Книга: Рыцарь страха и упрека



Рыцарь страха и упрека

Алла Холод

Рыцарь страха и упрека

— Эй, майор, ты откуда здесь взялся? Место преступления мне не затаптывай! Ты вообще куда пошел-то? — возмущенно завопил оперативник, пытаясь схватить Антона за рукав форменной куртки.

Но рукав выскользнул из недостаточно настойчивых пальцев, Антон вывернулся, буркнув что-то нечленораздельное, и уверенным шагом зашел в дом. Перед входом в столовую толпились люди.

«Значит, все произошло именно здесь», — понял Антон.

Он уже миновал коридор и почти вплотную приблизился к арке, которая вела в столовую, но внезапно остановился. Войти туда означало увидеть тело брата. Антон пока не представлял себе, какова будет его реакция на это зрелище. Известие о гибели Павла ошеломило, потрясло, вызвало жажду немедленного действия, хотя, что именно нужно делать, Антон пока не представлял. Пятнадцать минут назад ему позвонил знакомый из ГУВД и сообщил, что оперативная группа «выехала на труп». Кто обнаружил тело Павла и когда произошло убийство, он еще не знал.

Получив горестное известие, Антон на запредельной даже для гаишника скорости рванул к дому Павла. И вот он здесь. Один шаг отделяет его от столовой, где, по всей видимости, находится тело. Антон много раз видел смерть: это были и криминальные трупы, и жертвы дорожно-транспортных происшествий, порой изуродованные до жуткого состояния. Вид смерти уже не вызывал в нем ни тошноты, как в первые годы службы, ни страха, ни каких-либо ассоциаций. Сформировалась профессиональная привычка абстрагироваться от страшных зрелищ, воспринимать их как часть работы и только. Но увидеть мертвого Пашку было страшно. Пока Антон пытался восстановить сильно сбившееся дыхание, его нагнал возмущенный оперативник.

— Ты кто? Что здесь делаешь? — снова спросил он.

Но Антон промолчал, сделал шаг вперед и оказался в столовой. Верхнюю часть тела брата закрывала спина эксперта-криминалиста. Антон увидел лишь, что труп Павла лежит на боку рядом со стулом, в момент гибели брат был одет по-домашнему: в майку и легкие джинсы.

— Вы кто? — обратился к Антону немолодой человек в старомодных очках с интеллигентным, умным лицом.

Антон не успел ответить, встрял возмущенный оперативник:

— Сергей Алексеевич, я его не пускал! Он рванул. Я не знаю, кто он такой, — развел руками опер.

Антон выровнял дыхание.

— Я его брат, — сказал он, — младший. А вы, наверное, следователь?

— Следователь, — кивнул тот, кого назвали Сергеем Алексеевичем, и окинул беглым взглядом полицейскую форму Антона. — Вам кто-то сообщил?

— Да, из дежурной части позвонили, — подтвердил Антон.

— Ну что ж, мужайтесь, — вздохнул следователь. — Здесь, как вы уже знаете, убийство.

В эту минуту эксперт поднялся, и Антон увидел залитое кровью лицо Пашки. Кулаки его с силой сжались, он зажмурился, не в силах больше смотреть в ту сторону, где лежал брат. Все, что говорил эксперт, он слышал как будто сквозь какой-то гул. Ровный, не очень громкий, но непрерывный гул. Это гудело у него в голове.

Павла убили выстрелом из травматического пистолета, пуля попала прямо в глаз. Антон помнил случай, когда один их сотрудник на фоне личной драмы пытался застрелиться из пневматики, пуля, попав в висок, дошла до половины головы, но тот парень остался жив. Последствия ранения были, конечно, очень тяжелыми, но жизнь ему спасли. В Павла выстрелили, по-видимому, с расстояния двух-трех метров. Кого он мог подпустить к себе с оружием в руке так близко? Он, подполковник полиции, прослуживший много лет в органах внутренних дел, дал кому-то вот так запросто себя застрелить? Немыслимо!

Антон прекрасно знал, какой жизнью жил его старший брат — такой же, какой и он сам, такой же, как и наибольшая часть их коллег. К такому образу жизни каждый приходил своим путем. Одни, понимая, что полицейская зарплата не может позволить не то что нормально жить, а даже просто прокормить семью. Эти приходили к осознанию правды не сразу, через годы службы, когда уже имели перед глазами массу примеров и подтверждений тому, что жить можно и по-другому и тебе ничего за это не будет. Другие шли в полицию осознанно, понимая, какие властные полномочия может дать эта служба, и заранее имея намерения определенным образом свою власть использовать. Третьи просто хватали то, что само плыло в руки, не особенно расшибались, не делали службу промыслом, но и не упускали своего, если подворачивался удобный случай. Встречались и отпетые разбойники, неуравновешенные, психически ущербные люди, которые беспредельничали не только из-за денег, а ради личного удовольствия.

Тем, кто работал честно, Паша порой завидовал, он считал этих людей счастливыми. Любил повторять, что у них низкий уровень потребностей и высочайший уровень лени, и это сочетание позволяет им чувствовать себя счастливыми в однокомнатной хрущевке. Сам Павел так жить не мог. Антон много знал о его делах и сейчас лихорадочно прокручивал в голове все, что слышал от брата за последнее время. Что могло произойти? С кем он мог пересечься в своих интересах настолько, чтобы человек выстрелил ему в лицо? Под барной стойкой валялся разбитый стакан, телефонный аппарат, который стоял тут же, был сброшен и лежал, опрокинутый, с другой стороны. Взгляд Антона скользнул влево, и там он заметил некоторый беспорядок: перевернутая банка с питьевой водой, штора, которую, казалось, кто-то пытался оборвать и еще кое-чего по мелочи. Здесь что-то происходило, здесь кто-то с кем-то ссорился. Одним из ссорящихся был, естественно, Павел. Понять бы, с кем он выяснял отношения.

Из разговора Антон понял, что тело обнаружил кто-то из соседей: Сергей Алексеевич отдавал распоряжения на счет изъятия смывов с его рук. Но в голове так настойчиво гудело, что информация проплыла в общем потоке, ни за что не зацепившись. Антон лишь подумал, что на помощь других соседей следствию вряд ли придется рассчитывать: жил бы Павел в квартире — другое дело, соседи могли бы слышать голоса, видеть того, кто входил в подъезд. Но у Паши был свой дом, небольшой, не бросающийся в глаза монументальным фасадом, но добротный, уютный, построенный по оригинальному проекту. Паша всегда хотел жить именно в отдельном доме — чтобы не доставали и не заливали соседи, чтобы всегда можно было пожарить шашлычок во дворе. Сейчас дом Павла выглядел нежилым и пах смертью.

Как давно он здесь не был! Антон огляделся. Свою последнюю минуту Павел встретил, по всей видимости, сидя на стуле или стоя рядом с ним. Столовая, совмещенная с кухней, имела нежилой вид. Из шкафчиков исчезла некоторая посуда, бросалось в глаза пустое место на стене, которое еще недавно занимал фотографический портрет сияющей Даши с распущенными волосами, в которые были вплетены ромашки. Отсутствовало фото задумчивого Котика. Над большим кожаным диваном пустовало место, которое раньше занимал египетский папирус с изображением бога Гора. Единственной «живой» деталью осталась недопитая бутылка водки на барной стойке, на полу, под стойкой, валялся разбитый стакан. Тарелок с закуской не было. Не похоже, чтобы Паша собирался с кем-то выпивать. Но к чему тогда эта бутылка?

Запах крови резко ощущался на фоне запаха нежилого помещения. Хотя тот, кто не бывал в этом доме так часто, как Антон, может и не счел бы этот воздух нежилым, но уж он-то знал, как обычно пахло в доме его старшего брата.

Когда семья Павла еще не развалилась, его дом всегда был напоен самыми прекрасными ароматами. Летом Соня постоянно варила компоты и варенье, потому что дети пили и поедали все это в огромных количествах, и в начале лета у них всегда пахло пионами и вареной ягодой. Да и в любое другое время года дом брата благоухал чистотой, свежестью и всем тем, от чего у Антона моментально рот наполнялся слюной: свежеиспеченными блинчиками, беляшами, ароматным борщом. Но больше всего он любил приходить, когда Соня запекала нашпигованную баранью ногу. Получалось это у нее восхитительно.

Сейчас дом казался мертвым, из него ушла жизнь. И случилось это не в тот момент, когда Павел, пораженный резиновой пулей, угодившей прямо в глаз, упал на пол. Это произошло гораздо раньше.

Глава 1

Соня Воронцова лишилась родителей, когда ей было пять лет. Отец и мать ехали из райцентра, везли бабушку на консультацию к городским врачам. Как потом говорили, была прекрасная погода, отец вел машину на допустимой правилами скорости, катастрофа произошла на самом подъезде к городу, когда на встречную полосу вылетел обгоняющий кого-то фургон, о мощное крыло которого легковушка разбилась вдребезги. Родители Сони не дожили даже до приезда «Скорой», а бабушка, ехавшая на заднем сиденье, еще какое-то время помучилась в больнице, но тоже очень скоро умерла. Девочку взяла на воспитание мамина сестра, тетя Клара. У нее была своя дочь, которую она воспитывала без мужа, но тетка не допускала даже мысли о том, чтобы оставить племянницу на попечение государства. Клара была женщиной яркой, эффектной, в молодости мечтала стать оперной примой. Но вокальные данные у нее оказались куда скромнее внешних. Кларе пришлось смириться с тем, что ей никогда не придется спеть Джильду в «Риголетто» или Виолетту в «Травиате». Ей доставались лишь вторые роли в опереточных спектаклях. Она страдала, но приняла свою участь, не сменила профессию — слишком велика у нее была тяга к сцене. Пусть Клара выходит на нее не в том качестве, пусть место, о котором она мечтала, занимает другая певица, но представить себя вне театра Клара не могла. Она обожала театр: его запахи, атмосферу, неповторимое ощущение эмоционального подъема перед выходом на сцену. Она любила в театре все: высокие колонны нарядного фойе, блестящие паркетные полы и широкие парадные лестницы, яркие люстры, дарящие ощущение праздника. Но не меньше она любила темные переходы кулис, репетиционные комнаты, тесные гримерки, навеки впитавшие устойчивый запах рассыпчатой пудры и жидкого грима. Была бы ее воля, она вообще бы не выходила из театра, тем более что там был буфет, где всегда можно перекусить, и даже свой маленький медпункт. И еще Клара не могла существовать вне театрального коллектива, вечно раздираемого внутренними интригами и противоречиями, в котором всегда кто-то дружил против кого-то, кто-то влюблялся, кто-то кого-то бросал… Свою собственную дочь Лилю Клара родила от блестящего красавца-баритона, который, как она полагала, собирался на ней жениться. Может, так и произошло бы, но баритона переманили в Северную столицу, куда он обещал забрать Клару и дочку, когда сам там обустроится. Но, решив бытовые проблемы на новом месте, баритон о своих обещаниях забыл, встретил другую женщину, и отношения с Кларой прервал окончательно.

Официального мужа у Клары Самойловой никогда не было, но поклонники у эффектной женщины не переводились. Случалось, что отношения перерастали в совместное проживание, но к официальному браку ни один из ее романов так и не привел. Всех своих кавалеров Клара сразу же приучала к мысли о том, что она, как мать теперь уже двоих детей, нуждается в помощи, и безразличия к своим материальным проблемам мужчинам не прощала. Жили они все равно трудно, но ни одной жалобы вслух никто и никогда не произносил. Проблемы существовали, но как-то решались, а трудности как-то преодолевались. Девочки очень дружили, Лиля была всего на год старше Сони и никогда не пыталась жалеть осиротевшую двоюродную сестру, боясь оскорбить ее или унизить. Они существовали в доме на равных, рано приучились к самостоятельности, все домашние обязанности по справедливости распределяли между собой. Только увлечения у них были разные. Лиля была очень активной, спортивной, зимой она все свободное время пропадала на катке, летом гоняла на велосипеде. Она дружила с девочкой, у которой папа работал тренером в самом большом городском спорткомплексе, и благодаря этому три раза в неделю бесплатно посещала бассейн. А Соню, когда она немного привыкла к изменениям, произошедшим в ее жизни, Клара решила отдать в музыкальную школу. Все равно девочка большую часть времени крутилась у пианино, тыча пальчиками в клавиши, и каждый день просилась взять ее на репетицию и на спектакль. Соня самозабвенно полюбила театр с того момента, как впервые, будучи пятилетним ребенком, переступила его порог. Скрип тяжелой двери служебного входа казался ей волшебной музыкой, она старалась тщательнее рассмотреть певиц в сценических нарядах, обмахивающихся пушистыми веерами перед выходом на сцену. Если с какого-то пышного наряда случайно слетала блестка, Соня немедленно подбирала ее и прятала в карман. Как только раздвигался занавес, Соня, если у нее в тот день не было компании и она слушала спектакль из-за кулис, замирала с широко раскрытыми глазами на своем стульчике, который для нее ставили рядом с мастером сцены, и почти не дышала до тех пор, пока не кончалось действие. Клара с улыбкой наблюдала за тем, как племянница, выпрямив спинку, шевелит губами, повторяя тексты оперных партий. И она попросила театрального настройщика привести в порядок свое не новое, но все еще очень хорошее немецкое пианино и приняла решение.

В музыкальной школе, в отличие от общеобразовательной, Соня училась хорошо. У нее были необходимые для пианистки природные данные, длинные пальцы с хорошей растяжкой, абсолютный слух, кроме того, она была очень музыкальна. В общей школе дела шли куда хуже. И вовсе не из-за того, что Соня была глупа или ленива. Ей просто не нравилась школьная атмосфера, ее раздражали глупые, невоспитанные, хамоватые одноклассники. Ей не о чем было с ними разговаривать, они ничего не понимали в музыке. По-настоящему интересно Соне было в компании «театральных» детей, коих в театре обреталось не так уж мало. Это были дети солистов и солисток, дирижеров, режиссеров, концертмейстеров, и сына директора театра из-за кулис было не выманить калачом. У детей была небольшая разница в возрасте, но в общении они этого не замечали. И не делили друг друга на старших и младших. Это была некая общность ребят, причастных к чему-то особенному. К театру! Многие родители, которым не с кем было оставить своих чад в городе, таскали детей с собой на гастроли. И там у младшего театрального поколения была настоящая вольница. Лиля никогда не ездила с мамой. Два летних месяца она проводила всегда одинаково: один за городом, на даче у подруги, с которой дружила с самого раннего детства, другой — в лагере со спортивным уклоном с той же самой подругой. А Соня охотно ездила с Кларой по городам и весям. Если выпадал случай, когда гастроли проходили в приморских городах (а тогда, бывало, присоединялась и Лиля) — это было отдельное счастье. Детский коллектив сплачивался, становился дружной семьей. Накупавшись и нагулявшись, дети прихорашивались, чтобы вечером прийти на спектакль. В оперетте «Цветок Миссисипи» они даже выполняли полезную функцию, зарабатывая себе на мороженое. Ребят помещали на высоту, с которой они должны были скидывать в зрительный зал бумажные афишки и кричать: «Ура, к нам приехал «Цветок Миссисипи»! К нам приехал «Цветок Миссисипи»!» Как-то раз перед спектаклем детям, как обычно, раздали пачки отпечатанных афишек, оставалось срезать с них упаковочные ленты и занять условленную позицию. Но тот день у маленьких работников оказался особенно насыщенным, он требовал более оживленного обсуждения, чем обычно. Они были чрезвычайно взбудоражены в тот момент, когда со сцены уже произносились слова, предвосхищавшие их «выступление». Миша, четырнадцатилетний сын главного дирижера, едва успел схватить свою пачку афишек, но не успел понять, что в ней не так. Широко размахнувшись, он закричал во весь голос: «Уважаемая публика! К нам приехал «Цветок Миссисипи»! — и со всего размаху швырнул пачку в зрительный зал. Когда листки бумаги не закружили по залу, стало понятно, что дети забыли срезать упаковочные шпагаты, и упитанная пачка угодила прямо на голову безмятежному зрителю. Был ужасный скандал, детей лишили гастрольного приработка, но даже эта финансовая неприятность не омрачила их настроения. А сколько потом анекдотов было рассказано на эту тему! Сколько слез от смеха они пролили, ухохатываясь от пересказа этой истории по возвращении в родной город тем детям, которые в тот раз на гастроли не поехали! И в театре, где всегда звучала прекрасная музыка, где дети и подростки говорили на одном языке, там была жизнь, которая Соне нравилась. Все остальное ей было неинтересно.

В восьмом классе ее дневник являл собой редкое зрелище: в нем не было практически ни одной четверки. По истории, русскому языку, литературе, обществоведению, географии, английскому и некоторым другим дисциплинам, не вызывавшим у нее неприятия, Соня всегда получала только пять. По точным наукам она нечеловеческими усилиями кое-как вытягивала дрожащую тройку. Когда Соня перешла в восьмой класс, Клара обегала всех учителей, серьезно поговорила с классным руководителем. Суть ее просьбы сводилась к тому, чтобы преподаватели пожалели сироту и дали спокойно получить документ, в котором не будет двоек по алгебре и геометрии. Клара объяснила, что после восьмого класса девочка будет поступать в музыкальное училище, так что потерпеть неспособную к точным наукам ученицу им придется совсем недолго. Учителя, учитывая Сонино сиротское состояние, пошли тетке навстречу. И действительно, на следующий год девочка поступила в музыкальное училище и забыла школу как страшный сон. В училище, конечно, тоже первые два курса преподавали некоторые точные дисциплины, но чисто символически: учителя прекрасно понимали, что будущим музыкантам математика в дальнейшей жизни окажется совершенно не нужна.



Соня училась с удовольствием, но не очень задумывалась о своем завтрашнем дне, о том, где и кем она будет работать. Ведь жизнь уже преподала ей один урок, еще в самом нежном возрасте: никогда ничего нельзя планировать наперед. Жила когда-то маленькая хорошая девочка с любящими родителями, но аварийная ситуация на дороге перемолола и жизни, и судьбы, и планы… Что загадывать? Нужно жить тем, что есть сегодня, а что делать дальше, подскажет наступивший завтрашний день.

Активная Лиля была с кузиной не согласна, но, учитывая жизненные обстоятельства, в которых оказалась ее теперь уже почти родная сестра, никогда с ней не спорила. Лиля вообще всегда имела свое мнение по любому предмету, но и за другими оставляла то же право.

Соня усердно и с удовольствием занималась, а в свободное время с удовольствием изучала оперные клавиры. Клара это ее увлечение очень даже поощряла: ну где еще ей дадут спеть оперную арию, как не дома под аккомпанемент племянницы?

Несмотря на то что у Клары не было мужа, у Лили отца, а у Сони вообще обоих родителей, никто из них троих не считал свою семью неполноценной. Жительницы маленького женского мира как могли оберегали его, и в их доме царили любовь, полное доверие и взаимопомощь. Соня еще училась в училище, когда Лиля, активная поборница здорового образа жизни, закончила одиннадцать классов и решила, что нет более благородного и уважаемого дела, чем охрана здоровья людей. Благо училась Лиля на одни пятерки: жесткая самодисциплина и завидная память позволяли ей осваивать школьную программу без каких-либо затруднений. В медицинский институт, правда, без соответствующих знакомств было поступить нелегко, и вся семья волновалась за девушку — получится ли? У целеустремленной Лили все получилось. Когда дома праздновали ее зачисление на первый курс, Лиля встала произнести свой тост и сказала:

— Это вы, девушки, должны радоваться, что я поступила в медицинский. Вы должны радоваться даже больше, чем я! Мамулька у нас уже не первой свежести, — хихикнула Лиля, в ту же секунду получив от Клары полотенцем по спине, — скоро начнет канючить, скрипеть, а тут — я всегда под рукой. Сонька у нас вообще фиалка, на нее дунуть нельзя, всю дорогу чем-то болеет. Так что радуйтесь, девушки, скоро у вас будет семейный доктор.

Все и радовались. Когда подошел Сонин черед выбора жизненного пути, то в ее решении никто не сомневался. Если бы, конечно, у Сони был голос, если бы она могла петь… Еще маленькой девочкой, она приходила с Кларой с вечернего спектакля и принималась отчаянно мечтать. Улегшись в кровать и убедившись, что Лилька сопит во сне, Соня представляла себя на оперной сцене. Не закрыв глаза, не в видениях, а вполне даже активно. Она садилась на кровати, надевала на голову шерстяные колготки, которые заворачивала вверху наподобие высокого парика, распушала кружевную ночную рубашку, выгибала тонкую ручку так, словно в ней находится веер, игриво поднимала детские бровки и выводила шепотом, например, первые слова каватины Розины из «Севильского цирюльника»: «Я так застенчива, так простодушна…» Однажды во время детского спектакля проснулась Лилька, спросила сонно и ласково: «Ты чокнулась, что ли, мелюзга?» Соня что-то прошипела о том, что Лилька только и умеет перебирать ногами по катку, но впредь решила устраивать детские спектакли только тогда, когда никого не будет дома. Но Соня, к сожалению, часто болела: ангины, бесконечные ларингиты и тонзиллиты сделали свое дело, у девочки было хроническое несмыкание голосовых связок, так что ни о каком пении даже речи быть не могло — у Сони не было голоса. И всю свою любовь к музыке она сконцентрировала на фортепиано.

После окончания музыкального училища Соня, само собой, поступила на фортепианное отделение института искусств. В театре она стала бывать от раза к разу, приходила только на премьеры и самые любимые спектакли, дружная детская компания почти распалась, из всех ее участников только Соня и еще одна девочка выбрали музыкальную карьеру, остальные получали образование в других вузах, обзавелись новыми друзьями, встречались редко. Из всех «театральных» детей Соня сохранила отношения только с Мишей, ее поклонником на протяжении многих лет. Они не были парой в полном смысле этого слова, у Сони в училище появилось много ухажеров, Мишу она тоже порой встречала на улице с девушками, но между ними всегда существовала устойчивая эмоциональная связь. С Соней Миша был застенчив, и если чувствовал, что она в данный момент интересуется кем-то другим, потихоньку отходил в сторону, боясь быть навязчивым. Но когда они встречались, то чудесно проводили время, а в промежутках между своими прочими увлечениями, бывало, и романтические вечера. В театр теперь она ходила только с Мишей, и это сближало их еще больше. Соня понимала, что Миша относится к ней очень серьезно и ничего не требует только из-за боязни отвратить ее от себя, потерять. И в принципе ее такое положение вещей устраивало. Она высоко ценила дружбу, а любви ей испытать пока не довелось. Некие увлечения, конечно, случались, но они были мимолетными, какими-то неважными и в короткий срок таяли, не оставляя следа. Удовлетворив первое любопытство, в очередной раз убедившись в силе своих женских чар, Соня, как правило, остывала, теряла к ухажеру интерес. Ни один из окружающих юношей пока не мог привлечь ее внимания всерьез. Хорошенькая девушка пользовалась успехом, который давал ей право всматриваться в окружавших ее мальчиков более оценивающе и внимательно. В итоге в одном она разглядела инфантильность, в другом завышенную самооценку, в третьем несамостоятельность, в четвертом раздражающую робость и так далее. К двадцати годам Соня из хорошенькой, воздушной девочки, в образе которой она пребывала дольше других, превратилась в весьма и весьма интересную барышню. У нее были пышные волосы настоящего пепельного цвета, и она, нимало не заботясь о моде, с достоинством носила длинную толстую косу. У нее было белое личико с тонкими чертами, игриво очерченный рот и необыкновенные глаза: светлые-светлые, с едва заметным фиалковым оттенком, но обрамленные черными ресницами и бровями, какие обычно бывают у жгучих брюнеток. Это несоответствие делало глаза девушки загадочными и притягательными. Несмотря на невысокий рост и телесную субтильность, Соня производила яркое впечатление.

День, когда она познакомилась с Павлом Волковым, был ослепительно солнечным, наполненным всеми присущими маю ароматами. Все вокруг цвело и благоухало, небо было голубым и бездонным. Выйдя после занятий из института, Соня с удовольствием вдохнула вкусный воздух и стала размышлять, чему посвятить оставшуюся часть такого прекрасного дня. Пока она перебрасывалась репликами с другими студентами, ее окликнули.

— Сонечка, у тебя на сегодня все? Занятий больше нет? — остановил ее на пороге Анатолий Михайлович, преподаватель теории музыки с очень музыкальной фамилией Глазунов, у которого Соня вообще-то была в некотором долгу. Глазунов обожал оперу, а еще больше — свою третью по счету жену, высокую брюнетку, которая имела глубокое, тембристое меццо-сопрано, и Соне оперная дива Глазунова тоже очень нравилась. Благодаря объединяющей их любви к оперному искусству, Соне иной раз прощались некоторые шероховатости в выполненных заданиях, и она получала оценки, поставленные часто не по реальным заслугам, а из хорошего отношения к ней преподавателя, с которым она с удовольствием обсуждала все театральные постановки и успехи его супруги.

— Да, Анатолий Михайлович, — шагнув навстречу, ответила девушка, — на сегодня я уже отстрелялась.

— Деточка, тогда я тебя кое о чем попрошу, — сказал преподаватель, взяв Соню под локоть и увлекая назад, в здание института.

Соня и не думала сопротивляться. Теоретические предметы она терпеть не могла, для нее они были такой же костью в горле, как математика в ненавистной школе, поэтому хорошим отношением теоретика она очень дорожила и готова была помочь во всем, о чем ее попросят.

— Мои все разбежались, — развел руками Анатолий Михайлович, — некого попросить, как ветром всех сдуло. Можешь немного задержаться?

— Конечно, Анатолий Михайлович, — весело отозвалась Соня. — Что за дело?

Они шли по коридору в направлении кабинета Глазунова.

— У меня есть один добрый знакомый, — начал объяснять музыкальный теоретик, — у нас дачи рядом, приятельствуем домами, так сказать. У него сын — способный парень, пишет песни. Он заканчивает школу милиции. Так вот, у них там какой-то смотр-конкурс, на котором он должен будет исполнять свое сочинение. Но парень нотной грамоте не обучен. А он хочет, чтобы песня исполнялась ансамблем. В общем, дело плевое: он тебе сыграет, нотами это запиши, да и все.

— А на чем он играет, раз нот не знает? — удивилась Соня.

— Девочка, разве все, кто бренчит на гитаре, знают ноты? — поправил ее учитель. — Вчера вечером на даче он у меня совета попросил, я сказал, чтобы он пришел сегодня, а сам забыл. Парень пришел, а всех моих теоретиков уже и след простыл. Неудобно, что он зря ехал. Поможешь?

Информация о парне, который заканчивает школу милиции и пишет милицейские песни, Соню совершенно не вдохновила. Можно себе представить, что это за песни такие! Но деваться некуда, да и задание представлялось легким: что может написать милицейский выпускник? Три ноты, три аккорда. Ерунда!

Анатолий Михайлович пропустил Соню первой в кабинет и представил находящегося там молодого человека:

— Вот, Сонечка, познакомься, — сказал он, — это Павел, ему нужна небольшая помощь. Вы можете располагаться здесь, сейчас тут занятий не будет. Я вас оставлю, можете спокойно заниматься.

Как только преподаватель вышел, парень сделал Соне шаг навстречу.

— Не ожидал, что придется иметь дело с такой очаровательной девушкой, — с комплимента начал он. — Я думал, что Анатолий Михалыч мне какого-то своего зубрилку откомандирует. К встрече с принцессой, простите, оказался не готов, если бы знал, какой меня ждет сюрприз, захватил бы с собой самую красивую розу. Белую. Достойную вас.

Соня слегка смутилась. Молодой человек улыбался, смотрел ей прямо в лицо, говорил приятные слова. Но не в этом дело. В нем чувствовался такой напор, с которым ей раньше сталкиваться не приходилось. Говорил он уверенно, ни на йоту не был смущен. Глаза девушки против ее воли стали изучать незнакомца, а молодой человек на время этих «смотрин» умолк, продолжая улыбаться, позволил себя разглядеть, как будто так и было нужно, будто это являлось обязательной частью какого-то ритуала. У Павла Волкова были аккуратно подстриженные темно-русые волосы с пепельным, почти как у Сони, оттенком, внимательные голубые глаза с длинными ресницами, широкие темные брови, хищный прямой нос, твердый подбородок. Соне показалось, что в его чертах лица есть что-то ястребиное. Павел был выше среднего роста, имел крепкую спортивную фигуру.

— Мне будет неловко демонстрировать свою музыкальную неграмотность профессионалу, — не убирая с лица улыбки, сказал парень, когда вышло время, положенное для составления первого впечатления. — Я всего лишь дилетант.

— Вам не нужно быть музыкально грамотным, если вы собираетесь служить в милиции, — ответила Соня. — Каждому — свое. Чем я могу вам помочь? Как я поняла, нужно записать вашу песню нотами?

— Именно так, — кивнул Павел, — понимаете, это будет большой конкурс, я хочу, чтобы мне аккомпанировал ансамбль, надо, чтобы ребята выучили свои аккорды. В общем, надо всю песню записать нотами и аккомпанемент тоже.

— Это ваш вузовский конкурс? В школе милиции так много сочиняющих курсантов? — удивилась Соня.

— Не совсем, — ответил новый знакомый, — конкурс межвузовский. В нем будут принимать участие и военные, ну, в общем, несколько учебных заведений.

— Захотелось блеснуть, обязательно победить? — поддела его девушка.

— Ну, — хмыкнул, пожав плечами, парень, — если не рассчитывать на победу, то зачем вообще участвовать?

— Тоже верно, — согласилась Соня. — Тогда давайте начнем.

Два часа пролетели как одно мгновение. Песня Соне неожиданно понравилась. Вообще-то ее нежное музыкальное ухо критически воспринимало самодеятельное пение под гитару, но голос у Павла оказался приятным и даже проникновенным, слова песни правильными и не содержащими штампов и безвкусной пошлости. Мелодия была простой, но мелодичной и даже оригинальной. Соня быстро записала песню на нотный лист, предложила несколько идей, которые могли бы разнообразить и украсить гармонию, на которые Павел с удовольствием согласился. Они занимались с увлечением, не считая времени, пока в кабинет не вернулся за своим портфелем Анатолий Михайлович, изрекший удивленно:

— Вы еще здесь? А я уже успел на кафедре позаседать. Вижу, что дела идут успешно, — заметил он, косясь на увлекшуюся парочку.

Соня и Павел отпрянули друг от друга. Соня, покраснев и смутившись, Павел — с видом джентльмена, боящегося скомпрометировать даму.

— Мы уже закончили, — вставая со стула, сказал он. — Спасибо, Анатолий Михайлович, Соня мне очень помогла.

— Ее и поблагодари, — ответил преподаватель.

— Ее я поблагодарю отдельно, — многозначительно взглянув на девушку, ответил Волков.

После того, как дело было закончено, Павел получил от Сони необходимые инструкции, и они якобы в деловых целях обменялись телефонами. Новый друг, разумеется, вызвался проводить девушку домой. Теплый майский вечер был прекрасен, и Соня вела себя так, как вела бы любая другая девушка ее возраста, оказавшаяся в компании привлекательного молодого человека: интересничала, старалась блеснуть эрудицией, не избегала показаться перед новым знакомым в самом выгодном для ее фигурки ракурсе. Но продолжалось это недолго, очень скоро Павел взял инициативу в свои руки, много и увлеченно говорил, смеялся, смотрел ей в глаза. Он налетел на девушку хищной птицей. Он будто ее парализовал. Соня чувствовала, что во что бы то ни стало хочет понравиться этому парню, от него шел такой мощный поток чувственной энергии, что Соня волей-неволей испытывала сильное волнение. И когда Павел предложил зайти в кафе и выпить по бокалу сухого вина, Соня даже не подумала отказаться. Бабочки трепыхались где-то в районе живота, она предвкушала момент, когда Павел отбросит свою браваду, когда ему надоест изображать роковую брутальность, когда его внимательные голубые глаза перестанут быть иронично прищуренными, а вдруг станут одновременно сумасшедшими, нежными и влюбленными. Так думала Соня в предвкушении чего-то необыкновенного, в ожидании какой-то особой женской власти, которую она, возможно, получит над этим интересным парнем. Они вышли из кафе, когда уже стемнело — так заговорились. Павел спросил, где она живет, и, крепко взяв за руку, повел в направлении указанного адреса. Перед ее домом Павел остановился, приготовился что-то сказать на прощание, но потом посмотрел по сторонам и, убедившись, что зевак поблизости нет, привлек девушку к себе. Но сделал он это совсем не так, как делали бывшие Сонины ухажеры. В его движениях была такая уверенность, что Соня не смогла даже возмутиться смелостью объятий, слишком уж откровенных для первого дня знакомства. Павел уверенно гладил ее по спине, опуская руку все ниже и ниже, целовал в губы и шею. Соня была настолько же ошарашена таким напором, сколько и возбуждена. Она дрожала всю ночь, ее тело горело, а мысли были только об этом парне — таком непохожем на всех ее приятелей. Она уснула только в четыре утра. На следующий же день отношения с Павлом стали самым главным событием ее жизни, они обрушились на нее как ураган.

Конечно же, в конкурсе Павлу Волкову, выпускнику высшей школы милиции, досталось первое место и все лавры победителя. Соня волновалась, болела за него, естественно, пришла послушать. Выступление ее нового знакомого разительно отличалось от прочих: Соня вообще очень скептически относилась к любой самодеятельности, в том числе и к так называемой авторской песне, и все, что она слышала со сцены, казалось ей смешным, неуклюжим, а то и откровенно халтурным. Павел, в отличие от других, не фальшивил, не пел о присяге, долге и нелегкой службе, к которой были готовы все остальные. Его песня была ритмичной, задорной. Хорошо сыграл и его маленький ансамбль. У Павла был приятный голос, Соне нравилось, как он двигается, нравились его широкие плечи, прищур глаз, насмешливая улыбка. После конкурса он, не подумав спросить у нее разрешения, представил Соню друзьям, как свою девушку, прилюдно поблагодарил ее за помощь в аранжировке и подарил большой букет роз. Внутри букета оказалась маленькая коробочка с дорогими импортными шоколадными конфетами. Соня не привыкла к такому напору, к такой скорости, но критически отнестись к происходящему мешало одно обстоятельство — Павел ей нравился.



Их роман развивался с бешеной скоростью. После окончания милицейского вуза Павел определился на службу, в отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Как поняла Соня, совершенно не разбиравшаяся в этой сфере, устроиться именно туда было не так легко, удалось это Павлу благодаря помощи отца, который занимал какую-то должность (она опять же сразу не запомнила) в облисполкоме.

Многое из того, что говорил Паша, ей было не совсем понятно. Соня выросла в женском обществе, ее детство прошло в творческой атмосфере театрального мира, институтские знакомые — не все, конечно, но многие — были примерно того же воспитания, имели те же вкусы, понятия и ориентиры. Практическую сторону жизни в ее кругу обсуждали редко. Разве что девчонки между собой сетовали на то, как стало трудно прилично одеваться. Товаров, конечно, стало больше, появился выбор, но пойди-ка, купи все, что хочется. Ну и Клара периодически ворчала, возмущаясь ростом цен на продукты. Павел был другой, он твердо стоял ногами на земле. И, похоже, свою жизнь он уже как-то распланировал.

Соня и Павел были очень разными, но девушке некогда было задумываться об этом, Волков не оставлял ей времени на размышления. Они стали активно встречаться, очень скоро в их отношениях появился секс, они быстро сближались. Павел стал бывать у Сони дома. Клара и Лиля на его появление отреагировали молчанием, то есть его, конечно, приглашали к столу, с ним разговаривали, но своего мнения о Сонином ухажере никто не высказывал.

Следующим шагом было представление Сони семье Павла. Младший брат Антон, озорной, веселый парнишка, Соне понравился, а родители показались людьми с какой-то другой планеты. Пашина мама была слишком сильно, на Сонин взгляд, осыпана пудрой, тяжело благоухала дорогим парфюмом, и обилие украшений на ее шее, пальцах и в ушах тоже было несколько чрезмерным. Римма Матвеевна говорила с Соней покровительственным тоном, хотя и вполне мирно, смотрела на нее оценивающе, с некоторым сожалением и одобрением одновременно. Соне почему-то показалось, что такой матери, наверное, в глубине души хочется иметь невестку-сироту. Отец, Константин Александрович, разговаривал мало, казалось, что ему ни до чего нет совершенно никакого дела. Он оживлялся, только когда по телевидению шли политические программы, в которых кто-то кого-то разоблачал, и рассмешить его можно было только дракой парламентариев, съемкой известного деятеля в бане и чем-то подобным. Его общение с женой и сыновьями носило форму отдачи распоряжений и поручений, которые члены семьи должны были исполнять. Голос главы семейства отнюдь не был командным, скорее наоборот — он говорил довольно тихо, однако никто и не думал оставлять его приказы без исполнения. Павел прекрасно понимал, что Соня — существо из другого мира, поэтому настаивать на установлении какой-то близости между ней и своими родителями не собирался. Однажды, когда он провожал ее домой после ужина, проведенного в кругу его семьи, Павел сказал:

— С предками, конечно, хорошо, и обед всегда готов, и материально попроще, всегда можно запросто копейку перехватить, но жить мы с тобой будем отдельно. Справишься?

У Сони округлились глаза.

— Что значит: будем жить отдельно? — ошарашенно спросила она. — Ты что, вот так делаешь мне предложение?

— А почему нет? — пожал плечами Павел. — Ты что, против?

— Просто это как-то очень неожиданно, — смутившись, ответила девушка. — Мы еще так мало времени вместе, я институт не закончила…

— Сонечка, не ерунди, — ласково сказал Павел, приобняв ее за плечи. — Мы мало времени вместе — это правда, но за этот промежуток мы с тобой прошли путь, на который другие тратят годы. Разве не так? Мы с тобой спринтеры, вот мы кто.

Он улыбнулся своему сравнению и, как всегда, не дав Соне времени на размышления, заявил:

— Да и что тут думать? Мы любим друг друга, нам хорошо вдвоем. Ты самая прекрасная и нежная девушка в мире. Я хочу быть с тобой, не хочу с тобой разлучаться. Разве это не повод для того, чтобы пожениться и жить вместе?

Он помолчал, глядя ей в лицо, потом внезапно посерьезневшим голосом добавил:

— Если, конечно, ты так же любишь меня, как я тебя.

— Конечно, я тебя люблю, — поспешила успокоить любимого Соня. — Какие могут быть сомнения? Просто я не очень себе представляю, что такое самостоятельная жизнь… Как все это будет: как и где мы будем жить, и все остальное…

— Тебе не надо об этом думать, милая, — ответил Павел. — Я мужчина, думать об этом — моя обязанность.

После этих слов он крепко прижал ее к себе. Соня хотела еще что-то сказать, но он не позволил — впился в ее губы поцелуем, как всегда не давая вздохнуть, не давая опомниться.

Домашние отреагировали на новость довольно прохладно. Лиля считала, что Соне еще рано выходить замуж. Во-первых, она пока учится, она еще не получила профессию, не закончила образование. Одно дело незамужняя девушка, которая имеет отношения с парнями, она и предохраняется более тщательно, и вообще ведет не такую активную сексуальную жизнь, какая начинается у молодоженов. Что, если Соня забеременеет, не закончив институт? Это был веский аргумент в пользу того, чтобы не спешить. Пианисты прекрасно знают, как может отразиться на руках длительный перерыв в занятиях. Это чревато тендовагинитом — профессиональным заболеванием музыкантов. Нагрузка, которая дается рукам после перерыва в занятиях, провоцирует боли и опухание, пианисты называют это «переиграть руки». Соня задумалась. Клара добавила и другие аргументы. Она считала, что Соня слишком недолго знакома с Павлом, плохо представляет себе, что он за человек.

— Я не хочу, чтобы ты повторила мою судьбу и никогда не вышла замуж, — говорила она. — Но вы с Павлом очень разные, ты очень мало его знаешь. Любовь, страсть — это прекрасно, но когда люди начинают жить вместе, этого становится мало. И потом, мне кажется, что он подавляет тебя, такой парень, как он, всю жизнь будет за тебя все решать. С ним вряд ли ты будешь принимать какие-то самостоятельные решения. Ты рядом с ним как кролик перед удавом.

Соня чувствовала, что в словах Клары есть большая доля истины. В их дуэте Павел действительно вел первую партию. Но так ли уж это плохо?

— А может, это не так уж плохо, а, Клар? — возразила Соня. — Если он считает, что сам должен принимать решения, значит, он будет нести ответственность за свою семью. А что, лучше жить с рефлексирующим нытиком, с романтическим хлюпиком? Я их насмотрелась в институте, они только и могут, что устраивать выяснения отношений и закатывать глаза. А Павел взрослый, он настоящий мужчина.

— Может, ты и права, девочка, — ответила тетка, — наверное, такой девушке, как ты, и нужен мужчина, который будет надежным плечом. Главное, чтобы он был именно таким. А мы пока плохо знаем, какой он, твой Павел.

На самом деле Клара в первый же визит Сониного ухажера в их дом составила определенное мнение на его счет. Она была опытной женщиной и хорошо знала мужчин. Она заметила, каким оценивающим взглядом он одарил Лилю, когда та не видела, да и на Клару, в то время еще очень привлекательную зрелую женщину, он посмотрел не с полагающимся почтением, а с чисто мужским интересом. Клара хорошо знала эту кошачью породу мартовских охотников, их глаза она изучила на протяжении жизни очень хорошо и ни с чем бы не перепутала. Такие мужчины, даже имея счастливый брак, не могут сконцентрироваться на одной-единственной женщине. Но говорить об этом Соне ей не хотелось. Во-первых, может, Павел окажется другим и, женившись, перестанет стрелять прищуренными глазами по сторонам. А во-вторых… Соня влюблена, если Клара ее сейчас отговорит, кто знает, а вдруг она упустит свое счастье, свою судьбу? И останется такой же одинокой, как она сама, на всю жизнь. Внешняя привлекательность вовсе не гарантирует женщине счастливую судьбу, это Клара знала по себе. Не понятно только, зачем так спешить, что за гонку устраивает Павел? Хотя и тут объяснение имелось: это Соня пока студентка, а он постарше, уже работает, ему уже неинтересно жить с родителями, ему хочется полноценной личной жизни. Его можно понять. И Клара не стала отговаривать Соню от поспешного решения.


Павел решил, что свадебное торжество им не обязательно.

— Зачем нам вся эта свадебная дребедень? — рассуждал жених. — Расходов — куча, а толку? Напьются все до поросячьего визга, да и только. И вообще все эти жлобские навороты с прохождением мостов, ленточками на машинах… Не нравятся мне эти свадьбы с куклами на машинах. И невесты с прическами, как у кукол, тоже.

Соня вообще-то представляла свою свадьбу несколько иначе, ей самой не нравились куклы и ленты. Не нравился ей и ресторанный дух на больших мероприятиях, ее тошнило от этого запаха. Ей представлялось небольшое тихое кафе, элегантное светлое платье, большой букет роз, близкие друзья и подруги, танец, который полагается запоминать на всю жизнь. Да и девчонки в институте уже предвкушали событие, потому что Соня на их курсе выходила замуж первая. Со второго, третьего курса в ЗАГС, как правило, не ходили, если и случались свадьбы, то на последних годах обучения. Но Соня не считала себя имеющей право голоса в данном вопросе по той простой причине, что финансирование вопроса было делом родителей Павла, значит, и решение должно приниматься в той семье.

Соня не раз бывала у Волковых и представляла себе уровень их благосостояния, который не шел ни в какое сравнение с положением ее семьи. Ей даже закралась в голову неприятная мысль о том, что Павел и его родители просто пожалели денег, но мысль эту она отбросила сразу, как только Павел продолжил излагать свои идеи.

— Я предлагаю другой вариант, — заявил он тоном, каким обычно не предлагают, а уже озвучивают принятые решения. — Чем тратить деньги на свадьбу, пусть лучше родители купят нам машину. А вместо свадьбы мы с тобой поедем в Ялту. Я уже говорил с отцом насчет путевок, у меня идея — закачаешься.

— Ты же только что поступил на службу, — засомневалась Соня, — разве тебя отпустят в отпуск? Вот так, сразу?

Павел засмеялся:

— Какой же ты ребенок, ей-богу, — он легонько щелкнул Соню по кончику носа. — Ты забыла, кто мой папа? Для него этот вопрос решить — вообще не проблема. Ты как с луны упала, честное слово.

В девяностые годы облисполком, где Константин Александрович Волков занимал должность начальника Управления делами, имел свою по тем временам шикарную синекуру. На бюджетные средства была выкуплена часть ялтинского санатория «Россия», принадлежавшего в былое время ЦК КПСС. И теперь по путевкам туда ездили чиновники, депутаты и еще кое-какие большие люди. Бывшие профсоюзные и ведомственные санатории пребывали уже не в лучшем состоянии, да и расположение у них было не столь завидным. Другое дело бывшая «цековская» «Россия». Она находилась между Ялтой и Ливадией, окруженная прекрасным садом и кипарисовыми аллеями. На пляж спускался лифт, до центра Ялты можно было дойти минут за двадцать. Санаторий был вылизан до блеска, сервис и питание там были на высоком уровне. Павел знал это не понаслышке: там отдыхали его родители, один раз там были и они с Антоном.

Мысли о светлом платье, большом букете роз и танце, о котором надо помнить всю жизнь, мгновенно вылетели из Сониной головки. Она столько лет не была на море! От предвкушения путешествия у нее закружилась голова. Они с Пашей будут гулять по набережной, дышать упоительным морским воздухом, купаться на закате, слушать шум прибоя по вечерам. Фантастика! Вопрос о свадьбе был решен в ту же минуту, и Соня уже не могла дождаться вожделенного дня регистрации.

Поскольку торжеств не намечалось, зарегистрироваться решили в районном ЗАГСе. Молодые появились, одетые для предстоящего путешествия, но вместе с тем достойно для посещения ЗАГСа. Павел был в белых тонких брюках, белых туфлях и шелковой светлой рубашке, а Соня в легком шелковом платье нежного бежевого цвета с рисунком из ярких райских птиц. Молодые смотрелись чрезвычайно эффектно, выглядели абсолютно счастливыми, сияли. К ЗАГСу пришли и Пашины приятели, и однокурсницы Сони, поздравили, выпили шампанского. Волковы пригласили Клару и Лилю пообедать в ресторане, отметить событие, а молодых посадили в машину и отправили на вокзал. Они должны были успеть на киевский поезд, чтобы там сделать пересадку на поезд до Ялты.

Медовый месяц пролетел как один день. Соня была счастлива, она пребывала в таком восторге, что Павел чувствовал себя на высоте: это ведь он предложил вместо свадьбы поехать в Крым. Соня впервые отдыхала на таком уровне. Санаторий оказался действительно достойным, корпуса окружали благоухающие аллеи и многочисленные клумбы, в саду имелось множество романтических беседок и душистых кустарников. В номерах стояла импортная сантехника, новая деревянная мебель, имелась огромная веранда. Соню поразила «столовая», которая на деле являлась шикарным обеденным залом с монументальной хрустальной люстрой. Между столиков ходили с тележками вежливые, улыбающиеся официантки и предлагали блюда на выбор. Качество питания тоже приятно удивляло: на закуски здесь подавали холодные языки, криль, слабосоленую семгу. Горячие блюда поражали разнообразием и не повторялись изо дня в день. Здесь Соня впервые в жизни попробовала осетровую уху и многое другое, например, спаржу и печеночный кокот. Днем они с Пашей загорали и купались, потом обедали и отправлялись в город. Там шатались по магазинам, пили крымское вино, гуляли по набережной. Раз в три дня ездили на экскурсии, осматривали близлежащие достопримечательности, катались на катере по морю. Вечера они завершали, устроившись на веранде, за игрой в карты. Ночи были полны страсти, клятв в вечной любви и верности, мечтаний о прекрасном будущем. Им хватало несколько часов отдыха, очень уж жалко было тратить время на сон.

Из Крыма молодые вернулись отдохнувшими и загоревшими, надо было браться за серьезное дело — обустраивать новую жизнь. Квартиру, в которой Соня жила с родителями до их гибели, Клара сдавала в помощь к их вечно трещавшему по швам семейному бюджету. Квартира была в отдаленном от центра районе города, да еще и в старом доме, потому денег приносила — сущие копейки. Клара предложила молодым отправиться на жительство туда, но Павел категорически отказался. Он привык жить в других условиях. Убитое квартирантами жилье у черта на куличках его никак не устраивало. У его отца имелся хороший участок земли в престижном районе, в тихом месте центральной части города. На семейном совете, в котором Соня, правду сказать, не принимала никакого участия, было решено, что на этом участке надо строить дом. Не особняк, конечно, но добротное, комфортное жилище.

Но понятно, что стройка — дело не одного года, даже если отец будет принимать активное финансовое участие, это план не на ближайшую перспективу — Павел сам должен встать на ноги. А пока молодым было предложено пожить в квартире, которая досталась в наследство матери Павла, Римме Матвеевне, и уже не первый год пустовала. Молодая семья могла жить там, правда, на птичьих правах, жилье так и оставалось собственностью Сониной свекрови, но какая разница? Главное, что они были молоды, здоровы и счастливы. Соня и Павел с энтузиазмом стали приводить семейное гнездо в соответствие своим вкусам. Для более сложных работ приглашали мастеров, кое-что делали сами. Они так увлеклись, что ни о чем другом и не думали до того самого момента, пока не сбылось Лилино пророчество — Соня забеременела.

Глава 2

Беседовать со следователем стало для Антона пыткой, разговор нужно было максимально оттянуть во времени, и пока что это получилось со ссылкой на соответствующее душевное состояние. На самом деле Антон просто не знал, что говорить. Правду? Ту правду, которую он знал о своем брате? А все ли он знал о Павле? Вот уж совсем не факт. И то, что знал, произносить вслух не представлялось возможным, а уж делать предположения — тем более. От внимания Антона не укрылись короткие реплики и выданные шепотом комментарии членов следственно-оперативной группы во время осмотра места преступления. Оценивающие взгляды достались огромному плазменному телевизору, укрепленному на стене, угловому дивану из натуральной кожи, ультрамодной и баснословно дорогой люстре, которая нависала над барной стойкой.

Павел любил уют и красивые вещи, в содержание дома он вкладывал большие деньги. И, конечно, присутствующие видели и отмечали: дорогие утепленные полы, навесные потолки, элегантную кухню из натурального дерева. Мебель, светильники, кондиционеры, модные аксессуары — все это стоило немало, и, разумеется, не могло быть приобретено на зарплату полицейского. Оперативник с интересом рассматривал дверцу холодильника, на которой красовались магнитики, привезенные из разных стран. Из разных частей света, и магнитиков было очень много.

Сославшись на плохое состояние, Антон ретировался. Поехал к родителям, поддержать их в трудную минуту.

Трагическое известие Константин Александрович и Римма Матвеевна восприняли по-разному. Мать схватилась за сердце, повалилась на диван, но пока Антон вытряхивал аптечку в поисках капель, вдруг приняла вертикальное положение и закричала во весь голос:

— Кто мог его убить? Кто, Антон? Это Сонька, больше некому! Это она, гадина, мерзавка, сволочь! Побирушка чертова! Это она!

Римма Матвеевна вскочила с дивана, вцепилась в Антона.

— Ты ведь знаешь, кто это сделал? — вопила она. — Это же она, Сонька, правда, сынок? Эта подзаборная… сиротка несчастная…

У Риммы Матвеевны началась истерика, Антон пытался успокоить мать, но сладить с ней было непросто, она причитала, выкрикивала проклятия в адрес невестки, порывалась куда-то идти, кричала, что убьет ее своими руками. Антон держал мать, гладил по голове, но женщина не успокаивалась.

— Прекрати, Римма! — наконец проревел Константин Александрович, положив конец потоку ругательств и проклятий. — У нас у всех горе, не ты одна страдаешь! Возьми себя в руки!

Жена послушно и обессиленно рухнула на диван.

— Антон, дай ей успокоительное, — попросил отец сына. — Римма, ты уверена, что не нужно вызвать «Скорую помощь»?

— Не нужно, — еле слышно пробормотала женщина.

Рима Матвеевна в свои преклонные годы была исключительно здоровой женщиной. Она вообще никогда не болела, потому что жила легко, не испытывала никаких жизненных тягот, не имела неразрешимых проблем или трудностей, ела здоровую пищу, посещала морские курорты. Ее сердце работало бесперебойно, артериальное давление всегда в норме — молодые могут позавидовать. Антон был уверен, что «Скорая помощь» даже и сейчас, в такой момент, ей без надобности.

Мать — женщина энергичная, никогда не поддававшаяся хандре, не впадавшая в уныние. Она и сейчас красит волосы в хорошем салоне, имеет безупречный маникюр и педикюр, с удовольствием носит ювелирные украшения. Она стойко перенесла похороны своих родителей, бабушки и деда, проводила в последний путь старшего брата, не проронив и слезинки. Нет, она не бесчувственная, просто так устроена — не может концентрироваться на горе, не подпускает его слишком близко к сердцу, видимо, такова защитная сила ее организма. Вот и сейчас она не плакала, в глазах сверкали не слезы — гнев. Антон понял, что в данный момент горе трансформируется в ней в жажду мщения тому, кто застрелил Павла. Вернее, «той» — в том, что это сделала Соня, мать, похоже, не сомневается.

— Перестань, Римма, не говори глупости! — оборвал ее отец. — При чем здесь Соня? Какая Соня? О чем ты говоришь?! Да она комара не прихлопнет, эта Соня…

— Комара как раз нет, — парировала мать, — комара ей будет жалко, а нашего сына она когда-нибудь жалела? Всю жизнь сидела у него на шее, свесив ножки, захребетница. Только шубы ей покупай да на курорты вози…

— Римма, ты себя слышишь?! — взревел Константин Александрович. — Что ты говоришь? Она двоих детей воспитала, разве этого мало?

— Воспитала, да уж! — продолжала источать ненависть к невестке мать. — Вертихвостку и симулянта она воспитала. Ничего дети делать не хотят, такие же ленивые, как их мамаша.

Константин Александрович остановился перед женой. Возможно, что ссора с ней отвлекала его от тяжелого переживания.

— Наши внуки не ленивые, нормальные дети, — спокойно сказал он. — Можно подумать, что ты за всю жизнь перетрудилась. Только и знала, что по портнихам и маникюршам бегала. Работница…

Римма Матвеевна не ожидала такого выпада в свой адрес. И не нашла ничего лучше, чем выкрикнуть вслед мужу:

— Ага, пойди еще в задницу эту сиротку поцелуй, пожалей ее, убийцу…

Она не успела договорить, потому что старик резко развернулся и схватил ее за руку.

— Римма, успокойся, прекрати истерику, — глядя ей в глаза, проговорил он. — Никогда не обвиняй никого голословно. Нам всем тяжело, но нельзя же так, как ты. И оставь Соню в покое. Я знал, что наш сын когда-нибудь закончит именно так.

Сказав эти слова, Константин Александрович тяжело опустился в кресло.

— Что ты такое несешь? — Глаза у Риммы Матвеевны округлились, стали недоуменно перебегать от мужа к сыну. — Антон, ты слышишь, что говорит твой отец?

Антон был уже не в себе. Сначала известие о смерти брата, теперь такая ужасная реакция родителей. Вместо того чтобы поддержать друг друга, они так себя ведут! Антон открыл холодильник, достал початую бутылку дорогой водки, налил себе стакан томатного сока. И, чтобы хоть сколько-то успокоиться, немедленно выпил одно за другим.

— Вот видишь? — тут же отреагировал на его действия отец. — Видишь, Риммочка? Вот о чем я говорю!

«Начинается», — подумал Антон, но остановить отца уже было нельзя.

— Вот что я имел в виду! — вставая с кресла, пророкотал бывший ответственный чиновник. — Твой сын только что выпил чуть ли не стакан водки, а теперь он пойдет и сядет за руль, и на скорости понесется по улицам, не глядя по сторонам. Потому что он — сотрудник ГАИ, или как вас там теперь… И ему все можно: пить за рулем, гонять. Потому что они считают: если на тебе форма, то тебе можно все. И я не удивлюсь, если и для него это когда-нибудь закончится плохо, если он врежется в какое-нибудь дерево или собьет человека. Они решили, что им все позволительно, что с ними никогда ничего не может случиться! Ан нет! Не бывает так, не бывает! За все надо платить!

Антон не в первый раз слышал подобные тирады отца, успел к ним привыкнуть, но сейчас, в свете трагических событий, слова Константина Александровича звучали вовсе не как нравоучение. Они звучали зловеще и пророчески.

— На Соньку желчь свою изливаешь, — продолжал отец, обращаясь к матери, — только она здесь ни при чем, можешь не сомневаться. Я давно уже боялся чего-то подобного, боялся, что Пашка со службы вылетит или, не дай бог, в тюрьму попадет. А вышло еще хуже.

— Почему это Паша должен был попасть в тюрьму? — ошеломленно выдохнула Римма Матвеевна.

— А то не ясно, — горько хмыкнув, ответил отец. — Ты что же, мамочка, не знаешь, как жил твой сын? Ты считаешь, что при его образе жизни мы могли быть за него совершенно спокойны?

— А как он жил? — кипятилась мать. — Что в его жизни было такого особенного? Жил как все!

— Да, — кивнул Константин Александрович. — К великому сожалению, в их системе теперь так живут все. А если не все, то большинство. Для них такая жизнь — норма. Никаких ограничителей, никаких запретов, им все разрешено! Абсолютно все!

— Папа, не надо, — вмешался Антон, предвидя, какое направление принимает разговор. — Давай не говорить об этом сейчас.

— А когда еще, сынок? Когда еще об этом говорить? — играя желваками и с трудом сдерживая слезы, ответил отец. — Когда что-то подобное произойдет и с тобой? Когда уже будет поздно? Думаешь, я ничего не знаю? Думаешь, живу с вами не на одной планете, не в одной стране, не в одном городе? Что я — старый дурак, который ничего не видит и не понимает? Я что ж не соображаю, какие нужно иметь доходы, чтобы жить так, как жил Павел? Чтобы менять джипы и все такое прочее?

Константин Александрович уже обращался не к жене, а к младшему сыну.

— Думаешь, Антон, я верю в ваши сказки о том, что вы имеете какой-то там бизнес и скрываете этот факт только потому, что при вашей службе не положено?

Антон помолчал с минуту. Потом ответил:

— Папа, в твоих словах есть, конечно, доля истины, но ты уверен, что ты имеешь моральное право на такие нравоучения? Оглянись на свою жизнь: разве наша семья жила на твою зарплату? Разве ты сам так уж кристально чист? Имеешь ли ты право в чем-то упрекать меня или Павла?

— Я ожидал именно такого ответа, — сказал отец. — И отвечу тебе — имею. Я имею право. И даже объясню почему. Я не говорю, что наше поколение — это все сплошь ангелы небесные. Да, я использовал свое положение, да, я не жил на зарплату, я помогал людям, люди помогали мне. Называйте это как хотите. Коррупция? Ради бога, пусть так. Так в России она была всегда: и при царях-батюшках, и всегда будет, тут можно и не сомневаться. Но в наше время она имела какие-то пределы, какие-то рамки, в которых мы себя держали. Я не знаю, как это было в высших эшелонах, вероятно, кто-то со своих высот мог безнаказанно грабить целую страну, и делал это. Но это другие сферы, я к ним не принадлежал. В нашем кругу было так: среди тех, с кем я работал, действовало незыблемое правило — не зарываться. Мы ценили то, что имели: свои карьеры, свою репутацию. Мы боялись все это потерять, и страх нас дисциплинировал, помогал держать себя в рамках разумного. Тех, кто считал иначе, жизнь наказывала, они плохо заканчивали. А вот вы, нынешние, ничего не боитесь!

Отец распалялся все сильней, Антон даже не пытался остановить его — пусть выговорится, может, так ему будет легче.

— Пойми, что я хочу сказать, — продолжал он, — конечно, я решал свои вопросы, но я делал это не в ущерб каким-то конкретным людям. Я соблюдал приличия, система обязывала меня к этому. И потом — я был чиновником, должностным лицом, я не сталкивался лицом к лицу с преступниками. Я работал в другой сфере, я не ходил по лезвию бритвы, понимаешь? На что простирались мои полномочия? Помочь получить земельный участок? Продвинуть человека в очереди на жилье? Устроить на нужную должность? Да, я действовал по схеме: ты мне — я тебе, и пользовался, в свою очередь, чьей-то помощью. Но это было не опасно! Вы же ходите по лезвию ножа, неужели ты сам этого не понимаешь? Крышевать незаконный бизнес, помогать контрабандистам, отмазывать преступников — это совсем другое, Антон, это опасный промысел, очень опасный. Да, мы работали в смутное время, теперь многие хают Ельцина за то, что тогда мы жили в бандитской стране. И тогда тоже было страшно жить. Но жизнь была более понятная. Были бандиты, были менты, были и продажные менты, уже тогда основа была положена. Но это же было не в таких масштабах! Хоть видимость какая-то была, что вот это бандюган, а вот это — мент.

— Папа, ты слишком много смотришь телевизор, — прервал его Антон.

— Да, смотрю, — не снижая тона, ответил Константин Александрович. — И вижу, как один расстреливает людей в супермаркете, как других пакуют целым подразделением ДПС за взятки, как крышуют нелегалов, какими взятками ворочают…

— А в ваше время только чиновники взятки брали, а в милиции не брали, да, пап? — съерничал Антон.

— Я понимаю твою иронию, — ответил отец. — Взятки брали во все времена и везде. Но тогда хоть было понятие, что есть преступники, а есть менты, хорошие они или не очень, берут или не берут — другой вопрос. Я не об этом. Я о том, что вы с преступностью не боретесь, вы с ней конкурируете! Кому первому достанется тот или иной кусок, кто сделает крышу преступному бизнесу: вы или бандюганы. Тогда побеждали они, теперь — вы, вы теперь взяли все в свои руки. Вы бандитов не преследуете, вы их опережаете! Вы не борцы с преступностью, а часть ее. Только и всего.

Старик уже задыхался. Антон думал, что отец закончил, но Константин Александрович продолжил уже более спокойным тоном.

— Ты все прекрасно понимаешь, сынок, — как-то обреченно сказал он, — ты понимаешь, что я хочу сказать. Я боюсь за тебя. Я боялся за Павла, а теперь страх за тебя будет еще сильнее. Я понимаю, что так сегодня устроена ваша система, что она вас такими делает, и в этих условиях вы по-другому и не можете. И если не изменится ее суть, то вас, как ни назови — хоть полиция, хоть гвардия, — все будет без толку. Как говорится, те же яйца, только вид сбоку.

Старик махнул рукой.

— То, что вы считаете себя неуязвимыми, плохо в первую очередь для вас самих. Вы видите, что вам все сходит с рук, и теряете контроль, утрачиваете инстинкт самосохранения, в конце концов. Вы даже приличия уже не считаете нужным соблюдать: разве это нормально, что полицейский в форме покупает в магазине водку и с ней садится в патрульную машину? Разве это нормально, что вы, гаишники, разворачиваетесь через две сплошные и гоняете, пьяные, по городу, даже на светофор не смотрите? Это все внешние проявления, но они отражают суть: вы считаете, что вам можно жить по своим законам и правилам, писанным только для вас. Ты считаешь, что можно ездить на угнанной машине, Паша считал, что подполковник полиции может позволить себе, напившись до поросячьего визга, палить из пистолета в ночном клубе. Думаешь, я ничего не знаю?

Антон был немало удивлен, что отец оказался в курсе происшествия, а Антон-то знал, скольких нервов и денег стоило Павлу замять ту историю.

— И потом, — продолжил отец, уже обращаясь к Римме Матвеевне, которая сидела в одной позе, не дыша, совершенно ошеломленная всем услышанным, — ты вот на Соньку всех собак готова спустить, что семья, мол, у них распалась и все такое…

— А разве нет? — мгновенно перебила его жена. — Разве она не виновата в том, что у них произошло? Ты вот Павла осуждаешь, а разве он не для семьи старался, даже если и делал что-то не так?

— Я не об этом, Римма, — покачал головой Константин Александрович, — я о другом. Ты Соню оставь в покое, ты думаешь, она от него не натерпелась?

— Да уж, она натерпелась! — парировала Римма Матвеевна. — От хорошей жены небось у родителей не прячутся. Забыл, как Паша у нас жил в прошлом году? От райской семейной жизни, поди, к родителям не сбегают.

— Ну да, — подтвердил Константин Александрович, — не сбегают. Только у Паши причина была, чтобы домой носа не показывать.

— Конечно была, раз он жил у нас, — согласилась Римма Матвеевна.

— И веская, — подытожил отец, — потому как после очередного похода по бродячим девкам у нашего сына открылась неприятная болезнь, с которой домой не сунешься. Потому он и отсиживался. Потому и аж целую неделю водку не пил.

— Как ты можешь! — взвизгнула Римма Матвеевна. — Твоего родного сына убили! А ты его поносишь! Хоть бы память его пожалел, старый черт! Морализатор тоже мне нашелся!

Константин Александрович тяжело вздохнул.

— Ты права, Римма, — согласился он, — ты права, Паши больше нет. Но я не поношу его, он был моим сыном, и я его любил. Но у нас с тобой есть еще Антон, и я потому все это говорил, что не хочу до конца своих дней трястись от страха за него. Прости, сынок, что я так, но я не хочу, чтобы и с тобой что-нибудь случилось…

С этими словами старик снова опустился в кресло и горько заплакал. Отцовское горе наконец приняло ту форму, которую и должно было принять. Римма Матвеевна тоже зашмыгала носом. Антон молчал. Он понимал, что отец имел в виду, во многом был с ним согласен. Да, ему еще предстоит разобраться, что же на самом деле послужило причиной гибели его брата и кто в ней виновен. Он не очень надеялся на успехи официального следствия, потому что понимал, что от следствия все и все будут скрывать, пробираться к истине следствию будет непросто. А знать, что произошло на самом деле, было очень и очень важно.

Ничего нового из уст отца Антон не услышал, так или иначе, но в разговорах с сыновьями Константин Александрович касался этой темы, сравнивал былые времена и нынешние, ругал полицию и власть вообще, высказывал предостережения Антону и Павлу. Но оба брата воспринимали речи отца как стариковское ворчание, как нравоучения, которые в их возрасте слушать уже совершенно не обязательно. Да и вообще… Сколько себя братья помнили, в их доме всегда был достаток, который никак не мог быть обеспечен одной только, пусть даже и высокой зарплатой отца, так что уж кто-кто, а он-то… Да, времена меняются, меняются условия жизни, каждая эпоха диктует свои законы. Антон никогда не задумывался о том, о чем сегодня ему говорил отец. Да, в его службе все устроено по своим правилам: надо брать, надо давать. А что делать? Хочешь иметь «хлебное» место — плати. Чтобы было чем платить и еще себе оставалось, нужно брать. Это закон, с которым никто не спорил, даже и в голову никому не приходило, все было понятно изначально, чего ж тут обсуждать?

Павел работал в отделе по борьбе с криминалом в сфере экономики, дослужился до звания подполковника и в последние месяцы уверенно расчищал себе путь к должности, к которой всегда стремился. Повышение было для него принципиально важно, как всем, кто приближается к рубежу в сорок пять лет и кто совсем не хочет в связи с этим попасть в число отправленных на пенсию.

Павел никогда не посвящал Антона в свои профессиональные хитрости. Иногда какие-то дела, на которых можно было заработать лишнюю копейку, они проворачивали вместе, но это было нечасто. Антон примерно знал круг знакомых старшего брата, в числе которых были и такие люди, которые по идее не должны состоять в дружбе с подполковником полиции. Но в паспорте у них ничего такого написано не было. Все они «граждане РФ», а если про них что и говорили, то это ведь еще и доказать надо. Например, Павел никогда не мог бы задать младшему брату вопрос о том, откуда у того деньги на покупку более свежего автомобиля, он понимал, что «чистый» «Мерседес» такого года выпуска Антон вряд ли потянул бы. Значит, машина «кривая», а уж как и при чьей помощи удалось ее легализовать, это вопрос сугубо профессиональный. Деликатный, если хотите. В такие деликатности лезть нечего. И сам он, в свою очередь, о своих делах ничего не рассказывал. С какой стати? Кому это интересно и зачем нужно? Он не скрывал от Антона свое близкое приятельство с директором рынка, на котором торгуют «левым», не проходящим ветконтроль мясом в больших объемах, с организатором лохотронных лотерей, про которого все и все знали, но никогда не могли поймать за руку. С владельцем двух ночных клубов, в подвалах которых вовсю работают давно переставшие быть легальными игровые автоматы. Да мало ли таких знакомых было у Павла! Он мог задержать большую партию контрафактной продукции, а через пару лет человек, который проходил по этому делу (впрочем, успешно потом разваленному), вполне мог оказаться среди гостей Павла на пикнике. Да разве их всех упомнишь! Да у Антона и цели такой не было, зачем? Каждый зарабатывает как может. Наверное, Павел был достаточно осторожен, наверное, умел правильно делиться с вышестоящими чинами, но раз его карьера делалась по всем правилам и вполне успешно, значит, не так уж все было опасно, как говорил Константин Александрович. Конечно, и у Павла случались неприятности, несколько раз на него писали в службу собственной безопасности и даже в прокуратуру, но раз это не отразилось ни в каких последующих оргвыводах, значит, все-таки свои вопросы он умел решать правильно.

Сейчас из всего сказанного отцом Антона беспокоило другое. Павел действительно изменился в последние годы. Стал более жестким, резким. В чем-то отец был прав: неуязвимость кружила Паше голову, заставляла терять контроль над собой, он мог утратить осторожность. Может, непосредственно самой службы это и не касалось, тут Антон ничего сказать не мог, а вот жизни — кто знает…

На память Антону неожиданно стали приходить какие-то обрывки высказанных Павлом фраз, некоторых шуток, суждений о тех или иных процессах и явлениях, которые говорили в пользу того, что некая эйфория от осознания собственного могущества у Павла все-таки имелась. У него были обширные связи, его записная книжка насчитывала, наверное, более трех сотен телефонных номеров людей, объединяло которых одно: они «решали вопросы». По мере того как Павел двигался вверх по служебной лестнице, по мере обрастания контактами и связями, характер его менялся. На себе Антон этого не чувствовал, у него с Павлом всегда, сколько он себя помнил, была теплая, близкая, по-настоящему братская связь. Но ведь его окружали и другие люди, с которыми он имел какие-то отношения. И кто-то из этих людей выстрелил из травматического пистолета Павлу прямо в глаз. Хотел ли он убить его или выстрел состоялся в результате неловкого, неправильно рассчитанного движения, возникшего во время ссоры?

Антон был невысокого мнения о своих дедуктивных способностях, более того, он вообще сомневался в наличии таковых. Но ничего не поделаешь — придется развивать, даже если их нет. Пусть он не сыщик, но у него есть другое преимущество — он знал своего брата. И он должен, просто обязан узнать, кто и почему его убил.

Глава 3

Соня посещала занятия почти до самых родов. Физически она переносила беременность довольно неплохо, но в душе очень боялась. Ее жизнь менялась слишком стремительно. Еще вчера все ее мысли вращались вокруг упоительно красивых сонат Николая Метнера, незаслуженно забытого русского композитора, которого редко исполняли и которого буквально «открыл» Соне ее преподаватель. Еще вчера она жила тем, чем живут обычные российские студенты: ее беспокоило состояние дел по теоретическим предметам, все откладывающаяся во времени покупка новых туфель и тому подобное.

С появлением Павла все изменилось, ее захватили сначала новые эмоции, потом новые «взрослые» заботы. Во-первых, надо было срочно учиться готовить, и Соня часами пытала Клару, проходя у нее курс молодого кулинара. Она освоила технику варки борща и общие правила, по которым нужно вообще готовить супы. Клара составила ей примерный список блюд, которые не требуют большого мастерства и значительных временных затрат. Соня ответственно изучала теткину науку и очень скоро стала отлично справляться с оладушками, омлетами и сырниками на завтрак. Овладела техникой приготовления более сложных обеденных блюд, особенно тех, которые любил Павел: солянки, котлет, цыплят табака, плова и тому подобного. Правда, плохо усваивались правила обращения с тестом: блинчики и беляши пока Соне не давались, но она не унывала: всему свое время, когда-то и этому она научится. С продуктами в эпоху дефицита молодые особенных проблем не испытывали благодаря Пашиному отцу. Единственный дефицит, который Павел добывал самостоятельно, не прибегая к помощи отца, было пиво, которое он безумно любил, но за которым простому смертному в те годы нужно было специально охотиться.

Но эту проблему Павел решил очень просто. Недалеко от их дома находился киоск, на котором в любое время висела табличка «Пива нет», но продавщица всегда находилась на рабочем месте, торгуя всякой ерундой, которая никому не нужна. Периодически из двери будочки выходили люди с объемистыми пакетами, в которых явно угадывались трехлитровые банки. Павлу это показалось подозрительным. Его догадка подтвердилась: в киоске пиво всегда имелось, просто им не торговали открыто, потому что какого-то необходимого разрешения у торговой точки не было. А пиво тем не менее туда привозили, потому денно и нощно в киоске паслись сотрудники райотдела милиции и всякие «нужные» люди. После предъявления удостоверения в их числе оказался и Павел. Торговая точка принадлежала одному кафе-столовой, расположенному неподалеку, и Павел все недоумевал: неужели необходимую разрешительную бумажку так трудно раздобыть? Или это такой особый шик: не торговать открыто, а впускать из большого одолжения только блатных? Для Павла решить проблему с выдачей санитарного разрешения было делом совершенно плевым: стоило лишь позвонить отцу, придумав правдоподобную версию о том, зачем и кому это нужно. Версия придумалась сама собой, необходимое разрешение торговая точка вскоре получила, и в благодарность за помощь пиво Павлу Волкову наливали совершенно бесплатно.

Когда Павел похвастался своими успехами Соне, она поначалу отнеслась к этому очень настороженно: Паша же милиционер, при исполнении, а вдруг кто-то узнает, что ему наливают пиво бесплатно? За это же, наверное, по головке не погладят? Но Павел только рассмеялся в ответ, и Соня решила, что ее муж лучше знает, что можно, а что нельзя. У нее и своих забот вполне достаточно. Кроме кулинарии, появились и другие обязанности, которыми раньше занималась Клара: оплачивать счета, делать покупки и тому подобное. Когда Соня поняла, что беременна, ей сделалось страшно. Она даже не сразу сообщила Павлу: а вдруг он не обрадуется, ведь в их возрасте многие хотят еще погулять, пожить «для себя»? Но Павел воспринял новость хорошо. Жаль, конечно, что Соня не успела закончить институт и ей придется брать академический отпуск, но Павел считал, что этот отпуск не будет очень уж долгим, он рассчитывал на помощь своей матери. Его расчет полностью оправдался: после рождения Даши Соне не пришлось очень уж надолго отрываться от учебы, бабушка активно включилась в заботу о малышке, а когда стало можно и вовсе забрала ее к себе. Через месяц после рождения ребенка Константин Александрович купил Павлу машину, и сообщение между родителями и молодой семьей стало совсем беспроблемным.

Когда Даше исполнился годик, Соня вернулась в институт. Конечно, учеба пошла уже не так: слишком много времени и мыслей поглощали заботы о семье, но Соню уже не огорчало ни то, что ее преподаватель заметно охладел к любимой ученице и стал уделять ей меньше времени, ни ее собственное снижение интереса к занятиям. В конце концов, она же не в Московской консерватории учится, ей же все равно не стать концертирующей пианисткой, так какая тогда разница?

Впрочем, это были не ее собственные мысли — в той или иной форме она постоянно слышала их от Павла. От него же нередко исходили и высказывания о том, что она выбрала специальность, не очень востребованную по нынешней жизни, что карьеры в ней не сделать, денег не заработать. Что любить музыку лучше бесплатно, не делая ее своей профессией, потому что как работа, она, увы, прокормить не сможет. Иногда Соня признавала, что Павел прав и очень расстраивалась от таких разговоров, но муж всегда подытоживал такие беседы вполне оптимистичным выводом о том, что Соня, в конце концов, женщина, и женщина замужняя, так что пусть занимается чем хочет, а на то, чтобы обеспечивать достаток, есть он — Павел. Муж и глава семьи.

Соне это было не совсем понятно, поскольку в ее представлении милиционеры как раз не принадлежали к разряду обеспеченных людей. Когда она жила с Кларой и Лилей, их соседом по лестничной клетке был милиционер, сотрудник уголовного розыска, простой симпатичный мужик. Катя, его жена, иной раз по-соседски захаживала к Кларе то за каким-то рецептом, то попросить таблетку, то еще за чем-то — взаимные просьбы и выручка в их доме были в обиходе, — и из разговоров двух женщин, из частых сетований Кати на милицейскую зарплату Соня знала, что на эту зарплату как раз не нашикуешься. Выходя замуж за Павла, она не готовила себя к материальным трудностям. Во-первых, они всегда были в ее собственной семье, Соня привыкла жить в этих условиях и во всем себя ограничивать. Так что необходимость экономии не была бы для нее новшеством. Во-вторых, она видела, какой уровень жизни у родителей Павла, и не сомневалась в том, что они будут оказывать молодым помощь. Сама она о помощи никогда и никого не попросила бы, она не любила быть кому-то обязанной, но Павел придерживался другого мнения. Соня с ним не спорила. Своих родителей у нее не было. Откуда ей было знать, как должно быть заведено у родителей и детей, кто кому должен помогать, как и в каком объеме?

Вообще материальные проблемы Соню не очень беспокоили. В ее семье всеми денежными вопросами ведала Клара, а уж как она экономила и как выкручивалась, было известно только ей. В собственной семье бюджетом заведовал Павел. Соня даже не знала, сколько он получает, она только говорила, что нужно купить из продуктов, бытовой химии и прочих необходимых вещей и составляла список. Павел либо выдавал ей нужную для покупки сумму, либо они вместе отправлялись в магазин.

Нельзя сказать, чтобы у них совсем не было материальных трудностей и молодая семья могла позволить себе все, что угодно. Они тоже планировали покупки, распределяли их очередность, баловали себя только по случаю. Но все равно они жили лучше, чем многие другие, лучше, чем жила Соня в своей прошлой жизни.

Слова опытной и наблюдательной Клары, конечно же, сбывались — Павел и ее племянница были очень разными людьми. Поскольку Соня еще в детстве перенесла страшную психологическую травму, Клара всегда старалась ее беречь, не загружать проблемами, и Лиля изо всех сил ей помогала. Может быть, поэтому, а может, еще и потому, что горе, которое она пережила, будучи пятилетней девочкой, так повернуло механизмы ее психики, что Соня никогда и ничего не загадывала назавтра — она жила сегодняшним днем, никогда не думала о том, что ждет ее впереди. Жила тем, что любила, и теми, кого любила. Трагедия заставила ее ценить то, что есть, потому что она знала на собственном печальном опыте, что в любую минуту это может закончиться. Есть Клара, есть Лиля, есть музыка. Слава богу, что все это с ней. Потом появился Павел, родилась Даша — как хорошо, что все, кого она любит, живы и здоровы. Для Сони главным в жизни было не приобрести что-то новое, а не потерять то, что есть. Это распространялось буквально на все, но самое главное — на людей, которыми она дорожила. И Клара, и Лиля, а впоследствии и Павел считали Соню немножко не от мира сего. Но так уж она была устроена. В самом начале жизни этот мир преподнес ей такое испытание, что ей требовалась дополнительная защита. И поэтому Соня просто не думала о том, что будет завтра, она просто жила и надеялась, что завтра не лишит ее дорогих и близких ей людей.

Павел в этом плане был полной противоположностью жене. Он видел смысл жизни в достижении каких-то целей. Нет цели — нет смысла. Он, в отличие от Сони, активно думал о том, что ждет его завтра, и отчаянно стремился к тому, что бы это завтра отвечало его ожиданиям. Отец всегда был для Павла не то чтобы образцом для подражания, но, во всяком случае, неким ориентиром. Глядя на отца, он понимал, что этот сильный, целеустремленный человек живет правильно, живет по тому стандарту, который полностью отвечал его личным понятиям. Карьеру Павел считал хребтом жизни мужчины.

Еще будучи совсем молодым человеком, он вывел собственную теорию, которая должна была стать движущей силой его собственной судьбы. Он не понимал, как может устраивать сорокалетнего мужчину работа рядового врача в поликлинике или преподавателя в техникуме. Ладно, бог с ними, с работягами: есть сорт людей, который не может осилить даже среднеспециального образования, не говоря уж о высшем, есть люди, которым нравится крутить баранку или делать что-то руками, лишь бы не забивать себе голову… Таких людей полным-полно. И в такой жизни, как у них, тоже, как ни странно, есть свои преимущества: они не участники гонки. Они зрители, которые едят попкорн. Им не нужно бороться, гореть, стремиться. Они посмотрели, как это делают другие, и легли спать с совершенно спокойной душой. Павел был не таким.

Тридцатилетний участковый милиционер вызывал в нем презрительно-жалостливое ощущение. Ну как так можно, а? Что за цели ставят себе такие люди? Жить от зарплаты до зарплаты, щипать, если удастся, копейку, которой только и хватит, что на пропой, чувствовать себя начальником над местными старухами и окрестными бомжами? Павел смысла в такой жизни не видел вообще. Ему было не понятно, почему люди, получившие образование и профессию, в которой можно чего-то достичь, довольствуются рядовым или чуть выше, чем рядовое, положением?

Еще ладно женщины, им это не обязательно, для них главное — дом, семья, дети. Хотя женщины, добившиеся успеха, сделавшие карьеры, вызывали у Павла восхищение. Но только со стороны, жить с такой женщиной он бы не смог, потому что в семье должен быть один начальник, и бороться с собственной женой за это право он считал для себя неприемлемым.

Как-то раз Соня, пытаясь вникнуть в психологию мужа, спросила Павла о том, почему он выбрал именно эту профессию. Она считала ее истинно мужской, в чем-то даже романтической, ни минуты не сомневалась в правильности его выбора, но Павел быстро придал ее мыслям другое направление.

— Понимаешь, Сонечка, — пытался на пальцах объяснить Павел свою логику жене, — сотрудник милиции — это представитель власти. Мой отец тоже работает в органах власти, но к своей должности он шел много лет, проходил через такие интриги, что сам вспоминать об этом не хочет. Но он человек целеустремленный, волевой, умный, он свой путь все-таки прошел. Сегодня он может решать такие вопросы, которые другим и не снились. Но это слишком уж муторно, пока ты кем-то станешь, — скривился Павел, — уже голова будет седая.

— Но в милиции ведь тоже звания даются не раз в год, — пожимала плечами Соня. — Там-то ведь как ни старайся, но через пять лет генералом не станешь.

— Конечно, Сонечка, конечно, ты абсолютно права, — подтверждал муж. — Но есть одна особенность, эта особенность заключается в самом процессе служебного роста. В сфере госслужбы и в нашей среде это происходит по-разному. Чиновник может вырасти до большой должности, реализовать себя полностью, а завтра поменяется власть, и его со всеми званиями, регалиями, со всеми потрохами выкинут на улицу. Сделать карьеру в политике, в госслужбе — это здорово, но там всегда надо быть готовым к разным превратностям судьбы. Политика — капризная дама, часто меняет свои симпатии. Особенно в нашей стране.

Соня только частично понимала, что имеет в виду Павел, тем более что он говорил ей не все. Понимать его мотивы до конца жене не полагалось. Павел не хотел, чтобы она знала, почему именно он выбрал службу в милиции. Павел не признавался в этом ни отцу, ни брату, никому вообще. Да, отчасти он сказал Соне правду: делать карьеру и в органах власти, и в любой другой сфере сложно, в это нужно вложить все свои силы, таланты, знания, кроме того, необходимо уметь подстраиваться, а порой и интриговать, нужно знать, с кем дружить, а от кого держаться подальше. Но пока ты будешь доказывать, на что ты способен — кем ты будешь являться на самом деле? Соискателем. Одним из многих. Всего лишь одним из тех, кто стоит в очереди. Может быть, в твоей сфере тебя заметят раньше, чем других, но что будет выделять тебя из многомиллионной массы прочих российских граждан? Ничто. Служба в милиции давала Павлу с самого первого дня пребывания в должности обычного оперативника то, чего не было у других. Он был пусть только начинающим, пусть не обладающим большими полномочиями, но все-таки представителем власти. Даже пока он — самый что ни на есть обычный лейтенант, он все равно уже власть. И эта власть не зависит от смены настроения политиков.

Милиция была нужна, нужна сейчас и будет нужна всегда. И всем. Потому что сама по себе она является силой. И свое удостоверение Павел носил, ощущая определенное волнение в левой части груди. В своей службе он сделает карьеру — в этом он даже не сомневался, но пока двигается по этому пути, он не будет — как многие другие — чувствовать себя ничтожеством. Да, для «своих» он пока салага, но ведь мир состоит не из одних ментов, мир — огромен. И в этом мире он уже сейчас не какой-то там хвост собачий. Он — представитель власти. А это дорогого стоит. И в переносном, и самом что ни на есть прямом смысле.


Соня ничуть не возражала против того, чтобы маленькая Даша большую часть времени находилась у бабушки, иначе она попросту не смогла бы закончить институт. Боязнь после длительного перерыва переиграть руки и лишиться профессии заставляла Соню относиться к учебе определенным образом: она уже не горела, не трепетала при прикосновении к клавишам. Она просто получала диплом о высшем образовании.

После института вопрос о дальнейшем трудоустройстве решился как-то сам собой, будто другого варианта не могло быть и в принципе: Соня устроилась на работу в оперный театр. Туда, где прошло ее детство, где ей был знаком запах каждой пылинки, а музыкой звучал не только оркестр, но и цоканье собственных каблуков по паркету в фойе. С тех пор, как ее сердечко обрывалось при первых аккордах увертюры к «Кармен», с тех времен, когда она стирала детские слезы в последнем акте «Травиаты», прошла целая жизнь. Но теперь оказалось, что эта жизнь мгновенно вспомнилась. Да она и не исчезала, наверное, просто другие события как-то оттеснили такую важную часть Сониной жизни на задний план. А теперь опять вывели на передний. Любовь к театру, его атмосфера снова заполнили Соню, она вновь испытывала подзабытое чувство восторга, которое наполняло ее в тот момент, когда открывался занавес. Ей снова захотелось быть причастной к этому волшебному миру, в котором она чувствовала себя так органично и легко.

Соня еще студенткой музыкального училища в свое собственное удовольствие штудировала оперные клавиры, поэтому теперь работа концертмейстера приносила ей только удовольствие. Она прекрасно знала оперы, понимала, как нужно работать с певцами и чего от нее ждут. Радовалась, когда театр принимал к постановке новое оперное произведение.

С тех времен, когда Соня бегала по коридорам и собирала для своих кукол блестки в костюмерной, в театре изменилось многое. Но эти перемены не были плохими. Директором театра вот уже несколько лет был бывший оперный солист, с которым теплые дружеские отношения поддерживала Клара. Когда-то маленькую Соню, вечно шмыгающую за кулисами, он ласково называл стрекозой. Менялись солисты, менялся репертуар, наступившие финансовые сложности диктовали некоторые специфические условия: например, необходимость сдавать помещение театра для приема гастролеров. Но оставалось главное — музыка, особый театральный воздух, который ни с чем невозможно было сравнить.

Павел был, как всегда, озабочен своим карьерным ростом, он уверенно двигался к поставленным целям и против решения Сони работать в оперном театре совершенно не возражал. Благо они в то время жили недалеко, на утренние репетиции Соня убегала сама, а когда заканчивались вечерние, ее обычно встречал Павел. Зарплата концертмейстера была невелика, но она не имела принципиального значения в их бюджете — все финансы семьи находились в полном ведении Павла.

В первые годы супружества Соня и Павел все свободное от работы время проводили вместе. Но постепенно ситуация стала меняться.

— Сонечка, надо делать карьеру, надо зарабатывать деньги, — говорил Павел. — Ты сама понимаешь: под лежачий камень вода не течет. В нашей работе все зависит от моей собственной активности, так что ты уж не обижайся, если мне придется иной раз задержаться ради какой-то встречи или чего-то неотложного. Просто знай, что все, что я делаю, я делаю на наше благо, в этом ты должна быть уверена.

Соня не спорила, она понимала, что у Павла важная, ответственная работа, ненормированный рабочий день, он одержим желанием сделать карьеру. В конце концов, он мужчина, он носит погоны и совершенно не обязан посвящать ее в детали своих профессиональных обязанностей. А может быть, даже и не имеет на это права.

Римма Матвеевна, однажды завладев Дашей, отпускала ее к родителям уже только на выходные, и то с большой неохотой.

Павел все реже забирал Соню с вечерних репетиций, когда они были у нее в графике, а приезжал уже сразу домой. Соня понимала, что он очень устает, жалела мужа. К тому же от постоянного рабочего стресса у Павла стала побаливать голова, и без пары рюмок коньяка спазмы и усталость никак не желали сдавать своих позиций.

Супруги стали слегка отдаляться, но Павел объяснял это нормальным ходом течения жизни: они ведь уже не влюбленные детки, они взрослые люди, у них ребенок, у каждого своя работа, свои обязанности. Да, быть юными и влюбленными легко и приятно, но жизнь течет и с каждым годом добавляет новых забот и новой ответственности. Главное, что они вместе, что по-прежнему любят друг друга. И двигаться в этой жизни они будут только вместе и только вперед. В это Соня свято верила.

В овладении искусством кулинарии Соня достигла значительных успехов, она понимала это даже без посторонней оценки. А уж когда ее хвалили окружающие, это было только дополнительным подтверждением того, что поварские таланты ей не чужды. И если тесто продолжало оставаться темным пятном на горизонте ее кулинарных перспектив, то в некоторых областях она достигла высот, многим ее сверстницам просто не доступных. Она умела из любого подручного материала сделать прекрасную овощную икру: будь то банальная морковка или более интересные в кулинарном плане кабачки и баклажаны. Ее борщи совершенствовались с каждым днем, а из дешевого свиного почеревка или грудинки она научилась запекать восхитительные, сдобренные чесноком рулеты.

Понятно, что Павлу хотелось похвастаться искусством жены перед друзьями. Иногда он приводил домой сослуживцев, перед которыми Соня выступала во всем блеске. Ей и самой это нравилось. Чаще всего она не принимала участия в мужских разговорах, потому что они касались профессиональных тем, но всегда присматривала за тем, чтобы тарелки и рюмки не пустовали. Когда Павел просил, могла и сыграть что-нибудь — гостям интересно и ей приятно. Единственное, что ей было не понятно, так это зачем водить в дом людей которые тебе не нравятся?

Уже не первый раз Павел приглашал на ужин одного парня, немного постарше себя, Романа Величко, который на вид ей показался вполне приличным, вежливым, говорил правильно, вставал, когда она входила в кухню. Паша заранее предупреждал Соню о том, что вечером придет с ним, Соня готовилась, угощала их чем-то вкусным, обязательно удостаивалась похвалы. В общем, вечер проходил нормально, но как только Роман уходил, Павел облегченно вздыхал.

— Наконец-то он отвалил, — сказал Павел после очередного визита гостя, заваливаясь под бочок к Соне на диван перед телевизором. — Достал уже, еле выдержал его. Такой правильный, аж тошнит, ей-богу…

— Да? А мне он показался очень приличным, — заметила Соня.

— Да он и есть приличный, — подтвердил Павел. — Просто тошнит от него!

— А зачем же ты его приглашаешь? — удивилась Соня. — Он у нас уже, наверное, в третий раз, если я не ошибаюсь. Если он тебя раздражает, зачем ты его зовешь?

— Да и сам не хочу, но надо…

Павел изменил свое положение на вертикальное, было видно, что у него возникло явное желание поделиться с кем-то своими эмоциями.

— Понимаешь, какая штука, — начал он, скривившись, — этот Рома, он не просто Рома. Он начальник пресс-службы УВД. Я с ними познакомился, когда мы рейд по фальшивой водке проводили. Ты понимаешь, что обидно: фактически операцию готовили мы с ребятами, а по телевизору показали хрена, который вообще приехал только потому, что знал, что журналисты будут. Понимаешь, у нас считается нормальным, что одни готовят операцию, проводят, а потом дядя в больших погонах приезжает и говорит, как «круто мы тут боремся»…

— Ну а ты здесь при чем? — удивилась Соня. — Ты хочешь в телевизор попасть? Тебе-то зачем, ты же пока не начальник?

— И никогда им не буду, если кто-то будет пожинать лавры, пока я сижу в тени, — буркнул Павел.

— И что ты хочешь от этого Ромы? Он же, наверное, имеет свои директивы сверху или свое понимание, что и как нужно делать. Ты хочешь его в чем-то переубедить? — продолжила разговор Соня.

— А я уже почти переубедил, — звонким голосом ответил Павел. — Не зря я его терплю. Я тебя уверяю. Сейчас новые тенденции на телевидении, уже давно прошло время «говорящих голов», уже нормальные каналы все материалы подают в репортажном стиле, снимают кадры с места событий. Сейчас на телевидении новые каноны. Я ему подсказал, как мы могли бы снять тот же рейд, как интересно его подать, как сделать неформальное репортажное начало. Типа все с места событий, опера комментируют на месте, все в реальном режиме…

— Паш, а тебе это зачем? Это ж не твоя работа, — продолжала недоумевать Соня.

— Не скажи, — ответил Павел. — Это я не сам придумал, меня умные люди научили. Надеюсь, ты не сомневаешься, что папа глупого совета не даст? Сейчас с журналистами нужно дружить. Я этому Роме свои мысли в голову забил, так что следующую же операцию, которую мы будем проводить, буду комментировать я. И следующую за ней — тоже. И пятую. Пока в сознании нашего начальства прочно не засядет моя фамилия. Пока она не начнет ассоциироваться с хорошим сотрудником, который уверенно говорит с экрана. Им такие нужны.

Соня понимала как никто другой, что означает для творческого человека выход на публику. Это особое состояние, это подъем, который трудно описать тому, кто никогда не выходил на сцену или на телеэкран. Но Павел? Он когда-то писал песни… Может, это желание показаться идет оттуда? Хотя вряд ли. Песни он перестал писать, несмотря на то, что Соня сто раз упрашивала. Тут что-то другое. Соня не очень отчетливо понимала, что именно, но чувствовала, что это что-то не очень хорошее.

Не прошло много времени, как Павел добился, чего хотел. Разумеется, Роману Величко он не раскрывал истинные механизмы своего к нему интереса. Ему Павел преподносил свои идеи в совершенно ином ключе.

— Понимаешь, — говорил он Роме, — сейчас престиж нашей профессии в обществе очень низкий. Мы все должны его повышать, для тебя это вообще главная задача. У меня, конечно, цели другие, мое дело ловить преступников, но мне не безразлично, как относятся в обществе к сотруднику милиции. Мы должны показывать, что не зря тратим деньги налогоплательщиков, мы не зря едим свой хлеб. Но до сознания человека это по-настоящему дойдет только тогда, когда мы соответственно это покажем или расскажем. Если это будет интересно, если люди будут видеть: то, что мы показываем — правда, а не какие-то отчеты. Рома, я правильно рассуждаю?

— Правильно, Паш, — отвечал коллега. — Я даже не ожидал, если честно, что найду себе единомышленника. Ты же знаешь, менты не очень любят телевидение, прессу, неохотно идут на контакты. Мне-то они все расскажут, а потом сам думай, что со всей этой информацией делать. Только какого-нибудь большого начальника не надо уговаривать дать интервью, особенно когда время отчетности. А вот сделать что-то оригинальное, современное — с этим большие проблемы. А вот с тобой интересно, ты мыслишь правильно. Давай сделаем постоянную рубрику в нашем «Патруле», ты будешь ее комментатором. Согласен? Решайся!

Павел изобразил некоторое замешательство, но на самом деле это было как раз то, на что он надеялся и на что рассчитывал. На областном телевидении выходила еженедельная передача, которая выпускалась усилиями телевизионщиков и пресс-службы УВД. Именно что усилиями. Передача была из рук вон плохая, в те времена пресс-службы органов внутренних дел еще не укомплектовали профессионалами, и возможности телевидения, во всяком случае в провинции, еще не использовались в полной мере.

Павел придумал новую рубрику для телепрограммы, которая должна была рассказывать о всевозможных фальсифицированных товарах, бесчисленных лохотронах, коих в то время организовывалось великое множество, о нелегальной торговле и обмане потребителя. Рубрика, бесспорно, обещала стать очень и очень интересной. Но поскольку работал Павел в районном отделении, то и материал он мог поставлять исключительно районного масштаба.

Первый же сюжет, который отсняли Волков и Величко, имел неожиданно для них самих громкий резонанс. Павел и Роман здорово постарались, организовали съемку скрытой камерой факта покупки левой водки. Сняли процесс проведения экспертизы, Роман записал комментарии медицинского эксперта о том, какие последствия могут наступить от употребления фальсификата. Затем съемочная бригада съездила — и это был режиссерский замысел Павла — на «водочные дворы», так в народе называли квартиры, где продается продукция, ворованная с ликеро-водочного завода. Причем продавался там, конечно же, не конечный качественный продукт, а сырье. Картина, которую застали милиционеры, проводившие рейд, впечатляла. Жуткого вида испитые женщины с торчащими во все стороны немытыми космами наполняли жидкостью емкости прямо из ванной. Там под конфетку осуществлялся и постаканный розлив. На одной из таких квартир съемочной бригаде повезло, и они засняли алкаша, которому прямо на месте сделалось плохо. Глаза его закатились, было видно, что кадры отнюдь не постановочные. В то время областное телевидение по правовой тематике еще не делало ничего похожего.

Выпуск «Патруля» произвел фурор. Начальнику УВД позвонил председатель облисполкома, высказал очень позитивную оценку телепрограммы и призвал к тому, чтобы и впредь воспитывать население в том же духе. Сюжет очень понравился и самому начальнику УВД, он искренне похвалил Романа Величко и дал ему поручение сделать новую рубрику о борьбе со всевозможными обманами постоянной и столь же интересной. Величко, преодолевая желание все заслуги приписать исключительно себе, рассказал генералу о том, что идея новой рубрики и ее фактическое наполнение принадлежат оперу из отдела по борьбе с экономическими преступлениями из Ленинского райотдела милиции, Павлу Волкову. И что он, как творчески мыслящий человек, готов давать такой материал и организовывать подобные съемки, а вот справятся ли с этой задачей сотрудники других райотделов или даже в УВД, он не уверен.

Между делом Роман воткнул в уши начальника информацию о том, что Павел Волков — сын начальника управления делами облисполкома, но парень скромный и должность отца от сослуживцев скрывает. Генерал информацию прослушал, и через неделю было принято решение о переводе Павла Волкова из районного отделения милиции в УВД. Там как раз имелась незанятая уже две недели вакансия, оставшаяся после сотрудника, переведенного в другую службу.

Должность была рядовая, но Павел вырвался с земли в управление. Это было главное, он даже не ожидал, что это случится так быстро. «Ай да Пашка, ай да сукин сын», — говорил он про себя, буквально разрываясь от гордости за свой успех.

С тех пор его дружба с Романом Величко приобрела более системный характер. Они стали общаться семьями, Соня познакомилась с женой Ромы Еленой, они все вместе стали выезжать в лес на шашлыки, поздравлять друг друга с праздниками и днями рождений. Кроме того, Роман и Павел много времени посвящали работе над телепередачей, негласно Павлу это было вменено в обязанность, которой он не только не сопротивлялся, а был очень даже рад.

Через несколько месяцев телепрограмма «Патруль» уже гремела на областном телевидении, и рейтинги, которые ежемесячно публиковались в приложении к авторитетной федеральной газете, официально подтвердили этот факт. Некоторые сюжеты, наработанные Романом и Павлом, областные телевизионщики перегоняли на федеральные каналы. Все шло по плану, который Павел сам себе определил.

Соня радовалась успехам мужа, она понимала, что его жизнь должна кипеть и бурлить, иначе ему будет скучно, он закиснет. Павел — само воплощение энергии и движения, уж Соня как никто другой понимала это, помня, как он стремительно ее «окрутил».

Ее собственная жизнь была совсем иной. Римма Матвеевна вцепилась в Дашу мертвой хваткой, взяла обихаживание малышки полностью в свои руки. Соня работает, да еще и часто по вечерам, а Римма Матвеевна нет, так что у нее куда больше времени и, главное, материнского опыта (все-таки вырастила двух сыновей), чтобы девочка развивалась и была вполне здорова и счастлива.

Маленькая Даша удивительно сочетала в себе самые противоположные черты. Внешне она была совершеннейшим ангелом — светлые, с пепельным, как и у Сони, оттенком волосы, вьющиеся у висков, голубые папины глазки, щечки с ямочками. Но характер у девочки был более чем озорной: она умела ловко притворяться, устраивать мелкие детские пакости, не принимала на веру ничего из того, во что охотно верят дети. Про таких говорят: «Черт, а не ребенок». Бабушка ее обожала, и это обожание несколько снизило материнскую Сонину роль.

И жизнь в театре была прекрасна только наполовину. Пока Соня посещала его в качестве театрального ребенка или зрителя, это было совсем другое ощущение. Проработав там некоторое время, молодая женщина начала сталкиваться с трудностями. Не профессионального — личностного порядка.

Соня работала с оперным и опереточным репертуарами, у балета были свои концертмейстеры, и жила балетная труппа своим отдельным миром, почти не соприкасаясь с миром вокалистов. Оперные примы были, как правило, уже не самой первой молодости. Чтобы стать оперной певицей, необходимо закончить сначала музыкальное училище — четыре года обучения, а уж только затем консерваторию или институт искусств — еще пять лет. Это же касается и мужчин. Причем на вокальное отделение принимают только абитуриентов, достигших восемнадцатилетия, до этого возраста голос может претерпевать различные мутации. Одним словом, молодежи на оперной сцене не было. Соня не очень интересовалась, кому сколько лет, но и так было видно, что основной костяк оперной труппы составляют люди зрелого возраста. Даже самые молодые из труппы были гораздо старше Сони. Она для всех была девочкой. Хорошим концертмейстером, прекрасно владеющей клавирами пианисткой… Но все же девочкой. Причем очень хорошенькой. Роды Сонину фигурку ничуть не испортили, даже наоборот — она приняла более женственные очертания. Каждый день, приходя в театр, Соня ловила на себе заинтересованные взгляды мужчин.

Уроки, которые концертмейстер проводит с вокалистом для изучения партии, стали для нее испытанием. Занятия наедине мужчины-певцы нередко использовали кто для кокетливого заигрывания, а кто и для откровенных поползновений. Соне было противно. Театр она считала чуть ли не храмом, в котором не должно быть места пошлости, и когда ей приходилось с этой пошлостью сталкиваться, она очень расстраивалась.

Поведение молодой женщины было безупречным. Никакими своими действиями, никаким намеком она никому не давала понять, что ее отношения с кем-то могут выйти за рамки рабочих. Но и тут ее подстерегала опасность. Среди певиц оперной труппы в то время было мало молодых женщин. Это сейчас, когда парфюмерами создано столько эффективных средств для поддержания молодости кожи, женщина может выглядеть много моложе своих лет. А тогда? Частое использование вредного для кожи театрального грима делало свое дело, и многие женщины в тридцать пять лет выглядели на все сорок. Молоденькая, свеженькая Соня их раздражала. И особенно раздражала, когда они замечали, как останавливаются на ее милом личике взгляды мужчин. Тех мужчин, взгляды которых хотелось бы ловить на себе.

Соня старалась одеваться как можно скромнее, чтобы не будить ничьих фантазий, почти не красилась, носила все ту же пуританскую косу. Но это не помогало. О ней все равно стали ходить необоснованные слухи.

Премьера новой постановки оперы Делиба «Лакме» стала большим событием для театра. Когда-то эта опера уже была в репертуаре, но держалась она исключительно на одной певице — колоратурном сопрано, единственно способной справиться со сложнейшей партией, в которой были очень высокие ноты. После переезда той певицы в Москву опера вышла из репертуара, хотя ресурса своего далеко не выработала — оставались прекрасные декорации, экзотические индийские костюмы… И когда в театре появилась новая настоящая «колоратура» — довольно редкий голос, оперу решено было возродить.

Все усердно трудились, Соне тоже очень нравилась музыка французского композитора, с успехом передавшего восточный индийский колорит. Наконец наступил день премьеры.

Павел предупредил Соню о том, что вернется поздно, вернее, неизвестно когда, потому как затевается очередной рейд и во сколько он освободится — неизвестно. Даша по случаю занятости родителей была у бабушки, так что Соне предлагался следующий выбор: либо отпраздновать премьеру с артистами, либо сидеть одной в пустой квартире. Она выбрала первое.

Праздновать решили в буфете, но не в том, который предназначен для зрителей, а в том, который обслуживал артистов. Места, конечно, было маловато, но его расширили за счет прилегающего коридора, холла и даже ближайших репетиционных комнат. Сдвинули столики, накрыли их как положено, а по тем временам даже и шикарно: были и сухое, и полусладкое вино, и водка для мужчин. На закуску буфетчица выставила то, на что хватило скинуться, и тоже вышло нормально — бутерброды с ветчиной, с сыром, оливье и пирожные. Было весело и замечательно. Все поздравляли дирижера, режиссера, а самое главное Люсю — певицу, обладающую редким голосом, совершенно не сочетавшимся с ее простецким именем. Ее удивительная по красоте и силе колоратура не вязалась и с ее внешностью: Люся была грузновата, ее правильное лицо было бы прекрасным, если бы не оплыло раньше времени, не лишилось своих контуров. Вообще было не понятно, как эта красивая, но очень уж простая женщина оказалась в опере. Ответ был один — голос. Даже ей, простушке, хватило ума и здравомыслия, чтобы не похоронить такой редкий дар.

В самый разгар празднования совершенно неожиданно для всех пришел Миша. Его появления Соня не ожидала, она мгновенно воспряла духом, на ее лице засияла счастливая улыбка. Это же Миша! Как давно они не виделись! Как же приятно будет теперь вспомнить такие «темные» страницы их общего прошлого, как игра в карты в оркестровой яме!

Миша был старше Сони, и к тому времени был «Мишей» уже не для всех. Главный режиссер называл его на «вы», директор обращался на «ты», конечно, но другим представлял, как Михаила Семеновича. Как давно Соня его не видела! Оказывается, за время их разлуки, обусловленной Сониным браком и рождением ребенка, Миша добился значительных успехов. Он организовывал гастроли столичных знаменитостей, хорошо на этом зарабатывал, а заодно и помогал жить родному театру. Затем он открыл элегантный ресторан в центре города, где всегда играла классическая музыка. Ресторан назывался «Бельканто», Соня много раз проходила мимо него, но не знала, что это владения ее детского друга.

Появление Миши очень разнообразило празднование премьеры, потому что вместе с ним на столах появилось шампанское, виноград, великолепные торты, дорогой коньяк. Вот тогда и началось настоящее веселье!

— Как ты живешь, Сонечка? — спросил Миша, выведя ее за пределы банкетной комнаты. — В общих чертах я все знаю, про мужа, про дочь… Но ты сама скажи: ты счастлива?

Вопрос Миши застал Соню врасплох. А что такое счастье? Задумывалась ли она когда-нибудь над этим? По сравнению с обезноженным инвалидом даже бомж о двух ногах может чувствовать себя счастливым. А может ли чувствовать себя счастливой девочка, родители которой погибли? Да, конечно, она уже не девочка и нельзя зацикливаться на давно пережитом горе, но все равно… Кто вывел и вообще вывел ли формулу счастья? Может ли оно быть относительным? Или оно должно быть абсолютным? Может быть, только некая абсолютная величина имеет право называться счастьем? Соня никогда не задумывалась над этим.

Можно ли назвать счастливой ее жизнь с Павлом? Наверное, да. Он привлекал ее как мужчина, и супруги имели насыщенную сексуальную жизнь. У них есть замечательная дочь, Соня в гораздо меньшей степени испытывает те материально-бытовые трудности, с которыми сталкивается большинство ее знакомых. Павел всегда готов принять все сложности жизни на себя. Им весело и легко проводить свободное время. Разве это не счастье? Или для счастья нужно что-то большее? Если это касается отношений с близким человеком, может быть, счастье — это вовсе не жизненная, а душевная потребность в человеке? А в работе? Где грань, отделяющая радость от выполнения любимого дела от неприятностей, которые по его ходу доставляют тебе люди? Вот ребенок — это точно счастье. Но может ли оно считаться полным, когда за спиной постоянно стоит недремлющая бабушка? Хотя, если бы не она, разве Соне удалось бы закончить институт? Вот поди и разберись: что такое счастье и каким оно должно быть. И вообще, может ли это понятие быть для всех одинаковым?

Все было слишком сложно, над этим следовало долго думать, поэтому Мишин вопрос Соня оставила без ответа. Ей взгрустнулось.

— Ты тут, наверное, нарасхват, — подмигнул ей Миша, понявший, что разговор на серьезную тему не удался. — Наши престарелые тенорочки и баритончики небось только и пускают слюни, на тебя глядя? Угадал?

— Есть немного, — слегка смутилась Соня.

— Тебе не скучно? — снова спросил Миша.

Его вопрос опять поставил Соню в тупик. Да что же это такое? Не виделись так давно, а он только взглянул на нее и сразу как будто прожег своими вопросами насквозь.

— Скучновато, — не думая, ответила она. — Когда они слюни пускают, как ты говоришь, тогда делается скучновато. А так нормально.

Потом они разговаривали о чем-то еще, Миша принес по рюмочке хорошего коньяка, они уселись на диванчике в кабинете заведующего литературной частью, который прямиком выходил на буфет, и болтали. О чем-то и ни о чем. А потом на пороге внезапно появился Павел. Его взгляд на секунду остановился на Мише, после чего он перевел его на жену. Глаза его были ледяными.

— Празднуем премьеру? — облокотившись о косяк двери, бросил он. — Вон там народ уже никакой совсем, а вы чего ждете? Недостаточно выпили? Или мало возбудились?

Миша и Соня никому не могли дать оснований даже для намека на интим. Они сидели каждый со своим недопитым бокалом в разных уголках большого старого дивана, тихо беседовали. Тон Павла на этом фоне был просто чудовищен.

— Не слышу ответа? — продолжал Павел, медленно продвигаясь внутрь кабинета завлита. — Она молчит — ладно, ты уже ее напоил, это видно. А ты? Ты кто? Что ты здесь делаешь с моей женой?

Миша, который сначала, видимо, даже не понял, что происходит, только теперь сообразил, что к чему.

— Так ты муж Сони? — воскликнул он. — Заходи! Она сказала, что ты сегодня на каком-то дежурстве, а раз ты освободился — давай, присоединяйся! Тебя Павел зовут? Очень приятно, я Михаил.

Миша протянул руку для пожатия.

Глаза Павла еще больше сузились.

— Куда это ты меня приглашаешь? В чем принять с вами участие? — прошипел он. — Коллективный секс не для меня. А если и для меня, то моей жены в нем не будет. Еще вопросы?

Павел больно схватил Соню за руку и поднял с дивана.

— Двенадцать ночи, деточка, а ты еще не нагулялась? — шикнул он на Соню, обволакивая ее алкогольным запахом. — Вставай, пошли домой.

Миша тоже вскочил. Его ноздри раздувались, он с трудом мог подобрать слова, но все-таки взял себя в руки.

— Почему вы так обращаетесь с Софьей? — стараясь казаться спокойным, выкрикнул он. — Она не сделала ничего плохого, мы старые друзья, давно не виделись. Мы просто общались, разговаривали.

— На этом общение закончено, — сказал Павел, довольно грубо подтолкнув Соню к выходу.

Соня никогда еще не испытывала такого унижения, помимо ее воли и несмотря на все попытки сдержаться, слезы потекли у нее из глаз. Миша снова рыпнулся:

— Тебе что, так приятно унижать свою жену? Борись со своими комплексами, парень…

Миша не успел закончить, потому что Павел цепко схватил его за лацкан кожаного пиджака.

— Слышишь, ты, сионист, если ты будешь учить меня, как общаться с женой, — выдавил он, — тебе мало не покажется. И завтра ты будешь думать не о том, как ее трахнуть, а о том, как спасти свой бизнес и свою вонючую задницу. И ты не спасешь ни то ни другое. Будь в этом уверен. Ты меня понял?

Сказать, что Миша был ошеломлен — это не сказать ничего. Но это была лишь малая толика от того ощущения, которое испытала Соня.

«Боже мой, что это?» — только и успела спросить она саму себя, прежде чем отчаянно разрыдаться.

После сцены в театре Соня не могла разговаривать с Павлом. Она пребывала в таком шоке, от которого очень долго не могла отойти. Да, Паша не ангел, у него жесткий характер, он, возможно, чересчур критичен к окружающим. Но это объяснялось особенностями его профессии. Могло объясняться, во всяком случае. Но пошлой грубости, неприкрытого хамства Соня раньше за Пашей не замечала. Откуда это взялось? И что это означает: случайную вспышку необоснованной ревности или так теперь будет всегда?

Соня понимала, что Павел явился в театр подшофе. То есть он приехал домой, не застал жены и сразу же нарисовал себе страшную картину вопиющей супружеской измены. И даже не найдя ей подтверждения, он не сразу отказался от того, что занозой втемяшилось в голову. Так подумала Соня. Подумала и стала ждать, когда Павел извинится перед ней, когда скажет какие-то слова, чтобы хоть как-то загладить свое безобразное поведение. Но она ничего не дождалась ни в следующий день, ни через неделю. А дальше уже стало понятно, что извинений вообще не будет.

Глава 4

Наутро после трагического события Антон проснулся с большим трудом, хорошо хоть, что у него был выходной и не пришлось идти на службу.

Вечером он долго просидел у родителей, отец лег в постель, но хотел разговаривать: то просил утихомирить Римму Матвеевну, которая никак не унималась, и продолжала во всех несчастьях обвинять Соню, то требовал успокоительного, то просил налить чего-нибудь спиртного. Антон долго сидел с отцом, таблеток не дал, а вот коньяка налил, потом успокаивал маму, пока не приехала его жена Лена, выразила соболезнования родителям и забрала мужа домой.

Горе от потери брата, лихорадочные, путаные мысли о том, что же могло произойти, беспокойство за родителей — все это буквально разрывало ему мозг. Голова гудела страшно. Чтобы хоть как-то заснуть, Антон выпил сразу почти бутылку водки, закусил двумя бутербродами и провалился в нехороший, тяжелый сон. Он проснулся с больной головой, вставать не хотелось. Сын Сашка, понятное дело, был в школе, а вот Лена оказалась дома, наверное, перенесла записанных пациентов на другое время. Или…

Антон обрадовался, что не один, но с другой стороны, ему сейчас не требовалась поддержка, ему хотелось все тщательно обдумать, а для этого как раз нужно было временное уединение. Он дал себе час. Больше времени у него все равно не будет, но хотя бы час ему необходим, чтобы хоть как-то собраться. Сон не дал Антону отдыха, в голове было туманно, мысли расползались в разных направлениях и никак не желали обретать хоть какую-то стройность. Но Антон знал, что часто мысль, для того чтобы она обрела какие-то формы, нужно «проговорить». К тому, что человек произносит вслух, он, как правило, относится более ответственно, чем к тому, что просто болтается в голове без всякого контроля. Может, и хорошо, что Ленка дома.

Антон встал, чувствуя себя разбитым, пошел на кухню, где жена готовила жаркое и резала овощи на винегрет, вяло поздоровался с ней, намешал себе опохмелочный коктейль из водки и кислого морса. Кухня у них была большая, в углу очень уютно примостился небольшой диванчик, Антон сел, сделал большой глоток и посмотрел на Лену.

— Хочешь поговорить? — спросила жена, всегда понимавшая его с полуслова, и уселась на низкий пуфик, стоящий напротив.

— Ален, я даже не знаю, — покачал головой Антон. — Случилось что-то ужасное, и я не могу прийти в себя. Если бы Пашка просто умер или погиб от несчастной случайности, тогда я просто горевал бы, и все. У меня было бы только горе. Наверное, мне было бы легче. А так я даже горевать не могу толком, я все время думаю о том, что там случилось, кто его убил и почему.

— Ты не можешь сосредоточиться на своем горе, это понятно, — подтвердила Лена, которая была стоматологом по профессии, но при этом очень тонким психологом.

Она очень хорошо разбиралась и в людях, и в мотивах их поступков, такой у нее был природный дар. Он распространялся и на удивительную способность понимать окружающих, найти нужное слово в нужный момент. Именно это качество и привлекло в свое время Антона, и он, высокий, спортивный, очень интересный внешне парень, потянулся к неброской серенькой мышке Леночке, которая как никто умела его понять и с которой ему всегда было уютно и спокойно.

— Я понимаю, ты теперь себе места не находишь, — продолжила она, — с одной стороны, это даже и хорошо — это как-то оттеснит твои страдания. Но ты ведь не детектив, Антон, у тебя нет ни опыта, ни возможностей, чтобы самостоятельно выяснить, что случилось с Пашей. Ты будешь метаться, но едва ли хоть на шаг приблизишься к истине. И начнешь испытывать чувство неудовлетворенности, а может быть, даже вины перед памятью брата из-за того, что ты не смог найти его убийцу. Разве не так? Может быть, лучше, если все будут заниматься своим делом: сыщики искать преступника, а ты оплакивать смерть брата. Это логично и правильно, я думаю.

— Лен, ты права, конечно, я с тобой не спорю, — ответил Антон, как всегда, отдавая должное логике жены. — Но я не очень-то верю в то, что следствию удастся установить истину. Вернее, я вообще в это не верю.

— Почему? — удивилась Лена. — Следователь бестолковый? Странно, я думала, что если убит полицейский, да еще и в чине подполковника, то дело обязательно будет на каком-нибудь особом контроле, и расследовать его будут лучшие специалисты.

— Да так все и есть, — согласился Антон, — в группу включили наверняка лучших оперов, а следователь там вообще «звезда», очень опытный, я много о нем слышал, фамилию Поповкин в юридических кругах все знают. Я не в нем сомневаюсь. Как бы тебе это объяснить…

Антон замешкался, наморщил лоб, скривился, подбирая правильные слова. Лена его опередила:

— Ты считаешь, что убийство Павла связано с его служебной деятельностью? — предположила она. — Что он где-то в чем-то оказался нечистоплотен? И это обязательно будут скрывать от следствия, чтобы не вытянуть наружу чего-то еще?

— Ну, в общем-то, да, — кивнул Антон. — И да, и нет. Я думаю, что это как-то может быть связано с его служебным положением, но не напрямую. Как бы тебе это все объяснить?

— Антон, ну я же не маленькая, — обиделась Лена. — Что я, по-твоему, ничего не вижу и ничего не понимаю? Ты живешь не на свою зарплату, это очевидно, а уж Павел — так и вообще говорить нечего. Понятно, что он свое служебное положение использовал. И это его не красило. И я понимаю, что Павел в своей системе даже шевельнуться бы не мог, если бы не был частью этой системы. Он делал то, что ему разрешали, то, что делали и другие, такие же, как он. И теперь никому не выгодно, чтобы все их дела выплыли на поверхность. Поэтому ты считаешь, что следствию никто не будет помогать искать убийцу. Правильно теперь я тебя поняла?

— Только отчасти, — ответил Антон. — Если бы дело было в его служебных делах, то так и было бы. Но я не думаю, что убийство связано с его службой. Понимаешь, Павел был очень хитрым, ты сама это знаешь, и очень предусмотрительным. Да, у него в последнее время случались какие-то странности, он выкидывал какие-то фортели, но на службе-то он вел себя иначе. Он соблюдал осторожность. Он мог накуролесить в жизни, но не на работе. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Лена.

— Я думаю, что следствию действительно будет трудно, — продолжал Антон. — В ГУВД будут показывать идеальную картину, там все будет сверкать. Но если Павла убили не по рабочим мотивам, то и тут следствию помогать вряд ли кто станет. Вот я, например, стану?

— Ну и… — подбодрила его жена, — станешь?

— Нет, Ленуся, не стану, — сказал Антон и допил свой коктейль. — И от этого мне еще хуже.

Антон вздохнул, поднялся, прошелся по кухне, потом встал напротив жены.

— Мне вчера сказали, кто нашел тело, — пытался объяснить он. — Сосед. Я сначала не придал значения — мало ли какой сосед? А потом как обухом по голове шарахнуло. Кто у Пашки теперь ближайший сосед-то? Генка Барсуков. Я спросил — они подтвердили, что Барсуков нашел тело.

Антон разволновался еще сильнее, снова полез в холодильник, опять развел себе коктейль.

— Ты прости, Ален, просто сейчас очень трудно, — оправдательным тоном произнес он.

Жена кивнула, ничего, мол, страшного. Антон не был трезвенником, пил регулярно, но никогда не напивался не то что до свинского, а даже вообще до заметного состояния опьянения. Высокому и крепкому, ему было нужно очень много, чтобы напиться. А очень много он не пил. Если и бывало, то нечасто.

Лена быстрыми движениями вынула из буфета тарелку, положила на нее большой кусок холодца, смазала его майонезом, присовокупила к этому два домашних пирожка с печенкой. От таких яств Антон никогда еще не отказывался. Если уж ему в такой ситуации надо выпить, то пусть сделает это хотя бы не на голодный желудок.

Антон оценил заботу, есть ему, правда, не хотелось, но он знал, что, если сейчас откажется от закуски, Лена обидится, разговор дальше не пойдет. А ему теперь уже требовалось выговориться до конца. Потому он взял с тарелки вкусный пирожок, который в другой ситуации вызвал бы его искреннее восхищение и удостоился особой похвалы, отрезал вилкой кусок холодца и все это медленно прожевал.

— Так вот, — продолжил Антон свою мысль, — Барсуков, гнида, мог застрелить Павла? Мог. Я знаю, при каких обстоятельствах они познакомились? Знаю. Но если я все честно расскажу следователю, что будет? Память Павла я уже не оскорблю, его нет и найти убийцу важнее, чем сохранять видимость его светлого облика. Дело в том, что если они начнут копать и если это пойдет от меня, то всплывет фальсификация результатов служебного расследования. Это неизбежно. И получится, что всплыло это по моей инициативе. А кто эти результаты фальсифицировал, спрашивается? Те, с кем мне дальше работать, вообще-то. Даже если их уберут, то на их место придут другие, и они будут знать, кто заложил их предшественников. Скажи, я трус после этого? Трус?

Алена пожала плечами:

— Мне сложно рассуждать на такие темы. Я же не работаю в вашей системе.

— Вот то-то и оно, что в системе, а в системе свои правила, — вздохнул Антон. — Я не знаю, что делать. Думал я, думал… Решил — пусть сами пока копают. Хорош я буду, если стану рассказывать, как управление собственной безопасности за «бабки» отмазывает. Сколько мне служить после этого?

— Недолго, наверное, — согласилась Алена.

— Мне сложно и неприятно это говорить о своем брате, — продолжил Антон. — Тем более когда его уже нет в живых. Но я думаю, что чисто служебные дела тут ни при чем. Допустим, его люди кого-то разрабатывали, было в работе какое-то, к примеру, мошенничество, имелись подозреваемые. И что же, он мог бы впустить домой кого-то, по кому он работал? Он что — полный идиот? Нет. Если допустить, что Павел с кем-то договаривался, или, говоря протокольно, вошел в сговор с подозреваемым и собирался его отмазывать, выводить из дела, то опять я с трудом могу себе представить, что для этой цели он пригласил его домой. Он бы никогда так не поступил, Паша был очень осторожен. К тому же если бы он собирался кому-то помогать, то этот человек не должен был бы его убить. Зачем? Они, конечно, могли не сойтись в цене, но все это не очень правдоподобно. Так не могло быть, я в это не верю. Никто из криминала, никакие подозреваемые по делам не имеют к его убийству отношения, я в этом больше чем уверен.

Антон сделал паузу. Лена не стала прерывать его молчания, потому что прекрасно поняла, что ее муж или подыскивает какие-то важные слова, или ему трудно произнести вслух то, что он сейчас хочет сказать. Она видела, что ему нелегко. Наконец он решился.

— Понимаешь, Лен, — тихо сказал он, — я очень любил Пашку. Он был моим старшим братом. Сколько я себя помню на этом свете, он всегда был рядом. Он был мне ближе, чем родители. Их никогда не было дома, они то работали, то развлекались, а Паша всегда был со мной. Мы были не только братья, мы были друзья, понимаешь? Многие мальчишки относятся к младшим покровительственно, снисходительно, не берут в свои компании, заставляют исполнять свои обязанности по дому. В тех семьях, где есть двое сыновей, часто бывает такая домашняя дедовщина, где старший брат командует, младший подчиняется. У нас такого не было. Пашка меня воспитывал, это да, но никогда не обижал. Он защищал меня, всегда таскал с собой. Когда я был еще маленьким, он, чтобы не оставлять меня одного дома, брал с собой в свою компанию. Причем он сразу так поставил: когда он меня взял с собой первый раз, его спросили, зачем он мелюзгу притащил. И знаешь, как Пашка ответил? Он сказал: «Это мой мелкий, если он кому-то не нравится, то я пошел». И постепенно я стал гулять в более взрослой компании. Когда я вырос, у меня появились свои друзья, но Пашка все равно оставался рядом, мы были очень близки. Я и в полицию по Пашкиным стопам, можно сказать. Я очень сильно его любил.

Антон нахмурился, вытер слезы, которые внезапно побежали по щекам, еще отпил из стакана.

— Я не могу его ни за что осуждать, — продолжил он, — он был такой, какой был. Но были некоторые вещи, поступки, которые я не совсем понимал. Или вообще не понимал. Он еще в детстве был таким… Как бы это сказать… Дерзким, бесшабашным, что ли. Я помню, когда у нас появилась дача, мы пошли с ребятами ловить раков. Другие ребята там отдыхали уже не один год, знали места, где много раков. Это был наш первый дачный сезон. У речки росло дерево, Пашка немедленно на него влез. Я помню, что кричал ему, чтобы он не прыгал, даже плакал, потому что тогда еще какое-то кино было про мальчика, который прыгнул с дерева в воду и с ним что-то случилось. То ли позвоночник сломал, то ли погиб даже. Ведь неизвестно, какое там дно, мне стало за него страшно, хотя я еще маленький был.

— И что он? Прыгнул, конечно?

— А то! — хмыкнул Антон. — Он мне только крикнул: «Мелкий, не ссы!» — и тут же сиганул. Ему же надо было перед новыми приятелями понтануться. Он много чего подобного в жизни делал, это сейчас почему-то детство вспоминается. Но потом эта его дерзость стала как-то совсем неуместна, она не исчезла, она в нем переродилась во что-то другое. И уже не такое невинное, понимаешь? Одно дело не побояться мальчишкой прыгнуть в воду, и совсем другое — уже взрослым дядькой в погонах совершать какие-то поступки. Он не боялся лезть на рожон, борзеть, да и вообще много позволял себе такого, что другой не сделает. Но самое ужасное не в этом, а в том, что он не боялся плохо поступать с людьми. Не боялся, что это когда-то может встать ему боком. Человек может быть куда опаснее неизвестного дна незнакомой речки. Это я так думаю, может, я не прав. Но, судя по тому, что случилось с Пашкой, наверное, все-таки прав.

— Ты прав, Антон, — кивнула Лена, — на все сто прав. Каждый человек — это свой мир, и каждый, живя, борется за сохранность этого мира. И если кто-то извне на него посягает, он подвергает себя большой опасности, это так.

Антон тяжело вздохнул.

— Я сам небезгрешен, — вторил он каким-то своим мыслям. — Мало ли я совершил поступков, о которых не стоит никому рассказывать? Я тоже мало задумывался о том, что к каким последствиям может привести. А вчера увидел Пашу там, на полу, и что-то понял.

У него на глазах снова выступили слезы. Лена подсела к мужу на диванчик, положила голову ему на плечо, немного помолчала.

— Как бы там ни было, — она нарушила паузу, — а поиск убийцы — это все равно не твое дело. Расследованием должны заниматься специалисты, которые имеют на то полномочия. Даже если ты поймешь, кто убил Павла, ты не сможешь этого доказать, у тебя нет такой компетенции. Я надеюсь, ты не собираешься выступать в роли народного мстителя? И надеюсь, устраивать самосуд тоже не собираешься? У тебя ничего такого в голове нет?

Лена разволновалась, Антон поспешил ее успокоить.

— Нет, Аленка, ты не бойся, — он положил руку ей на колено, — ничего такого не будет. Но и помогать следствию я не могу, понимаешь? Я не могу рассказывать посторонним людям о том, что мой брат… Я даже тебе не могу это сказать вслух. Вообще вслух не могу! Не хочу я ничего никому о Пашке рассказывать. А понять, что с ним произошло, мне нужно. Тут я ничего с собой поделать не могу. Но ты можешь за меня не волноваться, я расследований вести не буду, я этого не умею. Но думать буду и анализировать тоже буду. И если мне удастся что-то понять, может, тогда я поделюсь со следствием. Но не раньше. Вот так. Ладно, мне пора, пойду приму душ и поеду.

Антону не было смысла подробно объяснять жене, что именно он имеет в виду. Многие обстоятельства жизни Павла Лена хорошо знала, потому что об этом велись разговоры в семье. Еще о чем-то она узнавала даже не от Антона, от других людей. А о том, о чем она не знала, и рассказывать было не нужно. Антон любил старшего брата слепо, даже зная о нем много такого, чего не одобрял и не понимал. Павел даже сейчас, когда Антону уже исполнилось тридцать восемь лет, нередко называл его Мелким. И это детское прозвище только подчеркивало близость их отношений. Братская любовь Антона была иррациональна, он просто любил своего брата, и все.

В последнее время Павел действительно сильно изменился. Он нервничал из-за службы, потому что грядущее сорокапятилетие вполне могло означать открытую дверь с табличкой «EXIT», то есть выход на пенсию. Тем более совершенно непонятно было, что всех ждет в связи с очередной реформой. Будут ли оставлять тех, кому исполнилось сорок пять? И если будут, то по каким параметрам проведут отбор? По каким реальным критериям, кроме высоких слов о профессиональной пригодности, моральной чистоте и психологической устойчивости? И кто непосредственно будет принимать решение? Местное руководство? Или, как поговаривают, все же приедет специальная комиссия из Москвы? Пока все питались только слухами. В их числе было и мнение о том, что руководящий состав трогать пока не будут, потому должность, на которую метил Павел, для него имела большое значение. Они много раз обсуждали эту тему с Антоном.

— Паш, даже уход со службы, это не трагедия, — считал Антон. — Ну что, ты завтра умрешь с голоду, что ли? У тебя полгорода знакомых, ты что, не найдешь себе места?

— А ты найдешь? — парировал брат. — Вот представь, что тебя завтра увольняют, куда ты пойдешь работать? Что ты умеешь делать?

— Ну, я не знаю, — Антон несколько опешил от невозможности быстро найти ответ на вопрос брата. — Передо мной этот вопрос еще не стоит. Я пока не думал.

— А если бы и думал, — махнул рукой Павел, — до чего бы додумался? Вот ты говоришь, что у меня полгорода знакомых, и у тебя их полно, правда? И проблемы ты свои махом можешь решить: к нужному врачу срочно пристроить, ребенка в элитную школу определить, еще что-то… Но это, Мелкий, не навсегда, попомни мое слово. Мы с тобой всем нужны, пока мы носим вот эти погоны и сами решаем кое-какие вопросы. Ты думаешь, если вокруг меня вертится много народу, так это все мои друзья? Я тебе скажу, что у меня вообще нет друзей, я вообще никому не доверяю. И вряд ли кто-то доверяет мне. У меня по большому счету кроме тебя ни одного друга нет, понимаешь?

— Паш, но и у меня ты самый близкий друг, — растроганно ответил Антон, — но это же не значит, что мы с тобой больше совсем уж никому не нужны.

— Много ты знаешь! — хмыкнул Павел. — Ты всегда какой-то наивный был и до сих пор такой же остался. Мы с тобой нужны, пока у нас есть какие-то полномочия. Пока ты можешь помочь кому-то сделать техосмотр, кого-то отмазать от лишения прав, «кривую» тачку кому-то легализовать, ну еще там всякие твои дела. У меня то же самое, вокруг меня народ толпится до поры до времени. Как только я сниму форму, я не буду нужен, на хрен, никому. И ты на счет себя тоже не обольщайся. Пойми, Мелкий, мы с тобой по жизни ничего не умеем. Полиция — это не профессия, это власть, полномочия, возможность что-то решать и что-то зарабатывать. Уйдешь из полиции, выйдешь на открытый жизненный простор — так на тебя задует, до косточек проберет. Дай бог, если вообще на ногах устоишь.

— Ну и что ты предлагаешь? — пожал плечами Антон. — Все равно же рано или поздно уходить. На пенсию нашу не проживешь, значит, все равно придется чем-то заниматься.

— Вот именно, вот об этом я тебе и говорю, — с нажимом произнес Павел. — О завтрашнем дне надо думать, причем думать сегодня, именно сейчас, пока ты еще в погонах, пока ты еще кому-то нужен и пока надежно защищен. Это называется — подготовка запасного аэродрома. Не подготовишь вовремя, навернешься с высоты прямо на острые голые камешки и брюшко свое нежное распорешь. Или в мусорку свалишься, что, если вдуматься, не намного лучше. Так-то, братец.

— Как я понял, ты как раз этот аэродром и готовишь? — спросил Антон.

— А что делать? — уклончиво ответил брат. — Конечно, хотелось бы остаться, еще несколько лет дать себе спокойно поработать. Да и подготовиться поосновательней. Но если не выгорит, если попрут, тогда будет плохо, и к этому нужно быть готовым.

Антону сейчас очень хорошо вспомнился этот недавний разговор. Павел готовил запасной аэродром, это было ясно. В чем это выражалось? В сотрудничестве с кем он это делал? Что за проект он вынашивал в голове и в какой стадии готовности он находился? И вообще о чем шла речь: об участии в каком-то бизнесе, о должности или о деньгах, которые могли бы ее заменить, став стартом в гражданской жизни? Антон ничего этого не знал. И как получить необходимую информацию, тоже не очень представлял.

Сейчас вообще многое вспоминалось по-особому: то, чему при жизни Павла он не придавал особого значения, сейчас выглядело совершенно иначе.

Например, то, как Павел разошелся с Гаянэ, своей старинной подругой, одноклассницей, которую Антон помнил с самых ранних лет. Они дружили всегда, проводили вместе праздники, ездили вместе отдыхать, их дружбу не могли поколебать ни женитьба Павла, ни периодические замужества или романы Гаянэ, потому что их отношения были сугубо платоническими, потому и сохранялись так долго. Персонажи возле Гаянэ менялись, а отношения с Павлом были неизменными, и Соня, насколько Антон мог судить, очень сердечно относилась к подруге мужа, помогала ей, когда та серьезно болела. А ведь рухнула эта дружба. И не просто рассыпалась как карточный домик, исчерпав свои внутренние ресурсы, а сгорела в огне ненависти, да такой, что страшно делалось. И как только человек может спокойно жить, зная, что его кто-то так сильно ненавидит?

Антону казалось, что токи ненависти и злобы непременно находят дорожку к тому, на кого они направлены, и постепенно разрушают его защитную оболочку, отравляют окружающий воздух, мешают жить. Это были, конечно, не его собственные догадки и мысли, так считала Лена, его Аленка, которой он в таких сложных для него вопросах верил безоговорочно.

Все эти мысли путались, наскакивали, лезли одна на другую. Не было в голове Антона порядка, была только первая пережитая в жизни настоящая горечь утраты и нестерпимое, жгучее, расплавлявшее мозги желание узнать, кто лишил жизни его старшего брата.

Глава 5

Сцена в театре оскорбила Соню и заставила впервые посмотреть на Павла под другим углом. Во-первых, она не давала ему ни малейшего повода для ревности, и обрушивать ее на старого друга, которого она уже сто лет не видела, было и бессмысленно, и очень некрасиво. Соня же никогда не высказывала недовольства тем, что у Паши имеется подруга детства — Гаянэ.

Он познакомил с ней жену только после бракосочетания, Павел просто представил одноклассницу Соне, и все. И никогда у Сони не возникло и мысли спросить, были ли у Павла с этой девушкой когда-то какие-либо отношения, кроме дружеских.

Вообще-то присутствие Гаянэ в жизни Павла не вызывало у Сони особого беспокойства. Она уже знала вкус мужа: ему нравились женщины светлой масти, больше всего блондинки, он мог положительно высказаться и о шатенке, а вот откровенные брюнетки ему не нравились совсем. Ему могла бы понравиться женщина с темными каштановыми волосами, но только в том случае, если у нее белая кожа, от брюнеток и смуглянок Павел морщился. Как женщина Гаянэ Халатян была не в его вкусе. Она была яркая, с большими карими глазами, иссиня-черными волосами и пышными бедрами. В общем, типичная армянка. Настолько типичная, что наедине с Павлом ее можно было оставлять совершенно спокойно.

Но это Соня знала в глубине души, тему близости его отношений с подругой в разговорах она никогда не затрагивала. Почему же Павел, увидев Мишу, позволил себе такое поведение? Почему он выступил как трамвайный хам, если не хуже? Неужели он сам не понял, что опозорился, неужели ему безразлично, что о нем подумают другие люди? Соня думала над этими вопросами и не находила на них ответа.

Все-таки Клара была права: она очень плохо знает своего мужа. Она почти не знала Павла, когда выходила замуж, но и сейчас, прожив с ним несколько лет, узнала его ненамного лучше. Она поняла, какую он предпочитает еду, какую мечтает сделать карьеру, где ему нравится отдыхать и какие вещи носить. А как человек он еще может преподнести ей массу сюрпризов.

Но, даже сделав такое открытие, Соня сочла, что ей все равно придется с этим жить. Теперь они не просто влюбленные, не просто муж и жена. Они — родители. У них есть Даша, и дальнейшую жизнь они должны строить, исходя из понимания ответственности, которая теперь на них возложена.

Соня продолжала работать в театре, но замечала, что Павлу это меньше и меньше нравится. Он мог приехать к концу ее вечерней репетиции, не предупредив заранее, что будет встречать. И если она выходила из дверей не одна, а в сопровождении кого-то из солистов, проявлял недовольство, мог, например, спросить: «Я не нарушил твоих планов, или ты все-таки собиралась домой?» Павел негодовал, если кто-то из солистов передаривал Соне полученный букет. Понятно, что женщина другой женщине свой букет никогда не отдаст, так что если Соня являлась с премьерного спектакля с цветами, Павел скрипел зубами и брызгал слюной.

Периодически он стал заводить разговоры о том, чтобы она перешла в музыкальную школу или вообще перестала работать. Соня прекрасно понимала причину этих разговоров: в музыкальной школе чисто женский коллектив, и ни с какими мужчинами она там сталкиваться не будет. О предложениях вообще не работать она даже слышать не хотела.

— Твоя зарплата не имеет для нас принципиального значения, — говорил ей Павел. — Занимайся домом, Дашкой.

— Я так не могу, — твердо отвечала Соня, — я не хочу быть домработницей. Я училась музыке с шести лет не для того, чтобы осесть дома с веником и тряпкой. Кого ты хочешь из меня сделать? Посудомойку? Нет. По-моему, и работая, я вполне справляюсь с домашними обязанностями.

На этом все подобные разговоры заканчивались. И как бы подавляюще ни действовал на нее муж, но сдвинуть Соню с этой позиции Павлу никак не удавалось.

Женщины по-разному относятся к проявлениям ревности в свой адрес, особенно если эта ревность необоснованна. Одни не обижаются и считают ее доказательством того, что муж не утрачивает интереса к своей жене, других она оскорбляет, говорит об отсутствии доверия между супругами. У Сони ревность Павла вызывала удивление: почему ему вообще в голову приходят такие мысли? Один раз она спросила совета у многоопытной Клары, и та ответила кратко: «Всяк мерит по себе».

И действительно, Соня относится к мужчинам, с которыми сталкивается, как положено относиться к коллеге, начальнику, лечащему врачу, брату мужа, другу мужа, мужу подруги… Она может прекрасно к ним ко всем относиться, но это не значит, что она готова воспринимать кого-то из них как особо интересующий объект. И никогда своим поведением Соня не давала повода думать о себе что-то иное. Почему же Павел мыслит иначе?

Размышляя над словами Клары, Соня стала анализировать поведение мужа и вынуждена была признаться себе, что совершенно ничего не знает о том, как он сам проводит свое время. Павел — человек в погонах, его рабочий день не нормирован. Но всегда ли его отсутствие дома в неурочный час объясняется именно служебной необходимостью? Постепенно его появления и уходы из дома стали все более спонтанными. Он волне мог явиться домой под утро, на ее вопрос сослаться на неожиданное дежурство, очередной рейд или что-нибудь в этом роде. Но когда Павел ложился в постель, Соня чувствовала явный запах алкоголя. Он что же, на рейде водку пил? И вот что странно: чем чаще сам Павел «неожиданно дежурил», тем более тщательному контролю он подвергал свою жену.

Следующий серьезный скандал на почве ревности произошел после «Травиаты», которой дирижировал приглашенный итальянский маэстро, а партию Альфреда также исполнял итальянский певец. Для города это было культурное событие, все же не каждый день в провинциальную оперу приезжают иностранцы, в театре был аншлаг.

Тенор приехал без своего концертмейстера, поэтому распеть его перед спектаклем поручили Соне. Тенор был типичным итальянцем: лукавые, почти черные глаза, вьющиеся темные волосы, ямочка на подбородке. Ничего не скажешь, он был хорош, по-русски не говорил совсем, но Соня, всю свою сознательную жизнь штудировавшая оперные клавиры с оригинальными текстами, постепенно научилась понимать кое-что по-итальянски. Слов она знала очень много еще девочкой, а, уже учась в институте, вместе с вокалистами, для которых этот предмет был обязательным, посещала уроки итальянского. Так что объясняться с гастролером на примитивном уровне ей оказалось под силу.

Это обстоятельство вкупе с роскошной русой косой, которая делала Соню похожей на русских царевен из старинных сказок, тенора покорило совершенно. После спектакля он в закулисном холле встал перед ней на одно колено и вручил ей цветы, подаренные ему восхищенными зрителями. Соне было приятно, жест молодого итальянского певца ее умилил, она улыбалась. Именно в этот момент она заметила, что в коридоре, который ведет к холлу, подперев плечом стену, стоит Павел и внимательно наблюдает за происходящим.

Краска спала с ее лица. А Павел, поймав ее взгляд, ухмыльнулся и пошел прочь. Соня предполагала, что он, конечно, не уехал и ждет ее у служебного выхода. Так и вышло.

— Ну и как это понимать? Ты что, прима? Почему это он тебе подарил букет? — прошипел он.

— Своей партнерше он тоже подарил букет, — возмущенно проговорила Соня. — Просто солистке он вручил его при всех, а я всего лишь концертмейстер, я всего лишь его распевала, поэтому меня он поблагодарил в служебном холле. Что тут не понятного? И чем ты возмущен, я не понимаю!

— Я не возмущен, я в восторге! — с вызовом ответил Павел. — Я горжусь, что моей жене дарят букеты посторонние мужчины. Просто на всякий случай мне интересно было бы узнать: если бы ты не увидела меня, что было бы дальше? За букетом — ресторан, а потом номер в гостинице?

— Как ты смеешь? Хам! — взвизгнула Соня и машинально, помимо своей воли, замахнулась, чтобы влепить мужу пощечину.

Ее рука была мгновенно перехвачена, Павел сжал ее запястье, да так сильно, что Соня даже взвизгнула от боли.

— Это зрелище я видел в последний раз, — сквозь зубы процедил он.

После чего Павел запихнул жену в машину и так резко надавил на газ, что Соня еще и ударилась головой о боковое стекло. Дома он задержался ненадолго, прошел прямо в уличной обуви в спальню, порылся в каком-то ящике и через минуту был таков. Соня только услышала, как он с ревом выезжает из двора. Ночевать он тогда так и не явился.

После подобных ссор Павел никогда не просил прощения, не пытался устраивать выяснения отношений. Он вел себя так, будто ничего не произошло. Из этого Соня могла сделать только один вывод: если бы Павел ее действительно ревновал и мучился от этого чувства, выяснения отношений было бы не избежать, он обязательно допрашивал бы ее с пристрастием. Пытался бы на чем-то подловить. И постепенно у нее стало создаваться впечатление, что эти сцены он закатывает специально, искусственно создавая повод для того, чтобы хлопнуть дверью и не ночевать дома. Где он бывал и с кем проводил время, Соня не имела ни малейшего понятия.

Даша очень скучала по маме с папой, когда приходилось много времени проводить у бабушки, но Римма Матвеевна была не склонна сдавать свои позиции: раз захватив внучку в свои руки, она очень неохотно отдавала ее матери. А когда уже ей не оставалось выбора и девочку забирали домой, бабушка обязательно являлась и контролировала все: что Даша ест, во что она одета, где и с кем гуляет. Ребенок был причиной тихой войны между Риммой Матвеевной и Соней.

Например, как только Даша чем-то заболевала, даже самой пустячной простудой, Римма Матвеевна немедленно пичкала ее антибиотиками. На Сонины протесты она отвечала, что все полоскания, ингаляции и прочая чепуха — это все мертвому припарки. Не для того, мол, ученые изобретают новые эффективные средства лечения, чтобы тратить время на ерунду, запуская процесс. Соня была категорически против такого лечения, Лиля много раз говорила ей, что антибиотики изначально изобретались как средство, которое применяется в крайних случаях, когда нет другого способа победить болезнь. И если бы у ребенка, не дай бог, случилась пневмония, то их применение было бы оправданно и необходимо. Но постоянное, чуть ли не по каждому поводу употребление антибиотиков неизбежно нарушит иммунитет и обязательно приведет к нежелательным последствиям, не говоря уже о том, что от частого и бесконтрольного применения антибиотики просто перестанут помогать. Но Римма Матвеевна была неумолима. Она всегда лучше всех знала, что делать, и доводы Лили, дипломированного врача, ее не убеждали. Даша действительно стала болеть все чаще и чаще, и в один прекрасный момент Соня не выдержала и сказала Павлу:

— Все, так дальше не пойдет, я забираю Дашу домой насовсем. Твоя мама втайне от меня дает ей антибиотики, она разрушит иммунитет ребенка, испортит ей кишечник.

— А откуда ты знаешь, что мама дает ей антибиотики, если она, как ты говоришь, делает это втайне? — поинтересовался Павел.

— Вот, посмотри, — Соня протянула мужу горсть таблеток. — Она уже второй день дает Даше эти таблетки, хотя ребенку лучше бы делать ингаляции и полоскать горло.

— Где ты взяла таблетки? — поднял брови Павел.

— Римма Матвеевна давала их Даше, — ответила Соня, — а Даша делала вид, что пьет, а сама не пила, прятала.

— Так это Дашка тебе на бабушку нажаловалась? — хмыкнул муж. — Отлично, сегодня же заберем ее домой.

В тот же день счастливая Даша вместе со своим хомяком переехала к родителям. Первым, что сказал ей отец, когда они вошли в квартиру, было:

— Даша, жаловаться маме на бабушку нехорошо. Ты же не хочешь, чтобы они поссорились, правда? И обманывать бабушку тоже нехорошо. Я надеюсь, Даша, что это было в последний раз.

При этом он поднял Дашину головку и заставил дочь посмотреть себе в глаза. И глаза его были жесткими и холодными. Даша заглянула в них и моментально заплакала.

— Зачем ты все испортил? — взвилась Соня. — Дашка была так рада, что вернулась домой, а ты…

Соня сама уже чуть не плакала.

— Мала еще бабушку обсуждать! — отрезал Павел. — Пойду поставлю машину, и чтобы к моему приходу никаких слез здесь не было.

Теперь, когда девочка окончательно переехала к родителям, а деда и бабку навещала только в выходные, Павел подошел к вопросу о Сониной работе в театре с другого конца.

— Я же тебе не зря говорил, чтобы ты бросила свою работу, — увещевал он жену. — Ты видишь, сколько хлопот с Дашкой? Еду ты ей отдельно готовишь, это ты молодец, но ведь это сколько трудов! А скоро придет пора готовиться к школе. Когда ей исполнится шесть лет, уже нужно будет ребенка загружать, приучать к чему-то, развивать. Надо подумать, может, в музыкальную школу ее отдадим, на танцы неплохо бы ее записать какие-нибудь, девочке это всегда пригодится. А это же водить ее надо, время тратить. Ты подумай, Соня, это не дело, что ты ее на уроки в театр таскаешь.

На самом деле Павла вполне устраивало, что Соня брала с собой на уроки и репетиции дочку, уж в присутствии ребенка жена точно себе не позволит ничего такого. Но еще лучше, если соблазна иметь «что-то такое» не будет в ее жизни вообще. В принципе. Так ему было бы спокойнее.

— А что плохо в том, что я иногда беру Дашу с собой? — удивлялась Соня, прекрасно понимая, о чем речь на самом деле. — Я все детство в театре провела и была вполне счастлива. Дашка любит балет, ей детские пуанты подарили, она бегает на их репетиции смотрит, так и пусть. Разве это плохо?

— Еще не хватало, чтобы она в балерины подалась, — бурчал Павел. — Это не профессия. Балетный век короткий, сама знаешь, Дашке нужна профессия солидная и основательная.

— Ну, это уж она сама решит, когда вырастет, — отвечала Соня.

— Еще чего! — хмыкал Павел. — Вам дай волю, вы такого нарешаете…

Подобные разговоры возникали постоянно, но Соня стояла на своем. Она понимала, что муж не отцепится, рано или поздно он припрет ее к стенке. Но все вышло несколько иначе.

Все решилось в тот день, когда Соня позвонила Павлу на службу и спросила:

— Ты не приедешь сегодня домой пообедать?

— Вообще-то дел много, — ответил он. — А что, что-то случилось?

— Хотела бы с тобой поговорить.

— Ладно, я буду, — согласился муж. — Но тогда уж сделай что-нибудь вкусненькое.

В тот день с утра Соня сходила в женскую консультацию по причине имевшейся задержки, и врач-гинеколог подтвердила женщине ее предположение о беременности. Соня шла домой и размышляла. Как отнесется к известию Павел? Когда-то он легко отдал Дашу на попечение бабушки, и она не замечала в нем такой уж острой потребности видеть дочь. Ему важнее было знать, что она здорова и ни в чем не нуждается. О том, чтобы она ни в чем не нуждалась, он заботился, претензий к нему в этом смысле не было никаких. Обрадуется ли он? Захочет ли иметь еще одного ребенка? Все-таки двое детей — это уже гораздо больший объем отцовских обязанностей.

Шел 1996 год, многие стали ездить отдыхать за границу, и они с Павлом, все годы до этого проводившие отпуск в Крыму, впервые побывали за рубежом. Конечно, круизы по Средиземному морю были им еще не доступны, но и тех впечатлений, которые дал им двухнедельный отпуск в Египте, хватило на то, чтобы Павел загорелся, чтобы в нем зароились новые идеи, он стал разрабатывать новые маршруты. Они не провалялись две недели тупо на пляже, а посетили Луксор и Каир, совершили экстремальный подъем на гору Моисея и вернулись в совершенно эйфорическом состоянии.

И сейчас Павел прожужжал Соне все уши своей задумкой пивного тура по Чехии. Он хотел побывать в Праге, в Крумлове, в Карловых Варах и вдоволь напиться сказочного на вкус чешского пива. Рождение второго ребенка надолго отсрочит эти грандиозные планы. И вообще, Соня чувствовала, что Павел еще недостаточно нагулялся, недостаточно напился той свободы, которая становится недоступна семьям, в которых больше одного ребенка.

Когда Павел явился, она сперва покормила его обедом, и, только наевшись, он спросил:

— Ну что ты меня звала? Что хотела мне сказать?

— Паша, — начала Соня, — я не знаю, как ты к этому отнесешься, обрадует ли это тебя, но сегодня я была у врача. Я беременна.

Павел посмотрел на нее в упор. Соня выдержала его взгляд и приготовилась к серьезному обсуждению вопроса о том, могут ли они именно сейчас заводить второго ребенка. Но никакого обсуждения не последовало. Вместо этого Павел сказал:

— Ну вот и слава богу, наконец-то ты уйдешь из своего дурацкого театра.

Соня не стала спорить, понятно, что на сей раз декретный отпуск будет не таким коротким, как предыдущий. Можно было бы и сейчас прибегнуть к помощи Риммы Матвеевны, опять доверив ей Дашу, но Соня морщилась при воспоминании о таблетках, которые дочка прятала в карман. И сама девочка не хотела возвращаться к бабушке ни в какую. На вопрос мамы, почему именно, Даша ответила так:

— Она на меня давит. Но только ты папе об этом не говори.

Второй ребенок Соне давался уже труднее, чем Даша. Она страдала токсикозом, отекала, да и роды не были легкими. Когда младенца привезли домой, собрались все: Константин Александрович и Римма Матвеевна, Антон, приехали Клара и Лиля с сыном Ромкой. Открыли шампанское, пили за малыша и его маму, и тогда в торжественной семейной обстановке Павел вручил Соне, как и полагается после рождения ребенка, дорогой подарок.

Соня увидела коробочку и еще больше засияла, она, как любая женщина, очень любила украшения. Но когда она открыла футляр, то слегка опешила: на бархатной подложке покоилось кольцо с крупным бриллиантом. Соня не настолько разбиралась в камнях, чтобы понять его каратность, но то, что это бриллиант чистой воды и прекрасной обработки, было видно невооруженным глазом. Ее удивлению не было предела, потому что ни у кого из знакомых она ни разу не видела камня такой величины. Павел аж порозовел от удовольствия, видя изумление жены. Он расценил ее округлившиеся глаза как свидетельство восторга, на самом же деле Соня остолбенела от немого вопроса, который не могла задать при всех: откуда у Павла деньги на такое кольцо?

За следующим бокалом шампанского Соня, которая только притрагивалась к бокалу губами, предложила назвать мальчика в честь деда — Константином, и растроганный Константин Александрович вручил невестке свой подарок: конвертик с деньгами на хорошую норковую шубу. У Риммы Матвеевны, правда, при этом перекосило лицо, но никто в веселой компании этого не заметил.

Конечно же, на сей раз Соня плотно и надолго засела дома. Костик часто болел, и с ним было много возни. Даша требовала повышенного внимания, чем умело пользовалась Римма Матвеевна, которая стала водить ее в музыкальную школу и на танцы. Соня закружилась в водовороте семейных обязанностей, озабоченная уходом за детьми, бесконечной готовкой и стиркой, обихаживанием мужа. Она даже отрезала свою драгоценную косу: настолько некогда ей было теперь заниматься волосами, к тому же они стали ей мешать. Вопрос о стоимости кольца, который она все-таки решилась задать мужу, так и остался без ответа.

— Сонька, да разве же положено спрашивать о цене подарка, а? — только и усмехнулся он. — Ты же у меня такая воспитанная девочка…

— Ну, просто бюджет-то у нас общий, — замялась она, — а зарплата у тебя не та, чтобы такие кольца покупать, вот я и спросила.

— На мою зарплату, — засмеялся Павел, — не то что кольца не купишь, а и в ресторан не сходишь. Зарплата! Скажешь тоже…

Соня открыла было рот, но Павел ее мгновенно осадил.

— Давай договоримся, — сказал он, — финансовые вопросы семьи — это мои вопросы, и ты в них не лезешь.

Соня опять открыла рот, но Павел его осторожно прикрыл своей ладонью.

— И своих вопросов не задаешь, — закончил он.

Но финансовые вопросы не могли не волновать Соню, Павел двигался по служебной лестнице как положено, получал повышения в звании, но она прекрасно осознавала, что живут они не на его зарплату, уж не настолько она была наивна, чтобы этого не понимать. После рождения Костика в квартире стало тесновато, и Павел заявил, что настала пора приступать к строительству дома. Соня недоверчиво поморщилась, заметив, что строительство — это огромные деньги.

— Мы его до пенсии будем строить, — сказала она.

— Не скажи, — покачал головой Павел. — Конечно, за год-два не получится, немного больше времени уйдет, но мы построим, даже не сомневайся. Цена тоже понятие относительное. Все зависит от того, где и у кого покупать. Неужели ты думаешь, я по рыночной цене его буду строить? Что я, дурак, что ли?

Соня даже не попыталась задать Павлу интересующие ее вопросы, зная, что он все равно не ответит. Объясняя свои неурочные отлучки или какие-то неожиданные денежные поступления, он намекал на то, что участвует в каком-то там бизнесе, но поскольку милиционеру это вообще-то запрещено, то он это тщательно скрывает. Соня, всю свою сознательную жизнь проведшая в оперном театре, была далека от многих понятий, но все же она не была дурой. И она не могла не видеть, что Павел меняется. И в поведении, и в суждениях, и в манерах Павел постепенно становился каким-то другим, менялся его характер, и даже походка его стала какой-то другой. Кроме того, все чаще Павел стал являться домой подшофе.

Он никогда не был трезвенником, когда они только познакомились, Паша был ярым поклонником пива и мог пить его в больших количествах. Но от пива не делался дурным, не начинал ругаться матом и плевать на улице, как другие, он просто веселился. Павел и сейчас пил пиво, но к нему добавил еще и крепкие напитки. Сначала он позволял себе приходить чуть-чуть с запахом, потом перестал стесняться приносить бутылку с собой и прикладываться к ней по мере необходимости. После визитов к Павлу друзей-сослуживцев Соня, бывало, подсчитывала в мусорном пакете количество пустых бутылок, делила на число участников банкета и приходила в ужас. Она удивлялась, как после такого количества выпитого они не падали замертво. После одного такого дружеского застолья у Сони начали открываться глаза.

Павел предупредил, что вечером придет не один, а с товарищем, просил приготовить что-нибудь сытное. Соня сразу поняла, что намечается гулянка, радости не выразила, но и не протестовала: товарищ этот вел себя всегда очень прилично, пусть уж лучше они посидят дома за хорошим ужином, чем неизвестно где с сомнительным бутербродом.

Соня разморозила кусок баранины и приготовила плов в соответствии со всеми правилами, которые диктует узбекская кухня. Обжарила баранью косточку, потом добавила к ней мясо, сдобрила его барбарисом, сладким красным перцем и зирой, добавила морковку и лук. Самое сложное было в том, чтобы рис не оказался сырым и не разварился, но у Сони всегда все получалось как надо. Была у нее и холодная закуска в виде домашней буженины, к ней Соня приготовила любимый салат Клары: смешала нарезанную кусочками вареную картошку, лук и квашеную капусту и полила подсолнечным маслом. Теперь мужики точно не будут голодными.

Павел с приятелем пришли, когда Соня с Дашей уже поужинали, и каждый в квартире занимался своим делом: Даша лепила поросенка, которого потом хотела покрыть лаком и раскрасить, Соня читала книжку, малыш Костик спал.

Вообще-то Соня никогда особенно не прислушивалась к разговорам, которые ведет Павел со своими приятелями, все равно она не могла их поддержать. Но тут вышло иначе. Когда мужчины утолили первый голод бужениной и салатом, Соня подала им плов и вроде бы собиралась уйти и продолжить чтение, но Паша и его товарищ так расхваливали замечательное блюдо, так смачно гремели посудой и причмокивали, что и Соне тоже захотелось съесть еще ложечку своего плова.

Она застала разговор не с первых слов, но прекрасно поняла смысл. Оказывается, тогдашний прокурор области, весьма критично настроенный к работе органов милиции, отдал распоряжение проверить различные милицейские службы, в первую очередь те, на которые поступало больше всего жалоб от населения. Одной из таких служб оказались медицинские вытрезвители. Медицинскими они, конечно, только назывались, а находились в полном подчинении УВД.

Проверка была назначена после странной смерти одного гражданина, доставленного в вытрезвитель сотрудниками патрульно-постовой службы. 45-летний мужчина умер в результате сочетанной травмы, в понятие которой входило немало: перелом двух ребер, повлекший пневмо- и гемоторакс (то есть попадание воздуха и крови непосредственно в легкие), разрыв селезенки, черепно-мозговая травма. Смерть мужчины, по заключению экспертов, наступила через несколько часов после нанесения этих травм. При убитом не оказалось никаких документов.

Правду о его смерти так никто никогда и не узнал бы, если бы не одна супружеская пара. Эти двое сошли с ночного поезда и добрались до дома уже далеко за полночь, еще какое-то время у них занял разбор вещей первой необходимости, душ и чашка чая перед сном. В половине четвертого утра еще не ложившиеся спать супруги увидели из окна, как двое сотрудников милиции, одетые по форме, вытащили из дежурной машины бесчувственное тело и сбросили его в канализационный люк. Наутро супруги сообщили об этом факте в областную прокуратуру.

Когда тело извлекли и произвели необходимые экспертизы, выяснилось, при каких обстоятельствах умер 45-летний мужчина. Кстати, вполне приличный человек, служащий одного из муниципальных предприятий, семьянин. В ходе следствия по уголовному делу, которое держал на контроле лично прокурор области, экспертами было установлено, что мужчина был убит в помещении районного медицинского вытрезвителя. Сотрудники, уже начавшие в срочном порядке заметать следы пребывания у себя потерпевшего, предусмотрели далеко не все, и по горячим следам удалось установить, что мужчина в медвытрезвитель был доставлен живым и даже не особенно пьяным. В тот вечер он заходил в кафе с коллегой по работе, слегка «спрыснуть» полученную премию. Это подтвердил товарищ погибшего, нашлись и другие свидетели: продавец соседнего ночного магазина и официантки кафе, выходившие покурить, видели, как мужчину после расставания с приятелем забрала патрульная машина. На допросах сотрудники утверждали, что смерть задержанного наступила в результате падения с койки. На вопрос, почему при обследовании трупа при нем не обнаружены ни документы, ни портмоне, никто внятного ответа не дал.

Следствие установило, что слегка подвыпившего, хорошо одетого мужичка забрал патруль, который специально присматривал за питейными заведениями средней руки: оттуда выходила как раз та публика, что надо. Не богатеи, с которыми лучше не связываться, но и не безденежные алкаши, с которых нечего взять. Доставленный в вытрезвитель мужчина сопротивлялся, доказывал, что он не пьян, и сотрудникам пришлось его слегка «успокоить». Но поскольку здорового мужика, да еще и уверенного в своей правоте, усмирить не так легко, ему наваляли по полной программе. А войдя в раж, уже не рассчитали свои силы. Избитый мужчина лежал в камере один, пока не скончался. Тогда испугавшиеся милиционеры погрузили его в машину и спрятали тело в канализационном люке. До той поры, пока можно будет перепрятать понадежней. И если бы припозднившаяся супружеская пара не увидела из окна то, что происходило той ночью, пропавшего человека могли бы искать еще очень и очень долго.

Эта история стала предметом внимания прессы, прокурор области дал жесткое интервью на областном телевидении и назначил комплексную проверку, причем началась она с вытрезвителя другого района города.

Вытрезвитель Южного района располагался в старых дворах, в которых легко заблудиться, окруженный различными хозяйственными постройками, старыми гаражами, стихийными мусорными свалками, в доисторическом двухэтажном помещении, больше похожем на сарай. Что там творилось внутри, описать трудно, к прокурорской проверке сотрудники вытрезвителя не готовились, потому что распоряжение о ее проведении прокурор держал в секрете. Прокурорские работники ознакомились с условиями содержания «пациентов» и, обследуя само здание, оказались на втором этаже, который практически не использовался.

Была середина марта, ворвавшийся в область теплый поток воздуха за ночь устроил неожиданную веселую капель и обильное таяние. Залюбовавшись первым весенним солнышком, молодой сотрудник прокуратуры выглянул в окно, потом взгляд его скользнул чуть вниз, на верхнюю поверхность бетонного козырька, который нависал над входом в вытрезвитель. Снег покорежился, опал, а местами уже и вовсе обнажил поверхность бетонного зонтика. Прокурорский работник тихо присвистнул, после чего в помещении возникла немая сцена, в ходе которой начальник вытрезвителя в секунду сделался багровым, с его висков ручьем полился пот. Все прокурорские тоже подошли к окну и увидели такую картину: вся поверхность козырька была сплошь усеяна бумажниками, портмоне, кошельками, борсетками, словом, аксессуарами, в которых мужчины носят документы и деньги. Милиционеры, как следует вытряхнув своих подопечных, не находили ничего лучше, чем просто забросить распотрошенный бумажник в окно. Прокурорские работники насчитали 76 предметов.

У сотрудников вытрезвителя немедленно потребовали написать объяснения. Их развели по разным углам, чтобы они не могли посоветоваться, и милиционеры, работа которых не предполагала развитую фантазию, дружно писали, что о наличии посторонних предметов на козырьке здания им ничего не известно и никакими данными о том, как предметы туда попали, они не располагают. И лишь один проявил недюжинную смекалку и написал в объяснении, что задержанные нередко оказывают сопротивление сотрудникам милиции, машут руками и разбрасывают свои вещи где попало.

Это было уже слишком, прокурор области вынес представление на имя начальника УВД, личный состав трезвяка был уволен полностью.

О том, что мужчина погиб в вытрезвителе и его тело пытались спрятать в канализации, уже писали в газетах, Соня была в курсе этой чудовищной истории. Но об истории с проверкой и найденными бумажниками она ничего не знала. Год назад в похожую, весьма неприятную ситуацию попал один артист хора — тихий, уже довольно пожилой человек.

Директор жалел Тихона Семеныча, не отправлял на пенсию, потому что у него были больные ноги, он очень тяжело переживал смерть жены и боялся одиночества. Тихон Семеныч потихоньку выпивал, конечно, не без этого, но за рамки не выходил и вообще вел себя очень незаметно. Почему именно его забрали в вытрезвитель, было совершенно не понятно: он, даже выпивши, был тише воды и ниже травы, но то ли он ментам чем-то не понравился, то ли (что скорее всего) под конец квартала нужно было делать план, но Тихона Семеныча все-таки забрали да еще и бумагу соответствующую прислали в театр. Тихон Семеныч вернулся из «трезвяка» без денег, но даже не это самое страшное. Он просил молодого сержанта не забирать его, потому что у него хронический бронхит и больные суставы, а когда тот вместо ответа больно ткнул его, запихивая в машину, Тихон Семеныч не удержался и обозвал сержанта молокососом. За это пожилой хорист был помещен поближе к холодной стене и ему даже не выдали одеяла. Через день Тихон Семеныч слег с тяжелой пневмонией, в которой промучился месяца два, после чего в театр уже не вернулся. Говорили, что он совсем зачах, истощал и, по всему видать, уже не жилец.

Соня сейчас очень живо вспомнила ту историю, и ей сделалось не по себе. Муж и его приятель продолжали свою беседу, и хозяйка, на которую никто не обращал внимания, продолжала оставаться в кухне, не в силах двинуться с места. Она, конечно, не была уж настолько не от мира сего, чтобы не читать газет, не смотреть телевизор и не слышать о сращивании криминальных структур с правоохранительными ведомствами. Но ей казалось, что все это где-то очень далеко, это были какие-то очень общие слова и понятия, Соня не задумывалась о том, как они проявляются в реальной повседневной жизни. О преступности в милицейской среде тогда много говорили и писали, словом, ничего особенно нового Соня не услышала, открытия для себя не сделала. Что тогда ее так поразило? Что так шокировало?

И тут ее пронзило. Пронзило до ощущения жжения кожи, будто по ней прошел ток. Ее поразил тон, которым сослуживцы обсуждали казус с обнаруженными бумажниками. На их лицах не было ни возмущения, ни брезгливости, ни хоть малейшего осуждения тех, кто промышлял таким скотским образом. Они громко смеялись, отпускали шутки, пили водку. Потешались над тупыми коллегами, которым лень было утилизировать бумажники в безопасном месте.

— Да, конечно, тупее, чем менты в трезвяках, просто никого нет, — отсмеявшись, сказал Павел.

— Не говори, — поддержал его сослуживец. — Поувольняли их — так им и надо. Из-за таких идиотов теперь всех шмонать начнут. Прокурор ментовку страсть как не любит.

— Это точно, — согласился Павел, — но это ж надо быть такими идиотами, а? Хоть бы уж по себе разбирали эти бумажники-то или по дороге домой выбрасывали. Да, таким тупорылым — поделом.

Соня вышла из кухни сама не своя. Боже, неужели это ее муж? Он осуждает этих людей не за то, что они грабители в погонах, а за то, что они глупые и не умеют прятать следы своих преступлений. Его не коробит от того, что творится в их системе, он считает все это нормальным. А ведь это только то, что она услышала краем уха, это не какой-то серьезный разговор, а так, шуточки за рюмкой водки.

Павел, конечно, с самого начала не изображал из себя героя, но все-таки он не производил впечатление разбойника с большой дороги. Что же с ним произошло? Она просто его не разглядела? Или он стал таким впоследствии? Соня хотела задать Павлу множество вопросов, но понимала, что, пока он пьян и весел, никакого разговора не получится. Она легла в постель, но почувствовала, что рядом с ним спать сегодня просто не сможет. Открытие слишком потрясло ее. Соня ушла в детскую, уложила Дашеньку, обняла ее и стала нежно гладить, дожидаясь, когда ребенок заснет.

Поговорить с Павлом о том, что ее волновало, на следующий день не удалось. Муж не задал ей вопроса, почему она ночевала в детской, он подумал: либо малыш плохо спал, либо Соня удалилась туда, чтобы не нюхать водочный перегар, которым благоухал Павел после дружеских посиделок. Он наскоро позавтракал и умчался куда-то по своим делам. Не получился разговор и через день, и через неделю. Соня прокручивала снова и снова свои мысли, ей хотелось спросить мужа о том, почему он не испытывает отвращения к своим коллегам, которые не гнушаются обирать пьяных? Но она не спрашивала. Во-первых, не было повода завести разговор, а во-вторых — разве дело только в этом частном случае? Ей хотелось понимать нечто большее. Они жили в такое время, когда обман подстерегал человека повсюду: образовывались и рушились финансовые пирамиды, в которых безвозвратно погибали чьи-то накопления, черные риелторы оставляли без крыши над головой одиноких стариков и несчастных пьяниц, туристические фирмы-однодневки безжалостно обманывали неопытных, начинающих путешественников. Взятки вошли в обиход как естественная форма деловых взаимоотношений. И не важно, были это чемоданы с долларами, которыми оперировали сильные мира сего, или барашек в бумажке, которого вынужден был повсюду носить простой человек. Важно, что эта форма отношений перестала восприниматься как преступное проявление, с ней как будто смирились.

Соня долго думала над одной статьей известного журналиста, которую прочитала на днях, а потом даже перечитала заново. Ведь правильно он рассуждает: криминал глубоко поразил общество, он проник повсюду, практически не оставляя свободных полей. Также он распространился и по горизонтально-вертикальному срезу, начиная с самых верхов, кончая самыми низами. Но если единый организм настолько глубоко поражен какой-то болезнью, может ли в нем оставаться один-единственный орган, работающий безотказно? Конечно нет. Наверное, не может быть в таком обществе, в котором они живут, предельно честной, свободной от того же криминала милиции. Состояние правоохранительных органов отражает состояние всего общества. И уровень преступности в самой милиции будет таким же, какой существует в целом по стране. И среди милиционеров негодяев ровно столько, сколько их повсюду. Менты ведь в МВД не с Луны падают, не прилетают к нам с других, «правильных» планет. И если у нас продажная милиция, значит, государству на сегодняшний день это выгодно. Значит, именно такая милиция государству и нужна. Ведь милиция — лишь одна из систем, составляющих государственную власть. И по тому, какая она, эта система, можно судить о государственной власти в целом. Ну а внутри этой системы уже складывается своя собственная, подчиняющаяся своим внутренним законам.

Все это Соне было понятно, но касалось страны, положения в обществе, а ей хотелось знать нечто куда более конкретное: какое место в этой системе занимает ее муж? Частичный ответ на мучивший ее вопрос Соня получила буквально через пару недель.

Она проснулась рано, по первому зову маленького Костика, сразу же приступила к домашним делам, она старалась переделать их как можно быстрее, потому что на полдень была записана в парикмахерскую. Соня уже не могла смотреть на себя в зеркало: волосы отросли и совершенно потеряли форму стрижки.

«Я выгляжу неприлично», — подумала она и попросила Римму Матвеевну прийти к ним сегодня, пока она будет стричься.

Было воскресенье, Дашка пока околачивалась дома, поэтому Римма Матвеевна откликнулась на приглашение с большим удовольствием, а Соня, оставив детей на попечение бабушки, радостная, побежала в салон. Настроение было замечательным и оттого, что светило солнышко, и от самой возможности передохнуть от домашних дел и пройтись по воздуху, и от предвкушения долгожданных изменений в своей прическе.

В парикмахерской, которую обычно посещала Соня, сегодня было как-то непривычно шумно. Громко возмущалась немолодая постоянная клиентка Сониного мастера, ей нанесли на волосы краску, и, пока шло время окрашивания, ее место заняла Соня. Парикмахерша Оксана, намыливая Соне голову, пыталась прервать поток возмущений своей клиентки:

— Ниночка Петровна, ну вы же понимаете, что он сам виноват! Уже сколько раз об этом говорили, и все равно люди покупаются, ну смешно же ведь. Ясно же, что эти лотереи выигрышными не бывают. И что он вообще у вас делает на Центральном рынке, зачем он туда ходит?

— Оксаночка, вы не понимаете, он туда не ходит, — замотала головой Нина Петровна. — Он в жизни никогда ни одной вещи себе сам не купил. Это я его повела. Мы же собрались в Турцию, я хотела присмотреть купальник, а в магазинах все размеры детские и фасоны такие, что только стриптиз в них танцевать. На зрелую женщину ничего не подберешь, вот мне и посоветовали, сказали, что на Центральном вещевом рынке есть один павильон с очень приличными купальниками. Муж, как всегда, заканючил, он по рынку ходить не любит, а уж пока я буду мерить, всю душу своим нытьем вымотает. Ну, я его и отпустила поесть шашлычка и попить пива. Вот он и поел и попил на такие деньжищи, старый пень!

Соня улыбнулась: себя мадам отнесла к разряду «зрелых дам», а мужа окрестила «старым пнем», хотя они одного возраста, с мужем Нины Петровны Соня поздоровалась, когда заходила в салон, он сидел понурый на скамеечке у входа и курил. Если Соня сталкивалась с этой клиенткой в парикмахерской, она обязательно видела и мужа «зрелой дамы»: он либо ждал супругу, либо встречал. Соня не слышала начала разговора, то есть пропустила саму фабулу разыгравшейся драмы, но поняла, что мужчина стал жертвой лохотронщиков, промышлявших на вещевом рынке.

Оказавшись без присмотра жены, мужичок перекусил и выпил рюмашку в одном из многих рыночных кафе и в столь благодушном настроении оказался легкой добычей для тех, кто промышлял там беспроигрышными лотереями. Мужчину «обули» ловко и профессионально, проиграв, он, еще не вполне осознавший, что оказался в роли базарного лоха, несколько расстроенный двинулся на встречу с женой. Нина Петровна обозвала его старым идиотом и кинулась к лотерейному лотку, чтобы привлечь мошенников к ответу. Уж она-то не дурочка какая-нибудь, не даст себя обвести вокруг пальца, уж она-то устроит им всем веселую жизнь! Но мошенников уже и след простыл. Лоток был легкий, сборный, перенести его в другое место — дело пяти минут. Ищи теперь аферистов на толкучке в выходной день! Тем более работала там целая бригада, со своей разведкой и «системой оповещения». Народ еще не вполне привык к той мысли, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и охотно покупался на «разводы». Муж Нины Петровны, после того как она объяснила смысл произошедшего, сначала совсем расстроился, потом разозлился и начал самостоятельный поиск лохотронщиков. Его походы на рынок, впрочем, ничем не увенчались, лотерейщики работали тут на постоянной основе, продавцы товаров в их дела не лезли, не собирались помогать искать их обманутому мужчине, даже намекнули, что от такой помощи могут быть только неприятности. Прошло время, и Нина Петровна было успокоилась, но неугомонный муж продолжал свои изыскания и в один день нашел-таки подлых обманщиков. Стоит ли говорить о том, что мужчина мало того что ничего не добился, но и был строго предупрежден о том, чтобы на рынке больше не появлялся. Ему бы взять да уйти подобру-поздорову, а он вместо того начал выкрикивать лозунги о том, чтобы люди не поддавались обману, и совестить мошенников. Организаторы лотереи, конечно, мгновенно испарились, а вот Андрей Ильич, когда выходил с территории рынка, получил сзади весьма болезненный толчок, от которого он буквально впечатался лицом в бетонную стену. После чего получил со спины сильнейший удар по почкам и спине и еще одно, последнее, предупреждение.

Заявление Андрей Ильич писать не стал, супруги сочли, что это, скорее всего, бесполезно, пошли другим путем. У Нины Петровны имелась подруга, тоже, видимо, очень «зрелая» дама, у которой сын работает в райотделе милиции, к территории которого принадлежит этот вещевой рынок. Ведь Андрей Ильич знает преступников в лицо, может их опознать. Нина Петровна встретилась с Семеном, молодым милиционером, который работал, правда, всего лишь в дежурной части, и итоги разговора подтвердили самые худшие ее предположения.

— Вы что же, теть Нин, думаете, что эти лохотронщики теперь будут сидеть на рынке и ждать, пока за ними придут? — разъяснял ей милиционер. — Они теперь сменят точку, а точек у них много по городу. Когда-нибудь потом здесь появятся.

— Ну, раз они появятся, значит, можно будет их накрыть, — продолжала упорствовать наивная женщина.

— Теть Нин, ну что ж вы! Не ребенок ведь, — милиционер укоризненно покачал головой. — Вы что ж, думаете, они тут сами по себе работают? Думаете, милиции о них ничего не известно? Раз люди так уверенно чувствуют себя на земле, значит, им помогают. Опекают их.

Милиционер объяснял женщине прописные истины, как объясняют таблицу умножения старательному, но не очень способному школьнику.

— Да и потом, они же здесь не первый год, эти ребята, — продолжал сын подруги. — Лохотроны у них разные, одеваются они по-разному, иной раз их и не узнаешь, что-то новое придумывают, когда на одно клевать перестают. Состав, бывает, частично меняется, но группа вообще-то устойчивая.

— И что же, это ваши сотрудники их «крышуют»? Так это теперь говорят? — брезгливо поморщилась разочарованная Нина Петровна. — Это они прямо в их банде и состоят?

— Ну нет, конечно, — ответил молодой милиционер. — Вы же понимаете, мне не совсем удобно это вам говорить. Но вы не чужая… Есть у них помощники, не сомневайтесь. Вообще-то эти ребята ходят под одним бизнесменом, ранее судимым за мошенничество, а у него хороший контакт в УВД.

— Что же за контакты в УВД у сидельцев бывших, а? — всплеснула руками Нина Петровна.

— Ну, это он раньше был сиделец, — протянул Семен. — А сейчас вполне респектабельный господин. Да и сидел-то он не за убийство же. И не двадцать лет… Теперь вот большие дела делает, но и старым ремеслом не брезгует.

— И вот таких-то ваши полковники прикрывают? Позорище какое!

— У нас много кого прикрывают, — вздохнул Семен, впрочем, без тени сожаления в голосе. — Кого полковники, кого капитаны. Тот, с кем этот бизнесмен дружит, еще до больших звезд не дорос. Но дорастет, такие, как он, дорастают, если не слишком наглеют и не палятся.

— Ты его знаешь? — удивилась Нина Петровна.

— Да а кто его не знает-то? — хмыкнул парень. — Он у нас телезвезда, и папаша у него какая-то крутая шишка на главной площади. Так что вы в это дело не лезьте, все равно вы ничего не докажете. На лотереях надо только с поличным брать, а не взяли — все, до свидания. На большую сумму супруга-то обули?

— Да не очень…

— Ну и забудьте, — подытожил Семен. — Зато теперь он близко к таким не подойдет. В конце концов, всякая наука денег стоит.

Пока Оксана щелкала ножницами, а Нина Петровна рассказывала свою историю, Соня слушала вполуха, от скуки, но когда женщина стала пересказывать свой разговор с молодым милиционером, она напряглась. Неужели речь идет о Павле? Он по-прежнему постоянно мелькает в «Патруле», у него отец вполне подходит под определение «большой шишки» с главной площади. Это он, что ли, водит дружбу с каким-то бизнесменом, под которым бегают мошенники? Вообще-то мальчик из дежурной части мог и ошибаться, да и в УВД, наверное, не у одного Павла отец работает в главном областном здании. А в том же «Патруле» кого только не показывают…

Тем не менее Соня пришла домой совершенно удрученная. Ей было неприятно представлять себе Павла в компании с каким-то более чем сомнительным субъектом, под которым ходят бессовестные мошенники, обманывающие людей. Ей было не по себе еще потому, что сделалось как-то страшно: сегодня ее муж на хорошем счету, у них двое детей, а что будет завтра? Вдруг речь в парикмахерской действительно шла именно о Павле? Вдруг о его делишках станет известно руководству? Нет! Думать об этом решительно не хотелось.

Соня, пытаясь отогнать неприятные мысли, получше рассмотрела в большом зеркале новую стрижку и осталась ею довольна. Пора было приниматься за дела. Она сняла сережки, надетые по случаю выхода на улицу, выдвинула ящик комода, чтобы сунуть их в коробочку, и на глаза ей попался футляр с кольцом, которое ей подарил Павел на рождение Костика и которое она в связи с отсутствием повода еще ни разу не надевала. Соня открыла крышку, поднесла украшение к бра и несколько секунд любовалась игрой драгоценного камня. Потом решительно закрыла крышку и дала себе слово не надевать этого кольца до тех пор, пока не поймет, на какие деньги оно куплено.

Данное себе обещание Соня держала довольно долго, наверное, года три, а то и больше. Пока не подрос Котик. Это прозвище прилепилось к мальчику даже не благодаря его умилительной внешности, просто, когда его спрашивали, как его зовут, ребенок хотел сказать «Костик», а получалось «Котик». Так и пошло. До пятилетнего возраста Котик много болел, поэтому Соня практически безвылазно сидела дома, а нередко и лежала с мальчиком в больнице. На работу в театр она так и не вернулась. Время окончания ее декретного отпуска совпало с очередной болезнью малыша, и директор театра был вынужден занять Сонину ставку другим концертмейстером.

Постепенно Соня привыкла к роли домохозяйки, тем более что эта роль оставляла ей не так уж много свободного времени для раздумий. Дашка была загружена по полной программе: она училась в элитной гимназии, посещала музыкальную школу, дополнительно занималась английским языком, и все это как-то ухитрялась совмещать с танцевальной студией, которую, даже несмотря на разрешение родителей, бросать никак не хотела.

Чем старше становилась девочка, тем больше она походила на отца: тот же разрез голубых глаз, прямой нос, широкие скулы — Дашка обещала в будущем стать очень и очень привлекательной девушкой. Отцовских черт характера Даша, похоже, не унаследовала: росла девочкой мягкой, ласковой, доброй и совершенно бескорыстной, что свойственно совсем немногим детям. Вместе с тем она была очень живым ребенком: пока была маленькой, озорничала, лазила по деревьям, занималась гимнастикой в песочнице, после чего приходила домой в ужасающем виде. Повзрослев, она стала показывать хорошие результаты в гимназии. Даша ни за что не пришла бы в школу с невымытой или непричесанной головой или в не поглаженной юбке, она должна была выглядеть на все сто. Слава богу, этот принцип распространялся и на учебу.

Свою первую и последнюю тройку Даша пережила очень тяжело. Она пришла домой насупленная, но, войдя в дверь, где ее никто уже не мог видеть из посторонних, заплакала. Соне стало ее жаль, в конце концов, подумаешь — это всего лишь тройка.

— Мамочка, мне было так стыдно, — причитала девочка. — Так стыдно, что я чуть не умерла. Теперь все подумают, что я дурочка, что я бестолковая. Какой ужас!

И Даша снова зашлась в приступе своего детского горя. С тех пор больше троек она не приносила.

Своего младшего ребенка Павел частенько называл «маменькиным сынком». Это и неудивительно. После рождения мальчика Павел, как и собирался, сосредоточился на постройке дома. Больно хорош был участок! Тихий центр, спокойная улочка, обсаженная кустами сирени, и умиротворяющий вид на церковные купола, сверкающие золотом на солнце. Павел работал, контролировал строительство, которое шло этапами, в зависимости от денежных поступлений. Дома он бывал мало, поэтому неудивительно, что Котик все свое время проводил с матерью.

Когда он болел, мама была в самой непосредственной близости, и в периоды здоровья Соня для него была первым и главным авторитетом. Из прочих родственников Котик признавал лишь семью Клары. К бабушке и деду он ходил редко, быстро там уставал, скучал, начинал капризничать и жаловаться на то, что у него что-нибудь болит, пока его не отводили домой. Дома болезнь внезапно проходила, и он мгновенно приходил в себя.

Когда Соня по необходимости оставляла его у Клары, мальчик не сопротивлялся, он обожал Кларины беляши и ту свободу действий, которую она предоставляла ему, когда он у нее гостил. Семью Лили Котик посещал с еще большим удовольствием. Особенно если его брали на дачу.

Лиля уже давно и удачно вышла замуж за предпринимателя, у которого имелся благоустраиваемый участок в пригороде, в пяти минутах ходьбы от речки. Котик с удовольствием проводил время в компании более взрослого, «умудренного» жизнью сына Лили — Ромки. Подрастающие дети больше не оставляли у Сони никаких иллюзий относительно бесплатного образования и бесплатной медицины. Дашкина элитная гимназия высасывала из бюджета кучу денег. С родителей собирали на все: на охрану здания, на подарки учителям, на выдуманные преподавателями и никому не нужные экскурсии в развлекательные центры, на новые шторы в актовом зале, о которых родители только впоследствии (и то случайно) узнавали, что они стоят пять тысяч долларов. Денег стоили и танцевальная студия, и занятия английским языком.

Слабое здоровье Котика в полной мере давало ощутить неуклонный рост цен на лекарства, что уж говорить об обеспечении нормальных условий в случае госпитализации ребенка, это тоже стоило денег, и немалых. Дашка с возрастом стала простужаться реже, но Лиля настаивала на том, чтобы дети регулярно получали полноценный отдых на море. Только такая обязательная профилактическая мера обеспечит им длительный общеукрепляющий эффект. Встречать миллениум отправились всей семьей на Красное море, путевки были баснословно, просто неприлично дорогими. Если бы бюджетом распоряжалась Соня, у нее рука не поднялась бы потратить такую сумму, лучше поехать не в самый праздник, а когда цены вернутся в нормальное состояние. Она пыталась заикнуться на эту тему, но не была услышана.

Соня уже почти привыкла, что к ее мнению прислушиваются только тогда, когда оно полностью совпадает с мнением Павла. В противном случае ее, конечно, выслушают, но и только. Со временем свое мнение Соня стала высказывать все реже и реже: какой смысл разоряться, если муж все равно сделает по-своему? Ее перестал болезненно мучить вопрос о том, где Павел берет деньги и на какие доходы он содержит семью. Подрастающие дети стали важнее любых принципов, тем более что от ее отношения к этим вопросам все равно ничего не изменится.

Соня стала зависима от Павла теперь уже во всем. Она не работала, занималась детьми и домом, и ее собственный мир постепенно перестал существовать. Он либо растворился где-то в космических пространствах, либо сжался до такого микроскопического размера, который не ощущала уже и она сама. Соня была частью семьи и перестала, как ей стало казаться, быть самостоятельной личностью. А когда закончилось строительство дома, на нее навалилась дополнительная, огромная масса обязанностей. Соня со всем справлялась, порой удивляясь сама себе. Вопросы, которые ее беспокоили, остались далеко в прошлом, на обдумывание неприятных мыслей не было времени, да и вообще подпускать их к себе близко уже, если честно, и не хотелось.

Глава 6

Найти Павла оказалось нелегко: дом он своим присутствием осчастливливал нерегулярно, сотовый телефон то не отвечал, то был заблокирован, в общем, было понятно, что Павлу общаться недосуг. Но Лиля, учитывая обстоятельства, проявила настойчивость. Сын вляпался в очень неприятную историю.

Она поехала к Константину Александровичу, рассудив, что звонок отца Павел примет точно. Пришлось, правда, рассказать (слава богу, без подробностей) о случившемся с Ромкой. Константин Александрович сразу же нахмурился, заохал и стал звонить сыну. Павел назначил Лиле встречу дома через час и приехал без опозданий.

«Все-таки он не хочет, чтобы все поняли, будто у них с Соней все кончено, — подумала про себя Лиля. — Раз назначает встречу дома, значит, все-таки дает семье шанс на сохранение? Или ему просто так удобней?»

Лиля, конечно же, знала о причине возникшего скандала между супругами, сама она измену мужа простить не смогла, но Соня — совсем другое дело. Она не самостоятельная, всю жизнь посвятила мужу и детям, и без Павла останется с жизнью один на один. И это будет не та жизнь, которая с радостью примет ее в свои ласковые объятия. Это будет непримиримый бой с реальностью, к которой Соня не готова, и бой этот она имеет все шансы проиграть.

— Он уже в курсе событий? — поинтересовалась Лиля. — Во всех подробностях?

— Откуда? — удивилась Соня. — Мы же не разговариваем. Сейчас ему все расскажешь.

— А он приедет? Не обманет, как ты думаешь? — засомневалась Лиля.

— Я теперь уже ничего прогнозировать не могу, — вздохнула Соня. — Ни за что ручаться. Он теперь такой…

Сестра махнула рукой и, опустив плечи, поплелась в кухню, Лиля последовала за ней.

Павел не обманул, приехал, отказался от еды, пока не выяснит все по Лилиному вопросу, усадил озадаченную, хмурую женщину на диван и потребовал рассказать историю в деталях и подробностях. По ходу Павел задавал вопросы и записывал что-то в блокнот. Например, имя-отчество, фамилия и возраст брата девушки, фамилия адвоката, который вел переговоры с мужем, фамилии тех, кто присутствовал на празднике.

Периодически Павел хмыкал, покусывал губы, дергал бровями. После того как рассказ был закончен, он многозначительно и совершенно непонятно подытожил:

— Значит, Диана — это ее настоящее имя…

— Что? — удивилась Лиля. — Диана? Конечно настоящее, она же подписывала заявление…

— Фотографии с этого дня рождения имеются? — уточнил Павел.

— Да, у Ромы в телефоне было несколько снимков, я перебросила их на флешку, — с готовностью ответила Лиля, гордая тем, что хорошо подготовилась к встрече.

— Давай сюда свою флешку…

Павел включил компьютер, вставил носитель, открыл нужный файл, уже почти не сомневаясь в том, какое изображение он там увидит. Конечно, описывать при Соне (да и без нее) обстоятельства своего знакомства с Дианой он не собирался. Да и не обязан это делать, он милиционер с большим стажем, мало ли о ком и что он знает? Это, в конце концов, его профессия. Увиденное фото заставило его ухмыльнуться.

«А девочка повзрослела», — отметил Павел про себя.

Диана представляла собой лакомый кусочек уже тогда, когда он и Марк Ковалевский затевали свою «турбазу для взрослых». Совсем юная нимфа, хорошенькая, как ангелочек, с фигурой модели.

Однажды к ним приехала компания, в которой был какой-то важный дядя из Грузии, гость одного богатого бизнесмена. Немолодой грузин сорил деньгами, без сожаления проигрывал, совал стриптизершам в стринги немелкие купюры, одним словом, кутил. Вроде бы все ему нравилось, однако когда старый козел захотел девочку на ночь, от предложенных длинноногих танцовщиц отказался наотрез. Не старше семнадцати — таково было его требование. В тот вечер Павел не был у себя в заведении, заглянул лишь около полуночи на полчасика ради встречи с Марком. Вот тогда-то и привезли эту самую Диану (Павел подумал, что имя ее, как у многих ночных бабочек, вымышленное).

Девица грузину понравилась, он уехал довольный, расплатился весьма щедро и, прощаясь, добавил, что теперь, приезжая в город, обязательно будет проводить время здесь и нигде больше. Оценив сумму, которую гость отвалил за нимфетку, Павел размечтался прибрать девицу к рукам. Такая девочка могла стать изюминкой его заведения, потом он подыщет еще парочку таких же, как она… Но когда он стал наводить мосты, его же партнер Марк серьезно предупредил: девочка нехорошая, от нее можно ждать больших неприятностей, зачем заведению плохая репутация? Еще тогда ему рассказали, что старший брат Дианы, Андрей Миловидов, бывший сотрудник уголовного розыска, впоследствии уволенный из органов по дискредитирующим обстоятельствам, вместе со своим другом-приятелем Семой Калюжным, ранее судимым и уже отбывшим срок, имели стабильный хороший бизнес: торговали девками по вызову.

Диана рано повзрослела и для начала с удовольствием переспала с красавчиком Семой. Между друзьями состоялся конфликт, поначалу Андрей был против того, что его сестра пошла по наклонной дорожке, но Диана решительно отстояла перед братом незыблемое право самостоятельно распоряжаться своим телом, а затем и вовсе вошла в бизнес. Друзья предлагали ее как эксклюзивный товар за очень хорошие деньги. Сначала просто в качестве проститутки, а потом, видя, как реагируют на девочку богатые мужики, расширили сферу своих интересов. Диана знакомилась с богатеями, желательно с весом и положением в обществе, и, снабженная специальной записывающей аппаратурой, вначале соблазняла, а затем разыгрывала по договоренности со своими компаньонами разные сценарии.

Она могла вывести мужчину на конфликт, чтобы ее, например, ударили, или просто записать на видео интимную сцену, или изобразить жертву изнасилования. Все зависело от «клиента»: от обстоятельств, от его реакции, от его семейного и социального статуса. Марк говорил, что на счету девицы уже несколько влиятельных семейных людей, которые почли за лучшее заплатить деньги за то, чтобы не пачкать свою фамилию и не становиться участниками громкого скандала.

Существовали, конечно, в этом бизнесе и свои табу: Диану никогда не подкладывали под ментов и криминальных авторитетов. Это было слишком опасно. А теперь, значит, решили развести богатого дядю через несмышленого сынка. Решить Лилину проблему представлялось Павлу не столь уж и сложным. От его несостоявшейся карьеры хозяина «заведения для взрослых» осталось много всякой всячины, в том числе где-то должна была заваляться и Дианина «визитка». До того, как Павла отговорили иметь с ней дело, он обзавелся «презентационной» фотосессией предполагаемой сотрудницы, на которой юная девочка с гладко выбритым телом, распущенными по плечам волосами демонстрировала свои прелести в самом откровенном виде.

Один только взгляд на те фотографии вызвал у Павла, помнится, жгучее желание лично «протестировать» претендентку, но когда Марк посвятил его в некоторые подробности бизнеса семьи Миловидовых, желание улетучилось, и больше Павел о той девице не вспоминал.

Первое — надо найти эту «визитку». Второе — поговорить с бывшим ментом, и это тоже не представлялось сложным. И заберет девочка свое заявление — никуда не денется. Лиля ушла, унеся с собой твердое обещание Павла помочь и его убежденность в том, что для него это сделать будет совсем нетрудно.

Начиналось лето, обычно в это время года Соня переводила семью на самое разнообразное меню из молодых овощей, ее фантазия в этом была неисчерпаема. И дом всегда наполняли запахи то икры из баклажанов, то жареных кабачков или перцев с чесноком, то сложного овощного рагу, в приготовлении которого Соне не было равных.

После серии страшных скандалов, которые произошли в семье Волковых, изменился и сам их дом. В нем больше не слышались мальчишеские вопли, обычно доносившиеся из-за компьютерного стола, Дашкина телефонная трескотня. И если раньше, открывая дверь в свой дом, Павел слышал звуки бетховенских сонат или Сонино громыхание посудой в кухне, теперь все изменилось: звуки, запахи. Какими они стали? А никакими — они просто перестали существовать.

Детей не слышно, и не понятно даже, дома они или нет. Соня растворяется в тишине дома, словно призрак, не производя никакого шума и стараясь как можно реже попадаться Павлу на глаза. Вот и сейчас, после ухода сестры, она закрылась у себя в спальне, не повторив приглашения пообедать, и дом погрузился в полнейшую тишину.

Павел внезапно почувствовал сильную усталость и прилег на прохладный кожаный диван.

«Наша семья кончилась», — подумал он про себя и сам не понял, почему эта мысль показалась ему неприятной. Наверное, потому что распад семейного очага обернется еще одной проблемой. Ох ты, господи, сколько же на него навалилось проблем!

Вообще-то Павел не планировал рушить семейный очаг, в собственном доме его все устраивало. Под Сониным присмотром дети всегда сыты, ухожены, хорошо себя ведут и учатся, родители Павла, опять же, спокойны осознанием того, что у него в семье все в порядке. Допустим, мама не расстроилась бы, узнай она, что Павел намерен расстаться с Соней, но отец — совсем другое дело. Он был бы просто раздавлен таким известием, потому что был очень привязан и к внукам, и к их матери.

Павел не собирался разводиться, впервые это слово произнесла Соня. Странная женщина, ей-богу! У нее все есть: семейный статус, отличный дом, возможность не работать и не думать о насущном хлебе, воспитанные дети, хорошая одежда. Что ей еще нужно? Чтобы он, почти сорокапятилетний мужчина, всецело принадлежал ей и разрывался от страсти как юноша? Что за блажь?

Соня давно перестала волновать Павла как женщина. Нет, она ему не опротивела, ему не было стыдно за жену, потому что она хорошо выглядела, поддерживала стройность фигуры и оставалась очень привлекательной. Но Соня перестала его волновать. Началось это еще тогда, когда Соня родила Котика, и Павел прочно усадил ее дома. Он успокоился, радуясь, что теперь вокруг его жены не будут крутиться посторонние мужчины. Бесконечные заботы о здоровье малыша окончательно убедили Павла в том, что Соня полностью погрузилась в домашний мир, в котором самое главное для нее — это дети. Вслед за этим спокойствием пришла скука.

Павел осознавал, что по натуре своей он — охотник, женщина волнует его до тех пор, пока за нее нужно бороться. Борьба за самку, неизбежное при этом соревнование и даже ревность были для него движущими силами. Как только он осознавал, что партнерша готова принадлежать ему полностью, его страсть ослабевала. Ему могла понравиться какая-то женщина, иногда он сам становился объектом охоты, но все это было мимоходом. Случайные связи разнообразили его сексуальную жизнь, поднимали мужскую самооценку, держали в тонусе, но не более того. Павел скучал, ему хотелось праздника, разбега крови, чего-то такого, от чего не спится ночью в предвкушении завтрашнего дня.

Когда он впервые увидел Марину Гонтарь в кабинете у Алены, у которой обычно лечил зубы, ему почему-то подумалось, что с такой девушкой ему бы не было скучно. И не потому, что под халатиком угадывалась образцовая фигура, не потому что у девушки были длинные ноги и матовая персиковая кожа (хотя и все это тоже заслуживало внимания)… Павла удивили ее глаза: темные, нахальные, оглядывающие его без всякой попытки скрыть интерес. Приглядевшись, он заметил, что эти бесстыдные очи ловко, как опытный лазутчик, меняют свой цвет. То они ярко-карие, то мутно-болотные, а то в них вдруг ни с того ни с сего начинает сиять желто-зеленая радуга.

После второго посещения стоматологического кабинета Павел улучил секунду и сделал девушке комплимент с намеком на углубление знакомства. Однако Марина, против его ожидания, скупо улыбнулась и заявила:

— Павел Константинович, я замужем.

При этом бесовские глаза сверкнули таким желтым пламенем, такой готовностью, что Павел почувствовал, как некая сила погнала кровь по венам. Это подзабытое ощущение показалось настолько сладостным, настолько волнующим, что его непременно захотелось повторить. Он принес ощутимую пользу состоянию своей полости рта, вылечив все, вплоть до сущих мелочей одним разом. Свой последний приход он подгадал к концу рабочей смены, подождал Марину на улице и предложил подвезти, куда ей нужно. Девушка не стала торопиться, не бросилась сразу же в объятия к брутальному мужику на шикарном джипе. Но и от приглашения на ужин не отказалась, вела себя вполне раскованно, широко улыбалась, с удовольствием демонстрировала стрижку, которая ей очень шла, но которую во время работы она была вынуждена скрывать под шапочкой.

Теперь, когда ничто не мешало, Павел разглядывал Марину беззастенчиво и тщательно. Ничего такого уж особенного — девушка хорошенькая, высокая, рыжая. Но было в ней что-то, что не позволяет мужчинам спокойно проходить мимо таких женщин. Что именно? Мерцание сережки в маленьком трогательном ушке? Или едва заметная ямочка на подбородке? Или просто обворожительное сияние молодости? Кто знает, да и какая разница? Зачем угадывать тайну женской прелести? Как только приблизишься к разгадке, как окажется, что тайны больше нет, — и очарование растает, и волшебное ощущение бурления крови прекратится само собой.

— Ты мне нравишься, — без всяких обиняков объявил Марине Волков.

Обстановка модного итальянского кафе вполне располагала к таким признаниям. Под звуки классических бельканто в современной обработке, льющихся, казалось, прямо из стен, затянутых в тонкий, с едва заметными узорами шелк, такие слова и слышать, и произносить было приятно. Глаз радовали изящные вазочки, украшавшие стены, букеты засушенных роз, мерцание свечей за круглым, покрытым жемчужного цвета скатертью столиком.

Марина отказалась от ужина, выбрала себе лишь фруктовый салат и кофе латте. Трапезничать без компании Павлу решительно не хотелось, тем более что наедине с этой девушкой у него пропал аппетит. Поэтому он уговорил Марину добавить к салату вкуснейший десерт с цукатами, который назывался «Сицилийская кассата» и бутылочку сухого мартини «Экстра драй». Вино было легким и приятным на вкус, от него глаза девушки заблестели.

— Ты правда мне очень нравишься, Марина, — снова заявил Волков, внимательно наблюдавший за тем, как его спутница отправляет в рот по очереди кусочки бананов, киви и клубники.

Павла раздражала нынешняя мода на огромные женские рты. Когда от природы губы пухлые, это, конечно, красиво. Но искусственно делать рот похожим на разорвавшуюся на лице гранату — дикость какая-то! Особенно его смешили великовозрастные эстрадные примадонны, закачивающие в рот силикон, от которого становились похожими на глупых и несчастных резиновых кукол. У Марины рот был довольно широкий и губы тонкие, не по моде. Однако изгиб их капризный, волнующий. Нестандартное лицо, запоминающееся.

— Павел Константинович, я ж сказала вам, что я замужем, — заметила девушка. — Вы, конечно, очень интересный мужчина, на вас нельзя не обратить внимания, но…

— Мариночка, во-первых, не называй меня на «вы», — перебил ее Павел. — Надеюсь, своим обращением ты не хочешь подчеркнуть нашу разницу в возрасте? А то я, пожалуй, обижусь.

— Да нет, ну что вы, — как бы оправдываясь, улыбнулась девушка. — Просто непривычно как-то. Вы наш пациент, я не могу так вот сразу назвать вас на «ты».

— Привыкай, — потребовал Павел.

— Вы так уверены, что мне это понадобится? — вызывающе усмехнулась Марина.

— Пока не уверен, но надеюсь.

— Но я же вам объяснила, что я…

— Замужем, замужем, — нетерпеливо перебил Волков, — я в курсе. Я тоже женат, и не скрываю этого. Как и того, что у меня двое детей.

— Я знаю, Павел Константинович, — ответила Марина, задумчиво отхлебнула ароматного кофе, а потом выдала то, чего Павел от нее никак не ожидал.

Он мог предположить, что девушка начнет строить из себя поборницу супружеской верности или что-то в этом духе, но Марина удивила его своей логикой.

— Вы женаты давно, Павел, я знаю, — откинув отчество, она сделала крохотный шажок ему навстречу, и это не укрылось от внимания Волкова. — И я вполне допускаю, что многие жены после долгих лет брака перестают волновать своих мужей, может, даже и надоедают. Становятся чем-то вроде одной из составляющих привычной жизненной обстановки. Но ведь я-то замужем всего два года, и мой муж мне пока не надоел.

— Вот в чем дело? Ты так страстно влюблена в своего мужа, что не замечаешь других мужчин? — больно задетый за живое, хмыкнул Павел. — Что-то мне подсказывает, что ты врешь, девушка.

Марина рассмеялась, сверкнула желтыми искрами.

— Вру, конечно, вру, — ответила она, — я замечаю мужчин. Вас, например, не смогла не заметить. Но это ничего не значит.

— Сейчас, может, и не значит, — согласился Павел, подхватывая игру, — но дай мне время…

— Хотите сказать, что заставите меня увлечься? — подыграла его тону Марина. — Но зачем? Вы развлечетесь, несомненно. А мне это зачем?

Ну и девка! Она загнала Павла в тупик самым простым вопросом. Он не знал, что ей ответить.

— А ты все привыкла делать зачем-то? Тебе обязательно нужно иметь цель, причину или повод? Мне казалось, ты еще очень молода для того, чтобы быть такой прагматичной.

— Дело вовсе не в прагматизме, — не согласилась Марина. — Причины и цели не всегда выражаются в чем-то материальном. Я не прагматичная, но предпочитаю знать заранее, зачем я совершаю какой-то поступок.

Ну и молодежь, подумал про себя Павел. Он в свои двадцать пять лет рассуждал совсем не так. Есть мужчина, есть женщина — и если между ними возникло желание, то какие еще мотивы и причины нужны, чтобы оказаться в одной постели? Он разглядывал девушку со все возрастающим интересом. На вид Марине не больше двадцати пяти, одета со вкусом, но недорого. Все, что на ней — черные обтягивающие брючки, тонкий трикотажный джемпер бутылочного цвета с глубоким вырезом, — призвано подчеркнуть достоинства ее фигуры, которые она прекрасно осознает и охотно демонстрирует. Одежда ей к лицу, но куплена не в бутиках, в обычных недорогих магазинах молодежной моды. Настоящей красавицей Павел бы ее не назвал, но чувственность в ней была несомненно. Она всего лишь медсестра, то есть мозгов на то, чтобы осилить институт, не хватило. Что в итоге? Симпатичная, сексапильная девица, самая обычная, таких, как она, сотни и тысячи. Чем же она могла его заинтересовать?

«Да ничем!» — сам себе ответил Павел Волков и тут же был вынужден признать, что она все-таки заинтересовала его, эта чертова девка, еще как заинтересовала!

— Значит, весь твой мир — это твой муж? — вернулся Павел к прерванному разговору. — Не боишься, что таким образом ты скоро соскучишься?

— Вполне возможно, — согласилась Марина. — Но я не говорю, что мой муж — это весь мой мир. Да и вообще: что такое мир? Это очень большое и сложное понятие. Я хотела сказать другое. Вы не против, если я буду откровенна и скажу то, что думаю без обиняков?

— Давай, валяй, — охотно согласился Павел.

— Вам это может не понравиться, — честно предупредила Марина.

— Ничего, зато я лучше тебя пойму.

И Марина удивила Волкова еще раз.

— Павел, я прекрасно вижу, что понравилась вам, — совершенно не смущаясь, объявила девушка, — и вижу, какую цель вы себе поставили. Ваша цель — переспать со мной, развлечься, внести новизну в свою жизнь. Так ведь? Может, вам наскучила жена, может, наскучила ваша любовница, и вы просто хотите новых ощущений. Вот и все. Но я-то не нуждаюсь в обновлении своих сексуальных эмоций, мне еще не надоел мой муж. Секс — это не все в жизни, может, какой-то мужчина мог бы увлечь меня чем-то, я не знаю, чем именно. Но не банальным половым актом. Вам хочется секса, а мне этого мало. Может быть, мой мир узок и ограничен, может быть, я и хотела бы его расширить, но не за счет чужих кроватей. Понимаете? Коллекционировать койки — это не для меня.

Марина замолчала в ожидании реакции своего собеседника.

Павел был озадачен. Девушка не отвергает его, но и не желает быть просто сексуальным объектом. Чего же она хочет, эта девица? Ладно, с этим никогда не поздно разобраться, пока же Павел сделал для себя только один вывод: он добьется этой девушки, и она будет принадлежать ему. Со всей ее детской логикой, со всеми ее наивными понятиями… Он почувствовал, как в нем просыпается настоящий охотничий азарт — ощущение волнительное и приятное.

— Ну, если ты готова в принципе расширить свой мир, то это значит, что у меня все-таки есть шанс? — вкрадчиво спросил он.

— Шанс — это прекрасное слово, шанс — это надежда, — в глазах чертовки снова заиграли желтые огоньки. А потом она рассмеялась.

«Погоди, погоди, — думал про себя Павел, — скоро ты запоешь совсем другое. Муж… Не надоел он ей, видите ли… Скоро ты забудешь о том, что у тебя вообще есть муж».

Когда Павел Волков ставил себе какую-то цель, он шел к осуществлению, готовый смести все на своем пути. Напор, который рождало в нем желание, тот самый, что в свое время буквально парализовал Соню, лишил ее способности двигаться самостоятельно, теперь был направлен на молоденькую медсестру. Ради достижения своих целей Павел был готов на все: на подлость, ложь — на что угодно. Какай бы сферы жизни его желание ни касалось — материальной или нематериальной. Лишь бы нечто вожделенное перестало мучить его своей несбыточностью и стало реальностью. Бороться со своими желаниями, подавлять их Павел не умел в принципе. Но тут все проще: ничего плохого от него не потребуется, здесь нужно включить фантазию, нужно быть увлекательным и — что немаловажно для молодой девушки — очень и очень щедрым. Щедрость и куда более опытных женщин не оставляет равнодушными.

Охота не продлилась слишком уж долго, после нескольких встреч Марина Гонтарь все-таки стала любовницей Волкова. По-другому, считал Павел, и быть не могло — слишком уж разные у них весовые категории. Однако, даже добившись предмета своего желания, Павел победителем себя не почувствовал. Не было того упоения, которое дает полученная над другим человеком полная власть. Марина была близка, они кроме всего прочего весьма сдружились, но она по-прежнему оставалась чужой женой.

— Мы с тобой сейчас как будто в параллельном мире, тебе так не кажется? — задумчиво спросила девушка, глядя в окно и лишь слегка повернув голову к Павлу, чтобы он ее лучше слышал.

Они находились в съемной квартире, окна которой выходили на одну из самых шумных, загруженных улиц города. Прямо перед окнами ровно горели фонари, и в их свете бесновались в хаотичном танце сверкающие снежинки. Автомобильный поток на проезжей части ввиду довольно позднего времени поредел, прохожие несли на своих меховых и вязаных шапках украшения из бесконечно падающего снега. Павел подошел, встал у нее за спиной, тоже выглянул на улицу.

— Там — жизнь, — продолжала Марина. — Сейчас мы оденемся, поцелуемся на прощание и тоже станем частью этой жизни. Каждый из нас своей по отдельности, ты — своей, я — своей. А сейчас мы с тобой как в другом мире, как преступники какие-то, что ли, как воришки, которых разыскивают, подозревают, а поймать не могут. Давай, Паш, собираться, а то мои поздние отлучки могут выйти мне боком. На меня и так уже муж косо смотрит. И вообще он стал задавать слишком много вопросов.

Павел погладил ее по спине, по коротко стриженным волосам, но промолчал. Отвечать ему пока было нечего, но слова любовницы его задели.

Марина вздохнула, развернулась и стала собираться. Очарование зимнего вечера, проведенного с прекрасной девушкой, растаяло.

Павла не очень волновало то, что ему сейчас предстоит вернуться домой: Соня давно привыкла к его «ненормированному рабочему дню» и поняла всю бесполезность задаваемых ею вопросов. Его волновало другое: Марина через полчаса будет дома, рядом со своим мужем. Павел поймал себя на мысли о том, что ему это не нравится, наличие другого мужчины стало ему мешать. Или просто раздражать. Павел не имел ни малейшего представления о том, кто такой муж Марины и что он собой представляет. И в какой-то момент ему внезапно захотелось во что бы то ни стало его увидеть. Он не мог найти объяснения этому странному желанию, но оно было, и отделаться от него стало совершенно невозможно.

В тот же вечер, вернее, уже ночь, Павел, едва войдя в дом, метнулся к компьютеру и полез в социальные сети — величайшее изобретение человечества, которое дает возможность любому, кому угодно, узнать о человеке то, что раньше рассказывали только хорошим знакомым.

Двадцатипятилетнего Илью Гонтаря Павел нашел в «Одноклассниках». Пока набирал буквы, сердце бешено колотилось: он жаждал увидеть простого курносого белобрысого парня, ему мерещился ботаник со скошенными к переносице глазами, на худой конец, ему мнился качок с тупой самодовольной мордой. Когда его запрос был обработан, Павлу Волкову предстало зрелище, от которого ему стало не по себе. Он увеличил фотографию, стал вглядываться в нее, и внутри у него все закипело.

На него смотрело симпатичное лицо с широкой улыбкой, открывающей идеально ровные белые зубы. Муж его Маруськи (хотя какое он имеет право называть ее своей?) имел высокие черные брови, прямой нос и сияющие веселые глаза. Парень был очень красивый, сколько ни старался Павел выявить в нем хоть какой-то недостаток — так и не смог. Идеальный овал скуластого лица, густые темные волосы, длинная, но очень мужская шея с тонкой серебряной цепочкой…

Павел не боялся проявлять к объекту внимание, потому что пользовался профилем, который зарегистрировал на несуществующего человека, и начал жадно рассматривать другие фотографии, размещенные Ильей Гонтарем в Интернете. Он оказался хорош во всех ракурсах, хотя фотографий было мало, и полностью удовлетворить свое любопытство Павел так и не смог. Просмотр групп и сообществ, в которых состоял молодой человек, дал Павлу представление о его хорошем образовательном уровне, чувстве юмора и, по всей видимости, пока что очень невысоком уровне доходов. На одной из фотографий Илья был запечатлен с Мариной.

Павел увеличил фото и впился в него глазами: молодые люди отдыхают где-то в деревне, на речке. Марина в топике и коротких шортах сидит в лодочке, Илья, голый по пояс, уже на берегу демонстрирует крупного сазана, видимо, собственноручно пойманного. У обоих сияющие лица, они смеются, они молоды и счастливы.

В эту ночь Павел не мог заснуть. Перед лицом стояла белозубая улыбка парня, который мог бы свести с ума любую девушку. Павел встал с постели, пошел к холодильнику, жалея, что он не курит, а то никотин успокоил бы нервы, покопался в содержимом холодильника и извлек бутылку виски. Налил сразу полстакана и стал прятать напиток обратно, но на полпути вернул бутылку и налил еще. До самых краев.

В это мгновение на пороге столовой появилась Соня.

— Ты стал пить уже и по ночам? — безнадежно выдохнула она.

Павел взглянул на жену, единственным желанием было выплеснуть содержимое стакана ей в ее вечно недовольное лицо. Но он пожалел дорогой напиток двенадцатилетней выдержки, отвернулся и стал пить. И только осушив стакан полностью, понял, что готов заснуть. И понял, что от крайне неприятного ощущения, которое он сегодня испытал, он обязательно должен избавиться.

Переспав с проблемой ночь, Павел проснулся злой, бодрый и готовый к действиям. Хорошо хоть суббота и не нужно идти на службу. Он разрывался и фонтанировал, испытывая самые разные и противоречивые чувства. Павел наконец понял, теперь-то уж совершенно точно осознал, почему его так взбесило виртуальное знакомство с Ильей Гонтарем. Его разозлило даже не то, что этому молодому человеку принадлежит женщина, которая ему нравится, это было ясно и раньше. Он пришел в неистовство от осознания того, что его, Павла Волкова, ежедневно сравнивают с этим молодым красавцем.

Он более тщательно, чем обычно, оглядел себя в зеркале. Для своего возраста он сохранил вполне приличную фигуру: живота почти не было, он не обрюзг, как многие его сверстники, которые едят все подряд и помногу. Пристрастие к пиву, конечно, делало свое дело, но Павел, когда заметил происходившее с ним округление, сократил употребление любимого напитка до минимума, а потом как будто даже и отвык от него, стал пить изредка, только под что-нибудь этакое — раков, например. С детства он не выносил сладкого, а с возрастом стал отказываться и от мучного. Особой диеты Павел никогда не придерживался, да и хороший обмен веществ пока его выручал.

Да, с фигурой у него пока все в порядке, но в волосах появилась седина, она не очень бросается в глаза из-за того, что волосы пепельные и стрижет он их коротко, но все равно… Морщины у глаз тоже имеют место быть в полном объеме. Излишества, которые он себе позволял, не могли не наложить отпечаток на его лицо, порой заметно отечное. Павел знал, что производит впечатление на женщин, которые обращают внимание на дорогие туфли и брендовые пиджаки, на часы и на джип, на котором он катается. Но с Мариной ему хотелось другого: он хотел чувствовать себя интересным мужчиной. Самым лучшим в ее жизни. Выдерживать сравнения по физическим параметрам с ее молодым красивым мужем он не мог, нечего и обольщаться. Ее надо взять чем-то другим, поразить, увлечь, открыть ей что-то такое, чего в ее жизни еще не было.

Походы в хорошие рестораны, загородные прогулки, пикники, подарки — это все уже было. Он с удовлетворением замечал, что все это ей в новинку: и дорогие заведения, и «случайные» заходы в бутики, которые организовывал Павел. Марина всячески старалась не подать виду, но Павел замечал, как она краснеет, входя в фирменный магазин, как трепещет, примеряя дорогую одежду. Но все это было, этого мало. Сейчас ее надо сразить наповал.

Павел просидел долгий час за компьютером, пристально вглядываясь в экран и щелкая мышкой, сделал выписки на лист бумаги, аккуратно сложил его в карман и ушел из дома, не сказав ни слова никому из домашних.

Едва выйдя за порог, он стал крутить в руках телефонный аппарат. Он знал, что сегодня у Марины выходной и муж может быть рядом, но все же решительно набрал ее номер. Она не сбросила, не проигнорировала вызов — значит, может говорить.

— Ты не дома? — предположил Павел, услышав в трубке звуки, наполняющие проезжую часть.

— Нет, вышла в магазин, а что? — как-то вяло ответила Марина.

Вчера она что-то говорила о том, что у них разные жизни, о том, что они ведут себя как воришки… Нельзя дать этой мысли развиться в ее головке. Вчера они довольно отстраненно попрощались, и сегодня ее голос ничего не выражает. Это еще раз убедило Павла в том, что надо действовать по плану, утвержденному сегодняшним утром.

— Ты знаешь, что Мальдивские острова постепенно погружаются в океан? — неожиданно спросил Павел таким тоном, будто подобные темы были постоянными в их разговорах.

В трубке послышалось шуршание, звуки улицы усилились: Марина отняла телефонный аппарат от лица.

— Я не поняла, Паш, я через дорогу переходила, — наконец послышался ее голос, — не разобрала толком, что ты сказал. При чем тут Мальдивские острова? Ты географией стал увлекаться? Или что?

— Просто я прочитал в Интернете, — невозмутимо продолжал Павел, — что через несколько лет эти острова перестанут принимать туристов, а местные жители будут переселены в другие страны того региона, сейчас ведутся переговоры…

— Паш, ты что? — повысила голос Марина. — Я не понимаю. Я себя неважно чувствую, у меня куча домашних дел, надо кое-что купить, приготовить, а ты звонишь и говоришь про какие-то острова. Мне-то что за дело до этих островов?

— Маруся, что значит — «что за дело»? — продолжал свою игру Павел. — Ты что, не понимаешь, что очень скоро этот удивительный природный заповедник будет навсегда потерян для человечества. Неужели тебя это не волнует?

— Абсолютно не волнует! — резко отрезала девушка.

— Вот уж не ожидал от тебя, — протянул Волков. — А я хотел тебе предложить стать одним из тех последних счастливчиков, которые побывают в этом земном раю.

В трубке воцарилось молчание.

— Ну что? — продолжал песню Павел. — Тебе настолько-настолько все равно, что ты не хочешь поплавать среди экзотических рыб, полюбоваться экваториальными закатами?

— Слушай, Паша, я не понимаю таких шуток, ей-богу, мне они не нравятся, — чеканя слова, проговорила девушка. — Мне некогда. Когда ты придумаешь более остроумный повод для звонка, звони.

— Подожди, не бросай трубку, — поспешил сказать Павел, пока девушка не отключилась. — Я серьезно. Я не шучу. Я хотел бы провести пару недель в этом райском месте с тобой.

Марина замолчала.

— А ты где находишься вообще-то? — спросила она.

«Решила проверить, не пьян ли я?» — подумал про себя Павел, ухмыльнулся и ответил:

— Где бы я ни был, через несколько минут я буду там, где ты.

— Тебе долго добираться до «Радуги»? — спросила девушка.

— Жди перед въездом на парковку, я буду через семь минут.

Марина смотрела на любовника пристально, с прищуром, как работодатель рассматривает кандидата на ответственную должность: подойдет — не подойдет? Справится — не справится? Только в ее глазах, в том, как были сложены ее губы, читался другой вопрос: шутит или не шутит?

Марина не особенно обольщалась насчет места, которое она занимает в жизни Павла Волкова. Они никогда не разговаривали о его семье, тем более не обсуждали его отношения с женой, как и отношения Марины с ее мужем, но Марина понимала: Павел глубоко и безнадежно женат, у него двое детей, и если она и хочет изменить существующий порядок вещей, то пока не представляет, что для этого нужно делать. Ей казалось, что разрушить семью, связанную дочерью и сыном, общим домом и многими совместно прожитыми годами, очень и очень сложно. Хотела ли она этого? И да, и нет.

Ей до сих пор нравился Илья, как понравился в тот момент, когда она его впервые увидела. У него такие красивые губы, такие ровные, белые зубы, когда он улыбается, от него невозможно оторвать взгляд, аж дух захватывает! Когда они только поженились, она ловила себя на том, что подолгу смотрела на его лицо, не отводя глаз. Что бы он при этом ни делал: пил пиво, чистил картошку, смотрел в монитор… Она готова была часами наблюдать за его движениями, мимикой, Марина никогда не встречала в своей жизни парня столь же красивого, как ее муж. Даже среди кинозвезд не могла она найти ему сравнения.

Но ей приходилось признать, что Илья — явная ошибка природы. Такая красота должна была достаться какому-нибудь принцу, наследнику миллиардного состояния, гениальному скрипачу или актеру. А ему она зачем? Какая разница, с какой рожей сидеть перед компьютером? Илья инфантилен, он ни к чему не стремится, хотя и способный программист — все так говорят, но он сидит в одной и той же фирме на средней зарплате и лишь по вечерам занимается своей любимой компьютерной графикой, что-то рисует.

У него низкий уровень запросов, он живет в каком-то своем придуманном мире, создает каких-то персонажей для каких-то будущих игр, придумывает сюжеты. Но все это остается у него в голове и в его навороченном ноутбуке. Он не пытается реализовать свои идеи, он просто не выпускает их от себя. На Маринины вопросы он всегда отвечает одно и то же: «Я еще не созрел». А когда же ты созреешь, мальчик? Когда тебе стукнет сорок? Когда большая часть жизни будет уже прожита? Время-то идет, и чем дальше, тем все стремительнее. И оно будет только ускорять и ускорять свой темп, так все старшие говорят. И когда, спрашивается, жить?

Илья вполне мог довольствоваться недорогими джинсами, жареной картошкой на ужин, а долгожданный месяц отпуска провести у матери в райцентре, где есть речка и лес, а значит, охота и рыбалка. Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы не взять с собой ноутбук, и тогда отдых для ее мужа был абсолютно полноценным. Но был ли он таковым для Марины? Илья ее никогда не спрашивал, ему и в голову это не приходило. Марина вообще не очень представляла себе, о чем думает ее муж, к чему он стремится, чем он живет. Она просто любовалась им, и все. И понимала, что такому персонажу, как он, вполне хватило бы рыжей шевелюры, картошечного носа и парочки прыщей на подбородке. Ошибка природы! За что ему досталась такая красота? Зачем она ему, если он даже ее не понимает?

Но сколь ни прекрасен предмет любования, вечно период восторга длиться не может. Со временем чувство гордости за право обладать самым красивым мужчиной из всех увиденных в жизни стало тускнеть, стали появляться неприятные мысли, ранее не испытанные чувства.

В жизни ее подруг постоянно происходили какие-то события. Катя поехала покорять столицу и получила титул «вице-мисс» на каком-то конкурсе красоты — а ведь она ничем не лучше Марины, такая же симпатичная девчонка, и не более того. Светка звонит, приглашает в гости, смотреть фотки, привезенные из очередной экзотической поездки — то с сафари в Кении, то с острова Борнео. Оно и понятно, у нее любовник — водочный воротила, да еще и депутат в придачу. Ленке муж купил новую машину, да не какую-нибудь, а красную «БМВ М 3», на которой она теперь гоняет как сумасшедшая.

А недавно в глянцевом журнале Марина наткнулась на фотоотчет с открытия какой-то новой галереи. А там — нате вам, пожалуйста, — захудалая троечница, бывшая замухрышка Наташка Шуляк, с которой они в детстве вместе ходили в школу и которая вообще-то окончила девять классов с большим трудом. Теперь на этих фотографиях Наташка позировала в сногсшибательном платье из шифона и блесток, немыслимый браслет на руке, с улыбкой во все лицо. А подпись под фотографией «Наталья Шуляк, владелица арт-студии «НЕО» привела Марину в шок: вот тебе и замухрышка-троечница!

Вокруг бурлит какая-то жизнь. Девчонки катаются по курортам, заводят романы с богачами, щеголяют в белых норковых шубах, открывают собственные арт-студии… А она? Так и будет всю жизнь любоваться на уткнувшегося в монитор Илюшу и покупать себе свитера на распродажах? Пока не родит ребенка и ей уже станет вообще ни до чего? А ей хотелось покупать красивые наряды, пользоваться дорогой косметикой, ездить в европейские столицы и на морские курорты. Ей надоело сидеть дома по выходным, ее манили рестораны и танцы до утра в ночных клубах. Ей обрыдло повседневное меню и хотелось есть палочками роллы с копченым угрем…

Разве в этом есть что-то плохое? Разве так уж плохо, что молодая привлекательная женщина хочет сверкать, развлекаться, жаждет красивой, насыщенной жизни? Да кто этого не хочет? К тому же Илья ее стал разочаровывать. Она не чувствовала, что нужна ему, что ему интересна, он не вникал в ее мысли, не интересовался ее желаниями. У него был свой мир, у нее — свой. Их связывал лишь быт и секс.

Когда они только познакомились, Марина не сумела даже слегка завуалировать свое восхищение его красотой, которое Илья, впрочем, воспринял как должное, и он был так уверен в этом ее вечном восторге, что даже не пытался никогда ревновать жену. Марине стало казаться, что она ему вообще не интересна. Он и женился-то на ней лишь потому, что она проявила настойчивость. А по большому счету: какая ему разница, кто именно сидит на диване в тот момент, когда он смотрит в монитор своего ноутбука?

Павел Волков появился как раз тогда, когда Марине стало совсем скучно, когда она окончательно возненавидела свой скромный гардероб, когда жизнь стала казаться ей рутинной, серой и не предвещающей никаких интересных событий и новых впечатлений. Павел ее заинтересовал сразу же: интересный мужчина с чем-то ястребиным в лице, опытный, много повидавший. Такой мужчина — пропуск в другой мир, не такой унылый, как тот, в котором она живет сейчас.

Марина инстинктивно почувствовала охотничью сущность Волкова и поняла, что если уступит ему сразу, то он, получив желаемое, мгновенно утратит к ней интерес. А ей хотелось его интереса, ей нравилось видеть его азарт, ей — неожиданно для самой себя — понравилось его разогревать. Он предложил игру, она в нее вступила. Но у него были свои правила, у нее — свои. У него была своя охота, у нее — своя.

И вот настал день, когда Павел сказал то, чего она уже боялась никогда не услышать. У него ненормированный рабочий день, и потому проводить время с любовницей втайне от жены ему, наверное, не так уж и сложно. Но отправиться вместе на курорт? Это уже совсем другое дело. Марина пока не знала, какое именно и что это может означать. Вызов семье, после которого неизбежен разрыв отношений? А как иначе? Как можно объяснить свое отсутствие? Но если даже тут еще можно придумать какую-нибудь командировку, то уж возвращение из нее с шоколадным загаром — это запредельная дерзость для человека, который не собирается разрушать семью.

Марина ничего не знала о том, каковы отношения Павла с женой, и спрашивать не собиралась. О планах Павла в отношении нее самой — тем более. Как только она задаст такой вопрос, как только он почувствует, что это не он, а она в нем больше заинтересована — все, пиши пропало. Он должен ее добиваться, ее же задача — ускользать. Только разогревая его пыл и азарт, ставя перед ним все новые и новые задачи, она сможет окончательно покорить этого мужчину.

Марина почувствовала, что именно сейчас, когда Павел сделал ей предложение провести вместе неделю-другую на островах, в их отношениях начинается какой-то новый этап. Какой? Чем он закончится, к чему приведет? Вот в чем вопрос. Ведь принять приглашение для нее самой тоже означало бросить вызов. Как она объяснит Илье свое отсутствие?

— Ты не шутишь? — еще раз задала она свой вопрос Павлу.

— Да какие шутки! Почему я должен шутить-то, я не понимаю, — пожал плечами Волков. — Я предлагаю провести время вместе в экзотическом уголке мира, насладиться океаном, солнцем…

Павел несколько секунд помолчал.

— Обществом друг друга, наконец, — добавил он.

Они решили перекусить в одном симпатичном кафе неподалеку и заодно обсудить детали предстоящего путешествия, если они на таковое готовы решиться. Марина молчала, пока Павел делал заказ для себя и для нее с учетом ее вкуса. Отметила не без удивления, что к обеду он заказал дорогое шампанское — с чего бы это? Только потом решилась заговорить.

— Мальдивы — это же экватор, я тебя правильно поняла? — спросила она, принимая бокал с игристым напитком.

— Да, это почти экватор, — подтвердил Павел.

— Ну и как ты себе представляешь нашу поездку туда сейчас, в это время года? — Марина выводила разговор на важную для нее тему. — Ты что, не понимаешь, что мы вернемся оттуда с загаром? Экваториальный загар ничем не объяснишь, никакими соляриями. Я уж не знаю, как ты собираешься предъявить свое тело жене, это твои дела, но у меня для мужа объяснений не будет.

— Вот черт! — буркнул Павел. — Я совершенно об этом не подумал.

Марина держала паузу. Он не сказал, что после путешествия мужу уже можно будет ничего не объяснять, что после возвращения они будут вместе. Значит, в своей семье он не сжигает мосты. Во всяком случае, пока.

У Павла испортилось настроение, он отодвинул от себя бокал и сделал жест официанту.

— Вот ведь пень! — ругнулся он на самого себя. — Хотелось выпить за райский отдых…

Чтобы смягчить расстройство, он заказал себе двести граммов виски «Джеймесон». Марина молчала. Как он будет действовать дальше? Что теперь?

— С Мальдивов мы действительно вернемся как папуасы, — проговорил он, сдвинув брови. — Но мне так хотелось сделать тебе что-то приятное. Так хотелось побыть с тобой вне этого города, вне нашей жизни. А если честно, мне хотелось попробовать на вкус, что такое быть с тобой наедине. Без моей семьи, без твоего мужа, там, где нет работы, где никто и ничто не мешает. Просто ощутить, что это такое: быть с тобой.

Марину затопила приливная волна. Неужели он говорит правду? Она ему интересна, она ему нужна, он хочет быть с ней, и только с ней! Значит, нет ничего невозможного, значит, она близка к цели. Что-то внутри нее подсказало: если сейчас она не оценит его жест, не примет приглашение, их дальнейшие встречи не будут иметь никакого смысла. От ее ответа зависит, какими будут их отношения, и возможно, какой будет ее дальнейшая жизнь.

— Знаешь, Паш, я ведь тоже очень бы этого хотела, — произнесла наконец девушка чуть дрогнувшим голосом. — Больше всего на свете хотела бы.

— Да? — оживился Павел. — Ну и замечательно. Поехали куда-нибудь в другое место. Какая разница? Куда хочешь, принцесса? Венеция, Париж — выбирай.

Было понятно, что изначальный расчет Павла не состоялся: ошеломить девушку, сразить наповал не удалось. Он совершенно не подумал о деталях, но рухнувшим план назвать нельзя, ведь Марина все же приняла его приглашение. В роли рыцаря на белом коне, уносящем прекрасную даму в неведомые дали, Павел провалился, но чем хуже роль рыцаря, бросающего к ногам принцессы весь мир — только выбирай. Может, так даже и лучше, поскольку наверняка у Марины имеется какая-нибудь тайная мечта, просто не может быть, чтобы ее не было. И вот Павел предлагает ей осуществить ее — да это, пожалуй, в сто раз лучше! Может, на экваториальном солнце она бы сгорела, или наступила в воде на морского ежа, или в океане был бы шторм…

«Нет, Мальдивы — это риск», — успокаивал себя Павел.

Можно получить удовольствие, а можно угодить так, как один его знакомый. Он повез молодую жену на райский остров, который в течение пяти дней заливал неистовый дождь, и обедали они в пляжном ресторане по колено в воде, а ночами жена не спала, в истерике ожидая, что крохотный кусочек суши, затерянный в океане, вот-вот погрузится под воду — такова была сила дождя и высота волн.

Лучше ехать в Европу, взять, например, недельный экскурсионный тур по Италии — девочка, конечно, устанет, но зато наберется впечатлений, купит себе красивые вещи. Или поехать с ней в Венецию, уж романтичнее этого ничего и придумать невозможно. Или махнуть в Барселону, а оттуда можно на один день слетать в ту же Венецию или Париж.

— Придумай сам, — улыбнулась Марина. — Я нигде еще не была, мне везде будет интересно.

Оставшуюся часть субботы и воскресенье Павел провел, копаясь в Интернете, смотрел разные предложения туроператоров, новые экскурсионные программы. Хотелось бы, конечно, безвизовую страну, чтоб поменьше хлопот, но тут полный облом: в Египте сейчас еще не очень жарко, но там беспорядки, революция, а из других безвизовых стран обязательно привезешь загар: и из Шри-Ланки, и из Таиланда, и из Эмиратов.

В конце концов Волков остановился на Барселоне — городе, который он знал и любил. Тем более что оттуда вполне реально слетать на один день в Венецию, утомительно, но оно того стоит. Такие города, такие впечатления… В таком путешествии Марина ни разу не вспомнит своего красавчика мужа, а если и вспомнит, если и будет думать о нем, то в таком ключе, который мальчику бы очень не понравился. Оставалось решить только некоторые оргвопросы: загранпаспорт Марине он сделает за три дня (с заместителем начальника ФМС Павел на короткой ноге), все, что нужно девушке для получения визы, он тоже возьмет на себя. Все это мелочи, которые он делает легко и к которым давно привык. Осталось только предвкушать собственное удовольствие и восторг, в который придет Марина. А ведь он хочет не только показать ей красивейшие города Европы, но и сделать подарки. И нет такой девушки, которая, войдя в универмаг «Эль Корт Инглес», останется равнодушной к новым коллекциям «Кельвин Кляйн», «Каролина Херреро» или «Гесс». И пусть сама думает, как объяснить появление дорогих вещей мужу и стоит ли это делать вообще.

Виртуальное знакомство с Ильей привело в действие некую пружину, установленную где-то в глубине Пашиной психики. И пока этот мальчик не будет побежден, Павел не успокоится, уж это он о себе знал. Пока Марина с ним, пока она засыпает на сильном плече молодого красавца, Волкову покоя не будет. Марина должна отказаться от мужа, она должна перестать его хотеть. Сначала так, а там посмотрим.

Поездка в Барселону оправдала все, что Павел на нее затратил. Они попали в Испанию в начале апреля, и «рыцарь на белом коне» действовал по строго согласованной с самим собой программе. Водил девушку смотреть готические кварталы, парк Гуэль, фотографировал ее на фоне продолжающего жить в веках знаменитого шедевра Антонио Гауди «Саграда Фамилия» — собора, который достраивали современные архитекторы. Они испробовали самые разные виды паэльи, при малейшей усталости приземлялись в кафе, где Марина неизменно заказывала сангрию — так она ей понравилась. В Венеции они ужасно устали, и по возвращении в Барселону Марина едва поднялась в номер, рухнула на кровать, не сняв носков и лифчика, и уснула на середине своей же собственной тирады.

В последний день, перед отъездом, Павла накрыло волной непонятного ему чувства. Неожиданно Марина заплакала. Уж чего-чего, а этого он никак от нее не ожидал: после стольких впечатлений, после стольких подарков! Она плакала тихонько, без звука, одними глазами, но по ее лицу было понятно, что она хочет что-то сказать. Когда девушка наконец смогла говорить, она приблизилась к своему любовнику и тихо, но уже совсем без слез сказала:

— Спасибо тебе, Паша, ты сделал меня счастливой, — прошептала она. — Пусть всего на неделю, но очень счастливой. Что бы с нами потом ни случилось, эту неделю я буду помнить всегда, всю жизнь. И никогда ее не забуду. Ты — настоящий мужчина, ты умеешь сделать так, чтобы женщина, которая рядом с тобой, была счастлива.

О, для Павла Волкова это был момент истины! Момент торжества, которого он подсознательно ждал всю жизнь, но по-настоящему никогда не имел. Он помнил, как подарил Соне на рождение Котика кольцо с бриллиантом (уж каких ухищрений ему это стоило, не хотелось и вспоминать). Он смотрел в лицо жены и ожидал увидеть, как оно расцветет в радостной улыбке, как она прильнет к нему и скажет, что он самый лучший, самый щедрый и самый прекрасный муж в мире. Но тогда в глазах Сони он увидел не столько радость, сколько застывший вопрос, может быть, даже испуг… Но точно никакого восторга не было.

Получение мужем очередного звания не вызывало в ней бури чувств. Соня радовалась, обязательно накрывала роскошный стол и принимала гостей, которых собирал Павел, но это и все. Даже когда он достроил дом и они собрались отмечать новоселье, Соня реагировала не так, как он хотел. Дом ей нравился, она без устали хвалила Павла, но это все равно было не то. Ее признание, ее благодарность не были безграничными, она могла воспеть «дифирамб отцу семьи — домостроителю», который сама сочинила для семейного торжества по случаю новоселья, а на следующий день сделать Павлу выволочку за то, что он уснул пьяным во дворе за рулем своего тогдашнего «Мерседеса», не дотянув до гаража нескольких метров. И уже никакого восторга, никакой благодарности, только недовольное лицо и бесконечные упреки.

Слова Марины были искренними, Павел размяк, забыл о том, что он охотник, а она — дичь, внезапно он понял, что ему очень и очень хочется слышать эти слова каждый день. Воздух, наполнивший в тот момент легкие при полном вздохе, оказался одуряющим. Голова закружилась, он прижал к себе девушку и долго не отпускал.

— Ты правда счастлива? — проговорил он, ища губами ее ухо, сдавливая рукой хрупкие позвонки.

— Счастлива, — ответила она, — пусть хоть на мгновение, но счастлива.

— Почему на мгновение? — Павел на секунду отстранился, чтобы прижать ее вновь. — Отныне так будет всегда. Твое счастье будет заботой всей моей жизни, я тебе обещаю.

Он сказал слова, которые говорить не планировал, они сами вырвались в пространство, и Павел подумал: «Ну и пусть. Пусть идет, как идет. Мне с ней хорошо. Почему я должен себе отказывать в простом человеческом счастье? Пусть!»

Еще несколько минут они не могли оторваться друг от друга, не испытывая никакой сексуальной тяги, а лишь заполнявшую обоих нежность, потом Марина мягко высвободилась и сказала:

— Нам пора. Автобус приедет через пятнадцать минут. Пошли?

Павел кивнул. А Марина перед дорогой забежала в ванную комнату, смахнула слезки, оглядела себя в зеркале и сказала, обращаясь к своему отражению так тихо, что слышать ее могло только оно:

— Молодец, девочка! Умница! Ты победила!

Разоблачение, которое последовало по возвращении домой, Павел воспринял с неожиданным для себя чувством тайной мстительной радости. Семья в последнее время стала источником постоянного и все возрастающего раздражения. Котик косится на отца исподтишка, в глаза не смотрит, шарахается в сторону, если сталкивается с ним нос к носу. Дашка, малолетняя хамка, стала подавать голос, позволять себе тявкать на отца, влезать во взрослые разговоры. О Соне он и вовсе не мог думать без содрогания. Клуша, наседка, беспомощная и инфантильная, устроила бунт, который идет ей как корове седло. Всю жизнь просидела на шее мужа, всю жизнь ходила в норковых шубах, каталась на курорты, ублажала себя черной икрой и кампари со льдом… Знаем мы ее вкусы лучше других. А теперь, видите ли, сверкает очами и пылает праведным гневом! Не смешно. На развод она грозит подать, овца бестолковая! Да пусть подает! Кто она без него? На что она будет жить и кормить своих драгоценных чад?

Дети еще не понимают, не осознают, что целиком и полностью зависят от отца, зависят во всем: от самой малой мелочи до самого большого и важного. Жалеют свою мамашу, несчастную, обманутую. Встали на ее сторону, его вообще признавать не желают. Пусть! Пусть поживут месяцок с ней… Да какой там месяцок, они недели не выдержат! Но он, Павел, не возражает против того, чтобы они на своей шкуре испытали, что значит остаться без отца и жить с матерью. С такой матерью! Раз они его слов не понимают, пусть убедятся во всем сами. Пусть поймут наконец, что собой представляет их убогая мамочка и чего она стоит в этой жизни без него, Павла Волкова. Теорию дети не понимают, не могут осмыслить. Пусть же учатся на практике.

А то, что его вывели на чистую воду, даже хорошо. Теперь можно не врать, не притворяться. Ему даже как-то радостно оттого, что клуша Соня теперь знает, что у него есть женщина. И не просто какая-нибудь там… А молодая, сильная, здоровая и красивая. Женщина, которая не пилит, не дует губы, не кривит морду по любому поводу. И пусть она все знает. Так ей и надо!

Глава 7

Антона допрашивали дважды, и оба раза он так и не сказал следователю ничего вразумительного. И про Генку Барсукова молчал, пока сами не спросили. Сергей Алексеевич Поповкин пытался уговорить его, склонить к откровенности, но впустую. И вовсе не потому, что Антон старался не запятнать память брата, темные пятна легли и без его вмешательства. Дело в том, что отвечать ему было нечего, оказывается, он о Павле практически ничего не знал. А то, что узнал, он узнал уже после смерти брата.

— Антон Константинович, — увещевал Антона руководитель следственно-оперативной группы, — мы же абсолютно точно знаем, что у вас с братом были доверительные отношения. Вы дружили, вы были в курсе дел друг друга. Почему вы не хотите нам помочь? Разве вам самому не важно знать, кто убил Павла?

Он использовал прием, как говорится, безошибочный, но и это не подействовало. Антону было обидно, обидно до слез. Его обида имела осязаемые очертания в виде ночей без сна, не свойственной ему ранее раздражительности, постоянной готовности сорвать обиду и злость на ком-нибудь, не важно на ком. Следствию стало известно, что в течение длительного времени именно Павел Волков, используя служебное положение, сдерживал возбуждение уголовного дела по мошенничеству с квартирами обманутых дольщиков и не давал хода заявлениям людей, пострадавших в результате деятельности некоего ОАО «Ассоль». Так же выяснилось, что некоторые активы этой фирмы были оформлены на близкую подругу, вернее, любовницу Волкова, Марину Анатольевну Гонтарь. Было ли известно Антону об этих фактах? Есть ли между этими событиями и убийством Павла какая-либо связь? Знал ли Антон о том, что Павел Волков отказался возвращать крупную сумму денег, взятую ранее в долг у своей приятельницы Гаянэ Халатян? Был ли он в курсе, что Гаянэ не собиралась прощать долг Волкову и прорабатывала вариант возврата суммы? Говорил ли брат о том, что…

Антон бесился, стучал кулаками о первый попавшийся под руку предмет, рычал, матерился, заливал истерику алкоголем, но ничто не помогало. Ничего он не знал! Ровным счетом ничего! Антон искренне считал, что они с Павлом по-настоящему близки, что они родные люди и не имеют секретов друг от друга. Если Павел не трещал без умолку о себе и своих делах, то не потому, что хотел что-то скрыть, а просто оттого, что рассказывать было особенно нечего. Так считал Антон. Как он ошибался! Оказывается, в жизни Павла ой как много такого, о чем младший брат мог знать, но не знал. Почему? Сердце Антона снова сжалось от чувства обиды. Видимо, для Павла он так навсегда и остался «мелким». Тем, кто не годен для обсуждения серьезных проблем, с кем не хочется делиться информацией о важных событиях, кто не способен помочь, когда возникают реальные трудности. Мелочи Антону доверить можно: «кривую» машину узаконить или еще что-нибудь в этом духе… Обидно, больно, тяжело. Очень тяжело осознавать такое, особенно учитывая, что человека, на которого держишь обиду, уже нет в живых и некому сказать: «Ну что же ты, Паша, мне об этом не рассказал?»

Антон ломал голову, думал и все время приходил к выводу, что в последние годы Павел действительно мало чем делился. Разве что о романе с Маринкой они с Аленой знали все, да и то, наверное, только потому, что Марина у Алены работала. А может, все по-другому? Может, Павел берег младшего брата, не посвящал в серьезные дела потому, что желал ему спокойной жизни? Тоже может быть, хотя и вряд ли.

Сергей Алексеевич Поповкин, несмотря на весь свой огромный следственный опыт, не знал, верить Антону Волкову или нет. Не решил еще.

Антон чувствовал себя перед ним очень неловко: ерзал на стуле как мальчишка, потел, вытирал ладони о брюки, у него постоянно что-то чесалось и ужасно хотелось пить. После долгих раздумий Антон понял, что таить что-то от следствия не только бессмысленно (не дураки же, в конце концов, в следственном комитете работают), но и неправильно. Все плохое, что водилось за Павлом, узнают и без его помощи, так что никакого предательства памяти брата тут не будет. А если он сумеет хоть чем-то помочь следствию, если хоть каплю ясности внесет в общую картину жизни брата, то это будет большая дань его памяти, нежели тупое, упрямое молчание. Но как бы ни старался Антон, а ничего ценного для следствия так и не рассказал. Единственное, что он мог прояснить, так это картину личной жизни Павла. Все, что знал о фактически состоявшемся разрыве с Соней, о связи с Мариной Гонтарь, Антон поведал Сергею Алексеевичу, хотя ему это и было очень неприятно. Но и тут Антона настиг неожиданный удар.

— Вам известно, до какой степени дошел скандал в семье вашего брата? В чем именно выражался конфликт, в каких действиях противоположных, скажем так, сторон? — спросил его Поповкин.

— Что вы имеете в виду? — удивился Антон. — В каких действиях? Если жена узнала о наличии любовницы. Если муж при этом не собирается каяться и прерывать внебрачную связь… Какие уж тут действия сторон? Ругались они с Соней, скандалили, потом она вроде бы на развод подала, на алименты тоже… Или только собиралась.

— А почему она подала на алименты? — пытался уточнить следователь. — Павел Константинович добровольно не дал бы жене денег на содержание детей?

— Ну, вряд ли, — замотал головой Антон. — Он же с женой разводился, не с детьми же. Он любил своих детей.

— Это вы говорите предположительно или уверенно? — прищурился Сергей Алексеевич. — Свидетели утверждают, что ваш брат отказался оплачивать обучение дочери в университете. Вы разве не в курсе?

Опять! Опять «вы разве не знаете?», «вы, Антон Константинович, не в курсе?». Да не в курсе он, не в курсе! Вот в чем все дело! Не знал он, что Пашка урезал домашним паек настолько, что оставил девчонку без платы за университет. Соня гордая, не жаловалась, а сам кто про себя такое расскажет? Ну, скажите на милость, кто про себя добровольно признается: «Я, мол, жмот, жлоб, изменник и предатель, я ради молодой вертихвостки лишил родную дочь возможности обучаться в вузе». Ну, как такое сказать про себя? Да еще и родному брату или тем более отцу.

И это было не все, что на текущий момент известно Поповкину. Он знал не только о скандалах и о фактическом прекращении денежного содержания семьи, но и о том, чем это было вызвано. По данным следствия, Павел Константинович поставил жене ультиматум: никакого развода, никаких алиментов. В противном случае он не только прекращает финансирование семьи, но и лишает всех ее членов крыши над головой. Знал ли об этом Антон?

Знал, конечно, но в несколько иной интерпретации. Ему было сказано, что Соня, узнав о Марине, ушла из дома вместе с детьми, поставив ультиматум: пока Павел не разорвет отношений с любовницей, они не вернутся.

— Как вы считаете, Антон Константинович, — спрашивал следователь, — Софья — ответственная мать?

— Да, — кивал совершенно ошеломленный Антон. — Очень ответственная. Для нее дети — это все, это весь смысл ее жизни.

— И вы считаете, что она могла по своей прихоти просто так уйти из благоустроенного дома в квартиру, где нет нормальных условий для жизни детей?

Антон молчал, не знал, что говорить. В голове все перемешалось, все перепуталось. У него был миллион вопросов к своему брату, ему хотелось попросить: «Пашка, ну скажи, что все это неправда! Паша, объясни им, что они ошибаются! Паш, ну ты же не такой! Не такой, правда?!» Но спросить было не у кого. Антон тяжело дышал, потел и больше всего на свете хотел сейчас напиться в стельку, чтобы ничего этого не слышать, чтобы больше не было никаких рассказов о его брате. И чтобы этот благообразный, интеллигентный следователь в очках провалился сквозь землю вместе в его вопросами и со всеми теми комьями грязи, которые накопали на Павла. Пока он додумывал эту мысль, Поповкин нанес последний удар:

— Вы знали, что у Павла была любовница?

— По-моему, мы уже обсуждали эту тему, — не скрывая раздражения, ответил Антон. — Я уже говорил, и вы сами знаете, что у него была любовница, и это не было секретом. Зачем еще раз спрашивать?

— Вы имеете в виду Марину Гонтарь? — уточнил Сергей Алексеевич, поправляя на носу очки.

— Ну а кого же еще?! — вспыхнул Антон.

Издевательство какое-то, честное слово! Два часа талдычат о Соне, о Марине — и на тебе — «была ли у Павла любовница?». Это что, теперь такие методы ведения допроса: вывести человека из себя? Но зачем, с какой целью, чего он этим добьется?

— Про Марину Гонтарь мы с вами говорили уже, с этим все понятно, — не замечая раздражения Антона, продолжил следователь, — я имею в виду другую женщину — ту, с которой Павел изменял не жене, а уже своей сожительнице Марине. Вы знали о ней? Брат вам что-то рассказывал? Знала ли Марина о том, что у него появилась еще одна женщина?

— Кто сказал, что у него была еще одна женщина? — не веря своим ушам, пролепетал Антон. — Этого не может быть. Это неправда!

— Увы, Антон Константинович, это правда, иначе я не стал бы вас спрашивать, — заметил Поповкин. — Поймите же наконец, я ведь допрашиваю вас не как подозреваемого. Я вас не подозреваю. Я знаю, что вы любили своего брата и не желали ему зла. И если я задаю вам неприятные вопросы, то вовсе не потому, что хочу вас запутать, спровоцировать или еще что-то, о чем вы сейчас думаете. И очернить вашего покойного брата — это тоже не моя цель. Нет. Я хочу установить истину. Поймите, Антон, все может иметь значение, любая мелочь. И даже эта женщина… Может быть, она еще и не успела сыграть свою роль в жизни Павла, может быть, она и не была так уж для него важна, но сам факт существования связи с ней мог стать причиной ненависти к вашему брату. Мне необходимо полностью восстановить картину жизни Павла Волкова в последние месяцы и особенно в последние дни. И вы должны мне помочь.

— Так у него действительно была еще какая-то тетка? — еле придя в себя, вздохнул Антон.

— Увы, Антон Константинович, — покачал головой следователь, — вашего брата видели в приятной компании, но это была не Марина Гонтарь. Это была другая женщина.

Марина была в бешенстве. Она не знала, куда себя деть и что делать. Она бессмысленно металась по квартире, переворачивая мебель и разговаривая сама с собой. Попробовала успокоиться, взять себя в руки. Но в одной позе удавалось высидеть не больше минуты, после чего она снова вскакивала и продолжала метаться, не зная, что предпринять.

«Сначала нужно привести себя в порядок, — решила девушка. — Не дело это — сидеть с красными глазами, перекошенным лицом, немытой головой… Надо вернуть себе нормальный облик и трезво подумать о том, что происходит».

Ситуация требовала трезвого осмысления, но именно трезвость и пугала больше всего. Павел — мерзавец, сволочь! Но именно по трезвому размышлению выходило, что во всем виновата она сама. Не в том, что он сволочь, конечно, таким уж его Господь создал. А в том, что она, дурочка наивная, купилась на его посулы, что-то себе навоображала. Погналась за какой-то химерой.

Уже два месяца она живет здесь, на съемной квартире, которая за это время ни на йоту не стала ближе и родней. Не стала своей, не стала домом ни в каком понимании этого слова. После возвращения из Барселоны Павел рассказал ей о том, что произошло у него дома, что их связь больше не является тайной для его жены и детей. Через неделю он привел Марину в эту квартиру. Сказал, что оплатил жилье на квартал вперед и за этот квартал они должны как-то определиться.

Марина на автомате собрала свои вещи и сложила в багажник Пашиного джипа. Объясняться с Ильей не хотелось, она не знала, что ему говорить и какими словами. Она боялась его реакции, но еще больше боялась, что ее не будет вовсе. Из дома она ушла, когда Илья был на работе, оставив ему записку глупого содержания. Она понимала, что поступает плохо, безответственно, что Илья не заслужил того, что бы ему ничего не объяснили или хотя бы не попросили прощения. Но так ей было проще.

Марина думала, что, прочитав записку, Илья обязательно ей позвонит и тогда, по его голосу, по тону, она хотя бы поймет, как муж воспринял ее уход. Тогда ей будет легче найти нужные слова. Но Илья не позвонил. Ни тогда, когда прочитал записку, придя домой, ни на следующий день, ни после. Марине было не по себе, каждая телефонная трель заставляла ее сердце бешено колотиться. Но звонка Ильи не было. Неужели он ничего не чувствует? От него ушла жена, а он даже не позвонил, не попытался вернуть ее, поговорить, выяснить. Может, он чем-то ее обидел, может, она страдает?

Но Илья не звонил. Интересно, что он сделал, когда прочитал ее записку? Выбросил листок в мусорку и сел за свой ноутбук? А через полчаса уже забыл о жене? А еще через час перестал замечать, что в доме чего-то не хватает? Марине было обидно и даже больно, но рядом был Павел, а впереди — новая жизнь. И если Павел сдержит свое обещание, то эта жизнь будет прекрасной, как сон, и насыщенной, как самый увлекательный роман.

Первые дни они с Павлом занимались обустройством своего гнездышка и все свободное время проводили вместе. Квартира была полностью пригодна для жилья, а меблирована даже с некоторой претензией на элегантность. В ней было все необходимое. Понравилось Марине и расположение их временного убежища: центр города, но дом стоит на некотором удалении от шумной проезжей части. Дом новый, инфраструктура развитая — рядом транспортные развязки и большой торговый центр, в котором можно купить абсолютно все, что нужно. Павел приобрел навороченный телевизор, привез в квартиру часть своих вещей. Они вместе побродили по гипермаркету и купили себе новую посуду, кухонные принадлежности, кое-что из необходимой домашней утвари.

Первые дни совместной жизни ни о чем серьезном не разговаривали. Марина не особенно старалась блеснуть как кулинар, они заказывали готовую еду на дом, в основном японские блюда, весело ужинали, пили дорогие напитки, смотрели фильмы и подолгу занимались любовью. Все разговоры вертелись вокруг того, куда они поедут в следующий раз. Павел сочно и подробно описывал красоты Таиланда, показывал фото с сайтов (свои личные, на которых он в кругу семьи, он не демонстрировал по умолчанию). Марина заочно уже влюбилась в эту загадочную страну и по заданию Павла с удовольствием бродила по туристическим сайтам в поисках отеля своей мечты.

Но маленький медовый месяц быстро кончился. Во-первых, у Павла истек отпуск, во-вторых, Марине стало ясно, что полностью съезжать из своего дома ее любовник не собирается. Павел объяснял Марине необходимость периодически ночевать там и вообще обозначать в доме свое присутствие.

— Представь, что я вообще отвалю оттуда, — говорил он, — вот будет там радости! Получится, что я им оставил дом, который сам строил, они будут там кайфовать, а я слоняться по съемным хатам? Так не пойдет. Им только того и надо. Нет уж, такого счастья я своей жене не доставлю!

Павел кипел, возмущался и обязательно добавлял:

— А то однажды приду, а там замки новые. Или вообще какой-нибудь чужой мужик дверь откроет.

Это был железный аргумент, Марина была с ним согласна, но легче ей от этого не становилось. В глубине души Марина надеялась, что они с Павлом будут жить в его доме, после того как он разрулит проблему с женой и детьми. Как он эту проблему будет решать, конечно, неизвестно, даже и представить себе этого Марина не могла. И вообще это не ее дело, и инициативу в таком вопросе ей проявлять не стоит — запросто можно все испортить. Она видела, что дом Павлу дорог и расставаться с ним он не собирается.

— Я все решу, — обещал он. — Сейчас сложный момент на работе. Скандал сейчас очень некстати, надо пройти переаттестацию. Как только, так сразу все и решу. Не волнуйся.

Марина понимала, не спорила, ничего не требовала, но ощущение праздника постепенно блекло, улетучивалось. Павел решал какие-то свои рабочие проблемы, постоянно был занят, с кем-то встречался, что-то разруливал. Ночевал он тоже не всегда, иной раз оставался в своем доме. Постепенно Марина стала видеть любовника все реже. К «инспекторским» ночевкам дома прибавились и те, когда Павел сильно напивался. Демонстрировать Марине себя в перегруженном виде он не хотел, поэтому в дни, когда он сильно перебирал, ехал отсыпаться к себе домой.

Однажды, проснувшись утром в одиночестве, Марина села в кровати и тихо заплакала. Что она делает одна в чужой квартире? Где тот мужчина, который обещал ей любовь и праздник? Ради которого она бросила молодого, красивого мужа. А теперь сидит в одиночестве и слушает в трубке сообщение о том, что «абонент находится вне зоны действия сети». Когда она наконец дозвонилась до Павла и потребовала объяснения его отсутствия, он виновато сообщил, что вчера принимал участие в каком-то мероприятии, которое затянулось допоздна, что не хотел приходить домой поздно и пьяным. Марина дождалась возвращения любовника и устроила ему первую настоящую сцену.

— Ты хорошо устроился, милый мой! — кричала она. — Хочешь — ночуешь здесь, не хочешь — там. Делаешь, как тебе удобно, ведешь двойную жизнь. Здорово! В одном доме у тебя семья, в другом любовница, которая должна тебя ждать, как погоды с моря. Да с какой стати, спрашивается? Мы с тобой так не договаривались! Ты убеждал, что мы будем вместе. Ты не говорил, что я буду сидеть одна в чужой квартире. На фиг мне это нужно? Ради чего я ушла из дома и бросила мужа, в конце концов?!

— Ты хочешь назад, к мужу? — поднял бровь Павел.

— Если это та самая жизнь, которую ты мне обещал, то да, — отрезала Марина.

— Ну, еще неизвестно, примет ли он тебя назад после твоей, мягко говоря, отлучки, — ухмыльнулся Волков.

Марина вспыхнула. Впервые они ссорились по-настоящему.

— Ты хочешь проверить? — оскалилась она. — Давай проверим. Но если примет, то к тебе я уже не вернусь никогда. Мы больше не увидимся. Я не шучу.

Наверное, в первый раз с момента знакомства с Павлом Волковым в Марине говорила взрослая женщина. И Павел почувствовал, что она действительно может исполнить свою угрозу.

— Маришка, давай не будем ссориться, — пропел он, приближаясь. — Ну так получилось. Я же не хотел тебя расстроить. Выпил лишнего вчера, не хотел тебе на глаза показываться. Я сам чувствовал, что сильно перебрал, еле домой доехал. Зачем бы ты на меня такого смотрела?

— А не обжираться до смерти было нельзя?

— Нельзя, — строго ответил Павел. — Повод был серьезный и люди серьезные. Нужные. Никак нельзя.

— Паша, я очень серьезно тебя предупреждаю, что тебе надо что-то кардинально решать. Тебе надо определиться, где твой дом: здесь или там. Даже если ты выпил, лучше бы ты пришел сюда, я бы знала, где ты и что с тобой. Лучше переживать из-за пьяного мужа, чем мучиться в одиночестве. Ты же мне не сообщил, что собираешься на гулянку…

Марина еще долго отчитывала своего любовника, пользуясь ситуацией, в которой он явно виноват. В тот момент она не почувствовала, что переборщила. Не увидела в глазах Павла промелькнувшего злого раздражения.

Вот оно — то, от чего он бежал. Упреки, требования, ультиматумы… И даже не от жены, от женщины, которая вообще-то не имеет на него никаких прав. Господи, все бабы одинаковые. Им палец в рот положи — руку откусят. Ни с одной нельзя просто быть, просто расслабляться и наслаждаться жизнью. Каждая готова не только оторвать от тебя кусок, но и сожрать целиком. Только волю дай!

Но в этот момент в девушке полыхали такие чувства, ее переполняла такая обида, злость и раздражение, что внутренний монолог Павла оказался ею не услышанным.

Марина и Павел помирились, Волков пообещал, что не будет бросать ее одну. Но ни на секунду Павел не предполагал, что примирительные слова будут означать то, что он исполнит все свои обещания. Позволить сопливой девчонке, как бы она ему ни нравилась, руководить собой — это для него абсолютно исключено. Никому и никогда он не позволит вить из себя веревки. И даже не потому, что принцип такой, хотя и в принципе тоже дело. Просто потому, что ему так неудобно.

Павел Волков считал, что жизнь имеет смысл, если тебе в ней удобно и приятно. Подстраиваться под тех, от кого не зависишь, он не привык и не считал нужным. Подстроиться под начальство, если речь идет о карьере, или под того, от кого зависят реальные деньги — другое дело. В этом есть практический смысл. Но во всем остальном — увольте. И появление в его жизни Марины не являлось достаточным поводом для того, чтобы менять свои привычки и понятия о жизненных приоритетах. Он мог согласиться на словах, просто чтобы погасить женскую истерику, но менять свои повадки… Нет, об этом не может быть и речи.

Проходило время, но в жизни Марины ничто не менялось: Павел продолжал жить на два дома, периодически не ночевал, и где он ночевал, Марине было неизвестно. Кроме того, Павел пил и не всегда находился при этом в благодушном расположении.

Справедливости ради надо сказать, что Марина оставалась одна не так уж часто: они с Павлом ходили в рестораны, совершали походы по магазинам, один уик-энд провели в компании Пашиных знакомых на шикарной турбазе в соседней области. Волков свозил Марину на конезавод, и пока Паша и его приятели вели свои разговоры, пили и ели, молоденький казачок показывал девушке свои владения — конюшни, в которых, блестя влажными глазами, издавали страстное ржание гордые животные. Целый день Марина провела на свежем воздухе среди хрипящих, мотающих гривами скакунов, и если бы вылазка не сопровождалась безудержной мужской пьянкой, была бы просто счастлива.

Потом опять наступили будни: Марина еще острее чувствовала дистанцию между собой и Павлом. После их ссоры он выполнил обещание развлекать ее и не оставлять одну, делал ей приятные подарки. Они запланировали на октябрь поездку в Таиланд — там как раз закончится сезон дождей… Но все остальное было по-прежнему. Осталась четкая граница между тем, что ей можно и чего нельзя. С каждым днем Марина все четче понимала, что диктовать, ставить ультиматумы, упрекать — все это она может позволить себе только один раз. Последний. Если решит, что связь с Павлом нужно заканчивать. А если она хочет быть с ним, диктовать ему ни в мелочах, ни по-крупному она не должна.

Все чаще в мыслях Марины стал появляться Илья. Помнит он о ней или уже забыл? Общается ли с какой-то другой женщиной? Вставил ли новый замок в дверь своей квартиры? Ведь если бы не его инфантильность, из-за которой можно всю жизнь просидеть в однокомнатной квартире, довольствуясь дешевой едой, ширпотребом и отдыхом у мамы в деревне, она никогда не променяла бы Илью ни на кого другого. Это хорошо еще, что убогая «однушка» у него есть — отцово наследство, а то ведь вообще непонятно, где бы они жили. Разве что у Марининой мамы, где их брак не просуществовал бы и года. Были бы у них с Ильей деньги на развлечения, хорошее жилье, на интересный отдых — разве бы понадобился ей кто-то другой?

Однако воспоминания о бытовой стороне ее замужней жизни расползались как жирное пятно на светлом образе мужа, и Марина, вздохнув, в очередной раз подытоживала: полного счастья в жизни не бывает.

И раз уж так выходит, что до окончательного решения вопроса об их с Павлом статусе и дальнейшем адресе совместного проживания еще должно пройти какое-то время, Марина решила не кукситься, не унывать и не заостряться на негативе. В конце концов, когда Павел занят своими делами, у Марины обозначается свободное время, она может проводить его и без любовника.

Ей вдруг ужасно захотелось предъявить свое новое положение подругам и знакомым. У нее появились красивые вещи, часть которых была куплена в Барселоне, а некоторые уже здесь. В Испании Павел купил Марине оригинальные ювелирные украшения с жемчугом. Словом, ей было в чем показаться и чем похвастаться. Деньги на расходы у нее тоже имелись, и Павел давал, и собственная зарплата теперь шла не на жизнь, а на «шпильки».

Марина вообще стала выглядеть иначе: так, как не стыдно показаться в обществе людей, понимающих толк в жизни. Она стала ходить с подружками в кофейни, на выставки, на открытия каких-то новых салонов — всюду, куда ее звали теперь, но никогда не звали раньше. Она возобновила отношения с Наташкой Шуляк, бывшей троечницей, а ныне галерейщицей, с ней было особенно легко, потому что подружка, которая много сил положила на то, чтобы «стать человеком», теперь охотно вводила бывшую одноклассницу в светское общество.

Павел невинные развлечения Марины только приветствовал и был даже рад, что от него не требуют быть нянькой.

От нечего делать Марина развлекалась, но с каждым днем ей делалось все тоскливее. Даже когда она, глядя на себя в зеркало, констатировала, что выглядит «отпадно», удовлетворение длилось недолго. Она модно подстрижена в лучшем салоне, элегантно одета, у нее появилась брендовая обувь. Но для кого это? Для кого она старается? Илья ее не увидит, да и Павел, как всегда, чем-то занят, где-то обретается и, возможно, опять не явится ночевать домой.

В один из таких вечеров, когда Павел сообщил ей по телефону, что сегодня ему придется дежурить, Марина по приглашению Наташки собралась посетить вечеринку в ее арт-студии. Это было мероприятие, которое в студии «НЕО» организовывал издательский дом «Мегаполис» для постоянных партнеров и рекламодателей по случаю своего пятилетнего юбилея. Студия «НЕО» входила в число постоянных партнеров, так что вечеринку организовывали совместно. Сначала Марине было неловко, все-таки вечер тематический, а она к издательскому дому не имеет ни малейшего отношения, но Наташка убедила ее, что права хозяйки салона в данном вопросе существенны и она вполне может пригласить своего гостя.

Был приятный летний вечер, Марина с удовольствием прошлась по улице, удовлетворенно отмечая удобство новых итальянских туфель, но, дойдя до здания, в котором располагалась арт-студия, загрустила. У входа уже толпилась публика, предпочитающая курение на свежем воздухе, люди смеялись, что-то обсуждали, кто-то с кем-то даже обнимался. У них общие интересы, и придут сюда, наверное, все парами. А она? Марина про себя горько ухмыльнулась. Вот ведь парадокс: молодая женщина, у которой есть пока еще законный муж, более того — имеется любовник, а на вечеринку идет одна.

Марине вдруг расхотелось вообще куда-либо идти, и она уже почти развернулась назад, когда ее остановил звонкий оклик Наташки. Сделать вид, что не услышала и все-таки уйти, пока не поздно? Внутри заворочалось какое-то неприятное предчувствие. Такое неприятное, что внезапно вспотела шея. Но Наташка уже махала рукой и приближалась, и поворачивать было поздно.

«Ладно, — подумала Марина, — пойду, раз уж собралась. Если сейчас уйду домой, вообще разревусь».

Компания была приятная, напитки любой крепости и на любой вкус — но все дорогие и качественные. Закуски привезли из дорогого ресторана. И вообще все было изысканно, легко, без перебора: поздравления, музыка, разговоры. Предчувствие, однако, не улетучилось, оно продолжало давать о себе знать, трепыхалось, как маленькая, злобная пиранья, дергающаяся где-то в районе живота.

Около восьми позвонил Павел, подтвердил, что будет работать и что сегодня его ждать не надо. Вроде бы обычный звонок, Марина уже привыкла к таким звонкам, однако пиранья больно куснула желудок. В это время в зале, где отмечалось событие, погас свет, объявили выступление наимоднейшей городской знаменитости, без которой не обходилось ни одно мало-мальски уважающее себя мероприятие. Это была талантливая девушка, которая рисует руками на песке. Марина не знала, как называется такое искусство, но выглядело это очаровательно: на экране, который покрывал стену, один рисунок от прикосновения невидимых рук превращался в другой, формы изгибались, одни предметы изумительным и непостижимым образом трансформировались в другие. Трудно было поверить, что руки девушки способны на такие чудеса. Марина смотрела на экран, затаив дыхание, даже пиранья внутри притаилась и перестала глодать желудок.

Все, кто был в зале, не отрывались от экрана, слышалось только восхищенное перешептывание, и лишь один мужчина вдруг резко встал с места, стараясь, чтобы отодвигаемый стул не произвел шума, и направился к выходу. Маринин взгляд неодобрительно и совершенно непроизвольно последовал за ним. И в эту секунду притихшая было пиранья открыла пасть и отчаянно забила хвостом. Другое чудище забарабанило в голове. В дверях зала стоял Павел Волков, чей силуэт Марина различила бы и при самом плохом освещении и вообще без такового.

Мужчина приблизился к Павлу, они зашептались и через несколько секунд скрылись за дверями.

«Вот, значит, как он работает, — пронеслось в голове девушки, — шатается по городу».

Она осторожно отодвинула свой стул и, пригнувшись, насколько это возможно, двинулась в противоположную от входа сторону — к служебным помещениям. Она перевела дух, только закрыв за собой дверь. Повинуясь инстинкту, движимая злостью и любопытством, шпионка, осторожно ступая, пошла по коридору и через минуту оказалась перед еще одной дверью, которая, судя по расположению помещений, должна была выводить посетителя в холл, туда, откуда появилась в темном зале фигура Павла. Марина чуть приоткрыла дверь, и из гулкого холла стали хорошо слышны мужские голоса.

— …с корабля на бал, — закончил фразу гость вечеринки.

— Ну, получится примерно так, — ответил Павел. — Одет ты, конечно, не по-дачному. Но это ничего, пустяки. Тем более что с серьезным человеком придется познакомиться. Ты, наверное, давай, прощайся, если с кем-то нужно попрощаться, и выбирайся отсюда. А еще лучше тихонько, по-английски, а то пока номер кончится, пока то да се. Затянется процесс. А нас уже ждут.

Марина на пару сантиметров приоткрыла дверь, увидев Павла и его собеседника, поняла, что они ее точно не заметят, и приоткрыла еще пошире. Павел был одет не по-рабочему: новые белые джинсы, белые мокасины и стильная обтягивающая черная майка. Его собеседник замешкался, взвешивая, стоит ли уйти с мероприятия по-тихому или дождаться окончания выступления «песочной девушки» и попрощаться с другими гостями?

— Давай-давай, — подбадривал его Павел, — решайся. Народ в сборе, к разврату готов, поехали. И дело сделаем, и расслабимся. Давай, Игорек, пошли.

Приятель Павла все-таки решился уйти по-английски, судя по движению в сторону выхода.

Марине очень захотелось покинуть свое убежище, выйти и поинтересоваться, какие такие рабочие планы заставляют Павла наряжаться в белые штаны. Ей очень захотелось поставить его в неудобное положение, огорошить, удивить. Показать, что она вовсе не дурочка, которую можно так по-хамски обманывать и оставлять одну ради веселой мужской гулянки. Марина уже набрала побольше воздуха и почти распахнула дверь, когда до нее донеслись слова ее любовника:

— Знал бы ты, какие у меня в машине девки, уже бежал бы и спотыкался!

— А мы что, со своим, так сказать, самоваром? — удивился собеседник.

— Остальные как хотят, а себе компанию я обеспечиваю сам. Такую как надо. Да ты не парься, их две, одна для тебя. Не волнуйся, обе хорошие, не проститутки. Там моя девочка и ее подруга, они в шоу танцуют. Лучшие попки во всем городе тебя в машине ждут, а ты тут мнешься, пошли.

С этими словами Павел ткнул заметно оживившегося спутника в спину, и они покинули помещение.

Желание выскочить к любовнику и устроить ему объяснение, улетучилось мгновенно — как кусочек пепла на сквозняке. Марина задрожала всем телом, по щекам ее потоком полились слезы. Пиранья разошлась во всю силу и беспощадно драла желудок острыми зубами. Марина прижалась к прохладной стене, единственной свидетельнице ее позорного, мучительного унижения.

Она не помнила, как в тот вечер добралась до дома. Хотя «дом» — это громко сказано. Теперь съемная квартира казалась совсем чужой, враждебной, источающей ложь и зло. Девушка провела ужасную ночь в компании с бутылкой рома, а когда проснулась с тяжелой головой, ее затопила волна отчаяния, ненависти и злобы. За время жизни с Павлом ей уже стало понятно, что легко с ним не будет, но ни на одну минуту Марину не посетило подозрение о том, что Павел может ей изменять. Он изменяет жене — с ней, с любовницей. Но изменять еще и любовнице — это было уже выше ее понимания. Неужели такое бывает? Значит, бывает. Значит, ее любовник Павел Волков, человек, с которым она надеялась построить новую жизнь, именно такой. С кем бы он ни жил в данный конкретный момент своей жизни — с законной женой или с любовницей — ему всегда будут интересны и нужны и другие женщины. Для отдыха, для развлечения, для секса. И он не совсем тот, каким представляла его Марина. Он вовсе не охотник. Он — кобель. Обычный кобель, который не пропустит мимо ни одну течную сучку.

Он никогда не будет задумываться о том, хорошо или плохо он поступает, предает кого-то или нет. Если у Павла Волкова возникло желание, никто и ничто не может стать препятствием к его осуществлению. Вчера жена вызывала его раздражение, а Марина казалась вожделенной добычей. Сегодня ситуация изменилась. Марина бросила мужа, сделала свой выбор, за ней больше не нужно охотиться, она уже принадлежит ему. Но в мире, вокруг еще столько приветливых самок, неужели от них отказываться? Нет, наличие Марины — не повод для того, чтобы Павел перестал вожделеть девчонок из танцевального шоу. И нет такой женщины, которая могла бы стать для него единственной. Он так устроен. Он такой. Это понимание обрушилось на девушку внезапно и тяжело, придавило и придушило. Что делать дальше? Как поступить?

Марина еще некоторое время в бессильной злобе металась по квартире, осознавая только одно: она не хочет видеть Павла, не хочет с ним разговаривать и выяснять отношения. Она вообще больше ничего от него не хочет. Такой мужчина ей не нужен. Она сделала чудовищную ошибку, она унижена и раздавлена. Ей больно, обидно, она чувствует себя как кусок дерьма… Но главное: она не знает, как ей теперь поступить.

Марина собирала вещи, укладывала их в свою большую дорожную сумку, размышляя о том, какой адрес назвать таксисту. Куда ей ехать?

Внезапно она остановилась и замерла как вкопанная. На дне той части шкафа, где размещались вещи Павла, лежал кейс. Самый обычный небольшой и недорогой черный кейс. В нем Павел хранил документы. Марина открыла кейс и извлекла из него большую прозрачную папку голубого цвета. В папке хранились важные бумаги, на некоторых листах Марина ставила свою личную подпись. О! Она прекрасно знает, что это за папочка! Это очень и очень дорогостоящая папочка!

Некоторое время назад Павлу потребовалось спрятать имущество какой-то фирмы, чтобы та выглядела нищей, не имеющей активов, чтобы при банкротстве у нее нечего было отобрать. Якобы все свои средства эта фирма вложила в строительство жилых домов. На самом же деле активы у фирмы были, и немалые. Павлу требовалось спрятать лишь некоторые из них, видимо, предназначенные в виде взятки лично ему и, возможно, еще каким-то другим официальным лицам. Марина тогда не особенно вникала в суть той истории, ее голова была занята другими мыслями, а подписала бумаги она для того, чтобы оказать Павлу услугу, подчеркнуть степень их близости. Шутка ли — если Павел оформил на нее ценное имущество, значит, он ей очень доверяет! Тогда Марине все это казалось очень и очень хорошим для нее знаком. Помнится, речь шла о двух участках земли в Краснодарском крае, об участке в городе Сочи. Можно себе представить, сколько это стоит. Надо полагать, немало. Марина вынула голубую папку из кейса, полистала бумаги, потом спрятала их назад, защелкнула кнопочку.

— Ну что ж, господин Волков, — сказала она вслух, глядя на его фотографию в своем телефоне, — мне очень жаль, что так произошло. Я хотела построить с тобой новую жизнь, я верила тебе, ради тебя я бросила мужа. Может, я это сделала и не ради высокой любви, но все равно. Я была с тобой честной, я тебе не изменяла, я даже не думала ни о каком другом мужчине, пока была с тобой. Ты этого не оценил. Ты считаешь, что женщина — это не человек, а всего лишь некое приспособление для получения оргазма. Я тебе докажу, что это не так. Я не кукла, у меня есть достоинство, у меня есть чувства, которые тебе, как выяснилось, безразличны. Ты меня унизил, ты меня подло обманул, я не хочу тебя больше видеть. А вот ты скоро очень и очень захочешь увидеть меня. Я к тебе больше ничего не испытываю и мне не нужно твоих извинений, я не прощу тебя, потому что хорошо тебя поняла. Ты мне больше не нужен. Но я не уйду от тебя побитой собакой. Я тебе очень дорого обойдусь. Очень дорого! Ты мне заплатишь, чтобы получить эти бумаги назад. Очень много заплатишь! Я узнаю, сколько все это стоит, и предъявлю тебе счет. Ты запомнишь меня на всю жизнь, Паша. И учти — я тебя не боюсь. Ты мне ничего не сделаешь, дорогой.

С этими словами Марина положила папку в свою сумку, а потом удалила из телефона снимок любовника. Слезы высохли, на губах даже заиграло некое подобие улыбки. Она вызвала такси на ближайшее время и стала молиться, чтобы успеть уехать до того момента, как Павел вернется после своей ночной гулянки домой.

Глава 8

Гаянэ все время думала о Павле Волкове, по-другому и быть не могло. Если бы просто пожар, если бы просто несчастье… С этим можно было бы справиться, отремонтировать все заново, предпринять все меры, чтобы клиентки и тренеры не разбежались, всех уговорить, и самой поторопиться. Она работала бы день и ночь, не спала бы и не ела, лишь бы восстановить клуб, привести его в прежнее состояние. Но как могла она, взрослая, умная, опытная женщина, отдать свои сбережения под честное слово? Пускай даже и хорошо знакомому, близкому человеку…

Ведь с ним могло что-то случиться, он мог попасть в аварию, мог заболеть страшной болезнью, и не отдать долг. С человеком может случиться что угодно, все смертны. Почему же она, Гаянэ, проявила такую неосмотрительность? Гипноз какой-то, ей-богу. Ей казалось, что с Павлом никогда и ничего не может произойти. Он пьет как сапожник и при этом здоров как бык, он гоняет пьяный по городу, но никогда не посадил на машину даже царапины, он крутит какие-то темные дела, но никогда не попадается. Про таких, как он, говорят: ему сам черт ворожит. Да при одном столкновении с его холодными голубыми глазами, при взгляде на упрямую складку его рта никому даже в голову не придет, что с этим человеком может что-то случиться.

А что он сможет предать? Об этом Гаянэ когда-нибудь думала? Нет. Ну что ж, значит, в своей беде виновата она сама. Никогда нельзя быть уверенной ни в чем-либо, ни в ком-либо на сто процентов. Меняются времена, меняются обстоятельства, меняются и сами люди. И слепо верить кому-то только потому, что знаешь его много лет, смешно и наивно.

Конечно, жизнь не кончилась, Гаянэ преодолеет и этот тяжелый момент, но предательство Павла что-то в ней надломило. Железный стержень внутри нее будто погнулся. Не сломался, но погнулся.

Гаянэ все время думала и о Соне. Нельзя сказать, что испытывала к ней сострадание. Нет, скорее, понимание и сочувствие. Истинно сострадать она не могла, потому что обладала прямо противоположной натурой. Гаянэ не понимала женщин, полностью растворяющихся в семье, полностью зависимых от своих мужчин. Как бы женщина ни любила своего мужа, впадать от него в зависимость неправильно.

Это было революционное для армянки, но твердое убеждение Гаянэ. Любимый может запить, у него может испортиться характер, он может изменить, может бросить. Он может умереть, в конце концов. В любом из этих случаев женщина должна уметь защитить и обеспечить себя сама. Гаянэ не понимала Соню, но все равно очень ей сочувствовала. А теперь ее сочувствие переросло в нечто большее.

Соня сама позвонила Гаянэ, когда уехала вместе с детьми из дома. И Гаянэ помчалась к ней, с трудом отыскав убогий дом в отдаленном районе, который когда-то считался промышленной частью города, а теперь превратился в обычные трущобы.

— Соня, ты понимаешь, что совершаешь глупость? Это просто недопустимо! — возмутилась Гаянэ, оглядываясь в Сониной квартире. — Почему ты не борешься? Ты что, просто так, за здорово живешь, увезла детей и оставила ему все, что у вас было?

— Гаянэ, все, что у нас было, принадлежит ему, не мне, ты же знаешь, — ответила Соня. — Кроме того, оформлено все на отца Павла, так что юридически там даже не придерешься. Мне с ним делить нечего. И вообще я его боюсь.

Соня отвернула высокий воротник тонкой водолазки без рукавов, и Гаянэ увидела симметричные иссиня-черные синяки на ее шее.

— Я после этого ушла, — сказала Соня, ощупывая свои повреждения и снова аккуратно прикрывая их горлышком майки. — Я перед ним как цыпленок, понимаешь. Он пришел, мы поругались, он схватил меня за шею… Что я могла сделать? Это было уже не раз. Котик все видит, тяжело переживает. Мне вообще кажется, что Волкову меня убить — раз плюнуть. Котик стал совсем дерганый, вздрагивает, когда слышит шум подъезжающей машины, ночью просыпается, трясется. И ведь он из-за него не спит, понимаешь, он боится отца. Ну как я могу продолжать жить в доме, где мой ребенок постепенно становится инвалидом? Дети сами предложили съехать оттуда.

Соня говорила эти ужасные вещи обыденным тоном, как рассказывают о чем-то не очень приятном, но и не слишком уж важном. Обреченным голосом она это говорила — вот как правильнее будет сказать, подумала Гаянэ.

Нет! Так быть не должно! Не должны они позволять этому чудовищу безнаказанно и изощренно издеваться над собой!

Ненависть — хороший советчик. И Гаянэ, ненависть которой к Павлу Волкову получила в гостях у Сони новый мощный импульс, вдруг озарила идея.

— Ты знаешь, Сонюшка, ведь ты вполне можешь устроить ему веселую жизнь. Ты говоришь, что он взбесился, когда ты сказала, что подала на алименты? Говоришь, что он перед переаттестацией боится какой бы то ни было огласки и все такое? У меня есть идея.

Гаянэ бросилась к телефону и довольно долго с кем-то разговаривала. Во всяком случае, Соня за это время успела сходить в ближайший магазин за булочкой для Котика. Когда она вернулась, Гаянэ прощалась с телефонным собеседником.

— Я говорила с адвокатом, моя милая, — торжествующе заявила она. — Иди-ка сюда, буду тебя допрашивать.

Гаянэ стала задавать Соне вопросы, касающиеся постройки их дома. Зная характер Павла, который очень и очень считает деньги, она подробно выясняла, где Волков покупал стройматериалы, имелись ли какие-то документы: счета, чеки, накладные и тому подобное. Соня припоминала, что, когда дом строился, у Павла был целый толмуд (как он его называл), а точнее — большая папка, где он хранил все то, о чем спрашивала Гаянэ. Соня отчетливо помнила какие-то расписки от бригадиров в получении денег, какие-то накладные, счета-фактуры с каких-то оптовых баз. Но где документы сейчас? Дом построен уже давно. Хранит ли Павел до сих пор эти бумаги? И главное, что все это может дать ей, Соне?

— У моего знакомого адвоката был в практике случай, — пояснила Гаянэ, — и случай недавний. Я с ним общаюсь по своим судебным делам со страховщиками, он мне сам рассказал, как жена при разделе имущества в суде стала доказывать, что дом, вот так же оформленный на родственника, строил именно ее муж. Что он оплачивал счета и все остальное. Они взялись доказать, что дом был построен в период совместного проживания, что родственник владеет им фиктивно. А фактически дом построен мужем в период совместного проживания и, значит, подлежит разделу.

— И что? — оживилась Соня. — Им удалось это доказать?

— А до этого не дошло, — торжествующе воскликнула Гаянэ. — Муж сам предложил мировое соглашение, по которому купил жене квартиру. Такую, какая ее устраивала.

Соня задумалась. Вообще-то она помнила, что документов в период строительства скопилось огромное количество. Сначала они были в папке, потом Павел выделил для них большой пакет, складывал туда. Соня мучительно напрягала память. Был пакет. Огромный целлофановый пакет с эмблемой торгового центра «Престиж». Точно! И последний раз она видела этот пакет в подвале, рядом с тем местом, где хранила горшки для растений. После пересадок некоторые горшки освобождались и отправлялись в подвал, ожидать следующую пальму или фикус. Да-да, именно там она и видела тот большой, ярко-желтый пакет, прислоненный к стене. Мысленный взгляд четко воспроизвел картинку: здесь горшки, воткнутые один в другой, рядом отправленная на пенсию бамбуковая стойка для цветов, дальше несколько банок с краской и следом — прислоненный к стене ярко-желтый пакет.

Соня разволновалась. Слова Гаянэ что-то в ней разбудили. Она права: нельзя позволять так с собой обращаться! Но пока против Павла не было оружия, размахивать кулаками просто смешно. Если же у адвоката уже был подобный случай, да еще и закончившийся мировым соглашением — это другое дело. Мысли забились в голове, сердце бешено застучало. Ах, какое бы наслаждение она испытала, если бы удалось припереть Волкова к стенке!

Соня представила, как вытянулось бы его лицо, как округлились бы глаза, как перекосило бы рот от злости. Его курица, клуша, бестолочь — только так он ее и называл — и вдруг грозит ему судом и разделом имущества! Соня чуть не задохнулась от внезапного прилива сильнейших эмоций.

В тот вечер Гаянэ засиделась допоздна, они обсуждали ситуацию, Соня припоминала все подробности, которые могли бы пригодиться в суде.

— Вы все подробно обсудите с адвокатом, — говорила Гаянэ. — Главное, чтобы ты решилась. Если он сейчас так боится какой бы то ни было негативной информации о себе, то это самый удачный момент. Другого такого случая не будет, я тебя уверяю. Не захочет он этого суда, вот увидишь.

— Думаешь, мне хочется идти в суд? — передернула плечами Соня. — Я в жизни никогда там не была. Как представлю, что…

— А может, до суда и не дойдет, — оборвала ее Гаянэ, подливая в стаканчик принесенного хереса. — Если он этого суда не захочет, в досудебном порядке мирное соглашение заключит. Адвокат очень хороший, сумеет правильно ему картину обрисовать.

Женщины все обсудили и договорились не тратить попусту время. Мало ли… А вдруг Павел предвидел подобный вариант развития событий? Вдруг уже уничтожил бумаги?

— Не думаю, — покачала головой Соня. — Он считает меня совсем безмозглой овцой, ему и в голову не придет, что я могу потащить его в суд. Он считает меня совсем никчемным существом…

— И он будет прав, — снова перебивала ее Гаянэ, — если ты не используешь эту возможность и не сделаешь ход. Может, у нас еще и нет такой судебной практики. Но любая практика когда-то и с чего-то начинается.

«Наверное, Гаянэ права, — думала Соня, — я должна как-то защитить себя и детей, у них должна быть нормальная крыша над головой. И наверное, пора доказать Павлу Константиновичу, что я не так уж и бестолкова, как он думает. Ну что ж, господин Волков, придется вас немного удивить».

Гаянэ вернулась домой, в квартиру, которую скоро придется освобождать, усталая, но очень довольная. Пусть не она сама рассчитается с Волковым, пусть не за свою обиду, но все-таки неприятности он иметь будет. И организованы они будут не без ее, Гаянэ, помощи. Нет уж, теперь она с Сони не слезет, вдохнет в нее уверенность и силу, да и адвокат отличный, все вместе они заставят Волкова раскошелиться.

Вот только то, что он должен лично ей, вернуть не представляется возможным. Расписки нет, а значит, нет и правового пути в решении вопроса. Выходить на волковское начальство? Искать ходы к людям в прокуратуре? Может, так и можно было бы, если бы речь не шла о столь личном и приватном деле. Два человека наедине друг с другом совершили финансовую операцию — один дал в долг другому. Нет, это очень личное, никто в такое дело не полезет, нечего и просить. Силовой вариант с Павлом тоже невозможен. Это он может организовать любое силовое давление, на него — вряд ли. Да и Гаянэ не из тех людей, кто прибегает к помощи криминального мира.

Никакого варианта! Никакого способа хоть как-то зацепить этого человека! Вернее, этого броненосца без малейшего понятия о совести. Он не человек — животное, живущее только своими инстинктами. Нравственный урод, возомнивший себя центром вселенной! Потому что ему все можно! Потому что никто и никогда его ни за что не накажет. Как все менты. Или как их теперь называют? Полицейскими? Господи, ну не смешно ли? Да какая, на фиг, разница? Разве люди изменятся, если сменить название? Разве Волков станет другим, когда его станут называть «господин полицейский»? Совесть в нем проснется, да?

Гаянэ вздохнула. Интересно, туда берут именно таких? Или туда идут только такие? Или они такими становятся, уже попав туда? С этими мыслями Гаянэ бросила недокуренную сигарету, уселась перед ноутбуком.

Вот, пожалуйста, будьте любезны! Подтверждение всех ее мыслей было сформулировано в главной новости одного из популярных интернет-ресурсов. Заметка называлась «Мокрое дело» и рассказывала о совершенно невероятном случае. Хотя невероятным он был на взгляд Гаянэ, а вообще российская публика в последние годы уже привыкла и не к такому.

Описывался случай, произошедший на выборах в местные органы власти в каком-то районе области. В депутаты районного Совета баллотировалась жена местного начальника полиции, занимающая должность в районном здравоохранении. Естественно, у нее были соперники: предприниматель, директор школы, фермер и коммунист. Начальник РОВД, конечно, использовал все свои возможности, но речь в заметке была не об этом. Предвыборный марафон оказался тяжелым психологическим испытанием для полицейского. Перед закрытием избирательных участков он явился на один из них пьяный в хлам и стал распинать членов избирательной комиссии и жавшихся к стенке наблюдателей. Он произнес впечатляющую непечатную тираду о том, что «голоса должны быть подсчитаны как надо». А когда кто-то из членов комиссии подал голос…

Впрочем, тут уже нужно было смотреть. В заметке имелась ссылка, перейдя по которой, Гаянэ не поверила своим глазам. Дородный красноносый дядька-подполковник устал учить сельских дурех, сидящих на избирательном участке. А поскольку пьян он был не просто сильно, а очень сильно, то удовлетворил два позыва сразу: и баб поучил, и облегчился заодно. Если бы своими глазами не увидела, Гаянэ не поверила бы, что мент достал из форменных штанов член и направил затейливо разбрызгивающуюся струю мочи прямо на избирательную урну.

Дальше шли комментарии чиновников министерства, каких-то деятелей и многочисленные комменты, в которых народ просто неистовствовал!

Много чудес показывает Интернет. Вот это поистине свобода информации! Ни одна газета, ни один телеканал не могут себе позволить того, что можно увидеть в Интернете. А писающие полицейские вообще хит сезона. Один в трусах возле своего кабинета, другой — в форме на избирательную урну. А ведь был еще пьяный танцующий участковый! Тоже хит! Чтобы таких увольняли, надо их показывать. Слава Интернету! Слава видеокамерам мобильных телефонов!

Гаянэ вытащила из пачки еще одну сигарету и застыла с ней как вкопанная.

— Стой, Гая, стой, — заговорила она, обращаясь к себе и успокаивающе гладя себя по заходившей ходуном груди. — Подожди, может, эта пленка затерта давно, может, ее уже нет…

Гаянэ метнулась в холл, и в одной из упакованных коробок безошибочно определила ту, в которую прятала свою видеокамеру. Вот она! Где кассеты? Здесь. Гаянэ знала, на какой кассете что записано, почти все они имели подписи. Так, это Таиланд, это Бали, это Париж, это открытие клуба, это все уроки, уроки, уроки… Праздникам и вечеринкам была посвящена отдельная кассета. А вот и она! Гаянэ вставила кассету в камеру и включила воспроизведение.

Она лихорадочно прокручивала кадры дружеского пикника на природе. Шашлыки, крепкие напитки, объятия. Народу было довольно много, все кого-то наприглашали или взяли с собой. Кадр, который искала Гаянэ, нашелся легко. Вот он, дорогой Паша Волков. Пьяный в дымину. Вернее, сначала камера снимает приближающийся на большой скорости и виляющий во все стороны джип. Это Павел привозил с Антоновой дачи к месту пикника у реки водку, которой, как всегда, не хватило. Вот джип делает крутой вираж, дверца открывается, и из него в самом прямом смысле слова выпадает Паша в широких купальных трусах и в полицейской фуражке, залихватски сдвинутой на один глаз. На ногах он и в самом деле стоять не мог, поэтому его подхватил один из гостей, причем камера зафиксировала это очень отчетливо. Пашу подняли, поправили фуражку, которая упала при падении, он сам, кривя губы, примостил ее у себя на темечке. В следующем кадре этот дурак нацепил на голый живот китель и что-то спел. Там еще что-то было, Гаянэ не досматривала.

— Потом, все потом, — весело бормотала она себе под нос. — Там, если я не ошибаюсь, еще много чего есть.

Гаянэ подняла видеокамеру, широко улыбнулась, а потом совершила странное, на посторонний взгляд, действие: крепко поцеловала застывшее изображение своего врага.

— Пашенька, дружочек, как же я тебя люблю, — сказала, обращаясь к изображению пьяного в хлам человека в полицейской фуражке, — не просто люблю. Обожаю! Птенчик ты мой!

Прежде чем заснуть в ту ночь, Гаянэ громко и от души хохотала. Первый раз за последние полгода.

Глава 9

Павел Волков гнал свой джип по направлению к городу. Громко звучало радио, но музыка не только совершенно не радовала, но даже не отвлекала от мыслей, которые так и норовили взорвать мозг. Боже, сколько сразу всего навалилось! Как все это одновременно разруливать?

А разруливать надо, причем немедленно. Каждое дело требует немедленной реакции, срочного разрешения. И каждое требует особого подхода. Павла передергивало от перспективы расставания с деньгами. Надо приложить максимум усилий, чтобы этого избежать. Хотя это вряд ли. Раскошеливаться, видимо, все-таки придется. Но и тут есть варианты, позволяющие не залезать в собственную мошну слишком уж глубоко.

Павел вытянул шею, посмотрел на себя в зеркало заднего вида: лицо напряженное, отечное, вокруг глаз тени.

— Ты плохо выглядишь, Паша, — сказал он своему отражению, — и вообще все вокруг плохо. Надо думать, думать, думать…

Павел возвращался из соседней области, из небольшого райцентра, в который ездил, чтобы встретиться с Андреем Миловидовым, бывшим сотрудником уголовного розыска. У Миловидова в соседней области небольшой цех по сборке мебели, и когда Павел ему позвонил, он оказался на предприятии. А дело не терпело отлагательства, Павел не собирался ждать, пока Миловидов вернется в город. В итоге поехал сам.

Может, он и не бросился бы помогать Лиле, теперь уже совершенно чужой для него женщине, но в данный конкретный момент помощь ей и ее сыну могла обернуться неплохим заработком для него самого. А деньги ему сейчас ох как нужны.

Он навел справки об Андрее Миловидове, и информация, которой он и так владел, подтвердилась и несколько умножилась. Андрей был на десять лет младше Павла, в свое время служил опером, но в один прекрасный день погорел на фальсификации вещественных доказательств в пользу подозреваемого в особо тяжком преступлении. Дверь в органы для него закрылась навсегда. Поскольку общение с преступниками было единственным, чем Андрей занимался в течение нескольких лет службы — ничего другого он не умел и после службы продолжил это занятие. Как говорится, по ту сторону баррикад.

Впрочем, на баррикадах Андрей никогда и не был, борцом с преступностью себя не считал, и если представлялась возможность предать интересы службы ради денег, он ею пользовался. Ну а когда служба закончилась, не особенно огорчился. Мир велик, в нем много разных дорог. В конце концов, он не любил подчиняться, не любил дисциплину и вообще предпочел был более легкую и расслабленную жизнь.

Со службой в милиции Андрей расстался без страданий, но опыт ему пригодился, вернее, пригодилось хорошее знание людей. То, чем они занялись с товарищем-приятелем Семой Калюжным, требовало налаженных связей с милицией. Торговать девками и ни с кем не делиться — так не принято. У некоторых, кто так и делали, бизнес быстро сворачивался. Притоны накрывали, менты совершали «контрольные закупки» и так далее. Так что с бывшими коллегами Андрей продолжал сотрудничать.

В полицейских кругах Павел Волков почерпнул нужную ему информацию. Задача перед ним стояла не ахти какой сложности. Надо было встретиться с Андреем, сообщить, по какому поводу он его разыскал, и в самых доступных выражениях разъяснить, что финт с девочкой Дианой на сей раз затеян крайне неудачно, что Роман Комаров — не та мишень, по которой следовало стрелять, а его папа предприниматель Игорь Комаров и подавно не подходящий объект для вымогательства.

Далее Андрею нужно предложить дальнейший образ действий: девочка Диана немедленно забирает свое заявление в следственный комитет, а Андрей Миловидов компенсирует совершенную ошибку в той сумме, на которую сам собирался обогатиться. Все просто. Вы думали подставить девочку и заработать, но ошиблись, не рассчитали и подставили не тому человеку. И не у того человека потребовали деньги. Что ж, с кем не бывает. Но конфликт вполне можно исчерпать, выплатив компенсации противоположной стороне за моральные издержки и хлопоты. Вот так все просто.

Расчет Павла держался на том, что Андрей Миловидов прекрасно знает, кто такой Павел Волков, и догадывается, что серьезная ссора с ним для него может быть чревата неприятными последствиями. Во-первых, не имея никаких доказательств профессиональной деятельности Дианы, Павел в тему бы не влез, а значит, финт с изнасилованием через суд не пройдет. А раз не пройдет, то и денег от папаши мальчика Андрей Миловидов все равно не получит. Во-вторых, Волков человек жесткий и мстительный, это о нем все знают, репутация впереди него бежит, а значит, спокойное течение бизнеса с девками может внезапно закончиться. Уж Павел если поставит такую цель, то он сможет сильно осложнить Андрею жизнь.

— Заплатит он, никуда не денется, — рассуждал Павел. — Что ж, я зря столько лет себе репутацию нарабатывал, что ли?

Андрей Миловидов встретил Павла настороженно, готовый к неприятному разговору. По телефону Павел, разумеется, не предупредил, по какому поводу ищет встречи, лишь сказал, что дело срочное. Но можно было догадаться, что он готов примчаться в соседнюю область не для того, чтобы приятно поболтать с бывшим коллегой. И все же то, как Павел начал разговор, Андрея сразу настроило на самый худший лад.

После короткого приветствия Павел, не мешкая, достал из внутреннего кармана дорогого летнего пиджака небольшого формата буклет, и Андрей сразу его вспомнил. Этому буклету уже несколько лет, он был напечатан маленьким тиражом, только для особых случаев и самых дорогих клиентов, Андрей думал, что ни одного такого давно не осталось. Не может их ни у кого быть! А вот ведь один да остался. Он помнил эту Дианину фотосессию, которая не оставляла никаких сомнений в ее профессии. Как она оказалась у Волкова? Черт, черт, черт!

Все эти мысли и эмоции настолько живо отразились на лице Андрея, что Павел невольно улыбнулся.

— Я думаю, что ты меня уже понял, дружок, — снисходительным тоном произнес Волков. — Вышла накладка. Я про твою девочку все знаю, и знаю не только я, есть другие свидетели. Тему с Ромой Комаровым нужно заканчивать. Сегодня же она должна забрать заявление. О тебе я тоже все знаю, так что не думаю, что тебе нужны неприятности. Твой бизнес не терпит ненужной рекламы и шума.

— Хорошо, — просипел Андрей внезапно севшим голосом. — В понедельник заберет, сегодня суббота.

— Сегодня, — поправил Волков. — Речь идет о сегодняшнем дне. В следственном комитете есть дежурный. Сейчас десять утра, звони девочке, пусть идет туда.

— Хорошо, — кивнул Андрей.

Но Павел не шелохнулся, не сделал ни малейшей попытки закончить разговор. На губах его играла едва заметная кривоватая ухмылка. Он излучал уверенность и угрозу. Джип «БМВ Х-5» новой модели, чисто вымытый, сверкает весь. Пиджачок «Хьюго Босс». Нарядился, как будто на прием ехал. Почему-то Андрей никак не мог оторвать глаз от этого стильного, дорогущего льняного пиджака. Наконец Павел нарушил молчание.

— Компенсация за моральные издержки будет в том размере, в какой ты оценил честь своей сестры. Я думаю, это будет справедливо. Деньги сегодня вечером передашь мне. Есть вопросы?

У Андрея пересохло в горле. С него требуют деньги! Безапелляционно и нагло. Волков не собирается ни слушать его, ни обсуждать, ни торговаться. Черт, черт, черт! Самое плохое в том, что идея с Ромой Комаровым принадлежит Диане. Обычно клиентов для очередной разводки подбирал Сема, это была его часть работы, но тут Диана выступила с инициативой.

Она повстречала этого мальчишку случайно, оценила машину его папаши, шикарный загородный дом и предложила вариант. Сема предпочитал более тщательно прорабатывать «клиента», но Диана была так уверена, что добыча легкая, что они согласились. И теперь ответственность за неудачную аферу полностью лежит на нем, на Андрее. Ему и расплачиваться. Сема скажет: вот до чего доводит детская самодеятельность, крутитесь теперь как хотите. И что делать? Пять миллионов — большие деньги. Послать Волкова куда подальше? Нет. Не вариант. Забрать заявление, а денег не отдавать? Это вариант. Но кто его знает, этого Волкова? Предчувствие подсказывало Андрею, что этот мент ему не спустит. Не даст им спокойно работать. А если начнутся проблемы с бизнесом, то от Семы причину не скроешь, и опять Андрей будет во всем виноват.

Как ни крути, с этим Волковым надо разбираться, надо навести дополнительные справки, хотя того, что Андрей о нем знал, в принципе было достаточно для того, чтобы не искать с ним ссоры. И он, гад, хорошо это понимает, смотрит прямо в глаза, не мигает. Ухмыляется еще, тварь ментовская, взяточник поганый. Морда опухшая, видать, с вечера бухал не по-детски. И похмелялся: при разговоре через запах парфюма пробивается легкий алкогольный душок. И ничего — за рулем. Едет в чужую область, ничего не боится. Номера на тачке блатные, конечно… Его, видно, вообще не останавливают.

— Чего молчишь, парень? — наконец спросил Волков. — Если у тебя есть вопросы, ты задавай. Хочешь поспорить, поспорь.

Еще издевается, скотина.

— Сумма велика, у меня нет таких денег, — наконец выдавил Андрей.

— Что значит, велика? — поднял брови Волков. — Ты же сам ее обозначил. Сказал бы Комарову миллион, и сейчас бы услышал миллион. Но ты же выкатил пять, так что не обессудь. Все по справедливости. Моральный ущерб он, знаешь ли, дорого стоит. Ты вот, например, за что собирался пять лямов взять? Девочка у тебя хорошая, но не за такие же деньги, брат, это уж чересчур. Короче, времени у меня нет, и уговаривать тебя я не буду. Ты делаешь звонок сестре, потом прерываешь здесь свои дела и едешь домой. По тому телефону, который у тебя высветился, я жду твоего звонка. Если что-то пойдет не так, пеняй на себя. Учиться в академии твоей сестре будет не просто трудно, а невозможно, — Павел вновь достал цветной буклетик, полистал и даже причмокнул, гадина. — А ты можешь в город не возвращаться, работать я тебе не дам. Думаю, все ясно и вопросов ко мне больше нет, так что будь здоров.

С этими словами Павел Волков развернулся и направился к своему джипу.

Андрей Миловидов смотрел вслед удаляющейся машине. Больше всего на свете ему хотелось со всего размаху хряснуть этого Волкова по его наглой морде. Еле-еле сдержался. А так хотелось вмазать ему так, чтобы он упал, и попинать еще тяжелым ботинком… Ну кто же мог знать, что у этого сопляка и его папаши окажутся такие покровители? Кто мог предвидеть, что они как-то связаны с этим типом? А про Волкова много чего рассказывают, вступать с ним в контры нельзя. И все же придумать что-то надо. Пять миллионов — большие деньги. Не для того он ежедневно рискует своей башкой, чтобы взять и отдать этому менту такую сумму. И где гарантия, что он не присосется и не станет доить его и дальше? С такого станется. Нет, с этим Волковым надо решать как-то по-другому…

Павел остался доволен разговором с Андреем Миловидовым. Он был уверен, что парень не станет сопротивляться, что волшебный буклетик сделал свое дело. Вот, оказывается, как полезно хранить даже ненужные на первый взгляд вещи. Правда, этого никак не скажешь о документах по строительству дома. На хрена он оставил их у себя? Зачем держал в подвале?

Ему, конечно, даже в голову не могло прийти, что Сонька ими воспользуется. Даже отдаленной мысли об этом не было! Вот так же, наверное, и этот Андрей не думал не гадал, что где-то, у кого-то может остаться рекламный буклет юной проститутки. А вот не повезло парню. Так же не повезло самому Павлу. И уж никак он не мог подумать о том, что Гаянэ откопает старую пленку с какой-то пьянки.

И ведь все это произошло враз: Соня известила его о своем намерении подать в суд практически одновременно с подлой выходкой Гаянэ. Ну, конечно! Это Гаянэ и надоумила клушу Соньку поискать доказательства того, что он строил дом самостоятельно. У той ни за что ее куриных мозгов не хватило бы до такого додуматься.

От этих мыслей Павел снова начал закипать. Вроде вчера немного успокоился, разработал план действий. Да и с Андреем все прошло как надо. Но стоило только вспомнить о проклятых бабах, как опять внутри все сжалось от едкой ненависти, опять заскрипели зубы, непроизвольно задергалось веко.

Ехать оставалось уже не так много, через час он будет в городе. Волков пересек границу области и почувствовал себя увереннее. Все же алкоголь в крови есть, а чужие гаишники разные попадаются, мало ли что. Это у себя, на своей территории, он чувствует себя вольготно, а там — кто его знает.

Кстати, здесь имеется неплохое местечко, где делают хороший шашлык. Только недавно открыли. Вообще-то Павел брезговал есть на трассе, но новое заведение было вполне достойным. С высокими ценами, приятным убранством. Волков даже немного знал братьев-армян, которые были хозяевами шашлычной. Неплохие ребята, у них и в городе есть очень приличный кабак. А Павлу зверски хотелось есть. С утра он запихнул в себя бутерброд и выпил стакан пива, и вот сейчас голод заявил о себе в полную силу. К нему присоединялось и похмелье, которое только усилилось от быстрой езды. Павел решил, что закажет большую порцию шашлыка и поест на свежем воздухе. Ему не хотелось видеть людей, надо было уединиться и подумать.

Официанты перенесли столик в отдаление от веранды, как приказал клиент, поставили под раскидистым деревом, принесли удобное кресло. Павел с удовольствием ел сочное жареное мясо, обмакивая его в острый соус, пил армянский коньяк и холодную минералку.

«Черт возьми, как здесь хорошо, — думал он, — воздух хороший, птички поют. Шашлык просто суперский, коньяк не паленый. Как вокруг приятно и как внутри погано! Ну бывает же так».

Проблему с Андреем Павел считал уже почти решенной, теперь надо было что-то решать с бабами. Соню он с большой охотой удавил бы собственными руками. После стольких лет удобного сидения у него на шее она желает поделить дом! Его дом, к которому она не имеет ни малейшего отношения! И земля принадлежала родственникам Павла, и все деньги, которые пошли на строительство — его. Это он годами рисковал, подставлялся, чтобы семья жила хорошо, чтобы дом был красивым и уютным, чтобы все они жили беззаботно и безбедно.

Ладно, у них прошли супружеские чувства, но ведь Сонька, гадина, еще и детей у него отняла. Чем она их там целыми днями потчует, какими россказнями? Дует им в уши, какой папа монстр и сволочь. Оттого Дашка озлобилась, а Котик так вообще стал совершенно чужим. Упустил он мальчика, отдал воспитание на откуп мамаше, вот она и создала нечто по своему образу и подобию. Только он и знает болеть да хныкать. И ведь не поймешь, правда он такой слабый или притворяется. Разве это пацан? Какое-то комнатное растение. Как и мамаша его. Фиалки, блин. Дашка хоть чуть-чуть поживее, позубастей, хоть что-то взяла от их, волковской, породы. А Котика ждет тяжелая жизнь. Трудно ему будет такому изнеженному. Мужчина, который не может за себя постоять, это не мужчина. Бледная сопля.

Зато мамаша зубы показывать вздумала, в суд приглашает! Взять бы ее за ее тоненькую шейку да сдавить посильнее… Да еще бы и эту толстожопую армянскую тварь вместе с ней удавить. Ладно, с бывшей женой можно что-то придумать. Наверное, она пакет с бумагами дома хранит, такая дура вполне может. Поехать, разворотить там все на хрен. А может, и спрятала у кого-то, но суда все равно не будет, даже при всех советчиках кишка тонка у нее против мужа.

А с Гаянэ надо попробовать договариваться. Случайно, что ли, она нашла ту старую пленку? Почему раньше-то не пыталась ее предъявить? Наверное, случайно вспомнила. А ведь Павел и не знал даже, что тогда кто-то снимал на пикнике, пьяный был, не помнит, чтобы камера была. Но если эта мразь разместит клип в Ютубе, будет плохо. Лицо отлично узнаваемо, это будет просто катастрофа. Надо с ней поговорить. Хотя она в таком бешенстве, что вряд ли даже слушать захочет. У нее разговор короткий: запись — деньги. Обмен, и больше никаких разговоров.

И ведь можно было бы отдать ей ее бабки, хрен с ними, если бы Маринка такую свинью не подложила. Вот уж от кого не ожидал! И как она узнала про ту девицу из балета, вообще непонятно! Чекистка хренова! И главное, отчего так взъелась? Подумаешь, гульнул разок мужик… Она думает, что ее муженек никогда никого на стороне не трахал? С трудом верится, чтоб такой красавчик… И ведь хотел с ней жить нормально, в Таиланд ехать собирались, вообще-то с ней весело, хорошо. А разрушила все в минуту. Дура! Могла бы полмира объездить…

Что теперь говорить? Как тяжело, сразу все навалилось, такой клубок…

— Клубок змей, — подытожил Павел, вставая из-за стола сытый и похмелившийся. — Надо ехать домой, разруливать. Распутывать змеиный клубок. С ними со всеми надо разговаривать, и с Маринкой, и с Гаянэ. Что-то решать, что-то делать. Хорошо, если барыга уже дозрел. Если дозрел, то денежки будут немалые.

Под кодовой кличкой «барыга» подразумевался новый сосед. У соседа было имя — Геннадий Барсуков. Район, где Павел Волков построил дом, считался очень престижным, и кто попало там не селился, очень уж дорогая там земля. Тихий микрорайон рядом с церковью всегда был зоной частного сектора, Павел бегал там мальчишкой, потому что в этом районе жила его прабабка. Тогда, в его детскую пору, домишки там были маленькие, в основном одноэтажные, выкрашенные незатейливой краской — голубой или желтой. Встречались и деревянные халупы, совсем уж жалкие, перекошенные, украшенные лишь буйными кустами сирени. Но это было давно, со временем стали строить хорошие красивые дома. Старики продавали свои участки, переселялись в квартиры, и за церковью рос небольшой элитный поселок: один дом краше другого.

Павлу землю покупать не пришлось, но дом он строил на совесть, долго и вдумчиво. Хотел, чтобы на фоне других особняков его жилище выглядело достойно. Естественно, тут все друг друга знали. И о том, что на Вишневой улице один особняк продается, тоже известно было всем, кто тут жил. Некоторое время особняк пустовал, потом по улице прошел слух, что дом купили. Павлу до новых соседей не было никакого дела, это не многоэтажка, где боишься, как бы над тобой не поселился алкаш, который будет заливать по три раза в год. Однако когда Волков увидел своего нового соседа, его чуть не разорвало от злости.

Воспоминания о неприятной истории, которая чуть не стоила ему карьеры, он тщательно отгонял прочь, теша себя мыслью о том, что земля круглая и еще представится случай поквитаться с тем, из-за кого он потратил столько нервов, сил и, между прочим, денег.

Случай этот произошел полтора года назад в клубе, где Павел развлекался в компании. Клуб был вполне приличный, люди вели себя достойно, но в любом, даже фешенебельном заведении случаются скандалы. Обычные пьяные скандалы, которые происходят, когда гости перебирают с алкоголем. В тот вечер в клубе показывали новое эротическое шоу, и пока выступали девушки, разгоряченные мужчины ублажали себя не только зрелищем, но и крепкими напитками. С чего все началось, потом никто не мог вспомнить, да это и не важно. Так или иначе, но двое пьяных мужиков из разных компаний повздорили. Началось с перебранки, потом мужчины повскакивали со своих мест… Оба были пьяны, Геннадий Барсуков меньше, Павел Волков сильнее. Работники клуба вовремя вмешались, мягко все уладили, но не таков русский мужик под градусом, чтоб спустить обидчику из-за какого-то там секьюрити. Конфликт продолжился у туалетов. Павел дождался, когда мужчина выйдет из двери клозета, и без слов придавил его локтем к стене. Мужик оказался не из слабых, завязалась драка, в ходе которой Павел достал травматический пистолет и пальнул, слава богу, в воздух.

Скандал был нешуточный. Вспышка гнева обошлась тогда Павлу Волкову очень недешево. Он был уверен, что «барыга», как он окрестил мужика в первый же момент, специально выводил его на конфликт, чтобы потом развести на деньги.

Как бы там ни было, но уладить все это оказалось очень нелегко, потому что улаживать пришлось сразу в нескольких направлениях: надо было, чтобы мужик (как оказалось, очень непростой) не возбуждал преследования и чтобы в материалах служебной проверки не был отражен факт использования оружия.

После той истории Павел долгое время вел себя тише воды и ниже травы, впрочем, имя-фамилию своего врага он не забывал никогда, твердо убежденный, что и в миллионном городе мир тесен. И ему еще доведется столкнуться с барыгой при других обстоятельствах.

И вот Геннадий Иванович Барсуков собственной персоной объявился на Вишневой улице. Слегка подзабытая история теперь буквально разъедала Павлу мозг. Геннадий Барсуков и впрямь был не из простых. Он занимал должность директора Городской коммунальной палаты.

ГКП была не чем иным, как надстройкой, которая объединяла различные городские управляющие компании, обслуживающие жилой фонд. Сама ГКП никого не обслуживала, а только что-то «координировала», «осуществляла связь между поставщиками и управляющими компаниями», а также «консультировала по действующим тарифам». На самом деле никакой нужды в этой надстройке, конечно, не было, и ее содержание ложилось лишним грузом на плечи населения. Однако коммунальные платежи — это огромный, мутный поток, в котором ловились очень жирные караси. Чтобы разобраться в структуре платежей, в тарифах, нужно иметь экономическое образование, и часто жители не в состоянии понять, где именно, в какой строчке платежки кроется обман. А что обман идет и он повсеместный — это ясно.

Павлу не составило большого труда узнать, что на балансе ГКП числится два свеженьких, только что купленных «Лендкрузера». Да что там ГКП, любую управляющую компанию копни — волосы дыбом встанут. Повсеместным было такое явление: директора ТСЖ или УК брали дома, придя, что называется, пешком и в старых штанах. А через год-другой обзаводились двухуровневыми квартирами и двухмиллионными иномарками.

С коммунальными платежами в городе было связано немало скандалов: несколько раз жильцам целых микрорайонов приходили двойные платежки, и люди не знали, кому они должны переводить свои деньги. В другой раз большой жилой массив отключили от подачи воды, потому что управляющая компания не рассчиталась с поставщиком, направив деньги на сторонние нужды. Липовые, проведенные только по документам, ремонты крыш и подъездов стали в городе повсеместной нормой. В прессе и на телевидении регулярно поднималась эта тематика, но положение дел не менялось.

Идея создания палаты принадлежала мэру, якобы для наведения порядка в коммунальной сфере. На самом же деле, как подозревал Павел, для того, чтобы направить мутные потоки в нужное русло, взять их под контроль. Хочешь работать с платежами населения — изволь, отстегни наверх. Мэр не позволял обворовывать народ бесконтрольно. И директора он назначил из своего ближайшего окружения.

Барсуков не был специалистом в области ЖКХ, зато являлся одноклассником, однокурсником и — как следствие — старым и близким товарищем главы города. Кроме того, управляющие компании — это прямой выход к населению, а на выборах этот ресурс имеет колоссальное, если не решающее значение. Так что в ГКП мэру требовался в доску свой человек. Потому-то и урегулирование той пьяной драки оказалось очень сложным делом даже для такого влиятельного человека, как Павел Волков.

Павел, который в то время уже занимал должность заместителя начальника оперативно-разыскной части, стал дотошно присматриваться к поступающим сигналам, к сведениям информаторов. Результатом кропотливой работы и пристального внимания к проблемам ЖКХ стало возбуждение уголовного дела против руководства управляющей компании «Чистый город», которая перечислила платежи населения, предназначенные «Водоканалу», на нужды третьих организаций. Директором этой управляющей компании был ставленник Барсукова. Павел подозревал, что платежи сделали такой вираж именно по его указанию, но надо было, чтобы директор «Чистого города» это сказал под протокол. Что было уже делом времени.

Огромный резонанс вызвало в городе возбуждение уголовного дела по факту замены труб при строительстве нового коллектора. Когда коллектор, на строительство которого ушло четыре года, был готов к сдаче, поступила информация, что трубы, зарытые в землю, вовсе не те, которые значатся в документах. В ходе доследственной проверки было произведено разрытие, назначены технические экспертизы, которые подтвердили, что в новом коллекторе установлено замаскированное старье. Скандал был страшный, и опять ниточки от подрядчика вели все туда же — в Городскую коммунальную палату.

Подчиненные Павла проводили всю необходимую работу, чтобы связать нужные концы с концами. Павел подключил к теме и своего старого приятеля Рому, Романа Андреевича Величко, с которым когда-то вместе работал над передачей «Патруль». Теперь бывший начальник пресс-службы ГУВД был директором областного телеканала. «Коммунальный беспредел», информацией по которому регулярно снабжал Романа Павел, стал одной из ведущих тем, на которой канал зарабатывал рейтинги. А Павел приближался к своей цели — общественной дискредитации Городской коммунальной палаты, за которой должна последовать, по его плану, чисто юридическая процедура.

Дело шло своим чередом, Павел контролировал процесс, ожидая того момента, когда он снова столкнется с Геннадием Барсуковым. Но столкнется в принципиально ином качестве. И толстомордый барыга возместит ему все, что пришлось затратить, чтобы погасить тот скандал. И не только возместит, а еще очень и очень хорошо добавит.

По дороге Павел позвонил своему сотруднику и услышал обнадеживающие новости: вчера вечером директор управляющей компании «Чистый город» согласился под протокол заявить, что направил платежи населения на нужды сторонних организаций по личному указанию господина Барсукова. Кольцо вокруг барыги сжималось. Все шло так, как и задумал Павел.

Подъехав к дому, Волков сделал всегдашнюю пакость: не загнал джип в гараж, хотя ехать пока было некуда, а поставил у ворот. Да так, чтобы сосед был вынужден проезжать по тому месту дорожки, где после зимы образовалась яма. Сосед приходил от этого в ярость, но Павлу только того и было нужно. Сам он первым разговаривать с ним не станет, пусть барыга проявит инициативу. Пусть придет поругаться, например, а там слово за слово, и Павел культурно объяснит его дальнейшие перспективы. Уж это он умеет.

Коньяк, купленный в армянском кафе, кончился. Бутылочка была маленькой, двухсотграммовой.

«Ладно, — подумал Павел, — пару часов сна еще никому не вредили, ни одному человеку. Сейчас я на таком нервяке, что даже мысли никакие в голову не идут. Надо отдохнуть. Недаром же люди говорят, что с проблемой нужно переспать, и тогда она перестанет быть проблемой. Тогда найдется какое-то решение».

Глава 10

Материала было множество, и картина последних дней жизни Павла Волкова представлялась уже более или менее ясной. Оперативники работали не покладая рук, отрабатывая каждую версию, однако о том, чтобы предъявлять кому-либо обвинение, Сергей Алексеевич еще даже не мечтал.

Версий вырисовывалось несколько, и почти все ему нравились, каждая имела право на существование, в каждой имелись мотивы, но прямых улик пока не нашлось ни одной. Имелась, правда, одна вполне материальная, вещественная находка, но ее одну, без иных доказательств, всерьез рассматривать не приходилось.

Дело двигалось, каждый день приносил новую информацию, но к разгадке Сергей Алексеевич не приближался. Не было найдено орудие преступления. А без него — как хочешь, так и расследуй. Из дома ничего не пропало, только в подвале обнаружилось место, свободное от повсеместно царящей там пыли. На бутылке водки «Финляндия», которая стояла на барной стойке, оказались только отпечатки Волкова, ничьих других не было. На стульях, в том числе и на том, на котором, возможно, сидел (или сидела) убийца, отпечатков обнаружилось множество. Последними к ним прикасались домашние, если чужие следы и были, то давнишние, затертые и не подлежали идентификации.

То, что отпечатки Софьи Волковой имелись на стуле, следствию ничего не давало: женщина жила в доме на правах хозяйки, прикасалась ко всему, и в последний раз это могло иметь место тогда, когда она еще не ушла из дома.

Рядом с телом валялось кухонное полотенце и небольшой блестящий предмет в форме скобки. Вернее, не предмет, а обломок, фрагмент какой-то поверхности. Наконец пришло заключение эксперта о том, что это не что иное, как часть мобильного телефонного аппарата — деталь покрытия передней панели телефона «Нокиа». Павел Волков в последнее время жил один, в доме никто не прибирался. Когда появился на полу этот блестящий кусочек? От чего он отломился? Вполне возможно, что это произошло давно, однако на счет найденного фрагмента Сергей Алексеевич задумывался, не сбрасывал его со счетов.

Решительно не нравился ему Геннадий Иванович Барсуков, сосед убитого Павла Волкова. Вообще-то за многие годы работы следователь Поповкин воспитал в себе профессиональную привычку относиться ко всем людям — и к свидетелям, и к подозреваемым — ровно, непредвзято, без личных эмоций. Работа следователя — установление истины, а для этого требуется объективность и бесстрастность. По молодости было трудно держать свои симпатии-антипатии при себе, не пускать в дело, но со временем Сергей Алексеевич воспитал нужное отношение. То есть, когда кто-то следователю откровенно «не нравится», это даже хорошо, значит, исходит от человека флюид лжи, неискренности, и если следователь это почувствовал, значит, доверять персонажу особенно не стоит, значит, каждое его слово требует тщательной перепроверки. Это уже не личная антипатия, а профессиональное чутье, умение разбираться в человеческой психологии. А вот на сальные волосы или, скажем, запах изо рта обращать внимания все же не следует. Конечно, определенные выводы можно сделать и из того, во что человек одет и вообще как выглядит, и это наблюдение может быть полезным. Но даже неприятный внешне человек вполне может говорить правду, и наличие у него отвратительного на вид второго подбородка вовсе не говорит о том, что он лжец. Все это было прописной истиной, и все-таки некое ощущение по поводу Геннадия Барсукова у Сергея Алексеевича было.

Павел Волков именовал соседа не иначе как «барыга». И эта кличка, надо признать, Барсукову ужасно подходила. Маленькие, внимательные, изучающие глазки, подвижный, мясистый, как будто что-то жующий рот, мощный второй подбородок, пухлые пальцы… Интересно, почему люди, обладающие такими короткими и толстыми пальцами, обязательно носят массивные кольца? Ужасно дорогие и столь же безвкусные. Во всем остальном Геннадий Барсуков вполне приличен: стильный летний костюм, элегантные туфли. И машина у него красивая — дорогой «Мерседес» чудесного дымчатого цвета. Но кольцо… «Пять баллов» Павлу Волкову за кличку — стопроцентный «барыга»…

Ну да ладно, все это лирика. Не лирика то, что вышеозначенный Геннадий Иванович Барсуков позвонил в милицию в 18 часов 15 минут и сообщил о том, что в доме номер 26 по улице Вишневой он обнаружил труп своего соседа Павла Константиновича Волкова.

По словам Барсукова, он шел к соседу ругаться. Волков якобы не первый раз поставил свой автомобиль таким образом, что Геннадию Ивановичу приходилось объезжать его, попадая колесами в глубокую яму. Поскольку дом Барсукова на улице последний, никому больше положение волковского джипа помешать не могло. А вот Барсукову мешало: у него не джип, седан, подвеска, извините, не казенная, чтобы по ямам ее мытарить. Знаете, сколько стоит подвеска на такой «Мерседес»? Сергей Алексеевич не знал, своего «Мерседеса» у него не было, но догадаться было нетрудно. Волков и раньше мелко гадил своему соседу, но тот молчал. А вот сейчас терпение лопнуло.

Правда, долготерпение Геннадия Ивановича лопнуло как раз в тот момент, когда его имя появилось в протоколе допроса председателя управляющей компании «Чистый город» некоего И.И. Андреева, утверждавшего, что он перечислил денежные средства в размере 6 миллионов 800 тысяч рублей, предназначавшиеся для расчетов с МУП «Водоканал», на расчетный счет некоего ОАО по личному распоряжению господина Барсукова.

УК «Чистый город» входило в состав некоммерческого партнерства «Городская коммунальная палата», однако непосредственным руководителем Андрееву Барсуков не являлся. Это не госслужба, в некоммерческом партнерстве приказов начальства не существует. И отвечать за нецелевое использование средств населения все равно придется Андрееву. Но зачем-то его еще раз опросили и под протокол информацию о «личном распоряжении» Барсукова зафиксировали. Хотя тот же Барсуков, понятное дело, запросто скажет, что ничего не знает, никаких распоряжений не давал и вообще давать их не уполномочен. Значит, опера хотели копать дальше, увязывать с именем Барсукова ту фирму, на чей счет поступили платежи населения. Может, эта информация и вообще лишняя и никакого отношения к делу не имеет, но факт, что проверку проводили сотрудники как раз той оперативно-разыскной части, где работал Павел Константинович Волков, следователь просто так сбросить со счетов не мог.

Оперативники, отрабатывавшие по его поручению служебные дела убитого, очень быстро установили, что в последнее время Волков много времени уделял вопросам, связанным с жилищно-коммунальным хозяйством. В работе было несколько материалов, находящихся в стадии проверки, и во всех так или иначе упоминалась Городская коммунальная палата, председателем которой являлся господин Барсуков.

Первый контакт Барсукова и Волкова тоже был установлен быстро. И хотя в материалах служебной проверки травматический пистолет, из которого пальнул пьяный Волков, не фигурировал, как не было установлено и само наличие у него алкогольного опьянения, реальную картину того происшествия оперативники получили. Хотя пришлось заново всех опрашивать. В официальных бумагах все выглядело невинно и не нашлось оснований даже для дисциплинарного взыскания, потому истинную картину происшествия от оперов скрывали. Кто ж теперь признается, что Волкова тогда попросту «отмазали»?

Однако без протокола говорили, что драка была и выстрел тоже был. По имеющимся сведениям, у Волкова имелся незарегистрированный травматический пистолет «Гроза». Где он его взял и куда делся пистолет потом, никто пояснить не мог. В доме такого оружия не нашлось. И домашние ничего по этому поводу пояснить не смогли. Или не захотели. Выстрел, которым был убит Павел Волков, мог быть произведен из этого пистолета. А мог и из другого — такого же. Не одна же единственная «Гроза» имеется в городе!

Оставалось только догадываться, каких усилий, а возможно, и денежных средств, стоило Волкову замять тот инцидент. Барсуков не отрицал, что сталкивался с Павлом в ночном клубе, где они «слегка повздорили», но уверял, что о том случае давно забыл. Он-то, может, и забыл. А вот забыл ли Павел Волков? Это очень большой вопрос.

Или вот еще вопрос: зачем «барыга» поперся к Волкову домой? Он не мог не знать, что в ведомстве Волкова под него «копают». И копают успешно. Мог ли он, сочтя все это опасным для себя, пойти к соседу с целью договориться? Мог. Когда-то Павел был вынужден «договариваться» с «барыгой», чтобы тот не выдвигал против него претензий, теперь они поменялись ролями. Могло такое быть? Еще как могло! И что в таком случае? Сосед зашел к Павлу якобы попросить, чтобы тот переставил машину, и завел разговор о более важных делах. Логично? Пока да. И что Волков? Как он себя повел?

Тут возможны варианты. Он мог напомнить соседу об инциденте в клубе, виновником которого считал именно Барсукова. Но что дальше? Вряд ли Павел Волков уделял столько времени персоне своего соседа только из желания мести. Месть местью, но Волков, скорее всего, хотел наказать соседа не только морально, но и материально. Мог ли он озвучить свои условия, и те показаться Барсукову завышенными, неприемлемыми? Судя по уровню благосостояния подполковника полиции, он по мелочам не разменивался. Могла из-за денег возникнуть ссора? Еще как могла! Мог в ходе этой ссоры снова появиться травматический пистолет? Опять же мог.

А после убийства Геннадий Барсуков вышел на улицу и вызвал полицию. Иначе он поступить и не мог, потому что в 18 часов 15 минут его видели выходящим из дома номер 16. Он должен был вызвать полицию независимо от того, застал он Павла Волкова живым или мертвым. Раз его увидели — объяснять свое присутствие у ворот волковского дома все равно пришлось бы.

Версия Сергею Алексеевичу нравилась. Барсуков не нравился, а версия была очень даже симпатичная. Главного в ней не было — доказательств. Смывы с рук, сделанные в тот же вечер, ничего не дали: не имелось на руках Геннадия Ивановича Барсукова следов пороховых газов, следовательно, из пистолета он не стрелял. Правда, Барсуков дожидался приезда полиции у себя дома. За то время, что ехали оперативники, а затем и следственная бригада, он спокойно мог обработать руки спиртосодержащим раствором или бензином, например. Времени у него было вполне достаточно.

Но все это сослагательность. К делу ее не пришьешь. Вот если бы были на одежде убитого потожировые следы, оставленные соседом, другое дело. Это доказывало бы факт телесного контакта, то есть драки или потасовки. А так… Неприятный и очень подозрительный Гена Барсуков пока оставался всего лишь под подозрением и не более.

Обстоятельства смерти Павла Волкова были таковы, что убить его мог как человек, заранее спланировавший преступление и пришедший в дом номер 26 с целью его осуществить, так и тот, кто совершил убийство спонтанно, без предварительного умысла. Дверь своему убийце Павел открыл сам, значит, знал его. Не только знал, но и имел с ним (или с ней) какие-то общие дела. При обсуждении этих дел и могла возникнуть ссора, перешедшая в серьезный конфликт. А все сведения о Волкове, которые на текущий момент собрали оперативники, говорили о том, что основания для ожесточенной ссоры с Павлом имелись у самых разных людей.

Убийство произошло в субботу, и восстанавливать картину того дня пришлось при помощи тщательного анализа телефонных переговоров Павла Волкова. Накануне вечером Волков совершил звонок на мобильный номер некоего гражданина Андрея Леонидовича Миловидова. Разговор длился две с половиной минуты, то есть можно было предположить, что Павел никакую проблему не обсуждал, а, скорее всего, договаривался о встрече. Было установлено, что Павел Волков действительно встречался с Миловидовым, для чего ему пришлось выехать в соседнюю область. Дело было не служебное, потому как сослуживцы связать это имя с рабочими вопросами никак не могли, однако нашлись те, кто сообщил, что Павел через коллег разыскивал телефон и добывал некоторые данные об Андрее Миловидове.

В девять утра Павел Волков на своем автомобиле пересек границу области, о чем имеются данные с видеофиксаторов, а еще через полтора часа сделал повторный звонок абоненту Миловидову. Данные биллинга говорили о том, что оба абонента находились на территории соседней области. С этим понятно: Павел, по всей видимости, сообщил о своем приезде и уточнил место встречи.

О том, что его могло связать с бывшим милиционером, поведали жена и ее сестра. Да уж, история темная, темнее не придумаешь. Бывший мент на пару с бывшим уголовником вовсю торгуют девочками, попутно проворачивая трюки с сестрой Миловидова Дианой, ангелоподобной студенточкой. Одной из жертв оказывается сын Лилии Самойловой, в прошлом замужестве Комаровой, родственницы жены Павла Волкова. У состоятельного отца вымогают деньги, и Лиля обращается за помощью к Павлу. Насколько известно, на тот момент отношения с женой у Павла были уже хуже некуда. Через пару дней после того, как Лиля обратилась к Волкову с просьбой, его жена, Софья Михайловна, вместе с детьми переехала в квартиру своих родителей.

Это что же получается? Получается, что Павел фактически разорвал семейные отношения, причем очень не по-доброму разорвал. А через некоторое время вдруг бросился помогать родственнице жены, потащился в другую область, чтобы найти афериста и сутенера Миловидова и помочь попавшему в беду мальчику? Эдакий добрый самаритянин Павел Волков.

Нет, в доброго самаритянина Волкова Сергей Алексеевич решительно не верил. Если Волков действительно решил помочь, значит, почувствовал свою выгоду. Во внутреннем кармане пиджака убитого был обнаружен рекламный буклет откровенного содержания с изображениями обнаженной девушки, а именно Дианы Миловидовой. Видимо, Павел, к которому неизвестно как попал этот «документ», использовал его как аргумент в разговоре с братом девушки.

Допрошенный Андрей Миловидов подтвердил, что Павел просил его повлиять на сестру, чтобы она забрала свое заявление, обвиняющее в изнасиловании Романа Комарова. Больше, по словам Миловидова, Волков никаких условий не выдвигал и ничего у него не требовал.

С самого начала Сергею Алексеевичу было ясно, что Миловидов лжет. Не тот человек был Павел Волков, чтобы тратить драгоценный выходной день, ехать в другую область, выручать того, чьи интересы ему совершенно безразличны. Если уж он решил ввязаться в эту историю, то, значит, имел виды на совершенно реальный куш. За это же предположение говорит и то, что исполнять обещание, данное Лиле, Волков бросился не сразу, прошло некоторое время, прежде чем он предпринял какие-то шаги по розыску Миловидова. За это время сестра жены стала ему уже совершенно посторонним человеком. Значит, ему срочно понадобились деньги, и он решил прижать Миловидова к стенке. И, наверное, сумма, которую он «выкатил», оказалась немаленькой.

Мог Миловидов избавиться от шантажиста, чтобы не платить? Мог, еще как мог. Проработка этой версии показала, что сестра бывшего оперативника Диана Миловидова действительно в тот же день отправилась в следственный комитет к дежурному сотруднику, и он принял у нее заявление об отказе от претензий к Роману Комарову. Сам же Андрей Миловидов вскоре после визита Волкова сел в машину и отправился к себе домой. То есть в момент преступления он был в городе.

Попытались проследить его передвижения по сотовому телефону, но трубка все время находилась в одном месте, на входящий звонок Миловидов ответил один раз, после чего последовала целая серия неотвеченных вызовов. Примерно через два часа телефоном снова стали пользоваться. О чем это могло говорить? Если Андрей Миловидов вернулся в город с целью убрать с дороги Павла Волкова, он, бывший сотрудник уголовного розыска, предвидел, что его передвижения могут проследить по сотовому телефону, и специально оставил трубку дома. Поэтому на звонки никто не отвечал. Логично? Вполне. Особенно если учесть, что звонки, которые так и остались неуслышанными, происходили с 17 до 19 часов вечера. Не понятно только, почему он не забрал фотографии своей сестры, не обыскал пиджак Волкова, если он убийца? Он должен был это сделать. Почему же не сделал? Заторопился? Испугался быть обнаруженным?

Пожалуй, ему Павел открыл бы дверь. Вряд ли он давал Миловидову свой домашний адрес и, открыв дверь, наверное, сильно удивился, но гостя впустил бы, раз у него имелся на него расчет. Интересно, каков был этот расчет. По словам Лилии Самойловой, с ее бывшего мужа требовали пять миллионов рублей. Вполне может быть, что и Павел оттолкнулся от этой суммы. Деньги более чем серьезные, они могли стать причиной преступления. Да и алиби у Андрея Миловидова нет. Впрочем, прямых улик, указывающих на него, тоже пока не найдено.

Сергей Алексеевич догадывался, зачем Павлу Волкову срочно понадобились деньги. В компьютере убитого, на его электронной почте было обнаружено письмо с прикрепленным видеофайлом. В файле содержался видеоклип с какой-то вечеринки на свежем воздухе. Компрометирующий клип, Павел Волков выглядел в нем совершенно безобразно, а к видео прилагалось письмо такого содержания: «Случайно наткнулась на это видео. Ты здесь просто прелестно выглядишь. Сейчас в Ютубе особая мода на писающих и пьяных полицейских. Я думаю, тебе надо поучаствовать в конкурсе, вдруг по числу просмотров ты побьешь имеющиеся рекорды? Нежно целую, твоя Гаянэ».

Допрошенная Гаянэ Халатян объяснила отправку этого письма желанием вернуть деньги, которые давала в долг Павлу Волкову и которые он ей так и не вернул. За несколько часов до смерти Павел звонил ей, и Гаянэ утверждала, что он обещал все вернуть, только просил немного подождать.

Вот Гаянэ Сергею Алексеевичу понравилась. Спокойная женщина, уравновешенная, основательная какая-то. Знает, что деньги не даются даром, привыкла к труду и ответственности. Во всем полагается только на свои силы и опыт. Конечно, выход из кризисной ситуации дается ей нелегко, от нее потребовались жертвы, и немалые. Но она держится, не падает духом. Хотя, конечно, устала. Усталость читается в ее глазах, в осанке, в жестах, во всем… И ведь если бы Волков вовремя вернул ей долг, ничего этого бы не было, она бы со всем справилась. Мог ли между ними состояться такой разговор, что усталость этой женщины, ее подавленность, ее слабость перед неумолимыми обстоятельствами сыграли с ней злую шутку, и она не сдержала свою ненависть к бывшему другу?

Гаянэ — восточная женщина, гордая. И при этом загнанная в угол. Раз она решилась на шантаж, значит, была готова к нестандартным действиям, значит, вопрос возврата денег стоял для нее очень остро. Острее некуда. Правда, в эту картину не совсем укладывается вот что: если исходить из того, что Гаянэ гордая женщина, могла ли ее гордость позволить ей прийти в дом Волкова? Уж она скорее назначила бы встречу где-нибудь. Это если она боялась его. А вот если она боялась себя, своей неадекватной реакции, тогда могла прийти и сама. Чтобы говорить без свидетелей. Хотя Гаянэ свой визит к Волкову категорически отрицала. По телефону разговаривала, воочию нет.

«Нет», — решительно сказала она и всем своим видом дала понять, что на этом она отключается от дальнейшего обсуждения темы. Можете спрашивать, но я закончила.

Оперативники проверяли ее слова. В тот вечер в церкви, которая расположена рядом с Вишневой улицей, была большая служба, нищих у этого храма по субботам всегда много. Одна женщина рассказала оперативникам про прихожанку восточной наружности, которая подала большую милостыню — целых пятьсот рублей. Вернее, нищие сначала сочли ее за прихожанку, но потом заметили, что голова у женщины не покрыта и в храм она не зашла, прошла мимо. Походка у нее была усталая, плечи опущенные, сидящие на паперти подумали, что у нее большое горе, спросили, за кого молиться, но щедрая и печальная дама только махнула рукой: «За всех», — сказала она. Женщине, получившей щедрую милостыню, показали фото Гаянэ, но опознать ее с уверенностью она не смогла.

«Армянские женщины похожи друг на друга, — сказала попрошайка. — Я скажу, что это она, а вдруг та просто похожа, а на мне будет грех. Нет, ребята, не скажу, она это или нет».

А вот с бывшей любовницей Волкова Мариной Гонтарь дело обстояло принципиально иначе. Марину видели у дома Волкова около пяти вечера. В доме напротив в тот день хозяев не было, но домработница занималась хозяйственными делами. Она заметила молодую девушку у ворот волковского дома. На допросе Марина охотно рассказала только о том, что порвала с Павлом отношения после того, как выяснилось, что он, живя с ней, продолжает гулять с девицами. Больше ни о чем она рассказывать не собиралась, однако у Сергея Алексеевича уже имелись к ней хорошо сформулированные вопросы. К этому времени фамилия Гонтарь всплыла в ходе расследования уголовного дела об «обманутых дольщиках», как его называли условно.

После трех упорных отказов уголовное дело все же возбудили под давлением инициативной группы, которой все-таки удалось найти след пропавших денег. Глава строительной фирмы «Ассоль» исчез и был объявлен в розыск, а на стол следователя, ведущего дело, легли материалы, добытые частными детективами по заказу инициативной группы обманутых дольщиков. Сыщики проследили манипуляции со средствами клиентов «Ассоли», и некоторые из активов предприятия стали выползать на свет божий. В том числе участки земли, нежилые помещения. Два участка в Краснодарском крае и одно нежилое помещение в Сочи были оформлены на некую Марину Анатольевну Гонтарь.

Эти события произошли уже после убийства Павла Волкова, то есть о возбуждении уголовного дела он знал, это случилось, когда он был жив, а вот то, что всплыла фамилия его любовницы, узнать не успел. Припертая к стене Марина рыдала у Сергея Алексеевича в кабинете, дрожала, пила воду и, стуча зубами, рассказывала о том, как любила Волкова, как хотела ему помочь, потому и разрешила оформить собственность на себя. И как жестоко была разочарована его изменой.

Документы девушка выдала добровольно. После предъявления ей данных из сотовой компании она подтвердила, что в день убийства разговаривала с Павлом по телефону. Сергею Алексеевичу пришлось вытягивать из нее правду по крупицам, в несколько приемов. И только после того, как ей предъявили показания соседской домработницы, согласилась с тем, что дома у Павла в ту злополучную субботу она была, разговаривала с ним, однако разговор получился непродуктивным: Павел был взвинчен, а Марина на ссору нарываться не хотела, и в начале шестого ушла несолоно хлебавши, унося с собой туманные и неконкретные обещания бывшего любовника. Таким образом, она пробыла в доме пятнадцать минут: с семнадцати пятидесяти до восемнадцати ноль пяти. И когда уходила, Павел Константинович был жив и совершенно здоров.

Опровергающих ее слова доказательств у следствия не было, но показания в целом выглядели хлипкими и не заслуживающими доверия. Домработница видела только момент прихода гостьи, после чего стала перебирать ягоду для варенья и в окно некоторое время не смотрела.

Зачем девушка приходила к Павлу, можно было и не спрашивать. Она ушла от него сама, значит, возвращать его себе не планировала. Следовательно, ее целью было окончательно закончить отношения с максимальной выгодой, иными словами, имел место еще один шантаж.

«Да, — отметил про себя Сергей Алексеевич, — нелегко было Павлу Константиновичу в эти деньки. Немудрено, что он был взвинчен. В таком состоянии любая мелочь могла стать взрывоопасной и привести к самым трагическим последствиям».

И, конечно, надо продолжать искать пистолет. Если у Волкова была травматика, то куда она потом делась? Павел Константинович, скорее всего, был не из тех, кто выбрасывает хорошие и недешевые вещи. Тем более оружие. Брат Волкова, Антон Константинович, пояснил, что когда-то Павел вскользь упомянул, что потерял свой пистолет по пьянке. Что ж, возможен и такой вариант.

Но есть и другие. Свой пистолет Павел мог оставить в квартире, которую снимал для себя и Марины, и молодая любовница прихватила его с собой, уходя. Пистолет могла взять и жена Волкова, когда она еще проживала в доме. Зачем он ей, это уже второй вопрос. Соня, конечно, не производит впечатления человека, который может держать в руках оружие, пусть даже и травматическое.

На взгляд Сергея Алексеевича, Софья Михайловна Волкова и пистолет «Гроза» — вещи абсолютно несовместные. Но опять же чужая душа — потемки, выводы делать пока рано. На счет Софьи не то что выводы, а даже и общее впечатление было каким-то непонятным. Вроде жалко ее, поиздевался над ней Волков, наверное, предостаточно. И женщина она добрая — это сразу видно. Но ведь лжет! Вроде ни на чем он пока ее не поймал и не уличил, но нутром чувствовал — врет ему эта женщина. В чем? Зачем? Ладно, с этим еще предстоит разобраться.

И, наконец, пистолет мог находиться в доме Волкова в момент убийства. Более того, он мог попасть в поле зрения убийцы. И посетитель Волкова воспользовался им спонтанно, в ходе развития ссоры.

А если убийца все-таки Андрей Миловидов? Но он бы явился только за тем, чтобы убить Волкова, и уж наверное совершил бы задуманное с помощью того оружия или предмета, который приготовил заранее. Хотя если пистолет Волкова находился в поле зрения, Миловидов мог воспользоваться и им.

И, наконец, оставался вопрос: то оружие, что фигурировало во время конфликта в ночном клубе и которое якобы по пьянке потерял Волков — это единственный пистолет, который у него когда-либо имелся? Или Павел приобрел еще один взамен потерянного? По поручению следователя оперативный сотрудник занимался вопросом приобретения Павлом Волковым травматического оружия, но пока ничего интересного не накопал.

Пистолет упорно не давал покоя следователю. Травматика — странное орудие убийства. Замышляя столь серьезное преступление, человек, как правило, обдумывает способ свести со своей жертвой счеты и обдумывает, каким образом он это делает. Чтобы убить человека из травматики, нужно везение и возможность подойти близко. И жертва не должна ожидать ничего подобного. Каким бы самоуверенным ни был Волков, неужели он мог держать свой пистолет на виду, так, что им мог воспользоваться пришедший к нему человек? Всякое, конечно, может быть, но как-то это странно. Не характерно. Хотя не характерно это для человека ответственного и осторожного. А Павел Волков этими качествами, похоже, не отличался.

Со свидетелями тоже было негусто. Летним субботним вечером на улице Вишневой оказалось совсем немноголюдно. В той ее части, где располагался дом Волкова, было еще несколько больших добротных домов с участками. Если двигаться по Вишневой от церкви, то, считай, вся улица состояла из современных красивых особняков. В день убийства хозяева дома напротив были в отъезде, на хозяйстве осталась домработница, которая видела Марину и с которой практически столкнулся Гена Барсуков, когда выходил от Волкова.

Ирина Петровна оказалась женщиной наблюдательной, но в меру, днями у окна не просиживала, так, поглядывала периодически. На вопрос следователя, был ли в руках Барсукова мобильный телефон, когда он выходил из дверей, она дала уверенный отрицательный ответ. Нет, телефона не было. Он достал трубку, только когда встретился с Ириной Петровной глазами и понял, что она его увидела. Как выглядел Барсуков? Не была ли в беспорядке его одежда, не прятал ли что-то в карманы или куда-либо еще? Нет, ничего такого она не видела. Барсуков даже не вышел, а, скорее, выбежал из дверей и сразу же полез в карман за мобильным телефоном.

После того как Ирина Петровна услышала громкое «Алло, это полиция?», она сама подошла к Барсукову, чтобы спросить, что случилось и не нужна ли помощь. Барсуков выглядел растерянным, даже испуганным, но чтобы прятать что-то… Нет, такого она не помнит.

Впрочем, когда Ирина Петровна поняла, в чем дело, она побежала домой, чтобы к приезду полиции хотя бы переодеться, снять испачканную ягодой майку, привести себя в человеческий вид. И что в это время делал Барсуков, где он находился, она не видела.

В других ближайших домах вообще никого не было. В особняке через один от волковского находился семнадцатилетний мальчик, но он сидел перед компьютером в наушниках, полностью поглощенный жестокой борьбой с изощренными и коварными монстрами.

Сергей Алексеевич поручил молодому оперативнику Толе Цветкову расширить круг поиска свидетелей и вообще более дотошно проверить район. Кроме надежды на какого-нибудь свидетеля, его не покидала надежда, что убийца мог скинуть пистолет на обратном пути с места преступления.

Оперативник Толик Цветков жил в блочной многоэтажке, но детство его прошло в частном секторе, который он почему-то любил до сих пор. Ему очень нравилось жить в частном доме, пусть даже и небольшом, но своем собственном. Нравилось иметь свой дворик, нравилось просыпаться чистым майским утром и вдыхать благоухание пышного сиреневого куста, который лез в окно, а при распахнутых створках отросшие ветви ложились чуть ли не прямо на письменный стол. В частном доме было много преимуществ: можно было иметь не одну, как в квартире, а много кошек и котов сразу.

В частном доме у них с мамой бывало до четырех-пяти кошек одновременно, не считая котят, которых потом раздавали соседям. В частном секторе был большой простор для игр с мальчишками, и кататься на велике было куда вольготнее, чем на улицах, заполненных транспортом.

Да и вообще воздух там был другой. Свежий, живой. В таких уголках города не пахло пылью, газами и асфальтом. Там царили запахи, распространяемые раскидистыми деревьями и кустарниками.

На улицу Вишневую из цивилизации можно было попасть, пройдя через парк, миновав дорогое модное кафе с летней верандой, спустившись по лесенке из шести ступенек к храму Казанской Божьей Матери. Начало улицы Вишневой было налево от церкви, домами по правую сторону улица заканчивалась.

Волков жил по правую сторону от храма. Значит, пройти к нему можно было по улице, на которую выходили окна всех домов, стоящих на Вишневой. Кроме Гены Барсукова и Марины Гонтарь, здесь никого не видели. Собственно, видеть было особенно некому: все обитатели местных особняков в тот день пребывали кто где — кто в отпуске за границей, кто всей семьей посещал торгово-развлекательный центр, кто отъезжал на дачу к знакомым. На Вишневой улице в тот день, как назло, никто не жарил шашлык, не праздновал день рождения и не копался с цветочной грядкой, выходящей на улицу. Невезуха. Ну да ладно. Толик Цветков так просто сдаваться не привык.

Улица Вишневая располагалась на самом высоком уровне, дальше район плавно спускался к водохранилищу. Из окон дома, где жил убитый, открывался прекрасный вид на водную гладь и левый берег. За Вишневой улицей начинались так называемые «низы», район, где дома расположены под гору и улицы спускаются к набережной.

Уж кто-кто, а Толик знал «низы» как свои пять пальцев. Не все, конечно, поскольку вся центральная часть города имела свои «низы», и они образовывали большие пространства. Но что такое «низы», Толик очень хорошо представлял, поскольку сам жил в таких «низах» до шестнадцати лет.

От улицы Вишневой рельеф местности делал довольно чувствительный скачок вниз, на другой уровень. И улица Софьи Перовской, которая шла параллельно Вишневой, но уровнем ниже, была от нее как бы отгорожена и этим скачком, и густой растительностью. Улица Софии Перовской и была началом «низов». А Вишневая еще считалась цивилизацией.

«Низы» сильно изменились за последние годы. Но насколько их знал и помнил Толик Цветков, помимо улиц, здесь имелось множество переулков и даже просто хорошо протоптанных троп, не имеющих никакого статуса. Эта часть города благодаря виду на водохранилище и постепенному развитию инфраструктуры стала приобретать все большую популярность. Некоторые особняки строились по изысканным проектам и выглядели потрясающе. Особенно нравился Толику особнячок из желтого кирпича с круглыми башенками, с желтыми дорожками и большими полукруглыми окнами от пола до потолка. Здесь жил, насколько он знал, бывший главный архитектор города. Через пару домов весь увитый лазающими растениями красовался голубоватый особняк батюшки, настоятеля одного храма. А чуть поодаль неизвестно кому принадлежащий дом, построенный как маленький дворец. С присущими дворцу украшениями и балконами в стиле ампир. Совершенно неуместное в городе, на взгляд Толика, строение! Стояли тут и безвкусные красные громадины с коваными решетками. На них и смотреть было неприятно.

В общем, этот район являл собой удивительное зрелище. Множество участков стояло заброшенными, на одних начинались новостройки, а иные скалились пустыми окошками, перекошенными и окончательно доломанными калитками, заросшие со всех сторон густыми высоченными сорняками.

К дому Павла Волкова можно было пройти не только по улице Вишневой. Не таковы они, «низы», чтобы в определенную точку давать человеку возможность попасть только одним путем! За домом номер 26 имелся переулок, даже не переулок — просто тропа, каких на «низах» — сотни. Ей никто не пользовался, потому что не было никакой нужды. Подход и подъезд к домам обеспечивала Вишневая улица, а на параллельную улицу Софьи Перовской можно было выйти по цивильной дороге, спустившись от церкви вниз, а не лазая по буеракам, цепляя сорняки. Да, эта тропинка никому не была нужна, поэтому ее никто не обихаживал. Но она была, эта тропинка.

Если верить показаниям Марины Гонтарь, она ушла от Волкова в 17.05. Труп был обнаружен в 18.15. И ведь Гена Барсуков, если опять же верить ему, не столкнулся с убийцей в дверях, значит, убийца успел покинуть дом за некоторое время до появления соседа. И почему бы ему (или ей) не воспользоваться для этой цели как раз вот этой тропкой?

Тропка, сокращавшая расстояние до набережной, конечно, неудобная, пыльная, неровная, но ведь убийца по ней не в вечернем наряде на прием к губернатору шел, а скрывался с места преступления. Для такой цели дорожка очень даже и ничего.

«Посмотрим, куда она выводит». Толик, с удовольствием вдыхая воздух, какого уже нет в миллионном городе, двинулся вниз.

Направление переулка понятно: как все улицы и тропы, перпендикулярные Вишневой, они петляют и извиваются, сохраняя неизменное движение вниз. Толик добрался до небольшого пустыря, стихийно превратившегося в свалку ненужных вещей, среди которых особо выделялись старый, сгнивший велосипед, железный остов кровати доисторической эпохи, расколовшаяся кадка с вывалившимся из нее, давно погибшим фикусом. Толик остановился, пошвырял носком кроссовки мусор в разные стороны, присел на корточки, поковырял найденной тут же палкой в пыли, потом вздохнул и двинулся дальше.

«Нет, так не пойдет», — подумал он и вернулся назад. Снова поднял прут, которым только что орудовал, и стал перебирать выброшенные вещи. Попадалось разное: старая, источенная кошачьими когтями пуховая шаль, вышедший в тираж, облупленный чайник, раскрытая коробка с вывалившимися из нее шашками… Здесь валялось что угодно, но травматического пистолета «Гроза» не было. Толик, продолжая крутить прут в руке, пошел дальше. Если бы удача была так проста, чтобы даваться в руки сразу, нисколько не кобенясь и не кокетничая…

Больше тропа не петляла, теперь она шла вдоль старых, заброшенных домов, обещая через несколько десятков метров привести к вполне цивильной улочке. Здесь дома уже нежилые, люди давно продали свои участки, переселились куда-то, затерялись в густых и душных городских дебрях, оставив свои жилища догнивать, дожидаясь, пока сюда не придет строительная компания, специализирующаяся на элитном жилье, не разровняет землю, не сотрет с ее лица отжившие свое стены, не начнет строить коттеджи на несколько квартир с просторными комнатами и столь высоко ценящимся ныне видом на водохранилище.

Толик почувствовал острый укол ностальгии. А ведь здесь раньше кто-то жил, и вот на этой облупленной скамеечке когда-то сидела чья-то бабушка, гладила кошку и вспоминала что-то свое, совсем далекое, затерянное в бесконечном пространстве и времени.

Толик потрогал рукой скамеечку, на которой остались лишь редкие следы зеленоватой краски. Шатается, садиться на нее не стоит. Он хоть и весит всего 75 килограммов, но уж больно шаткая деревяшка — не выдержит. Выкурить сигарету и поразмышлять можно и стоя. А потом он двинется дальше.

По левую руку от него стоял древний деревянный домик. Стекол не было, крыша давно съехала. Очень маленький и со стороны похожий на беззубую старушку в сбившейся набок косынке. Неужели раньше людям нужно было меньше места для жизни? Комнатушки через окна проглядывали совсем крохотные.

Толик подошел поближе, потрогал рукой шаткое строение. На подоконнике валялся комок, оказавшийся при рассмотрении сбитым в кучу старым тюлем. Солнечные лучи падали на голые стены, дощатый пол. На стене висело зеркало, все в черных разводах. Под зеркалом мерцал какой-то металлический предмет. И этот предмет резко нарушал гармоничную картину усопшего человеческого жилья. Толик согнул шею, чтобы войти, не ударившись о косяк, два раза громко чихнул, вдохнув облако пыли, и поднял предмет с пола. Под солнечным лучиком блестел нарядной крышкой довольно новый сотовый телефон. Модель не ахти какая дорогая, но и не дешевая, тысяч десять стоит, не меньше. Почти новый телефон, только от передней панели откололся кусок блестящего пластика. Фрагмент в виде скобки. Точно такой же, какой нашли рядом с телом убитого Павла Волкова.

Толик уже понял, что, даже если разберет домик по деревяшке, пистолета здесь не найдет. Здесь выбросили телефон, когда обнаружилось, что он расколот. Человек, который это сделал, по всей видимости, достал аппарат, чтобы посмотреть время или позвонить, увидел, что телефон поврежден, и сразу понял, где остался отколотый кусочек. Из аппарата вынули сим-карту и карту памяти и выкинули, считая, что это вполне надежное место погребения. Значит, где-то рядом могли выбросить и пистолет.

Но по мере дальнейшего продвижения по тропинке, надежды Толика Цветкова сбрасывали крылья одно за другим. Впереди замаячило водохранилище. Вот оно — идеальное место для пистолета, из которого только что был убит человек. Перегнулся через парапет, сделал одно движение — и все, концы в воду. Можно будет, конечно, подключить ребят и еще раз здесь как следует поискать, но надежды мало.

Толик решил вернуться к тому, с чего начал — поиску свидетелей. Он проделал весь путь наверх по нормальной, асфальтированной улице и снова оказался у храма Казанской Божьей Матери. До улицы Вишневой совсем близко. Тихое место. Уютное, благостное. Много зелени, купол церкви сверкает золотом, местные собаки нежатся, подставив кудластые брюшки солнечным лучам. Картина из его, Толика, детства.

Если повернуть направо, то он попадет в ту часть улицы, где находится дом Волкова. Он повернул налево.

Первый же дворик показался ему очень приветливым. Дом был небогатым, непомпезным и неновым, обычный двухэтажный добротный дом. Большой двор, который охраняла огромная собака с добрыми блестящими глазами. При приближении Толика она залаяла, впрочем, очень дружелюбно, не для того, чтобы напугать непрошеного гостя, а, скорее, чтобы привлечь внимание хозяев.

Толик мялся у калитки, пока на пороге дома не появилась пожилая женщина, показавшая жестом, что он может пройти. Оперативник представился, объяснил цель своего прихода, женщина понимающе закивала. Через минуту из дома вышел мужчина, пожилой, военной выправки, пожал Толику руку и пригласил присесть.

Цветков с удовольствием занял плетеное кресло у круглого летнего стола, и, пока он озирался вокруг, хозяйка поставила на стол чайник и чашки, вазочку с кизиловым вареньем.

— И наливочки нам принеси, — указал на недосмотр ее муж, — человек на службе тоже может чуток отдохнуть. Я смотрю, ты весь пыльный и потный, небось весь день по нашим окрестностям лазаешь.

Хозяин улыбнулся, улыбнулся и Толик. Он любил таких простых и внимательных людей, которые видят не только себя, но и окружающих. Между прочим, самые лучшие свидетели. Они разговорились, Николай Степанович оказался наблюдательным не по характеру, а в силу профессиональной привычки, поскольку раньше служил в КГБ.

— Здесь вообще-то народу ходит мало, — сказал он, — справа, на той стороне, сплошь богачи всякие живут, кто там будет шастать? Они прошелестят на своих «Мерседесах», да и все. Ну, прислуга пройдет, ну бабы их в церковь иногда ходят. А так на той стороне совсем тихо. Наша сторона, что слева от церкви, раньше застраивалась, тут дома совсем ветхие были, новые стали ставить в восьмидесятых годах, в девяностые. У нас тут поживее, участки поменьше, народу побольше. Детей тут у нас много. А в той стороне и детей почти нет, если есть, то большие. Можешь два часа сидеть, а ни одного человека мимо не пройдет. Давай-ка я еще по рюмочке налью, сам видишь, наливка у меня фирменная, домашнего приготовления.

Толик не отказался.

— Мне наши места очень нравятся, — пригубив напитка, сказал хозяин, — тут ведь места исторические, можно сказать.

Оказалось, что Николай Степанович на пенсии стал активно заниматься военной историей родного края, принимал активное участие в создании музея и работе местного «Мемориала». Толик испугался. Если старика вывезет на военно-патриотическую тему, уйти ему придется не скоро. Однако Николай Степанович неожиданно умолк и поджал губы.

— Давай-ка, парень, помянем хорошего человека, настоящего товарища, не то что все нынешние…

— У вас кто-то умер? — участливо осведомился Толик.

— Тимофей Ильич Нестроев умер, — покачал головой бывший чекист. — Замечательнейший был человек! Благодаря ему был создан музей, а какой у него был материал! Он ведь новую книгу писать хотел. А теперь вот некому.

Толику фамилия показалась смутно знакомой. Только имя было другое. Не Тимофей Ильич. Какой-то другой Нестроев. И когда он слышал это имя? И в связи с чем? Ах да, этот персонаж всплывал, когда отрабатывали «служебную» версию по Волкову. Задерживали парня за посредничество при передаче взятки должностному лицу… Стоп-стоп. Вот про кого говорит чекист, интересно.

— А дети? Дети же могут продолжать дело отца, правда? — вкрадчиво проговорил Толик.

— Да разве сегодняшней молодежи это нужно? — махнул рукой Николай Степанович. — Собранные материалы его сын, конечно, сохранит, но сделать то, что собирался сделать его отец, не сможет, он не специалист. Да и вряд ли ему это нужно. У молодых сейчас другие интересы. Ну да что я тебе голову морочу, ты же не затем сюда пришел.

Толик встрепенулся.

— Отчего же, Николай Степанович, мне интересно, — скороговоркой проворковал он, боясь спугнуть удачу. — Я, между прочим, в прошлом году участвовал в реконструкции битвы за город. На Набережной. Вы ходили смотреть?

— Конечно ходил! — воскликнул пенсионер, одобрительно глядя на своего гостя. — Здорово реконструкцию сделали! Хоть и мороз был ниже двадцати, а я всю битву отстоял. Наливочка помогла, а то бы околел.

Чекист заулыбался приятному воспоминанию, и по всему было видно, готов был окунуться в дальнейшие патриотические рассуждения.

— А вы говорите, у молодых другие интересы, — закинул удочку Толик, — а ведь реконструкцию делали как раз молодые. Славные ребята, между прочим. Так что и наследство Тимофея Нестроева вполне возможно будет в надежных руках…

— Это в Димкиных, что ли? — отмахнулся старик. — Вряд ли. Он больше по женской части специалист, по-моему. У него отец только умер, а он уже бегает по городу, телок своих ищет.

— А вы что, недавно его видели? — как бы между прочим спросил Толик.

— Да, недавно, как раз в тот день, когда убийство было, — махнул рукой Николай Степанович. — Он тут в адресах запутался, не мог какой-то дом найти. А я из магазина шел, ну мы помянули отца одной рюмкой, да он и побежал себе…

— А когда? Когда это было? — выдохнул Толик.

— Точно не скажу, но в первой половине дня, — ответил пенсионер. — Вернее сказать, еще до полудня. А на твой вопрос отвечу так: больше мы тогда тут никого и не видели, правда, Катенька? Летом все разъезжаются кто куда, кто за границу, кто за город. Тут тихо, спокойно.

Глава 11

Сергей Алексеевич решил, что обязательно будет сам лично участвовать в проведении обыска. Ему хотелось понаблюдать Софью Волкову вблизи и не у себя в кабинете. Женщина, в общем и целом, была ему симпатична. Мягкий овал лица, правильные, приятные черты, чистая кожа. И глаза у нее красивые: брови и ресницы от природы очень черные, густые, а радужная оболочка совсем светлая, с легким фиалковым оттенком. Сейчас редко встретишь такую женщину.

Современные женщины казались Сергею Алексеевичу слишком агрессивными. Во всем: в одежде, прическах, макияже. Сегодня слабый пол всеми силами доказывал свою силу и независимость: яркими красками, броской одеждой и аксессуарами. Особенно Поповкина удивляла мода на ногти: длиннющие, как турецкие ятаганы, раскрашенные в разные цвета, с чудовищно безвкусными рисунками. Такие ногти, как ему представлялось, пошли бы злым феям из сказок. А их сейчас носят все подряд. Даже вполне приличные женщины.

У Сони Волковой ногти были свои, не искусственные, короткие и даже не накрашенные, и это почему-то усиливало общий эффект беззащитности, присущий этой женщине. С ногтями понятно — она, пианистка, но и волосы она красит в естественный цвет. Да и делает это наверное, только чтобы скрыть появляющуюся седину. Цвет краски мягкий, спокойный, русый с пепельным оттенком. Интересная женщина. Нежная, мягкая. Уголки губ такие трогательные на вид, хотя ей уже за сорок.

Все бы нравилось в ней Сергею Алексеевичу, если бы не убеждение в том, что Софья Волкова говорит ему неправду.

Она сообщила следствию, что в последний раз видела мужа за неделю до его смерти, когда забирала из дома оставшиеся вещи. Разговор у них был короткий, и случился на улице, перед домом, где она столкнулась с Павлом. Занял разговор меньше минуты. Говорить им было не о чем.

На другие вопросы о жизни своего мужа Соня отвечала совсем иначе. По-другому смотрела, темп речи был другим. А тут будто боялась сбиться или сказать что-то не то. Видно, не обучена врать Софья Михайловна, с большим трудом дается ей этот процесс. Но зачем она врет, что скрывает? Сергей Алексеевич надеялся теперь прояснить этот вопрос.

На передней поверхности телефонного аппарата, который Толик Цветков нашел в заброшенном доме, имелся очень четкий отпечаток большого пальца. Софья Михайловна, как и другие члены семьи, была дактилоскопирована с самого начала, так что сравнительный анализ отпечатков для эксперта оказался делом совсем несложным. На корпусе имелись и другие отпечатки, детские, но последний, самый яркий, «жирный» след оставил большой палец Сониной руки.

Теперь картинка начала складываться. И вещественной находке при таком раскладе находилось вполне понятное объяснение. Стул, на котором сидел Павел Волков и с которого он упал, получив пулю в глаз, находился в непосредственной близости от кухонной мебели. То есть Волков сидел боком по отношению к горизонтальным кухонным панелям. Рядом с плитой стоял набор ножей. Набор красивый, выполняющий не только свою прямую функцию, но и служащий украшением.

При первичном осмотре места происшествия на рукоятке одного из ножей были обнаружены женские волосы. Всего несколько волосинок, но вполне пригодных для анализа. Сергей Алексеевич еще тогда написал постановление об изъятии образцов крови для сравнительного анализа у жены потерпевшего. Тогда следователь объяснил это формальной необходимостью, о находке Софья Михайловна ничего не знала. Просто так положено: раз она жила в доме, значит, оставляла свои следы, значит, следствие должно знать, где следы домочадцев, а где чужие. Чтобы их различить, нужно иметь образцы.

И без эксперта, который еще только колдовал над материалом, следователь понял, чьи это волосы. Цвет — светлый, с пепельным оттенком — полностью совпадал с цветом волос Софьи. Экспертиза должна была ответить на более сложный вопрос: когда эти волосы оказались на ноже.

Хотя Сергей Алексеевич догадывался об ответе. Если Софья оставила их за неделю до гибели мужа, значит, Волков вообще не пользовался кухней, ножами в том числе. Не могли волоски, зацепившиеся за предмет, остаться на нем, если предметом пользовались. А Волков пользовался кухней, это было однозначно установлено. Он, конечно, не варил себе щей, но в холодильнике имелся холостяцкий набор продуктов: сосиски, буженина, яйца, овощи. В микроволновке стояла несъеденная половинка пиццы.

Сергей Алексеевич предполагал, как попали на кухонный нож волоски: Волков мог разговаривать с женой на повышенных тонах, между почти что бывшими супругами могла возникнуть ссора, Волков ударил Соню или только попытался это сделать. Она резко дернула головой… Или он схватил ее за голову, за волосы… Или он ее толкнул… Могло быть по-всякому.

Но тогда выходило, что именно Софья видела Павла Волкова последней. И между ними возник конфликт. В эту картину идеально укладывалась и находка Толика Цветкова. Во время потасовки телефон выпал у нее из рук, кусочек отломился… После того как все было кончено, Софья воспользовалась тропинкой, ведущей на набережную (кому, как не ей, знать все местные тропки?), захотела позвонить и увидела, что часть панели отломилась, испугалась и выбросила испорченный телефон. Все логично. Все складывается. Как ни печально это признавать. Оставалось найти пистолет.

Сергей Алексеевич ходатайствовал о проведении обыска, и судья ходатайство удовлетворил. И сейчас он с тяжелым сердцем пришел вместе с оперативниками в дом, где жила Софья Волкова.

Когда ей предъявили ордер, глаза Сони полыхнули, губы дернулись, по лицу скользнула секундная непроизвольная судорога.

— У меня нет пистолета, — ответила Соня на предложение добровольно выдать оружие. — Ищите, раз положено.

После этого она села на стул, прислонилась к стене и прикрыла глаза. Казалось, ей было все равно, что происходит вокруг.

Сергей Алексеевич прекрасно понимал, что эта поза, эти сложенные на коленях руки, спина, нуждающаяся в поддержке, прикрытые глаза… Все это не безразличие и не уверенность женщины, которой нечего скрывать. Скорее, это обреченность человека, который уже принял какое-то важное и страшное решение. Или принимает его в данный момент.

Неужели эта женщина могла совершить убийство? Сергей Алексеевич знал историю Сони, талантливой девочки-сироты, воспитывавшейся в доме тети, но он знал также, на что способен человек, доведенный до отчаяния. В каких ужасных условиях оказалась эта женщина! Когда ее родители получали эту квартиру, дом был еще новым, он еще не превратился в трущобу. Тогда это было отдельное жилье, пусть и на окраине. Страна была другой. Люди жили иначе. Эти дома были построены как временное жилье, и это приговорило район к медленному умиранию. Двухэтажки никто не ремонтировал, они неумолимо превращались в непригодные для жизни. В каком состоянии находилась женщина, пожившая здесь несколько дней с двумя детьми, привыкшими к простору и комфорту особняка? Что подтолкнуло ее к тому, чтобы спустить курок? Ненависть или страх?

Сергей Алексеевич пытался представить себе ситуацию, в которой эта женщина могла выстрелить, но тщетно. Он никак не мог представить себе гримасу злобы на этом уставшем, но спокойном лице. Как она выхватывает из сумочки пистолет… Или пистолет лежал в поле видимости, и женщина бросилась к нему в попытке себя защитить? Волков был под воздействием алкоголя, наверняка только усилившего его и без того агрессивное состояние. Но если он пытался причинить Соне вред и она убила мужа, обороняясь, почему скрывает это? Почему не пытается доказать, что действовала в рамках необходимой самообороны? Тогда ей не пришлось бы врать. И ей поверили бы. Он, Сергей Алексеевич, поверил. Поверил бы и суд.

— Сергей Алексеевич, здесь вот что, — прервал его размышления Толик Цветков.

В платяном шкафу был обнаружен большой полиэтиленовый пакет с бумагами, который в присутствии понятых выложили на стол. Через несколько минут картина прояснилась: это были счета, накладные на различные стройматериалы, расписки о получении денег.

— Что это за бумаги, Софья Михайловна, кому они принадлежат? — спросил Сергей Алексеевич.

— Это бумаги моего мужа, — выдохнула Соня, как будто уже свершилось самое страшное.

— Что в этих бумагах? — продолжал следователь. — Мы это сами установим, но, может быть, вы нам поможете? Что в этих документах?

— Эти бумаги касаются строительства дома, в котором мы жили, — ответила Соня, — там счета, разные другие документы.

— Эти бумаги хранил ваш муж?

— Да, это он собирал их.

— Зачем, с какой целью?

— Я думаю, для того, чтобы иметь полнее представление о том, сколько денег он потратил на строительство. Павел любил порядок в таких делах.

— Где хранились эти бумаги? Почему мы нашли их у вас?

— Этот пакет лежал в подвале нашего дома.

— А как он попал к вам? Вы забрали его?

— Да, я его забрала.

— Зачем вам эти бумаги, Софья Михайловна?

Соня не ответила.

— Софья Михайловна, ну что же вы молчите? Какой в этом смысл? Я еще раз прошу вас ответить: зачем вам понадобились эти документы?

Софья подняла на следователя глаза, в которых появилось какое-то новое выражение, Сергей Алексеевич еще не понял, какое именно, и ответила:

— Я хотела доказать, что дом был построен моим мужем. А то, что он оформлен на его отца и принадлежит ему, является фиктивным.

— Кому вы хотели это доказать?

— Я собиралась подать в суд.

— Вы сами это придумали, Софья Михайловна, или вам кто-то посоветовал?

— Мне посоветовали.

— Где хранились документы?

— В подвале.

— А ваш муж был в курсе ваших намерений?

— Конечно нет, иначе он эти бумаги уничтожил бы.

— Значит, вы забрали бумаги из подвала вашего дома без разрешения вашего мужа?

— Да, я забрала их без разрешения.

— Когда это произошло? Назовите день и время, когда вы забрали этот пакет.

— Это было где-то за неделю до его смерти.

— И за эту неделю вы поставили мужа в известность о своих намерениях?

— Да, я сказала ему, что подам в суд и потребую раздела дома.

— И как Павел отреагировал?

— Засмеялся и обозвал меня курицей. Как всегда.

— И все?

— И все.

Следователь отложил ручку и внимательно посмотрел на Соню. Она отвела глаза.

— А могло быть так, Софья Михайловна, что вы пришли к мужу в субботу поговорить об имуществе и его разделе, он назвал вас курицей и отказался что-то делить. Вы ведь сами ушли из дома, он вас не выгонял, не правда ли? Тогда вы спустились в подвал, забрали этот пакет, после чего собрались уйти. Увидев у вас пакет, Павел Волков насторожился и вспомнил, что это за пакет и какие в нем хранятся документы. Он решил помешать вам, но вы отказались отдать бумаги добровольно. Между вами вспыхнула ссора, муж пытался забрать у вас пакет силой. Во время этой ссоры с вашей головы упали волоски, которые остались на кухне, и вы выронили телефонный аппарат. Наверное, Павел чем-то вам пригрозил, и вы выстрелили в него. Вы, наверное, не хотели его убивать, но пуля попала точно в глаз. Когда вы поняли, что ваш муж мертв, вы испугались и убежали из дома по тропинке, которая ведет на набережную. По дороге вы остановились у заброшенного дома, чтобы перевести дыхание и кому-то позвонить. Достали телефон, но заметили, что у него откололся кусок панели. Вы поняли, что отколовшаяся деталь осталась где-то рядом с трупом, и выбросили аппарат, предварительно вынув из него сим-карту. Я все правильно рассказываю? Может быть, вы поможете мне уточнить некоторые детали? Например, меня интересует пистолет. Он был в доме, или вы принесли его с собой?

Соня крепко-крепко закрыла глаза, из-под дрожащих век потекли слезы.

— Софья Михайловна, — спокойно и без враждебности обратился к ней следователь, — успокойтесь и давайте говорить правду. Ложь все равно рано или поздно раскроется. Не надо мне лгать. Скажите, вы были в ту субботу в доме своего мужа?

— Да, я там была.

— Вы пришли в ваш бывший дом по Вишневой улице?

— Нет, — покачала головой Соня, — я шла низами, по тропинке.

— Почему? Вы не хотели, чтобы вас видели соседи? Хотели оставить факт посещения дома, где жил ваш муж, в тайне?

Соня горько усмехнулась.

— Нет, скорее наоборот, — сказала она, — это я не хотела никого видеть. Знакомых, вы понимаете… Я ведь там не жила уже некоторое время, соседи могли начать задавать вопросы. Я не хотела никому ничего объяснять. Поэтому пошла тропинкой.

— Софья Михайловна, где пистолет?

— У меня нет пистолета.

Соня тяжело вздохнула, встала со стула, вытерла ладонью мокрые глаза.

— Все было так, как вы сказали. Я убила своего мужа. Можете меня арестовать.

— Софья Михайловна, где пистолет?

Соня повернула голову к следователю, и он увидел, что ее глаза все еще полны слез, а уголки губ подрагивают:

— У меня нет пистолета, я выбросила его в водохранилище.

В эту минуту от раскрытого окна раздался сдавленный вскрик. Сергей Алексеевич резко повернул голову. Когда они явились в квартиру, Софья Михайловна была одна, дети ввиду дневного времени отсутствовали. День выдался жарким, и окно в комнате, где нашли пакет с документами, было открыто. И сейчас Сергей Алексеевич увидел, как от распахнутого окна метнулась девичья фигурка. Хрустнул кустарник под рукой девочки. И в ту же секунду она рванула от окна, только створка хлопнула, прикрываясь.

— Это Дашка, она все слышала, — встрепенулась Софья Михайловна. — Девочка, наверное, в шоке.

— Так на чем мы остановились, Софья Михайловна? — вернулся к процедуре Сергей Алексеевич. — Где вы выбросили пистолет?

— Я не помню, — ответила Соня, снова опускаясь на стул, — у меня больше нет сил, я устала. Это я убила своего мужа. Можете меня арестовать.

В субботу, 22 июня, Дима Нестроев проснулся очень рано. И даже не потому, что с вечера прилично перебрал, вернее, не только поэтому — просто невозможно было спать. Его жгло изнутри, каждая клеточка его тела находилась в максимальной степени возбуждения. Покалывали пальцы, горели уши, периодически лицо обдавало горячим. Он и пил вчера не потому, что хотел выпить, а потому что требовалось унять дрожь, как-то совладать с собой. А сегодня ему необходимо собраться внутренне, сконцентрироваться на главном. Сегодня ему нужно быть спокойным. Спокойным и хладнокровным.

Дима вскочил с постели в половине восьмого, выпил залпом стакан холодного морса из пакета, но жажда не отступила, а во рту стало приторно и противно. Через полчаса бессмысленного и бесцельного шатания по квартире он понял, что спокойствие к нему не придет и ни о каком хладнокровии не может быть и речи. Ну и ладно, и пусть. Может, так и должно быть. Может, это нормальное состояние для человека, который собирается осуществить то, что задумал он, Дима. Он раньше никого не убивал и понятия не имеет, что чувствует человек, который собирается отнять жизнь у другого человека. Пусть даже у такой дряни, как Волков.

Диму не мучили вопросы совести, он не сомневался в том, что у него поднимется рука. Есть «план», и его надо выполнить. Просто убийство — это ведь дело не совсем простое, его тоже нужно как-то сделать. Как-то осуществить. Выждать момент, не дать жертве возможности оказать сопротивление. Да мало ли какие еще нюансы всплывут по ходу исполнения задуманного? Это в кино убийцы продуманно и тщательно готовятся, просчитывают все детали, а потом хладнокровно нажимают на курок. В жизни все не так. В жизни картина совсем другая: его жжет и душит ненависть, и он совсем не знает, как он совершит то, что собирается. Одно он знает точно: сегодня он убьет Павла Волкова. Именно сегодня. Пока страх не успел выдавить ненависть, пока сердце сжимается от горя, пока все внутри болит и разрывается на части, пока чувство вины настолько горячо и мучительно, что все остальные чувства не имеют значения.

Пока был жив отец, Дима не задумывался о том, какую роль он играет в его жизни. Отец — это отец. Он есть. И только когда Тимофея Ильича не стало, Дима понял, какая на его месте образовалась огромная, чудовищная дыра. Мама совсем сдала, почти перестала выходить из дому. Утешить ее Дима не мог, ведь ответственность за смерть отца нес он, и только он.

Когда Дима закрывал глаза, чтобы уснуть, он видел себя одного в огромном белом поле, по которому носятся быстрые ледяные смерчи. И ни деревца вокруг, ни деревеньки. Только бескрайнее пространство, продуваемое холодным ветром. И небо над полем тусклое, блеклое, не поймешь день или ночь. И обглоданная луна на этом небе висит как мерзкое бельмо. Дима просыпался, отгоняя от себя эти сны, и понимал, что может спасти его от этого ледяного пространства. Только одно горячее билось в нем, придавая жизни хоть какой-то смысл. Это была ненависть. Такая живая и спасительная, что ее невозможно было не полюбить. Теперь главное, чтобы все получилось. Чтобы «план» удался.

А почему, в конце концов, у него не должно получиться? Он уже решил две сложные задачи: приобрел пистолет и узнал адрес. Причем первое оказалось сделать легче. Не его заслуга, конечно: просто Дима знал одного «черного копателя», знал, что кроме участия в военно-патриотическом движении, которым руководил отец, парень занимается делами, так сказать, параллельными. Дима знал, где его найти, и знал, что его никогда не выдадут. Даже если и заподозрят. Тимофея Ильича эти ребята боготворили и смерть его переживали остро.

Сложнее было узнать адрес Волкова — не мог же Дима о нем спрашивать! Это сразу вспомнят и на него укажут. А совершить убийство в другом месте, вне дома, слишком рискованно: все-таки Дима человек сугубо мирный, никаким выкрутасам не обученный. И в тюрьму он не хочет. Надо было выяснить, где живет Волков, а все, что знал Дима — это то, что у поганого мента частный дом где-то в тихом центре, ближе к «низам». Но не следить же за ним, в конце концов, это ведь тоже уметь надо!

Работа над «планом» наполняла Димину жизнь смыслом, его мысли работали только в одном направлении, и усердный труд помогал: чувство вины постепенно бледнело, заискивающе уступая дорогу другому чувству. И другой, важной и осознанной цели.

Решение пришло неожиданно. Перелопачивая интернет-пространство, Дима наткнулся на сенсацию: некий зарубежный ресурс предлагал российским пользователям узнать любые данные о ком угодно. Дима трясущимися руками набрал нужную фамилию, и действительно, некоторые данные на Павла Константиновича Волкова ему были выданы почти мгновенно. Но домашнего адреса там не было. Зато почему-то имелись данные о нескольких зарубежных поездках, причем с указанием всех лиц, с которыми Волков эти поездки совершал. Так Дима узнал имена жены и детей Волкова.

Дальше он пошел иным путем. Нанял за тысячу рублей мальчишку и отправил его в поликлинику, обслуживающую территорию, на которой вероятнее всего жил поганый мент. Пареньку было предписано искать якобы знакомого, который потерял ценную вещь — телефон. Мальчика по имени Костя Волков. Добрая регистраторша уделила внимание честному подростку, который искал приятеля, вместо того чтобы присвоить дорогой мобильник, и дала адрес — улица Вишневая, дом 26.

Первая же разведка удалась. Когда Дима подходил к храму Казанской Божьей Матери в поисках Вишневой улицы, мимо него на всех парах пронесся черный джип Павла Константиновича. Значит, с адресом он попал в точку. А найти нужный дом не составит труда.

И вот субботним утром Дима решил, что действовать нужно именно сегодня. Работа над «планом» согревала, придавала сил и наполняла жизнь смыслом и содержанием. Но кто знает, а вдруг все это самообман? «План» можно разрабатывать бесконечно долго, обдумывать и совершенствовать. За это время согревающая душу ненависть может остынуть, ее место станет по сантиметру, по дюйму отвоевывать страх, и Дима навсегда, на всю оставшуюся жизнь, останется один в ледяном поле с мелкими злыми смерчами, с голодными и холодными ветрами. С мерзким бельмом луны на небе. Этого он не хотел. Пусть он не готов. Пусть им руководят только эмоции, пусть он толком не знает, как именно все произойдет, но сделать это нужно сейчас. Иначе эта смрадная сволочь Волков останется жить.

Дима промаялся до девяти утра, попытался, но так и не смог толком позавтракать, и стал собираться. Надел джинсы и белую майку, надвинул бейсболку на глаза, надел темные очки. На плечо повесил небольшую спортивную сумку. В сумку бросил папин бинокль, бутылку воды, пистолет заботливо обернул старой майкой и положил на дно.

Джип Волкова Дима увидел, когда шел по парку возле церкви. Он надеялся, что субботним утром застанет Волкова за каким-нибудь домашним занятием. Что может делать домовладелец солнечным летним днем? Возиться во дворе, готовить дрова для будущих шашлыков, что-то чинить или, например, устанавливать на участке надувной бассейн. Дима не знал, есть ли в доме жена и дети Волкова, не знал его расписания и привычек. Но в глубине души надеялся, что Павел Константинович с утра пораньше захочет посидеть на свежем воздухе с бутылочкой холодного пива. Учитывая, как Волков пьет, такое очень даже возможно.

Джип своего врага он увидел издалека, остановился и стал жадно вглядываться в переднее стекло. Павел Константинович мелькнул, разумеется, не заметив прохожего, и на приличной скорости удалился. За короткое мгновение Дима не смог понять, был ли в машине кто-либо еще, но заметил, что переднее сиденье свободно. Значит, скорее всего, Волков один и направился куда-то по делу.

На Диму накатилась обида и чуть ли не отчаяние. Почему он решил, что этот мерзавец будет сидеть у себя во дворе и дожидаться, пока его придут убивать? Неужели все пропало? Дима постарался успокоиться. Почему пропало-то? Сейчас Волков съездит по своим шкурным делишкам и вернется, никуда не денется. Зато у Димы будет достаточно времени, чтобы найти адрес, осмотреться, провести рекогносцировку.

Внезапно проснулся аппетит, и Дима счел это хорошим знаком. Он повернул в сторону центра, зашел в кафе, плотно поел и выпил кофе с молоком. Ближе к двенадцати ноги опять понесли его в нужную сторону. Он уже приближался к Вишневой улице, когда чуть не нос к носу столкнулся со старым знакомым своего отца. Дима не успел увернуться, старый черт его заметил, даже в бейсболке узнал, хренов чекист. Пришлось зависнуть у него на полчаса, выпить две рюмки домашней наливки, которая оказалась приятной на вкус.

Дима еле вырвался от пенсионера, пробормотав что-то насчет знакомой девушки, которая живет на улице Баррикадной, и выслушал наставления, как эту улицу найти. Нет, так дело не пойдет, не хватало еще кого-нибудь встретить. Хоть этот район и называют «тихим центром», но народ и тут шатается.

Дима уже понял, в каком направлении ему нужно двигаться, но идти по улице глупо и неосмотрительно. Увидят, запомнят. Дом чекиста-пенсионера располагался по левую сторону от церкви, значит, дом Волкова находится в правой стороне, там улица заканчивается. Накануне он посмотрел в Интернете карту города. Узнал, что на улице Вишневой 28-й дом — последний. Значит, волковский дом второй от конца. Что ж, теперь все более или менее ясно.

Дима вернулся в центральную часть, сел на троллейбус и спустился к набережной. Отсюда можно попасть в любую точку верхней улицы, это как пить дать. Но для незнающего человека не так-то просто. Где-то участки огорожены заборами, перекрывающими ходы наверх, где-то проходу мешают руины разваленных домов, а где-то начинающаяся стройка. Но лаз наверх все равно должен быть, какая-то тропинка не может не сыскаться. Правда, тропинка может выводить не к самому участку Волкова, а куда-то в другое место, но все равно рядом.

Дима поразмышлял немного и поехал домой. Переоделся в черную майку и удобные разношенные кроссовки. И как он сразу не подумал, что осуществлять «план» в белой майке просто безумие? На набережную Дима вернулся только часам к четырем. Держась нужного направления, он стал методично исследовать подходы наверх.

Да, все так, как он и предполагал. В одном месте путь наверх преградил кованый забор, за которым грозным басом брехала собака. Пришлось вернуться к исходной позиции, перейти на параллельный переулок, который тоже привел в тупик. После долгих блужданий он напал наконец на тропинку, вдоль которой косились на белый свет пустыми окнами заброшенные домишки. Тропа, бывшая в лучшие времена переулком, не прерывалась, вела наверх, и Дима понял, что скоро она выведет его на нужную улицу. Теперь нужно было понять, у какого именно дома этот переулок выходит на Вишневую.

Уже не боясь заблудиться, Дима отклонился в сторону. Здесь местность была неровной, заросшей кустарником и высокими сорняками, легко можно было подвернуть ногу или попросту скатиться вниз. Но он ничего не подвернул и скатился всего один раз, и то совсем чуть-чуть. И наконец увидел то, что ему было нужно: последний дом, которым заканчивается улица Вишневая.

Возвращаясь на свою тропинку, Дима прикидывал расстояние. Получалось, что переулочек должен вывести его аккурат к дому Павла Константиновича. Он уже готов был спрыгнуть с небольшой кручи на облюбованную тропку… И как хорошо, что вовремя остановился! «Низы» — место тишины и покоя. Все здешние звуки — это далекий гул самолета где-то в заоблачной высоте, собачья разноголосица, пение птиц. Дима, который уже ухватился за ствол сухого дерева, чтобы помочь себе спрыгнуть на тропу, отчетливо услышал тихое ругательство.

— Черт, чуть не наступила, — тихо прошелестел женский голос.

Дима выглянул из-за дерева, увидел изящную женскую фигуру и сразу понял, отчего чертыхалась женщина: она едва не наступила в засохшую собачью какашку. Дима замер, наблюдая сверху за действиями женщины. Она отломила от ближайшего куста небольшую ветку и отбросила кучку в сторону. Понятно. Это чтобы не вступить, когда будет возвращаться.

Странно, почему она не пошла по улице? Женщина-то приличная, по всему видно. Одета в легкие летние брюки и дорогую стального цвета кружевную маечку, на ногах кожаные сандалии, в руках изящная сумочка. Светлые волосы аккуратно уложены. В таком виде дамочки выходят из дому, чтобы дефилировать по улицам, а не лазить козьими тропами.

Но у всех свои привычки и причуды, Диме до женщины никакого дела нет. Он подождал, пока незнакомка удалится на некоторое расстояние, и снова приготовился к прыжку, и опять чуть было не повис в воздухе. Следом за женщиной по тропинке шел мальчик, пацан лет 13–14.

«Да как тут оживленно! Прямо променад какой-то», — подумал Дима, ожидая, пока мальчик не скроется из виду. Наконец он спустился, оказался вновь на тропинке и пошел вверх. Оказалось — о чудо! — тропинка вела прямо к тому дому, который был так нужен Диме Нестроеву.

Диме не просто везло — ему сказочно везло. Участок окружал оригинальный забор из кирпича и кованой конструкции. Забор был низкий, чисто декоративный. Кирпичная кладка монолитно шла по самому низу, и через каждые полтора метра возвышался столбик, увенчанный круглым фонарем. Между столбиками забор представлял собой решетку с витиеватым рисунком. Достаточно подняться на кирпичное основание забора, чтобы его попросту перешагнуть. Такой забор ставился не для безопасности, а для красоты. Видимо, в доме надежная система охраны.

Дима легко перешагнул через забор и оказался во дворе. В том месте, где тропинка выходила на Вишневую улицу, росло два больших каштана. Стена кустарников начиналась как раз с задней части волковского участка и заканчивалась на улице. Дима предположил, что эти кустарники высаживали хозяева.

Он приблизился к дому. Это был красивый двухэтажный коттедж из желтого кирпича. Во дворе располагались гараж и летняя беседка. По всей видимости, главный вход в дом находился со стороны улицы, но и во двор был свой выход: из комнаты с окнами от пола до потолка вели три ступеньки. Оригинальное строение, ничего не скажешь.

Дима устроился в кустах и достал бинокль. Теперь комната была видна ему очень даже хорошо. Округлое, как студия, помещение совмещало в себе кухню, столовую и гостиную. Слева располагался кухонный гарнитур из какого-то дорогого дерева — массивный, многофункциональный. За ним виднелась барная стойка с высокими стульями. По правую сторону стоял овальный обеденный стол, за ним — полукруглая арка, ведущая в другие помещения. В дальней части комнаты виднелся огромный работающий телевизор, укрепленный на стене, напротив него были кресла и большой угловой диван.

Когда в объективе появился Павел Волков, Дима вздрогнул, сердце бешено заколотилось в горле. Павел Константинович выглядел раздраженным и даже мрачным. Он появился из арки и сразу направился в кухонную часть комнаты. Открыл холодильник, достал бутылку «Финляндии», свернул ей горлышко, вынул из буфета два стакана — большой и маленький. В маленький он налил водки, в большой какую-то запивку из пакета. Потом подошел к окну, и Дима понял, что это вовсе не окно, а окно-дверь. Волков распахнул ее и вышел во двор. Маленький стакан он уже опустошил и теперь на свежем воздухе медленно потягивал из большого какой-то напиток вишневого цвета.

Сердце у Димы забилось еще сильнее. Вот он, удобный момент, которого он так ждал! Идеально, лучше даже и придумать невозможно. Он, признаться, не ожидал, что ему может так фантастически, так потрясающе повезти! Сейчас он выстрелит и уйдет по той же дорожке, по которой добирался сюда. На набережной выбросит пистолет в водохранилище и спокойно вернется домой.

Дима осторожно открыл молнию, запустил руку в сумку и стал разворачивать старую майку, в которую был завернут пистолет. Наконец его пальцы коснулись железа, и по всему телу пробежала колючая судорога, будто тысячи иголок кольнули в разные места одновременно. Но нет, это не страх, он не испугается. Дима чувствовал, как благодатная, горячая ненависть наполняла его, придавая сил и решимости. Он улыбнулся сам себе и вынул пистолет из сумки.

— Павел, ты можешь уделить мне некоторое время?

Дима опешил, руки задрожали. Он будто окаменел. Что это? Откуда этот голос? Что происходит?

В проеме стеклянной двери показалась женщина. Та самая, которую он видел на тропинке, в кружевной маечке. Волков резко обернулся.

— А ты что здесь делаешь? Еще набралась наглости прийти? — грубо бросил он.

— Мне надо поговорить с тобой, — спокойно сказала женщина. — Я не хочу по телефону, а то ты опять меня обхамишь и бросишь трубку.

— А при личной встрече ты надеешься услышать, что ты умница и красавица, да? — зло усмехнулся Павел.

— Ну, на это я уже давно не рассчитываю, — вздохнула женщина. — Но хотя бы поговорить мы можем? Неужели за столько лет жизни с тобой я не заслужила права хотя бы быть услышанной?

— Заслужила, ты много чего заслужила, — огрызнулся Волков. — Ладно. Хочешь, чтобы тебя выслушали — валяй.

С этими словами Павел Волков двинулся к дому, прошел мимо женщины, стоящей у порога, даже не подумав предложить ей пройти первой.

Все рушилось. Дима понял, что упустил момент. Почему он не выстрелил сразу? Сразу, как только Волков вышел во двор со своим стаканом? Если бы он не замешкался, если бы прислушивался к своим ощущениям, не растягивал сладостное предчувствие, то сейчас был бы уже далеко. И эта нашла бы труп своего бывшего или еще не бывшего мужа. Сейчас последует выяснение отношений. Насколько оно затянется? Каким оно будет? Останется ли Волков один после разговора или опять рванет куда-нибудь, не дав Диме осуществить «план»? А какой был момент! Восхитительный, идеальный! Как он мог его упустить?

Волков и его жена прошли в дом, спасибо хоть стеклянную дверь не закрыли. Волков, заходя, растворил и другую створку. Дима больше не мог находиться в своем укрытии, он должен был слышать и видеть все, что происходит. Нестроев осторожно выбрался из кустов и, бесшумно ступая по траве, прошел к дереву, которое росло прямо у стены дома. Ветви надежно прикрывали его. Люди из комнаты его не увидят. Если же они опять захотят выйти во двор, придется ретироваться.

— А ты вообще смелая. Я даже не ожидал от тебя, — начал Волков, открывая холодильник и снова доставая бутылку «Финляндии», — пришла ко мне одна. Отчаянная барышня. Ты что, меня совсем не боишься?

— А чего мне тебя бояться? — тоненьким, но твердым голосом ответила она. — Фактически мы с тобой уже не муж и жена. Это вопрос юридической процедуры, так что теперь ради сохранения семьи я уже ничего не буду скрывать. Если ты меня хоть пальцем тронешь, я немедленно сниму побои и напишу заявление. Это я тебе обещаю, так что кулаками не размахивай, предупреждаю сразу. Я пришла поговорить, а не ругаться.

Волков налил стаканчик и выпил залпом.

— Поговорить? — прошипел он. — О чем? О том, как ты собираешься со мной судиться?

Снова наполнил стакан и резко сменил тон на глумливый, даже издевательский.

— Судись, я не против. Ты же барышня опытная, все знаешь, все умеешь, столько судов прошла… Тебе дело выиграть — раз плюнуть. Даже любопытно будет на это посмотреть. Шоу под названием «курица в суде».

Волков засмеялся. Злобно и резко.

— Прекрати немедленно! — закричала женщина. — Ты находишь удовольствие в том, чтобы меня оскорблять и унижать, да? Что это за удовольствие для взрослого мужика? Как тебе не стыдно!

— А почему мне должно быть стыдно? И чего мне стыдиться? — спокойно ответил Волков. — Я у себя в доме, между прочим, нахожусь. У себя! И здесь я делаю то, что считаю нужным. А если тебе что-то не нравится, ты можешь отсюда выметаться. Тебя вообще сюда никто не звал. Как ты вообще набралась наглости прийти?

— Слушай, ты что, вообще не способен к нормальному разговору? — еще раз попробовала она. — И отчего ты беснуешься? Это ведь ты мне изменил, не я тебе, семья разрушилась по твоей вине. Ладно, обо мне речь не идет, я тебе давно никто, но у тебя двое детей. Я прошу тебя о них подумать. Жить в той квартире невозможно, там грибок, Котик скоро начнет задыхаться. Неужели я стала бы думать о каком-то суде, если бы ты сам решил вопрос с жильем для своих детей?

— А я своих детей никуда не выгонял, — парировал Павел. — Пусть приходят и живут. Я и тебя не гнал, пока вы не начали свои демонстрации.

— Какие демонстрации? Ты приходил пьяный, устраивал скандалы, поднимал руку на меня и на Дашку. Да дети уже просто боялись находиться в одном доме с тобой!

— Что ты городишь, овца? — Волков резко встал со стула, и он упал с громким стуком. — Это ты отняла у меня детей! Это из-за тебя мои дети стали меня ненавидеть! Все из-за тебя! Из-за тебя у меня все покатилось кувырком!

Он резким движением схватил бутылку и налил себе еще.

— Видно, с тобой разговаривать бесполезно, зря я пришла, — сказала женщина, и в ее голосе уже слышался испуг.

— Конечно зря, — ответил Волков, проглотив содержимое стакана. — Но если уж пришла, то слушай теперь.

— Ничего я не буду слушать, — ответила она и поднялась со своего стула.

— Сидеть! — заорал Волков и, схватив жену за волосы, швырнул назад. — Пришла, дурочка, значит, будешь слушать. Не нравится? Значит, всю жизнь тебе нравилось жить без забот и хлопот, жрать самое вкусное, менять наряды, ездить на курорты… Все это тебе нравилось! Ты всю жизнь просидела у меня на шее. Не заработала за жизнь ни копейки, а теперь хочешь отнять у меня дом, который я строил сам?! И ты думаешь, что я тебе это позволю? Ты, безголовая дура, настроила против меня детей, устроила мне развод с алиментами перед переаттестацией. А теперь еще и в суд собираешься подать?! Это кто же тебе присоветовал, а? Это толстожопая дура Гаянэ тебе присоветовала такую дурь? Да? Говори!

— Какая разница? — выкрикнула несчастная женщина. — Что значит, я жила без забот и хлопот? А кто воспитывал детей, кто обеспечивал уют в доме? Думаешь, это не труд, не работа? Думаешь, что полы моются сами и борщи сами варятся?

— Вот и варила бы их, — рычал Волков. — Чего взбесилась? Думаешь, я раньше тебе не изменял? Изменял! И не раз, и не десять! Сейчас-то ты чего бунт устроила? Это все равно как кошка драная с цепи сорвалась. Тоже мне, бунтарка.

— Ладно, какая бы я ни была, у тебя есть дети, ты обязан думать о них, — она уже почти плакала. — Пускай я не заслужила ни одного доброго слова, но дети должны жить в нормальных условиях.

— Пускай приходят и живут в нормальных условиях, — отрезал Волков. — Я вас удерживать не стал, я сознательно хотел, чтобы дети на своем опыте поняли, что значит жить с такой мамашей, как ты. Что, взвыли уже, бедные детишки? Плохо без папы? Ты, овца, куда их поперла в свою гнилую трущобу? Матерью ты еще называешься! Ты — злобная и гнусная эгоистка! Ты просто боялась остаться одна, вот и потащила их в свою халупу! Подожди, они скоро опомнятся…

— А если нет? — прервала его жена. — А если ни Даша, ни Костик не захотят с тобой жить, что тогда? Тогда тебе наплевать на то, что они существуют в природе и что они — твои дети?

Некоторое время Волков молчал. Неужели слова жены затронули в нем какие-то чувства?

— А ты знаешь, мне нравится, как ты устроилась, — прервал он паузу.

— Только не надо упрекать меня тем, что я не работала, — перебила она, — ты сам не хотел, чтобы я работала. Ты сам всегда говорил, что деньги — это твоя обязанность.

— Вот ты, милочка, и усвоила мои слова слишком буквально, — продолжал свою мысль Волков. — Всю жизнь тебе было нужно от меня только одно — это деньги. Но пока мы были вместе, это была моя обязанность, а раз ты решила уйти, то заботься о себе сама. Дети могут вернуться, когда захотят. А как ты будешь жить, меня не интересует. Ты права, я тебя ненавижу, Соня.

Соня с ужасом наблюдала, как Волков напивается и распаляет себя. Постепенно на нее накатывал настоящий ужас.

— Да, ненавижу, — повторил Павел, — смотреть на тебя не могу.

Волков плеснул себе еще в стакан и молча выпил. По лицу Сони катились слезы. Она ничего не говорила, но страшные слова, сказанные вслух, придавили ее.

— Чего рыдаешь? — тяжелым голосом спросил Павел. — Овечку из себя строишь невинную, несчастную? Ты не овечка. Ты злобная, эгоистичная фурия. Только и мечтаешь опозорить меня на весь белый свет, отобрать детей, еще и обобрать. Я и раньше с тобой не был счастлив. Всю жизнь ты была всем недовольна, всю жизнь я смотрел на твою кислую рожу. А сейчас ты отняла у меня детей и на дом мой претендуешь. Не будет этого, не мечтай!

— Я ухожу, я зря пришла, — сказала Соня, не решаясь встать со стула, еще помня, как была пресечена прошлая попытка.

— Ты вообще отсюда не выйдешь, — откинувшись на спинку, заявил Волков.

— Прекрати, ты пьян, — она вскочила, но тут же была грубо водворена на место.

— Знаешь, что я сделаю? — прошипел Волков. — Я тебя здесь же и прикончу.

— Прекрати, Павел, это уже не смешно…

Она в ужасе вскочила со стула, но сильная мужская рука легла ей на плечо.

— Сядь, милая, сядь, выпей водочки, не отказывайся.

— Ублюдок! Мразь! Отпусти меня! — сквозь зубы сипела насмерть перепуганная женщина.

Волков крепко держал жену за руку.

— Не дергайся, будет хуже, — продолжал Волков таким голосом, что испугался бы любой. — Я сейчас тебя немножко напою, я потом тюкну головой об стенку и вывозу «Скорую». Выпила женщина лишнего и упала неудачно — бывает такое. Правда ведь бывает? Я тебя даже руками трогать не стану, полотенцем возьму за шею и приложу как следует. Я бы тебя давно уже задушил, гадина, послушал бы, как хрустнут твои позвонки, когда я буду их ломать. Но в тюрьму из-за тебя, никчемной клуши, неохота садиться. Но ты мне надоела. Окончательно надоела. Пей, гадина. Давай!

Голос Павла прозвучал как звериный рык. Рукой, обернутой полотенцем, он схватил Соню за шею и сдавил ее, другой рукой потянулся за бутылкой.

Женщина вырывалась, но тщетно.

— Не хочешь пить, тварь, умрешь трезвая, я в тебя потом волью, так и быть… Иди сюда, мразь, это последнее, что ты видишь в этой жизни…

В этот момент оцепенение враз спало с Димы Нестроева, он понял, что еще секунда, и Волков впрямь убьет эту женщину. Он пьян, распален, у него истерика, ему ничего не стоит действительно ударить ее головой о какой-нибудь острый угол. Дима понял: вот он, тот момент, ради которого он пришел сюда. Он выхватил из сумки пистолет, но в эту секунду из арки метнулась тень, и комнату огласил чудовищной силы вопль:

— Нет! Нет! Нет! Ты ее не убьешь!

И в то же мгновение грохнул выстрел.

Дима ошарашенно вращал глазами. Представшая ему картина была непоправима. Метрах в трех от места, где происходила драка, стоял мальчик. Он был в слезах и дрожал всем телом. В руках ребенок сжимал пистолет. В момент появления мальчика Волков ослабил хватку. И женщина успела вырваться и отпрыгнуть довольно далеко. Сейчас она широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела на ребенка, потом оба они перевели глаза вниз. Павел Волков упал рядом со стулом, на котором только что сидел. Его правый глаз залило кровью.

— Котик, что ты наделал? — прошептала Соня.

— Он мог тебя убить, — ответил мальчик. — Пойдем, мама. Нам нужно срочно отсюда уйти.

Дима не мог поверить своим глазам. Выстрел прозвучал в тот же момент, когда он сам собирался нажать на курок. Мальчишка опередил его на какое-то мгновение. Вернее, это Дима замешкался, когда услышал детский вопль. Судя по всему, Волков мертв. Дима в секунду перескочил через забор и помчался по переулку, зная, что следом за ним сейчас спешат и другие беглецы. Он бежал, не чувствуя ног, до того места, откуда увидел Соню, карабкающуюся по тропинке, и решил переждать, пока мальчик и женщина уйдут. Сел прямо на землю и заплакал. Его враг мертв. Человек, из-за которого умер его отец, из-за которого он, Дима, до конца дней будет мучиться чувством вины перед отцовой памятью, больше не существует. Но никакой радости, никакого торжества Дима не испытывал. Это сделал не он. Маленький мальчик вырвал у него из рук победу, которая была так близка и осязаема. И Дима так никогда и не узнает, почему не он убил Павла Волкова: потому что мальчик оказался первым или потому, что он сам не смог. И никогда у него не будет ответа на вопрос: а если бы женщина пришла одна, если бы мальчик не следил за ней, был бы Волков сейчас жив или нет?

Просидев так некоторое время, Дима побрел по направлению к своему дому. Был замечательный теплый вечер, народу на улицах было мало. Сезон дач и отпусков в самом разгаре. Он шел по улицам и заглядывал в лица людей, словно пытаясь прочитать в них что-то, останавливался перед жилыми домами и, поднявшись на цыпочки, заглядывал в окна первых этажей.

Везде и всюду текла какая-то жизнь. Вот молоденькая парочка ссорится прямо на улице, страсти выплескиваются через край. Чем-то эта юная хорошенькая девушка обидела своего парня, из обрывков ссоры Дима понял, что тут имеет место ревность. Звуки ссоры привлекли женщину, которая высунулась из окна, оторвавшись от своих кулинарных хлопот — из ее окна на всю улицу пахло жареными баклажанами. А вот мама с подростком несут в круглосуточную ветклинику замотанного в одеяло рыжего котика с довольно-таки бандитским выражением на морде. Двое армян шумно выясняют отношения у припаркованного черного «Ягуара». Жизнь течет. Из остановившейся на светофоре машины доносится песня группы «Умы Турман», паренек лет двадцати отбивает ритм свесившейся из окна рукой. Жизнь течет. У каждого своя. У каждого разная. И только он, Дима, замер посреди своего белого поля с холодными ветрами. Надо жить дальше. Он, конечно, не сможет забыть то, что случилось, да и не имеет права это забывать. Но жить надо. Отомстить за отца у него не получилось. Но это не тупик. Сейчас он пойдет к маме, поужинает и начнет разбирать отцовский архив. В нем ориентировался только папа, Диме разобраться будет сложно, но он же не дурак, справится.

— Вы тут главный? — Мальчик прошел мимо оперативников и уверенно двинулся к столу, за которым сидел следователь. — Как вас зовут?

— Меня зовут Сергей Алексеевич, — ответил Поповкин. — А ты, наверное, Костя?

— Да, я Костя, — ответил мальчик и положил на стол небольшой сверток. — Вот возьмите, здесь пистолет. Я прятал его на чердаке в соседнем доме. А вот это флешка. Здесь записано все, вы все послушаете и поймете.

— Котик, не надо! — взмолилась Соня, обращаясь к мальчику, но следователь оборвал ее предупреждающим жестом.

— Что здесь записано, Костя? — спросил он ребенка.

— Дашка сказала, что вы хотите арестовать маму, но это неправильно. Здесь все с самого начала, как все было, — объяснял мальчик. — Я тогда пошел за мамой, я не мог отпустить ее одну, я боялся.

— А как ты узнал, что мама идет к твоему отцу? — серьезно спросил Сергей Алексеевич.

— Я слышал, как она говорила по телефону, — пояснял Котик. — Тетя Гаянэ ее отговаривала идти одной к папе, но мама почему-то так захотела. Но я не хотел, чтобы она шла туда. И поэтому пошел за ней следом.

— А где ты взял пистолет?

— Это папин пистолет. Когда папа пьяный был, мы у него из штанов вытащили. Он не заметил, наверное, подумал, что потерял. Он последнее время очень тяжелый был, мы все его боялись.

Оперативники, застывшие на месте, переглянулись, зашевелились.

— Я записал все на телефон, — продолжал Котик. — Я стоял за аркой, подслушивал и все записывал. Мало ли что. Один раз он уже ударил маму. И Дашку тоже, а я не смог их защитить. Он все время маме угрожал, я думал, что в случае чего запись пригодится. А когда он бросился на маму, телефон выпал. Понимаете, я испугался, что опять… Ну в общем, не смогу никого защитить. Я выскочил и выстрелил, но я не знал, что попаду в него, я не целился, я это и не умею. Я очень испугался, думал, что он и правда убьет маму. Он когда говорил таким голосом, становился очень страшным. Вот так все получилось.

Сергей Алексеевич нахмурился, кажется, он начал что-то понимать.

— Костя, сколько тебе лет? — серьезно спросил следователь.

— Четырнадцать, — ответил мальчик, — я уже большой. Я просто худенький, потому что болел, и мне многие дают меньше. Но мне четырнадцать.

— Тебе уже исполнилось? Когда? — Сергей Алексеевич задал вопрос с таким напряжением в голосе, что все вокруг замерли, и в застывшей тишине стали слышны кухонные часы.

— Мне через две недели исполнится, — уточнил Котик. — Но какое это имеет значение?

— Это, мальчик, имеет огромное значение, — с явным облегчением выдохнул Сергей Алексеевич.

— Вот, возьми телефон, — сказала Соня, протягивая Антону листок бумаги. — Лиля говорит, что это лучший специалист, он посмотрит Константина Александровича.

— Да, спасибо, я ему позвоню, — кивнул Антон. — Сейчас папа уже чуть-чуть отошел. Но в больницу он не пойдет, упрямится.

— Пусть этот врач посмотрит, может, ему и не нужна больница, — предположила Соня. — Только он сам может понять, что ему лучше. Римма Матвеевна не в себе, ему сейчас и дома тяжело.

— Ну да, мамино состояние не лучшее, — подтвердил Антон. — Ее совсем переклинило, она во всем винит тебя. Говорит, что ты специально подставляешь мальчика, которому нет четырнадцати лет.

— Ты же знаешь, что это не так, — покачала головой Соня. — Ты же знаешь, я собиралась взять вину на себя, не хотела, чтобы Котик остался без родных: без деда с бабкой, без дяди.

— У меня к тебе есть один вопрос, ответишь?

— Постараюсь, — пожала плечами Соня.

— Ты считаешь, что Павел действительно мог тебя убить? — глядя прямо в глаза Соне, спросил Антон.

— Не знаю, — честно призналась она. — Не знаю, что и сказать. Я тоже все время об этом думаю. Если бы он не пил и не распалялся, то, наверное, нет. Но он тогда будто специально себя накручивал, он был таким злым, что даже представить страшно. Я очень сильно испугалась. И теперь понимаю, что приходить и разговаривать с ним было просто безумием. Не надо было этого делать.

Антон вздохнул:

— Ты не виновата в том, что ты пошла к нему, ты же не знала, что он на тебя набросится.

— Я должна была это предвидеть, — не согласилась Соня. — Я совершила ужасную ошибку. Мне сейчас очень тяжело. Котик все время задает вопросы, простят ли его дедушка и бабушка, простишь ли его ты, считается ли теперь, что он убийца. Вот попробуй ответить на такой вопрос ребенку четырнадцати лет. Я ему говорю, что это несчастный случай, что он не целился, а пистолет выстрелил случайно. Тогда он успокаивается. А потом все по новой, опять начинает задавать вопросы. Пока все это не всплыло, он молчал, ни слова не говорил о произошедшем, я даже не знала, где он прячет пистолет. А когда все выяснилось, начал говорить и спрашивать. Ох, Антон, как все это тяжело!

Антону было не легче. Он хотел знать, кто виновен в гибели его брата, но это знание далось мучительно. Приходилось признать, что Павел сам приблизил свою смерть. Павел во всем оказался виноват сам. Теперь надо как-то решить вопрос с жильем для его семьи. В дом, который построил Павел и где произошли столь ужасные события, Соня и дети, конечно, не вернутся. Да и обсуждать тему сейчас не с кем: отец еле оправился от шока, потихоньку отходит, надо дать ему хотя бы пару недель. Антон за ним присмотрит, покажет хорошему врачу, которого советует Лиля.

Тяжело вздохнув, Антон сел в машину и включил зажигание. На мгновение обернулся и увидел в кухонном окне Соню, которая махнула на прощание. У соседнего окна стоял Котик.

— Мамочка, не плачь, — теребил Котик Сонино домашнее платье, — ты мне обещала.

— Я и не плачу, — отозвалась она. — Знаешь, чего мне хочется больше всего на свете?

— Чего?! — улыбнулся мальчик. — Говори, я все сделаю.

— Я хочу в театр. Котик, пойдем сегодня в театр?

— Пойдем, а что там сегодня идет? — деловито поинтересовался ребенок. — Ладно, я сам посмотрю в Интернете.

Вечером Котик, одетый в наглаженные летние брюки и шелковую рубашку, привел Соню в театр на «Риголетто». Соня почему-то ужасно волновалась. Они вошли с главного входа, вместе с публикой. От театрального запаха часто забилось сердце, закружилась голова от стука каблуков по паркету. Когда в зрительном зале погас свет и оркестр начал увертюру, из глаз сами полились слезы. И не было в них ни страха, ни горя, ни обиды, ни горечи разочарования. Были лишь прекрасные звуки, которые растворялись в воздухе и превращали пустоту — безликую и ничего не значащую — в особый мир, исполненный красоты и смысла.

Котик заметил Сонины слезы, сжал ее руку.

— Мамочка, не плачь, все уже кончилось.

— Нет, Котик, у нас с тобой еще все впереди.


на главную | моя полка | | Рыцарь страха и упрека |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу