Он подорвался на радиоуправляемом фугасе и погиб вместе со всей охраной, хотя ехал на бронированной машине. «Форшманули волчару конкретно». У Этери эта фраза уже не вызвала такой истерической реакции, как накануне. Вот и слава богу.

Давно уже в Чечне не было столь крупномасштабных терактов! Электронная пресса обсасывала происшествие со всех сторон. Местная власть возложила вину на «лесных шайтанов», еще не до конца ею истребленных, но и дорогого покойника не пощадила: о нем отзывались как об алкоголике и наркомане, растерявшем былую деловую хватку.

О ней самой, о гонке по Киевскому шоссе тоже много писали, строили невероятные догадки по поводу ее связи с Адырхановым. Наверняка за воротами опять, как прошлой осенью, дежурят репортеры. А она все проспала. Ну и черт с ними, не так это интересно.

Странное дело, думала Этери. Она, безусловно, причастна к смерти Адырханова, но никакой вины за собой не чувствует. Он сам во всем виноват. Пусть о нем скорбят близкие, мать и сестры, которых Ульяна живописала так, что их тоже не жалко. А она, Этери, больше не потратит на них ни секунды.

Она загрузила другую базу и разузнала все, что могла, о Савве Цыганкове. Родители живы и все еще женаты друг на друге, что для нынешних времен нехарактерно. Сам Савва разведен, у бывшей жены остался от него сын. Никушкин ровесник. Жена снова вышла замуж, все вроде бы благополучно, но Этери на этом не успокоилась. Позвонила Вере Нелюбиной.

– Верочка, это Этери. Не помешала? У меня к тебе дело.

– Я тебя внимательно слушаю, – отозвалась Вера. – Но сперва скажи: как ты? Мы тут все испереживались.

– Я нормально. Оклемываюсь потихоньку.

– Не торопись, дай себе отдохнуть. Итак, я тебя слушаю.

– Вера, можно открыть счет в пользу третьего лица анонимно?

– В пользу третьего лица? – не поняла Вера.

– Ну да, я хочу через банк перевести деньги… кое-кому, но так, чтобы они не знали, что это от меня.

– Можно. Сделай банковское распоряжение, можешь прямо на мое имя, укажи, с какого счета и на какой перевести деньги.

– В том-то и дело, что я их реквизитов не знаю. Адреса знаю. Можно послать извещение по почте, что на их имя открыт счет в вашем банке?

– А почтовым переводом не проще? – спросила Вера.

– Нет, я хочу не разовый перевод, а именно счет. Или вклад, или как там у вас это называется?

– Хорошо, я поняла. Вышли мне банковское распоряжение, укажи, с какого счета переводить, и дай адрес, я все сделаю.

– Адреса, – уточнила Этери. – Получателей будет двое, причем один адрес в Питере. Но у вас же там есть филиал?

– Конечно, есть! Высылай данные прямо на мое имя, я все устрою.

– Главное, анонимно, – напомнила Этери.

– Будет тебе анонимно, желание клиента закон. Поправляйся.

– Стараюсь.

На этом подруги распрощались. Этери создала для только что окончившего первый класс сына Саввы банковский накопительный вклад с выдачей по достижении восемнадцати лет. Еще немного подумала… Не ее это дело – вмешиваться и решать, на что парню потратить деньги. Но с другой стороны… как бы эти деньги его не погубили. Поразмыслив, Этери внесла ограничение: деньги предназначены только на образование и не могут быть обналичены.

Другой вклад – с распоряжением о ежемесячных выплатах – она оформила на родителей Саввы, живущих в Петербурге. Как там говорил Понизовский? «Многим деньги приносят утешение». Вот и поглядим. Утешение, прямо скажем, слабенькое, но это все, что у нее есть.

Она не могла поставить себя на место родителей Саввы или его сына, но ей самой и впрямь стало чуточку легче.

Открыв почту, Этери убедилась, что пришло письмо от владельца врезавшегося в нее «Ланоса». Он прислал банковские реквизиты. Выяснять отношения со страховой компанией, чтобы они с ним рассчитались? Нет. Она обещала, она и должна заплатить. А страховая компания пусть ей потом возмещает. Этери посмотрела в Интернете, сколько стоит «Ланос», и перевела пострадавшему цену новой машины.

В почте было полно обращений от репортеров с просьбами об интервью. Этери безжалостно стерла все до единого и адреса заблокировала, чтобы больше не писали. Просмотрев еще несколько писем, она написала ответы и занялась обычными делами. Проверила поступления от продаж, оплатила счета. Съездить в галереи? Нет, надо слегка притормозить. В галереях нет ничего такого, с чем не справился бы Кенни.

Этери призналась себе, что ее тянет в приют. Лучше выждать еще несколько дней, набраться сил.

Она позвонила Герману.

– У меня к тебе просьба.

– Говори.

– Мне надо сделать один звонок… но не с моего номера, и чтобы никакой утечки. Я знаю, у тебя есть всякие навороченные штучки…

– Понял. – Герман не стал расспрашивать о подробностях. – Приезжай ко мне в контору. Тут как в танке. Полно навороченных штучек.

– А можно прямо сейчас?

– Можно, но… Фира, а тебе разве не нужно отдохнуть? Может, подождем до будущей недели? Тебе бы окрепнуть малость.

Этери помедлила. Нет, эта новость не может ждать. Если бы это ее касалось, она захотела бы узнать как можно скорее.

– Ничего, меня Игорь отвезет. Авось не сдохну от одного звонка. Скоро буду.

– Приезжай. Я предупрежу на рецепции, тебя встретят и ко мне проводят.


Игорь повез ее на запасной бронированной машине: любимую «Инфинити» забрали в ремонт, но Этери понимала, что после ремонта серебряную птицу все равно придется продать, а себе купить что-то новое.

В офисе Германа на Кутузовском проспекте ее почтительно встретили и проводили прямо в президентский кабинет. Герман поднялся из-за стола и бережно усадил Этери на свое место.

– Хочешь по скайпу? Его засечь невозможно.

– Не знаю… По скайпу я и дома могла, но…

– Здесь стены звуконепроницаемые. Я включил тебе скайп, но если не хочешь, пожалуйста, вот сотовый, тоже защищенный, номер не определяется, вот спутниковый. Я выйду, не буду тебе мешать. Говори сколько хочешь.

Этери чуть не расплакалась. «Нервы стали совсем ни к черту, – подумала она. – Надо держать себя в руках». Она набрала заветный номер на сотовом телефоне, который предложил ей Герман. Потом надо будет стереть звонок. Просто на всякий случай.

Ей ответили.

– Дядя Амиран? – заговорила Этери. – Здравствуй. Как там у вас дела? Как здоровье?

– Гамарджоба! – послышался в трубке знакомый хриплый голос. – У нас все хорошо! Тамрико передает тебе привет.

Тамрико? Среди многочисленной родни и свойственников дяди Амирана – так уж получилось! – не было ни одной Тамрико. Этери сразу поняла, кого он имеет в виду.

– Дядя Амиран, передай Тамрико, что она свободна.

– Она немножко занята, – раздался довольный смешок на том конце. – Сама не хочешь ей сказать?

– Хочу. – Этери пожалела, что звонит не по скайпу. Ну да уж ладно. – Можно ее к телефону?

– Сейчас позову.

Протекла томительная минута, и в трубке послышался женский голос.

– Привет, Тамрико. Гамарджоба! Звоню тебе сказать, что ты свободна. Наш общий знакомый вознесся к гуриям на малой родине. Ты меня понимаешь?

Ульяна начала плакать прямо в трубку, и Этери прослезилась вместе с ней.

– Я не вернусь домой, – плача, проговорила Ульяна. – Все равно не вернусь.

– Надеюсь, ты свой дом нашла. – Этери надоело говорить экивоками, но пережитый ужас заставлял ее прибегать к иносказаниям. – Послушай меня внимательно: хозяин денег все еще может их искать. Скорее всего, не будет, но такой вариант не исключен. Поэтому сиди там и не высовывайся. Поняла?

– Да. Я только хотела узнать, как там мои родные, но спросить боюсь.

– Продиктуй мне адрес. Только улицу и дом. И квартиру, если…

– Нет, у них свой дом, – перебила Ульяна и продиктовала улицу и номер. – Только я за тебя боюсь. Ты не прямо туда…

– Знаем, плавали, – усмехнулась Этери. – Я такой конспираторшей заделалась, сама себе удивляюсь. Наведу справки окольными путями. Связь у нас с тобой пока будет односторонняя. Выясню – позвоню. Как у тебя-то дела? Положила конец страданиям Таро?

Ульяна смущенно засмеялась.

– Нет еще, но к этому идет. Мы все сделали, как задумали. Официально я еще немая. Но мне уже не так страшно. Ты точно знаешь? Ну… насчет гурий?

– Зря у вас там российские каналы не смотрят. Об этом еще позавчера говорили. Попробуй в Интернете. На Яндексе до сих пор новость номер один. Я позвоню, когда что-то выяснится о твоих родных.

– Голодрыга, – сказала Ульяна.

– Что? – не поняла Этери.

– Фамилия такая дурацкая: Голодрыга. Ты ж моих родных искать будешь… Он меня высмеивал, – добавила она. – Ну… ты понимаешь. У него, дескать, фамилия княжеская, а у меня – Голодрыга.

– Забудь, – строго приказала Этери. – Голодрыга, насколько я помню, знаменитый ученый, селекционер винограда. За одно за это уважать можно.

– А ты откуда знаешь? – удивилась Ульяна.

– Я грузинка, а Грузия – это винная культура, так что фамилия известная и уважаемая. А не нравится, можешь сменить на другую: Лордкипанидзе. Это фамилия Тариэла. Ну ладно, до связи. В следующий раз по скайпу поговорим. Хочу на тебя взглянуть.

– Я волосы остригла, – огорошила ее Ульяна. – Чтоб не ждать, пока вся краска сойдет.

– Надеюсь, не налысо?

– Нет. Мне нравится. Когда все кончится, сделаю модельную стрижку.

– Я рада, что ты уже строишь планы, – заметила на прощание Этери.

Глава 17

По поводу родителей Ульяны Этери посоветовалась с Германом, поймав себя на мысли, что в последнее время прибегает к его помощи все чаще. «Надо с этим завязывать, – сказала она себе. – Нехорошо чуть что торкаться к чужим мужьям. Слава богу, Катька у меня нормальная. И Герман нормальный. Но свои проблемы надо решать самой».

Герман, как всегда, выслушал ее внимательно и кивнул. Ему нравились четко поставленные задачи.

– Все сделаю, – пообещал он. – Пошлю туда агента, пусть понаблюдает, с соседями потолкует обиняком. Отчет представлю.

– И счет, – добавила Этери.

– Это неконспиративно – тебе самой оплачивать такую операцию, – улыбнулся Герман. – Твое имя вообще не должно всплывать.

Этери тоже улыбнулась.

– А я проведу как платеж за очередной Катькин шедевр. «Автопортрет в состоянии глубокого залета». Ты потом с нее стребуешь.

– Не буду я с нее требовать. Все равно на меня же потратит, на детей, на дом. Подарок лишний раз сделать не могу: «Зачем, у меня все есть!»

– Ну просто в нечеловеческих условиях живешь! – рассмеялась Этери.

Ей хотелось узнать, как идут дела со скупкой акций Левана, но она решила не спрашивать. Герман и без ее напоминаний все сделает, как надо, в нужный момент представит отчет. Леван за все это время так ни разу и не позвонил. А может, звонил, пока она лежала в прострации, но ей не передали? Нет, Валентина Петровна составила перечень всех входящих звонков, записала, кто что просил передать.

– Скажи моей подруге, что ей чертовски повезло с мужем, – добавила Этери на прощанье. – Прямо так и передай.

– Слушаюсь. Но ведь ты сама можешь ей сказать?

– Нет, так интересней.

Вернувшись домой, Этери позвонила матери в Батуми и подтвердила, что она с детьми может возвращаться.


– Ой, как же я соскучилась по моим чертенятам! – воскликнула Этери, обнимая обоих мальчиков, когда через день они с бабушкой вернулись в Москву. – Сандрик, давай твой день варенья здесь справим. Позови друзей. Всех, кого хочешь.

Сандрик насупился.

– Никого нет, все разъехались.

– А ты все-таки попробуй. Вдруг не все? Позвони им.

– Ладно.

С их огромного участка на Рублевке, строго говоря, можно было никуда не уезжать: у них все было под рукой, включая бассейн с раздвижной крышей. К приезду детей Этери успела вызвать техников из фирмы обслуживания, они вычистили бассейн, залили воду, проверили крышу. Все механизмы работали, нигде ничего не заедало.

Многие рублевские обитатели и вправду разъезжались на лето – кто в Биарриц, кто на Мальдивы, кто на озера в Италию или в Швейцарию. И все же Сандрику удалось собрать сверстников себе на «днюху». В торжественный день Этери с утра вывела его во двор, куда еще накануне вечером, когда мальчики легли спать, вытащила с помощью Аслана и Игоря огромный, дотоле ревниво скрываемый ящик.

Она подготовилась основательно, обклеила весь ящик яркой цветной бумагой, чтобы Сандрик по картинкам на стенках не догадался, что там внутри. Но прежде чем вручить ему ножик для резки картона, провела с сыном беседу.

– Во-первых, пообещай мне, что будешь делиться с Никушкой.

Сандрик моментально обиделся.

– А во-вторых? – недовольно спросил он.

– А во-вторых, Игорь научит тебя этим пользоваться, а ты обещай, что будешь его слушаться.

Сандрик все больше хмурился. Что это за подарок, если он обставлен столькими условиями?

– Не хмурься, сынок. Ты уже большой мальчик, второй десяток разменял. Старик, можно сказать, а капризничаешь, как маленький. Ну не порть себе днюху! Помнишь, я говорила: «Кто рождается недовольным, умирает безутешным»?

– Помню, – буркнул сын.

– Вот и пообещай мне, что будешь слушаться и делиться с братом.

Он был недоволен, но любопытство пересилило. Ужасно хотелось посмотреть, что там, в этом огромном ящике.

– Ладно.

Сандрик взял ножик и разрезал крышку ящика. Ящик держался уже только обклеивающей его по швам бумагой: два-три разреза, и стенки распались сами собой. Изнутри все прокладочные материалы были заранее вынуты, продукт подготовлен к употреблению. У Сандрика невольно открылся рот, он не сразу смог заговорить.

– Это же… это же «Золотой Бугатти»!

Да, это был он, самый дорогой и роскошный из автомобилей 20-х годов ХХ века. Сандрик, страстно увлекавшийся машинами, сразу его узнал. Правда, это была уменьшенная копия, но на ходу.

– Только он электрический, – предупредила Этери, когда сын проворно распахнул водительскую дверцу.

– Электрический? – обернулся к ней Сандрик.

– Ну да. Заряжается от розетки. Но бегает. Как раз по твоему росту, даже немного с запасом. Идем в дом, ты потом покатаешься. Я хочу, чтобы Игорь научил тебя водить, все правила показал…

Этери замолчала, борясь со слезами. Это Леван должен был научить сына водить машину, показать ему все трюки. Она по лицу поняла, что Сандрик тоже об этом подумал. Рассказать ему, как Игорь спас ей жизнь? Лучше не надо. А с другой стороны, многие знают, об этой истории до сих пор гудит весь Интернет. Да и охрану, которую она приставила к детям, не скроешь. Сандрик уже спрашивал, в чем дело, когда она в спешке отправляла их с Никушкой в Грузию. Что там говорить, старший сын, как, впрочем, и младший, сам умеет входить в Интернет. Нашел же он джигу-дрыгу! Надо с ними поговорить. Надо им рассказать. Как-нибудь аккуратно, без подробностей…

Но в эту минуту ее сын был поглощен совершенно другим.

– Мам, ну можно мне чуть-чуть прокатиться? Ну один кружочек?

– Смотри, сломаешь машину, сам же потом плакать будешь. Давай тихонечко. Только один круг.

Сандрик повернул торчавший в зажигании ключ, выжал сцепление, и заряженная электричеством машина тронулась. Она немного петляла из стороны в сторону, но мальчик сам, без подсказки, сообразил, как действовать рулем, и выровнял ее. И, издав ликующий клич американских индейцев, сделал полный круг по подъездной дорожке перед домом.

Когда ей удалось, хоть и не без труда, извлечь Сандрика из «Золотого Бугатти» и увести его в дом, Этери собрала обоих сыновей у себя в кабинете.

– Мне надо с вами поговорить. У меня тут было небольшое приключение.

И она осторожно, не упоминая о Савве и некоторых других подробностях, рассказала, как гнались за ней по шоссе чеченцы, как блистательно Игорь вел машину, уходя от погони, как дядя Герман со своими друзьями ее спас.

– Прямо как в кино, – завистливо вздохнул Сандрик.

– Я бы свободно обошлась без этого «кина».

По Интернету гуляли отснятые зеваками ролики. Их и по телевизору показывали, но это было еще в те дни, когда Этери хоронила себя заживо.

– Мам, они правда на вертолете прилетели? – спросил Никушка.

– На двух вертолетах, сынок. Их дядя Герман вызвал.

– А они больше не придут? Эти чеченцы?

– Нет, милый, дядя Герман их здорово напугал, а милиция всех повязала.

Дядя Герман окончательно утвердился в сознании мальчиков как герой, тем более что, по словам Этери, именно он помог выбрать подарок для Сандрика.

День рождения прошел успешно, «Золотой Бугатти» вызвал всеобщее восхищение и зависть, мамаши, приведшие своих чад в гости, наперебой спрашивали у Этери, где можно купить такую классную игрушку.

– В Интернете можно найти, – пожимала плечами Этери.

Ее, конечно, расспрашивали, правда, шепотом, и о происшествии на дороге, о Савве Цыганкове, даже об Ульяне Адырхановой.

– Я ничего не знаю об Ульяне Адырхановой, – отвечала Этери. – Это Рустем вбил себе в голову, будто я знаю. Давайте не будем. У нас детский праздник.

Так они и ушли ни с чем, изнывая от любопытства. А Этери уложила парней спать.

Надо что-то делать дальше. Нельзя бесконечно эксплуатировать маму, надо самой свозить их куда-нибудь… Во Францию или в Испанию… У Левана дом на Лазурке, но этот вариант Этери сразу отмела. Не будет она обращаться к Левану. Захочет – сама снимет дом где угодно. Пожалуй, ее мальчики еще слишком малы, архитектурных красот не оценят. Надо погонять по Интернету, найти такое место, где есть аттракционы, аквапарк и прочие детские радости. Аквапарки теперь всюду есть, это не проблема.

А может, в США? В Йосемитский парк или в Йеллоустоун… Им понравится. Конечно, она выберет маршрут полегче, не будут они сплавляться по горным рекам, но там можно найти развлечения на любой возраст и вкус. И познавательно, и интересно. А на закуску можно и в Диснейленд их свозить.

Этери пообещала себе заняться этим с утра пораньше. А еще она решила съездить в приют. К детям, у чьих матерей нет таких возможностей, как у нее.

* * *

Учеба в приюте – и для детей, и для взрослых – не прекращалась даже летом. Евгения Никоновна давно уже, когда Этери только начала преподавать, рассказала ей, с каким трудом в свое время добилась, чтобы приюту присвоили статус школы.

Если вы школа, рассуждали чиновники из московского департамента образования, вы должны подчиняться нам, у вас должно быть штатное расписание, нами утвержденное, дипломированные учителя, получающие установленную нами зарплату, проверки, стандартные классы с партами. Если вы школа, принимайте детей из микрорайона, а то что это за классы по полтора человека?

Ах, вы частная школа? Тогда взимайте деньги, платите налоги, показывайте отчетность. Этого Евгения Никоновна не могла себе позволить. Она воспользовалась правом на домашнее обучение. Считалось, что живущие в приюте женщины сами дают образование своим детям. Но только в рамках начальной школы, то есть с первого по четвертый класс включительно. Начиная с пятого тех, кто оказался в приюте в подростковом возрасте, приходилось отправлять в обычную школу.

На самом деле в приюте давали такое хорошее образование, что кое-кто из женщин, живущих по соседству, стал приводить детей «на продленку» и частным образом платить за это деньги. Кто сколько может. У них не хватало средств нанять сыну или дочери хорошего репетитора по английскому, да хотя бы и по русскому, или, например, по музыке, а тут – пожалуйста! – под боком, качественно и недорого. Евгения Никоновна не отказывала никому, лишь бы учились, а не безобразничали.

Когда кто-то из приходящих учителей выбывал на летнее время, Евгения Никоновна и ее добровольные помощницы заменяли эти учебные часы чтением книг. Часто читали вслух целой группе. Давно уже было замечено, что отстающие, те, кому трудно читать самостоятельно, у кого нет привычки к чтению, легче воспринимают тексты на слух.

Превосходной чтицей была сама Евгения Никоновна. Матери вместе с детьми приходили ее послушать, и даже маленькие дети сидели тихо, когда она читала вслух романы Вальтера Скотта, Диккенса или Жюля Верна.

Евгения Никоновна считала, что людей надо воспитывать на этих прекрасных образцах мужества, доброты и благородства, и самой Этери – еще до приключения с гонками по шоссе и перестрелкой – тоже предложила принять участие в чтениях. Поначалу Этери не верила, что из нее выйдет хороший чтец. Она пыталась, по совету Софьи Михайловны, читать книжки Сандрику и Никушке, но они оба отказались: лучше мы сами почитаем. А еще лучше – кино посмотрим.

А вот в приюте у нее все вышло отлично. Евгения Никоновна предложила ей почитать «Дэвида Копперфильда». Этери думала, что обитательницам приюта роман Диккенса покажется скучным. Ничуть не бывало! С первой же главы женщины принялись дружно хихикать над Пегготи, а как только появился мистер Мордстон, встретили его настороженным молчанием и возмущенным ропотом. Словом, реагировали грамотно.

Но она не успела дочитать «Дэвида Копперфильда» до конца, остановилась на самом интересном месте, на поисках Стирфорта и Эмили, когда приключились гонки с перестрелкой и все, что за ними последовало.


Войдя в знакомую дверь, Этери сразу подметила некоторую суету и нервозность. Стоило ей появиться на пороге, как кто-то, увидев ее в дверях, куда-то побежал. Кто-то вниз, кто-то вверх по лестнице.

– Идите в одноколонный зал, – сказал, поздоровавшись, знакомый охранник на входе, а сам взялся за трубку внутреннего телефона. – Вас там ждут.

Она пожала плечами и прошла, куда приглашали.

В одноколонном зале начал собираться народ. Большинство лиц были ей хорошо знакомы, но Этери заметила и пару новеньких: они выделялись свежими синяками на лице. Наконец вошла Евгения Никоновна, держа за руку… Гюльнару Махмудову.

– Здравствуйте, Этери, – заговорила она сдержанно, даже официально. – Гюльнара хочет вам что-то сказать.

Но Гюльнара сказала совсем не то, чего ожидала от нее хозяйка приюта: Этери поняла это по ошеломленному и растерянному лицу Евгении Никоновны, очевидно, готовившей Гюльнару к извинениям.

Гюльнара тоже была избита, причем избита страшно. «Теперь она – полноправная жертва насилия, а раньше только место занимала», – вспомнились Этери слова Софьи Михайловны. Однако, стоило Гюльнаре открыть рот, как начатки сочувствия в душе Этери мигом испарились.

– Это все ты виновата! – визгнула Гюльнара. – Смотри, что он натворил! Все из-за тебя! – И она сделала попытку раздеться.

Евгения Никоновна бросилась ее унимать, среди женщин поднялся возмущенный гвалт, но тут заговорила Этери, и все умолкли.

– Не надо ее стыдить, раз у нее стыда нет, – обратилась Этери к Евгении Никоновне. – И заученные извинения мне не нужны. Я вижу, знакомство с Рустемом тебя ничему не научило, – холодно повернулась она к виновнице переполоха. – Такая же злобная дрянь, какой всегда была.

– Все из-за тебя, – сварливо повторила Гюльнара. – Взяла бы меня к себе, ничего бы не было.

– Пригреть на груди змею? – невозмутимо откликнулась Этери. – Нет, спасибо, я змей с детства терпеть не могу. Ты хоть понимаешь, что из-за тебя человек погиб? Ни в чем не повинный человек? Хороший человек? Архитектор? Его накачали наркотиками, чтоб заманить меня в ловушку, а потом убили. И тебе теперь с этим жить. Если сможешь.

Но Гюльнара смогла, еще как смогла!

– Это все ты, – повторила она злобно. – Взяла бы меня к себе… Я ж тебя просила по-хорошему!

– Идем, Гюльнара, – тяжело вздохнула Евгения Никоновна. – Не знаю только, куда тебя теперь девать.

– Почему бы тебе не вернуться к родителям? – спросила Этери упирающуюся Гюльнару.

Евгения Никоновна, тащившая свою подопечную к дверям, остановилась вместе с ней.

– Нужна я им теперь – рваная! – огрызнулась Гюльнара.

Этери не сразу сообразила, что она имеет в виду, а когда поняла, ее чуть не стошнило от отвращения. Но она овладела собой.

– Ничего, это беда поправимая. Можно восстановить девственность хирургическим путем. Это называется «гименопластика». Если дело только в этом… Операцию я оплачу, – добавила Этери. – А здесь тебе все равно не жить, правильно я понимаю?

Весь зал одобрительно загудел.

Гюльнаре хотелось еще что-то сказать. Что она уже побывала замужем, спасибо, больше не надо. Хватит с нее. Но, может, если выдадут за старика, он не будет к ней приставать? Уж хотя бы избивать и душить не будет, и на том спасибо. Евгения Никоновна, прервав ее сложные умственные расчеты, увела плачущую Гюльнару. А женщины окружили Этери.

– Правда, что ль, кундю зашивают? Ну надо же! – удивлялись одни.

– Ты-то как? Очухалась? – спрашивали другие.

Она видела вокруг себя любопытные, но, в общем, сочувственные и доброжелательные лица.

– Расскажи, – просили ее. – Расскажи, как дело было.

– Говорят, по телику было, я все новости ловила, а бабы сериал смотреть хотят по другой программе, так я ни разу и не видела.

– В Интернете есть, – улыбнулась Этери. – Если хотите, можем посмотреть. Покруче любого сериала.

И она рассказала, как было дело. Жизнь этих женщин так бесцветна, так безрадостна… Она не могла им отказать.

– А ты от нас теперь не уйдешь? – спросила одна, когда Этери закончила повествование.

– Нет, не уйду. Пусть Гюльнара уходит, а мне с какой стати?

И опять послышался одобрительный гул. В эту самую минуту Этери поняла, что никогда она отсюда не уйдет, как бы ни сложилась ее дальнейшая жизнь. Даже если у нее все наладится. Даже если она забудет Левана, выкинет окончательно из головы и из сердца… Из сердца уже выкинула, не о чем говорить. Правда, Этери и мысли не допускала о другом мужчине. С кем-то знакомиться, встречаться… Хватит с нее опыта с Саввой, чуть жива осталась.

– На словах всего не передашь. Айда гонки смотреть по Интернету.

И они всей толпой повалили в игровую комнату, где стояли компьютеры.


Сама Этери гонки уже видела. Вместе с детьми. Ее продвинутые парни мигом нашли нужные ссылки по ключевым словам. И теперь она смотрела вместе с женщинами уже спокойнее, давала пояснения.

– Вот моя машина. Вот мой водитель их сбил с панталыку, вот, видите, они столкнулись. А эти сзади объезжают.

– Бросили своих и дальше поехали? Вот скоты!

– А наши-то парни! Орлы! Глянь, глянь, стреляют! Прям стреляют!

Не всем хватило места у экрана, они толкались, тянули шеи, пришлось прокручивать один и тот же ролик несколько раз.

– Хватит с вас! – осадила своих товарок одна из женщин. – Думаете, ей легко по сто раз смотреть? Вам бы так от чеченцев побегать!

Этери благодарно улыбнулась ей.

– Ничего. Я же понимаю, для вас это кино. Тут есть еще ролик, как милиция приехала, тьфу ты, полиция! Я все забываю. Приехали, повязали этих чеченцев. Вот он. – Этери нашла нужный ролик. – Прямо по встречке подъезжают, видите? Там вертолеты все перегородили, сзади пробка большая, вот они и свернули на свободную полосу. Вот этот – высокий, светловолосый – муж моей подруги. Это он вертолеты вызвал. Но он не из полиции, он бизнесмен.

– Хорош… – завистливо завздыхали женщины. – Ох, хорош!

– Такой небось как двинет, и не встанешь, – предположил кто-то.

– Нет, он хороший человек, – вступилась за Германа Этери. – Он никого не обижает. И непьющий.

– Вот кому-то счастье привалило! – заметила одна из женщин.

– А он считает, что это ему счастье привалило, – возразила Этери. – И я тоже так думаю. Вы просто не знаете мою подругу. Она лучше всех.

– Обидно небось, что такое счастье не тебе досталось? – ехидно спросила новенькая с синяком в пол-лица. – Ты его, часом, не того? Сама не пользуешь втихую? Отбить не хочешь?

Этери остановила на ней сумрачный взгляд.

– Я вижу, не одну только Гюльнару несчастья ничему не учат.

Все вокруг загудели потревоженным ульем, когда новенькая неудачно выступила, но тут вмешалась одна из старожилок:

– А я бы вот этого взяла. – Она указала на Синицына. – Хоть и маленький, а тоже хорош.

– Да, он тоже хорош. Они с Германом друзья, воевали вместе.

– Только женат небось. Все хорошие мужики – всегда женатые, – посетовал кто-то.

Назревающая ссора была забыта.

– Давай еще разок прокрутим, – попросили женщины. – С одного раза не разглядишь.

Обитательницы приюта поменялись местами у экрана, а Этери покорно запустила ролик еще раз. Вот приехала полиция. Вот Герман выходит из машины. А вот его друг Синицын. Он тут старший. Вот он ругается с Адырхановым. Вот чеченцев обыскивают, грузят в специальный фургон – автозак. А вот панорамный кадр: видно, какая пробка стоит на шоссе. Перебранка с инспектором ДПС… Это уже неинтересно.

– И все из-за этой маленькой засранки, – проворчала та самая, что вступилась за Этери после первого ролика. – И ты ее простишь?

– Кто сказал, что прощу? Никогда я ее не прощу. Из-за нее человек погиб.

– А говорила, операцию оплатишь.

– Совсем другое дело. Операция – это всего лишь деньги. Пусть зашьется и катится отсюда. Вот уж кого я точно не поздравлю, так это того, кому она в жены достанется. – Этери вдруг почувствовала себя смертельно усталой. – Вы меня простите, бабоньки, я пойду поговорю с Евгенией Никоновной, и пора мне домой.

– А книжку читать?

– Какую книжку? А я ничего не знаю!

– И я не знаю! – загомонили бабы.

– Отстаньте от нее, – велела та же заступница. – Видите, человек не в себе?

– Книжку мы в другой раз почитаем, – пообещала Этери. – Я детей свожу куда-нибудь на лето, вернусь, и мы почитаем.

– Вот одним все, другим ничего, – завистливо вздохнула новенькая. – Мне, может, тоже на лето уехать охота, а все этим «черным» достается.

– Дура ты, – оборвала ее женщина, взявшая на себя роль заступницы Этери. – Знаешь, скольким она тут работу нашла? А тебя не возьмет.

– Нет, не возьму, – подтвердила Этери, когда новенькая воровато покосилась на нее. – Я ж отвечаю за тех, кого на работу устраиваю, а как рекомендовать человека, если он глуп и зол?

– А ты вернешься? – спросила одна из старожилок.

Все затихли, уставившись на нее. Все ждали ответа.

Этери проглотила ком в горле.

– Конечно, вернусь! Куда ж я денусь? Детям в школу! А у меня грузинская выставка в сентябре. Вас всех опять позову.

– Пошли, я тебя провожу, – предложила заступница. – А то отощала вся, того гляди с лестницы свалишься.

Этери знала историю этой женщины. Ее звали Клавдией Зотовой. Еще довольно молодая, она была замужем за ветераном второй чеченской войны. Любила его, жалела, но жить с ним не могла. В трезвом состоянии он был кротким, тихим и безобидным, напившись, превращался в зверя. Не пить не мог. И ребенок у них родился, как сказали в роддоме, «нежизнеспособный». Вот этого нежизнеспособного ребенка Клавдия и не смогла простить мужу. Он иногда приходил в приют, умолял ее вернуться, обещал «завязать», она его прогоняла. «Не верь, не бойся, не прощай».

Клавдия была медсестрой, работала сутками, получала пятнадцать тысяч в месяц. Квартиру, «неразменный пятак», оставила мужу, сама жила в приюте.

Сколько таких или похожих душераздирающих историй Этери довелось узнать за последние несколько месяцев! Она со счету сбилась. «Надо будет ей помочь», – подумала Этери, поднимаясь вместе с Клавдией на второй этаж. Ничего говорить не стала, чтоб не обнадеживать зазря, но вспомнила об одном профессоре из Суриковского института. Он последнее время тяжело болел, ему нужна была сиделка. Надо будет позвонить, спросить…

– Евгения Никоновна, – заговорила Этери, войдя в кабинет, – я хочу поговорить о Гюльнаре. Надо найти клинику…

– Я уже нашла, и не одну, – откликнулась Евгения Никоновна. – Сравниваю цены. Стоить будет больше тысячи долларов. Как бы не все полторы.

– Это всего лишь деньги, – повторила Этери то, что уже говорила женщинам внизу. – Полторы тысячи долларов меня не разорят. Посмотрим лучше отзывы. Ей нужно с гарантией на несколько лет. Она не беременна?

– К счастью, нет. Это мы проверили первым долгом, когда ее к нам привезли.

– Интересно, сколько времени это займет. Бабы ее линчевать готовы.

– Линчевать я им никого не дам, хотя… Я сама ее чуть не убила, – призналась Евгения Никоновна, листая компьютерные страницы. – У нее еще синяки не сошли, плюс операция… Операция занимает полчаса, но предварительная консультация, анализы, послеоперационные процедуры… Не меньше месяца, а то и больше. Ничего, выдержит.

– А родители ее примут? Не получится, как с Вождем Краснокожих?

– Я тоже подумала: а ну как придется калым платить, чтоб они ее взяли? – улыбнулась Евгения Никоновна. – Посмотрим, чего заранее гадать? Вы-то как?

– Устала, – призналась Этери. – Все время тянет прилечь.

– Значит, надо полежать. А может, врачу показаться? У вас что-то болит?

– Просто слабость.

– Немудрено, после таких-то приключений, – кивнула Евгения Никоновна.

– Я все думаю… – Этери потерла виски, чувствуя подступающую мигрень. – Мне только потом в голову пришло: а если бы Рустем нагрянул сюда? Ведь он узнал от Гюльнары, что Ульяна здесь пряталась.

– Давайте не будем думать о том, чего не было. К счастью, он сюда не пришел. Мы его уже не интересовали, весь его гнев был направлен на вас. Слава богу, с вами все обошлось.

– Я хочу предупредить, что уеду на лето, – сменила тему Этери. – Мне надо побыть с детьми.

– Конечно, поезжайте! Вам надо развеяться. Я вам чаю налью, у вас голова болит, – проницательно заметила Евгения Никоновна. – А Гюльнара… Знаете, наши бабы задумали ей «темную» устроить. Одеялом накрыть и отлупить. Пришлось целую комнату ей выделить и под замком держать, – добавила она. – Я ее сторожу прямо как часовой по уставу караульной службы: флаг поднять – флаг спустить. Только смены и разводящих нет.

Этери показалось немного странным, что Евгения Никоновна опять заговорила о Гюльнаре, хотя они вроде бы этот вопрос уже обсудили, но ее позабавили слова «флаг поднять – флаг спустить», и она засмеялась. Смеяться было страшновато после той истерики, но на этот раз никакой катастрофы не случилось. И головная боль прошла.

– Полегчало? – участливо спросила Евгения Никоновна. – Верное средство от головной боли – заставить человека рассмеяться. Смех снимает спазм сосудов.

– Значит, вы меня нарочно рассмешили? Буду знать. Я еще только об Ульяне хотела вам сказать. У нее все в порядке. Она теперь гражданка другой страны, у нее… боюсь сглазить, но у нее вроде бы свадьба намечается.

– Чудесно! Держите меня в курсе. Я никому не скажу, – торопливо добавила Евгения Никоновна. – Она еще в опасности?

– Ситуация неопределенная, – признала Этери и пересказала экспертное мнение Германа.

– Ладно, будем надеяться на лучшее. В любом случае, как я понимаю, они ее там не найдут.

– Я привезу вам деньги на операцию Гюльнаре, – пообещала Этери на прощание. – Наличными, с запасом, чтоб наверняка хватило. Хотелось бы вернуться и здесь ее не застать.

Глава 18

Этери исполнила все, что задумала. Заказала для себя и сыновей поездку по Штатам, маму на этот раз решила с собой не брать.

Еще до поездки она отвезла Евгении Никоновне две тысячи долларов рублями на операцию Гюльнаре и поговорила с профессором из Суриковского института о сиделке. Он сказал, что не сможет много платить, зато предоставит стол и квартиру. Но он предложил подработку: у его товарища жена больна, надо делать уколы и массаж. Живут в одном доме. Вместе, пообещал он, они наскребут те же пятнадцать тысяч, что Клавдия получает в больнице, зато чистыми: налоги не платить.

Этери передала это предложение Клавдии, и та расплакалась в ответ. Пожить не в комнате на троих, а в большой квартире, да еще и деньги зарабатывать…

– Спасибо тебе, – поблагодарила она Этери. – Я себе еще подработку найду. Да много ли мне надо-то одной? Хоть пожить по-человечески… – И она опять заплакала. – Если чего надо будет – я по жизни твоя должница.

– Ничего ты мне не должна, – отмахнулась Этери. – Хочешь отблагодарить, сделай что-нибудь хорошее еще кому-нибудь, – повторила она то, что еще совсем недавно говорила Ульяне Адырхановой.


Она свозила чертенят в Штаты, за два месяца они облазили два огромных заповедника. Сначала поехали в Йосемити. Жили в палатках, ходили по маршрутам, взбирались на вершину Эль-Капитан, любовалась гигантскими секвойями, водопадами, каменными куполами, рожденными игрой ледников и ветра, озерами, всеми богатствами и чудесами, которые природа, играючи, взяла да и бросила полной горстью в этот удивительный край.

Этери внимательно наблюдала за мальчиками. Они по-прежнему иногда ссорились, оба ревновали ее друг к другу, хотя она втолковывала им, что это глупо, что она одинаково любит обоих. Но они перестали драться, и даже Никушка больше не вспоминал папу. Вот и слава богу, думала Этери. Как и в Грузии, она старалась занять их на весь день, чтобы к вечеру они выбивались из сил и засыпали, едва донеся голову до подушки.


Потом они освоили Йеллоустон. Здесь были свои аттракционы: гейзеры, окаменелый лес, черные медведи-барибалы, которых нельзя кормить, но очень хочется…

– Мам, ну почему? – жалобно спросил Никушка, когда Этери застала его за раскладыванием заботливо очищенных от обертки шоколадных батончиков «Марс» на земле неподалеку от палатки.

– Потому что это опасно, – ответила она. – Медведь глупый, подойдешь к нему поближе, а он решит, что ты у него лакомство хочешь отнять, и нападет.

– А я не буду подходить!

– А если кто-нибудь другой подойдет? Случайно? – Этери собрала с земли все «Марсы» и безжалостно отправила их в герметически закрывающийся мусоросборник. – Эти правила умные люди придумали, сынок. Такое уже бывало. А барибалов мы с тобой в зоопарке видели.

– Ну так же интереснее!

– Это не обсуждается, – нахмурилась Этери. – Нельзя, значит, нельзя.

Пока они лазили по скалам и любовались гейзером Старый Служака, исправно пускавшим в небо струю воды раз в полтора часа, Катя в Москве благополучно родила Сергея Германовича. На этот раз сам Герман настоял, чтобы мальчика назвали в честь тестя.

– В общем, обменялись крестниками, – заметила Этери, когда Катя по телефону рассказала ей обо всем.

– Я хочу, чтобы крестной моего сына была ты, – попросила Катя.

– А я и не отказываюсь. Вот вернусь, и спрыснем это дельце. Ты пока набирайся сил.


Из Йеллоустоуна они отправились во Флориду, в Диснейуорлд.

Здесь вспыхнула единственная за все это время ссора. Ради детей Этери пошла в 3D-кинотеатр. Они посмотрели фильм на библейский сюжет – о казнях египетских, – и сколько Этери ни уговаривала себя, что она не впечатлительная психопатка, ее не покидало ощущение, что жабы и песьи мухи ползают прямо по ней. Чертенята стали выпрашивать 3D-телевизор, но она отказала наотрез.

– Тридэшный телевизор – это микроволновка для мозгов, – объявила Этери. – И чтоб я больше о нем не слышала.

– У нас в классе у всех есть! – ныл Никушка.

– Мало ли что у них есть! Вот они пусть поджаривают себе мозги, а мои дети будут расти здоровыми.

– Папа бы нам купил, – бухнул Сандрик.

У Этери сердце оборвалось. Опять идти по проволоке. Четыре четверти пути. Опять Ахиллу плестись микроскопическими шажками вслед за черепахой. Все по новой.

– Это удар ниже пояса, – холодно повернулась она к старшему сыну. – Грязная игра.

Сандрик оробел. Папа вспыльчив, заводится с пол-оборота, покричит-покричит и успокоится как ни в чем не бывало, а тем, на кого он накричал, еще долго бывает больно и неловко. А вот мама умеет сердиться тихо. Без крика, без скандала, даже без угрозы наказания она умеет вселять страх, когда хочет. Одним взглядом приводит в трепет.

В этот вечер она не пришла пожелать ему спокойной ночи, и Сандрик понял, что он в беде. Он сам прибежал мириться, когда все разошлись по своим спальням в отеле «Гранд-Флоридиан».

Этери услышала шлепанье босых ножек и спросила в темноте:

– Это кто ко мне пришел?

Сын не воспользовался подсказкой.

– Это я, Сандрик. Мам, прости, пожалуйста.

– Сандрик, никогда больше так не делай.

– Не буду. Ты плачешь?

– Я думаю. Неужели тебе этот дурацкий телевизор дороже меня и брата?

– Нет…

– Может, хочешь пожить с папой?

– Нет! – Сандрик испугался по-настоящему. – Не отдавай меня, я не хочу! Я хочу с тобой!

– Ладно, иди спать.

– А ты скажи, что ты меня прощаешь!

– Да уж куда мне деваться. Но я хочу, чтоб ты понял: нельзя делать кое-какие вещи. Нельзя говорить кое-какие вещи. Даже думать о них нельзя. Нельзя спекулировать мной и папой. Да, он купил бы тридэшный телевизор. А я не куплю. Потому что я люблю вас.

– А папа не любит?

– Любит… по-своему. Для него любовь – покупать все, что попросите. А я хочу, чтобы вы росли здоровые и умные.

Он всхлипнул.

– Ты Никушку больше любишь, чем меня.

– Глупости, Сандрик, – нахмурилась Этери. – Сколько раз повторять: я вас обоих люблю одинаково.

Но Сандрик не слушал.

– Никушка музыкой занимается, а я нет. Мам, а если я буду заниматься…

– Нет, – перебила Этери, – я не хочу, чтобы ты занимался из-под палки. Да ты меня возненавидишь! И я не буду тебя больше любить только потому, что ты музыкой занимаешься. Я вас обоих люблю такими, как есть.

Этери сама отвела его в постель и поцеловала в знак того, что они помирились. И в очередной раз прокляла Левана. Мысленно.

Зато в остальном это были дни чистого, ничем не омраченного счастья. Они подробно, со вкусом, без спешки, освоили все четыре тематических парка. Одна штука понравилась и матери, и детям: мини-гольф. Не ублюдочные офисные симуляторы, а настоящий мини-гольф с большой площадкой и множеством разных препятствий для мяча.

– Мам, а можно у нас дома будет такой? – спросил Сандрик.

Этери помедлила.

– У нас дома места нет. Это надо всем поселком собираться, а может, и не одним, искать площадку, покупать или арендовать… Нужны подъездные пути, парковка, обслуживание… Ничего не обещаю, но попробую. В принципе, мини-гольф окупится за одно лето. Но придется побегать, пробить это дело. Я постараюсь. А если не получится, опять сюда съездим.


Они вернулись в Москву в двадцатых числах августа. Мальчикам хотелось остаться в мире Диснея еще на недельку, но Этери пресекла все просьбы:

– Вспомните, как мы неделю привыкали к разнице во времени. Теперь опять привыкать придется, уже в другую сторону. Вам скоро в школу. Хотите ходить вареные? Клевать носом на уроках?

Себе самой она дала три дня на адаптацию к московскому часовому поясу и занялась делами. В сентябре откроется выставка грузинских художников, готовившаяся еще с апреля. А Этери уже начала готовить новую – «Частная коллекция». Никита Скалон с радостью согласился выставить свои картины.

Но первым долгом, даже не дожидаясь перестройки организма, Этери съездила навестить крестника. Она привезла подарки: рюкзачок-кенгурятник для маленького в виде джедая Йоды, чашки-непроливайки с диснеевской символикой, одежки, игрушки и гору других сувениров.

– Ну зачем ты… – растерянно начала было Катя, но годовалая Луиза рванулась к подаркам боевым марш-броском и принялась бодро их осваивать.

– Ничего не могла с собой поделать. – Этери поцеловала девочку. – Вот видишь, ребенок знает зачем.

– Небось за перевес платила, – проворчала Катя.

– Ничего я не платила, – покачала головой Этери. – Я путешествую первым классом, к тому же мы втроем. Здравствуйте, Анна Николаевна, – поздоровалась она с Катиной мамой.

Луиза деловито рвала упаковку музыкальной игрушки.

– Грать! – потребовала она. – Грать!

Этери с легкой завистью отметила, что Луиза, в отличие от ее мальчиков, не картавит.

– Давай, детка, я тебе помогу. – Этери наклонилась к ней и ловко сняла упаковку. – Теперь нажимай на кнопочки, и оно будет играть. А ты покажи, кого ты там родила для батюшки-царя? – спросила она Катю.

– Идите, девочки, идите, – напутствовала их Анна Николаевна, – я за ней пригляжу.

Подруги вошли в комнату, из которой только что вышла Анна Николаевна, и Катя с гордостью показала колыбельку, где сладко посапывал богатырь. У него были беленькие, легкие, как пух, волосики и нежные персиковые щечки, но Этери уже видела, что он похож на Германа. Форма черепа, подбородок… Что-то упрямое и волевое чудилось в чертах младенческого личика. Даже крошечные бровки были нахмурены, как у отца.

– Хорош… – шепнула Этери. – А ты-то как?

– Ничего. Устала немножко, но мама помогает. И папа на подхвате. Он себя перевел на сокращенный график. Может себе позволить, у него и так от клиентов отбою нет. Мог бы и вообще уйти, но мы с мамой даже не заикаемся: он слишком любит машины. Мне надо посоветоваться.

– Пойдем на балкон, покурим, – предложила Этери. – Проснется, мы оттуда его услышим.

– У меня есть радионяня, – успокоила подругу Катя и показала наушник. – Я его отовсюду слышу.

Они вышли на балкон, и Этери нетерпеливо закурила.

– Так об чем базар?

– Сейчас есть новая теория – первый год не кормить ребенка молоком.

– Катька, ты обалдела! – Этери задохнулась от возмущения. – Мало ли какую теорию какие-то лоботомические идиоты придумали?!

– Лоботомические? – с улыбкой переспросила Катя. – Но они говорят, что ребенок не усваивает молоко, у него от этого расстройства…

– А еще говорят, что кур доят, – отрезала Этери. – Говорят, в Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят. А вдруг появится теория, что ребенка надо кормить крапивными щами? Что туда кладут? Лебеду? Сныть? Лук пережаренный? А еще рожать в воде… Ну, это ты уже опоздала. Может, четвертого родишь? Для чистоты эксперимента?

– Нет, четвертого я уже не рожу, устала. Чего ты на меня накинулась? Я посоветоваться хотела…

– Хочешь рахита вырастить на кривых ногах? Молоко – это кальций, Катька, а мы – млекопитающие. Мле-ко-пи-та-ю-щи-е. То есть молоком своих детенышей питаем, понятно? Завидую животным, у них нет новомодных теорий. Они все по старинке.

– Ладно, убедила.

– Интересно, что твоя мама говорит о новомодных теориях. А мама Германа? Она уже видела внука?

– Конечно, видела! Они к нам приезжали. Я к ним ехать боюсь, пока Сережа маленький. Луиза Эрнестовна хотела у нас тут остаться помогать, но я ее отговорила. Густав Теодорович без нее не проживет, но и без своих яблонь тоже. Как мой папа без машин. А знаешь, – помрачнела Катя, – отчасти из-за яблонь все и случилось два года назад…

Два года назад у Кати украли единственного на тот момент сына Саньку.

– Не понимаю, при чем тут яблони, – нахмурилась Этери.

– Герман не мог развестись с… первой женой, – подобрала Катя единственное приличное определение для Изольды Голощаповой. – Она его отцом шантажировала. Густав Теодорович так хотел яблоневый сад, вот Герман ему и купил… на деньги тестя. А сад не окупается, понимаешь? И никогда не окупится.

– Но почему? Ты привозила яблоки. Яблоки были роскошные.

– А я что – спорю? Но Густав Теодорович не может конкурировать с промышленным производством, разницу доплачивает Герман. А она ему сказала: хочешь уходить – уходи, но без копейки.

– Сволочь, – кратко подытожила Этери. – Надеюсь, ты на него зла не держишь?

– На Густава Теодоровича? – изумилась Катя. – Да ты что! Он золотой человек, и он об этих яблонях всю жизнь мечтал. Я его прекрасно понимаю. Садовод от бога. Просто Герман попал в безвыходное положение…

– Ничего, выход вы нашли, – усмехнулась Этери. – Скажи, а она не возникает? Ну, Изольда?

– Возникает периодически, с завидной регулярностью. Ее отец наследства лишил…

– Это я знаю, – перебила Этери. – И как вы решили вопрос?

– Отец ей дом оставил во Франции, настоящий дворец. Герман потребовал, чтобы она его продала. Она, конечно, не хотела, но пришлось продать. Все деньги от продажи пошли ей, а Герман купил домик в Довиле. Содержит его, платит налоги, переводит ей какую-то сумму ежемесячно. По документам дом принадлежит нам, но она там живет. Понятно, она недовольна. Звонит, скандалит, треплет ему нервы…

– А нельзя от нее откупиться раз и навсегда?

– Если бы! – вздохнула Катя. – Во-первых, она хочет все. А во-вторых, ей никакая сумма не помешает и дальше трепать ему нервы. Уже и то спасибо, что она приехать не может, на нее тут уголовное дело открыто.

– Еще через пару лет дело закроют за давностью. Она не может сюда нагрянуть? – насторожилась Этери.

– Не дай бог. – Катя зябко передернула плечами, хотя на балконе было жарко. – Пошли внутрь.

Сережа как раз проснулся, его надо было покормить. Удивительное дело: проснувшись, он не заплакал. Поглядывал вокруг ярко-голубыми, как у отца, глазами да покряхтывал тихонько:

– Кьхя, кьхя…

– Сергунька, – проворковала Этери и, заговорщически понизив голос, добавила: – Молока у мамки проси! Сиську проси!

Мальчик не испугался, уставился на незнакомую тетю задумчивым всеведущим взглядом. Как будто знал нечто такое, что взрослые, может, когда-то и знали, но давно забыли. Катя дала ему грудь, и он забулькал.

– Ты совсем писать перестала? – спросила Этери.

– Нет, я работала все это время, – ответила Катя, – только перешла на акварели. Не хотелось мне, чтобы Сереженька скипидаром дышал.

– А я не гордая, я и акварелями возьму.

– Ладно, только в другой раз, хорошо?

– В другой раз, – согласилась Этери. – Мне еще надо к Герману в офис.


У Германа в офисе Этери выслушала отчет. Родители Ульяны все еще живут в своем доме, а вот ее брат работу потерял. Герман взял на себя смелость найти ему новую. За домом следили, но после смерти Адырханова наблюдение было снято. Главное, все живы-здоровы. Этери попросила разрешения еще раз позвонить. На этот раз она поговорила с Ульяной по скайпу.

Вместо прежней бледной тени она увидела на экране похорошевшую, немного даже поправившуюся женщину с эффектной стрижкой.

– Выглядишь отлично, – одобрила ее Этери. – Когда свадьба?

– В октябре, – смущаясь и еще больше хорошея, ответила Ульяна. – Мне во сне не снилось… Я и представить себе не могла…

– А я могла, – перебила Этери. – Я все видела еще тогда, в мае.

Она пересказала Ульяне, что узнал Герман о ее родителях.

– Я все-таки побаиваюсь, – призналась Ульяна. – Не хочу им звонить… Они меня предали. Я рада, что у них все в порядке, но звонить не хочу. Ты меня понимаешь?

– Уля, ты имеешь полное право поступать, как хочешь. Они тебя списали со счетов. Им лишь бы пожить в свое удовольствие. Ты теперь знаешь, что им ничто не угрожает, вот и хватит с них. У тебя своя жизнь. Живи и радуйся.

– Приедешь на свадьбу?

– Постараюсь. Привет Тарико и дяде Амирану. Привет всем.

Этери решила не рассказывать Ульяне о роли Гюльнары Махмудовой. Зачем напоминать, когда все сложилось так хорошо?


Когда она вернулась в приют, Гюльнары Махмудовой там уже не было.

– Взяли? – спросила она Евгению Никоновну.

Та комически закатила глаза.

– Взяли.

– Я не понимаю, – удивилась Этери. – Она же прожила у вас несколько месяцев! Неужели они ее не искали?

– В этих набожных традиционных семействах рассуждают просто: бог дал, бог и взял.

– А потом обратно отдал, – шутливо вставила Этери.

– А потом обратно отдал, – подтвердила Евгения Никоновна. – Но о девственности они спросили. Я их успокоила: у нас, говорю, режим строгий, как в монастыре. А Гюльнара промолчала.

– Ну и черт с ней, не хочу больше ее вспоминать.

Этери возобновила обычные занятия рисунком, поиски работы для обитательниц приюта, прерванное чтение «Дэвида Копперфильда». Но преследующее ее ощущение томительной пустоты не проходило. У нее даже появились неприятные женские симптомы. Пришлось сходить к гинекологу.

– Вы совершенно здоровы. Вы вообще на редкость здоровая женщина, – заверил ее врач после осмотра. – Просто вам нужен мужчина.

– Спасибо, я лучше вибратор куплю, – мрачно поблагодарила Этери – Вот уж что мне совсем не нужно, так это мужчина.

И ушла, ничего больше не слушая.


В самом начале октября ей позвонила Вера Нелюбина.

Этому разговору предшествовал другой. Вере позвонила Нина Нестерова.

– Верочка, помнишь наш военный совет в Филях?

– Еще бы не помнить! – усмехнулась Вера. – Данька меня тогда чуть не выставил. А потом все кончилось хорошо, и Юля вышла за него замуж. И поступила в театральный. А я в тот год вернула себе дедушкин дом в Сочи.

– Юля вышла замуж и поступила в театральный, потому что ты поставила ей диагноз.

– Ну не преувеличивай моих скромных заслуг! А почему ты вспомнила? – встревожилась Вера. – У нее что-то случилось?

– У нее все в порядке, – успокоила подругу Нина. – Но мне нужно с тобой посоветоваться, и Юля тут ни при чем. Между прочим, я пошла на второй заход. Это меня Катя Лобанова вдохновила.

Вера рассмеялась.

– Между прочим, я пошла на третий. Не иначе как мужики созванивались.

– Верка, правда?

– Такими вещами не шутят.

– Героиня. Я-то понятно, я сына хочу. А ты… у тебя же уже комплект!

– Давай при встрече поговорим. Приезжай ко мне, – пригласила Вера. – Давай в воскресенье. Или это срочно?

– Нет, до воскресенья дело терпит. Я приеду.

Нина приехала к Вере на Ленинградский проспект.

– Привет, верзила, – кивнула она высокому красивому парню, открывшему дверь. – Ты отрада для усталых глаз.

Андрей смутился и покраснел. Нина веселая, свойская, но всегда скажет что-нибудь такое, что в краску вгонит.

– Почему вы так говорите? – застенчиво спросил он.

– Потому что так и есть. На тебя не больно смотреть. Глаз отдыхает. А вот и моя Натулечка-красотулечка! – Нина опустилась на корточки и обняла выбежавшую в холл хорошенькую девочку с русыми, как у матери, волосами и такими же серыми глазами. – Смотри, что я тебе привезла.

И Нина вынула из сумки тряпичную куколку, сделанную ее собственными руками. У Наташи была уже целая коллекция таких кукол. На этот раз кукла изображала хиппи неопределенного пола с длинными волнистыми волосами из буклированной пряжи, в блузе «завяжи и покрась», с бисерными бусами и значком-«лапкой» – символом мира во всем мире.

– Спасибо! – восхищенно выдохнула Наташа.

– Не вздумай ее поднимать, – предупредила Вера. – Тебе вредно. Андрюша, забери сестру.

– Натаха, поехали! – скомандовал Андрей.

Он усадил сестренку к себе на плечи, и красивый кентавр с веселым визгом и писком скрылся в дверях. Нина проводила детей задумчивым взглядом.

– Хорошо, что они так дружны. Андрюша к сестре не ревновал?

– Еще как ревновал! Пошли, посидим, чайку попьем, – предложила Вера.

Они прошли в гостиную.

– Мне лучше кофе, – попросила Нина.

– Дыру в животе прожжешь, – проворчала Вера. – Маленькому вредно.

К ним заглянула Антонина Ильинична, женщина, заменившая Вере мать, а ее детям – бабушку, но она лишь поздоровалась и сразу ушла, чтобы дать им посекретничать. Горничная вкатила столик с чайным прибором и сладостями. У ног Веры разлегся старый, охромевший от ревматизма черный пес Шайтан.

– Ты об этом хотела посоветоваться? – спросила Вера, разливая чай. – О детской ревности?

– Нет. Но сперва скажи, почему некомплект? Я-то понятно, я сына хочу. А у тебя сын и дочь, что еще надо для счастья?

– Меня свекор допек, – с улыбкой ответила Вера.

– Ты не ладишь со свекром?

– Да нет, мы прекрасно ладим, но у него пунктик: подавай ему Сашу, и все тут. У них в семье чередуются имена Николай и Александр.

– А что ж ты первенца Александром не назвала? – удивилась Нина. – Отстрелялась бы и жила спокойно.

Вера помолчала, ответила не сразу.

– Я никому не рассказывала… И мне бы не хотелось…

– Я никому не скажу, – пообещала Нина.

– Мы с Колей… не сразу поженились. У нас был перерыв… на десять лет. Я уже ждала Андрюшу, а Коля не знал. Увлекся другой… моей сестрой Лорой.

– Лорой? – насторожилась Нина. – Мне Никита рассказывал про какую-то Лору, подругу его первой жены. Ее муж выгнал, и она прожила у них – у Никиты с этой его Оленькой – несколько дней. А потом приехала ее мать и увезла Лору… Постой, он сказал, в Сочи!

– Фантастика! – поразилась Вера. – Это она, Лора. Это моя мать приезжала, уговаривала, чтоб я Лору тут где-нибудь пристроила. Я их обеих выставила. А потом и дом сочинский забрала. В другой раз расскажу, если хочешь.

– Не надо, – отказалась Нина. – Я же вижу, тебе неприятно. Просто я как-то не думала… Мне казалось, Николай – не такой дурак, чтоб увлечься какой-то Лорой. Никита говорил: «ха/бэ, бэ/у».

– Лора не всегда была «ха/бэ, бэ/у», – возразила Вера. – Когда Коля голову потерял, считалась первой красавицей. И активно способствовала сближению. Мы в Сочи жили, а ей хотелось в Москву.

– Мотивы понятны, – кивнула Нина. – Ладно, проехали. Просто Никита до сих пор мучится загадкой вашей семьи. Он мне говорил, что вы не сразу поженились, но сын у вас точно общий.

– Точно общий, – подтвердила Вера. – Если хочешь, можешь ему рассказать.

– Не буду я ему рассказывать! – Нина покосилась на Веру и неохотно отхлебнула чаю. – Ты ведь знаешь, что Никита был в тебя влюблен?

– Знаю. Надеюсь, тебя это не напрягает.

– Меня бы напрягало, если бы он не был в тебя влюблен, – улыбнулась Нина. – Я бы голову ломала: что с ним не так?

Женщины рассмеялись.

– Да, – спохватилась Нина, – а если родится девочка?

– А если у тебя родится девочка?

– Буду рожать до победы.

– А я назову Александрой и скажу свекру, что других не будет. Мне уже поздно. Я и без того в зоне риска.

– Все будет хорошо, – заверила подругу Нина. – Мне почему-то кажется, что у тебя будет мальчик. И у меня тоже.

– Надеюсь. А насчет детской ревности не волнуйся, это быстро проходит. Тем более у тебя разница небольшая. Лизочка скоро привыкнет. Так о чем ты хотела поговорить?

– О ком. Об Этери. Она была у нас, с Никитой договаривалась о выставке. Вера, она ужасно несчастна. На нее смотреть страшно.

– И что мы можем сделать? Познакомить ее с кем-нибудь?

– Нет. – Нина покачала головой. – Но ей надо как-то отвлечься. Она… почернела вся.

– Я подумаю, – пообещала Вера.

Глава 19

Подруги встретились в конце сентября, а в первых числах октября Вера позвонила Этери.

– Хочу предложить тебе командировку. В Лондон, на аукцион МакДугалл.

Этери уже ездила на аукцион МакДугалл. Этому аукционному дому, специализирующемуся на русском искусстве, не было еще и десяти лет, но на своей площадке он дерзко атаковал и теснил знаменитые Сотби и Кристи.

– Они выпустили каталог, – продолжала Вера. – Нас интересуют некоторые лоты. Акварели Фонвизина, кое-что из рисунков Чехонина и другие вещи…

– Верочка, давай я посмотрю на месте, – ухватилась за предложение Этери. – Поездка в Лондон – это как раз то, чего мне в жизни не хватало.

Еще совсем недавно Этери проводила в Лондоне чуть ли не каждые выходные. У нее там был свой дом, она любила этот город, делать покупки в Лондоне было куда приятнее, да и дешевле, чем в Москве. Но когда Леван ушел, от поездок пришлось отказаться. Она не могла бросить сыновей, взять их с собой тоже не могла. Дома у нее Валентина Петровна, маму можно попросить с ними побыть, а в Лондоне… С кем они останутся, пока у нее дела? Да и в школу ходить надо.

– Вот и отлично, – говорила меж тем Вера. – Дорогу банк тебе оплатит, а там… Тебя выгодно в Лондон посылать, тебе гостиница не нужна.

– Это точно. Пришли мне каталог.

– С нарочным пришлю, вместе с билетом.

– Номер паспорта продиктовать?

– Не надо, – отказалась Вера, – у меня все в компьютер забито.

– Можешь сделать мне билет дней на десять? – попросила Этери. – Есть у меня адский план…

– День рождения зажилить? – насмешливо спросила Вера.

– У меня такое настроение…

– Ладно, можешь не объяснять. Смотри: начало торгов одиннадцатого, но приехать лучше за день…

– Лучше даже за два, – перебила Этери. – Там разница с Москвой – три часа, надо привыкнуть. Если банк сделает мне билет на восьмое, было бы просто здорово. А обратно, – она ловко включила на айфоне календарь, – числа восемнадцатого. Получится как раз десять дней. Идет?

– Идет. В первый класс всегда билеты есть, это не проблема. Жди гонца.

И Вера попрощалась.


Ей доставили билет на те дни, что она просила. Этери договорилась, что мама у нее поживет, предупредила в приюте, что улетает в командировку, расцеловала чертенят и улетела налегке. Багаж ей не нужен, у нее все свое прямо там, на месте. Взяла кое-что по мелочи… Одну сумку.

В дороге она пролистала каталог аукциона и нашла нечто весьма неожиданное. Надо посоветоваться с Верой… но лучше уже ближе к делу, а сперва самой посмотреть.

День приезда не считается, сказала себе Этери, да и следующий день у нее прошел лениво – в привыкании к разнице часовых поясов. Она много спала и смотрела телевизор. Софья Михайловна велела ей слушать оперетту, смотреть комедийные фильмы, даже ситкомы, сказала, что это расслабляет. До ситкомов с заранее записанными взрывами хохота Этери не снизошла, но с удовольствием посмотрела пару старых английских комедий, а напоследок набрела на один из своих любимых фильмов – «Как украсть миллион». Ей не надоедало, хотя она все реплики знала наизусть.

В воскресенье она лишь ближе к вечеру выбралась побродить по Лондону, тем более что первые полтора дня лил дождь. Что ж, дождь в Лондоне – это классика жанра. Зато в воскресенье к вечеру дождь перестал. Этери позвонила детям, помня, что в Москве уже поздно, и отправилась гулять.

Какое блаженное чувство – ощущение анонимности, поглощенности мегаполисом! В Москве Этери не чувствовала себя так вольготно, так уютно и спокойно. А здесь… ты никому ничего не должна, тебе никто ничего не должен. Ты совершеннолетняя, невоеннообязанная, ты здорова, свободна, у тебя нет аллергии, идешь себе куда глаза глядят по волшебно-старинному городу, где многое осталось, как было с века этак с восемнадцатого… Красота!

Этери обогнула Манчестер-сквер, площадь, рядом с которой стоял ее дом, вышла на Бейкер-стрит, миновала уже закрытый ввиду позднего часа музей Шерлока Холмса и свернула на Оксфорд-стрит, а потом по Риджент-стрит добралась до Пикадилли-серкус. Здесь всегда людно, и днем и ночью. Магазины закрыты, но витрины светятся, придавая улицам нарядно-новогодний вид. Даже не верится, что минувшим летом тут были грабежи и поджоги. Ну, может, не тут, но рядом.

На обратном пути она купила ужин на вынос в знакомом итальянском ресторане на Мэрилебон-хай-стрит и вернулась домой. Ей не хотелось готовить, хотя миссис Прайс, экономка, к ее приезду забила холодильник продуктами. Полтора дня Этери прожила на подножном корму, а теперь решила поесть по-взрослому. Цыпленок «Пармезан» – что может быть лучше?

Она съела цыпленка, запивая белым вином и кося одним глазом в телевизор. Потом вымылась и легла спать. Завтра большой день. Завтра она встанет пораньше, наведет красоту, возьмет такси и поедет на Сент-Джеймс-сквер, где проходят торги.

Проснувшись утром по будильнику, Этери убедилась, что погода за окном по-прежнему хорошая, дождя нет. Она выпила кофе с пышкой, оделась, причесалась – долгая песня! – и особенно тщательно накрасилась. И поехала.

Аккредитация ей была заказана заранее, еще в Москве. Этери получила бейджик со своей фамилией, после чего ее пустили в аукционный зал. Она сразу направилась к картине, привлекшей ее внимание еще в каталоге. Это был главный лот – картина Николая Ге «Распятие». Стартовая цена – миллион сто тысяч фунтов стерлингов.

Этери исследовала полотно с лупой. Торги начнутся завтра, надо быть готовой ко всему. Странно, что Вера ей ничего не сказала об этой картине, очень странно. Она прочла сопроводительные документы, изучила акты экспертизы. Атрибуцию проводил солидный специалист, чье имя было ей хорошо знакомо по научным статьям и другим экспертным заключениям: Ай. Си. Леннокс-Дэйрбридж, эксперт Королевской академии художеств.

Вдоволь насмотревшись на полотно Ге, Этери отправилась изучать другие лоты: изумительные акварели Фонвизина, редкие для него ню в превосходной сохранности, и четыре рисунка Чехонина, тоже, несомненно, подлинные. Она пометила их для себя. Были и другие интересные экспонаты.

Этери рассматривала эскиз Редько[33], когда до нее донеслись голоса, что-то обсуждавшие на повышенных тонах. Возле картины Ге некто явно русский на ломаном английском спорил с представителем аукционного дома. Она подошла поближе.

– Это фальшивка! Ее надо снять с торгов! – горячился русский.

– Картина прошла экспертизу и признана подлинной, – возражал англичанин.

Вокруг уже толпились любопытные.

– Это не Ге! – утверждал русский. – Я представляю Третьяковскую галерею, я знаю, как писал Ге! Это не его кисть, не его мазок!

– Странно вы рассуждаете, – вмешалась Этери. – Как же это не его мазок, когда у вас в Третьяковке «Голгофа» висит? Та же самая грязная кисть, рваный мазок… Та же экспрессия… И разбойник с круглой головой писан с того же натурщика…

– Это вы рассуждаете как дилетант. – Представитель Третьяковской галереи с облегчением перешел на русский. – Это не Ге, у нас все варианты «Распятия» наперечет.

– Наперечет? До недавнего времени вы вообще ничего о них не знали. Где швейцарский вариант, вы понятия не имеете, он исчез. Ге сделал десятки эскизов. Его сын увез их из России, и где они сейчас, неизвестно. Похоже, это один из них.

– Уж поверьте мне как специалисту… – начал представитель Третьяковки.

– А экспертиза вас тоже не убеждает? – перебила его Этери.

– Вы уж мне поверьте, – упрямо повторил он, – я на подделках собаку съел. Не первый год замужем, как говорится. Да, сделано качественно, но поздний Ге очень легко фальсифицируется. Есть общее сходство композиции, но это скорее настораживает. Пространственное построение явно подражательно, рисунок примитивный… А экспертиза сама по себе тоже ничего не гарантирует. Я вам такого порасскажу… – Он интимно наклонился к Этери, и она отодвинулась. – Взяли рисунок какого-нибудь немца примерно того же периода, что-то убрали, что-то добавили…

– Здесь проведена экспертиза холста, грунта, рисунка, палитры, красочного слоя. – Ей надоел этот спор, раздражала собравшаяся вокруг толпа, в которой многие, что и неудивительно, понимали по-русски. – Если все это на вас не действует, можете не покупать картину. А я поторгуюсь.

С этими словами Этери направилась к выходу из зала. Человек из Третьяковки бросился за ней следом.

– Зачем выкладывать такие деньги? – возбужденно заговорил он уже в холле. – Я собью цену, лот снимут с торгов, и можно будет взять его гораздо дешевле.

Этери повернулась и окинула его холодным взглядом. Присмотрелась к бейджику, прицепленному на лацкан пиджака. Транскрибированная латинскими буквами фамилия… Смешно, но на бейджике было написано «Tretyakov».

– Надеюсь, вы не родственник Павлу Михайловичу? Или вас записали по месту работы?

Третьяков не ответил на вопрос. Его занимало совсем другое:

– Не мешайте мне. Вам все равно картину не купить, у вас таких денег нет.

– Денег у меня столько, что вы не поверите. Извините, мне надо позвонить.

Третьяков тщился еще что-то сказать, даже протянул руку, чтобы ухватить ее за рукав, но Этери, брезгливо дернув локтем, ушла. Низенькому, с коротенькими ручками и ножками Третьякову было не угнаться за ее размашистым шагом.

Этери пересекла просторный холл и остановилась в дверях. Ей хотелось курить, а на улице опять вздумал накрапывать дождик. Ну а что еще в Лондоне может быть нового?

Затянувшись сигариллой, Этери вынула айфон. В Москве уже три часа дня. Она набрала сотовый номер Веры.

– Можешь говорить?

– Могу. Я дома, на больничном.

– А что с тобой? – встревожилась Этери.

– Токсикоз. Я решила родить третьего.

– Молодчина! – растрогалась Этери. – Поздравляю.

– Поздравлять потом будешь, в июне. Если все будет в порядке.

– Конечно, все будет в порядке! Даже думать не смей! Но ты можешь поговорить о деле?

– Я тебя внимательно слушаю.

– Верочка, почему ты мне ничего не сказала про «Распятие»? Вас эта картина не интересует?

– Есть сомнения в подлинности, – ответила Вера. – Не хотелось бы нарваться, как Вексельберг с «Одалиской»[34].

– Вот как раз «Одалиску», – авторитетно заговорила Этери, – я бы за Кустодиева никогда не купила. Я бы тебе сразу сказала, без всякой экспертизы, что это подделка. Примитивная компиляция, набор приемов по известным картинам Кустодиева. А тут подлинный Ге, за это я ручаюсь. Промежуточный вариант между версиями 92-го и 94-го годов. Первая версия, из музея д’Орсэ, мне больше нравится. Там есть воздух, фигуры подняты над землей, колени согнуты, а в швейцарской версии они практически стоят на земле, и второго разбойника нет. Эта работа тоже найдена в Швейцарии, но здесь колени согнуты, воздух есть, все три фигуры в наличии. Но добрый разбойник с повернутой к Христу головой уже проработан… Да что я тебе рассказываю, ты же каталог видела!

– А провенанс?[35] – с сомнением спросила Вера.

– А вот как раз на провенансе Кристи и погорел с «Одалиской». Провенанс не вызывал сомнений. Но Кустодиева всегда подделывали, и в 20-х годах, и в 30-х. Я уверена: продавец добросовестно заблуждался, думал, что у него подлинник. Но его или того, у кого он покупал, тоже когда-то надули, только и всего. А вот Ге никто не подделывал, за границей он успеха не имел, его только теперь начали ценить. Да, эта картина взялась неизвестно откуда, ее нашли на каком-то развале, она валялась на земле, по ней ногами ходили, но, Вера, я читала экспертизу. Экспертиза проделана виртуозно. Есть анализ по углероду, датировка точная. Есть холст, грунт, рисунок, красочный слой, – Этери перечислила все, о чем только что говорила с типом из Третьяковки. – Плюс искусствоведческая экспертиза. У меня нет сомнений, что это Ге. Нет, если вы не хотите покупать, я не настаиваю, но тут возник один субъект, говорит, что из Третьяковки, хотя я лично никогда его там не видела, и начал скандалить, что это не подлинник. Цену сбивал. Он мне потом так и сказал, битым словом, что добьется снятия с торгов и купит по дешевке, чтоб я ему не мешала.

– А так бывает? – удивилась Вера.

– Можешь не сомневаться. Покупает для какого-нибудь толстосума, а тот потом государству скинет от щедрот своих в обмен на акции чего-нибудь сугубо нефтяного или алюминиевого. Или перепродаст, но уже по другой цене. Мне просто обидно за того чувака, ну, эксперта. Я его хорошо знаю, это классный эксперт, Леннокс-Дэйрбридж из Королевской академии. Что-нибудь да значит.

– Я поговорю с Альтшулером, – пообещала Вера. – Тебе стоит самой с ним поговорить. Изложи все, что мне сказала.

– Ой, лучше бы ты сама! Я твоего Альтшулера на дух не переношу.

– Но почему? Что он тебе сделал?

– Мне – ничего. Бросил жену с детьми и завел себе трофейную куклу.

– Этери, – принялась убеждать Вера, – Альтшулер очень хороший человек, ты о нем ничего не знаешь. Никого он не бросал, жена сама от него ушла. Ей не нравилось, что он так много работает. Но они мирно расстались, и жена с ним до сих пор в хороших отношениях. А трофейная кукла – милая добрая девочка. Ну глупенькая, но не всем же быть умными! Мы с ней дружим, она никому зла не делала, знаешь, как маленькая княгиня у Толстого. И его она очень любит. Так что зря ты так.

– Ладно, уговорила. Но все-таки лучше бы ты сама.

– Попробую. А как там все остальное?

– Фонвизина я обязательно куплю, если даешь карт-бланш. Чехонина тоже. Есть Борис Григорьев, ну, это ты знаешь, и есть прекрасный Целков, но дорого просят. Фонвизин идет одним лотом, – добавила Этери.

– Купи Целкова, – распорядилась Вера, – а Григорьева… посмотрим, как пойдет дело с Ге.

– Я боюсь, что Григорьев будет торговаться в последний день, когда уже денег ни у кого не останется.

– Давай не будем загадывать, – предложила Вера. – Как пойдет, так и пойдет. Я звоню шефу.

– Давай. Я на связи, если что.

Этери дала отбой, повернулась и увидела в мраморном холле высокого худощавого мужчину. Он стоял примерно в трех шагах от нее и улыбался… улыбался прямо ей. Он ей сразу понравился. Мгновенно. Не красавец, но славное, симпатичное лицо диккенсовского благородного чудака.

– Спасибо вам от того чувака. Простите, я невольно подслушал ваш разговор… – Он сделал всего шаг, один длинноногий шаг, и оказался рядом с ней. – Но я не смог уйти. Вы так лестно обо мне отзывались… Большое вам спасибо. К тому же вы отрезали мне путь к отступлению.

Этери спохватилась, что стоит в дверях и загораживает проход. Она шагнула внутрь, а он попятился, давая дорогу. До нее не сразу дошло, что он говорит по-русски. Она устремила взгляд на бейджик, свисающий с лацкана твидового пиджака с замшевыми заплатками на локтях. На бейджике значилось: I. C. Lennox-Darebridge, R. A.A. expert [36].

– Это вы? – ахнула Этери. – Простите, я не знала…

– Да за что ж прощать-то? Было чертовски приятно слушать, как вы меня хвалите. Прямо в краску вогнали.

Этери протянула ему руку.

– Меня зовут Этери Элиава. Я представляю российский банк «Атлант».

Он охотно пожал ей руку.

– Ну а меня вы уже знаете. Айвен Сирил Леннокс-Дэйрбридж. Просто Леннокс, Дэйрбридж – слишком длинно.

– Айвен Сирил? – переспросила Этери. – То есть Иван Кирилл?

– Друзья зовут меня Айси.

У него была подкупающая улыбка.

– Айси в смысле «icy»? Ледяной?

Он заговорщически подмигнул ей.

– Айси можно расшифровать как «I see» – «Я вижу». А на сленге «icy» значит «клевый».

– I see, – сказала Этери, и они оба засмеялись. Ей уже казалось, что она век с ним знакома. – А откуда вы так хорошо русский знаете?

– У меня русские корни.

– Это я догадалась по именам.

– На самом деле у меня и грузинские корни есть. Вы ведь грузинка?

– Чистокровная, но московского разлива.

«Да, ты чистокровная, – подумал Леннокс. – Это видно».

Он смотрел на нее и видел то, что мало кто, кроме него, мог оценить. Он видел точеную, хорошо посаженную головку на длинной «лебединой» шее. Атласного отлива волосы, не иссиня-черные, а просто черные, как южная ночь, сияющая и знойная. Узкое лицо с заостренным подбородком, «кинжальное лицо», как он определил для себя. Угловатые тонкие плечи по-балетному опущены, спина выпрямлена. На редкость маленькие при ее высоком росте руки и ноги. Словом, он видел признаки породы.

– Не пообедать ли нам вместе? – спросил он вслух. – Простите, может, у вас тут еще дела?

– Нет, я уже все видела. А слышала даже больше, чем хотела.

– О, так пойдемте. У меня машина.

– В центре Лондона? – удивилась Этери. – А на парковке не разоритесь?

– У меня электромобиль. Их пускают бесплатно.

Заинтригованная Этери вышла вместе с ним на улицу и, оглянувшись, заметила, что он украдкой наблюдает за ней. Его подвижное лицо тотчас же приняло комически виноватое выражение, но он не отвел глаз.

– Я тоже умею смотреть, – с вызовом бросила Этери.

– Во мне ничего интересного нет.

– А вот уж это мне виднее, I see.

Леннокс улыбнулся игре слов. На вид он был типичным англичанином: долговязый, тощий, как щепка, со светлыми, чуть рыжеватыми волосами, кроткими голубыми глазами, впалыми щеками и длинной лошадиной челюстью. Этери поверить не могла, что у него есть грузинские корни.

Они завернули за угол здания, в то, что в Лондоне до сих пор называли «мьюз» – конюшенный ряд, и Леннокс подвел Этери к ярко-желтой машинке, разве что самую малость побольше той, что она подарила Сандрику.

– О, тут нужен предел человеческой ловкости.

– Все не так страшно. Джереми Кларксон[37] на пару дюймов выше меня, но он ухитрился, хоть и со второй попытки, залезть в «Пил-Пи-50». А «Пил-Пи-50» считается самой маленькой машиной в мире. Вы смотрите «Топ Гир»?

– Смотрю, – кивнула Этери. – Я видела, как он вручную втащил эту трехколеску в лифт и катался на ней по коридорам Би-би-си.

– А моя машина гораздо больше, чем «Пил-Пи-50». Вручную в лифт не затащишь, да она и не войдет.

Он нажал на дистанционный пульт, машинка весело мигнула габаритными огнями, бибикнула, после чего обе дверцы, водительская, расположенная, понятно, справа, и пассажирская, полезли вверх. С открытыми дверцами машина стала похожа на чайку, собирающуюся выхватить рыбу из воды.

Этери грациозно опустилась на открывшееся сиденье и подобрала длинную черную юбку. Леннокс сел за руль, и обе дверцы скользнули вниз.

– Гильотинные дверцы! Класс! – восхитилась Этери. – Что еще тут есть?

– Все, что положено. Максимальная скорость – шестьдесят пять миль в час, запас хода – сто двадцать пять миль. В городе этого хватает за глаза.

– Но за город на ней не выехать, – предположила Этери.

– Для загорода у меня есть другая машина. Настоящая, – добавил он с улыбкой. – Минутку, я позвоню в ресторан.

Мобильник у Леннокса был еще более навороченный, чем у самой Этери. Он пробежался по меню, отыскал нужный номер, она молча слушала, как он разговаривает по-английски.

– Нам дают столик только в два часа, – предупредил Леннокс. – Вы не умираете с голоду?

– Нет. У нас в России два часа дня – классическое обеденное время.

Он подтвердил заказ и опять повернулся к ней.

– Тогда давайте покатаемся по городу.

– С удовольствием, – согласилась Этери. – А я хотела купить «смарт», – добавила она, – но муж сказал: да ну, в любой аварии раздавят, как орех. И я не купила. Да еще и ездить по встречке…

Она упомянула мужа случайно, мимоходом, и сама не заметила, что это слово больше не отзывается в ней болью. Зато оно взорвалось болью в нем.

«А чего ты хотел, – со злостью спросил себя Леннокс, – чтобы такая женщина была не замужем?» Он покосился на ее руки. Безымянный палец левой, подчеркивая длину фаланги, охватывала шестью витками платиновая змейка со спинкой, усеянной мелкими зелеными, синими и белыми камушками. Не похоже на обручальное кольцо… Хотя нет, в России, кажется, обручальные носят на правой. На безымянном пальце правой руки красовался огромный четырехгранный бриллиант-солитер. И больше ничего. Но и это ничего не значит, сейчас многие не носят колец…

– Все-таки расскажите, откуда вы так хорошо знаете русский? – прервала Этери затянувшееся молчание.

Пришлось отвлечься от мрачных мыслей.

– У меня бабушка была полиглот. Она знала четырнадцать языков, в том числе и грузинский.

– Для англичан это не характерно, – заметила Этери. – Они ждут, что все выучат английский.

– Моя бабушка, – с гордостью ответил Леннокс, – была англичанкой до мозга костей. Вечно повторяла: «England should be England»[38]. Но она была полиглотом и знала самые экзотические языки. Китайский, грузинский, турецкий, сербскохорватский, иврит, идиш – это два разных языка.

– Я знаю, – кивнула Этери. – А еще?

– А еще русский и пять основных европейских, включая португальский. Плюс латынь и греческий.

– Это у нее грузинские корни?

– Да. И она княжеского рода.

– Все грузины княжеского рода, – засмеялась Этери. – Я сама в анамнезе княжна.

– Дадиани? – осведомился он.

– Нет, Шервашидзе. – Этери пристально вгляделась в Леннокса, пораженная его познаниями.

Он ответил ей таким же ошарашенным взглядом.

– О, так мы с вами родственники! Я тоже из рода Шервашидзе. Правда, по женской линии.

– Рассказывайте, – потребовала Этери.

Леннокс немного смутился.

– Это долгая история. Боюсь вам наскучить.

– Ничего, грузины любят считаться родством. Моя покойная двоюродная бабушка Элисо однажды замучила гостя подробностями. Он не выдержал, спросил: «А Наполеон Бонапарт вам, часом, не родственник?» А бабушка Элисо спокойно ему отвечает: «Родственник. Одна из девушек нашего рода была просватана за Орленка»[39]. В Грузии это уже считается родством.

Он засмеялся, ловко лавируя в потоке движения.

– Ладно, я начну, а вы меня прервите без всяких церемоний, как только вам наскучит. Эта история начинается с пра-пра… Не знаю, после первого «пра» я сбиваюсь. Эта история начинается с миссис Джонсон. Миссис Джонсон была у нас в Англии придворной нянькой во времена королевы Виктории.

– Наш писатель Лесков сказал бы «гувернянькой», – вставила Этери. – Кстати, я придумала английский эквивалент: «governurse»[40].

Теперь он покатился со смеху.

– Осторожнее, – посоветовала Этери. – Следите за дорогой.

– Извините. Вот музей естествознания, – Леннокс кивнул на проплывающее за окном величественное здание в романо-византийском стиле. – Я здесь школу прогуливал. Сбегал с уроков и сюда. Могу разобрать диплодока[41] по косточкам.

– А где доска? – спросила Этери.

– Какая доска? – не понял он.

– Мраморная. «Здесь прогуливал школу будущий эксперт К.А.Х. Айси Леннокс-Дэйрбридж».

– Ее как раз сейчас чистят, – не моргнув глазом, подхватил шутку Леннокс. – Освежают позолоту.

Ей понравилось, что он так спонтанно реагирует. Наш человек.

– И что же миссис Джонсон?

– Императрица Мария Федоровна пожаловалась королеве Виктории, что Никки капризничает и плохо спит, а она была свояченицей принца Уэльского, будущего Эдуарда VII. И впрямь одна семья. Королева Виктория сказала: «О, так вам нужна миссис Джонсон!»

– Погодите, – остановила его Этери. – Мне помнится, у Николая II был английский гувернер, но мужчина…

– Чарльз Хит, – подтвердил Айвен. – Но это потом, а главной по младенцам была миссис Джонсон. Королева Виктория послала ее в Россию нянчить наследника. Бедная миссис Джонсон, выслушав королевскую волю, отправилась в магазин «Фортнум и Мейсон» на Пикадилли, я вам потом его покажу, если хотите, он работает на этом месте с восемнадцатого века.

– Бинго! – усмехнулась Этери.

– Прошу прощения?

– Я как раз вчера об этом думала. Тут многое сохранилось века с восемнадцатого, а то и раньше. Да, и что же миссис Джонсон?

– Миссис Джонсон купила ящик кельнской туалетной воды и ящик простого сухого печенья. И, так экипированная, отправилась в варварскую Россию.

Этери улыбнулась, представив себе эту картину.

– Может быть, вам легче рассказывать по-английски?

– Мне приятно говорить по-русски с человеком из России, но, боюсь, в ресторане будет много ваших соотечественников. Кстати, нам уже пора. Я не случайно провез вас мимо музея естествознания. Наш ресторан выходит окнами на Гайд-парк. Это рядом.

– Хорошо, давайте перейдем на английский, – согласилась Этери.

– Только сначала… – Он глянул на нее застенчиво и нерешительно. – Мы можем перейти на «ты»? В английском нет «ты», а мне бы так хотелось…

– Мне кажется, в английском есть «ты», – возразила Этери. – Я читаю английские романы и каждый раз чувствую, когда герои переходят на «ты». Но мы можем перейти на «ты» и по-русски, – милостиво разрешила она. – Только мне не нравится, что мы все время отвлекаемся от миссис Джонсон. По-моему, эта дама заслуживает внимания.

– Давай войдем, закажем, а потом уж вернемся к миссис Джонсон, – предложил он.

– Хорошо. И еще одно. Мне не нравится «Айси». Звучит как-то по-женски, даже по-девчоночьи. Можно я буду звать тебя Айвеном?

– Конечно. – Он запарковал машину на стоянке ресторана и открыл дверцы. – Меня в детстве называли Айвеном.

– Я, кстати, не понимаю, почему Айвен, а не Иван. Ведь англичане знают Ивана Грозного, например.

– Я рос в девонширской глуши, там народ простой, об Иване Грозном ничего не слышал. Там меня называли Айвеном. – Айвен помог ей выбраться из машины и запер дверцы. – Оттуда и пошло.

– А как же музей естествознания? – спросила Этери.

– Мы переехали в Лондон, когда мне было десять. До этого я был деревенским парнем. – Опять Айвен послал ей эту подкупающую бесхитростную улыбку.

– Хорошо. Мне нравится имя Айвен. Звучит почти как Айвенго. Я обожаю Вальтера Скотта.

– Меня, правда, не лишали наследства, как Айвенго, но… это лестно.

– Теперь о миссис Джонсон.

– Только заказ сделаем.

Глава 20

Он привез ее в «Фолидж», один из самых дорогих ресторанов Лондона. Насчет русской публики как в воду глядел: за столиками слышалась родная речь. «Русские почему-то всегда узнаваемы, – подумала Этери. – То ли говорят громче, чем нужно, то ли одеваются не так…»

– Ты был прав, – негромко сказала она Айвену по-английски, глядя на женскую компанию за одним из столов, и вполголоса добавила по-русски: – У нас это называется «гуляет бухгалтерия». Увы, непереводимо.

Но Айвен понял, кивнул и тихонько засмеялся.

Эти женщины ничего плохого не делали, но безвкусная одежда, крикливая косметика, манера класть локти на стол сразу бросались в глаза. Этери вспомнила своих приютских. Они тоже любили одежду с накатом блесток, переливчатую, как голограмма. Только, не в пример этим, они были бедны и других радостей в жизни не знали.

Их проводили к столику на двоих у окна. Айвен все любовался ею. В отличие от бухгалтерской компании, она была элегантна. Широкий ярко-алый палантин окутывал ее до талии, а из-под палантина потоками тяжелого черного шелка струилась юбка, открывающая, как говорят портные, три четверти стопы. Как раз такой длины, чтобы дразнить мужчин изящными туфельками – черными, но с красной подошвой. Эти красные подошвы, мелькающие при каждом шаге, сводили его с ума.

Она размотала палантин, отдала его официанту и осталась в маленьком ярко-алом жакете, скроенном по фигуре и тоже наводящем на мысли. На мысли о том, что уж под ним-то точно ничего нет.

Они оба заказали крабов, оба решили отказаться от супа, на горячее он выбрал бифштекс, она – филе-миньон. Сомелье принес им бутылку шато-лафита урожая 2006 года, Айвен попробовал и одобрил. Этери попросила газированной воды.

– Знаю, это не комильфо, – весело улыбнулась она официанту, – но я люблю газировку. Она меня взбадривает. А негазированную воду пить скучно.

– Для вас – все, что угодно, мадам, – ответил невозмутимо-вежливый официант, но тоже одарил ее понимающей улыбкой и принес бутылку газировки с запотевшими боками.

– Итак, миссис Джонсон.

– Жизнь при царском дворе, – послушно начал Айвен, – показалась миссис Джонсон вполне сносной. Сама она была вдовой, но в Лондоне у нее осталась взрослая дочь – замужем за каким-то банковским клерком – и двое внуков. Эта дочь с детьми приехала к ней погостить. Не на две недели, как ты понимаешь, и даже не на месяц. Самолетов тогда не было, дорога туда и обратно занимала много времени.

Этери кивнула.

– Дочь миссис Джонсон с детьми прожила в Петербурге полгода, – продолжал Айвен, – а когда засобиралась назад, получила письмо от своего банковского клерка. Он прямо написал, что она может не возвращаться. У него есть другая женщина, он получит развод, а жена и дети ему больше не нужны.

Айвен умолк. Им как раз принесли закуски, но дело было не в этом, он с тревогой вглядывался в лицо Этери. Она потемнела, как туча, ноздри длинного, тонкого, с еле заметной горбинкой грузинского носа негодующе раздулись и побелели, глаза тлели, словно угли, подернутые пеплом.

Он и раньше, с самого начала, заметил в ней какой-то надлом. Большие черные глаза глубоко запали, на узком лице, почти лишенном плоти, обозначились под кожей края глазниц. Это лицо было полно непоказного, затаенного, глубоко запрятанного страдания.

– Что-то не так? – тихо спросил Айвен.

На лицо Этери тут же опустилась маска светской любезности и безразличия.

– Нет-нет, все очень вкусно, продолжай. И что же дочь?

– Она пошла к матери и рассказала, что возвращаться ей некуда. «Оставайся здесь, – распорядилась миссис Джонсон. – Содержать тебя я не собираюсь, но ты же можешь работать! Здесь многие учат английский, найди себе место». Сама миссис Джонсон, прожив в Петербурге пару лет, уехала в Англию, а вот дочь так и осталась в России. Миссис Джонсон пожаловали дворянство за воспитание Никки, и все ее потомки стали дворянами. Ее внуки выросли при дворе. Вот как раз ее внучка и вышла замуж за князя из рода Шервашидзе. У нее тоже родилась дочь, это уже было в царствование Николая II. Она стала моей прабабушкой. Замуж вышла за «русского англичанина», инженера-железнодорожника, строителя Транссиба и КВЖД[42]. Они жили в Харбине, и в 1917 году там родилась моя бабушка. В 1924 году, когда Советы подписали соглашение с Китаем, мой прадед потерял работу. Он не захотел принять советское гражданство, семья бежала в Шанхай, а оттуда в Гонконг. Из Гонконга они в 1930 году вернулись в Англию.

– Вернулись? – переспросила Этери. – Насколько я понимаю, твоя прабабушка в Англии никогда не бывала.

– Но сохранила – через свою мать и бабку – связи с исторической родиной. Все они – и внучка миссис Джонсон, привезенная в Россию трехлетним ребенком, и ее дочь, и ее внучка, моя прабабка, – прекрасно владели английским.

– Ладно, – улыбнулась Этери. – Прости, я тебе поесть не даю. Но ведь история на этом не заканчивается? Что было дальше?

– Грузинский след на этом обрывается, – улыбнулся он в ответ. – Я даже не знаю, что сталось с моим прапрадедом Шервашидзе и остальной семьей. Они остались в России. Ты не думай, у них у всех рождалось не по одной дочери, у меня полно троюродных и четвероюродных дедушек и бабушек, только я не всех знаю. А как ты связана с родом Шервашидзе?

– Тоже по материнской линии. Многие члены семьи бежали в 1921 году из Грузии в Константинополь, а оттуда – в Париж. Моя двоюродная прабабушка Мэри Шервашидзе была знаменитой красавицей, работала манекенщицей у Коко Шанель.

– А Элиава?

– Потом. Расскажи лучше о своей бабушке.

– Хорошо. Хочешь десерт?

Этери кивнула, и Айвен подозвал официанта. Они заказали кофе и тирамису.

– Тут очень важны даты, – возобновил он рассказ. – Моя юная бабушка влюбилась в морского офицера. Он представлял боковую ветвь захудалого дворянского рода и был беден, как церковная мышь. Кроме военно-морской формы ему буквально нечего было надеть. Бабушка познакомилась с ним на балу в Уэймуте, куда пристал его линкор «Рамиллис». Ей было семнадцать.

Они полюбили друг друга и хотели пожениться, но ее мать воспротивилась. У него нет ни гроша за душой! Она не только отказала, она написала Первому Лорду Адмиралтейства, что его офицер соблазнил ее несовершеннолетнюю дочь, и потребовала, чтобы его разжаловали. Его не разжаловали, но перевели из Англии на Мальту. Бабушка решила ждать. Я, конечно, пристрастен, но бабушка и в молодости, и в старости была красавицей. К ней многие сватались, она всем отказывала. Как только ей исполнился двадцать один год, она объявила, что выходит за того самого офицера. По закону мать уже не могла ей помешать, это возраст совершеннолетия.

Айвен замолчал. Официант принес им кофе и десерт.

– Ну а дальше что? – торопила Этери, от волнения перейдя на русский. – А то умру. Прямо как кино! «Мост Ватерлоо» или что-то в этом роде.

– Дальше будет еще кинее. Можно так сказать?

– Можно, – отмахнулась Этери. – Ну рассказывай!

– Они поженились. Прабабушка вдруг перестала возражать. Наоборот, закатила пышную свадьбу. Дело в том, что жених, скромный офицер ВМС без гроша за душой, неожиданно получил герцогский титул.

– Перестань дергать меня за ногу, – сказала Этери, и Айвен уставился на нее в немом удивлении.

До него не сразу дошло, что она произнесла по-русски английскую идиому «stop pulling my leg», то есть «перестань меня разыгрывать».

– Я серьезно, – заговорил он наконец по-английски. – Здесь такое бывает. Умирает герцог, пережив всех своих ближайших родственников, и титул переходит по мужской линии к кому-то дальнему. Вчера ты был просто Ленноксом, а сегодня становишься герцогом Фарнсдейлом.

– Фарнсдейлом? А разве этот титул не прервался где-то в пятнадцатом веке?

– В пятнадцатом веке он только возник. Впервые пожалован некому Джону Ленноксу по кличке Дэйрбридж, прозванному так за штурм какого-то моста в каком-то забытом сражении Столетней войны. «Dare Bridge» примерно означает «Штурмуй Мост». Как знать, может, он Сомму штурмовал? Может, благодаря ему англичане выиграли битву при Азенкуре? – Айвен весело подмигнул, давая понять, что шутит. – Ленноксы – известный дворянский род, Ленноксов много, наша ветвь носит наименование Леннокс-Дэйрбридж. Род не пресекался, титул не отошел к короне.

– Я знаю только Энни Леннокс и Леннокса Льюиса[43], – призналась Этери.

– Леннокс Льюис – это мимо, а Энни Леннокс моя дальняя родственница.

Этери все не верила.

– Ты хочешь сказать, что ты герцог? Душой и кровью благородный герцог?

Айвен недоуменно сдвинул брови.

– Это из Шекспира, – подсказала Этери. – «Двенадцатая ночь». Я не знаю, как по-английски, только перевод читала.

– «A noble duke, in nature as in name», – продекламировал Айвен, порывшись в памяти. – По-русски красиво звучит. Лучше, чем в оригинале.

– Ты так и не сказал, ты герцог? Или твой отец? – спохватилась Этери.

– Мой отец умер два года назад. И теперь герцог – мой брат Перси.

Что-то насторожило Этери в его суховатом тоне. Она поняла, что на эту клавишу лучше не нажимать.

– Прости, мы отвлеклись. Доскажи про твою бабушку. Это ведь не конец истории?

– Не конец, – подтвердил Айвен. – Только давай уйдем отсюда. Ты больше ничего не хочешь?

– Нет, я сыта. Спасибо.

Он подозвал официанта и расплатился. Этери закуталась в палантин, и они вышли на стоянку.

– Ты где остановилась? – спросил Айвен.

– Остановилась? Я не в гостинице, у меня здесь есть pied-а-terre[44].

– Отлично, я тебя отвезу. Садись. Где это? – спросил он, когда они забрались в машину и гильотинные дверцы отрезали их от внешнего мира.

– Манчестер-сквер.

– Прекрасно, значит, мы соседи. Я живу на Мэрилебон-хай-стрит.

– Я там вчера гуляла.

– Но меня не встретила.

– Так доска же в ремонте! – напомнила Этери. – Откуда мне было знать?

Так, перебрасываясь шутками, они проехали по Парк-Лейн, свернули на Оксфорд-стрит, а затем и на Бейкер-стрит.

– Вот здесь останови, – попросила Этери. – Вот мой дом.

Айвен затормозил и ошеломленно уставился на нее. Потом перевел взгляд на стоящий в конюшенном ряду, как будто прячущийся между более высокими соседями кукольно-маленький белокаменный домик под сводчатой крышей, похожий на пирожное со сбитыми сливками, и снова повернулся к Этери.

– Так вот кто купил этот дом!

– Его купила я, а что?

– Ничего. – Айвен примирительно улыбнулся. – Я хотел его купить, но не успел. Рад, что это ты.

– Давай я угощу тебя кофе, – предложила Этери.

– Лучше чаю.

– Как скажешь. Я все-таки хочу дослушать историю твоей бабушки.

Этери отперла дверь, и они вошли. Айвен огляделся. Домик был так мал, что внутри состоял из одной комнаты со встроенной кухонькой. Этери превратила его в студию. Кухню с обеденным столом и двумя стульями отделяла от остального помещения спинка дивана, обозначавшая границу гостиной. Между диваном и стоящим под углом к нему креслом можно было попасть в кухню. А в противоположном от кухни торце помещения, видимо, располагалась отгороженная занавесями спальня.

Этери быстро и ловко накрыла на стол, выставила сладости, вскипятила воду, заварила чай…

– Прости, мне нужно закурить. Садись. Доскажи про бабушку. Ты говорил, там важны даты.

– Бабушка родилась в 1917-м, это я уже говорил. Двадцать один год ей исполнился в 1938-м. Она успела зачать и даже родить моего отца, но больше ничего не успела. Началась война. Ее любимый муж, новоиспеченный герцог Фарнсдейл, погиб в первом же бою. Она так и не простила матери, что та не дала ей выйти замуж в семнадцать. Высчитала, что смогла бы родить не меньше трех детей, если бы не мать.

– Мне очень жаль, – прошептала Этери, наливая ему чай. – Она так больше и не вышла замуж?

– Нет, почему же? Вышла. Уже после войны. Она же была молода и хороша собой. В ней заметно сказалась грузинская кровь. Я тебя приглашу к себе, если ты не против, тем более это тут рядом. У меня осталось много фотографий. Но второй брак оказался неудачным, они развелись, и детей у них не было.

Этери не знала, что сказать.

– Но она… все-таки прожила интересную жизнь, раз знала столько языков.

– О да, бабушка была… как это называется? A character.

Еще в машине, пока ехали в ресторан, между ними установился особый стиль разговора. Оба переходили с русского языка на английский и обратно прямо посреди фразы, когда не знали какого-то слова или хотели поточнее выразить мысль. Их это нисколько не смущало.

– Оригиналка, – подсказала Этери.

– Верно! Между прочим, ее мать так и не выучила китайский, хотя много лет прожила в Китае. Она была, как ты говоришь, из тех, кто ждет, что все выучат английский. А бабушка не только свободно говорила на нескольких диалектах, когда Мао Цзэдун провел языковую реформу, она стала заниматься и сдала экзамен. Это не принесло ни славы, ни денег, но она хотела быть в курсе. При этом кляла на чем свет стоит председателя Мао, испортившего китайский язык.

– Как ее звали? – спросила Этери.

– Ты не поверишь, но она была твоей тезкой. Ее звали Эстер, Эсфирь. Это означает «звезда». Хотя ты – скорее «эфир». Я даже каламбур придумал: ethery Etery. Эфирная Этери.

– А разве есть такое слово – «ethery»? «Эфирный» будет «ethereal».

– Есть и «ethery». Английский язык богат.

– Ладно, комплимент засчитан. Хотя меня скорее можно сравнить с ленточным червем, – неожиданно желчно заметила Этери.

– Тогда давай мы будем парой ленточных червей, – осмелился Айвен.

Этери рассмеялась. С ним было легко. Весело. И не надо бояться впасть в истерику. Интересно, он женат? Спросить? Неловко. А вдруг он гей? Среди англичан много геев…

Этери поняла, что ей ужасно не хочется, чтобы этот англичанин оказался геем. Он ухаживает за ней. Откровенно ухаживает, можно даже сказать, приударяет. Одет нормально, даже консервативно. Костюм – настоящий классический твид, под пиджаком, который он с ее разрешения снял, тонкий, хорошего качества бежевый свитер в ромбик с треугольным вырезом и обычная белая рубашка. Этери устремила взгляд на его уши. Она так и не решилась спросить у Кенни, что означают колечки у него в ухе и означают ли что-нибудь вообще, но у Айвена никаких колец в ушах не было. И слава богу.

– Как бы то ни было, – вернула она разговор в прежнее русло, – в Грузии Этери очень популярное имя. У нас есть эпос – «Этериани».

– Я слышал, что есть опера «Авессалом и Этери», но не знаю, в чем там дело. Это что-то вроде «Ромео и Джульетты»?

– Скорее что-то вроде «Тристана и Изольды». Вариантов множество, но суть сводится вот к чему: Этери была бедной пастушкой, сиротой и при этом немыслимой красавицей. В нее влюбился царевич Авессалом. Моего отца так зовут, – добавила Этери. – Он художник. Авессалом Элиава.

– Прости, я знаю только одного художника Элиаву, – кротко извинился Айвен. – Его звали Александром.

– Это мой дедушка. Папе ужасно обидно, что дед его затмевает. Ладно, это ты меня извини, я отвлеклась. Итак, Авессалом насмерть влюбился в Этери. Она в него, ясное дело, тоже. А его отец, царь, страшно разгневался: у Авессалома уже есть невеста, царевна из соседней страны, они обручены с колыбели. Из-за Этери вспыхнула война с соседним царством. И был у царя хитрый и коварный визирь Мурман… Ты понимаешь, что такое визирь?

Айвен кивнул.

– По-английски так и будет – vizier. И что же дальше?

– Мурман тоже безумно влюбился в Этери и пообещал царю, что колдовством освободит царевича от любви к ней, но при условии, что Этери достанется ему. Царь пообещал. Мурман пошел к колдуну и в обмен на свою бессмертную душу достал страшную отраву и противоядие. Он подсыпал отраву Этери, и она заболела. Не просто заболела, она запаршивела, все тело покрылось червями. Стоило оторвать одного, как на его месте вырастал клубок новых. Мурман объявил, что вылечит Этери, если она расстанется с Авессаломом и будет принадлежать ему, Мурману. Но Авессалом так и не разлюбил Этери, даже несмотря на уродство, а узнав, что им придется расстаться, умер от горя. Этери покончила с собой. Царь, тронутый такой великой любовью, приказал похоронить их рядом, но Мурман закопал себя в землю живьем между ними. Даже после смерти он не дает влюбленным соединиться. На могиле Авессалома растет роза, на могиле Этери – фиалка, они тянутся друг к другу, но на могиле Мурмана вырос колючий кустарник, вставший живой изгородью между Авессаломом и Этери.

– Красивая сказка! – Айвен поставил на блюдце допитую чашку. – Кстати, об опере. Хочу пригласить тебя в Ковент-Гарден. В любой день. Скажем, завтра или послезавтра?

– А мы достанем билеты?

– У меня ложа. – Айвен извлек телефон и вошел в Интернет. – Так, завтра «Норма». Послезавтра «Золото Рейна», потом… они всю тетралогию поставили, так что до конца недели – сплошь Вагнер.

– Прости, я не люблю Вагнера.

– Значит, пойдем на «Норму»? Голоса хорошие.

– Пойдем.

– Заметано, как у вас говорится. Можно мне посмотреть твой дом? Я вижу, у тебя тут картины…

– Конечно. – Этери приглашающим жестом повела рукой по воздуху.

Он выбрался из кухонной зоны и обошел кругом всю комнату.

Трехстворчатый платяной шкаф с зеркалом во весь рост, книжные полки, рабочий уголок с письменным столом и компьютером, красивый резной шкафчик с пазами для винных бутылок и весьма впечатляющая винотека. Все устроено разумно, компактно, как он сам устроил бы, будь это его дом.

Айвен принялся рассматривать фотографии. Одна стояла на письменном столе, другие висели в рамочках на стенах. Двое очаровательных мальчиков, один с черными, другой с золотыми волосами. Ее дети… Но он отметил, что ни на одном из снимков нет мужчины. Только дети да лохматые черные собаки. Ему очень хотелось спросить об их папе, но как-нибудь ненавязчиво, а в голову ничего не приходило. Он не знал, что уже решил эту проблему, пригласив ее в оперу, и что ждать осталось совсем недолго.

– Прелестные малыши! – сказал он вслух.

– Когда спят зубами к стенке. – Этери подошла к нему. – А на самом деле сущие черти. Вот это Сандро, а это Нико.

– Сандро – это в честь дедушки?

– Да. Нико тоже в честь дедушки, маминого отца.

– Я вижу, у тебя тут ньюфы… Целых двое!

– Мать и сын.

– Сейчас попробую вспомнить… – Айвен прикрыл глаза, вспоминая. – У Байрона есть эпитафия ньюфу. Этот несчастный ньюф заразился бешенством. Байрон ухаживал за ним до самой смерти, не боясь, что пес его укусит. – Запрокинув голову и по-прежнему прикрыв глаза, он начал декламировать:

Здесь покоятся останки того,

Кто был наделен красотой без тщеславия,

Силой без заносчивости,

Смелостью без злобы

И всеми достоинствами человека,

Но не его пороками.

Сия похвала стала бы нечаянной лестью,

Будь она начертана над человеческим прахом,

Но она лишь дань памяти

Псу по кличке Боцман.

– Очень трогательно. И это чистая правда, – подтвердила Этери. – Ньюфы, они такие и есть. А у тебя есть собака?

– Здесь, в городе, у меня кот. Собака… Я слишком много разъезжаю, не с кем оставить. А если бы и было… Бабушка держала собак, но она работала в… Common Market?

– Общий Рынок, – подсказала Этери.

– Одно время она ездила в Европу каждую неделю, а собаку приходилось с кем-то оставлять. В общем, когда половину времени твою собаку выгуливает кто-то другой, это уже не твоя собака. Да и вообще держать собак в городе… – Айвен покачал головой. – В деревне у меня есть собака. Классическая дворняга по кличке Мерфи.

– Мерфи? – переспросила Этери. – Это как «закон Мерфи»?[45]

– Угадала, – засмеялся Айвен. – Мой Мерфи вечно влипает в истории.

– Но ты ведь его назвал, еще не зная, что он будет влипать в истории?

– Нет, он влипал с самого начала. Я принес его домой щеночком, и он первым делом опрокинул миску с молоком, а в эту самую минуту подул сквозняк, бумаги слетели со стола и попали прямо в молоко. Он грыз мебель, грыз мои туфли, утаскивал их куда-то и запрятывал. Как-то раз сорвался с подоконника и угодил на свежую грядку с петуниями. Сунул нос куда не надо и был укушен пчелой. Пришлось спешно везти его к ветеринару, и я опоздал на самолет. А видела бы ты, как он гоняется за своим хвостом! Мой кот Феллини его глубоко презирает.

– Феллини?[46] – засмеялась Этери. – Остроумно, но кличка неправильная. Нет буквы «с». Он не должен откликаться.

– Я как-то даже не задумывался, – обескураженно признался Айвен, – откликается Феллини на свою кличку или нет. Он до ужаса самостоятельный и независимый. Но у нас многие дают котам клички без буквы «с». Я не знал, что есть такое правило. А как же французы подзывают кошку «minou-minou»?

– А может, кошки на французский зов не идут, откуда нам знать? – предположила Этери, и оба рассмеялись.

– Это же не Ренуар? – Айвен с удивлением указал на небольшое полотно с изображением типично ренуаровской пухлощекой девушки в соломенной шляпке, играющей с йоркширским терьером среди бокалов на столе.

– Это Ренуар, – усмехнулась Этери, – но это не картина. Японская цветная фотография. Сверху для полноты иллюзии размазан кистью прозрачный клей.

– Навострились, черти, – покачал головой Айвен и осторожно поскреб ногтем лак, после чего перешел к следующей картине. – А вот это мне нравится. Какая дивная фантазия! – Он указал на картину, написанную Катей Лобановой. – Можно посмотреть поближе?

Получив в ответ кивок, он снял небольшую картину в незамысловатой рамке со стены и поднес к лампе.

– Нравится? Возьми себе, – предложила Этери.

Айвен смутился чуть ли не до слез.

– Я знал, что в Грузии есть обычай дарить гостю все, что похвалит, но не до такой же степени!

– Бери-бери! – успокоила его Этери. – Это творчество моей подруги. Она эту свечку много раз малевала и еще напишет, если я попрошу.

На небольшом полотне была изображена горящая, мягко светящаяся изнутри свеча величиной с дом на фоне ночного неба. В середину свечи был вписан громадный глаз.

– Мне все-таки ужасно неловко.

– Бери смело, не смущайся. От души дарю. Вот теперь я поняла, кого ты мне напоминаешь. Все голову ломала, а как увидела с картиной в руках, сразу вспомнила.

– Да? И кого же? – заинтересовался он.

– Питера О’Тула в фильме «Как украсть миллион».

Айвен скорчил одну из своих уморительных гримас, сделал вид, что глубоко задумался, потом потряс головой и процедил надменно-светским тоном:

– Э-э-э… вряд ли нашей светлости понравится такой комплимент. Питер О’Тул, конечно, красавец, чего обо мне не скажешь, но, с другой-то стороны, я без пяти минут герцог, а Питер О’Тул – ирландская деревенщина, dropping his aitches[47], да к тому же еще и пьяница. Как может человек жить without a pancreas[48], я тебя спрашиваю?

– Но живет же! – ответила Этери, утирая выступившие от смеха слезы, и взяла у него картину. – Я в пакет положу, хорошо?

Она вернулась в кухню, извлекла из шкафчика целую кипу аккуратно сложенных руками миссис Прайс полиэтиленовых пакетов и выбрала пару. Положила картину в тонкий пакет, затянула поплотнее и опустила в другой пакет, побольше.

– Я завтра приду на торги, – пообещал Айвен.

– Что тебе там делать? – удивилась Этери. – Я еще понимаю сегодня: у кого-то могли быть вопросы по экспертизе. А завтра?

– Хочу посмотреть, купишь ли ты картину Ге.

– Куплю, – засмеялась Этери, – стопудово, как у нас говорят. Но я буду рада тебя видеть.

– Я пойду, уже шесть часов. Ты, наверно, устала. Спасибо тебе за все.

– И тебе спасибо.

– А мне-то за что? – удивился Айвен.

– За прекрасную компанию. За то, что здорово поднял мне настроение.


Когда он ушел, Этери позвонила детям. В Москве было уже девять вечера, им спать пора. А потом ей перезвонила Вера Нелюбина.

– Альтшулер дал добро. Покупай Ге. Он загорелся, так что кредит неограничен.

– Куплю непременно, – подтвердила Этери. – Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь?

– Как ты там говоришь про холеру? Протекает нормально. Да, остальное все в силе, все, как договаривались. Фонвизин, Чехонин, Целков, Григорьев.

– Слушаюсь, ваш-бродь! – молодцевато гаркнула Этери. – Значит, Григорьева тоже?

– Да. Деньги переведем немедленно, как только отзвонишься.

– Я буду в онлайне, – сказала Этери. – Можешь следить за мной по компу.

– Посмотрим, но в принципе это не обязательно. Я слышу, ты там повеселела. Это хорошо.

Этери хотела сказать, что познакомилась с экспертом Ленноксом-Дэйрбриджем, без пяти минут герцогом, уже даже рот открыла, но вдруг передумала. Пусть без пяти минут герцог останется ее маленьким секретом. Хотя бы на время.

Глава 21

На следующий день Айвен заехал за ней с утра. Раздался звонок в дверь, и когда удивленная Этери открыла, он стоял на пороге.

– Прости, надо было телефон спросить, а я забыл, – посетовал Айвен.

– Запиши сейчас. Честно говоря, я не ожидала, – призналась Этери. – Хочешь позавтракать?

– Спасибо, я поел, и нам уже пора. Ты, я вижу, готова.

В этот день на ней был другой, но тоже суперэлегантный наряд: черные кашемировые брюки и светлый пиджачок так называемого «цвета горлицы»: сам маленький, но с преувеличенно-огромными отворотами, отчего фигура казалась совсем невесомой. Эфирной.

– А может, ты еще не завтракала? – спохватился Айвен.

– Нет, я позавтракала. Сейчас только сумку возьму и пойдем. Дай мне свой телефон, – потребовала Этери.

Айвен послушно протянул ей сотовый.

– Я не люблю под диктовку, – пояснила Этери. – Обязательно триста раз собьешься, пока запишешь. – Она набрала номер, и у нее в сумке запел мобильный. – Вот, теперь у тебя есть мой номер, – она отключила звонок, – а у меня твой. – И Этери ввела номер в память телефона. Айвен сделал то же самое. – Поехали. Домашний я тебе потом запишу.

И они поехали.

На Сент-Джеймс-сквер Этери предъявила бейджик, служивший пропуском, ей выдали табличку на палочке.

В фойе к ней подкатил человек-галерея Tretyakov.

– Послушайте, давайте договоримся. Не мешайте мне работать, – начал он. – У меня солидный заказчик…

– У меня тоже, – перебила его Этери. – Если вы еще хоть раз заикнетесь, что это не подлинник, я пожалуюсь распорядителям, и вас вышвырнут отсюда.

– Не хотите, чтобы картина досталась Третьяковке?

– Хочу. Очень даже хочу. Но пиар на ней сделает мой заказчик, а не ваш. Мой, – Этери улыбнулась, вспомнив Альтшулера, к которому, оказывается, была так несправедлива, – играет честно и купит по аукционной цене. А у вашего что – кишка тонка? Как вы потом передадите картину Третьяковке, если вы ее скомпрометировали? Как фальшивку?

– Предоставьте это мне, – пропыхтел Третьяков.

– Нет, не предоставлю. Извините, я спешу. Торги начинаются.

Этери ушла, но краем глаза успела заметить, как он вынул мобильник. Айвен, прослушавший перепалку молча, последовал за ней.

В аукционном зале он нашел места в середине. Этери извлекла из сумки и включила нетбук, вышла в Интернет и зашла на сайт аукциона. Рабочие тем временем вытащили на сцену первый лот: «Распятие».

– Картина Николая Ге, – объявил аукционист. – Объект представляет музейную ценность. Стартовая цена – один и один. Кто даст пятьсот сверху?

Итак, аукционист объявил первый шаг повышения цены: пятьсот фунтов. Довольно скромно, но при большой стартовой цене обычно так и бывает. Этери подняла табличку с номером.

– Леди в центре дает пятьсот сверху, – запел аукционист. – Кто больше, господа? Я слышу один и сто два? Господин, торгующий по телефону, дает один и сто два, кто больше?

Этери повысила сумму еще на пятьсот фунтов. Кто-то из сидящих в зале накинул пятьсот сверху. Кто это был, она не разглядела, может, и Третьяков, хотя она не видела, как он вошел. Этери дала еще пятьсот. И еще пятьсот набавили по телефону.

Она пропустила момент, когда невидимый конкурент по телефону повысил шаг до тысячи. Хотела сама предложить, но он ее опередил. Этери дала еще тысячу. Он еще, и она еще. Вскоре после этого соперник в зале отстал.

Аукционист вошел в раж, цена стремительно росла. Этери и безымянный в телефоне испытывали, прощупывали друг друга, набрасывая все новые и новые тысячи. Она поклялась, что больше не даст себя опередить, и, когда цена взлетела до миллиона ста двадцати восьми тысяч, предложила сразу две тысячи сверху.

Понижать шаг нельзя, можно только повышать. Телефонный конкурент набросил три тысячи. Этери набросила пять. Он и эту ставку принял, набросил десять, а потом и двадцать, они быстро перешагнули за полтора миллиона, стали подбираться к двум. Тут важно соблюсти баланс: выбить с торгов конкурента, но не выставить своего заказчика на слишком крупную сумму. Этери рискнула и набросила сразу пятьдесят тысяч. Телефонный предложил пятьдесят тысяч пятьсот фунтов, и она поняла, что он сломался: накинула пятьдесят пять тысяч и купила картину Ге за миллион девятьсот пятьдесят шесть тысяч фунтов.

– Молодец, – раздался у нее в наушнике голос Веры. – Я следила онлайн. Это справедливая цена. И для нас некритичная. Можешь смело покупать Григорьева. И Целкова.

– Как договаривались.

Аукционист поздравил Этери с покупкой, и торги продолжились. В этот же день она купила акварели Фонвизина за пятьсот семьдесят девять тысяч фунтов. На этом аукционист объявил перерыв до завтра.

– Устала? – впервые заговорил молчавший с самого начала торгов Айвен. – Я восхищаюсь, как ты боролась и победила.

Этери лишь улыбнулась в ответ.

– Ты есть хочешь? – продолжал расспрашивать Айвен. – Идем, я тебя покормлю.

– Мы же вечером идем в оперу. Я лучше куплю что-нибудь на вынос и дома поем, – отказалась Этери. – Неохота сидеть в ресторане и ждать, пока принесут.

– Хорошо, но давай я тебя отвезу.

В том же итальянском ресторане, что и третьего дня, Этери взяла ризотто с белыми грибами и любимые спагетти с тефтельками. Айвен отвез ее домой.

– Отдыхай. Я заеду перед спектаклем.

Оставшись одна, Этери поела, приняла душ и легла. Уснула как убитая, едва донеся голову до подушки: и вправду вымоталась. Через полтора часа она проснулась бодрая и свежая. И опять очень голодная. Пришлось наскоро перекусить. Потом она села к трюмо и принялась священнодействовать.

Этери соорудила свою любимую асимметричную прическу: разделила волосы на две неравные части, из меньшей сделала петлю и затянула в нее большую часть чуть левее и ниже макушки, позволив блестящим локонам низвергаться из ловушки водопадом. Они были слишком длинны, некоторые она подобрала и закрепила на голове черепаховыми шпильками.

Она очень тщательно накрасилась, навела мерцающие веки и вообще постаралась придать облику романтичность. Надушилась, надела любимый костюм от Сен-Лорана – черную шифоновую юбку в пол на атласном чехле и жакет-смокинг с белой рубашкой и маленьким черным галстуком-бабочкой. К этому костюму шли старинные, от бабушки доставшиеся серьги и кольцо – бриллианты в черной эмали, горящие, как звезды в ночи.

Этери надела еще одно старинное, усыпанное бриллиантами кольцо в виде перевязанного бантом букета. Точно такой же дизайн, только не кольцо, а брошь, она видела в мае на королеве Елизавете во время бракосочетания ее старшего внука принца Уильяма с Кейт Миддлтон. Что ж, на рубеже XIX–XX веков такой мотив был популярен.

Надела она и огромный четырехгранный солитер, подарок Левана. Этери это кольцо не любила – по большому счету, его надо было бы вернуть бывшему мужу! – но все-таки носила. Оно бросалось в глаза и сразу заявляло о себе.

Она подошла к большому зеркалу и оглядела себя с головы до ног. Вроде бы все безупречно. Проверила, наклонившись поближе, помаду на губах, веки, ногти… Порядок полный! Оставалось надеть туфли, что Этери и сделала, взять блестящую, расшитую черным бисером вечернюю сумочку на длинной цепочке и накинуть меховой жакет. Ну это успеется, когда он позвонит.

Этери выглянула в окно. Хорошо, что дождя больше нет! Можно не бояться за черные замшевые туфельки, за прическу, за мех… Ей хотелось взглянуть на Айвена в смокинге. Он сказал, что у него ложа, это кое к чему обязывает.

А вот и он. Этери открыла дверь на звонок, и Айвен вошел – в габардиновом плаще «Барберри» со знаменитой клетчатой подкладкой, но под плащом не смокинг, а темно-синий костюм.

– Я не слишком выпендрилась? – встревожилась Этери. – Может, мне переодеться?

– Боже сохрани! Выглядишь божественно. Потрясающая прическа.

– Подсмотрела в одном старом фильме, – начала рассказывать Этери. – «Тайна Жоао Карраль» по Жюль Верну. Кажется, в оригинале он как-то не так назывался.

– Идем, в машине расскажешь, – предложил Айвен.

Этери накинула меховой жакет, и они вышли. У входа в конюшенный ряд их дожидался вишневый «Бентли» с шофером.

– «Бентли»? – изумленно подняла брови Этери.

– Опера кое к чему обязывает, – невозмутимо пожал плечами Айвен.

– Я только что говорила себе то же самое.

– В какой связи?

– Да вот, пока наряжалась.

Этери села в машину. Чертовски приятно: в «Бентли» можно войти гордо, не склоняя головы. Прямо как в автобус. Айвен сел рядом.

– Так что там насчет старого фильма? – спросил он, отдав шоферу приказ ехать.

– У меня мама любит старые фильмы. Это один из фильмов ее юности. Там была героиня с такой прической. Честно говоря, мне только это и запомнилось.

– Ты недаром смотрела этот фильм. Прическа сног-сшибательная.

Правда, из-за колеблющихся локонов ему почти не был виден ее профиль, и он пообещал себе в театре сесть не слева, а справа от нее.

Бесшумный, словно крадущийся кот, лимузин доставил их на Боу-стрит к фасаду театра с ложно-греческим фронтоном. Шофер открыл заднюю дверцу.

«Приятно взять под руку такую женщину», – размышлял Айвен. Они вошли в фойе, и Айвен сразу провел Этери в бельэтаж.

– Вот наша ложа. Мех можешь оставить здесь. – Он подал пример, сбросив плащ на спинку одного из кресел. – Идем, я заказал столик.

Он заказал столик в наимоднейшем из трех ресторанов театра – знаменитом «Зале приемов». Белые скатерти до полу, лепнина, позолота… Официант предупредительно отодвинул для Этери стул с золоченой спинкой, а когда она села, подал шампанское и крохотные канапе с черной икрой.

«Какого черта», – сказала себе Этери. Ее не удивишь роскошью. Она взяла бокал-флейту богемского хрусталя и шутливо чокнулась с Айвеном. Они выпили по глотку шампанского, и вдруг над головой у них раздался возглас:

– Айси, дорогой!

Оба оглянулись. К столу порхающим шагом подлетела блондинка в нежно-розовом туалете и с нежно-розовыми щечками, добытыми, как предположила Этери, не без помощи визажиста. Влажные, нежно-розовые губки, подкачанные силиконом, наводили на мысль о плоти моллюска. Жанровая блондинка типа золотуськи. Даже говорила тем же наигранно-звонким девичьим голоском, хотя – Этери ясно видела! – ей было уже за тридцать. Пожалуй, сильно за тридцать.

Этери сама испугалась охватившей ее жаркой неприязни.

Айвену пришлось подняться из-за стола, и незнакомка змейкой скользнула на его стул. Официант принес другой стул и новую «флейту», но розовая девушка, не дожидаясь приглашения, схватила бокал Айвена и отхлебнула.

– Здравствуй, Милли, – холодно кивнул Айвен, усаживаясь.

– Сто лет не виделись, – не отвечая на приветствие, щебетала Милли. – Ты совсем забыл старую компанию. А ведь когда-то… – Она томно повела плечиком. – Мужчины! Вас не поймешь. Если бы не Илер…

– Милли, ты в том забеге вообще не участвовала, – все так же холодно перебил ее Айвен.

– Как поживает Перси? – упрямо продолжала Милли.

– По-прежнему. Если ты заметила, я не один, и моей гостье неинтересен разговор о людях, которых она даже не знает.

На Милли не подействовало.

– Я тут недавно налетела на Спайки Пенроуза, – повествовала она. – Чисто случайно. Ты помнишь Спайки? Он так страдал, бедняжка, когда ты увел у него Илер. Его сердце было разбито.

– Бедный Спайки Пенроуз вроде бы с тех пор стал на пару миллионов богаче, – презрительно усмехнулся Айвен. – Надеюсь, это помогло ему склеить разбитое сердце. – И, поскольку Милли намеков решительно не понимала, он представил женщин друг другу: – Миллисент Степлоу – Этери Элиава.

Милли повернулась к Этери, как будто только что ее заметила, хотя все это время косила глазом, цепко выхватывая детали: возраст, наряд, драгоценности и степень близости с Айвеном.

– Друзья зовут меня Милли. – Она обольстительно улыбнулась и сделала ветер ресницами. – А вы… Вы здесь проездом?

– У меня здесь дом, – сказала Этери.

– Что-то я никогда вас раньше не видела.

– Я тоже вижу вас впервые. Кстати, – хищно осклабилась Этери, – друзья зовут меня Эффи[49].

Милли поняла намек. Впервые с момента появления Этери удалось полностью овладеть ее вниманием.

– Мне нужно истратить пенни, – объявила Милли. – Составьте мне компанию.

– Не представляю, чем я могла бы вам помочь. Вы ведь идете в уборную? – любезно уточнила Этери, хотя прекрасно поняла эвфемизм. – С этим делом никто не справится, кроме вас самой.

Бедная Милли побледнела под слоем румян. Ее рот округлился, из него вырвалось дрожащее «О-о-о!»

– Идите-идите, – напутствовала ее Этери. – Вредно перенапрягать мочевой пузырь.

Милли сорвалась с места и умчалась.

– Какая ты молодчина! – по-русски восхитился Айвен.

– Надеюсь, это не твоя вдовствующая тетушка? – осведомилась Этери. – Ты не ждешь от нее наследства?

– Скорее это она ждет наследства… хоть от кого-нибудь. Светская барышня типа «Я Буду Любить Тебя До Твоего Последнего Пенни».

Этери, как школьница на уроке, подняла согнутую в локте руку.

– Могу я спросить? Кто такая Илер? Это ведь женщина, насколько я поняла?

– Вообще-то Хилари, но она из жеманства предпочитала французский вариант – Hilaire. Это моя жена. Покойная, – добавил Айвен, заметив, как Этери хмурится.

– Прости, мне очень жаль…

– Ни о чем не жалей. Она меня бросила… ради титула. Мы бы развелись, но она успела умереть раньше.

Этери хотелось спросить, как это связано с его братом Перси, – в его словах, да и в словах Милли ей почудился ясный намек, – но решила воздержаться. Зачем портить ему настроение перед спектаклем? Видно же, что тема Перси ему неприятна! Зато она теперь знает, что он был женат, то есть он не гей. И он свободен. «Жена моя, покойница…»

Они доели канапе, допили шампанское из принесенных официантом чистых бокалов.

– Вернемся в антракте, – предупредил его Айвен. И, повернувшись к Этери, добавил: – На ужин я заказал копченого фазана, если ты не против.

Этери заверила его, что она не против, и они вернулись в ложу.


Свет погас, отзвучала увертюра, разошелся занавес, действие началось.

Голоса были божественные, особенно сопрано и меццо, а вот постановка – чудовищная. Древние друиды в пиджаках и брюках-гольфах с шерстяными гетрами пили пиво из кружек с крышками и восставали против римлян, потрясая автоматами Калашникова. Священное дерево Ирминсуль представляло собой больничную каталку, покрытую грязной простыней, под которой лежал не то труп, не то прорванный соломенный тюфяк, а жрица Норма в сатиновом халате вместо мантии пыталась убить своих детей, тыча в них огромным бутафорским пистолетом.

Режиссером-постановщиком была женщина из Германии, Айвен заглянул в программку и тут же забыл ее фамилию. Он перестал смотреть на сцену, откинулся в кресле, чтобы смотреть только на Этери, и с ужасом увидел, что она плачет. Он осторожно взял ее за руку. Неужели ее так растрогал этот фарс?

Когда наступил антракт, Этери извлекла из сумочки платок и, глядясь в крохотное зеркальце, отерла слезы.

– Извини, – проговорила она с виноватой улыбкой.

– Объясни мне, что случилось. Если ты не хочешь ужинать…

– Нет, хочу. Посмотри, я тушь не размазала?

Он взял ее за плечи и приблизил лицо к ее лицу.

– Все в полном порядке. Но если ты мне не скажешь, в чем дело, я сейчас лягу и умру.

И Айвен на полном серьезе растянулся на бархатном полу ложи.

Этери засмеялась.

– Вот так-то лучше. – Он поднялся на ноги. – Почему ты плакала?

– Вспомнила свою жизнь. Я как-то легкомысленно согласилась на «Норму», не думала, что так подействует. Сюжет же знаю…

– Ты у меня прослушаешь все «Кольцо нибелунга», – пригрозил Айвен, – и умрешь от скуки. Идем ужинать.

– Погоди, дай я хоть посмотрю, не осталось ли следов. – Этери заставила его повернуться спиной.

– Думаешь, они тут плохо метут? – шутливо возмутился Айвен.

– Нет, метут хорошо, – подтвердила Этери, убедившись, что его прекрасный темно-синий костюм чист. – Идем, я хочу фазана.

– Уже неплохо. – Он взял ее под руку. – Так чем все-таки тебя растрогала эта ужасная постановка?

– Да при чем тут постановка? Постановка чисто по-немецки безвкусная. Все современные постановки – дурацкие, я уже не реагирую. От меня муж ушел… к молоденькой. Только она не Адальджиза. А у меня двое детей.

Это Айвен уже знал.

– Нет, я не собиралась их убивать, – продолжала Этери, – но… накатило вдруг. Прости, пожалуйста.

У Айвена в голове не укладывалось, как мужчина мог променять такую огненную женщину на другую, сколь угодно молоденькую. А она страдает… Вот почему у нее такие запавшие глаза, вот откуда эта печаль, заметная, даже когда она смеется. Из-за идиота, бросившего ее ради молоденькой. Айвен готов был его растерзать.

– Ты его очень любишь? Любила? – спросил он, прекрасно понимая, что это глупый, бестактный вопрос. У него просто вырвалось.

– Я теперь уже не знаю, любила ли я его хоть когда-нибудь, – ответила Этери то же самое, что уже говорила в Москве Кате. – Я вышла замуж в девятнадцать лет. И мы десять лет вместе прожили. У меня нет другого опыта. А потом он ушел… Это больно. Но я пережила. Мы развелись… вот уже скоро год. Идем.

Они вошли в ресторан, сели за тот же столик. Милли не показывалась даже на горизонте. Этери и Айвен переглянулись и поняли друг друга без слов. Официант подал салат и копченого фазана.

– Я думал, ты замужем, – признался Айвен. – Ты говорила о муже…

– Когда это я говорила о муже? – удивилась Этери.

– А помнишь, вчера, когда в машину садились. Ты сказала, что он отсоветовал покупать «смарт». Я подумал…

– Я брякнула просто машинально. «Муж объелся груш» – так у нас говорят, когда муж уходит. Думать о нем больше не хочу.

Он улыбнулся ей с такой нежностью, что у нее сердце замерло.

После ужина они вернулись в ложу.

– Может, не хочешь досматривать «Норму»? – спросил Айвен. – Если тебе неприятно…

– Вот еще, глупости какие! Забудь, – шепнула в ответ Этери, потому что к этому моменту завершилась процедура с обязательным опусканием пожарного занавеса и действие началось.


– Какие у тебя планы на завтра? – спросил Айвен, когда они сели в лимузин после спектакля.

– Утром поеду на аукцион. Мне еще предстоит купить Чехонина, Григорьева и Целкова. И еще там есть эскиз Редько… Мне его не заказывали, но я хочу купить для себя. Дедушка его знал, они вместе были в Париже, а эскиз как раз парижский.

– Позволь, я его куплю для тебя, – предложил Айвен.

– Не надо, я сама!

– Хочу сделать тебе подарок. А то неудобно: ты мне подарила картину, а я тебе – нет.

– Катька умрет, когда я ей скажу, что ее приравняли к Редько!

– Как знать, может, еще приравняют. – Айвен был отнюдь не в восторге от художника Редько, но говорить об этом не стал. – Она твоя ровесница?

– Чуть-чуть старше. Вместе в Сурке учились… в институте Сурикова, – добавила Этери.

– Сколько ты пробудешь в Англии?

– У меня обратный билет на восемнадцатое.

– Это судьба! – оживленно повернулся к ней Айвен. – Восемнадцатого я лечу в Сидней на атрибуцию Наматьиры[50]. Завтра с утра надо бы заглянуть в офис. А потом я свободен.

– Офис? – переспросила Этери.

– Офис фирмы.

– У тебя есть фирма?

– Да, по наследству от отца. Он основал компьютерную компанию, и она приносит неплохой доход.

Этери помолчала.

– Он оставил фирму тебе? Не твоему брату?

Айвен тоже ответил не сразу.

– Персивалю по праву рождения достались титул и замок. А все, что можно было завещать, отец отписал мне.

– Коротко и ясно, – кивнула Этери. – Но я не понимаю… Как ты успеваешь и фирмой заниматься, и экспертизу проводить?

– Фирма работает практически без меня. Нет, я работаю, мы недавно выиграли тендер на когнитивный компьютер, практически искусственный интеллект, но я с детства увлекался живописью, и отец меня поощрял. Правда, я очень скоро понял, что настоящим художником мне не стать, а быть одним из десяти тысяч не хотелось. И я занялся экспертизой.

– Забавно, – усмехнулась Этери. – Мой дедушка тоже так говорил: не надо быть одним из десяти тысяч… Видимо, число мистическое. Вот и я не стала, хотя училась живописи. Готовлю выставки, держу галереи… А ты не боишься, что тебя обдерут как липку в твоей фирме?

– Нет, не боюсь. Я разработал схему: все сотрудники – партнеры, все получают долю прибыли. С ростом продаж их доля растет. Схема работает, мне на жизнь хватает. «Оставайтесь голодными, оставайтесь неразумными», как говорил покойный Стив Джобс.

– Судя по тому, как Милли брала тебя на абордаж…

– Она налетела на риф по имени Этери, – засмеялся Айвен и велел шоферу остановиться у ее дома. – Ты завтра доберешься без меня?

– Вчера же добралась! – «Мы знакомы всего два дня, – сообразила Этери, – а кажется, что всю жизнь…» – Я большая девочка, меня можно выпускать одну.

Он вышел из машины и проводил ее до дверей.

– Я позвоню?

– Давай лучше я тебе позвоню, когда отстреляюсь, хорошо? А лучше эсэмэску пошлю, вдруг ты еще будешь занят?

– Только обязательно, я буду ждать! И не покупай Редько, я сам куплю.

– А как? Тебя же не будет…

– Мое слово там имеет некоторый вес. Я договорюсь, не беспокойся.

Айвен поцеловал ее на прощанье.

Глава 22

Это был легкий, ненавязчивый прощальный поцелуй, но он чуть не свалил Этери с ног. Он проник через кожу прямо в кровь, в кости, вдруг оказавшиеся полыми, растекся по всему телу. Она покачнулась, Айвен подхватил ее, с тревогой заглянул в глаза.

– Что-то не так?

Этери через силу улыбнулась и высвободилась, пока не стало слишком больно, слишком трудно выбираться из объятий.

– Все так. Что-то я сегодня не в форме.

– Ты устала, – охотно предложил готовое объяснение Айвен. – Аукцион был тяжелый. Спокойной ночи. Спи хорошо.

Новая улыбка прошла уже легче.

– И тебе спокойной ночи. Спасибо за все.

Но оказавшись дома, Этери неожиданно для себя начала думать о Леване, вспоминать знакомство и замужество. И опять ей захотелось плакать. Она разделась, смыла романтический макияж и вспоминала, вспоминала…

Они познакомились на отцовском вернисаже. Только теперь ей пришло в голову, что встреча была подготовлена заранее, что это были смотрины. За все годы, что они прожили вместе, Леван добровольно не посетил ни одной выставки. Приходил изредка на устроенные ею вернисажи, когда она его просила, но ничего не покупал, даже не смотрел, если уж совсем честно. А на отцовский вернисаж в тот раз пришел…

Отец представил его дочери, и она, девятнадцатилетняя дурочка, увлеклась высоким, статным, тогда еще представительным, а не растолстевшим бизнесменом. Ей импонировала его немногословность, исходившая от него аура власти. А ему, как она лишь теперь запоздало поняла, нужна была добропорядочная грузинская девушка с хорошей родословной.

Они вскоре сыграли свадьбу, и потянулся блестящий, светский, во всех отношениях комфортный и благополучный брак. Леван предоставил ей полную свободу, поддерживал ее во всем. Хочешь галерею – на. Хочешь дружить с полунищей Катей Лобановой – дружи. Вот тебе машина, меха, бриллианты, дом в Лондоне, вилла на Лазурке, все, что хочешь. Сыновей родила – спасибо. Ему было… ну не то чтобы выгодно, но выигрышно и престижно иметь такую жену – всегда элегантно одетую, всегда прекрасно выглядящую, воспитанную, эффектно себя подающую, умеющую принять гостей, образованную, остроумную покровительницу искусств. В графе «жена» он мог поставить галочку и больше о ней не думать.

Разумеется, он не стал своим в ее компании, в тесном кружке друзей и в более широком кругу людей искусства, с которыми Этери поддерживала отношения. Но никто от него этого и не ждал. Друзья Этери приняли ее брак как должное. Леван деньги зарабатывает, миллионами ворочает, он далек от их интересов, и это нормально.

Да и ей самой казалось, что это нормально: муж работает как вол, ему не до дружеских посиделок и, по большому счету, даже не до детей, которых он заваливал подарками и мимоходом снисходительно баловал. Задача жены – обеспечить ему бесперебойный быт. Она обеспечивала. И внутренне радовалась, сама себе не давая отчета, что он не вникает в ее дела, что она может существовать совершенно автономно. Вот и досуществовалась.

Мама, папа… неужели вы были в сговоре? Спросить их? А зачем? Теперь уже поздно. Они хотели как лучше, а тебе своей головой надо было думать. Почему же она раньше не замечала, что в этом блестящем браке ей холодно и одиноко? Не чувствовала. Ей же было хорошо! Тебе же было хорошо, Этери? Ты же только сейчас поняла, когда Айвен тебя поцеловал, как оно бывает, когда хорошо по-настоящему?

Этери утерла слезы и приняла снотворное. Надо поспать… завтра трудный день. Но ей не спалось. Нервы разыгрались, она беспрерывно прокручивала в голове то, что, оказывается, давно сидело в ней занозой, а она не замечала.

Отца Левана уже тогда не было в живых, когда они познакомились и поженились, а вот его мать… Его мать оказалась злой свекровью. Вечно она чем-то была недовольна, невестка никак не могла ей угодить. Что бы Этери ни делала, как бы ни сдувала пылинки с мужа, свекрови все было мало. Слава богу, свекровь жила в Кутаиси и возникала не слишком часто. Все-таки сам Леван, надо отдать ему должное, был не такой. Но теперь Этери подмечала ухватки и замашки его матери у старшего сына. Неужели это передается через поколение?

Она долго ворочалась с боку на бок и наконец забылась сном. А утром поняла причину своих слез, бессонницы и нервов. У нее раньше срока начались месячные. Такое уже бывало при переезде на новое место, при перегрузках. Она-то думала, у нее есть веские причины для слез, а оказывается, все дело в физиологии. Даже обидно.

Так хотелось полежать еще немного, подремать… В Англии, да и вообще на Западе, женщины в такие дни больничный берут, не объясняя причин… «Ты не в Чикаго, моя дорогая», – сказала себе Этери и встала.

В такие дни ее всегда тянуло на шоколад. Тоже физиология. Она сполоснулась под душем и вместо обычного кофе приготовила себе горячего шоколада. Обревизовала запасы и убедилась, что шоколада у нее мало. Надо будет подкупить после аукциона. А пока Этери сунула в сумку найденную в шкафу плитку швейцарского шоколада и отправилась на торги.


Она исполнила все, что запланировала. Купила рисунки Чехонина, картину Бориса Григорьева и великолепное, радостное полотно Олега Целкова. За Целкова пришлось поторговаться, но Этери вышла из этой битвы победительницей, купив картину за двести тридцать восемь тысяч фунтов.

Переговорив с Верой Нелюбиной, подтвердившей перечисление денег, и с распорядителями аукциона, Этери проверила страховку, адрес… Распорядитель спросил, можно ли упаковать и отослать вместе с остальными полотнами снятую с торгов и купленную на ее имя картину Редько. Этери сказала, что можно, даже желательно, и, с чувством исполненного долга, послала Айвену эсэмэску: «Free at last»[51].

Он тут же перезвонил.

– Ты так не шути!

– Да я и чувствую себя примерно так же.

– Не хочешь меня видеть? – В его голосе звучало искреннее огорчение. – Я понимаю, ты устала…

– Нет, я хочу тебя видеть, только дай мне немного отдохнуть. И я хочу шоколада. Много-много шоколада.

– Это можно. – Теперь стало слышно, как он улыбается. – Я знаю одно кафе… Позвони мне, когда отдохнешь. Я за тобой заеду, идет?

– Идет.

Этери вернулась домой и немного поспала. Днем она уснула легко, не то что ночью. Есть совсем не хотелось, хотелось только шоколаду. Она позвонила сыновьям, пообщалась по короткой программе и перезвонила Айвену.

– Я готова.

Он приехал, окинул ее взглядом. Опять новый наряд и опять элегантный: черная юбка-брюки с широченными штанинами и белая блуза. На груди, скрепляя внахлест глубокий вырез блузы, сверкала брошь из четырех огромных бриллиантов, расположенных асимметричным крестом. Приглядевшись, Айвен узнал Южный Крест.

– Ты ослепительна, – констатировал Айвен. – Потрясающая брошка. Никогда ничего подобного не видел.

– Старинная, от бабушки досталась. Идем уже.

– Хорошо, едем в «Годиву». Это царство бельгийского шоколада. Запах чувствуется за два квартала. Но ты уверена, что не хочешь сперва поесть?

– Уверена. Только шоколад.

– Желание леди – закон.

В кафе «Годива» шоколад ели, пили, им дышали, он извергался фонтанами, его плавили, по нему разве что не ходили.

Этери выпила чашку горячего шоколаду, съела мороженое с шоколадным соусом, потом еще нечто неотразимо шоколадное. Ее уже слегка поташнивало, но на вопрос Айвена она ответила, что чувствует себя отлично.

Пока Этери поглощала шоколад в разных видах, Айвен пошептался с метрдотелем, и ей преподнесли огромную золотую коробку конфет «Годива».

– Куда пойдем? – спросил Айвен. – Хочешь ко мне? Покажу тебе свою квартиру.

– Давай, – согласилась Этери. Ей хотелось глотнуть свежего воздуха.

На желтой машинке с гильотинными дверцами, которую Этери про себя окрестила «чайкой-канарейкой», он отвез ее на Мэрилебон-хай-стрит.

– Вот здесь я живу.

Айвен поставил машину в конюшенном ряду, подсоединил ее к промышленного вида розетке и повел Этери к дому тридцать четыре.

– В девятнадцатом веке здесь был мюзик-холл. Два фонаря стояли по бокам от входа, но когда меня еще на свете не было, какой-то пьяный за рулем сшиб правый фонарь.

– И теперь, – подхватила Этери, – остался только один. Как горец.

– Ты смотришь эту муру? – удивился Айвен.

– У меня же дети! Им хотелось, пришлось и мне смотреть. И как же мюзик-холл превратился в жилой дом?

– В начале девятисотых всю улицу перестроили, в том числе и мюзик-холл. Но планировка такая, что тут нет двух одинаковых квартир.

Вестибюль был тесный, лифт – размером с обувную коробку.

– Специально для нас, – пошутила Этери.

– Да, только мы с тобой могли бы здесь разминуться, – улыбнулся он.

Обувная коробка доставила их на четвертый этаж, Айвен отпер дверь.

– Здесь жила моя бабушка. Мне эта квартира досталась по наследству. Хочешь что-нибудь выпить? Шерри?

– Сначала покажи квартиру, – попросила Этери, освобождаясь от жакета.

Квартира была трехкомнатная.

– Вот спальня, – показывал Айвен, – вот кабинет, а тут гостиная, она же столовая. Вот тут ванная и кухня.

Квартира была битком набита сокровищами. Этери принялась изучать увеличенные фотопортреты женщины весьма экзотической внешности. Жгучая брюнетка с одной белой прядью в длинных, стянутых узлом волосах. Грузинка? Скорее средиземноморский тип. Шаблонное слово «красавица» тут не годилось. Это было необыкновенное, неповторимое, незабываемое лицо.

– Это моя бабушка.

– Я так и поняла. С ней хорошо встречаться в людном месте, не будучи знакомой. Ну, знаешь, «Я буду в черном пальто и в красной шляпе».

– А в руках у меня будет «Ивнинг стандарт» от второго августа 1929 года, – подхватил Айвен.

– Вот-вот. Только ей не нужен «Ивнинг стандарт». Ее ни с кем не спутаешь. А это ее собака?

– Одна из ее собак. Ее любимая овчарка Отто.

Этери пригляделась. Женщина на фотографии обнимала за шею громадного пса, и ее руки тонули в густейшем меху.

– Слишком много шерсти. Морда и уши овчарочьи, а шерсть…

– Отто был метисом, – пояснил Айвен. – Помесь немецкой овчарки с лайкой, кажется… Он прожил всего восемь лет, у него был врожденный порок сердца. Бабушка по нему убивалась, как по сыну родному.

– Я ее понимаю. У меня тоже собаки – члены семьи.

– А вот другой ее пес – Тамерлан. Чистопородный финский шпиц.

– Красавец, – отметила Этери и перешла к картине. – Фрейд?[52]

– Да, бабушка ему позировала.

Этери не была ханжой, но все-таки… Видеть свою бабушку голой… пардон, обнаженной… как-то неловко.

– Бабушка увлекалась нудизмом, – ответил Айвен на невысказанный вопрос. – Не то чтобы увлекалась, дружила с людьми, которые увлекались. Ну и она за компанию. Все время повторяла: «Whatever it is that turns you on». Не знаю, как это перевести.

– М-м-м… «Все, что угодно, если это тебя возбуждает», – перевела Этери. – Хотела бы я познакомиться с твоей бабушкой.

– С ней не было скучно.

– Держу пари.

Этери двинулась дальше. Фотопортрет молодого мужчины в белом военно-морском мундире. Дед, догадалась она. У него было красивое, классически правильное лицо, то, что по-английски называют непереводимым словом handsome. А вот еще одно мужское лицо… наверняка отец. Тоже хорош. Взял кое-что и от отца, и от матери. А вот Айвен не похож ни на кого – ни на отца, ни на деда, ни на бабушку.

В довольно просторной спальне помимо портретов висели на стенах плакаты Альфонса Мухи. Подлинные – видно было по обтрепанным краям. В шкафчике-горке помещалась впечатляющая коллекция стекла ар-деко.

– Это я собрал за пятнадцать лет на Портобелло-роуд и на других блошиных рынках, – пояснил Айвен. – Застраховал, они оценили в пятьдесят тысяч фунтов. Если разорюсь, будет что продать на черный день.

– Тебе грозит разорение? – начала было Этери и испуганно вскрикнула, потому что в эту минуту из-под кровати вылезло нечто…

Оно, это нечто, вылезало очень долго, все никак не кончалось. Приглядевшись, Этери поняла, что это огромный, черепахового окраса кот.

– Феллини! – укоризненно окликнул его Айвен. – Что ж ты гостью напугал?

Феллини не удостоил хозяи