Book: Счастье без правил



Счастье без правил

Алена Валентиновна Свиридова

Счастье без правил

© Свиридова А., 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Предисловие

Друг мой! Если ты читаешь эти строки, значит, все уже случилось. Ты держишь в руках новенькую, в белой твердой обложке книжку и, перелистывая неподатливые тугие страницы, пытаешься понять – стоит или не стоит ее покупать, получишь ли ты удовольствие, когда все в доме уснут, а ты сядешь в свое кресло, включишь торшер и мой голос скажет тебе: «Привет, я очень рада, что ты побудешь со мной хотя бы пару часов. Давай поговорим по душам».

А может быть, ты презрительно хмыкнешь, мол, писателей развелось, как нерезаных собак, плюнуть некуда, и эта туда же, овца! Эй, полегче! Постой, знаешь, почему баранина полезна? Потому что мясо не пропитано адреналином предсмертного ужаса, который испытывают все остальные животные на бойне. Овцы не боятся смерти, принимают ее легко и продолжают спокойно пастись в своем овечьем раю. Все почему-то решили, что овцы просто настолько тупые, что даже не могут осознать, что их убивают. А тебе не приходило в голову, что, возможно, они очень мудрые? Какой смысл бояться смерти? Вот ты боишься смерти, я знаю, не отрицай. И страх жизни тебе тоже знаком. Такой липкий, остро пахнущий потом, противный страх, делающий ноги ватными и полностью парализующий твои возможности что-либо предпринять. Просто представь, что тот, кто тебе дорог, не отвечает на телефонные звонки, а должен был уже давно вернуться. А за окном уже зажглись фонари, нет, лучше уже погасли фонари. Страшно? «Да, – закричишь ты мне, – я знаю, что такое страх!» Ну и как это знание тебе помогло, дружок? Ладно, ладно, я пошутила, не бойся, все хорошо, все на месте. Давай, не сомневайся, бери книжку. Интересно же узнать, о чем думает овца. Ах, да! Ты можешь спросить: а что же, собственно, случилось? Очень важное для меня событие. Я таки ее написала. Эту книжку. Бери же скорее!

Возраст

Сомерсет Моэм – один из моих самых любимых писателей. Совсем недавно взяла с полки читаный-перечитаный «Театр» и провела день, валяясь в гамаке. Удивилась в очередной раз тому, что род человеческий не меняется. Меняются только декорации и костюмы. Мы слишком ничтожны, чтобы измениться за какие-нибудь восемьдесят лет. Есть еще одна книга, которая мне нравится даже больше, чем «Театр». Это сборник-эссе «Подводя итоги», который Моэм написал в пятьдесят лет, а потом дописывал каждое десятилетие, вплоть до самой смерти в 92 года. Очень искренне, безо всякой рисовки, он рассуждает о литературе, театре, писательстве, философии, путешествиях, политике, а в последних главах о смерти и других очень интересных для меня вещах. Я ее перечитываю, когда захочется поговорить с умным человеком. Покивать, дескать, и я того же мнения. Или поспорить – остро заточенным карандашиком на полях. И ничего, что нас разделяет абсолютно все: время, возраст, страна, воспитание, пол, сексуальная ориентация – я чувствую странное родство с этим человеком, и мне очень близок его ироничный взгляд на мир и на самого себя.

По части возраста, придется признаться – я его догнала и даже перегнала. Идеальное время, чтобы все осмыслить и отбросить ненужные, навязанные обществом клише и штампы. Не то чтобы я не думала обо всем раньше, думала, конечно, но в голове прояснилось только сейчас.

Даже себе.

И осознание того, что уже не стану лучше, как бы мне этого ни хотелось, позволяет выдохнуть, расслабиться и наконец-то принять себя.

«Для чего вообще ты пишешь, – спросите вы, – если все уже написано людьми, которые в сто раз умнее?» Во-первых, потому что, когда пишешь, лучше думается. Может, мой взгляд снизу увидит то, что не заметили великие? Мой женский взгляд, более внимательный к мелочам. Ведь жизнь, как известно, состоит из мелочей. А вдруг я сделаю открытие? Это ведь ужасно интересно! И конечно, мне захочется поделиться этими открытиями с кем-нибудь. Эй, где тут свободные уши?

Я больше никому не хочу казаться лучше и умнее, чем есть на самом деле.

Даже себе.

Открытие первое – дети, вопреки ожиданиям, совершенно для этого не подходят. Детям не нужен твой опыт. Он им даже вреден. Они это инстинктивно чувствуют и выстраивают глухую защиту. Но про детей мы поговорим в следующей главе.

Вы не замечали, что люди всегда подсознательно копируют тех, кто им нравится? Видимо, поэтому мне тоже, как и Моэму, захотелось подвести некоторые итоги.

В этом году мне исполнилось 55 лет. Можно было бы, конечно, не обратить внимания на эту дату, кризис принятия больших чисел у меня уже прошел, если бы не одно но. Теперь мне будет начисляться пенсия, внимание на формулировку, «по старости». Государство официально признало меня старушкой. И даже прислало за полгода уведомление, чтобы я об этом случайно не забыла. Почитав формулировку, я сначала улыбнулась, но на душе стало муторно. Вон оно как. Даже захотелось заплакать. Или выпить. Или выпить и заплакать одновременно. Было ощущение, что мне вручили черную метку и моя жизнь теперь исчисляется днями.

Вот же сволочи!

Бросить им эту пенсию в лицо! Пусть подавятся! Аккуратно сложив мерзкую бумагу (все же интересно узнать, сколько денег дают нынче за старушек), я ухватилась за спасительную мысль: «Нет, пусть заплатят мне за унижение! Слава богу, у меня есть директор, он и будет ходить по всем инстанциям!»

Я взяла себя в руки и презрительно рассмеялась.

Меня вычеркнули из списка играющих, и в любой момент я могу уйти туда, откуда нет возврата.

Зеркало Правды

В просторной и светлой ванной комнате висят два зеркала. Одно, центральное, большое и овальное, а второе, слева, маленькое и круглое. Я называю его зеркалом Правды. Поверьте, это самое, что ни на есть, волшебное зеркало, хоть и куплено в обычном магазине немецкой сантехники. Вот сейчас мы все и проверим. Интересно, где это я постарела, и вообще, в чем должна выражаться моя возрастная несостоятельность?

Я включила все светильники, которые было возможно включить, и задумалась: «Что со мной уже стало не так? Чем я хуже себя двадцатилетней, скажи мне, зеркало?»

Я же не спрашиваю, кто на свете всех милее. Понятно, что таких много, и с каждым годом появляются все новые и новые. Еще в подростковом возрасте я прекрасно видела разницу между собой и, скажем, Элизабет Тейлор в фильме «Клеопатра», который мы смотрели с замиранием сердца и предвкушением большой любви. Конкурировать с ней даже не пришло мне в голову. Да и вообще, конкурировать, на мой взгляд, не имеет смысла, места всем хватит, люди просто этого не знают. Поскольку Ричард Бартон, да и вообще взрослые мужчины были не в моем вкусе, я не испытала разочарования от того, что я никогда не буду такой прекрасной, как Элизабет Тейлор. Мне нравились мальчики моего возраста. А я нравилась им. Очень, кстати, мою уверенность в этом факте, а, следовательно, и в себе, поддерживал мой верный одноклассник Рома. Провожал до остановки, а позже и до самого дома. Эта безответная любовь (я ее якобы не замечала, потому что Рома был тоже не в моем вкусе) подарила ему на все оставшиеся школьные годы способность писать музыку, причем достаточно монументальную – оратории, кантаты и симфонии. Толстые пачки исписанной нотной бумаги с посвящением мне (об этом указывали мои инициалы) говорили о том, что необязательно быть такой красивой, как Элизабет Тейлор. Нужно что-то другое.

Я долго не могла понять, что во мне может так сильно действовать на противоположный пол? Чувство юмора? О да, со мной весело. Я – свой парень. Но всегда держу дистанцию, а при попытках ее нарушить могу и навалять хорошенько. Возможно, это чувство собственного достоинства? «Ты не красивая, – уже в студенческие годы сказал мне один очень хороший художник в ответ на мой вопрос. – Ты очень живая и клевая, к тебе тянет. С тобой интересно. Это надежнее красоты».

Ну и прекрасно! Я надула губы и чуть-чуть обиделась. Но потом поразмыслила и пришла к выводу.

Если сумма меня устраивает, какая разница, из каких слагаемых она состоит.

Красоту я оставила другим.

Комплексы обошли меня стороной.

Волшебное зеркало

В ванной очень светло, но зеркало Правды имеет собственную подсветку, как в операционной, чтобы уже наверняка. Произведя анализ, оно выдает информацию безо всяких сантиментов:

– У тебя выросли усы, дорогуша! Не такие, конечно, как у Буденного, но будь бдительна! Видишь маленькие черненькие волоски над губой? Выдери их пинцетом.

– Откуда у меня черненькие, я же блондинка! – не верю я.

– Оттуда, – гнусно ухмыляясь, отвечает оно.

И добавляет:

– В нос тоже загляни! Что там за кусты?

Все просто: увеличение в восемь раз позволяет тебе увидеть в носу не только кусты, но даже мозги, если ты исхитришься так высоко задрать голову.

Я подхожу к этому детектору лжи и решаюсь проанализировать себя, беспристрастно и как бы со стороны. Надо же, старушка, едрена вошь! Вот же падлы какие!

Итак, из изменений, видимых невооруженным глазом, самое очевидное это то, что глаз надо вооружать. То есть разница между обычным зеркалом и зеркалом правды – огромна. В обычном зеркале вообще все прекрасно – такой хороший, слегка замыленный общий план. Ты не увидишь в нем ни предательский волосок, который вырос там, где не надо, ни мелких морщинок, ни закупоренные поры на носу, ни зелени, застрявшей в зубах, ни осыпавшиеся тени в уголках глаз. А это, согласитесь, опасно, как выйти из дому в поехавших колготках. Потеря контроля.

Зеркало Правды висит у меня уже давно, идею я свистнула из хороших гостиниц. Оно отлично подходит для того, чтобы самостоятельно делать чистку лица и другие ювелирные работы. Теперь придется признаться, что даже накраситься прилично без него уже не получится. Словно пограничник, оно не выпустит тебя из страны, не проверив, в порядке ли твои документы. Такое же, только маленькое, лежит в сумочке, на всякий случай.

Смотреть на экран монитора без очков, увы, тоже не получается. Хотя на айфон вполне получается, но с хитрым прищуром. Не сказать, чтобы это произошло вдруг. Вчера. Нет. Первые признаки того, что Зоркий Сокол уже не тот, что прежде, я обнаружила где-то после сорока, когда однажды в полутемном зале ресторана не смогла прочесть, что написано в меню. Я настолько растерялась от этой внезапно возникшей немощи, что запаниковала.

– Слушай, что-то мне здесь не нравится, – сказала своему приятелю, – и темно, как в гробу. Пойдем лучше в другое место.

– Не капризничай, – сказал мне мой друг, достал из сумки футляр, водрузил на нос очки в тоненькой золотой оправе и приступил к изучению меню.

– Ни разу не видела тебя в очках, – удивленно сказала я.

– Это возрастное, – беспечно ответил мой друг. – Для чтения, тебе еще рано. Можно я сам закажу на двоих? Здесь сумасшедшая баранина. Доверься мне!

– Давай! – я с облегчением отложила меню подальше от себя. – Баранина – это круто! И овощи на гриле. Кстати, прикольные очки! – зашла я издалека. – Тебе идут! Дай-ка посмотреть! – и я протянула руку.

Круглые стекла отразили силуэт лампы над головой, тонкая золотая оправа показалась очень солидной – такие очки носят профессора Оксфорда или Кембриджа. Я покрутила их в руках, вспомнив басню Крылова, которую с воодушевлением читала наизусть года в три с половиной. Родители записали мое выступление на магнитофон: «То к темю их плизьмет, то их на хвост нанизет, то их понюхает, то их полизет – оцьки не действуют никак! Тьфу плопасть! Видно, тот дулак, кто слушает людских всех влак!»

Я надела очки. И они подействовали. Резкость сразу навелась, как в оптическом прицеле. Я принялась читать меню. «А тебе идет, – сказал, улыбнувшись, мой приятель. – Такая сексуальная училка!»

На следующий день я пошла в магазин и провела там полдня, в результате заказав две пары стильных очков.

«Многие носят очки с самого детства, а у меня зрение упало после родов», – сказала я себе. Гипотеза эта, честно говоря, была моя собственная, никак не подтвержденная наукой. «Но ведь женщины сплошь и рядом во время беременности и после родов теряют зубы и волосы. Мало того, грудь обвисает, кожа на животе растягивается, вены на ногах выбухают, да мало ли что, – убеждала я себя. – У меня только зрение, ничего страшного!»

Свалив, таким образом, груз возраста на ни в чем не повинного ребенка, я успокоилась и воспряла духом. «Хорошо, что у меня плюс, – я показала своему отражению язык. – Стекла увеличивают глаза. Даже очень красиво! А вот, не дай бог, был бы у меня минус, глаза в очках показались бы совсем маленькими, просто буравчики какие-то были бы». Я полюбовалась своими увеличенными глазами.

Стильные очки меня не портили, да и носила я их только дома, когда читала или работала за компьютером. В ресторанах стала выбирать место у окна.

Следующий конфуз случился не скоро, лет через пять. Меня пригласили в Минск в качестве ведущей национальной премии. Я с радостью согласилась. Выйдя из поезда, я вдохнула прозрачный воздух и в очередной раз обрадовалась чистоте перронов и самого здания вокзала.

Здравствуй, Минск! Яркая зелень, летом так заботливо укрывающая город от пыли и горячего солнца, уже начала светиться осенним золотом и багрянцем всех оттенков. Даже панели новостроек, когда на них падал отраженный от лип и кленов свет, приобретали благородную патину. Здесь почти все осталось, как прежде. Район железнодорожного вокзала занимал в моей минской жизни особое место. Вот конечная остановка, где я, купив в киоске бублик или пирожок с повидлом, садилась на тридцатый автобус и ехала домой на улицу Калиновского. Вот булочная, куда я тайно ходила обедать, игнорируя школьную столовую с котлетами и супом. «Кофе с молоком за шестнадцать копеек и отрежьте мне кекса столичного на десять копеек, пожалуйста!» А вон там, возле скверика, видите старинный красный кирпичный дом? Это моя школа. Одно из немногих дореволюционных зданий, уцелевших в Минске после войны. Бывшая женская гимназия. Когда мы носились по коридорам, Владимир Иванович, наш директор, выходил из кабинета и очень интеллигентно объяснял, что фраза «Чтоб вам провалиться» может иметь буквальное значение – деревянные перекрытия дышали на ладан. А там, по другую сторону сквера, – магазинчик, где я всегда покупала себе любимые белые носки и гольфы Брестской чулочно-носочной, а по-белорусски «панчошна-шкарпэтачнай» фабрики. Фабрика до сих пор функционирует, магазинчик стоит себе, продает носочки. Кафе и рестораны носят те же самые названия. Это умиляет. Не хочу перемен в своих воспоминаниях.

Можно сказать, мне крупно повезло!

Термин «возрастное» был легко вычеркнут из моей жизни.

И вот я в гостинице, открыла сценарий. Текст прислали заранее, несложный, заковыристых фамилий я не нашла, репризы довольно смешные. Свои шутки заранее придумывать не имеет смысла, обычно они приходят в голову на месте. Опыт ведущей у меня есть – несколько раз я уже выступала на телевидении в этой роли. В общем, ничего не предвещало беды. После обеда в магазине известного белорусского дизайнера мне подобрали сногсшибательное длинное платье, расшитое бисером. «Канны плачут по тебе, – подытожил наш выбор владелец марки. – Шарлиз Терон отдыхает!»

Очень довольная, я вошла в гримерку Дворца Республики, бросила вещи на плюшевый диванчик и принялась готовиться – делать дыхательную гимнастику Стрельниковой, распеваться и наводить красоту. Постучался и заглянул молодой белорусский артист, вместе с которым мы и должны были вести церемонию. Мы поболтали, почитали текст, бросая друг другу реплики, повеселились и пошли посмотреть сцену из-за кулис. Словно огромные журавли в зале кивали длинными клювами краны. Это пристреливались операторы – церемонию снимало Белорусское телевидение. Прозвенел первый звонок, публика устремилась в зал.

«Ведущие, на сцену!» – сказал голос режиссера из динамика на стене. Я надела серебряные босоножки на высоченных каблуках, сразу вытянулась, стала огромного роста, ну чем не Шарлиз Терон? Глянув на себя в зеркало, выпрямила спину, взяла в руки шлейф платья и поковыляла на сцену. Красиво идти не получалось – платье было узким, а шлейф норовил попасть под ноги и омерзительно хрустел раздавленными бусинками. Кто придумал такие каблуки? Не иначе женоненавистники.

– Занавес открывается, вы уже стоите с папками в руках ровно посередине сцены, – сказал режиссер. – Где Аленина папка?

Из кулисы выбежала девочка и протянула мне бордовую папку с золотым тиснением. Внутри лежал отпечатанный текст. Взглянув на него, я похолодела. Буквы были мелкие, слова сливались в глазах, превращаясь в пеструю ткань с графическим рисунком. Прочесть этот текст не было никакой возможности.

– А где мониторы? – испуганно спросила я.

– Какие мониторы? – удивился режиссер.

– Суфлеры, откуда читать текст! – я судорожно крутила головой в поисках привычного экрана.

Мой опыт ведущей был непосредственно связан с суфлером, поэтому я даже не подумала, что его может не быть.



– У нас нет суфлера, – сказал молодой режиссер, – читайте так!

Мой напарник спокойно смотрел в свою папку, делая какие-то пометки карандашом. Видел он, судя по всему, прекрасно.

– Мне нужно крупнее буквы, – как бы извиняясь, сказала я. – У меня зрение плохое.

Жгучее чувство стыда за свою несостоятельность не лучшая эмоция, для того чтобы вести церемонию. Хотелось провалиться.

– Ну вот, держите! Теперь годится? Давайте начинать!

Я взяла новый текст, и пол под моими ногами поплыл. Сами буквы были достаточно крупные, чтобы их разобрать, но свет на них не попадал, они были в тени самой папки. Конечно, если прищуриться или отставить ее подальше, то уже можно было что-то разобрать. Но щуриться как раз было нельзя – ни съемка, ни сама сцена этого не предполагали. Отодвигать папку тоже было бы смешно. Я с ненавистью посмотрела на режиссера и чуть не заплакала от бессилия.

Я не могла дальше ничего просить, потому что пришлось бы признать, что это возрастное, а это никак не вязалось с образом Шарлиз Терон.

Как и очки, кстати.

Но в мире все-таки есть гармония. В критических ситуациях у человека проявляются суперспособности. Я прищурилась, приноровилась, прочитала и запомнила первую страницу. Сразу целиком. Закрыла глаза и повторила ее про себя. Да! Все еще могу! Этот трюк не раз проделывался в школе на уроках литературы. Если я не успевала дома выучить стихотворение или отрывок прозы и меня не спросили первой, то пока кто-то другой мямлил у доски, я, предельно сконцентрировавшись, рисовала в голове образы того, что надо было запомнить. Поднимала руку и усердно трясла ею, предлагая учительнице вызвать именно меня. Картинка в голове обратно превращалась в текст, который я с воодушевлением и выдавала. Получив пятерку, садилась на место, начисто забывая то, что только что декламировала.

В каждом блоке, после искрометного диалога ведущих, мы объявляли победителей. Потом следовал музыкальный номер. У меня было три с половиной минуты, чтобы, стоя за кулисами, выучить наизусть все фамилии, звания, регалии, названия, шутки, короче, все, что должно быть в следующем блоке. Мой директор в темноте светил мне фонариком от айфона, а я, скрючившись и прищурившись, мысленно фотографировала страницы в виде картинок. На третьем блоке я выдохнула и расслабилась – все шло прекрасно. Фокус удался. Мой соведущий с папкой удивленно наблюдал, как я совершенно свободно жестикулирую, сыплю фамилиями и названиями, а в руках у меня ничего нет. Папка осталась за кулисами. «Вот ботанша, – наверняка подумал мой коллега, – все вызубрила!»

Открытие второе – если в одном месте убыло, то в другом обязательно прибыло.

Гармония, однако.

Я продолжаю изучать свое отражение в зеркале, но никакого криминала не вижу. С лицом все нормально. Да, есть небольшие синячки под глазами. Правильный здоровый сон с ними пока справляется. А когда не справляется, то светоотражающий консилер делает их незаметными. Гусиные лапки в уголках глаз и складку между бровей убирает «ботокс». Легко! Раз в полгода. Ну подумаешь, укол! Укололи и пошел. Отлично колет мой француз. Ювелир! Больше претензий к лицу у меня нет. То, что раньше мне не нравилось, а именно, что мое лицо слишком худое, теперь оказывается огромным плюсом. С возрастом оно не обвисло, нечему было обвисать, а чуть-чуть округлилось, и это мне идет. Брови на месте, я никогда с ними ничего не делаю, они вполне меня устраивают. Немного подкрасить глаза, и вполне прилично. Я научилась виртуозно наводить красоту.

Покрутившись еще немного перед зеркалом, я воспряла духом. Вот дурачки! Это не пенсия, это стипендия! Несите сюда ваши денежки, мы их с удовольствием потратим!

Я сняла резинку и распустила волосы. Они, кстати, стали даже лучше с возрастом, несмотря на краску. Густые, здоровые и блестящие. Кто там говорил про старушку? Пока я не вижу ничего ужасного. А вот недовольное лицо теперь и вправду выглядит не очень, совсем не так, как у двадцатилетних. У них – милая капризуля, а у меня – индюк с подвисшими щеками. Вот о чем нужно всегда помнить. Ну-ка улыбнись! Грустить вообще не стоит – во взгляде сразу проявляется весь негативный опыт прожитых лет. Так что никаких индюков! Легче! Придется теперь всегда быть счастливой. А что, хорошая мысль! Старость наступит только тогда, когда мы сами это решим. И неважно от чего это произойдет, от страха или от усталости, от скуки или лени. Или не произойдет вовсе. У нас есть возможность решить самим, когда превратиться из куколки в бабочку и решить, сколько этой бабочке суждено жить.

Тело

«У меня наросло тело, пока я спала», – очень смешно поет молодая татарская певица Айгел. Так вот. У меня тоже тело наросло. Плюс три. В одежде не заметно, но дышать в некоторых вещах стало затруднительно. «Ужасная правда, появились бока. Небольшие.

– Muffin top, – сказал мне мой друг Мазай, с присущим ему юмором и знанием предмета. – Аппетитно нависают над поясом джинсов.

А в джинсах-скинни я совсем не скинни. Придется признаться, что я ничего не делала всю осень, зиму и весну. Покаталась после Нового года на горных лыжах, но всего-то неделю, так что не считается.

Естественная физическая нагрузка у меня бывает только летом, когда я живу на даче в Крыму. Это самое прекрасное время в году. Каждое утро до завтрака я проплываю пару километров в ластах, потом оттачиваю мастерство на виндсерфинге, езжу в магазин на велосипеде и два раза в неделю занимаюсь акробатикой на батуте. Все это – не более чем увлекательная игра, которая доставляет огромное удовольствие, и при этом держит тело в тонусе. Я чувствую себя просто амазонкой, индейцем Джо и капитаном Куком в одном лице. Но лето в очередной раз закончилось. Полная решимости вести такой же спортивный образ жизни, я вернулась в Москву, где мой энтузиазм сразу же столкнулся с непреодолимыми препятствиями. Бассейн? О, нет! Плавать по дорожке с пресной хлорированной водой?! Это для тех, кто никогда не испытывал восхитительного чувства силы и свободы, которое дарит море. Или для тех, кто боится открытой воды. Но мое тело, которое живет своей жизнью, на такую замену не соглашается ни в какую. В знак протеста обязательно цепляет в бассейне какую-нибудь заразу. Даже хлорка не помогает. И какое это мерзкое чувство, когда пресная вода попадает тебе в нос! Так что плавание отпадает. Идем дальше. Виндсерфинг в Строгино под моросящим осенним дождем удовольствие тоже сомнительное. Да еще будешь ехать туда полдня. Нет уж, увольте-с. Зато батут недалеко! Или можно бегать через Патриарший мост до парка Горького и обратно. Там для этого все условия. Хорошо, завтра. Нет, завтра не получится, съемка.

В результате на батут я сходила один раз, а бегать не начала вовсе. Все время что-то мешало – то утро было дождливым, то легла поздно, то образовалось много дел. Что поделаешь, Москва.

С телом на самом деле все очень просто. Но поняла я это только сейчас.

Если мне нужны его двигательные функции, то есть бегать, прыгать, подтянуться и куда-нибудь залезть, уплыть, наконец, если я пользуюсь телом по полной, тогда, мне кажется, оно надолго сохранит качества, которые для этого необходимы – гибкость, силу и легкость. А вот если оно простаивает у меня в гараже, то аккумулятор быстро разряжается, резиновые прокладки могут незаметно потрескаться, тормозная жидкость тихой сапой начинает подтекать. И вроде бы на вид ничего не меняется, «Алена, как вы хорошо выглядите», но стоит подняться без лифта по лестнице, как выясняется, что это, оказывается, тяжело и колени как-то необычно болят.

Тело нужно использовать. Тогда оно становится ровно таким, каким мне нужно.

Для этого оно и дается.

Все мои предки, начиная с инфузории-туфельки, или с кого там все началось, участвовали в производстве моего тела, и оно прекрасно подходит для активной жизни, для преодоления опасности и для удовольствия. Вы не обращали внимание, что во взрослом возрасте круг людских удовольствий почему-то сужается и заключается в том, чтобы что-нибудь в это тело засунуть – алкоголь, еду, сигареты, наркотики, член, в конце концов, простите за прямоту. А все остальные функции тела взрослые люди использовать постепенно перестают. Вот они, за ненадобностью, и атрофируются. И однажды, с облегчением расстегнув пояс юбки или брюк, мы с удивлением замечаем живот и бока, которые радостно вывалились на свободу. Самое время бежать в тренажерный зал, чтобы изводить себя штангами и приседаниями.

Но не стоит загонять свое тело как зверя, оно этого не любит.

Особенно если добавляется страшное слово «надо».

От него вообще нет никакого толку, тело не понимает, для чего это тебе надо. Тут я начинаю с ним разговаривать.

– Прости меня, Организм, я виновата, не выгуливала тебя, как нужно, погода была не очень. Но все! Я исправлюсь, клянусь! У нас же лето впереди, будет обидно смотреть, как другие катаются на великах и досках!

Обычно уговоры занимают недели две, если честно. Потом я собираюсь, спускаюсь в студию и сажусь на велосипед. Включаю веселую музыку и сорок минут кручу педали с ненавистью. Но все же рано или поздно наступает тот момент, когда тело начинает отзываться – я чувствую бурное движение крови по всем сосудам, лицо начинает гореть румянцем, который мне очень идет, я вижу свое отражение в зеркале напротив.

На следующий день я ставлю какой-нибудь интересный фильм и представляю, что если не буду крутить педали, то электричество закончится, а я так и не узнаю, что дальше. И это уже совсем другая мотивация! Вот так я обманываю свое тело. Но оно уже само входит во вкус. Ведь все работает только тогда, когда мы получаем от этого удовольствие. Безусловно, когда я долго ничего не делаю, начинать все заново очень мучительно – кажется, что никогда уже не смогу, у меня не получится. И это приводит к тому, что я постоянно откладываю начало действия. Это касается всего: спорта, музыки, написания вот этой книжки. Постоянно хочется соскочить – выпить кофе, поесть, почитать, посмотреть что-нибудь интересное на TED, убрать квартиру. Этот неприятный момент нужно пережить. Он, кстати, достаточно короткий. Я всегда придумываю себе ответ на вопрос «Зачем?». «Для дела, – говорю я себе, – не для красоты». (Тело ведь знает, что красота вещь очень субъективная, поэтому на такую шнягу не ведется.)

По всему телу струится пот, и я чувствую, что вместе с ним выходит моя лень, неуверенность в себе и страхи.

Ура! Заработало!

«А вот если для дела, то пожалуйста, – отвечает мне тело. – Если ты стоишь на доске, держишь парус, каждая мышца будет выполнять эту задачу: управлять ветром и доской, удержаться на ногах, невзирая на волны, брызги и течение, вернуться домой, в конце концов. Тебе нужно, чтобы не сбилось дыхание, когда ты подпрыгиваешь от избытка чувств на сцене, продолжая петь и играть на гитаре? Пожалуйста!» Вот это мотивация и здравый смысл! Человечеству нужно сильное тело для выживания. И да, нам нужен естественный физический труд, привет, граф Лев Николаевич!

И еще один вывод – не заниматься спортом и много есть, как в юности, увы, уже не получится.

Очень жаль, это была хорошая опция.

Маленькие радости моей жизни

Моя память похожа на высотный дом, в котором я с легкостью бегаю с этажа на этаж, заходя в любые комнаты – декорации, на фоне которых проходит моя жизнь. Некоторые двери иногда заперты, я долго ищу ключи, а некоторые всегда нараспашку – запахи и звуки, счастливый смех, родные лица.

Минск, 70-е годы. Воскресенье. Январь. Я сижу за кухонным столом, ем любимую рисовую кашу и смотрю в окно на замерзшую гладь озера, которое в окружении лесного массива располагается сразу же за конечной остановкой автобусов и троллейбусов, делая наш удаленный от центра микрорайон весьма дорогим и престижным. Но это выяснилось гораздо позже, уже в студенческие годы, когда мы притащили ко мне в гости одного британского студента. А сейчас я этого не знаю, но очень радуюсь возможности постоянно торчать в лесу и на озере.

С восьмого этажа все очень хорошо видно – искрящийся белый снег, проплешины прозрачного льда, под которым зимует темная озерная вода, вмерзшие сухие пучки осоки и простор, слегка присыпанный изморозью. Простор на самом деле обманчив – лед не гладкий, как на обычном катке, а будто слоновья кожа весь изрезан складочками и трещинками из-за оттаивающей и вновь замерзающей воды. Можно споткнуться и сильно навернуться. Обычно в воскресенье я ухожу туда сразу после завтрака, часов в девять. Слава богу, с утра меня не заставляют заниматься музыкой – родители жалеют соседей. Я надеваю свитер, шапку с помпоном и короткую юбку, чтобы быть похожей на настоящую фигуристку. Если удастся выскользнуть из дома раньше, чем мама успеет оценить мой прикид, то я выйду в тоненьких, прозрачных колготках. Если нет, то придется надевать шерстяные рейтузы…

Мороз все же вносил коррективы в мое представление об экипировке – ноги в колготках быстро замерзали и через полчаса становились синими. Коленки приобретали кумачовый колор и к тому же нещадно чесались. Поэтому мама и здравый смысл побеждали. Я прибегала, быстро съедала обед и возвращалась обратно на озеро. К тому времени подтягивались любители подольше поспать, и там собиралась большая компания. Мы с воодушевлением гонялись друг за другом, хохотали, неумело флиртовали, и не было ничего прекраснее этого замерзшего озера со всеми его трещинками, неровностями и неожиданными падениями. Когда загорались фонари, я возвращалась домой прямо в коньках, обутых в чехлы, топала, как лошадь, по подъезду, проклиная школу, чертовы уроки и чертову музыку. Было невозможно поверить, что время, отведенное на радость, закончилось так быстро! Впереди маячили пять долгих дней недели и еще целых пять лет школы, чтоб она сгорела!

Понимаете, сейчас я именно та девчонка, которая с таким воодушевлением бежала на каток.

Жаль только, что в компанию подростков-лонгбордистов, которые катаются в парке Горького, меня уже не возьмут.

Сейчас у меня есть все те игрушки, о которых я когда-либо мечтала – в студии находится специальный чуланчик, где они лежат на полках и ждут своего часа. Лонгборд, велосипед, коньки простые и роликовые, горные лыжи, огромный баул с горным снаряжением (я уже покорила Килиманджаро), специальная сумка, с отделением для ласт и маски. Если открыть молнию, то на самом верху лежит новый, черный с бирюзой, очень элегантный гидрокостюм и специальный жилет с регулятором. Я очень люблю нырять в самых интересных местах. А что в этой немного дурацкой сумочке? Краги, ботинки и узкие брюки с замшевой вставкой. Давно я, кстати, не ездила на конюшню. Ну а про студию, где мы репетируем и записываем музыку, я промолчу. Инструментов много не бывает, всегда хочется купить что-нибудь еще. В углу стоит мольберт.

Вам иногда бывает скучно?

Приходите. В моем мире кипит безумно интересная жизнь.

Почему я терпеть не могу опаздывать

Совсем недавно я вычитала, что времени на самом деле не существует. То есть мы его придумали, чтобы легче было жить. Потому что если улететь в космос, то не от чего будет отталкиваться, не будет дня и ночи. И мы не сможем наблюдать цикличность, которая и дает нам ощущение времени. Ну и бешеная скорость, с которой мы будем лететь, замедлит время. Так, может, нам нужно увеличить скорость нашей жизни, тогда время тоже замедлится?

Может, мы с вами заводные игрушки? Нас однажды взяли, завели, и пошел отсчет, пока пружинка не размотается до конца и не остановится с легким щелчком. Или какая-нибудь злая сила не скинет на голову кирпич и повредит механизм. Завод еще остался, но детальку выбило, и пружинка молниеносно распрямилась. Все. Играет марш Шопена.

А животные? Почему у них пружинка короче? Или длиннее, как у черепах и гренландских китов. Сейчас ученые наблюдают за китом, которому исполнилось 211 лет. А одной милой антарктической губке и вовсе – 1500 лет. Хотя, может, ей на самом деле всего лишь пятнадцать, если переводить на наши годы, и впереди у нее большое будущее?

Мой покойный кот Клаус прожил восемнадцать лет. Отрочество он провел неизвестно где, мне уже достался юношей. Жизнь его была долгой и счастливой – умер он глубоким стариком. В последние два года стал седенький и сухонький, легкий, как пушинка. Пережил всех животных в доме. Ушел тихо, с чувством собственного достоинства. Последний из могикан. Больше я не хочу иметь животных. Мы живем в разных измерениях.

Ну ведь тогда действительно времени не существует, если оно для всех разное.

Пресловутое «маньяна» у испанцев.

Завтра или послезавтра, а может, никогда.

Они правы, какая разница?

У немцев все совсем иначе, и с ними я тоже согласна. Когда первый раз попала в Германию, тогда еще Восточную, меня больше всего поразило расписание трамвая. А именно цифра – 8.24. Представляете? Не 25, а 24! Эта минута играла большую роль! Ее ценили. И трамвай приехал в 8.24!



Вроде бы что такое минута? А вы попробуйте задержать дыхание. Попробуйте минуту не дышать, вот я прямо сейчас и попробовала. Минута и десять секунд. Последние десять уже было ощутимо. Что можно сделать за минуту – сорвать страстный поцелуй, написать прощальную записку, выпить чашечку эспрессо, испытать оргазм, рассказать анекдот, да мало ли приятных вещей можно сделать за минуту? Постойте в планке!

Если честно, пунктуальность мне очень импонирует. Я хочу уменьшить состояние мировой энтропии.

Хаос треплет наши умы, и мы бездарно проводим свою жизнь.

Думаем, что пружинка еще долго будет раскручиваться.

Часы – абсолютно волшебная вещь. Особенно большие. На стене или на башне. Они говорят мне: «Ты помнишь? Ты рада, что пружина еще туго натянута? Или прислушайся, не стала ли слабее? Ты хорошо живешь, ты счастлива? Нет? Что ты сделала для того, чтобы что-то изменить? Давай, видишь, уже 8.23! В 8.24 приедет трамвай и отвезет тебя в прошлое. Ты можешь выйти на любой остановке, где напортачила. Вчера, неделю, месяц, пару лет назад. Ведь все можно исправить. Давай! Бегом!»

И становится легче, если на душе было не очень. Или еще веселее. «Такой чудесный выдался денек!»

Вот, кстати, если воспринимать время линейно, то чаще всего жизнь представляется в виде луча. Точка – это рождение, а дальше просто луч, уходящий в неизвестность. Я думаю, такое восприятие и провоцирует вялость и инертность, кажется, мы все успеем, завтра, послезавтра. А что, если все перевернуть? Точка – это буквально точка. В конце романа. Конец фильма. И ты идешь из туманного прошлого к ней, видя ее ясно и отчетливо. И начинаешь очень сильно ценить то, что тебе отпущено.

Все религии как раз об этом. Смерть – переход к новой, вечной жизни. Хорошо, я согласна. Единственное, что меня не устраивает, так это явное пренебрежение к жизни земной, жизни, которую мы проживаем здесь и сейчас. Юдоль скорби. Ее надо просто перетерпеть, как некую болезнь. Правильно лечиться, соблюдая предписания батюшки-врача. И войти в светлые врата. Из предбанника.

Странно, мне кажется, что в больших часах заключено больше времени, нежели в маленьких. Большие часы – добрые, они хранят время для тебя, а маленькие – злые, в них время бежит быстрее, и они как-то противно тебе говорят: «Ты уже опоздала!»

Я, кстати, не опаздываю. Эта привычка выработалась не сразу, а под влиянием старших уважаемых товарищей.

– Как это ты не опаздываешь? В Москве же пробки! – искренне удивляюсь я.

– А я выезжаю за два часа. И хоть пробки, хоть Путин, я всегда успеваю.

– Ну а если раньше приедешь, как дурак?

Нет, нет! Я не согласна!

Здесь так много света, красоты и любви, что иногда хочется плакать от счастья!

– Почитаю, почту посмотрю, на письма отвечу.

Я восхитилась и перестала опаздывать. Приезжаю на все съемки заранее, хотя они никогда не начинаются вовремя. Но это уже не моя проблема. Это просто люди так относятся к своей работе. Следующий трамвай в 8.24. Помните?

Если ты ценишь свою жизнь, ценишь сегодняшний день, хочешь прожить его как можно более полно и интересно, ты распланируешь его. Составишь правильную логистику. Пройдешься пешком. И не опоздаешь.

Несколько лет назад мы с моей новой подружкой прожили в одном номере пару беззаботных недель в Каннах. Оказалось, что нам вместе настолько хорошо и весело, что в Москве просто необходимо встречаться как можно чаще. Решили пойти в театр. Я купила билеты и приехала заранее, предвкушая посиделки в кафе до начала спектакля. В действительности все оказалось иначе – я сорок минут просидела одна в кофейне напротив МХАТа, мне было очень неуютно, казалось, что все пялятся. Потом я пристраивала билеты на входе, потом я волновалась, прошла она или нет, в общем, мы встретились в антракте.

«На мосту была пробка», – сказала она безмятежно. Я была так рада ее видеть, что тут же забыла свои страдания.

Во вторую нашу встречу история повторилась, и незаметно все общение как-то сошло на нет.

Be in time – вопрос расстановки приоритетов. Если задержали дела, значит, они были более важные, чем наша встреча. Пробки в Москве всегда. А дружба, как и любовь, не выносит наплевательского отношения. Безусловно, есть 5 или 10 минут, которые обозначают порог допустимого ожидания, но не более.

Мне просто жаль потраченную на ненужную суету и беспокойство жизнь, которую можно было провести совсем иначе. Жаль всех, кто не в приоритете.

Иногда, правда, так хочется замедлить ход времени и ощутить его янтарную, медовую тягучесть.

Хочется, чтобы поцелуй длился вечно, книжка не заканчивалась, сумерки не сгущались.

Не вставать с постели. Валяться, смотреть фильмы, предвкушая завтрашний день. Иногда это получается, и ты зависаешь в стоп-кадре, наблюдая себя со стороны.

А вы заметили, что годы нас часто очень украшают? Сравните новорожденного младенца и годовалого. Червячка и ангелочка. Время превращает угловатую девочку-подростка в стройную молодую девушку. Потом молодую девушку в зрелую роскошную женщину. Невнятного долговязого курсанта с жидкими усиками в мужественного капитана в белом кителе. И совершенно непонятно, как выглядел Дед Мороз в молодые годы. А в образе дедушки он неземной красоты.

Нас портит не время, а глупость, придавая лицу овечье выражение, зависть, перекашивая его на одну сторону, злость, прорезая глубокие морщины и превращая рот в куриную гузку, лень, позволяющая лицу и телу расплываться, как перестоявшее тесто, недовольство жизнью, которое быстро ссутуливает спину и опускает уголки рта. Время здесь ни при чем.

Старый приятель

Года три назад, на одном очень помпезном мероприятии в зале Чайковского, я вдруг увидела одного моего знакомого. Заметно поседевшего, чуть располневшего, но за счет высокого роста и хорошей осанки не сильно изменившегося со дня нашей последней встречи.

– Володя! – радостно кинулась к нему я.

Он посмотрел на меня с удивлением. В глазах его читался вежливый интерес и вежливое ожидание, дескать, что вам угодно. Мне угодно было радостно обняться, вспомнить вместе, как он водил меня на «Оливера Твиста» в Лондоне, как я пару дней даже жила в его лондонской квартире, потому что об этом попросила мой издатель и подруга Надя Соловьева. Вспомнить, как он заснул на этом «Оливере Твисте», а потом мы ели кресс-салат и мясо в небольшом ресторанчике. И его дурацкий галстук с Микки Маусом, который сводил на нет весь пафос дорогого костюма, показывая, что передо мной наш человек. Поблагодарить за приглашение, по которому мне сделали визу, потом и еще одну, в общем, поблагодарить за Лондон, который с его помощью распахнул мне свои объятия. С тех пор мы не пересекались, потому что он постоянно жил в Лондоне, в Москве бывал крайне редко, постоянно летал по делам, да и моя гастрольная деятельность не давала ездить туда, куда хочется. Я иногда пересекалась с его сыном, Володей-младшим, что как раз стоит с ним рядом и радостно мне улыбается.

– Папа, это Алена, – говорит Володя-младший несколько смущенно.

После этой фразы в глазах у старшего появляется еще большее недоумение. Тут до меня наконец доходит идиотизм ситуации. Никто не собирается заключать меня в объятия, так как не узнает. За эти секунды в моем сердце родилась буря. Вся позитивная энергия, направленная на Володю-старшего, наткнувшись на стену неузнавания, превратилась в негативную.

– Ты – мудак, – сказала я ему и треснула по спине сиреневой шелковой сумочкой «Кристиан Диор».

Такие слова были вполне уместны во времена нашего предыдущего общения. Он испуганно подпрыгнул и бросился бежать вверх по лестнице. Бедный Володя-младший, умоляюще посмотрев на меня, бросился его догонять. Вокруг, что называется, немая сцена.

– Что это было? – невозмутимо спросил меня мой парень.

Я стояла в нежно-сиреневом шелковом платье, в серебряных туфельках, с длинными белокурыми локонами, обрамляющими красное, перекошенное, злое, обиженное лицо.

– Как он мог меня не узнать? Я что, так сильно изменилась? Так постарела? – слезы были уже на подходе.

– Не вздумай реветь. Ты не изменилась, а если даже и так, то только в лучшую сторону.

– Как можно не узнать человека, который жил у тебя дома, которому ты делал визу и с кем ходил в театр?

– А когда это было?

– Когда-когда, в девяносто третьем году! – сказала я, отвернувшись, потому что слезы все же покатились.

– В девяносто третьем? Ты шутишь? Сейчас 2013-й! Прошло двадцать лет!

Я удивленно посмотрела на него сквозь слезы. Мы захохотали! Двадцать лет! Я не заметила, что прошло столько времени. Те воспоминания были для меня настолько яркими, что не потускнели за двадцать лет!

Я ведь действительно тогда была совсем начинающая артистка, никто и звать никак, первый раз увидела Лондон, первый раз была на настоящем мюзикле. Похожая на мальчишку, худая, с короткой стрижкой, восторженная провинциалка. Восторженности, по-видимому, не убавилось, раз я так радостно кинулась ему навстречу.

– У вас что-то было? Нет? Точно?

– Да абсолютно точно! Он не в моем вкусе вообще, – это было правдой.

– Ладно, верю. Он был женат? – мой парень попытался выстроить защиту.

– Нет.

– Тогда представляешь, сколько девиц в то время могло ошиваться в его квартире? И на мюзикле он уснул, потому что ему осточертело их всех туда водить! Ты просто тоже была не в его вкусе, поэтому он тебя не запомнил и не интересовался твоей дальнейшей судьбой.

– Точно! – я вытерла слезы. – А я его сумкой! И мудаком!

– Моральную травму нанесла в общем-то пожилому человеку! Вот ты даешь, старушка! Запамятовала, что прошло двадцать лет!

Мы хохотали, как безумные! Володю я больше не встречала. Мне не досталось роли в фильме его жизни. Ничего страшного. А двадцать лет – всего лишь мгновенье.

Брехня!

В 90-е Джордж Майкл возвестил становление эры супермоделей, выпустив ролик «Freedom». Раньше модели спокойно себе работали в Доме моделей и назывались манекенщицами, потому что Дом моделей подразумевал модели одежды, а не модель как личность или образ жизни. Манекенщицы были красивые, но, по общему мнению, дылды и слишком тощие. Высокий рост для женщины был скорее недостатком – мужчинам не нравилось сравнение не в свою пользу. Поэтому в восьмидесятые к манекенщицам относились с интересом, глянь, какое чудо, но не более. И я не помню, чтобы наши мамы стеснялись своего возраста – на экране актрисы и певицы по нынешним меркам выглядели старше и в целом серьезнее, поэтому взрослость и некая зрелость была основным трендом. Мы все хотели выглядеть старше.

Что же произошло в девяностые? Развалилась огромная страна, рухнули стены и все стереотипы и моральные устои.

Божественная Линда Евангелиста, нереальная Наоми Кемпбелл, Кристи Терлингтон с оленьими глазами, Татьяна Патитц с чувственно припухшими веками, кукла Барби, она же Клаудиа Шиффер, Синди Кроуфорд с родинкой в уголке рта – юные, длинноногие, стройные и прекрасные. Все женщины упали от восхищения и почувствовали себя дурнушками. Маленькими, толстыми таксами. Параметры 90–60—90 стали единственно возможной формой существования. Кто не укладывался – получал кучу комплексов, анорексию и прочие радости. С самого детства я была худой, надо мной вздыхали и безуспешно пытались откормить крымские родственники.

Неожиданно я оказалась в тренде, получила карт-бланш и расправила крылья. Повезло так повезло! Но выскочила другая проблема – модели с каждым годом становились все моложе и моложе. Мне кажется, они даже школу не успевали заканчивать, как уже топали по подиумам Милана, Лондона и Парижа. Та же история наблюдалась в спорте. И в кино.

Глянцевые журналы списали взрослых женщин на склад ненужных вещей.

Между собой соревновались дети.

Мы теперь должны были навсегда остаться юными, чтобы выжить.

Мужчинам повезло больше, видимо, потому, что их количественно меньше. Возраст роли не играл, главное, чтобы был пресс. Желательно, во внутреннем кармане пиджака либо, на худой конец, на животе. Девяностые понеслись прочь от совка, как кобыла, которой попала вожжа под хвост. «Шампанского лошадям, и баб сменить!» – поручик Ржевский как нельзя лучше олицетворял то время. Все приличные мужчины срочно обзавелись моделями. Некоторые возили их в Куршевель целыми пионерскими отрядами. Остальные женщины, начиная лет с двадцати трех, уже считали себя старухами. Глянец тыкал нам в нос юностью с каждой страницы.

Я только приехала в Москву. Мне исполнилось 30. Многовато для начала. И я стала врать. Врать было легко, выглядела я молодо, особенно когда не красилась, с короткой стрижкой меня даже принимали за мальчишку, и только Вася, мой девятилетний сын портил картинку. Помню, мы катались с ним на роликах в парке Горького, школьники общались со мной на равных, и тут Вася громко заорал: «Мама! Я натер ногу, пошли уже домой!» Школьники отпрянули, оскорбленные в лучших чувствах – казачок оказался засланным.

«Вася, не мамкай, – шипела я, – я же тебя просила!» Мне было почему-то стыдно, что я уже такая взрослая. Может, потому, что Вася появился у меня слишком рано, я даже не успела вдохнуть этот воздух свободы, это сладкое чувство, что ты уже можешь делать все, что хочешь, и никто тебе не указ. Но с рождением малыша неожиданно оказалось, что ты обязан делать то, что в первую очередь нужно ребенку. Я проскочила тот этап, который называется юностью, даже не успев почувствовать его на вкус. Из детства прыгнула прямиком во взрослую жизнь. Оказалось, что это сплошные обязанности. Я чувствовала себя обделенной и, живя в Москве одна в съемной квартире, с лихвой наверстывала упущенное.

Вася жил в Минске с моими родителями, я, мать-кукушка, очень скучала по нему. Когда всплывали разговоры о детях, с удовольствием рассказывала, какой он у меня гениальный. Поскольку врала я все-таки нечасто, навык грамотного вранья у меня отсутствовал. Однажды в самолете мое место оказалось рядом с одним приятелем, которого я давно не видела. Весь полет мы оживленно болтали, под конец он похвастался своей маленькой дочкой, какая она талантливая, тут уж я не смогла сдержаться, стала рассказывать про Васю, который уже жил в Москве со мной. Ему к тому времени исполнилось пятнадцать лет, о чем я с гордостью и сообщила. По прилете моего знакомого встречали друзья, он представил меня и первым делом сказал:

– У Алены, оказывается, такой взрослый сын! Пятнадцать лет! Представляете?

– А сколько же вам лет? – удивленно посмотрев на меня, спросили его друзья.

– Двадцать семь! – не успев сообразить, по привычке, брякнула я.

Воцарилось неловкое молчание. Получалось, что либо я родила, будучи школьницей, либо, что гораздо вероятнее, нагло вру.

– Ну, мне пора, – я готова была провалиться сквозь землю от стыда, – меня ждет машина.

«Вот овца, – ругала я себя, быстро выходя из терминала, – не можешь врать, не ври, посчитала бы для начала, идиотище!» Слава богу, что спрашивать женщину о возрасте начало считаться верхом бестактности.

В Википедии почему-то больше. Поскольку Википедия считается авторитетным ресурсом, мне стало неприятно. Мы с Васей, который стал совсем взрослым и уже давно жил в Канаде, исправили ошибку. На следующий день в Википедии я опять стала старше. Эй, мне чужого не надо, своего хватает! Мы исправили снова. Да что ты будешь делать! Какой-то злостный админ с маниакальным упорством исправлял дату моего рождения, аргументируя, что все артистки врут. Надо признаться, аргумент обоснованный, но не в этот раз. Я написала в ЖЖ гневный пост, где рубила правду (опустим то, о чем писала выше) и обвиняла админа в некомпетентности и пристрастном ко мне отношении. «Займись делом, дружок, – заканчивала я пост, – нечего паразитировать на моей жизни». Через пару дней я получила письмо от Википедии, где были извинения и ссылка на указ Президента о получении мной российского гражданства. Там была указана дата моего рождения, совпадающая с той, на которую я претендовала. Этот документ посчитали достаточно основательным. Правда восторжествовала!

Конец моему страданию положил Интернет. В разных источниках он указывал разный год моего рождения, где-то меньше, где-то больше.

На самом деле, я благодарна тому злостному админу. Я, наконец, приняла свой возраст и перестала его стесняться. У меня начался роман с парнем намного моложе меня, и этот факт его вообще смущал. Дети, говорите правду, с ней живется гораздо спокойнее. Когда мне исполнилось пятьдесят, с удовольствием отыграв юбилейный концерт в «Крокусе», я рассказала об этом на телевидении. Моя жизнь наполнилась удивительной гармонией. Все отметили, что я выгляжу лучше, чем раньше. Возможно, так оно и есть, в голове у меня прояснилось, с возрастом я набрала пару, как выясняется, не лишних килограммов и перестала быть угловатой. Сбылось пророчество моих родственников – они всегда были уверены, что если я чуть поправлюсь, то обязательно стану красавицей.

Sexy

Сексуальность – товар, который хорошо продается. Поэтому все, что хотят продать, пропитано сексом. Реклама кофе и колготок, прокладок и машин, лекарств и квартир, кондиционеров и цемента сладострастно шепчет, стонет, извивается и обещает запредельное наслаждение. Разве что не женится. Про популярную музыку я вообще молчу. Очень много секса витает в информационном пространстве.

Я даже перестала на это реагировать. Как в бане. Если в кино попадаются сексуальные сцены, я перематываю – мне скучно. Читать про это в художественной литературе – смешно.

Такое ощущение, что сплошь и рядом все вокруг сексуальные гиганты.

«Ra-Ra Rasputin, Russia’s greatest love mashine». На школьном выпускном вечере я пела песню «Бони М». В кудряшках и нежно-розовом платье. Ничтоже сумняшеся, не понимая слов – печатный текст в то время было не найти. Я его заучила на слух, как попугай. А что, музыка классная, что-то там про Распутина. Вся школа с удовольствием послушала и потанцевала. Учительницы английского языка на выпускном не было, исправить эту абракадабру никто не смог – остальные понимали не больше моего.

А что стоила знаменитая фраза, сказанная советской участницей телемоста Ленинград – Бостон. «В СССР секса нет!» На самом деле мы просто не употребляли это слово. Она была права. Наверное, это было плохо – мы пользовались только ненормативной лексикой, если нужно было говорить на эту тему, ведь секс, конечно, был. Реальный, разный и живой. Но его не было в медиапространстве, даже на эстраде, упаси бог, все было очень пристойно. Секс был дома, на хате у друзей, на даче, в подъезде, где угодно, потому что единственной проблемой было место, где им можно было заняться. Вопрос с жильем стоял остро. Поэтому все женились, это облегчало проблему «Где?». И еще секс был абсолютно естественной вещью, как дышать. Мы не сильно его обсуждали, поэтому и не сравнивали себя с кем-то.

Мы ничего не знали о сексе.

Самиздат Камасутры я читала, уже будучи студенткой, на лекциях из-под стола, домой не давали.

Первой секс-бомбой, разнесшей информационное пространство Советского Союза в клочья, была итальянская певица Сабрина Салерно, или попросту Сабрина. Ее показали в передаче «Утренняя почта». Мне кажется, вся страна испытала шок от того, что такое бывает. Обтрепанные, короткие джинсовые шорты, разрезы на белой короткой футболке, сквозь которые была видна внушительная, колышущаяся в такт танцевальным движениям грудь, тонкая талия, чудесные каштановые волосы, глаза, губы, зубы, просто караул! Так вот как там у них! Мы тоже так хотим! «Она очень Sexy», – сказал кто-то. И это была небольшая, но революция. Мы стали употреблять это слово. Секс. Стали говорить о нем. С каждым годом все больше и больше.

Но мне почему-то кажется, что когда много говорят, то гораздо меньше делают.

Вся энергия уходит в разговоры.

Быть красивой или просто симпатичной теперь оказалось мало. Необходимо быть сексуальной. И началось. Грудь, губы, волосы, ногти, ресницы, брови, зубы – все можно было получить! Все нарастить, заколоть, вставить, наклеить! Мы в одночасье лишились опоры, которой была естественность, и свернули на кривую дорожку новых стандартов красоты и поведения. Когда я первый раз попала в Амстердам (это был мой первый круиз), мы бегом побежали в квартал Красных фонарей и провели там несколько часов. Заходили во все магазины, смотрели всякие глупости, хихикали, делали вид, что мы свободные, и так все знаем. Вечером, вернувшись в каюту, я отчаянно загрустила. Что-то сломалось в моем восприятии. «Как можно так испохабить такое хорошее дело, – думала я, вспоминая то, что видела. – Зачем?»

Секс и Малый Театр

В первый раз эмоций было так много, и они искрили так сильно, что в памяти остались только освещенные этой вспышкой фрагменты тел, распятых на жестком остове родительского дивана. И, слава богу, никто никуда не торопился – мама уехала в командировку.

Желательно, чтобы работали люди опытные. Можно ведь почти сразу открыть золотую жилу, а можно своим неловким кайлом завалить все к чертовой матери так, что даже последующие старатели утомятся откапывать и не найдут того, чего искали. На следующий день плюнут и пойдут дальше.

Лишение девственности суеты не предполагает.

Дело это медленное и обстоятельное, как разработка нового месторождения.

Мне повезло – он был старше, мы были влюблены и собирались пожениться. Первая же мамина командировка послужила спусковым механизмом. Я была абсолютно невинна, даже не знала, что женщины испытывают оргазм. Это не помешало мне испытать его примерно через месяц, я очень удивилась и спросила, что это со мной только что было? Начало развитию моей сексуальности было положено.

Мне кажется, не бывает фригидных женщин, бывают плохие любовники. И желание соответствовать непонятно откуда взятым стандартам. И боязнь объяснить партнеру, чего тебе хочется. И боязнь показать ему, что ты не испытываешь оргазма. Поэтому иногда только и останется, что мягкий кожаный диван у психоаналитика и шлифовка актерской игры – все эти ахи-охи, рассказы подружкам про множественные оргазмы и томное закатывание глаз. Потом, в попытках понять, в чем дело, ты начинаешь смотреть порно, в котором девушки практически никогда не кончают, зато делают акробатические этюды не хуже цирка Дю Солей. Часто мужчины, тоже насмотревшись порно, пытаются показать свою молодецкую удаль и так, и сяк, и наперекосяк, и вдоль и поперек и несколько часов кряду. Либо все заканчивается настолько быстро, что и писать не о чем.

– Вот я вчера девчонку снял, кончала, как пулемет! – гордо заявляет мне мой приятель, сам сильно удивленный своими способностями.

– Видимо, пулеметчик – асс, – ехидно замечаю я. – И что, реально было круто?

– Конечно! Но, если честно, она задала такой бешеный темп и так громко орала, что я даже утомился.

Да, про пулеметы мы слыхали. Из Малого театра. Так ведь бывает. У многих секс превращается в спорт, в постоянное доказательство себе и окружающим, что я – о-го-го! Юные модели, походы в ночные клубы, типа, потанцевать!

Но давайте себе не врать – первый секс с новым партнером редко когда бывает качественным. Поскольку нет особого доверия, оба на стреме – вдруг не получится, вдруг не встанет, вдруг целлюлит заметит, а вдруг поймет, что я не могу расслабиться, а я сегодня пьяный и мне по барабану, и вообще слишком много всяких но, чтобы кончить через 30 секунд, после того как тебе задрали юбку и завалили на кухонный стол, смахнув с него кастрюлю борща, муку и вареники, или что там обычно бывает в кино. Много лишних и бессмысленных движений, которыми прикрывается отсутствие главного. Секс без любви – желание взять. Взять-то надо побыстрее. Взять и свалить. А в любви мы отдаем. Отдаем с удовольствием и без суеты. Так что я – за любовь! А секс – весьма простое и приятное занятие, как петь, например. Согласны?

Флирт, король, юноша и косметолог

Компания у нас большая, шумная и разномастная. Достаточно случайная. То есть каждый с кем-то знаком, но в таком составе собрались в первый раз. По левую руку от меня находится вполне симпатичный тридцатилетний молодой человек, исполняющий обязанности принимающей стороны (я на гастролях), справа – очень красивый, с тонким породистым лицом пожилой (?), но во всяком случае точно не молодой, лет около шестидесяти американец. Интересно, а шестидесятилетние мужчины относят к себе термин «пожилой» или, скорее всего, нет? Может «зрелый»? Хотя, положа руку на сердце, все же «перезрелый». Чуточку. Самую малость. Обидно, но «пере».

Оба этих человека оказывают мне явные знаки внимания. Я вся извертелась, но с удовольствием подбрасываю улыбки и слегка томные взгляды в топку их тщеславия. Напротив нас троица отличных, веселых наших мужиков, тоже находящихся в возрастной категории «слегка пере». Все выпивают, ржут, по бокам находятся командировочные и от этого сильно расслабленные дамы. В воздухе пахнет каким-то осенним, запоздалым флиртом. Мне тоже хочется кокетничать, потому что вечер по-летнему теплый, ну и просто так, для общего развития.

Я поворачиваюсь к американцу и совершенно искренне говорю, что у него очень красивое лицо и ему надо сниматься в кино в роли короля, или Марка Антония, или еще в чем-то породисто-героическом. Он слегка обалдевает, но я ведь артистка, дитя природы, мне можно все. Смущенно улыбается (неслабо я прошлась танком), но заметно оживляется. Я с удовольствием смотрю на его тонкий прямой нос, точеное бледное лицо с высоким мраморным лбом, обрамленное короткими, сильно поредевшими на макушке седыми волосами, на его выразительные карие глаза с лучиками морщинок, на хорошо очерченный подбородок с едва заметной ямочкой. При этом я пытаюсь переводить ему анекдоты, которые травят мужики напротив.

С юношей справа мы тихо смеемся, находя сходство у всех присутствующих с героями мультиков. Сам же юноша высок и строен, у него темно-русые волосы, голубые глаза и девичий, розовый румянец. Сегодня днем мы поднимались наперегонки по высоченной лестнице и сбегали обратно. Это было безумно увлекательно, так как, несмотря на то что я старше, я все равно бегала быстрее и легче.

Мужички напротив раскраснелись, разгорячились, сбросили пиджаки, явив моему взору животы глобусами и густую седую поросль, стремительно рванувшую вверх из-под расстегнутого воротничка рубахи. Раскрасневшиеся командировочные дамы, вцепившись в их бледные руки с обвисшими бицепсами, образовали плотное кольцо.

Американский король, воодушевившись моими комплиментами, встрепенулся как молодой петух и попытался увлечь меня беседой, придвинувшись поближе, так как за столом стало слишком шумно. Вот он рассказывает, а я смотрю на его руки. Они красивой формы, но покрытые какой-то чересчур белой, сухой, будто пергаментной кожей (или это свет такой?). Когда он в какой-то момент накрывает мою руку своей, меня передергивает. Нет, Ваше Величество, держите дистанцию, Вам не к лицу замашки записных ловеласов. И еще у Вас растут волосы в носу. Длинные, седые и жесткие. Вам надо их щипать пинцетом. Это больно, я знаю. Я замечаю желтовато-серые, слегка стершиеся нижние и неестественно белые, ровные, с каким-то металлическим крюком сбоку, верхние зубы. Бледные десны. Слишком густые, длинные брови.

Мне становится дурно. Я, извинившись, отодвигаю стул и выхожу в туалет. Там, вымыв руки и отдышавшись, пристально разглядываю себя в зеркале. Фу-у. Американец старше меня ровно настолько, насколько я старше румяного молодого человека. Я с ужасом пытаюсь найти у себя признаки разрушения. Волосы я давно крашу, поэтому даже не замечаю появляющиеся седые волосы, в носу у меня ничего не растет, задница пока не обвисла, еще бы, я все лето бегала как молодой сайгак. Руки… да, кожа рук чуть суховата, ничего, у меня есть крем в сумочке, сейчас намажем. Втерев изрядное количество крема и промокнув руки бумажным полотенцем, я выхожу обратно в зал.

Пьяная, счастливая, вспотевшая соседская троица с висящими на ней такими же счастливыми командировочными тетками выделывают уморительные па на паркете танцпола, обдавая всех запахом перегара, табака, острой пищи и вот этого всего «пере», что несет в себе их долгая, вполне счастливая, но не очень здоровая жизнь. Хочется на воздух. Американец пытается меня увлечь на танцпол, но я протестую мысленно так, как будто меня волокут в преисподнюю. Вежливо отказавшись, я демонстративно зеваю и прошусь домой. Вырвавшись на волю, мы целый час гуляем с молодым человеком по городу, и когда он берет меня за руку, чтобы перевести через дорогу, его природный румянец становится пунцовым, и я ощущаю удар током. Потом мы бежим по пустой улице, как дураки, и смеемся. И он держит меня за руку. И мне не хочется ее убирать. И пахнет от него умопомрачительно! Свежестью. И тем, от чего хочется целоваться. Ну а что дальше? А ничего. Флирт не должен ничем заканчиваться. Это процесс.

Так сколько еще мне можно флиртовать? «Доколе?» – спросили бояре царя-батюшку. Пока не знаю.

Я все еще хочу заниматься любовью и думать, что у меня куча времени и самое интересное впереди.

Я думаю, что еще в обойме, в играющем составе.

Сколько мне осталось? Кстати, а когда наступает этот перелом? Вот хороший возраст, а вот уже нет. В 30 лет, в 40? в 50? Или в 60?

Однажды я пошла к косметологу. Каюсь, по подарочному сертификату. Косметолог оказался довольно молодым, но совсем невзрачным мужчиной, что уже было подозрительно. Разве мужчина способен понять наши переживания! Тем не менее я села на кушетку, он бросил быстрый взгляд на мое лицо и начал долго рассказывать об услугах, которые они предоставляют, и о том, как моя кожа после этих процедур начнет светиться молодостью.

– В темноте, – мрачно пошутила я. Парень мне не понравился.

– А скажите, пожалуйста, сколько вам лет? – спросила я, лежа на кушетке с японской коллагеновой маской на лице.

– Тридцать два, – ответил доктор. – Мне кажется, вам необходимо сделать обертывание японскими водорослями.

Вот идиот! Необходимо! Разве можно так говорить женщине? То есть все так плохо, что уже необходимо!

– Скажите, пожалуйста, – елейным голосом продолжаю я, – строго между нами, мне просто интересно, а вот вам лично какого возраста женщины нравятся?

– До тридцати, наверное, не больше, – наивно выдал этот осел, обрадовавшись интересом к своей персоне.

И этот человек мне предлагает обертывать задницу водорослями! Чтобы я молодела на глазах. Для чего? Для чего он там работает, если после тридцати мы уже для него не кондиция! Это как в морге – макияж «в последний путь».

– Спасибо большое, от обертывания я, пожалуй, воздержусь, все равно понравиться таким, как вы, у меня нет никаких шансов, – я не смогла удержаться, чтоб не подпустить яду.

– Э, – заблеял доктор, – я не то хотел сказать! Вы очень хорошо выглядите!

– Так, значит, мне не надо делать столько процедур? Или надо? – я веселилась от души.

– Это же все для профилактики!

Доктор запутался в показаниях и не знал, что делать. Я сказала, что у меня, к сожалению, мало времени и мне нужно идти.

Возраст – очень странная штука. Когда тебе двадцать, пятнадцатилетние для тебя не люди. Так, личинки человека. Сорокалетние кажутся стариками, более старшие – стоят одной ногой в могиле. А сорокалетние с удовольствием принимают двадцатилетних за равных. Потому, что чувствуют себя двадцатилетними. Ты всегда будешь для кого-то старым, а для кого-то молодым.

Если ты не перекрыл каналы для связи с Мировым разумом, то у тебя будет нужное количество энергии. Сексуальной, в том числе. Когда она начинает уходить? Когда ты перестаешь ее тратить должным образом. Ну это все высокие слова, пустая болтовня, скажете вы. А что нужно делать, чтобы в сорок выглядеть на двадцать? А в пятьдесят на тридцать? А теперь скажите, для чего вам это нужно? Вы хотите нравиться двадцатилетним? Хорошо, почему бы и нет. Вы им непременно понравитесь и в вашем возрасте, если будете интересными, уверенными в себе и счастливыми. Такие люди нравятся всем, разве нет? А если у вас будет много интересов, то вы вряд ли загубите свое здоровье, вам будет некогда бухать, курить, валяться перед телевизором и заедать тоску по уходящей молодости. Вы будете быстрыми, гибкими и привлекательными.

Мне хочется реабилитировать возраст.

Это не дурная болезнь. Это количество энергии, которая есть в тебе.

Двадцатилетние как раз заняты тем, что метят территорию. Сексуально. В этом проще всего реализоваться. Они хотят всегда и везде. Им с тобой интересно. Ты от них не требуешь в подарок новую сумочку. Они говорят и делают глупости. Как это мило. Они не рассказывают тебе весь вечер, как круто у них налажен бизнес – у них нет еще бизнеса. С ними ты впадаешь в детство и реально лучше выглядишь. На какой-то момент у вас наступает полная гармония. Ты способна испытать сильную страсть. Но страсть на то и страсть, чтобы угаснуть. И уже невозможно смотреть, как они падают в тех местах, где ты уже давно упала, поднялась, сделала выводы и огородила опасное место флажками. Им, наконец, пришла пора утверждаться в жизни по-другому, строить свой бизнес и рассказывать о нем весь вечер, но уже кому-нибудь другому.

У вас с двадцатилетними будут разные интересы. Если только вы не захотите войти в эту реку второй раз. Вам нравится тусить по ночам? Нестись на бешеной скорости на тачке друга? Хотя в этом случае все друзья будут гонять на вашей. Вы хотите с пеной у рта доказывать, что нужно все разрушить, для того чтобы построить все новое и крутое?

Вы хотите, чтобы вся эта веселая компания ввалилась к вам под утро, осталась на пару дней, опустошила холодильник и заблевала балкон?

Вы ведь скучаете по этому?

Или по чему-то другому? Мне кажется, вы скучаете по свободе. По отсутствию ответственности.

Это глупые молодые девушки хотят замуж, детей и ответственности. Они просто не знают, что это такое. А вы знаете. Ответственность – самый тяжелый груз на свете. Теперь, к счастью, ответственность ослабляет свою бульдожью хватку. Дети уже практически выросли, ты с ними дружишь. Тебя по-прежнему называют девушкой, и ты нравишься мужчинам.

Главное богатство возраста – опыт, сын ошибок трудных. Шутка. С нашим опытом мы стали лучше, чем были в двадцать. Спокойнее, увереннее в себе, мягче. Мы учли все сделанные ошибки и решили их больше никогда не повторять. Можно сказать, достигли полного расцвета. И наконец-то мы искренне хотим секса, во всем его многообразии, глубине и философском наполнении. Дозрели, видимо. В юности с секса снимался первый слой, шкурка, которая и казалась всем яблоком.

Секс – не более чем инструмент, не более чем короткая юбка, которую ты надеваешь, чтобы все упали. Ты не так хочешь секса, сколько того, чтобы тебя хотели абсолютно все. Нет, ты, конечно, получаешь удовольствие, но обходишься без него легко и просто. Часто симулируешь. И вдобавок ко всему испытываешь подсознательное девическое отвращение к самому физиологическому процессу, разные там запахи, вкусы, звуки, волосы… Фу. А сейчас? А сейчас тебе это все нравится! И звуки, и запахи! И вся палитра! И все яблоко, до самой сердцевины. С огрызком. Отлично! Мы все можем и уже ничего не боимся. Мужчины чувствуют, что мы понимаем толк в сексе. При условии, что мы позитивны, уверены в себе, здоровы и красивы. Этот набор нам здорово пригодится по жизни.

Самые сильные чувства я испытывала от осознания своей пробудившейся женской власти и от манипулирования противоположным полом.

А как же бывают привлекательны мужчины в возрасте! Но опять же – состоявшиеся, то есть находящиеся в гармонии с окружающим миром, здоровые, что сложнее, не обрюзгшие, полные сил и энергии! Не так-то просто встретить? Факт! Но есть такие люди. Я вот беседовала с Ричардом Гиром, ему уже за шестьдесят, и он был великолепен. В глазах – ядерный реактор. Я млела.

Делаем выводы. Возраст сексуальности не помеха. Ты в игре, пока сильная, здоровая, естественная, полная энергии и, следовательно – красивая. Доколе? А это уж как кому на роду написано. Пока смотришь вперед, пока способна гореть и пока у тебя есть деньги. Нет, не для того, чтобы платить молодым мальчикам, а для того, чтобы чувствовать себя уверенно.

Знаете, как я определяю, что все закончилось? Когда люди начинают с жаром интересоваться политикой и критиковать общественное устройство. Тогда я понимаю, что все, игрок сел на скамейку запасных, вряд ли сыграет в этом сезоне, да и вообще.

Потом все-таки это произойдет. Мы постареем. Очень незаметно для себя.

– Петрович, а помнишь, как мы в молодости за девками бегали?

– Помню, конечно. Только не помню зачем.

Нам нужно вовремя уйти со сцены, но это не так страшно, как кажется.

Мы будем играть в другую игру, не менее увлекательную.

И совсем не будем скучать по тому времени, когда целовались в подъездах. Мы же не скучаем по песочнице, ведерочку, совочку и куличикам. А когда-то это было самым увлекательным занятием на свете. Вот так. Глубже копать не будем. Мы ведь понимаем, что похотливые старушки – это жесть!

Красота – пора цветения, или Я ужасно толстая

Люди, как цветы, цветут в разное время. Каждый человек в свое. Вы замечали, что мальчики, которые в школе были дохлыми и не примечательными, годам к сорока становятся очень интересными мужчинами? А самые симпатичные, по которым сохла вся школа, – превращаются в заурядных дядечек, похожих на раскормленных пекинесов? Первые красавицы очень часто грубеют и теряют весь шарм. А длинные дурнушки расцветают и сохраняют красоту до старости. Я не знаю, чем это объяснить.

У меня в саду растет персиковое дерево. Я снимаю урожай в конце сентября. Это поздний персик, дающий изумительно красивые и вкусные плоды. Если мне удается привезти их в Москву, завернув каждый в салфеточку и очень аккуратно положив на соломку в картонную коробку, то в холодильнике они еще могут пролежать чуть ли не месяц, не утратив вкуса и аромата. Возможно, у каждого человека есть самое лучшее время, где он и раскрывается во всей своей полноте.

Красивый человек светится изнутри. В его душе царит гармония. Когда под влиянием обстоятельств человек теряет гармонию – он теряет красоту.

Почему мы так любим красоту? Неизвестно почему, нас привлекает симметрия. Может, потому, что у нас два полушария? От созерцания симметрии нам становится хорошо. Мы видим этот паттерн везде в природе и архитектуре. В общем и в частностях. Симметрия, которую мы замечаем в людях, является показателем здоровья, что само по себе уже привлекательно. Здоровье, сила, энергия.

Мы все, конечно, не совсем симметричны, но чем дальше от идеала, тем менее симпатично мы выглядим. Пресловутая фото– и киногеничность – это все та же симметрия. Камера замечает ее гораздо лучше, чем человеческий взгляд. Безусловно, не все мы фотогеничны, но все можем быть красивыми. «Если женщина к 30 годам не стала красавицей, значит, она полная дура». Коко Шанель абсолютно права. Ты всегда можешь подкорректировать то, что тебе дала природа, простыми способами – прической, макияжем, одеждой, питанием и физической нагрузкой. Или просто принятием себя и ощущением гармонии с окружающим миром – в нем столько вариаций прекрасного, что ты вполне можешь попасть в одну из них.

Недовольное выражение способно обесценить даже самое красивое лицо.

В критических случаях можно применить более инвазивные способы – уколы и пластические операции. И здесь наличие ума крайне необходимо. Бедные женщины! Нам нужно иметь много силы, чтобы противостоять всем тем глупостям, которые транслируются из каждого утюга.

Глупость первая – «ты толстая». Я все думаю, как это началось? Когда закоротило у нас в мозгу и включилась программа на самоуничтожение? Кто запустил вирус? Почему женщины перестали хотеть быть женщинами? Почему они стали бороться против своего естества? Когда я первый раз посмотрела фильм «В джазе только девушки», то презрительно скривила физиономию – она же жирная корова, Мэрилин Монро эта ваша хваленая. Мой друг был категорически не согласен. Да, она слегка пышечка, но очень хороша! «Ничего себе слегка! Да у нее зад, как корма у корабля», – с юношеским максимализмом и с изрядной долей неосознанной зависти продолжала я. В мнениях мы тогда не совпали. Прошло много лет, а пышка Мэрилин так же нравится мужчинам, как и в то далекое время, когда этот фильм вышел на экраны. И это несмотря на то, что на подиумах блистают очаровательные в своей юности модели с параметрами 90–60—90. Но нам мужские вкусы не указ. Мы сами знаем, что красиво, а что нет.

«Я еду в клинику на чистку! – заявляет мне моя подруга, которая весит 50 кг. – У меня бока!» Я пугаюсь и начинаю сомневаться в ее психическом здоровье, так как никаких боков у нее нет, а просто кожа чуть выпирает из туго перетягивающего бедра пояса джинсов 25-го размера. Вспоминается анекдот:

– Доктор, у моей дочери глаза как-то странно косят и растягиваются к вискам!

– А вы косички так туго не заплетайте!

В любой женской компании обязателен разговор о лишнем весе. «Ты похудела!» – лучший комплимент. «Я поправилась!» – повод для депрессии. «У меня лишнее здесь, а у меня здесь!» – «Да у тебя все нормально!» – «Где нормально? Ты что, слепая? Не видишь целлюлит?»

Я не знаю ни одну, которая была бы довольна своим весом и телосложением. Которую не мучили бы комплексы по поводу своей внешности. И которая бы не находилась в процессе постоянного похудения. Если раскрыть любой глянец, то на тебя оттуда смотрят нимфы с длинными ногами и безупречными лицами. И все новые коллекции шьются на них. Джинсы-скинни, леггинсы из питона, ультракороткие шорты! Да, это хорошо смотрится на обладательницах длинных и стройных ног, которые, кстати, хороши даже далеко не у всех юных моделей. Так что же делать всем остальным? Может, поставить аппарат Елизарова и удлинить ноги? Или будем вынимать ребра, чтобы добиться тонкой талии? Красота не требует жертв. Тот идиот, кто это сказал. Принося неоправданные жертвы красоте, мы сами становимся жертвами. А жертвы выглядят не очень, вы согласны?

Я обращаю ваше внимание, что эти разговоры ведут умные, красивые и успешные женщины со сложившейся личной жизнью.

А также их ведут неумные и некрасивые, с личной жизнью и без нее.

То есть ВСЕ!

Несколько лет назад, переживая личную драму, я сильно похудела. Подруги были в восторге! Те, кто не знал причину, спрашивали, как мне это удалось. «Боюсь, этот способ вам вряд ли подойдет», – отвечала я с сарказмом, стоя в ультракороткой юбке. Мужчины реагировали однозначно. Взгляд из мужского превращался в отеческий, жалостливый, и хотелось им только одного – накормить. И больше ничего. На прощанье выражали готовность кормить еще. Никто не оценил моих стройных ног с полным отсутствием целлюлита.

Перебирая старые фотографии, обнаружила себя с химической завивкой, толстыми коленками и округлившимся, но безмерно шкодным лицом. Этот период моего существования характеризовался настолько бурной личной жизнью, что я чувствовала себя, по меньшей мере, Клеопатрой, повелевающей мужчинами. Толстые коленки и химия не мешали вообще. Я даже не заметила, что поправилась, – у меня дома не было весов.

Когда нам внедрили программу, что надо в себе обязательно, непременно что-то изменить? И вовсе не в духовном плане. «Я некрасивая, я толстая, у меня все не так!» Подростковое неприятие себя обусловлено буйством гормонов и изменениями в собственном теле, которое и на самом деле часто в этом возрасте попадает под категорию «гадкого утенка». Почему же это неприятие себя остается на всю оставшуюся жизнь? Сейчас я попробую ответить на этот вопрос. Нас обдурили. «Кто эти ужасные люди?» – спросите вы. Я уже писала в одной из предыдущих глав. Бедный Джордж Майкл не виноват. Он не знал, к чему приведет такая концентрация супермоделей на один квадратный метр.

Глянец дразнит нас картинкой, предварительно ее обработав. Про фотошоп знают сейчас даже те, кто к компьютеру никогда не подходит. Но мы упорно продолжаем сравнивать себя с шестнадцатилетними девочками, естественно, не в свою пользу. Тоненькие ручки и ножки, выступающие косточки на бедрах. Все это выглядит очень трогательно вкупе с детскими, немного пухлыми личиками. Гумберт Гумберт знал в этом толк. Это, безусловно, красиво. Но ведь красиво не только это! И не все разделяют гумбертовские взгляды, большинству мужчин нравятся все же женщины, а не дети. И даже большинству юношей нравятся женщины постарше и с формами. А пословица «Мужики – не собаки, на кости не бросаются» актуальности не потеряла.

Я очень благодарна американским рэперам. Black people, видимо, ближе к природе, поэтому в их клипах снимаются реальные женщины с большими задницами, с крепкими ляжками и даже с, прости, господи, целлюлитом. Женщины, которых они считают красивыми, и это на самом деле так.

«Ваши волосы становятся шелковистыми и сияющими!», «Наша краска для волос ухаживает за волосами, наполняя их жизненной силой!». Реклама, которая везде убеждает нас, что природный цвет – тусклый и невыразительный. В результате я почти не встречала девушек и женщин с натуральным цветом волос. А когда встречала, радовалась здоровым, живым волосам и красивому естественному цвету. Понятно, что когда появляется седина, хочется ее закрасить и не вспоминать, но неужели мы все начиная с тринадцати лет нуждаемся в этой процедуре? Нет, друзья, все просто.

Индустрия красоты создает нам комплекс, а потом предлагает способ от него избавиться.

А реклама пластической хирургии? Все так просто, как почистить зубы. Вы себя просто не узнаете! Почему? Почему Барбара Стрейзанд не укорачивала свой длинный нос и, несмотря на этот «ужасный» недостаток, стала знаменитой, успешной, богатой и любимой? Значит, дело не в форме носа, губ, ног? И красота видна в любом возрасте – исполненная достоинства Хелен Миррен тому прекрасный пример. И морщины на лице ее совершенно не портят. Безусловно, вес бывает лишний. Когда он действительно мешает и плохо отражается на здоровье. А здоровье – это как раз то, что лежит в основе красоты.

Энергетика, легкость в движении, блеск в глазах, соответственно хороший цвет лица и структура волос – с нашей экологией это не просто. Но у нас нет другого условия задачи. Мы должны выживать сами. В этом нам никто не поможет. Находить свежий воздух для гулянья, есть нормальные продукты, побольше двигаться и просто любить жизнь.

Плавая на глубине 15 метров в районе острова Кокос, я восхищалась бесконечным разнообразием морской фауны. Такого количества рыб и морских животных я не видела нигде больше. И такого количества красоты. Невероятное сочетание цветов и размеров, форм и фактур заставляет до сих пор мое сердце восхищенно биться. Мы с вами тоже разные! И поэтому такие красивые! Молодые и старые, толстые и худые, блондинки, брюнетки, рыжие, лысые, высокие, маленькие, с разным цветом кожи, формой ног, рук, губ, всего на свете! Надеюсь, я вас убедила в главном. А вот несколько практических выводов, которые я высидела, как курица яйцо. Вам не обязательно ими пользоваться. Именно потому, что я все подвергаю сомнению и анализу на предмет здравого смысла, вы можете сделать то же самое.

Hair

Блондинкой я стала в самом конце восьмидесятых, когда на мои русые волосы сделали мелирование. Сняли фольгу, смыли, я посмотрела в зеркало и обомлела – вместо тонких светлых прядей, которые должны были создать игру света, я обнаружила прямо надо лбом желтые полосы шириной с палец. Моя подружка-парикмахерша приехала на работу после ночной гулянки, опоздав на два часа.

– Ты сама виновата, я тебя предупредила, что у меня нет сил. А ты все приходи да приходи! Надо было в другой день! Прости!

– Теперь я похожа на бурундука, – сказала я, сильно расстроившись. Даже чувство юмора меня не спасало. – И что теперь делать?

– Ничего не поделаешь, придется теперь осветлить всю голову, – со вздохом ответила сонная виновница моего превращения в бурундука. – Будешь блондинкой!

Нет худа без добра! С тех пор я блондинка, и это мне очень нравится. Кстати, уже пора покрасить корни и, чего отпираться, седину. Она придает холодный нордический оттенок и игру света без всякого мелирования. Хорошо, что индустрия красоты не стоит на месте, краска уже не так сильно портит волосы, а прекрасный мастер каждый месяц возвращает мне тот сияющий ангельский блонд, который был в детстве. Голова у меня маленькая, поэтому сильно зализанные прически мне не идут, хотя очень нравятся. Помните юную Шинейд О’Коннор и «Nothing compares to you»? Как же она была прекрасна с наголо обритой головой. Обладательницы идеального черепа могут носить все. Остальным придется научиться пользоваться тем, что на этом черепе выросло.

«Алена, вы говорили в интервью, что стрижете всю свою семью. Это правда? Расскажите, пожалуйста, как вам это удается». Да, друзья мои. Можно сказать, я полупрофессионал. Приставочка не очень, согласна, но это все равно лучше, чем непрофессионал.

На профориентацию в девятом классе выделялся целый день. Мы могли попробовать и обучиться некоторым профессиям: швея-мотористка или библиотекарь для девочек, для мальчиков – водитель грузовика, токарь и еще не помню что. Каким-то чудом вдруг стали набирать группу парикмахеров. Я очень обрадовалась и тут же записалась.

Мы ходили в профцентр, где учились стричь методом Сассун. Тогда это был прорыв в стрижке. Одетые в белые халаты, мы толпились возле мастера, а она показывала, как держать прядь, под каким углом ее поднимать, как держать ножницы и как делать срез. Все это демонстрировалось на отдельно стоящей резиновой женской голове, с мелкими пучочками вшитых в нее каштановых волос. На этой голове мы тренировались только отделять и держать пряди. Делать срез учились друг на друге – на всех резиновых голов не напасешься. Будете смеяться, но я научилась весьма неплохо стричь этим методом, он годится, в общем, для любой стрижки. Начала с удовольствием применять эти умения на практике, обслуживая всех друзей и родственников обоего пола. Мне повезло, преподаватель оказался действительно хорошим – я узнала, как важно учитывать форму головы, высоту лба или длину шеи.

«Хороший мастер должен быть скульптором, – говорил он. – С помощью волос мы можем придать идеальную форму голове и лицу, убирая или добавляя там, где природа чуть оплошала».

Я узнала про два вида себореи – сухую и жирную (в просторечии – перхоть), а также про алопецию, то есть облысение, и, что было особенно уморительно – про гнездовую плешивость.

Надеюсь, вы уже представили. Практику мы проходили в салоне «Мечта». К клиентам, правда, нас не подпустили – никто из мастеров не хотел брать на себя ответственность. Зато вручили веник и совок. Стало понятно, что ждет молодых специалистов в будущем.

Конечно же, у меня не было цели стать парикмахером, просто это занятие было очень интересным, так же, как лепить и рисовать. Или шить. В то время это умели делать очень многие. Тетя Лиза с шестого этажа была моим первым клиентом. Я сделала ей короткую стрижку с польским названием «Запалки», то есть спички. Волосы длиной со спичку. Я была уверена в себе, а тетя Лиза – во мне. Получилось отлично. Супермодно, даже продвинуто! С той поры ко мне, как олени на водопой, потянулись друзья на стрижку. Я почувствовала себя профи. Даже обнаглела. Однажды я стригла своего мужа, и мы не сошлись во мнениях по какому-то вопросу. Он был очень категоричен, не давая мне шанса. И к тому же постоянно сомневался в моих парикмахерских способностях. По-моему, это чересчур.

– Тебе не кажется, что ты сделала слишком коротко? Вот тут, справа! – Сережа недовольно повернулся к зеркалу правым, освобожденным от выросших за лето волос ухом.

О, какое же это сладкое чувство – власть!

– Слишком коротко, говоришь, – хмыкнула я, смахнув остриженные волосы.

Отошла в сторону и положила ножницы в шкафчик. Муж повернулся ко мне левым ухом, скрывающимся в длинных кудрях.

– Стрижка закончена, салон закрыт! Пойду подумаю, где я не права. Да к тому же ты не уверен в мастере.

Я демонстративно повернулась и вышла из ванной, где и происходило это таинство. Сережа явно не был готов к такому повороту событий.

– Э-э! Ты куда? С ума сошла, мне же на работу завтра! – он покрутил головой, пытаясь стряхнуть оставшиеся волосы.

Я показала ему фигу. Он мужественно пошел спать в гостиную, выдержал характер, не сказав мне больше ни слова. Утром пошел на работу, заправив кудри за левое ухо. Но, видимо, кафедра органической химии не предполагала столь продвинутого имиджа от своих сотрудников. Пришлось ему покаяться и умолять меня довести дело до конца. За много лет практики я основательно поднаторела и даже стригла сама себя, используя два зеркала – спереди и сзади. Сейчас, по правде, мне уже надоело, я наигралась в парикмахера, к тому же очень муторно убирать волосы. Так что доверяю себя и своих близких профессионалам. Доверяю, но проверяю. Ну что, мое резюме вас убедило?

Рождение и смерть Венеры Боттичелли

Однажды, даже не знаю, что на меня нашло, но я решила нарастить волосы. Помните картину Боттичелли «Рождение Венеры»? Мне тоже захотелось стоять обнаженной, закутавшись в длинные золотистые пряди. «Это будет дико красиво и сексуально!» – думала я. Обычно мы делаем такие вещи, когда жутко не уверены в себе.

Если кто не знает, то для этой процедуры используются азиатские волосы, других на рынке практически нет. Те, которые выдают за славянские, тоже азиатские. Видимо, именно там женщины вынуждены их состригать и продавать. Уже один этот факт заставляет вспомнить роман Виктора Гюго «Отверженные» и бедную Фантину, которая продала сначала свои чудесные золотистые волосы, а потом и зубы, чтобы отправить деньги на содержание дочери. Сейчас начну плакать, ей-богу. Нет, вы только представьте, сколько лет нужно растить эту красоту, а затем отрезать и продать! Но тогда я даже об этом и не задумывалась. Пошла и сделала! Ночью никак не удавалось уснуть – что-то во мне теперь было явно чужеродным, и я ощущала это всей своей кожей. Особенно противно было шее.

– Ужас какой-то, – говорила я себе, ворочаясь без сна. – Так невозможно жить! Все чешется!

Утром я долго и беспристрастно смотрела на себя в зеркало с разных сторон. Пришлось признаться, что волосы, как у Венеры, мне не идут – голова теперь казалась еще меньше, а лицо еще более вытянутым. Целых две недели я заплетала себе косу, перекидывая ее на грудь, но это тоже выглядело неорганично для моей, в общем-то мальчишеской, физиономии.

– Все, хватит, больше не могу, – сказала я Сереже Звереву. – Режь!

Он отрезал их до плеч. Я пошла на вечеринку. Фейковые волосы перемешались с моими родными и на вид были совершенно не заметны, разве что выглядели гуще. Но вот на ощупь! Мелкие твердые капсулы, что позволяли держаться чужим волосам на моих, напоминали каких-то чешуйчатокрылых, твердопанцирных насекомых, которые завелись в голове. Один из моих приятелей решил по-отечески потрепать меня по затылку и с визгом отпрыгнул в сторону.

На следующий день я сняла их к чертовой матери и коротко постриглась.

– Совсем другое дело, – сказали мужики. – Образ Аленушки не твоя тема.

Природа это знала, поэтому и не дала мне Венериных волос. Зачем зря тратить строительный материал.

У меня ровно столько волос, сколько нужно именно мне. Их достаточно, чтобы носить прически, которые меня украшают. Попытки вырастить их, как селекционную пшеницу, ничего не дали. Так же ничего не дали уколы в голову или мезотерапия, втирания туда каких угодно ампул, вытяжек из плаценты, моржового клыка или оленьих какашек. Это все понты. Ничего не работает. Состояние волос зависит только от общего состояния организма. Хватает у него строительных материалов для моих волос или нет. Он сам расставляет приоритеты. Если волосы стали тусклыми, безжизненными и выглядят как пакля, значит, нужно отдохнуть. Поехать в теплые края, выспаться и да, отъесться наконец. При беременности волосы растут так же хорошо, как и живот, наверное, организм вырабатывает больше строительных материалов, хватает на двоих. А вот после родов! Начинается какой-то листопад. «Все, прости, не до твоих волос, – думает тело. – Нечего тратить силы на прически, нужно выкормить малыша, подожди!» И надо просто подождать, все наладится.

– Что у тебя там? – с ужасом спросил он.

– Волосы мертвой женщины, – мрачно ответила я.

А сейчас я вам скажу, что на самом деле работает.

«Алена, наши читатели хотят узнать, как вы ухаживаете за волосами».

Да никак, на самом деле. Просто мою, споласкиваю кондиционером и наношу масло для кончиков волос. Любой марки. Вот так, все по отдельности. Не надо в одном флаконе. Можно себе позволить разориться на три. Почему это работает? Исходя из здравого смысла. Шампунь очищает, кондиционер закрывает чешуйки – волосы под струей воды становятся мягкими и шелковистыми на ощупь. Потом отжать, промокнуть полотенцем и нанести на концы капельку масла, растертого между ладонями. Уложить. И все. Что бы вы ни делали сверх этого, результат будет тот же. Мужчин все это тоже касается. Кроме беременности, конечно.

Крашу, крашу я заборы (мужики могут пропустить)

Когда вам говорят, что краска ухаживает за волосами – это верно только в том случае, если вы вдруг решили покраситься хной или басмой. Если вы не проживаете в странах, где искусство окрашивания натуральными красителями уходит глубоко в древность, то вам лучше не начинать. Есть риск получить радикальный цвет, к которому вы вовсе не стремились. Негасимо-огненно-рыжий или изумрудно-зеленый, в случае с басмой. Также иссиня-черный, который будет красить подушку, шапку и любую поверхность, с которой контактирует ваша голова.

Давайте воспользуемся достижениями цивилизации и краской любой фирмы, которая давно специализируется на продуктах по уходу за волосами, и только. Значит, они хоть что-то вкладывают в исследования в данной области. Но для начала нужно ответить себе на один вопрос. Зачем мне это надо? Если закрасить седину, то вопросов нет. Седина старит женщин. А вот, как это ни странно, мужчин – нет. Серебристые виски им придают особенный шарм. Но у женщин седина как бы размывает естественный цвет, делая обрамление нашего лица тусклее с каждым годом. Вы не замечали, что наша прическа – это рамочка для фотографии или картины, на которой изображено наше лицо. Достаньте картину из рамы – вы сразу поймете, о чем я.

Седина становится красивой в одном случае – когда ее уже очень много или то, что называется полный лунь. Холодный белый. Чистый цвет. Но так бывает очень редко или уже в очень пожилом возрасте. Поэтому давайте красить.

Если вы не чернобровы, как гоголевская Панночка, и если ваши черные ресницы не придают поволоку вашим бездонным карим глазам – то вы, к сожалению, не брюнетка. Так же, как и я. У меня русые волосы. Брови и ресницы, правда, чуть темнее. Так называемый славянский тип. Но, как ни странно, кожа у меня смуглая, загорающая до черноты, даже когда я не валяюсь на пляже, а просто хожу по улице. Но мне все же лучше не становиться роковой брюнеткой. Я все равно не стану такой, как Элизабет Тейлор в молодые годы. Это не моя природа.

Один раз меня покрасили в темный – получилась немолодая, очень больная, замученная женщина. Когда я вернулась домой, меня не узнал кот. Пришлось коротко постричься и вернуться к себе.

Чернобровые, белокожие, голубоглазые брюнетки, помните Белоснежку? Бела, как снег, румяна, как кровь, и черноволоса, как черное дерево! Да, это очень красиво, именно такой тип красоты мне нравится больше всего, но это англо-саксонский, очень далекий от меня тип.

Если смотреть на свои детские фотографии, то понимаешь – именно тот цвет, который был в детстве, способен освежить и украсить.

Можно быть на тон темнее или светлее, даже можно стать платиновой блондинкой, но нельзя идти вопреки своей природе. Она знала, что делала.

То же касается натуральных брюнеток, которые очень часто почему-то хотят радикально измениться и стать белокурыми бестиями. Почему мы вечно хотим быть не теми, кем являемся? Так вот, у них совершенно другие волосы. Более густые, толстые, с сильным пигментом. Их можно, конечно, довести до блонда, но тогда они умрут. Чтобы вымыть пигмент, придется их мучить много раз. Они так и останутся замученными. Мертвыми и тусклыми. Краска не ухаживает за волосами, она их разрушает – поднимает чешуйки, вымывает наш пигмент и дает проникнуть новому пигменту.

Чтобы волосы выглядели здоровыми, нужно эти чешуйки закрыть. Это и делает кондиционер. Масло забивает последний гвоздь. Чешуйки уже не откроются до следующей мойки. А сейчас самый главный лайфхак, который вам никто не даст, включая мастеров, которые будут вас красить. Почему – сейчас поймете.

Если вам повезло, и вы нашли свой правильный цвет – наслаждайтесь! Но через месяц или чуть раньше вам придется прийти снова, волосы растут, слава богу. Вам нанесут на корни тот же самый коктейль, рецепт которого обычно записан в салоне на ваше имя. По прошествии тридцати минут мастер вернется и нанесет оставшуюся краску на всю длину еще на десять минут, чтобы добиться однородности цвета.

Самый главный секрет – вот этого делать и не нужно.

Не нужно больше ничего наносить.

«Почему?» – спросите вы. Потому что в данном случае лучшее – враг хорошего. Однородный цвет в этом случае не самое главное. Даже если ваши корни будут чуть ярче, этого не будет заметно – наш естественный цвет не монохромен, как стена школьного коридора, густо закрашенная масляной краской. Тон на концах всегда чуть светлее.

Вы просто избежите повторного воздействия окислителя на волосы. Он опять будет поднимать и уже трепать ваши поднятые в прошлый раз чешуйки. Если так делать каждый месяц, волосы превратятся в паклю, а разве об этом вы мечтали?

В салоне, куда я хожу уже лет двадцать, меня красят именно так, а все визажисты на съемочных площадках отмечают, что волосы у меня на удивление живые, здоровые и блестящие. Все по науке, никакой мистики. А если у вас нет седых волос, не красьте их, пожалуйста. Натуральные, блестящие волосы – это так красиво! Просто сделайте хорошую стрижку и научитесь ее укладывать сами. Это совсем не сложно. Нужно только два зеркала – спереди и сзади. У меня дома полный набор круглых щеток различного диаметра, щипцы, которые идеально выпрямляют волосы, и круглая, конусообразная «морковка», как ее называют профессионалы, с помощью которой можно делать любые локоны, от мягких волн до крутых упругих завитков. Набор «Юный патологоанатом». Шучу. Но вся эта пламенная речь не касается подростков. Они хотят и должны экспериментировать, пусть лучше сливают свой зуд отрицания всех и всего в это русло. Волосы не уши – быстро отрастут. А доля радикализма в юности еще никому не вредила.

Майкл Джексон, «Триллер», ботокс и другие страшилки

«Понятно, почему она сейчас так хорошо выглядит. В молодости страшная была. А сейчас закачала себе лицо, вот скулы подняла, почему бы и нет с ее деньгами». Такой комментарий висит над одним из моих видео в Youtube.

А я вам сейчас скажу, почему нет. Вспомните Майкла Джексона с его деньгами. И сразу сами себе ответите на все вопросы. Вроде бы все составляющие на месте – передовая страна, передовые технологии, неограниченность в средствах. Почему же получился персонаж из его же клипа «Триллер» на выходе? В нашей стране тоже есть такие персонажи. И их ужасно жаль. Потому что я понимаю, какую чудовищную неуверенность в себе они испытывают, как не могут принять себя и опереться на здравый смысл, а не на чье-то мнение!

Я не против пластической хирургии, как это может показаться, прекрасно, что наука развивается в этой области, я за науку обеими руками. Потому что с людьми случается то, что, как мы думаем, не случится с нами никогда. Никто не застрахован от аварий, ожогов, кожных и других заболеваний. Необходимо, чтобы медицина могла нам помочь устранить последствия.

Любое вмешательство в себя оправдано только тогда, когда это действительно нужно. Бывает, к несчастью, что у девушки слишком большой нос, я видела фотографии. Пример жизни и карьеры Барбары Стрейзанд, к носу которой полагается большой талант, не всем походит. Знаете, я верю, что в этом случае после операции жизнь изменится к лучшему, потому что та энергия, которая тратилась на страдания по поводу ужасного носа, пойдет на более благородные цели.

Но, знаете, что я заметила?

Человек не может вовремя остановиться и доводит любую идею до абсурда.

Хорошо, если исправлением носа все ограничится. Но ведь реклама предлагает такое обширное поле деятельности для улучшения своей внешности, что вовремя остановиться уже не получается. Майкл Джексон не смог. Грань, отделяющая красавицу от фрика, чрезвычайно тонка.

Я думаю, одна умелая подтяжка лица может дать хороший эффект. Но пройдет несколько лет, и все вернется на круги своя. И захочется сделать еще раз, ведь был такой хороший результат! Но ведь ресурсы кожи ограничены, не получится все время подтягивать, она же не резиновая! Даже резина лопается от натяжения. А лицо приобретает неестественное выражение. Вы понимаете, о чем я. Примеров, к сожалению, очень много.

Дети, кроме радости от их появления на свет, иногда отбирают у нас красоту. Грудь часто обвисает, теряет упругость и привлекательность после кормления малюток. Недаром в прошлом знатные дамы пользовались услугами кормилицы. Пластика сможет вернуть ей первоначальный вид, если вы больше не собираетесь рожать. А вот если собираетесь, то ничего не делайте, кожа растянется еще больше.

Силиконовые, а сейчас и гиалуроновые губы стали притчей во языцех, но бедные женщины все еще думают, что без пухлых губ они не сексуальны.

Я всю свою жизнь дружу с мужчинами. И мы много разговариваем. О женщинах и красоте в том числе. Им не нужны наши ухищрения. У них свои критерии, что сексуально, а что нет, причем все очень индивидуально. Им нравится то, что нам даже в голову не придет с большого бодуна. Толстенькие ножки, например, да, да, не удивляйтесь, есть такие любители, а сейчас удивляйтесь – целлюлит! Представляете? В этом есть мягкость и незащищенность, по их мнению. На самом деле им нравится все. Все наши недостатки. Коротенькие ножки, худенькие ножки, слишком узкие бедра, слишком широкие бедра, длинные волосы, короткие волосы, высокий рост, маленький рост, грудь любой формы и любого размера. Решительно все! Кроме заносчивости и сварливости.

Но им не нравятся нарощенные ногти! И нарощенные волосы! Слишком яркий макияж и много лака на волосах. Их привлекает на подсознательном уровне здоровье и естественность. И они любят нас любыми.

Когда мне рассказывают про чудодейственные кремы, я не верю. Я верю в здравый смысл. Даже сама заметила сейчас, как я часто повторяю это выражение. Наша кожа служит барьером, стенами нашего организма, охранником, который бдительно следит, чтобы ничто не проникло в святая святых – к тому, что внутри. Поэтому мажьте ее чем хотите – дорогущими кремами или оливковым маслом, – результат будет примерно одинаковым. Ничего не останется там, внутри. Просто на вашем лице появится пленка, которая воспрепятствует испарению влаги и уберет ощущение сухости. Я сейчас подписываю себе смертный приговор по части рекламных контрактов. Эх, не видать мне теперь денежек! Банзай!

Я за двадцать пять лет, что работаю артисткой, перемазала на свою физиономию все возможное и невозможное. Артисток задаривают кремами и косметикой, чтобы они могли делиться своим опытом с поклонниками и подспудно рекламировать товар. Делюсь. Я не почувствовала никакой разницы между кремами, которые использовала. Известные марки, неизвестные, инновационные или проверенные веками, французские, японские, корейские, российские, американские – эффект от их использования был совершенно одинаковым – тот, который я описала выше.

Никакой крем не разгладит наших морщин и не вернет молодость вашей коже.

«Так что же работает на самом деле?» – наверняка спросите вы. Для того чтобы кожа была свежей и отдохнувшей, нужно… Та-та-та-там! Нужно отдохнуть. Выспаться на свежем воздухе. Сменить обстановку. Сбросить хоть на пару дней груз дел и обязанностей. Заняться любовью, наконец! Позволить себе побыть счастливыми!

А если всего этого сделать не получается, то декоративная косметика позволит нам добиться зрительного эффекта. С ее помощью даже покойники выглядят как живые! Немного румян, консилер под глаза, чуть ягодно-малинового блеска на губы, и уже гораздо лучше. При этом желательно, чтобы твои глаза тоже сияли, как светоотражающая пудра, но тут нужны положительные эмоции, ведь блеска для глаз, слава богу, не придумали. На самом деле, если мне не нравится мое отражение в зеркале, это повод задуматься, что я делаю не так. Давно не гуляла на свежем воздухе? Недовольна жизнью? Больна, не дай бог?

А вот что касается морщин – то нам реально поможет ботокс. Ведь совершенно понятно, как он действует. Он парализует мышцы. Звучит это, конечно, страшновато, но мы не из пугливых. Мелкая мимическая мышца застывает и прекращает заламывать кожу. Все! Чистая биомеханика. Итак, я колю ботокс целых двадцать лет, начиная с 35. Думаю, мне очень повезло, что сразу же попался очень хороший французский доктор, которого привезла в Москву Ольга Слуцкер, пионер российской фитнес-индустрии и владелица компании «World Class». Пока мы бежали рядом на беговой дорожке, она меня просветила по части того, что происходит в косметологии. Доктор Набэ честно исповедует основной постулат клятвы Гиппократа – не навреди. У него потрясающее чувство меры. Раз в полгода или в год, как получалось, мы встречались с ним в косметологии «World Class», и ровно через 10 минут я выходила посвежевшая и помолодевшая. Гусиные лапки вокруг глаз и недовольная складка между бровями убирались молниеносно с помощью ботулотоксина. В носогубные складки раз в пятилетку вводился филер на основе гиалуроновой кислоты, и все, прощай, усталость! Мне очень повезло с моим худым лицом и, повторюсь, с доктором. Он всегда все делал очень аккуратно, по минимуму, поэтому вместе с морщинами мое лицо никогда не утрачивало мимики, оставаясь всегда живым и подвижным. Все, отче, я покаялась, отпускай мне грехи.

Доктор, так же как и парикмахер, должен быть художником и скульптором в душе. А нам лучше быть экстрасенсами, чтобы почувствовать и найти своего человека.

Наука не стоит на месте, я думаю, придумают еще что-нибудь действенное, и мы никогда не станем старушками.

Умрем молодыми, с песнями и плясками.

Я специально очень часто публикую в инстаграме свои фотографии без макияжа, без фотошопа и без фильтров. Комментов очень много, и они делятся на очень положительные и очень злобные. Зачем я это делаю? Отвечаю. Эти фото – то, что есть на самом деле, и то, что я вижу в зеркале. Я не хочу обманывать ни себя, ни вас. Меня вполне устраивает то, как я на них выгляжу, я не кажусь себе старой или страшной. Я принимаю себя. Уверена, что могу выглядеть красивой, изобразить невесть что, хотите, голливудскую диву, хотите, Марьиванну Пупкину, но ведь елка в лесу нам нравится и без мишуры. Вся в игрушках и огнях она хороша лишь на праздник. А праздник не длится вечно. А если длится долго, то от него тоже устаешь. Я когда-нибудь постарею. Ко мне перестанут обращаться «Девушка». Будут обращаться как? Женщина? (Омерзительно!) Бабушка? (Детям можно.) Я не знаю. Я хочу быть готовой ко всему. Это ведь самая главная женская страшилка – постареть.

Поэтому, если мне с утра не нравится отражение в зеркале, я принимаю душ, укладываю волосы и пою: «I wonna be lowed by you, just you, nobody else, but you, I wonna be lowed by you alone! Doodly, doodly, doodly dum, poo poo pi doo!»

«Девушка, как вас зовут?» или «Женщина, сюда нельзя!»

Вам не кажется, что в русском языке вместе с разделением на сословия мы утратили адекватные обращения? Большевики сразу это поняли и предложили на первый взгляд бесполое, но очень емкое и демократичное слово «товарищ». Оно не предполагает фамильярности, в нем есть дистанция и, следовательно, уважение. Товарищ Свиридова! А что? Я не против. С Советским Союзом «товарищ» был ликвидирован, а вместе с ним дружба братских народов и уважение к рабочему человеку. Я поначалу, естественно, возрадовалась – то, что осталось в обращении, меня вполне устроило. «Девушка» – очень красивое и ласковое слово, которое несет в себе элемент флирта. Девушка – это всегда сексуальный объект. Слово «юноша» имеет слегка покровительственную окраску, с элементом стеба. Его, наверное, сейчас употребляют профессора по отношению к нерадивым студентам. «Молодой человек» – совсем другое дело. Во-первых, человек. А во-вторых, молодой. Тут все должно нравиться. Но вот дальше начинается ад.

«Женщина». Я воспринимаю такое обращение как удар хлыстом. В обращении нет ни уважения (женщина – это тоже человек), ни ласки, ни дистанции, никакого флирта в помине.

Кому-то или чему-то, или что-то хочет упорно доказать, или просто бесит. Ни разу я не слышала обращение «женщина» в позитивном ключе. «Женщина, ваши документы!» – ну с охранниками все понятно, тяжелое наследие тюремного прошлого. «Женщина, я стояла перед вами!» – это может сказать замученная жизнью домохозяйка. Странное все-таки слово. Вложить в него любовь способны только художники и поэты. Все остальные вкладывают только понятие пола и, увы, возраста. А разве это главное, когда ты хочешь к кому-либо обратиться?

Его уже не будет никогда.

Не надейся.

Ты просто существо с двумя сиськами, которое мешает.

«Женщина, сюда нельзя!» – мысленно посчитав до десяти, я все равно не утратила желания вцепиться в кадык молодому полицейскому, который стоял у штакетника перед выходом из ГУМа, перекрыв проход к Красной площади. «Я вам не женщина!» – чуть не сказала я, но, ощутив комизм ситуации, промолчала. А кто я ему, действительно. Особь женского пола. Хотя на «девушку» я бы, наверное, среагировала не совсем так. Но он годится мне в сыновья. Ну и что! И женщина. И нельзя. Многовато!

Обращение «мужчина» – такое же противное. Нет в нем никакого пиетета. А он ведь должен быть! Мы должны с уважением обращаться к людям, мне так кажется. «Госпожа» и «господин» прижились только в переписке и при обращении к иностранцам, к которым у нас генетически развитое подобострастие. Мы не чувствуем себя господами и поэтому не можем делегировать эту роль другому. Я пока не знаю, что предложить взамен. У меня получается обращаться к людям только «Извините, пожалуйста!», но это крайне неудобно, если объект находится на расстоянии и не видит, что ты обращаешься именно к нему. Мне очень нравится южная манера называть всех женщин «девочки». Независимо от возраста. Заходишь в магазин:

– Девочки, сметану когда привезли?

– Сегодня, берите, свежая! – отвечают потрепанные годами, расплывшиеся, уставшие от жизни «девочки», но на какую-то секунду ты видишь в их лицах тех малышек, которые играли в резиночку на школьном дворе.

Давайте внедрим «девочек»! Или вернем «товарища». Он был славный малый. Ну вот, высказалась, наконец. Спасибо, товарищи!

Дети

Моему сыну Васе десять месяцев от роду. Он вундеркинд. Это понятно всем. Он еще не ходит, что вполне естественно в этом возрасте, но уже понятно говорит, что выглядит пугающе. И первое слово, которое он сказал два месяца назад, было вовсе не «мама».

Начиналось все вроде как у людей. По заказу «Вася, спой!» начинал петь «А-А-А», что-то мычал, кряхтел, пукал. Мы радовались и бурно веселились. Ребенок воспитывался по только что открытой в нашей стране, очень модной системе американского доктора Спока. Надо сказать, что для очень молодых и глупых родителей она подходила идеально. Основной постулат гласил: «Если ребенок не болен, не голоден и не хочет пить, но почему-то орет, то пусть орет. Поорет и перестанет. Не надо брать его на руки. Иначе он будет вами манипулировать и не даст жизни ни днем, ни ночью. Железный режим, кормежка и сон строго по часам. Покормили и положили спать. Поорет и заснет. Потом привыкнет и орать перестанет. Ночью не кормить. Давать отдых матери и детскому желудочно-кишечному тракту».

После двух месяцев сумасшедшего дома, когда малыш плакал, бабушка пила валидол, а мать-ехидна отсчитывала время кормления с точностью до минуты, наступил покой. Вася больше не плакал, когда его клали в большую плетеную корзину, купленную за пять рублей у торговки пирожками на рынке. По Споку это была прекрасная кровать для младенца – легкая в переноске. К тому же она прекрасно вентилировалась. В девять вечера мы целовали младенца и выключали свет. До шести утра было тихо. Система работала.

Когда ему было уже месяцев девять, у Василия неожиданно обнаружился странный интерес к книжному шкафу. Сначала мы никак не могли понять, что же ему нужно. Каждый день он плакал и тянул к шкафу ручки. Я доставала с полок разные книжки, показывала ему, но он злился, сучил ножками и орал. Я была очень юной матерью, поэтому тоже злилась и пихала орущее существо отцу. «Я больше не могу! – заявляла я. – Ну какого рожна ему надо?»

– Какого рожна тебе надо, деточка? – сделав страшное лицо, спросила я у малютки, безуспешно пытаясь засунуть ему в рот пустышку.

Он помотал головой и выплюнул соску. Потом вдруг замолчал и издал странный звук.

– Тсы! – выдохнул он из себя. В смысле, произнес.

– Тсы! – теперь он произнес вполне отчетливо.

– Тсы! Тсы! Тсы! – он опять заорал и засучил ножками.

– Я сейчас вскроюсь, – обреченно сказала я своему мужу и поставила бутылочку с водой прямо на полку шкафа, рядом со старым, круглым будильником.

Будильник достался от бабушки, я его любила, несмотря на громкий ход, слегка облезлую пимпочку, по которой лупило с утра уже третье поколение, и пожелтевший циферблат.

– Тсы! – опять произнес ребенок, и на его личике отразилось неподдельное страдание.

– Дай сюда часы, – неожиданно тихо попросил муж.

Еще не понимая зачем, я протянула будильник ему.

– Васенька, часы? Ты хочешь часы?

Ребенок заулыбался и потянулся к часам.

– Тсы, – еще продолжая всхлипывать, счастливо повторял он. – Тсы! Тсы!

Мы, конечно, обалдели и, не совсем веря в происходящее, поднесли громко тикающий будильник к уху младенца. Он улыбнулся и пустил пузыри.

– Он что, заговорил, или это набор звуков? – я не верила своим глазам и ушам.

– Бедняга так хотел часы, но его родители оказались тупые, как пробки. Тут поневоле заговоришь. Это ж надо, какое сильное было желание! – восхитился муж.

Как молодой советский ученый, к тому же пишущий кандидатскую диссертацию, он решил подтвердить эту гипотезу эмпирическим путем. Позвав бабушку, забрал у ребенка будильник и поставил его на место.

– Тсы! – сын опять заплакал.

Такого вероломства от родного отца он явно не ожидал.

– Ничего он не говорит, с ума сошли, рано еще, просто зубы растут и чешутся, поэтому он такие звуки издает, – бабушке уже давно надоели наши эксперименты.

– Наш сын – гений. А родители у него идиоты, – гордо подытожил отец.

Так оно и оказалось впоследствии. «Тсы» через пару недель превратились в отчетливое «Ти-сы», и бабушке пришлось признать в младенце личность. И часы для этой новой личности стали центром вселенной. Каждому, кто входил в комнату, он говорил это слово, и часы нужно было тут же дать. Вася бурно радовался, крепко прижимал тяжелый будильник к себе, потом тянул его в рот. Мы, естественно, после этого пытались отобрать, часы были старые, с острыми ножками, да и вообще, не тот это предмет, который можно кусать и облизывать. Раздавался рев, начиналась истерика, и так по двадцать раз на дню.

Следующий лингвистический скачок был «посУсать», то есть послушать, и «понухать», что расшифровки не требовало.

– Мне кажется, с ребенком что-то не так. Зачем нюхать часы? – спросила я, понюхав будильник на всякий случай. – И вообще, с чего бы такая страсть?

Если честно, мне было ужасно обидно, что первое осознанное слово не «мама». Истеричная любовь к часам продлилась до годовалого возраста, потом мы на все лето уехали в Крым, где на всякий случай заранее убрали все будильники из поля зрения. Крымский двор был полон кур, котов и собак. Даже нутрии жили в своем домике со стоявшим рядом большим, наполненным водой корытом, в котором зверьки плескались, как в бассейне. Жизнь оказалась такой бурлящей, что часы были забыты. Зато словарный запас пополнялся ежедневно. Слово «мама» тоже было сказано, причем так, что было понятно – он знал, просто повода особо не было. Здесь, в отсутствие пишущего кандидатскую отца, маму приходилось призывать часто. То курица клюнет в палец, который он просунул через сетку, то еда из собачьей миски окажется не такой вкусной, как он предполагал.

– Муха! Какая муха къасивая! – вот такой была Васина первая фраза.

Почему часы так сильно повлияли на его развитие, я поняла спустя двадцать лет, когда у меня родился второй сын. Прошло слишком много времени, жизнь изменилась радикально, памперсы, бутылочки, соски, радионяни стали обыденностью, в общем, появилось все, чтобы жизнь матери не превращалась в ад.

Младший сын теперь тоже спал в плетеной корзине, но уже не из жесткого советского ивняка, а из супернатурального, белого, мягко-упругого английского чего-то там. Корзину с ребенком мы клали прямо себе в кровать. И ребенка не задавишь, и можно покормить, не вставая.

Надо сказать, что жизнь изменилась не только по части памперсов, но и ментально. Во время беременности я прочитала кучу литературы, где говорилось о важности телесного контакта матери и младенца, поэтому сразу после рождения детей оставляют с матерью, а не приносят только покормить, как было раньше. Да и я уже не студентка последнего курса института, а взрослая женщина, которая по-настоящему наслаждается материнством. Все было в радость, Гриша постоянно находился рядом с нами и вообще не орал.

И тут мне на глаза попалась книжка доктора Спока, которую подарил кто-то из молодых. Я решила освежить знания, начала читать и внезапно разозлилась. Да он же форменный садист, этот Спок! Просто маньяк какой-то! А я-то! Вот же была дурища безмозглая! Ведь даже если ты не болен и не голоден, тебе может быть просто грустно, холодно, одиноко или страшно! А в темноте может померещиться все что угодно. Наконец, дурной сон может присниться! И каково это осознавать, что к тебе никто не придет? Плачь не плачь, зови не зови!

И только старый будильник, отсчитывающий время чуть звенящим щелчком, говорит: «Слушай, малыш, ты не один. Я здесь, не бойся! И ты чувствуешь, что он тоже живой, его слышно, тик-так, он рядом, как должно биться рядом материнское сердце».

Бедный мой сын, моя малютка! Каково тебе было! Поэтому ты заговорил так рано, наверное, ты много думал, разговаривая сам с собой, и для этого были нужны слова, много разных слов! Вот почему первое свое слово ты отдал единственному верному другу, с которым так давно хотел познакомиться поближе. Подержать в руках, прижать к груди, поцеловать, послушать и даже понюхать, что все люди и делают со своими любимыми.

В три года ты сам научился читать, играя в кубики на полу. Ты все делал сам, мой сын, ты привык. Почти на всех детских фотографиях у тебя печальные глаза, в отличие от младшего Гриши, который всегда счастлив.

Я не поленилась, встала, оделась, вышла и выбросила доктора Спока в мусорный контейнер. Если честно, то мне даже захотелось сжечь эту книгу, растоптать пепел ногами, развеять его по ветру, превратить в ничто эти бредовые идеи, чтобы они больше не смогли отравить мозги очередной молоденькой дурочке, вдруг ставшей матерью, и не лишили очередного младенца того, в чем он нуждается больше всего на свете.

Подростки

[21:34, 15.10.2017] Тимур: Я хотел уточнить у Вас, Друг, почему вы не выносите мусор (хотя бы свой) и не моете посуду (хотя бы свою)?!?! Я был очень зол на Вас и применял мысленно даже нецензурные выражения!!!!!! Прошу Вас впредь все же выносить за собой хотя бы мусор и мыть за собой хотя бы посуду, дабы я не испытывал к Вам впредь негативные эмоции.

С уважением – Отец.

[21:35, 15.10.2017] Тимур: Ой, Аленушка – не тебе!!!!!

Эту смску, хотя она и не была предназначена мне, я сохранила. И перечитываю ее, когда моя малютка меня доводит. Мне кажется, родители любого тинейджера с радостью бы под ней подписались. Тимур – очень талантливый аранжировщик, вместе с которым мы провели много времени на студии и испытали ни с чем не сравнимую радость творческого зуда. Как-то раз, во время перерыва, мы заговорили о детях, и он сказал мне с грустью: «Знаешь, у меня такое чувство, что моего хорошенького, беленького, доброго, любящего мальчика похитили инопланетяне, что-то там с ним сделали и вернули назад здорового, наглого мужика, которому до меня нет никакого дела».


Мой сын Гриша очень незаметно превратился в здоровенного подростка в усах. Мы с ним периодически находимся в контре. Иногда я с ужасом вижу в себе дворового Тузика. Рыжий лохматый Тузик каждый божий день истошно лаял на любителей полакомиться шелковицей, стоящей на улице по ту сторону забора. Вроде бы люди находились на своей территории, но бесили его ужасно. Так же и с подростками. Чтобы окончательно не уподобиться Тузику, я написала правила совместного проживания на крымской даче и повесила их на стене.

Мне тоже стало немного грустно.

Да, есть такое слово – подсвинок, то есть свинячий подросток.

Еще не кабан, но уже и не маленький, розовенький поросеночек. Мне кажется, это прекрасный образ для переходного периода.

1. Помни, здесь все твое! Это значит, что ты пользуешься всеми природными, материальными и техническими ресурсами и несешь ответственность за материальное и моральное благополучие этого дома.

2. Родители делают за тебя лишь то, что ты не можешь сам сделать физически. Поэтому нечего посуду ставить в раковину и оставлять бардак в комнате.

3. Отдыхающие нашему дому не нужны, так как комнаты не сдаются. Отдыхающие, если хотят только отдыхать, едут в Турцию в отель c опцией «All inclusive» и сами платят за свой отдых.

4. Необходимо проверять, закрыты ли все краны в доме и во дворе. Иначе это грозит потопом и геморроем на весь день.

5. Экономно расходовать воду в душе и при мытье посуды. У нас нет канализации, и маленькая выгребная яма. *овно может всплыть! Это не так весело, как может показаться.

6. После того как принял душ – лучше вытираться, не выходя из душевого отсека, и наступать на коврик сухими ногами, иначе коврик не просыхает и начинает вонять.

7. В летнем душе, который в саду, не использовать мыло – это вредно для растений.

8. Все мокрые вещи вывешивать на крыше гаража, там все хорошо сохнет на ветру и не портит внешний вид двора.

9. Любое помещение общего пользования нужно оставлять в том виде, в котором оно было до твоего прихода. В случае обнаружения потопа или другого действия зови взрослых и делай все возможное для устранения последствий.

10. Интернет работает с 8.00 до 23.00.

11. Быть дома до отбоя. Отбой в 23.00.

12. Понимаю, что это трудно, но… Просьбы родителей что-либо сделать не обсуждаются и выполняются с удовольствием.

13. Я тебя люблю.


– Ну ты и зануда! – усмехнувшись, сказал сын.

– А ты возрази! – парировала я.

Может, я и выгляжу занудой, но на какое-то время это срабатывало. А что, если с мужчинами тоже выяснять отношения в эпистолярном жанре? Нужно будет попробовать.

В самом начале книжки я сделала первый вывод. Весьма печальный. Детям не нужен наш жизненный опыт. А ведь мы только недавно все осознали, поэтому с энтузиазмом неофитов несем им этот наш опыт, как именинный пирог. Вот это тебе, деточка! А деточка тут же воротит морду. Я ужасно обижаюсь. Почему он меня не слушает?

– Это же коню понятно! Если хочешь поступать на актерский, нужно много читать, разбирать характеры героев, обращать внимание на особенности их речи и поведения, развивать память, в конце концов! – кипятилась я, пытаясь вручить ему том «Войны и мира».

– Мама, оставь меня в покое! Сейчас все по-другому, – лицо его было безмятежным.

– Неужели! Что ты говоришь! – не унималась я, обиженно прижимая книгу к груди.

– Я пошел гулять!

– Чтобы в одиннадцать был дома! – говорила я уже в широкую спину в белой футболке.

– Ладно.

Вот приблизительно в таком ключе проходили наши беседы этим летом. Я чувствовала себя докучной мухой.

Когда он уехал с крымской дачи к отцу в Москву, я загрустила. Как можно бросить море, сад, лодку, парус, персики и абрикосы! Что за идиотизм! На следующее после его отъезда утро я села завтракать и, глядя сквозь тонкие пики ограды на море и проплывающие корабли, неожиданно вспомнила себя четырнадцатилетнюю.

Я тогда наотрез отказалась ехать к бабушке в Керчь. Так и заявила маме – хоть стреляйте, не поеду. Я любила бабушку и дедушку, но на улице, где они жили, не было детей. То ли все дети уже выросли, то ли еще не родились. Все предыдущее лето я провалялась там с книжкой на веранде. Перечитала все, что было в книжном шкафу, и все, что нашла во чреве старого пыльного дивана. Не потому что так сильно любила литературу, любила, конечно, но больше заняться было исключительно нечем. Одну на море меня не пускали. Это вызывало бешеный протест, у меня темнело в глазах от злости. Странно, почему мне не доверяли? Я отлично плавала. Но несколько лет назад был случай, когда утонул кто-то из детей, и бабушка даже слышать не хотела о том, что я проведу весь день на пляже без присмотра взрослых. Дед исполнял свой долг следующим образом. Мы садились в белый, пузатый «Запорожец», и он отвозил меня на пляж. Причем не на тот, где были люди, к нему было не подъехать, а на тот, где не было никого. Сейчас мне такой пляж бы безумно понравился, но тогда… Дед садился на песок и засекал время. Десять минут. Десять минут мне можно было купаться. Потом выходить и лежать на подстилке – греться. Пока не высохнет купальник. Потом еще раз на десять минут в воду – и все.

«В машину!» – командовал дед. У меня не хватало духа его ослушаться. Примечательно, что никакие мольбы, слезы и вопли на него не действовали.

«Но я-то своему все разрешаю!» – мысленно апеллирую я сама к себе и наливаю чашку крепкого цейлонского чая. Придвигаю поближе тарелку с горкой пухлых оладушек из кабачков. Открываю сметану.

Он заводил свой «Запорожец» и спокойно уезжал, в то время как я на заднем сиденье продолжала рыдать и биться, как пойманная в силки птица.

В тот момент я его ненавидела.

«Он же везде гуляет, – проглатывая оладушек, продолжаю я внутренний монолог. – На море целый день с друзьями, правда, они помладше чуток. Но я же не устраиваю ему гестапо, как мне когда-то! Дома в одиннадцать. А когда ему нужно быть дома? В три, что ли? Тоже мне, Казанова! Заставляю читать? Да, заставляю. Но он же ни в какую! Как будто назло! Когда он собирается читать Толстого? Во время учебного года он не успеет даже в том случае, если будет только читать и больше ничего не делать».

«Я посмотрю сериал, – безмятежно ответил мне сын. – Ты же сама говорила, что он очень хороший. Кто мне так его расхваливал в прошлом году? Не ты? – он победно улыбнулся». Я не нашлась, что ответить, – сериал, который сняли Би-би-си, мне действительно очень понравился. Пьер был вообще выше всяких похвал, сам Толстой бы восхитился. И Наташа, и княжна Марья просто чудесные! Все персонажи получились живые русские, как это ни странно было ожидать от иностранцев. И атмосфера передана очень точно! Конечно, прочитать такой фолиант под силу далеко не каждому, особенно если первая страница сразу начинается на французском языке.

Я понимаю, почему они сейчас не читают. У нас не было другого источника для получения информации, нежели книги, а у них он есть. Информация везде, стоит нажать кнопку. Мы можем сколько угодно бухтеть, что без чтения никак нельзя, но нам придется признать, что они уже другие. Эти миллениалы. И они будут жить среди себе подобных. Будут они лучше или хуже нас, узнаем лет через тридцать. По плодам трудов их.

Я встала и сорвала абрикос с ветки. И тут меня, как говорят на Украине, попустило. Хорошее слово. Не совсем отпустило, но ощутимо сбросило напряжение. Мне вспомнился еще один случай из собственного детства, того же подросткового периода. К бабушке в Керчь, как вы помните, я ехать отказалась, и моя хитрая мама нашла способ и место, куда меня можно было отправить из города хотя бы на месяц. Дело было так. Друг нашей семьи, он же ученый-орнитолог, специалист по диким уткам дядя Юра, именно так я его называла, так вот, этот Дядя Юра уезжал в экспедицию во всем известную по песне Александры Пахмутовой Беловежскую пущу. «Мне понятна твоя-а векова-а-я печа-аль, Беловежская пуща, Белове-е-жская пу-у-у-ща!» Огромный заповедник, где сохранились зубры, практически бизоны! Только там, больше нигде в Европе.

– Ты же любишь читать про индейцев. Вот и будете жить среди бизонов. Будешь помогать Юре проводить исследования! – мама знала, чем меня можно взять.

С младых ногтей я зачитывалась Жюлем Верном и Фенимором Купером. Вот странно, мы всегда произносили Жюль Верн в одно слово, не склоняя имя. Но сейчас не об этом. Мы с Дядей Юрой уехали на весь июль. Только сейчас я понимаю, каким фантастическим было это приключение! Жаль, что тогда я этого не оценила. Экспедиция была самая настоящая, с полным погружением. Мы жили в охотничьем домике – деревянной избушке о двух комнатах, где стояли металлические армейские кровати с панцирной сеткой и ватным матрасом, и верандой, где стоял немудреный стол, две табуретки, керогаз, ведра с водой и нехитрая утварь на прибитой к стене деревянной полке: чайник, кастрюля, две эмалированные миски, пара кружек и огромная, глубокая, чугунная сковорода – в ней мы варили уху. Умываться и чистить зубы можно было под алюминиевым рукомойником, привязанным к сосне. Каждое утро, до восхода солнца мы садились в длинную узкую лодку и уплывали по реке к утиным гнездам, к которым Дядя Юра подсоединял сконструированные им самим же датчики. Он что-то там измерял, записывал показания, и мы уплывали к следующим. Солнце неспешно появлялось из-за дымки белесого тумана, и река становилась бело-розовой, как зефир. Я сбрасывала куртку и, опустив обе руки в воду, смотрела, как с пальцев стекают золотистые струи. Мы проверяли сети и доставали увесистого удивленного линя, который давно потерял страх и поэтому попался.

Кроме нас, на расстоянии многих километров никого не было. На обед мы варили уху, сначала слегка обжаривая куски рыбы на сковороде, а потом добавляя туда лук, морковку, пару картофелин, лаврушку, черные горошины перца и немного воды. Было феерически вкусно. Тем не менее я изводила Дядю Юру нытьем.

Жизнь индейца, по крайней мере в Беловежской пуще, оказалась не очень комфортной.

В дощатый туалет, который стоял позади избушки, набивалось такое количество комаров, что поход туда превращался в цирковой аттракцион. Они тут же, всей сворой, впивались в то место, которое приходилось там обнажать. Биться с ними, сидя на корточках в узком пространстве, практически упираясь локтями в стены, было так же трудно, как сражаться на шпагах, стоя на узком карнизе над пропастью. Я не могла выносить это унижение, поэтому вызывала врагов на бой в чистом поле, то бишь в лесу. Комаров там тоже было видимо-невидимо, но в руках у меня была длинная ветка с листьями, которой я бешено вращала над головой и по бокам, отражая атаки с флангов. В общем, я уже чувствовала себя девушкой, и, как мне казалось, такой способ справлять нужду мне совсем не подходил. В глубине души мне, конечно, нравилась такая жизнь – я носилась на велике по тропинкам через лес, собирала чернику и грибы, но поболтать могла разве что с упитанным серым зайцем, который недоверчиво поглядывал на меня, сидя прямо у тропинки, даже не собираясь убегать.

Ночью возле домика проходили дикие свиньи с поросятами, они топали, хрюкали, рыли землю прямо под моим окном. Потом была гроза, и молния ударила в дерево, стоящее совсем рядом с домиком. Я ужасно испугалась, что мы сгорим, но ливень стоял стеной, и потом, уже с утра, мы, задрав головы, смотрели на обугленный ствол. Это все было интересно, конечно же, но как же мне было СКУ-У-У-УШНО! Кроме Дяди Юры, собеседников у меня не было, а все взрослые, как я понимаю уже на собственном примере, в разговорах с детьми начинают их поучать. Понятно, что я считала Дядю Юру занудным и старым. Ему было не больше сорока. Мне ужасно хотелось к друзьям, красивым платьям, к мальчику, который мне нравился. Наверное, мама опоздала с индейцами. Я уже посмотрела «Ромео и Джульетту» Франко Дзеффирелли и жила в предчувствии любви.

Я помахала рукой красному сухогрузу и улыбнулась. Обида на сына прошла. Ему тоже сейчас не до персиков и лодок. Его притягивает большой город, который обещает интересную жизнь с друзьями, лонгбордом, парком Горького, Нескучным садом, Серебряным бором, кинотеатрами, бигмачными – всем тем, что я тоже на самом деле люблю.

Уединение в деревне стало доставлять мне радость только после сорока.

Мне опять по душе жизнь настоящего индейца – я гоняю на велике в магазин за свежим батоном и сплю на улице в гамаке, привнеся в индейскую действительность аксессуар из тропиков – противомоскитную сетку.

Придется положить свой жизненный опыт в котомочку, завязать узелок и оставить лежать в придорожной пыли. Может, кому и пригодится. В общем, я решила успокоиться по поводу воспитания детей. Перестать их воспитывать. Пусть мой сын сделает свои ошибки. Тогда у него будет свой опыт, на основании которого он и сделает свои собственные выводы. Он не должен мне верить на слово. Пусть проверяет. Ищет свой способ решения проблем. Я помогу, если попросит. А если нет, залеплю себе рот скотчем, если почувствую желание опять вывалить на него свой опыт. Пусть проживает свою собственную жизнь, сам расставляет приоритеты, сам учится принимать решения и отвечать за последствия. Не поступит в институт? Ничего страшного! Пойдет работать. Это даже лучше. Он сможет понять, что ему на самом деле нужно. «Один нюанс, малыш, – подытоживаю я, – машину я тебе покупать не собираюсь. Заработаешь сам, если она тебе будет нужна. Ладно, не пугайся, добавлю, конечно. Слегка. Самую малость. Быть мажором совсем не круто. Кривая это дорожка».

А мой старший сын Вася – уже взрослый красивый мужчина. Живет, правда, от меня далеко, в Канаде. Если честно, я жалею, что отправила его туда учиться. Теперь он привык жить там. Привыкал, надо сказать, тяжеловато. Больше не хочет делать аналогичное сальто. Но когда приезжает в гости – у меня нет лучшего дружка и соратника во всех делах, которыми здесь можно заниматься. Мы ходим на батут (это была его идея), катаемся на водных лыжах (это моя), обрезаем розы, готовим что-нибудь интересное, смотрим лекции на TED, ведем нескончаемые философские беседы. Ждем вместе, когда повзрослеет Гриша. Дети все же – очень полезная вещь в хозяйстве.

Брат

В будние дни мне категорически запрещалось приглашать друзей домой. Я заканчивала десятый класс. Мама считала, что я должна весь день делать уроки, заниматься музыкой и английским. Как я теперь понимаю, в этом был резон. Но тогда я так не думала и, чтобы не разводить с ней дебаты, приглашала друзей тайно. Мама все равно приходила с работы поздно. Мы слушали музыку и тайком курили на балконе. Оставалась одна проблема – мой младший брат-первоклассник. Поскольку деть его было некуда, пришлось применить хитрость.

– Леша, – снизошла я до него, – ты теперь взрослый, можно сказать (ха-ха), равный, поэтому информация о том, что сюда приходили мои друзья, должна умереть вместе с тобой.

Бедный Леша кивнул и поклялся, что ни слова. Но когда мама пришла с работы, на нем лица не было. За ужином он вертелся, вздыхал, плохо ел, отводил взгляд. Я показала ему кулак под столом. Он умоляюще посмотрел на меня. Вздохнул, отодвинул тарелку, но внезапно решился.

– Давай скажем! – произнес он, чуть не плача. – Ленка, пожалуйста, ну давай скажем!

Мама в недоумении посмотрела на нас обоих.

– Ну-ка, что у вас там? Что скажем? Вы что-то натворили?

Я молча поклялась убить гадину. Пришлось признаться. Странно, но мне даже не особо влетело, все внимание переключилось на бедного Лешу и его страдания. На первый взгляд он стуканул, но это не так. Просто он не смог больше выносить тяжести чужой тайны. Она его придавила и замучила. Мы с мамой даже втихаря посмеялись, умиляясь трогательной невинности моего брата.

Игры для взрослых

В детстве я не хотела становиться взрослой. Взрослые мне не нравились, потому что с ними было скучно. И разговоры были скучные и занятия – «иди кушать», «пойдем в магазин», «давай помоем посуду», «иди, убери свою постель», «ты сделала уроки?».

Самым ужасным было то, что они в праздники любили часами сидеть за столом! Есть и вести нескончаемые разговоры. Как это вообще возможно, просидеть на месте весь вечер?

«Долго ты будешь вертеться?» – это мне, как вы понимаете. «Сколько можно бегать и болтать глупости?» Мне казалось, что бегать можно сколько угодно, а глупости болтать – вообще прекрасно! А также лепить из пластилина воинов и колесницу, лежать под диваном, разрисовывая карандашами ящик для белья, и читать книжку под одеялом, включив фонарик. А весной пускать бумажные кораблики по ручьям и мерять лужи в новых резиновых сапогах. На новогодний утренник сделать костюм поросенка, приклеив бумажный пятачок пластырем к носу и проткнув хвостиком из розовой мягкой проволочки новые полосатые шорты. Летом быть индейцем и кидать ножик в сосну, играть в Штандера, в резиночку и в классики, собирать фантики из-под жвачки, лазить через забор на стройку! Я выбегала на улицу с горящими глазами – впереди было еще сто тысяч интереснейших дел, в которых взрослые не смыслили ни бельмеса! Я искренне не хотела расти. Но все равно выросла. И вот что поняла.

Мы безошибочно определяем своих. У настоящих взрослых, когда заканчивается рабочий день, развлечений не так-то много.

Номер один – они опять сидят за столом. Рестораны. Мясные, рыбные, японские, китайские. Вина. Покупка толстых книг, попытка выучить французские названия и какой год в какой провинции был солнечным и урожайным. Соревнования, кто закажет вино лучше и дороже. Долгое смакование и разговоры на эту тему, хотя мне почему-то кажется, что, если заклеить этикетки, не все отличат на вкус одно от другого. Ну, может, мне и в самом деле кажется. О Мадонна! Я сейчас умру! После выбора вина начинается другая игра. Называется – светская беседа. «Вы где, с кем, на каком автомобиле, где загородный дом, какая сумочка, где учатся дети, где отдыхаете летом, у вас есть вилла в Ницце, частный самолет?» – «Это я с Элтоном Джоном, он пел у меня на дне рождения». – «Вы сами готовите на Новый год? Вы же устанете, дорогуша, мы уже третий сезон приглашаем повара-француза, бесподобно!»

Мне кажется, что люди делятся на взрослых, которые забыли, что когда-то были детьми, и взрослых, которые забывают о том, что они взрослые.

Игра эта бесконечна и ведется на разных уровнях, заодно этот уровень и демонстрируя. Когда я попадаю в такую передрягу, то быстро ем и тихо смываюсь из-за стола куда-нибудь в уголок, на диванчик, захватив по дороге книжку. Часто там и засыпаю, а народ все сидит, все пьет и ест. Развлекается. Ну и самая основная и, не спорю, самая увлекательная игра – привлечь противоположный пол. Поиск и обсуждение методов для его привлечения. Огромная мировая индустрия, работающая на это. Автомобили, мода, фитнес, парфюмерия-косметика-косметология-пластическая хирургия. На этом все, друзья мои. Вот на каком фундаменте стоит здание, где проводят свое свободное время взрослые мужчины и женщины. Как правило, среди них много по-настоящему богатых и успешных людей.

Ну а что же взрослые «дети», которым я симпатизирую больше? Они на самом деле тоже любят выпить и пожрать. И за телками приударить, и мужикам глазки построить. Но это, к счастью, не все. Еще им с не меньшей силой нравятся развлечения типа прыгнуть с парашютом, погонять на велике, поиграть в хоккей, нырнуть в морскую пучину, заняться фотографией, снять ролик, написать песню, научиться танцевать, готовить, писать стихи. Заниматься вокалом, живописью, играть на гитаре, барабанах, трубе и расческе. С такими людьми мне намного проще и веселее. Они не боятся быть смешными, глупыми или бедными. Все детские особенности при них. Врут с три короба – сочиняют научно-фантастические рассказы. Действуют на нервы – часами тренькают на гитаре. Видят мир в розовых очках – пишут стихи и песни. Лезут куда ни попадя – в горы, на дно морское. Подбирают животных и тащат в дом. Пачкают одежду – играют в футбол или рисуют.

Глянец нам всячески пропагандирует взрослую жизнь: крутые машины, сумки, курорты, спа, как соблазнить богатого мужчину, какие вина надо пить, какую недвижимость иметь, короче, все то, о чем можно будет поговорить взрослым людям за столом. А придумывать эти машины, сумки, дома, самолеты и все остальное будут взрослые «дети». Потому что это ужасно интересно и весело!

Музыка. История с географией

«Я музыку терпеть не могу, классику там всякую, Бах, Бетховен, тоска зеленая!» – с вызовом сказала я более старшему мальчику, который познакомился со мной на катке. Он был не из нашего двора и уж тем более не из нашей школы, которая находилась на другом конце города. То, что он обратил на меня внимание, было событием из ряда вон выходящим. Я была в седьмом классе, но вторичные половые признаки еще были в завязи, цвести им было еще очень не скоро. Мальчик был старше и учился уже в девятом, был высокий и с усиками. Я тут же приврала, что учусь в восьмом, и дальше меня, что называется, понесло.

– Я играю на гитаре, мне папа подарил. На шестиструнной, конечно. Как что? Битлов, разумеется!

Мальчик смотрел на меня с уважением.

– У меня собака есть. Колли. Умная, как человек. С ней отец занимается, дрессирует. Первое место на выставке!

На этих самых словах я вижу появляющееся из темноты удивленное лицо отца, который решил встретить меня с катка. И радостно несущегося ко мне Дика, нашу рыжую дворняжку, которому до колли так же далеко, как мне до Джины Лоллобриджиды. Мне становится чертовски стыдно, что я так нелепо попалась и так много наврала, хотя вроде бы к этому не склонна.

– Ну, пока, – пытаюсь я сказать небрежно, но получается как-то жалобно.

Папа берет меня за руку, и становится понятно, что я еще маленькая девочка с дворняжкой, а не девушка с колли, играющая на гитаре битлов.

Правдой было только то, что папа действительно подарил мне гитару на Новый год, и я, проводя рукой по пустым струнам, пыталась подобрать самые простые аккорды. И зачем я так легко сдала Баха с Бетховеном? Хорошо хоть, что Чайковский не пострадал. Я как раз разучивала к экзамену «Осеннюю песню» из «Времен года». Причем чуть ли не валялась у учительницы в ногах, чтобы та разрешила сыграть, потому что, по ее мнению, я была к этому не готова. И в школу у черта на рогах я езжу с первого класса, потому что она не простая, а с музыкальным уклоном, где все дети обладают хорошими музыкальными способностями, а музыкальные предметы идут вперемешку с общеобразовательными. И точно так же, как я сейчас просила купить мне гитару, я, шестилетняя, умирала, стоя рядом с детсадовским пианино. А «Битлз» слушает старший брат моей подруги, студент. И очень веселая компания его друзей. Вот возьму и научусь играть на гитаре, тогда они обалдеют! А Michelle будет даже не хуже, чем «Осенняя песнь», а может, и лучше! Да, да, лучше!

Я вспомнила этот эпизод, чтобы понять, когда же появилась музыка в моей жизни? В каком возрасте человек начинает воспринимать музыку? И что же это такое?

Следующий эпизод. Я – в детском саду. Мы живем в военном городке под Минском. Я сижу рядом с магнитофоном «Комета», в десятый раз слушаю песню «Ваши пальцы пахнут ладаном». То, что эта песня Александра Вертинского, я узнала гораздо позже. С магнитофонной бобины исполняет ее для меня ленинградский певец Юрий Чванов. Голос у него – то, что называется бархатный баритон, низкий и проникновенный. Цыганская манера чуть-чуть всхлипывать на верхних нотах рвет мое пятилетнее сердце в клочья. Слова мне практически все понятны, я часто бываю с бабушкой в церкви. И запах ладана, и печальные лики святых, и далекий и прекрасный рай, это я понимала. Только одно было непонятно. «Ничего теперь не надо нам, никого теперь не жаль». Почему никого не жаль? Мне было как раз таки очень жаль всех. И пахнущие ладаном прекрасные пальцы, и Юрия Чванова, которого я никогда не видела, и бабушку, по которой очень скучала, и особенно себя. Себя было просто ужасно жаль. Жаль, что не могу прямо сейчас оказаться в домике в станице Отрадная, где мы с бабушкой жили, пока родители работали на Севере.

В деревенской косенькой церкви, стоящей через забор, тоже звучала музыка. Все певчие были, что называется, местные кадры. Бабульки в беленьких платочках старались, конечно, как могли, фальшивили нещадно, но это я уже потом поняла, когда постарше стала. Так вот, прекрасная печаль навсегда отравила мое сердце и осталась со мной как неизъяснимое духовное озарение, которое я потом буду с трепетом блаженного узнавания переживать в произведениях Чайковского, Шопена, Баха и Бетховена, Стинга и Фрэдди Меркьюри. Так почему же печаль? Что может печалить жизнерадостную, маленькую девочку и все еще не менее жизнерадостную взрослую женщину, это я про себя, что ли? И печаль эта светла и невыразимо прекрасна. Это ни в коем случае не зеленая тоска и не обида. Не хандра и не депрессия. Это то, когда люди плачут от радости, когда уровень счастья настолько сильно зашкаливает, что проливаются слезы.

Это – когда настолько сильно любишь, что готов умереть.

Это – когда особенно остро ощущаешь хрупкость и быстротечность жизни и допускаешь, что, возможно, этот день – последний.

Это – когда ты понимаешь, что наша рутинная телесная жизнь с ежедневными подъемами, обедами, счетами, несварением желудка, обязанностями не имеет ничего общего с миром, который можно легко себе придумать, особенно если много читаешь и имеешь богатое воображение.

Да и не происходит в обычной жизни и десятой доли того, что ты можешь придумать за полчаса перед тем, как заснуть. В общем трагедия – куда более высокий жанр, чем комедия. Ну а чтобы очутиться в этом мире, достаточно просто сесть за рояль или поставить пластинку. Музыка – это ключ, который открывает потайные дверцы подсознания, где есть абсолютно все, чего тебе не хватает в реальной жизни, – ожившие воспоминания, предвкушение небывалого счастья, предчувствие любви, ощущение силы, могущества и таланта, свободы и уязвимости, секса, безудержного веселья и напрасных сожалений. Почему на меня так действует минор? Почему пониженная третья ступень в ладу вызывает у меня грусть? Да разве только у меня? Почему абсолютно все дети могут определить, минор это или мажор, потому что чувствуют, что минор – грустно, а мажор – весело. Почему русские народные песни пронизаны насквозь минором, как тело кровеносными сосудами?

Вот и кончилась первая романтическая часть моего рассказа. Дальше – никакой романтики. Сплошная физиология. И география. А просто у нас климат такой. Солнца мало. Гормон счастья не вырабатывается в достаточном количестве. И единственное, что можно сделать, – это возвести печаль на пьедестал, сделав ее прекрасной. И наслаждаться этой красотой, как наркотиком. Тем более что веселиться получается только три месяца в году, да и то во второй половине августа становится понятно, что все. Приплыли. Осень. Те, которые не обременены особо тонкой натурой, могут просто погрустить в такт, тяпнуть рюмашку, утереть слезу, эх, душевно поет братуха, давай «Ветер северный, как там, зла немерено», испытать чувство сопричастности, узнавания, и, глядишь, полегчало!

Когда вы страдаете от неразделенной или потерянной любви, вы никогда не станете слушать, как кому-то хорошо и весело. Или, наоборот, попробуйте, когда вам весело, послушать что-нибудь меланхоличное. Сознание воспротивится ужасно. «Эй, выключи шарманку!»

Музыка, как это ни прискорбно, вовсе не искусство в себе, а очень утилитарная вещь, абсолютно предсказуемым образом действующая на Homo Sapiens.

Вибрации, частоты, тембры.

Колебания воздуха, фиксируемые барабанной перепонкой.

Давным-давно у меня был сенбернар по имени Дэвид, названный так в честь Дэвида Боуи. Так вот, как только я садилась за пианино и начинала петь, он садился рядом и принимался выть. Какая-то высокая частота в моем голосе резонировала с его чувствами, и он выражал их как умел. Громко и с упоением. Соседи жаловались в милицию. Мне было и смешно, и досадно. Творить не было никакой возможности.

А что касается минора, то он просто резонирует с ощущением очередного хмурого утра или с осознанием, что ничего не изменить, или укрепляет нас в мысли, что все тщетно. А мысль эта приятна, потому что оправдывает исконно русскую лень. Недавно я видела ролик, который собрал рекордное количество просмотров. Мама пела полугодовалой малышке песню. На своем родном английском языке. Весьма профессионально. Песня была полна драматических коллизий, и голос этому вполне соответствовал. Малышка сначала улыбалась, но потом по ее личику потекли слезы и на лице отразилось страдание. Потом она снова улыбалась, потом кривилась и молча плакала. Казалось, она сопереживала. Восторженные комменты гласили: «Невероятно эмоциональный младенец, так чувствует песню!» Даже в новостях говорили про этот ролик. Внимательно посмотрев его еще раз, я заметила, что ребенок начинал улыбаться, когда заканчивалась музыкальная фраза и мама переводила дух. На особенно драматических верхних нотах девочка начинала страдать. Тут и вспомнился мне Дэвид Боуи и сенбернар Дэвид. Какая-то частота в мамином голосе очень тревожила малышку, а когда пытка заканчивалась – она улыбалась.

Музыка начинается тогда, когда звуки, эти тембрально окрашенные колебания воздуха совпадают с нашей конкретной эмоциональной вибрацией на текущий момент. Музыка, как наркотик, усиливает, делает гораздо ярче и объемнее наши эмоции, и мы даже переживаем своего рода катарсис, как оргазм.

Идем дальше. Я очень люблю джаз. Причем такой, каким его играли Джордж Гершвин, Оскар Питерсон, Луи Армстронг, Диззи Гиллеспи. Пели Элла Фитцджеральд и Билли Холидэй. Мажорный, очень мелодичный, расслабленный, местами меланхоличный, но всегда действующий на меня определенным образом. Мне становится беззаботно и хорошо, уходит спешка, беспокойство, хочется сказать: «Как же прекрасен этот мир!»

Мой учитель по специальности говорил мне перед экзаменом: «Ты же Гершвина играешь, расслабься! Представь, что ты такой старый негр, типа Оскар Питерсон, пальцы короткие, толстые, как сардельки, но играет, вообще непонятно, как он так потрясающе играет! Не суетись, ты как будто бы вечером в баре сидишь за старым немецким роялем, на крышке стоит стакан с виски и тебе просто хорошо!» Георгий Федорович закатывал глаза, живо представив себе эту нереальную для советской, пусть даже специализированной, музыкальной школы картину. Я тоже со своим воображением оказалась в прибрежном баре, полном расслабленных танцующих красивых людей, и готова была для этого стать кем угодно, даже старым негром.

Я теперь в любой момент могу принять лекарство, которое делает жизнь прекрасной, просто поиграв Гершвина.

Музыка выражает мысли и чувства. Выражает своим музыкальным языком. Так же, как и обычному языку, ему приходится учиться. Самый простой понимают все. Но чем больше ты слушаешь и чем больше играешь, тем больше удовольствия находишь в сложном сочетании голосов и инструментов, смещении ритмических долей, оригинальности музыкальной мысли и нетривиальности музыкальной формы. И вот тут начинается – печально известные фразы «Сумбур вместо музыки», «Музыка для музыкантов» и прочие ярлыки, которые отсекают девяносто процентов потенциальных слушателей. Если быть честными, то у них и на самом деле от такой музыки скулы сводит. Оставшиеся десять процентов попадают в категорию избранных, что существенно повышает их самооценку, и яростно шикают на ерзающих на неудобных стульях в филармонии неофитов.

Теперь подходим к самому главному. К людям, которые музыку создают. Сочиняют и исполняют. И получают от этого колоссальное удовольствие. И, если очень повезет, большие деньги.

Я люблю музыкантов. Это каста. Это те дети, которым любовь к музыке прививали отцовским ремнем и мучили, заставляя играть гаммы. Унижали морально, давая в руки дурацкую неудобную папку на веревочках, скрипку в футляре, а некоторым бедолагам так вообще виолончель. Те, которым не удалось соскочить и заявить родителям, что лучше смерть, чем музыкальная школа, как-то незаметно начинали любить музыку, потому что научились ее воспроизводить. И попадали под влияние вибраций, которые вызывали эйфорию.

Они навеки остались детьми и шалопаями, потому что не успели побыть шалопаями в детстве. Инструмент становится их продолжением. Радости их весьма специфичны. От удачно сыгранной фразы можно чувствовать себя неимоверно счастливым целый день. Фальшивая нота вызывает зубную боль. Репетиция превращается в праздник. Концерт – в феерию. Они чувствуют себя производителями дури, великими фармацевтами, которые раздают волшебные пилюли. От плохого настроения, для сладостной печали, для военных подвигов, для нагнетания ужаса, для пробуждения любви, для глумления над любовью, для связи с Богом и для шабаша с Дьяволом. Хотя, если честно, им плевать на вас, жалких потребителей, они играют для себя, они наслаждаются волшебными вибрациями, а вы можете лишь подключиться к ним, как к проводнику, и тогда тоже почувствовать то, что чувствуют они. И теперь уже вы отдаете им свои волшебные вибрации. Вы теперь одно целое. Спасибо! Спасибо! Я люблю вас! Не вижу ваши руки! Занавес!

Начинали заниматься как бешеные и годам к пятнадцати окончательно понимали, что уже не мыслят своей жизни без музыки.

Как наркоманы, которые научились синтезировать наркотик прямо в собственном теле.

Вдохновение

Впервые это произошло, когда я училась в институте. На втором курсе. Мне недавно исполнилось восемнадцать лет. Стояла холодная, звенящая в предвкушении близких морозов осень. Лекции закончились поздно, часов в восемь, все ушли. Я осталась в опустевшей аудитории. Села за рояль. Поиграла этюды. Казенные лампы дневного света так отчаянно жужжали, что я решила их выключить. Сразу стало хорошо и уютно. В большое окно заглянул старый тополь, ярко вспыхнула луна. Клавиши рояля тоже засветились в ответ.

Я прижалась лбом к стеклу. Небо было усеяно звездами, но они казались такими далекими и такими крохотными, как будто уходили от меня вслед за летом. Мое сердце вдруг сильно забилось, словно пытаясь что-то сказать. Я стала шептать о том, что все наши горячие мольбы разбиваются о выстуженные холодной осенью стены, что озябшие руки ищут и не находят живого тепла. Я вернулась к роялю и вдруг слова сами собой стали складываться в рифму, строчки обрели мелодию, пальцы почувствовали гармонию, и я запела свою первую песню. Я так обалдела от того, что могу выразить то, что чувствую, и это так понятно и не косноязычно! Музыка и слова и голос неразрывно связаны друг с другом и образуют такую форму, в которой мне очень комфортно. Я пела снова и снова, голос звенел от переполнявших меня эмоций, я чувствовала такое счастье, такой восторг, по щекам текли слезы и капали на клавиши. Я приехала домой очень поздно. Мама сказала, что я странная какая-то. Тихая. Я спрятала за спиной трясущиеся руки и пошла в комнату, где уже вовсю дрых младший брат. До утра смотрела в потолок, улыбаясь тому, что произошло. Вы знаете, я решила, что прошла инициацию и теперь принадлежу к другой, высшей касте. Мне больше не нужно просить у кого-либо взаймы слова или музыку, я теперь могу сама поделиться ими со всеми, у кого не хватает слов.

«Вам повезло, вы испытали творческий экстаз», – сказал бы психоаналитик, если бы я решила к нему обратиться. Обычно в этой роли выступает внутренний голос.

– Как долго это продолжалось? Вы на самом деле ощущаете, что принадлежите к высшей касте?

– Да нет, конечно, – ответила бы ему я. – Как я могу к ней принадлежать, когда есть Моцарт, Чайковский, Бах и Шопен.

Возможно, тогда я интуитивно нашла этот потайной ход, ведущий в подсознание, но открыть дверцу до конца мне так и не удалось. Только чуть-чуть приоткрыть. Но я почувствовала там такой свежий воздух, такой чудесный аромат, вдохнув который я испытала вдохновение! Вот видите, тавтология получилась – вдохнул вдохновение!

– Но все-таки, что по поводу высшей касты? – психоаналитик вряд ли бы выпустил такую добычу.

– Что вы! Это была эйфория, но она быстро прошла, стоило опять взять в руки томик Ахматовой или послушать Фредди Меркьюри. Разницу я сразу почувствовала. Но было очевидно одно. Мне разрешили постоять в прихожей. Иногда даже попить чаю на кухне. И учиться, пробовать свой голос и собираться с силой. Вы не дадите мне воды? Спасибо! Знаете, совсем недавно в одном из ящиков письменного стола мне попалась на глаза старая записная книжка. Там оказался текст той самой, моей первой песни.

– И как? Это действительно было хорошо?

– Нет. Не то чтобы это было душераздирающе плохо, нет, не плохо совсем, но и не так душераздирающе хорошо, как казалось тогда. Это была попытка обретения собственного голоса, только и всего.

– Давайте вернемся к вдохновению, вам удалось еще хоть раз пережить подобное чувство?

– Да, конечно! Только я поначалу не понимала, откуда оно берется. Поэтому следующий опыт случился лет через пять.

– Ого! И вы что, в течение пяти лет больше не пробовали свой голос и ничего не писали?

– Ничего, к сожалению. Дверца захлопнулась. Я настолько увлеклась реальной жизнью, что не было нужды и желания ничего больше придумывать. Свобода, студенчество, мальчики, моя власть над ними, познание своего тела, господи, я с гитарой, экзамены, термобигуди, работа, на которую я устроилась на третьем курсе, первые деньги. Новые люди, отношения между ними, свое место среди них, пьянки-гулянки, дружба, предательство, непрекращающаяся влюбленность в разные объекты – я пила жизнь взахлеб, как алкоголик огуречный рассол.

– И что же произошло, что вы опять начали писать?

– Я вышла замуж.

– Не думал, что замужество стимулирует творческий процесс.

Не совсем так. В какой-то момент жизнь стала на определенные рельсы. И я испугалась, что больше ничего не произойдет – я буду работать учителем пения в школе, куда попала по распределению, мой муж – в химической лаборатории университета, потом он напишет диссертацию, мы каждый день будем ездить на электричке на работу и с работы, летом – в Гурзуф. И все, так до старости своей. Больше ничего не произойдет.

Я заглянула в бездну обыденности и ужаснулась.

Единственным выходом оказалось бегство от реальности в другой, выдуманный мир, где нет ранних электричек, прачечной, стояния в очередях за продуктами, грязной посуды и ненавистной школы.

Я почувствовала себя выше всего этого, впала в мистицизм и стала искать забвение в мрачной красоте смерти.

«Поцелуй меня, ангел смерти!

Поцелуй меня нежно-нежно.

Чтобы боль моя на рассвете

Стала облаком белоснежным.

На губах твоих привкус крови,

Привкус ветра и морской пены.

Подойди ж скорей к изголовью,

Поцелуй меня, мой бесценный», —

печатала я на портативной немецкой машинке моего мужа, сидя на крохотной кухне однокомнатной хрущевки, где мы тогда жили. В военном городке, на станции с чудесным белорусским названием «Мачулищи».

Я писала музыку на стихи Гарсиа Лорки и пела: «Когда умру, схороните меня с гитарой в речном песке, в апельсиновой роще старой, в любом цветке».

Я ввергала себя в мрачный экстаз и чувствовала связь со всеми, кто ушел раньше меня, «…послушайте, еще меня любите за то, что я умру…». Я чувствовала все страдание в мире и непомерную тяжесть креста.

Бедный мой муж.

– Очень смешно, – мой внутренний психоаналитик обычно полон сарказма. – Скажите честно, а вы не принимали наркотики? ЛСД, например?

– Нет, конечно. Почему вы об этом спрашиваете?

– Потому что то, что вы описываете, очень похоже на так называемый «Bad trip». Обратная сторона медали при приеме ЛСД. Знаете такого английского писателя Олдоса Хаксли? Известный мистик двадцатого столетия. Прославился романом-антиутопией «О, дивный, новый мир!» и многими другими произведениями. А также тем, что много лет занимался медитацией в стремлении обрести духовное прозрение, а за два года до смерти попробовал ЛСД, препарат, который только что изобрели. И прозрел старик Хаксли, сказал, что не нужно было столько лет заниматься ерундой, а нужно было сразу принять ЛСД, потому что никакая медитация в подметки не годится. И все наши озарения имеют химическую природу. Мозг сам синтезирует вещества, под влиянием которых человек испытывает чувство эйфории, всемогущества, беспричинного счастья, острого понимания смысла жизни, различные мистические озарения и тому подобные переживания. Создает величайшие произведения искусства. Совершает невозможное. Что является толчком к выработке этих веществ, не всегда понятно. Но чаще всего длительная медитация либо действия, по длительности и сосредоточенности похожие на медитацию, – в вашем случае долгая игра на рояле или долгая сосредоточенность на мысли о смерти. Часто такое состояние испытывают спортсмены, особенно марафонцы, даже есть термин «эйфория бегуна». Но ведь длительный бег – суть та же медитация. Даже элементарные гормоны – хозяева нашего настроения. Любовь – гормональная эйфория чистой воды. И никакой мистики.

– Внутренний голос, ты просто скептик. Старый, циничный пердун! Я тебе не верю! Это слишком обыденно, чтобы быть правдой.

– Как раз наоборот. Правда ведь всегда обыденна. И не очень красива. Она же не старается никому понравиться. Правда не романтична. Страдания и смерть прекрасны на бумаге. В жизни они отвратительны.

А может быть, он прав, мой внутренний голос? Я раньше все время ждала вдохновения, вглядывалась в небеса, удивлялась, почему не приходит, переживала. А теперь просто сажусь за рояль и начинаю играть, или слушать музыку, или писать. Поначалу ничего не получается, я чувствую отчаяние и собственную бездарность, но постепенно, иногда раньше, иногда позже, начинают проступать слова и фразы, очень корявые поначалу, но потом как будто все проясняется, становится кристально чистым и понятным. Дальше все получается очень легко, без усилий, само по себе, счастье становится нестерпимым, и появляется уверенность, что я все могу! Хотя я вам все-таки признаюсь, мне кажется, я еще не до конца распахнула дверцу в подсознание. Только приоткрыла. И не надо нотаций! Я хочу попробовать, ну вы поняли…

В это самое время распахнулась дверь, и в комнату вошел мой десятилетний сын Гриша.

– Мам, я есть хочу. Пошли в «Прованс», я закажу бургер!

– Гриша, а по-твоему, что такое эйфория?

Гриша посмотрел на меня ясными, большими глазами.

– Эйфория? Это острое воспаление счастья.

Уединение и мечты

Дверь в студию почему-то долго не открывалась. Когда наконец-то открылась, я расстроилась, хоть и знала, что увижу. Студия потеряла свое сакральное значение – ее превратили в склад. Среди барабанов, клавишей, гитар, колонок, пультов и проводов вульгарно расположилась потерявшая все свое былое великолепие кухонная мебель. Коробки с посудой, вещами и книгами заполняли оставшееся пространство. Единственным радостным пятном почему-то смотрелся новый оранжевый велосипед. Вздохнув, я поднялась наверх в квартиру. Стало ясно, что ремонт здесь еще не закончен, как было обещано, и закончится неизвестно когда.

О чем можно мечтать, когда видишь, что твою спальню покрасили в темно-болотный цвет, пол плохо отциклевали, в гостиной конь не валялся, и надо все переделывать. И все считать. И за все платить. Или платить за то, что не можешь хорошо считать. Вздохнув, спускаюсь обратно в студию. Долго думаю, сидя в эпицентре этого хаоса за икеевским столом: выбросить или не выбросить печенье, что лежит непонятно с какого времени в вазочке возле макбука. Наверное, лучше выбросить, потому что продукты здесь вообще не стоит держать – в подвальном помещении могут завестись крысы. Сосед-скульптор, из мастерской напротив, говорил, что к нему уже одна приходила. Вот ужас-то! А с другой стороны – в магазин идти нет сил. Что ему будет, печенью-то. Хоть будет с чем чаю попить. Или все же выбросить? Где, кстати, мои куртки? Где постельное белье? Может, здесь? Я начинаю открывать коробки одну за другой. Так, скатерти я нашла. На кой они здесь нужны? А, полотенца, отлично, пригодятся. А где мои концертные платья?? Послезавтра опять лететь. Где все?

Я тупо смотрю на коробки. Неужели это никогда не закончится и я проведу оставшуюся жизнь в подземелье? Но, проходя мимо зеркала, понимаю, что вру. Никаких признаков страдания на моем лице не наблюдается. Напротив, это загорелое лицо почему-то очень довольное. Вот он, момент истины! Моя давняя, тайная, невысказанная мечта, простая и понятная для меня и обидная для моих близких, исполняется прямо сейчас. Ну простите меня, мои дорогие, я так давно мечтала пожить одна, ничего не готовить, никого не развлекать, ни под кого не подстраиваться и не испытывать постоянного гнета ответственности за то, как учится или не учится мой сын, что он будет есть на завтрак и что приготовить на обед. А еще надо позаниматься с ним музыкой, наверное, придется отлупить, найти нового репетитора по английскому, домработница не пришла, кровать не убрана, уроки он не делает, я сейчас сойду с ума.

«Ты не уделяешь мне внимания, я все делаю сам» – это реплика с другой, как вы понимаете, стороны. У меня не получается правильно организовывать свой быт. Боюсь, я не очень хорошая мать и явно сомнительного качества жена.

Утешаю себя тем, что, возможно, я хорошая артистка.

В семье, правда, это никому не нужно.

Бывший муж, ругая меня и нерадивых строителей, забрал ребенка на время, пока не кончится ремонт. Любимый благоразумно решил пережить этот «hell» у мамы. Так что никаких обязанностей, ранних подъемов, домработниц, репетиторов и недовольных лиц. «Один, совсем один». Ура! Можно завтракать в ресторанчике на углу, смотреть на улицу и читать, мечтать, писать, сочинять, наблюдать, красота-то какая!

Я радостно заваливаюсь на узкую кушетку, которая перекочевала сюда из детской, с тех пор как старший сын вырос и уехал в Канаду. Тогда же в студии обосновался старый письменный стол, символ его детства и моей первой молодости. Скатерть неожиданно оказалась очень нужной вещью в хозяйстве – ее можно постелить вместо простыни. И еще одну скатерть вместо пододеяльника. Сверху – плед. Отлично получилось! Здесь тепло. О, я кое-что нашла! Огромная, старая, перьевая подушка без наволочки, господи, ей лет, кажется, больше, чем мне, наверняка мама ее привезла еще из Минска. На ней очень удобно возлежать полусидя, как умирающий Некрасов. Раньше почему-то все советские люди спали на таких огромных квадратных подушках, а когда удавалось вырваться за границу, брезгливо ругали жлобов буржуев, у которых подушки были длинные и худые, как топ-модели. Я улеглась поудобнее и принялась мечтать.

Нет, я никогда не хотела уехать, хотя, кажется, об этом мечтали все нормальные люди. Потому что, несмотря на худые подушки и чистые, уютные домики пионерского лагеря в восточно-германском городе Росток, несмотря на бешеное внимание немецких мальчиков, вдруг лавиной свалившееся на меня в 14 лет, я понимала, что что-то с нами, советскими детьми, не так. Какие-то мы не такие. Зажатые, что ли. Неуверенные в себе на их фоне. Не так одетые. Смущаемся постоянно. Потому что стыдно, что пялишься, открыв рот, на джинсы и куртки, в которые одеты немецкие подростки, в магазине с тоской вспоминаешь наши пустые полки, а хуже всего осознание того, что ведь это недостойно. Недостойно нормального человека хотеть все то, что надето на Андреа, моей немецкой лагерной подружке, включая ее рюкзак, блокнот, ручку и даже носки. Зависть – страшно унизительное чувство. Ощущая себя вторым сортом, я страдала. Мечта не может иметь очертания джинсов и сандалий, мечта – это другое. Унизительно мечтать все это получить.

Вернувшись, я начала мечтать о другом. Я даже сама не понимала, о чем именно.

О другой жизни, в которой нет места ссорам родителей, где нет школы, уроков, подъема в семь утра, давки в автобусе и вечного синдрома невыученных уроков.

Удивительно, но джинсы небесно-голубого цвета мне достались сами собой от подружки и соседки Ларисы, которая из них выросла, фактически так и не носив. Ларискина мама работала в ОВИРе, и работа эта являлась неким порталом, соединяющим два мира. Оттуда невероятным образом появлялась жвачка, шмотки и даже ананас! Видимо, джинсы, несмотря на унизительность, все же были мечтой, потому что я вдруг развеселилась и научилась играть на гитаре, чем снискала огромное уважение мальчиков.

Следующий сезон в пионерском лагере был убойным.

В Ларискиных индийских джинсах фирмы «Милтонс», с прической «ветерок», гитарой и бардовским репертуаром я поняла, что держу публику в руках.

Это было ощущение невероятной свободы! Такой, что и не снилась немецким детям. Мероприятий в лагере было много, пела я все время, научилась играть «Лестницу в небо» и «Шизгару». Когда закончилась смена, у меня были покрытые красным лаком, обгрызенные ногти, выгоревшие светлые волосы и вши. За славу пришлось заплатить очередным унижением. На санстанции, где меня с головы до ног облили какой-то страшно вонючей жидкостью, мама виновато объясняла медсестре: «У них же в лагере все общее, и расчески, и носки».

Зато с мечтой я окончательно определилась. Хочу быть артисткой. Но говорить об этом никому нельзя, потому что одно дело пионерский лагерь, а совсем другое – артисты в телевизоре. Они совершенно на меня не похожи и поют то, что мне не очень нравится. Ленин, партия, комсомол. Правда, Антонов ничего. Песни красивые. А про «Лестницу в небо» или «Шизгару» я вообще молчу, это – космос. Ну и где мое место, спрашивается? Понятно, что места мне нигде нет, одна дорога в музыкальный вуз. А учитель музыки, говорит мама, профессия для женщины просто прекрасная. Наверное, это правда. Тогда остается тайно предаваться мечтам, впадая в блаженно-сладкое состояние, похожее на влюбленность. Можно, когда никого нет дома, танцевать и петь перед зеркалом, выпуская наружу чувства, которые комком стоят в горле и которых так много, так много, что их нельзя вместить в сердце.

Страдала ли я от того, что моя мечта никогда не сбудется? Нет, не страдала, потому что этого просто не могло быть никогда, по определению. До этой мечты у меня были еще две. Прочитав книгу Джеймса Вилларда Шульца «Моя жизнь среди индейцев», а чуть раньше всего Фенимора Купера, я безумно захотела тоже жить среди индейцев. Да, вы уже знаете про ее неудачную реализацию в Беловежской пуще. Их простой, бесхитростной и интересной для меня жизнью. Прерии, леса, мустанги, бизоны и олени, бесшумная поступь в мягких мокасинах, бесстрастное гордое лицо. Лицо я, кстати, долго тренировала перед зеркалом, гордость еще куда ни шло, но бесстрастность не получалась вовсе. Было смешно. Вместо платья хотелось надеть замшевые штаны с бахромой, замшевую рубашку, ремень и мокасины, расшитые бисером. В голову – соколиные перья. С гордым лицом выйти во всем этом великолепии погулять на улицу Калиновского. То-то все обалдеют! Надо попросить Сережкиного папу, переводчика, он скоро должен ехать в Америку, может, привезет? Я уже могу отлично метать ножик в сосну. Совсем недавно, на ютубе, мне попался фильм о жизни индейцев Амазонки. Маленькое племя, живущее первобытнообщинным строем. На их лицах было достоинство, интеллект, чистота и бесхитростность. И что поразительно – счастье. Я вспомнила свою вторую мечту и улыбнулась. Желание поехать туда, оказывается, не пропало. Но самая же первая мечта, которую я вынашивала целый третий класс, была, по мнению моей мамы, совсем идиотской.

Скорее всего, толчок был дан фильмом «Сын полка» про мальчика, Ваню Солнцева. Он в войну остался сиротой и всеми правдами и неправдами оказался в полку – воевал наравне со взрослыми. Мстил за убитых родителей. Когда война закончилась, его определили в суворовское училище. Я стала мечтать о такой жизни, полной опасностей, героизма, любви к людям и ненависти к врагам. Я буду защищать нашу страну, буду совершать подвиги! Мой папа – офицер!

– Мама! Отдай меня в суворовское училище!

Мама покрутила пальцем у виска.

– Девочек не принимают, уймись.

– Ну почему всегда так? – я разозлилась не на шутку. – Да я ничего не боюсь, могу надавать по шее любому мальчишке!

Затаив обиду, в отместку стянула папин летный кожаный шлем со встроенными наушниками и проводами, свисающими с затылка.

А с другом Сережкой мы обсуждали, что если меня коротко постричь, так вообще никто не догадается, что я – девочка. А в баню можно не ходить, сказавшись больным. Потом я совершу столько подвигов, что если, не дай бог, все же поймут, что я не мальчик, уже полюбят и не выгонят!

Выходя из дома в пальто и шапочке с помпоном, я брезгливо снимала с головы этот помпонистый девчачий атрибут, доставала из портфеля шлем, надевала его и гордо шла на остановку.

В таком виде я счастливо проводила час в автобусе и с триумфом входила в школу. Мальчики понимали.

К счастью, на следующий год я прочитала про индейцев, а так как соколиных перьев было не достать, ходила в школу без головного убора вообще. Вот такими были мои самые заветные мечты. Потом я все же подросла, и моими книжками стали «Джейн Эйр», «Консуэло» и «Алые паруса». Теперь я мечтала стоять на обрыве возле маленького белого домика с красной черепичной крышей и, закрываясь рукой от яркого солнца, смотреть, не появились ли на горизонте алые паруса. Мама наконец вздохнула спокойно. Потом я выросла.

А дальше случилось невероятное. Мечта номер три сбылась. Я стала артисткой. Как это произошло, я не понимаю вовсе. Просто желание было таким сильным, что побуждало к действию. Чувства, о которых хотелось петь, рвались наружу. Я начала писать песни. Поле вокруг меня сгустилось, и из него начали материализоваться правильные слова, фразы, люди, события и обстоятельства. Мне кажется, только ленивый сейчас не читал книги или не слышал идеи, в которых подробно описывается, как нужно визуализировать свои мечты, как представлять в мельчайших подробностях то, что с тобой должно произойти, как молиться и просить, просить и просто верить. Может быть, и так.

Но мне кажется, все зависит от силы твоего желания, от количества твоей личной жизненной энергии, которая движет тобой и заставляет обстоятельства меняться, а если не получается, не дает падать духом и пинает тебя в зад: «Вставай, ленивая скотина, утри свои жидкие сопли, найди другой путь, он окажется гораздо лучше».

Если что-то не получается, нужно честно себя спросить, а действительно ли мне этого так хочется? Что я буду делать с тремя мужчинами сразу? Шутка. Мечты на самом деле сбываются, и неправда, что разочаровывают. Разочаровывают мелкие желания, выдаваемые за мечты. Мечты – это все же нечто большее, чем новая сумочка, поездка в Канны или богатый муж. Это все может оказаться бонус-треком, прилагаемым непосредственно к мечте. Бедный студент, о котором вы мечтали и за которого вышли замуж по бескорыстной любви, может со временем разбогатеть, свозить вас в Канны и купить хоть десять сумочек. Он же потом, правда, может оборзеть, вас бросить и менять длинноногих девиц, как носки. Но это уже совсем другая история.

Меня иногда спрашивают юные корреспондентки: «О чем вы мечтаете?» Я не говорю правды. Настоящая мечта всегда выглядит глупо. Как я могу рассказать им, что вот уже которое лето я живу в маленьком белом домике с красной крышей и красивым садом, домике Ассоль из моей детской мечты. Как я могу рассказать, что каждое утро, открывая калитку и сбегая по крутой тропинке вниз, вхожу в теплую морскую воду и смотрю на море. А вдруг? А вдруг такое возможно? Неужели нельзя допустить в нашем мире существование человека, способного совершить такой поступок? Благородного, смелого и красивого. С лицом обветренным и ясным. Не старого пердуна. Владельца и капитана яхты.

Я буду ждать его, стройная, радостная и загорелая, со светлыми длинными волосами, развевающимися по ветру. Увидев мою улыбку, он тоже улыбнется и протянет руку. Счастливая, я поднимусь на яхту, и мы уплывем в дальние страны, в кругосветное путешествие, к жерлу вулкана, к индейцам Амазонки. Я стану писать очень интересные книги и рисовать потрясающие картины. И играть на рояле как бог! Вернее, как богиня. А как же дети, спросите вы? Это же мечта, дурачки. К тому же мы не надолго уплывем, потом вернемся и заберем детей, котов, собак и бабушек. Вот мы такой дружной семьей и будем жить. И никакой школы! Что еще я могу сказать в двенадцать часов ночи? Ты бредишь, дорогуша, накройся своей скатертью и спи! Все!

И ничего страшного, что в образе совсем юной Ассоль на берегу буду стоять я, женщина трудной судьбы и не первой молодости. Ничего. Этого издали не заметно.

К тому же у меня много других достоинств.

Море

Черное море – родное. Родное на таком глубинном уровне, что хочется плакать, когда после долгой разлуки ты входишь в теплую, ласковую воду. «Здравствуй, Море. Я люблю тебя. Ты тоже любишь меня. Ты моя праматерь. Что-то во мне так хорошо помнит, что я – из тебя, что ты – моя кровь, что только в тебе я растворяюсь и рождаюсь заново, как при крещении, когда отпускаются все грехи. Мы все еще связаны пуповиной, и никто так и не перегрыз ее, видно, в масштабах вселенной, я только недавно выбралась на берег. Жабры, как темечко у младенца, уже заросли, а хвост – остался».

– Цепи кораблей гремя-ат в порту-у. Верят корабли в мою-у мечту – у, – пела в детстве.

Море – это моя мечта. Причем та, которую не нужно стремиться воплощать, потому что мне самой непонятно, как ее можно воплотить. Я даже не знаю, как сказать словами, чтоб не было банально. Ну, может, я просто верю в его магическую силу, в то, что оно меня тоже любит, лечит и лелеет. Когда я приезжаю, Море по вечерам баюкает меня, свое неразумное дитя, запаршивевшее, с ободранными коленками и никуда не годной головой.

– Ничего, ничего, сейчас мы тебя вымоем, вылечим, заштопаем твою прохудившуюся ауру, а что у нас с мозгами? У-у, сколько же дряни в голове, ну, не бойся, не бойся, все будет хорошо.

И я не боюсь. Часами болтаюсь в сине-зеленой воде. Просто лежу на спине, раскинув руки, как морская звезда, и не тону. Можно еще положить руки под голову, тогда вообще ощущение, как дома на диване. Сверху меня тепло укрывает солнце, и даже крики отдыхающих не портят картину.

Мы – вдвоем. Я и Море. Хотя нет, Солнце, без сомнения, третья часть нашей семьи, я его тоже безумно люблю. Мы опять все вместе, какое счастье! Солнце я вижу, конечно, гораздо чаще, чем Море, хотя в Москве оно бывает так редко. Ему, видно, тоже там неуютно – зелени мало, воздуха мало, да и тот наполовину состоит из выхлопных газов. Так что летом оно злится и раскаляет город докрасна. От асфальта поднимаются дрожащие миражи, в узких переулках горячий воздух можно резать ножом, как бисквитный торт. Горят торфяники, сквозь дым просвечивает кровавый солнечный диск.

– Welcome to Hell, busturds! Я вам покажу кузькину мать. Нечего все застраивать и при этом не посадить ни одного дерева, нечего выпускать и продавать такие вонючие машины.

А зимой Солнце в Москве даже не появляется. Но все равно я его люблю и согласна терпеть все его капризы. Пусть, делай, что хочешь, только не уходи!

Но это в Москве. А здесь все по-другому. Я очень люблю Крым. Я здесь родилась. В городе-герое Керчи, в поселке Аршинцево, который расположен несколько на отшибе и как бы отдельно от города.

Летом жара и полно курортников. Уже поспел первый виноград, а на деревьях, готовые каждую минуту упасть, еле висят сочные, огромные персики. Кое-где, на самых верхних и труднодоступных ветках, еще остались абрикосы. Узловатые помидоры так пахнут солнцем и нагретой сухой землей, что кружится голова. Все это растет у бабушки в огороде. Я самая старшая внучка. Кроме меня, еще есть близнецы, толстенькие купидончики Наташа и Андрюша и совсем малявки – мой кроткий брат Леша и его одногодка, хмурая Галка. Соответственно мой отец самый старший из бабушкиных детей. Он – военный летчик, высокий и красивый, со слегка вьющимися русыми волосами. Средняя дочь – Таня – брюнетка, очень похожа на дедушку орлиным носом. Самая младшая – красавица Даша, с длиннющей косой золотисто-русых волос. Когда она их распускает, моя мама вздыхает: «Руно! Настоящее Золотое Руно». Даша тоже слегка похожа на дедушку легкой горбинкой носа и какою-то неуловимой нерусскостью. И не удивительно. Дедушка и вся семья, кроме моего отца, носит очень романтическую греческую фамилию Эмеретли, произносится все через «э», Эмэрэтли. Только мы с папой, мамой и Лешей – Леоновы.

Не так давно выяснилось, что у меня был другой дедушка Слава, первый бабушкин муж, его убили на войне, и бабушка вышла замуж второй раз за дедушку Игоря Эмеретли. Сразу же родились Таня и Даша. Леонова тоже неплохая фамилия, но, к сожалению, без привкуса античности, так что я испытываю легкую зависть к своим теткам. Бабушку Клаву я очень люблю. Она такая мягкая, уютная, черноглазая, с легким перманентом и рубиновыми сережками в ушах. Часто мне поет: «Ты ласточка моя, ты зорька ясная, ты самая моя огнеопасная». На голове у нее почти всегда красная японская газовая косынка, невесомая, с золотыми нитями, подарок дяди Бори, дедушкиного брата, настоящего моряка. Дядю Борю я никогда не видела, потому что он все время плавал, а когда не плавал, то жил в Севастополе. Еще толком не умея писать, я написала ему письмо: «Дорогой дядя Боря! Привези мне, пожалуйста, обезьянку». В то, что он привезет, я еще долго верила, но потом повзрослела и перестала.

Бабушка Клава очень вкусно готовит. Особенно так называемый соус. Это когда мясо и все, существующие на данный момент, овощи отдельно обжариваются, а потом все вместе тушится. Баклажаны, или, как их называют в Крыму, «синенькие», кабачки, болгарский перец, морковка, картошка, стручковая фасоль, лук и помидоры. В конце много зелени и чеснок. Папа себе отдельно в тарелку обязательно добавляет жгучий перец.

А еще я очень люблю свежую баклажанную икру. Ее обычно делают в огромной эмалированной миске, больше похожей на таз. Баклажаны запекают в духовке, а все остальное – помидоры, перец, лук, зелень и чеснок, в свежем виде рубят ножом, перемешивают с баклажанами и в самом конце заправляют подсолнечным маслом, которое пахнет жареными семечками. Такая икра долго не хранится, поэтому к тазику садится вся семья, разрезается белый кирпичик хлеба, и вечером все дружно пахнут чесноком, луком, летом и счастьем.

Я люблю крутиться около взрослых, слушать их разговоры и есть персики. Это дом моего отца, здесь он вырос, там родились Таня и Даша, и туда принесли из роддома меня. Настоящее родовое гнездо. Дальше уже я наблюдала, как ползают по манежу, как щенки, и сосут из бутылочек двойняшки Наташа и Андрюша.

Утром я с замиранием сердца жду, когда же, наконец, все соберутся, и мы пойдем на пляж. Но во дворе так хорошо, что все, не торопясь, завтракают за круглым, зеленым деревянным столом под навесом, увитым виноградом «изабелла». Я хмуро сижу на теплой, шершавой от бесчисленных слоев краски зеленой скамейке и канючу: «Ну пойдем скорее на море! Ма-а, когда мы, наконец, пойдем?»

С маской и трубкой в руках я изнываю от ожидания. На голове у меня войлочная сванская шапочка, отделанная красно-белыми шнурками с кисточками. Мама привезла ее из Домбая, куда я страстно мечтаю попасть. На шапке около пятнадцати значков, отображающих географию Советского Союза. Все обращают на меня внимание, когда я в этой шапке.

«Мальчик, какая у тебя интересная шапка, тебе в ней не жарко?» – «Не жарко, естественно, вы что, не видели, как горцы летом в меховых папахах ходят, это специально, чтобы не жарко, а это войлок, тоже специальный, а значки, так это мой папа летает и привозит», – снисходительно объясняю я. На меня поглядывают, как мне кажется, с уважением.

Мне нравится носить шорты и рубашки, бегать по пляжу в одних трусах, без этих уродливых девчачьих лифчиков и панамок.

Мой отказ быть девочкой окончательно утвердил дедушка. С формулировкой «ребенку жарко» он отвел меня в парикмахерскую.

«Ваш мальчик так оброс», – пролила бальзам на мое сердце строгая парикмахерша. Дедушка в пререкания решил не вступать. После процедуры мы радостно зашагали домой. Дедушка с прической «под Котовского» и я с «полубоксом».

В том, что я не мальчик, я никого не собираюсь разубеждать.

Наоборот, это мне очень нравится.

Пришедшие из кино родители устало махнули рукой. Спорить или убеждать в чем-либо дедушку был дохлый номер. Это именно он назвал меня Аленой, несмотря на волю родителей и убеждения работницы загса, что такого имени не существует, а есть гордое и прекрасное имя Елена, что в переводе с греческого означает – свет и блеск. На что дедушка ей резонно ответил, что про Елену Прекрасную он, конечно, слышал, но в русских сказках говорится: «Жили-были дед да баба, и была у них внучка Аленушка». Вот и он желает внучку Аленушку, а никакую другую не желает.

Наконец-то взрослые, взяв с собой надувной матрас, старое покрывало и пакет с персиками, громко звякнув железными воротами, выходят на улицу. Пахнет выжженной на солнце травой, акацией, железной дорогой, узкая колея которой проходит совсем близко, и жареной рыбой. Рыбу постоянно все жарят, но в разное время.

Так и не удалось моей маме увидеть золотоволосую красавицу Елену.

Вместо нее по двору бегал тощенький стриженый мальчик, с несуществующим в святцах именем.

Все дома на нашей улице, вернее только на нечетной ее стороне – такие же, как и у нас. Построенные по финскому проекту, двухэтажные и деревянные, они радуют глаз застекленной верандой и крутой, тоже деревянной, лестницей, ведущей в маленькую комнатку наверху. Рядом с этой комнаткой располагается узкий, пахнущий горячей крышей и нагретой пылью чулан, где я провела немало сладостных часов, копаясь в старых журналах, вьетнамках и босоножках. С лестницы можно запросто упасть. Однажды я здорово навернулась и содрала кожу на спине. А на первом этаже гостиная, где вся семья смотрит телевизор, спальня, где всегда темно и прохладно из-за того, что всегда закрыты ставни, и зимняя кухня, которой летом не пользуются, и она автоматически превращается в еще одну спальню…

Да, что-то я отвлеклась, мы же уже вышли за ворота, которые, страстно гремя цепью, охраняет старый, но не потерявший дворняжий гонор Туман. «Тума-ан, Туманчик, пока, мы скоро вернемся». Туманчик, вывалив язык, возлегает в прохладной, вырытой им же самим ямке между корнями большого и разлапистого грецкого ореха, который поспеет уже после нашего отъезда.

Дома на четной стороне улицы – одноэтажные, построенные в основном из камня-ракушечника, местного строительного материала, добываемого прямо здесь же, в скале, которая упирается в пляж. На четной стороне живут выходцы с Кубани, или, как их здесь называют, кубанцы`. Прямо напротив нашего дома живет мой друг Павлик. Он как раз из кубанцов. Павлика мы берем с собой, чему я очень рада. Мы друг друга веселим, рассказываем страшные истории и хвастаемся. Я – своим отцом, а он своим братом, который учится в мореходке. Так же мы носимся друг за другом по пирсу и ныряем. Понятное дело, с Павликом ходить на море в десять раз интереснее, чем без него. До пляжа нужно идти примерно минут пятнадцать. Мы весело шагаем мимо стадиона, где на покрашенной известкой ограде стоят мощные гипсовые статуи физкультурников, мужчины и женщины в трусах и майках, застывшие в напряженных позах. По вечерам, когда спадает жара, очень интересно ходить на стадион. Там уже никого нет, даже сторожей, громко поют невидимые цикады, сидя на ветках карликовых акаций, и мы до одури носимся по кругу и ждем, когда же откроется второе дыхание. Когда оно открывается, носимся еще столько же или идем прыгать в прыжковую яму. Так что сейчас, проходя мимо гипсовых атлетов, мы с Павликом предвкушаем вечерний моцион. Павлик младше меня на год, невысокий, но крепкий и спортивный, со смуглой кожей, вдобавок дочерна загоревший. Вообще он похож на цыганенка, только волосы не кудрявые, а прямые и коротко постриженные, и глаза круглые, хоть и карие. Я тоже стриженая и загорелая, и глаза у меня тоже круглые, но зеленые, а волосы на солнце уже выгорели добела.

Десять утра, но уже душно, морской ветер еле поднялся с пляжа на гору, на которой стоит наш поселок, запутался в верхушках деревьев и повис. Поднялся и выдохся. Да, подниматься с пляжа очень непросто, почти как на Мамаев курган, особенно когда ты уже перекупался, перезагорал и перегрелся, и сдутый надувной матрас весит тонну, и все эти маски, ласты, трубки оттягивают руки, короче, это та цена, которую ты платишь за удовольствие от встречи с Морем.

Но это будет еще не скоро. Домой мы пойдем часов в пять. А сейчас так приятно сначала уловить этот запах, который я ни с чем не спутаю, такой вкусный, соленый, с примесью нагретого песка, сухих водорослей, дальних странствий, смолы для лодок, сушеных бычков и чего-то такого, отчего я переполняюсь чувствами, которые и сама не могу объяснить. Все. Мне хочется бежать, быстрее и быстрее. Море, я тебя чую, и сейчас я тебя увижу. И вот оно появляется. Молочно-золотое, дымчатое, с жемчужным отливом. Расслабленно-ленивое, как красавица одалиска после сладостной ночи, полной неги и истомы.

Мы с Павликом, презрев каменные ступеньки, поднимая босыми пятками пыль, буревестниками бросаемся вниз по узкой, безумно крутой тропке, которая позволяет нам встретиться с Морем гораздо раньше, чем родители, чинно спускающиеся по лестнице. Надо сказать, что тропинка проходит мимо пещер, в которых местные жители добывали для хозяйственных нужд тот самый камень-ракушечник, из коего построено очень много домов в Аршинцево. Пещеры меня привлекали необычайно, но родители туда лазить не разрешали. Судьба Тома Сойера не давала мне покоя, и как-то раз, наплевав на родительские запреты, захватив с собой стеариновые свечи и бельевую веревку, мы отправились на поиски приключений. Приключение оказалось весьма коротким – весь пол в пещере был украшен кучками и бумажками, так что ступить было некуда, видно, стыдливые отдыхающие давно использовали это место в качестве общественной уборной. Вот так жестоко реальность разбивает наши фантазии.

Преодоление

Деревянный мостик – лучшее место на всем пляже в Аршинцево. Левое крыло сделано специально для плавания на двадцать пять метров и похоже на бассейн под открытым небом, где бортики не из скользкого голубого кафеля, а из лиственничных досок, которые крепко прикручены толстыми болтами к металлическим сваям. Шесть стартовых тумб венчаются черными резиновыми ковриками, приклеенными к деревянному основанию. Примерно раза два в месяц, когда здесь проходят соревнования среди школьников и студентов, между тумбочек натягиваются канаты с пожелтевшими пробковыми буйками, таким образом обозначая дорожки. В левом крыле мы обычно играем в салки. Носимся друг за другом по всему периметру, а уж если совсем некуда деться, то можно, не останавливаясь, с разбегу, прыгнуть в воду, проплыть между свай и вылезти по железной лесенке прямо к прыжковой вышке, которая стоит точно по центру.

Справа от нее – зона старшего поколения. Бабушки в шляпах, женщины и немногочисленные мужчины загорают безо всяких подстилок, улегшись прямо на теплые белесые доски. «Вера, ты шо, спишь? У тебя вон дым со спины идет!» – «А? Где?» – Вера испуганно моргает сонными глазами и переворачивается на ярко-розовую спину, подставляя керченскому солнцу белый, еще зимний живот.

«Мам, ну можно? Потрогай, плавки уже сухие!» Это я. Мне восемь лет, и девчачьего купальника я не ношу, только плавки. Я коротко подстрижена, на голове кепка, и признать во мне девочку могут только близкие родственники. Вот это как раз мне и нравится, так как позволяет не подвергаться дискриминации по половому признаку и участвовать во всех безумных шалостях, гонках и потасовках, которыми развлекаются на мостике местные мальчишки с утра до вечера. Вчера мы, например, поймали медузу и положили ее на спину загоравшему дядечке. Как же он взвизгнул, и как же мы дали деру!

«И тебе не стыдно, ты же девочка! Испугали человека, он теперь заикаться начнет», – мама не разделяет мой восторг. Почему мне должно быть стыдно? Что он, шуток не понимает? Чего там пугаться? Черноморские медузы не кусаются, жалятся только большие, с фиолетовой каймой и желтыми щупальцами, так ведь они сюда не заплывают, разве только в шторм. А наша медузка была всего лишь размером с блюдце, прозрачная, без щупальцев. А дядька этот разлегся как раз там, где мы больше всего бегаем!

На самом деле я ужасно горда собой. Я обожаю море! Хорошо плаваю и могу нырять. Правда, только солдатиком и бомбочкой. С тумбочки и даже с перил! А головкой не могу. Один раз как плюхнулась, так весь живот себе отбила. На следующий год попробую. Я смотрю на море в щель между досками. В воде стайкой золотых рыбешек колышутся солнечные блики, море равномерно дышит, обнажая заросшие шелковистой зеленой травой и маленькими черными мидиями слегка заржавевшие, металлические сваи. Цвет воды точь-в-точь, как на картине Айвазовского «Девятый вал» в бабушкином настенном календаре – изумрудно золотой.

«Ленка! Иди сюда!» Бросив на маму торжествующий взгляд, я со всех ног несусь к отцу. Он стоит рядом с дядей Юрой у самой вышки. Вышка для нас – священное место. Как Кремль для Москвы. Она только для избранных. Пятиметровая, но кажется мне величиной с девятиэтажный дом. Или даже со стоэтажный. На ней никогда не бывает много народу. Мелюзга, вроде меня, залезет посмотреть, глянет вниз, и тут же обратно, потому что внизу – бездна. Ребята постарше долго собираются, подталкивают друг друга вперед, потом, отчаянно крича, прыгают солдатиком. Очень редко кто-нибудь отважится нырнуть головой вниз. Причем видно сразу, как человек будет прыгать. Все внизу замирают и ждут. Вот он вскидывает вверх руки, разводит их в стороны, отталкивается и летит как птица! Уже в воздухе смыкает руки перед собой и легко входит в воду, словно ножик в торт. Вот это да! Мы весь день бегаем толпой за героем, заглядываем в глаза, мечтая, что когда-нибудь тоже сможем так красиво нырнуть. Но бывают и неудачи. Кто-нибудь прыгнет, отобьет себе живот, бок или икры, тогда пару дней вышка стоит пустая, презрительно возвышаясь над нашими страхами.

Я подбегаю к отцу. Он у меня военный летчик, что в моей табели о рангах почти равняется богу. Выше него могут быть только космонавты. «Папа, давай влезем!» – предлагаю я, потому что замечаю на вышке двух мальчишек постарше, перед которыми мне ужасно хочется похвастаться отцом. Мы не спеша поднимаемся. Мальчишки, быстро взглянув на нас, продолжают выяснять, кто будет прыгать первым. Чувствуется, что оба они трусят и не прочь бы слезть, но наше присутствие не позволяет им так бесславно ретироваться. И тут мой отец делает то, что противоречит родительскому инстинкту и здравому смыслу. Видно, бутылочка сухого холодного рислинга, выпитая с дядей Юрой в пляжном кафе «Привет», настроила его на полный позитив. «Ленка, – говорит мой отец ласково, – покажи этим соплякам, как прыгать надо!»

Мальчишки с ухмылкой отошли к перилам, пропуская меня вперед. Покажи этим соплякам… Конец. Мышеловка захлопнулась. Яркое солнце перемешало улыбку отца и ухмылки мальчишек во что-то тягучее, тяжелое, липкое, что не давало даже пошевелиться. Оставалось только прыгнуть или умереть.

Вышка сложилась под моими ногами вместе с мостиком и рухнула в черную бездну.

Сердце сперва остановилось, а потом быстро застучало заячьими лапками в грудь.

Отец, улыбаясь, подошел к краю, посмотрел вниз: «Давай, здесь невысоко».

У летчиков есть понятие – точка невозврата. Это когда ты, разогнавшись по взлетной полосе, должен обязательно взлететь. Потому что ты уже не сможешь затормозить, полоса короче, чем тормозной путь. Ты по-любому должен взлететь, иначе – разобьешься.

Вот она, моя точка невозврата. Как во сне, я подошла к краю вышки и, не останавливаясь, шагнула вниз. Солдатиком. Вытянувшись в струнку, руки по швам. В воду я вошла хорошо, ровно, видимо, сказался охвативший все мое тело столбняк. И уже в воде ко мне неожиданно вернулось чувство, что кошмарный сон закончился и я осталась жива! Морская вода опять стала теплой и родной, а золотой солнечный свет растворил застывший между лопаток ужас. Я, как рыбка, выпущенная на волю, вильнула плавниками, вынырнула и увидела довольное лицо отца.

– Видал, какая дочь! Вся в меня! Пошли, Юрок, что ли, в «Привет» еще по чуть-чуть!

– Ленка! Тебе мороженое купить?

– Не-а! – Я бегом несусь обратно на вышку, прыгаю еще и еще, уже абсолютно без страха, и старшие мальчики общаются со мной на равных.

Старшие мальчики оказались для меня страшной движущей силой. Я хотела делать все то, что делали они. Я не принимала никаких скидок на пол и возраст. Я научилась играть на гитаре «Лестницу в небо», я читала «Степного Волка» и «Игру в бисер», я, наконец, стала писать песни, потому что их писали Сережа и Андрей. Я стала артисткой, потому что артистом был Стинг. Но я очень долгое время не могла избавиться от вышки. Да-да, не улыбайтесь, от той самой керченской вышки на мостике.

В Сургуте в конце апреля почему-то + 28. И вечная мерзлота. Сухие пыльные тротуары. Жарко! Мы снимаем куртки. Хорошо, что я взяла с собой сандалии вместо тапочек, а то в ботинках здесь упаришься! Я иду в ДК на репетицию, пытаясь совместить в голове свои незагорелые голые ноги и большие, не тающие, грязные кучи снега, наваленные у подъездов. У меня первый концерт. Даже не концерт, а вставной номер на три песни в шоу Валерия Леонтьева. Мой импресарио решил меня проверить в бою перед Москвой. В Москве я уже четыре месяца. Живу в гостиничном номере квартирного типа. Занимаю одну комнату. Кухню, ванную и туалет делю с командировочными, которые меняются так же быстро, как дни недели. Из своей норы стараюсь без лишней необходимости не высовываться.

В зале долго настраивают звук. Сначала барабаны. «Эй, Андрей! Давай малый барабан!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще!» – «Тыц, тыц, тыц, тыц…» – «Еще! Еще! Теперь бочку!» – «Умб, умб, умб, умб…» – «Еще!» – «Умб, умб». Через пятнадцать минут. «Теперь хэт!» – «Тс, тс, тс, тс» – «Еще!» – «Тс, тс, тс, тс».

Человек, который не связан с музыкой, может от этих звуков сойти с ума. А мне нравится безумно! Только я испытываю чувство, что я не та, за которую себя выдаю. Итак, что у меня в арсенале? Звезда пионерского лагеря и студенческой художественной самодеятельности! Записала три песни. Вот их и буду петь. А вокруг все профи – хэт, малый, бочка! И заняты делом, настраиваются, а я тут сижу в сандалиях. Мне становится не по себе.

Друзей у меня нет, денег тоже.

Но уже есть несколько записанных в студии песен.

На сцену выходит Маэстро. Худой, жилистый, собранный. В черных джинсах и черной майке. «Давайте сразу с балетом пройдем! И дай меня в первую линию чуть погромче! Раз, раз, раз, со-си-соч-ная! Еще! Дилэй не добавляй, холл – чуть-чуть оставь!»

Все эти слова – только для посвященных. Холл – это обработка на голос. Эффект большого мраморного зала. Иногда получается похоже, если петь в душе или пустом школьном туалете. Дилэй – это когда эхо несколько раз повторяет конец слова с постепенным затуханием звука. «Колодец-лодец – лодец-лодец!» Ну а словом «сосисочная» проверяются высокие частоты. Если «с» не подсвистывает, значит, все отстроено.

На сцену выходит балет, и, наконец, начинается репетиция. Я замираю. Неужели и у меня когда-нибудь будут свои музыканты, свой звукорежиссер и свой балет! Я поглядываю на Юру, моего директора, или, как я его называю, импресарио. Он здесь свой – сначала был барабанщиком в группе «Любэ», а потом директором Богдана Титомира. А я никого пока в Москве не знаю. Только звукорежиссера на студии и аранжировщика. Меня никто не воспринимает всерьез. Только Юра верит в меня. Правда, иногда я ловлю на себе его взгляд, в котором читается сомнение и еще что-то такое же неприятное.

И вот – Сургут. Леонтьев выкладывается по полной, несмотря на то что это репетиция. «Ну все, перерыв, – через полчаса говорит он, спускаясь в зал. – Никто не расходится! Давайте, что ли, послушаем эту вашу девочку». Юра поворачивается ко мне: «Давай!» Я быстро встаю, но, совершенно неожиданно для себя, понимаю, что не смогу сделать ни шагу, так как ноги стали абсолютно ватные. Ладони вдруг резко вспотели, сердце провалилось в желудок, и ледяная игла уже давно забытого ужаса прочно воткнулась между лопаток.

– Я не могу!

– Почему? – Юра начинает нервничать.

Острая резь пронзает живот самурайским мечом.

Тогда я нарочито бодрюсь, говорю, ничего, Юрок, прорвемся, хотя уверенности в том, что мы прорвемся, у меня совсем мало.

– Я не могу, – из моих глаз текут слезы. – Я… Я хочу в туалет!

Юра смотрит на меня с тоской.

– Эх, ты! Пошли!

Мы несемся по коридору, я запираюсь в кабинке, кричу, что нет бумажки, Юра бегает в поисках салфеток… На сцену я выхожу с глазами, полными душевной муки, как у героинь Достоевского. Маэстро уже сидит в зале, переодевшись в темный бархатный халат. У меня нет своей группы, я буду петь под минусовую фонограмму. Все музыканты тоже в зале, им интересно, что я за фрукт.

Раздается знакомое гитарное вступление. Песня «Просто кончилась зима». Она сентиментально-грустная, о том, как мы теряемся в неведомых мирах, гоняемся за неясными, призрачными целями, но в конце концов все же находим верный путь, хоть дается это нам очень нелегко. Я слушаю вступление, смотрю на свои уже чем-то испачканные пальцы в сандалиях, на затертый дощатый пол авансцены и понимаю всю нелепость и этих голых пальцев, и сандалий из ГДР, и вообще себя как артистки. Неожиданно из темных переулков подсознания выплывает эта же картинка – голые пальцы, выбеленные солнцем доски, ухмыляющиеся мальчишки, застывший ужас между лопатками… Дежавю.

И вдруг я вижу улыбку отца и слышу голос, в котором есть абсолютная уверенность, что ничего плохого со мной не случится. Никогда.

«Ленка! Покажи этим соплякам, как надо прыгать!»

И я прыгаю. То есть начинаю петь.

Петь свою лебединую песню. В последний раз. Вряд ли еще когда-нибудь мне придется стоять на сцене. Сцена не для таких, как я, с туалетной бумажкой, не очень чистыми пятками в дурацких сандалиях. Вовсе не для таких, поющих свои доморощенные песни без музыкантов, под минусовку. Но я все равно пою, зная, что заблудилась в поисках своей дороги. Я даже возомнила себе, что ее нашла, но нет, она не с вами, к сожалению, друзья музыканты, прощайте! Последний гитарный аккорд тает в душном воздухе, я стою на авансцене, на глазах, устремленных в последний ряд, – слезы.

Вдруг неожиданно раздаются аплодисменты, аплодируют музыканты, балетные, техники, звукорежиссер! Валерий Яковлевич тоже аплодирует. «Сильно! – говорит он, почесывая волосатую грудь, выглядывающую из-за распахнувшейся полы халата. – Неужели сама написала?» Я вижу улыбающиеся лица музыкантов, ко мне подходят, пожимают руки. У звукорежиссерского пульта – ужасно довольный и гордый Юра: «А что вы думали, я вам какую-то лажу подсовываю?»

Он машет мне рукой, и я понимаю, что все, меня приняли в священное музыкантское братство, я прошла испытание, я нашла свой путь, и он привел меня сюда, на сцену, в Сургут и во все города, где еще только предстоит побывать, потому что мне нужно сказать людям, что свой путь найти нужно обязательно, хотя это порой бывает очень непросто, а порой – очень страшно.

С той поры совершенно незаметно прошло много лет, и я стала известной артисткой. Но продолжаю почему-то совершать безрассудные поступки. Нырять с акулами, плавать с китами, прыгать с парашютом, управлять самолетом и делать фигуры высшего пилотажа, скакать на лошадях и делать много того, что никогда не делала раньше. Зачем? Нет ответа. Может, потому, что мое сердце до сих пор согревает тот далекий, солнечный, керченский денек, а ласковый голос отца не дает исчезнуть той восьмилетней девочке? «Ленка! Покажи этим соплякам!»

Список важных дел, или Как оседлать музу

Все дела у меня делаются абсолютно по одному и тому же принципу. Абсолютно неважно, что именно я хочу сделать – домашнюю колбасу, новую песню, заплатить за квартиру, похудеть, освоить игру на трубе или написать книгу. План, мистер Фикс! Стопка блокнотов и ежедневников, которые обычно дарят на различных светских мероприятиях, лежит на столе и ждет, когда я усядусь. В разных обложках, симпатичные и дурацкие, все равно – я им рада, потому что люблю писать на бумаге ручкой.

Обычно для разных дел у меня разные блокноты. А иногда я все леплю в один. Составляю планы, пытаюсь сформулировать идеи, пишу целые отрывки, счета в столбик. Или рисую смешные рожицы. Бумага делает твое намерение явным. Что написано пером, того не вырубишь топором. И чертить всякие схемы удобно. Что из чего произрастает и к чему приведет. Таким образом я делаю первый шаг.

Итак, план, мистер Фикс. Я пишу все, что приходит в голову. Не надо бояться, пусть даже окажется, что это все полная чушь. Но среди этой чуши неожиданно вдруг выскальзывает одна удачная строчка, и ура! Я вижу, что она хороша! Да, черт возьми! Я могу! Тогда надо продолжать, я поймала музу. На самом деле, для того чтобы сделать дело, нужно просто начать его делать.

Мой план на лето получился таким.

1. Написать книгу.

«Зачем?» – можете спросить вы. Это – челендж. На слабо! Без всяких там «ой, я не такая талантливая, у меня не получится, что-то вот не пишется, кому это нужно». «Тебе это нужно в первую очередь, – говорит мне внутренний голос. – Потренируешься на кошках. Нужно всегда доводить начатое до конца! Ты же пишешь в своих тетрадочках какие-то зарисовки, маленькие отрывочки, некоторые очень даже симпатичные. Пока все это не имеет формы. Ты продолжаешь писать, процесс идет, глупо было бы не достичь при этом результата. А книга, согласись, это результат. Будет ли она хорошей? Сначала напиши, потом узнаем, я надеюсь, у тебя хватит вкуса и честности перед собой. А думать «я напишу шедевр!» – бесполезно. Это не сработает. Будешь тужиться и пыжиться».

Уже в тот момент, когда буквы или цифры появляются на бумаге, твоя идея начинает материализовываться.

Как музыка, которую можно записать нотами: вот она звучит в голове, а вот – я ее поймала, как бабочку, и она на бумаге.

Мой внутренний голос – воин. Его заклятые враги – лень и неуверенность в себе. Он, конечно, зануда, но здорово помогает в критических ситуациях. У нас неплохой тандем.

Для того чтобы что-то получилось, я давно это заметила, нужно научиться получать удовольствие от процесса, а это возможно, если понимаешь, чего хочешь добиться. Сыграть сложный пассаж, нарисовать словами живую, яркую картинку, закончить мысль, красиво ее оформить. Это ведь очень интересно. Самые лучшие песни у меня написаны левой ногой. Это значит, что я просто наслаждалась процессом как игрой, не задумываясь о результате. Нет, я, конечно же, редактирую, правлю, но мне так нравится жить в картинке, которую я придумала, мне нужно только рассказать, что там происходит.

Дальше все получается само собой. Строчки разбегаются в разные стороны, одни накладываются на другие, я их ловлю, как рыбку на крючок, понимая, что вот этой можно закончить, а начать лучше вон с той. Я пишу все, что приходит в голову, замешивая мысли и слова, как тесто на пирожки. Потом встаю из-за стола и ухожу погулять – текст, как и тесто, должен отстояться. Завтра я буду вымешивать его снова, приправлю смешными словами, посыплю сухими выводами, и готово, пеки и ставь на стол!

2. Играть «Экспромт-Фантазию» Шопена как бог.

Эта детская травма не дает мне покоя. Я не очень хорошо его сыграла на экзамене. Учительница оказалась права – не хватило технического уровня. Я начала разучивать его вопреки ее желанию – она сразу сказала, что я не сыграю. Но я же так хотела! Что ей стоило мне помочь, а не оставить меня барахтаться самостоятельно, дескать, хотела – получи. Я получила. Страх. Страх сцены и ощущение своей бездарности. Смертельная болезнь для будущей артистки. Если бы учителя понимали, какое влияние они оказывают на нашу жизнь!

Мне нужно закрыть эту брешь. Ничего сложного в этом нет. Я разобралась. Шопен был прекрасным пианистом, он знал, что пишет. Играть его удобно. Правильными пальцами. Все. А дальше, как говорят мои дружбаны-музыканты, нас спасут жопочасы. Отличное слово. Очень точно выражающее музыкальный труд. И вообще, такой метод подходит ко всему. Время, за которое ты формируешь и оттачиваешь навык, не отвлекаясь ни на что другое.

Я занимаюсь. Каждый день. У меня получается все лучше и лучше. Я сыграю его обязательно.

3. Подтянуть английский язык.

Для чего? Для себя. Чтобы красиво говорить и все понимать. Читать книги. Смотреть кино. Слушать лекции. Того уровня, который у меня есть, вполне хватает для жизни и путешествий, но мне хочется владеть им свободнее. Искрометно шутить. Понимать сарказм, в общем, получать от языка те радости, которые предполагает общение.

Оказалось, я очень люблю учиться. В детстве школа отбивает это желание на долгие годы. Слава, слава Интернету! Там столько всего интересного! Можешь выбрать себе любого преподавателя. Я нашла для себя очень приятный и не сильно обременительный способ подтянуть язык. Каждый день мне звонит по телефону носитель языка, и ровно пятнадцать минут мы разговариваем. На любые темы. Например, как делать комплименты или описать внешность и характер своих друзей. Академический урок 45 минут пугает, сказываются детские травмы, а поболтать 15 минут по телефону – одно удовольствие. Я стала лучше понимать на слух и лучше говорить. Прогресс налицо! Ставим галочку.

4. Написать песню.

Тут пока непонятно. «Какую?» – ставлю жирный вопросительный знак.

5. Не бояться катера, лебедки, рельсов, волн и проходящих судов.

Конечно, если подходить к делу с гендерной позиции – не женское это дело. А если с позиции приключения? Тогда я вполне справлюсь. Тут как раз необходимы сила, ловкость и бесстрашие, которое я в себе культивирую. Просто выходить в море каждый погожий день. Без сильного ветра и высоких волн. Пока. Потом буду поднимать уровень.

6. Ну и гитара, конечно.

Вот тут жопочасы должны отработать по полной. Хотя я занимаюсь стоя, потому что и на сцене буду стоять. Буду по ней ходить и даже подпрыгивать в особенно драматических местах. Руки должны играть сами – обычно уже не получается смотреть на гриф, не до того. Вот когда я достигну уровня «слепой музыкант», когда буду видеть руками, вот тогда буду собой довольна.

Господи, как много у меня интересных дел! Я даже не упомянула путешествия, виндсерфинг, сапборд, батут, велосипед. А еще – приготовить что-нибудь вкусненькое, накормить домашних, почитать, встретиться с друзьями, выпить хорошего вина, посмотреть кино, потанцевать! А-а! Мне не хватит жизни, чтобы я все успела!

Сети, или Страшная сказка

Рыболовные сети в Крыму в особом почете. Вовсе не потому, что все поголовно рыбаки, хотя у любого уважающего себя пацана есть хотя бы задрипанная закидушка – кусочек деревяшки или пенопласта с вырезанными в форме ласточкиного хвоста аккуратными краями, между которыми намотана леска с крючком и свинцовым грузилом. Сами сети расставлены в определенных местах на побережье, которые мы давно знаем и куда любим ездить за свежей рыбой. Поднимаясь на гору, ты первым делом увидишь внизу вышку из белесого, выгоревшего на солнце дерева, стоящую в море на сваях. Там сидит смотрящий.

Сети, обозначенные такими же белесыми деревянными сваями и желтыми от времени пенопластовыми буйками, стоят на пути у косяка, мигрирующего из Азовского моря в Черное и обратно. Старые деревянные лодки отдыхают на песке. Злющая на вид черная собака с громким лаем несется прямо на нас, но мы вооружены куском колбасы, поэтому собака тотчас же меняет гнев на милость и, радостно виляя хвостом, провожает нас к рыбакам. Кефаль, сарган, камбала, ставридка – все это к обеду окажется на сковородке, а потом и на столе, в компании розовых помидоров, сорванных прямо с грядки, кривоватых пупырчатых огурцов того же происхождения и отварной молодой картошки, сбрызнутой пахучим подсолнечным маслом из жареных семечек и посыпанной мелко нарезанным своим же укропом.

И порезанная на небольшие куски рыболовная сеть есть у каждой хозяйки. Мелкая, с тугими крохотными узелками. Это – мочалка. Причем самая лучшая. Или то, чем моют посуду. Моментально мылится, давая обильную пену, узелки прекрасно выполняют функцию скраба, идеально очищая тебя, тарелки и сковородки. Моментально сохнет и не портится. Ты постареешь раньше, чем она. Когда мне в очередной раз расхваливают скрабы с миндальными косточками или ионами серебра, я только улыбаюсь и молчу, так как мой рассказ о том, что рыболовная сетка лучше всех этих ваших скрабов, вместе взятых, не будет соответствовать имиджу звезды.

Но плавать там, где сети, я не люблю. Боюсь запутаться. Там часто запутываются дельфины. Или утопленники.

«Тятя, тятя! Наши сети притащили мертвеца!» Бабушка мне этот стих прочитала довольно рано. Воображение у меня было богатое, поэтому я долго боялась смотреть в ненастную погоду в темное окно. А вдруг там стоит утопленник? «И в распухнувшее тело раки черные впились». Жуть какая! Но ведь наши страхи рано или поздно обязательно сбываются.

В Крыму у бабушки я бывала на каникулах, а школьная рутина проходила в Минске. Хотя Белоруссия – это не Черноморское побережье Крыма, мой дом в Минске был расположен практически у воды. В прекрасном районе – рядом небольшое озеро и лес, где мы проводили все свободное время. Летом купались, жгли костры и пекли картошку, зимой бегали на лыжах и катались по озерному льду на коньках. Одним теплым летним вечером мы заметили на берегу небольшую толпу и побежали разведать, в чем дело. Люди тихо стояли, смотрели на воду, перешептываясь и сокрушенно качая головами.

Звезды ведь должны питаться амброзией и мыться росой, а не отдраивать себя до скрипа куском рыбачьей сети, которая, если уж быть честной до конца, абсолютно не сочетается с дизайном моей ванной комнаты.

Ну и пусть! Я спрятала ее за шторкой.

«Уже полчаса там ходит, не найдет никак!» – сказал наш сосед из дома напротив. Я вылезла вперед и подошла к самой воде. На озерной глади бурлили едва заметные пузыри.

«Смотрите, выходит!» – закричала какая-то женщина, и на поверхности показалась сначала голова в маске, а потом уже все туловище с баллонами за спиной.

«Водолаз! Ух ты!» – заорала я восторженно и осеклась. Водолаз держал за руку и вытаскивал на берег мужчину в грязной белой майке и черных, прилипших к худому телу семейных трусах. То, что мужчина мертвый, я поняла сразу, хотя никогда не видела раньше покойников. Он лежал теперь на мокром песке в неестественной позе совсем рядом со мной. Я смотрела на него и не могла сдвинуться с места, но потом все-таки пришла в себя, и мы с ребятами убежали. Сидели у подъезда, как испуганные воробьи, храбрились, говорили, что ничуточки не страшно, подумаешь, мертвец!

Он пришел во сне этой же ночью. В мокрой грязной майке и черных, обмотавших худые ноги, прилипших к телу трусах. Протянул ко мне руки.

Родители проснулись от моего страшного крика, я долго не могла успокоиться, рыдала и, путаясь, пыталась объяснить, что случилось. Целый месяц потом я засыпала только в родительской постели, чувствуя с двух сторон горячие, защищавшие меня, живые тела. Потом меня уносили в свою комнату. Эх, тятя, тятя.

Хотя в нашем озере не было никаких сетей, утопленник обошелся без их помощи, слово «сети» с подачи Пушкина, моей бабушки и этого случая обрело для меня абсолютно конкретную связь со смертью. А также озеро. Больше никакая сила или жара не могла заставить меня влезть в его не очень глубокие воды.

Вот сейчас пишу и думаю. Сеть – это ведь очень конкретный символ несвободы и погибели. Даже сетка-авоська, с которой я в раннем детстве ходила за хлебом, являла собой мини-тюрьму для половинки украинского и двух бутылок молока. Так ласково их оплетала, не давая ускользнуть. Или здоровенный паук, по имени Эдик, сидящий в засаде в углу под навесом нашей керченской веранды. Как деловито он плел свою сеть размером с хорошее блюдо! С Эдиком, правда, мы были заодно, здоровенные черные мухи, которых мы звали мессершмиттами, докучали нам нещадно. Мы гонялись за ними с мухобойкой, с силой, которой можно было развалить стол, припечатывали их к поверхности и несли добычу Эдику. Эдик нашими дарами брезговал, без энтузиазма глядя на неподвижные тушки. Трупы он не ел.

Любовные сети ведь тоже несут погибель. Сладкую, обморочную, но погибель.

Даже сеть гостиниц или ресторанов – лишает тебя возможности открывать что-то новое. Человек – раб своих привычек. О да, я это люблю, как чудесно, я уже знаю их качество! Все, дружок. Подойди поближе. Будешь теперь трепыхаться здесь.

Сети – это ведь что-то не очень явное, незаметное, но лишающее тебя свободы – ты попался, уже не ускользнешь.

А Сеть с большой буквы? В ней запутается немало наших блогеров, с пеной у рта доказывающих, что именно Сеть подарила свободу доступа к информации и выпустила наш мятежный дух в виртуальное пространство. Да, на первый взгляд все так. Но продолжать я не буду, так как уже чувствую паучье присутствие где-то здесь, неподалеку.

А вам, друзья мои, – сладких снов!

Женщина

Восьмого марта выглянуло солнце и осталось на небосклоне на целый день. Толпы одетых в зимние пальто с меховыми воротниками женщин и веселых подвыпивших мужчин гуляли по улицам, смущенно подставляя теплым лучам свои бледные лица. Все куда-то спешили, но спешили по-праздничному, неторопливо. В руках – авоськи с продуктами, которые выдают к празднику на любом уважающем себя предприятии, букетики красных тюльпанов или бледных нарциссов. Ну и конечно, мимозы. Немного. Одна веточка на букет, три – это уже шикарно.

В Минске явно чувствуется миграция всех и ко всем. Нужно поздравить маму, бабушку, тещу, сестру, свекровь, наконец. С утра еще было морозно, но уже к обеду корка превратившегося в лед снега, на протяжении трех зимних месяцев скрывавшая растрескавшуюся шероховатость асфальта, начинает предательски подтекать, и к пяти часам все уже дружно месят ногами внезапную распутицу. Я бесстрашно шагаю по грязной каше, обходя стороной особо глубокие места. Капли воды и грязи легко скатываются с шоколадной лаковой поверхности, что является мысками моих новых сапог.

В витринах я вижу свое отражение – высокий длинноногий силуэт в отрезном по талии пальто с расклешенной юбкой до колен. Высокий и длинноногий он потому, что сапоги, чье прикосновение я ощущаю каждой клеточкой своих ног, покоятся на трехсантиметровой платформе и двенадцатисантиметровом каблуке. Натуральное и синтетическое причудливым образом переплелось в этих фантастических сапогах. Платформа, сделанная из полиуретана, имеет ярко выраженную древесную фактуру, как будто неведомый резчик прошелся своим инструментом по темно-коричневой, вероятно, дубовой заготовке, убрал все лишнее, но полировать не стал, оставив чуть грубоватые следы резца. В отличие от дуба, полиуретан материал легкий. Так вот, на этом легчайшем постаменте покоится лаковая туфелька с тупым мыском. Она такая аппетитная, похожа на плитку ломкого горького шоколада, чья блестящая непорочность скрыта за звенящей фольгой. Туфелька сделана из самой настоящей лакированной кожи. Я даже втайне лизнула ее, когда впервые достала сапог из пахнущей чем-то нереальным коробки.

Все это великолепие называется «Сапоги-чулки». Практически «Ковер-самолет». Называются они так потому, что голенище из тянущейся искусственной тончайшей лаковой кожи безо всяких замков-молний туго, как чулок, облегает мою ногу. Если быть честной – то не совсем туго. А если быть честной до конца – совсем не облегают, мои тонкие ноги торчат, как карандаши из этих самых голенищ. Но меня это нисколько не смущает. Я счастлива так, что невозможно описать. Ведь сегодня праздник. И я имею к этому празднику самое прямое отношение. Я – женщина. И неважно, что у меня нет в руках букетика мимоз и веселого подвыпившего мужа. Я – женщина!

Останавливаюсь возле празднично украшенной витрины кондитерского магазина вовсе не для того, чтобы мысленно поглощать «Грильяж», а для того, чтобы оценить себя, как женщину, еще раз. Медленно поворачиваю голову, якобы кого-то там увидела, чтобы прохожие не подумали, что я верчусь перед зеркалом, и краем глаза любуюсь своим отражением. Я похожа на Одри Хепберн. Я вовсе не худая, как утверждают все мои родственники, а тонкая, как Одри, не могут же снимать в таких хороших фильмах просто худую актрису. На меня обращают внимание.

Я танкист среди пехоты. Мужчины, как мне кажется, тоже смотрят с интересом и даже оборачиваются мне вслед.

А сегодня вечером я иду в гости. Вот сейчас дойду пешком до конца проспекта, сяду в троллейбус, проеду четыре остановки до самого дома и начну собираться.

– Ну, здравствуй, дочь моя. Ты, оказывается, редкая свинья.

В животе вдруг образуется сосущая пустота, а ноги начинают предательски дрожать.

– Я берегу их до хорошей погоды, я их ни разу еще не надела, а тебе все равно, ты даже у меня не спросила, это ж надо, топчется по грязи и лужам! У тебя же есть свои, новые и красивые! Я тебя дома отлуплю.

Все женщины смотрят на мои сапоги.

Таких еще нет в городе. Их привез мой отец из-за границы. Из Польши.

Женщины понимают, что я теперь очень серьезный противник.

В маминых глазах я читаю гнев и презрение. Она явно не ожидала от меня такого.

– Пойдем.

Меня низвергли из Рая. Меня выбросили из только начавшейся женской жизни, которую я так явно видела в отражении витрин. Конечно, ведь я только в седьмом классе, мне двенадцать лет, и на курсах английского, куда отдала меня мама, в анкете, в графе «образование» я так и написала – шесть классов. И папа привез эти сапоги вовсе не мне, а моей красавице маме. У меня таких сапог не будет, так как стоят они целое состояние. Мои – тоже ничего, но не такие же, совсем не таки-и-е-е… Я начинаю плакать. Но не от раскаяния в том, что осквернила мамин шкаф, я же аккуратно в них хожу, а из-за того, что мне теперь сто процентов не дадут пойти в гости в этих самых сапогах, которые я собиралась попросить у мамы. Она теперь может вообще не пустить в гости к моей подруге, где будет ее старший брат. А он должен был понять, что я уже не просто подружка его сестры, а юная леди, похожая телосложением на Одри Хепберн. Я так рыдаю, что моя оскорбленная в лучших чувствах мама вынуждена меня утешать. В благодарность за это я начинаю раскаиваться в содеянном, всхлипывая, прошу прощения, понимая, что недостойна ни этих сапог, ни внимания брата моей подруги, ни вообще ничего хорошего.

В гости меня отпустили. В сапогах. Благо в соседний дом. Брат подружки бросил на меня равнодушный взгляд и убежал на студенческую вечеринку.

Я снова почувствовала себя взрослой женщиной только в десятом классе – за мной начал ухаживать учитель нашей школы. Он, правда, был учителем по гитаре, молодым специалистом, пару лет назад закончившим консерваторию. Школа наша была не совсем обычная – с музыкальным уклоном. Обычные учителя и длинноволосые музыканты прекрасно уживались друг с другом. В общем, от такого факта признания моей взрослости я раздулась, как токующий голубь. Ни фига себе! Мне шестнадцать лет, и меня воспринимают всерьез! Мы даже курили у него в кабинете! Жорик, а именно так звали моего начинающего Гумберта Гумберта, учил меня слушать Стинга и Роберта Планта, знакомил с самыми лучшими минскими музыкантами, которые в то время все, как один, играли в кабаках.

Я начала заниматься на гитаре, как сумасшедшая. Мы ходили в «Интурист», прикидываясь иностранцами. И надо же, это прокатывало! Просто повезло, что я не была в него влюблена. Поэтому растлить он меня не успел.

У Жорика имелась законная жена, и это очень быстро выяснилось. Как-то раз он пригласил меня в гости. Мы поднялись на пятый этаж, он поднес ключ к двери, но, прислушавшись, вдруг резко отпрянул, схватил меня за руку и потащил вниз, прошипев: «Бежим!» Я, ничего не понимая, неслась вниз, чуть не упала, с пятого этажа раздался женский голос: «Жора! Это ты?» Меня опять схватили за руку, протащили вдоль стены под балконами первого этажа, запихнули в автобус: «Я позвоню!» Я поехала домой злая, с подвернутой ногой. Тайна, которая, как мне казалось, так утонченно питала мое эго, лопнула, и ошметки ее сползли по трубе мусоропровода, мимо которого меня так унизительно протащили. Добро пожаловать во взрослую жизнь, детка.

Дом

Прошло уже четыре недели с того момента, как круизный теплоход «Украина» вышел из Ленинграда, обогнул Европу и вошел в Босфор. Впереди маячила Одесса – пункт прибытия.

1994 год. Я первый раз в круизе и практически первый раз в Европе, если не считать поездку в ГДР. Я не то чтобы отдыхаю, я при исполнении. Обеспечиваю культурной программой пассажиров. Уже дали два концерта. Гонорар мне не платят, но мы квиты, так как тоже ничего не платим, хотя круиз очень дорогой, а нас целых семь человек и занимаем мы четыре каюты. У меня и моей мамы, взятой с собой вместо директора – каюты отдельные, у музыкантов – два кубрика на всех.

Мы стоим на палубе, любуемся золотым от солнечного света многоликим Стамбулом, музыканты радостно галдят, что, конечно, было круто, но уже все надоело и хочется домой. Дома ждут жены, дети, собаки, борщи и котлеты.

– Пельмени! – сглатывает слюну барабанщик. – Пельмени из трех сортов мяса, с маслом и уксусом! И водички, в которой варились, подлить чуток! Слушайте, как моя Ирка делает пельмени! Можно умереть!

– Чуваки, не знаю, как вы, а я так скучаю по жареной картошке! – подает голос саксофонист. – На сковородочке, с лучком! И домашние соленья! Помидорчики! Хочу к маме!

Женька в экстазе закатывает глаза. Я молча протягиваю ему фотографию, которую я только что сделала на свой «Полароид». Улыбающееся лицо нашего саксофониста заметно шире, нежели то, которое было у него в Ленинграде почти месяц назад, в день отплытия. Кормят нас, надо признаться, на убой.

– Не могу больше жрать ни лобстеров, ни рыбу эту вашу. Хочу спать на своей подушке. И чтобы жена лежала рядом, она не храпит, в отличие от этих выродков! – барабанщик делает страшное лицо.

Клавишник с басистом ржут и показывают ему средний палец. Но все сходятся во мнении, что хочется домой. Мы с мамой переглядываемся.

– Мама, ты хочешь домой? – спрашиваю я почему-то тихо.

– Нет, – отвечает мама так же тихо. – Не хочу домой. Мне и здесь хорошо.

– И я не хочу, – мотаю головой я, чувствуя некую неправильность в том, что не хочу. – Мы с тобой, наверное, какие-то уроды.

– Ну вот скажи, по чему мне скучать? По обязанностям? По вечному огню? – «Вечным огнем» мама называла стояние у плиты. – По вечно разбросанным носкам? – это она про отца. – Представляю, какой бардак сейчас в квартире! Мне кажется, я бы могла плавать вечно. Путешествовать я люблю больше всего на свете!

– Видимо, это передается, – я уже не чувствую вины за то, что не хочу домой.

А чем моя каюта не дом? Она двухместная, довольно просторная, светлая, с иллюминатором. На столике лежат книги. На судне есть библиотека, я набрала всего, что хотела, сейчас читаю «Сияние» Стивена Кинга, не могу оторваться. На противоположной кровати спит моя гитара, я играю, когда захочу, и сочиняю песни, особенно меня пропирает под вечер, после ужина.

От впечатлений долго не могу заснуть. Лондон оказался точно таким, как я его себе представляла, читая Агату Кристи, Диккенса и Голсуорси. Даже дождь, который лил не переставая, не смог мне испортить впечатление. Я купила желтый дождевик и этим компенсировала себе отсутствие солнца. А Париж, Амстердам, Рим? Боже, я хочу путешествовать вечно.

Конечно, у меня в то время не было своего дома. Я снимала квартиру в Москве, родители жили в Минске, и в бывшей моей комнате, впрочем, она никогда не была по-настоящему моей, мы делили ее с младшим братом, так вот в этой самой комнате сейчас жила бабушка, которую родители забрали под свое крыло. Брат жил отдельно.

Москва была холодной и огромной, абсолютно не приспособленной для того, чтобы ходить пешком, как я привыкла это делать в Минске. Из квартиры, которую мы снимали пополам с моим директором и его женой, далеко не уйдешь, она располагалась вблизи станции метро «Домодедовская». Я сидела на студии до последнего, оттягивая момент, когда придется почти час ехать на метро, а потом ковылять через безликие, грязные дворы, мимо рынка, где продавали всех и вся и который мне виделся декорацией к фильму «Бегущий по лезвию бритвы», только все это было взаправду. Зимой там все время жгли циклопические костры из тары, досок, пластиковых бутылок и еще бог знает чего. Вокруг костров сидели мрачные, истощенные работой люди. Мне казалось, там сжигают все мои надежды и в конце концов сожгут и меня.

Минск уже не был моим домом. Москва еще не была.

«Где теперь мой дом? В поезде ночном. Между «там» и «здесь», может, место есть», – грустно писала я под стук колес скорого поезда «Минск – Москва».

Впрочем, в 1995 году самые первые трудности были позади, появились первые деньги, и квартиру я сняла уже практически в центре Москвы, в районе трех вокзалов, на улице Большая Спасская. «Катись колбаской по Малой Спасской». Живя на Большой, было вполне логично думать, что где-то рядом есть и эта, воспетая в дурацких стишках Малая. Но нет. Сколько бы я ни ходила, изучая окрестности, Малая мне так и не попалась. Но квартирка оказалась очень даже хорошая – просторная светлая комната, кухня, обшитая деревянными панелями, как каюта на корабле. Чтобы ни у кого не вызывало сомнений, сходство с кораблем было закреплено фотографиями парусников, развешанными на стенах.

Первым делом я привезла из Минска свое пианино, верная гитара уже давно была со мной. В комиссионном магазине на Каланчевке я нашла белую чайную чашку с очень необычным рисунком – на коврике, в россыпи красных и зеленых кубиков, сидел желтый плюшевый мишка. Его пухлое тельце в нескольких местах крест-накрест было заклеено белым медицинским пластырем, видимо, для того чтобы скрыть ужасные раны. На лапках и животике художник запечатлел глубокие и длинные порезы, грубо зашитые суровой черной ниткой. В довершение всего Мишка печально смотрел на тебя одним глазом. Второй закрывала повязка из платочка в трогательный горошек. Какие-то злые дети, играя в доктора, пошли дальше, чем уронили на пол и оторвали лапу, берите выше, они оторвали глаз-пуговицу и надругались так, что их можно было поставить в один ряд с Чикатило и Джеком Потрошителем. Потом то ли раскаялись и починили, то ли кто-то спас страдальца. Вот такой сюжет наскальной росписи. Наверное, я поэтому и купила эту чашку. Мишку-Франкенштейна было до боли жалко. Ему был нужен новый дом. Чтобы ему не было скучно, на столе сидела маленькая, очень смешная плюшевая корова, которую я привезла из того круиза.

Дом на Большой Спасской и стал моим нулевым километром, первой попыткой зацепиться, задержаться в бешеном круговороте, именуемом Москвой, бросить семечко в расщелину, лелея призрачную надежду, что оно прорастет и все-таки приживется на этой неласковой почве. Как собака, которая обнюхивает территорию, по чужим запахам стараясь найти свое место и тут же сразу его пометить, я исходила все улочки, дворы и переулки вокруг своего нового дома, испытывая восторг от причастности к Центру, от красоты старых зданий вокзалов, от музыки названия улиц. Я нашла Свою Булочную и свой Гастроном, свою Прачечную, куда сдавала постельное белье, и свое Ателье, где мне подшивали брюки. Теперь, наконец, я верила, что живу в Москве. Но, уезжая на гастроли, я по привычке брала с собой маленькую плюшевую корову, книжку и кожаный складной электронный будильник, прародитель гаджетов. Расставляя все это на прикроватной тумбочке и заваливаясь спать после концерта, я опять была дома.

Может, мои далекие предки были цыганами? Кто знает. Но как дома можно себя чувствовать только в тех местах, которые нравятся. Это либо красота и культура цивилизации, либо красота земли в первозданном виде. Как у рака-отшельника, который всегда в домике, мое чувство дома сугубо внутреннее. Я обожаю жить в отелях, которые расположены в центре города и имеют свою историю. Или в маленьких бунгало, из которых можно выйти прямо на пляж. Или в новых современных башнях с террасой и умопомрачительным видом. Мир так прекрасен!

«Здесь все твое, но лишь пока ты здесь», – говорила Маугли старая мать-кобра, охраняя свои сокровища. На меня очень сильно подействовала эта фраза. Мир наших сокровищ не более чем эта пещера. И мы пока здесь. Так что это все мое – улицы, города, целые страны, собор Святого Петра в Риме и храм Христа Спасителя, мост Александра Первого в Париже и городок Сен-Жан-де-Люз во Франции, Москва, Керчь, Питер, Рига, Вильнюс, все места, где я когда-либо была. Я нигде не чувствую себя чужой.

А города и страны напоминают декорации к разным спектаклям, которые и есть реальная жизнь.

А мы ведь только гости. Неужели кто-то всерьез думает, что чем-то владеет?

Я, конечно, люблю свою московскую квартиру, где родился мой младший сын, навеки связав меня пуповиной с Москвой. Люблю сидеть за огромным брутальным деревянным столом, пить чай и смотреть в окно, хотя смотреть там в общем-то не на что – двор-колодец, окна соседей, вразброд повешенные кондиционеры, какие-то трубы и провода, в общем, неприглядная изнанка, которая существует даже у элитной недвижимости. В противовес ужасному виду – нереальная для центра тишина и много солнца, когда оно решает снизойти до Москвы. Наверное, оттого, что окна выходят на южную сторону, в гостиной буйно разрослись пальмы, драцены, диффенбахии и орхидеи. Старинный кабинетный Бехштейн и эти райские кущи навсегда отгородили меня от серой действительности. Хотя чувство дома для меня никогда не ограничивается самим домом. Это путь, который ты проходишь, просыпаясь и вылезая из кровати, душа, комнаты, квартиры, коридора, лестничной клетки, подъезда, улицы, города, страны, всего мира. Вся Земля моя. И ваша, ладно, так уж и быть. И мы дома, покуда живы.

Бабушка

Посылки приходили от бабушки. Бурьяновой Матрены Тимофеевны, Краснодарский край, станица Отрадная, улица Красная, 146. Буквы, написанные послюнявленным химическим карандашом на шершавой крышке, чуть кривились от неровности посылочной фанеры. Знакомый почерк сразу вызывал в памяти большие, узловатые, бесконечно родные руки.

На самом деле, бабушка Мотя была моей прабабушкой, бабушкой моей мамы. Я любила ее так же самозабвенно, как и маму, даже немного больше. Ну а в посылке, как правило, лежали сырые яйца, плотно засыпанные мукой. Младший брат Леша, бледный городской ребенок, долго думал, что куры так и несутся, исключительно в муку, как морские черепахи в песок. Яйца в муке замечательным образом никогда не разбивались в дороге. Сверху, на яйцах, в полотняном мешочке, обычно лежала «фрукта». «Фруктой» бабушка называла сушеные абрикосы, яблоки, сливы и груши, которые так хорошо родились на кубанской земле. В августе «фрукта» сушилась на больших фанерных листах, которые раскладывали на старой металлической кровати и на крыше собачьей будки, которая примыкала одной стеной к маленькому сарайчику под нежным названием «сажок». В сажке когда-то держали свинью, которую, к моему огорчению, я уже не застала. Зато из собачьей будки меланхолично глядели глаза рыжего, цепного Тузика, который терпеть не мог, когда ему показывали согнутый крючком указательный палец. Он начинал недобро рычать, понимая, что его дразнят, и, если я не прекращала глумление, выскакивал из будки и зверски клацал зубами. Он не очень любил детей.

Бабушка когда-то была высокая и статная. Ее сына, моего двадцатичетырехлетнего дедушку Васю, ранило в сорок первом, и спустя две недели он умер в госпитале. Муж Марк пропал без вести в это же время, похоронку на него так и не принесли. В сорок один год бабушка осталась одна. Война, огород, пасека. Неулыбчивая, серьезная, фанатично верующая невестка Люба. И трехлетняя Вера, моя мама. Люба всю жизнь мучилась от своего греха – не венчанная вышла замуж и родила. К своему ребенку относилась с неосознанным презрением – грешное дитя. Мама всю жизнь страдала от ее холодности. Зато с бабушкой у них образовался плотный и любящий союз, который в военные и послевоенные годы позволил им не только выжить, но и чувствовать себя счастливыми. Мама выросла, уехала учиться в Одессу, потом вышла замуж за бесшабашного летчика. Родилась я. Когда мне исполнилось три года, отца отправили служить на Север, мама поехала за ним, а меня отправили к бабушке в Отрадную. История повторилась вновь. Мы оказались очень нужны друг другу.

Днем мы с бабушкой копались в огороде, варили борщ, кормили кур, таскали воду из колодца. Колодец с тугим деревянным барабаном, тяжелой железной ручкой и ведром на цепи находился на соседнем участке за забором, на территории Отрадненской церкви. Там же располагался дом священника, отца Сергия. Батюшка с нами дружил. Имея двоих сыновей, но ни одной дочери, меня любил и баловал.

Правда, была одна вещь, которую я долго не могла понять. Когда отец Сергий находился, так сказать, при исполнении, то есть служил заутреню, обедню или вечерню, он вдруг превращался в совсем другого человека. Искорки жизнелюбия больше не прыгали в его черных армянских глазах. В них загорался холодный, непонятный мне огонь, который не могли скрыть даже густые сросшиеся брови. Ноздри большого, с хорошую грушу, носа белели, спина выпрямлялась, и из алтаря важно выходил почти не знакомый мне человек. Проходя мимо, он рьяно размахивал кадилом и смотрел поверх моей головы. Завидев друга, я робко улыбалась и тянула его за рясу, но он, не глядя, крестил меня перстами, пел «Господи, помилуй» и проходил дальше, не останавливаясь. Мне хотелось догнать его и сказать: «Батюшка, это ж я, ты что, меня не узнаешь?»

– Ба, а почему отец Сергий делает вид, что меня не любит? – с обидой спрашивала я.

– Он важное дело делает, службу Богу служит, а ты его за подол, – бабушкины глаза улыбались. – Пой лучше «Отче наш».

– Тоже мне, важное дело, песни петь и кадилом махать!

Я сердилась по-настоящему, как отвергнутая любовником женщина. Насупившись, с тоской смотрела отцу Сергию вослед. Бабушка, неодобрительно на меня посмотрев и перекрестившись, начинала пробираться к выходу.

– Вчера меня на машине катал, а сегодня не узнает! – не унималась я.

– Он Бога любит превыше всего. А всех остальных – потом. Когда служит, он стоит ближе к Богу, чем к нам. А Господь наш, Иисус Христос, через батюшку послание передает, чтобы мы больше не грешили, – бабушкин указательный палец упирается мне в нос, – то есть хорошо себя вели. Понятно? Кто вчера все просвирки разрезал и маслом намазал? Вот батюшка и не смотрел на тебя, потому что все знал.

Да, вчера мне влетело. Просвирки оказались не наши, их нужно было передать болящей соседке Лукьяновне. Но я об этом не знала, намазала маслом, чтоб повкуснее, выложила на блюдо и сижу себе на скамеечке, ем, чаем запиваю. Бабушка как увидела – остолбенела: «Вот окаянное дите! Христову плоть с маслом лопает!» И как огреет меня хворостиной! Да… если отец Сергий об этом знает, то как теперь жить?

– Бабушка, ну и что мы сейчас будем делать?

– Злого духа из тебя изгонять! Вот что делать.

Злой дух был наш враг номер один. Злым духом бабушка объясняла все негативные проявления в людях и в погоде. Если я капризничала, то это бесы меня терзали.

– Не слушай Лукьяновну, это в ней злой дух говорит.

Злобная Лукьяновна чехвостила почем свет свою невестку Наташу. И глупая она, и ленивая, и гулящая, и мать плохая, борща сварить не может, помои какие-то, приворожила сына, гадина, понятное дело, чем. Мне Лукьяновна совсем не нравилась, и я точно знала, что она брешет, хотя так про взрослых говорить нельзя. Наташа вовсе не гулящая, я никогда не видела, чтобы она гуляла. Гулящие – это мы с подругой Людой – целый день на улице. Я представляла, как злой дух заползает Лукьяновне в рот, когда она зевает, разрастается и живет в ней, как глист. Бабушка всегда, когда зевала, крестила себе рот, опасаясь злого духа. И мне тоже крестила. Я даже специально начинала делать вид, будто постоянно зеваю, но бабушка каждый раз успевала поставить злому духу заслонку в виде креста.

– Видишь, как Господь сердится на нас, – говорила бабушка, когда над Отрадной гремел гром и полыхали молнии.

– Я ничего не делала! – пугалась я.

– А люди постоянно грешат. Злятся, ругаются, воруют, обманывают. Ленятся. Вон у меня белья сколько, а который день не могу постирать, все откладываю, спина болит дюже. Ленюсь, значит, грешу.

Этим летом она частенько сидела у окна, поставив ногу в кожаном чувяке на тяжелую педаль швейной машинки «Зингер», – шила святому отцу облачение. Надев смешные очки с перевязанной тряпочкой дужкой, вышивала бисером и золотом подризники, ризы и епитрахили. А по вечерам мы делали свечи. В миску с горячей водой опускали большой кусок желтовато-коричневого, вкусно пахнущего воска. Потом бабушка доставала большую катушку с серой суровой ниткой, отмеряла, складывала несколько раз, скручивала, и получался фитиль. Прямо на беленькой в цветочек клеенке раскатывали в колбаску кусочек воска, пальцем делали желобок, вкладывали фитиль, и быстро, чтобы не успело остыть, раскатывали свечку. У меня получались толстенькие и кривые, а у бабушки – тоненькие, глянцевые, ровные, как с конвейера. В маленькое окошко смотрела луна.

– Ну что, пойдем, пора ворота закрывать!

Мы выходили во двор и шли к деревянным воротам по вымощенной речными голышами дорожке. В лунном свете наши тени, большая и немножко сгорбленная бабушкина и маленькая моя, казались злыми духами, которые гонятся за нами по пятам.

– Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его. Да бежат от лица Его ненавидящие его! – бабушка задвигала в железные петли круглый неровный засов.

– Яко тает воск от лица огня, тако же погибнут бесы от лица любящих Бога!

Мы закрывали ставни, обходя весь дом по периметру, и кусты малины, зловеще чернеющие у забора, больше не казались мне жуткими. Я переставала бояться темноты и успокаивалась. Мы закрывались на щеколду, бабушка крестила сначала дверь, потом меня и, поправив фитиль в лампадке, становилась перед образами. Было ясно, что злой дух и нечистая сила побеждены на корню. Я сладко засыпала, а бабушка благодарила Бога за нас двоих. «Радуйся, животворящий кристе Господний».

Она ушла в тот год, когда у меня родился сын, дожив до своего праправнука.

Интересно, знал ли Господь, что в станице Отрадная у него находится такой мощный форпост по борьбе с нечистой силой?

И что Бурьянова Матрена Тимофеевна, старушка в белом платочке, никогда не сворачивала с предназначенного ей пути?

Любовь и ненависть в Советском Союзе

Да, да, так все и было. Обычно запахи вызывают острое узнавание, и память вытаскивает на свет божий такие моменты, которые, казалось, в силу своей сиюминутности и неважности вообще не должны были остаться в памяти, а вот поди ж ты. Белая простыня, сложенная вдвое, свисает со шкафа. Упасть ей не дают два увесистых тома «Войны и мира». Проектор установлен на массивном фундаменте из Советской Энциклопедии, лежащем на крепкой деревянной, покрашенной зеленой краской табуретке. Молодые, пьяные и очень веселые, мы смотрим слайды.

Советский Союз пахнет. Пахнет каждое воспоминание. Пахнет столовскими вонючими тряпками. Пылью красного плюшевого знамени с желтой бахромой, стоящего в углу Ленинской комнаты. И что самое ужасное – несвежим человеческим телом. Потом. Я, правда, тогда не понимала, что это запах пота – мне казалось, что это запах взрослых людей, особенно мужчин. Голову мыли раз в неделю. Чаще – вредно. Так пахла целая эпоха, которую мы называли совком. Мне кажется, я ненавидела ее именно за это. Потому что на остальные вещи можно было не обращать внимания.

Телевизор вещал мимо моих ушей и сознания. Только мультики и хорошие советские фильмы заставляли меня устанавливать с ним контакт. А мультики и фильмы ведь тогда на самом деле попадались очень хорошие. И анекдоты смешные. Про Брежнева. Про «сиськи-масиськи» и «сосиски сраные». Если кто из молодых не в курсе, то это он так говорил «систематически» и «социалистические страны». А в институте, на лекциях по истории КПСС и научному коммунизму, мы с подругой Ольгой играли в чепуху на последнем ряду и вообще прекрасно проводили время, обсуждая молодых людей и предстоящие гулянки. А также развлекались способом, недостойным, прямо скажем, юных дев, а именно – щекотали себе в носу перышком или, в отсутствие перышка, тоненькой полосочкой бумаги, чем вызывали рефлекторный чих.

Чихнуть нужно было как можно громче и в наиболее патетический момент в речи нашего профессора.

Аудитория благодарно смеялась. А я, чихнув еще раз пять, смотрела на профессора рефлекторно слезящимися глазами и смиренно просилась выйти. Ольга бросалась меня сопровождать к врачу. Мы выходили из аудитории со скорбными лицами и шли обедать в ресторан. За рубль можно было отлично пообедать в любом приличном ресторане, а их в округе было штук пять.

Уже на втором курсе у меня появилась работа на Оптико-механическом заводе имени Вавилова. Нет, я, конечно, ничего не имею общего ни с оптикой, ни с механикой. Я имею тесную связь с профкомом – руковожу вокальной студией. У меня есть небольшая комната на первом этаже общежития завода, где у стены стоит коричневое пианино, а напротив стол с несколькими стульями. После работы ко мне приходят заниматься рабочие. Я учу их петь, мы подбираем репертуар и поем на всех заводских мероприятиях. В цехах, парках и актовых залах. Репертуар обязательно включает в себя патриотические песни. Но я уже умею выкручиваться – мы поем «Комиссаров в пыльных шлемах» Окуджавы, песню Таривердиева на стихи Михаила Светлова «В разведке», которую я не так давно спела заново в собственной версии. Я аккомпанирую им на гитаре, в общем, там закладывается мой артистический фундамент. К советскому строю я отношусь спокойно – он мешает мне наслаждаться жизнью не больше, чем неудобные тяжелые лыжи наслаждаться катанием в лесу.

Юность прекрасна сама по себе.

Политика ее не интересует. Только любовь.

И совершенно неважно, в каких декорациях она существует.

После окончания института меня распределили в общеобразовательную школу учителем пения. Вот это была настоящая кузница, выковавшая мой характер и умение держать зал.

О политике больше ни слова

«Ни слова, ни злого, не повезло вам, я не верю словам» – строчка из песни группы «Пятница».

Красный флажок щекочет ладонь своим шероховатым древком, разноцветные шарики норовят вырваться и улететь на свободу, бравурная музыка, гремящая из громкоговорителей на телеграфных столбах, пенящийся лимонад и бутерброды с сухой колбасой превращают холодный осенний день в праздник, которым я искренне наслаждаюсь. Спрятав замерзшую руку в большую теплую ладонь отца и поправляя вечно сползающие белые колготки, я радостно кручу головой по сторонам, подпрыгиваю и улыбаюсь. На моем сереньком в елочку пальто красуется красный атласный бант, такой же украшает черное пальто отца. Какой же он у меня красивый! Эх, жаль, его не было вчера в детском саду на утреннике, где я пела песню про юного барабанщика, «в атаку он шел впереди»! Я тоже стояла впереди всех и пела с таким воодушевлением, что чуть не расплакалась на словах «Но пулей вражеской сраженный, допеть до конца не успел!» Я героически допела до конца и поклонилась. Все так аплодировали, что, несмотря на смерть юного барабанщика, я была счастлива! Я так люблю праздники!

Революция заревом полыхала в моем детском сознании, кровь, пролитая революционерами, текла полноводной рекой, празднично раскрашивая серую, рыхлую вату осеннего неба. Искры вечного огня, который горел у памятника Победы, разжигали мою холодную зависть к застывшим в пионерском салюте счастливчикам. Это я должна неподвижно стоять в карауле, одетая в пионерскую форму! Юбка сине-стального цвета, рыжий кожаный ремень, белая блузка, рукав которой украшала нашивка с изображением оранжевого пламени. То же пламя горело на начищенной зубным порошком латунной бляхе ремня. Пилотка, белые гольфы, черные туфли и чеканный шаг меняющегося в строго определенное время караула заставляли меня страдать от зависти и несправедливости этого мира.

Павка Корчагин, он же божественно красивый, юный артист Владимир Конкин, одетый в распахнутую шинель, украшенную красными петлицами и буденовку на забинтованной изящной голове, сильно отвлекал от выполнения домашнего задания в школьные годы. Кровососы-промышленники, эксплуатирующие голодных, замученных рабочих, красноармеец Сухов, белые офицеры, которые не сочувствуют народу и хотят его погубить, «Дети подземелья», «Тихий Дон», «Неуловимые мстители», верхи не могут, низы не хотят – весь этот форшмак из лозунгов, литературы, героизма, хорошего кино, прекрасных артистов, реальности и вымысла не давал ни на секунду усомниться, что Великая Октябрьская социалистическая революция, именно так и нужно было писать, – величайшее событие в мире! Она уничтожила бедность и неравенство, жирных буржуев, кулаков и кулацких прихвостней, потных, толстомордых купчих и иже с ними, в общем, мразь. И я даже не задумывалась, что за всеми этими ярлыками стояли реальные, живые люди. Их было совсем не жалко, как фигурки в тире. А вот Петруху, которого зарезал Абдулла, – жалко. Французская революция, День взятия Бастилии, в общем, праздник какой-то! Да, забыла про Кубу и красавца команданте. Кровь, огонь, любовь! Романтика!

Думаю, я не одна такая. Мы все такие. Все, кто вырос в совке, кто был выкормлен бутербродами с докторской колбасой. Все, кто в сознательном возрасте возненавидел этот совок и истово начал поклоняться демократическим ценностям. Все, кто пошел на Болотную площадь и чувствовал легкое покалывание в животе от собственной смелости, сопричастности великому делу и правильности гражданской позиции. Долой кровососов и держиморд! Доколе? Верхи не могут, низы не хотят! Мы хотим одним махом! Свободы! Равенства! Братства! Героев!

Только от перемены мест слагаемых сумма не изменится. Сумма взяток останется прежней, к сожалению. Потому что они – это, на самом деле, мы. Они же одни из нас! А мы все выросли на вранье, словоблудии и лозунгах. Кого свергать? Кого ставить? Признайтесь, ведь мы все предпочтем дать гаишнику денег, лишь бы не остаться без водительских прав.

– Ну да, я все понимаю, виноват, но черт, так опаздываю, может решим как-нибудь по-братски? Ладно, спасибо, брат!

– Фу, слава богу, права на месте, жалко денег, правда, но зато без геморроя! Вот сволочи гаишники, все – взяточники! – с такими мыслями мы уезжаем. Ладно, чего уж там, никто не видел.

Свобода в этом и заключается. А в материальном мире мы все в кандалах. Любая ипотека будет пострашней Бастилии. Мы так тесно связаны друг с другом отношениями, обязанностями, ожиданиями, что даже этого не видим.

Ну а если не брать ипотеку, не обзаводиться семьей и детьми? Плевать на собственность и материальные блага? Да, тогда мы свободны! С одной оговоркой – в теплой стране. На мороз наплевать как-то не получается.

Кому-то нужна свобода слова? Да, пожалуйста, в Интернете можно сливать свой негатив сколько душе угодно, не стесняясь в выражениях. Мне часто пишут гадости. Только успеваю уворачиваться от снарядов. Неужели те люди, которые пишут, становятся от этого счастливее? Вряд ли.

Слова – инструмент мышления, но не дела. Дела надо делать без лишних слов. Но мы слишком много говорим о политике потому, что это позволяет нам осознавать себя здесь и сейчас, поддерживать свою самооценку на должном уровне, типа да, от меня зависит будущее страны! Но знаете, ведь абсолютно нет никакой разницы, поддерживаем мы руководящую политику партии или нет. От этого не зависит будущее нашей страны. Оно зависит от того, как мы будем делать свое дело и как будем друг к другу относиться. В тех условиях, которые есть здесь и сейчас. Я не знаю, как правильно управлять страной. Я не могу даже собрать вместе соседей, чтобы поставить новую дверь в подъезде. Я не знаю, как остановить коррупцию. Всех посадить? Расстрелять? Отпустить?

Свобода у нас в голове. Только там!

Мы можем думать, о чем хотим, когда хотим и где хотим.

Мне кажется, что никто не знает! Те, которые у власти, – не знают. Все революционеры и борцы с режимом только дуют щеки, но тоже ни черта не понимают. Забыли, что плоды любой революции незрелые и горькие. Жаль, что никто не учит историю.

Я отчетливо понимаю, что любое свержение политического режима – просто борьба за власть, за место у кормушки, за удовлетворение собственных амбиций, какими бы красивыми лозунгами оно не прикрывалось. Эта Игра Престолов несет за собой только разрушение, кровь и хаос. В качестве молота выступают народные массы, которые думают, что вершат историю, молодые и недовольные, желающие подвинуть старперов и засунуть в кормушку теперь уже свое рыло. Читайте историю, двоечники! Вас просто используют, как презервативы, и засунут туда, куда и суют презервативы, даже в то ненавистное вам место, откуда вы пытаетесь вылезти. Идеалистов нет в политике. Они там не выживают. Борьба за власть высвобождает в людях самые мерзкие наклонности и пороки, которые становятся еще гаже, так как прикрываются высокими идеями! Толпа выставляет истерзанный труп своего вчерашнего отца и покровителя в витрину и делает с ним селфи!

Я больше не принимаю участие в политических разговорах. Абсолютно бессмысленное и портящее пищеварение занятие. Дело за учеными. Я верю в науку. Может, они скоро найдут способ всем нам жить по-человечески, а может, на это уйдут века. Эволюция, в отличие от революции, процесс долгий. А может, нам самим нужно попробовать создать хорошую жизнь в отдельно взятом месте – дома, в семье, на работе? Может, получится? Давайте для начала поставим дверь!

Я все сказала, дайте руку, сейчас слезу с броневика.

Брак

Мне как-то задали вопрос: «Алена, у вас ведь было два неудачных брака, почему?»

Я оторопела.

– Почему же неудачных? – спросила я. – Очень даже удачных!

– Ну они же закончились! – удивляясь, что я не понимаю вопроса, ответила журналистка.

– Если что-то заканчивается, это вовсе не значит, что оно было неудачным. Вы тоже умрете, и что, мы теперь будем считать всю вашу жизнь неудачной?

Тут уж она не нашлась, что сказать, а я быстро свернула разговор на другую тему. Придя домой, я задумалась по поводу брака. Что со мной не так? Почему я не такая, как все нормальные женщины? Почему я не испытываю по поводу брака никакого трепета? Может, я чего-то не понимаю?

Мои родители жили не очень хорошо. Иногда даже совсем плохо. Отец был подвержен пороку, которого я не могла ему простить, принимая за слабость. Только потом я поняла, что это болезнь. Он пил. Почитайте, пожалуйста, «Сияние» Стивена Кинга. Там главный герой, неудавшийся писатель, незаметно сходит с ума. В нем просыпается чудовищная агрессия, направленная на своих близких. Алкоголь превращал моего отца в героя этого романа. В светлые промежутки времени он не помнил, что творил, и был добрым и любящим человеком. Мама ушла от него, когда мне было 17, а моему брату 8. Она больше не могла тащить на себе этот груз.

За всю свою долгую жизнь я ни разу не видела ни одной супружеской пары, посмотрев на которую, мне бы хотелось воскликнуть: «Здорово! И я так хочу!» То, что я видела, мне не нравилось. Все ругались, были, видимо, недовольны друг другом и бегали налево с разной степенью интенсивности.

Зачем клясться друг другу в вечной любви и обещать быть вместе и в болезни, и в здравии, и в богатстве, и в бедности, когда это неправда?

Никто не знает, что будет дальше и как кто поведет себя в решающих обстоятельствах.

Просто дети, которые говорят: «Я буду себя хорошо вести».

Если честно, я не могу поручиться за себя, не говоря уже о ком-то другом. Пока вы влюблены, радость от перспективы находиться вместе двадцать четыре часа в сутки не вызывает сомнения. Потом чары рассеиваются, вся романтика летит ко всем чертям и начинается просто быт. Ничего не поделаешь, это и есть жизнь, сказали мне. Я так не хочу.

«На первый-второй рассчитайся! Вторые номера – шаг вперед. Вы разводитесь! Как?! А вот так! И давайте добавим еще с десяточек первых номеров, вот вы все, с левого фланга, выходите! Собирайте вещи и валите восвояси. Да побыстрее!» Это говорю не я, а нудный голос статистики. При разводе обычно выражения не выбирают. На каждые сто свадеб шестьдесят три разбитые надежды. Редко кому удается сохранить хотя бы человеческий облик. Почему так происходит? Не понимаю. Почему никто не задумывается об этих цифрах?

Вы бы вложили все свои деньги в предприятие, зная, что в 63 % случаев оно прогорит? Не думаю. Разве что вы пьяный миллионер, которому все по барабану в данный момент, или азартный игрок в рулетку. Может, вы постоянно находитесь в состоянии алкогольного опьянения и поэтому хотите выйти замуж? Я не ошиблась, написав «замуж». Именно женщины всеми правдами и неправдами подталкивают мужчин к браку, и именно они же являются инициаторами развода. Неувязочка получается. Хотя, если разобраться, у женщин как раз и отсутствует логика, по мнению мужчин.

Причин для замужества много, но ни одна не соответствует сакральному значению брака – кость от кости, плоть от плоти. По-английски это звучит лучше. Никто не думает с восторгом о том, что нам предстоит переплавиться в единый по существу организм, где уже и не разобрать, кто есть кто. Переплавиться со всеми ужасными, на наш взгляд, чертами характера, привычкой не опускать крышку унитаза или не закрывать тюбик с зубной пастой, несмотря на то, что уже и закручивать не надо, закрыл крышечку и все. Привычками смотреть с друзьями футбол и заигрывать с хорошенькими женщинами, занудствовать или играть в компьютерные игры все выходные. Не дай бог, выпивать часто и много. И махать кулаками. Вот это и есть реальность. Больше не будет никакой романтики. Забудьте. Вы не сможете снова стать девственницей, как бы вам этого ни хотелось. Романтика и брак – вещи взаимоисключающие. Почему так происходит?

Первый раз я вышла замуж потому, что в обществе не было принято альтернативного пути развития событий. Сережа был на целых восемь лет меня старше, он решил, что ему пора. Мне было 18 лет, и точно было не пора, но он так мило сделал мне предложение и так деликатно лишил девственности, что судьба моя была решена – именно так бы написали в любовном романе. Встретив в институтском коридоре нашего декана, милейшего Андрея Ефимовича, я радостно ему сообщила, что выхожу замуж.

Потому, что романтика – это идеальное представление о людях и отношениях, о жизни и смерти.

Идеальная картинка, к которой все девушки бегут, подняв подол свадебного платья, думая, что такая картинка и останется на всю жизнь.

А реальную жизнь вы уже знаете не хуже меня.

– Поздравляю, – он широко улыбнулся и пожал мне руку. – Вы, наверное, давно друг друга знаете, раз решили пожениться.

– Давно! – я радостно закивала головой. – Целых три месяца!

Три месяца – это на самом деле вечность, когда тебе 18 лет. Андрей Ефимович так не думал, поэтому посмотрел на меня с грустью и вздохнул.

– Надеюсь, вы будете счастливы, – сказал он и стал подниматься вверх по лестнице.

Я слегка озадаченно посмотрела ему вслед.

На самом деле, Сережа, как я сейчас понимаю, был прекрасным мужем и хорошим отцом. Но мне все это было слишком рано. Слишком рано родился ребенок, слишком рано навалились обязанности и трудности, я была к этому не готова. Мир был неизведанный и прекрасный, а моя жизнь, казалось, закончилась, так и не успев начаться.

Реальность оказалась мне не по зубам. Через пять лет я сбежала с актером, как написали бы в романах. Я влюбилась в молодого драматического артиста байронической наружности и такого же темперамента. Никакой бытовухи. Ко мне снизошла муза. Я писала, рисовала, играла как сумасшедшая. Он меня во всем поддерживал, так как тоже писал, рисовал и играл. Но не простил успеха. Слишком сильные имел амбиции, которые так и не смог удовлетворить.

Все эти периоды моей жизни были очень насыщены и плодотворны – они создавали в душе почву, на которой и начинали расти плоды моего воображения.

К мужчинам мне хотелось испытывать только безумную любовь. Когда она заканчивалась, я начинала тосковать и метаться, совместная жизнь превращалась в рутину и становилась в тягость. Ни один мужчина не мог долго удержать венец героя, которым я украшала его голову, и превращался в обычного человека с букетом недостатков и растущими боками. Что я могу сказать… Правильно, что раньше юношам из хороших семей не разрешали жениться на артистках – ничего хорошего из этого не выходило. Так что я никому не советую.

Я испытывала сильные чувства, и хорошие, и плохие.

У меня был ребенок и каша в голове.

У Моэма есть рассказ «Брак по расчету». Некоему чиновнику предложили очень хорошее место в колониях, но с условием, что он должен быть женат. Человек он был немолодой, маленького роста, внешне довольно невзрачный. Не любивший никого и не помышляющий о браке. Один хороший знакомый, узнав о его проблеме, предложил написать своей кузине, высокой дородной даме, с хорошим, по его мнению, характером. Старой деве. Чиновника поджимали сроки, выбора не было, он написал письмо, где без прикрас изложил ситуацию и предложил ей выйти замуж, обещая хорошее содержание и уважение. Ей же, в свою очередь, предстояло исполнять достаточно обременительные обязанности жены начальника. Естественно, ни о какой любви и исполнении супружеского долга не было и речи. Чисто деловое предложение. Старая дева прикинула, что ей светит в обоих случаях, и согласилась. На замуж и на отъезд. Рассказ на самом деле о том, что они оказались трогательно любящие друг друга люди. Никак не подходящие друг другу ни внешне, ни по интересам, просто честные и порядочные. Ничего, кроме этого, друг от друга и не требовавшие. Любовь пришла к ним позже. И осталась с ними. Конечно, это писательский вымысел, но мне кажется, доля истины здесь присутствует. Никаких напрасных ожиданий друг от друга. Никаких корон. Постепенное узнавание и принятие. И соблюдение обязанностей, о которых было оговорено ранее. Честность и порядочность во всем. Хороший рассказ, прочтите обязательно. «А как же страсть?» – спросите вы? Не знаю. Я просто пытаюсь найти выход. Может, стоит все же отделить котлеты от мух?

Свадьба

У меня не было белого платья и фаты – я была слишком продвинута для «занавески из тюля на голове». Я придумала себе наряд – пиджак и узкая юбка из кремового атласа, светло-сиреневый замшевый топ на тоненьких бретельках и такого же цвета босоножки на шпильке, купленные по талонам в магазине для новобрачных. На голове – ничего. Просто модная стрижка. Портной Аркадий, отличный специалист по пошиву верхней одежды, воплотил в жизнь мою фантазию, удивленно качая головой.

Надо сказать, что у Аркадия был очень необычный метод работы. Он шил на дому. Но не у себя, а у вас. Шил и жил. Примерял столько, сколько нужно. Вещи получались отличного качества. Брал недорого. Его передавали из дома в дом, как драгоценность. У нас он жил часто – шил пальто сначала маме, потом мне. Венцом его творения стало белое пальто из шерстяной ткани, в котором я первый раз вышла на улицу весной восьмидесятого года. Длинное, расклешенное, со спущенным плечом, с глубоким капюшоном – оно было невыразимо прекрасным, совсем не подходящим ни для простой советской жизни, ни для не очень чистого городского транспорта. Я чувствовала себя в нем утонченной и загадочной, практически Анжеликой – маркизой ангелов. Поэтому мужественно стояла в сапогах на высоченных каблуках даже тогда, когда в троллейбусе были свободные места и можно было сесть.

Аркадий был идеальным мастером. По любой картинке в журнале он сам конструировал выкройку и, не споря с заказчиком, спокойно, не торопясь, делал свое дело. Мама щеголяла в узком, цвета горького шоколада зимнем пальто с воротником из енота by Arkadiy. Лицо у нашего портного было гладкое и румяное, как налитое яблоко, хотя мама говорила, что лет ему за шестьдесят. «Вера, иди ме´рай пиро`дку!» – кричал он ей из кухни, где стояла швейная машинка, а под столом лежал свернутый в рулон матрас. На нем он спал ночью. Это означало, что деталь, которую он хочет примерить, будет находиться спереди. Аркадий был тихий и очень профессиональный человек, родом из глухой белорусской деревни, и его метод работы если и вызывал удивление, то недолго. К нему быстро привыкли, как будто так было и надо. В результате мой свадебный костюм сидел идеально. Правда, в загсе, куда мы всей веселой компанией приехали на троллейбусе, у нас спросили, где невеста. Сережа был одет в элегантный серый костюм, который мы купили в том же салоне, вместе с моими босоножками. «Судя по тому, что носить его я буду только по праздникам, меня в нем и похоронят», – мрачно пошутил жених.

На дальнейшее моей альтернативности не хватило. Было все, как у всех – традиционная русская свадьба, с кучей гостей и родственников с обеих сторон. Тетенька с халой в загсе, Мендельсон, сзади напирают следующие брачующиеся. «Не ударить в грязь лицом, у нас все не хуже, чем у людей» – «Как же так, мы еще не напились по этому поводу» – «Сейчас скажет тетя Люба» – «Шампанского!» Столы буквой П. «Как же я устала и хочу спать» – «Лава-анда-а, горная лава-анда-а» – «Горько!» Конечно, такого угара, как в фильмах Жоры Крыжовникова, не было – у нас все сплошь интеллигентные люди, но не было чего-то особенного, что хотелось бы, я даже не могу сказать, чего именно.

Мы устали как собаки. В первую брачную ночь просто рухнули на раскладной диван в съемной квартире и моментально уснули. Весь день меня не покидало ощущение, что я играю чужую роль в фильме, который мне к тому же не нравится. На следующее утро мы с облегчением надели майки и шорты, погода в мае стояла необыкновенно теплая, и всей честной компанией уехали на Минское море, на пятый пляж. Вот там продолжили веселье, и я получила настоящее удовольствие.

Наверное, любая девушка видит во сне свою свадьбу как некий водораздел, после которого наступит совершенно другая и чудесная, как в раю, жизнь.

Когда я выходила замуж во второй раз, все изначально было не как у людей. Мой жених был американским дипломатом, темнокожим мулатом и не был обременен знанием наших свадебных традиций.

Замыкать события ритуалами – то же самое, что разговаривать штампованными фразами. Неужели нельзя взять и найти свой путь?

Как выяснилось позже – можно.

Свадьба будет тайной —

Надменный тополь да случайный путник.

Нас обвенчают, и неясным светом

Зальется все вокруг.

И две капли крови, густой и терпкой,

Упадут неслышно на дно бокала, словно два рубина —

Попробуй, милый друг.

Вот и все – мы вместе навсегда.

Вот такую песню я написала, представляя себе своего возлюбленного. Кровь – любовь, до гроба, дураки оба. Тем не менее эту идею мы все же воплотили в реальность. На острове Антигуа, что на Карибах. Генри все предварительно организовал по Интернету. И бунгало с соломенной крышей прямо на берегу моря, где я готовила ему завтраки, и низко висящие нереальные звезды, на которые мы любовались, покуривая сигары, и поездки на яхте на другие острова, и саму церемонию, которая проходила на рассвете, прямо на берегу океана.

В роли надменного тополя выступила удивленная таким ранним рабочим днем, и от этого немного сонная, чернокожая представительница местного загса. В роли свидетелей – горы, небо, нежное рассветное солнце и теплое, ласковое море. И больше никого, все нормальные люди еще спали как сурки. Нам читали клятву, мы повторяли и плакали от избытка чувств. Это было реально круто!

Через два года мы развелись. Я снова оказалась не готова к семейной жизни.

Го-о-орько!

Гейши, принцы и бородатые дети

Настоящие гейши изящны и грациозны, их движения отточены веками и поэтому безупречны. В этом году я увидела их воочию – в Киото мы посетили представление в театре-школе, где и обитают гейко и их ученицы майко. Именно так нужно говорить. А не гейши и мойши. Шутка. Обучение майко – процесс долгий, их набирают с двенадцати лет, поступить туда так же сложно, как в Вагановское училище. Выпускницы должны уметь петь, танцевать, играть на музыкальных инструментах, поддержать беседу на любую тему, но так, чтобы не смутить собеседника своими знаниями.

– Так это же я! – захотелось сказать мне. – Я тоже так умею!

– Обрати внимание на последнюю фразу, это очень важно! – тихо посоветовал внутренний голос.

– Согласна. – Я честна сама с собой. – С этим придется поработать. Я очень люблю ставить мужчин в тупик своей эрудицией.

А еще гейши (будем называть их привычным русским словом) должны создать расслабленную и умиротворяющую обстановку, где мужчина сможет отдохнуть и душой, и телом. Интим, вопреки всеобщим представлениям, в общение с клиентом не входит. Музыка, которую они исполняют, на наш слух похожа на кошачий концерт, пение заунывное, с большими скачками мелодии сверху вниз и наоборот. Я делаю умное лицо. Уловить мелодическую и ритмическую структуру – дохлый номер даже для музыканта. Через некоторое время плавные красивые движения, позы и эта непостижимая музыка незаметно вводят меня в некое подобие транса. Я просыпаюсь от того, что моя голова неожиданно откидывается назад! Вот тебе и транс, хорошо, что не захрапела.

С испугом оглядевшись вокруг, я вижу, что чуть ли не половина зала находится в объятиях Морфея, в то время как действие на сцене идет полным ходом. Волшебная сила искусства!

Этот кратковременный сон подействовал на меня чудесным образом, как перезагрузка – я вдруг взбодрилась и ощутила необыкновенную прелесть представления. Может, так и задумано? Гейша – абсолютно неземное существо, идеал, фарфоровая статуэтка, райская птица. Не то что ворчащая и недовольная жена. У японок, правда, не принято высказывать недовольство вслух. Они ворчат молча.

Общение с гейшами очень престижно, поэтому когда твой муж уходит на вечеринку с ними – нужно радоваться и гордиться. Наши мужчины радостно загалдели – такой расклад явно пришелся им по душе. Естественно, всем женщинам в нашей компании захотелось примерить на себя этот загадочный образ, и на следующий день такая возможность представилась – на спрос всегда найдется предложение. Нас причесали и одели в настоящее, дорогое шелковое кимо́но (именно так ставится ударение). Я выбрала себе небесно-голубое, с вытканными по низу цветущими веточками сакуры. Красный с золотом, жесткий, состоящий из нескольких слоев пояс должен был туго перетянуть мою грудную клетку. Если бы вы могли видеть, сколько на меня надели каких-то тряпочек, лифчиков, нижних рубашек, юбок, каких-то маленьких подушечек и жестких наплечников. А также сколько завязали узлов, поясков и шнурков! Одеться во все это великолепие самостоятельно никак не возможно – слишком сложно и громоздко. С помощью «служанки», которая, кстати, не была японкой и довольно бесцеремонно вертела меня и так, и эдак, как куклу, это заняло минут сорок. Но сначала меня загримировали.

На лицо, шею и плечи нанесли специальный крем. «Грунтовка, – подумала я, – как на холст». Дальше началась на самом деле чистая живопись. Сначала белила. Слой достаточно плотный, скрывающий все неровности кожи и превративший мое лицо, шею и плечи, почти до самых лопаток, в статую. Брови рисуются черным, но с применением красного цвета, создающего глубину. Узкая, тоже черная с красным, подводка для глаз. Нежный румянец, цвета утренней зари, и маленькие коралловые губы сердечком. Волосы убраны под тугую ленту. Парик с тяжелой, выложенной по особым канонам прической намертво закреплен шпильками. Собственная светлая прядь надо лбом, вытащенная из-под ленты, безжалостно закрашена черной краской, так же, как и тонкие волосы на висках. Потом их аккуратно зачесывают наверх и припечатывают лаком. Теперь определить, что это парик, уже практически невозможно. Как вишенку на торт, в прическу вставляют гребни, украшенные гирляндами цветов и ленточек. Я пытаюсь высвободить ноги из обматывающих меня многочисленных слоев одежды и надеть специальные белые носки, отделяющие большой палец от остальных. Кряхтя и отдуваясь, с помощью «служанки» влезаю в гэта – вьетнамки на высокой полированной деревянной подошве. В руки мне дают маленькую шелковую, в цвет пояса, сумочку. Все! Готово! Можно выходить.

Вспотевшая от жары, неповоротливая и заметно потолстевшая под многочисленными слоями одежды и жестким, передавившим грудь и живот поясом, я, тем не менее, пытаюсь держать гордую осанку, чтобы достойно выйти на улицу. «Они наверняка совсем тоненькие, – думаю я, – если под всеми этими капустными слоями выглядят столь изящными». Подол кимоно в помещении тянется за гейшей длинным шлейфом, с которым она умело управляется отточенными движениями маленьких изящных рук. Для выхода на улицу его поднимают и заправляют под шнурок на талии, от которой лично у меня уже ничего не осталось. Чувствую себя здоровенной бабищей. Меня это ужасно веселит. Но смеяться нельзя – белила на лице начинают еще сильнее подчеркивать все морщины. Сейчас штукатурка отвалится! Я держу щеки руками и делаю рот куриной гузкой. Хо-хо-хо! Белила служат детектором лжи. Сами покажут, когда пора на покой. Но если не смеяться – получается красиво. И есть одна деталь в этом закрытом наглухо образе, которая, на мой взгляд, дико сексуальна. То, что ты не кукла, а живая женщина, показывает маленький кусочек оставленного без грима тела. Жесткий воротник кимоно сзади приспущен и открывает часть спины, которая тоже покрыта белилами. Но маленький кусочек шеи, сразу под волосами, остается нетронутым. Он выглядит очень обнаженным и очень волнующим. Гейши умело играют на всех струнах японской мужской души.

Муж, увидев меня, потерял дар речи. Я ему поклонилась.

Ходить в таких высоких гэта, деревянных вьетнамках, показалось мне вполне приемлемо, даже удобно. Но наряд диктовал походку – передвигаться возможно было только семеня маленькими шажками. Признаюсь, изящества в моих движениях не было никакого. Я цокала, как лошадь по мостовой, день был ужасно жаркий, дышать во всем этом великолепии было тяжело. Очень хотелось броситься в пруд к карпам. Мы сделали прекрасные фотографии, гуляя прямо по городу, а я все думала, какая же это утонченная нация – японцы.

Им удалось воплотить в жизнь мечту об идеальной женщине. И периодически проводить время с этой мечтой. Потом возвращаться к обыденности – работе, жене и детям.

Мухи отдельно, котлеты отдельно! Я опять вспомнила свою любимую фразу. «А если бы у нас тоже было так вот, представьте! По специально отведенному для этого полю скачет прекрасный принц на белом коне, приходи и любуйся. Он тебе и серенады споет, и луну с неба достанет, и будет смотреть вечно влюбленными глазами, и утешит добрым словом. Ты знаешь, что в реальной жизни принцев не существует, поэтому довольная приходишь домой, а там муж, объелся груш, – подумала я и посмотрела на своего мужа. – Ты от него больше ничего не требуешь и не обижаешься, если он предпочтет рыбалку с друзьями выходным вдвоем с тобой».

Вернувшись в Москву, я поставила свой портрет в образе гейши на комод и, глядя на него, постоянно возвращалась к мыслям об идеальных отношениях.

К сожалению, никто не работает принцем, поэтому мы хотим получить все от одного-единственного человека, который рядом.

И этот путь неизбежно ведет к разочарованию.

Может, взять скалку и сбить корону с образа настоящего мужчины? Разрушить до основания постамент? Сдуть мраморную крошку?

«Они не такие, какими ты хочешь их видеть, – сказала я самой себе, – а если и бывают такими, то не всегда. Можешь спрятать эту дурацкую корону или сдай ее лучше на металлолом! Мы все просто люди, из плоти и крови, мы проще и скучнее, чем гейши, принцы, принцессы и все те персонажи, которые придумали поэты, писатели, режиссеры и художники. И ты сама, в том числе».

Искусство – идеальная концепция жизни. То, как нам хотелось бы видеть себя и других в обстоятельствах, в которых мы находимся здесь и сейчас. То, чего нам так не хватает в нашей обыденности.

Александр Грин выдумал молодого, красивого капитана Артура Грэя (заметили, что инициалы совпадают?), который влюбился и совершил самый романтичный поступок в мире – алые шелковые паруса шхуны, уверенно плывущие к берегу, навсегда перечеркнули злобу и несправедливость этого мира и обессмертили трогательную мечту наивной молодой девушки.

Тяжело больной, очень нуждающийся Грин видел себя в образе молодого Грэя. Хотя в реальной жизни в роли капитана выступила Нина, последняя жена писателя. Она исполнила его мечту о своем пристанище, втайне выкупив у двух сестер-монахинь крохотный домишко в Старом Крыму. Вернее, обменяв его на свои золотые часы – денег у них не было. Она привезла его туда, якобы в гости, спросила, нравится ли ему. Он ответил, что как было бы здорово здесь жить. «Он твой», – только и сказала она. Там они и провели его последние годы.

Я ездила туда прошлым летом. Стоя в крохотной спальне возле его кровати, я долго смотрела в окно на буйную зелень и голубое небо. Всего две комнатки и кухня. И бескрайний простор воображения. Жизнь разительно отличается от того, что бы мы хотели видеть. Я думаю, именно воображение играет со мной в свои дурацкие игры, мешая разглядеть в придуманном герое просто человека. Старого, больного Грина.

Ну хорошо, не старого и не больного. Просто обычного человека. Похоже, мне нравится любить не самого человека, а его идеальную проекцию, где нет слабости, неуверенности в себе, трусости, иногда глупости, в общем, всего того, что и составляет человеческую натуру. Разве не поэтому нас уже изгнали из Рая? Слабые люди не смогли противостоять искушению.

Я не одинока в своих заблуждениях – принца подсознательно ждут все девушки. И женщины. Даже если уже вышли замуж за конюха и это понимают. Но все равно потом начинают от бедолаги требовать, чтобы он был принцем.

Просто удивительно, что желание идеализировать мужчину у меня абсолютно не распространяется на друзей. Их я люблю простой бесхитростной любовью, которой любят детей. Люблю их со всеми недостатками, лысыми и толстыми, молодыми и старыми, лишь бы нам было весело и интересно вместе – играть на гитарах, сочинять музыку, путешествовать, рассказывать ужасно пошлые, но смешные анекдоты, спускать катер на воду, кататься на лыжах и доске, в общем, продолжать наши детские забавы. Взрослые развлечения, типа пьянок и гуляний с девками, я, как вы понимаете, с ними не разделяю.

Перед показом всех душераздирающих фильмов о любви нужно писать на пустом экране большими буквами «Внимание! Верить, что это может быть правдой, опасно для вашего психического здоровья».

Вы можете сказать, что если не живешь вместе, то и недостатки наблюдаются в малых дозах. Так вот в чем, оказывается, дело! Дистанция. В семье мы слишком близко друг к другу.

Зачем мы перешли на ты…

За это нам и перепало.

На грош любви и простоты,

А что-то главное пропало.

Так когда-то написал Окуджава. Мне очень нравится эта мысль. Нам всем нужна дистанция, нужен воздух. Пространство для маневров. Своя комната. А может, даже, только не надо кидать камни, женская половина дома?

Мужчины, нужно отметить и порадоваться за них, не предъявляют к женщинам столько требований, сколько мы к ним. Иногда нужно спросить себя, а видят ли мужчины в нас то, что хотят видеть? Героинь хотя бы порнофильмов? Соответствуем ли мы их ожиданиям? Не только в сексе? Про себя могу с уверенностью сказать, что точно нет. Кому охота иметь рядом с собой создание, которое все время пытается доказать, что она все умеет не хуже, а даже лучше тебя? Которая говорит тебе без всяких женских усей-пусей: «Ты чего разнылся? Давай, вставай, нужно делать так-то и так-то». Это ужасно, могу себе представить. Где мягкость, где борщ?

Я развенчала своих героев. И себя, в том числе. Мне, конечно, немного грустно. Но есть хорошая новость – я же люблю детей. Что бы они ни делали: врали, плохо учились, хамили, не держали слово. Мужчины – это дети. Большие бородатые дети. Придется их прощать и любить такими, какие они есть.

Вкус победы

Сначала была машина. «Победа» серого цвета с мягкими диванами. Она принадлежала видному пожилому мужчине с похожим на Брежнева лицом и такими же густыми, темными, как у Брежнева, волосами. Мужчина был высок, широк в плечах и в кости в целом, у него была военная выправка, хотя я никогда не видела его в форме. В основном я видела его сидящим в трениках на диване, напротив телевизора, в проходной комнате, именуемой гостиная. Он курил, называл мою подружку Ларису – Ларисенышем, смотрел телевизор и страстно комментировал футбол. Треники советских времен – это вам не рэперские адидасы сегодняшних дней. Те – темно-синие, из хлипкого отечественного трикотажа, с неизменно вытянутыми коленками, и прилагавшиеся к ним в комплекте драповые, на резиновой подошве, серые в клетку, огромные тапки способны были любого мужчину послать в нокаут, превратить в ничто, вернее в нечто, бесформенное и пугающее, как домовой.

Ефимыч, так звали мужчину, был отчимом моей подружки Ларисы. Именно ему принадлежала Любовь Ивановна, красавица-брюнетка с голубыми ясными глазами, она же – мама моей подружки Ларисы, и машина «Победа». Ефимыч был старше Любови Ивановны аж на целых двадцать лет, что в моих глазах отсылало его далеко-далеко, к библейским временам, прямо к Мафусаилу. Лариса как-то показала мне альбом, где молодой и довольно даже симпатичный отчим стоит на фоне разрушенного Берлина в обнимку с такими же молодыми и симпатичными солдатами. Медали ярко блестят на груди, улыбки у всех бесшабашные, ведь война закончилась, Победа! Я попыталась увидеть в Ефимыче в трениках того Володю в гимнастерке, но не смогла. Наверное, мешали тапки. Сложно было представить, что такая, как мне казалось, далекая война и Победа имели воплощение в этом конкретном человеке. Хотя становилось понятно, почему красавица Любовь Ивановна вышла за него замуж. Она видела в нем героя. А машина «Победа», хоть была в летах, как и хозяин, выглядела очень респектабельно.

Неожиданно для себя я вдруг испытала чувство зависти, но не потому, что у Ларисы отчим – герой, а потому что у меня тоже есть фотография улыбающегося молодого парня в гимнастерке и фуражке. Но он не сидит на диване. Парню 22 года, и он очень похож на мою маму, что немудрено, потому что он ее отец. И мой дед. Фотография сделана в первый год войны. И все. В первый же год войны не стало этого улыбающегося, доброго, круглолицего парня. И у мамы, которой тогда было три года, не осталось никаких воспоминаний об отце, ничего, кроме этой фотографии. Она теперь висит у меня в комнате, на стене.

Рядом висит фотография другого, очень стильного молодого мужчины. Пиджак в тонкую полоску, светлые волнистые волосы, зачесанные наверх, улыбка, обнажающая белые зубы. Удлиненное лицо, нос, лоб, выражение глаз мне очень хорошо знакомо, я вижу все это каждый день, когда смотрюсь в зеркало. Потому что это мой другой дед, отец моего папы. Мне кажется, он безумно нравился женщинам. И остался в памяти таким же сердцеедом. Потому что не успел стать другим. Остепениться, завести огород, надеть треники и тапки. Погиб тоже в самый первый год войны. А после Победы у мальчика, который станет моим отцом, появились сестры, и он стал называть папой другого хорошего человека, потому что совсем не помнил того, в пиджаке в тонкую полоску. Но я почему-то чувствовала огромную брешь в своей родословной, прямо за моей спиной, и чем дальше, тем больше. Мне невыразимо жаль было этих молодых парней, которые не дожили до моего появления на свет, и еще больше жаль себя, изначально лишенную любви, полагающейся мне по рождению.

Война и победа были базисом, на котором строилось наше воспитание. Было все просто. Вот враг, вот наши солдаты-герои. Мы все хорошие, а они все плохие. «Мы победили! Ура!!!» Конечно, ура. Только не совсем ура. Как же те двое, молодые парни, которые ничего толком не успели? Как же остальные, моя бабушка, оставшаяся без мужа, моя прабабушка, оставшаяся без сына и мужа, мои мама и папа – безотцовщины? Как остальные люди? «Так это необходимые жертвы, – говорили нам. – Они отдали свою жизнь за нас, чтобы мы жили счастливо».

Слово «победа» с того самого момента, когда я осознала, что это такое, стало сильно горчить на вкус.

В раннем детстве я хотела поступить в Суворовское училище, стать воином и отомстить фашистам за своих парней. Врагам надо мстить. Став постарше, поехала в первый раз в пионерский лагерь в Восточную Германию. Ну и где вы, враженьки? Чистенькие дедуськи, попивающие пиво, это вы? Где ваше звериное лицо? Скалится мне за Берлинской стеной? Может, у вас амнезия и вы забыли, что победа за нами? Почему вы тут так классно живете, с пивом и сосисками? Я оглядывалась вокруг в надежде хоть к чему-то придраться, но в Германии было красиво, чисто, уютно и спокойно. Не то что у нас, победителей. «Привет участникам освобождения города-героя Минска от немецко-фашистских захватчиков!» Такая перетяжка висела на моем пути в институт. Глумливый русский язык.

Как-то на заре музыкальной карьеры меня пригласили поиграть в пейнтбол. Учитывая мои милитаристские наклонности, попали в яблочко. Я радостно напялила камуфляж, даже не надев никакой защиты – было жарко. Итак, музыканты против бизнесменов. Начали! Ура! Мужики тут же вытеснили меня с передовой практически в тыл. В самый конец поля боя, охранять наш флаг, который стремились захватить враги. Из правил игры я толком ничего не поняла, да и зачем, раз я в такой заднице. Уныло потащилась на свое место сторожихи с винтовкой. Засела в кустах. Долгое время вообще ничего не было слышно, потом раздались крики, мат, затрещали сучья, задрожала земля. Было похоже, что по лесу бегает дикий кабан. Я вскинула автомат, спрятавшись за деревом. Сердце неожиданно забилось очень громко, сейчас меня услышат. Превратившись в туго натянутую струну, я держала палец на спусковом крючке, готовая выстрелить в любую секунду. Как только из-за кустов показалась чья-то фигура, я выстрелила. Фигура подпрыгнула, издав короткий приглушенный крик, повернулась ко мне лицом, и я со стыдом увидела Петровича, Преснякова-старшего, моего коллегу. Он был наш. Я подстрелила своего! Даже не осознав, что он одет в камуфляж моей команды, бизнесмены были в черном. Я же видела, что он не в черном, но то ли со страху, то ли в азарте, даже не задумавшись, пальнула.

В это время из кустов повыскакивали еще двое, но уже в черном, мой меткий глаз не подвел, на черной груди распустились ярко-желтые цветы, символизирующие смерть. Убитые враги молча сели на пенек, пытаясь отдышаться. И тут меня настигла шальная пуля. Пуля попала в закрытое тонким «хб» бедро, и только дворовое детство не дало завопить, закричать раненым зайцем. Я выскочила из-за сосны и разрядила весь магазин в несшегося на меня противника. Он удивленно остановился, похожий на загаженный голубями памятник: «Да, недаром говорят, что бабы на войне – лютые звери. Хорошо, что я в защите, а то бы не выжил».

Я молча хватала ртом воздух. Тут с криками «Победа!» прибежали камеры, журналисты, и оказалось, что мы, музыканты, победили, а я – главный герой, потому что не пустила оставшихся врагов к нашему флагу. Флаг, как символ победы, воткнули мне в руки, сфотографировали со всех сторон, вручили цветы. «Каково чувствовать себя героем? Скажите, вы продумали тактику боя?» – журналисты радовались, что есть красивый, по их мнению, финал. Единственная женщина стоит с флагом и цветами в руке.

А мне было ужасно стыдно. И больно. Петрович так и не понял, кто его убил. Защиты на нем не было, скорее всего ее на всех не хватило. Судя по тому, что я испытывала сама, – больно было ужасно. И никакой тактики у меня не было, палила сдуру, ничего не понимая, даже после того, как подстрелили меня, что абсолютно против правил.

И вот стою здесь с флагом и цветами, соратники меня обнимают, молодец, говорят. Поулыбалась я криво и, хромая, пошла в туалет. На бедре был не просто синяк, а черняк. Черная роза – эмблема позора. Болело нестерпимо.

И стало мне вдруг ясно, что на войне ведь очень часто все происходит именно так, сдуру, со страху. Глупо, больно и некрасиво. Так что играть в войну мне больше не хочется. И мстить врагам тоже.

Хотя нет, вру. Есть у меня один враг. Лень. И с ней приходится вести войну. Уже долгие годы. С переменным успехом. И пока неизвестно, удастся ли мне воткнуть флаг победы в ее жирную задницу. Но я не сдаюсь. Гитлер капут. Хэндэ хох!

Улыбка, гитара и дуры

Как правило, в жизни мне встречаются хорошие, добрые, милые, улыбчивые люди. Я, безусловно, понимаю, что люди радуются, когда видят известного человека, это привносит значительное разнообразие в их рутину, пусть даже они не знают или не любят мои песни. У них срабатывает радость узнавания. Да и я никогда не делаю козью морду, улыбаюсь, шучу и стараюсь повеселить тех, кто вокруг. Просто так, потому что очень приятно находиться в этом легком облаке улыбок и доброжелательности. И, конечно, практически все проблемы решаются очень легко и быстро – мне всегда идут навстречу. Кстати, вот что интересно – почти всегда идут навстречу даже за границей, вовсе не зная, что я певица. Все люди испытывают радость от улыбки, шутки, легкости общения. Или, может, им просто приятно делать добро?

Как-то раз, в аэропорту Хитроу, я, сдав багаж и удостоверившись, что он улькнул в чрево аэропорта, неожиданно вспомнила, что не сделала таксфри. Сумма покупок была довольно внушительная – сказался отрыв в Хэрродсе. «Я – овца, – расстроенно сказала я служащему, который оформлял мне билет. – Вон туда уплыла моя тысяча фунтов! Забыла про таксфри, – объясняла я клерку. – Ну почему я такая глупая?» И посмотрела с тоской в его глаза. А дальше было вот что. Он встал и повел меня искать мой чемодан по каким-то чисто staffовым тропам, где вообще нельзя находиться посторонним. Чемодан мы не нашли, его переварил аэропорт. А клерк извинился, что не смог помочь. Я была обескуражена и счастлива. Без таксфри и потерянной тысячи. Счастлива, оттого, что он захотел мне помочь. В обход инструкции.

К чему вся эта преамбула? К тому, что не все коту творог.

Утро. Шереметьево. Я лечу в Штаты. Это единственная страна, с которой у меня почему-то не складывается. По жизни. Не складывается, и все. Ни работа, ни отдых, ничего. Может, потому, что я в обиде на Америку. Туда, еще в советское время, улетела моя любимая школьная подружка Таня. И там умерла. В возрасте тридцати лет. От воспаления легких. И я, да, поэтому не люблю Америку. Она забрала и не сберегла. Мои ангелы-хранители тоже, видимо, ее не любят – остались сегодня дома и не желают мне помогать.

– У меня гитара, – радостно сообщаю я девушке за стойкой, дайте мне бирочку для ручной клади.

– Гитару необходимо измерить, у нас новые правила, – девушка за стойкой молода и неопытна.

– Конечно, я как раз читала, что Аэрофлот разрешает теперь инструменты в салон, молодцы, понимают! – радостно закивала я.

– Не проходит, – тусклым голосом сообщает мне девушка. – Шире двадцати пяти сантиметров. Только в багаж.

– Ее нельзя в багаж. Там перепад температуры, – я ласково улыбаюсь. – К тому же на погрузке ее ведь могут бросить, а она в мягком чехле, в Лос-Анджелес прилетят дрова, – с улыбкой «эх молодость, молодость, ничего не понимает» объясняю ей я.

– В багаж, – тем же тусклым голосом продолжает девушка. Ей все равно.

– Позовите старшего, – предлагаю я, все еще улыбаясь такому недоразумению.

– В багаж! – равнодушным металлическим голосом произносит старшая по смене. – У нас жесткие инструкции.

Я не верю своим глазам и ушам.

– Девушка, я летаю уже двадцать пять лет, и ни разу, слышите, ни разу мне не запрещали брать инструмент в салон!

– Не положено. Превышение габаритов, – у старшей глаза бультерьера. Ничего не выражают. – Вы должны были сделать заявку на провоз инструмента. За сутки. Тогда, пожалуйста, берите в салон.

– Я не знала, у меня нигде в мире не было проблем с инструментом. Все всегда шли навстречу! – я волнуюсь, но, реально, все еще не верю.

– У нас новые правила! – старшая даже не собиралась сдавать позиции.

– А для чего делать заявку, что это дает? – уже не улыбаясь, спрашиваю я. Становится очень неприятно.

– Для того, чтобы контролировать количество гитар в салоне! – уверенно отвечает старшая.

Бинго! Вот это поворот! Атака гитар! Гитары занимают все пространство! Люди, берегитесь гитар!

– Давайте сейчас сделаем эту заявку, – я все еще не понимаю, что это всерьез.

– Она уже не пройдет. Поздно! Только в багаж!

Самое ужасное, что ей все равно. Как в морге. Она общается с трупами. Им все равно, и ей все равно. Все мертвые. Но моя гитара – живая. Она реагирует на перепад температуры, на сухость воздуха, на мое настроение, у нее отказывают нервы и лопаются струны. Она – мой напарник, мое продолжение. Я близка к тому, чтобы (о боже!) заплакать. Мой муж бежит в офис Аэрофлота, там оказываются нормальные живые люди, мне пишут этот запрос, подтверждают его, в общем, дело пяти минут.

– Можете брать ее в салон, – на лице старшей не отражается ничего.

Ничего. Понятно. Она же мертвая. Зомби. Вокруг нас зомби! Зомби апокалипсис. Хоть мы и победили эту мымру, на душе все равно было тоскливо.

Мы с гитарой взлетели по расписанию. Она прекрасно поместилась на багажной полке, никому не мешая. Но, видно, мировая гармония где-то дала сбой – у меня не раскладывается кресло и не работает почему-то телефонная зарядка.

– Не расстраивайтесь, – улыбнулась стюардесса и дала мне свою.

Я как-то сразу успокоилась, кресло мы разложили вручную, и постепенно все наладилось. Но все-таки, мне кажется, с Америкой что-то не так? Или со мной?

Вопреки всем ожиданиям, Лос-Анджелес оказался очень дружелюбным, простым и немного, только никому не говорите, провинциальным. Наши отношения быстро стали взаимной любовью. Съемки, из-за которых я и прилетела сюда, прошли успешно. Мы сняли чудесный ролик в пустыне, где моя гитара играла одну из главных ролей. Еще целых полторы недели я блаженно гуляла и наслаждалась солнцем, открывая новые места и пытаясь сделать город своим. Потом пришлось уехать в нашу зиму.

Неожиданно для себя я осознала, что самое сильное впечатление от LA – это именно стиль общения незнакомых людей между собой. Многие из нас не совсем понимают эту постоянную готовность американцев улыбаться всем и каждому, дескать, улыбка эта фальшивая, ничего не значит. Это не так. Она значит именно это: «Эй, приятель, я друг, я желаю тебе добра именно в этот момент, когда мы пересеклись глазами, мне приятно пошутить, сделать комплимент, даже немного помочь. Вот прямо сейчас. Мне не нужна после этого дружба навек, да и тебе ведь она тоже не нужна». Все это происходит здесь и сейчас. И это искренне. И нормально. На самом деле улыбка просто создает позитивное пространство между людьми. Я тебе улыбаюсь просто так, а не с умыслом, как думают у нас. Если в России тебе улыбается незнакомый человек, значит, что-то ему от вас надо. Либо хочет подкатить, либо еще что-нибудь в этом роде. Мы, как правило, друг другу не доверяем. Боимся улыбаться незнакомым людям и смущаемся, если кто-то улыбается нам.

Однажды на рынке в Керчи довольно молодая женщина, продавщица персиков, накладывала мне фрукты в коробку с таким лицом, будто ей все должны и не отдают.

– Девушка, вы такая красивая, что ж вы не улыбаетесь? – говорю ей я.

– Что я, дура, улыбаться, что ли? – она посмотрела на меня с видом оскорбленной гордости.

Приходится признать, к сожалению, что мы агрессивны и привыкли решать проблемы боем, потому что не уверены в себе.

Мы во всем не уверены. И чванливы.

Дура, конечно. Как ей объяснить, что выражение лица под названием «куриная жопа» не сделает ее умнее? Мне кажется, надо чаще пересматривать мультфильм про крошку Енота.

Факты

Десять фактов, которые должны мужчины знать о женщинах.

1. Женщинам, живущим в постсоветском пространстве, нравятся сказки про слабый пол и сильных мужчин.

2. Женщинам реально больно целоваться взасос с небритым мужчиной.

3. Секс для женщины – это ее отношение к мужчине. Соответственно от мужчины она тоже ждет прежде всего отношения. Что сказал, как посмотрел, что бы это значило? Секс в чистом виде ее не интересует. Хотя она часто декларирует обратное, посмотрев «Эммануэль», порно и подобного рода фантастику.

4. Женщинам реально наплевать на величину бицепсов и трицепсов.

5. Женщины реально обращают внимание на форму ягодиц.

6. Если женщина мучает вас необоснованной ревностью, то стоит задать себе честный вопрос – так ли кристально чиста моя совесть? Как правило, женщины съезжают с катушек, когда перестают ощущать вашу любовь.

7. Женщины хотят «долго и счастливо, и умерли в один день».

8. Лучший способ соблазнить женщину – это умиляться при виде карапузов в колясочках и говорить с едва скрываемой горечью: «Как бы я хотел иметь большую семью!»

9. Не бывает фригидных женщин, бывают плохие любовники.

10. Женщина – не подарок. Требует слишком много внимания. Ее нельзя поставить за шкаф, как дедушкину двустволку, и чистить-смазывать лишь в сезон охоты либо когда находит блажь пальнуть по воронам.

Герои, или «А вот в наше время»

«Если бы перед вами сидел министр культуры, какой вопрос вы бы ему задали?» – однажды спросили у меня в интервью. Вспомнив о наболевшем, я встрепенулась. «Как вы думаете, кто сейчас отвечает за культурный уровень нашего народа?» – вот такой бы вопрос я ему задала. Министра культуры рядом не оказалось, вопрос повис в воздухе, вот я и решила порассуждать на эту тему. Из серии «А вот в наше время».

Во времена великого и ужасного Советского Союза за этот самый уровень отвечали деятели культуры и искусства. И они несли эту самую культуру в массы. Зажигали искру в сердце, заставляли думать, учиться, читать, стремиться к своей мечте! Перед доярками и наладчицами выступали Любовь Орлова, Людмила Ладынина, Леонид Утесов, Клавдия Шульженко. Александр Вертинский ездил на гастроли и давал концерты в самых провинциальных городах, на заводах и фабриках. В кино пытались показать настоящих героев – позитивных, честных, наивных, поющих, любящих, смелых, работающих с удовольствием – фильм «Девчата» я смотрела недавно с ощущением катарсиса. А фильм «Сережа», где играют молодые Сергей Бондарчук и Ирина Скобцева! Сколько в нем любви к людям! И к семейным ценностям! «Мы едем в Холмогоры, какое счастье!» Эту фразу произносит маленький мальчик, когда родители все-таки берут его с собой в длительную командировку в холодное и необжитое место. И сразу становится понятно, что такое счастье.

Потом уже деятели культуры Алла Демидова, Олег Даль, Юрий Никулин, Евгений Евстигнеев, Евгений Леонов, Ролан Быков, Леонид Гайдай, Вячеслав Тихонов, Нонна Мордюкова ездили по стране с творческими вечерами и были понятны и любимы рабочими, колхозницами и интеллигенцией. Было модно писать стихи. Белла Ахмадулина, Евгений Евтушенко, Роберт Рождественский не уступали по популярности актерам и певцам. Все слои населения бежали галопом смотреть вечернюю программу Александра Иванова «Вокруг смеха», где он читал блистательные пародии на тех же поэтов. И никто не думал, что народ это не поймет. Что народу это чуждо. Народ все почему-то понимал, так как читал книжки, ведь это было основное доступное развлечение. А книжки развивают воображение и язык. Если фильмы Тарковского и не вызывали бурю восторга где-нибудь в деревне Пупкино, то их хотя бы пытались смотреть и пытались понять. И кто такой Тарковский – тоже все знали. Народная молва передавала.

Я не помню заигрывания деятелей культуры с публикой. Публика сама хотела дотянуться до их уровня. Любовь Орлова, Майя Плисецкая – их знали и хотели быть на них похожими в любой деревне. Муслим Магомаев – кумир моей бабушки-кондуктора. Прекрасно играющий на рояле, с потрясающим баритоном роковой брюнет. А Штирлиц – умный, выдержанный, с породистым лицом, с отменным вкусом, педантичный, далекий от народа, как Солнце от Луны, становится любимцем и мужчин, и женщин от мала до велика. А Володя Шарапов, играющий и Шопена, и «Мурку»! Музыку к мультфильму «Маугли» пишет Софья Губайдулина – очень продвинутый и сложный композитор. И на этой музыке, которую я до сих пор помню, воспитывается музыкальный вкус детей. И все это показывали по телевизору. Я рассматриваю сейчас только вот этот аспект и не буду вспоминать, что еще постоянно показывали по телевизору, так как это было скучно и, соответственно, никакого влияния на меня не оказало. Не буду говорить о том, как гнобили талантливых писателей, артистов и художников. Об этом гениально написал Булгаков в «Мастере и Маргарите». Мне даже кажется, что именно железная пята государства заставляла художников отчаянно сопротивляться, и они отдавали себя искусству до конца. Без остатка.

Несколько лет назад на одном очень крупном радио мне заявили: «Нам не нужно повышать культурный уровень нашего народа, наша задача, грубо говоря, ставить такую музыку, под которую можно продать килограмм сосисок!»

Nothing personal, only busines!

– Ну тогда кто же несет ответственность за культуру нации?

– Семья и школа! – цинично ответили продвинутые радийщики.

Чуть позже, сидя в машине, я переключала каналы радиостанций. Как же много одинаковой пластмассовой музыки! Одинаковых штампованных текстов, где все обороты, как отчеты съездов КПСС, настолько предсказуемы, что впору удавиться от скуки!

– Наша аудитория – подростки! Должно быть все понятно! Они хотят слушать «кровь-любовь», а мы им в это время будем продавать колу, пиво и прочую гадость! А взрослые хотят отдыхать после трудового дня, нечего им мозги напрягать, пусть смотрят сериалы и слушают шансон!

Вот такой расклад. Шансон в Кремле. Почему не в Большом театре? Там сцена тоже ничего. Шансон победил аудиторию «30+» окончательно и бесповоротно. Ничего не имею против шансона, тем более что Шарль Азнавур и Эдит Пиаф возвели это понятие на недосягаемую высоту. Я твердо уверена, что не бывает плохих жанров, бывают плохие песни и исполнители, но почему мы перестали идти дальше и остановились?

Шансон, вероятно, заполнил свято место в человеческой душе. То, где должен находиться фольклор. Почему мы потеряли такой огромный культурный пласт? Непонятно! Почему никто из нас, собравшись вместе, не допоет до конца даже «Черного ворона»? Я завидую грузинам своей белой завистью. Они собираются и поют весь вечер так, что, не понимая слов, ты сопереживаешь всему, о чем поется в песне. Вы знаете, какое удовольствие петь в хоре? Подстраивать второй голос, что я особенно люблю. Как ни странно, но в хоре поют даже те, кто сам не способен чисто спеть и двух нот. Потому что хор дает тебе опору, ты подстраиваешься под остальных, и вы вместе взмываете в небеса, как стая птиц. Это чувство освобождения и сопричастности к другим людям, которое не поможет испытать ни один психоаналитик. Только не надо выпивать ведро водки перед полетами. Думаю, в этом все дело. Пение оставили профессионалам. Остальные боятся и не поют.

Караоке, как вы знаете, изобрели японцы. Их много на маленьком пространстве, они всегда в коллективе, поэтому каждому необходимо выделиться из него и сбросить это давление. Пение – всегда катарсис. Вот они и поют себе в маленьких кабинках, чтобы другим не мешать. А у нас пространства – завались! Нам бы собраться, послушать друг друга, услышать, подстроиться и взлететь. А не реветь поодиночке, как медведи на случке.

Артисты и художники давно перестали быть путеводными звездами, а стали пластмассовыми гирляндами на поселковой дискотеке.

Я пытала своих друзей, родителей, водителей, продавщиц, пытаясь выяснить, кто же кумиры сегодняшнего дня. Все долго и мучительно думали, называя разные фамилии, и вот что интересно, все назвали Ваню Урганта. И я вдруг воспряла духом! Вот он, герой нашего времени! Действительно, Иван сегодня везде. И он, несомненно, талантливый, умный, интеллигентный, молодой человек. Приятной наружности. Много работающий. Хорошо зарабатывающий. Никогда не переступающий грань хорошего вкуса. Говорящий по-английски. Вы бы хотели, чтобы у вас был такой сын, муж, друг, начальник? Да, однозначно. Стали вспоминать еще. Леонид Парфенов. Высочайший профессионал. Образованный, честный, интеллигентный. Мужчина приятной наружности. Он не побоялся сказать, что телевизионный журналист не может быть ангажирован властью и освещать события в ключе, совпадающем с мнением начальника, как это делается сейчас, а должен нести ответственность за объективную картину происходящего в стране. Правильный поступок настоящего мужчины.

Ну а есть ли женщины в русских селениях? Была. Одна. Земфира. Энергия колоссальная. Ее хватало на то, чтобы пробить все слои населения, даже те, у которых испортили вкус «музТВ» и «Руские Бабки».

В большинстве у нашего народа вкус действительно плохой, и непонятно, как воспитывать этот самый вкус. Конечно, в Интернете есть все, что мы хотим видеть и слышать. Но индекс доверия к телевидению у нашего народа огромен. Я очень люблю глупости и развлекаться. И еще больше люблю слушать умных людей и учиться. А когда меня развлекают умные люди – люблю еще больше. Каждое поколение выбирает своих кумиров. Я жду появления новых.

С Новым Годом! или Внутренний голос обыкновенного мужчины средних лет

31 декабря – особенный день. Хочется внимательно посмотреть в зеркало. Когда еще взбредет в голову поглядеть на себя со стороны? Подбить итоги? Увидеть, что ты много чего сделал, ну, может, не совсем так, как хотел. Увидеть длинную дорогу, которую ты прошел, людей, которых ты любил и обижал, людей, которых ты не любил, но делал вид, немного вдалеке – родителей, которым ты не уделял внимания, детей, которые отбились от рук, собаку, которая так долго терпела? Никогда. Никогда ты этого не делаешь. И никакой другой праздник для этого не подойдет. Вот взять, к примеру, день рождения. Ты либо гордишься тем, что становишься взрослее, либо печалишься от того, что становишься старее, либо тихо радуешься тому, что живешь, спасибо родителям, но эта радость обычно ощущается после пятидесяти, когда ты уже смирился с тем, что постарел. Иногда, правда, когда болеешь, тоже тянет оглянуться назад и пообещать себе, что все, завязываю пить, гулять, врать, наверняка болезнь поэтому и приключилась, тут же вспоминается боженька, ему тоже даются все эти обещания, потому что страшно. А вдруг кондратий приключится? А вдруг уже завтра лежать тебе на смертном одре? И вся жизнь, как на ладони.

Другими словами, осознание жизненного пути в любое другое, кроме Нового года, время, связано со страданием и страхом смерти. И только 31 декабря, когда уже все готово, накрыт стол, ты уже легко пообедал и ждешь праздничного застолья, жена, теща при деле, дети радостно гуляют на улице, собака залезла на белый диван, и черт с ней, сегодня можно, ты садишься под теплый собачий бок, запускаешь руку в рыжую шерсть, чешешь за большим шелковистым ухом и думаешь:

– Вот и год прошел. Ну и хорошо, вроде все нормально, денег заработал малек, все путем, машину поменял, круто, я – молодец! Жена у меня хорошая, живем уже двадцать лет, выглядит отлично, люблю ее, старушку, она хорошая мать. Ну погулял я с девчонкой из Киева, так кому от этого плохо? Хороший левак укрепляет брак.

В глубине души чуть-чуть становится стыдно, когда ты видишь, как смеется жена, болтающая по телефону. Интересно, с чего это она такая довольная, может, есть кто? Проходя на кухню, целуешь ее, и в сердце разливается благодать – как же хорошо дома. Обещаешь себе больше любить жену. Правда, не в ущерб девчонке из Киева. Скоро приедет мама. Черт, вот я свинья, забыл купить ей подарок. Е-мое! Что делать? Книга! Книга – лучший подарок! Или нет.

– Наташа! Наташ, спасай меня, я забыл купить маме подарок. Ты еще не открыла духи, которые я тебе привез из Киева? Будь человеком, дай мне, я тебе еще десять привезу! Выручай! Спасибо, любимая, ненаглядная, красавица моя, самая лучшая, самая-пресамая!

Уф, кажется, все. Или нет? Что еще не так? У Насти в школе ни разу не был. Все, исправлюсь, схожу на выпускной. Мишка – обалдуй, такой возраст у него противный, надо с ним в шахматы поиграть. Или на рыбалку съездить. Или что там с ними еще делают? Мама… Мама еще в прошлом году просила на даче веранду починить, крыша течет, ну не смог, работал как папа Карло, все, весной закрою тему, обещаю. Так, что еще? У отца на кладбище не был три года, мать обижается. Ну не успеваю я! Прости, отец. Я же тебя помню. Посмотри, какой у тебя сын! Дом построил, дочь вырастил, вон какая красавица, вся в меня, сын тоже ничего вроде, может, еще кто-нибудь появится когда-нибудь. В Киеве. Ха-ха. Да ладно, брось, ты же меня понимаешь как мужик. А я – здоровый мужик! Могу! Девчонки молодые визжат. Ну ты понимаешь.

И тебе становится так хорошо, что даже напрочь забывается о печени, что болит вторую неделю, и о сердце, которое несколько раз прихватывало. Открываешь себе бутылочку пива и пялишься на Барбару Брыльску. И почему она так нравилась раньше? Польки, конечно, ничего, но хохлушки лучше по всем статьям. Надо, кстати, позвонить.

– Наташ, я выйду на улицу, покурю. Нет, на балконе не хочу, там слишком пахнет уткой из духовки. Пойду выйду во двор, жарко здесь. Заодно собаку выведу. Когда ты выводила? Ну ничего, пусть еще раз погуляет, у нее тоже праздник. Тэльма! Пошли! Может, надо чего, хлеб, горошек, майонез? Посмотри, я могу сходить. А Настя где? С подружками? Так она сегодня с нами или с подружками? С подружками у нас? Прекрасно! Да ладно, не ревнуй, моя старушка, я люблю тебя одну. Так я пошел. Точно ничего не надо? Тэльма, не прыгай так, балда, дай я тебя возьму на поводок.

Ты спускаешься по ступенькам с третьего этажа, еле удерживая рвущуюся вперед и повизгивающую собаку. Тяжело хлопает старая дверь подъезда, оставляя позади вечный запах мусоропровода. Свежий, слегка морозный воздух врывается в ноздри.

– Привет, Серега! И тебя тоже! Приходите к нам! Ну встретите с родителями, а потом к нам, ну ладно, можно и мы к вам! Мы с Наташкой, помнишь, как танцуем? Ага. Как евро с долларом. Ха-ха! Ты вот что думаешь, у меня все в долларах, может, стоит поменять чуток на рубли? А вдруг валюту запретят? Не запретят? Лады! Ну мы придем.

Спускаешь собаку с поводка, и она, обалдевшая от счастья, носится кругами. Достаешь второй мобильник.

– Богдана! Привет, моя красавица, моя любимая, ненаглядная, самая-пресамая! С наступающим! Как я? Ну ты же знаешь, тут не до веселья. Жене совсем плохо – лежит. Ну что могут говорить врачи? Ты что, не знаешь, какие теперь врачи? Они все мутные, ничего толком не говорят. Может, говорят, недолго осталось, а может, так и всю жизнь, мучаясь, прожить. В какую больницу? На Новый год? Что я, изверг, что ли? Конечно, приеду. Но не сейчас. Недели через две вырвусь. На кого я ее в праздники брошу? Мы с тобой обязательно отпразднуем Новый год. Отдельно. Китайский Новый год. Поедем в Китай и отпразднуем. Как там у вас в Киеве, москалей не вешают? Шутка! А у нас очень любят украинских гарных дивчин. Особенно один интересный мужчина. Мы как раз с тобой символизируем дружбу народов. А ты мне там смотри, не балуй. С мамой Новый год встретила, телек посмотрела и бай-бай. Никаких клубов, нечего портить цвет лица. Я тебе знаешь, какой подарок приготовил? Нет, не скажу. Сюрприз. Поцелуй меня, скажи, как будешь это делать.

Ты стоишь с идиотской улыбкой на лице, слушая голос в трубке. Он такой приятный, что ты даже не думаешь о том, что зачем-то приковал свою вполне здоровую Наташу к постели, о втором мобильнике, который дома нужно прятать в лыжных ботинках. Вранье – это смазка колес телеги твоей жизни, которую ты сам тащишь туда, куда тебе нужно.

Мелкий снежок уже запорошил песок на детской площадке, качели обрели кружевную хрупкость и как будто парят в воздухе. Ты вспоминаешь, как в детстве лизнул их замерзшую металлическую опору. Жгуче-кислый вкус во рту. Кончик языка с сорванной кожей.

– Интересно, я сам додумался лизнуть или кто посоветовал? Помню, что Сереге посоветовал именно я. Надо же, какая ерунда помнится. А вот здесь, у входа в подвал, мы с Серегой отлупили Ленку с восьмого этажа. Вот же мерзкая была пигалица. Лезла к нам, лезла, дразнилась, плевалась, пыталась обратить на себя внимание. А мы занимались нашими чисто мужскими делами, правда, не помню какими. Когда она окончательно достала, я ей треснул старым веником по башке. А веник оказался замерзшим, крепким, как камень, – у этой дуры кровь потекла из-под вязаной шапки. Потом она неделю в школу не ходила, у нее глаз заплыл напрочь. Наши мамы выясняли отношения. Ленка просто специально торчала все время во дворе, показывая своим заплывшим глазом, что мы – подонки. А теперь она в Москве, артистка, по телеку ее показывают.

Ты грузно встаешь с низкой лавочки. Снег такой чистый, что окурок бросать рука не поднимается. Несешь его до урны у магазина. В магазине – биток. У касс длинные очереди.

Как будто именно сегодня надо купить все. И съесть. Как будто завтра уже не будет. Все-таки странные мы, русские люди. Зачем столько готовить на Новый год? Жена с тещей уже десять тазиков чего-то нарезали. Нафига столько? Потом напихают холодильник так, что невозможно ничего достать, без того чтобы на тебя что-нибудь не упало. Дальше всю неделю это нужно есть, нюхая, прокисло или не прокисло. В животе забурчало. Жрать уже хочется, но придется терпеть до девяти, когда все соберутся и сядут за стол. Может, хот-догом отравиться? А то уже терпеть нет сил. Тем более что здоровое питание в праздники неумолимо превращается в нездоровое, а когда еще можно вспомнить молодость? Новая жизнь начнется только через две недели.

– Братэлло, вы как? Уже выезжаете? Давайте быстрее, есть хочу, не могу. Я не знаю, спроси у Наташи, вроде красного не хватает. Петарды не забудь. Да, потом можно будет к Сереге спуститься, ты, кстати, матери подарок приготовил? Забыл? Вот свинья! Я один, что ли, должен помнить? Ладно, давай быстро ищи чего-нибудь, а то она обижается, как ребенок.

Ты довольно улыбаешься и закуриваешь еще одну сигарету. Прошло пятьдесят лет, но ничего не изменилось в ваших отношениях с братом. Между вами два года разницы. Вы все еще конкурируете. В детстве, если был день рождения у одного, подарки дарили двум. Иначе была кровавая битва. Вы дрались постоянно, как два петуха. Никак не могли поделить любовь родителей, игрушки, одну на двоих детскую. Тебе, как старшему, все время хотелось врезать наглецу, который не признавал твоего старшинства, брал твои вещи, лез к твоим друзьям и девушкам. Хотя на улице вы держались заодно, дома борьба за власть приобретала нешуточный характер. Родители не знали, что и делать. Сейчас у вас обоих все хорошо, после смерти отца вы поменялись с матерью, и ты переехал в родительский дом, в центре. У брата квартира в два раза больше, но у черта на рогах, пока до центра доедешь, сдохнешь. Хотел переплюнуть меня, но просчитался, болван. Когда приезжает, воротит нос, говорит, что дышать у вас нечем, как это вы так живете, как будто он, стоя по три часа в пробке, дышит альпийским воздухом. Дурачок. Наташка моя гораздо красивее Светки, но, если честно, у Светки такая грудь, талия и попа, что на лицо уже и не смотришь. Хочется просто вдуть. И мысль эта до сих пор тебя не покинула. Просто пока не представилось удобного случая.

– А все-таки я брата люблю, – думаешь ты с искренней теплотой.

Все противоречия прекрасно уживаются в твоей голове, ничуть не беспокоя. Вспоминаешь, как праздновали Новый год у Сереги, когда его родители уехали работать в Мексику. Ты был на третьем курсе универа, брат на первом. Всех входящих встречал Серега в костюме Нептуна, то есть с голым тощим торсом, обмотанными голубой простыней чреслами и ватной бородой, покрашенной зеленкой. Рядом – его Лилька в образе Русалки. На самом деле на ней было надето голубое блядское платье, с пришитой зеленой ватой по краю юбки по самое «не могу». Она была маленького роста. Все присутствующие, даже не заглядывая в глубочайший вырез Лилькиного платья, могли наблюдать все ее прелести. Сереге, видимо, это нравилось. Они тут же вели вас в туалет, на двери которого была надпись «Администрация». Вам наливали в граненый стакан водки. На сливном бачке стояла бутылка «Столичной» и нарезанный соленый огурец. Вы выпивали, закусывали, расписывались губной помадой на белом кафеле и выходили в большую комнату. Там стоял праздничный стол, накрытый почему-то газетами. Вместо салфеток – рулончики туалетной бумаги. Водка в бумажных стаканчиках, черный хлеб с салом, бутерброды с сельдью, вареным яйцом и луком, холодные рыбные битки, морская капуста с клюквой и без, плавленые сырки «Дружба», в общем – весь нехитрый ассортимент расположенной на первом этаже вашего дома кулинарии. Гадость редкостная.

– Ешьте, мои любимые подданные, все, чем богата морская пучина! – стуча шваброй по полу, вещал Серега.

– В животе у тебя теперь пучина образуется, чудище морское! Лилька, имей совесть, мы же деньги сдавали, вы сказали, что еды нормальной купите, Новый год все же.

Серега хитро смотрит на нас.

– Бунт на корабле! Отставить! Мы решили сэкономить и приготовили вам сюрприз! Внимание – тост! Итак, выпьем водки за то, что нам так весело!

И действительно было очень весело.

В том прекрасном возрасте еда – это не еда, это закуска. Поэтому все гости накатили еще, и закуска быстро ушла под проводы старого года. Когда пробили куранты, вы выпили шампанского и, взявшись за руки, икая, пошли вслед за Лилькой и Серегой в родительскую спальню.

– С Новым годом, обитатели морского дна! – сказал Нептун и распахнул дверь. – Сюрприз!

В морских чертогах оказался накрытый белой скатертью стол. Горели свечи. Стояли хрустальные бокалы. В хрустальных же салатницах томился оливье, жареный гусь лежал с яблочком в клюве, трепетал холодец, окруженный бутербродами с красной икрой, селедкой под шубой, колбасной нарезкой, мандаринами, шпротами и всем остальным великолепием, которое называлось словом «заказ» и полагалось Серегиным партийным родителям. Появилась Лилька с кастрюлей дымящейся картошки.

– С новым счастьем!

Все просто взвыли, потому что уже наелись всякой дряни почем зря. Нептун с Русалкой, очень довольные, ржали как кони. Дальнейшее помнится смутно. Бешеные танцы, обжималки по углам, горячие Лилькины грудки. Да, с нами была тогда Ленка, та, которую мы веником лупили, еще школьница. Она была подружкой Серегиной младшей сестры, и мама отпустила ее под нашу ответственность. В первый раз во взрослую компанию. С восьмого на третий этаж. С бутылкой «Буратино». Вот родители наивные! Короче, Ленка спела нам песню, ей тут же налили шампанского, потом наверняка подлили еще, короче, она отрубилась сразу же после боя курантов. Поскольку мы обещали ее маме за ней приглядеть, то пришлось тащить это неподвижное тельце на восьмой этаж. Позвонили в дверь, отдали родителям и быстро смылись. Не углядели.

Неужели так быстро пролетела молодость? Теперь тебе нужно приглядывать за Настей, которая неизвестно где сейчас болтается. Интересно, а сексом она уже занимается? Вроде не похоже. От этой мысли становится как-то неприятно и очень становится жалко Настю, потому что видишь в ней маленькую хорошенькую светленькую девочку, которую принуждают к сексу похотливые козлы. Мысль, что киевская зазноба старше Насти всего на пять лет, в голову почему-то не приходит.

Ты медленно подходишь к дому и смотришь на свои окна.

Почему все-таки тот Новый год у Сереги так остался в памяти? Все жильцы вашего одноподъездного дома дружили между собой. Дети вместе играли, бегая друг к другу в гости с этажа на этаж. Потом как-то незаметно выросли, но продолжали дружить. Серега даже женился на Лильке, которая жила на пятом. Потом Стасик погиб в Афгане, Борьку посадили в тюрьму. Ленка уехала учиться в Питер.

Ты вызываешь лифт. Нагулявшаяся Тэльма спокойно сидит у ног.

Дома тепло и хорошо пахнет. Из Настиной комнаты доносится какое-то шебуршание, хлопанье шкафов и приглушенный смех. Там сейчас весело. Ты садишься на диван и вспоминаешь, чем закончилась та вечеринка. Видишь себя, студента третьего курса, уснувшего под утро в детских деревянных санках, похожих на коляску. Тебя потом оттуда вынимали всей компанией, все затекло, ты застрял и не мог пошевелиться. Брат тихо спал в ванной, накрывшись Лилькиной шубой.

Ты улыбаешься, смотришь на певичек в телевизоре. О, легка на помине! На экране Ленка с восьмого этажа, почему-то в голубом платье с серебристым русалочьим хвостом, с длинными светлыми волосами, вроде бы даже совсем не постаревшая, улыбается по-прежнему так же задиристо. Вокруг танцуют разнообразные обитатели морской пучины. Ты делаешь погромче. Ленка поет:

Фотография в альбоме – елка в нашем старом доме,

Все соседи дружно стали в хоровод.

В нашей маленькой квартире номер семьдесят четыре

Мы все вместе отмечаем Новый год.

Новый год, Новый год!

Что нас ждет? Что нас ждет?

Все заветные желания загадаем наперед —

Пусть плохое все уходит, а хорошее – придет.

Философ доморощенный

С возрастом в моей жизни воцарилась гармония. Начиная с пятидесяти, я практически перестала расстраиваться. Декадентская депрессия, которая во времена моей первой молодости иногда сильно терзала мою душу, больше не имеет надо мной власти.

Это не значит, что я стала бесчувственным бревном, нет, просто приложение моих чувств стало совсем другим. Раньше я упивалась эмоциями, которые крутились в основном вокруг собственного эго. Мне часто было жалко себя, такую тонкую и непонятую. Теперь я, видимо, не такая тонкая, «плюс три кг», заметно по вещам, и наконец меня поняли! И кто эти люди, спросите вы? Да я это. Никого, оказывается, не нужно было искать. «It’s probably me», – как поет мой любимый Стинг. И что же я про себя поняла? Что я вовсе не одинока, как казалось мне раньше.

Вообще-то нас трое. Не пугайтесь, друзья, это не шизофрения, это моя попытка осознать, что же такое человек.

Так вот, трое:

Мне кажется, это рано или поздно чувствует любой человек. Вот это единение. Кто в лесу, кто в поле, кто в горах, кто на рок-концерте или футбольном матче. Так приятно чувствовать себя не конкретно Васей Пупкиным, а частицей мироздания.

Знаете, я утром подхожу к розам и начинаю с ними разговаривать, целовать даже. «Ах ты, розочка, моя красавица, – говорю я, – на, попей водички, давай я тебе вот тут обрежу, а ты выпустишь новую веточку. Как же ты удивительно пахнешь!»

Это мое здоровое, все еще гибкое тело.

Потом мое сознание, которое не понимает, что такое время, и ощущает себя отдельной личностью с определенным набором врожденных качеств, именуемых характером.

И самое главное – третье. Некое «сверх-я», которое, наоборот, чувствует себя единым со всеми вещами в мире. И с одушевленными и неодушевленными, и с химическими элементами и явлениями природы.

И у меня есть абсолютная уверенность, что роза меня понимает, потому что отзывается и цветет все лето. И сок, бегущий по стеблям, листьям и цветам, суть та же кровь, что течет по моим венам. Мы с тобой одной крови. Ты и я! Помните эти слова, скорее даже пароль, с которым Маугли обращался ко всему живому? Смотрели старый советский мультик? Ну или «Аватар». Мне кажется, что в этой фразе заключена вся мудрость вселенной. Мы все: люди и животные, леса, моря и горы, звезды и галактики – все состоим из одних и тех же химических элементов. И энергии. Вот эта энергия и есть то самое «сверх-я». Оно и является носителем и проводником информации.

Вот такая у нас веселая компания. Называется Алена Свиридова. Понимание этой троицы пришло ко мне только сейчас.

Тело приносит много радости. Оно, кстати, само много чего знает. Изначально. Может само сгруппироваться, пока я в ужасе лечу с лошади, и чудесным образом, сделав сальто, приземлиться на ноги. Хотя я никогда бы не смогла сделать сальто в здравом уме. А вот тело может.

Однажды я принимала участие в съемках программы «Первая эскадрилья», где звезды учились летать на самолете и реально выполнять фигуры высшего пилотажа, горка там, площадка, пике, бочка и, о ужас, мертвая петля! Звезд на льду, в бассейне и в цирке, видимо, было недостаточно, решили повысить градус. Тело страшно испугалось. Когда мы с инструктором первый раз поднялись в воздух, с ладоней капал пот, а спину свело железным спазмом. Но мое сознание сказало:

– Если ты будешь истерить и соскочишь, считай, что ты себя вычеркнешь, спишешь на берег по возрасту, ведь раньше ты не боялась ничего!

– Раньше я не знала последствий, поэтому не боялась!

– Ну и не бойся, кому суждено быть повешенным, тот не утонет.

Я вылезла из самолета. И тут мое тело решило взять тайм-аут. Ему нужно было адаптироваться к экстремальным условиям. Я расстелила куртку прямо на траве у взлетной полосы, легла и уснула, как мертвецки пьяный матрос, под рев двигателей взлетающих самолетов. Через час я была полна сил, бодра и весела. Мое тело смирилось, решило, что бояться себе дороже, и отлично себя вело на протяжении всего проекта, который я выиграла, не могу не похвастаться. Второй сезон «Звезд в небе» не снимали – желающих веселиться подобным образом больше не нашлось.

Мое тело, или Организм, как я его чаще называю, обладает своим собственным интеллектом. Все нюхает, перед тем как съесть, определяя химический состав пищи, нет, спасибо, не буду, что-то не хочется. Очень точно определяет время по солнцу.

С организмом почти всегда можно договориться.

– Потерпи, – говорит ему Сознание, – у нас ночная съемка, сиди тихо, эмоции выдавай только на съемочной площадке, не капризничай.

И он сидит себе тихо, не ноет. И не болеет в критических условиях, таких как холод, ветер, отсутствие еды и другие передряги, в которых оказывается исключительно по воле пытливого сознания. Тело само правильно распределяет энергию.

А вот Сознание – натура мятущаяся. Нет ему покоя. Пашет даже во сне, все 24 часа в сутки. «Как дизель в Заполярье», – говорит моя подруга Аня. Ему все интересно, оно все хочет узнать, изменить и улучшить. Оно бесконечно ищет недостатки в себе, в теле, и во вселенной. Обязательно находит. Потом ищет информацию, как их исправить, и тоже находит, часто весьма противоречивую. Поиски информации – самое увлекательное занятие на свете. Что такое квантовая физика, как сварить варенье без сахара, жизнь индейцев амазонки, как выглядит шизофренический бред, история Первой мировой войны, упражнения, которые каждый гитарист обязательно должен играть, в общем, это колодец – бездна. Как может быть скучно? Сознание очень любит воплощать идеи в жизнь. Один раз ему вздумалось морить организм голодом, начиталось, что голодание полезно и поможет похудеть. И решило заставить Тело ничего не есть и самому себе делать очистительные клизмы. И его не смутило, что началась жуткая головная боль и почти черные синяки залегли под глазами. Сознание не дрогнуло и заставило Тело пить еще больше воды. В отместку Тело ослабело и стало еле передвигаться. Появился запах ацетона изо рта.

– Ага, – закричало Сознание, – сработало! Начали выходить токсины!

На пятый день лечебного голодания Тело больше не смогло двигаться и подчиняться Сознанию. Оно лежало и спало. Худое и измученное, на лице – одни глаза и нос, который кажется большим, потому что самого лица почти не осталось. Честно говоря, Сознание тоже устало и тоже спит, сквозь сон все еще пытаясь это Тело поднять и погулять с ним в парке, как того требует методика лечебного голодания.

Тело не встает. И Сознанию постепенно становится все безразлично, дизельное топливо закончилось. В этот критический момент на сцену выходит вот это самое «Сверх-я», которому надоело наблюдать за этими двумя. И внедряет в Сознание спасительную мысль, что хватит, поигрались, и будет, не нужно принимать на веру все, что слышишь или читаешь. Уймись, голубушка, на вот съешь грушу.

– Господи! В мире нет и не было ничего вкуснее этой груши! – кричит в исступлении Тело, высасывая эту грушу до разделения на атомы.

Сознание так счастливо вспыхивает, так радуется тому, что не угасло: «Господи, как прекрасен мир! Люди, травка, солнышко!» В Теле вырабатывается куча энергии, оно носится, прыгает козлом и через «Сверх-я» чувствует полную гармонию с Жизнью вообще.

Таковым был мой эксперимент с лечебным голоданием.

– Ну и как, сработало, стоит попробовать? – спросит кто-нибудь с таким же пытливым сознанием.

– Стоит! Хотя бы для того, чтобы испытать необыкновенную радость жизни. И ощутить, что жидкая рисовая каша без соли не гадость, а самое вкусное блюдо на свете. И да, я сильно похудела. Потом, правда, набрала, но меньше, чем было до голодания. Сработало! И организм теперь знает, что без еды он еще долго не умрет, поэтому я очень легко переносила отсутствие еды в проекте «Остров».

– Опять? – спросите вы. – Зачем тебе это надо?

– Потому что интересно, – отвечу вам я.

Вы можете спросить: «А как же Душа? Где у тебя душа?» Наше сознание, то есть то, что мы идентифицируем себя как личность, – не есть душа. Когда человек сходит с ума, теряет память или впадает в кому – где его душа? Бродит в других мирах? Мне кажется, что в данном случае мы можем утратить только личность, самоидентификацию. Ты уже не пресловутый Вася Пупкин, а Наполеон, например. Ты даже можешь творить ужасные вещи, потому что их оправдывает твоя больная психика.

Сознание – это продукт нашего мозга, воспринимающий картинку, которую мы считываем всеми органами чувств.

Если бы я была ребенком, то нарисовала бы так. Вот человек, только вместо головы у него телевизор, представьте – все люди с телевизорами вместо головы. Зрение, вкус, слух, обоняние, осязание преобразуют сигналы из так называемого внешнего мира в знакомые нам образы, вернее, в те образы, которые мы способны воспринять. То же самое делает декодер в телевизоре. Преобразует сигнал в картинку. Мы все, похоже, смотрим один и тот же фильм, но телевизоры у всех разные, качество сигнала тоже, поэтому каждый видит по-своему.

Вот взять, например, музыку. Один человек слышит в ней голос мироздания, а другой – кошачий концерт. А третий вообще ничего не слышит, он глухой от рождения. Для него музыки не существует вовсе. Интересно, а как глухонемым объясняют, что такое музыка? В субтитрах к фильмам часто пишут – звучит музыка. Как это можно объяснить?

Один видит стакан наполовину полным, дрогой – наполовину пустым. Каждый из нас живет в своем фильме, где играет главную роль, а все остальные – роли второго плана или массовку. Декорации мы строим тоже разные, зависит от размаха крыльев нашей фантазии.

Сон Алены Валентиновны

Под утро мне приснилась бездна.

Когда смотришь на звездное небо, ты видишь некую субстанцию, некую материю с мерцающими звездами. Облака, тени, легкое движение и влажность воздуха настолько осязаемы, что не дают усомниться в наполненности пространства. И ночь кажется доброй и чудесной. Но звезды в моем сне неожиданно погасли, движение воздуха прекратилось, и передо мной появился портал – два резных деревянных столба, похожие ставили североамериканские индейцы, я видела в этнографическом музее. И за этим порталом – ничто. Не небо, не воздух, а именно ничто. Черная дыра. Альтернатива всему, что мы знаем. И это было жуткое ощущение. Я проснулась. Сердце бешено стучало. За окном ярко светила луна. И звезды были на своем месте. Я уснула снова. На этот раз меня преследовали, я убегала, пытаясь скрыться, затеряться среди людей. Оказалась в коридоре больницы. Чтобы замаскироваться, подошла к доктору, молодому мужчине в белом халате, и говорю:

– Доктор, у меня вот на щеке две красные черточки, посмотрите, что это?

– А это печать смерти, ты умрешь скоро, – ответил доктор.

Я резко проснулась, уже наяву возмущенно договаривая фразу:

– Ну ни фига себе! Разве можно так вот преподносить эту информацию живым людям! Никакого чувства такта!

Целый день проходила под впечатлением, прислушиваясь к себе. Скорее всего это такие милые медицинские шутки. Эх, не нужно было на ночь пить шампанское и закусывать толмой!

Так это реально или нет? Разве мы не испытываем физиологические ощущения во сне? Видим цвет, чувствуем вкус, тепло или холод, нам бывает очень страшно или, наоборот, весело, однажды я проснулась от собственного хохота, мы даже можем во сне испытать оргазм! Разве ценность этой жизни меньше той, которую мы называем реальностью? Да, мы часто не запоминаем сны, но ведь и некоторые события в реальной жизни мы забываем, как будто они никогда не происходили. С нами происходило только то, что осталось в нашей памяти.

Мы даже способны испытать те чувства, которых нет в так называемой реальной жизни. Вы летали во сне? В детстве это происходит очень часто. О, как же прекрасно это чувство свободы и легкости! Сон практически один и тот же – я подпрыгиваю и начинаю махать руками. Как жирная домашняя утка, я не могу оторваться от земли. Но, что удивительно, не оставляю своего намерения. Затем количество переходит в качество, и я взлетаю. Сначала тяжело, неуклюже, но потом все легче и легче. Я задыхаюсь от восторга и плыву в воздухе, как дирижабль.

– Люди! Посмотрите, как я могу!

Я спускаюсь на землю и оглядываюсь в поиске зрителей. Но стоит хоть кому-либо появиться, я с позором опять превращаюсь в жирную утку и уже не могу взлететь.

– Постойте, я умею, честно! – отчаянно кричу я, но зрители уходят.

И тогда я взлетаю снова. Ну что ты будешь делать!

Немного похожее чувство, правда, с изрядной долей страха, можно испытать, если прыгнуть с парашютом. Но летала-то я до того, как прыгнула. И никакого страха не испытывала. Все происходит в нашей голове. Странно, что с возрастом умение летать пропадает. Мне уже очень редко снится, что я летаю, и происходит это теперь почему-то с помощью каких-то приспособлений, кресла, например, или маленького самолетика. И уже не получается летать высоко. Как в анекдоте про прапорщика и летающих крокодилов – «так низэнько, низэнько»!

Получается, что мы сами создаем свою реальность. Некоторые живут в фильме про войну, где мы выступаем в роли массовки. Транслируют параноидальные идеи, которые засоряют сознание такого большого количества людей, что фильм превращается в реальность. Страшный сериал, который может идти несколько лет.

Животные видят мир совсем иначе. То, что мы воспринимаем как кромешную темноту, для летучих мышей, например, целый мир, наполненный тем, что мы даже не в состоянии представить. А собаки? Сколько информации дают им запахи? Но цвета они видят совсем по-другому. Море для них не синее. Их мир очень сильно отличается от нашего. Дельфины, пчелы? А как нас воспринимают муравьи? Как мерзко пахнущую, движущуюся гору? Вот посмотрите на себя их глазами! Что вы увидите?

Так вот, душа – это не сознание, это то, что я называю «Сверх-я». Это энергия, из которой и состоит все вокруг. Это частица мирового разума, она же и есть мировой разум. Она не имеет имени, возраста и национальности. Ты коннектишься с ней при рождении и отсоединяешься в момент смерти. Она вечна. И ты вечен в ней. Я – не религиозный человек. Любая религия подразумевает разделение людей на тех, кто ее придерживается, и на тех, кто не прав. Поэтому я пытаюсь познать мир самостоятельно. И это чертовски интересное занятие.

Ты случайно не знаешь, почему люди, когда встречаются, говорят о всякой ерунде? Сплетничают, хвастаются, жалуются на правительство, мужей, жен и детей, на болезни и начальство, на холод, жару и скуку? Почему теперь совсем не принято, если ты не ученый или не политик, вести дискуссию на тему мироздания просто ради удовольствия, как шахматную партию. Или партию в теннис. Подаешь аргумент, подкручивая его небанальными сравнениями, оппонент красиво отбивает подачу неизвестным фактом, твоя мысль от неожиданности ныряет в глубину и, словно покрытую водорослями античную амфору, извлекает из памяти цитату великого философа. Какое колоссальное удовольствие можно испытать, глядя в удивленные глаза своего визави! Или, наоборот, смеясь, сдаться на милость победителя, с удовольствием признавая мощь его интеллекта и чувство юмора! Это ведь похоже на флирт, где нет цели выйти замуж или разрушить семью, а есть просто удовольствие от обмена флюидами, которые раскрашивают день яркими красками. Похоже, мы совсем разучились вести дискуссии и флиртовать, потому что грань эта гораздо тоньше, чем спор и съем. Потому, что это процесс, а не результат.

И я собираюсь насладиться процессом.

Эй! Вы еще здесь? Не уснули? Так вот, через это «Сверх-я» мы подключаемся к Мировому Разуму, и кто-то видит таблицу, в которой химические элементы выстраиваются в периодическую систему, а кто-то слышит и записывает кантаты и фуги.

Может, это и есть то, что называют вдохновением, ты не знаешь, откуда это берется, у тебя в голове или откуда-то извне. Ты быстро записываешь только что родившиеся мысли, облекая их в слова, и понимаешь, что, возможно, ухватил какую-то информацию из концентрата бытия, и она тебе дается в той форме, которую ты способен переварить. Может, все песни и стихи – это закодированные послания? Почему Пушкин писал, как дышал? Почему, когда звучит музыка Баха, я чувствую себя инструментом, который настраивает пожилой настройщик в камзоле и длинном парике, в белых чулках, обтягивающих все еще мясистые икры, и в туфлях с большими золотыми пряжками, из-под которых выпирает искривленная подагрическая косточка. Вот он слегка ударяет деревянной палочкой по моим душевным струнам, берет специальный ключ и подтягивает колок. Струна сначала как будто ноет, никак не может стать на место, растянуться до состояния гибкого ивового прутика или, наоборот, выпрямиться, подтянуться, как мы выпрямляем спину от радости, что наши унижения и горести закончились. Но старик знает свое дело, спокойно сдувает с деки пыль разочарований, еще подкручивает, и струна, наконец, ухватывает нужную частоту и начинает звучать чисто и звонко, как ручеек.

Ведь жизнь – это процесс, результат которой – смерть.

Когда в голове сумбур – я сажусь за свое старое белорусское пианино, которое помогло мне пустить корни в Москве, и начинаю в миллионный раз играть прелюдию до минор, ХТК, 1-й том. Оттачивать технику, постепенно вживляя свое тело и сознание в структуру музыки. Она совершенна по мысли и по форме. Это камертон. Камертон гармонии. Ты его слышишь и постепенно успокаиваешься, начинаешь резонировать с космосом, с богом, с гением, который тебя, глупую и суетливую, берет под свое крыло и говорит: «Займись делом, дорогуша, вот позанимайся пару часов и поймешь, что тебе нужно».

Я так и делаю. Прелюдия играется в очень быстром темпе, там суетиться вообще не получится – не сыграешь. Ни одного лишнего движения ни пальцев, ни кисти, все должно быть ювелирно выверено, как движения канатоходца. Я воспринимаю занятия на инструменте как медитацию. Не нужно сосредотачиваться на своем пупке. Можно сосредоточиться на музыкальной фразе. Очистить сознание, убрать все мысли и попытаться все, что чувствуешь, поместить в музыку. В свои ленивые и неловкие пальцы. Играть один и тот же пассаж, покуда не уйдет косноязычие и не польется чистая и прекрасная музыкальная речь. И несмотря на быстрый темп, она не будет суетливой, не будет ничего лишнего. Все просто. Но понимание, что лишнее, а что нет, приходит зачастую гораздо позже, чем это необходимо. Великие таланты имеют это знание при рождении, остальным приходится долго шлифовать мастерство.

В моей душе есть разные струны, басовые звучат основательно, это фундамент – здоровье, печень там, селезенка, сердце, наконец. Вы не замечали, с каким низким звуком оно бьется?

Если ненадолго задержать дыхание и опустить голову, можно неожиданно для себя заметить, как под левой грудью, еле заметно, ритмично вздрагивает тоненькая и мягкая, как щенячье брюшко, пестрая штапельная ткань, из которой сшит незамысловатый сарафанчик на тонких бретельках. Низкие частоты способны пройти даже через грудную клетку.

Горячая кровь тоже шумит низко, словно кипящая лава, бурлит, струится по сосудам – ей нельзя останавливаться, а то застынет и закупорит все на свете.

Если в котел нашей головы перестать подкидывать топливо в виде новых идей, препятствий и интересов, если не ждать с нетерпением каждого следующего дня – кровь уже не бурлит, а медленно и незаметно остывает, начиная откладывать холестериновые бляшки, кальций и негатив.

Слушай, если ты все это еще читаешь, значит, возможно, чувствуешь приблизительно то же самое.

Мы с тобой одной крови.

Ты и я.


home | my bookshelf | | Счастье без правил |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу