Книга: Костер в ночи. Мой брат Майкл. Башня из слоновой кости (сборник)



Костер в ночи. Мой брат Майкл. Башня из слоновой кости (сборник)

Мэри Стюарт

Костер в ночи; Мой брат Майкл; Башня из слоновой кости (сборник)

Mary Stewart

WILDFIRE AT MIDNIGHT

Copyright © 1956 by Mary Stewart

MY BROTHER MICHAEL

Copyright © 1959 by Mary Stewart

STORMY PETREL

Copyright © 1991 by Mary Stewart

All rights reserved

© Т. Жданова, перевод, 2018

© Т. Жданова, М. Жданова, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

***

Писательская судьба Мэри Стюарт сложилась счастливо. Она мечтала писать книги — и они завоевали сердца миллионов читателей, получив при этом высокую оценку критиков, особо отмечавших мастерство в жанре авантюрного романа. Ей, как никому другому, удалось объединить в сюжете лирическую тему, детективные ноты и поистине кинематографический саспиенс.

Первые шаги в литературе Мэри Стюарт сделала именно как автор авантюрных романов и продолжала писать их, несмотря на огромный успех более поздней исторической серии о короле Артуре, в которой был переосмыслен один из главных мифов западноевропейской цивилизации.

Романы Стюарт переводились на многие языки и до сих пор продолжают покорять читающую публику всех стан мира. В 1961 году Ассоциация детективных писателей Великобритании наградила Мэри Стюарт премией «Серебряный кинжал», а в 1968-м она стала членом Королевского общества искусств.

***

Само волшебство и очарование.

New York Times


Мало кто сравнится с Мэри Стюарт — от ее книг и в самом деле не оторваться.

The Daily Telegraph

Костер в ночи

Он, как костер, пылающий в ночи,

Так разъярился,

Что сам себя в порыве уничтожит.

Что ж, последим.

Сирил Тернер. Трагедия мстителя
Костер в ночи. Мой брат Майкл. Башня из слоновой кости (сборник)

Глава 1

Туманный остров

Начну с того, что родители назвали меня Джанеттой. Нелепое имя, по-моему. Само по себе оно звучит неплохо, но имя такого рода ассоциируется со сладострастными и пышными дамами слегка непристойных картин Тициана. И хотя надо признать, что я действительно обладаю внешностью, которая заинтересовала бы этого венецианского художника, по характеру я — типичное порождение семьи английского сельского священника. Более непохожей на порочных Венер среднего периода Тициана, чем я, трудно даже вообразить. Но все-таки я должна быть справедлива к своим родителям и потому признаюсь сразу: порочность в нашем роду присутствовала — по счастью, разумеется, в прошлом, и тем не менее. А моя мама обладает настолько нежной, чувствительной и художественной натурой, что не увидела ничего предосудительного в том, чтобы назвать свою рыженькую дочь в честь Лисицы Венеры, очаровательной рыжеволосой Джанетты Фокс, известной в былые времена красавицы и грозы Лондона. В те дни титул красавицы писали с заглавной буквы, ибо полагали, что красота — это капитал.

Прелестная Джанетта была никем и ничем; мать ее, кажется наполовину итальянка, если и знала, кто является отцом Джанетты, в этом так и не призналась. Джанетта просто возникла весной 1858 года — Венера, появившаяся на свет из грязной пены викторианского Уайтчепела[1], — и завоевала Лондон на шесть лет.

Ей только-только исполнилось семнадцать. К двадцати годам она успела послужить моделью каждому значительному художнику (воздержался лишь Ландсир, анималист) — ее изображали в каких только возможно аллегорических позах, — а также, если верить свидетельству того же Ландсира, она по очереди побывала любовницей каждого из них.

В 1861 году за свои особые добродетели Джанетта получила заслуженную награду — вышла замуж за баронета. Ему удалось удержать ее достаточно надолго, чтобы она успела произвести на свет двоих детей. Потом она бросила баронета ради очень «современного» художника французской школы, специализировавшегося на обнаженной натуре. Сына и дочь она оставила опозоренному сэру Чарльзу. Первому из вышеупомянутых и предстояло стать моим дедом по материнской линии.

Итак, моя милая, непосредственная, артистичная мама, любившая проводить время в нашем домике в Котсуолде за лепкой горшочков и вазочек и обжигом их в печи в саду, назвала меня в честь беспутной (и знаменитой) прабабушки, не задумываясь о том, каковы будут для меня последствия этого, когда в 1945 году я в свою очередь отправлюсь завоевывать Лондон.

Мне было девятнадцать, еще полгода назад я ходила в школу и вот теперь, окончив курсы манекенщиц в Вест-Энде, начала головокружительную карьеру, приступив к работе в доме моделей. Я снимала с подругой двухкомнатную квартиру, у меня были крошечный счет в банке (подарок от папы), два самодельных горшочка и пепельница (подарок от мамы) и ежедневник (подарок от брата Луция). Чувствовала я себя на верху блаженства.

И когда я продолжала находиться на верху блаженства, галерея Морелли приобрела картину Золлнера «Леди Зеленые Рукава» и Марко Морелли — тот самый Марко Морелли — задумал произвести ею сенсацию. Возможно, вы помните, какая была шумиха?

Кажется, идея Морелли состояла в том, чтобы устроить что-то вроде возврата к искусству после аскетизма и лишений войны. Для реализации такой идеи эта картина подходила более всего. «Леди Зеленые Рукава» была ярким воплощением необузданного, бравурного стиля Золлнера 1860-х годов. На портрете была изображена в полный рост ослепительная дама с томным взором, в центре холста переливались и мерцали яркие драгоценности, перья и расшитый шелк; сомневаюсь, чтобы кто-либо другой смог так чудесно передать цвет и блеск зеленой камчатной ткани рукавов. Как противоядие аскетизму картина действительно производила эффект. Но даже буйство золлнеровского переливчатого зеленого цвета было не в состоянии затмить торжествующей полноты чувства жизни натурщицы или превзойти пламя ее пылающих волос. Это был последний портрет Джанетты Фокс в полном облачении, и своей внешностью она воспользовалась наилучшим образом.

Этим же воспользовались и Морелли и его двоюродный брат Хьюго Монтефиор, модельер, у которого я как раз и работала. Таким образом, ничто не могло помешать замыслу, состоявшему в том, что Монтефиор воссоздаст платье с чудесными зелеными рукавами, а я представлю его на демонстрации картины, что вызовет сенсацию в нужных кругах и тем самым принесет удачу кузенам. И вероятно, мне тоже, хотя, честно говоря, вся ценность этой идеи до меня не дошла, когда Хьюго ее выложил. Я была просто польщена, смущена и сильно взволнована.

Итак, я появилась на вернисаже в платье с зелеными рукавами, и Морелли произвел сенсацию, а я впала в страшную панику при виде светской толпы, и когда дошла очередь до меня, я заговорила таким натянутым и вялым голосом, что мое выступление поставило точку в скучном ненадежном фарсе.

Должно быть, я выглядела бледной копией надменного, поглощенного земными заботами существа, изображенного на холсте, висевшем у меня за спиной, потому что именно такой и воспринял меня Николас Друри, когда, протолкнувшись сквозь толпу, ему удалось наконец мне представиться. Я, разумеется, слышала о нем, и это совершенно не прибавило мне уверенности в себе: в свои двадцать девять лет он имел в активе славу автора трех изумительных книг и репутацию человека с ехидным языком. Я же чувствовала себя так неловко, что стала нести несусветную чушь, а под его насмешливым взглядом и вовсе залепетала как ребенок, что он, слава тебе господи, принял за кокетство.

Через три месяца мы поженились.

Не стану задерживаться на трех последующих годах.

Я, само собой разумеется, была страстно, безумно, безоглядно в него влюблена — глупая девчонка, ослепленная блеском звезды, брошенная в жизнь незнакомую и порой страшную. А Николас, как вскоре стало ясно, сам чувствовал себя не в своей стихии. Он-то надеялся жениться на современной Джанетте Фокс, достаточно искушенной молодой женщине, свободно чувствующей себя в постоянно изменчивом обществе, к которому он привык, а в результате он получил всего лишь Джанетту Брук, недавнюю школьницу, чье умение вести себя с достоинством оказалось техникой, приобретенной в салонах Монтефиора и на фабрике манекенщиц Мэйфейра.

Причиной нашей маленькой трагедии послужило не то, что мы неправильно распределили роли; любовь умеет наводить мосты, и поначалу казалось, что чувство, которое мы испытывали друг к другу, в состоянии заполнить брешь. Николас, так же как и я, старался изо всех сил. Теперь-то я понимаю, что если я и стала более искушенной и мудрой, то Николасу стоило огромных трудов научиться снова быть нежным. Но уже было поздно; собственно говоря, было поздно уже тогда, когда мы познакомились.

Для нас распалась связь времен, брешь была чересчур широка — не десятилетняя разница в возрасте, но дистанция в тысячу лет из-за мировой войны, во время которой я была подростком и которая лишь слегка отразилась на моей жизни. Для Николаса же война все еще продолжалась мучительным кошмаром, она оставила в его сознании шрамы, которые тогда только-только затянулись. Разве могла я, девятнадцатилетняя девчонка, постичь те нервные стрессы, которые преследовали Николаса? И разве он способен был угадать, что под сомнительной маской самоуверенности я скрывала губительные микробы нерешительности и страха?

Какими бы ни были причины, разрыв произошел очень скоро. Через два года наша совместная жизнь почти потерпела крах. Когда Николас путешествовал — а путешествовал он нередко в поисках материала для своих книг, — он все чаще и чаще находил причины не брать меня с собой, и когда в конце концов я обнаружила, что путешествует он не один, я не удивилась, но очень обиделась и оскорбилась и — ведь я все же рыжая! — высказала все, что накипело.

Если бы я хотела удержать Николаса, мне следовало бы попридержать язык. Я не могла соперничать с ним на поле битвы, где любовь становится слабостью и против грубого и безответственного цинизма можно бороться лишь гордостью. Он побеждал легко и порой даже не понимал, как жестоко…

В 1949 году мы развелись. Ради моей мамы, столь приверженной к англиканской высокой церкви, я оставила фамилию Николаса и до сих пор ношу обручальное кольцо.

Через некоторое время я даже вернулась в Лондон к Хьюго Монтефиору, который отнесся ко мне как ангел: замучил меня работой и ни разу не упомянул о Николасе. О нем вспоминала лишь мама, которая от случая к случаю осведомлялась о нем в письмах и дважды даже поинтересовалась, не думаем ли мы воссоединиться… Примерно через год меня это стало смешить, кроме тех случаев, когда я чувствовала себя настолько измотанной и усталой, что неизменное постоянство моей мамы и прихода Тенч-Аббас казались мне невыносимыми.

Итак, в середине мая 1953 года, когда люди за несколько недель начали стекаться в Лондон на коронацию и город оказался забит таким количеством народа, что можно было задохнуться, как-то утром Хьюго Монтефиор окинул меня долгим взглядом, потом оглядел меня снова и в ту же секунду приказал мне взять отпуск на две недели.

Я позвонила в Тенч-Аббас, трубку взяла мама.

— Отпуск? — переспросила она. — В начале июня? Прекрасно, дорогая. Вы приедете к нам или Николас полагает, что здесь скучновато?

— Мама, я…

— Ну да, телевизора у нас нет, — гордо сообщила мама, — но мы можем прослушать всю церемонию по радио.

Я мельком взглянула на окна салона Монтефиора, из которых, как с трибуны, открывался вид на Риджент-стрит.

— Это было бы чудесно, — ответила я. — Но, мама, милая, ты не станешь возражать, если я ненадолго съезжу куда-нибудь еще? Куда-нибудь подальше от всего… ну, понимаешь, где только горы, вода и птицы. Я подумывала об Озерном крае.

— Это недалеко, — с готовностью согласилась мама. — Скай.

Зная свою маму, я на секунду подумала, что она советует небеса[2] как наиболее подходящее место отдыха. Но потом она добавила:

— Твой отец говорил о нем на пикнике у Данхиллов. Понимаешь, целый день шел дождь, и пришлось сидеть в доме — ты же знаешь, дорогая, какой всегда идет дождь на пикниках у Данхиллов? Это так похоже на Мэйзи Данхилл. Однажды они были там две недели, так дождь шел каждый день!

— А… — осенило меня. — Скай.

— И там нет телевизора, — заключила мама.

— Да, как раз то, что мне необходимо, — серьезно согласилась я. — А миссис Д. дала тебе адрес?

— Гудки, — заволновалась мама. — Не может быть, чтобы мы говорили уже три минуты, они же знают, как меня расстраивают эти гудки. Так о чем мы… Ах да, Данхиллы… Знаешь, дорогая, они купили новый автомобиль, огромнейший, называется то ли «шакал», то ли «егерь», то ли как-то там еще и…

— «Ягуар», мама. Ты хотела дать мне адрес гостиницы, где останавливались Данхиллы.

— Ах да. Знаешь, полковник Данхилл никогда не ездит больше тридцати пяти миль в час, и твой отец говорит… Что, дорогой?

Я услышала, как папа что-то ей бормочет. Потом она продолжила:

— У твоего отца есть адрес, дорогая. Я точно не знаю, как… ага, вот он. Отель «Камас-Фхионнаридх»…

— Какой отель, мама?

— Камас… я продиктую по буквам. — Она продиктовала. — Я не уверена… не помню… но, должно быть, так. Что, дорогой?

Она снова заговорила с отцом, отвернувшись от трубки, а я с тревогой слушала гудки, из-за которых очаровательная мамина рассеянная речь каждый раз сменялась бессвязной скороговоркой.

— Твой отец говорит, что это на гэльском и произносится как «Камасунари», и он находится на краю света, так что поезжай, дорогая, и наслаждайся птицами и… э… водой… или чем ты там хочешь.

Я сидела со стиснутой в руке трубкой над рокотом Риджент-стрит. Перед моими глазами вставали холодные, далекие, мокрые от дождя горы.

— А знаешь, — медленно произнесла я, — пожалуй, я поеду.

— Значит, договорились, — успокоилась мама. — Похоже, это именно то, что тебе необходимо, дорогая. Как кстати оказался этот адрес! Словно специально.

Мне приятно думать, что мама никогда не будет в состоянии оценить всю иронию своей последней реплики.


Так и получилось, что во второй половине дня в субботу, 30 мая 1953 года я оказалась на последнем отрезке пути в Камас-Фхионнаридх на острове Скай.

Как я обнаружила, мама оказалась права, когда говорила о крае света. Последний отрезок пути предстояло проплыть на лодке. От Стратэйрда до Камас-Фхионнаридх шла по суше неровная проселочная дорога, которую единственный местный автобус преодолеть был не в состоянии. Тот же автобус довез меня до Элгола на восточном берегу озера Лох-Скавайг и вывалил кое-как меня и мой багаж на берег.

Вскоре лодочник чуть вежливее запихал меня в лодку и двинулся в путь со мной, моими чемоданами и еще одним пассажиром по сверкающему морскому заливу к бухте Камасунари.

Более спокойного места я еще не встречала. Морской залив — часть Атлантического океана — был огромным, и среди напоминавших полумесяц гор он покоился словно в люльке. У одного конца полумесяца находилась рыбацкая деревня Элгол, примыкавшая к вересковым холмам; у другого отвесно к морю возвышалась зубчатая стена гор, фиолетовых на фоне освещенного закатом неба. Горы Куллин, исполины острова Туманов.

И в окружении гор переливалась спокойная вода, наподобие сияющего щита, в котором отражались синева и золото великолепных гор и неба. Тонкая мерцающая линия, блестящая как клинок, дрожала между миром реальности и миром воды.

Лодка медленно продвигалась вперед вдоль берега залива, сонно мурлыкал мотор. Вода шепталась и мягко плескалась о борт. Соленая зыбь качала и кружила черные, красно-розовые и оливково-зеленые водоросли, запах моря был резким и возбуждающим. Мимо скользил берег. Рядом с нами на каменистых и покрытых вереском выступах проплывали кудрявые березы, лодка разрезала шелковую воду, переливавшуюся цветами меди и индиго.

Наконец впереди, посередине полумесяца гор, появился изгиб бухты. Прорезая холмы, тянулась к берегу зеленая долина. Насколько мне было известно, выше долины находилось озеро — там, где теснились горы и питали водой глубокую и узкую чашу. Из озера брала начало река, мне был виден ее блеск. Белое здание, еле различимое на расстоянии, стояло в дымке берез, от которых шли, разветвляясь, навстречу морю мерцающие отмели.

Лодка толчками продвигалась вперед. Теперь мне был виден дым, тянувшийся из труб гостиницы, — словно тонкий рисунок карандашом на фоне темной синевы гор. Как только солнце скользнуло ниже, блеск воды померк и гигантская тень Куллина перешагнула маленькую долину. А одна гордая скала, пробиваясь сквозь солнечный свет, отбросила диагональную тень, закрыв полбухты.

— Гарсвен, — сказал пассажир возле моего локтя.

Я подскочила. Я была настолько поглощена открывшимся зрелищем, что меня охватило сильное чувство одиночества, вызванное величием гор, и я забыла, что я здесь не одна.

— Прошу прощения?

Он улыбнулся.

Я увидела, что это человек лет тридцати, приятной наружности, с необычными темно-золотистыми волосами и синими глазами. Он был высоким и худым, но казался сильным и крепким, и у него было загорелое лицо, как у человека, который большую часть времени проводит на воздухе.

На нем было старомодное длинное пальто, из-под которого виднелся когда-то очень хороший костюм из твида.



— Вы, очевидно, здесь впервые, — заключил он.

— Да. Здесь так… впечатляюще, вы согласны?

Он засмеялся:

— Бесспорно. Я знаю эти края как свои пять пальцев, но все равно у меня каждый раз захватывает дух при виде их.

— Их?

— Куиллин.

Он произнес это слово, по-видимому, на местном диалекте. Его взгляд был устремлен куда-то мимо меня, и я посмотрела в том же направлении.

— Гарсвен, — повторил он. — Вон та вершина, на том конце, который спускается прямо в море под совершенно немыслимым углом. — Он протянул руку над моим плечом, показывая на гору. — А там Сгурр-нан-Эаг; а та, закрывающая солнце, — Острый пик, Сгурр-Биорах.

— Вы хотите сказать, Сгурр-Аласдаир, — неожиданно вмешался лодочник.

Это был крепкий уроженец Ская с темным квадратным лицом и мелодичным голосом островитянина. Он небрежно правил лодкой и время от времени сплевывал в подветренную сторону.

— Сгурр-Аласдаир, — повторил он.

Светловолосый мужчина усмехнулся и произнес на гэльском несколько слов, вызвавших на лице лодочника ответную ухмылку. Затем он сказал мне:

— Мурдо, конечно, прав. На картах гора зовется Аласдаир, она была переименована в честь какого-то альпиниста или еще кого-то, но мне больше нравятся старые названия. Сгурр-Биорах, а рядом с ней Сгурр-Деарг, Красный пик. — Его указующий перст повернулся в сторону высокой остроконечной скалы, черной на фоне заката. — Сгурр-нан-Гиллеан. — Он опустил руку, улыбнулся, слегка извиняясь (так британцы сожалеют о том, что выдали свои чувства), и весело произнес: — Лучше условий для встречи с ними впервые и не придумаешь. Закат и вечерняя звезда — все как в цветном кино.

— Вы, должно быть, скалолаз, — сказала я.

— Альпинист? Да, вроде этого.

— Мистер Грант в горах дока, — добавил Мурдо.

Грант достал сигареты, угостил меня и Мурдо и, выбросив обгорелую спичку в воду, спросил меня:

— Вы надолго приехали?

— На неделю или дней на десять. Зависит от погоды. Если будет такая же, то меня ждет рай.

— Не будет, — уверенно ответил он. — А ты как считаешь, Мурдо?

Лодочник с сомнением посмотрел на юго-запад, где длинная и сияющая полоса Атлантики сливалась с ярко-синим небом. Ткнув туда пальцем, он буркнул:

— Дождь.

— О господи!

Меня охватило смятение. Теперь, когда я уже приехала, залитый золотом горизонт казался мне более привлекательным, чем мокрые от дождя горы моей мечты.

— Ничего, — бодро произнес мистер Грант, — зато рыбалка будет отличной.

Должно быть, я выглядела озадаченной, так как он добавил:

— Вы, конечно, ловите рыбу?

— Ах нет! — К моему собственному удивлению, голос у меня звучал виновато. — Но я… научусь.

Грант оживился:

— Значит, ходите по горам?

— Нет… — Внезапно я остро ощутила себя городской дамочкой, случайно попавшей сюда. — Вообще-то, я приехала… э… отдохнуть в тиши.

Грант перевел взгляд на мой багаж.

— Из Лондона? — хмыкнул он. — Что ж, если вы решили удрать подальше от толпы, то правильно выбрали место. У вас не будет соседей поблизости, за исключением Черного Куллина, а ближайшая к вам гора…

Он неожиданно замолчал.

— Ближайшая? — Я взглянула на гостиницу, которая стала еще ближе; одиноко стоящая в зеленой долине, она казалась карликом, над которым нависла с востока гигантская гора. — Эта гора? Она тоже одна из них? Вы не упоминали ее. Как она называется?

Грант явно колебался.

— Блейвен.

Лодочник вынул сигарету изо рта и сплюнул в воду.

— Бла-вен, — повторил он нежным голосом, свойственным горцам. — Мм… мм…

— Голубая гора… — пояснил Грант почти отсутствующим голосом.

Потом он швырнул сигарету в воду и неожиданно поинтересовался:

— Что, Лондон и впрямь так набит народом?

— Да. В нем всегда много народу, и его постоянно будоражит. Теперь же он походит на огромный котел, в котором медленно закипает вода.

Мурдо ловко повернул лодку к устью реки.

— Лондон? — В его голосе звучала простодушная нотка восторга. — Вы что, не захотели остаться на коронацию, миссис?

— Я хотела. Но я… я слегка перетрудилась, поэтому решила, что лучше отдохнуть.

— А почему вы решили приехать именно сюда? — спросил Грант.

Он продолжал смотреть на Голубую гору.

— На Скай? Не знаю… Все со временем хотят побывать на Скае, разве не так? А я желала полностью сменить обстановку. Буду гулять по горам.

— Одна?

В интонации Мурдо прозвучало что-то такое, что заставило меня внимательно посмотреть на него.

— Ну да, — удивленно произнесла я.

Он быстро переглянулся с Грантом, а потом отвернулся и стал следить за надвигающейся пристанью. Я засмеялась:

— Я не заблужусь. Далеко ходить не стану. Не забывайте, я все же городская пташка. Скорее всего, буду гулять вокруг озера или по ближним склонам… Блейвена, правильно? Там со мной вряд ли что-нибудь приключится! — Я повернулась к мистеру Гранту. — Неужели Мурдо думает, что я заплутаю в тумане или убегу с водяным?

Тут я замолчала, встретив его взгляд.

Грант смотрел на меня с каким-то неопределенным выражением, скорее даже лишь намеком на выражение, но я запнулась, ощутив необъяснимую тревогу.

Синие глаза опустились.

— Наверное, Мурдо имеет в виду…

Но Мурдо заглушил мотор, и внезапно наступившая тишина произвела эффект, подобный взрыву.

— Лондон… — задумчиво произнес Мурдо, глядя куда-то в нутро мотора. — Как далеко! Вы и впрямь приехали издалека…

В его голосе снова прозвучало простодушное восхищение, но у меня возникло неловкое впечатление, что он говорит первое, что пришло в голову. Более того, его простодушие горца было несколько преувеличенным, и я сделала вывод, что он ведет себя неестественно.

— Говорят, красивый город. Вестминстерское аббатство, площадь Пиккадилли, зоопарк. Я видел на открытках…

— Мурдо, — с подозрением спросила я после того, как лодка, глухо стукнувшись о пристань, была закреплена. — А когда вы сами в последний раз были в Лондоне?

Протянув мне руку, чтобы помочь выйти из лодки, он взглянул на меня ясным взглядом.

— Восемь лет назад, миссис, — ответил он своим мелодичным голосом, — на обратном пути из Бирмы и других восточных стран…

Человек по имени Грант поднял мои чемоданы и зашагал по тропинке к гостинице. Следуя за ним, я чувствовала, как Мурдо пристально смотрит нам в спину. Потом он вернулся к лодке.

Что означала сия простодушная интонация обитателя Ская? Что-то вроде дымовой завесы? Но что ему скрывать? Почему он так встревожился, что поспешил сменить тему разговора?

Тропинка обогнула гостиницу и привела к парадной двери, выходившей в долину. Следуя за своим проводником, я снова бросила невольный взгляд на притягательную одинокую громаду на востоке, нависшую над равниной, словно хищная птица.

Блейвен? Голубая гора? Повернувшись к ней спиной, я вошла в гостиницу.

Глава 2

Горы вдали

Прошел час. Я умылась, вычесала железнодорожный дым из волос и переоделась. Сидя в гостиной отеля, я наслаждалась временным уединением, пока остальные отдыхающие не собрались на обед. Я потягивала превосходный херес, мои ноги согревал огонь уютного камина, а с трех сторон гостиной высились горы, вид которых доставлял мне удовольствие. Мне было хорошо.

Хлопнула дверь веранды, и в ту же минуту сквозь стеклянные двери гостиной я увидела двух женщин, идущих через холл к лестнице. Одна из них была примерно моего возраста, невысокого роста, плотного сложения, с прямыми темными волосами, подстриженными по-мужски, в одежде альпиниста — широкие брюки, ботинки и толстый свитер, — которая подчеркивала ее мужеподобный облик. Другая — девушка лет двадцати, очень юная, краснощекая, черноволосая. Мне подумалось, что у нее довольно несчастный вид, а ее плечи под рюкзаком были так напряжены, словно она очень устала. Парочка проковыляла вверх по лестнице и скрылась за углом.

Примерно через минуту вслед за ними появилась пожилая пара, оба высокие, тощие, слегка сутулые, со спокойными благовоспитанными лицами и в весьма потрепанных шляпах. Они торжественно пронесли вверх по лестнице пустую корзину для рыбы, и тут же по их пятам с трудом протащилась еще одна женщина, глубоко засунувшая руки в карманы пальто. Я не разглядела ее лица, но поникшие плечи и безжизненная походка поведали о судьбе, полной разочарований и усталости.

Зевнув, я вытянула ноги к огню и глотнула еще хереса. Лениво перелистала страницы старого светского еженедельника, лежащего у моего локтя. С глянцевых страниц, выхваченные безжалостной вспышкой, смотрели привычные лица, застигнутые на охотничьих ужинах и благотворительных балах… красивые лошади, некрасивые женщины, разодетые мужчины… Лондонский телефонный справочник был бы куда интереснее. Мне попалась моя фотография, достаточно ординарная: я позировала на фоне камина работы Адама в вечернем платье — наиболее вдохновенном творении Хьюго Монтефиора… Прелестное платье, я хорошо его помню. А вот страницы, посвященные театральной хронике: Алек Гиннес с немыслимой бородой; Вивьен Ли, близ которой меркнут все женщины; Марша Малинг одаряет камеру знаменитой треугольной улыбкой, глядя в пустоту своими поразительными глазами…

Дверь в гостиную распахнулась и вновь закрылась со свистящим звуком. Вошла Марша Малинг, села напротив меня и позвонила в колокольчик, чтобы ей принесли выпить.

При виде ее я замигала. Ошибки быть не могло. Эти гладкие волосы цвета золотистой меди, широкие очаровательные глаза, аристократический носик и, безусловно, аристократический рот. Это была она, звезда серий романтических спектаклей, которые шли с таким успехом, что один из самых больших лондонских театров был постоянно переполнен в первые годы войны, да и поныне публика толпами стекалась туда.

Официант выполнил заказ. Марша Малинг сделала глоток, встретилась со мной взглядом и рассеянно улыбнулась. Затем улыбка сменилась внимательным взглядом.

— Простите, — прозвучал знакомый хриплый голос, — мы не встречались прежде? Мы ведь знакомы?

Я улыбнулась:

— Смело с вашей стороны заявлять такое, мисс Малинг. Полагаю, вы привыкли избегать людей, претендующих на знакомство с вами. Но нет, мы с вами раньше не встречались.

— И все же я уверена, что видела вас где-то.

Я перелистала страницы журнала кончиками ногтей.

— Возможно. Я манекенщица.

Узнавание озарило ее лицо.

— Так вот оно что! Вот откуда! Вы работаете у Монтефиора, если не ошибаюсь!

— В общем, да… но временами я работаю на стороне. Меня зовут Друри. Джанетта Друри. Как зовут вас, мне, естественно, известно. И конечно же, я была на вашем спектакле, и на предыдущем, и на том, который был до него…

— И так до сотворения мира, милочка моя. Я знаю. Но вы крайне любезны. Должно быть, вы еще ходили с косичками, когда я играла в «Диких красотках».

Я рассмеялась:

— Я рано их обрезала. Мне пришлось зарабатывать на жизнь.

— Вот как? — Марша сделала глоток джина, разглядывая меня. — Но я вспомнила, где я вас видела. Это было не на фотографии, а на зимнем шоу Ледюка в прошлом году. Я приобрела то божественное платье для коктейлей…

— Из бархата цвета топаза. Я помню его. Действительно божественное платье.

Она скорчила гримасу.

— Вероятно. Но это было ошибкой. Вам, так же как и мне, прекрасно известно, что блондинкам оно не идет.

— Когда вы его покупали, вы не были блондинкой, — не подумав, брякнула я. — Простите, — добавила я поспешно. — Я…

Но она засмеялась веселым журчащим смехом:

— Действительно. Я забыла. Мне пришлось стать шатенкой для «Мицци». Это мне не шло, к тому же «Мицци» провалилась.

Марша вытянула вперед изящные ноги и одарила меня своей знаменитой треугольной улыбкой.

— Я рада, что вы приехали. Я здесь всего три дня и уже скучаю по городу. Впервые с момента моего отъезда у меня появилась потребность подумать о таком цивилизованном предмете, как одежда. Я просто обожаю ее, а вы?

— Естественно. Но поскольку это моя работа…

— Я знаю, — сказала она. — Но здесь говорят лишь о горах да о рыбалке, а подобные занятия мне представляются невероятно скучными.

— Тогда что вы тут делаете?

Этот вопрос вырвался у меня помимо воли и прозвучал грубовато, однако Марша ответила без всякой обиды:

— Отдыхаю, милочка моя.

— А, понимаю, — произнесла я, стараясь не выказывать любопытства.

Марша Малинг подняла бровь и снова рассмеялась.

— Да нет же, — ответила она, — я и в самом деле отдыхаю, а не просто нахожусь без работы. Спектакль сошел неделю назад. Адриан объявил, что я обязательно должна прийти в себя, а я как раз прочитала божественную книгу о Скае, и вот я здесь.

— И как, соответствует Скай книге?

— Местами. Горы ужасно прелестные, и все остальное тоже, и вчера я видела оленя с очаровательнейшим олененком, но вся беда в том, что здесь совершенно невозможно передвигаться. Вы любите прогулки, долгие пешие прогулки?

— Да.

— А я не люблю. А Фергус просто-напросто отказывается водить машину по некоторым из этих дорог.

— Фергус? Значит, вы здесь со своим мужем?

Я безуспешно попыталась вспомнить, кто на сей раз является мужем Марши Малинг.

— Милочка! Я вообще не замужем в данный момент. Правда, блаженство? Ради разнообразия. — Она издала розовыми губками очаровательный смешок, и я непроизвольно улыбнулась. Ее очарование было осязаемо, словно нечто ослепительное и полное жизни, ее наиглупейшие банальные фразы и устаревшая манера преувеличивать грели душу, как и пылающий огонь в гостиной. — Нет, Фергус мой шофер.

— Марша! — Я назвала ее по имени, не успев осознать этого; по сути, с моей стороны это было данью ее очарованию. — Неужели вы привезли сюда машину с шофером? И это вы называете прийти в себя?

— Но я очень не люблю ходить пешком, — рассудительно ответила она, — да мы и не собираемся проводить здесь весь отпуск. Я как бы совершаю турне по горной Шотландии и островам. Давайте выпьем еще. Нет, я и впрямь попала в тяжелое положение. — Она протянула руку и позвонила в колокольчик. — Отчасти мы попали сюда из-за Фергуса. Он родом из этих мест. Не то чтобы его волнуют стародавние времена, просто нам показалось, что здесь может быть неплохо.

Я уставилась на нее. Не смогла удержаться.

— Какая вы… внимательная. Ваши служащие…

Она взглянула на меня. На этот раз знаменитая улыбка была определенно заимствована из очень озорного спектакля «Да, моя дорогая».

— Разве я не праведница? Но Фергус… ах да, херес, правильно? И еще одну порцию розового джина. — Сделав заказ, она повернулась ко мне. — Знаете, если бы я стала разговаривать подобным образом с каким-нибудь другим постояльцем гостиницы, он бы застыл на месте, как… как чучело.

— А кто еще отдыхает здесь?

— Так, давайте вспомним… Полковник и миссис Каудрей-Симпсон. Они скучные, но милые. Они все время ловят рыбу, и днем и ночью, и поверьте, ни разу ничего не поймали.

— Кажется, я их видела. Пожилая пара с пустой корзиной.

— Ну да, это они. Потом, если и дальше продолжать о рыбе, мистер и миссис Корриган и мистер Брейн.

— Случайно не Аластер Брейн?

— Кажется, да… — Она посмотрела на меня с любопытством. — Ваш друг?

— Знакомый. Он занимается рекламой.

— Да, он отдыхает вместе с Корриганами. И знаете, — задумчиво добавила она, — если бы я была способна найти в себе жалость к женщине, вышедшей замуж за привлекательного мужчину, такого как Хартли Корриган, то пожалела бы именно эту.

— Почему? — удивилась я.

Взгляды Марши Малинг на брак, высказанные лично, стоило выслушать.

— Рыба, — просто ответила она.

— Рыба? А, понимаю. Вы имеете в виду рыбалку?

— Совершенно верно. Он и Аластер Брейн такие же, как Каудрей-Симпсоны. Утром, днем и ночью они ловят рыбу. А она не делает ничего, совсем ничего, чтобы бороться с этим, хотя явно пребывает в ужасном состоянии, причем уже давно. Она слоняется с несчастным видом совершенно одна, засунув руки в карманы.

Я вспомнила унылую женщину, протащившуюся вверх по лестнице в кильватере Каудрей-Симпсонов.

— По-моему, я видела ее. Она действительно не похожа на счастливицу. Но я вообще сомневаюсь, — задумчиво произнесла я, — что есть на свете такая женщина, которая могла бы соперничать с рыбалкой, если мужчина по-настоящему увлечен этим занятием.

Марша Малинг поглубже уселась в кресло и произнесла:

— Вот как?

— Ладно, — ответила я. — Ну, может, только вы. Да еще Рита Хейворт. И все.

— Но она даже не пытается! — возмутилась Марша. — А он… Ну хорошо, кто там дальше?

— Я видела двух женщин… — начала я.

— Ах да, две… как это называется?.. Schwärmerinen[3], — произнесла Марша своим красивым, хорошо поставленным голосом. — Они…

— Марша, нет! Не нужно этого говорить!

Но дух обличения оказался неожиданно силен в мисс Малинг. Ее прекрасные глаза засверкали.

— Эта девочка! — воскликнула она. — Ей, наверное, еще и девятнадцати нет, а она повсюду таскается с этой невозможной усатой женщиной! Ах, дорогая, она ее наверняка запугивает!

— Если эта женщина ей не по нраву, — резонно заметила я, — зачем же она приехала с ней?

— Я же сказала. Они…

— Нет, Марша. Это явная клевета. Не забывайте, мы находимся в шотландской рыбацкой гостинице, а не на театральной вечеринке с коктейлями.



— Наверное, вы правы, — вздохнула она. — На самом деле они, кажется, работают в одной и той же школе. Малышка только-только начала преподавать, а другая ведет там ПК, или РТ, или что-то в этом роде. Я слышала, как она сама призналась.

— Призналась в чем? — изумилась я.

— Что обучает этому самому РТ или как его там. Что это такое, кстати?

— По-видимому, «мускулистые христиане»[4].

— Совершенно верно, — мрачно ответила Марша.

— Кто еще здесь отдыхает? Я познакомилась по пути из Элгола с мужчиной…

— Это, наверное, Родерик Грант. Он практически живет здесь. Высокий, привлекательный, с пышной шевелюрой?

— Он самый. С голубыми глазами.

— И с какими! — пылко воскликнула Марша. — Он определенно представляет интерес, вот только…

Она запнулась и сделала глоток джина.

Чувствуя, что неизвестный Фергус вызывает у меня все большее любопытство, я сказала равнодушным тоном:

— Судя по всему, Родерик Грант тоже рыболов.

— Что? О, они все тут рыболовы, — с горечью произнесла Марша. — Но надо признать, он занимается этим нерегулярно. Большую часть времени он гуляет или что-то в этом роде. Его никогда нет в гостинице.

— Значит, он альпинист, — сказала я с улыбкой.

— Возможно. Здесь есть еще один скалолаз, по имени Бигл.

— Роналд Бигл?

— Кажется. Еще один ваш знакомый?

— Нет. Мы с ним никогда не встречались, но я слышала о нем. Он — знаменитый альпинист.

Марша выказала некоторый интерес:

— Вот как? Да, теперь, когда вы сказали… Он действительно проводит все ночи, изучая какие-то карты, или сидит как приклеенный у радиоприемника, слушая о восхождении на Эверест.

— Тогда это точно он. Он написал книгу о Нангапарбате[5].

— Да? — произнесла Марша, поскучнев. — Так вот, он повсюду бродит с другим мужчиной, забавным коротышкой, которого зовут Хьюберт Хэй. Кажется, они приехали не вместе, но, по-моему, Хьюберт тоже писатель. Он маленький, кругленький и совершеннейшее сорбо.

— Сорбо?

— Да. Не ущипнешь.

— Понятно. Но какое странное слово! Сорбо… это по-итальянски?

Она очаровательно хмыкнула:

— О боже, ведь таким образом можно вычислить, сколько мне лет, правда? Надо за собой следить. Нет, милочка, это не по-итальянски. Когда-то давно, в тридцатые годы, когда вас еще возили в коляске, продавались твердые резиновые мячики для детей. Они назывались «сорбо-попрыгунчики».

— И вы в них играли?

— Милочка, — повторила Марша, — вы так добры… Все равно, этот коротышка — явное сорбо по характеру и по внешности и носит фантастические жилеты. Здесь есть еще один мужчина, не знаю, как его зовут, он приехал вчера вечером. Но у меня такое чувство, что он тоже писатель.

— О господи!

— Я понимаю. Настоящая плеяда талантов, да? Хотя, скорее всего, они ничего не стоят. Сорбо так наверняка. Но этот парень выглядит, словно он действительно… весь такой темный и роковой, — мечтательно произнесла Марша, а потом нахмурилась своему джину. — Только… он тоже рыбачит.

— Создается впечатление, что здесь собралась интригующая компания, — высказалась я.

— Не правда ли? — откликнулась она без особой убежденности. — Да, еще пожилая дама, которая, по-моему, является матерью Каудрей-Симпсона, она все время вяжет, милочка, причем нитками ужасных цветов. И еще три юнца с голыми коленками, они живут в палатках около реки, ходят сюда питаться и постоянно бродят с молотками, серпами и тому подобной ерундой.

— Вероятно, студенты-геологи, — догадалась я. — Однако я очень сомневаюсь насчет серпов. По-моему, из всего этого есть только один выход: вам самой следует начать ходить на рыбалку. Я, к примеру, собираюсь. Мне говорили, что это успокаивает нервы.

Марша бросила на меня взгляд, полный ужаса, смешанного с восхищением.

— Боже мой! Вы поразительный человек! Но… — Она перевела глаза на мою левую руку и кивнула. — Я должна была догадаться. Вы замужем. Наверное, он вас заставляет. Так вот, эта несчастная миссис Корриган…

— Я не замужем, — вставила я.

Она на мгновение замолчала.

— О, простите, я…

— Я разведена.

— А!.. — Почувствовав облегчение, Марша ослепительно улыбнулась мне. — Вы тоже? Дорогая, и я разведена.

— Я знаю.

— Трижды, радость моя. Ужасно утомительно, доложу я вам. Ну разве они не подонки?

— Прошу прощения?

— Мужчины, дорогая. Подонки.

— А, понимаю.

— Только не говорите, что ваш не был подонком.

— Был, — ответила я. — Совершенно точно.

— Так я и знала, — обрадовалась Марша. Я подумала, что впервые вижу, какое действие могут произвести две порции розового джина. — Как его звали?

— Николас.

— Животное, — кровожадно произнесла она. Было очевидно, что в ней снова проснулся инстинкт обличения. — Выпьем еще, Жанетта, дорогая, и расскажите мне все.

— За мой счет, — твердо сказала я и позвонила в колокольчик. — И мое имя Джанетта. Джанетта. Итальянского происхождения, как и сорбо.

— Очень мило, — согласилась она. — Откуда у вас итальянское имя?

— О, это старая история. — Я заказала напитки, радуясь возможности переменить тему. — Мою прабабушку звали Джанеттой. Она относится к типу предков, чье существование стараются спрятать в наглухо закрытом фамильном буфете, только моя прабабушка не из тех, кто позволит себя спрятать даже на секунду.

— Чем она занималась? — спросила заинтригованная Марша.

— О, она пошла обычным путем, чтобы погубить свою репутацию. Натурщица, любовница художников, потом вышла замуж за баронета и…

— Я тоже как-то раз была замужем за баронетом, — оживилась Марша. — Хотя я его бросила. А она?

— Естественно. Она убежала с молодым многообещающим художником в Париж, где сколотила изрядное состояние — не спрашивайте меня как, — а потом умерла в монастыре в прекрасном возрасте восьмидесяти семи лет.

— Да, были времена… — В голосе Марши прозвучал легкий оттенок сожаления. — Я имею в виду не монастырь, а все остальное. Как мудро иметь достойную прабабушку, особенно с состоянием и титулом.

Я засмеялась:

— Ничего не сохранилось. Мама была единственной внучкой, и Джанетта завещала все свои деньги монастырю, чтобы застраховать его от пожара, по-моему. — Я поставила пустой стакан. — Таким образом, в отличие от моей прабабушки я, чтобы заработать себе на жизнь, ношу одежду.

Сквозь стеклянные двери мне были видны спускающиеся вниз по лестнице Каудрей-Симпсоны. Через холл по направлению к столовой промчалась горничная. Снаружи, между крутыми склонами полумесяца Сгурр-на-Стри, красное небо стало цвета меди, на его ярком фоне зубчатые скалы приняли форму возвышающегося рельефа. Я увидела троих молодых людей, без сомнения геологов, идущих от реки; они прошествовали мимо окон гостиной, и через миг я услышала, как открылась и хлопнула входная дверь.

Где-то часы пробили семь.

— Есть хочется, — сказала я. — Слава богу, наступило время обеда.

Поднявшись, я подошла к окну, выходившему на восток. Напротив гостиницы простиралась вдаль широкая равнина — почти миля ровного, объеденного овцами дерна, нарушаемого лишь торфяными струйками, которые, извиваясь, тянулись к морю. Через равнину петляла узкая и неровная дорога, потом она шла вдоль береговой линии, а затем поднималась вверх через вереск и исчезала из виду. Справа бормотало море, теперь оно было цвета темного олова и тусклое, так как на него падала тень гор. Вдали слева у подножия Блейвена блеск воды отливал медью небес.

Запоздавший тетерев крикнул: «Вернись!» — и замолк. Чайка на берегу расправила крылья и сложила их. Море, казалось, замерло. Вид был довольно диким и безотрадным; ни звука, лишь птичий зов да стенания овец; ни движения, лишь дрожь крыла чайки да широкие шаги запоздавшего постояльца, торопливо идущего по траве.

Потом его шаги раздались на гравийной дорожке. Скрип ботинок нарушил тишину. Рядом с ним вспорхнула бекасиха с гнезда и, словно молния, полетела зигзагами в горную долину. Лишь дважды вдали, на фоне грозной выси Блейвена, блеснули серебряным отливом ее крылья, потом я потеряла ее из виду.

— Блейвен, — задумчиво сказала я. — Интересно…

За моей спиной Марша произнесла резким, прерывистым голосом:

— Больше ни слова об этом, прошу вас. Вы не против?

Я удивленно обернулась.

Она допивала свой третий джин и довольно странно глядела на меня поверх бокала. Смутившись и слегка расстроившись, как всегда при проявлении грубости, я пристально посмотрела на нее. Я понимала, что, переведя разговор на Джанетту и ее деяния, поступила достаточно своевольно, но мне не хотелось говорить о Николасе. К тому же Марша вроде бы проявила интерес. Если бы ей было скучно… но, судя по ее виду, она не скучала, совсем наоборот.

Она виновато улыбнулась:

— Ничего не могу с собой поделать. Но давайте не будем. Пожалуйста.

— Как пожелаете, — ответила я сухо. — Извините.

Я снова повернулась к окну. Моим глазам предстала огромная и грозная гора. И тут меня вдруг озарило. Блейвен! Это мое упоминание о Блейвене, а вовсе не Джанетта вынудило Маршу укрыться в стакан с джином, как улитку в раковину. Родерик Грант, и Мурдо, и вот теперь Марша Малинг… или у меня разыгралось воображение? Я уставилась в сгущающиеся сумерки, в которых запоздавший гость как раз проходил последние двадцать ярдов до входной двери. Мой взгляд сосредоточился на нем. Я замерла, потом снова посмотрела на него…

— О господи! — воскликнула я и отпрянула от окна, как камень, пущенный из пращи.

Остановившись на коврике у камина прямо напротив вытаращившей глаза Марши, я сделала глубокий-глубокий вдох и повторила:

— О господи!

— Что случилось? Это потому что я…

— Вы тут совершенно ни при чем, — устало произнесла я. — Это все человек, который только что подошел к входной двери.

— Человек? — в замешательстве повторила Марша.

— Да. Полагаю, это и есть ваш безымянный, темный, роковой писатель… вот только для меня он совсем не безымянный. Его зовут Николас Друри.

Она раскрыла рот:

— Не может быть! Неужели…

Я кивнула:

— Именно. Мой муж.

— По… подонок?

Я грустно улыбнулась:

— Совершенно верно. Как вы и сказали. Отпуск обещает быть весьма забавным, — добавила я совершенно неубедительно.

Глава 3

Камасунари (1)

Да, там она и была, огромная, как жизнь, высокомерная черная подпись в книге посетителей: «Николас Друри, Лондон, 29 мая 1953 г.» Секунду я глядела на нее, кусая губы, потом мое внимание привлекла другая запись той же рукой в начале предыдущей страницы: «Николас Друри, Лондон, 28 апреля 1953 г.»

Значит, он уже приезжал сюда этой весной. Я нахмурилась, гадая, что занесло его на Скай. Должно быть, он собирал здесь материал для какой-нибудь книги; вряд ли он выбрал бы это место для отдыха.

Насколько я помнила Николаса, горные края, форель и вереск в тумане плохо с ним согласовывались. Я взяла ручку, ощущая, что моей руке не хватает уверенности. Всего моего тщательно выработанного самообладания не хватит, чтобы снова встретиться с Николасом Друри, да еще с видом шутливого дружелюбия, какое, несомненно, модно среди разведенных пар лондонского света.

Я окунула ручку в чернильницу, помедлила и наконец написала: «Джанетта Брук, приход Тенч-Аббас, Уорикшир». Затем с трудом стащила с пальца обручальное кольцо и положила его в сумку. Придется объяснять майору Персимону, владельцу гостиницы, каким образом миссис Друри внезапно превратилась в мисс Брук: я опасалась, что может возникнуть множество затруднительных ситуаций, если в одной гостинице окажутся мистер и миссис Друри. Марша Малинг обещала молчать. А Николас вообще не знает, что я не стала снова мисс Брук четыре года назад. Скорее всего, он так же, как и я, почувствует досаду и неловкость, когда мы встретимся, и наверняка постарается избегать случайных встреч. Во всяком случае, я почти сумела убедить себя в этом, когда, поставив кляксу, захлопнула книгу посетителей, хотя, насколько я помнила своего красивого и непредсказуемого мужа, полагаться на приличное поведение Николаса Друри не стоило.

И тут я подпрыгнула, как нервная кошка, так как позади мужской голос произнес:

— Джанет Друри, чтоб меня!

Быстро обернувшись, я увидела, что по лестнице спускается мужчина.

— Аластер! Как я рада тебя видеть! Где ты пропадал столько лет?

Аластер взял меня за руки и просиял. Это был большой нескладный человек с мощными плечами, вечно растрепанными каштановыми волосами и обезоруживающей улыбкой, за которой скрывался исключительно проницательный ум. Он походил на кого угодно, только не на того, кем он был в действительности — одним из многообещающих деятелей в области рекламы.

— В основном в Америке, с заездом в Бразилию и Пакистан. Тебе известно, что я работаю на «Пергамон»?

— Да, я помню. Давно ты вернулся?

— Около шести недель назад. Мне дали отпуск на два месяца, вот я и приехал сюда с друзьями половить рыбу.

— Я очень рада видеть тебя, Аластер, — сказала я, — и должна признать, что загар тебе к лицу.

Он ухмыльнулся.

— Жаль, что не могу ответить тебе таким же комплиментом, Джанет, малышка. Это не значит, — спохватился он, — что я не рад тебя видеть, но ты выглядишь несколько по-лондонски, если можно так выразиться. Что случилось с твоим обликом школьницы? Ник тебя не бьет?

Я уставилась на него, но он явно не заметил ничего странного в выражении моего лица, потому что весело продолжил:

— Он даже не упомянул, что ты приехала с ним, подлый тип.

— О господи, — простонала я. — Аластер, только не говори, что тебе ничего не известно. Мы развелись.

Аластер был изумлен и даже потрясен:

— Развелись? Когда?

— Четыре года назад. Да неужели ты не слышал?

Он отрицательно покачал головой:

— Ни слова. Я же был за границей все это время, а я самый отвратительный писатель писем в мире, на втором месте Николас, так что видишь… — Он запнулся и присвистнул. — Ну ладно. Прости, Джанет. Я… э… не очень-то и удивлен, в конце концов… Ты не обижаешься на мои слова?

— Ну что ты, — сказала я. Мой голос прозвучал легко и звонко и сделал бы честь любой из лондонских милашек Николаса. — Просто наш брак относился к тем событиям, которые не имеют будущего. Никто ни в чем не виноват: он принял меня за другую. Понимаешь, когда занимаешься моей профессией, то имеешь тенденцию выглядеть… сильной и безупречно отлакированной, что ли, даже если на самом деле ты не такая.

— А ты не такая.

— Не была такой тогда, — пояснила я. — Сейчас я приобрела определенный лоск.

— Три года проживания с моим дражайшим другом Николасом Друри развратят и весталку, — сказал Аластер. — Не повезло тебе, Джанет. Но что ты тут делаешь, позволь тебя спросить?

— Отдыхаю, как и ты, и прячусь от толпы, приехавшей на коронацию. Едва ли нужно говорить, что я не имела понятия о намерении Николаса приехать сюда. Я немножко устала и захотела чего-нибудь спокойного и тихого, а об этой гостинице я услышала от друзей нашей семьи.

— Чего-нибудь спокойного и тихого, — хмыкнул Аластер. — Ах, мои усики и ушки![6] И ты наткнулась прямо на Ника!

— Пока не наткнулась, — мрачно ответила я. — Это удовольствие нам обоим еще предстоит.

— Боже, боже! — сочувственно произнес Аластер, потом снова ухмыльнулся. — Не бойся, дорогая. Ник тебя не съест. Это ему следует нервничать, а не тебе. Послушай, Джанет, можно за обедом я сяду за твой стол? Я с парой, которая, вероятно, сможет обойтись обществом друг друга.

— Буду рада, — с благодарностью согласилась я. — Но как так случилось, что Николас ничего тебе не сказал?

— Вообще-то, я редко его вижу. Очевидно, он приехал на Скай собирать материал по фольклору и тому подобному для своей книги, и он все время где-то ездит, а это место — его основная база. Он постоянно отсутствует. Я, конечно, спросил его о тебе, а он просто сказал: «У нее все прекрасно. Она по-прежнему работает у Хьюго, как тебе известно. Скоро у них очередной показ». Мне и в голову не пришло.

— Когда это было?

— Когда я приехал сюда в первый раз. Кажется, десятого мая.

— Дело в том, что мы действительно готовили показ. Но откуда он это узнал?

— Почем я знаю? — весело ответил Аластер и повернулся поприветствовать подходившую к нам пару.

Женщина была худощавой, темноволосой и почти невыразительной, исключение составляли необыкновенно красивые карие глаза с удлиненными веками и с золотистыми брызгами. Но платье тоскливого зеленоватого оттенка было скроено кое-как. Тусклые волосы, недовольно поджатые губы. Мужчина, бывший с ней, являл собой полную ей противоположность. Он тоже был темноволосый, но его худоба производила впечатление огромной выносливости и жизненной силы. У него были голубые глаза цвета темной ирландской лазури, и он был поразительно красив, несмотря на то что складки вокруг его чувственного рта свидетельствовали о характере, который приходится обуздывать.

Я быстро произнесла:

— Аластер, зови меня Брук, а не Друри. Не забудь. А то может показаться странным…

— Не могу не согласиться. А…

Тут они подошли.

— Харт, Альма, познакомьтесь с Джанеттой Брук. Джанет, это мистер и миссис Корриган.

Мы вежливо что-то пробормотали. Я заметила, что миссис Корриган внимательно изучает мое платье. Синие глаза ее мужа на мгновение озарились легким интересом, а потом с ожиданием устремились к двери гостиной.

— Прости, Альма, но я собираюсь бросить вас на время обеда, — извинился Аластер. — Мы с мисс Брук старые друзья, и нам есть о чем поговорить.

Миссис Корриган слегка обиделась, и на минуту мне показалось, что она хочет пригласить меня к их столу, но потом я поняла, что она колеблется между двух зол: между риском пребывания другой женщины близ ее мужа и потерей общества друга мужа. Собственно говоря, у нее было такое выражение лица, словно ее жизнь уже давно представляла собой постоянный подсчет различных случайностей, подобных этой. Мне стало жаль ее. Во время потока ничего не значащей вежливой болтовни Аластера я бросила короткий взгляд на Хартли Корригана как раз в ту минуту, когда выражение его глаз изменилось — дверь в гостиную открылась и к нам, благоухая «Шанелью № 5», подошла Марша Малинг. Мне стало еще больше жаль Альму Корриган. Казалось, она совершенно не умеет защищаться. Она просто стояла, безвкусно одетая, потерявшая дар речи и явно обиженная, в то время как Марша, обратившись ко всем нам с веселым: «Ну как рыбалка, дорогие?», окутала нас избытком теплоты своего обаяния. Да, нас всех… но все же, когда я наблюдала за ней и слушала, как она рассказывает какую-то нелепую историю о рыбалке, мне показалось, что она выделяет Хартли Корригана из стада и загоняет его так искусно, словно она — чемпионка в состязании среди овец, а он — помеченный кастрированный баран. Что же касается высокого ирландца, он, несмотря на наше присутствие, вел себя так, словно они с Маршей находились наедине.

Мне не хотелось встречаться взглядом с Альмой Корриган, и я старалась не смотреть на нее. Я с нетерпением ждала гонга. В холле теперь было полно народу; по-видимому, собрались все, кого перечислила Марша. Тут находились Каудрей-Симпсоны, вежливо беседующие с древней седовласой леди, тугой на ухо; в углу, обособившись от остальных, стояли две на удивление разные учительницы, молчаливые и чуточку мрачные; мой друг по лодке Родерик Грант серьезно обсуждал механизм барометра с коренастым мужчиной, судя по всему Роналдом Биглом; а с головой погрузившись в газету, сидел, несомненно, Хьюберт Хэй, элегантный и округлый, в наижелтейшем жилете эпохи Регентства.

И тут на лестнице появился Николас и стал спускаться вниз. Он сразу же увидел меня. На мгновение остановился, потом прошел последние несколько ступенек и двинулся через холл прямо ко мне.

— Аластер, — выдохнула я, ненавидя себя за то, что у меня пересохло в горле.

Аластер повернулся, увидел Николаса и ринулся навстречу опасности с той же легкостью, с какой ныряет в воду олимпийский пловец.

— Привет, Ник! — воскликнул он. — Посмотри-ка, кто тут есть… Ты помнишь Джанет Брук?

Он сделал еле заметное ударение на фамилии, Николас чуть приподнял черные брови, и что-то блеснуло в его глазах. Потом он сказал:

— Ну конечно. Привет, Джанетта. Как поживаешь?

Внезапно и совершенно неуместно мне пришло в голову, что Николас — единственный, кто никогда не сокращал мое имя.

Я с трудом заставила себя взглянуть ему в глаза и достаточно спокойно ответила:

— Хорошо, спасибо. А ты?

— Замечательно. Ты приехала сюда отдохнуть, как я понимаю?

— Ненадолго. Хьюго отправил меня в отпуск.

Момент неловкости миновал, момент страха незаметно перешел в зыбь банальных фраз, в ту удобную автоматическую вежливость, которая гораздо больше, чем пустая болтовня, — она представляет собой броню, защищающую обнаженный нерв. Теперь мы могли с облегчением отвернуться друг от друга и присоединиться к группе, где центром притяжения все еще являлась Марша Малинг. Она разговаривала с Хартли Корриганом, но я заметила, что она наблюдает из-под ресниц за Николасом. Повернувшись ко мне, она спросила:

— Еще один старый друг, милочка?

На секунду я забыла, что она актриса, и уставилась на нее с изумлением, настолько естественно прозвучал ее вопрос. Затем, увидев затаившийся смех в ее глазах, я хладнокровно ответила:

— Да, еще один старый друг. Лондонская жизнь и здесь преследует меня. Николас, позволь представить тебе мисс Маршу Малинг — ту самую Маршу Малинг, конечно. Марша, это Николас Друри.

— Тот самый Николас Друри? — проворковала Марша глубоким мягким голосом, пытаясь поразить его всей силой своего обаяния, как лазерный луч поражает цель.

Но Николас не проявил ни малейших признаков распада. Он лишь взглянул на нее слегка настороженно и пробормотал что-то незначительное. Я поняла, что он тоже заметил веселье в глазах Марши. Он всегда быстро соображал. Потом к Марше обратился Хартли Корриган, и через какое-то время, столь короткое, что рассказывать о нем займет гораздо больше времени, все говорили о рыбе. По крайней мере, все мужчины. Марша наблюдала за Хартли Корриганом, Альма Корриган наблюдала за Маршей, а я обнаружила, что изучаю Николаса.

За четыре года он изменился. Ему сейчас должно было быть тридцать шесть, а выглядел он старше. Его темная мрачная красота не очень изменилась, но он похудел, и, несмотря на то что выглядел он прекрасно, его плечи были как-то напряжены, а глаза казались утомленными, лицо осунулось. Интересно, о чем он думает? Подобное напряжение не могло возникнуть из-за начала работы над новой книгой, хотя мне было известно, что временами ему приходится адски трудно. Хорошо изучив его, я понимала, что тревожит его что-то иное, о чем я не догадываюсь, но тревога явно присутствовала. Ладно, во всяком случае, не я виновата в том, что у него такое настроение, и на этот раз мне волноваться ни к чему.

Я как раз бодро поздравляла себя с тем, что меня это больше не касается, когда прозвучал гонг и все мы отправились обедать.

Глава 4

Предмет спора

После обеда стало более чем очевидно, что неловкая ситуация, в которой я оказалась, несомненно, не единственная неприятность среди специфического общества отеля «Камасунари». Я вовсе не преувеличивала. По настроению отдыхающих чувствовалось, что они что-то скрывают; правда, сначала я этого не поняла. И мне, конечно, и в голову не пришло, что поблизости таится опасность.

После обеда я вернулась в гостиную. Обособленные группки людей нарушились, и, как обычно происходит в маленьких деревенских гостиницах, разговор стал общим. На меня нашел легкий приступ веселья, когда я увидела, что Марша Малинг покинула Корриганов и уселась рядом с Николасом. Что ж, может, это и к лучшему. Ее притягивал каждый интересный мужчина, для нее это было так же естественно, как и дышать, а мне хотелось, чтобы она оставила Хартли Корригана в покое. Пусть лучше потратит свое время на Николаса: он в состоянии приглядеть за собой.

Аластер, усадив меня на стул в углу, извинился и пошел посмотреть, как взвешивают и разделывают лосося, которого он сегодня поймал. Корриган тут же встал и отправился вслед за ним, не вымолвив ни слова своей жене. Альма Корриган сидела, не поднимая глаз, и все помешивала и помешивала свой кофе.

— Хотите кофе? Черного или с молоком?

Подняв глаза, я встретилась взглядом с одной из учительниц, той, что моложе. Она стояла около меня с чашками в руках. На ней было платье цвета сухого хереса, с приколотой у ворота брошью из дымчатого кварца. Цвет платья был довольно изощренным и, по идее, не должен был идти молодой женщине, но тем не менее оказался ей к лицу; создавалось впечатление, что очаровательная девочка надела одежду старшей сестры. Она выглядела еще более юной, чем раньше, и казалась трогательно беззащитной.

Я ответила:

— Черный, пожалуйста. Большое спасибо. Но разве вы обязаны прислуживать мне?

Она протянула мне чашку.

— Да ведь кофе никому не подают. Его приносят на огромном подносе, и каждый сам берет себе чашку. Вы, наверное, только что приехали?

— Как раз перед обедом. — Я указала на стул возле моего локтя. — Может, посидите вместе со мной? А то меня покинули ради рыбы.

Девушка помялась и бросила быстрый взгляд на свою компаньонку, которая сидела на другом конце комнаты, поглощенная журналом в блестящей обложке. Затем она села, но на самый край стула, словно оставаясь в постоянной готовности к немедленному броску.

— Рыба действительно стоит у них на первом месте, — сказала она. — Кстати, меня зовут Роберта Саймс.

— А меня Джанетта Брук. Я так понимаю, что вы не увлекаетесь рыбалкой?

— Нет. Мы ходим, Мэрион и я… Мэрион Брэдфорд, вон там. Мы вместе. По крайней мере, мы вместе поднимаемся в горы, некоторым образом.

— Что значит «некоторым образом»? — удивилась я.

Горы Ская не произвели на меня такого впечатления, что на них можно подниматься «некоторым образом».

— Ну, Мэрион — альпинистка, а я нет. Я это имела в виду. Поэтому мы просто карабкаемся по горам — такое вот половинчатое решение. — Она посмотрела на меня чистосердечным взглядом. — Но я прямо-таки умираю, до чего хочу научиться. Я мечтаю быть такой, как мистер Бигл, и забраться на каждую скалу Куллина, включая Неприступный пик!

— Совершенно недостойные стремления, — произнес голос над нами.

К нам подошел Родерик Грант и остановился рядом с чашкой в руке.

Глаза Роберты округлились.

— Недостойные? И это говорите вы? Почему, мистер Грант?

Он отвернулся и взмахом руки обвел пространство за окнами гостиной.

— Посмотрите на них, — сказал он. — Посмотрите. Тридцать миллионов лет назад они пробили свой путь бог знает откуда, чтобы ветер, лед и бури разрушали их и высекали из них скалы, по которым вы сегодня бродили. Они существуют здесь бесчисленное количество веков, те же самые скалы стоят у того же океана и разрушаются теми же ветрами. А вы, прожив ничтожные двадцать лет, говорите об их покорении, словно они…

— Зубы? — хихикнула Роберта. — Хотя я понимаю, что вы хотите сказать. При виде их ощущаешь свою бренность, правильно? Но ведь они бросают нам вызов, разве вы не чувствуете? Какие-то мужчины или, хуже того, какие-то женщины побеждают исполинов времени, забираясь на…

— Эверест!

Восклицание полковника Каудрей-Симпсона раздалось так неожиданно, что я подпрыгнула, а Роберта снова хихикнула. Прошелестев страницами «Таймс», полковник перевел взгляд на Николаса, стоящего около радиоприемника.

— Друри, будьте добры, включите радио. Послушаем, как у них идут дела.

Николас повиновался. Новости уже подходили к концу. Мы, по счастью, пропустили конференции, забастовки, новейшие достижения в области атомной энергии, последние слухи из СССР и попали как раз вовремя, чтобы услышать болтовню по поводу рассаживания приглашенных в Вестминстерском аббатстве, описание арок на Мэлле и намек на то, что за три дня до коронации общее волнение в Лондоне достигло наивысшей точки кипения. И ничего конкретного об Эвересте…

Николас выключил радио.

— Но я уверен, что они возьмут его, — прокомментировал он.

— Очень волнующе, правда? — утешила всех Марша.

— Великолепная попытка, — сказал полковник Каудрей-Симпсон. — Они заслуживают удачи. А что вы скажете, Бигл? Повезет им с погодой?

— Погода довольно хорошая.

Бигл выглядел слегка смущенным оттого, что к нему обратились при всех. Я с интересом вспомнила, что этот скромный человечек участвовал в последней экспедиции на Эверест. Но по-видимому, ему не захотелось продолжать разговор на эту тему. Похлопав по карманам пиджака, он вынул трубку и резко переменил тему:

— Во всяком случае, у них больше шансов на хорошую погоду, чем у нас. Мне не нравится, как выглядит небо. Там вдали идет дождь.

— Тем лучше для рыбалки, — спокойно сказала миссис Каудрей-Симпсон.

Но Роберту это сообщение огорчило.

— О нет! — простонала она. — А я-то хотела начать завтра настоящее восхождение!

— Значит, вы окончательно решили покорить Куллин? — спросил Родерик Грант.

— Окончательно!

— И когда вы намерены приступить?

— Не знаю. Пусть Мэрион решает.

— Гарсвен не трудный, — произнес кто-то, кажется Альма Корриган. — Есть проход вверх от оконечности Коруиска…

Вмешалась Мэрион Брэдфорд:

— Поначалу лучше подниматься на Бруах-на-Фрит и на Сгурр-на-Банахдих, но они очень далеко. Гарсвен под рукой, но он, конечно, скучный.

Из-за ее монотонного голоса и безапелляционной манеры говорить казалось, что она груба. Альма Корриган откинулась на стуле, поджав губы. Роберта, чуть покраснев, подалась вперед.

— Но, Мэрион, я не сомневаюсь, что миссис Корриган права. Он не трудный, и с него, должно быть, открывается прекрасный вид…

— Прекрасный вид открывается с любой горы Куллина, — мрачно заметила Мэрион.

— Вы побывали на всех вершинах? — вкрадчиво спросил Родерик.

— Если вы имеете в виду, знаю ли я, о чем говорю, то мой ответ — да, — отрезала Мэрион Брэдфорд.

Наступила небольшая пауза, все явно чувствовали себя неловко, и я задумалась о том, что заставляет людей без всяких причин вести себя подобным образом. Полковник и миссис Каудрей-Симпсоны снова занялись кроссвордом в «Таймс», а Родерик Грант закурил и сразу стал выглядеть невероятно отстраненным и благовоспитанным. Николас принял скучающий вид, что, как мне было известно, означало, что он раздражен. Марша Малинг подмигнула мне и что-то ему сказала, от чего он скривил рот. Роберта просто сидела и молчала, огненно-красная и несчастная. Как упражнение в умении преодолевать тяжелые ситуации все это было великолепно.

И тут впервые заговорил Хьюберт Хэй, проигнорировав и грубость Мэрион Брэдфорд, и брешь в общей беседе. Я вспомнила, как Марша назвала его сорбо, и мне стало смешно.

— На вашем месте, — весело сказал он Роберте, — я бы попытался влезть на Скверную Кручу. Дождитесь прилива, и тогда не сломаете шею, если упадете. Всего лишь утонете. Это гораздо приятнее, как говорят.

У него был на удивление нежный высокий голосок, что в сочетании с необычной внешностью производило комический эффект. Роберта засмеялась:

— Я умею плавать.

— В тяжелых ботинках и с рюкзаком?

— О, пожалуй, вы правы!

— Что еще за Скверная Круча? — поинтересовалась я.

Хьюберт Хэй показал на окна, выходящие на запад.

— Видите ту гору за устьем реки, между нами и Куллином?

— Да.

— Это Сгурр-на-Стри. Тот высокий гребень у подножия Гарсвена между нами и заливом. Если хотите сделать вылазку, через него можно быстро перейти. Но если вы пойдете вдоль берега к Лох-Коруиску и Куллину, вам придется пересечь Скверную Кручу.

— Звучит ужасно. Что-то вроде скалы Влюбленного?

— Нет. Всего лишь габбровая плита, наклоненная под кошмарным углом примерно в шестьдесят градусов.

— Не так много, — заметил Родерик Грант.

— Да? Возможно, вы правы. Как бы там ни было, она нависает над морем, и преодолеть ее можно только благодаря трещинам в скале, где ваши когти находят опору.

— Когти? — с ужасом воскликнула Марша. — О господи! Вы хотите сказать, что ползете, цепляясь ногтями?

Николас усмехнулся.

— Нет, леди. Он говорит про шипы на ботинках.

— Кажется, это как раз для меня, — жизнерадостно заявила Роберта. — В конце концов, кто возражает против того, чтобы утонуть? Мэрион, давайте пойдем туда, а вернемся через Сгурр-на-Стри.

— Я уже решила, куда мы пойдем, — ответила Мэрион монотонным твердым голосом, который действовал на всех удручающе. — Мы идем на Блейвен.

Наступила внезапная тишина.

Я быстро оглядела всех. Значит, я была права, когда полагала, что именно это название каждый раз вызывает столь странную реакцию. На сей раз ошибки быть не могло. И я вовсе не вообразила, что в голосе Мэрион Брэдфорд звучат оборонительные нотки. Она знала, что ее заявление вызовет такой отклик.

Наконец Роналд Бигл робко произнес:

— Э… мудро ли это, мисс Брэдфорд? Вам не кажется, что подобное восхождение трудновато для начинающего?

— С этой стороны довольно легко подняться на хребет, — резко ответила она.

— Да, конечно. Но если будет плохая погода…

— Капелька дождя нам не повредит. А если нависнет туман, мы не пойдем. На это у меня хватит мозгов.

Бигл ничего не сказал, и снова в комнате воцарилась тишина. Я увидела, как беспокойно пошевелился Николас, и задумалась, чувствует ли он, как и я, что атмосфера стала еще более неловкой.

Очевидно, Мэрион сама что-то ощутила, так как внезапно она злобно ткнула сигарету в пепельницу и встала.

— В любом случае, — проговорила она своим жестким агрессивным тоном, — уже пора, чтобы кто-то нарушил чары этой проклятой горы. Ты идешь, Роберта?

Она прошествовала из комнаты. Роберта неловко улыбнулась мне и пошла вслед за ней. На мгновение мне захотелось посоветовать ей остаться, но потом я решила не добавлять ничего к подводным течениям, нарушающим покой компании. Я лишь улыбнулась ей в ответ.

Наступила неминуемая неловкая пауза, каждому ужасно хотелось обсудить Мэрион Брэдфорд, но, естественно, это было невозможно. Потом Марша, которую, как я быстро успела заметить, ничто не сдерживало, сказала:

— Вот уж действительно! Хочу вам доложить…

Полковник Каудрей-Симпсон поспешно прокашлялся и обратился к Роналду Биглу:

— А куда вы собираетесь идти завтра, Бигл?

— На Сгурр-нан-Гиллеан, сэр, если позволит погода. Только я боюсь…

Я поднялась на ноги. С меня было достаточно, к тому же после путешествия я чувствовала себя закостеневшей. Если окажется, что Мурдо с Биглом были правы и завтра пойдет дождь, неплохо бы часок прогуляться. Поставив чашку на поднос, я увидела, что Николас тоже встал и идет ко мне. Я испугалась. Он явно готовился поговорить со мной или предложить погулять, а тет-а-тет с Николасом в ту минуту мог стать последней каплей. Я быстро повернулась к ближайшей женщине — ею оказалась Альма Корриган.

— Хочу немножко прогуляться, — проговорила я, — но не знаю дороги. Не будете ли вы столь добры составить мне компанию?

Она удивилась, но, по-моему, ей было приятно. Потом на ее лице появилось знакомое выражение обиды, и она отрицательно покачала головой.

— Я бы с удовольствием, — вежливо отказалась она. — Но я немножко устала. Мы целый день ходили.

Так как перед обедом она сообщила мне, что целый день провела, сидя на валуне, пока мужчины рыбачили на Страт-на-Крейтеах, подобный отказ звучал крайне нелепо.

— Ну конечно, — быстро сказала я, чувствуя себя идиоткой. — Как-нибудь в другой раз, может быть.

Повернувшись, я обнаружила рядом с собой Родерика Гранта.

— Может, я?.. — предложил он, застенчиво глядя на меня. — Красивые места по дороге к озеру, если вы позволите мне быть вашим гидом. Но возможно, вы предпочитаете идти одна?

— Ни в коем случае, — заверила его я.

Когда Родерик Грант заговорил, Николас остановился и нахмурился. Я улыбнулась мистеру Гранту:

— Большое спасибо. Буду рада, если вы составите мне компанию.

Николас продолжал стоять не двигаясь. Мне пришлось пройти мимо него по пути к выходу. Наши глаза встретились. Пристально посмотрев на меня целых три секунды суровым равнодушным взглядом, он криво усмехнулся и медленно повернулся к Марше Малинг.

Я пошла надевать пальто.

Глава 5

Лох-на-Крейтеах

Летним вечером на Гебридах в половине десятого только-только начинает смеркаться. Когда блеск дня угасает, чистые краски песка, травы и скал приобретают безрадостный оттенок, но таким образом природа всего лишь возвещает о приближении вечера. В действительности ночь представляет собой слабое притупление дня, струю серебра, пробивающуюся сквозь горячее золото полудня.

Вечер стоял тихий, и, несмотря на то что на юге высоко над нами медленно скучивались тучи, грозящие дождем, остальная часть неба была чистой и ясной. Над хребтом Сгурр-на-Стри, над и за зубчатыми скалами Куллина солнечное тепло все еще согревало порозовевший воздух. Над этим плывущим озером света печально нависла кромка облака — тонкая багровая линия, чья краска полиняла от прорезающих ее лучей почти невидимого солнца.

Мы свернули к северу долины, и наши шаги по объеденному овцами дерну стали беззвучными в тишине. Ровное пастбище в дельте тянулось вверх по долине примерно полмили, потом начался крутой и ломаный подъем, отвесный и бугристый, — мы дошли до предгорья Блейвена. Прямо перед нами, перегораживая долину, высился небольшой, одетый в вереск крутой холм, он упирался в южный берег озера. Слева от него змеилась река, а с востока к нему тянулась гряда скал, граничивших с Блейвеном.

— Есть ли тропинка вдоль реки? — поинтересовалась я.

— Да, но если вы хотите забраться на Ан’т-Срон — вон на тот холм, — чтобы полюбоваться озером, лучше идти по долине со стороны Блейвена. Чуть подальше около реки болото, по нему не очень-то приятно разгуливать.

— Вы имеете в виду, что это опасно или просто мокро?

— И то и другое. Не уверен, что вас туда затянет, но земля чертовски качается, и если вы остановитесь, то начнете тонуть. Олени избегают этого места.

— В таком случае, — содрогнулась я, — будем и мы держаться от него подальше. А ведь я должна поблагодарить вас за то, что вы составили мне компанию!

Грант засмеялся:

— Я просто-напросто эгоист. Когда сильно любишь какие-либо края, то доставляет наслаждение их показывать. Мне не хотелось упустить возможность создать себе репутацию знатока этих мест. Здесь один из самых прелестных уголков на земле.

— Вы имеете в виду конкретно это место или Скай и острова в целом?

— Этот кусочек Ская. — Его руки были засунуты глубоко в карманы, и он быстро окинул взглядом дальние пики и огромные голубые выси Блейвена, вставшие на пути долины. — Их.

— Это ваша родина, мистер Грант?

Он отрицательно покачал головой:

— Я родился в горах, но совершенно других. Мой отец был священником крохотного прихода в Каирнгорме, в затерянной деревушке на задворках северного ветра. Аухлехти, у подножия Бхейнн-а’Бхуирд. Вы слышали о ней?

— Нет.

Он усмехнулся:

— Ни разу не встречал человека, который бы слышал… Так вот, горы я научился почитать именно там! Матери у меня не было, отец был замкнутым человеком, на меня у него не хватало времени. До школы было далеко, поэтому я частенько носился по холмам.

— Вы, должно быть, чувствовали себя одиноким?

— Возможно. Я не помню. Не думаю, что мне было одиноко. — Он снова усмехнулся. — Так мы жили до смерти дяди, он оставил нам кучу денег, и отец заставил меня надеть ботинки и отправиться в школу изучать манеры.

— Не повезло.

— Я, естественно, терпеть их не мог. Особенно ботинки.

— А теперь вы лазаете по горам?

— В основном. Я немного путешествую, но каждый раз заканчиваю свой поход здесь, во всяком случае в мае и июне… когда здесь, на западе, лучше всего, хотя… — он кинул взгляд через плечо, — по-моему, наш друг Бигл не ошибся, предрекая плохую погоду. Завтра наверняка пойдет дождь, а когда Куллин вплотную встречается с бурей, он неохотно расстается с ней.

— О боже! — воскликнула я. — А я мечтала о прогулках. Теперь я начинаю понимать, почему все здесь так увлечены рыбалкой. Должно быть, в порядке самообороны.

— Вполне возможно. Смотрите под ноги. Темнеет. Можно покалечиться.

Добравшись до подножия холма Ан’т-Срон, мы стали подниматься по вересковому склону. Из-под ног выпорхнул самец куропатки и, возмущенно вереща, спланировал к реке. День угасал на глазах. Над долиной, напоминая огромную тучу, проступал Блейвен, близ его гигантского хребта повисла призрачная белая луна.

Родерик Грант на секунду остановился и задумчиво посмотрел на грозные вершины, подпиравшие небо.

— Неужели эти две глупые женщины и впрямь полезут завтра туда?

— Это очень опасно?

— Нет, если знаешь дорогу. Можно пройти вверх по южному гребню, но и там есть неприятные участки.

— Мисс Брэдфорд сказала, что знает дорогу, — напомнила я.

Он слабо улыбнулся:

— Так она сказала? Что ж, нам тут делать нечего.

— Полагаю, что так.

Мы прошли уже больше половины пути вверх по холму. Склон становился все круче и бугристее.

— Мистер Грант, — обратилась я к нему, чуточку запыхавшись.

— Да?

Помявшись, я чистосердечно спросила:

— Что такое говорила мисс Брэдфорд о чарах на Блейвене? Что в нем плохого?

Он остановился и удивленно, почти озадаченно взглянул на меня.

— Что в нем плохого? — почти механически повторил он.

— Да. Почему все смущаются при упоминании о Блейвене? Уверена, что не ошибаюсь. И уж если мы коснулись этой темы, что происходит с людьми в гостинице? Потому что что-то происходит, и если вы этого не заметили…

— Так вы не знаете?

— Да откуда мне знать! — возмутилась я. — Я только что приехала. Но даже мне ситуация кажется неуютной, как в начале пьесы с запутанной ситуацией.

— Вы не слишком заблуждаетесь, — ответил Родерик Грант. — Только мы сейчас находимся в середине пьесы, и похоже, что ситуация не будет разрешена.

Он замолчал, мрачно глядя на меня в сгущающейся тьме.

— К тому же ситуация отвратительная, — выговорил он. — Наиотвратительнейшая из всех. Убийство.

Я сделала резкий вдох:

— Убийство?

Он кивнул. При вечернем освещении его голубые глаза под нахмуренными бровями казались темными.

— Это произошло две с половиной недели назад, тридцатого мая. На Блейвене убили девушку, родом из этих мест.

— Понятно… — Я с недоверием взглянула на огромную гору, возвышающуюся впереди. Потом вздрогнула и двинулась дальше. — Давайте дойдем до вершины холма, — предложила я, — и там, если не возражаете, вы мне все расскажете.


Усевшись на камень, мы закурили.

Далеко внизу в багровой впадине покоилось, словно в люльке, озеро Лох-на-Крейтеах, оно переливалось подобно отполированному серебру. Над ним летели две утки, примерно в футе от собственных отражений.

— Кто была эта девушка? — спросила я. — И кто убийца?

Сначала он ответил на последний вопрос.

— До сих пор неизвестно, кто убийца. Именно это я и имел в виду, говоря, что ситуация отвратительная. Полиция… — Он, нахмурясь, посмотрел на свою сигарету. — Лучше я начну сначала.

— Да, пожалуйста.

— Девушку звали Хизер Макри. Ее отец — фермер, он иногда продает молоко отдыхающим в отеле. Возможно, вы с ним познакомитесь. Его ферма находится в трех-четырех милях вверх по Страт-на-Крейтеах, реке, что впадает в дальнюю часть озера… Так вот, ходили слухи, что Хизер Макри водит компанию с парнем из деревни, Джеймси Фарлейном, и поэтому, когда долгими весенними вечерами ее подолгу не было дома, родители не волновались. Они считали, что знают, с кем она.

— А это в результате оказался не Джеймси?

— Джеймси говорит, что нет. Он объявил об этом громко и ясно. Но в конце концов, — произнес Родерик Грант, — что еще он мог сказать?

— Если это не Джеймси, то кто тогда?

— Джеймси говорит, что они с Хизер поссорились… да, он открыто в этом признался. Он говорит, что она стала избегать его, а когда он потребовал от нее ответа, она взорвалась и сказала, что гуляет с парнем получше. С джентльменом — так она сказала Джеймси. — Грант взглянул на меня. — С джентльменом из отеля.

— Не может быть! — воскликнула я.

— Боюсь, что так.

— Но… это же не значит, что человек из отеля и был…

— Убийцей? Может, и так, но есть сильное подозрение, что его вообще не существовало. Об этом имеются только показания самого Джеймси Фарлейна. Известно лишь то, что вечером тридцатого мая Хизер Макри пошла на свидание. Она сказала родителям, что у нее «свиданка».

— И… на Блейвене, вы сказали?

Голос его погрустнел.

— Дальнейшая часть моего рассказа не очень приятна, но лучше я расскажу вам все. Около полуночи несколько человек, которые находились на озере Лох-Скавайг — подозреваю, что они браконьерствовали, — увидели на полпути к вершине Блейвена яркое пламя. Они были озадачены, но, естественно, не забеспокоились. Блейвен — голая скала, и огонь не мог распространиться дальше. Они занялись своим делом, каким бы там оно ни было, и продолжали поглядывать на огонь. Один из них посмотрел туда в ночной бинокль и сообщил, что видит, как из-за крутой скалы поднимается столб огня, похожий на огромный костер.

Он сделал паузу.

— Ну вот, они удивлялись все больше и больше. Кому пришло в голову зажечь костер на вершине горы и что там может гореть? Не знаю, поумнели ли они после происшедшего или нет, но один из них, Родри Макдауэлл, говорит, что, наблюдая за столбом огня, вздымающимся там, где огню быть не положено, они постепенно стали волноваться, потом забеспокоились, потом прямо-таки испугались. И когда парень с биноклем объявил, что видит темную фигуру на фоне пламени, они решили пойти проверить.

Грант хмуро взглянул на мерцающее внизу озеро.

— К тому времени, когда они туда добрались, огонь, естественно, погас, лишь дым лизал скалу, служившую им ориентиром. Они обнаружили широкую площадку, на которую достаточно легко забраться, с остатками обгорелого и почерневшего сплавного леса, березы и вереска — они были как будто специально разбросаны по скале. В центре почерневшего пятна лежало на спине тело Хизер. — Он глубоко затянулся сигаретой, и его голос стал ровным и бесстрастным. — Она не сильно обгорела. Убийца положил ее в костер уже мертвой. Она вся была покрыта пеплом, а горло у нее было перерезано.

— О боже, — выговорила я.

— Полностью одетая, — продолжал Родерик все тем же ровным, равнодушным голосом, — она спокойно лежала, сложив руки на груди. Самым странным было то, что она была босиком, а ее драгоценности были сняты с нее.

— Драгоценности? — поразилась я. — Но ради всего святого…

— Да нет, их не украли, — быстро ответил он. — У бедняжки не имелось ничего такого, из-за чего ее стоило убивать. Все ее вещи были сложены в кучку на краю площадки. Туфли, кожаный ремень и все украшения: кольцо, дешевые браслет и брошка, серьги… даже заколки для волос. Правда, странно?

Но я не думала о том, странно это или нет. Меня душил гнев.

— Бедняжка надела для него все самое лучшее!

Грант бросил на меня взгляд:

— Да, все это крайне неприятно.

— Не то слово. — Я взглянула на возвышающийся гребень на юге Блейвена. — А что полиция? Какую версию они поддерживают: Джеймси или джентльмена из отеля?

Он пожал плечами и кинул окурок на землю:

— Бог его знает. С тех пор они время от времени посещают нас, всех допросили, спокойно и ненавязчиво, но тем не менее скрупулезно. Теперь вам понятно, почему все на грани срыва?

— Понятно, — мрачно ответила я. — И все же мне кажется странным, что майор Персимон не предупреждает новых гостей о том, что здесь происходит. Возможно, они предпочли бы не приезжать сюда.

— Вы правы, — согласился Родерик Грант. — Но он, естественно, считает, что Джеймси городит чепуху, чтобы спасти себя, и отель здесь совершенно ни при чем. Тяжкие допросы окончились, и полиция ведет себя спокойно. Едва ли можно ожидать от Билла — майора Персимона, — что он погубит свой сезон и, возможно, даже отель.

— Да, наверное.

Потушив сигарету, я встала. Грант тоже поднялся и стоял, глядя на меня.

— Надеюсь, вы не очень расстроились? — спросил он как-то неловко.

— Даже если и расстроилась, — сказала я, — разве это имеет значение? Главное — эта бедняжка, которая отправилась в горы навстречу своей смерти, нарядившись, как только могла…

Я закусила губу, пнула ногой вереск, потом подняла голову и взглянула в глаза Родерику Гранту.

— Ответьте мне, — попросила я, — кто из «джентльменов» находился в гостинице тридцатого мая?

Голубые глаза спокойно смотрели на меня.

— Все, кто и сейчас, — ответил он бесстрастно, — за исключением шофера мисс Малинг.

— И у кого из вас есть алиби? — упрямо продолжала я, чувствуя себя одновременно несчастной и смешной.

— Ни у кого, насколько мне известно. — Ничто в его голосе не выдало, что он почувствовал, как употребление местоимения «вас» придало разговору ужасную прямоту. — Двое из этих ребят, что живут у реки, клянутся, что были вместе, третий отсутствовал. За полковника Каудрей-Симпсона и Билла Персимона поручились их жены, но это, само собой, не считается. Корриган и Брейн рыбачили вместе на озере Лох-на-Атаин.

— В полночь?!

— Многие ночью рыбачат. В это время года ночью не темно.

— Значит, они были вместе?

— Нет. Они разошлись где-то после одиннадцати и вернулись в гостиницу поодиночке. Миссис Корриган говорит, что ее муж явился до полуночи.

В его голосе звучала странная нотка, и я тут же спросила:

— Вы ей не верите?

— Я этого не говорил. Я только думаю, что для того, чтобы вернуться в «Камасунари» до полуночи, нужно нестись на огромной скорости. Лох-на-Атаин в миле пути от конечности Крейтеаха, и дорога трудная.

— И он смог войти в отель?

— Гостиница открыта всю ночь.

— Как удобно, — заметила я. — А мистер Хэй?

— Спал. Подобное алиби трудно опровергнуть.

— Или доказать.

— Как скажете. У меня, кстати, такое же алиби.

— П-простите. — Внезапно я почувствовала себя беспомощной. — Это… чудовищно, да? Никому нельзя доверять… и все же я не имею никакого права расспрашивать вас так, словно вы подозреваемый номер один. Простите, очень вас прошу.

Он усмехнулся:

— Ничего. Вас это тоже касается, если вы хотите здесь остаться. Вам придется решать, с кем вы будете чувствовать себя в безопасности — если такой человек вообще найдется.

Я схватилась за щеку и вскрикнула:

— Боже мой! Действительно. Я… я не подумала об этом.

Грант произнес голосом, полным раскаяния:

— А я сделал глупость, что заговорил об этом до того, как мы вернулись к свету и людям… Пойдемте. — Он взял меня за руку и повел, помогая ступать по камням и вереску. — Нам пора возвращаться в гостиницу. В конце концов, все, что вам обо мне известно, это то, что я могу быть подозреваемым номер один. Сюда, здесь есть тропинка вдоль гребня. Немножко пройдем по ней, потом спустимся.

Я последовала за ним, испытывая смятение оттого, что у меня сильно колотится сердце. Тьма становилась все ощутимее. За нашими спинами светлел запад, а перед нами призрачная луна плыла в потемневшем небе, где, ссутулившись, словно гора Фауста, громадный Блейвен готовился упасть на нас.

И его угрожающий контур загадочно повторила тень, чьи очертания вырисовывались прямо перед нами на тропинке, — какая-то высокая куча, сложенная на вереске словно для того, чтобы специально обозначить вершину холма. Родерик Грант провел меня мимо, даже не взглянув на нее, но я невольно обернулась:

— Что это? Пирамида?

Он бросил небрежный взгляд через плечо:

— Это? Нет. Костер.

Я замерла и вырвала руку из его руки. Он с удивлением повернулся ко мне. Я тут же обратила внимание, как тихо в долине, тихо и пустынно. Огни гостиницы сияли где-то очень далеко.

— Ко… костер? — хрипло произнесла я.

Грант посмотрел на меня.

— Да. А что? — Но тут его голос изменился. — О господи, опять я… Я не думал, не хотел вас напугать. Я дурак… — Шагнув ко мне, он положил руки мне на плечи. — Мисс… Джанет… — Мы оба даже не заметили, что он обратился ко мне просто по имени. — Не бойтесь. Это всего лишь местное празднование коронации. Топливо для костра собирали несколько недель! Ничего страшного! — Он осторожно потряс меня. — И клянусь вам, я не убийца!

— Я и не думала, что вы убийца, — сказала я дрожащим голосом. — Это я дура. Простите.

Родерик Грант опустил руки, и в темноте я увидела его улыбку.

— Тогда пойдем в гостиницу? — предложил он.

И мы двинулись к огням отеля «Камасунари».


Оказалось, что еще не так уж и поздно. В отеле было светло, тепло и безопасно, и еще не все отправились наверх. Сквозь дверь гостиной мне были видны Хартли Корриган и Аластер, принимающие стаканчик на ночь, а поблизости безмятежно читал Роналд Бигл.

И мысль о том, что любой мужчина, с которым я встречалась, может быть виновником преступления, в ту же минуту стала казаться столь отталкивающей, столь эксцентричной, столь фантастичной, что граничила с умопомешательством. С легким оттенком стыда я пожелала Родерику Гранту спокойной ночи и пошла наверх, в свою комнату.

Верхняя площадка лестницы выходила в центр главного верхнего коридора, построенного в виде большой буквы Е, чьи ответвления кончались окнами, выходящими на восток. Моя комната располагалась в дальнем южном углу нижнего ответвления Е. Обнаружив, что ванная поблизости занята, я закуталась в белый бархатный халат и отправилась на поиски другой ванной, которую и обнаружила в дальнем конце главного коридора. Я мылась долго, и к тому времени, как я закончила, весь отель уже погрузился в ночной сон. Я тихо вышла из ванной и пошла по темному коридору.

Неслышно ступая, я пересекала лестничную площадку и вдруг заметила, что на противоположном ее конце кто-то стоит. На фоне плохо различимого окна вырисовывался чей-то силуэт. Я чуть не вздрогнула.

Их было двое. Они меня не видели, и на это была своя причина. Обнявшись, они страстно целовались.

Женщиной была Марша Малинг, я узнала ее светлые волосы еще до того, как запах ее духов достиг моего носа. «Фергус?» — рассеянно подумала я и тут по развороту плеч и по форме головы узнала и мужчину.

Не Фергус. Николас.

Поспешно отвернувшись, я беззвучно двинулась по коридору в свою комнату.

Где-то позади меня, на другом конце коридора, тихо закрылась дверь.

Глава 6

Камасунари (2)

Было без двенадцати два, когда я окончательно решила, что не в состоянии заснуть. Я села и стала на ощупь искать выключатель. Крошечный светящийся циферблат моих дорожных часов неумолимо смотрел на меня с тумбочки. Один час сорок восемь минут. Сердито поглядев на часы, я нажала на выключатель. Ничего не произошло. Тогда я вспомнила, что в отеле своя электрическая станция, которая на ночь отключается. Ах да, в комнате есть свеча… Я протянула руку и тотчас же наткнулась на нее. Чиркнув спичкой, я зажгла свечу.

Бросив еще один сердитый взгляд на часы, я выскользнула из кровати. Меня охватили усталость и уныние, так как я понимала, что перевозбудилась, сильно мечтая о сне, и сон стал невозможным. Хуже того, мне было прекрасно известно, что я нахожусь на грани ослепляющей мигрени, которая так часто изматывала меня последние три-четыре года. Я ощущала ее предвестие: казалось, что перед глазами вибрирует тоненькая электрическая проволочка. Слабая боль грозила перейти в сильную.

Усевшись на край кровати, я сильно потерла лоб, пытаясь укротить боль, пульсирующую в голове. Кружились и толклись видения, которые сговорились не подпускать ко мне сон и болезненно колотили по нервам. Костер в ночи… костер на Блейвене… и джентльмен из гостиницы. Корриган? Родерик? Аластер? Николас?

Меня передернуло от боли, и я поднялась с постели: не стоит и пробовать выходить из этого положения собственными силами, нужно немедленно принять лекарство. Спасительные таблетки лежали в сумке. Я нерешительно стала на ощупь передвигаться по комнате, чьи очертания были искажены гротескными тенями. На туалетном столике сумки не оказалось. Не было ее ни на камине, ни на полу около раковины, ни возле кровати, ни под кроватью, куда я полезла от отчаяния. Сумки вообще не было в комнате.

Я снова села на кровать, пытаясь вспомнить, где я ее оставила. На прогулку с Родериком Грантом я ее не брала. Значит, бросила ее в гостиной. Я вспомнила, что сумка лежала на полу рядом со стулом, а в ней драгоценные таблетки, столь далекие от меня, как если бы я оказалась на плоту посреди Красного моря. Потому что ничто, твердо сказала я себе, морщась от нового приступа боли, ничто не заставит меня выйти из комнаты в эту ночь. Если кто-то и готов совершить классическую глупость и отправиться на ночную прогулку по набитой кровожадными джентльменами гостинице, то это не я.

На этой в высшей степени здравой мысли я залезла в кровать, задула свечу и устроилась поудобнее, приготовившись заснуть.

Через семнадцать минут я села, снова зажгла свечу, вылезла из кровати и схватила халат. За семнадцать минут боли я пришла к еще более здравому решению. Насколько оно было результатом размышления и насколько — отчаяния, теперь можно судить гораздо определеннее, чем тогда. Решение было простым и крайне убедительным. Я пришла к выводу, что Хизер Макри убил Джеймси Фарлейн. А так как Джеймси Фарлейн в гостинице не живет, я могу идти за таблетками в полной безопасности.

В полной безопасности, уверяла я себя, засовывая ноги в шлепанцы и завязывая пояс халата, если только я буду идти очень быстро и очень тихо и начну неистово вопить, как только что-нибудь увижу или услышу.

Даже не задумываясь над тем, сколь логичен мой вывод, я взяла свечу, открыла дверь и двинулась в путь.

В ту же минуту стало ясно, что классическая прогулка по дому, населенному убийцами, мне не грозит: хотя свет в коридоре, разумеется, не горел, слабого света из восточных окон было вполне достаточно, чтобы осветить дорогу и подчеркнуть спокойную и ободряющую пустоту коридоров, по стенам которых располагались закрытые двери. Я тихо ступала по главному коридору, прикрывая рукой свечу, пока не дошла до лестничной площадки.

Площадка была погружена во тьму, и я на секунду остановилась, невольно бросив взгляд на окно, возле которого я видела Маршу с Николасом. На этот раз там никого не было; продолговатое окно обрамляло бледную ночь. На фоне туманного, почти светлого неба отчетливо вырисовывались очертания отрога Блейвена. Луна скрылась.

И тут я услышала шепот. Должно быть, я неосознанно слышала его все те несколько секунд, которые провела здесь, так как, когда мое сознание внезапно восприняло тот факт, что за дверью справа шепчутся двое, я тут же поняла, что шепот продолжается давно.

Я должна была обрадоваться тому, что кто-то не спит, и, конечно, не должна была волноваться или пугаться, но со мной произошло именно это. Действительно, не было ничего странного в том, что кому-то тоже не спалось, как и мне. Если полковник Каудрей-Симпсон со своей женой или Корриганы проснулись и решили поболтать, им, разумеется, приходится говорить тихо, чтобы не потревожить остальных отдыхающих. Но что-то в этом шепоте вызывало тревогу. Тихий, почти беззвучный шелест, в котором сквозило отчаяние, вызванное то ли гневом, то ли страхом, то ли страстью, внушал и мне тревогу, доносясь через дверь из темноты, и шевелил волоски на руках, словно порыв промозглого ветра пробрался сквозь трещину в двери.

Я двинулась дальше, и под моей ногой скрипнула половица. Шепот прекратился.

Он прекратился так резко, словно двигатель перестал спускать пары. Тишина нависла наподобие дымовой завесы. Через несколько секунд мне стало казаться, что шепот всего лишь приснился, а сама тишина вибрирует миллионами несуществующих звуков. Но чувство отчаяния все так же пронизывало тишину. Мнилось, что безмолвие только затаило дыхание и в любую минуту может издать вопль.

Я быстро пошла прочь и споткнулась о пару туфель, стоявших в коридоре в ожидании утренней чистки. Я ступала по толстому ковру, но даже этот чуть слышный звук в такой тишине произвел эффект, подобный грому. За дверью раздалось приглушенное восклицание, перешедшее в стаккато, шипение, недоуменное бормотание. Более глубокий голос что-то произнес в ответ.

Пара туфель принадлежала женщине. Поспешно схватив туфлю, о которую я споткнулась, я поставила ее на место. Туфли были ручной работы Лафорга, изысканные до нелепости, на каблуках в четыре дюйма. Туфли Марши Малинг.

За дверью наступила тишина. Почти бегом я понеслась вниз по лестнице, не обращая внимания на струящееся пламя свечи и погружаясь во все более темные глубины коридора. Я испытывала злость, стыд и тошноту, будто меня застали за сомнительным занятием. Бог знает, горько размышляла я, проходя через холл и открывая стеклянную дверь гостиной, меня это не касается, но все же… В конце концов, она только сегодня вечером познакомилась с Николасом. И где тогда Фергус? Я уверена, что не ошиблась в отношении тех намеков, которые она бросала насчет Фергуса. И куда делся Хартли Корриган, гадала я, вспомнив выражение его глаз и куда более определенное выражение глаз его жены.

Тут я поплатилась за свою поспешность и беспечность, так как вертящаяся дверь хлопнула за моей спиной и пламя свечи превратилось в длинную струйку дыма с резким запахом. Нахлынувшие тени бросились ко мне из углов сумрачной гостиной. Я споткнулась и остановилась, положив руку на дверную ручку, готовая бежать назад в свою безопасную комнату. Но гостиная благодаря этим теням казалась безобидной и необитаемой; она ясно просматривалась при почти погаснувшем огне в камине. Затравленно оглянувшись на холл за стеклянной дверью, я медленно пошла к тому месту, где должна была находиться сумка.

Марша и Николас… Эти два имени снова всплыли у меня в голове. Самое странное во всем этом то, что Марша Малинг не вызывала неприязни, хотя, по идее, я должна была, как и миссис Корриган, думать иначе, ведь у меня отнимают мужчину. Предположим (я осторожно обогнула кофейный столик)… предположим, что она не в состоянии удержаться. Для такого типа женщин существует длинное и отвратительное название, но, вспомнив, как она сидела напротив меня в этой комнате, такая живая и прекрасная, я не смогла взрастить в себе чувство ненависти к ней. Она была невозможной, распутной, но веселой и очаровательной и, по-моему, доброй. Возможно, таким своеобразным способом она проявляла ко мне доброту, переключив внимание Николаса на себя, потому что поняла, что я избегаю его… но, вероятно, я чересчур уж доверяю бескорыстному энтузиазму мисс Малинг.

Криво усмехнувшись, я наклонилась и стала на ощупь искать драгоценную сумку. Пальцы мои наткнулись на пустоту. В растерянности я стала шарить по полу, от отчаяния описывая руками все более и более широкие круги… и тут я заметила слабое поблескивание металлического замка моей сумки, но не на полу, а на уровне глаз. Кто-то поднял ее и поставил на книжный шкаф. Схватив сумку, я выдернула вместе с ней несколько журналов и книг и понеслась обратно с такой скоростью, что полы халата развевались вокруг меня.

Я как раз толкала плечом стеклянную дверь, когда услышала, что входная дверь на веранду тихо раскрылась. Я застыла, прижав к внезапно застучавшему сердцу сумку, книги и погасшую свечу.

Кто-то крадучись вышел на веранду. Я услышала скрип его ботинок и шорох, когда человек пробирался сквозь висящие в беспорядке туристские и рыболовные снасти. Я ждала. Родерик Грант говорил, что отель открыт всю ночь. Это наверняка — не стоит и сомневаться — всего лишь рыбак, берущий свои снасти. И все.

Тем не менее я не собиралась выходить в холл и подниматься по лестнице у него на виду, кем бы он ни был. Поэтому я ждала, стараясь успокоиться, только отпрянула от стеклянной двери, вспомнив, что я в белом халате.

Затем входная дверь снова раскрылась и закрылась так же тихо, как и прежде, и в безмолвной ночи я отчетливо услышала, как дважды проскрипели по гравию его ботинки. Секунду поколебавшись, я толкнула плечом стеклянную дверь и, пулей пролетев через холл, выскочила на веранду и выглянула из окна.

По долине стелился туман, сквозь который проступали лишь неясные очертания, но его я увидела. Перейдя с гравийной дорожки на траву, человек быстро шел, пригнув голову, вдоль дороги, ведущей к Стратэйрду. Он был тонким, высоким и слегка раскачивался при ходьбе. Один раз он остановился и оглянулся, но лицо его плохо было видно. Потом он растворился во мраке.

Отойдя от окна, я оглядела веранду. Глаза уже привыкли к темноте. На веранде стоял стол с весами и белыми эмалированными подносами для рыбы; на плетеных стульях лежали рюкзаки, горные ботинки и рыболовные сети; с крючков свешивались светлые круги веревок; плащи и макинтоши, шарфы и кепки, палки для ходьбы…

Позади беззвучно распахнулась дверь, и из ночи тихо вышел человек.


Все-таки я не закричала. Очевидно, не смогла. Я просто уронила все, что держала в руках, с грохотом, от которого, казалось, содрогнулся весь отель. Онемев, я застыла, словно парализованная, и раскрыла рот.

За человеком с шумом захлопнулась дверь. Он изумленно выругался, затем раздался щелчок, подобный выстрелу, и меня ослепил луч света.

Человек сказал:

— Джанет! — Потом расхохотался. — О господи, как ты меня напугала! Что тебя занесло сюда в этот час?

От света я замигала.

— Аластер?

— Он самый. — Сняв с плеча сумку, он стал стаскивать с себя непромокаемый плащ. — Что ты уронила? Прямо атомная бомба взорвалась.

— В основном книги, — ответила я. — Не могла заснуть.

— А… — Он снова рассмеялся и повесил плащ на стул. — Ты совсем как привидение в этом белом одеянии. Я вел себя не как мужчина, но на то была причина. Я чуть было не закричал.

— Я тоже. — Наклонившись, я стала собирать свои вещи. — Лучше пойду спать.

Он поставил ногу на стул.

— Если ты задержишься еще на полминутки, Джанет, и посветишь мне, я смогу развязать эти проклятые шнурки. Они мокрые.

Я взяла у него фонарик.

— Дождь идет?

— Время от времени.

— Ты, по-видимому, ходил на рыбалку?

— Да. Вверх по Страту.

— Удачно?

— Сносно. Я поймал две-три отличные рыбины, а Харту досталась красотка в полтора фунта.

— Харту? А… Хартли Корригану.

— Гм. Не дергай фонарем, девочка.

— Прости. А мистер Корриган еще не вернулся?

— Да нет, вернулся. Он ушел два часа назад. А у меня как раз начался клев, поэтому я остался. Я, конечно, занимался противозаконными действиями, но ты же меня не выдашь?

— Почему противозаконными?

— Сегодня же воскресенье, дорогая. Ты что, забыла? Я должен был, как и Харт, остановиться в полночь.

Сняв второй ботинок, он выпрямился.

— А на подносе нет его улова, — заметила я.

— Что? — Аластер проследил за лучом фонарика, упирающимся в поднос. — И правда, нет… Странно.

— Аластер.

Он резко повернул голову, среагировав на интонацию в моем голосе.

— Что?

Я ответила прямо:

— Пять минут назад кто-то приходил на веранду, повозился немножко и снова ушел.

— Что? А… — Он засмеялся. — Не волнуйся! Это, должно быть, Джеймси.

— Джеймси?

— Джеймси Фарлейн; он был с нами. Он ходит быстрее меня, и он спешил. Он живет по дороге к Стратэйрду.

— Понятно, — сказала я и с трудом сглотнула.

— Ты что, подумала, это вор? Нет, Джанет, всех этих городских ужасов здесь не происходит. На островах никто не закрывает двери. Здесь не воруют.

— Не воруют. — Положив фонарик на стол, я собралась уходить. — Только убивают.

Аластер издал глубокий вздох.

— Кто тебе сказал?

— Родерик Грант.

— Понятно. И ты испугалась?

— Естественно.

Он проговорил в ответ:

— Я бы не стал. Что бы там ни произошло, тебя это не касается.

— Я испугалась не за себя.

— Тогда за кого? — устало спросил Аластер.

Я резко ответила:

— За Хизер Макри, конечно. За девушку… за ее родителей. Что она такого сделала, что этот грязный мерзавец ее схватил? В чем дело? Это убийство не просто странное, Аластер. Я не могу тебе объяснить, но у меня оно вызывает… особое чувство отвращения.

Он ответил нелогично:

— Убийства никогда не бывают приятными.

— Но они бывают обыкновенными, — объяснила я, — а это не просто обычное убийство. Ее не ударили, не зарезали, не задушили в порыве ярости. Ее убили специально, а потом разукрасили. Это хладнокровное, расчетливое и… и порочное убийство. Да, порочное. И именно здесь, где, по твоему разумению, столь извращенных преступлений и существовать не может. Я не перестаю думать об этом, Аластер.

Он проговорил, чуть запинаясь:

— Полиция продолжает вести расследование и не собирается его прекращать.

Я спросила:

— Как ты думаешь, кто это сделал?

— Джанет…

— Ты наверняка размышлял об этом. Кто? Джеймси Фарлейн?

— Я… Послушай, Джанет, я бы не стал распространяться об этом…

— Ты хочешь сказать, на тот случай, если это кто-то из отеля?

Аластер смутился:

— Ну…

— Ты считаешь, это кто-то из отеля?

— Не знаю. Я не знаю. Если ты боишься, дорогая, переезжай в другое место. В Брадфорд, или Портри, или…

— Я остаюсь здесь, — ответила я. — Я хочу находиться здесь, когда этого дьявола выследят, кем бы он ни оказался. Кем бы он ни оказался.

Он молчал.

Я сказала:

— Спокойной ночи, Аластер, — и пошла наверх, к себе.

Таблетки я так и не приняла. По-видимому, ночная прогулка среди убийц послужила чем-то вроде шоковой терапии, в которой нуждалась моя головная боль, потому что, когда я добралась до своей комнаты, мигрень прошла.

Забравшись в кровать, я изучила свои трофеи. Обнаружилось, что у меня два экземпляра журнала «Автомобиль», «Ламмермурская невеста» Вальтера Скотта и сокращенный вариант «Золотой ветви» Фрэзера.

«Ламмермурская невеста» усыпила меня через десять минут.

Глава 7

Сгурр-на-Стри

Утром действительно пошел дождь, непрерывный жидкий дождичек. Овцы, пасущиеся в долине возле отеля, выглядели мокрыми и несчастными, а дальше все терялось в тумане. Даже Сгурр-на-Стри за рекой был затянут серой пеленой.

К завтраку я немножко опоздала. Когда я спустилась, обитатели гостиницы проводили время спокойно, правда благодаря воскресному дню, а не из-за плохой погоды. Аластер Брейн и Корриганы читали в гостиной газеты, а миссис Каудрей-Симпсон и пожилая леди вязали. Тем не менее признаки того, что в Нагорье даже мокрое воскресенье не в состоянии ослабить энтузиазм, были налицо: полковник Каудрей-Симпсон близ дверной решетки кабинета директора вел скучную дискуссию о наживке с мистером Персимоном и крупным местным жителем, одетым в костюм респектабельного черного цвета; Мэрион Брэдфорд и Роберта сидели на веранде, разглядывая мокрый горизонт; Родерик Грант был поглощен починкой рыболовного сачка.

Он поднял голову, увидел меня и улыбнулся:

— Привет. Правда, плохо, что сегодня воскресенье? Ведь вам бы понравилось рыбачить под дождем?

— Нет, спасибо, — с сомнением ответила я. — Наверное, именно такую погоду ваши рыбаки-маньяки считают идеальной?

— Восхитительной. — Он многозначительно подмигнул, намекая на мрачную перспективу. — Хотя непрофессионалу такой денек покажется унылым. Но проясниться может в любой момент. И мисс Саймс удастся совершить свое восхождение.

— Вы действительно так считаете? — с готовностью откликнулась Роберта.

— Шанс есть. Но… — он бросил осторожный взгляд на Мэрион Брэдфорд, упорно не обращавшую на нас внимания, — будьте осторожны, если все-таки пойдете, и не забирайтесь высоко. Туман может опуститься так же внезапно, как и растаять.

Он говорил тихо, но Мэрион Брэдфорд его услышала. Она бросила на него уничтожающий взгляд и спросила своим напряженным вызывающим голосом, из-за которого все сказанное ею казалось грубостью:

— Снова хорошие советы?

Роберта быстро произнесла:

— Мистер Грант просто волнуется за нас, Мэрион. Ему же известно, что в горах я ничего не смыслю.

Мэрион Брэдфорд явно хотела сказать в ответ что-нибудь язвительное, но лишь поджала губы и уставилась в окно. Родерик улыбнулся Роберте и вновь занялся сачком. А на веранде появился Роналд Бигл с рюкзаком на спине.

— Ну и ну, — удивилась Роберта, — мистер Бигл собирается в поход. Вы и впрямь пойдете на Сгурр-нан-Гиллеан в такую погоду, мистер Бигл?

— Думаю, что дождь скоро кончится, — объяснил Бигл. — Я все равно туда пойду, и если примерно через час прояснится, а я считаю, что так оно и будет, то я уже буду готов к восхождению.

Рассеянно помахав нам, он вышел в дождь.

— Ну вот, — обратилась я к Роберте, — оба оракула высказали свое мнение, так что, надеюсь, вам удастся совершить восхождение.

— А вы тоже пойдете гулять?

— Дорогая, я еще даже не завтракала! И если не потороплюсь, то мне ничего не достанется!

Но в холле на полпути к столовой меня остановил голос майора Персимона, призывающий меня из-за решетки кабинета. Я подошла. Высокий кряжистый крестьянин еще не ушел, он осторожно перебирал объедки на подносе.

Билл Персимон перегнулся через стойку:

— Я так понял, мисс Брук, что вам нужна удочка, чтобы порыбачить?

— Да, но не сейчас. Я хочу подождать денек-другой, осмотреться.

— Как хотите, конечно, только… — Он бросил взгляд на другого человека. — Если вы и впрямь захотите, чтобы вам показали, как рыбачить, вам лучше договориться с Дугалом Макри заранее. Я уверен, что он с радостью поможет вам.

Большой человек посмотрел на меня. У него было квадратное загорелое лицо, изборожденное глубокими морщинами, и маленькие голубые глазки, которые в обычных условиях, наверное, всегда излучали веселье. Но сейчас они ничего не выражали.

Он произнес мелодичным голосом островитянина, удивительным для такого крупного человека:

— Я буду рад показать леди, как ловить рыбу.

— Вы очень добры, — ответила я. — Может быть… скажем, в среду?

— Среда — свободный день, — кивнул Дугал Макри своей большой головой. — Да, совсем свободный.

— Большое спасибо, — поблагодарила я.

— Как мне записать, куда вы пойдете? — спросил майор Персимон.

Дугал Макри сказал:

— На Камасунари, верхней тропой. Если мы ничего там не поймаем, то день будет совсем плохой.

Он выпрямился и взял со стойки хорошо вычищенную шляпу-котелок внушительного размера.

— Мне пора, а то опоздаю в церковь. До свидания, миссис. До свидания, мистер Персимон.

И он вышел в серое утро. Я смотрела ему вслед. Обычный разговор, но я впервые познакомилась с прекрасной до простоты вежливостью горца; естественным, но почти по-королевски церемонным поведением фермера, прожившего всю свою жизнь на островах. Этот спокойный человек произвел на меня огромное впечатление. Дугал Макри. Отец Хизер Макри…

Кивнув майору Персимону, я отправилась к своему позднему завтраку.

Я страшилась (что довольно глупо, по-моему) встречи с Маршей, поэтому была рада, что ее нет в столовой. Не успела я допить первую чашку кофе, как мимо окна проплыла огромная машина кремового цвета и плавно подъехала к двери веранды. Марша, восхитительная и очень городская в ярко-синем одеянии, поспешно вышла из отеля в сопровождении красивого юнца, заботливо кутавшего ее в плед. Окруженный аурой богатства и беспечности, автомобиль отъехал от гостиницы.

Я продолжала пить кофе, мечтая о газете, потому что таким образом я могла бы сделать вид, что не замечаю Николаса, который был, если не считать Хьюберта Хэя, единственным, кто сидел в столовой.

Но именно Хэй встал и подошел ко мне.

Он шагал странной подпрыгивающей походкой, которая напомнила мне резиновые мячики Марши и самодовольную малиновку. Последняя ассоциация возникла из-за круглых объемов алого свитера, который оживляли веселенькие зеленые твидовые штаны. Лицо у него тоже было круглым, с маленьким самонадеянным ртом и бледно-голубыми глазами, от которых расходилось лучами множество морщинок. На маленькой руке красовалось огромное золотое кольцо с черным камнем.

Он улыбнулся мне, блеснув полным золота ртом.

— Мисс… э… Брук? Меня зовут Хэй.

— Здравствуйте, — вежливо пробормотала я.

— Надеюсь, вы не против того, что я подошел к вам, мисс Брук, но дело в том… — он запнулся и застенчиво посмотрел на меня, — дело в том, я хочу попросить вас об одолжении.

— Ну конечно, — ответила я, гадая, что последует дальше.

— Понимаете, — продолжал он с тем же застенчивым выражением лица, которое так комично сочеталось с его круглым обликом, — понимаете, я свободный человек.

— Что-что? — удивилась я.

— Свободный человек.

— Да, я так и услышала. Но…

— Это мой nom de plume[7], — пояснил он. — Я писатель. — Алый свитер ощутимо раздулся. — Свободный человек.

— А, понимаю! Писатель… но вы, оказывается, очень умный человек, мистер Хэй. Э… вы пишете романы?

— Книги о путешествиях, мисс Брук, книги о путешествиях. Вы узнаете от меня о красотах мира, сидя у камелька, — так пишут на обложках. «Вам, сидящим в кресле, я рассказываю о достопримечательностях Англии». И, — добавил весело он, — Шотландии. Вот почему я здесь.

— Понятно. Собираете материал?

— Предпринимаю прогулки, — откровенно пояснил Хьюберт Хэй. — Я хожу на прогулки и рассказываю о них, прилагая карты. Потом я обозначаю их буквами А, В или С, в зависимости от сложности, и помечаю их одной, двумя или тремя звездами, в зависимости от красоты.

— Очень… очень оригинально, — запинаясь, прокомментировала я, сознавая, что Николас все слышит. — Очевидно, это занимает много времени.

— Это очень легко, — честно признался Хьюберт Хэй. — Конечно, если вы умеете писать так, как я. У меня есть сноровка. И платят хорошо.

— Я поищу ваши книги, — пообещала я, и он склонился надо мной.

— Я пришлю вам одну, обязательно. Последняя называется «Прогулки по Сомерсету». Вам понравится. Вообще-то, это не совсем книги, это брошюры. Лучшая, по-моему, «Как я бродил по Уэльсу». Ее я вам тоже пришлю.

— Очень вам признательна.

Я заметила, что он держит старые номера «Тэтлера» и «Сельской жизни». Положив журналы на стол, он постучал по ним пальцем и сообщил:

— Я видел здесь ваши фотографии. Ведь это вы?

— Да.

Он нашел фотографию в «Сельской жизни». Это и в самом деле была я, в твидовом костюме, с парой очаровательных ирландских сеттеров — гвоздем фотографии Дэвида Гальена. Хьюберт Хэй снова смутился.

— Я делаю фотографии для своих книг, — нерешительно сообщил он.

Чувствуя себя беспомощной, я ожидала продолжения. Краем глаза я увидела, что Николас встал и неторопливо ищет в карманах сигареты. Хьюберт Хэй поспешно проговорил:

— Когда эти ребята, геологи, фотографируют скалу, они кладут рядом молоток для сравнения масштабов. И я подумал, что было бы здорово, фотографируя горы Куллин, поставить рядом леди, чтобы было видно, какие эти горы большие и высокие.

Николас улыбался. Я скорее почувствовала это, чем увидела. Хьюберт Хэй взглянул на меня поверх рекламы Дэвида Гальена с чудесной композицией и задумчиво добавил:

— А вы хорошо получаетесь на фотографиях.

Николас небрежно вмешался:

— Вы бы лучше выяснили, сколько она стоит. Не сомневаюсь, что очень дорого.

Хьюберт Хэй перевел взгляд на него, потом с озадаченным видом посмотрел на меня:

— Я… не должен был?..

Он был так смущен, так непривычно робок, что, забыв о собственном чувстве неловкости и о том, что Хьюго Монтефиора может хватить удар, я бросила на Николаса яростный взгляд.

— Мистер Друри шутит, — быстро ответила я. — Ну конечно, вы можете сфотографировать меня когда пожелаете, мистер Хэй. Мне будет приятно оказаться в вашей книге. Когда приступим?

Он радостно вспыхнул, и его алый свитер вновь раздулся до свойственных ему круглых размеров малиновки.

— Вы очень любезны, ну просто очень любезны. Это большая честь для меня. Если прояснится, то, может быть, сегодня на Сгурр-на-Стри на фоне Куллина?

— Отлично, — согласилась я.

— У Билла Персимона есть спаниель, — невинно заметил Николас.

— Правда? — Ремарку Николаса Хьюберт Хэй с восторгом принял за чистую монету. — А это отличная идея. Пойду попрошу его одолжить мне собаку.

И радостной рысью он выбежал из столовой.

Николас же продолжал стоять, глядя на меня с выражением сардонического веселья, которое я так ненавидела.

— И что скажет Хьюго, когда увидит тебя в роли звезды в «Побродим по Скаю», или как там будет называться его шедевр?

— Он не увидит, — резко ответила я, вставая из-за стола. — Единственное путешествие, которое привлекает Хьюго, это полет на «Эйр Франс» в Париж и обратно.

Я двинулась вслед за Хьюбертом Хэем, но Николас преградил мне путь:

— Мне надо с тобой поговорить, Джанетта.

Я возразила ему очень холодно:

— Нам не о чем говорить с тобой.

— И все же я хочу поговорить.

— О чем?

— О нас.

Я подняла брови:

— Никаких «нас» не существует, Николас. Ты что, забыл? Нас больше ничто не связывает. Есть отдельно ты и отдельно я, и ничто не связывает нас. Даже фамилия.

Он сжал губы:

— Мне это прекрасно известно.

Прежде чем я успела осознать, что говорю, я спросила:

— Прошлой ночью ты был с Маршей Малинг?

Глаза его блеснули, а затем снова стали непроницаемыми.

— Да, — прозвучало в ответ.

Я вышла из комнаты.


Оракулы оказались правы. К одиннадцати часам дождь перестал, и тучи стали рассеиваться с неожиданной быстротой. Через полчаса Мэрион Брэдфорд и Роберта отправились в путь вверх по долине. Вскоре вслед за ними по тропинке, ведущей к Стратэйрду, ушел и Николас.

Около полудня пробилось солнце, и моментально небо стало чистым и голубым, а на горных вершинах подобно снегу стал таять туман. Осока и вереск переливались, словно драгоценные камни, а легкая паутинка повисла между веточек вереска под грузом бриллиантов — выкупом Титании.

После ланча вышли и мы с Хьюбертом Хэем и спаниелем Билла Персимона. Через небольшой березняк мы стали спускаться к каменистой переправе через Камасунари. Старые, покрытые лишайником березы легко качались на ветру и, словно ладаном, окуривали чистый воздух дождевыми каплями. Мы шагали по мокрым листьям черники, мху и грибам чаги, упавшим с деревьев, пытаясь укрыться от солнечных лучей, пробивающихся сквозь ветки.

Перейдя по камням реку, мы после часа крутого, но нетрудного подъема добрались до гребня Сгурр-на-Стри. Хьюберт Хэй, несмотря на свою округлость, оказался хорошим ходоком и на удивление занимательным собеседником. Выяснилось, что его осведомленность и любовь к природе совсем не поверхностные, как я полагала после нашего предыдущего разговора; он со знанием дела рассказывал о птицах, оленях и гималайских лисицах и прекрасно разбирался в растениях. Несмотря на то что, выбирая «вид» и устанавливая фотоаппарат, он беспрерывно болтал, произнося одни шаблонные фразы, я почувствовала, что его любовь к тому, что он называл «огромным миром на свежем воздухе», глубока и неподдельна. Его сходство с петушком малиновки с каждой минутой становилось все более удивительным, однако то качество его характера, которое Марша называла «сорбо», объяснялось его неиссякаемым весельем, интересом в совокупности с восхищением ко всему окружающему, но никак не самодовольством. На самом деле он оказался очень привлекательным человечком.

Мы сделали три фотографии. С вершины Сгурр-на-Стри была видна цепь гор Черного Куллина, грозной дугой тянувшаяся с юга на север от Гарсвена к Сгурр-нан-Гиллеану, у подножия которого лежала чаша озера Лох-Коруиск, черного, как чернильница. Я позировала со спаниелем, аристократическим, но безмозглым животным на фоне гор, неба и озера по очереди, а Хьюберт Хэй возился с фотоаппаратом и метался от одного места к другому с криками вежливого восторга.

Когда он закончил свою работу, мы уселись на камень и закурили. Казалось, он хочет что-то мне сообщить, потому что курил как-то судорожно.

Наконец он заговорил:

— Мисс Брук, вы не… не возражаете, если я вам кое-что скажу?

— Разумеется нет. Что?

— Вы ведь здесь одна отдыхаете?

— Да.

Он серьезно посмотрел на меня, лицо у него было обеспокоенным.

— Не ходите никуда ни с кем, мисс Брук. Со мной вы, естественно, в безопасности, но ведь вы этого не знали. — Его нелепый голосок наводил ужас своим пылом. — Но больше ни с кем никуда не ходите. Это небезопасно.

Я мгновение молчала, осознав, что совершенно забыла об опасности, бродящей по этим горам.

— Вы не против того, что я сказал? — заволновался Хьюберт Хэй.

— Конечно нет. Вы совершенно правы. Обещаю, что впредь буду осторожна.

Была в этом какая-то ирония: он предупредил меня о том же, что и Родерик Грант. Значит ли это, что теперь я могу исключить двух подозреваемых из «джентльменов из гостиницы», или же они оба меня ловко обманывают? Если я так и буду продолжать прогуливаться с «джентльменами», я наверняка вскоре это выясню. Поежившись, я потрепала собаку за уши.

— Вы не считаете, что думать об этом не очень-то приятно?

Лицо Хэя приобрело багровый оттенок.

— Чертовски неприятно! Я… я должен извиниться. Но это единственное слово, которое в подобном случае приходит на ум, мисс Брук, — он сделал странный, почти яростный жест, — эта девушка, Хизер Макри… ей было всего восемнадцать лет!

Я промолчала.

— Был как раз ее день рождения. — Его забавный высокий голосок зазвучал чуть ли не свирепо. — Ей исполнилось восемнадцать… — Затянувшись сигаретой, он заговорил более спокойно: — Я немного переживаю из-за нее. Понимаете, я был с нею знаком.

— Знаком? Хорошо?

— О боже, нет. Лишь поверхностно, как говорят. Я пару раз заходил на ферму, и она угощала меня чаем. Она была хорошенькой, веселой, чуточку развязной и полной жизни. В ней ничего не было дурного. Ничего, чтобы напроситься… на то, что она получила.

— А вам она не намекала, с кем гуляет?

Это был, конечно, глупый вопрос, ведь полиция тщательно всех допросила, но Хэй ответил спокойно:

— Нет, не намекала.

Но в его голосе прозвучала какая-то неуловимая интонация, поэтому я посмотрела на него:

— Вы что-то знаете?

— Совсем немножко, — осторожно ответил он. — Я, разумеется, сказал ей, что пишу книгу, и она заинтересовалась. Людям всегда интересно… Она сказала, что много людей приходят на ферму и задают вопросы о местных обычаях, суевериях и тому подобном. Я спросил ее, знает ли она какие-нибудь специфические суеверия — так, ради шутки. А она ответила, нет, что вы, она же современная девушка. Тогда я полюбопытствовал, не знает ли она какие-нибудь магические обряды, которые до сих пор совершают на островах, и она, — он взглянул на меня своими светлыми глазами, — захлопнулась, словно устрица, и почти что вытолкнула меня из кухни.

— Магия? — вопросила я. — Но это же абсурд!

Он кивнул:

— Я знаю. Но понимаете, я никак не могу перестать думать об этом убийстве. Оно было явно запланировано. Убийца, должно быть, специально приносил туда топливо для костра, ветку за веткой. Там были сильно обгоревшие вереск, торф, березовые ветки, огромное дубовое полено и куча сухих пластинчатых грибов — тех, что растут на березах.

Я вскрикнула, но он не услышал.

— Потом, когда все было готово, он привел туда девушку… Вы только представьте себе на минуту… простите, что снова говорю об этом. Костер, туфли и одежда — все сложено аккуратной кучкой, все чистое, а девушка лежит с перерезанным горлом, со сложенными на груди руками и с лицом, посыпанным пеплом… Видите ли, это напоминает… жертвоприношение!

Последнее слово он выкрикнул. Я вскочила, не отрывая от него глаз, мурашки бежали у меня по спине.

— Но это же сумасшествие!

Он поднял на меня обеспокоенный взгляд:

— Правда? Вы согласны? Кто бы это ни совершил, он, должно быть, просто сумасшедший. А выглядит он и ведет себя совершенно обычно, как вы или я… но иногда… — Он встал, печально глядя на меня. — Так что на вашем месте я бы не ходил ни с кем на прогулки.

— Я не буду, — лихорадочно ответила я. — Надо признаться, что у меня появилась мысль, не возвратиться ли в Лондон.

— Что ж, это неплохая идея.

Он поднял фотоаппарат и стал вслед за мной спускаться с холма.

Глава 8

Камасунари (3)

Я все еще размышляла, не уехать ли мне, когда произошло нечто, заставившее меня остаться.

После обеда, когда все сидели в гостиной, внезапно возникло ощущение тревоги, которое постепенно становилось все сильнее и сильнее.

Аластер Брейн, несший поднос с кофе, вдруг остановился и произнес с легкой ноткой удивления:

— А что, наши скалолазы еще не вернулись?

— Их не было за обедом, — сообщила Альма Корриган.

Полковник Каудрей-Симпсон добавил:

— О господи, их действительно не было. Надеюсь, ничего страшного не произошло.

— Эта женщина — полоумная! — заявила миссис Каудрей-Симпсон. — Ей не следовало лезть в горы в такой день.

Аластер неуверенно сказал:

— Я бы не стал волноваться. Наверное, они поднялись выше, чем предполагали, да и, в конце концов, еще светло.

Николас поднял глаза от письма, которое писал.

— Когда они выходили, погода улучшалась и на Блейвене тумана не было. С ними все в порядке.

— Если только, — вступила Марша Малинг, — если только эта кошмарная женщина не совершила какой-нибудь глупости исключительно для того, чтобы всех поразить! Бедная деточка Роберта…

Родерик Грант спокойно произнес:

— Мисс Брэдфорд — очень опытная альпинистка. Она не станет рисковать с новичком. И Друри совершенно верно охарактеризовал погоду. Да и Роналд Бигл пошел на Сгурр-нан-Гиллеан, а он не стал бы этого делать, если бы было опасно.

— Его тоже еще нет, — заметил Хьюберт Хэй.

На мгновение наступила тишина. Все начали беспокоиться.

— Действительно нет, — глупо подтвердила Альма Корриган. — Ну, я думаю…

— А где ваш муж? — спросила миссис Каудрей-Симпсон.

Хотя вопрос прозвучал неожиданно, было непонятно, почему он заставил Альму покраснеть.

— Он… он пошел погулять.

Она была так очевидно смущена, что смутились и все остальные.

Аластер быстро объяснил:

— После ланча мы поднялись вверх по гребню, чтобы полюбоваться озером Лох-Слапин. Мы с миссис Корриган вернулись, а Харт пошел дальше.

— А, так вы туда ходили? Значит, вы видели женщин на Блейвене? — спросил полковник Каудрей-Симпсон.

— Их мы не видели. Кого-то мы видели вдалеке, кажется Друри, но больше ни души.

— Я не ходил на Блейвен, — заявил Николас, — поэтому я их тоже не видел.

Поставив чашку, Родерик Грант поднялся:

— Сейчас всего лишь половина девятого, и, хотя я лично считаю, что причин для беспокойства нет, они все-таки должны были уже вернуться. Пойду поговорю с Биллом. Может, они предупредили его, что вернутся поздно.

Он вышел в холл, перегнулся через стойку и стал разговаривать с майором Персимоном.

— Разумный человек, — заключил полковник Каудрей-Симпсон. — Нет никаких причин поднимать шум.

Но Маршу было не так-то легко заставить замолчать.

— Это же ужас. Как вы думаете, что с ними могло случиться?

— Много чего может случиться на Куллине, — резко заявила Альма Корриган, — к тому же много чего уже произошло, причем не так давно.

— Вы имеете в виду это происшествие? — спросил Аластер. — Вряд ли есть какая-нибудь связь…

— Я не имею в виду убийство, — грубо ответила Альма.

Марша тихонько ахнула.

— Я имею в виду несчастные случаи, — продолжила Альма. Она оглядела всех серьезным и чуточку испуганным взглядом. — Вы отдаете себе отчет в том, сколько людей погубил Куллин только в этом году?

То, что она говорила о горе́ как о неком одушевленном существе, придало этой фразе зловещий оттенок, и Марша оглянулась в ту сторону, где среди сгущающихся вечерних туч высились огромные горы.

— Вы хотите сказать, что их много?

В ее голосе звучал благоговейный страх.

— Четыре, — ответила Альма Корриган и добавила каким-то отстраненным голосом: — Пока…

Я ощутила, как волосы зашевелились у меня на голове, и была благодарна полковнику за его немедленное вмешательство.

— Что ж, — произнес он разумным тоном, — если люди идут в горы, не имея ни малейшего представления, как их покорять, они крайне рискуют. Причем почти всегда несчастье происходит с ними из-за их собственного невежества или беспечности, а я уверен, что и Бигл, и мисс Брэдфорд этим не страдают. Мы поднимаем ненужный шум, и, по-моему, лучше прекратить говорить на эту тему и пугать самих себя.

Он спросил у Аластера что-то насчет рыбалки, и через несколько минут напряжение спало и все заговорили ни о чем.

Я спросила Маршу Малинг:

— Куда вы сегодня ездили?

— В Портри, дорогая, — ее лицо приняло знакомое очаровательное выражение, — по этим кошмарным дорогам, и бедный дорогой Фергус все время ворчал, как мартовский кот, потому что только что вымыл машину.

— Мне казалось, что из Брадфорда идет превосходная дорога.

— Да. Но она все время извивалась, да еще эти кошмарные крутые повороты, да скалы, да все эти…

— Но, Марша, зато виды…

Виды были зачеркнуты взмахом сигареты.

— Они, конечно, божественны, — быстро согласилась она, — только шел дождь. А уж Портри в воскресенье просто предел. Но в пятницу я купила там прелестный твидовый костюм. Вечером покажу. Он дымчато-багрового цвета и чрезвычайно величествен.

Тут в гостиную вернулся Родерик, и все замолчали и уставились на него.

— Билл Персимон говорит, что причин для волнений нет, — заверил он всех.

Но, направляясь в мою сторону, он посмотрел на небо снаружи, и мне показалось, что в его взгляде мелькнула нерешительность.

Кто-то включил радио, и в беседу вкрался мрачный прогноз погоды. Полковник Каудрей-Симпсон придвинулся поближе к приемнику.

— Ждет новостей об Эвересте, — объяснил мне Родерик, усмехаясь. — Это да еще ощутимое отсутствие рыбы в реках волнует полковника больше всего.

— Он очень милый, — сказала я. — Не хотелось бы его разочаровывать, но, знаете, по поводу Эвереста у меня свое мнение… Мне будет жалко, если его завоюют.

— Жалко? — с любопытством взглянул он на меня. — Почему?

Я засмеялась:

— Ну, не то чтобы жалко. Просто я всегда считала, что он — последнее не оскверненное место, которое еще не загадил своей самонадеянной поступью человек. Эверест всегда казался мне далеким, белым и недосягаемым. Безупречным — вот верное слово. И порой я думаю, что будет жаль увидеть следы человека на его снегах.

— Я и не знал, что ты такой поэт, Джанетта, — раздался надо мной лениво-насмешливый голос Николаса, подошедшего к окну как раз за моим стулом.

Я почувствовала, что краснею, а Родерик удивился:

— А почему вы должны были это знать? Разве вы знакомы с мисс Брук? Я об этом не знал.

Его голос звучал резко. Николас пристально поглядел на него.

— А почему вы должны были это знать? — передразнил он Родерика неприятным тоном и снова повернулся к окну. — Послушайте, если я не ошибаюсь, это наконец-то наш друг Бигл.

— Один? — спросила миссис Каудрей-Симпсон.

— Да. Странно…

— Что странно? — поинтересовался Аластер, присоединяясь к нему.

— Он возвращается долиной от озера Лох-на-Крейтеах. А я думал, что он пошел на Сгурр-нан-Гиллеан, — задумчиво объяснил Николас. — Не легче ли ему было спуститься по западной стороне долины и перейти через реку по камням?

— Какая разница? — возразил Аластер. — Это, конечно, кратчайший путь, но дорога ужасная, а вдоль подножия Блейвена со стороны Крейтеах тянется тропа.

Родерик сказал:

— Если он шел долиной, он мог видеть женщин. Еще достаточно светло, и на южном гребне вполне можно разглядеть людей.

Но Бигл отрицал, что видел кого-либо. И обеспокоенное выражение, которое появилось на его лице, когда он услышал, что обе девушки до сих пор не вернулись, немедленно вызвало в нас те опасения, которые мы пытались изгладить из своей памяти. Он отправился переодеться и поужинать, а мы продолжали сидеть, разговаривая урывками, стараясь в последующие полчаса не выглядывать часто в окно, а тревога все росла и росла.

В половине десятого стало совсем темно. На небе собралась гряда огромных темно-синих дождевых туч, и солнечные лучи, еще задержавшиеся на западе, никак не могли пробиться сквозь них. Под плывущей в самой вышине тучей летели клочья мокрой дымки. Порывистый ветер царапал пальцами окно, судорожно швыряя в стекло дождь горстями. Теперь никто не сомневался в том, что с женщинами что-то произошло. И все почувствовали почти облегчение, когда ровно в половине десятого в гостиную вошел Билл Персимон и без предисловий объявил:

— Я считаю, нам следует идти на поиски. Только что вернулись мистер Корриган с Дугалом, и они говорят, что в долине женщин нет.

Все мужчины вскочили на ноги.

— Вы уверены в том, что они отправились на Блейвен?

Персимон ответил:

— Разумеется. Они…

— Они могли передумать, — вмешался Николас.

Билл Персимон посмотрел на него, как мне показалось, странным взглядом. Он медленно проговорил:

— Они точно отправились на Блейвен. Их там видели.

— Видели? — воскликнул Родерик. — Когда? Где?

— На Спутан-Дху, — сухо ответил Персимон.

Роналд Бигл дернулся вперед:

— На… о боже, но ведь это место не для начинающего! Черная Труба! Чертовски трудная гора для восхождения! Вы уверены, Персимон?

Мы все уставились на Билла Персимона. Воображаемый страх стал медленно превращаться в ужасную реальность.

— Кто их видел? — торопливо спросил Николас.

Билл снова посмотрел на него:

— Дугал Макри. Он видел, как они брели по лощине примерно в четыре часа. Все трое.

У меня внезапно пересохло в горле. И я услышала, как спрашиваю необычным голосом:

— Все трое?

Он кивнул и обвел взглядом окружающих, на чьих лицах появилось выражение страха иного рода.

— Дугал говорит, их было трое, — уточнил он. — А… все остальные вернулись. Правда, странно?

— Очевидно, у них был проводник, — предположил Николас.

— Они ушли одни, — возразил Родерик.

Билл Персимон подошел к вертящейся двери и стал открывать ее плечом.

— Обсудим этот вопрос после того, как найдем их и приведем домой, — решил он. — Женщинам советую оставаться в доме. Мужчины, вы будете готовы через пять минут? Тогда зайдите на кухню, моя жена приготовит вам бутерброды и кофе.

Я встала:

— Можно предложить ей помощь?

— Это будет замечательно, мэм. Думаю, она обрадуется, если ей помогут.

И он вышел. Остальные мужчины последовали за ним.

Когда они исчезли в ветреной мгле, я медленно вернулась в гостиную. У меня в голове беспрестанно вертелась мысль о том, что поведал нам Дугал Макри. Три альпиниста? Три?

Разумеется, здесь не было никакой видимой связи, но неожиданно я обнаружила, что гадаю, как выглядит Джеймси Фарлейн.


Альма Корриган ушла спать, а миссис Каудрей-Симпсон со своей свекровью поднялись наверх.

Мы с Маршей остались в гостиной одни. Опустили шторы, чтобы спрятаться от бури, но в окна хлестал дождь, и злобно завывал ветер. Между его порывистыми приступами ярости было слышно, как непрерывно гудит море.

Марша вздрогнула и протянула ноги к огню. Ее глаза были огромными и испуганными.

— Какой ужас, правда?

Эту избитую фразу она произнесла дрожащим голосом.

— Похоже, что-то случилось, — отозвалась я. — Марша, а давайте выпьем.

— Вы ангел. — Взяв стакан, она сделала огромный глоток. — О господи, именно этого мне и не хватало! — Она выпрямилась, а ее глаза стали еще больше, чем обычно. — Джанет, как вы думаете, на этой горе действительно лежит заклятие?

Я рассмеялась, правда неубедительно.

— Конечно же нет. Просто они забрались в такое место, откуда не могут выбраться. Такое случается. Они обязательно вернутся.

— А как же… другой альпинист?

— Кем бы он ни был, — здраво ответила я, — он явно не привидение.

Она тихо вздохнула:

— Что ж, чем скорее их найдут, тем быстрее мы пойдем спать. Я молю Бога, чтобы ничего не произошло с малышкой Робертой. Она такая славная… такая трогательная. Интересно…

— Мне трогательной казалась другая, — выпалила я и только потом поняла, что говорю о ней в прошедшем времени.

Но Марша ничего не заметила.

— Эта ужасная Брэдфорд? Но, дорогая, она невозможная! Я, разумеется, не хочу, чтобы с ней что-нибудь случилось, но послушайте…

— Она, должно быть, очень несчастный человек, — продолжала я, — раз она такая. Ей наверняка известно, что она сама виновата в том, что все ее не любят, но в ней сидит черт, который побуждает ее вступать в конфликт с каждым, кого она ни встретит.

— Разочарованная, — жестко произнесла Марша. — И еще как! Она влюблена в Родерика Гранта.

С грохотом поставив стакан, я заговорила почти сердито:

— Марша! Ну что за чушь!

Она хихикнула. В тот момент она была очень похожа на красивую кошечку.

— Никакая не чушь. Разве вы не заметили, как она на него смотрит?

Я резко возразила:

— Не говорите ерунды. Она была отвратительно груба с ним и вчера вечером, и сегодня утром. Я слышала.

— Угу, — насмешливо подтвердила Марша. — Тем не менее последите за тем, как она на него смотрит. Это настолько же очевидно, как и то, как он на нее не смотрит… потупляет взор в этакой очаровательно-учтивой манере, а как только ему представилась возможность пригласить на прогулку вас, он прямо-таки подпрыгнул! На вашем месте я бы держалась от нее подальше.

— Чушь, — повторила я, чувствуя себя крайне неловко, и встала. — Пожалуй, я пойду спать.

Марша потянулась и осушила свой стакан.

— Я тоже пойду. Не хочу оставаться здесь одна. Думаю, мы услышим, когда они вернутся, тогда все и узнаем.

Когда мы начали подниматься по лестнице, она взяла меня под руку и улыбнулась:

— Надоела я вам?

— Нет. Да и почему вы должны мне надоесть?

— Да потому, милочка, что я говорю о том, о чем не говорят. Кстати… боюсь, я вас сегодня выдала. Я не хотела.

— Выдали меня? Каким образом?

— Я проболталась Родерику Гранту, что вы с Ники развелись. Не помню, как это получилось… Все произошло во время той шумихи, вы тогда торчали на кухне. Я очень сожалею, честное слово.

— Ничего.

«Ники, — подумала я. — Ники. Держу пари, она произнесла его имя как Никки…»

— Надеюсь, ничего страшного я не сделала, — заволновалась Марша.

Я засмеялась:

— Что тут может быть страшного? Думаю, он никому не проговорится.

— Что ж… — сказала она, когда мы дошли до лестничной площадки. — Тогда все в порядке. Пойдемте посмотрим мое платье.

Я пошла за ней к ее комнате. Сегодня окно в конце коридора изображало лишь серую грозу, и наши бледные тени на ее фоне расплывались и принимали странные очертания. Толкнув дверь, Марша вошла внутрь и стала на ощупь искать выключатель.

— Секундочку, я…

Загорелся свет.

Марша ахнула и застыла на месте, схватившись за горло. Потом она закричала высоким надрывным криком. От ужаса меня на мгновение парализовало. Я окаменела, затаив дыхание. Затем она снова закричала и повернулась ко мне лицом, с ужасом размахивая одной рукой и вцепившись в горло другой. Рванувшись вперед, я схватила ее за руку и воскликнула:

— Марша, ради бога, в чем дело?

Она прерывисто дышала:

— Убийца. О боже мой, убийца…

— Марша, здесь никого нет.

Ее всю колотило. Схватив меня за руку, она крепко вцепилась в нее и указала на кровать. У нее так дрожали губы, что она не могла связно говорить.

Я уставилась на кровать, и по моей спине поползли мурашки.

На покрывале лежала кукла, хорошенькая кукла в юбке с оборочками — таких кукол Марши всего мира обожают сажать на диваны среди сатиновых подушек. Я видела таких кукол — с тряпичными головами, голубоглазых, розово-белых и мягких.

Но эта кукла была не похожа на других.

Эта кукла распростерлась на кровати, вытянув ноги и сложив руки на груди. Она была посыпана пеплом из пепельницы, а на шее ее зияла рана, потому что горло у нее было перерезано от уха до уха.

Глава 9

Спутан-Дху

В ту ночь не было найдено ни следа Мэрион Брэдфорд и Роберты.

Из-за бури ночью было очень темно, и после нескольких бесплодных и изматывающих часов хождения по горам и криков среди мрака искатели, усталые и с красными глазами, побрели домой, чтобы перекусить и чуточку поспать, а потом снова двинуться на поиски.

Билл Персимон дозвонился до местной спасательной команды, и в девять часов утра новые силы, числом в двадцать здоровяков, тронулись в путь на поиски места, где, как было теперь очевидно, произошел несчастный случай.

На этот раз я отправилась вместе с ними. Пусть я не умею лазать по горам, но у меня, по крайней мере, есть пара глаз, с помощью которых я могу осмотреть каменистые склоны и заросли вереска, окружающие Черную Трубу.

Утро — со смутным удивлением я вспомнила, что сегодня канун дня коронации, — стояло серое и мрачное. Среди камней и вересковых холмов дул порывистый ветер, и ливневые струи были тяжелыми и острыми, как стрелы. Закутавшись так, что только глаза оставались открытыми, мы пробивались по мокрой долине сквозь злобное бичевание дождя.

У холма, где мы с Родериком разговаривали два дня назад, было поспокойнее, но, как только мы стали с трудом подниматься на него, ветер с новой силой обрушился на нас. Струи дождя впивались в лицо подобно гвоздям, и я повернулась к ветру спиной, чтобы немножко передохнуть. Порывы ветра обдували меня, рвали на мне плащ и уносились по равнине к морю.

Вдали виднелся отель, крошечный и одинокий, за ним белел морской залив, над которым гонял ветер. Я увидела, как от крыльца медленно отъехала машина и поползла в сторону Стратэйрда по дороге, по которой колотил дождь. Большущий автомобиль кремового цвета, с откидывающимся верхом.

— Машина Марши Малинг, — пробормотал кто-то рядом со мной.

Это оказалась Альма Корриган; в непромокаемом плаще, алом шарфе и огромных башмаках она походила на деловую женщину. Она выглядела на удивление привлекательной, так как ветер добавил краски ее лицу и блеска ее красивым глазам.

Когда мы снова двинулись в путь вдоль вершины отрога, она произнесла с легким оттенком презрения:

— Вряд ли стоило ожидать, что она присоединится к нам, но зачем же забирать шофера? Нам необходим каждый мужчина…

— Она уезжает совсем, — объяснила я.

Альма глянула под ноги.

— Уезжает совсем? Вы хотите сказать, домой?

— Да. Возвращается в Лондон. Она сказала мне об этом вчера.

— Я думала, что она собирается погостить по меньшей мере еще неделю! По-видимому, это событие да еще все остальное…

— По-видимому.

Само собой разумеется, я не собиралась объяснять кому-либо причину внезапного отъезда Марши. Миссис Персимон она была известна, да и миссис Каудрей-Симпсон тоже, но если истерика Марши не разбудила прошлой ночью Альму Корриган, тем лучше. К тому же я была больше чем уверена, что завтра сама уеду домой. Но поскольку меня не предупредили, как Маршу, чтобы я убиралась, я чувствовала, что не могу уехать, прежде чем не выясню, что произошло с Мэрион и Робертой.

— Что ж! — воскликнула миссис Корриган со странной интонацией, в которой на три четверти звучало облегчение, а на четверть что-то еще, чего я не смогла определить. — Не скажу, что у меня разбито сердце. Она была здесь всего пять дней, и… — Она запнулась и искоса взглянула на меня из-под своих длинных ресниц. — Если бы вы были замужем, мисс Брук, вы бы поняли меня.

— Несомненно, — ответила я и тихо добавила: — Понимаете, она не в состоянии удержаться… Полагаю, ее избаловали, ведь она такое прелестное существо.

— Вы гораздо снисходительнее меня, — чуть мрачно заметила Альма Корриган. — Но вам-то нечего терять.

Я не стала делать вид, что не понимаю ее.

— Все мужское внимание должно принадлежать ей, — продолжала я, — постоянно, вне зависимости от того, что кто-то может обидеться. Я… простите, но на вашем месте я бы не обращала на это внимания. Вы способны сделать вид, что этого никогда не происходило?

Она с трудом выдавила улыбку.

— Вы, я вижу, ничего не смыслите в мужчинах.

На секунду я замолчала, раздраженно дивясь тому, как часто замужняя женщина принимает тон удовлетворенного превосходства, говоря о своих страданиях. Но потом я сказала себе, что она, вероятно, права. В конце концов, мое замужество потерпело полный крах, так кто я такая, чтобы давать ей совет?

Тут я подумала, что вообще никому не нужен чужой совет, так как по большей части люди ждут подтверждения собственному мнению.

Мы шли мимо костра для коронации, и я переменила тему.

— Вряд ли теперь зажгут костер. Думаю, что празднество отменят, если с двумя нашими девушками что-то случилось.

Альма угрюмо ответила:

— Все равно ветки уже мокрые, — и добавила с мрачной решимостью мыши, возвращающейся на привычную натоптанную дорожку: — Но чего Харт надеялся добиться своим поведением? С тех пор как она появилась, он ходил вокруг нее, высунув язык, как собака, и делал из меня дуру. Ах, вы многого не видели. Вчера она переметнулась к этому Друри, но на самом деле… я хочу сказать, что наверняка все это заметили. Предположим, она не в состоянии удержаться, но он-то? Почему Харт позволил себе увлечься? Мне ужасно хочется…

Я резко перебила ее:

— Вы хотите сохранить своего мужа или нет?

— Я… конечно, я хочу его сохранить! Глупый вопрос!

— Тогда оставьте его в покое. Разве вам не известно, что в браке нет места для гордости? Вам придется выбирать из двух зол. Если вы не в состоянии молчать, тогда будьте готовы к тому, что потеряете мужа. А если вы предпочитаете его сохранить, то забудьте о гордости и заткнитесь. Все уладится, потребуется только время и чуточку спокойствия.

Она открыла рот, вероятно, чтобы спросить, откуда мне это известно.

— Не будем больше обсуждать эту тему, — почти грубо заявила я. — Лучше поторопимся.

Оторвавшись от нее, я с трудом стала подниматься по тропе, которая становилась все круче и круче.

Мы уже забрались на приличную высоту, и, когда мы начали прокладывать себе путь по оленьим следам на западной стороне Блейвена, я с облегчением заметила, что ветер стихает. Его порывы стали не такими частыми и яростными, а когда мы добрались до подножия первых каменистых осыпей, дождь перестал лить так внезапно, словно его выключили.

Наш отряд растянулся вереницей и карабкался по крутому склону. Большинство мужчин несли с собой рюкзаки, у некоторых были веревки. Подъем становился все труднее, а оленьи тропы все уже и круче. Размытая дождем тропа, шириной не более ступни, вилась в густом, достигавшем колена вереске. Время от времени приходилось огибать обнаженную породу скальных выходов и с риском для жизни цепляться за корни и ветки, ноги скользили и скатывались на узкой полосе глины — все, что осталось от тропы.

Над нами возвышались огромные черные скалы южного хребта. Блестящие от дождя, они грозно вздымались вверх из крутой каменистой осыпи, словно чудовищный медведь гризли из волн. Сама осыпь наводила ужас. Она падала на сотни футов вниз — сплошной камень, скользкий, неустойчивый, предательски скрывающий проломы; казалось, один неверный шаг — и горный склон обрушится смертельной лавиной.

Место, где Дугал Макри видел альпинисток, находилось примерно посередине западного склона Блейвена. Гигантский гребень острых пиков тянулся над осыпью. Суровая голая скала в две тысячи футов высотой подпирала бегущее небо. Я остановилась и поглядела наверх. Несомые ветром потоки тумана рвались о грозную скалу; у ее обрывистого склона кружились водоворотом облака. И над потоком бури, и за бешеным бегом серых туч то возникали, то исчезали, то появлялись вновь огромные, черные, наводящие ужас пики, они пронзали небо и крушили ветра. Буря над Блейвеном развевалась, словно знамя.

И откуда-то с вышины, из черной впадины между пиками, тоненькой струйкой текла вода, которая образовывала болото Спутан-Дху. Далеко наверху на страшном сером лике скалы видна была лишь тонкая белая линия — прямая черта, которая при порывах ветра дрожала, как паутина. Эта медленно, век за веком падающая паутинка белой воды прорезала в породе у подножия горы темную трещину. Пробиваясь сквозь нее, вода то пропадала, то появлялась вновь, шумный поток становился все шире и сильнее. Добравшись до подножия скал, он с грохотом исчезал из виду в трещине на краю обрыва над осыпью.

Затем поток снова высвобождался из камня. Он бил фонтаном из глубокой расщелины примерно в ста футах от земли — узкая струя бурлящей воды выскакивала прямо из скалы и белой пеной за одно мгновение пробегала оставшиеся сто футов. Потом она пропадала в шумящем глубоком ущелье, которое сама же пробила в камне.

По краю этого ущелья осторожно шагал спасательный отряд. Время от времени кто-нибудь из них подавал голос, но в ответ раздавался лишь крик потревоженного ворона, который взлетал со скалы и кружил, яростно каркая среди насмешливого эха.

Я шла, цепляясь за мокрые камни, скользя на липких пучках травы и армерии, прерывисто дыша. Несмотря на постоянные порывы холодного влажного ветра, пот стекал у меня со лба, лицо горело. Люди с трудом, но непоколебимо двигались вперед. Подъем был тяжелый, но шли они на удивление быстро. Я же запыхалась и сильно отстала.

Грозные черные скалы, неумолимо суровые и далекие, парили над бурей, конец которой близился. На дне ущелья, словно в адских котлах, ревела и бурлила вода. Эта черная трещина в семьдесят футов глубиной, рассекающая осыпь надвое, воистину напоминала местопребывание дьявола. Ее монолитные стены были черными и мокрыми, а на дне вода сражалась с валунами.

Внезапно я впервые отчетливо осознала, что где-то здесь, среди необузданных жестоких гор и бушующей воды, лежат две девушки, скорее всего мертвые. Или же, в лучшем случае, живые и покалеченные, но из-за непрерывного рева ветра и воды они не в состоянии докричаться до помощи.

Задыхаясь, я стала глупо, не переставая, повторять шепотом: «Роберта… Роберта…» Прямо передо мной шел Аластер. Он обернулся, ободряюще улыбнулся и протянул мне свою большую руку, чтобы помочь подняться по склону.

— Не подходи близко к краю, Джанет… Мы их скоро найдем. Если Дугал их видел. Эти спасатели изучили здесь каждый метр.

— Но… Аластер… — От усталости я не могла говорить членораздельно. — Вряд ли они еще живы. Они, должно быть… должно быть…

— Если им удалось добраться до укрытия, они могли вполне остаться в живых, если, конечно, серьезно не покалечились при падении. Ночь вчера была теплой.

— Ты веришь в то, что они были втроем?

— Дугал Макри не тот человек, что подвержен полетам фантазии, — ответил Аластер.

— Не пропал ли кто-нибудь из местных?

— Говорят, что нет.

— Тогда, если их действительно было трое, то третий наверняка из гостиницы. А среди них тоже никто не пропал.

— Совершенно верно, — произнес Аластер несколько уклончиво.

— А если никто из отеля не сообщил о несчастном случае, то это значит…

— Совершенно верно, — повторил Аластер.

Он замолчал и взял меня за руку. Другой рукой он указал наверх, чуть вправо от того места, где мы стояли, и объявил:

— Ночью там горел костер.

Потом отпустил мою руку и снова двинулся в путь.

Я тупо следовала за ним.

Убийство? Опять? Кому потребовалось убивать Мэрион и Роберту? Абсурд. Но кому потребовалось убивать Хизер Макри, да еще таким образом? Но я снова повторила себе, что эти два несчастья не связаны между собой. Исчезновение двух альпинисток, пусть даже необычное, ничем не походит на фантастическое, почти ритуальное убийство другой девушки. Или походит? Когда найдем тела…

Убрав дрожащей рукой мокрые волосы со лба, я посмотрела наверх.

Передняя группа остановилась и собралась на краю ущелья, у того места, где с высоты падал водопад, чтобы пробежать последние сто футов. Кто-то указал рукой вниз. Размотали веревки.

Поднявшись наверх, я остановилась. Потом медленно пошла к ним.

Мне было страшно, ужасно страшно. Я чувствовала, что никакая сила на земле не заставит меня взглянуть вниз и увидеть незрячие глаза Роберты, лежащей с перерезанным, как у тряпичной куклы Марши, горлом и яркую, порозовевшую от дождя кровь, струящуюся среди кустов цветущей армерии.


Но ни Роберты, ни Мэрион там не оказалось, хотя все очень внимательно оглядели глубины черного ущелья. Дугал Макри показал то место, где он видел альпинистов, — правда, он видел их не на самой скале, а на ее склоне, что означало, что они намеревались либо взобраться по Черной Трубе, либо пересечь ее над водопадом.

Родерик Грант обернулся, увидел меня и подошел, вытаскивая из внутреннего кармана помятую пачку сигарет. Он протянул мне сигарету, и мы закурили, что было нелегко, так как сильный ветер еще не стих.

— Что они собираются делать? — обеспокоенно спросила я.

— Если Дугал прав и они начали взбираться по Спутан-Дху, то придется тоже лезть туда. Над ущельем могут остаться следы, а кроме того, спасателям удастся посмотреть, что там за водопадом.

— Вы были здесь ночью?

— Да, но было темно. Мы могли лишь кричать.

Я заглянула вниз, где бурлила и пререкалась белая вода. Стены ущелья сверкали и сочились водой. Свисающие пучки папоротника и вереска трепал ветер, который ревел, словно в аэродинамической трубе. При его порывах водопад то прижимался к скале, то снова выравнивался. Жутко звучало эхо.

Вздрогнув, я снова взглянула вверх на мрачную трещину над нами:

— Сюда опасно забираться?

Родерик нахмурился:

— Очень опасно, а для начинающего это подлинное сумасшествие.

— А можно спуститься в ущелье, если… если понадобится? — испуганно спросила я.

— Можно. Бигл сказал, что они с Родри Макдауэллом полезут туда. Родри — местный парень и очень хороший скалолаз.

Я снова уставилась в глубину, из которой звучало эхо.

— Разве ущелье не тянется дальше в гору? Я имею в виду, не лучше ли им начать оттуда и продвигаться вверх со дна?

— Здесь быстрее. Снизу придется карабкаться несколько часов. Поток спускается каскадами, видите — от семи до двенадцати футов за раз. Так что проще идти прямо отсюда.

Приготовления начались у подножия скалы. Трое мужчин, среди которых был Бигл, привязались друг к другу, перед тем как начать подъем через Черную Трубу. Остальная часть отряда разделилась. Среди маленьких трещин и расщелин в осыпи были раскиданы маленькие группки людей.

— А что делать нам? — спросила я Родерика.

— Я бы подождал здесь. Если они покалечились, вы можете пригодиться. — Он ободряюще улыбнулся мне. — Вероятно, не все так плохо, как представляется, Джанет. Скоро мы принесем их в отель живыми.

Потом он ушел, а я осталась с Альмой Корриган и небольшой группой мужчин, которые следили за вылазкой.

Глава 10

Гробница с эхом

Я ничего не понимаю в искусстве скалолазания. Но трое, взбирающиеся по склону Спутан-Дху, были профессионалами своего дела, они поднимались так легко и свободно, что трудно было поверить, будто это место настолько опасно, как говорил Родерик.

Я поднялась к тому месту, откуда они начали подъем, села и нервно закурила.

Альпинисты, не останавливаясь, медленно шагали вверх по мокрой скале. Тропа крутым углом тянулась по склону. В одном месте путь преграждала узкая трещина. Даже такому профану, как я, было понятно, что из-за мокрых камней и порывистого ветра альпинисты сильно рисковали, но они совершенно не обращали внимания на погоду.

Первым в связке шел Роналд Бигл, за спокойной выверенностью его движений было приятно наблюдать. Двое остальных, Родри Макдауэлл и парень по имени Иен, были из местного спасательного отряда. Все трое, как мне казалось, поднимались очень медленно и подолгу стояли, чтобы посмотреть, нет ли следов, оставленных пропавшими. Однако они, по-видимому, ничего не находили, так как продолжали не спеша двигаться вверх.

Позади меня голос Дугала Макри произнес:

— Красивое восхождение.

Роналду Биглу оставалось пройти половину того, что издали выглядело как вертикальная плита сверкающего камня, — ужасающе опасная высота, поскольку плита находилась прямо над ущельем. Бигл ритмично и легко поднимался к уступу в пятнадцати футах над ним.

— Он замечательный альпинист! — горячо воскликнула я. — Я ничего не понимаю в скалолазании, но это истинное искусство.

— Местечко наисквернейшее, — продолжал Дугал. — А тот отрезок пути, где сейчас находится мистер Бигл, самый худший.

— Да, похоже.

— Должно быть, он как раз над ущельем. А, нет, он выше. Он страхует.

Бигл легко перескочил на уступ и стал закрепляться. Потом он обернулся и что-то крикнул стоящим ниже. Мне не было слышно, что он крикнул, но, по-видимому, он приказал им ждать, так как ни один из них не двинулся с места.

Я невольно воскликнула:

— Неужели они там, мистер Макри? Не может быть!

Он печально поглядел поверх своей трубки.

— Если они упали с этой стены, то вполне могут оказаться и там.

— О том я и говорю. — Окоченевшими пальцами я вытащила еще одну сигарету. — Они не сумели бы подняться по этой скале. Эта девушка, Роберта Саймс, впервые предприняла такое восхождение. Она раньше не лазала по горам!

Он нахмурился:

— Это вы так говорите?

— Так она нам сказала. А мисс Брэдфорд прекрасная альпинистка. Она не должна была вести сюда Роберту… не должна была!

— Да. Конечно. — Он снова поднял обеспокоенный взгляд к опасному провалу. — Да. Но именно здесь я их и видел. Я подумал, что они собираются подняться через Спутан-Дху… Ага, они снова двинулись.

Родри Макдауэлл, шедший посередке, находился теперь там, где раньше стоял Бигл, сам же Бигл исчез за выступом, нависшим над дальним концом ущелья. Иен, шедший в связке последним, поднимался вверх.

Нервно потушив сигарету, я встала на мокрый камень.

— Хотелось бы знать, увидели ли они что-нибудь внизу? — прошептала я испуганным голосом, который мокрый ветер унес в никуда.

— Будем надеяться, что вы правы и они не позволили девчушке подниматься здесь. Возможно…

— Они? — Я быстро повернулась к нему. — Это ведь вы сообщили, что альпинистов было трое? Вы не ошиблись? Вы уверены?

— Ну да, — решительно ответил мягкий голос. — Их точно было трое.

— А третий… был мужчина или женщина?

— Понятия не имею. На расстоянии я не мог их разглядеть, а в нынешние времена, кажется, все женщины в горах носят штаны. Я ничего не мог различить, кроме того, что на среднем была красная куртка.

— Это наверняка была мисс Саймс.

И я вспомнила с болью в сердце, как красная ветровка оттеняла кукольное фарфоровое личико и черные волосы Роберты.

— Тогда ее будет легче найти, — сказал Дугал.

— На… наверное.

Теперь и второй альпинист скрылся из виду. Блеснула веревка — бледная карандашная линия, тянущаяся от нижнего выступа к верхнему. Иен быстро добрался до выступа и стал закреплять веревку. Он что-то крикнул, и рядом с ним появился Роналд Бигл. Они стали готовиться к последнему переходу до широкой площадки над осыпью у дальнего конца ущелья, с нее было уже легко спуститься.

Через несколько минут все трое собрались вместе и, по-видимому, стали совещаться. Люди на нашем краю ущелья — Альма Корриган, Дугал Макри, я и кучка мужчин — следили за ними. Стояла мертвая тишина. Дурные предчувствия охватили всех нас. Я сидела, забыв о тлеющей в мокрых пальцах сигарете, навострив уши и вытаращив глаза в тщетном стремлении понять, о чем говорят и спорят альпинисты.

Дугал вдруг произнес:

— Наверное, они что-то увидели в овраге.

— Нет, — ответила я, и снова мои слова прозвучали глупо, словно этим «нет» я была в состоянии уйти от правды как можно дальше.

— Родри Макдауэлл куда-то указывает. Наверное, он что-то заметил.

Мигая из-за мокрого ветра, я увидела, что один из них действительно указывает на ущелье. Все трое освободились от веревки и стали быстро спускаться вниз по осыпи к дальнему краю ущелья. Они действовали настолько целеустремленно, что стало понятно: Дугал сказал печальную правду.

Альма Корриган резко отвернулась от группки, с которой она стояла, и большими шагами пошла к нам.

— Они внизу, — без обиняков заявила она.

Я уставилась на нее, не в состоянии произнести ни слова, и встала, задыхаясь. Хозяин гостиницы Билл Персимон быстро произнес:

— Точно неизвестно, но, кажется, они что-то там заметили.

— Значит, и вам теперь придется спускаться в ущелье, — заключил Дугал Макри.

— Вероятно. — И Билл Персимон перевел взгляд на альпинистов.

Позади нас раздался шорох скользящих по мокрому вереску ботинок. По склону спускался Николас, за ним следовал Родерик. Щурясь от дождя, Николас сосредоточил свой взгляд на Бигле, который приближался к нам с противоположного края ущелья.

— Очередь за остальными, — резко сказал Николас. — Если они внизу, я спущусь туда. А ты, Билл?

— Наверное, — начал майор Персимон, — нам следует…

— Они что-нибудь увидели внизу? — прервал его обеспокоенный голос Родерика. — Мы вернулись, потому что нам показалось… мы подумали…

Увидев выражение моего лица, он запнулся, потом быстро подошел ко мне, ободряюще улыбаясь.

Но я отрицательно покачала головой.

— Боюсь, они действительно что-то увидели, — прошептала я. — Дугал говорит, один из них что-то заметил.

— Да. Родри. Мы видели, как он туда указывал. Боюсь… — Он снова запнулся и прикусил нижнюю губу. — Джанет, может, вам лучше вернуться в гостиницу?

— О господи, — почти грубо ответила я, — не волнуйтесь за меня. Со мной все в порядке.

Альпинисты уже подошли к краю ущелья. Бигл стал что-то кричать, но из-за прерывистого шума ветра и воды до нас доносились лишь обрывки его слов.

— …Около воды… плохо видно… возможно… нога… спускаемся вниз…

Неожиданно для себя я снова села на камень. Странно, но теперь, когда все встало на свои места, я ощущала не ужас, а равнодушие.

К полному моему изумлению, я сосредоточилась на самой себе — на ничтожных неприятностях, которые изводили меня: на тупой боли в ногах, мокрых ботинках, промозглом дождичке, влажном носовом платке в кармане плаща. По-видимому, таким образом проявляется непроизвольная защитная реакция или разновидность нервного потрясения; во всяком случае, я просто сидела и молчала, растирая пальцы в мокрых перчатках, в то время как все вокруг меня готовились к окончательному трагическому походу.

Бигл с Родри Макдауэллом все-таки стали спускаться вниз. Они действовали с невероятной скоростью.

Меня по-детски поражало все происходящее. Я следила за ними почти с бесстрастным интересом.

Бигл продолжал кричать, а Родри с Иеном перекинули веревку через торчащий вертикально камень над ними.

Концы сдвоенной веревки, извиваясь, поползли в глубину, коснулись дна и повисли.

Родри что-то сказал Иену, пропустил веревку каким-то способом между ногами и поверх своего плеча, а потом стал просто спускаться вниз спиной к склону. Опускался он быстро, как бы опираясь на веревку, которая выполняла роль скользящей петли. Его действия казались простыми… и безумными. Я, должно быть, вскрикнула, так как позади меня хмыкнул Родерик.

— Это называется спуск дюльфером. — Сам он тоже возился с веревкой. — Обычный метод спуска и самый быстрый… Нет, Билл, пойду я. Мы крикнем, если понадобится подкрепление.

Родри скрылся из виду. Иен стоял у выступа, за который была закреплена веревка. Бигл уже спускался. Николас отошел от края.

— Я пошел, — буркнул он.

Родерик, крепивший свою веревку, бросил на него быстрый взгляд и запнулся:

— Вы? Не знал, что вы умеете.

— Вот как? — не слишком вежливо ответил Николас.

У Родерика блеснули глаза, но он лишь спокойно предложил:

— Может, мне лучше пойти первым?

И так же быстро, как Родри, но более плавно исчез. Николас, повернувшись ко мне спиной, следил за ним, а я сидела, съежившись, на своем мокром камне. Потом снизу раздался крик, и Николас тоже ухватился за веревку и начал спуск.

Ожидавшие рядом с нами мужчины подошли к краю ущелья, вглядываясь в гулкую бездну, и вновь их охватило дурное предчувствие, что худшие их страхи подтвердились. Я встала и пошла к ним.

Почти в ту же секунду снизу раздался крик — бессловесный крик, смысл которого был тем не менее ужасно понятным. Я рванулась вперед и почувствовала, как большая рука Дугала Макри схватила меня за плечо.

— Спокойно!

— Он их нашел! — закричала я.

— Да, вероятно.

Майор Персимон, стоя на коленях, склонился над обрывом; там продолжали обмениваться криками, которые ветер уносил в пустоту. Потом группа мужчин перешла от состояния неподвижности к быстрым и профессиональным действиям. Двое спасателей приготовились спускаться, остальные на огромной скорости бросились вниз по осыпи.

— Куда они бегут?

— За носилками, — ответил Дугал.

Надежда умирает последней. Моя страстная надежда, мое невежество сделали меня глухой к его интонации и восклицаниям остальных. Нетерпеливо вырвавшись из его хватки, я бросилась к краю ущелья.

— Носилки? Они живы? Могли они остаться в живых?

И тут я увидела то, что происходило на дне ущелья. Бигл и Николас, медленно ступая по опасным плитам, образовывавшим воронку у воды, что-то несли. Я уже не сомневалась в том, что они нашли за бахромой водопада… Я и забыла, что мертвый коченеет, съежившись в последнюю предсмертную минуту. Он становится подобен гротескной статуе, вырезанной из дерева. Флотские брюки и голубой свитер, ставшие от грязи и влаги почти черными, грязные желтые перчатки на кошмарно искривленных пальцах… Мэрион Брэдфорд. Но это была уже не Мэрион Брэдфорд; это была отвратительная деревянная кукла, которую держали люди, кукла, чья голова болталась на поникшей шее…

Я медленно вернулась к своему камню и села, уставившись на свои ноги.

Даже когда принесли носилки, я не шевельнулась. Заняться мне было нечем, и все-таки я решила не возвращаться в отель… да и Альма Корриган не выказывала желания уйти. Поэтому я оставалась сидеть, упорно курила и смотрела не в ущелье, а на серый горный склон, а откуда-то снизу было слышно, как идет спасательная операция, которая перестала быть спасательной. Скрип и шорох веревки; тихое бормотание на гэльском; напряженное ворчание; зов Родерика, искаженный и далекий; крик Бигла; восклицание где-то вблизи майора Персимона: «Что? О господи!»; снова непонятная гэльская речь неподалеку — на сей раз столь взволнованная, что я непроизвольно пошевелилась и огляделась вокруг.

Услышанное мною восклицание издал Дугал. Они с майором Персимоном стояли рядом на коленях, внимательно глядя вниз. Я услышала, как майор Персимон повторил: «О господи!», и они оба медленно поднялись, глядя друг на друга.

— Он прав, Дугал.

Дугал ничего не ответил. Его лицо напоминало гранит.

— Что случилось? Что они там кричат внизу? — резким голосом спросила Альма Корриган.

Билл Персимон ответил:

— Она поскользнулась и упала. На ней намотана веревка. Перерезанная.

— Что… Что вы имеете в виду?

Он повел плечом и устало произнес:

— Только то, что я сказал. Кто-то перерезал ей веревку, и она упала.

Альма прошептала:

— Убийство…

Я спросила:

— А Роберта Саймс?

Майор Персимон рассеянно посмотрел на меня и перевел взгляд на край оврага.

— Ее еще не нашли.

И они так и не нашли ее, хотя прочесали кошмарное ущелье из конца в конец и в оставшуюся часть дня тщательно осмотрели бескрайнюю осыпь.

Глава 11

Ан’т-Срон

Поиски продолжались целый день.

К вечеру ветер стих, лишь изредка он просыпался и дул порывами. Дождь перестал, но иссиня-серые тучи висели низко, спрятав Куллин и зловеще окружив гряду Блейвена. Вершина Марско, далеко на севере, была не видна, а озеро Лох-на-Крейтеах выглядело тоскливым и оловянным.

Наконец примерно в четыре часа тело Мэрион Брэдфорд принесли к выходу из ущелья. Сверху я следила, как печальная маленькая процессия, над которой нависли грустные тучи, с трудом пробирается сквозь мокрый вереск. Спустившись к самому низкому отрогу Ан’т-Срона, они усталой вереницей прошли вдоль его гребня, по трагической иронии миновали праздничный костер и исчезли за дальним концом горы.

Я удрученно повернулась к серой осыпи, вытаскивая очередную сигарету. Костер коронации… а завтра в Лондоне будут звенеть колокола и играть оркестры, в то время как здесь… здесь вообще не будет праздника завтра.

Одинокий булькающий зов кроншнепа, тоскливый свист золотистой ржанки, далекий гул моря — лишь этими звуками будет полна долина Камасунари завтра, как и сейчас. И если Роберту до тех пор не найдут…

Позади меня раздался шорох ботинок по камню. Взглянув вверх, я увидела, что по бесчисленным уступам, бегущим вниз к Спутан-Дху, спускается Родерик Грант. Он был без головного убора, и его светлые волосы потемнели от дождя. Он выглядел невыразимо усталым и печальным, одна рука кровоточила. Я вспомнила о том, что говорила мне Марша, и подумала, знал ли он о склонности, которую питала к нему Мэрион Брэдфорд; возможно, теперь его охватило сожаление.

При виде меня он чуточку просветлел, потом на его лице снова проступила усталость. При тусклом свете глаза его казались серовато-синими.

— Вам следует вернуться в гостиницу, — решительно заявил он. — Вы устали.

— Наверное, — равнодушно ответила я.

Мокрыми и холодными руками я попыталась нашарить в карманах спички. Осторожно взяв меня за плечи, Родерик заставил меня опуститься на валун. Я с благодарностью села, и он щелкнул зажигалкой и поднес ее к моей сигарете, а потом развязал свой ранец и достал пакет.

— Что вы ели?

— Бутерброды, кажется. Не помню.

— Потому что это было очень давно, — заметил он. — Вот… хватит на двоих. Помогите мне это съесть. Кофе вы пили?

— Да.

Он достал плоскую серебряную флягу.

— Глотните капельку, станет получше.

Я сделала глоток. Это оказалось чистое виски, и ровно через пять минут я пришла в себя. Устроившись удобнее на своем камне, я взяла еще один бутерброд.

Родерик пристально посмотрел меня:

— Теперь лучше. Но все равно я считаю, что вам лучше вернуться в отель.

Я отрицательно покачала головой:

— Не могу. Не сейчас. Я не в состоянии просто сидеть и ждать. Надо найти Роберту. Еще одну ночь в горах…

Его голос звучал ласково:

— Джанет, я сомневаюсь, что еще одна ночь в горах имеет значение для Роберты.

— Она должна быть жива, — упрямилась я. — Если бы она упала в овраг с Мэрион Брэдфорд, ее бы нашли. Дугал Макри сказал, что она могла упасть на выступ или в другое место. Наверху есть места…

— Я дважды тщательно осмотрел верховье ущелья, — устало сказал он. — Друри, я и Корриган проторчали там целый день. Ее там нет.

— Где-то же она должна быть, — с глупым упрямством твердила я. — Она наверняка покалечилась, иначе бы ответила на зов; а если она покалечена, то не могла уйти далеко. Если только…

Я почувствовала, как мои мускулы напряглись, так как впервые я полностью осознала, что означает отрезанный конец веревки.

— Родерик, — с испугом сказала я, не заметив, что обращаюсь к нему по имени, — вы спускались в ущелье. Вы видели веревку на Мэрион. Этот отрезанный конец может означать лишь одно, верно?

Сильно затянувшись, он выдохнул огромные клубы дыма.

— Да. Убийство… снова…

Я медленно проговорила:

— А Дугал клянется, что с ними был третий альпинист, он только не знает, мужчина или женщина.

Родерик раздраженно отмахнулся:

— Если ему можно верить.

— Я думаю, можно. Я бы сказала, что если и есть на свете человек, на кого можно положиться, так это Дугал Макри. Если третьего альпиниста не было, то остается предположить, что веревку обрезала Роберта, а это абсурд.

— Так ли?

У меня расширились глаза.

— Вы же не считаете, что Роберта…

— Она новичок. Если Мэрион упала и потащила ее за собой, она могла запаниковать и…

— Я в это не верю! И более того, вы сами в это не верите!

Он криво усмехнулся:

— Не верю.

— Значит, третий альпинист был, — настойчиво повторила я, — и он перерезал веревку, а значит, он и есть убийца. Он был там, когда упала Мэрион. А Роберту — упала она или нет — найти не могут. И если все сложить вместе, то что получится?

— Вы считаете, что убийца перенес Роберту в другое место?

— А что еще из этого следует? Найти ее мы не можем. Если бы она погибла, он бы спокойно оставил ее здесь. Но если она только ранена, ему придется заставить ее молчать. Возможно, он убил ее и спрятал, надеясь, что из-за поисков тела у него появится отсрочка. — Я вздохнула. — Не знаю. У меня в голове такая страшная неразбериха; я молюсь, чтобы с ней все было в порядке и… о господи, прекрасно знаю, что это невозможно.

Я вскочила на ноги.

— Давайте примемся за дело.


Стало темнеть, а неутомимые спасатели продолжали медленно шагать по горным склонам.

Бигл и Родри Макдауэлл, отнеся носилки в гостиницу, вернулись с едой, супом, кофе и фонариками.

Встав в круг, мы поели в сгущающейся тьме. Говорили мало: у людей были измученные лица, усталые движения. Обсуждались лишь размеры прочесанного пространства и дальнейшие поиски.

Я обнаружила, что стою возле Роналда Бигла, который, несмотря на то, что ему пришлось труднее всех, совсем не выказывал признаков усталости. Он пил из кружки горячий кофе, когда к нему подошел Аластер; в темноте казалось, что над маленьким человеком нависла огромная тень.

— Это ущелье под Спутан-Дху, — резко начал Аластер, — какое у него дно?

Бигл поднял на него глаза. В его голосе прозвучало легкое удивление:

— Очень неровное. Чертовы рытвины и валуны. Водопад падает к подножию осыпи каскадами. А что? Уверяю вас, мы не могли пройти мимо нее.

— А пещеры или расщелины там есть?

— Полным-полно. — Роналд Бигл положил кружку в корзину. — Но нас было четверо, и уверяю вас…

— Можете ли вы заверить меня, — ровным тоном продолжал Аластер, — что по крайней мере двое из вас обыскали каждую расщелину?

На мгновение воцарилась тишина. Я видела, как сигарета Аластера то вспыхивает, то гаснет, то вспыхивает, то гаснет. Затем близ нее вспыхнула другая сигарета. За ней раздался голос Родерика:

— И что? На что вы намекаете?

— Я намекаю на то, что один из здесь присутствующих — убийца, — грубо выпалил Аластер.

Вмешался голос Хартли Корригана:

— Как вы смеете такое говорить! Это все равно что обвинить Бигла, Гранта или Друри…

— Он совершенно прав, — возразил Бигл спокойно. — Убийцей вполне может оказаться один из нас. Но ради чего ему прятать другое тело, если первое уже найдено? В его интересах было бы первым найти Роберту, если она еще жива, чтобы заставить ее молчать. — Он снова поднял глаза на Аластера. — Но он этого не сделал. Я уверен, что каждая щель в этом ущелье была осмотрена нами, вместе и по одиночке.

— И это факт, — неожиданно раздался из темноты голос Родри Макдауэлла.

— Ну хорошо, хорошо, — сдался Аластер. Он посмотрел на Бигла. — Вы же понимаете…

— Я понимаю. Все в порядке.

Теперь все зашевелились, очертания группок стали распадаться и собираться, люди образовывали партии для поисков. Я обнаружила рядом с собой Николаса.

Хриплым от усталости голосом он резко сказал:

— Это идиотизм, Джанетта. Немедленно возвращайся в отель.

Я была слишком измотана, чтобы возмущаться его тоном.

— Сейчас не могу, — тупо ответила я. — Не могу просто сидеть и ждать, слушая с Каудрей-Симпсонами новости об Эвересте и непрерывно думая о том, что происходит в горах.

— Вам нет смысла оставаться здесь, — вмешался Роналд Бигл. — Вам надо вернуться и отдохнуть. И занять свои мозги чем-нибудь другим. Например, поговорить об Эвересте… — Он встряхнул свой рюкзак и повысил голос, обращаясь к неясным фигурам, столпившимся вокруг него. Его зубы блеснули в улыбке. — Я забыл вам рассказать, о чем недавно сообщили в новостях. Им удалось. О боже, им удалось! Они взяли Эверест!

Все заволновались и засуетились. На секунду кошмарные поиски были забыты, и на Бигла посыпался град вопросов. Он отвечал с присущим ему спокойствием, но вскоре ушел, и сразу же все, разбившись на группы, исчезли в темноте, чтобы возобновить поиски. Я слышала их удаляющиеся голоса, живо обсуждающие новость. Мне показалось, что Бигл специально приберег эту новость под конец, чтобы вдохнуть новые силы в уставших спасателей. Я зауважала его еще больше.

Николас снова сердито обратился ко мне:

— Послушай, Джанетта…

Вмешался Родерик:

— Оставьте ее в покое.

— Какого черта? Что вы хотите сказать?

Неподалеку загорелись фонарики, и при их мерцающем свете я увидела лицо Родерика. Оно было бледным и кипело нервной яростью. Его глаза были устремлены на Николаса и при свете фонариков казались черными и опасными.

— То, что сказал. Вас совершенно не касается то, чем занимается Джанет, и я полагаю, она предпочитает, чтобы вы оставили ее в покое.

Это была отвратительная, злобная ссора, причем она вспыхнула так быстро, что я стояла между ними, разинув рот, целых пятнадцать секунд, прежде чем поняла, что происходит. Проклятая Марша, это ее рук дело!

— Сейчас же прекратите, — резко вмешалась я. — Чем я занимаюсь, касается лишь меня одной и больше никого. — Взяв Родерика за руку, я слегка потрясла ее. — Но он прав, Родерик. Я здесь не нужна и возвращаюсь домой. Так что оставьте меня в покое оба. — Вытащив из кармана шерстяные перчатки, я стала натягивать их на замерзшие руки. — Мы все устали и раздражены, так что, ради бога, не устраивайте сцен. Я соберу термосы и посуду, отнесу их в гостиницу и лягу спать.

Опустившись на колени, я стала складывать кружки в корзину. На Николаса я даже не взглянула. Он не произнес ни слова, но я заметила, как он злобно швырнул сигарету вниз с обрыва и ринулся следом за Роналдом Биглом. Родерик неуверенно спросил:

— У вас есть фонарь?

— Да, — ответила я. — За меня не беспокойтесь, дорогу я знаю. Ступайте помогать остальным. — Я нерешительно посмотрела на него. — И… Родерик…

— Да?

Его голос все еще звучал устало и раздраженно.

— Обещайте мне, что найдете ее.

— Я постараюсь.

И он тоже исчез.

Я собрала весь мусор, какой смогла заметить при свете фонарика, потом села и закурила. Я только что курила, но у меня совсем сдали нервы, к тому же последняя сцена расстроила меня больше, чем я это сознавала.

Было уже совсем темно. Позади меня на горе мигали фонарики, время от времени ветер доносил до меня искаженные крики спасателей. Когда ветер на мгновение стихал, я слышала скрип ботинок, и дважды слева от меня раздавался резкий лай, который я приняла за тявканье горной лисицы.

Наконец я встала, потушила каблуком сигарету, подняла корзину и с трудом двинулась в путь. Обойдя ущелье как можно дальше, я стала пробираться через нагромождение упавших с осыпи валунов, освещая дорогу фонариком. Я знала, что внизу пролегает неровная, но безопасная оленья тропа, ведущая к нижнему отрогу Ан’т-Срона. Издалека с моря прилетела стая пререкающихся друг с другом сорочаев. Эхо разнесло над озером их бодрый грубый щебет, потом стало тихо. Пахнущий морем, травой и торфом ветер сильно дул мне в лицо. Осторожно спустившись на покрытый грязью уступ, я оказалась на оленьей тропе.

Дорога стала легче, но я ступала медленно и осторожно: у меня были заняты руки корзиной и фонариком. Прошел примерно час с того момента, как я начала свой путь, и я с облегчением обнаружила, что шагаю среди вереска гребня, соединяющего Блейвен с Ан’т-Сроном.

Я так боялась оступиться или потерять оленью тропу, что, не отрываясь, смотрела на клочок земли у моих ног, освещенный фонариком. Но когда дорога стала ровной, резкий ветер, дующий мне в лицо, донес до меня новый запах. И даже сообразив, что пахнет дымом, я продолжала идти вперед, не тревожась и ничего не понимая.

Когда я все-таки подняла глаза, то увидела примерно в ста футах впереди поднимающийся вверх бледный столб дыма.

Костер. Кто-то разжег костер. От мокрых веток вздымался и тянулся вверх на фоне черной ночи призрачный дым, но среди дыма мерцал яркий свет, и слышалось потрескивание.

Я, кажется, стояла там целых полминуты, глядя на костер и думая о том, что некто, ничего не знающий о несчастье, зажег праздничный костер. Но тут затрещала еще одна ветка, дым стал красным, и на фоне пламени возникла человеческая фигура. В моем сознании что-то щелкнуло, и на месте этой картины появилась другая — старая. Столб огня, на фоне которого движется в гротескном танце человеческая тень. Постепенно чернеющий погребальный костер, на котором лежит, словно принесенное в жертву, тело убитой девушки…

Роберта!

Так вот для чего убийца оставил в живых Роберту!

С грохотом уронив корзину, я ринулась, как сумасшедшая, к погребальному костру. Не знаю, на что я надеялась. Я действовала чисто инстинктивно. Я неслась, громко крича и судорожно сжимая в руке фонарик, словно молоток.

Откуда-то сзади, с холма — достаточно близко — до меня донесся ответный крик, но я едва ли обратила на него внимание. Всхлипывая и рыдая, я отчаянно летела вперед. Огонь принялся за дело. Дым, разносимый ветром в стороны, удушливыми клубами закружился вокруг меня.

Я добежала. Дым клубился вокруг меня, вздымаясь в черное небо. Слегка потрескивая, тянулись вверх языки пламени, и на его фоне выделялись, словно решетка, скрещенные ветки.

Скользя и задыхаясь, я подошла почти к самому подножию погребального костра и посмотрела вверх, прикрывая ладонью глаза.

Дым расходился веером из-под чего-то лежащего на куче. Блеснуло в красном пламени стекло наручных часов. Гвозди на подметке свешивающегося ботинка сверкнули подобно огненным стрелам.

Бросившись к горящему костру, я вцепилась в эту руку и эту ногу.

Тут позади меня из дыма возникла тень. Сильные мужские руки схватили меня и оттащили назад. Обернувшись, я взмахнула фонариком. Человек выругался и схватил меня парализующей хваткой. Я яростно боролась и, кажется, кричала. Он чуть не раздавил меня. Потом он оступился, и я полетела в мокрый вереск, а нападавший упал на меня.

Смутно я услышала крики, топот ног, хриплый голос, который произнес:

— Джанетта!

Затем кто-то оттащил от меня моего противника. Голос Аластера изумленно произнес:

— Джеймси Фарлейн! Ради бога, что тут происходит?

Мой приятель мертвой хваткой держал молодого человека. Дугал Макри поставил меня на ноги. Я дрожала и, по-видимому, плакала. Он спросил:

— С вами все в порядке, миссис?

Припав к нему, я прошептала дрожащими губами:

— В костре… Роберта… быстрее.

Он обнял меня. Его большое тело тоже била дрожь, и когда я поняла почему, жалость к отцу Роберты придала мне сил и помогла взять себя в руки. Я спросила почти спокойно:

— Она умерла?

Мне ответил другой голос. Я подняла затуманенный взгляд. Рядом с костром стоял человек. Это был Хартли Корриган, и он смотрел на то, что лежало у его ног.

Голосом, лишенным всякого выражения, он сказал:

— Это не Роберта Саймс. Это Бигл. И кто-то перерезал ему горло.

Глава 12

Камасунари (4)

Заснула я поздно. Когда я очнулась после ночных кошмаров, мир за окном был ярким. На вершинах все еще лежал туман в лощинах, напоминая снежный покров, но ветер стих, и сияло солнце. Блейвен казался голубым, а море сверкало. Тем не менее настроение мое не улучшилось, а когда я наконец спустилась вниз, меня встретили новостью, что Роберту так и не нашли и что прибыла полиция. Есть я была не в состоянии и пила кофе, глядя в окно пустой столовой до тех пор, пока не пришел усталый и мрачный Билл Персимон и не доложил мне, что полицейские хотят со мной поговорить.

Этим утром из Элгола, будто специально, прибыл следователь, занимавшийся убийством Макри. Поэтому расследование нового убийства началось по горячим следам, чего не ожидал убийца. Инспектор Маккензи из Инвернесса приехал в сопровождении огромного рыжего молодого сержанта по имени Гектор Мунро. Быстро позвонили доктору, и он осмотрел тела Мэрион и Бигла. На место нового пепелища послали констебля стоять на страже до той поры, пока инспектор, который сначала допросил постояльцев отеля, не придет туда на поиски улик.

Все это Билл Персимон поспешно рассказал мне по дороге к маленькой гостиной, которая находилась рядом с главной. Там инспектор временно оборудовал себе кабинет.

Я почему-то нервничала и не успокоилась, даже увидев инспектора — добродушного человека средних лет с седеющими волосами и глубоко посаженными спокойными серыми глазами, которые щурились, когда он смеялся. Как только я вошла, он встал, и мы официально пожали друг другу руки. Я села на предложенный мне стул, и мы оказались друг против друга. Рядом с инспектором уселся громадный рыжий сержант и с очень серьезным видом вытащил блокнот. Своими гигантскими размерами сержант затмевал стол, тщедушный стул, на котором сидел, да и вообще всю комнату.

— Итак, мисс Брук…

Инспектор перевел взгляд на кучу бумаг, лежащих перед ним. Я решила, что таким образом он пытается собраться с мыслями: ведь он видел меня в первый раз.

— Как я понимаю, вы приехали лишь в субботу днем?

— Да, инспектор.

— А до того, как вы приехали, слышали ли вы что-нибудь об убийстве Хизер Макри?

Я удивилась и не стала этого скрывать:

— Н-нет.

— Даже в газетах не читали?

— Нет.

— Так… — Он продолжал глядеть на стол. — А кто рассказал вам о нем?

Я отвечала осторожно, пытаясь понять, к чему он клонит.

— По нескольким намекам, брошенным разными людьми, я догадалась, что произошло что-то ужасное, поэтому я спросила об этом мистера Гранта, и он мне все объяснил.

— Вы говорите о мистере Родерике Гранте?

Он быстро просмотрел пару страниц, а сержант сделал пометку в блокноте.

— Да. А на следующее утро мне рассказал об убийстве мистер Хэй. — И я вежливо добавила, обращаясь к сержанту: — Мистер Хьюберт Хэй. Свободный человек.

— Совершенно верно. — Глаза инспектора тут же сощурились. — Ладно, оставим на время эту тему. Насколько я понимаю, именно вы нашли тело мистера Бигла прошлой ночью на костре?

— Да. По крайней мере, я первая там появилась. Но я не знаю, кто положил его в костер.

Впервые инспектор посмотрел прямо мне в глаза, и я увидела, что у него бесстрастный, отстраненный и холодный взгляд. Несмотря на его простое приятное лицо, этот взгляд вызывал смущение и страх.

— Когда вы впервые заметили костер?

— Когда подошла к нему совсем близко. Вам знакомо это место, инспектор Маккензи?

— Я не раз побывал там за последние три недели.

— Ну конечно. Я сказала глупость.

Он вдруг улыбнулся:

— К тому же у нас с Геки есть карта. Вот что, мисс Брук, расскажите мне своими словами, что произошло по дороге вниз.

И я все ему рассказала. Он слушал меня с безмятежным видом, его серые глаза спокойно изучали меня. А рядом с ним рыжий сержант — так же спокойно — профессионально стенографировал.

— …И тогда я заметила у костра тень, похожую на человека.

— Только одну?

— Да.

— Я так понимаю, что вы его не узнали?

— Да.

— Он засовывал или вытаскивал тело?

— Да нет. Он просто двигался в дыму… На ветру дым вздымался со всех сторон, ну, вы понимаете. Я вспомнила… другое убийство и подумала, что на этот раз убили Роберту…

— Роберту?

— Роберту Саймс, пропавшую девушку. Инспектор, а разве мы все не должны сейчас ее искать?

Он спокойно ответил:

— Ее ищут. Продолжайте.

— Это все. Я просто побежала к костру. Не знаю, что я собиралась делать. Я увидела, что там есть что-то… тело… на верху кучи, и тут, прежде чем я успела вытащить тело из костра, убийца напал на меня.

— На самом деле, — спокойно объяснил инспектор, — на вас напал Джеймси Фарлейн.

Я уставилась на него:

— Понимаю. Ну конечно…

Он прервал меня:

— Ладно. Давайте уясним картину. Вы, без сомнения, понимаете, что мистера Бигла убили незадолго до того, как вы его нашли. Вы никого не встретили или не заметили по дороге вниз к Ан’т-Срону?

— Никого.

— Вы что-нибудь слышали? Шаги или…

— Ничего. Мне было слышно, как время от времени кричат люди над осыпью, но больше ничего. Когда я увидела костер и закричала, кто-то вскрикнул поблизости, но до этого я его не слышала. Был сильный ветер, понимаете, и…

— Понятно. — Он снова стал созерцать стол. — В последний раз вы видели мистера Бигла в тот момент, когда весь отряд разбился на группы для дальнейших поисков?

— Я… А вам дозволяется задавать наводящие вопросы, инспектор?

Он усмехнулся:

— Я слышал ответ на этот вопрос уже много раз. Сократим время. Да или нет?

— Да.

— Вы видели, куда он пошел?

— Вниз.

— Один?

— Да.

— Вы уверены?

Я спокойно посмотрела на него:

— Вполне.

— Понятно. Вернемся к костру, хорошо? Вы побежали к нему и закричали. Вы узнали того, кто крикнул вам в ответ… поблизости, так вы сказали?

— Нет, не узнала. Но уверена, что это был Аластер, то есть мистер Брейн, потому что именно он оттащил от меня Джеймси Фарлейна. Он очень быстро оказался там. Дугал Макри тоже там был.

— Значит, первым появился Аластер Брейн… и очень кстати. — Его голос звучал задумчиво и тихо, но я почувствовала, как у меня стянуло мускулы. — Кто еще там был?

— Мистер Корриган. Он стоял у костра. Он… он, должно быть, вытащил тело. — Я глотнула и быстро добавила: — Он и Аластер, вероятно, прибежали вместе.

— Нет, — тихо сказал инспектор, обращаясь к столу. — Оба джентльмена сообщили мне, что прибежали по отдельности. — Его серые глаза внезапно стали жесткими и яркими. — Кто еще?

— Э-э… никто.

— Джеймси Фарлейн и Дугал Макри, мистер Брейн и мистер Корриган, причем через считаные секунды после вашего крика. Кто еще?

Я посмотрела на него:

— Все. Я больше никого не видела.

Его серые глаза внимательно изучали меня, потом опустились.

— Ладно, — неопределенно сказал инспектор, однако у меня возникло неприятное ощущение, что за последние пять минут он пришел к заключению, которое можно было бы назвать как угодно, но только не неопределенным. Он бесцельно переложил с места на место несколько бумаг и спросил, не глядя на меня: — Вы зарезервировали себе комнату неделю назад?

— Да.

— После убийства Хизер Макри.

— Наверное. Я не знала…

— Хорошо. У сержанта Мунро есть ваше заявление по этому поводу… Мисс Брук, вы зарезервировали комнату на имя Друри, миссис Николас Друри.

Я ответила виновато и одновременно вызывающе:

— Так меня зовут.

— Тогда почему вы сменили свое имя на Брук, как только приехали сюда? И почему вы с вашим мужем изо всех сил стараетесь игнорировать друг друга?

— Он… мне не муж. — Я обнаружила, что тороплюсь все ему объяснить. — Мы развелись четыре года назад. Я не знала, что он здесь. Когда я впервые тут его увидела, я очень смутилась и назвалась своей девичьей фамилией, чтобы избежать расспросов.

— Понятно. — Внезапно он улыбнулся. — Простите за беспокойство, мисс Брук. Вы нам очень помогли, по-настоящему помогли.

Как ни странно, я ничуть не успокоилась. Я резко спросила:

— Но какое все это имеет значение? Ведь все уже ясно? Вы поймали убийцу, и…

Инспектор поднял брови:

— Поймали убийцу?

— Джеймси Фарлейна! — закричала я. — Джеймси Фарлейна! Кого же еще? Он был у костра, и он напал на меня. Чего же вам больше?

— Еще чуть-чуть больше, — слегка улыбнувшись, ответил инспектор Маккензи. — Фарлейн рассказал, что он возвращался из гостиницы, после того как отнес туда носилки. Он был у подножия Ан’т-Срона, когда увидел наверху костер. Он стал быстро подниматься вверх и уже почти на вершине услышал ваш крик, тут появились вы и, как он утверждает, чуть ли не влетели в костер. Он испугался, что вы обожжетесь, прыгнул за вами и стал вас оттаскивать. Вы ударили его, и потом вы оба покатились по вересковому склону… Правильно, Геки?

— Правильно, сэр, — кивнул рыжей головой Гектор Мунро.

— Видите? — обратился ко мне инспектор Маккензи.

— Возможно, это правда, — согласилась я.

Он усмехнулся:

— Возможно. Особенно если учесть, что с ним в это время находился Дугал Макри.

Внезапно наступила тишина. Потом инспектор поднялся и начал собирать бумаги. Я встала.

— Если разрешите, — заговорил он, — мы еще встретимся с вами попозже, а сейчас мне лучше подняться к Ан’т-Срону. — С официальной вежливостью он придержал для меня дверь. — Я так понимаю, что вы проведете весь день в гостинице?

— Я поднимусь в горы, — ответила я и добавила, не сумев удержаться от резкости: — Видите ли, кое-кого до сих пор не нашли.

— Я не забыл, — мрачно ответил он и закрыл за мной дверь.

Глава 13

Черная Труба

Две ночи и день в горах — слишком долгий срок.

С позиций сегодняшнего дня мне кажется, что тогда мы все были уже уверены, что Роберты нет в живых. Я-то еще надеялась, ведь ничто не указывало на то, что она была рядом с телом Мэрион Брэдфорд. Если бы она упала туда же, она бы разбилась насмерть. А так как поблизости ее не оказалось, можно было предположить, что она ранена несерьезно и сумела куда-нибудь заползти. Но если она до сих пор в сознании, она наверняка должна была услышать крики спасателей. А две ночи и день, даже летом, слишком долгий срок…

К этому моменту я перестала думать, что убийца — третий альпинист — спрятал Роберту, живую или мертвую, для своих собственных целей. Если убийца с кострами и убийца с перерезанной веревкой один и тот же человек (это предположение уже перешло в уверенность), тогда ему было ни к чему убивать бедного Бигла для второго костра, ведь у него под рукой было тело Роберты.

Я не верила в то, что у него имелся серьезный мотив для убийства Роналда Бигла. Было более чем очевидно, что мы имеем дело с маньяком. Бессмысленные, сумасшедшие убийства отличались своей тошнотворностью. Я с содроганием вспомнила слово «жертвоприношение», которое употребил Хьюберт Хэй.

Но каким образом эти два явно ритуальных убийства были связаны с гибелью Мэрион и Роберты, я не понимала. По крайней мере, думала я, снова пробираясь по оленьей тропе следом за Хьюбертом Хэем, мы можем хоть что-то сделать. Если мы найдем Роберту или ее тело, то немножко поможем полиции в ее охоте за человеком, который, несомненно, является психопатом.

Солнце все так же сияло в голубой выси. Вчера, когда небо было тяжелым и серым, горы выглядели как место трагедии, но сегодня солнце причудливыми золотыми узорами разукрасило молодые листья папоротника, а утесник стал благоухать ароматом горячего какао, и Блейвен перестал казаться зловещим. Он был полон лета. Коноплянки, щебеча и чирикая, резвились над яркими кустами утесника, и из всех щелей серого камня пламенели розовато-алые колокольчики вереска.

Поисковые отряды спустились наконец с Черной Трубы и, рассеявшись по горе, просматривали осыпи и лощины, поросшие высоким вереском. Хьюберт Хэй сказал, что один отряд поднялся высоко на скалы над Спутан-Дху и не виден за вершинами.

Изучая акр за акром крутую каменистую осыпь, ее изломы и трещины, я поняла, каким образом получается, что люди лежат в горах неделями, месяцами и их не могут найти. Хьюберт Хэй сообщил, что и по сей день ищут альпинистов, пропавших здесь много лет назад.

Когда мы дошли до того места, где вчера я встретила Родерика, спускавшегося с Черной Трубы, мы услышали крик и увидели вдали справа небольшой отряд людей. Кто-то — кажется, Хартли Корриган — махал нам руками и что-то кричал.

— Как вы думаете, они нашли ее? — спросила я.

— Не похоже, — отозвался Хьюберт Хэй. — Наверное, у них появился новый план поисков. Пойду поговорю с ними.

Он стал пробираться к ним, а я осталась стоять, разглядывая скалы над собой.

Я находилась как раз под тем местом, где нашли Хизер Макри.

Мгновение я тешила себя жуткой фантазией, что на этом почерневшем выступе лежит Роберта. Стряхнув с себя эту мысль, как ошметки ночных кошмаров, я стала высматривать более удобную тропу, по которой можно было взобраться на Черную Трубу.

Мне было известно, что эти окрестности уже тщательно осмотрели люди, больше смыслящие в горах, чем я. Но в каждом человеке сидит недоверие к чужим заверениям, что, мол, искали, но не нашли. И нельзя успокоиться, пока не посмотришь сам. Вполне возможно, сказала я себе, что пропущен какой-нибудь уголок, какая-нибудь трещина.

И я упрямо стала подниматься к скалам и вереску на склоне Спутан-Дху.

Подъем оказался кошмарным. Земля уже высохла, и ветра не было, но приходилось забираться на каждый валун, а между ними прятались коварные ямы, чуть прикрытые осокой и вереском. Вскоре пот покатил по моему лицу градом, а голова закружилась оттого, что приходилось все время нагибаться, чтобы заглянуть под плиты и скаты маленькой осыпи, которая тянулась туннелем под огромными скалами. Я двигалась вперед, не сознавая, как высоко забралась; наконец я так устала, что остановилась, выпрямилась и оглянулась, чтобы окинуть взглядом проделанный мною путь.

И почти в ту же секунду что-то бросилось мне в глаза — крошечная искорка посреди вереска, блеск микроскопической янтарной звезды. Я наклонилась, чтобы рассмотреть получше.

Это оказалась брошка, обычный сувенир, продаваемый в шотландских магазинах, — диск из серебристого металла с дымчатым топазом в виде вставки. Я подняла вещицу с земли, почувствовав внезапное волнение. Роберта… разве не на Роберте была эта брошь в тот первый вечер моего пребывания в отеле? Я стерла с брошки грязь, закурила и села, внимательно разглядывая ее. Значит, Роберта здесь была… впрочем, Дугал Макри об этом и говорил. Но при виде этой мигающей янтарной звезды я так сильно обрадовалась, что стала с новой надеждой осматривать пустынные склоны вокруг.

Отряда мне не было видно, и голоса спасателей тоже не доносились до меня. В летнем воздухе слышались лишь шум водопада и неожиданно низкий голос дрозда, которого я вспугнула. Нахмурившись, я попыталась представить, что могло произойти на этом крутом склоне два дня назад.

Вспоминая об этом теперь, я понимаю, что это был самый решающий момент во всей истории. Если бы я имела хоть капельку представления о том, как нужно вести себя в горах, если бы я старалась искать очевидные улики (как это делали остальные), я тоже ушла бы из ущелья и отправилась на поиски куда-нибудь в другое место, и вся история закончилась бы иначе.

Но я продолжала сидеть на солнце, курила, пытаясь суммировать все, что мне было известно, и думала о том, что будь что будет, но я сама стану искать Роберту на этом склоне Спутан-Дху. Потушив сигарету, я встала и начала поиски.

Понятия не имею, как долго я бродила. Я взбиралась вверх, скатывалась, тщательно всматривалась во все углы, раздвигала заросли вереска и тростника, заползала в самые невероятные места. Сначала я кричала, задыхаясь: «Роберта!» — и причудливое эхо с верхних скал приносило обратно мой зов. Вскоре я так устала, что перестала кричать, просто карабкалась в мрачной, удушливой тишине и все больше и больше склонялась к тому, что Родерик действительно осмотрел в этом месте каждый сантиметр и Роберты здесь нет.

В конце концов, когда я уже готова была сдаться, я поскользнулась на уступе. Он был довольно широким, и, скорее всего, опасность мне не грозила, но край его висел прямо над ущельем, поэтому я очень испугалась и села, прислонившись к камню, чтобы собраться с мыслями и силами.

Льющееся с неба солнце покрывало гору красными полосами. Среди высящихся скал был слышен лишь звук бегущей воды. Должно быть, я находилась в сотнях миль от цивилизации.

Стояла непроницаемая, пугающая, жуткая тишина. Я сидела, прислушиваясь к стуку собственного сердца.

И тут я услышала стон. Он звучал откуда-то слева.

Я мгновенно вскочила на ноги, забыв об усталости и страхе.

— Роберта! — задыхаясь, закричала я дрожащим голосом и стала ждать ответа.

Снова раздалось это животное хныканье. Казалось, оно шло из-за уступа, прямо из горы… Решительно повернувшись спиной к обрыву и лицом к стене, я торопливо двинулась по направлению к звуку.

Дойдя до выступа, образующего угол, я заглянула за него, чувствуя, как сердце колотится у меня в горле. Уступ, по которому я шагала, тянулся вдоль ущелья, постепенно повышаясь и сужаясь. Потом он переходил в трещину. С того места, где я стояла, мне было хорошо ее видно.

Там ничего не было.

Ничего.

Я снова крикнула:

— Роберта! — и подождала.

Молчание.

Солнце било в пустую гору.

— Роберта!

Раздался тихий стон.

Я осторожно пробралась за угол и двинулась по уступу вверх. Поначалу он был довольно широким, и даже мне, новичку в горах, идти было легко. Но когда он сузился и стал покатым, я испугалась и остановилась. На уступе ничего не было. И здесь определенно кто-то уже побывал: я заметила следы от ботинок, ведущие за угол. По-видимому, мне все просто показалось.

В этот миг я снова услышала тихий болезненный стон, но теперь позади и слева от меня.

Я изумленно обернулась, у меня кружилась голова от возбуждения, сердце колотилось, ноги и руки ослабели.

И вдруг я нашла ответ на эту загадку. Когда я продвигалась вперед, прижимаясь к выступу, образующему угол, я не заметила, как прошла мимо глубокой узкой расщелины. Ее прикрывала завеса сорняков и вереска, но под ней вполне можно было проползти…

Я отчаянно стала рвать вересковую подстилку. Она была жесткой, но отрывалась целыми пластами, которые я швыряла в овраг. Галька и торф сыпались на уступ. Сильно дернув огромный пучок травы, я бросила его вниз, и солнце устремилось внутрь маленькой пещеры.

Роберта была там. Она лежала, свернувшись клубком и прислонившись спиной к стене. Одна нога была вывернута под ужасным углом, исцарапанные руки были покрыты грязью и засохшей кровью.

Но она была жива.

Я бросилась к ней и опустилась на колени. У нее были закрыты глаза, а яркое еще недавно лицо стало пугающего серо-белого цвета, оно было покрыто испариной и напоминало целлофан. Девушка так осунулась, что выступивший нос стал острым, как у бекаса.

Я засунула руку под нарядную красную куртку, пытаясь найти сердце…

Человеческая тень упала на землю передо мной.

Глава 14

Грань неизвестности

Голос Родерика произнес:

— О боже, вы нашли ее!

Я с облегчением обернулась:

— Ох, Родерик… Слава богу, что хоть кто-то появился! Она жива, и…

— Жива? — В его голосе прозвучало недоверие. Он подошел к нам. — Жива?

— Да. Да, жива! Я услышала стон, поэтому и нашла ее.

Он опустился на колени рядом со мной и стал осматривать Роберту. У него было мрачное лицо.

— Да, она жива, но едва-едва жива, Джанет. Я очень боюсь…

Он запнулся, аккуратно ощупывая руками ее голову. Девушка застонала и шевельнулась.

Я сказала:

— Родерик, я останусь с ней. А вы идите за остальными. Вы ходите куда быстрее меня!

Занятый Робертой, он почти не слышал меня. Казалось, он был поглощен какими-то своими мыслями. Потом он заговорил с неожиданно бесстрастной властностью:

— Джанет, я оставил свой ранец на краю уступа. Там в кармане бренди. Принесите, пожалуйста.

И я отправилась за бренди. Когда я шагнула через порог пещеры, солнце встретило меня ослепительным светом и теплом. За моей спиной Роберта снова застонала и тоненьким голоском что-то произнесла в бреду. Я уловила слово «Мэрион…».

Это заставило меня резко остановиться, так как до меня только сейчас дошло все значение — ужасное значение — того, что мы нашли Роберту.

Я быстро обернулась.

Родерик посмотрел на меня, и его взгляд встретился с моими испуганными глазами. В его по-прежнему холодном, беспристрастном взоре сквозила та же мысль, от которой колотилось сердце у меня в груди.

— Родерик… — почти прошептала я. — Родерик, она… она знает, кто это сделал.

Он скривил губы:

— Конечно. И будем надеяться, что она успеет сообщить нам, кто это. Пожалуйста, принесите бренди.

— Сначала нам надо укрыть ее. Возьмите мой плащ. Надо согреть ее, потом позовем остальных.

Я стала стаскивать с себя плащ. Родерик последовал моему примеру. Встав на колени, я укрыла Роберту двумя плащами.

Родерик произнес все так же мрачно:

— Я не побегу за помощью: боюсь оставлять вас наедине с потенциальным динамитом; и вас не пущу бродить по этим горам в одиночестве, моя дорогая. Сходите за бренди, пока я осматриваю ее ногу, а потом идите до конца уступа и орите до хрипоты, пока кто-нибудь не откликнется. И если тот, кто придет, вам не понравится, вопите благим матом. — Он вдруг улыбнулся. — А я буду здесь. Поторопитесь.

— Хорошо, — ответила я.

Но когда я, аккуратно засунув холодные руки Роберты в рукава моего плаща, стала подниматься, она беспомощно задвигалась. Ее губы зашевелились, она застонала, ресницы у нее задрожали.

— Она приходит в себя, — прошептала я.

У меня сильно застучало сердце. Рука Родерика сжала мне плечо.

Роберта широко раскрыла глаза; они были темны и полны боли, но в них теплилось сознание. Какое-то мгновение она глядела на меня, словно в замешательстве, а потом перевела взгляд в сторону.

По уступу кто-то шел.

Роберта, как перепуганный зверек, попыталась слабыми руками схватить меня за руки. Ее глаза расширились, и в них появилось явное выражение ужаса. Потом она снова потеряла сознание.

Я оглянулась. В обрамлении узкого входа в пещеру стояли Хартли Корриган и Николас. За их спинами раздавался голос Аластера.


Позвали Альму Корриган. Она ждала их на уступе. С появлением остальных моя ответственность за судьбу Роберты уменьшилась, и напряжение начало спадать. В ту же минуту на меня волной навалилась усталость, и я была благодарна тому, что могу сидеть и ничего не делать, пока миссис Корриган помогает Родерику возиться с Робертой. Она быстро давала команды, как оказывать первую помощь. Родерик же резко приказал Николасу позвать остальных спасателей и принести носилки.

В пещере стало на редкость много народу, но я, помня об ужасе в глазах Роберты, решила не уходить. Я вышла на уступ и села, прислонившись к стене и наблюдая за происходящим внутри. Если кто-то из присутствующих и был убийцей, пославшим Роберту на смерть, ему вряд ли удалось бы довершить свою работу здесь и сейчас, пока она еще не успела уличить его, — но я не хотела рисковать.

Вскоре сверху раздался крик Николаса. Откуда-то издалека кто-то ему ответил.

Прошло немного времени, появился отряд с носилками, и я смогла наконец покинуть свой пост и освободить уступ.

Со спасателями пришли Дугал Макри, Иен и Хьюберт Хэй, который никак не мог быть убийцей, потому что в момент гибели Мэрион он находился вместе со мной на Сгурр-на-Стри. Теперь Роберте угрожала лишь смерть от переохлаждения.

Но ее все-таки нашли, и долго мучившее всех напряжение спало. Сидя в вереске в ожидании носилок, подняв лицо к солнцу и закрыв глаза, я чувствовала, что впервые за два дня могу расслабиться. Теплый, сладко благоухающий вереском день каждой нотой жаворонка, каждым зовом коноплянки возвещал, что жизнь прекрасна. Даже когда послышалось бормотание и осторожный шорох ботинок по камню и спасатели принесли носилки, маневрируя и стараясь держать равновесие на уступе, — даже тогда у меня почему-то было легко на сердце, как будто худшее осталось позади.

Я совершенно забыла, что, стоит Роберте открыть рот и заговорить, человек — человек, которого я знала, — будет повешен, а потом захоронен в негашеной извести во дворе тюрьмы.


Когда мы с носилками спустились вниз, инспектор Маккензи с огромным Геки и молодым местным констеблем Нейлом находились на Ан’т-Сроне. Геки остался на месте осматривать пепелище, а инспектор Маккензи, увидев Роберту, позвал молодого Нейла и пошел вместе с нами в гостиницу.

Как только ему сообщили, что Роберту нашла я, он отвел меня в сторону и стал задавать вопросы. Я постаралась как можно точнее рассказать ему о том, как я нашла девушку. Инспектор внимательно слушал, но, как только я закончила свой рассказ, заставил начать сначала, при этом задавал разные вопросы, и мне пришлось перечислить ему каждое свое действие с того момента, как я услышала стон, и до той минуты, как принесли носилки. Пока я на ходу устало рассказывала ему свою историю, я поняла, что необоснованное чувство покоя, которое на короткое время осветило мою жизнь на вершине, исчезло — снег, выпавший в пустыне, растаял, — и я опять бреду в одиночестве среди серых пустошей неуверенности и отчаяния.

Холодок ужаса снова зашарил по мне и стал дергать ледяными пальцами за рукав, поэтому я пару раз запнулась. Но я честно и прямо изложила все, что вспомнила, чтобы помочь инспектору сделать надлежащие выводы.

Потом он меня удивил. Посмотрев в сторону, он резко сказал:

— Я оставлю молодого Нейла охранять вашу девчушку и немедленно пошлю за сиделкой. Но до завтрашнего дня мы ее не получим, так как доктор сообщил мне, что сегодня сиделка занята. Поэтому до ее приезда необходимо, чтобы кто-то присмотрел за мисс Саймс. Вы знаете, как ухаживать за больным?

— Немножко, но…

— Отлично. Вы согласны? Посидеть с ней ночь и присмотреть за ней для меня?

— Ну конечно, — согласилась я. — Но наверняка кто-то еще… я имею в виду, можно найти человека более компетентного, более умелого, чем я. Миссис Корриган, кажется, знает свое дело, и мне кажется, что миссис Персимон…

— Не сомневаюсь, — сухо ответил он. — Но разве до вас не доходит, мэм, что вы — единственный человек в отеле, кого не было здесь во время первого убийства?

— Да, действительно… Но, инспектор, не можете же вы подозревать женщину? Я хочу сказать…

— Может быть, и так, — сказал он, — но у миссис Корриган и у миссис Персимон есть мужья. А я хочу, чтобы в эту комнату не проник никто, кто мог быть каким-либо образом… э… замешан. — Он кинул на меня странный взгляд. — Никто, ни под каким предлогом. Вы понимаете меня?

— Если вы подразумеваете Николаса, — взбрыкнула я, — я едва ли «замешана» с ним и, уверяю вас, его я не впущу.

Он чуть улыбнулся и произнес почти снисходительным тоном:

— Ну-ну, девочка, я ничего такого не подразумевал. Значит, вы согласны?

— Разумеется. — И я с любопытством посмотрела на него. — Вы хотите сказать, что не подозреваете одну меня?

— Скажем, так, — осторожно проговорил он, — я не подозреваю вас в желании убить Роберту Саймс.

С этими словами мы подошли к гостинице. Так как тело Мэрион Брэдфорд находилось в комнате, которую она делила с Робертой, а комната была опечатана полицией, я предложила положить Роберту на свободную кровать в моей комнате. Инспектор и Персимоны, уже безмерно уставшие, с одобрением и благодарностью встретили мое предложение. Миссис Персимон и миссис Каудрей-Симпсон в присутствии Нейла и инспектора стали заворачивать Роберту в одеяло, а я отправилась в душ.

Когда я наконец вернулась к себе, в камине горел яркий огонь, а чайник, висящий на перекладине, кипел. Для горячего питья было все готово. На тумбочке поблескивала бутылка бренди.

Инспектор ушел, но миссис Персимон все еще возилась у камина. Нейл, встав со стула, робко мне улыбнулся. Он был очень высокий, лет двадцати, с грациозными движениями жеребенка, черными волосами и синими глазами чистокровного кельта. Он доложил:

— Скоро придет доктор, мисс Брук. Инспектор Маккензи велел мне сказать вам об этом. Он спрашивает, побудете ли вы со мной пока?

— Конечно. А можем мы что-нибудь для нее сделать?

Миссис Персимон встала.

— Мы обложили ее бутылками с горячей водой, — сообщила она. — Так что согрели, как смогли, и теперь остается только ждать доктора.

Она обеспокоенно склонилась над Робертой и стала подтыкать под нее одеяла, что было явно излишним. Миссис Персимон была маленькой женщиной с круглым лицом, в обычное время всегда жизнерадостным, и тонкими непослушными каштановыми волосами. В ее ясных красивых глазах того чистого серого цвета, который так редко встречается, затаилась тревога.

— Если ей станет лучше и она сможет глотать, дайте ей капельку сладкого чая… а я спущусь вниз и приготовлю крепкий бульон. Пока это единственное, что мы в состоянии сделать.

— И еще, — тихо добавил Нейл, — охранять ее.

Мы обе взглянули на него. Я неуверенно сказала:

— Все это звучит очень… очень страшно, Нейл. Инспектор действительно думает, что убийца попытается сюда проникнуть?

Он развел огромными, красивой формы руками.

— Если она заговорит, его повесят, — просто ответил он.

Я подошла к кровати и посмотрела на Роберту. Она лежала очень спокойно, и, хотя мне показалось, что ее кожа отчасти утратила свою льдистую прозрачность, девушка была ужасающе бледна. Лицо осунулось и стало крошечным; неподвижное тело, завернутое в одеяло, тоже как будто усохло. Казалось, что ни опасность, ни «потенциальный динамит», ни призрачный риск того, что есть кто-то, кому необходимо заставить ее молчать, не существуют. Трудно было поверить, что эти сухие губы когда-нибудь заговорят снова.

Но как только я отошла от кровати, Роберта пошевелилась и застонала, ресницы ее задрожали. Темная голова беспокойно заметалась на подушке.

— Вот, — отозвалась миссис Персимон, стоя у огня. — Чай готов.

Мы капнули несколько капель слабого сладкого напитка ей в рот и с радостью увидели, как слегка вздрогнули мускулы на ее шее — она глотнула. Я начала потихоньку вливать в нее с чайной ложечки животворную глюкозу, с тревогой глядя, как меняется ее восковое лицо.

— Пойду приготовлю бульон, — сказала миссис Персимон и вышла.

Зазвенел телефон, и я испуганно подскочила, пролив чай на простыни.

Нейл поднял трубку, послушал, а потом обратился ко мне:

— Инспектор поднимается. Доктор приехал.

— Слава богу! — с жаром воскликнула я.

— Воистину так.

Через минуту к нам пришли инспектор Маккензи и доктор, и я с радостью наблюдала за тем, с каким профессионализмом последний осматривает Роберту. Наконец он укрыл ее снова и перевел взгляд на инспектора.

— Ничего страшного, за исключением ноги, — резюмировал он. — Царапины и раны со временем заживут. Главное теперь — нога. Мне нужна помощь Мэри Персимон и кого-нибудь еще.

Он вопросительно глянул на меня из-под бровей, но тут вмешался инспектор:

— Нет, мисс Брук на сегодня достаточно, к тому же ей придется сидеть с больной всю ночь. Попросите миссис Персимон позвать горничную, и я тоже останусь. Вот телефон, доктор, если хотите позвонить.

— Что? Ах да.

Доктор поднял трубку и стал диктовать список того, что ему надо.

Инспектор Маккензи повернулся ко мне.

— Я попросил на кухне, чтобы вас накормили как можно быстрее, — доложил он. — Через десять минут еда будет готова. Ступайте вниз, девочка. Я позову вас, когда понадобитесь.

Кинув еще один взгляд на крошечную фигурку на кровати, я пошла вниз.

Глава 15

Камасунари (5)

В гостиной был Родерик. По-видимому, он ждал меня, потому что с моим появлением ринулся ко мне вверх по лестнице, сильно встревоженный.

— Как она? Что говорит доктор?

— Не много, — ответила я. — Помимо сломанной ноги он не обнаружил серьезных повреждений, но, по-моему, двух ночей, проведенных в пещере, может оказаться достаточно, чтобы она умерла.

— А что доктор об этом думает?

— Он не говорит. Полагаю, любой человек, прошедший через такое, находился бы на грани смерти. Правда, она молодая и очень сильная, к тому же ей удалось найти сухое убежище от ветра и дождя.

— Она до сих пор без сознания?

— Да.

— Выкарабкается, — уверенно сказал он. — Как только ей вправят ногу… наверное, они сейчас этим и занимаются?

— Да. Миссис Персимон помогает. А меня послали вниз, чему я рада.

— И я рад. Вы выглядите очень усталой, Джанет.

Я улыбнулась:

— Спасибо и на том.

— Простите, но это правда. — У него все еще был обеспокоенный вид. — Вам ведь не надо возвращаться к ней и сидеть там?

— Инспектор хочет, чтобы я оставалась с ней всю ночь.

— Что за чушь! — рассердился он. — С вас уже хватит! Почему бы с ней не посидеть миссис Корриган?

— Ей досталось так же, как и мне.

— Тогда миссис Каудрей-Симпсон.

Я осторожно заметила:

— Инспектор Маккензи дал мне понять, что меня он не включил в список подозреваемых.

— Он… — Родерик запнулся, его синие глаза сузились. — Неужели он подозревает женщин?

— Кажется, он подозревает всех, — неуверенно ответила я. — Я же, ко всему прочему, не замужем за подозреваемым, понимаете?

Он раскрыл рот, хотел что-то сказать, но промолчал, твердо сжав губы. Отведя от меня взгляд, он стал изучать узор на ковре.

Я торопливо проговорила:

— Со мной все будет в порядке, Родерик. Мне придется лишь поить ее время от времени, так что я смогу немножко поспать. По правде говоря, там очень уютно: огонь, чайник — все, что полагается!

— А что, инспектор… — Он замолчал, огляделся и понизил голос: — Инспектор считает, что Роберте все еще грозит опасность от… него?

Последнее слово, произнесенное шепотом, прозвучало странно в пустом коридоре. Я почему-то тоже понизила голос:

— Думаю, да. Но он предпринимает меры предосторожности. Роберта будет в безопасности, и я, соответственно, тоже. — Я опять улыбнулась. — Так что не волнуйтесь!

— Хорошо, не буду. Вообще-то говоря… — голос у него стал мрачным и каким-то отвлеченным, — вообще-то говоря, мне кажется, вы единственный человек в гостинице, кто не…

— Не подозревается в убийстве?

— Нет. Кто не находится в опасности.

Он взглянул на меня с непонятным неуверенным выражением, в котором сквозила жалость, смешанная со страхом и чем-то еще, чего я не поняла. Сердце заколотилось у меня в груди, я боялась взглянуть ему в глаза. Резко повернувшись к двери в гостиную, я сдавленным голоском произнесла:

— Пойду закажу себе чего-нибудь выпить.

В гостиной было полно народу. Разбившись на группки, они стояли у пылающего огня. Воздух словно свистел от шепота, который при моем появлении резко прекратился. Головы повернулись, глаза устремились в мою сторону, и на меня обрушился шквал вопросов.

— Как она? — одновременно спросили меня миссис Каудрей-Симпсон, ее муж, Хьюберт Хэй и Аластер.

А быстрое: «Она уже сказала что-нибудь?» — Альмы Корриган резануло слух, словно нож.

Я подошла к камину и протянула руки к огню.

— С ней сейчас врач, вправляет ей ногу. Остальные повреждения несерьезные, но доктор ничего не сказал мне, как на нее повлияло переохлаждение.

Альма Корриган, не переставая, вертела в руках стакан. Она показалась мне испуганной.

Я добавила:

— Вряд ли она уже что-то сказала.

Когда я двинулась, чтобы позвонить в колокольчик и заказать выпивку, я заметила, что Хартли Корриган подошел к своей жене и сел на ручку ее кресла. Хоть что-то изменилось к лучшему, подумала я с легким злорадством. Интересно, где сейчас Марша? Ясно одно: она вовремя убралась отсюда, хотя в настоящую минуту я была бы рада общению с любым человеком, так как оказалась в двусмысленном положении. Ничто в поведении присутствующих не позволяло предполагать, будто их задевает то, что одну меня ни в чем не подозревают, тем не менее я чувствовала себя как овца, затесавшаяся в стадо козлов. И то, как Хартли Корриган бросился к жене, наводило на мысль, что он хочет ее защитить.

Миссис Каудрей-Симпсон подняла глаза от своего неизменного вязанья.

— Я полагаю… я надеюсь… полиция примет соответствующие меры предосторожности, чтобы защитить эту девушку от животного, прячущегося среди нас?

Эта фраза прозвучала необычайно шокирующе, и та, что произнесла ее, явно поняла это. Обведя поблекшими глазами всех вокруг, она объявила, словно оправдываясь:

— Здесь находится убийца. Мы не можем не признать этот факт.

— Необязательно, — сухо отозвался Аластер. — Мы не все здесь. Грант, Друри, Персимон, не говоря уже о Джеймси Фарлейне — с ними список становится длиннее, миссис Каудрей-Симпсон.

И он издал короткий смешок, прозвучавший совсем невесело.

— В каком списке не хватает меня? — поинтересовался Родерик, который как раз толкнул плечом дверь и вошел, держа в обеих руках по стакану.

— Мы только-только начали по-настоящему признавать тот факт, что кто-то в гостинице — убийца, — объяснил Аластер.

Родерик протянул мне стакан, на секунду встретившись со мной взглядом. Он проговорил холодноватым тоном:

— И чего мы добьемся, обсуждая этот вопрос? Думаю, полицейские вполне справляются со своей работой. Обычно им доверяют.

— Если они будут охранять эту девушку, Роберту, и она поправится, — сказала миссис Каудрей-Симпсон, — она выполнит за них всю работу.

— Констебль будет охранять ее всю ночь, — вставила я.

— Молодой Нейл Грэм? А его… достаточно?

Поколебавшись, я ответила:

— Я тоже буду с ней. — И не к месту добавила: — Она у меня в комнате.

— О… — произнесла миссис Каудрей-Симпсон, и я снова почувствовала, как все едва заметно отшатнулись от меня, оставив меня одну на коврике перед камином, словно на необитаемом острове.

— А вам не будет страшно? — бросила Альма Корриган.

Мне показалось или в ее голосе действительно прозвучала злоба?

— Нет. — Перед тем как сделать глоток, я обвела всех взглядом. — А где мистер Друри?

— Кажется, он пошел в гараж, — ответил Хьюберт Хэй. — Он потерял книгу и решил, что забыл ее в машине.

— А в чем дело? — спросила Альма Корриган; на этот раз я отчетливо уловила злость в ее голосе. — Неужели инспектор потребовал отчет обо всех наших действиях?

Я покраснела, но сдержалась и произнесла очень спокойно:

— Миссис Корриган, полиция не назначала меня шпионить за вами, если вы это имеете в виду. Меня не подозревают только потому, что меня не было в то время, когда было совершено первое убийство, а так как все-таки имеется шанс, что все убийства совершил один человек, а не двое, я виновной быть не могу. Поэтому инспектор попросил меня побыть с Робертой, пока не прибудет сиделка.

— Такое предположение просто чудовищно… — с пылом начал Родерик, но я прервала его:

— Все правильно, Родерик. Подобное предположение не так уж и чудовищно. Конечно, я помогаю полиции… надеюсь, мы все помогаем. И если инспектору потребуется отчет о чьих-либо действиях в какое-либо время, я постараюсь ответить ему как можно точнее.

— Ну знаете! — воскликнула Альма Корриган. — Должна сказать, что…

Ее муж положил свою руку на ее, и она замолчала.

Я обратилась к ней холодным тоном:

— Едва ли мне стоит напоминать вам, что полиция ведет следствие не против группы подозреваемых, а против каждого в отдельности.

— Браво! — неожиданно выкрикнул Хьюберт Хэй.

Полковник Каудрей-Симпсон прокашлялся. Его лицо с мягкими чертами в это мгновение казалось отстраненным и суровым, в глазах светился ум. Он смотрел грозно и одновременно сострадательно — то был взгляд судьи, а не солдата. Я обнаружила, что гадаю, не судья ли он.

— Более того, юная леди, — обратился он ко мне, — каждое дело об убийстве является делом убийцы против каждого цивилизованного человека. Хочу добавить: я утверждаю, что, если человеку приходит в голову идея, будто самым приемлемым решением любой проблемы является крайнее физическое насилие, то он рискует лишиться звания цивилизованного существа.

— Не слишком ли сильно сказано, сэр? — отозвался Родерик.

— Видите ли, я совершенно в этом убежден, — парировал полковник.

— Применяете ли вы те же принципы не только к отдельным личностям, но и к народам? Вы, военный?

— Да.

— К военным действиям?

— К действиям агрессии. Если нация считает насилие орудием политики, значит она отрицает вековой интеллектуальный прогресс.

— Все равно, — упрямо настаивала Альма Корриган, — это просто абсурд — считать нас всех подозреваемыми. У следствия наверняка есть идея, кто это сделал.

— Если и нет сейчас, — вставил Хьюберт Хэй, — то появится, как только Роберта Саймс откроет рот.

На мгновение воцарилась неприятная тишина.

Я со звоном поставила стакан на стеклянную крышку стола.

— Что ж, — произнесла я, — для спокойствия тех, кто не является убийцей, я обещаю, что Роберта будет оставаться в безопасности все то время, пока она не в состоянии открыть рот.

И я вышла из комнаты.

Оказывается, что в минуту опасности с вежливых и утонченных людей тут же слетает лоск. Я чувствовала, что в сегодняшнем разговоре в гостиной звучал какой-то явный подтекст и если бы кто-то посторонний внимательно проследил за всеми в этот момент, то тайна была бы разгадана. На первый взгляд, думала я, подходя к темному коридору, ведущему на кухню и в дальнюю часть дома, полковник ни в чем не замешан. Он весьма убедительно высказал свои принципы, но так бы повел себя и убийца. А наш убийца очень умен, не стоит и сомневаться. Это актер, прячущий инстинкты оборотня под безупречно цивилизованной внешностью. Никто из сидящих в гостиной, слыша, как его обвиняют, и ощущая свое полное одиночество, даже и глазом не моргнул. Правда, убийцы могло и не быть в гостиной… Здесь имеются и другие варианты, как справедливо указал Аластер.

Обогнув угол, я налетела на Николаса.

Налетела в буквальном смысле слова. Он схватил меня за руки, не давая мне пройти и пытаясь разглядеть, кто стоит перед ним в темном коридоре.

— Э… — тихо сказал он, — да это наша полицейская шпионка. К инспектору не сюда, дорогая.

Разозлившись, я стала вырываться:

— Пусти меня, черт бы тебя побрал! Пусти меня! И не смей так со мной разговаривать! Ты не имеешь права…

— Ты сама меня вынуждаешь. Куда ты идешь?

— Тебя это не касается!

— Это касается любого: тебя надо остановить, чтобы ты не бродила одна в темноте в таком опасном месте.

— Я иду на кухню за едой, — раздраженно объяснила я, — и мне некогда.

Он не двинулся с места.

— А где же твой дружок?

— Ты о ком?

— О твоем златовласом preux chevalier[8]. Почему он не изображает твоего телохранителя?

— Ты всегда отличался грязным воображением, Николас, — с горечью констатировала я.

— Ну конечно. — Он язвительно усмехнулся. — Надо заметить, это ценное качество для писателя, хотя, вероятно, для мужа…

— Вот именно. А теперь пусти меня.

— Минутку. Тебе это может показаться странным, но я говорю серьезно, Джанетта. У меня создалось впечатление, что ты получаешь слишком большое удовольствие от прогулок в одиночестве… или с кем-нибудь, кого ты не знаешь. Если бы у тебя была хоть капля ума, ты бы понимала, что этот тип способен на все. Разве ты не боишься?

— Не боялась три минуты назад, — парировала я.

Не знаю, зачем я это сказала. В то же мгновение, как эти слова вылетели у меня изо рта, я пожалела о них. Николас отпустил меня, но продолжал разглядывать в полумраке. Мне казалось, что он слышит, как стучит мое сердце.

— Ого… — после паузы произнес он, а потом тихо добавил: — И откуда ветер дует?

Я молчала. Мне хотелось убежать от него к свету и теплу кухни, но я стояла, словно пригвожденная к стене коридора ударами собственного сердца.

Николас заговорил:

— Значит, ты боишься, что я убью тебя, Джанетта mia?.. Ты и впрямь так думаешь, Джанетта? Перерезать такое прелестное горлышко, Джанетта… и все из-за чего? Из-за прошлых времен?

— Тебе требуется причина? — почему-то прошептала я. Это не могло быть взаправду; этот невероятный разговор не мог происходить на самом деле. — Тебе требуется причина?

Он не ответил. Только молча смотрел на меня. В полумраке его лицо казалось непроницаемым. Наконец он заговорил совершенно другим тоном:

— И какие у тебя доказательства?

Я даже подпрыгнула:

— Никаких.

— А если бы были, ты бы выдала меня властям — из-за прошлых времен?

Бред сгущался вокруг нас, подобно сплетающейся паутине. Точно так же он мог спросить меня, не нужны ли мне деньги на хозяйство. Я схватилась рукой за голову:

— Я… не знаю, Николас.

— Ты не знаешь.

От его интонации кровь бросилась мне в лицо.

— Николас, — отчаянно забормотала я, — попытайся понять…

— Ты была моей женой.

— Да, но…

— Ты всегда говорила, что не веришь в развод.

— Да, — повторила я чуть жалобно.

Действительно, как в прошлые времена. Каждая наша ссора кончалась тем, что я начинала защищаться. Вот и сейчас я опять стала оправдываться, безнадежно, страстно:

— Не я виновата, что мы разошлись.

— Пусть так, но ты в соответствии с тем, что обычно говорила, должна считать, что до сих пор связана со мной… или же теперь…

— Теперь? Не понимаю.

— Не понимаешь? Я говорю о твоем друге-блондине.

— Иди ты к черту, Николас!

Он хмыкнул:

— Перед тобой стоит отвратительная проблема, Джанетта. Моральный долг против гражданского… или же теперь ситуация упростилась до старой любви против новой? Ты избежишь множества неприятностей, если выдашь меня сейчас же, ведь так?

Оскорбление, нанесенное мне, было таким же реальным и ощутимым, как удар. Я застыла. Потом заговорила спокойным, холодным тоном:

— Если бы ты был в гостиной, ты бы услышал, как полковник Каудрей-Симпсон высказал мнение, совершенно схожее с моим. Он сказал, что актом насилия, таким как убийство, человек обособляет себя от своих друзей и лишается своих… своих человеческих прав. Если бы я все еще была твоей женой… — я оперлась руками о стену позади себя, ощущая ее успокоительно твердую поверхность, — если бы я все еще была — официально — твоей женой, я бы не стала изобличать тебя, даже если бы смогла, потому что, будучи твоей женой, я должна быть согласна с тобой во всех твоих делах… но я ушла бы от тебя. Я не смогла бы оставаться с тобой, зная, что ты…

— Каин?

— Ну… да.

В его голосе зазвучали странные нотки.

— А сейчас?

— А сейчас… — Я замолчала, почувствовав, что начинаю всхлипывать. — А сейчас, — прерывистым голосом повторила я, — я не знаю, черт тебя побери. Пусти меня!

Он молча отодвинулся в сторону, и я побежала на кухню.

Глава 16

Страна доверия

На кухне было светло, тепло и вкусно пахло. Повариха возилась около плиты, официантка перебирала груду тарелок.

Я замешкалась в дверях, потому что почувствовала, что у меня дрожат руки и катятся слезы из глаз, но повариха при виде меня радостно и широко улыбнулась и указала на стул у большого потертого стола.

— Если вы не против, мисс, — произнесла она с живым шотландским говором, — можете пообедать прямо здесь. Так будет быстрее, и еда не успеет остыть. Ваш инспектор сказал, что вы хотите поесть в укромном уголке.

— Большое спасибо. Надеюсь, я не помешаю.

— Нисколечко, — ласково ответила повариха, не двинувшись с места. — Эффи, дай леди супу.

Тоненькая темноволосая Эффи с огромными глазами пожирала меня любопытным взглядом. Она принесла тарелку дымящегося супа и осторожно, словно боялась, что я ее укушу, поставила суп на стол. Затем, отступив два шага назад, она стала теребить передник.

— Эй, Эффи! — раздался резкий голос поварихи. — Отнеси в столовую хлеб!

Эффи, чуть замешкавшись, бросила на меня долгий взгляд.

Как только дверь за ней закрылась, повариха положила половник и заговорила хриплым выразительным шепотом:

— Общаться с этими убийцами просто мучение, мисс! Чистый ужас. Прямо-таки кровь стынет в жилах!

Я машинально согласилась.

Горячий суп действовал на удивление успокаивающе, а свет и тепло кухни быстро развеяли впечатление от кошмарной беседы в коридоре. Опершись красными пухлыми кулаками о стол, повариха взглянула на меня с профессиональным удовольствием.

— Отличный бульон, правда?

— Превосходный.

— От него ваши щечки порозовели. Должна вам сказать, что, когда вы пришли, вы были совсем мокрая и усталая. Говорят, это вы ее нашли?

— Да, мне повезло.

— Это ей повезло, бедняжечке, что осталась жива. — Повариха горестно покачала головой. — Да упокоятся с миром те, кому не повезло… и я говорю не о теплом лете.

— Ну, — сказала я, — не каждый же год у вас происходят убийства.

— Нет, слава богу. Я не то имела в виду. — Она убрала мою пустую тарелку и поставила вместо нее другую, с бараньей отбивной в окружении горошка и жареной картошки. — Я говорила о несчастных случаях на горе.

— Да? — Я вспомнила, что об этом кто-то уже упоминал. — В этом году опаснее, чем обычно?

— Да, мисс. Эти две девчушки… — она неопределенно мотнула головой в сторону потолка, — это уже третий несчастный случай нынешним летом, не считая убийств.

— А кто были другие?

— Ну, была пара из Лондона… эти психи отправились на Куллин без карты и без компаса. Их потом неделю не могли найти, лежали придавленные.

— Какой кошмар! Попали в туман?

— Да день был ясным, как бульон, — ответила повариха. — Никто не знает, что случилось.

— Чересчур большая цена за беспечность, — резюмировала я.

— Точно. Горы — это не шутка, да… и тот бедняга, что лежит наверху, часто поговаривал то же самое, а какой был скалолаз. Яблочный пирог.

— Простите? Ах да. Спасибо. Очень вкусно.

— Неплохой, — самодовольно заметила повариха, следя за тем, как я пробую сдобный воздушный пирог. — Потом два студента из Оксфорда и Кембриджа свалились с высоченной скалы… почти в том же месте.

— Погибли?

— Да, мертвы, как камень. Веревка оборвалась.

Я аккуратно положила ложку с вилкой на пустую тарелку и уставилась на них. Но я их не видела. Я представляла себе альпинистов, взбирающихся на Куллин… и каждый раз их сопровождал еще один альпинист, третий, в чьем присутствии рвались веревки и тела летели вниз навстречу смерти…

— Чашку кофе? — предложила повариха.

— С удовольствием, — ответила я, — но, пожалуй, я возьму кофе с собой. Врачи, наверное, уже закончили, а миссис Персимон надо спуститься вниз.

Поставив на стол огромную синюю чашку, повариха стала наливать в нее кофе.

— Как девчушка себя чувствовала, когда вы ушли от нее?

— Не очень хорошо. Но думаю, она выкарабкается.

— Слава богу. Я дам вам большую чашку. Только выпейте ее побыстрее, пока кофе не остыл. Сахар?

— Да, пожалуйста. Большое спасибо. Обед был превосходным. Мне стало гораздо лучше.

— Вы и выглядите лучше, — отметила повариха. — Держите дверь закрытой всю ночь, девочка.

— Обязательно, — горячо пообещала я и встала, а она вернулась к плите.

В коридоре никого не было. Я быстро прошла по нему, повернула за угол, чувствуя, как сильно стучит мое сердце, и вышла в холл. Николас был там; перегнувшись через стойку, он тихо разговаривал с Биллом Персимоном. Он заметил меня, но лишь слегка приподнял брови. Проигнорировав его, я почти побежала вверх по лестнице, стараясь не расплескать кофе.

На лестничной площадке мне встретились миссис Персимон и горничная.

— А, вот и вы, мисс Брук! — воскликнула миссис Персимон встревоженным голосом, что было неудивительно. — Вы пообедали?

— Да, спасибо, все хорошо.

— Отлично, отлично. Вас ждут полицейские.

— А как мисс Саймс?

— Точно не знаю. Она все еще без сознания, а доктор мало что говорит. О боже, боже…

И она ринулась вниз по лестнице, сопровождаемая горничной, нагруженной скомканным бельем. Я все еще слышала ее всхлипы, когда подошла к своей двери и постучала.

Дверь открыл инспектор.

— А, мисс Брук. Входите.

Он тщательно закрыл за мной дверь. Доктор уже ушел. Завернутая в одеяла Роберта казалась очень бледной и неподвижной, такой бледной, что я с испугом вскрикнула:

— С ней все в порядке, инспектор Маккензи?

Он кивнул:

— Доктор считает, что все в порядке. Он говорит, она выздоровеет.

— Замечательно!

Инспектор взглянул на спокойное забинтованное лицо Роберты.

— Да. — Голос его звучал бесстрастно. Потом он переключил свое внимание на меня. — А вы? Вы поели?

— Да. Повариха накормила меня на кухне.

— Отлично. Как вы себя сейчас чувствуете?

Я улыбнулась:

— Готова к любым действиям… Только надеюсь, вы скажете, что делать, прежде чем я останусь с больной одна.

— Доктор оставил инструкции, я все записал. — Инспектор указал на лист бумаги на тумбочке. — В основном чтобы были под рукой бутылки с горячей водой и чтобы в комнате было тепло. Можно дать ей немножко бульона или чая с капелькой бренди, когда она захочет. Доктор должен принять роды, поэтому ему пришлось уйти, но, если что-нибудь случится, свяжитесь со мной, а я позвоню в Брадфордскую больницу.

— Мне послать за вами Нейла?

— Нет. Позвоните по телефону. Я занимаю комнату мисс Малинг. Скорее всего, большую часть ночи я проведу на ногах, но, когда пойду к себе, я переведу телефон туда. Не стесняйтесь и звоните по любому поводу. Мы будем на страже всю ночь.

— Я не буду стесняться.

— Отлично. Ну что ж, — повернулся инспектор к возникшему в дверях Нейлу, — тебе известно, что делать, Нейл. Устраивайся удобнее. В два часа тебя сменит сержант Мунро, я и сам буду подходить время от времени, чтобы проверить, все ли в порядке. — Он подошел к окну и выглянул наружу. — Туман надвигается. Жаль. Нашей работе он не помощник. Думаю… — Подняв руку, он задвинул шпингалет на окне. — Так мы от него избавимся. Не возражаете, если будет немного душно?

— В такой ситуации — нет.

— Тогда все в порядке. Итак, я вас покидаю. Боюсь, вас ждет долгая ночь, но, думаю, безопасная. И… ах да, майор Персимон оставит динамо-машину работать всю ночь, так что свет будет гореть. Все в порядке, Нейл?

— Да, сэр.

Инспектор повернулся ко мне:

— Вы чутко спите, девочка?

— Кажется, да.

— Вам вовсе не обязательно бодрствовать всю ночь. Она будет спать, а если вы ей понадобитесь, Нейл вас разбудит. В промежутках отдыхайте. Хорошо?

— Хорошо.

— Ну тогда спокойной ночи, девочка.

— Инспектор Маккензи…

Он был почти около двери.

— Да?

— Есть кое-что… кое-что, что вы должны знать.

— Важное?

— Я… не уверена.

— Что-то, что даст мне возможность немедленно арестовать убийцу?

— О нет. Нет.

Он подозрительно уставился на меня:

— Вы вычислили его?

— Нет!

Я прямо-таки выкрикнула это слово, удивившись так же сильно, как и инспектор.

Мгновение он смотрел на меня.

— Тогда осмелюсь предположить, что это может подождать до утра, мэм, — заявил он и вышел.

Я быстро подошла к двери и повернула ключ. Щелканье замка прозвучало ободряюще; звук, с которым язычок встал на место, окончательно заверил меня, что мы в безопасности.

Глава 17

Лес тьмы

Долго тянущийся вечер закончился, и наступила ночь. Я клевала носом у камина над «Ламмермурской невестой», борясь с безнадежной усталостью, грозившей завладеть мной. Нейл сидел спиной ко мне у кровати Роберты, его длинное тело, неподвижное и расслабленное, покоилось на плетеном стуле.

Роберта дважды шевельнулась, дыхание ее с каждой минутой становилось ровнее, а цвет лица улучшился, поэтому я совершенно спокойно отложила книгу и решила попытаться заснуть.

Я тихо подошла к своей кровати.

— Спокойной ночи, Нейл.

— Спокойной ночи, мисс, — ответил он, не повернув головы.

От этого тихого ответа я почему-то почувствовала облегчение, будто одна из неподвижных теней в комнате предложила мне поддержку. Пришлось признаться себе, что, несмотря на все предосторожности, несмотря на присутствие Нейла, я все-таки нервничаю. Я сильно ругала себя за это, заводя будильник и скидывая шлепанцы. Комната заперта, и окно и дверь; Нейл, сильный, надежный Нейл, со мной; и тут же на расстоянии руки, на другом конце телефона, инспектор Маккензи.

Откинув стеганое пуховое одеяло, я залезла под него, завернувшись в халат. Все тело у меня болело от усталости, но я не боялась заснуть так крепко, что не смогу услышать Роберту. Страх иного толка удержит меня на грани сознания…

Я оказалась права. Я дремала и просыпалась, снова дремала — спала урывками длиной в минуту на протяжении часа. Дважды Роберта шевелилась и стонала, и я мгновенно приподнималась на локте, но каждый раз она снова засыпала. Один раз, примерно сразу после полуночи, она почти проснулась, тогда я встала и подогрела бульон, и мы с Нейлом заставили ее глотать его с чайной ложки, пока она незаметным капризным движением не отвернула голову и снова не провалилась в сон. В другой раз я помню, как кипятила воду для бутылок; еще я смутно помню тихую смену часовых: Гектор Мунро сменил Нейла в два часа; вспоминаю, как за дверью во время моего прерывистого сна звучал голос инспектора, интересующегося, как у нас идут дела. Несколько раз поздно ночью Геки подавал мне чашку крепкого чая, и я пила его, свернувшись под теплым пуховым одеялом, потом я вставала и наливала в бутылки горячую воду.

Я знаю, что выполняла свою работу расторопно, но, должно быть, двигалась как в бреду, находясь между бодрствованием и сном, и теперь, вспоминая об этом, я не в состоянии определить, где кончалась реальность, а где начинался кошмар. На самом деле я вспоминаю ту ночь как бесконечный кошмар, в котором, даже несмотря на то что я выполняла довольно заурядную работу, меня пугали призраки, обитавшие в углах освещенной огнем комнаты. Тиканье часов, будничное мурлыканье поющего чайника — все эти обыденные звуки в те медленно ползущие часы мешались в моем сне и искажались, становясь сутью кошмара; они казались жуткими и страшными — будто тени над головой что-то невнятно бормочут в отблесках пламени.

Тени и огонь… тени на фоне яркого зарева… они сливались, и передо мной на фоне пламени возникал убийца, жестикулирующий и исполняющий сумасшедший танец вокруг костра, который все рос и ширился и превращался в огромные клубы дыма. Огненно-красный, подобный Паракутину[9] костер — воистину дьявольская гора…

А потом надо мной грозно навис сам Блейвен, весь объятый пламенем. И одинокий безликий альпинист перешагивал через это чертово ущелье, таща за собой обрывок перерезанной веревки. Где-то блеснул нож, и я услышала тихое бормотание двух голосов, слившихся контрапунктом. Они пробивались сквозь шум водопада: «Ты была моей женой… Вы вычислили его?.. Перед тобой стоит отвратительная проблема… Вы вычислили его?.. Вычислили?..»

Наконец мой собственный крик «Нет!» разбудил меня, и при этом я так сильно вздрогнула, что испугалась, не кричала ли я наяву. Я прислушалась к собственному голосу среди теней. Может, это Геки говорит? Или Роберта? Опершись на локоть, я посмотрела на нее. Она ворочалась, тихонько поскуливая от боли, но не от этого сердце екнуло у меня в груди и все тело напряглось. Геки не было в кресле.

Хотя моя реакция на его отсутствие свидетельствовала о том, в каком плачевном состоянии находятся мои нервы, я все же повернула голову и увидела его у камина. Он стоял там, словно призрак моих кошмаров. Но наводящие страх тени от мерцающего огня исчезли, и по ужасной причине. Огонь почти потух.

Взглянув на часы, я обнаружила, что уже четверть пятого. Я спала недолго, а Геки, по-видимому, вообще не спал, но, несмотря на это, горящий торф, неумело собранный в кучу, потухал и превращался в инертную массу черной земли.

Надо заметить, что человеку незнающему трудно уследить за костром из торфа. Если он уложен правильно, то горит превосходно — красным сверкающим огнем, словно в домне. Миссис Персимон сложила его профессионально, Нейл тоже умел с ним обращаться, но Геки был городским человеком, а я — самым беспомощным из новичков. Наверное, мы обращались с торфом грубо, потому что он почти весь выгорел, а когда Геки поворошил его, он рассыпался на кусочки, которые стали быстро чернеть.

Вскочив с кровати и сунув ноги в шлепанцы, я тихо подошла к камину.

— Он совсем потух, сержант?

— Нет.

— А есть еще торф?

— Да, сколько угодно. Просто трудно заставить его гореть. Вы умеете с ним обращаться, мисс?

— Совершенно не умею, но могу попробовать.

Маленькая кучка свежего торфа лежала в очаге. Я встала на колени рядом с Геки, и мы вместе стали сгребать его в кучу поверх тлеющих угольков, пытаясь раздуть огонь. Но все было бесполезно, красный пепел гаснул и темнел, а черный торф упрямо дымился, не реагируя на все наши старания. В комнате становилось холодно.

— Ничего не получается, — сказала я. — Он тухнет.

Мы в смятении посмотрели друг на друга, затем я встала, кусая губы. Мне было необходимо положить Роберте в постель новые бутылки с горячей водой, приготовить ей горячее питье. В комнате должно быть тепло в холодные предрассветные часы.

— Простите, — извинился Геки. — Я…

— Это и моя вина. Вообще-то, нас нельзя винить за то, что мы не в состоянии справиться с этим чертовым торфом. Надо было попросить у миссис Персимон дров. Жаль, что до меня сразу это не дошло.

Он поднялся, отряхивая руки.

— Тогда давайте я пойду и принесу дров.

— Должны же они где-то быть, — задумчиво сказала я. — Насколько я помню, камин в гостиной отапливается дровами. Может быть…

— Я отлично знаю, где они лежат. Ведь мы уже не раз осматривали этот дом. Дрова хранятся в задней части дома.

Я засомневалась:

— Думаете, вам стоит идти?

— Но ведь нужно, чтобы огонь горел?

— Да. Да, вы правы.

— Тогда я лучше пойду. А если вы не станете открывать дверь до моего прихода, ничего страшного не произойдет.

— Наверное. Но как я узнаю, что это вы?

— Я постучу вот так.

Он подошел ко мне и постучал по каминной полке согнутым пальцем. Раздалось еле слышное постукивание, вроде того, что производит кузнечик, когда неуклюже приземляется на лист травы: тук, тук-тук, тук-тук-тук, тук… Никто, кроме меня, чьи уши находились на расстоянии девяти сантиметров от камина, не смог бы расслышать его.

— Хорошо, — согласилась я. — Только, ради бога, поскорее. И, сержант…

— Что, мисс?

— Если на плите есть горячий чайник, принесите его. Это сэкономит время.

— Ладно, мисс.

— А вы… с вами все будет в порядке?

Он ухмыльнулся:

— Обо мне не беспокойтесь. Я готов отдать годовой заработок за встречу в дровяном сарае с этим типом, кем бы он ни был! Вернусь через пять минут, мисс, и если наткнусь на инспектора Маккензи, то пошлю его к вам.

Он вышел, и я закрыла за ним дверь. Мне было слышно, как он тихо идет по коридору. Потом наступила тишина.

У меня сильно застучало сердце, и я твердо решила найти себе какое-нибудь занятие. Быстро отойдя от двери, я пошла посмотреть на Роберту. Она немножко расслабилась и не так часто дышала, но время от времени у нее дрожали ресницы, словно ей мешал свет. Я вынула из комода зеленый шелковый шарф и повесила на лампу на ее тумбочке, а потом отправилась пестовать остатки огня.

Геки вернулся на удивление быстро. Я только-только успела вырвать несколько страниц из «Автомобиля» и, соединив их с остатками торфа, добиться появления маленького язычка пламени, как услышала тихий стук в дверь.

Я была уже на полпути к двери, когда поняла, что это не тот стук кузнечика, о котором мы договаривались с Геки.

Снова раздался тихий стук: тук-тук-тук.

Я остановилась в трех футах от двери, прижав к телу стиснутые кулаки. Сердце забилось гулко и медленно. Я обратилась в мраморное изваяние, устремив глаза на дверь. Сумасшедше тикал будильник.

Тихо-тихо повернулась ручка. Тихо-тихо дрогнула дверь, словно кто-то попытался открыть ее.

Если я закричу, все проснутся и поймают его… убийцу, пытающегося добраться до Роберты.

Но если я закричу, может проснуться Роберта, и вдруг ей станет от этого хуже? Я не могу рисковать.

Тогда я подошла к двери.

— Да? — Я сама удивилась своему спокойному тону. — Это вы, сержант?

Естественно, это был не он, но если он скажет, что…

— Нет. — Решительный шепот явно принадлежал не Геки. — Это инспектор Маккензи. Я хочу посмотреть на нее. Откройте, пожалуйста, дверь, девочка.

Несмотря на то что я приняла это заявление с огромным облегчением, я снова удивила саму себя, услышав свой спокойный ответ:

— Одну минуту, инспектор. Только надену халат.

Тремя шагами я преодолела расстояние до телефона и подняла трубку. Часы безумно стучали, отсчитывая секунды… две, четыре, семь секунд; прошло семь лет, прежде чем я услышала щелчок поднимаемой трубки и тихий, но настороженный голос инспектора Маккензи, который резко произнес:

— Маккензи слушает. Кто говорит?

Прикрыв рукой рот, я прошептала в трубку:

— Быстрее! Быстрее! Он у двери!

Линия заглохла.

У меня тряслись колени, и я медленно села на кровать, продолжая сжимать в руке трубку. Моя голова рывком, словно у куклы-марионетки, повернулась к двери.

Ни звука, ни содрогания двери, ни поворота ручки. Дверь стояла слепая, спокойная, ровно покрытая белой краской, ничего не говоря.

В коридоре раздался топот ног. Прозвучал голос:

— Инспектор? Что-нибудь случилось?

— Где это вы шлялись, Гектор Мунро?

— Ходил за дровами. Простите, сэр. Что-нибудь не так?

Стали открываться двери. Я услышала нервный крик Хартли Корригана:

— Какого черта? Что здесь происходит?

Потом раздался испуганный шепот его жены:

— Что-нибудь случилось?

— Ничего, мадам. Пожалуйста, идите спать.

Голос инспектора понизился до убеждающего шепота, и, поскольку теперь я слышала в коридоре три или четыре бормочущих голоса, я открыла дверь.

Корриганы как раз удалялись к себе в комнату, которая находилась прямо напротив моей. Проснулись и полковник Каудрей-Симпсон, и Хьюберт Хэй, чьи комнаты находились прямо за углом, в главном коридоре. Когда я открыла дверь, Геки с пристыженным видом стоял перед инспектором с дровами под мышкой и с дымящимся чайником в руке. Увидев меня, он с явным облегчением бросился ко мне.

Инспектор Маккензи последовал за ним. Он заговорил негромко, но отчетливо и решительно:

— Геки! Не прикасайся к дверной ручке! Мисс Брук, пожалуйста, отойдите от двери.

— Послушайте, инспектор… — начал полковник Каудрей-Симпсон, на удивление властный в потрепанном халате и без зубов. — Что происходит?

— Пожалуйста, сэр, поверьте, ничего страшного не случилось. Можете успокоить миссис Каудрей-Симпсон. И вы, мистер Хэй. Обещаю вам, что, если мне понадобится ваша помощь, я к вам обращусь, но сию минуту…

— Ладно. Я ухожу.

И Хьюберт Хэй, сверкая пейслийским шелком, неохотно удалился.

Инспектор быстро подошел ко мне.

— Ну, из-за чего весь этот сыр-бор?

Он начал разговор тоном, настолько свойственным полицейскому, что у меня возникло идиотское желание рассмеяться. Я ответила дрожащим голосом:

— Он… он был у двери. Убийца. Он сказал… он сказал…

Взяв меня за руку, он осторожно отвел меня к кровати.

— Сядьте и помолчите. — Бросив быстрый взгляд на Роберту, он успокоился. — Геки, зажги огонь… Нет, лучше я сам. А ты пойди в мою комнату и принеси мою сумку, мы проверим эту дверь. — Он обратился ко мне: — Вы сказали, он был у двери. Он коснулся ее?

— Да. Он толкнул ее и повернул ручку.

Инспектор удовлетворенно хмыкнул:

— Ручка, Геки. Вот что, оставь ее открытой. До твоего возвращения ни единое привидение не сможет вытереть ее. Ага!

Удовлетворенный возглас раздался в ту минуту, когда сухие ветки загорелись и вспыхнул огонь, наполнив комнату треском.

— А что, никого уже не было, когда вы пришли? — спросила я.

— Нет, — ответил инспектор, умело сгребая торф.

— Вероятно, он услышал, как я вам звоню. Простите.

— Напротив, вы поступили совершенно правильно.

— Тогда я прошу прощения за то, что отправила Геки вниз. Это я виновата в том, что огонь погас, но мне надо было его зажечь.

Инспектор поставил чайник на разгоревшийся торф.

— Нам бы очень повезло, — проговорил он, — если бы мы увидели убийцу. Ну а теперь расскажите мне все по порядку.

Я все ему рассказала, пока Геки возился с дверью, а освещенная зеленым светом лампы Роберта тихо лежала, завернутая в одеяла.

Он слушал молча, устремив взгляд на мое лицо.

— Хм, — наконец произнес он. — Должно быть, преступник услышал, как Геки уходит, или увидел, как он идет через двор. Из всего этого можно сделать лишь один вывод.

— Какой?

— Это доказывает, что мисс Саймс может уличить его. Он и есть наш третий альпинист, и он обрезал веревку.

Я прямо спросила:

— Инспектор, вам известно, кто убийца?

— Геки, ты закончил?

— Да, сэр. Как раз заканчиваю.

— Инспектор, пожалуйста…

— Что-нибудь есть, Геки?

Геки выпрямился. Вид у него был удрученный:

— Нет, сэр. Ее вытерли.

— Что?!

В три шага преодолев комнату, инспектор стал изучать дверь. Его губы сжались в тонкую линию.

— Черт! — взорвался он и добавил: — Ладно, Геки. Закрой дверь и возвращайся в свое кресло.

В комнату инспектор вернулся довольно сердитый.

— Это доказывает мою правоту, — горько заключил он.

— Правоту? — переспросила я. — Значит, вы знаете, кто это сделал?

— Знаю? Едва ли. Называйте это догадкой. Но догадки следствию не годятся, а доказательств нет никаких, ни малейших, и если эта девчушка на кровати не откроет рот в ближайшее время, то я боюсь того, что может произойти. Взять, к примеру, сегодняшнюю ночь. Посмотрите, как он рисковал, и ведь у него вполне могло получиться, господи помилуй, потому что никому из нормальных людей даже и в голову не пришло бы, что он способен на такой риск.

— Он слишком часто полагается на свою удачу, — заметила я.

— Удачу! — снова взорвался инспектор. — Он убивает Хизер Макри на костре в двадцать футов вышиной на открытом склоне Блейвена. Он убивает мисс Брэдфорд среди бела дня на виду у всей долины Камасунари. Он перерезает горло Биглу в нескольких метрах — метрах! — от свидетелей. И теперь это! — Он посмотрел на меня и тихо добавил: — Я торчал в коридоре всю ночь. Спустился вниз всего двадцать минут назад. И тогда — именно тогда — у вас гаснет огонь, и он видит, как Геки Мунро уходит и оставляет вас одну.

— П-простите, — пробормотала я.

Он улыбнулся:

— Не говорите так, девочка, я же сказал, вы ни в чем не виноваты. Из вас получился прекрасный новобранец… Чайник кипит. Налить воду?

— Спасибо, я сама.

И я стала наливать воду в бутылки.

Инспектор стоял у кровати Роберты, внимательно разглядывая ее лицо, словно пытаясь разгадать секрет, таившийся за бледной линией ее бровей. У него был наморщен лоб, волосы взъерошены, а подбородок покрылся щетиной. Он засунул кулаки глубоко в карманы и ссутулился. В общем, он походил на обычного обеспокоенного мужчину средних лет, которого разбудил плач ребенка. Потом инспектор повернул голову, и взгляд его спокойных умных глаз разрушил сложившееся впечатление.

— Вы в состоянии продолжать дежурство?

— Да.

— Больше не отсылайте Геки.

— Ни за что!

— Я не буду отвечать на звонки. Мне необходимо… кое-что сделать. Но не волнуйтесь. Кто знает, может, все кончится гораздо быстрее, чем вы думаете. Мы поймаем его. Да, мы поймаем его.

Его глаза перестали быть добрыми и стали холодными и грозными.

Глава 18

Пограничная страна

Снова закрыв за ним дверь, я занялась Робертой, после чего у меня пропало всякое желание спать.

Отдернув занавеску, я выглянула в окно. Все еще стоял туман. Сквозь перламутровую пелену еле проникал ранний серый утренний свет. Снаружи было сыро и холодно, поэтому я с удовольствием повернулась к освещенной огнем комнате.

Геки приготовил чай, и я, взяв чашку, легла в кровать, мечтая об интересной книге. «Ламмермурскую невесту» читать не хотелось, а большая часть «Автомобиля» пошла на растопку. Оставалась «Золотая ветвь» — странно, что такая книга оказалась в далеком шотландском отеле. Название мне понравилось, но я думала, что книга скучная, наподобие «Ламмермурской невесты». Что-то о примитивных религиозных представлениях… вряд ли годится для чтения в кровати и вряд ли, думала я, равнодушно перелистывая страницы, годится для чтения даже в самый дождливый день на Скае. Разве только в воскресенье, когда нельзя пойти на рыбалку.

Но кто-то ее уже читал. В ней лежала закладка — старый конверт, засунутый между страницами, и тяжелая книга сама собой раскрылась на заложенной странице, словно именно ее все время читали.

С легким любопытством я взглянула на нее и прочитала:

«Бельтановы огни. На Северо-Шотландском нагорье некогда зажигались первомайские огни, известные под названием огней Бельтана. Их зажжение сопровождалось пышной церемонией, в которой без труда можно было разглядеть следы человеческих жертвоприношений…»

Я села, не веря своим глазам, у меня закружилась голова. Мне казалось, что эти слова взорвались в тихой комнате, и я взглянула на широкую спину Геки Мунро, удивляясь, что он их не слышит. Мои глаза заскользили по холодному аккуратному шрифту. Слова и фразы слепили меня, словно написанные люминесцентной краской.

«Поэтому жертвы приносились на открытом воздухе, часто на вершинах холмов… хворост или другое топливо… жители островов Скай, Мулл и Тири… появлялся огонь, к нему подносили растущий на березах легко воспламеняющийся пластинчатый гриб…»

Как вспышка меня озарило воспоминание: березовая роща, серебряная позолота и летнее кружево, на мокрой земле меж гладкоствольных деревьев разбросаны куски древесных грибов. И шляпки коричневых пластинчатых грибов, торчащие веером из глянцевитых пней. Легко воспламеняющиеся…

Я продолжала читать, отдельные равнодушные строки вызывали в моем взбудораженном мозгу картину за картиной.

«…На Гебридах, в Уэльсе, в Ирландии — в загадочных уголках кельтской земли зажигались такие костры и исполнялись ритуалы, гротескно, хотя и невинно, напоминавшие суровые и кровавые ритуалы старых времен. Первомайские огни, огни летнего солнцестояния, огни кануна Дня Всех Святых — бесконечное количество лет ими освящали землю, прогоняли сквозь них скот, чтобы защитить от чумы, сжигали на них ведьм…»

Сжигали ведьм… Тут в моем воображении возникли другие образы: девушка с перерезанным горлом лежит на углях, голос Хьюберта Хэя рассказывает о магии, о фольклоре и о писателях, которые расспрашивали Хизер Макри о старинных суевериях.

У меня вспотели руки, строчки прыгали перед глазами. Это абсурд. Абсурд.

Ни одну современную девушку восемнадцати лет, даже если она проживает в глухом углу, не принесут в жертву, как ведьму. Это какая-то ерунда. Но тогда почему ее убили явно ритуальным способом? Вряд ли для того, чтобы защитить урожай. Даже Джеймси Фарлейн, рожденный и вскормленный в горах, никогда в это не поверит…

Я продолжала читать. Прочитала о том, как складывался священный костер: он зажигался не от «обычного» огня, а от нового, «добытого с помощью трения», живой огонь топился сухими дубовыми ветками и древесными грибами. Прочитала о том, что те, кто зажигал костер, «выворачивали свои карманы наизнанку, чтобы там не осталось ни одной монеты, ни одного кусочка металла». Прочитала о том, что в некоторых местностях тот, кто отвечал за костер, должен был быть молодым и девственным.

В конце концов строчки заплясали передо мной в сумасшедшем танце. Закрыв руками лицо, я медленно и мучительно размышляла о Хизер Макри, которая была юной и девственной и которая сама сняла с себя свои трогательные украшения, чтобы разжечь костер для своего убийцы. Наверняка это приключение казалось ей полным безумием, с горечью думала я, но она решила, что это будет весело, это сильно отличалось от ее жизни, напоминало романтические безумства, которыми увлекался умный, начитанный джентльмен из Лондона.

Мои мысли переключились с этого умного джентльмена из Лондона на безуспешные попытки подогнать другие убийства к схеме примитивного ритуала. Каким образом убийство Бигла отвечает первобытным атавистическим воззрениям убийцы? А перерезанная веревка Мэрион Брэдфорд? А студенты из Оксфорда и Кембриджа? А кукла Марши Малинг?

Текст книги неопровержимо доказывал, что единственная логика, которая способна объединить столь разные убийства, — это изломанная логика сумасшедшего. А что книга являлась доказательством, сомневаться не приходилось. Слишком много параллелей существовало между ее спокойными сообщениями и безумным ритуальным убийством на горе Блейвен. И эта книга оказалась здесь, в этом отеле, совсем не случайно. Можно было предположить, что она принадлежала самому убийце, человеку, по роду занятий знакомому с этими ритуалами и обычаями, человеку с неустойчивой психикой, который, окончательно свихнувшись, дошел до совершения столь абсурдно искаженного ритуала, каким было убийство Хизер. Или же…

Я все еще сжимала в руке смятый конверт. У меня слегка дрожали руки, когда я расправляла его.

Я долго не могла оторвать от него глаз.

На конверте был почерк моего отца. Марка отсутствовала, но имя и адрес были написаны его четким красивым почерком:

Николасу Друри, эск.

Отель «Камас-Фхионнаридх»,

остров Скай,

Инвернессшир

Глава 19

Абхаинн-Камас-Фхионнаридх

Поутру явились туманное солнце и сиделка — моложавая широкоплечая женщина, на вид добрая и очень опытная. Я с облегчением сдала ей дежурство и пошла завтракать.

Когда я вошла в столовую, головы всех присутствующих повернулись ко мне, и миссис Каудрей-Симпсон быстро спросила:

— Девушка… как она?

Я улыбнулась.

— Все в порядке, спасибо. С ней сейчас сиделка, и она говорит, что Роберта поправляется.

— Как я рада! Я так испугалась во время ночного переполоха…

— Ничего не произошло, — ответила я. — У меня погас огонь, и инспектор услышал, как сержант Мунро крадется за дровами вниз по лестнице.

Пока я завтракала, со мной никто не разговаривал, чему я была рада. Я старалась ни на кого не глядеть.

Но только я налила себе вторую чашку кофе, как рядом возникла Эффи с круглыми глазами.

— Пожалуйста, мисс, инспектор просит… когда вы закончите, он просит, только сперва позавтракайте…

Она произнесла все это высоким, почти истеричным голосом. В мертвой тишине я ответила:

— Я немедленно пойду к инспектору. Спасибо, Эффи.

Взяв «Золотую ветвь», завернутую в лист из «Автомобиля», и чашку с кофе, я вышла из столовой, в которой стояла неловкая тишина. У меня пылало лицо. Вчерашний карантин, в который я попала, продолжался, и мне вслед прошелестела насмешливая фраза Николаса, произнесенная шепотом. В каждом взгляде, сопровождавшем меня, ощущалось возмущение. А в одной паре глаз, наверное, таился еще и страх. Когда я вошла во временный кабинет инспектора, мои щеки все еще напоминали рдеющее знамя.

Инспектор бодро поприветствовал меня и оглядел проницательным взглядом мое лицо, что побудило меня резко высказаться:

— Я вполне могла бы обойтись и без того, чтобы меня исключали из числа подозреваемых, инспектор Маккензи!

Он остался невозмутим.

— Вот как? Им это не нравится?

— Естественно! У меня такое чувство, что мне объявили бойкот… и что самое смешное, почему-то я ощущаю себя виноватой. Скорее бы все это кончилось!

— Тут я с вами согласен. — Он протянул руку. — Это для меня?

Я отдала ему «Золотую ветвь». Почему-то у меня возникло ощущение, что таким образом я принимаю на себя какие-то обязательства и пути назад мне больше нет. Я села и сказала:

— Я заложила страницу.

Склонившись над чашкой с кофе, я стала зачем-то его помешивать, наблюдая, как коричневая жидкость плещется о голубые края чашки.

Инспектор издал невнятный звук и резко спросил:

— Где вы нашли книгу?

Я объяснила.

— А когда заметили отмеченное место?

— Ночью.

Об этом я тоже рассказала ему. Только не упомянула о смятом конверте. Он лежал у меня в кармане. Настолько далеко я не могла зайти. Пока не могла.

— Это вы подчеркнули отдельные фразы?

— Да.

— Вы знаете, чья эта книга?

Конверт жег мне карман.

— Нет.

Возникла пауза. Я подняла голову и встретилась взглядом с инспектором. Он заявил:

— Я думаю, что вам есть что еще рассказать. Вы говорили мне об этом до того, как нашли книгу. Так вот, мисс Брук… — Сегодня он вел себя очень официально. — Что еще мне следует знать, по вашему мнению?

— Прежде всего, — начала я, — о перерезанной веревке, из-за которой погибла Мэрион Брэдфорд.

— Да?

Я стала рассказывать ему о моей ночной вылазке в первый день пребывания в гостинице и о том, что на веранде находились и Джеймси Фарлейн, и Аластер Брейн.

— Мистер Корриган ходил на рыбалку вместе с ними, — медленно продолжала я. — Аластер решил, что он уже вернулся домой… но вчера его жена сообщила, что в ту ночь он пришел в три часа. А с Аластером я разговаривала в половине третьего.

Инспектор торопливо записывал за мной. Когда я замолчала, он поднял на меня глаза:

— Вы пытаетесь доказать мне, что любой из этих троих имел в ту ночь возможность надрезать веревку девушек перед их восхождением?

— Да, — пролепетала я несчастным голосом.

— Тогда какое отношение к этому имеет третий альпинист Дугала Макри?

— Может быть, он не виноват, — предположила я, — а просто перепугался! Когда он увидел, что они падают…

— Так-так, девочка, — холодно произнес инспектор и задумчиво посмотрел на меня. — Что-нибудь еще?

Тогда я рассказала ему о кукле Марши, с каждым словом все больше чувствуя себя презренной маленькой стукачкой, как назвал меня Николас. Наконец я выпрямилась и с отчаянием взглянула на инспектора:

— Наверное, вам это уже известно?

Он кивнул:

— Миссис Персимон мне все рассказала. Но об этом инциденте можете забыть. Он уже не тайна, да и никогда не был тайной. Тут все дело в личной вражде миссис Корриган и мисс Малинг.

— О? Значит, это сделала Альма Корриган?

— Да. Сегодня утром она мне призналась. Она хотела, чтобы мисс Малинг испугалась и убралась из гостиницы, потому что… э… у нее были для этого свои причины.

— Понятно. — Я вспомнила, каким было лицо Альмы Корриган, когда она увидела, как машина Марши едет через долину. — Что ж, это сработало.

У него слегка дернулись губы.

— Совершенно верно. — Он заглянул в свои записи. — Так или иначе, я вам очень благодарен за сообщение. Вы правильно поступили. Что-нибудь еще?

— Нет, — ответила я.

Но я плохо контролировала себя, и инспектор быстро поднял на меня глаза, в которых блеснуло любопытство.

— По-моему, вы мне лжете, — откровенно сказал он. — Есть что-то еще.

— Нет, — возразила я чересчур громко.

Несколько долгих секунд он мрачно смотрел на меня. Потом отложил в сторону карандаш и положил руки на стол ладонями вниз.

— Девочка… — Его голос зазвучал не официально, а по-доброму. — Мне кажется, вы солгали мне ночью, верно?

— Я? Солгала? Что…

— Когда вы сказали, что не догадываетесь, кто убийца.

Закусив губу, я уставилась в пол.

— Неужели вы действительно думаете, — продолжал инспектор, — что такая опытная женщина, как Мэрион Брэдфорд, не заметила бы, что веревка надрезана, когда она обматывала ее вокруг себя? Неужели вы действительно думаете, что эта веревка была надрезана в ту ночь на веранде?

— Я… такое вполне могло быть.

— Могло. Но вы считаете, что именно так и было.

— Н-нет.

Инспектор немного помолчал.

— Я расскажу вам, как, по нашим предположениям, было совершено убийство, — произнес он наконец. — Вы, конечно, поняли, что Роберта Саймс вообще не поднималась через Спутан-Дху?

Я уставилась на него с удивлением, и он добавил:

— Ведь на ее теле не было веревки.

Я медленно произнесла:

— И правда, не было. Ну конечно… Если бы она была средней в связке, убийца не смог бы перерезать веревку между ней и Мэрион. А знаете, сама бы я никогда не догадалась. Какая же я идиотка!

— И очень хорошо, что не догадались, иначе бы вы искали ее где угодно, только не на Спутан-Дху.

— Что же тогда произошло?

— Мы предполагаем, что он предложил совершить восхождение с Мэрион Брэдфорд, Роберта же просто наблюдала. Когда он довел мисс Брэдфорд до склона, который был вне видимости Роберты — там есть выступ…

— Я знаю. Я его заметила. Он мог перерезать веревку так, что этого не было видно.

Инспектор кивнул.

— Он толкнул ее и перерезал веревку. Роберта увидела бы только, что произошел «несчастный случай», увидела бы падение своей подруги. Потом она услышала бы, как он кричит, что возвращается. Он легко мог вернуться один, шагая выше над ущельем. Она бы ждала его у края ущелья, переживая ужасные муки. А затем он столкнул бы и ее.

Я молчала. Я была не в состоянии говорить, не в состоянии думать. Кажется, я закрыла глаза. И дрожала.

— Девочка, — очень ласково обратился он ко мне, — если человек — убийца, да еще такой убийца, безумный и… да, озлобленный и безумный, его не стоит защищать, понимаете?

Я возразила дрожащим голосом:

— Долг…

— Не имеет к этому никакого отношения. Он вне закона. Ваш долг касается остальных — здравомыслящих, нормальных людей, которые хотят, чтобы он был посажен, чтобы они были в безопасности.

— Но почему вы не арестуете его, если вы так уверены?

— Я уже объяснял. У меня нет доказательств. Я жду информацию из Лондона. Или же… от Роберты.

— Тогда почему вы оставляете меня с ней, если так уверены, что я покрываю убийцу? — закричала я.

— Потому что я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы понять, что в нужный момент вы окажетесь на правильном пути вне зависимости от вашего… долга.

— Вы хотите сказать, моих инстинктов, — с горечью заключила я. — Если бы вы присутствовали вчера вечером в гостиной, вы бы услышали, как я громко и красиво рассуждаю о своих принципах, но теперь… — Я встала. — Вам никто не говорил, что женщинам более важны люди, чем принципы? А я женщина, инспектор Маккензи.

Он поднялся, и наши глаза оказались на одном уровне.

— Хизер Макри тоже была женщиной.

Это меня взбесило.

— Не понимаю, зачем вы читаете мне проповедь о долге, инспектор Маккензи? Даже если я догадалась, кто убийца, это всего лишь предположение! Как я могу помочь вам поймать его? Я рассказала вам все…

— Нет. — Голос его звучал тихо, но мгновенно заставил меня замолчать. — Я по-прежнему вам не верю. — Инспектор мрачно оглядел меня. — А в таком случае, что бы вы там ни скрывали — возможно, нужное мне доказательство, — я должен предупредить вас…

— Доказательство? У меня нет никаких доказательств! Клянусь, нет! А если бы и были… О господи, мне нужно время подумать, — дрожащим голосом произнесла я и чуть ли не бегом бросилась вон из комнаты.

Наверное, в холле кто-то был, но я никого не заметила. Словно слепая, я прошла через холл и бессмысленно вышла на веранду навстречу свежему воздуху и простору долины.

Но, открыв дверь на улицу, я нос к носу столкнулась с Дугалом Макри. Он мрачно поздоровался:

— Доброе утро, мисс. Сегодня прекрасное утро, несмотря на надвигающийся из залива туман. Мы сразу пойдем?

— Пойдем куда? — озадаченно спросила я.

— Сегодня мы идем на рыбалку, мисс Брук. Вы забыли?

— На рыбалку? О… — Я рассмеялась, хотя это был довольно жалкий смех. — Простите, но странно думать о рыбалке после… после всего происшедшего.

— В общем-то, да. Но нельзя же просто сидеть и ждать, что будет дальше, мисс. Лучше выйти на свежий воздух, пойти порыбачить на Абхаинн-Камас-Фхионнаридх и выбросить все из головы. Очень помогает, я-то знаю.

— Да, наверное… Хорошо, мистер Макри, я пойду. Подождите минут пять.


Через четверть часа, стоя среди вереска в том месте, где Камасунари вытекает из озера Лох-на-Крейтеах, я поняла, что Дугал оказался прав.

Окутавший долину туман поднялся и ушел на склоны Блейвена и Сгурр-на-Стри. Там он и лежал длинной дымчатой завесой. Пелена спрятала близлежащий Ан’т-Срон, от его подножия простиралось к северу слабо мерцающее озеро, над которым тоже, переливаясь, навис туман. Гора Марско пропала из виду; Куллин затянуло такой же невидимой дымкой, но над головами у нас небо было чистым и голубым и сияло солнце.

Река, берущая начало в озере, рассыпалась серебряным веером. У того места, где мы стояли, она сужалась и становилась глубже. Бушуя и сверкая, она пенилась у валунов и била о них волнами, напоминавшими выпрыгивающих из воды лососей. У берега коричневая, как пиво, стоячая вода пузырилась пеной и покачивалась. Сильный и свежий запах сухого вереска и торфяной воды смешивался с едким ароматом восковницы.

Дугал оказался прекрасным инструктором. Он быстро научил меня, как собирать взятую мной напрокат удочку, как закреплять катушку, как привязывать наживку, потом он с бесконечным терпением долго показывал мне, как закидывать удочку. Мы говорили мало и только о рыбалке.

Вскоре я, к своему удивлению, обнаружила, что трудное искусство, которым я пыталась овладеть, обладает необыкновенным очарованием, перед которым меркнет прошлое, становится неважным будущее и существенным представляется лишь блестящая, переливающаяся бликами вода да наживка, которую я пытаюсь насадить на крючок. Струящийся поток и бесконечное журчание воды производили гипнотическое действие, и казалось, что отель с его обитателями и их проблемами находится далеко-далеко и не имеет никакого значения.

И несмотря на то, что моя проблема осталась вместе со мной, она — так решительно я отказывалась посмотреть ей в лицо — чуточку ослабила свою хватку.

Дугал приготовил свою удочку, но сначала не рыбачил. Он сидел на берегу, курил и наблюдал за мной, время от времени вставая, чтобы показать, как забрасывать удочку. Я, конечно же, ничего не поймала, у меня даже не клевало. Но этот отрешенный покой так сильно подействовал на меня, что, когда Дугал начал разворачивать бутерброды, я почти совсем обрела былое самообладание.

Сначала мы ели молча. Пузырящийся поток бежал у наших ног, нырок с криком летал над рекой. Серебристой дугой рыба выпрыгнула из воды.

— Как раз там, где я рыбачила, — пробормотала я. — Я, наверное, несколько раз забрасывала удочку прямо над ней и так ее и не поймала.

— Может, еще поймаете. Всякое бывает, — отозвался Дугал.

Такой ответ вряд ли можно было посчитать ободряющим, но я подумала, что в устах горца он звучит как похвала.

Дугал взглянул на небо.

— Вообще-то, слишком светло для рыбалки. Если бы подпустить чуточку тумана и убрать немножко света, было бы лучше.

— Жаль прогонять солнце.

— Когда рыбачишь, этого не замечаешь.

Мы молча закончили трапезу, потом Дугал достал свою древнюю трубку, а я полезла в карман за сигаретами. Когда мои пальцы коснулись останков помятой вчера пачки, я натолкнулась на что-то еще, металлическое и незнакомое мне.

Вспомнив, что это, я вскрикнула. Дугал вопрошающе посмотрел на меня сквозь облачко табачного дыма.

— Наверное, я должна отдать инспектору, — сказала я, вытаскивая из кармана руку с кварцевой брошкой. — Я забыла о ней. Это брошка Роберты и…

— Откуда она у вас?

Голос шотландца прозвучал грубо. Трубка упала в траву, и он схватил брошку с моей ладони. Он вертел ее и так и сяк в дрожащих руках.

— Откуда? Нашла ее вчера в горах, — неуверенно ответила я. — На осыпи близ Спутан-Дху. Я думала, мисс Саймс уронила ее там…

— Это вещица Хизер.

Голос у Дугала тоже был нетвердым.

— Хизер?

Растерявшись, я попыталась вспомнить, в каком месте я ее нашла. Да, верно, она лежала на осыпи под выступом, где обнаружили Роберту. Может быть, ее выронили или отшвырнули ногой от той маленькой кучки металлических предметов в углу?.. Я перевела взгляд на Блейвен, но увидела лишь клубы тумана, которые, словно поток дымящейся лавы, кружили вокруг склонов. Блейвен скрылся из виду, а позади в долине равномерно наступала на нас огромная стена дымки, постепенно стирая день.

— Я подарил ей эту брошку на день рождения, — произнес Дугал неестественно высоким и хриплым голосом. — В ту ночь она была на ней… — Еще с минуту поглядев на брошку, он вернул ее мне. — Пусть она лучше будет у вас, мисс. Отдайте ее инспектору и объясните, где вы ее нашли. Скорее всего, она ему не поможет, но…

Он смолк и наклонил голову, высматривая свою трубку. Когда он зажег ее снова, лицо у него опять стало спокойным, а руки перестали дрожать. Он обратил внимание на тихо надвигающийся туман.

— Рыбачить будет лучше, — отметил он и снова замолчал.

Солнце скрылось, а с ним исчезло и ощущение покоя, которое производили эти места. Из-за этой трогательной брошки кошмары, наводняющие прелестную долину, вернули меня к реальности. Мои собственные жалкие страхи и сомнения стали сгущаться во мне, как туман вокруг. Вот и противоположный берег скрылся из виду.

Казалось, что Дугал и я находимся в сердцевине клубящегося серого облака, на острове между грохочущей рекой и озером, чей неподвижный и печальный блеск мало-помалу превращался в серую пелену небытия.

Я вздрогнула.

— Как вы думаете, мистер Макри, может, нам лучше вернуться? Мне кажется, надо немедленно отдать брошку инспектору.

Он поднялся:

— Как скажете, мисс. Тогда я буду собирать удочки?

Я заколебалась.

Вероятно, все дело было лишь в этом жутком тумане, который затягивал долину, однако у меня внезапно возникло острое желание уйти отсюда. Хватит убегать от своих страхов, пора взглянуть в лицо своим трудностям и успокоиться, какие бы неприятности ни грозили мне.

— Да, нам лучше вернуться, — наконец сказала я. — У меня есть и другие… причины, чтобы повидаться с инспектором. Откладывать больше нельзя. И потом, я не люблю туман.

— Даже в тумане мы не собьемся с пути, если пойдем вдоль берега. Не волнуйтесь из-за тумана. Потерпите минутку, пока я соберу удочки, и мы отправимся домой.

Он двинулся вниз и, пройдя ярдов десять, исчез в тумане. Я потушила сигарету о холодный камень, с ожиданием глядя на серые клубы, в которых растворился Дугал. Надвигающееся облако стало еще ближе, оно было на вереске, на камне, на бормочущей воде.

Первым меня предупредил нырок. Он вылетел из тумана и с тревожным криком понесся вверх по течению. Сердце у меня подпрыгнуло и заколотилось в груди.

Потом пелену тумана прорезал крик. Ругательство. Раздался неясный звук, будто кто-то задыхался. Неприятный шум падения. Громко закричал Дугал:

— Девочка! Беги!

Я услышала чье-то запыхавшееся после бега дыхание, клокотание в сдавленном горле; снова глухой звук; и наступила тишина.

Глава 20

Губительная пустошь

Естественно, я закричала. Мой панический крик был подобен блеснувшему в тумане яркому ножу. Но серые клубы заглушили мой вопль; кружа вокруг, они цеплялись за меня и указывали пальцами, а я, спотыкаясь, бежала на голос Дугала.

Я вовсе не смелая. Мне было очень страшно, от холодного ужаса меня тошнило. Но мне кажется, что нормальный человек не способен убегать, если на его друга напали.

Я скакала вперед, спотыкаясь и оступаясь. Через пять ярдов я перестала что-либо видеть, так как оказалась в тумане, который окутал вересковую пустошь. Исчез даже берег реки, а при быстром беге можно было сломать лодыжку или, в лучшем случае, упасть в воду. Я выставила вперед руки, наивно стараясь идти на ощупь, словно пыталась раздвинуть бледные покровы тумана. Нырнув в него, я прошла еще четыре ярда, потом ступила в пустоту и упала в вереск, приземлившись на четвереньки.

И только тогда я заметила, что стоит абсолютная тишина. Звуки борьбы прекратились. Даже река, отрезанная от меня берегом, молчала в тумане. Трясясь от страха, я поползла к ней, цепляясь за мокрый вереск и пялясь в пустоту широко раскрытыми, ничего не видящими глазами. Я поворачивала голову в стороны, слепо покачивая ею, наподобие новорожденного зверька, обнюхивающего воздух.

Вокруг меня еще больше сгустился туман, сбивающий с толку, затмевающий сознание, и я уже не понимала, где находится река, где раздавались звуки борьбы и где сейчас убийца.

И тут я услышала его дыхание.

Потом раздался тихий звук шагов. Вода плеснула о берег; жесткая осока прошуршала и смолкла. Тишина.

Он находился впереди и справа. В этом я была уверена, но как близко?..

Теперь дыхание определенно раздавалось позади меня. Моя голова повернулась рывком, растягивая шейные мышцы, словно тугую веревку. От напряжения я все шире раскрывала глаза, во рту пересохло от страха. Я так крепко вцепилась в вереск, что мне показалось, что преследователю слышен треск моих костей.

Дыхание стихло.

Где-то река несла свои невидимые воды вдоль торфяных берегов. Позади? Впереди? Справа? Я поняла, что больше не могу доверять своим ощущениям, и меня охватил предательский страх.

И сразу туман наполнился различными звуками. Шорох вереска превратился в дыхание убийцы, стук моего перепуганного сердца — в его шаги, прилив крови к моим вискам смешался с шумом невидимой реки. Все кружилось, дрожало, искажаемое плывущим туманом, и становилось материальным воплощением ужаса…

Я почувствовала соль на языке: кровь. Прикушенная губа болезненно пульсировала, но боль обуздала страх. Я распласталась в вереске, закрыла глаза и прислушалась.

Он был рядом, насчет этого не стоило питать иллюзий. Он был совсем близко, двигался по направлению ко мне, правда немного в стороне, между мной и рекой. Теперь я отчетливо слышала, как шумит вода в нескольких ярдах справа. Я еще глубже зарылась в вереск, прижавшись к земле, как загнанный зверь, и радуясь, что сбивающий с толку туман на сей раз стал другом жертве, а не охотнику. Надо только лежать тихо; может быть, он пройдет мимо и я смогу выскочить из логовища и побежать и…

Теперь он был на одном уровне со мной, между мной и рекой. Он быстро, прерывисто и возбужденно дышал. Остановился.

И тут издали, ниже по реке, раздался другой звук. Шаги, тяжелые неуверенные шаги, топающие по вереску и шуршащие по камням. Раздался заплетающийся голос Дугала Макри:

— Девочка… девочка, ты здесь?

Из моего горла едва не вырвался всхлип облегчения, но я сдержала его, лихорадочно соображая, что предпринять. Если ответить… Убийца был где-то в шести ярдах от меня. Я слышала его прерывистое дыхание. Я ощутила, как напряглось его тело, когда он понял, что ему не удалось устранить Дугала. Если я отвечу Дугалу, что спасет мое горло от блестящего ножа мясника, находящегося в двадцати футах от меня? Ножа, который покончит со мной за доли секунды, а потом направит свое окровавленное лезвие к Дугалу, когда тот придет на мой зов…

Но я должна ответить… Не звать на помощь, а предупредить. Я должна крикнуть Дугалу, что убийца здесь, он здесь, рядом со мной. Я просто обязана крикнуть, а потом бежать, бежать в милый слепящий туман, прочь от ножа и от возбужденных рук мясника, несущегося вслед за мной.

А Дугал приближался. Он бросился к нам, мощный и тяжелый, как разъяренный бык. Я поднялась на колени, пытаясь криком предупредить его, как вдруг убийца повернулся и ринулся вверх вдоль реки. Я слышала, как он скакал по вереску, словно олень. Дугал тоже его услышал. Выкрикнув проклятие, он бросился вслед за убегающим. Я увидела его очертания в тумане. В его взметнувшемся кулаке блестело лезвие, а на его лице горела такая ненависть, что он стал совсем неузнаваемым. Он походил на мстительного великана из древних мифов.

Когда он прыгнул мимо, я выдохнула что-то вслед, но он не обратил на меня внимания. Проскользнув мимо, словно меня и не было, он помчался в туман. И хотя я закричала: «Дугал!», он так и исчез в дымке. Должно быть, он заметил или услышал свою добычу, потому что мой вопль был поглощен хриплым сверхъестественным криком, и языческое эхо потревожило мрачный вереск и заставило стаю сорочаев взлететь в туман с пронзительными воплями.

— Убийца! Дьявольское порождение! Черт! Кровавый ублюдок! Черт!

Над моей головой взмыла птица с визгом проклятой души, из-под ее крыльев, словно серая трава из-под косы, взметнулся туман.

Птица исчезла, туман устремился вслед за ней, звук бегущих ног снова поглотила тишина.

Повернувшись, я слепо бросилась в противоположном направлении.


Не знаю, как долго продолжалось это спотыкающееся испуганное бегство сквозь вересковую поросль. В конце концов я не выдержала и впала в панику — бессмысленную, бесчувственную, всхлипывающую панику. Убийцы я больше не боялась: остатки здравого смысла подсказали мне, что теперь не я являюсь его первостепенной заботой. Наброситься из тумана на ничего не подозревающего человека — это одно; наткнуться же на вооруженного горца, яростно сражающегося на своей родной земле, — совсем другое. Нет, прежде чем отважиться вернуться ко мне, убийца должен сначала спрятаться от Дугала в тумане… а потом ему еще придется меня поискать.

Но паника совершенно мешает рассуждать. Разум окончательно отказал мне, голова ужасно кружилась, и я ничего не соображала. Я мчалась, подпрыгивая и поскальзываясь, соленые слезы вперемешку с мокрыми каплями тумана катились по моему лицу и, попадая в рот, таяли на языке. Белый туман встал передо мной, как стена; словно слепая, я выставила руки вперед; кожа у меня на лице и на руках сморщилась, когда я прорывалась сквозь неосязаемый барьер. И во время бега я, как сумасшедшая, бормотала про себя: «Нет… нет… нет…»

Меня побудило остановиться то, что в том месте, где я оказалась, земля качалась под ногами. Весь ужас сразу выскочил из меня, будто его выбили кнутом.

Оцепенев, я уставилась на пучки мха, по которым неслась. Сделала на пробу еще один шаг. Земля вздрогнула, и я быстро вернулась обратно, чувствуя, как болото колышется под ногами, словно дно ялика.

Я стояла не двигаясь.

У ног раздался тихий страшный звук, будто земля всосала что-то, пуская пузыри.

Глава 21

Отчаяние

Дорого мне стоила моя паника. Я оказалась на болоте, о котором рассказывал Родерик, и трудно было понять, как далеко я в него забрела. Да и с какой стороны я прибежала, я тоже не смогла бы определить.

Страх снова махнул надо мной крылом летучей мыши, и я резко потрясла головой, чтобы отогнать его. Стоя на одном месте, я старалась игнорировать зловещую дрожь земли и сообразить, где шумит река.

Но все было бесполезно. Чем больше я напрягала слух, тем сильнее мешались звуки, кружа вокруг меня туманным водоворотом. Где-то тихо бормотала вода, но казалось, что ее говор, отражаемый берегами тумана, раздается отовсюду. Болото беспрестанно шептало и клокотало, живя своей невидимой жизнью. Мне слышалось тихое облизывание, сосание, хлюпанье миллионов пузырей, прерывистое дыхание…

У меня проваливались ноги. Почти физическим усилием я собрала остатки самообладания и осторожно наступила на вересковую кочку в двух ярдах от меня. Ощутив под ногами жесткие прочные стебли, я совершенно успокоилась, но тело мое неудержимо тряслось, а зубы стучали. Я одиноко стояла на своей крохотной вересковой кочке, тщетно глядя вокруг. Со всех сторон меня окружало лишь зеленое болото, колыхающееся и качающееся под вероломным туманом.

Но я сознавала, что обязана идти, обязана покинуть свою крохотную спасительную кочку и двигаться в каком-нибудь направлении, любом. Я заверяла себя, что болото на самом деле неопасное, но уговоры не помогали. Оттого, что ничего не было видно, меня неумолимо охватывал страх. Если бы я видела хотя бы на четыре ярда, хотя бы на пять шагов вперед, мне бы не было так страшно. Но мне придется слепо шагать по этому кошмарному дрожащему болоту, не видя, куда я ступаю, и, возможно, приближаясь к еще более опасному участку…

Стиснув ледяные пальцы в кулаки, я медленно двинулась в направлении, которое, как мне казалось, должно было вывести меня к реке.

Все мои усилия были сосредоточены на том, чтобы ступать как можно медленнее, поэтому, к счастью, я не могла думать ни о чем другом. Мне хотелось бежать, господи, как же мне хотелось бежать! Но я заставляла себя идти медленно, следя за каждым своим шагом. Случайно я наступила на зеленое пятно и тут же провалилась по колено в черную грязь.

Наконец я обошла все светлые пятна, аккуратно переступая с одной мшистой кочки на другую, после чего снова перестала понимать, куда иду, и поэтому, когда прямо передо мной выплыл из тумана призрачный скелет, я затряслась от страха, как марионетка. Призрак оказался всего лишь ветвью березы, лежащей в трясине, она была совсем гнилая, но в тумане казалась прочной, и из-под нее торчали длинные темные пучки камыша, безопасные на вид.

Я с облегчением вздохнула. Эти очертания, которым туман придал иллюзорность, были мне знакомы. Кажется, мы с Родериком проходили мимо упавшей березы во время нашей первой прогулки? Она лежала слева, между рекой и нами. Оставалось лишь вспомнить, с какой стороны от берега тянется тропа. Тогда я сразу попаду в безопасное место.

Осторожно наступив на березовую ветвь, я попыталась вспомнить, какой она была. Вполне вероятно, это совсем не та береза, но в плывущем тумане, от которого пропадала всякая способность мыслить здраво, даже этот сомнительный компас вызывал чувство уверенности, как столб пламени во мраке. Стоя на обманчиво прочном дереве, я с надеждой пыталась вспомнить, как лежала эта береза.

Она, несомненно, тянулась с севера на юг. И я, кажется, иду от реки. Значит, безопасное место должно находиться в тридцати ярдах за деревом. Если я до него доберусь, то рано или поздно найду овечью тропу, которая выведет меня в долину. Или же набреду на ручеек, который приведет меня к реке и отелю.

Что-то черное, словно пуля, вылетело из тумана позади меня и, кружась, унеслось в пустоту. Гусь. Я выругалась, и мне снова пришлось приходить в себя. Потом, стараясь держать равновесие, я осторожно пошла по березе, напряженно вглядываясь в туман.

Я была полностью поглощена своими действиями и совершенно забыла, что где-то в невидимом мире меня ищет убийца с ножом… И он появился, аккуратно ступая по колышущемуся болоту.

Лицом вниз я упала на ствол березы. Ветки были толстыми и длинными. Позади меня тряслась и задыхалась земля. Я лежала, не шевелясь, мне даже не было страшно, я просто застыла, окоченела и онемела. Сомневаюсь, что даже нож, пронзающий туманную пелену, заставил бы меня тогда пошевелиться.

— Джанетта…

Еле слышный шепот напоминал дыхание. Будто дышало само болото, выдыхая болотный газ миллионом крошечных пузырьков.

— Джанетта… — Шепот стал ближе. — Джанетта…

Имя мое шелестело в тумане. Шепоток уносил его, словно легко кружащиеся, падающие на дрожащую землю листья.

Он ступал медленно; я чувствовала, как колышется земля под его шагами. Наверное, он вытянул вперед руки, пытаясь найти меня на ощупь; его шепот зондировал тишину, стараясь заманить меня в ловушку.

Конечно же, я узнала его. Да, теперь я не сомневалась. Теперь я знала, что, к несчастью, мои догадки оказались верны; знала, почему инспектор жалел меня и почему Аластер два дня назад неожиданно посмотрел на меня с состраданием.

— Джанетта…

Снова прозвучало это имя… имя, которым называл меня лишь один человек… имя, которое было выкрикнуто из темноты около погребального костра Роналда Бигла… Его голос плыл сквозь туман, на этот раз чуть слабее, словно он отвернулся.

— Джанетта, где ты? Ради бога, где ты?

Родерик, разумеется, тоже догадался. Прижавшись сильнее к земле, я думала: а ведь именно поэтому он был так уверен, что я — единственная во всем Камасунари, кому никто не причинит вреда.

— Джанетта, ты здесь? Не бойся…

Теперь, зная наверняка, что это Николас, я уже не боялась. И не потому, что, подобно Родерику, верила, будто ради нашего прошлого Николас никогда ничего мне не сделает. Просто, когда этот кошмарный шепот возродил мои подозрения и сделал их правдой, все на свете перестало волновать меня. Абсолютно все.

— Джанетта… Джанетта… Джанетта…

Звуки пробивались сквозь туман фантастическим бессвязным контрапунктом. Прижавшись холодной щекой к мокрой траве, я тихо плакала, а колышущийся туман все шептал мое имя, своими призрачными серыми пальцами загоняя меня в топь.

И тут он исчез. Ищущий голос затих, отозвался эхом и снова затих. Болото перестало квакать. По траве молча проскользнула непотревоженная птица. Он исчез.

С трудом встав, я сама, как усталый призрак, не думая ни о чем, пренебрегая опасностью и не обращая ни на что внимания, пошла через болото вперед — подальше от насмешливого эха его голоса.

И почти в ту же минуту очутилась на прочной земле среди камней и высокого вереска. Инстинктивно я ускорила шаг. Земля от болота поднималась вверх. Вскоре меня вновь окружил покачивающийся волнами туман. Я изо всех сил рванула вверх по склону, и туман позади меня начал таять, отступать, исчезать.

И внезапно, подобно пловцу, выныривающему из пенистой волны навстречу воздуху, я вырвалась из последнего клуба тумана навстречу яркому солнцу.

Глава 22

Облачная страна сумасшедших

Облегчение было таким огромным, а перемена — столь невероятной, что я могла только стоять и, мигая, смотреть на яркий свет полуденного солнца. Моим ослепшим от тумана и уставшим от плача глазам понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к потоку света. Потом я поняла, где нахожусь. Я поднялась чуть выше нижнего склона Блейвена и находилась в точке, где разрезавшая осыпь гряда скал переходила в огромный контрфорс.

У подножия контрфорса плескался туман, скрывавший землю под своим бледным течением. Долина, озеро, длинный атлантический залив — все спряталось, утонуло в тумане, который простирался спокойным белым озером от Блейвена до Сгурр-на-Стри, от Гарсвена до Марско. А из тумана со всех сторон, словно сказочные острова над облачным морем, плыли синие, фиолетовые и золотисто-зеленые при солнечном свете горы. Внизу, в сером кошмаре, еще таился слепой ужас, но здесь, наверху, царствовал обновленный золотой мир. Будто я находилась при самом рождении времени, когда из клубов хаоса возникли первые горы…

Но я была не одна.

Едва мои глаза привыкли к яркому простору нового мира над облаками, как я почувствовала, что в пятидесяти ярдах от меня кто-то стоит. Он не видел меня, он стоял у подножия контрфорса, глядя в другую сторону, на горизонт юго-запада.

Это был Родерик Грант. Его темно-золотистые волосы сверкали на солнце.

Я окликнула его: «Родерик!» — и была поражена тем, как хрипло прозвучал мой голос.

Он не пошевелился. У меня тряслись колени, и я неуверенной поступью пошла к нему по неровной земле.

Я снова позвала его:

— Родерик!

На этот раз он услышал меня. Он обернулся. Он сказал:

— Да? — а потом: — Джанет!

В его голосе прозвучало изумление, но меня это совершенно не удивило. Представляю себе, как я тогда выглядела: бледная, точно смерть, дрожащая, мокрая и грязная, глаза все еще туманятся отчаянием и страхом.

Если бы он не сделал навстречу мне два больших шага и не схватил меня за руки, я бы упала. Он стащил меня вниз, на ровное место, и прислонил спиной к теплому камню. Я закрыла глаза, и тут же у меня перед глазами поплыли красные, фиолетовые и золотые круги. Живительное солнечное тепло омывало меня большими волнами, и в этих волнах я стала успокаиваться и дышать спокойнее. Наконец я открыла глаза и взглянула на Родерика.

Он стоял, глядя на меня, и в его голубых глазах я снова увидела это столь пугающее меня сострадание. Зная теперь, что оно означает, я была не в состоянии смотреть ему в глаза. Я отвернулась и стала снимать мокрые ботинки и расстегивать плащ, который упал с моих плеч и улегся мокрой кучей на камне. Блузка у меня была слегка влажной, и сильная жара стала согревать мне плечи.

Тогда Родерик заговорил:

— Вы не… знали?

Я кивнула.

Он медленно произнес с непонятной интонацией:

— Я говорил вам, что никто не причинит вам зла. Мне не стоило этого говорить. Это было…

— Едва ли это имеет значение, — устало перебила его я. — Хотя не понимаю, почему вы решили, что после того, как мы разошлись, Николас постесняется сделать со мной что-нибудь плохое.

Левой рукой я касалась горячего камня. На безымянном пальце был ясно виден белый след от обручального кольца. Я продолжила безжизненным голосом:

— Зря я пыталась защитить его, хотя и подозревала. Теперь я это понимаю. Нельзя отказываться от своих принципов. Особенно когда люди… преступники.

Мой голос сник, и я замолчала. Родерик отвернулся, устремив глаза на далекие пики Куллина, плывущие над облачным озером.

— Зачем вы это делали?

Я глупо заморгала.

— Что делала?

— Защищали… его.

Голос Родерика слегка изменился; кажется, в нем появилось облегчение. Поколебавшись, я честно ответила:

— Потому что я его жена.

Он быстро повернул голову.

— Разведенная.

— Да. Но… но иногда это не имеет значения. Я хочу сказать, что существует долг…

Он произнес хриплым голосом:

— Долг? К чему говорить о долге, когда вы имеете в виду любовь?

Я ничего не ответила.

— Вы ведь любите его?

— Наверное, да.

Какое-то время он молчал. Потом внезапно спросил:

— Что произошло внизу? Как вы узнали?

— Он искал меня в тумане. Он звал меня. Я узнала его голос.

— Он звал вас! Но ведь…

— Когда опустился туман, я рыбачила с Дугалом Макри. Дугал пошел за удочкой, и я услышала звуки борьбы. Должно быть, Дугал был сбит с ног, потом он… Николас… стал искать меня. Но Дугал пришел в себя и побежал за ним. Они оба носились среди тумана, а я убежала и заблудилась. И тогда… и тогда…

— Да?

— Я услышала, как он идет по болоту и зовет меня. Вернее, не зовет, а только шепчет. Наверное, он убежал от Дугала и отправился на поиски меня. А кричать громко он не мог, потому что Дугал его бы услышал.

— Должно быть, он понял, что вы догадались, кто… кто… он.

Я вздрогнула.

— Да.

Родерик всмотрелся в густую пелену, покрывшую долину.

— Значит, Друри внизу. В тумане?

— Да.

— Как далеко?

— Не знаю. По-моему, прошло всего несколько минут…

Он так резко повернулся ко мне, что я удивилась.

— Пойдемте, — почти грубо сказал он. — Надо выбираться отсюда. Надевайте ботинки.

Схватив меня за руку, он поставил меня на ноги.

— Вниз? — засомневалась я. — Может, подождем, пока немножко прояснится? Он…

— Вниз? Конечно нет. Мы пойдем вверх.

— Господи, вы о чем?

Родерик радостно рассмеялся:

— «Если б вновь тех высей мог достичь я…»

Он поднял мой плащ и встряхнул его. Что-то со звоном ударилось о камень и, сверкая, откатилось в сторону.

— Не задавайте вопросов, Джанет. Делайте, что я вам говорю. Что это?

— Ой! — закричала я, наклонившись. — Это брошка Хизер!

— Брошка Хизер? — произнес Родерик с сомнением, причем с таким сомнением, что я удивленно посмотрела на него.

— Да. Я нашла ее вчера под этим ужасным выступом. Я думала, что это брошка Роберты, но Дугал сказал…

И снова голос мой дрогнул и затих. Я стояла с брошкой в руке и глядела прямо в глаза Родерику.

— В первый вечер моего пребывания здесь, — медленно выговорила я, — вы рассказали мне об убийстве Хизер. Вы упомянули о кучке ее драгоценностей, найденных на выступе. Браслет, сказали вы тогда, и брошка, и… другие вещи. Но брошки не было на выступе, когда девушку нашли. А так как брошку подарили ей только в тот день, в день ее рождения, вы не могли знать о существовании этой вещицы, если только сами не видели ее на Хизер. Если только вы сами не положили ее в кучку драгоценностей на выступе рядом с костром.

Где-то в небесной вышине пел жаворонок. Вокруг плыли над туманом безмятежные горы. Родерик Грант улыбнулся, голубые глаза его засверкали.

— Да, — ласково произнес он. — Конечно. Но как жаль, что вы вспомнили об этом, правда?

Глава 23

Блейвен

Мы стояли лицом друг к другу, убийца и я, выброшенные вместе на нашу гору Арарат посреди облачного потока; мы были одни над молчаливым миром в горах, где он уже послал трех людей на встречу со смертью.

Родерик все еще улыбался, но на лице его снова появилось сомнение, смысл которого я теперь поняла. Я нравилась ему, а он собирался убить меня. Он сожалел, но ему надо было убить меня.

На мгновение меня охватила восхитительная волна восторга, потому что теперь я знала все. Весь молчаливый, затянутый облаками мир заливали солнечный свет и песня жаворонка… а я знала, что преступно, глупо, жестоко ошибалась в Николасе. Минуты две я стояла, уставившись в безумные голубые глаза Родерика Гранта, думая не о том, что нахожусь наедине с маньяком-убийцей, а о том, что это не Николас, это не Николас…

Родерик печально произнес:

— Я очень сожалею, Джанет. Правда, сожалею. Слыша ваш разговор с Дугалом у реки, я понимал, что рано или поздно вы вспомните об этом. Я действительно не хотел, но теперь мне, разумеется, придется вас убить.

Я ответила на удивление спокойным голосом:

— Вам это не поможет, Родерик. Инспектору все известно.

Он нахмурился:

— Я вам не верю.

— Он мне сам сказал. Он сообщил, что ждет только информации из Лондона для подтверждения своих подозрений. И еще существует Роберта.

У него потемнело лицо.

— Да. Роберта.

Он прикрыл свои яркие глаза, вспомнив о неудаче, которую он потерпел с Робертой. Я же гадала, убил ли он Дугала, или Дугал с Николасом до сих пор бродят в тумане внизу… Чудесный безопасный туман, и совсем рядом.

— Не пытайтесь убежать, — повелительно сказал Родерик. — Я все равно притащу вас обратно. И не кричите, Джанет, иначе я буду вынужден вас задушить, а я… — он ласково улыбнулся, — стараюсь по возможности перерезать горло. Это лучший способ.

Я прислонилась спиной к скале. Она была теплая и прочная, из трещин под моими пальцами торчали крошечные пучки камнеломки. Реальные. Нормальные. С усилием разжав окаменевшие губы, я улыбнулась Родерику. Я должна любой ценой заставить продолжать его говорить. Удерживать его в этом безумном ласковом настроении. Надо разговаривать спокойным и ровным голосом. Если я вновь впаду в панику, мой страх может стать той искрой, от которой вспыхнет безумное подсознание убийцы.

Поэтому я улыбнулась:

— Зачем вы это сделали, Родерик? Зачем вы убили Хизер Макри?

Он изумленно посмотрел на меня:

— Они этого хотели.

— Они?

— Горы. — Он сделал на удивление красивый жест. — Все эти годы, века они ждали, дремали над облаками, следя за зеленой жизнью долин. Когда-то давным-давно отдавали им дань, зажигали для них костры, приносили каждый год человеческие жертвы, но сейчас… — он говорил отсутствующим голосом, словно раздумывая, — сейчас им приходится все брать самим. Им раз в год необходима человеческая жизнь… кровь, огонь и жертвоприношения в майский праздник, которые люди приносили им в те времена, когда мир был юным и безыскусным и люди почитали богов, обитавших в горах.

Он перевел взгляд на меня.

Страшно и неприятно было смотреть на знакомое лицо, слышать знакомый голос и видеть абсолютно незнакомого человека. Его глаза казались чужими.

— Она помогла принести мне дрова и торф. Мы вместе сложили девять веток, грибы и дубовые поленья для костра. Она зажгла огонь, и тогда я перерезал ей горло и…

Необходимо было остановить его. Я быстро спросила:

— Но зачем вы убили Мэрион Брэдфорд?

Его лицо потемнело от гнева.

— Эти две женщины! Вы слышали, что говорила та маленькая, Роберта, тем вечером. Вы слышали, как она святотатствовала, вы слышали, как она болтала, что покорит — покорит! — их. — Он снова описал рукой круг, указывая на дремлющие пики. — А другая… мисс Брэдфорд… она такая же. — Внезапно он рассмеялся и стал совершенно нормальным и очаровательным. — Это было легко. Старшая, ужасно глупая женщина, по-моему, была чуточку влюблена в меня. Она была довольна и польщена, когда я встретил их в горах и предложил показать путь через Спутан-Дху.

— Вы, по-видимому, считали, что они обе погибли?

— Они должны были быть мертвы, — объяснил он. — Правда, не повезло?

— Очень, — сухо отозвалась я.

И глянула на туман. Никого. Ничего.

Родерик, нахмурившись, смотрел на побег вереска, который пинал ногой.

— Тот выступ, где вы нашли Роберту, — продолжал он. — Черт побери, я был там трижды, но не заходил за угол, так как выступ был пустым. Естественно, я хотел первым найти ее.

— Естественно.

Жаворонок замолчал. Сине-золотой день, и тишина, которую нарушали лишь два приятных вежливых голоса, ведущие абсурдный разговор об убийстве.

— Но вы нашли ее. — Он как-то капризно приподнял бровь. — И чуть не предоставили мне такую удачную возможность.

Забыв о том, что надо вести себя тихо и спокойно, я закричала:

— Когда вы послали меня за флягой! Именно тогда вы собирались ее убить!

Он кивнул.

— Именно тогда я собирался ее убить. Надо было лишь чуточку сдавить горло, и… — На сей раз его жест был отвратителен. — Но вы вернулись, Джанет.

Я облизала губы.

— Когда она открыла глаза, — хриплым голосом произнесла я, — то увидела вас. Вы стояли за мной.

— Разумеется, — засмеялся он. — Вы-то подумали, что она увидела Друри, верно? А потом решили, что именно Друри убил Роналда Бигла.

— Это-то зачем вы сделали?

Он поколебался, а потом в его голубых глазах появилось наивное удивление.

— А знаете, я сам не очень понимаю, Джанет. Я, разумеется, давно его ненавидел, потому что знал, что в его понимании они всего лишь пики, которые надо завоевывать, названия, которые можно причислить к своим рекордам. А в тот вечер он пришел к нам в горы, так бойко болтая об Эвересте… Эверест был взят, его девственные снега, куда, как я надеялся, никогда не ступит святотатственная нога человека, были осквернены и растоптаны… Вы ведь сами это сказали, Джанет. Помните? Вы как-то сказали об этом, и именно поэтому я думал, что никогда не смогу причинить вам зло… Но Бигл… Я шел следом за ним. Поймал его и убил. — Он посмотрел на меня искренним взглядом и добавил: — Наверное, я был немножко не в себе.

Я молчала, продолжая следить за пенящимся туманом.

— Ну, — сказал Родерик, засунув руку в карман своего плаща, — где же мой нож?

Он ощупывал плащ, словно искал трубку. Его темно-золотистые волосы сияли на солнце.

— Кажется, его нет… Ах да, вспомнил. Я же его точил. Куда же он делся?.. — Он улыбнулся и стал с беспокойством оглядывать вереск. — Джанет, дорогая, вы его не видите?

От нервного напряжения у меня перехватило горло. Я вцепилась в каменную стену за моей спиной. С усилием взяв себя в руки, я указала на землю позади него:

— Вон он, Родерик! Вон он!

Он повернулся и уставился туда.

Пробежать мимо него вниз, в туман, нечего было и надеяться. Нужно было лезть вверх.

И я стала карабкаться вверх, как кошка, как ящерица, находя несуществующие выемки, цепляясь за неровный камень ногами в чулках и пальцами, которые чудом обрели силу и ловкость.

Раздался вопль: «Джанет!» — и этот звук подействовал на меня, как удар кнута на понесшую лошадь. Я одним махом преодолела пространство в десять футов и оказалась на ровном гребне контрфорса, похожем на распростершего крылья орла.

Огромное каменное крыло взмывало передо мной к высоким скалам. Его вершина была примерно в восемь футов шириной, крыло под головокружительным углом поднималось вверх огромными ступенями и зазубринами, наподобие гигантской разрушенной лестницы. Как оказалось, я приземлилась на нижней ступеньке и с неистовством ринулась к следующей ступени, а позади раздался топот ног: Родерик гнался за мной.

Каким образом я ухитрилась взобраться по отвесной скале в двадцать футов вышиной, я не знаю. Безумный страх гнал меня вперед, я цеплялась руками и ногами за расщелины в камне и бездумно лезла вверх, не боясь упасть, словно муха, ползущая по стене.

Рывком я подтянулась на более широкий выступ — вторую ступень. И снова безжалостный перпендикуляр преградил мне путь, на сей раз его прорезала вертикальная трещина, тянувшаяся сверху донизу, словно рана. Я бросилась к ней и резко остановилась, так как увидела, что нахожусь на глыбе — осколке контрфорса, а между мной и перпендикуляром зияет глубокий провал.

Провал был примерно в четыре фута шириной, не больше. А на противоположной стороне торчал из вертикальной скалы крохотный треугольный выступ, над которым темнела глубокая трещина.

Есть за что ухватиться руками, есть куда поставить ноги, только бы мне перебраться через этот страшный провал… Но я понимала, что уже не в состоянии двигаться. Мне было больно дышать, я сильно ударилась ногой, руки кровоточили.

И я замешкалась на краю обрыва. Позади, совсем близко, послышался звук катящихся камешков. Я обернулась — ужасно находиться в положении загнанного зверя — и с отчаянием стала выискивать другой путь. Но и справа, и слева были лишь обрывы в тридцать футов глубиной. Впереди пропасть. Над краем площадки, на которой я стояла, показалась рука. Вслед за ней появилась темно-золотистая голова. Безумные голубые глаза, лишенные всякого человеческого выражения, уставились на меня.

Я повернулась и, не раздумывая, прыгнула через провал. И приземлилась на маленький выступ. Я стукнулась коленкой, но даже не заметила этого, потому что отчаянно искала в трещине опору, за которую можно было бы уцепиться. Потом мое колено оказалось в трещине. Я рывком подтянулась и очутилась в расщелине в форме узкой трубы, что позволило мне опереться спиной об одну ее стену. Взгляд мой продолжал искать, за что можно ухватиться на другой стене. Как мальчик-трубочист, чей хозяин разжег внизу огонь, я полезла вверх по трубе.

Тут моя рука проскользнула в глубокую щель. Собравшись с духом, я последним судорожным рывком подтянулась и выскочила из трубы на уступ, над которым свисала полка.

На этот раз я поняла, что загнана в угол. Даже если бы я была в состоянии забраться на полку, торчащую надо мной, силы мои иссякли, природа подвела меня. Я окончательно выдохлась. А место, где я находилась, представляло собой всего лишь уступ площадью четыре фута на десять, на котором валялись камешки и мерцал своими крошечными колокольчиками вереск.

Встав на четвереньки посреди благоухающих цветов, я глянула вниз.

Родерик стоял в двадцати футах ниже меня у края провала, подняв ко мне подергивающееся лицо. Он прерывисто и страшно дышал. На покрасневших скулах и на костяшках пальцев, сжимавших нож, блестел пот…

И тут я закричала. Звук ударился о скалы и превратился в миллион осколков колеблющегося эха, разорвавшего полуденную тишину в клочья. Надо мной, испуганно каркая, взлетел с высоты ворон.

Что-то блеснуло у моей щеки, как удар кнута. Порыв ветра обжег лицо. Нож Родерика ударился о скалу возле меня, и звук этого удара прозвенел сотней голосов, смешавшись с эхом моего крика.

Пустынные горы отразили мой ужас, и он снова полностью завладел мной. Вместе с криком в пустой голубой воздух взмыл ворон. Далеко на западе в огромной пустоте равнодушно дремал Куллин. Я припала к земле на ужасающей высоте над облачным морем — жалкая мошка, цепляющаяся за трещину в стене.

Родерик выругался хриплым голосом и, подняв опустевшие руки, скрючил пальцы, как когти.

— Я иду, — доложил он, задыхаясь от ярости, и приготовился прыгать через провал.

Схватившись за вереск, я нащупала большой острый камень, подняла его и прицелилась в Родерика.

— Не подходи! — прохрипела я. — Оставайся на месте, или я размозжу тебе голову!

Он взглянул на меня и отскочил на полшага. Потом он рассмеялся, и ситуация тут же изменилась, стала не такой безумной, потому что смех его был искренним и веселым. С лица, поднятого ко мне, полностью исчезла ярость, оно выражало знакомые мне веселье и очарование и… да, симпатию.

Родерик уныло произнес:

— Джанет, у меня сломался нож. Разрешите мне подняться.

Я собрала остатки самообладания.

— Нет! Стой, где стоишь, или я швырну в тебя камень!

Он тряхнул головой, убирая волосы с глаз.

— Джанет, дорогая, вы ведь не сделаете этого.

С этими словами он, как олень, перепрыгнул через провал и оказался на том маленьком треугольном выступе подо мной, держась одной рукой за трещину. Я увидела, как напряглись его мускулы, когда он приготовился к рывку, чтобы взобраться ко мне вверх по трубе.

Откинув назад голову, он не сводил с меня своих голубых глаз.

— Вы ведь не сможете так поступить? — спросил он.

И, помоги мне бог, я действительно не могла. Мои пальцы сомкнулись на зазубренном камне. Я подняла его, готовясь нанести удар… но что-то удерживало меня. Я представила, как камень вонзается в его плоть и как его череп, глаза и волосы превращаются в месиво… Нет, я не могла этого сделать. Меня затошнило, и камень выскользнул из руки и упал среди цветов.

— Не могу, — сдалась я и выставила вперед руки, словно отталкивая от себя этот ужасный образ. — Не могу…

Родерик снова засмеялся, и костяшки на его левой руке побелели: он готовился подняться. Внезапно что-то стукнулось о скалу в шести дюймах над его головой. Звук оружейного выстрела ударился о горы, которые отозвались эхом, напоминавшим рев поезда, вырвавшегося из туннеля.

— Не волнуйся, Джанетта, зато я могу, — мрачно сообщил Николас и выстрелил снова.

Глава 24

Возмездие

И только тут я увидела, что неподалеку на севере из тумана, который стал наконец расступаться и таять, выскочили люди и начали бегом подниматься наверх: инспектор, Геки, Нейл и Джеймси Фарлейн — все лезли вверх.

Возглавлявший их Николас уже добрался до подножия контрфорса. Прокатился эхом второй выстрел, и со скалы возле руки Родерика посыпались осколки. Пуля с визгом отлетела в сторону, Родерик вздрогнул и замер, прижавшись к скале.

Остальные, пробежав по опасному обрыву осыпи, почти поравнялись с Николасом. Инспектор что-то крикнул.

Родерик полуобернулся на своем маленьком уступе, собрался с силами и прыгнул обратно через провал. Гвозди его ботинок проскрипели по каменной площадке и зацепились. В ту же секунду я услышала скрежет и шорох ботинок его преследователей, которые, рассыпавшись, начали подъем по северному склону контрфорса.

Родерик на мгновение остановился, стараясь сохранить равновесие. Солнце мелькало на его золотых волосах, когда он быстро водил взглядом туда-сюда. Потом он прыгнул на осыпь с южной стороны контрфорса, повернулся и исчез из виду.

Кто-то закричал. Геки находился на нижней ступени контрфорса и все видел. Он с криком указал на Родерика, а потом с еще большим упорством полез наверх. Но у Родерика было преимущество: он скакал по горам, как серна. В одно мгновение он поднялся по осыпи и свернул вниз. Быстрыми прыжками он понесся в туман, и я услышала, как выругался инспектор, бросившийся вслед за ним.

Но Николас двигался быстрее. Он, должно быть, услышал, как Родерик прыгнул вниз на осыпь, потому что почти в ту же секунду, как Родерик стремительно побежал к туману, Николас повернулся и стал спускаться по северному склону.

С моей кошмарной высоты мне было видно их обоих. Несмотря на то что в этот день со мной произошло столько невероятного, эта погоня казалась кульминацией, фантастической, совершенно невообразимой. Гигантский гребень тянулся вниз и терялся в море тумана, по одну сторону от гребня бежал охотник, по другую — преследуемый: закон и преступник; они бежали, скакали, катились вниз по осыпи, на которой можно было сломать себе шею, — последняя сумасшедшая дуэль, состязание в скорости.

Один раз Родерик поскользнулся и упал на колено, опершись руками. Николас успел сделать четыре длинных шага, но тот снова встал и помчался вниз к туману, целый и невредимый. Ему оставалось немного… тридцать ярдов, двадцать… контрфорс между ними все понижался, превращаясь в гребень, в низкую стенку… тут Родерик заметил Николаса и свернул в сторону.

Николас сделал еще шаг и притормозил в том месте, где живая осыпь переходила в сплошную глину. Что-то блеснуло у него в руке.

Откуда-то — мне не было видно — раздался крик инспектора:

— Не стреляйте из этого оружия!

Сверкнув, пистолет упал в вереск, а Николас, схватившись рукой за низкую преграду, перепрыгнул через нее. Родерик быстро оглянулся и тремя прыжками достиг каймы тумана. Туман расступился, закружился вокруг него, и Родерика поглотила пустота.

Двадцатью секундами позже туман в этом же месте расступился, пропуская Николаса, и тот исчез.

А вокруг меня скалы и чистый голубой воздух закружились, завертелись, растворяясь, как туман. Меня обволакивал сладкий, как эфир, аромат вереска, миллионом мерцающих пятен закрутились солнечные лучи, и меня, беспомощную, стало затягивать в их водоворот. Вихрь, водоворот… и я посередине. Легкая, как пробка, невесомая, как пух, иллюзорная, как пыль, несомая ветром…

Наконец из головокружительного хаоса раздался голос инспектора Маккензи, спокойный, прозаичный и совсем рядом.

Он произнес:

— Просыпайтесь, девочка, нам пора снимать вас отсюда.

Оказалось, что я лежу, зажав руками уши. Когда я убрала от них руки, кипящий воздух стал медленно успокаиваться. Мир встал на место, и я посмотрела вниз.

На камне, где прежде находился Родерик, стояли инспектор Маккензи и Джеймси Фарлейн.

— Как вы ухитрились туда забраться?

— Не помню, — честно призналась я. Сидя на своем вересковом ложе и глядя на мужчин, я внезапно почувствовала всю абсурдность ситуации. — Я… я не могу спуститься, инспектор.

Он оживился:

— Так, девочка, придется вас стаскивать. Сидите и не двигайтесь.

И они вдвоем стали разматывать веревки, потом Джеймси подошел к моей скале. Затем он совершенно запросто перескочил через провал и остановился, разглядывая трубу.

Инспектор смотрел назад через плечо.

— Николас… — прохрипела я, но он прервал меня:

— Hoots awa’ wi’ ye. — Это было единственное расхожее шотландское выражение, которое я услышала из его уст. — Пусть вас это не беспокоит. Геки и Нейл отправились за ним, и вы бы это сами заметили, если бы не были заняты падением в обморок. Так что вашему мужу ровным счетом ничего не грозит, дорогая моя.

Не успел он договорить, как я увидела, что Николас медленно выходит из тумана. Он ступал с трудом, как сильно уставший человек, но ранен не был. Заметив нас, он ускорил шаг, потом поднял руку и сделал какой-то жест, смысла которого я не поняла, но который явно пришелся по душе инспектору, потому что он хрюкнул и слегка кивнул, а потом стал следить за действиями Джеймси.

Должна признаться, что я мало чем смогла помочь бедному Джеймси, когда в конце концов он добрался до меня с веревкой и попытался мне объяснить, как спускаться. На самом деле я даже не помню, каким образом я все-таки спустилась. Помню только, что он обвязывал веревку вокруг меня, вокруг себя и вокруг скалы; еще помню, как он спокойным голосом давал мне советы, когда я начала спускаться, но слушалась я его или нет, не знаю. Подозреваю, что нет, потому что ему все время приходилось опускать меня самому, а я беспомощно болталась на веревке. Поскольку я явно была не в состоянии перепрыгнуть через провал, Джеймси опустил меня на тридцать футов ниже, на дно расщелины. Помню, как я замерзла, когда после раскаленной трубы попала в узкое ущелье.

Как только мои ноги коснулись земли, кто-то обнял меня и крепко прижал к себе.

Я пролепетала: «Ах, Николас…» — и снова все вокруг закружило меня и унесло в забвение.

Глава 25

Восхитительные горы

Когда Николас нырнул в туманное озеро за Родериком, он был от него на расстоянии чуть больше двадцати ярдов и, несмотря на то что в густой пелене ему ничего не было видно, отчетливо слышал его шаги. Вполне вероятно, что Родерик все еще думал, будто Николас вооружен, а сам он, потеряв нож, стал безоружным; возможно, он также слышал, как Нейл и Геки топают вслед за Николасом, а возможно, он в конце концов запаниковал и, начав бег, уже не мог остановиться. В любом случае он не попытался напасть на своего преследователя, а продолжал мчаться вперед сквозь туман, пока не добрался до ровной торфяной долины.

Тут бежать стало легче, и вскоре Николас понял, что догоняет дичь. Родерик, как вспоминали потом, был сильно измотан и стал замедлять бег, к тому же его подвела паника. Николас все приближался. Пятнадцать ярдов, десять, семь… расстояние между ними уменьшалось, и Родерика снова охватил ужас. Обернувшись, он прыгнул из тумана на своего преследователя.

Произошла короткая бурная потасовка, не сдерживаемая какими-либо правилами. Она была не на равных, поскольку Николас имел, так сказать, поручение поймать убийцу, а убийца жаждал просто-напросто убить своего преследователя. Трудно сказать, чем бы это кончилось, но, по счастью, Нейл и Геки услышали, как они дерутся, помчались туда и схватили Родерика, который сражался в полном смысле слова как безумец. Так что когда из тумана неожиданно материализовался Дугал Макри, пышущий огнем и местью, все было уже кончено. Родерик перестал сопротивляться, и трое человек отвели его в гостиницу, где его решили держать, пока за ним не придет машина. Переводя дух и поглаживая царапину на щеке, Николас дождался, когда за этими четырьмя сомкнется туман, и пошел обратно вверх, к солнцу.


Обо всем этом я узнала, сидя рядом с Николасом на вереске у подножия контрфорса, прислонившись спиной к теплому камню. Для придания сил мне были выданы сигарета и виски, к тому же мне было дозволено немножко передохнуть на солнышке, перед тем как двинуться в трудный путь к гостинице.

Инспектору, как выяснилось, нужно было немедленно отвезти пленника в Инвернесс. Перед тем как уйти, он задержался.

— Вы уверены, что с вами все в порядке, девочка?

— Совершенно уверена, спасибо, — улыбнулась я ему сквозь сигаретный дым.

Он перевел взгляд на Николаса, потом снова посмотрел на меня.

— Кажется, я ошибался, — сухо заметил он.

— Что вы хотите сказать?

— Ошибался, когда думал, что вы скрываете важную информацию.

Я вспыхнула:

— А что, вы думали, я скрываю?

— Я полагал, что вы узнали человека, которого видели у костра.

— О-о. Нет, не узнала. Правда не узнала.

— Я вам верю.

Но смотрел он на меня с сомнением, и я покраснела еще больше.

— Даже если это и так, я все равно готов поклясться, что вы мне в чем-то врали.

— Врала, — призналась я, — но не в этом. Я кое-что слышала, но не видела.

Он снова кинул взгляд на Николаса и улыбнулся:

— Ага. Значит, вот как. Ладно, я уезжаю и очень рад, что оставляю вас в надежных руках. Позаботьтесь о ней, сэр. Ей пришлось туго.

— Обязательно, — пообещал Николас.

— Да, и еще… — сурово обратился к нему инспектор Маккензи. — У вас, конечно, есть лицензия на ношение оружия?

— Оружия? — невинно переспросил Николас. — Какого оружия?

Инспектор кивнул.

— Так я и предполагал, — сухо заметил он. — Значит, позаботьтесь получить ее.

Кивнув еще раз, он повернулся к нам спиной, и его поглотил туман.

И мы остались одни в горах, на островке среди туманного озера, а со всех сторон плыли золотистые, безмятежно дремлющие горы.

Сладкий аромат вереска и едкий запах зверобоя обволакивали нас. Жаворонок снова взмыл в небо, и снова зажурчала его песня.

Вздохнув, я прислонилась к теплому камню.

— Все кончилось, — произнесла я. — Не могу поверить, но все кончилось.

— О господи, как же я за тебя волновался! — сказал Николас. — Я знал, что Грант ушел, но инспектор приказал Нейлу следить за ним, и когда в одно мгновение упал туман и Нейл вернулся и сказал, что потерял его… — Он коротко взглянул на меня. — Я знал, где вы с Дугалом рыбачите, и понесся туда. Полиция бросилась на поиски Гранта. Потом я услышал крик Дугала, затем твой и помчался как бешеный. Я нашел ваши удочки, но тебя не было, тогда я стал тебя искать. И полез в болото…

— Знаю. Я тебя слышала. Я пряталась неподалеку.

— Глупый чертенок.

— Я испугалась. Я думала, что убийца — ты… а ты еще звал меня таким зловещим шепотом.

Он расхохотался:

— Прости. Просто я знал, что Грант где-то неподалеку и, если ты откликнешься, он может добраться до тебя первым. Нет, я хотел спрятать тебя под свое крыло, а потом…

— Значит, ты точно знал, что это Родерик.

Он отвел взгляд.

— К тому моменту — да. Я, как и инспектор Маккензи, давно его подозревал, но не было доказательств.

— Что за информацию он ждал из Лондона? Или нет, лучше начни сначала, Николас. Расскажи мне…

— Это и есть сначала. Информация, которую мы сегодня получили, на самом деле является началом истории. Это касается семьи Родерика Гранта. Тебе известно, что его отец был священником?

— Он немножко рассказывал мне об отце. Мне так его было жалко: одинокий мальчик на задворках северного ветра — так он называл свою родину.

— Что ж, неплохое описание. Я бывал в Аухлехти. Это крошечная деревушка из десятка домов, расположенная в долине близ Бхейнн-a’Бхуирд. Имение Грантов находилось в четырех милях от деревни, неподалеку от развалившейся старой церкви и небольшого кладбища. Новая церковь была выстроена в самой деревне, но по соседству с домом священника никто не жил, рядом находилось лишь торфяное поле, граничившее с вереском, а на поле — камни да холмики, поросшие ивой, куманикой и расщепленным от ветра тисом.

— Он говорил мне, что жил только с отцом.

— Так оно и было. Его мать умерла при родах, и его воспитывала бабушка, мать отца, пока ему не исполнилось девять. Потом она умерла… в сумасшедшем доме.

— Боже, Николас, какой кошмар. Значит, его отец… семья его отца…

— Совершенно верно. Его отец был суровым, непреклонным человеком — типичный фанатик-пресвитерианец, какие часто описываются в художественной литературе, а он был таким в жизни. У него… его скрытая болезнь поначалу проявлялась в постепенно возрастающей тяге к уединению и аскетизму. Страстное увлечение прошлым мало-помалу полностью овладело им и обрело большую реальность, чем реальная жизнь, если можно применить термин «реальная жизнь» к крошечной деревушке в четырех милях от пустоши. Год за годом история давно погребенных костей на давно позабытом кладбище стала единственным, что имело для него значение. И маленький мальчик был для него лишь существом, которому он мог излагать свои полунаучные, полубезумные теории о древних обычаях и легендах Северного нагорья.

— Родерик рассказывал мне, что он научился благоговеть перед горами, — сказала я. — Я даже не догадывалась, что он говорил это буквально.

— Но он действительно благоговел буквально. Он провел большую часть детства, слушая истории и теории своего отца. Он впитывал его безумные, искаженные версии древних обычаев северных народов, не имеющих на самом деле ничего общего с тем бессвязным путаным бредом, который он тебе излагал. По-видимому, в своем больном сознании он камешек за камешком выстроил собственную мифологию, в соответствии с которой так называемое «ритуальное» убийство Хизер Макри явилось конкретным примером; путаница фактов из книг и из изысканий отца, искаженные примеры из фольклора перемешались в его сознании подобно стеклышкам в калейдоскопе, и его безумная фантазия породила картину насилия, представлявшуюся ему вполне логичной.

— Я знаю. Я видела отрывки из «Золотой ветви».

— Ах да, моя «Золотая ветвь»! Инспектор сказал мне, что она попала к тебе. Вчера я искал ее повсюду. Думал, что забыл ее в машине.

— Я совершенно случайно взяла ее почитать…

И я ему все объяснила. Он слушал меня с загадочным выражением лица.

— И ты отдала ее инспектору. Если бы ты знала, что она моя…

— Но я знала. В ней лежал конверт с твоим адресом, написанным рукой папы. Он у меня в кармане.

— Да ну?

Я чувствовала на себе его взгляд, но не смела встретиться с ним глазами.

— А почему ты не отдала его инспектору, если знала, что книжка моя?

— Я… я не знаю.

Жаворонок снижался, издавая чудесные рулады.

— Кстати, а откуда папа узнал, что ты здесь?

— Что? — Николас почему-то смутился. — Ах да, я написал ему, чтобы он одолжил мне свою книгу. У меня ее нет. Понимаешь, Грант кое-что сказал, что удивило меня, — странные, ошибочные и путаные фразы, которые походили на полузабытые цитаты из Фрэзера и из более старых книг, послуживших Фрэзеру источником. И когда я увидел, что некоторые детали у Фрэзера походят на майское жертвоприношение Хизер Макри…

— Майское?

— Тринадцатое мая — это первое мая в соответствии со старым календарем. Как видишь, опять древность. Пусть даже причудливо, безумно, но все сходилось, вот я и показал книгу инспектору Маккензи.

— Что? — воскликнула я. — Когда это было?

— На прошлой неделе.

— Значит, он знал, что книга твоя!

— Разумеется.

— Тогда почему… — Я отчетливо вспомнила добрый, жалостливый взгляд инспектора. — И он никогда не подозревал тебя?

— Вероятно, сначала подозревал; даже после того, как я показал ему «Золотую ветвь», он продолжал меня подозревать, меня и Хьюберта Хэя, поскольку мы оба, как и Грант, интересовались местным фольклором. Но у Хэя было алиби на время убийства Мэрион — он был с тобой, в то время как я, если не принимать во внимание, что я могу нахально пойти на обман и даже двойной обман, оправдал себя тем, что предоставил полиции улику. Оставался Грант.

— Тогда почему, — повторила я, — инспектор был так… так добр ко мне и относился с такой жалостью? Он твердил о долге и…

— И ты решила, что таким образом он предупреждает тебя, что виновен я? Почему ты пришла к выводу, что, говоря о долге, он имел в виду меня, Джанетта?

Раздалось резкое хлопанье крыльев, и жаворонок смолк. Сложив крылья, он темным комком упал в вереск. Я глупо спросила:

— Неужели он думал, что я видела у костра Родерика?

— Ну да. Он думал, что тебе нравится Родерик. Боюсь, в этом моя вина. Я ему это сказал… у меня было мало оснований так думать, но я видел, что он, хотя и по-своему, явно заинтересовался тобой.

Я была ошеломлена:

— Ты сказал инспектору, что я влюблена в Родерика Гранта?

— Да, что-то в этом роде. Прости меня, Джанетта. Я вел себя как собака на сене. Понимаешь, когда ревнуешь, чего только себе не представляешь.

Я промолчала. Через минуту он продолжал:

— Инспектору пришлось полагаться на мои слова, и, когда ему показалось, что ты покрываешь Гранта, он решил, что ты сама его подозреваешь, но не хочешь выдавать.

— Это просто чушь! Я никогда не была в него влюблена! Он нравился мне, да. Он казался мне очаровательным, но чтобы влюбиться! — негодовала я. — Поразительная чушь!

— Почему? — спросил Николас нежным, словно взбитые сливки, голосом.

— Почему? Потому что…

Тут я замолчала, прикусив язык. Я почувствовала, как краска заливает мое лицо, и украдкой взглянула на него. Его глаза, прищуренные от дыма сигареты, мечтательно, почти отсутствующе были устремлены на длинную переливчатую бахрому тумана, лежащего у берега моря. Но в уголках его губ таилась улыбка. Я поспешно спросила:

— А когда инспектор окончательно сосредоточился на Родерике? Наверняка он подозревал и других обитателей гостиницы?

— Естественно. Всех мужчин, проявляющих непрофессиональный интерес к фольклору: Брейна, Корригана, Персимона, Бигла. Но не забудь, убийство Мэрион резко сузило круг подозреваемых, так как стало ясно, что убийца должен быть еще и опытным альпинистом. А вскоре единственный альпинист — бедняга Бигл — был тоже убит.

— Таким образом, снова оставался Родерик.

— Совершенно верно. Когда инспектор приехал вчера утром, он обнаружил, что Родерик, как говорится, лидирует, а все остальные сошли с дистанции, но у него не было улик. Потом ты нашла Роберту, и у инспектора появился свидетель против него, но Маккензи не рискнул ждать момента, когда она будет в состоянии говорить. Он снова позвонил в Лондон, чтобы получить любую информацию о Гранте. Он был готов предъявить ему обвинение, как только узнает что-нибудь уличающее его. Но никакой информации он не получил.

— А то, что его бабушка сошла с ума? Разве этого не достаточно?

— Это еще не все, — печально произнес Николас. — Два года назад в сумасшедшем доме умер и его отец.

— О господи, — выдохнула я.

— Вполне достаточно, — мрачно заключил Николас, — чтобы оправдать его арест… чтобы на время вывести его из строя до выздоровления Роберты. Но было слишком поздно. Этот проклятый туман упал, словно завеса, и Грант, ускользнув от Нейла, бросился искать тебя. — Каким-то образом его рука оказалась у меня на плечах. — Чертов псих, — сердито сказал он, коснувшись губами моих волос.

— Если бы не туман, Дугал бы меня отстоял, — стала оправдываться я. — Послушай, Николас…

— Да?

— Дугал… у него был нож. Я его видела. Он… после того как вы поймали Родерика… он не поранил его?

Николас прижал меня к себе, словно желая защитить, и печально ответил:

— Нет. Он явился с огнем и мечом и с жаждой мести, бедняга, но, увидев Гранта, заткнулся.

— Почему?

— Грант сник. Сначала, когда я поймал его, он дрался, как дикий кот, но когда рядом возник Дугал, он понял, что надежды не осталось, и тут из него словно выпустили воздух. Словно сломали. Он стал вдруг совершенно беспомощным и спокойным и… я даже не могу описать. Неприятное зрелище. Он изменился в одно мгновение.

— Он и со мной себя так же вел.

— Да? Тогда ты понимаешь, как трудно это описать. Только я ударил его в челюсть, как он вдруг заулыбался, словно дитя, и стал вытирать с лица кровь.

— Не думай об этом, Николас. Он даже не помнит, как ты ударил его.

— Наверное, ты права. Он просто улыбался нам. И тогда Дугал убрал нож, взял его за руку и сказал: «Пойдем, малыш. Тебе лучше выбраться из тумана…» И он пошел такой счастливый… — Николас бросил сигарету. — Ну а потом, когда его увели в туман, я услышал, как он поет.

— Поет? — уставилась я на него.

— Мурлычет что-то про себя. — Николас встретился со мной взглядом. — «О, мечтать! Проснуться, устремиться в эту даль без края, без границы…» — Он опустил глаза. — Бедный придурок. Бедный сумасшедший придурок…

Я тихо сказала:

— Его нельзя вешать, Николас.

— Нельзя.

Потушив сигарету о камень, он отшвырнул ее в сторону, словно этим жестом был в состоянии уничтожить, стереть из своей памяти эту неприятную сцену. Потом он снова повернулся ко мне, и его голос резко изменился.

— Ты ведь видела меня с Маршей Малинг?

— Да.

— Я слышал, как ты шла мимо, когда она… когда мы целовались.

— Ты слышал? Но я шла совсем бесшумно.

Он криво усмехнулся:

— Видишь ли, моя дорогая девочка, когда дело касается тебя, срабатывают мои инстинкты. Даже в темноте, когда я целуюсь с другой женщиной.

— Возможно, именно в тот момент, когда ты целуешься с другой женщиной, — сухо заметила я, и он бросил на меня взгляд искоса.

— Да, я заслужил подобный упрек. Но в этот раз, клянусь тебе, больше целовали меня, чем целовал я сам.

— Всю ночь? — поинтересовалась я.

Он поднял брови:

— Какого черта? Что ты хочешь этим сказать?

Я объяснила ему, что позже той же ночью слышала мужской голос в комнате у Марши.

— Естественно, я решила, что это ты. А когда я спросила тебя утром…

— Понятно. Я думал, что ты говоришь о поцелуе, который видела. Нет, Джанетта, я не провел с ней ночь. Просто я… как бы это сказать… попал в засаду, хотя сам к этому не стремился.

— Не сомневаюсь, что ты яростно защищался.

Он ухмыльнулся, но ничего не ответил.

— Наверное, у нее в комнате был Хартли Корриган. Ну да, теперь понятно! Именно поэтому он так рано вернулся с рыбалки, а Альма Корриган сказала, что он пришел в три часа!

— Наверное. И когда она поняла, что произошло, то взяла губную помаду и убила ею Маршину куклу.

— Бедняжка Альма.

— Да. Ладно, для нее все уже позади. Я думаю, они оба так напугались, что осознали, насколько важны друг для друга… — Он сделал паузу, глядя на меня из-под нахмуренных бровей. — Ну а теперь, — произнес он совершенно другим голосом, — может быть, поговорим о нас?

Я не ответила. Сердце быстро билось где-то у меня в горле, и я боялась, что мне изменит голос. Я чувствовала на себе взгляд Николаса. Когда он заговорил, то произносил слова медленно и осторожно, словно с трудом.

Он сказал:

— Я не собираюсь извиняться и самоуничижаться сейчас, хотя бог знает, сколько тебе пришлось пережить из-за меня, и бог знает, сколько ты мне уже простила. Все это я скажу тебе позже. Нет, молчи. Дай мне закончить… Все, что я хочу тебе сказать сейчас, довольно просто, но это значит для меня больше всего на свете. Я хочу, чтобы ты вернулась ко мне, Джанетта. Я чертовски хочу, чтобы ты вернулась. Уже через два дня после того, как ты ушла, я осознал, что был идиотом, отвратительным жестоким дураком, и лишь гордость удержала меня от того, чтобы броситься за тобой.

Я вспомнила, как говорила Альме Корриган, что в браке нет места гордости. Его последующие слова прозвучали словно эхо… почти.

Он сказал:

— Но гордость и любовь не могут идти рядом, Джанетта. Я это понял. А я люблю тебя, дорогая моя. Наверное, никогда и не переставал любить. — Он ласково обнял меня за плечи и повернул лицом к себе. — Прими меня обратно, Джанетта. Пожалуйста.

— Когда дело касается тебя, Николас, у меня пропадает всякая гордость, — ответила я и поцеловала его.

Позже — гораздо позже — он спросил дрожащим голосом:

— Ты уверена? Ты уверена, любовь моя?

— Совершенно уверена. — И хотя ответ мой был окончательным, прозвучал он нерешительно и я добавила как дура: — Дорогой Николас.

— Джанетта mia…

Позже — еще позже — он отодвинул меня от себя и засмеялся:

— В конце концов, на этот раз не может быть никаких сомнений в прочности моих нежных чувств!

— Почему?

Он бросил на меня знакомый насмешливый взгляд.

— Если бы ты видела себя сейчас, моя леди Зеленые Рукава, ты бы не спрашивала! А если бы здесь был Хьюго…

— Не дай бог!

— Аминь… Нет, не старайся приводить себя в порядок. У тебя сейчас не получится, к тому же ты мне нравишься такая — грязная, мокрая и ободранная. Я хочу сосредоточиться на твоей прекрасной душе.

— Я заметила.

Николас ухмыльнулся и прижал меня к себе покрепче.

— А знаешь, я ведь не случайно оказался здесь.

— Да? Но как…

— Твой отец, — кратко ответил он.

— Ты хочешь сказать, что…

Он кивнул, все еще ухмыляясь.

— Не так давно я снова связался с твоими родителями. Как тебе известно, они были очень расстроены из-за нашего развода и поэтому изо всех сил старались мне помочь. — Он улыбнулся. — Бедная Джанетта, тебе некуда было деться. Твой отец правдиво доложил мне, что без меня ты никогда не будешь счастлива, а твоя мать… знаешь, мне кажется, она так и не усвоила тот факт, что мы развелись, правда?

— Да. Для мамы развода не существует.

— Это я понял. Итак, я приехал сюда в начале мая, а затем написал твоему отцу с просьбой прислать мне «Золотую ветвь». Потом я ему звонил — из Армадейла, — и он сообщил мне, что ты собираешься в отпуск и он замыслил…

— Замыслил! — с изумлением повторила я и расхохоталась. — Старый… старый Макиавелли! А мама сказала, что это «как раз для меня»!

— Так оно и было, — мрачно заявил Николас. — Мне казалось, что я смогу поговорить с тобой при первом удобном случае. — Он криво усмехнулся. — А ты убежала от меня, и я решил, что твой отец ошибается и что на самом деле все кончилось. Я был таким самоуверенным… Я и впрямь заслужил отпор. И получил его. Ты приехала, а я никак не мог подобраться к тебе… — Он горько хмыкнул. — Поэтому я и вел себя так отвратительно. Говорил тебе гадости. Мне нет прощения. Мне казалось, я сойду с ума: быть с тобой рядом — и ничего. Надо сказать, что самый большой удар по моему эгоизму был нанесен, когда я обнаружил, что ты отказалась от моего имени и даже от моего кольца.

— Я сделала это, когда увидела твое имя в регистрационном журнале. Смотри.

Я вытянула вперед левую руку. На безымянном пальце отчетливо выделялась белая полоска на загорелой коже. Николас секунду глядел на нее — уголок его рта подергивался, — потом прижал меня к себе. Его голос звучал хрипло.

— Значит, ты дозволяешь мне вернуться в твою жизнь? После всего, что я сделал? После…

— Ты же говорил, что мы не будем это обсуждать.

— Да, ведь я люблю обходить трудные места, правда? Если ты отвернешься от меня и прикажешь оставить тебя в покое и не вмешиваться в твою жизнь, то так мне будет и надо.

— Нет, — ответила я.

Жаворонок вновь покинул свое гнездо и закружился в чистом небе. Я ласково коснулась руки Николаса:

— Только… не бросай меня снова, Николас. Я этого больше не вынесу.

Он сильнее сжал меня. И ответил почти свирепо:

— Нет, Джанетта, больше никогда.

Легкий, как пух, легкий, как снежинка, жаворонок покачивался на кристальных трелях своей песни. Огромные спящие горы плыли вперед в сверкающей дымке.

Я замерла в его руках и издала счастливый писк.

— Держу пари, — сказала я, — что, когда мы приедем в Тенч-Аббас, мама встретит нас как ни в чем не бывало и покажет нам свободную комнату.

— Тогда нам лучше сразу пожениться, — заключил Николас, — а то я не отвечаю за последствия.

Что мы и сделали.

Мой брат Майкл

Ким, с нежными воспоминаниями

Если вы не любите греков, вы ничего не любите.

Рекс Уорнер

Глава 1

Несчастная! О чем сама ты просишь?[10]

Софокл. Электра
«Со мной никогда ничего не случается».

Я медленно вывела эти слова, поглядела на них, чуть вздохнула и, положив ручку на столик, полезла в сумку за сигаретами.

Закурив, я огляделась и задумалась над заключительной унылой фразой из моего письма к Элизабет. Пожалуй, все происходящее со мной вовсе не так уж и скучно, вот только не хватает настоящих приключений. И рождают эту жажду приключений сами Афины. Все вокруг суетятся, говорят, жестикулируют, но главным образом говорят. Когда вспоминаешь Афины, первое, что приходит на ум, это не шум действующего на нервы нескончаемого потока машин, и не бесконечный грохот отбойного молотка, и даже не извечный стук долота по пантелийскому мрамору — все еще самому дешевому строительному камню. Первое, что вспоминаешь об Афинах, — гул разговоров. Он возносится к вашему окну в гостинице, поднимаясь над клубами пыли и рокотом моторов, вздымается, словно море, у подножия храма на Сунионе — гул голосов афинян, спорящих, смеющихся и говорящих, говорящих, говорящих без умолку, как некогда ораторствовали они до умопомрачения в окружении расписных колонн Агоры, которая, между прочим, здесь неподалеку.

Я расположилась в довольно известном и модном кафе, в глубине зала, прямо у стойки бара. Большие стеклянные двери, выходящие на тротуар, стояли открытыми, впуская пыль и гам площади Омония, которая, по сути, является торговым центром Афин. Ну и, конечно же, средоточием шума и суеты. Машины то еле тащатся, то проносятся мимо беспорядочным потоком. Толпы людей — а их здесь, как и машин, в изобилии — текут по широким тротуарам, омывая, словно островки, группки безукоризненно одетых мужчин, которые обсуждают то, что и положено обсуждать мужчинам утром в Афинах; их лица сосредоточенны и полны жизни, а пальцы неустанно перебирают янтарные четки — непременный атрибут мужчины Восточного Средиземноморья. Женщины — кто в модных одеждах, а кто в широких черных юбках и черных же крестьянских платках — заняты покупками. Ослик, так нагруженный цветами, что походит на вышедший на прогулку сад, медленно бредет мимо дверей кафе, а зазывные крики его хозяина бесплодно теряются в суматохе жарких улиц.

Я отодвинула чашку, затянулась сигаретой и решила перечитать письмо.

Ты, должно быть, уже получила мои письма с Миконоса и Делоса, еще одно я отправила пару дней назад с Крита. Очень трудно подобрать слова. Мне так хочется рассказать, как прекрасна эта страна, но при этом я боюсь перестараться, а то твой перелом ноги, из-за которого ты не смогла приехать, покажется тебе подлинной трагедией! Однако не будем об этом. Я сижу в кафе на площади Омония — пожалуй, самом деловом месте этого извечно делового города — и размышляю, что делать дальше. Я только что приплыла с Крита. Вряд ли на земле найдется место красивее греческих островов, а Крит — единственный в своем роде, дивный, завораживающий, и в то же время есть в нем какая-то суровость, но о нем я тебе уже писала в последнем письме. А теперь мне предстоит увидеть Дельфы; все в один голос утверждают, что это будет венцом моего путешествия. Надеюсь, они не ошибаются, ведь кое-какие места, например Элевсин, Аргос и даже Коринф, совсем не оправдали моих надежд. Я ожидала встречи с тенями минувшего, но все очарование мифов развеялось, исчезло без следа. Однако, говорят, Дельфы — это и впрямь «что-то». Потому-то я и оставила их напоследок. Единственная неприятность — я основательно поиздержалась. Похоже, я здорово глупею, когда дело касается денег. Но обычно ими ведал Филип, и как же он был прав…

В этот момент какой-то человек, пробирающийся между столиками к бару, задел мой стул, я подняла глаза от письма и сразу же отвлеклась.

Толпа посетителей у стойки — исключительно мужчины — по всей видимости, собралась основательно подкрепиться. Из чего следовало, что афинским дельцам требуется заполнять брешь между завтраком и обедом чем-нибудь посущественнее кофе.

Я разглядела горки салата оливье под густым соусом, груды аппетитных тефтелек с зеленым горошком, утопающим в масле, бесчисленные тарелочки, полные жареного картофеля, маленьких луковиц, рыбы и сладкого перца, и еще с полдюжины блюд, которых я не распознала. За стойкой тянулся ряд глиняных кувшинов, а в тени их узких горлышек поблескивали свежие оливки с сумрачных плантаций Эгины и Саламина. А еще на полке красовались винные бутылки со скучными названиями вроде «Самос», «Нимея», «Хиос» и «Мавродафния».

Улыбнувшись, я вернулась к письму.

Но вообще-то, мне здесь даже нравится одной. Не пойми превратно, я не имею в виду тебя! Больше всего на свете я хотела бы, чтобы ты была здесь и ради тебя самой, и ради меня, конечно. Ну, ты понимаешь, о чем я. Впервые за много лет я путешествую самостоятельно — чуть не сказала «без поводка» — и искренне наслаждаюсь собственным обществом, чего, надо признать, никак не ожидала. Знаешь, я даже представить себе не могу его в этих краях. Это невообразимо — Филип, прогуливающийся по Микенам, Кноссу или Делосу. Или Филип, дозволяющий прогуляться мне самой. Он немедля бы сорвался в Стамбул, Бейрут или даже на Кипр, словом, куда угодно, лишь бы там что-нибудь происходило — причем сейчас, а не века назад, — даже если бы это «происходящее» пришлось устраивать ему самому.

Согласна, с ним не соскучишься, но… Да что там говорить, Элизабет, я была права, абсолютно права. Теперь я в этом не сомневаюсь. Ничего бы у нас не вышло, даже через миллион лет. Я ни о чем не жалею и надеюсь, что теперь мне удастся наконец стать самой собой. Ну вот я и призналась, а теперь сменим тему. Пусть я и не привыкла к самостоятельности, но это так интересно! Как-нибудь прорвусь! Однако должна признаться…

Я перевернула страницу и стряхнула пепел с сигареты. На безымянном пальце еще виднелась светлая полоска — след от обручального кольца. За десять дней под жарким солнцем Эгины она заметно потемнела. Шесть долгих лет исчезают без сожаления, остаются лишь приятные воспоминания, но и они сотрутся из памяти, а с ними и смутное желание уяснить, была ли бедная сиротка счастлива замужем за принцем.

Однако должна признаться, что есть и другая сторона этого Великого Освобождения. После стольких лет хождения в кильватере Филипа — а согласись, местечко было дивное — окружающее порой представляется немного пресным. Точно меня выбросило на берег. Ну, казалось бы, хоть что-то, хоть намек на приключение мог бы случиться с молодой женщиной (ведь двадцать пять еще не старость?), оставленной на собственное попечение в дебрях Эллады, — так нет! Я послушно бреду от храма к храму с путеводителем в руке, провожу довольно долгие вечера за писанием набросков к чудесной книге, которую давно уже собираюсь написать, и уговариваю себя, что наслаждаюсь покоем и тишиной… Положим, это лишь оборотная сторона медали, и со временем я привыкну. А если бы случилось нечто из ряда вон выходящее, любопытно все же, как бы я себя повела; я убеждена, что у меня есть талант, пока не знаю какой, просто он бледно выглядел на фоне многочисленных достоинств Филипа. Однако жизнь отнюдь не собирается даваться в женские руки, или я не права? Я, как обычно, отправлюсь в гостиницу писать заметки к книге, которая никогда не будет написана. Со мной никогда ничего не случается.

Я потушила сигарету и опять взялась за ручку. Надо бы как-нибудь получше закончить письмо, чуть иначе, пободрее, а то Элизабет, того гляди, решит, что я сожалею о так называемой послеразводной свободе.

И я бодро написала:

А в целом у меня все прекрасно. Да и с языком никаких трудностей. Почти все немного говорят по-французски или по-английски, к тому же я осилила шесть слов на греческом — мне хватает. Правда, не обошлось без затруднений. Я довольно бестолково обращалась с деньгами. Не стану преувеличивать, я пока не разорена, но лучше б я не ездила на Крит — это лишь усугубило дело. О боги! если теперь придется отложить поездку в Дельфы, я очень расстроюсь. Только не это! Я не могу пропустить Дельфы, это немыслимо. Я должна во что бы то ни стало попасть туда, но боюсь, придется обойтись только однодневной поездкой, — это все, что я могу себе позволить. В четверг туда отправляется туристический автобус, думаю, им и удовольствуюсь. Ах, если б я могла взять машину! Как ты думаешь, если помолиться всем богам сразу?..

Рядом кто-то прокашлялся, и на письмо чуть виновато упала тень.

Я подняла голову.

Это был не официант, намекающий, что пора освободить столик. Передо мной стоял смуглый человечек в залатанных, потертых штанах и грязной голубой рубахе и неуверенно улыбался из-под неизбежных усов. Штаны его были подвязаны веревкой, которой он, похоже, не очень доверял и потому крепко держал их загорелой рукой.

Должно быть, я взглянула на него с холодным изумлением, потому что вид у него стал совсем виноватый, однако человечек не отошел, а заговорил на очень дурном французском:

— Я о машине в Дельфы.

Я посмотрела на свое письмо и тупо повторила:

— Машина в Дельфы?

— Вы хотели машину в Дельфы или нет?

Солнце пробралось даже в этот угол кафе, и я всматривалась в собеседника против света.

— Ну да, хотела. Но я не понимаю, откуда вы…

— Я привел ее.

Смуглая рука, та самая, что придерживала брюки, махнула в сторону слепящего дверного проема.

Я озадаченно проследила за его жестом.

В самом деле машина — большая черная штуковина не первой молодости, припаркованная у тротуара.

— Послушайте, я ничего не понимаю…

— Ап! — Широко улыбнувшись, он выудил из кармана ключ от автомобиля и покачал им над столом. — Вот! Дело жизни и смерти, я понимаю, о, вполне. Потому прибыл как мог быстро.

— Не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, — сказала я чуть раздраженно.

Улыбка пропала, уступив место явному беспокойству.

— Опоздал. Знаю. Виноват. Мадемуазель простит меня? Она успеет. Машина — вид у нее не очень, но это хорошая, очень хорошая машина. Если мадемуазель…

— Послушайте, — сказала я терпеливо, — мне не нужна машина. Простите, если ввела вас в заблуждение, но я не могу взять ее напрокат. Понимаете ли…

— Но мадемуазель сказала, она желает машину.

— Знаю. Уж не взыщите. Но дело в том…

— И мадемуазель сказала: это дело жизни и смерти.

— Мадемуа… Я ничего такого не говорила. Это вы сказали. Сожалею, однако мне не нужна ваша машина, месье. Мне очень жаль, но я не хочу машину.

— Но, мадемуазель…

Я решительно заявила:

— Я не могу оплатить ее.

Его лицо мгновенно просветлело от белозубой и необыкновенно привлекательной улыбки.

— Деньги! — Прозвучало это крайне презрительно. — Мы не говорим о деньгах! И потом, — добавил он с величайшим простодушием, — задаток уже внесен.

Я безучастно спросила:

— Задаток? Внесен?

— Ну да. Мадемуазель заплатила раньше.

Я вздохнула почти с облегчением. Ну не колдовство же это и не вмешательство насмешливых греческих богов. Просто ошибка.

И я твердо сказала:

— Извините. Это ошибка. Это не моя машина. Я ее не заказывала.

Ключ перестал было болтаться, но затем завертелся с прежней энергией.

— Это не та машина, что мадемуазель видела, нет-нет, та была плохая-плохая. У той была — как это? — трещина, в которую вытекала вода.

— Течь. Но…

— Течь. Вот почему я опоздал, понимаете, но мы достали эту машину, такую хорошую, после того как мадемуазель сказала, что это такое срочное дело, чтобы месье Саймон получил машину в Дельфах быстро. Отправляйтесь прямо сейчас и будете в Дельфах через три-четыре часа. — Он оценивающе поглядел на меня. — Ну, может, через пять? И тогда, пожалуй, все будет хорошо с месье Саймоном и этим делом жизни и…

— Смерти, — закончила я. — Да, понимаю. Но факт остается фактом, месье, я совершенно не представляю, о чем вы говорите! Это какая-то ошибка, мне очень жаль. Это не я заказывала машину. Насколько я поняла, эта, э-э, девушка месье Саймона должна дожидаться машины в этом кафе? Однако я не вижу здесь никого подходящего.

И тут он затараторил, да так быстро, что только потом я сообразила: я говорю по-французски довольно бегло, и он, должно быть, мало что понял из сказанного, уловив лишь смысл, да к тому же тот, который хотел услышать. Ключ по-прежнему вертелся, словно обжигал моему визави палец, и он пытался его сбросить.

— Ну да. Это кафе. Молодая леди одна. Половина одиннадцатого. Но я опоздал. Вы — девушка Саймона, да?

В ярко-карих глазах отразилось полное непонимание, отчего он стал похож на встревоженную обезьянку; моя досада улетучилась, я улыбнулась и, покачав головой, выдала одно из шести осиленных мною греческих слов.

— Нэ, — сказала я как можно убедительнее. — Нэ, нэ, нэ. — Я засмеялась и протянула ему портсигар. — Еще раз извините за путаницу. Угощайтесь.

Сигареты оказались чудодейственной панацеей от всех проблем. Вспыхнула ослепительная улыбка. Ключ со звоном шлепнулся на стол, и рука, не занятая штанами, потянулась к портсигару.

— Благодарю, мадемуазель. Это хорошая машина, мадемуазель. Приятного путешествия.

Я как раз рылась в сумке в поисках спичек и потому осознала его слова, только когда подняла голову. Но было слишком поздно. Он ушел. Мелькнул в толпе у двери, как спущенная с поводка гончая, и пропал. Как, впрочем, и три мои сигареты. Однако ключ лежал на столе, а черный автомобиль по-прежнему стоял у входа под жгучими лучами солнца.

И только тут, вытаращившись, как идиотка, на ключ, машину и солнечное пятно на скатерти, где мгновение назад лежала тень незнакомца, я уразумела, что желание порисоваться дорого обошлось мне. Я с легким головокружением вспомнила, что по-гречески «нэ» означает «да».


Конечно, я побежала за ним. Но на тротуаре бурлил безразличный ко всему людской поток, и нигде не было видно и следа потрепанного посланца богов. Официант взволнованно выскочил за мной, готовый схватить в любую минуту, если я вдруг решу удрать, не заплатив за кофе. Не обращая на него внимания, я старательно вглядывалась в толпу. Но когда он начал подавать признаки отхода за подкреплением, чтобы эскортировать меня обратно к столу и счету, я рассудила, что пора сворачивать поиски. Я вернулась в свой угол, взяла ключ, бросила быструю, озабоченную улыбку все еще недовольному официанту, который не говорил по-английски, и направилась к стойке расспросить хозяина кафе.

Я протискивалась сквозь толпу мужчин, нервно повторяя «паракало», что, кажется, значит «пожалуйста». Как бы то ни было, мужчины расступились, и я добралась до стойки.

— Паракало, кирие… Пожалуйста, господин…

Хозяин пытливо и настороженно глянул на меня поверх груды жареного картофеля и безошибочно определил:

— Мисс?

— Кирие, я попала в затруднительное положение. Произошла странная вещь. Человек привел машину — вон она, за голубыми столиками, — чтобы передать кому-то в кафе. По ошибке он решил, что я и есть тот самый заказчик. Он думает, что я отведу ее кому-то в Дельфы. Но я ничего не знаю об этом, это какая-то ошибка, и я не знаю, что теперь делать!

Он шлепнул солидную порцию соуса на помидоры, подтолкнул их к широкоплечему мужчине, взгромоздившемуся на высокий стульчик у стойки, и вытер пот со лба.

— Вы хотите, чтобы я ему объяснил? Где он?

— В том-то и беда. Он ушел. Оставил мне ключ — вот этот — и ушел. Я пыталась догнать его, но он исчез. Вы случайно не знаете, кто здесь ожидает машину?

— Нет, не знаю. — Он взял большущую ложку, помешал что-то под стойкой и еще раз посмотрел на автомобиль. — Не знаю. А для кого машина?

— Месье, я же говорю вам, я не знаю, кто…

— Вы сказали, ее надо отвезти куда-то, в Дельфы, что ли? Тот человек не сказал кому?

— А! Да! Э-э, мистеру Саймону.

Он зачерпнул немного варева, похожего на рыбу в белом вине, и положил в тарелку, затем вручил ее поджидавшему официанту и только после этого сказал, пожав плечами:

— В Дельфах? Не слышал о таком. Может, кто другой видел того человека или знает машину. Если вы подождете минутку, я спрошу.

Он сказал что-то по-гречески мужчинам у стойки и мгновенно стал центром оживленного, я бы даже сказала, неистового разговора, длившегося минут пять и вобравшего в себя под конец чуть не всех посетителей кафе. В итоге бурная беседа выдала вперемешку с пожеланиями всего наилучшего следующую информацию: никто не видел человечка с ключом, никто не знает машину, никто и слыхом не слыхивал о месье Саймоне в Дельфах (хотя один из посетителей был жителем Крисы, которая всего в нескольких километрах от Дельфов), никто не считал хоть сколько-нибудь вероятным, чтобы кто-то из Дельфов заказал машину в Афинах, и, наконец, никто в здравом уме и твердой памяти ни в коем случае ее туда не поведет.

— Хотя, — что-то жуя, добавил житель Крисы, — такое вполне возможно, если этот Саймон — английский турист, остановившийся в Дельфах. Это все объясняет.

Он не сказал почему, просто с небывалым добродушием и обаянием улыбнулся набитым креветками ртом, но я его поняла.

И сказала извиняющимся тоном:

— Я знаю, это покажется безумием, кирие, но мне кажется, я просто должна что-то сделать. Человек, который принес ключ, сказал, что это… Ну, в общем, это дело жизни и смерти.

Грек приподнял брови и пожал плечами. У меня создалось впечатление, что дела жизни и смерти в Афинах повседневны. С прежней обаятельной улыбкой он промолвил:

— Настоящее приключение, мадемуазель, — и отвернулся к своей тарелке.

Я задумчиво посмотрела на него и медленно произнесла:

— Да, вы правы.

Я повернулась к хозяину, который сосредоточенно вычерпывал маслины из чудесного кувшина. Наплыв посетителей и жара явно брали верх над его афинской галантностью и терпением, так что я лишь улыбнулась и сказала:

— Благодарю, вы очень добры, кирие. Мне неловко вас беспокоить. Но раз уж дело и впрямь такое срочное, думаю, тот человек, что заказал машину, обязательно явится и все уладит.

— Хотите оставить мне ключ? Я возьму его, и вам не придется больше беспокоиться. Нет, для меня это только удовольствие, уверяю вас.

— И все же не стану вас затруднять, спасибо. Должна признаться, — я рассмеялась, — я несколько любопытна. Я еще немного подожду, и если та девушка придет, я сама и отдам ей ключ.

К облегчению бедняги, я пробралась сквозь толчею и вернулась к столику. Я села и заказала еще одну чашку кофе, потом закурила и сделала вид, что дописываю письмо, но на самом деле внимательно следила одним глазом за входом, а другим — за обшарпанным автомобилем, который сейчас наверняка должен был мчаться по дороге в Дельфы по этому делу жизни и смерти.

Я прождала час. Официант начал вопросительно поглядывать на меня, поэтому я отодвинула нетронутое письмо и сделала заказ, после чего принялась ковыряться в тарелке с фасолью и розовой рыбешкой, безотрывно глядя на входящих и выходящих в надежде, что беспокойство мало-помалу утихнет.

Истинная причина моего ожидания была не совсем той, какую я выдала хозяину кафе. Мне пришло на ум, что раз уж я не по своей вине впуталась в это дело, то вполне могу повернуть его в свою пользу. Когда «девушка Саймона» явится за машиной, я намекну, а то и прямо скажу, что не прочь проехаться с нею до Дельфов. И этот замысел был не единственным.

Мучительно тянулись минуты, но никто не приходил; и почему-то чем дольше я ждала, тем невозможнее мне казалось уйти и оставить все как есть и тем отчетливее являлась передо мной иная возможность. Томясь от жажды, я отгоняла тайные мысли, но они не отступали — вызов, дар, искушение богов…

В двенадцать часов, когда никто так и не явился за машиной, я отодвинула тарелку и попыталась обдумать эту «иную возможность» как можно хладнокровнее.

А заключалась она в том, чтобы самой отвести машину в Дельфы.

Совершенно очевидно, что по какой-то неведомой мне причине девушка не придет. Что-то явно ей помешало, иначе она просто позвонила бы в гараж да отменила заказ. Но машина — так срочно понадобившаяся — по-прежнему стоит здесь, опаздывая уже на полтора часа. И опять же, я очень-очень хочу в Дельфы и могу отправиться хоть сию минуту. Я только прибыла из Пирея, куда приходит пароход с Крита, и все необходимые дорожные вещи у меня с собой. Выеду сегодня, доставлю машину на место, проведу пару дней в Дельфах на сэкономленные на автобусе деньги и вернусь в четверг с туристами. Все просто и ясно, прямо перст судьбы.

Негнущимися, словно чужими пальцами я подобрала ключ и медленно потянулась за висевшей на спинке стула сумкой — большой разноцветной торбой, сотканной на Миконосе.

Но стоило мне ее коснуться, как в душу закрались сомнения. Я убрала руку и принялась вертеть ключ, отсутствующе глядя, как он поблескивает в лучах солнца.

Нет, нельзя. Как раз этого делать и не следует. Должно быть, я сошла с ума, раз допускаю саму мысль об этом. Скорее всего, девушка Саймона просто забыла отменить заказ и забрать задаток. И я здесь совершенно ни при чем. Никто не скажет мне спасибо, если я вмешаюсь, пусть даже и по глупости, в дело, которое меня ни в коем случае не касается. А эта фраза: «дело жизни и смерти», столь красочный рефрен, столь убедительный предлог для вмешательства — в конце концов, не более чем фигура речи, оборот, из которого я сама же и вывела эту якобы срочность, сама же решила ею воспользоваться да еще и пытаюсь найти в ней оправдание. В любом случае меня это не касается. Ясно одно: я должна оставить машину здесь, отдать ключ и уйти.

Мое решение принесло столь живое, почти физическое чувство облегчения, что я словно проснулась. Вдохновленная, я встала и повесила сумку на плечо. Неоконченное письмо к Элизабет лежало на столе. Я взяла его и собралась было сунуть в сумку, когда на глаза попалась фраза: «Со мной никогда ничего не случается».

Бумага хрустнула под сжавшимися пальцами. На мой взгляд, моменты истины всегда являются нежданно-негаданно. И я частенько задумывалась, так ли уж это приятно. Но вот такой момент наступил.

Это не заняло много времени. Я просто не позволила. И была ошеломлена, обнаружив, что стою у стойки бара и протягиваю хозяину лист бумаги.

— Мое имя и адрес, — я слегка задыхалась, — на случай, если кто-нибудь все же придет за машиной. Мисс Камилла Хейвен, отель «Олимпия», улица Марни. Скажите, что я… я сама отведу машину. Скажите, я хотела как лучше.

Я вышла из кафе и уселась в машину, когда сообразила, что мои последние слова прозвучали точно эпитафия.

Глава 2

Долог путь в Дельфы.

Еврипид. Ион

Даже если и не сам Гермес принес мне ключ, должно быть, все боги Эллады благоволили мне в тот день, ибо из Афин я выбралась живой. Более того, невредимой.

Было несколько опасных моментов. Чистильщик обуви, упорно рвавшийся почистить мне туфли, сопроводил меня до машины, прилип к дверце и обязательно очутился бы под колесами, если бы, трогая с места, я не забыла включить передачу. Потом, когда я осторожно, на скорости десять миль в час, поворачивала с площади Омония на улицу Святого Константина, старательно держась левой стороны, в меня чуть не врезалось такси. Поток яростной брани быстро развеял мои заблуждения, что это он едет по неправильной стороне, и отбросил меня на правую полосу. Затем на узкой улочке последовала стычка с двумя разъяренными пешеходами, которые вышагивали по мостовой, даже не глядя в мою сторону. Откуда мне было знать, что там одностороннее движение? По счастью, я вовремя нажала на тормоза. А вот с осликом-цветником мне так не посчастливилось. Правда, досталось только цветам, к тому же хозяин ослика повел себя просто очаровательно: он отверг деньги, которые я поспешно протянула, и фактически подарил мне все выпавшие из корзины цветы.

Судя по всему, люди чрезвычайно терпимы. Единственной и действительно неприятной личностью оказался мужчина, который треснул по капоту, когда я тихонько выбралась из-за стоявшего автобуса. Не было нужды так выказывать свой темперамент. Я его едва задела.

К тому моменту, как я добралась до шоссе, идущего из Афин вдоль Священной дороги, я уяснила две вещи. Во-первых, что несколько недель бултыхания по деревенским дорогам Англии на дряхлом «хиллмане» Элизабет (Филип, понятно, меня и близко не подпускал к своей машине) — не совсем подходящая подготовка к поездке по Афинам на странном автомобиле, у которого руль находится слева. А во-вторых, что у обшарпанного черного авто на удивление мощный двигатель. Будь он одним из тех лоснящихся быстрокрылых американских монстров, что обычно служат в Афинах такси, я бы никогда не отважилась сесть за руль, но его обветшалость вселила в меня мужество. Почти старичок «хиллман», недурно мной освоенный. Почти. Не прошло и трех минут, как обнаружилось, что с места он срывается точно реактивный самолет, и к тому моменту, когда я оценила его убойную силу — поистине неограниченную, — было уже слишком поздно. Я очутилась в потоке машин, и безопаснее казалось там и оставаться. А потому я решительно ухватилась за руль, то и дело меняя руку, и тут вдруг вспомнила, что рычаги справа; молясь всему пантеону Олимпийцев, я, замирая от страха и поминутно извиняясь, прорывалась и проталкивалась по городским предместьям и наконец свернула на длиннющую двухполосную дорогу, которая тянется вдоль побережья до Элевсина и Коринфа.

После переполненных улиц со светофорами шоссе казалось открытым и сравнительно пустым. Это и была Священная дорога; по широкому пути вдоль моря с песнями и факелами шествовали некогда древние пилигримы на мистерии в Элевсин. Озеро, то, что справа, было священным озером Деметры. А слева, через залив, — остров Саламин, словно утонувший дракон; а вон там Фемистокл разбил персидский флот.

Но я не смотрела ни направо, ни налево. Мне уже довелось здесь проезжать, и я была тогда сильно разочарована. Тут не стоит разыскивать тени минувшего, они давным-давно ушли из этих мест. Сегодня Священная дорога — прямая и широкая (гудрон чуть плавится на солнце), бежит между цементными и металлургическими заводами; священное озеро забито илом и шлаками; в заливе Саламина лежат ржавые корпуса танкеров, а в темно-красной воде отражаются алюминиевые вышки нефтеперегонного завода. По другую сторону залива извергаются трубы Мегары, а над ними на фоне невыразимого неба Греции с воем кружат три реактивных «вампира». А вот и сам Элевсин; эта грязная деревушка почти скрыта в удушающих клубах коричневато-желтого дыма цементного завода.

Сосредоточив взгляд на дороге, а внимание на машине, я прибавила скорость. Вскоре промышленная область осталась позади, и дорога, ставшая у́же и побелевшая от пыли под безжалостным сентябрьским солнцем, выбралась с побережья и запетляла между рыжими полями, усаженными оливами; меж стволами, будто ненароком, притулились маленькие, похожие на коробочки домишки. Худые смуглые дети в лохмотьях, стоя в пыли, во все глаза смотрели на меня. Женщина в черных одеждах и в чадре, словно мусульманка, вынимала свежеиспеченные хлебы из белой круглой печи, стоявшей под деревом. Вокруг рылись тощие куры; какой-то пес захлебывался лаем вслед автомобилю; вдоль дороги брели, утопая в пыли, ослики, почти не видимые под тяжеленным грузом хвороста. По проселку, покачиваясь, ехала высокая тележка, груженная виноградом, который тускло поблескивал, отливая бледно-зеленым цветом. Бока мула лоснились, словно покрытые легким налетом гроздья черного винограда. Знойный воздух пах пылью, навозом и спелыми ягодами.

Солнце нещадно палило. Там, где у дороги росли деревья, тень осеняла, словно благодать. Едва перевалило за полдень, и жара стояла ужасающая. Единственным облегчением был легкий встречный ветерок да раскидистые кроны высоких олив, проплывающих над дорогой под бронзовой чашей неба.

В такую жару мало кто выезжает, и я решила воспользоваться дневным затишьем, а потому промчалась сквозь пекло, наслаждаясь мгновениями уверенности и даже безмятежности. Я наконец почувствовала машину и упорно не желала думать о том, что же я делаю. Я приняла «дар» богов, а что из этого выйдет, будет видно, когда я доберусь — если доберусь — до Дельфов.

Если я доберусь до Дельфов.

Моя уверенность в себе возрастала с каждой минутой, пока я ехала по необжитой местности; девственная природа вокруг становилась все прекраснее, а дорога вырвалась из оливковых рощ и круто пошла вверх по холмам, что лежат на севере Аттики. Мою уверенность не сломил даже целый каскад ужасающе крутых поворотов, которые резко срывались с вершин холмов на плоские поля Беотийской равнины. Чего уверенность моя не пережила, так это автобуса.

Это был рейсовый автобус, и я нагнала его на середине удручающе прямой дороги, разделяющей равнину ровно пополам. Был он маленький, страшненький и вонючий, набитый по самые двери людьми, ящиками и всевозможными домашними тварями, включая кур и по меньшей мере одного козленка. Автобус с шумом продвигался вперед в пятидесятиярдовом облаке пыли. Я осторожно взяла влево и пошла на обгон.

Автобус, который и так пребывал на середине дороги, срочно сместился влево и слегка прибавил скорость. Глотая пыль, я вернулась обратно. Автобус опять выбрался на середину и сбросил скорость до провокационных тридцати миль в час.

Я выждала полминуты и попробовала еще раз, осторожненько подкравшись к его заднему колесу в надежде, что водитель меня не заметит.

Заметил. И, рванув как бешеный, опять заполонил всю дорогу, начисто перекрыв мне путь, после чего самодовольно вернулся на середину дороги. Задыхаясь от пыли, я вырулила к центру. Стараясь не заводиться, говорила себе, что он позабавится да и благополучно пропустит меня, однако руки мои начали сжиматься на руле, а где-то в горле что-то нервно задергалось. Если бы машину вел Филип… но тут я сказала себе, что, если бы машину вел Филип, ничего подобного бы не случилось. Женщины-водители — законная добыча на дорогах Греции.

Мы проехали указатель, который на греческом и английском сообщал: «Фивы — 4 км, Дельфы — 77 км». Если придется всю дорогу до Дельфов тащиться за автобусом…

И я опять дерзнула. На этот раз я отказалась идти на сближение и решительно нажала на сигнал. К моему удивлению и благодарности, он немедленно взял вправо и сбросил скорость. Я пошла на прорыв. Проход между автобусом и глубоким, осыпающимся обрывом был узковат. Вся подобравшись от нервного напряжения, я прибавила скорость и устремилась в брешь.

Прорыв не удался. Автобус дернулся, взревел у меня под боком, увеличил обороты и точно приклеился ко мне. Мой лимузин вполне мог его обогнать, но брешь сужалась, и мне показалось, что такая большая машина в нее не проскочит. Водитель автобуса все сильнее подрезал меня. Не знаю, в самом ли деле он собирался выпроводить меня с дороги, но когда это покачивающееся грязно-зеленое чудовище вильнуло еще ближе, мои нервы не выдержали, чего он, собственно, и ждал. Я нажала на тормоза. Автобус прорычал мимо. А я в очередной раз осталась в пыли.

Впереди уже виднелись руины Фив, легендарного города, который, как я знала, был безвозвратно утерян, разрушен даже больше, чем Элевсин. Там, откуда Антигона вела слепого Эдипа в изгнание, на бетонной мостовой греются на солнышке фиванские старики рядом с газовыми насосами. Игра триктрак, над которой они просиживают часами, вероятно, самая древняя вещь в Фивах. И где-то там есть еще источник, что возлюбили нимфы. Вот и все. Но сейчас было не до оплакивания исчезнувших легенд. Я не думала ни об Эдипе, ни об Антигоне, ни даже о Филипе или Саймоне, ни о печальной прелюдии к моим приключениям. Я просто ехала вперед, к Фивам, с ненавистью глядя перед собой. Сейчас для меня ничего не существовало, мною владело одно-единственное желание — обогнать этот мерзкий автобус.

Вскоре случай представился. Несколько женщин, поджидавших на дороге, подняли руки, и автобус замедлил ход. Я чуть не воткнулась в него, вперила глаза в узкий проход слева, а в горле опять что-то задергалось.

Автобус остановился. Прямо посреди дороги. Проехать было невозможно. Я стояла за ним и ждала, а когда он двинул дальше, у меня в столь критический момент заглох мотор. Рука тряслась на ключе зажигания. Мотор не заводился. В заднем стекле удаляющегося автобуса я краем глаза заметила лицо — смуглое молодое лицо с ухмылкой от уха до уха. Наконец мотор завелся, машина поехала, и я увидела, что юнец в автобусе повернулся, точно подтолкнул кого-то сидевшего рядом. И еще один весельчак уставился на меня. И еще…

И тут сзади — так близко, что я чуть не слетела в кювет со страху, — раздался сигнал. Я машинально взяла вправо, и по левой полосе с ревом промчался джип — из-под колес вихрилась пыль, гудок завывал словно сирена; на головокружительной скорости он несся прямиком в зад автобуса.

Я мельком увидела за рулем девушку — молодое загорелое лицо, опущенные ресницы и жесткие неприветливые губы. Она небрежно откинулась на сиденье и вела джип как бы между прочим, с почти вызывающим мастерством. И — женщина, не женщина была за рулем — автобус немедля уступил ей дорогу, метнувшись вправо и вежливо поджидая, пока она проследует мимо. Не скажу, что осознанно решила последовать ее примеру; если честно, я и поныне не знаю, выжала ли я педаль акселератора умышленно или же просто нащупывала тормоз, но меня словно что-то подтолкнуло в спину, и большой черный автомобиль бросился вперед, проскочил в нескольких дюймах от автобуса и понесся следом за джипом: правые колеса на дороге, левые взметают столько пыли, что ее вполне хватило бы привести сынов Израилевых прямиком в Фивы. Куда заехал автобус, я не знаю и знать не хочу.

Я даже не поглядела в зеркало.

Я ворвалась в Фивы и выскочила, по-прежнему по левой полосе, на широкое шоссе, ведущее в Ливадию и Дельфы.

Длань Гермеса, покровителя путников, явно простиралась надо мной. Лошадиная ярмарка в Ливадии вкупе с соответствующим празднеством запрудила улицы, но зато потом мне ничего не мешало, не считая неторопливых маленьких караванов селян, едущих на мулах и осликах на торжище, да однажды мне встретился цыганский табор — самый настоящий — верхом на мулах и пони в ярких попонах.

Я проехала Ливадию, и вскоре пейзаж начал меняться. Не греющие душу пошлые виды Аттики и утомляющее сочное цветение равнин отступали назад и забывались под натиском гор. Дорога пошла вверх и запетляла посреди бурых ребристых склонов, из-за которых все вокруг казалось изрезанным и помятым. На дне крутых бесплодных ущелий белели извивы пересохших рек, словно сброшенная змеиная кожа. На обезвоженных склонах виднелись желтоватые кустики высохшей травы, оползни и трещины. Все выше и выше вздымалось кольцо гор, обнажалась земля, расписанная широкими мазками в различные цвета, переходящие из рыжего в охру, из охры в жженую умбру, а затем в цвет львиной гривы, и все это горело неописуемым, восхитительным светом. А венцом этого великолепия был серый призрак горы, вставший во весь рост вдали, — не лиловый, не бледно-голубой, какими видятся горы в теплых странах, но тревожно-белый, величественный, серебристый лев. Парнас, обитель теней древних богов.

Лишь однажды я остановилась отдохнуть, немного отъехав от Ливадии. Дорога, которая взобралась уже высоко, лежала в тени, воздух здесь, наверху, был прохладный, и я посидела минут пятнадцать на парапете. Подо мной на дне раздвоенного ущелья сходились три пути — призрак древнего перекрестка, где некий юноша, шедший из Дельфов в Фивы, сбросил старика с колесницы и убил его.

Но сегодня духи не явились. Ни звука, ни вздоха, ни даже тени от парящего ястреба. Лишь голые склоны цвета львиной шкуры да безбрежный безжалостный свет.

Я вернулась в машину. Заведя мотор, я подумала, что покровителю путников, который до сих пор замечательно обо мне заботился, осталось пребывать при исполнении еще миль двадцать, а потом он может предоставить меня судьбе.

На деле он покинул меня в шести милях от Дельфов, посреди селения Арахова.

Глава 3

Проклятье,

Если сейчас не удеру,

то с тыла ждет беда.

Аристофан. Лягушки

Арахова — просто чудо что такое. Селение не то чтобы броское, но окрестности у него в высшей степени живописны, и завершают картину дома в национальном греческом стиле.

Селение прилепилось на крутом склоне горы; дома расположились ярусами, один над другим — пол верхнего на уровне крыши нижнего. И выглядит все это так, будто вот-вот соскользнет на дно глубокого ущелья. Белые стены домов под крышами цвета красной розы увиты и перевиты цветущими растениями и виноградными лозами, да к тому же увешаны большущими пасмами шерсти цвета янтаря, гиацинта и крови. Вдоль коротенькой главной улицы поджидают покупателей ковры — вывешенные на солнышко, они играют всеми красками на фоне ослепительно-белых стен. От улицы — шириной футов в восемь — расходится несколько закоулков. У одного такого закоулка я врезалась в грузовик.

Ну, не в прямом смысле слова. Я успела остановиться в девяти дюймах от него и замерла, парализованная, не в состоянии даже думать. Два автомобиля стояли фара к фаре, точно пара котов, красующихся друг перед другом, и одна машина хранила таинственное молчание. У меня, конечно же, заглох мотор.

Вскоре стало совершенно очевидно, что отъехать до́лжно мне, а никак не грузовику. Все селение — мужская его часть — явилось объяснить мне это, сопровождая объяснение жестами. Они были очаровательны, восхитительны и безумно услужливы. Чего только они не делали, вот только никак не могли догадаться повернуть мой лимузин. Они явно не способны были понять, почему человек, владеющий подобной машиной, не может сделать этого сам.

В итоге я въехала в дверь какого-то магазина.

Все село помогало поднимать прилавок, перед этим стоявший на козлах, развешивать ковры и заверяло меня, что это пустяки. Я выровняла машину и повернула… в ослика. Все село уверило меня, что ничего тому не сделалось, через километр он остановится и вернется домой.

Я выровняла машину. На этот раз я протряслась более или менее по прямой ярдов десять. Арахова затаила дыхание. Дальше дорога поворачивала. Я остановилась, определенно не готовая к представившейся возможности — опрокинуться через двухфутовый парапет в чей-то сад, раскинувшийся двадцатью футами ниже по склону. Я сидела, тяжело дыша, криво улыбаясь через плечо селянам, и от всей души жалела, что вообще явилась на свет, как, впрочем, и этот неведомый Саймон. Я сделала все, что могла.

Ярко светило солнце, ослепительная белизна стен резала глаза. Мужчины подступили ближе, восторженно улыбаясь и отпуская галантные и — по счастью — непонятные замечания. Водитель грузовика с точно такой же улыбкой высунулся из кабины и, судя по его виду, был готов весь день провести, наслаждаясь зрелищем.

В полном отчаянии я перегнулась через дверцу и обратилась к ближайшему моему помощнику — дородному мужчине в расцвете сил, с маленькими мигающими глазками, который явно был крайне доволен всем происходящим. Он свободно говорил, если можно так выразиться, на странной смеси французского с английским.

— Месье, — сказала я, — кажется, я не справлюсь. Понимаете, это не моя машина. Она принадлежит месье Саймону из Дельфов и понадобилась ему по неотложному делу. Я… я еще не очень с ней освоилась и, поскольку она все же не моя, не хотела бы рисковать. Не могли бы вы или кто-нибудь из джентльменов вывести ее? Пожалуйста… Или, может, меня выручит водитель грузовика? Вы не попросите его? Видите ли, машина не моя…

Жалкие остатки гордости вынуждали меня подчеркивать это, но внезапно я увидела, что он не слушает. Улыбка сошла с радостного потного лица. И он сказал:

— Чья, вы говорите, машина?

— Месье Саймона из Дельфов. Он взял ее напрокат в Афинах, срочно. — Я с надеждой смотрела на него. — Вы его знаете?

— Нет.

Мужчина покачал головой. Но сказал он это как-то уж слишком быстро и поспешно отвел глаза. Человек, стоявший рядом с ним, пристально глянул на меня и что-то скороговоркой спросил по-гречески. Мне показалось, я уловила слово «Саймон». Мой приятель кивнул с тем же поспешным уклончивым взглядом и что-то тихо сказал. Мужчины уставились на меня, бормоча себе под нос, и я решила, что вижу некий новый вид любопытства — скрытый и, возможно, даже жадный, — мгновенно сменивший простодушное веселье.

Однако это было лишь мимолетное впечатление. И прежде чем я решила, стоит ли продолжать расспросы, я вдруг осознала, что на меня больше никто не смотрит. Они еще немного побормотали, последние подбадривающие улыбки истаяли, и мужчины, толпившиеся вокруг машины, начали отступление, ненавязчиво, но поспешно, сбившись в кучу, точно овцы при приближении собаки. И все смотрели в одну сторону.

У моего плеча послышалось нервное пощелкивание четок и тихий голос дородного мужчины:

— Он вам поможет.

Я спросила:

— Кто?

И тут заметила, что рядом никого нет.

Я повернула голову и поглядела, куда это они все смотрят.

Справа по склону, по крутой дорожке, пролегавшей между домами, медленно спускался человек.

На вид лет тридцати, темноволосый и смуглый, как и все прочие собравшиеся у машины, но весь облик, манера одеваться и даже осанка безошибочно выдавали англичанина.

Он был не так уж высок, на дюйм или два ниже шести футов, но широк в плечах и в прекрасной форме — этакая легкость и уверенность движений, говорящая о тренированности и предельной физической выносливости. Мне он показался красивым: утонченное загорелое лицо, черные брови, прямой нос, энергичные губы, но вид у него сейчас был такой, что Джейн Остин назвала бы его отталкивающим — казалось, он навеки погружен в угрюмую задумчивость.

Он точно не осознавал, где он и что делает. Какой-то ребенок пробежал мимо и задел его, а он даже не заметил. Стайка кур пронеслась прямо под ногами, а он даже не приостановился. Вьющееся растение осыпало ливнем алых лепестков белый рукав рубашки, а он и не подумал стряхнуть их.

Дойдя до конца дорожки, он остановился и словно очнулся от своей неведомой задумчивости. Он стоял, засунув руки в карманы фланелевых брюк, обозревая сцену на улице. Его взгляд задержался на кучке мужчин. Я увидела, как задумчивость пропала и загорелое лицо превратилось в маску — отчужденную, холодную и странным образом повторяющую ту настороженность, что я заметила у араховцев. Затем он посмотрел на меня, и я слегка растерялась: думала, глаза у него темные, а они оказались серыми, очень чистыми и светлыми и необычайно живыми.

Он пересек улицу и подошел к машине. Толпа тихо отступила. Он обратил на них внимания не больше, чем на кур или осыпавшиеся лепестки.

Он смотрел на меня.

— Похоже, у вас неприятности. Могу я чем-нибудь помочь?

— Буду крайне признательна, если сможете, — ответила я. — Я… я пыталась вернуться на дорогу.

— Понятно.

В приятном голосе как будто таился смех, но лицо по-прежнему ничего не выражало.

Я уныло сказала:

— Я пыталась вывести ее туда.

«Туда» находилось за поворотом дороги, ярдах в пятидесяти, а казалось далеким, как луна.

— А она не едет?

— Да, — коротко ответила я.

— С ней что-то не в порядке?

— Лишь то, — сообщила я, — что я не умею водить.

— Ага.

Он явно забавлялся.

Я быстро добавила:

— Это не моя машина.

Тут водитель грузовика высунулся из кабины и крикнул что-то по-гречески, англичанин засмеялся. Смех преобразил его лицо. Бесстрастная маска вежливости спала, и он сразу стал моложе, доступнее и даже привлекательнее. Он крикнул что-то в ответ, на мой взгляд, на прекрасном греческом. Во всяком случае, водитель понял, он кивнул, втянулся в кабину, и я услышала, как взревел мотор грузовика.

Незнакомец положил руку на дверцу.

— Если позволите… Может, мне удастся уговорить ее ехать?

— Нисколько не удивлюсь, — с горечью произнесла я и отодвинулась. — Мне говорили, что это страна мужчин. Воистину так. Действуйте.

Он забрался в машину. Я поймала себя на том, что в душе уповаю, что он перепутает рычаги, забудет включить зажигание, не уберет ручной тормоз, короче говоря, сделает хотя бы одну из тех ужасных глупостей, которые я вытворяла целый день, — но нет. К моей ярости, машина мягко поехала назад, плавно выехала на вымощенную площадку за поворотом и остановилась в двух дюймах от стены, вежливо пропуская грузовик. Он подкатил с ужасающим шумом в облаке черного дыма. Водитель выглянул из кабины, прокричал что-то моему спутнику и послал мне улыбчиво-черноглазый привет, из которого, не поняв ни слова, я тем не менее уяснила, что пусть я и неумеха, но все же я женщина, а потому очаровательна, и что все в полном порядке.

Грузовик, порыкивая, отправился своей дорогой. Я заметила, как водитель глянул назад и махнул мужчинам, все еще стоявшим кучкой у двери кафе. Один-два махнули в ответ, но большинство по-прежнему не спускали глаз — не с машины, нет, — с моего спутника.

Я посмотрела на него. И убедилась, что не ошиблась. И он прекрасно знал об этом. Глаза, прищуренные от яркого солнца, утратили ту жизнерадостность, что так поразила меня. Он глянул на мужчин медленным, оценивающим, ничего не выражающим взглядом. Казалось, он раздумывает. Рука легла на дверцу машины, словно он собрался выйти, затем вернулась обратно на руль, и он вопросительно повернулся ко мне.

Я ответила прежде, чем он заговорил.

— Прошу вас, не обращайте внимания на мое самолюбие. Я буду просто счастлива, если вы проведете этого монстра через деревню. У меня не осталось и капли гордости, но, если я доставлю автомобиль в Дельфы в целости и сохранности, мое чувство собственного достоинства будет спасено. Поверьте, я вам ужасно благодарна.

Он улыбнулся:

— Вы, должно быть, устали, и к тому же жара ужасающая. Вы прибыли издалека?

— Из Афин.

Брови его поднялись, но он не сказал ни слова. Машина шла по узкой улице почти бесшумно и спокойно. Компания мужчин скрылась, плавно втянувшись в кафе, едва автомобиль приблизился. Он даже не глянул им вслед.

Я с вызовом сказала:

— Да, из самих Афин. И ни царапины.

— Поздравляю… Вот мы и выехали. Ни домов, ни каких-то других преград до самых Дельфов. Ведь вы сказали «Дельфы»?

— Сказала. — Я задумчиво посмотрела на него. — Полагаю, нет никакой надежды, что и вам туда же?

— Так уж вышло, что и мне туда же.

— Может, вас… — Я было запнулась, но тут же решилась. — Может, вас подвезти? Если можно так выразиться.

— Буду очень рад. А если ваша манера выражаться подразумевает, что вести машину предстоит мне, — с превеликим удовольствием, мадам.

— Чудесно.

Я вздохнула и расслабилась. Автомобиль, урча, обогнул последний угол и, набирая скорость, поехал вверх по петляющей горной дороге.

— Вообще-то, я недурно справлялась сама, но, знаете, пропустила половину красот.

— Ничего. Кое-что из них вы прихватили с собой.

— О чем это вы?

Он невозмутимо ответствовал:

— О перьях на капоте. Очень оригинально выглядит, просто замечательно.

— Перь… О! — Моя рука взлетела к губам. — Перья? Вы шутите?

— Нет, серьезно. И довольно много.

Я виновато сказала:

— Это, должно быть, та курица на выезде из Ливадии. А может, петушок. Они белые?

— Белые.

— Ну, он сам напросился. Я даже сигналила ему. Если бы вы слышали этот гудок, вы бы сразу поняли, что петух этот твердо решил покончить счеты с жизнью. Я его не убила, честное слово. Я видела, он выскочил с другой стороны и умчался прочь. Это всего лишь перья, правда-правда.

Он рассмеялся. И не знаю почему, но мне показалось, что он расслабился. Как если бы оставил все заботы позади, в Арахове, а с ними и эту свою устрашающую сдержанность. Он мог быть вполне приятным — случайный попутчик на отдыхе.

— Ни одна курица на парня не взглянет, пока он не отрастит новый хвост, — весело заявил он, — и вы вовсе не должны передо мной оправдываться. Это был не мой петух.

— Нет, — согласилась я. — Но у меня такое чувство, что это ваш…

Я замолчала.

— Что?

— Нет, ничего. Боже милостивый, как красиво!

Мы неслись по высокогорной белой дороге по склону Парнаса. Внизу слева круча обрывалась в долину Плейстуса — реки, которая, извиваясь между величественными склонами Парнаса и покатыми гребнями Кирфиса, устремлялась на равнину Крисы, а затем к морю.

Вдоль всего Плейстуса (в это время года его иссохшее каменистое ложе белой змеей блестело на солнце), наполняя долину разноголосыми, шепчущими серебристо-зелеными волнами, текли оливковые рощи, сами словно река, — зелено-серебряный поток пушистых ветвей, нежных, как морская пена, над которым вездесущий ветерок скользит не летучими тенями как над пшеницей, но бледным дуновением, легкими, прерывистыми вздохами, которые вздымают и раскачивают кроны олив, точно разбрасывая пену. Длинные тусклые волнистые ряды тянутся друг за другом вниз по долине. В конце долины Парнас вклинивается в поток длинным утесом, море серых деревьев точно разбивается о него, затопляет и отступает, чтобы хлынуть на плоскую равнину, все еще волнуясь, по-прежнему подрагивая и мерцая, как текущая вода, пока на западе течение не усмиряют отроги дальних гор, а на юге навстречу ему является неожиданно яркое, сверкающее море.

Помолчав, я спросила:

— Вы остановились в Дельфах?

— Да. Я там уже несколько дней. Вы надолго приехали?

Я засмеялась:

— Пока деньги не кончатся, а это, боюсь, ненадолго. Вот только не знаю, найдется ли для меня номер. Я выехала внезапно и ничего не заказывала. Кто-то мне говорил, что «Аполлон» — хороший отель.

— Очень хороший. Сейчас Дельфы переполнены, но уверен, где-нибудь отыщется местечко. Может, уговорим «Аполлона» выселить кого-нибудь ради вас. — Пауза. — Не пора ли нам познакомиться? Меня зовут Лестер.

— Я — Камилла Хейвен, — медленно произнесла я, глядя на него, — но сегодня я выступаю под чем-то вроде псевдонима. Можно сказать, я — «девушка Саймона».

Темные брови взлетели вверх. Быстрый, молниеносный, потрясенный взгляд, и он снова стал смотреть на дорогу. Потом сказал ровным голосом:

— Чрезвычайно польщен. Но почему? Из-за того, что я выручил вас в Арахове?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. А вот об этом я не подумала. И я быстро заговорила:

— Нет. Я только имела в виду, что представляю ее — ту, другую девушку — с самых Афин. Из-за машины.

— Машины? — тупо поинтересовался он.

— Да. — Я сглотнула и посмотрела на него. Похоже, звучит это еще глупее, чем я думала. — Это… О господи, я начинаю не с того конца, но… в общем, это ваша машина. Из Афин.

— Боюсь, я чего-то не понял. Моя машина? Из Афин? И что это за «другая девушка»? Простите, но о чем, собственно, вы толкуете?

— Прошу прощения. Я не должна была столь неожиданно обрушивать все это на вас. Лучше я начну сначала. Я… я совершила глупость и надеюсь, что вы не станете очень уж сердиться на меня, мистер Лестер. Если позволите, я сейчас же объясню, как все произошло, но суть в том, что это та самая машина, которую вы ждете. Девушка, та, что вы послали нанять автомобиль, не пришла за ним, и мне по ошибке достался ключ, поэтому… в общем, я привела ее вам. Я… я надеюсь, все в порядке. Это просто замечательно, что я вас нашла…

— Минутку. Простите, что перебиваю, но… короче, я все еще не имею ни малейшего понятия, о чем вы говорите. Вы сказали, кто-то заказал машину в Афинах, вы получили ключ и привели ее сюда?

— Да. — Прозвучало это как-то тускло и глухо. — Так это… это не вы?

— Определенно не я. Я ничего не знаю ни о какой машине ни из Афин, ни откуда-либо еще.

— Но там, в Арахове…

Я запнулась, окончательно смешавшись и чувствуя себя до крайности глупо.

— Что в Арахове?

Машина замедлила ход и съехала на маленький мостик, косо пролегавший над узким ущельем, затем рванула вверх по извилистому склону. Он заговорил небрежным тоном, но почему-то я почувствовала в нем острый интерес.

— Так что вас навело на мысль, что я должен знать об этом?

Я быстро спросила:

— Я что, ошиблась? Я подумала… Послушайте, вас зовут Саймон или нет?

— Имя — мое. Вам сказали в Арахове? Те мужчины?

— Нет. Хотя в каком-то смысле да. Но… сейчас это не важно. Вы говорили, что остановились в Дельфах?

— Да.

Я тупо, но решительно заявила:

— Тогда это должны быть вы! Просто обязаны!

— Уверяю вас, нет. — Быстрый оценивающий взгляд, видимо, отметил мои горестные переживания, потому что Саймон улыбнулся и мягко сказал: — К сожалению, я так и не понял, в чем, собственно, дело. Наверняка вам в гараже дали фамилию и адрес заказчика. Вы их потеряли? Или забыли записать, или еще что?

Я отозвалась тоненьким голоском:

— В том-то и дело. Я их никогда и не знала.

Судя по его виду, он очень удивился, а потом, как мне показалось, развеселился.

— Понятно. Вы ничего не знали. Кроме, как я понимаю, имени Саймон.

— Да. Я же сказала, что сделала глупость. Сначала все казалось нормальным, а в Арахове я подумала, что все обернулось просто прекрасно, как в романе, но теперь…

Я умолкла. И, отведя взгляд, посмотрела в голубую глубь долины. Помолчав, с наивным простодушием высказала свои мысли вслух:

— О господи, а это было бы так чудесно, если бы это были вы!

И только договорив, я сообразила, как это звучит. Второй раз за несколько минут я почувствовала, как жаркий румянец заливает щеки. Я открыла рот, чтобы хоть что-то сказать, хоть что-нибудь, но он меня опередил и галантно произнес:

— Совершенно с вами согласен. Однако послушайте, не стоит так переживать. Может, все не так плохо, как вы думаете. И потом, если вы, конечно, позволите, я могу помочь вам. Вас не затруднит рассказать, что же все-таки произошло?

Я рассказала. Придерживаясь голых фактов, я поведала ему все с того самого момента, когда передо мной явился человечек с ключом, до той роковой секунды, что привела меня — на мой взгляд, очень точно — к стопам Саймона Лестера в Арахове. Только факты, ни слова о жалком сплетении моих побуждений и опасений, о критическом самоанализе, о неуклюжей браваде…

Однако, завершив рассказ, я поняла, что выдала несколько больше, чем собиралась. Странно, но я ничего не имела против.

Вот и рассказала. Он заверил, что поможет. Я предоставила все ему. Знакомое чувство, хотя и не совсем.

Я откинулась на сиденье, расслабилась и впервые с одиннадцати часов утра почувствовала себя свободно. Внизу легкий белоногий ветерок бежал над волнующимися оливами, а рядом, вдоль раскаленной дороги, солнце выбивало пыльный дух из рыжей земли, и жаркие скалы обдавали нас зноем.

Мой попутчик молча выслушал эту нелепую историю и теперь просто сказал:

— Понятно. Короче говоря, суть в том, что вы привели некую неведомую машину некоему неведомому человеку, который жаждет ее неизвестно для чего, и вы не знаете, где его найти.

— Не очень-то приятный вывод, но все правильно. Я же сказала, это было глупо.

— Очень может быть. Но на вашем месте я бы поступил точно так же.

— Вы?!

Он засмеялся:

— Конечно. Какой здравомыслящий человек устоит против такого соблазна?

— Честно?

— Честно!

Я глубоко вздохнула:

— Вы даже не представляете, как утешили меня! Мне стало гораздо лучше! Уж вы-то справились бы с этим приключением самым достойным образом! Похоже, одной смелости здесь маловато, нужны еще соответствующие знания. Вы бы никогда не застряли в Арахове. А если б и застряли, то уж сумели бы выехать!

— А? Да, — сказал он. — Арахова. — И вновь словно ставни захлопнулись. Со вздохом мой спутник добавил: — Саймон из Дельфов…

Я сразу откликнулась:

— Правда странно? Что вас двое? А тот человек из Крисы, что я вам рассказывала, не знает никого с таким именем. А Дельфы маленькие?

— О господи, да.

— Ну тогда он должен бы знать, ведь правда? Потому-то я и была так уверена, что это вы.

Он не ответил. И опять тот же вид — бесстрастный, непроницаемый; неприступная стена с шипами наверху. Я нерешительно посмотрела на него и заговорила:

— Может, это какое-нибудь недоразумение? Я хочу сказать, может, это все же вы; может, кто-то неправильно понял поручение и все это — просто путаница? Может, вы знаете кого-то в Афинах, кто мог?..

— Нет. — Коротко и ясно. — Совершенно невозможно. Целую неделю не связывался с Афинами, — не представляю, как можно перепутать несуществующее поручение. И потом, вы говорили, что машину заказывала девушка. Понятия не имею, кто бы это мог быть. Нет, сожалею, но ко мне это не имеет ни малейшего отношения. — Он чуть помолчал и добавил уже другим тоном, словно почувствовал, что был слишком резок: — Но пожалуйста, не беспокойтесь больше. Скоро мы во всем разберемся, и вы сможете спокойно насладиться Дельфами. Думаю, они того заслуживают.

— Они, должно быть, очень хороши.

— Очень. — И он эдак с ленцой кивнул вперед. — Селение отсюда не видно, но руины лежат по эту сторону горы, в изгибе, под вон теми высокими скалами. А это вот — храм Аполлона, в скалах, его еще называют храмом Солнца. Видите?

Я видела. Прямо перед нами выступал далеко в долину огромный утес, поток оливковых рощ завихрялся вокруг него, словно вода вокруг носа корабля, и разливался большим гладким озером, заполняя равнину. Наверху, где утес под углом примыкал к горе, взору открылся храм Аполлона — шесть каменных колонн абрикосового цвета, сияющих на темном фоне вздымающихся деревьев. Над ними возвышались выжженные солнцем скалы, а у подножия колонн виднелось беспорядочное скопление камней — пока еще неразличимые сокровищницы и святилище. С дороги колоннада казалась какой-то нереальной, не каменной, которую можно пощупать рукой или обработать резцом, а иллюзорной, точно воздвигнутые музыкой колонны из древней легенды; покинутая обитель олимпийца, плывущая — согретая ладонями бога — между небом и землей. Вверху — неописуемое небо Эллады, внизу — серебристый поток олив, вечно струящийся к морю. Ни дома, ни человека, ни зверя. Как в начале начал.

Тут я осознала, что Саймон Лестер остановил машину. Мы, должно быть, стояли уже несколько минут у края дороги в тени пинии. Он молчал. Я тоже.

Но я заметила, что смотрит он не на сверкающие колонны Аполлона. Предмет его пристального внимания располагался где-то гораздо ближе по склону, над дорогой. Я проследила за его взглядом, но ничего не увидела, только голые скалы — зыбкие, плавно текущие вверх в прозрачном мерцании зноя.

Чуть помолчав, я спросила будничным тоном:

— А селение на другой стороне?

— Да. Дорога идет через ту рощу у подножия развалин, огибает склон, а там прямиком в Дельфы. За селением она довольно круто спускается на равнину. Криса — та самая, откуда ваш приятель из кафе, — лежит примерно посредине этого спуска. А на равнине дорога разветвляется — на Амфиссу и на Итею.

— Итея? Там рыбацкая гавань? Где в стародавние времена высаживались паломники?

— Да. Вон, видите дома на берегу моря. — Он внезапно сменил тему, но так плавно, что я поняла: Саймон думал о своем и мысли его были отнюдь не о здешних красотах и о дороге на Итею. — Мне все же любопытно, как вы узнали мое имя. Я так понимаю, от тех мужчин в Арахове. Они что-нибудь сказали?

— Нет, право же. Я пыталась им объяснить, почему никак не решаюсь дать задний ход — просто раньше я этого никогда не делала, а эта машина к тому же такая длинная. Я сказала, что она не моя, что она для некоего Саймона в Дельфах. У них стал такой вид, будто они что-то знают. Потом один что-то сказал остальным, и они все повернулись и уставились на вас. Они так странно смотрели. Не знаю, может, вы заметили?

— Заметил.

— Ну вот и все. Похоже, когда вы появились, они решили, что вы именно тот, кто должен заняться машиной. А потом, когда вы сказали, что прибыли из Дельфов, я подумала, что вы, должно быть, Саймон — «мой» Саймон. Они… — Я запнулась в нерешительности. — Они, кажется, тоже так подумали.

Мгновение, и рука его потянулась к зажиганию.

— Ну так, — спокойно сказал он, — чем быстрее мы доберемся до Дельфов и найдем вашего человека, тем лучше, согласны?

— Конечно. — Я рассмеялась. — Может, он уже стоит у дороги, вглядываясь в даль и пританцовывая от нетерпения. Если только тот человечек не обманул и это действительно дело…

Я остановилась. Только сейчас, повторив чисто автоматически эти слова, я вспомнила.

— Что такое?

Глядя на него, я медленно проговорила:

— Дело жизни и смерти.

Мы поехали дальше. Быстро. Под нами растекалось, волнуясь, море олив — точно сизый туман. А вверху безжалостное солнце ударяло знойными лучами в скалу, словно в медный гонг.

— Он больше ничего не сказал? — спросил Саймон.

— Нет. Но дважды повторил эту фразу.

— «Дело жизни и смерти»?

— Именно. Только мы, конечно, говорили по-французски. Звучало это так: «il у va de la vie».

— И вам показалось, что он говорит серьезно?

Я медленно произнесла:

— Да. Я ему поверила. Не знаю, как сейчас, но тогда я в самом деле поверила, что дело неотложное, потому и проделала эту глупость с машиной.

— Вы взяли машину, а с ней и ответственность из-за какого-то подсознательного чувства крайней необходимости?

— Звучит чересчур определенно, на деле было не так; к тому же были и другие… другие причины. Но в общем, да. Все правильно.

Машина с ревом взобралась по длинному склону, повернула и пошла вниз. Я откинулась на горячую кожу сиденья, сложила руки на коленях и, не глядя на попутчика, сказала:

— Если человечек не обманул, то это даже хорошо, что вы не тот Саймон, правда?

— Даже хорошо, — проговорил он без всякого выражения. — Вот мы и приехали. С чего начнем? С Саймона или гостиницы?

— Со всего сразу. Может, служащие что-нибудь о нем знают; надеюсь, они говорят по-английски. С моими шестью греческими словами далеко не уйдешь.

— С другой стороны, — мрачно заметил Саймон, — они могут завести вас гораздо дальше, чем вы рассчитывали.

Глава 4

В Крису пришел наконец,

под Парнасом лежащую снежным;

Обращена она склоном на запад,

над ней нависает

Сверху скала, а внизу глубоко

пробегает долина

Дикая.

Гомер. Гимн Аполлону Пифийскому[11]

Мне повезло: в гостинице был свободный номер.

— Но к сожалению, только на одну ночь. — Хозяин хотя бы говорил на прекрасном английском. — Мне очень жаль, но я не могу сказать ничего определенного о дне завтрашнем. У меня… э-э… как это вы называете?.. предварительный заказ. Возможно, я и смогу принять вас, а возможно, что и нет. Если же не смогу, дальше по улице располагается «Касталия», а на другом краю Дельфов есть домики для туристов. Оттуда открывается величественная панорама, но, — он очаровательно улыбнулся, — там очень дорого.

— Вряд ли там красивее, чем здесь.

Я говорила правду. Селение, состоящее всего лишь из двух-трех рядов розовых, цвета охры и ослепительно-белых домиков с плоскими крышами, расположилось вдоль крутого склона горы. У самого въезда в поселок дорога расходилась в форме буквы Y, разделяясь на две главные улицы, а в месте их соединения как раз и находился «Аполлон», лицом к долине и мерцающему вдали Коринфскому заливу.

Перед гостиницей, на обочине дороги, которую использовали как террасу, высились два больших платана, в их густой тени стояли несколько деревянных столов и стульев. Саймон Лестер припарковал у них машину и ждал за столиком. Покончив с регистрацией, я вышла поговорить с ним.

— Все в порядке. Переночую сегодня здесь, дальше пока не загадываю. — Я протянула ему руку. — Огромное вам спасибо, мистер Лестер. Не представляю, где бы я сейчас была, если бы не вы. Возможно, где-нибудь на дне долины, и орлы Зевса клевали бы мои косточки!

— Рад был помочь. — Он смотрел на меня снизу вверх словно бы оценивающе. — А теперь что вы собираетесь делать? Отдохнуть и выпить для начала чаю, или это, — жест в сторону машины, — слишком вас беспокоит?

Я сказала неуверенно:

— Да, пожалуй. Очевидно, следует сразу же этим и заняться.

— Послушайте, — произнес Саймон, — надеюсь, вы не обидитесь на мои слова, но, судя по вашему виду, вам бы лучше отдохнуть. Предоставьте это, пожалуйста, мне, ну хотя бы сейчас. Почему бы вам не пойти в номер, прилечь, заказать чай, — между прочим, у них здесь отличный чай, — а я пока займусь расспросами?

— Но как же так? Вы вовсе не должны… я хочу сказать, это же нелепо, что вы станете заниматься моими проблемами, — проговорила я немного смущенно, однако от всей души желая, чтобы он и впрямь взял это на себя. И добавила не очень уверенно: — Я не могу вам позволить…

— Но почему? Это было бы жестоко — дать мне от ворот поворот и сказать, чтобы я не лез не в свое дело.

— Ничего подобного я не имела в виду. И вы это знаете. Просто это…

— Это ваше дело и вы хотите сами с ним разобраться? Согласен. Но должен признаться, я и сам уже сгораю от любопытства, и потом, дело это отчасти и мое — с той самой поры, как мой двойник впутал сюда и меня. Я был бы вам очень признателен, если бы вы все же позволили мне помочь. Кроме того, — добавил он, — если честно, ведь вам хочется отдохнуть и выпить чаю, пока я займусь расследованием со своим хоть и беглым, но довольно своеобразным греческим?

— Я… — запнулась я, но тут же решительно договорила: — Я просто мечтаю об этом.

— Значит, так тому и быть. — Он посмотрел на часы. — Сейчас почти двадцать минут пятого. Договоримся… через час? Вернусь с докладом в половине шестого. Идет?

— Идет. Но вдруг вы его найдете, а он рассердится… — растерянно сказала я, глядя на Саймона.

— Ну и что?

— Не хочу, чтобы вы отвечали за случившееся. Это нечестно, я заварила кашу, мне и расхлебывать.

— Вы и не представляете, — таинственно сказал он, — насколько ответственным я уже чувствую себя. Ну что ж, до встречи.

Махнув рукой, он направился вниз по улице.

Большое окно и балкон моего номера выходили на долину. Ставни были закрыты от солнца, но даже так комната была полна ослепительного света, проникавшего в отверстие в ставнях, отчего она казалась круглой. Как только дверь за горничной, показавшей мне номер, закрылась, я подошла к окну и распахнула ставни. Меня словно опалило зноем.

Солнце уже катилось на запад, и долина и равнина за ней точно отяжелели от усыпляющей жары. Течение олив застыло, и исчезло даже призрачное ощущение прохлады, создаваемое их струящимися серыми листьями. Вдали уголок сверкающей воды очерчивал край равнины, его сияние резало глаз, будто раскаленный луч от увеличительного стекла.

Я закрыла глаза и захлопнула ставни. Затем скинула одежду и долго наслаждалась прохладной водой. Я сидела на кровати и расчесывала волосы, когда горничная принесла чай. Я пила чашку за чашкой — Саймон Лестер оказался совершенно прав, чай был отменный, — откинувшись на подушки и положив ноги на спинку кровати. Я не думала о Саймоне — ни об одном из них, — не думала о машине, я не думала ни о чем, только о маленькой прохладной белой комнате.

Вскоре я поставила поднос на столик у кровати, устроилась поудобнее, чтобы отдохнуть, и сама не заметила, как уснула…

Проснулась я от свежести и шума дождя, что было просто немыслимо. Свет по-прежнему пробивался сквозь ставни, и когда я отворила их, то увидела, что солнце, хоть и опустилось ниже, все еще сверкает в полную силу. Мое окно было наполовину в тени: две ветви платана протянулись между мной и садящимся светилом. То, что я приняла за шум дождя, был шелест листьев: они шуршали и перешептывались на легком ветерке, принесшем вечернюю прохладу.

Я взглянула вниз, на террасу под балконом. Он был там. Сидел под платаном и курил. Его стул стоял у самой ограды, одна рука покоилась на изгороди. Он сидел, расслабившись, ничего вокруг не замечая, и пребывал в абсолютном покое. Машина стояла на своем месте. Если он и не нашел другого Саймона, а очевидно, так оно и было, то отнюдь не казался особо этим огорченным.

Задумчиво глядя на него, я подумала, что, пожалуй, Саймона Лестера не так-то легко огорчить. Это спокойствие, нарочитая небрежность, веселый нрав… он явно в ладу с жизнью… и при всем при этом есть в нем что-то чрезвычайно труднообъяснимое. Сказать, что он знает, чего хочет, и берет это, — значит создать ложное представление; вернее будет сказать, что, приняв решение, он выполняет его и тут же отбрасывает, причем с такой легкостью, которая свидетельствует о его почти пугающей уверенности в себе.

Вряд ли я распознала все это в первый же день; может, просто отметила наличие качеств, у меня явно отсутствующих, но точно помню, что в первое же мгновение ясно ощутила его самоуверенность, причем намного ярче и сильнее, чем за долгие годы великосветского бахвальства Филипа; правда, эта самоуверенность была совсем иного сорта. В чем именно заключается разница, я тогда не знала. Знала я только, что чувствую некую смутную благодарность Саймону за то, что он дал мне возможность не выставлять себя посмешищем, и более явственную за то, что так спокойно взялся помочь мне в этом деле с «другим Саймоном»…

Интересно, думала я, вновь закрывая ставни, а он вообще удосужился поискать его?

И решила, что нет.


Как оказалось, я была к нему несправедлива.

Когда я спустилась вниз, он сидел, засунув руки в карманы, поглощенный созерцанием машины на пару с греком в ярко-голубой рубашке со значком гида на груди.

Саймон взглянул на меня и улыбнулся:

— Как отдохнули?

— Замечательно, спасибо. А чай и правда был хорош.

— Рад слышать. Надеюсь, теперь у вас достанет сил снести удар судьбы? — Он кивнул на машину.

— Так я и думала. Вы его не нашли?

— Ни следа. Я побывал в других гостиницах, но там нет постояльцев с таким именем. Потом я зашел в музей к Георгиосу. Он сказал, что никаких Саймонов в Дельфах не знает.

— Кроме вас, кирие Лестер, — вставил грек.

— Кроме меня, — согласился Саймон.

Я спросила довольно беспомощно:

— Что же нам делать?

— Кирие Лестер, — заговорил грек, как-то странно поглядывая на него, — а может, никакого другого Саймона-то и нет? И это вовсе не ошибка? Просто кто-то… э-э, как это по-вашему?.. использует ваше имя?

— Произносит мое имя всуе? — Саймон рассмеялся, но я знала, что подобная мысль уже приходила ему на ум. Мне, кстати, тоже. — Маловероятно. Во-первых, кто? А во-вторых, если некто и воспользовался моим именем и дело действительно было столь срочным, он бы уже непременно явился востребовать эту чертову штуковину.

— Похоже, вы правы.

— Держу пари, что прав. Однако я доберусь до сути этой хоть и пустяковой, но все же очень странной истории — и не только ради присутствующей здесь мисс Хейвен, столь обеспокоенной этим делом. Послушайте, Георгиос, а вы точно уверены? Ну, что здесь нет другого Саймона, пусть даже, на ваш взгляд, совсем неподходящего? Какой-нибудь дедушка с деревянной ногой, или пастушок лет семи с половиной, или, может, кто-нибудь из тех, кто работает на раскопках?

— О последних не скажу, хотя вы, конечно, правы — они вполне могут прийти за машиной. А вот в Дельфах ни одного. Вообще никакого.

— А где-нибудь по соседству? Ведь вы же местный, должно быть, многих знаете в округе? Может, в Крисе?.. Это всего в нескольких километрах отсюда. Что скажете?

Георгиос покачал головой:

— Нет. Точно говорю. Я бы помнил. И в Арахове…

Саймон провел пальцем по крылу автомобиля, затем внимательно его оглядел.

— Да?

Георгиос договорил, точно извиняясь:

— В Арахове тоже такого не помню.

Саймон вынул носовой платок и вытер палец.

— Ну, это-то я выясню. Вечером я опять туда поеду.

Грек быстро взглянул на него, как мне показалось с любопытством. Но сказал только:

— Ага. Вы уж извините, но это все, что я знаю, хотя… Впрочем, нет, это к делу не относится. Вам не пригодится.

— Кто знает? Пожалуйста, скажите. Вы о ком-то вспомнили?

— В Итее есть некий Самонидис, — медленно проговорил грек. — Не думаю, что он тот, кто нужен, но никого больше не знаю. Возможно, кирие, вы захотите расспросить кого-нибудь еще? Я-то не всех знаю. Есть, правда, Илия Сарантополо, мой кузен, он работает в полиции, в отделе туризма. Он сейчас в конторе, а может, в кафе. Если хотите, я покажу, где это, — напротив почты.

— А, знаю, — отозвался Саймон. — Спасибо, но я очень сомневаюсь, что ваш кузен знает больше, чем вы. Однако это небольшое осложнение уже начинает действовать на нервы. Вполне вероятно, что оно само собой разрешится, и очень скоро, но все же, полагаю, нам не следует сидеть сложа руки. Навестим-ка мы вашего Самонидиса в Итее. А кстати, кто он такой, этот Самонидис?

Георгиос, конечно, понял вопрос буквально.

— Он держит маленькую булочную возле кинотеатра на главной улице. Магазинчик выходит прямо к морю. Яннакис Самонидис. — Он посмотрел на часы. — Автобус через десять минут. Магазин недалеко от автобусной остановки.

Саймон сказал:

— У нас есть машина, — и улыбнулся, поймав мой взгляд.

Я довольно сдержанно улыбнулась в ответ. Машина стояла рядышком, точно насмешка. Мне даже смотреть на нее было противно.

Саймон кивнул Георгиосу, что-то сказал ему по-гречески и распахнул передо мной дверцу автомобиля.

Я сказала с сомнением:

— А может, не стоит?

— Почему же? Вполне законная попытка доставки. Поехали. Чем быстрее доберемся до Итеи, тем лучше. Через час стемнеет. Или вы устали?

— Нет-нет. Но… поведете ее вы, мистер Лестер?

— Еще бы! Вы не видели эту дорогу! И пожалуйста, давайте перейдем на «ты». Зовите меня просто Саймон. Звучит гораздо лучше, чем «мистер Лестер», и к тому же… — он коварно усмехнулся, усаживаясь в машину, — создаст вам некоторую иллюзию покоя.

Я ничего на это не ответила, лишь глянула на него, но едва мы тронулись, я вдруг сказала:

— Мне становится страшно, — и сама удивилась.

Во взгляде, которым он меня одарил, было изумление, но, что довольно странно, ни капли веселья.

— Сильно звучит.

— Вполне возможно. Однако не в моих устах. Трусливее меня на всем белом свете не сыщется. И зачем только я вмешалась! Стояла бы эта противная штуковина по-прежнему на площади Омония, а…

— А ты по-прежнему безумно хотела бы попасть в Дельфы?

— Истинная правда, — признала я. — Но ведь ты понимаешь, о чем я?

— Ну конечно.

Машина осторожно пробралась по узкой верхней улочке, преодолела небольшой подъем напротив домика священника и нырнула на нижнюю дорогу, ведущую из селения.

Внезапно я спросила:

— Ты в самом деле считаешь, что Самонидис и есть тот человек, которого мы ищем?

— Вовсе нет. — Кажется, он почувствовал, что это прозвучало резковато, и добавил: — В любом случае стоит проверить.

— Чтобы я не терзалась от бездействия?

Никакого ответа. Я добавила:

— Знаешь, это было бы совершенно невероятное совпадение, если бы в Дельфах оказалось два Саймона.

— Имя довольно редкое, — произнес он ровным голосом.

Я ждала, но продолжения не последовало.

Поселок остался позади.

Начался медленный спуск. Недавно дорогу расширили, и по бокам высились насыпи из рыжей земли и камней. Эти насыпи и груды казались живыми ранами на обожженной земле. Знойные лучи заходящего солнца заливали их ярким янтарным светом, и на его фоне сухой чертополох, что рос повсюду, вырисовывался изящно и четко, как замысловатая филигрань из медной проволоки. Наверху виднелись новый отель и туристский павильон, которые, как и рваные насыпи вдоль дороги, казались увечьем, чем-то чужеродным и оскорбительным. Изогнутые окна сверкнули, когда мы проехали мимо и вписались в первый крутой поворот.

Я невзначай спросила:

— Ты здесь в отпуске?

Я только хотела поддержать разговор, вопрос был самый обычный, повседневный — такой вполне можно задать при встрече в подобном месте; но едва я его произнесла, как тут же сообразила, что звучит он явным продолжением моего последнего высказывания. Я было собралась что-нибудь добавить, но мой спутник уже заговорил, и, судя по тону, ничего подозрительного в моих словах он не углядел.

— В каком-то смысле да. Я школьный учитель. У меня дом в Уинтрингеме. Занимаюсь античной филологией.

Я ожидала чего угодно, но только не этого: сама респектабельность, — засвидетельствовано и скреплено печатью.

Я проговорила слабым голосом:

— Тогда понятно. Тебя, конечно же, интересуют здешние места. Как и меня.

— Только не говори, что мы коллеги! Неужели еще один нищий ментор?

— Похоже на то.

— Античка?

— Да. Только в школе для девочек под этим подразумевается латинский, к моему стыду и огорчению.

— Ты не знаешь древнегреческий?

— Знаю немного. Совсем чуть-чуть. Но порой этого хватает, чтобы уловить слово и понять, о чем идет речь. Моих азбучных знаний вполне довольно, чтобы строить фантастические догадки о смысле и назначении некоторых местных объявлений, а в древнем театре Ирода Аттического в Афинах я пережила необычайные чувства, просто дух захватывало, когда хор в «Антигоне» взывал к Зевсу на фоне глубокого черного неба, вот уже три тысячелетия внимающего этому зову. — Я слегка смутилась от собственного красноречия и добавила: — Что за ужасная дорога!

Машина накренилась, вписываясь в очередной крутой вираж, и нырнула к подножию огромного плеча Парнаса, пронзающего Крисейскую долину. Под нами лежала деревня, а за ней на мили и мили, до самого моря, разливались оливы.

Саймон весело сказал:

— Во всех местных автобусах у водителей на лобовом стекле висят иконы и перед иконой горит маленький красный огонек на батарейке. На этой дороге на каждом повороте икона мотается из стороны в сторону, как сумасшедшая, и все сидят и крестятся.

Я улыбнулась:

— Включая водителя?

— Точно. Включая водителя. Думаю, что иногда, — продолжал Саймон, — он еще и глаза закрывает. — Тут он направил отнюдь не маленькую машину в очень крутой поворот, в дюйме обошел идущий впереди фургон и добавил: — Свои уже можешь открыть. Это — Криса.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Прости. Должно быть, нервы сдали.

— Просто ты очень устала. Выпьем чего-нибудь в Итее, а потом уж отправимся на поиски Самонидиса.

— Нет, пожалуйста, — запротестовала я слишком поспешно.

Он быстро взглянул на меня:

— Ты что, действительно боишься?

— Я… да… Боюсь.

— А я так не переживаю. Нет, правда, я совершенно спокоен. Наверняка ерунда какая-то, иначе бы уже все давным-давно выяснилось.

— Знаю. Знаю, что все это вздор. Глупость, пустяки и вообще ничто, но, говорю же тебе, я самая отъявленная трусиха в мире. Честное слово. Годами убеждала себя, что при случае сумею действовать не глупее других и вполне самостоятельно, однако теперь понимаю… Да ведь я даже обычных сцен не выношу, и как мне пришло в голову, что я справлюсь со столь затруднительным положением, ума не приложу.

Я умолкла, ошеломленно сообразив, что ничего подобного в жизни не говорила Филипу и не скажу даже через сто лет.

Саймон произнес невозмутимо:

— Не волнуйся. Я же здесь. Что бы ни случилось, я тебя спасу, так что сядь поудобнее и отдохни.

— Если, — сказала я, — найдем Саймона.

— Если найдем, — сказал Саймон.


По приезде в Итею я с радостью свалила все на него.

Итея — порт, в коем в древние времена высаживались паломники, направляющиеся в дельфийское святилище Аполлона. Храм много столетий являлся религиозным центром всего Древнего мира, и в наши дни мы, пользующиеся современным транспортом, дивимся, какие расстояния преодолевали пилигримы пешком, верхом или на маленьких суденышках, чтобы поклониться богу света, мира и врачевания или же попросить совета у знаменитого оракула храма. Самый легкий путь лежал через Итею. Путешествие по морю, со всеми его опасностями, было менее мучительно и рискованно, чем путешествие по дороге, идущей через горы, и здесь, в маленьком порту Итеи, собирались паломники, чтобы посмотреть из гавани на изгиб реки Плейстус и на вздымающийся за ней отрог Парнаса, где гнездятся нынешние Дельфы, и на сверкающие утесы Сияющих скал, что стоят на страже святого источника.

Сегодня Итея — неопрятная рыбацкая деревушка с единственной улицей, вдоль которой лицом к морю выстроились магазинчики и таверны. От моря их отделяет дорога и ярдов пятьдесят пыльного бульвара, где в тени перечных деревьев собирается мужское население деревушки, чтобы пропустить стаканчик анисовой со льдом и пожевать липкие медовые лепешки.

Саймон остановил машину под деревьями и подвел меня к расшатанному металлическому столику, на котором было чуть меньше ос, чем на остальных.

Я бы с удовольствием выпила еще чаю, но устыдилась этого чисто английского пристрастия, к тому же не была уверена, что мне предложат нечто хотя бы отдаленно похожее на чай, а потому попросила холодного лимонада. Лимонад и в самом деле оказался холодным, невероятно вкусным (из свежайших фруктов) и ужасно шипучим; к нему мне подали маленькие пирожные наподобие наших «пшеничных жгутиков», безумно переслащенные медом и посыпанные измельченными орехами. Очень вкусно! Осам тоже понравилось.

Когда мы доели, я демонстративно попросила еще булочек и осталась поглощать их, пока Саймон отправился на поиски булочной Самонидиса.

Я смотрела ему вслед, задумчиво отгоняя невероятно больших и докучливых ос.

Почему-то мне не верилось, что Яннакис Самонидис — тот, кто нам нужен. «Месье Саймон из Дельфов…» А в Дельфах только один месье Саймон.

И эта его скрытность там, в Арахове, и то, как Саймон уклонялся от моих расспросов, что он делает в Дельфах… Это уже не походило на слегка загадочную головоломку. Дело быстро преображалось в тайну, и в центре ее пребывал Саймон. И «девушка Саймона»…

Я доела и поднялась. Перед уходом Саймон заплатил официанту. Я увидела его в дверях какого-то заведения чуть выше по улице. Очевидно, это был ресторан — снаружи стояла большая жаровня, над которой на вертеле жарился целый баран. Поворачивала вертел дородная женщина в голубом переднике. Похоже, Саймон расспрашивал ее, она энергично кивала, а затем указала свободной рукой куда-то вверх по улице.

Саймон оглянулся, увидел, что я стою под перечным деревом, и помахал мне. Потом сделал какой-то неопределенный жест, указывая в другой конец улицы, и быстро зашагал прочь.

Растолковав его жест в том смысле, что он кое-что узнал, но идти за ним не следует, я осталась стоять на месте и лишь проводила его взглядом. Он прошел около сотни ярдов, остановился, посмотрел на афишу и устремился во тьму пустого кинотеатра. Едва он скрылся из виду, я развернулась и побрела по бульвару. Я была только благодарна, что он взял расспросы на себя. Если он и впрямь средоточие тайны, то может оставить ее при себе, ради бога.

А тем временем я решила сделать то, ради чего, собственно, и приехала в Дельфы. С той минуты, как случай привел меня в Итею, отправной пункт древних пилигримов, я подумывала о том, чтобы увидеть святилище, как его видели паломники, впервые ступив на берег Коринфского залива.

Я быстро зашагала вдоль гавани. Справа в закатных лучах тускло поблескивало море, в опалово мерцающей бухте плыла рыбацкая лодка, бирюзово-белая; нос суденышка вспарывал ясные волны, вздымающиеся над его прозрачным отражением. Под таким же алым парусом приплывали в гавань богомольцы, когда бог еще не покинул Дельфы.

Пройдя гавань, я торопливо пересекла улицу. Мне хотелось обойти ряд уродливых построек и войти в старую оливковую рощу, откуда можно будет полюбоваться долиной Плейстуса — лишь древние скалы, вековые деревья да небо до самого святилища.

За главной улицей тянулись несколько жалких мощеных улочек; на пыльных пятачках между деревьями как попало рассыпались домики. Я прошла последний дом, отделенный от улицы неким строением, напоминавшим рухнувший лабаз, и направилась по потрескавшемуся асфальту, который, казалось, вел прямо на опушку оливковой пущи. Асфальт был испещрен трещинами, точно мостовая взбесилась, а сквозь изломы рос чертополох. Я спугнула пасущегося ослика, он рванул под деревья и, подняв густую пыль, скрылся в тени. Вскоре асфальт кончился, под ногами оказалась мягкая земля, и меня обступил глубокий полумрак рощи. С наступлением вечера легкий ветерок усилился, и в вышине оливы вновь начали свое плавное течение.

Впереди показался просвет — судя по всему, там должна быть поляна, и я прибавила шагу. Мне повезло. Передо мной возвышался небольшой холм, к северу от него могучие оливы редели. С вершины этой маленькой горы, за зыбучими кронами деревьев, открывался вид на старую Священную дорогу, не тронутую и не изуродованную веком нынешним, моим веком. Я постояла несколько минут, вглядываясь в древнюю святыню в сгущающихся сумерках.

Колонны храма виднелись за изгибом Крисейского утеса, но мешала черная расщелина Касталии и огромные скалы над ней, что зовутся Пламенеющая и Розовая — Сияющие скалы… В лучах заходящего солнца Пламенеющая казалась охваченной огнем.

Вот так надо приходить в Дельфы: не прямиком в развалины, шаг в шаг за гидом, но сойти на берег с маленького суденышка в жемчужной бухте и увидеть все это, как некогда видели они пылающую вдали, как путеводная звезда, цель странствия.

Что-то, словно частица самой тьмы, скользнуло по щеке. Летучая мышь. Стемнело, быстро наступала эгейская ночь. Я повернулась взглянуть на огоньки домов, но разглядела лишь тусклые уличные фонари, слабо поблескивающие вдоль кромки моря. Они казались такими далекими-далекими. Под огромной оливой, где я стояла, мрак нависал, точно облако. Я направилась обратно в деревню.

Чтобы не возвращаться той же дорогой, я пошла, как мне показалось, напрямик к машине. Углубившись в рощу, я шагала между искривленных темных стволов.

Ярдов через сто деревья наконец стали расступаться. Слева я увидела огни первого дома, аванпоста деревни, и заторопилась к нему по мягкой пыли, но вдруг справа вспыхнул яркий свет, заставив меня вздрогнуть от неожиданности. За деревьями включили электрический фонарик. То ли из-за сегодняшних приключений у меня разыгралось воображение, то ли я слишком прониклась древними таинствами, но факт остается фактом: я здорово испугалась и притаилась за громадной оливой.

И тут я сообразила, что к чему. Прямо в роще стоял дом — обычная коробочка в два окна, с поленницей, сарайчиком и тощими цыплятами, бредущими в курятник, притулившийся в винограднике. В свете фонаря я увидела мужчину около припаркованного у стены дома автомобиля. Похоже, джипа. Мужчина резко поднял капот, направил луч на мотор и склонился над ним. Я разглядела его лицо, освещенное странным преломленным светом, — истинно греческое лицо, смуглое, с широкими скулами героя, — и округлую голову, покрытую крутыми кудрями, как у статуи.

В доме, должно быть, включили лампу — мягкий прямоугольник света косо упал из окна, осветив запыленную утварь во дворе: колоду с воткнутым в нее слабо заблестевшим топором, пару обшарпанных канистр, щербатую эмалированную миску с кормом для кур. Мой беспричинный страх пропал, и я быстро повернулась, чтобы продолжить путь.

Мужчина у джипа, наверное, заметил движение в темноте — он поднял голову. Я мельком увидела его лицо. Он улыбался. Я заторопилась прочь. Луч фонаря скользнул мне вслед, но грек и не думал преследовать меня.

Саймон сидел в машине и курил. Увидев меня, он вышел из автомобиля, обошел его и открыл мне дверцу. На мой вопросительный взгляд он отрицательно покачал головой.

— Безнадежно. О чем и как только я не спрашивал — нет, это тупик. — Он сел за руль и включил зажигание. — Я считаю, надо с этим заканчивать. Вернемся в Дельфы, пообедаем, а всю эту историю оставим. Как-нибудь само образуется.

— А образуется?

Он развернул машину, и мы покатили в Дельфы.

— Думаю, да.

Мне вспомнились мои размышления о «тайне», и я не стала спорить. Сказала просто:

— Что ж, тогда оставим. Как скажешь.

Я заметила его взгляд, но он промолчал. Огни деревни остались позади, а мы, набирая скорость, понеслись по узкой дороге. Саймон бросил мне на колени какой-то стебелек с листьями; едва я коснулась их, как тут же ощутила восхитительный аромат.

— Что это?

— Базилик. Растение повелителей.

Я провела листьями по губам. Аромат был сладкий, мятный и такой сильный, что заглушал запах пыли.

— Горшок с базиликом? Под его листьями бедняжка Изабелла схоронила голову Лоренцо?[12]

— Точно.

Мы помолчали. На перекрестке фары высветили знак «Амфисса, 9». Мы свернули направо — к Крисе.

— Ты ходила смотреть на Священную дорогу? — спросил Саймон.

— Да. В закатных лучах мне открылся чудесный вид. А Сияющие просто потрясают.

— Значит, ты нашла холм?

В моем голосе, должно быть, прозвучало изумление:

— Ты о нем знаешь? Ты уже был здесь прежде?

— Был. Вчера.

— В Итее?

— Да.

Дорога пошла вверх. После короткого молчания он добавил тем же тоном:

— Знаешь, я действительно понимаю во всем этом не больше тебя.

Листья базилика были прохладными, и я опять провела ими по губам. Наконец я сказала:

— Извини. Кажется, ты видишь меня насквозь. Но что я должна была думать?

— Возможно, именно то, что подумала. Ситуация тем не менее странноватая, и вряд ли это нужно доказывать. — Он улыбнулся. — Спасибо, что не притворяешься, будто не понимаешь, о чем я говорю.

— Но я понимаю. И сама думаю почти так же.

— Знаю. Однако девять женщин из десяти спросили бы: «Что ты имеешь в виду?» — после чего мы погрязли бы в восхитительной бессмыслице обвинений и объяснений.

— В этом нет никакой нужды.

— «Антоний всегда собою будет»[13], — сказал Саймон.

Я невольно спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Он засмеялся:

— Не важно! Ты поужинаешь со мной сегодня?

— Спасибо, мистер Лестер.

— Саймон.

— Саймон. Но возможно, мне надо… я хочу сказать…

— Вот и прекрасно. У тебя в гостинице?

— Послушай, я не сказала…

— Ты мне должна ужин, — произнес он хладнокровно.

— Должна? Ничего я не должна! С чего ты это взял?

— В качестве компенсации за то, что ты меня подозреваешь, в чем бы эти подозрения ни заключались.

Мы взбирались по извилистой улочке Крисы, и, когда проезжали освещенный магазин, Саймон взглянул на часы.

— Сейчас почти семь. Через полчаса устраивает? Скажем, в половине восьмого?

Я сдалась:

— Когда тебе будет угодно. Но это не слишком рано для Греции? Ты так проголодался?

— Не то чтобы. Однако дело не в этом. У меня есть кое-какие дела, и я хотел бы заняться ими сегодня вечером.

— Ясно. Ну что ж, для меня это не слишком рано. Во время ланча я всего лишь перекусила, да и то без всякого удовольствия — очень уж волновалась. Так что спасибо. Буду рада. Ты сказал, в «Аполлоне»? Ты тоже там остановился?

— Нет. Когда я приехал, гостиница была переполнена, и мне позволили ночевать в студии на горе. Ты ее не видела. Большое уродливое квадратное здание футах в двухстах над селением.

— Студия? Ты хочешь сказать, художественная студия?

— Именно. Не знаю, что там было раньше, но сейчас какой-то меценат взял ее под свое крыло, и теперь туда пускают художников и честных студентов, которые не в состоянии оплатить гостиницу. Вообще-то, я пробрался туда обманным путем, но мне так хотелось несколько дней побыть в Дельфах, а я ничего не мог найти. И когда я устроился в студии, оказалось, что лучшего и не пожелаешь. Кроме меня, в наличии всего один жилец — англичанин, настоящий художник, и к тому же хороший, хоть и не позволяет таковым себя называть.

— Но у тебя есть все основания жить там, — заметила я. — Тебя можно приравнять к студентам. Как преподаватель античной филологии ты имеешь право на любые льготы. Это к вопросу об «обманном пути».

Саймон посмотрел на меня, но в темноте я не смогла разглядеть выражение его глаз. Он сказал довольно резко:

— Я здесь не ради научных изысканий.

— О!

Прозвучало это глуповато, и я очень надеялась, что мой возглас не будет воспринят как вопрос. Тем не менее он повис между нами, точно доминанта в музыке, требующая разрешения.

И вдруг Саймон сказал куда-то в темноту:

— Мой брат Майкл был здесь во время войны.

Криса лежала прямо под нами. Далеко внизу слева вдоль обрыва рассыпались цепочкой огни Итеи, поблескивая, словно бисерины, в свете тонкого месяца.

Саймон заговорил все тем же ровным голосом:

— Какое-то время он служил на Пелопоннесе офицером связи между нашими парнями и андартес — греческими партизанами под предводительством Зерваса. Позже Майкла перебросили на материк, в район Пинд, в составе ЭЛАС, главной группировки сопротивления. Он был здесь в сорок четвертом году. Майкл жил в Арахове у пастуха Стефаноса и его сына Николаоса. Николаос погиб, но Стефанос по-прежнему живет в Арахове. Его-то я и искал сегодня, но он уехал в Ливадию, и раньше вечера его не ждали — так сказала женщина его дома.

— Женщина его дома?

Он рассмеялся:

— Его жена. Ты сама увидишь, здесь все должны кому-то принадлежать — что-то вроде привязки к местности: каждый мужчина является частью своей земли, деревни, дома, а каждая женщина… боюсь, что женщина принадлежит мужчине.

— Верю, — кротко промолвила я. — Бедняжка, должно быть, это придает смысл ее жизни?

— Ну, вообще-то… Короче, сегодня вечером я опять поеду в Арахову к Стефаносу.

— Понятно. Значит, это своего рода паломничество? Настоящее паломничество в Дельфы?

— Можно сказать и так. Я пришел упокоить его дух.

У меня перехватило дыхание.

— О! Господи, как глупо. Извини. Я не поняла.

— Что он умер? Да.

— Здесь?

— Да, в сорок четвертом. Где-то на Парнасе.

Мы проехали последний поворот на Дельфы. Слева сияли освещенные окна роскошного туристского павильона. Далеко внизу, теперь уже справа, в звездном столпотворении бледнел тонкий месяц. А под ним черной атласной лентой чуть поблескивало море.

Что-то заставило меня сказать во тьму:

— Саймон.

— Да?

— Почему ты сказал «упокоить»?

Он чуть помолчал. Потом произнес почти беззаботно:

— Я расскажу, если смогу. Но только не сейчас. Вот и Дельфы. Я оставлю машину у отеля, встретимся на террасе через полчаса. Идет?

— Идет.

Машина остановилась на старом месте. Саймон обошел автомобиль и открыл мне дверцу. Я вышла и только было собралась еще раз поблагодарить его за помощь, как он кивнул, засмеялся, взмахнул рукой на прощание и исчез на круто ведущей вверх дорожке. С ощущением, что события развиваются слишком быстро, я вошла в отель.

Глава 5

Довольно россказней — я их уже оплакал.

Еврипид. Елена

Мой приезд в Дельфы оказался слегка омрачен печальным паломничеством Саймона, но все тревоги по этому поводу рассеялись, когда я спустилась к обеду и прошлась по террасе, выбирая столик.

В Греции половина восьмого — невероятно рано для обеда, и под платанами был занят только один столик, конечно же англичанами. Саймона Лестера еще не было, поэтому я села под одним из деревьев, на чьих темных ветвях мягко покачивались фонарики. И тут за перилами террасы я увидела Саймона: он стоял в весьма веселой и шумной компании греков, обступивших светловолосого юношу в дорожном платье и очень маленького ослика, едва различимого под кое-как навьюченными корзинами.

Вид у молодого человека был такой, точно он только что совершил наитруднейший переход через дебри. Лицо, одежда, руки — грязнющие; на подбородке — густая щетина, а глаза (это было видно даже на расстоянии) — красные и воспаленные от усталости. Ослик был в более приличном состоянии и важно стоял позади юноши; в его поклаже угадывались принадлежности художника: ящички, небрежно свернутые холсты, маленький складной мольберт и в придачу спальный мешок, да еще торчал край довольно большого и неаппетитного каравая черного хлеба.

Казалось, половина молодежи Дельфов слетелась поприветствовать путешественника, словно осы на мою медовую лепешку. Раздавался громкий смех, отвратительный английский и похлопывания по спине — без этих последних знаков внимания путник прекрасно мог бы и обойтись. Он шатался от усталости, но на все приветствия отвечал белозубой улыбкой на грязном, заросшем лице. Саймон тоже смеялся, трепал ослика за уши и обменивался, похоже, очень остроумными шутками с молодыми греками. Частые выкрики «Аванти! Аванти!»[14] озадачили было меня, пока я не заметила, что они сопровождаются веселыми похлопываниями по ослику, отчего тот тоже пошатывался. При каждом шлепке над шкурой Аванти поднималось облачко пыли.

Наконец Саймон взглянул наверх и увидел меня. Он что-то сказал юному блондину, обменялся многозначительными улыбками с греками и быстро поднялся на террасу.

— Извини, давно ждешь?

— Нет, я только что спустилась. А что там происходит? Новый Стивенсон?[15]

— Точно. Датский художник, он проделал путь по горам вместе с осликом, спал прямо на земле. Славно провел время. Только что из Янины, а это долгий и трудный путь.

— Он заслужил такую встречу, — засмеялась я. — Похоже, тут собрались все Дельфы.

— Даже наплыв туристов не испортил греческую филоксению — в дословном переводе «любовь к странникам», — сказал Саймон, — хотя Дельфы должны были уже слегка пресытиться ими. Но традиционный ночлег он, конечно же, получит.

— В студии?

— Да. Здесь конец его путешествия. Завтра, по его словам, он продаст Модестину — ослика Аванти — и на автобусе отправится в Афины.

Я сказала:

— А я-то, увидев мольберт и прочие причиндалы, решила, что это твой друг, художник-англичанин из студии.

— Найджел? Нет. Вряд ли он решился бы на такое рискованное предприятие. Он не столь самоуверен.

— Однако ты сказал, что он хороший художник.

— Я так считаю, — кивнул Саймон.

Взяв меню, он рассеянно протянул его мне. Меню было на греческом, и потому я вернула его обратно.

— Он убедил себя, или это сделал какой-то дурак, что его собственный стиль никуда не годится. Вполне допускаю, что он вышел из моды, но парень рисует божественно, когда захочет, и я уверен, что его редкий дар достоин пребывать в одном ряду с наиболее известными нынешними талантами. — Саймон подал мне то же самое меню. — Он не увлекается цветом — с чего бы ты хотела начать? — но пишет очень уверенно и изящно и в то же время захватывающе.

Я опять вернула меню. Саймон внимательно просмотрел выстроенные столбцами каракули.

— Хм. Да. В общем, какой-то болван сказал Найджелу, что его стиль vieux jeu, или что-то в таком роде. Кажется, одно из этих слов означает «изнеженный». Это больно задело Найджела, и теперь он изо всех сил пытается выработать стиль, который, по его мнению, «пойдет», но я боюсь, очень боюсь, что у него ничего не выйдет. О, он мастер, и получается у него довольно привлекательно, эта его манера может стать модной, и даже могут найтись покупатели, — но это не настоящий Найджел и никогда не станет настоящим. Другой факт, достойный сожаления, заключается в том, что он слишком долго живет в Дельфах и связался с девушкой, которая не очень-то ему подходит. Она уехала, но ипохондрия осталась. Я — вся его компания вот уже три дня, и мне приходится играть роль наперсника.

— Или воспитателя?

Саймон засмеялся:

— Если угодно. Он во многих смыслах очень молод, а с привычками расставаться трудно. Некоторые считают само собой разумеющимся, что есть некто, всегда готовый помочь, хотя я просто не представляю, что можно сделать для художника даже в его лучшие времена. А уж в худшие они забредают в такие дебри переживаний, что даже самый доброжелательный слушатель ногу сломит.

— Так плохо?

— Похоже, да. Я уже говорил, он хороший художник. А я убежден: мучения соразмерны таланту… Послушай, что ты собираешься есть? Почему ты ничего не выбрала?

Он еще раз вручил мне меню. Я терпеливо вернула его.

— Через минуту я скончаюсь от голода, — сказала я. — Ты хоть взглянул на эти иероглифы? Единственное, что я здесь разобрала, — это картошка, помидоры и дыня, а я не желаю быть вегетарианцем в стране, где готовят столь восхитительные вещи, как ломтики баранины на вертеле с грибами.

— Прошу прощения, — покаялся Саймон. — Может, это? Шашлычки сувлаки. Их и закажем. — Он сделал заказ и, приподняв бровь, спросил: — Что будем пить? Что тебе по вкусу?

— Если ты спрашиваешь, смогу ли я проглотить рецину, — усмехнулась я, — то ответ будет — да; только при чем здесь «вкус», не понимаю.

Рецина — мягкое вино с сильным привкусом смолы. Оно может быть приятным, но бывает и таким терпким, что язык деревенеет, как при заморозке. Подают его в маленьких деревянных кружках с крышками, а пахнет оно скипидаром. Почувствовать (или сделать вид, что почувствовал) вкус к рецине — первое дело в Греции. Мне, как и большинству туристов, был не чужд снобизм.

— Конечно, рецину, — заключила я. — Что же еще к сувлаки?

Кажется, в глазах Саймона мелькнула насмешка.

— Ну, если ты и в самом деле хочешь вина…

Я сказала твердо:

— Говорят, однажды выпив рецины, поймешь, что это лучшее в мире вино, и не захочешь никакого другого. Бургундское, кларет и все прочие вина покажутся безвкусными. Я понемногу привыкаю и, возможно, скоро войду во вкус. Конечно, если ты предпочитаешь сладкое самианское…

— Боже упаси! — усмехнулся Саймон и обратился к официанту: — Рецину, пожалуйста.

Рецина пошла хорошо, и обед под нее прошел великолепно. Я не отношусь к ненавистникам оливкового масла и обожаю греческую кухню. Мы съели по тарелке лукового супа с тертым сыром, затем соувлаку, сдобренную лимоном и травами, с гарниром из жареной картошки и фасоли, да еще большое блюдо салата из помидоров. Потом сыр и халву — густую смесь из тертых орехов с медом, потрясающе вкусную. И наконец, чудесный греческий виноград, похожий на дымчатый агат и охлажденный в воде из источника, что бьет у храма Аполлона.

Все время, пока мы ели, Саймон рассказывал много интересного, ни разу не упомянув ни о Майкле Лестере, ни о цели своего приезда, и я совершенно забыла об облачке, омрачившем мое путешествие. И только когда проезжающий мимо пыхтящий грузовик чуть притормозил у «нашего» автомобиля, я все вспомнила.

Саймон проследил за моим взглядом. Он поставил чашку с кофе по-гречески и посмотрел на меня:

— Все еще мучает совесть?

— Уже не так. Сил на нее не осталось. А ужин был божественный, премного благодарна.

— Я вот что подумал… — задумчиво проговорил Саймон и умолк.

Я сказала столь же задумчиво:

— А пешком до Араховы далеко? Или нет?

Он ухмыльнулся:

— Или да. Ну и?.. Это твоя машина.

Я воскликнула с жаром:

— Вовсе не моя, ты же знаешь. Я не желаю даже дотрагиваться до нее. Я… я отказываюсь от нее.

— Очень жаль, потому что — с твоего разрешения, которое, как я понял, мне дано, — я собираюсь поехать в Арахову и очень надеялся, что ты поедешь со мной.

Я искренне удивилась:

— Я? Но ты не можешь этого хотеть!

— Пожалуйста, — сказал Саймон.

Почему-то мои щеки запылали.

— Но ты не можешь. Это твое личное, частное дело, и не можешь же ты в самом деле хотеть, чтобы посторонний человек повсюду следовал за тобой по пятам. Тут, конечно, Греция, но нельзя же доводить филоксению до такой степени! И потом…

— Обещаю ничем тебя не расстраивать. — Он улыбнулся. — Все это было так давно, и все уже пережито. Это всего лишь, скажем так, любопытство.

— Да я беспокоюсь вовсе не из-за того, что меня это расстроит. Я подумала только, что… Короче, черт побери, мы едва знакомы, а это очень личное дело. Ты сказал, что это можно назвать «паломничеством», помнишь?

Саймон проговорил медленно:

— Если бы я сказал то, что я действительно хочу сказать, ты решила бы, что я спятил. Но позволь сказать следующее, и это правда: я буду чрезвычайно благодарен, если ты составишь мне компанию.

Наступила пауза. Толпа греков давным-давно рассеялась. Художник и ослик исчезли. Англичане отобедали и удалились в отель. Вдали над невидимым морем в белой россыпи звезд висел абрикосовый месяц. Легкий ветерок шумел в платанах дождем.

Я произнесла:

— Конечно поеду, — и встала.

Когда Саймон потушил сигарету и поднялся, я ехидно добавила:

— Ведь ты же сказал, что я тебе должна.

Он быстро ответил:

— Послушай, я вовсе не… — но поймал мой взгляд и улыбнулся. — Ладно, мадам, вы победили. Больше не стану вас мучить и изводить.

И он распахнул передо мной дверцу машины.


— Майкл был на десять лет старше меня, — рассказывал Саймон. — Нас было только двое, наша мать умерла, когда мне было пятнадцать. Для отца на Майкле свет клином сошелся, да и для меня тоже. Помню, каким пустым показался дом, когда Майкла отправили на Средиземное море. Отец целыми днями просиживал с газетой у радио, пытаясь хоть что-то узнать. — Легкая улыбка тронула его губы. — Это было не просто. Я уже говорил, Майкл прибыл сюда в составе СВДС — специальной воздушно-десантной службы, — когда Германия оккупировала Грецию. Его убили через восемнадцать месяцев. Все это время он был в рядах Сопротивления, в горах. Конечно, новости доходили плохо и не всегда верные. Изредка удавалось передать письмо. Узнавая, что ночью кого-то перебрасывают, Майкл делал все возможное и невозможное, чтобы передать с ним письмо в надежде, что тот, в свою очередь, передаст его дальше и в конце концов письмо дойдет до дома по почте из Каира. Однако это было ненадежно, да и много ли может человек унести на себе писем? Так что известия доходили отрывочные и неполные. За все это время мы получили всего три письма. В первых двух Майкл сообщал только, что все хорошо и дела идут по плану, — обычные формулировки, каким не очень-то веришь. Единственное, что было ясно, это то, что четыре месяца назад, когда он отправлял это письмо, он еще был жив.

Саймон умолк, вписываясь в крутой поворот, который в темноте казался особо ужасным.

— В конце концов от ребят, служивших с ним здесь в сто тридцать третьем полку, мы узнали, в чем состояло его «дело». Я тебе рассказывал, он был у партизан представителем Британского легиона — наблюдателем. Наверное, надо объяснить тебе, каково было положение в Греции во время оккупации, или ты сама знаешь?

— Не много. Знаю только, что крупнейшей партизанской группировкой была ЭЛАС и что заботило этих партизан преимущественно то, как бы побольше набить свои коммунистические карманы, а не борьба с немцами.

— А, так ты в курсе? Ты удивишься, сколь многие до сих пор не понимают этого. А ведь в сорок четвертом, когда немцы ушли из Греции, ЭЛАС взялась за свою собственную страну — они пытались организовать коммунистический coup d’etat[16] и принялись убивать греков тем самым оружием и на те самые деньги, которыми мы их снабдили и которые они надежно припрятали в горах, поджидая случая использовать их для нужд партии.

— Но ведь были же и другие партизаны, честно делавшие свое дело.

— Да, конечно. Поначалу существовало немало групп, и в обязанности Майкла помимо всего прочего входило поддержание связи между ними и корректировка операций. Он очень переживал из-за всего происходящего, как переживал бы любой другой на его месте. ЭЛАС действовала и громила все партизанские организации, до которых только могли дотянуться ее грязные лапы.

— Ты хочешь сказать, что они воевали с собственным народом во время оккупации?

— Вот именно. Одни группы уничтожались, другие поглощались, и в конце концов осталась одна-единственная сколько-нибудь значительная группа Сопротивления — ЭДЕС, под командованием Зерваса, честнейшего человека и прекрасного солдата.

— Да, я помню. Ты говорил, что он был на Пелопоннесе.

— Точно. Конечно же, ЭЛАС изо всех сил старалась уничтожить и его. Не пойми меня превратно, и в ЭЛАС были хорошие и храбрые люди, и они тоже делали чертовски важную работу, но все это меркнет перед тем злом, что совершила ЭЛАС. История греческого Сопротивления ужасна. Деревню за деревней жгли и грабили немцы, а следом за ними являлись партизаны ЭЛАС и точно так же жгли и грабили своих соплеменников, отбирая те жалкие крохи, что им удалось сохранить. Апофеозом гнусности была знаменитая битва у горы Цумерка, где Зервас со своим отрядом встретил немцев, а ЭЛАС под предводительством Ареса (один из самых вызывающих псевдонимов одного из самых грязных и гнусных садистов) выждала, пока Зервас ввяжется в бой, и напала на него с тыла.

— На Зерваса?! Когда он сражался с немцами?!

— Да. Несколько часов Зервас бился на два фронта, и ему удалось одолеть фашистов, но тем временем ЭЛАС захватила часть его ценностей, которые потом припрятала в ожидании конца войны и Зари Новой Эры.

Наступившую тишину нарушало лишь гудение мотора. Я вдыхала запах пыли и увядающей вербены. Молочно-белые осенние звезды казались большими, словно астры. В их легком сиянии темнели копья молодых кипарисов.

— Это и послужило причиной моего приезда в Дельфы, — произнес Саймон.

Я спросила:

— Третье письмо Майкла?

— Ты прямо на лету схватываешь. Все верно, третье письмо Майкла.

Он сбросил скорость и медленно и осторожно въехал на узкий мост. Тем же легким, бесстрастным тоном он продолжил:

— Оно пришло после известия о его смерти. Я не прочел его тогда. Вообще-то, я даже не подозревал о нем. Думаю, отец не хотел огорчать меня, когда я только-только пережил потерю. Мне было семнадцать. Да и после отец никогда не говорил о Майкле. Я узнал о письме лишь шесть месяцев назад, когда отец умер, а я как наследник разбирал его бумаги. Письмо…

Саймон опять умолк, и я ощутила легкую нервную дрожь — неизменная реакция на древний как мир сюжет: умирает человек… таинственная бумага… потертый и выцветший ключ к разгадке, ведущей за горы, в неведомую страну…

— Письмо мало что сообщало, — заговорил Саймон. — Но оно было… как бы это сказать… оно было взволнованным, возбужденным. Даже почерк. Несмотря на разницу в возрасте, я отлично знал своего брата, и, поверь, он был чертовски возбужден, когда писал это письмо. Думаю, Майкл что-то нашел на Парнасе.

И вновь этот странный трепет. Ночь обступила нас, полная звезд. Слева темнела гора, словно потерянный мир богов. Внезапно само мое пребывание здесь показалось невероятным, ведь эта земля, по которой шуршат шины, — это Парнас. Прямо мурашки по спине.

— Да? — произнесла я каким-то чужим голосом.

— Понимаешь, — вновь заговорил Саймон, — я прочитал это письмо, когда мне многое уже было известно. С отцом мы разузнали лишь, где и как работал Майкл, — мы встречались с парнями, знавшими его. Они сказали, что Майкла забросили в этот район весной сорок третьего и через год он погиб в рядах одного из отрядов ЭЛАС, который возглавлял человек по имени Ангелос Драгоумис. Не много я узнал об этом Ангелосе, но и того хватило, чтобы понять: это имя ему совсем не подходило. Из служивших с Майклом в сто тридцать третьем полку с ним встречался лишь один человек, а все мои расспросы здесь, в Греции, наталкиваются на каменную стену молчания. Греки не гордятся такими людьми, как Ангелос. Нельзя сказать, что его группа не совершила вообще ничего хорошего, ведь они были с Аресом и Зервасом, когда Горгопотамский виадук взорвали прямо под носом у немцев, и в том деле с мостом у Лидорикиона они… да ладно, сейчас это не имеет значения.

— Он тоже занимался разбоем?

— И кое-чем похуже. Обычный набор зверств: поджоги, изнасилования, пытки, разрушение домов и убийства людей… А там, где их не убивали, их оставляли умирать от голода. И самое ужасное, что он сам из этих мест. Просто в голове не укладывается. Но как бы то ни было, он умер. Во всяком случае, так говорят. Он исчез где-то в Югославии, когда провалился коммунистический путч в декабре сорок четвертого, и с тех пор о нем ничего не слышно.

— Что бы там с ним ни случилось, думаю, он не осмелится заявиться сюда, — заметила я.

— Да, конечно. Короче, с таким вот человеком работал Майкл, и, как я уже говорил, кое-что им удавалось. Однако затем немцы перешли в наступление, отряд Ангелоса рассеялся и укрылся в горах. Майкл, по-видимому, был один. Он несколько недель скрывался где-то здесь, на Парнасе. Однажды его обнаружил патруль. Майкл ушел, но одна пуля все же задела его. Рана была нетяжелой, но все же рана есть рана, и без надлежащего ухода она могла стать серьезной. Одним из его связных был Стефанос, пастух из Араховы, они с женой выхаживали его и, думаю, даже вывезли бы из страны, но в Арахову неожиданно нагрянули немцы.

Вдоль дороги выстроились молодые кипарисы, похожие на мечи. Они растут здесь вдоль всех дорог.

Я сказала:

— И схватили Майкла.

— Нет. Но немцам донесли, кто его прячет, и они взяли сына Стефаноса — Николаоса — и расстреляли его, потому что родители Николаоса не выдали Майкла.

— Саймон!

Он сказал мягко:

— Обычное дело. Ты еще не знаешь здешнего народа. Они скорее допустят, чтобы у них на глазах убили их детей, чем предадут друга, с которым делили хлеб.

— Оборотная сторона медали, — сказала я, подумав об ЭЛАС и Ангелосе.

— Точно. И перед тем как осуждать ЭЛАС, запомни две вещи. Во-первых, грек от рождения существо воинственное. Разве вся их история, потрясающая и трагическая, не доказывает это? Если греку не с кем воевать, он дерется с соседом. Во-вторых, здесь царит нищета, а любые посулы, дающие надежду, быстро находят путь к сердцу бедняка.

— Запомню.

— Наверно, мы забываем, — продолжил он, — что существует нищета. Когда один… а, ладно, что об этом говорить. Но думаю, нищему человеку можно многое простить.

Я молчала. Мне опять вспомнились Филип и нищий у крепостного вала в Каркасоне. Филип раздраженно процедил: «Боже милосердный!» — бросил пятьсот франков в скрюченную руку и сразу забыл об этом. И вот теперь, здесь, таким тихим, спокойным голосом говорится о совершенной подлости и высказывается столь небывалое понимание и сострадание, каких я не встречала во плоти никогда прежде…

Жалкие бедняги-оборванцы, где б ни были вы,

Всюду неистовство бури безжалостной терпите,

Как головы ваши бесприютные и тощие бока

Драные и дырявые лохмотья защитят…

Неожиданно, словно стрела из тьмы, меня пронзила мысль, что — тайно ли, явно ли — мне очень нравится Саймон Лестер.

Он сказал:

— Что случилось?

— Ничего. Продолжай. Немцы расстреляли Николаоса, а Майкл спасся.

— Да. Видимо, он ушел в горы. О том, что происходило дальше, я знаю очень мало. До сих пор я сопоставлял только факты — их поведали мне после войны один из офицеров связи, действовавших здесь, и священник из Дельфов, который написал отцу некоторое время назад, когда тот послал свой первый запрос.

— А Стефанос не писал?

— Стефанос не умеет писать, — объяснил мне Саймон. — О том, что произошло потом, можно только догадываться. Майкл ушел в горы после трагической гибели Николаоса. Раненое плечо еще не зажило, но чувствовал он себя хорошо. Стефанос с женой не хотели, чтобы он уходил, но Николаос оставил маленького сына и дочь, и… короче, Майкл сказал, что не станет больше рисковать чужими жизнями. И ушел. Вот и все, что я знаю. Ушел он туда, — жест в сторону горы, обители теней, — и там его выследили и убили, где-то на Парнасе.

Прошло минуты две. Наконец я спросила:

— И ты хочешь узнать у Стефаноса, где он похоронен?

— Я знаю, где он похоронен. Он лежит в Дельфах, на маленьком кладбище недалеко от студии, чуть выше святилища Аполлона. Я уже был на могиле. Нет, не это мне нужно от Стефаноса. Я хотел узнать, где именно Майкл погиб.

— Стефанос знает?

— Он нашел тело. Это он отправил последнее письмо Майкла вместе с другими вещами, которые нашел на теле. Он каким-то образом передал их другому связному, и в конечном счете мы получили их. Мы не знали, кто послал эти вещи, пока нам официально не сообщили, что Майкл похоронен в Дельфах. Мы написали местному священнику. Тот сообщил лишь очевидные факты, и тогда мы написали Стефаносу и получили ответ через священника. В общем, все казалось ясным.

— Пока ты не увидел письмо Майкла?

— Пока я не увидел письмо Майкла.

Мы обогнули глыбу утеса. Впереди засветились огни Араховы, словно водопад стекавшие по склону горы. Машина мягко вильнула к обочине и остановилась.

Саймон выключил мотор и достал из внутреннего кармана бумажник. Он вынул оттуда сложенный листок и протянул мне.

— Подожди, я сейчас зажгу свет. Хочешь сигарету?

— Спасибо.

Мы закурили. Пока я разворачивала хрупкий лист, Саймон держал маленький фонарь. Неразборчиво, наспех написанное на дешевой бумаге письмо, кое-где расплывшееся, точно побывало под дождем, бумага была слегка грязноватая, протертая до дыр на местах сгиба и с потрепанными краями от постоянного перечитывания. Я осторожно расправила письмо. У меня было странное чувство, будто я не должна прикасаться к нему.

Это длилось мгновение. «Дорогой папочка» — так начиналось письмо. Было что-то трогательное в том, что Майкл Лестер, суровый двадцатисемилетний солдат, пользуется такими детскими словами…

Дорогой папочка, бог знает, когда ты получишь это письмо, так как не вижу возможности переслать его в ближайшем будущем, однако я должен написать. Была тут у нас заварушка, но уже все кончилось, и я в полном порядке, так что не беспокойся. Интересно, как ты воспринимаешь все эти избитые армейские словечки — так же, как и я? Меня они чертовски бесят. В лучшие времена, полагаю, можно и ими пользоваться, но сейчас — сегодня — есть нечто, что я действительно хочу сказать, запечатлеть как-то на бумаге, — это не относится ни к войне, ни к моей работе здесь, ни к чему подобному, но все же это невозможно доверить бумаге, и как, черт побери, я передам это тебе? Ты, как и я, прекрасно знаешь, может случиться все, что угодно, и мне не с кем будет переправить личное послание. Если бы память моя была получше или я больше внимания уделял изучению классики (о боже, целая вечность прошла!), я бы отослал тебя прямиком к Каллимаху, кажется, это у него. Но забыл где. Ладно, отложим на потом. Как бы то ни было, завтра я увижусь с человеком, которому доверяю, и скажу ему, и будь что будет. Если все будет хорошо, через несколько дней все это закончится и мы приедем сюда вместе — к сверкающей цитадели, и тогда я смогу показать тебе и младшему братишке Саймону. Как он? Шлю ему сердечный привет. До встречи, до того дня… и что это будет за день!

Твой любящий сын

Майкл

Подпись — сущие каракули, разбежавшиеся чуть ли не за край страницы. Я аккуратно сложила письмо и вернула его Саймону. Он потушил фонарик и осторожно убрал письмо.

— Поняла, что я имел в виду?

— Ну, я ведь не знала твоего брата, но похоже, что обычно он писал иначе.

— Совершенно иначе. Мне странно читать такое. Горячность, торопливость, намеки — не знай я так хорошо Майкла, назвал бы письмо истерическим. Типично женским.

— Я понимаю, о чем ты.

Он засмеялся и включил зажигание.

— Извини. Но мне кажется, что-то произвело на него необычайно сильное впечатление.

— Я тоже так думаю. Да это и понятно, он находился в опасном районе, и…

— Он постоянно там находился. А эти его слова о «личном послании» и «передам это тебе»? Он в самом деле пытается что-то сказать.

— Согласна. А что, если посмотреть Каллимаха?

— Уже. Он написал чертовски много. Но там я ключа не нашел.

— И эту «сверкающую цитадель»?

— Это из перевода пророчества Дельфийского оракула, однажды использованного Юлианом Отступником. Думаю, он это имел в виду. Оно относится к святилищу Аполлона в Дельфах.

— Понятно. Тоже не о многом говорит.

Мы опять мчались к огням Араховы. Я сказала:

— Ты употребил слово «ключ». Что именно ты надеешься найти, Саймон?

— То, что нашел Майкл.

Чуть помолчав, я медленно проговорила:

— Да, понимаю. Ты о тех словах: «Мы приедем сюда вместе к сверкающей цитадели, и тогда я покажу вам»?

— Да. Он что-то нашел, и это что-то взволновало его, он хотел это «запечатлеть» — он именно так выразился, помнишь?

— Помню. Но ты не думаешь, что, возможно…

Я остановилась.

— Ну?

И я не без труда произнесла:

— Не видишь ли ты того, чего нет? Я согласна, письмо странное, но ведь его можно трактовать иначе, прочесть в нем другой смысл. Очень простой. Тот, что вычитала я. Правда, есть одно «но»: я не знала твоего брата Майкла.

— И какой же это смысл?

— Ну, скажем, это было волнение или какие-то другие похожие эмоции, для которых не было особых причин? Может, он не вполне четко представлял, о чем хотел сказать отцу и тебе? Я имею в виду…

И я опять в замешательстве умолкла.

А он сказал просто:

— Ты имеешь в виду, что это было обычное изъявление чувства? Что у Майкла было предчувствие, что ему не выбраться из переделки, и он хотел сказать отцу что-то вроде… вроде прощания? Нет, Камилла, только не Майкл. Если он и испытывал к людям глубокие чувства, то держал их при себе. Да и вряд ли его посещали «предчувствия». Он знал, что такое риск, и не суетился по пустякам. И потом, он пишет, что хочет «показать» нечто отцу и мне — здесь, в Греции.

— Может статься, саму страну. Бог свидетель, она кого угодно взволнует. Могло бы это заинтересовать твоего отца?

Саймон рассмеялся:

— Он тоже был античником. И лет за десять до войны побывал здесь.

— Ага. Ясно. Это меняет дело.

— Я тоже так думаю. Нет-нет, я прав. Он что-то нашел, Камилла. — Легкая пауза, и вновь этот неясный нервный трепет, когда Саймон решительно добавил: — И я почти уверен, что знаю, что это, хоть и не могу утверждать. А для начала хотел бы выяснить, где именно погиб Майкл и как.

Очередная пауза. Он, должно быть, опять подумал о моих возражениях, потому что сказал задумчиво:

— Нет, если учитывать все обстоятельства, то я прав. Хоть это и выглядит несколько странно. А может, права ты, говоря об «эмоциях», — хотя это и не свойственно Майклу. На первый взгляд он казался несерьезным, легкомысленным, и лишь через некоторое время ты начинал понимать, что он гораздо сильнее, чем кажется, — более цельная натура.

«Как и младший брат Саймон…» Мысль явилась так ясно и так кстати, что я ужаснулась, как бы не произнести ее вслух. И еще было неуютное чувство, будто он знает, о чем я подумала.

Я быстро и совершенно по-идиотски выпалила:

— А вот и Арахова.

Это было одно из самых бестолковых замечаний. Нас тесно обступали стены; цветастые ковры, по-прежнему висящие перед ярко освещенными магазинчиками, едва не задевали борта машины. Два-три ослика без поклажи свободно бродили по улице. На стене чьего-то сада я увидела козу. Она злобно сверкнула на нас глазами, отскочила в тень и пропала. Нас окутал уже знакомый запах пыли, навоза, паров бензина и кислого вина.

Саймон остановил машину точно на том месте, где она стояла днем.

Он выключил мотор, мы вышли и направились к той самой тропинке, на которой я впервые увидела его. Напротив дорожки расположилась одна из деревенских кофеен; в выбеленном зальчике, который выходил прямо на дорогу, виднелась дюжина столов. Почти все были заняты. Мужчины смотрели на нас… или нет, на меня они не смотрели. Они все смотрели на Саймона.

Он остановился у начала дорожки и положил мне руку на плечо. Я заметила легкий, настороженный взгляд, брошенный на группку мужчин, — вот он чуть задержался, скользнул вниз, и Саймон улыбнулся мне.

— Теперь наверх, и смотри, куда ступаешь. Ступеньки в земле ненадежные, к тому же ослики разместили там несколько весьма опасных мин. Стефанос, естественно, живет на самом верху.

Я подняла глаза. Дорожка была примерно фута четыре шириной и довольно крутая. «Ступеньки» находились слишком далеко друг от друга, и казалось, эти ребристые куски Парнаса никто и не думал обрабатывать. Ослики — целое стадо здоровых ослов — не раз посещали эту тропу. Где-то в вышине тускло светился огонек.

Неизвестно почему я вдруг задумалась, во что же, собственно, я ввязалась. ЭЛАС, Стефанос, человек по имени Майкл, умирающий на Парнасе и истекающий кровью на дельфийской земле, — все это взялось словно из ниоткуда, и вот передо мной крутая темная тропа, и рука Саймона лежит на моем плече. Очень любопытно, что же все-таки скажет Стефанос?

Внезапно я поняла, что не хочу этого слышать.

— Аванти!

Голос Саймона звучал весело.

Я отбросила трусливые сомнения и ступила на тропу.

Глава 6

…Отыщи ты брата своего

И выведай его историю, она

Достойна, чтоб ее послушать,

Хоть станет он противиться тебе.

Еврипид. Электра

Домик Стефаноса — маленькое двухэтажное строение — помещался на самом верху лестницы. На нижнем этаже, выходящем прямо на дорожку, обитали животные: ослик, две козы и шумная стайка тощих кур. Каменная лестница вела вдоль стены на второй этаж, где и жила семья. Верхняя лестничная площадка — широкая бетонная платформа — служила одновременно террасой и садом. Горшки со всяческой зеленью теснились на низких перилах под сводом сплетенных из веток шпалер с виноградом. Саймону пришлось пригнуться, чтобы не задеть тяжелые гроздья, но одна прохладная кисть ласково коснулась моей щеки. Из-за приоткрытой двери падал свет и золотил усики винограда. Жаркий маслянистый запах семейного ужина мешался с запахами козы и ослика и вязким мускусным ароматом герани, которую я случайно задела.

Нас услышали, когда мы поднимались. Дверь отворилась, и появился старик, в тусклом свете казавшийся огромным.

Я остановилась. Саймон стоял в тени позади меня. Я шагнула в сторону, чтобы пропустить его, и Саймон ступил вперед, протянул руку и произнес какое-то приветствие на греческом. Старик молчал и пристально нас разглядывал. Губы его приоткрылись словно в невольном восклицании, но он сдержался. И вежливо произнес:

— Брат Майкла, добро пожаловать. Женщина дома сказала, что ты придешь сегодня.

Саймон опустил руку, которую старик, казалось, не заметил, и ответил так же вежливо:

— Меня зовут Саймон. Рад видеть вас, кирие Стефанос. Это кирия Хейвен, мой друг, она подвезла меня на машине.

Старик мельком взглянул на меня. Он склонил голову и медленно проговорил:

— Добро пожаловать вам обоим. Прошу в дом.

И, повернувшись, вошел в комнату.

Я должна сразу же уточнить, что этот и большинство последующих разговоров велись на греческом и потому я ничего не понимала. Потом-то Саймон мне все перевел, а тогда я могла лишь следить за, так сказать, эмоциональным строем беседы. Поэтому я передаю все как было.

После первого же обмена любезностями на веранде мне стало ясно, что нашему приходу не очень-то рады, и это меня удивило. За время пребывания в Греции я так свыклась с чудом греческого гостеприимства, что подобный прием и смутил меня, и возмутил одновременно. Меня не задело, что Стефанос не сказал мне ни слова — я ведь всего лишь женщина и низко котировалась на социальной лестнице, — но он демонстративно игнорировал протянутую руку Саймона, да и жест, которым старик пригласил нас следовать за ним, был отнюдь не приветливым и, похоже, неохотным.

Я в сомнении посмотрела на Саймона.

Его, по-видимому, все это не волновало. Он лишь приподнял бровь, пропуская меня вперед.

Единственная в доме жилая комната была квадратной, с высокими потолками. Пол выложен из струганых досок, а на чистых белых стенах висели яркие картинки со святыми ужасающих расцветок. Свет давала одинокая голая электрическая лампочка. В углу стоял старый примус, над ним примостились полки для кастрюль и голубая занавеска, за которой, очевидно, скрывались посуда и провизия. У противоположной стены расположилась громадная кровать, застеленная коричневым одеялом и, как видно, используемая днем в качестве дивана. Над кроватью висела маленькая икона — Богородица с Младенцем, а перед ней красная лампадка. Похожий на викторианский буфет, струганый стол, пара стульев и скамья, накрытая простеньким замасленным покрывалом, — вот и вся обстановка. Живую струю вносил коврик на полу. Он был местного производства — ярко-алый с зеленым, словно попугай. В комнате царила атмосфера ужасающей бедности и почти маниакальной чистоты.

У примуса сидела на стуле старая женщина. Я решила, что это жена Стефаноса — женщина дома. Она была в черном и даже в доме носила шарф, похожий на чадру; такие шарфы закрывают нижнюю часть лица и придают греческим крестьянкам восточный вид. На сей раз шарф был завязан под подбородком, оставляя лицо открытым. Женщина выглядела очень старой, как обычно выглядят крестьянки в жарких странах. У нее были приятные и прямые черты лица, но кожу покрывало множество морщинок, и во рту не осталось ни единого целого зуба. Она улыбнулась мне и неловким жестом пригласила войти, на что я ответила чем-то вроде поклона и робким «Добрый вечер» на греческом, после чего взяла стул, на который она указала. На приветствие Саймона она ответила лишь смущенным, почти испуганным взглядом и больше не шевельнулась. Она опустила взгляд на свои узловатые руки, покоившиеся на коленях, да так и осталась сидеть.

Саймон пристроился на стуле близ двери, старик сел на скамью. Я поймала себя на том, что не свожу с хозяина глаз. Он казался настолько неотъемлемой частью родины мифов, будто явился прямиком из произведений Гомера. Лицо его, загорелое и такое же морщинистое, как и у жены, имело почтенный и благожелательный вид. Седые волосы и борода вились кольцами, как у великого Зевса из афинского музея. Одет старик был во что-то вроде туники, доходившей до бедер, выцветшего голубого цвета, туго застегнутой на горле, и в нечто, походившее на белые льняные галифе, завязанные под коленями черными лентами. На голове — мягкая черная шапочка. Узловатым же рукам явно не хватало привычного посоха. Он глядел на Саймона из-под густых седых бровей мрачным и, как мне казалось, оценивающим взглядом, меня же игнорировал.

Женщина в углу сидела молча. Снизу слышался шорох животных. Тут снаружи раздался звук шагов. Кто-то шел по дорожке с улицы.

Только Стефанос открыл рот, как его прервали. Быстрые шаги пробежали вверх по лестнице.

В дверь стремглав влетел юноша и замер, касаясь одной рукой дверной ручки, а другой взявшись за ремень брюк, — на редкость театральная поза. Да и сам юноша выглядел крайне театрально. Правда, ему это шло. Стройный, загорелый красавчик лет восемнадцати, с курчавыми темными волосами и живым горящим взглядом был одет в старые фланелевые полосатые брюки и в кричаще-яркую пижонскую рубашку.

— Он пришел, дедушка?

Тут он увидел Саймона. Меня он явно не замечал, но я уже стала к этому привыкать и потому сидела молча, как и женщина дома. Юноша удовлетворенно улыбнулся и быстро заговорил по-гречески, но дедушка сурово прервал его:

— Кто разрешил тебе прийти, Нико?

Нико повернулся к нему. Движения его были быстрыми и грациозными, правда беспокойными, как у молодого кота.

— Лефтерисы сказали, что он приехал снова. Мне захотелось его увидеть.

— Увидел? Сядь и молчи, Нико. Нам требуется о многом поговорить.

Нико бросил на Саймона быстрый оценивающий взгляд.

— Ты сказал ему?

— Нет. Сядь и молчи.

Нико повиновался, но темными сверкающими глазами впился в Саймона. В его взгляде бушевали веселье и злость. Саймон отвечал ему притворным, уже знакомым мне равнодушием. Он вытащил портсигар и перевел взгляд на меня. Я отрицательно покачала головой.

— Нико?

Тот протянул было руку, но потом, застыв на мгновение, отдернул ее и одарил Саймона очередной яркой улыбкой:

— Нет, спасибо, кирие.

Бросив взгляд на деда, он подошел к громадной кровати и улегся. Саймон достал спички, неторопливо прикурил, аккуратно засунул коробок обратно в карман и повернулся к Стефаносу.

Последний сидел, не двигаясь. Он все молчал. И вновь наступила тягостная тишина. Юноша на кровати замер. Он не сводил с Саймона глаз. Женщина близ меня не шевелилась, но когда я посмотрела на нее, то встретилась с ней взглядом, однако она быстро перевела его на свои руки на коленях, будто ее переполнял стыд. Я догадалась, что она тайком изучает мое платье. Внезапно меня осенило, что Стефанос тоже стесняется.

Очевидно, до Саймона это тоже дошло, потому что он решил не дожидаться Стефаноса и наводить мосты сам.

— Кирие Стефанос, я очень рад, что наконец вижу вас и женщину вашего дома. Мы с отцом писали вам, чтобы поблагодарить за то, что вы сделали для моего брата, но… в письме всего не выскажешь. Отец умер, но я говорю и от его имени и вновь благодарю вас. Вы понимаете, не всегда можно выразить словами, что чувствуешь, что хочешь сказать, но я уверен, что вы понимаете мои чувства и чувства моего покойного отца.

Он улыбнулся женщине. Она не ответила, но мне почудилось, что она болезненно простонала и чуть шевельнулась. Ее узкие губы дрожали, и она до боли стиснула руки.

Стефанос ответил почти грубо:

— Вам не нужно говорить, кирие. Мы сделали то, что должны были сделать.

— Но ведь это подвиг, — тихо сказал Саймон. — Вы не смогли бы сделать для него больше, даже будь он вашим сыном. — И перевел взгляд на женщину. — Не станем больше говорить об этом, кирие, ведь существуют воспоминания, которые не хочется вызывать в памяти, и я постараюсь больше не говорить о том, что может вас расстроить. Просто я пришел еще раз сказать спасибо от своего имени и от имени отца… и увидеть тот дом, где живут друзья моего брата, которых он нашел в последние дни своей жизни.

Замолчав, он медленно огляделся. И снова наступила тишина. Внизу под нами шаркали животные, кто-то из них чихнул. На лице Саймона ничего нельзя было прочесть, но Нико снова бросил на него изучающий взгляд, а потом с нетерпением посмотрел на дедушку. Однако Стефанос молчал. Наконец Саймон спросил:

— Значит, он жил здесь?

— Здесь, кирие. Внизу за кормушкой в стене пролом. Там он и прятался. Грязные фашисты не догадались искать за мешками с соломой и навозом. Хочешь посмотреть?

Саймон отказался:

— Нет. Не надо вам напоминать о том времени, да и незачем задавать вопросы. Вы уже обо всем рассказали в письме, которое за вас написал священник. И о том, как Майкл был ранен в плечо, и как он тут прятался, и как после… потом снова ушел в горы.

— Случилось это перед рассветом, — начал рассказывать старик, — второго октября. Мы хотели, чтобы он остался, ведь он еще не выздоровел, а в горах было сыро. Только он не согласился. Помог похоронить Николаоса и ушел. — Стефанос кивнул в сторону Нико. — Он тоже был тогда тут, и сестра его, Мария; она сейчас замужем за Георгиосом, у которого магазин. Когда пришли немцы, дети скрывались с матерью в полях, а иначе кто ведает, что могло бы случиться? И их могли бы убить. Поэтому-то кирие Майкл и не остался. — Он произнес имя в три слога: «Ми-ха-ил». — И ушел в горы.

— Ну да. Через несколько дней его убили. Вы нашли тело где-то между Араховой и Дельфами, принесли его вниз и похоронили.

— Да. То, что я нашел на теле, я через три недели отдал Периклу Гривасу, а он передал это англичанину, который уходил ночью из Галаксидиона. Это вы тоже знаете.

— Знаю. Но я хочу увидеть место его гибели, Стефанос.

На мгновение наступила тишина.

Нико, не моргая, наблюдал за Саймоном. Вытащив сигарету, он тоже закурил.

Старик мрачно сказал:

— Я покажу. Завтра?

— А это удобно?

— Для тебя удобно всегда.

— Я крайне благодарен вам.

— Ты же брат Майкла.

Саймон тихо спросил:

— Он ведь долго жил здесь?

Неожиданно женщина близ меня ожила и произнесла чистым мягким голосом:

— Он был для меня как сын.

Боль и смущение охватили меня, когда я увидела слезы на ее щеках.

— Ему надо было остаться, — сказала она и повторила с отчаянием в голосе: — Ему надо было остаться.

Саймон возразил:

— Он должен был уйти. Разве мог он остаться и подвергнуть вас и вашу семью опасности? Когда немцы вернулись…

— Не вернулись, — вмешался Нико.

— Не вернулись. — Саймон повернул к нему голову. — Потому что поймали Майкла в горах. Но если бы они его не нашли, если бы он все так же прятался здесь, они бы вернулись и…

— Они не поймали его, — произнес старик.

Саймон резко обернулся. Стефанос сидел на скамье, слегка наклонившись вперед, раздвинув колени и сжав в кулаки руки. Его глаза казались темными и глубокими под седыми бровями. Мужчины смотрели друг другу в глаза. Я застыла на своем жестком стуле. Мне казалось, что я вижу фильм в замедленной съемке. Молчаливая и непостижимая сцена была насыщена эмоциями, которые неприятно действовали на нервы.

Саймон медленно проговорил:

— Что вы имеете в виду?

— Только то, — ответил Стефанос, — что Майкла убили не немцы. Его убил грек.

— Грек? — бесстрастно повторил Саймон.

Старик сделал жест, словно из «Царя Эдипа». Так как я не понимала ни слова из их разговора и лишь ощущала трагичность интонаций, этот жест показался весьма сильным проявлением смирения и позора.

— Уроженец Араховы, — сказал Стефанос.

И тут погас свет.


Капризы электричества были явно не внове крестьянам. Через несколько секунд женщина нашла масляную лампу, зажгла ее и поставила на стол. Лампа была сделана из непонятного дешевого желтого металла и выглядела страшноватенько, но из нее лился ласковый абрикосовый свет, и благоухала она оливковым маслом. При этом освещении Стефанос преобразился: он походил на актера-трагика. Перекатившись на живот, Нико с горящими глазами следил за остальными, словно и впрямь наблюдал спектакль. Я подумала: для него смерть его отца и Майкла настолько далеки, что разговор о них — всего лишь дыхание волнующего прошлого.

Саймон продолжал:

— Ясно. Тогда все становится понятным. И конечно, вы так и не узнали, кто убийца.

— На самом деле мы знаем.

Саймон поднял брови. Старик кисло улыбнулся:

— Хочешь знать, почему оставили его в живых, если Майкл для нас как сын?

С кровати раздался ровный, но явно недобрый голос Нико:

— Дедушка, англичанина интересует другое.

Саймон бросил быстрый взгляд в его сторону, но Стефаносу ответил спокойно:

— Не совсем. Меня интересует, что с ним произошло. Полагаю, он жив?

— Сейчас расскажу, но сначала хочу сказать, что этого человека звали Ангелос Драгоумис.

— Ангелос?!

Старик кивнул:

— Да. Я упоминал о нем в письме, которое написал за меня священник. Майкл работал с ним. Но я не стал бы говорить, что он убийца, если бы ты не приехал. Поскольку ты здесь, скрывать больше нельзя. У тебя есть право знать это.

Саймон аккуратно потушил сигарету о спичечный коробок. Лицо его было спокойным и непроницаемым, глаза опущены. Нико перекатился на кровати, усмехаясь самому себе.

— Ты знаешь, что Ангелос был предводителем подразделения ЭЛАС, где работал и Майкл, — стал объяснять Стефанос. — Когда Майкл ушел в горы, он, как я думаю, хотел встретиться с ними. Но немцы начали операцию в горах, и партизаны стали уходить частями. Одна группа, самая большая, двинулась на север, с ней ушел и Ангелос. Не знаю, как он оказался здесь, только на Парнасе он напал на Майкла и убил его.

— Почему?

— Понятия не имею. Правда, в те дни такое убийство было не редкостью. Может быть, Майкл с Ангелосом поссорились из-за действий группы Ангелоса. Возможно, Майкл стал давить на него, а Ангелос, как теперь стало известно, ждал ухода немцев и берег свою группу для другого.

Саймон резко поднял голову, его светло-серые глаза были полны внимания.

— Ангелос был одним из них? Вы в этом уверены?

— Конечно. Ангелоса Драгоумиса интересовали лишь высокие ставки. Как только немцы покинули Грецию, он оказался в Афинах и принял активное участие при резне в Каламаи. Он вообще постоянно предавал союзников. — Старик усмехнулся. — Но Майкл, кажется, этого не знал. Нет, они поссорились из-за другого. Вероятно, эти двое никогда бы не смогли договориться. Ангелос был плохим, плохим по самой сути, а Майкл не любил иметь с такими дело. Они и прежде ссорились. Он рассказывал мне. Ангелос был заносчивым и упрямым, а Майкл… Что ж, Майкла тоже было трудно в чем-то переубедить.

— Точно. — Саймон достал еще одну сигарету. — Вы сказали, что Майкла убили. Но если двое ссорятся и дерутся, это нельзя назвать убийством, Стефанос.

— И все же это было убийством. Хотя и драка, но нечестная. Не забывайте, Майкл был ранен.

— Все равно…

— Сначала Майкла ударили сзади то ли камнем, то ли прикладом. У него был проломлен череп. Чудо, что он не умер сразу и даже не был оглушен. Наверное, услышал, как Ангелос подкрадывается, и обернулся. Потому что, несмотря на предательский удар и на раненое плечо, Майкл с ним все-таки подрался. Он был… сильно избитым.

— Понятно. — Саймон поднес спичку к сигарете. — А как Ангелос убил его? Не из ружья же? Ножом?

— Свернул шею.

Спичка застыла в дюйме от сигареты. Серые глаза поднялись на старика. Мне не было видно их выражения, но Стефанос величественно, словно Зевс, кивнул. Глаза у Нико внезапно сощурились и блеснули из-под длинных ресниц. Спичка наконец достигла цели.

— Это могло произойти и в драке, — возразил Саймон.

— Убить его было не просто, — сказал старик. — Но с раненым плечом и с раной на голове…

Голос его сник. Он больше не глядел на Саймона; его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за освещенные стены комнаты, во время и в пространство.

Пауза. Потом Саймон выпустил длинную струю дыма.

— Да, — произнес он. — Что ж. А этот Ангелос… Что потом с ним было?

— Не знаю. В Арахову он, разумеется, не вернулся. Ходили слухи, что, когда попытка прийти к власти провалилась, он и ему подобные укрылись в Югославии. Прошло уже четырнадцать лет, и, возможно, его уже нет в живых. У него остался единственный родственник — двоюродный брат Димитриос Драгоумис. Однако он ничего о нем не знает.

— Двоюродный брат? Здесь?

— Драгоумис живет сейчас в Итее. Он тоже воевал, вместе с Ангелосом, но был рядовым. Да и вообще, лучше кое о чем забыть. — Голос у старика стал жестким. — Но то, что Ангелос сделал со своим народом, забывать нельзя. И в Каламаи, и в Пиргосе, где, как говорят, он тоже был, погибло множество греков, и среди них мой двоюродный брат Панос, старик. — Узловатые руки судорожно задергались на коленях. — Да дело не в этом. Я не о политике говорю, кирие Саймон, и не о том, что подобные ему творили во время войны. Он был злым, кирие, он наслаждался злом. Ему доставляло радость видеть боль и страдания детей и старух. Он, как Арес, похвалялся, что многих убил сам. Он вырывал у мужчин глаза — и у женщин тоже — и улыбался. Вечно улыбался. Он был злой. Он предал Майкла и убил его.

— Но если его никто не видел после гибели брата, как вы можете быть уверены, что он убил Майкла?

— Я видел его, — просто сказал старик.

— Вы его видели?

— Да. В этом я не сомневаюсь. Когда я наткнулся на них, он побежал. Я не мог бежать за ним вдогонку. — Он снова сделал паузу, такую же тягостную, ужасную, короткую. — Видите ли, Майкл был еще жив.

Саймон опять поднял глаза и взглянул на Стефаноса. Старик кивнул:

— Да. Он прожил еще почти минуту, но из-за этого я задержался, и Ангелосу удалось сбежать.

— И он не попытался напасть на вас?

— Нет. Он тоже был здорово побит. — Глаза старого пастуха сияли удовлетворением. — С Майклом было не так-то легко справиться, даже предательски ударив по голове. Ангелос мог застрелить меня, но его пистолет я потом нашел за камнем. По-видимому, он отлетел туда во время драки. Горы кишели немцами, а он, должно быть, надеялся тихо убить Майкла, только ему не хватило ловкости и ума, и Майкл успел повернуться к нему. Когда я увидел их на краю обрыва, Ангелос как раз вставал на ноги. Он собирался двинуться на поиски пистолета, но моя собака бросилась на него, и ему оставалось только бежать. Без пистолета он ничего не мог сделать. — Старик вытер рот тыльной стороной узловатой загорелой ладони. — Я отнес твоего брата в Дельфы. Куда поближе. Вот и все.

— Он что-нибудь говорил?

Стефанос заколебался, Саймон внимательно смотрел на него. Старик покачал головой.

— Так, ничего особенного, кирие. Если бы это имело смысл, я бы тебе написал.

— Но он говорил?

— Он сказал: «Возничий».

Прозвучало это «О Eniochos», причем на классическом, а не на современном греческом. Мне, как и многим посетителям Дельфов, эти слова были известны, потому что так называется знаменитая бронзовая статуя в Дельфийском музее — юноша-возничий в ниспадающем складками одеянии, держащий в руках вожжи от невидимых лошадей.

Я посмотрела на Саймона, гадая, какое отношение к постоянно произносимым именам «Ангелос» и «Майкл» имеет «Возничий».

Саймон был удивлен не менее:

— «Возничий»? Вы уверены?

— Не очень-то. Я так быстро бежал, что очень запыхался. К тому же сильно переживал. Майкл прожил всего несколько секунд, но он узнал меня, и мне кажется, что именно это он и сказал. Это классическое слово, но все знают его, ведь так называется статуя в Дельфийском музее. Но почему Майкл пытался что-то про нее сказать, не знаю. Конечно, если именно это он и прошептал. — Стефанос слегка выпрямился. — Хочу повторить: я бы вам и об этом рассказал, если бы это имело смысл.

— А почему вы ничего не написали об Ангелосе?

— Все ушло в прошлое. Ангелос исчез. Отцу Майкла лучше было думать, что тот погиб в бою, а не от предательского удара. И потом, — просто объяснил Стефанос, — нам было стыдно.

— Все настолько ушло в прошлое, — проговорил Саймон, — что, когда брат Майкла приехал в Арахову, все мужчины стали избегать его, а хозяин дома, в который он пришел, даже руки ему не подал.

Старик улыбнулся:

— Ладно. Не все ушло в прошлое. Позор остался.

— Он не на вас.

— На Греции.

— В моей стране тоже сотворили кое-что, дабы уравнять счет, Стефанос.

— Политика!

И Стефанос так выразительно одними жестами пояснил, что следовало бы совершить со всеми политиками, что Саймон расхохотался. Тут же, как по сигналу, женщина встала и, отдернув голубую занавеску, вытащила большой каменный кувшин. На столе появились стаканы, и она стала наливать в них темное сладкое вино. Стефанос спросил:

— Выпьешь с нами?

— С величайшим удовольствием, — ответил Саймон.

Женщина подала стакан Саймону, затем Стефаносу, Нико и напоследок мне. Сама она пить не стала, осталась стоять, глядя на меня со смущенной радостью. Я сделала глоток. Темное, как волчеягодник, вино отдавало вишней. Улыбнувшись ей, я попыталась произнести по-гречески:

— Очень хорошее.

Широкая улыбка прорезала ее лицо. Она кивнула и радостно повторила:

— Очень хорошее. Очень хорошее.

А Нико обратился ко мне на английском с американским акцентом:

— Вы говорите по-гречески, мисс?

— Нет, знаю всего несколько слов.

Он повернулся к Саймону:

— А откуда ты так хорошо знаешь греческий?

— Мой брат Майкл научил меня, когда я был младше тебя. Я продолжал изучать его и впоследствии, ведь я не сомневался, что когда-нибудь приеду сюда.

— Почему ты не приезжал раньше?

— Дорого, Нико.

— А теперь ты разбогател?

— Во всяком случае, свожу концы с концами.

— Неужели?

— Я хочу сказать, что теперь мне хватает.

— Ясно. — Темные глаза расширились. — Вот ты приехал и узнал об Ангелосе и своем брате. Но что ты скажешь, если я еще кое-что тебе расскажу, кирие?

— Что же?

— А если Ангелос еще жив?

Саймон медленно проговорил:

— Это твое предположение, Нико?

— Его видели на горе рядом с Дельфами.

— Что? Недавно? — резко спросил Саймон.

— Ну да. — Нико блеснул красивой шаловливой улыбкой. — Правда, это мог быть призрак. На Парнасе полно привидений, кирие, бродят огоньки да звучат над скалами голоса. Кое-кто это видел. Не я. Может, это древние боги?

— Возможно, — ответил Саймон. — Нико, это правда? Что Ангелоса видели?

Нико пожал плечами:

— Почем я знаю. Янис видел его, а Янис… — Он покрутил пальцем у виска. — Ангелос убил его мать, когда андартес сожгли хозяйство его отца. С тех пор он спятил, и Ангелос часто ему являлся. Если призраки существуют, значит он до сих пор бродит по Парнасу. Но Димитриос Драгоумис… это правда. Он задавал много вопросов о тебе. Все мужчины в Арахове знали о твоем приезде и обсуждали его, но Драгоумис… он ездил в Дельфы и в Арахову и задавал вопросы, много вопросов.

— Как он выглядит?

— Чуточку похож на брата. Не лицом, а — как это говорится? — телосложением. Но не характером. — У Нико был самый невинный вид. — Возможно, ты встретишься с ним. Однако не бойся его. И насчет Ангелоса тоже не беспокойся, кирие Саймон.

Саймон усмехнулся:

— А что, похоже, что я обеспокоен?

— Нет, — признался Нико, — но ведь он мертв.

— А если Янис прав и он жив?

— Я думаю, — произнес Нико почти ангельским голосом, — что ты всего лишь англичанин, кирие Саймон. Нет?

— Ну и что?

Нико прелестно хихикнул и перекатился на кровати. Внезапно заговорил Стефанос, сердито, по-гречески:

— Веди себя прилично. Что он сказал, кирие Саймон?

— Он считает, что я не в состоянии одолеть Ангелоса, — лениво проговорил Саймон. — Ну-ка, Нико, лови.

Он кинул юноше сигарету, и тот поймал ее на редкость грациозным движением. Он все еще смеялся. Саймон обратился к Стефаносу:

— А вы верите, что Ангелоса видели здесь?

Старый пастух свирепо посмотрел на внука из-под седых бровей:

— Все-таки поведал эту сказочку? Идиот пустил слухи, что видел его не менее дюжины раз после войны. Он и немцев часто встречал. Не обращайте внимания. Все это чепуха.

Саймон засмеялся:

— И огоньки, и голоса на Парнасе?

Стефанос стал объяснять:

— Если человек оказывается на Парнасе после захода солнца, он может встретиться с необъяснимым. Там до сих пор бродят боги, и человек, который ведет себя неосторожно в их стране, — глупец. — Сердитый взгляд на внука. — Каких же глупостей ты нахватался в Афинах! И эта отвратительная рубашка!

Нико выпрямился.

— Нет! — обиженно запротестовал он. — Она американская!

Старик возмущенно фыркнул, и Саймон усмехнулся:

— Помощь Греции?

Старик издал хриплый смешок.

— Он неплохой мальчик, кирие, хотя Афины его и испортили. Но теперь он приезжает домой работать, и я сделаю из него мужчину. Угости кирие Саймона еще вином, — это уже жене, которая быстро схватила кувшин.

— Спасибо, — поблагодарил Саймон и добавил совершенно другим тоном: — Это правда, что этот человек, Драгоумис, спрашивал обо мне?

— Правда. Узнав, что ты приезжаешь, он задавал много вопросов: когда ты приезжаешь, на какое время, что ты собираешься делать, все в таком роде. — Стефанос мрачно улыбнулся. — Я-то не очень разговаривал с ним.

— Но почему? Почему его это интересует? Вы не считаете, что он имеет какое-то отношение к гибели Майкла?

— К этому он не имеет отношения. Это мы выяснили после войны, еще до его возвращения. Иначе бы он не осмелился вернуться, — сказал Стефанос. — И он ничего не знает. Как-то раз — год, нет, полтора года назад — он спросил меня, как все это произошло и где был убит Майкл. Ему было стыдно, и о Майкле он отзывался хорошо, но я не обсуждаю своих сыновей с кем попало и отказался говорить на эту тему. А больше всей правды никто не знал, только священник в Дельфах — он уже умер — и мой брат Алкис, погибший во время войны.

— Теперь и я знаю.

— Теперь и ты знаешь. Я отведу тебя туда завтра и покажу это место. Ты имеешь на это право.

Он задумчиво посмотрел на Саймона из-под седых бровей и сказал медленно, совсем не к месту:

— Мне кажется, кирие Саймон, что ты очень похож на Майкла. Ну а Нико… Нико еще глупее, чем я предполагал.

Глава 7

И тишина. Ни голоса, ни звука.

Молчат оракулы, дарившие обман.

И Аполлон, стреляющий из лука,

Уж не причислен более к богам.

Джон Мильтон.Рождественский гимн

На обратном пути в Дельфы Саймон молчал, и я тихо сидела рядом с ним, гадая, что же было сказано во время этого мрачного и столь необычного разговора. Все, что произносил экзотический, будто сошедший со страниц поэм Гомера Стефанос, звучало неординарно. Свойственная же Нико природная смекалка казалась просто прелестной и совершенно греческой — в сочетании с дешевой американской амуницией его живой характер вызывал в памяти черно-красную роспись античных ваз.

Наконец мы подъехали к Дельфам. Нависшие куполом над дорогой деревья закрывали звездный свет. Саймон замедлил ход, свернул в сторону и остановился у широкого изгиба скалы. Он выключил двигатель. И в то же мгновение шум воды заполонил все вокруг. Саймон погасил фары, и темные деревья подступили ближе. Воздух веял прохладой и острым запахом пиний — громадные на фоне звездного неба, они громоздились рядами вверх по расщелине, по которой струилась вода. Кромешной тьмой вздымались горы за деревьями. Сияющие больше не сияли — лишь каменные шпили и башни да сплошной мрак.

Саймон вытащил сигареты и предложил закурить мне.

— Ты хоть что-нибудь поняла?

— Только то, что вы разговаривали о Майкле и о предводителе ЭЛАС Ангелосе. — Я улыбнулась. — Теперь мне понятно, почему ты был не против того, чтобы я присутствовала при обсуждении твоих личных дел.

Он резко сказал:

— Они приняли неожиданный оборот.

Я ждала.

— Хочешь послушать?

— Естественно.

И, покуривая, он дал мне подробный отчет о том, что говорилось в доме пастуха. Мое визуальное впечатление от недавно виденной сцены было настолько живо, что я без труда смогла наложить свою картинку на его рассказ и понять, какому тексту соответствовали те или иные жесты.

Когда он умолк, я не произнесла ни слова — по вполне понятным причинам я не знала, что сказать. Инстинкт, побудивший меня остановиться у подножия лестницы, не подвел: такая вода слишком глубока. Если я и раньше чувствовала себя неуверенно — тряслась от страха при инциденте с машиной, — так представляете, какие чувства обуревали меня в данный момент. Кто я такая, чтобы его утешать или хотя бы как-то комментировать гибель его брата? И несмотря на то что убийство произошло четырнадцать лет назад, само это слово наводило ужас, не говоря уже о том, что Саймон только что узнал о содеянном и временной пробел не имел сейчас никакого значения. Я еще слишком плохо знала Саймона, чтобы найти необходимые слова. Вот и молчала.

Да он и сам не выказал своего отношения к этому разговору — просто пересказал его мне привычным для меня ровным голосом. Я ждала, не упомянет ли он о письме Майкла или о «находке», про которую Саймон сказал, что знает о ней. Но он молчал. Лишь выбросил окурок в пыль, а с ним, казалось, и всю эту историю, так как тут же заговорил на другую тему и с другой интонацией:

— Хочешь, покажу тебе руины? Ты там еще не была, и тебе будет интересно увидеть их впервые при свете звезд. Или ты жаждешь побродить там в одиночестве?

— Нет. Я буду очень благодарна тебе.

Мы стали подниматься вверх по крутой тропинке, ведущей между сосен.

К этому времени глаза мои привыкли к темноте, и дорогу я видела отчетливо. Перешагнув через узкий ручей, мы ступили на мягкую от сосновых иголок тропинку.

Через некоторое время мы выбрались из-под темных деревьев и оказались на открытом пространстве. Путь преграждали валуны, на полуразрушенные стены падал тусклый свет звезд.

— Римская рыночная площадь, — пояснил Саймон. — Тут стояла куча магазинчиков. По дельфийским понятиям это место не представляет ценности, так как слишком современно, поэтому пройдем его побыстрее… Вот мы и пришли. Это вход на территорию храма. Подъем крутой, но к самому храму ведет между зданиями широкий ровный проход. Тебе все видно?

— Да. Какое поразительное зрелище, да еще при свете звезд, правда?

Смутно различимая мощеная дорога вилась зигзагами между полуразрушенными зданиями сокровищниц и святынь. В полумраке территория храма казалась громадной. Со всех сторон — от горных склонов, от сосен у дороги, отовсюду, насколько хватал глаз, — маячили обвалившиеся стены, призрачные колонны, лестницы, пьедесталы и алтари античного святилища. Медленно ступали мы по Священной дороге. Вот маленькое дорическое здание, где хранились афинские ценности; а это мрачный камень, с которого сивилла предсказывала троянскую войну; стройные колонны Афинской галереи; знаменитый алтарь… и наконец сам храм с голым щербатым полом, наполовину опирающийся на горный склон, поддерживаемый в пространстве мощными стенами и окаймленный шестью большими колоннами, которые даже во мраке четко вырисовывались на фоне звездного неба.

Я слегка вздохнула.

Рядом Саймон тихо процитировал Стефаноса:

— Там до сих бродят боги, и человек, который ведет себя неосторожно в их стране, — глупец.

— Они действительно до сих пор бродят здесь, — отозвалась я. — Может, я и говорю глупости, но они здесь.

— Три тысячи лет, — сказал Саймон, — войны, предательства, землетрясение, рабство, забвение… Но люди и поныне встречают их здесь. Нет, ты говоришь не глупости. Такое может произойти с каждым, кто обладает разумом и воображением. Это Дельфы, и, что ни говори, мы не первые, кто слышит, как стучат колеса колесниц. Не сомневайся.

— Только здесь я и слышу их. Я уже пыталась вообразить себе нечто подобное… ну, ты знаешь, как это бывает. Но не получилось, даже в Делосе. В Микенах попадаются призраки, однако это все не то.

— Бедные призраки, — заметил он. — Но здесь… Я считаю, что, когда такое место, как Дельфы, является местом поклонения — как долго? — примерно две тысячи лет, что-то должно остаться. Нечто, что содержит в себе камень, правда-правда, а тут этим пронизан даже воздух. Пейзаж тоже действует на восприятие. Наверное, это место — самое поразительное на земле. Ну и само святилище. Поднимемся в храм.

Подъем вел к основанию храма, сложенного из огромных каменных плит. Некоторые из них были разбиты и грозили обрушением. Осторожно пройдя сквозь храм, мы остановились на краю между колоннами. Внизу виднелась разрушенная стена, она спускалась к крутому горному склону, усеянному призрачными разбитыми гробницами. Долина вдали была покрыта сплошной тьмой, которую пронизывали дрожь ночного ветерка да шум сосен и олив.

Сигарета Саймона вспыхнула и погасла. Отвернувшись от освещенной звездами долины, он прислонился к колонне. Глядел он на гору за храмом. Но ничего, кроме темных силуэтов деревьев да светлеющих камней, там не было видно.

— А что там, наверху?

— Именно там нашли «Возничего».

Меня словно ударило током — так быстро это слово вернуло меня в настоящее. Поглощенная Дельфами, я совершенно забыла, что Саймона волнует совсем другое.

Я колебалась, но ведь он сам перевел разговор на Дельфы. И я робко спросила:

— Ты думаешь, что Стефанос прав? Это дает тебе какую-нибудь подсказку?

— Никакой, — весело ответил Саймон и отступил от колонны. — Давай поднимемся в студию к Найджелу и выпьем кофе или еще чего-нибудь?

— С удовольствием, но… не поздно ли?

— Только не в этой стране, как я понимаю. Здесь если и ложатся спать, то лишь в полдень. Видишь ли, в Греции… А ты не устала?

— Ни чуточки. По идее, должна бы устать, но нет.

Он засмеялся:

— Влияние воздуха, света, а может, просто упоение жизнью в Элладе. Уверяю тебя, его надолго хватит. Так пошли?

— С огромным удовольствием.

Когда, взяв меня под руку, он волок меня через храм, я все удивлялась самой себе — своей покорности. Вот опять я иду, точно так же, как прежде плыла под тщательным наблюдением Филипа у него в кильватере. Правда, разница все-таки существовала, но в чем, у меня не было желания анализировать.

Я поинтересовалась:

— Разве мы не будем спускаться? Почему мы идем сюда?

— Спускаться ни к чему. Студия наверху, над храмом, как раз над горным отрогом, что тянется к Дельфам. Так что нам проще подняться через оставшуюся территорию храма.

— А как же машина?

— Заберу ее после того, как провожу тебя в отель. Сюда, и смотри под ноги. Эта дорожка будет полегче. Ступеньки ведут к маленькому театру. Сооружение справа было возведено Александром Великим в честь удачного спасения во время охоты на львов. А вот и театр. По сравнению с афинским или с эпидаврским он, конечно, крошечный, но разве он не прелесть?

В темноте разбитая сцена казалась ровной, а полукруглые ряды сидений совершенно целыми. Они тянулись вверх к зарослям остролиста и кипариса. Маленькая покалеченная мраморная чаша театра хранила молчание, доносился лишь тихий шорох сухих веток, которые ветерок лениво тащил по каменным плитам.

Неожиданно для себя я воскликнула:

— Ты, наверное, не станешь… Ой, прости, конечно нет.

— Чего не стану?

— Да ничего. Глупо при таких обстоятельствах.

— Обстоятельствах? А, вот ты о чем. Обстоятельства пусть тебя не волнуют. Тебе хочется услышать что-нибудь произнесенное на греческом, хотя бы «таласса! таласса!». Угадал?.. В чем дело?

— Ни в чем. Но если ты и дальше собираешься читать мои мысли, с тобой будет очень трудно общаться.

— А ты тоже поучись читать мои.

— Я не обладаю подобным талантом.

— Может, это и хорошо.

— И что ты хочешь этим сказать?

Он засмеялся:

— Не важно. Так я угадал?

— Да. Только не «таласса»! Любые стихи, какие придут в голову. Я слышала, как читают стихи в эпидаврском театре, там даже шепот долетал до верхних рядов.

— Здесь тоже везде слышен шепот, — сказал он, — правда, впечатление не столь поразительное. Ладно, раз таково твое желание… — Он пошарил по карманам. — Одну минуту. Необходима зажигалка. Чтобы голос доносился до всех рядов, надо встать точно в центр сцены. Он отмечен на плитах крестом.

Когда он вытаскивал из кармана зажигалку, раздался металлический звон — что-то упало. Я быстро наклонилась.

— Что-то упало. Кажется, деньги. А, вот… недалеко укатилась. Посвети, пожалуйста.

Зажигалка вспыхнула, и он наклонился к каменным плитам. Блеснула монета. Я подняла ее и подала Саймону. Яркое оранжевое пламя осветило маленький диск на моей ладони.

Я воскликнула:

— Золото!

— Ага, благодарю. — Взяв монету, он сунул ее в карман, словно это были потерянные полпенса или всего лишь марка ценой в три пенса. — Это один из предметов, присланных Стефаносом. Я ведь рассказывал тебе, что он прислал то, что нашел на теле Майкла. Три из этих предметов были золотыми монетами.

И, поднеся зажигалку к плитам, он стал искать центральную метку. Можно было подумать, что он горит лишь желанием показать девушке дельфийские руины.

— Саймон…

— Вот он, крест. — Саймон выпрямился, продолжая держать горящую зажигалку. Должно быть, он почувствовал мой взгляд, потому что вдруг просиял на редкость привлекательной улыбкой. — Я уже говорил, что трагедия эта произошла не сегодня. И просил тебя так не переживать. Иди сюда, в центр, и послушай, как твой голос взмывает ввысь к дальним рядам.

Я послушно встала в центр.

— Ну да. Но ты говорил это, когда еще не знал, что твой брат Майкл был убит. Разве это не меняет дело?

— Возможно. Вот, слышишь эхо?

— Да, черт возьми. Как странно, правда? Будто звук отражается от тех высей и кружится вокруг. Его как бы ощущаешь, словно… ну да, словно звук становится материальным… Ты и вправду будешь читать стихи? Может, тебе этого вовсе не хочется?

Он сделал вид, что не понял меня.

— Думаю, при отсутствии публики я смогу что-нибудь выдать. Что бы ты хотела послушать?

— Ты же у нас специалист по античности. Вот сам и решай. Только подожди, я хочу разместиться в верхних креслах.

Взобравшись по узкому проходу вверх, я нашла себе сиденье в последней трети амфитеатра. К моему удивлению, мрамор оказался удобным и еще теплым от дневного солнца. Круглая сцена издалека казалась крохотной. Можно было определить лишь ее форму. Саймон же приобрел очертания бестелесной тени. И тут из колодца мрака зазвучал его голос, и величественные греческие слова покатились вверх, прорываясь сквозь воздух. Эхо запело им в ответ, и они закружились, словно ветер посреди высоких скал. Из потока звуков выплывали то фраза, то имя, их сменяла музыка, подобная полету стрелы. «О жилище Аида, приют Персефоны! О подземный Гермес…» Я слушала, закрыв глаза.

Саймон остановился. Наступила пауза. Поднявшееся к горам эхо прогудело, словно гонг, и стихло.

А затем вновь раздался его чистый и тихий голос, говорящий теперь на английском, — музыка переводила музыку.

О жилище Аида, приют Персефоны!

О подземный Гермес и могучая Кapa!

Честные эринии[17], дщери богов!

Вы беззаконные зрите кончины,

Зрите обманом сквернимые ложа, —

Явитесь! На помощь! Отмстите за гибель

Отца моего!

Приведите любимого брата ко мне![18]

И снова замолчал. Слова замерли в безмолвной выси надо мной, и эхо пробудило ночной ветер. Зашуршал остролист, где-то высоко на горе зашелестели пыль и камни под ногами какого-то загулявшего животного — то ли козы, то ли осла, послышался непонятный металлический звук, и снова смолкла ночь. Я встала и двинулась вниз по крутому проходу.

Раздался голос Саймона, спокойный и чистый:

— Ну как?

— Красиво. — Спустившись вниз, я пошла к нему. — Но ты, кажется, говорил, что трагедия осталась в прошлом?

Впервые за время нашего знакомства (семь часов? неужели прошло всего полдня?) он растерялся:

— Что ты хочешь этим сказать?

И двинулся мне навстречу.

— Этот монолог… разве он не звучит слишком… современно?

— Ты знаешь, откуда он?

— Да. Из «Электры» Софокла, правильно?

— Правильно.

Молчание. Рука его находилась в кармане, и, когда он ее вытащил, я услышала звон монет. Он стал бессознательно подбрасывать монеты в руке, а потом сказал:

— Значит, я не прав. Она еще не осталась позади. Во всяком случае, до тех пор, пока Стефанос не покажет нам это место и…

Он остановился. А мне пришло в голову, что Саймон Лестер обладает поразительной королевской привычкой говорить о себе во множественном числе. Мне ужасно захотелось переспросить: «Покажет нам?» — но я не стала. А просто произнесла:

— И?..

Он резко ответил:

— И я не найду то, что нашел Майкл. То, за что его убили. Золото.

— Золото?

— Да. Я же говорил, что размышлял о том, что мог найти Майкл. Я думал об этом, когда прочитал его письмо и вспомнил об этих соверенах. А услышав историю в изложении Стефаноса, я перестал сомневаться. Он нашел золото, британский золотой запас Ангелоса, который тот припрятал до наступления Красной Зари.

— Да, но, Саймон… — начала я и замолкла.

В конце концов, своего брата он знает лучше, чем я.

И вновь звякнули соверены, когда Саймон положил их в карман. Он повернулся к амфитеатру.

— Надо подняться наверх, к тропе. Давай я пойду впереди: ступеньки сильно разрушены.

Он протянул мне руку, и мы двинулись вверх по крутым ступеням. Поднявшись наверх, он остановился и вдруг растворился в темноте. Зашуршали листья. Обернувшись, он вручил мне что-то круглое, гладкое и прохладное.

— Бери. Это гранат. Здесь растет деревце, и я все ждал предлога, чтобы сорвать этот фрукт. Съешь его поскорей, Персефона, и тогда навеки останешься в Дельфах.

Тропа наконец вывела нас из-под деревьев, и дорогу стало лучше видно. Места вполне хватало, чтобы идти рядом. Саймон тихо говорил:

— Я считаю, что прав, Камилла: именно золото и нашел Майкл. Я и раньше это подозревал, а теперь, узнав, что Ангелос убил его, вообще перестал сомневаться.

Я вставила довольно глупо:

— Но ведь Стефанос сказал, что Ангелос и Майкл поссорились.

— Если бы Майкл поссорился с таким человеком, он не стал бы поворачиваться к нему спиной, — возразил Саймон. — Меня удивляет, как Стефанос сам этого не понимает. Мы, британцы, во время оккупации Греции переправили сюда по воздуху золото и оружие для андартес. Ангелос, как сказал Стефанос, незадолго до конца войны с немцами стал работать на коммунистический путч в Греции, таким образом, можно предположить, что он был крайне заинтересован, чтобы припрятать оружие и запасы, которые могли пригодиться позже. Это всего лишь предположение, но какие у нас имеются факты? Ангелос, когда его группа ушла на север, возвращается на юг один. Встретив Майкла, убивает его, но не успевает обыскать, потому что его застукали. На теле же Майкла были найдены золотые соверены и в спешке нацарапанное письмо, в котором сообщается, что он что-то нашел.

— Да, — ответила я, — но…

— Если у Ангелоса имелся подобный склад оружия и золота, а Майкл его нашел, разве не появился повод его убить?

— Да, конечно. Ты хочешь сказать, что Майкл, встретив его, решил обсудить с ним этот вопрос и… ах нет, это не годится. Тогда бы Ангелосу не предоставилась возможность ударить его по голове.

— Я не перестаю думать, — тихо проговорил Саймон, — что Ангелос каким-то образом догадался о том, что Майкл нашел склад. Ты считаешь, моя теория не заслуживает внимания? Наверное, склад хранился в пещере — на Парнасе их великое множество. Предположим, что Майкл, уйдя от Стефаноса, укрылся как раз в той, где находился этот склад. Он собирался отсидеться там несколько дней, пока не уйдут немцы, но тут возвращается Ангелос и видит, как из пещеры — его пещеры — выходит британский офицер. Могло такое произойти? И если Майкл не заметил Ангелоса, само собой разумеется, что грек дождался подходящего момента и попытался расправиться с ним. А это значит…

— Это значит, что если ты прав, то склад находится совсем близко от места преступления, — догадалась я.

— Вот именно. Так что посмотрим.

— Но ведь прошло много времени.

— Да, конечно.

— Ангелос вернулся бы за своими сокровищами. Если не сразу, так потом.

— Если сумел дожить. Через три месяца после гибели Майкла он покинул страну навсегда.

Я произнесла как можно небрежнее:

— Покинул ли? А что, если Нико прав и Ангелос все еще жив? Жив и находится здесь?

Саймон рассмеялся:

— Все в руках Божьих. — И подбросил монетку на ладони. — Ну что? Подарим ее Аполлону, если он сумеет привести Ангелоса в Дельфы?

— Эгисфа на нож Оресту?[19]

Я старалась говорить так же беззаботно, но получилось хрипло и глухо.

— Может, и так. — Монета взлетела и вновь упала на его ладонь. В свете звезд он казался тенью, глядящей на меня. — А знаешь, я не врал, когда говорил, что трагедия осталась в прошлом. Я вовсе не замышляю что-либо и не драматизирую гибель Майкла, но, черт возьми, он был убит подлым образом и, если я прав, по наиподлейшему из мотивов. А убийца ходит на свободе и даже, может, сколотил на этом состояние. Мне не очень-то нужно это золото, но я хочу знать точно, Камилла. Вот и все.

— Да, понимаю.

— Я приехал, чтобы поговорить со Стефаносом, навестить могилу Майкла и уехать навсегда. Но теперь я не могу так просто уехать, не выяснив, почему же это произошло. Не думаю, что там осталось что-нибудь, что поможет мне — столько времени прошло, — но я должен взглянуть сам. А что касается Ореста… — в его голосе зазвучал смех, — не то чтобы я прямо-таки мечтаю отомстить, но если убийца встанет на моем пути, то я бы с ним побеседовал. — И он снова засмеялся. — Или ты, как и Нико, сомневаешься в моих способностях?

— Нет, разумеется, нет. Но этот Ангелос, он же…

Я запнулась и замолкла.

— Опасен? Значит, ты считаешь, что, если мы с ним встретимся, мне не стоит выяснять с ним отношения?

— Око за око? — сказала я. — Мне казалось, что подобных принципов уже никто не придерживается.

— Ничего подобного. Придерживаются. Просто в Англии существует прекрасная безличная и дорогая структура, которая отбирает око за вас, и ваша личная вина будет заключаться лишь в подписи на чеке в финансовое управление. Здесь же этого нет. Грязную работу приходится совершать самому, и только стервятники будут знать об этом. Да Аполлон.

— Саймон, это аморально.

— Таков закон природы. Мораль — социальное понятие. Разве тебе это не известно?

— Я не согласна.

— Вот как? Ты верна идеалам, Камилла. Это самая красивая на свете страна, но и самая суровая. Пробыв в ней какое-то время, начинаешь придерживаться ее законов, а не своих. Иногда, я бы сказал, приходится придерживаться. Но ты все равно стой на своем, — засмеялся он, — и для начала не верь ни одному моему слову. Я — обыкновенный законопослушный гражданин и честный школьный учитель… Ладно, оставим в покое трагедию Ореста. Майкл погиб четырнадцать лет назад, Дельфы же стоят здесь вот уже три тысячелетия. Так пусть же Дельфы сами хоронят своих мертвецов. Кстати, они делают это прямо здесь — кладбище тут, под деревьями. Ну а теперь, если ты еще собираешься поспать сегодня ночью, как насчет того, чтобы выпить? Вот и студия.

И, больше не взглянув в сторону кладбища, он быстро повел меня ровной тропой к огням студии.

Глава 8

К кому благоволят боги…

Менандр

Большое прямоугольное здание студии стояло на самом верху утеса на задворках Дельфов. Днем выяснилось, что она выглядит как большая уродливая коробка на выдолбленной в скале площадке; с фасада окна висят над равниной, а с тыла упираются взглядом в стену утеса примерно в три этажа высотой. Там же находится и «парадный» вход — впечатляющие зеркальные двери, которыми никто не пользуется. Обитатели дома входят и выходят через дверцу на восточной стороне — она ведет в коридор, который тянется через весь первый этаж.

Внутри все просто и официально до предела. Коридоры и мраморные лестницы сияют безупречной чистотой. На первом этаже по левой стороне коридора расположены спальни художников, окнами выходящие на равнину, на юг. Скромны они до крайности: железная кровать с одеялами и подушками, умывальник с двумя кранами «гор.» и «хол.» (правда, течет из них вечно «хол.»), шаткий столик да крючки для одежды. Рядом с каждой комнатой душ с мраморной облицовкой, по всей видимости, тоже «хол.». По правой стороне коридора также тянутся двери, только я ни разу не видела их открытыми. Видимо, это кухни или комнаты для прислуги. Постоянно живущие здесь художники занимались творчеством на верхнем этаже — там было светлее. Для студий и кладовых была приспособлена анфилада комнат на северной стороне.

Но об этом я узнала потом. В тот вечер моему взгляду предстала кошмарная прямоугольная коробка — вход в нее указывала голая электрическая лампочка.

Едва только мы ступили в гулкий коридор, как одна из дверей распахнулась и нам навстречу пулей вылетел молодой человек. Он ухватился за косяк и повис на нем, будто его катапультировали и лишь дверь была в состоянии его удержать.

Высоким возбужденным голосом он воскликнул: «Ох, Саймон, а я как раз…», но тут увидел меня, смутился и замолчал, продолжая висеть в той же драматичной позе, освещаемый светом, шедшим изнутри.

Своим поведением он чем-то напомнил мне Нико, правда на этом их сходство кончалось. Молодой человек — как я предположила, это и был Найджел — не обладал ни красотой, ни внутренней силой, ни уверенностью, присущими Нико. Его движения не отличались сознательной театральностью, и в данный момент ему явно хотелось снова укрыться у себя в комнате, тщательно заперев за собой дверь. Высокий, худой, светловолосый, сильно обгоревший на солнце. Голубые глаза прищурены, как у летчиков или моряков либо людей, привыкших подолгу глядеть вдаль и торчать на солнце. Слабый чувственный рот и сильные некрасивые руки художника.

Саймон ответил:

— Привет, Найджел. Познакомься: Камилла Хейвен, она сняла номер в «Аполлоне». Мы хотим чего-нибудь выпить, а она мечтает поглядеть на твои рисунки. Ты не против?

— Ну конечно. Совсем не против. Буду рад, — заикаясь, ответил Найджел. — Пошли ко мне, там и выпьем.

Он пропустил нас вперед и зарделся еще сильнее, а мне пришла в голову мысль, уж не напринимался ли он в одиночестве.

В его комнате, такой же голой, как и остальные, царил ужасающий, но радующий глаз беспорядок. Будто художественная натура хозяина, более богатая, чем представлялось с первого взгляда, совершенно бессознательно выявилась в его монашеской келье. На полу рядом с кроватью валялся рюкзак, его содержимое было раскидано как попало. Я обратила внимание на две рубашки, такие же яркие, как у Нико, только более приемлемой расцветки, моток веревки, грязные носовые платки — очевидно, ими вытирали кисти, — три апельсина и книгу «Сборник стихов Дилана Томаса». С раковины свешивалось ярко-желтое, как одуванчик, полотенце. На кровати валялась скомканная пижама в бордовую и бирюзовую полоску. И в огромном количестве на потрескавшихся белых стенах висели небрежно приколотые кнопками рисунки — полное нагромождение стилей. Нарисованные то резкими, то размытыми штрихами карандашные наброски и акварели с загнутыми краями от высохшей краски — разглядывая их, я все вспоминала, что говорил мне по этому поводу Саймон.

Но тут хозяин стремительно подтащил ко мне тряпичную штуковину устрашающе оранжевого цвета — свой лучший стул, — и я не успела разглядеть все рисунки.

— Прошу вас, мисс… э?.. Лучше ничего не могу предложить, но он чистый.

Поблагодарив его, я села. Саймон примостился на широком подоконнике, свесив ногу. Найджел, все так же смущаясь, стал суетливо и неистово копаться в бутылках, стоящих на полу близ раковины. Ему довольно быстро удалось выудить два стакана и огромную бутылку с узо.

— Вам это нравится? — обеспокоенно спросил он. — Отличный напиток.

Он выглядел так трогательно, что я ему наврала.

— Нравится, — ответила я и стала покорно ждать, когда он нальет мне изрядную порцию узо в стакан.

— Воды долить?

Узо — это греческий абсент, настоянный на анисовом семени и обладающий мягким и (на мой взгляд) отвратительным вкусом. В чистом виде, как я понимаю, его пить невозможно. Однако если добавляешь в него воды, дабы сделать его более приемлемым, его становится слишком много.

Но я храбро ответила:

— Да, пожалуйста.

Найджел достал из-под раковины графин. И снова меня поразили его движения — настоящая пародия на Нико. Быстрые, резкие, угловатые, но если Нико обладал грацией обороняющегося кота, то Найджел казался неуклюжим и каким-то несобранным. Я подивилась тому, что художник может быть неуклюжим. А когда он стал доливать воду мне в стакан, я заметила, что у него дрожит рука. Это еще больше меня удивило.

Жидкость помутнела, сгустилась и начала сильно напоминать хинин.

Я сказала:

— Довольно. Спасибо, — и улыбнулась Найджелу.

Он уставился на меня с видом перепуганного щенка, отчего казался еще моложе. Я решила, что ему года двадцать три, но из-за бороды он выглядел на девятнадцать. Храбро улыбнувшись, я подняла стакан.

— Ваше здоровье, кирие Найджел, — произнесла я. — Простите, не знаю вашей фамилии.

— Можно просто Найджел, — беспомощно ответил он, но мои слова ему явно понравились.

Осторожно глотая узо, я поймала на себе взгляд Саймона и поняла, что он прекрасно знает, каково мое мнение об этом напитке. Сердито посмотрев на него, я сделала еще один глоток, и мне снова пришло в голову, что кирие Саймон Лестер чертовски много замечает. Дрожь охватила меня, когда узо добралось до желудка. А затем я с изумлением увидела, что Найджел, наполнив стакан Саймона на две трети, налил себе чистого узо, поднес стакан к губам, выпалил: «Ваше здоровье» — и осушил его одним глотком.

— Ура, друг, — ответствовал Саймон. — Хорошо провел день?

Найджел, слегка поперхнувшись, выдавил:

— Да. Спасибо. Очень.

— Где был?

Молодой человек неопределенно махнул рукой и чуть не скинул бутылку со стола. Я пожалела, что ему это не удалось.

— Наверху.

— В городе?

— Нет. В горах.

— Снова на Парнасе? Выслеживал пастухов на старой дороге? Представляешь, — Саймон обратился ко мне, — Найджел подписал контракт на «эллинические типажи» — портреты крестьян, старух, пастушков и тому подобное. Он уже сделал несколько портретов размытой тушью — просто заглядение.

Найджел внезапно сказал:

— Поразительно. Такое даже представить невозможно. Мальчишка в лохмотьях пасет коз, начинаешь делать с него портрет и вдруг сознаешь, что не раз видел это лицо в музеях. На прошлой неделе я встретил в Амфиссе девушку чисто минойского типа, даже прическа та же. И получается, что, как бы ты ни старался, все выходит рисунок с греческой вазы.

Я засмеялась:

— Я вас понимаю. Как раз сегодня я познакомилась с одним Зевсом, с одним крайне испорченным Эротом и парой дюжин разных сатиров.

— Стефанос и Нико? — уточнил Саймон.

Я кивнула.

— Надо познакомить их с Найджелом.

Художник поинтересовался:

— А кто это?

— Стефанос — пастух из Араховы. Выглядит, будто вышел прямо из поэм Гомера. А Нико — его внук. Красив — этакий американо-греческий стиль. Но для портретов лучше и не найти.

Я поняла, что Саймон ничего не рассказывал Найджелу ни о Майкле, ни о своей миссии. Не упомянул он об этом и теперь. Вместо этого сказал:

— Ты вполне можешь с ними встретиться. Стефаноса можно увидеть между Дельфами и Араховой, как раз недалеко от той тропы, где я тебя вчера встретил. Сегодня ты туда ходил? Далеко зашел?

— Очень. — Найджел растерянно огляделся, будто снова смутился, и быстро добавил: — Город и долина надоели. Ну и захотелось погулять. Поднялся к Сияющим, потом вверх по тропе, а потом… я просто шел себе и шел. Жарко было, но наверху дул ветер.

— Не работал сегодня?

Невинный, казалось бы, вопрос, но на лице художника сквозь грубый загар проступила краска. От этого почудилось, будто он что-то скрывает, но я решила, что это всего лишь застенчивость. Он быстро ответил:

— Нет, — и уткнулся в стакан.

Я спросила:

— Даже панов со свирелями? На Парнасе? Да не может быть, Найджел!

Он усмехнулся:

— Увы, нет.

— И боги отсутствовали? — продолжала я, вспомнив залитый звездным светом храм.

Тут он окончательно смутился. И ответил почти грубо:

— Нет! Я же говорю, что нет! Просто гулял. Как бы то ни было, эти портреты — сплошная скука. Они лишь за-ради хлеба с маслом. Вам они не понравятся.

— Но мне очень хочется посмотреть ваши рисунки, если это, конечно, удобно. Саймон говорил, что они очень хороши…

Найджел перебил меня так быстро и с такой яростью, что создалось впечатление, будто этот разговор его раздражает.

— Очень хороши? Чушь он говорит, Саймон. Вовсе они не хороши. Просто я люблю рисовать, вот и все.

— Некоторые и впрямь изумительные, — спокойно сказал Саймон.

Найджел ухмыльнулся:

— Это те, которые чопорные? Которые сладенькие, наподобие водянистого Рёскина?[20] Ты читал в воскресных газетах отзывы критиков? Они ничего не стоят, и тебе это известно.

— Это первоклассная работа, и тебе это известно. Если бы ты захотел…

— О господи, если, если, если, — грубо сказал Найджел и с грохотом поставил стакан на стол. — Ты прекрасно знаешь, что они ничего не стоят.

— Но это то, чем ты хочешь заниматься, и это твоя собственная манера, и суть как раз в этом, разве нет? По ним видно, что это «Найджел Барлоу», и они, что еще важнее, неординарны.

— Они ничего не стоят, — настойчиво повторил Найджел.

— Если ты хочешь этим сказать, что их не продашь… что ж, согласен. И все же я считаю…

— «Верен будь себе»?[21] — закричал Найджел высоким голосом, вероятно от возбуждения, но в его интонации звучала и горечь. — О господи, не произноси занудных банальностей! Да и все равно они ни черта не стоят. Ни черта, понятно тебе?!

Саймон одарил его улыбкой.

И тут я впервые поняла, что скрывается за добродушным и внешне нерушимым самообладанием Саймона, чем оно отличается от яркой самоуверенности, которой я втайне завидовала. Его по-настоящему все волновало. Действительно волновало, что может произойти с этим случайно встреченным, несчастным, некрасивым юношей, который так жалко ему хамит. Именно поэтому он вернулся сюда через четырнадцать лет, чтобы узнать, как погиб Майкл. И совсем это не трагедия, да и он не Орест. Однако он приехал ради отца, ради Стефаноса, ради женщины дома. «Но смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем человечеством»[22]. Вот в чем дело. Он един со всем человечеством, которое в данный момент означало Найджела. «Мы принимаем как должное, — сказал он, — что есть люди, которые нуждаются в помощи». По-видимому, человека можно лучше понять, когда узнаешь, что именно он принимает как должное.

Отставив стакан, Саймон обхватил руками колено.

— Ну хорошо. Полоний уходит. Послушай, Найджел, хочешь, мы отберем, что можно продать?

Найджел ответил уже не так грубо, но столь же порывисто:

— Придумать трюк, чтобы приманить покупателей? Поганый продажный трюк, дабы устроить выставку одного-единственного художника где-нибудь в дебрях Шеффилда? Продать две картинки, и в местных газетах появится имя? Это ты имеешь в виду?

Саймон мягко ответил:

— Где-то же надо начинать. Пусть это будет частью борьбы. Во всяком случае, не впадешь в полную деградацию.

— Ты о чем? — полюбопытствовала я.

Он усмехнулся:

— О преподавании.

— А… Что ж, я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала я.

— Я не сомневался, что ты поймешь.

Найджел отозвался мрачным голосом:

— Вам хорошо смеяться, а у меня ничего не получится, и я все возненавижу. Это же кошмар.

— Полный провал, — бодро согласился Саймон. — Нам необходимо придумать трюк, Найджел. Пусть они придут только посмеяться, но в результате кто-нибудь что-нибудь да купит. Делай картины из блесток, или рисуй под водой, или прославься как человек, который всегда творит под мелодии Моцарта.

Найджел расслабился и чуть стыдливо улыбнулся:

— Тогда уж под Каунта Бейси. Ну хорошо, и что же мне сотворить? Art trouve, куски ржавого скрученного железа под названием «Влюбленная женщина» или «Собака, поедающая собаку»?

— Или, — вступила я, — совершить путешествие по Греции верхом на осле, а потом создать книгу с иллюстрациями.

Найджел повернулся ко мне, но взгляд у него был отсутствующим. И мне вновь пришла в голову мысль, что он — тайный алкоголик.

— На осле?

— Да. Сегодня я видела в Дельфах юношу-датчанина, приехавшего из Янины. Он, как Стивенсон, перешел горы вместе с осликом, а по дороге делал зарисовки. Насколько я поняла, он делал портреты местных жителей и ими же и расплачивался.

— Ах этот. Я знаю его. Он сейчас здесь.

— Ну да, я забыла. Саймон же говорил, что он переночует в студии.

— А вы видели его работы?

— Нет. Он так устал, что отправился спать в девять часов, и разбудить его в состоянии лишь атомный взрыв.

И он уставился на меня с таким видом, словно ему стоило огромных трудов сфокусироваться на мне и сконцентрироваться на беседе. Он медленно проговорил:

— Быть верным самому себе, сознавать, что все возможно, и ждать шанса… Но при этом бороться за каждый шаг… — Затуманенный взгляд стал осмысленным и устремился на Саймона. — Саймон…

— Что?

— Ты говоришь, что трюк является «частью борьбы», потому что сначала надо заставить людей остановиться и посмотреть. Если мои картины на самом деле плохи, никакой трюк не поможет преодолеть первый барьер. И тебе это известно. Но если они хороши и люди остановятся и обратят на них внимание, то иметь значение будет сама работа. Разве я не прав?

— Возможно. Однако мне кажется, что в твоем случае многое зависит от трюка. — Саймон улыбнулся. — Правда, я считаю, что многие прекрасные художники поначалу занимались тем, что они мнили просто отклонением, шоковой терапией публики. Не стану называть имен, но ведь ты таких знаешь.

Найджел не улыбнулся. Казалось, что он почти и не слушает, а занят своими собственными мыслями. Поколебавшись, он внезапно сказал:

— И что ж, разве это не значит «быть верным себе»? А тебе не приходит в голову, что именно это и есть главное — во что бы то ни стало добиваться того, чего хочешь сам? Идти себе избранным путем, а отставшего пусть черт заберет? Художники — великие художники — работали только так, скажешь, нет? И разве под конец их ждало правосудие? — Так как Саймон не отвечал, он резко повернулся ко мне. — А вы что думаете?

Я ответила:

— Я мало что знаю о жизни великих художников, но мне всегда казалось, что секрет личности — не хочу говорить «успеха» — зависит от выбора жизненного пути. Великие знали, куда они идут, и никогда не сворачивали со своего пути. Сократ и «красота и добро». Александр и эллинизация мира. А на другом уровне — если можно так сказать — Христос.

Найджел перевел взгляд на Саймона.

— Ну? — резко, как бы с вызовом, сказал он. — Ну?

Здесь явно происходило что-то, чего я не понимала. Мало того, мне казалось, что и Саймон пребывает в недоумении и это его беспокоит.

Саймон медленно заговорил, его по обыкновению спокойный взгляд, устремленный на молодого человека, оживился.

— Твоя правда, но лишь частично. Да, великие знают, куда идут, и они добиваются своего, но в таком случае приходится двигаться вперед без продыху, сметая врагов на своем пути, как Джаггернаутова колесница[23]. Ты считаешь Полония старым банальным занудой — это ты процитировал его, вспомни, не я. Я-то с ним не согласен, но будь справедливым к нему и вспомни конец цитаты: «Верен будь себе… не будешь вероломным ты ни с кем». Если быть верным самому себе означает игнорировать притязания других, тогда ведь ничего и не получится, верно? Нет, ни один по-настоящему великий человек — тот же Сократ — не шел прямой дорогой, которую сам себе прорубил. Да, ему известно, где она кончается, и он не сворачивает с нее, но все время он считается с чем-нибудь или с кем-нибудь, кто встречается на его пути. Он видит все сущее как некую систему и видит свое место в ней.

Я процитировала:

— «Я един со всем человечеством»?

— Совершенно верно.

— Что это? — встрепенулся Найджел.

— Джон Донн — поэт, который стал настоятелем собора Святого Павла. Это из его «Молитв». «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе». Он прав. Ведь в конечном итоге имеет значение наше место в мире.

— Да, а как же художник? — яростно запротестовал Найджел. — Он не такой, ты же знаешь. Он движим иной силой: если он не в состоянии жить, как должно жить ему, то с таким же успехом ему лучше не жить вовсе. И ничего поделать он не может. Разве не заслуживает он оправдания, если в конечном итоге его искусство того стоит?

— Цель оправдывает средства? Как принцип мастера — никогда, — возразил Саймон. — Нет, нет и нет.

Найджел выпрямился:

— Слушай, я же не имею в виду нечто ужасающее, убийство там или преступление, ну и так далее. Но если нет другого выхода…

Тут вмешалась я:

— И что же вы планируете осуществить? Похищение осла?

Он так резко обернулся, что я испугалась, что он свалится со стула. Внезапно он расхохотался, причем почти на грани истерики.

— Я? Отправиться пешком в Янину и написать о себе книгу? Я? Ни за что! Я волков боюсь!

— Здесь волки не водятся, — спокойно сказал Саймон, но посмотрел на Найджела очень внимательно.

Я поняла, что он обеспокоен.

— Тогда черепах! — Схватив бутылку, Найджел обратился ко мне: — Хотите еще узо? Нет? Саймон? Подставляй стакан. А знаете, мисс Камилла, простите, забыл вашу фамилию, здесь в горах полным-полно диких черепах. Представьте, вы одна, а она вам навстречу.

— Я убегу, — ответила я.

— Что-то случилось, Найджел? — спросил Саймон.

Я стала гадать, что сейчас будет. Найджел замер с бутылкой в руке. Он просто оцепенел. Его лицо сначала покраснело, потом побледнело. А уродливые лопатовидные пальцы стиснули бутылку так, будто он хотел ее бросить. Казалось, он вот-вот заплачет. Потом он отвел взгляд от Саймона и поставил бутылку. И сказал на удивление глухим голосом:

— Простите. Отвратительно себя веду. Я немножко набрался перед вашим приходом, вот и все.

Потом он снова повернулся ко мне быстрым угловатым движением, чем напомнил неуклюжего маленького мальчика.

— Интересно, что вы обо мне думаете? Наверное, что я псих? Дела у меня идут плоховато. Да и темперамент как у всех великих художников.

Он стыдливо улыбнулся, я послала ему ответную улыбку.

— Ничего, — сказала я, — всем великим художникам пришлось яростно бороться за призвание. Так как вы еще живы, будем надеяться, что оно придет при жизни, и я уверена, что вы его получите.

Опустившись на колени, он вытащил из-под кровати потрепанный портфель.

— Вот, — сказал он. — Я покажу вам свои рисунки. Вы ведь скажете, если они чего-то стоят? Скажете?

Он вынул из портфеля пачку рисунков.

Я произнесла слабым голосом:

— Но мое мнение значения не имеет. Я в этом ничего не смыслю.

— Держите. — Он сунул рисунок мне в руку. — Вот это имел в виду Саймон. Вот еще. — Он сел на корточки и почти с ненавистью посмотрел на Саймона. — Я буду верен самому себе, Полоний. Можешь быть уверен, буду. Даже если придется предавать всех остальных. Я не един со всем человечеством, как полагает твой друг священник. Я — это я. Найджел Барроу. И когда-нибудь ты это поймешь — ты и все остальные. Ты меня слышишь?

— Слышу, — миролюбиво отозвался Саймон. — Ну-ка, посмотрим.

Найджел протянул рисунок ему и пачку мне.

— Вот. И вот. И вот, и вот, и вот. От них, конечно, не запылает Темза, но, если дать верный толчок да прибавить чуточку везения, они достаточно хороши, чтобы я стал… Хороши?

Разглядывая рисунки у себя на коленях, я ощущала на себе взгляд Найджела.

Несмотря на необузданность и нахальство, он снова казался уязвимым, а уж в последнем вопросе самоуверенная интонация сменилась наивным и тревожным сомнением. Я страстно мечтала, чтобы рисунки оказались хорошими.

И они оказались именно такими.

Он писал уверенными, сильными и в то же время отточенными штрихами. Чистая и почти пугающая, впечатляющая точность линий. Легкие, незамысловатые наброски — вроде бы всего лишь контуры, но при этом совершенное соблюдение соотношения формы и пропорций. В его технике прослеживалось влияние изысканной размытости французских гравюр и отточенной, утонченной, но тем не менее мужественной манеры Дюрера. Были и рисунки, над которыми он потрудился основательно, — эскизы руин, выполненные проворной рукой. Часть разрушенной арки и острые, напоминающие восклицательный знак кипарисы; идеально выписанные колонны Аполлона; восхитительный рисунок трех плодов граната на ветке с блестящими поникшими листьями. На нескольких эскизах были изображены оливы — изящно искривленные стволы, чьи кроны цвели серебристой дымкой. Акварели с деревьями и цветами своей утонченностью напоминали китайскую живопись.

Подняв глаза, я встретилась с его испуганным щенячьим взглядом — воинственность испарилась, не оставив и следа.

— Боже, Найджел, они чудо как хороши! Я плохо разбираюсь в живописи, но ничего лучше я не видела вот уже много лет!

Встав со стула, я пересела на кровать и разложила рисунки вокруг себя. На одном из них были нарисованы цикламены, растущие из трещины в скале. Ему удалось превосходно подчеркнуть фактурное отличие лепестка, листа и камня. Под цикламеном из той же трещины, цепляясь за камень, торчали засохшие и покрытые пылью корни какого-то растения, которое в Греции растет повсюду. В сравнении с ним крылатые цветки цикламена выглядели свежими, нежными и стойкими.

Над моим плечом раздался голос Саймона:

— Поразительно. А этот рисунок я еще не видел.

— Естественно. Я его только сегодня нарисовал, — грубо ответил Найджел и моментально протянул к рисунку руку, будто хотел его отнять.

Но тут он, очевидно как и я, вспомнил, что говорил, будто сегодня не рисовал, и отдернул руку. Он смутился и присел на корточки.

Саймон по обыкновению не обратил на это внимания. Взяв рисунок, он стал его разглядывать.

— Ты ведь хотел его сделать в цвете? Почему же передумал?

— Поблизости не было воды.

Забрав рисунок, Найджел засунул его в портфель.

Я быстро спросила:

— А портреты можно посмотреть?

— Разумеется. Смотрите, вот мой хлеб с маслом.

В его голосе звучала странная интонация, и Саймон снова бросил на него быстрый взгляд.

Портретов, выполненных совершенно в другой манере, было много.

В своем роде их можно было назвать эффектными — несмотря на жирность, яркость и чрезмерную подчеркнутость линий, композиция была на редкость прекрасной. Но присущая ему блестящая манера исполнения стала прилизанной; успешно сочетав несколько шаблонных приемов, он создал определенный штамп рисунка. Хотя и оригиналы портретов могли вполне сойти за шаблон. Правда, Найджел специально искал для своих портретов определенные типажи, но если на одних были изображены живые люди, то другие представляли собой, так сказать, абстракции общеизвестных «эллинических типажей», списанных со статуй, ваз и взятых просто из воображения.

Один из них являл собой прекрасно выписанную голову, чем-то напоминавшую Стефаноса, но с настолько общепринятым и сверхтипичным выражением лица, что выглядел как иллюстрация к греческим мифам. Портрет девушки, привлекающий внимание глазами и тенями, отбрасываемыми вуалью, можно было назвать «Греция: ворота на Восток». Другой портрет, выполненный в более знакомой для меня манере и чуточку живее, изображал девушку с лицом Жюльетт Греко, с потерянным взглядом огромных глаз и с мрачным ртом. На том же листе был нарисован мужской портрет, который, хотя и казался общепринятым, приковывал к себе внимание. Округлой формы лицо, могучая шея, тугие кудри, нависшие, как у быка, над бровями. Густые волосы, спрятав уши, доходят до линии подбородка — ну прямо-таки рисунок с вазы, изображающей подвиги героев, — и напоминают застывшие кудри на щеках скульптур. Полные губы (верхняя — короткая) с приподнятыми уголками наводили на воспоминание об улыбке-полумесяце, присущей статуям древнегреческих богов.

Я обратилась к Саймону:

— Погляди. Воистину архаическая улыбка. Когда видишь ее на древних полусохранившихся статуях Гермеса и Аполлона, она кажется нереальной и жестокой. Однако здесь мужчины и впрямь так улыбаются — сама видела.

— Это тоже новый рисунок? — поинтересовался Саймон.

— Который? Ах этот? Да. — Найджел кинул на него мимолетный взгляд, поколебался, но затем, вероятно, решил не врать. — Я сделал его сегодня. — Он забрал у меня рисунок. — Он получился несколько типичным. Пришлось рисовать по памяти, поэтому он напоминает вазы. Тем не менее…

— Прямо-таки голова Формиса, — сказал Саймон.

Найджел перевел на него взгляд.

— Ну да, конечно! Именно! Я-то все гадал, кого он мне напоминает. Я, вероятно, тут гиперболизировал те самые черты. И все же этот типаж для коллекции реально существует, как и заметила Камилла. Я, как и она, повсюду видел эту странную застывшую улыбку. Как интересно, я ведь об этом думал…

— А что это за «голова Формиса»? — полюбопытствовала я.

Саймон пустился в объяснения:

— Если я не ошибаюсь, эту голову нашли в Олимпии и предположили, что она изображает драматурга Формиса. Правда, та голова с бородой, а эта нет, но у нее такие же тяжелые широкие скулы, те же тугие кудри и та же типичная улыбка.

Я засмеялась:

— О господи, и он до сих пор разгуливает по горам. От этаких видений я кажусь самой себе крайне юной и ужасно западной. А вот это лицо…

И моя рука указала на Жюльетт Греко.

— Она-то как раз реальная и совершенно западная, — расхохотался Саймон. — Это наша единственная и неповторимая Даниэль, правда, Найджел? Неужто ты и ее решил запихать в «эллинические типажи»?

— Даниэль? — переспросила я. — Но тогда она и есть та француженка? Надо же, именно такой я ее и представляла.

Найджел забрал у Саймона портрет и куда-то его запихал. И сказал приглушенным голосом:

— Она работала секретаршей у одного типа из Французской школы.

— Из Французской школы?

— Французской школы археологии, — пояснил Саймон. — Эта Французская школа обладает «правом» — как они это называют — проводить раскопки в Дельфах. Они занимаются здесь раскопками с недавних пор. Ходят слухи, что в горах сокрыто сокровище. Они нарыли для пробы множество ям по обеим сторонам дороги, однако нашли лишь предметы времен Рима.

— Ну конечно. Так, современная ерунда.

Саймон улыбнулся.

— Вот именно. Но так как средств им не хватило, пришлось укладывать чемоданы. Еще остались их рабочие: надо собрать тележки, инструменты и тому подобное. Но археологи, увы, покинули эти места.

Заметив, что Найджел долгим взглядом посмотрел на Саймона, я вспомнила, как последний говорил, что Найджел слишком долго живет в Дельфах и связался с девушкой, которая не очень-то ему подходит.

Я сказала:

— Жаль. Мне было бы интересно посмотреть, как работают археологи. Представляешь, какой поднимается ажиотаж, когда выкапывается нечто и впрямь достойное внимания!

Он рассмеялся:

— Думаю, что подобный ажиотаж не часто случается! Большую часть своей жизни они тратят на выкапывание тонн земли на площади в пару ярдов, которую затем ссыпают обратно. Однако я согласен с тобой. Это потрясающе. Да и какая страна! Видала этого восхитительного «Негра с лошадью», которого рабочие несколько лет назад выкопали на площади Омония, когда чинили водопровод? Можешь себе представить, что, просто копаясь в саду или вспахивая склон, все время с трепетом ждешь, что вдруг что-нибудь да обнаружится! В конце концов, даже «Возничий»…

Тут он замолчал и стал вертеть в пальцах сигарету, словно восхищаясь видом вьющегося волнами голубоватого дымка.

Найджел поднял глаза:

— «Возничий»?

Он все еще сидел на корточках и засовывал рисунки в портфель, пытаясь навести порядок.

— «Возничий»? — машинально повторил он, будто голова его была занята совсем другим.

Саймон загасил сигарету.

— Угу. Его нашли в тысяча восемьсот девяносто шестом году, гораздо позже того, как были раскопаны главные гробницы и сокровищницы. Недавно я прочитал книгу Марри «История греческой скульптуры», так меня удивило, как поверхностно автор пишет о Дельфах, но потом я понял, что, когда он писал книгу — а это было в тысяча восемьсот девяностом году, — он не знал и половины того, что знаем мы сейчас. И кому известно, что еще прячется в таинственных уголках под деревьями?

Найджел продолжал сидеть на корточках, рассеянно и неловко перебирая рисунки. И мне подумалось, что если они и впрямь являются для него куском хлеба, то обращается он с ними крайне небрежно.

Он поднял голову, и рисунки снова выпали из его рук.

— Саймон, — вновь заговорил он повышенным тоном.

— Да?

— Мне кажется, что я…

Тут он внезапно умолк и повернул голову. Со стуком хлопнула дверь в студию. В коридоре прозвучали быстрые шаги.

К моему изумлению, Найджел, побледнев как простыня, сбросил бесцеремонным жестом рисунки с кровати, быстро сгреб их в кучу и спрятал в портфель.

Так же бесцеремонно распахнулась дверь, и на пороге появилась девушка. Она разглядывала неприбранную и забитую сверх меры комнату с усталым отвращением. Это была та самая «Греко». Мне стало интересно, ведь это была еще и та самая, чей джип с таким редким мастерством заставил отступить автобус. Казалось, что, как и тогда, она полностью владеет ситуацией, только ей все наскучило.

Не вытаскивая сигареты изо рта, она протянула:

— Привет, Саймон, любовь моя. Найджел, привет. Молитесь на коленях моему лику? Ну что ж, ваша молитва услышана — я вернулась.

Глава 9

Ведь деву ту —

Нет, верно уж не деву! —

Я приняла, как корабельщик груз,

Погибельный для сердца моего![24]

Софокл. Трахинянки

Худенькая, среднего роста Даниэль выставляла достоинства (либо недостатки — в зависимости от точки зрения) своей фигуры, затянув ее в узкие джинсы и в тесный свитер из тонкой шерсти, так что тайной оставалось лишь то, каким образом она ухитряется иметь такой формы груди да еще и удерживать их в таком положении. Они располагались очень высоко, торчали вперед и первыми бросались в глаза. Второе, что обращало на себя внимание, было выражение ее овального и болезненно бледного лица, которое сильно походило на утомленно-пресыщенный портрет работы Найджела. Большущие, чернющие глаза были аккуратно подкрашены коричневато-зелеными тенями, отчего казались огромными и усталыми. В длинных загнутых ресницах вился голубой дымок от сигареты, прилипшей к нижней губе. Бледная помада совершенно ей не шла и лишь подчеркивала болезненность лица и темноту глаз. Черные прямые и специально непричесанные волосы были подстрижены так, словно стригли ее в темноте да еще маникюрными ножничками. Всем своим видом она выказывала презрение к миру. Ей можно было дать и семнадцать, и двадцать пять, но она изо всех сил делала вид, что ей за тридцать.

Хочу добавить, что ресницы у нее были длинные, настоящие и очень красивые. Это на тот случай, если возникнет впечатление, что я пристрастна. Единственной причиной тому, что в тот момент я была действительно пристрастной, послужило выражение лица Найджела. Он продолжал сидеть на корточках с изящными рисунками в непривлекательных руках. И он таким беззащитным, прерывистым голосом произнес: «Даниэль!» — что полностью выдал себя.

Неловко запихав рисунки в портфель, он встал.

А она, поздоровавшись, перестала обращать на него внимание. На меня она бросила лишь один холодный взгляд. Внимание ее сосредоточилось целиком на Саймоне.

Она снова произнесла: «Привет», каким-то образом умудрившись произнести сексуально даже такое простое созвучие слогов.

— Привет, — ответил Саймон абсолютно безразлично.

Он вроде развлекался, но в то же время держался настороже, что удивило меня. Причину этого я в тот момент не готова была понять, да и не пыталась.

Найджел спросил хриплым голосом:

— Что ты тут делаешь? Ты же уехала.

— Уехала. А потом вернулась. Найджел, дорогой, ты не собираешься предложить мне войти?

— Ах да, конечно. Входи. Это замечательно… я хочу сказать, что не думал, что ты вернешься. Садись.

Рванувшись вперед, он подтащил к ней свой лучший стул, который я еще прежде незаметно освободила. Но она подошла к окну — к Саймону. И очень близко.

— Саймон, я остаюсь здесь ночевать. «Туристический» меня измотал, к тому же я не в состоянии за него платить. Ты не против, Саймон?

— Ради бога. — Он перевел взгляд на меня. — Познакомьтесь. Камилла, это, как ты уже догадалась, Даниэль. Камилла Хейвен. Даниэль Ласко. Я уже говорил тебе, что Даниэль была здесь с Французской школой. Она работала секретарем у Эрве Клемана. Может, ты слыхала это имя. Он написал «Позднейшие открытия в Дельфах».

— Я читала ее перед тем, как приехать сюда. Здравствуйте, — обратилась я к Даниэль.

Она мельком взглянула на меня и удостоила вежливым кивком. Потом отвернулась и, как мне показалось, с сознанием собственной грациозности села на кровать, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку кровати. Наклонив голову и прищурив глаза, она долгим взглядом посмотрела на Саймона.

— Значит, вы говорили обо мне?

Найджел честно признался:

— Обсуждали твой портрет, — и присущим ему неловким жестом указал на неопрятный набитый портфель, валяющийся на полу рядом со мной.

— Ах тот.

— А разве он вам не нравится? — вступила я. — Я вас тотчас же узнала.

— Угу. Найджел — очень умный мальчик, мы все это знаем. — И она послала ему улыбку, но лишь подобие той, что она одарила Саймона, затем лениво вытащила два-три листа из портфеля.

Найджел сделал было резкое движение, словно неосознанно протестовал, но тут же сел на оранжевый тряпичный стул, опустив руки между костлявыми коленями.

— Да, портрет неплох. А что, Найджел, у меня действительно такие большие глаза? — Она перебирала рисунки: свой собственный портрет, «голову Формиса» с тугими кудрями и напряженной улыбкой, цикламены и рисунок, который я не видела, — мужской портрет. — Цветочки? И тебе за это платят, Найджел?.. А это кто?

Ее голос так резко изменился, что я удивилась.

Саймон повернул голову, а Найджел чуть не подпрыгнул:

— Где? А, этот. Я его встретил сегодня на Парнасе. Как раз перед твоим появлением мы говорили, что он похож…

— Нет-нет! — У нее в руках было два рисунка: «голова Формиса» и другой. Резко отшвырнув первый, она протянула ему второй. — Не тот, а этот.

Она явно еле сдерживала себя, и меня изумило то, что рука ее дрожала. Правда, когда я спросила: «Можно взглянуть?» — и протянула руку за рисунком, она без колебаний отдала его мне.

Я с интересом глянула на него, потом изучила более внимательно. Это был портрет молодого человека. Красивое, но лишенное энергии Нико, греческой красоты лицо — отсутствующее, суровое и, кажется, чуточку грустное. «Типаж» совсем не «эллинический», хотя кого-то он мне напоминал. Правда, тут же выяснилось, что он не предназначался для галереи Найджела. Это был единственный портрет, где Найджел использовал, так сказать, «цветастую технику». Он был выполнен в собственном стиле Найджела — изящная, уверенная, красивая работа.

— Боже, Найджел, — воскликнула я. — Ты только посмотри, Саймон!

Даниэль, явно потеряв всякий интерес к рисункам, бросила их на одеяло, небрежно спросив:

— Ты их сегодня нарисовал?

— Да.

Саймону же удалось лишь мельком увидеть рисунок, так как Найджел на сей раз окончательно запрятал рисунки в портфель, который затолкал под кровать. Он снова казался возбужденным и обиженным.

Даниэль перестала обсуждать эту тему и, откинувшись назад, проговорила присущим ей утомленным голосом:

— Найджел, ради бога, ты что, вообще не предложишь мне выпить сегодня?

— Да, да.

Найджел нырнул за узо, но поставил бутылку так, что та, покачнувшись, чуть не опрокинулась. Затем он ринулся к раковине за водой. Я же, отставив стакан, решила встать, но поймала взгляд Саймона, и мне почудилось, что он покачал головой. Тогда я осталась сидеть.

Он повернулся к Даниэль:

— А я думал, ты уехала. Разве раскопки не закончились?

— Раскопки? Ну да. Когда мы вчера добрались до Афин, я подумала, вот будет вещь — возврат к цивилизации, но у нас с Эрве произошла жуткая сцена, и я решила, что с таким же успехом могу вернуться в Дельфы к… — она вдруг улыбнулась, показав очень белые зубы, — вернуться в Дельфы. И вот она я.

Найджел спросил:

— Тебя что, уволили?

— Можно и так сказать. — Мгновение она глядела на него сквозь сигаретный дым, затем обратилась ко мне: — Саймон вам вежливо соврал. На самом деле я, само собой разумеется, была любовницей Эрве Клемана.

— Даниэль!

— Ради бога, Найджел, — она нетерпеливо дернула плечиком, — не делай вид, что ты не в курсе! — Потом мне: — Он стал мне надоедать.

— Правда? — вежливо осведомилась я.

Девушка, как мне показалось, испытующе посмотрела на меня из-под своих длинных ресниц.

— Да, правда. Все они раньше или позже надоедают, а вы как считаете, Камилла Хейвен? Вам наскучивают мужчины?

— Бывает, — ответила я. — Но и женщины тоже.

Мое ехидное замечание она пропустила.

— Терпеть не могу женщин, — чистосердечно заявила она. — Но с Эрве все дошло до полного краха. Даже если бы он не прекратил здесь «рыть» и не уехал в Афины, все равно я бы его бросила. — Она выпустила огромный клуб дыма и посмотрела на Саймона. — Так что я вернулась. Правда, придется ночевать в студии. Теперь я сама по себе и денег ни на «Туристический», ни на какое-либо другое место у меня нет. — Она медленно улыбнулась, не отрывая от Саймона глаз. — Придется спать в одежде.

Последнюю фразу она ухитрилась произнести так, словно это означало делить постель с садистом, а именно с Саймоном.

И я в который раз содрогнулась от раздражения. Ее стоило пожалеть или отнестись к ней с юмором, но у меня это почему-то не получалось. Я начала подозревать, что она вовсе не пытается изображать пресыщенность и ее «мировая скорбь» вовсе не поза. Она действительно ощущала ее — тому свидетельствовало выражение глубокой усталости в ее огромных потерянных глазах.

А вот Найджел вызывал жалость. Он лихорадочно вытирал графин и беспрестанно бормотал:

— Как здорово, что ты вернулась! И ты сама знаешь это! Разумеется, ты останешься в студии. Мы будем счастливы, тебе здесь будет хорошо. У нас тут я, Саймон да датский художник.

— Датский художник?

Саймон спокойно ответил:

— Юноша лет двадцати. Он пешком пришел из Янины и очень, очень устал.

Она бросила на него взгляд из-под необыкновенных ресниц:

— О, — и бросила в раковину наполовину выкуренную сигарету, где та и осталась тлеть. — Дай мне еще сигарету, Саймон.

Он повиновался.

— Камилла?

— Спасибо, — ответила я.

Найджел промчался мимо меня с графином, наполненным на три четверти чистым узо.

— Вот, Даниэль.

У него было встревоженное, сосредоточенное лицо. Словно он нес чашу Святого Грааля.

Взяв стакан, она одарила его яркой улыбкой; он мигнул, и его обгоревшие щеки покраснели еще больше. Она подняла стакан:

— Твое здоровье, дорогой Найджел. Я рада, что вернулась. Но ты не пьешь со мной?

Вроде бы банальная ситуация, тем не менее так не казалось. Выражение на лице юноши было столь открытым… Схватив бутылку, он налил себе анисовой. Но когда Найджел отвернулся, Даниэль зевнула, повертев головой на своей длинной шее, и протянула руку Саймону. У нее были красные ногти, которыми она ласково провела по его рукаву.

— Вообще-то, — сказала она все тем же утомленным и бархатным голоском, — я ведь девушка Саймона, правда, Саймон?

Я чуть не подпрыгнула на целый фут. Саймон посмотрел на нее сверху сквозь сигаретный дым и лениво произнес:

— Да ну? Я, конечно, в восхищении. Но тогда объясни, зачем ты наняла для меня машину в Афинах сегодня утром?

Рука замерла и быстро отдернулась. В изящном теле на кровати впервые появилась естественность — сексуальность растворилась, ее место заняло удивление.

— О чем это ты?

— О машине, которую ты наняла для меня сегодня утром и которую ты должна была подобрать у кафе «Александрос».

Черные глаза мгновение смотрели на него, потом опустились.

— Ах вот ты о чем. — Ее хриплый голос звучал спокойно, как и обычно. — И как же ты об этом узнал?

— Дорогая Даниэль, ты же наняла ее для меня, верно? Но не забрала. Соответственно, служащие «Александроса» связались со мной.

— Но это невозможно! Откуда они узнали?

Она сердито смотрела на него.

— Не важно. Так зачем?

Отхлебнув узо, Даниэль пожала плечами:

— Чтобы вернуться в Дельфы. Я же говорила тебе, что найму автомобиль. Так как женщина в Греции в расчет не принимается, я сослалась на тебя.

— И сказала, что это — «дело жизни и смерти»?

— Что? Не строй из себя идиота. Ничего подобного я не говорила. — Она засмеялась. — Как ты все драматизируешь, Саймон.

— Возможно. Места здесь уж очень драматичны. Попадаешь под влияние. Так ты наняла машину?

— Да.

— И приехала без нее.

— Да.

— Почему?

Потому что несчастная идиотка Камилла Хейвен ее уже забрала. Почему бы Саймону не оставить эту тему в покое? Мне не очень хотелось ругаться с Даниэль Ласко. У нее имелись все основания для ярости: если именно она наняла эту чертову машину для кого бы там ни было, а потом обнаружила, что ее нет, ей пришлось охотиться за другим транспортом. Все равно рано или поздно ей надо рассказать.

— Эрве предложил мне джип, что оказалось более подходящим.

Вмешалась я:

— Я не ошиблась, я действительно узнала вас, вы — та самая девушка в джипе, что обогнала меня у Фив. Я хорошо вас запомнила. Вы ехали по неправильной стороне дороги.

Она зевнула, высунув язык меж зубов. На меня она даже не взглянула.

— Очень может быть. Мне так больше нравится.

Саймон уточнил:

— Значит, ты приехала раньше Камиллы. И где же ты была?

Она ответила почти со злобой:

— Какая разница? Ездила по округе.

— По Итее? — спросила я.

Она выпрямилась — узо пролилось.

— Ты это о чем?

Удивленное выражение на лице Саймона моментально скрылось за маской равнодушия. Кровь в моих жилах ускорила свой бег: ага, ему стало интересно, это неспроста.

Я объяснила:

— Я видела джип в Итее. Он был припаркован около дома неподалеку от села, в оливковой роще. Правда, я лишь сейчас поняла, что это был ваш джип — на ветровом стекле, где обычно висят иконы, болталась куколка из фольги. Когда вы обгоняли меня, я обратила на нее внимание.

Она уже не пила. Сигаретный дым, подобно вуали, скрывал выражение ее лица.

— Сегодня? Ты в этом уверена? Было же темно?

— Да, темно. Но в моторе копался мужчина, в его руке был фонарь, и фольга блестела. К тому же позже в доме зажегся свет.

— Ясно. — И она глотнула узо, которое совершенно не действовало на нее. — Ты права, это был мой джип. Там у меня… один знакомый.

И опять та же интонация, и опять тот же взгляд, брошенный на Саймона. Найджел же смотрел на нее глазами потерявшегося пса. Она добавила, как мне показалось, из жалости:

— Я каждый день езжу туда. Купаться. Найджелу это известно.

Найджел откликнулся так быстро, словно она молила о подтверждении своих слов:

— Ну конечно. А ты и вправду была там сегодня до нас?

Узкие губы дрогнули, и она наградила его сияющей улыбкой.

— Ага. Ведь ты сегодня гулял?

— Да.

— Я так и подумала. Я привезла Елене подарок, поэтому…

— Елене? — быстро спросил Найджел.

— Это моя подруга в Итее. Она купается в том же месте, где и я. Вот я и зашла к ней.

— О! — сказал Найджел.

Прежде чем обратиться ко мне, она, как мне показалось, внимательно посмотрела на него.

— Ну а ты, Камилла Хейвен? Ты сперва заезжала в Итею, а потом попала сюда?

— Я приехала сюда всего час назад. Здесь я лишь гостья. А остановилась я в «Аполлоне».

— Но поехала ты прямиком в Итею.

Она говорила таким резким тоном, словно в чем-то обвиняла меня, и я быстро ответила:

— Нет, сначала я была в отеле, — и добавила: — В Итею я заезжала, чтобы найти того, кто нанял машину.

На мгновение наступила тишина.

— Того, кто нанял машину? — переспросила Даниэль.

— Да. Именно я забрала машину у «Александроса» на площади Омония. Я… я искала «месье Саймона», который якобы нуждался в ней.

Пыхнув сигаретой, она снова откинулась на спинку кровати и стала разглядывать меня сквозь дым.

— Понятно. Так это ты приволокла мою машину? Ты?

— Да, — несчастным голосом отозвалась я. — Я как раз сидела в кафе «Александрос», когда возник человек из гаража, и он принял меня за тебя. Он отдал мне ключи, заявил, что это срочно и что «месье Саймон» в Дельфах срочно нуждается в машине. Я… в общем, произошло недоразумение, и он исчез, оставив меня с ключами и без адреса гаража. Что делать, я не знала, а так как мне хотелось посмотреть Дельфы и он так настаивал, что это «дело жизни и смерти», что…

— Снова эта чушь, — прокомментировала Даниэль.

— Снова эта чушь, — согласилась я и добавила: — Я рада, что в конечном итоге все обошлось. Ты, должно быть, добралась гораздо раньше меня. Ты ведь обогнала меня у Фив.

Она резко спросила:

— А чего ради ты стала искать Саймона именно там?

— Да нет же. Он сам меня нашел, причем довольно легко. Но так как про машину он слышал впервые, то не знал, как мне помочь. И мы поехали на поиски другого «Саймона» — Самонидиса, у него булочная рядом с кинотеатром.

— Но он же обитает не в оливковой роще, — возразила Даниэль.

— Ну да. Просто я ходила посмотреть на Священную дорогу.

— Священную дорогу? — с недоумением переспросила она.

— Именно, — откликнулся Саймон. — А уж ты-то должна знать про нее все, Даниэль.

Она быстро спросила:

— Почему?

— Да потому, дорогая, что работала секретарем у археолога.

— Любовницей, — машинально поправила она.

Внезапно вмешался Найджел:

— Лучше бы ты об этом не упоминала.

Она открыла было рот, чтобы нахамить ему, но передумала и даровала ему одну из своих тягучих улыбок. Я не стала глядеть на него и быстро произнесла:

— Даниэль, извини меня, пожалуйста, за машину. Я… мне казалось, что я поступаю правильно. Но по всей вероятности, я действовала необдуманно. Надеюсь, это не доставит тебе неудобств теперь, потому что…

— Ты ее привезла. — Она повернула голову, прищурилась и послала мне взгляд сквозь вьющийся дымок. — Вот и заботься о ней сама.

Посмотрев на нее минуту, я медленно проговорила:

— Полагаю, это немало стоило.

— Тебя никто не просил везти ее сюда. А мне она не нужна. Всучили-то ее тебе, и я надеюсь, что ты в состоянии заплатить за нее.

Отвернувшись, она стряхнула пепел в раковину, но промахнулась, и он упал на пол.

На секунду воцарилась тишина. Я осторожно поинтересовалась:

— И кому же мне платить?

Она быстро повернулась ко мне:

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала.

— Мне, разумеется. Тебе сообщили, что задаток был внесен?

— Да, сообщили.

— Так в чем же дело? — спросила Даниэль.

Я встала и взяла сумочку.

— Просто меня слегка удивляет тот факт, что ты, заполучив джип, не стала звонить в гараж, чтобы отменить заказ. Если у тебя и впрямь недостаток в деньгах, как ты это утверждаешь, то задаток бы очень тебе пригодился. Кроме того, для чего тебе вообще понадобилась машина? Автобус бы дешевле обошелся. Дай-ка мне квитанцию, где указан адрес гаража.

— Завтра, — мрачно ответила она. — Я куда-то ее засунула.

— Ну вот и отлично, — улыбнулась я. — Найджел, мне действительно уже пора. А то я так до самого утра не попаду в кровать. Крайне благодарна за угощение и за то, что дали мне посмотреть на ваши рисунки. Они замечательны, честное слово, а последний так просто шедевр. Он не банальный, он настоящий. Спокойной ночи.

Саймон стоял. Как только я повернулась, чтобы уйти, он попытался сделать шаг вперед, но Даниэль мгновенным извивающимся движением вскочила с кровати. И тут же оказалась около него.

— Саймон, — и когти снова вцепились ему в рукав, — моя комната в самом конце, а душ то ли засорился, то ли еще что. Эта чертова штука постоянно капает, и я не могу заснуть. Может, починишь его для меня?

— Боюсь, что у меня это не получится. К тому же я иду провожать Камиллу, а потом…

Я возразила напряженным голосом:

— Нет никакой надобности меня провожать. Я прекрасно могу найти дорогу сама.

— …а потом отправлюсь за машиной. Мы оставили ее у храма.

Найджел открыл мне дверь. Я обернулась и взглянула на Саймона, на руке у которого висела Даниэль.

— Не беспокойся за меня. А за машину отвечаю я, как справедливо заметила Даниэль.

Он глянул на меня веселыми глазами, и, прикусив губу, я сказала:

— Ладно. Ты очень любезен.

— Нет, не любезен. В конце концов, машина нанята для меня, так что и я за нее в ответе, ты согласна со мной, Даниэль?

Злобно сверкнув из-под ресниц глазами в мою сторону, она подняла их к нему. И заговорила сладким — прямо-таки медовым — голосом:

— Не совсем. Но если ты так считаешь… Душ можно починить и попозже, правда? А то он совсем замучил меня.

— Только не сегодня, — сказал Саймон. — Спокойной ночи. Спокойной ночи, Найджел, спасибо за все. До встречи.

Минут двенадцать мы топали по рытвинам и колдобинам вниз к отелю, изо всех сил стараясь не обсуждать Даниэль и не сломать себе ноги. Второе мне лучше удавалось.

У отеля Саймон сказал:

— Камилла!

— Чего?

— Ну хватит уже.

— Хорошо, — засмеялась я.

— Я даю тебе полное право задирать нос и возмущаться сколько душе угодно. Годится?

— Абсолютно.

— И пусть эта чертова машина тебя не тревожит. Мне не хотелось обсуждать эту тему при… в общем, там, но я рад, что она у меня есть, и не думай больше об этом.

— Ты что, считаешь, что я позволю тебе платить за мои ошибки? — звонким голосом произнесла я.

— Не станем спорить об этом сейчас, — спокойно возразил Саймон. — Спать пора. У тебя был длинный день. А завтра предстоит, может быть, еще длиннее.

— Завтра мне, скорее всего, придется уехать.

— Завтра? О господи, неужто твое возмущение достигло таких пределов?

— Пределов-то оно достигло, но дело не в этом. В отеле не будет свободных номеров.

— Боже, я забыл. Слушай, а почему бы тебе не переехать в студию? Ты уже видела, что там все попросту, зато чисто и уютно. К тому же, — серые глаза прищурились, — у тебя там будет соседка.

— Я подумаю, — без энтузиазма ответила я.

Поколебавшись, он сказал:

— Надеюсь, ты согласишься. Я… слушай, не уезжай завтра, пожалуйста. Мне бы хотелось, чтобы ты поехала со мной.

Я уставилась на него.

— Но мне казалось, что ты собирался идти на Парнас со Стефаносом.

— Я и собираюсь. Но я хочу, чтобы ты пошла с нами. Пойдешь?

— Но, Саймон…

— Так пойдешь?

Я произнесла сиплым голосом:

— Это абсурд.

— Согласен. Тем не менее.

— Но это касается одного тебя. Если я, как бульдозер, силой заставила тебя заниматься моими делами, ты вовсе не обязан таскать меня за собой по пятам.

Глаза у него вновь повеселели.

— Не обязан. Пойдем?

— Да. Конечно.

— Поход предстоит долгий. Он займет целый день. Если же из отеля тебя выставят, я позвоню в Афины и добьюсь разрешения поселить тебя в студии, согласна?

— Позвонишь в Афины?

— Студия принадлежит университету, факультету изящных искусств, а ты не более аккредитированный художник, чем я.

— Ну да. А как же Даниэль?

Он усмехнулся:

— Возможно, археологи имеют право. Если она нанимает машину от моего имени, может, она живет в студии от имени Эрве.

— Может. Ладно, звони в Афины, и завтра вечером я перееду. А в котором часу мы отправляемся?

— Зайду за тобой в половине девятого. — Внезапно он улыбнулся. — Спокойной ночи, Камилла. И спасибо.

— Спокойной ночи.

Когда он повернулся ко мне спиной, я не удержалась и сказала:

— Не забудь починить душ.

— Души наводят на меня тоску, — мягко ответил он. — Спокойной ночи.

Глава 10

Действующее лицо будет иметь характер вообще, если… в речи или действии обнаружит какое-либо направление воли, каково бы оно ни было: но этот характер будет благородным, если обнаружит благородное направление воли. Это может быть в каждом человеке: и женщина бывает благородной…[25]

Аристотель. Поэтика

На следующее утро я проснулась очень рано и, поняв, что больше не засну, решила встать и до начала приключений погулять по руинам одна. Но тут, криво улыбнувшись, я вспомнила, что не отправила письмо к Элизабет. Выудив его из сумочки, я вскрыла его и поспешно добавила постскриптум:

Кто сказал, что со мной никогда ничего не случается? Все началось прямо вчера. Если останусь в живых, напишу — тогда узнаешь, что потеряла. С любовью,

Камилла

Было чуть больше семи, но солнце пылало уже вовсю. Опустив письмо в почтовый ящик, я стала взбираться по крутому подъему между улочками на террасах.

Подъем являл собой ряд широких ступеней, по краям которых тянулись побеленные стены, о которые било солнце. Ослепительная белизна приглушалась зеленью — о каждую крышу, о каждую стену плескались виноград и папоротник, яркие гвоздики и алая герань, сверкающие каскады ноготков и черноглазый гибискус. У ног копошились куры. Время от времени мне приходилось уступать дорогу либо мулу, либо ослу. Они грациозно цокали вниз по ступеням, а сопровождающие их крестьянки в черных чадрах улыбались и говорили: «Доброе утро».

Наконец ступени вывели меня за деревню, где громоздились кучи булыжника и бордюрного камня — свидетельство строительства новой дороги. Я осторожно зашагала по дороге, провожаемая дружелюбными и любопытными взглядами рабочих, и, прежде чем до меня дошло, что забралась несколько далековато, я оказалась на площадке над студией.

Жарило солнце, да и подъем оказался крут. Я нашла узенькую тень, которую отбрасывала невысокая скала у тропы, и, усевшись на плоский камень, решила передохнуть.

Тропинка эта, по-видимому, являлась продолжением той, по которой мы с Саймоном шли прошлым вечером. Она тянулась над студией, а потом, сменив направление, спускалась к запомнившейся мне группе сосен, далее она круто вела вверх и исчезала среди разрушенных построек близ храма. Неподалеку от меня, внизу справа виднелось примитивное квадратное здание студии, напоминавшее кучу мусора. За ним в долине плыли и дрожали оливы в необъятном просторе света, еще дальше высилась гора, за ней еще гора и море.

Тут я обратила внимание, что от студии кто-то идет.

Кто-то так же, как и я, встал сегодня рано. Он быстрыми шагами поднимался по ведущей вверх от плато тропе. Тут я увидела стройную светловолосую фигуру с рюкзаком. Он с огромной скоростью, но почти бесшумно направлялся к тропе, где пряталась в тени я. В мою сторону он не смотрел — его интересовали сосны над храмом. Таким образом, он довольно быстро удалялся от меня.

Вот он уже на тропе. У кладбищенской ограды — в семидесяти ярдах от меня — он остановился и стал оглядываться по сторонам, словно желая передохнуть и провести рекогносцировку местности.

Только я собралась его окликнуть, как поведение его побудило меня замереть. Он сделал два быстрых шага назад и в сторону, под тень сосны. И тут же слился с этой рассеянной тенью. Стоял он неподвижно, никуда не глядя, лишь наклонил голову, словно изучал землю.

Только тогда мне стало понятно, что он к чему-то прислушивается. Он не шевелился. В это прекрасное яркое утро был слышен лишь звон колокольчика козы на другом конце долины да крик петуха внизу в селе. Ни звука из студии, ни малейшего движения.

Подняв голову, Найджел стал настороженно и с опаской осматриваться, резко подергивая головой. Было очевидно, что, куда бы он ни направлялся, он не желал, чтобы за ним шли, и, вспомнив о Даниэль, я подумала, что понимаю его. Не стану и я мешать его бегству. Улыбаясь самой себе, я осталась сидеть. Я не сомневалась, что, если я не пошевельнусь, он так и не заметит меня. И он действительно не заметил меня. Внезапно он повернулся и двинулся через сосны к античному стадиону, от которого вела дорога к Сияющим и далее к вершинам Парнаса.

Дав ему минуты две, я встала и тронулась в путь. Скоро я оказалась в тени сосен. Справа тянулось кладбище, огороженное полуразрушенной оградой и зарослями сухих сорняков.

Не знаю, что побудило меня на это, — наверное, то, что дело Майкла Лестера стало и моим делом. Я толкнула скрипучую калитку и пошла между камней. Когда я нашла могилу, то долго, по буквам, читала надпись на ней, чтобы наверняка знать, что это она.

MIXAEΛ ΛHΣTHP

Чужеземный крест, чужеземная эпитафия и сдержанный голос Саймона: «Мой брат Майкл…»

Отзвуки иных голосов, иных восклицаний: «Женщина моего дома, кузен Ангелоса, брат Майкла»… «Нет человека, который был бы как остров, сам по себе»…

Я стояла в жаркой утренней тишине и думала о Саймоне. Сегодня я иду с ним на поиски. Настал момент, когда я понадобилась ему. Он собрался повидать место, где погиб Майкл, и захотел, чтобы я пошла с ним.

Ну а я? Почему я согласилась? Я же сказала вчера, что это абсурд, и так оно и есть. Но у меня было странное ощущение, что не только я нужна Саймону, но и мне самой что-то нужно — нужно что-то найти.

Яркая пичужка, словно лист, пролетела в жаркой тишине. Меж песчаных холмиков я двинулась к калитке.

На сей раз мои мысли занимал не Саймон, а я сама. Не та, которая в попытке самоутвердиться вернула Филу кольцо, а та, какой я стала вчера и от которой я пока не в силах отказаться. Не Камилла Хейвен, а попросту «девушка Саймона».

Покинув кладбище, я поспешила вниз по тропе, которая привела меня к руинам великой святыни.


О Дельфах я уже достаточно рассказывала, к тому же рассказывать о них не так-то легко. Дух захватывает при виде этого места — а сердце переворачивается. У тебя остаются лишь глаза, уши да благоговение.

Медленно ступала я вниз. К трещине в мраморном храме прижалось гранатовое деревце. Замерев, тихо поникли темно-зеленые листья. Пламенели яркие плоды, подобные стеклянным шарам. Вот и головокружительные ступени, вот сцена театра, где Саймон читал стихи, — отметка в центре, откуда голос может доноситься до высей горних. Ступени, ведущие к окрестностям храма… а это, кажется, памятник Александру… а вот подножие храма Аполлона.

На фоне необъятной глубины долины, напоминая факелы, высились шесть огромных колонн.

Вокруг ни души. Пройдя через храм, я села, прислонившись спиной к горячей каменной колонне. Крошащиеся капители над моей головой казались живыми от крыльев ласточек. Далеко внизу, в долине дрожали оливы. А далекий Геликон отливал синим, серебряным и