Книга: Чужая гостья



Чужая гостья

Алла Холод

Чужая гостья

© Холод А., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Первый день на Сицилии прошел для Жанны Савельевой из рук вон плохо. Она не замечала красоты Тирренского моря, ее не радовали высоченные кокосовые пальмы, кроны которых упирались в ярко-голубое бездонное небо, не возбуждали запахи пиццы, доносящиеся из уличных кафе. И вообще больше всего ей хотелось плакать. Они с Андреем тщательно планировали будущий отпуск, придирчиво выбирали отель, чтобы он удовлетворял их главным требованиям. Она пересмотрела десятки вариантов и остановилась на курортном местечке Монделло, в двадцати пяти минутах езды от Палермо. Этот курорт привлек ее благодаря своему уникальному пляжу с белоснежным песком, какой крайне редко встречается в Европе, и своей близости к столице острова. Андрей поддержал ее решение. И вот за два дня до отъезда оказалось, что он лететь не может. У его босса умер отец, и он срочно уехал в родной город, так что на весь следующий месяц руководство фирмой ложилось на Андрея. Если бы еще причина оказалась какой-то другой, с начальником можно было бы и поспорить – Андрей оставался его незаменимым замом в течение долгого времени, и с ним считались. Но не поддержать руководителя в момент траура было для Андрея совершенно невозможно. Он как мог успокоил жену, твердо обещал, что осенью они вместе обязательно отправятся куда-то еще, и строго-настрого запретил даже помышлять об отмене поездки.

В аэропорту Палермо Жанну встретили на «Мерседесе», и гид сразу же сообщила, что в Монделло нет русских туристов, поэтому никаких экскурсий не будет. Оказалось, что соотечественники, прилетающие в Палермо, едут отдыхать в Чефалу, откуда им и предлагают совершить организованные путешествия в Палермо и Монреале, на вулкан Этна, на сыроваренную фабрику, винный завод и куда-то еще. Жанна совсем приуныла. Мало того, что она будет две недели совершенно одна, так ей еще и придется скучать. Первый день она проспала под зонтиком на пляже, без аппетита поужинала в отеле, приятно удивившись отменному обслуживанию, напилась на ночь вина с черешней, еще раз поплакала и уснула. Проснувшись на следующее утро, она дала себе обещание не губить отпуск окончательно и постараться извлечь из него все возможные удовольствия. Море оказалось фантастически красивым, ей еще не приходить видеть в средиземноморском бассейне такого изумительно бирюзового цвета воды. Солнце палило нещадно, но свежий бриз примирял с жарой. Жанна пообедала в пиццерии на маленькой площади, основной достопримечательностью которой был фонтан и русалка сомнительных художественных достоинств, которую скульптор почему-то наградил двумя хвостами. Жанна заказала два бокала «Неро Дьяволо» и вкуснейшую ароматную «Маргариту». Осилила, впрочем, только половину, остальное ей упаковали в коробочку. На обратном пути не удержалась и купила в уличном киоске порцию жареных анчоусов, которые съела, даже не успев дойти до отеля.

В номере она приняла душ, вымыла голову, привела себя в порядок и поехала в Палермо. Путеводители не врали: дорога до центра города заняла всего двадцать пять минут. Из окна автобуса столица Сицилии казалась обычным островным средиземноморским городом с цветочными клумбами на балконах домов, небольшими пьяццами, снующими туда-сюда мотоциклистами. Жанна вышла на конечной остановке, у театра Политеама, сверилась с картой и зашагала по теневой улочке в сторону пешеходной части города. С каждым новым шагом город все увереннее овладевал ею, каждый перекресток незаметно соблазнял ее и влюблял в себя. Жанна надолго задержалась у театра Массимо, на перекрестке Кватро Канти у нее буквально остановилось дыхание, и она пристально разглядывала скульптуры, украшающие здания, прикасалась к фонтанам, садилась на холодные парапеты. Когда дошла до знаменитой Пьяццы Претории, она была уже безнадежно и неистово влюблена в этот город.

На следующий день Жанна избрала своей целью Кафедральный собор, потрясший ее своей красотой. Туристов предупреждают о необходимости покинуть храм к 18 часам, когда начинается месса, но соответственно одетая и совсем не похожая на туристку Жанна спрятала фотоаппарат в сумочку и с трепетом просидела всю мессу, воспринимая незнакомые слова проповеди как волшебную музыку.

Каждый день она стала проводить так: с удовольствием завтракала, шла на пляж, нежилась в прозрачной бирюзовой воде, затем возвращалась в отель, принимала душ и собиралась в Палермо. Там весь день бродила по улицам, останавливалась в кафе и джелатериях, подолгу фотографировала памятники и необычные дома. Ей вообще стало удивительно интересно запечатлевать все вокруг. Палермо казался музеем под открытым небом, он буквально дышал историей, но при этом был необычайно живым и каким-то очень искренним городом. Официанты в кафе улыбались ей, предлагали пообедать и выпить «Неро Дьяволо», и устоять перед их радушием было совершенно невозможно.

В какой-то из дней Жанна, уставшая от долгой прогулки, совмещенной с вполне удачным шопингом, решила сделать остановку в приятном уличном кафе на небольшой пьяцца Сан-Доменико. Она еще не успела ее запечатлеть, хотя бывала здесь уже не раз и отметила вкусный салат, замечательную пасту с морепродуктами, соблазнительное мороженое и неизменное для Сицилии красное сухое «Неро Дьяволо». Было очень жарко, и Жанна решила, что после долгой прогулки вполне осилит целую бутылку холодного просекко. Она заказала к шампанскому салат из морепродуктов и вытащила телефон – фотографирование вошло у нее здесь в привычку, она сделала уже несколько сотен отменных снимков. Пока не принесли заказ, Жанна успела запечатлеть с разных ракурсов скульптуру, возвышающуюся посреди маленькой площади. Выпив залпом первый бокал ледяного просекко, Жанна расслабилась, стала вглядываться в жилые дома, рассматривать прохожих. Ее внимание привлек красивый итальянец с вьющимися волосами, сидящий через три или четыре столика. Он был не один, напротив за столиком расположилась эффектная блондинка в очках Дольче Габбана, томно улыбалась ему и безразлично ковыряла вилкой в большой тарелке. Они оба пили белое вино. Итальянец был стильно небрит, белозубо улыбался и был так хорош собой, что Жанна невольно залюбовалась, у нее даже что-то шевельнулось внутри. Что-то такое щемящее… Через несколько минут она поняла: незнакомец безумно напоминает ей кого-то. То ли актера Олега Даля, то ли кого-то, кого она давно и хорошо знала. Бутылка просекко уже наполовину опустела, и Жанне вдруг вспомнился давний августовский вечер. Широкий берег Дона, большой гостеприимный дом, шумная компания, цикады, стрекочущие в высокой траве, много вина и веселья. Безумная ночь – и страшное, невероятное утро, которое за этим последовало. Толик Веселов. Это имя всплыло само, чувствительно ударив в голову, чуть затуманенную игристым напитком. Жанна придвинула к себе телефон и незаметно сделала несколько фотографий, старательно изображая, будто снимает с разных ракурсов здание базилики. Итальянец не заметил ее манипуляций, видимо, ему и в голову не могло прийти, что какая-то туристка фотографирует именно его. Похоже, он вообще никого не замечал, кроме блондинки, сидящей напротив. Жанна стала внимательно рассматривать только что сделанные снимки. Цвета глаз на них видно не было. Но вот та же родинка на щеке, тот же идеальный нос, те же выразительные губы… Толик Веселов. Нет, этого не может быть! Впрочем, у Толика имелась одна примета, по которой опознать его было бы легче легкого, но руки незнакомца в кадр не вошли. Жанна только сейчас вспомнила, что на левой руке, на тыльной стороне ладони и на запястье, у Толика остался след от очень серьезного ожога. Надо было подойти к иностранцу поближе, но как? С какой целью? Мужчина сидел, как назло, повернувшись к Жанне правой стороной. Пока она размышляла, парочка прикончила заказанную бутылку, и мужчина подозвал официанта. Сейчас они расплатятся и уйдут, подумала Жанна и отчего-то ощутила острый укол непонятного чувства безвозвратности. Мужчина и девушка действительно вскоре встали и направились через площадь к виа Рома. Жанна смотрела вслед парочке и не могла поверить в правдивость того, что сейчас увидела.

В странном настроении она дошла до остановки автобуса, и внезапно ее взгляд зацепился за яркую голубую рубашку с узором – вот он, незнакомец из кафе, так удивительно напомнивший ей человека из далекого прошлого! Блондинка плелась за ним, отставая на два шага, потому что была поглощена каким-то оживленным разговором по телефону. Неужели они тоже идут к автобусной остановке? Нет, пара замедлила шаг возле стоянки такси. Первым стремлением Жанны было рвануть через дорогу и сесть в следующую машину, но она себя остановила – кто знает, куда они собираются ехать? Мужчина договорился с таксистом, но девушка продолжала разговаривать, и когда он открыл перед ней дверцу, жестом показала, чтобы спутник минуту подождал. Жанна подхватила с асфальта пакеты с покупками и перешла через узкую дорогу к театру Политеама.

– Скузи, сеньор, че ора э? – нашлась она.

Незнакомец поднял руку и посмотрел на часы. Он ответил, не глядя на туристку, задавшую вопрос, и дежурно улыбнувшись одними губами, но Жанна успела отчетливо увидеть, что его запястье жестоко изуродовано давним широким рубцом.

В смятении Жанна подошла к таксисту, который был в очереди ожидавших следующим.

– Монделло, – сказала она и села на заднее сиденье.

Дорога заняла двадцать минут, в течение которых Жанна Савельева никак не могла прийти в себя. Это был Толик Веселов, теперь уже не оставалось никаких сомнений! Человек, который погиб восемь лет назад.

Воспоминания были очень отчетливыми, словно с той страшной ночи прошло не десять лет, а три дня. Праздновали «четвертак» Семы Голуковича, вечеринку он с шиком организовал в загородном доме то ли родителей, то ли деда. Много пили, веселились. Ничто не предвещало трагедии, никто ни с кем не ссорился. А утром в доме не обнаружили ни Семена, ни Толика. С утра ребят не искали, лишь удивились их отсутствию, особенно когда обе их постели оказались нетронутыми. А к обеду на пляже нашли две стопки одежды: одна стопка была одеждой Семена, другая – Толика. Рядом валялась пустая бутылка водки.

С тех пор никто и никогда не видел ни Семена Голуковича, ни Анатолия Веселова. Считалось, что они пошли купаться, когда все уже легли спать, на пляже выпили еще водки. Что произошло дальше, можно было только гадать. На этом участке Дон неспокойный, встречаются и стремнины, и водовороты. Что случилось той ночью, так никто и не узнал. Два человека исчезли с лица земли. Никто больше не видел их ни живыми, ни мертвыми. Потом, когда дело расследовала милиция, вполголоса говорили и о том, что вместе с друзьями из дома Голуковичей пропала и некая крупная сумма денег. Но никаких следов пропажи, насколько знала Жанна, найти так и не удалось. Более того, официального заявления никто не делал. По сравнению с бесследным исчезновением двух здоровых молодых парней пропажа денег казалась такой мелочью, что всерьез ими никто не занимался.

И вдруг теперь здесь, на Сицилии, через восемь лет после тех событий Жанна встречает Толика. Целого и невредимого, модно одетого и загорелого, с дорогими часами на изуродованной руке. Может ли это быть правдой или она ошибается?

Жанна вышла из такси на въезде в Монделло, ей хотелось пять минут пройтись пешком по набережной, подышать свежим морским воздухом. Она вздрогнула, когда совсем рядом хлопнула дверца такси, и пассажирка, вышедшая из машины, довольно громко поблагодарила водителя. Жанна обернулась: перед ней был тот самый итальянец в голубой рубашке и его спутница.

– Толик! – окликнула его Жанна.

Мужчина не обернулся, но было видно, как напряглась его спина, как он внезапно прервал начатое движение. Он остановился на тротуаре, делая вид, что ищет что-то в бумажнике. И когда Жанна поравнялась с ним, последние сомнения исчезли. Это был Толик Веселов. Он посмотрел на нее напряженно и встревоженно.

Вечером, сидя на веранде своего номера, Жанна размышляла над сделанным открытием. Она давно не видела своих старых друзей, тех, которые были тогда в той компании. Может быть, им что-то известно? Или все и сейчас считают Толика погибшим? Она решила, что как только вернется домой, сразу же найдет нужные телефоны и расскажет о неожиданной встрече. В первую очередь, конечно, Ульяне. Она так любила его, так по нему сохла, и когда Толик пропал, по-настоящему страдала. Ульяна до последнего не хотела верить, что он погиб, а может, так в это и не поверила. Интересно, как она отреагирует на подобное известие? Столько лет прошло… Как бы там ни было, Жанна твердо решила сообщить ей о сделанном открытии.



Глава 1

– Марьяна Юрьевна, Житко в приемной, вы сможете сейчас его принять?

– Ни сейчас, ни позже! – гавкнула в трубку Маша. – Я его не вызывала.

– Я передам, Марьяна Юрьевна, – злорадно отозвались на другом конце провода.

Маша хотела добавить что-то еще, но передумала. Вчерашний разговор с коммерческим директором и так не выходил у нее из головы.

Выждав пару минут, она выглянула в приемную.

– Зачем он приходил? – спросила она, обращаясь к секретарю.

– Оставил заявление об уходе, – ответила девушка и протянула Марьяне лист бумаги. – Сказал, что хотел еще какую-то докладную оставить, но поскольку вы заняты, не стал.

Марьяна покрутила в руках бумажку, вернулась к себе. Вчера Виталий Житко сделал попытку поговорить с ней тет-а-тет, причем не подкараулил на автостоянке перед телеканалом, а заявился к ней домой. Не в квартиру, конечно, но во двор. Именно там она обнаружила его, когда возвращалась с работы. «Марьяна Юрьевна, нам надо поговорить», – заявил Виталий, снабдив свои слова многозначительной улыбочкой. И выражение лица у него было этакое заговорщическое, будто у них могут быть какие-то общие секреты.

– Вы сделали очень неудачный выбор места и времени, – холодно заметила Марьяна. – Вы считаете, что я должна пригласить вас домой? И обсуждать с вами рабочие проблемы в приватной обстановке?

– Ну что вы, – ничуть не смутившись, ответил Житко, – мы можем поговорить и здесь, если вам удобно. А можем выпить кофе в кафе за углом. Я не отниму у вас много времени.

– Даже если бы и собирались его отнять, у вас бы не получилось, – отрезала Марьяна. Она собиралась было пройти мимо, но почему-то остановилась. Ситуация стала ее забавлять.

– На что вы, собственно, рассчитываете? – внезапно спросила она, в упор взглянув на неприятного человека.

– На то, что вы не откажете мне в праве быть выслушанным, – выдержав взгляд, ответил Виталий.

– Если вы надеетесь меня чем-то заинтересовать, то зря тратите время, – сказала Маша, пытаясь изобразить голосом усталые интонации. – Передо мной поставлены определенные задачи, и я буду работать на их реализацию…

– Простите, что перебиваю, – встрял Житко, – но я осмелюсь напомнить, что вы все-таки в нашем хозяйстве человек новый. Я прекрасно понимаю, что не смогу вам навязать свою точку зрения, и пытаться в чем-то переубедить вас я тоже не стану. У вас достаточный опыт, чтобы иметь собственные взгляды на вещи.

– Что же тогда вам нужно? – удивилась Марьяна.

– В первую очередь проинформировать вас, – ответил Виталий Житко, – а дальше все зависит от вас.

– Сколько времени вам нужно?

– Пятнадцать минут.

Никаких бесед за чашечкой кофе, подумала Марьяна, пусть объясняется в ситуации, в которой ему будет максимально неудобно.

– Я вас слушаю, – сказала она вслух.

Виталий Житко ничем не показал, что разочарован, не стал повторять приглашение выпить кофе, чтобы не спугнуть внезапную удачу.

Марьяна представляла себе, о чем пойдет разговор. Она получила назначение месяц назад, хотя готовилась к нему, наверное, с полгода. Она внимательно отслеживала ежедневные эфиры, чтобы прийти на новое место подготовленной. Тщательно отмечала и заносила в специально созданную папку все, что резало слух и глаз: откровенные ляпы, допущенные ведущими и корреспондентами, неудачные названия передач, вульгарные или безвкусные наряды местных теледив. Ей казалось, ничто не ускользнуло от ее внимания: ни затянутые, скучные прямые эфиры ни о чем, призванные заполнить не раскупленное и не использованное своими силами экранное время, недопустимый акцент молодежи из «Новостей», менторский тон ведущего субботней итоговой передачи, нелепо пытающегося изображать из себя мэтра телевидения. Вместе с тем Марьяна понимала, что как бы хорошо она ни подготовилась к реформированию творческого блока, ознакомление с хозяйственной и финансовой стороной деятельности предприятия она сможет начать только после вступления в должность.

Ее предшественника «ушли» по-тихому, без скандала, естественным образом – как бывает всегда, когда у объекта меняется собственник. Вернее, новый собственник только готовился вступить в права владения телеканалом. Областное правительство внесло городскую телекомпанию «Спектр» в план приватизации еще в прошлом году. У области было свое, щедро финансируемое из областного бюджета телевидение – филиал популярного федерального канала. Наличие городского ТВ перестало быть интересным областным чиновникам, излишне отягощало бюджет, оттягивало средства от других, более заманчивых, медиапроектов. Телевидение – вещь серьезная, и заниматься им надо профессионально, иначе оно превращается в бессмысленную и неоправданно дорогую обузу. То, чем стал «Спектр», постепенно оказалось никому не интересным. Тем не менее пакет акций стоил дорого, и городской телеканал превратился в чемодан, который тяжело нести, но жалко бросить. Покупать его никто не хотел – в кризис серьезным бизнесменам это даже в голову не приходило. Первый аукцион по продаже акций «Спектра» был признан несостоявшимся, однако на областном политическом небосклоне что-то сначала неуловимо, а затем и ощутимо стало меняться. В области произошли серьезные кадровые изменения: за последний год отправились в добровольную отставку два вице-губернатора и два вице-мэра. В отношении нескольких руководителей городских и областных департаментов велись серьезные расследования, в областном СК возбудили ряд уголовных дел с участием глав районов. Уже почти год – после громкого коррупционного скандала – так и оставались вакантными должности председателя областного суда и его заместителя по уголовным делам. Одним словом, в области было неспокойно, по всем косвенным признакам она готовилась к большим переменам. В этот самый момент городское телевидение наконец-то оказалось востребованным: на повторный аукцион была подана серьезная заявка от крупной финансово-промышленной группы «Развитие», что давало все основания полагать: вскоре у телеканала «Спектр» появится настоящий хозяин.

Будущему владельцу, впрочем, требовался хороший специалист, который еще до осуществления покупки мог бы разобраться в положении дел на предприятии, оценить, какой объем инвестиций потребуется проекту, чтобы он заработал в полную силу. В правительстве легко пошли на условие потенциального покупателя: назначить на должность генерального директора человека, который по возможности подготовит телеканал к реформированию. Во-первых, чиновники понимали, что лучшего покупателя, возможно, еще долгое время не появится и непременно нужно пойти навстречу тому, кто выразил готовность им стать. Во-вторых, этот самый потенциальный покупатель был очень и очень своим. И ему бы в любом случае не отказали.

Перед Марьяной были поставлены вполне определенные задачи: оценить коммерческий потенциал телеканала, подготовить почву для преобразований, избавиться от балласта, найти и переманить людей, которые смогут составить костяк новой команды, способной сделать из увядающей телекомпании современный, эффектно упакованный, качественный и – что не менее важно – рентабельный продукт.

Виталий Житко работал коммерческим директором «Спектра» лет, наверное, десять, и все эти годы телеканал влачил жалкое финансовое существование. Практически все производственные затраты, как и зарплаты сотрудников, погашались за счет мизерных бюджетных ассигнований и одной более или менее приличной собственной статьи дохода, которой являлись государственные контракты. В этот пакет входили новостные сюжеты и регулярные телепередачи о деятельности городских и областных законодателей, областного правительства, районных администраций. Коммерческая реклама в бюджете «Спектра» не отражалась практически никак. А она была, эта реклама, что было видно невооруженным глазом. Неоплаченных заказных передач – иначе говоря, «джинсы» – в эфире было хоть отбавляй. Подсчитать ее объем не составляло труда, Марьяна сделала это в первый же свой рабочий день. Вернее, вечер, когда засиделась в кабинете чуть ли не до десяти часов. В эфир телеканала регулярно выходили передачи, которые не числились коммерческими, но содержали явную, топорную, ничем не завуалированную рекламу. Объем «джинсы» Марьяну ошеломил. Речь шла о недополученных телекомпанией миллионах, а за год – десятках миллионов рублей.

Она пригласила по очереди всех авторов сомнительных телепроектов, но разговоры с ними ничего не дали. Никто из них не числился в штате телеканала, все работали по контракту, причем контракты были очень смешные – абсолютно безвозмездные с обеих сторон. Автор на оборудовании телеканала бесплатно производит передачу, которую телеканал потом так же безвозмездно выпускает в эфир. Авторы округляли глаза и как один твердили, что в своих передачах рассказывают о важных городских проблемах, а если их эфиры и содержат какую-то долю рекламы, то чего же вы хотите – любому проекту нужен спонсор, чтобы хотя бы производственный цикл как-то оправдать, оператору заплатить, инженеру… Все это было нелепо и смешно, у Марьяны возникало ощущение, что она разговаривает со школьниками. Она честно два дня подряд выслушивала эту чушь, пока окончательно не устала от всей этой ахинеи и не выбросила из эфирной сетки всю «джинсу» подчистую.

Защищать свои проекты авторы эфиров не могли, они работали «втемную», аргументов у них не было, и тогда в обсуждение вступил Виталий Житко. Первая встреча с ним у Марьяны Юрьевны была короткой. Она вызвала его и потребовала написать ей докладную записку с обоснованием шести телепрограмм, которые выходили в эфир еженедельно и содержали коммерческую рекламу. Поначалу Житко сделал робкую попытку повторить всю ту чушь, которой Марьяна уже наслушалась в своем кабинете и которой была сыта по горло. Со второго захода он применил другую тактику: мол, я всего лишь коммерческий директор, решения принимал не я. Марьяна на корню пресекла туманные намеки на бывшего директора и поставила Житко четко сформулированное условие: либо коммерческий директор дает письменное объяснение присутствию в сетке неоплаченных передач, либо она назначает официальный аудит. Последний вариант развития событий грозил Виталию Андреевичу более существенными неприятностями, чем просто потеря непыльной денежной работы. Телекомпания пока не продана в частные руки, в ней присутствуют бюджетные деньги, и заключение аудиторов неизбежно ляжет на стол руководителя контрольно-счетной палаты, который уж точно ни в чем разбираться не станет, а попросту передаст документы в следственный комитет. Когда Виталий представлял себе подобный исход, у него от ужаса темнело в глазах. На самом деле каждая передача, к которой предъявила претензии Марьяна Юрьевна Карелина, имела заказчика, который оплачивал производство и размещение в эфире строго по графику. Двое из авторов еженедельно получали деньги наличными, еще двое были зарегистрированы как ИП и получали установленные суммы по безналичному расчету. С Виталием Житко они рассчитывались без свидетелей два раза в месяц. Оставшиеся две телепрограммы по документам производились и размещались рекламным агентством «Медиа-Ярмарка», которое не заключало с телеканалом никакого официального договора, а попросту ежемесячно переводило определенную сумму Виталию Андреевичу на карточку. Установить все эти детали не составит никакого труда. И тогда на спокойной, сытной, удобной жизни Виталию можно будет раз и навсегда поставить крест. Скудную, почти безнадежную личную жизнь господина Житко, буря – если она разразится именно сейчас – сметет всю без остатка. Виталий Житко испытывал серьезные трудности в общении с женщинами. Его позвоночник с детства был изуродовал выраженным сколиозом, его даже когда-то дразнили «горбатым». Рано облысевший, с бледной пористой кожей и невыразительным лицом, вечно блестящим от пота, с которым совершенно невозможно было бороться, он считал, что единственное, чем он может привлечь женщину, – это обещанием комфортной, безбедной жизни. К 30 годам он накопил богатейший опыт по части женских отказов, пережил несколько чувствительных фиаско и полностью сконцентрировался на зарабатывании денег. Все равно, как и где, лишь бы побольше. Он ничего не боялся и ни на кого не оглядывался, использовал на полную катушку все имеющиеся возможности извлечь денежную выгоду, а если с возможностями возникали трудности, профессионально их устранял. Только сейчас, в 38-летнем возрасте, у Виталия Житко впервые появилась перспектива обзавестись настоящей семьей. Перспектива эта еще не вылилась в акт о зарегистрированном браке, но постоянная женщина была, причем такая, о какой Виталий мечтал: спокойная, добрая, красивая. Он холил ее и лелеял, боялся сглазить свое счастье. А тут – Марьяна с ее рвением, с ее угрозами, которые – если будут осуществлены – разрушат до основания все, что Виталий так долго и усердно строил.

Репутация Виталия Андреевича была Марьяне прекрасно известна, ей уже приходилось сталкиваться с ним по работе на разных предвыборных кампаниях, однако она не думала, что воровать можно так беззастенчиво и нагло. А ведь она только-только вступила в должность и пока проверила лишь то, что слишком явно бросалось в глаза. Она еще даже не прикасалась к статьям расходов телеканала, где также могли прятаться самые неожиданные сюрпризы.

Строго говоря, Марьяна Юрьевна Карелина не была специалистом в области телевещания – до этого назначения на телевидении она не проработала ни дня. В двадцатилетнем возрасте ее, студентку университета, взял к себе помощником по округу отцовский приятель и партнер по преферансу – депутат областной думы Михаил Иванович Шабанов. Марьяна специализировалась на связях с общественностью, и работа показалась ей весьма полезной в смысле приобретения опыта и к тому же не требующей больших трудовых затрат. Марьяне нравилось общаться с людьми и еще больше нравилось то, что не нужно было каждый день ходить на службу. Она и сама не заметила, как втянулась, новая деятельность увлекла ее. Получив диплом, Марьяна устроилась в думу на постоянную работу, параллельно вела общественную приемную своего депутата, а когда тому пришла пора переизбираться на новый срок, активно включилась в деятельность избирательного штаба. Она знала, что в новом созыве Михаил Иванович будет претендовать на пост председателя думы, и понимала, какие это открывает перспективы лично перед ней. Нестандартно мыслящая креативная девушка фонтанировала свежими идеями, очень быстро прибрала к рукам значительную часть работы штаба и внесла большой вклад в победу кандидата на выборах. Когда опекаемый ею Михаил Иванович стал спикером, Марьяна получила должность пресс-секретаря. Пресс-службы в те годы в думе еще не было, были лишь должности пресс-секретаря председателя и главного специалиста. Марьяна поставила себе целью создать в думе полноценную пресс-службу. За первые же годы своей работы умная привлекательная девушка успела обворожить всех мужчин-депутатов, большей частью серьезных влиятельных людей, ее стали наперебой приглашать на работу. Вся дальнейшая карьера Марьяны Юрьевны Карелиной так или иначе была связана с организацией предвыборных кампаний. Депутатских, мэрских, партийных и даже губернаторских. В масштабных кампаниях она руководила блоком пиар-работы. Если нужно было выбрать депутата – делала всю кампанию «под ключ». У нее имелась огромная база опытных агитаторов, она умела грамотно поставить всю «полевую» работу с избирателями и никогда не действовала по шаблону – для каждого кандидата она изыскивала персональный, оригинальный подход. Разумеется, Марьяна очень хорошо ориентировалась во всех региональных СМИ, знала цену каждому изданию и почти каждому журналисту, тесно общалась с менеджерами и рекламщиками. Обмануть ее, навешать лапшу было практически невозможно. И она знала, что Виталию Житко это прекрасно известно.

Стоя в своем дворе перед потеющим коммерческим директором, Марьяна испытывала к нему чуть ли не жалость. А ведь он наверняка считает себя очень умным, этот Виталик, думала она. Неказистым, некрасивым, но жутко хитрым и ловким. В течение нескольких лет он выдавал за социальные проекты откровенную «джинсу», складывал денежки себе в карман, отстегивая процент директору, который получал неоправданно большую зарплату и мало чем интересовался. И сейчас он пытается объяснить ей, что любому телеканалу нужен некий оборот неучтенной наличности. Например, для премирования ценных сотрудников, которым слишком накладно платить по-белому, для всевозможных «благодарностей» начальникам пресс-служб, которые помогают с контрактами. Да мало ли для чего еще! Телекомпания не может существовать без наличной кассы, уж кто-кто, а Марьяна Юрьевна с ее колоссальным опытом должна это понимать. Кстати сказать, не все деньги из этой кассы потрачены, кое-что из собранного осталось нетронутым, и он, Виталий Андреевич, готов Марьяне Юрьевне всю эту сумму передать. Марьяне стало смешно. Он предлагает ей взятку!



– Вы эту самую не потраченную сумму берегите как зеницу ока, Виталий Андреевич, – сказала она, отметив, как живо, с надеждой блеснули глаза ее собеседника. – Я не юрист и могу ошибаться, но добровольное возмещение ущерба значительно смягчает наказание.

Лицо Виталия Житко изменилось мгновенно: глаза его сузились, нижняя губа задрожала, руки непроизвольно сжались в кулаки.

– Вам доставляет удовольствие издеваться над людьми, упиваться своей властью? – неожиданно спросил он.

– В чем вы видите издевательство? – удивилась Маша. – Я задала вам конкретные вопросы, предельно честно известила вас о том, какие шаги собираюсь предпринять. Вы сами опытный человек и должны понимать, что я не могу допустить, чтобы в телекомпании все оставалось по-прежнему. Она была государственной, но скоро станет частной. Я всего лишь нанятый директор, и я не хочу отвечать перед собственником своей репутацией. Если оставить все как есть, я рискую своей дальнейшей карьерой. Назовите мне хотя бы одну причину, по которой я должна пойти на такой риск. Отвечу за вас: таких причин нет.

– Вы не можете отвечать за то, что было до вас, – возразил Житко. – Допустим, вы в полном праве пересмотреть условия размещения передач в эфире, можете просто закрыть какие-то программы, все, что вы делаете с момента своего назначения, – это ваше полное право. Я же прошу вас не расследовать то, что было раньше. Поймите, я в компании работал не один. Передо мной тоже ставили задачи, и я их решал. Может быть, наш бывший директор теперь начнет отрицать, но на самом деле это было его требование – иметь наличную кассу. Для всяких разных нужд.

– Не слишком ли она была велика, эта касса? – перебила его Марьяна. – Хотите подсчитать? Умножить стоимость минуты на хронометраж, потом на периодичность выпуска… Давайте подсчитаем, я уже немного посидела с калькулятором, можем вместе посидеть. Тогда и расскажете мне, на какие нужды вы потратили такую прорву денег.

– Я вам объяснил, что деньги потрачены не все, – Житко стал наливаться краской, – и я готов предъявить их вам.

– Вернуть, – поправила его Марьяна.

– Нет, именно предъявить.

– Ладно, давайте не будем углубляться в термины, я не вижу смысла продолжать этот разговор.

– Послушайте, Марьяна Юрьевна, подождите еще одну минуту! – Виталий сделал движение, чтобы ее удержать, хотя она еще не успела сделать ни шага. – Зачем вам все это? Вы построите по своему пониманию работу с того момента, как вас назначили, но зачем ворошить и перебирать все это старье? Зачем вам уничтожать людей? Что за радость вы от этого получите? Вы не мент, не ревизор, вы сами всю жизнь работаете в смежной сфере. Зачем вам все это?

– Да, я работаю в смежной, как вы изволили выразиться, сфере всю жизнь! – повысила голос теряющая терпение Марьяна. – И всю свою профессио-нальную жизнь я имела дело с неучтенными потоками наличных денег. Чужих денег. Но никогда, ни разу за все эти годы у меня не возникло желания их украсть. Никогда, можете вы себе это представить? Мои услуги дорого стоят, мне платят большие гонорары, может быть, даже правильнее сказать – огромные гонорары. Но я никогда не возьму то, что мне не принадлежит! Поэтому у меня репутация, поэтому мне доверяют, поэтому я стала тем, кто я есть сейчас. Я презираю воровство!

– Да кто же против ваших принципов?! – взвился Житко. – Это ваше право – жить так, как вы понимаете. Я о другом вас спрашиваю: зачем вам обязательно нужно меня уничтожить? Что я вам сделал? Ведь я не взял ничего вашего. Я не взял ничего у тех, на кого вы работаете. Вы хотите выслужиться перед новым владельцем? Показать, какая вы кристальная? Как смели, раздавили всех, кто работал раньше? Что вам от этого за радость?

– Да почему я вообще должна вам что-то объяснять? Кто вы такой?! – вскипела Марьяна. А потом, снизив голос, добавила: – Я вообще-то не приняла еще решения о проведении аудита, только думала об этом. Если бы вы не начали юлить, я просто уволила бы вас, и все, и вряд ли пригласила бы ревизоров. Но вы меня раздражили. Именно сейчас, в эту минуту, вы меня раздражили всерьез.

– Да, видно, я не первый, кто вас раздражил, Марьяна Юрьевна, – выдавил коммерческий директор. – То-то мужья с вами подолгу не уживаются. Вы их так же травите, как своих подчиненных? Или вы думаете, что вы неуязвимая? Что жить вам счастливо и вечно?

– Вы что, угрожать мне вздумали?! – опешила Марьяна. – Что вы сейчас сказали? Это угроза?

– Боже упаси, – усмехнулся Виталий Житко. – Кто вам пригрозит, тот сам умрет на следующий день, да, Марьяна Юрьевна? Вы, наверное, именно так думаете? Только жизнь гораздо сложнее, чем вы себе представляете. И если она вас до сих пор ласкала, это вовсе не значит, что так будет всегда.

С этими словами он удалился, а она смотрела вслед его кривоватой фигуре, пока он не скрылся за поворотом.


Неприятный разговор крутился у Маши в голове весь остаток вечера. Она никогда не боялась конфликтных ситуаций. И никому не призналась бы в этом, но на самом деле они ее будоражили, подгоняли, не давали вязнуть в рутине. Она не любила интриг и притворства, своим фирменным рабочим стилем считала предельную открытость и ясность в отношениях, и если ей приходилось ловить людей на лжи, безжалостно рвала с ними раз и навсегда. Однако сейчас что-то было не так. Не то чтобы Житко ее в чем-то убедил, нет. Просто от разговора осталось какое-то неприятное чувство, и до самого отхода ко сну Маша не могла понять, какое именно. Обычно в подобных случаях она поступала так: рассказывала о непонятной ситуации Ульяне. Та долго и пристрастно ее допрашивала, выматывая все нервы, и когда доводила сестру до всплеска раздражения, становилось понятно, где зарыта собака, чем именно была вызвана тайная тревога.

Обычно Уля и Маша созванивались около полуночи, когда все фильмы уже пересмотрены, домашние дела сделаны, и обе сестры готовились ко сну. Потом они не смогли бы сказать, кто именно кому звонил. В тот момент, когда Маша подходила к телефону, чтобы набрать Улин номер, раздавался звонок. А если Маша звонила сестре, то та брала трубку через секунду, будто стояла у аппарата. Да, в общем-то, так оно и было. Всю свою жизнь сестры – как и большинство близнецов – чувствовали друг друга на расстоянии.

Ульяна не знала, как устроена телевизионная кухня, но обладала безошибочным нюхом на людей, точно улавливала исходящие от них флюиды и редко когда ошибалась в своих впечатлениях и оценках.

Марьяна потянулась за телефонной трубкой, и в тот же момент телефон оглушительно заверещал. Как всегда.

– Еще не ложишься? – осведомилась Уля на другом конце провода.

– Собираюсь, – ответила Маша, – но сначала хочу кое-что тебе рассказать. Мне не дает покоя один производственный конфликт, и я не пойму, чем ситуация меня так раздражает.

– Выкладывай, – вздохнула Ульяна и следующие несколько минут внимательно слушала подробный рассказ сестры. Когда та закончила, несколько секунд в трубке царила тишина.

– Я не совсем поняла, почему ты так беснуешься, – проговорила Ульяна. – Ты же можешь просто уволить человека и навсегда забыть о его существовании. Если уж тебе с близкими друзьями приходилось разрывать отношения, и ты делала это не моргнув глазом, то выкинуть какого-то совершенно чужого, постороннего и к тому же неприятного и нечистого на руку человека должно быть совсем просто. Что тебя беспокоит? Ты не можешь решить, что тебе делать – просто уволить его или все же назначить этот самый аудит?

– Ну да! – воскликнула Марьяна. – Именно это меня и беспокоит. Я хотела возбудить ревизорскую проверку, но она будет иметь для этого коммерческого директора серьезные последствия. Канал-то бюджетный. И еще я не пойму, чего он от меня хотел. Сначала намекнул на взятку, но это мы сразу же проехали. А потом стало непонятно, угрожает он мне или умоляет его не трогать.

– У тебя что, есть задание от будущего собственника как-то круто разобраться со своими предшественниками?

– Да брось ты, конечно, нет! – недовольно воскликнула Марьяна. – Нет у меня никакого специального задания. Мне нужно только расчистить поле для новой команды.

– Ну и в чем проблема, я не понимаю? – спокойно спросила Уля. – Чего ты занервничала? Уволь его, да и дело с концом.

– Но он вор! – возразила Маша.

– А ты кто? Следователь, прокурор? – парировала сестра. – У тебя лично он же ничего не украл? Так зачем он тебе нужен? У тебя, Маня, уже столько врагов, что любой новый недоброжелатель может оказаться тем лишним грузом, который обеспечит твоему багажу перевес.

– Ты так думаешь? – поникшим голосом спросила Марьяна.

– Да ты и сама так думаешь, – предположила сестра. – Если бы думала иначе, ты бы меня не спрашивала. Ты сама не уверена, поэтому и раздражаешься.

Ульяна минутку помолчала, потом добавила:

– Мало ли на что способен человек, которого загоняют в угол! Его, наверное, не следует бояться, но держаться от него лучше подальше. Уволь его, Маня, и забудь о нем.

– Наверное, ты права, моя птичка, – задумчиво промычала Марьяна.

– Твоя птичка очень хочет тебя увидеть, – отозвалась Уля, – тем более что у нее тоже есть разговор.

– Выкладывай.

– Нет, Маш, это не по телефону, я должна тебя увидеть.

– Ты чем-то взволнована? Я по голосу слышу.

– Скорее да, чем нет, но все это завтра. Увидимся, и я тебе расскажу. Ты, кстати, в курсе, что мы не встречались уже почти неделю?

– Пять дней, – уточнила Маша. – Я совсем обезумела с этой новой должностью. Может, завтра по-обедаем, если у меня будет возможность?

– А если ее не будет, то поужинаем, – подытожила Уля. – Созвонимся днем, договоримся.

Сестры попрощались, и Маша задумалась. Действительно, стоит ли создавать проблему из обычной, рядовой производственной ситуации? Она прошла множество предвыборных кампаний и прекрасно знала, что через официальный избирательный счет кандидата оплачивается только малая часть всей предвыборной агитации. Практически вся полевая работа с агитаторами осуществляется через неофициальные расчеты. И сотрудники, которых она нанимала, часто не могли побороть соблазн запустить руку в чужую наличность. Тех, которых Маша ловила, она увольняла в ту же минуту, и вот теперь ей припомнилось, что далеко не всегда она ставила об этом в известность самого кандидата. Зачем? Это ее часть работы, и она прекрасно справлялась с ней сама. А ведь сейчас ситуация почти такая же. Зачем ей выводить на уровень официального расследования злоупотребления, которые она уже пресекла? Что ей будет от этого за радость? Вот оно, ключевое слово! Только сейчас Маша поняла, что ее глодало целый день, какой именно вопрос Виталия Житко не давал ей покоя. Что за радость вы получите? – так, кажется, он сказал. Маша даже подскочила на кровати. Неужели она и впрямь могла бы получить удовольствие от того, что совершенно постороннего и малознакомого человека стали бы преследовать в уголовном порядке? Только урод может получать кайф от унижения другого человека, даже если этот человек неприятен или не прав. Боже, неужели она докатилась до такой пакости? Во что она превратилась на этой работе?!


Маша всегда слушалась Улиных советов, и тому была только одна, но веская причина: каким-то непостижимым образом ее сестра всегда оказывалась права. Профессиональный опыт, специальные знания, успешную практику ей вполне заменяло одно, но очень ценное качество: тончайшая, почти сверхъестественная интуиция. Уля чувствовала людей. Знакомых и даже незнакомых. Порой она так точно предсказывала исход той или иной жизненной ситуации, что Маше становилось не себе.

– Ты могла бы стать гениальным психологом, – твердила она сестре, – ты уже была бы доктором наук, если бы захотела! Если бы не была такой лентяйкой и бестолочью и не похерила свой талантище, ты бы добилась в жизни очень многого!

– Все, что мне нужно, у меня есть, – беззаботно отвечала Уля. – И самое большое достижение моей жизни заключается в том, что мне не нужно вставать в восемь утра.

Насколько Ульяна и Марьяна были схожи внешне, настолько же они были разными во всем, начиная с темперамента и характера, кончая бытовыми вкусами и привычками. Маша появилась на свет первой и считала себя старшей сестрой. Уля, родившаяся на 18 минут позже, не возражала. Она не спорила с Машиным лидерством, но и не признавала его. Она вообще ни с кем не спорила, никому не возражала, но и никому не подчинялась. Свою точку зрения она имела по каждому вопросу, но никогда не настаивала на том, чтобы с ней соглашались. Уля просто излагала свои аргументы и оставляла собеседнику право самостоятельно их осмысливать и оценивать. С самого раннего детства было ясно, что Марьяна растет целеустремленной и ответственной, она отлично училась даже по тем предметам, которые не представляли для нее интереса. А после окончания школы она твердо нацелилась на то, чтобы сделать хорошую карьеру и самостоятельно зарабатывать деньги. И обязательно хорошие деньги, такие, которые давали бы ей возможность быть ни от кого не зависимой и вести такой образ жизни, который отвечал бы ее запросам. А запросы у Марьяны всегда были высоки… Ее характеру иногда были присущи чрезмерная прямолинейность и категоричность, и всегда – обостренная щепетильность в вопросах чести и порядочности. Все это вместе не прибавило Маше счастья в личной жизни, но хорошо послужило ее профессиональной репутации. На предвыборных кампаниях сплошь и рядом подвизались скользкие проходимцы, весь профессионализм которых состоял в умении запудривать кандидату мозги и ловко его обкрадывать. Они направо и налево торговали конфиденциальной информацией и продавали своих работодателей с потрохами. Марьяну Карелину – креативную, умную и каким-то удивительным образом честную – мечтали заполучить самые богатые и влиятельные, но она соглашалась работать только с теми, кто не вызывал у нее личной неприязни. При всей своей жизненной опытности Марьяна каким-то невероятным образом не утратила доверчивости, и когда обманывалась, знала только один способ восстановить равновесие: безоговорочно исключить из жизни человека, его нарушившего. Ульяна с детства была тихой и нежной девочкой, ее интересовала музыка, театр, живопись, кино и книги, книги, книги… Она все время читала. Художественную литературу, жизнеописания великих ученых, композиторов и живописцев, документальные исторические произведения. Часами могла рассматривать альбомы знаменитых живописцев. Ходила в клубы кинокритиков, на выставки современных художников, но ни одно из своих увлечений не пожелала сделать профессией. Одно время родители пытались как-то на нее воздействовать, ставили в пример целеустремленную Марьяну. Уля, как всегда, не спорила, но продолжала жить так, как хотела, совершенно не реагируя ни на какие увещевания. Она окончила романо-германский факультет, прекрасно владела английским и французским, но ни одного дня не работала по полученной в университете специальности. Уля никому не позволяла вмешиваться в свою личную жизнь, влиять на свои представления о мире и его устройстве, о других людях и их влиянии на свою судьбу. Ее внутренний мир принадлежал только ей, пропуск в него в виде исключения имела только Марьяна. В остальном – например, в устройстве своего быта – к полной самостоятельности Ульяна особенно не стремилась, не видя ничего зазорного в получении помощи от близких. И когда отец понял, что взрослую Ульяну пора отселять, она не возражала: охотно приняла от него в подарок добротную двухкомнатную квартиру в самом центре города, отделанную, впрочем, в строгом соответствии с ее собственными вкусами. Так же легко она приняла и предложенную отцом работу в его фирме: Уля переводила документы на всю поступающую медтехнику, курировала выпуск новых буклетов, ездила вместе с менеджерами на зарубежные выставки диагностического оборудования. И никогда не спрашивала у отца, почему за столь легкую и непыльную работу ей платят так много.

Для Юрия Петровича Карелина обеспечить младшую дочь не было проблемой. Все, что лежало в материальной области, он считал мелочами, потому что имел к тому полные основания. В молодости он был подающим надежды хирургом-урологом, но любви к профессии не хватило, чтобы задержаться в ней навсегда. Юрий Петрович продвинулся на административную работу, защитился, стал стремительно делать карьеру, пока не дорос до руководителя областного департамента здравоохранения. Должность была одновременно очень привлекательной и конкурентной, но при этом еще и расстрельной, если что… Прекрасно это понимая, Юрий Петрович Карелин, еще будучи чиновником, заложил основы для бизнеса, который сумел впоследствии развить, сделать стабильным и высокодоходным. Его фирме «Медикал» теперь принадлежала целая сеть коммерческих лабораторий, два небольших, но высокорентабельных диагностических центра и клиника, где лечили мужские болезни. Кроме того, «Медикал» много лет успешно занимался поставками диагностического медицинского оборудования по госконтрактам для нужд государственного здравоохранения. Юрий Петрович полностью воплотил свои профессиональные амбиции, не отходя далеко от любимой медицины, создал райскую жизнь жене-медику, которая, пока была жива, находилась за ним, как за каменной стеной. Юрий Петрович к своим 70 годам достиг многого, был богат, значителен, но не слишком доволен жизнью. Созданное им предприятие оставить было не на кого. Ни одна из двух дочерей не имела никакого отношения к медицине. Марьяна не проявляла интереса к бизнесу, хотя была человеком ответственным и вряд ли пустила бы по ветру дело всей жизни своего отца. Уля – существо неземное, о чем она думает, Юрий Петрович никогда не знал. Самыми ужасными были, в его понимании, две вещи: первое – что у обеих его дочерей нет семей и детей. Второе – что сам он тяжело болен. Одна операция на сердце у него уже была, но не оправдала его ожиданий, и повторно он оперироваться не хотел. Если бы жена была жива, в этой борьбе имелся бы какой-то резон, но после смерти Алики Ахметовны этот резон исчез. Сколько протянет, на том и спасибо. И Маша, и Уля все знали о невеселых мыслях отца, не раз выслушивали его сетования относительно отсутствия нормальных мужей и внуков, но ничего поделать не могли. Маша прогнала обоих мужей сама, такой уж характер. У Ули тоже когда-то был муж, но он ушел от нее по собственной воле, не выдержав конкуренции с призраками прошлого. Впрочем, она этого почти не заметила… Исправлять ситуацию сестры не спешили.

Уволить Житко по собственному желанию, без шумихи и проверок, Марьяна решила еще с вечера, сразу после разговора с Ульяной. Уже раздевшись для сна, она налила себе четверть стаканчика английского джина, плеснула в него немного содовой, с удовольствием выпила и выкурила в открытое окно тонкую сигаретку. После чего быстро заснула без всяких мыслей и с легким сердцем.


Утро для Марьяны Карелиной было особым временем дня. Она не любила вставать рано, но еще больше не любила собираться впопыхах и торопиться. Она никогда не вышла бы на улицу со «вчерашней» головой, перехватив на бегу чашку кофе. Каждое утро, принимая душ, Марьяна мыла и потом тщательно укладывала волосы. Очень серьезно она относилась и к уходу за лицом, всегда терпеливо ожидая, пока впитается в кожу сыворотка, а затем и крем. Но самым главным ритуалом утра оставался завтрак. Она не баловала себя разнообразием меню, завтрак всегда был почти один и тот же: кашка, кофе со сливками, бутерброды с сыром и варено-копченой говядиной, яичко всмятку и огурец. А также обязательным атрибутом завтрака было чтение. Завтракать с книгой Маша привыкла еще в детстве. Вернее, так всегда делала Уля, которая со своими книгами вообще расставалась крайне редко. Маша однажды попыталась объяснить сестре, что читать за едой вредно, с чем Уля по своей всегдашней привычке спорить не стала. Она просто сказала:

– Никто не говорит нам о вреде еды, если еда полезная, ведь правда? И если книга хорошая, то она по определению не может принести человеку никакого вреда. Значит, от завтрака с книгой можно получить не одно, а два удовольствия, а значит, и пользы.

– Но папа говорит, что читать за едой не следует, – настаивала Маша, – он врач, он лучше знает!

– А я думаю, папа имеет в виду другое, – стояла на своем Ульяна. – Если ты садишься читать и ставишь перед собой тарелку с беляшами, то ты можешь увлечься и потерять над собой контроль. А значит, съесть гораздо больше, чем нужно и чем ты собиралась. А если у тебя на тарелке уже лежит только два бутерброда или, скажем, омлет, то добавка ниоткуда не возьмется. Значит, превысить свою порцию ты не сможешь. Следовательно, никакого вреда чтение за завтраком не принесет. А вот польза будет налицо: хорошее настроение всегда полезно для организма.

Маша послушала Улю и тоже стала читать. Сейчас без книги она вообще не смогла бы проглотить ни кусочка.

В то утро что-то пошло не так, но что именно, Маше было непонятно. Детектив, показавшийся поначалу умным и увлекательным, нагнал внезапную тоску. Хлеб, который она всегда покупала в одной и той же пекарне, оказался безвкусным и вязким. Сыр прилипал к зубам, яйцо переварилось. Позавтракав безо всякого удовольствия, Маша принялась приводить себя в порядок и с удивлением обнаружила, что ей неприятно смотреть на себя в зеркало. Чистое гладкое лицо без признаков усталости. Что с ней не так?

Как всякие близнецы, Маша и Уля внешне были очень похожи. Татарская кровь Алики Ахметовны во внешности ее дочерей не доминировала, но все же давала о себе знать широкими скулами и раскосыми глазами, поднимающимися к вискам. Но при несомненном и даже поражающем сходстве лица сестер были разными. Словно некий художник воплотил в одном облике две разные свои мечты о женщине. Машу он нарисовал вполне уверенной рукой, ее красивые черты были четкими, понятными и правильными: живые яркие глаза, густые брови, изящный подвижный изгиб линии рта. Женщина с экзотической внешностью. Яркая, упрямая, волевая. Крупная кошка, всегда готовая к прыжку. Ульяну тот же художник запечатлел нежной пестрой ящеркой, замершей под лучами солнца. Такая же экзотическая, но написанная полутонами, без использования ярких красок, она напоминала гурию, томную, затерявшуюся между времен и эпох. Все ее движения были ленивыми и плавными, а взгляд всегда ускользал от собеседника. В одежде пристрастия сестер почти совпадали: обе любили туники, шелка, крупные украшения, но Маша все это позволяла себе лишь тогда, когда не обязательно было носить деловой костюм.

Сегодня, глядя на себя в зеркало, Марьяна долго не могла понять, что ее, собственно, не устраивает. В конце концов она все списала на некий нервный настрой, сочла, что надо меньше об этом думать, накрасилась, как обычно, и пошла на работу такая, как есть. Но когда села в машину и завела мотор, поняла: дело не во внешнем виде. И не в нервическом состоянии. Дело в каком-то тревожном предчувствии. Уля обладала уникальной интуицией и могла предсказать, к чему приведет та или иная жизненная ситуация. Кроме того, она очень остро «чувствовала» Машу, и когда у нее вдруг появлялось «предчувствие», Марьяна знала, что нужно вести себя осторожно и не планировать никакой активности. Марьяну тоже посещали «предчувствия» и «знаки». В день смерти мамы, например, она фатально поперхнулась ягодой и долго не могла начать нормально дышать. Сильно перепугалась сама, испугала окружающих и еще несколько часов приходила в себя. А когда оправилась, узнала, что мама скончалась. Это не было страшной неожиданностью: Алика Ахметовна болела раком печени, и даже всемогущий в области медицины отец ничем не мог ей помочь. Но страшного известия в семье пока не ждали, считалось, что у мамы есть еще несколько месяцев. Сегодня с Машей ничего из ряда вон выходящего пока не произошло, но где-то внутри засела заноза. Это она испортила восприятие книжки, отравила вкус хлеба и сыра, обезобразила отражение в зеркале.

Маша припарковала свой «Мерседес» на месте, специально отведенном для дирекции телеканала, и огляделась по сторонам. Ей не хотелось бы снова увидеть сутулую фигуру Виталия Житко, дожидающегося ее у дверей офиса или возле парковки. Не заметив поблизости неказистого силуэта, Марьяна расслабилась, еще раз взглянула на себя в зеркало, поморщилась, вздохнула и приготовилась к вступлению в новый сложный рабочий день, в котором не будет места для тревог и предчувствий, но в котором потребуется максимум внимания и вдумчивости для принятия важных решений.

– Марьяна Юрьевна! – окликнул ее женский голос, и Маша вздрогнула от неожиданности.

Перед ней стояла женщина, лицо которой было ей, безусловно, знакомо, но то ли женщина выглядела как-то не так, то ли возникла она слишком уж неожиданно, но Маша никак не могла ее вспомнить.

– Маша, вы меня не узнаете? Я Вероника Приходько, мы с вами хорошо знакомы, помните…

Женщина что-то быстро заговорила, видимо, напоминая обстоятельства их прошлого общения, но Марьяна уже вспомнила. Конечно, Вероника Приходько, личность довольно известная в городе, потому что участвует в благотворительных организациях, помогающих детям, больным аутизмом и онкологическими заболеваниями. Регулярно посещает благо-творительные балы и светские мероприятия, где находит и окучивает спонсоров для больных детишек. Охотно дает интервью. Сама по образованию врач, насколько помнилось Марьяне, она возглавляет какую-то женскую общественную организацию. Исключительно эффектная, яркая блондинка, всегда одетая от самых модных дизайнеров, она больше похожа не на общественницу, а на жену миллионера. Между тем ее мужем является какой-то очень большой полицейский чин, это Маша помнила точно. Хотя должность и не назвала бы: то ли замначальника уголовного розыска, то ли еще выше – замначальника ГУ МВД. Впрочем, в женщине, стоящей сейчас перед Машей, признать Веронику Приходько можно было только по предъявлении паспорта. Волосы ее были стянуты в невыразительный пучок, из которого непослушно выбивались в разные стороны упрямые пряди, лицо без тени косметики отличалось бледностью, правая щека заметно подрагивала. Чтобы облегчить Маше узнавание, она сняла огромные навороченные очки с эмблемой «Версаче», открыв воспаленные то ли от слез, то ли от бессонницы красные, опухшие глаза. Одета женщина была в спортивный костюм.

– Маша, я в таком виде, меня, наверное, трудно узнать, но если бы вы знали, какие обстоятельства…

Вероника запнулась, и Маша схватила ее за руку.

– Ну что вы, Вероника, все в порядке, давайте зайдем ко мне, выпьете чашечку кофе, успокоитесь, – предложила Маша. – А еще лучше чаю. У меня есть замечательный чай, китайский, который успокаивает нервы. Я вам коньячку налью, и вы сразу успокоитесь. У вас что-то случилось?

Маша потянула женщину за руку.

– Нет-нет, – запротестовала та, – я не в том виде, чтобы показываться на люди.

– Пустяки! – решительно сказала Маша.

– Простите, Марьяна, у меня совсем нет времени, у меня сейчас каждая секунда на счету, и каждая может оказаться роковой. Я говорю совершенно серьезно.

Маша отпустила ее руку и нахмурилась, только сейчас она заметила, что Веронику трясет, руки ее ходят ходуном.

– Вы уверены, что… – начала Маша, но была прервана.

– Марьяна, я очень вас прошу сделать для меня одну важную вещь, – пробормотала Вероника. – Я прошу вас об этом как руководителя телеканала и просто порядочного человека. Вот, возьмите и сохраните это. Продержите это у себя хотя бы день-два.

Она достала из кармана своей спортивной кофты маленький бумажный пакет и протянула Маше. Ее движение было настолько отчаянным, что Маша невольно сделала ответный жест и взяла конверт, хотя в тот момент ее пронзил безотчетный животный страх, и в голове промелькнула подленькая мыслишка: что я делаю, куда вляпываюсь? Маша осторожно взяла в руки конверт, словно это была смертоносная эфа, и спросила:

– Что это? Вероника, вы должны объяснить, зачем передаете это мне и чем я могу вам помочь.

– Я все вам объясню, Машенька, поверьте мне, но сейчас у меня нет ни одной минуты времени, – запричитала Вероника, – меня сюда провожали, но я оторвалась, у меня было форы минута-две, не больше. Я бросила машину перед светофором на Карла Маркса. Не совсем же они тупые, поймут, что я пошла на телевидение… Тогда меня найдут. И это будет прямо сейчас. Поэтому вы простите, но мне нужно исчезнуть. Как только я буду в безопасности, я вам позвоню. Если со мной что-то случится, вы должны передать эту флэшку в областное управление ФСБ. И больше никому! Слышите? Если у вас будет запрашивать полиция, ни в коем случае! Никому и ни под каким видом! Только в ФСБ!

Речь Вероники стала сбиваться, она начала лихорадочно оглядываться по сторонам.

– Все, Марьяна, мне нужно бежать…

– Постойте, так, может, вам как раз лучше ко мне? В моем кабинете вы будете в безопасности.

– Нет, так в опасности буду не только я, но и вы…

С этими словами женщина судорожно и довольно жестко сжала Машину руку и бросилась прочь. Маша кинулась за ней и увидела ее заворачивающей в переулок, ведущий к торговому центру и новому огромному жилому комплексу. Вероника бежала без оглядки, хотя за ней никто не гнался…

Как странно, думала Марьяна, поднимаясь по лестнице на второй этаж, к себе в кабинет. Муж у этой Вероники – крутой полицейский, а она мечется по городу в спортивном костюме, заплаканная, нечесаная, бегает, будто за ней крутая погоня… Как в каком-то телесериале. Или она не в себе? Мало ли какие обстоятельства могут нарушить равновесие даже самого спокойного человека! Переданную Вероникой Приходько флэшку нужно срочно отсмотреть и принять какое-то решение, чтобы хотя бы понять, что случилось с этой женщиной. Она не просто пустая светская фифочка. Она помогает больным детям, причем делает это с умением и душой. Не может такая женщина ни с того ни с сего впасть в беспричинную истерику. А вдруг у нее и вправду случилось что-то серьезное? Когда Марьяна дошла до своей приемной, план на ближайший час выработался сам собой. Просмотреть флэшку и решить, что с ней делать, – это раз. Второе – поручить секретарю взять у Житко заявление по собственному желанию и подготовить приказ. Пока так.

План Марьяны рассыпался уже через минуту.


Приемная директора была едва ли не самым приятным помещением во всем офисе телеканала. Просторная и светлая, она радовала глаз многочисленными кадками с крупными экзотическими растениями и вдобавок выходила окнами на тихую пешеходную улицу. Стены были украшены картинами местных художников, причем все до одной посвящались городской тематике. Отдельное пространство на стене занимали почетные грамоты и всевозможные награды, которых удостаивалась телекомпания. Мебели здесь предусмотрели ровно столько, сколько необходимо для дела: замысловатый по форме стол секретаря, пара удобных кресел для посетителей, журнальный столик со свежей периодической печатью для них же и несколько стульев для сотрудников, ожидающих вызова в начальственный кабинет. Марьяну подстерегала неожиданность: все стулья для сотрудников и кресла для гостей были заняты.

– Что за ажиотаж? – бросила Марьяна на ходу. – Вы все ко мне?

Посетители дружно встали со своих мест. Вместе с ними встала, бледнея на глазах, и Оля, секретарша.

– Марьяна Юрьевна, авторы передач просят их принять, – залепетала она, – они без предупреждения, поэтому я не смогла сообщить вам заранее.

– Вы все вместе хотите со мной поговорить? – Марьяна окинула взглядом всю делегацию. – У нас будет общий разговор?

– Если вы не против, Марьяна Юрьевна, – подтвердил один из визитеров. – Мы постараемся не отнять у вас много времени, но нам очень нужно именно сейчас разъяснить некоторые моменты. Простите, что мы без предупреждения, так уж получилось.

– Предупреждать о визите – это правило хорошего тона, – заметила Марьяна, – если вы с ним не знакомы, мне очень жаль. Я могла бы, конечно, научить вас ему следовать, но, видимо, уже не сегодня. Хотите поговорить – валяйте.

С этими словами она вошла в кабинет, оставив дверь открытой и дав возможность войти следом всем шестерым авторам закрытых ею телепроектов.

Марьяна заранее знала, что ей скажут, ей не нужно было внимательно слушать, нужно было принять решение. Закрывать передачи, если авторы готовы пересмотреть подход к их производству и финансированию, глупо. Кризис, рекламные обороты падают у всех, разгонять рекламодателей недальновидно и даже преступно. Оставлять все как есть тоже нельзя, да и авторы проектов сами прекрасно поняли, что правила меняются и нужно подстраиваться под новые условия. Виталия Житко они сдали с потрохами в первые же пять минут совещания, заявив, что каждый эфир был оплачен, но не официально в кассу или на счет телеканала, а в соответствии с указаниями коммерческого директора. Выразили готовность привести в порядок дела и следовать требованиям нового творческого руководства, если эти требования появятся. В конце концов Маша устала. Чтобы понять элементарные вещи и сделать напрашивающиеся сами собой выводы, ей не нужно было столько слов и столько времени.

– Во многом я готова с вами согласиться. – Она наконец решилась прервать очередного выступающего. – Если вы дорожите своими взаимоотношениями с нашим телеканалом и готовы следовать правилам, которые здесь будут действовать, мы можем сохранить сотрудничество, хотя нам и потребуется по-новому взглянуть на упаковку ваших передач, на форму подачи в эфир и даже на внешний вид некоторых ведущих. Но это детали, которые обсудим в рабочем порядке. Я благодарю вас за визит и понимание.

Лица членов делегации разгладились, повеселели. За исключением девушки, которая на протяжении всего собрания витала в виртуальных пространствах, не отрываясь от смартфона, все мило улыбнулись Марьяне, вежливо раскланялись и бесшумно прикрыли за собой дверь.


А ведь теперь уволить Житко по собственному желанию у меня, пожалуй, не получится, подумала Марьяна. Шесть передач – это шесть коммерческих контрактов. Оставив передачи в эфире, Марьяна сохранит постоянных рекламодателей, перенаправит денежные потоки в нужное русло. Но одновременно это станет почти официальным признанием неправомерных действий бывшего руководства. На этом фоне просто отпустить Житко будет неправильно. Но и связываться с ним ей не хотелось. Надо вызвать юриста и окончательно решить, как поступить.

Мысли о флэшке, которую передала ей Вероника Приходько, начисто вылетели у Маши из головы. Очень захотелось поговорить с Улей. И желательно не по телефону.

Ульяна отозвалась не сразу, после шестого гудка, и голос у нее был взволнованный, даже правильнее было бы сказать, что звучал он встревоженно. Марьяна почувствовала напряженную интонацию с первого же слова.

– Что-то случилось? – спросила она сестру.

– Пока не знаю, – ответила Уля. – Вернее, не так. Ничего не случилось в событийном смысле. Но что-то все-таки произошло. Мне нужно тебе кое-что показать.

– Что-то неприятное? – приготовилась Маша.

– Почему ты так решила?

– Голос у тебя как-то такой… Ты чем-то расстроена? Что тебя беспокоит?

– Скорее, сильно удивлена, – рассеянно пробормотала Уля, отстранившись от трубки, отчего ее голос зазвучал еще глуше. – А беспокоит все то же, что и вчера. Просто я тут кое о чем подумала и хочу принять одно решение. Слушай, Машка, у меня сейчас крыша поедет, мне нужно срочно тебя увидеть. Ты не хочешь приехать ко мне? Есть такая производственная возможность?

– А у тебя есть чем пообедать? – задала Маша резонный вопрос.

– Надо пойти посмотреть в холодильнике…

– Все ясно, значит, ничего нет, – сделала вывод Марьяна. – Чего ж ты меня тогда приглашаешь? Может, куда-нибудь сходим?

– Давай тогда лучше я к тебе приеду. Да, и еще один момент… Возможно, мне понадобится твой архив фотографий. Не из телефона. Старый. Да, всего лучше встретиться у тебя. Или у тебя тоже нечем пообедать?

– У меня как раз есть вчерашняя куриная лапша, но если это тебя не устроит, я могу захватить роллы, напротив моего дома открылся новый японский ресторан. В два тебе удобно?

– Мне и в час удобно, и в два, – ответила сестра. – Давай так: я приеду в районе часа и буду тебя ждать, как сможешь, подтягивайся. Бери роллы и лапшу с креветками. Твою лапшу я не хочу.

– Какие мы утонченные! – хмыкнула Марьяна и отключилась, радуясь, что совсем скоро увидит сестру.

После окончания разговора Марьяна Юрьевна пригласила в кабинет юриста, который минуту назад уже просовывал голову в дверь, показывая, что явился по вызову начальства. Выяснилось, что слухи в телекомпании распространяются с молниеносной скоростью, и юрист уже в курсе практически всего происходящего. Даже подробности сегодняшнего разговора с делегацией были ему известны. Марьяна просидела с ним долго и не заметила, как пролетело время. Спохватилась в час, когда секретарша попросилась пойти пообедать.

Наконец, Марьяна осталась в кабинете одна. Пора было ехать домой, Уля уже наверняка на месте и ждет ее, хочет поделиться чем-то, что ее так взволновало. Маша встала со стула и чуть не шарахнулась навзничь от внезапного, резкого приступа головокружения. Во рту мгновенно появился металлический привкус, накатила сильная тошнота. Она замерла на месте, сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы прогнать необъяснимую дурноту. Осторожно дошла до холодильника и налила себе стакан холодного нар-зана, сделала несколько жадных глотков, но легче почему-то не стало. Маша не была подвержена вегетативным расстройствам, не жаловалась на сосудистые спазмы и сейчас не могла объяснить свое внезапное плохое самочувствие. Головокружение было таким сильным, что пришлось снова сесть в рабочее кресло, откинуть голову. Через несколько минут приступ понемногу стал отступать, однако сесть за руль в таком состоянии Маша не решилась, предпочтя воспользоваться служебной машиной с водителем. Сидя на заднем сиденье удобной новенькой «Тойоты», Марьяна констатировала, что тошнота отступила, но на смену ей пришло еще более гадкое состояние безотчетного страха, причина которого была ей совершенно непонятна. Неужели приступ дурноты мог так сильно ее напугать? Маша и раньше боялась некоторых вещей, например, потерять сознание где-нибудь вне дома. Но сейчас дело было в чем-то другом. На нее отчетливой тенью наползал безотчетный, ирреальный, какой-то мистический ужас. У монстра не было четких очертаний, даже его природу понять было невозможно. Просто вдруг затряслись руки, пересохло в горле, и часто-часто забилось сердце. Что со мной происходит? Что за фигня? – думала Марьяна Юрьевна, подъезжая к дому и надеясь, что свежий воздух поможет ей прийти в себя.

Глава 2

Сергей Алексеевич Поповкин очень не любил дела, в которых так или иначе фигурировали его коллеги, юристы. Следователи, адвокаты, прокурорские. Юридический мир, такой обширный и многолюдный, на самом деле был очень узок, все в той или иной степени знали друг друга, где-то когда-то пересекались, учились, дружили, а то и вовсе состояли в родстве. А дело, над которым он работал уже несколько месяцев, юристами просто кишмя кишело.

Началось все с дерзкого убийства, получившего в области огромный резонанс. В одном из модных ночных клубов был жестоко убит молодой человек, Юрий Сазонов. Он отдыхал в компании приятелей, когда рядом с их столиком начал разгораться конфликт. Некий слегка подвыпивший посетитель закурил в зале, что было запрещено правилами, ему сделали замечание, но он не пожелал выйти покурить в другое место, послал администратора клуба куда подальше. Сазонов, будучи в прошлом сотрудником спецслужбы, тоже сделал нахалу замечание, на что посетитель ответил уже откровенным хамством. Сазонов наглости в свой адрес терпеть не захотел и вежливо, но настойчиво вывел гражданина Дубова (такова оказалась фамилия наглеца) на крыльцо – кури, мол, здесь. Отвернулся и собрался было возвратиться в зал, но получил несколько ударов ножом в спину прямо под объективами видеокамер. Потерпевший скончался через несколько минут, а Дубов с места происшествия исчез. Его разыскивали через Интернет, видеопроисшествия. Фотографии убийцы были размещены друзьями потерпевшего во всех социальных сетях. И вскоре преступника опознали, а затем и задержали. Он прятался на даче у друзей, находясь в состоянии наркотического опьянения. Вину долго не признавал, показания давать отказывался. Никакого сотрудничества со следствием, никаких смягчающих обстоятельств. Однако через месяц после ареста районный суд выпустил Дубова под домашний арест. Областная судебная инстанция также отвергла доводы следствия и прокуратуры и подтвердила мягкую меру пресечения. Кто-то из друзей погибшего сумел сфотографировать находящегося под домашним арестом Дубова разгуливающим по улице, социальные сети взорвались возмущением, у областного суда выстроились пикетчики с плакатами «Сколько стоит правосудие?» и «Судьи, имейте совесть!». Защиту Дубова осуществляла адвокатская контора «Котин и Ко».

Примерно в то же время название этой юридической фирмы прозвучало еще в одном громком уголовном деле. Перед выборами в областную думу, буквально накануне дня голосования, местным управлением ФСБ был задержан один из кандидатов, Андрей Клементьев, в прошлом полицейский, теперь державший самый крупный в городе сутенерский бизнес. В его сеть входили домашние «офисы» с девочками, бани, специализировавшиеся на интимных услугах, несколько десятков точек на трассе вокруг города, салоны тайского массажа с обслуживающим персоналом обоих полов. В ходе следствия Клементьеву были предъявлены и другие обвинения. Несостоявшийся депутат просидел под стражей две недели, после чего был выпущен судом под домашний арест, что вызвало бурю в местных СМИ, история дошла даже до центральных газет. Защиту Андрея Клементьева осуществляла все та же адвокатская фирма «Котин и Ко». Более того, оказалось, что и сам обвиняемый имел удостоверение адвоката этой конторы. Против такой меры пресечения категорически возражало следствие, прокурор области направлял в суд протест, однако Андрей Клементьев оставался дома. Терпение силовиков лопнуло, когда в один прекрасный день, ранним утром, был убит Владислав Зоткин, ближайший компаньон Андрея Клементьева, попытавшийся, как подозревали правоохранители, в отсутствие лидера подмять под себя остатки некогда прибыльного бизнеса. И знавший, куда вложены и где находятся еще не обнаруженные следствием миллионы, нажитые торговлей живым товаром. Никто не сомневался, что Клементьева выпустили из-под стражи именно для того, чтобы он «решил вопрос» со своим компаньоном. Вот тогда дело о сутенерстве приняло совсем иной оборот. Очень скоро после собеседования в Верховном суде был отправлен в отставку председатель областного суда и его заместитель по уголовным делам. Последовала череда арестов адвокатов по самым разным статьям: за попытку дачи взятки следователю, за мошенничество, за посредничество при передаче взятки сотруднику прокуратуры. Оперативниками были добыты материалы, свидетельствующие о том, что в области существует прейскурант на оказание коррупционных услуг в сфере правосудия и что роль посредников чаще всего играют защитники. Девять судей из судов разного уровня подали в отставку. Разбухало и разрасталось следствие по делу Клементьева. Оно давно перестало быть просто криминальной историей о сутенерстве, в поле зрения правоохранительных органов попадали все новые и новые персоны, в том числе высокопоставленные должностные лица из полиции. Росла роль в этом деле и адвокатской фирмы «Котин и Ко», основателями которой оказались дети весьма уважаемых в области титулованных юристов. В ходе следствия было установлено, что Андрей Клементьев активно выступал не только на сутенерском поприще. Он оказался еще и одним из самых активных «решал» – людей, осуществлявших посреднические функции между заинтересованными сторонами в вопросах, где требовалось коррупционное решение. Спектр услуг был солидным и не ограничивался только системой правосудия, а охватывал также широкий круг тем, связанных с градостроительными вопросами. Следствие по делу Клементьева и убийству Владислава Зоткина объединили в общее производство, и вел его Сергей Алексеевич Поповкин.

Мысли Сергея Алексеевича невольно сползали на дочь Наташку. Сейчас ей 28. Все у нее идет как надо – ровно, гладко, без взлетов, но уверенно. Она мечтает стать судьей, нарабатывает опыт. Сергей Алексеевич иногда посмеивается над ней, слишком уж она порой умничает, так и в сухую воблу превратиться недолго. С замужеством не торопится, маринует своего сердечного друга, тянет из него жилы… Зачем? А если ему надоест, и он возьмет да и найдет себе кого попроще? Другого такого терпеливого зануды Наташке не встретить, в этом уж Сергей Алексеевич уверен. А может, пусть умничает? Все же лучше, чем оказаться в такой вот адвокатской конторе и работать на передаче взяток судьям и прокурорам. Нет, думал Сергей Алексеевич, его Наташку такой перспективой не соблазнишь. Хотя среди арестованных «решал», которых насчитывалось уже девять, оказались дети вполне заслуженных, уважаемых в профессии людей, даже профессоров, старейшин, законников по призванию.

Сергей Алексеевич заставил себя встряхнуться, отогнать прочь неприятные мысли и погрузился в подготовку к предстоящему допросу. Когда раздался телефонный звонок по внутренней линии, он почувствовал досаду. На пять минут к заместителю руководителя управления не вызывают, и по пустякам его бы сейчас дергать не стали. Значит, что-то случилось.

В ходе расследования уголовного дела об убийстве Владислава Зоткина, ближайшего компаньона сутенера Андрея Клементьева, в поле зрения сотрудников ФСБ попали некоторые высокопоставленные сотрудники полиции. В текущий момент велась разработка подполковника Леонида Петровича Приходько, заместителя начальника управления уголовного розыска. Его подозревали в организации заказного убийства этого самого Владислава Зоткина. Были основания считать, что преступление совершено молодым сотрудником, которого связывают с подполковником доверительные отношения и который действовал по прямому указанию своего куратора.

В кабинете руководства уже сидели сотрудники ФСБ: замначальника отдела и оперативник, который работал по делу Андрея Клементьева. По их напряженным лицам Сергей Алексеевич понял, что предчувствия его не обманули – что-то произошло. Что-то такое, что требовало обсуждения на уровне руководства следственного управления. И если бы руководитель не был сегодня в командировке в столице, совещание, скорее всего, проводилось бы у него.

– Сегодня в 12 часов двадцать минут, – начал старший по званию, – на пересечении улицы Чайковского и переулка Революции 1905 года был совершен наезд на гражданку Веронику Георгиевну Приходько. Она пересекала улицу на разрешающий сигнал светофора, столкновение произошло у самой кромки тротуара. Автомобиль двигался на высокой скорости, очевидцы утверждают, что улица была свободна, никакого другого транспорта в тот момент на дороге не было. Машина была темного цвета, номера заляпаны грязью, марка предположительно «Киа Рио». На месте работают сотрудники ГИБДД, с ними наш оперативник.

– Женщина жива? – глухо спросил Сергей Алексеевич.

– Пока да, – кивнул фээсбэшник, – но травмы тяжелые. Она успела кое-что сказать перед тем, как ее загрузили в «Скорую»…

– Это хорошо, что успела, – прервал его Поповкин. – Но сейчас, я полагаю, она без сознания?

– Да, Сергей Алексеевич, без сознания, – печально констатировал представитель серьезного ведомства.

Сказать Вероника Георгиевна успела немногое, но даже те несколько фраз, которые смог расслышать врач «Скорой помощи», могли оказаться бесценной помощью следствию. Молодой доктор уверенно сообщил, что пострадавшая, схватив его за рукав халата, произнесла: «Я отдала флэшку на телевидение». Затем дважды повторила одни и те же слова: «Заберите флэшку у Карелиной». И, наконец, отчетливо сказала: «Сообщите в ФСБ». После этого она отключилась. Слова о телевидении и Карелиной могли означать только то, что Вероника Приходько передала некий электронный носитель руководителю телеканала «Спектр» Марьяне Юрьевне Карелиной. Других Карелиных в местной телевизионной сфере не было. Видимо, эта флэшка имела большое значение, раз в таком состоянии Вероника нашла в себе силы о ней сообщить.

– К Карелиной уже съездили? – нетерпеливо спросил Сергей Алексеевич. – Флэшку изъяли?

Перед ним сейчас не сидел бы этот важный фээсбэшный подполковник, если бы Веронику Приходько сбил случайный водитель. Значит, она располагала какими-то сведениями о своем муже, и эти сведения имеют значение для расследования дела о заказном убийстве. Не совсем ясно, каким образом жена оказалась в курсе криминальной деятельности мужа: специально за ним следила, собирала компромат или случайно узнала о его причастности и испугалась? Информация с флэшки должна прояснить эти вопросы.

– А вот тут начинается нечто совсем уж интересное, – изобразив на лице выражение, призванное максимально заинтриговать коллег, ответил подполковник. – Мы сразу же отправились к Карелиной, но на рабочем месте ее не оказалось. По словам секретаря, Марьяна Юрьевна поехала обедать. Секретарь была точно уверена, что та поехала домой, потому что Карелина сказала, что плохо себя почувствовала и намерена принять таблетку и полежать.

– Ее не предупредили звонком? – поинтересовался Сергей Алексеевич.

– Не было нужды, – ответил подполковник, – наши сотрудники подъехали к ее дому через несколько минут и обнаружили, что дверь в квартиру Марьяны Юрьевны не заперта.

– Только не говорите, что вы обнаружили в квартире труп, – невесело усмехнулся Сергей Алексеевич.

– Именно так, – коротко ответил подполковник, – труп.

– Чей? – ошеломленно спросил Сергей Алексеевич. – Марьяны Карелиной?!

– Наши сотрудники подумали именно так, – ответил чекист, – но буквально через несколько минут все разъяснилось. Марьяна Юрьевна зашла в квартиру сразу после оперативников.

– И что?

– Да ничего, упала в обморок.

– Так труп-то чей?! – повысил голос Сергей Алексеевич. – Или не установили?

– Установили, – кивнул подполковник, – там и устанавливать нечего. В квартире Карелиной нами был обнаружен труп ее сестры Ульяны Юрьевны. Да, и еще одна деталь: Карелины – сестры-близнецы.

– Час от часу не легче! – вздохнул Сергей Алексеевич Поповкин.

На минуту в кабинете повисло молчание.

– Ульяну Карелину могли принять за ее сестру, тем более что находилась она в ее квартире, одетая в домашний халат, – неуверенно продолжил подполковник ФСБ Михаил Иванович Дворянчиков. – Каким-то образом заинтересованным лицам стало известно, что Вероника Приходько передала Марьяне Карелиной компрометирующие материалы. Эти лица вполне могли попытаться застать директора телекомпании на рабочем месте, но кто-то досужий мог сообщить, что Марьяна Юрьевна уехала на обед. И тогда ее навестили. Вот как-то так…

– И что же? – поднял глаза на собеседника Сергей Алексеевич. – Допустим, преступники потребовали выдать флэшку, получили от сестры отказ, ведь она вообще не в курсе, возможно, она им объяснила, что они ошиблись… Убивать-то ее зачем? Флэшку ведь они от нее так и не получили. Надо ехать разговаривать с Марьяной Юрьевной.

Сергей Алексеевич поднялся с места, руководитель жестом показал ему, что одобряет необходимость срочного разговора, и даже произнес какие-то напутственные слова, которые следователь Поповкин уже не слышал.


– Пожалуйста, не задерживайте меня надолго, – взмолилась Марьяна, бросившись навстречу Сергею Алексеевичу, как только он вошел в квартиру. – Мне велели дожидаться вас, я все понимаю, это необходимо, но у отца уже было шунтирование, у него очень серьезные проблемы, я должна находится с ним рядом, чтобы оказать помощь, если ему станет плохо.

– А ему уже сообщили? – коротко спросил следователь.

– Я ничего не сообщала, – отрицательно помотала головой Марьяна.

– Значит, он еще ничего не знает, – подытожил Сергей Алексеевич. – Я вас надолго не задержу, но несколько вопросов мне нужно задать именно сейчас.

– Да вы не понимаете! – на глазах у женщины выступили слезы. – Он узнает сразу же, как только тело Ули привезут в морг. Он медик, у него огромные связи в этом мире, в том числе и в судебной экспертизе. Ему сразу же скажут!

Сергей Алексеевич нахмурился.

– Тогда у нас с вами действительно совсем немного времени, Марьяна Юрьевна, – согласился он. – И давайте не будем его тратить попусту. Официальный допрос мы проведем позднее, а сейчас скажите мне, пожалуйста, что передала вам Вероника Приходько сегодня утром?

– Вероника была не в себе, я даже не сразу ее узнала, – начала объяснять Маша. – Мы с ней не подруги и даже не приятельницы, но приходилось общаться на разных мероприятиях, акциях… Одним словом, это не главное. В общем, обычно она очень стильно одета, носит только дорогие брендовые вещи, эффектные украшения, а сегодня была какая-то взлохмаченная, в спортивном костюме, без косметики и какая-то напуганная, что ли. Я предложила ей зайти ко мне в кабинет, но она сказала, что ей угрожает опасность и она не хочет подвергать риску еще и меня. И дала мне конверт, сказала, что в нем флэшка, которую следует передать в ФСБ, если с ней что-то случится.

– Именно в ФСБ? – уточнил следователь.

– Да, – уверенно подтвердила Маша. – И ни в коем случае не в полицию. Так она сказала.

– Она не разъяснила, что за информация содержится на этой флэшке?

– Нет, больше она ничего не сказала.

– Вы просмотрели носитель?

– Нет, у меня сейчас довольно напряженный момент на работе, – торопясь, проговорила Марьяна, – производственные конфликты, ну, в общем, все такое… И у меня было незапланированное совещание. А потом я просто забыла, столько всего навалилось…

– Дома у вас была назначена встреча с сестрой? – уточнил Сергей Алексеевич. – Ваша сестра знала, что вы должны приехать?

– Да, мы договорились вместе пообедать, – ответила Маша и бросила взгляд на коробку с роллами и наполовину выпавшие из пакета упаковки с давно остывшей лапшой. Сергей Алексеевич, с некоторых пор очень увлекшийся японской кухней, узнал бренд популярной сети.

– Вы собирались встретиться по какому-то поводу или просто так?

– Просто так, – тихо проговорила Маша, – соскучились. Мы не могли подолгу не видеться. И Уля хотела мне что-то показать… Или посмотреть какую-то старую фотографию. Ну, в общем, это неважно.

Сергей Алексеевич понял, что еще немного, и дальнейший разговор станет невозможным – женщина вот-вот расплачется.

– Марьяна Юрьевна, кто-то знал, что вы едете обедать домой?

Маша только пожала плечами.

– А о том, что сестра находится в вашей квартире, кто-нибудь знал? – продолжил следователь.

– Да откуда? – отмахнулась Маша. – Кому мне сообщать-то? Я никому не докладываю, куда еду обедать и с кем. Никто не знал.

– Вас с сестрой легко было спутать? – осторожно спросил Сергей Алексеевич. – Вы ведь были близнецами.

– Спутать нас было очень легко, но только тому, кто нас плохо знал. – Маша уже с трудом произносила слова. – Мы с Улей были очень похожи, но мы были очень разными, если вы понимаете, о чем я. Мы одевались по-разному, причесывались… А вы думаете, что это меня хотели убить?

Маша вдруг остолбенела.

– Я пока не знаю, – честно сказал Сергей Алексеевич. – Для того чтобы делать какие-то предположения, мне нужно задать вам еще много вопросов. Пока на поверхности только одно: Вероника Приходько передала вам некую информацию, которую заинтересованные лица считали для себя смертельно опасной. Они узнали об этом и сделали попытку изъять флэш-карту. И приняли вашу сестру за вас.

– В этом случае мне и сейчас угрожает опасность? – выдавила Маша. – Ведь никакой флэшки у Ули не было.

– Да, и это меня сильно беспокоит, – согласился Сергей Алексеевич. – Утешает лишь то, что преступники уже знают о своей ошибке и прекрасно понимают, что флэш-карту у вас уже изъяли.

– Но ведь они могли подумать, что я ее видела…

– С электронным носителем сейчас работают сотрудники ФСБ, – сказал Сергей Алексеевич уже более уверенным тоном, – и если содержащаяся на карте информация действительно серьезна, то преступникам уже не до вас, поверьте. И вопрос это уже не дней и, скорее всего, даже не часов…

– Тогда мы узнаем, кто убил Улю?

– Если мотив убийства именно в карте, то да, – пообещал Сергей Алексеевич. – Поезжайте к отцу, Марьяна Юрьевна, боюсь, вы ему сейчас действительно необходимы. А мы с вами более обстоятельно побеседуем позже. Только будьте добры, поделитесь, пожалуйста, вашими фотографиями.

– Моими? А зачем они вам?

– Не только вашими, но и вашей сестры, это очень важно.

– Я поняла, – кивнула Марьяна. – Но у меня нет фотографий в бумажном виде. Если вы дадите электронный адрес, я пришлю их по почте.

Сергей Алексеевич протянул Марьяне свою визитную карточку. Маша посмотрела на нее невидящим взглядом, потом подняла глаза на следователя. В них читалась немая мольба и мучительный вопрос.

– Марьяна Юрьевна, вы знаете, кто мог бы хотеть вашей смерти?

Маша пожала плечами.

– Нет, – неуверенно сказала она.

– А у Ульяны были враги?

Красивое лицо Маши исказила гримаса боли.

– Какие враги?! – воскликнула она. – Улю никто не мог ненавидеть, она была такая… Как вам сказать… В общем, она была неземная. Как птичка или бабочка. На нее ни у кого не поднялась бы рука…

Маша заплакала. Горько и судорожно. А Сергей Алексеевич подошел к экспертам – они уже закончили свою работу, и торопить их не пришлось.


Как и боялась Маша, отец получил страшное известие еще до ее появления. Она выходила из служебной машины, когда на дисплее ее телефона высветился его номер. Маша не смогла ответить, не было сил нажать на зеленую кнопку. Она сбросила вызов, тем более что находилась в подъезде отцовского дома и до их встречи оставались секунды.

Юрий Петрович уже открыл дверь в квартиру и стоял на пороге – увидел ее служебную «Тойоту» под окнами.

– Маша, этого не может быть! Это какая-то ошибка! Ты ее видела?

Маша молча шагнула через порог, стараясь не прикасаться к отцу и не смотреть ему в глаза.

– Это ошибка, Маша! Надо немедленно все выяснить!

– Это не ошибка, папа, – тихо проговорила она.

– Ты ее видела?! – повысил голос отец. – Ты ее видела своими глазами?!!

– Да, папа, я ее видела.

Отец покачнулся, но Маша успела подхватить его и довести до дивана. Он задыхался, и что с ним делать, Маша решительно не знала.

– Я вызову «Скорую», подожди, папочка, – зашептала она, – продержись чуть-чуть.

– Нет, не надо, дай мой телефон, – пробормотал он, вытянув руку в поисках телефонной трубки.

Телефон лежал здесь же, рядом с диваном, на журнальном столике.

– Найди номер Петра Ивановича, звони ему, пусть пришлют машину, в другую больницу я не поеду.

Маша знала, кто такой Петр Иванович, и не боялась сдавать отца в его надежные руки. Она позвонила, сказала, что привезет папу на своей машине, но Петр Иванович запретил, посчитав, что более надежным будет прислать за Юрием Петровичем кардиологический реанимобиль. Через полчаса Маша уже ехала в больницу, держа отца за руку и внимательно вглядываясь в его лицо, прислушиваясь к дыханию.

– Не бойся, я еще не умер, – прошептал отец, почувствовав пристальный взгляд дочери.

– Ты не умрешь, папа, – тихо сказала она, – это надо выдержать, надо попробовать пережить.

– А смысл?

Юрий Петрович замолчал, прикрыл веки, из уголков которых немедленно потекли два тонких ручейка слез. Маша подумала, что весь оставшийся путь до больницы пройдет в молчании.

– Я вот чего не пойму, – вдруг неожиданно четко произнес Юрий Петрович. – Если Улю убили в твоей квартире, значит, убить хотели тебя? Вас перепутали?

– Я не знаю, папа, ответа на этот вопрос пока нет.

– Будь осторожна, Маша, попроси кого-нибудь побыть с тобой, позвони Мише, я не знаю, кому еще можно позвонить…

– Мише? – изумилась Марьяна. – Зачем мне Миша? Чем он мне поможет?

– Так мне будет спокойнее, – выдохнул отец.

– Раньше ты не больно-то его жаловал, – заметила Маша.

– Я всего лишь человек, я могу и ошибаться, – сказал Юрий Петрович.

Маша хотела возразить, но не успела – реанимобиль уже въезжал в ворота областной больницы.


Меньше чем через час больничные хлопоты были закончены. Юрия Петровича по самому высокому указанию поместили в реанимацию под особый надзор, и врач, взявший его на попечение, отпустил Машу домой. Она пробовала сопротивляться, порывалась остаться в больнице, но скоро поддалась уговорам медиков. Сидение в коридоре не имело никакого смысла, Юрием Петровичем занимались, а Маша только путалась под ногами. Она договорилась, что о любом изменении состояния отца ей будут сообщать, и решила ехать домой. Страшный день пролетел незаметно, когда Маша вышла из больницы, было уже темно. Она достала из сумки телефон – половина одиннадцатого ночи. Воздух на больничной территории был изумительно свежим, сосновым. Поднялся ветер, и за высокими кронами вековых деревьев Маша почти не видела неба. Водитель дожидался ее у шлагбаума, значит, сто пятьдесят – двести метров она может пройти пешком, подышать хвойными ароматами. Марьяна сделала несколько шагов, высокие сосны расступились, показалось чернильное небо без единой звездочки. Только сейчас, оставшись в одиночестве, Марьяна, ошеломленная событиями дня, опустошенная и отупевшая от горя, наконец, заплакала. «Где ты, Уля?» – спрашивала она черное, видневшееся между соснами небо.

– Марьяна Юрьевна, пойдемте. – Олег, водитель «Тойоты», бережно взял ее под руку и повел к автомобилю. – Вы уж давно так стоите, а вам надо лечь, отдохнуть.


В дороге Маша снова беззвучно плакала, глядя на проносящиеся мимо почти опустевшие улицы. Ей нужно было продержаться еще несколько минут, пока она не окажется одна, пока не сможет дать волю своим чувствам. Маша с нетерпением ждала этой минуты, но только войдя в подъезд, поняла, как она ошиблась. Она не сможет войти в свою квартиру – сегодня не сможет. Во-первых, она совсем забыла, что квартира опечатана, и еще днем ее просили провести эту ночь в каком-то другом месте. Во-вторых, даже если бы она могла войти, она не смогла бы сейчас увидеть диван, на котором лежало Улино тело – безнадежно неподвижное, застывшее, с запрокинутой головой…

Маша попыталась отогнать прочь страшное видение, но из груди вырвался судорожный вопль. Не меньше трех минут ушло на поиски телефона – руки дрожали, глаза застилали слезы, в конце концов, телефон нашелся, но сразу же выскользнул из рук, звонко удавшись о ступеньку. Маша подняла его – нет, не разбился. Она долго тыкала в кнопки, пока, наконец, не нашла в списке контактов нужный номер.

– Миша, не спишь? Можешь приехать ко мне? Очень срочно.

– Что случилось? – послышался в трубке встревоженный голос ее первого мужа. – Что-то произошло?

– Да, произошло, – почти прорыдала в трубку Маша.

– Что-то с папой?

– И с папой тоже… Может, тебе неудобно? Или ты не один? – нетерпеливо, с нескрываемым раздражением выпалила она.

– Да один я, один, – буркнул Миша. – Буду через десять минут. Где ты?

– Я жду у подъезда, – ответила Маша и, прежде чем отключиться, засекла время. Если Миша будет ехать дольше, чем десять минут, она умрет.


Марьяна промаялась пятнадцать минут, непрерывно глядя на дисплей смартфона и радуясь хотя бы тому, что не поступает звонок из больницы, пока, наконец, во двор не въехал Мишин джип, пожилой, но тщательно ухоженный. Бывший муж вывалился с водительского сиденья, бегом преодолел расстояние до Машиного подъезда и подскочил к бывшей жене в тот момент, когда она уже готова была свалиться ему на руки без чувств.

– Что произошло? – испуганно выдохнул он, обдав ее волной давно забытого мужского парфюма, названия которого Маша уже не помнила, но который в свое время очень любила. – Только постарайся без воплей, ладно? Скажи, что случилось, потом будешь рыдать.

Мишин голос, как всегда, подействовал успокаивающе. Марьяна глубоко вздохнула и выпалила на одном дыхании:

– Ульяну убили в моей квартире, задушили сегодня в районе часа дня. У папы сердечный приступ, он в реанимации.

– Боже мой, почему ты не позвонила раньше?! – ошарашенно проговорил Миша. – Как ты со всем этим прожила целый день? Идем-ка…

Миша обхватил Марьяну за плечи и проследил, чтобы она в темноте не споткнулась. Уткнувшись в плечо бывшего супруга, Маша немедленно разрыдалась, теперь можно было и раскиснуть – теперь рядом Миша, и он обо всем позаботится… На него всегда можно было положиться.

По ночным улицам доехали довольно быстро, поднялись в Мишину квартиру, небольшую, но очень уютную для холостяка, Миша засуетился, захлопал дверцами шкафов и кухонных ящиков. В руках Марьяны появился клетчатый плед, на кухне засипел электрический чайник. Мишина квартира осталась почти такой же, какой Марьяна помнила ее со старых времен. Уютно светился торшер, расписанный причудливым узором из бабочек и листьев, робуста, которую Маша помнила еще подростком, послушно сидящим в маленькой коричневой магазинной плошке, разрослась до гигантских размеров, почти достигнув кроной высокого потолка. Листья фикуса были заботливо протерты и сверкали чистотой и свежестью. На части стены, примыкающей к окну, по-прежнему красовался Машин портрет. Он не был традиционным, строго говоря, это был вообще не портрет. На стене было нарисовано небо. С облаками, косяком птиц, отблесками садящегося за горизонт солнца. И во всем этом угадывались черты женского лица: раскосые глаза, широкие скулы. Это было лицо Марьяны.

Миша принес из кухни поднос, поставил его на журнальный столик, подвинул к дивану так, чтобы Маше было удобно дотянуться. На подносе оказались две чашки чая, благоухающего чем-то экзотическим, блюдце с любимыми Машиными конфетками с марципаном и две маленькие рюмки. В руке Миша держал початую бутылку «Мартеля».

– Тебе надо выпить и съесть конфету, ничего другого ты, наверное, не сможешь, – сказал он, – и чаю попробуй попить, он успокаивающий. А потом расскажешь мне то, что получится.

Марьяна послушно опустошила предложенную рюмку, съела конфету, глотнула горячего чаю.

«Если бы не смерть Ули, мне было бы здесь очень хорошо, – подумала она. – Или я не оказалась бы здесь, если бы не смерть Ули?»

После третьей рюмки Маша смогла говорить. Она с удивлением обнаружила, что слова льются из нее хоть и сбивчиво, но без судорожных всхлипываний и рыданий. Мишино присутствие действовало на нее, как всегда, успокаивающе. Она рассказала бывшему мужу о странной встрече с Вероникой Приходько, о конверте с какой-то ценной информацией, о котором она забыла сразу же, как только положила его в сумку. Но забыла совсем не потому, что ей было все равно, а потому что на новой работе происходит нечто несусветное. На телеканале царили правила «черной кассы», в которой крутились очень даже приличные деньги, а ей теперь нужно все упорядочить, вывести из тени и при этом не забывать о творческом процессе, нужно сделать передачи яркими и исполненными на высоком профессиональном уровне, но на все это требуется время и силы. А ее заставляют разгребать кучи чужого дерьма. А Уля звонила еще вчера вечером и говорила что-то… Но Маша не помнила, что именно, зато сегодня Уля хотела встретиться и посмотреть старые Машины фотоальбомы. Зачем? Она не объяснила. Она что-то хотела рассказать, но не успела…

– Выходит, следователь, с которым ты говорила, приехал к тебе, то есть по факту убийства Ули, потому что тут заподозрили связь с каким-то другим делом? – настороженно спросил Миша.

– Да кто ж мне скажет! – воскликнула Марьяна. – Это же тайна следствия. Я не знаю, кто там фигурирует, но я знаю, что муж этой Вероники – большой чин в ГУВД. И на флэшке содержалась информация, которая, видимо, его в чем-то уличает.

– Почему ты так думаешь?

– Ну а как иначе? В любом другом случае Вероника обратилась бы к своему мужу. Уж кому, как не ему, доверить ценные сведения конфиденциального характера? Если же она прибежала ко мне, хотя мы с ней знакомы только шапочно, значит, к мужу с этим идти не могла. И еще она была сильно напугана. И предупредила, что в случае чего эту флэшку нужно передать в ФСБ. Главное – не в полицию, а именно в ФСБ. Значит, информация, которая на ней содержалась, компрометирует именно ее мужа или близких ему людей. Только так я могу все это объяснить.

– Значит, эти люди могли приехать к тебе домой за этой самой флэшкой… – задумчиво произнес Миша. – Но почему именно домой? Не проще ли было встретить тебя где-то по дороге? Когда ты поехала обедать?

– Мы с Улей договорились, что она приедет ко мне около часа дня, – ответила Марьяна, – я освободилась примерно в полвторого, но сразу домой не поехала – накатила дурнота какая-то, голова закружилась. Я немного посидела, пришла в себя и решила ехать на служебной машине.

– И сразу поехала домой?

– Нет, заехала по дороге в аптеку, купила бетасерк – он помогает от головокружений, – объяснила Маша, – потом мы немного постояли в пробке, а потом я пошла в суши-бар рядом с домом, чтобы заказать роллы и лапшу с креветками. И долго ждала заказ. Очень долго.

– Сколько? Не помнишь?

– Не меньше получаса, – вспомнила Маша, – потому что я устала и даже обругала их… А почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу понять, мог ли кто-то, узнав, что ты поехала обедать домой, приехать к тебе раньше тебя самой.

– Мог, – не раздумывая, ответила Марьяна, – я долго ехала. И все время ждала звонка от Ульяны, думала, она уже злится. Но она не звонила. Я даже удивилась почему. А теперь понятно. Ее просто уже не было в живых.

На этих словах запас выдержки у Маши закончился, и она завалилась на диван.

– Все, на сегодня разговоры окончены, – подытожил Миша, беря ее на руки, чтобы перенести в спальню. – Я тебя уложу тут, а сам устроюсь на диване. Если что, зови – я услышу. Тебе нужно поспать. Завтрашний день будет не легче сегодняшнего.

– Улю надо похоронить, – вдруг встрепенулась Марьяна. – Ты мне поможешь?

– Это только когда следователь разрешит, – ответил Миша, – мне так кажется. Я, конечно, не специалист в подобных вопросах, но думаю, что завтра тебе Улю никто не отдаст. Там же, наверное, экспертизы и все такое… Но ты не волнуйся, я буду рядом. И все, что нужно, сделаю.

– Спасибо, Миш, спасибо тебе, – пробормотала Маша. – Дай мне еще рюмку коньяку. Я попробую заснуть.

– Погоди минутку.

Миша исчез за дверью спальни, а когда вернулся, в руке у него были все те же рюмочки. Они молча выпили, и Маша взяла бывшего мужа за руку. Помедлила секунду, поднесла ее к губам, поцеловала запястье.

– Спасибо тебе за все, – сказала она, по привычке поворачиваясь на правый бок.

– Если ты проснешься раньше меня, не вздумай уйти, – предупредил Миша. – И вообще, не смей выходить на улицу одна.

– Ты думаешь, мне угрожает опасность? – встрепенулась Маша. – Думаешь, это меня хотели убить?

– Откуда мне знать? – пожал плечами бывший супруг. – Завтра будем думать. Завтра расскажешь мне о своих производственных конфликтах, что это за левые деньги крутятся у вас на канале, кому ты там наступила на хвост… Может, еще что-то расскажешь, о чем я не знаю. А пока без меня никуда ни шагу. Все, спи.

Маша провалилась в сон почти мгновенно. А Михаил еще долго стоял, глядя на нее спящую. Потом потушил бра и ушел в гостиную, разделся и лег на диван, чтобы провести ночь почти без сна.

Глава 3

Миша Одинцов был влюблен в Марьяну Карелину с того самого дня, как впервые ее увидел. Вся его сознательная жизнь проходила под знаменем этой любви, любые события, даже, казалось бы, никак не связанные с Марьяной, при глубочайшем рассмотрении все равно так или иначе имели к ней отношение. Мишин отец рано ушел из жизни, но именно благодаря его положению Миша с мамой жили в старинном и очень престижном доме сталинской постройки. В конце 90-х монументальное строение затмил вставший рядом, чуть ли не окна в окна, новый дом, куда активно заселялся городской истеблишмент: чиновники, правоохранители, руководящие работники из разных сфер, творческая элита. Маша и Уля въехали в новый дом на Пушкинской улице на последнем году школьного обучения и мгновенно стали предметом многих скабрезных обсуждений среди старшеклассников ближайшей школы. Школа, кстати, тоже была престижная, с английским уклоном. Миша учился в параллельном классе и на близкое расстояние к сестрам не подходил. Серьезная Марьяна казалась абсолютно неприступной, а Ульяна, мягкая и улыбчивая, приветливо и даже лучезарно здоровалась. Случайно Миша узнал, что Ульяна собирается поступать на романо-германскую филологию, и вопрос с его дальнейшим выбором профессии решился сам собой. Миша познакомился с Улей, стал посещать тех же репетиторов, что и она, и даже немного подружился с доброжелательной, хотя и несколько замкнутой девочкой. От нее он узнал, что сестра готовится к экзаменам на журфак. Оказаться на одном факультете с Машей было невозможно – такой подвиг Мише было не потянуть, творческий конкурс он бы не осилил, и он решил укрепить дружбу с Ульяной, чтобы рано или поздно получить право приблизиться к ее сестре самым естественным образом. Ко второму курсу их дружба окрепла настолько, что Миша стал приходить к Ульяне в гости, а потом и звать ее в свою компанию. А в компании Ульяна ходила только вместе с сестрой.

Ближайшие друзья Миши – Сема Голукович, Толик Веселов и Олег Шацких – красивых и умненьких девочек-близняшек в свою компанию приняли более чем охотно. Серьезный мальчик Олег на третьем курсе уже имел постоянную девушку, Жанну Савельеву, романтичный Толик всерьез увлекся Ульяной, а вот красавчик Семен подложил другу Мише Одинцову большую свинью – стал активно ухаживать за Машей Карелиной. Таким образом, Миша, так долго и вдумчиво выстраивавший свою линию поведения, свой план приближения к Марьяне, получил результат, обратный ожидаемому. Его ждало жестокое разочарование: приблизившись к Маше как добрый приятель, он ни на шаг не продвинулся к намеченной цели. Миша был на грани отчаяния, когда его проблема разрешилась сама собой: на последнем курсе вуза Семен Голукович неожиданно для всех до потери памяти влюбился в тридцатитрехлетнюю актрису драматического театра. Втайне от окружающих (в том числе и от родителей) он женился на ней и уехал куда-то в Сибирь. Переживала Марьяна этот факт или нет, Миша мог только догадываться, потому что на людях она вела себя так, будто ничего не произошло. К моменту окончания университета Марьяна была уже всерьез озабочена подготовкой к выстраиванию своей будущей карьеры, на компании и веселое времяпрепровождение времени тратила все меньше, но Мише это оказалось только на руку: после бегства Семена Марьяна все больше стала общаться с ним. Миша надеялся, что любимая наконец оценила его, и в чем-то он был прав. После женитьбы Семена Марьяна большим усилием воли все же подавила в себе желание закрыться от всего мира и предаться любовной депрессии. Пострадав положенное время, она вышла из личного кризиса, вынеся из него некоторый опыт: она пришла к выводу, что, во-первых, красота в мужчине – не главное, а во-вторых, в отношения с мужчиной нельзя погружаться с головой – поскольку вынырнешь из них или нет, еще неизвестно. На самом деле пережить измену Семена Марьяне оказалось непросто. Сема был очень хорош собой, он волновал ее, с ним она впервые узнала, что такое физическое влечение к мужчине. Но самым щекочущим в их отношениях было то, что Сема по определению не мог оставаться преданным и верным. Он был легким, жизнерадостным, девушки вились вокруг него стаями. Марьяну это сводило с ума, не давало спать по ночам. Потом Семен исчез, но остался Миша. Преданный, серьезный. И, кроме всего прочего, остроумный и приятный внешне. Не такой, конечно, красавец, как Семен, но зато с ним было спокойно. По-настоящему Марьяна оценила своего верного поклонника после того, как впервые оказалась у него дома. В студенческие годы компания собиралась в основном в огромной квартире Семы Голуковича или на старой даче предков Толика Веселова. У Семы были какие-то очень высокопоставленные, влиятельные родители, которые часто куда-то отлучались. Дача Толика была всего лишь маленьким домиком на окраине города, зато там разрешалось жарить во дворе шашлыки и шуметь до утра. Миша Одинцов к себе никогда не приглашал. Он жил вдвоем с мамой, и компанию водить было некуда. Сексуальных отношений у них с Марьяной не было, так что поводов для посещений Мишиной квартиры у Маши не имелось. Ах, если бы несчастный влюбленный узнал, какое впечатление произведет на Марьяну посещение его квартиры, он пригласил бы ее туда давно.

Едва переступив порог, Маша заметила в обстановке добротной, но вполне заурядной квартиры нечто особенное. В первый момент она даже не могла понять, что именно. Дверь в Мишину комнату была оформлена в виде арки, обложенной кирпичиками, сквозь которые пробивались ростки и трава. Маша вошла в его комнату и обомлела: одна из стен тоже оказалась кирпичной, с потолка свисали нити плюща. Кое-где на кирпичиках виднелись надписи: где-то сердечко, пронзенное стрелой, где-то начерченное готическим шрифтом слово. Над Мишиным диваном в стене была прорисована ниша. В ее полумраке на подставке стояла масляная лампа, вокруг которой роем вились бабочки. Маша присмотрелась: бабочки были необычные, у них имелись лица – совсем крошечные, но выписанные с ювелирной точностью. Никогда Марьяна не подозревала в Мише такого таланта. Все знали, что он хорошо рисует, но не более того… Это было потрясающее открытие!

– Почему ты до сих пор молчал?! – накинулась на него девушка, когда Миша вернулся из кухни с бутылкой красного вина и подносом.

– О чем молчал? – буркнул парень, хотя было видно, что он не просто смущен, а очень приятно смущен.

– Обо всем этом! – воскликнула Марьяна. – Это твои работы?

– Ну конечно, а чьи же еще?


Миша в смущении посмотрел на репродукцию авангардистской картины, которая висела над его столом, и Марьяна невольно проследила за его взглядом. О боже! Под модернистский плакат Миша замаскировал портрет прекрасной женщины. С раскосыми глазами, длинной шеей… Марьяна подошла ближе – это был ее портрет! И на нем она была неземной, совершенно фантастической красавицей.

– О боже! Какой же ты дурак! – выдохнула девушка. – У тебя потрясающий талант, а ты его скрываешь.

– А что я, по-твоему, должен делать? – пожал плечами Миша. – Кричать на каждом углу, что я, мол, умею рисовать? Это же смешно. Мало ли кто чего умеет…

– Ты не имеешь права оставлять все это так… – уверенно сказала Марьяна, – это будет преступление.

– Ты правда так думаешь? Тебе нравится?

– Да не просто нравится, Мишка, какая же ты бестолочь! – возмутилась Маша. – Это очень талантливо, у тебя настоящий дар. Короче, я тобой займусь. Теперь это решено.

И Маша выполнила свое обещание. В тот же день у них с Мишей случилось все то, о чем он так долго мечтал, но и Маша неожиданно для самой себя сделала два важных открытия, о которых рассказала только Уле – потому как ни с кем, кроме нее, ничем не делилась. Первое: оказалось, что мир прекрасен и без Семы Голуковича. Второе открытие заключалось в том, что с Мишей приятно заниматься любовью, и даже не просто приятно, а упоительно. Марьяне даже было несколько неловко от того, что она получает такое удовольствие с тем, кого не любит. И тогда Уля подсказала: «А может, ты уже давно его любишь, просто не признаешься себе в этом?» И вот тут все встало на свои места. Теперь Марьяна почувствовала себя в ладу с собой. Миша талантливый, и она не позволит ему закапывать свой талант в землю, Миша нежный и ласковый, он не предаст. Миша остроумный, но никогда не играет на публику и не позирует перед аудиторией. Все то, что еще вчера нравилось ей в Семене, сейчас показалось Марьяне пустым и пошлым. «Семен – позер и выскочка, мажор и пустобрех, все, что в нем есть хорошего, – это ямочки на щеках. А Миша настоящий».

Уля одобрила выбор сестры, ей нравился Миша Одинцов. Самой Ульяне не везло: она была давно и безнадежно влюблена в Толика Веселова, но тот на протяжении нескольких лет продолжал оставаться для нее загадкой. То он был рядом, то его не было. То он разрывался от любви, то откровенно скучал. Чтобы не стать надоевшей игрушкой, Уля, едва почувствовав первое дуновение холодности, вовремя исчезала с его горизонта и ждала, пока Толик соскучится. Через некоторое время так и происходило, и все повторялось сначала. И не было этому странному роману ни конца ни края.

После окончания университета Марьяна приняла предложение Миши, и они стали не спеша обдумывать планы на дальнейшую жизнь. Маша увлеченно входила в приобретенную профессию, ничем, кроме этого, не интересовалась, и Миша перестал панически бояться ее потерять. Он получил место переводчика на молочном заводе, где когда-то работал его отец и где всю жизнь трудилась технологом мама. Звучало все это не бог весть как, но на самом деле обязанностей у переводчика было много, потому что предприятие тесно сотрудничало с иностранными партнерами. И зарплату Мише, соответственно, назначили очень приличную. Марьяна встретила новость без восторга – она мечтала о том, чтобы ее будущий муж развивал свои редкие способности, чтобы у него появилась своя мастерская, чтобы он стал знаменитостью. Миша мечтал о том же, однако резонно замечал, что на пути к творческому успеху им обоим все-таки нужно будет что-то кушать. В приятных хлопотах, спорах и мечтах о будущем прошли самые счастливые месяцы Мишиной жизни, пока не нагрянула беда откуда не ждали. В августе 2007 года члены некогда сплоченной компании узнали, что из своей сибирской «командировки» вернулся Семен Голукович. И вернулся, оказывается, уже давно. Больше полугода Сема отсиживался в изоляции от внешнего мира, зализывал сердечные раны, а когда вновь возник перед друзьями, никто не услышал от него ни намеков на разбитое сердце, ни жалоб на бесцельно потраченное время. Жизнерадостный Сема приобрел бесценный, как он выразился, жизненный опыт и был готов к покорению новых вершин. Ему, старшему из всех, скоро исполнялось двадцать пять, и отметить «юбилей» Семен намеревался бурно. Если возвращение бывшего бойфренда и задело Марьяну, то виду гордая девушка, конечно, не подала, и у Миши не было ни малейших оснований подозревать ее в том, что она собирается возобновить прежние отношения. Тем не менее плохие предчувствия не давали ему спать по ночам. Он хотел было вовсе отказаться от посещения «юбилея», но железная Маша заявила, что это неприлично. И что сама она не хочет, чтобы Семен думал, будто она избегает его по причине незатянувшейся до сих пор сердечной раны. «Пусть видит, что у нас все хорошо», – сказала Марьяна. Миша согласился, но, откровенно говоря, был вне себя от страха и ревности.

Однако, несмотря на Мишины опасения, праздник удался. Все дружно выпивали, ели жареное мясо и цыплят, фотографировались, танцевали, кто хотел – купался в реке. Потом пели песни и вспоминали юные годы, снова пили и просто валялись на траве и в шезлонгах. А утром все проснулись и стали приводить себя в чувство каждый по-своему: кто купанием в реке, а кто – оставшимся с вечера в холодильнике пивом и шампанским. Только к обеду все поняли, что вчерашний именинник отсутствует. Вместе с ним пропал и Толик Веселов.

Когда стало понятно, что произошла трагедия, Марьяна бросилась к Уле и не отходила от нее ни на шаг. Своего «собственного» страдания Миша за ней не заметил, хотя всем, конечно, было безумно жаль Семена, такого бесшабашного и веселого, каким они запомнили его на всю оставшуюся жизнь. О Толике переживали не меньше. Особенно Ульяна – она надолго выпала из колеи, перестала общаться с друзьями, оставив свой мир открытым только для сестры.

Марьяна Карелина и Михаил Одинцов прожили в браке шесть лет. Маша была занята построением карьеры, и это у нее очень успешно получалось, от Миши она ждала, когда он, наконец, устанет от своих производственных переводов и вплотную займется творчеством. Но стартовые позиции у супругов существенно различались. Машин отец, Юрий Петрович Карелин, уже тогда был очень влиятельным человеком, и его связи сыграли в продвижении карьеры дочери ключевую роль – имелось поле, где девушка могла применить свои способности. Мишин отец к тому времени уже давно умер, а мама работала всего лишь технологом на том же молочном заводе. Юрию Петровичу Миша не нравился. Не то чтобы он был плох, вовсе нет – Миша не пил, не пропадал в компаниях, не волочился за девками. Более того, он преданно и беззаветно любил Марьяну и ради нее был готов на все. У Миши имелся всего один, но существенный, с точки зрения Юрия Петровича, недостаток: он не хватал звезд с неба. И Юрий Петрович всегда находил минутку и нужное слово для того, чтобы напомнить об этом Марьяне. Но дочь была так поглощена собой, что пилить мужа у нее не было ни желания, ни времени.

На один из Марьяниных дней рождения Миша сделал ей подарок – метровое дерево из папье-маше. Дерево было восхитительным: с гнездами птиц на ветвях, семьей грызунов, притаившихся у подножия. Плоды, листья, звери и птицы – все было плодом Мишиного богатого воображения, но Марьяна, вместо того чтобы обрадоваться подарку, чуть не плакала от досады. Такой безмерный талант, такое оригинальное видение, такая буйная фантазия! И все это досталось человеку, не обладающему ни инициативой, ни даже малой каплей деловой жилки! Наверное, так всегда и бывает: бездари двигаются по жизни уверенно, а таланты прозябают в безвестности. Порой полное отсутствие у Миши какого бы то ни было честолюбия доводило Марьяну до бешенства, они ссорились, но в итоге Миша всегда находил слова, чтобы убедить ее в том, что когда-нибудь у него обязательно все получится. И Маша ждала. С Мишей ей было легко и удобно. Он не сводил ее с ума, но зато и не заставлял страдать. С ним она не теряла рассудок, зато могла быть предельно откровенной и доверять ему всю себя без остатка. Внешне Миша Одинцов, конечно, не был героем Машиного романа: слегка полноватый, пухлогубый, с милым округлым лицом, влажными карими глазами и вьющимися каштановыми волосами, он всегда оставался немного неуклюжим и лишенным лоска, но у него были качества, которые заменяли и делали необязательным мужской «мачизм», – талант и искренность. Со временем Маша привыкла к нему, муж стал ей почти так же близок, как сестра. Они даже начали помышлять о том, чтобы родить ребенка, но именно в этот момент в жизни Марьяны Карелиной появился Руслан Малышев.


Было чудесное солнечное воскресенье ранней Святой Пасхи, намечался идиллический отдых у друзей, которые жили в частном доме на окраине, где сейчас вовсю пели птицы и благоухали набухшие почки, где празднично звенела колоколами небольшая, но очень нарядная церковь. Настроение у супругов было прекрасное, тем более что с ними должна была ехать еще и Уля – а Маша для полного счастья всегда нуждалась именно в ее присутствии. Они уже вышли из квартиры и спустились вниз, чтобы подождать прибытия Ульяны у подъезда, когда у Маши зазвенел телефон, и она принялась объяснять собеседнику, где находится ее дом и как удобнее к нему подъехать. Как раз шла горячая предвыборная пора, Марьяна вела к депутатскому мандату одного крупного промышленника. Миша подумал, что жена говорит с кем-то из его помощников.

– Нам придется еще минут 15 подождать, – сказала Маша, отключившись, – подъедет клиент, подвезет важные бумаги.

– А по почте их нельзя переслать? – удивился Миша.

– Нет, это документы для избирательной комиссии, там нужна его собственноручная подпись. Завтра мои люди должны сдать их в избирком.

– Так это сам Алименко подъедет, что ли? – удивился Миша. – Не ожидал я, что такой большой человек, директор крупного завода, миллионер… Вместо того чтобы дать задание помощникам…

– Нет, это не Алименко, это Руслан Малышев, его партнер, – пояснила Марьяна, отчего-то смутившись.

– Какой такой партнер? Разве на выборах бывают партнеры? – спросил Миша, которому не понравилось то придыхание, с которым Маша произнесла незнакомое ему имя.

Маша объяснила, что Анатолий Алименко баллотируется в областную думу, а Руслан Малышев – в городскую. Избирательные округа у них территориально частично совпадают: городской округ, по которому идет Малышев, входит в состав более крупного областного избирательного округа. Анатолий Иванович решил помочь перспективному молодому человеку пройти в городскую думу, дал согласие на проведение совместных встреч с избирателями, публикацию общих листовок, плакатов и газет. Сейчас подобное партнерство, сказала Маша, широко практикуется. Не соперничающие друг с другом кандидаты объединяют свои ресурсы, финансы и прочие возможности, чтобы максимально удешевить предвыборные кампании.

– А кто такой этот Руслан Малышев? – спросил Миша. – Ты о нем ничего не говорила, я не знал, что ты работаешь на двоих.

– Алименко принял решение буквально пару дней назад, я еще просто не успела, – объяснила Марьяна. – А Малышев, как и Алименко, член Промышленного союза области, входит в совет директоров машиностроительного завода. Вроде бы перспективный парень. Алименко так считает, во всяком случае. Поэтому решил его продвинуть. А мне выгодно. Денег больше.

Пока Маша рассказывала мужу о политических тонкостях, подъехало такси, в котором сидела, как всегда безмятежная, Ульяна. Машину отпускать не стали, Маша сказала, что клиент появится через пару минут. И действительно, очень скоро во двор въехал вопиюще новый, вызывающе элегантный, сверкающий чистотой «Мерседес». Через пару секунд открылась задняя дверь, и из машины вышел молодой мужчина высокого роста. Мише хватило нескольких секунд, чтобы понять, что его семье угрожает катастрофа. Он слишком хорошо знал свою жену и отлично представлял себе, какие мужчины производят на нее парализующее впечатление.

Руслан Малышев был молод – на вид не старше тридцати лет, широк в плечах, подтянут, очень дорого и стильно одет. По всей видимости, он прекрасно осознавал, какое впечатление производит на окружающих, и двигался с ленцой, давая рассмотреть себя, оценить расслабленность походки. Миша, хорошо знающий, какую власть имеет над его женой мужская красота, и потому предвзято относящийся к любому брюнету симпатичнее обезьяны, завороженно смотрел на приближающегося незнакомца. Вернее, на его чертовски элегантные и, видимо, запредельно дорогие замшевые туфли. Он боялся поднять глаза и встретиться с ним лицом к лицу. Но все равно пришлось. Машин клиент со всеми вежливо поздоровался, после чего протянул ей папку с документами.

– Вы извините меня, если я отвлеку Марьяну Юрьевну на несколько секунд? – вежливо осведомился он.

– Пожалуйста, – милостиво разрешила Ульяна, которая беззастенчиво разглядывала незнакомца.

Взгляд мужчины задержался на Улином лице несколько дольше, чем позволяли приличия, видимо, он не знал, что у Марьяны есть сестра-близнец. Марьяна резко прервала это разглядывание:

– Руслан Андреевич, здесь все, что я просила вас привезти? Не нужно проверять?

– Думаю, что в этом нет необходимости, все по списку, который вы составили. Каждая листовка заверена. В этой папочке – согласия с собственноручными подписями всех людей, чьи изображения и высказывания мы использовали…

Малышев отвел Марьяну в сторону, и Миша поймал на себе насмешливый Улин взгляд.

– У тебя челюсть отвисла, прикрой, – сказала она, – не надо показывать свои эмоции.

– Да нет у меня никаких эмоций! – попытался огрызнуться Миша.

– Оно и видно, – заметила Ульяна.

Праздник был безнадежно испорчен. Руслан Малышев обладал именно тем типом внешности, который особенно завораживал Марьяну. У него было тонкое правильное лицо, смоляные, слегка вьющиеся волосы и глаза насыщенно голубого оттенка. Маша почти не смотрела ему в лицо, и Мише показалось, что она боится показать свои эмоции при муже. Так это было или нет, но самые худшие его опасения начали сбываться.

Предвыборная кампания была бурной и жесткой, Маша возвращалась домой с каждым днем все позднее и позднее. Зато собиралась на работу она дольше, чем обычно: перебирала одежду, тщательно укладывала волосы, психовала перед зеркалом, доводя макияж до совершенства. Миша понимал, что все это значит, но остановить поезд не мог.

Марьяна въехала в новое замужество на курьерской скорости, и предотвратить его не могло ничто. Анатолий Иванович Алименко, относившийся к организатору своей кампании очень по-доброму, Машу предупредил: Руслан, конечно, очарователен, но с ним стоит быть предельно осторожной. Юрий Петрович Карелин, мгновенно выяснивший подноготную парня, настойчиво просил дочь обратить внимание на то обстоятельство, что Руслан пытается получить депутатский мандат, чтобы избежать уголовной ответственности за увод налево активов машиностроительного завода. Два года Руслан Малышев был подставной фигурой в игре больших, взрослых аферистов, которые активно и успешно продавали завод по частям через дочерние фирмы. Он прекрасно понимал, что делает, потому что подписывал все нужные документы за большие деньги. Рассчитывал Руслан на две вещи: во-первых, на то, что его наниматели, когда придет время, его прикроют, во-вторых, на то, что он защитится городским мандатом и его не будут травить, как собаку. Но все пошло иначе. Бывший директор завода, воспользовавшийся услугами Руслана, неожиданно для всех отъехал на постоянное жительство в США. И все, что он смог сделать для Малышева, – это свести его с Анатолием Алименко. С его помощью Руслан стал отчаянно биться за место в городской думе. Он понимал, что городской мандат не сможет защитить его от уголовного преследования, если таковое вступит в активную фазу, потому что неприкосновенности представительный орган власти никому не обеспечивает. Это вам не Государственная дума и даже не областная, хотя и в областном парламенте уже были прецеденты, когда народных избранников лишали неприкосновенности. Получив мандат, Руслан рассчитывал стать медийной персоной, вложив некоторые средства в свою раскрутку и создав себе таким образом подушку безопасности, впрочем, не очень надежную. По крайней мере, статусным персонам чаще всего избирают мягкую меру пресечения, а Руслан панически боялся тюрьмы.

Марьяна все это знала, но остановить ее уже не могло ничто. Разумная, осторожная, взвешенная женщина полностью потеряла контроль над собой. Вывод, который несколько лет назад она сделала насчет необязательности мужской красоты, был безнадежно забыт. Руслан прошел в городскую думу, после чего Маша, пряча глаза, объявила Мише о намерении получить развод. Руслан и Марьяна поженились по-тихому, потому что Машиного выбора никто не одобрял, а через год Руслана арестовали и поместили в следственный изолятор, где он провел долгие восемь месяцев, пока не пошел на сотрудничество со следствием и не оказал существенную помощь в раскрытии преступления. Из тюрьмы он вышел злой, сильно похудевший, но все такой же умопомрачительно красивый. Долгое время маялся, не зная, чем компенсировать утраченный мандат, который ему «посоветовали» сдать добровольно, и гадая, куда применить свои силы. А потом ввязался в какую-то следующую авантюру. Авантюра не пошла, и вскоре появилось что-то новое. Руслан стал пытаться втянуть Марьяну со всеми ее связями в медиасфере, знаниями и талантами в свои непонятные проекты, но тут наконец-то у нее включился инстинкт самосохранения.

Постепенно Марьяна трезвела, а когда пришло похмелье, оно оказалось куда тяжелее, чем можно было ожидать. Когда Руслану было отказано в участии в его сомнительных затеях, он пришел в ярость, весь его шик, который когда-то так обволакивал Машу, улетучился, и обнажилось нутро корыстного, примитивного, мелкого афериста, которое на тысячи световых лет отстояло от впечатления, когда-то произведенного на Машу этим мужчиной. Руслан предстал перед Марьяной тем, кем он и был – жалким подставным паяцем-неудачником, и она не замедлила сообщить ему об этом. Малышев ушел из Машиной квартиры, собрав вещи в считаные минуты, громко хлопнул дверью, вернулся в свое жилье и обрубил все контакты с женой. Даже о разводе разговаривать ему не хотелось. Он просто не брал трубку, когда Марьяна ему звонила.


– Маша, просыпайся, тебе уже звонили из следственного управления, – мягко, но настойчиво звучал Мишин голос.

– А который час? Я что, проспала?

– Уже десять, – пояснил Миша. – Я бы ни за что не стал тебя будить, но вдруг там что-то важное и ты правда очень нужна?

С ночи Маша заснула быстро, но сон ее был тяжелым и прерывистым. Она то проваливалась, то выныривала и долго лежала в темноте, потом опять засыпала. И только около пяти утра к ней пришел настоящий глубокий сон с обрывочными и ничего не значащими сновидениями.

– Я сейчас не могу звонить следователям, у меня голова очень тяжелая, – пожаловалась Маша. – Может, мы сначала попьем чаю, и уж потом?

– Конечно, потом, – согласился Миша. – Иди в кухню. Позавтракаешь, выпьешь чаю или кофе. Потом мы поговорим, и только после этого ты будешь звонить.

Он произнес эту тираду без вопросительных знаков в конце фраз, четко и утвердительно. Маша подчинилась. Ей сейчас необходимо было кому-то подчиняться.

Миша терпеливо ждал, пока его бывшая жена съест творог со сметаной, бутерброды с жареной колбасой и запьет все это большой кружкой горячего молочного улунга. Сам Миша давно уже позавтракал и теперь только подкладывал в Машину тарелку кусочек колбасы или отрезал ломтик помидора.

– Марьяна, а теперь ответь мне на один важный вопрос, – сказал он, убрав со стола. – Как была одета Ульяна, когда ее нашли в твоей квартире?

– А зачем тебе это? – заволновалась Маша. – Ты же не собираешься проводить собственное расследование? На это есть компетентные органы.

– Не собираюсь, – кивнул Миша. – Можешь не сомневаться, расследование я проводить не буду. У меня другая задача и другой интерес. Мне нужно быть уверенным, что тебе не угрожает опасность, а если угрожает, немедленно принять меры, которые могли бы гарантировать тебе безопасность. Поэтому ответить мне вопрос: во что была одета Уля?

– Она была в моем халате… Когда я вошла, она лежала на диване с запрокинутой головой. На ней был мой черный халат с птицами.

Марьяна на секунду прервалась, чтобы справиться с подкатившими к горлу спазмами.

– Она всегда переодевается, когда приходит к тебе? – уточнил Миша.

– Она и раньше всегда переодевалась, разве ты не помнишь? – пожала плечами Марьяна.

– Но привычки меняются, поэтому я и спросил…

– Улины привычки всегда были одними и теми же, – проговорила Марьяна. – Есть как поросенок и заливать лучшие платья вином и кофе. Она оставалась в своем, только если приходили гости и надо было выглядеть. А вчера… Она переоделась у меня в спальне. На кровати лежало ее платье, очень элегантное, новое, я его еще не видела. Мы собирались обедать, есть роллы и лапшу, она хотела чувствовать себя свободно.

– Раз на ней было хорошее платье, значит, после тебя она куда-то собиралась, – предположил Миша. – Она ничего тебе не говорила?

– Нет, – покачала головой Марьяна, – она ничего не сказала о своих планах. Только хотела посмотреть мои старые фотографии.

– Какие именно, не сказала?

Маша отрицательно помотала головой.

– Если Ульяна находилась в твоей квартире в твоем халате, – подытожил Миша, – кто угодно мог спутать ее с тобой. Никому бы и в голову не пришло, что это не ты… Но зачем Уля открыла кому-то дверь, вот в чем вопрос.

– Вот этого и я понять не могу, – согласилась Маша, – ее нельзя было назвать чересчур доверчивой. Мне трудно представить себе Улю, которая открывает дверь постороннему человеку, да еще находясь не в своей квартире. Бред какой-то…

– И у нее не было никаких неприятностей? Ее ничего не беспокоило?

– Да нет же, Мишель, она была безмятежна, как всегда… Если бы было хоть что-то, я бы знала.

Неколько секунд Миша пристально смотрел Маше в глаза, не решаясь раскрыть рот. Наконец, он решился:

– Меня совершенно не волнует, что ты думаешь по этому поводу, – сказал он, – но с сегодняшнего дня я буду жить у тебя. Я буду провожать тебя на работу и встречать. Ты не будешь выходить из дома без сопровождения. То же касается служебного помещения: ты не будешь выезжать из офиса без меня. Нет никаких сомнений, что убить хотели именно тебя, и преступник допустил ошибку, спутав тебя с сестрой. Если в ближайшее время его найдут и обезвредят, я от тебя отстану. Если нет, будешь терпеть мое присутствие. Личную жизнь придется отложить до лучших времен. Одно мне не совсем понятно. Ты говорила про какую-то убойную флэшку… Если предположить, что убийца пришел именно за ней, то он должен был уйти неудовлетворенным, так?

– Ну да, ведь флэшка была у меня, – Маша пыталась уловить логику бывшего мужа. – Зачем было убивать Ульяну, если он все равно не получил того, что было ему нужно?

– Вот и меня это волнует, – не унимался Миша. – Если охотились за флэшкой, они должны были обыскать дом или сделать что-то еще в этом духе…

– Давай мы с тобой перестанем гадать на кофейной гуще, – предложила Марьяна. – За предложение спасибо, но это лишнее, Миш… Ты же понимаешь, что если кто-то хочет меня убить, он все равно это сделает. Хотя спорить с тобой я не буду, ты все равно не отстанешь. Но сейчас надо перестать психовать и, во-первых, позвонить в больницу насчет папы, а во-вторых, следователю. Может быть, что-то уже прояснилось?

Глава 4

Убийство Ульяны Карелиной, как ни печален сам факт гибели невинного человека, дал новый мощнейший импульс расследованию дела о заказном убийстве Владислава Зоткина. Вероника Приходько пришла в себя через два дня после наезда, когда допросы ее мужа и его сотрудника шли полным ходом. Подполковник Приходько действительно состоял в тесном контакте с Андреем Клементьевым, организатором сети притонов, помогал ему, используя свои служебные полномочия. Когда Клементьев оказался в изоляторе, именно полковник Приходько получил оперативную информацию о том, что ближайший компаньон Андрея принимает все меры, чтобы не только прибрать к рукам остатки бизнеса, но и получить доступ к тем активам, до которых еще не добралось следствие. Адвокат-решала из «Котин и Ко» добился освобождения Клементьева под домашний арест, и тот нашел возможность выйти на доверенного человека, чтобы в срочном порядке устранить Зоткина. Этим доверенным человеком и был полковник Приходько. Непосредственное исполнение заказа высокопоставленный полицейский поручил сотруднику, который, по всей видимости, уже не раз выполнял деликатные поручения криминального характера. Версия, которой придерживался Сергей Алексеевич Поповкин и которую разрабатывали сотрудники ФСБ, таким образом, полностью подтвердилась. Разумеется, о темных делах своего мужа Вероника Приходько ничего не знала, ничего подобного ей даже в голову не приходило. Однако в последнее время ее отношения с мужем дали трещину, она стала подозревать его в том, что он имеет серьезные отношения на стороне, и дело даже не в них. Вероника и сама охладела к мужу, она – еще молодая и привлекательная женщина – чувствовала, что попусту растрачивает последние годы своей женской востребованности. Она отчаянно хотела мужского внимания, любви, нежности, но в муже не находила ничего подобного. И твердо решила развестись, но подходить с этим к мужу побаивалась. Она инстинктивно чувствовала исходившую от него опасность и предпочла начать с того, чтобы уличить в неверности именно его. И тогда, считала Вероника, ему будет некуда деваться, ибо она будет потерпевшей стороной. Женщина объявила супругу, что уезжает в Москву по делам своей благотворительной организации, а в комнате мужа установила видеокамеру. Если бы кто-то сказал Леониду Петровичу Приходько, что его жена способна на подобное действие, он бы громко рассмеялся в ответ. Тем не менее Вероника сделала именно это, рыбка попалась на крючок, правда, результат рыбалки оказался несколько неожиданным. В отсутствие жены Леонид Петрович действительно имел свидание, но только не с любовницей, а со своим сотрудником, которого использовал для выполнения конфиденциальных поручений, и, совершенно не стесняясь, подробнейшим образом обсуждал с ним текущие дела. В частности, он попенял своему подручному на слишком рискованные действия по исполнению заказа на убийство Владислава Зоткина. Дескать, способ устранения был выбран слишком рискованный, потерпевший вполне мог остаться в живых и так далее. Полковник учил младшего по званию уму-разуму, а тот оправдывался: мол, риск был вполне оправданным и не слишком большим. И вообще, все же получилось как нельзя лучше… Одним словом, оба полицейских подробнейшим образом, детально обрисовали картину совершенного преступления. О наличии такого убийственного доказательства ни оперативники, ни следствие даже мечтать не могли. Вероника, ознакомившись с содержанием записи, сначала пришла в ужас, а потом решила отнести запись в ФСБ или вообще сбежать из города куда глаза глядят… В результате своих размышлений она совершила наиглупейший поступок: стала шантажировать мужа разоблачением. Когда тот понял, о шантаже какого именно рода идет речь, он испытал шок, а испуганная Вероника сбежала из дома. Но было уже поздно…

Сейчас дело вышло на политический уровень. И исполнитель, и полковник Приходько обсуждали возможность сделки со следствием. Арест полицейского такого ранга грозил неминуемым жесточайшим скандалом на самом высоком уровне, и в министерстве, конечно же, хотели обойтись минимальной оглаской. Андрея Клементьева снова упрятали в СИЗО, теперь уже всерьез и надолго, а судья, избравший ему меру пресечения в виде домашнего ареста, написал заявление об отставке. Оперативники торжествовали победу, Сергею Алексеевичу осталась заключительная часть работы по делу. Убийство было раскрыто, преступная группировка полностью прекратила свое существование. Однако смерть молодой женщины, Ульяны Юрьевны Карелиной, в общую картину никак не вписывалась. Оперативники просмотрели записи со всех камер наблюдения, установленных у здания телеканала, и не обнаружили ни одного автомобиля, из которого могло вестись наблюдение за перемещениями директора. Перед обеденным перерывом никто не интересовался Марьяной Юрьевной ни у охранников, ни в приемной, ни один из опрошенных сотрудников телеканала не говорил никому из посторонних, что Марьяна Юрьевна уехала домой. Оперативники честно сделали свою работу, но никаких данных, свидетельствующих, что кто-либо по поручению Приходько пытался добыть копию флэшки у Марьяны Карелиной, не имелось. И вообще все выглядело странно: Ульяну не пытали, квартиру не обыскивали. Убийца не мог прийти за флэшкой, просто убить хозяйку и уйти с пустыми руками. Это было нелепо и бессмысленно. Если бы Ульяна призналась убийце в том, что он ошибается, тот должен был остаться в квартире до прихода хозяйки. Да и с исполнителем не получалось. После того как он совершил наезд на Веронику Приходько, каждый его шаг был установлен и задокументирован. Где он оставил машину, на чем добирался до своего гаража, во сколько приехал на службу. Все было расписано по минутам, и посещение квартиры Марьяны Карелиной никак в это расписание не вписывалось. По всему выходило, что изначальная версия была неверной и Ульяну убили вовсе не из-за флэшки. Сергей Алексеевич вполне мог отдать дело по подследственности в районный отдел. Но смерть милой молодой женщины не давала ему покоя. И когда руководителя управления стали настойчиво просить откуда-то с самого политического «верха» о том, чтобы расследование осталось у Поповкина, Сергей Алексеевич даже обрадовался. Он не любил бросать начатое. Особенно если это начатое постоянно бередило мысли, беспокоило, заставляло думать, думать, думать…


Первым делом следовало понять, кого именно хотели убить – Ульяну или ее сестру? Ульяна пришла в квартиру сестры-близнеца и первым делом переоделась в домашнее. Якобы так она делала всегда. Женщина уютно расположилась на диване и стала ждать прихода Марьяны. Могли ее в таком виде спутать с сестрой? Сергей Алексеевич тщательно изу-чил фотографии обеих женщин: их лица были практически идентичны, но они по-разному одевались и по-разному преподносили себя. В домашней одежде все эти отличия, конечно, стирались, и принять одну сестру за другую было более чем возможно. Но тут возникал следующий вопрос: почему Ульяна, поняв, что ее путают с сестрой, не поправила визитера? И кому вообще она могла открыть дверь чужой квартиры? По всему выходило, что только тому, кого она сама хорошо знала. Или кого хорошо знала Марьяна. О ком она говорила или хотя бы упоминала.

Варианты мизансцены могли быть разными. Сергей Алексеевич начинал моделировать ситуации и все отчетливее понимал, что их может быть бессчетное множество. Сознавал ли пришедший, с кем именно говорит? Поняла ли сама жертва, что осталась неузнанной? Или Ульяна решила с кем-то поиграть, не признаваясь, что она – это она… Могло такое быть? А почему нет?

Пригодных к идентификации посторонних отпечатков пальцев в квартире не нашли. Пришлось дактилоскопировать первого мужа Марьяны Юрьевны Михаила Ивановича Одинцова, отпечатки второго мужа Руслана Андреевича Малышева в базе имелись. Вместе супруги давно не проживали, однако официально развод между ними оформлен не был. Пальцы обоих мужчин имелись в квартире в изобилии. Немало удивленный Сергей Алексеевич напрямую спросил об этом Марьяну, и она ответила, что домой к ней приходили только отец и сестра. С немногочисленными подругами она встречается в ресторанах и кафе. С мужчинами… Где угодно, только не на своей территории. Почему? Марьяне Юрьевне вопрос был неприятен, и следователю показалось, что после разрыва со вторым мужем мужчин у Марьяны Юрьевны попросту не было. А если и были, то слишком близко она их не подпускала.

Итак, версии следовало разделить на две группы. Если убить хотели все-таки Марьяну Юрьевну, то начинать искать нужно, по классике, того, кому это выгодно. Развод с Русланом Малышевым не оформлен, стало быть, он является ее единственным наследником. Вызывали интерес и служебные отношения на телеканале, на котором, как стало выясняться, крутились очень большие неучтенные деньги.

Сергей Алексеевич в десятый раз перечитывал показания сотрудников канала, журналистов, самой Марьяны, бухгалтеров и менеджеров коммерческой службы, и выходило, что госпожа Карелина действительно перекрыла кислород серому обороту средств в телекомпании. Пришлось тщательно подсчитать стоимость каждой передачи, кратность ее выхода в эфир, и получалось, что деньги, о которых идет речь, выражаются в очень внушительной сумме. Валерий Житко алиби на момент совершения преступления не имел. После того как делегация, грозившая ему полным разоблачением, покинула кабинет Марьяны, он написал заявление по собственному желанию, оставил его в приемной, сел в свою машину и уехал. Он утверждал, что последние события выбили его из колеи, он отправился домой, где выпил почти целую бутылку виски, чтобы успокоиться, и уснул. Сожительницы в тот момент дома не было, она находилась на работе. Подтвердить свои слова он не мог, но и следствие пока не могло их опровергнуть. В качестве мстителя Валерий Житко выглядел не очень убедительно, но на роль человека, который панически боится уголовного преследования, он годился. Он показался Поповкину трусливым, но не настолько, чтобы не смочь убить. Житко боялся очевидных свидетельств своей тайной коммерции – документов и показаний авторов передач, которые говорили бы о существовании на госпредприятии черной кассы. Он вполне мог решиться устранить источник этой очевидной опасности, потому что надеялся на безнаказанность. Версия выглядела очень перспективной, и с ней нужно было работать. Сергею Алексеевичу не нравилось в ней только отсутствие внятного ответа на вопрос, зачем Ульяна открыла дверь человеку, с которым у ее сестры был производственный конфликт. Марьяна утверждала, что рассказывала об этом Ульяне. Хотя ответ мог оказаться совсем простым. Никто ведь не знает, какой разговор происходил между посетителем и Ульяной через дверь. Какое он нашел волшебное слово, чтобы дверь открылась.

Главным действующим лицом другой заслуживающей внимания версии был Руслан Малышев. Его фамилию Сергей Алексеевич хорошо знал. Поповкин работал в отделе тяжких преступлений против личности, и потому малышевские аферы лично к нему в руки не попадали, тем не менее фамилия была на слуху. Сергей Алексеевич немало удивился, как такая трезвая и рассудительная женщина, как Марьяна Карелина, могла попасться на его удочку. Хотя ради справедливости нужно было признать, что Малышев все-таки дьявольски хорош собой и сердцеед он опытный, если не сказать прожженный. После своей недолгой отсидки в СИЗО он затаился. Некоторое время скрывался в тишине, а потом нашел себе новых покровителей и в партнерстве с ними вновь стал принимать активное участие в проектах по «отжиманию» активов промышленных предприятий. Просто стал осторожнее. О том, какие в данный конкретный момент Руслан вынашивал планы, достоверно не мог сказать никто. Сергей Алексеевич проконсультировался с оперативными службами смежных ведомств, но там смогли дать только очень приблизительную информацию о том, что последние два-три месяца Руслан Малышев активизировался в электронных СМИ, его фамилия стала мелькать в связи с простаивающими нерентабельными активами завода тяжелых механических прессов. Там явно затевалась какая-то новая афера, но у Руслана, по мнению оперативников, для ее осуществления не хватало денежных партнеров. И не было собственных средств. Руслан любил жизнь на широкую ногу, после разрыва с Марьяной он купил дом. Три-четыре раза в год посещал элитные, запредельно дорогие курорты, покупал, продавал и снова покупал самые крутые новинки немецкого автопрома. Он позиционировался как богатый человек, хотя по сути таковым не был, но это ему требовалось для имиджа, для привлечения партнеров, их убеждения в своей состоятельности. Если Руслан активно и пока безуспешно искал деньги для осуществления какой-то новой акции, не мог ли он позариться на средства своей почти бывшей жены? Марьяна хорошо зарабатывала и имела собственные сбережения. У нее была большая квартира, дорогая машина, земельный участок в ближнем пригороде, который она пока не довела до ума. Хватило бы этого, чтобы удовлетворить запросы Руслана Малышева? Знать бы, какая именно сумма нужна ему в данный момент…

Работа у Марьяны Юрьевны Карелиной оказалась не самая мирная, и можно было предположить, что в ходе какой-то кампании она могла сильно навредить кому-то из противников того кандидата, на которого работала. Отсроченная месть как версия тоже имела право на существование, ее надо было отрабатывать, и от одной этой мысли у Сергея Алексеевича волосы вставали дыбом, ибо количество проблем при отработке такой версии даже трудно было себе представить.

Вторая группа версий (если тут вообще применимо множественное число) касалась самой Ульяны, то есть предположения, что целью убийцы была именно она. Но здесь рабочее поле казалось выжженной пустыней. Ульяна вела замкнутый образ жизни и, хотя имела множество приятелей и подруг, поддерживала с ними не самые близкие, ни к чему не обязывающие отношения. Все, кого можно было опросить, говорили, что у нее не было врагов. Ее смерть никому не была выгодна. Пока что преступление казалось Сергею Алексеевичу каким-то почти стерильным. Ни показаний соседей, которые кого-то видели, ни чужих отпечатков, ни потожировых следов на теле жертвы… Кому могла помешать молодая, совершенно безобидная женщина? Кому эта смерть была нужна? За что ей можно было мстить? В то, что убийца знал, кого душит, просто не верилось.

Как ни странно, единственным человеком, который мог бы извлечь выгоду из смерти Ульяны Карелиной, была ее сестра-близнец. Это звучало дико, Сергей Алексеевич видел, как велико, как безмерно горе Марьяны, но получалось, что кроме нее, никому смерть Ульяны понадобиться не могла. Допросить отца молодых женщин не представлялось возможным, он находился в тяжелом состоянии, и, как объяснили Сергею Алексеевичу в областной больнице, с каждый днем это состояние ухудшалось. Некоторое время назад Юрий Петрович уже перенес серьезную операцию на сердце. Он сам был медиком, но болезнь свою запустил, потому что все силы бросил на борьбу с онкологическим заболеванием жены. Супругу он не спас, так как это оказалось невозможно, а себя довел до критического состояния. После операции он должен был вести образ жизни эльфа: правильно питаться, гулять и радоваться. Его сердце было не рассчитано на новый стресс. Еще одно тяжелое испытание грозило катастрофой. Это знал и он сам, и его дочери. Юрий Петрович не писал завещания, все его состояние в отсутствие других родственников должны были унаследовать дочери. Или та из дочерей, которая будет жива в момент его смерти. Юрий Петрович Карелин – очень состоятельный человек, его фирма много лет успешно работает в сфере здравоохранения. У него есть недвижимость, счета в банках, стабильное ликвидное предприятие, приносящее доход. После смерти Ульяны единственной наследницей всего этого имущественного комплекса остается ее сестра-близнец…

Сама мысль об этом казалась Сергею Алексеевичу совершенно дикой. Марьяна жестоко горевала, казалась искренней и честной, окружающие говорили о ней только хорошее.


Неожиданно один из оперативников, работающих по делу, принес новую информацию, добытую из недр областного правительства. О том, что региональная власть собирается приватизировать телеканал «Спектр», было известно давно, никто не скрывал и имя инвестора, который готов приобрести пакет акций «Спектра». Но только в областном Управлении по взаимодействию со СМИ знали о том, что заявку на покупку акций подал не один претендент, а двое. Городской телеканал на паритетных началах собирались выкупить две компании: ЗАО Торгово-промышленная группа «Развитие», что давно не являлось секретом, и ООО «Медиа-альянс» – фирма, принадлежавшая одному-единственному владельцу: Марьяне Юрьевне Карелиной. Это была новость, которую следовало осмыслить. Фирму Марьяна использовала для работы с кандидатами в предвыборных кампаниях, никакие капиталы на ее счетах не аккумулировались, все, что получал «Медиа-альянс», уходило на обеспечение деятельности кандидата и гонорары тем, кто с ним сотрудничал. Марьяна позиционировала себя как исполнителя экстра-класса, но никогда и никому не давала понять, что собирается стать самостоятельным игроком. Исходя из этой информации, возникали вопросы: откуда у Марьяны Юрьевны деньги, необходимые на покупку пакета акций? А если их нет, то где Марьяна Юрьевна планировала их взять?

Марьяна была Сергею Алексеевичу симпатична, ему очень не хотелось, чтобы он в ней ошибся и она оказалась убийцей. Если выяснится, что она столько времени разыгрывает перед ним спектакль, а он послушно вошел в образ благодарного зрителя, значит, он совсем утратил умение распознавать людей. Или люди стали стремительно меняться?

Тщательный разбор вещей Ульяны дал еще одну зацепку: совсем недавно Ульяне звонил Руслан Малышев. И хотя звонок был единичный, можно было предположить, что погибшая поддерживала отношения с мужем сестры. Сергей Алексеевич был вынужден вызвать Марьяну на уже который по счету допрос и задать ей вопрос напрямую. Женщина залилась краской, глаза ее мгновенно наполнились слезами.

– Этого не может быть, – отрезала она, – они не могли быть любовниками.

– Почему обязательно любовниками? И почему вы так уверены? – парировал следователь. – Вы знаете, что еще могло их связывать? Какой еще могла быть почва для отношений?

– У них не могло быть никаких отношений! – почти взвизгнула Марьяна. – Я знала об Ульяне все, она ничего от меня не скрывала! Она не могла так со мной поступить!

– Но ведь ваши отношения с Малышевым закончились, разве нет? – спокойно возразил Сергей Алексеевич. – В чем же тут предательство?

– Вы не поймете, – огрызнулась Маша, – не поймет никто, у кого нет сестры или брата-близнеца. Мы с Улей были как одно целое, я знала даже, когда у нее заболевала голова. Она не могла от меня скрыть свое общение с Русланом. Она всегда смотрела на него с интересом, я не стану этого отрицать, но она бы себе не позволила! Никогда не позволила! Мы с ней не любили одних и тех же мужчин! Никогда!

Марьяна так разволновалась, что Сергей Алексеевич, тяжело вздохнув, дал срочное задание операм проверить все ее передвижения в момент убийства сестры по минутам. Выходило следующее. Она уехала с работы без четверти два на служебной машине. Поздновато для обеда, но, учитывая, что на шесть у нее было запланировано совещание, как раз нормально. По пути домой она заехала в аптеку и купила какие-то таблетки. В одном квартале от дома, где живет Марьяна, есть модный ресторан японской кухни, где можно взять еду на вынос. Машу в этом ресторане хорошо знали. Она сделала заказ: два ролла с угрем, два с икрой, два с авокадо и огурцом, две лапши с креветками. Полноценный обед на две персоны. Ее предупредили, что в ресторане аншлаг и заказ придется немного подождать, предложили пока выпить фрэш или что-нибудь еще. Марьяна отказалась, сказала, что погуляет на улице. Она вернулась через полчаса, была недовольна тем, что заказ долго готовился, хотя упакованный обед уже ждал ее. От ресторана до дома Марьяны – две минуты ходу, так что, заказав обед, она вполне могла успеть домой, чтобы вернуться, когда в квартире уже были оперативники ФСБ. Водителя Марьяна отпустила, так что подтвердить, что она гуляла по улицам в ожидании заказа, никто не мог. Получалось, что если в деле и есть хоть сколько-нибудь осязаемый подозреваемый, так это сама Марьяна Карелина. Хотя предъявить ей пока что было нечего.

Глава 5

– Они меня подозревают! Ты можешь себе представить, Мишель?! Осознай, что я говорю! Они думают, что это я убила Улю! – размазывая по лицу слезы, кричала Маша, ввалившись в квартиру и даже не сняв уличных туфель. – Я еле дотерпела до дома, чтобы не разреветься на людях. Ты можешь себе это представить? А?!

– Успокойся, Маша, ну что ты себя накручиваешь? – пытался унять ее пыл Миша, имевший в кухонном переднике очень мирный, домашний вид.

Он только что пробовал еду своего приготовления, в руках у него была ложка, а по квартире разливался острый аромат овощного рагу с говядиной.

– Что значит накручиваю?! Они задают мне такие вопросы, что у меня волосы дыбом встают! – продолжала Марьяна. – Сколько минут я ждала эти долбаные роллы, почему пришла в ресторан только через полчаса, если мой заказ был готов через 15 минут. Да не был он готов через 15 минут! Блин, я просто в бешенстве!

Маша расшвыряла по комнате туфли, пнула ни в чем не повинный стул и пошла в спальню пере-одеваться. Оттуда до Миши донесся ее разгневанный голос.

– Я столько усилий приложила к тому, чтобы дело осталось именно у этого следователя! – не унималась она. – Ты знаешь, кого я просила? Конечно, не знаешь! Я самого Белоусова просила, чтобы позвонил руководителю следственного комитета.

– А Белоусов – это кто, напомни? – безмятежно поинтересовался Михаил.

– Ну как в тундре живешь, ей-богу! – шикнула на него Маша. – Председатель областной думы, на всякий случай. Ничего ты не знаешь. Хоть кто у нас президент, знаешь или нет?

– Президента я знаю, а зачем мне твой Бело-усов? – хмыкнул Миша. – Это ты с ними работаешь, избираешь их, они тебе деньги платят. А мне они тыщу лет не нужны. Попробуй лучше, какое рагу у меня получилось, я сегодня просто переплюнул самого себя.

– Нет, ну какое рагу, Миш?!

– Как это – какое? Ты что, не будешь ужинать? – обиделся он. – Только попробуй, я уйду, и живи тут одна, помирай с голоду! Ты у папы не была?

– Была днем, – примирительно ответила Маша, – ничего хорошего. Ему стало лучше, вроде все стабилизировалось, а теперь какая-то ерунда с кишечником началась. Подозревают непроходимость. Это пока неточно. Если подтвердится, мы его потеряем – операцию он не перенесет.

В последние дни Маша воспряла духом – папе стало лучше, но его не выписывали, надзор за ним был строгий, врачи не говорили ничего хорошего. И вот теперь, кажется, какое-то осложнение… Только бы прошло стороной!

– Понимаешь, умные люди сказали, что Поповкин – самый лучший следователь. Я так на него надеялась, а он подозревает меня… Ну и где он самый умный?

– Такая у него работа, Маш, не кипятись, – еще раз попробовал успокоить ее Миша. – Это его обязанность – проверять все алиби, все обстоятельства. Тут не на что обижаться. А действительно, где ты была?

– Да нигде! – выпалила Марьяна. – Сделала заказ и решила пройтись, через 15 минут вернулась – на стойке не было пакета с моей едой, я спросила у какого-то мальчика, где, мол, мои роллы, он сказал: уже скоро. Я его обругала и ушла. Пришла еще через несколько минут, все было уже готово. Я не засекала время, думала о работе, о том, что творится на канале, я же рассказывала тебе, что за денек тогда выдался. Я думала, понимаешь? Я была в себе. Но как я им это объясню?

– Они сами поймут, – уверенно сказал Миша. – Пошли ужинать, потом поговорим.

Со страшного дня смерти Ульяны Миша прочно обосновался в Машиной квартире. Сопровождать себя повсюду Марьяна ему, конечно, не позволяла, например, сегодня она находилась на попечении водителя. Он возил ее днем в больницу, и сейчас из следственного управления ее привез он же, он же проводил до самой входной двери. Такова была инструкция, которую водитель получил от Михаила. А если бы не было водителя, то рядом находился бы первый муж – одной Марьяне выходить запрещалось.

Рагу оказалось очень вкусным, в меру острым, именно таким, как любила Маша, и сейчас, когда она смотрела на такого уютного и домашнего Мишу, ей казалось, что не было тех лет умопомрачения, когда она бессовестно бросила его и вышла замуж за Руслана, пустого и никчемного человека. Сейчас ей было так стыдно, что иногда щипало в глазах и очень хотелось попросить у Миши прощения. За ее подлое предательство и за все, что ему пришлось в связи с этим пережить. Марьяна обдумывала правильные слова и пока никак не могла решиться. Когда-то она обязательно скажет, что очень жалеет обо всем, что сотворила. Она чувствует, что Миша по-прежнему любит ее, хотя, возможно, и не простил.

– Ты собираешься подавать на развод? – спросил Миша, не отрываясь от тарелки. – Только ты пойми меня правильно. Я не пытаюсь руководить твоими поступками и уж тем более вмешиваться в твою личную жизнь. Но ты мне говорила, что у вас вроде бы все кончено, так?

– Да, я же говорила тебе, ничего не изменилось, – подтвердила Марьяна. – Между нами ничего нет, и никакое возобновление отношений невозможно.

– Тогда почему ты не разводишься?

– Не знаю, – пожала плечами она. – Вначале я ему звонила и хотела потребовать сходить в ЗАГС, но он перестал брать трубку, а потом, видимо, внес мой номер в черный список. В такой ситуации, чтобы развестись, надо подать в суд. Надо знать его точный адрес, куда повестку отправлять. В общем, невелика сложность, конечно, но тоже время нужно. А его у меня никогда нет. Ну и, в общем, я просто забыла.

– Я завел разговор об этом не просто так, Маша. – Михаил внимательно посмотрел ей в глаза. – Мы не знаем, кто и почему убил Улю. А если твой Руслан? Если ему нужны были деньги и он решил получить их таким способом? Ведь в случае чего он твой наследник, не забывай об этом.

– Я уже об этом думала, – кивнула Марьяна. – Знаешь что? Я завтра же позвоню знакомому адвокату и попрошу его взять дело о разводе.

– Сегодня позвони, – сказал Миша. – И пусть начинает срочно, пусть Руслан знает, что больше не нужно пытаться. Я боюсь, пойми ты, наконец. Пока убийца не найден, пока он на свободе, он может повторить свою попытку.

– Ты все-таки думаешь, что убить хотели именно меня?

– А ты думаешь, что Улю? Ты всерьез так думаешь? – Миша прищурился, уставившись на бывшую жену в упор. – Сама подумай, кто мог хотеть ее смерти? Зачем? Уля была бабочкой, птичкой колибри. Яркой, нежной, беззаботной и безобидной. Кому она могла помешать? Людей не убивают, как бабочек. Людей убивают, имея на это веские причины. Никто не мог хотеть Улиной смерти.

– Если Уля была бабочкой, кто тогда я? Злая собака, которую убить – святое дело?

– Маш, не надо перевирать мои слова. У тебя не самая мирная профессия. И ты сама далеко не безо-бидная овечка. У тебя наверняка есть враги, и может, даже там, где ты и не думаешь. Поэтому вместо того, чтобы огрызаться, иди и звони адвокату.


Марьяна позвонила знакомому юристу, обо всем договорилась, подчеркнув, что дело не терпит отлагательств, и Миша сразу потеплел. Поздним вечером, когда от работы с документами у Марьяны уже рябило в глазах, Миша позвал ее пить чай. В гостиной был сервирован столик, на котором красовалось блюдо с голубикой, вкусно дымились чашки, стояла бутылка французского коньяка. Настроение было по-прежнему безрадостным, и поводов для пиршества никаких, но с Машиных губ не успело соскочить язвительное слово.

– Ты весь вечер работала, – предупредил ее выпад Миша, – такое моральное напряжение, Маш, да еще столько работы… Как бы ты не сорвалась. Надо немного себя пожалеть. Присядь, отдохни.

Желание произнести отповедь мгновенно улетучилось, и Марьяна вдруг почувствовала себя совершенно разбитой и раздавленной. Она находилась в постоянном напряжении, потому что ждала рокового звонка из больницы, ни на минуту не отпускали мысли об Улиной смерти. Она рассчитывала отвлечься работой, но проверка документов на приватизацию предприятия требовала максимальной собранности и концентрации внимания. А какая уж тут собранность! Маша смотрела в бумаги, но не видела ничего, кроме одной и той же картины: мертвой сестры на диване посреди комнаты… Видение не давало дышать, лишало возможности сосредоточиться. Они с Мишей сделали в комнате перестановку, и это создало некую иллюзию, что все произошло где-то не здесь. Но это был всего лишь беспомощный, глупый самообман.

Миша пил чай и коньяк, Марьяна, выпив рюмку, забрасывала в рот одну за другой синие ягодки.

– А ведь нам с тобой было бы сейчас очень хорошо, если бы не весь этот ужас, – неожиданно сказала Маша.

– Если бы не он, меня бы сейчас здесь не было, – печально констатировал Миша. – Ты бы, наверное, даже и не помнила о том, что я вообще существую на свете.

– Зачем ты так? Я всегда о тебе помнила.

– Потому и звонила только в день моего рождения… – горько усмехнулся бывший муж. – Но я не собираюсь ни в чем тебя упрекать. Я тебе не нужен, и не в моих силах что-то в этом изменить.

– Мишель, я не могу сейчас об этом говорить, – вздохнула Маша, – и не потому, что не хочу. А потому что этот разговор требует душевных сил, напряжения, у меня этих сил нет и напрягать нечего. Я многое поняла за те дни, что ты рядом со мной. Что именно я поняла, я скажу тебе после. Но сейчас прошу не покидать меня и быть рядом. И не потому, что я боюсь за свою жизнь. Просто ты мне нужен.

– Об этом могла и не просить, я не оставлю тебя до тех пор, пока не буду убежден, что ты в безопасности.

– Спасибо тебе, роднее тебя и папы у меня никого не осталось. А возможно, ты скоро останешься единственным родным человеком.

Маша тихонько заплакала, Миша не стал ее утешать, зная, что это только помешает выходу эмоций. Они еще немного выпили, потом Михаил уложил Марьяну в кровать и стал собирать со стола.


Разбудил он ее в шесть утра.

– Маша, проснись, звонят из больницы, я взял трубку, но нужна ты, там что-то с Юрием Петровичем…

Марьяна подскочила на кровати, сердце в одно мгновение пустилось галопом, готовое взорвать мозг и все внутренности.

– Что случилось?! – крикнула Маша в трубку.

Произошло то, чего боялись: осложнение с кишечником, непроходимость. Нужно делать операцию, но нет уверенности, что она окончится успешно. Маша сказала, что ей нужно подумать пять минут, и, положив трубку, стала метаться по квартире. Она то кидалась Мише на грудь, то принималась рыдать, Михаил пытался остановить истерику, но безуспешно.

– Маша, прими решение, наконец! – не выдержал он. – Звони и соглашайся на операцию!

– Но он же умрет! – закричала она.

– Без операции он точно умрет, а с операцией хотя бы есть шанс. Пусть маленький и ненадежный, но все-таки. Хотя это твой отец, тебе решать. Если ты можешь оставить все как есть, это твое право.

Маша схватила трубку и стала тыкать в кнопки, руки ее дрожали, и она не попадала в нужные цифры. Миша взял у нее из рук телефон и набрал номер.

– Оперируйте, – сказала Маша, – я сейчас приеду, подпишу документ, если надо.

Она немного постояла в полной прострации, потом обратилась к Мише:

– Ты поедешь со мной в больницу?

– Разумеется, – не раздумывая, ответил он.

– А как же твоя работа? Твой салон? Ты и так совсем забросил его из-за меня.

– Не волнуйся, там есть кому обо всем позаботиться.


Михаил бросил работу на молочном заводе сразу после развода. Он был опустошен и подавлен, и поначалу его отчаяние было настолько велико, что он счел, что ему не к чему больше стремиться. Всю свою жизнь он боролся за Машу, за ее внимание, потом за ее любовь. Даже когда они поженились, борьба продолжалась, потому что надо было ее удержать. А потом появился этот пошлый красавчик Руслан. Как могла Маша не увидеть, что он ноль, дрянной человечишко, фат и ловчила? Без Маши жизнь стала пустой и бессмысленной, но постепенно депрессия уступила место здравому смыслу. Марьяна неравнодушна к мужской красоте, это факт. Неприятный, но тут уж ничего не поделаешь. Но даже при этой своей слабости она очень хорошо разбирается в людях и долго находиться под влиянием чар смазливого донжуана не будет – постепенно эта уверенность крепла в Мише, хотя и ничем не была пока подтверждена. Одинцов взял себя в руки, написал заявление об уходе с работы, невероятным усилием преодолел свои собственные внутренние препоны и зарегистрировал ИП. Он арендовал торговое место на популярной городской ярмарке, где в мгновение ока распродал свою обширную, собиравшуюся годами коллекцию собственных картин. Быстрый успех его ошеломил, он был к нему не готов – коллекция иссякла. Скоро Миша узнал, что его работы продаются по высокой цене в популярных художественных салонах города. Это радовало его как художника, но как начинающего коммерсанта повергло в шок. Однако претензии он никому предъявить не мог: он продал вещь, перестал быть ее владельцем, никакого авторского права не регистрировал, а значит, о первой проданной коллекции следовало забыть. Специалисты сразу же сказали ему, что цену своим работам он не знает, что его произведения слишком изысканны для бесхитростной дешевой ярмарки, а повышать на них цену в рамках этого плебейского торжища бессмысленно – местный покупатель этого не поймет, да и финансово не осилит. А другая, более взыскательная, публика на ярмарку не ходит. Подумав, Миша взял в помощники двух талантливых художников, которые с радостью согласились работать по его эскизам. Они – вместе с Мишей – гнули спины по 15 часов в день, но своего все-таки добились, и сейчас его салон уже имел в городе прочную репутацию. Салон, которому дали романтическое название «Сияние», теперь находился в самом центре, в элитном районе, по соседству с фешенебельным отелем, в котором регулярно проводились семинары, выставки, мастер-классы, тренинги с участием иногородней и иностранной публики, которая зачастую хотела увезти с памятного мероприятия интересный сувенир. Стоимость аренды помещения была запредельной, но и ценники в салоне стали впечатлять. Самое интересное, что чем выше стоили работы Михаила Одинцова, тем охотнее их покупали. Никто не знал, сколько на самом деле они могут и должны стоить. Каждое произведение было уникально. Мастерская Миши делала копии работ, если об этом просили заказчики, и сотни произведений уже покинули Россию. Одинцов постепенно становился популярным.

Каждую минуту своей жизни Миша думал о Марьяне. Работая над чем-то, он первым делом задавал себе вопрос: увидит ли она эту работу? Понравится ли она ей? Поймет ли она, наконец, что он изменился, что перестал плыть по течению? Что стал почти таким, каким она хотела его видеть?


Миша отвез Марьяну в больницу, проводил к кабинету заведующего реанимационным отделением, куда опять перевели Юрия Петровича, и пообещал, что вернется через полтора часа.

– Мало ли какие могут быть у папы осложнения, – объяснил он, – я должен буду находиться рядом с тобой. А мне нужно на работе подписать необходимые бухгалтерские бумаги. В общем, я там отдам все распоряжения, все подпишу, и сразу сюда, за тобой. Только ты без меня отсюда ни шагу. Если случится что-то непредвиденное, сразу звони.

Маша покорно кивнула. И столько безнадежности было в этом ее скупом движении, что Миша в тот момент сразу понял: Юрий Петрович умрет. Маша уже сейчас это чувствует. А он, в свою очередь, ощущает каждое движение, происходящее в ее душе.

Юрий Петрович Карелин умер после повторной хирургической операции на кишечнике. Первая операция прошла неудачно и вызвала перитонит, больной не приходил в сознание, поднялась высокая температура. Повторное вмешательство даже не удалось закончить – Юрий Петрович умер на операционном столе. Запустить сердце, которое дышало на ладан, хирургам просто не удалось.

– Он не хотел жить, – сказала Маша, услышав трагическое известие. – Он не знал, как вернется в жизнь, в которой нет Ули. Он мог бы выжить, но ему было незачем.


После девятого дня и поминок Марьяна лежала в темноте своей одинокой спальни и задавала себе вечный вопрос: как жить дальше? Тщательно смоделированная, выстроенная, отточенная жизненная конструкция рухнула чуть ли не в один момент. Нет больше людей, которых она любила больше всего на свете. И если кто-то и виноват в их смерти, то только она сама. Беззащитная Уля, нежная, тонкая… Такая остро чувствующая, но такая ужасно бестолковая. Она не сделала в своей жизни ничего такого, что могло бы подвигнуть кого-то на убийство. Она не бросала любящих мужчин, всегда заканчивая отношения легко и незаметно. Она не взрывала крепкие семьи. Не участвовала в сложных денежных операциях. Даже подруг, которые могли бы пожелать ей зла, у нее не было. Уля была не женщиной из плоти и крови, она была бабочкой с яркими трепещущими крылышками. Кому она могла помешать? Чем больше Марьяна думала об этом, тем яснее понимала: никому. Миша прав. Убить хотели именно ее, и тот, кто это сделал, не достиг своей цели и может попробовать еще раз. А может быть, убийца испугался и больше никогда не решится на еще одну попытку? Следуя совету Миши, она подписала заявление Виталия Житко и объявила, что требовать аудиторской проверки не будет. Объяснение у нее теперь для этого имелось более чем весомое – отсутствие моральных сил после случившейся семейной трагедии. На телеканале ее вроде бы поняли. Хотя даже если бы и не поняли, вряд ли бы Марьяна Юрьевна об этом узнала – она никого ни о чем не спрашивала и ничем не интересовалась. Слава богу, успела ввести в штатное расписание должность программного директора, которой до сих пор на канале не было, и сейчас целиком и полностью рассчитывала на человека, которого назначила. Но это касалось главным образом вопросов преобразования эфира. А ведь был и другой вопрос, куда более серьезный, потому что строго регламентированный по времени. Приватизация телеканала. Если Марьяна провалит подготовку, ее спишут в утиль. Не то чтобы ее перестанут уважать, конечно нет. Но правительство заинтересовано продать непрофильный актив, и пока есть хоть кто-то, кто желает его купить, оттягивать сроки аукциона никто не будет. Продажа пакета «Спектра» стоит в плане приватизации на год, и ничья смерть не может этих сроков изменить.

Маша дала себе слово попытаться максимально собраться с силами, сконцентрироваться. Ее доверенный юрист уже проверил бумаги и поклялся, что все абсолютно безупречно, но существовали нюансы, которые были интересны лично Марьяне. И в эти нюансы она пока никого не хотела посвящать. До поры до времени никто не должен был знать, что она намерена выкупить вторую половину акций «Спектра». И прежде всего она не хотела, чтобы об этом знал Руслан. Не по какой-то особенной причине, просто ей хотелось, чтобы Руслан как можно меньше знал о ее теперешней жизни. Как хорошо, что Миша заставил ее наконец подать на развод… Маша вдруг села на кровати. А если Руслан все-таки узнал о ее планах? У него обширные связи в правительственных кругах, иначе он никогда не имел бы информации о том, какая собственность где «плохо лежит». Если бы до него дошла такая информация, какой вывод он сделал бы в первую очередь? Правильно – что у Марьяны есть большие деньги. Потребовать у нее отступные за развод у него бы не получилось, поскольку детей у них нет, и Маша могла спокойно и без всякого скандала развестись с ним через суд. Ей даже не нужно для этого его согласие. Просто без согласия ей пришлось бы чуть дольше подождать. Марьяна попыталась представить себе логику Руслана. Если он нуждается в деньгах, как ей намекнули в следственном управлении, он мог совершить преступление, рассчитав, что на счетах жены сейчас находятся значительные средства. Он знал, что такие, как Марьяна, не участвуют в правительственных аукционах «левыми» счетами. И если на дележ имущества после развода он претендовать не имел возможности, то стать единственным ее наследником мог по полному праву. От этой мысли ее бросило в дрожь. Сейчас, когда не стало папы, Марьяна превращалась еще и во владелицу немалых активов Юрия Петровича. О боже! Ведь это уже принципиально другие деньги!

– Миша! Мишель! – вдруг против своей воли возопила Марьяна. Она даже не поняла, как этот возглас сорвался с ее губ.

Послышались поспешные шаги, на пороги спальни возник Михаил.

– Что случилось? Что-то приснилось? – встревоженно спросил он, еще не поняв, бросаться ему к Маше или оставаться на месте.

– Это не сон, Миша, это живой реальный ужас, – сказала Марьяна, глядя на него в упор из темноты. – Теперь, после смерти Ули, у папы других наследников, кроме меня, нет. И папы теперь нет. Значит, все папины активы теперь мои. А у меня до сих пор есть муж… Миш, а ведь он меня убьет…

– Ты с ума сошла, что ли? – спокойно сказал Миша. – Прекрати истерику, никто тебя не убьет.

– Ты понимаешь, что все папины деньги теперь придется делить с ним?

– Кто тебе сказал такую глупость? – парировал Миша. – Это не те деньги, которые вы нажили общей семьей. Это твое наследство. И его вы не делите. Ты что, законов не знаешь? Да и совместную жизнь вы давно не ведете, доказательств этому мы найдем достаточно. Твой Руслан – аферист первой гильдии, извини, конечно, но это так. Но он не ковбой, не мачо. Он хлипкий ссыкун. Он трус. И он к тебе не полезет.

– Почему ты так думаешь?

– Да потому что. Я тебе обещал, что я о тебе позабочусь. Чего не смогу сделать сам, для того найдутся люди, специалисты. Все, Марьяна, я прошу тебя больше ни о чем не беспокоиться. Ничего плохого с тобой больше не случится.

– Миш, а ты меня не бросишь?

– Машка, не будь дурой, ей-богу… Если кто из нас двоих и может бросить, то точно не я.

Миша собрался выйти из комнаты, но отчаянный Машин плач остановил его.

– Не уходи, побудь со мною? – шутливо продекламировал он, но тут же осекся.

Это была не сцена, это было горе, и отличить одно от другого было не так уж трудно.

Миша аккуратно подвинул Машу на ее кровати, прилег рядом и стал осторожно гладить ее по волосам. Из прошлой жизни он знал, какой успокаивающий эффект оказывает на нее это простое действие. Маша замолчала, в какой-то момент ему показалось, что она даже засопела, но потом он понял, что это у нее нос забился от слез и плохо дышит. Миша продолжал гладить ее по голове, потом не удержался – поцеловал в шейную ложбинку, с наслаждением вдохнув уже почти забытый аромат ее гладкой шелковой кожи. Все было таким же, как прежде, словно и не было этих мучительных лет, когда он ее не видел и не касался. Ничто не изменилось, она была все той же Машей, такой же нежной и упругой, и пахла так же, как и всегда. Миша не выдержал, прижался к ней всем телом, зарылся лицом в волосы. Пусть она оттолкнет его, зато этот миг, один-единственный, сладкий, упоительный миг останется с ним навсегда. Но Маша его не оттолкнула. Она повернулась к нему лицом и, тычась губами в его губы, нос, щеки, прошептала:

– Простишь ли ты меня? Простишь ли когда-нибудь?

– Я уже тебя простил, – ответил Миша, ища ускользающие губы.

– Ты ненавидел меня, я знаю, Мишель, ты меня ненавидел, – простонала Маша, дрожа от нахлынувшего желания.

– Да, я тебя ненавидел, – признался он, – но никогда не переставал любить.


С самого утра Миша убежал по своим делам. Он совсем забросил контору, не работал сам, не кон-тролировал других. Настрой у него был, конечно, не творческий, но совсем упускать из виду дела было нельзя. Марьяна сегодня на работе показываться не собиралась. Она встала с постели, прошлась по квартире, поняла, что не хочет ни есть, ни пить, и снова улеглась в кровать. Напряжение последних дней сделало свое дело: у нее не было сил даже на то, чтобы сварить кофе, принять душ и уж тем более – на то, чтобы погладить одежду. Прогнать оцепенение не удавалось. Рука тянулась к телефону, чтобы набрать Улин номер. Марьяна взяла трубку, открыла перечень быстрых контактов, с дисплея на нее смотрели родные раскосые глаза. И сияла надпись «Уля». И именно сейчас, впервые после смерти сестры, на Марьяну навалилось полное осознание того, что произошло. Маша осознавала, что сделает себе еще больнее, чем уже есть, но все же подошла к ноутбуку, загрузила его, вошла в папку с фотографиями.

Улины изображения хранились тут в огромном разнообразии. Уля в Париже, Уля на острове Занзибар… Уля светская, Уля домашняя… Всегда такая милая, хрупкая и совершенно безобидная. Она никому и никогда не могла причинить вреда. Марьяна всматривалась в черты, которых никогда больше не увидит, и ее мучил вопрос: какими были последние минуты жизни ее сестры? Понимала ли она, что умирает?

