Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "В ожидании Айвенго" Миронова Наталья

Книга: В ожидании Айвенго



Наталья Миронова

В ожидании Айвенго

Купить книгу "В ожидании Айвенго" Миронова Наталья

Памяти Нины Фрауд

Глава 1

В квартире художницы Кати Лобановой[1] раздался телефонный звонок. Звонила ее подруга Этери Элиава.

– Можно к тебе?

– Давай, Фирочка, приезжай! – Катя называла подругу уменьшительным именем по русскому варианту ее библейского имени Эсфирь. – Сейчас я только маму отправлю с Лизочком гулять.

Катя тут же перезвонила матери.

– Мам, побудешь выездной бабушкой? Мне Этери позвонила, мы с ней сто лет не виделись. Она сейчас приедет.

– Уже иду.

Положив трубку, Катя задумалась. Давно она не видела Этери, и даже по телефону после рождения дочки толком поговорить не удавалось. Все на бегу: «привет – привет, как дела – нормально». А сейчас ей показалось, что голос Этери звучит как-то странно. Очень даже странно. Если бы не имя на определителе, пожалуй, Катя ее и не узнала бы…

Она принялась собирать четырехмесячную дочку на прогулку: сменила подгузник, нарядила в теплые одежки, надела чепчик и пинетки, уложила в коляску, укрыла одеяльцем… Повернулся ключ в замке – мама пришла.

Выйдя замуж за Германа Ланге, Катя нашла квартиру поближе к родителям на Чистых прудах, в Большом Казенном переулке. По иронии судьбы – в том самом доме, где жил когда-то ее первый муж Алик Федулов. Это была не его квартира, но похожая – бывшая коммуналка в семиэтажном темно-сером доме, где в одной половине почему-то жили генералы (и никаких коммуналок), а во второй – простые смертные, теснившиеся друг у друга на голове.

Но то было при советской власти, когда Большой Казенный – в нем, как и в Малом Казенном, селились до революции дворцовые ремесленники, отсюда и название – назывался переулком Аркадия Гайдара. Генералы с тех пор то ли поумирали, то ли попродавали свои квартиры, коммуналок тоже не осталось, все давно были расселены. Именно в этом доме, куда Катя когда-то ездила ухаживать за умиравшей свекровью, женщина-риелтор нашла и предложила им квартиру. Катя не стала говорить мужу, что у нее с этим домом связаны неприятные воспоминания, да и сами воспоминания решительно выкинула из головы. Это был просто дом, удобно расположенный по соседству с Лялиным переулком, где она выросла, это была просто квартира – просторная, добротно отремонтированная, красиво и без выкрутасов обставленная Катиными руками. И мама рядом, всегда на подхвате.

Катя уже планировала, как вырастет ее Лизочек и она отдаст дочку в родную 330-ю школу – здесь же, в Большом Казенном переулке.

Когда родилась дочка, Катя уговорила маму уйти с работы. Анна Николаевна согласилась.

– Где там мой Лизочек? – проговорила она ласково. – Катенька, я раздеваться не буду, давай ее сюда.

Катя назвала дочку Луизой в честь свекрови. Среди своих родителей провела подготовительную работу: Луиза Эрнестовна такая хрупкая, столько в жизни настрадалась, пусть она порадуется! Родители не возражали. Они были счастливы, что у дочки после долгих горестей и тягот наконец-то жизнь наладилась. И муж хороший, и работа, и сын за ум взялся, и дочка-куколка родилась, дай ей, боже, здоровья… Но пока девочка была маленькой, ее звали Лизочкой, Лизочком, песенку ей пели:

Мой Лизочек так уж мал, так уж мал,

Что из листика сирени

Сделал зонтик он для тени

И гулял, и гулял!

Лизочек был не так уж и мал – с такими производителями, как Катя и Герман, девочка оказалась настоящей Брунгильдой, – но на песенку отзывался довольным «гугу».

– Мама, я тут ее вещички собрала, бутылочку, памперсы, заберешь ее к себе? – спросила Катя. – Мне кажется, у Этери что-то случилось. У нее голос какой-то… мне не понравился. Кажется, у нас будет долгий разговор.

– Конечно, заберу! – Анна Николаевна улыбнулась внучке.

У них с Катиным отцом это называлось «дали внучку поносить». Давали часто. Родители Германа живут на Оке, в сотне с лишним километров от Москвы, к ним – только летом. А они с отцом – под боком. Всегда на подхвате. Можно бабадедствовать целыми днями без зазрения совести. «Бабадедствовать» – это было еще одно придуманное ими слово.

– Ты мне потом все-таки расскажи, как там дела у Этери, – попросила Анна Николаевна, ловко вкатывая коляску в лифт. – Привет ей передавай.

– Конечно, передам.

Лифт тронулся, Катя заперла дверь и отправилась на кухню. Налила свежей воды в чайник, выставила на стол чашки, печенье на блюде… Ей было тревожно. Что же случилось с Этери? И как она, Катя, проглядела, не почувствовала, что подруге плохо?

Страшным прошлым летом, когда в Москве стояла удушающая жара и горели леса, Герман сгреб всю семью в охапку и увез в Германию. Дом большой снял на все лето на озере Аммер под Мюнхеном, перевез и ее с Лизочком, и Саньку, и ее родителей, и своих. Густав Теодорович пытался артачиться, но Герман сказал ему: «Папа, вы собой яблони от солнца не закроете. Сгорят, значит, новые посадим». А Луиза Эрнестовна пригрозила, что без мужа не поедет, и Густаву Теодоровичу пришлось смириться.

Этери тоже увезла семью из России. Потом, когда жара миновала и все вернулись в Москву, Катя звонила, и не раз, но Этери все последнее время было некогда. Даже на день рождения не позвала… Катя позвонила, поздравила, а Этери сказала, что отмечать не будет – дел много.

А теперь… Катя еще никому не говорила, в том числе и мужу, но снова чувствовала признаки беременности. Что ж, это хорошо. Родить Герману сына… Мечта всей жизни. Но если Этери нужна помощь, надо помочь. Катя поклялась себе, что уж на этот раз ничто, даже новая беременность, ей не помешает. Этери ей помогала, пора отплатить тем же.

Так рассуждать не годится, хмурясь, напомнила себе Катя. Когда один из друзей начинает подсчитывать, сколько он для другого сделал, дружбе конец. Но она и не подсчитывала. Просто Этери ее, можно сказать, спасла. Надо быть благодарной.


Этери приехала. Она никогда не запоминала и не записывала домовых кодов, позвонила от подъезда по мобильному, и Катя ей продиктовала. Когда Этери поднялась в квартиру, Катя невольно ахнула.

– Фира, что случилось? Ты заболела?

Высокая худая Этери совсем истончилась в ниточку. Щеки ввалились, под глазами залегли черные круги. Она молча обняла подругу, потом разделась. Катя хотела пригласить ее на кухню попить чаю или кофе, но передумала и увела Этери в гостиную на просторный диван.

Обе забрались на него с ногами.

– Ну? Что случилось? – повторила Катя.

– Леван от меня ушел.

– Этого не может быть! – ошарашенно выпалила Катя.

Этери улыбнулась жалкой фальшивой улыбкой.

– Мне самой не верится. Но это правда.

– Фира… Он же так тебя любил! Я… я не понимаю. Он сам тебе сказал?

– Сам сказал. – Этери нащупала в сумке любимые сигариллы. – Пойдем на лестницу. Мне надо закурить.

Катя захватила пепельницу и покорно проследовала за подругой на лестничную площадку.

– Расскажи, что случилось.

Этери закурила.

– Пришел, сказал, что встретил другую женщину. Что только с ней он счастлив. Что он, – Этери пальцами показала в воздухе кавычки, – «не жил до сих пор». – И все-таки добавила: – Это он сам так сказал.

– Что, вот так прямо вдруг? Он не мог вот так взять и уйти – в один день!

– Мог – не мог… – Этери жадно затянулась дымом и выпустила его через ноздри. – Меня предупреждали. Я не верила.

– Кто предупреждал?

Этери пожала тонкими плечами. Катя впервые присмотрелась к ее наряду. Поначалу ее так поразило несчастное, осунувшееся, с запавшими глазами лицо подруги, что на остальное она просто не обратила внимания. Отметила подсознательно некую странность, но не додумала, не поняла.

Этери Элиава всегда одевалась ослепительно элегантно. Особый стиль – дерзкий, вызывающий, присущий только ей одной. Не на острие моды, а чуть в стороне от нее. У Этери были великолепные драгоценности. И муж дарил, и от бабушки достались старинные. А сейчас на ней были потертые вельветовые джинсы и старый мешковатый свитер. И то и другое – оливкового цвета, который совершенно не шел к ее смуглому лицу. В таком прикиде разве что в саду работать. Ни одного украшения. И даже губы не накрашены.

– Предупреждали разные доброхоты… доброхотки… Да какая разница?! Предупреждали, а я не слушала. Я ж думала, тылы у меня прочные, я за мужем, как за каменной стеной…

Этери вдруг разрыдалась. Катя обхватила ее за плечи и увела в квартиру. Усадила на тот же диван, забрав у нее пепельницу. А Этери все никак не могла остановиться. Она рыдала в голос – страшно, некрасиво, по-бабьи подвывая, она повалилась на диван, свернулась тугим клубком, горе кромсало и плющило ее, выворачивало наизнанку, рыдания доходили чуть ли не до рвоты.

Катя побежала на кухню и принесла ей воды.

– На, попей.

Этери, судорожно захлебываясь, втянула в себя воду. Катя подала ей коробку бумажных салфеток.

– Прости, – прохрипела Этери. – Я… я держалась, а тут…

– Не грузи, – ответила Катя ее любимыми словами. – На что ж тогда друзья? Давай я тебе валерьянки накапаю, у меня есть.

Но Этери покачала головой.

– Не надо.

– Тогда давай чаю выпьем. Кофе тебе сейчас лучше не пить, ты и так на взводе. Пошли на кухню. А может, все-таки валерьянки?

– Нет. Знаешь, я хочу это пережить. Без всяких лекарств, без тумана. Хочу осознать с ясной головой. Мама говорит, что бог всегда дает ношу по плечам. Ты понимаешь, что это значит?

– Пожалуй, – задумчиво согласилась Катя. – Мне отвесил такую, что вспомнить страшно. Но я же выдержала. И ты выдержишь.

Она включила чайник и заварила чай.

– Сейчас настоится.

– Ты больше переживала по-пустому, – возразила Этери. – Агонизировала, что денег у меня заняла…

– Нет, я за сына переживала. Ладно, это в прошлом. Расскажи мне, что случилось. Честно говоря, у меня в голове не укладывается… Извини, это я уже говорила. Все-таки объясни: что за женщина?

– Блондинка.

– Я тоже блондинка. – Но Катя решила не обижаться. – Говори толком.

– А я и говорю: блондинка. Этим все сказано.

– Ты ее видела?

– Как тебя сейчас. Блондинка, – в третий раз упрямо повторила Этери.

– Все-таки давай поподробнее.

– Двадцать четыре года, но делает вид, что ей двадцать один. Платиновые волосы, фигура Мэрилин Монро, лицо буфетчицы. Мечта командировочного, – презрительно добавила Этери. – В общем, чучундра, – продолжала она, намекая на популярный сериал «Одна за всех». – Губы диваном, знаешь, как на рекламе «Орифлейм»? Кстати, звать тоже Кристиной[2]. Уж этим точно все сказано. Кристиночки, Анжелочки – особая порода такая. Помнишь Анжелу?

Этери говорила о жене компаньона Катиного первого мужа, которому – компаньону, а не мужу – Катя на своем дне рождения закатила пощечину с тяжелыми последствиями. Катя сама тогда делилась с Этери соображениями о том, что «Анжела» – это уже не имя, а диагноз, и Этери с ней согласилась.

– Не напоминай, – поежилась Катя. – Но эта твоя Кристина далеко не глупа, если сумела увести Левана. Неужели он клюнул на чучундру?

– Мужики – идиоты, – пожала плечами Этери. – А у нее мотивация сильная, она типичная золотоискательница. Знаешь, как она его называет? «Моя золотуська».

– И Леван это терпит? – ахнула Катя.

– «Терпит»? – насмешливо переспросила Этери. – Да он млеет! Слушай, я, пожалуй, пойду.

– Куда! – остановила ее Катя. – Никуда ты не пойдешь!

Этери устало опустилась на стул.

– Мне опять курить хочется.

– Завязывай с этим. Ты посмотри на себя: моща мощой! И при такой комплекции дымом травиться?

– А о чем жалеть? – тяжело вздохнула Этери.

– Фирка, а ну-ка отставить эти разговоры! – возмутилась Катя. – Ты что, на тот свет собралась? А как же дети?

– Только ради них и терплю.

– Где они?

– Сейчас каникулы, я попросила папу с мамой с ними посидеть.

У родителей Этери, художника Авессалома Элиавы и его жены Нателлы, был большой загородный дом на Николиной горе, но они никогда не отказывались навестить внуков..

– Да, кстати, – спохватилась Катя, – Леван же так любил детей! Что он… Как вы договорились?

– А я уже не знаю, любил ли он детей… вообще, хоть когда-нибудь. Я уже вообще ничего не знаю.

– Как? – растерялась Катя.

– У Никушки, – так Этери называла своего младшего сына Николая, – четвертого был день рождения, а Леван не пришел. Я Никушке новый нетбук подарила, он же только в школу пошел. Пришлось сказать, что это от папы. Врала не помню что. Что папа занят на работе. Я ему потом позвонила – ну, Левану, – говорю: как ты мог так с сыном поступить?

– А он?

– А он: прости, говорит, совсем замотался, а спохватился – уже поздно было. Я ему сказала про нетбук, так он – представляешь? – прости, говорит, я тебе деньги верну. – Глаза Этери опять наполнились слезами. – Я прожила с ним десять лет, и вдруг оказалось, что я его совсем не знаю.

– Давай все-таки о детях, – предложила Катя. – Ты им сказала, что папа ушел? Как они восприняли?

Слезы высохли, в глазах Этери блеснул сумрачный грузинский огонь.

– Я хотела, чтобы Леван сам им сказал. Почему я должна говорить? Это же не я, это он ушел из дома!

– И? – осторожно спросила Катя.

– Он увильнул. Просто ушел, и все. И от разговора ушел. Я ему тысячу раз звонила: когда ты с детьми поговоришь? А он: ну я так счастлив, а ты мне все портишь! Ну поговори сама!

– Фира, тут уж не надо считаться, кто прав, кто виноват, надо самой сказать. Это же дети! Они же не понимают!

– Наверно, ты права, но… Ладно, я им скажу. Только это ужасно несправедливо. Я все время себя спрашиваю: что я сделала не так? В чем провинилась?

– Не надо. – Катя ласково взяла подругу за руку. – Ты ни в чем не виновата.

– Нет, виновата! – Этери вскочила и возбужденно прошлась по кухне. – Ты меня извини, но если я не закурю, я сейчас просто сдохну.

– Ладно, пошли на лестницу, – покорно вздохнула Катя.

Она взяла пепельницу, и они опять вышли за дверь. Будь дело летом, можно было бы на балкон, но стоял ноябрь.

– Ты ни в чем не виновата, – повторила Катя уже на лестнице.

– Да? А я чувствую себя тифозной Мэри.

– Кем-кем? – не поняла Катя.

– Была такая дура упертая в Америке сто лет назад. Здоровая носительница тифа. Работала поварихой и всех заражала. Трое умерли. А она все поверить не могла, что это из-за нее. В конце концов ее заперли принудительно.

– Все равно не понимаю.

– Не понимаешь? – желчно переспросила Этери. – Или просто придуриваешься? Мне кажется, сейчас все бабы смотрят на меня и думают: а ну как завтра мой припрется и скажет, что нашел любовь всей жизни?

– Ах, вот ты о чем… Могу тебя разочаровать: я ни о чем таком не думаю.

– Я тоже не думала, – вздохнула Этери. – Хотя примеров полно. Вот возьми Абрамовича. Жена ему пятерых детей родила! Чего ему еще в жизни не хватало?

– Пятого дворца, – улыбнулась Катя. – Седьмой яхты. Команды «Челси».

– Да это ладно, – отмахнулась Этери. – Это так, синдром трудного детства. Мальчик жил в детдоме, теперь редуты строит из дворцов и яхт между собой и этим самым детдомом. Нет, ему Дарьи Жуковой не хватало для полного счастья. Или Познера возьми. Так любил жену, столько вместе прожили, и вот – ему за семьдесят, о душе пора подумать, но нет, нашел себе бабу помоложе, отплясывает с ней твист в телевизоре, срам смотреть.

– Ну… может, это любовь? – робко предположила Катя.

Этери жадно, бездонно затянулась сигариллой и поморщилась.

– Я тебя умоляю! Хоть ты не говори мне про любовь.

– Фира… – Катя с тревогой вглядывалась в лицо подруги. – Тебе надо поговорить с Софьей Михайловной Ямпольской.

– А кто это?

– Женщина-психиатр.

– Думаешь, я сумасшедшая? Может, ты думаешь, мне все это привиделось?

– Ты не сумасшедшая, и ничего тебе не привиделось. Но я тебе очень советую с ней поговорить. Она поможет.

– Как? – горько отозвалась Этери. – Левану мозги на место поставит? Может, сеанс семейной терапии проведет?

– Нет, вряд ли, – покачала головой Катя. – Но она поможет тебе преодолеть горе.

– А я даже не знаю, надо ли его преодолевать, – упрямилась Этери.

– Конечно, надо! Ты докурила? Идем в дом.

Катя обняла подругу за плечи и чуть ли не насильно увела в квартиру. Опять они забрались с ногами на диван в гостиной. Чай был забыт.

– Ты посмотри на себя, – повторила Катя. – От тебя половина осталась, а ведь и раньше почти ничего не было! Что на тебе надето? Ты никогда так не выглядела! Непричесанная, ненакрашенная…

– Да-да, знаю. Распустилась. Но у меня нет сил на всю эту муру. Я раньше всегда ходила причесанная, накрашенная, а толку? Он все равно ушел.

– Фирочка, на нем свет клином не сошелся. Ты молодая, интересная… Есть на свете мужчины кроме Левана…

– А знаешь, – опять глаза Этери блеснули неистовой ненавистью, – я бы собрала всех мужиков, взяла пулемет и веером от живота.

– И твоего папу? – спросила Катя. – И дедушку?

– Дедушки уже нет на свете.

– Это не ответ, – нахмурилась Катя. – Тебе так хочется, чтобы я тебя выгнала? Не дождешься. Фирка, вспомни, как ты мне помогла, когда я загибалась! Теперь я тебе помогу.

– Подумаешь, денег одолжила! – пренебрежительно отмахнулась Этери.

– Дело вовсе не в деньгах. Ты мне работу нашла и жилье, когда я от Алика сбежала. А главное, ты меня поддержала. Могла бы запеть: какой-никакой, а муж…



– Нет, вот уж этого я никогда не спою, – отрезала Этери.

– Это ты сейчас так говоришь. Ладно, это дурацкий спор…

– Вот именно, – буркнула Этери. – Ты меня извини, я твоего Алика всегда на дух не переносила, с низкого старта. А ты знаешь, что он пытался за мной приударить? У тебя за спиной? Я тебе не говорила, расстраивать не хотела.

– Да бог с ним, с Аликом! – отмахнулась Катя. – Фира, ты должна посоветоваться с Софьей Михайловной! Я понимаю, тебе хочется злиться. Но она тебе поможет не зацикливаться, жить дальше, думать не только об этом. Она Герману помогла…

– А что, у Германа проблемы с психикой? – насторожилась Этери.

– А ты как думаешь? Он в Чечне воевал! Такого насмотрелся… Он мне потом рассказал… Тот чеченец, ну, который Саньку похитил, он мальчика десятилетнего убил. Горло перерезал из мести, за то, что этот мальчик им – Герману и его солдатам – в Грозном дорогу показал. Герман, когда узнал, что этот боевик Саньку увез… Я думала, это мне плохо, у меня сына похитили. А Герману было в тысячу раз хуже, но он и виду не подал.

– И все это заслуга Софьи Михайловны? – насмешливо спросила Этери.

– Зря ты так, – укоризненно посмотрела на нее Катя. – Это заслуга Германа, но Софья Михайловна ему очень помогла. Он сам так сказал. И Саньке моему она помогла. Он был совсем безбашенный, уже воровать начал. У мамы золото украл, представляешь? Мама-то мне, конечно, ничего не сказала, чтоб не расстраивать, а Софья Михайловна заставила его сознаться. И играть он бросил, теперь учится. Но до сих пор раз в месяц к ней ходит. Для профилактики. Фирка, не ломайся. Хочешь, я сама ей позвоню?

И Катя, больше ни о чем не спрашивая, взяла телефон.

– Софья Михайловна, здравствуйте, это говорит Катя Лобанова. Я не помешала? Софья Михайловна, у меня к вам огромная просьба: примите мою подругу. Ее зовут Этери, Этери Элиава. Да, она внучка того самого художника… Вы его знали? Я так и думала. Я вас очень прошу, пожалуйста. Ее муж бросил, она в ужасном состоянии. Ей надо помочь. Вы сможете? Я ее сама привезу, если надо будет… Конечно, лучше добровольно, но вы же понимаете… Я ее уговорю. Когда? Записываю. Спасибо большое. Ну вот, она назначила на послезавтра. Слушай, Фирка, переночуй у меня, а?

– Думаешь, сбегу? – криво усмехнулась Этери.

– С тебя станется.

– Нет, не буду я у тебя ночевать, – отказалась Этери. – Мне надо к детям. Ты права, надо о них подумать. Сандрик уже о чем-то догадывается, ему же девять… Никушка все спрашивает, где папа, а Сандрик молчит. Набычился весь, ест меня глазами исподлобья.

– Дай мне слово, что пойдешь к ней, – потребовала Катя.

– Не хочу. Вот поверишь, все внутри на дыбы встает. Я тебе еле-еле сказала, а как чужому человеку рассказывать?

– Она не чужая. Она бабушка Дани Ямпольского. Ты же знаешь Даню Ямпольского?

– Не знаю я никакого Дани! – занервничала Этери. – Отстань!

– Фира. – Катя заговорила чуть ли не по слогам. – Помнишь, ты мне билеты устроила на «Бесприданницу»? Ты же потом тоже сходила, я точно знаю.

– Это было еще в прошлой жизни, – проворчала Этери. – С Леваном.

– Не важно. Ты же знаешь эту актрису – Королеву? Ты ж меня водила на ее вечер в «Эльдаре»! И на «Олесю»! Даня Ямпольский – ее муж.

– Ну и что? Поэтому я должна его знать? А тем более его бабушку?

– Фирка, кончай тупить! Королева – подруга Нины Нестеровой. Может, ты и Нину не знаешь? И вообще, дело не в этом. Незнакомому человеку даже легче рассказать, чем знакомому. Как в «Крейцеровой сонате». Или в «Идиоте». Знакомство завязывается в поезде. Чужие люди изливают друг другу душу. Короче, не морочь мне голову. Ты должна к ней пойти. Она поможет.

Этери упорно молчала.

– Я твоей маме позвоню, – пригрозила Катя. – Фирочка, – она опять обняла Этери, – надо вылезать из этой беспросветки. Я эскиз написала, хотела тебе показать, а теперь заикнуться боюсь.

– Покажи, – через силу попросила Этери.

– Лучше не сейчас, а когда ты к Софье Михайловне сходишь. Послезавтра к двенадцати. Она сказала, что у нее «окно», кто-то из пациентов заболел и отказался, а то пришлось бы тебе месяц ждать, у нее все забито.

– Ладно, схожу, – вздохнула Этери. – Покажи эскиз. Я и правда все забросила – и галереи, и все вообще.

– Пошли в студию.

И они отправились в студию, специальную комнату в бывшей коммунальной квартире, где был самый удачный свет, поэтому Катя устроила там рабочее место.

На картине было изображено небо. На этот раз без крыш и даже без веток деревьев, которые могли бы обозначить хоть какие-то реперные точки. Здесь было только небо без горизонта, увиденное снизу, с земли, образованное слоями облаков и уходящее в бездонную высь.

– Очень хорошо, – одобрительно кивнула Этери. – Здесь есть объем. Фу, даже голова закружилась.

– Потому что не жрешь ни черта. Ой, мы же чаю не попили! – спохватилась Катя.

– Я не хочу, – отказалась Этери. – Я сейчас поеду, а вдруг по дороге в туалет захочется? А почему ты говоришь «эскиз»? Вполне законченная вещь.

Катя улыбнулась, и Этери невольно улыбнулась вместе с ней. Они поняли друг друга без слов. У них был давний спор двух коллег, вместе окончивших Суриковский институт и профессионально связанных с живописью. Этери нравились неоконченные работы. Она считала, что незавершенные наброски говорят воображению и сердцу куда больше, чем замученные переделками и лессировками[3], залакированные до обморока выставочные экспонаты. А Катя сердилась на подругу и в шутку уверяла, что стоит ей, Кате, подойти к мольберту с кистью, как Этери уже кричит: «Оставь! Больше ничего не трогай! Только все испортишь!»

Они вдруг бросились друг к дружке и обнялись.

– Обещай мне, что сходишь к Софье Михайловне, – шепнула Катя.

– Вредина, – шепнула в ответ Этери. – Ладно, схожу. Я же обещала.

– Я тебе адрес напишу и объясню, как к ней подъехать.

– В Гугле посмотрю. Да, а пейзажик я возьму. Ты права, надо приниматься за работу.

– Я упакую. Скажи мне только вот что: как у тебя с деньгами?

– Думаешь, не потяну твой скайскейп? – иронически усмехнулась Этери.

– Скайскейп?.. Есть такое слово?

– Конечно, есть! Скайскейп – рисунок неба.

– Ладно. Так вот, скайскейп я тебе дарю.

– Не надо, – отказалась Этери. – Вот чего-чего, а денег мне хватает. Леван позаботился. Повесил на меня кучу разной собственности, пока мы еще вместе жили, и вся она теперь моя. Это не я, это он сам так сказал. Семнадцать процентов акций мне отдал. Не то что детям, еще внукам хватит. Дом на Рублевке теперь мой. Сам-то он своей золотуське диснеевский дворец строит на Новой Риге. Типа как у Максима Галкина.

Катя тем временем запаковала картину и протянула ее Этери.

– Я за нее запрошу тысяч шесть баксов, не меньше. А ты не возникай. Давай ваяй еще. Ты же у нас любишь повторные эскизы.

– Скайскейп невозможно повторить, – улыбнулась Катя.

– Ну а ты у нас будешь как Моне. «Стог сена. Впечатление».

– Вот в том-то и дело, что небо не стог сена. Небу не скажешь: замри, не двигайся.

– А стогу скажешь? – язвительно заметила Этери.

– А чего ему говорить, он и так стоит. Но вообще-то за Моне спасибо, польстила. Фира… если еще что-то понадобится… если просто захочешь поплакать в жилетку… В общем, ты знаешь, где меня найти.

Глава 2

Этери сдержала слово: через день приехала к двенадцати в Кривоарбатский переулок на прием к Софье Михайловне Ямпольской. В груди у нее словно сирена выла, до того ей не хотелось идти на эту встречу. Рассказывать чужому, незнакомому человеку о своей утрате, о своем унижении… У Этери была приятельница, несколько лет назад бурно расставшаяся с мужем. Свои переживания она изливала в толстых общих тетрадях и попросила Этери их прочитать. Этери прочла. Это был постыдный и мелочный бабский бред. «А помнишь, как мы ездили на дачу к Рыжовым, как нам было хорошо? Значит, уже тогда ты меня обманывал, значит, уже тогда у тебя была эта девка? А когда мы на выставку пошли и встретили твоих однокурсников? Ты меня представил как свою жену, а на самом деле ты уже тогда…» И далее в том же роде.

Этери посоветовала приятельнице не показывать эти тетрадки мужу, не унижаться, хотя та с маниакальным упорством порывалась их ему предъявить. «Нет, пусть прочтет, подлец! Пусть знает, какой он подлец!» Этери ее тогда еле отговорила. Но вышло еще хуже. Однажды эта приятельница столкнулась с бывшим мужем и его новой женой в ресторане. Этери при сем присутствовала. Брошенная жена устроила громкую публичную сцену. В кратком варианте пересказала подлецу содержание всех трех общих тетрадей. Даже драться пробовала, ее еле оттащили. А бывший муж холодно обронил:

– Если кому-то еще было неясно, почему я с тобой развелся, то теперь уж весь белый свет в курсе.

Словом, она унизила только себя. У нее началась истерика, и Этери выпало сомнительное счастье отвозить ее домой. Провести вечер в ресторане, в компании близких и приятных ей людей, в тот раз так и не довелось. Потом эта женщина узнала, что Этери поддерживает отношения с ее бывшим мужем. Не интимные отношения, боже упаси, просто приятельские, но ей и этого хватило. Она позвонила Этери с воплем: как ты могла?! Я считала тебя подругой!!!

После этого случая Этери перестала с ней общаться, хотя та еще много раз звонила, жаловалась на судьбу и одиночество. А теперь Этери чувствовала, что сама на грани такого же унижения. Правда, та бывшая приятельница через пару лет снова вышла замуж и даже уехала с новым мужем за границу, но Этери считала, что ей такая судьба не грозит. Никому она не нужна…


Но ей понравилась встретившая ее женщина. Этери не знала и никогда особенно не задумывалась, как должен выглядеть психиатр, но Софья Михайловна уж точно не походила на психиатра. У нее не было демонических черт и сверлящего взгляда. Маленькая, кругленькая, уютная старушка. Добрая бабушка. И кушетки – непременного атрибута работы психоаналитика – у нее в кабинете не было.

– Здравствуйте, – сказала она приветливо, – садитесь. Я вас слушаю.

Этери растерялась.

– Я не знаю, что говорить, – призналась она. – От меня муж ушел. Что я еще могу сказать?

– Вам тяжело, – подсказала Софья Михайловна. – Вы чувствуете себя униженной, незаслуженно обиженной.

– Ну… да.

– Что ж, случай весьма распространенный.

– Зачем вы мне это говорите? – обиделась Этери. – Думаете, мне легче оттого, что мой случай – не единственный?

– Нет, я прекрасно знаю: всем хочется, чтобы их случай оказался уникальным. Но я говорю правду. Таких случаев много.

– У вас такое было? – спросила Этери. – У вас же есть внук, мне Катя сказала. Значит, есть сын или дочь. Значит, есть муж. Или…

– У меня был муж, – со спокойным достоинством ответила Софья Михайловна. – Он умер пять лет назад. И у меня был сын. Он погиб вместе с женой и ее родителями под Чернобылем. – И Софья Михайловна повернула к Этери стоявшую на столе фотографию в рамке. – Остался только внук.

– Простите, – пролепетала убитая стыдом Этери. – Я не знала…

– Ничего, не извиняйтесь. Конечно, вы не могли знать. Но я не ответила на ваш вопрос. Ответ: нет, у меня такого не было. Вот мой случай, пожалуй, редкий. – Софья Михайловна повернула к Этери другую фотографию. – Мой муж был удивительным человеком. Никогда бы он не унизил себя и меня изменой. Полюбил бы другую, сказал бы прямо. Но он всю жизнь любил только меня. Мы с ним были… Он шутил, что мы с ним похожи на сказочный зачин: «Долго ли, коротко…» Он высокий, я низенькая. Извините, мы отвлеклись. Давайте поговорим о вашем муже. Вы его любите?

– Я не знаю, – тяжело вздохнула Этери. – Думала, что люблю, но когда люди расходятся, говорят, всегда виноваты оба.

– Совсем не обязательно. Вы хотите его вернуть?

– Не знаю, – повторила Этери. – Когда это случилось… несколько недель назад. Так вот, когда это случилось, мне казалось, я все отдам, только бы он вернулся, только бы все забыть, как страшный сон. А теперь я уже ни в чем не уверена. Я даже не знаю, любила ли я его когда-нибудь. Я… принимала как должное. Мне казалось, я за ним как за каменной стеной, и со мной никогда ничего не случится. Наверно, я виновата. Не надо было быть такой самоуверенной…

Софья Михайловна смотрела на нее спокойно и доброжелательно, ничем не выдавая своих чувств и мыслей.

– Расскажите мне, что произошло.

– Он встретил другую женщину. Совсем не похожую на меня. Увлекся… Она красивая…

– Вы тоже красивая.

Этери безнадежно покачала головой.

– Она гораздо красивее меня. Женственнее. Моложе Я всю жизнь работаю, а она просто украшает собой пространство… Я галеристка, – пояснила Этери. – Разрываюсь между двумя галереями, их очень трудно держать на плаву. Да, и дети… У меня двое детей. Но я была ему хорошей женой! – Софья Михайловна с удовлетворением отметила, что Этери наконец-то перешла от униженного самобичевания к гневу. – Всегда его поддерживала в делах, вела дом, не роптала, ездила на его скучные корпоративы, на презентации, водила знакомство с его партнерами по бизнесу, приглашала их к себе… Мне кажется… Нет, мне не кажется, – решительно тряхнула головой Этери, – я точно знаю: я помогала ему в бизнесе. А он этого даже не замечал.

– Как это? – заинтересовалась Софья Михайловна. – Расскажите подробнее.

– Мой муж – бизнесмен от бога. У него чутье на выгоду прямо звериное. Он прекрасно знает, как устроен бизнес, знает все рычаги и механизмы, знает, на что нажать, чтоб заработало. Но он… – Этери задумалась, подыскивая нужное слово. – Он человек не красноречивый, мягко говоря. Словом, первоначальный контакт налаживала я. Не всегда, но… часто. У нас часто бизнесмены бывали в гостях. И я видела, как Левану – это мой муж – трудно объясняться на первом этапе. Я ему помогала.

– А его новая пассия, очевидно, этого не делает, – вставила Софья Михайловна.

– Куда ей, – усмехнулась Этери. – Ее дело – деньги тратить. А я, между прочим, никогда у него денег не просила на мои дела…

– А он вас в этом упрекает?

– Ни в чем он меня не упрекает, – помрачнела Этери. – Но он хочет, чтобы я отошла в сторону и не мешала ему быть счастливым. Я никогда не думала, что он может быть таким жестоким. Говорить мне прямо в глаза, что он не жил до сих пор… И чтоб я ему не мешала… Как будто я…

Этери смешалась и замолчала, чувствуя, что подступают слезы.

– Сколько вам лет? – задала Софья Михайловна следующий вопрос.

– Двадцать девять.

– А вашему мужу сколько лет?

– Пятьдесят два.

– Опасный возраст для мужчины, – заметила Софья Михайловна. – Многим начинает казаться, что уже старость подступает, пенсия не за горами, а они еще не все успели урвать от жизни.

– И если он не переспит вон с той блондинкой, у него начнется кризис личности, – с презрением закончила за нее Этери.

– Примерно так, – улыбнулась Софья Михайловна. – Скажите, он вам раньше изменял?

– Не знаю, – с тоской ответила Этери, – я уже ничего не знаю. Может, и изменял. Но если бы он и дальше изменял мне втихую, гулял бы налево, но так, чтобы я не знала… Знаете, как говорят? «Здоровый левак укрепляет брак». Так вот, если бы он изменял мне по-тихому, я бы слова не сказала. Мне кажется, когда мужик изменяет тайком, значит, щадит и уважает жену. А может, я не права? – встрепенулась она. – Может, надо было за ним следить? Может, я сама упустила… Принимала все как должное, вот и нарвалась.

– Думаете, вы жили бы счастливо, если бы не доверяли мужу, шпионили за ним? Мне кажется, ваш брак распался бы гораздо скорее.

– Я уже ничего не знаю, – повторила Этери с упрямой безнадежностью. – Может, было бы лучше, если бы наш брак распался раньше? Может, было бы не так больно? Вот только дети… У меня двое сыновей. Муж любил их… гордился ими… Так мне казалось. И не только мне. Все мои подруги считали его образцовым отцом. А теперь…

Этери рассказала, как Леван забыл о дне рождения сына.

– Он от меня деньгами откупается, – добавила она. – И вот опять же: я не знала, что он такой. Что он может так себя вести и… так верить в деньги. Оказывается, я десять лет прожила с чужаком.

– А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?

– Контролировать? – переспросила Этери. – Нет, мне даже в голову не приходило. Значит, он знает меня еще меньше, чем я его.

– Ваш муж – человек состоятельный?

– Скажите уж прямо: богатый, – мрачно усмехнулась Этери. – Группа компаний «Мартэкс».

– Мужчины часто верят, что деньги могут все уладить, – вздохнула Софья Михайловна.

– Женщины тоже, – угрюмо добавила Этери. – Эта его новая пассия – типичная золотоискательница… Не понимаю, как он может быть так слеп.

– Ну, значит, она его еще порадует, – уверенно спрогнозировала Софья Михайловна. – И что вы сделаете? Если он вернется?

– Не знаю. Сейчас я его убить готова.

– Это не выход. Знаете, как китайцы говорят? Хочешь мстить – рой сразу две могилы.

– Да я понимаю… Что ж вы думаете, я не понимаю? Мне детей жалко. Он даже не хочет с ними поговорить, сказать им честно, что уходит к другой. Хочет, чтобы я сама им все объяснила. А он потом сможет меня обвинить, что я настраиваю против него детей.



– Это он сам так сказал? – уточнила Софья Михайловна.

– Нет, это я домысливаю, – признала Этери. – Я хочу настоять, чтобы он сам им сказал.

– Правильно, – одобрила ее Софья Михайловна. – Но нам надо подумать, как вам дальше жить.

– Курить очень хочется, – пожаловалась Этери.

– Здесь курить нельзя. Потерпите, у нас не так много осталось времени, не стоит тратить его на перерыв. Могу я задать вам еще один вопрос? До ухода мужа… как у вас обстояли дела с интимной близостью?

Надо говорить правду.

– В последнее время постепенно сошла на нет.

– Вас не влекло к мужу?

Этери не знала, как отвечать на этот вопрос.

– Я старалась не думать… Заполнила жизнь работой… Какая же я дура! Конечно, у него были любовницы! А я, как страус, прятала голову в песок.

– Этери, – мягко прервала ее Софья Михайловна, – я не об этом спрашиваю. Вас тянуло к нему?

– Нет, не очень. – Этери низко наклонила голову.

– Не надо ничего стыдиться. Многие женщины находят утешение в работе. Многие всячески уклоняются от сексуальных контактов с мужьями. Вам я посоветую то же, что советую всем: составьте план и живите по нему.

– Не понимаю.

– Ваш день должен быть забит так, чтобы малейшего просвета не осталось. Лучше откажитесь от одной из галерей, продайте ее или закройте на время. Или сдайте в аренду. Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц. Займитесь благотворительностью. Волонтерской работой.

– Я занимаюсь благотворительностью, – отозвалась на это Этери. – Работаю в фонде Чулпан Хаматовой. «Детские сердца».

– Прекрасно. Это благородная и нужная работа, – одобрила Софья Михайловна. – Но это фандрейзинг – сбор денег. А я вам предлагаю поработать в больнице с реальными больными.

– Думаете, мне станет легче, если я увижу, как плохо другим? – скептически поджала губы Этери. – Думаете, я с жиру бешусь?

– Конечно, нет! Вам нанесли тяжелую психическую травму. Вам больно, вы растерянны…

– Это точно, – кивнула Этери. – Я привыкла, что у меня всегда все под контролем. А теперь… Я впервые попала в ситуацию, когда нельзя просто переключить машину на нейтраль, если вы меня понимаете.

– Я не вожу машину, но догадываюсь, что вы имеете в виду. Волонтерская работа помогла бы вам отвлечься и забыть. Понимаю, сейчас вам не хочется забывать. Вам хочется без конца бередить рану и упиваться горем. Только так вы чувствуете себя живой.

Этери глянула на нее со страхом.

– Откуда вы знаете?

– Работа у меня такая! – добродушно рассмеялась Софья Михайловна.

– Хорошо, я пойду в больницу.

– Вот и отлично. Я вам запишу несколько адресов и телефонов. И ко мне прошу… – Софья Михайловна перелистала ежедневник. – Через неделю. – Она бросила взгляд на часы. – Говорят, счастье – лучшая месть. Хотите поквитаться с мужем? Будьте счастливы.

– Это легко сказать…

– Мы с вами должны найти дорогу к счастью. Кстати, счастье обычно познается задним числом. Живешь полной жизнью с кучей проблем и неприятностей, справляешься с ними, как можешь… Оглядываешься назад – ба, да я, оказывается, был счастлив. Только не надо путать счастье с сиюминутным торжеством. Вот, я вам талончик выписала. В следующий четверг прошу ко мне. И вот вам моя карточка с телефоном. Если будет что-то экстренное, звоните.


Выйдя на улицу, Этери позвонила мужу.

– У нас суд назначен на шестнадцатое. – Шестнадцатого ноября должно было слушаться их дело о разводе. – Если ты не приедешь поговорить с детьми, я не дам тебе кончить дело миром. Понятно?

– Ты что, сама не можешь? – недовольно протянул Леван.

– Это твои дети. И это ты уходишь из дому, а не я.

– Ну сколько можно попрекать! Я уже устал извиняться. Любила бы меня хоть чуть-чуть, ты бы за меня порадовалась. Я не могу переносить суд, пойми ты, у меня свадьба на носу!

– Я не прошу переносить суд, – холодно отозвалась Этери. – Я прошу приехать и поговорить с детьми. Можешь прямо сегодня. Но никто за тебя этого не сделает, даже не надейся.

– Сегодня я занят, мне надо на стройку…

Этери поняла, что Леван имеет в виду дворец в диснеевском духе на Новорижском шоссе, о котором она говорила Кате.

– Меня это не волнует, – холодно перебила она мужа. – Найди время. Прямо сегодня. Только помни: в девять они ложатся спать.


Он приехал. Ужасно недовольный, виноватый, не знающий, что говорить.

Семилетний Никушка обрадовался, с разбегу бросился к папе, а насупленный Сандрик остановился в дверях, Этери пришлось мягко подтолкнуть его, чтобы вошел в комнату.

Все это происходило в малой гостиной их дома на Рублевке, который Леван, уходя, оставил жене.

– Сандро, Нико, я должен вам что-то сказать.

– А где ты был? – ничего не слушая, спрашивал младший сын. – А почему тебя не было?

– Нико, помолчи, послушай папу, – приказала Этери.

Леван беспомощно взглянул на нее. Ему так хотелось, чтобы она взяла все на себя! Ну почему они не могут просто его отпустить? Оставить в покое?

Все молчали. Говорить пришлось ему.

– Сандро, Нико, нам с вашей мамой придется расстаться. Так… так надо. Так получилось. Я буду жить в другом месте… Но я буду вас навещать. Я… буду вас любить.

В эту минуту он их всех ненавидел. Но больше всех – Этери. Из-за нее он чувствовал себя нашкодившим школьником.

– Звоните мне, – выдавил из себя Леван. – Я вам всегда рад. Ведите себя хорошо, слушайтесь маму.

Никушка так ничего и не понял.

– А почему ты не можешь жить с нами, пап? Почему?

– Ну… так получилось, – беспомощно повторил Леван.

– А когда ты вернешься? – не отставал младший сын.

– Я… я не знаю. Я буду приезжать! – нашелся Леван. – Да, я буду приезжать в гости!

– А почему мы не можем жить с тобой? – продолжал малолетний мучитель.

– Потому что я теперь буду жить в другом месте. – Леван чувствовал, что его терпение на исходе. – У меня теперь другая семья. – Даже в его собственных ушах это прозвучало нестерпимо фальшиво, аж зубы заломило. Он рывком поднялся с дивана. – Тебе мама все объяснит.

Он вышел из гостиной, пересек короткий коридорчик и попал в просторный холл. Этери вышла следом за ним, приказав мальчикам оставаться в комнате.

– Ну что, довольна? – проговорил он в бешенстве. – Заставила меня унижаться, время терять…

– Если общаться с детьми для тебя – время терять, значит, я не за того вышла замуж.

– Да уж, похоже на то. Надеюсь, теперь ты явишься в суд.

– Явлюсь, не беспокойся. Можешь больше не приходить. Моим сыновьям такой отец не нужен.

Они стояли у стенного шкафа, Леван нервными, дергаными движениями одевался. Замотал шею шарфом, накинул дубленку… Но при этих словах он резко повернулся к Этери, одновременно всовывая руки в рукава дубленки, и задел ее по лицу. Удар оказался так силен, что она чуть не упала, оперлась одной рукой о стену, а другой схватилась за вспыхнувший болью глаз.

Леван перепугался, бросился к ней.

– Прости, я нечаянно… Я не хотел… Ты сама подставилась…

– Ну конечно. Я все сама. Уходи, а? Сам сказал: ты тут больше не живешь. Вот и уходи.

– Ты придешь в суд?

– Тебя только это волнует? Приду, не бойся. Да не одна, а с фингалом.

Этери подошла к зеркалу, взглянула на мгновенно заплывший глаз.

– Я же не нарочно… Я же извинился… – бубнил Леван у нее за спиной.

– Уходи, Левушка. – Этери машинально, по привычке, назвала его ласковым именем, которым называла, когда они любили друг друга. – Просто уходи. Ты уже сегодня сделал все, что мог. Я не знаю, как детям на глаза показаться.

– Ты сама виновата. Нечего было меня сюда тягать.

Этери повернулась к нему.

– Убирайся, а то охрану позову. Это теперь мой дом.

Он ушел.

Зажимая ладонью полыхающий болью глаз, Этери подошла к переговорному устройству на стене, чтобы вызвать экономку, и вдруг заметила в дверях коридора горничную Дану, переминающуюся с ноги на ногу.

– Ой, это Леван Лаврентьевич вас так? – спросила Дана.

Ее глаза горели жадным любопытством.

Этери терпеть не могла эту «украиньску дивчину». Дана была лентяйкой и сплетницей, набивалась хозяйке в подруги и конфидентки, хотя в ее обязанности входила только уборка помещений. Этери вдруг пришло в голову, что это Дана снабжает соседей и скандальных репортеров пикантной информацией об их с Леваном распавшемся браке, и мысленно дала себе слово завтра же ее уволить.

– Не ваше дело, – бросила она. – Позовите Валентину Петровну.

Дана (уменьшительное от «Богдана», правда, за что бог дал ей такую радость, Этери не знала) даже с места не сдвинулась.

– Сырое мясо надо приложить, – посоветовала она.

– Я дала вам поручение, – сухо напомнила Этери. – Хватит на меня пялиться.

Но Дана все не спешила выполнять распоряжение. Уж больно интересно было глазеть на хозяйку.

– Дана, я вас уволю, – пригрозила Этери. – Завтра же с утра.

– А я что, я ничего… – забормотала Дана.

Больше не обращая на нее внимания, Этери все-таки включила устройство.

– Валентина Петровна, выйдите, пожалуйста, в холл.

Вот с Валентиной Петровной у Этери всегда было полное взаимопонимание. Но и она, увидев, что хозяйка прижимает руку к глазу, ахнула и подбежала с криком «Что случилось?»

– Тише, – поморщилась Этери, – я не хочу, чтобы дети слышали. Ничего не случилось, ударилась.

– Надо сырое мясо приложить, – повторила следом за Даной Валентина Петровна.

– Валентина Петровна, – заговорила Этери ледяным тоном, – я не спрашиваю у вас советов. Уложите, пожалуйста, мальчиков, а потом рассчитайте девушку. – Этери кивком указала на не богом данную Богдану, и опять голова взорвалась болью. – Выдайте ей двухмесячную зарплату, и чтобы сегодня же ноги ее здесь не было. Рекомендаций я ей не дам.

– Как? – взвизгнула Дана. – А куда ж я пойду? Зима на дворе, мне и ночевать-то негде!

– Меня это не волнует, – отрезала Этери. – У меня тут не постоялый двор.

– Я что, виновата, что Леван Лаврентьевич ушел?

– Вы меня слышали, Валентина Петровна. – Этери обращалась исключительно к экономке. – Уложите мальчиков и рассчитайте ее. Попросите Игоря отвезти ее в город. Я не хочу, чтобы она хоть на минуту здесь задержалась. Ей волю дай, она, того гляди, дом подожжет.

И зачем она это сказала? Промолчала бы, может, ничего бы и не было… Одним глазом Этери не сразу увидела, что в холл вышли ее сыновья.

Никушка бросился к ней.

– Мама, что это?

– Ничего, сынок. Я стукнулась нечаянно. Вам пора спать, завтра в школу. Идите с Валентиной Петровной, она вас уложит. А мне еще работать надо. Я потом приду пожелать вам спокойной ночи.

– Идем, Никушенька, – позвала Валентина Петровна, – идем. Маму надо слушать.

Сандрик так ничего и не сказал, молча ушел за экономкой, но выражение его лица Этери очень не понравилось. Она дала себе слово поговорить со старшим сыном.

А пока она пошла на кухню, отыскала в холодильнике кусок говяжьей вырезки, нарезала его круглыми медальонами и приложила первый к глазу. До послезавтра не пройдет. Ехать в суд с таким «фонарем»? Лучше позвонить адвокату, написать доверенность, и пусть он там… представляет ее интересы. Но их семейный адвокат завербован Леваном. Этери подумала-подумала да и набрала на сотовом номер Нины Нестеровой[4].

С Ниной Нестеровой, модельером женской одежды и женой хозяина компании «РосИнтел» Никиты Скалона, Этери была знакома всего ничего, каких-то года три или четыре, с тех пор как она стала Никитиной женой, но они подружились. Этери знала, что на Нину можно положиться.

– Привет, – раздалось в трубке.

– И тебе привет, – откликнулась Этери. – Нина, мне нужен адвокат-цивилист, я развожусь. У Никиты вроде был кто-то.

– Наш друг Павел. – Нина помолчала. – Я видела новости в Интернете, но надеялась, что это неправда.

– Это правда.

– Ладно, держись. Я дам тебе номер Павла, но сначала попрошу Никиту с ним поговорить.

– Спасибо. Мне надо срочно: суд послезавтра, а сама я не смогу пойти. Стукнулась, под глазом жуткий синяк. – Этери переменила мясную примочку.

– Стукнулась? – переспросила Нина. – Лицом? Прости, что лезу не в свое дело, но ты, часом, не об Левана стукнулась?

– Быстро схватываешь, – усмехнулась Этери и тут же поморщилась от боли. – Но это не то, что ты думаешь. Он меня не бил. Случайно вышло.

– Ты уверена?

– Нина, я уже ни в чем на этом белом свете не уверена, но… Нет, он меня не бил. Правда, болит все равно как чертова мать.

– Надо сырое мясо приложить.

– Еще раз услышу про сырое мясо, и я кого-нибудь покусаю. Меня уже все задолбали с этим сырым мясом.

– Хочешь, я приеду? – предложила Нина.

– Нет, спасибо, ты лучше мне друга Павла мобилизуй. Как там Лизочка поживает? – спохватилась Этери.

У Нины была своя Лизочка, родившаяся на несколько месяцев раньше Катиной. Но это была не Луиза, а полновесная Елизавета, названная в честь покойной бабушки ее мужа Никиты.

– Ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Ползает, лазает… Кусачая стала. Зубы лезут, и она ими все кусает. Но ты же все это проходила. Мы позвоним Павлу, – перешла к делу Нина, – и потом я тебе перезвоню. Или лучше он сам перезвонит. Я дам ему твой телефон, хорошо?

– Хорошо. Спасибо. Жду звонка.

Дожидаясь звонка, Этери опять переменила примочку и закурила. Ничего, на кухне вытяжка, тут можно.

Послышался цокот когтей по полу, и в кухню вплыли два громадных острова черной шерсти. Ньюфы – Леди и Лорд. Мясо унюхали, поняла Этери. Одной рукой придерживая нашлепку на глазу, она другой погладила шелковистые морды, легшие ей на колени.


Этери купила Леди, когда ее старшему сыну было пять, а младшему – три. Она специально выбрала ньюфаундленда – самую добрую, умную и терпеливую собаку, начисто лишенную агрессии. Дети полюбили Леди, ездили на ней верхом, а она стоически их возила. А три года назад Этери повезла собаку на случку, и Леди принесла четырех щенков. Трех раздали по знакомым, а четвертого как-то не успели. Так он и остался в доме. Разумеется, ему дали кличку Лорд. Дети были в восторге. Сама Этери тоже.

– Идите спать, ребятки, – тихонько скомандовала она, когда запел ее мобильник. – Место! – Черные острова послушно убрались, дробно цокая когтями. – Алло, – сказала Этери в трубку.

– Этери Авессаломовна? – послышался мужской голос в трубке.

– Просто Этери. А вы – Павел?

– Я Павел, – подтвердил голос. – Я вас слушаю.

Этери вкратце описала ему ситуацию.

– Хорошо, я возьмусь за это дело. Но вам придется завтра приехать ко мне в контору и подписать доверенность. К трем сможете?

– Смогу.

Он продиктовал ей адрес. В центре города, на Делегатской улице. Этери записала, поблагодарила и пошла желать сыновьям спокойной ночи. По пути на второй этаж ей встретилась экономка.

– Легли? – спросила Этери.

– Легли. Этери Авессаломовна, а как же ужин? Вам бы покушать.

– Я не хочу, Валентина Петровна. Кусок в горло не лезет.

– Вам уже который день кусок в горло не лезет, – проворчала экономка. – Я на стол соберу, попрощайтесь с мальчиками и поешьте. А то я удивляюсь, как вы ноги таскаете.

Этери ничего не ответила, поднялась по лестнице и вошла в спальню Никушки. Тихонько поцеловала его. Он уже засыпал. Бесшумно ступая, Этери заглянула к Сандрику и сразу поняла, что он не спит: затаил дыхание, когда она вошла.

– Я знаю, что ты не спишь, – прошептала Этери, склонившись над кроватью, и тихонько поцеловала его в щеку. И почувствовала, что он плачет. – Не надо плакать, сынок.

– Это папа тебя ударил? – спросил Сандрик тоже шепотом. В темноте почему-то хотелось разговаривать шепотом.

– Ну что ты, малыш, конечно, нет! Это нечаянно получилось. Он одевался, а я рядом стояла. Он меня просто задел. Извинялся, прощения просил… Забудь.

– Но он не будет с нами жить…

– Нет, не будет. – Этери стиснула зубы от ненависти. Как объяснить девятилетнему ребенку, что его отец – кобель? – Он полюбил другую женщину. Так бывает. Вырастешь – поймешь. Но вас он всегда будет любить, вы его дети.

– Я хочу, чтоб он тебя любил, – упрямо прошептал Сандрик. – Чтоб мы жили все вместе.

– Я тоже этого хотела, – вздохнула Этери.

– А теперь не хочешь?

Надо говорить правду.

– Нет, не хочу. Теперь уже не хочу.

– Значит, это он тебя ударил, – с непостижимой детской логикой сделал вывод Сандрик.

– Ну что ты, глупенький, наш папа не такой! Никогда он меня не бил и теперь не стал бы. Забудь. Спи. Тебе завтра в школу.

– Я не хочу в школу.

– Это что еще за новости? Хочешь неучем остаться? Ты у меня кем работаешь? Ребенком. Вот и изволь трудиться.

Это была их старая шутка: когда Сандрик еще ходил в детский сад, он говорил, что работает там ребенком.

Сандрик промолчал, ничего не ответил. Повернулся на другой бок.


Этери спустилась вниз.

– Я в столовой накрыла, Этери Авессаломовна, – встретила ее экономка.

– Лучше в кухне, – отозвалась Этери. – Там вытяжка, хоть покурить можно.

Кажется, Валентина Петровна хотела сказать, что она слишком много курит, но, заглянув в лицо хозяйке, передумала.

– Я отнесу в кухню, – кротко согласилась она.

Этери вернулась в кухню, твердо намереваясь поесть, но увидела, что это палтус по-креольски, и отказалась.

– Мне не хочется рыбы, тем более на ночь. Потом жажда замучит. У нас есть мацони?

– Конечно, есть! Хотите, молочный суп приготовлю?

– Нет, – отказалась Этери, – дайте мне просто кружку мацони.

– С хлебом?

– Ладно, давайте с хлебом.

Валентина Петровна подала мацони и кроме хлеба выложила на стол еще и мамалыгу. Этери с трудом заставила себя проглотить кусочек, запивая мацони. Ей казалось, что она жует древесные стружки. В детстве родители возили ее в Грузию, и во дворе их дома работал столяр. Маленькая Этери смотрела, как из-под колодки рубанка выходит длинная, завивающаяся штопором стружка, красивая и приятно пахнущая свежей древесиной. Она решила попробовать стружку на вкус и на всю жизнь запомнила, как перепугались взрослые.

– Могла язык порезать! – укоряла ее мама.

Стружку она тогда так и не распробовала толком, но теперь все равно решила, что вкус у мамалыги и хлеба примерно такой же, хотя это был прекрасный хлеб и прекрасная мамалыга.

Как хорошо было в детстве, когда она еще была невинна и не знала, что такое предательство! Нет, знала, конечно. Вот папа с дедушкой не встречались и не разговаривали, хотя оба любили Этери. Оба называли друг друга предателями. Но то были идеологические разногласия, по мнению Этери, ерунда. Правда, они до самой дедушкиной смерти так и не помирились… Этери знала, что папе это больно, и сама ужасно огорчалась, но ни отец, ни дед не сумели переступить через себя.

Она и не заметила, как потекли слезы. Экономка тактично удалилась, пожелав ей спокойной ночи. А Этери после еды снова закурила и прижала к глазу очередной кружок вырезки. Потом приняла таблетку болеутоляющего и – не без внутренней борьбы – снотворное.

Все это время она держалась без дурманящих средств, сознательно проживая каждую минуту своей боли, но в этот вечер поняла, что без снотворного ей просто не уснуть. Не есть, не пить – куда ни шло. Но еще и не спать? Нет, так она не договаривалась.

Глава 3

Утром посыльный доставил в дом букет великолепных тепличных тюльпанов. Двухцветных, пламенно-алых с желтой каймой. Букет огромный, целый сноп в роскошной подарочной упаковке лощеного белого картона с зубчатыми краями и золотым тиснением. Этот белый картон с зубчатыми краями почему-то вызывал ассоциацию с открытым гробом. Этери поежилась.

В букете была спрятана карточка в кокетливом конвертике, на карточке нацарапано одно слово: «Прости». Этери мстительно разорвала карточку пополам, как раз посредине слова «Прости», сунула ее в тот же конвертик и настояла, чтобы посыльный вернул букет отправителю, но не назад в магазин, а прямо в офис Левану. Пусть это мелочно с ее стороны, но она не была готова простить бывшего мужа. Причем за фингал – в последнюю очередь. Этери уже начала понимать ход его мыслей: он вовсе не чувствует себя виноватым, просто волнуется, придет ли она в суд. Вот и пусть помучается. Надо подержать его в неизвестности, ему полезно.

Глаз выглядел ужасно, хотя боль притупилась. Этери отвернулась от зеркала. Надо жить дальше. Покормить детей, отправить их в школу… Надо пораньше выехать в город: могут быть пробки. Она решила ехать сразу после завтрака. До трех времени будет много, она заглянет в галерею на Арбате, ту самую, где год назад работала ее любимая подруга Катя Лобанова. Менять экспозицию ей сейчас не под силу, но хоть прикинуть, что снять, что оставить. Потом перекусить где-нибудь – можно и в «Праге»! – и ехать на Делегатскую.

Этери проследила, чтобы мальчики умылись, оделись, поели, и сама проводила их до машины. Школа здесь же, на Рублевском шоссе, но пешком не дойдешь. Она велела водителю сразу же возвращаться: ей нужно в город. Позвонила матери одного из одноклассников Сандрика и договорилась, чтобы та завезла мальчиков домой после школы. Матери одноклассника хотелось потрепаться за жизнь, расспросить о разводе, но Этери отговорилась занятостью. «Заблокируйте в телефоне номера необязательных приятельниц», – советовала ей Софья Михайловна. Так и надо будет сделать, но потом. От этой приятельницы она покамест зависит.

Сандрик был по-вчерашнему мрачен и хмур, Никушка тоже куксился, и это не добавило ей оптимизма. Но Сандрик хотя бы не заговаривал больше о том, что не хочет в школу. И то хлеб, решила Этери. На прощание она поцеловала обоих, велела быть умными и хорошо учиться.

Есть по-прежнему не хотелось, она с трудом заставила себя проглотить то же, что и вчера: кружку мацони и немного мамалыги. И чашку крепкого кофе. Экономка спросила, что готовить на ужин, и услышала в ответ: все равно. Что-нибудь легкое, но не рыбу. Цыпленка или телятину.

Этери поднялась к себе в спальню. Что надеть? Да какая разница! Нет, надо одеться, она же идет к адвокату. Нельзя себя запускать. Она попыталась сделать прическу «пикабу» с прядью, опущенной на один глаз, но у нее ничего не вышло. Волосы у нее были слишком густые, слишком длинные. Прямо как в «Бахчисарайском фонтане»:

…Но кто с тобою,

Грузинка, равен красотою?

Вокруг лилейного чела

Ты косу дважды обвила…

Этери не обольщалась насчет своей красоты, но вот коса – да, коса имела место. Из такой косы не соорудишь прическу «пикабу». К тому же она решила, что это слишком манерно.

Ей вспомнилась история о том, как Эрта Китт[5] однажды попала в аварию перед самой премьерой мюзикла. У нее тоже был травмирован глаз, но она не сорвала премьеру: сделала из серебристой парчи тюрбан, а от тюрбана прямо на полщеки спустила серебряную повязку с бахромой. Вроде как это костюм такой экстравагантный. Так и вышла на сцену. Так и пела. Этери отыскала тонкий шелковый шарф с бахромой и соорудила тюрбан с таким расчетом, чтобы выпустить конец шарфа на лоб и прикрыть бахромой глаз. Это тоже выглядело манерно, бахрома неприятно щекотала щеку, но Этери устала возиться. Ничего, и так сойдет.

Она надела серый со стальным отблеском деловой костюм, подобрала драгоценности в тон – жемчуга, идеальный вариант, – сделала несколько нужных звонков, захватила новую Катину картину и велела водителю подавать машину. Только-только миновал утренний час пик, день был холодный, но бесснежный, Этери без приключений добралась до центра города.

Зашла в галерею. Когда здесь хозяйничала Катя Лобанова, можно было душевно пообщаться, твердо зная, что тебя еще и угостят чем-нибудь вкусненьким, домашним, чашку кофе предложат… Теперь здесь всем заправляла Алина Сазонова, одна из аспиранток отца. Хорошая девушка, но не подруга. Питается фаст-фудом, квартирку над галереей, так чудесно обставленную Катей, ухитрилась запустить. Ладно, пусть живет, как хочет. Этери ей свою голову на плечи не поставит, ох, не поставит!

Она отдала картину, велела повесить в первой выгородке, вместе с другими картинами Лобановой.

– А там места нет, – простодушно заявила Алина.

Для нее вопрос был исчерпан.

– Придумайте что-нибудь. Ну там, я не знаю, перекомпонуйте, передвиньте, перевесьте!

Ей не хотелось злиться, тупая, ноющая головная боль не покидала ее с утра, нет, со вчерашнего вечера, но безволие нового куратора галереи бесило Этери до чертиков. Неудивительно, что продажи упали! Уволить? Скажут, что она срывает зло на ни в чем не повинном человеке. Вот на горничной Богдане сорвала же…

Несчастная заведующая, она же сторожиха, стояла перед хозяйкой в полной растерянности.

– Отключите сигнализацию, – приказала Этери.

Она сама перекомпоновала картины в выгородке так, чтобы для новой нашлось место в самой середине. Скайскейп словно воронкой втягивал в себя остальные картины.

– Ой, как здорово, – восхищенно протянула Алина. – Мне бы самой ни за что так не суметь, – добавила она честно.

– А как же вы собираетесь работать? Выставки оформлять?

Алина повесила голову. Она хотела польстить хозяйке, сказать комплимент, но ничего не вышло. Хозяйка осталась недовольна. Ну это понятно, вон у нее какой «фонарь» под глазом…

– А что у вас с лицом? – спросила она.

– Ничего, – отрезала Этери. – Загрузите в каталог цену на новую картину. Шесть тысяч долларов.


Она чувствовала страшную слабость. Вышла из галереи и еле добралась до «Праги», где оставила машину. Пришлось забраться в салон и переждать, пока дурнота пройдет. «А все потому, что не ешь ни черта», – сказала себе Этери.

Она выпила воды, отпустила водителя поесть и вошла в ресторан – высокая, страшно худая, но по-прежнему эффектная женщина в темно-бордовом лайковом манто с пышным песцовым воротником, в сапожках на высоком каблуке и с тюрбаном, свешивающимся бахромой на один глаз.

К ней кинулся метрдотель.

– Я посижу в баре, – объявила Этери. – Можете меня там обслужить.

– Прошу в Посольский зал, там будет удобнее, – пригласил метрдотель. – Там никого, уютно, тихо… Прошу.

– Я курю, – предупредила Этери.

– Все сделаем.

Она прошла в Посольский зал, просто чтобы не спорить. Выбрала угловой столик и села спиной к окну. Официант принес ей пепельницу и меню.

– Мне что-нибудь итальянское, – не глядя в меню, попросила Этери. – Спагетти с тефтельками есть?

– Белые предпочитаете или в соусе? Пармезан?

Нет чтобы принести, ни о чем ни спрашивая! Этери чуть не пожаловалась ему на головную боль.

– В соусе, пармезан отдельно. Я сама положу.

– Понимаю, – мурлыкал официант. – Закусочку?

– Ничего не нужно.

– Что пить будем?

Выпить вина? Этери боялась, что ее развезет. Ничего, один бокал можно.

– У вас есть вальполичелла?

– Да, конечно. «Амароне».

«Амароне»… «Амароне» означает «большая горечь». Что ж, к ситуации подходит.

Этери заказала бокал терпкой, горьковатой вальполичеллы и, когда его принесли, отхлебнула сразу половину.

Подали спагетти. Этери через силу заставила себя поесть. Официант долил ей вина. Она боялась наклюкаться – перед встречей с адвокатом это просто никуда не годится! – но все-таки выпила.

– Еще что-нибудь желаем? – спросил официант, когда она отодвинула тарелку.

– Чашку эспрессо и тирамисэ.

– Кофейный, персиковый, клубничный, лимонный? – затараторил официант.

Скрипнув зубами от злости, Этери решила не оставлять ему чаевых.

– Классический. Эспрессо двойной. И сразу счет.

– Понял вас… Прошу прощения, одну минуточку…

«Надо взять себя в руки, – подумала Этери. – А то скоро начну на людей бросаться. Нервы ни к черту».

А ведь многие женщины, вдруг пришло ей в голову, отдали бы что угодно, лишь бы оказаться на ее месте. Она еще не старая. Красавицей не назовешь, но и не урод (вот только бы синяк поскорее прошел). У нее двое прекрасных детей. Она богата. По-настоящему богата, без дураков. А главное, свободна. Вот и незачем так психовать. Надо напоминать себе об этом почаще. Ты свободна. У тебя дети, интересная работа. И никакой Леван тебе не нужен.

Почему же ей так горько и вино вальполичелла, называемое в народе «вам полегчало», ей ни капельки не помогает? И тирамисэ не взбадривает?

«Крокодил не ловится, не растет кокос», – мысленно сострила Этери. Она расплатилась за еду, оставила чаевые, просто чтобы не выглядеть стервой, хотя ей хотелось сказать официанту: «Вы не чувствуете настроение клиента», оделась в гардеробе, на ходу вызванивая водителя. Посмотрела на часы. Половина второго. Пока машина доберется с Арбата на Делегатскую… Даже если приехать раньше трех, не страшно: там неподалеку недавно открылся еще один магазин-салон Нины Нестеровой, можно туда заглянуть.

Водитель доставил Этери с запасом, она отыскала магазин на задворках Музея прикладного искусства и неожиданно для себя купила, даже не примеряя, платье-тунику из двухцветного бархата. Оставила покупку в машине и отправилась на встречу с адвокатом.


Он ей понравился. Да, она раньше уже видела его в театре, и не раз, даже кланялась типа «здрасте – здрасте». Но Этери не стала возобновлять светское знакомство, да и сам адвокат держался подчеркнуто по-деловому. В отличие от официанта, сразу почувствовал настроение клиента. Внимательно прочитал бумаги и вскинул умный, все подмечающий взгляд на Этери.

– Простите, я не хочу вмешиваться не в свое дело… Скажите сразу, если вам неприятно. Но этот ваш глаз… На одном этом мы могли бы ободрать вашего мужа как липку. А может, и уголовное дело открыть. Вам стоит только слово сказать…

Этери вспомнились слова Софьи Михайловны Ямпольской: «А вы не думаете, что деньгами он пытается вас контролировать?»

– Нет, мне не нужны деньги, я не хочу обдирать его как липку. Этот глаз… это все, что есть. Он меня не бил. Я бы не потерпела побоев. Он меня предал, сделал мне больно, бросил детей, но не бил. Это вышло случайно. Я не хочу его за это наказывать. Деньгами тут все равно не поможешь. Это он верит в деньги, а я… Я бы, кажется, десять лет жизни отдала, чтобы все это обернулось страшным сном. Чтобы он вернулся к детям и чтобы ничего этого не было.

– Хорошо, если вы так хотите, оставим все как есть. Но я по опыту знаю: многим деньги приносят утешение.

– Только не мне. Наверно, потому, что я никогда не знала нужды в деньгах. Как раз вот только что ехала к вам и думала: многие небось мне завидуют…

– Ладно, идемте к нотариусу, оформим доверенность. Это прямо здесь, у нас свой нотариус. Нет, погодите. Позвольте-ка мне этот глаз сфотографировать.

– А без этого никак? – уныло протянула Этери.

– Просто доверьтесь мне. Уверяю вас, так будет лучше. – Адвокат достал из ящика стола миниатюрную цифровую камеру. – Можете откинуть шарф? – Этери покорно подняла конец шарфа с бахромой, и он сделал несколько снимков. – А у врача вы были?

Этери отмахнулась.

– Говорю же, это вышло случайно.

– Случайно можно и под машину попасть, но это же не значит, что врач не нужен! Мой вам совет: сходите к окулисту.

– Хорошо, я схожу.

Оформив доверенность и расплатившись, Этери попрощалась с адвокатом.

У него была хорошая улыбка. Лицо некрасивое, но эта улыбка его прямо преображала.

– Как говорят в шпионских романах, будем держать связь, – сказал он ей на прощание, и Этери благодарно улыбнулась в ответ.


Знаменитое Рублево-Успенское шоссе, гнездилище новых русских мультимиллионеров, считается федеральной трассой, но представляет собой постыдный и жалкий проселок. Узкоколейка, по одной полосе в каждую сторону. Ездить по нему было бы крайне опасно, если бы оно вечно не стояло в пробках.

Этери вернулась домой на Рублевку еще до часа пик, но на въезде в поселок машина встала намертво. Этери хотела попросить водителя посмотреть, в чем там дело, но, увидев красно-белую пожарную технику, сама выскочила из машины и опрометью бросилась вперед. Сердце подсказало, что горит ее дом, опасность грозит ее детям.

Позже, оглядываясь назад, Этери поняла, что уже в ту первую минуту знала все. Но сейчас ей было не до размышлений. Ее не пускали, она отчаянно пробивалась к месту пожара, подоспевший на помощь водитель-охранник прокладывал ей дорогу.

– Пустите, я здесь живу! – кричала Этери. – Здесь мои дети!

– Не положено, – басил в ответ здоровенный пожарный в брезентовой робе.

С помощью водителя она все-таки прорвалась в ворота и подбежала к дому. Увидела Сандрика и Никушку – их держала за руки Валентина Петровна, – увидела остальную прислугу и обоих ньюфов. Вообще вблизи все выглядело не так страшно, как издали. К тому времени, как она подбежала, пожарные уже сбили пламя и делали так называемую проливку.

– Вы хозяйка? – подошел к ней один.

В своих марсианских робах все они были на одно лицо, но этот, разглядела Этери, прижимая к себе сыновей, оказался молодым и симпатичным.

– Да, – подтвердила она, – я хозяйка. Простите, а нельзя ли это прекратить? – Этери кивком указала на струи воды, бьющие из брандспойтов в открытое настежь чердачное окно. – Там внутри ценные картины и другие вещи…

– Поговорите со старшим, – смутился молодой пожарный. – Возгорание небольшое на чердаке, мы уже все потушили…

Он указал на другого пожарного, того самого, что не пускал ее к детям. Только глянув ему в лицо, Этери прочла в этом лице всю скопившуюся, густо настоянную и уже даже успевшую подкиснуть ненависть к понаехавшим, скупившим, захапавшим и так далее. Что же делать? Звонить в вышестоящие инстанции, вот что. У нее были знакомые повсюду, но Этери решила сделать попытку урезонить начальника пожарной бригады.

– Отключите, пожалуйста, эту воду. Пожар уже потушен, вода портит интерьеры, а у меня там картины.

– Пожар потушат, когда я скажу, – неприязненно откликнулся начальник. – Проливку, – вот тут Этери и услышала впервые это слово, – надо делать, чтоб снова не загорелось.

– Я понимаю, но больше уже не загорится. Отключите воду, пожалуйста.

– Вы мне тут не командуйте, тут я старший! Когда скажу, тогда и отключат. – И он добавил, понизив голос, именно то, что она и ожидала услышать: – Понаехали тут… А теперь командуют.

Этери поняла, что спорить с ним бесполезно. Кому позвонить? В мэрию? А если эти – подмосковные? Лучше в МЧС, ведь пожарная охрана им подчиняется… Почему бы не начать с самого верха? Звонить неловко, этот человек вечно занят… пожалуй, больше, чем любой другой человек в стране. Но он сам дал ей прямой номер и разрешил звонить в случае чего. Тут в доме что-то грохнуло – она примерно догадывалась, что именно, – и Этери решилась. Вынула мобильник, отыскала в памяти нужный номер и, спохватившись, вновь обратилась к упрямому начальнику пожарной бригады:

– Представьтесь, пожалуйста.

– Чего?

– Назовите ваше имя и фамилию. Звание, должность, номер части.

– Еще чего? Чтоб я какой-то черножопой номер части называл? Да кто ты такая?

– Сейчас узнаете. И не ругайтесь при детях. Итак, фамилия, звание, должность, номер части?

– Да иди ты…

Сандрик чуть не бросился на него, Этери обхватила сына одной рукой за плечи.

– Не надо, милый, правоту доказывают словами, а не кулаками. Сейчас мы поговорим. – Она вызвала номер. – Сергей Кужугетович? Прошу прощения за беспокойство, это говорит Этери Элиава. Надеюсь, вы меня помните. Да-да, та самая. Еще раз простите за беспокойство, но у меня проблема. У меня в доме был небольшой пожар на чердаке… Нет, ничего страшного, его уже потушили, но начальник бригады хочет залить водой весь дом, а у меня картины, вы же знаете… Он не представился. Хорошо, передаю трубку.

Этери любезно протянула айфон начальнику пожарной бригады.

За его лицом стоило понаблюдать. Видимо, сначала он не поверил, решил, что она блефует. Его кожа приобрела оттенок малинового варенья, потом – не заправленного сметаной свекольника, потом покрылась буроватым налетом, уже ни на что съедобное не похожим. Он махнул рукой пожарным, впрочем, прекратившим проливку и без его команды, как только прозвучало имя-отчество, которое никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не смог бы спутать ни с чьим другим.

При этом он бормотал в телефон:

– Мы действовали по инструкции… Слушаюсь… Так точно…

И он с убитым видом вернул телефон Этери.

– Спасибо, Сергей Кужугетович, – поблагодарила она.

– Мы тепловую пушку подгоним, Этери Авессаломовна, – пообещал министр. – Все просушим. Вам есть где ночевать?

– Да, спасибо вам за заботу. Тепловой пушки не нужно, у меня в подвале аварийная подстанция, сушить надо в особом режиме. Я справлюсь. Еще не знаю, велики ли повреждения внутри, но в самом крайнем случае у нас есть гостевой дом. Еще раз огромное вам спасибо.

Отключив связь, Этери вновь повернулась к начальнику пожарной бригады.

– Мы можем войти внутрь?

– Сперва инспектор, – проговорил он с ненавистью, – и кто-нибудь из наших. Парни говорят, похоже на поджог. Нет, а за что выговор?

– Это вы у своего министра спросите, – сладчайше улыбнулась Этери. – Нечего было хамить. Представляться надо по всей форме, согласно закону о госслужащих. Да, а где инспектор? Мы что, должны его ждать?

– Я инспектор. – К ней шагнул невысокий немолодой мужчина в черной кожанке. Из пожарного снаряжения на нем были только шлем и рукавицы. – Инспектор пожарной охраны Кригер Владимир Андрианович.

– Позвольте мне пройти вместе с вами, – попросила Этери. – Я не буду ничего трогать без вашего разрешения. Но мне нужно хоть на картины взглянуть! Пожалуйста!

Владимир Андрианович Кригер оказался не таким вредным, как начальник пожарной бригады, так и не пожелавший представиться вопреки предписаниям закона о госслужащих. Он кивнул и сделал знак молодому пожарному, тому самому, что отослал ее к начальнику.

– Валентина Петровна, – распорядилась Этери, – отведите, пожалуйста, детей в гостевой дом. Что вам на холоде стоять? И собак заберите. – Она нежно погладила лохматые черные шкуры тычущихся в нее носами ньюфов. – Идите, ребятки. Хозблок, как я понимаю, не пострадал? Вот и отлично, все расходитесь по домам, – приказала Этери прислуге. – Нечего тут погорельцев изображать. Ничего страшного не случилось.

И она вместе с Кригером и молодым пожарным двинулась к дому.

Версия поджога почему-то не удивила Этери.

– Если бы я не знала точно, что уволила Богдану Нерадько еще вчера, сказала бы, что это она подожгла.

– Кто такая Богдана Нерадько? – спросил инспектор Кригер.

– Наша бывшая горничная. Одну минуточку, – вдруг спохватилась Этери, – я должна спросить… – Она бросилась назад. – Валентина Петровна, вы рассчитали Дану? Вчера, как я просила? Она не ночевала в доме?

– Я все сделала, как вы велели, Этери Авессаломовна. Вот Игорь ее и отвез. – И Валентина Петровна кивком указала на водителя.

– Да, я и отвез, – подтвердил Игорь. – Вчера еще.

– Хорошо, – кивнула Этери.

Ничего хорошего в этом не было. Ах, как хотелось списать поджог – если это был поджог, – на неприятную ей Богдану Нерадько! Но раз Дана в доме не ночевала… Ладно, послушаем, что этот инспектор Кригер скажет.


– Давайте сперва зайдем в подвал, – предложила Этери. – Я генератор включу, надо начать обогрев дома. Да и при свете веселее, – добавила она, бросив взгляд на мощные фонари в руках у инспектора и пожарного.

– Искрить начнет, – предупредил молодой пожарный, представившийся, в отличие от своего начальника, Анатолием Поздняковым, старшим расчета Одинцовской пожарной части номер такой-то (номер Этери не запомнила). – Да и обрыв может быть.

– У нас хорошая изоляция и все линии дублированы, – возразила Этери.

Она выбрала ключ на связке и отперла в торцовой части дома малоприметную дверь подвала.

– У кого есть ключи от подвала? – спросил Кригер.

– У меня и у экономки. Есть еще запасной в доме, думаю, он на месте. Могу проверить.

Этери включила свет в подвале, запустила генератор и поколдовала на щитке климат-контроля, чтобы нагрев выходил на режим строго постепенно. Потом она вывела своих спутников наружу и так же аккуратно заперла дверь. Ей хотелось как можно скорее попасть в дом.

Разрушения оказались невелики. Сильно пострадал только просторный холл с громадной люстрой: она рухнула вместе с подвесным потолком, не выдержав напора воды.

В холле на полу было по щиколотку воды.

– У нас помпа есть, можем откачать, – предложил Анатолий Поздняков, и Этери благодарно улыбнулась ему. – А вам лучше бы не ходить, ноги промочите, – добавил он.

– Ничего. Я должна посмотреть.

Поздняков отдал по рации приказ начать откачку воды. Пожарные бросились исполнять.

Холл уходил под самый чердак, опоясывающие его помещения второго этажа оказались не затронуты огнем, их только закоптило дымом. Да и на первом этаже, как убедилась Этери, пробежав по комнатам, все осталось на местах, картины были целы. У нее повсюду стояли дымоуловители, они сработали. В воздухе ощущалась сырость. Ничего, скоро все просохнет, успокаивала себя Этери. Главное, потом проветрить. Может, и мебель новую придется покупать.

Она вдруг поймала себя на мысли, точившей ее уже давно, пожалуй, задолго до расставания с Леваном, но только теперь отчетливо оформившейся. Это была мысль о том, что она не любит свой дом. Дом огромен, и пересечь его из конца в конец – уже немалый труд. А чего ей стоило эти хоромы обставить, чтобы они выглядели как жилой дом, а не как ресторан «Метрополь» или зал ожидания на вокзале! Этери не любила холод так называемого минималистского стиля, как не любила и манерно-игрушечные интерьеры Марата Ка[6]. Но ей претила и буржуазная обстановка: мещанские «кружавчики», резные завитушки (она называла их пылесборниками), теснота, пошлость лопающихся от набивки диванов и кресел.

Пришлось пустить в ход всю свою изобретательность, чтобы придать уют и оригинальность этим непропорционально огромным комнатам. А теперь, выходит, нужно все начинать заново. Может, продать его ко всем чертям, этот дом, когда все закончится? Сделать косметический ремонт и продать. А что? Дом принадлежит ей. Можно продать его, а себе подобрать что-то менее помпезное. Вот только дети… Никушка два месяца назад в школу пошел, неужели переводить?

Этери отогнала от себя эти мысли. Инспектор Кригер и старший расчета Поздняков следовали за ней. Ноябрьский вечер был непроглядно темен, она повсюду включала электричество.

– Давайте поднимемся на чердак, – предложил инспектор Кригер. – Вы можете с нами не ходить, мы сами.

– Нет, я тоже хочу посмотреть, – возразила Этери. – Я не буду вам мешать.

– Простите, пожалуйста, а можно спросить? – робея, как школьник, начал по дороге наверх Анатолий Поздняков. – А вы откуда нашего министра знаете?

– Я выставку оформляла к юбилею МЧС, – ответила Этери. – И в Общественном совете состою, имею официальное звание консультанта. У меня и «корочки» есть. Я же специалист по выставкам, а там пожарная безопасность – первое дело. И для людей, и для экспонатов.

– Дом застрахован? – отрывисто спросил Кригер.

– Конечно.

– Вы на нашего старшого не обижайтесь, – вновь вступил в разговор Поздняков. – Он мужик, в общем-то, неплохой, но таких, как вы… не любит.

– А таких, как я, это каких? – насмешливо осведомилась Этери. – Богатых? Приезжих?

– И тех, и тех, – смутился Поздняков.

– Передайте своему старшому, что я родилась в Москве.

– У него жену борсеточники ограбили, гастролеры с юга, вот он и лютует, – примирительно заметил Поздняков.

– Понимаю и сочувствую, но нельзя же винить всех чохом!

– Мы пришли, – строго заговорил Кригер, – включаю запись, прошу посторонние разговоры прекратить.

Этери и Анатолий Поздняков послушно замолкли.


Этери наивно полагала, что огонь уничтожает все на своем пути. Оказалось, что далеко не все.

– Что вы держите на чердаке? – спросил ее Кригер.

– Сезонную одежду и разные запасы. Мелочи по хозяйству.

Она огляделась по сторонам. С сезонной одеждой можно было попрощаться навсегда. Ну и черт с ней, новую купим. Хорошо, что Леван все свое вывез. Совсем недавно они с Валентиной Петровной и Богданой Нерадько, всюду стрелявшей воровскими глазками, паковали его вещи: сам-то Леван, конечно, не снизошел.

Ей тогда вспомнилось, как хоронили дедушку, ее любимого дедушку Александра Георгиевича Элиаву, народного художника. Складывали костюмы, которые он носил еще до войны в Париже (с тех пор ничуть не поправился), его военную форму и китайский прорезиненный плащ «Дружба», в котором он вернулся из лагеря… Сандро Элиава почему-то не захотел расставаться с этим плащом, хранил на память. Все это, кроме формы истребительного авиаполка «Нормандия – Неман», где он служил переводчиком (в ней похоронили), отдали «Армии спасения».

Упаковывая вещи Левана, Этери подумала, что это хуже, чем хоронить.

Пожарные между тем осмотрели чердак и нашли точку возгорания. Точкой возгорания оказался громадный медведь-панда, когда-то подаренный Леваном старшему сыну. Медведь многие годы украшал комнату Сандрика, Этери запихнула его на чердак, чтобы сдать в чистку: он был так огромен, что в домашнюю стиральную машину не влезал. Но тут произошел разрыв с мужем, и она забыла про медведя.

Бедного панду подожгли от зажигалки. Зажигалок у Этери была куча. Она не увлекалась роскошными золотыми изделиями «Картье», «Ронсон» или «Данхилл», считая это пижонством, покупала свои любимые сигариллы «Даннеман» блоками, и продавцы всовывали в пакет разовую зажигалку как сувенир оптовому покупателю. Этери их вечно теряла, забывала, поэтому специально рассовала по всем сумкам, и дома они были раскиданы повсюду.

Одна такая зажигалка, некогда ярко-желтая, а теперь оплавившаяся почти до неузнаваемости, лежала рядом с тем, что осталось от медведя.

– Ваше? – спросил Кригер, аккуратно поднимая зажигалку щипчиками вроде дамского пинцета, только побольше, и пряча ее в герметично закрывающийся полиэтиленовый пакет.

– Возможно, – уклончиво ответила Этери. – Теперь уже не узнать, у меня зажигалок много.

– А это? – Кригер указал на останки кремированного медведя.

– Да.

– Что «да»? – нахмурился он. – Это ваша игрушка?

Ужасно не хотелось признаваться, что это игрушка ее сына, но Этери не смогла солгать.

– Этого медведя мой бывший муж подарил старшему сыну. Я хотела отдать его в чистку, но закрутилась и оставила на чердаке.

– Кто-то, – Кригер выражался очень осторожно, – поджег медведя, открыл чердачное окно – возможно, в обратном порядке – и ушел, не закрыв дверь. Получилась отличная тяга… с одной стороны, а с другой – дымоуловители среагировали быстро, как только повалил дым. Вы обычно держите дверь чердака закрытой?

– И даже запертой, – мрачно подтвердила Этери.

– А ключи где хранятся?

– Нигде, торчат в замке снаружи.

– Позвольте… – Кригер прошел к выходу, заглянул за дверь и увидел торчащий в замке ключ. Он осторожно вынул ключ, держа его за ребро головки, и тоже упаковал в полиэтиленовый пакет. – Я дам вам расписку и ключ верну после экспертизы.

– Не нужно, – отказалась Этери. – Все равно я тут ремонт сделаю, и дверь сменю, и ключ. Не нужно экспертизы, я не хочу, чтобы у моего сына брали отпечатки пальцев.

– Вы подтверждаете, что это он?

– Я еще ничего не знаю, меня не было дома. Позвольте мне с ним поговорить.

– Нельзя, я должен сам. Сколько ему лет?

– Девять. Пожалуйста, я вас очень прошу, позвольте мне, – повторила Этери.

– По протоколу мне полагается проводить опрос. Но вы можете присутствовать. Толя, ты подтверждаешь, что возгорание ликвидировано?

– Под протокол, – кивнул Анатолий Поздняков.

– Идемте вниз.

Глава 4

Стоило им выйти из дома, как прямо к Этери бросился длинноволосый, потасканного вида парень с камерой.

– Улыбочку! Два слова для прессы! Это был поджог? Кто мог поджечь ваш дом? А этот синяк? Вас избил муж? Это правда? – При этом он непрерывно щелкал камерой.

Этери замерла. От гостевого домика к ней уже бежал охранник-водитель Игорь, а от ворот – второй охранник, Аслан. Аслан успел первым.

– Заберите у него камеру, – холодно приказала Этери. – Как он сюда попал? Кто его впустил?

– Извините, Этери Авессаломовна. – Дагестанец Аслан, мастер спорта по вольной борьбе, ловким борцовским приемом скрутил длинноволосого, а подбежавший Игорь отнял у него камеру. – Тот пожарный впустил. – Аслан мотнул головой в сторону начальника пожарной бригады. – Он же его и вызвал, я слышал.

– Мы должны сотрудничать с прессой! Нас начальство обязывает! – ехидно заявил начальник пожарной бригады.

– Ладно. – Улыбка Этери напоминала лезвие бритвы. – Я вам покажу сотрудничество с прессой. Выговора мало? Устрою неполное служебное соответствие.

– Да ты, б…

– Отстранение на месяц, – опередила его Этери, не дав выговорить ругательство. – Еще слово – и будет два.

Он заткнулся.

– Вы свою работу закончили? Уходите, это частная территория.

Пожарные торопливо сворачивали оборудование. Анатолий Поздняков на прощание кивнул Этери, и она улыбнулась ему в ответ.

– Игорь, дайте мне камеру, пожалуйста.

– Камера казенная! – надрывался патлатый, тщетно пытаясь высвободиться из двойного захвата, которым его держал Аслан.

– А на какое издание вы работаете? – невозмутимо спросила Этери.

– Я… я стрингер.

– То есть продаете тому, кто купит. Это называется «папарацци». Камеру я вам верну, только уничтожу снимки.

– Эй, там архив! – завопил папарацци.

Но Этери мстительно выбрала опцию «стереть все» и нажала на кнопку.

– Нечего тут шакалить. Аслан, Игорь, – приказала она, передавая охраннику камеру, – выведите его за ограду и отдайте камеру только на дороге. Проводите пожарных, проследите, чтоб никого не осталось. А сами сразу назад и заприте ворота. Еще раз увижу, – предупредила она фотографа, – ток по ограде пропущу. Идемте в дом, – пригласила Этери Кригера, но оказалось, что это еще не конец. Шоу продолжилось.

У ворот послышалась какая-то возня, шум, и на подъездной дорожке показалась женщина. Она бежала к дому, а следом за ней бежал Игорь. Впрочем, он уже не пытался ее остановить, и Этери поняла – почему. Даже одним глазом при свете фонаря она узнала свою соседку по поселку.

– Извините, Этери Авессаломовна, – проговорил запыхавшийся охранник. – Проскочила мимо меня, пока мы фотографа выпроваживали.

– Ничего, вы не виноваты, – простила Этери и повернулась к соседке: – Я вас слушаю, Жанна Федоровна. Только поскорее, меня человек ждет.

– Так больше продолжаться не может! – выпалила Жанна Федоровна. – От вас одно беспокойство. То муж вас бьет, то вот теперь пожар, журналисты понаехали, не поселок, а проходной двор!

– И что вы предлагаете? – холодно спросила Этери.

– Мы соберем собрание и поставим вопрос о выселении, – авторитетно заявила Жанна Федоровна.

– А-а… Ну-ну, – с напускным спокойствием протянула Этери, хотя внутри у нее вот-вот грозила лопнуть натянутая струна. – Что ж, собирайте собрание. – Она нарочно подчеркнула голосом тавтологию. – Только не забудьте, что это частное владение. И не стоит одного прощелыгу называть «журналистами».

– Одного… – Слово «прощелыга» явно оказалось не по зубам Жанне Федоровне. – Да вы поглядите, что у вас за воротами творится! С телевидения приехали! Уже просились на наш участок, чтоб оттуда снимать!

– Ну пойдите дайте им интервью, – все так же вежливо предложила Этери, чувствуя, как в душе закипает бесшабашное веселье. – Жанна Федоровна, мы с вами до сих пор жили вполне мирно…

– Да, пока вы с мужем не разводились, – огрызнулась Жанна Федоровна.

– Но если не хотите по-хорошему, – плавно продолжила Этери, – я могу выйти к журналистам и рассказать, что это ваш муж поставлял ГИБДД муляжи вместо камер наблюдения.

Владимир Андрианович Кригер был всего лишь пожарным инспектором, но, как ни назови, в душе он был следователем. Он весь подобрался при этих словах Этери и стал похож на гончую, почуявшую лисицу. Жанна Федоровна заметила, как он насторожился, повернулась, взмахнув полами элегантной короткой дубленки, и двинулась обратным ходом к воротам.

– Проводите ее, Игорь, – распорядилась Этери. – Больше никого не впускать. Возвращайтесь в дом и Аслану скажите, чтоб не маячил у ворот. Отбой. Хватит с нас приключений на сегодня. Пожарные уехали?

– Так точно.

– Отключите, пожалуй, домофон, а то журналюги трезвонить начнут.

– Есть, – браво отозвался Игорь.


Этери и Кригер вместе прошли к гостевому коттеджу.

– Извините, вы точно знаете… насчет муляжей? – поинтересовался Кригер.

Этери на ходу стащила с головы надоевший платок-тюрбан. Все равно он ни черта не маскировал.

– Вы же видели, как она побежала? Конечно, ее муж действовал не один, это была большая афера…

– Но дело быстро замяли, – вставил Кригер.

– Да, потому что замешаны влиятельные лица. Решили спустить на тормозах, а то полетело бы много голов. И все они живут здесь, – добавила Этери. – Вы не знали? – спросила она, перехватив его удивленный взгляд. – Это легенда – будто на Рублевке живут бизнесмены. На Рублевке живут в основном чиновники.

– Честно говоря, я здесь в первый раз, – признался Кригер. – Здесь пожаров не бывает. Но ваш муж был бизнесменом, – уточнил он.

– Почему «был»? Он и сейчас бизнесмен. Только он мне больше не муж.

Они добрались до гостевого домика, тоже представлявшего собой внушительное строение, и вошли внутрь.

Практически весь первый этаж гостевого дома занимала так называемая «жилая комната»: загибающаяся под прямым углом комбинация гостиной и столовой со встроенной кухней. Именно эту столовую-гостиную Катя Лобанова в прошлом году по просьбе Этери оформила шторами вишневого бархата и ситцевыми чехлами на диванах и креслах, бордовыми в цветочек. Стены были оклеены фактурными обоями, напоминающими джутовую мешковину, светильники стилизованы под керосиновые лампы, кухонная секция отделана натуральной древесиной золотистого цвета. Получилось веселое и уютное помещение в стиле «кантри».

Здесь Этери и собрала «подозреваемых», как она мысленно их окрестила.

Кригер дотошно опросил всех: экономку Валентину Петровну, величественную, плохо говорившую по-русски грузинскую повариху Дареджан Ираклиевну, вторую горничную Мадину и обоих охранников, хотя Игорь весь день возил хозяйку и видеть ничего не мог.

Валентина Петровна и горничная показали, что когда включились детекторы дыма, они обе первым делом побежали на кухню, думали, там горит. Но Дареджан Ираклиевна сказала, что в кухне все в порядке, зато в холле они почувствовали сквозняк и увидели дым. Вызвали пожарных. Нет, на чердак не поднимались, видели, что дым валит оттуда. Побежали двери закрывать на первом и на втором этаже, детей уводить подальше. На чердак в этот день вообще не поднимались, незачем было. Когда в последний раз? Женщины переглянулись. Когда Левану Лаврентьевичу вещи собирали, то есть недели три назад. Да, медведь-панда был там, на месте.

– А сегодня, когда загорелось, где были дети? – спросил Кригер.

Опять экономка и горничная переглянулись.

– На улице оба были, с собаками играли.

– Мне нужно поговорить с вашим старшим сыном, – решительно заявил Кригер, обращаясь к Этери.

– Идите к себе, – отпустила Этери экономку, повариху, горничную и охранников. – Спасибо вам за все. Подождите минутку, – попросила она Кригера, а сама заглянула в единственную на первом этаже спальню, где сидели, дожидаясь своей очереди, Сандро и Нико. Младший сын играл во что-то на нетбуке, старший, подавленный и мрачный, просто смотрел в пол.

– Сандрик, выйди на минутку, мне нужно с тобой поговорить.

Он вышел, по-прежнему изучая носки красных с белым кроссовочек, словно это было бог весть какое чудо.

– Это ты поджег медведя? – спросила Этери.

Сандрик не ответил. Любопытный Никушка оставил нетбук и пришел послушать, но остановился в дверях гостиной.

– Зачем ты это сделал? – продолжала Этери. – Зачем ты поджег своего любимого мишку? Зачем ты устроил пожар?

По щеке Сандрика заскользила слеза. За ней другая.

– Я не хотел… Я только хотел, чтобы папа вернулся.

– Позвольте мне, – попросил Кригер неожиданно мягко. – Александр, да? Можно я буду звать тебя Сашей? Ты пошел на чердак, Саша. Зачем?

– Хотел взять моего мишку. Я соскучился.

– А где ты взял зажигалку?

– Прямо там, на чердаке. Она там лежала.

– Значит, когда ты шел на чердак, ты еще не думал об огне?

– Нет. Я хотел взять моего мишку. А потом увидел зажигалку. На подоконнике. Подоконник узкий, там кроме зажигалки ничего и не поместится…

– Понятно. Ты взял зажигалку и открыл окно. Зачем ты открыл окно?

– Не знаю. Просто так.

– Сандрик, говори правду, – строго велела Этери.

– Мам, я правда не знаю! Просто открыл, и все. Я думал… огонь скорее заметят.

– Ты увидел зажигалку и решил поджечь медведя, так?

– Я не думал, что будет так страшно, – всхлипнул Сандрик. – Я только хотел, чтобы папа вернулся. А потом испугался и убежал. Вы меня в тюрьму посадите?

Этери решительно притянула сына к себе.

– Никто тебя в тюрьму не посадит, ты еще маленький. Но я на тебя ужасно сержусь, так и знай. Ты о брате подумал? О Валентине Петровне? О Леди и Лорде? Ты хотел, чтобы они все сгорели?

– Нет! Нет! Никушка с Леди и Лордом во дворе гулял, я его в окно видел. Я тоже побежал на двор.

– Но никому ничего не сказал.

– Я испугался.

Сандрик разревелся всерьез. Этери тихонько укачивала его, как маленького, гладила по голове, перебирая густые черные волосы.

– Не надо, сынок. Не надо плакать. Мне тоже больно, но смотри, я же не плачу! Надо привыкать. Запомни: так ты папу не вернешь.

Он оторвался от нее, заглянул ей в лицо зареванными черными глазищами.

– А как?

– Не знаю. Надо ждать. Может, ему надоест та другая тетя, и он к нам вернется.

«Только не знаю, захочу ли я его принять», – добавила Этери мысленно. Ей казалось, что нет, уже не захочет. Разве что ради детей…

– Простите, – обратилась она к Кригеру, – вы закончили свое расследование? Мне нужно покормить детей и уложить спать.

– Вам следует показать ребенка психиатру.

Этери гневно выпрямилась, но заговорила внешне спокойно:

– Сандрик, иди поиграй с Никушкой. – Когда за мальчиками закрылась дверь, она повернулась к Кригеру. – Мой сын – не сумасшедший и не поджигатель. Просто у него сейчас трудный период. Вы же слышали, его отец нас бросил. А ему всего девять лет.

– И все-таки я бы вам очень советовал.

Этери поднялась, давая понять, что разговор окончен. Кригер остался сидеть.

– Откуда на чердаке могла взяться зажигалка? Вы там курили?

Этери тоже пришлось сесть. Она вымоталась за этот нескончаемый день, ее ноги не держали. Да и разговаривать легче, когда смотришь в глаза собеседнику.

– Нет, не курила. Могла закурить на пороге, уже спускаясь. Могла просто случайно зажигалку обронить: мы ж вещи носили, а на полу ковролин. Она упала, а я и не услышала. А может, она выпала даже не в тот раз. Я могла ее и раньше уронить, когда летнюю одежду прятала на чердаке.

– Но зажигалка, согласно показаниям вашего сына, лежала на подоконнике. Это далеко от двери, другой конец чердака.

– Значит, ее кто-то нашел, Валентина Петровна или Дана… Богдана Нерадько. Мы несколько ходок делали. – Этери стала вспоминать. – Скорее всего, Богдана. Валентина Петровна отдала бы мне. А почему это так важно?

– А вы представьте себе картину: сбитый с толку мальчик, тоскующий по отцу, поднимается на чердак за своей игрушкой. А на подоконнике лежит ярко-желтая зажигалка. По-моему, это прямое приглашение.

– Ну тогда это моя вина. Это я курю, это я потеряла зажигалку. Мне бы очень хотелось обвинить во всем Богдану Нерадько, но…

– Она действовала неумышленно, – подсказал Кригер.

– Верно.

Этери вспомнила, как накануне выгнала Дану со словами: «Ей волю дай, она, того гляди, дом подожжет». А Сандрик стоял в дверях. Выходит, она же сама ему и подсказала… Мысль заронила… Рассказать Кригеру? Нет, какой в этом смысл? Он еще, не дай бог, уверится, что ее сын и впрямь злостный поджигатель! Хотя дядька вроде неплохой…

Кригер между тем задал следующий вопрос:

– Ваш дом застрахован?

– Разумеется.

– Простите, я уже спрашивал, – спохватился Кригер. – А в какой компании?

Этери назвала компанию.

– Вы не сможете получить страховку, это не страховой случай.

– Я не буду просить страховку.

– Где ваш полис? Я должен написать отчет и послать в компанию.

– Я не могу сейчас искать полис, он остался в доме. Извините, у меня просто нет сил еще раз туда идти. Оставьте мне свои координаты, я перешлю вам номер полиса. Только завтра, хорошо?

– Хорошо. Все-таки послушайтесь моего совета: покажите сына врачу.

Этери промолчала.


Она проводила Кригера до выхода, приказала охранникам выпустить его, запереть ворота и отключить домофон. Надо пойти покормить и уложить детей. Ее так и тянуло присесть, а еще лучше прилечь на диван хоть на минутку, но она знала: стоит ей лечь, и она уже не встанет до утра.

Подал голос ее сотовый. Неужели опять эта стерва Жанна Федоровна или еще кто-то из соседей? Этери взглянула на определитель. Катя.

– Да, Катюня.

– Фира, что у тебя случилось? Почему домофон не работает?

– Я его отключила. А ты где? – насторожилась Этери.

– Я тут, за воротами.

Этери хотела сказать, что у нее нет сил, что голова раскалывается… Нет, Катя – это хорошо. На Катю всегда можно положиться. Она и поддержит, и развеселит, и головную боль снимет лучше любой таблетки.

– Сейчас открою. Там кроме тебя никого нет?

– Да нет, тут полно всяких, но милиция всех разгоняет.

– Милиция? Это хорошо, – обрадовалась Этери. – Сейчас, погоди минутку.

Она вызвала охранников и велела открыть Кате Лобановой, но больше никого не пропускать, а Катю провести прямо в гостевой коттедж.

И вскоре Катя появилась. За ней шел водитель, груженый, как караван верблюдов.

– Что это? – растерялась Этери.

– Я пирогов напекла и притаранила танкер мороженого. Думала, будем себя жалеть. А что у тебя случилось?

– Долго рассказывать. Давай сперва поедим. У меня еще звери не кормлены. Эй, братва! – позвала Этери. – А ну руки мыть!

– У вас бульона не найдется? – спросила Катя, пока водитель сгружал сумки в столовой.

– Сейчас узнаем. – Этери деловито набрала номер пристройки, которую в шутку называла «хозблоком». – Валентина Петровна, мальчиков давно пора кормить…

– Уже несу, – хлопотливо ответила Валентина Петровна, не дав хозяйке договорить.

– А у нас бульона нет? Катя приехала, пирогов привезла.

– Как не быть? – Экономка даже как будто обиделась. – Мадина, захвати бульону.

– Так, мороженое пока в морозильник, – распорядилась Катя. – Пироги не трогать, они в термосумке, пусть будут горяченькие.

Мальчишки окружили ее. Там, где тетя Катя, там всегда вкусно и весело.

– А с чем пироги?

– С мясом, с капустой, с грибами и с рыбой. Весь набор.

– Я с рыбой не люблю, – насупился Сандрик.

– Ну и не ешь, нам больше останется.

Пришли Валентина Петровна с Мадиной, принесли ужин.

– Где бы нам раздобыть больших чашек для бульона? – спросила Катя.

– Сейчас не до чашек, – покачала головой Этери. – У нас ведь пожар был…

– Ну и ладно, поедим из тарелок, – беспечно отмахнулась Катя. – Валентина Петровна, водителя моего покормите, пожалуйста.

– Все сделаю, Катенька, не беспокойтесь. Как хорошо, что вы приехали, – шепнула ей Валентина Петровна. – Побудьте с ней. Ой, а на десерт у нас ничего нет!

– Я мороженое привезла, – успокоила ее Катя. – Хотите, вам тоже дам? Там на всех хватит.

– Спасибо, нам не надо. Побудьте с ней, – повторила Валентина Петровна и ушла вместе с Мадиной.

– Руки все вымыли? – с шутливой грозностью спросила Катя.

– Я еще не вымыла, – отозвалась Этери. – Да и ты сама, если на то пошло.

– Давай ты первая. А я могу и здесь, в кухне.

Катя все знала в этой кухне, которую по просьбе Этери спроектировала сама. Она вымыла руки, нашла тарелки и приборы, накрыла на стол. На плите тем временем подогрелся бульон. Из ванной вернулась Этери.

– Я суп не хочу, – закапризничал Никушка. – Суп на ужин не едят.

– Это не суп, – тут же нашлась Катя. – Это называется «консоме с пирожком». Может, ты и пирожка не хочешь? – прищурилась она лукаво.

– Пирожка хочу.

– Тогда ешь с консоме.

Катя открыла термосумку, вытащила пироги – четыре огромные, лоснящиеся тюленьими боками кулебяки – и принялась нарезать их щедрыми ломтями.

– Вот у меня так не получается, – вздохнула Этери. – Сколько раз пыталась по твоему рецепту – не выходит.

– Мы как-нибудь вместе испечем, – примирительно предложила Катя. – Дело ж не только в том, сколько чего класть. Может, ты не вымешиваешь, как надо… Может, ты миксером, а тесто любит теплую человеческую руку. Это моя мама всегда так говорит. Вот я попробовала испечь мамины эклеры – так у меня в первый раз ничего не вышло. Мама все меня стращала, чтоб я тесто не передержала на огне. В результате я недодержала. Вбухала десяток яиц, а оно все равно жидкое. Ревела белугой. Хотела, называется, маме сюрприз сделать.

Этери понимающе улыбнулась. Катина мама была великой кулинаркой, как, впрочем, и мама самой Этери. Обе принадлежали еще к тому поколению женщин, которые умеют солить грибы, вымачивать бруснику, делать фаршированную рыбу, печь настоящую сдобу, знают, зачем отделять белок от желтка и многие другие секреты домашней кухни. Дочери старались по мере сил перенимать у них эти секреты.


Впервые за долгое время Этери поела с аппетитом. Мальчишки уписывали пироги за обе щеки, Сандрик забыл, что он не любит с рыбой. Съели и «консоме с пирожком», и приготовленного Дареджан Ираклиевной цыпленка, и салат, и лобио.

– А какое мороженое? – спросила Этери.

– Я же знаю, ты сливочное не любишь, – засмеялась Катя. – Есть шоколадное, есть банановый десерт, есть фисташковое.

– Мне – банановое, – выскочил вперед Никушка.

– Получай. – Катя собрала тарелки со стола, сунула их в посудомоечную машину, расставила десертные. – А тебе какого, Сандрик?

– Мне с орехами.

– Как скажешь. – Катя положила ему фисташкового мороженого. – И я с тобой за компанию.

– А почему оно зеленое? – спросил Никушка.

– Что ты понимаешь, малышня! – накинулся на него старший брат.

– А ну-ка тихо! – прикрикнула на них Этери. – А то никто ничего не получит. Кроме трепки.

Мальчики тотчас же уткнулись носами в тарелки и заработали ложками.

Этери позвонила Валентине Петровне.

– Можете найти мальчикам смену одежды? Я уложу их здесь. Да, и ранцы захватите, пожалуйста, завтра же в школу… И собачий корм, и миски. Сейчас я вас покормлю, ребятки, – обратилась Этери к черным островам, тотчас же ожившим в ожидании еды.

Валентина Петровна опять пришла вместе с Мадиной.

– Поели? Вот и хорошо, – обрадовалась она. – Я сама их уложу, Этери Авессаломовна. Искупаю и уложу. Ой, а уроки-то на завтра?

– Да уж какие теперь уроки, – криво усмехнулась Этери. – Ничего, на первый раз прощается, а второго, надеюсь, не будет.

– Сандро, Нико, идемте со мной, – позвала Валентина Петровна и увела мальчиков наверх.

– Мам? – оглянулся по дороге Сандрик.

– Иди, милый, ложись, слушайся Валентину Петровну, я потом поднимусь, пожелаю вам обоим спокойной ночи.


– Ну рассказывай, – попросила Катя, когда подруги остались одни.

– Сперва ты мне скажи: что тебя надоумило вот так вдруг приехать? Да еще с пирогами? – Этери положила себе на блюдце любимого шоколадного мороженого. – Как ты узнала про пожар?

– Я не знала про пожар. Я утром что-то смотрела по Интернету, увидела баннер: «Леван Джавахадзе избил жену». Кликнула…

– Можешь не продолжать, – мрачно перебила Этери. – Это все моя бывшая горничная, Дана. Надо было раньше ее уволить, она вечно шпионила и сплетничала.

– А что все-таки случилось? – спросила Катя. – Ты у врача была?

– Нет еще, не до того было. Я заставила Левана сказать мальчикам, что он уходит. Он разозлился, мы с ним ругались, и он задел меня по лицу, когда одевался. А Дана увидела и…

– Задел? – переспросила Катя. – Ты уверена, что он не нарочно?

– Ни в чем я не уверена! Но… он никогда меня раньше не бил.

– Сходи к Софье Михайловне, поговори с ней, – посоветовала Катя.

– Я что, так и буду каждый день к ней шастать? Из-за каждого чиха? – рассердилась Этери.

– Это не чих. Это серьезное дело. Давай ей позвоним. Давай я сама позвоню.

– Не надо, – отказалась Этери. – Я и так чувствую себя полной дурой.

– Фирочка, ты вовсе не дура. И ты ни в чем не виновата. Давай с ней посоветуемся.

– Ничего уже не исправишь, – упрямилась Этери. – О чем советоваться?

– Она точно скажет, нарочно или не нарочно.

– Ну, допустим, нарочно. Ну и что? Дальше что?

– Фира, ты что, не понимаешь? Тогда тебе нельзя с ним больше встречаться! Мало ли что ему еще в голову взбредет? Да, а дети? Детей же надо беречь!

Этери задумалась.

– Тут бояться нечего. Он сам не рвется встречаться с детьми. Только и думает, что о своей золотуське.

– Ты говорила, это она зовет его золотуськой.

– А не один ли хрен? – скривилась Этери. – Я хотела ему про пожар рассказать, а теперь не буду.

– Расскажи мне.

– Пошли покурим, – предложила Этери.

– Ладно.

Катя покорно поднялась из-за стола. Ей хотелось сказать, что Этери слишком много курит, но она это уже говорила и теперь решила промолчать. Они вышли на крыльцо. В большом доме были отапливаемые веранды и балконы, а вот в гостевом не было. Пришлось одеться.

Этери рассказала, как Сандрик устроил пожар, как бригадир ей назло заливал дом водой и как она позвонила министру.

– Ну, Фирка, ты даешь! – восхитилась Катя. – От тебя умереть можно.

– Ловим кайф, где можем, – мрачно пошутила Этери. – Вот только не знаю, говорить Левану или нет.

– Ты же хотела не говорить…

– А вдруг это против меня обернется? – неожиданно зло ответила Этери. – Вдруг он потом меня попрекнет, что я ему вовремя не сказала? Я тут знаешь о чем подумала? Попрошу адвоката. Я сегодня у него была, доверенность оформила. Он мне ужасно понравился. Ты его знаешь, это Понизовский.

– Да, я его знаю. Он был душеприказчиком Голощапова, помогал Герману в права наследства вступить. Он очень толковый и знающий, – подтвердила Катя. – И что ты придумала?

– Я его попрошу. Ну, сказать Левану про пожар. Завтра же суд, они там встретятся. Пусть он скажет.

– Это мысль, – одобрила Катя. – Позвони ему.

– Сейчас позвоню. Я еще кое о чем попросить хочу. Он мне предлагал больше денег с Левана стребовать за этот фингал, а я отказалась.

– А теперь передумала?

– А теперь передумала. Пусть платит, раз он больше ни на что не годен. Мне пожарный инспектор сказал, что я страховку не получу, потому что Сандрик поджег. Скажу тебе честно… – Этери глубоко вздохнула и затушила сигариллу. – Пошли в дом. Да, так вот. Скажу тебе честно, я этот дом не люблю. И никогда не любила, только сама себе не признавалась. Я его, конечно, отремонтирую, но мне хотелось бы его продать. Он слишком велик. У меня сил нет бродить по этим хоромам.

– Это потому, что ни черта не ешь, – вставила Катя.

– Как это я не ем? А пироги? Кстати, я еще мороженого хочу.

– Ну это запросто. Но сначала позвони Понизовскому. А я пока тарелки достану.

Этери позвонила.

– Павел Михайлович, прошу прощения за беспокойство. Это Этери Элиава. Вы мне советовали взять с мужа денег побольше…

– Но вы отказались. А теперь передумали?

– Да, передумала. Я от вас приехала, а в доме пожар. Мой сын поджег, чтобы папа вернулся. Вы можете ему завтра передать?

– Конечно.

– Просто скажите, что так и так… Хочу, чтобы он был в курсе. Чтобы ко мне никаких претензий, – продолжала Этери. – Но сама я звонить ему не хочу. Страховку за дом я не получу, это не страховой случай…

– Я могу это оспорить, – предложил Понизовский. – Ваш сын недееспособен. Ему сколько лет?

– Девять. Но у меня сил нет – судиться еще и со страховой компанией, я лучше возьму эти деньги с Левана. Он отдал мне семнадцать процентов акций, а я хочу двадцать пять. Пусть у меня будет блокирующий пакет. Скажите ему, что я доверенность выдам, пусть управляет, я вмешиваться не буду, но деньги пусть мне идут.

– Безотзывную доверенность? – быстро спросил адвокат.

Этери впервые слышала, что доверенности бывают безотзывными, но сразу поняла, что это такое.

– Нет. Вы ему просто не говорите, не уточняйте. Скорее всего, он сам и не спросит. Ему не до того, у него свадьба на носу, а еще развод не оформлен. Время поджимает, понимаете?

– Я понимаю, но, Этери, он в суде будет не один, наверняка с адвокатом, а уж адвокат сразу смекнет, что доверенность может стать оружием в ваших руках. Ладно, я понял, сделаю что смогу.

– Просто пригрозите ему, что иначе я не дам развода и будем мы потом сто лет тахту пилить. Он пойдет на сделку.

Понизовский тихонько рассмеялся: похоже, его позабавило, что клиентка дает ему советы.

– Хорошо, я постараюсь. Держитесь. Вам есть где жить?

– Да, у нас гостевой дом есть. Спасибо. Ну вот, дело сделано, – объявила Этери, отключив связь.

– Теперь позвони Софье Михайловне.

– Вот пристала! Нет, теперь я мороженого поем.

Со второго этажа спустилась экономка.

– Легли? – спросила Этери.

– Легли, – подтвердила Валентина Петровна.

– Сейчас я к ним поднимусь. Катюнь, поставь пока мою порцию в холодильник.

Глава 5

Этери поднялась попрощаться с сыновьями. Зашла сперва к Никушке, зная, что с Сандриком придется объясняться. Поцеловала сына, перекрестила…

– Спи, мой родной. Тебе тут удобно? Не холодно?

– Нет… Мам, а что теперь будет? Мы здесь будем жить?

– Это ненадолго, Никушенька, мы себе другой дом найдем. Уютный, веселый…

– А наш дом?

– Его ремонтировать надо. Спи. Завтра в школу.

Она вышла, ступая легко и бесшумно, и заглянула к Сандрику. Как и накануне, он плакал.

– Мам, прости меня.

Этери присела на кровать и обняла его.

– Все хорошо, Сандрик, все хорошо.

– Ты не сердишься?

– Нет, больше не сержусь.

– Я уроки не сделал.

– Ничего, я тебе записку в школу дам, что у нас пожар был. Спи. Но никогда больше так не делай, договорились?

– Я больше не буду. Я только хотел, чтобы папа вернулся.

– Запомни, Сандрик: так ты его не вернешь.

– А как? А если я заболею жутко-жутко?

– Нет, ты лучше будь здоровым, хорошо? Если ты заболеешь жутко-жутко, кто будет мне помогать? Кто будет меня защищать? Думаешь, можно заболеть жутко-жутко, а когда папа вернется, сразу поправиться? Так не бывает. Не шути такими вещами.

И его тоже Этери укрыла поплотнее, поцеловала и перекрестила.

– Будь умницей. Будь моим хорошим мальчиком. Спи.

Она тихонько вышла из спальни и спустилась вниз. Катя упаковывала для Валентины Петровны остатки пирогов.

– Они уже остыли, но можно в микроволновке разогреть.

– Хорошо. Я вам сумку обратно принесу, – пообещала на прощание экономка.

– Отдайте водителю. Как там мальчики, Фира?

– Надеюсь, спят.

Этери села и машинально потянулась за куревом.

– Ты же хотела мороженого!

– Ладно, давай его сюда.

– Я тебе музыкальный презент привезла, – объявила Катя. – Но отдам, только когда позвонишь Софье Михайловне.

– Во вредина! – вздохнула Этери. Она доела мороженое и набрала номер. – Говори сама, я не знаю, что говорить. – И она протянула айфон Кате.

– Софья Михайловна, добрый вечер! Это Катя Лобанова. Извините за беспокойство. Софья Михайловна, я опять по поводу Этери, помните ее? Вчера муж ее ударил. Она говорит, нечаянно, но я не верю. А сегодня ее сын устроил пожар. Папу хотел вернуть. Софья Михайловна, мне кажется, ей надо с вами посоветоваться. Да, даю трубку.

И Катя вернула телефон Этери.

– Софья Михайловна, я прошу прощения, – заговорила Этери, – но это может подождать до следующего четверга. Не хочу лишний раз показываться на людях с синяком под глазом.

– Приходите ко мне завтра, – предложила Софья Михайловна. – Но не в приемную, а в женский приют. Я там три раза в неделю бываю, и завтра – как раз такой день.

– Женский приют? – переспросила Этери.

– Да, есть такой приют для жертв домашнего насилия – «Не верь, не бойся, не прощай». Я там консультирую, веду групповую терапию. Приезжайте смело, там никого не удивит синяк под глазом. К полудню сможете?

Этери кинулась было объяснять, что у нее был пожар в доме, куча дел, надо картины вывезти, надо ремонтников найти, но осеклась на полуслове. Вывезти картины она успеет. Найти ремонтников – тоже не вопрос. Если уж эта женщина отнеслась к ней с таким вниманием и принимает ее проблемы близко к сердцу, надо быть благодарной. Что ж, можно считать, теперь она тоже жертва домашнего насилия.

– Я приеду, – сказала она в трубку.

– Я вам адрес перешлю эсэмэской, хорошо?

Этери вспомнила уютную кругленькую старушку и улыбнулась. Ее собственная мать лет на пятнадцать моложе, но терпеть не может всякую современную технику, боится компьютеров и сотовых телефонов, всего, что с кнопками. Любимая присказка: «Дай мне умереть в двадцатом веке!» А Софья Михайловна… надо же, какая продвинутая!

– Хорошо, спасибо. Я буду к полудню. – Отключив связь, Этери повернулась к Кате. – Ну где там твой музыкальный презент? Только я курить хочу.

– Пошли во двор, – покорно согласилась Катя, доставая миниатюрный плеер.

Опять пришлось одеться. На крыльце подруги взяли по наушнику. Этери закурила, а Катя включила плеер. Первой шла песня Рэя Чарльза «Пошел вон, Джек». Этери прыснула со смеху, услышав, как женщина выпроваживает своего никчемного дружка, а он умоляет его не прогонять.

– Класс! – сказала она, отсмеявшись. – А дальше?

– Сейчас услышишь.

Вторым номером композиции был суперхит Глории Гейнор «Я выживу». Опять женщина прогоняет неверного возлюбленного, вздумавшего было заглянуть на огонек по старой памяти. Опять в десятку.

– Ну, Катька, ну спасибо!

– Погоди, есть еще и третий номер.

Третьим номером была песня Эрты Китт «Я все еще здесь». Женщина, прошедшая огонь и воду, рассказывает, как она выстояла.

– Вмастила! – кивнула Этери, выслушав песню. – Я только сегодня вспоминала Эрту Китт.

– В какой связи? – заинтересовалась Катя.

– Слушай, мне надо в дом сходить, посмотреть, как там дела, и вещи взять. Пойдешь со мной?

– Конечно, пойду!

– А я по дороге расскажу. Нет, давай сперва еще разок послушаем.

– Давай.

И женщины направились к дому, приплясывая на ходу, как школьницы, раскачиваясь в такт и азартно подпевая Рэю Чарльзу:

Пошел вон, Джек,

И больше сюда ни ногой.

Ни ногой, ни ногой, ни ногой, ни ногой!

Пошел вон, Джек,

И больше сюда ни ногой.

– Супер! – Этери с трудом перевела дух. – А Эрту Китт я вспомнила, потому что она в аварию попала как раз перед премьерой. Здорово долбанулась и глаз повредила. Но не растерялась, напялила тюрбан, да так, чтоб глаз прикрывал. Вот и я так сегодня проездила целый день.

Они прошлись по дому. В холле еще чувствовалась сырость, хотя пожарные откачали воду. Но дым и копоть стояли повсюду, в горле першило. Этери начала открывать окна, устраивать сквозняки. Поднялась на второй этаж, взяла себе чистую одежду, обувь, косметику. Катя помогла ей все упаковать в большую дорожную сумку.

– Послушай, – начала она нерешительно, – ты не хочешь на время переехать с детьми в дом Голощапова?

Голощапов, покойный тесть ее мужа Германа Ланге, скончался скоропостижно, но перед смертью успел отписать зятю все свое имущество, включая дом.

– Я думала, вы его продали, – удивленно обернулась к ней Этери.

– Нет, еще не продали. Столько возни было с этим наследством, да и в силу оно вступило только через полгода… И потом, ты же знаешь, Германа подозревали в убийстве Фраермана…

– Ничего глупее придумать невозможно! – взорвалась Этери.

Депутат Госдумы Леонид Яковлевич Фраерман начинал когда-то правой рукой Голощапова. Долгое время они были компаньонами в бизнесе. Потом между ними пробежала кошка, а вскоре после смерти Голощапова кто-то всадил пулю в голову Фраерману. Случилось это в так называемом катране – подпольном казино. Стреляли с глушителем, никто ничего не слышал и не видел, камер наблюдения в катране, понятное дело, нет. Убийство явно заказное. Германа Ланге таскали на допросы, а он из благородства молчал, хотя был уверен, что это дело рук его покойного тестя. К счастью, следователи сами разобрались, что он непричастен, но крови попортили изрядно.

Фраерман многим дорогу перешел, нажил немало врагов и помимо Германа. С таким же успехом можно было подозревать кого угодно. Следствие переключилось на других фигурантов, но шло не слишком активно: все поняли, что это глухой висяк, концов не найти. Голощапов обеспечил себе самое надежное в мире алиби: ушел в мир иной незадолго до убийства.

– Потом Лизочка родилась, не до того было, – продолжала Катя. – Да мы и не спешили, это же не горит… Ой, прости.

– Ничего, – улыбнулась Этери. – Нечаянные каламбуры, они, знаешь, самые смешные. Спасибо тебе, но мы, пожалуй, здесь останемся, в гостевом домике поживем. А этот дом… У меня к нему душа не лежит. Я его отремонтирую и продам.

– А жить где будешь?

Этери отмахнулась.

– Новое что-нибудь подыщу или построю. Но придется здесь, на Рублевке, мальчики здесь в школу ходят, я не хочу их дергать. Ничего, я что-нибудь найду. Идем.

И они двинулись в обратный путь под ту же веселую и ритмичную песенку Рэя Чарльза.

– Как здорово, – заметила Этери. – Мне до смерти надоело разыгрывать «Богатые тоже плачут». Так хотелось почувствовать себя нормально! Спасибо, Катька!

– Не за что.

Подруги оставили сумку, которую несли вместе, держа каждая за одну ручку, в столовой-гостиной, после чего Этери опять взялась за сигариллы.

– Не делай такое лицо. Знаешь, как курить хочется!

– Да я молчу, – вздохнула Катя. – Мне, пожалуй, пора.

– Слушай, переночуй у меня, – предложила Этери. – Места полно. Куда переться на ночь глядя?

– Ничего, водитель отвезет.

– Да, – спохватилась Этери уже на крыльце, – а чего ты с водителем? Ты же сама водишь!

Когда-то, еще при первом муже, Катя получила права, и Алик купил ей «Жигули», но их угнали в первую же ночь. С тех пор Кате так и не довелось сесть за руль. Выйдя замуж за Германа, она вновь сдала на права, у нее теперь была своя машина, причем отнюдь не «Жигули».

– Понимаешь, я… временно беременна, а Герман совсем с ума сошел. Ему дай волю, он бы меня в портшезе носил.

– Запряженном шестью симпатичными мулатами, – понимающе кивнула Этери. – А ты не поторопилась?

– У меня все нормально, цикл восстановился, – ответила Катя. – Я даже рада, что они будут погодками. Ужасно хочется родить Герману сына.

– А если опять будет дочка? – хитро прищурилась Этери.

– Герман на все согласен.

– Ты УЗИ уже делала?

– Нет, рано, еще не разглядишь этот черепаший хвостик. Если он там есть.

– Ой, у тебя черепаший хвостик, а я курю! – спохватилась Этери. – Что ж ты молчала?

– Ничего, я с наветренной стороны, – пошутила Катя. – И мне правда пора, честное слово.

– Давай еще разок послушаем.

– Лучше я тебе плеер оставлю, слушай, сколько влезет. Позвони мне завтра, как вернешься от Софьи Михайловны.

– А ты мне – сегодня, как домой приедешь.

– Ну зачем? – покачала головой Катя. – А вдруг ты уже спать ляжешь?

– Я устала, – призналась Этери. – Но ты все-таки позвони. Не одному же Герману с ума сходить!

– Ладно. – Катя вернулась в дом за сумочкой, вызвала из хозяйственной пристройки водителя и расцеловала Этери на прощанье. – Держись, Фирка. Позвони обязательно!


Оставшись одна, Этери первым долгом еще раз заглянула к детям. Оба спали. Она спустилась вниз и приняла ванну. После такого долгого и трудного дня хотелось отмокнуть в горячей воде с душистой пеной. Лежа в ванне, она опять включила плеер и прослушала Катин подарок. У нее больше не было настроения слушать бодрящего и ритмичного Рэя Чарльза, она перелистала прямо к «Я выживу».

Слушая страстный, темпераментный, почти истеричный голос Глории Гейнор, Этери вдруг подумала, что все последнее время идет по туго натянутой струне. Струна немилосердно режет ступни, но сойти нельзя, даже свалиться она не имеет права. Надо держать баланс хотя бы ради детей. Не она устанавливала эти правила, а теперь почему-то должна им следовать.

«Четыре четверти пути», – вспомнился ей Высоцкий. Только неизвестно, когда они закончатся, эти четыре четверти. Путь вытягивался перед ней в бесконечность, как перед Ахиллом в апории Зенона. Как и Ахиллу, ей никогда не догнать ползущую впереди черепаху. «Это так унизительно для Ахилла, – подумала Этери, – вечно плестись вслед за черепахой… И зачем только Зенон втиснул сюда именно Ахилла? Мог взять любого зверя, оленя например…»

Этери чувствовала, как разгорается в груди яростный ахиллесов гнев. Она поднялась в ванне и смыла с себя пену. Правила для нее установил Леван, сам того не зная и даже особо не задумываясь. А орудием послужили дети. Ради детей надо терпеть. Надо делать вид, что у них по-прежнему есть папа, который их любит. Но быстроногого Ахилла не заставишь делать шажки все короче и короче, приноравливаясь к ходу черепахи. Да он обгонит ее одним махом и не заметит!

Вот только Этери не может разрешить свою проблему одним махом. Ей приходится семенить. Лгать детям, терять друзей… Ну, с друзьями она разберется, это не так страшно. Многие подружки в последнее время перестали звонить. В глазах так называемого «общества» – искусственного, замкнутого, манерного и стервозного рублевского мирка – она теперь изгой. Брошенная жена. Почти падшая женщина. Их жадный интерес теперь устремлен на золотуську. Она взяла приз, поймала золотой мяч удачи.

Ну и черт с ними, Этери и без них прекрасно проживет. «Заблокировать в телефоне номера необязательных подружек»… Даже блокировать ничего не надо, они сами отпадут. Что и доказала сегодня Жанна Федоровна. Вот и отлично. Больше не ходить на их безвкусные и вульгарные тусовки…

Этери часто бывала на этих тусовках с мужем. Многие богачи придумывали шарады, «хеппенинги», живые картины… Придумывали не сами, им писали сценарии авторы эстрадных скетчей и «поэты-песенники» (не путать с поэтами), эстрадные комики работали у них «аниматорами», или, по-русски говоря, массовиками-затейниками.

Впрочем, некоторые и сами баловались сочинительством. Во многих богатых людях с обретением заветной круглой суммы просыпались не перебродившие в подростковом возрасте творческие амбиции. Одни писали пьесы, сценарии, кое у кого хватало денег ставить по этим сценариям фильмы и финансировать прокат. Другие – таких было больше – писали песни, одному даже хватило денег купить себе фигуриста, который вышел на показательное выступление под вопли:

Эх, Россия!

РОССИЯ!

РОССИЮШКА!

– в авторском исполнении.

Хорошо, что Леван не такой, признавала Этери. Не писал песен, не сочинял шарад и сценариев поиска сокровищ. И других не приглашал для него сочинять. Но он соблюдал правила и присутствовал, пусть и в качестве пассивного наблюдателя, на игрищах, устроенных другими.

Многим толстосумам нравилось унижать гостей. Устраивать соревнования по влезанию на столб за магнумом шампанского, поиски сокровищ с перекапыванием земли настоящими лопатами или доение чучела верблюда, у которого из причинного места вытекало пиво. Этери категорически отказывалась принимать участие в этом натужном веселье с шутками ниже плинтуса. Просто сидела и пережидала, мечтая скорей попасть домой.

– Что мы здесь делаем? – спрашивала она Левана. – Зачем мы все это терпим?

– Это крупный заказчик, – отвечал он с важностью.

Или просто: «Нужный человек».

Она терпела. Как-то раз на одном таком сборище невысокая, полненькая молодая женщина, дочь стального короля Пассека, как потом выяснила Этери, демонстративно встала и ушла. За ней поспешил ее спутник, которого Этери тем более не знала. Он пытался ее удержать, успокоить, уговаривал вернуться… Она вырвала у него руку и все-таки ушла. А известный массовик-затейник, работавший аниматором на этом сборище, кинулся за ней с криком:

– Девушка, ну куда же вы? – И тут же на весь зал: – Вы только посмотрите, какой у нее развал колес! Девушка, не уходите!

– Я тоже хочу уйти, – шепнула тогда Этери Левану.

– Да брось, ну неудачно пошутил человек, с кем не бывает? Мне еще нужно кое с кем переговорить.

Этери не стала спорить, хотя ей было противно и стыдно. А главное, она не понимала: почему нельзя пригласить нужных людей в ресторан или домой и переговорить в спокойной деловой обстановке? Сама Этери как раз славилась умением устраивать небольшие изысканные вечеринки, званые обеды и ужины без ярмарочных аттракционов, без полуголых девиц, вылезающих из торта, без «музона» и пошлых шуток.

Что ж, теперь она ото всего этого избавлена. И слава богу. У нее есть настоящие друзья. Есть Катя, Нина Нестерова. Вера Нелюбина[7]. Вера – женщина-банкир, очень строгая, замкнутая, пожалуй, даже чопорная, но это для тех, кто ее не знает. Этери консультировала ее банк по поводу покупки картин, и они с Верой подружились.

Они ее не бросят. А больше ей никто не нужен.

Этери сполоснулась, вытерлась, расчесала роскошные длинные волосы, заплела их на ночь в две свободные косы и вышла из ванной в спальню на первом этаже, где стояла большая двуспальная кровать.

Зазвонил ее сотовый: Катя. Этери ответила.

– Ну все, добралась до дому в целости и сохранности. Ты как?

– Да вроде пока жива. – Этери хотела пошутить, но сама почувствовала, что шутка вышла чересчур мрачной. – Прости, Катюха, я не то хотела сказать. Спасибо тебе. Я давно так классно не веселилась.

– Ложись спать.

– Уже, – заверила подругу Этери.

– Я тебя разбудила? – испугалась Катя.

– Нет, я только-только из ванной. Что-то я сегодня малость подустала.

– Странно, – иронически хмыкнула Катя, – вроде весь день ничего не делала. Ладно, позвони мне завтра, как от Софьи Михайловны вернешься. А может, заедешь?

– Нет, у меня дел невпроворот, я лучше позвоню.

– Ладно, спи.


Сон не шел к ней. Вроде устала как собака, а уснуть не получается. Может, оттого, что на новом месте? Ей вспомнилась детская присказка:

Сплю на новом месте,

Приснись жених невесте.

Кажется, полагается расческу под подушку положить… Вздор. Не нужен ей жених! Надо спать, завтра трудный день, опять в Москву ехать… Мысли мешают. Мысли назойливые, неотвязные, как мухи, так и лезут в голову.

Чтобы не думать о непрошеном, Этери заставила себя думать о нужном. Надо прямо с утра позвонить в реставрационные мастерские, пусть приедут и заберут картины. Но договориться на послеобеденный час. А лучше на послезавтра: еще неизвестно, когда она из Москвы вернется. Да-да, лучше на послезавтра. Хорошо, что самые ценные дедушкины картины хранятся в банковском сейфе у Веры Нелюбиной! Пожар их не затронул.

Надо позвонить ремонтникам. Тоже лучше на послезавтра. Но не откладывать, ремонт надо делать быстро. Хоть бы стены скорее просохли. «Вывезу картины и включу обогрев на полную мощность», – пообещала себе Этери. Что еще? Грумера[8] надо вызвать, собаки который день не чесаны, а у самой у нее сил нет.

Да, горничную нанять вместо Даны! Завтра, все завтра. А сейчас спать…

Не спалось. Опять принимать снотворное? Нет, хватит, так можно и подсесть, не дай бог.

Этери взяла плеер и включила третью песню – «Я все еще здесь». Эрта Китт озаглавила так свои мемуары. Чего только ей не довелось пережить! Половины слов Этери не понимала: слишком много там было реалий 30 – 40-х годов (это при том, что сама Эрта Китт родилась в 1927-м и Великую депрессию пережила еще ребенком). Но многое было ей понятно и по-человечески близко. Пусть даже сама она никогда не знала бедности, не снималась в кино, не употребляла наркотиков. Главное – стойкость, юмор, цепкая жизненная хватка, непрошибаемый оптимизм, которого ей сейчас так не хватало.

Все было:

Бывало здорово, бывало паршиво,

Я всякого повидала, но, боже,

Я все еще здесь.

Были бархатные ложи,

Бывали скверные пивнушки,

Однако ж я здесь.

В трущобах ночевала,

В ночлежках за казенный счет…

За хлебом стояла

Ну да, была Депрессия.

Но была ли я в депрессии?

Черта с два!

Финансиста встретила,

И вот я здесь!

Танцевала голышом —

Ну да, было.

По три бакса за ночь.

Но я же здесь.

Травку курила, пила – ну не без этого.

Сидела на «колесах»,

Обретала Иисуса,

Лечилась покоем…

Ничего, главное, я здесь.

В актерской школе не училась.

Но кто-то сказал:

«В ней что-то есть»,

А это значит – я здесь!

Сегодня ты в соболях,

Завтра несешь их в ломбард.

Я здесь!

Сегодня ты звезда,

Завтра мерзнешь в массовке.

Я здесь!

То ты женщина-вамп,

То чья-то черная мамка.

И слышишь в спину:

«Ах ты кривляка!

Твое амплуа – гротеск!»

Гротеск? Ладно,

Я разве спорю?

Пусть будет гротеск.

Главное, я здесь!

Прошла через «Эй, леди, вы не эта, как ее?

Красоткой была – зашибись».

Или, еще хуже: «Ой, я думал, вы эта, как ее?

И куда она девалась?»

Ничего, стерпела.

И я здесь.

Да, разные бывали времена…

Бывало белое, а бывало и черное.

Да что там говорить,

Я прошлый год пережила,

А уж это, скажу я вам, не шутка!

И вот смотрите – я здесь!

Все прошла – от А до Я,

Поздравьте меня!

Эй, кто тут у нас?

Это я!

Я все еще здесь!

Так Этери и уснула, не снимая наушников, под негромкий, низкий, невероятно чувственный, по-кошачьи урчащий голос Эрты Китт.

Глава 6

Проснулась она все с той же мыслью: ей больше повезло, чем героине песни Эрты Китт. Ну подумаешь, муж бросил! Ей не приходилось ночевать в трущобах, танцевать голышом или выступать в массовке. Опять Этери напомнила себе, что многие позавидовали бы ей. Она встала очень рано, выпустила собак, разбудила сыновей, покормила, отправила в школу. Каждому дала по записке, что уроки не сделаны по уважительной причине. «У нас тут типа как бы пожар был, – мысленно добавила от себя Этери. – У нас тут вроде как папа ушел, башню у него снесло, вот дети и переживают».

«Интересно, – подумала она, загружая сыновей в машину, – в школе уже все знают? Может, их расспрашивают? Может, дразнят?»

Но она не стала спрашивать. Захотят – сами расскажут. Да, а как же быть с машиной? Ей опять нужен водитель, а кто детей из школы заберет? Опять просить мать одноклассника? Не хочется…

Этери вызвала по телефону Аслана.

– Вы ведь водите машину, Аслан? Сможете забрать детей из школы?

– Да я-то смогу, – ответил Аслан, – а кто на воротах останется?

– А вы их заприте. Я позвоню в школу, предупрежу, что вы заедете, договорились?

– Как скажете, Этери Авессаломовна, мое дело служивое.

– Вот и хорошо. И… знаете что? Возьмите «Мазерати». Пусть ребята порадуются. Только пристегните их и не гоните слишком быстро, хорошо?

– Хорошо, Этери Авессаломовна.

У нее была спортивная модель «Мазерати», которой сама она почти не пользовалась, зато для сыновей это был предмет вожделения, вечный пряник, который Этери выставляла у них перед носом, чтоб бежали резвее и не сбивались с пути. Машина двухместная, но мальчишки пока еще умещались вдвоем на пассажирском сиденье.


Вернувшись в гостевой дом, Этери начала подбирать себе наряд. Вчера она так измучилась, что сил не хватило развесить одежду в шкафу. Надо было Мадину позвать на помощь или Валентину Петровну… Не сообразила.

Она перебрала захваченные из большого дома платья и костюмы в поисках чего-нибудь простенького и не мнущегося. В приюте для жертв домашнего насилия не стоит выпендриваться. Выбрала черный брючный костюм с белой блузкой. Маленькие жемчужные сережки, и больше никаких украшений. Где-то у нее была шляпа с вуалью… В большом доме осталась.

Этери отправилась туда, вошла в свою просторную гардеробную и отыскала шляпу. В этой шляпе с вуалью-сеткой ее сфотографировали для журнала «Вог». Еще в прошлой жизни. Ладно, сейчас не это важно, а шляпа ей очень пригодится. И чего она накануне не вспомнила? Мучилась с этим дурацким шарфом. А может, в приют не стоит? Но Этери устала изобретать. В шляпе будет удобно. Опустить вуаль и ни о чем не думать. Она взяла шляпу, захватила еще кое-какие вещи, забытые накануне, и вернулась в гостевой домик. Проверила сотовый. Ну да, есть входящее сообщение с адресом. Она включила компьютер и нашла его на карте. Ввела маршрут в наладонник. Адрес в центре города, надо ехать прямо с утра, не хочется опаздывать.

Бросив взгляд на часы, Этери убедилась, что звонить реставраторам и ремонтникам еще слишком рано, но взяла нужные телефоны с собой. Можно позвонить по дороге. Все равно в пробках стоять.

Что еще? Да, в школу же надо позвонить – предупредить, чтобы отдали детей Аслану. Этери позвонила, выпила уже вторую за утро чашку кофе и заставила себя поесть. Тут и Игорь вернулся. Она оделась, причесалась, взглянула на себя в зеркало. Синяк напоминал фиолетово-чернильную лужу, но в ней уже появились желтовато-зеленые просветы.

– Холера протекает нормально, – вслух сказала Этери.

На этот раз она надела не лайковое – слишком пышное! – а более скромное кашемировое пальто, которое про себя в шутку называла «шинелью Дзержинского» (фасон и вправду был похож), и велела подавать машину.

За воротами дежурили корреспонденты: все уже видели баннер в Интернете, всем хотелось взглянуть на «фонарь» у нее под глазом. Этери встревожилась. Как Аслан будет управляться один? Он же за рулем и ему же ворота закрывать? Она позвонила экономке, попросила встретить детей у ворот и сразу же их закрыть, чтобы никто внутрь не прорвался.

Хорошо, что у нее стекла тонированные. И хорошо, что она надела шляпу с вуалью. Этери сидела, забившись в угол, закрыв глаза, чтобы не видеть тычущиеся в стекло объективы фотокамер. Усилием воли вытеснила из сознания вопли: «Два слова для прессы!»

По дороге она поговорила с реставрационными мастерскими и разыскала ту самую бригаду ремонтников, что когда-то отделывала для нее этот дом. В обоих местах договорилась на завтра.

Водитель благополучно доставил ее по адресу. Этери бросила взгляд на часы: половина двенадцатого.

– Остановите здесь, – попросила она Игоря. – Поищите парковку, а я пешочком пройдусь. Я вам позвоню, когда надо будет подъехать. Можете сходить поесть, не торопитесь. Чувствую, я тут надолго.

Она двинулась вперед легкой, стремительной походкой, будто съедающей асфальт. Ноябрь выдался бесснежный, можно не бояться поскользнуться и упасть. Нужный ей дом стоял в глубине, со всех сторон окруженный другими домами. Этери залюбовалась странным асимметричным особняком. Множество ложных окон разных размеров, сам дом как будто состоит из трех отдельных выступающих частей – ризалитов, отделанных по скошенным углам гранитными фасетками.

Дом старинный, фундамент наверняка заложен еще в XVII веке, а может, и раньше… Видны следы многочисленных перестроек в разное время. Но, что знаменательно, нет ни одного кондиционера на фасаде и ни одного стеклопакета – все окна старые. Никакой вывески, глухая сейфовая дверь с переговорным устройством, рядом с дверью табличка: «Охраняется государством».

Этери позвонила в дверь. Представилась, сказала, что она к Софье Михайловне Ямпольской. Ее впустил охранник в форме, попросил предъявить паспорт. Этери показала паспорт.

– Она в одноколонном зале.

Этери решила, что ослышалась, но переспрашивать не стала. Охранник провел ее по коридору к одной из дверей.

– Там еще занятия идут, но вы ничего, входите, – напутствовал он ее.

Этери отворила дверь и…

Зал не зал… И впрямь одна колонна в дальнем конце, ближе к левому углу. А само помещение… Классная комната, вот на что это было похоже. Правда, без парт. По размерам – больше обычного класса, но меньше актового зала. На стенах развешаны детские рисунки, над головой протянуты веревки, и с них тоже свисают явно детские поделки – из бумаги, из пластилина…

Несмотря на эту радостную пестроту, первым ее впечатлением было море разливанное людского горя. Женские лица, как и у нее, обезображенные побоями. «Кроме мордобития – никаких чудес», – всплыла в уме у Этери песня Высоцкого. Ей показалось, что лиц очень много, хотя на самом деле было десятка полтора, не больше. Некоторые держали на руках или на коленях детей, и дети смотрели на незнакомую тетю с таким же испугом и недоверием, как и их матери.

«И почему мужики всегда бьют по лицу? – прозвучал у нее в голове вопрос героини фильма «Красотка». – Вас что, в школе этому учат?»

Но не было поблизости импозантного Ричарда Гира, а если бы он и забрел сюда случайно, ни одна из этих женщин ему бы не понравилась. Обычные русские бабы, толстые и неухоженные. Впрочем, нет, приглядевшись единственным зрячим глазом, Этери заметила знакомое лицо…

Но присматриваться было некогда, к ней подошла Софья Михайловна Ямпольская.

– Здравствуйте, Этери, раздевайтесь, пальто можно повесить вот здесь.

Этери покорно сняла «шинель Дзержинского» и шляпу с вуалью, повесила на крючок у двери. Ей стало невыносимо стыдно за эту шляпу, за «скромный» черный костюм, стоивший две тысячи евро, за изящные сапожки на каблучке… Окружавшие ее женщины были в дешевых домашних платьях или трикотажных шароварах и фуфайках, две или три – в халатах, и Этери понимала, почему. У двух руки были в гипсе, у третьей – более тяжелый перелом, видимо, ключица. Одежду сложнее халата им было бы трудно надеть.

Не далее как позавчера она уверяла Софью Михайловну, что ей не станет легче, если она увидит, как плохо живется другим, но в эту минуту собственные горести показались Этери сущим пустяком.

– Садитесь, – пригласила Софья Михайловна. – Может, расскажете нам о себе?

«Групповая терапия, – подумала Этери. – Надо смириться с тем, что ты ничем не лучше других, твои проблемы стары как мир и знакомы многим». Вся ее гордая душа восставала против этого, ей хотелось уйти. Одно дело – рассказывать о своих неприятностях врачу с глазу на глаз и совсем другое – при всех этих женщинах.

Но уйти значило бы дать понять этим женщинам в безвкусном турецком трикотаже, что они быдло, простонародье, не чета ей – богачке, светской даме, гордой грузинской княжне Этери Элиаве. А им так хотелось признать ее своей! Ее сверлили жадные взгляды, всем не терпелось послушать ее историю.

Она не ушла. «Смирись, гордый человек». Эти женщины ничем не хуже ее, а вот их ситуация – куда страшнее. У них нет богатого мужа, пусть и бывшего, решающего все проблемы деньгами. Им, похоже, некуда податься со своими детьми.

Этери отыскала лицо, показавшееся ей знакомым. Да, это она, Ульяна Адырханова. Этери припомнила ее историю.

В начале 2000-х Ульяна приехала покорять Москву из Керчи и выиграла, казалось, джек-пот. На нее обратил внимание Рустем Адырханов, один из самых богатых людей России.

Он женился на Ульяне, сыграли пышную свадьбу, а потом Ульяна начала периодически исчезать. Рустем часто выводил в свет других женщин, на Кавказе у него было еще несколько жен. Он ничуть не скрывал эти так называемые «этнические браки».

Ульяна появлялась время от времени, но все, в том числе и Этери, заметили, что в любой сезон она носит платья с длинным рукавом и воротником-стойкой до подбородка. Ее прозвали «леди-водолазка». Никто и никогда не видел ее на пляже, семья отдыхала только на собственных островах, куда никаким папарацци дороги не было. Так прошло несколько лет.

Однажды на какой-то вечеринке Этери случайно разговорилась с Ульяной. Они не то чтобы подружились, но… нашли общий язык. Ульяна занималась дизайном интерьеров. На чисто любительском уровне, как многие светские дамы балуются музыкой, моделированием одежды, разведением орхидей, спонсорством сугубо благотворительных мероприятий, коллекционированием чего-нибудь экзотического.

Этери, занимавшаяся дизайном профессионально, дала Ульяне пару полезных советов. Они встречались на приемах, разговаривали, общались… Как-то раз, прошедшей весной, Этери разглядела на шее у Ульяны зловещий кровоподтек, не вполне прикрытый высоким воротом платья. Она ни о чем не стала спрашивать, но Ульяна перехватила ее взгляд и улыбнулась вымученной улыбкой. А в начале лета вдруг исчезла.

Она и раньше иногда исчезала надолго, поэтому Этери не придала значения. Ей было жаль Ульяну – понятно же, что Рустем ее избивает! – но что в этом случае делать, Этери не представляла. Соваться с сочувствием, давать советы… У нее в голове не укладывалось, как такое вообще возможно – терпеть, когда тебя бьют. Ради денег? Да пропади они пропадом, эти деньги!

Но Ульяна с тех пор так и не появилась. «Синяки сводит», – решило общество. Этери пыталась ей звонить, но телефон был отключен. Рустем уехал куда-то, ходили слухи, что у него денежные неприятности. Этери в эти разговоры не вслушивалась. Потом Леван ушел, ей стало вообще не до того.

И вот она увидела свою приятельницу в приюте для жертв домашнего насилия. Выходит, Ульяна сбежала от мужа. Что ж, правильно сделала. Как оно называется? «Не верь, не бойся, не прощай»? Отличный лозунг.

Но, похоже, Ульяна вовсе не жаждет возобновить знакомство. Забилась в дальний угол, сидит, низко нагнув голову, волосы падают вперед и закрывают лицо, как занавес. Ладно, не будем навязываться.

– Да мне почти нечего рассказывать, – начала Этери. – От меня муж ушел…

– А на прощанье подарок оставил, – вставила молоденькая бойкая татарка, кстати, чуть ли не единственная здесь без следов побоев, и вкусно, рассыпчато расхохоталась.

Этери она не понравилась и смутно напомнила почему-то Богдану Нерадько, хотя была моложе и выглядела совсем по-другому. Глазки-бусинки, сообразила Этери. По-воровски стреляющие глазки. Интересно, что она тут делает. Ее же явно никто не бил.

– Заткнись, Гюльнара! – остановила ее другая – полная, уже не очень молодая женщина, державшая на коленях годовалого ребенка. – А дети есть? – обратилась она к Этери.

– Двое.

– Во кобелина! – сочувственно ахнула женщина. – Это он тебя так жахнул?

– Он не нарочно, – упрямо повторила свою версию Этери. – Он меня никогда раньше не бил…

Им не верилось. Им хотелось, чтобы эта шикарная дамочка в моднючей шляпке и черном костюме, не кричащем, но тихо шепчущем о больших деньгах, оказалась точно такой же, как они сами. У каждой была своя история, и все эти истории наверняка походили друг на друга. Они хотели услышать еще одну. А не нарочно… это как-то неправильно. Не по-нашенски.

– Все бывает в первый раз, – рассудительно произнесла женщина с ребенком. – Мой тоже не с тумаков начинал.

Синяки у нее на лице, заметила Этери, уже почти сошли на нет.

– Нет, мой муж не такой. Просто он нашел другую, он счастлив, дом ей строит, а тут я… Хотел, чтоб я детям сама сказала, что он уходит. А я ни в какую. У нас развод, ему жениться скоро, я и говорю: детям сам скажешь, а то развода не дам.

– Ну и правильно, – поддержала ее женщина с ребенком, и зал одобрительно загудел. – А то им одно веселье, а как отвечать – так их нету. И он…

– Это случайно вышло, – перебила ее Этери и повернулась к Софье Михайловне. – Ему пришлось приехать поговорить с детьми. Но разговор не получился. Он был зол, начал одеваться, а я рядом стояла. Мы ругались. Он дубленку накинул, а рукав соскользнул, он повернулся, рукой дернул и попал мне прямо по глазу.

Этери попыталась изобразить, как Леван надевал дубленку, а рукав соскользнул, он повернулся, рукой дернул и…

– Ты на себе-то не показывай! – раздался чей-то жалостливый голос.

– Да теперь-то уж чего бояться? – усмехнулась Этери.

– И что было дальше? – спросила Софья Михайловна.

– Испугался, заюлил, начал извиняться… Но ему больше всего хотелось знать, приду ли я на суд.

– Вот гад! – сказала женщина с ребенком, и все остальные с ней согласились.

– Вы были у врача? – задала следующий вопрос Софья Михайловна.

– Нет. Честно говоря, мне было не до того, вы же знаете.

Софья Михайловна, ничего больше не слушая, достала сотовый и набрала какой-то номер.

– Миша, – заговорила она в трубку, – можешь сегодня принять больную? Обычный случай. Глаз выглядит скверно. Но она заплатит. – Этери порывалась что-то сказать, но Софья Михайловна жестом ее остановила. – К четырем? Хорошо, будет к четырем. – Сегодня к четырем, – объявила она, отключив связь, – поедете в клинику Самохвалова. Это на Миусах, адрес я вам дам. И никаких разговоров! Вы же взрослый человек! Идемте ко мне в кабинет. Сеанс окончен, – добавила она, обращаясь ко всем остальным.

Все дружно встали, но в дверях пропустили вперед Софью Михайловну и Этери. Только Ульяна, заметила Этери, задержавшись, чтобы прихватить «шинель Дзержинского» и шляпу, так и осталась сидеть в дальнем углу, забившись за колонну и отгородившись от всего света занавесом длинных светло-каштановых волос.


– Сядьте, – распорядилась Софья Михайловна, когда они вошли в тесный кабинетик. – Не держите пальто, повесьте здесь. Вы обязательно должны показаться окулисту. Я вам просто удивляюсь! Тут много женщин малообразованных, они боятся врачей, но вы-то культурный человек! – Она порылась в столе, нашла буклет и протянула его Этери. – Тут и адрес, и телефон, и схема проезда – все есть. Михаил Николаевич Самохвалов – святой человек. У него частная клиника, но он наших бесплатно консультирует и лечит. Вообще приют держится на добровольцах. У нас многие работают на добровольных началах. Или деньги дают.

– Я тоже хочу дать, – тихо вставила Этери.

– Хорошо, нам любая помощь не помешает, но об этом после. Давайте сперва о вас, – предложила Софья Михайловна. – Итак, вы считаете происшествие случайным. Возможно, так оно и есть, – энергично продолжила она, не давая Этери возразить. – Будем надеяться, что на бис он не выступит. Но он зол на вас, вы сами это почувствовали. Вы напоминаете ему о детях, об ответственности, обо всем, что он хотел бы оставить в прошлом, забыть. Он мог ударить вас подсознательно. Ему хотелось отмахнуться от вас, не видеть, не слышать…

– Убить? – уточнила с кривой усмешкой Этери.

Софья Михайловна покачала головой.

– Если прямо так поставить вопрос, он будет яростно отрицать – и вполне искренне. Ему такое в голову не приходило. Это правда. Но ему хотелось бы, чтобы вас не было. Ему хотелось бы на законных основаниях о вас не думать. Если бы вас не стало, он бы горевал, возможно, даже пошел бы на похороны. Но в глубине души вздохнул бы с облегчением. Между прочим, я чувствую себя виноватой, – призналась Софья Михайловна. – Это же я вам посоветовала настоять на встрече с детьми.

– Вы ни в чем не виноваты, – решительно возразила Этери. – Да, а дети? Если бы меня не стало, ему пришлось бы с ними нянчиться. Его золотуське это не понравится.

– Золотуське? – с любопытством переспросила Софья Михайловна.

– Это шутка. Она его так называет – его новая женщина. Ну а я ее так зову. Я умирать не собираюсь, – грозно добавила Этери, – так что пусть не надеется. Но я больше не буду ни о чем напоминать и звать его домой. Вспомнит, что у него дети есть, сам придет. Я о другом хотела с вами посоветоваться. – И Этери рассказала о пожаре. Обо всем, включая сцену с Богданой Нерадько. – Думаете, надо показать вам Сандрика? Или еще кому-нибудь? Этот пожарный инспектор настаивал. Он мне понравился, мужик толковый, но мне бы не хотелось…

– Давайте на первый раз считать, что обошлось, – предложила Софья Михайловна. – Действительно было стечение обстоятельств. Это нелепое объяснение с детьми, синяк, фраза о том, что подожжет… А потом тоскующий по отцу мальчик идет на чердак за медведем и видит зажигалку… Одно могу сказать вам в утешение: вас он любит больше, чем отца.

– Думаете? – встрепенулась Этери.

– А вам о чем говорит ритуальное сожжение медведя маминой зажигалкой? Нет-нет, – поспешно добавила Софья Михайловна, – он не собирается убивать отца. Он лишь хотел привлечь к себе внимание. Он несчастен, обездолен, горюет. Мечтает, чтобы папа вернулся, чтобы все было как раньше. Но он хотел привлечь ваше внимание. Вы все сделали правильно. Не надо его ругать и наказывать. Старайтесь проводить с ним больше времени. Как-нибудь так незаметно. Проверяйте уроки, спрашивайте, что было в школе. Сыграйте с ним в какую-нибудь игру, а еще лучше – почитайте ему книжку.

– Хорошо, я попробую. Я о другом хочу спросить: чем я могу помочь вашему приюту?

– Приют не мой, я сама здесь на подхвате, – улыбнулась Софья Михайловна. – Идемте, я вас с хозяйкой познакомлю. До четырех время у нас есть. Пальто оставьте здесь, потом заберете.

Они вышли из кабинета и поднялись на второй этаж особняка. Софья Михайловна постучала в какую-то дверь и, получив приглашение войти, толкнула ее. Этери вошла за ней следом.

Кабинет хозяйки приюта был просторнее кабинета психиатра, и сама хозяйка оказалась крупной женщиной лет сорока. Представилась Евгенией Никоновной. Сильное, волевое и в то же время доброе лицо. Русая коса, свернутая кольцом на затылке, делала ее моложе. Одета строго и старомодно. Внимательный взгляд, как будто готовый ко всему.

Она не вздрогнула, увидев синяк под глазом Этери. Просто спросила:

– Вы к нам?

– Я не на постой, – заторопилась Этери. – У меня уже все позади. Я только хочу спросить: чем я могу помочь? Могу деньгами, но хотелось бы чем-то еще.

У Евгении Никоновны на столе стоял компьютер, лежали какие-то бумаги, весь кабинет был заставлен шкафами с картотекой и справочниками. Этери заметила потрепанные тома уголовного, уголовно-процессуального, трудового и семейного кодексов на полке прямо рядом со столом, чтобы рукой можно было достать. Но разговор хозяйка кабинета вела без спешки, спокойно, отчетливо произнося слова. Этери представила себе, как ей приходится выслушивать избитых, отчаявшихся женщин, заливающихся плачем детей…

– У нас здесь школа – для самых маленьких и для взрослых. Вы могли бы что-нибудь преподавать?

– Не знаю, – смутилась Этери, – разве что рисование… историю искусств… Вряд ли им это нужно.

– Ошибаетесь. Большинство наших женщин не приспособлены к самостоятельной жизни, у многих нет никакой профессии, образование – ниже среднего. Им любые знания не помешают. У нас тут много разных курсов – и компьютерные есть, и кулинарные, и бухгалтерские, и кройки и шитья. Рисование очень пригодилось бы. Никогда не знаешь, что и где вдруг может понадобиться. Наша главная трудность, – Евгения Никоновна грустно улыбнулась, – в том, что новые все время прибывают, а прежних не удается куда-нибудь пристроить. Большинству негде жить.

– Я понимаю. Мне нужна… – Этери постеснялась выговорить кокетливое слово «горничная», – женщина убирать в доме. Стол и квартира, – добавила она. – Зарплата.

– Отлично! – обрадовалась Евгения Никоновна. – Мы вам кого-нибудь найдем. Сами выберете.

– Я могу и в других местах поспрашивать, – пообещала Этери.

– Вот видите, как хорошо! А преподавать рисование? И историю искусств?

– Если вам это нужно, я буду преподавать.

– Скажем, два раза в неделю по два академических часа?

– Согласна. Мне Софья Михайловна, – Этери оглянулась на Софью Михайловну, – посоветовала заняться активной благотворительностью.

– Я вас в своем кабинете подожду. – Софья Михайловна поднялась с места. – У меня еще одна беседа. И не забывайте: к четырем вам к Самохвалову.

– Время есть, – успокоила коллегу Евгения Никоновна, кинув взгляд на часы. – Давайте соберем всех и посмотрим, кто пойдет к вам уборщицей.

Этери заикнулась было, что предпочла бы беседовать с претендентками наедине, но Евгения Никоновна уже отдала кому-то приказ в интерком собрать в зале всех, кто свободен: есть вакансия. Этери решила не спорить.

На этот раз в одноколонный зал, украшенный детскими поделками, набилось гораздо больше народа, чем было на сеансе групповой терапии. Теперь уже десятки глаз смотрели на нее с жадной надеждой.

Этери смутилась. Это напоминало невольничий рынок. И ей ужасно неловко было чувствовать себя благодетельницей, этакой дамой-патронессой. Но она преодолела смущение, представилась и повторила то, что уже говорила в кабинете хозяйки приюта:

– У меня большой дом. Мне нужна уборщица. Зарплата, стол и квартира.

И опять вперед всех выскочила молоденькая татарка Гюльнара:

– Меня! Меня возьми!

– Замолчи, Гюльнара, – остановила ее на этот раз Евгения Никоновна. – Ты и здесь-то от дежурства отлыниваешь, где тебе в частном доме управиться!

– Возьми меня, – попросила та женщина с ребенком, что раньше назвала Левана «кобелиной». – Я и стирать, и готовить, и полы мыть – все умею.

– Готовить не нужно, – улыбнулась ей Этери, но развить свою мысль не смогла. Объяснять этим несчастным женщинам, что у нее есть повариха?

Тут опять встряла Гюльнара:

– Да куда ей с ребенком? Меня возьми!

Ей очень хотелось пожить в богатом доме.

– А возьми нас вдвоем, – вновь обратилась к Этери женщина с ребенком. – Меня и Дашку. Можно на одну зарплату. Ничего, нам хватит.

Сидевшая рядом с ней высокая худая женщина с изможденным, исстрадавшимся лицом энергично закивала.

– Мы тут сдружились. Когда надо, я за ребенком присмотрю, работать будем по очереди, а когда надо, и вместе. Девочка у нас тихая, она не помешает.

– Нет, – сказала Этери, – если уж брать двоих, так и платить обеим. А как вы к собакам относитесь? Мне собак вычесывать надо, это работа для двоих.

– А не покусают? – опасливо спросила женщина с ребенком.

– Нет. Собаки у меня умные, добрые, но их вычесывать полагается как можно чаще, хоть каждый день, а у меня времени не хватает. И лучше вдвоем: пес одним боком любит чесаться, другим нет, приходится держать, уговаривать, сидеть с ним в обнимку…

– Во дожили! – раздался чей-то сварливый голос. – Тут людям есть нечего, а они собак держат.

Этери остановила гордый взгляд на подавшей голос ненавистнице собак.

– У меня двое детей, им полезно с собаками общаться. Они растут добрыми, ответственными, да и на воздухе бывают чаще. Кстати, грумер – специалист по уходу за собаками – прекрасная профессия. И денежная.

Робко подняла руку женщина со сломанной ключицей:

– Я ветеринарный техникум кончала…

– Вот и хорошо, – обрадовалась Этери. – Могу порекомендовать вас в клуб собаководства, у них там курсы грумеров есть.

– Так небось платные… – неуверенно предположила женщина.

– Платные, – подтвердила Этери, – но я заплачу, если будете учиться. Вы пока выздоравливайте, а я вам для начала литературу какую-нибудь привезу по собачьей морфологии.

– А нас? – спросила та, которую назвали Дашкой. – Нас с Машкой возьмешь?

– Считайте, мы уже договорились, – улыбнулась ей Этери. – Только придется немного подождать, мне ремонт нужно сделать.

– Мы с Дашкой и ремонт можем, – заговорила названная Машкой. – Правда, Дашунь?

– Нет, ремонт давайте я сама, – отказалась Этери. – Я завтра ремонтников найму. Не волнуйтесь, это быстро. А как вашу девочку зовут? Сколько ей лет?

– Полтора годика, а звать Анечкой.

– Хорошо. Я дам знать, когда можно будет переехать.

Этери бросила молящий взгляд на Евгению Никоновну. Ей хотелось поскорее уйти. Не видеть зависти, злобы, разочарования на многих лицах.

– Идемте. – Евгения Никоновна словно угадала ее мысли. – Вам придется привыкать к аудитории, если хотите здесь преподавать, – продолжала она, когда они вышли за дверь. – Люди не ангелы. Всякие попадаются. Но вы сделали прекрасный выбор. Марья Гурьянова и Дарья Веденеева вам отлично подойдут. Порядочные, работящие… Идемте ко мне, я должна вам кое-что объяснить.

– Простите, а кто такая эта Гюльнара? – невольно полюбопытствовала Этери. – Она не похожа на жертву домашнего насилия.

– Гюльнара Махмудова росла в набожной семье, ее растили, как принцессу. А когда срок подошел, решили отдать замуж за старика. Она удрала из дому. Избалованная, характер трудный…

Поднявшись на второй этаж, Евгения Никоновна пропустила Этери вперед в дверях кабинета и вошла сама, прикрыв за собой дверь.

– Садитесь. Я должна вам кое-что рассказать о Марье Гурьяновой и Дарье Веденеевой. У Гурьяновой ситуация классическая. Муж пьет, бьет, однажды ударил, когда она дочку на руках держала. Девочка пострадала. Этого Марья не снесла, пошла в травмпункт, а там увидела нашу листовку – и сюда. Самый распространенный случай: обычно они терпят, пока не коснется детей.

– А когда дети видят, как отец бьет мать, это ничего? – вырвалось у Этери.

– Чего, – невесело улыбнулась в ответ Евгения Никоновна, – но мы имеем дело уже с конечным продуктом. К нам приходят, когда уже край, дальше некуда. – Она нахмурилась. – Многие не приходят. В России девяносто пять процентов убийств – бытовуха. «Жена слишком долго открывала вторую бутылку водки. Хозяин осерчал, саданул, не рассчитал удара». Или обед не был готов, когда он домой вернулся. Или еще что-то в том же роде. Рубашка не постирана. Ну а дальше – осерчал, саданул, не рассчитал. Давайте вернемся к Марье Гурьяновой. Она прошла курс реабилитации, подала на развод. Жилплощадь муж ей не отдает, разменять – практически нереально: маленькая двухкомнатная квартира в панельном доме. Алименты с него требовать тоже бесполезно. Одна надежда, если можно так сказать, – добавила Евгения Никоновна, – что рано или поздно пьянство его погубит, и тогда она сможет вернуться в эту квартиру, где они с дочкой вместе прописаны. Ни продать, обменять квартиру без ее разрешения он не может. Но она работала сцепщицей в депо Москва-Сортировочная, а теперь дочку не с кем оставить. Да и не такая это профессия, чтоб заработать на няню да на съемную квартиру…

– А сколько ей лет? – спросила Этери.

– Думаете, за пятьдесят? – засмеялась Евгения Никоновна. – Ей тридцать четыре года. Замужем девять лет. Несколько раз не донашивала, наконец родила. Располнела после родов, такое бывает. Ну и жизнь состарила. Но она не спилась вместе с мужем, вот что хорошо! Она прилежная, работящая, вы не пожалеете, что ее взяли.

Этери кивнула.

– А вторая? Дарья?

– Тут случай потяжелее. Муж военный. Жена без работы. Тоже дочку родила. Муж пил – увы, это вечная у нас присказка. Спьяну начал ее ревновать. Его сослуживцы подзуживали. Веденеева – ее девичья фамилия, по мужу она Рогачева. Вот они и начали над ним подшучивать, что он, дескать, неспроста фамилию Рогачев носит: жена ему рога наставляет. Он взбеленился и однажды в пьяном угаре убил ребенка.

– Из-за такой чепухи? Этого не может быть, – в ужасе прошептала Этери.

– К сожалению, может. Вспомните того мерзавца, что сбросил двух девочек с восьмого этажа. Тоже из ревности. Это было здесь, в Москве. А Дарья с мужем жила во Владимире…

– Во Владимире? А как она оказалась здесь?

– После убийства сослуживцы мужа стали его выгораживать. На Дарью давили, чтобы она взяла вину на себя. Ей, мол, дадут по минимуму, они походатайствуют… Вас это удивляет?

– Удивляет? Да я ушам своим не верю! – призналась Этери. – Они же сами все это устроили!

– Такова маскулинная психология. – Горькая улыбка скривила губы Евгении Никоновны. – Мужчина не может быть жертвой. Женщина – расходный материал, ее всегда можно заменить. У нас в стране многие так думают.

– Давайте вернемся к Дарье, – предложила Этери.

– Дарья прыгнула в электричку и уехала в Москву. Тоже, между прочим, непростой фокус. Ее уже арестовать хотели, ей чудом удалось вырваться. Увидела нашу листовку в поезде. В Москве пришла к нам. Первое время жила на нелегальном положении: судить за убийство ребенка кого-то надо! Мы корреспондентов во Владимир посылали, об этом случае в газетах писали, в Интернете. Даже по телевизору было. Весь город знает, что муж убил дочку, но все твердят: она довела. Не сидеть же ему теперь! Но мы добились, чтобы с нее сняли обвинение.

Евгения Никоновна помолчала.

– Ее муж недаром боялся ареста. Его зарезали в тюрьме, еще до суда. Уголовники детоубийц не любят. Просто объясняю, что вам волноваться не о чем: она законная вдова, обвинения с нее сняты, новый паспорт получила на девичью фамилию. Но жилплощадь была служебная, и теперь ей негде жить. Да и не на что. Она родителям написала, у них свой дом в Слободском, под Кировом, но они ни в какую. Работы нет, есть нечего, а она ведь Марью с дочкой хотела с собой взять, привязалась очень к девочке. Вы не передумаете? Возьмете их?

Этери вспомнила измученное лицо Дарьи и уже почти зажившие, но все-таки еще заметные следы побоев на лице Марьи.

– Нет, не передумаю. И я вам еще рабочие места найду.

– Вот и договорились.

– Я хотела спросить еще об одной женщине – Ульяне Адырхановой.

Евгения Никоновна сурово нахмурилась.

– Здесь такой нет.

– Я ее видела, – возразила Этери, – мы с ней знакомы…

– Хотите, покажу списки всех, кто здесь живет? Здесь такой женщины нет, – с нажимом повторила Евгения Никоновна.

– Я понимаю, она скрывается… Ну хорошо, – сдалась Этери, – если она не хочет меня видеть, будем считать, что и я ее не видела. Но вы все-таки передайте женщине, которой здесь нет, что я ей не враг. Что я могу помочь. И ни за что ее не выдам. Простите, я пойду. Мне скоро к врачу ехать, к глазнику.

– Поезжайте. Оставьте мне ваш телефон, мы обо всем договоримся. И о занятиях, и когда Маша с Дашей смогут к вам переехать.

Этери оставила ей визитку со всеми своими координатами. Евгения Никоновна проводила ее до двери.

Глава 7

Дверь открылась, стукнув по голове Гюльнару Махмудову.

– Ты что тут делаешь? – рассердилась Евгения Никоновна. – Опять под дверями подслушиваешь?

– Я не подслушиваю, больно надо! Я хотела постучать…

– Ухом хотела постучать? – Евгения Никоновна схватила Гюльнару за распаренное и красное от усердия правое ухо, но тут же отпустила. – Ты с двух дежуришь по младшей группе, я ничего не путаю? Ну и где группа, а где ты?

– Тоська опять плачет, – пожаловалась Гюльнара.

– А ты успокоить не можешь. Гюльнара, ты не отрабатываешь постой. Еще раз увижу под дверями – отправлю в милицию, пусть там с тобой разбираются. Марш на дежурство! Не хотите ее взять? – насмешливо спросила Евгения Никоновна, когда Гюльнара убежала.

– Я таких хабалок на дух не переношу, – призналась Этери. – Одну позавчера уволила, вот теперь на ее место Дарью с Марьей наняла. Вакансия уже закрыта, – улыбнулась она Евгении Никоновне.

Та улыбнулась в ответ.

– Извините, я побегу посмотрю, кто там плачет. Детей нельзя оставлять без присмотра. До свиданья.

– До свиданья.

Этери спустилась вниз, нашла кабинетик Софьи Михайловны и негромко постучала.

– Можно?

– Входите, я уже закончила. Сейчас домой поеду. А вы – к Самохвалову.

– Давайте я вас на машине подвезу, – предложила Этери.

– Да я такси вызову, – отказалась Софья Михайловна. – Скажите лучше, вы взяли кого-нибудь?

– Взяла. Я вам по дороге расскажу. Вы где живете?

– В Сивцевом Вражке. Тут пешком дойти можно, но мне уже тяжеловато…

– Вот и давайте я подвезу. Зачем вам час такси ждать? А пешком – слишком далеко. – И Этери вызвала по мобильному водителя.

– Ну ладно. А вы не опоздаете?

– Я успею.

– Вы же столько времени ничего не ели! – спохватилась Софья Михайловна.

– Ничего. Мне все последнее время есть не хочется.

– Это очень плохо.

– Знаю, – усмехнулась Этери. – Только не говорите мне, чтобы я показалась врачу. Я ем. Через силу, но ем. Идемте.

Они вместе вышли из здания приюта.

– Хотите сесть спереди? – предложила Этери. – Там удобнее, ногам места больше…

– Нет, я лучше сяду сзади, рядом с вами, если вы не против, – отказалась Софья Михайловна. – Мы же хотим поговорить.

– Тогда садитесь справа, – Этери сама открыла дверцу старой женщине, махнув водителю, чтоб не выходил, – а я слева.

Она захлопнула дверцу за Софьей Михайловной, обогнула машину и села.

– Игорь, едем в Сивцев Вражек. А потом на Миусы. Вы поели?

– Да, Этери Авессаломовна, поел.

– Вот и хорошо. Я взяла двух женщин, – повернулась Этери к своей спутнице. – Гурьянову и Веденееву.

– Прекрасно. Вы не пожалеете.

– И еще одну обещала на курсы грумеров устроить. Это такие собачьи парикмахеры. Но у нее ключица сломана…

– Муж табуреткой угостил, – сухо сообщила Софья Михайловна. – Она чудом жива осталась.

– Я чувствую себя Пьером Безуховым, – призналась Этери. – Он хотел делать добро, а выходило наперекосяк. Боюсь что-то сделать не так.

– Не волнуйтесь, пока у вас все прекрасно получается. А если что не так, мы с Евгешей поможем.

– Я хотела спросить о ней… если можно. О Евгении Никоновне. Почему она этим занялась? Почему открыла приют?

– Вы уверены, что не хватит с вас на сегодня страшных историй? – с грустной усмешкой спросила Софья Михайловна. – Готовы выслушать еще одну?

Этери кивнула.

– У Евгеши была старшая сестра. Замужняя, муж пил, бил ее, она терпела, все по хрестоматии. А надо сказать, что родителей они лишились рано, сестра Евгешу, можно сказать, вырастила. И вот однажды он забил жену до смерти. Потом оправдывался, что не хотел, не рассчитал, пьяный был, ничего не помнит. Тоже обычный припев.

Этери вспомнила, как только что теми же самыми словами ей рассказывала о пьяных мужьях сама Евгения Никоновна.

– Евгеша тогда уже студенткой была, – продолжала Софья Михайловна. – Ушла жить в общежитие от этих драк и скандалов. Ну а когда это случилось, забрала племянницу, вырастила как родную дочь. Сама замуж так и не вышла. Перевелась с юридического на психологию и вот – в конце концов открыла этот центр. Это отдельная песня, я вам как-нибудь в другой раз расскажу. А сейчас я уже дома. Вот здесь остановите, пожалуйста, – попросила она водителя. – Спасибо вам, Этери. Спасибо, что подвезли. Поезжайте к Самохвалову. А в следующий четверг я вас жду.

На этот раз водитель вышел из машины и открыл дверцу старой женщине. Когда он снова сел за руль, Этери протянула ему буклет со схемой проезда.

– Нам сюда.

– Поесть не хотите, Этери Авессаломовна?

– Нет, Игорь, спасибо, я не голодная. Дома поем. Поехали, а то и вправду опоздаем.


Игорь доставил ее по указанному адресу близ Миусской площади. Профессор Самохвалов оказался на удивление молод для столь солидного звания, но дело свое знал. Он проверял и перепроверял глаз Этери множеством сложнейших приборов, измерил глазное давление, сделал несколько обезболивающих уколов, а потом самый главный исцеляющий укол прямо в глазное яблоко, наложил повязку и велел до завтра не снимать. Прописал примочки и капли – с утра и перед сном – и велел показаться через десять дней.

– У вас есть кому наложить повязку?

Этери сказала, что есть.

– Хорошо. Повязку носите не снимая, меняйте утром и вечером. Следите, чтобы вода не попадала в глаз при умывании. Лекарства можно купить в нашей аптеке, у нас тут все есть, и бинты тоже. Обязательно соблюдайте протокол: глаз – это не шутки. Я вам талон выпишу, придете ко мне через десять дней.

– Спасибо, доктор.

– Всего доброго. Надеюсь, вы не за рулем?

– Нет, у меня водитель, – заверила профессора Этери.

– Пока глаз не пройдет, за руль садиться нельзя. У вас будет болеть голова, всегда так бывает, когда вся нагрузка – на один глаз. Старайтесь щадить себя. Отдыхайте с закрытыми глазами, не перенапрягайте здоровый глаз. Физические нагрузки отмените на время.

– Доктор, у меня двое детей.

– Да, это проблема… А бабушки у них есть?

– Есть моя мама, – сказала Этери. – И вообще, есть кому за ними присмотреть, но, вы же понимаете, они требуют маму.

– О папе речи нет, насколько я понимаю…

– Нет, – отрезала она, – о папе речи нет.

– Сделайте, что сможете. Скажите детям, что мама заболела, пусть пожалеют и поиграют в тихие игры, – посоветовал на прощание Самохвалов. – Если сильно разболится голова, принимайте то, что вы обычно принимаете от головной боли. Но не злоупотреблять. Я вас записал на двадцать шестое. Талончик не потеряйте. До свидания.


«Какой душевный мужик, – думала Этери, пока Игорь вез ее домой. – Похож на медведя, но ни намека на косолапость. Сразу видно: он даже случайно не двинет по глазу, никогда не будет злиться и срывать зло на жене, пусть и бывшей. Надо надеяться, с женой ему повезло».

Пока она ехала, ей позвонил по сотовому другой душевный мужик – адвокат Понизовский.

– Шпион выходит на связь, – шутливо отрапортовал он. – Первое и главное: вы – свободная женщина.

– Спасибо, – безрадостно поблагодарила Этери.

– Это еще не все. Отбил для вас двадцать четыре процента акций. Это не блокирующий пакет, но недостающий процент вы легко докупите на свободном рынке.

– Можно я вам это поручу? – спросила Этери. – Не знаю пока, зачем мне это нужно, но есть у меня предчувствие, что мне этот блокирующий пакет еще понадобится. А сколько это по деньгам?

– Вот так сразу – не могу вам сказать. Надо посмотреть, как акции «Мартэкс Груп» котируются на рынке. Я узнаю и позвоню вам, хорошо? Между прочим, адвокат вашего бывшего мужа ситуацию просек. Его это очень беспокоит.

– Он хороший адвокат, – равнодушно отозвалась Этери, не сразу уловив главное. – Простите, что вы сейчас сказали? Можете повторить?

– Адвокат боится, что вы можете завладеть блокирующим пакетом, – удивленно повторил Понизовский.

– Нет, я не о том… Раз боится, надо обязательно взять этот блокирующий пакет. Но вы как-то по-другому сказали про адвоката.

– По-другому? – Понизовский был в явной растерянности. – Я сказал, что адвокат вашего бывшего мужа…

– Вот! – возопила Этери. – «Бывшего»! Вот оно – ключевое слово!

– Я назвал вас свободной женщиной, – с легкой насмешкой напомнил Понизовский, – но это вас не вдохновило. Оказывается, главное – назвать мужа бывшим… Ладно, буду знать. А насчет акций не беспокойтесь. Это же не горит, насколько я понимаю?

– Нет, у меня уже ничего не горит. Все, что могло сгореть, давно сгорело. Но мы должны обязательно докупить этот недостающий процент, может быть, даже с запасом. Да, а доверенность безотзывная?

– Нет, самая обычная. – По голосу было слышно, что Понизовский улыбается. – Адвокат предлагал оформить безотзывную, но я заверил вашего… э-э-э… бывшего мужа, что вам и в голову не придет отзывать доверенность. Что вы даже слов таких не знаете. Боюсь, адвокат мне не поверил.

– Как же вы вышли из положения? – заинтересовалась Этери.

– Сказал, что на безотзывную доверенность у меня полномочий нет. Что я должен с вами посоветоваться по этому поводу. Что заседание придется перенести… Ваш бывший сдался.

– Понятно. Что ж, приятно для разнообразия побыть хозяйкой положения. Мне надоело проигрывать. Спасибо вам, Павел Михайлович. Я была у глазного врача, он забинтовал мне полголовы и велел на десять дней устроить постельный режим. Ну… полупостельный. Двадцать шестого я иду к нему снимать повязку, после этого надеюсь войти в рабочий ритм. И тогда мы с вами повидаемся, хорошо? Я позвоню. Вы никуда не собираетесь на Новый год?

– Нет, я буду здесь. Мы с женой однажды съездили на Новый год в Коста-Рику, и это была тоска зеленая. Мне на пальмы и море смотреть не хотелось вместо честной елки и снега.

По каким-то неуловимым признакам, по непередаваемой интонации Этери догадалась, что жена не была с ним заодно, но уточнять, конечно, не стала. Она еще раз поблагодарила и попрощалась. Душевный мужик, но какая-то женщина его не оценила. Этери даже вспомнила ее: видела несколько раз в театре и на светских мероприятиях. «Блондинка», – всплыли в уме собственные слова. Жена Понизовского не походила на золотуську, но все равно…

Ладно, ее это не касается. В самом деле: и чего она взъелась? Катя тоже блондинка. Но Катя совсем другая… Кстати, она же обещала Кате позвонить! Набрала номер:

– Катька, привет, я не помешала?

– Нет, нормально. Ну рассказывай.

– Рассказываю, – с ласковой насмешкой отозвалась Этери. – Я – свободная женщина. Только что говорила с Понизовским, нас развели.

– Что-то непохоже, чтоб ты рвала на себе волосы, – столь же насмешливо заметила Катя.

– Вот еще! Не дождесси!

– Ну слава богу! А у Софьи Михайловны была? – строго спросила Катя.

– Была, не занудствуй. Поговорили и о пожаре, и о моем глазе, она меня к глазнику послала, вот сейчас от него возвращаюсь. Холера протекает нормально. Только устала я что-то. Прости, – спохватилась Этери, – что-то часто я на усталость жалуюсь.

– Тебе надо отдохнуть, – забеспокоилась Катя, – на тебя сразу слишком много всего свалилось.

– Вот и доктор велел мне больше отдыхать… Но никак не получается. Завтра придут ремонтники… Я решила поступить просто и незамысловато: часть комнат закрыть. На кой они мне? Но оставшиеся надо как-то обставить, а у меня идей – ноль. Как подумаю: стоит ли отделать стены в цвет старого золота, а шторы повесить цвета авокадо, сразу начинается мигрень. Ты мне поможешь?

– Ask! – воскликнула Катя. – Say!

Этери засмеялась. Это была их старая студенческая шутка: говорить «Спрашиваешь!» и «Скажешь тоже!» в буквальном переводе на английский.

– Ладно, я тебе еще позвоню. Не знаю, когда работы начнутся, дом сперва надо просушить хорошенько. Спасибо, Катька, пока!

Этери вдруг вспомнила, что перед отъездом сунула в сумку Катин плеер. Вытащила его, прижала к уху один наушник (второе ухо оказалось под бинтами) и врубила Рэя Чарльза. Пошел вон, Джек. И больше сюда ни ногой.

Она свободная женщина. И муж у нее – бывший. Все равно что покойник. Одна из ее многочисленных приятельниц, разведясь с мужем, начала говорить так: «Свекровь моя, покойница…» Не в том смысле, что мертвая, а в том, что бывшая. Вот и мы теперь будем так говорить. Леван вообще в последнее время выз...

Купить книгу "В ожидании Айвенго" Миронова Наталья


Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "В ожидании Айвенго" Миронова Наталья

на главную | моя полка | | В ожидании Айвенго |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.4 из 5



Оцените эту книгу