В какой-то момент Маша задумалась: а ведь Уля зачем-то вызвала ее в тот самый день. Она не просто приехала пообедать, она хотела что-то сообщить. Более того, ее что-то волновало, что-то тревожило, и она торопилась поделиться этим с сестрой. Что это было? Насколько это было важно? И имеет ли какое-то значение теперь? Марьяна посмотрела на свое заплаканное лицо и нехотя поплелась в душ.

Глава 6

Руслан Малышев, учитывая свой род деятельности, давно научился относиться к неприятностям как к части работы. В конце концов, никакая прибыль не дается человеку просто так, за красивые глаза. Красивые глаза, впрочем, иметь тоже очень полезно, но этого мало. Руслан был прекрасно образован, к академической базе прибавил два дополнительных образования, отлично разбирался в банковском деле, вопросах приватизации госсобственности, ценных бумагах и многом другом. Он мог бы сделать отличную карьеру, но этот путь был не для него. Ему не хотелось вилять хвостом перед малообразованными чинушами, от которых бы зависело его продвижение. Он не мог заставить себя участвовать в многолетних утомительных интригах, которые ведутся ради карьерного роста в любом коллективе, будь то госслужба или корпорация. Руслан Малышев считал себя выше всего этого. Он был для всей этой возни слишком умен, слишком образован, свободолюбив и, главное, слишком азартен. А цель у него была одна, причем очень простая и понятная. Деньги.

На афере с активами машиностроительного завода он заработал очень много. Пришлось, правда, слегка посидеть в тюрьме, отдать с таким трудом заработанный депутатский мандат, но ничего. Главное – деньги остались при нем. Он купил дом, который теперь следовало обставить по высшему разряду, сменил хорошую машину на вызывающе шикарное авто. Он должен был выглядеть в глазах окружающих соответственно. А все остальное – издержки профессии. Он уже привык и к пристальному вниманию правоохранителей, и к наездам вечно рыскающих где-то рядом конкурентов. Руслан уже не боялся этого. В результате самовоспитания, которым он занимался в СИЗО, он вывел несколько полезных правил. Научился, в частности, извлекать из неприятностей полезные уроки и расценивать их как бесценный жизненный опыт. Неприятности его не угнетали. Угнетало другое. Например, окружающая жизнь: серая, липкая, однообразная. Угнетал город – даром что миллионник – унылый, депрессивный, забитый ржавыми маршрутками, которые сметают на своем пути все живое. Плохо одетые, громко матерящиеся на улицах люди. Новые кварталы, застроенные страшными, нелепыми домами, возведенными наспех по убогим проектам. Улицы, загаженные домашними животными, за которыми не убирает ни один хозяин. Повсеместная пошлость и безвкусица. Тупость и ограниченность окружающих его людей. Их неспособность жить легко и радоваться. Вот то, что по-настоящему угнетало Руслана Малышева.

Сейчас Русланом все сильнее овладевало несвойственное ему чувство замешательства и смятения. Он не понимал, что происходит, и поэтому то впадал в ярость, то в панику. Сам по себе вызов в СУ не был такой уж большой проблемой. Но разговор со следователем выбил Руслана из колеи. И все эти вопросы об Ульяне Карелиной, о его отношениях с Марьяной, о том, где он был 17 июля сего года с 13 до 15 часов дня… Да будь они прокляты, эти чертовы близняшки! Хотя об Ульяне, наверное, так говорить не следует, ее и в живых-то уже нет. И вообще она была славной девушкой, легкой, воздушной. Такие в наших суровых условиях долго не живут. А вот об этой ядовитой змее Марьяне даже вспоминать лишний раз не хотелось, не то что разговаривать…

Три года назад свою встречу с Марьяной Карелиной Руслан воспринял как неожиданный дар судьбы. Скорее даже знак. А свои знаки судьба кому ни попадя не раскидывает – так не только он считал, но и люди, куда более мудрые. Красивая, умная, образованная – уже и этого было бы достаточно, но Маша к тому же обладала тонким вкусом, умела держать себя в обществе. И в каком обществе! В тот самом, в какое Руслану необходимо было попасть любой ценой. А под руку с прекрасной супругой для этого не нужно было прилагать никаких усилий. Марьяна быстро развелась через ЗАГС, они отпраздновали победу на выборах, провели две фантастические недели в шикарном бунгало на Маврикии, пора было заниматься делами. Но тут произошла неприятность, и Руслан оказался на восемь месяцев отрезан от внешнего мира. Когда он вышел из СИЗО, Марьяна встретила его без единого слова упрека за прошлые дела, из-за которых он оказался за решеткой. Она даже поддержала решение Руслана добровольно сдать мандат. Эти выборы были не последними в твоей жизни, ты еще молодой, а пока не дразни гусей – примерно таково было ее мнение. На имидже Руслана его короткое отсутствие никак не сказалось, он быстро вернулся в форму, восстановил былой лоск и воспылал жаждой активной деятельности. Самым ценным качеством его любящей жены были неограниченные возможности ее отца, Юрия Петровича Карелина, в сфере госзакупок для нужд здравоохранения. Это был Клондайк, это была золотая жила, более головокружительного проекта на сегодняшний день Руслан и пожелать себе не мог. Юрий Петрович занимался поставками медицинского оборудования для больниц города и области. Через его фирму шли контракты на закупку аппаратов для магнитно-резонансной и компьютерной диагностики, барокамер для больниц и перинатальных центров и многое другое. Во многих регионах уже действовали схемы, по которым оборудование покупали по тройной, а то и четверной цене, но Руслан хотел пойти дальше. Покупать технику, бывшую в использовании, ремонтировать и продавать по тройной цене как новую. Малышев знал, через кого и как нужно работать, от его тестя не требовалось ничего – только довериться родственнику и получать прибыль. Тем временем Маша активно вводила его в общество. Они регулярно ужинали с дочерью председателя областной думы Аллой Белоусовой и ее мужем Аланом, перемещаясь по дорогим этническим ресторанам, имевшимся в городе. Алан при этом был не просто муж и любитель текилы, но и заместитель руководителя департамента по имущественным отношениям правительства области. Руслан активно шел на сближение с новыми полезными друзьями, и вот уже Алла, завзятая путешественница, предложила поехать всем вместе в Париж. Неотвратимо приближался 55-летний юбилей Ивана Ильича Белоусова. И если все так пойдет, Руслан имел все шансы быть приглашенным на торжество вместе с Машей. И сидеть не где-нибудь на задворках, а среди друзей семьи, за одним столом с дочерью юбиляра. Это не снобизм, говорил себе Руслан, это важнейшая часть работы.

Он уже долго сидел без работы, усиленно изображая перед Марьяной, что осуществляет дистанционное руководство собственной фирмой с налаженным бизнесом, но серьезно поговорить с Юрием Петровичем никак не получалось. Как только Руслан встречался с тестем и пытался завести деловой разговор, Юрий Петрович с него сворачивал, переходя на обсуждение семейного: на намерение Руслана построить или купить дом, на то, что Маша уже большая девочка, и ей пора бы заводить детей, пока не поздно. Наконец, на объяснение решилась Марьяна. Она, не утруждая себя хождением вокруг да около, в довольно резких выражениях объяснила мужу, что Юрий Петрович никогда не будет заниматься черными схемами, что у него репутация, которую он зарабатывал многими десятилетиями, что у него больное сердце и он не станет рисковать своей свободой ради денег, которых у него и так достаточно. А когда Руслан попытался объяснить, что всю подсудную часть проекта готов взять на себя, Марьяна послала его витиеватым матом, хлопнула дверью и ушла ночевать к Ульяне.

С тех пор у них начались разногласия, которые, по мнению Руслана, были непреодолимы. Жена оказалась до блевотины скучной, тряслась над своей мифической репутацией, боялась комариного писка. Спорить с ней было бесполезно. Руслан прекрасно знал, сколько зарабатывают люди ее профессии, но она долдонила одно и то же: она получает высокий гонорар, но никогда не украдет ни копейки из предвыборного фонда. На этом базируется ее профессиональная репутация, именно поэтому ее услугами пользуются повторно и рекомендуют другим. Только по этой причине ее фирма и в перерывах между предвыборными кампаниями завалена заказами: пиар нужен не только политикам и не только в момент выборов. Когда Руслан окончательно убедился, что Марьяна ничем не сможет быть ему полезна, жена стала вызывать не просто раздражение, она стала бесить. Таким образом, их брак просуществовал недолго.

Может, он вытерпел бы и дольше и, занявшись каким-то новым проектом, перестал спорить с женой на рабочие темы, но в один прекрасный день он выслушал от Марьяны ультиматум: если, мол, ей станет известно, что он опять занимается какими-то незаконными схемами, между ними будет все кончено. Выслушав глупую тираду, Руслан рассмеялся наивной дурочке в лицо. Неужели она хоть на минуту могла представить себе, что сможет что-то ему диктовать? Неужели она думает, что представляет для него хоть какую-то ценность, и он пойдет на ее нелепые условия? «Скучная, постная дура». Этими словами Руслан закончил свою семейную жизнь с Марьяной Карелиной. В ответ ему досталась залихватская непечатная тирада. «Когда ты материшься, в тебе просыпается хоть что-то живое», – сказал ей тогда на прощание Руслан, после чего был еще раз выразительно, с фантазией послан. В отместку за нецензурные напутствия Руслан решил, что заставит ее еще побегать за разводом. Не брал трубку, злорадно ухмыляясь, когда видел ее номер на дисплее. Потом Марьяна перестала звонить, и думать о ней у него уже не было поводов.


Впервые за полтора года после расставания Руслан Малышев думал о своей жене непрерывно, каждую минуту дня и ночи. Два дня назад он узнал от девочек из канцелярии Центрального суда, что Марьяна Юрьевна Карелина подала иск о разводе. Девочки были прикормленные, регулярно получавшие конвертики и коробочки с новинками от «Живанши». Они оказывали Руслану небольшие, но очень важные услуги: например, задерживали выдачу решения суда его оппонентам вплоть до того дня, когда до истечения срока подачи апелляционной жалобы оставались сутки. А ему самому, напротив, выдавали что резолютивное, что мотивированное решение точно в срок. За это они получали свои приятные вознаграждения. В судах других районов у Руслана тоже имелись девочки, поскольку ему часто приходилось судиться, такая уж у него была работа. Но о Марьяне он думал, конечно, не потому, что ему предстояло увидеться с ней в суде. Исчез Олег, и это имело к Марьяне самое прямое отношение. Какое именно, Руслан понять не мог. Как не мог знать всего того, что случилось в тот самый злополучный день – 17 июля, о котором его только что спрашивал следователь.

Олег прибился к нему еще в изоляторе. Руслан сидел в так называемой вип-камере, то есть не с уголовниками, а с чистой публикой: мошенниками, чиновниками-растратчиками и взяточниками. Каким-то образом туда затесался и мальчик Олег, аферист по призванию. Руслану попадание в чистую камеру обошлось недешево, но он не жаловался. Еще тогда, в СИЗО, Руслан думал, что хорошо иметь такого помощника. Олегу только исполнилось 25, он был мальчик живой и с фантазией, с хорошим чувством юмора. Не обремененный образованием, простоватый, зато четко нацеленный делать деньги хоть из воздуха, хоть из воды. Они тесно общались несколько месяцев, пока Олега не освободили из-под стражи в зале суда, зачтя ему срок содержания в изоляторе. Статья у Олега была пустяковая.

Руслан вспомнил про своего тюремного приятеля только после разрыва с Марьяной. В лучшее общество ему войти так и не удалось, надежды на сотрудничество с Юрием Петровичем рухнули. Деньги пока еще оставались, но их нельзя было просто проесть, надо было делать дело. А совсем одному, без компаньонов и даже без помощника, трудно. И Руслан позвонил по телефону, который ему оставил Олег. С тех пор они стали неразлучны. Мальчик давно порвал с родителями, которые помогли ему выпутаться из тюрьмы продажей последнего имущества и больше не хотели его видеть. Он болтался неприкаянный, без настоящего дела, и новую встречу с Русланом воспринял как большой подарок судьбы. По необходимости он изображал то водителя, то охранника, когда Руслан пытался восстановить прерванные деловые связи или наладить новые. Полтора года оба перебивались всякой ерундой, и в тот момент, когда финансовые дела Руслана дошли до весьма депрессивного состояния, наконец-то забрезжило настоящее, новое, крупное дело.

Птица счастья явилась Руслану в образе Валеры Селиванова, человека, с которым он когда-то водил довольно тесное знакомство. Постепенно дружба, если ее можно было так назвать, зачахла ввиду отсутствия общих деловых перспектив, и Руслан надолго выпустил приятеля из поля зрения. Зато теперь, когда в жизни Валеры произошли кардинальные изменения, перспектива сотрудничества с ним представлялась Руслану просто сказочной. Пока приятели не виделись, Валера стал зятем главы Медовского района и уютно определился на должность начальника местного БТИ. Десять лет назад интересы городской элиты были устремлены на более близкие к городу территории, и Медовский район не был так уж популярен у городских богатеев. Однако ситуация стала меняться. Кто-то все-таки проникся красотой живописных излучин Дона, звенящего от гомона непуганой птицы, зеленеющего пышными нетронутыми берегами, прислушался к тишине здешних мест, оценил прохладу чистой неспешной воды. И определил направление как перспективное в плане коттеджной застройки. Но пока деловые люди оценивали потенциал этих земель, у Валеры Селиванова созрел конкретный план. Суть проекта состояла в том, чтобы определить всех граждан, живущих в районе и имеющих право на льготное выделение земельного участка под индивидуальную застройку. С ними нужно было провести беседу и отобрать у них два заявления: одно – на предоставление земли, а другое – на отказ от нее. Никому из своих сотрудников Валерий Селиванов подобную работу поручить не мог. Да и задействовать служащих без согласования с главой района, то бишь с тестем, было невозможно. Родственнику пришлось бы объяснять замысел, убеждать в его успешности и в итоге удовольствоваться лишь малым процентом от прибыли. Тесть не делал бы ничего, только подписывал постановления, в которых не было бы ничего незаконного, но после продажи участка забирал бы почти все заработанное себе. Валера уже немного его изучил и понимал, что стоит тому прознать о проекте, и о сказочных прибылях можно будет забыть. Тесть сам приведет покупателей на вырученные участки и отсыпет – так и быть – Валере немного с барского плеча.

Рано или поздно действия по скупке участков все равно выйдут наружу. Одно дело, если глава просто подписывает участок инвалиду, и совсем другой коленкор, если эти инвалиды, участники и прочие льготники вдруг ни с того ни с сего выстраиваются в очередь. Валера не собирался рисковать должностью и был твердо намерен остаться в стороне. На этот случай у него было заготовлено объяснение: приехали, мол, заинтересованные бизнесмены, провели определенную работу. Никаких злоупотреблений со стороны госорганов нет. Для этого Валере и нужен был Руслан Малышев. Ну или не Руслан, а кто-то другой, кто готов ввязаться в перспективное дело. Проект требовал вложений, потому как всю подготовительную работу по обработке жителей, имеющих право на льготное предоставление земли, Руслан должен был провести своими силами. Информационную базу предоставлял Валера, но отработать ее надлежало Руслану. Нечего было и мечтать о том, что жители согласятся подписать оба заявления без какой-либо выгоды для себя. Чтобы их заинтересовать, им требовалось заплатить. Каким бы дремучим ни был сельский житель, но если у него на руках окажется подписанный главой района документ о выделении ему земли, он ни за что на свете не отдаст его за просто так. Работу с людьми нужно было провести аккуратно, никого не расстроить, не поднять в районе волну. На место районного префекта всегда много желающих, вмиг донесут до нужных инстанций о земельной самодеятельности, не санкционированной самыми высокими областными верхами. Если Руслан проведет все аккуратно и информация раньше времени не вылезет наверх или не доползет до ФСБ, в доле оказывались глава района, Валера и Руслан. Больше всех заработает тот, кто приведет покупателя. Если Руслан не успеет определиться с ним до того, как префект начнет подписывать первые постановления, на большой куш можно не рассчитывать. То есть он, конечно, будет. И весьма солидный. Но вовсе не сказочный. Так что Руслану предстояло провести работу в двух направлениях: отработать местных жителей и найти серьезного покупателя. Руслан ознакомился с диспозицией, и географически она оказалась на редкость удачной: многие потенциальные участки примыкали друг к другу. Открывался широкий простор не только для точечной застройки – в районе можно было возводить небольшие элитные коттеджные городки. Один из знакомых Руслана как раз отвлекся от городских проектов и устремил свои интересы на пригородные территории. Он скупал земли и строил дачные поселки, именно в нем Руслан видел потенциального клиента. Однако раньше времени с ним говорить не стоило – ушлый человек, обладающий огромными связями, вполне мог сам воспользоваться его идеей и попросту вытолкнуть Руслана с поля.

Руслан поручил Олегу оценить потенциал проекта с выездом на местность и провести предварительную разведку, а сам стал калькулировать затраты. Как бы он ни считал, какие бы статьи расходов ни пытался вычеркнуть, все равно выходило много. Надо было заплатить каждому льготнику, и еще неизвестно, в какую сумму в конечном итоге это выльется, потому что на текущий момент Валерой Селивановым было обработано сорок адресов, следовательно, речь шла о сорока участках земли. Даже если за каждый нужно будет отдать копейки, все равно в итоге это выльется в круглую сумму. Кроме того, трат требовала и работа на удалении. Это ежедневные расходы на бензин, питание и тому подобное. Как ни считай, малыми силами обойтись не удастся никак. Руслану срочно нужны были деньги, а взять их было негде. Не было и времени на раздумья, так как Валере был дан четкий положительный ответ, и он ждал, когда Руслан приступит к работе. Промедление грозило тем, что авантюрист первой гильдии Селиванов найдет других партнеров и реализует свою затею с ними.


В тот день Олег приехал из Медовки голодный, усталый, но очень возбужденный. Руслан покормил его бараньим жарким, которое оставила приходящая домработница, и Олег, не успев допить чай, достал ноутбук и стал показывать, с воодушевлением комментируя, фотографии, сделанные на месте. Сегодня Руслан с ним не ездил, нужно было поделать кое-какие дела в городе. Он слишком хорошо знал правила той среды, в которой вращался и делал дела. Знал, на каком повороте его могут «подрезать», и потому заранее должен был заинтересовать возможного покупателя, не раскрывая ему ни географических, ни технологических тонкостей проекта. В департаменте земельных и имущественных отношений ему слегка подпортили настроение. Алан Ибрагимович, муж Марьяниной подруги Аллы Белоусовой, дружбе с которым так и не суждено было реализоваться в полном объеме, увидев Руслана в своем ведомстве, обрадовался, пригласил к себе, предложил выпить коньяку. Руслан не хотел, к тому же был за рулем, но отказываться не стал. Он был рад возможности пообщаться с полезным чиновником. От Алана он узнал, что Маша назначена на должность генерального директора телекомпании «Спектр» и к тому же готовится к выкупу половины пакета акций канала.

– А зачем такой крутой компании, как «Развитие», нужна половина пакета? – удивился Руслан. – Они же богатые, если уж хотят иметь телевидение, то полностью свое. Так бы я еще понял.

– Да никому этот канал был не нужен, мы его уже года три продаем и все никак продать не можем, – объяснил Алан. – Это Марьяна нашла инвестора, не мы. И она поставила условие. А им, видимо, так выгодно. По крайней мере, если там окажется Марьяна, то она будет заинтересована сделать из канала что-то стоящее. И у нее репутация, сам понимаешь, в ней никто не сомневается.

Руслан ушел от Алана в ярости. Опять эта идиотская репутация! От этого слова его в буквальном смысле выворачивало наизнанку. И ведь ядовитая эфа Машенька добилась своего: доказала, что репутация – это капитал! Так, кажется, она всегда говорила. Руслана тошнило от этих разговоров тогда, а теперь и вовсе затрясло. Неужели это пошлая, банальная зависть?


В тот вечер он поделился с Олегом полученной в правительстве информацией о карьерных продвижениях жены. Олег, поначалу обиженный на Руслана за то, что тот не может сконцентрироваться на предмете и слушает его вполуха, умолк. За время их отношений, которые непонятно на что были больше похожи – на дружбу или на сотрудничество, – Олег не просто привязался к Руслану. Он боготворил его. В глазах ловкого, умного, но простоватого паренька Малышев был божеством: до невозможности красивым, умным, высокообразованным. Руслан тоже привязался к своему помощнику, потому что, если уж говорить честно, на текущий момент в жизни Руслана Малышева никого ближе Олега не было. Как там сложится жизнь в дальнейшем, неизвестно, но сегодня Руслана и Олега объединяло общее дело. Перспективное и интересное. И общая проблема – отсутствие денег на его реализацию.

– Слушай, босс, – начал Олег, осторожно прощупывая болезненную тему, – а когда вы с Марьяной были женаты, ты у нее жил? Не здесь, не в этом доме?

– Нет, – отрицательно покачал головой Руслан, – я купил этот дом за месяц до того, как мы поженились. Его еще нужно было доводить до ума. Нужны были дизайнеры, идея. А у меня как раз выборы. Потом женитьба, медовый месяц, не успел прийти в себя – СИЗО. В общем, получилось не то, что я хотел изначально.

– Здесь все равно красиво, – заметил Олег.

– Красиво, но не так, как я хотел, – ответил Руслан. – Ну что, дело к десяти…

– Я сейчас поеду, – спохватился мальчик, поняв, что злоупотребил временем друга.

– Нет, ты никуда не поедешь, – возразил Руслан, поднимаясь из-за стола. – Пойдем на свежий воздух, поговорим, выпьем текилы. Ночевать будешь у меня. И вообще, завтра перевези вещи, потому что некоторое время тебе нужно будет пожить здесь. Во всяком случае, пока работаем над проектом. Возможно, каждый день ночевать и не придется, но нам нужно будет корректировать планы и все такое. Я не люблю обсуждать подобные дела по телефону. Ты имеешь что-то против?

– Нет, что ты! – просияв счастливой улыбкой, ответил Олег. – Я возьму все, что нужно, чтобы оставаться, когда ты скажешь.

– Ну и отлично. Иди на воздух, я сейчас.

– Не надо, я все сам принесу, – предупредил его Олег.


По первой рюмке они выпили молча, но тема густела в воздухе, и Олег решился прервать молчание.

– Вы до сих пор не разведены? – уточнил он.

– Нет, – подтвердил Руслан.

– Значит, и дележа имущества не было?

– Олежек, какой дележ? Нам с ней делить нечего. Полагаешь, я об этом не думал? У нее шикарная квартира в элитном доме, но когда мы поженились, она у нее уже была. Так что это имущество не нажито в браке. У нее есть участок земли, насколько я знаю, но он тоже куплен давно. Делить нечего, забудь об этом.

– Но ты же сам говорил, что она зашибает какие-то бешеные деньги на этих своих выборах… – напомнил Олег.

– Зашибает, не отрицаю, – согласился Руслан, – она и между выборами зашибает. У нее стабильная фирма, ее все знают, она со всеми на короткой ноге.

– Куда ж она девает деньги?

– Я у нее бухгалтером не был, – усмехнулся Руслан, – но живет она не на копейки, это точно. Не экономит. Отдыхает только в «пятерках», одежду покупает только брендовую и только в Европе. Но все это без излишеств. Как бы тебе объяснить? Она любит все самое изысканное и качественное, но не безумствует. То есть шампанское за три тысячи евро пить не будет, ей такое даже в голову не придет. И никогда не купит сумку за 40 тысяч, даже если они у нее будут.

– Сорок тысяч – не такая уж высокая цена… – заметил Олег. – Для такой-то женщины…

– Сорок тысяч евро, я имел в виду, – уточнил Руслан и отметил, как у Олега округлились глаза. – Она купит дорогую сумку – от «Дольче Габбана», «Прада» или другой марки того же уровня. Но никогда не выше разумной цены. Три с половиной тысячи – ее предел. На драгоценности она тоже не очень тратится. Любит эксклюзивную авторскую бижутерию. Яркую, вычурную, дорогую, но это все же не бриллианты, их она при мне не носила и не покупала. Хотя какие-то камешки у нее вроде бы есть. А ты почему спрашиваешь?

– Хочу понять, куда эта мадам девает свои бешеные бабки. Она же работает как лошадь, если я правильно понял. И на выборах, и между выборами. И на Мальдивах круглогодично не сидит, так?

– Не сидит, – кивнул Руслан и пососал лимончик, – у нее с этим строго. Она отдыхает две недели летом на море и неделю-две осенью в Европе. Если же она летом была в Европе, то осенью или зимой может поехать на острова. Кроме того, может поехать куда-то еще, если складывается кампания, если кто-то позовет. У самой фантазии не хватает.

– Неужели так все деньги и расходятся?

– Нет, Олежек, она их в кубышку складывает.

– Ну это ты шутишь… А мне правда интересно.

– Да не шучу я, – ответил Руслан совершенно серьезно, – именно что в кубышку. Моя жена, видите ли, не любит банки. Один раз ее, такую опытную, такую продвинутую, такую европеизированную, кинули какие-то тупые мошенники. С тех пор на карточках она не держит больше двадцати-тридцати тысяч. Счета фирмы у нее тоже без лишних накоплений, специфика деятельности этого не предполагает. Она получает суммы, оплачивает счета в обеспечение работ по исполнению заказа, а остальное – это налоги, зарплаты сотрудников, гонорары, ну и накладные расходы по офису. Все.

– Руслан, ты меня извини за прямой вопрос. Если я лезу не в свое дело, то ты скажи, и я тему закрою…

– Что ты хочешь знать? – строго спросил Руслан.

– Ты ведь не любишь свою жену? – спросил Олег, прищурившись.

– Нет, не люблю. Разве бы я обсуждал ее сейчас с тобой, если бы любил?

– Она тебя раздражает, да?

– Олег, это не очень веселая тема для праздного разговора. Но я отвечу. Да, раздражает.

– Разговор не праздный, – сказал Олег и сделал вид, что разливание текилы по рюмочкам требует от него максимальной сосредоточенности и концентрации внимания.

– Я, кажется, понимаю, куда ты ведешь, – откликнулся Руслан. – Но даже если эту идею можно было бы принять, я не представляю, как ее можно исполнить.

– Ты же сам сказал, что она не любит банков… Или она хранит деньги на каких-то специальных сберегательных счетах?

– Да откуда мне знать, где она что хранит! – воскликнул Руслан. – Я в любом случае не могу себе представить, как все это осуществить.

– Тебе и не надо, – возразил Олег. – Просто давай попробуем вспомнить подробности ее жизни. Ты наверняка что-то такое знал, но за ненадобностью выкинул из головы.

– Ну наверняка… Давай вспомним.

О том, что у Марьяны есть какие-то сберегательные счета, Руслан ничего не знал, но это вовсе не означало, что их не было. Она вполне могла пользоваться банковскими услугами, однако не раз и не два говорила, что банкам не доверяет. Она вообще якобы терпеть не может банки. (А может, она говорила это специально для Руслана?) Рубли она тоже не жалует, доверяет лишь двум валютам – евро и доллару. С деньгами обращается аккуратно, четко распределяя их по разным нуждам. То, что предназначено для повседневных трат, хранит в верхнем ящике своего комода. Для крупных сумм у нее есть сейф. Руслан никогда не пересчитывал деньги в ее хранилище, но его нутро было далеко не пустым. У Руслана нет отработанной привычки на глаз определять стоимость денежных пачек, но даже ему было понятно, что денег в сейфе много. На верхней полке Марьяна хранила какие-то важные документы, на нижней – более просторной – виднелись туго набитые пакеты и пакетики. На какие-то из них она приклеивала этикетки, обозначавшие, видимо, для каких целей предназначены сложенные в них деньги.

– И ты даже примерно не можешь себе представить, сколько у нее в сейфе находится денег в один момент? – изумился Олег.

– Олежек, не забывай, что когда мы жили с Марьяной, у меня у самого водились деньги и не было нужды считать чужие, это во-первых. Во-вторых, не буду скрывать, что у меня имелись на нее определенные виды в деловом плане, и я кое на что надеялся, но это никак не было связано с имеющейся у нее наличностью. Меня ее деньги не интересовали совершенно. Понимаешь?

– Честно стараюсь понять, – ответил Олег. – Мне все равно было бы интересно. Ну любопытно же!

– Я об этом как-то не думал.

– И зря, – заметил Олег. – Теперь давай подумаем вместе. Если рублями, то миллион-два у нее в сейфе точно всегда есть. Так?

– Однозначно, – кивнул Руслан. – Но она, как я уже сказал, предпочитает валюту. Хотя и рубли у нее есть. В России все-таки живет девушка.

– Ладно, пусть ты не знаешь, сколько именно там было… Но давай методом исключения… Тысяч пятьдесят долларов там уж точно было?

– Больше, – уверенно ответил Руслан. – Долларов там было больше. Но еще больше евро.

– Давай просто условными единицами их назовем, как раньше, ладно?

– И что?

– Ничего. Хочу понять, сколько она прячет в своей кубышке. Может быть, что там двести тысяч условных европейских рублей? – Глаза Олега азартно сверкнули.

– Больше, Олежка, больше…

– Больше? – присвистнул тот. – А триста-четыреста?

– Это уже ближе к реальности, – секунду подумав, ответил Руслан. – Еще раз повторяю: я не считал. Но там не мелочь, это точно.

– Вот и отлично, босс, вот мы и решили нашу проблему.

Руслан не стал строить из себя недотрогу. Олегу он, конечно, не признался, но от самого себя-то свои мысли не спрячешь. А они появлялись, эти мысли. Только Руслан точно знал, что сам никогда не отважится на такой поступок. Не его профиль. Он запросто может взять чужое и даже давно сделал это своей профессией, но это чужое не должно храниться в сейфе личной квартиры. Акции, доли в уставном капитале, любая форма собственности, кроме личной, частной. У Олега никаких табу нет. Он молодой, куражный, он искренне не понимает, почему акции завода украсть можно, а сбережения с чьей-то карточки – нет. Руслан знал, что чувствовать себя виноватым перед Марьяной он не будет. Ему даже хотелось, чтобы она была наказана. За свое высокомерие, чистоплюйство, за свой снобизм. Пусть узнает, что ее честно заработанные деньги в одну минуту могут оказаться в чужом кармане. И пусть поймет, наконец, насколько это глупо – сидеть на миллионах и чахнуть над ними, как старик Горио. Олег годился на роль исполнителя. Он ловкий. И мальчик не производит впечатления босяка, к нему не присматриваются с подозрением. Внешне Олег очень даже приятный парень: светловолосый, с угольно-черными широкими бровями, блестящими темными глазами. Тонкие губы, белозубая улыбка. Руслан научил его одеваться, следил, чтобы он полностью исключил из речи слова из тюремного лексикона, и сейчас Олег производил впечатление очень благополучного воспитанного мальчика. Такой в случае чего не вызовет подозрений.

– Олег, я больше чем уверен, что Марьяна поменяла в квартире замок в тот же день, как я ушел. Попасть к ней ты не сможешь.

– Почему не смогу? – вспыхнул Олег. – Очень даже могу!

– Разве ты умеешь вскрывать замки? – удивился Руслан.

– А почему вскрывать замок должен обязательно я? – парировал Олег. – Для этого есть специалисты. Ты не знаешь, в каком районе я вырос. У нас там специалисты по всем профилям имеются.

– И у тебя кто-то есть на примете?

– Да какие там приметы, босс?! – воскликнул Олег. – Я же не лезу в твои заморочки! Ну где я ничего не понимаю. И ты уж извини, но тебе тоже сюда вникать не надо. Мой бывший сосед, Хохол его зовут, откроет любую дверь. Спец высшего разряда, и представь себе, при таких талантах ни разу не сидел! Никто никогда его не сдает, понимаешь? Сами садятся, а его – ни-ни, не выдают. Таких, как он, единицы. Работает не из процента, а за фиксированный гонорар, как ты говоришь. Откроет дверь и уйдет, заходи – делай, что хочешь.

Впервые с того момента, как начался этот скользкий разговор, Руслан осознал, что они не просто болтают, а обсуждают план. И что план этот почти готов.

– К сейфу посторонних специалистов подпускать нельзя, слишком рискованно, – заметил Руслан.

– Об этом надо будет подумать, – согласился Олег. – Но неразрешимых проблем не бывает.

– В принципе я мог бы узнать код ее сейфа, – проговорил Руслан.

– Это бы решило все проблемы. Это сложно?

– Не очень, – пожал плечами Руслан. – У нее есть сестра-близнец. Все пароли эти девушки дублируют друг у друга. И я даже знаю, где дублируют, все-таки пожил в той семье полтора года.

– Так что, босс, можно считать, что мы с тобой договорились?


Они проговорили до позднего вечера, обсуждая подробный план предстоящего мероприятия. Работать по земельному проекту нужно было начинать в самые кратчайшие сроки, пока Валера Селиванов не нашел других партнеров, поэтому вопрос денег стоял не просто остро, а критически остро. Компаньоны договорились, что дадут себе три дня на подготовку. Руслану нужно будет под каким-то убедительным предлогом встретиться с Ульяной, пригласить ее пообедать или поужинать и в тот момент, когда девушка отлучится в туалет, залезть в ее телефон. Он знал, где Марьяна хранит Улины пароли от соцсетей, коды для входа в сбербанк и прочие секретные цифры. Ее сестра прибегает к той же шифровке, в этом можно было не сомневаться. Уля и Марьяна – зеркальные отражения друг друга. Надо было лишь уговорить Улю не рассказывать сестре о встрече. Но они так близки, что вряд ли имеют друг от друга хотя бы малейшие секреты. И когда произойдет кража, странный звонок Руслана вспомнится и станет рассматриваться как весьма подозрительный.

– А ты проследи за ней, – предложил Олег, – и как только она окажется в каком-то людном месте, столкнись с ней случайно. Или позвони и скажи: мол, вижу тебя и не могу пройти мимо. Ну, чтобы ей неудобно было тебя послать.

– Да она не такая, чтобы кого-то посылать, – возразил Руслан. – Ульяна – девушка нежная, рассыпчатая, как пыльца растения.

– Ух ты, как красиво! – воскликнул слегка захмелевший Олег. – Тебе надо было на ней жениться, а не на ее сестре.

– …Мегере… – добавил Руслан.

– Что? Не понял?

– Да это я так, мысли вслух, – пробормотал Руслан. – На сестре-мегере, вот что я хотел сказать. Если бы я женился на Ульяне, то просто имел бы красивую жену, которая, по крайней мере, не учила бы меня жить. И не лезла со своими идиотскими кодексами. Может, я бы и к ее папе пролез куда как легче. А Марьяна – мегера и змея. Меня трясет от мысли о ней. А сейчас, когда она еще и телеканал собирается приватизировать, так вообще…

– А если она деньги для этой приватизации держит как раз в сейфе? – Олег чуть не захлебнулся от неожиданно пришедшей мысли.

– Нет, так эти дела не делаются. Хотя с этой дуры станется. Пусть не всю сумму, но что-то может и в сейфе хранить.

Олегу была поставлена задача отследить расписание Марьяны Юрьевны: во сколько выезжает из дому, приезжает ли домой на обед (Руслан был уверен, что нет), когда возвращается, посмотреть на ее служебную машину, чтобы опознать, если она появится во дворе. Но Олег, похоже, и сам знал, что делать, и в инструкциях Руслана не очень нуждался.

Через два дня они подвели итоги предварительной подготовки и сошлись во мнении, что можно назначать дату. Выследить Ульяну оказалось очень легко, Руслан подловил ее в торговом центре, у входа в парфюмерный магазин. Позвонил, заставить обернуться и поискать себя глазами. Она поверила, что встреча была случайной. Он смотрел на нее настолько нежно, насколько вообще был способен, и Уля согласилась подняться на последний этаж, чтобы пообедать в тайском ресторане. Насчет кодов и паролей, хранящихся в телефоне, Руслан не ошибся. И, прощаясь с Ульяной, действительно жалел, что когда-то сделал неправильный выбор между сестрами.

Олегу тоже сопутствовала удача. Она пришла к нему в виде совершенно неожиданно полученной ценнейшей информации о том, что соседи Марьяны 17 июля уезжают на отдых во Францию. Об этом ему сообщил Хохол, отправленный на разведку посмотреть замок. Пока он терся в подъезде с пакетом «Жар-пиццы», изображая курьера, посчастливилось услышать, как Марьянина соседка разговаривает по телефону с мамой, которую просит через неделю зайти к ней полить цветы. Из разговора следовало, что 17-го она с супругом вылетает вторым рейсом в Москву, чтобы в Шереметьево пересесть на самолет в Ниццу. В доме на этаже было только две квартиры, следовательно, предпочтительнее было назначать мероприятие начиная с 17 июля. Руслан почему-то мучительно тянул время, но Олег бил копытом: или сейчас, или никогда. Все решил звонок Валеры Селиванова. Он поинтересовался, как идут дела, и, недовольный темпами реализации проекта, заявил, что если компаньоны не начнут работу в ближайшее время, он снимет свое предложение с повестки дня. Тянуть было нельзя.

Когда дата операции была назначена, Олег отстранил Руслана от дальнейшей подготовки. Во сколько прийти в дом, как действовать – все это оказалось за пределами его части работы. Руслан считал, что войти в квартиру нужно не позднее одиннадцати часов, и в принципе Олег был согласен, но могли всплыть неожиданности. Мало ли кому именно в это время привезут новую кухню? В общем, Руслан даже вздохнул с облегчением, чувствуя, что почти ни в чем таком не будет замешан…

Но 17 июля Олег пропал. Руслан ждал его доклада дома начиная с полудня. Они договорились, что именно в этот день телефонной связи между ними быть не должно. Олег должен был позвонить на домашний телефон Руслана из любого кафе, куда он зайдет, сделает быстрый заказ и попросит разрешения позвонить. В час Руслан почувствовал сильное нервное возбуждение, в два стал беспокоиться уже не на шутку – вдруг что-то пошло не так? В три от Олега все еще не было вестей, но Руслан пока не нарушал уговора – сам не звонил. Напряжение достигло своего апогея к пяти вечера, когда Руслана уже колотила дрожь. Он не выдержал, сел в машину, поехал к Марьяниному дому. Зачем он туда приехал, он и сам не мог понять. Сделал два круга и укатил прочь. В шесть он стал подозревать, что операция провалилась, отправился в бассейн, немного поплавал, смыл напряжение. Когда ехал домой, мечтал только об одном: увидеть во дворе машину Олега. Но ее там не было.

С каждой минутой напряжение делалось все мучительнее, пока не настал момент, когда безвестность уже невозможно было терпеть. Телефон Олега отозвался механическим сообщением о нахождении абонента вне зоны действия сети. Значит, что-то все-таки произошло. Руслан включил ноутбук, чтобы пробежать взглядом новостные сайты, и в первую же минуту остолбенел. В виске взорвалась бомба. Усилием воли Руслан остановил просмотр новости, подошел к бару и налил себе порцию коньяка. Секунду подумал и взял с собой к рабочему столу всю бутылку. Он сделал большой глоток, и только когда жестокая пульсация в виске утихла, начал чтение. «Сегодня в квартире Марьяны Карелиной, генерального директора телекомпании «Спектр», найден труп ее сестры-близнеца Ульяны. 35-летняя женщина была задушена. Следы взлома отсутствуют, версия ограбления пока проверяется. Марьяна Карелина отказалась от комментариев, сославшись на тяжелое моральное состояние. Как стало известно нашему изданию, госпожа Карелина планировала коренную перестройку всего эфира телекомпании. Кроме того, мы узнали, что ею были вскрыты финансовые злоупотребления, которые носили систематический характер и исчислялись десятками миллионов рублей. Ульяна и Марьяна были близнецами, и их почти идентичное внешнее сходство могло дезориентировать преступника». Далее интернет-портал разместил фотографию Ули и Маши вместе. Они были практически неразличимы.

Руслан бухнулся на диван и закрыл глаза, чувствуя, что проваливается куда-то в черноту, в бездну. Вскочил, налил полный стакан, улегся вместе с ним, стал отхлебывать по глотку, пока не почувствовал, что висок отпустило. Думать он не мог, было страшно. Первый раз в жизни. Так страшно ему не бывало никогда и нигде, даже в тюрьме.

Что на самом деле произошло в квартире Марьяны? Был ли там Олег и где он теперь? Кто убил Ульяну? От этих мыслей снова стала нарастать пульсация, Руслан выпил еще коньяку и заснул прямо со стаканом в руке.

В следующие три дня он безуспешно пытался прояснить ситуацию, следил за новостными лентами, набирал номер Олега. Но до товарища так и не дозвонился, а из новостей ничего нового не узнал – Ульяна Карелина не была политически значимой персоной, ее смерть никого всерьез не озаботила, и о ней ничего не писали. Руслан позвонил Марьяне, чтобы выразить свои соболезнования, услышал в трубке «спасибо» и короткие губки.

Оставалось только одно. Кое-где в документах у Руслана имелись паспортные данные Олега Линькова, и он поехал по адресу его проживания. Однако искал он не Олега, искал он мужчину средних лет по кличке Хохол. Нашел.

– Это ты Хохол? – спросил Руслан, когда ему, наконец, открыли дверь в той квартире, на которую указали опрошенные на местности респонденты.

– Ну. А ты кто? – резонно поинтересовался невзрачный мужичонка в майке, на которой, впрочем, красовалась надпись «Гесс», выполненная в готическом стиле.

– Мне Олег нужен, срочно, я его друг, – пояснил Руслан.

– Друг? – переспросил мужик. – Это хорошо. Подожди минутку, я узнаю, где он.

Только через минуту после того, как перед его носом закрылась дверь, Руслан понял, какую совершил ошибку, не приняв в расчет, что квартира Хохла находится на первом этаже…

Глава 7

– И с живой и здоровой Марьяной Юрьевной у меня был шанс договориться по-человечески. Да, группа авторов телеканала устроила демонстрацию, обвинила меня во всех грехах, но Карелина – человек разумный, взвешенный, я сомневаюсь, чтобы она легко принимала на веру все, что ей говорят. Есть и еще один момент, если вы не знаете… – Виталий Житко прервался, многозначительно взглянул на следователя и продолжил: – Приватизация. Не думаю, чтобы продавцу, то есть областному правительству, было выгодно начинать серьезную аудиторскую проверку перед аукционом. Вы же понимаете, что телекомпания – это имущественный комплекс, он давно уже оценен, и если бы сейчас разразился серьезный финансовый скандал, могли бы возникнуть последствия, переоценка активов предприятия. Я, конечно, не специалист в этой области, но тут все на поверхности. Телеканал продают уже года три, если не ошибаюсь, и вот, наконец, появился покупатель. Правительство не допустило бы, чтобы перед аукционом возникла аудиторская проверка.

– Но у Марьяны Юрьевны было другое мнение на этот счет, разве нет? – равнодушно спросил Сергей Алексеевич. – Она не отрицает того факта, что всерьез думала о назначении такой проверки.

– Она блефует, – уверенно ответил Житко. – Она и меня пугала аудитом, но я же взрослый мальчик, я прекрасно понял, что она просто вынуждает меня уйти.

– Допустим, перед вами она блефует, – кивнул следователь. – А зачем она говорила об этом нам?

Житко демонстративно развел руками.

– А вот тут я пас, мне неведомо, зачем Марьяна Юрьевна вводит вас в заблуждение. Такое впечатление, что она будто специально создает мотив. Но это уж, простите, не моя епархия. Я бы все равно ушел, меня уже ждут на новом месте работы.

– Что же это за место, если не секрет? – поинтересовался Поповкин.

– Какие у меня могут быть секреты от следствия? – скривив рот в некоем подобии улыбки, произнес Житко. – Вот, пожалуйста, здесь все данные моего будущего начальника, он подтвердит вам, что меня ждут.

Виталий Андреевич протянул следователю листок бумаги, на котором была отпечатана его новая должность: начальник пиар-службы областного Союза дорожных организаций. К листу прилагалась визитная карточка с данными руководителя. Сергей Алексеевич кивнул и взял бумаги, пробормотав, что принимает информацию к сведению.

– И потом, – продолжил Житко, – есть же совершенно очевидные вещи. Что бы я выгадал, убив Марьяну Карелину? Избежал бы аудита? Это смешно. Вместо аудиторов пришли вы и точно так же перевернули хозяйство телеканала вверх дном. В чем же моя выгода, где мотив? Я планировал ехать в отпуск с невестой, а теперь вот нахожусь под подпиской о невыезде. Невеста очень расстроена. Где моя выгода, непонятно.

Виталий вытер лоб мятым платком и сунул его в карман летнего пиджака. Он был в образе. Потупить глаза, в волнении уронить телефон, сгорбиться посильнее. Жалкий, нервный, на такого только нажми. Ни сильных тылов за ним, ни структур, ни связей. Сейчас он был горд собой, как никогда. Он четко исполнял свою роль и исподволь наблюдал за Поповкиным. Он почти физически ощущал, как мысли следователя поменяли направление. Как после его тирады непроницаемое лицо сидящего за столом человека застыло на бесконечно долгие пять-семь секунд, и как оно стало неуловимо меняться. Виталий кожей чувствовал, что именно в этот самый момент лопается стройная, восхитительно привлекательная версия.

На самом деле ему было почти безразлично, что думает следователь о его скромной персоне. Сделать из него убийцу все равно не получится – близок локоток, да не укусишь. Не привяжут они его к убийству, как бы ни старались, а как следствие будет биться над трудноразрешимой задачкой, его мало беспокоило. Главное, чтобы они не стали копаться в жизни Анечки, чтобы она не попала в поле их зрения. Виталия волновал только один вопрос: по заданию Поповкина или по собственной инициативе оперативники снова проверяют его алиби? И чье на самом деле алиби они хотят установить – его, Виталия, или Анечки? Но такой вопрос не задашь. И никаким образом правду не узнаешь.


Выйдя на улицу, Виталий Андреевич облегченно вздохнул, хотя день стоял душный и липкий. Солнца не было, в воздухе витало предчувствие скорого дождя, с севера наползали толстобрюхие тучи. Виталий прошел дворами до своей машины, включил зажигание, настроил кондиционер. И все-таки почему они так вцепились в его алиби? Неужели всерьез думают, что взрослый уравновешенный человек станет душить новую начальницу, какой бы мегерой она ни была? К смене руководства Виталий Житко был готов, об этом говорили уже давно, и особых надежд на сохранение своей должности он не питал. Ясно же, что новый собственник поставит новое руководство, а новое руководство приведет свою команду. Так делают все, это общая практика. Журналисты, операторы, ведущие – другое дело, иные ценные творческие кадры переживают не одну смену начальства, и ничего. Но коммерческий директор любому новому боссу нужен свой. Когда стало известно, что на должность назначат Карелину, Житко стал собирать вещички. С кем-то другим он, может, и нашел бы общий язык, но только не с ней. Ее высокомерие безгранично, ее снобизм неповторим. Кто сталкивался с ней хоть раз, знает: в ней нет ничего человеческого. Отпетая снобка, оперившаяся под надежным крылом сановного папаши. Чистоплюйка, глядящая на всех свысока, кичащаяся своей безупречной репутацией. А секрет на самом деле вовсе не в ее исключительных качествах, а просто в том, что она выросла и выпестовалась в роскошных условиях. И не знает, что такое экономия. И если уж говорить грубо, без обиняков, воровать у нее просто нет необходимости – ей и так хорошо живется. Если бы не такие стартовые позиции, еще неизвестно, какая карьера была бы ей уготована.

Впервые она появилась на канале в сопровождении двух чиновников областного правительства, которые и представили ее коллективу. Всем своим видом она будто подчеркивала, что ничего особенно в этом торжественном дне для нее нет. Никакой строгой прически, никаких новых туфель на каблуках. Даже деловой костюм не надела. Волосы были уложены с элегантной небрежностью, на ногах красовались шикарные черные лоферы на плоской подошве, одета Карелина была в черную водолазку и черные обтягивающие легинсы, поверх которых небрежно набросила асимметричное в плечах и по подолу платье-тунику. На пальце сияло крупное кольцо авторской работы. В целом наряд был умопомрачительным и, по всей видимости, баснословно дорогим. Такие вещи мало себе позволить, их еще нужно уметь носить. И Марьяна, конечно, умела.

Виталий помнил, как в тот вечер пришел домой и собрался рассказать Анечке о воцарении Карелиной на новом месте. Он искренне надеялся, что с тех времен, когда его Анечка была связана с Карелиной, прошло уже достаточно времени, и полагал, что сумел насытить жизнь своей любимой новыми эмоциями, любовью. Он думал, что все давно и окончательно забыто, но по лицу Анечки понял, что ошибся. Всегда спокойное Анечкино лицо исказила такая гримаса, что Виталий невольно отшатнулся.

– Что с тобой? – испуганно спросил он. – На этом телеканале, в конце концов, свет клином не сошелся. Аня, это не конец жизни, ты что, считаешь, что я не смогу найти себе применения?

Анечка хотела что-то ответить, но промолчала, и лишь дрожащие ноздри выдавали крайнюю степень ее взволнованности.

– Аня, посмотри на меня! – настаивал Виталий. – Что с тобой? Тебя всю трясет!

– Просто я ненавижу эту гадину, – объяснила Анечка, попытавшись изобразить спокойствие. – Надо же было, чтобы ее назначили именно туда, где работаешь ты! Рок какой-то…

– Приятного мало, согласен, – кивнул Виталий. – Ни поладить с ней, ни договориться не получится. И найти место, равнозначное этому, у меня тоже вряд ли выйдет.

– У тебя же было что-то на примете…

– Оно и сейчас есть, но там – только зарплата. Хорошая, но голая. В лучшем случае официальные бонусы. Привыкать к такому режиму будет неприятно, хорошо хоть, что я успел кое-что заработать и сохранить. Ладно, об этом мы с тобой еще успеем подумать.

– Пойдем ужинать, – пригласила Анечка, – все еще тепленькое.

Она уныло побрела на кухню, но внезапно остановилась. Обернулась, и Виталий увидел, что лицо ее стало пунцовым до самых корней волос.

– Неужели она тебя просто так возьмет и вышвырнет?

– Анечка, не нагнетай, – усмехнулся Виталий. – Почему обязательно вышвырнет? Просто уволит.

– Просто? – прошипела Анечка, и ее губы задрожали. – Просто уволит?! Если бы я могла, если бы не боялась…

– То что? – Виталий остановился, положил руку ей на плечо. – То что бы ты сделала?

– Убила бы ее, – решительно ответила Анечка.

– Не женское это дело, – заметил Виталий, не воспринявший Анечкину тираду всерьез. – Лучше покорми меня. Я проголодался.

О короткой вспышке ярости, которая случилась с обычно очень выдержанной и спокойной Анечкой, Виталий благополучно забыл. Он знал, что когда-то давно у нее случился нервный срыв. Но была ли это попытка суицида, или депрессия, или инцидент, связанный с крайне агрессивным поведением, не уточнял. Знал лишь, что это сопровождалось долгим периодом алкогольного забытья. Анечка избегала неприятной темы, а он не спрашивал, не хотел причинять боль, ворошить давно забытое прошлое. О том, что у нее были неприятности по части психического здоровья, он слышал от общих знакомых, которые и сами ничего толком не знали и потому подробностей сообщить не могли. Женщина имеет право на прошлое. А о том, что Анечка не всегда была тихой домашней мышкой, Виталий прекрасно знал, потому что впервые обратил на нее внимание очень давно, когда она выглядела совсем по-другому: знающей себе цену, амбициозной, эффектной барышней. В то время она не удостаивала его даже взглядом, а если и приходилось общаться по работе, то с трудом вспоминала, как его зовут. Невзрачному внешне, не подающему больших надежд Виталию Житко тех времен нечем было заинтересовать ту Аню Антипову.


Владимир Иванович Антипов был известным в городе театральным критиком и радиоведущим. Он обладал густым голосом, великолепной темной шевелюрой, великосветскими манерами и чувством юмора, которое несколько с ними не сочеталось. Его жена, актриса ТЮЗа, решилась завести ребенка, только когда окончательно вышла из возраста своих героинь, так что Анечка оказалась поздней. Когда она родилась, ее маме было уже 39, а отцу 45. Баловать на скромные зарплаты девочку было особенно нечем, и родители успешно компенсировали нехватку материальных благ избытком духовных. Для обоих девочка стала иконой, ее боготворили, превознося ее красоту и способности, потакая любому капризу, прощая любые детские и подростковые пакости. Анечка получилась привлекательной девочкой, природа одарила ее чистой, оливкового цвета кожей, непослушными густыми кудрями, пропорциональной фигурой. На нее приятно было посмотреть: брови вразлет, вздернутый носик, над пухлым ртом – природная мушка. По классическим канонам, может, и не красавица, но привлекательная девушка с изюминкой.


Папа определил Анечку на факультет журналистики. Не потому, что у нее обнаружились способности, просто он сам вел там семинары по радиожурналистике, а декан был давнишний добрый приятель, ну и вообще как-то все знакомые, своя среда, в которой потом девочку будет легко устроить, дать ей в жизни необходимый толчок. Устроить не получилось. Владимир Иванович скоропостижно скончался, когда Анечка оканчивала четвертый курс. Она вообще не очень хорошо понимала, что делает именно на этом факультете, и после смерти отца у нее был большой соблазн, пока еще не поздно, все бросить. С русским языком у девушки сложились весьма прохладные отношения: писала она грамотно, но плохо. Ошибок не делала, но мысли выражала коряво, сумбурно – так говорили преподаватели. История профессии ее не интересовала вообще, а современная журналистика вызывала скуку. Анечка не читала газет и почти не смотрела телевизор. Она одолела пятый курс по двум причинам: во-первых, обещала маме и боялась, что если ее сильно расстраивать, то она уйдет вслед за отцом. Во-вторых, все-таки наивно верила, что отец, пока был жив, говорил о ее способностях и красоте истинную правду. В этой связи единственный вариант карьеры, который виделся Анечке приемлемым после окончания вуза, была работа на телевидении. Не в качестве журналиста или ведущей собственной программы – этого ей было не потянуть. Ей хотелось вести выпуски новостей. Сидеть в студии в строгом красивом костюме, улыбаться уголками губ. Она много раз репетировала перед зеркалом нужное выражение лица и даже стала смотреть новостные программы на разных каналах. Были моменты, когда Анечка не сомневалась, что подходит на эту роль идеально, но были и другие, когда она находилась на грани отчаяния, понимая, что выбросила пять лет жизни в никуда и настанет момент, когда все придется начинать заново. А как начинать, где, в какой сфере? Папа умер, мама, всю жизнь игравшая зайчиков и золушек, ничего толкового не посоветует. Еще тогда, на последнем курсе, Анечка особо отмечала свою однокурсницу Марьяну Карелину. Она не хотела думать о ней специально, но так получалось, что мысли волей-неволей часто съезжали к ней. Во-первых, Марьяна лучше всех училась. Вернее, не просто получала отличные оценки, блестяще сдавая экзамены. Она действительно разбиралась в искусстве, литературе, серьезно изучала политологию, свободно говорила по-английски, немного по-французски. Во-вторых, Марьяна Карелина выглядела на факультете как инопланетянка: она носила солнцезащитные очки и сумочки от «Прада» и «Гуччи», у нее была обувь, которая нигде в городе не продавалась. Ничего вычурного, ничего бросающегося в глаза, но все безумно дорогое и совершенно недоступное другим студентам. Даже папенькиным и маменькиным сынкам. За глаза Марьяну поддразнивали, но никогда даже в шутливой форме по отношению к ней не проскальзывало ничего неуважительного. Анечка думала о ней все чаще: почему эта девица в своем возрасте так точно знает, что ей нужно от жизни? И дело даже не в папаше-чиновнике, который устроил ей практику в думе, дело было в самой этой студентке. Ведь она искренне интересуется своей профессией, к чему-то стремится, и можно не сомневаться, что добьется в жизни больших успехов. Анечка хотела бы себя успокоить: мол, при таком папаше… Но ведь не папаша же заставил эту Марьяну в совершенстве изучить английский и приступить к французскому языку! Саму Анечку ничей авторитет не принудил бы сидеть над учебниками, и не будет она по доброй воле учить языки, если только этот вопрос не войдет в категорию вопросов жизни и смерти. Так в чем же разница между ними? Неужели Анечка просто более ленивая? Или тупая?

Думать об этом не хотелось, но пришлось. Не стало папы, и весь смысл пребывания Анечки на факультете утратился сам собой. Как же она могла допустить, что не имела собственного мнения, что пошла на поводу у родителей, которые подсказали ей тот путь, который был самым простым для них самих? И что ей теперь делать с этим папиным выбором? Как дальше двигаться в жизни, если будущая профессия ей неинтересна, а ни о какой другой она не думала вообще?

После окончания университета Анечка направилась прямиком на телевидение. Работа в кадре хотя бы могла открыть всякие прочие приятные перспективы, кроме профессиональных. Ее лицо каждый день и каждый вечер лицезрело бы все население области, ее узнавали бы на улицах и в учреждениях. Она стала бы знаменитой.

Заместитель руководителя областного государственного телеканала охотно согласился ее посмотреть, он хорошо помнил Владимира Ивановича, очень скучал по его радиопередачам. Анечка была переполнена самыми радужными надеждами, но на телевидении все оказалось не так, как она себе представляла. Ее укладка, из-за которой она вывернула наизнанку свой тощий кошелек, оказалась никуда не годной. Гримерша вымыла ей голову и уложила заново. Затем она зачем-то испортила ей лицо: заретушировала мушку, зрительно уменьшила контур губ, сделала их более строгими. Потом Анечку повели в студию, усадили в кресло и дали текст. Ей не нужно было учить его наизусть, всего лишь посмотреть, освоиться в словах, чтобы затем прочитать с телесуфлера. Пока инженер устанавливал какие-то хитрые фонари, Анечка вчитывалась в строчки. Ничего сложного, просто новости. Потом режиссер дал команду, включили камеру, и Анечка прочитала заданный текст. После окончания экзамена ее не отпустили, режиссер крикнул инженеру: «Убери контровик, а вы, девушка, не вставайте». Анечка повиновалась, прочитала новости еще раз, при другом освещении. Ее не отпустили и после второго дубля.

Через два часа мучений режиссер дал команду тушить свет и вышел из студии, даже не взглянув на испытуемую. Записи Анне дали просмотреть в тот же день, когда освободился тот самый «зам», который хорошо помнил папу и который был готов сделать ей протекцию. Когда Анечка вошла к нему в кабинет, лицо у него было кислое.

– Посмотри сама, – сказал он, вставая с кресла и усаживая девушку на свое место.

Анечка увидела себя на экране и пришла в ужас. Нет, она не была безобразна, ничего страшного с ней не произошло, но она ничем не напоминала тех ведущих, которые работают в эфире.

– Каждое лицо в какой-то степени диспропорционально, – объяснял профессионал расстроенной девушке, – и в каждом лице есть невидимые взгляду черты, которые оказываются очевидными, если смотреть на них через объектив. У тебя слегка вздернутый носик, и это выглядит очень пикантно, но только в жизни. На экране он похож на пятачок. Извини. Ты расстроилась? Еще раз прости, но дело даже не в этом, собственно говоря.

– А в чем? – еле выговорила Анечка, уже готовая расплакаться.

– У тебя плохая дикция, это раз. Непропорциональное лицо, что не портит тебя в жизни, но плохо для экрана. Если бы ты вела передачу, можно было бы играть светом, но в студии новостей об этом не может быть и речи. Ты очень зажата. У тебя челюсти сводит, когда ты говоришь. В эфире ведущий должен чувствовать себя свободно, быть как рыба в воде, понимаешь? А ты сидишь как перед пыткой. Нет, детка, ты не готова.

– Так я же научусь! Илья Сергеевич, я всему научусь!

– Научить тебя должны были в университете, и не научили, – строго ответил телевизионный начальник. – Скорее всего, ты сама не очень хотела. Здесь не курсы, здесь предприятие, и у меня нет возможности держать учеников. Пойми, Аня, к нам приходят профессиональные кадры, которые умеют все то, чего мы от них хотим. А ты не умеешь. И у меня нет ни одной причины отказать профессионалу и взять тебя.

– Я готова учиться…

– Учиться надо было в вузе, если ты хотела работать на телевидении. Ты ходила на курс Татьяны Петровны Быковой?

Анечка опустила голову. Татьяна Петровна считалась мэтром телевизионной науки, все, кто собирался делать карьеру на ТВ, стояли к ней в очередь. Аня иной раз посещала ее лекции, но ни на семинарах, ни уж тем более на дополнительных занятиях не была ни разу.

– С тобой все ясно, – вздохнул Илья Сергеевич. – Ты считала, что телевидение – это праздник? Что если у тебя смазливая мордашка, то тебя тут с руками оторвут? Телевидение – это большой труд, девочка, и пока ты к нему совсем не готова. Иди домой, не отнимай время.


Проситься в газеты было бессмысленно, Анечка с ужасом представляла себе, как останется один на один с редакционным заданием. А чтобы устроиться в какую-нибудь приличную пресс-службу, нужны были хорошие связи или хотя бы просто знакомства. Анечка штудировала объявления, но ничего подходящего не находилось. Она бы так и сидела дома, но денег катастрофически не хватало, мама считала, сколько макаронин остается до зарплаты, у Анечки не стало возможности покупать парфюмерию и белье. Пока они проедали деньги, вырученные от продажи бабушкиной однокомнатной хрущевки, с которой пришлось распрощаться после смерти папы, они, конечно, очень экономили, но хотя бы еще не нищенствовали. Но деньги кончились, и нужда стала отчаянной. Мама, которая ориентировалась только в театральном мире и вообще не умела заводить нужных знакомств, неожиданно для Анечки сделала ей предложение.

– В театре оперы и балета освободилось место заведующего литературной частью, – сказала она. – Это, конечно, не предел твоих мечтаний и вообще, наверное, не совсем твой профиль. Но, может, сходить туда, попробовать? Другого-то ведь все равно пока ничего нет. Зарплата, конечно, маленькая, но я хорошо знаю директора театра, попрошу его, уж он не посадит тебя на самую маленькую ставку. Он папу нашего хорошо знал, папа много писал о театре, делал много передач…

Идти в театр не хотелось. По тем временам, когда был еще жив папа, Анечка немного знала и не любила театральную тусовку, а к музыке она была совершенно равнодушна. Но кошелек был вопиюще пуст, и выбирать не приходилось.


В театре Анечка всерьез и надолго увязла в романе с очень талантливым, но сильно пьющим баритоном Алексеем Бариновым. Он был чертовски хорош собой, но, кроме коньяка, еще увлекался игрой в покер и старался не пропустить ни одной юбки. В периоды просветления он звал Анечку замуж, клялся в том, что исправится и изменит образ жизни. Но потом наступал очередной период забытья, и Алексей выпадал из жизни, погружался в свою картежную компанию, пил, прогуливал репетиции и в очередной раз оказывался на грани увольнения. За те несколько лет, которые длился их роман и ее работа в театре, любовник опустошил Анечку до дна. Жить в таком режиме было невероятно трудно, она сама начала прикладываться к бутылке, тем более что с таким сожителем избежать этого было затруднительно. Она чувствовала, что жизнь камнем летит куда-то в пропасть. Запивать стресс стало ее привычкой, и чем дольше все это продолжалось, тем меньше шансов у нее было выкарабкаться на поверхность.


Анечка стала замечать, как стремительно увядает ее красота и свежесть. Постоянное недосыпание, стресс, алкоголь и вечное дурное настроение делали свое дело. Она дурнела не по дням, а по часам. И настал момент, когда она все-таки решилась. Написала заявление по собственному желанию, собрала вещи и вернулась к маме. Неделю Анечка отсыпалась и думала, постепенно приходя в себя. Она стала звонить университетским знакомым, и кто-то в разговоре упомянул, что Марьяна Карелина создает пресс-службу в областной думе. Объявлен конкурс на замещение двух вакантных должностей. В первый момент Анечка пропустила эту информацию мимо ушей. Она отлично помнила Марьяну, и ей казалось, что та вряд ли допустит к работе рядом с собой такую замухрышку, как Анечка. Да еще и хорошенькую внешне. Ей бы больше подошла строгая страшненькая девушка в очках «Нина Риччи». Анечка пыталась восстанавливать связи с бывшими однокурсниками, обзванивала наудачу всех подряд и нарвалась на приглашение посидеть в кафе. Там она и высказала свое мнение по поводу думской вакансии.

– Это ты зря, – возразил ей ранее незнакомый парень, – Марьяна Юрьевна оценивает людей исключительно по деловым качествам.

Вот как! Она уже Марьяна Юрьевна! Видимо, о вакансии в думе не стоило даже и начинать думать.

– Я с ней работал на выборах и впечатление вынес самое хорошее, – продолжал незнакомый парень, про которого Анечка знала только, что его зовут Олег, – если еще пригласит, буду рад. Она молодая совсем, но хватка у нее звериная. К тому же она очень креативная и умная, и расплачивается как положено. Не тырит. А таких единицы. Я по всей стране покатался, столько кампаний прошел, уже не перечтешь, и первый раз вижу, чтобы человек не тырил.

И только тогда Анечка обратила внимание, что у парня в голове заметная седина, что он, по всей видимости, постарше всех присутствующих, просто лицо молодое, фигура спортивная, и свет в кафе приглушенный.


На следующее утро Анечка встала, позвонила в приемную областной думы и спросила, каковы условия конкурса на замещение вакантной должности в пресс-службе, на что ей ответили, что собеседования с претендентами проводит Марьяна Юрьевна Карелина, и дали ее рабочий телефон.

Анечка очень волновалась. С вечера она истратила все остатки маски, которую ей подарили еще в театре, чтобы убирать синеву под глазами. Рано легла, заранее зная, что будет часто просыпаться и смотреть на темный потолок, пытаясь представлять себе что-нибудь хорошее, чтобы уснуть. Тщательно причесалась и накрасилась, надела самый приличный свитер и пошла в думу. Вопреки ожиданиям, маяться под дверью кабинета ей не пришлось, Марьяна встретила ее точно в оговоренное накануне время. Выглядела Карелина ослепительно. Стройная, подтянутая, одетая в песочного цвета элегантный, слегка легкомысленный костюмчик, раскосые татарские глаза чуть подчеркнуты подводкой, на губах светло-бежевая помада. Она улыбнулась Анечке как незнакомой, но в кабинете, присмотревшись, вспомнила:

– Мы, кажется, вместе учились в университете? Даже в один год заканчивали?

– Да, я вас отлично помню, – подтвердила Анечка.

– Ну, расскажите о себе, чем занимались после окончания, – вполне доброжелательно сказала Марьяна и приготовилась слушать.

Внимание Марьяны показалось Анечке живым и искренним, и она рассказала. О смерти отца, о своем непропорциональном лице, которое не понравилось на телевидении, о работе в театре, о том, что она хочет чего-то серьезного и настоящего.

– Ну работа в думе – это вряд ли именно то, что можно назвать серьезным и настоящим, – неожиданно прервала ее Марьяна. – Эта работа не повысит твою квалификацию как журналиста. Мне здесь больше нужен человек, обладающий организаторскими способностями. И к тому же очень ответственный. Нужно быть хорошим исполнителем. Работа не очень творческая, сразу предупреждаю.

Анечка заволновалась так, что у нее перехватило дыхание.

– А можно чуть подробнее? Я бы сразу сказала, справлюсь я или нет.

– Да, конечно.

Журналиста для написания пресс-релизов и материалов для СМИ Марьяна уже нашла. Ей требовался еще один человек, который взял бы на себя все организационное взаимодействие со СМИ: своевременное оповещение о заседаниях постоянных и специальных комиссий, рассылку релизов, согласование времени съемок тематических передач, обработку государственных контрактов, по которым СМИ работали с областной думой.

– Скоро мы еще сделаем собственный сайт, но этим будет заниматься профессионал, – продолжала Марьяна, – а что тебе нужно делать, я обрисовала. Справишься?

– Справлюсь, – уверено ответила Анечка, не понимая, как ей называть Карелину – на «ты» или на «вы».

Впрочем, Марьяна сразу сказала, что обращаться к ней можно неофициально, но первое время Анечка не могла преодолеть смущение, а потом продолжила обращаться к Марьяне на «вы» уже по другим причинам.


Это была работа ее мечты, престижная и стабильная. Не нужно было уметь писать. Не нужно доказывать кому-то, что у тебя прекрасный носик, а не пятачок. А лицо очень даже пропорциональное. Это была идеальная сфера, в которой Анечке хотелось бы вращаться. Здесь она могла приобрести высокие знакомства, а может, и встретить интересного мужчину. Только бы Марьяна ее взяла! Только бы взяла!

Карелина обещала дать ответ через неделю, и в течение этого времени Анечка ходила сама не своя. Каждый день она бегала в храм, стояла на коленях перед образом Николая Чудотворца, плакала, молила его о помощи. Подала молебны и поставила свечи в трех монастырях. И каждую минуту про себя молилась.

Через неделю Марьяна Карелина позвонила, велела прийти с полным пакетом документов, необходимым для трудоустройства. Опыта госслужбы у Анечки не было, и она могла претендовать только на самый низкий статус с самой небольшой зарплатой. Но Марьяна уже знала о сложной финансовой обстановке в семье Анечки и просто сказала:

– Подожди, я все решу.

Ушла на другой этаж, вернулась через полчаса, принеся известие:

– Все нормально, пиши заявление на главного специалиста.

– Как же у вас это получилось, Марьяна Юрьевна? – с замиранием сердца спросила Анечка, чуть не задохнувшаяся от нахлынувших эмоций. (Вопрос о том, как называть начальницу, решился именно в этот момент.)

– Легко, – ответила та. – Для меня – совсем легко, а папе придется немного напрячься.

Папа у Марьяны Карелиной в сфере здравоохранения считался всемогущим. Она пообещала руководителю аппарата думы какую-то помощь в организации чьего-то лечения, и вопрос с Анечкой был решен. С Марьяной все хотели дружить.

На следующий день Анечка Антипова вышла на работу в областную думу. И в тот момент она была самой счастливой девушкой на свете. Правда, период долгих треволнений все-таки сказался на маме – у нее произошел микроинфаркт, но Анечка даже не успела почувствовать всю силу обрушившегося на нее удара. Как только Марьяна узнала о случившемся, она подключила свои возможности, и маму срочно госпитализировали в кардиологический центр областной больницы, куда свободный вход был открыт либо самым блатным, либо самым богатым. Имелись там и простые люди, получающие лечение по квотам, но они ждали своей очереди месяцами, а то и годами. Анечка была поражена уровнем оснащенности центра, качеством обслуживания, она никогда раньше не видела таких больниц. После выписки маму планировали отправить в специализированный санаторий. Анечке было не о чем беспокоиться, но на душе было как-то смутно. Так хорошо быть не может! Если сейчас так хорошо, значит, завтра случится что-то ужасное. Она не могла поверить в то, что жизнь преподнесла ей такой подарок, да еще и в лице человека, которого она поначалу недолюбливала. Марьяна, которую Анечка считала надменной фифой и снобкой, оказалась отзывчивой и доброй, она переживала за свою маленькую команду и готова была броситься на помощь по первому зову и даже без него. В работе она была требовательна, но никогда не спрашивала лишнего – только то, что поручила. Она не унижала сотрудников, не тыкала носом в неудачи, напротив – помогала, если что-то получалось не так. Анечка не могла поверить, что совершенно посторонний человек вдруг начал значить в ее жизни так много, делает столько добра и не требует ничего взамен. Все было до того хорошо, что захватывало дух. После долгих лет беспросветной, тягостной нищеты она первый раз вздохнула свободно. Зарплата в думе была приличной, но Марьяна, дай бог ей здоровья, разрешила иметь и дополнительный заработок: выполнять поручения депутатов, писать для них интервью, организовывать съемки сюжетов, которые не были частью думской работы и оплачивались депутатами из личных фондов. Этих заказов становилось все больше, и скоро у Анечки завелась свободная копейка. Мама вернулась из санатория как новенькая, и у нее даже появился воздыхатель. Она стеснялась признаться дочери, но Анечка благословила ее: если бог дал возможность еще хоть сколько-то пожить для себя, грех не ответить ему благодарностью. Анечка расцвела и внешне. Она присматривалась к гардеробу Марьяны, к ее манерам, украшениям, походке и старалась понять, что делает эту женщину такой, какая она есть. Шикарной? Эффектной? Цельной? Все нет и все да. Она была особенная, и Анечка была счастлива, что судьба свела ее с Марьяной, боготворила ее, была готова ради нее на все. Она была счастлива и жила предчувствием еще большего счастья.

В тот самый период Анечка впервые встретила Виталия Житко. Она тогда была слишком на подъеме, чтобы запомнить какого-то неинтересного сутулого мужичка, на которого пришлось потратить некоторое время.


Анечка не торопила, не ускоряла свою личную жизнь, иногда повторяя неженскую шутку о том, что хорошее дело браком бы не назвали. На самом деле она, конечно, хотела замуж, но очень боялась совершить ошибку. Леша Баринов до сих пор не оставлял ее в покое. То являлся с цветами, трезвый, благоухающий новым «Герленом», вставал на одно колено, пел, звал в ЗАГС. Но мог и ввалиться среди ночи в полуобморочном состоянии, устраивал скандалы или изводил ее пьяными рыданиями. Анечка в то время уже жила одна, мама переехала к своему сердечному другу, и Баринов постоянно пользовался тем, что своими явлениями не причиняет неудобств никому, кроме самой Анечки.

Но в то время в жизни Анечки появились куда более интересные и перспективные поклонники, хотя и с ними она не спешила. Депутаты в думе были в подавляющем большинстве безнадежно семейными, но и кроме них Анечке было на кого обратить внимание. Ее круг общения значительно расширился, и порой люди попадались интересные, с которыми не было скучно. Анечка не отказывала себе в удовольствии общения с мужчинами, ей было хорошо, она чувствовала себя свободной, привлекательной, и менять что-то в своей жизни ей пока не хотелось. На третьем году работы в думе Анечкины холостяцкие позиции пошатнулись. Она уже полгода встречалась с интересным 35-летним мужчиной, чиновником областного правительства.

– Аня, за тобой Вадим Бирюков ухаживает? Правда или болтают? – как-то спросила ее Марьяна.

– Правда, – смутившись, ответила Анечка.

– По-серьезному? – уточнила Марьяна, которая обычно не интересовалась личными делами своих сотрудников.

– Ну вроде бы да, – подтвердила Анечка. – Зовет съездить вместе в отпуск в августе…

– И куда зовет? Надеюсь, не в Геленджик?

– Нет, не в Геленджик, в Испанию.

– В Испанию? Это уже лучше. А потом?

– А потом он хочет, чтобы мы поженились. А почему вы спрашиваете? С ним что-то не так?

– Да нет, моя дорогая, это с тобой что-то не так, – ухмыльнулась Марьяна. – По-моему, он интересный парень, внешне очень приятный, воспитанный, образованный. Может, ты знаешь, что с ним не так?

– Да нет, ничего такого, – улыбнулась польщенная Анечка. – Мне он нравится. С ним интересно.

– Тогда смотри, не слишком долго думай, а то вдруг он, бедненький, устанет о тебе мечтать? Или ты все еще маленькая девочка и принца ждешь?

Анечка не ответила. Она встала с места и густо покраснела. Ей вдруг стало очень важно, что Марьяна завела этот разговор. И, оказывается, было очень важно узнать ее мнение.

– Так вы считате… – начала Анечка, но Марьяна оборвала ее на полуслове:

– Я ничего не могу считать, это же не моя жизнь, и мужик этот ухаживает не за мной, а за тобой. Поэтому решение можешь принимать только ты. Я могу только сказать о том, что видно со стороны. А со стороны вы, похоже, очень хорошая пара. Я серьезно, Ань, надежных мужчин в наше время еще поискать. А чтобы ты взялась за ум, все-таки замечу, что за твоим поклонником Романом бегает все областное фин-управление. Это тебе просто для информации. У меня уже наводили справки, правда ли, что их красавчик Ромочка присмотрел себе невесту в нашей епархии.

– Серьезно? – ахнула Анечка.

– Серьезней не бывает, – подтвердила Марьяна. – У него хорошая репутация, у этого твоего Романа, ему прочат хорошую карьеру. Но не это главное. По-моему, он просто приятный человек.


Вечером того же дня Анечка пошла к маме и рассказала о разговоре с Марьяной. Лидия Матвеевна была безмерно благодарна Марьяне за свое спасенное сердце, за то, что с тех пор, как жизнь свела ее дочь с Карелиной, у них все изменилось к лучшему. Лидию Матвеевну прикрепили к административной поликлинике, она была присмотрена, раз в полгода ее бесплатно прокапывают лучшими препаратами. Анечка тоже изменилась до неузнаваемости: ходит в элегантных платьях и костюмах, стрижка у нее, как у парижской модели. И Лидия Матвеевна давно не видела на ней стоптанных туфель. Романа Анечка все же решила познакомить с мамой, они посидели вместе в хорошем ресторане. Все время, пока шло общение с Романом, Лидия Матвеевна боялась заплакать от счастья. Она считала, что Анечке неслыханно, просто фантастически повезло. В августе парочка уехала в Испанию, где девушка дала претенденту на ее руку окончательный ответ.


А в конце ноября в жизни Анечки произошло событие, которое перевернуло ее жизнь с ног на голову и осложнило выполнение всего ранее задуманного. Марьяна поручила ей сходить на открытие областного съезда промышленников, который возглавлял депутат областной думы Анатолий Иванович Алименко. Поскольку сотрудница, отвечающая на написание релизов и обязательных репортажей, оказалась в отпуске, эту работу нужно было сделать Анне. Ничто не предвещало, что этот день станет в судьбе Анечки Антиповой роковым. Она готовила себя к долгому, изматывающему сидению в зале, к паре коротких скучных интервью. К часу дня планировала освободиться, но ее судьба решилась другим образом. Анатолий Иванович усадил сотрудницу пресс-службы так, чтобы ей было все хорошо видно и слышно, и Анечка оказалась бок о бок с одним из членов Промышленного союза, молодым человеком, который готов был потихонечку охотно отвечать на ее вопросы. Взглянув на своего соседа, Анечка сначала не поверила своим глазам: никогда в жизни ей еще не встречался такой красивый мужчина. У него было гладкое белое лицо, длинные темные ресницы, вьющиеся волосы. На протяжении первой половины заседания она размышляла над важнейшей темой: может ли природа создать существо, более совершенное, чем этот, сидящий рядом с ней, молодой мужчина? Видимо, ее взгляды не остались незамеченными, потому что ближе к перерыву сосед наклонился к Анечке.

– Такую скучищу надо заесть чем-то особенно вкусным, – шепнул он. – Как вы? Не против?

– Не против, – ответила загипнотизированная Анечка.

– Еще полчаса этой пытки, и я предложу вам запить все это веселье парой бокалов хорошего бордо, – продолжил он. – Как вам такой вариант развития событий?

– Как же можно быть против хорошего бордо?

Мужчина повернул к ней лицо и посмотрел в упор. У него оказались необыкновенные глаза. Не бледного, а густого голубого цвета.

– Договорились, – сказал он и сделал вид, что очень внимательно слушает очередного выступающего.

Оставшиеся до перерыва 15 минут Анечка боялась вздохнуть. Она отключила телефон и слушала частое биение своего сердца. Ощущение было новое, необычное, пугающее. Никогда раньше ей не приходилось испытывать ничего подобного.

Когда первая часть форума закончилась, молодой человек встал со своего места и обратился к Анечке со словами:

– Ну что ж, прекрасная незнакомка, предлагаю встретиться у выхода из здания ровно через пять минут и осуществить наши мечты об изысканном обеде. Как вас зовут?

– Я Анна, – пролепетала девушка.

– Очень приятно, а я Руслан.


Любовь накрыла Анечку Антипову с головой. Она полностью утратила связь с реальностью, сердце рвалось из груди, думать о чем-то, не связанном с Русланом, казалось немыслимым. Он приходил к ней по вечерам, и она жадно впивалась в него, пока не доводила до полного изнеможения. Она невнимательно работала, совершала ошибки, получала от Марьяны нагоняи, но нисколько не расстраивалась из-за этого. Встреч с Романом избегала, симулируя женское недомогание. День проплывал в тумане, в нетерпеливом ожидании вечера. Все казалось неважным, незначительным, не стоящим внимания. Нечто важное ждало Анечку только по возвращении домой.

В таком бешеном ритме она прожила до зимы, провела в постели с Русланом почти все незабываемые новогодние каникулы, пока ее любовник не уехал в недельную командировку. Оставшись одна, Анечка решила разобраться с собой и своими чувствами. Оказалось, разбираться пришлось не только с внутренним миром, но и с внешним. Роман требовал объяснений, и дать их было необходимо. Анечка напрягла все свои душевные силы и рассказала теперь уже бывшему жениху правду. Он выслушал ее молча, только ноздри дергались, выдавая его волнение. После чего поцеловал Анечке на прощание руку, поблагодарил за откровенность и ушел. Анечка даже не могла представить себе, чего ему все это стоило.

А потом началась предвыборная кампания. Марьяна ушла в отпуск, так как по закону не могла совмещать государственную службу с работой на кандидата. Руководство думы преспокойно закрыло бы глаза на отсутствие начальника пресс-службы, потому что Марьяна работала только на «своих», но ее щепетильность в подобных вопросах была непоколебимой. Руслан выдвинул свою кандидатуру в городскую думу, и на несколько месяцев Анечка осталась «соломенной вдовой». Днем он не мог выкроить ни минуты, вечерами проводил встречи с избирателями, заседал в собственном штабе. И лишь иногда приходил ночевать, но был такой уставший и вымотанный, что Анечка в конце концов «отпустила» любимого. Ему надо было высыпаться, полноценно отдыхать, иначе до конца предвыборной гонки он просто не дотянет. А кампания на округе, где избирался Руслан, была жесткой, нечестной, ему приходилось выкладываться по полной программе, чтобы не только завоевать симпатии избирателей, но и нейтрализовать усилия конкурентов. Собственно, это было все, что Анечка знала о том, как проходила избирательная кампания ее возлюбленного. Большего она знать и не хотела – слишком волновалась. Все чаще она мечтала о том дне, когда все закончится, они отпразднуют долгожданную победу и снова окажутся в объятиях друг друга. Строго говоря, Руслан ей ничего не обещал, никаких предложений не делал, но как-то раз, разнеженный, лежа в постели и нажимая кнопки на пульте в поисках какой-нибудь легкой передачи или веселого фильма, наткнулся на канал «Пятница», который гипнотизировал зрителя нереальными пейзажами экзотического острова Маврикий.

– Выиграем выборы – поедем на Маврикий, – задумчиво проговорил Руслан. – Это такая сказка – словами не передать!

– А ты там бывал?

– Был один раз, фантастика! – подтвердил он. – Лететь далеко, но это единственный недостаток, все остальное – неземной рай.

Анечка, до сих пор смотревшая на экран безучастно и отрешенно, стала приглядываться к сюжету внимательнее. Бирюзовый океан был восхитителен. Притаившиеся в тени высоких пальм бунгало притягивали магнитом. Когда жизнерадостная ведущая стала уплетать за обе щеки гигантских креветок, Анечка мечтательно произнесла:

– И креветки будем есть?

– И креветки, и лангусты, и всякие вкусные фрукты, – уверенно ответил Руслан.

Разве можно было ему не поверить? И разве нужно было спрашивать что-то еще? Анечка боялась спугнуть нахлынувшее неожиданно мощной волной счастье и уточнять перспективы не стала. С того дня она старалась меньше думать об отсутствии Руслана, компенсируя его погруженность в свои дела мечтами о предстоящей восхитительной поездке на океан, где уже никто и ничто не сможет им помешать.

В мечтах зима пролетела незаметно, а на весну Анечка возлагала особые надежды. Эта весна должна была стать началом ее новой жизни. Анечка не хотела отвлекать Руслана от предвыборной работы, не напрашивалась в помощники, он говорил, что нанял компанию, делающую выборы «под ключ», и вмешиваться в их работу не нужно, помощь им не нужна, они ее не примут. Надо было смиренно дождаться дня голосования, когда уже можно будет поздравить любимого и начать новую, осмысленную жизнь.

О том, что Руслан выиграл выборы, Анечка узнала только утром в понедельник, после дня голосования. На большинстве избирательных участков подсчет голосов был закончен еще ночью, но доступа к Руслану у Анечки не было. Он уже месяц как отключил телефон, по которому обычно с ней связывался, и включал его крайне редко. Анечка не обижалась, все понимала. Нельзя отвлекать мужчину, когда он занят мужским делом.

В понедельник в коридорах областной думы было пустынно. Многие из помощников работали на выборах вместе со своими депутатами и теперь честно отсыпались, победившие или побежденные. Сотрудники аппарата вышли на работу, но ходили сонные, расслабленные. За дверями кабинетов раздавался звон стеклянной посуды, в отсутствие начальства работники откупоривали бутылки, обсуждая, кто выиграл, кто проиграл, кто из аппарата останется в думе, а кого выгонят в шею. И только ближе к вечеру началось движение. Анечка заметила, что открылись двери столовой, крепкие парни понесли коробки с минеральной водой, французским вином, коньяком. На первом этаже запахло едой, приближающимся банкетом. Одна из сотрудниц секретариата принесла новость, что там уже накрыли столы, и якобы на них уже стоит солидное угощение.

В половине шестого появилась Марьяна. Такой сияющей, такой великолепной Анечка ее еще не видела. О том, что Марьяна поработала успешно, уже было известно, но в ее облике, кроме удовлетворения от хорошо сделанного дела, было что-то еще. Марьяна Юрьевна была одета не по-деловому, на ней была узкая черная юбочка и черная прозрачная блузка с мушками. На шее красовалось оригинальное колье с подвеской из муранского стекла, состоящее в комплекте с кольцом той же формы и цвета. Волосы у Марьяны были уложены с изобретательной небрежностью, на которую, очевидно, было потрачено много времени и денег, подведенные глаза выглядели томными и загадочными. В тройной кабинет, где располагалась пресс-служба, Марьяна вошла под бурные аплодисменты своих подчиненных. По ней успели соскучиться, ей аплодировали как профессионалу, одержавшему очередную победу.

– Друзья мои, я жду вас всех внизу через полчаса, в столовой будет небольшой банкет. А пока – вот это…

Марьяна достала из пакета большую бутылку мартини экстра-драй, коробку дорогих конфет, пару упаковок импортной клубники.

– Клубника, конечно, пока что пластиковая, но пахнет хорошо, – сообщила она. – На повестке дня – два тоста. И первый – за окончание выборной кампании, за новую думу, за конец безумия и начало спокойной работы. Благодарю вас за то, что ответственно выполняли свои обязанности в мое отсутствие!

Чокнулись, выпили, закусили кто чем. Один из сотрудников спросил:

– Какой же второй тост, Марьяна Юрьевна? Вы что-то он нас скрываете. У вас очень загадочный вид.

– Уже не скрываю, – улыбнулась Марьяна, – все равно скоро узнаете. Я выхожу замуж.

Все присутствующие ахнули. Марьяну считали счастливой женой, ничего подобного от нее не ожидали. В кабинете поднялся гул, в котором в равных пропорциях было смешано восхищение, удивление, недоумение. В воздухе повис вопрос: кто он?

– Сегодня я его представлю, – выпалила всегда такая спокойная и рассудительная Марьяна и улыбнулась во весь рот.

– А он будет здесь? – уточнила одна из сотрудниц. – Он новый депутат?

– Да, новый депутат, но не наш, а городской, – ответила Марьяна. – Ну что, давайте еще по одному глоточку, и я побегу.

– Марьяна Юрьевна, но вы нас не бросите? – пискнула одна из сотрудниц.

– Скоро брошу, – нарочито грозно произнесла Марьяна. – Где-то через месяц, когда пройдут установочные заседания в обеих думах. Но не бойтесь, всего на две недели.

– Это будет медовый месяц? – не унималась любопытная девица.

– Да, Юлечка, мы поедем на Маврикий, – сказала Марьяна и заторопилась. – Все, я убежала вниз, будьте в столовой через пятнадцать минут.


Когда дверь за Марьяной захлопнулась, Анечка почувствовала, как бешено колотится пульс в левом виске. Она посмотрела на себя в зеркало: лицо было пунцовым и блестело от пота. В мозгу гулко отпечатались несколько слов: новый депутат… не наш, а городской… поедем на Маврикий. Конечно, это всего лишь совпадения, ничего другого просто быть не может. Но возможны ли такие совпадения? Анечка спускалась с третьего этажа на слабеющих ногах.

– Чего это, мать, тебя с мартини так повело? – весело подмигнул ей редактор сайта Юра. – Тренироваться надо.

– Да, что-то голова закружилась, – пробормотала Анечка и снова промахнулась мимо ступеньки.

Лестница сливалась перед глазами, координация движений внезапно нарушилась, ей казалось, что она может в любую минуту сверзиться. Юра придержал ее под локоть, они вошли в столовую, и в голове у Анечки вновь толчками забилась горячая, жгучая кровь. Она оглядела зал, некоторые из присутствующих уже держали в руках наполненные рюмки, раздавались шутки, кто-то кого-то похлопывал по плечу, кто-то с кем-то целовался. Марьяны еще не было. «В конце концов, что на меня нашло? Разве один только Руслан избрался в городскую думу? Там почти все депутаты – мужчины, всего три или четыре женщины получили мандаты. И почему меня так резануло про Маврикий? Он что, один во всем мире знает про этот остров? Я просто истосковалась по нему и схожу с ума. Просто слишком сильно влюбилась, и мне кругом мерещатся какие-то ужасы. Но почему он не звонит? Почему не включает телефон, не дает себя поздравить?..» В эту минуту дверь в столовую распахнулась и появилась новая компания участников банкета. Все прошлое руководство областной думы обеспечило себе новые мандаты, в зал вошли вчерашний председатель, самые влиятельные из депутатов, судя по блеску в глазах, уже начавшие отмечать победу. Была среди них и Марьяна Карелина, великолепная в своем элегантном черном наряде. Ее держал под руку высокий брюнет в темно-синем пиджаке. Это был Руслан Малышев.


Боль в левом виске стала нестерпимой, и каким-то краем сознания Анечка подумала, что сейчас с ней случится инсульт. Дыхание стало мелким, поверхностным, воздух не проникал в легкие, голова закружилась. Анечка неотрывно следила взглядом за Русланом, ждала, что сейчас он повернется к ней, увидит ее, и чары рассеются. Похоже, он действительно ее увидел, скользнул быстрым поверхностным взглядом, не поздоровался, ничем не выдал, что знаком с ней. А когда расселись за столы, расположился вместе с Марьяной на максимальном удалении. Анечка за стол сесть так и не смогла, ее затошнило, перед глазами поплыли мушки. Она выбежала в коридор, понеслась к лестнице, в какой-то момент потеряла координацию, грохнулась на пол.

– Вроде только начали, а ты уже на полу, – неодобрительно заметил постовой полицейский.

Присмотрелся, понял, что человеку плохо, бросился к девушке, пытавшейся подняться на ноги.

– Что случилось? Чем помочь? – участливо спросил он.

– Вызови лифт на третий этаж, помоги дойти, – попросила Анечка.

– Может, тебе «Скорую» вызвать? – предложил служивый.

– Не надо, это давление, я справлюсь.

– Вообще-то давление – это опасно, – заметил он. – Такая молодая, а уже давление…

Он помог ей добраться до кабинета, одеться, вызвать такси. Анечка дошла до машины, назвала адрес и всю дорогу смотрела на мелькающие за окном улицы ничего не видящим взглядом. Потом расплатилась с водителем, поднялась к себе в квартиру, скинула обувь и пальто. Рыдания, которые она до сих пор каким-то чудом сдерживала, вдруг отказались выходить наружу. Крушить мебель и бить посуду не было сил. Анечка посидела так минуту-другую и снова стала одеваться. Она спустилась в ближайший супермаркет, купила самой простецкой водки (не праздник, отмечать нечего), нехитрой закуски и побрела домой. После водки слезы нашли наконец-то дорожку на выход, и она проплакала до середины ночи, пока алкоголь не свалил ее с ног.

На следующее утро Анечка не смогла пойти на работу. Даже если бы ее физическое состояние позволило, даже если бы ее не так сильно тошнило и не так нестерпимо болела голова, она бы все равно не смогла. Прийти к себе в кабинет, замереть там серой мышью, слиться с обоями и каждую минуту ждать встречи с Марьяной? Такой счастливой, такой влюбленной Марьяной Юрьевной, уверенной в себе, продвинутой, стильной? И красивой, что уж лукавить? Анечка посмотрела в зеркало на свое мятое, опухшее от слез и водки лицо, и голова у нее закружилась, одолел рвотный спазм. Она пролежала так до полудня, не отвечая на телефонные звонки и пытаясь побороть мучающее ее похмелье, но легче не становилось. В 12 Анечка встала с мокрой от пота и слез кровати, пошла к холодильнику и откупорила бутылку водки, предусмотрительно взятую еще вчера про запас. Налила грамм пятьдесят-семьдесят, плеснула сверху томатного сока и задумалась над стаканом. В папином окружении были такие неприкаянные – коллеги, быстро пропившие свой талант, ум и здоровье. Чаще это были мужчины, но встречались и женщины. Мама всегда предостерегала отца от излишних увлечений посиделками, боялась, как бы и он постепенно не оказался в той же компании неудачников, забубенных пьяниц, вечно обвиняющих в своей гиблой доле подлую судьбу, тупых окружающих, гнусное правительство – кого угодно, только не самих себя. В этой категории папиных знакомых женщины имели самый удручающий вид. Их было всего две, они дружили между собой и хотя к числу близких папиных друзей не принадлежали, Анечка запомнила их надолго. Давно бросившие следить за собой, с одутловатыми нездоровыми лицами, с которых водка безжалостно смыла остатки былой привлекательности, они вызывали брезгливое чувство. Они жили в каком-то своем мире, где не стыдно быть такими. Где, конечно, нет перспектив романтических свиданий на Маврикии, но зато нет и горьких, разрывающих душу сожалений о том, что это счастье досталось кому-то другому. Наверное, в этом мире все просто, и нет места той испепеляющей ненависти, которая так легко прожигает в душе зияющую дыру. Анечка выпила водку, даже не додумав свою мысль до конца. Потом выпила еще, отключила телефон и надолго выпала из той жизни, которую построила с большим трудом.


Виталий Житко встретил Анну Антипову два года назад совершенно случайно и даже не сразу узнал. Просто однажды открыл дверь и принял из рук незнакомой женщины извещение о заказном письме, расписался, поднял глаза и ахнул. Почтальонша нервно одернула дешевую выношенную курточку явно не со своего плеча, поправила давно не стриженные волосы и отвела взгляд, будто это могло помочь ей остаться неузнанной. Но это была она, несомненно, она, Анна Антипова, женщина, о которой Виталий Житко мечтал и в периоды одиночества, и даже тогда, когда его жизнь ненадолго озарялась тусклым светом неуклюжих неудачных романов. Он схватил Анечку за рукав, потянул в квартиру, заставил раздеться, повел на кухню. Лицо у Анечки было осунувшимся и слегка припухшим, джинсы совсем сносились и прорывались уже не по моде, а от ветхости, руки заметно дрожали. Виталий прекрасно все понял, разогрел жаркое собственного изготовления, согрел Анечке чай, налил стопочку коньяку. Она выпила, оттаяла, поведала о себе. Сказала, что уже давно потеряла работу по специальности, потому что тяжело болела, была в депрессии. Сейчас ей лучше, но она потеряла связь с коллегами, трудно адаптируется в обществе. Чему-то Виталий поверил, чему-то нет, но это было неважно. Он был счастлив, что судьба сделала ему такой подарок – привела к нему женщину, о которой он так часто думал. Виталий больше не пустил Анечку на работу, оставил ночевать у себя. На следующий день они сходили в салон красоты, потом по магазинам, приобрели Анечке новую модную одежду. Смущаясь, она попросила Виталия еще купить маме некоторые лекарства, и он с огромной радостью выполнил ее просьбу. Когда Анечка пришла в себя и из ее глаз исчезло затравленное выражение, Виталий отвел ее к добрым знакомым в рекламное агентство – устраиваться на работу. Она постепенно привыкала к Виталию, начинала радоваться возвращению в нормальную жизнь и в один прекрасный день поняла, что благодарность, которую она к нему испытывает, сильнее любви и уж точно куда надежнее страсти. Летом Виталий отвез Анечку на Средиземное море, в Италию, и сделал ей предложение. Ей казалось, что она снова счастлива, и это то счастье, которое уже никто и никогда не сможет у нее отнять.


Где-то вдалеке уже начало погромыхивать, и Виталий, очнувшись от своих мыслей, подумал, что надо скорее ехать домой, пока не начался ливень. Как только в городе разражается непогода, движение на улицах практически парализуется, пробки достигают восьми-, а то и девятибалльной отметки. Его не переставала мучить мысль: чего хочет от него следователь? Вроде бы у него нет ничего нового, никаких свежих значительных фактов, требующих объяснения, спрашивает разную ерунду. А потом посреди разговора возьмет да и огорошит вопросом: «Почему ваша невеста Анна Антипова была уволена из пресс-службы областной думы?» Или другим: «Был ли у Анны Антиповой конфликт с Марьяной Карелиной в годы ее работы в областной думе? Что вам об этом известно?»

А позавчера Анечка пришла с работы сама не своя. Оказывается, к ней приходили из уголовного розыска, спрашивали сотрудников, была ли она на работе 17 июля с 13 до 15 часов.

На работе она не была, Виталий это знал точно. После того как у Марьяны закончилось совещание с авторами закрытых ею телевизионных проектов, он заскочил в приемную и оставил секретарю заявление об уходе. Ну и хрен с ней, с этой змеей, все равно им не удалось бы поладить, подумал он тогда. И сразу позвонил Анечке, хотел позвать ее пообедать. В конце концов, жизнь не кончилась, и кое-какие сбережения у него есть. Их можно потратить, а можно заставить работать. У Виталия появились идеи, и он, зная, как Анечка будет переживать его отставку, хотел сразу начать обсуждать с ней новые перспективы. Но до Анечки было не дозвониться, ее телефон был отключен. Он заехал к ней в офис, но и там ее не оказалось, сказали, уехала по делам, заключать какой-то договор. Без телефона? Аппарат Анечки лежал на ее рабочем столе в отключенном виде. И никакого договора она в тот день не заключила, это Виталий тоже знал. Он подъехал к ее офису второй раз около трех часов дня и столкнулся с ней у дверей, она была растеряна, не ожидала его увидеть, залепетала что-то невразумительное. На предложение пообедать откликнулась сразу, только, сказала, забежит в туалет. Пока она отсутствовала, Виталий заглянул в ее рабочий портфель – ни одной деловой бумаги в нем не было, это он помнил точно. В тот момент в нем шевельнулось неприятное чувство, которое хотя бы раз в жизни испытывал каждый мужчина: неужели у нее кто-то есть? Но когда стало известно об убийстве, мужские амбиции стыдливо уползли, уступив место одному незначительному воспоминанию, которое теперь жгло его нещадно. 16 июля Виталий встречался с Марьяной Карелиной у ее дома – не хотел разговаривать в подавляющей официальности служебного кабинета, еще была надежда, что за чашкой кофе удастся пробудить в ней какой-то человеческий отклик. Ее домашний адрес он взял у бухгалтерских дам, переписал себе на стикер, сунул в карман. Дома выбросил бумажку в мусорный пакет, потому что адрес запомнил. И теперь его мучил вопрос: что делал исписанный им клочок офисной бумаги в косметичке Анечки? Он обшарил ее портфель еще раз, уже дома. Искал следы возможного «преступления», но из подозрительного нашел только это – яркий офисный листок, исписанный собственным почерком. На следующий день стало известно, что в доме Карелиной произошло убийство, и вечером, когда Анечка пришла с работы, Виталий первым делом бросился к ее портфелю. Листка там уже не было.

Глава 8

Каждый свой день Руслан начинал с поиска новых подробностей об убийстве в доме Марьяны Карелиной. Он внимательно просматривал все новостные сайты, порталы, где публиковались аналитические материалы, соцсети, где печатали всякие сплетни. Никаких новых подробностей о расследовании убийства не было. Собственно, Руслан на них и не рассчитывал, ему было важно понять только одно: имело ли место наряду с убийством еще и ограбление? Но об ограблении не было сказано ни слова. Это могло означать, что оно было, но об этом не посчитали нужным упомянуть, или следствие умышленно скрывает это обстоятельство. Но могло означать и то, что никакого ограбления не было. И что тогда все это значит?

Все время, что прошло с момента убийства, Руслан не находил себе места. Он безуспешно искал Олега, приезжал к его дому каждый день, но ни его вчерашний товарищ, ни его сосед по кличке Хохол по месту жительства не появлялись. Это могло значить только одно. Олег с Хохлом пришли в дом Марьяны в условленное время, провели рекогносцировку, и когда решили, что пришло время действовать, вошли в квартиру. Руслан, согласно тому же плану, позвонил в приемную Марьяны, узнал, что у нее идет совещание, сообщил Олегу эсэмэской о том, что можно начинать. Хохол открыл дверь, Олег отпустил его и занялся сейфом. Видимо, в этот самый момент в квартиру Марьяны и явилась ее сестра. Этого никто не мог ожидать, Руслан даже не знал, что Ульяна открывает квартиру Маши своим ключом. Да и откуда ему было это знать? Когда они жили вместе, Ульяна звонила в дверь, как все, но тогда у них был семейный дом, а теперь Маша жила одна, и сестра вполне могла входить к ней, как к себе домой. Видимо, она застала Олега у сейфа, и парень растерялся, не знал, как ему повести себя в такой ситуации. Ульяна могла обнаружить присутствие постороннего, войдя в кабинет, где у Маши стоит сейф, попыталась убежать, но Олег нагнал ее, повалил на диван… Картину произошедшего представлять не хотелось, но Руслан заставлял себя, ему необходимо было понять, что произошло в доме Марьяны в тот злополучный день. Смоделировать, как все случилось, было несложно, Руслана смущало другое. Он никогда не думал, что Олег – проходимец, авантюрист, падкий на чужое имущество, но все же, в сущности, добрый и безобидный парень – мог убить человека. Тем более женщину. Однако смог. Другого объяснения его исчезновения у Руслана не было.

Земельный проект в отсутствие помощника летел ко всем чертям, Руслан был близок к отчаянию. Чтобы найти Олега, нужно было понять, от кого он прячется – от него самого или от следствия. Во втором случае мальчик, скорее всего, так залег, что добраться до него будет непросто. Руслан уже готовил себя к тому, что он вообще больше никогда не увидит своего помощника.

Помаявшись и придя к определенным выводам, Руслан решил поручить дело поиска пропавшего профессионалам. Сам он решительно не знал, как можно найти человека, и вообще, с какой стороны подступаться к выполнению задачи. Несколько лет назад ему необходимо было получить в личное пользование закрытую информацию – список миноритарных акционеров одного хлебозавода. Тогда он обращался в одно детективное агентство и получил отличный результат по цене, которая впоследствии себя вполне оправдала. Найти Олега будет дешевле. Руслан решил прибегнуть к испытанному способу, встретился с людьми, внес аванс и приготовился ждать.

Долго ждать ему не пришлось. Вечером четвертого дня ему позвонили и сказали, что искомый персонаж временно проживает у знакомой гражданки Харченко А.Н. в поселке Масловка, по улице Подсолнечной, дом номер 8. А если Руслан Андреевич желает увидеть его срочно, то в данный конкретный момент разыскиваемое лицо пребывает в состоянии алкогольного опьянения в кафе «Землячка» на въезде в Масловку. Конкретно сейчас его состояние можно оценить как умеренную степень опьянения, но поскольку объект сидит за накрытым столом, состояние в любую минуту может измениться в худшую сторону. Руслан поблагодарил звонившего, на мгновение задержался у компьютера – зашел в личный кабинет и перевел детективам оставшуюся сумму, а затем вылетел из квартиры.

До Масловки – всего полчаса езды, но Руслан торопился, нужно было застать Олега в кафе, пока он не напился или не ушел. А то ломись потом к гражданке Харченко А.Н. в дом номер 8, объясняй, чего ты хочешь, нарывайся на скандал. Руслан успел вовремя. Издали увидев вывеску злачного заведения, еще только присматриваясь, где можно припарковать машину так, чтобы ее не было видно из окон, он обнаружил на крыльце знакомую фигуру – Олег вышел покурить. Держался на ногах он уже не очень твердо – не шатался, но вид у него был явно расслабленный. В сторону, где маневрировал Руслан, он не смотрел.

– Привет, компаньон! – крикнул Руслан, подойдя поближе. – Отдыхаешь? В отпуске? Почему здесь? Слабовато для начинающего земельного спекулянта.

Олег выронил изо рта сигарету, в первую секунду Руслану даже показалось, что он напрягся всем телом, дернулся – убежать, что ли, хотел? – но мгновение спустя все же взял себя в руки, прищурился, ухмыльнулся. Ага, все же решил попытаться сделать хорошую мину.

– В вынужденном отпуске, можно сказать, – ответил Олег, – стараюсь избегать лишних встреч.

– Это ты меня имеешь в виду? Я, что ли, лишний на твоем празднике жизни?

– Праздник – это у тебя, босс, – выдавил Олег, – а у меня отпуск, я же сказал.

– Дружок, не люблю жаргонизмов, не так воспитан, но ты гонишь, – посерьезнел Руслан. – Я жду объяснений. И сотри с морды свою пьяную улыбочку.

– А то что? – усмехнулся Олег. – Что, если не сотру? Бить будете, папаша?

– Если ты намерен паясничать и не желаешь разговаривать, я, конечно, уеду, – спокойно ответил Руслан. – Но ты очень сильно меня подвел с земельным проектом, и ты это знаешь. И можешь не сомневаться, что я найду способ тебя отблагодарить.

– А… – протянул Олег. – Вон оно как, начальник, сам мараться не желаешь? Или отвечать не любишь? Да, не любишь, я заметил. Убил бабу и подставил дурачка под ментов, пусть отвечает. Так вот, слушай, босс, еще раз здесь появишься, пойду в ментовку, накатаю на тебя заявление, хоть это и не в моих правилах.

– Ты что городишь, придурок? – не понял Руслан. – Кто тебя подставил? За две недели все мозги пропил?

– Вали отсюда, пока цел. – Олег смачно сплюнул и сделал движение по направлению к входу в кафе. – И больше здесь не появляйся.

– Постой, Олег, – Руслан попытался его остановить, – нам надо поговорить. Серьезно поговорить. Я тебя не подставлял, я ждал тебя тогда целый день, как условились. Не знал, что и думать, а когда узнал, что там произошло, подумал, что это ты… Что она тебя застала в квартире…

– Ты что, подумал, что это я ее убил?! – вытаращил глаза Олег. – Что я типа убийца, который ходит по городу, баб валит пачками?!!

– Постой, – прервал его Руслан. – Давай уедем отсюда и спокойно поговорим, нам с тобой все нужно выяснить до конца.

– Никуда я с тобой не поеду, – огрызнулся Олег. – Откуда я знаю, что у тебя на уме? Вчера ты ее закабанил, а сегодня меня в какую-нибудь канаву скинешь пьяного. Нет, я в твои игры не играю. Не люблю мокрого. Простудиться боюсь.

– Олег, не пори чушь, какое мокрое, какая канава?! Я думал, что это ты ее… Поэтому и сбежал.

Олег на какое-то мгновение задумался, внимательно посмотрел на Руслана.

– А ведь я тебе доверял, босс, – пробормотал он. – У меня ближе тебя, считай, никого и не было уже сколько лет.

– У меня тоже, – ответил Руслан. – Садись в машину, поехали, хватит торчать в этой дыре, нужно поговорить. И вообще, тебе надо привести себя в порядок, ты на колдыря деревенского похож.

Олег еще немного помялся, буркнул «я сейчас» и шмыгнул в дверь заведения. Оттуда он вернулся с борсеткой.

– Ну что, куда поедем?

– Нам надо поговорить, – сказал Руслан. – Если ты мне не доверяешь, давай посидим где-то в публичном месте, где потише и можно приватно общаться. Если доверяешь, поехали ко мне.

– Ладно, поехали, – согласился парень.


Ехать домой к Руслану Олег все-таки не решился.

– Давай посидим где-нибудь, – предложил он. – Я нормальной еды хочу, а то отвык уже в этой дыре.

– Какой ты стал нежный, – ухмыльнулся Руслан. – Выпускник Сорбонны, ни дать ни взять. Только морду побрить бы.

– Нечего было меня приучать, – беззлобно ответил товарищ. – А в Сорбонне как раз все небритые ходят. Так что нечего тут…

– Но я на колесах, – заметил Руслан, – мне бы машину поставить. Может, угнездимся где-то недалеко от меня?

– Тогда давай в грузинский, как его название, не помню, который на твоей улице, – предложил Олег. – Ты поставишь машину, а я пока сделаю заказ.

– Ладно, жди меня, – согласился Малышев. – Закажи мне баклажаны и кебаб из телятины.


С набитым ртом говорить не стали, сначала съели пхали из шпината, горячее хачапури, баклажаны. Теперь можно было и побеседовать.

– Расскажи все подробно, в деталях, – потребовал Руслан.

Олег набрал побольше воздуха, начал.

– Если ты помнишь, дом хоть и новый, но камер видеонаблюдения у подъездов нет. Есть камера на въезде во двор, там, где чугунные ворота. Но с другой стороны двора вход для пешеходов, на машине там не проедешь, и там камера есть, но нерабочая.

– Это твой Хохол определил?

– Да, он специалист, – кивнул Олег, – он сразу сказал, что камера при въезде работает, а при входе нет. Он вошел первым, как договорились, я – через пять минут.

– Когда это было?

– В два часа дня.

– Почему так поздно?

– Не было возможности, – объяснил Олег. – У входных ворот постоянно терлись какие-то старухи, потом две мамаши с колясками беседовали полчаса. Стоят, вроде просто языками чешут, а сами зыркают по сторонам. На фиг надо? Хохол сказал, нельзя. В общем, ждали. К обеду активность спала, мы пошли. Я в подъезд даже не вошел, столкнулся с Хохлом в дверях, у него глаза выпученные, рот перекошен, трясется весь. В общем, стали уносить ноги. Потом он рассказал. Только, говорит, к квартире подобрался, а там дверь нараспашку, и служивый народ толчется. И по тону, по разговору слышно, что не менты, спецы какие-то. Он с другого этажа послушал минуты две – и бежать. В общем, один труповозку вызывал, другой следственную бригаду. Он только услышал «труп молодой женщины», «насильственная смерть» и «предположительно Карелина Марьяна Юрьевна». Ну ему больше и не надо было, сделал ноги.

Руслан задумался, хотел что-то спросить, но официант принес кебабы, налил Руслану вина в бокал, хотел плеснуть Олегу водки, но тот отмахнулся – сам, мол, себе налью.

– В общем, сам понимаешь, что я должен был подумать, – продолжил Олег. – Мы договариваемся, назначаем время, а там труп.

– Ну а тебя не смутило, что я прислал тебе сообщение о том, что у нее совещание, еще в полпервого дня? Ведь я же ожидал, что вы будете действовать в это самое время. И что ж, я сам пришел туда тогда же и убил ее, рискуя столкнуться с вами нос к носу?

– Да откуда я знаю? Может, у тебя сообщник был? Может, он за нами следил?

– А не слишком это сложно?

– Так ведь и убить человека – это не кот начхал…

Приступили к кебабам, снова замолчали. Олег ел с жадностью, видно, на тайном лежбище его не баловали хорошей пищей. Руслан жевал медленно, вяло, напряжение тормозило аппетит, хотя последний раз он ел рано утром.

– Слушай, Олег, нам надо поставить все точки над «и». Ты до сих пор думаешь, что это я убил Ульяну, а с тобой договорился, чтобы подставить тебя под ментов?

– Сначала я думал именно так, – согласился Олег, – никаких других версий не было. Потом кое-что показалось странным. Ты ведь и ту сестру знал, и эту. Мог их отличить. Зачем же было убивать не ту, что надо? Неужели с ней никак по-другому было нельзя?

– Спасибо, хоть до этого додумался…

– Мало ли до чего я додумался? – промычал Олег. – Факты от этого не меняются. А факты такие: мы договорились обнести одну женщину в ее квартире. В назначенный день в этой квартире убили ее сестру. Причем в то самое время, на которое мы планировали свою акцию. Ты веришь в совпадения? Я не очень. Вернее, совсем не верю. Не может такого быть! Твои сестры не были наркокоролевами, проституцией не занимались, оружием не торговали. С какого перепуга на них такая охота? Не бывает такого, босс.

– Хотелось бы знать, имело ли место ограбление, – не замечая тирады, проговорил Руслан. – Может, кто-то нас слушал?

– Слушал? Разве что твой дом, больше мы нигде об этом не говорили… Да и кому тебя слушать, кроме ментов?

Руслан задумался.

– Ладно, этот момент требует осмысления, но меня сейчас волнует другое. Деньги мы не получили, земельный проект завис. Что будем делать?

– Ты имеешь в виду, стоит ли попытаться еще раз? – удивился Олег. – Хохла теперь не склеишь, побоится.

– Это ясно, – согласился Руслан. – Да теперь и все исходные данные другие. Тут надо в принципе решить, будем мы об этом думать или нет.

– Других вариантов насчет денег, как я понимаю, нет?

– Откуда? Две недели назад их не было, откуда им сейчас взяться?

Олег сосредоточился на своей порции, сделал вид, что обсуждаемый вопрос совсем его не касается. Одним словом, набивал себе цену. Руслан жевал, ждал молча, знал, что надолго его помощника не хватит.

– Ну вообще-то я думал, что ты уже отказался от затеи с земельными участками, – оправдал ожидания своего босса Олег. – Или что нас уже выперли из этого проекта…

– По счастливой случайности не выперли, – вставил Руслан. – Наш компаньон получил травму колена и сейчас находится в областной больнице, в травматологическом отделении. Ему пока ни до чего, и не до нас в том числе. Но скоро он очухается. Надо либо что-то решать, либо отказываться от участия в деле.

– Ладно, давай подумаем, – смилостивился Олег. – Хотя сейчас это выглядит чистым безумием.

– Чистое безумие – закапывать в землю такую перспективу, – прервал его Руслан. – Я уже договорился с покупателем. Это будут огромные деньги, ты никогда не то что в руках таких не держал, но даже и не думал о подобных суммах применительно к себе.

– Но на Хохла мы больше рассчитывать не можем, – заметил Олег, – он напуган. Я даже не знаю, где он вообще находится. Сбежал куда-то.

– Это он меня испугался, – ухмыльнулся Малышев. – Ничего, обойдемся без него. Просто на сей раз нужно будет найти нестандартный подход. И то, что в доме произошло преступление, постараться использовать себе на пользу.

– То есть фантазию проявить?

– Вот именно, – кивнул Руслан.

К концу ужина Руслан допил бутылку грузинского сухого вина и был совершенно трезв, напиток лишь помог ему расслабиться. Он заказал еще графинчик домашнего, потому что видел, что Олег продолжает налегать на водку.

– Завтра мы с тобой должны предпринять мозговой штурм, – сказал он, когда стало пора заканчивать посиделки.

– Предпримем, – согласился Олег.

Когда вышли на воздух, жара уже спала. Было свежо и вкусно пахло хвоей, потому что за ресторанчиком начиналась небольшая лесопосадка. Компаньоны немного подышали, прошлись.

– Где будешь ночевать? – спросил Руслан.

– У себя, – ответил Олег.

– Ладно, когда встречаемся? Предлагаю завтра в 12.

– Договорились.

Пожали друг другу руки. Каждый развернулся идти в свою сторону.

– И все-таки, Олег, ты успел взять деньги, или Ульяна тебе помешала и потому ты ее убил?

– Я не успел взять денег. Ее кто-то убил раньше. И я думаю, что это был ты, босс.

– Мишель, это совсем ненормально, что ты полностью забросил творчество, что ты стережешь меня круглые сутки, хотя я уверена, что мне ничего не угрожает, – в который уж раз завела одну и ту же песню Маша. – Так нельзя. Твой художественный салон держится только на твоих идеях, на твоем таланте. Ты вложил в него столько труда, ты не можешь сейчас все потерять, просто не имеешь права! Ты очень рискуешь, Миша, я не хочу, чтобы у тебя все пошло прахом.

– Если тебя убьют, – отвечал Миша, – вот тогда моя жизнь точно пойдет прахом. Все остальное не так существенно.

Они вели эти разговоры каждый день, и с каждым днем чувство вины терзало Марьяну все сильнее. Миша старался вести себя незаметно, не навязывал свою опеку, не лез с нежностями, но во всем, что касалось ее передвижений вне дома, был тверд и даже непреклонен. Иногда Маше казалось, что он знает больше, чем говорит, но она не понимала, откуда берет начало это странное ощущение. Она не чувствовала опасности. Маша думала об Уле, гадала, в каких закоулках вселенной сейчас блуждает ее душа, она отчаянно тосковала, но стоило ей прижаться лбом к стеклу и замереть, глядя в черное небо за окном, появлялся Миша, мягко отстранял ее и уводил в комнату. Задергивал штору.

– У тебя шпиономания, ты думаешь, меня застрелит снайпер? – раздраженно фыркала Марьяна.

Миша не обращал внимания на ее вспышки, ее мелкие змеиные укусы не могли вывести его из себя, его ничего не раздражало. Он просто уводил ее подальше от внешнего мира, и все. Сколько так будет продолжаться?

Маша не представляла себе, в каком направлении движется следствие и движется ли вообще. Она не знала, каков круг подозреваемых и есть ли они вообще. Был момент, когда ей казалось, что подозревают и ее, но сохранились у следствия эти подозрения или их давно отмели, Маше было неизвестно. Наступило время черной тоски. Работать не хотелось, все, что она делала в телекомпании, она делала скорее по инерции, нежели осознанно и с душой. Самым правильным было бы взять отпуск, однако до аукциона оставалось не так много времени, и Марьяна понимала, что ее личные переживания имеют значение только для нее, а ее деловых партнеров касаться не могут. Ей все время казалось, что Уля что-то хочет ей сказать, но не может найти новой возможности для общения. Иногда перед сном Маша загадывала, чтобы Уля пришла и дала подсказку, но Уля молчала. Бывало, что она снилась Марьяне, но эти сны были очень мучительными. Уля в них была прекрасной, нежной, но очень и очень далекой, прозрачной, неживой. Маша хотела погладить ее по щеке, обнять, но образ сестры растворялся, рассеивался. Марьяна звала ее, спрашивала, просила назвать имя того, кто их разлучил, но Уля ничего не отвечала. Было в этих снах что-то еще, что-то смутное, волнительное, но наутро Марьяна не могла ничего вспомнить. Она просыпалась, переворачивала подушку на сухую сторону, протягивала руку – Миша был рядом. Он спал отстраненно, не обнимал ее во сне, не стеснял движений, словно на ночь, когда ей ничто не угрожает, отпускал ее блуждать на свободе, и Маша мысленно говорила ему спасибо. Она не тяготилась Мишиной опекой, но все-таки считала ее чрезмерной. Марьяна полагала, что если у кого-то есть серьезные причины ее убить, бывший муж помешать этому не сможет. В самом худшем случае его убьют вместе с ней, если он станет таким уж непреодолимым препятствием. Маша не раз говорила ему об этом, но он не слушал. Временами в ней шевелилось неприятное чувство, ей казалось, будто Миша таким образом мстит ей за ее предательство, будто хочет сказать: ты подло предала меня, Машенька, променяла на смазливого, но пустого и корыстного афериста, но я не такой, как ты. Я верный, я честный, я никому не позволю плохо с тобой обойтись и никогда тебя не предам. Потому что я, Машенька, хороший человек, а ты бессмысленная дура, такая же пустая, как твой Руслан. Марьяне приходилось прилагать немало усилий, чтобы отогнать наваждение. Конечно, ничего такого Миша не думал. Он старался не мешать ей в ее горе, не дергал по пустякам, не навязывал ненужных разговоров. Охотно и страстно отзывался на ее позывы к близости, но лишь когда она сама его звала. Сам он боялся проявлять инициативу, не решался врываться в ее тишину и горестное безмолвие. Маша была ему благодарна, и с каждым днем ее чувство становилось все более трепетным. Чем больше времени проходило с момента гибели Ули и кончины папы, тем более понятным делалось чувство неотвратимости утраты. Глухой, тупой, безнадежной безвозвратности произошедшего. Люди, которых она любила больше всего на свете, навсегда исчезли с лица земли. Маша не была готова даже к смерти папы, хотя понимала, что рано или поздно все равно придется ее пережить. Так устроена жизнь: дети хоронят своих родителей, и как бы ни было тяжело переживать эти моменты, изменить порядок вещей человек не властен. Но даже в самом страшном сне Марьяне никогда не виделась смерть сестры, ее гибель оказалась слишком тяжким, почти непосильным испытанием. Первые дни Маша не совсем понимала, что случилось. Потом, по мере того, как приходило осознание утраты, стала метаться, паниковать, пытаться найти внетелесный контакт со своей второй половинкой. Но ничего не получалось. Уля не отзывалась, летала где-то в иных мирах, осваивала иные пространства. Показывалась сестре лишь мельком, в ничего не значащих снах. Связь с ней, такая прочная и незыблемая, стала истончаться, превращаться в зыбкое воспоминание. Место, которое занимала в жизни Маши Уля, превратилось в болезненную, пульсирующую, кровоточащую точку, которая постепенно стала расширяться, преображаясь в ледяную черную дыру.

Миша требовал неукоснительного послушания во всем, что касалось вопросов безопасности и вообще перемещения Маши вне дома. Хоть он и старался быть предельно незаметным, иногда он все же мешал, появлялся в неподходящий момент, не давал думать. Порой Марьяна срывалась и уже через минуту яростно ругала себя за несдержанность и проявление раздражения. И тогда ей становилось еще хуже.

Как-то вечером бывший муж принес из своего салона альбом с фотографиями потрясающих кукол. Мишины партнеры нашли в Обнинске удивительного художника, его изделия были уникальны и буквально завораживали. Художник, как выяснилось, недавно перенес операцию и не мог приехать для подписания контракта сам. Извиняясь, Миша стал объяснять, что ему нужно съездить в Обнинск самому. Оформить документы, привезти первую коллекцию для продажи. Он нервничал, пытался разрулить ситуацию так, чтобы остаться в городе, но Маша заставила его поехать, обещала, что за время его отсутствия не сделает из дому ни шагу. Как назло, у Миши заглючила машина, и пришлось отогнать ее в автосервис, но Маша не видела и в этом никакой проблемы.

– Возьми мою, это же не проблема, я дам тебе документы на машину – не вопрос. Прошу, не откладывай свои дела, меня и так терзает совесть из-за того, что ты забросил все из-за моих проблем.

Миша заставил бывшую жену дать честное слово, что она возьмет на работе тайм-аут на время его отсутствия, произвел ревизию в холодильнике и привез недостающие продукты.

– Мишель, ты сумасшедший! – восклицала Марьяна. – У меня и так нет аппетита, так ты еще тащишь домой столько снеди! Самое большее, что я могу для тебя сделать, – это сварить борщ и ждать с ним твоего возвращения.

– Договорились, – согласился он.

– Я тебя уже спрашивала, но совсем не помню, что ты мне ответил, – задумчиво проговорила Марьяна, провожая его. – В день смерти Уля звонила тебе, вы с ней разговаривали. Это и следователь говорил, и ты рассказывал. О чем вы говорили, что она хотела тебе сказать?

– Я отвечу то же самое, что и раньше. Ничего особенного она не говорила, – сказал Миша. – Мы с тобой перестали быть супругами, но с ней мы не перестали быть друзьями, ты же это знаешь. Как правило, она звонила просто так. Мы говорили с ней обо всем и ни о чем. Иногда о тебе.

– А тогда тебе не показалось, что она чем-то взволнована? Она ничего не спрашивала необычного? Никого не вспоминала? Не делилась никакими новостями?

– Маша, неужели ты думаешь, что если бы она сказала мне что-то особенное, я бы мог это скрыть? – покачал головой Миша. – Ты что, мне не веришь? Мне и следователь задавал тот же вопрос, так что я думал об этом, пытался по словам наш разговор восстановить.

– И что? Восстановил?

– Нет, Маш, – огорченно ответил Михаил, – я же не мог предвидеть, что произойдет через несколько часов. К тому же она позвонила, когда я был занят, возможно, я был не слишком внимателен, на что-то не обратил внимания, но мне кажется, ничего особенного в разговоре не было.

– И тон ее не показался тебе необычным?

– Возможно, взволнованным, – согласился Миша, – но не настолько, чтобы ее волнение могло передаться мне. Если бы ее что-то по-настоящему беспокоило, она бы мне сказала, все-таки мы дружили много лет.

– И она не говорила, что собирается ко мне?

– Говорила, но не говорила, когда именно. Маш, я и так уже голову сломал. Но не могу я вспомнить ничего особенного! Она говорила, что пора в отпуск, что ее утомила жара, в общем, всякое такое.


Маша вздохнула. Скорее всего, это был просто пустой разговор ни о чем. Миша, как ни старается, не сможет помочь ей понять, о чем думала ее сестра в последние часы своей жизни.

– Ладно, Миша, поезжай, а то я и так уже тебя задержала.

Миша внезапно затормозился у самой двери.

– Хоть не уезжай, ей-богу! – проворчал он. – Не могу оставить тебя тут одну.

– Мишель, я не инвалид, я смогу как-то продержаться.

– Маша, если с тобой что-то случится, я не смогу этого пережить, понимаешь? Один раз я тебя уже потерял. Ты ушла, но была хотя бы жива и здорова. Но если я тебя потеряю во второй раз – все, мне конец.

– Если со мной что-то случится, ты не будешь виноват.

– Так, я никуда не еду, – сказал Миша, швырнув портфель. – Ты как малое дитя, ты меня с ума сведешь! Дела подождут.

Маша подобрала портфель, подала бывшему мужу.

– Я очень виновата перед тобой, Миша, – сказала тихонько, прислонясь к его плечу. – Я была плохой женой, я предала тебя, я ничем не заслужила твоего прощения. Но я заслужу, я тебе обещаю. Ближе и дороже тебя в этой жизни у меня никого не осталось. И больше я никогда тебя не предам, даю тебе честное слово. Я сварю борщ и буду сидеть дома. Я никуда не выйду, клянусь тебе. Мне нужно побыть одной, нужен какой-то вакуум. Я тебя больше никогда не подведу. И буду жить ради тебя. Возвращайся поскорее.

Она поцеловала его в гладкую щеку, погладила по голове и чуть ли не насильно вытолкала за дверь.


Без Миши Марьяна почувствовала себя свободнее. Она могла сколько угодно плакать, безнаказанно торчать на лоджии, созерцая чернильную бездну с редкими далекими звездочками, заводить с ней бессмысленные разговоры, выспрашивать, где Уля, почему она не отвечает и не желает с ней общаться. На улицу она, как и обещала, не выходила.

Когда Миша вернулся из своей короткой командировки, вечер неумолимо катился к полуночи. Маша ежеминутно выглядывала из окна, хотя бывший муж не позвонил и не предупредил об ориентировочном времени приезда. Ей очень хотелось куклу. Она так восхищалась фотографиями, что была уверена: Мишу не нужно просить о подарке, он сам догадается.

Бывший муж выглядел уставшим, нес в руках коробку и пакет из магазина. Маше хотелось крикнуть ему из окна, чтобы не оставлял машину во дворе на ночь, а отогнал сразу на подземную парковку, но что-то в Мишиной фигуре ее остановило – опущенные плечи, вялая походка, наверное. Может быть, он не только устал? Может быть, он плохо себя чувствует? За все время, которое он рядом, Марьяна ни разу не задала ему ни одного простейшего вопроса. Как у тебя дела? Как ты себя чувствуешь? Ты не устал? Слишком была поглощена своими горестями, слишком всматривалась вглубь себя. Миша был цепным псом, который должен был ее сторожить, не считаясь с собственными возможностями и желаниями. И сейчас, увидев Мишу с высоты четвертого этажа, Маша вдруг заметила, что у него очень усталый вид. Он поднял голову, улыбнулся ей, помахал рукой. Он ни за что не будет жаловаться, скажет, что все отлично. Но она-то видит, что он вымотан до предела.

Марьяна поставила разогреваться борщ, начала резать хлеб. Когда Миша вошел в квартиру, стол был уже почти накрыт. В пакете оказалась бутылка водки.

– Поставь в морозилку, пожалуйста, – сказал Миша, – я устал как пес и очень хочу есть. И чуть-чуть расслабиться.

– Иди в душ, – кивнула Марьяна, принимая бутылку. – Когда вернешься, все будет готово.

Коробку Миша оставил в гостиной, и пока он мылся, Марьяна не знала, открыть ее или нет. А вдруг кукла предназначается не ей?

– Ты заезжал в салон? – спросила она, как только Миша показался из ванной.

– Пришлось, – ответил бывший муж. – Кукол оказалось много, пришлось взять еще одну машину, чтобы их перевезти. Так что надо было принять товар, расплатиться. В общем, это детали. А эта кукла тебе, как ты хотела. Если не понравится, завтра поедем, выберешь другую.

Маша улыбнулась. Осторожно, медленно, растягивая удовольствие, открыла коробку. Кукла была восхитительна.

– Я сейчас поем, передохну и переставлю машину, хорошо? – спросил Миша. – Сейчас просто сил нет.

– Пустяки, – махнула рукой Маша, – что с ней в нашем дворе сделается? Переночует под звездами, не рассыплется.

Миша уселся за стол, с удовольствием выпил стопочку, хотя она еще не успела остыть, стал с жадностью есть борщ. Маша смотрела на него и чувствовала, что смущает его своим взглядом. Миша был небрит, под глазами явственно проступали синие тени. «Он мог бы заниматься своими делами в рабочем порядке, – думала Марьяна, – но он строит свои дни, отталкиваясь от моего расписания. А ведь у него есть своя жизнь, работа, есть мама, за которой, кроме него, присматривать некому. И он делает это, присматривает, возит ей продукты и лекарства. Конечно, он устал. Но никогда не скажет об этом. Как было бы здорово, если бы всех этих лет, проведенных не вместе, не было. Если бы мы никогда не расставались. И мне сейчас не было бы перед ним так стыдно».

– Борщ изумительный, – сказал Миша, глядя в опустевшую тарелку. – Еще один половничек под одну стопочку, и я полноценно объемся.

– Может, на ночь не стоит? – усомнилась Марьяна.

– Борща жалко, да?

Маша улыбнулась, встала из-за стола, налила Мише еще борща, достала из морозилки бутылку.

– У меня такое ощущение, что мы с тобой начали все сначала, – тихо проговорила она. – Как ты думаешь, это возможно?

– Что возможно? – спросил бывший муж, усиленно делая вид, что не понял суть вопроса.

– Начать все сначала, – пояснила Маша. – Не делай вид, что не понял. Есть у нас еще один шанс? Я ведь не спросила тебя, что ты обо всем этом думаешь. Какая у тебя жизнь и кто был в ней, пока я отсутствовала? И что будет потом, когда весь этот кошмар кончится?

– Потом будет просто жизнь, – серьезно ответил Миша, – во всяком случае, у меня. А будешь ты в ней присутствовать или нет, решать тебе. Но если уж решишь, то пусть это будет не на пару лет, ладно?

Слова его прозвучали вполне обыденно, но Маша буквально провалилась в бездну горечи, которая в них прозвучала.

– Теперь на пару столетий, так подойдет? – спросила она.

– Так подойдет, – согласился Михаил.

Маша стала мыть тарелку, муж (теперь уже получается, что не бывший) вышел на лоджию подышать воздухом.

– Будем пить чай или пойдем спать? – спросила Маша, показываясь в проеме двери, но в то же мгновение Мишина рука довольно грубо втолкнула ее внутрь, и дверь захлопнулась.

Маша оторопела и чуть не полетела на пол, хватаясь за то, что попалось под руку. Спинка дивана не дала ей упасть. Она вскочила и снова рванула на лоджию, но ничего так и не увидела, только услышала несколько фраз: «Я вызываю полицию! Отойди от машины!» – и еще что-то отборно матерное. Маша не успела опомниться, как дверь распахнулась, с лоджии выскочил Миша с перекошенным лицом, оттолкнул ее, крикнув на бегу только три слова: «К балкону не подходи!» – и бросился через гостиную к холлу и входной двери. Через мгновение дверь яростно хлопнула.

Разумеется, Маша выскочила на лоджию, сердце ее бешено колотилось. Из подъезда выбежал Михаил, бросился к месту парковки «Мерседеса», не мешкая, рванул к ближайшим кустам и скрылся в темноте. Прошло несколько мучительных минут, в течение которых Маша уже готова была разрыдаться, когда Миша вернулся в поле ее зрения. Он пробежал к въездным воротам, еще несколько минут метался по двору, потом поднял голову, увидел Машу в освещенном окне, замахал руками.

– Уйди в комнату! – крикнул он.

Марьяна даже не подумала повиноваться.

– Что случилось?

Миша подошел к машине, присел на корточки, стал заглядывать под капот. Через несколько мгновений он резко встал и поспешил в подъезд. Ворвался в квартиру, не говоря ни слова, схватил телефонную трубку.

– Алло, примите вызов, я обнаружил под машиной предположительно взрывное устройство, записывайте адрес…

Кошмар не закончился, подумала Марьяна, он еще только начинается.


Пока ехали опера, Марьяна думала только об одном: почему Уля не предупредила ее об опасности? Она должна была дать ей какой-то знак. Она должна была хотя бы появиться во сне. У нее была фантастическая, почти сверхъестественная интуиция, она умела как-то улавливать сигналы, которые подавала ей вселенная. Почему же сейчас, когда Уля сама стала частью этой вселенной и знает уж точно больше, чем знала при жизни, почему сейчас она промолчала? Марьяна ушла в спальню, легла и закрыла глаза. Представила Ульяну такой, какой хотела ее увидеть – живой, родной, теплой. И Уля возникла в воображении – уж в этом-то она не могла отказать сестре, – но совсем в другом состоянии. Она была какая-то сумеречная, расплывчатая, тревожная. Образ дергался, как искажается отражение в воде, в которую бросили камень. Когда приехала бригада, пришлось встать. Для того чтобы обнаружить устройство под днищем машины, понадобилось несколько минут обследования с зеркалом, а уж сколько, чтобы извлечь его оттуда, Маша не знала. Кошмар начался, счет времени кончился. Михаил сделался тихим и черным как туча. Отвечал на вопросы оперативников, во сколько вернулся домой, сколько времени провел на кухне, когда вышел на лоджию, кого видел внизу, насколько подробно может описать и так далее. Уже глубокой ночью, когда устройство было извлечено, о происшествии сообщили Сергею Алексеевичу Поповкину. Он попросил Марьяну и Михаила явиться в следственный комитет. О времени, когда он будет их ждать, обещал сообщить к полудню.

Под утро Миша уснул на диване совершенно обессиленный. Многочасовое сидение за рулем, стресс, долгий допрос опустошили его до основания. Он залез в бар, нашел бутылку какого-то жутко дорогого виски, которое хранилось для особых случаев, и завалился вместе с ней на диван. Отпил не меньше двухсот граммов и провалился в тяжелый сон, оглашая квартиру несусветным храпом. Маша укрыла его пледом и ушла к себе, свернулась калачиком на кровати и промаялась без сна до восьми утра. Итог бдения был неутешительным: ни единой продуктивной мысли, ни единой эмоции – полная пустота.

Глава 9

Самодельное взрывное устройство, прикрепленное к днищу «Мерседеса» Марьяны Карелиной, не представляло собой ничего особенного – стандартная адская машинка, которую используют в расчете на летальное поражение объекта. Две тротиловые шашки по 400 граммов, электродетонатор, две батарейки «Крона» плюс магнит. Все тщательно обмотано скотчем. Устройство должно было сработать от будильника – примитивного, маленького, копеечного. Изготовить такое устройство может профессионал, в силу того, что оно является очень простым и максимально отвечает задачам киллера – быстро и незаметно осуществить закладку, имея гарантию летального поражения «клиента». Но в силу той же простоты изготовления соорудить бомбу мог и любитель. Принцип работы взрывного устройства прост и требует понимания всего лишь нескольких условий.

Оно вполне может сработать от телефонного звонка, но если прикреплять к адской машинке телефон, есть большая опасность, что от какой-нибудь случайной эсэмэски с рассылкой глупой рекламы на воздух взлетит сам подрывник.

Существуют разные способы приобретения необходимых компонентов. Серьезные покупатели находят поставщиков в так называемом темном Интернете, случайные люди, которые делают разовые мелкие покупки, могут наткнуться на продавца где угодно – хоть на «Ютьюбе». Один маленький безобидный сюжет, ссылка на один сайт, потом на другой, потом на какой-нибудь мессенджер, и между сторонами начинается переписка.

У Сергея Алексеевича Поповкина впервые со времени возбуждения дела об убийстве Ульяны Карелиной появилось хорошее предчувствие. Версий было много, но ни одна до сих пор не обросла надежными уликами и не разбухла до объема основной, годной, серьезной версии. Лично ему по-настоящему не нравилась ни одна, в каждой чего-то не хватало. По правде говоря, ему не давала покоя только невеста Виталия Житко Анна Антипова. И даже не потому, что она когда-то работала в пресс-службе областной думы под началом Марьяны Карелиной и ушла с престижной работы без всякой видимой причины. Оперативники не могли установить место пребывания женщины на момент совершения преступления. В офисе она заявила, что отправляется к клиенту заключать договор, но на самом деле нигде не была и никакого договора ни с кем не заключила. Телефон оставила на рабочем столе, что для делового человека абсолютно недопустимо. И никаких объяснений на этот счет не дала. Оперативникам, проводившим проверку алиби, заявила, что забыла, что делала в тот день, потому как это просто день, ничем не отличающийся от других. Она лгала, лгала неумело и топорно, и Сергею Алексеевичу это не нравилось.

Все необходимые экспертизы уже были сделаны и мало что дали. Преступник задушил Ульяну не голыми руками, а с помощью какой-то материи, но в квартире ее обнаружено не было, очевидно, он унес ее с собой. Материалы с единственной камеры видео-наблюдения были отработаны досконально и также ничем помочь не смогли. Во двор въезжали машины жильцов, заходили старушки, школьники, гости домохозяек. Никто из них не годился на роль убийцы. Второй вход во двор изначально тоже был оснащен видеокамерой, но потом – уже давно – камера вышла из строя, и никто не удосужился заменить ее на новую. Убийца либо знал об этом обстоятельстве, либо зашел во двор с пешей стороны, потому что ему так было удобно, вообще не подумав о возможном видеонаблюдении. Анализ отпечатков пальцев давал мало: Марьяна подтверждала, что каждый из людей, кто их оставил, имел доступ в ее дом с ее согласия. Отец, оба бывших мужа, сестра. Эти следы были четкими. Были и другие, смазанные, но идентифицировать их не представлялось возможным. Эта стерильность Сергею Алексеевичу очень не нравилась, потому что создавала полное ощущение, что в доме поработал серьезный профессионал. Но версия, что убийце нужна была флэшка, не нашла своего подтверждения еще на первоначальном этапе следствия, и возвращаться к ней пока не имело смысла. Если только за этой флэшкой не охотился кто-то еще, о ком Сергею Алексеевичу ничего не было известно. Поповкин продолжал отдавать поручения оперативникам, допрашивал свидетелей, но больше все-таки ждал, когда преступник совершит ошибку. И он ее совершил, попытавшись взорвать «Мерседес». Так же стерильно тут все произойти не могло. Преступник должен был где-то приобрести необходимый набор для изготовления взрывного устройства, вступить в отношения с продавцами, неизбежно оставив при этом какие-то следы. И если этот путь не приведет к преступнику в ближайшее время, значит, тот имеет серьезный, глубоко законспирированный канал поставки оружия, и придется заключить, что работал все-таки профессионал. И Сергею Алексеевичу необходимо будет взглянуть на все это дело с другой стороны.

Каждая тротиловая шашка имеет свой идентификационный номер, вернее, он ставится на каждой небольшой партии шашек (например, упаковке), и одна и та же комбинация цифр принадлежит нескольким брикетам. К сожалению, единой российской базы о параметрах изымаемого у преступников оружия нет. И узнать о том, изымались ли уже шашки с таким же идентификационным номером, не представлялось возможным. Потому первое, что сделал Поповкин, – это направил запрос на завод-изготовитель о предоставлении информации по изделию с искомым номерным кодом. Ответ вряд ли будет исчерпывающим, но это будет ниточка, за которую можно потянуть. Сергей Алексеевич собрал оперов и зарядил на поиск любой информации о задержаниях торговцев оружием: где, кого и когда. А также на поиск в Интернете предложений по продаже самодельных взрывных устройств или их компонентов и составных частей. Ребята потихоньку стаскивали в кабинет новую информацию, работа оживилась.


После ночного происшествия у Марьяны состоялся с бывшим мужем серьезный разговор. Миша откровенно паниковал и постоянно нагнетал обстановку. Он то бормотал о несостоятельности следствия, то устраивал одиночные митинги, посвященные беспомощности правоохранительной системы в целом. Марьяну его бесконечное ворчание стало утомлять. Когда она говорила об этом, Миша становился в позу.

– В чем я не прав? Ответь, приведи доводы, обоснуй! – восклицал он. – Сколько уже прошло времени со смерти Ули? И что? Если этот следователь у них считается лучшим, могу представить, что такое остальные! Они не ищут убийцу, Маша!

– Почему ты так считаешь? – возражала Марьяна. – Если тебе не докладывают о ходе следствия, то ведь и не обязаны. Да и права такого не имеют.

– Ну ладно мне, я посторонний человек, даже не родственник убитой, но тебе-то они должны говорить хоть что-то!

– Я не знаю, Миш, я не юрист и не уверена, что они должны информировать меня, как продвигается следствие. Может быть, они до сих пор меня подозревают, потому ничего и не говорят.

– И это ты называешь компетентным следствием? – возмущался Михаил. – Если они подозревают тебя, значит, следствие ведется формально. Значит, они никогда и ни до чего не докопаются. А между тем кто-то снова пытался тебя убить! И опять молчание, опять тишина!

– А чего ты хочешь?! – вспылила Марьяна. – Чтобы следователь посадил меня на стул в своем кабинете и при мне совершал все следственные действия? Так, что ли?

– Да нет никаких действий! Нет! – настаивал Миша. – Зато есть реальная угроза твоей жизни, и я больше не могу пускать дело на самотек.

– И что, ты хочешь нанять мне охрану? Или сам будешь ходить за мной по пятам?

– Я пока не знаю, я должен посоветоваться со специалистами, но так дальше продолжаться не будет. Я боюсь за твою жизнь и должен понимать хотя бы, с какой стороны тебе угрожает опасность.

– Ну допустим, ты это узнаешь, – хмыкнула Марьян. – И что? Дашь залп в эту сторону?

Миша нахмурился.

– Разве я сказал что-то смешное? Я давал тебе повод для злых шуток? По-моему, речь идет о твоей жизни, и если ты считаешь, что я лезу не в свое дело, я могу уйти прямо сейчас и никогда больше не докучать тебе своим вмешательством.

Маше стало стыдно. Миша действительно утомил ее своей опекой, но ведь он прав. И он единственный, кто хотя бы пытается ее как-то защитить. Только одного Маша не могла понять: почему она сама не чувствует страха?

– Я не хотела тебя обидеть и очень благодарна тебе за все, что ты для меня делаешь, – примирительно сказала она. – Но давай все-таки предоставим профессионалам заниматься такими вопросами. А мы будем просто жить. И давай перестанем дышать на меня, как на редкую орхидею. Если меня хотят убить серьезные люди, они все равно убьют. А если это акты запугивания, то надо просто тщательно подумать, кому это выгодно и какую цель они преследуют.

– Ты считаешь, что тебя могли просто хотеть попугать? – Глаза у Миши полезли из орбит. – Маша, ты полоумная, ей-богу! К устройству был прикреплен будильник! Ты завтра утром села бы в машину, как обычно, в полдесятого. И все! Твоя жизнь на этом закончилась бы! Хорошенькое запугивание!

– Но ведь ты увидел их с лоджии, – возразила Марьяна. – Может, именно на это и был расчет? Хотели бы взорвать машину, не стали бы делать закладку, пока у нас горит свет. Дождались бы, пока в доме не будет гореть свет вообще нигде. Чтобы никто не увидел.

– Но ведь машина стояла перед бордюром с кустарниками, – возражал Миша, – за ними сразу деревья. А прикрепить устройство – это одна минута. Они просто не рассчитывали, что их заметят. И это были какие-то сопляки, я, конечно, их не разглядел, но худые, в капюшонах, бежали очень быстро. Это пацаны. И это объясняет, почему они не дождались, пока погаснут все окна. Казус исполнителя. Не захотели долго ждать. Думали, их и так никто не заметит.

– Все, Мишель, я устала, – закончила спор Маша. – И не хочу больше все это обсуждать. Я буду просто жить. И не потерплю никакого контроля и никакой охраны, я не желаю, чтобы кто-то ходил за мной по пятам. Я буду осторожна, обещаю тебе, но менять свою жизнь не готова. И спорить дальше на эту тему бессмысленно.

Марьяна сказала это таким тоном, что Миша понял: перегнул. За долгие годы их знакомства он четко уяснил, что нет силы, которая могла бы заставить Марьяну Карелину делать то, чего она не хочет.

– Давай договоримся так, – строго сказала она. – Если ты считаешь, что мне нужно соблюдать правила предосторожности, я готова их соблюдать. Ездить с водителем, ждать, пока он проверит подъезд, и все такое. Я буду внимательна и осторожна, но прошу тебя: отстаивая свое видение вопроса, не пытайся передавить. Речь все-таки идет о моей жизни, и решения буду принимать я. Это первое. И второе. Мишель, мне надо серьезно подумать, есть вещи, которые меня беспокоят, но я никак не могу разложить их по полочкам. Мне требуется тишина и покой, чтобы постараться разместить их в своей голове в правильном порядке. Кроме того, мне нужно подготовиться к аукциону, осталось совсем чуть-чуть… Для этого я тоже должна быть спокойна и собранна.

– Одним словом, ты хочешь, чтобы я ушел? – вымолвил Миша. – Я не думал тебе навязываться. Я просто беспокоился. Прости, я соберу вещи.

Маша остановила его, взяла за руку.

– Я не имела этого в виду, – сказала она. – Я не хотела, чтобы ты ушел. Я лишь хочу, чтобы мы жили обычной жизнью. Не поддавались панике, не сходили с ума. Ты совершенно забросил дела в своем салоне, ты должен вернуться на работу и активно включиться в процесс. Меня тоже ждут дела. Так что, Мишель, прекрати истерику и давай просто жить прежней жизнью.


На следующее утро после этого разговора Марьяне пришлось убедиться, что жизнь хоть и продолжается, но все-таки не совсем прежняя. Звонок раздался в 9 утра, когда еще мало кто звонит по обычным, не экстренным вопросам.

– Марьяна Юрьевна, здравствуйте, – раздался в трубке механический женский голос, – это приемная Шубина. Можете сейчас поговорить с Максимом Леонидовичем?

– Да, конечно, соединяйте.

Максим Леонидович Шубин, глава холдинга «Развитие», всегда звонил Маше лично, без посредничества секретаря. У них были давние хорошие рабочие отношения. Именно Марьяна в свое время подала Максиму Леонидовичу идею о покупке телеканала, и Шубин согласился. Партнерство с Марьяной его тоже более чем устраивало, потому что телевидение он воспринимал как большой коммерческий проект, а не как площадку для пиара и пустой траты денег. А в надежности и профессионализме Карелиной он не сомневался. Маше стало неуютно, по спине пробежал холодок – верный предвестник плохих новостей.

– Доброе утро, Марьяна Юрьевна, – поздоровался Максим Леонидович. – Не отвлекаю? Последнее происшествие не слишком сильно выбило вас из колеи? Можете поговорить?

– Конечно, могу, Максим Леонидович, – отозвалась Марьяна. – Все в штатном режиме, никаких отклонений от плана, я в норме.

– Боюсь, что отклонения все-таки будут, Марьяна Юрьевна, – возразил Максим Леонидович. – Наша компания не может себе позволить участвовать в торгах, вокруг которых столько шума, это неблагоприятно скажется на нашей репутации.

– Я ничего не понимаю, Максим Леонидович, – опешила Марьяна. – Во-первых, каким образом события моей жизни могут сказаться на репутации вашей компании? И как это вообще связано с нашими деловыми планами?

– Напрямую связано, Марьяна Юрьевна, – строго ответил теперь уже бывший партнер. – Вы сейчас находитесь в шоке, и вам, надо полагать, совершенно не до того, чтобы читать местную прессу. Но мы продолжаем жить в обществе, тут уж ничего не поделаешь. Не мне вам объяснять, что такое деловая репутация, как она формируется, сколько сил, денег и времени нужно вложить в ее формирование и поддержание на высоком уровне. Сейчас все местные СМИ только и пишут о том, что смерть вашей сестры-близнеца и покушение на вас связаны с жестким способом приватизации телеканала. Я понимаю, что это ахинея, что вы, заступив на должность, все делали правильно, понимаю также, что вам сейчас не до штудирования местной прессы и уж тем более не до того, чтобы что-то опровергать. У вас такое горе. Сначала сестра, затем отец… Я вас понимаю, Марьяна Юрьевна, но все же прошу меня простить. Мы должны взять паузу.

– То есть вы отзываете свою заявку, я правильно вас поняла? – онемевшими губами прошелестела Марьяна.

– В данной ситуации я не могу принять иное решение, – ответил Шубин. – Если преступление будет раскрыто и общественность будет извещена о его результатах, все домыслы отпадут сами собой. И тогда мы сможем вернуться к прерванному проекту.

– Не в моих привычках прерывать начатое дело без всяких на то оснований, – обрубила Марьяна, постаравшись взять себя в руки. – И я очень надеюсь, что когда преступление будет раскрыто, а общественность извещена об этом, у меня уже не будет нужды возобновлять партнерство с людьми, которые не держат свое слово.

– Вы обижены, но в деловой сфере не стоит делать акцент на эмоциях, – заявил Шубин. – А другого партнера вам найти будет непросто, телеканал продается уже три года.

– Не страшно, мне больше не нужны никакие партнеры, есть собственные возможности.

Шубин помолчал. Ему, видимо, не сразу пришло на ум, что Юрий Петрович Карелин оставил после себя немаленькую медицинскую империю. С собственными зданиями, нашпигованными новейшим оборудованием. Пожалуй, Марьяне партнер действительно больше не нужен.

– Я прошу вас не рубить сплеча и не делать поспешных выводов, мне необходим всего лишь тайм-аут, Марьяна Юрьевна. Мы с вами еще сможем работать вместе.

– Будьте здоровы, господин Шубин, – брякнула Маша и дала отбой.


– Негодяй, негодяй, негодяй! – заорала Маша таким голосом, что Миша вылетел из ванной мокрый, почти голый, с одной недобритой щекой.

– Что случилось? – испуганно спросил он, не давая пене для бритья упасть на пол.

– Шубин сволочь, трус, козел! Он отзывает свою заявку на аукцион, он передумал покупать канал, понимаешь? Его беспокоит репутация холдинга, видите ли! При чем тут его холдинг, ты можешь мне объяснить?! Что вообще за фигня происходит?!

– Маш, я не знаю, – пожал плечами Миша. – Какое все это имеет отношение к аукциону? Не пойму.

– Вот и я не пойму! – огрызнулась Марьяна. – Слушай, Мишель, ты в последнее время газеты читал, сайты новостные просматривал?

– Какие сайты, Маш! – укоризненно заметил Миша. – У меня крупный заказ простаивает, я вряд ли успею его сделать к сроку, тут все кувырком, а ты про сайты. Да я вообще ничего не читаю, кроме документов, которые подписываю.

– Вот и я тоже, Шубин говорит, что все СМИ написали о том, что попытка взорвать меня связана с приватизацией канала.

– И каким же образом?

– Не знаю, сейчас буду смотреть прессу.

Миша принес Маше чашку чаю и блюдце с бутербродом и поставил на компьютерный стол, ибо она не желала прерываться. Она машинально, не поворачивая головы от ноутбука, сказала ему «пока», не прервав чтения. Оторвалась от монитора Маша больше чем через час, когда прочитала все, что имело отношение к интересующей ее теме. Марьяна выпила холодный чай, съела хлеб с сыром и, задумавшись, стала ходить по комнате. Логика авторов заметок была более чем натянутой. Они наперебой предполагали, что убийство Ульяны Карелиной явилось роковой ошибкой преступника, который не учел, что у потенциальной жертвы есть сестра-близнец, которая может прийти в ее квартиру в любой момент и вести себя там как дома. Потому убийца попытался исправить ошибку, подложив под днище нового директора телеканала взрывное устройство. Каждый из авторов заметок посчитал необходимым про-анализировать Машину профессиональную жизнь, придя к выводу, что Марьяна Юрьевна делала свою работу грамотно, снискала себе прочную репутацию, но работала жестко, не щадя конкурентов тех кандидатов, которым должна была обеспечить победу. Жесткий стиль работы проявился и в последующей деятельности Карелиной на посту генерального директора телеканала «Спектр». Телеканал был назван коммерчески не успешным, упоминалось и то обстоятельство, что областное правительство не могло его продать в течение трех лет. Зачем тогда кому-то мешать его приватизации, было совершенно непонятно. Некоторые предположили, что, возможно, существовала какая-то неявная, скрытая конкуренция. Другие намекнули, что дьявол кроется в деталях, а некая существенная деталь в проекте приватизации есть: объект должен быть выкуплен в равных долях двумя участниками – холдингом «Развитие» и самой Марьяной Юрьевной Карелиной, вернее, ее фирмой «Медиа-альянс». Статьи были туманные, написанные по-разному, но очень похожие. Маша хорошо разбиралась в нюансах ведения кампаний и сразу поняла, что практически все публикации, кроме чисто информационных, опубликованных в государственных СМИ, носят заказной характер. В таких случаях заказчик нанимает некоего исполнителя, который пишет материал, отражая в нем все его пожелания, а затем размещает в СМИ его рерайт – смысловую копию, написанную измененным языком. Кому была нужна эта кампания? Кто не пожалел на нее денег? Ничего было не понятно. Хотя…

На второй чашке чая картина предстала перед Марьяной во всей своей простоте и ясности. Если кампанию заказали, значит, она кому-то зачем-то была нужна. Она должна была иметь какой-то результат. Результат есть: сегодня в 9 утра Шубин известил ее об отзыве своей заявки на правительственный аукцион. Значит, целью кампании было сорвать запланированные торги. В эту концепцию отлично вписывалась туманность намеков на возможные разногласия между участниками приватизации. Трусливый заяц Шубин либо совсем дурак, если не понял, что между ним и Марьяной просто пытаются вбить клин, либо решил, что тень от расследования всей этой пренеприятнейшей истории может упасть и на него. Либо передумал связываться с Марьяной как потенциальной жертвой преступления и сам же эту кампанию организовал. Такой вариант был бы вполне возможен, если бы не одно «но». В случае если бы Шубин сам проплатил прессу, он постарался бы вообще избежать упоминания названия своей компании, а в нескольких публикациях были намеки на то, что господин Шубин отличается жесткостью в решении деловых вопросов. Если бы заказчиком был Шубин, в публикациях был бы сделан акцент на Марьянину немирную профессию и некие тайные связи, на ее возможных врагов, нажитых за время работы в предвыборных кампаниях. Значит, скорее всего, заказчик – не Шубин. А тот, кого она заподозрила в первые минуты прочтения текстов. Первое впечатление, как всегда, оказалось самым верным.

Марьяна набрала номер своей приемной.

– Оленька, я задержусь в правительстве, если меня кто-то ищет или ждет, передайте, что я буду не раньше двух часов дня. И еще просьба. Сходите в отдел кадров и запишите для меня домашний адрес Виталия Житко. Но сделайте это так, чтобы информация о моем интересе не расползлась по всей телекомпании и не дошла до самого Житко. Вы меня поняли?

– Конечно, Марьяна Юрьевна, – ответила Оля, – я сейчас все сделаю и перезвоню вам.

Замысел Житко был прост. Он до сих пор не уволен, после гибели Ули Марьяна так и не подписала его заявление, ей было не до того, оно валялось среди бумаг у нее на столе. Можно предположить, что Житко решил попробовать развалить проект приватизации изнутри, сделать так, чтобы Шубин, которому давно надело быть «плохим мальчиком», которым он был когда-то, и который теперь носится со своей деловой репутацией как с писаной торбой, отказался иметь с Марьяной дело. Если аукцион будет сорван, не факт, что Марьяну Карелину оставят в должности генерального директора. И тогда в жизни Виталия Андреевича все останется по-прежнему, мир и покой будут восстановлены.

Марьяна вооружилась бумажкой с адресом Житко и стала спускаться на подземную парковку. Было одиннадцать часов, время крайне неудачное для того, чтобы застать кого-либо дома. Марьяна еще раз всмотрелась в листок и задумалась. Житко жил практически напротив телекомпании, буквально в одном квартале. Учитывая его нелюдимость, он почти наверняка обедает дома. И Маша решила, что навестит его в обеденный перерыв. А пока есть время заехать в цветочный киоск и посетить Улю и папу.

По дороге с кладбища Маша размышляла. С того момента, как ее машину пытались взорвать, прошло каких-то шесть дней, а на событие успели отреагировать все мало-мальски значимые СМИ в регионе. И не информационными заметками, а аналитическими статьями. Так быстро организовать слаженную, молниеносную по скорости кампанию очень даже возможно, если организатор четко знает, что именно должно быть написано в предстоящих публикациях, и к нужному моменту уже имеет шаблон, с которого нужно делать так называемый рерайт. Это наводило на следующую мысль: мог ли Житко организовать не только кампанию, но и ее информационный повод? Не мог ли он нанять ребят для того, чтобы установить закладку под днище ее «Мерседеса»? И если это так, то чего он добивался – создания информационного повода или реально хотел ее убить? В пользу первой версии было то, что люди, устанавливавшие закладку, действовали хоть и поздно, но не глубокой ночью, то есть рисковали, что их увидят. Не опознают, конечно, но предотвратят взрыв. В пользу второго варианта был тот факт, что злоумышленник, если его можно так назвать, установил будильник на 9.40. Марьяна всегда выезжала из дому в одно и то же время – в 9.30. Если бы взрыв состоялся в 9.40, она гарантированно была бы в машине. Меньше чем за 10 минут она никуда добраться не могла. Машина взорвалась бы вместе с пассажиркой – сто процентов. Такое время мог установить только тот, кто точно знал, во сколько она приезжает на работу. Это был Житко – он знал ее распорядок, изучил его еще тогда, когда интриговал, чтобы остаться на работе.


Без четверти час Марьяна остановилась у дома номер 64 по улице Дзержинского. Здесь нашлось единственное удобное место для парковки. Дом, в котором проживает Житко, находится через дорогу, наискосок. Марьяна вышла из машины, остановилась в тени деревьев, которыми был плотно обсажен тротуар, стала считать этажи. Получалось, что квартира Виталия Андреевича должна располагаться в первом подъезде на втором этаже. Это было просто наблюдение, которое в данный момент Марьяне ровным счетом ничего не давало – белый день, определить, дома ли хозяева, невозможно. Маша обошла дом, углубилась во двор старого сталинского дома, и этот двор ей очень понравился. Спокойный, уютный, с клумбами и детской площадкой. Ее встретил радостный собачий лай – маленькое существо с озорными черными глазками очень хотело пообщаться и, чтобы подчеркнуть свои намерения, стало подпрыгивать на всех четырех лапках. Дружеский позыв собачки охладила ее хозяйка.

– Люся, иди к маме, – позвала она, и собачка, цокая коготками, ретировалась, периодически оглядываясь на Марьяну. Наверное, все-таки не теряла надежду найти в ее лице подружку для дворовых игр.

Примоститься так, чтобы ее не было видно с любой точки двора, оказалось непросто. Ну и пусть. Она же не выслеживает Житко, в конце концов, а хочет с ним поговорить. И рассчитывает на неожиданность своего появления, на то, что он не успеет подготовиться к ответам на те вопросы, которые она ему задаст. Марьяне вспомнился тот день, когда она возвращалась домой и Житко ждал ее у подъезда. Тоже хотел поговорить, тоже пытался прояснить свою судьбу. Тогда Марьяна держала его за причинное место. Теперь, выходит, они поменялись ролями. Вот уж этого она никак предвидеть не могла.

Прошел почти час, Марьяна внимательно следила за всеми, кто входит во двор или выходит из подъездов. Виталия не было. Когда до двух оставалось десять минут, она решила, что пора уходить. Неизвестно, когда и как, но сегодня Виталий Андреевич явно не обедает дома. Марьяна поднялась со скамейки, еще раз оглядела дом. Окна его квартиры должны выходить кухней как раз во двор, то есть находиться сейчас прямо над ней, на втором этаже. Неожиданно именно в окне второго этажа произошло некое движение – Марьяна поняла, что это захлопнулась створка стеклопакета, который был приоткрыт в режиме проветривания. На мгновение в окне показалось женское лицо, черты которого различить было невозможно. Марьяна бросилась к двери подъезда – пару секунд назад туда вошла женщина с младенцем на руках, следом молодой папаша катил коляску, поэтому дверь в подъезд оставалась открытой, знание кода не требовалось. Марьяна нырнула внутрь, поднялась на несколько ступенек, вычисляя, правильно ли поняла, где находится квартира Житко. Да, порядок нумерации был именно таким, какой она и предположила, ошибки не возникло. Значит, в квартире Виталия кто-то есть. Женщина. Маша мысленно похвалила себя, и как раз в этот самый момент дверь в квартиру приоткрылась, послышался женский голос. Хозяйка говорила по телефону, на ходу делая что-то еще – искала сумочку или ключи. Голос женщины показался Марьяне смутно знакомым. Через несколько секунд ощущение тревоги захлестнуло ее с головой, она пулей вылетела во двор и скрылась за толстым стволом опиленного тополя. Сердце колотилось как сумасшедшее. Когда дверь подъезда открылась, сомнения исчезли: на пороге стояла Анечка Антипова, ее бывшая подчиненная, девушка, у которой Марьяна невольно увела возлюбленного.

Тот факт, что Анечка пропала с празднования, остался Марьяной незамеченным. Она была поглощена Русланом, откровенно любовалась им и даже гордилась. Вокруг было очень много народу, все праздновали победу, радовались, поздравляли друг друга. В такой кутерьме трудно заметить что-либо, кроме собственного триумфа. То, что Анечка прогуляла следующий день, от Марьяны скрыли сотрудники, подумали, что девушка перебрала, не рассчитала… Никто за ней не следил, никто не обратил внимания на то, что она исчезла с праздника в самом начале. Дальше отсутствие Антиповой на рабочем месте скрывать уже было невозможно. Ей звонили, но телефон был отключен, Марьяна посылала гонцов к ней домой, но дверь никто не открывал. Хотели заявить в полицию, но соседи Ани сказали, что она жива-здорова, находится дома, но никому не открывает. Марьяна была оскорблена – никто из подчиненных с ней так еще не поступал, тем более Анечка вообще-то была ей более чем обязана. Через клинику, где лечилась Анечкина мать, Марьяна нашла ее телефон, позвонила, объяснила, что для Анечки все может кончиться позорной записью в трудовой книжке. Мама Анечки плакала. Она безгранично доверяла Марьяне, но, к сожалению, была не в курсе, почему дочь так неожиданно и так резко сорвалась. Произошла личная трагедия, но какая именно, мама не знала. Марьяна проявила лояльность: Анечке отправили эсэмэс с требованием немедленно передать заявление об уходе. Она передала…

И только через несколько лет Марьяна узнала, что именно послужило причиной такого жесткого срыва благоразумной и неглупой девушки. Долгое время спустя, когда Руслана уже и след простыл, Марьяна узнала, что пьяная, совсем опустившаяся к тому времени Анечка в компании общих знакомых проклинала ее за то, что она украла единственную любовь ее жизни. Разумеется, Марьяна не сочла нужным выяснять отношения с алкоголичкой и что-то ей объяснять, потому что не чувствовала себя перед ней виноватой. Анины излияния вызывали уже не сочувствие, а брезгливость и естественное желание держаться от нее подальше. О том, как развивалась дальнейшая судьба этой женщины, Марьяне было неизвестно.

И вот теперь, после стольких лет, Марьяна была абсолютно уверена, что видит перед собой Аню Антипову. Она сильно изменилась с тех пор, как Маша видела ее последний раз. Походка стала тяжелой, четко прорезались носогубные складки, поникли плечи, безнадежно испортив осанку. Но это была та самая Анечка. Марьяна шагнула в тень дерева, повернулась спиной к проходящей мимо женщине. В эту же минуту во двор въехал «Фольксваген» Житко, Анечка ускорила шаг и уже через пару секунд открыла дверцу и села в машину.

Марьяна была потрясена. Ее начала бить нервная дрожь. Она думала, что в этом доме живет ее враг, но ошибалась – тут было сразу два ее врага, живущих к тому же под одной крышей, и еще не известно, который ненавидел ее сильнее.

Маша, задыхаясь, бросилась к своей машине и, только усевшись на мягкое сиденье и заблокировав двери, почувствовала себя в безопасности. За ее «Мерседесом» не угнаться никому. О боже, что такое она городит? Кто за ней гонится?

Марьяна достала из сумки телефон, отметив, что руки изрядно дрожат, чего с ней никогда и ни при каких обстоятельствах не бывает. Достала из кошелька визитную карточку следователя и стала нажимать кнопки, внутренне молясь, чтобы он оказался на месте и взял трубку.


Сегодняшний день для Сергея Алексеевича начался не просто хорошо, а очень хорошо. С завода, куда следователь Поповкин отправил официальное письмо, поступил звонок с сообщением: по партии, которой он интересуется, есть аналогичный запрос от Ростовского управления ФСБ. У Сергея Алексеевича от приятного волнения сломались очки – надавил, бывает. Не страшно, в ящике стола всегда лежит запасной футляр. Если смежники запрашивают партию, значит, кого-то задержали. Если бы запрос был от следственных органов, можно было предположить всякое, в том числе и такой же несостоявшийся взрыв, с каким имел дело он сам. Но если запрашивают из ФСБ, значит, ищут каналы. Значит, скорее всего, накрыли банду. О том, кто кого и где взял, узнавать надо самому, эту информацию некоему заинтересованному следователю никто на блюде не поднесет. Сергей Алексеевич вызвал опера, который был на данный момент занят меньше других, и посадил за компьютер. Ищи, мол, не задержали ли кого в Ростове и Ростовской области за торговлю оружием.

Предчувствие было хорошее. А тут еще позвонила Марьяна – то ни гроша, то сразу алтын. Она попросила о встрече, и Сергей Алексеевич велел приехать прямо сейчас.

– Мы беседуем под протокол, или я могу сначала поделиться с вами своими размышлениями и выводами? – осторожно спросила Марьяна.

– Смотря чем вы хотите поделиться, – уклончиво ответил Сергей Алексеевич. – Пока протокол передо мной не лежит. Рассказывайте, что вас заставило приехать, а там посмотрим.

– Сергей Алексеевич, кажется, я знаю, кому было нужно и выгодно сделать со мной все это, – начала Марьяна.

И выложила следователю все как на духу. И про звонок Шубина, и про местную прессу, и про Анечку Антипову, которая, оказывается, живет с Житко. Пришлось, конечно, прояснить кое-какие детали из истории их знакомства. Сергей Алексеевич слушал внимательно, не перебивал, иногда задавал уточняющие вопросы. После того как Маша закончила, несколько секунд сохранял молчание, думал.

– Знаете что, Марьяна Юрьевна, в ваших словах есть резон. Очень возможно, что гражданская жена Житко, которая наверняка была в курсе всех событий на телеканале, почувствовала подходящий момент для того, чтобы вам ответить. Отомстить за пережитое когда-то разочарование. Но мне нужно немного времени, чтобы это обдумать.

– Вы хотя бы алиби ее проверьте, Сергей Алексеевич!

– Алиби у нее нет, Марьяна Юрьевна, уже проверяли.


Тем же вечером Сергей Алексеевич появился в приемной руководителя с подробным обоснованием необходимости командировки. Когда документы были подписаны, Поповкин позвонил по номеру, который за несколько месяцев совместной работы выучил наизусть.

– Антон Михалыч, здравия желаю, – обратился он к подполковнику ФСБ, с которым так успешно поработал над делом сутенера Андрея Клементьева. – Собираюсь в командировку в Ростов, нужна небольшая ваша помощь.

– Чем только смогу, – поприветствовав коллегу, ответил чекист.

– Мы только что узнали, что ваши коллеги из Ростова взяли группу торговцев оружием, есть мнение, что именно оттуда к нам могло попасть взрывное устройство, которым пытались подорвать Марьяну Карелину. Не могли бы вы провентилировать, что там? Сотрудничают со следствием или как? Хочется понять, надеяться мне на что-то или нет.

– Перезвоню через несколько минут, – отчеканил человек, не привыкший терять время попусту.

Подполковник Неверов перезвонил через десять минут, в течение которых Сергей Алексеевич не находил себе места от волнения.

– Вам надо ехать, – подтвердил Антон Михайлович. – Только чтобы бумаги все были с собой – запросы и так далее.

– Это само собой, а что там на месте? Дают показания? – просиял Поповкин.

– Не просто дают, роман пишут, – подтвердил смежник. – Вы же знаете, что по некоторым тяжким сделка со следствием исключена, но они изначально просили сделку. Теперь сотрудничают со следствием в полном объеме. Сейчас их допрашивают местные, так что очень уж торопиться вам не нужно. Если приедете в понедельник, будет в самый раз.

– Меня раньше понедельника и не отпустили, – вставил следователь.

– Тогда удачной поездки, Сергей Алексеевич, всегда рад помочь.

Поповкин поблагодарил коллегу из смежного ведомства и сосредоточился на других текущих делах, чтобы последний рабочий день недели полностью посвятить подготовке к поездке в Ростов.

Глава 10

Марьяна радовалась, что Миша по уши увяз в работе. Его мастерская (он уже давно работал не один, а с коллективом) должна была сдать в срок скульптурную группу, заказанную для нового шикарного бутик-отеля. День открытия отеля был уже назначен, и Марьяна строго-настрого приказала Мише вернуться к исполнению своих обязанностей.

– Мишель, я не маленькая, и я не самоубийца, – заверила она в завершение очередного «серьезного» разговора. – К тому же ты знаешь мое мнение. Никто не собирался меня реально подрывать. Я думаю, это была акция, призванная сорвать аукцион по продаже телеканала.

– Ну а если бы я в тот вечер напился водки и не пошел на балкон? – парировал Михаил. – Или стал бы приставать к тебе и потащил в спальню? Тогда я не смог бы увидеть тех, кто прикреплял устройство к машине.

– Ничего, они подождали бы, – заверила Марьяна.

– Но ведь я мог вообще не выйти на лоджию, – не соглашался Миша. – Нет, Маша, ты очень легкомысленно к этому относишься. Я думаю, угроза была вполне реальной. То, что взрыв не состоялся, они все равно использовали себе на пользу. Только и всего. И не забывай, что кто-то все-таки убил Улю. И это уже не шутка, не показуха, не акт запугивания.

– Ты уверен, что это взаимосвязано?

– А ты думаешь, может быть иначе? Не знаю… – пожал плечами Михаил. – В худшем случае это два акта одной пьесы. В лучшем – последнее мероприятие было направлено на срыв сделки, и тогда, возможно, от тебя отстанут.

– Они не сорвали сделку, Мишель, – возразила Маша. – Еще вчера я готова была послать этот проект ко всем чертям. Но сейчас изменила свое мнение.

– Ты имеешь в виду свое наследство? Ты хочешь выкупить телеканал самостоятельно?

– А почему, собственно, нет? Я знаю, о чем ты подумал, но мне не придется ждать полгода. Все-таки папины активы – это не просто контракты, это недвижимость большой цены. Я возьму деньги под помещение.

– Не дадут, – уверенно сказал Миша.

– Банки не дадут, – согласилась Маша, – а люди очень даже дадут.

– И есть на примете такие люди?

– Конечно, есть, они всегда были, – кивнула Марьяна. – Не у меня, так у папы. Я все решу, Мишель.

– Ты необыкновенная женщина, – подытожил Миша, – только очень легкомысленная. Обещай быть осторожной, и тогда я пойду на работу.

– Миша, срывать заказ нельзя, ты сам это прекрасно понимаешь, – сказала Марьяна. – А на мой счет не беспокойся – я ничего не понимаю в медицинской сфере и держать папин бизнес на должном уровне не смогу. Я все продам. И каждый из нас будет развивать свое направление. Я – телевидение, ты – творчество. Папины деньги будут работать, и это послужит лучшей памятью, которой мы с тобой можем его почтить.

Миша поцеловал Марьяну в макушку и поспешно удалился. Ей показалось, что он смахивал слезы.


Марьяна была далеко не уверена в том, что говорила Мише, но ей очень хотелось получить свободу маневра, передвигаться по городу без его неусыпного контроля, никому ничего не объяснять и ни перед кем не отчитываться. Ей нужно было поехать к Уле. С момента гибели сестры она была в ее квартире всего пару раз и всегда в сопровождении Миши. Когда нужно было выбрать одежду для похорон, собрать документы. Она ходила по Улиной квартире как сомнамбула, стараясь не смотреть по сторонам, не задерживаться взглядом на предметах, с которыми были связаны особые воспоминания. Если бы еще не чувствовать запахов! Но Улина квартира пахла Улей, и сделать с этим было ничего нельзя.

Сейчас Маша почувствовала острую потребность прийти в квартиру сестры. Что-то не давало ей покоя. Она вспоминала день смерти Ульяны по минутам. Как у нее закружилась голова, как ей стало дурно в кабинете. Как она побоялась сесть в таком состоянии за руль. Именно в это время убийца вошел в ее квартиру. Резкая дурнота отпустила Машу тогда, когда Ульяна перестала дышать – она сопоставила все по времени, выходило именно так. Они чувствовали друг друга на расстоянии всегда, близнецы – это не просто сестры, это половинки одного целого, которые остаются таковыми, пока дышат. Уля погибла, но не перестала быть тем, кем была при жизни, даже если перестала существовать в материальном мире. Половинкой. Таково было Машино мнение. И теперь ее беспокоил вопрос: почему, когда ей, Маше, угрожала опасность, Уля не подала ей никакого знака? Почему Маше и самой не было ни страшно, ни тревожно?

Марьяна осторожно, будто боясь потревожить покой Улиного дома, открыла дверь, вошла, разулась и надела, как всегда, свои тапочки. Запах сестры почти выветрился из необитаемого жилища. Квартира пахла так же, как пахнет любое чистое и ухоженное, но нежилое помещение. Немногочисленные Улины цветы Марьяна вывезла сразу после похорон.

Маша зашла в кухню, хотела сделать себе чаю, но питьевой воды не оказалось, а воду из крана сестры принципиально не употребляли. Марьяна не нашла ничего, кроме одинокой бутылки красного сухого вина, открыла ее, налила себе бокал и села к ноутбуку. Тут же выяснилось, что общение с компьютером погибшего человека – не такое уж легкое мероприятие. На каждом шагу машина давала ясный знак о том, что 17 июля закончилась жизнь его хозяйки. Если в почте еще было несколько непрочитанных писем с рекламой различных магазинов, то во всем прочем виртуальный мир, в котором вращалась Ульяна, угас вместе с ней. Маша стала просматривать социальные сети, в которых Уля была зарегистрирована. О чем-то же она хотела рассказать сестре! Что-то же ее встревожило! Она даже хотела что-то показать. Может, чье-то письмо или фотографию?

Слезы лились из глаз потоком, Маша перестала обращать на них внимание. Следователь просматривал и Улину почту, и сообщения в сетях, но ничего подозрительного выявлено не было. Ноутбук отдали Маше, она привезла его пока что в Улину квартиру, чтобы не давать себе соблазна рыдать над ним дни и ночи напролет. Марьяна внимательно прочитала всю почту за последние недели. Ничего интересного. В Фейсбуке Уля принимала участие в обсуждениях, но в основном это были комментарии к каким-то новым фильмам. Теперь «Одноклассники». Она знала, что Уля невысокого мнения об этой сети и никакой активности в ней не ведет, но и профиль свой пока не удаляет. Эта сеть была нужна ей для общения со знакомыми, которые живут где-то далеко. Последнее письмо, которое получила Ульяна, было датировано 16 июля. Это было сообщение от их общей старой приятельницы Жанны Савельевой. Когда-то она была частью их дружной веселой компании. Маша внимательно прочла письмо. Оно было обычное. Неудивительно, что оперативники (или следователь?) не обратили на него никакого внимания. «Уля, привет, не представляешь, какое удивительное событие со мной случилось. Я только что вернулась с Сицилии. Ездила одна, у Андрея случились непредвиденные проблемы на работе. Сама понимаешь, от скуки я взялась фотографировать все подряд, и в одном кафе в Палермо увидела мужика, как две капли воды похожего на Толика Веселова. Специально подошла к нему спросить время – точно он, даже шрам тот же, на месте. Могу тебе при встрече все более подробно описать. Не знаю, может, я сошла с ума и мне видятся призраки? Посмотри ты своим взглядом, уж ты-то знала его куда ближе, чем я. Мне кажется, я не ошиблась, это Толик. Что ты об этом думаешь?»

К сообщению была прикреплена фотография: небольшая пьяцца, уличное кафе, за столиком – мужчина в модной голубой рубашке с рисунком, напротив него – молодая интересная блондинка. Марьяна стала всматриваться в лицо, это был Толик Веселов, никаких сомнений. Об этом Уля хотела с ней поговорить? Это ее так встревожило? В принципе очень возможно, учитывая, как Ульяна была в него влюблена. Аватарка Жанны была отмечена огоньком активности, и Марьяна дрожащими пальцами набрала текст: «Жанна, привет, это Марьяна, у меня Улин ноутбук. Думаю, ты знаешь, что Уля погибла. Пришли номер своего мобильного». Через несколько минут пришло сообщение с номером телефона.

– Как мы могли бы с тобой увидеться? – Марьяна обошлась без предисловий.

– Маш, если это срочно, то хоть сейчас, – ответила Жанна.

– Я готова хоть сейчас, в каком районе города ты находишься?

– Я в центре, сижу дома. Могу выйти, куда скажешь, или приходи ко мне.

– Адрес?

Марьяна скопировала изображение на флэшку (для себя, на всякий случай), записала адрес и вызвала такси. Через полчаса она в мельчайших подробностях знала все о странной встрече Жанны Савельевой с другом Улиной молодости Толиком Веселовым. Маша хорошо его помнила, он был интересным парнем, чем-то напоминал Олега Даля, Ульяна была влюблена в него без памяти. Толик принимал Улину любовь, тем более что она была ненавязчивой, но это оказалось пределом его возможностей. Он был легким, увлекающимся, о нем нельзя было думать всерьез. Но Уля на что-то надеялась… А потом Толик исчез, и никто его больше не видел. Какое-то время его и Семена еще искали, но потом все эти поиски сошли на нет. Уля чахла по своему Толику еще года три, потом решила избавиться от наваждения радикальным образом – вышла замуж. Не помогло, брак не протянул и года. Со временем образ возлюбленного, конечно, померк, но вряд ли окончательно. Письмо Жанны не могло не взволновать Ульяну, не перевернуть все у нее внутри. Что она подумала? Какие стала строить версии? Маша очень живо представила себе, как Ульяна, устроившись у нее на диване, ждет сестру, чтобы рассказать ей удивительную новость. И не только рассказать, но и посоветоваться. Не могла же она оставить эту новость без всякой реакции?


– Сергей Алексеевич, извините, что снова вас беспокою, это опять вам надоедает Марьяна Карелина. Я знаю, что не имею права отвлекать вас по вопросам, не связанным напрямую…

– Марьяна Юрьевна, давайте без предисловий. Что у вас случилось?

– Мне некого больше попросить, извините. Вы не могли бы мне порекомендовать какое-то агентство, которое специализировалось бы на поиске людей?

– На поиске? Пропавший без вести?

– Думаю, не совсем так, – заколебалась Марьяна. – Я вам постараюсь в двух словах объяснить. Перед смертью, перед тем, как все это случилось, Уля получила известие о том, что человек, которого она когда-то любила и которого все считали погибшим или пропавшим – не знаю, как правильно, – возможно, жив. Я не знаю, имеет ли это какое-то отношение… Вообще не представляю. Но я хочу найти его. Хочу понять.

– А как пропал этот ваш знакомый?

Марьяна рассказала давнюю историю, Сергей Алексеевич помолчал, подумал.

– Вы считаете, тут может что-то быть? Если это, конечно, он…

– Я видела фото, это точно он.

– Сейчас я дам вам телефон одного моего хорошего знакомого, бывшего коллеги. Он, правда, работает в Москве, но для вашего случая это хорошо. В их конторе в основном бывшие сотрудники спецслужб, и поиск людей – это одно из их приоритетных направлений. Пишите. Илья Андреевич Шаталов, телефон…

– Спасибо, Сергей Алексеевич, простите еще раз.


Марьяна стала звонить Илье Андреевичу Шаталову сразу же. Обрисовала ситуацию и задала вопрос, который интересовал ее больше всего:

– Сколько времени могут занять подобные поиски?

– Это непредсказуемо. Если человек пропал много лет назад, отыскать его следы сложно. Но если у вас есть предполагаемое место его пребывания, задача значительно упрощается. Вы говорите, у вас есть свежая фотография?

– Есть фотография! – подтвердила Марьяна.

– Не хочу вас понапрасну обнадеживать, дело может оказаться сложнее, чем я сейчас предполагаю, – осторожно предупредил Шаталов. – Есть два пути поиска человека. Дистанционный, связанный с запросами, перепиской, переработкой большого объема информации. Другой способ – выезд на место, это может значительно сократить процедуру по времени.

– Я оплачу все необходимые расходы! – воскликнула Марьяна. – Это не проблема. Пусть ваш сотрудник срочно вылетает на Сицилию.

– Для начала вы должны прислать мне подробное письмо со всеми данными на разыскиваемое лицо, а также подписать договор, который я вам вышлю, – сказал Илья Андреевич. – Затем вы перечислите сумму, которую мы согласуем, и наш сотрудник вылетит на Сицилию ближайшим рейсом. Но учтите, что самолеты из Москвы в Палермо, если я правильно помню, летают раз в неделю.

– Пусть летит в Рим, а оттуда местными линиями, – предложила Марьяна. – А все остальное, что вы сказали, делается очень быстро, в век технологий живем все-таки.

– Согласен, – ответил Илья. – Ну что ж, тогда я жду вашего письма и отправляю вам договор и смету расходов.

– Постойте, – прервала его Маша, – не вешайте трубку. Мне вот что пришло в голову… От того, что ваш сотрудник его найдет, ничего не изменится. С этим человеком мне нужно поговорить самой. Давайте сделаем так: я поеду вместе с вашим специалистом. Это возможно?

– Почему нет? Тут, как говорится, любой каприз. Вы оплачиваете, вы решаете, что вам нужно.

– В таком случае пришлите мне только смету, чтобы я могла перевести деньги, а договор я подпишу в аэропорту. И отдам тому, кого вы пришлете. Водителю, например.

– Замечательно, так и сделаем.

– Когда вы решите, каким рейсом мы вылетаем?

– Дайте мне час, я вам перезвоню.


Улететь в Палермо прямым рейсом можно было только авиакомпанией Alitalia в ночь с воскресенья на понедельник. Илья Андреевич позвонил Марьяне с вопросом, успеет ли она собраться и доехать до Москвы, бронировать ли билет и для нее. Решать нужно было срочно, ибо на рейс как раз оставалось только два билета. Марьяна сразу воскликнула: «Конечно!» «Энергичная дамочка», – подумал ее собеседник на другом конце провода.

На сборы у Марьяны практически не оставалось времени, и она была рада этому обстоятельству, ибо не совсем понимала, что хочет получить в результате своей поездки. Что даст ей знание, как сложилась судьба Толика Веселова? Она лишь инстинктивно чувствовала, что это имело значение для Ули. С мыслями об этом ее сестра провела последнюю ночь своей жизни, именно об этом думала в свои последние минуты. Самой трудной проблемой было как-то объяснить все Мише. Если он узнает, что она задумала, то запаникует и никуда ее не отпустит. С четверга Михаил плотно работал в мастерской, в субботу рабочие должны были устанавливать скульптурную группу в отеле. Конечно же, под его руководством. Он говорил, что в субботу придет поздно, не раньше девяти-десяти вечера. Маше это оказалось очень даже на руку. Чтобы быть в Шереметьево к часу ночи, ей следовало либо выехать за шесть часов на машине, либо сесть на вечерний рейс в Москву, который отправляется в 21.00. Марьяна представила себе, что ей придется провести как минимум шесть часов за рулем на ночной дороге, и решительно отказалась от этой затеи.

В субботу Марьяна проснулась раньше обычного, ее возбуждение достигло предела, ни спать, ни просто лежать в постели было совершенно невозможно. Миша тоже спешил, открытие бутик-отеля должно было состояться в воскресенье, а скульптурная группа еще не была установлена, времени оставалось совсем мало. Миша с удовольствием съел вчерашние котлетки из индейки, яичко всмятку, запил большой кружкой чая. Он был сосредоточен, но не смог не заметить Машиного возбуждения.

– У тебя что-то случилось, ты как будто вся на иголках? – спросил он.

– Ничего удивительного, мне нужно спасать проект, Мишель, – нашлась Марьяна. – Шубин отозвал заявку, надо срочно что-то делать.

– Ты имеешь в виду чисто технические моменты?

– И их тоже, в таких вопросах бюрократические моменты имеют решающее значение, – на ходу сочиняла Маша. – У меня назначен ряд встреч, и может так случиться, что мне придется съездить в Москву. Так что в случае чего не волнуйся.

– Надолго? – оторвался от своей котлетки Михаил. – И потом, это как-то неожиданно, мы не продумали моменты, связанные с твоей безопасностью.

– Может, еще не придется, не переживай, – успокоила его Марьяна. – Но даже если такая необходимость будет, не волнуйся, я одна по вокзалам шататься не собираюсь. Ладно, потом поговорим, сейчас у нас с тобой две задачи: тебе надо сдать работу, а мне – сохранить свой проект.

Миша сдался на удивление легко. Поцеловал Машу на прощание и умчался по своим рабочим делам.

Маше необходимо было сделать так, чтобы Миша ни в коем случае не узнал, куда на самом деле она уехала. Она отправилась в офис и с рабочего компьютера заказала авиабилет на вечерний рейс до Шереметьева. Ей придется долго болтаться в аэропорту, но это ничего – нужно подписать договор с детективным агентством, да и поужинать, в конце концов, тоже лучше чем-то приличным, а не булкой, которую дадут ночью в самолете. Марьяна взяла с собой как можно меньше вещей, причем самых легких, невесомых, не занимающих много места, минуту подумала и все же захватила купальник, утрамбовала все это в дорожной сумке, которую не нужно сдавать в багаж. Она едет не отдыхать, чемоданы ни к чему. Маша заказала такси на половину восьмого вечера, надеясь, что Миша к этому времени еще не успеет вернуться домой. Он и не вернулся, она спокойно села в машину и отправилась на поиски, которые совершенно непонятно, куда и к чему ее приведут.

К ее удивлению, в аэропорту Шереметьево ее ждал сам Илья Андреевич Шаталов, оказавшийся удивительно красивым молодым мужчиной. Он представил Марьяне сотрудника, с которым ей предстояло отправиться на Сицилию, его звали Всеволод. И он тоже производил приятное впечатление. Она подписала нужные документы, после чего все отправились в кафе, каждый со своей целью: Илья – выпить кофе, Марьяна – перекусить, Всеволод – заказать себе джин с тоником.

– Марьяна Юрьевна, пока у нас есть немного времени, я должен более четко понять задачу, которую поставлю перед нашим сотрудником. Допустим, мы нашли интересующее вас лицо. Что дальше? Что вы хотите от этого человека?

– А какое это для вас имеет значение?

– Большое. Я должен понимать, чего вы хотите от нашего сотрудника и будете ли рассчитывать на его помощь.

– Нет, Илья Андреевич, не буду, – ответила Марьяна.

Тут ее осенило.

– Вы думаете, что я могу потребовать от него чего-то незаконного? Например, оказать на найденного человека какое-то давление или в этом духе?

– Да, не буду скрывать, я именно это имел в виду. Наше агентство работает на рынке уже много лет, им руководит человек в генеральском чине, имеющий очень серьезную, заработанную многими годами беспорочной службы репутацию. И никто из нас никогда не поставит ее под угрозу, каково бы ни было требование клиента и какова бы ни была сумма обещанного вознаграждения. Так что вы должны заранее это понимать, Марьяна Юрьевна.

– Что такое репутация и какое она имеет значение, мне известно не хуже вашего, Илья Андреевич, – примирительно улыбнулась Марьяна. – В моей работе она имеет, пожалуй, такое же значение, как и в вашей. Я обещаю вам, что ничего такого не будет. А чтобы вы не волновались, скажу откровенно. 17 июля была убита моя сестра, мы были с ней близнецами. Человек, которого мы ищем, в давние годы был возлюбленным моей сестры, мы все считали его погибшим. И вот не так давно одна общая знакомая увидела его в Палермо, безошибочно его опознала.

– И вы считаете, что между этим человеком и гибелью вашей сестры может быть какая-то связь?

– У меня нет никаких оснований так считать, – ответила Маша, – но я точно знаю, что в последние часы своей жизни Ульяна думала о нем. О том, что он жив. Я просто хочу поговорить с ним. Мне нечем и незачем ему угрожать, мы были большими друзьями. И даже если этот человек сделал в свое время что-то противозаконное, не мне его судить. Да и нет у меня такой потребности. Просто я хочу понять.

– Я вас понял, Марьяна Юрьевна, извините меня и примите мои соболезнования, – сказал Илья. – Всеволод будет держать меня в курсе. Если возникнет необходимость, я приеду сам. Я в прошлом тоже следователь. И малая родина у нас с вами тоже одна.

– Вот как? Жаль, что я не знала о вас раньше…

– Если вам порекомендовал меня Сергей Алексеевич, значит, он ведет дело об убийстве вашей сестры?

– Да.

– Он очень хороший следователь, Марьяна Юрьевна, не сомневайтесь.

– И последнее, пока нас не пригласили на посадку, – заторопилась Марьяна. – Как вы думаете, много времени может уйти на поиск нужного мне человека?

– Если он живет в Палермо, то предсказать трудно. Начать дистанционную работу мы сможем только с понедельника. Никакие учреждения Италии в выходные не работают. А вот если он живет в Монделло, другой разговор. Это курортная зона, можно сказать, пригород, там все на виду. Мне остается пожелать вам, чтобы вам повезло и ваш старый друг оказался жителем именно этого местечка.

– А если он вообще был там случайно? – грустно спросила Марьяна.

– Давайте не забегать вперед, Марьяна Юрьевна. Его видели в кафе, и ваша подруга сказала, что он очень мило общался с официантом. Я думаю, мы проясним ситуацию в первый же день. Если нужно разговорить человека, Всеволод – специалист каких мало.

– И он говорит по-итальянски?

– И очень прилично… Все, Марьяна Юрьевна, желаю вам удачного полета, во всем остальном положитесь на Всеволода.


В самолет Сева пришел, снаряженный «Бифитером», добытым в дьюти-фри, и большой бутылкой тоника.

– Если мы будем пить сейчас, то как мы будем себя чувствовать завтра? – засомневалась Марьяна в ответ на предложение.

– До завтра еще дожить нужно, то есть поспать. Лично я спать в самолете могу только под снотворным, – серьезно ответил Сева, показав на бутылку.

– В конце концов… Наливайте, – разрешила Марьяна.

Они проспали до самой посадки, и когда самолет сел, Маша чувствовала себя уже не так напряженно. Севе вообще все было нипочем. В аэропорту они поймали такси, доехали до отеля, который забронировали им еще из Москвы, разошлись по комнатам и завалились спать.

– Спим до полудня, – скомандовал Сева, – поставьте будильник. В полпервого встречаемся на ресепшене.

– Знаете, Сева, тут такая проблема, – замялась она. – Я отключила свой телефон и, честно говоря, боюсь его включать. Не хочу, чтобы кто-то знал, где я нахожусь. Вы не могли бы разбудить меня звонком по внутреннему телефону?

– Без проблем, – ответил сыщик и отправился к себе в номер.

Чтобы занять себя делом, если вдруг не сможет заснуть или проснется раньше времени, Марьяна попросила на ресепшене карту Палермо и, придя в номер, сразу же стала ее изучать. Оказалось, что отель располагается на одной из центральных улиц – Виа Рома, и что дойти до пьяццы Сан-Доменико, где Жанна встретила Толика, дело нескольких минут. Успокоившись, она мгновенно отрубилась, и когда телефон на тумбочке истерически заверещал, долго не могла понять, где она находится.

По дороге к кафе Марьяна вспомнила о Мише. Что он подумает? Ее нет, телефон отключен… Он сойдет с ума от беспокойства, побежит к следователю… Надо срочно дать ему какой-то сигнал, чтобы не волновался. Когда они с Севой добрели до нужной площади, осмотрелись и окончательно поняли, что это то самое место, первым делом Маша попросила у сыщика телефон.

– У вас есть выход в Интернет?

– Да, а в этом кафе есть вай-фай, но, по-моему, только в той зоне, – Сева указал на уголок с двумя маленькими диванчиками, расположенный на стыке внутренней и уличной части заведения.

Маша взяла телефон и пошла отправлять Мише письмо.

– Закажите мне пасту с сыром и красное сухое.

– Может, по раннему времени все-таки просекко? – поинтересовался Сева.

– Валяйте, – согласилась Маша и направилась к дивану. Какова бы ни была цель ее визита, на Сицилии нельзя вести себя иначе. В раю есть свои законы, и им повинуешься, даже если этого не хочешь.

Она отправила Мише письмо, в котором сообщила, что находится в Москве, пожаловалась, что забыла телефон где-то в аэропорту, сообщила, что у нее все в порядке, что на обратном пути она телефон заберет, а пока занята тем, что пытается спасти проект с помощью влиятельных людей. Когда вернулась, Сева оживленно болтал с официантом, очень представительным, улыбчивым, с напомаженными смоляными волосами, живыми глазами и приятным лицом. Себе Сева заказал пасту с морепродуктами, да и Марьяне тоже, кроме того, что она просила, велел принести жареных королевских креветок. На столике уже стояла ледяная бутылка дорогого просекко.

– Вы думаете, я смогу все это съесть? Это немыслимо! Я что, лошадь?

– Спокойно, Марьяна Юрьевна, – деловито ответил Сева. – По-вашему, можно разговорить официанта, сделав заказ на десять евро? Я ведь кое о чем хочу его спросить, не так ли?

– Об этом я не подумала. Пардон, я больше не лезу.

Маша жадно съела свою порцию пасты, пока не остыл сыр, и на морских гадов, казалось бы, уже не осталось сил. Однако креветки оказались такими вкусными, что постепенно, одну за другой, Маша съела их все. Пока она коротала время за ленчем, Сева несколько раз вставал из-за стола – курил, разговаривал с официантом, один раз даже подошел вместе с ним к бару и отведал какого-то напитка, по виду – ликера. К концу обеда они стали лучшими друзьями. Видимо, чаевые были хорошими.

– Поздравляю, нашего друга здесь знают, – сообщил Сева.

Маша заволновалась.

– Вы успели показать ему фото? А я не видела! Что он сказал? Он часто тут бывает? Он здесь живет?

– Не все сразу, Марьяна Юрьевна, – начал было Сева, но Марьяна перебила:

– Да хватит уже церемоний, зовите меня просто Маша, не на совещании небось.

– Как скажете, – согласился Всеволод. – Короче, наш друг здесь частый гость, бывает раз-два в неделю, обедает. Даже показал, какое тут его любимое блюдо. Типа ради него приходит. Вернее, приезжает из Монделло. Сечете, Марьяна Юрьевна, то есть Маша?

– Секу, Сева, – откликнулась Марьяна.

– Они считают его сербом. Никто не знает, что он русский. Фамилии тоже не знают, конечно, но зовут его теперь Виктор.

– И как вы это узнали, можно поинтересоваться?

– Сказал, что хочу увидеть старого приятеля, показал фотку, а он сам выкрикнул: «А, Виктор!» Вот как-то так.

– Значит, надо ехать в это самое Монделло. Что ж, это лучший вариант из всех, которые могли быть, правда?

– Вообще-то да, – согласился Сева, – вам дьявольски везет, Маша. Монделло – совсем небольшой курортик. Если нам будет и дальше так везти, мы увидим вашего друга не сегодня, так завтра.

– Тогда пошли на такси.

– Пошли, но через отель, – уточнил Сева.

– Купальник хотите захватить? – съехидничала Маша.

– И вам советую, – не поддался Сева. – Неизвестно, сколько мы там будем кружить, где придется кого ждать и все такое. Но, кроме того, мне нужно уточнить кое-что по схеме Монделло.


У Политеамы Маша и Всеволод сели в такси, практически полностью повторяя маршрут, по которому следовала Жанна Савельева, с единственной разницей: Жанна знала, где нужно выйти, а они – нет.

Вышли в начале набережной, и Маша сразу сникла. По левую сторону улицы вплотную друг к другу располагались обсаженные бугенвиллеями виллы, во дворах которых высились пальмы и гигантские робусты. По правую сторону были натыканы многочисленные киоски с фруктовым льдом, холодными напитками и горячими сосисками. Партнеры дошли до центра городка, и Маша в унынии отмечала каждую улочку, перпендикулярную набережной, убегающую вверх, вглубь городка. «Там тоже живут люди, работают магазины, – думала она, – мы можем искать Толика вечно».

Она уже стала уставать, когда они дошли до какого-то помпезного строения в виде арки.

– Когда-то здесь был бальнеологический центр, – сказал Сева, – сейчас ресторан, еще что-то, неважно. Важно, что еще немного, и мы дойдем до центра местной цивилизации.

– А это еще не центр? – удивилась Марьяна.

– Минуту терпения… Нам нужно увидеть эпическую скульптуру – русалку с двумя хвостами.

– Это как?

– Не знаю, я здесь не был, но уже предвкушаю знакомство с гениальным творением неизвестного скульптора.

Минут через семь они вышли на небольшую пьяццу, в центре которой действительно располагалось некое декоративное сооружение – фонтанчик с русалкой. Солнце палило нещадно, и здесь спрятаться от него было некуда. Маша совсем приуныла. Еще вчера казалось, что ей фантастически, просто сказочно везет. Она быстро состыковалась с Жанной – а ведь та могла быть в отъезде или просто не выходить в сеть. Сергей Алексеевич не счел ее затею бредом и свел с людьми, которые могут помочь. Каким-то невероятным чудом она запудрила мозги Мише, заставив поверить в то, что занимается вопросами приватизации. Ну а покупка билетов до Палермо в начале сентября – разве не чудо? Разве не чудо, что удалось забронировать отель в самый разгар бархатного сезона? И, наконец, сегодняшний Севин дебют – обширный заказ, щедрые чаевые, и официант мгновенно вспомнил «приятеля Виктора», «серба», который обедает у них каждую неделю. Такое везение не могло не вскружить ей голову. А теперь они стоят на самом солнцепеке, Сева старательно сверяется с телефоном, но у Маши уже закрадывается подозрение, что он просто не знает, куда идти и что делать. Лезть к нему с вопросами – значит обострять отношения. Нет, она подождет… Сева как будто услышал ее мысли.

– Марьяна, может, вы пойдете искупаетесь? Белый песок, бирюзовое море – грех не воспользоваться.

– Я не на отдыхе, – возразила Маша, хотя больше всего на свете сейчас хотела бы окунуться в воду.

– Ну и что? Я хочу немножко пробежаться, а вы мне будете немножко мешать. Договоримся так. Я работаю, вы купаетесь. Встречаемся вон в той пиццерии через полтора часа.

– В какой? Их тут вон сколько…

– Видите на той стороне магазинчик с надписью «Табак», а рядом кафе с желтыми зонтиками?

– Да, так мне быть там через полтора часа? У меня и часов-то нет.

– Но язык-то есть, Марьяна Юрьевна, спросите. Все, пардон, мадам, вы мне мешаете. Идите на пляж.

– Сева, а можно как-то иначе? Вдруг вы не освободитесь через полтора часа? Или еще что-нибудь? Не могли бы вы проводить меня до того пляжа, на котором я остановлюсь, а потом, когда сможете, прийти туда за мной?

– Предлагаю более экономный по времени вариант: идите на пляж, который напротив отеля. Это пляж отеля, платный, там нет компаний молодежи, там вам будет удобно. Я за вами туда приду.

– Откуда вы все это знаете?

– Зафиксировал, пока шли мимо, – пояснил Сева. – Все, Марьяна, двигайте на море, мне надо заниматься делом.


Маша побрела назад вдоль набережной. Только сейчас, расставшись с Севой, она стала замечать идиллическую прелесть сицилийского пейзажа. Залитые солнцем склоны гор, на которых были хорошо различимы заросли маквиса, небольшие рощицы и деревушки, пальмы хамеропсы, горделиво выглядывающие из-за оград частных вилл, искрящуюся бирюзу Тирренского моря. Умиротворяющий вид портила молодежь, которая, пользуясь воскресным днем, собиралась большими стаями, громко орала, плясала и шутливо дралась прямо на тротуарах без малейшей оглядки на публику. От этого гама и мелькания Марьяну укачало, у нее стало мутиться в голове, тишина респектабельного пляжа показалась ей раем. Маша оплатила вход и лежак, переоделась в чистенькой туалетной комнате, выбрала себе место. В воскресный день народу на пляже было много, но Сева оказался прав – безумные молодежные компании гнездились в других местах. В киоске у входа Маша купила себе маленькую бутылочку ледяного вина, неспешно выпила его, пошла плавать.

С Улей они редко совпадали в выборе места отдыха. Пожалуй, только в глубокой молодости. Уля любила дальние экзотические страны, ездила в Таиланд, Камбоджу, Индию, на остров Бали. А Маша лишь раз дала слабину и согласилась на дальний перелет – на пике своих чувств к Руслану, когда он позвал ее провести медовый месяц на Маврикии. Она предпочитала близкую и более понятную Европу, плохо переносила долгое пребывание в самолете, в отличие от Ули, которая отключалась в своем кресле, как ящерка, пригревшаяся на солнце. Вода Тирренского моря в этой части была удивительного бирюзового цвета, совершенно прозрачная, она с удовольствием пропускала сквозь себя солнечные лучи, высвечивающие мелкий белый песок. «Никогда в моей жизни уже не будет полного счастья, – думала Марьяна, выходя из воды. – Без Ули – никогда».

Она выпила еще одну бутылочку вина и не заметила, как заснула в тени широкого зонта. Как Сева нашел ее – бог весть. Но когда Маша проснулась, он был уже мокрый и очень оживленный.

– Наш друг проживает здесь, от русалки вверх по улице по ходу автобуса. Точный адрес не знаю, потому как фамилии товарища у нас нет.

– Как это удалось выяснить? – вскочила Марьяна, стряхивая с себя остатки сонного оцепенения.

– В табачном магазине разговорчивый продавец, – пояснил Сева. – В маленьких европейских городах это не редкость. Они продают не только сигареты, но и газеты, билеты и проездные на все виды транспорта. Они знают всех.

– И что удалось узнать про Толика?

– Про Виктора, – поправил Всеволод, – здесь его зовут именно так. Многого не скажу, я узнал лишь, что у него здесь небольшое кафе и что живет он в той стороне…

Сева махнул рукой в сторону, куда медленно катил рейсовый автобус.

– Точнее не знают. Но мне сказали, – продолжил он, – что если я хочу его увидеть, то нужно спросить Адриану, хозяйку фруктовой лавки. Вроде как у них шуры-муры.

– А где лавка?

– Да все там же, в центре цивилизации. На вывеске нарисован ананас.

– Если это та женщина, которую моя знакомая видела с ним в Палермо, то мы можем узнать ее по фотографии.

– Разумеется, – подтвердил Всеволод. – Более того, я уже выяснил, что это именно она.

– Как? – удивилась Марьяна.

Сева снисходительно посмотрел на нее и ничего не ответил. Действительно, нелепо было спрашивать. Никто не спрашивает у хирурга, как именно он будет удалять гланды.

– Простите, – смутилась Марьяна.

Глупо было рассчитывать, что вечер воскресенья парочка проведет за столиком ближайшего кафе. Думается, вид рабочих мест обоим успевает достаточно сильно надоесть за рабочую неделю. А вот пляж лучше, чем в Монделло, нужно еще поискать. Марьяна не надеялась, что увидит Толика в гудящей, пестрой воскресной толпе пляжников. И Сева склонен был присоединиться к ее мнению. Они пробыли у моря до пяти часов, потом обмылись в душевой комнате, привели себя в порядок, направились в сторону главной пьяццы и расположились в пиццерии напротив фруктовой лавки с ананасовой вывеской. Около семи вечера в лавку, наконец, зашла хозяйка – высокая светловолосая женщина в коротком легком белом платье. Сева напрягся, подозвал официанта, быстро расплатился. Марьяну стала колотить дрожь. Почему я так нервничаю, будто от этой встречи зависит вся моя жизнь? – думала она, но не находила ответа. Хозяйка пробыла в своей торговой точке каких-то пять минут, поговорила о чем-то с пожилой женщиной, стоящей за прилавком, вышла и решительно зашагала по улице.

– Похоже, наша мадам идет к стоянке такси, – заметил Сева и встал из-за столика.

Он не ошибся. Через каких-то триста-четыреста метров у знака, обозначающего стоянку, Марьяна увидела мужчину, оживленно разговаривающего с водителем. Это, вне всякого сомнения, был Толик Веселов.


Он узнал Марьяну сразу же. Смутился, растерялся, испугался? Трудно было понять. Марьяна не дала ему возможности опомниться.

– Привет, Толик, рада видеть тебя живым и здоровым, – сказала она. – Мне очень нужно с тобой поговорить.

– Последнее время я чувствовал, что произойдет что-то такое. – Толик сделал шаг навстречу Марьяне, обнял ее, поцеловал в щеку. – Чувствовал, что увижу кого-то из той жизни. Значит, я не ошибся и тогда в кафе была Жанка.

Толик представил давнюю подругу своей женщине, Сева представился ей сам.

– Я вижу, что у тебя планы на вечер, – заметила Марьяна. – Но я специально приехала, чтобы поговорить с тобой.

– Серьезно? Для этого есть какой-то повод? Я думал, ты отдыхаешь.

– Нет, Толик, повод есть, и очень серьезный. Мне очень неловко встревать в твою жизнь, но разговор очень важный. Для меня.

– Да что случилось? Какие могут быть серьезные разговоры здесь, Машка? – Толик улыбнулся своей неизменной белозубой улыбкой. – Здесь море, солнце, пальмы, вино. Здесь не может быть серьезных разговоров! Хотите, присоединяйтесь к нам, поужинаем в Палермо, поболтаем.

– Толик, Ульяна погибла. Ее убили.

Улыбка мгновенно сползла с его лица, черты исказились, как от внезапной острой боли.

– Убили? Кто? За что? Уля, она же такая… была…

У Марьяны задрожали губы, глаза мгновенно наполнились слезами.

– Вот об этом мне и нужно с тобой поговорить, – сказала она.

Толик отвел свою женщину в сторонку и, держа ее за локоть, стал что-то объяснять. Девушка не возмутилась и не обиделась, видимо, он нашел нужные слова.

– Твой молодой человек немного развлечет мою спутницу, ты не против? А мы пока поговорим.

В молчании вся компания направилась вверх по улице. Марьяна тихонько плакала, Толик шел, опустив голову. Минут через пять они остановились перед черными коваными воротами, через которые тянул свои ветки, украшенные нежными розовыми соцветиями, двухметровый тамариск. Толик скрипнул калиткой и пропустил гостей во дворик, где у Марьяны закружилась голова от ярких насыщенных ароматов лаванды и дрока. Толик передал ключи Адриане, а сам сделал приглашающий жест Марьяне. Она последовала за старым приятелем, и он привел ее к просторной беседке в виде перголы, с большим столом и удобными садовыми стульями.

– Адриана принесет нам выпить и поболтает с твоим спутником, – сообщил Толик, – а ты рассказывай мне все по порядку.

Сад у Толика был восхитительный. Лишенный дотошного ухода и оттого буйный и какой-то непослушный, он давал глубокую тень. Каштан шелестел листвой прямо над Машиной головой, и в этой идиллической атмосфере разговор о смерти завести было невероятно трудно. Казалось, что здесь, в этом раю, вообще нет смерти, и никто ничего о ней не знает. Но Маша постаралась собраться, чтобы рассказать, как все произошло. Как следователи решили, что к ней явились наемники, чтобы изъять материал, изобличающий полицейского полковника. Как эта версия не нашла своего подтверждения. Как под ее «Мерседес» было заложено взрывное устройство, и если бы Миша случайно не вышел на лоджию подышать воздухом, ее уже не было бы в живых. Как под угрозой срыва оказалась важнейшая сделка по приватизации телеканала, и Маша стала подозревать, что именно это было истинной целью преступников. И как все это время ее неотступно мучило какое-то непонятное ощущение, что она упускает что-то важное. Как в последние дни ее преследовал вопрос, что же Уля хотела ей рассказать перед тем, как пришла к ней в тот роковой день. Чем хотела поделиться, что ее так обеспокоило? И когда она поговорила с Жанной, ощущение это усилилось. Причем усилилось многократно.

– Я не могу связать всю эту историю воедино, я, честно говоря, вообще не понимаю, при чем здесь ты, при чем здесь ваша случайная встреча с Жанной. Я допускаю, что рассказ Жанны сильно впечатлил Улю, она все-таки сильно тебя любила и очень страдала, когда ты пропал. Но как это может быть связано с ее смертью, мне совершенно непонятно. Скорее всего, этой связи нет, но меня что-то мучает, понимаешь?

Адриана поставила на стол холодную бутылку граппы, рюмочки, большую миску крупной черешни, на которой еще блестели капельки воды, тарелку с бутербродами и молча удалилась в дом.

– Понимаешь, какая штука, – возобновила прерванный рассказ Марьяна, – мы всегда с Улей очень чувствовали друг друга. В тот день, когда все это произошло, мне стало плохо на работе, внезапно закружилась голова, да так сильно, что я даже не смогла сесть за руль. Видимо, в это время…

– Не надо, Маша, не терзай себя. – Толик накрыл ее руку своей. – Ты не могла предвидеть, что случится самое страшное.

– Не могла, – согласилась Маша. – Все что угодно могла предвидеть, но только не это. Но я даже не о том. Не знаю, почему, но мне не страшно за свою жизнь. Странно, правда? А когда я думаю о последних минутах жизни Ульяны, у меня сердце сжимается. Но не только от горя, тут что-то еще. Как будто что-то есть, чего я не вижу. Чего я не знаю. У меня появилось какое-то смутное ощущение, что это все-таки ее хотели убить. Но кто и зачем? На эти вопросы я ответить не могу. Ты же знаешь, какой она была.

– Да, – кивнул Толик, – я очень хорошо ее помню. Я, если честно, вообще никогда ее не забывал. Уля была где-то на краю сознания, даже когда я был от всех вас уже очень далеко. Она была необыкновенной женщиной, мне подобные никогда больше не встречались.

Толик налил Маше граппы, наполнил и свою рюмку. Они, не чокаясь, выпили. Маша бросила в рот сочную черешенку, Толик взял бутерброд с жареными анчоусами.

– Скажи мне честно, – решительно произнесла Маша, – все, что я говорю, – это мои фантазии, бред человека, потерявшего от горя чувство реальности? Это все глюки мои, да? Я зря приехала, Толик?

Толик налил еще граппы, залпом опрокинул рюмку, не дожидаясь Маши. И, глядя ей прямо в лицо, сказал:

– Нет, Маша, все это не бредни и не фантазии, это твоя невероятная интуиция, причем имеющая под собой твердую почву, подкрепленную фактами.

Марьяна вытаращила на него глаза, по ее телу пробежала судорога, словно током ударило.

– Ты что-то знаешь?! – почти выкрикнула она.

– Давай еще выпьем, иначе мне трудно будет начать, – сказал Толик, вновь беря в руки бутылку граппы.

Маша готова была выпить хоть цикуту, чтобы приблизить момент его откровения.

– Я никогда и никому не рассказал бы того, что расскажу сейчас тебе… – начал он. – Я уехал из страны, чтобы начать новую жизнь, и никогда ни под каким видом не стал бы откровенничать ни с кем об обстоятельствах, при которых смог это осуществить. Я не хотел полностью стереть с лица земли личность Анатолия Веселова. Мечтал просто уехать. Но шанс, который мне выпал, подразумевал другой вариант развития событий. Я должен был именно исчезнуть, по-другому ничего бы не вышло. Уля была единственным человеком, которого я бы взял в свое другое будущее, но скоро ты поймешь, почему я не смог этого сделать. Она не приняла бы такие условия перехода в другую жизнь. А у меня был только один шанс, и упустить его я не мог. Я не смогу рассказать тебе всего, да тебе это все просто не нужно. Подробности моего переезда тебя вряд ли заинтересуют, ты не этим вопросом сейчас задаешься, правда ведь? А мне нельзя подвести людей, которые мне помогали. Поэтому я не знаю, будет ли иметь мое признание какую-то юридическую силу. Я просто не знаю законов, тут я не специалист. Но я расскажу тебе все. Во-первых, потому что погибла женщина, которую я очень любил и которую помню до сих пор. И во-вторых, потому что если с тобой что-то случится, я себе не прощу. Я буду чувствовать себя виноватым до конца жизни.

– А что со мной может случиться?

– Может быть, ничего, – ответил Толик, – но может быть, что и ты сейчас находишься в опасности.

Маша похолодела.

– Ты догадываешься, кто мог убить Улю?

– Отвечу вопросом на вопрос. Жанна успела рассказать Уле о том, что видела меня?

– Да.

– А с кем успела поделиться Уля?

– Этого я не знаю.

– Тогда я не могу быть уверен. Но могу предположить, кто это сделал.

Глава 11

Сергей Алексеевич Поповкин приехал в Ростов на все готовое. Участников группировки взяли с поличным на факте сбыта коробки тротиловых шашек, двух автоматов Калашникова, двух пистолетов и нескольких гранат «РГД». Отступать задержанным было некуда, из их хранилища был изъят такой арсенал, что четверо подельников соревновались между собой, кто больше наговорит. К моменту приезда Поповкина факт продажи шашек той серии, которая интересовала Сергея Алексеевича, уже был задокументирован, по нему имелись признательные показания. Поповкину оставалось выяснить, кому именно были проданы составляющие детали самодельного взрывного устройства. Деятельность группы строилась таким образом, что личный контакт продавца и покупателя исключался. О предложении заинтересованные лица узнавали из Интернета, для чего требовалось несколько раз переходить по разным ссылкам. После наступал черед общения через мессенджер. Потенциальному покупателю называли место закладки товара и указывали виртуальный-кошелек, на который он должен внести предоплату. После получения аванса преступники называли время, когда покупатель должен прибыть в Ростов для получения своего заказа. Когда человек оказывался на месте, его просили внести оставшуюся сумму, после чего называли точное место тайника. В качестве постоянно используемых мест закладки своего товара преступники использовали два заброшенных здания и одну лесополосу сразу за городом.

В тот период времени, который интересовал Сергея Алексеевича, было произведено несколько операций по продаже оружия и боеприпасов. Требовалось сузить круг поиска. В принципе сделать это было несложно. Если исходить из того, что преступник захотел исправить свою ошибку, допущенную 17 июля в квартире Марьяны Карелиной, скорее всего, ингредиенты для адской машинки он покупал в период начиная с 17 июля. Оказалось, что у участников группы в делах царил полный порядок, и они без особых сомнений назвали дату и время отпуска интересующего следователя товара. Покупатель пришел к продавцам после просмотра какого-то ролика в «Ютьюбе», который содержал ссылку на сайт в так называемом темном Интернете. Ссылки чередовались, пока не привели покупателя к довольно невинной на первый взгляд переписке. После некоторых переговоров члены группировки назначили покупателю условия и отметили, что тот не пытается ни установить личный контакт, ни каким-то образом персонифицировать продавцов. Сделка была назначена на 27 августа, и в указанный день покупатель приехал в Ростов и забрал свой заказ из подвала дома, предназначенного под снос. Единственный след, который он оставил, – телефон, с которого велись переговоры. Это было немало. Даже не просто немало – Сергей Алексеевич считал, что ему невероятно повезло. И теперь не хотелось терять ни минуты. Кто знает, вдруг именно в эту минуту убийца думает, как исправить вторую из допущенных им ошибок?

– Костя, срочно ищи телефон нашего покупателя тротиловых шашек.

– Неужели есть? – воскликнул Костя Дьяков, оперативник, с которым Сергей Алексеевич работал уже не один год.

– Есть, пиши…

Костя старательно записал номер, еще раз проверил и, ощущая возбуждение, которое всегда охватывало его на последних этапах оперативной работы, побежал оформлять необходимые запросы и совершать прочие формальности.

Чудесное бабье лето располагало к беготне по городу. Установить, кому принадлежит телефон, не составило труда, но глупо было надеяться, что все так просто и клиент вел переговоры с продавцами оружия, пользуясь своей сим-картой и своим мобильником. Так и вышло. Номер был зарегистрирован на некоего Геннадия Эдуардовича Третьякова 1947 года рождения. Однако по адресу регистрации Геннадия Эдуардовича увидеть оказалось невозможно, так как год назад он умер вследствие естественных причин.

Дом, где проживал Геннадий Третьяков, оказался «сталинкой», древней, но очень присмотренной, а двор так и вовсе выглядел старательно ухоженным. Везде были установлены пластиковые стеклопакеты, красовались спутниковые антенны и агрегаты кондиционеров, во дворе были припаркованы довольно приличные автомобили. Публика тут жила чистая, приличная. Хорошо одетые старушки оказались вежливыми и внимательными. И Геннадия Эдуардовича помнили хорошо. Рассказали, что в прошлом году он умер от инсульта, а квартира его отошла единственному сыну от давно распавшегося брака, который живет в Крыму. Квартиру, несмотря на то, что добротная и ухоженная, сын продавал долго, все-таки «вторичка», да в старом доме… Однако в результате продал, месяца два назад туда въехали новые жильцы, безобидные люди – немолодая женщина лет 60, врач-гинеколог, и ее младшая сестра, инвалид-колясочница.

– И что же, Геннадий Эдуардович был совсем одинок? Я слышал, инсульт сейчас хорошо лечится, если вовремя доставить в больницу. Да и не такой уж он старый был…

– Да уж какой старый? 70 лет всего! – воскликнула одна из Костиных собеседниц. – А умер, потому что вовремя в больницу не доставили. Если бы он так долго на полу не пролежал, может быть, и спасли бы.

– Так он совсем-совсем один жил? – удивился Костя. – Ни домработницы, ни женщины какой-то не было? Все-таки не старый еще мужчина.

– Домработницы не было, а женщина имелась, – пояснили ему дворовые сплетницы. – Но она была не из нашего дома и приходила только в гости. Это он у нее жил, Геннадий. Не постоянно, но по большей части. Мы это знаем, потому что сам говорил, спрашивал, кому отдать кое-какие растения. Объяснял, что там, где он живет, уже и так много цветов, просто поставить негде.

– А почему же он был один, когда все это случилось?

Оказалось, в такие подробности бабушки посвящены не были. Подруга жизни у Третьякова имелась, но почему в день, когда ему стало плохо, он оставался дома один и никто в течение дня о нем не спохватился, было неизвестно.

Пришлось усаживаться в кабинет, звонить, делать запросы. Родственников, кроме крымского сына, у Третьякова не было. А с сыном он практически не общался, и тот вспомнил об отце, только когда тот умер. Тело из морга забирал сын, так что документальных свидетельств тому, что у Третьякова имелись другие близкие люди, не оказалось. Кто нашел его и вызвал «Скорую помощь», нигде, ни в каких бумагах отражено не было. Поэтому найти женщину, с которой сожительствовал Геннадий Эдуардович, с ходу не представлялось возможным, нужно было опрашивать каких-то старых друзей и знакомых. Во дворе, по уверениям бабушек, он был вежлив со всеми, но ни с кем не дружил.

К концу рабочего дня Костя знал, что Геннадий Эдуардович Третьяков всю жизнь проработал на одном месте – в технологическом институте, который теперь стали гордо именовать академией. Был рядовым преподавателем, научных трудов не написал, карьеры не сделал, однако тесно сотрудничал со многими предприятиями – производителями продуктов питания и даже имел патенты на какие-то не масштабные, но весьма полезные в производстве изобретения. Найти в вузе человека, который был бы в курсе дружеских связей старого преподавателя-пенсионера, не то же самое, что заболтать старушек во дворе, но попробовать стоило. Очень уж хотелось иметь результат к приезду Поповкина из Ростова.

В половине шестого Костя Дьяков стоял перед дверью музея, дергал ручку и про себя чертыхался. Проходившая мимо сотрудница оценивающе взглянула на незнакомого молодого человека приятной наружности и небрежно произнесла:

– Иван Иваныча ищете? Он только что ушел. Можете еще догнать, если поторопитесь.

– А какой он из себя? – быстро отреагировал Костя. – А то я не знаю, кого догонять.

– А зачем он вам, если вы его не знаете?

Дьяков показал удостоверение.

– Он в сереньком костюмчике, ну старенький такой, – попыталась она описать хранителя музея, – еще у него шевелюра такая большая, дыбом стоит.

Костя поблагодарил и помчался вниз по лестнице. Старичка с шевелюрой он догнал, тот шел медленно, на каждом шагу с кем-то останавливался, обменивался приветствиями и каким-то вопросами.

– Иван Иванович! – окликнул его Костя Дьяков. – Простите, что так поздно, рабочий день кончился, но мне очень нужна ваша помощь.

Глаза старика радостно сверкнули.

– Помощь? – старательно изображая удивление, спросил хранитель. – Чем же я могу вам помочь, в каком вопросе? И кто вы?

Костя снова предъявил удостоверение и сказал, что ему требуется очень срочно поговорить о Геннадии Эдуардовиче Третьякове.

– Но он умер естественной смертью, почему он вдруг вас заинтересовал?

– Есть причины, Иван Иванович. Я не имею права рассказывать вам подробности, но у меня есть очень важные вопросы, пролить свет на которые могут только люди, которые хорошо знали Третьякова. Вы не подскажете, кто мог бы мне помочь?

– А почему вы решили спросить именно у меня? – растягивал удовольствие старик.

– Примерно одно поколение… – начал Костя. – Люди вашего возраста более внимательны к окружающим.

– Это верно, – согласился старик, – хотя я старше Геннадия, мне уже 76 лет, а ему было всего 70, молодой совсем. Но вы по адресу, я сам хорошо его знал, хотя Третьяков был не очень общительным человеком.

– Поможете? – спросил Костя с такой надеждой в голосе, что старик развернулся на сто восемьдесят градусов и сделал оперативнику приглашающий жест.

– Ну что ж, молодой человек, вернемся ко мне, поговорим.


Музейный дедушка налил Косте чаю, поставил на стол блюдце с печеньками.

– Насколько мне известно, личная жизнь Геннадия Эдуардовича складывалась не очень счастливо, – повествовал он. – Благодаря своим талантам в молодости он подавал большие надежды и легко покорил красивую девушку из хорошей семьи, женился, родил сына. Потом оказалось, что Гена витает в облаках, по службе не карабкается, диссертацию, которую писал, забросил. В общем, жену разочаровал. После пятнадцати лет совместной жизни они разошлись. Жена забрала сына, через пару лет нашла подходящего мужчину и уехала с ним в Крым. Третьяков больше не женился, но очень любил женщин. Причем обязательно красивых. Такой, знаете ли, был эстет…

Костя знал, что торопить старика нельзя, иначе он обидится и не скажет главного. Но подтолкнуть его все равно следовало.

– Иван Иванович, а вы знаете, с кем близко общался Третьяков в последние годы жизни? Он ведь был не один, у него была какая-то женщина…

– Это была женщина из его прошлой жизни, – кивнул всезнающий Иван Иванович. – Он когда-то давно был в нее немного влюблен, но тогда Гена был еще женат, и та женщина была замужем, роман не состоялся. Но представляете, он помнил ее долгие годы! И на старости лет сошелся-таки с ней…

Старик не удержался, зашелся тихим мелким смешком.

– И кто была эта женщина? Могу я узнать ее координаты? Имя, фамилию?

– Я помню только, что ее звали Люба и она работала на каком-то заводе, с которым сотрудничал наш институт. На каком именно, конечно, не вспомню.

– И ни фамилии, ни контакта? – в отчаянии взмолился Костя, представивший, сколько Люб неизвестно с какого завода ему придется установить.

Старик задумался.

– А вы знаете, телефон у меня как раз есть, – неожиданно изрек он. – Фамилию не найду, а телефон, пожалуй, и найду.

Хранитель музея сделал многозначительную паузу.

– Но для этого нужно время, – внушительно сказал он, указывая на шкаф, забитый книгами, блокнотами, тетрадями и прочими бумагами.

– Иван Иваныч, давайте так. – Костя пошел ва-банк. – Вы сейчас пороетесь в своем архиве, а я быстренько сбегаю в магазин. Бутылочка хорошего коньяка и что-то вкусненькое… Подойдет?

– Идите, молодой человек, не будем терять время. Вам же срочно надо…


Костя подозревал, что старый музейный червь прекрасно знает, где у него записан нужный телефон, но не обиделся. У него в машине лежал магарыч, который ему недавно преподнес один товарищ за небольшую помощь в небольшом деле – это был пакет с армянским коньяком, упаковка итальянского печенья и конфеты. Печенья Костя старику пожалел – жене хотел сделать приятное, это было ее любимое печенье. Решил, что к конфетам лучше прикупить в ближайшем киоске связку бананов – кто-то говорил ему, что старики очень положительно к ним относятся. Когда Костя вернулся, Иван Иваныч был готов.

– Гена жил на два дома, у него было много цветов, пока он их все не раздал, был привязан к своей оранжерее… Но со временем почти переселился к той женщине. От нее как раз отделился сын, и ничто уже им не мешало.

– Так есть контакт той женщины? Или фамилия?

– Нет, фамилии не знаю, – отрезал старик, – но телефон есть. Гена дал его когда-то на всякий случай. У него был сотовый, но домашний телефон он тоже оставил. На всякий случай. Мы, люди старшего поколения, не очень доверяем новым видам связи. Вроде бы смешно, а видите – пригодилось…

Старик протянул Косте листок из блокнота, на котором был записан телефон, с видимым удовольствием принял подношение, и на том общение было закончено.

Костя вернулся к себе, нужно было срочно установить хозяйку телефона. Когда это было сделано, он немедленно набрал номер Поповкина.

– Неожиданно, да, Сергей Алексеевич? – выпалил Костя после доклада. – Вы скоро?

– Я уже подъезжаю к городу, – задумчиво произнес Поповкин. – Но ты понимаешь, как это меняет все дело? Где Карелина? Она вернулась? Что от нее слышно?

– Пока ничего, мы же не имеем с ней контакта, – удивился Костя. – Сергей Алексеевич, она же общалась только с вами.

– Да, это так, – признал следователь. – Срочно позвони ей, она не должна возвращаться домой. Все прочие указания потом, звони немедленно.

Попытки дозвониться до Марьяны оказались безуспешными, ее телефон был отключен.

– Ладно, я сейчас сам разберусь, – сказал Сергей Алексеевич и стал звонить Илье Шаталову, своему бывшему коллеге, которого он рекомендовал Марьяне для поиска давно пропавшего человека.

– Илья, ты должен предупредить своего сотрудника, чтобы он не спускал с Марьяны глаз, – распорядился Поповкин. – Ей угрожает опасность. Сообщи, когда они будут возвращаться с Сицилии, предупреди ее сопровождающего, что ей пока не нужно ехать в город.

– Хорошо, Сергей Алексеевич, не волнуйтесь, с Севкой Марьяна Юрьевна в безопасности.

– Нет, Илья, ты послушай, – не успокоился Поповкин. – Мы пока не знаем мотива преступления, мы даже не можем точно утверждать, кто именно убийца. Но с попыткой взрыва ее машины мы разобрались. Она поехала на Сицилию не просто так. Если она там узнает что-то этакое, о чем мы сейчас не знаем, то последствия могут быть самыми неожиданными. Марьяна очень самостоятельная, а скорее даже своенравная женщина, она может захотеть разобраться во всем сама. И может недооценить угрожающую ей опасность. Позаботься об этом. Сделай так, чтобы она пока не возвращалась в город.

– Обязательно, Сергей Алексеевич, – пообещал Илья, призадумавшись, как задержать взрослую самостоятельную женщину и помешать ей сделать что-то, что она, возможно, задумала.


– Так вот, Маша, я еще раз повторю тебе, что идентифицировать меня как Анатолия Веселова не нужно. Я живу в Италии уже шесть лет, имею здесь собственность, вид на жительство, я законопослушный гражданин, и мне совсем не хочется портить отношения с властями, давать им повод думать обо мне в негативном ключе. Поэтому я надеюсь на твое понимание, так что никаких записей, никакого документирования. Я не хочу, чтобы российские власти захотели через столько лет предъявить мне обвинение. То, что я собираюсь сделать, и так очень большой подвиг с моей стороны, и я делаю это только ради тебя и твоей безопасности. Ну и в память об Ульяне, конечно.

На этих словах глаза Толика затуманились. Он помолчал, собираясь с духом.

– Так что не обижайся на мою просьбу передать телефон Адриане.

Марьяна согласно кивнула и положила свой смартфон на стол. Толик позвал свою подружку, и через минуту она унесла аппарат в дом.

– О том, что мой рассказ не будет иметь юридической силы, ты можешь не волноваться, в моем рассказе будут конкретные указания для следствия, а современный уровень судебно-медицинской экспертизы сделает необязательным мое присутствие как свидетеля. Я все расскажу тебе, Маша, потому что я любил Улю. Я не видел ее много лет, но в глубине души всегда жило осознание того, что где-то на этой планете живет она, дышит, волнуется, радуется… И еще я не хочу, чтобы и ты погибла вслед за ней. Кто-нибудь знает, что ты здесь?

– Нет, – оторопело ответила Марьяна. – Хотя знает, конечно…

– Кто? – насторожился Толик.

– Ну следователь, потом тот детектив, которого он рекомендовал…

– А тот парень, что с тобой, тоже сыщик?

– Да, он знает итальянский, он сыщик. Вот и все, больше никто не знает.

– Ну что ж, это хорошо. Тогда слушай.


– Я думаю, ты хорошо помнишь тот год, когда Семен вернулся из Сибири после своей неудачной женитьбы. Правды он никому не говорил, потому что она была для него слишком унизительной. Он что-то плел про то, что нельзя жениться на женщинах старше себя, ибо это скучно, и нельзя жениться на актрисах, ибо это скучно вдвойне. Он говорил, что актрисы – притворщицы, путают реальность со сценой, что поначалу они кажутся загадочными и пугающе глубокими, а потом оказывается, что они пустые и глупые, что они не способны видеть грань между придуманной жизнью и реальной. В общем, произносил вычитанные где-то банальности, но на самом деле вернулся из Сибири побитой собакой. Его жена изменила ему, причем самым отвратительным образом, буквально у него на глазах. При этом она не чувствовала никакой вины перед мужем и разводиться не собиралась. Именно по этой причине после своего приезда он долго не показывался на люди. Сема считал себя необыкновенным, исключительным, избранным. Он был буквально раздавлен произошедшим, но долго пребывать в таком состоянии он не мог, ему нужно было восстановить самооценку. Ты уже встречалась с Мишей, Семен знал о том, что вы собираетесь пожениться, но это только еще больше его раззадорило. К тому же собиралась приехать его жена, и ему нужно было срочно что-то делать. Он решил, что должен жениться. В формальном смысле этого было осуществить пока нельзя, поскольку он еще не развелся, но ему нужно было сделать предложение, получить согласие и объявить об этом своей жене, предъявив ей будущую супругу.

– И он выбрал для этой цели меня? Почему? Ведь у меня уже был Миша. Не проще было окрутить новую девушку?

– В этом-то все и дело. Ему не нужно было «проще». Он должен был доказать себе, что может легко покорить любую женщину, даже ту, чьи ожидания обманул и которая готовится идти в ЗАГС с другим. Он бы доказал самому себе, что он, блин, по-прежнему альфа-самец. К тому же он хотел предъявить не просто какую-то девушку, а красавицу и умницу, такую, которая выдерживала бы сравнение с его законной супругой. Я видел ту женщину только раз, но должен признать, что она производила сильное впечатление. Лицо редкой красоты, хотя порочное до невозможности. Поэтому он хотел тебя, тебя было не стыдно предъявлять.

– А что было бы дальше? Когда бы он предъявил и доказал? – горько ухмыльнулась Марьяна. – Что бы он делал со мной дальше?

– Я далеко не уверен, что дальше было бы вообще… Мне казалось, что он хочет разжечь в своей жене бешеную ревность, заставить ее унижаться, просить прощения, заставить ее понять, насколько он востребован и может в любую минуту променять ее на другую. Он был так ею околдован, что я сильно сомневаюсь, что мог бы сосредоточиться на другой женщине. Он просто хотел тобой воспользоваться. Я считал, что это гнусно, прямо сказал ему об этом, но кого он слушал? Для начала Сема хотел доказать что-то самому себе, и чем сложнее была задача, тем более полное и качественное удовлетворение он испытал бы. Я не понимал, как можно до такой степени зацикливаться на собственных половых амбициях, но у каждого из нас свои представления. Чужая душа – потемки, как ни банально это звучит.

Накануне своего дня рождения он мне позвонил, попросил прийти. Я зашел к нему вечером, Сема был трезв, но очень возбужден, метался по квартире. Он хотел выпить, но ждал меня, сам не начинал, хотя в холодильнике у него было две бутылки дорогой водки. Прямо с порога он начал вываливать на меня свои душевные переживания: какой он был идиот, что связался с этой актрисой, как он мог ей поверить и все такое. Он мечтал о том, как заставит ее страдать и ревновать, в общем, бесновался, проклинал ее, восторгался ее красотой и талантом, говорил, что она ведьма и питается сердцами сожранных ею мужчин, пил рюмку за рюмкой. Потом вдруг успокоился и заявил, что лучше Марьяны Карелиной никогда в этой жизни никого не встречал. Что намерен в самое ближайшее время сделать тебе предложение. Я предупредил его, что ты уже встречаешься с Мишей, что вы уже собираетесь пожениться, но он только махнул рукой – мол, кто такой Миша? Не может же Марьяна увлечься им всерьез… Миша, конечно, хороший парень, но он домашняя мышь, а Марьяне точно не нужна мышь. И это притом что Семен очень хорошо относился к Мише, считал его своим другом.

Самое смешное, что именно в тот самый момент, когда Семен распинался о своих планах, раздался звонок в дверь, пришел Миша. Я почувствовал, что сейчас может случиться что-то очень неприятное, но Миша вел себя корректно, выпил с нами водки, съел пару пирожков. Я пытался закрыть Семе рот, но это было не так просто, Миша все понял. Я отвел его в сторону и сказал, что лучше бы вам с Машей на завтрашнее мероприятие не приезжать, Сему понесет, он разбередит старые отношения, зачем все это? Но Миша ответил, что поехать на день рождения – это как раз решение Маши. Будто именно ты сказала, что этой поездкой раз и навсегда поставишь все точки над «и». Миша говорил вполне уверенно, однако мне показалось, что на самом деле никакой уверенности у него нет. Ему было страшно, он панически боялся тебя потерять.

В тот день мы все изрядно выпили, думаю, ты помнишь, что Семен ходил за тобой хвостом до самой ночи. Ты его избегала, но Семен распалялся еще сильнее. Он просто не мог поверить в то, что ты потеряла к нему интерес. Самое элементарное объяснение было для него еще одним жестоким ударом. Ты предпочла Мишу! О нет, только не это! Короче, настал момент, когда все стали расходиться по комнатам. Кто был больше пьян, кто меньше, но было уже поздно и пора было ложиться спать. В тот вечер у нас с Улей была близость, но все прошло как-то не так.

– В ту ночь Уля спала со мной, – возразила Марьяна.

– Ну это не удивительно, – кивнул Толик и снова погрузился в воспоминания. – Мне казалось, она чего-то от меня ждет, да так, наверное, и было, но я не решался, я не мог сделать самый важный шаг, я был полным идиотом. Что теперь об этом говорить? После того, как между нами все произошло, и мы уже собрались спать, Уля спросила меня: ты меня любишь? Я сказал: да, люблю. И тогда она спросила: чего же ты ждешь? Мне сейчас очень стыдно говорить об этом, но я тогда поступил, как полное ничтожество: поднялся с постели, надел джинсы и ушел. Я вышел на террасу покурить и увидел, что в кухне горит свет. «Там остался кто-то самый стойкий», – подумал я и вышел в коридор, который вел к кухне. После прерванного разговора с Улей хотелось выпить. Она обволакивала меня своей красотой и нежностью, но я боялся. Боялся любви, семьи, детей, боялся близкого проникновения в жизнь другого человека. Я хотел уехать, я жаждал чего-то, сам не знал чего… Впрочем, мои душевные метания мы вполне можем оставить в стороне. На чем я остановился? Ах да, я зашел в кухню, но там было пусто. Горел свет, на столе стояла бутылка и две рюмки, остальная недомытая посуда была грудой свалена в раковину. Я до сих пор отчетливо помню блюдце с нарезанными кусочками сала, и как от каждого кусочка была аккуратно отрезана шкурка. Только Миша любил шкурки от сала, все это знали. Я стал искать участников банкета и, честно говоря, уже в тот момент испугался, как бы между ними чего не произошло. Ну и в конце концов нашел…

Я увидел Мишу в стороне от дома, у сарая, он заметил меня и бросился в мою сторону. Он шатался, не разбирал дороги. Он меня увидел и рухнул на колени, лицом в землю. Я бросился к нему. Его истерика продолжалась с минуту, и тогда я еще не понял, что произошло. Я принес с кухни водки, дал ему выпить, и он рассказал, что они с Семеном остались одни, и именно Сема затеял разговор о тебе. Голукович был пьян, он повел Мишу вглубь дома и заявил, что если он откажется от тебя, он заплатит ему круглую сумму. Вначале Семен не сказал, какую именно, но потом открыл сейф и стал вытряхивать оттуда пачки долларов. Денег было много. Семен предложил сделку, но сказал, что если Миша откажется, он снимает с себя все дружеские обязательства. Он сказал, что в любом случае не даст тебе выйти замуж за Мишу. И еще одно сказал. Якобы в ту ночь, когда все купались в реке, ты почти отдалась ему, сказала, что по-прежнему его любишь, якобы Семену оставалось сделать лишь один шаг, но кто-то помешал. Что если бы не гости, он бы сейчас лежал с тобой в постели.

– Это неправда! – выкрикнула Марьяна. – Ничего такого между нами не было.

– Маш, я не сомневаюсь. Я думаю, это был чистой воды блеф, а по-русски говоря – вранье. Но Миша в тот момент этого не понимал. Он нашел в прихожей, где-то в шкафу, какой-то старый шарф, скрутил его жгутом, вернулся в комнату и застал Семена склонившимся над пачкой денег – тот пересчитывал купюры. Доллары были не его, дедовские, Сема не имел представления, сколько денег находится в каждой пачке. Миша сказал, что первой его мыслью было наброситься на него сзади, но тогда мертвое тело пришлось бы тащить через дом и двор до самой лесополосы. И неизбежно остались бы следы. Поэтому он поступил иначе: сказал, что согласен, предложил скрепить сделку рюмкой водки. Когда проходили мимо прихожей, взял шарф, спрятал его в карман ветровки, надел ее, позвал Семена выйти на воздух. Они дошли до сарая, когда Мишу осенила мысль, что лучшего места, пожалуй, не найти. На все про все ушли считаные секунды…

– Нет, Толик! Этого не может быть! – вскрикнула Маша, из глаз которой струились слезы. – Он не мог этого сделать!

– Тащить тело в лес было нереально, остались бы следы, преступление раскрыли бы на следующий день. Миша решил, что может расчистить место у сарая, закопать тело там и снова забросать все хламом, который там находился. Ящики там были какие-то, коробка с чем-то тяжелым, что-то сломанное лежало, велосипед или мотороллер… Я уже не помню, да и темно было. Я застал его над разрытой могилой, он еще не успел забросать тело землей…

Выходило, что я единственный свидетель, но на меня у Миши при всем желании уже не хватило бы сил. Может быть, он хотел в тот момент избавиться и от меня, но так вымотался, расчищая место у сарая, что прекрасно понимал: со мной ему не совладать. Он стал умолять меня, побежал следом за мной в дом, схватил за руку. Я объявил ему, что буду звонить в полицию, но он вцепился в меня мертвой хваткой, повел по коридору. Открыл какую-то дверь, и я увидел распотрошенный сейф, деньги валялись в кресле, на полу. Миша предложил поделить их пополам. Я не буду описывать, что я чувствовал в тот момент. Сначала мне хотелось его зверски избить, потом я стал лихорадочно искать телефон, чтобы вызвать полицию, потом мне стало его жалко. Он рыдал, говорил, что любит тебя больше жизни, что не мог позволить Семену безнаказанно разрушать все вокруг себя. Не спрашивай меня, как я принял то решение, но сделанного не вернешь. Мы пошли к сараю, куда он отнес тело Семы, я спустился в яму. Снял с Семы часы, кроссовки, одежду и велел Мише закапывать могилу. Лопату мы потом утопили в реке, далеко забросили. Неудивительно, если ее никто не нашел. Потом мы пошли к пляжу, я снял с себя кроссовки, джинсы, бросил рядом телефон, там же мы оставили бутылку водки, бросили пару пластиковых стаканов. Вернувшись в дом, я стал рыться в шкафах в поисках одежды, но ничего не нашел. Потом понял, что ищу в комнатах то ли родителей, то ли деда – одним словом, хозяев дачи. Тогда мы пробрались в комнату Семена, и там я обнаружил и какие-то старые джинсы, и кроссовки, и рубаху. Я думал, никто не заметит пропажи этого старья. Кто считал, сколько у Семена на даче валяется старых маек? Мы пересчитали деньги и поделили их, но не пополам, а в несколько другой пропорции. Я взял себе большую сумму. Миша не возражал. Я велел ему разлить у сарая жидкость для костра, чтобы в случае чего собаки не взяли след. Он схватил емкость, вылил ее содержимое и оставил лежать перевернутой – вроде как кто-то споткнулся и не заметил.

Я ушел из поселка еще до рассвета. Без телефона, без документов, но с пакетом долларов. Потом была долгая поездка автостопом на Украину, на некоторое время я осел в Ильичевске, под Одессой. Оттуда уже планировал свой переход в мир иной. С деньгами это оказалось вполне возможно, как видишь.

– Вы ведь забрали из сейфа деньги, – задумчиво произнесла Марьяна. – Почему же их не стали искать? Почему дед Семена не настаивал на расследовании?

– Объяснение этому очень простое. Почему, ты думаешь, Семен посмел залезть в дедовский сейф и стал предлагать Мише отступные?

– Неужели он мог всерьез предлагать ему чужие деньги? И не боялся, что на следующий день дед свернет ему шею?

– Семен совал Мише деньги не потому, что все обдумал и так решил, а потому что был мертвецки пьян и взбешен. Ты ускользала, он должен был что-то с этим сделать. На следующее утро он бы протрезвел и стал требовать сумму обратно. Но в ту ночь Сема был не в себе. Он был раздавлен изменой жены, с тобой ничего не получалось, он, как теперь говорят, потерял адекватность.

– Но почему деньги не искали? На это ты не ответил. Как ты сам не побоялся взять доллары, которые будут искать?

– Но их же не искали, правда? – усмехнулся Толик. – Тут все просто. На даче хранилась дедовская заначка, о которой Семен уже не раз говорил. Он даже в шутку – а может, даже не в шутку – заявлял, что когда-нибудь до нее доберется. Это были дедовские взятки.

– И дед не боялся ограбления? Хранил на даче крупные суммы?

– Ты помнишь Семину дачу? – прервал Машу Толик. – Так вот вспомни. У четы Голуковичей была хорошая дача в пятнадцати минутах езды от города, вот там все было чин чинарем. И охрана в поселке, и кованые ворота, и особнячок что надо. Дед жил там. Пустил бы он молодежь гулять на той территории, как же! А старая дача была уже довольно ветхая…

– Мне так не показалось, – перебила его Маша.

– Ну мало ли что тебе не показалось… – хмыкнул Толик. – По их меркам она была ветхая. Да и реально дом был старый, сад зарос, только что местоположение хорошее. И сейф был спрятан в доме так, что посторонний никогда не смог бы до него добраться. Это Сема знал, и где он, и какой код… А вот другой прошел бы мимо. Я давно знал про дедовские взятки, но забыл, а когда все это произошло, воспоминание всплыло. Я понял, что деньги искать не будут, никогда дед о них не заявит. При той должности, которую он занимал, подобных денег иметь не полагалось, их можно было иметь, только если много берешь.

Маша перестала плакать, глаза ее возбужденно блестели, но в них читалось уже не отчаяние, не страдание, в них горела неистовая ненависть.

Несколько секунд оба молчали, первой заговорила Марьяна.

– Дело представляется мне так, – серьезно сказала она. – Когда Уля узнала, что ты жив, она стала размышлять над тем, что же все-таки могло произойти тогда в Липовке. И я так думаю, что версий у нее не было. Она стала звонить Жанне, расспрашивать о подробностях, но Жанна рассказала только то, что видела, добавить ей было нечего. Уля хотела рассказать все мне, но почему-то отложила это на следующий день, предложив встретиться за обедом. Однако утром 17-го все же не выдержала, позвонила Мише, рассказала ему, что Жанна видела тебя на Сицилии. Наверное, спросила его мнение на этот счет. А может быть, она захотела сама поехать сюда, чтобы увидеть тебя, поговорить, выяснить, что же тогда произошло…

– Если ее посетила именно такая мысль, и если она высказала ее Мише, то можно не сомневаться, что именно это обстоятельство и решило ее судьбу.

Глава 12

Увидев заплаканную Машу, Адриана бросилась к ней, будто к старой знакомой, погладила по спине, по волосам, усадила в кресло, принесла душистый, кажется, какой-то цветочный чай. Оказалось, они с Севой замечательно проводили время, пили вино, ели оливки и сыр с лепешками. Но пора было возвращаться в Палермо.

– Вы узнали все, что вам было нужно? – спросил Марьяну Сева.

Марьяна кивнула.

– Надо возвращаться домой, – ответила она.

В это время Виктора окликнули от ворот – принесли две огромные пиццы.

– Это из моего кафе, – пояснил Толик. – Раз уж мы никуда не поехали, давайте поедим тут. А потом вызовем вам такси.

Сева сосредоточился на поиске авиабилетов, выходило, что лететь нужно в Рим и там делать пересадку на московский самолет. Прямого рейса не было. Марьяна чувствовала себя совершенно разбитой, путешествие с пересадкой ее не обрадовало, но делать было нечего. Все сели за стол, постарались абстрагироваться от обстоятельств, из-за которых состоялась встреча, ели пиццу, пили – кто граппу, кто вино. Из Монделло уезжали поздним вечером. Марьяна обняла на прощание Толика, прижала к себе приветливую, чуткую Адриану. Встретиться бы с ними по другому поводу, можно было бы отлично провести время.

Дорога до центра Палермо заняла 20 минут.

– Марьяна, меня беспокоит ваше состояние, – озабоченно сказал Сева. – Произошло что-то непредвиденное?

– Можно сказать и так, – ответила Маша. – Я ехала сюда, думая развеять свои неясные домыслы и туманные предчувствия, а получилось все на-оборот. Я узнала правду, но такую страшную, что не имею представления, как теперь дальше с ней жить.

– Это связано с преступлением против вашей сестры?

– Да, и боюсь, что напрямую.

– Тогда вы должны мне все рассказать, – настойчиво потребовал Сева.

– Зачем? Вы должны были найти человека, которого я разыскиваю, вы его нашли. Ваша миссия исполнена.

– Мне только что звонил Илья, – объяснил Всеволод. – Он считает, что вы в опасности.

Маша подпрыгнула на своем сиденье.

– С чего он взял?

– Так считает следователь, который ведет дело об убийстве вашей сестры. Он сказал, что вам нельзя возвращаться домой.

– Домой – в смысле, в город или в свою квартиру?

– Марьяна Юрьевна, давайте не будем проверять. Давайте приедем в Москву и подождем указаний.

– Мы приедем в Москву, и я сразу пересяду на свой рейс, там очень удобная стыковка. У меня в Москве никого нет, и вообще мне надо домой.

– Илья Андреевич сказал, что вы можете переночевать у него, – продолжал уговаривать Сева. – Его жена будет очень рада вас видеть, вы из одного города. У него замечательная жена, ее зовут Люба, сейчас она ждет ребенка.

– Тем более я не буду мешать беременной женщине, – возразила Марьяна.

– А придется, – отрезал Сева. – Мне не велено отпускать вас одну.

Марьяна посмотрела с вызовом, хотела было поставить сопляка на место, но пока подбирала слова, машина затормозила у отеля.


С организатором ложного подрыва машины Марьяны Карелиной все было ясно, однако это не давало никаких оснований обвинить то же лицо в совершении убийства Ульяны. Увязать эти два преступления можно было лишь умозрительно, для суда одних логических доводов недостаточно. Другое дело, что теперь стало ясно, кого подозревать и в каком направлении работать. Но от подозрений до доказательного обвинения путь подчас бывает довольно долгим. Сергей Алексеевич думал об этом всю дорогу из Ростова. Об этом же думала Марьяна в аэропорту Рима, в самолете и даже во сне… Она все-таки рассказала Севе, что поведал ей Толик Веселов, не хотелось обижать человека, который так здорово ей помог. По ходу рассказа Сева хмурился все сильнее.

– Севочка, мне нужно серьезно поговорить с вашим боссом, – сказала Марьяна, когда самолет начал снижение к аэропорту Шереметьево.

– Это завсегда пожалуйста, вы же заказчик, – ответил Сева. – Прилетим – и разговаривайте сколько хотите.

– А можно сделать так, чтобы ваш шеф нас встретил? Ну чтобы мы поговорили в аэропорту… Мне ведь нужно успеть на наш рейс, я не хочу терять лишний день, понимаете? Не хочу ночевать в Москве. А придется, если я не успею сесть на самолет.

Сева опять нахмурился, у него было четкое указание не отпускать Марьяну Юрьевну, пока ее не примет с рук на руки Илья Андреевич. Хотя Сева предполагал, что Илья как раз и собирается встретить их в Шереметьево, поскольку лишь он один мог взять на себя полномочия объяснить заказчице, что ей можно делать, а что нежелательно. Как только самолет приземлился, законопослушный Сева включил телефон и набрал номер Шаталова.

– Через тридцать минут я буду в аэропорту, – сразу же сказал Илья. – Предупреди Марьяну Юрьевну, чтобы дождалась встречи со мной, если вдруг я застряну в какой-нибудь пробке.

– Она сама хочет с тобой поговорить, – ответил Сева.

– Ну и отличненько!


Марьяна припудрилась, подкрасила губы, но все равно осталась недовольна собой. Она особенно придирчиво относилась к своему внешнему виду, если предстояла встреча с красивым мужчиной, каковым оказался Илья Андреевич Шаталов. Хотя и встреча была сугубо деловая, и Илья Андреевич был непоправимо женат и ждал появления ребенка. Но переделать себя Маша не могла – мужская красота никогда не оставляла ее равнодушной.

– Что-то я не очень похожа на человека, – сказала она Севе. – Как вы считаете?

– Набиваетесь на комплимент, Марьяна Юрьевна? – ухмыльнулся сыщик.

– Допустим, в данный момент я не заслуживаю никаких комплиментов, – вздохнула Маша, безуспешно пытаясь как-то пригладить непослушные волосы, уже несколько дней не знавшие укладки.

– Вы, Марьяна Юрьевна, очень красивая женщина и, как всякая красавица, можете себе позволить обойтись без дополнительных ухищрений. Так что не комплексуйте. Вы в норме.


Они ждали Илью недолго, минут пять или десять, в течение которых Маша сосредоточенно обдумывала предстоящий разговор. Наконец, появился Шаталов, невозможно красивый, элегантно одетый, и Марьяна еще острее ощутила себя замухрышкой, которая с самой субботы толком не приводила себя в порядок. И еще при виде Ильи, при взгляде в его тонкое лицо, Марьяна еще острее ощутила свое одиночество.

– Сейчас мы поедем пообедать и обсудим наши дальнейшие действия, – сказал Шаталов тоном, не предполагающим возражений.

– А как же мой билет? Мне нужно взять билет на самолет, я бы хотела вылететь сегодня вечером, – воскликнула Маша.

– Вылетите, время у нас еще есть, – уверенно сказал Илья.

– Я бы хотела…

– Марьяна Юрьевна, – бесцеремонно прервал ее Илья, – это, конечно, ваше частное расследование. Вы его заказчик, но мы с вами имеем дело с тесно связанным с ним уголовным преступлением, причем самым серьезным. И никакой самодеятельности с вашей стороны тут быть не должно.

Марьяна не стала спорить.

Она без аппетита съела салат, и пока сыщики ждали горячего, пошла в дамскую комнату. Незаметно выйти на улицу оказалось проще простого, запасной выход обнаружился в конце того же коридора, в котором располагались туалеты. Маша шмыгнула в дверь и побежала к проезжей части. Поймать такси на улице было нереально, и она впрыгнула в первую попавшуюся маршрутку, по счастью двигавшуюся в сторону аэропорта. Сейчас она спокойно доедет до Шереметьева и купит билет на вечерний самолет. Сыщики, обнаружив ее пропажу, могут броситься следом, но Маша надеялась, что у нее есть фора. Если ее не застукают, она сядет на аэроэкспресс и поедет на Павелецкий вокзал. Если – опять же! – все будет нормально, она успеет на поезд с сидячими вагонами. Так она окажется дома даже быстрее, чем на самолете. И главное, никто не будет знать, каким видом транспорта она добирается, никто не будет ей мешать, никто своим присутствием не лишит ее права обдумать, что делать дальше.


Шесть часов в поезде – вопреки ожиданиям Марьяны – пролетели незаметно. За окном проносились поля, смешанные и хвойные лесопосадки, деревушки с однообразными домами и бесхитростными хозяйственными постройками, мелькали станции, на которых поезд не делал остановок. Периодически принимался накрапывать мелкий сердитый дождик. Маша была вымотана долгой дорогой, ей казалось, что как только она опустится на сиденье, уснет в ту же минуту. Но сон был обрывочный, нервный. Едва к ней приходило поверхностное, туманное забытье, как что-то нарушало его, выдергивало Машу из сонной дымки. То это был чей-то громкий смех, то неожиданная трель телефона, то образ, возникший в спустившейся дреме. Она просыпалась и думала о Семе Голуковиче, таком красивом, улыбчивом, с девичьими ямочками на щеках. Почему-то сейчас, зная о том, как он хотел ее использовать, она не чувствовала никакой обиды или злости. Может, потому, что его больше нет в живых? Она вспоминала события той роковой ночи на берегу Дона, как утром проснулась вместе с Ульяной, как они пили чай на веранде, как собирали остатки ужина, чтобы ими позавтракать. Уля не хотела есть вчерашнее и решительно отказалась от остатков мяса. Она нашла в холодильнике яйца и принялась жарить яичницу. Уля сделала идеальную глазунью, не повредив конфигурации желтков, – они были такие яркие, что Марьяна мгновенно отложила начатый завтрак и потребовала у Ули дележа. Они стали спорить, сестра не хотела отдавать Маше свою яичницу, они бы еще долго торговались, если бы не боялись, что глазунья остынет. Маша и Уля съели ее на двоих. Не наелись, пожарили еще одну, нашли в холодильнике бутылку шампанского. Уля жарила вторую порцию яиц, Маша открывала бутылку. Боже, как она была счастлива в тот момент!

А потом кто-то пошел на речку и увидел на берегу кроссовки, одежду, почти пустую бутылку и пластиковые стаканы. Кажется, это был Олег Шацких, тогдашний бойфренд Жанны Савельевой. Его удивило, что вещи Семы и Толика лежат на берегу, а их самих в воде не видно. Пошли их будить, но комната Семы была пуста, его кровать не разобрана, диванчик, на котором предполагалось спать Толику, тоже оказался нетронутым. Спать на природе без одежды? Мокрыми, после купания в реке? В принципе возможно, но подобное лежбище не могло быть комфортным, оба давно бы уже проснулись и обозначили свое присутствие. Маша помнила, как с каждой минутой неизвестности таяло радостное настроение, как над всей компанией сгущалась атмосфера, в которой стал явственно чувствоваться соленый привкус трагедии. Миша искал Сему и Толика вместе со всеми. Она помнила, как он прошел вдоль реки аж до соседнего дачного поселка – вдруг они ночью встретили кого-то и поперлись пьяными в гости? И как потом оказалось, что никто в округе их не видел. Маша помнила, как Миша звонил по ноль два, какое у него было при этом серьезное, даже скорбное лицо.

Она старалась не представлять себе, что произошло в ее квартире 17 июля, но страшное видение формировалось в сознании само собой. Она видела, как пришла Уля, открыла дверь своим ключом, посмотрела на часы, но звонить не стала. Уля не принадлежала к числу людей, которые не могут жить без мобильного телефона. Она никуда не торопилась, зная, что Маша не забудет о встрече и придет с коробочками и пакетами из японского ресторана. Уля оставила в спальне свое красивое платье, накинула легкий халат и поудобнее устроилась на диване. Она позвонила Мише, просто чтобы скоротать время или узнать его мнение по поводу интересующего ее вопроса до того, как придет Марьяна. А может, хотела пригласить его поучаствовать в этом разговоре? Так или иначе она рассказала Мише об открытии, которое сделала Жанна, даже не представляя себе, какую волну темного ужаса вызвала у собеседника. Миша сказал, что немедленно приедет? Или что находится рядом и прямо сейчас забежит, чтобы все обсудить?

Он вошел через те ворота, на которых нет камеры. Случайно или уже что-то планировал? Он позвонил в квартиру, и Уля открыла ему. Вот и ответ на вопрос, который искало следствие. Миша свой. Бывшие супруги практически не общались (кроме поздравлений с праздниками и днями рождения), только пока Маша была замужем за Русланом. После разрыва отношений с Малышевым Миша стал иногда звонить. Пару раз они где-то встречались. А Уля никогда не прерывала с ним дружеских отношений, более того, она втайне мечтала, чтобы Маша вернулась к Одинцову и, может быть, даже родила ему ребенка.

Уля, дурочка, рассказала Мише все, что узнала от Жанны Савельевой. В соцсети входить не стала, видимо, продемонстрировала фотографию, скопированную на флэшку. Сказала, что немедленно отправится на Сицилию и найдет Толика. Узнает у него всю правду о той ночи, об его исчезновении, о судьбе Семена. Когда-то Уля очень любила Толика, кто знает, какие чувства всколыхнулись у нее в душе, когда она узнала, что он жив? Бедная Уля, она не столько хотела разобраться в том, что произошло тогда, сколько просто хотела увидеть самую яркую, а может, и единственную любовь своей жизни.

О том, что произошло потом, Маша думать не хотела. Не могла. Было слишком страшно. Миша подходит к Уле, конечно же, не чувствующей никакой опасности, забрасывает ей на шею удавку… Нет, это невозможно! Маша старательно прогоняла мучительное видение. Она не хотела представлять себе момент Улиной смерти.

За окном уже пару раз мелькнули знакомые названия, поезд скоро прибудет на вокзал. Что дальше? Зачем она сбежала от сыщиков? Почему не поставила следователя в известность о своих передвижениях? Теперь уже не было сомнений, что из своей командировки Сергей Алексеевич привезет неопровержимые доказательства того, что взрывное устройство под машину было подложено самим же Мишей. Он ездил не в Обнинск за куклами, куклы, видимо, давно уже были в его салоне. Он занимался покупкой адской машинки. Он же прикрепил ее к днищу «Мерседеса», чтобы лишний раз убедить следствие, что охота велась и по-прежнему ведется именно на нее, на Машу. Что Уля была случайной жертвой того, кто не смог различить сестер-близнецов.

Когда за окном стали мелькать городские задворки, Маша была уже совсем обессилена. Как следует поспать так и не удалось. Она почти ничего не ела со вчерашнего дня, если не считать салата из редиски и огурцов в кафе рядом с аэропортом. Память зафиксировала еще какой-то кекс в самолете, но в каком именно – из Палермо в Рим? Или из Рима в Москву? Этого Марьяна не помнила. Она пошарила в сумке, нашла упаковку жареного фундука, съела несколько орешков, чтобы унять голодную тошноту. Наконец, поезд остановился, люди поспешили на выход. Машина дорожная сумка осталась у Севы, но это не к спеху. Лишь бы московские сыщики не слишком сильно на нее обиделись. Сейчас вопрос номер один – что делать? О чем она думала, когда сбегала из кафе? Хотела разобраться с Мишей сама? Хотела, глядя ему в глаза, спросить, как он мог все это сделать? Как мог после всего этого с ней спать и говорить, что любит ее по-прежнему? А что бы она сделала потом? Этот вопрос Маша себе не задавала. А вот теперь пора бы и задать. Что она будет делать, оставшись с Мишей один на один? Маша поняла, что вся ее решимость улетучилась, уступив место паническому страху. Этот человек уже убил двоих, Илья был прав, самодеятельности быть не должно.

Марьяна не успела додумать эту мысль, когда почувствовала, что кто-то крепко взял ее за локоть.

– Ты? – отшатнулась она от Миши, когда обернулась и увидела его лицо.

– Ну а кто же еще? – откликнулся он. – Ты меня с ума сведешь! Провалилась сквозь землю, я места себе не нахожу, думал уже писать заявление в полицию.

– Какое заявление? Явку с повинной?

– Очень смешно, – кивнул Миша. – Вид у тебя усталый, но чувство юмора на месте. Значит, все нормально. Поехали.

– Я с тобой никуда не поеду, – попыталась вырваться Марьяна, но Мишина рука крепко держала ее за локоть. – Отпусти, Миша, у меня дела. Я пока не собираюсь домой.

– Машенька, ты ужасно выглядишь. Тебе надо отдохнуть.

– Как ты узнал, что я приеду этим поездом? – осенило Марьяну. – Ты что, маяк мне в телефон всунул?

Миша молча усмехнулся.

Маша снова попыталась вырваться, но Миша притянул ее к себе, обнял. Потом в нос ей ударил какой-то резкий запах, Маша обмякла в крепких мужских объятиях и стремительно понеслась по узкому коридору куда-то в черную пустоту.

Глава 13

– Сергей Алексеевич, у меня плохие новости.

Илья уже в пятидесятый раз пытался дозвониться до Поповкина, но не получалось: сначала телефон был отключен, потом номер стал срываться, видимо, просто не было хорошей связи. Наконец, пошли гудки, Сергей Алексеевич взял трубку.

– Мы ее упустили, – сказал Илья, – пошла в туалет и сбежала. Полагаю, уехала либо дневным сидячим поездом, либо автобусом, они от Павелецкого идут чуть ли не раз в два часа.

– Это плохо, – пробормотал Сергей Алексеевич. – У меня, знаете ли, нет штата загонщиков, которые сидят на подхвате и готовы в любую минуту сорваться и бежать за дикой ланью.

– За дикой, да. Виноват, не было времени приручить, – извиняющимся тоном ответил Илья. – Сейчас со мной сотрудник, который летал с ней на Сицилию, мы готовы выехать в любую минуту.

– На каком виде транспорта? – уточнил Сергей Алексеевич.

– На единственном эффективном в данном случае – на машине, – пояснил Илья. – Какой нам смысл приезжать без колес?

– Это очень верно, – согласился следователь. – А теперь кратко доложите: ей удалось что-то узнать?

– Да, Сергей Алексеевич, – начал Илья. – Но боюсь, кратко не получится. Ее бывший муж…

– Который? – прервал Поповкин. – Одинцов или Малышев?

– Одинцов, – ответил Илья. – Несколько лет назад он совершил преступление, которое хотел скрыть.

– Ложный взрыв «Мерседеса» – тоже его рук дело, – скороговоркой пробормотал Поповкин. – Теперь нужно действовать быстро.

Илья на другом конце провода замешкался.

– Одну секунду… – извинился он, отодвинул телефон от уха и принял сообщение от Севы.

Через минуту Илья возобновил разговор:

– Карелина купила билет на вечерний самолет, я пошлю сотрудника на этот рейс. А мы с Севой сейчас же выедем на машине, через пять часов будем у вас.

– Скорее всего, через шесть, – уточнил Сергей Алексеевич.

– Мы будем через пять, – твердо ответил Илья и дал отбой.


– Ну что, ласточка моя, ты проснулась? Отдохнула?

Маша пыталась разлепить веки, но они пока открывались очень тяжело. Зато части тела пришли в движение, она чувствовала, что ноги пытаются нащупать возможность встать, руки ищут какой-то опоры, хотя и безуспешно. Было непонятно, почему нарушены двигательные функции, ничего нигде не болело, однако во всем теле чувствовался дискомфорт. Маша пока не окончательно проснулась, но не до конца пробудившимся сознанием уже успела осознать, что решительно не понимает, где находится. И ноги… Что такое с ее ногами? Почему они не могут найти точку опоры? Оценив свое нынешнее состояние как немощное, Марьяна снова закрыла глаза. Может быть, она просто проснулась посреди плохого сна? Ей вдруг вспомнилось – и откуда было это знание? – что в славянских поверьях существует некий дух или демон сна по имени Намной. Он наваливается на спящего человека всей своей тяжестью и давит – в лучшем случае до синяков. Но возможно и до смерти. Маша снова в ужасе открыла глаза, собрала все силы и попыталась сесть на кровати. Не получилось.

– Марьяна Юрьевна, не дергайтесь, – прорезался сквозь сонную одурь знакомый голос. – Что вы так нервничаете? Ничего страшного пока не произошло.

Это был голос Миши. Вместе с этим открытием к Маше вернулась память и еще кое-что, куда более худшее – ощущение полной физической беспомощности. Она еще раз попыталась пошевелиться – и опять ее постигла неудача.

– Маша, не возись, душа моя, и ничего не бойся, это всего лишь смирительная рубашка, раздобыл по случаю, – весело сообщил Миша. – Я могу частично тебя освободить, чтобы покормить. Ты очень осунулась за последние дни, я думаю, что ты совсем ничего не ела в дороге.

– Миша, ты псих? – вдруг осенила Машу страшная догадка.

– Почему это я псих? – спокойно пожал плечами он. – Я веду себя адекватно текущей ситуации. В чем мой психоз, что за ерунду ты говоришь?

– Ты меня усыпил, связал… Разве так ведет себя адекватный человек?

– Маша, мне кажется, нам с тобой нет смысла тратить время на эту болтовню.

Он взял стул, подвинул его к Машиному лежбищу, наклонился к ней всем туловищем.

– Хочу насмотреться на тебя напоследок, – сказал он. – Все-таки ты самая красивая женщина из всех, кого я когда-либо видел в этой жизни. Уля была не такая. Она была мягкая, теплая, податливая… А ты словно высечена из драгоценного камня. Ты как кристалл… сверкающий четкими гранями.

– Слушай, поэт херов, про Улину податливость ты узнал, когда душил ее, да?

– Зачем сейчас говорить о грустном, Маш? Это не тема, – пробормотал Миша. – Думаешь, я этого хотел?

– Ты можешь меня освободить?

– Хотел бы, но не могу. Если я это сделаю, то скоро мне придется тебя успокаивать… Ну не бить же тебя, в конце концов. Нет, этого я не смогу.

– А задушить сможешь?

– Нет, Машенька, тебя не смогу, – уверенно ответил Миша.

– Какой же конец ты для меня приготовил?

Миша вздохнул, встал со стульчика, отошел куда-то вглубь помещения.

– Не бойся, легкий. Мгновенный, – донесся его голос.

Маша зажмурилась и снова открыла глаза. Нет, ужас не исчез. Она по-прежнему связана и по-прежнему не знает, где находится, хотя что-то неуловимо знакомое в помещении чувствуется. Но что? Люстра. Желтая, круглая, со старомодной бахромой. Где она раньше могла ее видеть?

Где-то совсем рядом раздались характерные звуки, и по помещению разлился изумительный запах яичницы. Маша повернула голову в ту сторону, откуда шел аромат – неужели Миша готовит еду? И тут она вспомнила. То самое утро, когда они с Улей проснулись после попойки, веселые и голодные. Как Уля жарила яйца, как они чуть не подрались из-за еды, как Маша открывала бутылку шампанского… Вот откуда она помнит эту круглую желтую люстру! Это бывшая дача деда Семы Голуковича!

– Миша, давай поговорим, – стараясь сохранять спокойствие, произнесла Марьяна. – Что ты хочешь сделать? Ты собираешься меня убить? Как Улю?

Миша молчал.

– Ты понимаешь, что все осложнилось? Что у тебя не пройдет так, как прошло с ней? Я была на Сицилии, разговаривала с Толиком, наш разговор записан и находится у сыщиков из частного московского агентства. Его передадут следователю. Ты понимаешь, что ты разоблачен? У тебя не получится убить меня и остаться безнаказанным!

– Можно я немного поем? – отозвался Миша. – Я очень голоден, пока тебя не было, почти не принимал пищу, вот как ты меня расстроила. Так что подожди. Потом я и тебя покормлю, если захочешь.

– Миша, прекрати кривляться! Тебе это не идет! – заорала Маша, в тайне надеясь, что кто-то может ее услышать.

– Да я и не позирую… – отозвался бывший муж, – просто хочу есть. Сейчас закончу и подойду, поговорим.


Несколько минут Маша лежала, слушая звук бешено колотящегося сердца. Именно сейчас она ощутила то, чего не почувствовала, когда кто-то якобы пытался подорвать ее «Мерседес». Страх смерти. Тогда его не было. Теперь понятно, почему – потому что не было реальной опасности, была лишь Мишина игра, рассчитанная на то, чтобы увести следствие от истинной версии убийства. Сейчас страх сковал ее надежнее смирительной рубахи, перед глазами поплыли темные пятна.

Миша поел, стал возиться с приборами, потом, как и обещал, взял стульчик, подсел. Перед собой поставил табуретку. Маша повернула голову, ей казалось, что сейчас она увидит что-то страшное. Шприц, удавку, пистолет? На табуретке стояла тарелка с бутербродом: хлеб, сверху яичница, зелень. Рядом стояла рюмка коньяка.

– Будешь? – буднично спросил Миша.

– Дай коньяк, – выдавила из себя Марьяна.

Она выпила рюмку, Миша попытался скормить ей сандвич, а когда не получилось, почти насильно запихнул в рот конфету.

– Я хочу в туалет, – громко сказала Марьяна. – Ты позволишь мне уписаться прямо на диван?

– Какая теперь разница?

– Что ты хочешь этим сказать? Я же предупредила, что даром тебе это не сойдет!

– Пусть, – согласился Миша, – пусть не сойдет. Но и тебе тоже. На сей раз.

– Что ты имеешь в виду?! – закричала Маша. – Я-то в чем виновата?!!

– В чем ты виновата? – усмехнулся Миша. – Да во всем, Марьяна Юрьевна! Самое первое – в том, что ты сломала мою жизнь.

Миша убрал с табуретки грязную тарелку, уселся, стал смотреть на Машу в упор.

– Хочешь знать, в чем твоя вина, милая? Слушай. Я был обычным мальчишкой, в меру способным, в меру добрым, но не в меру влюбленным в тебя. Я не то чтобы человека убить, я улицу переходил на зеленый свет, ты знаешь, каким я был занудой. Думаешь, я в ту ночь испытал удовольствие? Думаешь, я хотел убивать товарища? Нет, Маша, ничего такого я не хотел. Мною двигал страх. Безумный страх потерять тебя. У меня потемнело в глазах, когда Сема предложил мне денег, чтобы я от тебя отступился. Он был пьяный. Я понимал, что завтра он пожалеет о своих словах, но цель у него останется. И я очень живо представлял себе, как он ее добьется, настолько живо, что чуть с ума не сошел. Я даже не помню, как я его тогда душил, этот эпизод выпал у меня из памяти, я очнулся, лежа на нем мертвом. И только когда пришел в себя, понял, что надо убирать тело. А тут Толик… Мы с ним договорились, что он исчезнет, потеряется навсегда. Он хотел уехать, это был его шанс, я был уверен, что он никогда больше не возникнет. Я успокоился. Я любил тебя больше жизни и старался отогнать от себя жуткие видения той ночи. Но ты снова заставила меня страдать. Только теперь виновником был уже не кто-то посторонний, теперь ты сама сделала свой выбор. Я не мог понять, как ты могла клюнуть на этого похабного афериста, на Малышева, ведь ты уже была взрослой девочкой, ты уже что-то соображала… Во всяком случае, я на это надеялся. Но напрасно, да, Машенька? Ты смачно плюнула мне в лицо и пригласила в ЗАГС. Ты помнишь, как это было, дорогуша? Ты помнишь, как ты мне сказала о своем решении?

Маша не помнила. Она снова зажмурилась, но Миша больно вцепился ей в лицо.

– Смотри на меня! Вспомни, что ты мне тогда сказала! Не помнишь? Ладно, я тебе скажу. Ты пришла домой, вся такая взволнованная, вся такая туманная, наверное, после акта любви со своим проходимцем, и заявила мне: «Мишель, прости, но я встретила человека, которого действительно полюбила, мы с тобой все равно не были счастливы, ты должен меня понять и отпустить». Ты, конечно, не знала, на что я пошел в свое время, чтобы быть рядом с тобой. Но я-то знал! Я убил человека! И этот груз буду нести до конца жизни. Ради чего? Ради похотливой бабенки, которая не может пропустить мимо ни одного смазливого мужика? Маша, я был раздавлен, в тот момент мне очень хотелось убить тебя. Не знаю, как мне удалось этого не сделать.

Миша встал с табуретки, посмотрел на бывшую жену, по ее щекам текли слезы.

– Прошло время, и я пустил в дело свою часть денег, которые мы тогда взяли в доме. Открыл салон, в жизни появилось подобие цели. Но я все равно думал о тебе. Днем и ночью, даже когда бывал с другими женщинами. Я все время думал, что еще чуть-чуть, и я достигну такого успеха, который не сможет оставить тебя равнодушной. И тогда я смогу вернуть тебя. Когда позвонила Уля, я ей не поверил, я считал, что призраки не оживают, тем более прошло столько лет. Я помчался к тебе в квартиру, она была уже там, я хотел убедить ее, что не стоит ворошить прошлое, не надо никуда ехать, если Толик жив и не дает о себе знать, значит, у него есть для этого причины. Но она ничего не хотела слушать. Сказала, что сейчас же включит компьютер и будет искать билеты на Сицилию, бронировать отель. Я не мог допустить, чтобы она оставила такие следы. Я снова пытался ее уговорить, но безрезультатно… Ну а потом – нетрудно догадаться. Вся эта история с подрывом машины… Мне нужно было укрепить следователя в его подозрении, что жертвой преступника должна была стать ты. И тебя нужно было укрепить тоже. Это был мой последний шанс. Я был нужен тебе. Это были самые счастливые дни в моей жизни. Мы были вместе, и я был тебе нужен. Если бы ты не поперлась на эту чертову Сицилию, у нас все было бы очень и очень хорошо. Но на сей раз ты разрушила то, что не успела разрушить раньше, все жалкие остатки моей жизни, мои последние надежды. Все, Маша, пора заканчивать. Скоро тебя начнут искать, надо сворачивать эту богадельню.

– Что ты собираешься делать? – в ужасе пробормотала плачущая Марьяна.

– Есть два варианта, – отозвался Миша, снова подсаживаясь к ней. – Варианта оставить тебя в живых у меня нет, такого выбора ты мне не оставила.

– Но и убить меня ты не можешь, тебя разоблачат!

– Я купил эту дачу давно, много лет назад, – проговорил бывший муж. – Боялся, что кто-то когда-то наткнется на труп. Мало ли что? Никто не застрахован, не так ли? Начнут что-то строить, копать… В общем, когда дед стал продавать дачу, я попросил маминого друга купить ее на свое имя. А потом уже продать мне. Так мы и сделали. Я не перезахоранивал тело, нет, хотя это следовало бы сделать. Но я боялся, мне было противно. В общем, Сема все еще там. Но я могу убрать его сегодня же ночью. И тогда никаких доказательств моей вины не останется.

– Все равно будут обнаружены свежие следы раскопа, ты же знаешь, какой сейчас уровень судебно-медицинской экспертизы. Они найдут биологический материал.

– Найдут, и что? – засмеялся Миша. – На нем будет стоять печать: «Дело рук Михаила Одинцова»? Не смеши меня. Орудие преступления я уничтожу, а биоматериал ничего не доказывает. Может, это Толик Веселов его убил, потому и сбежал за границу?

– У Толика не было мотива, – уверенно сказала Маша.

– Был, милая, был! Деньги. Ты о них не подумала?

– Но меня-то ты куда денешь?

– Придумаю что-нибудь, – небрежно бросил Миша. – Дом старый, оборудование не менялось. Утечка газа. Взорвется на хрен – и дело с концом. Как тебе такой вариант?

Миша обрисовал руками атомный гриб.

– Тебя посадят.

– А ты не хочешь, чтобы меня посадили? Тогда скажи мне об этом. Так и скажи: не хочу, мол, Мишель, чтобы ты остаток жизни провел в тюрьме.

– Это что-то изменит?

– Обещаю, что изменит. Но только если ты скажешь это искренне.

– Я искренне не хочу, чтобы ты сидел в тюрьме, – с трудом выдавила из себя Марьяна.

– Серьезно? На этот случай есть другой план. Сейчас я отнесу тебя в спальню, и когда все будет готово, лягу рядом с тобой. В принципе для меня разница небольшая. Моя жизнь все равно закончилась, какой смысл играть с органами в кошки-мышки, если спасать нечего? Как тебе такой план? По-моему, он даже лучше.


– Квартиру Одинцова нам открыла его мать, так что мы ничего себе не позволили, – докладывал Костя Дьяков. – Сказали, что Михаилу угрожает опасность, посадили в машину, поехали. Их там нет и, судя по всему, не было. Квартиру Марьяны пришлось вскрыть, но она не обидится. А даже если обидится, пусть пеняет на себя – не надо было смываться…

– Закрыли квартиру-то хоть?

– Какую?

– Марьянину, бестолочь!

– А… Да, закрыли, – кивнул Костя.

Совещание у следователя топталось на месте. В офисе и мастерской Одинцова побывали Илья с помощником, безрезультатно. Попытка Ильи пробить местонахождение объекта по биллингу его телефона также оказалась безуспешной.

– На что он рассчитывает? – в который раз спрашивал сам себя Сергей Алексеевич, окончательно доламывая дужку очков. – Скажет потом, что на рыбалке был? Не понимаю.

– Надо думать, где еще у него может быть логово, – подал голос кто-то из оперов.

– Логово? – встряхнулся Поповкин. – Погодите-погодите…

Сергей Алексеевич стал быстро нажимать кнопки телефона, ошибся, попал не туда, чертыхнулся, стал набирать заново.

– Илья! Где, ты говоришь, он захоронил труп убитого товарища? Там же, на даче?

– Марьяна сказала, что под стеной сарая, прямо там же, – ответил Илья.

– Адреса нет?

– Нет. Искать?

– Ищи!

– Телефон Савельевой, быстро! – рявкнул Поповкин. – Попробуем найти быстрее.

Телефон-то нашли за минуту, но назвать адрес дачи Голуковичей Жанна затруднилась.

– Я, наверное, смогу показать это место, – неуверенно проговорила она. – Хоть и времени много прошло, но попробую…

– Сейчас за вами заедут, будьте готовы, – буркнул Сергей Алексеевич. – Жанна, речь идет о жизни и смерти вашей знакомой, Марьяны Карелиной, я прошу, будьте максимально собранны.

На том конце провода всхлипнули.

Телефон Голуковичей нашли еще до того, как опера успели доехать до дома Жанны. На вопрос Сергея Алексеевича мама погибшего Семена рассказала, что дачу деда продали несколько лет назад. Фамилию человека она, правда, не помнит. Не Третьяков случайно? Ах да, точно, Третьяков… С дачей все было ясно. Миша решил быть поближе к захоронению, боялся, что с годами его могут обнаружить.

– Нам потребуется группа захвата, – продолжал отдавать распоряжения Поповкин, – и пусть вызовут сапера. А то неизвестно, что там на уме у нашего народного умельца. Свяжитесь с местной полицией, они смогут быть на месте раньше нас, сейчас это важно…

Винить некого, она сама виновата во всем. Зачем она сбежала от Ильи и его помощника? Какой черт понес ее в город? Что и кому она хотела доказать? Что она взрослая девочка и все происходящее – ее личное дело, с которым ей нужно разобраться самой? Ну не смешно ли? Лежи теперь, разбирайся. Маша прикусила губу, слизала кровь. Она была бессильна и беспомощна, и очень боялась. Но даже не смерти, ее приближение она еще не успела почувствовать, а боялась не успеть додумать какую-то важную мысль. Не успеть что-то важное понять. Ответить себе на какой-то важный вопрос. Например, на этот. Как могла она, такая разумная, такая сосредоточенная, такая целеустремленная, вот так бездарно пустить под откос правильно выстроенную, грамотно собранную жизнь? Когда и в чем она допустила ошибку? Чего вовремя не разглядела, не увидела? И тут Машу осенила неприятная догадка: а пыталась ли она вообще увидеть что-то или кого-то, кроме себя самой? Почему она решила, что ее жизнь, например, может таить в себе какие-то скрытые угрозы и опасности, а Улина – нет? Потому что она, Маша, цельный и деятельный человек, а Ульяна всего лишь бабочка, которой ничто не может угрожать, потому она никому не нужна? Конечно, таков был замысел Михаила, который он усиленно внедрял в ее сознание, но она ведь легко поддалась этому внушению, не так ли? Как она могла быть настолько слепой, чтобы не понять человека, с которым общалась долгие годы, жила супружеской жизнью? Миша, Мишель… Такой талантливый, такой застенчивый, может быть, чуточку занудный, может быть, слишком правильный. Все эти годы в нем полыхал пожар, он горел в огне, сжираемый неутоленной до конца любовью, ревностью, тяжестью вины, а она ничего не видела, не замечала. Как она могла не распознать в Руслане никчемного, пустого хлыща, как могла бросить к его ногам свой растоптанный в его честь брак? Оказывается, могла. Но не потому, что была слепа. Она была такой, какой ей удобно было быть. Не видящей. Не желающей видеть. Потому что в жизни Марьяны Карелиной главным человеком всегда была Марьяна Карелина. Даже когда рядом были близкие, центром вселенной были не они, а ее, Машины, принципы, цели, желания, прихоти, если уж на то пошло… Она не видела Мишиных страданий, потому что не хотела их видеть. Она предпочитала ничего о них не знать, чтобы не тратить свои душевные силы на переживание чужих эмоций. Разве не так, Маша? Теперь, когда смерть перестала быть игрой, превратившись в реальность, дай себе честный ответ. Во имя кого, во имя чего ты жила, Маша? Деньги, репутация, успех… Вся эта чертова туфта, которую ты считала смыслом жизни, для чего все это было? Чему послужило? Тому, что ты перестала видеть людей, чувствовать их боль? Перестала любить и так и не стала по-настоящему любимой? Ты, Маша, получаешь то, что заслужила. Пустоту.

Страшная, неугасимая Мишина ненависть – плод многолетней борьбы. Борьбы между любовью и болью, которую ты ему причинила. Причинила и не заметила, не пожелала заметить.

Вот и все. Жизнь уходит нелепо и бессмысленно, и нет никакой возможности исправить конец истории. Какой глупый, какой бездарный сценарий ты написала себе, Марьяна Юрьевна. Долбаная пиарщица, пустая, ледяная дура.

Миша чем-то громыхал, до Маши доносился шум закрываемых окон, переставляемой зачем-то мебели. Потом он появился рядом, сел на краешек кровати, он него сильно разило спиртным.

– Ничего не бойся, просто попытайся заснуть, ладно? – сказал он.

– Не прикасайся ко мне! – выкрикнула, давясь бессильными слезами, Марьяна.

– Я и не думал, – запротестовал Михаил, поднимая руки, – я не собирался тебя трогать. Я просто лягу рядом. Не прикасаясь к тебе.


Маша что-то промычала, сама не зная что, дернулась к нему, но Миша отвернулся, плечи его вздрагивали.

Скоро Марьяна потеряла ориентир во времени. Сколько она так лежит? Минуту? Час? Два? Появилась боль, голову словно сдавило обручем. Он открыл газ. Скоро появятся признаки угарного отравления. К горлу подступила тошнота, и Маша отстраненно подумала, что запросто может захлебнуться собственными рвотными массами. Еще до того, как потеряет сознание. Хотя до этого, похоже, уже недалеко. Голова чудовищно болела, мысли потеряли четкость, она больше ни о чем не думала. Но самым краешком сознания, которое уже готово было раствориться в вечности, она услышала звук, слаще и прекраснее которого не слышала ничего в жизни. Это был истошный вой полицейской сирены.


Сева и Илья звонили каждый день. Илья вежливо справлялся о здоровье, Сева пытался развлечь. Никто не упрекал Машу за бегство из кафе, хотя именно из-за этой своей глупости она теперь валялась на больничной койке. Первым, кого она увидела, придя в себя, был Сергей Алексеевич Поповкин. На коленях у него был пакетик с до боли знакомым логотипом.

– Я не знал точно, какие вы любите, вот взял с угрем, – сказал он.

Маша благодарно улыбнулась.

– Где Михаил?

– Вы хотите нанять ему адвоката? – поднял брови Сергей Алексеевич.

– Нет, не хочу. Но вы его задержали?

Следователь кивнул.

– У него более тяжелая степень отравления, он перед тем, как открыть газ, выпил большую дозу алкоголя. Но все подробности потом, приходите в себя, отдыхайте.

– Вы нашли тело Семена?

– Марьяна Юрьевна, мне не велено вас напрягать, – строго сказал следователь, – и вообще, я тут не по делу. У меня выходной. Я вам просто роллы принес.

– Значит, нашли… Но ведь в убийстве Ульяны вы его пока обвинить не можете? Предъявить ему пока нечего?

– Не волнуйтесь, орудие убийства мы нашли, он его не уничтожил.

– Как не уничтожил? Почему? – вскинулась Марьяна.

– Не чувствовал опасности, наверное, – пожал плечами следователь. – Но это уже и неважно.

– Я сильно надышалась?

– Не очень, врачи говорят, скоро выпишут. Ни о чем не думайте, самое страшное уже позади.

– Вы спасли мне жизнь, Сергей Алексеевич. Спасибо вам, – попыталась улыбнуться Марьяна.

– В таком случае мне тоже положен один ролл, – заметил Поповкин, уже опьяненный ароматами имбиря, которые исходили из пакета.


Маша почти все время спала, и ей часто снилась Уля. Сны были светлые, солнечные, благодаря им Маша быстро шла на поправку.

В день ее выписки позвонил Шубин.

– Да, Максим Леонидович, признаться, не ожидала вас услышать. Я думала, наше сотрудничество закончилось.

– Марьяна Юрьевна, я наслышан о последних событиях и думаю, что как только вы окончательно восстановите здоровье, мы сможем возобновить переговоры о грядущем аукционе. Мы можем договориться с администрацией о переносе торгов и восстановить нашу заявку.

– Я не могу вам помешать участвовать в конкурсе, – холодно ответила Маша. – Если вы хотите выкупить телеканал, то это ваше полное право.

– Но я не хочу выкупать телеканал, я хотел бы вернуться к первоначальному варианту, то есть к приватизации на паритетных началах.

– Об этом не может быть и речи. Простите, но мне больше не нужен партнер.

Маша с чувством глубокого удовлетворения дала отбой, вышла из такси и вздохнула полной грудью. Она соскучилась по своей квартире, ей очень хотелось принять ванну, открыть бутылочку холодного сухого вина. На душе было легко. После пережитого ужаса она чувствовала себя будто родившейся заново. Избитый штамп очень точно отражал ее нынешнее состояние. Маша набрала на домофоне код, зашла в подъезд, услышала громкие голоса на лестнице. Вспомнила, что у подъезда стоит машина полиции. Только не это!

– Вы в эту квартиру? – обратился к ней молоденький полицейский в форме. – Вы хозяйка?

Маша увидела, что дверь в ее квартиру открыта, на лестничной клетке – двое полицейских и соседка.

– Ой, здравствуйте, Марьяночка! А я никак не могу найти ваш телефон, все перерыла. Это я вызвала, – сказала она, кивая на сотрудников.

– Что случилось? – опешила Марьяна.

– Вы только сохраняйте спокойствие. Пройдите в квартиру, пожалуйста…

Марьяна была спокойна. После того, что уже случилось, ее трудно было чем-то напугать. Все вещи находились на месте, и лишь дверца сейфа в кабинете оказалась открытой настежь. Маша шагнула к хранилищу, там было пусто.

– Много денег-то взяли? – сочувственно спросил полицейский.

– Да там много не было, тысяч тридцать, наверное, может, даже меньше, – пожала плечами Марьяна. – Я уже давно не храню дома крупные суммы.

– Были основания опасаться кражи?

– Не знаю. Но, как говорится, береженого бог бережет. Я как со вторым мужем рассталась, так и прекратила пользоваться этим сейфом. Банки же есть, в конце концов. А тут было то, что на хозяйство.

– Да, неприятно, будем писать заявление?

– Какое заявление?

– Как это какое? – изумился полицейский. – О краже, конечно.

– Ах, о краже… Давайте напишем…

Марьяна села за стол, взяла ручку, хотела было спросить что-то у полицейского, но взглянула в сторону сейфа и вдруг рассмеялась.

– Что случилось? – опешил страж порядка. – Вы плохо себя чувствуете?

Маша отрицательно помотала головой. Ответить не смогла, потому что ее буквально душил смех. По глазам потекла тушь, ручка выпала из пальцев.

На непонятные звуки прибежал второй сотрудник, который в это время заканчивал записывать показания соседки.

– Что тут у вас? – спросил он, непонимающим взглядом уставившись на Машу, которая продолжала заходиться от хохота.

– Да вот хозяйка что-то разнервничалась, – пояснил напарник. – Сначала сказала, денег немного было. А теперь вон в истерике зашлась.

Марьяна встала со стула, сказала: «Минуточку», ушла в другую комнату. Потом появилась снова, неся в руках литровую бутылку дорогого ирландского виски и коробку шоколада.

– Ребята, это вам за беспокойство. Давайте я не будут писать заявление, а? Вы там сами что-то напишите, ладно? Ну вроде как ущерб причинен не был, – сказала она и снова засмеялась.

Полицейские пожали плечами, взяли бутылку, попросили пакетик.

Маша метнулась на кухню и вынесла плотную целлофановую сумку.

Она вроде бы уже отсмеялась, но снова посмотрела на сейф – и опять согнулась пополам.

– Хозяйка, вы мастера вызовите, а то замок-то повредили, дверь не закрывается.

Выйдя из подъезда, полицейские посмотрели друг на друга.

– Как ты думаешь, чего это она?

– Да с жиру бесится, чего еще? Хорошо мажорам: ни забот тебе, ни хлопот, живи себе да радуйся. Ее обокрали, а она ржет.

– Да уж, у богатых свои причуды. А виски-то она хороший подарила, не пожадничала, надо будет выпить за ее здоровье.


на главную | моя полка | | Чужая гостья |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу